Руководство для сельских пастырей
1860. Т. 2. № 19–35

Священник – служитель и строитель тайн Христовых. Самая высота и святость его требуют, чтобы он ходил пред Богом всегда достойно звания и избрания своего. Не менее того требуют от него и люди, за которых молитвы и моления возносит он к престолу Божию. Иерей выше всех, по служению своему; он всегда в виду всех, и тысячи глаз устремлены на него всегда, следят за каждым движением его и вне храма, а в особенности во храме, когда он, священнодействуя, становится посредником между Богом и людьми. Итак, ответствуй, иерей, голосу совести твоей: внимателен ты к Богослужению, к времени и месту его, к предстоящим в храме и сослужащим тебе, внимателен к себе самому, когда готовишься к богослужению и когда совершаешь оное, внимателен ли особенно к тому священнодействию, в котором совершается великое и страшное таинство Тела и Крови Господней?

Пойдём, собрат о Христе в приходский твой храм, и здесь, пред алтарём, которому ты служишь, пусть совесть твоя засвидетельствует о твоём священнослужении.

Всегда ли неопустительно совершаешь ты Богослужение, и всегда ли – в определённый и приходу твоему известный час времени? Начиная служение не в одно определённое время, не поставляешь ли тем в затруднение твоих прихожан, так что они не могут угадать, как расположить своё время, чтобы поспеть к Богослужению? Не случается ли, например, и в твоём приходе, что благовест к вечерне начинается иногда в 3, иногда в 4 часа, иногда в 5, 6, 7, а в летнее время и в 8 часов, смотря по тому, как соизволишь ты, настоятель? А может быть, часто и вовсе не бывает вечерни, по твоей невнимательности, или по требованию домашних твоих обстоятельств, вовсе не состоящих в связи с нуждами прихода? Не бывает ли, что в зимнее время прихожане по два, по три часа с полуночи, на морозы ожидают благовеста к заутрене, и наконец узнают, что он вовсе не будет за отсутствием твоим, или по другим причинам? Увлекаясь примером городских приходов и следуя побуждению собственной лени, не заменяешь ли ты утреннего богослужения вечерними всенощными, на которых не может быть поселянин, утруждённый дневною, потовою работою? Благовест к литургии не раздаётся ли иногда с рассветом, дня, а иногда не ждут ли его поселяне до 9-ти часов? Тем хуже, если это делается в угоду кому-либо, или зависит от твоей небрежности и прихоти. Тысячи беспорядков, опущений и нареканий на духовенство были бы устранены, усердие прихожан к церкви удвоилось бы, если бы богослужение в сельских приходах совершалось неопустительно и всегда в однажды определённое время. А притом нам нужно помнить, что из-за одного или нескольких лиц, а тем более по причине домашних наших обстоятельств, не должно подвергаться испытанию терпение целого прихода.

В каком виде церковь, вверенная тебе? В приличном ли дому Божию? Не обширность и богатство, не золото, серебро или краски составляют украшение храма Божия а опрятность, надлежащая чистота как здания, так и вещей церковных, и порядок в их размещении¹. Итак смотришь ли ты за тем по крайней мере, чтобы твоя приходская церковь была всегда очищена и тщательно выметена, чтобы пыль и паутина не покрывали стен храма и св. икон, чтобы стёкла в окнах были вымыты, чтобы св. сосуды, подсвечники, кадильницы имели цвет и блеск свойственный металлу, из которого они сделаны, чтобы облачения церковные не были замараны или оборваны, чтобы богослужебные книги были в целости и чистоте (а преимущественно – чтобы недостаток чистоты и приличия не был замечен на служебнике, с которым ты часто являешься среди храма)? Заботишься ли наконец о том, чтобы в праздничные дни храм отличался особенным каким-либо украшением, и чтобы Богослужение в это время совершалось с особенной торжественностью? О, если бы о каждом из наших собратий можно было сказать то, что писал блаженный Иероним о пресвитере Непоциане! «Он тщательно смотрел за тем, чтобы алтарь отличался чистотой, чтобы на стенах не было пыли, чтобы пол был вычищен, чтобы ризница была в исправности и целости, чтобы св. сосуды были приличны, и на все возможные обряды церковные он обращал свою благочестивую заботливость. Ничто – ни великое, ни малое – не ускользало от его внимания. Напрасно ты стал бы искать его где-нибудь: ты мог его найти только в церкви. Внутренность церкви он украшал цветами, древесными листьями и виноградной зеленью. Кратко сказать: всё, что в церкви приятно занимало глаз порядком и красотою, – всё свидетельствовало о великом усердии и ревности этого священнослужителя²».

Как идёшь ты в храм Божий, и в каком виде являешься в нём? Идёшь ли с приличными твоему сану и делу степенностью и спокойствием, не торопясь, не раздавая приказаний на дворе и на пути, не пустословя ни с кем, но с мыслью о святости храма Божия и важности предстоящего тебе дела молитвы и учения? Заботишься ли о том, чтобы вид твой и одежда твоя соответствовали святости и благолепию дома Божия, или приходишь в дом Божий в нечистом и неприличном одеянии, с растрёпанными волосами, нечистыми руками, заспанным лицом, во всём без должного приличия? Думаешь ли, что твои простые прихожане не замечают этого? Не осудят они, так осудит тебя Господь за твою небрежность, которая в этом случае есть вывеска внутреннего беспорядка твоей души и твоего не благоговения к св. месту.

Наблюдаешь ли ты за тем, чтобы служащие и сослужащие тебе во храме вели себя благоговейно, были прилично одеты, хорошо обучены своему делу и своею небрежностью или невежеством не нарушали благочиния церковного?

Тщательно ли смотришь ты за тем, чтобы во храме, при Богослужении, всякий стоял со страхом и благоговением, чтобы церковнослужители не бродили по церкви туда и сюда без нужды, чтобы предстоящие, хотя бы то и высшие лица, не смеялись, не разговаривали и вообще не производили никакого беспорядка, не допускали ничего неблагоприличного, неблагоговейного? В особенности обращаешь ли строгую внимательность на читающих и поющих во храме, и наблюдаешь ли за тем, чтобы читали они полным голосом, спокойно, раздельно, внятно, не сливая звуков, не искажая слов, не пропуская слов и стихов? Читают ли причётники твои с участием мысли и сердца, а напев их дышит ли благоговением и сообразен ли с важностью Богослужения и духом церкви? Не обнаруживаются ли в их голосе скорее дикость и разгул, чем благоговейная молитва?

Имеешь ли ты, иерей, подобающую чистоту сердца, когда приступаешь к совершению великого и страшного таинства Тела и Крови Господней? Приступаешь ли к престолу Божию, очистивши совесть покаянием и сокрушением? Вознося святое жертвоприношение, священник «стоит с ангелами, славословит с архангелами, священнодействует со Христом³». Можно ли представить что-либо выше и божественнее того высокого таинства, в котором приносится Богу примирительная жертва о спасении всех, священнодействуется Тело и Кровь Господня? «Не должен ли быть чище всего тот, кто обращается с такою жертвою? Рука, раздробляющая эту плоть, и уста, наполненные этим духовным огнём, и язык, краснеющий от этой странно-величественной крови, не должен ли быть чище и блистательнее всех лучей солнца⁴».

Итак помни правило церкви: «аще дерзнёт иерей во грехе смертном сый, не исповедаться, и покаянием не предочистив себя, литургисать, ко своему греху смертному в нем же есть, другой грех тягчайший приложит⁵».

Приступая к приношению жертвы, не приноси самого себя первого в жертву злому духу. Не жди, чтобы серафим углём с божественного жертвенника очистил твои уста, как некогда уста пророка; но иди к твоему духовному отцу и сердечным раскаянием приготовь себя к великому служению.

По какому побуждению приступаешь ты к алтарю? – не по одной ли обязанности и холодной привычке, не чувствуя при этом никакого высшего, сверхъестественного, благодатного возбуждения? Хотящие служить алтарю, по слову Апостола, от алтаря должны и питаться, как этого требует божеское и человеческое право; но всё же было бы величайшим святотатством, если бы кто приближался к алтарю ради одного прибытка. «Мне стыдно за других, – говорит св. Григорий Богослов, – которые, ничем не лучше будучи прочих, если ещё не хуже, с неумытыми, как говорится, руками, с нечистыми душами берутся за святейшее дело, как бы почитая сей сан не образцом добродетели, а средством к пропитанию». «Волею пожру тебе, исповедатися имени твоему» (Пс.53:8), – вот что должно говорить сердце священника, когда он намеревается совершать таинство Евхаристии!

Достаточно ли ты приготовляешься к совершению Божественной литургии, и притом – ревностно ли и углубляясь в рассмотрение этого дивного таинства? Наблюдаешь ли предварительно воздержание в пище и питии, удаляешься ли всякого рассеяния помыслов, внимательно ли выслушиваешь вечернее богослужение? Выполняешь ли и все правила, заповеданные церковью готовящимся к священнодейству, наипаче же к Божественной литургии? Мы, иереи, именем церкви требуем от мирян, чтобы они приступали к св. причащению не прежде, как приготовившись к оному по крайней мере трёхдневным постом и молитвою. Какой же великой ответственности подлежит священник, если сам не исполнит того, чего требует от прихожан! Ничем не извиняй своей лености, но «всяко тщися, еже со всякою великою честию и глубоким смирением к божественной сей тайне приступити, помышляя её величество, и милосердие, и безмерную чистоту, свою же худость, скверность и немощь⁶».

Возлагая на себя церковные облачения, с благоговением ли ты принимаешь их, как знаки служения Христова и ангельского, лобызаешь ли их в знак благоговения, размышляешь ли о духовном значении каждого из облачений, и в свидетельство сего произносишь ли определённые уставом стихи? Или, может быть, в это время ведёшь с кем-нибудь разговор, делаешь выговор церковнослужителю, гневаешься? Не нарушай этих благоговейных минут, и никому не дозволяй нарушать их. Пусть самое облачение твоё показывает всем, и причту в особенности к какому великому делу ты приготовляешься. Благоговейно ли ты приближаешься к св. трапезе? Воздаёшь ли благоговейное поклонение предлежащим на ней святейшим Тайнам? Не кладёшь ли ты на св. престол вещей, не определённых к хранению на нём, – церковных или своих, каковы: служебник, очки, платок?

С каким благоговением и вниманием совершаешь ты святую литургию? Нет ли в твоём священнодействии признаков небрежности, рассеянности, неуважения к святыне? Помни, что проклят всяк творяй дело Господне с небрежением.

Назидательно ли твоё предстояние и движение у алтаря, – таково ли оно, чтобы не только другие могли им назидаться, но и ты сам в благоговейном чувстве сознавал себя в состоянии высшем обыкновенного?

В положении тела, причёске волос, в движении головы, глаз и уст, в действии руки и в самой походке избегаешь ли ты всего неприличного и изысканного?

Крестное знамение полагаешь ли ты на себя правильно, с благоговением, без небрежности, без жеманства и искусственности?

Всегда содержи в уме правило церкви: «служити со страхом и трепетом иерей должен есть, смиренным же зрением очес, и благоговейным поднесением рук, и всем действом, благочестивым же стоянием, и всею поставою внешнею, изобразити имать внутреннюю свою веру, ею же крепко извествуется, яко престол есть седалище Царя небесного, cyдии живых и мертвых, на нем же истинно Он сидит, и тмы ангелов окрест Его со страхом невидимо предстоят». «Во всё время Божественной литургии, – по заповеди церкви, – буди кроток, тих, примирен, и благоговеен, умными очима взирая на своего Владыку, пред Ним же стоишь, Ему же служишь и Его же образ на себе носишь⁷».

При чтении ектеньи и молитв, произносишь ли ты слова одни ясно и внятно, а другие (в молитвах для иерея предназначенных) тихо, и, однако внятно для себя? Наблюдаешь ли при этом меру времени так, чтобы ты не начинал ектений и возгласов, пока не окончится пение, чтобы пение не покрывало твоего голоса?

Не священнодействуешь ли ты памятно, без книги, забывая предостережение церкви, что «тогда многие споны, забвение же и запности случаются, и не имать познати, что деет или что глаголет иерей так поступающий, и в ycомнение людей введет, и явленный порок забывся сотворит⁸».

Не заботишься ли ты о кратковременности богослужения и не совершаешь ли оного торопливо, как бы скрадывая слова молитв и издавая одни только звуки? Не приметна ли эта торопливость в самом движении твоём – в алтаре и на середине храма? При быстроте в чтении, при беспорядочности в движениях, может ли быть в них благоговение и внимание к произносимым словам и молитвам Божественной литургии? – А может быть, ты очень медлителен в Богослужении, заставляешь народ стоять по несколько часов сряду в тесноте и без перемены места, забывая о немощи сил и в особенности о том, что ты сам во время богослужения переменяешь место, не стеснён другими и можешь иногда посидеть во время чтения?

Чужд ли ты во время священнодействия всякого рассеяния помыслов, всякого представления о чём-либо мирском, житейском, – согрето ли твоё сердце благоговейной верой и любовью к Богу, когда совершается святое возношение, когда своими недостойными устами призываешь св. Духа на предлежащие Дары, и когда, по неизреченному чуду всемогущей любви Божией, не огнь нисходит с неба, как иногда на жертвы ветхозаветные, а сам св. Дух, всё совершающий и прелагающий хлеб и вино в истинное Тело и Кровь Христовы? Всегда ли изменяется и, так сказать, обожается твой дух при совершении святейшего таинства?

Часто приступая к св. причащению, всегда ли ты имеешь благоговейный страх к святейшему таинству? С верою ли и любовью принимаешь Тело и Кровь Господню? Или, может быть, ты бываешь ни тёпл, ни студён, а, может быть, и вовсе холоден, как бы только по особой своей обязанности, а не для спасения своей души, причащаясь Божественных Тайн? Сохраняешь ли в себе чувство веры и благоговения, когда, по окончании литургии, на жертвеннике потребляешь оставшиеся дары? – О иерей! не угашай дара, живущего в тебе, возгревай благодать, пребывающую в тебе от первого дня твоего священства; молитвою веры и любви соделай сердце твоё готовым к общению со Христом в таинстве Причащения, так чтобы всегда, когда ты приближаешься к св. трапезе мог взывать из глубины твоей души: готово сердце мое, Боже, готово сердце мое!

С умилением ли и благодарным сердцем приносишь благодарственные молитвы по святом Причащении, или, может быть, это молитвословие состоит в одном торопливом до бессмысленности чтении причётника, а сам ты в это время торопливо и неблагоговейно сбрасываешь с себя св. облачения и бросаешь их в беспорядке?

Каково, наконец, твоё исхождение из храма Божия? Пребываешь ли ты некоторое время среди его в молитвенном, размышлении о важности дара, которого сподобился во время литургии, подражая апостолам, которые, после тайной вечери с Господом, не спешили тотчас удалиться из горницы Сионской, подобно Иуде предателю? Какое назидание и для прихожан, если священник молится с благоговением при выходе из храма и, стоя на пороге церковном, ещё задерживается в молитве!

Святая церковь, матерински заботясь о своих чадах в продолжение всей их жизни, не оставляет их без своих благодеяний и по смерти их. Напутствуя усопшего в жизнь вечную погребальными песнопениями, она, в конце их, устами своего священнослужителя произносит так называемую разрешительную молитву, в которой просит Бога о прощении умершему согрешений и особенно о разрешении его от запрещений и отлучений церковных и от всяких клятв, если бы он был связан ими при жизни.

Постановление церкви творить над усопшим разрешительную молитву получило начало в первые времена христианства и освящено употреблением всех последующих веков. Св. Дионисий Ареопагит в книге о церковном священноначалии пишет: «священноначальник творит молитву над усопшим и по молитве целует его, а за ним и все предстоящие. В молитве же умоляет бесконечную благость Божию, да простит усопшему все грехи, по немощи человеческой соделанные, и упокоить его во свете и стране живущих в недрах Авраама, Исаака и Иакова, на месте, откуда удалена всякая болезнь, печаль и страдание⁹». И потом свидетельствует, что cиe заимствовано от апостолов: «о упомянутой молитве, перешедшей к нам от божественных наставников наших, нужно предать потомству¹⁰». Эту же молитву почти от слова до слова читаем в апостольских постановлениях¹¹. Время, в которое, по свидетельству св. Дионисия, произносима была молитва при отпевании усопшего, то же самое, в которое произносится и ныне разрешительная молитва. Таким образом мы имеем право заключить, что она предана церкви св. апостолами, и с того времени сохраняется ею доселе. По содержанию молитва, о которой говорит Дионисий, имеет сходство с нынешней разрешительною молитвою; только к последней присовокуплено ещё моление о разрешении усопшего от клятв и запрещений. Прибавление это сделано в древности и имеет отношение к церковным запрещениям. Любвеобильная церковь Христова всегда давала разрешение умирающим грешникам, хотя бы определённое им для епитимии время и не исполнилось. Из истории третьего века известно, что церковь в то время не давала мира при смерти только тем грешникам, которые, по словам св. Киприана, «не приносили покаяния и не показывали сердечной, соединённой со слезами, скорби о грехах¹²». Умирающие же с искренним покаянием примиряемы были с церковью. И это утешение, по замечанию Дионисия Александрийского, для того давалось им, чтобы они, получивши отпущение грехов, отходили в другую жизнь с утверждением благой надежды. По свидетельству того же учителя церкви, кающиеся очень дорожили сей милостью церкви, а служители алтаря никогда в ней не отказывали им¹³. Со временем (в 4-м веке) разрешение кающихся при смерти поставлено было в непременную обязанность священнослужителям, и было предоставлено не только епископам, но и пресвитерам¹⁴. Такое разрешение необходимо было для умирающих потому что без него умерший не имел права на молитвы о нём церкви. Но не редко могли быть случаи нечаянной смерти находившихся под запрещением, могли также умирать, находясь вдалеке от священнослужителей: посему-то христианская любовь не усомнилась преподать и умершим разрешение. Так одно церковное предание, носящее на себе признаки глубокой древности, свидетельствует, что некоему пресвитеру, который, находясь в отлучении от церкви, пострадал от язычников за имя Христа, епископ, отлучивший его, дал мир с церковью следующей над гробом его молитвою: «Христос, связавый тя смирением моим, да разрешит тебя ныне пролитием крови твоея за имя Его¹⁵». А церковь африканская на одном из своих соборов, определила, чтобы те из кающихся, которые, проходив усердно степени покаяния, нечаянно умирали в путешествии или на море где не могли получить напутствования, удостаиваемы были поминовения молитвами и приношениями¹⁶; а это предполагает уже примирение с церковью. Для утверждения же и объявления его, естественнее всего было присовокупить моление о разрешении умершего от клятв и запрещений к существовавшей уже молитве об отпущении ему грехов (о которой сказано было выше).

Нет никакого сомнения, что в 6-м веке даваема была церковью разрешительная молитва. Так, Иоанн диакон повествует, что для раз разрешения одного монаха, умершего в отлучении от церкви, Григорий Двоеслов написал молитву и дал её для прочтения над умершим; а молитва была о разрешении умершего от отлучения¹⁷.

В 7-м веке Иоанн милостивый почитал святой обязанностью напутствовать умерших благословением¹⁸. А в 10-м столетии пастыри восточных церквей, по просьбе императора Константина Багрянородного, не усомнились дать разрешение Льву Мудрому, который отлучён был от церкви за вступление в четвёртый брак, и, несмотря на своё раскаяние, по некоторым причинам, не успел получить при жизни мира с церковью¹⁹. Заметим, что разрешительная молитва стала в это время делом обыкновенным при подобных разрешениях и вошла уже в состав церковных требников. На это, кроме свидетельства древних молитвословов (ἐυχολογίων), сохранивших нам некоторые разрешительные молитвы над умершими, как наследие древности²⁰, мы имеем доказательство в истории нашей отечественной церкви.

Когда князь Симон (в 1-м веке) просил преподобного Феодосия Печерского, да благословит его душа его яко в животе, тако и по смерти, и умолял написанием известить свое благословение; тогда преподобный, решаясь дать ему это написание, под условием соблюдения православной веры, списал ему слова молитвы иерейские прощальные²¹. В этом обстоятельстве заслуживает особенное внимание то, что князь Симон завещал по смерти своей положить себе в руку эту молитву. Желание благочестивое, соответствующее самому намерению церкви, которая даёт разрешительную молитву между прочим и для того, чтобы она служила некоторым напутствием отходящих в другую жизнь. В последствии князь Симон, явившись, по смерти своей, одному благочестивому старцу, свидетельствовал, яко восприял благая молитвы ради преподобного Феодосия, посему советовал испросить её и сыну своему Георгию²². Св. Симон. Епископ Владимирский замечает, что отныне разрешительную молитву начали полагать в руки умершим²³. По крайней мере достоверно, что впоследствии сей молитвы не чуждались не только не каявшиеся грешники, но и люди праведные, и что она вручаема им была при погребении. Так св. Александр Невский (в 13-м веке), при погребении своём, из гроба принял разрешительную молитву, как живой²⁴.

В конце 15 столетия великий князь московский Василий Васильевич, ещё при жизни своей, получил от Иоакима патриарха Иерусалимского разрешительную грамоту. Патриарх молит в ней Бога о разрешении князя от всяких клятв и запрещений церковных и о прощении ему вины всех прегрешений, в которых он каялся пред своим духовным отцом.²⁵ Доказательство, что обычай давать разрешительную молитву как в русской, так и в греческой церкви был один и тот же.

В это же время в Греции разрешительная молитва ознаменована была особенным чудесным действием. Когда Магомету II, между прочими сведениями о христианской религии, донесли, что тела христиан, умерших в отлучении от церкви православной, по силе архиерейской клятвы, не обращаются в прах до того времени, пока не будет совершено над ними разрешение; то он захотел опытно дознать истину сего донесения. Слава имени Христова требовала сделать удовлетворение султану, и над телом одной женщины, которая была отлучена от церкви патриархом Геннадием, за клевету на него, и умерла за несколько лет пред сим, тогдашний патриарх Константинопольский Максим совершил разрешение по обычному над отлучёнными последованию. По прочтении, написанной на особом листе, разрешительной молитвы, тело состоявшей под архиерейскою клятвой, остававшееся до того не разрешённым, обратилось в прах. Греческая церковь известила о сем случае, нашу православную церковь, и при грамоте патриарха Максима прислала и самую молитву к Симеону, митрополиту Киевскому²⁶.

Подобное чудесное действие разрешительной молитвы, повторявшееся не однажды, как можно видеть из свидетельства Гоара²⁷ случилось в 1635 году и в нашем отечестве. Когда Пётр Могила был в Вильно, один иеромонах донёс ему, что самозванец, выдававший себя за сына Годунова, на предсмертной исповеди открыл ему свой обман, и умолил испросить ему, по смерти, поминовение церкви и архиерейское разрешение от церковного отлучения, Разрешение дано было не скоро, по смерти самозванца, молитвой, подобной той, какая находится в настоящих требниках наших, а за ним последовало и разрешение тела умершего, которое оставалось до того времени целым. Впрочем, эти разрешения, даваемые умершим не тотчас после их смерти, случались редко, именно – тогда только, когда умерший был под церковным запрещением. Обыкновенно же разрешительную молитву читали над умершими при погребении их.

В древних описаниях погребения знаменитых лиц семнадцатого столетия иногда с особенным вниманием делаются замечания о разрешительной молитве. Так, например, при погребении царевны Татьяны Михайловны, летописное сказание замечает, что «по Евангелии молитву разрешительную читал один сибирский митрополит, а подписали молитву все архиереи; клал в руку лист и ин присланный лист прощальной от греческого патриарха крутицкий митрополит». Иоасафу второму, патриарху московскому дана была разрешительная молитва от патриархов Паисия александрийского и Макария антиохийского; в описании погребения царицы Агафьи Симеоновны и государя, царя и великого князя Фёдора Алексеевича замечено, что «после целования молитву прощения сам патриарх в руку усопших вложил». Что это не было особенной принадлежностью царей и патриархов, видим из того, что и мирянам при погребении даваема была такая же разрешительная молитва; так, например, когда повествуется, что патриарх погребал Ивана Вишнякова, которого тело привезено было из Царицына (в 1687 году), то также замечается, что патриарх «молитву прощальную читал после канона, Святый Боже проговоря²⁸». Из сих замечаний видно, что иногда разрешительная молитва давалась за подписью многих архиереев, иногда даже была присылаема от греческих патриархов, – то и другое, впрочем, составляло некоторую особенность, – обыкновенно же читаема была предстоящим в служении и полагаема в руку усопшего. Вообще должно сказать, что разрешительная молитва была в великом уважении у царей и патриархов, равно как и у простого народа.

Разрешительная молитва и ныне, по прежнему обычаю, даётся всем умирающим в покаянии. Эго сделано для того, чтобы верующие знали, что усопший находится в мире с церковью и имеет право на молитвы о нём христиан, остающихся в живых. Сама молитва составлена так, что может относиться ко всякому, дабы по выражению блаж. Августина, «этого благодеяния не был лишён никто из тех, к кому оно может и должно относиться; ибо лучше преподать его и тем, которым оно ни пользует, ни вредит, нежели отнять у тех, коим оно полезно²⁹». Нынешняя разрешительная молитва заимствована из умилостивительной молитвы, находящейся в конце литургии св. апостола Иакова. В настоящий состав свой она приведена в тринадцатом веке Германом епископом амафунтским ³⁰и заключает в себе, так сказать, свод всех разрешительных молитв, какие прежде были употребляемы.

Она содержит в себе, во-первых, моление о прощении усопшему всех согрешений, в которых он сердцем сокрушенным покаяся, и елика за немощь естества забвению предаде. Значит, нельзя сказать, что сим преподаётся умершему таинство покаяния; ибо здесь, как видим из самих слов молитвы, разрешение даётся умершему на основании покаяния, принесённого им при жизни. Притом же разрешение преподаётся здесь тоном молитвенным, а святое право церкви – молиться за усопших основано на постоянном союзе верующих – живых и умерших, утверждённом в Боге, который несть Бог мертвых, но Бог живых. Во-вторых, разрешительная молитва освобождает умерших от различных клятв и запрещений церковных. Право святой церкви продолжать или сокращать свои запрещения, смотря по мере исправления связанных, утверждённое 12-м правилом 1 вселенского собора, объяснено в самом начале молитвы.

К. Думитрашков

По изъяснению св. Григория великого, иконы суть книги, написанные, вместо букв, лицами и вещами³¹. И как неприятно читать те книги, которые неправильно и без смысла написаны, так неприятно смотреть и на иконы, написанные с теми же недостатками. И потому пастыри церквей, особенно сельских, должны обращать на это особенное внимание. В городе образованный вкус прихожан не допустит к работе плохого иконописца, и плохой живописец сам не посмеет взяться здесь за церковную работу. Но в церквах сельских полный простор для этих маляров-живописцев; неграмотные прихожане с восторгом смотрят на всякое, иногда уродливое, изображение святыни, только бы оно ярко бросалось им в глаза. При таком безвкусии и невежестве простого народа, некому больше, как сельскому пастырю, когда дело идёт об украшении храма новыми иконами, заняться с живописцем и прежде, чем этот приступит к работе, узнать от него, понимает ли он, то, что писать хочет, т. е. понимает ли мысль и значение иконы, умеет ли хорошо расположить различные части изображаемого на ней, и наконец – какой намерен дать ей колорит. Эти три условия – мысль, расположение мысли и внешний образ её выражения, – необходимы как во всякой книге, так и во всякой иконе. Нередко случается видеть, как подлинная мысль иконы обезображивается ложными и произвольными мыслями живописца, как часто святые лица имеют неприличную обстановку, а всего чаще неприличное изображение. Последнее обстоятельство заслуживает особенного внимания. Здесь представляются обыкновенно два главных недостатка в нашем иконописании: недостаток – слишком грубой, так называемой, суздальской работы, и недостаток – слишком утончённой, так называемой, работы итальянской. Ремесленники первого рода дурными своими изображениями унижают достоинство икон, а художники последнего рода своею художественною живописью, слишком рельефною и светскою, оскорбляют святыню икон. И ту и другую сельский священник должен устранять из своего храма и заботиться о том, чтобы иконы с живостью изображения святых ликов соединяли в себе чистоту и святость, свойственные изображаемым святым.

Полтавской губернии и уезда в селе Диканьке жил крестьянин князя Кочубея, Елисей Иванович Луценко. Он имел жену и детей, занимался хлебопашеством и всегда отличался благочестием и безукоризненной жизнью. Достигши 55 лет, он был ещё очень крепок и бодр, но, по заведённому в имении князя порядку, имел право на освобождение от работы, ради преклонных лет. К сожалению своему, Елисей Луценко никак не мог доказать настоящего своего возраста, так как в метрических книгах акт его рождения и крещения оказался пропущенным. Пока шло расследование о его летах, его приставили к винокуренному заводу, где он должен был присматривать за печью. От сильного ли огня винокуренной печи, или от простуды, или же от какой-либо другой причины, Елисей сначала заболел глазами, а потом и совершенно ослеп.

Ровно 14 лет продолжалась его слепота; он не видел решительно ничего и, разумеется, ничего не мог работать. Родные тяготились им и, по весьма естественному в бедном человеке чувству, часто ворчали на слепого старика, называл его дармоедом и лежнем.

Скорбь Елисея были велика, а помогающего не было; он находил утешение только в молитве, но и это утешение не всегда было для него доступно: в церковь его водили очень редко, а дома молиться не всегда было удобно.

Один раз – это было в 1856 году – скорбь его дошла до крайних пределов. Дело было в Великий Пяток. Дома, в убогой хижине Елисея, жена и дочери убирали всё к светлому празднику: шло усердное мытье, чищенье, мазанье. Понятно, что слепой Елисей был тут помехой; – и вот жена стала ворчать на него, что он не только сам ничего не делает, но и другим мешает.

– Как тебе, не грех попрекать меня лежнем, – отвечал старик, – Разве я от лености не делаю ничего? Разве я по своей воле все лежу, да лежу? Вот и теперь я с радостью пошёл бы в церковь Божию, если бы кто-нибудь из вас проводил меня.

– Теперь-таки и время возиться с тобою, – перебила его жена, – Иди-ка из хаты на огород.

С величайшею досадою выбрался он из хаты, прошёл кое-как двор и уже смелою поступью готов был ступить на огород, как вдруг запнулся за небольшой колышек в воротах и со всего размаха ударился о землю. От боли, досады и огорчения он заплакал горячими слезами, и из глубины души, с пламенным чувством, молил Спасителя возвратить ему зрение. Он чувствовал, что глаза его как будто горели. Пролежав несколько минут в слезах и молитве, наконец хотел встать и чуть только поднял голову, как вдруг заметил, что он прозрел: сквозь горячие слёзы ему ясно виделся соседский плетень, мёрзлая груда, на которую он упал, и далее сарай. В это самое время раздался звон к вечерне.

Вставши совсем, Елисей перекрестился с неподдельным, искренним чувством благодарности к Богу и благоговения и, все ещё не веря себе, тихо и осторожно воротился через дверь в хату. В сенях он увидел вынесенное из комнаты своё платье, свиту и шапку. Он поспешно оделся и, не говоря никому ни слова, с палкой в руке отправился к церкви св. Николая, отстоящей от села не ближе полутора версты. Несмотря на свои 70 лет и на недавний сильный ушиб при падении, Елисей как будто не слышал земли под собою: добрым и верным шагом быстро прошёл он полуторавёрстное расстояние, любуясь светом Божьим, которого не видел 14 лет и возбуждая удивление во всех встречавших его диканских жителях, которые недоумевали, как может слепой идти так смело и решительно, без всякого провожатого. Скоро достиг он церкви и поспел как раз к самому началу вечерни. Всю вечерню он простоял на коленях и с умилением молился Богу. Но когда наконец вынесена была священная плащаница, он залился слезами благодарности и припав к стопам, распятого и погребённого Господа, благодарил Его от всего сердца за чудное и неожиданное своё прозрение, дарованное Им.

С тех пор, Елисей Луценко не пропускает ни одной божественной службы и, несмотря ни на что, ни на грязь, ни на дождь, всякий раз бывает в церкви; глаза его видят очень хорошо, и он занимается разными работами по дому, напр. молотьбой хлеба и т. под.

* * *

Все эти подробности передал мне духовный отец диканской николаевской церкви, протоиерей и благочинный о. Иосиф Зеленский. Рассказ его так, занял меня, что я непременно хотел увидеть прозревшего Елисея.

Раз как-то летом 1858 года ехали мы с о. Иосифом к никольской церкви. При повороте в одну из улиц увидел я седого старика, высокого роста, с небольшою белой бородою. Он шёл, опираясь на палочку, и, обернувшись, пристально смотрел на нас издали, прикрыв глаза рукою.

– Вот это и есть Елисей, который прозрел, сказал мне о. Иосиф.

Я попросил остановить лошадь, и мы вышли из экипажа Поздоровавшись со стариком, я стал с участием и вниманием, расспрашивать о его чудном прозрении. Он повторил мне почти слово в слово рассказ о. Иосифа.

– Что же ты теперь делаешь, старик, чем занимаешься? – спросил я его наконец.

– Та щож мене больше робить, як в церковь ходить, та Бога хвалить! – отвечал он с особенным благоговейным чувством.

Елисей Луценко скончался в нынешнем 1860-м году, в январе месяце, имея от роду 74 года.

Протоиерей Николай Думитрашко

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Июля 5 дня. Цензор священник А. Колосов

Господь мой, по благодати своей, туне сотворил со мною милость свою. Он соделал меня строителем тайн и благодати Его, и поставил меня в церкви своей святой для того, чтобы я созидал её, правил и устроял; от строителей же требуется верность: да верен кто будет. Посему, сколько благодать Его содействует нашей немощи, столько и мы должны содействовать Его благодати, – верно служить церкви Его святой, промышлять и заботиться о ней и устроять всё то, что полезно ей и святым её служителям. Рассудили мы начать это первое с дома Божия, потому и составили наставление о том, как святым служителям церкви Божьей – иереям обращаться в дому Божием и устроять оный. Но прежде сего: Бог – начало и конец, и всё Его ради и ради славы Его святой; потому первое – слава и хвала Ему!

1. Обветшалые храмы Божьи должны быть возобновляемы и устрояемы надлежащим образом, чтобы не было в них течи, а в дверях были бы замки; окна должны быть целы, чтобы не гнездились в церкви птицы и не производили нечистоты. На главах церквей должны быть кресты: внутри и вне церкви нужно наблюдать чистоту, иконостас очищать от паутины, с престола и жертвенника часто сметать пыль; пол во всей церкви должен быть деревянный, а где, по бедности, это невозможно, там хоть глиной выложить ровно, твёрдо утоптать её, да почаще поливать и выметать, для соблюдения чистоты и благолепия, подобающего дому Божию³³. Обо всём этом прилежно должны заботиться священник и прихожане.

2. В церкви должны быть иконы хорошей живописи; ветхие нужно поновлять и ставить в приличном месте; если же нет средств поновить, то, из уважения к лицам на них написанным, – скрыть их, чтобы они не валялись в церкви напрасно; бумажные иконы³⁴ и на холсте написанные, по силе указов, вам объявленных, вынести из церкви и впредь не вносить. При том ненужных полиц³⁵ не намащивать на церковных стенах, а для книг поставить приличные аналои или столы, внутри или вне клиросов, так как дому Божию прилично благолепие во всём.

3. Облачения священнические, какие употребляются во время церковного богослужения должны быть чисты и не изодраны; потому что в ветхих облачениях не позволительно священнодействовать, по правилам св. отец. Да и сам священник должен наблюдать около себя чистоту: идя в церковь, должен умыть лицо и руки, волосы расчесать, одеяние – ризу, исподнюю одежду и сапоги иметь чистые и не запачканные.

4. Сосуды для святейшей Евхаристии должны быть серебряные вызолоченные, а за крайнею бедностью, – пожалуй, и цинковые, только чтобы были они чисты и светлы; а для этого надобно часто вытирать их сукном с водою. Нужно также содержать в чистоте кадильницы, подсвечники и другие сосуды церковные. Для покрытия св. Даров употреблять воздухи и покровцы шёлковые, не замаранные, и хранить их в совершенной чистоте. Этими воздушками и самим священникам по Причащении не утираться и причащающихся не утирать, но иметь для утирания уст особые покровцы, такие же чистые. Притом же покрывала на престол и вокруг престола, и на жертвенник вымывать в чистой воде, и эту воду выливать в потаённое место.

5. Украсив, сколько можно, престол, ничего другого не полагать на нём, кроме ковчега со святыми Дарами, святого антиминса, Евангелия и креста Господня. Впрочем, можно поставлять и подсвечники, только бы они были приличные.

6. Для отправления церковного богослужения книги должны быть печатные, и притом не изорванные, и ветхие, чтобы при чтении не происходило погрешностей, и читающие не затруднялись бы в чтении. Дьячки не должны небрежно перелистывать (шарпать) книги и марать их свечами, а содержать их в добром хранении.

7. Мирского имущества, скрин, бадулов³⁶ и прочей рухляди в церкви не держать; из припасов, во дни поминовения, мясных снедей и хмельных напитков в церковь не вносить, кроме, одного хлеба, да колива. В алтарь, где на престоле хранятся св. Дары, которым невидимо предстоят св. ангелы, по правилам церковным, миряне входить не должны, кроме церковных причётников, притом и священные лица должны входить в алтарь с особенным благоговением и поклонением до земли.

8. Надобно заботиться и о том, чтобы вокруг церкви сделана была ограда деревянная, т. е. цвинтарь, чтобы скот не ходил там, а где, за крайнею бедностью, невозможно сделать деревянной ограды, там провести вокруг церкви ров. На цвинтаре не должно быть навозу, могил над мёртвыми, каплиц, столпов с небольшими хоругвями, по древнему языческому обычаю³⁷.

9. При каждой церкви, как в городах, так и в сёлах, устроить госпитали, из церковных доходов, и тех, кои не могут сами себя содержать, – снабдевать пищей и одеянием на счёт прихожан, насколько позволяют средства, по заповеди Господней.

10. Приходской священник во дни воскресные и праздничные непременно должен приготовить себя к священнослужению. В сии-то воскресные и праздничные дни, по совершении литургии, он должен тут же обучать своих прихожан, прочитывая им катехизис или истолкование заповедей, понемногу, чтобы не обременить долгим чтением; должен учить их и молиться, чтобы умели по крайней мере cии молитвы: пресвятая Троице, Отче наш, верую во единаго Бога и Богородице Дево; при этом же должен показать им, как слагать персты для крестного знамения, и на себе полагать это знамение с чувством и явственно, чтобы всяк, от мала до велика, знал, как должно креститься. Священник должен учить своих прихожан доброму житию христианскому и предостерегать от всякого греха, должен показывать им тяжесть греха и за грех угрожать гневом Божиим; не учащий же пресвитер, особенно же в день недельный, да извержется, по 19 правилу шестого вселенского собора.

11. Священники, как изображено в ставленной грамоте, должны постоянно упражняться в чтении, учении и молитве, быть святы и праведны, беспорочны, всечестны и трезвенны. Ярости и гнева не должны обнаруживать ни в каком случае, равно не бранить никого бесчинными и скверными словами, срамными бранями и диаволами³⁸. И честные миряне удерживаются от такой брани и гнушаются ею, – так всем кажется это бесчестным и грешным; как же не бесчестно и не беззаконно должно быть это для лиц священных, которые устами своими Бога славят и Евангелие проповедуют, скажем больше: устами своими приемлют страшные и пренебесные таинства, и теми же устами произносят брань и клянут! Священники должны во всех добродетелях быть образом и зерцалом для всех, особенно же для своей паствы, оправдывая на себе и словом и делом те прекрасные названия, которыми они именуются в Священном Писании; а там они называются ангелами, лицами Божьими, устами божественными, толкователями Божьими (воли Божьей), посредниками между Богом и человеками, стеной между Богом и человеком, светом мира, врачами больных, вождями слепых, наставниками заблудших, строителями божественных тайн, и проч.; посему-то им и надобно быть таковыми.

12. Священники должны хранить свой дом от всяких пороков и соблазнов. Жены их должны быть трезвы, честны и постоянны, должны повиноваться своим мужьям и благоговейно их почитать, не спорить с ними и не пререкать им, особливо при посторонних лицах, – не ссориться и с соседями, но, подобно своим мужьям, во всём обнаруживать тихость и обходительность. Дети их должны быть также беспорочны, должны почитать своих родителей, и как на деле, так и на словах не показывать ничего такого, что могло бы опечалить родителей, но во всём исполнять волю их. В таком-то случае снидет на детей великое благословение Божие обещанное в законе, т. е. что они будут жить в счастье и долгоденствии, сотни лет, как сами, так и в своём потомстве. Основание доброго воспитания надобно положить в самых юных летах; когда начнут дети рассуждать о добре и зле, тогда всякой произвол их ограждать на первых порах, и ничего не позволять им совершать по собственной воле. Такому воспитанию детей священники должны обучать и народ, объясняя ему пользу этого воспитания.

13. В суетных, маловажных, а хотя бы иногда очень важных обстоятельствах не нужно клясться именем Божьим, потому что закон Божий строго грозит напрасно призывающим имя Божие, – именно, что не очистится грех их; лучше же, по учению Евангельскому, не клясться, а говорить ей, то есть: было так, или ни, то есть: не было так. Довольно для всякого честного и совестного человека и в важном случае сказать: по совести тебе говорю, или – как священник тебе говорю. Нужно отвращать и народ от такого зла и запрещать клясться великим именем Божьим.

14. Больше всего надобно беречься того не благоприличия, о котором сказано в прибавлении к духовному регламенту, в 28 пункте, именно: по ярмаркам не бродить³⁹, не пьянствовать в будках (шалашах), по улицам не валяться, чтобы от этого не было поругания священническому чину, а миряне не соблазнялись бы; горе бо тому, им же соблазн приходит.

15. Строго наблюдать, чтобы нигде не было бродяг, как монахов, так и священников, диаконов и причётников, не только нашей епархии, но и других мест, которые ходят без паспортов, валяются в корчмах, мирских школах и домах⁴⁰; а если бы где такой бродяга явился, то его, по силе высочайших указов, брать и отсылать под крепким надзором в нашу духовную консисторию для примерного наказания.

16. На свадьбах (на весельях), крестинах и прочих народных пированьях священники могут быть для благословения трапезы, но только до тех пор, пока ведутся разговоры и беседы благоприличные, а когда начнутся пляски, бесчинный крик, смех и разное шутовство, тогда священник должен тотчас уходить: священник бо аще играет и люди (над ним) глумятся, да извержется.

17. Никто из духовного чина без благословения нашего архиерейского не должен ездить в отдалённые края, и в чужую епархию никто не смеет отлучаться без паспорта, который выдаёт наша консистория. Если бы кто из приходских священников имел нужду отлучиться от своего прихода и поехать куда-либо внутрь нашей епархии, таковой должен получить паспорт от местного протоиерея, или, смотря по удобству, от наместника, с означением в паспорте и срока своего возвращения, чтобы за отсутствием священника не было остановки в церковном богослужении, и прихожане не остались бы без треб христианских.

18. Священники и диаконы, как почтенные духовные люди, должны ходить в приличном одеянии, длинном и пошитом из сукна не светлого, но тёмного цвета; шапки священнические должны быть отличны от шапок мирских людей и от простых кучем⁴¹. Вообще, как верхняя, так и исподняя одежда должна быть хоть и небогатая, но приличная и чистая; сапоги нужно иметь без заплат для хождения в церковь и между людьми, и во всём нужно содержать чистоту, ради почтения, какое прилично священническому сану.

19. Священники, диаконы, также монахи и все церковные причётники не должны ходить в мирские дома, корчмы и питейные шалаши с просфорами, ради рюмки водки или для того, чтобы вытянуть какую-либо деньгу⁴². Если бы кто из прихожан, по окончании Божественной литургии, попросил священника в свой дом, то не возбраняется священнику пойти и преподать благословение Божие всему дому и принести с собою просфору святую, как благословенный хлеб от трапезы Божией. В этом случае весьма прилична молитва: иже на всякое время и на всякий час и проч.

20. Церковно-причётники, если будут пьяны, отнюдь не должны входить в церковь Божию; потому что церковь есть дом молитвы, а не корчемница. Входить же в церковь нужно со всяким благоговением как бы приходили мы пред лице Царя небесного, не осматриваться назад и не шататься по церкви; петь и читать не борзяся и без козлогласования; всякое богослужение церковное отправлять благовнятно, так, чтобы все предстоящие могли понимать пение и чтение, и умиляться им. Священник должен строго наблюдать за тем, чтобы ни причётники, ни прихожане не разговаривали между собою, не шумели, не ссорились, под опасением наказания по силе указа, но чтобы стояли в церкви со всяким благоговением, как пред всевидящим оком Божьим, и со вниманием слушали бы чтение и пение.

21. Священники должны совершать святые Таинства со всяким благоговением, святолепно, по церковному чиноположению. Должно крестить новорождённых младенцев в церкви, а в доме прихожан или священника можно только в крайней нужде. При каждом крещении необходимо освящать воду, а давнею и притом загнившей водою, как это часто водится, отнюдь не крещать; потому что это будет поругание божественного таинства. Восприемников должно быть не больше двух; множество восприемников не согласно ни с правилами церковными, ни с обычаем церкви: это, как и многое другое, введено корыстолюбием (лакомством) священников⁴³. Восприемники должны уметь исповедание веры святой, то есть верую во единаго Бога Отца, и читать оное сами от лица крещаемого; при совершении крещения они отнюдь не должны быть пьяны. Святое таинство крещения должно совершать рано, ничего не евши.

22. Желающих святого покаяния исповедовать поодиночке, а не многих вместе, как это часто бывает по сёлам, во дни св. четыредесятницы. Если бы случилось на одной седмице много приготовляющихся ко св. покаянию, то, чтобы не последовало затруднения в исповеди, отделить иных на другую седмицу. Исповедовать нужно и младенцев, по седьмому году, тоже поодиночке, потому что иные дети могут впадать в смертные грехи. По надлежащем приготовлении приобщать их Святыми Тайнами. О грехах неудоборазрешительных представлять нам – пастырю, без показания лица согрешившего, и никого из прихожан, по вражде какой-либо или ссоре, не отлучать от Святого Причащения Божественных Тайн, не лишать и других треб христианских, под опасением штрафа и наказания по указам.

23. О имеющих сочетаться браком, прежде благословения брачного, трижды объявлять в церкви, при народном собрании, – не откроется ли между ними какого-либо родства, или другого какого-либо препятствия к браку. Жених и невеста, прежде нежели сочетаются браком, должны принести исповедание и покаяние во грехах своих и приготовить себя к принятию Святых Тайн⁴⁴. Сочетать первым, вторым и третьим браком должно в законное время – после Божественной литургии, или по крайней мере, после часов; притом же жених и невеста до сего времени не должны ничего ни есть, ни пить. Прежде же Божественной литургии или позднего вечернего служения и ночью браков не совершать (О тайне супружества гл. 51.).

24. Приходской священник об умерших своих прихожанах должен приносить бескровную жертву во время Божественной литургии, и молиться не только за тех, которые могут наградить его каким-либо подаянием, но равно и за всех, как за овец своих. Сорокоусты должно отправлять не во дни недельные только и праздничные, но ежедневно. Ради вымогательства священниками лишней платы тела умерших не должны оставаться не погребёнными по два и по три дня. Умерших тела не выставлять из госпиталя для испрошения подаяния на погребение и уплату священнику. Если бы не было гроба для умершего, и никто не подарил, то положить такого в ископанной яме под бок, священник же и причётники должны похоронить его даром. Иерей, который не погребает и не венчает, требуя безмерной платы (великих ради над обыкновения по силе)⁴⁵ да извержется; потому что вымогательство возбранено в духовном регламенте. Поминовение по умерших отправлять со всякою тихостью, без пьянства; после светлого праздника воскресения Христова, во Фомин понедельник, то есть на проводы, на могилах умерших не пировать, а совершать только церковное поминовение.

25. Когда осведомится священник, что кто-либо из прихожан его болен, то немедленно должен идти к нему, хотя бы и не был зван: должен увещевать его к покаянию и исповеди, и за это обещать ему выздоровление. Когда же увидит священник, что больной изнемогает, то, пока ещё недужный тот, находится в здравом уме, должен возбуждать его к покаянию, исповеданию и сокрушению о всех грехах, содеянных им во всю жизнь. При истинном раскаянии во грехах, обнадёживать в отпущении грехов и получении вечного блаженства милосердием Божьим, и утверждать их в той вере, что Спаситель Мира, Христос Господь, ради излиянной во страдании своём Пресвятой Крови, приемлет кающихся, как отец милосердый. Паче же всего священник должен заботиться о том, чтобы взрослые не умирали без исповеди и св. Тайн Причастия, а младенцы – без крещения.

26. Приходские священники усердно должны заботиться об искоренении суеверий в народе и разных обычаев, произошедших от многобожества языческого, – чтобы не было во время Рождества Христа Спасители колядок, и сами церковнослужители, когда ходят с праздничными славлением не называли бы этого колядою, а – Христа славлением; в навечерие св. Иоанна Предтечи, не праздновали бы, разложивши огни, купала; на свадьбах и весельях не припевали бы в обычных песнях ладо ти ладо, и других богов идолопоклоннических, бесовских с бесчинным криком не призывали бы⁴⁶. Притом же запрещать, чтобы и в прочие праздники и в неделю ночью не бродили по улицам, ночных негодных сборищ не заводили, и не оглашали бы воздуха скверными и пагубными для души играми, плясками и криком⁴⁷; чрез это многие впадают в различные беззакония и привлекают на себя гнев и не благословение Божие. Да и кулачные бои запрещать – эту сатанинскую игру, которая не прилична не только христианам, но и всякому естеству человеческому; ею забавляются по большей части во дни воскресные и праздничные, а весь ад веселится о погибели душ человеческих; против всего этого грозить судом Божиим и нашим пастырским не благословением.

27. Священники должны наблюдать в своём приходе, чтобы не было чародеев, волшебников, ворожеев и бабьих шептаний. Вся эта наука вышла из адской школы, равно и те, которые выливают воск и олово для того, чтобы предузнать что-либо, шептанием стараются свести бельма, также шепчут от «уроков, перелогов» и yкушения гадов, заговаривают кровь, выписывают имена на просфорах, на тарелках, на булках, эти выписи обливают водою и ту году пьют, или носят эти выписки на шее, утверждают также, такой-то человек на встречу хорош, а такой-то день благоприятен для путешествия или для начатия какого-либо дела; если кто с пустым ведром перейдёт дорогу, или известное животное перебежит дорогу, то случится несчастие; во время чтения страстных Евангелий вяжут узелки и по ним колдуют, толкуют сны, и бесчисленное множество других суеверий рассеиваются в мире на пагубу людям, и от них простой народ на дно адово валится и погибает. Это зло и вред губительный для души надо стараться всячески искоренять.

Если о том, что изложено в сем пастырском наставлении нашем касательно устроения святых церквей в благочестии и чистоте, не будет попечения, также если кто из священников в должности и звании своём окажется неисправен и нерадив и поступит против изложенного здесь, с тем непременно поступлено будет так, как повелевает закон Божий, правила святых апостолов и богоносных отец и высочайшие указы. За всем этим должен неленостно наблюдать всечестный отец протопоп крепости елисаветинской, Иоанн Орловский, вместе с десятоначальниками, и обо всём верно доносить нам – пастырю своему, опасаясь за нарушение своей обязанности неминуемого штрафа и лишения чина своего

За тем умоляем приставников наших, увещевая их словом Апостола: пасите, еже в вас, стадо Божие, и не нерадите о нём, да не кровь его от рук ваших взыщется, и воспитывайте своё стадо в наказании Господнем, представляя в самих себе образ и подобие добродетельного жития; размышляйте чаще о сих словах святого Златоустого: иерей хотя бы и добрую жизнь сам провождал, но, если вознерадит о других, будет осуждён.

Благоприемлющим и имеющим исполнить cии душеспасительные наставления наши, составленные на основании священного писания и правил святых и богоносных отец наших, пастырски предпосылаем благословение Божие. Пастырски повелеваем всем приходским священникам списать cии наставления, и в церквах своих, во дни воскресные и праздничные, при собрании народа, прочитывать по частям или пунктам, дабы все знали их и понимали. Дано в кафедре нашей свято-вознесенской переяславской. 1758 года, января 12 дня.

На подлинном подписано:

Выше именованный Гервасий епископ руку подписал⁴⁸

Печальное положение обрядности в южнорусской митрополии, в период, предшествовавший открытому введению в ней унии, вызвало, как известно уже нашим читателям⁴⁹, ревностную заботливость об исправлении обрядов и послужило поводом ко многим изданиям новых требников, более полных и исправных сравнительно с требниками 15 и 16 столетий. Таким образом многое в обрядности церковной было отменено, исправлено, уяснено или дополнено; но многое осталось неподмеченным и нетронутым, многое из того, что очевидно требовало исправления, не покорялось желанию исправителей.

Причина, по которой самые благонамеренные и ревностные труды исправителей требников оказывались не вполне успешными в деле исправления церковной обрядности, заключалась в том, что исправители были лица частные, не следовали в своих трудах какому-либо общему, определённому плану и – главное – заботились о наружном только соглашении разных редакций славянских требников, под руководством практики греческой церкви. Отсутствие единства в трудах исправителей, при умножении изданий требников, ещё более увеличивало разность в обрядах, а метод наружного соглашения не мог быть успешным в исправлении внутренней стороны обрядов, в восстановлении и уяснении их смысла и значений. Насколько ещё оставалось разности, неполноты и неясности в обрядах, это могло бы нам показать рассмотрение и сличение требников первой половины 17 столетия, начиная с требника Гедеонова (1606 г.) и оканчивая требником Желиборского (1645 г). Но подобный труд отчасти превышает наши средства; с другой стороны, для достижения указанной цели достаточно сличения двух названных нами изданий, т, е. первого и последнего в рассматриваемый нами период, так как оба они сделаны лицами, которые, по своему положению в церкви, ближе других знакомы были с нуждами её и более имели средств к удовлетворению их, потому сделаны полнее и исправнее всех прочих изданий. Итак, мы представим недостатки обрядности церковной главным образом по двум только требникам – стрятинскому (1606 г.) и львовскому (1645 г.), прочих же изданий будем касаться лишь в некоторых необходимых случаях.

Внешняя сторона обрядности по требникам нами названным, представляет разногласие и неполноту. Вообще ни один из тогдашних требников по своим недостаткам, не мог приобрести право на авторитет и исключительное употребление, но каждый из них предпочтительно употреблялся в том округе, в котором был напечатан. Так в Галиции пользовались большей частью изданиями стрятинским и львовским, в Литве– виленскими, на Волыни – острожскими, всюду – тем, которое успевали прежде приобрести. Между тем ни в одном издании не были помещены все необходимые последования и молитвы, а всякое из них в этом отношении имело свои особенности. Поэтому пользовавшиеся одним изданием не знали тех обрядов, которые находились исключительно в другом котором-либо. Так, напр., пользовавшиеся стрятинским изданием не знали крещения вскоре, священнического погребения, последования на новый год, освящения кадила и других последований; а пользовавшиеся львовским 1615 г. не знали чинов на принятие еретиков в православную церковь и вообще, сравнительно с изданием стрятинским, не знали до 50 последований и молитв на различные случаи.

В составе самых обрядов было много разностей. В стрятинском и львовском требниках, кроме освящения воды в день Богоявления, погребения на Пасху, погребения монашеского, восследования над иереем, во сне соблазнившемся, возвышения панагии и Причащения больного, все обряды, особенно чины таинств, разнились между собою в порядке и особенности молитв, обычаев и частных действий. Почему, напр., пользовавшиеся стрятинским требником крестили младенцев посредством обливания, а пользовавшиеся львовским – посредством погружения, первые читали молитвы жене родившей в первый день по рождении младенца, последние – в третий; первые при обряде брака делали обхождение вокруг аналоя, последние не делали; первые читали разрешительную молитву над гробом и мирского человека и инока, последние читали её только над гробом инока, порицая тех, которые читали её над гробом мирского человека, и проч.⁵⁰.

При отсутствии однообразия, обрядам не доставало ещё и благолепия, требуемого святостью и важностью их. Ни в стрятинском, ни во львовском требниках нет достаточных наставлений ни о поведении служащих, равно и требующих духовной помощи, ни о различных внешних принадлежностях обрядов. Целый отдел молитв, носящий в обоих требниках название: «молитвы потребные» и заключающие в себе некоторые общественные случаи, напр. на основание храма, на злоключение людей и т. под., представляет в них ряд молитв, с указанием только случаев, при которых они читаются; нет при них ни приличного начала, ни отпуста, не показаны ни одежды священнослужителей, ни другие вещи и вообще принадлежности обрядовые. При обряде таинства брака, при возследованиях на общественные нужды не показаны одежды священнослужителей. При погребении (в стрятинском требнике – мирском, во львовском – монашеском) показана только епитрахиль. Такая неопределённость, безвредная там, где церковь свободна от внешних насилий, где обычаи и частные постановления имеют всю силу, здесь, когда обрядности православной противостояла и посмеивалась пышная церемониями обрядность римская, когда в обществе православных не заглохли ещё семена своеволия и небрежности, – эта неопределённость сопровождалась значительным вредом для церкви, давала противникам повод называть русскую церковь «холопскою» и тем увлекать на сторону римской церкви неопытных, не утверждённых в православии. В конце рассматриваемого периода слышим со стороны самих православных сильные жалобы на указанные нами недостатки в требниках того времени⁵¹.

Внутренняя сторона обрядности, по сознанию самих современников, требовала самого тщательного пересмотра и исправления. Как в общем составе требников, так и в составе отдельных последований и в их малейших частностях – одного не доставало, другое было вовсе негодно, иное неопределённо, а много совершенно чуждо православной церкви.

Тогда как оставались в требниках последования с указанием частных случаев, на принятие в церковь язычников⁵², которых, после принятия татарами магометанства и крещения Литвы и Жмуди Ягайлом, не было в пределах Польши и Руси, церковь православная испытывала недостаток в последованиях на принятие иудеев и магометан: первыми, со времён Казимира, полно было польское королевство, а последние находились в самом близком соседстве с Русью (Крым). Равным образом не было ни указаний, ни последований на принятие в православную церковь новых западных еретиков, как то: лютеран, кальвинистов, coциниан и др., а также на принятие униатов. Прискорбно было также для христианина, понимающего благодеяния Божии в ряду прошений и различных освящений не видеть молитв благодарственных⁵³. Справедливо ещё подвергались требники упрёкам современников за то, что в них опущены были молитвы на освящение одежд и сосудов церковных, тем более, что сии молитвы, сообразные с духом церкви и необходимые по времени, давно уже приняты были в южнорусской церкви⁵⁴. Другие обряды, напротив, должно было вовсе исключить из требников и практики, как не имеющие основания в практике церкви вселенской. Возследование о приобщении святыя воды святых Богоявлений, по словам знаменитейшего из пастырей того времени, есть «непотребный придаток, или нелепая церемония сущий и старый предрассудок, противный духу православной церкви и не имеющий основания в требниках греческих⁵⁵». Молитвы о иже сами себе закляша (стрят. тр. 519, льв. 306), раздрешити всяку клятву (515, льв., 307) довольно неопределённы по характеру и цели и могли вести ко многим злоупотреблениям; нужно было, по крайней мере, снабдить их, объяснениями и наставлениями священнослужителям, чтобы они иногда не присвояли себе право высших церковных, или гражданских.

В составе обрядов находились также недостатки. Современникам казалось большим недостатком отсутствие в обрядах некоторых таинств так называемых форм, выражающих главную мысль их⁵⁶. Во всех требниках, в чине венчания не было положено вопрошание жениха и невесты о свободном согласии на брак, хотя и требовалось частными постановлениями, чтобы священники предлагали их; «почему», замечает современный архипастырь, «различные и дивные вопросы предлагаемы были от священников, а иногда не было никаких⁵⁷». В острожском, виленском и львовском требниках, в чине елеосвящения, при помазании больного, положено читать стих: помощь наша от Господа, сотворшаго небо и землю, – после чего благословляет священник больного, произнося: услышит тя Господь в день печали твоея, защитит тя им Бога Иаковля. Молитва: Отче святый, врачу душ и телес… положена в них в конце сего чина, как обыкновенная молитва. Но стихи сии, по замечанию того же архипастыря, служат только утешением больному. «Завершает же священнодействие сие и выражает существенный предмет молений», по словам св. Симеона Солунского, «молитва: Отче святый…»⁵⁸. Не сообразно с обычаем восточной церкви предложено в львовском требнике при «крещении произносить: аминь – только в заключении, по обычаю римскому, а не трижды, при каждом погружении, по древнему обычаю церкви восточной».

Но, тогда как в одних обрядах не точно, неполно, или не по древнему обычаю выражена была существенная мысль, другим в целом составе не доставало определённости и полноты, требуемой сколько для выразительности обряда, как особенного и определённого действия церкви, столько для уяснения и удовлетворения самой потребности христианина. Сюда можно отнести «молитвы потребные», при которых не определены были действия священнослужителя, равно как не показаны нужные при чтении их вещи, и не определено со всею точностью приложение самих молитв. Особенно мало определены были чины на принятие в православную церковь иноверцев. Кроме армян и латинян, других еретиков положено было принимать по общему чину, содержащему в себе общее отрицание иноверия и исповедание православной веры, а также – и чин миропомазания, так что по этому указу и все, принявшие таинство миропомазания в своём исповедании, были миропомазуемы, а, напротив, не были крещаемы те, которые не крещены в три погружения (в первом случае, напр., униаты, во втором – aриане). В иных чинах, напротив, представляется излишество, напр., в чине исповеди, в котором, по львовскому требнику, полагается два разрешения от духовника и два отпуста, а по стрятинскому– три разрешения и три отпуста⁵⁹. Были и такие чины, которые во многих часто противоречили главному направлению своему, как например, канон за безведрие, в котором, молитвою: «Господи Вседержителю, возводяй облаки от последних земли...» испрашивается не ведро, а дождь (льв. тр. 260), или же погребение младенческое, в двух ектениях которого испрашивается умершему «прощения всякого прегрешения вольного и невольного», противоположно всегдашней мысли церкви вселенской об этом чине.

В описании частных обычаев и определении различных действий и принадлежностей обрядовых находятся такие же несовершенства. В стрятинском требнике, в чине елеосвящения, по окончании последней молитвы над больным, говорится: «и начинают священники мазать друг друга и требующих благословения сего». Тоже самое заповедуется и в требнике львовском⁶⁰. Положение при слушании молитв на Троицкой вечерне во всех требниках было не точно определено: общее выражение – главы с коленами преклонять – соблазняло раскольников, при точнейшем определении этого положения в последующих московских требниках⁶¹. Не определено также, в алтаре, или вне алтаря должно читать сии молитвы. К недостаткам этого же рода относится неправильность в указании авторов некоторых молитв, песней и т. под. Так, напр., в. стрятинском требнике молитва Василия великого: «вем, Господи, яко недостойно причащаюся…» и молитва Дамаскина: «Владыко, Господи Иисусе Христе, Боже наш, едине имеяй власть оставляти человекам грехи…» приписываются Иоанну Златоусту. В том же требнике сборник правил, собранных из различных веков и часто не имевших достоинства правил церковных, приписывается апостолам Петру и Павлу, начинаясь так: «Аз Пётр и Павел, апостолы Христовы, заповедуем рабом Христовым…» (Стрят. требн. стр. 633).

Нисходя к частным выражениям, находим в требниках места то не православные, то малоосмысленные. В молитве бабы, приемшей отроча, читаем: «Господи, Иисусе Христе Боже наш, рождейся прежде века от Отца без матере. . . дары прият от волхвов… бабою пеленами повитие» (стрят. треб. 2.), или же: «бабою повит пеленами…» (львов. тр. 5)⁶². В обоих требниках, в 5-м антифоне иноческого погребения, находится следующий стих: «святым Духом одержатся вся видимая же с невидимыми, самодержавен бо сый, от Троицы един есть неложен» (стрят. треб., стр. 346 на обор., львов. тр., 224 на обор.)⁶³. Особенно мало соображены были в этом отношении возгласы во многих молитвах. В львовском требнике молитва 2-я жене родившей: «Владыко, Господи Боже наш, родивыйся от пресвятыя Владычицы нашея Богородицы…» имеет следующий возглас: «яко подобает Ти всякая слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и св. Духу…» (стр. 2 и 3). В чине елеосвящения, в стрятинском (стр. 93) и львовском требниках (стр. 86), молитва, относящаяся к лицу Бога Отца: «Безначальне, неизменне, святе святым, иже единороднаго твоего Сына пославый…. посли Дух твой святый…», заключается так: «Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и св. Духу…»⁶⁴. Ещё менее соображен возглас в молитве над иереем во сне соблазнившимся. Молитва эта относится к лицу Бога Отца: «…покажи мя благодатию Христа твоего, и освяти мя наитием святаго твоего Духа…» возглас же: «во еже пети пресвятое имя твое, Отца и Сына и св. Духа», и вслед за сим слова к лицу Отца: «и тако неповинно и неосужденно причаститися пречистых, безсмертных и животворящих Тайн единороднаго твоего сына, Господа Бога и Спаса нашего Ииуса Христа, с ним же благословен еси со пресвятым твоим Духом…»⁶⁵. Подобным образом поставлены возгласы в молитвах стрят. требн. стр. 246 на обор., 500, 501, 503, 531 и др., – львов. Тр. Стр. 7 на обор., 71, 72, 99, 100, 107 и др⁶⁶. Сюда же относятся и те выражения, на которых паписты утверждают своё учение о главенстве папы. Во второй прощальной молитве над умершим (стрят. тр. стр. 266–269, львов. тр. стр. 237–239) читаем: «Владыко многомилостиве, Господи Ииcyce Христе Боже наш, иже на верховном твоих ученик и апостол Петре создавый церковь свою, и ключи ему дав цapcтвия небесного, и твоею благодатию всей ему датися восхотев власти... наследник же нас худых и недостойных неизреченным твоим человеколюбием данныя ему власти сподобив быти...»⁶⁷. Подобные выражения примешаны всюду, где говорится о власти вязать и решить. Кроме сих выражений, дававших мысли противные православному учению в требниках было много выражений противных и простому здравому смыслу. В львовском требнике стихира по 3 песни канона на парастас (стр. 170) читается так: «воистину суета всяческая, житие же сень и сон, ибо всуе мятется всяк земнородный (якоже рече писание) егда весь мир приобрящем, тогда во гроб вселимся». В стрятинском требнике, в молитве при освящении воды в день Богоявления (стр. 392), читаем: …Иордан возвратися вспять, видя Дух Святый в видении голубине седящ и летающ на себе» (καὶ περειπτάμενον σοί). В обоих требниках, в погребении иноческом, слава и ныне читается: Духу еже жити всегда (Ἁγίῳ πνεύματι τὸ ζεῖν τὰ πάντα) (стрят. тр. 351 на обор., львов. 229), «свет от света. Бог велик».

Наконец общий недостаток требников усиливался самым языком их, – то употреблением устаревших слов, как, напр., кажить (наказывать, наставлять, научать), устроба (ἀπαλλαγή – освобождение, избавление), ельма (ἐπεί), вжилить (вкоренить, утвердить), взлудовать (неразумно поступать) и др., – то устаревшими формами речи, напр.: «Господи Боже наш, иже от пръсти създавый человека, и от него създавъ жену, и равночестием почтеся, преступльшим же заповедь твою изгнав из рая…. и рек мужеви...» и под., – то опущениями главных частей речи, напр.: «того ради, Владыко, верху тверди положи воду, солнечного делма ефирейскаго теплолетнаго и дождеваго, но обое по хотению раб своих даруй» (львов треб., канон за безведрие, песнь 4, стих 1, – то буквальною передачею греческого словосочинения, несообразною с русским, напр.: «яко трава бо огневи будете изсохше (стрятин. требн. стр. 345), (ὡς χόρτος τὶ πυρί) – то опечатками типографскими, напр.: «показуя наказа мя Господь» (стрятин. требн. стран. 96 на обор.) вм. наказуя…, или же: «Владыко, Господи Боже наш, послушавый Исайи пророка твоего дожда ради временнаго послати на землю…» (стрятин. требн. стран. 444), т. е. Исайи вм. Илии, – то неправильным размещением знаков препинания, даже, апострофов, как напр. «святии мученицы, иже добре страдавшей и венчавшейся –,» апостроф над и – принят за (стрят. требн. стр. 69 на обор.). Все такие недостатки не давали видеть истинного смысла то обрядовых последований, то отдельных молитв, то частных мыслей, в них заключавшихся.

Итак, в конце первой половины 17 века много ещё оставалось недостатков южнорусской церкви и дальнейшим по времени пастырям её предстояло ещё много труда и забот в исправлении обрядности и требников.

Преосвященный митрополит новгородский и с. петербургский Исидор.

Волею Всевышнего преосвященный митрополит Григорий переселился от сей временной жизни в вечную. Во внимание к многолетним архипастырским трудам Вашим, особенно же по Закавказскому краю, где просвещённая деятельность Ваша принесла так много пользы православию, я призвал за благо вверить управлению Вашему новгородскую и с. петербургскую епархии, твёрдо уповая, что, по примеру почившего архипастыря и его доблестных предшественников, вы не престанете и на сем, ныне открывающемся для вас поприще, ревностно и с самоотвержением подвизаться во славу св. церкви.

Молю Верхового Пастыреначальника, да укрепляет силы ваши в прохождении нового звания в духе мира и любви.

Поручая себя молитвам Вашим, пребываю всегда к вам благосклонный.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою написано: Александр.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Июля 13 дня.

Цензор священник А. Колосов

Засвидетельствую аз пред Богом и Господом нашим Иисусом Христом, хотящим судити живым и мертвым в явлении Его и царствии Его: проповедуй слово, настой благовременно и безвременно, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением (2Тим.4:1–2). Часто ли ты, священнослужитель, размышлял о сих и им подобных словах св. Писания? Познаёшь ли ты из них, как трудно, как возвышенно, и вместе с тем как важно служение твоё? Как же ты исполняешь дело твоего служения? Исполняешь ли долг благовестника? Учишь ли прихожан твоих, – учишь ли с ревностью и мудростью?

И, первее всего, стараешься ли ты обучать детей твоих прихожан? Убеждён ли ты в том, что учение детей – дело великой важности? Можно ли построить прочное здание, не положивши ему прочного основания? Так можно ли насадить в приходе что-нибудь истинно полезное, если не начнёшь с обучения детей? Можно ли без того в особенности ослабить или уничтожить в простом народе множество суеверий и предрассудков, которые так глубоко вкоренились в нём? Не с обучения ли детей начинали многие благовестники и распространители христианства? Не наставлением ли детей привели к вере во Христа препод., Леонтий ростовскую, а святой Стефан пермскую область, после того, как упорство возрастных язычников делало невозможным для них всякий успех в проповеди? Итак, блюдёшь ли ты со тщанием, да не презришь единого от малых сих? По примеру Божественного Учителя, дозволяешь ли ты таковым приходить к себе? Принимаешь ли их с ласкою и любовью истинно отеческою? Снисходишь ли к их детским понятиям, и бываешь ли сам как дитя среди детей? Счастлив ты, если тебе удалось научить чему-либо доброму эти невинные души, если удалось предохранить их от суеверия и греха, посеять в сердцах их семена правой веры и доброго жития.

Но как ведёшь ты дело обучения детей? Заботишься ли о том, чтобы они не учились только, но и знали что-нибудь, и первее всего – истины веры и правила доброй нравственности? С этою последней целью объясняешь ли прилежно катехизис в церкви и школе, и не опускал ли когда этой обязанности твоей? Располагаешь ли детей к принятию и усвоению истин веры, возбуждаешь ли благочестивое соревнование между ними ласковостью, приветливостью, одобрением? Употребляешь ли со своей стороны всё старание к тому, чтобы наставление детей в вере приносило действительные плоды? Говоришь ли ты так просто, так ясно и удобопонятно, чтобы дети были способны понимать тебя? Не предлагаешь ли ты им чего-либо или слишком высокого и недоступного для их понятий, или очень тонкого и бесполезного, или вообще такого, что не свойственно детскому возрасту? Стараешься ли ты примерами и притчами св. Писания, рассказами из жизни святых, из церковной истории поддерживать в детях наблюдательность и охоту к учению, а самые предметы учения – отвлечённые и малопонятные – объяснять явлениями видимой природы, и таким образом высокое учение христианское делать наглядно – вразумительным и доступным детскому разумению?

Заботишься ли ты о том, чтобы истины веры Христовой утвердить в умах и сердцах детей? Не ограничиваешься ли ты одним механическим заучиванием катехизиса и механическим спрашиванием? Стараешься ли ты привести детей к разумению учения Христова, так, чтобы они, сколько доступно детскому пониманию, могли получить ясное понятие о высшем назначении и достоинстве человека? Усиливаешься ли ты всячески действовать на сердце детей, воодушевлять их духом Христовым, внушать им, с одной стороны, истинное благочестие и любовь к Богу и добродетели, а с другой, отвращение от греха и всякого нечестия? Указываешь ли им средства к тому, чтобы они могли подавлять в себе самих первые проявления самолюбия, своекорыстия, чувственности? . . .

Шалости и грубость поселянских детей не возбуждают ли тебя к гневу, а, может быть, ты чувствуешь и скуку в занятии с ними? Но посмотри на апостольских мужей; они не страшатся ехать в отдалённые страны Сибири и Америки, чтобы приобрести Господу души среди диких народов, из которых некоторые употребляют в пищу плоть подобных себе людей. А у тебя в приходской школе много таких, которые также требуют возрождения во Христе, но стоят гораздо на высшей ступени развития, и потому способнее к учению, чем те грубые и жестокие дикари. Неужели ты не можешь быть с ними терпеливым? Если где, то здесь имеет место правило: «хочешь любви, люби; любовь привлекает взаимную любовь».

Употребляешь ли ты сколько-нибудь труда на приготовление детей к первой исповеди, чтобы они не приступали к таинству покаяния без сознания своей греховности и виновности пред Богом, без решительного намерения исправить свою жизнь? Такое приготовление тем более необходимо, что по первой исповеди располагаются и все другие. Заботишься ли ты и о приготовлении детей к достойному Причащению св. Тайн? Ведёшь ли ты тогда живую беседу с родителями и детьми о сем высоком таинстве, и по Причащении даёшь ли им приличное наставление? Внушаешь ли детям благоговение к святейшим Тайнам и чрез то возбуждаешь ли в них любовь, усердие и уважение к храму Божию?

