Сборник правительственных сведений о раскольниках. Выпуск 1

Нам кажется, что только цензура и полицейское управление мешали русским ученым заняться серьезным изучением раскола; иначе мы не можем объяснить невнимания к этому многозначительному явлению в великорусской жизни, которое до сих пор занимало только духовенство и чиновников министерства внутренних дел. Мы искренно желаем, чтоб издаваемый сборник статей об расколе вызвал исследования людей, больше чем мы подготовленных и пользующихся средствами приобретать необходимые источники.

В нашей истории, начиная с древнейших времен и по сию пору, видна глухая но беспрерывная борьба двух совершенно противоположных начал: государственного единства с личной и областной независимостью. Когда удельный порядок ослабел и московские князья начали превращаться в самодержцев, прежняя вольная Русь, повсюду разбиваемая на голову, душимая произволом бояр и воевод, уходила в южные степи, и на Волге, на Дону, на Днепре, положила основание казачеству. Казацкий порядок принял в себя и развил все что было лучшего в вечевом устройстве: он сохранил сходку или круги, ввел полное равенство, выборное правление и скоро заявил свою силу войнами с Персией, с Турцией, завоеванием Сибири и, наконец, временем самозванцев. Но он не носил в себе начал, достаточных для преобразования тогдашнего русского быта. В нем не было сознанной идеи о равенстве и о самоуправленье, и нет примера, чтобы казак крепко думал о введении своих порядков во всю оседлую Русь. Казачество было прибежищем всему недовольному обществом, но оно жило для самого себя, не думая и не заботясь о пропаганде и о возможности развития свободных учреждений в покинутой родине. Эта бессознательность убила казачество. Последним из его героев является Стенька Разин, сложивший ни за что ни про что свою буйную, но талантливую голову.

В его время, около половины XVII века, когда казачество отживало и падало под властью самодержавия, является новый представитель свободы, тоже не имеющий сознания, но проповедывающий и ничего не щадящий для проповеди, – раскол. Раскол был протестом не только против правительства, но и против церкви. Он заявил при самом своем рожденье, что и правительство и церковь должны быть народны, должны не вводить новых обычаев, не требуемых народом; и когда он был проклят собором и казнен в лице Никиты, стрельцов, соловецких бунтовщиков – он проклял правительство с его духовенством, ушел в скиты и стал проповедовать ненависть к ненародным началам.

Мы видим в истории великоруссов постоянное стремление к независимости, которое поочередно выражалось то вечевым порядком, то удельной особностью, то казачеством и, наконец, приняло форму раскола. Выраженье и форма этого безотчетного отвращения к всепоглощающему государственному единству стали другими, – но характер борьбы остался тем что был. Та же неуясненность желаний, то же взаимное нерасположение партий, местностей, городов, такое же неуменье довести дело до конца от усталости на полдороге. Может быть это и объясняет почему Москва сумела подавить и удельных князей, и вечевые республики, и своих собственных бояр, и казачество. Отчего только цари и их приверженцы имели и ум и ловкость для стройки государства, а их противники, защитники областной самостоятельности оказались так слабы и неспособны? Что-то роковое лежит на всей этой драме, где не является ни одного гения, ни одного замечательного таланта, разве за исключением Петра, и где история идет последовательно одним путем, не сворачивая ни в право, ни в лево. Междуцарствие, вместо развития и выраженья тех начал, которые оно представляло, превратилось в борьбу партий. Земский собор и боярская дума, исчезли и позабылись незаметным образом. Бунтовщики времен Алексея, Федора и Софьи не умели даже сказать чего им нужно, кроме избиения таких то личностей и уничтоженья таких то налогов или приказов. Со времен Иоанна Калиты до Александра I весь ум и вся забота об общем деле сливались в правительстве, и никто из народа не умел заявить и разъяснить, что спастись можно только совершенно иным порядком общественной жизни. Нас поражает этот факт и мы останавливаемся перед ним, не зная чем его объяснить. В течении всего нашего существования, в тысячу лет, нами правили и правят какие то земные силы, который мы все ощущаем, но не можем понять и объяснить. Разгадка, по всей вероятности, найдется в естественных условиях местности и в самом строении нашего мозга.

Только последнее время, может быть со времен мартинистов, у нас явилось сознание и стремленье к коренному ниспровержению государственного начала, с заменою его другими формами, основанья которых мы как-то выработали под его долгим гнетом. Только теперь мы перестаем жить растеньем или полипами и просыпаемся чтобы выйти на путь, более согласный с требованиями нашего народного характера и нашего умственного развития.

В раскольниках, мы встречаем ту самую безотчетность и недосказанность стремлений, какую видели в остальной русской истории. В этом сборнике мы поместили несколько поповщинских сочинений. Только одно из них Зеркало, говорит чего бы нужно было для них, но и то – довольствуется желанием отмены некоторых стеснительных постановлений, точь в точь как просили стрельцы, волжские казаки и даже посадские люди в XVII веке. Показание Федосеевца имеет тот же самый характер неопределенности. Мы не можем не сочувствовать с большею частью их жалоб, но разве разумно ограничиваться одними жалобами и негодованьем, не думая в тоже время о средствах помочь беде, о необходимости нового устройства народного быта, при котором не было бы возможности повторенья теперешних зол? Раскол совершенно народен в образе борьбы. Так мужик ропщет на помещика и на чиновника, мещанин и купец на городские власти, так точно солдат косится на офицера, который его засекает до смерти, и, идя на ученье, утешает себя что его проклял Николай чудотворец: чиститься бы вам, да не вычиститься; учиться бы вам, да не выучиться. Никто не идет дальше мысли о смене нескольких лиц и об уничтожении нескольких постановлений. Может быть это следствие духоты нашей жизни, умственной неразвитости и вековой неурядицы, убившей всякие надежды. Но, нельзя тоже не заметить, что новые идеи, если только они совпадают с характером народа, и уясняют ему его же желания – принимаются им очень легко и переходят в плоть и в кровь. Это подтверждается самим же расколом, как мы ниже увидим, в очерке Безпоповщины и Поповщины и их географического распространения.

Почти вслед за отторженьем от церкви, раскол как и следовало ожидать, распался на разные толки. Покуда была возможность открытой борьбы, у раскольников было общее дело, близкая цель: противоречивые мнения предводителей мирились и решительный спор откладывался до первой удобной минуты. Вышла натяжка. Сдержанный страсти и личные ненависти быстро привели к первому и главному распаденью раскола на две отрасли: на Поповщину и на Безпоповщину. ,

Поповщина, иначе Старообрядчество, имеет попов и все духовные чины. По мнению поповщинцов преемственное право совершения таинств, передаваемое рукоположением и помазанием, сохранилось до сих пор в пяти вселенских церквах, следовательно и в русской. Так как оно действительно, и так как решения вселенских и частных соборов непреложны, и спасенье зависит от безусловного хранения их и всякого рода преданий, то нынешняя православная церковь, с ее реформами, есть церковь еретическая, в которой, со времен Никона, царит антихрист. Священники и архиереи ее тем более грешны, что имея на себе помазание, пренебрегают завещаньем старых времен, святотатствуют и вводят с каждым днем, более или менее несогласные с преданием, новизны. Отсюда, царь, защитник этой церкви, власти и т.п. суть слуги антихриста, нечестивцы. Отсюда всякий бреющий бороду, не соблюдающий постов, женящийся на иноверке, словом, не держащийся буквы закона, есть сын погибели. Что поповщинцы правы с своей исходной точки, общей с православием, в этом сомненья нет: то что они соблюдают было строго завещано дониконовскими соборами. Бороды, иконы византийской живописи, сугубая аллилуйя, обедня на семи просфорах, восьмиконечный крест, Исус и т.п. были более чем обычаем до Никона. Поповщинцы или старообрядцы всегда были самою многочисленной и влиятельной сектой. Теперь, когда у них есть митрополит, влиянье их растет по часам.

Безпоповщинцы взглянули на дело иначе. Если церковь московским собором вселенских патриархов торжественно объявила что она отвергает такие-то и такие-то предания, следовательно она своим отступничеством уничтожила действительность преемственности апостольского рукоположения: православия больше нет. Стало быть, все что сделано после собора не имеет в себе святого значения. Остается только чтить, как почтенную но бессильную древность, предания св. отцов, старые книги и старые образа, а в остальном положиться на боговдохновенные учения наставников. Что наставники эти посылаются от бога, доказывает чистота их жизни, ревность к вере, успешность в делах и, иногда, чудеса и пророчества. Впрочем, почти все безпоповщинские секты допускают, как и протестанты, полную свободу исследованья и основывают свое учение не на преданье, а на логическом выводе.

Относительно географического распространения раскола мы останавливаемся перед двумя явленьями, на которые, сколько мы знаем, никто еще не обратил внимания, и причину которых мы не можем себе удовлетворительно объяснить.

1) Поповщина распространилась преимущественно на юг от Москвы, Безпоповщина преимущественно на север. В странах лежащих от нее на запад и на восток оба толка живут перемешано (в Костромской, в Нижегородской, в Тверской, Казанской, Калужской). На север и на юг от нее замечается явное преобладание одного какого-нибудь толка, с самыми незначительными исключеньями. Это до того резко, что из раскольников, ушедших за границу, в Пруссии живут только безпоповщинцы-Филиппоны, в Австрии и в Турции почти одни поповщинцы. Нам кажется, что это произошло от религиозного влияния окружающих стран. На севере, Новгород и Архангельск были в постоянных сношениях с протестантским тевтонским племенем, и потому у них могло быть и прежде некоторое расположение к отрицанью духовенства и к допущенью свободы совести. В XVII веке, в Стокгольме была заведена даже славянская типография и в ней был напечатан Лютеров катехизис. Еще задолго до того времени Новгородская область волновалась далеко не православными учениями, и в ней всегда было больше наклонности к толкованью св. писания, чем в остальной России. Так, в 1375 г., при Дмитрии Донском, учил в Новгороде Карп Стригольник, что не следует платить духовенству за требы, так как по самому смыслу христова учения благодать должна получаться даром, а не за деньги. Учение это возбудило ненависть народа, произошла драка между его последователями и не принявшим его населеньем, которая кончилась тем, что Карп и его главные приверженцы погибли в Волхове; тем не менее Стригольничество развилось, существовало долгое время и, наконец, исчезло само собой; но когда исчезло оно – неизвестно. Через сто лет после гибели Карпа, в Новгороде-же возникла странная секта жидовствующих, основанная евреем Схариею. К ней пристал не только простой народ, но два протопопа из Софийского Собора, которые сумели войти в милость к царю, сделать Московским митрополитом своего последователя Зосиму и распространить свое учение в самом дворце. Нужны были огромные усилия чтобы подавить эту секту, которая пала в лице своих предводителей, взведенных на костер. Жидовство состояло, как видно из немногих и очень темных источников, в отрицанье христианства и в принятии закона Моисеева. Но Схария запрещал открытое исповеданье этого учения, так что Зосима мог быть в одно время и митрополитом и нехристианином. Обрезанья не совершалось, так как оно могло послужить напрасной уликой.

Время Иоанна Грозного было особенно богато новыми учениями, которые впрочем не принимались народом. В XVI веке, когда на западе развился протестантизм, у нас стали являться один за другим разные еретики, которые впрочем излагали свои мнения очень отрывочно и обращали вниманье более на частные случаи. Замечательнейшие из них были Матвей Башкин и Федор Косой, которые отвергали преданье, равносущие Сына Отцу, причащенье и покаянье, поклоненье иконам. Дьяк Иван Михайлович Висковатый восставал против изображенья на иконах невидимого и бесплотного. Инок Васьян, из рода князей Патрикеевых, восставал против монастырских имений. Но одно из самых замечательных явлений того времени было принятие русскими чистого протестантизма. В 1552 г. три монаха, Феодосий, Артемий и Фома, перебежали из России в Витебск и стали там проповедовать протестантизм, разбивая иконы и т.п. Это не понравилось православному населенью, они должны были уйти вглубь Литвы, где восьмидесятилетний Феодосий умер, Артемий удалился к князю Слуцкому, а Фома сделался наставником (пастором) в русской молельне, в Божьей Церкви, в Полоцке. Там он и проповедовал до самой своей смерти, до 1563 года, когда Грозный взял Полоцк и утопил его, как изменника государству и церкви. Церковь и протестантизм все-таки уцелели в Литве, которая имела постоянное сношенье с северной Русью. После Никона мы встречаем между наставниками не только иностранцев протестантов, (как Вавила, который был «веры люторския, глаголати и писати учився довольно времени в славней парижстей академии, искусен бысть в реторике, логике, философии; знал языки латинский, греческий, еврейский и славянский,») но и протестантов чисто русских. Между ними были замечательны Денисовы, а особенно лекарь Дмитрий Тверетинов и один цирюльник; последние уже при Петре распространяли кальвинизм в Москве и имели успех. Против них Яворский писал свой Камень Веры. Против протестантов восставали Игнатий Тобольский и Дмитрий Ростовский в своих сочинениях, первый в Посланиях, а второй в Розыске. Понятно, что переселяясь на русскую почву, этот протестантизм скоро принял особый оттенок, сделался апокрифическим и обрядным, и потерял свой первобытный характер.

Прививке протестантизма на юге России препятствовало много обстоятельств, вследствие которых юг остался более православным, поповщинским. Там не было ни соседства протестантских стран, ни близких сношений с более образованными народами, там было казачество. Казачество было раскрыто всякому, томившемуся удушливой гражданской жизнью, и утягивало в себя те беспокойные натуры, которые на севере могли только бросаться в религию, как в единственное средство, дающее забвение всех житейских дрязг и неправд.

Во всяком случай это недостаточно объясняет причины появления Безпоповщины на севере, а поповщины на юге.

2) Другая отличительная черта нашего раскола есть его крайняя национальность. Он всегда и везде великорусский. Мы не знаем примера, чтобы он успешно распространялся между малороссами, поляками, финскими племенами или кем-нибудь из других народов кроме великорусского племени. Кажется вся апостольская ревность наставников исчезает и стынет при виде невеликорусса: только великоруссам они проповедуют, только об их спасенье заботятся, и дальше не делают ни шагу. Даже и в этом кружке они останавливаются перед дворянством и перед чиновничеством, и разве только скопцы делали прозелитов среди бритых бород. Настоящую причину надобно кажется искать дальше, едва-ли не в местных, географических и климатических условиях страны, заселенных нашим племенем. Только объяснением их влиянья мы поймем тот роковой, характер который лежит на всей истории великорусского народа. Как иначе объяснить что государственные начала, в течении пяти последних веков, постоянно брали верх над местной независимостью и наконец дошли до нынешнего чудовищного размера?

Переходя к религиозным взглядам безпоповщинских и поповщинских толков, мы встречаемся с явлениями, поразительными по своей оригинальности. Великоруссы вообще равнодушны к религии и редко прибегают к ее утешеньям. Великорусса солдата или ссыльного всегда можно отличить по индифферентизму от поляка или малоросса. Те в горе начинают молиться и каяться, – мы приходим в отчаянье, задумываемся, выискиваем средства вывернуться из беды и, если их нет, то пожалуй, просто спиваемся с кругу. Тем странней, что изо всех славян у нас одних явились расколы и религиозный фанатизм. Великоруссы, живущие одними обрядами и суеверием, раз втянувшись в рассуждения о религиозных вопросах, – увлекаются ими до наступленья и приходят к выводам, в высшей степени своеобычным. Как это у нас делается, в настоящее время едва-ли можно решить; но очень вероятно, что мы ищем в вере не самой истины, как все остальные индоевропейцы, а их спорных догматов, решенье которых, если оно не сходно с общепринятыми и утвержденными взглядами, дает несогласному случай заявить свою личность и стать в оборонительное положение. Кажется, эта-то инстинктивная вражда к правительству и церкви, которые все поглощают и затирают, и произвела раскол с его фанатизмом; по крайней мере, в нашей истории и жизни мы не видим следов особенной религиозной напряженности, из которой могло бы возникнуть что-нибудь подобное явленью раскола.

Оставшись на свободе, порвавши связь с церковью, великорусс бросился уяснять себе значение каждой буквы и каждого обряда. Он принимает православие за нечто безусловно-истинное и не подвергаемое разбору; православие для него также бесспорно, как для протестанта существованье бога, божество и беспорочное рожденье Христа, искупленье и т.п. догматы. Но в православии великорусс ищет смысла, и не хочет верить чтобы что-нибудь из обрядов или преданий не имело изобразительного, символического значения. Потому, осмысливши себе каждую мелочь, значенье цепочек на кадиле, число просфир и проч., он готов на смерть за их правильное употребление. Перстосложенье, форма креста, слово вставленное в молитву, правописанье – все ему дорого и свято, потому что имеет для него и значенье, и отчасти дает ему случай быть самостоятельным. Но этим путем ему нельзя было не прийти к совершенно новым учениям,

PAGE \* MERGEFORMAT XIV

которые дальше отстоят от чистого христианства, как оно вообще понимается, чем самый католицизм, православие, несторианство и т.п. исповедания. Раскол своеобразен до такой степени, что не имеет почти ничего общего со всеми прочими верами и должен будет либо развиться в новые религии, как протестантизм, либо исчезнут на веки, как ереси первых времен христианства. Время решить судьбу великорусских религий, но к сожаленью мы не дождемся этого решения.

Чтобы составить себе понятие об этой своеобразности, мы приведем свидетельство Дмитрия Ростовского, который рассказывает, в «Розыске о Брынской Вере» что раскольники говорят о самаритянке будто, «евангельское повествование не было-де на самом деле, но притча есть. Самаряныня есть душа человеческая, кладязь – крещение, вода жива – Дух Святой, пять мужей – патеры книги Моисеовы.»

«Лазарево воскресенье не было-де в деле, но притча есть. Лазарь бо боляй, толкуется: ум наш немощию человеческой побеждаемый. Смерть Лазарева – грехи. Сестры лазаревы – плоть и душа; плоть – Марфа, душа – Mapиа. Гроб – житейския попечения. Камень на гробе – окамененье сердечное. Обвязан Лазарь укроями – пленицами духовными ум связанный. Воскресение Лазарево – покаяние от грехов.

Христово во Иерусалим на жеребяти ослем вшествие не было-де в самом деле, но притча есть. Ослица есть род жидовский, ярем закона моисеова носящий. Жребя – род языков: и оставив Христос жидов, седе на языки. Предыдущие ученики – ветхий завет; последствующие ученики – новая благодать. Ризы по пути – плоть умерщвляемая. Ваиа и финик – победа смерти. Отроки зовущии суть незлобивии человеци.»

Видно, с каким увлеченьем наш народ, доселе скованный формализмом и обрядностью православия, бросился в умствованье, и желая, наконец, осмыслить преданье и вероучение, стал искать символа в каждом слове и в каждом рассказе. Тоже самое мы видим во всех раскольничьих сочиненьях, особенно когда приходится объяснять текст. Букве всегда придается глубокий смысл.

Очень жалеем, что у нас нет списка теперешних сект и не знаем которые именно исчезли, и которые сохранились из поминаемых первыми писателями о расколе. Толки являются, исчезают, сливаются и изменяются с необыкновенной быстротой, так что уследить каждый из них, едва ли есть какая возможность. Сохранилась острота Феофилакта Тверского, одного из борцов с расколом времен Елисаветы. Он выразился что у раскольников: «что мужик – то вера, что баба – то устав, приговаривая такую речь: в нынешнее-де время последнее, овца овцу паси, сама себя овца паси, всех-де люби, а всех бегай.» Это совершенно верная картина наших расколов.

Поповщинские толки, сколько мы знаем, не представляют особенно резких различий. В них больше общего между собою и несогласие зависит только от значения, придаваемого обряду или от принятья и непринятья обряда. У безпоповщинцев различие состоит более чем в обряде: в самой религии и в приложенье ее правил к обыденной жизни. Относительно поповщины, мы ограничимся только названьями прежних толков, так как в настоящее время, когда есть митрополит и все духовенство, а, следовательно, и единство, толки исчезают и сливаются в одно целое. Одной из первых сект была Аввакумовщина, образованная в костромских лесах, в 1656 г. известным протопопом Аввакумом, бывшим справщиком на Московском печатном дворе. Это быль человек замечательный по своей энергии и первый богослов, начавший писать довольно чистым русским языком. Сочиненья его дышат резкостью мысли и силою выражений, к сожаленью мы их не имеем в руках: они вполне заслуживают изданья. Учение его следующее: «три существа и три естества во св. троице, седяща на разных престолах,» и «несекомая секи, не бойся, по равенству.» За это открытие он был казнен. В окрестностях города Семенова, в то же время распространилось Онуфриевское согласие. Основателем его был старец Онуфрий. Ему случайно попались в руки письма Аввакума, и он ревностно принялся распространять его учения. Успех был огромный. Сочиненья самого Онуфрия получили догматический характер и пользуются большим уваженьем. Онуфриевщина распространилась в Керженских лесах, почему последователи ее до сих пор называются кержаками. В тех же местах, образовалась Сафонтьевщина, или Стариковщина, от черного попа Сафонтья, который имел распрю с Онуфрием за сочиненья Аввакума. (По Аввакуму и Онуфрию «Христос с плотию сниде во ад, и оттуду изведе св. отцы и праотцы,» по Софонтью «обоженною душею сниде во ад Христос.»)

В тоже время, во второй половине XVII века, основались скиты и на южной границе Великой России – в Стародубе. Беглые раскольники построили там до 17 огромных посадов несколько церквей и монастырей, занялись торговлей и вели свое дело очень открыто. Есть даже жалобы, что они разбойничали над проезжающими, притесняли малороссов, и несколько раз давали отпор войскам, посылаемым к ним для усмиренья. Здесь развилась Кузьминщина, Асафовщина, Степановщина и несколько других поповщинских толков. Из Стародубских лесов они заселили на Ветке 14 слобод, где появились Чернобольцы (по местечку Черноболь) – от мужика Илариона Коровьи-Ножки; Иорженцы от полковника Иорганского, который производил им перепись при Петре I; Ветковцы в 1771 г. завели в Москве Рогожское кладбище: в 1777 году они стали отдельным согласием, Перемазанцами, от попа Василья, господского человека. Ветковцы и Стародубцы, гонимые правительством, в множестве бежали в Турцию и в Австрию, где, в последнее время, достали себе митрополита и приобрели влиянье на всю Россию.

Безпоповщина образовалась и получила значенье в совершенно противоположном конце Великой России, в Прионежском краю. В 1694 г. дьячок Шумского погоста Данило Викулин основал там Выгорецкий скит – Даниловщину, Викулинщину или Поморщину. Число скитов быстро размножилось, явились посады, не уступавшие южным слободам и пошла деятельная пропаганда. К Поморским учителям принадлежал и известный писатель Андрей Денисов, бывший в течении почти 50 лет душой и главой всей Безпоповщины. Из Поморья вышли и другие согласия. Келейник Андрея Денисова Филипп основал существующую и по ныне секту Филипповцев, Филиппонов – Самосожигателей, Морельщиков и т.п. Он учил, что для избежанья будущего вечного огня, надо принести себя в жертву здесь и очиститься вольным мученичеством. Успех этого ученья был невероятный. Почти года не проходит с тех пор чтоб не было слышно о самосожжениях и число их увеличивается по мере увеличенья преследований. Ни Самосожигателей, ни Морельщиков, ни Самоубийц, нельзя остановить ничем, кроме объявленья полной свободы; каждому резаться и топиться сколько угодно. Безусловное позволенье на самоубийство – неизбежно убьет изуверие. Только преследованья и тайна дают возможность существовать сектам в роде Самоубийц и Скопцов. Из Поморья же вышло Пастухово или Адамантово Согласие: скотник Андрея Денисова объявил, что грешно брать деньги в руки, ходить по мостовой и т.п.; Детоубийцы, которые рассуждают что отправить в рай невинную младенческую душу – дело богоугодное и честное. Когда, в 1739 г. ассесор Квашнин-Самарин уговорил Поморян молиться за царя (молиться за императора они не согласились), – то в безпоповщине произошел значительный раздор. Образовавшаяся еще в 1706 г. секта Феодосьевцев, одна из самых строгих и последовательных в своих выводах, отделилась от полупротестантов-Поморцев и стала в главе безпоповщины. На Ветковском соборе 1751, Феодосьевщина изложила 46 правил житейского благочиния: в праздники за ягодами не ходить и по чужим деревням не гулять; пьющим вино и пиво от жидовских рук поститься 12 дней и класть 100 поклонов; растящих волосы и носящих шляпы к моленью не допускать; красных рубах, платков и коломенковых юбок на моленьи не иметь и т.п. Строгая Феодосьевщина вовсе не допускает браков, тогда как Поморяне дозволяют сожительство только по взаимному согласию и только покуда это согласие существует. Вообще, строгие безпоповщинские толки запрещают брак выражением «женатый – разженись, неженатый не женись.» Это правило принимается в разных согласиях различно. От Поморян, живущих по любви, до Феодосьевцев, светских монахов, есть толки, где принимается свободное сношенье мужчин с женщинами – по взаимному согласию (христова любовь); – и случайно, без выбора – свальный грех.

Феодосьевщина, история которой помещена в нашем сборнике, стоит теперь в главе всей Безпоповщины. От нее отделилась Титловщина, которая не принимает креста с надписью I. Н. Ц. I., Кондратьевщина и несколько других.

Другая из значительнейших сект в настоящее время есть Нетовщина или Спасово Согласие: нет ни в чем благодати, нет святыни – все взято на небо. Надо уповать на одного Спасителя. О позднейшей секте Бегунов или Странников, мы будем еще иметь случай говорить.

Кроме поповщинцев и безпоповщинцев, есть еще раскольники, ученья которых представляют особенности, не имеющие ничего общего с этими двумя главными видами раскола. Эти ученья не считают себя староверами, а основываются либо на рационалистических выводах из св. писания как Молоканы и Духоборцы, или на вере в других богов, христов, богородиц и т.п., как Скопцы и Хлысты; или, наконец в принятии закона Моисеева – Субботники (русские жиды). Издание известий об этих сектах мы оставили до другого времени, когда пополнятся имеющиеся у нас документы.

Все эти секты, взятые и вместе и отдельно, поражают нас странностью своих вероучений. Мы не привыкли к их взгляду на священное писание и потому часто ставим себе вопрос, в своем ли уме учители и последователи подобных толков? Но с другой стороны, в тех религиозных учениях и мнениях, к которым мы с детства привыкли, мы не находим дикими самые странные выводы.

Возьмем для сравнения наших толков религии стран, заселенных англосаксонским племенем – Англию и Америку. Великорусы и англосаксоны сходны по своей склонности к сектаторству. У англосаксонов мы встречаем ученья нисколько не лучшие учений наших раскольников. Напр. в южных штатах северной Америки, протестантские пасторы доказывают пользу и нравственность рабства при помощи текстов св. писания. По всей Англии и Америке читаются лекции и пишутся сочиненья, которыми истина св. писания подтверждается новейшими открытиями в химии, в физике, в геологии и т.п. Есть целая пророческая литература. Есть, например, доказательство на основанье пророка Даниила, что Турция падет в 1864 году и десять колен Израильских воротятся в обетованную землю. Другое сочиненье,¹ вышедшее уже двумя изданьями, доказывает тоже Даниилом, что Россия не завоюет Европы, и что Англия будет преобладать на востоке. Один каталог подобного рода книг составит порядочный том. Заметим, что это пишется людьми далеко не невежественными. На эти книги тратится гибель учености, исследований, сличений текстов и произведенье их стоит не малого труда. Оставив в стороне всяких Мормонов, мессий, как Ричард Брозерс (Richard Brothers) или и по ныне благоденствующего Принса (Prince), основателя общины Агапемоны, которые ничем не уступают нашим землякам в своих фантазиях, обратимся к тому, что не составляет исключений в жизни Европы, что принято всеми, вошло в законы и чему никто не дивится. Если наши раскольники не совсем в здравом уме, что же сказать, например, о тех многоученых богословах, образованных и даже не глупых людях, которые составили вследствие откровения свыше, собор, думали, спорили, сводили справки и пришли к неблагопристойному заключенью, что пресвятая владычица зачата иммакулатным образом?! Если б это было придумано, чтоб было знамя для оппозиции, или чтоб помирить партии – все бы оно понятно: нет, это сделано совершенно бескорыстно, просто из любви к богу.

В последнее время мы видели явленья еще хуже, положительно вредные. Ненужность и вред наследства св. Петра признаны всеми. Желанье переселить папу куда-нибудь подальше, высказано всеми органами человеческой мысли. Явилась опасность восстанья – толпы ирландцев, немцев, кроатов бросились защищать светскую власть наместника божьего на земле, право на наследство от первопрестольного апостола: и между тем, эти защитники не все невежды в науке и в современных вопросах. Но мы не станем ограничиваться католическими, невежественными государствами. Обратимся к двум образованнейшим странам, к Германии и к Шотландии. Как согласить с славной германской наукой и философией, существованье в каждом университете богословского факультета. Как объяснить в Шотландии и в свободных штатах Америки скучанье и лицемерие каждое воскресенье? Пусть каждый, сколько-нибудь беспристрастный человек, положа руку на сердце, скажет, что умней и что нравственней, сочиненья ли наших раскольников или прилагаемые строки, перепечатанные нами из брошюры изданной в Лондоне в 1856 г.² Мы видим одну разницу: «Строгий осмотр» писан человеком светского образованья, довольно читавшим; раскольничьи сочиненья писаны людьми, учившимися на медные деньги. Это дает огромное преимущество последним: что простительно необразованному человеку, не имевшему средств к развитию, то для развитого составляет позор и делает его предметом всегда оскорбительного состраданья.

«Или не весте, яко неправедницы царствия Божия не наследят? не льстите себе: ни блудницы, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни сквернители, ни малакии, ни мужеложницы, ни лихоимцы, ни татие, ни пьяницы, ни досадители, ни хищницы, царствия Божия не наследят.» (1Кор.6:9–10.)

Примечание. При взятии крепости Бомарсундской некоторый Английский матрос нашел в кармане одного убитого Русского солдата маленькую книжку. Он же послал оную к своему отцу, в Англии живущему. Некоторые услышав об этом, весьма желали узнать какого она содержания. И узнав, что сие содержание очень полезное, заставили перевести оную и напечатать на Английском языке. Общество же, для распространения назидательных книг учрежденное, решилось перепечатать оную и на Русском языке, в надежде, что она полезна будет Русским, в Англии находящимся.

***

Один путешественник переезжал границу.

Таможенные досмотрщики, остановив его, спросили: «Нет ли при вас запрещенных товаров?»

«Не думаю,» отвечал путешественник.

«А что у вас в этом чемодане?»

«Мое белье.»

«Оно, быть может, и правда, а все нельзя не посмотреть. Позвольте?»

«Извольте, но дайте мне посидеть вот на этой скамейке, пока вы станете делать свое дело; я очень устал.»

Таможенные досмотрщики, тщательно пересмотрев все вещи путешественника, обыскали и его самого и обшарили не только в его карманах, но и в сапогах, за галстуком и даже в бумажнике. Осмотр кончился, и путешественник обратился к досмотрщикам с следующею речью:

«Господа! позвольте мне сообщить теперь вам мысли, которыя осмотр ваш возбудил во мне. Мы все идем в одно вечное Царство, куда тоже нельзя ввозить никаких запрещенных товаров. Если бы вы нашли у меня какия нибудь запрещенныя вещи, вы бы отобрали их от меня, и еще взыскали бы с меня большую денежную пеню. А сколько неосторожных путешественников переходит в вечность, с страстями, по закону небеснаго Царя, очень строго запрещенными. Я разумею лукавство, гнев, гордость, непотребство, ложь, скупость, злобу, зависть, и разные тому подобные грехи, очень, очень у Того великаго Царя нетерпимые. Он свидетельствует каждого переходящаго за пределы гроба гораздо строже, и безпристрастнее, нежели как вы теперь осматривали меня. От Него ничто не укрывается. И в том царстве, как и здесь, за всякую запрещенную вещь человек подвергается наказанию, т.е. отсылается во огнь вечный. Там Царь говорит всем виновным: «идите от Меня проклятые во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелам его.» (Мф.25:41.) И этот страшный приговор, эти ужасныя слова исполняются с величайшею строгостью. Не смотря на то, все мы, сколько нас ни есть на свете, не можем разстаться с тем, что запрещено от Господа, и что никак не может быть впущено в Царство Небесное; напротив, сии-то запрещенные предметы и составляют нашу собственность. Но Царь того царства, куда мы все спешим, есть «сама любовь.» Желая, чтобы ни один из нас не погиб, Он послал к нам Единороднаго Своего Сына, Который бы взял от нас все запрещенное и одел нас в ту одежду, без которой никто не может увидеть Его Царства. И этот посланный Сын Его – Спаситель наш, пришед на землю действительно взял на Себя все беззакония наши, омыл наши грехи и облек нас в брачную одежду Его праведности. Блажен тот, кто причастен Его благодати, кому прощены грехи и кто в день страшнаго суда явился в одежде, убеленной кровью Агнца. (Откр.7:14.)»

Таможенные досмотрщики не нашли слов благодарить путешественника за его поучение, и прощаясь с ним, изъявили искреннее желание еще раз видеть его и слышать.

«Господа!» продолжал путешественник, «увидимся ли мы, еще раз, в этой жизни, я не знаю. Это зависит от Бога. Но слышать меня, на прощанье, вы еще можете. Я скажу вам нечто.

Один проповедник, желая доказать своим прихожанам, в каком опасном заблуждении находятся те, кои ищут спасения частию в своей праведности частию в праведности Иисуса Христа, сказал им: Положим, что вам нужно перейти чрез реку по двум перекладинам, сплоченным из двух досок, из которых одна совершенно новая, а другая совершенно гнилая. Каким образом вы по ним пойдете? Если вы пойдете по гнилой, то наверно провалитесь в реку. Тоже будет с вами и тогда, когда станете ступать одною ногою по новой доске, а другой по гнилой: вы также упадете в реку. И так вам остается одно: ступать обеими ногами по новой доске. Друзья! гнилая доска есть совершенно гнилая, нечистая наша собственная праведность. Кто на нее полагается, тот погибает невозвратно. Зато новая доска есть вечная, спасающая праведность Иисуса Христа, с небес нисходящая, и свыше даруемая верующим в Него. Положитесь на эту праведность, или, лучше сказать, на эту правду вечную, и вы получите спасение. «Всякой верующий в Него не будет постыжден». (Рим.10:11.)

***

Мы убеждены, что подобный приличный вздор и вреднее и безнравственнее всяких «синаксарей» и «сказаний об антихристе,» которые будут помещены в следующем выпуске. Всякий спор о превосходстве сект одна перед другою, совершенно праздное дело; можно говорить о их относительной безвредности и отдавать им в том преимущество, а остальное, что пресвитерианство, аввакумовщина, католицизм, поморщина – разницы нет никакой.

Говоря о вредности и безвредности толков, нельзя обойти молчаньем частых обвинений раскольников во всевозможных преступлениях и в разврате.

Если мы исключим преступления, которые совершаются по убеждению и по требованию веры, то останутся только частные случаи, которые не имеют ничего общего с вероисповеданьем. Даже и преступленья по религиозному убеждению, какие бы они ни были, не бросают тени на самый раскол. Большая часть вер, католицизм, православие, даже протестантские исповеданья, точно также имеют обычаи, которые отвратительны по безнравственности. Мы не можем сделать различия между монашеством, лицемерным и утрированно-набожным соблюденьем воскресенья – и самосожигательством, детоубийством. То и другое мертвит и душит человека совершенно одинаковым образом. Мы привыкли к разврату одного рода – и он нас не оскорбляет; оригинальная безнравственность бросается нам в глаза, и мы против нее подымаем вопль. Нам кажется, что появленье нового рода сумасшествия погубит общество, а не видим, что в нашей собственной жизни и в верованиях столько убийственного и безнравственного, что прибавленье к ним всяких скопчеств, душительств и т.п. особенного вреда не прибавит. Наконец, все эти явленья, поражающие свирепым характером изуверства, никогда не продолжаются долго. Это хронические болезни, которые приходят и исчезают одна за другой, появляются эпидемически и эндемически.

Как лучший образчик обвинений, взводимых на раскол, мы приведем слова Дмитрия Ростовского. Он очень коротко знал раскольников, всю жизнь боролся с ними, прославился своею проповедью и наконец причислен за нее к лику святых.

1) Сжигают.

2) Сжигаются.

3) Пред сожжением женский пол блудом оскверняют.

4) Сожженных людей имения себе похищают.

5) Морят гладом на смерть.

6) Их виною друг друга яст жива в затворе.

7) Девка изюмом волшебным причащает.

8) Младенца закалают.

9) Чародействы людей к себе привлекают.

10) Брак законный блудом нарицают.

11) Блуд любовию христовою глаголят быти.

12) Мужика Христом делают и аки христу кланяются тому.

13) Лицемерствуют.

14) Еретика Аввакума проклятаго во святых почитают.

15) Перекрещивают и иноков постригают.

16) Попов приемлемых ими переставляют.

17) В платки молитву читают попы их.

18) Не священные простые мужики иерейская действуют.

19) Причастие ложное творят.

20) За царя Бога не молят.

21) Инныи и крещения отнюдь не имеют.

22) Инныи субботствуют по жидовски. (Розыск ч. III. гл. 19.).

Тут нет ничего, кроме самосожигательства, детоубийства и блуда. Но мы видим и не в расколе явленья ничем не лучшие этих; жизнь православных если не хуже, то в ней нет и ничего хорошего. У одних – один разврат, у других – другой. Мы не видим, почему бы следовало гнать раскольников за изуверство и запрещать им следовать своим безобразным ученьям. Разумеется, нападенье на кого-нибудь, посягательство на чужую личность, насилия всякого рода должны быть предотвращаемы и преследуемы общим порядком, но им следует дать безусловную свободу делать над собой решительно все что угодно. Нелепо запрещать людям сжигаться, резаться, скопиться, если они имеют на то желанье. Одно что можно делать для уничтоженья зла – проповедовать, но и слушанье проповеди не может быть обязательным. Мы имеем полное убежденье, что свобода вероисповеданий, соединенная с гражданской свободой, если не истребит эти уродливости, то, во всяком случае, значительно их ослабит. Останется то, что хорошо в расколе или, по крайней мере, не хуже других учений, но даже с таким расколом, каков он теперь, наше развитие может очень удобно идти рука об руку. Не только он не будет мешать ни в чем хорошем и согласном с духом нашей народности, но, мы уверены, во многом и сам поможет и покажет не раз каким путем надо идти великоруссам.

Сочиненья о раскольниках, писанные чиновниками, которые мы поместили в этот сборник, тоже все больше или меньше враждебны расколу. Сочиненья самих раскольников не служат ни к чести их ума и учености, ни к чести их нравственности.

И не смотря на все это, мы не можем не согласиться в справедливости и в разумности того, что они требуют. Мы видим в самом существованье раскола великий залог будущего развития России.

Оставив в стороне ученья скопцов, хлыстов, душителей и нескольких других сект, которые ни что иное как выродки раскола, произведенные напрасным гоненьем и которые не пользуются преобладаньем, мы придем к очень чистым политическим началам. Эти начала высказаны может быть неясно, не бросаются в глаза, запутаны и затерты в догматах, но все-таки раскол держится их и надеется рано или поздно осуществить. В русском народе, как мы выше заметили, ни одно начало не высказалось точно определенными выражениями, катехизисами и символами веры – у нас всегда были безотчетные стремленья, которых мы не умели высказать, но за которые умели страдать.

Раскол не умеет высказать, но умеет страдать за следующие желанья:

1) Он хочет полной свободы совести, свободы исповеданья всем толкам, нестесненного никакими внешними постановлениями: «духовное духовными разсуждается, какая же нужда царю за веры сажать в крепости? Пускай всякая вера сама собою покажет плод евангельской добродетели.»

2) Он считает преступленьем платить подати на содержанье чиновничества и вообще правительства. Он гнушается этим правительством и держит его на жалованье, откупаясь от его тлетворного вмешательства. Между тем, он охотно и беспрекословно повинуется выборным старшинам и наставникам. Мы выводим из этого, что расколу не долго додуматься до выборного управленья губерниями или областями без вмешательства правительственных чиновников.

3) Раскол при малейшей возможности избегает суда у правительства. Он обращается в спорном деле к старшинам и наставникам, и только крайняя нужда загоняет его к чиновникам. Додуматься до узаконенья решений третейского суда и суда присяжных в уголовных делах ему остается только шаг.

4) Паспорт, прикрепленность к месту или к сословию он ненавидит. Он и теперь требует полной личной свободы.

5) Он ненавидит всякого рода полицию.

6) Он требует уплаты податей не лицом, а обществом. За подушный оклад он объявил Петра I антихристом.

7) Раскол хочет уничтоженья рекрутского набора, но ничего не говорит против войска, составленного из вольных людей.

8) Наконец, он вовсе не враг ученья, – раскольники гораздо грамотнее православных; между ними, в последнее время, встречаются даже люди, получившие европейское образование.

9) Затем, в расколе не видно распущенности, неуменья вести дело, не предприимчивости, которые преследуют православных.

Вот почему мы сказали, что изученье раскола имеет такую огромную важность для пониманья истории и теперешнего положенья великоруссов. В расколе наш народ является с совершенно новой стороны, до сих пор мало кому известной и остававшейся в незаслуженном пренебрежении. Если чиновники, сочиненья которых мы печатаем в этом сборнике, не хотели из своих личных видов запугать правительство, то раскольники имеют действительно огромное численное и нравственное влияние на народ. При чтении этих записок, нам невольно представляется вопрос: на чем держится нынешнее правительство? Оно всем чужое, не только полякам, малороссам, финляндцам и т.п. народам, вошедшим в состав империи, – оно чуждо и нам самим, великоруссам. Против него открыто идет все лучшее, образованное меньшинство, против него 10000000 раскольников, против него вся литература, всякая мысль, каждая наука и каждое чувство. Даже и народ, то что называется дикой массой, и тот враждебен ему, хотя не высказывает своей вражды, опасаясь плетей и Сибири. Оно держится только привычкой к повиновению и к боязни – но эта привычка исчезает видимым образом. Правительству скоро ничего не останется кроме чиновников и солдат, но и те что-то не очень заявляют свою привязанность к его личному составу, а тем более к образу его действий.

О сочинениях, вошедших в этот выпуск, мы заметим следующее. Авторы их, чиновники министерства внутренних дел, сделали все чтобы очернить раскольников перед правительством. Только г. Мельников (Печерский) снисходительней других смотрит на дело. Остальные отыскивают каждый двусмысленный факт, который может бросать тень на сектаторов, придают ему особенную важность и намеренно выставляют его на вид.

В Истории Преображенского Кладбища, которая, кажется, отдельная часть целого собранья историй московских безпоповщинцев, неизвестный автор умышленно приводит рассказы о разграблении Ковылиным опустелых домов, о фабрикации рукописей и икон, о любовнице Ковылина, о разврате кладбищенцев. Мы не знаем, на сколько это верно, но нас поражает его же известие, на последней странице истории, что 12000000 было отдано на сохраненье одному лицу, которое, имея всю возможность присвоить их, возвратило их назад нетронутыми. Подвалы кладбища почти до сих пор завалены золотом и каменьями, похищенными в 1771 г., и их никто не крадет. Что эти люди – сектаторы, что они не щадят других для выгод своего общества, это мы понимаем, как необходимое следствие гонений. Мы допускаем даже безнравственность многих из них и приверженность к согласию из личных выгод – но большинство должно быть довольно чистым и безукоризненным. Общество, которое имеет такую историю как Федосеевцы, не может иметь предводителями мошенников и мерзавцев. Сама история, писанная врагом, делает им огромную честь и невольно возбуждает сочувствие. Очень верим, что на кладбище было сделано много действительно дурного, но виной было гоненье, необходимость действовать в тайне, а не развратность деятелей.

Мы поместили рассказ о кладбище первым, потому что он начинается хронологически раньше и вводит читателя в деятельность раскольников, знакомит с их образом пропаганды, со способами, которыми они пользуются, и со средствами, к которым они прибегают. Записка о Заграничных Раскольниках к сожалению, писана Надеждиным, имя которого, как издателя Телескопа и письма Чаадаева, пользовалось когда-то сочувствием. Нам непонятна свирепая ненависть этого человека к раскольникам и к полякам. Он в своем путешествии не видел ничего положительно дурного в Липованах. Невежественные попы и пьяные монахи ничем не клеймят староверов, тем более, что православные попы и монахи, по крайней мере, ничем не лучше раскольничьих. Что же худого в этих очевидно добрых и честных мужиках, которым пришлось бросить Россию, и которых отечество заставляет любить Австрийское правительство? Избранье митрополита не представляет тоже ничего дурного и бесчестного, разве только оно, как говорит Надеждин, «вредно для России вообще и для православия в особенности.» Он местами просто ругается ни с того, ни с сего: «мысль об учреждении епископской кафедры, говорит он, – нелепость, которая к сожалению, увенчалась неожиданным успехом» (стр. 97). Почему нелепость, и почему она к сожалению, увенчалась неожиданным успехом? – нам решительно непонятно. Если бы он смотрел на дело с абстрактной точки зрения – тогда бы он был хоть теоретически прав. Но он рассуждает о выгоде и невыгоде для православия, и нелепость старообрядческой митрополии противополагает разумности учрежденной святейшим синодом! Сам отчаянный шпион и отчаянный православный – а униатского митрополита Левицкого презрительно называет отчаянным папистом (ст. 102). Замечательно, как непоследовательны в своих выводах все поборники насилия и самоуправства верховных властей. Это то самое что мы видим в сближении нашего правительства с Австрийским. Толкуют об Русской народности, о высоком значении православия, и в тоже время топчут в грязь и то и другое для выгод Австрии. Думая иметь влияние на Славян и считая себя защитником их интересов, Русское правительство посылает в Белград консула грека и в Варшаве тратит огромные деньги на иллюминации и на пиры для прусского регента и австрийского императора. Разумеется, все это не проходит безнаказанно. Венгерская компания, раздел и угнетение Польши, протесты против освобождения Италии – не только что позорят Русское имя в глазах целого света, но в нас самих подрывают всякую связь с нашим правительством и утягивают его в пропасть, выйти из которой ему не будет возможности. Оно позорит себя, так точно, как навеки себя опозорил один из его агентов – Надеждин предательством, записанным его же рукой в этом желчном доносе. Кто его толкал? во имя чего он действовал? Мы еще понимаем ревность станового открыть и уличить воров, монетчиков, убийц – а тут не только что нет злодеев, но едва ли он не предавал на жертву Николаю самую народную и самую деятельную силу России. На нем остается страшное клеймо, одно из тех, которые не смываются никакими заслугами, даже и большими помещенья в Телескопе письма Чаадаева.