Наблюдаешь ли ты за нравами детей и по выходе их из приходского училища? Споспешествуешь ли их усовершенствованию распространением в приходе назидательных книг? Делаешь ли ты всё, что необходимо и что можно сделать для того, чтобы религиозное чувство в детях не ослабевало, но возрастало более и более?

Смотришь ли ты внимательно за тем, чтобы дети исправно посещали шкоду приходскую и старательно учились в ней? Часто ли сам ходишь туда и следишь ли за способом и ходом обучения, возбуждая тем к прилежанию учеников и учителей? Наблюдаешь ли за тем, чтобы учение в школе, всегда начиналось и оканчивалось молитвою, чтобы в воскресные и праздничные дни дети с благоговением находились в церкви при Богослужении?

Старался ли ты привязать к себе учителя школы кротким, ласковым обращением и заботливостью о его нуждах? Смотришь ли за тем, чтобы учитель отличался доброю нравственностью и мог собственным примером пробуждать в сердцах детей любовь к благочестию и страх Божий? Удаляешь ли других, и сам далеко ли от всякой неблагоприятной для веры методы наставления, и хранишь ли твёрдое убеждение в том, что воспитание и образование юношества должно быть христиански-религиозное?

Второй долг учительства пастырского состоит в обязанности проповедовать слово Божие во храме. Итак, проповедуешь ли ты, по крайней мере, во все воскресные и праздничные дни, сообразно твоему долгу и предписаниям твоего архипастыря? Не оставляешь ли без внимания это главное и важнейшее дело твоего служения, оправдывая свою небрежность то недостатком времени, то собственною малоискусностью то многими другими для тебя одного благовидными предлогами?

Не думаешь ли, что успех проповеди зависит главным образом от природного дара красноречия, и не останавливаешься ли в ревностном проповедании тем, что не имеешь этого дара? Но люби Бога, люби слушателей твоих, – люби от всего сердца: сердце, одушевлённое любовью, делает человека красноречивым. Да не ослабевает усердие твоё к проповеди и в таком случае, если иногда долгое время не примечаешь успешного действия её на твоих прихожан. «Не видишь ли на примере родителей, – говорит св. Златоуст, – как они поступают, – как они не устают, сидеть при больных своих детях и продолжают оказывать свою нежную заботливость, хотя бы не оставалось никакой надежды на выздоровление, как они плачут, как они скорбят, как они всё предлагают и всё, что только могут, употребляют до последнего издыхания. Поступай и ты так с братьями своими. Всеми своими сетованиями и воплями ты не в состоянии отвратить смерть; но постоянной ревностью тебе, может быть, удастся воззвать опять к жизни несколько мёртвых душ»⁶⁸. Скажем более. Кроме высших побуждений проповедовать, вытекающих из долга пастырства, нет ли для нас побуждений к тому и ближайших, особенно обязательных? «Смотри, – говорил св. Григорий великий к священнослужителю, – мы живём приношениями верных ...а между тем не употребляем на проповеди и столько прилежания, чтобы она была, как следует»⁶⁹. И мы, братия-сослужители, не от тех ли приношений питаемся? Мы даже позволяем себе желать улучшения нашего содержания, – хотим, чтобы само правительство позаботилось об этом. А между тем, не у большей ли части из нас всё дело пастырства ограничивается Богослужением в воскресные и праздничные дни и исполнением треб по приходу?

Многих ли из нас мог бы Апостол назвать волами, молотящими на гумне Божьем? «Вспомните, – говорит тот же св. учитель церкви, – как предосудительно было бы не работать, а притом хотеть восхитить награду».

Трудишься ли над тем, что и как сказать во храме? Не выходишь ли ты иногда к народу без приготовления, говоря не то, что нужно говорить, а что придёт тебе на мысль? Тщательно ли приготовляешься к проповеди, помня, что имеешь возвестить людям великую тайну Евангелия, которого ты служитель? Заботишься ли о том, чтобы истина была ясна, чтобы она была любезна, чтобы она трогала?

Такова ли твоя проповедь, чтобы её легко могли понимать и самые простые люди? Не употребляешь ли ты выражений тёмных и не удобовразумительных? Нет ли в твоей беседе слов грубых, площадных и бранных, чрез что уничижается достоинство слова Божия? Или, может быть, ты допускаешь в ней излишнюю изысканность, заботишься только о красноречии, о блестящих фразах? «Пусть никто, – говорит блаженный Иероним, – не будет декламатором, фразёром, или бессмысленным болтуном: но пусть каждый будет истинным учителем и проповедником тайн Божиих».

Проповедуешь ли с чистым намерением научить твоих прихожан, ища только их пользы и славы Божией, а не своей чести? «Пусть лучшею тебе похвалою будут исходящие от сердца вздохи и слёзы слушателей», – как говорит тот же учитель церкви. А ключ к сердцу слушателей составляет сердечное твоё участие в их душевном состоянии. Это самый простой и самый верный способ действовать на сердца слушателей. Итак, могут ли твои пасомые заметить из твоих слов, что они происходят не из гордого, огорчённого или озлобленного духа, но из глубины и полноты нежно любящего отеческого сердца? Говоришь ли ты к ним, как отец, который питает особенное сочувствие к детям слабым, имеющим какие-либо недостатки, или как мать, глубоко сетующая о болезни своих детей? В особенности, молишь ли ты Святого Духа, чтобы Он освятил благодатью своею твоё слово и привлёк к нему сердца слушателей? Ибо Он только имеет доступ к ним и действует в них, когда и как хочет.

Не проповедуешь ли ты о предметах общих, отвлечённых, мало касающихся состояния твоих слушателей? Имеешь ли ты всегда ввиду их нравы, – говоришь ли только о том, что для них спасительно и необходимо? Направляешь ли слово твоё исключительно против пороков и худых привычек, бесчиний, суеверий и заблуждений твоего именно прихода, и своими просьбами и увещеваниями настаиваешь ли дотоле, пока их не искоренишь?

А если твои проповедь произвела благое действие, подавляешь ли в себе рождающееся чувство высокомерия и суетности? Сравни только успех, достигнутый тобою, с тем, какой бы ты имел, если бы и жизнь вполне сообразна была с твоим словом. Чувствуешь ли ты в сердце твоём, что, возвестивши евангельскую истину, ты тем самым возложил на себя особенное обязательство исполнить то, чему учил других? «Если ты проповедуешь хорошо, – говорит св. Иоанн Златоуст, – и живёшь хорошо, то ты учишь народ, как он должен жить; напротив, если ты проповедуешь хорошо, а живёшь худо, то ты учишь Бога, как он должен осудить тебя»⁷⁰. Бойся, чтобы тебе не сказал Господь в день суда: от уст своих сужду тебя, лукавый раб. Но кто вместе и исполняет то, чему учит, тот велик будет в Царствии небесном (Мф.5:19.). Слушатели всегда охотнее верят тому, что проповедник исполняет, нежели тому, что он говорит. Сам Спаситель предостерегал своих слушателей от лицемерной проповеди книжников и фарисеев: по глаголом их творите, по делам их не творите. Если ты корыстолюбив, честолюбив, предан суете, ведёшь жизнь беспечную и сластолюбивую, – пасомые твои живут и поступают по твоему примеру.

Чтобы быть пастырем учительным, способным назидать себя и других, чтобы выполнить высокий долг учительства, в лице апостолов возложенный на нас самим Господом Иисусом Христом, стараешься ли ты умножить и расширить свои познания о христианской вере и христианской жизни чрез размышление о высоких предметах веры и нравственности и всегдашнее упражнение в чтении душеполезных книг? Или, может быть, ты, подобно многим считаешь вполне достаточным для твоих прихожан тот запас познаний, который тобою полусознательно вынесен из школы, в возраст ещё малоразвитом для жизни, – может быть, ты навсегда даже предал забвению науку и книгу, лишь только вышел за порог училищный? Неужели тебе не случалось замечать, как часто люди, с отличными способностями и получившие достаточное образование, грубеют, коснеют умственно и тупеют, отказавшись от всяких пособий науки и предавшись заботам одной материальной жизни, как они потом теряют всякую охоту к чтению книг, как наконец не только написать, даже переписать что-нибудь считают для себя страшным трудом, который они откладывают со дня на день, к которому принуждает их разве одна крайняя необходимость? Не случится ли это всего скорее с тобою, если ты живёшь среди общества простого, вовсе не грамотного, которого сведения ограничиваются едва первыми потребностями жизни естественной? Спроси отцов твоих, и возвестят тебе, – старцев твоих, и рекут тебе.

Имеешь ли ты, по крайней мере, прекрасный обычай ежедневно прочитывать что-нибудь из какой-либо назидательной книги, а в особенности из св. Писания, которое св. Амвросий называет (κατ᾿ ἐξοχήν) книгою пресвитеров? В выборе книги для своего чтения не обращаешь ли ты более внимания на изящество слога, нежели на душевную пользу? Изучаешь ли ты драгоценные творения св. отцов и учителей церкви, которые теперь становятся так доступными каждому из нас? Читаешь ли жития святых так богатые высокими примерами добродетели, которые знать необходимо твоим слушателям? Часто ли занимаешься теми по преимуществу книгами, в которых говорится о жизни и обязанностях священника, каковы: Златоуста о священстве, св. Григория великого – правила пастырские, о должностях клира, и отечественные книги: о должностях пресвитера, наставление иерею, и другие? Прилежишь ли к чтению и других полезных книг, способных обогатить ум твой многоразличными познаниями? Внемли же, по заповеди Апостола, чтению, утешению и учению: сия бо творя и сам спасешися и послушающие тебе (1Тим.4:13–16). «Это важно, – замечает при сем св. Златоуст, – и много содействует благоустроению церкви и великую приносит пользу, когда предстоятели её люди учёные. А когда этого нет, то в церквях много погибает. Апостол хочет, чтобы такие отличаемы были пред другими: предстоящии добре пресвитеры, паче же труждающиеся в слове и учении сугубыя чести да сподобляются (1Тим.5:17) говорит он епископу Тимофею. «И справедливо, – говорит св. Златоуст; ибо они подъемлют великий труд; тогда как другой и не бодрствует и не печётся, но без заботы и печали пребывает, тот трудится, печётся и поучается. От чего же не должен пользоваться большею честью, когда предаётся столь великим трудам? Притом же он служит предметом бесчисленных разговоров: один укоряет его, другой хвалит, иной насмехается над ним, тот оскорбляет его память и намерения, – и он нуждается в великой кротости духа, чтобы переносить всё это»⁷¹. Вот и особенное подкрепление нашей человеческой немощи в те минуты, когда ревность духа оскудевает! Итак, любезный собрат о Христе, в сих –слове и учении – поучайся, в сих пребывай, да преспеяние твое явлено будет во всех. Внимай себе, и учению: и пребывай в них: сия бо творя, и сам спасешися и послушающие тебе (1Тим.4:15).

Таинство св. Крещения занимает первое место между таинствами церкви Христовой, как средство к возрождению человека в жизнь новую, духовную (Деян.2:28, Тит.3:5), как дверь, вводящая его в благодатное царство Христово (Ин.3:5, Мк.16:16). Все действия, входящие в состав чинопоследования сего таинства, выражают внутреннюю силу и значение его, и от священника требуют полного внимания к тому, что касательно совершения его постановлено св. церковью. Если где, то здесь особенно произвол и отступление от правила не могут иметь никакого извинения.

Совершению таинства крещения, по чиноположению церковному, предшествуют некоторые, как бы приготовительные, действия церкви, относящиеся к родившей и к родившемуся. В молитвах по внегда родити жене отроча выражено всё участие св. церкви к страждущей матери и слабому младенцу. Она молит Господа, чтобы Он сам был врачом родившей, чтобы сохранил душу и тело её от крайнего изнеможения, и чтобы скорее восставил её от одра болезни (мол. 1.); она умоляет Владыку жизни, чтобы Он поставил небесных стражей у болезненного одра матери, оградил её святыми своими ангелами (мол. 2); собственным младенчеством Господа Иисуса умоляет Его, чтобы Он соблюл новорождённого младенца от всего могущего вредить его слабому составу, чтобы покрыл его и мать кровом крыл своих. Вместе с этим, поскольку все мы в беззакониях зачинаемся и во грехах рождаемся (Пс.50:7) св. церковь молит Господа, чтобы Он, ведомый немощное человеческого естества, простил болящей согрешение, не лишил своего благословения дом, в нём же родися отроча, и всех, живущих в нём и прикасающихся к нечистой, а новорождённого сподобил благодати крещения (мол. 3 и 2). С этим-то успокоением, с этим духовным врачеством, с этими мольбами христианский пастырь, по заповеди церковной, должен поспешать к страждущим… «Когда от благочестивой жены родится младенец, – говорит Симеон солунский (глав. 58), – тогда приходит иерей и славословит Бога, благодарит, что родился человек в мир; тогда он знамением креста благословляет рождённое и просит Бога сохранить ему жизнь и сподобить благодати крещения, а матери и находящимся с ней жёнам преподаёт благодать, освящение, свободу делать свои дела, не быть ни в чём возбранёнными от церкви и не почитать себя скверными по причине прикосновения к нечистой»⁷².

В молитвах во еже назнаменати отроча, приемлещее имя, св. церковь молит Господа Вседержителя, чтобы Он просветил юное творение светом своим, напечатлел, в сердце и помышлениях его крест единородного Сына своего, и чтобы дитя до конца своей жизни осталось верным Искупителю своему. С этого времени новорождённый считается состоящим в лике оглашённых и получает христианское имя.

Наречение имени, по уставу церкви, полагается в 8 день, сообразно с тем, что Господь наш наречён святейшим именем Иисуса в 8 день; но ради немощи младенца и скорейшего поручения его покровительству небесной церкви, не возбраняется нарекать имя новорождённому непосредственно за молитвами жене родильнице.

Не лишним считаем остановить здесь внимание наших пастырей на некоторых отступлениях от общего правила, которые нередко ими допускаются без всякой уважительной причины. Когда в каком-либо семействе родится дитя, домохозяин вскоре отправляется к своему священнику, приглашая его или только прочитать молитву болящей, или, если он далеко живёт от церкви, совершить и самое крещение. Священник немедленно исполняет пожелание. Но бывает и так, (преимущественно в южных губерниях): по рождении младенца, домохозяин не является сам к священнику, а приходит к нему принимавшая дитя бабка, извещает о новорождённом, и тут же берёт молитву и имя новорождённому. Последний образ мысли св. церкви, которую она соединяет с указанными выше молитвами, очевидно неправилен. Если молитвы жене родильнице читаются бабке, а не самой родительнице, как же в таком случае исполняется намерение церкви – преподать утешение веры болящей и благословение всему дому, которому она принадлежит? Равным образом незаконно и заочное наречение имени дитяти. По уставу св. церкви, младенец должен быть принесён пред враты храма, и священник, знаменуя крестом его чело, уста и перси, глаголет положенную молитву. Потом, взявши младенца в руки и возвышая его крестообразно, произносит положенные стихи. Как же всё это исполняется, когда молитвы во еже назнаменати отроча читаются заочно?

В чине оглашения, предшествующем тайне св. крещения, всю сущность составляют: заклинательные молитвы, отречение оглашаемого от дьявола и сочетание его Христу. В заклинательных молитвах св. церковь божественными именами, страшными для дьявола, и таинствами страдания, Тела и Крови и второго пришествия Господа, гонит дьявола со всеми демонами от новорождённого, повелевает ему изыти, отступить и бежать от новозапечатленного создания Божия и к тому не возвращаться; затем молит Господа утвердить готовящегося к крещению в вере. Св. Кирилл Иерусалимский (в оглас. поуч.) говорит к оглашенному: «заклинания принимай с благоговением... Они божественны, из божественных писаний извлечены». Потому долг пастыря – читать заклинательные молитвы с силою, со всем величием прещения на дьявола, а все вообще молитвы – раздельно, благоговейно, со вниманием и без поспешности. Это замечание потому особенно важно для священников, что чтение молитв, кроме совершения таинства, должно возводить умы предстоящих к Богу. Следовательно, весьма погрешают священники, которые читают молитвы без благоговения; они и сами берут на души свои грех, как творящие дело Божие с небрежением, и предстоящим воспящают возноситься умом и сердцем горе, и присутствовать при таинстве с должным вниманием к нему.

Отрицание от сатаны, сочетание Христу и троекратное чтение символа веры, как необходимые условия для принятия св. Крещения, выполняют за младенца восприемники. Обязанности восприемника, как поручителя за веру и сообразные с нею дела крещаемого, очень высоки. В увещании восприемнику, печатаемом в наших требниках, обязанности эти изображаются так: восприемник должен до конца жизни питать отеческую любовь к Богом данному ему сыну, и когда придёт он в разум наставлять его православной вере и непорочному житию так, чтобы воспринятое им дитя предстало Богу также облагодатствованным, чистым, непорочным и верным произнесённому исповеданию, каким оно выходит из купели крещения. В книге о должностях пресвитеров приходских говорится: «при крещении младенцев смотреть должен священник, дабы восприемик был и правоверен и знающий нужные члены веры ко спасению. Понеже восприемник зде держит лице крещаемого и за него обеты творит, символ веры исповедует, и потому долг имеет восприемного сына своего, когда в возраст приходить начнёт и не будет иметь другого учителя, наставить вере и закону Божию, и стараться припомнить ему обеты крещения и силу его так, чтобы отрок сам в твёрдость оныя изучил и разумел»⁷³. Блаженный Августин, обращаясь к восприемнику, говорит: «Вас прежде всего так мужей, яко и жён, бывших восприемниками детям, увещеваю, да знаете, что споручниками есте за тех, коих от святой купели восприяли вы, и для того всегда их увещевайте чистоту хранить, правду любить, любви держаться, прежде же всего символ веры и молитву Господню и сами знайте и восприемных от св. купели сынов ваших научайте» (слов. 222).

Между тем большая часть восприемников не понимают своего отношения к духовным детям, смотрят на свою обязанность, как только на форму, необходимую при совершении таинства, и, что важнее всего, часто сами не знают даже символа веры. Само собою очевидно, что таковые не должны быть и допускаемы к восприятию младенцев от купели крещения. Если сами не знают существа веры христианской, могут ли научить ей других, за которых они бывают поручителями при крещении?

Последование таинства св. крещения начинается освящением воды, как орудия возрождающей благодати. Освящение это, при сходстве с освящением воды святых Богоявлений имеет и свои особенности. Так, в ектении есть несколько прошений, которые особенно относятся к предмету таинства, напр. «еже быти воде сей банею пакибытия, оставления грехов и одежды нетления», и которых нет в ектении св. Богоявления. В молитве последняя часть собственно направлена к тому, «чтобы в воде сей не утаился демон тёмный, и не сошёл в неё вместе с крещаемым дух лукавый, наводящий помрачение помыслов, чтобы вода cия соделалась водою избавления, водою ocвящения, оставления прегрешений, банею пакибытия, дарованием сыноположения, источником жизни, и чтобы крещаемый претворился в ней во еже отложити ветхого человека и облещися в нового, обновляемаго по образу Создавшего». Всех означенных прошений нет в молитве св. Богоявления. Кроме того, вода крещения дважды знаменуется крестным знамением, – один раз перстами священника с произношением слов: «да сокрушатся под знамением образа креста вся сопротивныя силы», другой – освящённым елеем, с пением трижды аллилуйя. Общее заключение выходит такое, что вода должна быть каждый раз освящаема при совершении таинства крещения. Следовательно, незаконно поступают те священники, которые не освящают воды нарочито для крещения, а довольствуются только тем, что, вместо освящения, вливают в купель несколько богоявленской воды. Правда, что и та вода святая, т. е. священная, но она имеет другое назначение, «да вси почерпающие и причащающиеся имеют её ко очищению душ и телес, ко исцелению страстей, ко освящению домов, и ко всякой пользе изрядной» и не имеет той силы, какую, с самых древних времён, св. отцы усвояли воде, приготовляемой нарочито для крещения. «Не пренебрегай божественною купелью и не почитай её обыкновенною по употреблению воды, – говорит св. Григорий Нисский, – ибо то, что в ней действует, велико есть и приводит чудное действие»⁷⁴.

Разве только в крайнем случае, когда младенец близок к смерти, следовательно, когда нужно ускорить совершение крещения, может быть допущено⁷⁵ употребление богоявленской воды, чтобы нарочитым освящением воды не замедлить время крещения, которое в подобных случаях исчисляется минутами.

Наконец, когда готовящийся к просвещению, как подвижник Христов, имеющий противоборствовать брани века сего (Амвр. кн. 1. о таинств.), помазан освящённым елеем, священник трижды погружает его в освящённую воду, с произношением слов: крещается раб Божий… во имя Отца и Сына и святаго Духа. Троекратное погружение крещаемого в воду, как видимое действие таинства, более чем другой какой-либо образ крещения прилично таинству. Чрез погружение крестился Господь (Мк.1:10), чрез погружение крестили апостолы (Деян.3:36–39), чрез погружение крестила и древняя христианская церковь. В постановлениях апостольских говорится: «крещение преподаётся в смерть Иисуса, погружением же в воду знаменуется Его погребение» (кн. 3 гл. 17). Св. Златоуст⁷⁶ погружением доказывает воскресение: «креститься, – говорит он, – и погружаться, потом паки выходить и появляться вверху воды, есть знамение сошествия во ад и восшествия из ада. Посему и апостол Павел называет крещение гробом, говоря: спогребохомся Ему крещением в смерть, а тем самым указывает и на будущее воскресение тела». Св. Кирилл Иерусалимский⁷⁷, св. Амвросий Медиоланский⁷⁸, Григорий Нисский⁷⁹, Августин⁸⁰, Лев папа римский⁸¹ и другие описывают крещение чрез погружение, как знамение погребения и воскресения Христова. «Тебя спрашивали, – говорит Амвросий Медиоланский, – веруешь ли ты в Бога Отца Вседержителя? Ты отвечал: верую, и погружался, т. е. погребался. Опять тебя спрашивали: веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа? Ты отвечал: верую, и погружался, а потому спогребался ты Христу; ибо спогребающийся Христу совосстаёт со Христом. В третий раз тебя спрашивали: веруешь ли ты в Духа Святаго? Ты отвечал: верую, и в третий раз погружался»⁸². Вообще обычай крестить чрез погружение церковь соблюдала столь тщательно, что без крайней нужды никогда не отступала от него даже при крещении младенцев⁸³. Что касается до обливания крещаемого вместо погружения, то с самых древних времён оно допускалось церковью, как исключение, только в двух случаях: 1. если крещаемый был опасно болен⁸⁴ и 2. если нельзя было на месте крещения иметь столько воды, сколько нужно для погружения⁸⁵, напр. в темнице. Очевидно, эти случаи были исключительные, и церковь, допуская крещение чрез обливание, уступала только крайней необходимости, без особенной же нужды никогда не нарушала обыкновенных правил своих⁸⁶.

Но что восточная церковь допускала и допускает как исключение, западная церковь с 16 века⁸⁷ приняла за постоянный обычай. Вследствие исторических обстоятельств, по которым юго-западные губернии России подпадали не раз влиянию поляков и католического духовенства, обливание при крещении младенцев постепенно заняло место погружения, и до первой четверти нынешнего столетия оставалось господствующим, хотя самый способ обливания был несколько отличен от обливания римско-католического⁸⁸. В некоторых губерниях южной России обливание, вместо погружения, остаётся ещё и доселе, только как частный, а не как господствующий обычай. Русь северная, никогда не принимавшая крещения чрез обливание, слишком строго смотрела на этот обычай, так что сами великорусские иерархи вынуждены были один раз писать в защиту действительности крещения чрез обливание⁸⁹. Сообразно с духом древней церкви, и в настоящее время церковь наша допускает обливательное крещение, но только в крайних случаях; а потому в прошедших, сороковых, годах было несколько указов, которыми, для большего согласия с уставами и обычаями православной церкви восточной и для сохранения повсюду однообразия в совершении таинств, предписывалось священникам крестить младенцев чрез погружение.

Многие священники, совершая таинство крещения над несколькими младенцами в одно время, погружают их в одной и той же воде. В древних наших требниках положительно возбранялось погружать в одной и той же воде двух или трёх крещаемых. В требнике Иосифовском (1655 г.) читаем: «аще случится младенца два или три крестити и множае, то глаголет молитвы обще всем, и всё последование св. крещения, точию имя в молитвах глаголет комуждо своё; а во единой купели не крестити, но изменяти воду от купели, коемуждо вода своя» (лист 504). В требнике же Филаретовом повелевалось и самые молитвы комуждо младенцу глаголати особо, аще случится младенца два или три крестити или множае. И если смотреть на таинственное значение погружения крещаемого в воде, таковые постановления имеют силу законности. Вода – символ благодати св. Духа, очищающей греховные нечистоты плоти и духа; поэтому если в воде крещаемый, действием Св. Духа, отложил своего ветхого человека, совлёкся тела греховного плоти (Кол.2:11); то она послужила уже великому делу воссоздания, и для другого крещаемаго, как содержащая в себе омытую скверну плоти и духа, не довлеет. Поэтому благоразумно поступают те священники, которые, имея необходимость крестить нескольких младенцев вдруг, освящают воду в каком-либо большом сосуде, и потом вливают из него потребную часть в купель каждый раз после погружения одного из крещаемых. Затруднения в этом случае не может быть никакого: доколе священник облачает в новую одежду окрещённого и поёт стих: ризу мне подаждь светлу, прежняя вода удобно может быть заменена новою.

В заключении сделаем несколько замечаний о времени и месте совершения таинства св. крещения.

Для крещения младенцев не может быть назначено и не назначалось какое-либо определённое время. «Крестить младенцев можно и должно во всякое время, чтобы когда-нибудь не случилось какой задержки, и чтобы кто-либо не скончался непросвещённым, т. е. без крещения и не произошло от этого величайшего зла»⁹⁰. Когда же сами родители отлагают крещение на известный день или на неопределённое время, в таком случае весьма прилично указывать им воскресные и праздничные дни, чтобы совершать крещение с большею торжественностью и при большем числе присутствующих. Вообще же лучше назначать утреннее время, когда и сам священник, и присутствующие при таинстве могут быть более внимательны к таинству и трезвенны. Между тем большая часть беспорядков и опущений происходит именно от того, что священники не назначают известных часов, а подчиняются произволу прихожан. И потому нередко заспанные или не вовремя, среди занятия другим делом, совершенно посторонним, совершают крещение с крайней торопливостью, со всевозможными сокращениями, лишь бы только скорее окончить требу. Этого, конечно, никогда бы не случалось, если бы для совершения крещения они назначали время удобное для себя и для прихожан.

Месту крещения, по 59-му правилу 6 вселенского собора, подобает быть в церкви. Однако же в нужде, когда, напр., младенец слаб, или во время большой стужи, особенно при отдалённом расстоянии от церкви, можно крестить и в домах⁹¹. Итак, в летнее время, а где прихожане живут близко к церкви и церковь тёплая, то и в зимнее, по древнему обычаю и соборным постановлениям, крещение должно быть совершаемо в церкви⁹² и притом пред литургией, чтобы новопросвещённый мог приобщиться св. Тайн⁹³. В зимнее время для сбережения здоровья дитяти, там, где нет тёплой церкви, безопаснее совершать крещение в доме самого ли священника или прихожан. Но в том и другом случае священник должен обращать особенное внимание, во-первых, на комнату, в которой совершает таинство, и во-вторых, на тот сосуд, в котором должна освящаться вода и креститься младенец. Худо поступают те священники, которые, совершая крещение у себя в доме, избирают для сего кухню, или другую какую не совсем чистую комнату. Большею частью бывает это не от недостатка в доме лучшего помещения, а из предосудительной на этот раз заботливости о чистоте своих комнат, или просто от привычки видеть у себя в доме своих прихожан не далее, как в передней или кухне. От чего бы, впрочем, это ни происходило, избрание подобных мест для совершения великого и пренебесного таинства показывает явное неуважение к нему, свидетельствует о совершителях его, что они, творя великое дело Божие, совсем не думают о том, что совершают. Нет, как сам священник должен помнить, так внушать и прихожанам, что при крещении каждого верующего присутствует своею благодатью сам Господь и божественные ангелы, радующиеся о божественном во Св. Духе рождении и спасении крещаемого и записывающие его на небесах⁹⁴, и что младенец после крещения своего есть небесный гость, приносящий с собою благословение всему дому. Нужно только вспомнить с каким уважением в первенствующие времена св. церковь смотрела на новопросвещённых, с какою торжественностью, по уставу, должно совершаться крещение, и мы поймём до какой степени оскорбляется величие таинства, когда для совершения оного назначается нечистая и неубранная комната. Потому-то, может быть, между прочим св. церковь и предписывала строго совершать крещение, кроме нужды, единственно в церкви.

По правилам церкви, все вещи и сосуды, употребляемые при том или другом священнодействии, под строгою ответственностью, должны быть хранимы в чистоте и ни для как другой потребы не должны быть употребляемы. Касательно же сосуда, употребляемого для крещения, в требнике Петра Могилы говорится так: «каждый приходской священник должен иметь в своей церкви каменную, или металлическую, или деревянную крестильницу, которая бы могла содержать в себе воду; она должна быть всегда покрыта и чиста, и употребляема к освящению в ней воды и совершению тайны св. крещения; для другой же потребы никакоже, николиже употреблена да будет, под смертным грехом и под правильною от епископа казнью⁹⁵». Сообразно с сим требованием, священники как у себя в доме, если нет купели, должны содержать особый сосуд, который бы имел назначение собственно для крещения, так должны заботиться о том, чтобы и в домах прихожан были употребляемы для сей цели особые сосуды. Чтобы иметь таковые сосуды, исключительно для сей цели назначенные, не составляет большого затруднения. Для жителей каждой деревни из 5-ти, 10-ти даже домов состоящей, не много значит – сделать на общий счёт, если не из белого железа, то деревянную приличную купель, – тем более возможно это в большой деревне. Приготовленная таким образом купель может храниться, по указанию самого священника, у того или другого из домохозяев, отличающегося благочестием, и от него заимствоваться другими, когда окажется в ней нужда, с тем, чтобы потом была опять возвращаема на своё место. Подобною мерою выполнится требование св. церкви по отношению к вещам, употребляемых при священных требах. Относительно воды, послужившей уже тайне крещения, церковное правило заповедует, чтобы она, по совершению крещения, была выливаема в особом приличном месте, дабы, будучи вылита где и как случится, не была попираема ногами⁹⁶.

А. Воскресенский

Дело образования простого народа, благодаря Богу, постепенно идёт вперёд; на всех концах России крестьянские школы открываются в значительном количестве. Мы уже прожили то печальное время, когда многие из помещиков встречали презрительною улыбкой каждое слово о необходимости образования для крестьян, когда сами крестьяне считали науку принадлежностью только господ, не верили в благодетельное влияние её на свою тяжёлую участь, и упорно отклоняли от себя всякую чужую попытку к образованию их, а сельское духовенство как будто вторило этой недоверчивости и упорству, будучи само связано в своём служении не меньше крестьян. Теперь все эти разнородности стали сближаться; в деле образования является во многих местах дружное, совокупное участие священников, помещиков и крестьян; все жертвуют, чем могут, духу, цена которого наконец понята. Заносим в нашу летопись недавние факты по этому делу.

В местечке Ольховец (звенигород. уезда) священник Василий Олтаржевский открыл при своей церкви училище ещё 1 ноября 1858 г. Тогда это дело недоверчиво встречено было его прихожанами; все смотрели на него, как на нечто лишнее для них, и много стоило труда ревностному пастырю убедить отца, имеющего двух-трёх сыновей в своём семействе, отдать одного из них в науку. Теперь же он видит в своей школе и по два мальчика из одного семейства, и отцы сами просят взять детей в науку. Между самими крестьянами нашёлся грамотей, человек пожилых лет, обрёкший себя исключительно на помощничество священнику в деле обучения детей. Дом для школы, служивший прежде помещением причётнику, оказывается тесным; более 25 мальчиков нельзя усадить в нём, и многим отцам приходится отказывать в просьбе за своих детей. Поэтому отцы некоторых школяров заставляют их дома обучать своей науке меньших, лишённых возможности бывать в школе, и есть малютки, которые единственно под надзором этих педагогов изучили молитвы и заповеди церковные по книгам. Священник видит причину такого оживления в своих прихожанах в трезвости, недавно установившейся между ними (о ней мы упомянем ниже), и, в силу твёрдой их решимости жить по Божьему, намерен развить дело своей школы далее пределов обыкновенной грамотности. Изучившим грамоту он будет преподавать священную историю, катехизис, правила правописания, первые действия арифметические и географию России, и окончивших курс, намерен отдавать в обучение домашнему ремеслу, к которому кто более имеет охоты, – на что согласны и родители, и местные ремесленники из крестьян: сапожники, кузнецы, портные, столяры, ткачи и др. При своей приходской церкви священник Олтаржевский завёл и маленькую библиотеку, в которой считает уже до 50 книг духовного содержания. Из периодических изданий он выписывает в эту библиотеку: Воскресное чтение, Руководство для сельских пастырей, Народное чтение и Домашнюю беседу. Жена священника Олтаржевского намерена в настоящем году, по окончании полевых работ, начать обучение крестьянских девочек грамоте и рукоделию. Пошли, Боже, добрый успех прекрасным начинаниям!

В конце апреля настоящего года открыта школа для крестьянских мальчиков священником Алексеем Сикорским в его приходе, селе Антонове (сквирского уезда). До того времени крестьяне уже сознавали несколько потребность грамотности; некоторые из них и отдавали детей своих в науку отставным грамотным солдатам. Поэтому, когда священник объявил им о своём намерении, то самые лучшие и честные из хозяев тотчас привели к нему детей своих. Некоторые, имея по два мальчика в семействе, просили взять в школу обоих, присовокупляя, что для домашних мелких работ они наймут себе, вместо их, слуг. Особого дома для школы пока нет, и священник обучает детей в собственном доме. Предположено учить после грамоты, священной истории, катехизису и русской грамматике. Всех учеников первоначально считалось до 30.

С такими же предположениями и в собственном же доме открыл училище священник Гервасий Сикорский в селе Юшковом Роге (таращанскаго уезда). Школа открыта 8 января настоящего года, и тогда же оказалось в ней 20 мальчиков. Зимой священник занимался со своими учениками в занимаемых им же комнатах, с наступлением весны он обратил на этот предмет собственную кладовую, в которой вложил пол, прорубил окна, уставил скамьи; к зиме устроится здесь же и печка.

В начале марта настоящего года открыта школа для крестьянских мальчиков в селе Купьеватой (липовецкого уезда) священником Фавстом Вышинским. Для помещения школы нанимается крестьянская изба на счёт самих прихожан. Всех мальчиков обучается в настоящее время 18. Обучением занимается сам священник, при пособии местного диакона, отчасти и пономаря.

Открыты школы при церквах в киевском уезде, в селе Казаровичах приходским священником Пасинским с посесоршею Мицкевич и крестьянами, и в селе Микуличах, священником Шереметинским с управляющим Карповым. В казаровичской школе 23 мальчика, 19 крестьянских, 2 из военного звания и 2 из духовного; в микуличской – 12 мальчиков и 4 девочки.

Читатели наши знают уже об открытии в местечке Белой церкви (васильковского уезда) священником Петром Лебединцевым 3-х школ для крестьянских детей. Вообще в киевской епархии дело народного образования в настоящем году сильно возбуждено, и училища крестьянские быстро возникают одно за другим. Кроме указанных, а равно и 16 школ, состоящих в ведомстве киевской палаты государственных имуществ, мы получили известия об открытии более 50 школ. В ожидании подробных сведений о них, укажем по крайней мере места, в которых они существуют.

Бердичевского уезда: в м. Махновке, в с. Голубовке, с. Павловске. В последнем считается 25 учеников.

Васильковского уезда: в предместье города Василькова Каплице (5 мальчиков обучает отставной солдат, под надзором васильковского протоиерея Андриевского), в сёлах Плесецком, Мазепинцах (22), Насташке (23), Деремезне, Веприке (мальчиков 20, девочек 10), Дорогинке.

Звенигородского уезда: в местечках Лысянке (8) и Винограде (6), в сёлах: Шубиных Ставах (15), Козацком (25), Каетановке, Ступичной, Мокрой Калигорке (5), Почанинцах (6), Каменном Броде (8).

Киевского уезда: в м. Обухове –2 школы: одна открыта местным дьячком, другая крестьянином; в первой обучается свыше 50 мальчиков, в последней 8; в сёлах: Халче, Боярке, Германовской слободке (32), Подгорцах (15), Глевахе, Лютеже.

Каневского уезда: в местечке Богуславе (20), м. Корце, в сёлах: Прицках и Дыбинцах.

Липовецкого уезда: в сёлах: Зарубинцах (6), Яструбинцах (15), Купчинцах (10), Кашланах (5), Медовке (15), Великой Ростовке (10) и в местечке Сарнах.

Радомысльского уезда: в сёлах Яновке и Соловьёвке, в местечке Коростышев – при 2 церквах: при одной обучается 15 мальчиков, при другой 25.

Сквирского уезда: в сёлах: Войтовцах, Парипсах (10), Топорах (10), Гопчице, Черногородке (мальчиков и девочек 30), Пивнах, Старостинцах (19).

Таращанского уезда: в сёлах: Станиславчик, Жидовчик (5), Высоколе (12), Красиловке, Бузовке (8), в местечке Ставище (10).

Уманского уезда: в сёлах: Оксанина (20), Куты (30), Нерубайке, в местечке Торговица (20 мальч., 10 дев.).

Черкасского уезда: в сёлах Млиев (20), Великом Староселье (20), Надточиевке, Ташлыке, в местечке Городищах.

Мы знаем, что и в других местах нашей епархии, кроме исчисленных нами, в настоящее время открываются крестьянские школы, и будут открыты, если не во всех деревнях, по крайней мере в значительных, к чему местное епархиальное начальство приняло уже деятельные меры.

Подобные явления, хотя и не в таких размерах, видим и в других местах России. Укажем несколько свежих примеров.

Урядник Мечетинской станицы, Филипп Фёдорович Черников, человек пожилой и не получивший школьного образования, испрашивает разрешение на учреждение в Мечетинской станице (в земле войска донских казаков) училища, строить на свой счёт дом под него, меблирует этот дом, назначает на его содержание по 300 руб. сереб. в год, берётся содержать на свой счёт пятерых бедных учеников, и, кроме того, обязывается внести в приказ общественного призрения 10,000 руб. сереб. на содержание училища по смерти его. В день открытия поступило в школу уже 32 ученика.

В конце 1859 года открыта школа для крестьянских мальчиков в помещичьей деревне Клематине, бельского уезда, смоленской губернии. Крестьянин той же деревни Павел Медведев первый пожелал завести школу, и содействовал её устройству. Теперь она помещается в его доме. Осенью предположено выстроить для школы особый дом, и она будет содержаться на счёт крестьян (Соврем. 1860. Апрель. Внутр. обозр. 511) .

В Новороссии, в селении Кохановке – в имении Криворотова крестьяне открыли школу на свой счёт. – В селе Туров, московской губернии, серпуховского уезда, в имении г. Писарева, бессрочно-отпускной фейерверкер лейб-гвардии 1 артиллерийской бригады Василий Звонов открыл даровую школу для крестьянских мальчиков. – Селенгинский купец забайкальской области, Фролов пожертвовал для помещения училища в Кабанском селении, верхнеудинского уезда, дом и сумму денег, достаточную на первое образование. – Близ Кургана тобольской губернии в деревне Дубровке открыто сельское училище содействием дьячка Медякова. – Помещик черниговской губернии, граф А. Толстой завёл школу для крестьян в своём имении той губернии. – В вотчине графа Орлова-Давыдова, в селе Отрада учреждены 4 сельские школы, в которых обучаются 130 мальчиков и 80 девушек. – Нижегородского уезда в деревне Бакшеве открыто училище бурмистром, Василием Антроповым (Народ. чт. 1850. кн. З. стр. 186. 187).

– В тесной связи с народным образованием находится и трезвость, как необходимое условие умственного пробуждения и нравственного совершенствования. Особенный успех в деле этом показали юго-западные наши губернии, где духовенство действовало в пользу трезвости с особенною энергией и часто с полным знанием дела. В Белоруссии общества трезвости постоянно умножаются и крепнут. В губерниях гродненской и виленской число лиц, вступивших в такие общества, простирается до 500 000. В киевской губернии, с конца прошлого года деятельность сельского духовенства в этом отношении постоянно усиливается и даёт желанные успехи, несмотря на то, что во многих местах откупная команда, по выражению священника Ракитина (в селе Лютеж, киев. уезда), оказывала геройские подвиги к защите откупного благоденствия, и что сами помещики, по замечанию свящ. Сикачинского (в м. Вышгороде, киев. уез.), тогда употребляли самые ловкие манёвры к завлечению крестьян в корчемную засаду⁹⁷. Во многих местах являлись только мгновенные стремления к трезвости; многие обеты нарушены, как оказывалось, потому, что поводом к ним были внешние мелкие обстоятельства, чаще всего вражда против откупщика за повышение цены на водку, за фальшь в продаже и под. Но есть общества, за решимость которых в этом деле можно смело поручиться, потому что она основана на внутреннем убеждении в важности дела, и находит себе поддержку при первых неизбежных неудачах. Вот что, напр., пишет нам упомянутый уже нами выше м. Ольховца священник Василий Олтаржевский:

«И в нашем приходе, как во многих других местах, народ перестал считать водку одной из насущных потребностей своих. Вот уже 5 месяц исходит в этой новой жизни. Говорю: новой, потому что многое и многое изменилось в ней с тех пор; всё постепенно теряет прежний печальный характер, больше и больше выступают наружу начала той практической, здравой и сильной жизни, которую все подмечали в нашем простолюдине и прежде, но не могли вызвать её из её вековечной засады. Нет сомнения, что важнейшим двигателем в этой решимости народа был распространившийся слух об указе св. синода касательно возбуждения его к трезвости. Народ наш сильно предан авторитету высшей церковной власти: к своему священнику он пригляделся и привык видеть его бессильным и ничего не значащим среди местного начальства, помещичьего и судейского, властного ограничить его в самом добром слове и деле. Слух об указе, которого подтверждение прихожане тотчас приметили в моих поучениях о трезвости, заставил всех вдуматься в это дело; нравственное чувство поселян сильно затронуто было формою убеждения и вразумления. «И царь и синод знают, що мы пропиваем своё добро. Кажут, що то тяжкий грех… Не карают, не приказуют чрез становых, а нибыб просят не пропивать своего добра…». Так рассуждали вслух хозяева и им как будто совестно становилось за себя. Рассуждали так и дома и в шинке – с чаркой в руке, а победить себя было трудно. Но указ, тяжкий грех, стыд пред целым светом (они уверены, что царь и синод этим как будто жалуются на них всему свету) у всех были на памяти и совести. Мне оставалось только пособлять развитию этого чувства: частые поучения в церкви, наставления в домашней беседе, особенно при исправлении треб, не оставались бесплодными. Многие стали пить понемногу, стали уговаривать пьянствовавших. Многие из последних стали стыдиться присутствия первых, увидели, что всё у них пошло по Божому, особенно – спокойствие в семействе, постоянная солидность, которой с таким уважением подаётся простолюдин. Разумеется, что некоторые и подсмеивались над непьющими за глаза, продолжали усердно посещать шинок, но не смели посмеяться в глаза, стыдились и просили прощения при встрече на дороге из шинка. Часто энергия вспыхивала и пропадала, часто ломалась сила пред сильным, завещанным дедами обычаем; давали зароки, и скоро нарушали их. Но после нескольких усилий влечение к чарке слабело, начинали пить понемногу Зароки иногда сопровождались самыми грубыми выходками. «Последний раз пью», – кричит иной с чаркой в руке, и напьётся смертельно. Один случай произвёл глубокое впечатление на всех. Крестьянин, часто дававший зароки и постоянно нарушавший их, однажды напившись и не получая от товарищей доверия к своему новому зароку, схватил нож и пред ними отрубил конец большого пальца на своей левой руке. «Вот же вам порука, что я сдержу своё слово». «Вот до чего доводит горячка», – говорил все и ему, и себе самим. Крестьянин с тех пор перестал совсем пить. –Таким образом в нашем приходе установилась трезвость; не пьют даже при оказиях, и научаются делать беседу оживлённою и без водки. Вот уже 4 месяца не слышно между ними ни драки, ни значительной ссоры, тогда как прежде они были обыкновенными и почти ежедневными. Это замечают, и они сами, и тем сильнее укрепляются в своей доброй решимости. Поверенные и шинкари разнесли было слух, что пришёл указ от царя и от синода пить водку по-прежнему и непременно; слышно было, что в некоторых по соседству местах жидки действительно читали крестьянам какие-то приказания от начальства пить по-прежнему. Стали было колебаться; но достаточным оказалось одно поучение в храме – и прежнее доброе настроение возобновилось».

По случаю поступающих многозначительных требований на вновь изданное св. Евангелие на русском наречии, хозяйственное управление при святейшем синоде считает нужным объявить, что независимо от имеющихся в остатке экземпляров сей книги, для удовлетворения по возможности таковых требований, в начале будущего июля месяца выйдет из печати и поступить в продажу св. Евангелие на славянском и русском наречиях, на 30 печатных листах, по 35 коп. за экземпляр в печатной обёртке.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Июля 19 дня.

Цензор священник А. Колосов

Не раз слышу, – говорите, что вы рады были бы пожертвовать что-либо от имущества своего на доброе дело, но не всегда знаете, куда бы лучше употребить лепту свою ради спасения. Так вот же вам на сей раз указание Государя отца и св. Синода, или высокого собора архиереев церкви русской! Хотите, – воспользуйтесь этим указанием, чтобы, по мере сил своих, принести жертву угодную Богу. Но, быть может, вы не выразумели надлежаще всей силы указа, прочтённого мною? Так слушайте, – я со всем усердием готов побеседовать с вами о нём, по мере разумения моего и вашего.

Вы, без сомнения слышали когда-нибудь, что на одном из концов царства нашего – русского есть горы высокие, которые зовутся кавказскими. На этих горах издавна живут храбрые, но не наученные разуму Божию, не ведающие Бога истинного, народы, которых и вы отчасти знаете под общим именем черкесов. Живя в близком соседстве с нами, они не хотели, однако же, быть заодно с нами, не хотели признавать и чтить в Государе-отце нашем и своего Государя-отца. Высокие и неприступные горы, среди которых живут они, много и долго помогали им держаться на своей воли. Но эта воля их была причиною большого зла для русских. Нападая на близ горы лежащие поселения наши, эти дикие горцы жгли, грабили и разоряли братий наших; и нельзя было никак и никому проехать близко горе их, без великой опасности за живот свой. Долго шла у нас война с ними, много крови пролито, пока наконец покорил их Господь оружию русскому. Теперь все эти народы – наши; они ныне, такие же русские подданные, как и мы с вами. Но братья нам по отчизне, они и доселе ещё чужие нам по вере в Бога истинного. Они такой же поганской веры, как и соседи их – турки. Но благо было бы и для них, и для нас, если бы и они, подобно нам, веровали в Господа Иисуса Христа и Его св. церковь. И о сем-то ныне и дело у нас, о сем и забота Государя нашего, о сем и слово к нам от царя и св. Синода, которое мы сей час слышали!

Нам, быть может, в простоте, казалось бы: покорили непокорных – и довольно, и делу конец. Не так полагает суд царев; а сердце царево, по слову писания, в руце Божией (Прем.21:1). Благочестивейший Государь наш желает, чтобы и новые подданные его просветились светом учения Христова и, живя по закону евангельскому, подобно всем верующим в Господа Иисуса Христа, имели надежду войти в вечное царство Бога-Отца на небе. С таким благим намерением повелел Государь составиться обществу христианскому – православному, которого постоянным делом и заботою будет – научать вере истинной новых соотечественников наших и устроить у них храмы Божии, как и везде в Руси православной. Давнейшие предки нынешних жителей гор кавказских были христиане православные, почему и доныне находят там много обычаев христианских, которые народ сей содержит с усердием и любовью. Даже и остатки церквей христианских находят и доныне на горах кавказских, некогда осенявшихся крестом святым, а ныне осквернённых нечистою верою Магомета, – человека самого простого и обыкновенного, но хитрого и лукавого, с огнём и мечом проходившего всюду, дабы истребить христианство и посеять свою веру лживую, своё учение нечестивое, им же самим, безумцем, придуманное на погибель себе и другим, кто его послушает. Кто не пожалеет о таком уклонении от веры правой и истинной нынешних жителей гор кавказских? И кто не пожелает от всей души и сердца всякого успеха тем, которые принимают на себя истинно святое и богоугодное дело – обращение в христианскую – православную веру народа, недавно чужого нам, а ныне своего, некогда православного, а ныне заблудившего в нечестие? Однако, для такого дела, как и для всего на свете, потребны средства, нужны т, е. деньги – и царские щедроты дадут пособие. Но что даст царь, то и примет Господь, как царское; а Государь хочет, дабы никто и из вас не лишился участия в добром деле, и дабы все мы, имея случай и возможность благотворить, сподобились от Бога награды, какая ждёт всякого, кто захочет вспомоществовать распространению веры Христовой между людьми неведущими. С этим намерением великий Государь наш повелел завести при всех церквах православного царства нашего кружки для сбора доброхотных подаяний на означенное дело, и эти подаяния отсылать, куда нужно, без замедления, для употребления их на распространение христианской веры на горах кавказских, на сооружение там св. храмов. Вот вся сила указа к нам царского! – Итак, возлюбленные, слышали мы слово к нам царское и отеческий голос св. собора архиереев русских, на то и предстоящих в церкви Христовой, дабы указывать всем нам путь в царство небесное. Сохраним слово это в сердцах наших надолго и, по мере сил наших, будем вспомоществовать великому и благому делу Поступая таким образом, мы воздадим непременный долг благодарения Господу Богу за Его великую к нам милость, по которой мы и родились, и возросли, и живём в вере правой, истинной, спасительной. Господь дал нам ведать себя – Бога истинного: научим и мы других, не ведающих Его. Не дал нам Господь разума на такое дело великое: так поможем хоть от имения своего другим, трудящимся в деле сем. Св. ап Иаков в одном месте своего послания говорит, что обративый грешника от заблуждения пути его спасёт душу от смерти, и покрыет множество грехов (Иак.5:20). Посему, вспомоществуя спасению других, мы тем самым будем устроять наше собственное спасение. Не думайте, что лишь за рубли даёт Господь милость свою, а копейка – малость, ничего не значащая. Нет! Как ни мала копейка, но если ты её дашь с усердием, от души, то и эта малость никогда не забвена будет пред Богом. И нигде в Писании не сказано, чтобы только великая жертва принималась Богом, а малая нет; нужно только, чтобы всякий жертвовал по доброй воле и от доброго сердца, а доброхотного дателя, как бы мало ни дал он, всегда любит Господь Бог (2Кор.9:7).

Образование меньших собратьев наших от времени до времени больше и больше находит себе сочувствия и содействия со стороны просвещённого класса наших соотечественников. Для всякого русского, а тем более для пастыря церкви, отрадно слышать о таком взаимном нравственном сочувствии и сближении между низшими и высшими слоями общества, – отрадно видеть начало разумной благодарности, которую давно заслужил у высшего класса простой народ, жертвующий для него всем своим временем и вещественными трудами, в ущерб своему умственному и нравственному совершенствованию. Радуясь такому явлению от души желаем, чтобы доброе намерение и счастливое начало нашло себе как можно больше сочувствия и приложения.

Можно и надеяться, что наше желание не несбыточно, судя по началу, в котором, как в семени, хотя отчасти, видны задатки будущего. Стоить только обратить внимание на разумность этого дела и на ту энергию, с которой оно ведётся, чтобы сказать, что это явление– не скороспелка, не мираж имеющий скоро разрешиться разочарованием. Чтобы наше суждение не показалось голословным, мы намерены фактически представить, как прочно осуществляется стремление к народному образованию в одном только виде, – в так называемых бесплатных воскресных школах.

Забота о распространении образования между бедными классами народа издавна занимала наше правительство и некоторых частных лиц, что доказывается учреждением с давних пор по городам и деревням казённых и частных бесплатных школ для бедных детей ремесленников и крестьян. Но эта забота в наше время, как замечено выше, значительно усиливается со стороны правительства и частных лиц. Со стороны правительства являются проекты учреждения низших и средних школ для детей беднейших классов, а со стороны частных лиц видим уже и посильное осуществление подобных желаний и планов правительства. От шумной столицы до мирных сельских захолустьев везде можно находить возникающие одну за другой даровые школы для образования детей беднейших классов⁹⁹. Понятно, как благодетельны эти будничные даровые школы; но сии доступны только для немногих счастливцев, которые обеспечены в материальном отношении и могут жертвовать будничным временем для научного образования. При одних этих школах большинство бедных детей, а тем больше тех возрастных людей, которые обременены работами, должно было бы остаться без образования. Что же оставалось бы делать с этим большинством простого класса? Отказать ему совершенно в образовании? Здравый и светлый смысл под влиянием доброго сердца, и здесь нашёлся, – придумать бесплатные воскресные школы, посещение которых для желающих учиться не может сопровождаться никакими опущениями повседневной работы, никакими издержками и пожертвованиями. По всей справедливости, мысль о воскресных школах – мысль высокая, делающая великую честь тем лицам, в которых она прежде всего родилась. Как многое другое, и эта мысль у нас в России не есть что-либо оригинальное, но составляет простое подражание тому, что ещё прежде существовало на Западе. Честь первого осуществления этой мысли у нас большинство усвояет киевскому обществу, и в частности киевскому университету; но едва ли это вполне справедливо. Достоверно известно, что подобная мысль, ещё задолго до основания киевских воскресных школ, была задумана и осуществлена в отдалённой глуши, на берегах Камы, в одном скромном приходе пермской губернии; достоверно известно, что и в Екатеринославле воскресная школа основана раньше киевских; достоверно также известно, что мысль о воскресных школах издавна (ещё с 1858 года) занимала и петербургскую ремесленную управу и издавна нашла себе здесь осуществление в учреждении бесплатной воскресной школы для бедных девочек старанием г-жи Шпилевской. Не оспаривая, однако же, чести начального основания воскресных школ за киевским учёным обществом, можно положительно сказать, что мысль о воскресных школах издавна была в различных отдалённых кругах русского образованного общества: таилась она и в кругу просвещённых и добрых пастырей, и в кругу светских образованных классов, пока не созрела окончательно, не вышла наружу и не привилась к русской почве. Неоспоримая заслуга за учредителями киевских воскресных школ та, что они впервые ясно сознали эту мысль, органически развили её, разумно осуществили и подали гласный пример для других обществ, помышлявших о народном образовании.

Проследим хронологически ход открытия воскресных школ, насколько позволяют журнальные известия.

Читатели нашего журнала уже знакомы с воскресным училищем, основанным приходскими священниками (пермской губернии, оханского уезда) в нытвинском заводе князя М.А. Голицына¹⁰⁰. Имея целью не распространение грамотности между простым народом, что поставляют для себя задачей все остальные известные воскресные школы, а распространение и утверждение истин Христовой веры в сердцах простолюдинов, это училище и по своей цели и оригинальности, и по времени открытия (оно открыто 1859 года 1 марта) достойно занять первое место в обозрении мужских воскресных школ. Отсылая желающих познакомиться с устройством этого училища к 11 № нашего журнала, мы только заметим, что оно приобретает полную признательность пастырям, которые учредили это училище и добросовестно в нём трудятся. От души желаем, чтобы побольше нашлось в нашем отечестве подобных добрых делателей на пользу народа¹⁰¹.

Кроме нытвинской воскресной школы, мы, к сожалению, уже не встречаем более сельских воскресных школ. Не думаем, впрочем, чтобы она была единственная до настоящего времени, при современном всеобщем движении, при повсюдном обмене мыслей и при той настоятельной нужде в воскресных школах, которая больше всего ощущается в сёлах. Быть может, только одна скромность пастырей, трудящихся в тиши и не для человек, причиною того, что доселе не известно о другой какой-либо сельской воскресной школе. Зато воскресные школы, учреждаемые в городах, не могли укрыться от журнальной гласности, и потому их мы видим больше.

В начале второй половины прошедшего года была основана бесплатная воскресная школа в Екатеринославле. Учредителем этой школы быль учитель уездного училища г. Панченко; труд занятий по школе решились разделять с ним его товарищи по профессии: учитель арифметики и геометрии г. Гассапенко и учитель Тараканов. Цель учреждения этой школы – возможность обучиться грамоте и приобрести первоначальные необходимые познания тем беднякам, для которых обучение в первоначальных школах, по разным обстоятельствам, было недоступно, именно – подмастерьям и мальчикам, находящимся у ремесленников и торговых людей. Основания, на которых была открыта школа, с разрешения начальства, и продолжает своё существование, следующие: 1) Школу могут посещать бесплатно все бедные ремесленники и торговые люди. 2) Время для учения назначается по воскресным дням, летом от 4 до 7, а зимою от 2 ½ до 4 часов после обеда. З) Предметы учения, следующие: а) чтение и письмо по-русски; б) важнейшие молитвы, символ веры, с устным объяснением каждого члена, и заповеди; в) священная история ветхого и нового завета в рассказах; г) арифметика (первые четыре правила простых чисел), преподаваемая более практически. 4) Учащиеся собираются для учёбы в Екатеринославском уездном училище. 5) Каждый из них должен иметь свои учебные пособия; неимущие снабжаются ими от благотворителей¹⁰². Как теперь идёт учение в этой школе, мы не можем ничего положительного сказать, по недостатку сведений.

Гораздо большею известностью пользуются бесплатные воскресные школы киевские, о которых не умолчало, кажется, ни одно периодическое издание, и которые, по своей установившейся организации, заслуживают большого внимания. Киевских бесплатных воскресных школ (мужских) до сих пор две: одна подольская, а другая новостроенская, основанная по примеру первой. Честь основания той и другой школы бесспорно принадлежит студентам университета св. Владимира.

Более 20 студентов университета и один студент киевской духовной академии, благодаря энергическому содействию попечителя учебного округа, г. Пирогова, профессора Павлова и смотрителя киевско-подольского дворянского училища г. Слепушкина, открыли с разрешения начальства, 11 октября прошедшего года, первую бесплатную школу на Подоле в дворянском училище. Учение в ней происходит всякий праздничный и воскресный день, от 11 до 2 часов пополудни. В день открытия в школу пришло учиться до 50 учеников от 12 до 30-летнего возраста. Число это от времени до времени увеличивается более, так что в последнее время уже числится в ней более 100 учеников различных наций, вероисповеданий и сословий. Еженедельно бывает в классах от 60 до 80 учеников. Приём их и увольнение не сопровождается никакими формальностями, кроме обыкновенной записи в книгу. Не явившиеся в течение месяца обыкновенно исключаются из книги. Посещающие школу постоянно делятся на два отделения, на низший класс, состоящий из неграмотных, и высший – из грамотных. Низший класс делится на два отдела, из которых в один поступают совершенно неграмотные, а в другой – кое-как разбирающие буквы. В высший класс принимаются те, которые уже относительно бегло читают, и делятся в свою очередь на насколько групп, соответственно числу учащих. Только на урок по закону Божию, продолжающийся каждый раз один час (от 11 до 12 часов), сходятся низший и высший классы. Преподавание закона Божия состоит в рассказах из священной истории, преимущественно же из жизни Спасителя, с выводом нравственных уроков из этих рассказов, а также в объяснении символа веры и в усвоении главных молитв. Каждому уроку обыкновенно предшествует изъяснение Евангелия того воскресного, или праздничного дня, в который бывает учение. По окончании урока по закону Божию ученики делятся по классам, отделениям и группам. В обоих отделениях низшего класса исключительно занимаются обучением чтению и только отчасти письму. Система обучения грамоте принята здесь классная, а метода – Золотова, которую однако же преподаватели видоизменяют по своему личному усмотрению. Такие приёмы обучения грамоте студентов Вороного и Шульженка, занимавшихся с совершенно неграмотным отделением, ближе всего подходят к методе Золотова, но разнятся в ходе; приём одного из них можно назвать аналитическим, а другого – синтетическим. Вороной брал несколько слов из складных букв (причём в начале, брались такие слова, в которых один и тот же слог повторялся), устанавливал их на доске, громко произносил и неоднократным спрашиванием каждого ученика доводил класс до того, что глаз каждого учащегося привыкал к очертанию букв, составляющих данное слово. Когда же класс мог различать и произносить 2, 3 или 4 слова, уставленные на доске, он разделял их на слоги и тем же путём доходил до того, что эти слоги узнавались, хотя бы они были и во вновь составленных словах. Затем тот же приём употреблялся при разделении слогов на буквы. В обоих случаях всё, помещаемое на доске, перемешивалось в различных, весьма часто неправильных комбинациях, при чём соблюдалась известная постепенность. Когда все буквы алфавита таким образом были изучены учащимися, они сами потом должны были составлять данные слова, и затем уже переходили к чтению по книге. Шульженко шёл к этой же цели другим путём. Он знакомил своих учеников постепенно с гласными буквами алфавита, устанавливая их, на доске. Потом приставлял к гласным согласные, сначала пред ними, а потом после них, составляя таким образом прямые и обратные слоги, и доводил до сознания, что согласные без гласных не могут быть произносимы (т. е. что нет буквы бе, а есть бб). Познакомившись с очертанием слога, он переходил к составлению слова¹⁰³. Г. Андрузский выучил читать одного мальчика в три урока следующим образом. На первый урок он объяснил ему буквы и дал их на дом. Ученик явился через неделю, зная уже всю азбуку. На 2 и 3 уроки Андрузский объяснил ему, как из букв составляются слоги и слова, и всякий раз давал книгу на дом. Говорят, что этот мальчик, после девяти уроков, читал уже очень бегло. Письму в низшем классе почти не обучают, только заставляют копировать буквы, уставленные на доске, что помогает чтению и приучает руку к некоторым правильным движениям. В высшем классе принята система обучения по группам. Каждому учителю, которых бывает в классе до 17 человек даётся от двух до четырёх учеников более или менее одинаковых познаний. Учитель обязан упражнять их в чтении, письме и арифметике. Чтение в высшем классе стараются довести до значительной беглости и механического навыка, причём места непонятные сопровождаются доступным объяснением. Обучая здесь письму, учители стараются сообщить правильность и твёрдость в движении руки по методе Груббе, которая, при своей простоте, много способствует развитию в учащихся практического навыка к быстрому умственному счислению. Таким практическим методом преподаются по арифметике только первые четыре действия над простыми числами, именованными и дробными; но кому угодно, тех знакомят и с высшими правилами: тройным, учёта векселей, товарищества, смешения; знакомят также и с исчислениями на счётах. Такая организация школы с её порядками и приёмами устроилась конечно не вдруг, а постепенно, после многих колебаний, благодаря существованию педагогического совета при этом училище. Всякая новая мера, всякое улучшение предварительно обсуживается здесь самими наставниками воскресной школы, в присутствии штатного смотрителя училища, во время уроков по закону Божию. Нет нужды говорить, как полезны подобные советы не только для школы, но и для самих наставников, которые готовятся к педагогической деятельности. Кто не пожелает, чтобы подобные советы нашли себе место при всех учебных заведениях, где только они могут быть учреждены! Продолжая свой ход под благотворным влиянием педагогического совета, киево-подольская воскресная школа не требует ни малейших издержек со стороны учащихся в ней, которые бесплатно всякий раз находят здесь и книги, и бумагу, и аспидные доски, и перья и т. п. При сочувствии высших и низших классов киевского общества к воскресным школам, естественно ожидать большего и большего прибавления в ней числа учащихся, больших и больших успехов.

Доказательством живейшего сочувствия высших и низших классов киевского общества к воскресным школам служит учреждение двух других воскресных школ, почти современных учреждению киево-подольской школы, – одной мужской новостроенской, а другой женской, о которой мы скажем ниже. Ревнуя доброму делу основателей киево-подольской воскресной школы, студенты киевского университета вскоре составили другое общество для открытия другой школы – на Новом Строении, и 23 октября прошедшего года открыли её при уездном новостроенском училище. Число приходящих сюда учиться меньше, чем в воскресной школе (maximum 60, а minimum 20); однако же, по достоверным отзывам, она своими скромными, но добросовестными трудами не уступает нисколько своей предшественнице. Организация этой школы почти такая же, как и киево-подольской. Ученики делятся в ней на умеющих читать и неграмотных, – на высший и низший классы, которые в свою очередь подразделяются на отделения. Здесь, в низшем классе так же, как и в киево-подольской школе, при обучении грамоте, господствует система классная, а в высшем – более одиночная. Впрочем, в новостроенской школе, кроме двух классов, допущен ещё средний отдел, образующийся из не знавших грамоты и научившихся читать в воскресной школе, которые требуют более усердного приготовления к высшему классу; потому в этом отделении по преимуществу господствует система одиночного обучения. Ученики новостроенской воскресной школы так же, как киево-подольской, бесплатно снабжаются всеми необходимыми материальными принадлежностями обучения, которые приобретаются денежными средствами добровольных жертвователей, искренно сочувствующих благу народа¹⁰⁴. При таком положении дел, по словам очевидца, киевские воскресные школы идут удивительно хорошо и начинают становиться насущной потребностью народа. В летнее время подольскую воскресную школу посещает до 120 человек, а новостроенскую до 80. Есть приятная надежда, что вскоре потребуется учредить в Киеве третью мужскую воскресную школу, которую думают открыть при университете¹⁰⁵. От души пожелаем счастливого успеха киевским, добросовестным и бескорыстным, труженикам в деле народного образования.

После киевских воскресных школ, по порядку времени, в начале текущего года были открыты в Могилёве так называемые четыре воскресные классы. Они назначены для детей бедных ремесленников и крестьян, с целью обучить их русской грамоте (чтению и письму) и арифметике. Судя по возрастающему числу желающих учиться (в день открытия классов явилось только 7 мальчиков, а во второй раз – 27), мы вправе заключить, что народное образование успешно прививается и к относительно малоплодной могилёвской почве¹⁰⁶.

13 февраля текущего года, исправляющий должность попечителя казанского учебного округа разрешил открыть в г. Казани воскресные школы для бесплатного обучения детей ремесленного класса Закону Божию, чтению, письму и арифметики. Это разрешение было вызвано обоюдным стремлением высших и низших классов казанского общества к народному образованию. Казанское экономическое общество, отличающееся большой ревностью на пользу народного просвещения, ещё в прошедшем году подало мысль об учреждении воскресных школ в Казани. Что же касается до низшего класса, то о его стремлении к грамотности может свидетельствовать следующая заметка в казанских губернских Ведомостях, по поводу известия об учреждении в Казани воскресной школы. «Справедливость требует сказать, – говорится в одном № этой газеты, – что в низших классах нашего городского населения заметно много стремления к грамотности и образованию. Опираясь на то, что детские приюты и приходские училища здесь полны учащимися, что открытое в прошлом году четвёртое приходское училище в самый день открытия имело уже в своём списке до 70 учеников, мы вправе заключить, что и в эту первую воскресную школу будет значительный прилив желающих получить в ней первоначальное образование». «Мы слышали, – продолжается там, – что некоторые хозяева разных мастеровых, магазинов и лавок уже изъявили желание посылать в школу живущих у них мальчиков. Вероятно, вслед за этой первой школой, потребуется открыть и другие подобные же школы в разных частях города и не только для мальчиков, но и для девочек». Но пока открыта только одна мужская воскресная школа, а не две, как думали прежде. Адъюнкт технологии в казанском университете г. Чугунов принял на себя труд первоначального устройства школы, пригласил в неё преподавателей и наблюдает за ходом обучения. В устроенной школе бесплатно обучаются бедные ремесленники и вообще неграмотные люди, не имеющие возможности учиться грамоте в будние дни. Предметы обучения – чтение, письмо, Закон Божий и арифметика. Право бесплатного учения не сопряжено ни с какими затруднительными формальностями и ни с малейшими пожертвованиями со стороны приходящих в училище. Желающие учиться, без всяких затруднений приходят сами в школу и записываются в число учеников; здесь они находят для себя всё нужное для обучения¹⁰⁷.

21 февраля открыта бесплатная воскресная школа для ремесленников в Рязани. Честь её открытия принадлежит тамошнему училищному начальству, которое, соревнуя общему делу образования, ходатайствовало у начальника губернии об открытии этой школы и приняло на себя труд бесплатного обучения. Начальник губернии предложил старшинам городского цеха на обсуждение эту мысль, и общество высказалось самым решительным образом в пользу её осуществления. Хотя впоследствии между хозяевами-ремесленниками нашлись и такие, которые, по невежеству, корыстным целям и мелким расчётам эгоизма, восстали на благодетелей нового учреждения, как и везде бывает, что доброе дело не обойдётся без завистников и врагов; однако же большинство оказалось на стороне таких, которые встретили училище с тёплым сочувствием и поспешили содействовать ему денежными средствами. В новое училище принимаются дети всех сословий без всякой платы, и обучаются в нём Закону Божию, арифметике, а особенно употреблению счетов, чтению и письму – в таком порядке: после обедни, с 11 часов до половины 1, преподаётся Закон Божий, после обеда, по часу, арифметика, чтение и письмо. Воскресное училище помещается в доме рязанского училища. Штатный смотритель последнего вместе с учителями принял на себя благородный труд бесплатно заниматься с учениками воскресной школы. В день её открытия явилось 22 мальчика от разных мастеров. Можно предполагать, что это число со временем значительно увеличилось, при сочувствии к доброму и полезному делу образования хозяев-ремесленников, между которыми есть много людей зажиточных, имеющих большие артели учеников и мастеровых, совершенно безграмотных¹⁰⁸.

В марте месяце до появления циркуляра министра внутренних дел об учреждении по городам воскресных школ, писанного на имя гг. начальников губерний и по справедливости служащего эпохою в истории воскресных школ, – учреждено их по городам немало; о них довольно будет упомянуть только кратко. Так читатели наши уже знакомы с учреждением архангельской и петербургской воскресных школ, упоминаемых в циркуляре министра и вызвавших самый циркуляр¹⁰⁹. Затем учреждено несколько воскресных школ в Одессе, – одна при ришельевском лицее¹¹⁰, а другая в здании 2 гимназии. В последней, в день открытия, оказалось желающих обучаться грамоте 46 человек, а на другой раз их явилось до 90. Между ними нашлись не только грамотные, пожелавшие продолжать учение, но даже и такие, которые пожелали учиться иностранным языкам¹¹¹. Около этого же времени основана воскресная школа в Харькове, на учреждение которой г. Н. Савич предлагал подписку на обеде, данном в Одессе в честь годовщины харьковского университета, – и в Елисаветграде (херсонской губернии), где учреждена школа при уездном училище старанием местных училищных чиновников, принявших на себя труд бесплатного обучения чтению, письму и четырём правилам арифметики¹¹².

На голос правительства, выразившийся в вышеупомянутом циркуляре министра внутренних дел, от 22 марта, самым отрадным ответом послужил длинный ряд учреждённых и учреждающихся воскресных школ. В Полтаве 3 апреля открыта бесплатная воскресная школа при гимназии, где наставниками вызвались быть сами воспитанники гимназии, ученики 7 класса¹¹³. В Хотине 29 мая тоже последовало торжественное открытие воскресной школы обществом граждан¹¹⁴. В столице, кроме вышеупомянутой, открыто ещё три воскресные школы: одна при фехтовальном гимназическом кадре, другая при владимирском училище, а третья при андреевском. Первая из них по своей организации заслуживает несколько подробного рассмотрения.

10 апреля текущего года, с разрешения графа Б-ва, открыто было в залах учебного фехтовально-гимназического кадра, стрелкового Его Величества батальона, бесплатное воскресное училище для упражнения в гимнастике и для возможного развития бедного класса народа, но вскоре, именно 17 апреля, это училище с расширением круга своих занятий, преобразовано в бесплатную воскресную школу. В преобразованном виде эта школа находится в ведении попечителя с.-петербургского учебного округа, директора училищ и штатного смотрителя, но управляется ближайшим образом советом, состоящим из наставников школы, которыми вызвались быть и офицеры, и гражданские чиновники, и студенты университета. Числа приходящих в школу учиться увеличивается более и более, так что в воскресенье, 19 июня, их было до 152. Благодаря действиям своего совета, воскресная школа фехтовально-гимназического кадра успела уже достаточно организоваться и принимает на себя роль быть передовой в ряду других. Для прочности организации своей и других воскресных школ, которая возможна только при взаимном обмене сведениями о воскресных школах, совет этой школы первый вызвался с просьбой к учредителям провинциальных воскресных школ, чтобы они через посредство журналов (особенно «Педагогического Вестника») сообщали сведения о своих воскресных школах по составленной ими программе¹¹⁵. В интересе общей пользы, воскресная школа фехтовально-гимназического кадра первая предложила на суд публики и правила своих действий, из которых многие, правду сказать, с пользою могут быть применены и в других воскресных школах. Выпишем их. 1) Бесплатная, воскресная школа учебно-фехтовального гимназического кадра имеет целью обучение лиц мужского пола рабочего класса Закону Божию, чтению, чистописанию и арифметике. Если приходящий по своим познаниям стоит выше этой программы, то таковым преподавать географию и рисование. Дополнение школьных занятий составляют гимназические упражнения. 2) Школа открывается всегда по воскресным и праздничным дням. Число приходящих определятся размерами помещения. З) Учащиеся делятся на умеющих читать и писать и безграмотных. Как те, так и другие делятся на кружки, в которых в грамотном отделении бывает от 4–8 человек, а в безграмотном до 15. Как наставники, так и учащиеся приглашаются к сохранению и соблюдению порядка. Так как при первоначальном обучении, весьма важна нравственная связь между учеником и наставником, то принято за правило, чтобы кружок имел постоянно одного учителя. Потому положено, чтобы каждый преподаватель в кружке имел постоянно помощника, который мог бы заменить его в случае надобности. В каждом кружке учитель свободно распоряжается умственными занятиями, соображаясь с принятыми правилами. 4) Контроль занятий в школе, как в заведении открытом, предоставляется каждому посетителю школы. Посетители сообщают свои замечания или письменно, в заведённой при школе книге, или устно распорядителю школы; но отнюдь не учителям, которых касается это замечание, а тем менее – во время классных занятий. 5) Замечания разбираются в свободное время учебным советом, в котором могут участвовать, кроме наставников школы и сторонние посетители. Составляющие учебный персонал школы разбирают предложенный вопрос, и полагают проект решения, который и предлагается посетителям для замечания. Дельные замечания принимаются при составлении окончательного решения, а отвергаются с представлением доводов, по которым они не могут быть приняты. 6) Школа обязывается публиковать еженедельно в периодических изданиях о числе приходящих, учащих и учащихся, о предметах и ходе занятий и о важнейших постановлениях учебного совета. 7) Желающие быть учителями принимаются не иначе, как по рекомендации уже занимающихся обучением в школе, притом без принуждения и без всякого вознаграждения, в строгом смысле этого слова. 8) Поступающие в школу учителями соглашаются признать нравственным обязательством строго и постоянно иметь ввиду – удовлетворять потребности учащихся знать, а не своей потребности учить. Потому, во-первых, учители, при объяснении читаемого, должны строго сообразоваться с степенью развития понятий своих слушателей, не вдаваясь в бесцельные и непонятные отвлечённые умствования, во-вторых, между учителями, для споспешествованию общему делу, установляется нравственная круговая порука, во имя которой всякий заметив, что его товарищ отклоняется от цели, имеет право ему указать на это, а получивший указание принимает его добросовестно, устранив вопрос личного самолюбия; в-третьих, учители внимательно следят за впечатлением, производимым на учащихся преподаванием; если последние невнимательны, – приписывать такое явление скорее не слабостям учеников, а недостаточности преподавания; в-четвёртых, учеников, не подходящих к составу кружка (т. е. слишком сильных, или слабых), учители передают распорядителю школы, который переводит их в другие кружки, соответствующие их способностям и познаниям; в-пятых, материальные средства школы составляются из пособия, определённого ремесленным сословием, и из приношений желающих. От приношений школа не отказывается, но их не просит. Сумма, составленная из доброхотных приношений, находится в ведении комитета из нескольких лиц, избранных учебным советом школы; в-шестых, необходимым условием со стороны наставников, равно как и учащихся, поставляется вежливость обращения; в-седьмых, для занятий определяется приблизительно три с половиною часа (до 5 или до 4 часов пополудни, смотря по времени года). Распределяется это время приблизительно таким образом: ½ часа Закон Божий, 1 ½ часа чтение с объяснением и чистописание, ¼ часа отдых, ½ часа арифметика, ¾ часа гимнастика; в-восьмых, для гимнастических упражнений учеников разделяют на разряды, соображаясь с телесным складом и состоянием здоровья. Каждому из них назначаются гимнастические упражнения, соответствующие этим условиям. Разделение на разряды делает доктор; в-девятых, годовой бюджет школы на 130 учеников от 150 до 200 р. с.; в-десятых, при школе, во время занятий, должно всегда находиться несколько учителей для замены неявившихся, а также и для занятий с теми учениками, которые приходят не регулярно; в-одиннадцатых, распорядитель школы избирается учебным советом из его среды. Один и тот же распорядитель может быть избран несколько раз¹¹⁶. Но не программы только и правила воскресной школы фехтовально-гимназического кадра свидетельствуют о её процветании, а то положительное известие, что эти правила с точностью и усердно исполняются наставниками, которых число, вместе с числом учеников также увеличивается.