Не пройдет даром и прочим сподвижникам. Имена Шафарика и Зубрицкого Русский народ добром не помянет. Мы желаем от всей души чтобы они не поплатились Австрийской полиции за свои подвиги, тем более что им уже готова страшная казнь – имя участников и сотрудников в самом антиславянском деле, стоящем насильственного онемеченья. Их собственные соотечественники, за народность которых они готовы почти на все – и те не простят им их участия в этом деле. Не могут же честные панслависты, которым мы безгранично сочувствуем думать, что Славян можно доносами освободить от Австрийского ига. За Русским правительством есть другая Россия: образованное меньшинство и раскольники, которыми выражается наше общественное мнение. Они не выдадут в решительную минуту и не продадут своих за возможность бессмысленно терзать Польшу. Их не увлечет никакой Гессенский принц на противонародный и противославянский союз с венценосцами всепросвещающей Германии. Мы далеки от симпатии с планами партии Чарторыского, но не можем не признать, что его расчеты на Некрасовцев были вернее надежд некоторых Сербов, Болгар, Чехов, Хорватов на петербургское правительство и на его действительно тайных советников и генералов.

Рабы и шпионы всегда бывают недобросовестны. Надеждину было нужно во что бы то ни стало отыскать в Липованах развратную жизнь и очернить их в глазах Николая. Он с наслаждением рассказывает о пьянстве и о безграмотности какого-нибудь Иоиля или Молдавских раскольников; делает намеки что между ними сильно вкоренилось Скопчество и Хлыстовщина; ругает несчастного Геронтия, Павла и Алимпия, которым выкопал такую глубокую яму за их гостеприимство и разговорчивость. Они и бродяги, и коноводы зла, и бездельники (стр. 108), а между тем не может привести ни одного факта в подтверждение их мошенничества над Московскими староверами. У него нет доказательств, и он сам не смеет сказать, что они хотели их обмануть или действительно обманывали. Мы не можем поверить Надеждину, что православное населенье Буковины и в особенности духовные власти негодовали на избрание митрополита, понимая весь вред (?), какой может произойти отсюда для православия (стр. 110). Может быть, что это действительно не нравилось о. Хибайле или г. Зубрицкому, но мы не думаем, чтоб все православное население и духовенство Буковины состояло из шпионов и из поклонников насилия. Рассказ о знакомстве с Ахмед-беем смешон до крайности, и сильно напоминает рассказ Шервуда о его открытии заговора Декабристов: оба увидели себя на краю темной бездны замыслов и интриг, и оба обрадовались случаю к выслуге и к повышению в чине.³

В виде приложенья к записке Надеждина, мы поместили два Извлеченья из дел М. В. Д. Они служат как бы дополненьем к его описанью заграничных раскольников. Написанные сжатым, официальным языком, они поражают нас новостью излагаемого дела. Если шпионство Надеждина возбуждает неприятное чувство, то все эти перелюстрованные письма, нелепые требованья правительства, преследованье горсти Липован и проч., поражает еще больней. И это-то шпионствующее правительство, которое без всякого закона и суда сажает в крепости людей, не сделавших ничего преступного, отдает в кантонисты ребенка, виновного в убеждениях своей матери, – это-то правительство хочет доверия, уважения и любви народа. Где теперь эти несчастные? Неужели этот мальчик еще в солдатах? Неужели никто из придворных, хоть-бы тот же Орлов, не напомнил об них Александру? А между тем из этих обоих, совершенно официальных извлечений из дел видно, что раскольники как нельзя более правы. Даже, в смысле законности их действий, их нельзя упрекнуть не только что в чем-нибудь преступном, но даже ни в каком плутовстве. Николай, Орлов, Несельроде, Адлерберг, Перовский и Ко. являются какими-то наглецами, грозят силой слабому соседнему правительству и в тоже время подсылают шпионов, перелюстровывают письма, схватывают двух монахов, иностранца и двух баб, доставляют их прямо к Нам, в штаб, судят и заключают в крепости, в монастыри. И все без нужды, так, по любви к искусству.

Если бы в нынешнем Русском правительстве была жизнь и хоть одна общая капля крови с Русским народом, оно разрешило бы вопрос о расколе без помощи всяких секретных комитетов. Оно объявило бы полноправие и свободу всех исповеданий без исключенья и не вмешивалось бы в дело чужой совести и убеждений. О. Кирилл поселился бы в Москве рядом с о. Филаретом, и самое множество толков и согласий сделало бы вражду их к правительству по религиозным побужденьям совершенно бессильной. Само правительство избавилось бы от вечного страха: «что скажут раскольники?» потому что в Россию придут же, рано или поздно, волей или неволей, другие секты, каких еще нет покуда – западный протестантизм. Тупая преданность старине и бессмысленная ломка всего старого и народного, могут очень хорошо уравновеситься в России помощью полной и безусловной свободы совести.

Записка г. Мельникова, О Русском Расколе, сноснее всего что мы имеем в руках. Она была составлена для в. к. Константина Николаевича, в 1857 г. по порученью Ланского. Константин Николаевич очень горячился в секретном комитете по делам о раскольниках, голос его имел на прочих членов огромное влиянье, а сам он не знал, что такое Русский раскол. Следовательно, эта записка имеет совершенно официальное значенье: она выражает взгляд на дело министра внутренних дел. Это чрезвычайно смешно. Правительство, спасая православие от всяких ересей, не имеет ни малейшего уважения ни к православному духовенству, ни к православным святым (напр. к Дмитрию Ростовскому), ни к догматам православного исповеданья. И при этой-то путанице, разные Башуцкие, Аскочинские и Бурачки предлагают императрице обложить всех, даже раскольников шестикопеечным сбором в пользу православия и, «не обинуясь,» говорят, что этот сбор будет принять с радостью «даже раскольниками.» Записка г. Мельникова не решает ничего. Оправдывая Поповщину, признавая, что вся политика против раскола не вела ни к чему – г. Мельников сам ни к чему не приходит, и робко намекает на необходимость свободы вероисповеданья старообрядцам; другим он и того не дает. Нас очень неприятно поражают его выраженья лжемитрополит, лжеепископ и т.п.; если они составляют необходимость официальных записок, мы жалеем эту дурную манеру правительства; если они принадлежат автору, мы жалеем его самого. Кому какое дело судить, исключая богословов, кто митрополит и кто лжемитрополит? Наконец, вся записка его, как она ни любопытна, и как ни снисходительна в сравненье с другими, – от первой до последней страницы пропитана тоном неумолимо-чиновничьим. Что такое вредность раскольников в государственном отношении? Неужели-же сочувствие к Австрийскому правительству опасно для Русского народа? Оно может быть страшно только Голштейн-Готторпам, которые падут от непониманья народа и неуменья вовремя загладить прошедшие ошибки; но нельзя-же представить, чтобы нас завоевала Австрия и присоединила Россию к своим владеньям. За кого же боится г. Мельников и кого он жалеет? Где опасность, которою он грозит? Далее, разделение раскольников на разряды, которое он приводит без охужденья, и как бы подтверждая своим молчанием, – в высшей степени несправедливо и лишено смысла. Статочное ли дело, чтобы Великоруссы, народ в 35 миллионов, мог погибнуть от горсти полоумных скопцов! Или, еще лучше – на каком основанье он говорить, что секты, существующие в России, за исключеньем Поповщины, по самому духу ученья своего более или менее вредны в гражданском отношении? И в число этих сект, как образчик вреда в гражданском отношении, он помещает Молокан. Допустим, что Скопцы, Душильщики, Тюкальщики и Сократели действительно вредны, но, «Молоканы, говорит г. Мельников, отвергая все внешние обряды, отвергают и законность верховной власти, проповедуя равенство. Некоторые из них (Акинфьевщина), подобно Сен-Симонистам, признают все общим, почему и называются сектою Общих. Молокане ожидают времени, когда падет Ассур (Россия) и они соединятся в царство Арраратское.» (Стр. 174). Подобных выходок у него очень много. Его желанье полной свободы Поповщинцам нисколько не облегчает его доносов на все прочие толки и на православных попов. Он вызывает правительство на гоненье этих несчастных жертв нищеты и монашеского произвола. Они во всем виноваты: и в том, что пьянствуют, и в том, что грабят и в том, что притесняют раскольников. Но этого мало. Они виноваты и в том, что не умеют с толком преследовать и не знают, что такое раскол. Так г. Мельников делает донос на Владимирскую консисторию что она, по глупости, упустила из рук возможность сослать в Сибирь несколько человек (стр. 187). И не только он делает доносы, этого мало – Мельников собственнолично подсылал шпионов и вламывался в дома раскольников, когда состоял на службе в Нижегородской губернии. Неужели же гг. чиновники не понимают, как называются подобного рода дела и подобного рода деятели? Виня духовенство в том в чем и сам не чист, либеральный чиновник забывает, что нет ничего нелепее и ужаснее положенья нашего белого духовенства и что им нужна, не как попам, а как людям, та же самая свобода, в какой нуждается и Поповщина. Попы далеко не такие консерваторы и поборники невежества, какими он их почитает. Их положенье ничем не лучше положенья раскольников, и они вынуждены быть шпионами и гонителями. Либеральный чиновник забыл, что есть огромная разница между доносчиком – который с голода и по незнанью принялся за бесчестное дело, и тем образованным цивилизатором, который из-за чего бы то ни было натравливает правительство на народ, имея полную возможность заняться чем-нибудь совершенно безвредным. То, что прощается становому – литературной и ученой чиновной братии никогда не простится. Счастлив, кто вовремя покаялся и искупил прежние грехи; страшный суд общественного мненья строго накажет гг. администраторов, руководящихся высшими правительственными соображеньями.

Следующая записка, помещенная в этом выпуске, писана старообрядцем (поповщинцем). Она очень интересна даже для людей, незнакомых с богословскими вопросами. Не желая вдаваться в рассужденья о догматах, мы ограничимся только замечаньем, что Старообрядцы могут писать ничем не хуже православного духовенства. Записка игумена Силуана служит хорошим дополненьем и поясненьем к словам г. Мельникова.

За ней, последними статьями этого выпуска, мы поместили отрывки из Зеркала для духовного внутреннего человека и Показание Федосеевца. Оба эти сочиненья выражают взгляд староверов на нынешнее положенье России и оба отличаются крайней неуясненностью своих требований. Очевидно, что это произведенья не передовых людей раскола, которые, как видно из записки Силуана и из показаний Конона, приведенных у г. Мельникова, довольно хорошо знают, чего хотят и чем именно недовольны. Но едва ли в расколе много таких понимающих личностей, – мы, как и выше заметили, встречаем в нем на каждом шагу недодуманность и недосказанность стремлений. Долго ли продолжится такое направленье, и когда раскольники приведут в порядок свои требованья, будет зависеть от их сближенья с образованным меньшинством, в котором нет к ним вражды, и у которого есть много общих врагов с расколом. Заметим также, что по своему пониманью дела, едва ли не выше всех раскольников стоят Молоканы и Духоборцы: у тех политические начала тесно связаны с религиозными и отличаются замечательной определенностью. Мы надеемся, издать об них отдельный сборник, если у нас накопится достаточное количество документов. Несколько записок, которые у нас есть, недостаточно полны и слишком бессвязны для изданья.

В следующий выпуск войдут сочиненья о других сектах, кроме поповщины и федосеевщины. Записка известного Липранди, записки экспедиции 1852 г., записка Алябьева о Странниках несколько официальных бумаг, системы Бибикова и Ланского и т.п.

В. Кельсиев

История Преображенского кладбища в напечатанных известиях о его основании стеснена в том небольшом количестве строк, которые означают неясно устройство Преображенского Богадельного дома. Текущее время, унося с собой современные свидетельства, может навсегда изгладить из памяти сведения, достойные любопытства. Еще остались внуки, которые помнят предания дедовские, рассказывают обстоятельства событий, указывают места, где они совершались, но время грозит уничтожить эти живые скрижали и погрузить в забытье их сказания, необходимо нужные по многим отношениям.

Из соображения в продолжении значительного времени повествований старожилов, сличения их с достоверностью данных, свидетельствующих справедливость рассказов, составлены: Известия об основании Преображенского кладбища, постепенном распространении власти его в России, учреждениях, начальниках, их управлении до настоящего времени.

Все начертание Преображенского кладбища можно подразделить на два периода. Первый с основания кладбища до 1812 года, а второй с 1812 по настоящее время.

Предания старины могут поведать известия о безпоповщине Московской, избегшей гонений правительства, скрывавшейся в отдаленных частях города.

Наибольшее количество безпоповщинских семейств, простиравшееся едва до десяти дворов, не смело себя являть близ Кремлевских стен; платя двойные подати, нося нашитый на верхней одежде козырь из желтого сукна, они чуждались всякого общества граждан: случалось безпоповщинцу проходить по городу, общий смех его преследовал; он был устраняем не только от дел торговых, но и всякого доверия; народ смотрел на отщепенцев православия, как на нечто ужасное; множество нелепых историй образовали убеждение, что с безпоповщинцем страшно водиться. У соседних обывателей было поветрие, что «жутко жить подле безпоповщинца, он не крещен, претит душе с ним знаться.»

Век императрицы Анны Иоанновны был для них тягчайшим временем; едва тайно они смели собираться по нескольку человек в избах, раскинутых в верхах реки Яузы и близ Хотиловского пруда; там в ночное время совершали свое моление, тщательно сторожа чтоб кто-нибудь их не заметил. Новорожденные были крещаемы в домах; совращаемые от православия в Хотиловском пруде; а умершие, отпетые в домах, похоронялись близ Новой деревни, принадлежащей ныне Рогожскому кладбищу.

Царствование Екатерины II несколько облегчило участь безпоповщинцев; сняты были козыри, с сим скрылась улика и уничтожилось явное презрение к ним народа. Весьма часто в это время появлялись в Москве безпоповщинцы Ярославской и Тверской губерний: небольшое количество Московских их единоверцев уважало приезжавших, называя окормителями, правителями корабля православия, кормчими – наставниками христианства. Между таковыми наибольшее отдавалось уважение Новгородским; это было причиной, что тамошний безпоповщинский раскол, называвшийся Феодосеевским от дьячка Феодосия, разлил свое учение в Москве. Еще предания сохранили известия о нравах и обычаях того времени. Отчужденные от общества православных, Феодосеевцы питали к ним необоримую ненависть, неискупным грехом почитали всякое прикосновение церковников (как они их называли) к своим вещам; съестные припасы, купленные на рынках, окуривали ладаном, полученным будто бы из Греции; все потребные одежды шили сами, на головах выстригали маковицы, на руках носили лестовицы, а ложась спать надевали их себе на шею. Случалось ли церковнику заходить к ним на двор, то не впуская его в избу и окончив дела у крыльца, по уходе его зажигали ладан в курильнице, «дабы очистить запах арианский.» Проходя мимо церквей, они зажимали нос и затыкали уши, дабы «не обонять воню диявола, не слыхать львинаго рыкания.»

При общем поздравлении в неделю Святой Пасхи отвечали: «Ваш Христос воскрес.» Новый год считали с 1 Сентября, а не с 1 Января «чернокнижник Брюс его ввел так считать,» а мир создан 1 Сентября, «уже яблоки поспели» от чего, и Ева поспелым яблоком соблазнила Адама.

Уединение, в котором жили Феодосеевцы, связывало их взаимные отношения, углубляло в строгое исполнение обрядов раскола. Продолжительное чтение «кафизм», утренних молитв с положенным «началом,» в полдень молитвословие для изгнания «беса полуденна,» вечерние правила сопровождаемые поклонами были постоянно исполняемы. Обед и ужин начинались поклонами, которыми и оканчивались. По рассказам старожилов чистота браков (хотя и без венчания, с одним благословением совершенных) соблюдалась ненарушимо; брачная жизнь не воспрещалась, из сего последнего можно заключить, что Московские безпоповщинцы принадлежали более к Поморской секте, а в последствии, как-то будет видно, преобразовались в Федосеевцев. В числе посещавших Москву наставников особенно был уважаем Ярославский крестьянин Илья Иванов. Единоверцы почитали его святым, да и по сие время уповают будто бы он «причислен к лику праведных.» По просьбе их, Илья Иванов, оставаясь в Москве «окормлять малое стадо» увеличил его перекрещением в Хотиловском пруде от православия, по временам приходивших к нему разного звания людей. Московские купцы: Федор Анисов Зенков и Илья Алексеев Ковылин имели на берегу означенного пруда свои усадьбы, первый имел фабрику изделья сукон, а второй на Веденских горах большие кирпичные заводы, с которых поставлял кирпич в Москву на многие постройки. Слух о ночных перекрещениях Ильи Иванова дошел до них, – завелось знакомство. Зенков первый уловленный им перекрестился, за ним Илья Ковылин. Илья Иванов поселился у Зенкова, успел совратить его сестру Федосью Анисимову. Число Федосеевцев простиралось тогда до 20 дворов. «Зенков в своем доме устроил для своих единоверцев первую общественную молельню, в которой сначала Илья Иванов отправлял служение, а потом это право перешло к Зенкову, его сестре и Ильи Ковылину. С великой осторожностию производились эти моления, никого кроме единомышленников допускаемо не было, в ней отправлялись крещения, отпевания; перекрещения взрослых совершались в Хотиловском пруде ночью, следуя преданию будто «сам спаситель принял крещение ночью.» При молельне Зенкова не было общины; прихожане ее по окончании служений расходились в свои дома. В этом положении таившегося Феодосеевского раскола, постигла Москву моровая язва. 1771 год есть ужасный. Москва была жертвой чумы и голода; от последнего умирали бедные ее жители, страдали и богатые, ибо привоз съестных припасов совершенно прекратился; имевший малую возможность, оставляя Москву, бежал в соседние города и селения.

В виду местного правительства было опасение, что моровое поветрие будет разнесено повсюду бегущими; не была еще устроена полиция, предупредительные меры которой могли бы избавить соседние усадьбы от заражения. Сим настоящим положением Зенков, сестра его и Илья Ковылин воспользовались; они придумали испросить дозволение у правительства на учреждение карантина для осмотра всех выходящих из Москвы всякого звания людей и учредить кладбище для погребения от чумы умерших, предлагая все это исполнить своим иждивением. Испросить разрешение Ковылин принял на себя, ибо известен был не только значительным гражданам, но и Московскому начальству за человека зажиточного и благонамеренного, но что он принадлежал к Феодосеевской секте, это открылось в последствии. Опасение что бедственная участь Москвы может постигнуть ближайшие к ней города и села, и представляемая возможность сему воспрепятствовать были причиной той поспешности, с какою высочайшее разрешение так поспешило утвердить приведенное уже в исполнение местным начальством предложение Ковылина.

Зенков и Ковылин, получив дозволение на устройство карантинного дома, не имели земли для его постройки, почему наняли оную у крестьян села Черкизова бывших тогда дворцового ведомства, а как дорога из Москвы чрез нее пролегала, то, учредив заставу, сторожили, дабы никто без осмотра из города не выходил. В шалашах близ нее на скоро построенных задерживали спасавшихся из Москвы людей. Эти шалаши потом превратились в приюты Преображенского Богадельного дома.

Тут Зенков, сестра его и Ковылин истощали все старания пропитать голодных, призреть и успокоить старых, больных. Феодосеевцы из 20 дворов прислуживали им со всем радушием. Молва о прокормлении привлекла и тех, которые не имели намерения даже оставить Москву; они, голодные и изнуренные страхом, исполняли правила семи поклонов пред трапезой и после оной, без чего никто к ней не допускался; участвовали при служениях Ильи Ковылина, который в особенном шалаше пред древними иконами отправлял безмездно молебствия, вечерни, всенощные; при чем не оставлял поучать, что бедствие язвы и голода произошли от никоновской веры. «Вот как Бог ополчился против врагов своих, преступников православия, щепотников, и как их карает. Может ли на них сходить Дух Святый, когда их маковицы заросли волосами, бриты бороды, обезчещен образ божий, тогда как царь Давид за бритие послов его воздвиг войну?» В доказательство развертывалась библия: читалось событие: «Взгляните, православные, как никоновский архиерей ограбил христиан, захватил их имущество у Спаских ворот.»

Можно сообразить силу сих убеждений в народе, видевшем собратий своих, умиравших от язвы и голода, погребаемых без христианских обрядов; не священники, но фурманы в дегтярных рубахах провожали усопших; крюками на длинных шестах сваливали мертвые тела и провозили в телегах среди бела дня на кладбище. Иногда фурман, разбив в доме окно и зацепив крюком пораженного язвою, тащил его по улице к телеге. Свидетели сих событий, дошед до Ковылинских шалашей, находили в оных обильное продовольствие пищей, видели умирающих напутствуемых исповедью наставников, отпетых и с приличием погребаемых. Но зрителю внушалось, что сего удостаивались одни переправленные (перекрещенные) в истинно-древнюю христианскую веру, смывшие чрез то печать антихристова помазания, и ему остается на выбор, или умереть по-христиански или «яко псу без покаяния.» Вот средства, которыми увлекали Иван Ильин, Зенков, сестра его и Ковылин в бедственную годину народ оставить православие.

Предание говорит, что чаны и кади беспрестанно, наполнялись водою для перекрещения легковерных; совратители, не усыхали рук, погружая и изъемля из сих купелей новых Феодосеевцев. Случалось, что из них, изнуренные голодом и болезнью, при погружении умирали; их похороняли с отпеванием. «Не могли они перенести света истины их поразившаго» говорили совратители.

Страдавшие припадками чумы отдельно были помещаемы в особенных шалашах; без страха их посещали Ковылин и Зенков, исповедуя и уговаривая к пренесению мучений; народ видя это участие, прославлял попечение благодетелей.

Зенков и Ковылин не были столь богаты, чтоб своим иждивением и помощью единоверцев содержать стекавшийся народ; – ежедневные издержки превышали их средства удовлетворять необходимым его потребностям, но им помогало богатство, приобретаемое от перекрещенных: они требовали его следующим образом: «отдай Христу свое имущество, не будь яко Ананий и Сапфира, сокрывшие достояние свое от апостола Петра, за что поражены были смертию.» Эти слова повторялись лежавшим на одре смерти и вынуждали согласие к пожертвованию всего состояния. У Ковылина было сто лошадей для перевезения кирпича с его заводов для постройки домов; бедственная година прекратила все работы в Москве: этих лошадей он употреблял для перевезения всего имущества пожертвованного перекрестившимися. Есть еще и поныне престарелые сыновья тех извозчиков, которые в домах жертвователей обирали все, что находили, не только вещи, одежды, иконы, бархаты, парчи, заповедные деньги, драгоценные каменья, – все похищалось в кладовые Зенкова и Ковылина: «бывало старики вычистят дом так, как будто в нем никто не жил, но не пользуются ничем, а все отвезут к Илье Алексеевичу, потому, что считали за смертный грех что-нибудь утаить;» так и поныне рассказывают дети о работах своих отцов.

Когда число перекрещенных увеличилось значительно, а страх к язве удерживал их еще в шалашах Ковылина, то для соблюдения между ними порядка и управления оказалась необходимость в настоятеле, который бы как в настоящее время, так и по окончании язвы, мог представительствовать у правительства, дабы новая киновия не была уничтожена. Сознавая необходимость в избрании защитника, значительные Федосеевцы обратились с просьбою к Илье Ковылину, умоляя принять на себя звание настоятеля, ибо хотя уважали купца Зенкова, но он, имея значительное состояние, был мало известен в Москве, тогда как Ковылин, по поставке кирпича, имел значительное знакомство.

По уменьшению заразы, Ковылин и Зенков, видя наступающее холодное время года, принялись строить избы из материалов опустелых домов пространной Москвы; владельцы, их покинувшие, были или в числе поступивших в общину, или удалившихся в дальние города и села; никого не оставалось кто бы мог сохранить отцовское или дедовское пепелище. Дерзкою рукою Ковылин разламывая покинутые здания перевозил их на своих лошадях на нанятую у Черкизовских крестьян землю; расхищение было делано так успешно и тщательно, что едва ли на местах остались печи, свидетельствовавшие, что они помещались в каком-то строении, между тем на ненаселенном конце Москвы воздвиглась обитель безпоповщинского раскола и в короткое время взвился дым из теплых ее приютов.

Теперь следует обратить внимание во 1-х на средства, которыми предполагалось Ковылиным и Зенковым поддерживать впредь существование новой общины, во 2-х внутреннее устройство ее и 3-е какими средствами Ковылин мог удержать в ней случайно собравшийся народ.

1) Свезенное в его погреба движимое имущество было весьма значительно: парчовые одеяния, позументы и прочие ткани из серебра и золота, он, скручивая в трубки и выжигая в печи, добывал чистое серебро; из окладов, вынимая каменья, самые оклады обращал в слитки, отдавая переплавлять их в село Черкизово. Число одной похищенной и пожертвованной монеты золотой и серебряной было столь значительно, что и поныне большое ее количество сохраняется в кассе кладбища.

2) Из главных попечений Ильи Ковылина было устроить в общине харчевые палаты (трапезные). Участниками его в сем деле были Московские купцы Иван Афанасьев Позуменщиков⁴ и Алексей Сергеев Суконщиков; своим иждивением они выстроили трапезную с принадлежностями к ней, после сего Ковылин приступил к постройке общественной молельни. Она отделана была в виде четырехугольной высокой избы с восьмиконечным крестом; стены ее внутри обвешаны были иконами древнего писания; свезенные, пожертвованные и похищенные иконы, не имели размера величины приличного иконостасу, который непременно предположено было устроить, почему Ковылин воспользовался средствами ему приличными, т.е. прибегал к краже следующим образом: он торговал в это время виноградными винами в собственном погребе, на Неглинной находившимся, поставляя их в знатные Московские дома, что доставляло ему случай бывать у Московских вельмож и пользоваться их расположением, но вместе с сим снискивать знакомство и в среднем классе людей; между посетителями его погреба, приходившими беседовать за бутылкой вина, он заметил священника церкви святой Анастасии. Вероятно, открытые в нем слабости доставили Ковылину средства сблизиться с ним; присовокупив к угощению звонкое золото, он уговорил его из церковного иконостаса вынуть местные образа старинной живописи и заменить их копиями; хотя дело было сделано, но от прихожан не могло укрыться это похищение, ибо они, тепля свои свечки пред оригиналами, тотчас заметили перемену; за упреками священнику последовал донос; улики были ясны; священник предан был суду; опасаясь его сознания, Ковылин отвез образа в село Черкизово к крестьянину Даниле Керову, где они сохранялись семь лет в амбаре зарытыми во ржи. Дело о похищении икон перешло в Сенат, куда Ковылин проникнув своими происками, успел смягчить участь священника, который присужден к отрешению от своей должности, и умер, получая несколько лет от Ковылина по 25 рублей месячного пенсиона.

Желая придать общине вид монашества, Ковылин назвал ее монастырем, строго воспретив проживающим иначе называть свое жилище; но для сохранения в нем наружного порядка, он озаботился подчинить ему всех следующим образом: удары в железную доску висевшую близ молельни собирали живущих на богомолье к вечерням, заутреням, часам; при последних пелись панихиды по усопшим в моровое поветрие; мужское отделение по окончании служения отправлялось в трапезную, в предшествии очередного, несшего икону, обернутую по краям белым полотенцем; следовавшие за ним пели: «Вознесу тя, Боже мой» и проч. По приходе и постановлении иконы на аналой, наставник читал: «отче наш,» потом, положив 7-мь земных поклонов, все садились обедать в общем молчании, только раздавался голос читавшего житие святого, которому в тот день совершалась память. Пища постная, приготовленная по уставу монашескому, рыбная или овощная, с маслом или без оного, разносилась прислужниками.⁵ По окончании обеда пели все: «Достойно есть яко во истину» и проч. и, положив 7 земных поклонов, отнеся вышесказанным порядком икону в молельню, расходились по кельям. Удары в доску сзывали их к слушанию вечерни и келейных правил. Проживавшие женщины в особых приютах не участвовали в общественных молениях, но под надзором привратницы им дозволялось только бывать при отпевании усопших и пении панихид. Бывший казначей в то время, заметив их на это неудовольствие, устроил общую для них женскую молельню, в которой наставники по очереди отправляли служения; трапеза у них была общая, а порядок хождения в нее, после служений, наблюдался тот же, как и у мужчин. Надзор за женщинами и разбирательство ссор между ними поручено было помощнику казначея Николаю Денисову, имевшему собственный дом в Лефортовской части 1 квартала, торговавшему рогатым скотом.

Употребление вина воспрещалось проживавшим в приютах; мужчины, замеченные в нетрезвости, подвергались «поклонам,» а на женщин надевалась волосяная рубашка и подпоясывалась железною цепью.

Мужчины одеты были в кафтанах, отороченных черным шнурком с тремя сборами на лифе, спереди застегивали их 8 пуговицами, сапоги носили с каблуками, а без оных надевавший подвергался отлучению от общественного моления; в халатах не допускались к моленью. Женщины имели на головах черные повязки плисовые или бархатные, сарафаны китайчатые черные, этого же цвета платки и на руке лестовки.

3) Каким образом, Ковылин удержал собравшийся народ в общине по окончании морового поветрия? Моровое поветрие, ослабевая, совершенно окончилось, с чем кажется миновалась необходимость проживавших оставаться в приютах, покрова которых они искали по нужде; но Ковылин умел удержать их, или даже можно сказать, укрепить при своем монастыре. Тем труднее было это сделать, чем брачные узы, любовь к семейной жизни за свято почиталось народом неискушенным рассеянностями и удовольствиями света. С помощью своих сотрудников он начал вперять женатым что они венчаны в церквах отступниками от христиан; браки их пред Богом блуд, который будет наказан вечным мучением во озере огненном, расторжение их и посвящение себя Богу может только искупить от сего наказания, но возвратившиеся в мир и вступившие в брачные обязанности, подвергнутся гневу Божию; их подвергнет гнев Божий той же язве, но с жесточайшими мучениями, ибо горе грешному, возвращающемуся по своем исправлении на путь нечестия. Вы видите себя призренными, здравыми во время всеобщего бедствия «поживем целомудренно, да не будем, яко псы возвратившиеся на свои блевотины; заслужим пред Господом его милость, взыскавшую нас бедных.»

Этими увещаниями действовал на умы легковерного народа, с ужасом вспоминавшего еще бедствие язвы, но сильнее этого еще стеснял в отношении принесенного в общину имущества. «Кто единожды избыток свой посвятил Господу, тот не может уже обратно требовать своей жертвы: взгляните на свечу, которую ставите пред иконой, она сгорает т.е. Бог принимает ее себе; как же можно ее взять обратно? так и имущество, которое пожертвовали ему же; оно сгорело, т.е. им принято и вы награждены спокойствием и довольством, которым пользуетесь в обители.»

Женатые Феодосеевцы не видели возможности высвободить себя из Киновии, а холостым и незамужним, она доставляла без всякого труда обильное жизненное продовольствие. Ковылин весьма хитро достигал своих целей: удовлетворяя правилам Феодосеевского раскола, отделил женщин во вновь построенных для них избы, мужчин поместил в таковых же на особом дворе и между сими дворами поставил невысокий дощатый забор, не препятствовавший сношениям проживавших в приютах, чем удовлетворил плотским желаниям своей общины, ибо вскоре она увеличилась новым поколением, называемым воспитанниками Ильи Алексеевича. Они, достигая среднего возраста обучались: уставному чтению, письму, пению; из них возникало ожидаемое Ковылинным поколение: «Феодосеевцев образованных.» Из них-то возникли наставники раскола, – нанесшие по времени сильный удар православной церкви.

Средства, которыми Ковылин утвердил прочность общины, как видно, основывались: на разврате и тунеядстве.⁶

Восшествие на престол Павла I, нанесло неожиданный удар общине Ковылина. Московский главнокомандующий получил повеление ее уничтожить. Дважды Ковылин безуспешно отправлялся в С.-Петербург, для испрошения «помилования.» Но в Москве ему посчастливилось окончить это дело. Производство гражданское требовало, чтобы повеление государя было исполнено чрез гражданского губернатора, который сообщил его бывшему обер-полицмейстеру Войкову, и к сему последнему явился Ковылин, неся с товарищем своим Миловановым на деревянном лотке огромный пирог. Войков, вероятно из любопытства, взломил оный и увидев в нем империалы (которых запечено было 1000), сказал: «Благодарю за хлеб и соль,» и согласясь посетить приготовленный Ковылиным для правительственных лиц (в Москве) обед, не тревожил общину Ильи Алексеевича исполнением указа. Так говорит предание.

Хотя наружные обстоятельства и приняли лучший вид относительно безопасности общины, но Ковылина, как он сообщал своим приближенным, беспокоило учреждение внутренней ее безопасности и прочности; с соболезнованием он говорил, что его киновия может разрушиться сама собой; собратий наших удерживает только мысль: «Никон изменил веру,» все напечатанное и написанное до него свято, а после него заслужило Божие проклятие, – но это все на словах; помрут нынешние наставники, с ними ослабеет благоговение; свобода, льгота наскучит православным; к ним набредет всякий народ, внесет с собой свои мышления, хотя стариков не соблазнят, но поколеблют молодых. Надо приняться за постановление правил, которые бы приняты были всем согласием и уважены за свято, их надо достать нам, да и ввести в наш монастырь, – тогда не мы будем вязать живущих, а вера в постановления, уважаемые всем Феодосеевским согласием.

Утвердясь в этой мысли, он сдал на время управление монастырем Зенкову и Андрею Алексеевичу, а сам отправился в Даниловский Выгорецкий монастырь; там принят был с уважением, но это мало его утешило, ибо нашел правила этого монастыря не Феодосеевского, но Поморского согласия; молитва за царствующего государя произносилась в молельнях, страха ради Самарянина, почему осмотрев быт общежития и почерпнув из него то, что казалось ему необходимым, возвратился в Москву. В это время на Преображенское кладбище прибыл из Стародуба Феодосеевского толка учитель Петр Федоров. Ознакомясь с ним, Ковылин сообщил ему приобретенные поездкой своею сведения с сокрушением, что если новой общине дать правила Даниловского монастыря, то она расстроится, ибо Поморские постановления принимают браки, чрез что прихожане беспрепятственно могут уклоняться к господствующей церкви «блуда ради.» Петр Федоров был из тех закоснелых Феодосеевцев, которые уважаемы были согласием за отрешенное от мира житие. Проживая в лесах Стародубских и зная основательно Феодосеевские постановления, он предложил Ковылину внести Ветковские правила уставом в Преображенское кладбище, и для добытия верного с них списка, он отправился на Ветку, откуда привез желаемый устав. Для придания большей важности, как ездившему, так и привезенным им правилам, Ковылин с братиею обоего пола неся иконы, встретили Петра Федорова за оградой общины, он же, положив семь поклонов, в сопровождении встретивших был введен в молельню; Ковылин пел молебен «соборне,» и потом прочитал привезенные правила, прикладывался ко кресту в знак соблюдения их ненарушимо, чему последовали наставники и все живущие в приютах, как мужчины, так и женщины.⁷

Событие это некоторые старожилы Феодосеевские относят несправедливо к 1777 г., но достовернее надо положиться на рассказы об нем людей, бывших певчими при описанной церемонии, которые утверждают, что оно случилось в царствование императора Павла I в 1778 году.

При сем может возникнуть вопрос, от чего Ветковские правила почитаются Феодосеевцами на ряду с апостольскими постановлениями, в чем они состоят и где возымели свое начало?

Ветковские правила суть извлечение из «Стоглавника,» приноровленное к обычаям Феодосеевского толка, почему составляют ограду, отделяющую последователей своих от всего, что разрешает или не воспрещает православная церковь. Они составлены во время, когда теснимые унией (?) греко-российской церкви исповедники бежали к удалившимся в Ветку безпоповщинцам Феодосеевского согласия, настоятели которых жили по реке Ветке, не в монастырях, но селениях, и опасаясь, чтоб вновь поступившие своими нововведениями не нанесли вреда секте, составили особые правила, относящиеся до мирской жизни.......⁸

Ковылин, устроив таким образом Преображенское кладбище во внутреннем его составе, которому подчинил и прихожан, живших в разных частях города, имел целью: 1) чрез название кладбища монастырем сильнее обязать поступавших в оный не оставлять его в продолжении жизни; 2) иметь право пользоваться их имуществом; название кладбища или Богадельни не имело той важности для его заведений, которую они приобретали с именем монастыря. По его мнению, Богадельни или кладбища могли быть уничтожены по произволу правительства, или подчинены его влиянию.

Со времени основания своего, Преображенская община увеличилась, как числом живущих в ней, так и прихожан; свободный прием, первый привлекал множество в нее всякого звания людей, в особенности беглых помещичьих крестьян. Прелесть разврата, спокойное убежище, лишение принесенного в общину имущества, невозможность безнаказанно возвратиться к первобытному своему состоянию беспрекословно подчиняли их правилам нового монастыря. Быть прихожанином кладбища увлекала зажиточных купцов алчность к богатству, ибо сундук с его сокровищами для них всегда был открыт, за получаемую помощь они ничего не платили, фанатизм единоверчества отверзал между ними взаимную помощь. Этими средствами воспользовались многие купеческие дома, и поныне известные своими богатствами: Шелагушины, Заикины, Грачевы имели родоначальников, принадлежащих православной церкви, отпавших от нее ради выгод, от кладбища полученных.

Ковылин, употребляя все средства к пользам кладбища, снискивал ему покровителей между знатными вельможами столицы. Продавая им иностранные вина, поставляя материалы для строений, он умел при удобных случаях испрашивать у них всевозможные выгоды своим единоверцам; знатные особы не отрекались его посещать, быть приглашенными к его богатым обедам. Иногда приближенные единоверцы его укоряли за это общение с никоновцами, но он говорил: «Кинь хлеб соль за лес, пойдешь, да найдешь.» Обеды его нравились посетителям, не урежавшим посещать Илью Алексеевича. Рассказывают, что однажды съехавшиеся к нему вельможи до того были угощены, что при разъезде не заметили, как Ковылин переменил их экипажи, градоправителя посадил в карету обер-полицмейстера, а сего в другую; тоже сделал и с прочими: кучера развезли господ, каждый попал в чужой дом. «Великая была из сего потеха, время то было христианское, никто не посетовал, потешались сему смятению весьма долго, благодаря Илью Алексеевича за угощение.» Можно-ли не верить после сего преданию о дружеских связях Ковылина с Московской знаменитостью, когда он потешался ее разгулом?

Для служения в молельнях недоставало знающих певчих и чтецов. Вышеупомянутый наставник Петр Федоров отправился в Стародубскую Феодосеевскую общину, откуда привез девок и они установили ход служения сообразно Феодосеевским обычаям, притом обучали уставному письму певчих.

Земля, нанятая кладбищем у крестьян села Черкизова под строения приютов, не могла быть постоянною его собственностью; это принудило Ковылина, совратив значительных поселян в Феодосеевское согласие, уговорить их чрез известного уже Керова возобновить условие найма на 20 лет с ежегодным платежом им по 75 рублей, считая срок найма со дня праздника Успения Божией Матери.

Ковылин наблюдал и собственные свои выгоды. Обстраивая кладбище, для прочности и безопасности он предложил прихожанам выстроить каменные хлебню и пекарню из кирпича его заводов, с платою за оный по тогдашним ценам; прихожане не только согласились, но из них купец Грачев, из его же кирпича, на свой счет построил двухэтажную больницу, существующую с 1798 года и поныне.

При поездках своих в С.-Петербург,⁹ Ковылин успел составить связь с придворным портным Зеленковым и подрядчиком Абрамом Яковлевичем Яковлевым; оба они были Феодосеевцы и доставили ему случай снискать благорасположение бывшего вельможи князя Алексея Борисовича Куракина, имевшего большое влияние на весь ход государственного управления; услуживая ему, Ковылин столько приобрел его внимания, что князь писал к Московскому главнокомандующему: «Окажите доброму Илье Алексеевичу помощь в случае нужды.» Довольно было этих немногих слов из Петербурга, и при том от князя Куракина, чтоб обратить общую готовность к пользам Ковылина.

В самом Петербурге слухи о нем распространились между значительными Федосеевцами. Из них богатый купец Касцов неотступными просьбами убедил Ковылина устроить Федосеевское согласие в надлежащем виде, ибо в нем было много Поморцев. Приняв на себя труд обратить их и учредить общину подобную Московской, он должен был победить много сопротивлений, но успел преодолеть оные, и в С.-Петербурге образовалась Федосеевская община. Выгоды Ковылина заключались: 1) в том, что он приобрел себе преданность Касцова, которому благоволил князь Куракин, почему в нем приобрел преданнейшего поверенного в делах Преображенского кладбища близ знаменитого вельможи; 2) соединил участь Московских Федосеевцев с С.-Петербургскими неразрывною связью в случаях несчастных и благополучных.

Но намереваясь подчинить себе Касцова убедил его, что единство образования Петербургской общины с Московскою не составляет еще прочности всего согласия, ибо Петербургская, быв окружена Поморцами, может впадать в отступления и тем наносить неисцелимый вред самому Феодосеевскому уставу; при том, по встречающимся недоумениям в разумении правил согласия, в Петербурге он не видал людей, искушенных в смысле истинного христианства, могущих разрешить, наставить на истинно безгрешный путь, почему для общего блага необходимо учредить общее совещание обеих общин в Москве, куда могут собираться мудрые иногородние наставники и собором разрешать все прения; время этих сборищ по согласию Касцова и Ковылина предположено чрез каждые три года, и при жизни Ковылина исполнялось с большею точностью.

Преображенское кладбище вмещало в своих приютах 500 человек обоего пола людей и имело 3000 прихожан, посещавших молельни. Его богатства и известность Ковылина в С. Петербурге привлекли внимание иногородних Феодосеевских общин. Ярославские настоятели, купцы Моховы, Федоров, из Зимогорья – Никита Марков, из Красного Холма – Иван Семенов, из Суздаля – Андрей Михайлов, из Пскова – Иван Никифоров, из Риги – Семен Антонов Волоха, из Тулы – Иван Епифанов поспешили в Москву искать покровительства Ильи Алексеевича; он принимал их, сидя в креслах, а они клали ему по семи поклонов земных. Прельщая гостей великолепием икон в молельне, пением, порядком служения, он тщился внушить им, что в Москве только они могут изучить истинный порядок служения и правила христианства. Помянутые наставники просили, чтоб он, ради общей пользы христианства, дал им певчих, образовавшихся в его Московской обители, снабдил бы общины их наставниками; на что он без прекословия изъявлял свое согласие, но с условием, чтоб настоятели «крестным целованием утверждали преданность свою и своих единоверцев кладбищу, готовность стоять за его пользы, оказывать ему вспомоществование и быть послушными его требованиям.»

Одни Владимирские Феодосеевцы, почитавшие в г. Горохове монаха своего согласия Тарасия, не являлись на Преображенское кладбище. Ковылин, оскорбленный их невниманием к себе, нарочно посылал к ним наставника Петра Козмина уговорить их быть за одно с кладбищем. В последствии объяснено будет, какой успех имели, как эта, так и другая поездки.

***

Кончина Павла I и восшествие на престол императора Александра неожиданно придали новые силы кладбищу.

С основания кладбища до Александра I протекло 29 лет. В этот краткий период времени оно возникло из ничтожного общества таившихся в Москве Феодосеевцев, явилось богатейшей общиной в России, составившейся из всякого сбора людей, число которых простиралось до 500 человек в одних приютах, 3000 прихожан, проживавших в Москве, пользовавшихся по богатству своему общим уважением, не скрывавших принадлежность свою Феодосеевскому согласию, посещавших явно общественные молельни кладбища. Зажиточные Феодосеевцы имели в домах своих молельни: купцы Зенков, Шелапутины, Грачев, Соколов, Позуменщиков, Большев; молельня самого Ковылина ценилась до 50000 рублей; в них явно отправлялись служения; они были наполнены соседними прихожанами, и кого, во-первых, как не Ковылина, надо признать виновником быстрых успехов безпоповщинского раскола в Москве? И во-вторых, не местное ли начальство виновно пред церковью в своем невнимании, которым воспользовались враги православия, укрепились там, где почиют великие святители, чтимые всей Россией, разлили яд вреднейшего раскола в окружностях губернии Москвы?

Девятнадцатый век, начавшийся царствованием Александра I, есть век быстрых успехов распространения безпоповщинских согласий. Преображенское кладбище, вместе с другими единоверческими общинами, воспользовались правами манифеста 15 Октября 1801 года. В Троицын день, после вечерни, Ковылин предложил прихожанам пожертвовать на построение каменных зданий кладбища; подписчики немедленно удовлетворили его желанию, и он вскоре приступил к постройке приютов для женского пола. Купец Грачев, в особенности пред прочими, употребил большую часть своего капитала для сего здания, почему оно и поныне называется его именем. Призванный архитектор Соколов назначил места строениям и каменной ограде, по сие время окружающей Преображенское кладбище. В 1804 году флигель для женщин был отстроен; в нем над воротами Ковылин поместил свою богатую молельню, о которой выше было сказано; пред образами, блиставшими драгоценными каменьями, унизанными жемчугами, затеплились двадцати и более фунтовые свечи; служение поручено отправлять женщинам, удостоенным на это правом от самого Ковылина.

Снисхождение, объявленное в манифесте, родило в Ковылине мысль освободить безпоповщинцев от зависимости православного духовенства; на совещание с своими единомышленниками он положил послать купца Грачева в С. Петербург, дабы он устроил, чтобы кладбище подлежало одному полицейскому надзору, долженствующему блюсти, чтоб в приютах не проживали беглые, был порядок и благочиние. Грачев должен был представить для сего следующий предлог: «наши старики народ грубый, невежественный; Московское духовенство образовано и просвещено; иногда старцы из ревности, не по разуму, могут оскорблять священников, выйдут распри, могущия понудить справедливое начальство уничтожить и самое убежище, на которое ревностные благодетели, пожертвовав до 500000 рублей, создали успокоение нищих, больных, сирот, почему им горестно будет видеть разрушенными самыя благия намерения.»

В испрошение означенного постановления много предстательствовал князь Алексей Борисович Куракин и Мартье, которых Грачев успел склонить в свою пользу, и наконец, с дозволения государя, Преображенское кладбище получило название Богаделенного дома, подчиненного одному полицейскому надзору.

Этот Богаделенный приют, которому Грачев выплакал столь сильное право, который бессовестно называл ничтожным, состоял тогда не из десятков престарелых стариков и старух (как он говорил в С. Петербурге,) но в нем вмещалось до 1500 человек обоего пола, людей здоровых, роскошно для их состояния содержимых, проживавших с своими новорожденными детьми; 10000 одних Московских прихожан кладбища питало их постоянными значительными пожертвованиями.