5 июня в Петербурге последовало открытие другой воскресной школы при владимирском уездном училище. Эта школа находит для себя большое сочувствие со стороны высшего и низшего класса столичных жителей. Доказательством сему может служить то, что в ней быстро увеличивается и число преподавателей, и число учащихся. В воскресенье, 19 июня, число учащихся в ней возросло до 355, а число преподавателей до 25¹¹⁷.

В следующее воскресенье, после основания владимирской воскресной школы, т. е. 12 июня, в Петербурге была открыта третья бесплатная воскресная школа при андреевском уездном училище (на васильевском острове). Преподавание в этой школе приняли на себя бесплатно студенты петербургского университета, которых явилось в день основания её до 10. Учащихся на первый раз было до 100, а во второй до 150. Андреевская школа руководствуется следующими правилами. 1) Учение в школе бывает по воскресеньям и праздникам, от 2 до 5 часов. 2) Преподаются в ней: грамота, письмо, арифметика, чтение с объяснением и рисование. 3) Выбор метода преподавания вполне свободный (рекомендуется однако же метод Золотова). Учащиеся разделены на кружки, которые в грамотном отделении состоят из 8–10 учеников, а в безграмотном из 4–6, так как безграмотные требуют более личного воспитания преподавателя, по отношению к каждому. 5) В каждом только один преподаватель; в случае же его отсутствия преподаванием занимается один из других учителей; а при большем числе учащихся будут назначены особые преподаватели, которые будут помогать вообще преподаванию и занимать места отсутствующих. 6) Распределение учащихся по кружкам производится согласно со степенью их знаний. 7) Принудительная и поощрительная меры устранены; а в случае нарушения порядка будет делаемо замечание всей совокупности учащихся, но не личное, потому что, в этом случае нарушитель порядка, не оскорбляясь, скорее вызовется на самоисправление, а вместе с тем устанавливается и контроль массы над отдельными лицами. 8) Принимать участие в преподавании могут все желающие. 9) Школа открыта для посетителей, замечания которых передаются не лично тому, до кого они относятся, но или распорядителю, или же вносятся в особую книгу. Обязанность распорядители исполняется поочерёдно всеми преподавателями (каждым в один из праздничных дней). Эта обязанность состоит: а) в распределении вновь приходящих учеников по кружкам соответственно степени их знаний, б) в ознакомлении посетителей со школою, в) в собрании статистических сведений. 10) Учебный совет школы собирается еженедельно по субботам, в 6 часов вечера, в здании андреевского уездного училища. Заседание совета открыто для посетителей, замечания которых вносятся в особую книгу. 11) Учащимся, в удостоверении их родителей и хозяев в том, что они были в школе, еженедельно выдаётся о том свидетельствующий билет. 12) Образ обхождения учащих с учащимися принять вежливый. 13) Статистические данные о числе, возрасте, народности, вероисповедании, состоянии и звании учащихся, о числе и звании преподавателей будут еженедельно печататься, вместе с главнейшими положениями советов, в «Санкт-Петербургских Ведомостях» и «Педагогическом Вестнике». Через это будет известно публике, насколько успешно идёт преподавание, в каком сословии, между какого рода ремесленниками более стремления к просвещению. Цифра преподавателей и посетителей будет указывать на степень сочувствия публики в деле развития учащихся¹¹⁸.

Таково стремление к народному образованию в нашей столице, высказанное в учреждении бесплатных мужских воскресных школ. Но это ещё далеко не предел доброму стремлению. Твёрдо можно надеяться, что постоянно увеличивающееся число учащихся в петербургских воскресных школах вызовет со стороны просвещённого класса ещё несколько воскресных школ. Так и теперь уже носятся слухи, что скоро откроется при сергиевском приходском училище четвертая воскресная школа, на счёт ремесленного общества¹¹⁹.

Что же с Москвой – сердцем России? Отчего она так долго не откликается на призывный голос ревнителей народного образования? Не смеем думать, что причиной этому – равнодушие к общему благу; но смеем надеяться, что поздний зрелый плод будет приятнее и полезнее для сынов Белокаменной. С июня месяца текущего года начинается открытие бесплатных воскресных школ и в Москве. Думают открыть здесь в скором времени несколько воскресных школ; но пока в воскресенье, 12 июня, открыта одна при городском уездном училище. В этой ново учреждённой школе, равно как и в тех, которые в скором времени имеют быть учреждены, будут учить от 12 до 2 часов по воскресеньям и праздникам: Закону Божию, грамоте, счислению на счётах и на бумаге. Книги и всё нужное для уроков будут выдаваться даром¹²⁰.

Обратимся теперь к бесплатным воскресным школам женским. Образование женского пола средних и низших классов, пробудившееся с особенною энергией только за несколько лет тому назад, всё идёт назади образования мужского пола беднейших классов, хотя образование девочек, будущих матерей семейств, могло бы быть не менее благотворно, как и образование мальчиков, Устрояются по местам доступные для большинства женские гимназии и женские школы¹²¹; но их не много насчитается в России. Ещё меньше найдётся у нас бесплатных женских воскресных школ: всего нам известно только две, одна в Петербурге, а другая в Киеве.

В апреле месяце, прошедшего года, живущая в скромном уголке столицы, дочь действительного статского советника открыла первую по времени бесплатную воскресную школу для девочек. Искреннее желание служить ближним, содействовать распространению образования в бедном классе – вот что вызвало бескорыстную труженицу на её труд и материальные пожертвования. Скромно и без шума продолжает свои занятия учредительница школы, и уже успела поддержать в крайности через своих воспитанниц не одно бедное семейство. Классы для своей воскресной школы г-жа Шпилевская устрояет из своей залы и кабинета; здесь расставляются длинные столы и по сторонам их помещаются табуреты. Сюда-то, после обедни, в каждый праздник и воскресенье, собираются различных возрастов девочки из беднейших семейств окрестных жителей. Учениц всякий раз обыкновенно бывает более 30, и здесь они учатся до 5 часа чтению, письму, молитвам и священной истории, арифметике и рукоделиям, которые приноравливаются к быту каждой воспитанницы. Их учат шить, кроить платья, вышивать гладью и другим рукоделиям, без знания которых почти невозможно обойтись в маленьком хозяйстве, и знание которых может дать возможность к существованию. При своих ограниченных средствах, преподавательница не только посвящает детям время и труд, но и снабжает учащихся на свой счёт всеми материалами для письма и рукоделий¹²². Какой высокий пример для тех дам, которые часто без нужды тратят время, а между тем иногда с чрезвычайно нежной чувствительностью высказываются о положении беднейших классов народа! Если этот пример не найдёт подражания в частных лицах, то, вероятно, не останется без влияния на общество петербургских женских заведений, тем более, что здесь распространяются с такою быстротой воскресные школы мужские.

В Киеве первая бесплатная воскресная школа женская учреждена, наоборот, не частным лицом, а обществом. Успех мужских воскресных школ вызвал г-жу Нельговскую и классных дам её пансиона к открытию подобной воскресной школы женской. Школа эта, с разрешения начальства, открыта 31 января текущего года во 2 гимназии¹²³. Еженедельно посещает её до 30 учениц, которые здесь бесплатно снабжаются всеми необходимыми материалами для обучения. Относительно хода занятий в этой школе заметим кратко, что и к ней относится тот лестный отзыв, который был высказан в последнее время очевидцем о всех вообще воскресных школах киевских, т. е. что и она идёт удивительно хорошо¹²⁴.

Этим мы думаем и окончить нашу летопись о бесплатных воскресных школах мужских и женских в нашем отечестве. Может статься, что эта летопись далеко не полна и не обнимает собою тех дальних и скромных уголков, в которых втихомолку, быть может, много-много трудятся для народного образования. Но уже и этого достаточно для убеждения в той мысли, что пробудившееся на Руси стремление к народному образованию, так много обещающее в будущем для отечества и церкви, не скороспелка, но дело основательное и прочное. Глубоко вкореняясь в русской почве, народное образование начинает проникать и в единоверные славянские земли, – в возникающих там воскресных школах.

Вполне сочувствуя делу народного образования и отнюдь не принадлежа к числу тех лиц, которые на всё, созидаемое настоящим временем, привыкли смотреть недоверчиво и подозрительно, как бы оно враждовало с истиной и добром, мы однако же не можем не заметить, что в воскресных школах религиозно-нравственный элемент образования несколько затенён, тогда как он, по справедливости, составляет, так сказать, душу всякого образования. Прекрасно знакомить ищущих образования с грамотою и предметами практического знания, но всё это может ли иметь большую цену, – служить благу и счастью частному, семейному и общественному, без прочных религиозно-нравственных руководительных начал? Потому искренно желаем, чтобы принимаемые на себя труд бескорыстного служения благу своих меньших собратьев и отечества не опускали из виду главного. Само собою разумеется, что говоря о преимущественной необходимости религиозно-нравственного элемента, при обучении в бесплатных воскресных и не воскресных школах, мы не хотим сказать того, чтобы здесь непременно учили только славянской грамоте, – по часослову и Псалтири, не думаем сказать и того, чтобы здесь учили только одному вероучению – священной истории, катехизису и пр.; мы говорим о так называемом воспитательном элементе в преподавании, о котором хлопочет и светская современная педагогика и который состоит в том, чтобы вызвать в учащихся здравое понимание окружающего мира и стремление к добру и правде, которое яснее всего представляются в религии¹²⁵.

Далее, обозревая ход учреждения воскресных школ, нельзя не пожалеть и о том, что мало встречается участников в трудах этих школ из тех лиц, на которых лежит прямая обязанность религиозно-нравственного воспитания народа. Университеты, гимназии и дворянские училища открывают в своих стенах воскресные школы, а при духовно-учебных заведениях мы их не видим, тогда как здесь-то им и место. Кому приличнее снизойти и удовлетворять духовным требованиям народа, как не лицам духовным? Воскресные школы при семинариях не могли бы сопровождаться значительными материальными издержками, а обучение могли бы бесплатно и с удовольствием принять на себя воспитанники семинарии, которые приобретали бы при этом искусство и навык, необходимые им, как будущим учителям народным. Никто из наставников семинарии не отказался бы от труда следить за ходом учения. Таким образом и духовные училища принесли бы свою скромную жертву на алтарь отечества и церкви. Кто не пожелает этого?

В некоторых католических странах вошёл в силу добрый обычай, состоящий в том, что непосредственно по окончании воскресной службы, открываются при церквах священнослужителями воскресные классы, в которых желающие, будучи разделены на кружки, слушают объяснение службы, молитв и Священного Писания, а иногда даже учатся чтению, письму и арифметике¹²⁶. Кто не пожелает, чтобы и у нас этот доброй пример нашёл подражание? Пусть бы не говорили не сущие от нас, что пастыри только пасут самих себя. Пусть бы исполнилось желание правительства, чтобы пастыри были по преимуществу просветителями простого народа. Будем надеяться, что и духовенство не отстанет от светского общества по крайней мере в трудах воскресного обучения.

П. Троцкий

Именным Его Императорского Величества, Высочайшим указом, данным на имя святейшего Синода в первый день сего июля, за собственноручным Его Величества подписанием, высочайше повелеваю синодальному члену, киевскому митрополиту Исидору быть митрополитом новгородским, с. петербургским, эстляндским и Финляндским и cвято-троицкой александро-невской лавры священно-архимандритом; варшавскому же архиепископу Арсению митрополитом киевским и галицким, Киево-Печерской лавры священно-архимандритом и членом святейшего Синода. Сверх того, Его Императорскому Величеству благоугодно было Высочайше повелеть, дабы преосвященный митрополит Арсений ныне прибыл в С. Петербург, и потом отправился в Киев. Св. правительствующий Синод, объявляя о такой Высочайшей воле, указом своим предписал, между прочим: 1, преосвященному митрополиту Исидору, чтобы он, учинил расчёт по 1 июля о всех штатных и неокладных суммах по киевскому архиерейскому дому и успенской Печерской лавре, и, получив всё причитающееся ему, преосвященному, всё прочее сдал по установленному порядку в смотрение и распоряжение местной консистории и наместника лавры, поручив управление киевской епархией епископу чигиринскому, совместно с консисторией; 2, викариям: новгородской, с. петербургской и киевской епархий, чтобы они, сообщив местным гражданским начальствам о вновь назначенных преосвященных митрополитах, предписали по означенным епархиям своим о возношении имён новых преосвященных в монастырях и церквах, где следует, при священнослужениях, по чиноположению, и чтобы как местные консистории, так и тех епархий духовного и мирского звания люди, по делам духовным, были своим преосвященным митрополитам послушны и подсудны, яко пастырям своим, на основании духовного Регламента и указов; 3, консисториям: киевской, варшавской и волынской, чтобы они приняли от прежних своих архипастырей, на законном основании, домовые и другие денежные суммы и имущество и всё это хранили до прибытия назначенных преосвященных.

– Пр. Серафим с 8 июля вступил во временное управление киевской епархией. Пр. митрополит Исидор отправился из Киева в С. Петербург 26 июля.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Июля 26 дня.

Цензор священник А. Колосов

Из всех упрёков сельскому духовенству, на которые так щедро стало общество наше, особенно в последнее время, едва ли не самый справедливый тот, что большая часть сельских священников по выходе из семинарий, останавливаются на той степени развития, на которой застало их окончание курса, почти ничем иным не проявляют своего существования на приходах, кроме одного формального выполнения церковных треб, и наконец делаются равнодушными ко всему, совершающемуся в мире мысли. В этом случае одни из священников, придавая высокую цену полученному ими воспитанию считают себя довольно развитыми для того, чтобы с достоинством и пользой проходить своё служение, и, проходя оное по установившейся уже форме, не задают себе вопроса о плодах своего пастырского действования, довольны тем, что в своей деятельности не отстают от теорий школы, и не считают нужным собственным наблюдением ближе присмотреться к жизни, проверить, на сколько этим теориям она соответствует; потому и живут беззаботно и беспечно, как бы наслаждаясь плодами трудов своих. Другие, на первых порах своего служения столкнувшись с жизнью, и не найдя в себе умения приложить приобретённые познания к делу, разочаровываются в своём воспитании, не доверяют и собственным силам и впадают в непростительное бездействие, в апатию к своему служению, утешая себя мыслью, что живут же и служат другие священники с таким же образованием, какое имеют и они, и что так притом жили и отцы их. Иные сразу предаются материальным заботам по хозяйству; страсть к приобретению, к обеспечению себя до того овладевает ими, что им и вправду некогда подумать надлежащим образом о себе и о своих новых обязанностях и отношениях; вся их деятельность в отношении к приходу ограничивается много-много аккуратным отправлением Богослужения и церковных треб. Наконец многие желали бы быть истинными пастырями, – не по форме только, но и по духу, но, сознавая себя не вполне приготовленными к высокому пастырскому служению и не отказываясь совершенно от труда доканчивать в жизни своё воспитание, начатое в школе, жалуются на недостаток вещественных средств, необходимых для своего общения с миром учёным, равно как на окружающую среду, в которую бросила их судьба, и потому также продолжают существовать без определённого плана и цели жизни, с познаниями старыми, отрывочными и мутными. После этого весьма естественно то явление, что после двух-трёх лет своего служения, большая часть сельских священников забывают и то, что знали прежде, и по мере большего и большего развития общества, представляются в нём людьми, наиболее отстающими от века, и подвергаются упрёкам, справедливость которых не могут не сознавать они сами.

В настоящей статье мы не берёмся отвечать на вопрос: откуда происходят такие и подобные явления в жизни сельских священников, – где имеет своё начало эта беспечность их, относительно своего развития, это холодное равнодушие их к исполнению своих обязанностей, ограничивающееся почти исключительно одной формальностью и не обращающее внимание на духовные потребности своего прихода, этот недостаток в них простой любознательности или желания знать, что делается в человечестве, что оно открывает нового, как смотреть на вещи старые, куда и к чему стремиться? Многие из тех, которые не принадлежат к духовному званию, причину таких явлений полагают в характере самого воспитания, какое получают священники в семинариях; другие, к числу коих принадлежат сами же священники, хотят видеть её в положении сельского священника, который, по поступлении из школы на приход, в окружающей его среде не находит никакого возбуждения к дальнейшему саморазвитию, и окружённый простотой и невежеством сам нисходит на ту же степень умственного и нравственного состояния. Но мы знаем многих сельских священников, получивших воспитание в семинариях, которые не останавливаются на ступени развития школьного, но приобретают постепенно богатый запас опытности и сведений по разным отраслям человеческого знания, отличаются живою и неутомимой энергией труда и деятельности, здравым и светлым пониманием своих обязанностей, и с достоинством и пользой проходят своё пастырское служение. Поэтому нельзя не считать слишком односторонним того суждения, которое главную и исключительную причину указанных нами явлений хочет видеть в одних наших семинариях. Между теми же священниками знаем многих, которые, живя в селе, среди простого и необразованного народа, вне всякого общения с людьми, претендующими на современное образование, умеют находит у себя дома средства к умственному и нравственному самоусовершенствованию, и оказываются полезными деятелями в своём приходе на поприще его образования. Следовательно, вину не деятельности и отсталости многих священников нельзя исключительно полагать и в окружающей их простой и необразованной среде. Может быть, суд наш отзывался бы большим беспристрастием и основательностью, когда бы мы, помимо всяких сословных предубеждений, предзанятых и не проверенных наблюдением понятий, ново изобретаемых и часто не доказанных взглядов на сущность того или другого дела, причину указанной нами не деятельности многих священников стали искать прежде всего в том недуге, который не состоит в связи ни с местом воспитания, ни с сословием (к которому принадлежит то или другое лицо), ни со средой, окружающей человека на поприще его общественного служения, и проч. Мы разумеем недуг, больше или меньше общий всем сословиям нашего общества, состоящий в отвращении от труда и желании пользоваться благами жизни, не двигая перстом. В самом деле, много ли можно насчитать таких тружеников, которые всю жизнь свою посвящали бы делу своего совершенствования, умственного и нравственного, единственно из любви к самому совершенству, а не по расчётам житейским? По крайней мере многие из людей, если не большая часть, тотчас бросают всякий труд, как скоро им удаётся обеспечить свою материальную жизнь; если же и после этого некоторые продолжают ещё трудиться, то только исподволь, больше в видах развлечения, от скуки, нежели для самого труда. Тем больше надо сказать это о труде умственном, самом тяжком из трудов. Молодой человек трудится, и часто неутомимо, доколе гнетёт его нужда: дайте ему хорошие средства к жизни, и он по крайней мере ослабит свой труд, если не бросит его совершенно. То же бывает и с большею частью священников. Доколе каждый из них находился в школе, дотоле ещё заботился о своём развитии, по крайней мере для того, чтобы впоследствии иметь право на порядочный кусок хлеба: самая нужда, которую он испытывал, побуждала его к этому. Но вот он занял приход и вдруг увидел себя обладателем собственных, хотя бы и не богатых средств к жизни: что удивительного, если он начинает теперь меньше думать о дальнейшем своём совершенствовании умственном и нравственном, делается менее деятельным, и вместо того, решается воспользоваться теми удовольствиями жизни, которые достаются ему без труда, или по крайней мере не требуют напряжения, занятий умственных?

Каковы бы ни были причины тех явлений, какие указали мы в жизни сельских священников, мы хотим сказать, что можно и должно, несмотря на удаление их от мира учёного и на окружающую их патриархальную простоту, собственными силами и средствами продолжать дело своего дальнейшего воспитания, не отставать от века и заявлять своё существование большей деятельностью, нежели какую показывали они до сего времени. Пусть каждый поступающий во священники внимательнее присматривается к своему новому положению, к той среде, в которую он вступает, к тем обязанностям, которые налагаются на него его званием и потребностями общества, для которого он назначен, тогда постепенно будет определяться и его личное значение в среде новой, и круг деятельности широкой, живой и разнообразной, и средства, которые могут облегчить подвиг его служения.

Наблюдение над самим собою поможет священнику составить надлежащее понятие о себе, о степени своего развития, силе своего характера, достоинство своих познаний и умение прилагать их к делу. Доколе молодой человек находится в школе, он считает себя способным ко всему; почему и в пастырском лужении не предвидит ничего особенно трудного для себя, чего он не мог бы сделать. Между тем только в жизни общественной и в соприкосновении с жизнью других открываются в истинном свете степень развития нашего ума и сила наших убеждений. Различные, так называемые искушения, или поводы к увлечениям, более частые в жизни, нежели в школе, открывают пред нами силу нашего характера, твёрдость наших нравственных правил и убеждений. В нас самих, при разных столкновениях с жизнью, чаще происходит борьба между различными увлечениями и требованиями нравственного закона, доколе наконец те или другие не восторжествуют в нас окончательно, и мы не установим наконец известного такта жизни, не примем одного какого-нибудь направления. Таким образом постоянное внимание священника к себе, ко всему тому, что совершается в его душе, в то или другое время, при разных столкновениях с жизнью, обнаружит пред ним во всём свете, насколько он опытен в жизни, насколько тверды его убеждения и нравственные правила, что он имеет и чего ещё у него не достаёт для того, чтобы с большею пользою для общества проходить своё служение. Потребность собственного размышления, чтение книг, общение с людьми более опытными в жизни естественно родится в нём вслед за этим сознанием и с силою потребует удовлетворения. А жизнь его прихожан представляет столько вопросов, что, собственно говоря, ему не придётся в течении всей своей жизни решить и половины их. Простой народ смотрит у нас на священника как на посредника своего между Богом и им, даже между правительством и им. От него он требует удовлетворения своих духовных нужд, совершения таинств и обрядов; от него ищет научения во всём, относящемся к делу спасения; к нему обращается за советом и благословением в свои предстоящих делах; в жизни его хочет видеть осуществление нравственных истин христианской веры; у него наконец испрашивает, часто объяснения самых правительственных распоряжений, какие касаются его быта. Но всё это делает простой народ чаще по давней привычке и гораздо реже по ясному сознанию важности и смысла подобных своих отношений к священнику. Отсюда прямой долг сельского священника – первее всего самому установить для себя правильный и разумный взгляд на эти отношения, чтобы потом проводить такой же взгляд на них и в сознание своих прихожан. Затем его существенная обязанность – уметь дать ответ на всякий вопрос прихожанина относительно веры и нравственности, – ответ такой, который был бы близок его сердцу и понятиям; мало того: он сам обязан благовременно и безвременно предлагать объяснение таких предметов веры, которых его прихожане или вовсе не понимают, или понимают неверно. Так от священника народ требует первее всего совершения Богослужения, таинств, и обрядов. Но понимает ли простой народ истинное, божественное значение всех этих действий? Можно опасаться, что найдутся в среде его такие, которые скажут: «а кто его знает, для чего делается то или другое! Так велось исстари». Само собою понятно, что обязанность священника – выводить своих прихожан из подобного неведения, сообщать им здравое познание о высоких предметах веры. Самый способ объяснения истин веры он должен заимствовать из самой практики, приспособляясь к действительным потребностям своих слушателей и к степени умственного их развития. Излагая, например, селянину учение о воскресении, к чему усиливаться доказывать эту истину, когда в ней он не сомневается? Гораздо полезнее показать ему какие частные случаи в его жизни могут напоминать ему о ней, и как это напоминание может служить дал него то утешением и ободрением, то возбуждением к добру, то наконец отклонением от худых дел. Далее, сельский священник до настоящего времени у нас есть единственный и ближайший учитель народный, а предметов, которым он должен научить свою паству так много, что можно затрудняться лишь в выборе плана, которому он должен следовать в деле научения своих прихожан. Наш простой народ, к сожалению, доселе весьма мало знаком с истинами веры и нравственности, или если и знаком, то понимает их слишком своеобразно. Вместо же истинных понятий о действительных предметах веры, сколько у него верований ложных, или, лучше сказать, суеверий! Так точно и в деле нравственности: сколько есть у простого народа ложных, а иногда не имеющих смысла понятий о самой нравственности и о разных видах добра! Кроме сего простой народ так обставил свою жизнь невидимыми силами, что в каждом явлении жизни, в каждом случае, самом простом, предполагает и участие их. Присмотритесь внимательнее к его жизни, – не окажется ли, что она вся, по понятию его, есть как бы сцепление действий духов добрых и злых, так что простолюдин представляется как будто не имеющим собственной воли и не совершающим ничего собственными силами и по своим личным побуждениям? Всё, что бы с ним ни случилось, есть, по понятию его, или воля Божия, или дело лукавого. Размыслите глубже о подобного рода верованиях, и вы увидите, к каким превратным религиозным заключениям приводят они! Вместе с этим, сколько ложного страху наводят часто эти верования на простолюдина! За каждое своё действие он боится, как бы злой человек с помощью чар не испортил его. И полёт птицы, и вой собаки, и какая-нибудь встреча (например, со священником), и прилив крови к сердцу (кошмар) пугают его; во всём он видит влияние темных сил и везде видит предзнаменование для себя чего-нибудь худого, или доброго. Много есть обычаев, нравов, поверий, удерживающих доселе характер языческий, например – прыгание через огонь под 21 июня; но много есть обычаев поучительных, которые суть остатки древних благочестивых обычаев христианских, и которые могли бы иметь доброе влияние на благочестивое чувство народа, если бы он понимал, их происхождение и значение. И что же? Ужели священник может проходить мимо подобных явлений в жизни народа, не обращая на них внимания? Нет, – его прямой долг – останавливать на них своё внимание, и истины веры и нравственности уяснять народу применительно к его пониманию, очищать их от примеси суеверий, объяснять ему его нравы и обычаи, от дурных отклонять, а добрые поддерживать и располагать к ним. Вообще его прямой долг – наблюдать, как проявляется жизнь христианская в его приходе, как истины веры осуществляются в жизни его пасомых; его дело сообщать народу правильный христианский взгляд на все явления его жизни, равно как на природу и на всю среду его окружающую. Для сего он должен входить в семейный и в общественный быт своего прихода, наблюдать и поучать своих пасомых и в церкви, и в домах, и при отправлении Богослужения, и при совершении таинств и обрядов. Всякое событие в его приходе, и счастливое, и несчастное, может дать ему повод и тему для наставления пасомыхъ. Такое наблюдение над жизнью паствы и над разными проявлениями её, изучение и здравое обсуживание их, обогатит самого священника сведениями и опытами, и сделает его добрым пастырем, умеющим найти для своей паствы пастбище обильное пищей питательною. Особенно многополезна, благородна и отрадна для самого священника, его паствы и всего общества может быть деятельность его относительно воспитания детей в его приходе. Научить их истинам веры и нравственности, предохранить их от суеверий отцов их, приготовить из молодого поколения достойных членов церкви, деятельных и честных граждан – дело в высшей степени благородное и многоплодное, от которого может отказываться только человек ленивый или бездарный, или не имеющий правил нравственности. Наконец духовная, особенно внутренняя жизнь паствы и каждого из её членов, открываемая единственно священнику на исповеди, сколько представляет предметов для размышления! Из подобного рода наблюдений сколько он может приобрести знания о душе человеческой! Из них может составиться для него целая история души, целая наука о ней, изучаемая в живых примерах, которой позавидует любой психолог, признающий существование духовной стороны в человеке.

«Скучна такая жизнь, требующая постоянного, напряжённого внимания к себе и другим! Бесцветна такого рода деятельность, требующая сосредоточенности в себе самом и постоянной борьбы с самим собою! Священник, всё же – человек, и его природа требует наслаждений, свойственных человеческой природе». Так рассуждают иногда многие; и мы не того мнения, чтобы отказывать кому-либо в праве иметь свои наслаждения в жизни, только не можем согласиться с тем понятием, какое иногда имеют о наслаждении, требуемом человеческою природою. Можно назвать истинным наслаждением это времяпрепровождение, которое часто позволяют себе сельские священники? Это – или беспричинное лежание, или хождение из угла в угол по комнате без всякой определённой мысли, или наконец езда в гости, по случаю и без случая, где время убивается или в пустых разговорах, или в разгуле, не одобряемом нами и в простом народе. Между тем, если разобрать хорошенько, что это за внимание к себе и другим, что это за деятельность, требуемая от священника его званием, то окажется, что быть внимательным к себе будет значить то же, что вести жизнь сознательную, именно такую, какую и должен вести человек. Но такую жизнь называть скучною значит не иметь никакого понятия о ней, равно как и о достоинстве человеческой природы; только такая жизнь и доставляет истинное, продолжительное и прочное наслаждение. Для людей, ведущих такую жизнь, это наслаждение понятно. Незнакомых с нею самое простое дело – записывание своих ежедневных впечатлений и обдумывание их – может, кажется, достаточно убедить, что жизнь сознательная сама по себе есть уже наслаждение, потому что она постоянно открывает человеку новые стороны жизни вообще и новых явления жизни собственной его души. Впрочем, сознательная жизнь не исключает возможности и тех внешних удовольствий, которых по временам действительно как будто ищет человеческая природа. Она не предполагает совершенной замкнутости и отчуждения от общества; напротив, для полноты своей требует сближения с ним. И в обществе взаимная мена понятий, опытов, впечатлений и наблюдений, столкновение противоположных или противоречащих взглядов на вещи, борьба умов и характеров –доставляют душе человеческой ещё новый и обильнейший источник потребной для неё пищи, потому что обогащают её новыми познаниями и опытностью, уясняют ей собственные её убеждения и понятия и укрепляют её.

Конечно, самая напряжённая деятельность одного лица не может быть достаточна для надлежащего самообразования, потому что одному лицу трудно бывает избежать односторонности развития. Поэтому существенно важным и необходимым пособием в деле образования служило во все времена чтение книг. Странно, конечно, в нынешнем веке рассуждать о пользе чтения книг; ныне мыслящий человек без книги не может жить. Между тем, к несчастью, в жизни нашего сельского духовенства замечается важный недостаток и в этом отношении. Все ли священники имеют даже Библию, и многие ли читают её? Многие ли имеют у себя книги, содержащие изложение их обязанностей, объяснение Богослужения и т. под.? У многих ли есть беседы Златоуста, Василия Великого, сочинения Димитрия Ростовского, Тихона Воронежского и проч.? Вновь выходящие сочинения и периодические духовные издания выписываются не многими; иные из священников уклоняются даже от исполнения прямых распоряжений по этому предмету духовного начальства. Большинство священников ссылается обыкновенно на недостаток материальных средств к тому, чтобы выписывать книги для чтения. Нельзя отвергать, что средства содержания нашего духовенства недостаточны для того, чтобы можно было одному священнику выписывать несколько, например, журналов и все лучшие духовые сочинения, какие по временам выходят в свете. Однако предположим себе общество священников, например, одного благочиния. К нему принадлежат по крайней мере около 15 священников, а иногда и больше. Кажется, что каждый из них не потерпел бы большого ущерба в своём хозяйстве, если бы отделял, примерно, по 10 рублей в год на выписку журналов и книг, а между тем из этих денег составилась бы сумма, которая дала бы возможность целому обществу выписать лучшие журналы и книги, которые потом легко могли бы быть передаваемы от одного священника другому, и таким образом все они могли бы извлекать из них полезные сведения. По окончании года, каждый мог бы, по взаимному соглашению, приобрести в собственность какой-нибудь журнал или два, которые стоили бы издержанных ими 10 руб.

Достоверно известно, что некоторые священники не выписывают книг и журналов потому, что они предлагаются начальством, и в то же время охотнее выписываются те, которые рекомендуются частными лицами. Конечно, дай Бог, чтобы мы по крайней настолько были развиты, чтобы сами могли руководить себя в деле приискания средств к нашему образованию, но пока это будет, мы должны быть благодарны начальству, что оно указывает и рекомендует нам эти средства. И можно надеяться, что, по осуществлении намерения правительства об улучшении материальных средств нашего содержания, мы сами будем уметь изыскивать средства к продолжению своего совершенствования умственного и нравственного, и тем самым, со временем, быть может, освободим правительство от тяжёлых забот и неприятностей – иногда почти навязывать нам то, что служит к нашему же собственному благу, но что мы сами не так скоро умеем понять и оценить.

Вопрос, какие именно книги, или журналы, выписывать сельскому священнику в руководство себе, можно бы считать лишним, если бы его не предлагали сами священники, затрудняющиеся иногда в выборе книг и журналов, распложающихся более и более в России. Поэтому считаем не лишнем отвечать и на него. В этом случае, разумеется, можно рекомендовать вообще такие журналы и книги, которые заставляют читателя размышлять, вызывают собственную его мысль к деятельности, а не такие, по прочтении которых не остаётся в душе никакого впечатления. Современная литература светская представляет довольно прекрасных образцов в этом роде, которые в одно и тоже время и обогащают сведениями, и наилучшим образом содействуют развитию и укреплению мысли. Священнику нет нужды чуждаться и произведений светской литературы; ему надобно знать и наперёд обдумывать всякие новые ходячие понятия, чтобы потом, услышавши их в обществе, он не затруднялся отвечать на них, когда потребуют его мнения. Частные, применительно к цели служения священнического, для сельских пастырей лучшие руководства – духовные журналы, с каждым годом увеличивающиеся в числе и – некоторые из них, особенно в последнее время – прекрасно отвечающие с религиозной точки зрения на современные вопросы жизни. Наконец, как проповедникам народным, сельским пастырям, для приобретения опытности и умения возвещать простому народу святые истины веры можно рекомендовать творения св. отцов, особенно св. Иоанна Златоуста, из русских – творения святого Димитрия Ростовского, Тихона Воронежского и проч.

Само собою разумеется, что, говоря всё это, мы не думали начертывать план педагогики в руководство сельским пастырям, а только желали в беглом очерке показать, что и в сельском быту есть много не только предметов, но и средств и случаев, которыми может пользоваться сельский священник и для своего собственного дальнейшего совершенствования, и для блага тех лиц, которые вверены его пастырскому попечению.

А. Ильинский

Дому Господню подобает благолепие и чистота. Заботливость о них лежит на обязанности священника, и должна простираться как вообще на внутренний и наружный вид храма, так в особенности на св. сосуды и принадлежности церковного Богослужения. Она бывает естественным следствием благоговейного уважения священника к тому месту, в котором он приносит жертву Богу и которое сам Господь невидимо, приосеняет Божественною своею славою и благодатью.

Наружный и внутренний вид храма, состояние утвари церковной служат наглядною, так сказать, рекомендацией для священника, так же точно, как чистота и опрятность в частном доме, служат первою рекомендацией для домовладельца. Но войдите в дом, в котором всюду нечистота и неопрятность, – вещи в беспорядке, пыль на вещах и стенах, по углам паутина: каково бы ни было убранство такого дома, какие дорогие вещи ни находились бы в нём, вас неприятно поразит отсутствие в нём чистоты и порядка, и вы составите невыгодное понятие о живущих в нём. Так, чистота и порядок – естественные требования наши; вкус к ним прирождён всякому, даже простому человеку, тем неприятнее поражает нас отсутствие их в украшении храма Божия.

Богатство и благолепие храма – две вещи разные. Кто станет требовать от немноголюдного сельского прихода великолепного храма, богатых облачений, дорогих сосудов? Но даже простой поселянин, содержащий дом свой в порядке и чистоте, пожелает видеть храм Господень в подобающем ему благолепии.

Было время, когда у нас храмы Божии находились в крайнем убожестве, мало чем, по наружности, отличаясь от обыкновенных домов, когда в них св. сосуды были оловянные или цинковые, кресты – простые деревянные, а облачения холщовые, или из простой крашенины. Так было особенно на юго-западе России в тяжкие времена Унии; так было и в других местах, где едва начиналось заселение, и где первоначальные поселенцы жили не только в простоте, но и значительной бедности. Теперь не то время, не те обстоятельства: церковь и земля русская в мире и покое, население везде почти утвердилось на определённых местностях, число прихожан, по естественному закону, увеличивается с каждым годом, материальный быт поселян улучшается, хотя и медленно. Потому в большей части села вы встретите теперь каменную, или хорошо устроенную деревянную церковь, а в ней облачения и св. сосуды – иногда значительной цены; при всём том чистоту, порядок, благолепие встретите далеко не везде. Если вам приходилось проезжать на далёкое пространство по широкой земле русской, если при этом вы обращали внимание на сельские церкви (а в селе первое внимание невольно обращает на себя церковь), если наконец вам случалось по местам и заходить в церкви, молитвы ради, или просто из любопытства; то, по окончании путешествия, припоминая всё виденное вами, вы составите себе далеко неодинаковое понятие о состоянии наших сельских храмов. На небольшом даже пространстве, рядом с богатыми и весьма небогатыми, но прекрасно устроенными и чисто содержимыми храмами, можно встретить огромных размеров каменную церковь и при ней колокола на низеньких, полурасшатавшихся столбах, или едва начатую, полуразвалившуюся каменную ограду, недоконченную наследниками благочестивого храмоздателя. Коровы, овцы и другие животные ищут корму вокруг храма, или покоятся в тени его. В другом месте вам бросится в глаза ветхая маленькая деревянная церковь с позлащёнными главами, но также без ограды, или с беднейшей ризницею. Там поразит вас громкий звон колоколов, а внутри храма вы не найдёте даже приличного облачения; здесь увидите богатые сосуды, дорогую ризницу, новый иконостас, а на верху храма полусгнившую крышу, или крест, согнутый бурею и несколько лет остающийся в таком положении. В ином месте церковь не только выкрашена, но даже расписана снаружи, а внутри – дубовые стены почернели от времени и брусья не вытесаны ровно и гладко, иконостас потемнел, престол не имеет благолепного одеяния; в другом – внутренность храма украшена как нельзя лучше, а снаружи – полуразвалившееся крыльцо, на переходе от колокольни к церкви – полуизгнившие доски, случайно проломанная и не заделанная ограда. «На видном месте стоит, на большой дороге», – скажет вам настоятель первой церкви, – так нельзя же держать её снаружи как-нибудь, – посторонние осудят». «Снаружи-то как-нибудь, но грешно было бы не украсить храма Божия внутри», – скажет настоятель другой. И трудно решить кто из них менее прав, не распределяя равномерно средств церкви на наружную целость её и внутреннее благолепие. Войдите в бедную сельскую церковь, в которой приметны однако же следы украшения прежнего времени; если вы спросите: от чего она так бедна? – вам пожалуются иногда на оскудение благочестия. И точно, вы прочитаете здесь историю церкви в лицах, – иногда владельцах села, всего чаще – священниках. Но, повторяем, совершенную бедность в сельских храмах можно встретить очень редко; скорее, кроме указанных несообразностей, вас поразит недостаток благолепия и надлежащей чистоты, при видимом усердии священника и прихожан. На окнах паутина, на стенах пыль, потускневшая позолота, потемневшие лики святых, грязный пол, вытертые снизу столы, истрёпанные и залитые воском книги, запылённое паникадило, разорванные хоругви, следы течи на станах, оставшиеся и после перекрытия храма, остатки старого иконостаса, в беспорядке лежащие где-нибудь в углу, наконец потемневшие или истёртые лампы и подсвечники, напрестольный крест с истёртой рукояткой и совершенно полинялый бархат, или потускневшая позолота на Евангелии, – вот явления более или менее обыкновенные в сельских храмах.

Есть много причин, от чего храмы сельские не всегда имеют надлежащее благолепие и чистоту, иногда при достаточных средствах и при видимом усердии священника и прихожан. В ряду этих причин мы укажем не случайные, зависящие от личных качеств того или другого священника, но более общие и постоянные.

Первее всего мы должны сказать, что наши сельские храмы, равно как и большая часть городских, не имеют постоянных определённых источников содержания. Общество наше, при видимом благочестии своём, не питает постоянного, глубокого и разумного сочувствия к нуждам храма. Помещик, чиновник, купец, мещанин и даже крестьянин, каждый по своим средствам, истрачивает значительные суммы не на нужды только, но и на прихоти, и редкий из них весьма редко уделит какую-нибудь лепту на содержание храма. В подлинности этого грустного факта сомневаться нельзя. Для многих из прихожан кажется делом безразличным, в каком бы положении ни находился храм, как бы ни совершалось в нём Богослужение. Постоянные вклады в пользу собственно церкви, а не причта, доходы с земель, мельниц и разных угодий, обращённые на содержание храма, ныне составляют чрезвычайную редкость. Сумма, выручаемая от продажи свечей, идёт, как известно, на содержание духовно-учебного ведомства. Кошельковый сбор даёт ничтожную сумму, не всегда покрывающую обыкновенные расходы церкви на покупку ладана, масла, вина и т. под. Можно с уверенностью сказать, что никто из сельских прихожан не знает определённо назначения свечного и кошелькового сбора, а между тем, каждый из них охотнее поставит свечу пред образом, нежели подаст в кошелёк. Богоугодность первого дела для него как бы очевидна: видит, что его пожертвование тотчас обращается в жертву, тогда как не знает, когда и на что именно обращена будет деньга, опущенная им в кошелёк. И, между тем как на покупку свечей даже простые поселяне жертвуют единовременно от трёх до двадцати и более копеек серебром, – в кошелёк, по заведённому обычаю, опускают всего чаще по медной копейке, а с большей несколько монеты попросят иногда сдачи. Оттого-то так поразительна несообразность между свечным и кошельковым сбором: первый относится к последнему как 1 к 50, а иногда как 1 к 100. Священники прибегают иногда к секретному отделению некоторой части свечного сбора на нужды церкви; но это делают не многие, оправдывая себя крайнею необходимостью. В прежнее время, когда пчеловодство было обыкновенным промыслом поселян, а продажа свечей в церкви составляла привилегию священников, сбор кошельковый был значительнее, а теперь он упал до ничтожной цифры.

Есть ещё некоторые незначительные сборы в пользу церквей, не везде однако же существующие, каковы напр.: плата за хоругви и свечи при совершении погребения, за возложение венцов на новобрачных и т. под. Но все такие сборы едва покрывают обыкновенные церковные расходы.

Чем же и как удовлетворяются особенные, значительные нужды сельских храмов, каковы: починки и переделки снаружи и внутри, покупка новой утвари и т. под.?

Особенные расходы по содержанию храмов часто принимают на себя местные владельцы православного исповедания. Но умрёт набожный помещик, дети не наследуют его духа, и церковь приходит в запустение. Бывают другие, более частные и случайные причины внезапного обеднения сельских храмов: вдруг помещик переедет в столицу, или губернский город, уедет за границу, потерпит неурожай, или другой какой-либо убыток в своём хозяйстве, или просто изменится в расположении духа, в образе мыслей, в наклонностях и привычках, в своих отношениях к священнику, и – настоятельные нужды церкви остаются без удовлетворения.

Случается, что в приходе живёт один или несколько благочестивых прихожан, которые от времени до времени делают большие или меньшие пожертвования в пользу церкви. Но здесь та же случайность, тот же произвол, какие мы видели прежде. «Гром не грянет, мужик не перекрестится», и не мужик только, но и человек другого сословия, также мало развитый. В церкви настоятельная нужда, а тут надо ждать, пока-то благочестивому прихожанину придёт вдохновение сделать какое-либо пожертвование, или пока он подвергнется какой-либо опасности, которая вызовет его на обет. По какому-то слепому предубеждению пожертвования по приглашению делаются редко и не так охотно, – как будто считают их не вполне богоугодными. А и случится добровольное пожертвование, трудно бывает священнику согласить его с нуждами церкви. Обеты даются в определённой форме, и изменить эту форму, даже ради нужд церкви, для иных кажется великим грехом; многие же и в благочестивом деле хотят, что называется, выдержать свой характер, и ни за что не решаются изменить форму пожертвования по требованию нужд церкви, хотя бы пожертвование делаемо было и не по обету. Вдруг церкви нужна чаша, – покупают плащаницу, нужно Евангелие, – устрояют хоругви, нужны облачения, – покупают колокол, и так далее, и так далее. Приводим более разительный пример недавнего времени. В одном селе Полтавской губернии одной благочестивой женщине не крестьянского сословия захотелось расписать внутри деревянную церковь, на которой крыша была совсем ветхая. Никакие убеждения местного священника не сильны были склонить эту жертвовательницу к перекрытию храма. Дело кончилось распискою храма внутри, которая скоро пострадала от сильной течи, так как не на что было поправить крышу в скором времени. К большему ещё сожалению, у набожных людей к пожертвованиям с богоугодною целью примешиваются иногда честолюбивые расчёты: иному, напр., хочется пожертвовать в храм такую именно вещь, которая была бы на виду у всех, тогда как эта вещь не необходима для церкви в то время, когда делается пожертвование, а нужна бывает другая, менее приметная для глаз по своему употреблению.

Справедливость, впрочем, требует заметить, что и сами священники в приобретении новых вещей для церкви не всегда соображаются с действительными нуждами её: иные в украшении храмов обнаруживают только свой личный вкус и взгляд, самая же большая часть не заботятся о правильной организации церковных доходов и более заботятся о приобретении новых вещей для церкви, нежели о том, чтобы содержать в надлежащем виде вещи уже готовые. Иному, напр., захочется устроить киоты, тогда как следовало бы обновить иконостас, – купить не совершенно необходимую ризу, тогда как нужно бы починить церковное крыльцо, – поставить новую икону посредственной работы, вместо того, чтобы возобновить старую – гораздо лучшей живописи, и т. д. Всё это бывает, как и многое другое в том же роде, и говоря об этом, мы вовсе не думаем делать упрёк кому-либо, но хотим сказать только то, как священнику надо быть строго-внимательным к нуждам церкви, при скудных средствах её, чтобы содержать церковь в возможно полном благолепии. А средства скудны бывают наиболее от того, что мало у нас думают о правильной организации церковных доходов. Если, как мы видели, кошелькового сбора по большей части достаточно бывает для покрытия обыкновенных только, незначительных расходов по содержанию церкви, все же прочие нужды её покрываются добровольными пожертвованиями; то следовало бы установить какой-либо определённый порядок в сборе этих пожертвований. У нас, напротив, всегда почти так бывает: открывается какая-либо настоятельная нужда в церкви, обрушится, напр. крыльцо, обвалится ограда, откроется сильная течь в верхней части храма, или храм весь обветшает до того, что совершенно невозможно совершать в нём Богослужение, тогда только приступают к сбору пожертвований; – нет подобной нужды, церковь довольствуется иногда пятью или десятью рублями. Или вдруг для церкви понадобится сколько-нибудь ценная вещь; в таком случае ищут обыкновенно человека, который мог бы купить её и пожертвовать, всего же чаще ждут, не вызовется ли кто-нибудь сам на подобное пожертвование. В сельских церквах вы не увидите иногда приличной крещальни, мирохранительницы, дароносицы и т. под. Спросите: отчего нет подобных вещей, или, лучше, от чего они не имеют приличного вида? Вам ответят: «церковь бедна, а нет благочестивого человека, который сделал бы пожертвование». Проходит год, другой, благочестивый человек не является, и церковь в течении иногда долгого времени не имеет совершенно необходимых вещей. Подумать можно, – оскудело благочестие, и где же? – в простом классе народа, который так хвалят иногда за благочестие. Ничего подобного однако же не бывало, и дело объясняется проще: для крестьянина с небольшим состоянием тяжело вдруг пожертвовать несколько десятков рублей, но тот же крестьянин не отказался бы от пожертвования, если бы оно было рассрочено на несколько месяцев или лет, или разделено между несколькими лицами Да и в других сословиях пожертвования на церковь не считались бы особенными подвигами благочестия, низведены были бы в ряд обыкновенных действий с богоугодною целью, если бы всюду распространено было то непререкаемое убеждение, что содержание храма составляет прямую обязанность прихожан и если бы каждый из них принимал в нём участие, по мере сил своих. Наконец пожертвования на содержание и украшение храмов не были бы обременительны для прихожан, особенно сельских, и самые храмы не испытывали бы никогда нужды и бедности, если бы сбор этих пожертвований производился заблаговременно и постепенно. Более значительные нужды храма, как напр. расписка внутри, или покраска снаружи, перекрытие и перешалевка, постройка новой ограды и т. п., могут быть предвидимы заранее, и чем раньше будет начат сбор пожертвований на подобные нужды, тем менее они может быть обременительными для малосостоятельных прихожан. Представим, что в сельском приходе, состоящем из 500 душ мужского пола, требуется починка церкви приблизительно в 1000 руб. сер. Если церковь не имеет никаких особенных источников своего содержания и починка может быть произведена не иначе, как на счёт прихожан, то естественно сбор требуемой суммы разложить на несколько лет. Предположим, что подобный сбор начать за десять лет до открытия настоятельной нужды; в таком случае с каждой души мужского пола придётся ежегодно по 20 к. с., а в течение десяти лет по два рубля серебром. Само собою разумеется, что сбор этот может быть произведён несколько иначе, именно – сообразно с состоянием и степенью усердия каждого, а при таком условии он ещё менее может быть тягостным для прихожан. Распространяемся об этом потому, что положительно знаем, как обременительны были подобные сборы в некоторых местах, где они совершались при других условиях. Так во многих помещичьих сёлах киевской губернии владельческие экономии, по просьбе священников, производили на свой счёт значительные починки в церквях, но по окончании работ старались истраченные ими деньги немедленно собрать с крестьян, и собирали с принуждениями и насилиями, какие употребляются при сборе подушного оклада. Таким образом пожертвования на храм нисходили в ряд обыкновенных земских сборов и, по неблагоразумному способу собирания их, возбуждали неудовольствие и ропот, особливо в беднейших крестьянах. Нам возразят, что к пособию владельческих экономий и к другим посредствам священники прибегают лишь в тех случаях, когда прихожане почему-либо отказываются удовлетворить настоятельной нужде церкви. Бывает, конечное и так; но склонить прихожан к пожертвованию и самое пожертвование сделать для них необременительным, бесспорно, дело священника.

Правда, что при рассрочке значительных сборов на продолжительные сроки, добровольные пожертвования, часто повторяясь, могут сделаться как бы постоянным налогом и тем самым возбуждать неудовольствие в прихожанах. Но общие сборы не исключают и частных добровольных пожертвований, равно как и других источников для содержания храма, и тем реже будут повторяться, чем большая экономия будет соблюдаема в содержании храма.

Отсутствие строгой экономии и есть одна из важнейших причин, почему наши сельские храмы находятся не в одинаковом и не всегда желательном состоянии. Говоря это, мы отнюдь не разумеем какую-нибудь неблагоразумную расточительность, или совершенное неумение располагать суммами церковными; ни того, ни другого нельзя предположить в сельских священниках, из коих большая часть оказываются весьма опытными хозяевами. Но уже выше мы заметили, что скудость средств церковных требует от священника особенной внимательности к нуждам церкви, чтобы содержать её в надлежащем виде. Мало того: требуется до некоторой степени развитый вкус, требуются иногда самая тонкая предусмотрительность и самая мудрая расчётливость, иногда же простые предохранительные меры, чтобы предотвратить вовсе не необходимые расходы. Большие или меньшие погрешности против указанных требований можно встречать во многих сельских и даже городских храмах, а между тем избежать этих погрешностей не только возможно, но иногда весьма легко. Нужно только, чтобы священник был, постоянно внимателен к храму, любил его, как дом Господень, как место служения своего. Невелика заслуга священника, если храм содержится прекрасно помимо его забот, потому только, что имеются для содержания его богатые средства; но то должно составлять особенную его честь, если он сам изыскивает средства и с небольшими средствами умеет дать храму благолепный вид. Надо иногда строго сообразить нужды церкви с её средствами, предугадать эти нужды, предусмотреть самые средства; надо опять внимательно наблюдать за тем, что есть в церкви и чего в ней не достаёт, что нужно ей более и что менее, с чем следует поспешить и с чем можно обождать, надо наконец смотреть за каждой вещью церковною, на месте ли она, в каком виде находится и чего именно требует. Напрасно иные из священников, извиняя недостаток полного благолепия в храме скудостью средств его, говорят: «мы деревенские жители. Кто у нас бывает в церкви? Простой народ мало имеет вкуса, привык к простоте, – не осудит, не взыщет». Если бы и так, то кому же, как не священнику заботиться о развитии религиозного вкуса в народе? Надо возвышать и облагораживать его чувство, нужно, чтобы прихожане выносили из храма понятие о порядке, чистоте и благоприличии, вносили это понятие в свои дома и прилагали его по крайней мере к тем случаям, когда их же дома становятся домами молитвы и священнодействия. – Соблюдение некоторого вкуса в украшении храма, порядок в нём и чистота, наконец простая бережливость могут не только заменить до некоторой степени недостаток дорогих вещей, но и вести к значительному сокращению церковных расходов. На всё это можно бы привести множество примеров, близких и понятных каждому; – мы ограничимся указанием лишь нескольких частных случаев. Начнём с наружного вида храма. Кого, напр., не пленял вид сельского храма, уединённо стоящего на обширной площади, или на высокой горе, если вокруг его в симметрическом порядке посажены тополи или другие деревья? А дорого ли стоит посадка деревьев, особливо в местах лесистых? Между тем и это ничего не стоящее украшение можно встретить далеко не везде. В помещичьих сёлах, где, есть сады, ничего не стоило бы посадить в ограде церковной, кроме деревьев, кусты сирени, жасмина, роз и т. под. – Вот на крыльце церковном, на переходе от колокольни к церкви, иди где-нибудь на крыше или стене храма подгнила одна или две доски. Чего стоит исправить такое повреждение немедленно? Стоить только иметь в запасе десяток-другой готовых досок. А между тем подгнившая доска не производила бы каждый раз неприятного впечатления и значительные починки предотвращены были бы на долгое время. Ничего не стоит обметать пыль на стенах и иконостасе, подметать и мыть полы; а между тем эти простые операции совершаются в сельских церквях чрезвычайно редко, тогда как чистота не только приятно действовала бы даже на простолюдина, но и предохраняла бы от порчи вещи церковные, особливо иконы. Простое правило: «береги вещь, и она прослужит тебе вдвое долее» – имеет полное приложение к содержанию сельских храмов. Дорого обходятся в покупке металлические вещи церковные, но они преждевременно повреждаются от недостатка перечистки и от дурной перечистки. Дорого стоит иногда риза священническая, но её легко испортить, надев на крестный ход в дурную погоду. Прекрасный вид имеет Евангелие в бархатном и серебряном окладе, но бархат тотчас теряет свой вид, лишь только прикоснуться к нему нечисто вымытыми или вспотевшими руками. Не дёшево обходятся и другие богослужебные книги, но они, скоро гибнут от оскорбительного иногда обращения с ними дьячка, когда он отыскивает наскоро тропарь или кондак, или, читая, держит над книгой свечку в косвенном положении. Хоругви могли бы служить очень долгое время, если бы незначительные в них повреждения исправляемы были немедленно; а зашить какую-нибудь малость могла бы дочь священника, или его жена. Иконы долго сохраняли бы свой вид, если бы их предохраняли от пыли, а иногда, как напр. праздничные иконы, обмывали слегка водою с мылом и вытирали мягким полотенцем, отнюдь не позволяя пономарю или старосте отирать наскоро пыль полой грязного кафтана или жёсткого армяка. В алтаре было бы гораздо меньше пыли, если бы угли раздуваемы были не в углу алтаря, а в отдельной и хорошо закрытой от него комнате, называемой обыкновенно пономарнею, или бережно на дворе, и не духом уст пономаря, который и сам при этом накаляется докрасна, но посредством мешечка, какой в большом объёме употребляется в кузницах. – Много и других подобных примеров можно бы привести в подтверждение той истины, что и со скудными средствами можно содержать храм в благолепном виде, соблюдая строгую бережливость, аккуратность, порядок и чистоту; но дальнейшее разъяснение этого дела мы предоставляем тем, которые более нас знакомы с ним и которых оно прямо касается, т. е. самим священникам, особливо сельским. Мы имели ввиду обратить внимание их на предмет, которого слегка коснулись, чтобы вызвать их собственные суждения о нём. Особенно желательно, чтобы приведены были в известность многоразличные и притом простейшие и общедоступные способы очищения св. сосудов и других металлических вещей церковных. Вот что пишут об этом в одном из польских духовных журналов. «Св. сосуды, по правилам церковным, должны быть очищаемы по крайней мере раз в год, именно в последние три дня страстной седмицы; преимущественно совершается это в Великий Четверток. Для этой очистки должны быть особенные принадлежности, которые потом ни на какое другое дело не должны быть употребляемы.

Всего проще обмывать чашу и другие св. сосуды в тёплой воде, достаточно заправленной мылом; потом, где можно, сосуды ставятся на четверть часа на солнце и тотчас обмываются тёплым щёлоком. Для отирания их можно употреблять, вместо сукна, чистые ветошки; после, сосуды выставляют опять солнце и отирают приставшие к ним нитки или пыль мягкою щёткой, либо кистью. Если сосуды требуют большей очистки, тогда приготовь густую массу из отрубей и дай ей постоять несколько дней, пока не вскиснет; потом обмажь этою массою сосуды, затем обмой и хорошо вытри ветошью. Мелко толчёная негашёная известь, порошок из кирпича и т. под. употребляются только для томпаковых вещей¹²⁷».

Нам остаётся прибавить, что, к сожалению, чистка церковных металлических вещей производится у нас весьма редко, оттого обходится очень дорого сравнительно со скудными средствами наших сельских храмов, так как для капитальной перечистки нанимаются обыкновенно золотых и серебряных дел мастера, и не всегда по требованию прямой необходимости поручается лицам не только не православной, но даже не христианской веры, как напр. в западных губерниях, где иногда починяют кресты и чистят св. чаши евреи. Нам кажется, что если перечистка металлическим церковных вещей будет производиться своевременно и способы её хорошо известны будут священнику, то к этому делу легко приучить пономаря или дьячка. Между тем всё-таки нужно, чтобы сам священник наблюдал за работой пономаря, требуя, чтобы очистка церковных вещей производима была в приличном месте, и чтобы для каждой вещи употребляем был приличный ей способ очищения. Вещи золочёные иди накладного серебра отнюдь не должны быть вытираемы сукном, жёсткой ветошкой или порошком толчёного кирпича. Вещей матовых также не следует очищать каким-либо порошком, потому что порошок, оставаясь во впадинах и неприметных углублениях, служит только к большему засорению вещи. Деревянные золочёные вещи нужно вытирать как можно легче; ибо при сколько-нибудь сильном давлении позолота легко стирается. Наконец, пыль с иконостасов всего лучше сдувать посредством мешочков, какие употребляются для раздувания углей, а при этом надо иметь складную лестницу, особенно там, где иконостасы довольно высоки: гусиные крылья, ветошки на палках, загрязняясь с первого разу, пачкают только иконостас и кроме того производят на иконах более или менее приметные царапины.

Ф. Лебединцев

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Августа 2 дня. Цензор священник А. Колосов

Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе (Пс.132:1), сказал царь и пророк Давид. С каким удовольствием, с каким истинным сочувствием и любовью мы смотрим на то семейство или общество, в котором господствует взаимное согласие, мир и спокойствие, – в котором старшие направляют свои распоряжения и действия к общему и частному благу и довольству, а младшие, подчинённые, сообразуясь с мыслями и действиями старших, начальствующих, со своей стороны прилагают всё старание, чтобы какими-либо поступками не нарушить общего спокойствия, не повредить чьей-либо пользе! Тем большее удовольствие должно наполнять душу нашу, когда взаимное согласие и миролюбие бывают отличительными чертами жизни священнослужителей, когда господствуют мир и доброе согласие в каждом клире.

Священнослужители и в особенности пастыри церкви поставлены на свещнице, да видимы будут всеми, и видимы не просто, для удовлетворения одного любопытства, но для подражания им. К ним по преимуществу относятся слова Спасителя; тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят добрая ваша дела и прославят Отца вашего, иже на небесех (Мф.5:16). Всякий поступок и вообще всё поведение священнослужителей имеет значение не только для них самих, но и для всех пасомых. Пасомые смотрят на своих пастырей, как на образец, которому должны подражать в своей жизни и деятельности. С другой стороны, увещание и убеждение к миролюбивой жизни принадлежат к числу пастырских обязанностей. Какого же уважения и сочувствия достойны те пастыри и вообще священнослужители, которые первые своим поведением оправдывают предлагаемые поучения, – которые в жизни своей верны заповеди Спасителя: иже сотворить и научить! И как должен быть силён голос такого пастыря, если он обратит своё слово на примирение враждующих! Самое Богослужение при добром согласии и взаимном уважении между священнослужителями, принимает плавный, торжественный и более поучительный характер: не слышно там побуждений и понуканий, не слышно там выговоров и брани и т. п. Каждый член знает свою должность и место и всё исполняет с полным усердием к своему делу; оттого всё идёт чинно, надлежащим порядком и самою внешностью своею способно располагать к благоговейному стоянию в храме и к более внимательному слушанию всего читаемого, понимаемого и к благоговейному созерцанию совершаемого. Наконец, согласие и миролюбие между священнослужителями весьма важно и для них самих, особенно где два или три причта живут вместе. Заболел ли кто-либо из священнослужителей, или нужда и семейные обстоятельства требуют необходимой отлучки из прихода, или требуется какое пособие, совет и т. п., – при мирных отношениях сослужители и требу совершат, и помощь окажут, так, что не нужно будет ни приискивать заштатного священника, ни прибегать с усердными прошениями к соседнему причту. Как много значит в житейском быту взаимное согласие и взаимное вспомоществование, об этом вполне могут судить те, которым, в крайних обстоятельствах жизни, случалось встретить полное сочувствие и содействие со стороны собрата и сослужителя. Таким образом и прихожане никогда не встретят затруднения в исполнении у себя тех или других христианских треб и вообще будут всегда довольны своим клиром. Итак, во всех отношениях добро и красно жить священнослужителям во взаимном согласии и мире.

Как же после этого, неблагоразумны и как унижают свой сан и достоинство те священнослужители, которые мало того, что не избегают поводов к вражде и ссорам, но ещё и сами изыскивают их! Сколько есть таких между священнослужителями, которые, едва не с самого поступления на приход, проводят жизнь свою в постоянных тяжбах то со своим же клиром, то с благочинным, то с помещиками и прихожанами! Есть так называемые сутяги, которым скучно, тяжело становится, когда не подано ими какого-либо донесения, когда рука их свободна от писания различных объяснений, дополнений, опровержений и т. п. Как подобное сутяжничество нехорошо, неприлично священнослужителю и вредно для него во всех отношениях, не много нужно на это доказательств. Священнику надобно быть постоянным провозвестником мира и братней любви; с каким же расположением, с каким сочувствием к делу будет он убеждать своих прихожан в том, чего сам не исполняет! Врачу, исцелися сам (Лк.4:23.), будет говорить ему внутренний голос. И рад бы он избежать, но иногда и не может избежать необходимости убеждать ко взаимному согласию тяжущихся и умиротворять враждующих. Не много же пользы принесёт его увещание, потому что живой пример всегда сильнее действует, чем слово.

С другой стороны, сколько можно примечать не благообразия, сколько неприличия и беспорядков во время Богослужения, когда в клире нет согласия и мира! Достаточно посмотреть на облачение священника причётником, когда они во вражде между собою: и то не так подано, и то не так завязано, – с досадою кричит священник; ну так сам облачайся, – отворотясь, ответит причётник. А там смотришь, и кадила некому подать, со свечой некому идти, потому что пономарь ушёл звонить и нарочито долго не возвращается. Пришёл он в церковь, священник начинает бранить его и – забыл произнести возглас, в церкви сделалось тихо, и слышен только шум в алтаре.

Вообще, при взаимном неудовольствии, священнику во всём представится повод придраться к причётникам и диакону, а диакон и причётники, со своей стороны, нарочито поставят его в неприятное положение; между тем Богослужение лишается стройности и чинности. «Что это, какой наш батюшка, никак на него не угодит Афанасьич или Прокофьич, – всё кричит, да кричит»! Или: «какой у нас Иваныч нехороший, всё делает как бы на зло священнику», – говорит один из прихожан по выходе из храма, а другой наивно отвечает: «да разве не знаешь, что они в ссоре, вот и порядка-то в службе нет у них. В селе N не такой ещё случай был, просто согрешили мы все в церкви. Там – знаешь – на Николая храмовый праздник; выходят на величание оба священника; один, что старше, стал против аналоя, а другой, молоденький пошёл за него, старый перешёл ещё дальше; смотрим, что-то будет... Молодой, как схватился, побежал в алтарь и ризу скинул. Эдакий соблазн вышел; вишь молодой-то из какого-то первого разряда, не знай как мудрено называют, так ему не приходится что ли с боку стоять. Судили его после, что всех в грех ввёл и службу Божию нарушил». Как глубоко поражают душу подобные суждения и рассказы, как унижают они служителей Божьих и какой строгой ответственности подвергают их! Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением (Иер.48:10). А что в подобных случаях будут значить те видимые выражения мира и прощения, с которыми каждый священник и диакон обращаются как друг к другу, так, и к прочим сослужителям, готовясь приступить к пренебесному таинству? Страшно и подумать об этом лицемерии. Если всякая приносимая жертва принимается Богом только под условием примирения приносящего её со всеми, то как приступают к страшному таинству те священнослужители, в душах коих кипит взаимная злоба и ненависть?

Немало терпят и прихожане, когда в церковном причте нет согласия. Помимо даже того, что немиролюбивые священнослужители много теряют в глазах прихожан и лишаются надлежащего влияния на них, особенно когда для защиты себя должны прибегать к ним с унизительными прошениями и мольбами, чтобы подержали ту или другую сторону, – помимо этой весьма важной утраты в их священном звании, сколько бывает случаев, что прихожане, для исполнения своих неотложных треб, должны отправляться на большое расстояние к соседним священникам, потому что их священники позваны к благочинному, или в духовное правление на ответ! Как неприятны и тяжелы для прихожан подобные отлучки и упущения по приходу со стороны священнослужителей, можно судить по тем опытам, что прихожане нередко подают прошения об удалении от них священника или диакона, особенно если тот или другой заводят дела с самими прихожанами, или делают их прикосновенными к своим тяжбам А как отзываются прихожане о своих немиролюбивых священнослужителях? «Какой у вас причт, хороши ли у вас священники?» – спрашивает приехавший на время в свою деревню помещик, или посторонний человек. «Хороши бы, только ладу между ними нет, всё тягаются друг с другом. Пусть бы их, да нам-то от этого не легко; они судятся, а нас на допрос, ещё в рабочую пору; а иногда, как позовут их в город, или к благочинному, и пособоровал бы больного маслом, да не дождётся бедный, как воротятся домой, и умрёт так; или приобщить, окрестить младенца нужно, – и поезжай вон в С. или Н., так день и пропадёт». Тяжело слышать подобные отзывы, тем более тяжело, что в них проглядывает начало холодности, неуважение прихожан к священнослужителям, а в священнослужителях чрез тяжбы образуется то равнодушие к своему долгу, то чисто формальное исполнение своих обязанностей, которые лишают их необходимого и столь важного в пастырском служении нравственного влияния на прихожан.

Наконец, сколько терпят и сами священнослужители от взаимной вражды и несогласия! Прежде всего они теряют доброе мнение у своего начальства, которое смотрит на них, как на людей неспокойных и неуживчивых; вследствие этого начальство обходит их во всех отличиях и наградах, которые для других служат средством к поддержанию и возвышению в приходе должного к ним уважения и почтения. А что сказать о тех потерях, которые почти всегда терпят тяжущиеся в материальном отношении? Суд, какой бы он ни был, всегда требует расходов; и начинаются эти расходы, как только подано донесение или жалоба: надобно копию с донесения взять, – плати, нужно спросить у столоначальника совета, как бы лучше ответить, как бы лучше обезоружить противника, – давай ему гостинец; и много, много выходит на эти гостинцы. Но вот настала рабочая пора, сенокос или жнитво в разгаре, и священник и весь причт в поле то для наблюдения над рабочими, то собственно для работы; каждая минута дорога, а тут, как снег на голову, является зловещий сторож духовного правления, или очередной от благочинного с предписанием – явиться завтра к допросу или ответу. Бросают работу, едут или идут за 20, 30 вёрст и далее, и ругают друг друга. Что же пользы из этой брани? Время потеряно, убыток понесён. Та же помеха в работе, та же трата дорогого времени бывает и тогда, когда следователи приезжают на место для разбора дела. Какой наконец ущерб в хозяйстве несут те из тяжущихся, которым за свою неспокойную жизнь приходится пожить несколько месяцев в монастыре на послушании, или переехать на другой беднейший приход! Всё это должно бы, кажется, отнимать всякую охоту к ссорам, ябедам и доносам, между тем на деле часто выходит не так, – один донос вызывает другой, одна ссора рождает новую, и завязываются дела на долгое время. От чего это? Что большею частью бывает причиною несогласия и не миролюбия между священнослужителями?

Тяжело и прискорбно отвечать на эти вопросы, потому особенно тяжело, что все поводы ко вражде и ссорам между священнослужителями, происходят от одного, общего всем источника (Иак.4:1.), по своей большею частью мелочности, преимущественно несвойственны им, как таким лицам, которые своим словом и житием должны учить других взаимной любви и согласию. Кто сколько-нибудь знаком с делами консисторий духовных правлений, кому приходилось иметь наблюдение над тяжущимися, то белее или менее известна вся мелочность, вся ничтожность случаев, из которых первоначально возникают ссоры; а при нетерпеливости характера, при задоре одна ссора непременно родит другую; когда в церковном клире возникло несогласие, враждующие назирают друг за другом и каждый изыскивает случаи, как бы унизить и очернить своего соперника Вообще столкновение интересов, честолюбие и зависть по преимуществу бывают причинами ссор между священнослужителями, Гордость, самохвальство, требовательность и между тем леность в исполнении обязанностей вооружают диаконов против священников, особенно когда последние начинают требовать от них точного исполнения обязанностей¹²⁸. Наконец необразованность, грубость и часто нетрезвое поведение причётников, а со стороны священников – высокомерное, или слишком фамильярное обхождение с ними, иногда чрезмерная строгость, а иногда нерассудительная поблажка и т. п. служат поводом к жалобам священников на причётников, а причётников – на священников¹²⁹.

Но от чего бы споры, ссоры, тяжбы и т. п. ни происходили между священнослужителями, они несвойственны им, неприличны их званию и положению, вредны как для них самих, так, и для прихожан во всех отношениях. Рабу Господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем, незлобиву (2Тим.2:24), – вот правило, которым должны руководствоваться священнослужители во взаимных отношениях между собою и в отношении к прихожанам. Они стражи Господня Дома (Иез.З:17), долженствующие повсюду водворять мир и спокойствие не только словом, но и – по преимуществу житием; и горе, великое горе угрожает этим стражам, если они, не имея мира между собою, своим поведением будут подавать прихожанам поводы к нареканиям, соблазну и к ослаблению своего влияния на них. За то – иже сотворит, и научит, сей велий наречется в Царствии Небесном (Мф.5:19).

А. Воскресенский

Наши раскольники, вместе с нами, учат, что православные христиане для крестного знамения так должны слагать персты правой своей руки, чтобы в сложении их выражались два главных догмата православной веры – единосущие лиц пресвятой Троицы и личное соединение Божеского и человеческого естества во Иисусе Христе. Но что касается того, чтобы в знамение единосущия лиц пресвятой Троицы соединять, подобно нам, первые три перста, а в знамение личного единения двух естеств во Христе, безымянный и мизинец пригибать к ладони, – это они почитают делом, влекущим за собою вечное проклятье¹³⁰. В таком перстосложении они видят ересь древних еретиков монофизитов. Почему оно известно у них под именем армянского мудрования¹³¹. Каким образом крестящиеся первыми тремя перстами делаются сообщниками монофизитов, это объяснил один из основателей русского раскола, Павел епископ коломенский. По свидетельству раскольнической церковной истории, недавно напечатанной за границею, он так рассуждал о трёхперстном крестном знамении перед патриархом Никоном на соборе бывшем в 1655 году: «сложенными тремя перстами обыкновенно образуют едино только таинство пресвятой Троицы; если теми же крест на лице изображать, во имя Отца и Сына и Святого Духа, то предстоит сходность к ереси Севира безглавнаго и прочих подобных ему богострастных (феопасхитов) еретиков, Божество на кресте страдавша зломудрствовавших, для того к трисвятому пению таковы глаголы: распныйся за ны прилагавших. По писанному, и доброе не в своё время и не на своём месте бывает не добром: тако и в триперстном сложении, когда нет при троическом образовании ещё видимого знака о таинстве воплощения Бога Слова: то уже не православно одним знаком троическим крест изображать, понеже образовать будет, что пресвятая Троица на кресте страдала, по зловерию Севирову. Святая бо Троица отнюдь на кресте не страдала, но бесстрастно, неразлучно, неслиянно с человечеством Иисуса Христа пребывала, – пребывала убо на кресте и во гробе с плотью, во аде же с душою. Так и в крестном знаменовании апостольского предания, три перста токмо сложа во образ пресвятой Троицы, токмо вкупе пригибаются, а двумя другими персты, образующими два естества Христова, крестное знамение начертывается» (част. 3.). Т. е., по представлению Павла коломенского, крестящиеся тремя, слагаемыми в знамение святой Троицы, перстами, подобно монофизитам, учат, что на кресте Христос страдал Божеством, или и вся Троица страдала¹³².