Цель, с которою Ковылин хлопотал устранить влияние духовенства на свой монастырь, была очевидна, он страшился митрополита Платона, желал в глазах всего Федосеевского согласия в России поставить кладбище высшею обителью, в чем и успел, подчинив его только гражданскому ведомству, в снисходительности которого был уверен. Кладбищенские наставники без опасения совращали слабых от православия. Митрополит Платон, неожиданно пораженный вновь дарованным правом кладбищу, замолк в своих противодействиях распространению Феодосеевского учения, ибо до него дошли сведения, какими путями Грачев достиг исполнения своего желания в столице, но он отвечал: «Если этот народ исправен в исполнении гражданских обязанностей, то обращение его к православию надо предоставить воле Господа; будет время когда он изберет достойнейшаго на это дело.»

Новое постановление открыло Ковылину прямое сношение с графом Тутолминым, правившим Москвой. Без затруднения, он успел снискать его расположение, после чего представил ему, что кладбище не может быть управляемо волею частного лица. «Мои лета преклонны, меня может заменить человек недобросовестный, который воспользуется пожертвованными капиталами; да если б он и честнее меня был, то один, без совета с достойными уважения людьми, не в состоянии ими распоряжаться, невинно может впасть в подозрение у общества, не в силах будет разбирать безпристрастно неудовольствия, возникающия между живущими в приютах, и решать их со всей справедливостию, почему необходимо избрать надо доверенных от всех прихожан людей, которые бы наблюдали, как по части управления хозяйственнаго, так и дел в кладбище возникающих. У меня же, батюшка граф, есть такие на примете, почтенные старички и тебе известные – Шкарин, Садовников, Грачев, Красиков, Заикин, Никифоров. Благоволи, ваше сиятельство, утвердить их моими помощниками.»

Согласие графа не замедлило последовать, ибо причины, изложенные Ковылиным, заслуживали уважения. Но что же под сим скрывалось? Ковылин, испросив себе товарищей под именем попечителей, вместо временно устроенной Богадельни, могущей при слабом настоятеле прийти в упадок, основал постоянную общину; управляемую всем согласием в лице нескольких человек. Он чрез это сделал не только быт ее, но и всей Феодосеевской секты самостоятельным; поставил самое правительство в обязанность уважать общину и в ней все согласие.

Видимые успехи Ковылина родили в нем мысль приобрети Феодосеевскому согласию уважение в народе, равное православному исповеданию, как он то сообщил любимцу и сотруднику своему – Милованову. Достигнуть сего при средствах, которыми он владел, и при предшествовавших удачах, ему казалось возможным; но, действуя всегда с свойственною ему хитростью, он, на собрании попечителей, предложил, что не хотят ли они в ознаменовании своей преданности государю за все его благодеяния назвать Преображенский Богадельный дом Александровским? а как без высочайшего на то соизволения нельзя сделать, то надо изготовить прошение императору.

Предложение было принято не всеми; живший в собственном доме на Божаниновой улице в Лефортовской части мещанин Кондратий Федотов объявил, что оно противозаконно, ибо Ветковские правила воспрещают христианам иметь главою неправославного. С сим мнением согласились некоторые бывшие на совете, и возникший спор произвел несогласие, а за ним и отложение от кладбища недовольных предложением Ковылина. Они избрали себе начальником упомянутого Кондратия, и устроив особую молельню в его доме прозваны были от Преображенцев Кондратьевцами¹⁰. Не взирая на это, у Ковылина было приготовлено прошение. По обширности оного здесь выставляются главнейшие пункты, показывающие как лестью хотел Ковылин выиграть соизволение Государя.

Прошение начиналось тем, что Московские Феодосеевцы, как верноподданные его величества, намерены приносить за него моления, и питая себя надеждою, что он когда-нибудь удостоит их богадельный дом своего посещения, приготовили для него кресло, как в заведении принимающем название Александровского, и, находя себя достойными по горячей любви к монарху его благоволения, просят в пункте 3-м освободить кладбище от зависимости синода; в пункте 5-м не ограничивать число желающих в него поступать; в 6-м дозволить принятым малолетним сиротам, вступающим в семнадцатилетний возраст, избирать род жизни, и хотя бы ревизия их застала в Преображенской обители, но именоваться им воспитанниками старообрядческого кладбища; в 12-м дать право кладбищу владеть и распоряжаться по произволению завещанными его вкладчиками недвижимыми даже имениями, без влияния на то правительства, не препятствовать взносить капиталы на поминовение усопших; в 14-м дозволить обратить капиталы эти в торговлю, вверяя их известным лицам, и 15-й чтобы община в оборотах их не обязывалась никому отчетом.

Очевидно, что если бы Ковылину удалось получить на просьбу высочайшее соизволение, то Феодосеевское согласие получило бы права православного исповедания; но оно хотя и не последовало, однако же можно заметить, что, неизвестно почему, наследники Ковылина, без утверждения, пользуются в тишине исполнениями некоторых статей предположений Ковылина.

Неудача не остановила Ковылина стремиться к личному своему возвышению; он пользовался уважением многих безпоповщинских общин, но еще желал сделаться главою их во всей России. Зная, что в одной Москве Феодосеевский раскол не терпел стеснения, но иногороднее духовенство удерживало его распространение разными средствами, он предположил уничтожить эти преграды и, сделав Феодосеевский раскол самостоятельным, достиг бы своих желаний.

Прибыв в С. Петербург и проживая в доме Касцова, он обратил в свое согласие богатейших тамошних купцов: Каталина, Малхова, Дехтерева; совокупно с ними, чрез посредство князя Куракина, подал государю просьбу; в ней жаловался на беспорядки, существующие в разных епархиях: «Священники числят старообрядцев по метрическим книгам своими прихожанами, от чего по смерти Федосеевцев заводят продолжительныя и тягостныя тяжбы, почему умерший не погребен на приходском кладбище, а в городах и селениях отдельно от погоста; тяжбы эти несправедливы, раззорительны для старообрядцев, обременительны для правительственных мест и неуместны даже за силою манифеста 15 Октября 1801 года, повелевающаго «не стеснять вероисповеданий,» почему он, Ковылин с товарищами, и просит высочайшаго повеления исключить из метрических книг по приходам всех старообрядцев».

Просьба сия имела успех, но несоответственный желаниям Ковылина. Последовавший указ относился до Московских только безпоповщинцев, но не исключал иногородних из прихожан церковных. Явясь с Миловановым к князю Куракину он вопил: «Бога не боишься, князь, печь да не допечь! твоими милостями облагодетельствованы Московские старообрядцы, на что же похоже, чтоб их единоверцы плакали да мучились? Похлопочи, чтоб указец-то был и для всего общества, чтоб нам не драли глаз: вот-де Московские счастливы, а мы, иногородные бедняки, горюем; тревожат нас попы.» Князь успокаивал Ковылина, но он продолжал плакать «или князь недоволен нами, прогневался? умилосердись! мы тебе поклонимся всем нашим бытьем.» Уступив просьбе, князь исходатайствовал пополнение указа и вручил с него копию Ковылину с своеручною подписью: «покорный слуга К. Куракин.» Так гласит предание старцев, удостоившихся читать новую милость монарха.

Поспешая с сим радостным известием в Москву, Ковылин простудился в дороге и, больной уже, прибыл в собственный дом, бывший при Хотиловском пруде; дал немедленно знать о своем приезде и болезни графу Тутолмину, который прислал ординарца своего «доложить Илье Алексеевичу, что не требует его к себе, но сам навестит.» И действительно, сдержал свое обещание. На другой день, (что было в субботу) едва Ковылин отстоял вечерню в своей молельне, которая была правлена его духовником Иваном Потаповым,¹¹ в сопровождении своих воспитанников вышел в горницы, как граф Тутолмин верхом, а семейство его в экипажах, подъехали к крыльцу, куда Ковылин поспешил на встречу; в откровенной беседе он рассказал его сиятельству о успехах своих в С. Петербурге.

Слух о новом указе достиг до иногородних общин, и они нарочитых отправляли наставников благодарить Илью Алексеевича, за его подвиги по христианству. Выслушав в молельне своей часы или вечерню, он принимал приезжавших. Видя оказываемые ему почести и желая приобрести Преображенскому Богадельному дому новые права, он постановил, что по всему Феодосеевскому согласию в России, не иначе может быть поставлен наставником как тот, который получил на это звание грамоту, за подписанием настоятеля и попечителей Преображенского кладбища. Снабжая таковыми свидетельствами, Ковылин рассыпал своих наставников в Саратов, Астрахань и другие места для научения, назидания и исправления «христиан.» Выше сказано было, что, по распоряжению Ковылина, отправился в Гороховскую общину Преображенский наставник. Старания его подчинить ее кладбищу, не имели успеха. Возвратясь из Петербурга, Ковылин положил непременно исполнить свое намерение, для исполнения которого употребил наставника Петра Козьмина. Этот был по смерти монаха Тарасия настоятелем Гороховской общины и по торговым делам проживал в приюте Преображенского кладбища.¹² Удостоив его грамотой наставника, Ковылин отправил с ним наставника же Семена Козьмина (нынешнего настоятеля кладбища) для убеждения Гороховских Феодосеевцев присоединиться к кладбищу; с ними он послал воззвание, в котором между прочим писал: «неугодно ли Гороховской братии быть под управлением единаго пастыря, окормляющаго все стадо христианства, да совокупными силами будем пещись о спасении душ.»

Петр Козьмин, представив общине своей Семена Козьмина, как мудрейшего учителя, удостоенного грамоты Ильи Алексеевича для назидания христиан, успел исполнить свое поручение, что весьма успокоило Ковылина.

Кажется, нет сомнения, что Преображенское кладбище обязано своим существованием Ковылину. Рассматривая его действия, также можно признать, что Ковылин, при ничтожном своем образовании, владел в высокой степени хитростью; не имея просвещения, не создав нового раскола, но извлекая таившийся до него из мрака, придав ему новую форму, своими стараниями представил его смелым и дерзким противником православной церкви. Из грубого по ремеслу кирпичного заводчика он достиг связей с вельможами своего века, проник их слабости и умел пользоваться ими весьма благоразумно; не поставляет ли это его в ряду знаменитых европейских основателей расколов? Неприметно он создал, утвердил Преображенское кладбище, распространил власть его в других городах, слил навсегда управление Феодосеевским расколом в Москве, тщеславившейся своим православием. Он говаривал своим приближенным: «если бы мне пожилось подольше, то показал бы я, что мог сделать.» Но, во избавление православной церкви от врага, он умер 19 Августа 1809 года после продолжительного истощения ради поста, как говорят его почитатели.¹³ Его похороны заслуживают описания. Вопль и стон Феодосеевцев прерывали отпевание; не только Московские, но и из ближних селений и деревень единомышленники провожали его гроб до могилы; с ними шли: граф Тутолмин, московский комендант, обер-полицмейстер и другие знатные особы, чтоб кинуть несколько горстей земли в могилу настоятеля Феодосеевского раскола. С кладбища они возвратились в дом покойного, почтить трапезой его память; угощенные приказчиками Миловановым и Гусаревым, приняли от них по ложке, ножу и вилке серебреных в память Ильи Алексеевича.

***

Историческая отчетливость требует показать в каком положении осталось по смерти Ковылина кладбище.

1) При всех его стараниях и постройках кладбищенских зданий, зимняя молельня мужеского приюта еще не была окончена: в ней не доставало иконостаса; палата прокаженных в женском отделении и ограда обители не были окончены.

2) Управление кладбищем немедленно вверено купцу Григорию Степановичу Гончарову; попечители остались прежние.

3) В зависимости от кладбища состояли следующие Феодосеевские общины: в губернии Ярославской¹⁴ по уездам Моложскому и Мышкинскому; в Тверской – Вышневолоцкая, Краснохолмская, Охонская, и Новгородские, в которых уважаемым наставником был казенный крестьянин Никита Марков, называемый «Новгородич,» Стародубская, Рижская – в ней настоятель Петр Федоров; Тульская, Саратовская, Нижегородская, Казанская, Дон, Кубань. Все они получили наставников из Преображенского кладбища; в его конторе покупали служебные книги, присылали ежегодные пожертвования. Пред кончиною Ковылина, Гороховская присоединилась к кладбищу; Псковская, хотя и присылала своих наставников, но не заимствовалась оными из Москвы.

4) Выше сказано было, что прием в Преображенскую общину был открыт для всех; наставники перекрещивали приходящих (без боязни) в хорошо устроенной на Хотиловском пруде крестильне. Ковылин иногда и сам это делал над беглыми всякого звания людьми, говоря: «Слава Богу, ты переправился, иди, живи с христианами.» Иногда он дозволял женщинам побывать на родине, и они возвращались, приводя с собой малолетних детей, взятых или похищенных ими от родственников под предлогом, что, воспитываясь в монастыре Ильи Алексеевича, не избалуются, но поступят в «христианство.»

5) В приютах мужчины и женщины утопали в разврате. Ковылин им говаривал: «не падши не спасешься.» Избираемые им старостихи и крилосные головщицы рожали в своих кельях; новорожденные приносились в дом Ковылина; окрестив сам, он отсылал их в означенное помещение. По смерти его оказалось в детской палате 200 воспитанников. У Ковылина из них проживало 30, и они обучались у Ивана Потапова (о котором выше сказано было) чтению, письму, закону божию, и составляли хор певчих Ковылина. Случалось, что в приютах кладбища находимы были мертвые ребята между дровами или в отхожих местах; наставники хоронили их без отпевания, не было следствий ни со стороны кладбища, ни полиции.

«Антихристовы приставники (полиция) не дерзали вмешиваться в дела обители,» говорят старожилы, вспоминая прошедшую жизнь.

6) Сверх исчисленных значительных молелен была в Серпуховской части на урочище «Озерках» молельня и община Феодосеевского согласия, управляемая купцом Семеном Михайловым; в ней проживало 150 человек обоего пола людей. Община эта имела все выгоды для сокрытия беглых людей, ибо первый квартал Серпуховской части, называемый Кожевниками, где находилась описываемая молельня, был наполнен кожевенными заводами, хозяева которых, принадлежа Феодосеевскому согласию, совращая своих работников, перекрещивали их в Москве реке, называя ее Иорданом. Община зависела от кладбища, получая от него певчих и наставников.

7) Наконец, следует показать современный дух Феодосеевского согласия. В продолжении своего управления, Ковылин употреблял все возможные средства к возвышению кладбища, но ему встречалось находить в числе прихожан людей близких к отпадению от согласия; он умел удерживать их в оковах предрассудков без всякого стеснения. Следующий случай может быть тому примером. В митрополите Платоне он имел преследователя и обличителя своего учения, который, за силою манифеста 15 Октября 1801 года, не вооружался явно против безпоповщинского согласия, но силою своего слова колебал умы Феодосеевцев оставить свои заблуждения. Ковылин, узнав о сем, прибег к следующей хитрости: пригласив к себе в великий пост на обед знатнейшее Московское общество, приказал изготовить рыбные и мясные кушанья, пригласил также и тех Феодосеевцев, которых подозревал в намерении отложиться от согласия; оставив их в особой комнате за умеренным, из одних овощей, обедом, он занялся угощением собравшихся: когда им подавали скоромные кушанья, они спрашивали: «Илья Алексеевич, можно ли в пост ест мясо?» он отвечал: «для друга и пост разрешается, по необходимости и закону переменение бывает». По окончании стола, избранные гости удалились в другие комнаты, где приготовлена была русская попойка. Ковылин, приказав прислуге собрать на столе остатки мясных кушаньев, привел Феодосеевцев, оканчивавших овощную трапезу, и показывая им остатки, сказал: «Вот как тешатся в великий пост исповедники православия Платоновскаго, не угодно ли и вам им подражать, их вера разрешает все.» «Нет, батюшка Илья Алексеевич, веди нас на смерть, не хотим с ними исповедывать одну веру, животы положим за наше православие.»

Наружность Ковылина была весьма благовидна. Он говорил о воздержании страстей; повторяя разврат, наказывал наставников, обличенных в сношениях с женщинами; не взыскивал на них, если они умели это скрывать; «тайно содеянное, тайно и судится,» отвечал он доносителям; сам имел любовницею мещанку Анну Дмитриеву, отстроил ей дом в Лефортовской части, в Барабанной улице. «Не возбраняется утолять похоть, да не обуревается человек нечистым помыслом,» говаривал он зажиточным прихожанам, испрашивавшим дозволения иметь наложниц.

Вот очерк в каком положении по смерти Ковылина осталось кладбище в отношениях наружного и нравственного устройства; вот и главные черты Ковылина. Хотя Гончаров его преемник имел дарования равные Ковылину, пользовался уважением Московского правительства, но кладбище вскоре почувствовало перемену в своем управлении. В Гончарове не доставало твердости, познаний правил раскола; он не в состоянии был внушить в наставниках безотчетного к себе повиновения, которое вперял Ковылин, – и власть настоятельская упала. Наставники Сергей Яковлев и Лука Терентьев воспользовались его слабостью; под разными предлогами овладели правом определять начальников в иногородние общины, чем обратили к себе общее уважение, отняв оное у Гончарова. Сергей Яковлев, по дряхлости, не мог исповедовать всех прихожан, едва в силах был сам услуживать значительным из них; большую часть исповедовали – Лука Терентьев и Андреян Сергеев с другими наставниками. В это время, прибывший еще при Ковылине из Казани, Феодосеевец Гнусин и удостоенный звания наставника, новым своим учением начал привлекать к себе значительную часть прихожан кладбища. Андреян Сергеев, Лука Терентьев, Семен Козьмин (нынешний настоятель) с жадностью приняли его учение и распространили между своими духовными детьми. Гнусин не остался довольным, что приобрел себе в Москве последователей, он вперял его приезжавшим за сбором подаяний с пожертвованиями из иногородних общин; данная им клятва Ковылину обязывала их слепо повиноваться и мыслить за одно с кладбищем.

Гнусин был наставником при женском приюте и, распространяя в нем разврат, увлекал чрез женщин богатые купеческие семейства в Феодосеевское согласие. Дочери кидали родительские дома, чтоб в Преображенских приютах наслаждаться распутною жизнью; они перекрещивались без всякого опасения; отцы и матери тщетно просили местное начальство о их возвращении, но оно ссылалось на манифест 15 Октября, и оставляло просьбы их без уважения. Старожилы помнят, как ежедневно принимались подкидыши в детскую палату; между сими несчастными были даже окрещенные в православную веру. Матери, отдавая их, говорили, пусть они будут хоть и староверы, – да богаты; обитель Ильи Алексеевича не оставит их без попечения. За невозможностью призреть всех приносимых детей, некоторая часть отсылалась в село Ивановское для воспитания. Гончаров с попечителями не были беспечны в ограждении кладбища безопасностью в случае, если бы дошли слухи до правительства о том, что делалось в нем; они снискали путь, платежом некоторой суммы денег в канцеляриях генерал-губернатора, обер-полицмейстера, «преграждать всякия доносы.» Гончаров знал, что смертью Ковылина прекратилось уважение к кладбищу Петербургских Феодосеевцев, не было уже положенных съездов, тамошние богатые единоверцы не внимали его просьбам, снисхождение основавшегося тогда министерства полиции казалось для него весьма дорого покупать;¹⁵ прежние покровители принимали Милованова, проживавшего в Петербурге, не в кабинетах, как то было при Ковылине, но на ряду с прочими просителями. Гончаров начал искать покровительства Московских канцелярских чиновников.

Между прихожанами того времени был на кладбище уважаем купец Алексей Никифоров, разбогатевший вспомоществованиями Ковылина. На кладбищенские деньги он выстроил фабрику. При жизни своего благодетеля, он не смел вмешиваться в дела кладбища, требовать отчета в распоряжениях общественных капиталов; но при Гончарове, получив больше личности, убедил прихожан к исчислению общественного имущества, и самые траты доходов кладбища подчинить разрешению попечителей «за тем они и приставлены к настоятелю от Ильи Алексеевича, чтоб общество было покойно относительно сбережения пожертвованных имуществ, как движимых, так и недвижимых.» Единогласный приговор, не взирая на сопротивление Гончарова и некоторых попечителей, постановил: «приступить к исполнению предложения Никифорова.»

Обозрение имуществ кладбища открыло, что оно имеет пожертвованный ему дом Ковылиным при Хотиловском пруде, тут же и мельницу; сверх того, исчислило все дома в разные времена и в разных частях города жертвованные вкладчиками на поминовение усопших родственников, или пожертвованные проживавшими в приютах, кирпичные заводы, сенокосные луга, пастбища, земли, рыбные ловли, золото, серебро, драгоценные камни, жемчуга, деньги в монете. Ценность всего имущества простиралась за два миллиона.

Это приведение в известность кладбищенского капитала ограничила Гончарова и попечителей в издержках, получаемых доходов общиной, но в последствии показано будет, что безотчетность ими распоряжаться перешла опять к настоятелю.

В этом положении кладбища наступил 1812 год.

Бывший в Москве генерал-губернатором граф Растопчин, при вступлении в свое звание не изъявил особенного благоволения Гончарову, явившемуся к нему с попечителями, что весьма их огорчило, и они не смели являться к нему с своими просьбами, а обращались с ними к бывшему обер-полицмейстеру.¹⁶

Вступление Наполеона в Москву было 1 Сентября 1812 года. Еще заранее по одним слухам о приближении его, попечители кладбища озаботились отправить из Преображенского кладбища наличный капитал, все драгоценности, молодых женщин и девок, числом 250 человек, в село Ивановское Владимирской губернии; с ними поехали настоятели Гончаров, купец Грачев и наставник Сергей Яковлев; попечитель же Алексей Никифоров, с некоторыми из прихожан, забрав свое имущество, переселились в опустелые приюты кладбища, где остались старики, старухи и некоторая часть девок, вероятно недостроенные по каким либо причинам попечений о их охранении.

На общем совещании оставшихся положено было изобрести средства, чтоб соблюсти здания от разорения, и вот что, придумав, исполнили: отыскали в Матросской Богадельне воспитанника (имя его не известно), знавшего объясняться на французском языке; обнадежив его, что отблагодарят за труды, поручили явиться в Кремль, найти главного начальника и рассказать ему, что «общество древних христиан, угнетаемое правительством, но имеющее во всей России своих единоверцев, к числу которых принадлежит почти весь простой русский народ без изъятия, покорясь Наполеону, просит его величество повелеть оградить их монастырь (мостыль как они называли) от всех военных насилий, и, уповая на его милосердие, признает его своим государем.» С сим челобитьем вручены были посланному глубокая тарелка золотой монеты и огромной величины бык, которого вели два сторожа. Посланный, явясь в Кремль, отыскал коменданта, представ неробко, предложил дары и покорность кладбища; благосклонно принятый, он возвратился с радостью, что немедленно за ним явится охранная стража жандармов, которая оберегать будет как самый монастырь, так и его окрестности. Действительно, 2-го Сентября рано по утру прибыли жандармы, заняли притины у ворот приютов, как мужских так и женских; община продовольствовала избыточно своих охранителей. Нередко появлялись неприятельские отряды в окрестностях кладбища, но жандармы воспрещали им приближаться к его стенам. Вероятно, Наполеону была весьма подробно донесена речь посланного от кладбища, а может быть особенное его внимание обратилось к этому Феодосеевскому убежищу от того, что в речи помещен был дерзкий обман будто «единоверцы кладбища разсеяны по всей России в простонародии.» Не входя в исследование поступков Наполеона, предание сообщает, что он, в сопровождении Неаполитанского короля и своей свиты, посетил кладбище, изъявив благоволение старикам, его встретившим, впереди которых Алексей Никифоров поднес ему хлеб и соль. Спустя несколько дней в занимаемую унтер-офицером жандармов контору кладбища привезены были станки для печатания Русских ассигнаций.

Вход для Русских был открыт в кладбище, но и выход живущих в нем не был запрещен. Ежедневные служения полунощниц, часов, вечерен, отправлял наставник Пафнутий Леонтьев. Набожная наружность, унижение, трезвое поведение, общественная трапеза поддерживали во Французской страже мысль, что она стережет истинную христианскую обитель древней веры, как рассказывали они известному переводчику; оставшиеся женщины и девки услаждали время своих охранителей.

Обеспеченные безопасностью, наставники употребляли время, горестное для Русских, на святотатства. Иван Коровин тащил древние иконы из Сретенского монастыря; Яков Михайлов, Григорий Кирилов из Успенского собора; дерзкой рукой похищены в то время: образ Иерусалимской Божией матери и часть мощей Филиппа митрополита Никифором Тимофеевым. Кремль своими древними святынями не удовлетворял их алчности. Они, претерпевая побои, перетаскивая на себе тяжести, наваленные французами, обкрадывали приходские церкви, похищая древние иконы, прокрадываясь для сего даже в опустевшие дома. Иногда за кусок хлеба выменивали церковные утвари у голодных Французов. Одним словом, можно сказать, что если враги России похитили золото и серебро из храмов Московских, то оно частью пополнилось отнятием его у них, частью пожертвованиями Русских, которых сердца горят неугасимою любовью ко храмам божиим; но ничто не может возвратить живописи и мощей святителей, похищенных Преображенцами; ими гордились и украшались Московские церкви и соборы.

Так было в Москве; что же делали Федосеевки, перевезенные в село Ивановское? Дочь попечителя Грачева разместила их и подкидышей в лучших избах, платя щедро за квартиры. С помощью бывшей при ней, в виде приказчицы, Феклы Ефимовой, она продовольствовала их со всем избытком; работники с фабрики ее отца, за ней последовавшие, им прислуживали. Село Ивановское обогатилось от роскошной жизни вновь прибывшей общины, по сотни жителей его чрез связи с ней совратились от православия, разврат, женщин увлекал даже жителей ближайших деревень: Никольской, Никитской и Чиковщецкой в Федосеевскую секту. Возвратившиеся в Москву Федосеевки принесли с собой залоги своего разврата, умножившие число жителей общины.

До 10 Октября Французские жандармы охраняли кладбище, но по вечеру, получив повеление выступить в поход, 11 числа по утру отправились, сопровождаемые благословениями кладбищенских жителей, наделивших их провиантом и деньгами. С отбытием Французских войск возвратилась немедленно и община из села Ивановского в Москву.

Граф Тормасов, при вступлении своем в управление Москвой, благосклонно принял Гончарова с попечителями, поднесшими ему хлеб и соль, обещал ему свободный к себе доступ, чем он впоследствии и пользовался.

С устройством нового хода дел в Москве и с восстановленною отчетностью в тратах общественных доходов открылись новые необходимости Богадельного дома, удовлетворение их приняло вид постоянных издержек. Граф обходился с Гончаровым весьма милостиво, да и не было причин к негодованию; но это спокойствие довольно дорогой ценой покупалось общиной, ибо в ее расходных записках видно, что она платила по 1000 р. ежемесячно бывшему обер-полицмейстеру, почему перекрещивали, хоронили кого хотели, и весь быт был по-прежнему. В этом положении кладбища наступил 1816 год, замечательный в его истории.

В этом году умерли попечители Заикин и Шкарин; пред сим община лишилась Садовникова. Эти люди пользовались общим доверием прихожан и проживавших в приютах кладбища. Относительно расходования общественных доходов община не могла положиться безотчетно на конторщика Калину Нестерова; попечитель Грачев, при слабости своих сил, разделил (?) общее имение, почему и предложил согласию избрать вместо умерших новых трех попечителей, – Ивана Михайлова Стукачева, Ивана Федорова Меховщика и Дмитрия Тимофеева Гончарова. Большая часть согласия приняла его предложение, даже наставник Гнусин старался, чтоб выбор был утвержден; но купец Лаврентий Осипов с остальными требовал 1) чтобы сосчитать расходы кладбища не только за время управления умерших попечителей, но объяснить, кто из согласия состоит должен кладбищу по вспомоществованиям, в которых оно с своего основания никому не отказывало; 2) вместо предположенных Грачевым, – избрать купцов: Носкова, Рожина, Шевалдышева и Тимофея Данилова. Первую статью своего предложения он поддерживал тем, что с 1812 года кладбище обогатилось взносом больших пожертвований; а как возвратить занятое у кладбища многим казалось тягостным и невозможным, в особенности купцу Алексею Никифорову, ибо он чрез сие должен был лишиться основанной на кладбищенский капитал фабрики, почему он согласил и прочих участников в подобных займах противиться, сколь можно, предложению Осипова в выборе предлагаемых им попечителей; но, как явно отклонить их было невозможно, потому что они были люди богатые, снискавшие все общее доверие, то принявшие сторону Грачева, зная невозможность жить им по важности торговых дел в самом кладбище, требовали чтоб назначаемые Осиповым попечители, по избрании своем, безотлучно находились в приютах, смотрели за порядком, свечной продажей, все вклады, пожертвования, платы за поминовение были бы ими общепринимаемы; при том, исправляя обязанность попечителей, приняли бы на себя ходатайство в присутственных местах, по делам относящимся до прихожан кладбища; должны также представлять своевременно отчеты всему обществу, как в доходах так и расходах общины. Последнее показывало недоверие к их честности и весьма раздражило Осипова. Несогласие усилилось до того, что спорящиеся не сходились в общественные молельни. Если случалось Гнусину отправлять моление, то бывшие при сем участники противной стороны смеялись над ним, хохотом своим прерывали молитвословие, молельни опустели, и если б, как замечают Поморцы, правительство местное не пользовалось выгодами от кладбища, то имело бы случай совершенно уничтожить кладбищенскую общину без сопротивления со стороны прихожан. При сем случае прояснялась дальновидная мысль Ковылина, чтоб учреждением попечителей доставить средства кладбищу быть в числе обществ, покровительствуемых магистратом, и под его попечением находящихся; на ней основываясь, Грачев с Стукачевым и Гнусиным подали прошение во 2 департамент Московского магистрата, о утверждении избранных ими попечителей, но тому же последовал и Лаврентий Осипов с товарищами, купцами: Ветровым, Андреевым и Бовыкиным. Наставник кладбища Антип Андреев, видя эти несогласия и избирая путь к прекращению их, начал сперва между духовными своими детьми скрытно, а потом явно жаловаться, что согласные нарушали устав Ветковский, предписывающий (в статье 21) неподчиняться истинным христианам суду иноверному, и объявив, что душепагубно с таковыми жить, переселился из кладбищенского приюта в собственный дом, в Лефортовской части, в 5 квартале бывший. Туда к нему начали притекать его единомышленники, он с ними присоединился к Покровской молельне, и так образовалась третья партия, которая увлекла с собой значительных прихожан и обессилила еще более кладбище.

Спор Грачева и Осипова поступил из магистрата на распоряжение губернского правления, которому Грачев в поданной просьбе объяснил, что Осипов не имеет права вмешиваться в дела Преображенского кладбища, ибо он «новожен,» находится с блудной девкой Голичаниновой в связи, а это не терпимо уставом общества, воспрещающим членам согласия женатое состояние. Губернское правление вместо того, чтоб объяснить высшему начальству открывшуюся нелепость самого устава согласия Федосеевского и просить вспомоществования о уничтожении общины, определило: представить спор тяжущихся на разрешение графа Тормасова, который хотя и мог еще сильнее действовать в духе коренных законов, но, не известно почему, уважив представление, поручил градскому главе Титову и губернскому стряпчему Исполатову собрать спорящихся и на месте дело окончить миролюбием.

Титов и Исполатов, известив кладбище о собрании значительнейших его прихожан, в назначенный день прибыли в мужской приют, где нашли партию Грачева, занявшую молельню над воротами, а единомышленников Осипова в летней молельне собравшихся. Все старания согласить их были тщетны; переходя из одной молельни в другую, ни в чем не успели, о чем и донесли графу. Спорящие стороны отправили своих поверенных в С. Петербург, где они до того наскучили своими жалобами бывшему министру внутренних дел, что он им говорил: «я не могу иметь от вас даже дверей в доме, вы их сломаете.» При всем этом, сторона Грачева выиграла процесс, и попечители им избранные были утверждены; 1) Иван Федоров Меховщик, 2) Никифор Ефимов Кузнец, 3) Григорий Степанов 4) Иван Федоров Любушкин, 5) Иван Михайлов Стукачев; 6) Алексей Носков; 7) Алексей Никифоров; этот последний настоял, чтобы приведение в известность капиталов кладбища было оставлено.

Оскорбленный неудачею, Осипов донес графу Тормасову, как в приютах кладбища скрываются беглые и злонамеренные люди, каковы: Таровитый и Гнусин. Он доказывал, что последний есть беглый крестьян г. Осокина с железоплавильных заводов, скрываясь в разных местах и совращая народ от православия, пропущен по 6 ревизии; с похищенным солдатским паспортом проживая с беглою девкой Марьей, назвавшейся его женой, в Саратове распространял раскол безпоповщинский; прибыв в Москву, принят был попечителем Алексеем Никифоровым; записан в цех иконного мастерства; при Ковылине, поступя в число наставников, написал богопротивный и богоотступный пандект, Семитолковый Апокалипсис, распространил его в народе, многократным переписыванием. Уча в приютах Богаделенного дома правилам согласия, ввергает своих духовных детей в прелюбодейный разврат, расторгает браки между прихожанами кладбища и наконец, дерзнул государя императора Александра представить в картине порицательной его величию, надписав над этой пасквилью: «Семо прииди, Христе, аще в вышних живеши, себя на тя брань готовлю,» а эти слова значат: что, «Александр – Антихрист, вооружившийся против Иисуса Христа.»

Гнусин и Таровитый за 200 руб. узнали в канцелярии военного генерал-губернатора, что донос принят, уважен, доведен до высочайшего сведения, что получено повеление захватить их обоих; в ночь они скрылись из Богаделенного дома; Гнусин бежал в Костромскую общину купца Пашулина (Николая Андреева), а Таровитый в Юхотскую волость Ярославской губернии к крестьянину графа Шереметьева Ивану Носову. Обер-полицмейстер Шульгин I, рано уведомленный о их отъезде, сделал строжайшие поиски. Граф Тормасов, призвал настоятеля и попечителей, дознавал от них лично о месте сокрытия беглецов, но все старания остались тщетными; кладбище дорого заплатило за то чтобы в Петербурге донесено было: «ни в Москве, ни в уездах ея Таровитаго и Гнусина, после строжайших поисков, не найдено.» Беглецы, проживая в своих убежищах, получали паспорта, пересылаемые кладбищем. Попечитель Стукачев добывал оные из тех ведомств, которым они принадлежали и каждый становился по 200 руб. Вот какого рода дела должны были обрабатывать попечители, и как они в них успевали. В 1817 году было особенное совещание в конторе кладбища, составленное из всех наличных наставников и даже ближайших иногородних мудрецов Феодосеевского согласия. В Саратове появился Феодосеевец, упрекавший тамошнюю общину и ее прихожан что они богопротивно творят на себе крестное знамение, ибо, произнося: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас,» полагают при словах сыне Божий руку на левое плечо, на котором у человека сидит диавол, чем имя Иисуса Христа отдают ему на поругание. В Саратове разрешить этот грех не мог даже купец Прядильщиков с своими наставниками на соборном совещании, почему нарочно прибывшие на кладбище оттуда начальники просили помочь этой беде и вывести из сомнения христианство, или открыть каким образом избегать означенного тяжкого греха? Кладбище на упомянутом собрании никак не могло решить этого вопроса, и поручило Стукачеву, отправясь к Гнусину, просить его истолкование. Стукачев возвратился с объяснением «что при слове Христе должно рукой касаться чрева, а не донося ея до леваго плеча проговорить сыне Божий помилуй нас, а ради неведения христианства, крестившагося прежде, грех этот отпускается, и он принимает на себя испросить у Бога прощение.»

В то же время с Кубани поступило прошение, обратившее внимание Преображенского кладбища. Еще при Ковылине, Кубанские Феодосеевцы присылали к нему своих наставников с просьбою об отправлении к ним людей, знающих служебный чин, дабы они устроили оный в их согласии. Посланные для сего возвратились, исполнив поручение: «с того времени, Кубанское согласие Федосеевцев, (говорили приехавшие) забыв правила христианской веры, отступили во многом от порядка, им внушеннаго Москвичами в чтении и пении молитвенных служений, безобразили их неправильными произношениями, отчего многие из набожных людей уклоняются в Поморское согласие, даже к поповщине, желая в них сохраниться от греха. Нашим наставникам некогда заниматься молитвословием; они при табунах в степях неотлучно бодрствуют, а в настоящих исполняют его бабы да девки, и по слабоумию своему венчают даже вопреки Федосеевскаго устава, крестят и отпевают со всем не по чину христианства; – то в избавление от гибели, просим помочь ветшающему христианству, а за помощь, которую подаст кладбище, целуем крест и евангелие во утверждение нашей приверженности к нему.»

С этой грамотой приехали: есаул Василий Андреянов и наставник Прокофий Ульянов. Собравшиеся в конторе настоятель и попечители с посланными положили удовлетворить просьбу, послав на Кубань Семена Козьмина с певчим Федором Емельяновым и, поручив им исправить чин молитвенного служения, научением правильному чтению и пению, устранить непотребных баб и девок от права венчания, как развратительниц христианства, а женившимся внушить, что «отпадающие замужеством своим от Феодосеевскаго согласия подвергаются вечному мучению, неискупному молитвами, и если желают возвратить себе царство небесное, то должны расторгнув брак, жить по правилам Феодосеевским, указующим путь спасения и приобретающим вечное блаженство.»

В приютах кладбища проживая, Кубанские наставники отправили Семена Козьмина с товарищем на свой счет с означенным наставлением кладбища на Кубань, оттуда получили вторичную просьбу своего согласия убедить кладбище прислать на Кубань певчих; богатые пожертвования, присланные при прошении, вспомоществовали исполнению и вторичного прошения; певчий Степан Фокин отправился немедленно, прожив семь месяцев на Кубани, привез письменную благодарность кладбищу от тамошнего Феодосеевского согласия.

За сими просьбами последовало челобитье от Тверских Феодосеевцев из Старой Губы, также от Смоленских из Сычевки, требовавшие разрешений на счет некоторых недоумений относительно Феодосеевских правил. Кладбище в обе общины послало наставника Тимофея Емельянова, успевшего разрешить недоумения и водворившего надлежащий порядок в общинах. Преображенское кладбище в этот период времени не ожидало призвания, которого примеры выше показаны. Оно само отправляло своих наставников в города и селения отыскивать таившихся Феодосеевцев, оживлять их к безбоязненному исповеданию раскола, насаждать его там, где они удобно найдут. Известный орудователь того времени, подвизавшийся на сем поприще был Семен Фомин, назидавший в Верее, Клину, Рузе; он же посеял в Звенигородском уезде до него неслыханное Феодосеевское учение. Семен Козьмин (нынешний настоятель) с товарищем имел поручение от кладбища с Кубани приехать на Дон. Исполняя это, едва ли не самовольно коснулся Воронежской губернии, где успел во многих селениях посеять раскол; в каких станицах он был на Дону – неизвестно. Возвратясь на кладбище, отправлен был в Тулу для примирения несогласий в тамошней общине, и потом, под видом продажи масла, ездил в Арзамас для исправления тамошних Феодосеевцев, а оттуда в Юхнов, Смоленской губернии, где взял под свою расписку содержащегося в тюрьме Феодосеевца. Тут по неосторожности он подписался настоятелем Преображенского кладбища, за что требуем был к суждению. Как скрылся он и чем это дело кончилось, объяснено в особой его биографии. В сих значительных разъездах, хотя Семен Козьмин получал от кладбища денежные вспомоществования, но и сам не пропускал случаев собирать благодарность с совращаемых им в раскол.

В Коломенской общине возникали частые ссоры между проживавшими и по доходившим до кладбища жалобам, отправляемые им наставники их примиряли.

Учение, распространяемое Семеном Козьминым и его товарищами, имело в основании толкования Гнусина; оно дышало ненавистью к православию и правительству. Лаврентий Осипов не пропустил случая сим воспользоваться. Бывая по торговым делам в С. Петербурге, Пскове, Новгороде, успел распространить негодование между тамошними Феодосеевцами против кладбища, внушая, что Московские их собратья за развращение свое преследуются правительством и всякое с ними общение не только богопротивно, но и опасно. Это нарушило связи их с кладбищем, до того бывшие.

Поездка Семена Козьмина основала в многих местах вновь Феодосеевское учение, но открывшиеся с сим сношения кладбища со вновь образовавшимися общинами, рассеянными единомышленниками, требовали поддержки, как внушением правил согласия, так и снабжения новопринятых служебными книгами. На Сергея Алексеева кладбище возложило переписку, сопряженную с этими делами; по преклонным летам его даны ему были кладбищенские воспитанники, взросшие по правилам Феодосеевского учения, приверженные к оному совершенно. Переписанный пандект Гнусина во многих экземплярах с прочими книгами разослан был по прибрежьям Волги. Переписка по сим сношениям, хранившаяся при делах кладбища весьма была любопытна и во многих отношениях даже полезна к раскрытию сокровенных его действий, но предусмотрительный Семен Козьмин во время своего управления сжег ее.

Заведенное Ковылиным воспитание подкидышей в это время приняло вид постоянного училища, помещенного в кладбище. Мальчики, замеченные по лучшим способностям, обучались в начале чтению и письму церковному под надзором наставника Зиновия Осипова; потом, очередные наставники толковали им катехизис, и воспитание оканчивалось изучением всех отступлений от православной церкви. Для них была открыта библиотека кладбища, которою они пользовались под руководством своих учителей. Исправляя вместе с сим должность чтецов и певчих не лишались доходов за отправление поминовений, всенощных и молебнов. Кладбище извлекло из сих работ свою пользу. Обученные весьма искусно писать по-славянски, воспитанники, в свободное время, заняты были переписыванием служебных книг, которые по дорогой цене продавались конторою в иногородние общины и зажиточным Феодосеевцам. Некоторые из питомцев обучались иконописному мастерству под руководством наставников Гурия Иванова и Козьмы Васильева; в этой школе списывались похищенные древние иконы; спиливали весьма искусно старинные образа, наклеивая на новые доски, а на остающихся других половинах досок писались копии с таким искусством, что и поныне во многих Московских церквах почитаются за подлинники. Переписывая древние сказания, подделывали цвет самой бумаги, обмакивая (по написании оной) в квас, суша листы и потом поднятою пылью от метения пола придавали ей вид древности. Эта работа была весьма выгодна, и нередко нелепая повесть на нескольких листах продавалась за 50 и более рублей. Таковые списки распространялись и между православными. Их можно весьма много отыскать в домах купеческих Московских старожилов, в библиотеках некоторых гг. археологов, почитающих кладбищенскую работу за истинно-древние писания.

В 1818 году в Москве празднуется закладка храма спасителя. В приведенной к сему торжеству гвардии был батальон Семеновского полка. Наступил храмовой его праздник, вход во храм пресвятой богородицы. Государю угодно было, чтобы батальон отпраздновал его в бывшем селе Семеновском, месте своего основания. Обер-полицмейстер Шульгин I, зная, что Семеновское наполнено Феодосеевцами, поспешил в Преображенский богадельный дом, где, собрав попечителей предложил им вызваться угостить означенного полка солдат. «Мое дело будет представить государю вашу преданность; увеличу в шестеро количество и цену всему, что пожертвуете, только решитесь для своей пользы, дабы его величество обратил на вас свое благоволение.» «Издержки-то для нас ничего не значат, говорили попечители, да чем искупить грех, служа антихристу.» «Экие ведь вы какие! ведь это единственный случай показать государю, что вы его усердные рабы,» отвечал Шульгин. Наконец, по долгом сопротивлении, исполнили его приказание. В доме Ковылина на Хотиловском пруде приведенный батальон нашел не только изобильное угощение, но и все солдаты отдыхали на мягких пуховиках нарочито взятых из лавок. Государь, желая наградить видимое усердие, приказал Шульгину представить попечителей к награде медалями. Собрав он их сказал, что желающие воспользоваться сим знаком отличия могут внести ему по 1000 рублей. «Дорогонько взял Александр Сергеевич, рассказывает и по сие время Алексей Никифоров, с нас; пир таки пиром, посуду и постели оставил себе, да за антихристовы значки по 1000 руб., а годовой то оклад подай ему особо, но что же делать? – от мира не прочь; греха ради гордости житейской поклонился и я своею тысячью его милости.» Стукачев, распоряжавшийся издержками угощения, навлек на себя негодование общины за излишние издержки. «Что же делать? в оправдание свое он говорил, все делалось для будущаго блага, а разве теперь вы не довольны? – По милости Александра Сергеевича живи у нас кто хочет; хорони, переправляй (перекрещивай) кого хочешь, или этого мало?»

Гончаров, как прежде было сказано, не входил почти в управление кладбищем; при том не мог в нем жить и по домашним обстоятельствам. Управление было возложено на Сергея Яковлева; к нему относились иногородние общины; за слабостью здоровья он отказался от должности и на место его поступил наставник Алексей Терентьев, приняв дела и капитал общины; но как он умер чрез 9 месяцев, то общество убедило Сергея Яковлева вторично принять на себя должность настоятеля.

В 1820 году, князь Голицын был определен Московским военным генерал-губернатором. – Явившиеся к нему попечители кладбища были приняты им благосклонно; он сказал им: «молитесь, старички, Богу и будьте покойны.»¹⁷

Положение кладбища не изменилось; ближайший начальник обер-полицмейстер остался в своей должности, а князь еще не обратил на кладбище внимания; но в 1822 г., проезжая в Московском уезде, в расстоянии 18 верст от Москвы, по дороге Острошынке (?) близ села Никольского, захотел он пить чай; в ближайшем расстоянии от дороги заметив хорошо устроенную усадьбу, приказал в нее заехать; то был монастырь попечителя кладбища Алексея Никифорова, в котором жили Феодосеевские монахи. Прислуга князя потребовала у них воды для чаю, они с грубостью отказали. Он узнал, что эти монахи принадлежат к Преображенскому кладбищу, и получил об нем невыгодное мнение. По приезде в Москву приказал уничтожить общину Алексея Никифорова, и поручил чиновнику своему Тургеневу собрать подробные сведения о жителях Преображенского кладбища.

Тургенев имел средство исполнить поручение, имея, во 2 квартале Лефортовской части в доме купца Суконкина, знакомую Феодосеевку по прозванию Мазурка, доставлявшую ему распутных девок. Он отнесся к ней; она же ходила часто в Преображенский Богадельный дом, зная всех любовниц попечителей, а чрез них и весь быт заведения. Тургенев донес князю о всех беспорядках, в нем бывших, о получаемых выгодах Шульгиным. Это раздражило князя, но убежденный Тургеневым, что за силою последнего указа, кладбища нельзя уничтожить, он приказал ему надзирать за ним и доносить об открытиях. Тургенев того и желал, ибо предположил приобрести власть над кладбищем. Чрез ту же женщину сообщил попечителям неудовольствие князя, и что единственно он только может оказать им вспомоществование. Попечители поверили; ибо видели уничтожение общины Никифорова, почему не замедлили явиться к Тургеневу с подарком, расположившим его к их пользам, но он не остался вполне этим удовлетворенным, а выведывал от Мазурки о вражде кладбища с Лаврентием Осиповым. Призвал его к себе, от него узнал, как кладбище, содержа беглых людей, посылает проповедовать своих наставников раскол, скрывает картину Гнусина в своей молельне за иконостасом, где укрываются Гнусин и Таровитый. Тургенев известил попечителей, что будто князь считает общину за сборище людей, озлобленных против государя, дерзнувших уже оскорбить его пасквилью, – уговорил их без боязни показать картину, которая составляет главную причину неудовольствия на них князя, и «может быть говорил он: я, взглянув, найду, что гнев его несправедлив (как видно из слов ваших), – тогда оправдаю вас, и обращу моими стараниями образ мыслей его в пользу вашу.» При всей хитрости, попечители попали в расставленные сети. Их казначей Никифор Нестеров, по их приказанию, вручил Тургеневу картину Гнусина. Она в тот же день представлена князю, отправлена в С. Петербург, и весьма скоро получено оттуда повеление: отыскать Гнусина и Таровитого, предать их строжайшему суждению за оскорбление государя. Чрез Тургенева князь отправил в Судиславль полицейского сыщика, который там успел разведать, что купец Пашулин скрывает у себя в мезонине неизвестного человека уже шестой год; запирая его пред заутреней и другими служениями, (в молельни), передает ключи очередному наставнику, получающему от него благословение для начала служений, и приходящему его кадить в продолжении оных. В день рождества Христова, когда Пашулин с общиной находился у заутрени в молельне, сыщик пробрался к дверям мезонина, постучался в них, сказав, что пришел кадить. Гнусин, не подозревая обмана, отвечал: «очередной унес с собою ключ,» – сыщик прошел в молельню, потребовал от Пашулина выдачи Гнусина. Нечаянность так его поразила, что он без сопротивления не только исполнил приказание, но еще дал 5000 рублей, дабы он донес начальству: будто нашел Гнусина, бродившим по улицам Судиславля. По вытребовании Таровитого, оба виновные были судимы в Москве и сосланы в Соловецкий монастырь в заточение. Это было в 1823 году. Суждение Гнусина и его товарища было известно попечителям кладбища. Они упрекали Тургенева, говоря: «Если бы сказали, что вам нужны деньги, то мы дали бы 50000 рублей; за чем же вы об этом не предуведомили.» Но место ссылки Гнусина и его товарища оставалось для них неизвестным до прибытия наставника Зиновия Осипова, которому случилось повстречать сосланных при переправе чрез Волгу под Ярославлем. Тут в нескольких словах они рассказали ему свою участь.

Князь Голицын, раздражаемый донесениями Тургенева, принял намерение отобрать заведение кладбища от обер-полицмейстера, против которого питал неудовольствие и по другим обстоятельствам службы; но, желая учредить ближайший надзор за Богаделенным домом, сообщил свое намерение определить над ним смотрителя, который бы зависел от его канцелярии, а все дела кладбища в ней производящиеся, – поручить Тургеневу. Еще не было приведено в исполнение предположение князя, как Тургенев предварил об оном попечителей; услышав, они были в затруднении, выслать ли девок и молодых женщин, не имевших законных видов, из приютов, особенно незаконнорожденных, беспечно проживавших в них под покровительством кладбища. С участием Тургенев предложил им устроить безопасное жительство всех беспаспортных в кладбище, в случае если б и самая строгая ревизия нового смотрителя старалась кого-либо из таковых отыскать. «Видите мою готовность; ручаюсь за успех, но помогите.»

В помощи не было отказа, и беспаспортные и незаконнорожденные стараниями г. Тургенева приписаны в скорейшем времени к Московскому мещанству; ибо одного приказания со стороны его довольно было, чтоб городское общество исполнило то, что ему хотелось. Девкам и женщинам выданы были билеты; взяты виды из конторы адресов, прописаны работницами. Вот как приготовлено к ревизии, со страхом ожидаемой, и кладбище положило в знак признательности платить неотложно ежегодно по 7000 руб., в день успения божией матери, г. Тургеневу. За то обер-полицмейстер лишился своего дохода, довольствуясь только ради внезапных случаев, могущих встретиться, небольшой признательностью старцев.

Ожиданной кладбищем смотритель наконец явился, но не строгий, не взыскательный; он был родственник Тургенева, титулярный советник Павел Осипов Стрешнев. Кладбище, вместо того чтоб вознегодовать на напрасный страх, с которым его ожидало, с радостью ему определило 2000 р. от себя жалованья, годовую порцию муки, масла, круп, дров, овса и сена. Траты эти могли почесться тягостными для общины, но в сравнении с выгодами вновь полученными, они были ничтожны. Она не боялась более генерал-губернатора; по всем присутственным местам был у нее ходатай, и даже насильственной смертью умершие, подкинутые мертворожденные младенцы похоронялись беспрепятственно, беглые свободно принимались и перекрещивались, привозилась из Сибири контрабанда так свободно и безопасно, как прежде того не было; наставники, разъезжая в Москве и вне оной, проповедовали раскол. Г. Стрешнев, однако не довольствовался получаемым окладом; он собирал еще с наставников, ездивших на проповедь из Москвы и перекрещивавших, особую дань; посещая их в келиях, напоминал каждому о себе и г. Тургеневе.

Обер-полицмейстер не мог остаться довольным, видя себя лишенным значительного дохода. Вскоре представился ему случай возвратить хотя часть потерянного. Выше сказано было, что на Озерках в Серпуховской части существовала Федосеевская община; настоятелем ее был Семен Сергеев, а попечителем купец Раков. В числе проживавших в ней девок были три, поступившие из Рогожской общины; они весьма гласно предавались распутству. Было донесено князю и если б настоятель и попечитель не поспешили купить снисхождения полиции 5000-ми рублей, то это Федосеевское сборище было бы уничтожено, но, по представлению смягченной полиции, весьма уважаемому князем, дело кончилось изгнанием виновниц из общины, и снятием ее колоколов, как неприличных раскольнической молельне. Прихожане ее, негодуя за это на настоятеля, испросили у кладбища на место его Сидора Осипова.

В 1822 году по высочайшему повелению из Клинцовского посада Черниговской губернии Стародубского уезда переведена была старообрядческая типография в Москву, для печатания книг новоблагословенной церкви, под надзором Московской синодальной типографии и местного епархиального архимандрита. Купец Сарачев был ее основатель, а купец Ферапонтов его помощник; чрез последнего Преображенские Федосеевцы проникли в то заведение и обогатились большим числом печатных книг.¹⁸ Иногородние общины покупали их в конторе кладбища, платя цену весьма выгодную для нее: эта торговля обогатила Федосеевский раскол тем книжным запасом, который можно найти и поныне в безпоповщинских молельнях.

В 1822 году умер настоятель Преображенского кладбища Сергей Яковлев; на его место по общему приговору поступил Алексей Тимофеев Носков, торговавший в кафтанном ряду на Тверской улице, а как он был несведущ в правилах Федосеевского согласия, то ему назначен помощник, наставник Тимофей Емельянов и казначей Калина Нестеров. Некоторые из прихожан были недовольны сим выбором, и из главных наставники: Семен Козьмин, Афанасий Антонов, Максим Власов и Семен Фомин, даже отказались ему повиноваться, обличая Носкова, что он не испытанный христианин, ибо принадлежа православию перешел в согласие без положенного правилом поста; но видя, что невозможно противиться общественному приговору, Семен Козьмин и Афанасий Антонов, не сдав полученных во время очередного служения доходов в контору, отправились неожиданно для всех в Воронежскую губернию, где прожили до 1824, проникая в Пензенскую и Орловскую губернии и совращая жителей в Федосеевское согласие.

Весьма ошибочно князь Голицын полагал, что, устроив надзор самый ближайший над кладбищем, тем удержал его от распространения безпоповщинского учения; но почему Стрешнев и Тургенев не исполняли своих обязанностей, было уже выше сего показано. Пользуясь послаблениями их, наставник Зиновий Осипов, уроженец села Борисовского (что близ Владимира) беспрестанно отлучаясь из Преображенского приюта, перенес Федосеевское учение в самый Владимир, рассеял оное по Покровскому уезду, особенно совратив тут все село Подвязье, где приобрел для кладбища ревностных жертвователей богатых купцов Малышевых,¹⁹ отправлялся в Зимогорье, где успехи его оставили по нем память. Кладбище, ревнуя расколу, отправляло ежегодно по 8 крилошанок в г. Углич, в общину купца Иоакима Петрова Хорхорина, для исправления служения святой пасхи. Хорхорин, хотя и принимал издержки их переездов на свой счет, но находил выгоду от пожертвований большого количества народа, приходившего слушать «Московских певиц.» Слух о большем количестве собиравшихся в Углич богомольцев достиг до настоятеля Даниловского Выгорецкого монастыря Кирилы Михайлова.

Он, опасаясь, что Федосеевская секта, распространяясь по Ярославской губернии, обратит к себе тамошних Поморцев, последовал примеру кладбища, начал посылать в Ярославль к тому же празднику своего монастыря девок в молельню купца Андрея Васильева Мохова, где они оставались на три года.²⁰ Сверх того объезжал Ярославские общины и молельни своего согласия. Из сего видеть можно соревнование и успехи обеих безпоповщинских сект.

Предание говорит о доходах, кладбищем в то время получаемых, следующее:

1) Федосеевская секта увлекла в Москве богатые купеческие семейства, как то видно из самых пожертвований прихожан кладбища. Купцы Тимофей Емельянов, Семен Сергеев, Мирон Иванов взносили ежемесячно в контору по 500 рублей; от купеческой дочери Варвары Ефимовой Грачевой туда же поступало до 1000 руб. в тот же срок; число других пожертвований простиралось до 5000 в месяц.

2) Доход с недвижимых имений кладбища, как то: лугов, кирпичных заводов, домов, составлял значительную сумму.

3) Годовой сбор за могилы, погребение, отпевание, поминовение, молебны и служение в частных Московских молельнях простирался за 50000 руб. Богатые не щадили денег, в особенности при погребениях. Приносимые тела встречались наставниками, певчими обоих приютов. Самые бедные прихожане не могли иначе погребать своих родственников, как истратив встречавшим у ворот кладбища от 40 до 50 рублей. К числу доходной статьи надо отнести сборы наставников во время их поездок вне Москвы; собирая за исповедь, крещения, перекрещения, они взносили три части получаемого дохода, оставляя четвертую себе. Но если по смерти некоторых из них найденный капитал простирался до 2 и 3 десятков тысяч, составляя ¼ часть полученного дохода, то как значительны были остальные три, обращенные в кассу кладбища? После умерших наставников и значительных Федосеевцев обоего пола, живших в приютах Богаделенного дома все найденное имущество в вещах, деньгах и домах поступало в капитал кладбища. Приезжавшие иногородние Федосеевцы приличнее для себя считали квартировать в приютах; за это они жертвовали более, чем бы могли издержать, проживая в городе. Во время четырех постов, набожные прихожане проживали для говения по неделе и по две в особо устроенных на свой счет келиях, платя за ежедневные служения и трапезу.

4) Содержание проживавших в приютах обоего пола людей ничего не стоило кладбищу. Из Астрахани купец Песковский присылал на 30 подводах лучшую рыбу, при том по 4 или 5000 р. деньгами; из Саратова купец Прядильщиков присылал ту же провизию на 20 подводах, из Углича купец Хорхорин годовую пропорцию масла; простой народ из Ржева и Зубцова, приходивший на богомолье, обрабатывал огороды, доставлявшие годовые запасы овощей, довольствуясь одним прокормлением в кладбище. Эти средства составили тот огромный капитал, который умножался пожертвованиями взносимыми на поминовение усопших богачей, родственники которых отдавали кладбищу десятки, а иногда и сотни тысяч рублей по их завещаниям.²¹ Федосеевский раскол, обогащая кладбище, процветал в Москве, созидая молельни в домах прихожан его. Следующее исчисление может показать одни богатые молельни того времени.

I. В Лефортовской части: 1) купца Алексея Никифорова, 2) купца Дмитрия Семенова Лаврова, 3) купчихи Марьи Хлебниковой, 4) мещанки Анисьи Карасницы, 5) купца Петра Климова Астраханца, 6) мещанки Кумашниковой, 7) купчихи Феклы Бобровой, 8) мещанки Марьи Карасницы, 9) мещанина Андрея Ильина, 10) мещанина Кирилла Алексеева Добринского, 11) купца Константина Егорова, 12) купцов Иконниковых, 13) купца Матвея Григорьева, 14) мещанки Петровой, 15) мещанки Тимофеевой, 16) мещанки Ульяны Ивановой, 17) купца Ракова, 18) мещанки Алексеевой, 19) мещанки Дмитрия Тимофеева, 20) купчихи Кузнецовой, 21) мещанки Ефросиньи Никифоровой, 22) мещанки Анисьи Кузяевой.

II. В Басманной части: 1) купца Василия Рыбникова, 2) мещанки Елисаветы Сысоевой, 3) купчихи Екатерины Соколовой.

III. В Рогожской части: 1) купца Тумакова, 2) купчихи Большой.

IV. В Городской – купца Шевалдышева.

V. В Тверской – купца Буянова.

VI. В Арбатской: 1) купца Гончарова, 2) купца Зайцева, 3) Егора Кузнецова, 4) купца Хлебникова, 5) купца Соколова.

VII. В Пресненской – купца Прохорова.

VIII. В Сретенской: 1) мещанина Лаврентия Сусальщикова, и 2) купцов Борисовых.

IX. В Серпуховской: 1) купца Любушкина, 2) купца Бронина.

X. В Пятницкой – купца Мушникова.

XI. В Хамовнической – купца Дмитрия Тимофеева. И того 41 молельня.

Если сличить это исчисление с показанием в то время полицейских, то вероятно откроется значительная разность, но не следует ли отдать доверия рассказам самих Федосеевцев, обозначающим местное положение молелен и ценность их иконостасов?

До 1824 года Донские Федосеевцы известны были кладбищу по переписке, по отправлениям в их станицы его наставников, но в этом году прибыл оттуда знаменитый их проповедник, Степан Иванов, для поверки привезенного им Федосеевского устава и покупки книг. Он остановился в Богадельном доме, где показано ему было: служение, пение, чтение, школа, за тем последовали угощение прихожан, и он, очарованный всем, что видел и слышал, отправился на родину, закупив книг столько, что едва на особенном возе они могли поместиться.

Между тем кладбище ощущало недостаток в своих проповедниках, как напр. Семена Козьмина, почему и решилось выписать его из Воронежской губернии.

В начале 1826 года в приютах кладбища разнесся слух о представшем возмущении в С. Петербурге. Наставник Иван Марков, толкуя слова псалма «и солнце позна запад свой,» предсказывал, что в народе будет ужасное горе «постигнет его гнев божий, почему надо остерегаться.» В этом же году, наставник кладбища Милованов, надеясь на приобретенное им чрез проповедание Федосеевского раскола уважение помещичьих крестьян села Никольского в 18 верстах от Москвы, подвиг их к возмущению. Крестьяне эти были пожалованы императором Павлом отцу бывшего владельца, который помер, и по продаже с аукционного торга в Московском опекунском совете достались во владение помещика; сопротивляясь повиноваться ему по научению Милованова, начали отыскивать свободу. Меры, употребленные князем Голицыным, привели их в повиновение владельцу, но пред наказанием своим, они показали виновника, возбудившего их к бунту. По приказанию князя схваченный Милованов заключен был в тюремный замок и присужден к наказанию плетьми с ссылкой в Сибирь. Хотя его содержали строго, но он, извещенный с кладбища о судебном решении, успел написать к попечителю Покровской молельни Никону Гусареву, чтоб явился в означенное время у Ильинских ворот близ лавки Овсянникова. «Меня поведут в губернское правление (писал он) и когда я поравняюсь с тобою, то начну кричать «православные, погибаю за справедливость, князь Голицын без суда и расправы дерет кнутом крестьян, он палач! вступитесь! кто из вас христианин? Князь потворяет помещикам, мучащим крестьян!» Ты же, Никон Матвеевич, когда услышишь этот мой вопль, говори народу: что меня знаешь, как истинно невиннаго страдальца, погибающаго за правду, и что не грешно бы меня выручить.» Хотя Гусарев и явился по назначению, а Милованов исполнил что писал, но убеждение первого не имели успеха в народе, оставшемся покойным. Г. Тургенев, по просьбе попечителей, едва не успел переписать Милованова во вторую гильдию купечества, дабы избавить его от телесного наказания, но, поссорясь с бывшим правителем канцелярии князя Голицына Шафонским, не успел взнести гильдейской повинности и Милованов был наказан.

Восшествие на престол государя императора Николая Павловича ознаменовано было указом, дозволяющим продолжение существования молелен безпоповщинских, которые окажутся основанными за 10 лет до издания сего указа. Множество из них было запечатано в разных губерниях, но в Москве остались неприкосновенными не только за два года, до сего указа основанные, но и в сем самом году (т.е. 1826 г.) учреждались новые. Этой снисходительности Федосеевцы обязаны г. Тургеневу и упомянутому Шафонскому. Купец Прозоров был их посредником с кладбищем. Все Московские частные молельни были показаны издавна существовавшими, да и число их было столь незначительно, что не обратили внимания правительства.

«Дорого мы купили право помолиться соборне в своих собственных домах; ублажили ниву антихристовых приставников, и с их дозволения утвердились наши грешныя молельни,» рассказывают Федосеевские старцы. Кладбище имело в г. Тургеневе самого близкого ходатая по своим делам при князе, но неоднократные его обманы поколебали доверие попечителей. Они положили испросить разрешение государя о возобновлении оставшихся незапечатанными иногородних молелен. Их намерение было под предлогом переправления получить право на устройство новых, потому что они считали незатруднительным снискать расположение местного начальства. Для сего они, первоначально выведав отношения между князем Голицыным и министром внутренних дел, и узнав, что они были неприязненны, отправили конторщика своего Калину Нестерова в Петербург, дабы он сыскал путь испросить высочайшее разрешение. Нестеров по прибытии своем в Петербург отнесся к Фуксу, начальнику Федосеевской общины и главным ее покровителям купцам Сухачеву и Абраму Яковлевичу Яковлеву, пользовавшимся расположением С. Петербургской знаменитости. Чрез несколько недель кладбище получило от него уведомление, что Яковлев сказал: «хорошо бы было получить эту царскую милость, потому, что все согласия, во всей России были бы успокоены; да царь-то этот сильной натуры; быть по моему – надо, Калина Нестерович, взять терпение, да не слушайте речей департаментских; уж я их знаю; по времени, отец, ради Бога, поищем случая, а ты живи у нас; так и уведомь о наших словах Москву.»

Все старания Калины Нестерова и Яковлева были тщетны. Обер-прокурор святейшего синода князь Мещерский, был непреклонен и едва слабые надежды, а может быть и собственные выгоды понудили попечителей согласиться оставить Нестерова в Петербурге еще на некоторое время, для приискания удобного случая исполнить возложенное на него поручение.

Когда Нестеров хлопотал в Петербурге, в Богаделенный дом прибыли два знаменитые человека: попечитель Казанской Федосеевской общины Ларион Иванов Тиханов, и настоятель Тюменской общины купец Иван Васильев Барашков.²² Этот желал, как говорил, увидеть древнее христианство, чтимое от всего народа в первопрестольном граде. Познакомясь при сем с настоятелем Носковым и Семеном Козьминым, он условился, для блага всего Федосеевского согласия, чтоб его извещали из Москвы предварительно о Федосеевцах, бывающих иногда в этапах преступников, препровождаемых в Сибирь, а он, по прибытии их в Тюмень, будет стараться о освобождении и водворении их в своей общине. И действительно, по сие время продолжаются освобождения сего рода, от чего община Барашкова, как удостоверяют Преображенцы, весьма увеличивалась, они же говорят, что в ней скрываются и беглые Федосеевцы, которых нельзя освободить из этапов по каким либо причинам.²³

Г. Стрешнев излишними поборами с наставников наскучил им; они жаловались попечителям, которые писали к Нестерову в С. Петербург, чтоб он постарался избавить их от него. Ни князь, ни Тургенев не ожидали полученного от жандармского ведомства отношения об увольнении Стрешнева от должности: оно было внезапно, и на место его князь определил бывшего в штате канцелярии своей г. Бороздина. Отношения чиновника этого, совершенно были противоположны его предместнику. Он имел право доносить лично князю, и только слабое влияние по прежним делам кладбища осталось у Тургенева. Хотя в статьях расходов кладбища и записано, что г. Бороздину оно обязалось платить 2500 руб. в год, доставлять сено, овес, муку, прислало корову, стоящую 100 руб., покупаемы были подарки, заключающиеся в старинных золотых вещах, наконец будто бы счет всех ежегодных издержек простирался до 4000 руб., но это едва ли заслуживает вероятия, ибо в последствии показано будет, как действия его были направлены по пути неукорному; можно только дать вероятие в том, что он имел неосторожность поместить в приютах кладбища свою крепостную девку привезенную из Костромы, и она проживала на счет кладбища; но и это могло иметь целью, знать непосредственно о всем, что делается в приютах. Если Тургенев лишился в определении Бороздина в должность смотрителя прямых отношений кладбища, то, заблаговременно предваряя его о новых постановлениях, относившихся до богаделенного дома, доставлял ему выгоды. Чем же попечители изъявляли свою признательность, того по отчетам более невидно.

Гнусин из заточения своего писал в богадельный дом чрез Кемского купца Дружинина, который поставляя в Соловецкий монастырь крупичатую и пшеничную муку бывал там часто и дружески был знаком с архимандритом монастыря Макарием. Гнусину надобны были деньги, и он их получал чрез Дружинина, но едва ли не скрытно, ибо они завернуты были в нитяных клубках. Архимандрит Макарий, снисходя на просьбы Дружинина, освободил Гнусина от всех монастырских обязанностей и он, обрабатывая данный ему огород, наслаждался полной свободой и обильным продовольствием. В таком положении его застал Семен Козьмин, отправленный кладбищем навестить «страждущаго праведника,» провел с ним несколько дней, получил от него послание к кладбищу. Проезжая из одной Федосеевской общины в другую, миновав Москву, Семен Козьмин достиг Дона и Кубани, там в станицах начал открыто проповедовать учение Гнусина (мученика за веру) говоря смело: «Антихрист правит (престолом) царством, седьмой фиал льется на Россию; но не смущайтесь, братия, не обратитесь вспять, да не узрим ваших плещ! (значит, не обратитесь к православию) ратоборствуйте против искушений его; примером вам может служить мученик за веру Гнусин, заточенный и стрегомый в Соловецком монастыре.»

Рассевая это воззвание, пробыл в станицах шесть месяцев и возвратился в Москву,²⁴ где нашел сильную, после годичной своей отлучки, перемену. Богатые прихожане изменяли понемногу постановления согласия; маковицы их заросли волосами, не стыдились носить сапоги с каблуками, бывали в трактирах, где, напитавшись табачным дымом, являлись в молельни кладбища. Это его огорчило, как он сам сознает, но разузнавая, несколько утешился, ибо совратившиеся с пути благочестия строго соблюдали посты, занимались чтением священных книг, были ревностными посетителями кладбища, и в душе сохраняли правила Федосеевские, мерзя подчиняться антихристу. «Испытуя причины, продолжал он рассказывать, отступлений наружных порядков согласия, открыл, что наставники своими попущениями, небрежениями допускали вступать прихожанам в брак, даже с женщинами православного исповедания, довольствовались наложением епитимий по 80 и по 100 поклонов в день, называли их староженами; самые эти ничтожные наказания не исполнялись, и в молельнях оженившиеся становились вместе с истинными христианами, гнушавшимися браком, отвергавшими даже всякое общение с Покровскими Поморцами, называя их «чертоженами.» «Горестно мне было видеть этот упадок и запустение на месте святе.»

Однако же Семен Козьмин не восстал против беспорядков; он следовал данному наставлению Гнусина: «Если пожелаешь быть наставником всего согласия в России, то помни, что оно сосредоточено в Московской общине, которая как восточная звезда возсияла на небесах: ей поклонятся волхвы от разных стран. Но общину составляют люди, а овладеть ими – надо им не противиться; терпи, если по возвращении найдешь их отпадение, потворяй, не тронь молодых, противящихся старикам. Чем чаще будешь отпускать им прегрешения, тем сильнее они привержены будут согласию и не пойдут в церковь: что им там делать, где дают одну жену, да и ту не смей кинуть? Отверзай вхождение и исхождение на ложе мужеское женщинам и девкам, и тебя почтут мужи и ты вознесешься, а пойдешь против – низринешься, падешь, полетишь на крылу ветрену. (?) Помни, чадо мое духовное, (он был духовник Семена Козьмина) язвы, нанесенныя мне Осиповым и помни злобу людей!»

Кажется, это наставление вполне объясняет направление Федосеевского согласия и средства его поддержания, почему и разрешает вопрос: на чем основано его здание? – особенно если присовокупить еще слова же Гнусина, «разрешай, наставник, более, чтоб духовное твое чадо видело в тебе истиннаго молитвенника о грехах своих.»

Предыдущее наставление Гнусина Семен Козьмин не скрывал от любимых своих наставников, которые не замедлили сообщить прихожанам, что кладбище названо мучеником за веру (как они говорили) «восточной звездой, возсиявшей на небе, и что ему поклонятся волхвы.» Они присоединили к этой фразе следующее толкование: «по лесам и дебрям таилось наше стадо, но теперь сравнялось с Русской церковию, сроднилось с ней, как жар с раскаленным железом.» Эта похвальба имела свое основание, ибо действительно, в короткое время, которым можно называть деятельное существование Преображенской общины, т.е. в период 45 лет,²⁵ оно имело 14 лжеучителей, проповедовавших раскол не только словесно, но и письменно; они были большею частью ученики Ильи Ковылина, распространяли учение в Москве и вне оной.

1) Мещанин Петр Козьмин, уроженец Звенигородский, из села Лоскова, живя в Преображенском богадельном доме, письменными наставлениями учил своих единомышленников в губерниях: Нижегородской, Владимирской, Воронежской; в 1816 году, по случаю распрей на кладбище, оставил оное, и в 1831 году умер, приказав себя похоронить в фамильном склепе купцов Ракиных, отдельно от наставников кладбища.

2) Мещанин Лука Терентьев, уроженец Калужской губернии Малоярославского уезда, из кладбища писал наставления к Федосеевским общинам, находящимся по реке Мологе, в города Углич, Саратов, Тамбов, Пронск, Малоярославец, Коломну и даже к сосланным в Сибирь; он был необыкновенно деятелен, учил в Москве и перекрестил много народа.

3) Мещанин Алексей Терентьев, уроженец той же губернии и уезда, села Спаса Липово, из богадельного дома писал к своим единоземцам; письма его хранятся и поныне с большим уважением; он опровергал потребность браков, совратил много в Москве, умер 1819 года.

4) Мещанин Сергей Яковлев, крестьянин графа Шереметьева, был настоятелем в Москве, учил, как и предыдущий; тетради его и поныне хранятся у зажиточных Федосеевцев; умер 1822 года.

5) Иван Потапов учил в Москве, имел до 8000 духовных детей, писал уставы пения для Тверских Федосеевцев; почитается и ныне как основатель истинного христианства, умер 1824 года.

6) Мещанин Василий Осипов уроженец города Владимира, из богадельного дома писал увещания своим единоверцам.

7) Мещанин Василий Иванов Верейский; сочинения его известны были более в Верее, куда из богадельного дома был посылан учить; считается и поныне неподражаемым проповедником.

8) Мещанин Василий Осипов, уроженец села Борисова, Владимирской губернии и уезда, проживая и поныне в богадельном доме, отправляется учить своих единоверцев.

9) Мещанин Михаил Евстигниев, жил в Лефортовской части во 2 квартале в собственном доме, имел в нем молельню и общину до 100 человек, учил по пандекту Гнусина.

10) Мещанин Сидор Осипов, проживая в Москве в общине на Озерках, писал наставления в Саратов, Калязин, Ростов, о соблюдении себя от антихристовой церкви.

11) Мещанин Софрон Яковлев из Сычевки, писал из богадельного дома к своим единоверцам.

12) Мещанин Иван Трофимов, наставник Кинешемской общины (Костромской губернии) написал книгу под заглавием: Христианское учение (содержащую постановления соборов, правила Стоглава и Ветковские), посвятил ее Петербургскому кладбищу, которым она столько уважена, что в списках была разослана в иногородние общины.

13) Мещанин Петр Федоров, знаменитый Стародубский проповедник; его называют «муж уваженный всем русским христианством.» Увещания его за святые почитаются: в Москве, Риге, Пскове, Витебске, и Белостоке.

14) Мещанин Никита Марков наставлял письменными увещаниями всю Новгородскую губернию, почитается тамошними Федосеевцами выше Ильи Ковылина.

Преображенское кладбище со времени своего основания всегда обращало общественные бедствия в свою пользу; наблюдая время, когда правительство увлекалось важнейшими распоряжениями, оно, как тайный тать, устремлялось приобретать богатство и новых исповедников.

Холера начала свирепствовать в Москве, кладбищенские проповедники возопили: «Вот седьмой фиал гнева Божия, изливающийся первоначально на Россию за ея отпадение от христианской веры! Но Никоновские церковники, пользуясь случаем истреблять христианство, выдумывают ложно ея признаки; находя в людях, совершенно здоровых – зараженных, они дают им пить яды и умерщвляют. Одно спасение: покаяться, отречься от Никоновщины; человек спасается, особенно когда покинет мир, где антихрист царствует, и сокроется в Преображенском кладбище; тут молитва наставников спасает его от настоящей и от подложной холеры.»

По распоряжению настоятеля, при ежедневных служениях, постановлено было исправлять по нескольку десятков поклонов, стечение прихожан в молельнях Богадельного дома из всех частей города было многочисленное; они обратились в них со всеми семействами, негде было помещаться, наставники почти не выходили из молелень, служа молебны; за прихожанами кладбища приходили и соблазнявшиеся православные. Чем более свирепствовала болезнь, тем стечение народа в приютах увеличивалось. Многие богатые Федосеевцы, оставляя дома, переселялись в кельи кладбища. Женское отделение вмещало до 3000 народа, мужское до 800 человек, болезнь преследовала укрывавшихся. Наставники насильно заставляли умиравших жертвовать имущество в пользу общины.

Видя устроение больниц по частям города и считая погибшими тех из прихожан, которые случайно туда были привозимы, наставники и попечители, собравшись на общее совещание с согласными, рассуждали, что христианство терпит ущерб, ибо собратья умирают в больницах без напутствования и исповеди, а главное, не имея кому бы могли завещать остающееся достояние Христу, как последнее очищение грехов, чрез что лишают права кладбище молить о успокоении душ их, – положили устроить на свое иждивение больницу; но, как этого нельзя сделать без разрешения начальства, то испросить оное, занять под больницу дом купца Бавыкина²⁶ во 2 квартале Лефортовской части, на Генеральной улице находящийся. Г. Тургенев, извещенный о их желании, испросил согласие у князя. Больница учреждалась снабжением ее только кроватями и наставниками, которые, исповедуя умирающих, грабили их имущества, заставляя его завещать в пользу богадельного дома.

Выше помянуто, что в числе стекавшихся молиться в богадельный дом были и православные исповедники церкви, полагавшие снискать спасение, молясь древним иконам, о чудотворной силе которых говорили им тут проживавшие; просили дозволения оставаться под покровительством в кладбище; хитрые наставники объявляли, что жить в общине доступно одним только переправленным (перекрещенным), но никоновцы не имеют на это права. Слыша отказ, несчастные спешили перекрещиваться. О числе сих жертв ложного убеждения можно судить по недостатку даже капустных и рыбных чанов, которые были нарочито опорожняемы для купелей; крестильня, портомойная на Хопиловском пруде были без промежутков времени заняты, и кладбище вынуждено было нанимать посуточно бани, у Покровского моста находящиеся, чтоб в них можно было успевать перекрещивать. В один день наставник Семен Сергеев перекрестил 40 человек; что же успели сделать его товарищи?

Невнимание полиции к этой деятельности кладбища едва можно извинить множеством других занятий по оцеплению Москвы; но, чтобы ей было неизвестно о перекрещениях, того нельзя и полагать, а по чему она не доносила кому следует, то остается неизвестным.

Наконец, эпидемия кончилась. Чрез г. Тургенева, попечители получили золотые медали и восстановившийся первобытный порядок дозволил наставникам отправиться обозревать свои паствы духовные. С снятием оцепления Москвы, первый Сидор Осипов отправился в Ростов, потом Зиновий Осипов во Владимир, Семен Фомин в Боровск и Калугу; много им предстояло труда: тамошние общины тоже принимали испуганных эпидемией, но в иных местах не доставало наставников и им должно было перекрещивать целыми десятками.

В 1835 году, указ об отобрании из богадельного дома подкидышей, или иначе сказать, незаконнорожденных детей, в его приютах живших, встревожил Московских Федосеевцев. Дети эти воспитывались при матерях и из их рук надо было их исхитить. Г. Тургенев первый сообщил эту новость, поразившую попечителей, но их деятельность похитила 200 воспитанников из рук самого правительства следующим образом. В тайне, на лошадях первого извозчичьего подрядчика Чижова, они отправили детей, прижитых известными прихожанами, в Коломну, село Ивановское, Судиславль, Юхотскую волость; взрослым мужчинам выправили плакаты и отослали их для временного проживания в дома, принадлежащие общине. Известив о сем, кого считали нужным, предварили весьма скрытно о содержании указа и прочих. Фабричные работники, узнав, что, прижитых ими с кладбищенскими девками, детей хотят отобрать, озлобились и собрались на дворе кладбища, вероятно с намерением их защитить.

Указ об отобрании подкидышей старанием Тургенева замедлил несколько быть исполненным. Предписание г. Бороздину распорядиться приведением его в исполнение наконец подписано было князем, и надо отдать справедливое уважение распорядительности и твердости г. Бороздина, с каковыми он, не подозревая даже чтоб на кладбище ведали об указе, им привезенном, прибыл в приюты богадельного дома; к удивлению, же, нашед сшедшийся народ, не остановился исполнить высочайшую волю, но застал только 20 питомцев, вероятно имевших бедных родителей. Чрез сутки, в 4 часу ночи, явился за отобранием остальных, которых полагал возвратившимися по миновании опасности. Фабричные, сторожившие безвыходно на дворе кладбища, его встретили; он прошел толпу, и при отнятии каждого ребенка у матери, встречал вопль и сопротивление; одна из девок кричала ему: «Вот немилосердый царь грабит детей у матерей, а ты его приставник.» Но это не имело никакого последствия; остальные дети были взяты, проведены самыми же начальниками кладбища чрез толпу фабричных, и отправлены в воспитательный дом Московского опекунского совета.

Слух о происшедшем беспокойстве фабричных людей достиг высшего правительства, но, неизвестно почему, г. Московский обер-полицмейстер Цынский объяснил, – что народного сборища не было.

Взятые дети возвращены вскоре матерям; они их взяв под видом воспитания, возрастив в правилах согласия, записали в мещане.

Еще в 1831 году, князь Голицын обратил внимание на недвижимые собственности, принадлежащие Преображенскому кладбищу, состоящие в домах, лавках, землях, заводах, лугах; они были отысканы и проданы с аукционного торга в губернском правлении за 130000 рублей ассигнациями купцу Гучкову, ибо так было происками кладбища устроено, чтобы никто кроме его к торгам не явился. Когда князь Голицын узнал о продаже, то сделал запрос конторе кладбища, куда поступил вырученный капитал, – и она отвечала, что как купец Гучков, за которым остались недвижимые собственности, имеет доверие всей общины, то хотя капитал им и не взнесен, но в целости оного поручились за него купцы: Матвей Григорьев и Алексей Никифоров, которые во всяком случае ответствуют собственным капиталом. Это был обман очевидный, ибо всеми недвижимыми собственностями кладбище владеет и поныне, не взирая, что они числятся за Гучковым, но от чего ему, а не другому кому-либо они поступили, – это зависело от Семена Козьмина, правившего за болезнью настоятеля его должность; он издавна был в тесной связи с Гучковым.

В 1836 году настоятель Носков умер и на место его общее согласие попечителей, наставников и согласных избрало Семена Козьмина; в этом участвовали наиболее Гучков и Алексей Никифоров. В полном собрании новый настоятель целовал крест и евангелие, клянясь соблюдать вполне Федосеевские постановления, радеть о пользе общины и быть покорным ее попечителям.

Едва похоронили Носкова, как Семен Козьмин, в то же утро, взяв ключ от его кельи, переселился в нее, овладел капиталом кладбища, вещами покойника, и многими драгоценностями, которые Носков, получая от своих духовных детей, жертвовавших оные для украшения в молельнях, по слабости сил уже своих, не успел сдать в контору. Невозможно отчетливо определить не только капитала кладбища, но и самого Носкова, захваченного Семеном Козьминым; ибо по доверию общему никто не пытался поверять целости имуществ и денег кладбища, у него хранившихся. Известно только, что Носков пред кончиною пересчитывал билеты сохранной казны, империалы, лежавшие в мешках, но не составил им записки, вероятно, из опасения, чтоб приближенные не воспользовались богатством. Спустя некоторое время это объяснилось.

В 1838 году г. Бороздина сменил новый смотритель князь Урусов. Кладбище едва ли будет иметь когда подобного человека в этой должности. Проникнутый истинно-религиозными идеями, обогащенный сведениями о сущности раскола из уст самого митрополита Филарета, благословенный им на предстоящий подвиг, прибыл он в богадельный дом.

Князь Урусов отверг предложение попечителей принять подарки. Они испугались, но постигши его опасение и осторожность не раздражать гнездо раскола, успокоились.

Все прежние действия наставников безбоязненно продолжались, принимался всякий сброд народа в кладбище, перекрещивались водворявшиеся на жительство в приютах, получая имена умерших. Князь Урусов, делая весьма редко переклички проживавшим в кладбище, не искоренил беспорядков в нем укоренившихся. Снисходительность его к г. Тургеневу ободрила сего последнего; он был твердо уверен, что при всяком случае князь Урусов, заметив противозаконные направления кладбища, не пожелает их объяснить князю Голицыну, не предварив его прежде. В заключение краткого управления Урусова, надо сказать, что он был выше той должности, которую на него возложили; хотя и видел беспорядки, но не следил их, ибо это было ему не свойственно. Он не мог думать, чтоб христианин мог обречь себя в вечную гибель, купить ее своими пороками, и совращая других готовил бы гибельные последствия.

В 1840 году место князя Урусова получил г. Жарков, бывший надсмотрщиком в 2 департаменте Московской Гражданской Палаты, происками своими чрез г. правителя канцелярии князя Голицына, снискавший дозволение быть в числе служивших при его сиятельстве. Тургенев видел в нем человека, знающего полицейский порядок и, способствуя определению его смотрителем Преображенского кладбища, полагал воспользоваться его значением и деятельностью, но весьма ошибся (как сам после сознавался). Жарков, противно ожиданиям Тургенева, вступил в управление кладбищем совершенно противоположно своим предместникам, проник во все ухищрения Федосеевские, открыл без паспортов, проживавших обоего пола людей, наследил где-то убийства, противозаконные похоронения людей, сокрытие беспаспортных и незаконнорожденных в домах, кладбищу принадлежащих; одним словом, проник все то, что явно обличало кладбище в преступлении полицейского порядка, и подвергало его ответственности. Но, пользуясь положительными сведениями, обратил их в свою пользу; отверг предложение попечителей принять годовую плату за скрытие найденных им злоупотреблений, а объявил, что каждое нарушение порядка оценит отдельно. Вскоре за сим последовало увольнение Тургенева от должности, и Жарков, оставшись непосредственным при князе правителем дел кладбища, обоброчил оное платить приличную благодарность бывшему правителю канцелярии г. Степанову, которого считал нужным для своих выгод; и г. Амбарову, заведовавшему в канцелярии делами кладбища; они были довольны платой за труды; но кладбище, вручая до 40000 р. г. Жаркову, чувствовало некоторую тягость, не смея впрочем на нее роптать потому, что оставалось свободным в своих действиях.

При этом положении дел, последовала та внезапная ревизия кладбища, которая могла его разрушить; это было непредвиденное посещение графа Строгонова вследствие высочайшего повеления. Оно, впрочем, не могло утаиться, чтоб заранее Жарков об нем не знал, ибо воля государя не скрыта была от князя Голицына. Жарков явился на кладбище и вот как успели распорядиться в течении одних суток времени: 1) немедленно 200 девок удалены из кладбища: не имевшие паспортов отправлены из Москвы на подводах подрядчика Чижова в разные места; жившие по паспортам выпровожены в дома, кладбищу принадлежащие; оставшиеся пожитки их, кровати, в задние ворота кладбища сданы в ближайшие к стене женских приютов дома прихожан; 2) Кельи вновь устроенные с дозволения Жаркова выкрашены грязным серым цветом, как будто они были старые; 3) Семен Козьмин с Алексеем Никифоровым вверили сундук со всем капиталом и драгоценностями кладбища купцу Гучкову, отвезли его к нему сами. В сундуке заключалось 12 миллионов капитала в деньгах и вещах.

Осмотр графа Строгонова руководим был одними поверхностными сведениями. Он тщетно искал сокровищ, спорил с наставниками Семеном Козьминым о догматических началах Федосеевского согласия, почему они не молятся за государя, не приобщают святых таин, не имеют священников; искал писем, дабы открыть сношения кладбища с единоверческими иногородними общинами, оглядывал кельи. И эта ревизия принесла в сущности своей пользу кладбищу, очистив его от людей, за прожитие которых оно всегда могло отвечать, тогда как они, по сие время проживая в его домах, довольствуются там получаемым от него жалованьем, и содержанием, обеспечивают безопасность кладбища, с утра до ночи остаются в нем под видом приходящих в молельни. Чрез год времени понемногу возвратились отвезенные Чижовым девки, и размещены были по приютам.

Вот история Преображенского кладбища с его основания и до 1844 года.

С самого происхождения наших расколов, относящегося, как известно, ко второй половине XVII столетия, изуверы, обуянные раскольничеством, отлагаясь от сыновнего повиновения церкви, начали вместе отлагаться и от верноподданнических обязанностей к отечеству. Таков русский человек по природе и так воспитала его история, что в нем гражданская и религиозная стихии слиты нераздельно, что малейшая измена русскому православию неминуемо влечет за собой измену и Руси православной.

Еще в колыбели, раскол поднял знамя открытого бунта против церкви и против престола, из-за стен Соловецкого монастыря; потом, в несколько лет, достиг до такой наглости, что, в лице буйных стрельцов, дерзнул – разбить мятежнический табор внутри самого Кремля, у священных врат Успенского собора, перед царственными ступенями Красного Крыльца. По счастью, в это время спасительные бразды самодержавия находились в руках хотя и дитяти, но дитя это был Петр! К громам церковных проклятий присоединилась секира гражданской неумолимой кары, и мятеж был обезоружен, обезглавлен, задушен, только, к сожалению – не в сердцах мятежников! Видя невозможность бороться с порядком идей и вещей, им ненавистным, ожесточеннейшие из раскольников принесли в жертву злобе бессильной, но непримиримой, все узы, привязывающие к отечеству. Многочисленными толпами, целыми деревнями и селениями, они стали покидать родную землю; и, из самого сердца святой Руси, из-под стен белокаменной, золотоглавой Москвы, устремились вне пределов тогдашней России, в страны подвластные державам иноверным и иноплеменным, чуждым и враждебным имени Русскому; за «рубежи» – Шведский, Польский, Турецкий. Так произошли раскольники «зарубежные,» или «заграничные;» явление великой важности и обширного значения в мрачных судьбах наших расколов!.....

Называвшаяся предпочтительно «рубежем,» западная граница России в то время проходила весьма близко. Не только все Балтийское побережье, из-под самого почти Новгорода, и весь Заднепровский край от Смоленска, лежали вне пределов тогдашнего русского царства; но, и по сю сторону Днепра, значительная часть прежней Белоруссии оставалась в насильственном соединении с Польшей; все же почти степи нынешней Новороссии, оспариваемые друг у друга Казаками и Татарами, признавались Туречиной. Самая Малороссия, хотя уже присягнувшая царям и самодержцам Всероссийским, не вдруг включилась в общий состав Всероссийского государства; она составляла особую область, дела которой, не только на Москве, но уже и в Петербурге, долго еще ведались и управлялись совершенно отдельно, на ряду с заграничными, иностранными делами. Следствием того было, что первоначальные притоны раскольников, бежавших из отечества, располагались также не очень далеко: по берегам Ладоги и Пейпуса, в лесах Брынских и Стародубских, на степной опушке казацкой Украины. Но, по неисповедимым судьбам промысла, с того ж самого времени Россия начала расти и раздвигаться быстрыми, исполинскими шагами, и притом именно на западе. Беглецы не успевали усесться и оглядеться за «рубежем,» как этот «рубеж» перекидывали чрез них, и они снова видели себя внутри избегаемого отечества. Тогда, неисправимейшим из них, фанатизм давал новые крылья; они бежали все дальше и дальше. Так наполнились постепенно раскольниками, после нынешних наших западных губерний, болотные пущи восточной Пруссии, предгорья Карпат в австрийской Галиции и обоих Дунайских княжествах, наконец самое Задунавье, где и хребет Балкана не положил им преграды, где они, гонимые паническим страхом побед Русских, рассыпались до берегов Архипелага и Мраморного Моря, даже перебросились через Босфор в Азию. И вот теперь, язва раскола, родившаяся в восточной России, заражающая и поныне исключительно одних великороссиян, детей Русского Востока, не только имеет обширные гнездилища – на всем пространстве Запада русского; но и вне пределов настоящего объема Российской империи, вдоль всей западной ее современной границы, обложилась струпом, свойства самого злокачественного и тем более опасного, что тут, вне всякого надзора и попечения, под влияниями неприязненными и злородными ничто не препятствует ему гноиться и смердеть всегда больною, никогда не заживающею раною.....

Нельзя сказать, чтобы в прежние времена, правительство русское вовсе не обращало внимания на этот отсед раскольничества вне России. Были даже иногда принимаемы, в отношении к нему, меры строгие, крытые. Такова, на пример, не раз повторявшаяся в прошлом веке, так называемая «выгонка,» или насильственное, при содействии вооруженной силы, возвращение белых раскольников в Россию, с Ветки, из-за тогдашнего польского рубежа. В царствование императрицы Екатерины II, употребляемы были средства более кроткие, но не менее деятельные. Раскольники приглашались отовсюду к возвращению в отечество, с обещанием разных льгот и снисхождений. Все это было вынуждаемо в полной мере основательным убеждением, что язва расколов, пожирающая Россию, состоя в живом сочувствии и непрерывной связи с ее заграничными отпрысками, в них находит себе опасное питание и подкрепление. Правительство очень хорошо понимало, очень ясно видело, что заграничные притоны раскольников суть такие «чумныя гнезда,» от которых невозможно оградиться вполне никакими карантинами. Государственная предусмотрительность требовала неусыпных попечений, если не о конечном их истреблении, то по крайней мере о возможном ослаблении. В настоящее время, взгляд этот кажется изменившимся, хотя в самом положении вещей не произошло никакой существенной перемены. И этому главная причина, без сомнения, в том, что в последние времена, вследствие разных обстоятельств, заграничные раскольники были совершенно выпущены из виду, так что самое существование их сохранялось только в темных, никакой определительности не имеющих слухах. Где именно живут они теперь и в каком количестве, и каким сектам и толкам принадлежат, какой ведут образ жизни и какое имеют общественное и гражданское значение в приютивших их государствах, в какой мере покровительствуются туземными правительствами, относятся между собою, и, наконец, что всего важнее, как относятся к своим собратьям и единомышленникам в пределах России – это все скрывалось во мраке, которого никто не хотел, никто не считал нужным тревожить. Вот почему смею ласкать себя надеждою, что представляемые здесь сведения о нынешних заграничных раскольниках, собранные очевидным наблюдением и живыми, личными расспросами на месте, во время шестимесячного пребывания между ними, в их селениях и домах, будут по крайней мере иметь занимательность новости.