Нет нужды много говорить, что только наши раскольники видят в трёхперстном крестном нашем знамении монофизитскую ересь; из людей благомыслящих никто не почтёт нас сообщниками монофизитов за то, что мы крестимся тремя перстами. Будем ли мы рассматривать учение об Иисусе Христе монофизитов и верование, выражаемое нами в крестном знамении, мы увидим, что наше учение не только не согласно, но совершенно отрицает учение монофизитов. О последних константинопольский патриарх Фотий говорит, что они Господа и Спаса нашего Иисуса Христа делали чуждым и отеческого естества, и иноплеменных нам (Кирилл. книга на об. 513 лист.), потому что учили, будто в нём, по соединении Божества и человечества, нет уже человеческого естества, но оно поглощено Божеством, и кроме видимого образа не имеет человеческих свойств и действий, почему в Нём само Божество, только под видом плоти, жило на земле, страдало, умерло и восстало из гроба. Мы же, слагая первые три перста для крестного знамения исповедуем Его совершенным Богом, единосущным Отцу и Святому Духу. И крестясь во время молитвы тремя перстами, знаменующими святую Троицу, мы не то выражаем, чтобы вместе с монофизитами думали, что на кресте во Христе страдало Божество, или вся Троица страдала; но этим мы свидетельствуем, что, во время молитвы нашей, надежда наша во имя Отца и Сына и святого Духа. Ибо спасённым крестом мы сынами Божиими делаемся, по благодати пресвятого Духа (кн. о вере лист. 101), наконец самое перстосложение наше, употребляемое для крестного знамения, не имеет никакого сходства с монофизитским. Об одной из отраслей монофизитов – монофелитах книга о вере (на об. 251 л.) говорит, что они, во свидетельство своего зловерия, на образѣхъ своихъ крестъ воображаютъ с единѣмъ перстомъ; мы же крестимся тремя перстами. Одно же то, что мы крестимся изображающими единое Божество в трёх лицах перстами, не может сделать нас монофизитами, подобно тому, как одинаковые имена не могут соединить тех, кого разделяют обычаи.

Раскольники, как должно судить из сказанного рассуждения Павла коломенского и писанных у них после 1666 г. по Р. Х. апологий (Помор. ответ. 13, 14, 15, 50. ст. 1, 2.), не могут понять, чтобы православные христиане могли, не навлекая на себя подозрения в сообществе с монофизитами, изображать на себе крест страданий Христовых слагаемыми, в знамение единосущной Троицы, перстами. Но если бы они с должным вниманием рассматривали, что даже собственные их книги говорят о значении крестного знамения, то увидели бы, что православные христиане, в крестном знамении, всегда прославляли одну святую Троицу, следовательно, и крестились всегда не по раскольничьи – двумя перстами, яко бы в ограждение себя от подозрения в сообществе с монофизитами, а по-нашему – первыми тремя перстами. Ибо могли ли другими перстами, кроме первых трёх, креститься апостолы Христовы и св. мученики, когда, по свидетельству Кирилловой книги (л. 170), потому полагали знамение честнаго креста на лица своя рукою своею, что в том великая тайна святой нераздельной Троицы Отца и Сына и Святаго Духа прославляется? Какие, кроме первых трёх, персты слагал св. Сильвестр, папа римский, когда, по свидетельству раскольнической же истории о отцах и страдальцах Соловецких (л. 161), по крещении равноапостольного Константина, знамением честнаго креста на челе знамена его рек: знаменает тя Бог веры своею печатью, во имя Отца и Сына и святого Духа? Какое наконец, кроме трёхперстного, сложение заповедал св. Ефрем, когда (в слове 105 л. 263) о силе крестного знамения говорил: да не будем убо удобь пленены врагом, паче же удобно пленены будем силою крестною. Не избытен подвиг при дверях настоит, щит веры восприимем вси, и почерпнем вси с любовью от Божия источника упование спасению души нашей, несозданную глаголю Троицу, единосущную сущу, источник источающу жизни. Аще убо оградится таким оружием душа наша, то попрана будет змий посреди? Апостолы Христовы и мученики и святые святители не могли иначе слагать персты для креста, а св. учители– иначе учить слагать оные, потому что в порядке православного учения о тайне спасения нашего учение о пресвятой Троице предшествует учению о крестных страданиях Христовых, и первым плодом страданий Христовых на кресте было то, что мы познали св. Троицу. «Крестом, – говорит Иосиф, епископ фессалонитский (Бол. собор л. 402), – Христос Бог велию и утаенну тайну смотрения своего показа людем, им бо познание Троицы прияхом веровати во Отца, и Сына, и св. Духа».

Не лишне при сем обратить внимание и на то, что и у самих раскольников, в учении о перстосложении для крестного знамения, всегда прежде рассуждается о знамении св. Троицы и о сложении трёх перстов¹³³. Что это значит? Без сомнения, то, что и сами раскольники сознают, что, при совершении крестного знамения, прежде всего нужно утвердиться в мысли о единосущии пострадавшего плотью на кресте Иисуса Христа со Отцом и св. Духом. Ибо если мы будем твёрдо уверены в том, что пострадавший на кресте есть единородный Сын Божий, то не будем сомневаться и в том, что Бог Отец нам всё с ним дарует (Рим.2:28–29, 3:1–18.).

После этого очевидным становится, что раскольники отвергают и порицают наше трёхперстное крестное знамение не потому, чтобы, крестясь первыми тремя перстами, в самом деле мы отлагали исповедовати таинство святыя Троицы и сшедшая два естества во Христе¹³⁴, но единственно потому, что не могут проникнуть в злой умысел своих учителей и не хотят видеть, что сии для того порицают обряды нашего Богослужения, чтобы, сколько возможно более, затруднить им возвращение на путь истинный.

Прот. В. Вишневский

Казань. 11 июня, 1860

Один из сельских священников киевской губернии недавно обратился к редакции со следующего рода предложением:

«Покорнейше прошу Редакцию Руководства для сельских пастырей пояснить, чем нужно руководствоваться, или как поступать, когда пришедший на исповедь, после первоначальных слов духовника, говорит ему (на польском наречии): прошу говорить со мною по-польски, потому что хоть я и православного исповедания, но живя всегда между католиками (поляками), никогда не употребляю русского языка и от того ничего не понимаю по-русски. Спрашивается, может ли священник в подобном случае разговаривать на польском языке, если им владеет; если же сам на этом языке не говорит и даже мало разумеет оный, то что ему делать?»

Упомянутый священник в конце предложения своего замечает, что описанный им случай был с ним самим, и не далее, как Великим постом нынешнего года.

Нет сомнения, что случаи, в которых духовник или вовсе незнаком, или мало знаком бывает с языком исповедующегося, и наоборот, могут повторяться не в одних западных губерниях, но и в других местностях России, преимущественно в губерниях сибирских и остзейских; несмотря на то, подобные случаи для большинства наших сельских священников составляют чрезвычайную редкость, а многие из них, без сомнения никогда не приходили к подобного рода вопросам. Как в самом деле быть священнику, если ему представится случай в роде вышеописанного?

Цель исповеди – нравственное очищение, а для этого требуется подробное исповедание грехов со стороны кающегося. Каким бы способом ни была достигнута эта последняя, всё равно, конечно, как для исповедующего, так и для исповедующегося, лишь бы она была вполне достигнута. Долг благоразумия требует избирать для этой цели такие способы, которые наиболее сообразны с важностью и таинственностью исповеди. Поэтому мимика всего менее может быть допущена в подобных случаях. Гораздо лучше прибегать к посредству толмача или переводчика, но так, чтобы от сего последнего скрыта была личность исповедующегося. Всё равно, конечно, будет ли предложено переводчику исповедание на словах, или бумаге: тот и другой способ передачи исповеди зависит от обстоятельств. За совершенною невозможностью достать толмача, особенно в том случае, когда исповедующийся находится в опасной болезни, священник может ограничиться общею исповедью какая полагается церковью для труднобольных. В западных губерниях всего реже может представиться надобность в посредстве толмача; ибо многие из священников этих губерний очень хорошо владеют польским языком, потому священник, не знающий этого языка легко может отослать исповедующегося к другому, ближайшему священнику. Бывают случаи, что духовник и лицо исповедующееся у него настолько знакомы – первый с языком польским, а второе с русским, что свободно могут понимать друг друга; в таком случае каждый из них может и во время исповеди объясняться на своём родном языке. Но могут встретиться ещё иные обстоятельства, по поводу которых мы намерены войти в более подробное объяснение. Известно, что на юго-западе России, в течении более нежели двух столетий, происходила кровавая борьба между православием и католицизмом, между русскою и польскою народностями. Борьба эта наружным образом прекратилась в конце прошлого столетия, когда возвращены были от Польши к России все земли (за исключением Галиции), издревле входившие в состав русского государства; но даже в конце прошлого столетия она доходила, особенно в Украине, до крайних пределов фанатизма и ожесточения. Поэтому странно было бы ожидать, чтобы борьба, столь долго длившаяся, затихла очень скоро. В течении нескольких десятилетий нынешнего столетия мы видим ряд тайных и даже явных усилий польской аристократии и особенно духовенства удержать в своих руках древнее достояние церкви русской. В настоящую даже пору на юго-западе России национальные и религиозные тенденции польской стороны проявляются в самых разнообразных формах, – более, впрочем, по старой привычке, инстинктивному движению, нежели по предварительному, строго обдуманному плану. Успеху таких стремлений неприметно способствуют семейные и другие связи. При этом надо взять во внимание, что польское население в указанных местностях считается образованным и по многим причинам, преобладающим; с затаённым недоброжелательством и даже ненавистью смотрит оно на православное население, которое, хотя в свою очередь едва сдерживает старую, теперь уже холодную и презрительную неприязнь к нему, но часто уступает ему в личностях слабейших по тому естественному закону, по которому низшее стремится к высшему, слабейшее подчиняется сильнейшему. Таким образом не только в западнорусских губерниях, но и в старой Украине лица, недавно перешедшие от католичества к православию и давно уже принадлежащие православной церкви, находясь в польском обществе, чуждаются всего, что носит на себе печать православия и народности русской, и едва силою существующих постановлений удерживаются в православии. Иные из таких не говорят по-русски потому, что раззнакомились или не ознакомились с этим языком, другие потому, что не любят его, как и всего русского. Всё это священник должен принять во внимание, если исповедующийся сказался не знающим русского языка. Само собою разумеется, что если священник приметит в исповедующемся притворство, обман, легкомысленное увлечение польским духом, то должен обличить, умолить и в крайнем случае запретить. Во всяком разе его прямая обязанность – возбудить в кающемся нелицемерную и живейшую расположенность к православию и к тому языку, который преимущественно употребляется в православной церкви, а пока это последует, он может, ничтоже сумняся, и во время исповеди говорить на польском языке. Надеемся, что такое исключение, допускаемое нами на случай необходимости, не соблазнит никого из православных сельских священников юго-западной России, к которым теперь слово наше. Мы уверены, что если не все они, то по крайней мере самая большая часть из них совершенно чужды религиозной или национальной нетерпимости.

Но ещё слова два к тем из наших сельских иереев, которые, по своей ли доброй воле, или по каким-либо случайным обстоятельствам жизни, перешли из глубины России на приходы малороссийские. Не отрекайтесь от труда изучить хоть сколько-нибудь язык прихожан ваших, чтобы во время исповеди прибегать к помощи его в тех случаях, когда вы не понимаете исповедующегося, или он вас понять не может. А такие случаи бывают слишком часто. Нам приходилось в откровенной беседе с поселянами киевской губернии слышать прямые жалобы в этом роде: «хороший священник, та мова в його така якаясь чудна, що инколи ничого не второпаешь, що винь каже; а часом йому що скажешь, то так, пробачайте, тильки очи вырячит на тебе, та штокае зараз¹³⁵».

В заключение не можем не заметить, что напрасно почтенный отец, обратившийся к редакции с вышеупомянутым предложением, не сказал, как он сам поступил в том случае, который предложил на рассуждение наше. Недостаток ли это откровенности, боязнь выступить с собственным мнением на суд читающей публики, или действительное недоумение? Мы имеем положительные сведения о том, что случай, по поводу которого мы сейчас, говорили, ещё прежде послужил поводом к продолжительным рассуждениям между сельскими священниками той местности, к которой он относится. Как приятно было бы если не в этом, то во многих других случаях слышать наконец мнения самих сельских священников о предметах их пастырской деятельности! Мы уверены в том, что практическая жизнь нашего сельского священника может представить много таких важных сторон, которые не подвергались ещё открытому обсуждению. До нашего слуха доходили желания сельских священников видеть в нашем издании более практических случаев из пастырской жизни; но кто более богат сведениями о таких случаях, как не сами же священники? Настоящая речь наша может по крайней мере показать им, что мы питаем сочувствие к их потребностям и желаниям и с благодарностью примем как готовые суждения о их собственной жизни, так и те данные, которые предложены будут на наше обсуждение. Знаем, что многие из сельских священников готовы были бы посредством печатного слова поделиться со своими собратьями богатым часто запасом практических сведений о разных случаях пастырской деятельности; но их пугает самое дело печати, кажущееся для иных не только трудным, но даже недоступным. Как выступить на суд читающей публики, как писать, как пуститься в печать? – вот вопросы, которые часто приходится слышать от сельских священников вместе с самыми простодушными на них ответами. Конечно, это – дело простой непривычки к чтению, самостоятельному суждению и особенно к письменному изложению своих мыслей о предметах ежедневной жизни. Тут, очевидно, повторяется то же затруднение, которое почувствовали многие из помещиков, когда потребовалось от них, печатное слово о крестьянском вопросе. Мы помним, как некоторые из светских журналов, приглашая помещиков к печатному разъяснению крестьянского вопроса, убеждали непривыкших к печати не пугаться этого дела и предлагала услуги редакции по внешней отделке статей, присылаемых для напечатания. Нам остаётся к этому прибавить разве следующее: было бы дело, а за внешнею формою гоняться крепко, пожалуй, и не стоит.

Не все, конечно, вопросы, касающиеся многоразличных сторон практической деятельности сельского священника, могут быть подвергаемы печатному обсуждению, равно как не все недоумения наших сельских читателей могут быть решаемы печатным способом: иного нельзя, другого не стоит вводить в печать. Мы говорим это по поводу недавних отношений в редакцию двух сельских священников – одного полтавской, другого киевской губернии. Отношение первого имеет вид личной, отчасти только справедливой, жалобы его на местный откуп и откупных полицейских агентов, в отношении второго представлено несколько недоумений его по поводу одной статьи, помещённой в нашем журнале. Недоумения эти произошли, как видно, от простой непривычки к чтению и обсуждению прочитанного и легко могли бы быть разрешены при более внимательном и многостороннем обсуждении содержания и характера прочитанной статьи. На подобные недоумения мы могли бы давать словесные, изредка письменные, но отнюдь не печатные объяснения.

Наконец, что касается вообще статей, присылаемых в редакцию от посторонних сотрудников, то, по общепринятому правилу, из статей, ею или цензурою не одобренных к напечатанию, возвращаются и будут возвращаемы только статьи более значительного объёма и содержания, рассылка мелких статей ввела бы редакцию в лишние хлопоты и даже расходы.

25 июля 1860 года

Данный в 1 день июля сего 1860 года на имя Высокопреосвященного Арсения, митрополита Киевского и Галицкого.

Преосвященный митрополит Киевский Арсений! Призвав киевского митрополита Исидора к прохождению архипастырского служения на новом поприще, я, при назначении ему преемника, принял во внимание ревностную вашу попечительность о духовном благе паствы в разных бывших в управлении вашем епархиях, и посему признал справедливым вверить вам киевскую митрополию, с возведением вас в сан митрополита. Многолетняя деятельность ваша и опытность дают мне надежду, что вы вполне оправдаете избрание Моё и явите себя достойным преемником приснопамятных ваших предшественников. Да поможет вам Всевышний своею благодатью в предстоящих вам новых подвигах!

Препровождая к вам белый клобук с крестом из драгоценных камней и поручая себя вашим молитвам, пребываю к вам всегда благосклонный.

На подлинном собственною Его императорского Величества рукою написано: «Александр».

(Из Дух. Бесед.).

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Августа 9 дня.

Цензор, священник А. Колосов

Напоминание священнику об обязанностях его при совершении таинства покаяния. XVIII. 344 стр. Кострома. 1859 г.

Памятная книжка для священника, или размышления о священнических обязанностях. 340 стр. Москва. 1860 г.

Взгляд с практической стороны на жизнь священника. Письма отца к сыну. Соч. Богословского. 113 стр. С. П. Б. 1860 г.

У нас в России ни одно, кажется, звание не имеет столько людей, получивших полное образование в средних и высших учебных заведениях, сколько звание духовное; с другой стороны, ни одно занятие, никакое служение обществу не требует столько умственного, духовного напряжения, сколько занятия пастырские, служение священников. А между тем едва ли кто встречает такой недостаток в руководствах к прохождению своего служения, какой терпят наши священники. Люди, посвящающие себя всякому другому роду занятий, могут найти себе пособие в специальных сочинениях по роду своих занятий; одни только священники, можно сказать без преувеличения, лишены таких пособий. Уроки школьные, по самому назначению своему, не могут быть так полны, чтобы служить достаточным руководством для пастыря, в жизни которого встречается много такого, что не могло быть объяснено в учебниках. Творения св. отцов слишком многочисленны, – нужно знать хорошо, что и где найти; притом у отцов, писавших о пастырском служении, оно рассматривается по преимуществу с теоретической и очень мало с практической стороны. На русском языке из этих драгоценных пособий есть только самая малая часть, самая же большая недоступна для сельских священников не только по незнанию языка отеческих писаний, но и по невозможности приобрести их подлинники. Постановления соборов, явившиеся по требованию известного времени, известных обстоятельств, не обнимают собою всех случаев разнообразной пастырской жизни и не отвечают на все вопросы, представляющиеся священнику в наше время. Наконец, что касается слова Божия, то хотя в нём (если не по букве, то по духу) заключается основание для решения частных вопросов жизни, но не все в одинаковой мере способны из этого общего основания выводить на частные случаи, да и от людей способных нельзя требовать постоянной напряжённости мысли. Недостаток в специальных книгах для пастырей церкви тем более поразителен, что нельзя сказать, чтобы такой же недостаток был вообще в сочинениях духовного содержания. Книг духовного содержания, как всякого другого рода, выходит у нас довольно много; но в них или раскрываются общие догматические и нравственные истины, как напр. в проповедях, или излагается история церкви времён давнопрошедших, или научным, более или менее общим образом рассматриваются различные отрасли христианского знания. Такие книги оказываются нужными и полезными для всех христиан; но книг нужных собственно для священников всё-таки нет, или почти нет. Поэтому священники, ревнующие о совершенстве своего служения, без сомнения, с радостью встретили названные нами книги¹³⁶.

Мы знаем, что многие из священников уже приобрели и прочитали их; но, конечно, многие ещё не слыхали и об их выходе.

Потому мы считаем своею обязанностью сказать несколько слов об этих книгах. По важности предмета, начнём с писем отца к сыну, предлагающих взгляд на жизнь священника с практической стороны.

Г. Богословский в письмах своих представляет опытного отца-священника, дающего наставления своему сыну, намеревающемуся принять на себя сан священный. В одном из писем отец говорит, «что он в своих суждениях о звании священника не руководствуется истинами религии, не приводит примеров из Священного Писания, но рассматривает священника, как человека, а не как пастыря, одарённого дарами благодати Божьей, смотрит на жизнь священника просто с практической стороны» (пис. З, стр. 25.). В этих выражениях определяется точка зрения, с которой автор писем намеревается смотреть на избранный им предмет; он хочет смотреть на священника, как на человека обыкновенного, но в тоже время особенностью своего служения, поставленного в такое положение, по которому ему и для общечеловеческих потребностей и отношений нужны особенные правила. С этой точки зрения отец говорит об избрании священнического звания, показывает достоинство этого звания, требующего особенной нравственной высоты от избирающего оное (пис. 1); показывает в частности трудности священнического звания, зависящие сколько от разнохарактерности прихожан, с которыми священник должен бороться, столько же и от собственных его недостатков, страстей душевных (пис. 2) и плотских (пис. 3); потом снова предостерегает его от «коварного» света, с которым ему придётся бороться в лице собственных прихожан, и который может или увлечь его на путь соблазна (пис. 4), или мстить ему за твёрдость характера (пис. 5). Эти пять писем составляют первый отдел книжки. Во втором отделе отец обещает подробнее рассмотреть обстоятельства жизни священника, и начинает это рассмотрение определением значения различных сословий в обществе для того, чтобы показать высоту звания священника, объясняет значение слова «приход» и говорит о выборе прихода (пис. 6); после этого говорит о выборе жены (пис. 7), о домашней жизни священника (пис. 8), о поведении его в храме и отношении к причту (пис. 9), о поведении при Богослужении и вне храма (пис. 10), о житейских отношениях его к прихожанам (пис. 11) и об отношениях духовных, особенно проявляющихся во влиянии священника на совесть прихожан в таинстве покаяния (пис. 12).

Судя по такому содержанию книжки, она могла бы иметь интерес как для воспитанников семинарии, принимающих на себя сан священный, так и для их отцов, когда бы они пожелали преподать добрые советы своим сыновьям, поступающим во священники; но уже с первого разу видно, что книжка не представляет ничего особенного для тех священников, которые несколько лет пробыли в этом звании и, следовательно, прошли уже первоначальные искушения и трудности своего звания. Очень может быть, что автор писем и не имел ввиду последнего рода читателей; но и в таком случае взгляд его на жизнь священника с практической стороны нельзя ещё назвать совершенно полным. Если бы священник имел отношение только к приходу и семейству, то сказанного в письмах было бы достаточно, по крайней мере при многих других условиях; но священник, кроме того, поставлен в необходимые отношения к своему духовному начальству и к разным властям гражданским. Эти отношения так новы для молодых священников, что большая часть из них, оставленные без руководства, нередко впадают в ошибки, надолго расстраивающие и внутреннее спокойствие их, и порядок службы. Дело очень понятное: молодой человек, в течении школьной жизни привыкнувший видеть начальство постоянно пред глазами, по выходе из школы, сделавшись самостоятельным членом общества, в некотором отношении – даже первым человеком в известном кружке, составляет себе неверное понятие о своём значении и не всегда относится должным образом к властям, с которыми ему приходится входить в сношения. Собственного опыта он ещё не приобрёл, а руководства не имеет; в подобных отношениях им руководит, с одной стороны, общее понятие о повиновении предержащим властям, с другой, – не всегда верное понимание достоинства собственных его убеждений и сознание своей личности. Примирение этих двух противоположных, по-видимому, понятий не обходится без долгой борьбы и скорбей для священника.

Такая неполнота взгляда автора на избранный им предмет могла бы, конечно, быть неприметной, если бы он подробно и обстоятельно рассмотрел стороны жизни священника, о которых говорит; но и этого не видим в письмах отца к сыну. Отец, опасаясь, чтобы сын «не дал поблажки своим порочным наклонностям», чтобы «пороки не коснулись своими нечистыми перстами его сердца, и оно не изведало отравы из фиала житейской суеты», большую часть своих писем наполняет общими понятиями о превратностях жизни и в конце каждого почти письма замечает, что для этого письма уже довольно сказано и что остальное сын узнает на опыте. Нельзя не заметить, что опасения отца доходят до крайности, что людей, готовящихся к жизни, не следует держать в неведении о ней, или запугивать их общим, не в меру мрачным взглядом на жизнь. Напрасно отец не поделился с сыном собственными опытными сведениями о жизни, если он в самом деле богат ими. Вместо того, он говорит только сыну: «ты знаешь, что свет коварен, что это море зол». Предположение о таком знании отец основывает вот на чём: «положим, – говорит он, – что ты видел бури на картинах, которые старались нарисовать тебе наставники, чтобы познакомить тебя с житейскими бедствиями». Высказав такое высокое мнение об искусстве наставников, отец в другом месте делает ещё другой, не менее лестный, отзыв о них, говоря: «положим, что ты при том образовании, какое получил в семинарии, остался верен добродетели, потому что там более всего заботятся об этом». Конечно, гораздо лучше было бы, вместо таких похвальных отзывов, сказать несколько более и определённее и о трудностях жизни, и о том, насколько знакомит с жизнью и приготовляет к ней семинарское воспитание. Вообще во всём первом отделе книжки, посвящённом изображению трудности пастырского служения, мало частных случаев жизни и более общих фраз, из которых иные принадлежат времени давно прошедшему. Отец, говоря сыну об искушениях и соблазнах, какие ожидают его в пастырском служении, замечает, что многие священники «бедствуют на бурном плавании житейского моря», что и пред ним «порочные люди раскинут сети соблазна», что на него «полетят тайные стрелы вражды и клеветы» и т. под. Или: сказав о том, как тяжело священнику бороться с бедностью и из-за куска хлеба поставлять себя в необходимость уступать прихотливым требованиям прихожан, он восклицает: «вот буря житейского моря, которая может сокрушить утлую ладью и выбросить тебя на распутие мира». Такие фразы не только затемняют подлинную мысль или оказываются совсем лишними, но и совершено чужды нашему языку. Пора бы навсегда предать забвению этот старинный, восточный, образ выражения, исполненный то неестественных, то чуждых нам картин.

Что касается способа воззрения автора на избранный им предмет, то напрасно он полагает разделение между практическим и религиозным взглядом на жизнь священника: такое разделение поставляет иногда автора в противоречие с самим собою. Притом, если желательно, чтобы и у всех жизнь не отделялась от религии, то как можно разделять их при взгляде на священника, звание которого не мыслимо без религии, а жизнь и все отношения его к людям должны быть не только проникнуты духом религии, но и вытекать единственно из её требований! Иначе священник сделается одним из земских чиновников, и тогда неуместны будут многие советы, предлагаемые в письмах отца к сыну.

В пример крайности во взгляде укажем на те места писем, в которых высказывается требование от священника чрезвычайной нравственной высоты, доходящее до того, что самые невинные движения человеческой природы, проявления искреннего чувства при скорбном или радостном событии не только чужой, но и собственной жизни считаются предосудительными для священника. Думаем, что такое требование не совместно ни с практическим, ни с религиозным взглядом. Если же здесь вообще разумеется чувство приличия, предохраняющее от безобразных проявлений восторга или горя, то это требуется не от одного священника, но и от всякого порядочного человека. Наряду с такими суровыми требованиями особенно поражает несколько раз выраженное опасение отца, чтобы сын не уступил искушению быть неумеренным в употреблении напитков, как будто это единственный или главный соблазн в жизни священника, хотя бы и сельского...

Вообще нельзя не заметить, что взгляд автора писем на жизнь священника не довольно светлый. Он представляет, что священник должен постоянно бороться не только с самим собою, что неизбежно каждому человеку, но и с прихожанами. Правда, трудна обязанность приходского священника; но всё-таки его обязанность – не безвыходная борьба; он действует среди побеждённого уже мира (Ин.18:33), и если побеждённые оказываются иногда строптивыми, то часто и сознают свою вину, сознают и власть того, кто разумно и искренно, по праву, напоминает им о их неповиновении или уклонении от пути благочестия. Если здесь бывает борьба, то это – борьба любви, утешительная, а не мучительная; часто и без особенного подвига священник может направить заблуждающегося на путь истины, если будет учить, но не свысока, без того «дара красноречия, которого бы каждое слово потрясало нервы слушателя и поражало его», но с кротостью и любовью, с глубоким сознанием своего долга и наконец с терпением, как это замечает и сам отец, наставляющий сына своего.

Практический взгляд автора на жизнь священника становится твёрже и вернее во втором отделе писем, который начинается рассуждением об избрании прихода. Отец советует сыну полагаться в выборе места на волю начальства. Совет очень нужный, потому что против него часто погрешают молодые люди, поступающие во священники. Всякий из них старается занять место получше, часто не соображаясь с собственными силами и достоинством, даже иногда прибегая для этой цели к противозаконным средствам; другие стараются иметь приход поближе к родным, но не с тою доброю целью, какую указывает отец, т. е. чтобы иметь искреннего советника в затруднительных обстоятельствах служения, а по слепой детской привязанности к родному гнезду. Конечно, есть польза для церкви в том, когда несколько достойных лиц одного рода преемственно занимают один и тот же приход; но такие случаи не могут быть часты; для большинства поступающих во священники выбор места по своей воле служит поводом к проискам, несовместимым с высотою священного звания. Говоря о сельских приходах, не можем не разделить мнения отца, высказывающего очень скромное желание, чтобы приходы были разделены равномернее, нежели теперь, что давало бы больше удобства в служении пастырском и устраняло бы многие прискорбные явления в жизни священников.

Дальнейшие советы о внимательности при выборе жены, об устройстве домашней жизни, об отношениях к причту и прихожанам тем более заслуживают внимания, что они не представляют собою исключительного мнения одного лица, но в настоящее время принадлежат большинству образованных священников. Остановим наше внимание на первом совете, касающемся предмета великой важности. Сказав (без особенной надобности) о значении женщины вообще, и в частности – в жизни семейной, отец советует сыну при выборе жены обращать внимание, во-первых, на воспитание, под которым он разумеет не одно научное образование, но и развитие добрых душевных качеств, и во-вторых, на обстановку, которая может дать понятие о нравственных качествах невесты. При этом он не советует сыну избирать невесту, не равную ему по состоянию, или не сходную с ним в главных наклонностях и привычках, и совершенно воспрещает обращать исключительное внимание на её наружные качества, богатство или связи. Советы не только благоразумные, но и вполне полезные и необходимые для сына, всё время проведшего в школе и на первом, так сказать, шагу жизни решающего важнейший из её вопросов. Жаль только, что не все поступающие во священники могут воспользоваться этими советами; ибо в духовном звании во многих местах существует ещё несчастный обычай, по которому одно первое свидание окончившего курс семинарии с дочерью какою-либо священника решает судьбу их на всю жизнь. О взаимном сочувствии готовящихся вступить в брачный союз не бывает часто и речи. Сам автор писем не упоминает об этом ни даже словом, хотя и говорит, что выбор невесты принадлежит вполне жениху. Само собою разумеется, что только с уничтожением этого обычая возможен будет внимательный выбор невесты. Недостаток воспитания в девицах духовно звания может особенно затруднять кандидата священства при выборе невесты Воспитание многих дочерей сельских священников доселе ещё ограничивается умением кое-как читать, или простым рукоделием. Не многим из них приходится пробыть несколько лет в каком-либо жалком пансионе; но такие всего чаще выносят из пансионов одно слепое предубеждение против духовенства, и если, по обстоятельствам, становятся жёнами священников, то – не на радость им и себе. Это бедствие семейных священников, поставляющее их между двумя крайностями – или лишить дочерей необходимого общественного образования под руководством избранных учителей, или образовать их не для сельской жизни в духовном звании, – может быть устранено при ревностном, деятельном участии самих священников, которые, как бы ни были порознь скудны в своих средствах, вместе собственными средствами и по собственному плану могут улучшить воспитание своих дочерей, чтобы приготовить из них не только достойных жён для пастырей церкви, но и в случае нужды полезных и самостоятельных членов всякого общества.

В заключение скажем, что вообще второй отдел рассматриваемой нами книги содержит в себе много советов, весьма полезных молодому священнику, который, зная в теории высокие требования своего звания, часто не знает простых правил приличного и достойного прохождения пастырского служения, и от того с первого разу испытывает в своей жизни неприятности, неразлучные с фальшивым положением. Заметим даже, что было бы очень полезно, если бы этот самый отец, или другой кто предложил побольше подобных замечаний о поведении молодых священников и в дальнейшие годы их служения. Подобная книга, особенно составленная с большею полнотой и простотой, могла бы быть очень полезною. Нужды нет, если в ней повторится многое, известное многим; верно найдётся очень немало таких, которые встретят в этих советах новое, поучительное. Во всяком случае один обмен добрых мыслей между священниками, высказывание ими самими собственного взгляда на своё положение и свои отношения были бы делом не только новым, но и далеко не бесполезным.

Составитель «Памятной книжки для священника, или размышлений о священнических обязанностях» смотрит на священника собственно с духовной стороны, в размышлении о каждой обязанности приводит примеры и свидетельства из Св. Писания, излагая в 63 главах обязанности священника, между коими поставляет «стенание священника в ад» (гл. 12). Было бы слишком продолжительно, да и нет особенной нужды перечислять названия этих глав. Довольно заметить, что ни в их названии, ни в ходе размышлений не видно, почему назначается именно такой, а не другой порядок для размышлений, и почему священник должен так, а не иначе размышлять о своих обязанностях. Каждая глава состоит из афоризмов, в которых повторяются три разных тона: то размышление чьё-то о священнике, то размышление самого священника, то наставление священнику. Это однообразие формы в сочинении, – формы самой скучной и не естественной для книги не малого объёма, ещё резче выставляет недостаток её содержания. Раскрытия мысли, углубления нет, а есть только простые положения, которые нисколько не потеряют своего значения и смысла, если отбросить от них несколько предыдущих и последующих предложений. Вообще «Памятная книжка», за исключением десяти глав, действительно приложимых только к священнику, может иметь равное значение для всех христиан. Из большей части размышлений, содержащихся в ней, священник может вывести разве то заключение, что он такой же человек, как и все другие люди, и что, следовательно, для того, чтобы понять вею важность своих обязанностей, он должен быть внимателен к духовным требованиям человека, которые можно узнать не из книг, а из наблюдения над жизнью собственною и чужою.

Образцовые размышления (а такие, конечно, желательно было бы видеть в «Памятной книжке») должны быть образцовы не только по выбору предмета, но и по раскрытию оного, отличаться глубиною и свежестью мысли и таким выражением их, какое свойственно спокойному, не натянутому мышлению, тем более должны быть чужды риторических украшений, вводящих иногда в погрешности. Риторика же завлекает автора в ненужные, слишком образные представления, как напр. воззвание к священнику о том (гл. 10.), что он «по воскресении придёт на долину Иосафатову, где будут судиться все племена земные, а в аду будет выть, как неистовый пёс, пить желчь драконов и яд аспидов, будет погружён в смолу и серу». Подобные выражения не тронут, а скорее оскорбят духовное чувство таким своеобразным представлением вечных мук. Кто может размышлять о своих обязанностях, тот найдёт более высокие побуждения для исполнения их, нежели какие представлены автором «Памятной книжки».

По нашему мнению, для священника нужнее полное и основательное изложение действительных его обязанностей, а не размышления, не дающие определённого содержания.

Как ответ на такую потребность заслуживает внимание «Напоминание священнику об обязанностях его при совершении таинства покаяния». Книга эта, как показывает само название её, не обещает многого; автор её хочет только напомнить священникам об одной из их обязанностей. Он разделяет свой труд на пять главных отделов: об исповеди, о сокрушении, об епитимии, о разрешении и о слышанном на исповеди. Но прежде обратимся к введению, которое предпослано подробному исследованию предмета.

В нём предлагаются общие понятия о покаянии, как добродетели, нужной для грешников во все времена, в доказательство чего представляются примеры Давида, покаявшегося, и пророка Ионы, проповедовавшего покаяние ниневитянам, а также – свидетельства из книг ветхого завета. Такая общность определения была причиною того, что автор, говоря о силе таинства покаяния, должен был повторить тоже самое, только в более общих фразах, как то: «таинство покаяния изглаждает все грехи, избавляет от вечного наказания, примиряет с Богом, делает наследником Царствия Небесного, обновляет ум грешника, ободряет сердце, услаждает его божественными утешениями святого Духа, успокаивает совесть, освежает и укрепляет телесные силы, простирается на все грехи». Всё это, конечно, справедливо; но не видно здесь точного и определённого понятия о покаянии и плодах его.

То же самое заметно и в дальнейших словах о пользе покаяния, которой не нужно, конечно, и доказывать, сказавши о необходимости и силе его.

В заключении введения говорится о служителях, т. е. совершителях таинства покаяния, причём замечается, что совершители этого таинства могут быть только священники, правильно поставленные, не находящиеся в запрещении и преимущественно из так называемого белого духовенства; но к этому замечанию не прибавлены дальнейшие объяснения.

Итак, введение содержит в себе общие понятия, более или менее известные каждому из священников.

В первом отделе говорится об исповеди вообще и в частности, о необходимости устной исповеди. Далее объясняется невозможность делить исповедь между несколькими, и показываются качества хорошей исповеди. Здесь, между прочим, говоря о полной исповеди, сочинитель указывает случаи, в которых нельзя требовать исповеди полной. В числе таких случаев поставляется незнание священником языка, на котором говорит исповедующийся. Нет сомнения, что такие случаи чрезвычайно редки; во всяком разе священник должен знать язык своих прихожан. Возможны подобные случаи разве во время путешествия по чужим странам, если притом негде взять переводчика. По мнению автора, во всякое время от иностранца можно не требовать полной исповеди, ради непонимания его языка, и только в случае смертной опасности нужно брать переводчика, чтобы при его посредстве совершить полную исповедь; при этом следовало бы, кажется, указать на то правило нашей церкви, по которому, в случае смертной опасности со стороны кающегося, для получения разрешения довольно одного общего изъявления раскаяния. Неопределёнными нам кажутся и те места книги, в которых говорится, что недостаток искренности не всегда можно считать признаком недостатка сокрушения о грехах, или что не всегда приступающий к исповеди обязан исповедовать вполне все грехи свои со времени последней исповеди. Долг справедливости требует заметить, что, представляя подобные не всем известные правила, надлежало бы указать источник, из которого они заимствованы, или указать те богословские понятия, которыми сочинитель руководствовался при их составлении и из которых они вытекают.

Говоря об «испытании кающегося», сочинитель, как и следует, не одобряет исповеди, состоящей исключительно в ответах на вопросы священника, потому что конечно, нельзя видеть сокрушения в ответе, который вынужден или вызван вопросом; такой способ исповеди он допускает только относительно людей несовершенных в самопознании и разумении значения исповеди. А между тем, немного далее в той же книге говорится, что с помощью вопросов нужно исповедовать «высоких духовных особ» и священников; мало того, в конце книги предлагается даже целый ряд вопросов для исповеди как несовершенных, так и «высоких духовных особ» и священников, которые должны бы служить образцами надлежащего исповедания. Кроме этих противоречий, в книге, предполагающей знание природы человеческой и положительного учения церкви, не менее странно встретить следующее замечание о различии обстоятельств греха: «считается (?) семь обстоятельств, которые могут или изменить вид греха, или увеличить тяжесть оного; они заключаются в известном латинском стихе: quid, quis, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando».

В особом отделе сочинитель рассуждает «о сокрушении». Но сокрушение составляет только необходимое качество хорошей исповеди; потому не следовало бы говорить о нём отдельно.

По правилам церкви, на кающегося может быть налагаема епитимия. Вопрос о значении и назначении епитимии один из важнейших для духовников, и они, конечно, были бы очень благодарны составителю «Напоминания», если бы он предложил частнейшие советы о том, как поступать при наложении епитимии; к, сожалению, у него напоминается об этом самым общим образом; в общих также чертах говорит он «о разрешении» и заключает свои напоминания наставлением о поведении священника по отношению к слышанному на исповеди.

В конце книги предложены вопросы на исповедь по заповедям десятословия, на исповедь высоких духовных особ, священников и малолетних, и св. Димитрия Ростовского исповедание грехов генеральное.

Самый предмет сочинения, несомненная благонамеренность неизвестного автора и указание на некоторые отеческие писания, относящиеся к этому предмету, показывают, что ищущий наставления может найти в этой книге много полезного; но мы не считали нужным останавливаться на одних светлых её сторонах, и надеемся, что по одному этому нас не упрекнут в излишней строгости суждения.

В заключение обзора этих трёх книжек, мы приходим к тому же вопросу, с которого начали: что за причина скудости пастырской литературы?

Мы думаем, что сколько ни изыскивать причин, всё-таки придётся остановиться на одной самой главной – недостаток участия в литературе самих священников. Мы не обвиняем наше духовенство в равнодушии к своему служению; книги, имеющие отношение к пастырскому служению, расходятся скоро; значит, священники интересуются узнать мысли других о своём служении. Но нельзя не пожалеть о излишне смиренном недоверии большинства священников к своим силам, к своему уму и пастырской опытности, нельзя не пожалеть о том, что сами приходские священники не принимают деятельного участия в составлении руководств, необходимых для пастырской деятельности. Мы разумеем не школьные руководства, – их место в школе; действительная жизнь требует иных руководств и самыми лучшими могут быть простые, безыскусственные рассказы священников о пастырском поведении своём и жизни прихожан. Нет нужды, что здесь не будет общих взглядов или выводов из многих случаев; они легко могут быть ошибочны и недостаточны, если каждый захочет ограничиться одним собственным опытом. Дело общих выводов пусть предоставлено будет тем, которые привыкли к умственной деятельности (но по самому роду своих занятий, не знакомы с частными случаями). Подобное участие священников не замедлит благотворно отозваться на всей пастырской деятельности их, заставив одних быть внимательнее к частным случаям своего служения, другим заменив недостаток собственной опытности опытностью старейших и более внимательных. Один обмен мыслей священников между собою придаст более единства и твёрдости их деятельности, в чём так нуждаются священники особенно в настоящее время, когда дух века высказывается свободнее и резче, в противоположность разъединённым усилиям пастырей.

Мы знаем, что против наших слов явится много возражений. Одни скажут: «мы не привыкли рассказывать о своих действиях, пусть ценит их Бог, а не люди». Но мы и не предлагаем делать это из хвастовства, для того только, чтобы иметь случай похвалиться своим служением. Мы думаем, что подобные признания должны делаться со всею скромностью, не доходящей, впрочем, до скрытия и обезличения всех обстоятельств дела. Притом не всякий шаг священника может быть образцовым, следовательно, искренний рассказ о своей пастырской деятельности не может подать повода к тщеславию и будет вытекать только из глубокого сознания пользы такого сообщения своих мыслей и действий. Другие посмотрят на наше предложение, как на умножение трудов, которые и без того щедрою рукою налагаются на приходских пастырей церкви. Но, с одной стороны, это не посторонняя какая-либо обязанность, не имеющая существенной связи со званием священника¹³⁷; с другой стороны, опасающимся, что это дело может отнять время, нужное для приобретения средств к существованию, мы напомним, что эти средства увеличиваются соразмерно с достоинством служения; это неизменный закон всякого делания: чем шире и лучше производство, тем более доставляет оно дохода, – так говорят люди века сего, а нам Господь ещё прежде сказал: «ищите во-первых Царствия Божия и все сие приложится вам» (Мф.6:33). Наконец тех, которые станут отговариваться непривычкою к письменному изложению своих мыслей, мы успокаиваем тем, что эта боязнь происходит от взгляда на всё письменное, как на нечто особенное, отличное от живого слова. В том и беда, что, взявшись за перо, прежде нежели сообразим, о чём нужно писать, мы представляем себе особенные, книжные, да ещё старо-книжные правила, часто отнимающие всё достоинство у сущности дела. Самый простой безыскусственный рассказ, проникнутый живою мыслью, сознанием доброй цели его, будет дороже всякого искусственного сочинения.

Боязнь критики не должна удерживать тех, которые желают и могут своими трудами послужить духовному назиданию своих собратьев. Если кто, то в особенности духовный писатель должен быть чужд того авторского самолюбия, которое оскорбляется критическим разбором, даже делаемым с добрым намерением. Только при этом условии снимется и тот, отчасти заслуженный, упрёк, что духовные сочинения могут быть самым выгодным предприятием, потому что свободны от критики. Если мы и не разделяем вполне этого мнения, то не можем не сознаться, что в отсутствии строгой добросовестной критики скрывается причина появления книг прекрасных и нужных по предмету и очень слабых по выполнению.

Гуляев

Школа буинскаго уезда (симбирск. губ.) в селе Жукове открыта 5 октября 1858 года приходским священником Павлом Снежницким, и в настоящее время достойным образом совершила свой первый курс. Поэтому мы желаем познакомить с нею сельских пастырей церкви.

Нельзя не сознаться, что наше сельское училищное обучение крестьянских детей немало страдает не от незнания учителями-священниками той или другой науки и не от недостатка усердия к делу, а просто от того, что некоторые не знают, как взяться за дело и как вести его постепенно и с успехом, не притупляя детских способностей, не прибегая к грубым мерам наказания и не теряя терпения и охоты к делу. Во всех этих отношениях о. Снежницкий показал себя хорошо знакомым и с общими началами народного воспитания, и с правилами обращения с детьми в школе, и с легчайшими способами обучения элементарным знаниям. Но прежде скажем об устройстве школы.

В 1858 году, по окончании полевых работ, о. Снежницкий обратился к владельцу села Жукова В. П Еремееву, и просил его содействия в заведении сельской школы крестьянских детей. Владелец сначала почему-то холодно принял благое предложение священника и отдал это дело на произвол крестьян. 1 октября, в день Покрова Пресвятой Богородицы, по окончании литургии, при многочисленном собрании крестьян, о. Снежницкий сказал простое, но сильное слово о пользе грамотности между господскими крестьянами, особенно в настоящее время, когда во всех соседних сёлах удельного ведомства давно заведены сельские школы. Энергическая, задушевная речь любимого всеми пастыря растрогала народ до слёз: доказательство того, что священник может иметь сильное влияние на своих прихожан! По отпусте литургии, многие лучшие из крестьян остались в церкви и изъявили свою готовность на доброе дело, прося своего духовного отца принять на себя обучение их детей грамоте. Добрый пастырь охотно принял на себя обязанность обучения, разумеется, безмездно, похвалил желание крестьян, посоветовал им поговорить об этом всём на мирской сходке и привести к нему детей от 8 до 11лет 4 октября; а сам между тем занялся приготовлением к открытию школы, своеручно списал ланкастерские таблицы взаимного обучения, взятые на время из соседнего училища, купил на свой счёт достаточное количество букварей и аспидных досок. На первый раз помещением для училища назначена церковная караульня. 4 октябри крестьяне – сами, без всякого содействия начальства, привели сюда до 40 мальчиков. Оказалось, что караульня не могла поместить более 25. Надо было видеть, как крестьяне на перерыве один пред другим просили, чтобы дети их были приняты в школу, и с какою грустью некоторые должны были вести назад детей своих (преимущественно, впрочем, малолетних), убедившись, что нет возможности всех поместить в небольшую караулку. Таким образом избрано 25 мальчиков. 5 октября, по окончании Божественной Литургии, был отслужен торжественный молебен пред начатием учения с водоосвящением, и школа была открыта.

Ученье началось по таблицам взаимного обучения. Мне довелось быть в новооткрытой школе в начале декабря. Ученики были уже за букварями. Нельзя было не изумиться, когда я подошёл к одному кружку и послушал, как они верно, раздельно и с толком читают краткую свящ. историю, помещённую в конце букварей. Заметив моё удивление, о. Снежницкий сказал, что он с большею частью способных мальчиков таблицы взаимного обучения прошёл в три недели, с некоторыми даже скорее. Признаюсь, я даже не поверил бы словам почтенного пастыря, зная хорошо по долговременному наблюдению, что ученики в сельских удельных школах ходят по ланкастерским таблицам средним числом около трёх месяцев, если бы он не прояснил мне, как очень просто сумел ускорить дело. Всех таблиц взаимного обучения 29 номеров только – гражданской печати. О. Снежницкий выбрал из них и списал для своего училища только 10 необходимейших, и по ним стал учить. Теперь понятно, как ученики могли скоро пройти таблицы взаимного обучения, и после них начать по букварям повседневные молитвы и краткую свящ. историю. В удельных школах мальчики сначала проходят 29 номеров гражданской печати, потом переходят к таблицам церковной печати, где уже и название слов, и склады совершенно новые. Ученики, не понявшие хорошо склада гражданского и потом встречающие новый склад церковный, сбиваются с одного на другой, – и дело идёт по необходимости медленно. Стало быть, сокращение таблиц взаимного обучения и обучение по одним гражданским таблицам может значительно ускорить обучение чтению. Это первое.

Жуковская школя заинтересовала меня в самом начале, и я положил следить за её дальнейшими успехами. Во второй раз я был в конце марта 1859 года; мальчики стояли в кругах за чтениями из евангелистов. Успехи в чтении меня изумили ещё больше. Надо заметить, что за немногим исключением все наши сельские школы ограничиваются, можно сказать, механизмом чтения. Здесь я нашёл, что ученики читают евангельскую историю с понятием, и – не прошло ещё шести месяцев с открытия школы! Почтенный пастырь объяснил мне, что он с первого раза стал приучать мальчиков по возможности понимать то, о чём они читают. Кто не знает, что дело не лёгкое; но он достигает цели сначала собственным простым объяснением, требуя потом, чтобы мальчик повторил его объяснение, как сумеет, и т. д. По его мнению, обучение крестьянских детей должно иметь особый характер, – должно состоять в развитии их понятий о добре и зле, да о своих обязанностях, а не в задавании уроков наизусть, чтобы дети от требования у них подобных отчётов не получили отвращение к учению. Мальчики, по его мнению, в сельских школах не должны учить ничего наизусть кроме молитв, в объяснении коих состоит весь их катехизис, а за чтением евангелистов они должны изучать важнейшие события свящ. истории, начиная с земной жизни Иисуса Христа.

Этот способ обучения, если нельзя сказать оригинальный, то по крайней мере едва ли не самый лучший для сельских школ. Когда мальчик с первого раза будет приучаться понимать, что читает, и наконец, выучится понимать; то можно надеяться, что он полюбит чтение и, по выходе из школы, будет читать. Кто практически узнает, как приобретаются сведения посредством чтения из одной книги, тот сумеет или, по крайней мере, может заинтересоваться приобрести их и из другой. Вообще этот способ обучения скорее других может развивать любознательность. А тогда успехи превзойдут самые смелые ожидания.

В прошедшую зиму ученики жуковской школы читали в церкви Шестопсалмие, часы, пели довольно стройно на клиросе, читали Псалтирь по усопшим из беднейших семейств, в школе учились писать под диктовку письма, разные записи в домашнем быту, расписки и под. Отцы и матери увидели пользу грамотности на деле и не знали, как благодарить своего любимого батюшку. Вот где новый источник силы для влияния сельских священников на своих прихожан!

18 июля настоящего года был экзамен и выпуск. Экзамен производил местный о. благочинный г. М. Сергиевский. Приглашены были: г. управляющий селом Жуковым В. П. Соловьёв и сын его, студент казанского университета, Е. Соловьёв. Мальчики порадовали своими успехами всех присутствовавших. В две зимы они оказали весьма достаточные успехи в чтении книг церковной и гражданской печати, писем под диктовку и первых правилах арифметики. Кроме сего они рассказывали довольно подробно в своих словах свящ. историю, особенно нового Завета, имели понятие о литургии, об устройстве и принадлежностях христианского храма, о богослужебных обрядах с объяснением таинственного и нравственного их значения, о таинствах православной церкви, о двунадесятых праздниках, христианских постах, о значении и силе крестного знамения и пр.

Общим советом 20 мальчиков выпущены из школы, а 5 оставлены ещё на зиму, по малолетству и не достаточной успешности.

Нельзя не сказать, что жуковская школа – истинное благодеяние для здешнего населения. В селе Жукове до открытия школы не было ни одного грамотного крестьянина, знающего самые необходимые молитвы. Чем другим, как не сознанием необходимости знать догматы веры и заповеди Христовы, можно объяснить, что многие крестьяне в воскресные и праздничные дни до обедни приходят в школу и вместе с детьми своими слушают простыл беседы пастыря, который в это время обыкновенно объясняет дневное чтение из Евангелия? Значит, они начинают чувствовать своё долгое усыпление и потребность сознания себя и усвоение себе духа православия.

Справедливость требует поставить на вид и некоторого рода недостаточность здешней школы – от недостатка книга, и учебных принадлежностей. Мальчики не читали никаких книг гражд. печати кроме букварей, не совсем достаточно обучены чистописанию сравнительно с письмом под диктовку, довольно правильным, потому собственно, что они писали больше мелом на чёрных досках и мало писали на бумаге. Есть надежда, что и эти недостатки в будущий курс устранятся. Покойный владелец В.П. Еремеев незадолго до смерти своей, как только услыхал об успехах школы, прислал в неё 10 экземпляров чтений из евангелистов и 10 часословов. Других книг школа доселе не имеет. Село Жуково ныне перешло к Д. Еремееву, который нынешним летом воротится из-за границы. С его приездом, вероятно, улучшатся помещение и вообще материальные средства школы. Как она пойдёт в будущую зиму, я постараюсь известить редакцию Рук. для сельск. Пастырей – тем более, что о. Снежницкий предполагает с будущей зимы открыть ещё женскую школу в занимаемом им доме.

В последнее тридцатилетие в Киеве открыто довольное число памятников святыни и древности. Так, покойным митрополитом киевским Евгением, при содействии ст. совет. Лохвицкого, открыты остатки золотых ворот, развалины монастыря и десятинной церкви, гробницы св. равноапостольного князя Владимира и в. кн. Ярослава Мудрого. В киевских пещерах тем же митрополитом открыто несколько глав мироточивых. После сороковых годов начаты и в несколько лет окончены работы по открытию в Киево-Софийском соборе древнейших мозаических изображений и восстановлению из-под нескольких слоёв внутренней штукатурки древней византийской живописи времён Ярослава Мудрого. Несколько позже открыты пещеры в китаевской пустыни и в ближайших от Киева сёлах Пирогове и Вышгороде. В ряду этих открытий (мы не упоминаем о множестве других, незначительных, совершающихся ежегодно) первое, по важности, место принадлежит мозаике и стенной живописи софийской. Теперь нечаянно сделано новое открытие в том же роде. Но прежде скажем насколько слов о месте, в котором сделано это открытие.

На северо-западной оконечности Киева находится древняя, прекрасной архитектуры, церковь бывшего кирилловского монастыря, существовавшая уже в первой половине 12 века. Монастырь этот, подобно соседнему межигорскому, славился в 17 и 18 ст. не только обширностью и богатством, но и благочестием братии. Оба они находились в ближайших сношениях с запорожскою сечью, давали ей духовников и проповедников, и получали от неё богатые подарки. Старые запорожцы, простившись с миром и войною, оканчивали жизнь свою в стенах этих обителей. Оба они упразднены в конце прошлого столетия; в зданиях последней помещена финансовая фабрика, в первой же открыто богоугодное заведение. Без особенных средств, церковь кирилловская в последнее время значительно обветшала. Вдобавок, лет несколько назад сему, колокольня её почти до половины была разрушена сильным ударом молнии. Приступлено наконец к обновлению колокольни и самой церкви, и – вот, когда работники начали соскабливать со стен прежнюю забелку, открылось, что под нею находится хорошо сохранившаяся древняя живопись, которая имеет тот же стиль и характер, как и находящаяся в софийском соборе. Работы приостановлены впредь до разрешения начальства¹³⁸.

Не можем не порадоваться такому важному открытию, и известием о нём спешим поделиться с нашими читателями.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Августа 16 дня.

Цензор, Священник А. Колосов.

Оставите детей, – говорит пастыреначальник Иисус Христос, – приходити ко Мне, и не браните им: таковых бо есть царствие Божие (Лк.18:6). Иже аще приимет отроча во имя Мое, Мене приемлет: а иже аще соблазнит единаго малых сих верующих в Мя, уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей (Мф.18:5,6). В этих словах заключается для всех нас заповедь о христианском воспитании детей.

Никогда человек не бывает так восприимчив для религиозных чувств, как в детском возрасте. На сердце дитяти можно легко напечатать истины веры и правила христианской жизни. В нежную, никакою страстью не возмущаемую, душу дитяти легко вселить страх Божий, легко раскрыть в ней любовь к Отцу небесному, благоговение к Его повелениям, повиновение Его св. заповедям, отвращение ко всему нравственно дурному.

Но этот нежный возраст требует непрестанного надзора и мудрой попечительности. Ибо ничего нет легче, как испортить юную душу дитяти.

Первее всего должны заботиться о христианском воспитании детей их родители. «Родители, – говорит св. Златоуст, – суть первые проповедники, первые пророки, первые апостолы, которых Бог посылает к детям». Никто не может так верно знать состояние души детей, как родители, и ни к кому дети не могут иметь столько любви и доверия, как к отцу и к матери. Если родители одушевлены истинным благочестием, если для них священно то, что имеет отношение к Богу и религии христианской, и если они чувство страха Божия нелицемерно обнаруживают во всех своих действиях, то их наставления и пример могут в высшей степени благотворно действовать на душу дитяти. Но, к сожалению, родители часто забывают важную обязанность христианского воспитания семейства, или же не имеют возможности исполнить её надлежащим образом. Многие из образованных людей, при воспитании детей, обращают внимание преимущественно на развитие ума и мало заботятся об образовании сердца, о том, чтобы сообщить детям истинно христианское, благочестивое направление. Кто станет говорить против необходимости научного образования детей? Но то уже великий недостаток образования, когда познание св. веры и правил жизни христианской или не считают необходимым, или ограничивают приобретением сведений о христианстве самых поверхностных и немногих. На просвещённом пастыре церкви лежит обязанность противодействовать словом вразумления и убеждения людям, которые имеют ошибочные и вредные понятия о воспитании детей.

Люди, занятые практическими интересами жизни, мало также обращают внимания на религиозное воспитание детей. Коммерческий человек хочет, как можно скорое видеть в своём сыне помощника своего, и с малых лет приучает его к своим занятиям. Хотя известно, что сын, не утверждённый в религии и благочестии, скорее всего может промотать отцовское имение; но родители забывают эту вековую истину для практических интересов, думая, что «своему больше можно поверить, чем чужому». Кто же может умерить и исправить этот, весьма часто горький по всем последствиям, предрассудок, как не пастырь, который пользуется в этом классе народа уважением немалым?

Низший класс народа по большей части находится в самом жалком состоянии духовного неведения. Силён в этом народе дух благочестия; но сильна и наклонность к суеверию и предрассудкам. Беспрекословно исполняет он правила и предписания церкви; но в этом исполнении часто замечается совершенное отсутствие ума и сердца. Священной обязанностью поставляют подобные люди передать своим детям всё, что знают о религии, и начинают учить своих детей молитвам, когда эти дети только что начинают лепетать. Какое было бы отрадное явление, если бы родители вместе с истиною не передавали своим детям заблуждений, если бы они, не имея возможности показать детям истинный смысл молитвы, передавали им по крайней мере истинные слова молитвы; по крайней мере не учили бы детей своих произносить напр.: «око на неби, око на земли» (вместо: яко на небеси и на земли), «избави нас от лукаваго, твоего святаго», и т. п! Грех пастырю церкви пред Богом, и стыд пред людьми, если он не заботится искоренять cии и подобные грубые искажения молитв, и не помогает родителям в христианском воспитании детей их.

Священник сперва должен чрез родителей достигать того, чтобы дети их с ранних лет были просвещаемы христианством. Учитель религии обязан внушить родителям важность христианского воспитания детей, должен указать им образ и способ такого воспитания, а с тем вместе дурные следствия воспитания небрежного.

Случаев для внушения родителям правил истинного воспитания у него много. Он может говорить об этом в поучениях духовных и в частных, при совершении таинств и треб церковных; он может и в частном обращении с родителями обнаруживать своё благодетельное влияние на воспитание детей. Но для сего необходимо, чтобы священник имел доверие и уважение от прихожан, чтобы родители смотрели на него, как на лучшего советника и друга семейства.

Но есть много родителей, которые не имеют никакой возможности для того, чтобы дать надлежащее христианское воспитание своим детям. Есть много детей, оставшихся без отца и матери, круглых сирот, не имеющих средств не только для своего образования, но часто и для существования. Единственным средством для образования и просвещения таких детей служат первоначальные училища, которые, благодарение Господу, год от года умножаются в нашем отечестве. Поступая в эти училища, дети входят в непосредственное соприкосновение с пастырями церкви, которые обыкновенно бывают законоучителями училищ и духовниками. Есть в наше время и такие пастыри, которые сами стараются заводить училища и принимают деятельное участие в образовании простого и бедного класса народа.

Надеемся, что таковые пастыри укажут детям, когда они ещё юны, на Отца небесного, не ожидая для этого полного раскрытия их разума. Разумом невозможно постигнуть бесконечное и вечное; между тем детское сердце способно зреть Отца миров, коль скоро начинает любить. Когда же больше разовьются чувства в сердце дитяти, когда станут созревать его способности для высших познаний, тогда пастырь поведёт детей глубже в учение откровения и покажет им отношение наше к высшему миру. Словом, подобно плотским родителям, он сперва напоит верующих млеком, а потом предложит им и брашно (1Кор.3:2), Преподавая детям истины религии, пастырь обратит внимание и на то, чтобы св. вера перешла в их жизнь и деятельность. Вера без дел, говорит Апостол, мертва есть (Иак.2:26), Какая польза знать правила жизни христианской, но не жить по сим правилам? Какая польза от того, что дитя будет знать чин богослужения, не будет иметь любви к нему и благоговения к священнодействиям церкви? Какая польза от знания молитв, когда молитва не сделается душевною потребностью дитяти? Только то можно назвать истинным просвещением, когда христианство приемлется сердцем и переходит в жизнь и деятельность. При этом пастырь прежде всего на себе самом постарается показать благотворное действие истин религии, осуществив на деле то, что хочет произвести в других словом. Если он сам холоден в душе, то невозможно, чтобы дети одушевились и тронуты были его наставлениями: ardere prius – lucere posterius.

Константин Скворцов

Показанное сочинение относится ко времени замечательной полемики между православием и католицизмом в юго-западной России и замыкает собою длинный ряд сочинений той и другой стороны, вызванных вопросом о значении живейшего для тогдашней современности предмета, именно обрядности русской и вообще восточной церкви. Вопрос этот, подобно всем вопросам, занимавшим тогдашние умы, возник здесь вместе с появлением иезуитов, а с ними – решительных действий Рима и Варшавы в пользу церковной унии, и прошёл много степеней, пока наконец в 40 годах 17 века выразился во всей своей полноте и определённости, а вслед за тем и решён окончательно.

Иезуиты застали обрядность южнорусской церкви в крайнем расстройстве¹³⁹. До приезда в южную Россию константинопольского патриарха Иеремии, и до первого брестского собора (1590), из среды православных никто почти не выступал с положительными улучшениями в обрядности. Представители церкви были равнодушны к прямым обязанностям своего пастырского служения, остальное же православное население отличалось совершенным невежеством в отношении к делам церкви; поэтому иезуиты, в своих действиях против православия, ограничивались в этот период изданием только пасквилей и пародий на разные обряды и молитвы церковные, с целью ещё более усилить обрядовый хаос и общее невежество православных в глазах не подготовленных наблюдателей и почитателей этой церкви, и вызвать у них согласие на свой вывод, что русская церковь – схизматическая, холопская, мужичья¹⁴⁰. Но когда патриарх Иеремия возбудил в русском населении участие к исправлению обрядовых недостатков, когда брестский собор принял решительные меры к исправлению требника, тогда пародии оказались не состоятельными для целей папизма, и деятельность иезуитов в этом отношении приняла строгую систему: явилась уния, а с нею решительно поднят вопрос о значении обрядности восточной церкви.

Оставляя униатам восточные обряды и обычаи неприкосновенными, Рим, по-видимому, признал их законность. Один из самых деятельных виновников унии, Ипатий Поцей писал к русскому народу в год принятия унии: «служба Божия, все таинства, все обряды и церемонии св. восточной церкви нашей цело и ни в чём ненарушимо останутся. Именем Божиим прошу каждого христианина не верить пустым толкам людским и вымышленным членам, а особенно тому, чем некоторые вас стращают, будто вам это только на один или несколько годов позволено будет»¹⁴¹. Обещания свои в этом отношении он простирал до последних степеней дела, и уверял в неприкосновенности даже Символа Веры в известном пункте, разделяющем Церкви восточную и западную. «Мы умоляли, – говорит он, – и умолять будем папу, чтобы в храмах наших по старому (восточному) складу Символ Веры читался, т. е. в Духа Святаго, от Отца исходящаго¹⁴²». Это настойчивое желание и уверение вполне подтверждал и Рим. Первые папские буллы униатам заповедовали им свято соблюдать все древние обычаи и постановления восточной церкви, представляя, что эти последние в отношении к обрядности римской имеют такое же значение, как цветы в природе и краски в картине¹⁴³. Тогда же, по повелению папы, напечатан в Риме (на греческом и латинском языках) служебник восточной церкви, в котором удержаны все обрядовые отличия восточной литургии от римской мессы, даже такие, против которых решительно восставали тогдашние богословы римские, напр. теплота и друг.¹⁴⁴ Но когда шли таким образом со стороны апологетов унии уверения в неприкосновенности обрядов восточных, совершенно противоположно решалось под пером их другое дело, в котором сначала и сами они не подозревали существенной связи с первым, но которое скоро должно было столкнуться с ним и совершенно изменить его. Это вопрос о причинах отступления униатов от церкви восточной. Ещё до введения унии все видели, что чин южнорусской церкви сильно повреждён. Откуда это зло? – явился сам собою вопрос. Обращаясь к Востоку, как представителю церкви русской, все видели, что и здесь нет того единства в церковном чине, какой выставляла на вид церковь римская со времён тридентинского собора; на огромном протяжении греческих патриархатов, каждая страна соблюдала в церковном чине свой древний обычай, свой устав, иногда наружно во многом разнившийся от устава и чина других стран¹⁴⁵. Люди, заранее подготовленные в пользу унии, вслед за своими новыми учителями, видели в этом наружном разногласии внутреннее повреждение восточной церкви, и этим стали оправдывать своё отступление от неё. Явилась целая фаланга писателей, доказывавших, будто восточная церковь потеряла истину Христову и исказила, древние церковные учреждения примесью магометанства и даже лютеранства, так как в этот век многие из греческих епископов получали образование в лютеранских школах. Партия жарких униатов ещё на брестском соборе издала декрет к русскому народу, в котором объявляла, что восточная церковь во всех своих учреждениях страждет примесью в Греции агарянства, в Великороссии стригольничества и армянства¹⁴⁶. Сам Поцей, так сильно стоявший за целость и неприкосновенность всех обрядов и обычаев, оплакивал этот мнимый упадок церкви восточной. «Несчастная Греция! – писал он в письме к Мелетию, патриарху александрийскому, – несчастный Восток! Ты не найдёшь спасительной дороги. Ты не можешь проповедовать спасительной науки, потому что тебя научил, тобою управляет апостол твой Лютер... Погибли древние уставы, – они задавлены новыми догматами! Темнота к темноте придана – светить, тем более тьмы разогнать не можешь¹⁴⁷». Смотрицкий писал, что он лично убедился в этом искажении истины Христовой на Востоке, во время путешествия своего по восточным странам¹⁴⁸. Вообще же все апологеты унии только развивали ту или другую сторону следующего умозаключения: «восточная церковь была некогда истинною, именно когда подчинена была церкви западной; теперь же она утратила истинные начала церкви Христовой, – это потому, что отпала от своей главы, церкви римской; итак, чтобы снова возвратить потерянную истину и чистоту, Восток снова должен подчиниться Западу». В приложении к обрядности церковной, исправлением которой тогда равно заняты были и православные и униаты, это умозаключение давало ту мысль, что примечаемое в существе обрядов и обычаев восточной церкви согласие с обрядами исповедания западного есть остаток давнего подчинения первой последнему, – что обряды вост. церкви повреждены и теряются теперь в хаосе неопределённостей и противоречий, единственно вследствие отделения её от церкви западной, – что исправить их можно только по началам и характеру обрядности последней. К такому выводу необходимо должен был прийти сам Поцей, бесспорно умнейший из виновников унии, более всех их старавшийся быть последовательным; в этой же мысли он написал в 1607 г. сочинение: о согласии обрядов восточной и западной церкви¹⁴⁹. Так изменились понятия о достоинстве обрядности русской церкви! Внешнее, обрядовое выражение оставалось, правда, неприкосновенным, но с переменою начал, и оно необходимо видоизменялось, утрачивая то, что не соответствовало духу и характеру церкви римской. На словах первоначальное определение оставалось во всей силе, буллы папские не преставали подтверждать его¹⁵⁰. Но нельзя было держаться буквы их, без нарушения последнего смысла унии, исправители и издатели богослужебных книг необходимо следовали в своём деле указанным выводам. В отношении к частностям это направление выражалось ещё прежде появления унии, именно – в намерении польского правительства ввести в русскую церковь римский календарь, что, хотя не имело ввиду обрядности церковной, однако внушало мысль о необходимости принятия римских постановлений, и потому тогда же вызвало жаркий и долгий спор между православными и католическими писателями¹⁵¹. Вслед за торжественным принятием унии, в постановлениях церкви и богослужебных книгах отступники православия стали переменять всё, что кому казалось несогласным с духом и характером церкви римской. Многие тотчас ввели тайную (читаемую) литургию, также обычай совершения одним священником на одном престоле в один и тот же день нескольких литургий, значительно сократили утреню, вечерню и другие богослужения, отменили теплоту в Евхаристии¹⁵² и освящение воды в день Богоявления¹⁵³. Орден базилианский, которому римская пропаганда вверила цензуру богослужебных униатских книг, скоро наделил униатов служебниками и бревиариями в духе и характере обрядности римской церкви. Бревиарий, исправленный по настоянию римских кардиналов, хельмским епископом Мефодием Терлецким, был уже, по свидетельству этих самих цензоров, «во всём согласным с новейшим римским бревиарием»¹⁵⁴. Общим ответом на эти требования со стороны православных была полная преданность церкви восточной. Те, которые практически занимались исправлением обрядов, изданием богослужебных книг, без дальних рассуждений строго держались церковной практики греческой, и каждое издание новое, каждую поправку в богослужебных книгах делали на основании книг греческих. В таком направлении явился в 1606 году требник стрятинский – первый опыт самостоятельного исправления обрядов русской церкви. Последующие требники, равно как и другие богослужебные книги, девизом своим имели: «ново-переведено с греческого, или же сверено с греческим¹⁵⁵». Многие, слишком жаркие поборники этого направления, требовали даже, чтобы уничтожены были все обряды и молитвы, составители которых неизвестны церкви восточной¹⁵⁶. Необходимость тесной связи во всём с учреждениями церкви греческой и поверки обрядов её практикою внушалась и тогдашними полемическими сочинениями православных, направленными к защите собственно иерархии и разных учреждений греческой церкви. Таково в особенности сочинение Захарии Копыстенского под названием Полинодия, в котором греческая церковь является, как сватая и неизменная хранительница апостольских и соборных постановлений, тесно связанная с духом и характером древней церкви всем своим иерархическим и каноническим строем¹⁵⁷. Но на этом только и держалось всё дело обрядности со стороны православных. В Греции обрядность церковная никогда не имела своей науки; существовавшие там изложения обрядов представляли только обыкновенное описание обрядовых принадлежностей и действий и указание таинственного значения их, и не имели ввиду логической стороны их, полного хода и выражения обрядовой мысли. Там эта последняя сторона держалась главным образом на предании; каждая церковь свято хранила свои, завещанные древностью, обычаи и действия церковные, как символы различных родов небесной благодати, освящающей различные потребности христианина, и никто не пытался подвергнуть их логической проверке. Потому и Русь привыкла относиться к этой стороне обрядности безвопросно; и здесь обряд понимаем был, как совокупность и механическая смена разных действий, искони назначенных церковью на благословение и освящение разных предметов и случаев в жизни христианина, и никто не подозревал в нём как логического определения и развития этих случаев, так и уяснения божественного дара, освящающего их. Отсюда-то и весь труд исправителей обрядности ограничивался восстановлением первоначального наружного вида обрядовых действий, определением отношения своего требника к требнику греческому, как его началу, – труд односторонний, механический, теряющийся в разнообразии обрядовых форм и оттенков их в той или другой редакции, и, по множеству этих форм и оттенков, лишённый почти возможности восстановить первоначальный смысл обряда. Отсюда-то и апологеты восточной церкви в отношении к обрядности ограничивались только общими рассуждениями о достоинстве всех учреждений этой церкви, как преданий апостольских и отеческих, и не проникали в сущность обрядовых действий. Их труд также мало помогал делу обрядности, как и механический труд исправителей богослужебных книг.

В таком состоянии находился вопрос о достоинстве обрядности восточной и в частности южнорусской церкви до 40 годов 17 века. Противники православия видели на востоке искажение начал истинной церкви Христовой и настаивали на исправлении обрядов по началам обрядности западной, а защитники его строго держались практики восточной церкви. Но как те, так и другие, не нашли ещё последних оснований для своих доказательств и делали отзывы об обрядности только по неведению, по заключению от разных случаев в истории и современном положении церкви восточной и в частности южнорусской: никто ещё не взглянул непосредственно на самые начала обрядности, не провёл их в целой системе обрядовой. Притязание на обращение к обрядности в этом последнем характере представляет со стороны противной сочинение католика Кассиана Саковича, под заглавием «Перспектива заблуждений, ересей и предрассудков русской церкви, заключающаяся как в догматах веры, так в совершении таинств и других обрядов и церемоний¹⁵⁸.

Это сочинение, сообразно своему названию имеет характер описательный. Сакович рисует картину обряда, как он есть в богослужебных книгах, в действии священнослужителя, в отношении к нему массы. Тяжёлое чувство производит эта картина в наблюдателе. При всей односторонности своей идеи, она верна в частностях, как не стараются заподозрить её и в этом последнем значении противники Саковича¹⁵⁹. Укажем некоторые из этих частностей, чтобы легче понять общие выводы его.