***

Обстоятельства воспрепятствовали мне быть в Пруссии, и наблюсти лично тамошних раскольников. Знаю только из рассказов выходцев оттуда, с которыми неоднократно имел случай встречаться в других заграничных странах, что количество их там весьма значительно; что живут они во множестве деревень, рассеянных по разным округам восточной Пруссии, смежным непосредственно с Российской империей и с царством Польским, преимущественно же в так называемой самими раскольниками «Зеленой Пуще;» что все они, известные у туземцев под общим названием «Филиппонов,» принадлежат к секте «Безпоповщинской,» отвергающей священство, впрочем не без примеси и других злейших сектаторов, как-то: Субботников, Молокан, Хлыстов и Скопцов; что, наконец, в России наиболее близкие и постоянные сношения имеют с раскольниками Рижскими и вообще Остзейскими, потом с Московским Преображенским кладбищем и Поморскими Скитами, главным гнездом Безпоповщины. В дополнение к этим слишком общим и мало определительным известиям, считаю не излишним присовокупить из одной Прусской газеты, в конце предпрошлого 1844 года, официально от местного начальства обнародованные следующие любопытные сведения о настоящем состоянии Прусских раскольников, или, как принято там называть их, Филиппонов²⁷: «Филиппоны составляют одну старинную секту русской церкви....... Их религиозно-фанатическое ослепление против иноверных и происходящий отсюда политический сепаратизм, равно как особенная наклонность к независимости, служат причиною, что они везде являются врагами гражданского порядка, от которого всячески стараются уклоняться, почему и селятся только в уединенно-лежащих местностях, именно при больших елико-возможно ближайших к государственной границе лесах, чтоб тем незаметнее предаваться там своему бесчинию. В то время, как гнусные свойства их были еще неизвестны, им допущено было в значительном числе поселиться в Зенсбургском округе, где они и разместились в 10 отдельных селениях недалеко от Старой-Укты. Но, чем далее текло время, тем более эти селения становились убежищем и притоном всякого рода дикой сволочи, составленной из приверженцев этой секты, которые, при недостатке приличных способов приобретения, начали угрожать и вредить безопасности всего окрестного пространства, так что признано было за необходимое учредить над ними особое местное полицейское управление, снабженное особым уполномочием, с тем, чтоб оно озаботилось обузданием этого бесчиния и приобучением самих Филиппонов к гражданскому порядку. К сожалению, однако есть большое подозрение, что все те, которым этот новый порядок в тягость, или те, которых уже там не принимают, вместо того, чтобы возвращаться назад в отечество, рассеваются по другим частям здешней провинции, что должно быть всячески возбраняемо, ибо чрез раскидывающиеся таким образом все дальше и дальше связи, которые Филиппоны постоянно сохраняют между собою, существующее зло только, что увеличивается и всякой полицейский надзор за ними становится недействительным.....» В том же самом официальном извещении значится, что на основании такого понятия о Филиппонах, «окружное Кенигсбергское управление, согласно с окружным управлением Сумбининским, циркулярным распоряжением от 13 Августа 1842 года, уже воспретило всякое водворение Филиппонов в подлежащем им ведомстве, о чем и сообщило всем ландратам надлежащия наставления.....» Что правительство прусское, отличающееся высшей степенью терпимости в делах веры, нашло себя вынужденным прибегнуть к таким мерам относительно раскольников, тому должны быть причины слишком настоятельные и в совершенной точности дознанные. Нет сомнения, что этот отдел заграничного раскольничества отличается особенноюэнергией фанатизма и буйною, мятежною деятельностью, которой вероятно только часть, и притом не самая значительная, истрачивается на Пруссию. Это дает повод тем более сожалеть, что он остается до сих пор без исследования русским глазом, с русской точки зрения. Чтобы возместить этот пропуск, я поставляю себе в обязанность быть тем полнее и подробнее в описании раскольников, обозренных мною со всевозможною тщательностью в других заграничных государствах, а именно:

I. В Австрийской Галиции;

II. В обоих Дунайских княжествах, Молдавском и Валашском;

III. За Дунаем, в разных областях Европейской и Азиатской Турции.

I

Так называемая Буковина, или Черновецкий округ королевства Галицкого (Czernowitzer Kreis des Königreichs Galizien), есть единственный уголок владений австрийских, где живут раскольники. Здесь сосредоточены они в трех больших слободах, называющихся: одна Бела-Керница или Фонтана-Алба (что, на местно господствующих языках, Русинском и Молдаво-Валашском, значит одно и тоже: Белый Ключ, Белый Источник); другая Климовцы (по местному произношению Климоуц); третья у самих раскольников Соколинцы у туземцев Миттока-Драгомирна, (что значит по Молдаво-Валашски: поместье монастыря Драгомирны.) Кроме того, в недавние уже годы, чрез выселение нескольких семейств из слобод Бело-Керницкой и Климовской, образовалась еще особая небольшая деревушка, которая по речке, при которой лежит, называется Миходра или Мехидра.

Слободы Бела-Керница и Климовцы находятся в весьма близкой смежности одна с другою, в какой-нибудь версте расстояния, так что их можно считать почти за одно селение.Лежат они в прекрасном, открытом местоположении, между городками Радауцем и Серетом, от первого верстах в 15, от второго верстах в 10 расстояния. Слобода Миттока-Драгомирна и поселок Мехидра отстоят от них верст на 30, по противоположным направлениям: первая к юго-востоку, где находится у самой границы Буковины с Молдавией, верстах в 2-х от православного монастыря Драгомирны, от которого заимствует свое имя, и верстах в 7 от города Сучавы; вторая к северо-западу, между селениями Берюмет-на-Серете и Лукавец, тоже не вдалеке от границы Буковины с Коломыйским округом Галиции; обе в местах уединенных и лесистых. Три главная слободы заключают в себе жителей, каждая до 120 семейств; в Мехидру же, до сих пор, выселилось около 30 семейств. И так, общий итог всех находящихся в Буковине раскольников, простирается до 400 семейств; что, полагая на семейство круглым числом по 10 душ обоего пола, даст для всего раскольничьего населения Буковины по меньшей мере 4000 душ. Больше половины этого итога скучено в двух смежных слободах Бело-Керницкой и Климовской, которые по сему составляют главное, основное гнездо Буковинских раскольников. Гнездо это ближе обоих остальных селений к Черновцам или Черновцу, окружному городу Буковины, и именно верстах в 30 (с небольшим 2 австрийские почты); а потому ближе всех и к границе русской, от которой город Черновцы отстоит тоже около 30 верст (один почтовый перегон русский.)

Все Буковинские раскольники, заключаемые здесь под общим наименованием Липован (die Lypowanez) суть чистые русские, выходцы из самого сердца России, из губерний околомосковных, а некоторые и из самой Москвы. О времени выселения их из отечества, невозможно было достать точных сведений. В отношении же к водворению их на настоящих местах жительства, старейшими всех считают себя жители Соколинцев или Миттоки-Драгомирны, у которых хранится предание, что праотцы их поселились здесь еще до присоединения Буковины от Молдавии к Австрии; что́, как известно, совершилось в 1777 году, при императрице Марии-Терезии, вследствие конвенции, заключенной Австрией и Россиею с Портой, 7 Мая 1775 года. Что касается до жителей Бело-Керницы и Климовцев, равно как и выселенцев Мехидрских, то они помнят себя пришедшими сюда уже под владычеством австрийским, именно в 1783 году, и при том не прямо из России, а из владений турецких, с берегов Дуная. Поводом к переселению их оттуда была, говорят, услуга оказанная ими на Дунае одному из важных имперских генералов, во время военных действий Австрийцев с Турками; Турки, к которым этот генерал попался в плен, собирались будто бы утопить его в Дунае, и действительно утопили бы, если б не подоспели и не выручили жившие в соседстве раскольники; в благодарность за то, генерал, согласно просьбам своих спасителей, выхлопотал для их единоверцев в Буковине, отошедшей вслед за тем под власть Австрии, весьма важные привилегии, для воспользования коими они не замедлили и сами к ним присоединиться. Так ли точно было это, или иначе, но Буковинские Липованы действительно поныне пользуются чрезвычайными льготами и преимуществами, изображенными в декрете, дарованном им от императора Иосифа II в 1781 году, следовательно, в первые годы присоединения Буковины к Австрии. Подлинник этого декрета хранится в Миттоке-Драгомирне, что очевидно служит к подтверждению старейшинства этого поселения в крае пред остальными.

Земля, на которой находится слобода Миттока-Драгомирна, в прежние времена принадлежала существующему доныне православному монастырю Драгомирне; земли же слобод Бело-Керницы и Климовцев составляли принадлежность упраздненного теперь православного епископства Радоуцкого. – Вследствие нового устройства вещей, введенного Австрией, все недвижимые имения, принадлежавшие православной иерархии в Буковине, изъяты из непосредственного ведения духовенства и под именем «религиознаго имущества» (Religionsgut), подчинены общему порядку управления государственно-камеральных имуществ, действующему на месте чрез особо учрежденные хозяйственные ведомства (Wirtschafts-Directionen). Но на Липован и этот порядок не простирается. В силу дарованных им привилегий, за пользование землею, на которой они живут и возделыванием которой питаются, от слобожан не требуется ничего, кроме единожды установленного изумительно малого, почти ничтожного оброка: каких-нибудь гульдена полтора с семейства, что на наши деньги не составляет и рубля серебром. Затем, они освобождены от всех прочих государственных и земских повинностей, как денежных, так и натуральных; изъяты даже от общего закона конскрипции и рекрутства. Получив оброк, выплачиваемый общинами в массе, правительство вовсе до них не касается, предоставляя самим им всю заботу и все распоряжения по внутреннему управлению общин, не только хозяйственному, но и полицейскому. Положение выселившихся в Мехидру несколько стесненнее: здесь водворились они на земле, принадлежащей туземному помещику, бояру Иордаки Васильчику (по-немецки – Edler von Wassilko), к которому несут разные поместные обязанности. Впрочем, это нисколько не ограничивает их гражданских льгот, остающихся при них нерушимо, наравне с прочими собратьями.

Такая, можно сказать, независимость от общих условий местного порядка, устройства и быта много способствует к тому, что Липованы в Буковине составляют не только особый «класс» или «состояние» но совершенно отдельную «касту,» как бы «вставку» в состав туземного населения, ни на что вокруг решительно непохожую. Посреди Русинов, Молдаван, Поляков и Немцев, из которых состоит населенность края, они кажутся выходцами с другого света, ибо до сих пор остаются неизменно такими, какими пришли сюда: совершенными Русскими, со всеми особенностями прародительской Великороссийской национальности. Весь домашний быт их есть быт наших околомосковных поселян: та же русская изба с углами и крышею под князек, с русской печью, даже с русскими ухватами, кочергою и помелом; в доме и на дворе те же принадлежности, та же утварь, те же земледельческие и другие хозяйственные орудия; русская телега, с русской упряжью, с русскими хомутом и дугою; русская баня, с каменкою и полком; одежда и наряды обоих полов также чисто русские, самое домашнее продовольствие и удовольствие: щи, каша и квас, мед, брага и зеленое. Коротко сказать: встречаясь ли с ними, а тем паче заехавши в их слободы, не веришь, что находишься в Немецком государстве, видишь себя как будто перенесенным в сердце России. Даже в языке не слышно ни малейших следов чуждого, разноплеменного соседства: это чистая великороссийская, подмосковная речь, без всякой примеси и порчи.

Между тем, нельзя сказать, чтобы раскольники жили здесь совершенно уединенно, не имея никаких сообщений с прочими туземцами. Хотя главное занятие их состоит в земледелии и других ветвях сельского, околодомашнего хозяйства; однако ж, по обычаю русскому, они не чуждаются и других промыслов на стороне; в особенности же, занимаются разными мастерствами, как-то: плотничным, каменщичеством, земляными работами и т.п., в чем, надо сказать, между туземными жителями нет им соперников. Это дает им повод, особенно во время свободное от полевых занятий, рассыпаться не только по всей Буковине, но и по другим смежным округам Галиции. Оттого, мужчины, и в особенности нынешнего молодого поколения, почти все разумеют и говорят не только по-русински или по-русняцки (местным наречием языка малороссийского), но и по-молдавански; один лишь язык немецкий, не смотря на преимущества, присвоенные ему, как языку правительства, не дается им также, как и всему туземному простонародью. Впрочем, этот навык понимать и объясняться на местных наречиях есть все, что Липованы приносят домой со стороны. Другими же путями, никакой сторонний элемент не проникает в заповедную ограду их семейств, – вступающих в брачные союзы только между собою и даже в качестве домашней прислуги не допускающих к себе никого из туземцев. Таким образом, народность русская, со всеми мельчайшими подробностями и оттенками, как будто окаменела в них, и пребывает в такой целости и чистоте, какую в настоящее время не везде сыщешь и в самой России. В крае сохраняется живая память, как блаженной памяти государь император Александр Павлович, во время свидания с императором Францем, бывшего в Черновцах 5 Октября 1816 года, изволил любоваться этой необыкновенной сбереженностью русской национальности в Липованах, представленных его величеству в числе трех пар разного возраста, стариков, середовичей и молодых, удостоил их некоторых расспросов о житье-бытье их и отпустил с щедрыми подарками.

Само собой разумеется, что такой непоколебимой затверделости в древних праотеческих нравах и привычках, главнейшим образом, содействует раскольничество Липован, содержащее их не только во внешнем отчуждении, но и во внутреннем непримиримом отвращении от всех разноверцев, наипаче же от православных Русинов и Молдаво-Валахов, кои в Буковине суть господствующее народонаселение. Фанатизм раскола, который и был единственною причиною удаления их из отечества, сохраняется в них в такой силе и с таким упорством, что не было доселе примера, чтобы кто из них изменил своим заблуждениям в пользу православия, тем более другого всякого христианского вероисповедания. Секта, к которой большинство их принадлежит по расколу, есть секта Поповщинская: она исключительно господствует в слободах Бело-Кринице и Миттоке-Драгомирне. К секте Безпоповщинской относится семейств 30, водворенных в слободе Климовцах, и только. Нет сомнения, что это религиозное разъединение принесено сюда еще первыми переселенцами, а не здесь возникло. Последователи обеих сект равно пользуются привилегиями Липован, в отношении к общественному и гражданскому быту. Между собою живут они, если не в совершенном братстве, то по крайней мере и не в открытой вражде, даже по наружности в ладу и добром согласии. Они не чуждаются вступать и в брачные союзы друг с другом, что иногда бывает причиною перехода лиц и семейств из секты в секту, преимущественно из Безпоповщины, которая есть слабое меньшинство, в Поповщину. Впрочем, это последнее не ослабляет, напротив усиливает и раздражает внутреннее религиозное соперничество сект. Неизвестно, как и с которого времени, только в общую совокупность их прокралось и поползновение к высшего рода фанатизму, к сектаторству злейшему и опаснейшему обыкновенного раскольничества. В последнее особенно время, между Буковинскими Липованами обоих цветов, Безпоповщинского и Поповщинского, обнаружились признаки свойственные ереси Хлыстовской, даже изобличилось настоящее Скопчество. Но тут вмешалось немедленно правительство: уличенные Скопцы были, все без изъятия, изгнаны из владений Австрийских, а на предбудущее время последовало строжайшее воспрещение впускать в пределы империи подобных уродов, кто бы они ни были, даже повелено осматривать на границе тех, кои показались бы подозрительными в оскоплении. Распоряжение принятое с благодарностью самими Липованами: ибо и им в массе Скопчество кажется отвратительным, законопреступным и богоненавистным изуверством.²⁸

В числе привилегий, дарованных Буковинским раскольникам декретом 1781 года, заключается и то, что им дозволена полная свобода вероисповедания и богослужения, с правом иметь своего священника по собственному выбору и приглашению. Вследствие того, в слободе Бело-Кернице, которую можно назвать митрополией раскольничества в Буковине, существуют: во-первых, приходская церковь во имя Козьмы и Дамиана, во-вторых, обширный монастырь, также с церковью во имя Покрова Богородицы. К первой, приход которой заключает в себе всех без изъятия Липован секты Поповщинской, священники исстари переманиваются из России. В настоящее время, находится при ней точно такого качества черный поп, то есть иеромонах, по имени Иероним, выбежавший сюда из России назад тому года три, но откуда именно – неизвестно. Я встретил этого беглеца в слободе Климовцах, где он ходил по домам с разрешительною на скоромное молитвою перед исходом Петровского поста; человек он еще не старый, лет под-сорок, с физиономией и манерами запечатленными глубоким лукавством, но в отношении к умственному образованию весьма недалекий. Вообще Липованы жалуются, что подобные бродяги, приобретение коих стоит им больших трудов и издержек, несмотря на значительные, можно даже сказать, огромные выгоды, сопряженные с званием единственного священника всех туземных раскольников, признающих священство, держатся на своих местах весьма недолго, года три-четыре, а потом, набив карман, также воровски, как пришли, убегают. Причиною тому должны быть: во-первых, своеволие раскольников, видящих в попах только машины для исправления церковных треб и во всех прочих случаях не допускающих им никакого влияния и значения; во-вторых, зависть и кознодейство раскольничьих монахов, живущих в постоянном соперничестве и вражде с попами. Гнездо этих последних, монастырь Бело-Керницкий, находится среди слободы, окруженный со всех сторон высоким деревянным тыном. Тут, между деревьями и кустарниками, представляющими вид обширного парка, разбросаны уединенные келейки, обитаемые старцами: так называют себя раскольничьи монахи, какого бы, впрочем, ни были возраста. Не могу определить в точности числа их, но оно должно быть не мало. Во время богослужения, к которому я был допущен, их было на лице человек с пятнадцать; но в то время я слышал о многих, что они находятся в отлучке «на послушании,» то есть на исправлении разных монастырских дел и поручений. Между ними нет ни одного облеченного саном священническим: почему, ежедневная служба, совершаемая ими по всей строгости монастырского устава, состоит только из вечерни, утрени и часов, без литургии. Тем не менее, по наружному благочинию и благолепию служения, и еще более по вкрадчивости и пронырству монахов, весьма ловко прикрывающихся личиною святошества, сюда предпочтительно привлекается суеверная набожность раскольников. Монахи, кажется, большею частью состоят из туземцев, но и меж ними главную роль играют так называемые здесь «свежаки,» то есть выходцы, вновь прибежавшие из России. Таков именно нынешний настоятель монастыря старец Геронтий, равно как и два главные его сотрудники и клевреты, старцы Алимпий и Павел. Этот замечательный триумвират, ворочающий в настоящее время не только монастырем, но и всеми Буковинскими раскольниками секты Поповщинской, составлен из бродяг, очевидно родившихся и воспитавшихся в России. Все они трое плутыпервой руки, но с разными оттенками личности: Геронтий, без всякого образования, но удивительно ловкий и распорядительный; Алимпий, довольно наметавшийся в жизни, владеющий некоторыми практическими сведениями, даже навыкший несколько лепетать по-немецки, что между прочим дает повод к заключению о его давнишнем уже пребывании в крае; наконец, Павел, голова чрезвычайно бойкая, отличный говорун, большой начетчик, искушенный во всех тонкостях раскольничьего суемудрия; от этого человека еще молодого, лет под тридцать, так и пышет свежею, живою Москвой. Во время пребывания моего в монастыре, Алимпия не было: он находился в Черновицах. Геронтий, в качестве настоятеля, принимал и угощал меня в своих кельях, убранных весьма не дурно, даже с некоторым, можно сказать, щегольством. Между тем, Павел, приглашенный, как я не мог не заметить, нарочно настоятелем, не оставлял меня ни на минуту, занимая и, главное, выпытывая своей краснобайной беседой. Оба они выдавали себя передо мной за природных туземцев, родившихся в Буковине, но обман был слишком очевиден и даже не раз изобличался обмолвками, вырывавшимися у обоих в увлечении разговора.

За тем, в обеих остальных слободах: в Климовцах и в Соколинцах или Миттоке-Драгомирне, существуют, для общественного богослужения, часовни, устроенные на подобие церквей, только без престолов. Поп служит в них редко, наезжая из Бело-Керницы. Для постоянного же управления ходом службы, при каждой из них находится дьяк, выбираемый в это звание на всю жизнь, из туземных грамотеев; его называют здесь еще «даска» (слово, испорченное из греческого «даскал» или «дидаскалос,» то есть – «наставник.» Таким даскою ныне в Сокольницах весьма бойкий и разбитной старик, по имени Иван Парамонов с которым я очень сблизился, гостя у него в доме. В нем можно было изучить тип настоящего природного Буковинского Липована, ибо онродился и состарился здесь, не бывав никогда в России, зная только по преданию, что род его происходит из самого сердца ее, из-под Калуги.

Что касается до Безпоповщинцев, живущих, как было уже замечено, только в Климовцах, то и у них в этой слободе есть своя молельня, устроенная в виде часовни. При ней есть также свой дьяк; но сан наставника принадлежит не ему, а одному из туземных стариков, отличающемуся не только книжною начитанностью, но и домовитым, зажиточным хозяйством, по имени Михайлу Федорову Сасинову. Это также природный Буковинский Липован; но предки его происходят из самой Москвы, из торговцев Лапотного ряда, как говорит сам старик. Он имеет большое нравственное влияние на всех своих единоверцев и, сколько я мог заметить, обязан тем не лукавству и пронырливости, составляющим отличительный характер Безпоповщинских наставников, а единственно превосходству своего ума и характера. Даже и Поповщинцы его уважают; но он, живя с ними в ладу по наружности, внутренно не расположен к ним и в особенности не жалует управляющих ими кознодеев-монахов. Его откровенности обязан я многими на счет их сведениями и замечаниями.

Природные Буковинские Липованы вообще отличаются трудолюбием, трезвостью и тихими, миролюбными нравами. Их почти не слышно в крае, хотя они всюду попадаются на глаза, резко отличаясь от туземцев своею русскою физиономией и русским нарядом. Мне довелось видеть огромное сборище их в Сучаве, по случаю праздника св. Иоанна Сучавского, совершаемого 24 Июня; тут было их до несколько сот обоего пола; и между тем, я не заметил между ними ни пьянства, ни буйства, не слыхал даже шумных, разгульных песней, обыкновенно сопровождающих праздничные собрания русского простонародья. Туземные хозяева чрезвычайно дорожат ими, как работниками; а правительство не может нахвалиться их смирным, спокойным поведением. Со времени утверждения здесь владычества австрийского, не было примера уголовных преступлений и даже важных полицейских беспорядков, в которых бы замешаны были Липованы. Года четыре тому назад, один случай поразил было весь край изумлением: явился негодяй Липован, которого за грабеж и убийство присуждено было повесить; но по следствию оказалось, что это был не природный здешний туземец, а «свежак», то есть новый выходец из России. Таких новых выходцев, к сожалению, не мало бывает в Буковине, и некоторые из них, как уже я имел случай заметить по поводу Бело-Керницких монахов и попа, водворяются здесь на более или менее продолжительное время. Это делается в отношении к попу явно, с ведома правительства, на основании привилегии Липован; но в отношении к прочим беглецам не иначе, как тайно, через обман местного начальства. Вообще надо сказать, что австрийское правительство относительно своих Липован соблюдает с строжайшею точностью буквальный смысл данных им привилегий, но никак не более. Оно оставляет старожилов жить, как они жили; и хотя, в течение более полувека, число их значительно умножилось естественным путем рождений, оно не увеличило ни крейцером положенного с них оброка, но за то не увеличило ни пядью и земли предоставленной им первоначально в пользование; это то и служит причиною, что некоторые из них, ради тесноты, стали выселяться во владения помещичьи, с принятием на себя поместных тягостей. При такой системе действования, тем менее можно ожидать от правительства, чтобы оно дозволило и без того уже теснящемуся населению Липован приумножиться еще новыми пришельцами, без всякой пользы для государства. При том, эти пришлецы обыкновенно бывают люди беглые, беспаспортные, каким образованные правительства не дают у себя приюта. Но вот как умудрилась русская сметливость, чтобы надувать чопорных немцев! Буковина находится возле Молдавии, к которой некогда и принадлежала. Туда часто отправляются здешние Липованы на работы, по разным другим делам и просто без дел; тем более, что там исстари живет тьма раскольников, с которыми они, и по единоверию, и по соседству, исстари же ведут знакомство и дружбу, даже нередко вступают в близкие родственные связи посредством браков. Случается, что иной умрет за границею, другие же, женясь или найдя иные выгоды, решаются там остаться навсегда; тогда паспорта их приобретаются желающими пройдохами, которые таким образом, под чужими именами австрийских Липован, беспрепятственно впускаются в Буковину и водворяются в раскольничьих слободах. Было уже замечено, что надзор местного начальства вовсе не проникает в эти слободы; сами же слобожане подобных беглецов не выдают; напротив, принимают и держат весьма охотно, дорожат ими как представителями России, в которой ненавидят только существующий ныне порядок, но которая сама по себе, никогда не перестает быть для них драгоценною и священною. В этом, конечно, нет еще слишком большой важности, что несколько бродяг находят себе убежище у своих собратий по происхождению и вере; но то дурно, что эти бродяги обыкновенно бывают если не отъявленные негодяи и мошенники, как тот, который попал на виселицу, то непременно, все без изъятия, ужасные интриганы, настоящие, что называется, выжиги, подстрекатели страстей, сеятели смут и козней. Самый религиозный фанатизм у старожилов Буковинских состоит только в закоснелом упрямстве; не встречая вокруг ни противодействий, ни даже споров, этот фанатизм у большинства спит мирно в блаженном самодовольстве, и конечно спал бы так у всех, если б эти пройдохи, ради своих выгод, чтобы придать себе больше значения и весу, не старались намеренно будить его, раздражать и приводить в беспокойную деятельность, которою потом и заправляют. Им то именно, а не природным Буковинским Липованам, которым бы не достало на это ни настойчивости, ни средств, принадлежат затеи и хлопоты об учреждении в Буковине епископской кафедры для всех, обитающих вне и внутри России, раскольников: нелепость, которая к сожалению, увенчалась неожиданным успехом, теперь еще не осуществленным окончательно, но в будущности угрожающим последствиями весьма нелестными для православия вообще, для православной же России в особенности. Это важное событие, волнующее теперь умы всех заграничных раскольников и отозвавшееся уже внутри России всюду распространившимися слухами, я преследовал со всею тщательностью в его происхождении и развитии, – и вот сведения, которые я успел собрать о том, как дело это делалось и в каком положении находилось во время пребывания моего в Галиции, в Июне прошлого 1845 года.

Мысль иметь собственного своего архиерея не есть новость у раскольников. Она почти современна происхождению самого раскольничества, которое, в отпадении своем от православной церкви, отнюдь не имело в виду восставать против правил и уставов церковных, напротив, провозгласило себя единою истинною православною церковью, где эти уставы и правила предназначены к неизменному сохранению во всей их первоначальной целости и чистоте. По счастью для православия, раскол при своем появлении не увлек никого из тогдашних русских епископов, кроме несчастного Павла Коломенского, который в тоже время был извергнут из своего сана, сослан в дальнее заточение и там вскоре умер, оставя между раскольниками память священномученика. Таким образом, с притязаниями быть единою истинною церковью, раскольничество, на первом шагу, увидело себя лишенным главного, краеугольного основания, без которого нет и не может быть церкви, то есть священства и неразрывно сопряженных с ним прочих церковных таинств. Это обнаружилось со всей неотвратимой бедственностью своих последствий, когда вымерли наконец все старые попы, рукоположенные до патриарха Никона, с которым, по мнению отщепенцев, погибла всякая истина и всякая святыня в церкви русской. Что тогда было делать? Наиболее ожесточенные фанатики решили, что, поскольку не откуда брать правильно поставленных священников, ибо нет уже нигде правильных епископов, то не остается ничего более, как обходиться вовсе без священства, следовательно, и без таинств, для которых необходимо священство: отсюда произошла Безпоповщина. Другие, не столь отчаянные, – чтобы спасти себе употребление таинств, от которых совершенно отречься не ставало у них дерзости, сдались на сделку с своим фанатизмом и согласились пробавляться новопоставленными в православной церкви попами, с тем только, чтоб они были непременно беглые и потом, в знак совершенного разрыва с оставленною ими церковью, перекрещены ими, по крайней мере, перемазаны вновь миром: это образовало Поповщину. Но ни то, ни другое очевидно не могло быть вполне успокоительно: ни то, ни другое не давало скопищам изуверов не только сущности, но ни даже благовидности правильного церковного устройства. В самой Поповщине не могло заглушиться чувство, что беглые попы, сколько их ни крести и ни мажь, самым побегом своим от посвятившей их церкви уничтожают полученное ими посвящение, что они, следовательно, не суть истинные священники, а потому и совершаемые ими таинства не суть истинные таинства, а поругание таинств. Это повлекло за собой сильное, настойчивое домогательство, в особенности со стороны Поповщины, промыслить во что бы то ни стало собственного архиерея и тем обеспечить себе непрерывное продолжение правильного, не зазорного священства. И вот, потянулся длинный ряд затей и усилий, наполнивший прошлое столетие многими частью смешными, но более жалкими и отвратительными историями, театр которых был почти исключительно за границей, но которые оттого не менее, или даже тем еще более, заключали в себе семена волнений и тревог, не безопасных для внутреннего спокойствия и мира России. В то время главное гнездо Поповщины было за тогдашним Польским рубежом, на Ветке, рукаве реки Сожи, не далеко от местечка Гомеля, в нынешней губернии Могилевской. Там, под особенным покровительством помещика, пана Халецкого, собралась бездна раскольничьей сволочи из всех стран России, для которой беглые попы, старого, до-Никоновского рукоположения, выстроили церковь и освятили на украденном, тоже старом, до Никона освященном, антиминсе. При этой то церкви, бывшей и без того уже как бы митрополией всего раскольничьего мира секты Поповщинской, решено было завести раскольническую епископскую кафедру. В следствие того, около 1730 года, Ветковцы, с согласия всей Поповщины, обратились к Молдавскому митрополиту с просьбою посвятить им епископа. Подкрепленное всякого рода происками и убеждениями, дело пошло на лад, и конечно сделалось бы, если б, по счастью, Константинопольский патриарх, заблаговременно предупрежденный, не успел своим запрещением расстроить умысел изуверов. Но это не прекратило, а только изменило план их действий. Почти в след за тем, желанный клад сам дался им в руки, в лице святотатца Епифания, монаха Киево-Печерской лавры, который бежал за границу с подделанною фальшивою грамотою, будто бы от тогдашнего Киевского архиепископа, желавшего иметь его своим викарием, и на основании этой грамоты действительно посвятился в Яссах во епископа Чигринского; после чего, водворясь на Ветке, начал ставить попов и дьяконов, рассыпавшихся оттуда не только по всему Зарубежью, но и внутрь России. Несколько раз этот лже-епископ был схватываем русским правительством, и несколько раз из-под крепкого караула имел искусство спасаться бегством назад в свою Зарубежную берлогу, где, несмотря на торжественное снятие с него не только святительского сана, но и самого священства и даже монашества, был принимаем и распоряжался, как истинный епископ, пока, наконец, в последний раз пойманный в 1735 году, засажен был в Киевскую крепость и там кончил мятежную жизнь свою. Прошло после того лет пятнадцать и у Ветковцев, около 1750 года, явился другой беглец из России, из Воскресенского Новоиерусалимского монастыря, по имени Афиноген, который, быв не более как иеродиаконом, не заблагорассудил вовсе и хлопотать о каком бы то ни было посвящении, а просто-на-просто выдал себя за епископа и начал действовать по-архиерейски. Этот полный самозванец не ограничился только ставлением попов и дьяконов. Некто Анфим, из раскольнических монахов, скитавшихся за границею, купил себе у него сан архимандрита, а потом захотел и епископства, в чем также не получил отказа от бродяги. К совершению нечестия и соблазна, оба негодяя распорядились так, что это последнее поругание святыни должно было совершиться ими заочно; в назначенный день и час, Афиноген, находившийся на ту пору в Волощине, обещался читать молитвы рукоположения, а Анфим, остававшийся на Ветке, должен был облачаться в архиерейские одежды. Между тем, слух о самозванстве самого Афиногена начал распространяться и колебать доверие к нему раскольников. Почуяв беду, обманщик убрался заблаговременно внутрь Польши, и там, сбросив маску, вступил в службу короля в звании официала. Уже он разгуливал в Польском кунтуше, с саблею при боку, оголяя бороду, как наступил срок, условленный с Анфимом. Не зная еще ничего о случившемся, тот по условию облачился в архиерейские одежды, и начал себе святительствовать, как настоящий епископ. С одной стороны, наглость, с другой невежество и упрямство дошли до такой степени, что, когда наконец вся история самозванца Афиногена вышла наружу, новый самозванец Анфим продолжал преспокойно воображать себя архиереем и нашел себе множество приверженцев. Кончилось, однако тем, что раскольники-казаки, жившие тогда под покровительством Турецким в нынешней Новороссии, приняли сначала этого святотатца со всеми почестями, потом, когда узнали истину, утопили его в Днестре. С тех пор, никому не приходило более охоты повторять комедию самозванства, разыгравшуюся так трагически. Но усилия добыть себе настоящего епископа, как бы нибудь, только действительно посвященного, долго еще колебали не только Поповщину, но и некоторые толки Безпоповщинские, которые на сей конец присоединились к Поповщинцам. В Москве, с согласия обоих знаменитых кладбищ, Поповщинского-Рогожского и Безпоповщинского-Преображенского, образовалась было чудовищнейшая затея: тайным, воровским образом совершить посвящение епископа чрез возложение руки с. митрополита Ионы, мощи которого почивают в Успенском соборе. К этому сделаны были все приготовления, в том числе устроена богатая архиерейская ризница; только, остатки ли совести, убоявшейся посягнуть на такое беспримерное оскорбление святыни, или страх кары, которая не замедлила бы постигнуть совершившееся преступление, удержали изуверов от последнего окончательного шага. Пошли происки опять за границей; в Крыму и в Грузии, тогда еще не принадлежавших России, в Польше, в Венеции, в разных областях Турции, одним словом, везде, где только, вне тогдашней России, восточная церковь существовала в полном иерархическом устройстве. Правительство русское все это знало; и потому, когда императрица Екатерина II соизволила объявить заграничным раскольникам приглашение возвратиться в отечество, кн. Потемкин-Таврический, для вящшего их привлечения, входил к ними в сношения о даровании им, если не полного епископа, то по крайней мере хореепископа (сан низший епископского, но высший священнического, который в древние времена существовал в православной церкви, но в последствии совершенно упразднился.) Отчасти и это обнадежение, которым долго ласкались раскольники, но более воспоследовавшее с тем вместе общее ослабление строгих в отношении к ним мер и происшедшее отсюда удобство снабжать себя беспрепятственно беглыми попами, не только остававшимися без всякого за то преследования, но даже и не подпадавшими извержению из своего сана, – были причиною, что волнение по поводу епископства начало мало-по-мало стихать и, наконец совершенно утихло внутри России. За границею же, и именно за Дунаем, во владениях Турецких было, говорят, даже в нынешнем уже столетии новое со стороны раскольников покушение обзавестись своим архиереем, и такой архиерей, уверяют, отыскался было между греческими епископами, но не успел прийти и водвориться у казаков, из которых преимущественно состоять тамошние раскольники, как увидел совершенную невозможность с ними ужиться, и тотчас убрался восвояси.

В настоящее время, всего б менее можно было ожидать возобновления подобной затеи от Буковинских раскольников, которых и число невелико и материальные способы весьма ограничены, и наконец самый фанатизм отличается только закоснелым упорством, а не беспокойною, тревожною энергией. Нужно было стечение особых могущественных влияний и обстоятельств, чтобы раздуть пожар в этой куче пепла. По уверению туземцев, знающих хорошо весь ход дела, первая искра брошена была нынешним Галицким униатским митрополитом, который, раз объезжая свою епархию, к коей принадлежит и Буковина, заехал в церковь к Бело-Керницким Липованам и, узнав, что у них в то время вовсе не было священника и что они вообще весьма затрудняются в приобретении себе попов из России, присоветовал им обратиться с просьбою о епископе к Австрийскому правительству, уверяя, что им конечно не будет в том отказа. Такой совет мог быть просто внушен христианским состраданием; но, если принять в соображение, что митрополит этот есть известный Михаил Левицкий, отчаянный папист и заклятый враг православия, который в последние годы беспрестанно выпускал возмутительные манифесты против совершившегося в России воссоединения униатов с православною церковью, то нельзя не дозволить себе весьма основательного подозрения, что тут руководствовался он намерениями не чистыми и не добрыми. Так ли, впрочем, иначе ли, только мысль эту с жаром подхватили Бело-Керницкие монахи, в главе которых, как уже было объяснено, стоят ныне три сущие мошенника, выбежавшие из России. Не мог я дознать в точности меры, в какой каждый из этих трех коноводов участвовал в ходе и производстве дела, но то всем известно, что Алимпий, знающий, как я уже заметил, несколько по-немецки, заправлял им лично, как поверенный Липован, во всех инстанциях: в Черновцах, в Лемберге и наконец в Вене. В самой Буковине дело это встретило сильное противодействие со стороны местного православного духовенства, которое, надо отдать ему полную справедливость, и крепко в вере, и если не все вообще, то в большой части членов своих, достаточно просвещено. В особенности, православный епископ Буковинский, преосвященный Евгений Гакман, муж, соединяющий с высоким образованием пламенную ревность к православию, и при том по происхождению своему чистый русин (настоящая фамилия его не Гакман, а Хибайло), с своей стороны употреблял все усилия, чтобы задушить зло в самом начале. Он входил с формальным протестом к местному начальству (die Landstelle), в котором, на основании канонических правил церкви вообще и православной восточной церкви в особенности, разъяснил и доказал всю нелепость и беззаконность раскольничьих домогательств. Но все было безуспешно; и это, как сам преосвященный сознался в дружески-откровенной со мною беседе, не от чего другого, как вследствие тайного сочувствия к умыслу раскольников со стороны Австрийского правительства, угадавшего тут недобрую будущность для православия вообще и для православной России в особенности. Дело перешло в Лемберг, в губернское управление (das Gubernium). Туда отправилась целая депутация Липован под предводительством Алимпия. Нужно было сыскать хорошего адвоката, и раскольники обратились для того к г. Дионисию Зубрицкому, природному русину, который с репутацией опытного юриста соединяет заслуженную славу первого в Галиции знатока истории и древностей русских. Но тут они ошиблись в расчете: г. Зубрицкий есть истинный русский в душе; он тотчас понял все, что в замысле раскольников заключалось антирусского, и потому отклонил от себя всякое в нем участие. Это, впрочем, не помешало найтись другому, нисколько в этом отношении не щекотливому адвокату, который пустил дело в ход. Чтобы соблюсти порядок, правительство потребовало от раскольников подробного изложения их вероучения. И затем дело не стало. Такое изложение написал для них еще в Буковине один из тамошнего православного духовенства, иеродиакон Виктор Кокорян. Этот иеродиакон, родом волох, одаренный большими способностями и получивший основательное классическое образование, начал было прекрасную карьеру, был отличным профессором в Черновицком Теологическом Институте и готовился занять там место ректора, но, по несчастию, сдвинулся в поведении, ударился в пьянство и другие пороки и теперь, отрешенный от всех должностей, живет на смирении в монастыре Драгомирне. Тут сыскали его раскольники, и, пользуясь его страстью, обратили его в свое орудие. Владея в совершенстве языками немецким и латинским, зная местные законы и формы делопроизводства, он служит им секретарем по всем официальным делам, пишет для них всякую всячину за рюмку водки, за бутылку вина, за кружку пива. Так, настрочил он и требовавшееся от них изложение вероучения, в котором, по собственному сознанию, высказанному мне с циническою откровенностью, «сам ничего порядочно не понимает,» но которое при всем том правительство нашло совершенно удовлетворительным. В подкрепление своих домогательств, раскольники не скупились и на денежные доказательства, к которым австрийское чиновничество вообще не нечувствительно, и в этом отношении замечено было у них чрезвычайное изобилие, которому не может быть другого источника, кроме России. Таким образом, дело в Лемберге было выиграно беспрепятственно, и пошло оттуда в Вену на окончательное утверждение. С сим вместе, туда-ж отправились и депутаты Липован, предводительствуемые тем же Алимпием. Как там действовали они и кто именно помогал им и покровительствовал, я не знаю, потому что не был в Вене. Конец, однако всему был тот, что Буковинским Липованам, на основании ходатайства губернского управления Галиции, высочайшим императорско-королевским декретом утверждено право иметь своего епископа. К этому присоединено только одно условие, чтобы для этого епископа Липованы сами, из собственных своих способов, обеспечили предварительно ежегодного жалованья 12000 австрийских гульденов (на наши деньги около 7750 руб. сер.) Но тут нет и не должно предполагать никакого со стороны правительства противодействия или стеснения, ибо точно также на счет самих прихожан устроена большая часть настоящих православных епископских кафедр в Австрийской империи, и именно все семь епископий, которые существуют в Венгрии.²⁹

Так совершилось событие, до сих пор не бывалое в мире раскольничьем и такое, о каком раскольники не смели и помыслить в самых дерзких, в самых заносчивых мечтаниях. Прежде все их искательства и надежды никак не простирались дальше какого-нибудь воровски украденного архиерея, которого бы они также воровски могли держать у себя где-нибудь в Турции или в Польше, под кровом постоянно господствовавшего там безначалия и беспорядка. Теперь, вдруг, благоустроенное, могущественное государство, какова Австрия, торжественно дарует им всеми формами гражданской законности обеспеченную епископскую кафедру, – и следовательно, раскол, доселе пресмыкавшийся темной, отверженной сектой, возводит на степень официально признанной церкви!..... Понятно, какой восторг, какое потрясение, должно было произвести это во всем мире раскольничьем. У Буковинских раскольников, главных виновников торжества, по общему отзыву туземцев, с тех пор обнаружилось чрезвычайное одушевление и движение. Я сам, посещая их, был лично свидетелем, что у них только и мыслей, только и речей, что о будущем архиерее. Недостаточность их собственных средств к выполнению финансового условия, положенного правительством, нисколько не ослабляет их энтузиазма; напротив, подстрекает тем к живейшей и настоятельнейшей деятельности. Как скоро получили они дозволение, составлявшее цель их домогательств, то дальнейшие надежды их и усилия привести дело их к окончательному успеху все устремились туда, куда всегда обращались: в сердце России, где раскол владеет и ворочает миллионами. И вот, в начале 1844 года, из змеиного гнезда, каким сделался теперь монастырь Бело-Криницкий, двое главных коноводов зла, Геронтий и Павел, отправились в Россию. Как далеко они здесь были, в точности дознать я не имел возможности; знаю только, наверное, что они доходили до Москвы, о чем и сами они предо мною проговорились, и впоследствии я слышал от Московских раскольников, видевшихся и беседовавших с ними лично. Природные Буковинские Липованы, в своем простодушном неведении существующего порядка вещей, были твердо уверены, что они воротятся к ним и с деньгами, и с готовым уже архиереем, которого им непременно хотелось иметь не иначе, как из России. Эту последнюю уверенность поддерживали в них сами эти бездельники, когда вовлекали их в длинные и тяжкие хлопоты пред австрийским правительством, и даже высказывали ее самому правительству, когда то изъявляло сомнения в сбыточности их замысла. Между тем, они очень хорошо знали Россию, в которой родились и выросли; почему, обманув Буковинцев ложною надеждою, что сыщут им тотчас архиерея в России, перед русскими раскольниками сплели другой обман, что архиерей уже отыскан за Криницей и, как только будут деньги, немедленно явиться на свою кафедру. В подтверждение этой басни, они привезли с собой в Москву портрет, или как говорится на языке раскольничьем, «лик» этого мнимо найденного архиерея, который возбудил всеобщий восторг фанатиков, быстро разлившийся по всем концам России. Но настоящие времена – не то, что прежние. Восторг этот не помешал раскольникам принять некоторые меры осторожности. Они развязали свои мошны, и отсыпали вестникам такой радости значительную сумму денег, только с тем, – чтобы они употребили их на первые необходимые приготовления к принятию епископа; обеспечить же ему постоянное содержание, сообразно требованию австрийского правительства, положили и обязались подпиской не прежде, как когда епископ действительно прибудет и водворится в Буковине. К этому времени, некоторые из Московских богачей обещались даже будто бы совершенно выселиться в Буковину, переведши туда все свои капиталы. Делать было нечего: бродяги воротились назад восвояси, по крайней мере не совсем с пустыми руками, и тотчас решились пуститься на поиск архиерея. Это приняли на себя уже не Геронтий и Павел, а Павел и Алимпий. Они провели в странствовании всю последнюю половину 1844 года и первые месяцы 1845 г., так, что воротились назад домой незадолго перед прибытием моим в Буковину. Сколько я мог разузнать, в это время были они в Молдавии и в Валахии, в Сербии, в Венгрии, в Далмации, в Черной-Горе, в Венеции. Удачи, однако нигде им не было: везде получили они чистый отказ; а Черногорский владыка велел даже будто выгнать их из своих владений с нечестью и с угрозою, что если они появятся опять, то им будут обрублены уши. Слухи есть, что они в особенности рассчитывали на Венецию, где с давних лет проживает бывший некогда православный епископ Далматинский, Венедикт Кралевич, жизнь которого исполнена странных и необыкновенных приключений, который, говорят, был в старину мусульманином, потом, попавши в архиереи Далмации при Наполеоне, под Австрийским владычеством обнаружил поползновение в унию, за что едва не погиб от руки православных Далматинцев и был принужден искать спасения в бегстве из своей епархии. Такой человек конечно способен на все, и раскольники очень могли на него надеяться; говорят даже, что портрет, который они возили с собой в Россию, был список с его портрета: так велика была их уверенность, что тот, кто решался на унию, не погнушается расколом. Но дело и с ним не сладилось: без сомнения, потому что старик, вслед за побегом своим из Далмации обеспеченный от Австрийского правительства щедрым пенсионом, живет себе теперь припеваючи, и конечно не имеет никаких выгод променять великолепную, блестящую Венецию на какую-нибудь Бело-Криницкую трущобу. Впрочем, Бело-Криницкая шайка тщательно скрывает безуспешность своих поисков. В народе пущен слух, что один из архиереев, находящихся в Молдавии, охотно идет на раскольническую кафедру: только, дескать, сомнительно, можно-ли принять его, потому что он крещен обливанием, а не в три погружения. Между тем, на деньги русских раскольников, согласно их назначению, открыто и с особенною спешностью делаются все нужные приготовления к принятию и водворению епископа, точно будто он уже в дороге. Собирается ризница и другие принадлежности, необходимые для архиерейского священнослужения; дому, где должен помещаться архиерей с своею свитою, предначертан план, заготовлены материалы и очищено место внутри монастыря; монастырская церковь перестраивается, чтоб получить размеры и вид, достойные предназначения ее быть кафедральным собором епископии. Все это я видел собственными глазами; все это показывали мне сами Бело-Криницкие монахи, с видом смиренно-лукавого торжества. Когда я изъявлял удивление, откуда они берут к тому средства, то вития Павел начал мне описывать с большим восторгом и красноречием, что их, блюстителей древнего благоверия, находится вне России неисчислимое множество, «яко звезд небесных или песка морскаго,» что отселе, не только вплоть до Царьграда и до Святой Горы, но даже до Иерусалима, тянется непрерывная цепь раскольничьих селений, с многочисленными церквами, монастырями и скитами, что в них каждый готов отдать последнюю лепту для блага церкви, особенно на предмет такой необычайной важности, как приобретение епископа; что, наконец, самые Безпоповщинцы, до сих пор враги их, теперь, когда явилась возможность иметь истинного архиерея, и чрез него истинное священство, соединяются с ними в одно стадо христово, в одну благоверную церковь, и с своей стороны также не скупятся на жертвования. Хитрец, очевидно с намерением, хранил предо мною глубокое молчание о России; но я, наверное, знаю из других источников, что уже пред самым Австрийским правительством официально заявлено о намерении русских раскольников переселяться в Буковину, как скоро архиерей явится там на лицо, и что даже сделаны попытки формального ходатайства об испрошении всем подобным переселенцам таких преимуществ и льгот, какими пользуются нынешние Буковинские Липованы, и уверением, что тогда все без изъятия раскольники перейдут из России и из других государств в Австрию; правительство же на это ничего пока не приказывает, но и не отказывает...