По изображению Саковича, православные храмы и приходы по деревням были собственностью помещиков, которые отдавали их в аренду кому попало, как свой товар. Принимали поэтому на приходы людей, далеко не приготовленных к священному сану, а тех, которые больше делали им уступки. «Пан, жадный к деньгам, смотрел не на способность искателя священства, а на жирную калитку (т. е. мошну) поповскую и на свой доход от неё, и вовсе не радел о пользе душ своих крестьян. Кого послать в далёкую дорогу с подводою? Попа. С кого без всякой причины содрать чтобы то ни было? С попа …». При таком порядке, по свидетельству Саковича, бывали случаи, что попович, по смерти отца своего, тотчас заплатив за приход помещику, занимал его немедленно без воли епископа и совершал все требы без посвящения в сан священства. Если священник оставался в православии, помещик увеличивал налог, и брал, что хотел, за право свободно исповедовать православие. «К угнетениям этим священники привыкли так, что они им были и не тяжки … Иной священник и невесть какие угнетения перенесёт от пана, только бы от унии быть свободным; о своих страданиях он и не думает». Церкви не наделены были землями, и священники содержались единственно из доходов за требы; из этих доходов они платили помещику аренду церковную, отбывали другие повинности, давали, что требовал от них. От этого служба церковная была торгом в полном смысле сего слова: «священник как будто поджидает, не умрёт ли кто, не родится ли, не заболеет ли, не пожелает ли вступить в брак». В церкви, во время литургии, пред алтарём грудами разложены были: хлеб, жареные курицы, мясо, масло, колбасы и т. под., как жертва священнику за приносимую им жертву о живых и умерших. Церкви находились в крайней бедности: сосуды деревянные, ризы полотняные, изорванные, хлеб для святейшего таинства употребляли часто ржаной или овсяный, вино заплеснелое; дары для больных хранились в соломенных, восковых, или неприличных деревянных сосудах, а в иных местах завёртываемы были в бумагу, или в платок, и в таком виде втыкаемы были в стенные щелины внутри алтаря. Священники служили пьяные, с крайним небрежением, пропусками, искажениями, соблазнительными выходками и т. под¹⁶⁰. Но Сакович смотрит на всю эту картину глазами истого схоластика, не разделяющего силы обряда от способа выполнения его. От этого в его представлениях произошёл хаос, в котором он не мог отыскать ничего неизменного, положительного, неприкосновенного, святого. Что за богослужение, – выходит у него, – которое подчинено единственно материальным расчётам помещика и священника! Что за сила и действительность в обряде, когда священник совершает его не так, как должно, когда он не понимает даже, что служит высочайшей святыне?

Отсюда Сакович обращается к служебникам, требникам и уставу церковному, чтобы им поверить поведение священников. Но в них он увидел только голые формы обрядов и указания, без подробных наставлений священнику касательно одежд, всех случаев поведения, душевного выражения, вообще внимания и благоговения, не нашёл изъяснения обрядовых действий, определённости частных мыслей, напротив находил противоречия и неправильность, напр. в каноне стрятинского требника на исход души, в котором, вместо упования на милость Божию, внушается умирающему отчаяние¹⁶¹. «Не достойны ли такие книги сожжения?» – говорит он по этому последнему поводу. Не нашедши и здесь строгой отчётливости в общем виде обрядов, Сакович стал искать в них определения по крайней мере сущности обрядов, служащей исходным пунктом для всех обрядовых частностей. Но мы видели, в каком положении находилась эта сторона обрядности как в Греции, так и в России … Нигде не указало было, что составляет сущность даже в обрядах таинств. Пытавшиеся определить её, тогдашние русские богословы только противоречили один другому, и указывали её один в одном, обрядовом действии, другой – в другом; таким образом о сущности обрядов в таинстве елеосвящения существовало 4 мнения, о сущности их в таинстве Евхаристии 2 мнения¹⁶². Вообще же священники не имели, а требники не давали и понятия о сущности обрядов. Так как эти определения, по понятию тогдашней науки, составляли начала обрядов, то Сакович отрицал самое существование обрядов и таинств в русской церкви. После сего для него необъяснимы стали и прочие, собственно восточной церкви принадлежащие особенности в обрядах, так как не видел он основания, из которого выводимы были бы все частности, и потому называл все эти особенности бессмысленными и вовсе не уместными, напр. употребление в Евхаристии теплоты, соединение в чаше хлеба и вина, перенесение Св. Даров с престола на жертвенник, закрытие врат при освящении их, освящение агнца для больных преимущественно в Великий Четверг, приобщение детей, изображение на просфорах имени Спасителя и Богородицы, совершение Преждеосвящённой в полдень, отрицание тайной литургии и т. п¹⁶³. При таком взгляде на обрядность русской церкви, уже несостоятельным казалось для Саковича и последнее решение о ней его клевретов; по его мнению, нельзя исправить эту обрядность даже по началам обрядности римской; как униаты, так и православные, чтобы спасти свою церковь от совершенного упадка, должны принять католичество в полном его виде. «Если Русь, – говорит он, – теперь раздвоенная в себе, не примирится прежде всего сама с собою, а потом не соединится с католическою церковью, то с каждым шагом она будет идти к большему и большему невежеству и еретическим заблуждениям и придёт в совершенный упадок¹⁶⁴».

В конце своей книги Сакович присовокупил трактат о догматических различиях церкви восточной от западной, об исхождении Святого Духа, о главенстве в церкви, исследуя эти предметы на давних католических основаниях.

Это-то сочинение Саковича и вызвало рассматриваемую нами книгу Λίθος, как ответ и опровержение на все его положения и вопросы, выработавшиеся в течение долгого времени от появления иезуитов в пределах Польши до 1640 года¹⁶⁵. Книга эта явилась в 1644 году. Полное её заглавие след.: «Лифос, или камень, пущенный из пращи истиной, святой, православной русской церкви, на сокрушение лживой и мрачной перспективы, или лучше пасквиля, изданного в Кракове в 1640 г., Кассианом Саковичем, бывшим пред сим униатским архимандритом в Дубне, – будто о заблуждениях, ересях и предрассудках русской церкви, не принявшей унии, заключающихся как в догматах веры, так и в отправлении таинств и в других обрядах и церемониях¹⁶⁶». Сочинитель называет себя Евсевием Пимином. Но библиографы наши, на основании ближайших к тому времени свидетельств признают автором её Петра Могилу, тогдашнего митрополита киевского, избравшего эти нарицательные слова (εὐσεβὴς ποιμήν, благочестивый или православный пастырь) своим псевдонимом¹⁶⁷.

Лифос, сообразно Перспективе, обнимает весь состав религиозных отличий восточной церкви от западной, преимущественно же обрядовых, и состоит, кроме посвящения и предисловия к читателям из трёх отделов: а) об обрядах таинств и других важнейших богослужений (литургии, погребения умерших), б) о церковном уставе и в) о двух догматических различиях: исхождении св. Духа и главенстве в церкви. Первые две части составляют у автора целое и главное, направленное против основных выводов Саковича. Последняя же часть положена, как и в книге Саковича, в виде краткого прибавления. Характер сочинения вполне полемический: автор приводит, по порядку, одно за другим возражения и суждения противника, и тут же решает их. Он не представляет своих начал, не делает общих взглядов на обрядность и богослужение; эти начала и взгляды его даются читателю только в его приёмах и кое-где случайно сделанных общих замечаниях. Мы ознакомимся с ними при частнейшем разборе рассматриваемого наши сочинения.

(Окончание будет).

Любезный Отец А. А!

Всем сердцем моим разделяю с тобою глубокую скорбь о внезапной преждевременной кончине супруги твоей. Так скоропреходяще счастье века сего! Так непрочны радости в мире сем и самые невинные! – Будем молить Господа Бога о упокоении души покойной в селениях праведных! – А ты, отче, поплачь вдоволь, – но судьбу свою предай в руце Господа Бога; – судьбы Его бездна многа. – Не предавайся унынию, которое ни в каких обстоятельствах не свойственно христианину, а наипаче служителю алтаря Господня. Мой совет тебе: оплакавши кончину друга жизни твоей – посвятить остаток её на служение церкви Христовой в монашеском звании. Оставаться тебе приходским священником, в молодых летах вдовому и бездетному, не советую. – Кончину друга твоего прими за глас Божий, зовущий тебя к безмолвному служению Ему во святыне монашеской жизни. Впрочем, мой совет не есть повеление для тебя; расположись как лучше для тебя: только – о Господе. После кончины супруги, самая ближайшая к тебе осталась душа твоя; паче всего об ней попекись, – о спасении её и сохранении в целомудрии и святыне, их же кроме никого же узрит Господа. Как изволишь расположиться, напиши ко мне.

Поручая тебя благости и милосердию Божию, с пастырской любовью пребываю.

Филарет М. Киевский.

13 Октября 1841 года.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Августа 23 дня.

Цензор, Священник А. Колосов.

Аще кто не хощет делати ниже да яст (2Фес.3:10).

Так говорит св. апостол Павел. По этим начальным словам, вы легко можете догадаться, о чём теперь у нас с вами будет речь. Да, возлюбленные, хочу говорить вам о том, как необходимо человеку трудиться, и слово моё хочу направить против ленивых.

Теперь ли говорить об этом, подумаете вы, когда у вас, что называется, кипит работа, когда вы, и старый, и малый, с раннего утра до поздней ночи, работаете в поле, – до изнурения и усталости? И точно, лишь Божий день настанет, село будто вовсе опустело; малые ребятишки остаются по домам. Но тут-то, среди всеобщего труда, особенно видны ленивые: вижу их в домах, под корчмою и на поле за работой. Теперь, когда так много работы и так дорого время, ленивый опоздает непременно на свою и особенно чужую работу, придумает дома безделье, чтобы не идти в поле, заговорится под корчмою с кумом или сватом, или, работая с другими на ниве, отстаёт от всех, и ищет предлога пойти, либо полежать. А время уходит, работа стоит, добро кровное пропадает в поле. Придёт зима, за ней весна, нечем ленивому семью кормить. Жена и дети голодают, а он жалуется напрасно на неурожай, да на своё несчастье, которого сам виною. Потому считаю нужным говорить против ленивых теперь, когда у нас рабочая пора, время усиленных трудов. Кто теперь не ленится, тот вспомнит моё слово, когда, по окончании полевых работ, захочет вместо короткого отдыха предаться продолжительной праздности и лени.

Так уж создан человек, что постоянно должен трудиться. Ничто не даётся нам даром, даже отдых и покой невозможны без труда. И кто трудится, благо тому; кто же не хочет трудиться, а живёт праздно, такой вредит только себе и другим. Леность сама себя осуждает и наказывает. На ленивого все как бы указывают пальцами, и сам он всегда виден перед всеми по его мутливому лицу и неповоротливости. Ленивого избегают брать в наймы на работу. Никому он не помогает, и никто ему помочь не хочет. Скука всегда с ленивым ходит и спит. Сладкого сна он не знает, и лучшая пища для него не вкусна. «Доколе, о лениве», – говорит Премудрый, – лежиши? Мало убо спиши, мало дремлеши (Притч.6:9–10)». И точно, ленивый только поворачивается с боку на бок, а истинного сна, приятного, успокаивающего и подкрепляющего, он не имеет, и не знает. Потому-то он так вял и неподвижен, ни за что не хочет приняться: от всего уклоняется. К чему ни употреби ленивого, у него во всём препятствие, везде затруднение или опасность. Лев на путех, глаголет ленивый на стогнах же (т.е. на улицах) разбойницы (Притч.26:13). А за леностью следует убожество и нищета, как говорит Премудрый: найдет же на ленивого, аки зол путник убожество (Притч.6:11). В праздности рук его прокаплет храмина (Еккл.10:18), т. е. пока ленивый сидит, сложа руки, сгниёт крыша и течь откроется в избе. Горе семейству, отец которого человек праздный и склонный к лености! Он и сам не любит труда, и детей своих не учит трудиться.

Казалось бы, греха тут не много, когда ты не делаешь ничего; однако в том самом уже и грех заключается, что ты ничего не делаешь. Ты ничего не делаешь, значит тратишь время попусту; а оно дано тебе не напрасно. Господь взыщет с тебя за каждый праздно проведённый день, как с лукавого и ленивого раба. Ты ничего не делаешь, – когда же подумаешь о спасении, о царствии Божием? Или, лёжа на боку, думаешь уготовить спасение души твоей? Нет, возлюбленный трудись для себя, для семьи твоей, для ближних твоих, но так, чтобы в труде твоём не было ничего худого и бесчестного, и только тогда ты можешь быть уверенным в том, что сделал что-нибудь и для души твоей. Паче же всего трудись для Бога, служи Ему верно, работай со страхом и трепетом, по крайней мере в те дни, которые Он сам назначил на служение Ему. – Ты ничего не делаешь, – думаешь ли, что в то время не делаешь никакого греха? Совсем нет. Вот ты дома пролежал молитву, не пошёл в церковь Богу помолиться, не помог ближнему, который имеет нужду в твоей помощи, не заработал ничего, чтобы подать бедным или на украшение храма Божия; – скажи, не грех ли это? Вот зовут тебя на господскую работу, а тебе не хочется идти, и ты прибегаешь к обману и божбе, чтобы подтвердить обман, – тут уже двойной и даже тройной грех. А заставишь семью терпеть от холода и голода из-за лености твоей и сам приучишь её к праздности, – это грех тягчайший других грехов. Хочешь ли ещё видеть, как пагубна леность? Скажу тебе: леность не живёт одна: вслед за нею, как тень за телом, идут многие грехи. Когда сидишь праздно, часто бродят в голове нечистые и скверные мысли, а от мысли не далеко до желания и до самого дела, также нечистого и скверного. От нечего делать ты станешь болтать попусту, пересуживать чужие дела, злословить и клеветать на других, напиваться, а затем заводить ссоры и драки, петь срамные песни и т. под.

Итак, возлюбленный, не привыкай к лености, если ты не знал её доселе отстань от неё совсем, если ты привык к ней сколько-нибудь. Чем чаще мы позволяем себе лениться, тем сильнее леность одолевает нас. Учись трудолюбию у насекомых, если не хочешь или не можешь учиться ему у людей подобных тебе. Вот напр. тебе приходилось, может быть, не раз находить муравейник. Мелкое и бессильное насекомое – муравей; но изумительны труды его. По жестокости нрава твоего, или просто от безделья, ты безжалостно разоряешь муравейник и с достойным сожаления любопытством смотришь на своё торжество над бессильными муравьями. Напрасно; – смотри в твоих глазах с каким усердием принимаются они за работу. Несколько минут, и всё у них в прежнем виде, всё в том же порядке. И стыдно тебе должно быть, если у тебя в хозяйстве работа идёт не также спешно и аккуратно, если напр. ты не соберёшься в течение нескольких месяцев починить повреждённую сильным ветром крышу, исправить давно проломанный плетень и т. под. А наблюдал ли ты над работою пчелы в улье? Сколько тут усердия, повиновения и мудрости! Это целое царство. Есть у них своя мать-царица и распорядительница; у каждой пчелы своя работа: особые караульщики, особые водоносцы, особые рабочие в улье и особые для того, чтобы собирать мёд и воск по полям, лесам, лугам и садам. Везде неутомимо летают они и из всего умеют извлекать для себя пользу. И какие чудные ткани, и соты приготовляют они! Иди же, о лениве, – скажу тебе словами Премудрого, – ко мравию, и поревнуй видев пути его. Он бо, не сущу ему земледелцу, ниже нудящаго его имеяй, ниже под владыкою сый, готовит в жатву пищу и многое в лето творит уготование. Или иди ко пчеле, и увеждь, коль делательница есть, делание же коль честное творит (Притч.6:6–8). Если эти примеры не сильны для тебя, поминай чаще слова апостольские: аще кто не хощет делати, ниже да яст.

А трудясь, помни, что ты не только человек, но и христианин, что у тебя не только тело, но и душа, что первее надобно угождать Богу, а потом себе, что прежде нужно искать царствия Божия для души, а потом заботиться о том, что служить на пользу телу, и что наконец можно трудившись молиться и молившись трудиться. Не оставляй же, ради труда, молитвы и церковного Богослужения – такого труда не благословит Господь Бог; не принимайся за труд, не благословясь крестом святым, и не оканчивай труда, не возблагодарив Господа Бога твоего, Ему же честь и слава во веки. Аминь.

Свящ. Андрей Лебединцев.

м. корсунь.

23 июля 1860 года.

Сочинитель книги Λίθος, опровергая Саковича, прежде всего старается в хаосе его представлений произвести строгое разделение и разграничить пункты обвинения в каждом его отзыве. Главнейший приём автора есть отделение личности священнослужителя и верующих от постановлений и обрядов церковных. Священник, по его словам, может в жизни своей и во всём своём служении далеко не сообразоваться с постановлением и обрядом, почему нельзя заключать от состояния первого к характеру последних. Нарушение священниками самых важных церковных узаконений бывает в каждой церкви и стране и во все времена. «Иной простой священник наш читает в церкви поучения по книге, написанной еретиком в духе его заблуждений. Но и в Польше, по свидетельству самих священников польских, до прибытия иезуитов, плебаны читали в костёлах лютеранские и кальвинские поучения, не подозревая в них противоречия верованиям католической церкви. Простак может сделать это, но не с позволения церкви которая считает такое дело смертным грехом» (стр. 357). Попович вступает на приход своего отца без рукоположения... «Но если и есть где такой отчаянный, то он сделал это по своей не богобоязненности. Иногда и в церкви римской являются такие лица; но как там, так и в нашей церкви им платится по делам, и как римская, так и наша церковь не берёт на себя их вины» (стр. 364.). Так, по словам автора, нужно смотреть и на все подобные случаи¹⁶⁸. Что касается причины их, собственно в русской церкви, то автор требует от противника, для полного уяснения её, сообразить бедственное современное положение духовенства и народа русского, находящегося в крайнем угнетении и потому коснеющего в невежестве и грубости. Священники совершают обряды с крайним нерадением и неуважением... Что же делать, когда, помещик, считая церковь и приход своею материальной собственностью отдаёт их не тому, кто способен к священству и богобоязлив, а тому, кто заплатит большую аренду, и кто таким образом сам смотрит на своё служение, как на предмет обыкновенного торга стр. (362.)? В Богослужении употребляются неприличные одежды... Это потому, что помещик не заботится о церкви, ему лишь бы доход (35, 54, 110 и др.). – Многие храмы остаются не посвящёнными... Не удивительно, если это случится напр. в воеводстве брацлавском и киевском, потому что оттуда труден путь к епископу, во-первых, по дальности своей, а во-вторых, по причине частых набегов татарских (стр. 369 и 370.). – В народе не видно уважения к праздникам апостольским и дням недельным … «Праздновал бы он, особливо рабочий класс, эти дни; но его помещики удерживают на работе не только в праздники апостольские, но и в богородичные, даже и в господские, и едва в недельный день ему приходится отдохнуть. На это самое указывает и Гавриил Леополита¹⁶⁹ в своих беседах на молитву Господню, когда говорит (fol. 388): «как безнравственно и ожесточённо наше время плачевное!.. Не видно уже дня недельного за множеством подвод и невольническими работами, которые принуждены отбывать помещикам убогие их крестьяне сами собою, своим имуществом и своею челядью. Не видно праздников богородичных и апостольских, из-за непременных полевых работ» (стр. 295 и 296). А то долгое время, в которое на Руси не было ни одного православного епископа (1608–1620 г.)? Чего не могло войти тогда в обычай у священника, никому неподвластного» (стр. 50.)? Все таким образом эти явления принадлежат не церкви русской, а обстоятельствам, в которые она насильно другими поставлена.

Что касается обычаев, собственно принадлежащих восточной церкви, и неизвестных церкви римской, то сочинитель книги Λίθος в оправдание ссылается на пример церкви первенствующей и на историю обрядов. В первые времена христианства, говорит он, каждая церковь имела в этом отношении свои особенности, хотя все они согласны были в догматах веры, – что показывает пример Аникиты римского и Поликарпа смирнского, споривших о времени совершения пасхи (стр. 355 и 356.). Но каждая церковь приняла свои обычаи и обряды от самих апостолов и Спасителя, по их наставлению. В этом не должно сомневаться даже касательно тех обычаев, о которых не говорят и письменные памятники. «Ты спрашиваешь: где записано, чтобы Иисус Христос или апостолы, крещая кого-нибудь, остригали на голове его волосы? И я спрошу тебя: где записано, чтобы Иисус Христос или апостолы крестили кого-нибудь с различными обрядами и принадлежностями (кроме воды и слов крещения), соблюдаемыми и доселе христианскою церковью? Однако же мы признаём, что обряд крещения в целом виде своём, произошёл от Иисуса Христа чрез апостолов, по наставлению (стр. 11, 12.). Разность в обрядах, по словам автора, наследовали и последующие времена, и каждая церковь должна сохранять свой древний обычай и устав (147, 205, 220 и др.); потому что они преданы и утверждены вселенскою церковью, – утверждены некоторым прямым определением на соборах или в писаниях св. отцов, другие же утверждены самым молчанием о них на соборах, потому что церковь или святые отцы не преминули бы произнести осуждение на обычай несправедливый (стр. 278.). Отсюда каждая частная церковь, по мнению автора, имеет свой удельный авторитет, по которому её обычаи и обряды должны быть неприкосновенными для других церквей, так как, они имеют происхождение божественное. Главным приёмом автора в этом вопросе служит история. Каждый важный обычай церковный исследован им исторически и возведён к самой глубокой христианской древности. Чтобы доказательнее представить дело с этой стороны, он берёт свои свидетельства из историков и богословов преимущественно католических, также соборных постановлений, папских булл и т. под., следовательно, из такого источника, которого нельзя обличить в пристрастии к Востоку. Русская церковь, говорит он, наследовала обычаи и обряды собственно константинопольской церкви (стр. 231.), и их свято соблюдает доселе. Эти разности в обрядах и обычаях нисколько не нарушают догматов и сущности самых обрядов; они показывают только самостоятельное устройство и выражение общего всем церквам дела (137–138.). Обыкновенный приём автора при защищении каждого почти обычая своей церкви – поставлять его в соотношение с подобным же (по содержанию или цели) обычаем церкви римской, и показать в них только своеобразное выражение мысли церковной, зависевшее от различных условий исторических. Если удельный авторитет церкви неприкосновенен для других церквей, то тем более – для членов этой церкви. Сакович часто обращается к русским священникам с требованием не уважать того или другого постановления церкви своей, признаваемого им неосновательным. Могила отвечает на это, что церковь должна быть самым высшим законом для служителей её и подчинять себе все частные мнения. «Если бы священник, – говорит он, – опустил хотя одну из церемоний в обряде, не относящуюся к сущности его, то подпал бы смертному греху, как преступник церковного постановления» (125 стр.). «Латинская, наприм. форма крещения (ego baptizo te in nomine Patris... amen) может иметь всю силу и без слов: ego и amen; однако, если бы латинский священник намеренно опустил которое-либо из этих слов, то смертно согрешил бы как преступник закона (Vide: Scrutinium sacerdotale – Tabii incarnati, fol. pars prima, tract. 2). Такому же греху подпал бы наш священник, если бы намеренно опустил то, что церковь узаконила» (стр. 16.).

Верный взгляду на обряды и обычаи церковные, как на самостоятельное выражение мысли церковной, автор и сам всюду относится к обычаям церкви римской с полным уважением, хотя бы они, по-видимому, и не соответствовали значению обрядов церковных, наприм. обряд над свечою и над огнём, совершаемые в римской церкви в Светлую Субботу (стр. 21–22), тем более нигде не внушает римским священникам преслушания тому или другому постановлению римской церкви. Итак, мнение Саковича о несостоятельности обычаев и обрядов, принадлежащих собственно церкви восточной и в частности русской, оказывается противоречащим духу и характеру первенствующей церкви Христовой, истории и признанию самой римской церкви. Но Могила не мог согласиться со своим противником и предшественниками его в той мысли, что современное состояние обрядности русской церкви не удовлетворяет своему назначению, и требует значительных исправлений; ибо вся русская церковь давно признала это. Так, он согласен с Саковичем, что канон на исход души, положенный в требнике стрятинском, заключает в себе неверные мысли (стр. 24.). Он признаёт неполноту своих требников, не внёсших в свои редакции обрядов и молитв на благословение и освящение одежд и сосудов церковных, тогда как эти обряды необходимы, по его мнению, в церковной практике (стр. 372.). При защищении какого-либо недостатка, указываемого противником и действительно существующего в богослужебных книгах русской церкви, он обращается к тому изданию, в котором обряд представлен выразительнее и точнее, и таким образом не оправдывает остальных. Иногда же он принуждён был обращаться к изданиям, сделанным в другой церкви, напр. московской. Так первый же вопрос Саковича о неопределённости в южнорусских требниках места оглашения крещаемого он решает ссылкой на большой требник московский, в котором точно определён этот случай (стр. 5.). В служебниках не было наставления о приготовлении и хранении для больных Св. Даров, кроме изданного самим Могилою в 1637 г., – он и ссылается на него в этом случае (стр. 65.). Вообще, как, по-видимому, он ни старается отстоять пред противником каждое современное обрядовое выражение, как ни решительно говорит, что «служебники и требники русские полны и совершенны», и что добавлять в них «нечего и не для чего», однако из самой натяжки его в этом случае видно внутреннее признание несостоятельности существующих определений обряда и чувство нужды в более точном и полном выражении их. Но вообще недостатки в современном состоянии обрядности, по мнению Могилы, ничего не говорят в пользу противника и не уничтожают церкви; церковь не есть только безучастная хранительница определений обрядовых, завещанных стариною. Внешнее выражение обрядовое, частные обычаи и принадлежности для неё постоянно условны; она постоянно развивает обряды в более точные и яркие формы и, сообразно потребностям времени, делает различные дополнения и перемены. Только что видели мы, как самостоятельно относится сам Могила к существующим в южнорусской церкви редакциям требников: он указывает на необходимость более точного и полного выражения для церковной обрядности, нежели то, какое представляют они. Точно также относится он к редакциям греческим. И в них, по его словам, не было прежде и в его время обрядов и молитв на благословение и освящение одежд и сосудов церковных; однако же он признаёт эти обряды и молитвы необходимыми для церкви русской. Вообще об авторитете греческой церкви и константинопольского патриарха он говорит: «патриарх константинопольский есть отец наш во Св. Духе, потому что чрез крещение он родил народ наш всемогущему Богу. К тому же он и великий благодетель наш, потому что своим старанием доставил нам чин богослужебный и книги церковные.... Однако у нас нет мнения, что бы на патриархе самом основана была церковь, и чтобы она утверждалась на основании одного человека: мы имеем полную и совершенную науку касательно членов веры и всего, что относится к спасению, во вселенских соборах, а науку жизни христианской – в творениях св. отцов» (стр. 422–423.). В отношении к обычаям тогдашней великороссийской церкви он держится гораздо отдалённее, ссылается в двух местах на большой требник (стр. 2. 5), но вообще не берётся отвечать за тамошние обрядовые понятия. Отвечая напр. на замечание Саковича, что в России считается предосудительною изустная проповедь, он говорит: «а что в Москве не сказывают изустных поучений, нам нет до того дела, сам спроси их об этом» (стр. 354.). «Поезжай сам в Москву и там их научи», – отвечал он на замечание о других каких-то обрядовых недостатках Москвы (стр. 105.). Вообще каждая церковь, по понятию автора, не ограничиваясь данными во времени определениями обрядности, должна постоянно развивать их, сообразно новым потребностям своим. То, что вполне отчётливо и ясно для одного времени, может казаться неопределённым и темным для другого времени, и таким образом составляет уже недостаток в современной обрядности. Поэтому он вполне согласен с действиями в этом случае церкви римской, в которой «не однажды исправляемы были богослужебные книги, когда в них подмечаема была неисправность, а вместо прежних издаваемы были другие, новые» (стр. 211.), «а также уничтожаемы многие давние обычаи, которые казались вначале уважительными и добрыми, но потом давали повод к народному соблазну, наприм. около того времени уничтоженные: помазание грязью очей крещаемого, положение на персях умершего гостьи (освящ. Даров) и др.» (стр. 51.). Он представляет несколько недавних примеров в этом роде и в самой русской церкви, уничтожение (вероятно на киевском соборе, 1640 г.) обычаев: «преклонение до земли на большом выходе в литургии, покладание детей и больных под переносом», также: исправление недостатков в каноне на исход души, положенном в стрятинском требнике, принятие вновь виленским требником (1612 г.) чина крещения больного дитяти и др. (стр. 5. 51. 67. 105. 211.). Но вместе с сим, автор постоянно жалуется на множество независящих от русской церкви обстоятельств, стесняющих и задерживающих. её деятельность в улучшении обрядности. Отсюда следует прямой ответ на возражения противника: не упадок, не потеря всяких начал выражается в современном состоянии обрядности южнорусской церкви, но обычный ход дела, задержанный обстоятельствами, не зависящими от самой церкви. От времени, говорит Могила, многое оказалось не полным, неопределённым, многое незаконно внесено в обычаи церковные, особенно в то печальное время, когда на Руси не было ни одного православного епископа (1608–1620 г.) (стр. 50.); но теперь всё это исправляется, и, даст Бог, достигнет, определённости и полноты, требуемой временем.

Где же те начала, по которым бы обрядность южнорусской церкви самостоятельно могла всегда исправить каждый вновь усмотренный недостаток? Сакович и его предшественники отрицали в ней присутствие таковых начал, и полного заменения её обрядностью церкви римской, последние – только исправления её по началам этой церкви... По мнению Могилы, в каждом обряде есть действия существенные (essentialia), неизменные для каждого времени, наследованные от первых времён христианства, другие – несущественные (accidentalia), назначенные «для выражения важности службы и изменяемые по времени» (стр. 113). «В каждом церковном Богослужении и таинстве, – говорит он в другом месте, – одни обряды выражают величие и важность, другие силу и действительность его» (стр. 12.). Таким образом существенное составляют те обряды, которые выражают силу и действенность Богослужения. Это такие обряды, которые представляют полный, логический ход дела, наприм. в обряде таинства крещения: отрицание сатаны, исповедание христианской веры, погружение во имя Пресвятой Троицы, посвящение крещаемым всего себя на служение Христу (см. стр. 10–13.). Это основы обряда. Но и в этих существенных действиях обряда есть пункт, в котором замыкаются как сами они, так и весь обряд. Такими пунктами служат в таинствах: форма, материя и намерение (intentio) священнослужителя совершить посредством их таинства, а не обыкновенное действие, наприм. в таинстве крещения: слова крещения, вода и намерение священника совершить возрождение, а не простое купанье (стр. 4–10); в других Богослужениях, главная мысль обряда, – намерение церкви. Эти сущности обрядовые неизменно пребывают во всех церквах и во все времена, подобно догматам веры; на них, как на основаниях, каждая церковь самостоятельно устрояет полные чины Богослужений, распространяет, сокращает и изменяет эти чины, сообразно потребностям времени и обстоятельств (стр. 113, 116, 124, 125…).

От того-то ещё в первые времена христианства «не во всех церквах существовали одни и те же обычаи и церемонии, но различные, хотя в догматах веры было полное согласие» (стр. 355.). «От того-то напр. и нынешняя литургия римская имеет свои особенности от литургии православной церкви во всех своих частях и перестраивать одну по форме другой было бы нелепо» (стр. 116.). Эти самые сущности обрядовые Могила находит и в обрядности южнорусской церкви. В каждом таинстве обрядовом, по словам его, есть материя, форма и интенция, наприм. в миропомазании: миро, слова: печать дара Духа Святаго, и намерение священника низвесть на крещаемого дары Св. Духа (стр. 23–32)¹⁷⁰. В других обрядах он сам старается раскрыть главную мысль, как сущность обряда, и на ней основывает все свои суждения и ответы противнику.

Таким образом Лифос, заключая в себе всю историю обрядности восточной церкви, представляет полный ответ на вопрос, давно тянувшийся на Руси и часто запутываемый то одною, то другою стороною. Противники должны были увидеть, что обрядность южнорусской церкви расстроена не вследствие потери всяких начал, но в следствие бедственного положения православной церкви в католической державе, что церковь эта сохранила полную свою самостоятельность, и, среди наружных неустройств её, имеет все задатки к исправлению их по своим собственным началам и к самостоятельному всегдашнему развитию¹⁷¹. После сего автор книги Λίθος с полным сознанием мог сказать последнее слово своё Саковичу на его последнее требование от русской церкви: «всегда св. восточная церковь просит Господа, чтобы даровал соединение разделённым церквям своим, особенно – чтобы церковь западную, которая в продолжении почти 1000 лет была в единстве с восточною, своими божественными судьбами привёл к согласию с нею, но не к такому единству, какова нынешняя уния, которая гонит к соединению обухами, тюрьмами, несправедливыми процессами, насилием, гвалтом. Такая уния родит только разделение… Пускай сам Бог, какими весть судьбами, исправит сердца обоих сторон, приведёт к первоначальному единству, и их двух соделает одно» (стр. 377–378). Противники не поднимали более вопроса о значении обрядности восточной церкви; они надолго завязали борьбу с автором книги Лифос, но только из-за последнего небольшого в ней прибавления – о главенстве папы и об исхождении Св. Духа, вовсе не касаясь главного и существенного предмета этой книги¹⁷². Независимо от этой полемической цели, Лифос имел огромное значение для самой обрядности южнорусской церкви. Обряд переставал быть понимаем, как простое совокупление разных церковных действий, механически сменяющих друг друга; он стал живым, логическим выражением церковной мысли, полным определением как божественного дара, просимого в нём, так и самой потребности христианина, ищущей в нём удовлетворения. К тому же священнослужитель видел в обряде наставление и касательно собственного внутреннего расположения, требуемого при его совершении. Всей обрядности открывалась возможность прийти со временем в полный и стройный чин церковный. В высшей степени любопытно после этого знать, какой требник создан автором книги Λίθος.

Е. Крыжановский

Все вы, возлюбленные, знаете символ веры православной: верую во единаго Бога и проч., и читаете в нём между прочим: верую во едину святую, соборную и апостольскую церковь. Произнося эти слова, вы как бы так говорите: веруем, что одна в целом свете святая, соборная и апостольская церковь, т. е. общество истинно верующих во Христа и истинно служащих и благоугождающих Богу.

И точно, братья, церковь Христова едина. Это видно из того, что Господь Иисус Христос, пребывая на земле, обетовал создать и действительно создал токмо единую церковь: созижду церковь Мою, – говорит Он, – и врата адова не одолеют ей (Мф.16:18); обетовал собрать и действительно собрал только едино стадо: будет едино стадо, – говорит Он в другом месте, – и един пастырь (Ин.10:16). Святой апостол Павел учит, что все истинно верующие во Христа, составляющие церковь Его, суть как бы члены единого тела: мнози едино тело есмы о Христе, (Рим.12:5), – говорит он, и ещё: якоже бо тело едино есть и уды имать многи, вси же уды единаго тела, мнози суще, едино суть тело, тако и Христос (1Кор.12:12).

И вот почему, братья, Господь наш Иисус Христос, пребывая на земле и созидая церковь свою, более всего внушал последователям своим, чтобы они соблюдали совершенное единение между собою и взаимную любовь: Заповедь новую даю вам, – говорит Он, – да любите друг друга, якоже возлюбих вы, да и вы любите себе. О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою (Ин.13:34–35). О соединении всех последователей своих Он молился к Отцу своему: Отче, да вси едино будут: яко же Ты во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут (Ин.17:21).

Вот почему и святые апостолы, утверждая церковь Христову после самого Христа Спасителя, более всего заботились о сохранении единения между собою и между учениками своими, и всеми силами предостерегали их от всякого разделения и раздора между собою. Молю вы, братие, именем Господа нашего Иисуса Христа, – говорит апостол Павел, – да тожде глаголете вси, и да не будут в вас распри, да будете же утверждени в том же разумении и в той же мысли (1Кор.1:10.). Вот почему и сама святая церковь всегда заботилась и ныне заботится о том, чтобы все верующие во Христа точно составляли единое тело, единое стадо. Для сего-то и молимся мы ежедневно на всякой службе церковной «о благостоянии святых Божьих церквей и соединении всех».

Что же нужно для того, спросите вы, братья, чтобы все верующие во Христа, живущие в разных местах, в различных званиях и состояниях, полах и возрастах, составляли едино стадо Христово, единое тело, единую церковь? Нужно, братья, чтобы все мы исповедовали едиными устами и единым сердцем одну и ту же веру православную, преданную нам самим Господом нашим Иисусом Христом, проповеданную Его апостолами, утверждённую соборами святых отец и возвещаемую нам пастырями и учителями церкви. Едина вера, – говорит апостол Павел (Еф.4:5.). Вот почему каждый раз на Божественной литургии служитель алтаря Господня призывает нас единым сердцем и едиными устами исповедать Отца и Сына и святого Духа, Троицу единосущную и нераздельную, и когда мы вслед за ним читаем символ веры православной, то чрез это единосущное исповедание связуемся во единое тело Христово – церковь святую.

Нужно, далее, братья, чтобы все мы, верующие во Христа, принимали одни и же таинства святой церкви, единодушно служили Богу и участвовали в Богослужении и молитвах церковных. Так чрез святое крещение все мы, по выражению апостола Павла, во едино тело крещаемся (1Кор.12:13). Так в особенности чрез святое Причащение, как говорит тот же апостол, все мы едино тело есмы мнози: вси бо от единаго хлеба приобщаемся (1Кор10:17). Так и участвуя в общих молитвах церковных, мы, как бы ни было нас много, представляем Господу Богу как бы единую душу, и единое сердце возносим к престолу Его в жертву благоугодную. А как таинства святые и молитвы церковные совершаются только в храмах Божьих, которые нарочито освящаются для сей благодатью Божией и становятся для нас как бы небом на земле: то и необходимо, чтобы мы постоянно и усердно ходили в храмы на службы церковные. Вот почему апостол Павел и внушает христианам не оставлять собрания своего, т. е. хождения в храмы Божьи на службы Божьи, якоже есть неким обычай, но друг друга подвизать к сему, и угрожает за неисполнение сего судом и гневом Божьим (Евр.10:24–30).

Наконец, чтобы церковь Христова была единым телом и единым стадом Христовым, нужно, братья, чтобы все Христиане, признавая единую невидимую главу церкви – Господа нашего Иисуса Христа, признавали и поставленных от Него самого видимых правителей и предстоятелей церкви – пастырей и учителей, архиереев и иереев, законно избранных и посвящённых на служение церкви и для совершения тайн Христовых. Ибо сам Иисус Христос дал есть, как говорит апостол Павел, овы апостолы, овы же пророки, овы же благовестники, овы же пастыри и учители в созидание тела Христова (Еф.4:11–12), чтобы таким образом, все верующие составляли единое тело, единую церковь Христову. Посему-то он же и заповедает христианам повиноваться наставникам, т. е. пастырям церкви и покоряться, тии бо бдят о душах наших, яко слово воздати хотяще (Евр.13:17), и имеют их по преизлиха в любви (1Фес.5:13), а святые отцы учат, что без епископов, пресвитеров и диаконов церковь пиж именуется, что епископ в церкви и церковь в епископе, и кто не с епископом, тот не в церкви¹⁷⁴.

Таким-то образом, возлюбленные, церковь Христова есть едина. И потому-то, хотя есть много в разных местах обществ людей верующих во Христа, – у нас в России, в Греции, в славянских землях, в Грузии, в Палестине и проч., но все эти общества не суть многие и различные церкви, а члены или части единой и той же церкви Христовой, все они составляют единую церковь, если все единодушно исповедуют одно и то же учение веры Христовой, содержат одни и те же таинства Христовы, участвуют в общих единодушных молитвах в храме Божьем, повинуются одним и тем же пастырям, соединяются между собою в единой главе церкви – Иисусе Христе духом любви взаимной и общения братского. И нет разделения в церкви, если напр. мы проповедуем учение веры и совершаем службы на своём языке, а греки и другие православные народы на своём; ибо все мы проповедуем одно и тоже учение и совершаем одни и те же службы; нет существенного различия, если мы напр. с вами крестимся таким знамением, а некоторые из наших иным, – мы служим по новым, а иные по старым, но единый и тот же смысл содержащим книгам, и подобное.

Что же сказать о тех христианах и целых обществах христианских, которые прилагаются во ино благовествование, как говорит апостол (Гал.1:6), и отделяют себя от единства веры, вводя распри и раздоры, ереси и расколы, – которые отлучают себя от участия в таинствах церкви, наипаче от Причастия Тела и Крови Христовой, и от общения в молитвах церковных во святых храмах Божьих, или совершают то и другое самочинно – не благословенным порядком, – которые не приемлют законных пастырей и учителей, дверьми входящих во двор овчий, а сами себе суть учителя, или же предпочитают учителей отъинуды прелазящих и подоб.? Ах, братья, таковые христиане и даже целые их общества (а их много на Западе и у нас, на святой Руси) не суть различные, особые и равно истинные церкви Христовы, а суть члены, отпадшие от неё и более или менее отстоящие от спасительных недр её, – суть как бы ветви, отломленные от дерева, овцы, отлучившиеся от стада. И как ветви, отломленные от корня, не могут долго жить, но скоро засыхают и погибают, как овцы, отлучившиеся от стада, легко делаются добычею волков, так и эти христиане – не на пути спасения и живота вечного, а на пути погибельном.

О, братья возлюбленные, сущие от двора сего, твёрдо держащиеся правого учения веры и послушные во всём святой церкви – матери нашей! Молю вас с Апостолом, терпите друг друга любовию и тщащеся блюсти единение духа в союзе мира (Еф.4:2–3.). Блюдитеся от творящих распри и раздоры, кроме учения, ему же научистеся, и уклонитеся от них. Таковии же Господу нашему Иисусу Христу не работают, но своему чреву (Рим.16:17). И вы сущие от двора нашего, но отлучившиеся и лестью беззаконных сведённые, молю и вас, обратитеся паки во двор овчий и будьте единым стадом единого пастыря, не оставляюще собрания своего, т. е. общих молитв и священнодействий в сем святом и благословенном храме, но друга друга подвизающе, и толико паче, елико видите приближающся день судный. Волею бо согрешающим нам, по приятии разума истины, ктому о гресех ни обретается жертва (Евр.10:25–26).

Благодать Господа нашего Иисуса Христа, утверждающая верных и послушных чад св. церкви и обращающая заблудших в разум истины, со всеми вами и со духом вашим, братья. Аминь.

Обязанность священника посещать больных своего прихода.

Принимая духовный сан пастыря церкви, приходский священник вместе с тем принимает на себя обязанность заботиться о спасении душ вверенных ему. Эта заботливость не заключается в одном совершении таинств, или в тесных пределах проповеди и катехизического оглашения, но должна проявляться в разнообразных видах пастырской деятельности, к коим по преимуществу относится посещение больных. Если где, то в особенности у одра больных великое значение имеет присутствие священника и его влияние на душу кающегося или нераскаянного грешника; ибо спасение или погибель души, искуплённой ценою крови Иисуса Христа, часто зависит от того, понято ли больным его критическое положение и обсуждено ли надлежащим образом.

Нельзя отрицать того, что у постели как больного, так и умирающего пастырю церкви предстоит сама трудная задача, и что потому посещение больных и умирающих составляет одну из самых тяжёлых обязанностей священника. Есть священники, которые чувствуют в себе даже особого рода боязнь при виде страданий больного и умирающего, и по робости уклоняются от этого рода случаев, требующих особенной их пастырской деятельности. Гораздо хуже поступают те, которые, мало разумея значение посещения больных, не видят много пользы в этом деле и потому уклоняются от него. Их оправдания показывают только слабость их веры, недостаток в них усердия и истинной христианской любви.

Если священник хочет поступать по совести, то может ли он не посещать страждущих недугами членов своего прихода? Может ли он опускать случаи к тому, когда мы имеем высочайший пример попечения о болящих в самом Господе нашем Иисусе Христе? Прохождаше, говорится о Нём в Евангелии, всю Галилею, исцеляя всяк недуг и всяку язю в людех¹⁷⁵. И не только никого из приходивших к Нему не оставлял Он без своей помощи, но, по милосердию своему, сам взыскивал такого рода несчастных и сам предлагал им божественную свою помощь. Если же Господь, Пастыреначальник наш, так милосерд к недужным и болящим, можем ли мы быть свободными от этой обязанности? Христос всем своим последователям дал заповедь о любви, любовь поставил отличительным признаком своих учеников; некогда, в день суда, Он потребует от нас отчёта в делах этой любви, и произнесёт о них свой суд, когда скажет сущим ошуюю: болен бых, и не посетисте мене¹⁷⁶. После сего, в какой мере должны чувствовать себя обязанными к таким делам любви те, которых Господь поставил пастырями своего словесного стада? Посылая 70 учеников своих на проповедь, Иисус Христос заповедал им то же, что повелел и 12 из них: исцелите недужныя¹⁷⁷. Что обещал Он апостолам пред своим вознесением на небо? На недужныя руки возложат, и здрави будут¹⁷⁸. Исполнение этого обещания засвидетельствовано книгою деяний св. апостол. Нужно ли говорить в частности об апостолах Петре, Иоанне и Павле, насколько немощные и болящие были предметом их особенного попечения, как они сами заботились о больных и верующих, научали призывать к больным пресвитеров церковных?

Многие отцы церкви заботливость о больных с особенною силою внушали пресвитерам. Так, св. Поликарп, епископ смирнский, в послании к филипийцам говорит: «пресвитеры должны быть ко всем сострадательны и исполнены милосердия; они должны возвращать заблудшее, посещать больных, не оставлять без своего призрения ни вдов, ни сирот, ни бедных». Св. Иоанн Златоуст часто внушает, чтобы пастыри церкви посещали больных, утешали печальных, помогали угнетённым и притесняемым. Увещания и правила наших архипастырей и постановления соборов часто касаются этого предмета; в каждом почти пастырском послании мы встречаем напоминания священникам, чтобы они посещали больных и умирающих. И нет сомнения, что между духовенством нашим всегда были лица, которые в этом отношении показывали высокий пример самоотвержения христианской любви. Один из пастырей церкви так говорил о себе в глубокой старости: «всегда вспоминаю я те годы моего служения, когда я был призываем к болезненному или смертному одру моих духовных чад, как отец и истинный их друг, чтобы побеседовать с ними о важнейших делах их жизни и о вечности, на пороге которой они уже стоят. Часы, которые я посвящал этому делу, считаю счастливейшими часами моей жизни, и всегда смотрю на них как на благословенный посев моей будущей жатвы». Никогда и ничем священник не может проявить более свою любовь к приходу, а себе приобрести более уважения и доверенности, как пастырским служением у одра болящих. Ревность в этом святом деле даёт ему право на глубокое уважение от прихожан; всякий тогда чувствует достоинство его дела, ибо здесь личная его жертва. Были священники простые, с весьма недостаточным образованием, но они были дороги для своего прихода, именно по любви и участию к больным из своих прихожан. Конечно, комната больного не место для витийства; но если где, то здесь, по преимуществу слово священника может иметь благословенный успех; здесь самая речь священника, далёкая от влияний самолюбия и суетности, возвышается в своём достоинстве, и в ней проявляется строгая важность христианской проповеди во всей её чистоте.

Но посещение больных приходским священником назидательно и утешительно не для одних прихожан; оно самому пастырю церкви нередко доставляет много отрады и утешения. Если эти посещения для некоторых составляют трудную задачу, то с другой стороны многие священники могут засвидетельствовать какою благодатью исполняется сердце, какое сладостное испытывается чувство, когда страждущий на болезненном одре, ободрённый и утешенный пастырским посещением, с новым духом веры творит на себе крестное знамение, или, уже отходя из сей жизни, собирает ещё последние силы, чтобы благодарить пастыря за укрепление и утешение, доставленное христианской беседою. Потому, если долг, нужда, или особенное доверие больного, или даже просто собственное чувство священника влечёт его в жилище больного, он должен внимать этому зову, ибо это голос Божий. Последовав этому голосу, он внесёт новую радость в обитель страданий и новую жизнь в жилище смерти.

Наконец, посещение больных, имеет великое значение для священника, как проповедника слова Божия. Жилище больного послужит для него назидательною школою, в которой он научится познавать человека и лучше узнает сам себя. В особенности, исполняя эту обязанность, священник очень расширит свои познания о своём приходе, а чрез то приобретёт возможность проповедовать о его действительных и частных, а не общих, или только воображаемых нуждах. Какое богатство предметов представится ему здесь для проповеди! Прилежное и тщательное посещение больных даст священнику, можно сказать, незаменимую опору всему делу его пастырства как в отношении познания семейной жизни, так, и относительно общественного доверия. Сколько здесь предстоит пастырю случаев радоваться истинному раскаянию и высокому упованию больных или умирающих, но вместе с тем как часто здесь же испытывает он поучительное для себя уничижение, при болезненном ощущении собственной бедности и собственного бессилия.

Итак, любезные собратья, не будем тяготиться посещением больных; напротив, будем всегда с радостью спешить к исполнению сего святого долга. Пусть никто не удерживается от сего робостью, или недостатком дара убеждать, ни своею молодостью, а ещё менее личностью плоти. Пойдём о имени Иисуса Христа, под водительством Его духа и облекшись силою Его любви; тогда не будет у нас недостатка ни в добром слове, ни в благодатном успехе.

Священник …

В последнее время довольно скудны стали известия о распространении грамотности в сёлах, чрез заведение в них школ. Можно было бы поэтому подумать, что открытие сельских школ прекратилось вследствие охлаждения, наступающего часто и весьма скоро за горячим началом дела; но такое опасение рассеивают доходящие до нас слухи о том, что деятельность священников относительно открытия школ сильно возбуждена и что к осени готовится открытие многих школ, особенно в киевской губернии. Итак, открытие школ на время приостановила наступившая рабочая пора, которая обыкновенно сосредоточивает все внимание крестьян и самих сельских священников на уборке хлеба, и заставляет, особенно первых, почти переселяться в поля. Это предположение тем вероятнее, что, как известно, на время рабочей поры закрываются и сельские училища, которые существуют издавна.

За неимением известий о новых школах, поговорим о прежних школах, мало или вовсе неизвестных.

В одном из новых журналов¹⁷⁹ мы прочитали очень подробные и весьма интересные сведения о сельских школах в минской епархии. Минские школы тем замечательнее, что заведение их как нельзя яснее говорит о тщательном внимании местной епархиальной власти к нуждам простого народа, о ревности её к просвещению его и умении приспособляться в этом деле к местным потребностям страны и удовлетворять им. Школы эти были заводимы священниками при церквах, по мысли местного преосвященного, без всяких материальных пособий со стороны правительства, и имели главной целью – дать простому народу воспитание религиозно-нравственное. Нужда в таких школах в минской епархии была особенно ощутительна. По воссоединении к православию униатов минской епархии (в 40 годах) открылось, что простой народ не имел никаких сведений о религии, что только весьма немногие из поселян умели читать по-польски, меньше было таких, которые знали наизусть польские молитвы и умели кое-как читать по-славянски, по-русски же почти никто не умел читать. Даже те, которые были воссоединены ещё в прошлом веке, и назывались древлеправославными, древлеблагочестчвыми, недалеко ушли вперёд в деле познания истин православной веры; они ходили в церковь, знали немногие молитвы, и только. Само духовенство, – и древлеправославное и воссоединённое, – ограничивало своё знание только умением совершать Богослужение и церковные требы, чем единственно и проявляло свою деятельность. Особенно поразительна была скудость религиозных познаний в юном поколении¹⁸⁰. Вообще народонаселение минской епархии на православную веру смотрело только как на дополнение к казённым повинностям, и потому даже не чувствовало большой охоты изучать её. Всё это лично усмотрел местный преосвященный, ещё во время первой поездки своей по епархии в 1848 г., и увидел настоятельную необходимость принять меры к религиозному просвещению народа. Между тем школы казённые только что заводились, заводились притом весьма медленно, в одних казённых имениях. Преосвященный решил немедленно начать дело образования народа своими средствами, и для этого прежде всего старался внушить священникам, что они первые и главнее всего суть «наставники и учители народные». Потому он вменил им в обязанность в каждый воскресный и праздничный день после Богослужения говорить катехизические поучения в нарочитых же посланиях своих к ним указывал не только побуждения к проповедничеству, но и предметы для проповедей, также руководства и пособия к проповеданию. Для наблюдения за исполнением священниками проповеднического долга предписал, чтобы они, по истечении года, представляли к нему содержание произнесённых ими поучений, и, если можно, и самые поучения. Таким способом просвещённый архипастырь старался поднять религиозно-нравственное образование возрастного народонаселения.

В тоже время, с самого первого знакомства своего с минскою епархией, преосвященный решил, что для скорейшего преобразования минского народонаселения в духе православной веры необходимо начать дело воспитания с юного поколения. Но так как казённых школ было весьма мало для народонаселения минской епархии (всего 14), то, не выжидая открытия их в большем количестве, он сам употребил все меры к образованию народному и начал оное с изустного обучения мальчиков в частных домах. С этою целью он предписал всем сельским священникам в осеннее и зимнее время собирать к себе на дома мальчиков и обучать их начальным основаниям веры и повседневным молитвам, дьячкам же и пономарям отправляться для сей цели в отдалённые деревни. Просфирням внушал – учить девочек молитвам и рукоделию. Такое обучение многие священники, особенно в новогрудском уезде, завели в своих приходах по воскресным и праздничным дням в самой церкви. Пред началом Богослужения мальчики и девочки вызываются вперёд. Кто-либо из причта, или, по поручению его, более знающий и голосистый мальчик, став впереди, громко и раздельно читает молитвы, за ним повторяют все. В некоторых приходах причт в облегчение себе заводит между детьми взаимное обучение молитвам, под руководством мальчиков, которые знают их твёрдо. Для этого дети собираются в назначенную избу по утрам и вечерам, где и говорят молитвы со сверстником-учителем. Об успехах такого обучения узнаёт лично сам преосвященный; во время поездок по епархии он требует от причтов отчёта что и как сделано ими дли обучения прихожан. Для сего к нему собираются дети и преосвященный сам испытывает их в знании молитв и начальных правил веры. Знающим и понятливым, кроме ласковых одобрений раздаёт подарки: грудные иконки, крестики и подоб.

Есть люди, которым такого рода воспитание не нравится; они полагают, что оно решительно не ведёт ни к чему, если не бывает соединено с обучением грамоте, т. е. чтению и письму¹⁸¹. Конечно, никто не может спорить, что изустное обучение, соединённое с обучением грамоте и письму, скорее и прочнее достигло бы своей цели, и что, напротив, без обучения грамоте многие дети скоро могут забыть то, что они узнали из одного изустного преподавания, тогда как наученные читать, они могли бы поддерживать приобретённое знание и умножать его собственным чтением. Но надобно не упускать из виду того, что собственные средства сельских священников и крестьян минской губернии, как всем известно, весьма скудны для того, чтобы сразу можно было им открыть на собственный счёт такие школы, в которых бы преподавалось чтение и чистописание. Помещение школы, содержание, отопление, принадлежности чтения и письма, – всё это стоит чего-нибудь. Ужели же можно требовать от священников, чтобы они на всё это издерживали свои собственные скудные средства? Ожидать же открытия школ казённых не было никакого расчёта; это значило бы отложить всякое воспитание народа, может быть, на целые десятки лет, пока т. о. было бы открыто число школ, потребное для всего народонаселения минской епархии. Притом казённые школы открывают только в казённых имениях; в минской же губернии большая часть приходов состоит в имениях помещиков католического исповедания, которые, за малым исключением, вовсе не бывают расположены заводить школы для детей своих крестьян православного исповедания. Поэтому на первых порах приходилось ограничиться одним изустным обучением, не признавая его единственным и наилучшим способом воспитания, а допуская как предпочтительную меру, которую, при первой же возможности, можно было бы усовершить, соединив с изустным обучением и обучением чтению и письму.

В таком именно смысле минский преосвященный допустил изустное обучение и в своей епархии. Он был убеждён, что «народонаселение минское можно преобразовать, т. е сделать русским и приверженным к церкви образованием юного поколения, обучением по крайней мере церковному чтению, пению и гражданской грамоте, а если можно, то и чистописанию, и счислению». В такой мысли преосвященный делал воззвание к сельскому духовенству и вменил ему в обязанность – при первой возможности учреждать при вверенных ему церквах училища. В них сами священники должны были учить детей катехизису, молитвам и беседовать с детьми. Дьячки же, а, где есть, и диаконы, под их руководством, должны были обучать церковному чтению, пению и гражданской грамоте. На приобретение учебных пособий разрешено употреблять церковные средства. К усердию в этом деле преподаватели поощряются отличиями, публикациями, удовлетворением просьб о перемещении на лучшие места, принятием детей на казённое содержание, посвящением в стихари, рукоположением во диаконы. Правда, на первых порах такое распоряжение преосвященного принято было не с полным сочувствием, потому что для осуществления его требовался труд очень немалый, а вещественного вознаграждения не предполагалось. Но с течением времени, при деятельных мерах со стороны преосвященного к осуществлению этого требования, эта холодность священников начала уступать место горячему сочувствию их к делу просвещения народа, и к концу прошедшего года в минской епархии считалось уже всех приходских училищ при церквах 228. Из них 14 в казённых имениях существуют уже лет 15, с жалованьем преподавателям по 85 руб. сер., а в 1-м –115 руб.; до 15 открыто после 48 г., в которых учебные пособия даются от казны, преподавание же безмездное; 12 в имении Его Высочества великого князя Николая Николаевича старшого, с платою в год за каждого учащегося по 1 р. 50 коп. наставникам из священников и по 50 коп. помощникам их из дьячков; учебные пособия отпускаются от экономии; 6 училищ в имении графа Потоцкого, в которых от экономии даётся вознаграждение для учащих по бочке ржи, по полубочке ячменя и по осмине гороху; 2 в имении графа Хребтовича, в которых от экономии учащие диаконы получают по 20 руб. в год, учебные пособия – из церкви. Во всех же почти остальных училищах преподавание совершенно безмездное; самые школы помещаются в домах священников, диаконов и дьячков, учебные пособия приобретаются на церковные средства. Число учащихся во всех этих школах простирается до 1800.

К сожалению, мы ничего не можем сказать о внутреннем устройстве этих училищ, равно как о способах и успехах обучения мальчиков в них. Знаем из циркулярного предписания преосвященного, что предметами обучения в них поставлены церковное чтение, пение, повседневные молитвы, гражданская грамота и счисление для мальчиков; для девочек же (которые, впрочем, в очень не многих приходах посещают школы) – только чтение для правильного изучения молитв и катехизиса; остальное предоставляется на их волю. Остаётся пожелать, чтобы сами священники минской епархии, как лично знакомые с ходом обучения в своих школах, сообщили более подробные сведения о внутреннем устройстве их, равно как и об успехах воспитания в них, – насколько оно удовлетворяет современной общей потребности образования и местной потребности народонаселения минского, которое оставалось долгое время в большем неведении, нежели народонаселение в других местах России.

В последнее время до нас дошёл слух, что преосвященный заботится ещё об открытии института для девиц духовного звания. Дай Бог, чтобы это намерение его скорее осуществилось.

Другие епархии западные находятся в одинаковом состоянии религиозно-нравственном с епархией минскою, а, может быть, ещё более имеют нужду в религиозно-нравственном образовании, но, к сожалению, мы вовсе не имеем сведений о заведении сельских школ в этих епархиях. В витебской епархии несколько лет существует школа при дадулинском монастыре, вёрстах в 20 от Витебска; она открыта архимандритом и настоятелем этого монастыря (бывшим кафедральным протоиереем Гумелевым) единственно по собственному его желанию дать мальчикам окрестных сёл какое-нибудь воспитание. Учит в этой школе мальчиков иеромонах под надзором самого настоятеля. Явление это редкое, но весьма отрадное; оно напоминает те времена, когда монастыри были главнейшими рассадниками просвещения в простом народе, и, воспитывая в стенах своих членов для царства славы, проливали свет просвещения и за стены свои, на массу народа, их окружавшего.

Верим, что не остановится просвещение, которое так быстро стало распространяться в России в последние годы, и проникает и в сёла. Бесчисленные опыты свидетельствуют, что сам простой народ сознал необходимость его, и каждый почти крестьянин с охотою ведёт своего сына в школу. Но есть в сёлах класс людей, возбуждающий живейшее участие всякого благородно-мыслящего человека. Разумеем сирот сельских жителей. В другим государствах Европы, равно как и у нас в городах, они находят приют и воспитание в сиротских домах, на сёлах же не встречаем ничего подобного. Оставшиеся круглыми сиротами, без отца и матери, сельские малютки редко находят таких добрых людей, которые берут их на своё попечение и воспитывают наравне с собственными своими детьми. Большая часть их принуждена бывает жить милостынею, для которой должна ходить из двора в двор, во всякое время года, без тёплой одежды зимою, часто и без обуви, и вымаливать кусок хлеба, ради Христа, или для той же цели сидеть где-нибудь при большой дороге, или на перекрёстке, или наконец быть вожатыми слепцов, ходящих по миру для испрошения подаяния. Не получая никакого воспитания и не имея для этого времени, влача жизнь, в собственном смысле слова, по улицам сельским, эти малютки привыкают к праздности, к разного рода хитростям, иногда и к воровству, и делаются впоследствии негодными членами общества, от которых оно спешит избавиться потом, отдавая их в рекруты, или ещё куда-нибудь. Сравнительно лучшая участь тех из них, которые, приходя в возраст, определяются от общества к каким-нибудь сельским общественным обязанностям, напр. в пастухи общественных стад или которые сами нанимаются в работники к зажиточным крестьянам. В этих случаях они по крайней мере, привыкают к труду, хотя из-за него часто теряют возможность присутствовать при Богослужении. На улучшение участи этих-то сельских сирот издавна обращало внимание правительство и предписывало сельским обществам воспитывать их и устроять их судьбу на счёт общества. В последнее время, когда стали заводиться школы для детей крестьянских, для одних сирот может быть не остаётся удобства и времени посещать их, или по крайней мере некому побуждать их к этому. В начале текущего года министерство государственных имуществ разослало по палатам циркуляр строго подтверждающий о непременном исполнении существующих на этот предмет постановлений. В циркуляре между прочим говорится, что «сельский сход, при ежегодных учётах опекунов, должен обращать особенное внимание на меры, принятые к воспитанию сирот и к обеспечению, чрез приобретение полезных знаний, будущего их благосостояния, что обеспечение сирот, остающихся на попечении обществ, предоставляется не на волю лиц, принявших их, но составляет их прямую обязанность, и потому отказываться от этого они не вправе; в случае же несостоятельности крестьян, или по многочисленности сирот, когда общества затрудняются в их обеспечении, палатам предоставляется входить в министерство с ходатайством о назначении на этот предмет пособий¹⁸²». После этого остаётся только желать, чтобы низшие инстанции министерства государственных имуществ приложили своё старание к осуществлению этого благого распоряжения правительства. Сельским же священникам всего приличнее и сподручнее наблюдать за исполнением его и сельскими обществами; они могут и должны знать наперечёт всех сирот в своих приходах, и обязаны заботиться о воспитании их ещё больше, нежели о детях, имеющих родителей. Священники должны заменить для сирот их родителей, быть вторыми отцами их. А отеческая заботливость их и любовь к этим несчастным изобретёт и частные способы, и средства, с помощью которых можно улучшить их быт и устроить их будущность наравне с детьми прочих крестьян.

– Что касается распространения трезвости в простом народе, то известия об этом совершенно прекратились.

Что же это значит? Где искать причины этого? Некоторые во время самого появления обществ трезвости выражали сомнения в продолжительности их существования, готовы были называть их модою, которая, как мода, известное время находит подражателей, а потом оставляется и забывается. Распространение самой трезвости в народе, без внешних условий и обязательств, они полагали возможным при большем и лучшем развитии народа, но общества трезвости называли явлением эксцентрическим. «Что такое общество трезвости? Пьянство – аномалия, а общества трезвости – явление эксцентрическое. Кто воздержен только потому, что ищет медали от общества трезвости или имеет эту медаль, воздержание того имеет шаткие основания. Приступом нельзя завладеть волею человека, не прочны цепи насилия и моды. Здесь нужно укоренить убеждение глубокое, приготовить ум для вечной истины, пробудить совесть для непреложного долга. Воздержание, основанное на чужом мнении и примере, есть наружная добродетель, оно ведёт только к нетерпимости, а, следовательно, имеет характер касты¹⁸³». С этими мыслями нельзя не согласиться; тем не менее однако же справедливо и то, что у нас могли бы развиваться, расширяться и умножаться и общества трезвости, подобно обществам виленскому и гродненскому, о которых известно, что они доселе являются сильными и здоровыми деятелями¹⁸⁴, если бы не встречали препятствия со стороны местных властей. Нам известно множество случаев такого рода – близких и отдалённых. Вот один из них: один священник (полтавской губернии), узнав из газет и журналов о распространении обществ трезвости в разных местах России, стал убеждать при всяком удобном случае и своих прихожан быть воздержными относительно водки. Когда же 26 мая получен был указ, коим священный синод благословлял священников на распространении трезвости в народе, то упомянутый священник, прочитав его в церкви, предложил прихожанам: не угодно ли кому из них оставить привычку пить водку, и кто будет согласен на это, тех просил собраться к церкви к вечеру. Охотников явилось до 200 человек (тогда как во всём приходе возрастных всего до 250) которые дали обет в церкви пред Евангелием и крестом не пить водки. И что же? Владелец этого села призвал станового пристава, который, приехавши в село и собравши крестьян, угрожал им тюрьмой за то, что они перестали пить водку; в то же время владелец села просил местного преосвященного о перемещении священника на другой приход. При таком ходе вещей нечего удивляться, что у нас прекратились известия о распространении обществ трезвости. Но из приведённого факта видно, что у нас надо желать первее всего распространения здравых, разумных, и нравственных понятий – и не в одном только простом народе, но и в тех властях, которые ближайшим образом наблюдают за ним. Впрочем, сельские священники и в виду таких препятствий не должны терять энергии в распространении трезвости в народе; для сего нет большой необходимости составлять общества, вынуждать у крестьян обеты и подоб. Обязанность священника распространять в народе здравые убеждения, возбуждать совесть, направлять и укреплять волю к добру; это он может делать при всякой встрече с прихожанами и в домах, и в церкви. При возбуждении в народе религиозно-нравственного настроения, можно ожидать прочнейшего распространения и трезвости.

А. И-ский

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Сентября 6 дня. Цензор, Священник А. Колосов.

Язычество, в которое был погружен народ русский до времени Владимира святого, наложило свою печать не на одни религиозные верования, но и на всю жизнь народа русского. Скоро ослабевая в своём прямом виде, как религия, оно укрылось в семейных и общественных отношениях народа; путём суеверных обычаев и поверий действовало на самую внутреннюю жизнь его, и, существуя в России в этом виде чрез целый ряд веков, поставляло величайшие препятствия благотворному влиянию христианства на нравы и обычаи народные. Истреблять его и искоренять, во всех видах и проявлениях, было постоянною заботою пастырей русской церкви. Свои попечения они направили прежде всего к улучшению семейной жизни русского народа, а потом к улучшению его общественных отношений.

Семейная жизнь древних русских христиан, вследствие остававшихся языческих обычаев, была по словам Иоанна митрополита киевского, «противна вере и греческому благоверному житию». В семействах браки были совершенно языческие: допускалось и многожёнство, и нечистое сожитие, также нередко брачный союз был заключаем между лицами, находившимися в близком родстве. Против всех этих видов нарушения чистоты брака постоянно вооружались пастыри церкви. Больше всего они восставали против многожёнства, как дела совершенно противного чистоте и святости христианской веры, производившего в семействах раздоры и неустройства и наиболее распространённого между русским народом¹⁸⁵. Ещё великий князь Ярослав в своём уставе подверг суду духовному многожёнство наравне с другими преступлениями «Аже две жен кто водит, – сказано в нём, – митрополиту 20 гривен, а которая подлегла, та поняти в дом церковный, а правую жену муже те держит по закону, а иметь лихо (сурово) водити ю, казнью казнити его … Аже муж оженится иною женою, а с старою не распустився, муже те и митрополиту в вине, а молодую поняти в дом, а с старою женою жити»¹⁸⁶. И после этого не однократно были постановляемы пастырями церкви самые строгие правила, воспрещавшие многожёнство. Таковы правила митрополита Иоанна о тех, «иже жены отметаются, и своя жены пущают и прилепляются иным». Их признаёт он чуждыми Христовой веры, отверженными от соборной церкви, и внушает духовенству – всею силою им возбраняти и направлять на веру правую, убеждать их и поучать не один раз, не дважды, но постоянно – до тех пор, пока они уразумеют истину и научатся добру¹⁸⁷. Строгость правил простиралась до того, что старались не допускать и преемственного многобрачия, после смерти прежних супругов. По правилу того же митрополита Иоанна, священник благословивший третий брак, ведая или не ведая, подвергался лишению сана¹⁸⁸. Строгость этого правила, превышающая постановления древних соборов и отцов¹⁸⁹, объясняется обстоятельствами времени: против распространённости обычая, против силы его, надлежало принять и меры сильные, чтобы церкви не подать повода к совершенному отступлению от правил церковных. Не менее многожёнства, если не более, был распространён и другой вид нарушения чистоты христианского брака, именно брачное сожитие двух полов вне брака – без благословения священника. Даже во времена митрополита Иоанна (1080– 1089) венчались в церквах только князья и бояре, а простой народ вступал в брак без благословения венчания¹⁹⁰, сколько по затруднениям, которые были неизбежны при недостатке священников, столько же и по неразумию народа, не понимавшего вполне ни духа веры, ни силы таинства. Кроме этого нарушения чистоты брака, общим был и другой обычай, более преступный – держать наложниц. С ревностью вооружались против этой нечистоты в семейной жизни русского народа пастыри церкви, и памятниками их ревности остались многочисленные постановления как частных лиц, так и целых соборов¹⁹¹, признающие такое нечистое сожитие блудным и определяющие за него тяжкие духовные наказания. С такой же строгостью запрещаемы были и браки в родстве, как нарушавшие правила церковные¹⁹². В этом отношении церковные правила русские строже даже древних правил вселенской церкви и позднейших постановлений греко-римских. Так митрополит Иоанн в «епитимью вложил и тех, иже третьее брата чаду поимают» (третьее брата чаду – четвероюродные, 8-я степень кровного родства), между тем как в церкви греческой браки такого рода всегда дозволялись беспрекословно, на что указывает и сам Иоанн, замечая: «аще и внешний закон повелевает». Браки же в 6-й степени (вторая брату чада) он подвергает совершенному осуждению¹⁹³.

Заботы пастырей о том, чтобы не дозволять браков «в роду и в племени, и в кумовстве, и в сватовстве, и в крестном братстве» продолжались в России до позднейших времён¹⁹⁴.

Кроме недостатка чистоты в жизни супругов, порождённого язычеством, в семейной жизни русского народа оставалось много и других неустройств. В уставе князя Владимира находим ясное тому доказательство. Между преступлениями, отнесёнными к суду церковному, встречаются и следующие: «аже сын или дчи отца бьет, или матерь, аже девка не восхочет замуж, а отец и мати силою дадут, … такоже и отрок – митрополиту у вине¹⁹⁵». Это злоупотребление родительской власти и это противоестественное возмущение детей против родителей, подвергались постоянному преследованию пастырей церкви, как источник многих страшных зол в жизни семейной¹⁹⁶. К делам этого же рода должно отнести заботы их об устроении всей вообще семейной жизни в народе, и особенно утверждение ими порядка наследственных дел. В самом начале Христовой церкви в России, дела по наследствам и споры по имениям отданы были в заведование церкви¹⁹⁷ и с тех пор беспрерывно решались ею до самых времён Петра великого. Даже в семействах княжеских они не обходились без участия духовенства, чему может служить доказательством одно то, что духовные завещания князей всегда скреплялись и подписывались лицами духовными¹⁹⁸.

Заботясь о благоустройстве жизни семейной в народе русском, пастыри церкви с не меньшим усердием старались об улучшении и общественных его отношений. Грубость и невежественное состояние народа во времена язычества породили в нём множество самых зловредных обычаев в отношениях общественных. Расположение к войне и грабежу и разные обычаи, отличавшиеся жестокостью, перешли в жизнь славянина-язычника из его религиозных верований. Вреднейшими из них и наиболее укоренившимися были: кровная месть, поединки, тайные убийства и отравления. Против них-то более всего и вооружалась церковь. У всех народов грубых, не образованных, месть считается делом не только обыкновенным, но и священным; не отомстить за обиду родственника – по их понятиям грех и вместе бесчестие. Так думали и предки наши; но церковь, от времён святого Владимира¹⁹⁹ до позднейших, всегда смотрела на кровную месть как на разбой, как на «подражание Каину и окаянному Святополку, как на вину вреда душевного и треволнения внешнего»²⁰⁰. Хотя этот обычай был глубоко укоренён в народе русском, но борьба с ним в духовенстве была так постоянна и тверда, меры его так решительны²⁰¹, что мало помалу кровная месть изглаживалась в народе и теперь совершенно чужда ему. Поединки также подвергались всей строгости правил церковных, несмотря на то, что они допускались по гражданским законам нашего отечества – под именем поля. Такого рода поединки никогда не одобрялись духовенством и признавались душегубством. В этом отношении замечателен взгляд на них одного из древних первосвятителей русской церкви митрополита Фотия, – взгляд отличающийся истинно христианским духом и строгостью. «Аще который человек позовётся в поле, – пишет он в одном из своих посланий, – да приидёт к которому попу причаститись, – ино ему святаго причастия нет, ни целования крестнаго; а который поп дает ему святое причастие, тот поповства лишен; а кто утенет, лезше на поле погубит душу, по Великого Васили слову, душегубец именуется, в церковь не входит, ни дары не приемлет, ни Богородицина хлеба, причащениаж святаго не приимет осмнадцат лет; а убитаго не хороните, а который поп того похоронит, тот поповства лишен»²⁰². На соборе московском 1551 года положено ясное определение церкви, направленное против поединков: «поле же не присужати ни в которых делех»²⁰³. И хотя по судебнику царя Иоанна Васильевича допускались поединки судебные (ст. 16), но вскоре за тем, по представлениям духовенства, особенным определением царским, постановлено заменять поле крестным целованием²⁰⁴. Мало-помалу и этот грубый и кровавый обычай уничтожился в русском народе без всякого положительного запрещения со стороны власти гражданской, а единственно попечением и настоянием пастырей церкви русской.

Тайные убийства и отравления, как преступления противные законам божеским и человеческим, постоянно преследовались соединёнными усилиями власти духовной и гражданской. Они издревле подведомы были суду церковному²⁰⁵ который имел больше средств и предотвращать их и открывать, так как пред духовенством были открыты и сокровенные дела народа и самые его намерения и предприятия. Только в позднейшее время, когда это зло значительно ослабело в народе, дела этого рода предоставлено судить власти гражданской (в улож. царя Алексея Мих.). Вообще все подобного рода преступные обычаи и учреждения, происходившие из духа времени, дышавшего войною и кровью, были смягчены уничтожены сколько вообще влиянием веры христианской, проповедующей мир и любовь, столько же и неусыпными попечениями пастырей церкви.

С таким же усердием и ревностью пастыри русской церкви старались искоренить и другие обычаи, менее вредящие порядку жизни гражданской, но совершенно не согласные с духом веры христианской Таковы: волшебство, языческие празднования и разные приметы и суеверия. Это были несомненные остатки язычества, – остатки, потерявшие по большей части смысл язычества (напр. в народных празднованиях), но тем не менее нетерпимые в обществах христианских. Волшебство, которого примеры видим и в старинных княжеских семействах²⁰⁶ сильно коренилось в русском народе. В самом начале церкви русской оно поручено суду духовному (в уставе св. Владимир – «ведьство»), и с этого времени к истреблению его направлены были постоянно заботы церкви. Митрополит Иоанн в своих правилах подвергает не только епитимьям, но и телесным наказаниям тех, «иже с волхвованием и чародеяние творят»²⁰⁷.

«Учите своих детей духовных, – писал митрополит Фотий к новгородскому духовенству (в 1410 г.), – чтобы басней не слушали, лихих баб не приимали, ни узлов, ни примолвленья, ни зелиа, ни вороженья, и елика такова, за неже строго гнев Божий приходит; и таковыя лихия бабы находятся, учите их, чтобы престали и каялись бы, а не имутъ слушати, не благословляйте их, христианам заказывайте, чтобы их не держали между себе нигде, гонили бы их от себе, а сами бы от них бегали, аки от нечистоты; а кто не имать слушати вас, и вы тех также от церкви отлучайте»²⁰⁸. И после времён Фотия пастыри церкви постоянно преследовали и обличали все виды волшебства. Памятниками их заботливости остались грамоты митрополита Макария и новгородского архиепископа Феодосия в Вотскую пятину, где колдовство было особенно распространено, потому что находило опору и в невежестве народа, и в близком соседстве племён языческих (финнов). В этих грамотах обряды, суеверия и колдовства перечисляются во всей подробности и во всём своём разнообразии, и признаются заблуждением и поношением всему православному христианству²⁰⁹. Вслед за тем и собор московский 1551 года не преминул в своих постановлениях восстать против чародеяний и волхований²¹⁰. Но так как и после всего этого колдовство не ослабевало в народе русском, то не ослабевала и ревность обличителей его – пастырей церкви²¹¹. Особенно они вооружались против него, когда оно вздумало прикрываться святыней веры Христовой и с нею смешивать свои суеверия: таковы обычаи русских XVI века – класть на святой престол так называемые сорочки, в которых родятся дети; в Великий Четверг класть под престол соль и давать её на врачевание людям и скотам; принимать от мирян мыло на освящение церквей и держать его на престоле до шести недель, после чего, по мнению народа, мыло получало целительную силу. Но все эти суеверные обычаи, явно оскорбляющие святыню храмов христианских, встретили тогда же сильное обличение на соборе московском 1551 года²¹². Все постановления пастырей церкви русской против волшебства и чародеянияй направлены были вместе и против остававшихся в народе языческих игрищ, разных примет и других мелочных суеверий²¹³. Первые хотя не совершенно истреблены и по местам остались в своей силе, но потеряли и прежний смысл языческий и прежний характер, и в настоящее время соединяются с временами праздников христианских²¹⁴. То же можно сказать о суеверных приметах: хотя некоторые из них сохранились и до наших времён в низших, необразованных сословиях народа, но не имеют той силы и того значения, как в древние времена, а многие и вовсе уничтожены.

К улучшению народной жизни в общественных её отношениях должно отнести заботы церкви об улучшении быта и состояния некоторых сословий народа, именно: рабов и бедных всякого рода. Рабы, прежде добываемые в войнах и при набегах на соседственные страны, по принятии христианства самими русскими, также были обращены в христианство. Несмотря на это, страсть к корысти побуждала некоторых вести торг рабами и даже продавать их в неволю неверным – язычникам, жидам и магометанам. Таких людей первосвятители церкви русской признавали врагами и гонителями святой веры Христовой, предписывали подведомому им духовенству отвлекать их от этого злого дела, а если не престанут, – считать их наравне с язычниками и мытарями²¹⁵. Независимо от торговли рабами, печально было состояние их в древней России: они не имели не только никаких прав общественных, но лишены были и прав личных, которые им должны были принадлежать по самой природе человека. Раб считался собственностью владельца и вполне зависел от его воли; не только владелец, но и посторонний человек не подвергался никакой ответственности даже за убийство раба: в Русской Правде говорится: «а в холопе и в рабе веры нетуть»²¹⁶; (в другом памятнике древнего русского законодательства встречаем подобное же постановление о рабах: «а кто осподарь огрешится, ударит своего холопа, или рабу, а случится смерть в том наместницы не судят, ни вины не емлют»²¹⁷. И такое бедственное положение рабов старалась облегчить церковь²¹⁸; но так как это зависело от власти гражданской, так как здесь приходилось действовать против русского гражданского права: то и неудивительно, если в своём предстательстве за право рабов, она успела только в позднейшее время, именно в XVII веке²¹⁹. Что же касается бедных и нищих, то их судьба улучшена сколько влиянием христианства на дух народа, столько же собственными попечениями и пожертвованиями русского духовенства. Частная и общественная благотворительность началась в России со времени просвещения её светом веры Христовой. Вера побуждала и князей, и народ щедрою милостынею облегчать участь бедных и страждущих. Равноапостольный Владимир, вскоре по обращении в христианство, явил в себе высокий пример нищелюбия: на княжеском дворе его, бедные снабдеваемы были и «питьем и яденьем и кунами», а для тех, которые не могли, по причине недугов, приходить сюда для получения милостыни, по повелению князя, развозили по улицам и пищу и питье и доставляли их в пристанища нищеты²²⁰. Последующие князья русские отличались такою же любовью к бедным, так что у летописца почти постоянно встречается такая похвала различным князьям: «бе же любя нищи и убогы и почитая святую милостыню». Особенно достопамятны по милосердию к бедным: Владимир Мономах, Андрей Боголюбский и Иоанн Данилович Калита. По примеру князей, и народ оказывал милосердие к убогим: прекрасным и общепринятым в древней России обычаем было – в духовных завещаниях отказывать часть имущества для раздачи бедным²²¹. Но кроме этих повременных княжеских приношений в пользу бедных, кроме «милостыни христолюбцев», бедные постоянно питались от церкви Божьей. По уставу св. Владимира под покровительство церкви отданы были и нищие и бедные и увечные, все, нуждавшиеся в важнейших потребностях жизненных (слепец, хромец, лечец, сторонник и проч.) и все богоугодные заведения, назначенные для их призрения (больницы, гостиницы, странноприимницы). Для увеличения способов вспоможения бедным великий князь дал церкви десятину от всего своего имения, и с того времени, по желанию самого Владимира, «церковное богатество всегда было нищих богатество, возраста ради сирот и старости и немощи во недуг впадших, нищим кормление, странным приложение, сиротам и убогим промышление, девам пособие, вдовицам потребы, в напастех поможение, в пожаре и в потопе, пленным искупление, во глад прокормление, живым прибежище, мёртвым память»²²². Подавая повременную милостыню убогим, пастыри русской церкви (напр. Иоанн, прозванный от народа «добрым», Николай и очень многие другие), заботились и о более верных и постоянных средствах для их содержания. Духовенство заводило для нищих богадельни, для странников странноприимницы, для недужных больницы. Пример этого видим при монастыре Киево-Печерском, где преподобным Феодосием основана была богадельня для нищих, хромых и прокажённых²²³. Здесь для больных являлись врачи безмездные и целебники чудотворные; здесь в голодные времена раздавались народу чудные хлебы, приготовленные руками святых подвижников²²⁴. Монастырь преподобного Кирилла Белоезерского, по свидетельству самого царя Иоанна Васильевича IV, «в старые годы многие страны препитывал и в голодные времена»²²⁵. Такою же заботливостью о бедных отличались и все и позднейшие монастыри. Вообще везде при церквах, даже сельских, были призреваемы нищие и убогие и питались от церкви Божьей²²⁶. Все такие богоугодные заведения были подчинены надзору духовенства и содержались преимущественно на счёт доходов церковных²²⁷.

В этом кратком очерке забот и попечений пастырей русской церкви об улучшении народной жизни можно видеть и многочисленность этих забот и разнообразие их и важность. Обращая внимание на семейную жизнь народа, пастыри наши заботились об уничтожении в ней грубости, невежества и нечистоты язычества и вносили в неё начала новые христианские, вкореняя в русских семействах чистоту нравственную и плотскую, поселяя в них доброе согласие и утверждая должные отношения между всеми его членами. Заботясь о благоустройстве и христианском духе общественных отношений русского народа, они искореняли прежние вредные обычаи, порождённые или духом времени, или язычеством, насаждали семена жизни новой, определяли новые отношения людей, и внушали им и благотворные правила христианства – мир и любовь со всеми. Вообще своими попечениями они старались проникать в самую внутреннюю жизнь народа, воссозидать самые её основы.

Протоиерей Н. Думитрашко

Настоящий год, сравнительно с прежними, можно считать счастливейшим годом для духовной журналистики. Было время, и ещё не так давно было оно, когда у нас в России не было ни одного духовного журнала. В 1821 году явилось Христианское Чтение при санкт-петербургской духовной академии, и с тех пор, в течение шестнадцати лет, Россия довольствовалась одним духовным журналом, пока в 183⅞ году не открыто Воскресное чтение при киевской духовной академии. Снова протекло шестнадцать лет, явился (1843 г.) третий духовный журнал при московской академии, Творения св. Отцов в русском переводе, с Прибавлениями оригинального содержания. Таковы ли были силы наших духовных деятелей, или такова была потребность в духовно-нравственном чтении, что в течении столь долгого времени существовали лишь два духовные журнала, отвечать на это не берёмся. Спустя двенадцать лет открыто четвёртое периодическое издание при казанской духовной академии, под названием Православный Собеседник. И – только до этого времени, когда число светских журналов и газет восходило далеко за сто. Замечательно также, что в то время, как светские журналы и газеты считали у себя по нескольку тысяч подписчиков, журналы духовные не всегда и не все имели несколько более одной тысячи. Сельский священник, выписывавший какой-либо духовный журнал, казался редкостью, а видеть его произведение, слышать его голос в печати было бы в то время истинным дивом. Семинарии молчали, городское духовенство – тоже. Каковы бы ни были причины такого странного явления мы не можем не остановиться на явлении последующего, ближайшего к нам времени. Видно, окончание крымской войны было решительным и в жизни духовного сословия, как и в жизни всего народа русского. Литература светская заговорила первая о недостатках и нуждах общественных, и между прочим открыто, со всех сторон, напала на духовное сословие. В нападках этого рода, как бывает всегда на первых порах, слышались по временам ожесточение, злость и даже клевета, но тем не менее высказано было много горькой правды. Послышались ответы с духовной стороны, сперва робкие, тёмные, потом смелые и более откровенные. Заговорила в то же время жизнь, заговорила с удвоенным жаром и как бы нетерпением, но с тем вместе и с большею откровенностью и более глубоким сознанием; зародилось новое движение и проходило от городов до сёл и приметным становилось в таких захолустьях, в которых не слышалось прежде живого голоса. Плодом этого нового, едва начавшегося, возбуждения к жизни и деятельности было появление в последнее время шести новых духовных журналов и двух местных газет, под названием епархиальных ведомостей. Из них лишь одна Духовная Беседа, издающаяся при санкт-петербургской семинарии, появилась в 1858 году, все же остальные принадлежат нынешнему году. Перечислим их по порядку: Православное обозрение и Душеполезное Чтение – в Москве, Странник – в С. Петербурге, Труды киевской духовной академии и Руководство для сельских пастырей – в Киеве, Епархиальные Ведомости – в Одессе и Ярославле. Вот, по нашему мнению, один из лучших ответов на все нападки светской литературы, которые в последнее время стали приметно затихать. Заметим при этом, что некоторые из названных нами журналов (в особенности Православное Обозрение) отличаются новым направлением, более близким к современной жизни, а иные считают подписчиков несколькими тысячами. Дай Бог новый успех доброму делу! На сей раз поговорим об епархиальных ведомостях.

Мысль об издании епархиальных ведомостей принадлежит известному деятелю нашему на поприще духовной литературы, покойному Иннокентию, архиепископу херсонскому и таврическому; самая программа ведомостей, как объявлял в своё время Одесский Вестник, составлена тем же преосвященным. Но осуществление этой мысли принадлежит достойнейшему его преемнику по херсонской пастве, пр. архиепископу Димитрию. В конце прошлого года он представил это дело на усмотрение св. Синода, и св. Синод разрешил начать в виде опыта, издание Херсонских Епархиальных Ведомостей с 1 июля 1860 года, по утверждённой им программе. Но ещё прежде, именно с 1 апреля сего же года, по благословению св. Синода, согласно представлению пр. Нила, архиепископа ярославского, началось в Ярославле издание Ярославских Епархиальных Ведомостей по той же программе, какая утверждена для Еп. Ведомостей Херсонских. Программа эта состоит из двух частей: официальной и неофициальной. В состав первой входят высочайшие и синодальные постановления по духовному ведомству, а также всякого рода местные епархиальные известия, распоряжения и определения, вызовы и объявления, и, наконец, извлечение из годовых отчётов по разным местам епархиального управления. Во второй помещаются выдержки из творений св. отцов, приспособленные к духовным потребностям пастырей и пасомых, гомилетические заметки о проповедании простому пароду и образцы такого проповедания, разного рода статьи нравоучительного содержания, местная история во всех подробностях и наконец библиография. Программа, как видно, строго соображена со средствами, какие возможны для выполнения её в провинциальном городе. Посмотрим теперь, как выполняется она двумя различными редакциями.

Херсонские Епархиальные Ведомости выходят два раза в месяц небольшими брошюрками от 3-х и более печатных листов в 8-ю долю, Ярославские же выходят ежедневно, объёмом не менее двух листов в 4-ю долю. До настоящего времени Херсонских Ведомостей вышло три выпуска, Ярославских до 20-ти номеров. Официальная часть тех и других Ведомостей состоит из высочайших постановлений по духовному ведомству, распоряжений синодальных и местных епархиальных; но в первых эта часть составляет незначительную долю выпуска, а в последних занимает целую половину номера, что зависит между прочим от внешней формы, в которой предлагаются официальные сведения в тех и других Ведомостях. В Херсонских напр. Ведомостях, после общего заглавия: распоряжения св. Синода, изъяснённые в указах, последовавших на имя херсонского епархиального начальника, читаем самое содержание какого-либо указа, изложенное кратко, ясно и точно, в Ярославских –указ перепечатывается целиком, во всей указной форме. Так напр. в № 2 Херсонских Ведомостей стр. 23, после вышесказанного заглавия, читаем:

«5-го мая. Молитвенный дом, во ими Рождества Пр. Богородицы, устроенный близ г. Тирасполя, на Гребенниковых хуторах, по ходатайству епархиального начальства, обращён в приходскую церковь 6-го класса, с назначением причту её от казны жалованья по 150 р. в год».

Кажется, коротко и ясно.

В 9-м № Ярославских Ведомостей на стр. 55, после общего неопределённого заглавия: распоряжения правительственные, следует:

«Указ ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА из Святейшего Правительствующего Синода.

О дозволении постричь в монашество 6 послушников Югской Дорофеевской пустыни.

Святейший Правительствующий Синод, слушали рапорт преосвященного Нила, от 19 ноября 1859 года за № 4195, о дозволении постричь в монашество шесть послушников. Приказали: На основании духовного Регламента и Высочайше утверждённых в 29 день мая 1832 года правил, находящихся в Югской Дорофеевской пустыни, ярославской епархии, послушников: Ивана Ушакова, Петра Карпова, Семена Шишкина, Михаила Борзова, Семена Калинникова и Алексадра Иконописцева дозволить постричь в монашество на праздные монашеские вакансии. Января 15 дня 1860 года».

Независимо от этого, официальных сведений в Ярославских Ведомостях предлагается большее число, но зато в Ведомостях Херсонских они предлагаются с большим разбором. Всякий согласится, что цель епархиальных ведомостей передавать читателям только необходимые или почему-либо интересные официальные сведения по духовному ведомству. Уклонение от этой цели можно иногда примечать в Ярославских Епархиальных Ведомостях, но очень редко в Ведомостях Херсонских. Правда, интерес сведения можете быть иногда условный и не всегда совпадать с его необходимостью, равно как и наоборот; но во всяком случае следовало бы, кажется, установить какое-нибудь основание при выборе официальных сведений не печатать сведения потому только, что оно официальное и может быть напечатано. Желательно было бы знать, во всяком ли случае печатание официальных сведений избавляет консисторию от посылки официальной бумаги. Без этого условия некоторые сведения как имеющие слишком частный интерес, окажутся, конечно, лишними в епархиальных ведомостях, как напр. сведение о дозволении постричь в монашество послушницу Степанову и т. под. (Яросл. Вед. № 2, часть оф., стр. 10). В Ярославских Ведомостях можно находить сведения, очевидно, не имеющие характера официального, но в то же время не представляющие и сколько-нибудь значительного интереса, как напр. сведение о предположении «причта и старосты церкви с. Веретеи, мологского уезда, сделать священнические и диаконские облачения из бархатной голубой крестовой и белой глазетовой материи, с употреблением на сие 700 р. с. из церковной суммы, или о предположении причта и старосты с. Коскова, того же уезда, снять с церковной трапезы обветшавшую деревянную крышу и вместо оной устроить железную» (№ 3. ч. оф. стр. 21).

Да не подумает читатель, что, выставляя на вид то или другое, мы хотим сделать упрёк кому-либо; в деле, имеющем общий интерес можно быть совершенно чуждым подобных мелочных целей. Нет, мы хотим только сказать, что новость такого дела, как епархиальные ведомости, требует глубокого внимания и всестороннего обсуждения. Достаточно ли уяснена у нас цель издания епархиальных ведомостей? Достаточно ли определены условия, при которых они могут иметь надлежащий вид? Достаточно ли наконец соображены те несомненные выгоды, которые могут быть достигаемы подобными изданиями? Вот вопросы, которые требуют продолжительного и многостороннего обсуждения и которые надо бы решить в начале дела, чтобы и с епархиальными ведомостями не случилось того же несчастья, которым и досель страждут Ведомости губернские. Сколько раз в светской литературе поднимаем был вопрос о ведомостях губернских! Но и доселе большая часть их находятся в печальном положении и существуют только обязательною подпиской. И не одна неофициальная часть их бедна; официальная страдает своего рода недугом, слишком приметным для того, кто не довольствуется запоздалыми известиями о найденном мёртвом теле, об утраченном паспорте, о пригульном скоте, который никак не попадает к своим хозяевам, и т. под. Епархиальные ведомости и в официальной части своей могут иметь несравненно больший интерес, нежели какой представляли доселе ведомости губернские. На первом плане должно стоить сокращение переписки в консисториях, бедных материальными средствами и богатых числом бумаг входящих и исходящих. Консистория одесская выпустила напр. в 1858 году всех бумаг 15 201, имея для переписки только 14 канцелярских служителей. Прибавьте к числу вышедших бумаг журнальных постановлений 1 652, протоколов 1 870, бумаг входящих, которые нужно однако же записать, 10 222; исключите теперь из общего числа дней в году дни воскресные, праздничные и табельные, примите во внимание разные случаи, по которым канцелярский служитель не может быть в консистории, напр. болезнь и т. под., и сообразите потом, сколько бумаг в день придётся написать каждому канцелярскому служителю. А бумага бумаге неравна: иная в полулист, иная в несколько десятков листов! А жалованье в 3–5 рублей! И добро бы всегда дело писалось, а то ведь какое-нибудь известие о вновь вышедшей книге расписывается на множество указов с неизбежной их формою – слушали, да приказали: принять, дескать, к сведению известие о такой-то книге, а если угодно, то и выписать её. А потом эти указы снова расписываются на несколько указов и предписаний – в духовных правлениях и у благочинных. Скажите, не напрасный ли это труд, когда то же известие может быть в нескольких строках напечатано в епархиальных ведомостях? Кроме уничтожения ненужной переписки, выгода здесь та ещё, что таким путём известие гораздо скорее будет распространено в епархии, нежели чрез консистории, духовные правления и благочинных, чрез которых известие об издании какого-нибудь журнала духовного доходит до крайних пунктов какой-нибудь епархии спустя полгода и даже год по выходе в свет объявления. Мы указали один пример; а сколько знает таких примеров всякая консистория! Сколько можем судить по благовременному выходу номеров Ярославских и Херсонских Епархиальных Ведомостей, известия в них печатаемые не могут быть поздними по крайней мере для подписчиков ярославской и херсонской епархий.

Но не одно сокращение переписки достигается чрез издание епархиальных ведомостей. Объявление о праздных священно- и церковно-служительских местах избавит соискателей мест от напрасных поездок в губернский город, сопряжённых нередко с большими издержками, и от разорительной платы за справки и разные ходатайства; епархиальное же начальство освободится чрез это от преждевременных докучливых просьб и искательств, а консисторским чиновникам прекращён будет повод к лихоимству и другим неправдам. Но всё это возможно при том только непременном условии, когда сведения о праздных местах до появления их в печати будут составлять непроницаемую тайну для канцелярии консистории, или когда епархиальное начальство постановит непременным правилом не поднимать вопроса и не принимать прошений о праздных местах ранее известного срока от появления сведений об них в печати, а срок этот может быть определён временем, в которое печатное известие может достигнуть крайних пунктов епархии, взятым в двойной пропорции так как нужно ещё время для присылки прошений. Само собою разумеется, что в некоторых случаях могут быть делаемы исключения из указанных правил. Но вообще без этих правил печатание объявлений о праздных местах по духовному ведомству не может иметь никакой цели и будет только лишнею тратою бумаги и чернил типографских.

Все прочие официальные известия, сообщаемые в епархиальных ведомостях, независимо от официальной своей цели, могут быть не только интересны, но и весьма полезны для сельских читателей духовного звания, у которых круг сведений часто ограничивается небольшим околотком, состоящим из трёх или пяти сёл. В частности, публикация о наградах по епархии может служить к большему ещё поощрению награждаемых лиц, а отчёты по разным местам епархиального управления представлять любопытные данные как для местной статистики епархиальной, так и для общецерковной. Для примера можем указать на экономический отчёт по ярославскому духовному уездному училищу за 1859 год. Здесь цифры говорят красноречивее всякого слова. При возвышенном, сравнительно с другими училищами, окладе, на содержание казённокоштного ученика пищей, одеждой, обувью и другими ученическими принадлежностями в месяц расходовалось здесь 2 р. 38 к., а в день 7 ¾ к.; два служителя при 9 классных комнатах получали жалованье по 1 р. 50 к. в месяц, два другие – при 12 комнатах, занимаемых 60-ю воспитанниками, – по 2 р. и только хлебопекарь – 2 р. 50 к.; на освещение всего училища в течении года расходовалось свечей 10 п. и 20 ф., и так далее (Яросл. Ведом. № 9. ч. оф. стр. 59–62). На основании этих и других цифр можно выводить разные заключения, но только не о дешевизне в Ярославле, ибо этому противоречат тут же представленные цены на хлеб и другие жизненные продукты: пуд муки ржаной стоит напр. 70 к. с., и т. под. Интересны также отчёты ярославского и херсонского попечительств о бедных духовного звания (Яросл. Ведом. № 8. ч. офиц., стр. 51–53; Херсон. Ведом. № 1. ч. офиц., стр. 7); но к сожалению, в этих отчётах нет подробных сведений о том, в каких размерах и какого рода лицам выдавались пособия, и опять каким лицам и на каких основаниях отказано в пособии. Запасной капитал херсонского попечительства 27 864 р. 77 ½ коп. Расход прошлого года был 6 531 р. 51 к., а доход 8 303 р. 99 ¾ коп.; но в приход включаются 447 р. 50 к., отпускаемые из хозяйственного управления при св. Синоде, и до 2 000 р. с., получаемые от кладбищенских церквей, изъятых от взноса св. Синоду прибыльной свечной суммы. По ярославскому отчёту, не показан запасной капитал попечительства; доход его в прошлом году составлял 6 954 р. 53 ¾ коп., расход же – 7 167 р. 98 к. Херсонское попечительство в 1859 году, сверх обыкновенных пособий вдовам и сиротам, выдало 1 460 рублей на содержание одесского михайловского училища для девиц духовного звания и 280 рублей на приданое девицам, окончившим курс в этом училище. В Ярославле есть также училище для девиц духовного звания; но в отчёте попечительства не значится, какое участие принимает оно в содержании этого училища. Можно ожидать, что как Ярославские, так и Херсонские Ведомости не замедлят обнародовать сведения о состоянии этих училищ и ход в них образования, об их средствах и нуждах. Такие сведения, составленные с глубоким вниманием и переданные с полною откровенностью, послужили бы драгоценным пособием при обсуждении вопроса об образовании женской половины духовного сословия. Этим и кончим мы наши замечания и соображения об официальной части ведомостей, предоставляя редакциям их более глубокое и многостороннее обсуждение этого дела.

Что касается части неофициальной, то в ведомостях Ярославских очень приметно отсутствие оригинальных статей. Часто в неофициальной части их встречаются перепечатки из текущих периодических изданий духовных, или из отдельных сочинений, которые не всегда можно угадать по цитате, напр. «Наказание за ложную клятву» или «Сила крестного знамения» из соч. В. Б. (№ 6. ч. неофиц. стр. 47 и 48; № 8, стр. 68 и 69.) Перепечатка, конечно, не укор ещё; но дело не том, что в перепечатываемых вещах не делается строгого выбора, равно не видно основания, почему именно перепечатывается то, а не другое. К чему напр. сделаны выдержки из сочинения покойного митрополита с. петербургского Григория о том, как вести себя в счастье и несчастье (№ 6. Ч., неофиц. стр. 46 и 47; № 7. стр. 57 и 58)? Иное дело, если бы это были цельные трактаты, а не случайно высказанные мысли, или если бы они по предмету своему имели особенный интерес. В том же роде сделаны многие другие выдержки из разных сочинений, даже давнего времени, не представляющие никакого особенного интереса. В статьях переводных не видно также хорошего и основательного выбора. Для примера укажем № 2. ч. неофиц. стр. 9 и 10. Из материалов интересны письма св. Димитрия Ростовского, доселе не напечатанные. В одном из них святитель, жалуясь на слабость сил своих и близость смерти, говорит: «дело книжное како останется? Будет ли кто охотник приняться за то и совершити? Увы мне, не жаль мне ничего, ниже имам чего жалети: богатства не собрах, денег не наковах; едино мне жаль, яко начатое книгописание далече до совершения. А ещё и о псалтири помысл бывает, жаль, что и Апокалипсис брынские богословцы не путём толкуют. Думка за морем, а смерть за плечами, обаче вся на волю Господа возлагаются» (№ 8. стр 66). Оригинальных статей в Ярославских Ведомостях очень немного, да и те не отличаются ни живостью предметов или близостью их к местным потребностям ярославской паствы, ни богатством содержания, ни тщательностью во внешней отделке. Почему пишется о том или другом предмете, это также трудно решить, как и то, почему перепечатывается та или другая статья.

Перечитывая неофициальный отдел Ярославских Ведомостей и видя его скудость сравнительно с подобным отделом Ведомостей Херсонских, мы не раз приходили к вопросу: от чего зависит эта скудость? Неужели в Ярославле нет семинарии? Неужели там нет образованного духовенства? Но семинария есть, есть, конечно, и образованное духовенство. Что же? Или нет в них сочувствия к такому доброму и даже истинно прекрасному и полезному делу? Но и этого мы не можем, по крайней мере не желаем предположить. Итак, не от устройства ли редакции, не от особенных ли условий её зависит не совсем успешный и на первый раз ход епархиальных ведомостей? Пусть отвечает на этот вопрос тот, кто близко знаком с этим делом и кого оно прямо касается.

Тем с большим удовольствием будем говорить о неофициальном отделе Херсонских Епархиальных Ведомостей. Берём первый выпуск. Вот содержание его: 1) Образ доброго пастыря (извлеч. из писем блаженного Иеронима), 2) Насаждение и успехи христианской веры в древнем Херсоне (заметка пр. Иннокентия, архиепископа херсонского и таврического), З) Его же письмо к А. С. Стурдзе, 4) Приветственное слово к херсонской пастве пр. Димитрия, 5) Поучение к поселянам по случаю появления саранчи, 6) Письмо к священнику херсонской епархии, 7) Заметки о некоторых неправильных понятиях и предрассудках простого народа, 8) Библиографические известия. Мы с намерением привели это содержание: пусть читатель по нему судит о разнообразии статей, из которых иные по самому заглавию своему возбуждают живейший интерес. Но ознакомьтесь с ними ближе: какое богатство содержания, какое направление, какой склад речи, как всё это наконец проникнуто общею мыслью и даёт с первого разу понятие о направлении и цели издания! Не говорим о краткой заметке пр. Иннокентия, в которой он широким своим взглядом очертил историю древнего Херсона, начиная с первого века, и которую редакция Херсонских Ведомостей справедливо принимает за программу исторических исследований о херсонской епархии; не говорим о приветственном слове пр. Димитрия, в котором он с чувством высокого смирения и умилительным красноречием изображает достоинства предместника своего по херсонской пастве, и вместе с паствою своею оплакивает невознаградимую, по его признанию, потерю доблестного архипастыря, но своим словом показывает, что эта потеря вознаграждена в его лице. Не нам хвалить произведения таких мужей. Но вот сочинения неизвестных доселе в печати авторов. «Образ доброго пастыря» не есть простое извлечение из писем блаж. Иеронима; нет, тут видно участие мысли и слова автора, соединившего разбросанные черты в один цельный и светлый образ. И чем лучше было начать издание, читатели которого преимущественно священники, как не идеалом их служения, черты которого могут быть с подробностью исследуемы и определяемы применительно к современным потребностям пастырского служения? Поучение к поселянам, по случаю появления саранчи, как нельзя более уместно в ведомостях такого края, в котором несколько лет сряду саранча истребляет плоды горьких трудов поселян. Гражданское правительство этого края приняло теперь решительные меры к уничтожению такого ужасного бедствия, как саранча. Особый комитет заведывает этим делом; он составил руководство к исправлению саранчи, которое разослано всюду при Одесском Вестнике, снабжает на свой счёт орудиями, придуманными для истребления саранчи. От поселян требуется труд; но поселяне часто недоверчиво смотрят на распоряжения правительства, а относительно саранчи ограничиваются одною молитвою и даже убеждены, что истреблять её значит идти против воли Божьей. Автор поучения показывает нравственное значение такого общественного бедствия, и в то же время убеждает принимать против него меры, особенно же пользоваться теми мерами, какие предлагает правительство, и для сего покоряться его распоряжениям. Поучение это, написанное с тёплым участием, просто и вразумительно, может быть целиком прочитано с церковной кафедры каждым сельским священником, и, конечно, оно предназначалось для этой цели. Заметки о некоторых неправильных понятиях и предрассудках простого народа написаны с знанием дела и весьма пригодны для сельского священника. Но особенное сочувствие возбуждает письмо к священнику херсонской епархии, глубокого смысла и самого тёплого чувства. Автор этого письма, священник Н. Неводчиков старается посредством его расположить священников херсонской епархии к участию в издании Херсонских Епархиальных Ведомостей. Представим небольшую выдержку из этого небольшого письма, чтобы дать читателям понятие о мыслях и самой речи автора. «С вами, возлюбленный, лично я не знаком», – так начинает он письмо своё. «Не знаю даже вашего прозвания и места жительства. Слышал только, что вы священствуете, подобно мне, в херсонской епархии, и потому пишу к вам. Для чего пишу? Для того, чтобы высказать вам братское сочувствие и пригласить вас к братскому содействию, а потом и ожидать от вас братского же ответа». «Мы с вами братья, как сыны одной матери – Руси, как служители одной православной церкви, как делатели одного и того же участка нивы Христовой. Братьям ли чуждаться друг друга? Сослужителям ли не искать случаев к общению? Сотрудникам ли не совещаться об успехах общего их делания?

Сойдись мы с вами, как простые работники, в каком-нибудь винограднике или огороде, на какой-нибудь степи или ниве, – ведь не утерпели бы мы, чтоб не заговорить друг с другом в продолжении дня, даже в течении часа. Слово за слово, – и пошёл бы разговор у нас. И конечно, при разговоре, время понеслось бы незаметнее, а работа живее подвигалась бы вперёд …» Сказав о значении общего труда по пастырству, автор заключает: «се что добро или красно, но еже жити и, можно прибавить, делати братии вкупе»! Затем продолжает «так должно быть, да не так бывает, – подумаете вы. Но ужели и не подумать о том, что должно быть? А подумав, не пожелать сердцем этого должного, и не заговорить о нём громко друг с другом? Не попытаться дружно о приложении этого должного к делу, к жизни? Надеюсь, на эти вопросы вы не ответите отрицательно. А если так, то позвольте мне надеяться и большего, позвольте пригласить вас и к участию в самой попытке. Пишите ко мне посредством Херсонских Епархиальных Ведомостей. Вы знаете, они предназначены «к оживлению всего епархиального управления и к сближению его со всею паствою». И прекрасно, на сколько сможем и сумеем, попробуем и мы, брат мой, содействовать этому предназначению: оживим наши духовные отношения и сблизимся друг с другом. Пишите мне обо всём, что ангел хранитель внушит вам. И прежде всего, познакомьте меня с вашим приходом и вашим деланием в нём, например: велик он, или мал? православен вполне, или не чужд заразы душевной? Что в нём радует вас и что печалит? чего вы успели достичь, а чего добиваетесь ещё? Чего желаете и надеетесь, и чем смущаетесь? и проч. и проч. Не умножаю вопросов, но усиливаю просьбу: пишите, Бога ради пишите …». «Не пугайтесь и того, если бы пришлось вам выводить за собою на свет тёмные и грустные явления …». «Пишите просто, как говорите, как говорили бы со мною, если бы встретились лицом к лицу».

Так высоко понимает назначение епархиальных ведомостей автор письма, отрывок которого мы привели. Так располагает он сопастырей не к простому писательству, но к деятельному участию в оживлении епархиального управления и сближении его со всею паствою. Так возбуждает он к новой свободно-сознательной жизни, к общей дружной деятельности в большинстве лиц глубоким сном уснувшее сельское духовенство. Оживление епархиального управления, сближение его с паствою, – какие глубокие многознаменательные слова! Как много формы у нас и как мало дела, – повторим мы, кажется, после всех. А форма разъединяет, парализует; животворит только дух, – дух любви Христовой, дух искреннего сочувствия к общественным нуждам, дух, наконец, единодушия в общем делании. И что, если бы хотя десятая доля тех, к которым обращено вышеприведённое письмо, искренно и дружно отозвались на его призывный голос! Что, если бы подобный задушевный голос раздался, и не напрасно раздался, и в других местах нашего отечества! Как оживилась бы тогда деятельность нашего духовенства, как широко раскинулась бы жизнь его! Сколько новых деятелей явилось бы тогда на поприще служения церкви и обществу, сколько драгоценных практических сведений выступило бы тогда из-под спуда на свет Божий! При повсюдном распространении епархиальных ведомостей, как местных органов духовенства, при серьёзной и дружной деятельности его, открылось бы богатое содержание жизни народной, равно как и дурные в ней наросты; пастыри познали бы овец своих, и овцы слышали бы глас их и не шли бы по чуждому гласу, духовенство возвратило бы тогда по праву принадлежащую ему честь, возвратило бы доверие к себе общества и прежнее на него влияние. С молитвой в сердце, будем ждать и надеяться этого блаженного времени. Доброе начало полагается. Продолжение впереди, – может быть, далеко впереди

Второй и третий выпуски Херсонских Епархиальных Ведомостей так же богаты содержанием неофициальной части, как и первый выпуск. Похвала князю Владимиру, – древнейший памятник отечественной словесности (ХI в.) в переложении на современный нам язык, слово пр. Димитрия, по случаю основания храма над могилами христолюбивых воинов, убитых при защите Севастополя, и биография блаж. Григория V, патриарха константинопольского, повешенного турками в день св. Пасхи, во время первого греческого восстания в 1821 г., и потом погребённого в Одессе, имеют более местный, но тем не менее высокий интерес. Сюда же принадлежит описание одесского кафедрального преображенского собора. Из статей более общего содержания особенно интересна статья: «св. Нонна – образ христианской супруги и матери», по изображению сына её, св. Григория Богослова. Статья эта представляет цельную картину, как и «Образ доброго пастыря».

Если ко всему сказанному нами о Херсонских Епархиальных Ведомостях прибавим, что и по внешнему своему виду безукоризненны и даже изящны, то вот и всё, что на первый раз сочли мы достаточным сказать об них. От всей души желаем успеха так хорошо начатому изданию. Да, это не губернские ведомости ….

В заключение не можем не пожелать, чтобы явилось у нас более епархиальных ведомостей. Ведь в каждой епархии есть семинария и хоть немного священников, получивших высшее образование А в сёлах, в глухих захолустьях, сколько есть дельных священников! Грустно становится, когда подумаешь, как много (напр. в семинариях) гибнет сил и истинного дарования от недостатка живой и дружной деятельности! Имеем несомненные сведения, что при тамбовской семинарии скоро предпринято будет новое периодическое издание. Желательно было бы, чтобы это издание (если оно состоится) приняло местный характер и явилось в форме епархиальных ведомостей. Ведь Херсонские Епархиальные Ведомости нисколько не теряют ни от своей формы, ни от программы. Дело не в программе, а в выполнении оной.

При недостатке известий о новых сельских школах, приятно получать более подробные сведения и о школах, давно уже существующих, особенно же о таких, которые открыты частными лицами, по собственному их побуждению, и скромно продолжают своё дело в тиши сельской жизни, не ища славы от людей.

В нашем журнале²²⁸ было кратко упомянуто о двух частных школах в м. Обухове (киевской губернии и уезда), одной – открытой местным крестьянином, а другой – дьячком. Недавно мы получили от священника этого местечка. о. Василия Птицына более подробные сведения о них, которые и спешим занести в нашу летопись.

Один из этих скромных делателей на поприще обучения крестьянских мальчиков есть казённый крестьянин, Артемий Середенко. Оставшись по смерти отца малолетним сиротою, он обучился грамоте у дьячка м. Обухова, Михаила Вартминского (ныне умершего). Пришедши в возраст и сделавшись хозяином, он, по просьбе крестьян, занялся и сам обучением мальчиков грамоте и письму в часы, свободные от хозяйственных занятий, и в продолжении четырёх лет обучил чтению и чистописанию более 15 мальчиков. Метода его обучения, заимствованная им у своего учителя – дьячка Вартминского, довольно проста и общеизвестна. Он учит мальчиков сперва разбирать буквы, потом склады или слоги, наконец целые слова, и в это время занимается с ними сам; когда же доходит дело до чтения псалтыри и других книг, тогда он поручает мальчикам, лучше обученным помогать в чтении мало обученным, чем много облегчаются его хозяйственные занятия. Кроме обучения чтению и письму, Середенко преподаёт мальчикам и первоначальные приёмы счисления. Теперь он так полюбил своё занятие с мальчиками, и так привык к нему, что скучает, если в какой-нибудь день к нему не приходят мальчики для обучения, и сам зазывает их к себе. И в этом деле обучения мальчиков Середенко руководствуется не корыстью, но единственно любовью к детям и к обучению, с которым сроднился, как с ремеслом; он не требует ничего за обучение, а довольствуется тем, что сами родители обучающихся приносят ему. На вопрос предложенный ему о. Василием: чем благодарят его родители за обучение детей? он отвечал: «а чим? Добрым словом. А то часом привезут с поля кип зо дви мого таки хлиба; инше гостинца якого небудь принесе, а за иншим де-колы по чарци выпьем. Оце мени й дяка (благодарность)».

Другой учитель крестьянских мальчиков в м. Обухове есть дьячок воскресенской церкви Иван Сугак. Ещё с начала поступления его на приход, лет 10 тому назад, некоторые крестьяне просили его обучать детей их грамоте, на что он охотно согласился, и в продолжении 10 лет выпустил из своего училища до 50 хорошо обученных мальчиков. В отсутствии самого дьячка с мальчиками занимается его жена, и ученики из его школы выходят лучше обученными. Обучает же он мальчиков чтению, письму, молитвам и счислению. Вознаграждения за труд определённого также не полагается; он довольствуется добровольным приношением и услугами от крестьян, дети которых у него обучаются. При более определённом денежном вознаграждении за труд и при большей обеспеченности собственного содержания, Сугак, без сомнения, мог бы расширить круг своей деятельности и с течением времени улучшать методу своего обучения. Обученные им мальчики читают и поют по клиросам, поступают в должности сельских писарей, конторщиков и т. подобн.

А. И.

Прихожане. С праздником, батюшка, отец духовный, со святыми Маккавеями!

Священник. Милости прошу, добро пожаловать, православные, спасибо вам, что, по старому обычаю, не забыли зайти ко мне. Разделим хлеб-соль вместе, начнём св. пост, чем Бог послал.

Прихожане. Много благодарны, батюшка, за ласковое слово; и так много довольны твоею милостью. Уж подлинно нам Господь послал тебя. Всё у нас теперь так хорошо. В церковь придёшь, везде порядок, и помолишься Господу от всего усердия. На что Иваныч, какой уж был, и на клирос редко ходил; а ныне подиткать как хорошо читает, и глас к пению стал громче и лучше. Али проповедь говоришь, право не вышел бы из храма Божия, вот хоть нонче о Маккавеях … И хлебом и солью не забываешь нас.

Священ. Ну, полноте, полноте. Так вам кажется; и прежде всё было хорошо. Я ли, другой ли кто на месте моём, все мы одинаково должны трудиться; это уже наша обязанность. Слава Богу, я счастлив тем, что вы имеете такую расположенность, такое доверие ко мне, – ничего не начинаете без моего благословения, в случаях нужды обращаетесь ко мне за советами. Так оно и следует, священник – отец ваш духовный, а вы – дети его; так как же детям не спрашивать его совета и благословения на всё доброе? Да что это Трофимыч не пришёл? Бывало, он всегда заходил ко мне в этот день.

Прихож. Что, батюшка, несчастье с ним случилось, последняя-то лошадка пала. Верно, пошёл промышлять где-нибудь деньжонок, чтобы купить новую; работа в поле, знамо, не стоит.

Священ. От чего ж это у него пала лошадка?

Пригож. Бог знает.

Один из прихож.: Как Бог его знает? Разве не слыхали? ехал он на днях из города, да заснул что ли, или навеселе был; ну, и доехал до мостика, что там на овражке. Знаешь, тряско стало, а он спросонья, али с пьяных глаз и давай кнутом хлестать лошадку; она бросилась, сломала себе ногу, да, верно, вся разбилась, вот и пала после этого. Значит, сам виноват, не гони, не бей животину, когда не следует.

Священ. То-то и есть, сам виноват, а верно, на Бога жалуется, наказал-де Господь, послал такое несчастие.

Прихож. Правду сказать, горяч очень. Как вспыхнет, тут уже за дело и без дела достаётся всем, кто под руку попадёт; а лошадь, летней порой, знамо, чаще всего под руку попадает.

Священ. Нечего греха таить, не только один Трофимыч, но и все вы, сколько я замечал, часто слишком даёте волю рукам своим, много терпят от вас бедные животные. Сердце сжимается от печали, слезы готовы из глаз брызнуть, как увидишь, как иной из вас бьёт бедного вола или лошадь за то, что она не везёт воза, или заехала в сторону. Бедное животное падает, выбившись из сил, а ты бьёшь его плетью, и палкой, и чем попало; бедное животное чуть не выговорит, «за что же бьёшь меня, что упал воз, когда ты сам наложил его боком», а ты всё-таки продолжаешь бить его и по спине, и по бокам, и по голове, вымещая свою досаду и ошибку. Неужели для того даны нам эти бедные животные, чтобы мы их тиранили и мучили? Ведь они заменяют нам наши руки и ноги, доставляют нам пищу и одежду, и служат к нашему удовольствию; а мы за всё это бьём их; не грех ли нам так делать?.. Да ещё и большой грех. Мы, стало быть, не помним тех выгод, которые доставляют нам животные, не помним трудов их, которые они несут для нас, а, главное, оскорбляем самого Всевышнего Господа. Господь дал нам животных не на тиранство, а на услугу только, и повелевает обращаться с ними милосердо. «Когда вол молотит тебе, – научает писание, – не только не бей его, но и не делай для него такой узды, чтобы он не мог за труды свои чем поживиться (1Тим.5:18)». «Блажен человек, – говорится в слове Божьем, – иже и скоты милует. Есть ли ти скот, призирай его (Сир.7:24), – обходись с ним ласково, потому что он – создание Божье, а Господь знает свою тварь и печётся об ней. Ни одна маленькая птичка не падает на землю без воли своего создателя, Отца небесного (Лк.12:6). Значит, самого Господа прогневляет тот, кто мучит животных, самого Всевышнего вызывает на гнев, на отмщение за своё создание, которое само не может защитить себя. И Господь часто наказывает нас, хотя мы не всегда хотим понять, за что Он наказывает. «Пала моя скотина, волк съел худобу и т. п.», – вопит обедневший от такого несчастья, а того не рассудит, что, может быть, поделом – наказание за тиранство животного. На себя бы жаловался такой, что не умел обращаться с даром Божьим как следует. А животному, конечно, лучше лишиться жизни, лучше быть растерзану зверем, чем постоянно быть мучиму своим жестоким хозяином.

Прихож. Да как же, батюшка, не бить несмысленную скотину, когда она в иной раз столько зла наделает – и огород попортит, и воз поломает, и самого чуть не убьёт?

Священ. Рассудим хорошенько, кто больше виноват в этих случаях: скотина ли, которая причинила тебе убыток, или ты сам, что допустил до этого неразумную. Вот напр. залезла к тебе свинья в огород и порыла, что ты насадил, – забралась корова, лошадь в усадьбу и наделала много порчи, ты попал и бьёшь бедное животное чем случилось, калечишь его, и даже убиваешь. А кто виноват в твоей убыли? Если скотина – твоя, почему её не кормишь и не запираешь, чтобы она не ходила куда не следует? Если – чужая, почему не загородил своего сада или огорода? Голодное животное ищет корму и ходит везде, где думает достать пищи. За что же бить его? Разве оно виновато? Взыскивай с хозяина, с слуги, которые не устерегли, а не с животного; сам городи своё поле, свою усадьбу, и не вводи животину в искушение. Береги всякий себя, и меньше будет убытков от потравы; ухаживай за животным, и оно не станет ходить по чужим огородам. Или вот ещё: работаешь ты в поле, орёшь, примерно, свою полосу, или хлеб возишь домой. Настигает тебя вечер, а тебе хотелось бы покончить работу, добраться поскорее домой; накладываешь побольше воз, начинаешь ты погонять животное, которое, так же, как и ты, устало; не берёт понуканье, начинаешь ругаться и учащать удары. Бессловесное ведь не скажет, что у него, может быть, и сил нет; но от боли вытягивается изо всех сил, ускоряет шаги, мотает головой, мечется из стороны в сторону, спотыкается, иногда падает, или же совершенно останавливается. Тут-то ты и начинаешь разгуливать со всех сторон, и по спине, и по бокам, и по голове. Скажи, за что? За то, что и гора слишком крута и у лошади твоей нет больше силы... Чтобы ты сказал, если бы хозяин или набольший над тобою поступал бы так же с тобой самим, и стал бы требовать от тебя невозможного? Не взмолился ли бы ты о пощаде, не жаловался ли бы всем и каждому на обиду? – И верно бросил бы жестокого хозяина. Сам Бог не требует от нас того, что выше сил наших. Чем же виновато бедное животное, что не имеет языка высказать немоготу свою или болезнь, и потому не может продолжать работы? Чем виновато оно, что в иной раз собьётся с дороги, свалит и воз и тебя вместе с ним, потому что ты спал и не правил, куда и как нужно? Между тем во всех этих, – и мало ли ещё в каких других случаях? – бьёшь ты свою скотину, не жалея ни костей её, ни кожи.

Прихож. Правда, правда, батюшка; иногда так, ни с того, ни с сего побьёшь скотину, а больше всего в сердцах, после и самому жалко становится, да не воротишь. Да всё-таки, батюшка, иной раз попадается такая балованная, такая ленивая и упрямая тварь, али ещё с норовом, что, при всей хладнокровности, терпенья не стаёт. Только что, например, выгонишь её из огорода, а она как раз уже тут, или ни с того, ни с сего станет у ручейка или канавки, увидит кустик в стороне, зафыркает, и ни с места, как же тут не бить её?

Священ. А кто балует, кто делает ленивыми и упрямыми животных? Кто причиной их норова? Сами же вы, и вот как: напр., хоть летней порой, придёт скотина из череды, ну и на двор бы ей сей час, так нет, пусть, говорит баба, ещё погуляет; – а она от нечего делать бродит, бродит, да и забредёт в огород. На другой вечер, если не перенять её, она уже пойдёт по знакомой дорожке, да так и привыкнет, всё равно, как привыкает человек красть, или пьянствовать, если ему дали потачку на первый раз. А уж как привыкнет человек воровать, тогда, хоть и бей его, его так и будет тянуть к чужому. То же самое бывает и с животными. Значит, нужно не допускать их до баловства, а не бить без толку, когда уже сами виноваты, что избаловали. А ленивым от чего животное бывает? У многих из вас есть такая привычка: и за дело, и без дела – помахивай кнутом, похлыстывай лошадку или вола. Сначала животина чувствительна, вздрагивает при каждом ударе, а после уже всё становится нипочём. Она как бы понимает, что всё равно –хорошо ли, худо ли ехать, одинаково будут бить её, и ступает она шаг за шаг с большим, и малым возом. Для сравнения опять укажу на те случаи, когда и дети наши делаются ленивыми и упрямыми, именно от того, что часто и без толку их бьют. Не сделал мальчик заданного дела, его бьют; сделал не совсем вовремя, опять бьют; сделал и вовремя, да не в добрый час явился показать работу, и тут бьют, и – делается он от побоев вовсе тупым и как бы несмысленным … Или едешь себе иногда полем на молодой лошадке, да и задумаешься, или вздремнёшь, лошадка идёт шажком, а потом, у канавы, или у ручейка, как бы раздумывая, как переехать, она остановится. Вдруг спросонья, или ни с того, ни с сего, хватишь ты её кнутом, и не нукнувши; она или бросится в сторону и сломает воз, или же станет как вкопанная, а далее – ни с места, хоть убей. Вот и становится она после того, как говорите вы, с норовом, останавливается при каждом ручейке или канаве, делается похожею на капризное дитя, которое, как ни наказывай, всё-таки стоит на своём глупом. А у нас тут-то и начинается с бранью и проклятиями разгул по спине и по бокам животного. Скажите же, ради Бога, есть ли смысл в этих побоях?

Одна из прихож. Всё мы, да мы виноваты; а разве животина никогда и не бывает виновата? Значит, нам вовсе нельзя бить её?

Священ. Вот и видно, что человеку жалко расстаться с своей негодной привычкой. «Как-де это не бить скотину, когда я хозяин её, кормлю её, пою?» …

Небось, ведь, не понравится, если скажу, что вовсе не следует бить животных. Говорите, что и они бывают виноваты. Так, но сами же зовёте их неразумными, несмысленными; а разве вы бьёте дурачков, полоумных, когда они сделают какую-нибудь глупость потому, что ничему не учились, ничего хорошенько не понимают? Ведь не бьёте; и сами говорите, что не следует их бить, они-де Божьи люди; не они виноваты, что Бог не дал им смысла? У животных же есть свой смысл, потому-то и нужно учить их, чтобы они не вводили нас в грех. И если они провинятся, так мы же больше виноваты, как я говорил вам, – лень больше всего бывает причиной этого. А попробуй-ка хорошенько ухаживать за скотинкой, накорми как следует, напой вовремя, приласкай, погладь и т. п., она будет как детище, будет знать и понимать твои голос, только что не будет говорить, будет послушна как нельзя больше, будет работать как нельзя лучше, только не обременяй её сверх силы, не мучь, когда не нужно. Недаром иные люди называют, напр., лошадей своими друзьями. Стоит посмотреть на доброго пастуха, как у него послушно всё стадо! Он носит свой кнут или батог только для обычая; или посмотрите на хорошего кучера, извозчика, он не поест, не попьёт сам, доколе не накормит и не напоит своей лошадки; за то у него лошадь понимает всякое слово; он вожжой тряхнёт, и лошадка знает, что делать. Так будет и у всякого хозяина, если он не любит считать рёбра у своих животных. Пошла скотина в сторону, окликни, завороти назад, и она будет держаться дороги, только вожжи в руках держи и правь как следует. Стала лошадка среди дороги, обойдись с нею ласково, в одном месте погладь, в другом поправь упряжь, осмотри, нет ли где порчи в теле и т. п., потом, с Богом, понуждай везти воз далее, подсоби и сам, и она при таком обращении верно скорее тронется с места, чем, когда будешь понуждать её пинками под бока, ударами по спине и голове, да ещё с ужасными ругательствами. Но беспокойтесь, тварь Божия сама знает своё назначение, свою покорность человеку, только бы сам человек не делался недостойным её услуг. Самые дикие и свирепые животные, напр. буйволы, делаются ручными и послушными, когда ласкают их и хорошо ухаживают за ними. Возьмите за пример доброго нашего старика Сидора; как у него хорош весь скот, как работящ! А видел ли кто-нибудь, чтобы он ударил когда-нибудь свою животину? Я знаю, что никто не видал, потому что он, по своей доброте, мухи не убьёт. Он и впрягает, и понукает лошадку с спокойствием и тихостью, а как учит молодых лошадок? Сам обойдёт несколько раз кругом, погладит по голове и шее, сам поведёт под уздцы; а случится болотцо, ручеёк, горка, сам пойдёт вперёд. Зато какие у него лошадки! Любо посмотреть. Скажи-ка ему кто-нибудь, что нужно бить животину! В том беда наша, что мы сами ленивы, а с животных взыскиваем как нельзя больше. И доколе служит животина, не ценим её и обращаемся с ней как хочется, а когда, по своей вине, лишаемся её помощи, тогда приходится самим и возить, и носить, жалеем, да только поздно. Вот и Трофимыч, ведь крепко жалеет своей лошадки, хоть она и не мудрая была?

Прихож. И ещё как жалеет!

Священник. То-то нужно помнить, что говорит слово Божие: есть ли ти скот, призирай его; да, призирай, а не бей. И Господь, позволивший человеку владеть животными, пользоваться их услугой, благословляет только того, кто с благодарностью принимает дар Божий, кто считает себя не полным хозяином, а только приставником всего, что имеет, потому в домашних животных уважает создание Божие, и обходится с ними, как с своими помощниками, которые облегчают его труды, доставляют ему пищу и одежду.

Прихож. Ах, батюшка, спасибо тебе. Мы никак не думали, что самому Господу даст ответ тот, кто тиранствует животных; искалечил лошадку, себе вред сделал, – так и думаешь, что больше до этого никому нет дела; ан не то выходит. И на духу никогда не каялись в этом грехе.

Священ. Я желал бы, чтобы и никогда не доводили себя до этого греха.

Прихож. С этих пор, батюшка, и детям, и внукам своим закажем, чтобы они остерегались бить неразумно всякую животину. Уж если мы большие часто бивали скотину без толку, то, знамо, что они ещё бестолковые, и больше смотрят на нас. Строго настрого закажем им и сами не будем.

Священ. Помоги вам Бог бросить свою дурную привычку. Послушайте же, ещё повторю: грех нам бить и мучить своих домашних животных, потому что они – тварь Божия и наши помощники и кормители. Чем больше мы будем бить и мучить свой скот, тем больше самим нам будет вреда и невыгоды, а чем лучше будем ухаживать за ним, ласковее обходиться с ним, тем больше будет пользы нам самим: тогда и скотина наша будет хороша, и в хозяйстве всё будет хорошо, и язык наш реже будет оскверняться теми нечистыми словами, которые, обыкновенно, рекою льются в то время, как сыплются удары на бедное животное. Отстать от дурной привычки, мне кажется, не трудно; стоит только несколько раз поудержать свои руки, не приходить в азарт, и, вместо гнилой брани, или призывания нечистого, при понуканьи и в других случаях, когда порываешься ударить животину, творить молитву и осенять себя крестным знамением; думаю, что после этого сделаешься спокойнее и не зараз ударишь, чем попало, свою или чужую животину. Так-то, помоги же вам Господь Бог!

Прихож. Много, много благодарны, батюшка, за привет, а особенно за вразумление нас грубых и темных. Дай тебе Бог доброго здоровья. Благослови на дорогу, и вперёд не поставь себе в труд научать нас неразумных.

Священ. Бог вас благословит. Дверь моя всегда отворена для вас.

А. Воскресенский

Известия о воскресных школах в последнее время становятся скуднее. Но и те, которые имеем, не лишены живого интереса и возбуждают отрадные чувства в любителях просвещения, особенно – в связи с известиями о других явлениях в нашей общественной жизни, относящихся к религиозно-нравственному образованию низших классов народа.

В то время, как в других городах России учреждались воскресные школы, Москва, кажется, наблюдала, будет ли из этого прок, и стоит ли заводить их у себя. Теперь вероятно убедилась в дельности их, и разом открыла у себя четыре воскресные школы мужские. Подписку для желающих поступить в них, она открыла разом в шести местах. Была открыта также подписка и на первоначальное обзаведение этих школ, и по ней собрано 449 рубл. Литературное утро, устроенное литераторами и артистами, доставило ещё в распоряжение учредителей 350 рубл. Книгопродавец Щепкин пожертвовал 17 томов своих изданий в пользу библиотеки воскресных школ. Для них же книгопродавец Чернин доставил 20 разных брошюр и учебников. В день открытия школ, в них явилось на лицо 267 человек (по спискам было всех 321). Предметы преподавания: чтение, чистописание, священная история, катехизис, арифметика. Метода преподавания в московских воскресных школах подобна уже описанной в нашем журнале²²⁹. В отделении неграмотных чтение преподаётся по звуковой методе, при которой употребляется складной букварь В отделении грамотных оно имеет особый характер. Преподаватель читает с учениками какой-нибудь рассказ, потом заставляет их пересказывать прочитанное и объясняет им те места, которые для них невразумительны. Для такого чтения употребляются «Народные Беседы» Д. Григоровича и «Книга Наума о великом Божьем мире». Закон Божий проходят по книгам: «Библейская история в рассказах», изданная в Карлсруэ и «Рассказы о земной жизни Господа нашего Иисуса Христа». Заучивать наизусть запрещается. Арифметику проходят до сложного тройного правила по методе Груббе; обучают также счислению и на счётах. В некоторых школах желающие обучаются рисованию. Преподаванием во всех школах занимаются 25 человек, (большею частью из студентов университета), между ними 3 священника и 1 диакон. В день открытия в одной из школ, по окончании классов, каждому подарили по экземпляру нового издания Евангелия в русском переводе: неожиданная радость выразилась на лицах учеников и произвела в них приятное волнение. 17 июля открыта в Москве пятая воскресная школа – женская, а потом и шестая – мужеская²³⁰. Справедливость требует упомянуть, что ещё в феврале, гораздо ранее учреждения поименованных школ, в Москве диакон Борисоглебский открыл на свой счёт училище для детей бедных ремесленников своего прихода и снабдил его безмездно учебными пособиями. Предприятие его увенчалось успехом: число учеников превышает теперь средства школы, а успехи их радуют преподавателя²³¹. Особенного замечания заслуживает вежливость обращения, принятого в московских воскресных школах; за правило принято всем ученикам, без различия их звания и состояния, говорить вы, что на первых порах немало удивило многих из них, привыкших слышать своё христианское имя в исковерканной кличке. Нельзя довольно нахвалить это разумное правило: оно сближает учащихся и преподавателей, возвышает первых в их собственных глазах и делает честь такту последних. Грубые привычки, так сроднившиеся с бытом нашего простолюдина, не будут оставлены, доколе лицу его не станут оказывать более уважения. Заметили ещё в московских воскресных школах какое-то особенное уважение, если не сказать благоговение, оказываемое к школам учениками. Их посещают ученики всякого возраста и различного звания: там есть и возмужалые крестьяне с бородами, приказчики, мастеровые, дети, так называемые мальчики, в армяках, в сибирках, халатах и сюртуках. При всей бедности, какою отличились многие платья, в каждом из учеников заметили старание явиться поопрятнее, почище. Строгий порядок и тишина соблюдается ими в школах: как во время класса, так и в промежутках между классами, каждый из них старается держать себя как нельзя приличнее, и это – без всякого внешнего побуждения. 28 авг. будет открыта в Москве, при частном учебном заведении баронессы Фитингоф-Шиль ещё воскресная бесплатная женская школа, в которой будут учить закону Божию, чтению и письму. Обучение берут на себя классные дамы и воспитанницы г-жи Фитингоф²³². Таким образом и Москва не отстала от других городов России в любви к просвещению низшего класса народа.

Но Петербург как бы нарочно старается превзойти все другие города в ревности к образованию простого народа. В нём, кроме поименованных уже в нашем журнале²³³ четырёх бесплатных воскресных школ, открыто ещё две. Одна при сергиевском ланкастерском училище, что на литейной; в день открытия её явилось 49 ремесленников от 11 до 24 лет; преподавание закона Божия принял на себя бесплатно священник церкви при глазной лечебнице Леонид Петров²³⁴. Другая в школе гвардейского экипажа; в ней 7 преподавателей, в числе коих и священник, и до 100 учащихся. Кроме этих предполагаются к открытию ещё две: одна на выборгской стороне, для которой собраны значительные пожертвования; другая – на петербургской – в здании введенского уездного училища. Об учреждении последней заботится редактор «Педагогического Вестника» А. И Григорович. Из общества самих же учредителей восемь человек, в том числе и священник, изъявили желание преподавать в ней бесплатно. Таким образом к концу августа в Петербурге будет 8 мужеских воскресных школ, а, можно ожидать, откроется и девятая – на Песках. Есть также надежда, что к тому времени откроются и женские воскресные школы. Дамы начинают уже посещать воскресные школы с тем, чтобы познакомиться с их учебным порядком²³⁵.

Кроме этого в Петербурге учреждается общество для распространения религиозно-нравственного образования между малолетними фабричными и ремесленниками. Общество будет состоять из лиц духовных, и светских с целью распространять между малолетними работниками главнейшие религиозные понятия и нравственные убеждения и усвоить им дальнейшее образование, приличное их званию. Для этого предполагают учредить воскресные классы при церквах, и вместе с тем устроить бдительный нравственный надзор за точным исполнением благих мер и за успехами христианского воспитания детей. Общество будет состоять из главных, или почётных членов, которые будут руководить его деятельностью, – из преподавателей-священников приходских и домовых церквей, принявших на себя эту обязанность добровольно, – и из членов-наблюдателей. Священники-преподаватели, каждое воскресенье после ранней обедни, будут заниматься с мальчиками и девочками, обучать их молитвам, с необходимым объяснением, передавать рассказы из священной истории, и т. п. Преподаватели будут и духовниками своих учеников и учениц. Члены-наблюдатели будут избираемы из лиц обоего пола в каждом приходе. Они обязаны следить за нравственностью вверенных их попечению детей, посещая для этого фабрики и мастерские, – наблюдать за тем, чтобы дети ходили в церковь и в воскресные церковные классы, и т. п. Общество надеется существовать на счёт доброхотных подаяний²³⁶. С удовольствием ожидаем известий об окончательном устройстве этого общества и о действиях его.

В Одессе существующие уже школы при 2-й гимназии, при ришельевском лицее и при сиротском доме обогащаются более и более материальными и учебными пособиями. Так семейство Неруды давало в пользу их шесть концертов, от которых школы получили 3 614 р. 62 ½ к. в своё распоряжение. Часть этой суммы положено употребить на открытие ещё одной школы грамотности в Одессе на Пересыпи²³⁷. Одесский 1-й гильдии купец г. М. Балаховский пожертвовал в пользу их 100 руб.; почётный гражданин А. З. Рафаилович – 25 руб. Но особенно много пожертвований в пользу библиотеки воскресных одесских школ – книгами, которые могут быть употреблены или как учебники, таковы напр.: русские Азбуки, прописи, таблицы, Начатки христианского учения, Священная история и проч., или как книги для чтения, служащие к развитию собственного мышления учащихся, которые с этой целью и будут даваемы распорядителями школ на домы учеников, таковы напр.: Евангелия на русском языке, Молитвословы, объяснение литургии, Библейская история, рассказы о земной жизни Спасителя, сочинения под заглавиями: Русская Лира, Мироздание, Вразумление нравственно-погибающих, Книга Наума о великом Божьем мире, Природа и люди, – уроки географии, – стихотворения Кольцова, Никитина, Сборник избранных мест из произведений русских писателей и много других произведений в этом роде, каждое при том в значительном количестве экземпляров²³⁸. Таким образом одесские воскресные школы имеют возможность доставлять учащимся в них не только обучение в классах, но и весьма полезное чтение дома.

Замечательно ещё в одесских воскресных школах то, что в них, особенно же в школе при сиротском доме, преобладает элемент женский пред мужеским. Молодые девочки от 9 до 14 лет, большею частью с Молдаванки, являются аккуратно рано утром каждое воскресенье, несмотря на отдалённость жительства, и показывают большую охоту к изучению грамоты. Почти ни одна из них не пропускает классов, и раз начавши занятия продолжает их с усердием. Факт этот ясно показывает, с одной стороны, потребность, чувствуемую женским населением в обучении, с другой, недостаток в заведениях – собственно для девочек²³⁹. Что же касается мальчиков, то многие из них, особенно лавочные, жалуются на то, что открытие магазинов в воскресные дни в Одессе мешает им посещать школы²⁴⁰. Такое зло, препятствующее ходу образования низшего городского населения, не новость; на то же самое ещё прежде жаловались лавочные мальчики и в Киеве²⁴¹, и для отвращения его следовало бы ожидать от местной полиции более тщательных наблюдений за исполнением содержателями магазинов и лавок существующих постановлений: открывать магазины и лавки, в воскресные и праздничные дни, только в послеобеденное время. В Англии существует давний обычай, утвердившийся в жизни народа и вошедший в силу закона, который повелевает в воскресные дни закрывать все лавки, прекращать работы во всех публичных местах и на фабриках, закрывать театры и т. под., что и соблюдается народом английским. Недавно королева издала ещё религиозное воззвание ко всей нации, с увещанием соблюдать святыню воскресного дня, не предаваться мирским занятиям и забавам и посвящать этот день Богу. Русским купцам, называющим себя православными, полезно бы поучиться обычаю праздновать день воскресный у этого народа, который они называют нехристем²⁴². С другой стороны, многие из числа руководителей воскресных школ колебались над решением вопроса: следует ли посещение школ предоставить одной доброй воле желающих, или при этом не чуждаться и принудительных мер, по образцу некоторых иностранных государств, в которых грамотность приобрела характер обязательный? Вопрос этот, официально возбуждённый одним из начальников губернии (который предписал всем цеховым мастерам посещать воскресную школу), разрешён циркулярным предписанием министра внутренних дел, настаивающего на том, что посещение школ не должно быть обязательно для мастеров, что это может возбудить только их недоверие к школам. Участие начальства, говорится в циркуляре, должно ограничиваться лишь тем, чтобы внушать родителям и воспитателям малолетних значение и пользу воскресной школы, в которой неграмотные могут получать первоначальные познания, не нарушая обычного хода своих занятий²⁴³.

Известия об открытии воскресных школ в других городах России довольно кратки. Так о Воронеже пишут только, что там бывший директор гимназии снабдил школу всеми нужными материалами и взял на свой счёт плату жалованья учителю. К сожалению, в эту школу явилось сначала немного учеников. Несмотря на то, тамошние купцы хотят завести ещё две воскресные школы, тем более, что учители уездного училища вызвались преподавать в них даром²⁴⁴.

19 июня открыта воскресная школа в Керчи (таврич. г.) при уездном училище. На первый раз большинство изъявивших желание учиться грамоте составляли ремесленные ученики²⁴⁵.

В Симбирске открыта воскресная школа в доме гимназии несколькими бывшими студентами университетов и профессорами семинарии. Преосвященный совершил молебствие; учеников явилось до 200, т. е. столько же, сколько их считается в гимназии²⁴⁶. Ясный знак, что потребность образования в низшем классе городского населения столько же велика, как и в среднем и в высшем. 27 июля открыта первая мужеская воскресная шкода в Николаеве. На урок собралось до 200 мальчиков. Предполагают открыть ещё в Николаеве школу для мальчиков в казармах морского учебного экипажа, и одну для девочек в доме николаевского девичьего училища. В пользу воскресных школ будут даны любителями спектакли²⁴⁷.

В других городах воскресные школы только предполагаются к открытию. Так, ожидают окончательного сформирования и открытия их к осени в Новгороде, Царском селе, Симферополе, Кишинёве и Житомире²⁴⁸.

В Нижнем Новгороде получено разрешение открыть школу; впрочем, местные «Ведомости» пока ещё выражают только надежду, что учители гимназии и института уделят ей часть своего досуга.

Тоже разрешение получено в Саратове, гг., Белов, Волков и др. учители уже вызвались безмездно обучат в школе²⁴⁹.

Директор демидовского лицея объявляет, что при ярославском уездном училище открываются воскресные школы²⁵⁰.

– Во Владимире, пишут, грамотность простого народа облегчена всеми возможными мерами²⁵¹, какими именно – неизвестно.

Надо, впрочем, заметить, что школы в показанных городах открывались большею частью весною и в начале лета текущего года. О последнем же времени одна из газет²⁵² замечает, что «в деле открытия воскресных школ чуть ли не начинается затишье». Боже сохрани! Ужели энергия успела ослабеть? Ужели и это благодетельное явление нашего времени мы должны будем скоро назвать модою, которая имела своё время и – прошла? Не дай Бог утвердиться в этой мысли! На священниках лежит непременная обязанность поддерживать убеждение в благотворности этих учреждений и содействовать всеми зависящими от них способами распространению их.

Во всех почти городах существует состояние людей, лишённых всякой свободы и удалённых от общества. Разумеем заключённых в тюрьмах. Эти несчастные, заслуженно или незаслуженно подвергшись заключению, иногда продолжающемуся по нескольку лет, не только не могли находить для себя никакого развлечения и утешения, но лишённые общения с людьми, должны были поневоле коснеть в невежестве, более и более огрубевать в нравах и тупеть в понятиях. С некоторого времени стали учреждаться по городам попечительные общества о тюрьмах, которые старались по возможности облегчать участь заключённых в них. Попечения этих обществ ограничивались большею частью улучшением быта их в материальном отношении, т. е., улучшением помещения, содержания, пищи, одежды и подобн.; между тем долго не было обращаемо внимание на нравственное их образование. В последнее время заботы о распространении| грамотности в простом народе коснулись и заключённых в тюрьмах. Так в Калуге при тюремном замке открыта школа грамотности. Калужский комитет попечительного общества о тюрьмах ещё в прошлом году обратил внимание на обучение грамоте находящихся в калужском тюремном замке мальчиков, для чего и пригласил священника церкви при замке, назначив ему особенное вознаграждение из сумм, жертвуемых собственно на этот предмет членами комитета, независимо от обычных взносов. Для усиления дела поручено было, в отсутствие священника, заниматься с мальчиками, под наблюдением смотрителя замка, грамотному арестанту Иванову, старосте мужского отделения малолетних. В настоящее время из 15 находящихся в тюремном замке мальчиков 8 поступили грамотными, четверо ещё недавно начали учиться, а трое, из которых одному 7, другому 8, третьему 9 лет, успели, в течении менее чем года, выучиться довольно бегло читать по-русски и по-славянски. В чтении, кроме часов, назначенных для занятия со священником, упражняются, под руководством Иванова, и те мальчики, которые поступили уже грамотными; кроме того, все они учат наизусть молитвы. Лучшим из учащихся, по испытании в чтении, раздаются в собственность, экземпляры нового перевода Евангелия на русский язык: подарок этот тем более кстати, что учащиеся терпят недостаток в книгах. В последнее время к устранению этого недостатка приняты меры²⁵³.

Такая же школа грамотности и религиозно-нравственного воспитания существует и при киевском тюремном замке с начала настоящего года; подробное описание её надеемся представить в скором времени.

Нет сомнения, что вопрос о народном образовании состоит в теснейшей связи с вопросом об улучшении быта крестьян, и что успех первого дела много зависит от счастливого пожелания последнего. Лучшим примером в этом случае служит для нас единоплеменная и, в некоторой части населения, доселе ещё единоверная нам Галиция. Здесь народное образование начало быстро подвигаться вперёд именно с той поры, когда последовало освобождение крестьян, т. е. после 1848 г. В настоящем году там учреждаются школы за школой. В каждом почти нумере ежедневной «Львовской Газеты» читаем известие о какой-либо вновь открытой сельской школе²⁵⁴. В варшавском журнале «Pamiętnik ReligijnoMoralny» пишут: «достойно внимания, что множество общин в Галиции учредили школы, постановили учителей и прилагают постоянную заботливость о содержании и преуспеянии школ»²⁵⁵. По известиям Львовской Газеты, число открытых в нынешнем году школ доходит до 200. Замечательно, что ни племенное, ни вероисповедное различие не мешают здесь успеху общего дела; люди различных званий и состояний соединяются в одном общем интересе народного образования. Во главе сего последнего стоит духовенство и землевладельцы – прежние помещики. К сожалению, мы не имеем сведений о ходе обучения в сельских галицийских школах. Знаем только, что эти школы учреждаются не на счёт правительства австрийского и не состоят в его опеке. И в Галиции, как в образованной Англии и некоторых других странах Европы, сельские школы основываются сельскими общинами, которые устрояют на свой счёт помещение для школы, устанавливают определённый ежегодный сбор с членов общины на содержание школы и вознаграждение учителя, и наконец, отводят в пользу сего последнего и в пользу школы по нескольку десятин усадебной, пахотной или сенокосной земли. Священники –православные католические и униатские – назначают часть своих доходов, во всё время пребывания своего в известном приходе, на содержание училища и в пользу учителей. Землевладельцы участвуют в общем деле то денежными, единовременными или постоянными пожертвованиями, то отводом земли и отпуском дров из своих дач. Учители весьма часто избираются из местных дьячков.

Считаем, не излишним это краткое известие о галицийских школах в настоящее время, когда у нас в таком ходу вопрос о распространении образования в простом классе народа, а в этом многосложном вопросе на первом плане – вопрос о средствах к открытию сельских школ.

Сообщая это известие, мы имели ввиду сказать, что пора и нам перестать ждать всего от правительства, пора самим позаботиться о приискании средств к распространению образования народного.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Сентября 20 дня.