Итак, об Австрийских раскольниках, средоточивающихся исключительно в Буковинском округе Галиции, вот что дознано достоверными наблюдениями и исследованиями на месте:

1) Численное количество их не велико, но полученное ими дозволение иметь епископа угрожает сделать из них средоточие всего раскольничьего мира;

2) Епископа еще нет пока; но он отыскивается всеми деятельно и настойчиво, и к принятию его делаются все нужные приготовления;

3) Дело это, при общем участии туземных раскольников, заправляется и орудуется выходцами русскими, чрез средства в изобилии получаемые из России;

4) Православное население Буковины, и в особенности духовные власти, негодуют на то, понимая весь вред, какой может произойти отсюда для православия. Но,

5) Австрийское правительство и явно не противодействует, а втайне положительно покровительствует успеху затеи раскольничьих; и это конечно не с добрыми видами для православия вообще и для России в особенности.

II

Из двух так называемых Дунайских княжеств, раскольниками преимущественно изобилует Молдавия, граничащая непосредственно с Россией; в Валахии же они находятся в незначительном количестве. Как там, так и здесь, они известны под тем же, что и в Австрии, общим именем Липован (по туземному – Липовени).

В Молдавии Липованы рассеяны по всему ее пространству, в городах и в деревнях, совокупно с туземцами и особняком. Из городов, кажется, нет ни одного, где бы не было хотя несколько, хотя двух или трех семейств их, занимающихся ремесленничеством или торговлею. В столице Молдавии, Яссах, из них составлено значительное общество, живущее в отдельном предместье города, за Бахлуем и заключающее в себе много богатых купцов, ворочающих порядочными капиталами. За тем, отдельными же обществами, живут они в городах Ботошане, Тыргул-Фрумосе, Хирлеу, Бикео, Васлуе: там есть тоже между ними изрядные капиталисты, особливо в Ботошане и Хирлеу. По деревням, Липованы преимущественно гнездятся в Верхней Молдавии (Цара-де-Сос), главным образом в цинуте Сучавском. Во всей же Молдавии-Нижней (Цара-де-Джиос), известны только две небольшие их деревушки, обе в степях цинута Галацкого. Замечательно при этом, что в самом городе Галаце, центре туземной торговли и промышленности, их вовсе нет, или, по крайней мере, не заметно. Сколько всех Липован разбросано таким образом по всей Молдавии, определить с точностью нет никакой возможности; приблизительно же можно полагать, что число их здесь простирается по меньшей мере тысяч до двадцати душ, в обоих полах.

Не смотря на такое примечательное количество, составляющее около двух процентов всего населения туземного, гражданское состояние Липован в Молдавии не определено никакими положительными однообразными постановлениями. Живут они, по различию местных условий и обстоятельств, тут так, там иначе, с разными обязанностями и правами, на разных степенях общественного устройства и домашнего довольства. Многие из них, как уже было замечено, живя в городах, занимаются городскими промыслами: торговлею и ремесленничеством. Торгующие производят торг преимущественно товарами русскими, за которыми богатейшие из них сами ездят в Россию на ярмарки, преимущественно в Харьков. Один из таких торговцев, жительствующий в Хирлеу, городке цинута Ботошансого, до того разбогател, что там снимает на аренду поместья и живет настоящим бояром. Впрочем, и в самых городах большинство, а по деревням все без изъятия имеют главным занятием земледелие и другие соприкосновенные отрасли сельской промышленности. Никто, однако из них не владеет землей на правах полной собственности; но работают и живут они на землях, принадлежащих разным другим туземным владельцам, большей частью на церковных и монастырских, за пользование которыми подлежат разным поместным обязанностям. В этом отношении, и горожане в сущности нисколько не отличаются от поселян, так как не имеют и никаких особенных прав, по той причине, что здесь городского состояния в собственном смысле нет даже и у самих туземцев. В прежние времена, все повинности Липован здесь, как поместные, так и земские, были очень легки; почему, Молдавские Липованы жили вообще весьма достаточно. Но теперь, когда церковные имущества стали отдаваться с публичных торгов арендаторам, поместные отношения их становятся год-от-году тяжелее: где прежде отделывались сотнею карбованцев, там ныне требуют тысячи. Самое туземное правительство, довольствовавшееся прежде небольшою поголовною податью, теперь, кроме других поборов, взыскивает с них значительные суммы за рекрутскую повинность. При всем том, им и ныне могло бы быть очень хорошо. Народ смышленый, ловкий, проворный, один за дюжину Молдаван, они охотно приглашаются туземными помещиками не только для временной работы, но и для постоянной оседлости на их землях, с весьма выгодными условиями. Только та беда, что вино и водка здесь очень дешевы, а в Молдавии Липованы не похожи на Буковинских трезвостью. Старики еще довольно воздержны; но молодежь любит покутить по-русски, особенно где-нибудь на стороне, вдали от грозы отеческой. Первое знакомство мое с Липованами на земле Молдавской, было в уединенной, среди степи заброшенной корчме, где остановясь ночевать, я нашел толпу молодых, работавших по соседству, ребят, вокруг кувшинов с вином, заливающихся веселыми русскими песнями, что продолжалось всю ночь напролет. Разумеется, такое удальство не может вести к добру. Между здешними Липованами нередко встретить горемык, которые, что называется, спились с кругу, пропили с себя все до нитки. А это не может не иметь влияния и вообще на нравственность, как домашнюю, так и публичную, в чем, надо сказать, и самые туземцы представляют пример весьма соблазнительный. Оттого, так называемые здесь «окна» или солскоини, куда ссылают преступников в каторжную работу, берут постоянную дань с Липован, изобличающихся в воровстве, мошенничестве, буйстве и более или менее важных нарушениях общественного порядка.

В отношении религиозном, большинство Молдавских Липован принадлежит к секте Поповщинской. Безпоповщинцы, кроме кое-где разбросанных одиноких семейств, живут общинами только в двух местах: в слободке при городке Васлце и в одной из деревушек около Галаца; обе эти общины состоят из недавних пришельцев, выселившихся сюда из Пруссии, вследствие усилившихся там строгостей против Филиппонов. Что касается до Поповщинцев, то их переселение сюда из разных мест России началось с времен давнишних, и до сих пор не перестает обновляться свежими выходцами. Старейшим из всех поселений раскольничьих в Молдавии считается Мануиловка или Маноли, большое село все из Поповщинцев, лежащее верстах в 12 от городка Фольтичени, главнаго в цинуте Сучавском. Тут имеется у раскольников церковь, устроенная во имя покрова богородицы, и сверх того существуют три монашеские скита: два мужские и один женский. В настоящее время, при церкви находится беглый русский поп, по имени Алексей, человек лет уже за пятьдесят, с женою и взрослыми детьми; а в скитах настоятельствует старец Иоиль, кажется из природных туземных Липован. Другая церковь раскольничья существует в Яссах, в предместье Забахлуйском. Тут также прежде бывали особые попы, набегавшие из России; но теперь нет. За тем, по остальным местам жительства Липован, находятся только часовни, из которых примечательнейшие: в городах Тыргул-Фрумосе, Хирлеу, Вислуе, и в селениях Липовени, близ города Ботошана, и Братлоти, между Тыргул-Фрумосом и Мануиловкою, от обоих верстах в 25 расстояния. При них, исстари держатся одни дьяки или даски. Стало быть, в теперешнее время, во всей Молдавии единовластительствует Мануиловский поп Алексей; оттого он очень богат, имеет хорошенький домик, ездит в красивой Венской коляске четверней; и сыновей своих, вывезенных взрослыми из России, переженив здесь, пустил в торговлю на собственные изрядные капиталы.

Я был лично в большей части главных притонов здешних Липован; и в Мануиловке, которую можно назвать средоточием и митрополией раскольничества в Молдавии, погостил довольно долго. По самому местоположению своему, это есть настоящий вертеп, затаенный в дремучей лесной чаще, на дне глубокого крутоярого оврага. Земля, на которой находится селение со всеми своими принадлежностями, составляет достояние монастыря Проботы, «подклоненнаго» как здесь говорят, то есть укрепленного со всеми имуществами в собственность святому гробу в Иерусалиме, откуда, чрез насылаемого патриархом монаха с титлом экзарха, и управляется, то есть отдается в аренду в пользу патриархии.³⁰ Жителей в селении начтется с сотню и более семейств, живущих особыми домами, выстроенными на русский манер, со всей физиономией великороссийских деревенских изб. Церковь возвышается посреди селения; она существует исстари, но ее недавно перестроили, распространили и украсили на деньги, присланные из Москвы, так как здешние богачи, по уверению самих Липован, холодны к вере и служат мамону, а не Богу. Впрочем, этот последний упрек не падает на Мануйловцев, ибо между ними вовсе и нет богачей. Есть только более или менее зажиточные хозяева, в числе которых первое место принадлежит старику по имени Афанасью Захарову, давшему мне гостеприимный приют в своем доме. Этот Афанасий, своей сановитой фигурой, природным умом и нравственным влиянием на единоверцев, припомнил мне Буковинского Михайлу Федорова. Он также большой грамотей и читает не одни только старинные церковные книги, но и новые, мирские, разумеется русские, содержания нравоучительного и исторического; таких книг я заметил у него довольно и был свидетелем, как он читал их, а собравшиеся раскольники, в том числе и сам старец Иоиль, настоятель Мануйловских скитов, слушали с почтительным вниманием, в особенности, когда он, приостанавливаясь, изустно объяснял им про русских патриархов, митрополитов, царей и даже великих князей. При всем том, а может быть и именно потому, что он так близок с книгами мирской, гражданской печати, я не заметил в нем особенной горячности к раскольническому суеверию. Про предметы религиозные он говорил со мной очень мало и с большой умеренностью; на счет попа Алексия отзывался весьма неблагоприятно, называя его корыстолюбцем; да и с настоятелем скитов, старцем Иоилем обращался без всякого уважения, даже с некоторым презрением. Впрочем, надо и то прибавить, что здешние монахи, все, как видно, из природных туземцев, большего и не заслуживают. Это люди простые, грубые, необразованные, редко даже сколько-нибудь грамотные и притом, живущие в крайней бедности, еле-еле добывающие себе насущное пропитание. Скиты их, из которых два, мужской и женский, разделенные друг от друга одним только ветхим, разваливающимся плетнем, находятся возле селения, а третий стоит особняком в лесу, верстах в 3 расстояния, суть не что иное, как собрания маленьких, темных, грязных конур, почти землянок, где гнездится по нескольку жильцов или жилиц. В одной из таких конурок, я нашел самого настоятеля, занимавшегося слесарным мастерством, которое есть его ремесло, босиком, в одной рубашке. И за право жительства в этих норах, да за пользование небольшими клочками земли вокруг, где набрасывается несколько грядок под огородные овощи, как монахи, так и монахини, обложены подушным налогом в пользу поместной экономии, возвышенным ныне до 3 карбованцев с души. Все это, содержа их в крайней нищете, не дозволяет им подняться ни умственно, ни нравственно. С горя они не прочь от чарки, где бог пошлет; и потому, весьма нередко встречать их шатающихся публично в виде вовсе не приличном иноческому сану; это случилось с самим старцем Иоилем, который от Афанасия, на моих глазах, едва потащил ноги в свою отшельническую конуру. Что касается до попа Алексия, то он, хотя поведения и хорошего, – то есть не пьющего, но в книгах такой же невежда, как и Иоиль; в этом я удостоверился из собственных моих разговоров с ним. Отсюда понятно неуважение к ним такого грамотея и книгочия, каков старик Афанасий; и из подобного чувства в отношении к лицам, которые по званию своему, должны быть вождями веры, естественно объясняется и та холодность к вере, которую я заметил в старике, и которая в молодом поколении обнаруживается еще сильнее и явственнее. Сын, например, Афанасия, по имени Малафей, детина весьма бойкий, который, несмотря на то, что у него ус едва пробивается, состоит уже в звании ватава, то есть как бы старосты в Мануйловке, с глазу на глаз со мной показал в себе совершенного вольнодумца, чуть-чуть не безбожника.

По одному селению нельзя, конечно заключить о всех. Но личные наблюдения в разных местах удостоверяли меня, что Молдавские Липованы вообще не отличаются жаром и силою раскольнического фанатизма. Причины тому, однако, совсем другие, чем в Буковине. Там религиозное раздражение смягчается благонравностью раскольников, следствием окружающего их внутреннего и внешнего благоустройства; здесь напротив, на ослабление религиозных чувств вообще, в том числе и изуверства раскольничьего, действует господствующее во всех общественных отношениях неустройство и происходящая отсюда шаткость нравственности, домашней и публичной. Сверх того, в Молдавии это усиливается еще совершенно почти отсутствием людей книжных, посвященных во все таинства раскольнической мудрости. Я старался узнать, есть-ли такие люди между здешними раскольниками, и везде слышал только одно имя какого-то Семена Евтьева, живущего в Тыргул-Фрумосе, с которым, к сожалению, не имел случая лично познакомиться. Кто бы, однако и каков бы ни был этот пресловутый мудрец, его одного конечно недостаточно на десятки тысяч невежд, рассеянных на довольно значительном пространстве. По сему можно бы было надеяться, что если б такой порядок, или лучше беспорядок вещей продолжился, то раскольничество в Молдавии, несмотря на свою количественную значительность, никогда б не возвысилось на степень силы возбуждающей опасения. Но, по несчастию, событие в Буковине простерло уже сюда свое заразительное влияние, и угрожает существенным переворотом в духе и направлении здешних Липован. Весть об учреждающейся там раскольничьей епископской кафедре, распространяясь между ними, носится пока из уст в уста любопытною новостью; но эта новость, возбуждая общее участие, приучает разобщенную доселе массу устремлять мысли к одному предмету, сосредоточивать желания на одну цель. Наиболее ощутительно это в монахах, которые, по близости их скитов от границы Буковинской, всего верст на 15, или много на 20, находятся в постоянных сношениях с тамошними собратьями, и притом по самому званию своему доступнее фанатизму, чем прочие единоверные туземцы. В них господствует непоколебимая уверенность, что дело это сбудется, и тогда наступят для раскола красные дни полного торжества. Правда, старец Иоиль заметил мне с сокрушением, что приходившие сюда из Буковины миссионеры Алимпий и Павел, произвели здесь больше любопытства, чем истинного сердечного участия, и воротились более с обещаниями, нежели с вещественными наличными пособиями к окончательному осуществлению вожделенной цели. Но «Бог-милостив, прибавил простодушный старик: на Москве благочестие не оскудеет! Будет у нас один пастырь, и будет едино стадо.»

***

В Валахии число Липован не значительно: всего тысячи три душ обоего пола. Живут они главным образом в Браиле, городе пограничном Молдавии, верстах в 20 от Галаца, который в свою очередь не далее отстоит от границы Русской, именно от Рени, городка области Бессарабской. Здесь, впрочем, они теснятся не столько внутри самого городка, сколько в подгородной слободе, лежащей при самом слиянии рек Серета с Дунаем, где и занимаются преимущественно рыболовством. Затем, далее, есть только две небольшие деревушки, ими населенные: одна на протоке Дуная, называемом Борч, между Браилом и Каларашем: другая на землях монастыря Знагова, при речке Кода-Знагову, впадающей в Яломицу, верстах в 20 от Букареста. Жители обеих этих деревушек старожилы, поселившиеся здесь издавна; о Борчовцах даже есть предание, что они в прежнее время были гораздо многочисленнее, но в недавние годы выселились за Дунай. Что касается до Браиловских Липован, то они все пришли сюда недавно, уже по возведении Браила в настоящий вид, вследствие последней войны России с Портою и совершившегося затем преобразования Дунайских княжеств.

По расколу, все Валашские Липованы Поповщинцы. Без сомнения, малочисленность и ограниченность средств не дозволили им до сих пор обзавестись собственною церковью. У них нет даже и своего попа; за самонужнейшими духовными требами они вынуждены по сему обращаться в Молдавию: прежде в Яссы, а ныне в Мануйловку, верст за 200 от Браилы, а от Борча и от Знагова еще дальше. Такое удаление от единственных каких бы то ни было представителей священства и неизбежно следовавшая за тем отвычка от церковных таинств, были причиною, что между ними едва не зародилось горшее зло, отпадение из обыкновенного раскола в гораздо пагубнейшую ересь. Назад тому лет пять, в Браиле явился вышедший из России неизвестного звания человек, чрезвычайно строгого нравственности, постник, девственник, чуждый всяких мирских страстей, весь преданный молитве и богомыслию. Он приобрел к себе безграничное уважение и доверенность здешних Липован, которые, надо сказать, далеко превосходят Молдавских изуверною преданностью расколу. Вскоре этот таинственный пришлец вызвал для них, из России же, священника, такого же святошу, как и он сам. Тогда вдвоем уже, они начали, общими силами, внушать раскольникам мало-помалу учение совершенно новое, по всему тому, что я слышал, должно быть Хлыстовское. Обольщение было ведено так искусно, что невежды вовсе не подозревали, куда их завлекают. Наконец, стали проходить слухи, что священник их, которым они хвастались на весь край, есть потаенный скопец. Долго упорствовали они не верить этой молве, считая ее клеветою, выдуманною из зависти; но напоследок, чтобы прекратить распространившиеся всюду насмешки и укоризны, решились дать полное торжество истине, освидетельствовав лично своего пастыря. Оказалось, что слухи совершенно были справедливы, что у святого мужа не было действительно половых мужских органов. Тогда они пришли в такую ярость, что, избив несчастного калеку до полусмерти, бесчувственного перевезли за Дунай и там кинули на произвол судьбы. Клеврет его, однако остался, вероятно потому что не был действительный скопец, и продолжал свое дело. Между тем, весть о скопце попе разнеслась по Молдавии, и оттуда примчался раскольничий поп, находившийся в Яссах. Он ужаснулся, увидев, что не только в домашнюю жизнь, но и в самое общественное богослужение, совершающееся в часовне Браиловских Липован, взошли уже многие еретические новости, нехристианские обряды, пения и даже иконы. Усилия его образумили обольщенных, и главный обольститель избежал участи своего сотрудника только тем, что тишком неизвестно куда скрылся. Впрочем, остатки этого соблазна, говорят, кроются и доныне в некоторых семействах Браилы.

Кстати о настоящих Скопцах. Этих жертв и жрецов чудовищного заблуждения, в обоих княжествах, Валахии и Молдавии довольно количество. Притонами им служат обе столицы, Букарест и Яссы, где они живут большими, человек во сто и более, обществами. Сверх того, человек до десяти приютилось в двух главных торговых городах княжеств, Галаце и Браиле. Скопцы столичные занимаются почти исключительно, так называемым здесь «дрожкарством,» то есть городовым извозничеством. В двух последних городах, они держат и исправляют почтовую гоньбу. Как те, так и другие не только явно терпимы, но пользуются особыми чрезвычайными преимуществами, под защитой присвоенного им не так давно имени подданных Русских: в этом качестве, они получают паспорт от местных российских консулов и им одним подсудны, так что туземные власти не имеют никакого права до них касаться. В отношении религиозном, между Ясскими и Букарестскими скопцами примечается некоторое, впрочем, наружное только, различие. Первых обстоятельства заставили быть осторожнее и скрытнее, чем последние. Назад тому лет пятнадцать, бывший митрополит Ясский Вениямин обратил было на них строгое внимание и хотел очистить от них совершенно Молдавию. Тогда они употребили все усилия, чтобы доказать безвредность своих правил и невинность вероучения. Кончилось тем, что им дозволено было оставаться в Яссах по-прежнему, но с условием входить в церковь и исполнять все обязанности православных христиан. Так теперь и делается «по явности»! Скопцы приобрели себе, одну из Ясских церквей, посвященную имени с. Харалампия, и содержат при ней священника, у которого ежегодно исповедуются и причащаются. Но это, разумеется, одна личина. Перед самым прибытием моим в Яссы, в тамошнее русское консульство поступила просьба от одного сочлена Ясского скопческого общества, детины еще молодого, здорового и по-видимому не вполне доскопленного, которой просьбой он искал себе защиты от притеснений родного отца и вообще от всего общества скопцов, преследующих его за то, что он решился отклониться от них и, как сам говорит в просьбе, впредь придерживаться веры христианства.³¹ Главным старейшиной скопцев в Яссах некто Ермолай, старик издавна здесь живущий и наживший собственный каменный дом, в котором совершаются настоящие таинства скопческой ереси, без огласки, с возможною скрытностью. Не то совсем в Букаресте. Там, при совершенном равнодушии к ним туземных властей, как гражданских, так и духовных, скопцы действуют открыто, нисколько не притворяясь и не лицемеря. У них нет ни церкви, никакого бы то ни было христианского богослужения; но есть моленная, устроенная по их еретическому мудрованию, которая всем известна и всем, кому угодно доступна. Антихристианского отвращения своего от всякой православной святыни, они нисколько не скрывают и безбоязненно говорят во всеуслышание, что самые святые тайны христовы, преподаваемые православными священниками, не что иное, как «прокислая тюря,» приготовляемая погаными, скверными руками. Главой их здесь чрезвычайно злой изувер Максим Спиридонов Силин, кажется, из беглых солдат русских. Войдя в близкие сношения со многими из них и имев одного проводником от Букареста до Константинополя, я удостоверился до несомненности, что содержимое ими вероучение до мельчайших подробностей есть тоже самое, как и у скопцов русских. Они веруют в батюшку-царя-искупителя, Петра Федоровича, и с нетерпением ожидают его славного пришествия в Москву, куда, при звоне успенского колокола, соберутся они к нему со всех концов света, а оттуда торжественного и победоносного переселения с ним в Петербург, где, будто бы, в ожидании его, стоит особый дворец, запечатанный и окруженный крепкою стражею. Это, полагают они, должно случиться тотчас по пресечении царствования ныне благополучно державствующего государя императора; государь же наследник, по их безумным толкам, уже будто изъявил согласие уступить престол свой батюшке-искупителю, на что изготовлен уже и манифест, подписанный синодом и сенатом. В таких сумасбродных мечтах и надеждах, они поддерживают беспрерывные братские сношения с скопцами Молдавскими и еще более Русскими.....

***

Отсюда извлекаются следующие главные данные, на счет раскольников в Молдавии и Валахии.

1) Их здесь очень много, и чем ближе к границе России, тем более. Впрочем,

2) По причине их разбросанности и неустройства внешнего и внутреннего, от них самих, не смотря на многосложность, опасаться бы нечего.

3) К сожалению, учреждение раскольничьего епископства в Буковине угрожает сосредоточить большинство их, состоящее из Поповщины, и тогда они могут образоваться в значительную силу, которая без сомнения примет враждебное и опасное направление для православия вообще и для православной России особенно.

4) До тех же пор, господствующая между ними общественная и религиозная безурядица дает уже к ним свободный доступ другим, злейшим сектам, имеющим гнезда в России; в том числе, главным образом религиозно и политически отвратительному Скопчеству.

III

Раскольники не совсем неправы, утверждая, что собственно в Турции, по ту сторону Дуная, или, как они говорят, за Дунаем, их собратья распространены до Константинополя, и далее. Но этого не должно разуметь о больших, людных поселениях, где бы они жили целыми общинами, как в Буковине и обоих Дунайских княжествах. Отдельными лицами, а иногда и семействами, разбросаны они точно по всем придунайским и приморским городам Булгарии и Румелии, начиная от Видина до Царьграда. Я видел их собственными глазами в Тульче, в Кюстенджи, в Варне, в Адрианополе; слышал про них в Рущуке, в Силистрии, в Шумле, в Ахиало, в Бургасе. Но массами скучены они:

Во-первых, в так называемой Добрудже, полуострове, который описывается последним изгибом Дуная от Силистрии к Черному-Морю;

Во-вторых, в промежутке Мраморного моря и Архипелага, близ залива Геносского;

В-третьих, на опушке Малой Азии, в край морей Мраморного и Чёрного, от полуострова Кизического на первом, до бухты Самсунской на последнем.

В недавние времена, значительное количество их было отправлено самим правительством Турецким еще дальше, в Сирию; но есть ли там ныне их следы, я не знаю.

Между Турецкими раскольниками, не столько в религиозном, сколько в политическом отношении, должно различать два их разряда: простых, обыкновенных раскольников, которые, выбежавши из России, нашли себе здесь приют на общих основаниях туземного порядка или лучше беспорядка, и Раскольников-Казаков, живущих на особом военном положении, с особыми обязанностями и правами. Первые называются и здесь вообще Липованами; последние известны под именем Игнат (или Егнат) Казаков (по-русски Некрасовцев).

Раскольники, рассеянные по городам Булгарии и Румелии, состоят из обыкновенных Липован, селений же обитаемых подобными Липованами, я привел в известность только два, оба в Булгарском Подунавье: одно, называемое Татарица, верстах в 30 от Силистрии; другое, называемое Камень, верст 15 от Мачина. Первое содержит в себе около 50 семейств; в последнем, насчитывают их далеко за 100. Как там, так и здесь, жители главнейше занимаются рыболовством по Дунаю; впрочем, не чуждаются и земледелия, держат сады, огороды, бахчи, а некоторые имеют и виноградники. По суеверию, городские Липованы принадлежат к разным сектам раскола; но более, сколько известно, к Поповщине. Тоже слышно и об обоих селениях. Впрочем, церквей нет у них нигде; не было и попа в мое время. Для богослужения селение Камень имеет общественную часовню; в Татарице же каждая семья молится у себя дома, своим иконам, на свой манер. Это последнее дает повод подозревать, – не таится ли здесь, под видом раскола, особенное сектаторство, в роде Хлыстовщины: к такому заключению ведет и господствующая между туземными христианами молва, что Липованы имеют у себя женщин, которых признают и величают богородицами. Что касается до скопцов, то их прежде очень много было во всей Европейской Турции, оставшихся после пребывания русских войск за Дунаем во время последней войны; но так как Турки подобных уродов ненавидят гораздо более, чем христиане, и терпят только для употребления при гаремах, то они мало-помалу разбрелись отсюда в разные стороны, так что теперь, по всему Задунавью, остается их только трое или четверо в Тульче.³²

В обыкновенных Липованах Турецких, нет вообще ничего важного и достопримечательного. Но Раскольники-Казаки представляют явление, заслуживающее особенного внимания. Я стану говорить об них по порядку, в каком они были открываемы мною.

Главным местопребыванием Казаков-раскольников или Игнат-Казаков в Турции, остается и теперь северо-восточный приморский угол Добруджи, непосредственно смежный с Россией. Тут по-прежнему населяют они три огромные слободы, все в недальнем расстоянии от Тульчи, и еще ближе от Бабадага. Из этих слобод, самая большая есть Серакой или Сари-Кой, перековерканная русским выговором в Серяково, кругом почти омываемая разветвлениями огромного Дунайского лимана, известного под именем озера Разельм: в ней считается более 600 домов. Другая слобода Слава разбросана в дремучем лесу по речке Славе, изливающейся в лиман Головицу: тут тоже около 600 домов. Слобода третья Журиловка лежит между Головицею и Разельмом, против самого Портицкого гирла Дуная: домов в ней до 500. Между всеми ими расстояния не более как верст пятнадцать; и на этом малом пространстве скучено, выходит, до 1700 семей: что составляет население по меньшей мере в 8000 душ. Я не буду распространяться о происхождении и прежних судьбах этого населения, которые всем известны. Скажу только, что возвращение в отечество Некрасовцов, удостоившихся всемилостивейшего прощения во время последней войны с Турцией, нисколько не разорило этого гнезда дикого, свирепого изуверства, соединенного с непримиримою ненавистью к России. Убыль вознаградилась новоприбывшими беглецами, наследовавшими дух и нравы своих предшественников. Хотя большая часть их теперь уже не казаки по происхождению, а просто всякого рода сволочь из простонародья русского, но они продолжают себе присваивать, и никто не оспаривает у них страшное имя Игнат-Казаков, что и у самых Турков равнозначительно имени «разбойников.» Впрочем, нынешнее мирное время, лишая их случаев привыкать к сценам грабежа и кровопролития с оружием в руках, отчасти способствовало к некоторому их смягчению: теперь не слышно уже об убийствах, бывало грозивших неминуемо всякому страннику, которого неосторожность или несчастие заводило в их вертеп. Главный промысел, которым они питаются, есть рыболовство. Но, как этот промысел может быть производим с успехом только в зимнее время, то лето, употреблявшееся прежде казаками на походы, теперь остается у них праздным. Вследствие того, они вынуждаются принимать участие в земледельческих работах соседних поселян, преимущественно состоящих из Булгар, которые за то платят участием в плодах жатвы. Это сближает их, но отнюдь не примиряет вполне с смирными, добродушными Булгарами. В прошлых 1843 и 1844 годах, по поводу тревог, обнаружившихся в Валахии от скопища некоторых беспокойных выходцев из-за Дуная, им приказано было от Турецкого правительства вооружиться и в особенности наблюдать туземных Булгар. Тогда они чуть их всех не перерезали. Только присутствие военной регулярной силы Турков сосредоточенной в Бабадаге могло обуздать дикарей. Обыкновенных же местных властей они не слушаются и не уважают, тем более, что по дарованным им от прежних султанов привилегиям, которые и ныне не считаются уничтоженными, они, как в войне, так и в мире, подведомы только собственным своим начальникам, называемым по-казацки атаманами.

Другой притон Казаков-раскольников, того же происхождения и духа, находится на противоположном конце Европейской Турции, между Мраморным морем и Архипелагом, неподалеку от устья реки Марицы, вливающейся в залив Геносский. Место это отстоит от Константинополя часов на 40, по-нашему верст на 200; а от Адрианополя, столицы Румелии, вдвое ближе. Казаки двинулись сюда всею своею ордою из Добруджи во время предпоследней войны России с Портою, когда войска наши перешли через Дунай, а как война эта кончилась присоединением всего Бессарабского Буджака к России, вследствие чего граница русская примкнулась к самой Добруджи, то и по заключении мира, многие из них не захотели возвращаться на старое пепелище, в ненавистное соседство Русское, и потому оселись здесь навсегда. Правительству Турецкому не нравилось это перемещение всегда готового к войне полчища в ближайшее соседство столицы, где оно было у него под рукою на всякий нужный случай; почему и, главному атаману всех Турецких казаков, обыкновенно носившему титул гяур-баши или казак-баши, указано было иметь резиденцию тут, а не в отдаленной Добрудже. Во время Греческой революции, большая часть этих переселенцев, употребленных в дело против Греков, погибла. Но последняя война России с Турками восполнила эту потерю новыми приливами Добруджан, из которых упорнейшие и ожесточеннейшие опять не захотели возвращаться назад, в места, ознаменованные только что совершившимся раскаянием проклинаемого ими Гладкого. Впрочем, этому новоселью верно суждено быть несчастным для раскольников. Во время последней схватки Мегмет-Али с султаном Махмудом, три тысячи казаков были отправлены отсюда на театр войны, в Азию, – и назад не воротились. Говорят, однако, что не все они там погибли, но некоторые остались в Сирии, где будто бы и живут доныне. На месте же прежнего их водворения в Румелии осталась теперь небольшая деревенька, называемая Казак-Кой. Жители в ней занимаются рыбной ловлей и земледелием. Они все еще продолжают считаться казаками; но за малочисленностью не призываются к военной службе, и оттого вовсе почти неслышны, даже в ближайших окрестностях.

***

Наконец, Анатолия или Малая-Азия. Кто бы мог подумать, чтобы стихия раскольничья и казачья проникла даже сюда, и пустила здесь глубокие, широко раскинувшиеся корни! На деле, однако выходит так. Первое и главное гнездилище раскольников-казаков находится в соседстве Мраморного Моря, между местечками Магаличем и Биндерманом, от Бруссы, главного города края, в 24 часах, то есть с небольшим верстах во 100. Тут скучены они в огромном селении, которое, по небольшой речке, при нем протекающей, называется Мандроз и сверх того известно еще под именем Бин-Эвле, что по-Турецки значит – «тысяча домов,» название, которого не должно считать восточною риторическою фигурою, ибо число живущих в нем казаков простирается едва ли еще не свыше 1000 семейств. Затерянные так далеко, среди населения совершенно иноплеменного и иноверного, эти казаки, по происхождению одно тело, а по фанатизму один дух с Добруджанами, живут уже здесь настоящими зверями; так, что заходить к ним без особенных предосторожностей всякому, а русскому преимущественно, – значит неблагоразумно рисковать своею головою. Я слышал от одного Липована, что даже он, вздумавши искать у них гостеприимства, совершенно было погиб от их руки, забитый как собака, хотя явился к ним божась и крестясь раскольничьим двуперстным крестом, что он их собрат и единоверец. Живут эти дикари, главным образом, тоже от рыболовства. На этот промысел они каждую зиму выезжают на лодках по Босфору в Черное Море, где, на Азиатском же берегу, пристают зимовать близ лимана Деркон, часах в двадцати от Константинополя. Некоторые из них остаются здесь и на лето, для оберегания шалашей и прочих промысловых заведений, и снарядов; почему это место можно считать вторым пунктом оседлости Игнат-Казаков в Малой Азии. Кроме того, по тому же берегу Черного Моря, дальше к востоку, между городами Синопом и Самсуном, близ устья реки Кизил-Ирмак, находится другой постоянный притон раскольников, по ремеслу также рыболовов и по нравам также полузверей, который должен быть давнишним выселком из Бин Эвле. Но ближайших подробностей об этом последнем отпрыске раскола в Малой Азии никто не знает; ни даже наша миссия в Константинополе, которой самое существование его вовсе неизвестно.

В отношении религиозном, все находящиеся в Турции Казаки-Раскольники принадлежат к секте Поповщинской, суеверия и заблуждения которой держатся со всем ожесточением дикого, ничем необузданного, на вольном просторе до зверства освирепевшего фанатизма. Большей частью сущие невежды, незнающие даже грамоты, они не мастера на слова; но за то дубиною и кистенем готовы отстаивать каждую мелочь внушенных им предрассудков и лжеучений, готовы и сами скорее на плаху или на виселицу, чем потерять один волосок из бороды, или в богослужении прибавить один лишний поклон, одну лишнюю аллилуйю. Оттого они крайне дорожат священством и прочими таинствами. А между тем, во время моего пребывания, у них, во всей Европейской Турции, не было ни одного попа. К довершению уничижения, раздражающего всю их желчь, последний, незадолго пред тем исправлявший для них священнические требы в Добрудже, был тот самый пройдоха Скопец, который, как было упомянуто, наделал столько тревоги в Браиле. Отдохнув от полученных побоев, этот бродяга дотащился до казачьих слобод, и там, разумеется, скрывая свою окалеченность, принят был за священника. Но после нескольких месяцев его здесь служения, стали и сюда приходить об нем слухи из-за Дуная; вследствие чего, он не заблагорассудил дожидаться повторения истории Браиловской, которая могла б кончиться гораздо большею развязкой, и поспешил убраться в Тульчу, где и пребывает поныне живым позором для фанатиков, сложив с себя всякое притязание на священство. Отсутствие попа конечно не заменимо изобилием в монахах и монахинях, которых в скитах, окружающих слободы Добруджан, считается сот до двух. Впрочем, это полчище имеет свою роль, полезную для фанатизма; кроме воспламенения ревности ко всем мелочам раскольнического суеверия, монахи служат еще для сношения здешних изуверов, закупоренных в своих логовищах, с остальными, как туземными, так и заграничными собратьями. Что касается до Мало-Азиатцев, то они счастливее своих братьев в Европейской Турции. У них священствует теперь лицо весьма примечательное; наш, российский беглый архимандрит, по имени Виссарион. Этот несчастный, к сожалению, принадлежит к членам нашего образованного духовенства: имеет степень магистра богословия, полученную при С.-Петербургской Духовной Академии и был некогда инспектором и профессором Вологодской Духовной Семинарии. Дурное поведение было причиною, что он по распоряжению духовного правительства, был уже послан на смирение в Соловецкий монастырь; но потом, получив прощение и свободу, выпросился установленным порядком на богомолье к святым местам, и действительно был в Афонской горе и в Иерусалиме, да уже на возвратном пути, из Царьграда, дозволил сманить себя раскольникам, у которых и проживает теперь, священнослужительствуя в Бин-Эвле.

Само собою разумеется, что такая особенная напряженность фанатизма в Казаках-раскольниках, не может не делать их особенно доступными и тому волнению, которое возбуждается во всем раскольничьем мире слухами о новоучреждающемся епископе. Посему, нисколько не удивительно, что Буковинские миссионеры, приходившие уже сюда с этою благодатною вестью, нашли у них братский прием и единодушные обеты содействовать всячески успеху и упрочению дела, столь великого для раскола. Содействие это, конечно, не будет денежное; ибо казаки в Турции вообще не богаты. Довольно, однако, если они свою дикую энергию примкнут к числительности Молдаво-Валашских Липован; и тогда, эта масса силы, подчиненная одному жизненному средоточию, утвержденному внутри государства под явным покровительством умного и слишком хорошо знающего свои выгоды правительства, не может не угрожать будущностью весьма благоприятною расколу и весьма нелестною для православия.

Но едва ли не важнее еще следы другого брожения, вовсе не религиозного, хотя и получающего главное свое подкрепление от религиозного же изуверства казаков: следы, на которые привелось мне напасть еще в Добрудже, но которые окончательно прояснились для меня уже в Константинополе. Корень этого брожения в Париже, а главные и непосредственные деятели Поляки. При самом первом вступлении моем на Турецкий берег Дуная, в Тульче, я встретил одно чрезвычайно таинственное лицо, живущее там уже несколько лет, под именем турка Ахмед-Бея. Этот Ахмед-Бей одевается и живет по-турецки; но между тем, говорит свободно на всех почти европейских языках, по-французски, по-немецки, по-английски, по-италиански, и с христианами нисколько не совестится разрешать на ветчину и на пунш с ромом, даже в заповедные дни Рамазана. Выдает он себя за араба по происхождению, с детства привезенного в Константинополь и оттуда посланного учиться в Париж и в Лондон по назначению покойного султана Махмуда. Но и физиономия и все манеры, как он ни притворяется, ясно изобличают в нем ренегата из европейцев. Я даже имею все причины думать, что он природный поляк;³³ ибо по уверению русских, живущих в Тульче, он объясняется с ними понятным для них языком, чему, однако со мною не подал ни малейшего вида. Как бы то ни было, только этот таинственный человек, тотчас по прибытии моем в Тульчу, поспешил сблизиться со мною, ходил ко мне каждый день раза по два и по три, оказывал все возможные услуги, снабжал французскими и немецкими газетами (которых имеет примечательный выбор, например: National и Algemeine Zeitung), беспрестанно заводил разговор о современных политических вопросах и пуще всего о «Славянских» и о «Панславизме.» Я тотчас заметил, что он в самом мне подозревал рьяного поборника и даже тайного агента Панславизма в видах и интересах русских, почему, для ограждения своей безопасности, я вынужден был к некоторым намекам и полуобъяснениям, имевшим целью возбудить в нем совершенно противное убеждение. Это имело успеха более, чем я предполагал: ибо Ахмед-Бей вскоре сам увлекся к намекам и признаниям довольно ясным, что он тоже предан Панславизму, как единственному средству цивилизации и спасения самой Турции, но только отнюдь не под знаменем России, а во имя восстановления независимости всех славянских народностей, чему начало должно быть с Польши! Тут он обратил мое внимание на турецких Казаков-раскольников, выхваляя их воинственный дух и патриархальную суровость нравов, которые, по его мнению, заключают в себе твердый залог счастливой будущности для восстановления самобытности всех вообще казаков, возможного, впрочем, не иначе, как в союзе с Польшей. Затем, сам предложил познакомить меня лично с Добруджскими казаками, и для того вызвался ехать со мной на большую ярмарку, которая именно в это самое время происходила в урочище Кара-су, на так называемом Трояновом-Вале, между Костенджи и Чернаводой, верстах в 70 от Тульчи. Видя себя на краю какой-то темной бездны замыслов и интриг, в которых этот необъяснимый человек играет значительную роль, я должен был усугубить свою осторожность. Это однако не помешало мне заметить, что в казаках посеяна какая-то беспокойная, тревожная мысль, которой Ахмед-Бей служит проводником и истолкователем, что эта мысль облечена в формы вовсе не азиатские, что она идет издалека и целит далеко; в особенности же поразило меня то, что каждый казак, являясь к Ахмед-Бею, прежде всего показывал ему половинку какой-то медали, с особенною таинственностью и торжественностью; после того начинались между ними отрывистые разговоры, в которых слышались имена Дуная и Дона, Сечи и Москвы, князя Адама и благополучно царствующего государя императора! Я расстался с Ахмед-Беем весьма дружески, и даже никак не мог отговориться взять у него даром верховое седло, в котором имел нужду и которого нельзя было достать за деньги; но с тем вместе, не мог никак упросить его, чтобы он на память написал мне в дорожный альбом несколько слов по-турецки или по-арабски, что служит для меня новою уликою в его не восточном и не мусульманском происхождении. Уже в Константинополе объяснилось мне все, что я видел и слышал в Добрудже; кроме, однако, лица самого Ахмед-Бея, про которого и там никто ничего не знает. В Константинополе я узнал из верных источников, что в 1843 и 1844 годах, были здесь два поляка, эмиссары из Парижа, агенты князя Адама Чарторижского, по имени Михайло Чайковский и Викентий Равский, которые ездили отсюда к Казакам-раскольникам, и в Добруджу, и в Анатолию. Им покровительствовало здешнее французское посольство и помогало богатое общество монахов-лазаристов. В Анатолии Бин-Эвлевцы сначала приняли было их очень неласково. Но потом, мало-помалу они успели снискать доверенность атамана их, Тихона Осипова Бутука, который изъявил готовность продолжать с ними сношения, и действительно, сносился чрез чиновников здешней французской миссии. Дело шло о возбуждении казаков к общему, дружному восстанию за казачество и за старую веру, «когда придет время.» Изуверам, ненавидящим Россию, это было по сердцу, но по свойственной им подозрительности и дикости, они побоялись ввериться незнакомым им людям, и дали чрез атамана такой последний ответ, что «решение их будет зависеть от согласия Добруджских собратий.» Это заставило смутников отправиться в Добруджу, где, как видно, действия их были успешнее. Что потом воспоследовало и куда девались эти оба поляка, я уже не мог дознаться. Между тем, тяжкая болезнь, постигшая меня еще на дороге в Константинополь, воспрепятствовала мне лично посетить Анатольских казаков, к чему я промыслил – было все нужные способы и возможность обеспечения на счет личной безопасности. Вследствие того, в Декабре прошлого, 1845 года, я был вынужден возвратиться в отечество, не доследовав на месте этой нити преступных ковов, случайно было попавшейся мне под руки. Быть может весьма, что тут не без связи со взрывом, в начале текущего года обнаружившимся в Австрии и в Пруссии.

***

Таким образом, дознанное мною о раскольниках собственно Турецких, заключается в следующих главных результатах:

1) Обыкновенные раскольники находятся там не в значительном количестве и в них нет ничего важного и достопримечательного;

Но 2) Раскольники-казаки не могут не возбуждать особенного внимания, и это не столько по своей числительности, сколько по характеру и духу;

Ибо 3) В этой орде, дикой и свирепой, религиозный фанатизм – тесно соединен с политическою враждой к России. Почему,

4) Нельзя не провидеть вредных последствий, если они вступят в ближайший союз с прочими заграничными раскольниками, чрез архиерейскую кафедру, учреждаемую в Буковине. Наконец,

5) Еще горшее зло может произойти, если начавшиеся уже на них действия политических врагов России, в продолжение времени разовьются шире и укоренятся глубже.

***

Факты о раскольничестве

Представив по частям краткий, но возможно полный очерк совершенного положения раскольников вне империи, я признаю не излишним, в общем заключении совокупить во едино главные достоверно дознанные факты вообще о заграничном раскольничестве, с обращением особенного внимания на его отношения к России. Они заключается в следующем:

I

В заграничном раскольничестве должно различать строго две группы, отделяемые географически друг от друга царством Польским: одну северную – Прусскую; другую южную – Австрийско-Турецкую. Между ними нет почти никаких, ни внешних, ни внутренних связей; ибо прусские раскольники все Безпоповщинцы, а в Австрии и в Турции, за немногими исключениями, преобладает Поповщина.

II

Австрийско-Турецкие Поповщинцы хотя весьма разъединены географически и политически, но в отношении религиозном тесно связанны между собою и, находясь в непрерывных сношениях, составляют довольно значительную массу тысяч до сорока душ. Из них только 4000 приходится на Австрию; до 20000 находится в Молдавии и Валахии; за 10000 остается на Задунайскую Турцию.