Цензор, Священник А. Колосов

Аще неблагоразумно слово дадите языком, како уразумеется глаголемое; будете бо на воздух глаголюще (1Кор.13:9).

Проповедь должна быть ясна и общепонятна. Если слова проповедника будут не поняты, или неправильно поняты слушателями, в таком случае вся проповедь его окажется бесплодною. «Что пользы, – говорит блажен. Августин, – от совершенства речи, когда эта речь не вразумляет слушателя? Даже нет причины и говорить, если наши слушатели не понимают того, что мы говорим. Конечно, в проповеди могут иметь место и отборные слова, но только – в таком случае, когда они понятны; а если таких понятных слов нет, или если они неудобны к употреблению в известном случае: надобно избирать слова мене совершенные, но общепонятные. Если ясность требуется в обыкновенных разговорах, тем более она необходима в беседах, обращаемых к народу. При обыкновенном разговоре, может каждый спросить, чего не понимает, но, когда говорит проповедник с кафедры, тогда обыкновенно все молчат, слушая одного. Да и не прилично было бы, если бы в это время кто-нибудь вздумал спросить о том, чего не понимает. Поэтому проповедник никаким образом не должен поставлять слушателя в недоумение»²⁵⁷.

Ясность и общепонятность проповеди называется «народностью». Св. отцы и учители церкви ни об одном качестве проповеди так много не заботились, как об этом. Вспомним св. Василия Великого, св. Иоанна Златоустого, блаж. Августина! Св. Василий учился красноречию у знаменитого Ливория, в Афинах. Но в его беседах находят не блестящий, а простой и общепонятный слог. Ясно, что он не имел другого намерения, как только быть полезным для пасомых. Бл. Августин, этот великий учитель красноречия, всегда беседовал, со своими слушателями дружески, выражал свои мысли в кратких периодах, говорил часто в вопросах, и вообще употреблял общепонятные выражения. Нередко возлетал ум этого великого мужа к возвышеннейшим истинам; но простой образ изъяснения их делал то, что даже таинственное становилось ясным, каждый понимал то, что он говорил. В св. Златоусте находим мы совершеннейший образец христианского оратора. Никто так не просвещал разума и не трогал сердца, как он. Но этот церковный вития употребил ли когда-нибудь изысканное слово? Высказал ли хотя одну мысль только для удовольствия, а не для пользы своих слушателей? Путём этих великих проповедников шли: св. Ефрем, Григорий Нисский, Григорий Великий, Максим исповедник и др. Этим путём идут и все лучшие проповедники нашего времени.

Народность есть такое совершенство, которое делает проповедь приспособленною к душевному состоянию всех слушателей. Следовательно, только та проповедь может быть названа народною, которая возбуждает общее внимание, которая доступна разумению каждого и легко напечатлевается в памяти. «Народным красноречием, – говорит Мураторий, – мы называем то, если пастырь церкви низойдёт к первым понятиям народа и будет говорить с ними таким языком, что каждый легко поймёт его проповедь. Когда истинные пастыри предлагают возвышенные истины, тогда они стараются войти в положение тех слушателей, кои не получили учёного образования, и объясняют им эти истины общепонятным образом. Они всячески избегают длинных периодов, которые всегда требуют от слушателей большого внимания, потому что очень трудно заметить связь в куче набросанных слов. Истинные проповедники заботятся о краткости выражения, и не стараются блистать глубокомысленными фразами. В наше время есть много проповедников, которые в поучительной части своих проповедей высказывают много богословской учёности и глубоких замечаний, – которые щеголяют пышными амплификациями, округлёнными периодами, множеством тропов и фигур. Такое подражание древним языческим ораторам крайне несообразно с достоинством божественного слова»²⁵⁸.

Различают народность по содержанию, выражению и изложению.

Народность содержания вообще состоит в том, чтобы каждая мысль проповеди была понята всеми слушателями, а не некоторыми только. Речь должна, по выражению Квинтиллиана, невольно проникать в душу, подобно тому, как солнце проникает в глаза. Оратор должен заботиться, чтобы речь не только была понята, но и не могла быть непонятою слушателями. Народность таким образом требует: а) чтобы проповедник не вдавался в отвлечённости, но каждую мысль и каждую истину поставлял в непосредственное отношение к своим слушателям; б) чтобы он, проповедуя неизменные истины, постоянно имел ввиду образ мыслей и потребности всех своих слушателей: «хлеб божественного слова, – говорит Бонавентура, – разламывается на маленькие кусочки, дабы алчущие были насыщены оными»²⁵⁹; в) чтобы он брал примеры, образы и подобия непременно из того круга зрения, который имеют слушатели; г) чтобы оставлял остроумные вопросы и изъяснения, а предлагал только то, что доставляет истинную пользу человеку, и т. п. Следовательно, народность не в том состоит, чтобы избирать места общие и обходить истины высокие, но в том, чтобы каждую истину так представить, чтобы она обратила на себя внимание всех, проникла в разум и напечатлелась в памяти каждого. «Какую пользу, – говорит один писатель, – почерпнёт необразованный из этих возвышенных идей, из этих длинных описаний морской бури или очаровательного сада? Хотя такие высокие мысли, такие глубокомысленные размышления, такие любопытные рассказы и нравятся некоторым слушателям, несмотря на то, они им вредны. Ибо если проповедник предлагает подобные поучения, то слушатель думает только о том, чтобы заметить остроумные обороты или замечательное происшествие, и вовсе забывает при этом о собственном исправлении²⁶⁰. Некоторые заботятся о том, чтобы прельщать народ своими проповедями, чтобы украшать, или лучше – безобразить проповедь комическими выходками, и доказывают, что это необходимо иногда делать в поучениях, потому что такими выходками привлекается и поддерживается внимание народа. Но мы знаем, что святые мужи своими поучениями располагали народ не к смеху, а к плачу. Без сомнения, многие будут смеяться, пожалуй – и радоваться, слушая остроумные замечания, но они останутся рассеянными и без благоговения. Вместо того, чтобы следовать нравственным правилам, которые обыкновенно оратор предлагает в конце проповеди, они станут думать только о слышанной ими шутке. Т. е. такая проповедь понравится малообразованным людям, но люди, образованные всегда обнаружат неудовольствие к ней. Мы охотно слушаем остроумные выходки, но эти выходки не понравятся никому из порядочных людей, если они высказываются с кафедры, – этого священного места, где проповедуется слово Божие»²⁶¹.

Народность выражения или языка требует ясности, определённости и правильности в выражении мыслей. Каждое слово и каждое предложение должно вполне выражать то, что проповедник хочет выразить, и притом выражать так, чтобы это совершенно было понятно для каждого из слушателей. Это качество проповеди столь необходимо, что бл. Августин жертвовал для него даже чистотой языка²⁶². Поэтому проповедник должен избегать всех иностранных или непонятных выражений, также выражений и слов провинциальных, слов и оборотов устарелых и вышедших из употребления, и т. п. С ясностью и определённостью тесно соединяется краткость. По наставлению Квинтиллиана, не должно быть в речи ни недостатка, ни излишества. «Что не полезно, – говорит он, – для цели оратора, то ему вредно». И в самом деле, как часто при обильном звуке слов исчезает для слушателя не только связь, но и самая мысль проповеди! Притом же многоречие делает проповедь не только неясною, но и бессильною и скучною. «Коль скоро замечаем, – говорит бл. Августин, – что нас поняли, то надобно или оставить речь, или перейти к другому предмету. Ибо как приятен тот, который открывает, что надобно знать; так и несносен тот, кто повторяет известное. Лучший образ речи – когда слушатель слышит истинное и понимает услышанное. Если эта цель достигнута, тогда не должно более трудиться над поучением, а следует только позаботиться о приличном заключении». Народный язык прост. Он ограничивается краткими предложениями и избегает длинных периодов, имеет безыскусственные переходы и обороты, и удаляется от того цветистого изложения, которое некоторым нравится, но которого не одобряют отцы святые. Учёный и славный миссионер Спорано сравнил такие высокие и цветистые проповеди с фейерверком, который, доколе горит, производит много шуму, но, когда погаснет, – оставляет после себя только дым и сгоревшую бумагу. Проповедовать слово Божие в изысканных выражениях значит – унижать оное; ибо в таком случае божественное слово не принесёт того плода, который оно принесло бы, если бы предложено было просто. Это самое говорит сочинитель книги «о созерцательной жизни пастыря»²⁶³; причём он ссылается на слова ап. Павла: не посла мене Христос крестити, но благовестити: не в премудрости слова, да не испразднится крест Христов (1Кор.1:17). На эти апостольские слова ссылался и св. Иоанн Златоуст, когда говорил, что выспренность мыслей и языка не только препятствует спасению душ, но почти уничтожает плоды искупления²⁶⁴. Посему-то говорит блаж. Августин: «я хочу лучше служить простоте Евангелия, нежели суетному искусству; ибо Господь помогает тому, кто Его слово возвещает просто и без хитрости. Проповедник, который возвышенным слогом старается понравиться слушателям, есть не апостол, который научает, а оратор, который обольщает, так что об его слушателях можно сказать то же, что сказано об иудеях: чудяхуся, но не обращахуся»²⁶⁵. В теснейшем смысле народность есть национальность языка, о которой проповедник также должен заботиться, насколько позволяет достоинство свящ. места и свящ. предмета. Эта национальность состоит в том, чтобы приноровляться к образу воззрения, представлениям и жизни народа, чтобы избегать выражений отвлечённых и предметов незнакомых и т. п.

Народность изложения состоит в том, чтобы произношение и действование вполне согласовались с содержанием проповеди. Очень много способствует действию проповеди правильность и некоторая музыкальность выражения и спокойное произношение. Но весьма вредно, если проповедник приходить в страстное состояние, потому что тогда не отверзаются, а заключаются сердца слушателей. Проповедник должен иметь чистую ревность, которая есть лучшее вспомогательное средство истинной народности.

То изложение, которое может быть в истинном смысле названо народным, привлечёт внимание слушателей и напечатлеется в их памяти.

Изложение располагает к вниманию, когда оно: а) имеет ввиду слушателей, так что каждый может думать, что к нему говорит проповедник; б) когда богато образами, подобиями, рассказами и. т. п.; в) когда в нём будет видна любовь, связующая пастыря с пасомыми; г) если присоединится к этому благородное произношение, то слушатели вполне будут во власти проповедника.

В памяти напечатлевается изложение, если оно: а) тесно соединено с главною мыслью; б) если эту мысль проповедник ясно выражает и часто на неё ссылается; в) если изложение имеет стройный порядок; г) если соединено с естественными телодвижениями.

Во всяком случае истинная народность состоит не в площадном образе речи. Площадная речь оскорбляет и добрые чувства, и достоинство слова Божия.

В фельетоне 54 № Киевского Телеграфа за 1860 год напечатана статья под заглавием: «Мысли сельского священника». Вы спросите: над чем это призадумался сельский священник? На это отвечать нелегко. Насколько раз прочитал я эту статью, но никак не могу найти в ней главной мысли, к которой бы относились, с которою бы находились в логической связи другие мысли, и по которой бы можно было определить содержание статьи. Здесь много мыслей о прогрессе и цивилизации, о малообразованности сельского духовенства и о его учёности, вообще о священниках и священнических жёнах, о священнических дочерях и сыновьях, особенно семинаристах. Как видите, много, много мыслей. Но эти мысли как-то странно перепутаны. Впрочем, в этом мы не виним автора. Это ведь просто мысли, а мысли являются в голове иногда и в беспорядке. Так случилось и с автором «Мыслей». Пришло в голову его несколько мыслей хотя и не кстати, но он, в пылу воодушевления, принял их к сердцу, и тотчас изложил на бумаге и явил мирови, не установив между ними надлежащего порядка. Волей-неволей в разборе его «Мыслей» мы должны будем держаться того порядка, в каком они изложены у него.

Автор «Мыслей», может быть из скромности, а может быть и по другому побуждению, подписал себя только начальными буквами С. В. А. С., вероятно, значит священник, В. имя, – положим, Василий, а А. – фамилия. Итак, мы имеем речь, положим с о. Василием: так будем называть автора «Мыслей».

«В настоящий век прогресса и цивилизации народной мы не знаем, какое сословие в государстве менее прочих образовано и учёно», – так начинает свои «Мысли» отец В.

Трудно понять, что хотел он сказать этими словами. Впрочем, это так себе, в роде приступа, для красоты речи. Далее он сам решит своё недоумение. «Слышим, однако, – продолжает он, – невыгодные отзывы в этом отношении о духовенстве, исключительно сельском, а в особенности в женском поле (sic) этого звания. И от кого же слышим эти упрёки? От равных себе и ближних наших. Больно и грустно это слышать». Точно больно и грустно, что отец В. где-то, верно, слышал, и слышанное без разбора написал. А если бы он потрудился прочитать статью, на которую ссылается²⁶⁷ и прочитал бы со вниманием, то увидел бы, что в статье этой выражается не упрёк духовному сословию, но искреннее участие к его положению относительно воспитания женского пола, и желание улучшения такого положения, но улучшения сообразного с назначением духовенства. «Что же делать, – говорит отец В., – если укоряют в том, что кто (sic) заслуживает!» Так зачем же вы высказываете такую претензию за укоризну (допустим даже укоризну), если сами признаёте её справедливою? Но отец В. является вдруг защитником духовенства в отношении его образования. «Нам напротив кажется, – продолжает он мыслить, – что сельские пастыри столько учёны и образованы, что вполне, если даже не более соответствуют обществу, которое они поставлены учить, назидать и т. п., т. е. обществу крестьян необразованных, неграмотных, мало что понимающих». Так ли в самом деле, о. В.? Не более ли мы думаем о себе, чем сколько имеем на самом деле? Конечно, мы далеко образованнее того общества, которое руководить поставлены, но настолько ли, чтобы могли руководить его? Ведь не грамоте только учить наших пасомых мы призваны, но и – путеводить их в царстве Божие, сказать каждому из них всю волю Божию, вся глаголы живота вечнаго, а на это не всегда достаёт нам нашего образования. Ведь не хвалиться мы должны пред мужиками нашей латынью и другою мудростью, мало им пригодною, но с кротостью и смирением должны спасение их содевать, а для того, опять повторю, не всегда достаточно бывает той мудрости, которую мы выносим из школы. А не бывало ли и в вашей жизни, как и в жизни каждого из нас, таких случаев, пред которыми наша школьная мудрость становится в тупик? Попробуйте напр. говорить с церковной кафедры просто, ясно, удобовразумительно, чтобы понимал вас и старый, и малый, чтобы не только понимали и принимали слово ваше, но и исполняли оное, попробуйте заговорить так, чтобы словом вашим пробудить от греховного сна, растрогать и поколебать самую чёрствую душу, и вы увидите, что недостаточно нам нашей учёности. Но довольно. Мы уверены, что сам отец В. не так говорил бы в откровенной беседе, как пишет нам на бумаге: здесь ему захотелось защитить духовенство от упрёков в недостаточности образования, а к беспристрастию, к откровенности мы мало ещё привыкли. В таком тоне говорит и далее отец В. Сказав о том, что всего ближе и удобнее учить и просвещать своих прихожан «учителям церкви и наставникам из жизни», отец В. вдруг восклицает: «да разве кто из сельских священников от этого отказывается?» Пожалуй, никто; но отец В. своим вопросом наводит сомнение, а последующая его речь бросает тень подозрения в этом на него самого. «Но какие средства к жизни у сельского священника?» – говорит отец В. «Если он, исключительно займётся чтением и учением, то кто его самого будет кормить … кто позаботится о воспитании его детей?» Отец В. верно забыл, что должность священника не в том состоит, чтобы исключительно заниматься чтением и учением: никто и никогда не обязывал священников к такой исключительной деятельности. Притом честный труд для содержания себя и семейства не противен званию священника. Не легче было служение апостолов, однако они, при своём многотрудном и высоком служении находили время и не считали неприличным трудиться для пропитания себя и сущих с ними (Деян.20:34), делающе своими руками (1Кор.4:12). И ныне многие сельские священники, достойные преемники духа апостольского, с подобающею честью соединяют духовную деятельность пастыря с обязанностью хозяина, к пользе своей и в назидание своих прихожан. Конечно, желать можно, чтобы облегчены были хозяйственные заботы священника по содержанию себя и семейства; но пока это настанет, не следует, разумеется, сидеть нам, сложа руки, и отставать от образования потому только, что у нас много хозяйственных хлопот. Ведь и за всеми хлопотами по хозяйству и приходу остаётся ещё довольно времени для чтения, кто имеет к нему охоту. А о воспитании детей священнических прилагает попечение и само духовное начальство; оно же между прочим заботится теперь и нас призывает к участию в его заботах об учреждении училищ для девиц духовного звания. Но против такого учреждения отец В. восстаёт в своих «Мыслях» со всею силою.

Предварительно он старается показать трудность для сельского священника воспитывать сыновей в училище.

«Век (конечно ведь) подумайте, сына надобно содержать в духовном училище в течение 14 лет», – так говорит отец В., и затем вдруг спрашивает: «может ли дочери священника отыскаться партия, если она будет необразованно и недостаточна?» Каким образом эта мысль вытекает из предыдущих – сказать трудно. Вероятно, она в такой последовательности явилась в голове автора. Но далее ещё труднее понять. «Потому-то, – продолжает отец В., – собственно наших детей укоряют в не образовании, священника жену называют попадьёй, а священника попом». Потому ли всё это, т. е. и детей наших называют необразованными, и жену священника попадьёй, и самого священника попом, что «век подумайте, надобно сына содержать в училище в течение 14 лет», или потому, что не может дочери священника отыскаться партия, или потому, что она необразованна и недостаточна, – это разве сам отец В. может объяснить нам. По-видимому, он и хотел это сделать, да как-то не пришлось. Не понимаем также, почему отец В. курс воспитания в училище и семинарии полагает в 14 лет, а не в 12, как это на самом деле. Не училище, конечно, виновато, если сын ваш пробудет в нём и более 14 лет, оставаясь в нескольких классах по два курса.

Но вот наш мыслитель наконец приходит, по-видимому, к главной своей мысли, по крайней мере так можно судить по началу его мыслей. «Говоря и пиша, что жены сельских священников необразованны, многие начали утверждать, что это происходит от того, что нет училищ для девиц духовного звания, и потому, чтобы дать приходу истинную матушку, надобно воспитать её в училище, основанном на началах народно-религиозных». Вы думаете, что отец В. по крайней мере станет опровергать мнение этих начавших утверждать, и выскажет положительно своё суждение, достойное общего внимания? Ошибаетесь: он прибегнул к легчайшему способу, т. е. закидал, вас вопросами, так, что вы не знаете, на который из них отвечать, а в этих вопросах выражается то сбивчивость в понятиях, то прямое незнание дела. «Кто смеет, – восклицает он, – отвергать, что учреждение (вероятно, училища) для какого бы то ни было народного сословия будет бесполезно?» И потом также энергически доказывает, что такое учреждение, полезное для всех народных, сословий, для одного духовенства бесполезно, потому что по городам и даже местечкам есть много училищ и пансионов где могут воспитываться и дочери сельских священников. Нам странным кажется, что отец В. отвергает учреждение духовных женских училищ собственно потому, что есть светские училища и пансионы. Не странно ли в самом деле отвергать своё потому только, что есть чужое, не узнавши ещё, что, быть может, своё будет лучше, по крайней мере для нас? Но вот чем отец В. подтверждает свои мысли о бесполезности училищ для девиц духовного звания. «Неужели, – говорит он, – эти (т. е. светские) училища основаны на иных началах? Разве разные училища должны иметь разные начала своих основных целей?» Не о том речь, отец В.; но вот на что следовало бы вам обратить внимание: существуют, у нас, для купеческого сословиям коммерческие училища, для будущих воинов есть кадетские корпуса, для врачей – медицинские академии и особые факультеты при университетах, для будущих пастырей церкви – духовные семинарии и академии, существуют также технические и ремесленные школы, одним словом, всюду теперь преследуется, кроме общего, специальное образование; говоря иными словами, каждое почти учебное заведение имеет кроме общих целей, свою исключительную цель, а почему так, почему и училища для девиц духовного звания должны иметь свою цель, об этом и следовало говорить нам, или лучше вам. Согласитесь, что нельзя воспитывать всех, без различия звания и назначения в жизни, в одном каком-либо училище. По-вашему, и заведение школ для крестьянских девочек не нужно: их бы, т. е. крестьянских девочек, отдавать прямо в институты, или по крайней мере в пансионы. Ведь начала основных целей и для институтов и сельских школ должны быть одинаковы! …

Далее отец В., переходя от вопроса к вопросу, пришёл к такой мысли, которой мы вовсе не ожидали. Забыв свою скорбь о мнимых укоризнах духовному сословию в недостатке образования в женской его половине, скорбь, которую он вначале выразил чуть не со слезами, забыв о том, что, для подобных укоризн, он сам предлагал воспитывать дочерей сельских священников в светских пансионах, он вдруг доказывает, что «жене священника не нужно большого образования, что она может быть даже неграмотною, но в нравственном отношении может стать, как и бывает, выше всякой пансионерки, – может быть истинною матушкою в приходе, руководительницею и наставницею дел истинно христианских». Жена священника может быть даже неграмотною и в тоже время быть истинною руководительницею и наставницею, – что вы отец В.! Позвольте думать, что это вы случайно как-нибудь обмолвились; ведь сами вы хлопочете о воспитании священнических дочерей в светских пансионах, и между тем сами же говорите, что ни одна пансионерка не может стать наряду в нравственном отношении даже с неграмотною женою священника, Если и в самом деле, жене священника достаточно одной безукоризненной нравственности для того, чтобы она могла быть истинною матушкою в приходе, руководительницею и наставницею, так для чего же ей пансион, для чего образование? А религиозные понятия, которые, конечно, вы и имеете ввиду, разве приходят жене священника по вдохновению, и разве чрез образование она не могла бы получить их в большей мере и лучшем виде, нежели в каком теперь их имеет? Но послушаем лучше, что говорят о значении образования женской половины сельского духовенства в одном из новых духовных журналов²⁶⁸. Вот что пишут нам по поводу учреждения в Вильно училища для девиц духовного звания. «Если вопрос о женских духовных училищах поставить в связи с вопросом о целом народном образовании, которое, особенно по отношению к сельскому населению, много зависит от образования сельского духовенства, то с этой стороны вопрос о женских духовных училищах получает обширнейшее значение. Образованная жена сельского священника будет истинною помощницею своему мужу; труды их по нравственному воспитанию поселян будут счастливо разделены, к большему успеху в этом деле; жена священника будет немало способствовать распространению разумного образования в кругу поселянок. С этой точки зрения надобно желать увеличения числа женских дух. училищ в разных местностях России … Образование женщин дух. звания будет вообще содействовать к улучшению и возвышению местного духовенства, и усилит доброе влияние его на жизнь православного народа. Для достижения такой цели, без сомнения и выбор предметов обучения, и характер преподавания должен быть по возможности приспособлен к потребностям самой жизни, так чтобы практическое приложение воспитания и обучения, полученного в училище, совершалось потом вне училища легко и беспрепятственно». Не правда ли, что так, отец В.? Но отец В. и сам чувствовал себя, видно, не ловко, сказав, что жена священника может быть даже неграмотною, и потому спешил оправдать себя, дав возражение и представив на оное ответ. Вот что говорит он: «но такая, т. е. неграмотная, жена священника, скажут, по своей неграмотности, не может учить других?» Возражение, как видите, вполне естественное, только совершенно не естественно следующее за тем новое возражение, имеющее вид опровержения. «Но грамотная, – говорит отец В., – и даже образованная (жена священника) кого может учить, как кому кажется?» Мы сказали бы: – прихожан, особенно прихожанок, по словам самого отца В., неграмотных, мало что понимающих; но отец В., и на это не будет согласен. «Всякая, – говорит он, – жена сельского священника в хозяйстве, и семействе своём имеет столько обязанностей и хлопот, что совершенно некогда учить и быть примером доброй жизни и христианских правил». Некогда учить, – положим, но некогда быть примером доброй жизни и христианских правил, извините отец В., этому не может помешать никакая многотрудная обязанность, никакие хлопоты. Притом в чём же выражается эта высокая нравственность жены священника, о которой вы недавно говорили?.. Но довольно о жёнах священнических; перейдём ещё к дочерям и сыновьям их.

Если сельский священник, рассуждает отец В., не воспитывает своих дочерей в пансионе или каком училище, то, как думаете, от чего это происходит? Вы, конечно, и думаете, на основании мыслей отца В., – от того преимущественно, что священник желает сохранить в них одну высокую нравственность, которая поставляет их выше всякой пансионерки. Нет, говорит вам отец В., – «это от того именно, что у семейного священника не стаёт платить столько, сколько требуется для содержания и образования их. И если, допустим, будут заведены духовные училища для воспитания детей женского пола, и надобно будет, по образцу теперешних пансионов, платить более, чем это может (sic), то как решится сельский, говорю семейный, священник отдать в то училище дочерей своих? По мнению нашему, дайте сельским священникам лучшие средства к жизни, то они сами найдут пансионы и училища для своих детей». Может быть, и найдут, но какие? Духовных училищ пока мало, да вы говорите, что они и вовсе не нужны, в светские же пансионы сельские священники всё-таки не отдают своих дочерей, а если и отдают, то весьма немногие. От чего же так? – спросим ещё мы. От того ли в самом деле, что воспитание в светских пансионах стоит очень дорого, а сельские священники не имеют для этого достаточных средств? Конечно, это можно сказать о многих, но далеко не обо всех. Ведь есть же сельские священники (особенно в юго-западном краю России) не только не бедные, но и значительно богатые. От чего же эти богатые не отдают иногда дочерей своих даже в светские пансионы? От того, может быть, что, подобно вам, отец В., думают, что «жене сельского священника не нужно большого образования, что она может быть даже неграмотною, и что даже грамотной и образованной жене священника учить будет и некого и некогда?» Мы сказали бы ещё, что в училищах для девиц духовного звания, если бы они заведены были повсюду, воспитание обходилось бы гораздо дешевле, чем в светских пансионах; но и поэтому, кажется, отец В. не согласится с необходимостью учреждения особых училищ для девиц духовного звания, как можно заключать по дальнейшим его словам. «И в семинарии, – говорит он, – дети мужеского пола, по видимому, воспитываются даром; но спросите отца семейного, или и сами подумайте, что может стоить воспитание сына в течении 14 лет?» Положим, и дорого стоит, и не от того даже, что вы прибавляете лишние года, но мы никак не можем понять, зачем и на каком основании вслед за этим вы говорите: «а главное, сын священника, окончивший даже курс семинарии и знающий хорошо все науки, боится света, и опасается вступить в какое-либо общество. Это от чего происходит? От того, что воспитан в таком училище». Ведь это уже совершенно не к делу; притом, что говорите вы о всех семинаристах, того никак нельзя приписать многим из них. Опыт показывает, что семинаристы, сознательно и по разумному выбору поступая на поприще гражданской службы, большою частью являются достойными на нём деятелями. Впрочем, есть и такие между ними, которые тяготятся семинарией, и которыми ещё более тяготится семинария. Такие не приносят чести духовному званию, не много принесли бы славы и другому какому-либо обществу. Но отец В. говорит вообще о всех семинаристах, «Семинарист, – рассуждает он, – хорошо дома образованный (?!.), опасаясь, по окончании курса, народной светскости, почти по неволе делается священником, и поступает в село на приход, какой ему случится». Прежде всего мы желали бы знать, что разумеет отец В. под народною светскостью, которой боится всякий семинарист; но он ничего не говорит о ней, равно как и ничего не представляет в подтверждение сказанного им положения. По нашему мнению, если есть священники, которые принимают на себя этот высокий сан не по призванию, не по собственному разумному выбору, а единственно «опасаясь народной светскости», то нельзя не пожалеть о них. Лучше бы им было бежать от народной светскости в какое-нибудь другое звание, менее важное и менее поэтому ответственное, в котором как-нибудь, когда-нибудь доползли бы они и до народной светскости, – цели своей жизни. А здесь ведь такой бедняк, по словам о. В., теряет свои познания, таланты, становится иногда чернорабочим, и при всём том народной светскости не знает и даже боится собственно потому, что воспитан в таком училище, т. е. семинарии. Бедный семинарист! Приобретённые в семинарии познания, вместо разумного, деятельного приложения в жизни, потеряны, талант зарыт из страха светскости народной! Простодушные прихожане его думают, что он добрый пастырь, явившийся на зов Пастыреначальника: паси овцы моя (Ин.21:15–17), что он, чувствуя своё высокое призвание, творит дело Божие с радостью, а не воздыхающе; а он день и ночь воздыхает. О чём же? О трудности своего высокого служения? Нет! О горнем отечестве, в которое должна стремиться его душа, и в которое он должен ввести вверенных ему чад духовных? Совсем нет! Так о чём же, спросите вы в недоумении? – О светскости народной, которой он, к сожалению, доселе не знает и даже боится. И это несчастье постигло его от того, что он воспитан в духовном училище … «Это же самое, – рассуждает о. В., – может случиться и с детьми женского пола, если они будут воспитаны в подобном училище». Так вот чего боится отец В., – чтобы дочери священников, воспитавшись в духовном училище не боялись светскости народной, и не скучали бы за нею, подобно ему! Не бойтесь, отец В., вас никто не принуждает, и, если вы имеете дочерей, и желаете, чтобы они не боялись светскости и не остались бы по неволе в духовном звании, отдавайте их в пансионы, знакомые со светскостью; а мы, с благодарностью приемля попечительность начальства о воспитании наших дочерей сообразно нашему званию, не позавидуем вам, и не будем гоняться за светскостью, которой, впрочем, никогда не боялись, и ныне не боимся, и не убегаем.

Наконец приведём заключительные слова автора «Мыслей», так хорошо относящиеся в настоящем случае к нему самому. Вообще портреты «и картины удаются верными только тогда, когда они снимаются с натуры, когда их гравируют и рисуют художники, истинно достойные своего искусства и звания». Что же сказать вообще о «Мыслях» отца В.? По поводу его мыслей, нам пришли на память слова Шекспира, сказанные им, вероятно, в подобном же случае: «мысли – точно два пшеничных зерна в двух четвериках мякины; день проищешь, пока найдёшь, а найдёшь, так увидишь, что и искать не стоило». Что касается языка автора, то о нём читатели могли получить понятие из приведённых нами отрывков его статьи.

Свящ. Крамаренков

Пробуждение в итальянцах национальности, чувства политической и гражданской свободы и желания освобождения из-под власти иноземных правительств, начинает теперь оказывать влияние и на религиозное состояние Италии. Собственно, в народе пробудилась жажда к чтению свящ. Писания на своём родном языке, чего он так долго был лишён под правлением пап, воспрещавших употребление свящ. Писания на всяком другом языке, кроме латинского. Не отказываясь совершенно и открыто от повиновения духовенству, народ составляет теперь так называемые евангелические общества, и в своих собраниях читает Библию на своём родном языке и старается уразумевать её дух и смысл при помощи одного собственного совокупного размышления, без пособия духовенства. Большая часть членов этих обществ оказываются ещё слишком малосведущими в разумении истин христианских, но некоторые обнаруживают уже глубокое понимание Библии; таковы, по согласным свидетельствам, синьор Мизорелло и д-р Санктос.

Эту потребность – изучать свящ. Писание на родном языке возбуждают и поддерживают в итальянцах странствующие проповедники протестантов и евангеликов, которые во множестве расходятся теперь по северной и средней Италии, – проповедуют о неправде папства, указывают на свящ. Писание, как на единственный источник христианского учения, и продают Библии от английских, французских и немецких евангелических обществ по самым дешёвым ценам. Таким образом составились евангелические общества в городах: Ницце, где число членов общества простирается до 100, в Генуе – до 330 и в школе около 30 учеников, есть также особая воскресная школа евангелическая, именуемая Dottrina; в Александрии – около 80. В Нови евангелическое общество уже четыре раза переменяет место своего собрания по причине умножающегося числа слушателей. Есть также небольшие евангелические общества в Турине, Пиньероле, Новарре, Виелле, Асти и Фазале, – в последнем местечке более 30 членов; в Сень-Пьере-д'-Арени их до 50. В Курмайере, трудами шотландского духовного Буханана и французского миссионера Курана, с половины 1858 основано евангелическое общество из 120 членов, под управлением молодого духовного лица из валденсов. Во Флоренции есть общество, имеющее до 100 членов. Общества эти не имеют ещё правильного устройства и организации, не установили никаких твёрдых и общих начал в деле изъяснения свящ. Писания, и потому уже расходятся в основных взглядах на многие истины христианские. Несмотря на это, они распространяются более и более, и духовенство римское не имеет сил остановить это движение тем более, что правительство сардинское покровительствует распространению Библии на итальянском языке.

Таким образом есть опасность, что в то время, как римская пропаганда озабочена приобретением новых последователей римского учения в отдалённейших частях света, – в самой Италии – центре католицизма, под руками у самого папы протестантская пропаганда отторгает немалое число членов его духовных подданных, которые будут хвалиться, что они восстановляют первенствующую церковь христианскую во всей её чистоте, хотя на самом деле будут, может быть, очень далеки от неё. Кто виноват в этом? Кажется, больше всего само римское духовенство и папа, которые до сих пор, намеренно удерживали католические народы в неведении относительно религиозных истин, лишая их утешения изучать слово Божие на их родных языках и предлагая им оное на языке чуждом, непонятном, мёртвом.

Для папы неприятно появление этих обществ, особенно в том отношении, что они узнают теперь прямо из первоисточника о том, как далеко уклонилась римская иерархия от своего образца, содержащегося в Евангелии, и потому начинают оказывать римскому духовенству крайнюю ненависть и презрение, грозящие окончательным потрясением влияния римской иерархии.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Сентября 27 дня.

Цензор, Священник А. Колосов

В редком городе нельзя не встретить лиц мужеского и женского пола, которые своим образом жизни, своими поступками, вообще своим поведением напоминают прославленных св. церковью, Христа ради юродивых, потому и известны в народе также под именами юродивых, Божьих людей, или просто под своими уменьшительными именами: Иванушка, Антонушка, Павлуша, Петруша, Маша, Аннушка, Прасковьюшка и т. п. Их нередко можно видеть на улицах, а более всего они витают около храмов Божьих, ходят босые, в худых рубищах, с растрёпанными волосами, с посохами в руках, обвешанные различными побрякушками, чётками, верёвочками и т. п. Своими словами, замечаниями и разными странными поступками вызывают они у одних улыбку, у других насмешку, у иных отвращение. Так как подобные люди не причиняют никому существенного зла, и своим поведением, выходящим из обыкновенного порядка жизни, не производят заметных беспорядков, то и остаются большею частью без всякого присмотра и наблюдения. Где они имеют пристанище, чем питаются, до этого многим нет дела: только сердобольные вдовы, набожные старые барыни, особенно купчихи дают им у себя приют и стол, и в сладость слушают их наставления.

Есть и другого рода, так называемые, Божьи люди, которые не странствуют по улицам, не ходят по домам, а принимают посетителей у себя²⁷⁰. Такого рода люди живут обыкновенно в тесных келлийках, построенных усердствующими, имеют при себе послушника или послушницу, которые докладывают о приходящих, и принимают от них приношение. Образ жизни этих затворников большею частью мало известен, потому что редко они выходят из своего, постоянно запертого, затвора, а при посетителях ведут себя вообще осторожно. В беседе с посетителями они не словоохотливы; впрочем, у иных в этом отношении примечается некоторая разборчивость, – с одними из посетителей говорят более, с другими очень мало; весьма нередко эта разборчивость определяется званием и состоянием приходящих, ещё чаще – различными приношениями. Малые приношения удостаиваются кратких ответов, а иногда и никаких не удостаиваются; большие же приношения встречают радушный приём и обильную речь; только речь эта всегда иносказательна, загадочна, представляется в различных притчах, так что слушатели большею частью сначала не понимают сказанного, а потом уже сказанное прилагают к тем или другим обстоятельствам своей жизни, желая истолковать загадочные слова юродивых.

Одному Господу известна внутренняя жизнь описанных нами, так называемых, Божьих людей, – юродивых, блаженных. Сами они на страшном суде дадут отчёт в своём поведении и получат воздаяние или за действительно высокие подвиги, или за одно мнимое юродство, принятое с какими-либо не совсем чистыми целями. Потому в настоящей статье мы не намерены касаться ни побуждений к подобному поведению, ни тех обстоятельств, которые придают некую особность этому поведению, как наприм. почему эти люди живут преимущественно в городах, почему примыкают к таким, а не другого рода лицам, из какого они большею частью бывают звания, и т. п. Наша цель сказать слов несколько о том, как должен поступать пастырь церкви, когда подобные лица выступают со своими увещаниями, убеждениями и советами, принимают на себя вид наставников и учителей, и таким образом стараются сообщить своим слушателям и слушательницам тот или другой образ мыслей, расположить к тому или другому образу жизни и действий. Поводом к нашей статье послужило следующее действительное обстоятельство.

В Киеве, где нередко можно встречать людей, подобных вышеописанным, занимался торговлей житель предместья города – Пр. ..., некто Т …Имел он мать, прекрасную добрую жену и двоих детей. Торговля у него шла довольно успешно и жил он достаточно. Каким-то образом познакомился он с одной юродивой, давал ей у себя приют и стол. Вслед за одной юродивой начали посещать его и другие. Первое влияние, какое произвели на своего благотворителя эти лица, состояло в том, что он по их совету, должен был отказаться от чая и скоромной пищи. Странно при этом было одно, что советницы, побуждая хозяина и всех живущих в доме отказаться от чая и скоромной пищи, сами употребляли и то и другое. Не говорю уже о том, что советницы побудили и мужа, и жену избрать своим ложем голый пол, а сами преспокойно почивали на мягких перинах и подушках. Дальнейшим следствием их внушений и увещаний было то, что упомянутый Т. перестал заниматься торговлей, бросил жену, мать и детей, и всё время проводил со своими советницами, начал, по их убеждению, порываться в монастырь, несколько времени даже жил в одной из пустыней, принадлежащих Киево-Печерской Лавре. Вследствие сего хозяйство его расстроилось, семейство до крайности обеднело. Жена в скором времени умерла с горя. Советницы оставили своего благодетеля, крайне обедневшего, сам он начал вести самую странную жизнь: копал без всякого толку землю, переносил с одного места на другое тяжёлые бревна, не умывался, почти не одевался, наконец перестал Богу молиться. Когда мать напоминала ему о малолетних детях, которым нечего было есть, он порывался её бить, а иногда и бил. Потерявши всякое терпение, мать наконец бросила сумасшедшего, как она говорила, сына и ушла к другому сыну. Т. не мог не видеть, что дело плохо, что нужно оставить принятый образ действий, особенно когда и сам и дети оставались дня по два без куска хлеба, когда зимой по нескольку дней приходилось ночевать в холодной, не топленной комнате. И действительно, он теперь оставил свои странности, но бедствует, так что нашёлся вынужденным отдавать своих детей на пропитание и воспитание посторонним лицам. С грустью вспоминая о прежней своей жизни (впрочем, не охотно и вспоминает он о ней), говорит, что верно так Богу было угодно, и более ничего.

Не утверждаем решительно, послушал ли бы Т. своего пастыря, если бы тот, заметивши перемену в его жизни, явился со своими советами и увещаниями; но можем вообще сказать, что совет пастыря для людей, в подобных обстоятельствах находящихся, никогда не окажется излишним и, поданный вовремя, не останется без благотворного влияния. Если пастырь церкви покажет такого рода людям, что и самые великие подвижники, выходя на новые, необыкновенные подвиги, всегда спрашивали совета и благословения у старших, что те, которые решались на оные без совета и благословения, большею частью подвергались искусительному самообольщению и тяжко падали, что для особенных подвигов нужно призвание свыше и строгое испытание внутреннего своего расположения, и слова свои подтвердит примерами из жизни святых и юродивых в истинном смысле, то этим он может охладить первые их порывы к своевольному юродству, побудить их поглубже вникнуть в душевное расположение и с осторожностью принимать советы, предлагаемые лицами, Бог весть – почему принимающими на себя роль наставников и наставниц. Может быть, и с Т. не случилось бы представленного увлечения, если бы ему своевременно внушено было, что жена и дети не препятствуют спасению (а на это собственно нападали советницы), и что церковные правила не позволяют мужу удалиться в монастырь, если нет на это согласия жены и её желания также вести монастырскую жизнь.

Представленный случай не единственный в этом роде. Чаще или реже подобные увлечения встречаются везде, где только существуют или появляются не призванные проповедники и проповедницы. И между тем народ имеет к ним (особенно к подобного рода затворникам и затворницам) большое доверие. К ним обращаются за советом в различных болезнях, в разных предприятиях; им поверяют семейные тайны, представляют для разрешения домашние неурядицы; на их суд отдают свои частные поступки. Так поссорится муж с женой, или жена подозревает мужа, не ладное что-то идёт между снохами, – в подобных случаях считающие себя обиженными или несчастными, горемычными, отправляются секретно к какой-либо Дарьюшке, украдкой несут ей нитки, куски холста, или последнюю лепту, чтобы она пособила горю. И Дарьюшка, поговоривши притчами, даёт иногда различные корешки, травки, щепочки, камешки для секретного употребления. Нужно выдать дочь замуж, или выбирается невеста сыну; нужно проводить сына или мужа в далёкую сторону, или долго не получается от них известий; случится воровство или другое какое-либо несчастье: опять за советом к Дарьюшке … Какие последствия подобных советов, мы не намерены об этом распространяться; заметим только, что часто они служат источником новых неприятностей, новых огорчений. Важнее тот вопрос, от чего в нашем народе такое уважение, такое доверие к подобным людям, – так называемым, юродивым и блаженным? От чего народ наш скорее обращается за советами к подобным лицам, чем к пастырям церкви, которые, по самому званию своему, должны быть первыми советниками и руководителями своих пасомых?

Первое основание уважения и доверия к юродивым и блаженным, заключается в том, что в нашем народе живо предание о святых, прославленных церковью, известных под именем юродивых и блаженных. Очень многие из простолюдинов, даже неграмотных, знают житие и подвиги св. Андрея юродивого, Василия блаженного, Николы святоши и других не прославленных церковью, но местно чтимых подвижников; потому, когда замечают, что-либо подобное в жизни и действиях теперь появляющихся юродивых и блаженных, тотчас переносят, на них свои готовые представления и думают видеть в этих лицах таких же точно блаженных, каковы были св. Андрей и другие. После сего естественно обращаются к ним, как к людям, особенно угодным Богу, во всяком поступке и слове их думают видеть что-либо необычайное, пророческое. Если юродивый посетит дом, почитают это великим счастьем; если даже изругает, и то принимают с благоговением. С другой стороны, причина уважения и доверия ко всякого рода юродивым заключается в особом характере тех лиц, которые принимают их. Это люди с религиозным настроением, но не имеющие ясных и твёрдых понятий о религии, с мягким и добрым сердцем, способные подчиняться влиянию всякого, в ком только видят что-нибудь особенное, выходящее из круга обыкновенных явлений в религиозном отношении; это по преимуществу женщины и простой народ. Вера женщин, даже образованных, тем более вера простого народе тепла, искренна, но она не имеет в них самих твёрдых нравственных опор, не освещена ясными понятиями о божественном промысле, о силе благодати, о значении молитв церкви, особенно – приношения бескровной жертвы, и других религиозных истинах, которые могут служить руководством, отрадою и утешением во всех случаях жизни; потому-то люди с подобным характером веры большею частью суеверны, легкомысленны, безразлично доверчивы и, по своей безотчётной религиозности, почитают святым делом ухаживать без разбору за всякими странниками и юродивыми, и в сладость слушают их наставления, почитают для себя великим счастьем, если эти люди оказывают какое-либо внимание к их усердию и нравственным их нуждам. Кто глубоко проникнут истинным христианским духом, имеет твёрдые нравственные убеждения, достаточно знаком с истинами веры и требованиями св. церкви, тот, в случае каких-либо недоумений или тревог совести, в себе самом, в своих убеждениях, найдёт источник успокоения и ободрения; если этого недостаточно, поспешит за разрешением своих недоумений туда, где есть истинное и всегда готовое разрешение всех вопросов совести и нравственной жизни, т. е. поспешит к церкви, к её пастырям и учителям. Напротив, кто и в себе самом не имеет твёрдых нравственных опор, и не знает, где найти их, кто в простоте сердца способен доверять всякому внушению, лишь бы оно носило характер религиозности, особенно если исходит из уст людей кажущихся необыкновенными, похожими на чрезвычайных посланников Божьих, каковыми считаются юродивые, тот естественно обращается к подобным лицам и доверяет им свою душу.

Наконец одной не из последних, а может быть, и из первых причин уважения и доверия к юродивым и блаженным можно почесть то, что пастыри церкви мало обращают внимания как на самих юродивых, так на нравственное состояние своих пасомых. Всё знакомство пастыря с нравственными потребностями пасомых ограничивается по большей части одною исповедью, а после того ему мало нужды, на сколько советы его оправдываются делом; он и не заботится о том, чтобы пасомые во всякой душевной нужде, при каждом недоумении совести обращались к нему за советом и вразумлением. Такая отдалённость пастыря от своих пасомых и побуждает последних со своими духовными нуждами обращаться к лицам посторонним, помимо своих пастырей, и стоит только человеку высказать какое-либо знание случайных обстоятельств из семейной жизни (а это знание приобретается весьма легко, – сами же приходящие рассказывают, что случается у других), заинтересовать загадочной речью, явить себя в своём образе жизни и действиях не похожим на всех, – он войдёт в славу и не отобьётся от приходящих за советами. При близости юродивых к простому народу, при бесцеремонности их обращения, которое нравится простолюдинам, загадочность и таинственность речи особенно привлекает к ним слушателей. Пройди только юродивый мимо смиренной, задумавшейся богомолки, скажи ей как бы мимоходом неопределённое замечание в роде следующего: «затопила баба печку, а дым-то так клубом, клубом и пошёл …» Или: «поехал мужик за дровами, наложил большой воз, вёз его, вёз, да и не доехал …» Как смутится бедная, услышавши такое замечание! Ей непременно представится, что в доме не всё благополучно, или случится с нею какое несчастье, и после, она сама уже будет искать случая встретиться с Божьим человеком, с тем чтобы услышать от него что-либо более определённое.

Пастырь церкви – страж вверенных ему от Бога словесных овец; он должен наблюдать за всяким особенным явлением в жизни своих пасомых. Как образованный и знакомый с житиями св. юродивых он может различать, коего духа советники и предлагаемые ими наставления. Ему должны быть известны душевное состояние, нравственные расположения и потребности его пасомых; потому он имеет возможность и должен предостерегать увлекаемых, указывать правильное направление религиозным возбуждениям своих пасомых, и таким образом предотвращать несчастные, подобно описанному выше, случаи.

Первый долг пастыря церкви, при появлении юродивых, затворников, затворниц, собирать о них всевозможные сведения. Для сего он может сам вступать с ними в разговор, но поскольку они стараются скрывать свой истинный образ жизни, может искусно выведывать от посещающих, в чём заключаются предлагаемые советы и наставления. Соображая все узнанное с жизнью и деяниями св. прославленных церковью юродивых, он может судить о ново являемых учителях, равно как о пользе или вреде предлагаемых советов. Когда юродивые выступают с советами и предсказаниями, касающимися жителей целого города или более, напр. угрожают каким-либо общественным бедствием, пожаром, землетрясением, язвою и т. и., тогда светское начальство вступает над ними в свои права. Пастыри церкви в таком случае должны действовать не на юродивых, а на ту среду, в которой они обращаются. Внушая своим пасомым безусловную покорность бдительному Промыслу, и побуждая во всех обстоятельствах жизни прибегать к спасительному покрову церкви, к её молитвам и ходатайству, пастыри церкви должны располагать своих пасомых к тому, чтобы они, в сомнительных случаях нравственной своей жизни, обращались к ним за разрешением недоумений своей совести, и у них искали утешения в скорбях и т. п. Если уже совет получен на стороне, пастырь церкви обязан требовать, чтобы посещавший затворника или принимавший у себя юродивого в доме объявил ему, как своему отцу духовному, о всём слышанном, и прежде чем исполнить, выслушал от него суд о совете, одобрение или неодобрение. Поставляя себя к своим пасомым в такое близкое отношение, что они не будут чувствовать никакого затруднения или стеснения, когда откроется надобность обратиться к своему духовному отцу, заявляя пред ними полную готовность помогать и содействовать им в их духовных нуждах, когда бы они ни обратились к нему, тем самым он уже устранит мысль о потребности учителей, прямым образом не призванных к этому делу: пасомые не будут иметь надобности искать себе советников и руководителей помимо тех, которые благодатью Божьей призваны и посвящены на это служение.

А. Воскресенский

До настоящего времени поселян обучали грамоте только священники и их причётники, дьячки и пономари, а учебниками для грамоты были: церковнославянский букварь, краткий часослов и Псалтирь. Ныне в журналах раздаются частые и притом голословные насмешки над обучением народа церковно-славянской грамотности. Кажется, многим хотелось бы, чтобы народ наш обучался одной русской грамоте, вовсе не знакомясь с славянскою: некоторые об обучении грамоте по часослову и псалтырю отзываются таким тоном, что легко подумать, не хотят ли они вырвать из рук народа книги религиозного содержания, а взамен того дать им только басни и сказки. Мы не придавали бы много значения журнальным толкам, если бы не видели, что, вследствие ли их влияния, или по другим причинам, и в появившихся теперь воскресных школах не допускается обучение церковно-славянской грамоте.

Но в самом ли деле древний способ обучения народа грамоте не имел никакого смысла? Неужели и ныне совершенно излишне для православного русского народа обучение церковно-славянской грамоте и вовсе должно быть изгнано из наших сельских школ?

Язык церковно-славянский не есть язык вовсе чуждый нам. Не говоря о сродстве его с русским языком, для нас всех особенное значение имеет то, что он есть: 1) язык нашего православного Богослужения, и потому общий всем православным сынам России 2) язык, с которым наш народ сродняется с детства, которого слова и обороты постоянно влияли и продолжают влиять на обработку нашего собственного языка не только литературного, но и живого народного. Справедливо говорят, что любовь к языку есть любовь к народу. Так точно любовью к богослужебному языку поддерживается любовь к самому Богослужению, вере и церкви. Доказательство этого всегда среди нас. Спросите у тех, которые за границею долгое время лишались возможности слышать православное Богослужение: что чувствует их душа, когда они находятся опять в отечественной православной церкви? Спросите у русских путешествовавших, как радуется сердце их, когда в Париже, Лондоне или в Иерусалиме долетает до слуха их пение простой молитвы: Господи помилуй! С другой стороны, народ должен быть сколько можно более знаком с языком богослужебным, чтобы лучше понимать самое Богослужение; а между тем, богослужебный наш церковно-славянский язык есть язык только сродный нашему народному, и притом язык древний, которого многие слова и выражения неудобовразумительны и не для простого народа. Научное изучение церковно-славянского языка для народа, конечно, невозможно; но возможно изучение его практическое, чрез изучение и чтение богослужебных книг. Славянская грамота для нашего народа и для многих не из простого народа есть лучшее средство узнать христианский закон, – учение православной веры и нравственности. От чего наш народ любит по преимуществу церковно-славянскую грамоту? От того, что он любит Богослужение православной церкви, и в нём поучается христианской вере; от того-то в его понятии славянская грамота и православный закон сливаются в одно неразрывное целое. Здесь же и объяснение того, почему наш поселянин охотнее отдаёт своего сына в обученье грамоте к полуграмотному дьячку, чем в народное училище, где обучают русскому чтению и письму люди с некоторым уже научным образованием.

И мы сами того убеждения, что доколе существует у нас Богослужение на славянском языке, дотоле изучение славянской грамоты должно иметь место в народном нашем образовании.

Очень возможно обучение народа грамоте начинать с церковно-славянского языка, а потом уже переходить к чтению русскому. Нам возразят, что мы русские первее должны знать чтение на своём природном языке. На это нужно сказать, что русский книжный язык не есть ещё язык народный, что и русский народный язык есть только язык большинства русских подданных, и не есть язык природный 12 миллионам руссов, населяющих юго-западные области России, для которых язык богослужебный понятнее языка проповедей. Но каким же учебным книгам и в каком порядке лучше изучать народу церковно-славянскую и русскую грамоту? Если цель обучения народа грамоте – религиозно-нравственное образование народа; то и учебниками в народных школах должны быть только книги религиозно-нравственного содержания. Эти учебники должны содержать в себе учение веры, дать образцы молитв необходимых всякому христианину и ознакомить кратко с историей веры и благочестия. Молитва, учение веры и история священная не так резко, впрочем, различаются между собою, чтобы один из этих предметов не содержался в другом. Так молитва, как прославление совершенств Божьих, есть вместе и учение веры; в истории веры находятся древние образцы молитв; история веры и благочестия ведёт к знакомству с самим учением веры и нравственности. С чего же начинать, – с учения, молитвы или истории?

Дитя, прежде нежели понимает что-либо сознательно, уже способно благоговеть пред Богом и возноситься к Нему сердцем – молиться; за тем его понятию становится доступным усвоение рассказа простого, безыскусственного; наконец оно может понимать и учение веры, только не в форме научной (хотя бы то чрез вопросы и ответы), но в виде бесед народных. Таким образом первая книга грамотного дитяти должна, конечно, содержать в себе по преимуществу молитвы утренние и вечерние, более общие всем; вторая книга должна изложить историю священную; содержанием третьей книги может быть учение веры и нравственности. На церковно-славянском языке мы имеем св. Писание, богослужебные книги, жития святых и писания св. отцов церкви. Следовательно, из них и должно быть взято содержание этих троякого рода учебных книг.

Утренние и вечерние молитвы составляют главную часть букваря, издаваемого в Киево-Печерской Лавре и в течении веков служащего единственным на Юге России элементарным руководством для обучения грамоте; к молитвам в нём присовокупляются 10 заповедей, исчисление советов евангельских, таинств, добродетелей, даров и плодов св. Духа, дел милости, грехов смертных и девяти блаженств евангельских; в конце исповедание веры св. Афанасия александрийского. Букварь такого рода и мог бы быть лучшим учебником в народной школе. Но при этом нельзя не пожелать, чтобы усовершенствована была собственно учебная часть этого букваря, именно, чтобы прибавлены были двойные, тройные и оборотные склады, чтобы расположение как самой азбуки, так и складов было более приспособлено к цели букваря, чтобы за складами каждого порядка следовали слова из складов этого рода, чтобы бессмысленные слова: тма, мна, здо, тло были выпущены, чтобы по окончании слогов был представлен целый ряд отдельных слов односложных, двусложных, трёхсложных и многосложных, для упражнения первоначального, чтобы подтительных слов вовсе не было в букваре, а дитя знакомилось бы с ними уже тогда, когда приобретёт довольно навыка в чтении слов, состоящих из складов полных. Кроме того, требуется ещё особенное дополнение: случается, что дитя четырёх, пяти лет (особенно в юго-западных губерниях России) знает наизусть главные молитвы, как то: Царю небесный, Отче наш, Богородице Дева радуйся, 50 псалом, Символ веры и Достойно есть. Когда потом оно станет учиться чтению по этим же молитвам, то, зная их предварительно наизусть, не обращает внимания на буквы и слоги, а читает по памяти, только водя указкой по книге, так, что и само некоторое время находится в заблуждении касательно своего умения грамоте и учителя оставляет в том же заблуждении. Потому полезно было бы между отделением о слогах и молитвами поместить какой-нибудь исторический отрывок из Библии, напр. первую главу книги Бытия, которая состоит из кратких стихов и по содержанию более доступна разумению дитяти, чем самая простая молитва.

За изучением молитв и заповедей по букварю должно следовать дальнейшее упражнение в церковно-славянском чтении, с которым может быть соединено изучение св. истории Ветхого Завета. Лучшим для сего пособием нам кажутся: чтения из книг Ветхого Завета на славянском языке, изданные департаментом министерства народного просвещения (в бумажном переплёте 16 к. сер., в корешковом 34 к.). Не без причины и в Германии принято за правило, чтобы в народных училищах священная история была изучаема словами самой Библии, хотя этого не могут понять некоторые наши педагоги. Заметим только при этом, что 1) язык исторических книг Ветхого Завета, по строению своему, очень близок к живому народному рассказу в самом простом его виде, 2) что здесь дитя узнаёт ближе чтения, которые под названием паремий предлагаются в православной церкви во время Великого поста и на всенощной великих праздников. Само собою разумеется, что здесь не допускается никакое заучиванье, а уместно одно только чтение, учитель может, впрочем, упражнять детей в рассказе прочитанного своими словами

Следующее за сим по естественному порядку изучение св. истории Нового Завета можно совместить с изучением русского гражданского чтения. Знакомому со славянскою грамотностью нет нужды изучать русский букварь; по кратком ознакомлении с русскими буквами, он может прямо, без особого затруднения, приступать к чтению русской книги. Для изучения священной новозаветной истории и вместе русского чтения лучшим руководством может быть книга: «Чтение из четырёх евангелистов и Деяний апостольских», изданная департаментом министерства народного просвещения (в бумажном переплёте – 20 к.). Книга эта содержит в себе в начале изображение земной жизни Иисуса Христа до вступления Его в торжественное служение роду человеческом, потом в 3 отделах излагает главнейшие поучения Иисуса Христа, Его притчи и чудеса, и последние события земной жизни Спасителя; в конце книги присовокупляются повествования из книги Деяний св. апостолов о распространении церкви Христовой по вознесении Иисуса Христа на небо. Так как Евангелие обильно сколько фактами, столько же поучениями в той или другой форме, то дитя, обучившись по этой книге русскому гражданскому чтению, будет знакомо, сколько доступно его пониманию, и с главнейшими предметами христианской веры, излагаемыми в беседах евангельских.

Около этого времени можно упражнять детей в письме на доске мелом и на бумаге, назначив для сего послеобеденное время. Предобеденное же время должно быть употреблено на усовершенствование в более трудном чтении славянском и вместе на изучение Богослужения православной церкви. А что может быть лучшим для сего, как не книга часослов, по которой совершается чтение на клиросе в церкви, и которая доселе употреблялась в церковных школах для изучения церковного чтения? Книга эта, как известно, содержит в себе последование полунощницы, утрени, часов, обедницы, вечерни и проч., т. е. главное из того, что читается и поётся при этих Богослужениях в церкви: таким образом, в ней изложен не только порядок повседневного православного Богослужения, но и самое Богослужение. Понятно, сколько важно знание этой книги для поселянина, а, может быть и для всякого православного мирянина. Упражняясь по ней в славянском чтении, мальчик может узнать Богослужение православной церкви. Если при этом чтение часослова детьми будет происходить под руководством разумного священника, то дитя из него пополнит свои понятия об истинах христианской веры теми догматами, которые определённее уяснены в учении церкви и заключены ею во многих молитвах и употребляемых при Богослужении.

Доселе в числе учебных книг церковной школы считалась и Псалтирь. Что сказать об отношении этой книги к народному обучению? Книга Псалтирь содержит в себе священные песнопения, выражающие то благоговение к Творцу-Промыслителю мира, то благодарность за бесчисленные Его благодеяния, то прошения в многоразличных духовных нуждах, то наконец чувствования души, глубоко кающейся в своих грехах и ищущей Бога Посему она, как превосходное руководство к молитве и прославлению Бога, может иметь многоразличное употребление в жизни христианина и обширное влияние на его нравственно-религиозную деятельность. Многие псалмы входят в состав повседневного и праздничного Богослужения; некоторые употребляются в виде церковных песнопений; вся Псалтирь читается в церкви на часах и утренях во время В. поста, и на утренях в продолжение всего года, за исключением пасхальной недели, и кроме того – в домах над телами умерших. Следовательно, ближайшее ознакомление с этою книгою весьма важно для православного христианина. Весьма полезно для нашего селянина, если он узнает священные песнопения ещё в отрочестве, прежде, чем усвоит себе различные народные песни: священные песни или псалмы, питая благочестивое чувство, образуют его вкус и будут руководствовать в различении между изящными народными песнями и песнями срамными, недостойными христианина, которых впрочем у нас, к сожалению немало; одни он усвоит, другими пренебрежёт, тогда как теперь безразлично усвояется народом доброе и худое, и чаще худое, чем доброе.

Впрочем, изучение Псалтири в школах мы не считаем необходимым для тех детей, которые приобрели довольно навыка в церковном чтении по букварю, чтениям из книг В. Завета и часослову, но рекомендуем его, как упражнение в чтении для тех, которые хотят приобрести в некоторой степени искусство церковного чтения²⁷¹.

Как благодетельно действует на образование народа старинное обучение грамоте по часослову и Псалтири, – в пояснение этого мы укажем следующий случай, замеченный истинно благочестивым подвижником и глубоко учёным мужем, архимандритом Макарием, много лет трудившимся в просвещении светом веры Христовой язычествующих поселенцев Сибири.

«Марта 10-го был ямщиком у нас один отрок, по-видимому непорочный и благонравный, который пением гимнов церковных и сам увеселялся богоугодно, и нам предлагал сладчайшее утешение, от которого сокращались и пространство, и время. Как мне было приятно слышать в этих чувствительных звуках пение духа, возносившегося к Богу, без ведома тщеславной самости, в искренности и простоте, правильное и естественное, и притом какое-то чистое и любезное неизъяснимо, не ищущее нравиться человекам, но приятное Богу, Богом благословляемое, и привлекающее к Богу сердца человеческие! «Слава в вышних Богу!» – пел этот жаворонок в высоте своей, и мне казалось, что искусственные концерты никогда так не радовали меня, как пение юного земледельца. Дьячок приходской церкви учил его грамоте. Не правда ли, что грамота далась ему на славу Божью, на украшение и назидание церкви и на пользу душе его? Не правда ли, что те сделали доброе дело, богоугодное, которые наделили его умением читать Евангелие, священную историю и катехизис, и петь: «Слава в вышних Богу»? О, да устыдятся мнений своих те боязливые, которые хотели бы удержать земледельцев наших во мраке невежества! Но, несмотря на крик их, тьма уже проходит и свет истинный сияет»²⁷².

С этой точки зрения нам кажутся странными те, которые насмехаются над учением по часослову и Псалтири, как над чем-то совершенно не имеющим будто бы смысла. Нет, видно, смысл народный глубже вникал в наши церковно-служебные книги, и простым чувством лучше угадал их отношение к религиозно-нравственным потребностям своей жизни. Безусловное же осуждение некоторыми обучения грамоте по молитвеннику, часослову, Псалтири, приводит к мысли, что они не разумеют ни яже глаголют, ни о них же утверждают (Ин.2:8).

Св. И. Лебединцев

* * *

Деревня Карашина находится в каневском уезде киевской губернии, вёрстах в 5 от местечка Корсуня.

В этой деревне есть церковь во имя св. архистратига Михаила, но она приписана с давнего времени к приходу спасской церкви м. Корсуня. В самом Корсуне несколько десятков лет существует школа на иждивении местного владельца, князя Лопухина; но эта школа предназначена исключительно для обучения поступающих в хор певчих, в музыканты и на услужение при дворе владельческом, потому в ней обучаются далеко не все крестьянские мальчики м. Корсуня, дети же жителей д. Карашины оставались без всяких средств к обучению. Находясь в отдалении от м. Корсуня, карашенские мои прихожане редко бывают в корсунской церкви, а мне у них приходится служить не часто; таким образом и церковным поучением они пользовались лишь изредка. Мне, как приходскому их священнику, тяжело было особенно то, что дети сих прихожан не знали даже, как должно, и необходимых молитв. Как было пособить горю? В селе был один грамотей – старик, но и тот не охотно выполнял мои поручения – учить детей молитвам и потом прослушивать их. По временам я сам принимался обучать детей молитвам, или поручал это причётникам; но такое обучение шло медленно и с обратным поворотом к забвению. Год от году всё более и более убеждался я в необходимости открыть в д. Карашине школу. Придумывались источники, выискивались средства. Думаю, что сам Господь, споспешествующий всякому доброму предприятию, споспешествовал в этом случае и мне. В Карашине жил 80-ти летний старик, церковный староста, Нестор Сунчак, крестьянин князя Лопухина. В течение долгой своей жизни, редкою честностью и трудолюбием он нажил значительное состояние. Умного и доброго старика беспокоила мысль, что кроме престарелой жены, для которой не многое было нужно, не оставалось у него других наследников, которым он пожелал бы передать своё достояние. «За всё слава Богу!» – говорил он мне однажды. «Довольно пожил я, довольно и нажил; но что из этого? Умру, – кому достанется добро моё, кто душу мою станет поминать? Найдётся ли душа добрая, что помолится за мою грешную душу?» Я предложил старику, отделив часть имущества на починку и украшение церкви, остальное употребить на основание школы, разъяснив при том, сколько богоугодно и это дело и какую добрую память может оно доставить ему. Старик не только согласился на моё предложение, но видимо обрадовался ему. Спустя немного, старческая немощь его усилилась, и он скоро отошёл к Господу, завещав мне с двумя прихожанами, кроме приличного исправления церкви, устроить на его счёт училищный дом со всем обзаведением, с окладом жалованья на первый год для учителя и полным содержанием для десяти мальчиков-сирот, или детей бедных родителей. Для поддержания училища на всегдашнее время назначена часть дохода с водяной мельницы, принадлежавшей старику и состоящей на реке Роси. К исполнению завещания приступили мы немедленно, и месяца через два выстроен училищный дом, со всем обзаведением. 8 ноября 1859 г., в храмовый праздник, по окончании литургии, освящён мною училищный дом, отслужен в нём пред начатием учения молебен и совершена панихида об упокоении души усопшего раба Божия Нестора – строителя училища. За сим предложен был обед причту и прихожанам. В обеде участвовали и будущие питомцы училища. Обедня была поздняя, служение продолжительное, а день осенний и уже склонился к вечеру. Солнце село, – отошёл значит праздник ... Подали свечи, усадили учеников за скамьи, розданы книги и указки, и – началось учение, под руководством диакона, причётников и учителя.

Дело доброе пошло с успехом, и праздником св. Богоявления, когда я со св. водою обходил дома карашинских прихожан, приятно было мне выслушивать рассказы их, что всё пройдённое мальчиками в школе знают не только меньшие братья и сёстры учеников, но и они сами – родители их, иные довольно престарелые. К лету ученики распущены по домам для пособия в работах своим родителям, с обязательством – всякий воскресный и праздничный день собираться в школу для повторения, что доселе исполнялось неопустительно. Иногда, по воскресным дням, приезжаю в школу и я, и занимаю детей некоторыми священными рассказами или нравоучениями. Время впереди. Питаюсь надеждою, что со временем недоконченное можно устроить, неисправное исправить, и что карашинские мои ученики сравняются в успехах с корсунскими.

А вот и другая попытка наша к распространению просвещения, о которой подробнее скажу после. По другой стороне м. Корсуня находится деревни Листвина, приписная также к моему приходу. Та же простота и та же нужда в грамотности, что и в Карашине. Приступаю к устройству училища для девочек: грамотным женихам понадобятся и грамотные невесты. Местное экономическое управление обещает мне своё содействие. Учитель приискан, есть и временная квартира до устроения настоящего училищного дома. Ждём учебников и думаем о том, как бы лучше повести самое дело обучения.

Свящ. А. Лебединцев

м. Корсунь. 27 Августа 1860 года.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Октября 4 дня.

Цензор, Священник А. Колосов

Сегодня, православные, мы празднуем Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня. Многие из вас, без сомнения, не знают, что это за праздник и почему он так называется: потому и хочу я теперь сказать вам, когда и от кого установлен этот праздник, и почему называется таким именем. Слушайте же, возлюбленные.

За полторы тысячи лет до сего времени, а именно в 326 году от Рождества Христова, благочестивая греческая царица Елена, мать царя Константина, возымела твёрдое намерение отыскать крест, на котором был распят Господь наш Иисус Христос. С этим благочестивым намерением отправилась она из Царьграда в Иерусалим. Но где был крест Господень, этого никто не знал. Когда тело Спасителя снято со креста, он нарочно был зарыт Иудеями в землю. По прибытии в Иерусалим, св. Елена расспрашивала о месте, где сокрыт св. крест, – и вот один преклонный летами еврей показал на горе Голгофе место, в котором зарыт был крест. В то же самое время, по благочестивому желанию греческого царя Константина, сына царицы Елены, на Голгофе очищали место для построения храма. На это-то место и указал еврей. Начали рыть землю, и нашли три креста, – два креста, на которых распяты были разбойники, и крест Господень. Найдена даже и дощечка, на которой Пилат положил надпись над главою Иисуса Христа; но только она была найдена не вместе с крестами, а немного вдали, а потому и нельзя было узнать, на котором из трёх крестов был распят Спаситель. Как разрешить это недоумение? Мимо несли умершего для погребения; остановили гроб, и поочерёдно возлагали на бездыханное тело умершего то тот, то другой, то третий крест. Коль скоро наложили на умершего крест Господень, умерший воскрес. Этим точно удостоверились, который из трёх найденных крестов крест Господень. По случаю обретения креста Господня собралось множество благочестивых христиан, для того, чтобы если не облобызать его, то по крайней мере издали посмотреть на него и поклониться ему. Но поскольку при многочисленных толпах народа нельзя было всякому не только облобызать крест Христов, но даже и видеть его, особенно тем, которые стояли вдали; то патриарх Макарий, стоя на возвышенном месте, воздвизал его, т. е. то поднимал верх, то, не быв в состоянии долго держать его на своих руках, опускал. Весь народ с благоговением поклонялся св. кресту и от полноты сердца восклицал: Господи помилуй, Господи помилуй!

В память обретения креста Господня и поклонения ему установлен св. церковью праздник, названный Воздвижением, и чтобы живее напомнить нам воздвижение Креста Господня, которое совершалось при первом обретении его патриархом Макарием, положено св. церковью в праздник этот выносить на аналой напрестольный крест, и при сем воздвигать его пятикратно.

И недаром, братия мои, св. церковь напоминает нам об этом событии: в рассказе о нём есть много поучительного для нас.

Примечайте, братия, какую любовь к Иисусу Христу имела благочестивая царица Елена. Желание отыскать и облобызать св. крест, на котором был распят Спаситель наш, побудило её предпринять и совершить дальнее путешествие, более двух тысяч вёрст; и не малого труда стоило для неё это путешествие, особенно если представим, что тогда не было ещё таких удобств для переправы через моря, какие есть теперь, и что путь чрез страну, в которой находился крест Господень и поныне соединён с большими затруднениями. Но её ничто не могло удержать от исполнения задуманного намерения. Так пламенна была её любовь к Спасителю! И тогдашние христиане, лишь только услышали, что найден крест Господень, в большом множестве собрались облобызать его, или по крайней мере издали с благоговением посмотреть на него и поклониться ему. Мы же, грешные, почти нисколько не подражаем царице Елене, и участвовавшим вместе с нею на празднике обретения и воздвижения Креста Господня тогдашним христианам. Далеко ли, напр. отстоит этот храм от самого дальнейшего селения здешних прихожан? А как мало собирается ныне в праздники к богослужению! В день Рождества Пресвятой Богородицы почти не было никого, вчера у утрени тоже, у литургии очень мало, сегодня у утрени немного, и очень немного. Не вижу я теперь в церкви не только дальних, но и вблизи храма живущих прихожан, знаю, что и вчера их не было. Простительно было бы, если бы им препятствовала болезнь, или отлучка или другое что подобное; извинительно было бы хоть несколько, если бы их удерживал какой-нибудь недосуг. Нет, они просидели службу или в своих избах, или за оградой своего дома, сложа руки. Как будто храм Господень выстроен не для них, и как будто в Богослужении они не нуждаются! Напр. вчера я выхожу от утрени, и что же? Вижу, что некоторые, не бывшие у службы, сидят под окнами домов и преспокойно посматривают на выходящих из храма, как будто больше и делать им нечего. И сегодня тоже: едва ли пришли в церковь сотая часть; многие же, напротив, просидели дома. Стыдно и грешно поступать так тем, которые носят на себе имя христиан! Позовут их в гости, – не отказываются, идут с охотою, а мать – святая церковь зовёт к Богослужению, – как будто не слышат! Конечно, может быть, что они не знали, как велик сегодня праздник, и потому, может быть, не пришли сегодня к службе Божьей; но я уверен, что вы, здесь стоящие расскажете им всё слышанное; поучите их, – и они, может быть, не будут так нерадивы на будущее время, и в такие большие праздники станут ходить в церковь.

Но обратимся ещё к истории обретения и воздвижения Креста Господня. Народ с благоговением и любовью тогда лобызал крест Господень, а те, которые не могли того добиться за теснотой, хоть издали смотрели на него, покланялись ему, и тем показали, что они с благоговением почитают Крест Господень. Подражаем ли мы христианам иерусалимским в благоговейном почитании Креста Господня? При посещении домов ваших по моей обязанности, я часто замечал, что на полочки, где стоят св. иконы, значит – где стоит и Крест Господень, вы кладёте всякую всячину, куски ремней, иголку и нитки, а ваши хозяйки имеют обыкновение класть туда ложки, лук и перец; даже иногда случалось мне снимать с этих полочек сальные свечки, рюмки, карты и табакерки ... Далее: изображение креста Господня содержится вами очень неопрятно: пыль с крестов, как и с икон, кажется, не очищается никогда. Это ли наше благоговение к св. Кресту Господню?

Наконец, не хорошо делают и те, которые небрежно изображают на себе крестное знамение при молитве. Знамение крестное должно изображать на себе так: сложив первые три перста во имя св. Троицы, полагать их сначала на челе или на лбу, потом на сердце или груди, и наконец на правом и на левом плечах. А некоторые знамение крестное превратили в какое-то маханье правою рукою под носом. Таковое небрежное изображение крестного знамения заметно в особенности за молодыми военными людьми. Прожив несколько времени вдали от родины, и нередко не научившись совершенно военному искусству, они думают, что они, как говорится, бывалые люди, что они многое видали, многое знают; а потому, чтобы отличить себя от прочих деревенцев, они переменяют свою речь и начинают изображать на себе крестное знамение не так, как изображают добрые люди, их односельцы. На кресте распят Спаситель наш И. Христос, крест, по словам св. церкви, есть знамение непостижимой Троицы, скипетр Христов, держава церкви и язва демонов; ему со страхом предстоят св. ангелы Божии. А мы грешные, как и чем не унижаем крест и изображение его?

Довольно! кончим наше слово. Так почитайте же, православные, праздники церковные, и в каждый не только праздничный, но и воскресный день приходите к службе Божьей; св. иконы и кресты в домах ваших содержите в чистоте и опрятности; крестное знамение изображайте на себе истово, как следует добрым христианам, да и другим нерадивым и небрежным это внушайте. Особенно внушайте своим детям, чтобы они церковь Божью почитали, к службам церковным ходили, и научайте их изображению на себе крестного знамения. Поверьте, я бы не сказал вам так жестоко, но частое моё, при виде таких беспорядков, домашнее замечание не исправляет вас. Молю вас, исправьтесь. Аминь.