III

Масса эта, беспрерывно подновляемая свежими выходцами из отечества, вообще питает горячую любовь к Земле Русской, но исполнена неприязненных чувств к порядку вещей существующему в России, а потому и к правительству, которым этот порядок введен и поддерживается. В этом последнем отношении, всех превосходят Турецкие Казаки-раскольники, у которых неприязнь к нынешней России ожесточена до непримиримой, заклятой ненависти.

IV

При бывшем доселе положении дел, все это не могло бы еще возбуждать слишком важных опасений, прямо относящихся к существенным интересам России. Но в настоящее время, формальное учреждение раскольничьей епископской кафедры в Буковине заслуживает особенного внимания со стороны русского правительства.

V

За границею раскольничье епископство будет важно тем, что массу Поповщинцев соединит еще ближе и свяжет еще теснее. Что Австрия, во владениях и под покровительством которой учреждается епископская кафедра, приумножит тем свое политическое влияние, в особенности на Молдавию, где раскольники Поповщинцы составляют значительную долю в общественном составе населения: это не может подлежать сомнению. Не точно-ли также основалось то могущественное влияние, которое Россия имела на все те страны, где существует православие, в том числе преимущественно на Турцию?

VI

В отношении же собственно к России, опасности, могущие произойти от раскольничьего архиерея, водворенного за границей, пока еще вполне неисчислимы. Видно уже, однако и теперь нечто. Одно лишь пока известие о начале дела, распространяясь всюду по империи, производит уже общее волнение в раскольниках и не только в Поповщине, но даже и в некоторых Безпоповщинцах. Будет ли это или не будет на самом деле, – но действительно, многие богачи похваляются или, лучше сказать, грозятся, что, как скоро явится в Буковине ожидаемый архиерей, то они немедленно переселятся туда со всеми своими капиталами. Затем, появление архиерея непременно должно будет наводнить Россию раскольничьими попами, к истреблению которых правительство принимает ныне столь деятельные меры. Для раскольников это так несомненно, что они теперь занимаются только совещаниями и рассуждениями: как надо будет принимать и укрывать подобных пришельцев, которых свой епископ насвятит им в изобилии? Во всяком же случае, пока еще и нет действительного епископа, не хорошо уже то, что масса народа грубого и невежественного волнуется мыслями и надеждами, тем более вредными, что совершения их люди русские приучаются ожидать вне пределов отечества.

При отношениях от 11 и 12 Января, 1847 г. за №№ 130 и 158, обер-прокурор св. синода препроводил к бывшему министру внутренних дел рапорт митрополиту Московскому Кашировского ратмана Барышникова, и копию с доставленной министру народного просвещения записки Лембергского корреспондента Археографической Комиссии Зубрицкого.

Барышников доносил митрополиту, что из перехваченной им переписки местных раскольников он усмотрел, что священство раскольничье за границею не только не иссякает, но даже еще привезен митрополит в Белую Криницу из Австрии.

В записке же Зубрицкого от 12/24 Декабря 1846 года говорилось: «еще во время царствования императора Австрийскаго Иосифа поселились в Буковине на определенных им правительством пустых землях несколько сот душ вышедших из России раскольников в трех селениях. Трудолюбный народ этот умножился более чем до 3000 душ обоего пола и нуждался в священнослужителях. Располагая очень значительными денежными средствами, раскольники решились, два или три года тому назад, учредить у себя епископство по своему вероисповеданию и избрали для хождения по сему делу двух монашествующих братьев своего монастыря. Эти два мужа жили несколько месяцев в Львове и Вене и получили позволение правительства искать для себя святителя. Они пустились в путь, посетили Египет и Иерусалим, скитались по Малой Азии, и наконец приискали в Константинополе какого-то митрополита, лишеннаго престола и получающаго пропитание от патриарха. Этот митрополит условился быть святителем раскольников, обещавших ему хорошее содержание. Патриарх, может быть, рад был освободиться от издержек на прокормление митрополита, благословил его на этот чин, и он чрез Вену и Львов приехал в Октябре в свою паству. Он торжественно был встречен народом; ему поднесли многие подарки, драгоценную бриллиантами осыпанную панагию, присланную из Москвы, великолепныя святительския ризы, и пр. Первым его долгом было поставить четырех священников. После этого, по условию, заключенному в Константинополе, народ требовал немедленнаго избрания другаго епископа, опасаясь, что если б Митрополит скончался, не оставя преемника, то весь труд был бы напрасный и священноначальство, которое стало так дорого, должно бы было прекратиться. В кандидаты на епископа народ избрал двенадцать человек из новорукоположенных и монашествующих, и одного мирянина, сельскаго уставщика. Из этих кандидатов избрал митрополит с священнослужителями трех: двух священников и мирскаго, и обнародовал общему собранию, что из этих трех лиц будет епископ избран по жребию. После литургии пал жребий на уставщика, и он пострижен на шесть недель в монахи, а в Январе 1847 года будет рукоположен в епископы. Избранный этот простолюдин довольно сведущ в священном писании и уставах церковных. На место приходских священников на первый раз избраны старшие из поселян; но впредь, желающий священства обязан обучаться богословии четыре года, и правительство дозволило завести училище на собственное иждивение общины. Митрополит не разумеет почти совсем славянскаго языка: он литургисает на греческом, а возгласы переведены на славянский и списаны для него греческими буквами. При нем есть переводчик из Константинополя. В настоящее время в Львове живет один из депутатов, странствовавших по Азии, для исходатайствования у правительства продажи монастырю восьми казенных деревень.»

Вскоре после этого Киевский военный, Подольский и Волынский генерал-губернатор, от 17 Января за № 58, уведомил, что задержанный в Киеве прусский подданный Иванов, на допросе 20 Декабря 1846 года, показал те же сведения, о которых сообщал Зубрицкий, с добавлением, что доставленный в Белую Криницу митрополит Амвросий, находясь в одной из греческих епархий в Турции, донес султану о каких-то беспорядках местного паши. Султан сменил пашу; назначенный на его место донес на митрополита, и синод сместил архиепископа.

К этим уведомлениям, чиновник по особым поручениям, статский советник Надеждин, в записке, представленной 5 Февраля 1847 года, дополнил следующее:

«Раскольники, живущие в Буковине, уже более трех лет испросили у Австрийскаго императора формальное дозволение иметь своего епископа.» В бытность г. Надеждина, в 1845 году, в Буковине, епископ еще не был найден; но для принятия его уже делались приготовления: строили собор, запасали ризницу, отделывали кельи и т.п. «Слобода Белая Криница иначе Фонтана-альба, находится не вдалеке от Буковинского городка Серета. Почти смежно с ней лежит другая раскольническая слобода Климоуцы. Кроме этих слобод, в Буковине есть еще два раскольнических поселения Миттока-Драгомирна или Сокольницы, близ Сучавы, и дер. Мехидра близ сел. Бергомет на границе Буковины с Галициею. Во всех этих 4 местах считается жителей до 400 семейств, что составит по меньшей мере 4000 душ. Все они с самаго переселения сюда пользуются особыми привиллегиями, предоставляющими им свободную и почти независимую жизнь по своим обычаям и порядкам. Вообще живут они в довольстве, занимаясь различными сельскими работами и промыслами, хотя богачей между ними нет. Только в слободе Климоуцы, и, то немногия семейства раскольники Безпоповцы; все прочие жители раскольники Поповщинские.

В Белой Кринице большая церковь во имя Покрова Богородицы деревянная; при ней беглый из России поп Иероним. Собор, предназначаемый для архиерея, существует особо в монастыре, где монашествующих до 40 человек при настоятеле Геронтие, беглом из России.

Мысль иметь епископа, по уверению туземцов, возникла от униатскаго Галицийскаго митрополита. Местныя власти, Буковинская и Галицийская, оказывали приведению ея в исполнение заметное доброхотство. Вообще, со стороны католиков и униатов предприятию раскольников оказываются видимое сердечное сочувствие.

Главными орудиями этого дела были белокриницкие монахи, Геронтий, Алимпий и Павел, недавние выходцы из России. Бумаги к правительству по этому предмету писал православный иеродиакон Виктор Кокоряк, бывший профессор и ректор Черновицкой семинарии, сосланный впоследствии за пьянство и распутство в православный монастырь Драгомирну. Монах Алимпий, знающий не много по-немецки, был главным поверенным от имени общества раскольников и лично отправлялся в Лемберг и Вену. Они же, Алимпий и Павел (последний родом из Валдая), скитались для архиерея по Венгрии, Сербии, Далмации, Черной-Горе и Венеции, но без успеха. В Константинополь они верно пробрались в истекшем, 1846 году.

При дозволении архиерея было постановлено в непременную обязанность раскольников обезпечить содержание епископа. Деньги на это, равно как и прочие расходы, раскольники получают главным образом из России. В 1846 году, Геронтий и Павел были за этим в Москве, где собрали значительныя суммы и получили на будущее время богатыя обещания.

Раскольнический митрополит прибыл в Белую Криницу 25 Октября 1846 г. и был встречен торжественно, с иноками и хоругвями.»

Все сведения эти бывший министр внутренних дел от 9 Февраля, за №. 391, представлял секретному комитету, присовокупляя:

1) Что по его предположению, патриарх не благословлял Амвросия на лжепастырство; но вероятно, только снабдил его свидетельством о его сане.

2) Что влияние раскольнического епископа на Россию угрожает двумя последствиями: снабжением Поповщинский раскол попами и привлечением наших раскольников к переселению за границу.

И 3) что действительною в сих обстоятельствах мерою было бы церковное отлучение лже-епископа Константинопольским патриархом.

Какое последовало по этому представлению в секретный комитет разрешение из дела не видно; но дальнейшая переписка показывает, что главный начальник III отделения собственной его императорского величества канцелярии, от 28 Февраля 1847 года, за №. 491, сообщал министру иностр. дел об учреждении раскольнической епископской кафедры в Буковине.

Между тем, всеподданнейшим докладом 6 Февраля, министр внутренних дел доводил до высочайшего сведения, что по полученным им частным образом известиям, 6 Января 1847 года (в праздник богоявления) в Белой Кринице был торжественный крестный ход в присутствии местного Австрийского начальства и наряженного в церемонию отряда войск; на завтрак, который был дан после того в монастыре, когда пили здоровье Австрийского императора, солдаты производили ружейную пальбу. Митрополит посвятил в архиереи раскольничьего монаха, родом русского, бывшего прежде настоятелем Покровского раскольничьего монастыря в Черниговской губернии.

Другим докладом 22 Февраля, министр всеподданнейше представлял, что, по донесениям синоду преосвященного Черниговского и министерству начальника Черниговской губернии, весть о дозволении заграничным раскольникам иметь своего епископа разнеслась по всем слободам и что более почтенные из наших раскольников собрались в Покровский монастырь и делали совещание просить для себя от Русского императора того же, что сделал Австрийский для Буковинских раскольников, т.е. дать им митрополита.

Отношением от 12 Марта, за №. 607, бывший шеф жандармов объявил, что государь император признает необходимым, по возможности, привести в известность, в чем именно состоят сношения наших раскольников с раскольниками, живущими за границей, и положить преграду сим сношениям.

На это министр внутренних дел от 24 того же Марта, за №. 773, отозвался, что для приведения в известность всего относящегося до сих сношений, необходимо усилить сколько возможно наблюдение за всеми действиями раскольников, особенно в главных пунктах их средоточения и силы, с тем, чтобы получить достоверные сведения: откуда, куда, чрез какие места, какими путями и чрез какие главные лица направляются сии сношения. Но, для верного и полного успеха необходимо наблюдение это устроить так искусно и вести так тайно, чтоб об нем действительно никто не знал и не мог знать, ибо, в противном случае, малейшее подозрение может только запугать раскольников и заставить их, свойственными им хитростями и пронырством, затерять и те следы, которые до сих пор удалось открыть правительству.

В разрешение сего, генерал-адъютант г. Орлов, от 7 Апреля за №. 808, уведомил, что по докладу его, государь император на предложение д. т. с. Перовского, изложенное в приведенном отношении, высочайше соизволил с тем, чтобы ближайший за сим надзор и действие по обстоятельствам было возложено на мин. внутр. дел, шеф же жандармов оказывал бы всевозможные содействия.

Из последующей за тем переписки министра внутренних дел с главным начальником III отделения собственной его величества канцелярии можно заключить, что по сделанному графом Орловым сношению с почтовым ведомством, письма наших раскольников в Серет, в Белокриницкий монастырь и из сего монастыря в Россию под разными адресами, были перелюстрованы и сообщаемы в копиях министерству; некоторые же докладываемы г. а. графом Адлербергом самому императору.

Существенное открытие, сделанное этим путем, заключалось в обнаружении присутствия в Москве настоятеля Белокриницкого монастыря, архимандрита Геронтия.

Всеподданнейшим докладом 16 Апреля 1847 г., министр Перовский доносил, что в рассуждении Геронтия открыто, что он находится в Москве под видом Австрийского подданного, приехавшего будто бы по торговым делам, и что согласно предначертанному обще с г. а. гр. Орловым порядку действий, удостоившемуся высочайшего одобрения, учреждено над ним бдительнейшее секретное наблюдение, с тем, чтобы воспользовавшись сим случаем, разъяснить по возможности ход, сцепление и обширность вообще сношений наших раскольников с заграничными. Наблюдение сие открыло уже весьма любопытные подробности, как-то: имена главных Московских раскольников, чрез которых производятся заграничные сношения; делаемый сбор денег и приготовление разных церковных утварей для отправления за границу, под распоряжением сказанного Геронтия; переписку его с Казанью, Курском, Валдаем и другими городами и получение оттуда пожертвований деньгами и вещами; отправление из Москвы в Австрию депутатов для разрешения возникшего между раскольниками религиозного спора и т.п.

Успех сделанных открытий зависел единственно от того, что ни Австрийский выходец, ни Московские раскольники не имели ни малейшего подозрения, что за ними беспрерывно следят и наблюдают. Для продолжения успеха нужно продолжать неизменно тот же способ действования, и посему воздерживаться от всякого употребления обыкновенных мер полицейского вмешательства. На сем основании будет дано знать секретно местному начальству, дабы оно с своей стороны, ограничивало действия бдительным и с тем вместе глубочайше осторожным надзором.

На докладе сем положена 17 Апреля следующая собственноручная резолюция государя императора.

«Предъявить секретному комитету: ежели с одной стороны подобное тайное наблюдение представляет некоторыя пользы, то с другой явныя уже действия раскольников и дерзость их требуют решительных ныне же мер, дабы зло не расплодилось так, что силой придется останавливать.»

В деле нет записки по этому предмету в секретный комитет; но из дальнейшей переписки можно заключить, что по сношению с шефом жандармов, предписано было местному начальству, – ведомства мин. внутренних дел и жандармскому, следить неутомимо за Австрийским выходцем и всеми его действиями; чиновник же министерства, посланный для исполнения сего поручения, был снабжен открытым предписанием от главного начальника III отделения собственной его величества канцелярии.

5 Мая министр Перовский всеподданнейше докладывал:

Чтобы извлечь всю возможную пользу из открытия проживающих в Москве агентов заграничных раскольников, по соглашению с генер. адъют. графом Орловым предполагается учрежденный за ними надзор заключить следующими распоряжениями:

1) Так как эти агенты намереваются скоро выехать обратно, то поспешить предписанием об их задержании.

2) Задержание это произвести не в Москве, дабы не возбудить тем тревоги между Московскими раскольниками, а также и для того, чтобы сказанных агентов захватить со всеми вещами и бумагами, которые они могут взять с собою.

3) Посему распорядиться, что бы задержание произошло на дороге, там, где это признано будет удобнее, и при том сколь возможно осторожнее, без огласки.

4) Задержанные лица со всем, что найдется при них, немедленно препроводить в С. Петербург.

5) Для сего, имеющему произвести сие чиновнику дать в помощь секретно двух жандармов, которые и привезут сюда обоих преследуемых выходцев.

6) Дальнейшие за сим распоряжения укажутся обстоятельствами.

На докладе сем того же 5 Мая положена собственноручная резолюция государя императора: «исполнить, доставив прямо к нам в штаб.»

Во исполнение сего, в конце того же Мая задержаны и доставлены в С. Петербург Геронтий Леонов и Абрам Ушаков и прикосновенные к ним: иностранец Австрийский подданный Иоганн Миллер, Киевский 2 гильдии купец Конон Булышкин, сын его Тимофей, Новгородской губернии государственная крестьянка Анна Ефимова с малолетним сыном Александром Дмитриевым и государственная же крестьянка Московской губернии Степанида Иванова.

Об лицах этих по высочайшему повелению произведено действит. стат. советником Липранди строжайшее исследование, под непосредственным наблюдением шефа жандармов и министра внутренних дел.

По исследованию сему названные выше лица оказались виновными:

Геронтий Леонов (должно быть беглец из государственных крестьян Новгородской губернии, Демьянского уезда), в принятии начальства над Белокриницким монастырем, коего он был настоятелем в звании архимандрита, посвящённого митрополитом Амвросием, в приезде в Россию в качестве миссионера, с целью убедить наших раскольников к единодушному признанию над собой духовной власти заграничной митрополии.

Абрам Ушаков (беглый государственный крестьянин Новгородской губернии Дмитрий Иванов), в принятии за границей иночества (Дионисий) и в возвращении в Россию с фальшивым паспортом Австрийского подданного.

Иоганн Миллер, в приезде из Буковины с заграничными агентами для их действий.

Булышкин отец, в посредстве сношений заграничных раскольников с нашими, устроением у себя в доме, в Киеве, перепутья проникающим в Россию раскольникам и сосредоточия, куда со всех сторон России стекались письма и посылки за границу.

Крестьянки Ефимова и Иванова, в побеге за границу по раскольническому фанатизму. За таковые проступки, по высочайшему повелению, последовавшему в 27 день Июня 1847 года на всеподданнейшем докладе шефа жандармов и министра внутренних дел, подвергнуты:

Геронтий Леонов – заключению в Алексеевском Равелине.

Дмитрий Иванов (Абрам Ушаков) – в Шлиссельбургской крепости.

Иоганн Миллер – в Шлиссельбургской крепости.

Булышкины – взысканию отосланных чрез них за границу 1442 руб., строжайшему надзору местного начальства и обязанием подпиской, что впредь не будут участвовать в сношениях с раскольниками.

Анна Ефимова и Степанида Иванова – отсылке в дальние женские монастыри.

Александр Дмитриев – обращению в военные кантонисты.

Из показаний этих лиц, данных при исследовании, усматриваются следующие сведения, относящиеся собственно до устройства Белокриницкой митрополии:

Раскольнический монастырь в Буковине находится в округе Галиции, в местечке Белой-Кернице, или Кринице, иначе Фонтана-Альба; в монастыре этом имеет пребывание сманенный раскольниками беглый Греческий митрополит, равно как и посвященный им епископ. Поэтому монастырь сей раскольники называют лаврою или митрополией. С избранием в 1841 году и утверждением местным Буковинским начальством в настоятели сего монастыря Геронтия, усилились происки к обеспечению полной самостоятельности раскола дозволением иметь епископа. Когда сие дозволение, после многих затруднений, главным образом со стороны православной иерархии в Буковине, воспоследовало в 1844 году, то общим советом Буковинских раскольников было положено возвестить о том в соседственных с Австрией державах, наиболее в России, с приглашением здешних раскольников признать их епископа и заимствоваться от него священством. Вследствие сего Геронтий Леонов, в том же 1844 году, отправился в Россию, был в Москве и Петербурге, и прожил в первой до шести месяцев, покупая иконы и книги и принимая от тамошних раскольников пожертвования. В 1846 году нашелся Греческий митрополит, который согласился пойти в раскол; тогда Геронтий снова отправился в Москву, чтоб оправдать себя перед тамошними раскольниками в справедливости прежних своих известий, а с тем вместе пригласить их к участвованию в избрании епископа, долженствующего быть наместником и преемником митрополиту; но в этом Московские раскольники ему отказали. Митрополит между тем, лично представясь в Вене главным властям и Австрийскому императору, получил формальное дозволение жить в Буковине у раскольников и там совершать для них священнодействие и рукоположение. Прибыв в Октябре 1846 года в Белую Криницу, митрополит начал свои действия тем, что Геронтия, по общему избранию и согласию, посвятил 3 Ноября в иподиакона и диакона, а 8 Ноября в иеромонаха. Потом, выбраны были раскольническим собором три кандидата на степень епископа, наместника и преемника митрополита; жребий пал на простого слободского мужика Куприяна Тимофеева, который потому и посвящен в епископы, а Геронтий в архимандриты, 6 Декабря того же 1846 года. В начале 1847 года, Геронтий отправился в Москву для приобретения церковных вещей и сбора пожертвований, а также, чтобы согласить наших раскольников рассмотреть правила священнодействия в Буковине, и по рассмотрении представили бы с молением к его императорскому величеству, дабы, на основании оных, позволил им заимствоваться рукоположением священства от Буковинского митрополита и епископа; но и в этот раз не имел будто бы успеха.

Кроме того, исследование сношений наших раскольников с заграничными служило поводом к составлению, в Августе 1847 года, по соглашению шефа жандармов с министром внутренних дел, проекта мемории нашего правительства к Австрийскому. В этой бумаге говорилось между прочим следующее:

Так называемый Липованский Бело-Криницкий монастырь в Буковине состоит преимущественно из русских беглецов, которые уходят туда из отечества тайно, без должного дозволения и законных видов, часто для уклонения от лежащих на них государственных и общественных обязанностей, а иногда и для избежания заслуженных преступлениями наказаний.

На основании положительных государственных законов Австрийской империи, в 1842 году, императорско-королевское губернское правление Галиции и Ладомирии, ведомству коего подлежит Буковина, декретом 21 Марта (2 Апреля) за № 11613, подтвержденным 16/28 Октября того ж года за № 39976, признало Бело-Криницкий монастырь противозаконным и к дальнейшему существованию недозволительным и нетерпимым.

Но, вследствие рекурса поверенных Бело-Криницких бродяг в следующем 1843 году от 1/13 Июня, высшее правительство в Вене, решением 12/24 Сентября 1844 года, не только даровало сему монастырю законное утверждение в качестве религиозного института, но и дозволило иметь в составе своем верховного духовного сановника, со всеми свойственными архиереям правами и преимуществами.

Ободренные сим необычайным последствием Белокриницкие раскольники, после продолжительных тщетных поисков, в начале 1846 года успели сманить одного из безместных Турецких митрополитов, лишенного чести и власти Константинопольским патриархом и находившегося под каноническим запрещением, без права совершать священнодействие иначе, как с особого на всякий раз письменного разрешения. Этот митрополит, ушедши с раскольниками из Константинополя тайно, без ведома и благословения патриарха, явился в Вене и утруждал императора лично поданною 11/23 Июля 1846 года просьбою, испрашивая дозволения принять предложенное ему избрание в верховного пастыря всех вообще раскольников в австрийской и соседственных с нею державах, при чем число сей паствы означил до 3 миллионов, тогда как во владениях австрийского императора, по официально публикуемым сведениям, всех раскольников находится около 4000 душ, а во владениях Оттоманской порты известно их до несколько десятков тысяч.

Просьба эта тем не менее была принята и по ней воспоследовало решение, объявленное Галицко-Ладомирскому губернскому правлению декретом из императорско-королевской гоф канцелярии от 15/27 Ноября 1846 года за № 34987, а оттуда сообщенное в Буковинское окружное правление от 11/23 Декабря того же года за № 64955, именно: «что бывшему митрополиту Боснинскому Амвросию дозволяется пребывать в Белокриницком монастыре в Буковине и совершать там священнодействие, и что даже может он, господин митрополит Амвросий, согласно решению от 12/24 Сентября 1844 года, постановить себе в наместники и другаго епископа.»

Все это исполнилось вслед за сим, и вследствие того Белокриницкий монастырь сделался источником постоянных вылазок и нашествий эмиссаров, высылаемых внутрь России с целью приглашать наших раскольников к несовместному с государственным порядком подчинению чужеземной духовной власти и тем вовлекать их в противозаконные связи за пределами отечества.

На проекте сем рукою покойного Императора начертано: «Сообщить Г. Нессельроду, с тем, чтобы повторил мое решительное требование от Австрийскаго правительства, чтобы мнимый монастырь был немедленно закрыт, а самозванец Епископ выслан как бродяга, и объявить Австрийскому Правительству, что ежели Я не получу скораго удовлетворения в справедливых моих настояниях, Я вынужден буду прибегнуть к иным, крайне мне прискорбным мерам.»

Каким образом было исполнено это высочайшее повеление – из дела не видно; поступившее же от 13 Февраля 1848 года за № 363, от шефа жандармов отношение свидетельствует, что сношение с государственным канцлером производилось не чрез министерство внутренних дел. При означенном отношении и при записке от 26 Февраля того же года за № 461, препровождены были две копии с уведомлений г. министра иностранных дел генерал-адъютанту графу Орлову.

Из уведомлений сих усматривается: из уведомления от 11 Февраля:

Вследствие отношения шефа жандармов от 28 Февраля 1847 года за № 491, об учреждении епископской раскольнической кафедры в Буковине, были требуемы сведения от пребывающей в Константинополе миссии. По этим сведениям, оказалось, что избранный раскольниками епископ Амвросий прежде был православным епископом в Боснии, что по отрешении от сей паствы он проживал в Константинополе, откуда и бежал тайно в Буковину, где и дозволил себе священнодействовать и рукополагать священников по обряду раскольников.

Посольству нашему в Вене поручено было, по высочайшему повелению, войти с представлением к Австрийскому правительству о пагубном влиянии, которое имело у нас на раскольников учреждение между их единоверцами в Буковине епископской кафедры и в особенности ложные слухи, умышленно распространенные о том, что патриарх Константинопольский будто бы благословил избранного раскольниками епископа, вследствие чего и было предписано графу Медему домогаться удаления епископа Амвросия из смежной с Россией области, а равно и упразднения устроенного в Белой-Кернице скита.

Представления посольства нашего были вполне уважены Венским кабинетом. Из полученного от поверенного в делах наших донесения явствует, что епископ Амвросий действительно удален из Буковины и прибыл уже в Вену.

Касательно же упразднения Бело-Криницкого скита, то мера сия не могла еще быть приведена в исполнение, по представившемуся затруднению согласовать оную с законами Иосифа II о веротерпимости и в особенности с правами, дарованными в 1783 году Липованцам. Не менее того, Австрийское правительство ныне занимается изысканием средств удовлетворить и по сему предмету домогательства российского двора.

Из уведомления от 24 Февраля 1848 года: пребывающий в Вене поверенный в делах наших донес, что повелением императора Австрийского определено упразднить раскольнический Белокриницкий скит. Находящиеся в оном иностранцы имеют быть высланы в свое отечество, а туземцы водворены на прежних местах жительства. Таким образом, удалением из Буковины бывшего епископа Амвросия, и состоявшимся ныне повелением об упразднении вышеозначенного скита, Австрия вполне удовлетворила домогательству нашего правительства.

(Из частных писем и показаний раскольников)

По возникшему в России гонению не принявших исправленных патриархом Никоном церковных книг, с реки Кубани переселилось несколько семейств на Дунай в Турецкие владения и основали там слободы, промышлявшие рыбною ловлею на Черном море. В царствование императрицы Екатерины II, родственник Австрийского императора попался в руки Турецких морских разбойников. Корабль, с которым плыл он, потерпел в Черном море крушение; пленник готовился уже погибнуть, когда на помощь к нему подоспели Кубанцы (или Некрасовцы). В награду за спасение, Некрасовцы просили исходатайствовать позволение беспрепятственно жить в Австрии, свободно исправлять богослужение по древним обрядам и не платить повинностей (рукопись отобранная чинов. Мельниковым).

Вознаграждение за эту услугу, декретом 9 Декабря 1783 г., Австрийский император Иосиф II дозволил Задунайским староверам переселиться в Буковину и пользоваться привилегией не ставить рекрут, не отбывать постойной повинности и ведаться своим судом с провинившимися.

Перешедшие в силу этого декрета староверы построили в Белой Кринице церкви во имя св. Козьмы и Дамиана, и Николы и основали староверский монастырь.

Монастырь пользовался дарованными ему преимуществами, но не имел особенного значения до Июля 1843 г., когда уполномоченные его иноки Алимпий Милорадов и Павел Васильев подали Австрийскому императору прошение, в котором, по случаю смерти всех иеромонахов монастыря, испрашивали привести епископа из заграницы, кроме неблаговолящей России. При этом уполномоченные прибавляли, что и епископ, и сам монастырь будут содержаться на свой счет и от правительства никакого пособия они не требуют.

Кроме прошения императору, уполномоченные подали о своем домогательстве прошения же брату императора Францу Карлу, дяде его Людвигу, министру внутренних дел Коловрату, тайным советникам Истлю и Вайсу, министру Инцали и барону Миниху.

Когда на это прошение последовало высочайшее соизволение и о дозволении Белокриницким монахам искать за границей, кроме России, епископа был дан именной указ, то те же иноки Алимпий и Павел обошли (обтекли) Сербию, Валахию, Молдавию, Египет, Александрию и Иерусалим, и, наконец, в Царьграде нашли Греческого митрополита Амвросия, уволенного от Боснийской митрополии по клевете паши, который донес на него, что он толкует Туркам о греческой вере.

Амвросий был природный грек из г. Еноса, происходил из духовного звания и был в своем роде двадцать третий священник; все духовные чины он проходил в своем отечестве в разных местах и в 1835 году был назначен митрополитом в Басан, а в 1841 году из митрополии удален в Царьград. Когда приходили к нему уполномоченные Белокриницкого монастыря, ему было 63 года (рукопись Чишукова).

Алимпий и Павел долго уговаривали Амвросия согласиться на их предложение, представляли ему доводы староверческой церкви и наконец убедили его решиться пройти до Австрийской державы тесною струей (стр. 56, 364).

По письменному условию, заключенному в Константинополе уполномоченными Белокриницкого монастыря, уволенный на свободное жительство митрополит Амвросий Попович, не по нужде и не по какой-либо страсти, обязался: поступить в староверческую религию верховным пастырем надо всеми духовными и мирскими людьми, состоящими в староверческой религии; по прибытии в Белокриницкий монастырь принять, по долгу христианскому, духовного отца из тамошних священников и учинить то, что будет предлагать духовник необходимое в присоединении церковном, согласно соборным правилам св. отец, а потом поставить себе в наместники другого епископа из Белокриницкого духовенства.

С своей стороны, монастырь обязался: содержать митрополита и положить ему жалованье в год по 500 червонцев австрийским золотом, пока будет жить и исполнять правила св. отец без нарушения и монастырский устав. Кроме того, перевезти на свой счет из Боснии родного сына митрополитова, Георгия Поповича и его жену, купить им в Белой Кринице в вечную собственность дом со двором и огородом и в случае смерти его родителя вознаградить по усмотрению (стр. 310).

Депутаты клялись митрополиту в верности исполнения условия пред св. евангелием и целовали оное (рукопись Чмигунова).

Решившись ехать в Белую Криницу, Амвросий с сыном и его невестою сел на пароход, и Черным морем достиг до Тульчи. Здесь встретили его жители всех Дунайских слобод и через семь дней отправили на пароходе же по Дунаю в Вену (стр. 56, 364 рукопись Чмигунова).

Прибыв в столицу, митрополит, совокупно с уполномоченными Белокриницкого монастыря, подал Австрийскому императору прошение о желании приступить к уставам староверческой церкви, совершать по древнему чину богослужение и вступить в Австрийское подданство. При прошении этом, он представил грамоту данную ему 9 Сентября 1835 г. от Григория архиепископа Константинопольского, нового Рима и вселенского патриарха, удостоверяющую действительность его духовного сана и разрешающую ему служение в Бешикташской церкви (стр. 56 и 120).

Император, разрешив митрополиту приступить к богослужению по старопечатным книгам, послал в Царьград к своему министру повеление справиться о митрополите, и когда были доставлены удовлетворительные сведения, приказал принять его в свое подданство и публиковать, что у староверцев есть митрополит (стр. 56, 244, 249).

26 Сентября 1846 г., Амвросий прибыл из Вены в Белокриницкий монастырь и был принят там по долгу и по правилам св. отец. Он проклял свои заблуждения и ересь, и принял староверчество. Проклятие ересей произведено было по требнику, по третьему чину; проклятия же своих ересей ради политики не читалось (стр. 56, 306 и рукопись Чмигунова).

По исправлении, митрополит вступил в надлежащие действия святителя и открыл митрополию: посвятил попов и диаконов, 6 Января 1847 г. в архимандриты бывшего настоятеля и в епископы бывшего Белокриницкого уставщика, которого правительство признало наместником, и сварил собором миро (стр. 56, 117, 134). При посвящении епископа находилось множество народа и австрийские чиновники. На 5 и 7 числа Января гости были отменно угощены, устраивались балы с пальбой и огненными потехами (рукопись Чмигунова).

Вместе с тем, Амвросий поставил для Некрасовцев в Задунайские слободы (в Турцию) архиепископа Аркадия (стр. 333, 337) и многих других епископов, священников и диаконов (рукопись Чмигунова и Мельникова).

Самая митрополия стала обогащаться новыми постройками (стр. 114) и постоянными приношениями, главнейше из России, вещами и деньгами.³⁴ Последние составляли значительную сумму и Белокриницкий монастырь обратился с ходатайством у Австрийского правительства о продаже ему восьми смежных имений (стр. 152, 166).

Вместе с устройством произошли в митрополии и беспорядки: некоторые из слобожан возродили сомнение в правильности крещения Греков и говорили, что новопоставленный митрополит не погруженец, а обливанец, потому что Греки в последнее время приняли этот обряд от папистов. Споры заходили так далеко, что для разрешения их были посланы уполномоченные на родину митрополита, в Еносе (стр. 189, 192, 195, 297). Хотя и оказалось, что в Еносе и во всей Греции иерей погружает младенца до плеч трижды, а потом из той же купели трижды обливает правою рукою, но вопрос об этом остался все-таки не вполне разрешенным (стр. 316, 487).

Пребывая в митрополии, Амвросий служил только в большие праздники; чаще же его и почти постоянно служил его наместник Кирилл (394 стр.). Вскоре (в Декабре 1847 г.) митрополит был вызван в Вену по жалобам со стороны Российской и Греческого патриарха (который видно только тогда хватился), возникшим, вероятно, потому, что прошение митрополита, в котором он ходатайствовал о подданстве, выражаясь жестко на счет Греческой веры, дошло до Русского правительства, а от него до патриарха (стр. 411).

Запросы митрополиту со стороны Русской заключились в следующих 9 пунктах:

1) По какой причине мог митрополит оставить своего патриарха и без благословения его принять чужую паству?

2) Как могли в монастыре Белокриницком, без высшего позволения, принимаемы быть Русские подданные,

3) В числе которых некоторые подсудимые;

4) Другие, из Русских монастырей беглые монахи;

5) А иные от наказания убежавшие за границу?

6) Как мог настоятель монастыря с сопровождающим его монахом, под ложным званием, как купцы, три раза ходить в Россию?³⁵

7) Как мог монастырь непрестанно проповедников посылать в Россию?

8) Как мог митрополит простирать расширение власти своей в России.

И 9) как мог, без полученного позволения, Русских подданных посвящать во священники?

От патриарха же была прислана целая эпистолия, в которой ужасным витийством угрожал и убеждал митрополита, выставляя правила соборов и св. отец воспрещающие епископу производить хиротонию вне своей епархии, и наиболее самовольную его отлучку. При этом, патриарх грозил извергнуть из сана как самого митрополита, так и всех, кого он рукоположил, обещая дать ему митрополию и прочие привилегии, если возвратится в Царьград. Эпистолию эту патриарх заканчивал следующими словами: «разсудив убо себе полезнейшее сотвори, как то пишем тебе, увещевая тя, чтобы была и благодать божия с твоим преосвященством.»

Министр, которому поручено было это дело, требовал, чтобы митрополит на все вопросы дал объяснения в восемь дней.

Между тем, в монастыре производилось следствие о живущих там, и о том, что делал митрополит, каких людей посвящал в священство.

Против вопросов с Русской стороны митрополит отвечал:

«На первый пункт: по какой причине я оставил патриарха и здесь пожелал принять паству уже объяснено было в прошении моем к императору, когда просил быть принятым в Австрийское подданство, и снова повторяю тоже.

На 2, 3, 4 и 5 пункты общий и краткий ответ: в пребывание мое в Белокриницком монастыре из русских подданных туда ни одного человека принято не было.

На 6 пункт: настоятель монастыря поехал в Россию для покупки церковных и прочих вещей для монастыря, а не священнодействовать, – действительно с ведома моего; но какой он получил от Австрийскаго правительства на выезд в Россию паспорт, о том ничего не знаю.

На 7 пункт: от монастыря в Россию никогда проповедники посылаемы не были.

На 8 пункт: я никогда не расширял власти моей в России и не думал об этом, и ничего никогда даже не написал в оную.

На 9 пункт: я поставлял во священство самих монастырских жителей, коих я по прибытии нашел в монастыре, также и прочих лиц староверческих обществ, добродетелью и ревностью от того же народа о благочестии засвидетельствованных; но не в Россию и не подданных Русских».

А на эпистолию патриарха митрополит отозвался достойным оправданием и решительным словом, что он возвратиться не желает, а на означенные апостольские и соборные правила, кротким и ясным ответом, отписал в следующих словах: «я пришел в Буковину по позволению самаго Австрийскаго самодержателя, и не бродяжничества ради, но по призванию самого народа, не имевшаго у себя духовнаго пастыря, которых я не хищением похитил, не отнял от кого, не внес насильно в чужое стадо, ни в чужую епархию и ниже свою покинул без вины и удалился в чужие пределы, а на моей первой митрополии еще за 5 лет прежде сей моей отлучки, кроме всякого моего порока и греха, уже определен другой пастырь противу всех священных правил, то подобало ли мне там быть, где священныя правила попираются? а всяко беззаконие возложенному светильнику под спудом стоит, почему и не могут оныя, приводимыя вами правила, меня осудить и как я провидением божиим и его недоведомыми спасительными судьбами принял сию сиротствующую паству, в оной до кончины своей и желаю пробыть, благодаря Бога.»

Несмотря на ясность и убедительность ответов митрополита, несмотря на денежные пожертвования Бело-криницких прихожан, дело получило невыгодный оборот для митрополии. Высочайшим решением 22 Февраля 1848 года повелено:

1) Бело-криницкую митрополию на время (провизориально) запечатать; из монахов: иностранцев выслать в их места, а местных отправить в их сельские общества.

2) Митрополиту Амвросию воспретить возвратиться в Буковину;

и 3) Учредить комиссию из лиц, которые могут судить не только светские обстоятельства, но и духовные дела, чтобы определила каким образом должны быть устроены староверческие общества, не отступая от дарованных им привилегий, и отстранить поводы к неудовольствиям и прекращению жалоб со стороны соседних государств.

Вместе с этим, император Австрийский прекратил все свои милости к митрополиту: не приказал принимать от него никакого слова и в Вене дозволил оставаться только неделю. Однако, Амвросий дерзнул подать императору прошение, ходатайствуя у него одной милости: не отправлять его из Австрийских владений потому что, приняв подданство Австрийское, он не имеет ни сил, ни духа возвратиться живой в Турцию к патриарху.

Когда, прибывшая в Белую Криницу, комиссия распорядилась запечатанием монастыря и рассылкой монахов, в самой Вене совершился важный политический переворот: императора принудили подписать конституционные правила, а главного виновника всей напасти на монастырь, министра иностранных дел князя Меттерниха едва не убили.

По условиям конституции, всем нациям и религиям обвялена полная свобода: в Белокриницком монастыре снова открылось богослужение и посвящение попов; но митрополит Амвросий, с сыном, невесткой и новорожденным внуком, отправился на вечное поселение по дороге из Триеста в г. Циль. На место его, митрополитом поступил бывший его наместник Кирилл, нынешний митрополит, не получая уже никакого содержания, также, как и прочие епископы.

Монастырь Бело-криницкий поселен с боку деревни того же имени и обращен на улицу слободы. Вокруг его сделана деревянная ограда, а посредине разведен отличный сад. В монастыре две церкви: старая святителя Николая Чудотворца с трапезою, а другая новая во имя Покрова Богородицы; так как здесь позволяется немцам и прочим иноверцам входить в церковь и смотреть на богослужение, то в церкви устроены для них хоры.

Скота и птиц в монастыре нет; лошадей же держат. Земли при нем очень мало, так что хлеб и прочие жизненные припасы покупают на рынке. Кельи митрополита и братии устроены в двух обширных двухэтажных корпусах, имеющих прекрасные залы, особенно причетнические.

Все чины митрополии состоят в ведомстве местного начальства, земских повинностей монастырь не отбывает и пользуется во всех случаях в высшей степени благорасположением правительства и свободою. Святители имеют права одинаковые с государственными чинами: митрополиту в Австрии и Молдавии военный караул отдает полную честь, как генералу, а епископам, против их чинов. Во всех дальних путешествиях, митрополит ездит в экипаже четвернею, с кучером и форейтором и с прислугою сзади, а прочие святители ездят в открытых каретах.

Ныне царствующий император Иосиф, проезжая в Декабре 1852 года через Черновцы, находящиеся в 40 верстах от Белой Криницы, дозволил митрополиту Кириллу приехать его поздравить с приездом. Кирилл предстал перед императором в полном святительском облачении, в соборной мантии, с двумя иноками, которые поддерживали его под руки. Император принял митрополита с ласкою, спрашивал его чрез толмача, молится ли он о царевом здравии, и когда получил утвердительный ответ, поблагодарил митрополита и отпустил счастливо жить в Бело-криницком монастыре.

Весь монастырь содержится на общем братском иждивении, доставляемом от Московских христолюбцев, а потому для всех вообще чинов, не исключая и митрополита, содержание производится приличное их сану. Причет церковный одевается исключительно богатыми ризами и ходит весьма чисто; вообще вся братия изобилует в одежде.

В богослужении, трапезе и прочих отношениях монастырской жизни соблюдается благочестие, какого в других монастырях найти нельзя; братия живет между собою мирно и согласно, хотя и не имеет совершенной евангельской и апостольской любви. В свободное от занятий время, монастырские жители упражняются в трудах и разноделиях. Вечерня с канонами и повечеренею продолжается до 3 часов, а с ужином 4 часа; всенощная 6 и 7 часов, а соборная 8; утреня 4 часа; литургия 2 ½ часа, соборная же до 4 часов. Трапеза братняя поставляется в 10, 11 и 12 часов утра. Предлагаемое в достаточном изобилии и вкусе: на холодное дают грибы с картофелем, огурцами и постным маслом, а в скоромные дни с кислым молоком; щи с капустою отличные, в постные дни с постным, а в скоромные со скоромным маслом; в праздники же рыба; каша крупяная и больше картофель, иногда мамалыга тоже с постным или коровьим маслом. На закуску подают свежие и мочения яблоки и вареную суш. Вино подают по годовым праздникам по три чашицы. Хлеб житный, чистый, а в праздники белый. В среду, пятницы и понедельники едят единожды; в прочие дни по дважды, а в посты по единожды, кроме праздников. Во все четыре поста братия исповедуются и причащаются св. тайн с воздержанием по силе священного писания. Чет-минии на весь год Киевские с Иисусами, и чтутся на жертвеннике. Из монастыря никого не пускают в слободу, разве ради великою нужды, пьянства отнюдь не дозволяют.

Кроме Австрийской митрополии имеются еще архиерейские в Турции, за Дунаем, где в 1854 году русскими войсками взяты в плен архиепископ и епископ (Аркадий и Алимпий); оставшийся же третий епископ уехал в Царьград. В России учреждены две епархии: Владимирская с архиепископом и Симбирская с двумя епископами; этому священству последуют Польша, Бессарабия и весь западный край России.

Составленная Мельниковым для В. К. Константина Николаевича по поручению Ланского (1857)

Расколы и ереси, в России существующие, можно разделить на три главные разряда:

1) Раскол Поповщинский (старообрядцы), возникший в половине XVII столетия вследствие несогласия значительного числа духовных и светских лиц принять исправления книг и обрядов, сделанные патриархом Никоном.

2) Безпоповщина, начало которой относится к XIV стол. (Стригольники), а настоящее образование и развитие ко времени исправлений, совершенных Никоном. Среднее между Поповщиной и Безпоповщиной – Спасово согласие, образовавшееся в конце XVII века, по характеру своему ближе подходит к Безпоповщине; но некоторые отрасли весьма близки к Поповщине.

3) Ереси, начало которых восходит даже до времен принятия христианской веры в России. Видоизменения их появлялись в разные времена. Ныне существующие ереси разделяются на два главные отдела: а) Молоканство и б) Пророчествующие.

Ереси и даже Безпоповщина образовались вследствие идей, занесенных в Россию извне. Но раскол Поповщинский есть чисто Русский, самобытный раскол.

Этот Русский раскол, т.е. Поповщина разделялась на 4 ветви: а) Ветковское или Рогожское согласие, иначе Перемазанцы; б) Диаконовщину; в) Лужковское согласие или Тайную Церковь; и г) Сусловское согласие. В последнее десятилетие все эти ветви очень сблизились, что кажется можно безошибочно отнести к влиянию учредившейся в течении этого периода Белокриницкой лже-митрополии, находившейся в Австрийских пределах, и поставляемых ею для России лже-епископов. Этим путем Поповщина получила самобытную организацию, сосредоточенную вне пределов России. Конечно, некоторые из последователей Поповщины не признают правильности лже-епископов, но таких не много, и вероятно число их с каждым годом будет уменьшаться. Эта секта, самая многочисленная, отличается от других тем, что имеет твердую внутреннюю связь; теперь она едино стадо и у нее един пастырь, лже-митрополит Бело-криницкий.

Оставляя другие расколы и ереси, малочисленные по своим последователям сравнительно с старообрядцами или Поповщиной, но более или менее вредные в государственном отношении и противные учению истинной веры, – обратимся исключительно к старообрядцам (Поповщина, беглопоповщина), противящимся более лицам, нежели истинам веры православной.

В церковном отношении Поповщинский раскол (старообрядцы) едва ли даже может правильно назваться расколом. Последователи его, имея то же исповедание веры, как и православные, безусловно признают все каноны и уставы восточной кафолической церкви и совершают те самые обряды, которые до 1654 г. совершала вся Россия и которые потом, с 1800 года, предоставлено открыто совершать единоверческим священникам; в подкрепление чего сами православные митрополиты и епископы, когда они служат в церквах единоверческих совершают эти обряды.

Отличие Поповщины от православных состоит в следующем:

1) Поповщина требует безусловного исполнения всех до единого правил апостольских, соборных (7 вселенских и 9 поместных соборов) и св. отец. Сии правила признаются ими вечнодействующими и с течением времени не подлежащими ни малейшим изменениям потому, что они писаны Духом Святым.