1859 г. Село Табары, пермской губернии оханского уезда.

В моих прихожанах заметна привязанность к св. церкви. Они ходят неопустительно в храм Божий; с охотою жертвуют от своего имущества на содержание и украшение его; между ними нет ни одного раскольника. Благодарю Господа, что он послал мне таких добрых духовных детей. Однако же должен сказать, что их понятия о вере и православии весьма скудны и не точны; истины св. религии нашей для них не совсем ясны; они знают обряд, и не понимают смысла его; правила христианской нравственности и богоугодной жизни не утверждены глубоко в сердце их. Вот на что я должен обратить всё своё внимание. Учить моих духовных детей истинам Христовой веры, объяснять им св. обряды и обычаи православной церкви, давать им советы, наставления, правила касательно их жизни и поведения, – вот мой долг, моя забота, которую возлагает на меня моё пастырское звание. Но успею ли я в этом деле сколько нужно, если прежде не обращу внимания на самого себя, на своё поведение, которое всегда будет пред их глазами, на своё обхождение с ними, которое может расположить их ко мне, или совсем оттолкнуть от меня? Сумею ли я привлечь их сердце к Богу, если во мне самом они не заметят пламенной ревности о славе Божьей, – если какими-либо поступками я покажу пред ними свою беспечность в исполнении того, чему стану учить их, – если в моём обращении с ними они увидят холодность или шаткость, если заметят, что я служу им только ради своего прибытка? Неусыпная заботливость о храме Божьем, о благолепии и благочинии Богослужения, свидетельствующая пред пасомыми о живой и пламенной любви к Богу их пастыря, – искреннее бескорыстие, показывающее, что спасение душ, вверенных его попечению, дороже всего на свете, – трезвость, без которой нельзя быть бдительным пастырем не только чужой, но и своей души, – сердечная любовь к прихожанам, как братьям по человечеству и любезнейшим чадам по духу, соединяемая с живым участием в их радостях и горестях, умеющая быть во время строгою, во время снисходительною, – вот черты, отличающие истинного, доброго пастыря от наёмника, ищущего только своих выгод, своей пользы,– вот о чём я прежде всего должен позаботиться, чтобы иметь в себе, – вот что я должен всегда помнить, чтобы служение моё не оказалось бесплодным.

Но без Тебя, Господи, без Твоей всесильной помощи я ничего не успею, сколько бы ни трудился на словесной пажити овец Твоих. Ни одно моё слово не принесёт вожделенного плода, если не благословишь трудов моих, если насаждаемого мною не будешь возращать Твоею благодатью в сердцах народа моего. Тебя, Просветителю душ и сердец человеческих, молю и буду непрестанно молить, чтобы Ты всегда был со мною во время пастырского делания моего, помогал в немощи, утешал в скорби, вразумлял в недоумении, просвещал в неведении!

Говорят, будто крестьяне не любят священников, которые в их домах не употребляют ни водки, ни вина. Судя по моим прихожанам, это мнение не справедливо. Едва ли, впрочем, справедливо оно и в отношении к другому какому-угодно приходу, где бы только священник, ради трезвости, совсем оставил употребление спиртных напитков.

Не привыкнув к спиртным напиткам в семинарии, я решился не приучаться к ним и в звании пастыря. Сначала прихожане очень упрашивали меня пить, и очень огорчались моими отказами, принимая их за пренебрежение к их угощению; но, когда узнали, что я вовсе не пью, нигде, даже у себя дома, не пью ничего спиртного, – она перестали упрашивать меня и не только не уменьшили ко мне своего уважения, напротив ещё чаще стали приглашать к себе на церковные и домашние праздники. Один старичок на днях прямо сказал мне: «как это хорошо, батюшка, что ты не пьёшь. Ведь и мужики-то, глядя на тебя, стыдятся напиваться; и беседа за столом идёт все о божественном, либо о другом о чём-нибудь толковом: нет ни брани, ни ссоры, ни бесчиния; а прежде – сплошь, да рядом. Оттого-то, батюшка, мы так часто и зовём тебя в гости: праздник справим свято, и научимся из твоих речей чему-нибудь божественному, либо хорошему». Действительно, везде, где только мне приходится быть у прихожан в гостях, я замечаю умеренность в питье, скромность и приличие. Чтобы не быть совершенно чуждым зрителем пира, я беру себе часть какого-нибудь кушанья и принимаю подносимый мне стакан пива. То и другое я употребляю в продолжении всего времени угощения, до выхода из-за стола, – и прихожане так почтительны к моей привычке, что не позволяют себе ни насильственно меня потчивать кушаньями, ни подливать пива в мой стакан, который я допиваю лишь к концу трапезы.

* * *

... Была свадьба в моём приходе, первая в моей священнической жизни. Один из причётников явился к совершению таинства нетрезвый, от чего читал и пел не благоговейно. Я тихо сказал ему: «оставь церковь», и он тотчас вышел. Продолжая венчание, я увидел, что некоторые из родственников брачующейся четы тоже очень нетрезвы: выслал и их. После венчания отец жениха пригласил меня к себе в дом благословить брачное пиршество. Здесь я, между прочим, коснулся и не благоприличия, замеченного мною в церкви, во время венчания; кротко указал, как нехорошо представляться в нетрезвом виде к какому-нибудь начальнику – своему брату, как страшно – к начальнику высшему, важному, как преступно – к царю, объяснил, что представляться в таком виде к Богу, являться в храм, место Его особенного ради нас пребывания на земле, преступление безмерное, грех невыразимо тяжкий, и объявил, что впредь не желал бы встретить в храме людей нетрезвых.

* * *

На другой день после свадьбы моя кухарка, сельская женщина, стала проситься «к встрече молодых». Я отпустил её, отправился после на улицу и сам, чтобы издали взглянуть «на встречу». Там я увидел странную картину (которая, как мне тотчас же объяснили, была делом обычным у моих прихожан в подобных случаях). Молодые посещали отца невесты, и затем возвращались в дом жениха. Одна из свах, надев на себя какой-то изодранный кафтан и много другого старого тряпья, вымазанная сажей, ехала верхом на вытертом, негодном помеле, и, потешая толпу, сопровождавшую молодых, забавными и нескромными прибаутками, бросалась на молодых, как бы, не пуская их в дом, и неистово кричала: «куда вы? По чьему приказу? Где пропуск?» и т. п. Дело окончилось выкупом и, после ухода молодых в дом, шутовством наряженной свахи пред уличными зрителями. Я не мог оставить без внимания нелепого обычая «встречи», и в ближайшее воскресенье произнёс в храме проповедь о несообразности этого обычая с званием православных христиан, которое носят прихожане и которое они оскорбляют языческою встречею молодых. Я развил мысль, что радость истинного христианина при разных обстоятельствах жизни должна выражаться не бесовскими лицедействами, а скромными поступками и добрыми делами, что веселье души, утешенной своим или чужим счастьем, должно вызывать не сквернословие и грубые, непозволительные шутки, а такие речи, которые для других могли бы послужить полезными уроками знания и жизни, и которые, не краснея, честный человек мог бы вести перед девушками и детьми. Вместе с этим я напомнил слушателям древние времена русского язычества, когда у нас много было чародеек и колдуньев, которые, при всех важных обстоятельствах жизни своих соседей или односельцев, появлялись в домах последних, и, пользуясь их невежественным суеверием, брали с них выкуп за освобождение от мнимой порчи, – которые появлялись и во время и вскоре после свадьбы; потом показал им сходство потешной свахи с древней обманщицей-знахаркой, и, в заключение, советовал заменить языческие обряды встречи более приличными обрядами, наприм. приёмными, уважительными и благожелательными речами и хлебом и солью.

* * *

Вчера была вторая свадьба. Приглашённый, после венчания, в дом жениха, я завёл речь об обычае встречать молодых, против которого несколько дней назад говорил проповедь. Родственники и знакомые женихова отца, бывшие у него в гостях, старые и молодые, все в один голос объявили, что этот обычай – сатанинский. Я снова описал несообразность этого обычая с истинным христианством, и просил стариков – удерживать младших от его повторения. Старики дали слово, прибавив: «нам и самим, батюшка, он больно не нравился, когда мы женились, не нравится и нынешним молодым, кого ни спросите. Да так водилось: ну, и терпели. Теперь ты научил нас добру: и мы кинем бесову потеху».

* * *

Едва успел я успокоиться относительно неблагоприличной, тяжёлой и соблазнительной «встречи молодых», как внимание моё снова встревожено было другим, уже вредным, и душепагубным обычаем. Это «посиделки». Так называются у нас ночные собрания девушек в каком-нибудь доме, чаще – в бане или в светлице, (пустой и чистой задней комнате, называемой также горницею). В эти собрания приходят молодые парни, – и таким образом «посиделки» делаются местом опасного, свободного сближения обоих полов необразованного сельского юношества, местом нравственного растления и даже разврата. Обычай посиделок до того укоренился в нашем селе, что матери сами посылают взрослых дочерей на собрания, приговаривая: «поди, милая, повеселись на посиделках: что тебе здесь корпеть со мной одною? Там попоёшь, посмеёшься, поиграешь с парнишками». И дочь идёт на «посиделки», и – всего чаще возвращается оттуда с потерею стыда, а нередко и чести. Сильно смутил мою душу этот обычай, и я, после некоторого размышления, нашёл самым лучшим, первым средством против него церковное поучение. Поэтому я приготовил и, как только настал день службы, сказал прихожанам слово. В своём слове я изобразил всю опасность «посиделок» для нравственности взрослых девушек, заклинал отцов и матерей именем Господа и св. апостола Павла, предписавшего воспитывать детей в страхе и учении Господни, удерживать взрослых дочерей от посещения посиделок, предлагал заменить уединённые собрания девушек собраниями в тех избах, где находятся строгие отцы и матери, и ни в каком случае не допускать в подобные собрания праздных парней, которые, в эту пору, в своём месте, должны заниматься своим делом, наконец – объяснил значение доброй нравственности девушки для неё самой, для её семейства, для будущего её мужа и для всего общества. Слово, сказанное мною просто и с сердечным участием, вызвало слёзы на глазах многих отцов и матерей. Даже девушки некоторые плакали. О, если бы Господь устроил так, чтобы обычай посиделок потерял свою пагубную силу!

Спустя несколько времени мне случилось в одном доме давать молитву роженице. Пожилая хозяйка, свекровь роженицы, вступила со мною в разговор и, между прочим, спросила: «как это ты, батюшка, знаешь всё, что у нас делается? Вот и о посиделках ты узнал и рассказал нам в церкви таково жутко». Я отвечал, что о посиделках узнал, случайно от одной старушки, слышал и от многих других, и, видя пагубность этого обычая, объяснил это прихожанам. «Правда твоя, батюшка», продолжала хозяйка: «много худого бывало на посиделках, много. Спасибо тебе, что ты надоумил и нас, – старых. Теперь мы не пущаем матёрых девиц на посиделки: не годится; а парням и к маленьким девчонкам след замело». Я начал повторять хозяйке уже говоренное всем прихожанам в церкви, что если девушек будут беречь, если не будут пускать их без строгого надзора и в хороводы, и в лес, и на работы и т. п., где они могут видеться и оставаться наедине с парнями, то, после свадьбы, мужья станут этих девушек любить, не станут их бить, не будет в семействах ссор, а появятся мир и тишина, покой и радости. На это хозяйка с жаром заметила: «правда, батюшка, правда! И в нашу пору, которые девки не ходили на посиделки и не гуляли по воле, те повышли все замуж счастливо, а которые ходили на посиделки, да гуляли, только на горе, да на слёзы, да на побои вышли замуж; и которые парни не вертелись около девок, те стали хорошими мужьями, а которые любили бегать за девками, те и мужьями стали – не дай Бог!»

* * *

Простой народ наш всегда готов слушать добрые советы и исполнять их, лишь бы советы давались вовремя и благоразумно. Благодаря толковитости простого народа, его способности понимать и принимать к сердцу внушения истины, сельский священник много может сделать в своём приходе для распространения спасительных сведений о православной вере, здравых житейских мыслей, для искоренения господствующих в приходе пороков, предрассудков и суеверий. Три дурных обычая Бог помог мне если не совершенно искоренить, то сильно ослабить в своём приходе: в церковь, ко времени венчания, никто не является заметно нетрезвым, встречу молодым делают хлебом-солью и поздравлениями, на посиделки не пускают девушек старше 14 лет, да и за теми смотрят назначаемые для этого надёжные женщины-матери, а парней вовсе не допускают в собрания посиделок. Но я должен сознаться, что своими успехами по должности пастыря, после высшей помощи Божьей, я обязан образованию. А между тем, что я вижу здесь? В моём селе нет даже и плохого училища, и – только два слабо-грамотных крестьянина. И сколько суеверий, между прочим, гибельных для душевного спасения, которые время открывает передо мной в убеждениях прихожан! Недавно, например, был со мной случай, который стоит замечания. Приходит женщина, вся в слезах. «Что ты плачешь?» – «Я видела дурной сон». – «Какой?» – «Сплю это я, а сама думаю, что не сплю, а хожу по двору. Вдруг, откуда ни взялись, мимо меня побежали поросята, и все-то в крови: так руда и течёт ручьём по мягким щетинкам» – «Что же из этого?» – «Да ведь я только что выздоровела, а перед тем причащалась?» – «Какое же отношение между кровью маленьких домашних животных и св. Причастием?» – «Ведь говорят, что Причастие не снесёшь, – не стерпишь, коли кровь выпустишь, али увидишь, коли против ветру раньше шести недель пойдёшь, али от мужа не откажешься. А я вот кровь видела, большую кровь, и боюсь, что потеряно Причастие и прогневила Господа». Говоря последние слова, несчастна рыдала. Я объяснил ей, что сновидения не могут отнять у человека благодати единения с Господом, даруемой нам в Причащении, как бы они дурны ни были, что благодати спасительного Причащения не может исторгнуть из нас ни ветер и ничто другое, так как эта благодать, принимаясь устами тела, таинственно сообщается душе, и чрез неё, потом содержит в святости и удостоившихся оной тело. После долгого разговора на приведённую мысль, суеверно встревоженная женщина успокоилась, просветлела лицом и распростилась с благодарностью за вразумление. Вот какое нечаянно открылось суеверие! А я прежде, говоря пред общим Причастием прихожан поучения, вовсе не касался этого недуга душ их, поддерживаемого в народе, кажется, раскольническими начётниками и начётчицами и, с их слов, плохими православными грамотеями. Нет, надобно непременно открыть училище, хотя в своём доме. Познакомивши детей с грамотой, чрез восприимчивые и общительные души, всего успешнее можно будет проводить душеполезные и разумные понятия и правила в умы и сердца остальных прихожан, взрослых, пожилых и старых. От детей всего удобнее узнавать и разные предрассудочные или суеверные убеждения, существующие в семействах.

* * *

Невольно приходят мне на мысль слова доброго наставника семинарии по предмету пастырского богословия, бескорыстие есть лучшее средство сделать прихожан щедрыми, а напрасливость вымогательства охлаждают усердие. Справедливость этих слов я дознал собственным опытом: обходя прихожан для сбора первые два раза, я брал с благодарностью, что давали мне, а если жаловались на бедность, утешал бедняков надеждою на помощь Божию; если же скудость была вопиющая, наделял их чем-нибудь из полученного от других прихожан. Отправляюсь ныне для сбора в третий раз. Нынешний год, вообще неурожайный, в наших местах – среднеурожайный. Но прихожане так щедро наделяют меня всяким зерном, что я часто вынужденным нахожусь останавливать их на половине усердия. Оказалось, что нынешний мой сбор равняется двойному сбору за лучший из прежних годов. То же самое испытал я и на требах. До меня существовала определённая плата за каждую требу, смотря по её важности или трудности, и, если крестьянин не принесёт этой платы, или принесёт, да неполную, треба совершалась с некоторыми не значительными, но чувствительными для религиозных прихожан, опущениями. Я отдал дело за требы на совесть самих прихожан: может крестьянин заплатить сколько-нибудь, платит; не может, – считает за собой. Кроме того, я ввёл в обычай – хоронить каждого покойника с выносом, т. е. ходить за ним в дом, и провожать его на кладбище, – каждую повенчанную чету отводить из храма в венцах, без особой платы, как это было до меня. Вышло, что недоимчиков за требы теперь гораздо меньше, чем было прежде, и, вдобавок, прихожане наперерыв стараются наделять меня всем, что только есть у кого хорошего, молоком, маслом, пшеном, яблоками; грибов много в лесу, несут грибы; ягод много, – ягоды. И тем охотнее они это делают, что все излишнее из их приносов я рассылаю иногда причту (что, впрочем, случается редко, так как крестьяне и причт наделяют вместе со мною) и всегда – бедным, хворым, сиротам, беспомощным старушкам и т. п.

* * *

Не знаю, захотел ли бы, сумел ли бы и имел ли бы я возможность поступать так с прихожанами в расчётах за требы, если бы семейство было у меня вдвое или втрое больше (моё семейство состоит из 3 человек). Но пока я стараюсь быть крайне умеренным в получении платы за требы, чтобы совершенной непритязательностью заслуживать любовь и щедрость прихожан. В моём приходе нет причту жалованья, а у дьякона – большое семейство: так в первую пору, после моего поступления, когда крестьяне ещё только всматривались в мои действия и в новый порядок, он сильно нуждался сравнительно с прежним; но теперь положение его гораздо лучше прежнего. Крестьяне умеют ценить бескорыстие не только в духовных лицах, но и во всех людях, с которыми имеют дело, – умеют ценить и награждать его. В три года сельской священнической жизни я приобрёл убеждение, что православный русский мужичок не даст умереть с голоду не попросливому причту, найдёт средства осыпать его и различными посильными и подручными, мелкими в отдельности, но крупными в сложности, вспомоществованиями и утешениями.

* * *

Ещё не прошло и четырёх лет после моего вступления во священники, а уже мне удалось и устроить в своём селе две кое-каких школы, и ввести в храме благообразное хоровое пение. Одну школу я открыл у себя, а другую в доме причётника, человека умного от природы, довольно развившегося чрез постоянное чтение духовных книг, опытного в жизни и трудолюбивого. Мальчики ходят к нам без платы за учение, но со своими книжными и письменными принадлежностями: бедным детям, не могущим достать ни книги, ни бумаги, ни чернил, мы даём всё это даром, покупая для них книги, бумагу и т. д. на деньги, нарочито выпрашиваемые у мира. Есть уже мальчики, которые, выучившись читать и писать и познакомившись с первыми правилами арифметики и с выдержками из грамматики, необходимыми для умения правильно писать по-русски, оставили школу и начали учить дома братьев и отцов, дядей и других родственников. Вскоре после открытия наших школ, крестьяне, особенно мальчики и молодые парни, обнаружили сильное желание становиться на клиросе для пения. Мы с причётником-учителем отобрали человек 15 грамотных и стали готовить их к каждой службе в богадельне, устроенной при церкви. Неграмотные становятся возле клироса, прислушиваются и подтягивают. Некоторые из неграмотных так восприимчивы, что в короткое время памятью усвояют слова и напев всех постоянных праздничных стихов вечернего, утреннего и литургийного богослужения, и допускаются в хор, где, по умению петь изученные стихи, сливаются с грамотными. Стройное пение очень понравилось крестьянам. К нам в церковь для слушания его, начали ходить толпы богомольцев из других, смежных приходов. А в нашем селе поднялись из своих домов и начали посещать церковь дряхлые старики и дряхлые старухи, по нескольку лет не выходившие дальше двора. Однажды подобный старичок, поддерживаемый двумя сыновьями, подходил после обедни, к кресту. Я попросил сыновей завести ко мне в дом уставшего старика для отдыха, и, когда старичок пришёл ко мне, сказал ему: «Поздравляю тебя, дедушка, со здоровьем! Ты, верно, поправился. Я тебя не видал года два после своего поступления сюда, а вот ныне Бог помогает тебе посещать святую службу».

«Да, батюшка, – отвечал старик, – слава Богу, кое-как перемогаюсь. Пение-то у вас в церкви больно хорошо. Слушал, слушал, как хвалят, и сам собрался однажды: с тех пор и хожу всегда. Как ни устану, а придёт праздник, – опять тянет в церковь. Сладко-то поют, батюшка, так и молиться как-то охотнее, да и болезнь забываешь».

Подобные отзывы о стройном хоровом пении я слышал много раз после того и от других прихожан и не прихожан разного пола и возраста.

История нашего хора ясно показала и доказала мне, что народ наш любит стройное пение, и что это пение, если сельские священники будут вводить его в своих церквах, много может содействовать развитию в народе религиозного чувства. Недаром наша церковь, со времени появления в ней согласного, хорового пения, до тесноты наполняется молящимися, даже из других приходов, – наполняется так, что, за недостатком места, многие стоят вне церкви, у окон и вообще в ограде.

Кстати – о грамотности. Крестьяне понимают пользу, и умеют ценить добросовестные труды тех, кто заботится о распространении её между ними. Недавно человек пять богатых прихожан являются ко мне с предложением платить за обучение каждого достаточного мальчика по З рубля сер. в год, а относительно бедных отцов ручаются, что в хорошие годы будут благодарить за труды, чем Бог пошлёт. Захваченный врасплох таким предложением и не умев ничего сообразить, я, под влиянием побуждения, с которым начал обучение крестьянских мальчиков, стал было отказываться от вознаграждения, но представители мирского мнения настаивали и, между прочим, говорили мне: «Ты, батюшка, учишь даром, а вон в сёлах, где училища, учители получают жалованье. Нам совестно глядеть и в глаза тебе и Н. Ф-чу (причётнику), что мы ничем не благодарим вас за добро нашим детям и за труды».

Я согласился на предложение прихожан, и теперь мы с причётником-учителем думаем на половину назначенного вознаграждения ежегодно усиливать средства учения мальчиков, особенно книжные: думаем, например, выписать несколько экземпляров вновь изданного на русском наречии св. Евангелия, несколько экземпляров молитвенника и один какой-нибудь, полезный для духовно-нравственного образования, журнал, приспособленный к понятиям простых людей.

* * *

Недавно случилось со мной обыкновенное, забавное с внешней стороны, но не шуточное в отношении к духовному состоянию моих пасомых, происшествие. На улице я встретился с одной старушкой. Старушка, увидев меня, смешалась, растерялась, и, едва я удалился на несколько шагов, воротилась назад. Я замедлил походку, и, поравнявшись со старушкой, сказал:

«Замечаю, бабушка, что встреча со мною расстроила тебя. Ты, знать, держишься мнения, что, если встретишься со священником, так, быть худу».

«Нет, батюшка: я забыла кое-что дома».

«Не обманывай, бабушка: грех. Скажи правду. Если ты забыла что-нибудь, прости меня за то, что я оказал недоверие к тебе, а если веришь в несчастье от встречи со священником, признайся: я не осужу тебя за это, как преступницу; я только пожалею о тебе и ещё постараюсь помочь беде как-нибудь».

«Виновата, батюшка! Так и мнится, что иду на несчастье, коли встречусь с вашей милостью, али с другим-кем из священного чина».

«Привычка – вторая природа. Отставать от мыслей, которые жили в нас десятки лет, трудно, хоть бы это были мысли ложные. Но приходи в воскресенье к обедне. Я всем поговорю об ошибочности убеждения, будто встреча со священником предвещает несчастье».

Старушка опустила глаза, и на лице её выразились неудовольствие и огорчение.

«Будь покойна, – продолжал я, – я не упомяну о том, что ты подала мне повод говорить против мнения о встрече со священником: моя встреча с тобою останется известною только тебе и мне».

Старушка радушно приняла от меня благословение и бодро пошла назад, туда, куда шла до встречи со мною.

В воскресенье я произнёс проповедь о суевериях и предрассудках. Здесь я объяснил, что убеждение в несчастье от встречи со священником, принадлежит к числу суеверий; тут же я коснулся и другого предрассудка, будто в понедельник не должно начинать никакого важного дела. Я раскрыл прихожанам происхождение названных ложных убеждений, указав на первые времена после введения в России христианства, когда некоторые из наших предков, не совсем отвыкшие от язычества, уклонялись от посещения храмов Божьих в воскресные дни, и когда пастыри церкви, по распоряжению великого князя, судили и наказывали таких в следующий за воскресеньем день, т. е. понедельник. За тем и раскрыл всю неосновательность и весь вред подобных верований. Может ли быть, говорил я, чтобы священник, удостоенный Богом, благодати молиться за пасомых, освящать их таинствами, вязать и решить в исповеди, своею особою нёс им несчастье? Благословение священника не должно ли, напротив, сообщать встречающим его духовным чадам духовную, вспомоществующую силу и для перенесения всяких видимых, ожидающих их, неприятностей, опасностей и несчастий, и для преодоления препятствий, и для избежания тёмных козней дьявола? Относительно обычая считать понедельник тяжёлым днём я сказал ещё, что наблюдать его следовало бы разве тем, которые любят праздновать воскресные дни до совершенного расслабления и полного самозабвения. Кто проводит воскресный день в бражничестве, тот теряет на следующий день способность к здравым соображениям, так что, если в понедельник принимается за важные дела и предприятия, то эта решимость очень часто сопровождается ошибками и промахами и оканчивается несчастьем или неуспехом. Слова мои рассеивали туман затронутых ложных убеждений, носившийся в душах прихожан, которые их держались.

* * *

Да, последнее замечание, сделанное мною месяца три тому, не было ни ошибочно, ни преувеличено. Нынешней весной, которая началась очень рано, мои прихожане выехали на пашню в Фомин понедельник, к ужасу соседних крестьян, которые очень жалели, что теряют отличный день работы, но боялись начать её в тяжёлый понедельник. Когда крестьяне спрашивали моих прихожан на счёт их смелости, эти последние отвечали, что считать тяжёлым будничный понедельник следует только пьяным, да хворым, а для трудовых и здоровых он – как и всякий другой день. «Так и батюшка учил нас в церкви». Теперь решительный и окончательный успех моих внушений будет зависеть ещё от того, каков ныне будет урожай.

* * *

Слава Богу, слава Богу! Все обещает отличный урожай. Весна стояла редкая. Лето началось чудно хорошо. Пойдёт дождичек, потом вдруг заблестит на небе, солнце, и согреет смоченную землю и увлажнённую растительность. Зерновые хлеба наливаются прекрасно. Мои прихожане – в восторге от ожидающего их обилия, и нередко, вспоминая про Фомин понедельник, подшучивают над самими собою за прежние времена неразумия, когда они от души верили, что начать пашню или другую какую работу в понедельник значит – обречь её на неуспех, а себя – на несчастье Дай Господи, чтобы ничто не испортило налива и не рассеяло надежд на урожай!

Июнь 1860 года.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Сентября 11 дня. Цензор, Архимандрит Филарет.

Церковное чтение по своему предназначению, должно служить для народа руководством к молитве и возбуждать в молящемся благоговейные чувства. Поэтому требуется, чтобы оно было совершенно внятно, а внятным оно может быть тогда, когда чтец читает громко, неспешно, раздельно и выразительно. Громкость чтения зависит от физического устройства голосовых органов чтеца, и, пожалуй, не составляет ещё необходимого, существенного условия внятности; и слабый голосом может читать внятно, если будет читать неспешно, раздельно и выразительно. Неспешность чтения есть первое и главное условие внятности. Читать неспешно не значит ещё читать протяжно. Между спешным и медленным чтением есть золотая середина. Раздельным чтение бывает тогда, когда оно производится с более или менее продолжительными остановками на знаках препинания, а выразительным, – когда производится не монотонно, а с надлежащими повышениями и понижениями в голосе, сообразно смыслу речи. Всё это, конечно, известно каждому священнику; но понимают ли это наши сельские причётники? Как многие из них читают, – это известно каждому. Что это за чтение? Это медь звенящая и кимвал звяцающий; это неопределённые звуки без мысли и чувства, которые долетают до слуха и нисколько не проникают в душу. Самый внимательный молитвенник в таком быстром потоке неопределённых звуков ничего не уловит, особенно когда у причётника перебит, как говорят, язык; а перебивают язык от того же спешного чтения. Сверх того, некоторые из причётников выносят другую привычку из училища и семинарии – читать не природным голосом, которым Бог одарил, а quasi – басом. Но что это за голос? Это пародия баса, это насмешка над самим собою, насилование природы. Неестественный голос ещё более увеличивает невнятность чтения, и, кроме каких-то неопределённых, неясных – гортанных звуков, ничего не разберёшь в таком чтении. Может ли такое чтение служить для простого народа руководством к молитве, возбуждать религиозные чувства, восторгать душу к Богу? По правде сказать, нисколько! Крестьяне, стоя за службой, не слушают, что читается, потому что не могут ни расслышать, ни понять читаемого, и шепчут свою посильную молитву. Но читай причётник своим природным голосом, если не протяжно, то неспешно, с более продолжительными остановками на точках, хотя бы и не было надобности переводить дух, с менее продолжительными – на двоеточиях и с, кратчайшими на запятых, – и чтение, даже монотонное, будет довольно внятно; а если притом повышать и понижать голос, соответственно смыслу речи, хоть на один тон выше и на один тон ниже основного тона, по подобию того, как священники читают молитвы, и для большей выразительности ещё усиливают голос на некоторых словах, выражающих силу мысли или чувства в речи, то чтение будет ещё вразумительнее. А то спешное чтение наших причётников обратилось в притчу: «промолол как дьячок: Помилуй мя Боже», – вошло в пословицу. Значит и простой народ сознаёт неуместность спешного чтения. Эта пословица есть ничто иное, как своеобразная в простонародном духе критика на чтение наших причётников. Пословицы выработаны здравым смыслом простого народа. И под грубою формою часто скрывается правая мысль; и в простом, невежественном народе часто проявляется светлый взгляд на дело. Подчас не мешало бы поучиться нашим причётникам чтению у некоторых читательниц, которые занимаются чтением Псалтыри по умершим. Умилительно слушать, как они читают! – Тихо, плавно, внятно и выразительно, с надлежащими остановками, с интонацией. Слова их так и проникают в душу – и, так сказать, врезываются в сердце. Если не перенять их манеру вполне, то сколько-нибудь приблизиться к ней не мешало бы. Умеренная спешность чтения в сельских приходских церквах ещё бы ничего: к этому уже привыкли, да она составляет некоторого рода необходимость; потому что в простую – повседневную службу прочитать протяжно около 100 печатных листов in 4-о, а в великопостную и вдвое более – не лёгкое дело для чтецов, а для молящихся не легко без отягощения простоять продолжительную службу и быть внимательными в продолжении столь долгого времени. Но спешное чтение: Господи помилуй 40 раз совсем возмутительно. Как читают это наши причётники? Иной причётник начнёт читать Господи помилуй 40, по обыкновению спешно и монотонно; у него при этом одна мысль – выговорить за одним дыханием столько раз Господи помилуй, на сколько хватит воздуху в лёгких, – за все 40 раз разве только однажды переведёт дух. Слова, так сказать, барабанной дробью раздаются из уст чтеца и сливаются в какой-то неопределённый, отзывающийся трескотнёю, гул, так что слышишь не Господи помилуй, а что-то другое, – что именно, трудно разобрать. Простонародный взгляд на спешное чтение Господи помилуй проявляется иногда в кощунственных народах²⁷⁴. Значит и простой народ видит всё неприличие такого чтения. А какое средство употребляют причётники, чтобы произнести Господи помилуй именно 40 раз? – Считают по пальцам, притом разными способами: иные пальцем правой руки считают по пальцам левой; другие обе руки пускают в ход, и считают попеременно то на той, то на другой; иные, положив руки на аналой ладонью вниз, шевелят поочерёдно всеми пальцами, или, опустивши руки вниз, подле бедра выделывают пальцами штуки, – и это отсчитывание производят в глазах народа! И смешно и жалко!.. Что такое Господи помилуй 40? Это – усиленное моление грешника о помиловании, в котором он, как осуждённый, более всего нуждается; это – выражение вздохов души, скорбящей о грехах и взывающей к милосердию Божию, это вопль отягчённой грехами совести. Многое множество грехов наших: мы их содеваем во всякий день и во всякий час, – и Господи помилуй должны взывать много раз. «И во всяком времени молитв, – говорит Симеон Солунский, – Господи помилуй четыредесять глаголем во очищение во всяком дни и часе неизглаголанных грехов наших»²⁷⁵. Следовательно, чтобы чтение это соответствовало своему значению усиленного, прилежного моления, и выражало скорбное чувство души, – так сказать, вздохи и вопль внутреннего человека, нужно Господи помилуй произносить не спешно и не монотонно, а с понижением голоса, а если и в один тон, то по крайней мере – то с усилием, то с ослаблением голоса. Когда в минуты уединения и часы раздумья найдёт на человека мысль о грехах, появится чувство скорби и из груди вырвется невольный вздох со словами: «Господи помилуй, Господи помилуй», то как он произносит эти слова? – уж конечно, не так, как наши причётники, – не монотонно, а голосом волнующимся. Если не тем же тоном не с теми же вздохами, то несколько похоже на такое естественное проявление чувства можно читать и Господи помилуй 40. Именно в этом случае можно делать так: произнеся в первый раз Господи помилуй тоном, которым читано пред тем, во второй раз произнесть несколько ниже противу первого, хотя на ¼ тона или на полтона, никак не больше, – в третий раз ещё ниже, за четвёртым опять повысить голос до первого тона и понижать его в следующие два раза, дальше на третьих трёх разах произносить эти слова точно так же, и наконец, к трём третицам, или 9 разам, прибавлять ещё однажды отдельное Господи помилуй, и после этих 10 раз сделать остановку. Точно таким образом продолжать и остальные три десятка, делая остановку после каждых 10 раз. Или: не повышая голоса, а читая в один тон, можно на первом Господи помилуй только усиливать голос и произносить несколько громче, а на следующих двух разах ослаблять, затем на следующих каждых трёх разах снова усиливать и ослаблять, в десятый раз произнести однажды более или менее усиленно, и точно также после каждых 10 раз делать остановку. Таким образом в этом неровном, то усиливающемся, то ослабевающем чтении, в волнующемся и изменяющемся голосе, как бы осязательно выразится усиленное моление, и скорбное чувство, и вздохи души, и вопль совести, – и слова Господи помилуй будут произноситься вразумительно, выговариваться внятно, а не будут уже отзываться барабанной дробью и бессмысленной трескотнёй, не будут иметь сходства с теми выражениями, которыми простой народ их пародирует; и эти простонародные пародии потеряют смысл. Да и к помощи пальцев при таком способе не нужно будет прибегать и смешить благоразумных людей таким отсчитыванием.

Конечно, нет ничего нового в том, что здесь сказано, да и не то в виду имелось. Нам хотелось только напомнить о недостатках нашего церковного чтения, и возбудить в других подобное же сознание и размышление об изыскании средств к устранению этих недостатков. Мы привыкли к такому чтению, как будто не замечаем его недостатков, и потому равнодушно его слушаем. Но если вдуматься хорошенько в положение дела, поразмыслить о важности и цели церковного чтения, то истина невольно представится в своей возмутительной наготе, и необходимо появится мысль: нельзя ли улучшить внешнюю сторону нашего Богослужения? Нельзя ли улучшить наше спешное, не понятное для молящихся чтение? Не пора ли и нам – священникам, и нашим причётникам понять это? Конечно, причётники, читающие не благообразно, не по чину, не понимают всей важности церковного чтения и тяжести соблазна, в который вводят они народ, подавая ему повод сочинять на свой счёт пословицы и пародии. Дело священников внушить им это, обличить, запретить, вразумить, научить. Горе миру от соблазна: обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит (Мф.18:4). Кто по неразумию это делает, с того Бог меньше и взыщет, а кто, больше зная и больше понимая, не обличит, не вразумит, не научит неразумного, с того Бог больше и истяжет. Раб ведевый волю господина своего, и не уготовав, ни сотворив по воли его, биен будет много. Неведевый же, сотворив же достойная ранам, биен будет мало. Всякому же, емуже дано будет много, много взыщется от него, и емуже предаша множайше, множайше истяжут от него. (Лк.12:47–49).

Священник А. Луканин

Минской губернии, бобруйского уезда, в м. Паричах открыто новое училище для девиц духовного звания. Основание этому училищу полагает жена помещика Минской губернии, г-жа Пущина. Как особенно полезное для тамошнего края, «посреди смешанного народонаселения литовского», училище это принято под высочайшее покровительство Её Величества Государыни Императрицы. Содержание 25 девиц, которое, по примерному исчислению, должно простираться в год до 1300 р. с, обеспечено Всемилостивейшим пожалованием к ежегодному отпуску с 1 июня текущего года из собственных сумм Её Величества по 700 р. с. Недостающую же за тем сумму жертвуют на тех же условиях августейшие дети Их Величеств. Затем Её Величеству ежегодно будет представляем отчёт о преуспеянии заведения. Училище открыто 8 сентября, в присутствии преосвященного Михаила, которым совершено и освящение дома для училища.

Говорят, что в штатное число воспитанниц, которых содержание обеспечено Всемилостивейшим пожалованием, будут избираемы по преимуществу сироты; но в училище будут принимаемы вообще девицы духовного звания за небольшие денежные взносы. Местное духовенство встречает новое заведение с полным доверием и живейшей благодарностью: священники спешат заявлять просьбы о помещении в нём своих дочерей. Очень естественно! Кто ближе знаком с духовенством минской епархии, тому должно быть известно, что оно большею частью далеко не равнодушно к образованию женской половины своей. Сознание необходимости этого образования держится здесь отчасти преданием, так как и в прежнее время дочери здешних священников были более или менее образованы. получали своё образование или в каких-либо частных учебных заведениях, или в домах своих родителей под руководством гувернанток, обучавших вместе дочерей нескольких священников. Потом это сознание поддерживалось местным епархиальным начальством во всё управление нынешнего преосвященного Михаила: преосвященный напоминал об этом духовенству при всяком удобном случае, особенно во время поездок по епархии, и сам преподавал священникам советы касательно способов к образованию их дочерей. В последнее время это сознание оживлено более прежнего. Независимо от общего движения, какое повсюду обнаружилось у нас в эту пору по вопросу об образовании женщин, к этому способствовали усиленные заботы местного епархиального начальства о нравственном возвышении духовенства, стремление к этому в самом духовенстве, которое более и более чувствует особенность своего положения и призвания посреди смешанного и разноверного населения края. Тут становилось ясным, что для нравственного возвышения духовенства необходимо также нравственное возвышение женской половины его, посредством соответственного образования её. В то же время развитие крестьянских при церквах школ, составляющее одну из лучших и благороднейших, сторон деятельности здешнего духовенства, в свою очередь приводило к мысли об усилении образования девиц духовного звания, чтобы они могли впоследствии посвящать себя обучению и воспитанию в особенности крестьянских девочек.

Потребность в женских духовных училищах давно сознавало местное епархиальное начальство, равно и духовенство. Желания того другого начинают осуществляться в учреждении паричского училища.

По отношению к местным и общим условиям быта минского духовенства, паричское училище представляет три существенные выгоды. Оно прежде всего – училище русское, основанное русскою дамой. Это, если не ошибаемся, совершенная новость в здешнем крае, это едва ли не единственное здесь русское женское училище. По крайней мере, сколько мы знаем, пансионы разного рода, куда более состоятельные, хотя и не очень многие, священники обыкновенно помещали своих дочерей, и по личному составу воспитательниц и воспитанниц, и по характеру образования, – преимущественно польские. Тем родителям, которые хотели воспитывать своих дочерей дома и для этого держать гувернанток, опять приходилось приискивать их между польками. Если бывали здесь исключения, то очень редкие. Таким образом в домашнем, как и пансионском, обучении и воспитании русский элемент, проявлялся слабо, стоял в тени или совсем ускользал. Русский язык воспитательницы и воспитанницы знали плохо, или совсем не знали. И теперь часто можно встретить здесь дочерей и молодых жён священнических, которые хорошо говорят и пишут по-польски, читают польские книги духовные или светские, но плохо знают русский язык, не умеют писать по-русски, совсем незнакомы с русскими книгами. Кроме того, воспитательницы подчас не чужды бывают известных религиозных и национальных антипатий, которые препятствуют им иметь сочувствие к своим воспитанницам, – «попадзянкам», или даже побуждают их настраивать на свой лад понятия и симпатии последних. Высказываясь таким образом, мы не говорим, чтобы знакомство с польским языком и образованием было совершенно излишне для здешнего духовенства: по местным условиям оно нужно, и духовенство справедливо не пренебрегает им, поддерживаемое в этом отчасти, как кажется, и советами епархиального начальства. Но при знании чужого, прившедшего, хотя и очень близкого, тем страннее недостаточное знание своего. Вообще мы остаёмся чужды нетерпимости и неприязни к польско-католическому элементу: пусть он живёт и господствует там, где ему место. Но всякое стремление его к расширению и преобладанию вне своей среды должно встречать равносильную остановку в пробуждении элемента русского. Потому мы не можем не чувствовать живейшей радости при виде женского училища, где в характере образования этот последний элемент будет господствующим. Паричское училище может пробудить сознательное движение в пользу русского элемента и поддерживать его значение по крайней в среде, ему свойственной, как то: в духовенстве и православном населении края, состоящем под влиянием его.

Потом, как училище для девиц духовного звания, оно будет, конечно, иметь свой особенный характер, отличный от характера обыкновенных женских пансионов. Чтобы ни говорили нам о бесполезности или невыгодах особых училищ для девиц духовного звания, мы всё-таки думаем, что нужны нам, пока обыкновенные женские училища, особенно те, какие могут быть доступны большинству дочерей наших сельских священников, будут таковы, каковы они теперь, когда характер их столько зависит от случайностей, от вкуса и средств содержательниц, мало представляет в себе педагогических условий правильного учебного заведения. С основанием женских гимназий, может быть, уменьшится надобность в особых училищах для девиц духовного звания; но скоро ли они будут в достаточном числе? А в том крае, о котором мы говорим, едва ли эти гимназии, если только они будут, уменьшат такую надобность при том преобладающем польско-католическом характере, какой они неизбежно примут здесь. Было бы, впрочем, странно делать женские духовные училища обязательными для девиц духовного звания. Дело идёт не о строгой сословной особенности, которая действительно была бы вредна и которой никто не желает, а о том, чтобы было заведение, где бы выбор предметов обучения, характер преподавания и воспитания был приспособлен к тем требованиям и обязанностям, с какими встретится в жизни будущая жена священника, особенно в западном крае, где она в настоящее время часто бывает незнакома напр. с исповеданием той церкви, которой служит её муж. Дело в том, чтобы было заведение, где бы, при обыкновенных предметах обучения, дано было важное место духовному, религиозно-нравственному образованию, которое было бы так дорого в жене священника, но которому нет такого места в обыкновенных наших пансионах. Дело в том, чтобы были заведения, способные приготовить девиц духовного звания к роли воспитательниц детей поселянских; эта роль предстоит будущей жене священника, но её не имеют в виду ни пансионы, ни гувернантки. Дело ещё в том, чтобы были заведения где бы воспитательницы не теряли из виду той среды, той обстановки, какая вернее всего придётся на долю их воспитанниц – дочерей священнических, развивали в последних не равнодушие или даже отвращение к ней, а стремление и способность возвысить, облагородить её. И можно надеяться, что высказанным нами потребностям будет удовлетворять и училище, основанное в Паричах. Говорят, что просвещённая и благородная основательница училища, прежде чем основала его, внимательно рассматривала все местные женские учебные заведения, вникала в их недостатки и добрые стороны, что ручается в особенности за практичность и приспособленность к местным потребностям устройства нового училища.

Нужно ли, наконец, говорить о благотворительном характере заведения, в котором прочно обеспечено содержание для воспитанниц из сирот духовного звания? Всю цену этого благодеяния поймёт тот, кто близко знаком с жалкою долею наших сирот, которым родители большею частью не оставляют в наследство ни нажитого состояния, ни пансиона, и которым, по смерти родителей, приходится иногда оставаться без крова, тереться по домам бедных родственников, может быть, не жалеющих для них куска хлеба, но лишённых возможности дать им воспитание. Правда, у епархиальных начальств есть в обычае давать им пособие, льготы; но известно, как скудны бывают эти пособия, как тяжелы бывают самые эти льготы, даваемые на счёт других, – когда напр. по смерти священника обязывают преемника его выделить часть поля и жалованья в пользу сирот предместника. Мальчиков-сирот берут ещё на казённое содержание в училищах; но как жить, как воспитаться девочкам? Для других сословий бывают, так называемые, приюты, но нет их для девиц духовного звания. Их берут иногда в женские монастыри, и здесь кое-чему обучат. Но много ли таких монастырей? И много ли, по крайней мере в большей части их, сирот-воспитанниц. Но не одним сиротам (духовного звания) приходится часто оставаться без воспитания. Бедность многих священников и особенно в западном крае, нередко лишает их возможности дать образование своим дочерям, при всём желании к тому. От того очень многие из них и не думают ни о пансионе, ни о гувернантках, – обучают своих дочерей как-нибудь сами, или же с помощью доморощенных и досужих учителей, числящихся напр. в причётническом классе. Если же они и решаются выделить долю из своих скудных средств на лучшее образование дочери, то как тяжёл для них подобный расход! Когда мы напр. видим (а точно мы видели это), что сельский дьякон, получающий 80 р. с. годового жалованья с обычными вычетами, отдаёт половину его на сына в училище, на другую содержит для своих дочерей, хоть и дешёвую, гувернантку, а сам кое-как пробавляется грошовыми доходами с прихожан, да хлебом, тяжёлым трудом добываемым с поля; то не достоин ли он помощи в благодарной, родительской заботе своей о детях? И как дорога будет ему, как будет оценена им эта помощь, если даже она будет состоять в приёме его дочери в училище за небольшой денежный взнос, а тем более без этого взноса! Желательно, чтобы более состоятельные лица духовного звания не добивались освобождаться от этого взноса в ущерб менее состоятельным, но не умеющим должным образом заявить и объяснить свои нужды, как это иногда бывает в подобных случаях. Грешно пользоваться благодеянием тому, кто может обойтись без него и, кто однако же, пользуясь им, отнимает его у действительно нуждающегося. Для более состоятельных из местных священников очень довольно уже того, что есть вблизи их училище, где за ограниченную плату они могут помещать дочерей с полным доверием к тому характеру воспитания, какого, конечно, не нашли бы они в мелких частных пансионах, куда принуждены были бы отдавать своих дочерей и, может быть, за более высокую плату.

Вообще великодушное учреждение г-жи Пущиной сколько благодетельно для местного духовенства, столько же казалось неожиданным, особенно в этом крае, где от средних и высших классов трудно ожидать симпатии к православному духовенству. Но благодарение Богу, есть ещё здесь благородные русские фамилии, в которых епархиальное начальство и местное духовенство встречает поддержку своим стремлениям и надеждам на возвышение церкви православной и самого сословия её священнослужителей, к чему между прочим, должно служить и образование женского пола в духовенстве. Чем реже эти фамилии посреди других, которых предки в былые времена покинули родную веру и национальность, или зашли сюда отъинуда, как незваные гости, тем почтеннее призвание их в крае, некогда русском и православном, потом ополяченном и олатиненном. Но мы не ошибёмся, если скажем, что учреждение г-жи Пущиной составляет вообще редкость посреди обычных проявлений общественной благотворительности у нас, которая касаясь разных предметов и классов, мало касалась духовенства и воспитания сирот его, как бы забывая о существовании его, о его значении и призвании в обществе. Оно – редкость и посреди обычных проявлений набожности и преданности церкви, по которым многие делают такие щедрые пожертвования на обители и храмы. Всяк волен так или иначе выражать свою набожность, свою любовь к церкви, и щедрые приношения на обители и храмы, конечно, дело богоугодное. Но не столько ли же богоугодное дело – пожертвование на украшение того храма, о котором сказано: не весте ли, яко храм Божий есте, и дух Божий живет в вас? Украшается этот храм христианским образованием, добрым воспитанием, которое есть основание доброй жизни ... Дать средство, приложить труд к воспитанию тех, кои лишены этих средств и для коих некому трудиться, – это дело истинной и просвещённой любви христианской! Без сомнения, этою любовью одушевлена была просвещённая основательница нового училища для девиц духовного звания, для которых она становится теперь не только воспитательницею, но и истинною благодетельницею и как бы духовною матерью. К совершеннейшей отраде местного духовенства и его сирот, материнское призрение на них будет исходить ещё оттуда, откуда оно бывает так прочно и живительно и откуда дано начало первому в России училищу для девиц дух. звания (в Царском Селе).

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Октября 18 дня.

Цензор, Архимандрит Филарет

Братья! Писание говорит, что худые, непристойные беседы портят, развращают добрые нравы: тлят обычаи благи беседы злы (1Кор.15:33).

В вашем крестьянском быту, лишь наступит осень, нападёт снег, делаются ночные сходбища, или вечерки, куда вы, отцы и матери, безвозбранно отпускаете молодых сыновей своих и дочерей, под предлогом будто бы заниматься рукоделием, а на самом деле для одной только игры. Что сказать вам об этих вечерках? Пожилые отцы и матери, кто из вас поумнее, да порассуднее, скажите, не развращают ли эти вечерки сердца молодых ваших детей? Я знаю, как дети ваши проводят там время: они поют песни, пляшут, лобызаются и говорят про себя, втихомолку, друг другу непристойные речи. Поэтому, прямо скажу, такие беседы на вечерках развращают, портят добрые сердца молодых ваших детей. Тлят обычаи благи беседы злы.

И действительно! Чего тут доброго и ожидать, когда молодые дети ваши, без всякого присмотра вашего, на стороне находятся одни одинёхоньки. Если что худое начнут петь, кто их остановит, кто их оговорит, чтобы не пели? Или: если сыновья ваши станут нашёптывать дочерям вашим нескромные речи, кто им запретит? Совершенно некому. Всякий там свою волю творит, всякий, ходя каждодневно на вечерки, всё более и более становится бесстыдным, всё более и более распаляет юное сердце к пороку, а иной вовсе развращается. Ты, отец и мать, отпускаешь сегодня своего сына или дочь на вечерки невинными, не знающими порока; но, кто знает, пробывши там до утренней зари, быть может, явятся они к вам порочными, развращёнными? Разве мало опытов случалось в приходе нашем, что некоторые из девиц, развратившись на вечерках, приносили незаконных детей? Вы на это не смотрите, а говорите, что, если ум есть у дочери, так она умна и будет, не испортится. Послушайте, что говорил некогда Тихон воронежский об обращении молодых детей в худом сообществе. «Ничто так не вредит человеку, наипаче юному, как злая компания. Якоже бо обхождение с добрыми есть такая школа, в которой без книг обучается человек честному житию: так, обращение со злыми бывает виною крайнего развращения. Хотя бы и природы доброй кто был, и добре воспитан, но, когда с развращёнными обходиться будет, трудно и почти невозможно тому не развратиться. Ибо злоба, как смола, прилипчива, и нечувствительно в добрые нравы входит и заражает их. Сказуют, что здоровые глаза, когда смотрят на больные, сами вред приемлют, а им никакой не делают пользы: так добрый, живя со злыми, сам портится, а не их исправляет»²⁷⁶. Вот что говорит нам Тихон воронежский! Слышите, как опровергает он слова ваши!

Неужели, после сего, вы не послушаетесь, станете отпускать опять детей своих на вечерки, оставляя их там одних, без вашего родительского призора? Вы тяжко согрешите пред Богом, если не будете оберегать их от соблазна. Горе человеку тому, говорит Христос, имже соблазн приходит. Уне есть ему, да обесится жернов осельский на выи его, и потонет в пучине морстей. (Мф.18:6–7). А святый Златоуст говорит: «родители, которые детей по-христиански воспитывать пренебрегают, детоубийц беззаконнейшие суть. Ибо детоубийцы тело от души разлучают, а они и душу, и тело в геенну огненную ввергают. Оной смерти, по естественному закону, никак избежать невозможно; а сие возможно бы было, ежели бы родителей нерадение не было ея виною. К тому же смерть телесную воскресение приспевшее абие упразднит; душевной же погибели никто не может возвратить»²⁷⁷.

Смотрите, родители, что говорит о вас святой отец. Он говорит, что те родители, которые по-христиански детей своих не учат, не наставляют на добро, хуже детоубийц. Вы скажете, что же делать нам, дети наши плачут, если не станешь отпускать их на вечерки? Что тебе до этого, пусть плачут; ты отец, ты мать, имеешь полное право запретить им и это; имеешь полное право наставлять их на добро, воспитывать их в наказании и учении Господни (Еф.6:4). Помните, от воспитания зависит вся будущая жизнь детей ваших. «Как свежий глиняный сосуд, – говорит Тихон воронежский, – чем сначала напоен будет, такой запах и чрез прочее время бытия своего издавать будет. Всяк рождается зол: в беззакониях зачат есмь, говорит пророк Давид от лица каждого из нас, и во гресех роди мя мати моя (Пс.50:7). Для сего, чтобы сделаться добрым, требует исправления, обучения: как конь свирепый и необузданный обучается, чтобы удобен и угоден был к езде. Страсти, хотя и имеются в молодом сердце, однако же ещё не усилились: и потому, когда сначала наказанием и страхом обуздаются, умирятся и укротятся, надобно ожидать доброй надежды в юноше, так воспитанном. Молодое деревцо, к которой стороне приклонено будет, так и до конца будет стоять: так и юное сердце, к чему приобручено будет, того и до смерти будет держаться»²⁷⁸. «Когда добре и в страхе Господни воспитан будет, таково и житие будет провождать: когда злу научится, злую злых нравов воню и в житии будет издавать. Но как человек ко злу склонен, то удобно всякому злу с молода научается, когда уздою страха и наказания от того не воспящается и свирепеющая плоть не укрощается»²⁷⁹.

Слышали вы, братья, какой вред, какое беззаконие происходит от худого смотрения за молодыми детьми, слышали также, что святой Златоуст почитает родителей, небрегущих о христианском воспитании детей своих, хуже детоубийц. Посему прошу и молю вас, отцы и матери, если желаете спасения себе и детям своим, не отпускайте их на вечерки, там не долго им потерять честь, не долго развратиться; а держите их у себя дома; пусть занимаются делом вечерами при вас, при ваших глазах, а не на стороне, без вашего присмотра и наблюдения, учите, воспитывайте их так, как заповедует Апостол, – в наказании и учении Господни. Аминь.

Первую несообразность в совершении русскими таинства св. крещения автор «Перспективы» выражает следующими словами:

«Когда приносят дитя крестить, то священник тотчас входит с ним в церковь, между тем как дитя ещё не крещено, ещё находится в состоянии оглашаемого и совершенного язычника».

Отвечаю.

Ни в одном требнике русском, Кассиане, не положено совершать оглашение в церкви, и нигде не было такого обычая, и то, что ты утверждаешь, оказывается совершенно ложно. Это ясно подтверждается и последованиями требников, где положены эти именно слова: приносимо бывает отроча к церкви; видишь, что – не в церковь.

По окончании оглашения положены такие слова: и оставив их священник приходит к купели, т е. оставив, разумеется, пред церковью, идёт к крещальне.

Когда же, по освящении воды, наступит время помазания св. елеем, так говорит требник: и приводим бывает крещаемый в церковь иереем, или диаконом (Требн. Вил. в л. стр. 34)²⁸¹.

В некоторых печатных требниках, особенно в большом московском, положено так: приносится же бабою отроча к церкви и пришедшу же и кумови хотящему восприяти крещении младенца, священник же поставляет их пред дверьми церковными к востоку лицем (Требн. Москов. в л. стр. 104).

После молитв, относящихся к оглашению, отречению сатаны и всяких дел его, и всех аггелов его, и всего служения его, и всея гордыни его, так написано: и повелит им внити в церковь (там же стр. III), т. е. тогда только повелевает им войти в церковь.

Сны плетёт Кассиан, а не доказательства представляет читателю.

Если же ты, Кассиан, видел кого-либо совершающим всё это в притворе, т. е. в бабинце, пред дверями церковными, но не в самой церкви, то здесь нет ничего противного древнему обычаю церковному²⁸². Читай о том Кирилла иерусалимского в огласительных его поучениях, особенно в первом на стр. 227., где он так говорит: «наперёд вы вошли в притвор (т е. сенцы) дома крещения, и сказано вам стать на запад с распростёртыми руками в знак того, что вы отрекаетесь от сатаны»²⁸³.

И в церкви западной, как гласит ритуаль²⁸⁴, прежде, нежели оглашаемый отречётся сатаны, священник, прочитав несколько молитв, относящихся собственно к заклинанию, тотчас вводит его в церковь, говоря: ingredere in templum Dei, ut partem habeas cum Christo in vitam aeternam, т. е. войди в храм Божий, чтобы имел ты со Христом причастие жизни вечной.

Сбивают тебя, Кассиан, с твоей позиции, употребляющиеся во всех многочисленных церквах крещальни, которые не вне, но внутри церкви находятся, ибо в крещальни вводят не иного кого, но только того, кто имеет креститься.

А что скажешь против литургии св. Василия и св. Златоуста? Где находятся слова: оглашеннии изыдите? Если им (как был обычай) сказано выходить после Евангелия, то до Евангелия они входили в церковь законно (licite).

Входил св. Амвросий, будучи ещё оглашённым, (Skarga in vita D. Ambr. tol. 1050), входил император Феодосий и другие, по свидетельству Барония (Baron. anno 314), на основании четвёртого правила или 84 главы собора карфагенского, где так говорится: «епископ пусть никому не воспрещает входить в церковь и слушать слово Божие, даже до литургии оглашенных, хотя бы кто был язычник, еретик, или иудей».

Подлинно, Кассиан, было бы делом более справедливым осуждать не оглашённых, но господ дворян, которые с оружием входят в церковь, где, как показал не однократный опыт, святые места оскверняемы были пролитием крови²⁸⁵. Не такой был обычай у оных древних христиан, как свидетельствует набожный император Феодосий (Lib. 4. de his, qui ad ecclessias confugiunt), говоря: «мы, которые облекаемся в оружие истинного господства и которым неприлично быть без вооружённых стражей, поступаем справедливо, когда, входя в дом Божий, оставляем оружие вне церкви», и проч. (Citatur е Baronio anno 431 et Socrate historico lib. 7. cар. 53).

На той же странице говоришь, что священники не знают формы крещения. – Отвечаю. – Могут быть такие по нужде, но в том смысле, как говорит Беллярмин (Lib. 1. cap. b de matrimonio sacramento): «для разумения таинств по смыслу католической церкви, равно для совершения и принятия оных достаточно, чтобы каждый знал, без чего не может быть совершено каждое таинство, а что собственно составляет в нём форму или материю, того не знать и о том не рассуждать может всякий без ущерба для веры. Пусть знает священник, что для крещения потребна вода с произнесением оных слов: крещаю тебя во имя Отца, и Сына, и Духа святаго. А что вода составляет материю, слова же форму, того он без всякой опасности может не знать; равно, если бы он принимал слова за материю, а воду за форму, не согрешил бы смертно, только бы действительно крестил». – Впрочем никогда нельзя сказать, чтобы между нашими священниками нашёлся такой, который не знал бы, что словами: крещается раб Божий N во имя Отца, и Сына, и Духа святаго, с троекратным погружением в воду или обливанием оглашенный действительно бывает окрещён, получает благодать Божию и становится из сына диавола сыном Божиим и наследником царствия небесного, из грешника делается святым.

Что касается опасности с больным некрещённым младенцем, то священники в требниках имеют кратчайший способ для скорейшего крещения (Требн. моск. 128 стр; вил. стр. 59). А старшие наши (т. е. епископы) и сами лично, и чрез визитаторов²⁸⁶ своих наставляют их, чтобы они в случае необходимости, оставив прочие обряды, обливали дитя водою, произнося только эти слова крещается раб Божий N во имя Отца, и Сына, и Духа святаго.

Ты утверждаешь, что форма крещения западной церкви гораздо совершеннее, нежели форма греко-русская.

Но в чём состоит совершенство формы крещения, с материей соединённой? Не в том ли, что всякий грех и наказание за него прощаются так, что никакой нечистоты, никакого порока не остаётся на крещённом, и душа его делается прекрасною, чистою и любезною Богу? Не в том ли, что подаётся eх ореrе ореrato²⁸⁷, благодать и дары божественные, которыми истинно и действительно оправдывается человек? Не в том ли, что эта форма сообщает особый характер душе человека, делает его сыном Божьим, наследником царства небесного и иные подобные дары сообщает крещаемому? Ты скажешь: совершенно так. А я спрошу тебя: имеет ли в себе такую силу, и греко-русская форма крещения или не имеет? Если имеет, то значит римская форма не совершеннее её, если же не имеет, то не только тебя, Кассиан, но и всех господ униатов нужно считать не истинными христианами.

Не так учил Фома Аквинат; он так говорит (Thom. p. 3, quaest. 46, artiс. 45): «греки в таинстве крещения устраняют личность священника, дабы тем самым устранить повод к заблуждению, явившемуся в древности, которое силу крещения приписывало лицу крестившего, почему христиане говорили о себе тогда: «я Павлов, я Аполлосов, я Кифин». Поэтому они говорят: крещается раб Божий и проч., и так как действие крещения совершается священником с обращением к пр. Троицы, то истинно совершается таинство. Выражение нашей формы: ego baptizo te … (крещаю тебя...) не относится к сущности таинства».

Не так учил и папа Иннокентий III, на соборе лютеранском, когда обе формы – восточную и западную – признал равносильными. Не так учили собор флорентийский, который на последнем своём заседании постановил: материя сего таинства есть вода естественная, тёплая или холодная; форма – слова: еgо baptizo te in nomine Patris, et Filii et s. Spiritus. Аmen. Не отрицаем, что и словами: крещается раб Божий во имя Отца, Сына, и св. Духа, Аминь, или же: крещается моими руками раб Божий … истинно совершается таинство. Пространнее об этом найдёшь у Петра Аркудия в его сочинении о таинстве крещения. А если хочешь яснее увидеть цель, с которою в церкви восточной крестят в 3-х лиц, таким образом: крещается раб Божий …; то знай, что священник только служитель Божий в этом деле, как говорят бл. Августин (Tract. in Ioan. 6.) и св. Златоуст (=Ноm. 2. in ep. 2 ad Tim). Слуга видимый служит только при крещении, а тот, кто крестит невидимо, есть сам Христос, Бог есть начальная причина всякого таинства (Ioan. 3,5), а священник – орудная, чрез него Сам Бог крещает, миропомазует и проч. Итак священники восточной церкви по смирению не выражают своей личности в форме крещения. Когда они говорят: крещается – должно подразумевать: от Бога чрез меня – раб Божий во имя Отца, и Сына, и св. Духа. Аминь.

(Продолжение в след. №)

Прием Иисус хлеб и благословив преломи, и даяше учеником и рече: приимите ядите: сие есть тело мое. И прием чашу, и хвалу воздав, даде им глаголя: пийте от нея вси: сия бо есть кровь моя новаго завета ... Сие творите в мое воспоминание ... (Мф.26:26–29, Мк.14:22–25, Лк.22:19–20).

В этих словах, коими Господь ясно выразил своё неразрывное единение с церковью, заключается основание Божественной литургии. Порядок, или чин её установлен и определён церковью во исполнение заповеди Спасителя: сие творите в мое воспоминание. Впрочем, не подлежит сомнению, что Иисус Христос, беседуя по воскресении Своём с апостолами о царствии Божьем, дал им подробные наставления как о прочих таинствах, так и о совершении святейшей Евхаристии.

1. Литургия апостолов. С праздника пятидесятницы, после сошествия св. Духа, начали апостолы совершать таинство Тела и Крови Христовой. Бяху, – говорится в кн. деяний апостольских, терпяще в учении Апостол и во общении, и в преломлении хлеба и в молитвах (Деян.2:42). Сперва совершаема была Евхаристия в Сионской горнице, или в том месте, в котором Господь установил её и где сошёл на апостолов Дух святый. Но потом, когда число верующих умножилось, начали совершать это таинство и в других домах: по вся дни терпяще единодушно в церкви, и ломяще по домом хлеб, приимаху пищу в радости и в простоте сердца.

Без сомнения, апостолы установили известный чин для совершения таинства Евхаристии. Думают, что апостол Павел разумел главные части литургии, когда предписывал христианам творити молитвы, моления, прошения и благодарения²⁸⁸. Как бы то ни было, но у отцов церкви мы находим ясные указания на то, что апостолы обращали особенное внимание на совершение Евхаристии. «Ты вспомни, – пишет св. Златоуст, – что сделали апостолы по вкушении оной священной трапезы? Не обратились ли они к молитвам и свящ. песням? Не обратились ли к священно-ночному бодрствованию и к продолжительному размышлению, исполненному священной мудрости? Ибо великому и чудному учил их, великое и чудное заповедал им Господь, после того как удалился Иуда»²⁸⁹.

По словам Прокла, патриарха константинопольского, «апостолы много времени употребляли на совершение святейшей Евхаристии; ибо находили в том большое утешение, и почитали это делом величайшей важности»²⁹⁰. Григорий Великий пишет: «молитву Господню мы потому употребляем на литургии, что таков был обычай апостолов, которые всегда к освящению жертвы присоединяли молитву Господню»²⁹¹.

Принимая во внимание высокое значение священной жертвы, мы не отвергаем мнения тех, кои утверждают, что апостолы оставили в устроенных ими церквах и письменный чин литургии²⁹².

Литургия св. Иакова, брата Господня, еп. Иерусалимского, греческою церковью приписывается этому апостолу. Что св. Иаков письменно передал литургию иерусалимской церкви, в том нет никакого сомнения; можно согласиться и с тем, что к этой литургии впоследствии кое-что прибавлено, хотя теперь трудно указать, что именно должно считать позднейшею прибавкой. С дошедшей до нас литургией св. Иакова согласны отрывки, которые Кирилл иерусалимский приводит в тайноводственных поучениях из литургии своей церкви²⁹³; значит во времена этого святого мужа литургия Иакова была в таком виде, в каком мы имеем её теперь²⁹⁴.

Также можно судить и о литургии св. Марка, которая в том виде, в каком до ныне сохранилась, существовала по крайней во времена предшествовавшие собору халкидонскому²⁹⁵.

Литургия св. Климента, сохранившаяся в постановлениях апостольских, представляет большие сходство с литургией св. Иакова²⁹⁶.

Прочие литургии, приписываемые апостолам, напр. литургия св. Петра, литургия Иоанна евангелиста, несправедливо носят на себе эти названия²⁹⁷.

Св. Иустин описывает литургию своего времени след. образом: «верующего, который чрез крещение вступил в наше общество, мы приводим туда, куда собираются братья, дабы с благоговейным сердцем принести молитвы как за себя самих, так и за всех христиан. Ибо все мы желаем быть верными хранителями и исполнителями данных заповедей, и соделаться достойными участниками вечного спасения. По окончании молитв мы приветствуем друг друга взаимным лобзанием, а потом предстоятелю братии даётся хлеб и чаша с водою и вином. Предстоятель, взяв эти дары, возносит хвалу и благодарение Отцу всех существ именем Сына и святого Духа, и произносит продолжительную благодарственную молитву за сии дары, которых Он нас удостоил. Когда предстоятель окончит свои молитвы и благодарения, тогда весь присутствующий народ велегласно произносит: аминь, (что значит: да будет). После сего те, коих мы называем диаконами и служителями, разделяют каждому из присутствующих освящённые дары, и даже носят их отсутствующим. Такая трапеза у нас называется Евхаристией. В ней не позволено принимать участие тому, кто не верит в истину нашего учения, кто не омылся крещением от скверны греховной для новой жизни, и не живёт так, как заповедал Иисус Христос … При принесении жертвенных даров, мы хвалим и благодарим Творца всего чрез Его Сына Иисуса Христа и святого Духа. В день, называемый воскресный, собираются воедино все живущие как в городах, так и деревнях. Тогда прочитываются писания апостолов и пророков, сколько позволяет время. По окончании чтения, предстоятель говорит слово, которым наставляет народ и увещевает к подражанию столь прекрасным примерам. Потом мы все встаём и совершаем молитвы, по окончании которых, как мы уже сказали, приносятся в жертву хлеб, вино и вода. Предстоятель возглашает тогда, сколько позволяют его силы, молитвы и благодарения, и весь народ радостно взывает: аминь. После того, происходит разделение и сообщение освящённых даров каждому присутствующему; отсутствующим же посылаются эти дары чрез диаконов»²⁹⁸.

Это очерк литургии апостолов. Все те части, в которых сходны древние литургии как восточные, так и западные, ясно обозначены или по крайней мере указаны в этом описании. Эти части следующие: литургия начинается приготовительными молитвами, за которыми следует чтение из свящ. Писания, а также пение псалмов и молитвы о разных нуждах церкви. Когда принесены будут на алтарь хлеб и вино с водою, церковь молится за всех христиан, как живых, так и умерших, воссылает молитвы и о том, чтобы Бог благоволил освятить жертвенные дары, во спасение верующим, и благодарит Господа за совершенное Им дело искупления. К этим молитвам присовокупляется повествование об установлении таинства Евхаристии и произносятся слова освящения. Чин литургии заключается молитвой Господней, после которой бывает раздробление даров, приобщение и благодарение²⁹⁹.

Таким образом этот чин, который в различных литургиях испытал только незначительные перемены, несомненно имеет апостольское происхождение. Даже частные молитвы истекли из апостольского источника. Епископам только было предоставляемо право, смотря по требованию времени и обстоятельств, нечто присовокуплять к этим молитвам, или сокращать их; и потому, при всём разнообразии слов и действий, встречаем в различных литургиях всегда заметное единство в главных мыслях.

2) Восточные литургии. Источник всех восточных литургий есть литургия св. Иакова. Положив её в основание, Василий В. составил литургию, которая пользовалась большим уважением в восточной церкви. Потом, когда заметил, что по причине ослабления веры и любви христиане стали реже посещать Богослужение, боясь его продолжительности, он решил несколько сократить литургию³⁰⁰.

Литургию Василия В. Иоанн Златоуст частью сократил, частью изменил, применительно к потребностям своей церкви. В этом сокращённом виде известна она доселе под именем литургии св. Иоанна Златоуста³⁰¹.

Греческая церковь до сего времени употребляет литургию Златоуста, а в некоторые дни литургию Василия, именно: в воскресные дни великого поста (исключая недели Ваий), в навечерие Рождества Христова и Богоявления, в день памяти св. Василя В. (1 января), в Великий Четверток и в Великую Субботу. Церковь русская следует тому же обычаю.

Из литургий св. Иакова, Василия В. и Златоустого образовались прочие восточные литургии. Они совершаются на разных языках, и от того получили своё название литургии сирские, армянские, эфиопские, коптские, славянские. В главных частях они сходны с литургиями Василия В., Златоуста и ап. Иакова, различие только в молитвах и обрядах³⁰².

3). Западные литургии. Писатели западной церкви утверждают, что римская литургия ведёт своё начало от ап. Петра, и в подтверждение своего мнения ссылаются на свидетельство Исидора севильского, который пишет: «порядок мессы или молитв, коими освящаются принесённые Богу жертвенные дары, установлен первоначально св. Петром»³⁰³. Последователи же св. Петра присовокупили к этой мессе некоторые обряды и молитвы; ибо так бывает со всеми вещами, что они получают своё начало, потом, возрастают, и наконец, принимают всестороннее развитие»³⁰⁴.

Древнейшим письменным изложением литургии, существующей в римской церкви, служит тот сакраментарий (sacramentarium), который обыкновенно приписывается, хотя весьма несправедливо св. Льву В. Лев В. не составлял его, а только присовокупил к существовавшему до него сакраментарию некоторые молитвы. Этот древний чин римской литургии, коего происхождение Мураторий³⁰⁵ относит ко времени папы Феликса III (483–492), был расширен папою Геласием, от чего и получил название геласиинского³⁰⁶. Впоследствии времени Григорий В. творение Геласия переделал, – «много отбросил, иное прибавил, а иное переменил»³⁰⁷. Этот, изданный Григорием, сакраментарий известен под именем, григорианского (sacramentarium Gregorianum). Нельзя однако же сказать, чтобы римская литургия существовала ныне в таком виде, в каком вышла из рук св. Григория Двоеслова. Известно, что на тридентском соборе (16 век) было положено: «исправить литургию и дать ей новый лучший вид». (Trid. sess. ХХII.); вследствие чего папа Пий V поручал исправление её современным учёным богословам. Только после Урбана VIII литургия римская не была доселе изменяема. В церкви миланской до ныне употребляется литургия отличная от литургии римской церкви, и во многом сходная с литургиями восточными³⁰⁸, называемая миланской или амвросианской. Она передана этой церкви первым епископом её Анаталоном, учеником св. Варнавы, а св. Амвросием приведена в тот вид, который теперь имеет³⁰⁹.

В Испании, во время первых четырёх веков, полагают, была в употреблении римская литургия. Но когда Готты, следовавшие восточным обычаям, овладели этой страной, тогда в испанскую литургию вошло многое из восточной. Впоследствии папы успели приблизить испанскую литургию к литургии римской. Когда в западных церквах появились большие разности в обрядах, то на IV толедском соборе (633 г.), состоявшемся под председательством Исидора севильского, положено было такое правило: «отселе должно наблюдать, чтобы в Испании и Галлии молились и пели псалмы одинаковым образом; один образ должен быть для совершения литургии, один для отправления утреннего и вечернего Богослужения: потому что так определено древними» (can. 11).

Таким образом со времени Исидора во всей Испании совершалась литургия по одному чину, и эта испано-готтская литургия получила название исидорианской. Когда же христиане в Испании в VIII веке подпали под власть арабов, и по причине смешения с ними были называемы мозарабами или микстоарабами, то и самую литургию их стали впоследствии называть мозарабскою (liturgia mixta, missale mixtum). В конце XI века, по распоряжению папы Григория VII, в Испании введена была чисто римская литургия. Но так как народ противился всяким нововведениям, то для успокоения его дозволено было совершать мозарабскую литургию в 6 главных церквах в Толедо; но и в этих церквах с течением времени она сама собою вышла из употребления, и потом восстановлена уже кардиналом Ксименесом. В настоящее время только в одной капелле в Толедо совершается священная жертва по чину мозарабской литургии³¹⁰.

И церковь в Галлии имела прежде особенную литургию, которая имела сходство с литургиями восточными, и называлась галликанской, но стараниями Пипина и Карла Великого была введена во всём государстве литургия римская.

Печатать дозволяется. Киев 1860 г. Октября 25 дня.

Цензор, Архимандрит Филарет