Церковь православная содержит те же правила, почитает их писанными Духом Святым и потому вечнодействующими и неизменяемыми, но в последние 138 лет отменила некоторые из них и продолжает отменять распоряжениями св. синода, частью по высочайшим соизволениям, а частью по синодальным журналам, не восходящим на усмотрение власти императорской.

2) Последователи Поповщины совершают богослужение по обрядам, утвержденным первыми пятью всероссийскими патриархами, и держатся книг того перевода, который существовал при сих патриархах. Православные совершают службу по книгам, исправленным шестым патриархом Никоном.

3) Последователи Поповщины отправляют службу строго по уставам, содержимым церковью; но так как уставная служба продолжительна, то православная церковь дозволила некоторые сокращения в ней, скорый напев и т. под.

4) По православным преданиям святые иконы должны быть писаны по так называемым подлинникам (книга, составленная еще в Византии) и изображаемые на них угодники должны быть представлены чертами строгими, в положениях спокойных и без малейшего на лицах выражения земных страстей, помыслов и характера, который имели в жизни своей изображаемые лица (школа византийская). Такие только иконы и почитают старообрядцы, а православные почитают иконы и италианской школы.

5) Так как старообрядцам, даже и при дозволенных попах, воспрещено было иметь антиминсы и, следовательно, совершать литургию, то они для освящения запасных даров совершали литургии тайно; иногда разными недозволенными способами приобретали и даже похищали старинные антиминсы, а наконец стали получать св. дары, антиминсы, миро, попов и даже архиереев из Белой Криницы.

6) Последователи Поповщины, строго преданные старине и Русской народности, исполняют все постановления православной церкви, относящиеся до частного быта.

Единоверцы отличаются от последователей Поповщины в том только, что сии последние не желают подчинить себя и попов своих благословению и духовной власти православных архиереев, на что согласились единоверцы. В основание этого сопротивления последователи Поповщины приводят следующее:

По правилам апостольским, вселенских и поместных соборов и св. отец весь клир церковный, должен иметь не токмо единомыслие веры, но и единство обряда. По сему они считают противным своей совести подчиниться епископам, совершающим обряды другие, нежели какие они и попы их совершают.

Так говорят об этом последователи Поповщины:

«За содержание книг и обрядов, бывших до Никона, Московский собор 1667 года наложил на предков наших анафему с таким прибавлением, что скорее весь чин и порядок природы изменится, чем проклятие это снимется (соборный свиток); но высочайше утвержденными правилами митрополита Платона 1800 года, единоверцам разрешено совершать обряды по книгам первых пяти патриархов, лишь бы только подчинились они великороссийским (то есть православным) епархиальным архиереям. Сии архиереи и сами, служа в церквах единоверческих, совершают обряды, проклятые собором 1667 года.

Чин и порядок природы не изменились, а проклятие снято. Что же это значит? Спрашивают последователи Поповщины.

Значит это то, говорят они, что или собор 1667 года сделал постановление неправильное, ибо оно отменено через 133 года, или архиереи православные, служащие в единоверческих церквах по нашим обрядам, подлежат анафеме, наложенной собором 1667 года.

А Павел Апостол сказал: подобает убо быти епископу непорочну, единыя жены мужу; жена же епископа церковь, которую пасет он и с которою венчается при посвящении, так что при этом обряде воспеваются те самыя песни, которыя поются и при таинстве брака. Как же у епископа стало две жены: церковь великороссийская и церковь единоверческая?

Епископ, сегодня совершающий божественную службу по обрядам Никона, а завтра по обрядам проклятым собором 1667 года, не есть ли муж двоедушен, каковому, по правилам апостольским, соборным и св. отец, не подобает быти епископу.

Можно-ли спастись под духовною властию двоедушнаго епископа, мужа двух жен?

Мог ли один митрополит Платон сложить соборную клятву, наложенную тремя патриархами и целым сонмом святителей? Не мог. И самый святый синод не мог, ибо хотя он и собор, но собор меньший, в котором не заседает ни одного патриарха. И даже, если бы чин патриаршеский в великороссийской церкви сохранился, то и патриарх Московский с собором Русских епископов не мог бы снять клятвы 1667 года, наложенной собором, в котором, кроме патриарха Московскаго, заседали еще два старейших его патриарха и в том числе судия вселенной, кир Паисий, папа и патриарх Александрийский.

«Говорят нам: – ‘не подобает вам, мирским людям и мужикам, о таком духовном деле разсуждать. Да ведь у нас пастырей законных нет, потому нет–что хоть мы и просим их, да нам их не дают. Кому же за нас говорить? А великороссийских пастырей слушать не можем: они не наши пастыри и в этом деле становятся судьями своего дела.’»

Так говорят последователи Поповщины. В этом и заключается причина того неуспешного восприятия единоверия, на которое государь император изволил обратить особое внимание.

К сожалению, пастырями православной церкви все эти доводы раскольников до сих пор не опровергнуты с такой силою, чтобы те сознали свое заблуждение и правоту церкви православной.

Достойно замечания, что раскол поповщинский, совершенно единомысленный с нами в вере и отличающийся от единоверцев единственно тем, что не признает над собою главенства наших архиереев, во все времена подвергался несравненно большим стеснениям и гонениям, нежели вредные секты, на пр. Молоканы, Хлысты, Скопцы и т.п.³⁶

Образование и развитие Поповщины, сего чисто Русского раскола, совпадает с эпохою появления и водворения у нас европейских нововведений в государственном устройстве и народном быте. Нововведения эти начались при царе Алексее Михайловиче и решительно приняты при Петре великом; Русской раскол также начался при Алексее Михайловиче, а развился и укрепился при Петре великом. По мере уклонения правительства от Русской народности, усиливался и раскол. Раскольники, называющие себя старообрядцами в церковном отношении, и гражданском смысле старообрядцы. Словом, поповщинский раскол есть оппозиция старины против нововведений правительства, которое, по неотразимой силе исторического хода событий, должно было уклониться от застарелых обычаев, чтобы вывести Россию из китайского застоя. Раскольническая оппозиция действует во имя веры; явление, вполне соответствующее духу Русского народа и не первое в Русской истории. Оппозиция, составившаяся против не уважавшего старины, любителя нововведений, Иоанна III, восстала на папского легата приехавшего в Москву с супругой Иоанна и на Новгородских еретиков, которые находились в самом семействе государя. Народная оппозиция, составившаяся против ненациональности правления Лжедимитрия, погубила его во имя веры. Минин и Пожарский, ставшие во главе народа, ополчившегося против ненационального правительства, провозгласили, что действуют за дом пресвятой богородицы.

Нельзя не заметить, что образование поповщинского раскола было с одной стороны следствием интриг двора царя Алексия Михайловича. Этот государь взошел на престол 15 лет и, отличаясь благодушием и благоразумием, не имел крепкой воли и с самого начала царствования подпал под влияние любимцев. Образовались партии; одна была за старый порядок вещей, другая за нововведения, начавшие входить в Россию. Среди этих партий явился человек необыкновенный: поповский сын, мордвин родом, он отличался быстрым умом, непреклонною силою воли и всеми качествами человека государственного. То был Никон, которому государь оказывал такую доверенность, что, сделав его патриархом и даровав титло великого государя, поставил его выше всех людей того времени и тем возбудил в царедворцах зависть и недоброжелательство к своему любимцу. Никон стоял за новый порядок вещей и, не ограничиваясь нововведениями в гражданском устройстве государства, принял намерение исправить церковные обряды и перевод богослужебных книг. Под влиянием своей непреклонной воли, он принялся за это дело, не помышляя о последствиях. Исправляя книги, он исправил их далеко не до такой степени, чтобы они могли считаться непогрешимыми против подлинников.

Ныне употребляемые православною церковью песни столь же дурно переведены,³⁷ как и песнопения, употребляемые раскольниками; а народом как те, так и другие плохо понимаются. Особенной надобности в исправлениях не было. Никон хотел только пощеголять знанием грамматики и греческого языка и это щегольство породило в России опасную, до ныне снедающую ее язву, представляемую расколом.

Против Никона были все царедворцы: не против его нововведений, к которым были совершенно равнодушны, а против него самого, против царской к нему доверенности. Не зная, как погубить врага своего, бояре воспользовались несчастною страстью его щеголять нововведениями и распустили в народе молву, что Никон вводит в Россию новую веру и губит старую.³⁸ Молва быстро распространилась по России и народ возненавидел Никона, будучи возбуждаем своими попами, которые тоже ненавидели патриарха за его строгость к испорченному в нравственном отношении духовенству того времени. Между тем, царедворцы успели поколебать доверенность государя к патриарху; дошло дело до того, что в Москве были собраны два патриарха восточные с сонмом святителей судить Никона. Народ ожидал, что собор, осудив патриарха, осудит и его нововведения, но к изумлению, узнал, что продажные Греки, низложив Никона, утвердили все его исправления, о которых, впрочем, и судить не могли, ибо не понимали по-русски.³⁹ Изумлялся народ и тем сильнее было его изумление, что все царедворцы, имевшие целью одну только гибель Никона, равнодушно и беззаботно признали все исправления Никона собором утвержденные.⁴⁰ Грозная анафема провозглашена была на всех придерживающихся тех обрядов, которые за 12 перед тем лет содержала вся Россия, от царя и патриарха до последнего нищего. Народ заговорил, и стали доходить до царя челобитные, в которых старообрядцы, излагая отступления Никона от старых обрядов, просили для себя дозволения свободно отправлять богослужение по старым книгам. Челобитные грозно отвергались, старообрядцы строго преследовались, терпение их истощилось и вспыхнул Соловецкий бунт.⁴¹

После девятилетних усилий успели кое-как подавить это возмущение, но в то время, как усмиряли раскольников на отдаленном острове Белого моря, раскол распространился и укрепился внутри России и укоренился в самой Москве. Беглецы Соловецкие сделались основателями скитов Керженских, Чернораменских и в Поморье. Раскол усиливался, требования последователей его упорно отвергались и через шесть лет по усмирении бунта Соловецкого, начались бунты стрелецкие, во время которых раскольники с буйством проникли в гранитовитую палату пред лица малолетних царей и царевны правительницы. Правительство было в необходимости выказать слабость свою перед этой пьяной и буйной толпою, потому что и народ, и войско сочувствовали ей.

Железная воля Петра Великого положила конец бунтам раскольников, но не истребила раскола. Напротив, в царствование сего государя он чрезвычайно усилился. Историческое развитие нашего отечества, довело его в XVII столетии до того, что Россия неминуемо должна была принять условия жизни Европейской, сбросить с себя Татарские обычаи, вкравшиеся в жизнь Русскую в несчастные времена Монгольского ига, и заменить новыми формами запоздалые государственные формы умершей Византии, внесенные в Русскую жизнь первыми государями нашими. Преобразования такого рода вводились исподволь, постепенно. В конце царствования Алексия Михайловича, особенно же при Феодоре Алексеевиче, и государственный и частный быт изменились уже во многом. Петр I-ый захотел разом покончить с чуждыми нам Татарскими и Византийскими обычаями. Нововведения Петра, его указы брить бороды и носить немецкое платье, чуждые Русскому уху названия лиц и действий администрации, ненациональность многих правительственных лиц, а главное уничтожение патриаршества и публичные насмешки над этим саном в лице Зотова и Бутурлина: все это не могло остаться без последствий и раскол сделался решительною оппозицией Петровского правительства. До сего времени, особа царя для раскольников была священна, но на Петра Великого они стали смотреть, как на антихриста.⁴²

Петр великий видел в противниках его нововведений врагов отечества и потому употреблял против раскольников меры жестокие. Но эти меры раскола не уничтожили, а только усилили фанатизм раскольников: они стали сжигать себя, морить голодом, огромные толпы их бежали с Булавиным и Некрасовым в Турцию и переселялись в Польшу. Большинство Русских, неохотно принимавшее Петровские нововведения, питало некоторое сочувствие к раскольникам как остававшимся в России, так и к тем, которые покидали родную землю и гробы отцов, чтобы сохранить родную старину и веру предков.

При Петре началась, по его повелению, полемика духовенства православного с раскольниками, но эта полемика вместо пользы принесла вред. Когда раскольники прочитали ругательства на двуперстное перстосложение, которое Дмитрий Ростовский и другие православные пастыри называли в печатных книгах армянским кукишем и чортовым преданием, и другими подобными именами, то конечно не могли получить доверенности к убеждениям такого рода. Когда же, за неимением подлинных доказательств о древности трехперстного сложения и других Никоновских нововведений, решилась прибегнуть, с согласия Петра I, к неизвинительной хитрости, к составлению подложного деяния небывалого собора на Мартина Армянина, – тогда раскольники потеряли всякое доверие к православным пастырям. Со старого пергамента соскоблили (и довольно неискусно) прежние письмена и почерком XVIII столетия, новым языком написали на нем деяние, бывшее, будто бы, в 1157 г. Этот палимпсест напечатан при книге Нижегородского архиепископа Питирима «Пращица» и по распоряжению правительства был показываем всенародно для удостоверения раскольников.

Но раскольники русскую историю, русский язык и русскую палеографию знали несравненно лучше составителей подложного манускрипта. В глухих лесах Керженских, Александр дьякон, основатель секты Дьяконовщины, разобрал, около 1720 года, это деяние так, что критический разбор его сделал бы честь и современному археологу. Приводя в свидетельство множество древних летописцев, Александр дьякон не опровергаемо доказывает анахронизмы деяния и наконец, сочинениями самого Димитрия Ростовского, при посредстве которого, будто бы, было отыскано это деяние в Киеве, доказывает, что бывшие на небывалом соборе великий князь Ростислав и митрополит Константин не были современниками. За тем, Александр делает разбор филологический, разбирает слова и выражения деяния, сравнивает их с древними памятниками и неопровержимо доказывает самый грубый подлог. Потом он доказывает, что в палимпсесте и почерк нов, и чернила новы, и переплет не такой, какие бывали в старину, и краев обрезание, и наконец, прямо говорит, что под новым письмом местами видно старое. «Мы не за упорство неразсмотрительное, заключает Александр, не можем увериться оному деянию, но самое оно во многом подает нам вины сумнения.» После такого критического разбора, подложное деяние запечатали царской печатью и спрятали в синодальной типографской библиотеке. Даже Карамзину, чрез сто лет после подлога, сего палимпсеста не показали.

Историограф наш высказывает решительное сомнение в подлинности этого акта и говорит, что он действительно хранится в синодальной библиотеке под № 518, но запечатан (И. Г. Р. II. пр. 415).

Такое неосторожное действие не могло не произвести сильного впечатления на раскольников; и до сих пор у них есть множество списков Александрова разбора, который хотя и был прислан к Питириму и представлен Петру великому, но доселе остался со стороны православной церкви без ответа. Только в позднейшее время, в 1849 году, Игнатий архиепископ Воронежский в своей Истории о расколах представил опровержение разбора Александра и слов Карамзина, но эти опровержения до того слабы и ненаучны, что распоряжение об изъятии книги преосвященного Игнатия из продажи было весьма благодетельно, ибо попавшиеся к раскольникам экземпляры возбудили уже по некоторым местностям новые толки и насмешки над защитником деяния.

Другой вред, от полемики произошедший, состоял в том, что писанные раскольниками, по повелению правительства, «Ответы» утвердили в них спокойное логическое убеждение в правоте их верований, тогда как прежде они имели одно лишь фанатическое убеждение. Ответы Александра дьякона сделались сводом убеждений Поповщины; ответы Поморские – сводом убеждений Безпоповщины. Ни те, ни другие основательно не опровергнуты, и раскольники придали им авторитет, равносильный авторитету творений св. отец.

Раскольники, преследуемые в первой половине XVIII столетия, платившие двойные подати, носившие особое платье, откупавшие у правительства свою бороду, не имевшие права жить в городах, лишенные всех почти гражданских прав, усиливались более и более, и не находя в отечестве спокойствия, бегали толпами за границу, унося с собой большие капиталы. Чтобы понять, как сильны были эти побеги, достаточно сказать, что из Нижегородских келейных раскольников в 46 лет (1716–1762) бежало 7/8 населения.⁴³ Пытались вооруженной силой возвращать их в отечество из ослабевшей Польши (в 1733 г.); но эта мера не имела ожидаемого успеха: на разоренных местах сотен раскольников, прогнанных в Россию, являлись поселения новых тысяч сектаторов, лишь только войска наши выходили из пределов королевства Польского.

Со времен Петра III начинаются отменения стеснительных постановлений. В конце 1762 года последовал указ императрицы Екатерины, призывавшей беглых раскольников в отечество, но на этот указ нельзя, однако смотреть как на меру государственную собственно расколом вызванную. Он последовал в то время, когда началась колонизация иностранцев в Россию.

В указе 14 Декабря 1762 года раскольники призывались вместе с иноземцами. Замечательно, что и тем и другим самые земли были отведены в одних и тех же местностях: в Саратовском Заволжье, а потом в Новороссийском Крае.

Число выселившихся раскольников было значительно, ибо, вызывая их в отечество, правительство, кроме всепрощения, разрешения носить бороды и ходить не в указанном платье, предоставило им избирать род жизни по их желанию.

Вскоре за тем последовали указы, имевшие целью уже прямо успокоение умов раскольников посредством дарования им гражданских прав, которых они были дотоле лишены. Сюда относятся указы 1769 года о даровании им права судебного свидетельства, 1782 г. об уничтожении двойного оклада и 1785 г. о дозволении им быть избираемыми в общественные должности.

Самым важным последствием сих распоряжений правительства было водворение раскольников в городах, не исключая и столичных, тогда как прежде они не имели на это права. Быстро развились капиталы в руках раскольников, что следует отнести вообще к отличающей их домовитости и бережливости, а в особенности к той внутренней связи, которая скрепляет их. Достоверно, что в XIX столетии значительная часть Русских капиталов оказалась у раскольников.

За дарованием раскольникам прав гражданских, последовало дарование им права свободного отправления их обрядов. Виновником сего действия, долженствовавшего успокоить умы огромного числа Русских подданных, был князь Потемкин-Таврический. По его ходатайству, в 1782 г. дозволено было, в Новороссийском Крае, раскольникам свободное богослужение и разрешено им иметь своих попов. Это было началом Единоверия, правила которого были утверждены в 1800.

Успехи Единоверия не были значительны, и замечательно, что до 1800 года, присоединение к Единоверию, еще не организованному, было несравненно сильнее, чем впоследствии. Так, в самом гнезде и рассаднике Поповщины, в Нижегородской губернии, в начале царствования императора Павла тысячи человек приступали к Единоверию, в Черниговской губернии тоже, но после 1800 года Единоверие таких успехов не имело. Такое слабое развитие должно отнести к следующему:

1) Раскольники ожидали, что кроме священников им дадут и архиереев Единоверческих, но ошиблись в своих ожиданиях; а что им была подана к тому надежда, доказывается тем, что до 1800 года дело Единоверия шло успешнее, нежели по утверждении правил митрополита Платона.

2) Митрополит Платон не согласился простить бывших у раскольников беглых попов и дозволить им отправлять богослужение.

3) Единоверие признано было, так сказать, переходною церковью, средством сближения раскольников с Великороссийскою церковью и потому, при дозволении поступать в Единоверие раскольникам, строго воспрещалось переходить в оное тем, которые, будучи раскольниками, пишутся православными в книгах ведущихся священниками, а также и тем, которые по бумагам значатся православными. Таких теперь около 9/10 всей массы раскольников.⁴⁴

Поэтому раскольники церковь Единоверческую считают неправильно образованною, т.е. не имеющею Архиереев, непрочною, ибо правительство смотрит на нее как на меру переходную. Они называют ее ловушкою.

В царствование императора Александра I, раскольники продолжали пользоваться гражданскими правами, дарованными им Екатериною II. Свобода богослужения также оставалась ненарушимою; запрещались и преследовались только действия фанатизма и изуверства. Раскольники поповщинской секты имели своих попов, на которых указом 1803 года велено было гражданским начальникам смотреть сквозь пальцы, а в 1822 г. им дозволено гласно иметь священников.

С 1827 года начались отмены постановлений, сделанных при Екатерине II и Александре I. Было постановлено, остававшихся у раскольников попов не преследовать, но новых не дозволять. Молитвенные здания вновь не строить и ветхих не чинить, а в случае каких-либо поправок уничтожать. Многие сотни молитвенных зданий были уничтожены; десятки тысяч икон, сего древнего достояния прадедов, были отобраны; огромную библиотеку можно составить из богослужебных и других книг, взятых в часовнях и домах раскольников, и не всегда вредных по своему содержанию.

Такие изъятия книг, икон и других богослужебных принадлежностей из употребления раскольников делались и делаются без надлежащего основания, и рассматриваются духовными консисториями или небрежно, или без всякого значения дела, что производит сильное и, нельзя не сознаться, справедливое недовольство раскольников. У них отбираются, так называемые, запрещенные вещи; духовные консистории, определяя степень вреда каждой из них, обращают обыкновенно внимание на три обстоятельства: 1) употребляются ли те книги и образа в православных церквах? Если не употребляются, их не возвращают, хотя эти самые книги дозволены Единоверцам, и архиереи, служа в Единоверческих церквах служат по этим самым книгам.

2) Нет ли на иконах старинного перстосложения, которое находится на всех иконах Единоверческих и на всех древних, особенно чтимых иконах церкви православной?

3) Нет ли орфографических ошибок против той грамматики, по которой преподается в семинариях? Таким образом, весьма часто отбираются и гибнут в консисторских подвалах древние рукописи, старинные иконы и другие драгоценные для науки остатки нашей старины, ибо в глазах духовенства все, что писано не по-никоновски, или несогласно с орфографией, которой учат в семинариях, составляет величайшую ересь. С другой стороны, при рассмотрении действительно вредных книг консисториями, они, по причине того же невнимания или невежества, возвращают их владельцам, и своим бессознательным приговором вовлекают гражданские начальства в неправильные действия, так, что иногда некоторые из вредных по содержанию книг и другие подлежащие запрещению предметы назначаются в публичную продажу для пополнения казенных издержек при производстве следствий. Вообще, при отобрании и рассмотрении раскольнических книг и вещей обращается внимание не на содержание, а только на одну форму.

Таким образом, не принося никакой существенной пользы, такого рода преследования только раздражают раскольников, которые смотрят на эти действия, как на хищения сильного, и кроме того, иногда распространяют в народе действительно вредные сочинения.⁴⁵

В последние 15 лет стеснительные меры против раскольников стали усиливаться. Сначала было воспрещено им давать награды, потом, во время ревизии 1850 года, жен их велено записывать в отдельных от них семействах, а детей считать незаконнорожденными. С 1853 года, эти стеснения еще более увеличились: часовни раскольников, построенные и снабженные драгоценными иконами на их счет и, следовательно, составлявшие их частную собственность, правительство стало отбирать и отдавать Единоверцам; не только попов, но и важных по своему влиянию мирян, без суда и следствия посылать в ссылку; потом, раскольникам запрещено записываться в купцы, чем сравнили их с мещанами, подвергли их рекрутской очереди и возможности телесного наказания. Такому ограничению прав подпали значительные капиталисты, лица торговых домов, начавших свои обороты с самого издания городового положения, люди, фабричная и торговая деятельность которых кормила и кормит сотни тысяч подданных империи. Наконец, стали смотреть на раскольников, как на заговорщиков, нарушителей спокойствия государственного; целые селения, в полном их составе, подчинены невыполнимому надзору полиции; систематическое соглядатайство за их поступками повергло в уныние и отчаяние огромное число Русских людей, виновных только в том, что они признают против совести подчиниться главенству епархиальных архиереев, ибо все прочие обряды, соблюдаемые ими дозволены в церквах Единоверческих. Таким образом, для внешней формы жертвуется спокойствием огромного числа подданных империи. Кроме отнятия у них прав гражданских, за неимением священников, (которых они просят, но которых им не дают) они лишены всякого духовного утешения и находятся под денно-нощным страхом обысков, суда и ссылки. После сего, можно ли не признать истинного достоинства в многострадальном терпении русских людей, которое видно в наших раскольниках. Будь это на Западе, давно бы лились потоки крови, как лились они во время реформации, тридцатилетней войны, религиозных войн в Англии и пр. Сравнивая положение протестантов пред началом религиозных войн с современным положением раскольников, нельзя не согласиться, что последние стеснены несравненно более, чем были стеснены первые.

Стеснения Старообрядцев следует по справедливости отнести главнейше к невеликодушному взгляду и даже не совсем бескорыстным видам нашего духовенства, о которых упоминает, как приведено выше, сам Нижегородский преосвященный и которые известны из отчетов по министерству внутренних дел, бывших в рассмотрении и св. синода.⁴⁶

Рассматривая раскол глубже, со стороны политической, нельзя не сознать, что это болезненное в нашем отечестве явление представляет сильное против нас орудие государствам заграничным.

Раскольники Поповщинские признают, как и православие, что та только церковь истинна, в которой сохраняется три чина духовной иерархии: епископский, иерейский и диаконский. Попов и дьяконов они имели всегда беглых от православных церквей, но архиереи к ним не бегали. Покушение добыть архиерея является у раскольников еще в последние годы царствования Петра великого. В это время, после трех неудачных попыток получить епископа из Молдавии и Греции, они наконец достигли своего желания. Лжеепископ Епифаний рукоположен для них православным Молдовлахийским митрополитом в 1724 году. Затем имели лжеепископов Анфиногена и Анфима, да кроме того, в помянниках Нижегородских, Владимирских и Костромских раскольников, встречается рядом с именем Епифания еще имя какого-то епископа Рафаила. За сим было еще восемь попыток получить епископов из Греции, Молдавии, Грузии, Крыма и Польши; раскольники приглашали даже преосвященного Тихона Воронежского и Иоанникия Олонецкого перейти к ним. Самые Безпоповцы, в 1730 г., а потом в царствование императрицы Екатерины II, искали посвящения в архиереи за границей, и даже решались рукоположить в епископы кого-либо из своих наставников в Успенском Московском соборе рукою мощей св. Ионы. С 1782 года поиски архиерейства прекратились, ибо раскольники надеялись, что когда осуществится дело Единоверия, начатое в этом году, то они получат епископов. По правилам 1800 года дозволено было им иметь только священников, под духовною властью православных архиереев: не многие присоединились на сих условиях под названием Единоверцев, а большинство осталось в расколе, имея у себя, как и прежде, беглых от церкви попов. В царствование Александра I, старообрядцы не искали архиерейства путями преступными, ибо внушаемыми им обнадеживаниями они спокойно ожидали того времени, когда им можно будет получить его путем законным. Но, когда дозволенные им священники перемерли, новых не давали, беглых держать запретили, то они, потеряв надежду на получение трех законных чинов иерархии, – при крайне стесненном своем положении, – вновь обратились к прежнему образу действий и стали преступным путем искать архиерея за границей.

На Московские деньги в Австрийских пределах устроен монастырь Белокриницкий, на Московские деньги куплена благосклонность Австрийского правительства и на Московские деньги водворился в Белой Кринице митрополит Амвросий, бывший прежде в Босане, а потом не имевший епархии. Ходит молва между раскольниками, что папа, в отмщение за воссоединение униатов, благословил католическое Австрийское правительство устроить близ Русской границы раскольническую митрополию.

В представленном блаженной памяти императору Николаю Павловичу отчете одного из лиц министерства внутренних дел, бывшего в Австрии и Турции для разведывания о лжеиерархии, сказано: «первая искра брошена была Галицким униатским митрополитом, который, объезжая свою епархию, заехал в Белую Криницу и узнав, что у них нет даже попов, присоветовал раскольникам обратиться к Австрийскому правительству с просьбою об епископе, уверяя, что им не будет в том отказано.»

Амвросий водворился в Белой Кринице в конце 1846 г., а в начале 1847 года не только в городах, но и в лесной глуши Заволжской и в отдаленной Сибири огромное число раскольников узнало, что царь Австрийский покровительствует старой вере, что он дал охранную грамоту представлявшемуся ему Амвросию и что митрополит торжественно водворился в Белой Кринице. Толпы раскольников устремились в это «святое место» и вокруг Белой Криницы явились населенные беглецами Русскими деревни. Амвросий, поставив несколько епископов для Австрийских и Турецких раскольников, поставил их и для России. Лжеархиепископ Владимирский и всея России Антоний, лжеепископ Симбирский Софроний, лжеепископ Новозыбковский Конон, и другие, поставили множество лжепопов, которых число с каждым годом увеличивается.

Вследствие сего, раскольники весьма сочувствуют Австрийскому правительству и с радостью слушали они разнесшуюся между ними весть, будто 6 Января 1855 г. эрцгерцог Австрийский шел на крестном ходе за лжемитрополитом Белокриницким Кириллом, и когда сей последний погружал крест, Австрийская артиллерия, предназначенная на всякий случай для действий против Русских, – палила из пушек. Сочувствуя Австрии, раскольники недоброжелательно смотрят на правительство отечественное. В 1855 г. найдено в Богородском уезде Московской губернии «Сказание о Белокриницкой митрополии,» сочинение, в последнее время весьма распространившееся между раскольниками. Там об Австрийском императоре говорится с великим уважением, а о блаженной памяти императоре Николае I теми самыми выражениями, которые употребляются в наших чети-минеях при повествовании о Неронах и Диоклетианах. Найденный экземпляр писан четырнадцатилетним мальчиком, следовательно, и в самом юном поколении развиты мысли о благоденствии в Австрии и о тяжкой жизни в России. В допросах при формальных следствиях раскольники прямо говорят: «мы бы все рады были в Австрию уйдти, да пропуски крепки.»⁴⁷

Преданность Белокриницкому лжемитрополиту, и вследствие того, сочувствие покровительствующему Белой Кринице Австрийскому правительству, с каждым годом усиливается между нашими раскольниками. Белая Криница составляет их гордость; в Белой Кринице все их надежды, в которых они обманулись на родной земле; из Белой Криницы они чают спасения. Лжеепископы, которых подозревают теперь в России до четырех, а может быть и более, и множество лжепопов поддерживают сочувствие 5 миллионов Поповских раскольников к иноземному правительству.

Что, если в случае разрыва с Австрией, впереди Австрийских войск пойдет Кирилл,⁴⁸ облаченный в древние святительские одежды? Осенением своего восьмиконечного креста, он причинит России во сто крат более вреда, чем штуцера и пушки Австрийские, ибо в недрах России за него могут стать пять миллионов людей. И каких людей! Тех, у которых в руках находится значительная часть наших капиталов. Не достаточно ли подобного воззрения на этот важный в государственном смысле предмет, чтобы убедиться сколь необходимо успокоить умы раскольников, уничтожить в них сочувствие к Австрийскому правительству и восстановить в них доверие и преданность к правительству отечественному. Поддерживать же принятую систему гонения и оставаться равнодушными к настоящему положению этого дела значило бы навлекать и умножать видимую опасность.

Старообрядцы в формальных допросах говорят так: «мы с вами одного исповедания, одного Христа исповедуем, а если и есть между нами разность, то в одной лишь перемене книг и некоторых обрядов. Великороссийския священныя вещи мы считаем за святыя и церкви не хулим, а хулим только небрежение Великороссийских священников при совершении божественной службы и за то уважать их и считать пастырями церкви не можем..... Упоминаемые, в Кирилловской книге о лжеучителях и в других книгах, волки хищные и разбойницы суть Великороссийские архиереи, которые не в дверь ходят, а в дыру, поставляя попов из семинаристов за деньги или по сродству..... а наши архиереи (т.е. Австрийские), не то что Великороссийские, за мзду благодати св. духа не продают.»⁴⁹

На увещания обратиться к православию раскольники отвечали (разумеется людям светским): «Да вы исправьте церковь-то прежде, так и уговаривать нас нечего будет: сами пойдем.» А на вопрос: как же ее устроить? отвечали: «по Христову учению. Только Христос-то кротостью народ привлекал, а Великороссийские попы доносами хотят нас обратить: тот мать на раскольничьем кладбище похоронил, тот сына не при церкве окрестил, этот венчался не у приходскаго попа. Вот и вся их проповедь! И по этой проповеди евангельской суд найдет: допросы, да очныя ставки начнутся. Правду станешь говорить, – в острог посадят; для того и берем на душу грех – о правде помалчиваем. Суд же скоро не делается: от дел торговых, от промыслов отвлекут тебя года на четыре, потому что подсудимому паспорта нельзя дать, а кончится все дело тем, что коли неправду на суде скажешь, так пошлют тебя три раза в консисторию на увещание, выгонят, известно, в рабочую пору и за каждое увещание возьмут целковых по два; а коли правду скажешь, в остроге насидишься, плетей отведаешь и в Закавказский Край угодишь... Что же это за церковь, что только боится, чтобы не ушли от нея чада ея..... Доброй жизнию священников и христианской проповедью защитить церковь не могут, так и напускают на нас, то и дело, гражданское правительство. А ведь плохая та церковь, которая хочет свою крепость плетьми; да ссылкой утвердить. Христос не так учил.»

Таков взгляд раскольников на это дело. Духовенство наше действительно ведет жизнь далеко не такую, чтобы могло приобрести уважение раскольников. Сам св. синод сознает это. В нем рассматривался составленный по распоряжению министерства внутренних дел отчет о состоянии раскола в Нижегородской губернии, в котором между прочим изложено, что причиною развития и усиления раскола само духовенство, «обратившее служение Богу в доходное для себя ремесло и алтари в оброчныя статьи» и епархиальные начальства «руководимыя не регламентами, а кумовством и взятками, истребляющия в духовенстве последние остатки правды, отдающия церкви божии в приданое за поповскими дочерьми и пр. т. п.» По этому св. синод постановил такое заключение: «Нижегородскому преосвященному строго подтвердить и наблюсти, чтобы приходские причты повсюду неленостно и богобоязненно отправляли богослужение по уставу церкви..... и примером благочестивой жизни содействовали, ежели не к сближению с св. верой раскольников, то по крайней мере к ослаблению их глумления над церковию и ея пастырями.»⁵⁰

Раскольники, по свойственному Русскому народу чувству, любят свое отечество и если, сочувствуя правительству иноземному, недоброжелательно смотрят на правительство отечественное, то к сему вызваны они систематическим и неослабным преследованием, воздвигнутым против них. Верно тяжело приходилось и приходится Русским людям, что они, составляя оппозицию ненациональности, вынуждены на чуждые земли возлагать свои надежды.⁵¹

Важную ошибку правительства с половины XVII стол., составляло то, что на всех раскольников смотрели одними глазами. И старообрядец, в существе нисколько не отличный от православного, и изувер, смотрящий на царя как на воплощение Антихриста и Молокан или Духоборец, проповедующий всеобщее равенство и незаконность верховной власти, и Тюкальщик, совершающий убийства в надежде спасения, и Бегун, разрывающий все связи общественного и семейного быта, и Скопец или Хлыст, признающий второе воплощение Бога в лице царя, который скоро свергнет с престола царя законного, все это разумелось под одним именем раскольника и на всех столь разнородных сектаторов наша церковь, а последам ее и правительство смотрели одинаково.

В начале строгие преследования и лишения прав гражданских обращены были на всех, не исключая и невинных старообрядцев.

Потом последовала новая ошибка: гражданские права и преимущества, возвращенные вообще всем раскольникам, распространены были и на тех изуверов, которые неоспоримо вредны и нетерпимы ни в каком благоустроенном государстве.

Впоследствии секты были разделены на вредные и не столь вредные. К первым отнесены Скопцы, (а Хлысты не отнесены), Духоборцы и Молоканы, (а Общие не отнесены), Иконоборствующие, Иудействующие и за тем в законе сказано: и проч. т. под. Эти слова и пр. т. под. давали и дают широкий произвол исполнителям. С одной стороны, незнание и непонимание сект низшими властями как духовными, так и гражданскими, а с другой, это широкое слово и т. п. служат источником значительных поборов исполнителями закона, тягостно лежат на народе и дают возможность откупаться действительно вредным сектаторам.

В отношении вреда для государства, общества и самой господствующей церкви, раскольники, по имеющимся в министерстве внутренних дел сведениям, разделяются на четыре разряда.

1) К первому разряду принадлежать признающие, что государи Русские и правительство были противны Богу с самого начала Руси и что св. Владимир принял не истинную веру, а ересь богопротивную. Они отвергают всякую законную власть, ожидая скорого падения православия и ниспровержения существующего порядка государственного. Сюда относятся Молоканы, Духоборцы, Общие, Иудействующие и секты пророчествующие (Скопцы, Хлысты, Лазаревщина, Фарисеи, Адамисты, Наполеонисты и др).

2) К второму разряду принадлежат раскольники, признающие что Русское правительство со времен царя Алексия Михайловича стало богоборным, и полагающие будто антихрист царствует в России видимо, олицетворяясь в верховной власти, и что правительство, составляющее сонмище слуг Антихриста, правя народом влечет его в сети диавола. Сюда относятся: Глухая Нетовщина, Дрождинники, Тюкальщики, Петрова крещения, Федосеевцы, Филипповцы, Самокрещенцы, Сопелковское согласие или Бегуны и др.

3) К третьему разряду относятся признающие, что Русское правительство со времен царя Алексия Михайловича стало богопротивным и что антихрист царствует в России видимо, олицетворяясь в лице православных архиереев священников, что государь и правительство, поклоняясь антихристу, сознательно творят волю диавола при управлении народом. Сюда принадлежат: Поморцы, Новожены и разные отрасли Спасова согласия, Кузминовщины.

4) Наконец, к четвертому разряду принадлежат Старообрядцы, которые хотя ничем в сущности не отличаются от православия, но находясь, однако под влиянием гонений и преследований, смотрят на Русское правительство, как на безблагодатное, а книжники их и изуверы думают, что и антихрист ныне царствует только духовно. Государь император и правительство, по их мнению, стесняя их, творят бессознательно волю диавола.

Из сего очерка видно, что Старообрядцы или раскол Поповщинский:

1) В сущности, не отличается ничем от Православия, кроме обрядов, а от Единоверия решительно ничем не отличается.

2) Что другие расколы и ереси имеют более или менее противные государственному порядку начала, но в учении Старообрядцев этих начал нет ни сколько.

3) Что безвредные Старообрядцы преследовались наравне с самыми вреднейшими сектами, а в последствии даже и сильнее сих последних, и что от сего образовалось средоточие Старообрядцев за границей и с каждым годом стало усиливаться сочувствие их к иноземным правительствам, им покровительствующим.

4) Что таким образом, из безвредных людей, каковы старообрядцы, постоянное угнетение сделало огромное общество, чрезвычайно опасное и вредное в политическом отношении.

5) Все меры правительства против раскола в течение 200 лет не только не увенчались каким-либо успехом, но число раскольников более и более умножается, и потому

6) Правительству необходимо принять решительные меры к ослаблению вреда от раскола происходящего, особенно же к уничтожению сочувствия к иноземным правительствам Старообрядцев и с тем вместе успокоить умы огромного числа подданных Империи.

Изъяснение причин, по которым не могут в России живущие верноподданные христиане, так называемые Старообрядцы, принять правила, таинства и священство Единоверческой церкви

1) Правила для существования Единоверческой церкви и духовенства, последовали в 1800 году от прошения многого числа бывших московских старообрядцев, и от мнения на то бывшего Московского митрополита Платона. На этом мнении основана и открыта неслыханная до того в России Единоверческая церковь, и как она верующим в единую, святую, соборную и апостольскую церковь, последователям древнему христианскому учению, представляется новою и несогласною с символом православной веры; так и священство на правилах ее кажется им весьма сомнительно. Потому более, что прихожане Единоверческой церкви не менее обязаны веровать еще и в другую господствующую церковь, от которой получают они на спасение душам своим разные архипастырские дарования.

2) Священство Единоверческое, по силе 1 и 5 пункта и заключения упомянутого митрополитова мнения, обязано: во-первых – быть в единомышленном соединении с господствующею церковью, и признавать, собором определенные в 1667 г., на прежние церковные установления тягчайшие и неразрешимые клятвы – возложенными (сказано) праведно; во-вторых – последовавшие от патриарха Никона перемены в церковном учении и чинослужениях почитать за святые и спасительные; и во-третьих – принимать архиерейское благословение с наставлением, как питать млеком или как уврачевать смердящие раны присоединяющихся к церкви непостоянных в прародительской вере духовных детей своих, чтобы со временем привести их ни в чем не разнствующее с церковью согласие. Но, как верные исполнители старинного учения и правил церковных не имеют возможности принуждать совесть свою к тому,⁵² чтобы согласно с Единоверческим священством мыслить, признавать, почитать и принимать все упомянутое, то и иметь у себя оное для исправления святочтимого и соблюдаемого ими старинного служения никак не могут.

3) Св. синод, в неоднократно изданной благословением его книге Пращица, на вопрос: «аще который иерей ныне во святой церкви отслужит святую литургию по старопечатным служебникам на седми просфирах» и проч. следующим ответом утверждает: «Аще которые попы ныне дерзнут тако служить, противящеся восточной и Великороссийской церкви и вышеположенной соборной клятве, таковии суть прокляти, и отлучены и извержены, и от таковых собором проклятых, и изверженных, и священства обнаженных не может быти сущее святое тело христово и кровь христова (взимаемы),» а в заключение Единоверческих правил, или мнения митрополита Платона в подтверждение означенного содержания Пращицы сказано: «что и ныне не может быть обо всем том иная церкви мысль» и проч. Но, как ныне Единоверческие священники служат литургию на седми просфирах, с изображением на них старинной печати, чем весьма ясно противятся те священники показанному определению восточной и Великороссийской церкви, а по сему не подвергаются ли они и возложенным за то противление, от собора верховных Греческих и Российских духовных властей, совершенному обнажению священства и тягчайшему осуждению теми неразрешимыми клятвами, которые неоднократно еще повторены от св. синода и подтверждены от митрополита Платона в последовавших правилах Единоверческой церкви? Следовательно, по силе того синодального уверения и Платонова подтверждения, как Единоверческое духовенство, так и все прихожане Единоверческой церкви находятся лишены действительности своего священства и таинств и подлежат означенному осуждению и клятвам. Но подвергаются-ли тому верховному определению сами, благословляющие на оное противление восточной и Великороссийской церкви своих священнослужителей, архипастыри? Этого решение предоставляется беспристрастной совести каждого неложного сына отечества.

4) Многими очевидными событиями доказано, что епархиальные начальники только Единоверческих священников научают и благословляют служить литургию на седми просфирах с изображением на них старинной печати, молиться двуперстным сложением, читать аллилуйя по дважды, а в третье: «слава тебе, боже!» отправлять все церковное богослужение по древним чиноположениям, но сами того не творят, а напротив, исполняют все свои молитвы и службы по определению бывшего в 1667 г. собора; каковое несогласное с делами архипастырей упомянутое учение их, не противно ли будет тому евангельскому узаконению: «иже сотворит и научит, сей велий наречется в царствии небесном» (Мф.5:19) и апостольскому заповеданию: «елико не угодно суть себе, иным не творити» (Деян.15:20) и по сему, если подчинить себя власти таких архипастырей, и принять от них, не подражающее делам веры их и противляющееся определению восточной и Великороссийской церкви, священство несогласно будет священному писанию и чуждо христианскому обычаю, т.е. быть преданными духовным своим начальникам, и делать противное изданному учению от их церкви, и в том противление, с показанным осуждением, умереть по примеру не чувствующих сего Единоверцев, – неповрежденной христианской совести кажется ужасно и невозможно.

5) Некоторыя епархиальные власти, как упомянутые соборные постановления, так и самое монаршее утверждение мнения митрополита Платона беспрепятственно нарушают; ибо (некоторые архипастыри) вновь определяли и определяют к Единоверческим церквам бывших старообрядческих попов, коих, во втором пункте оного мнения, яко беглецов и предателей церкви, совести и сана своего, воспрещено к церквам определять, но таковые и прежде находились в церкви Московских Единоверцев – священник Петр Никифоров и диакон Иван Семенов, и ныне находятся священнослужителями в Саратовской и Пермской епархиях. Также и в 16 пункте того мнения, на котором основана Единоверческая церковь, повелено сохранять в твердости: «чтобы не было хулы ни с единой стороны за содержание разных обрядов.» Но сверх изданных после того псалтырей и часовников, в 1839 г. от Московского комитета духовной цензуры напечатана книга под названием: Доказательства о древности трехперстного сложения, с дополнением; и в этом издании находится не малая хула, осуждение и клятва на всех молящихся по старинному двухперстным сложением; именно: в предуведомлении на странице 6 сказано, что «двуперстное сложение есть от врага человека всеянный плевел, по притче евангельской,» а как в изъяснении той притчи враг человека именуется диавол, то и выходит, якобы сие сложение, преданное диаволом; на стран. 68: «молящиеся таковым перстосложением преданы страшной клятве и анафеме;» в дополнении на стран. 1 названо то двуперстное сложение армянским преданием; на стран. 10: «молящиеся двуперстным сложением вменяются как язычники, неверные и мытари;» на стран. 21 сказано: «что при содержании сего раскола все добродетели христианския цену свою теряют (тут же в замечании), ибо это двуперстие такая вражеская прелесть, которою враг уловляет человеков в свою волю» и проч. Следовательно, такой хуле и участи наравне с прочими подвержены все молящиеся двуперстным сложением служители и прихожане Единоверческой церкви; и когда таковые верховным собором и монархом утвержденные основания господствующей и единоверческой церкви нарушает духовное начальство чрез издание означенных книг, то не остается еще ничего более твердого и благонадежного для невольно подчиняемых его власти⁵³ старинных христиан.

6) При распространении правил и приходов Единоверческой церкви употребляются духовными проповедниками с помощью гражданских чиновников разные доносы на твердых в древних христианских правилах, называемых Старообрядцев. Чрез доносы подвергаемы бывают сии мирные и покорные правительству христиане жестоким следствиям, и даже употребляемо было на них безоружных, повергшихся и умолявших о оставлении собственной святыни, военное оружие; также претерпевают они лишение собственными трудами и благотворением усерднейших сынов сооруженных и много лет под покровительством верховного правительства существовавших церквей и молитвенных домов и всякой к ним принадлежности, что все передается в пользу епархиальной власти; некоторые из храмов подверглись уже совершенному уничтожению, а на других, уничтожен только, почитаемый главою посвященного христианскому богослужению дома и хранителем вселенной, крест христов; притом отбираемы бывают у них, Старообрядцев, и дозволенные законодательною властью для исправления христианских таинств и треб священнослужители. Самых же усерднейших блюстителей подвергают узам, ранам и заточению, каковые события более происходили во время действия миссионеров в Пермской и Самарской епархиях. Но, как истинная христова церковь таковые действия не производила никогда, и что сие распространение Единоверческой церкви вовсе не согласно с распространением кроткой и беспритязательной апостольской проповеди⁵⁴, ни с действием последовавших им святых церковных пастырей, и противоречат учению самого всемогущего спасителя мира, предрекшего: аще кто услышит глаголы моя и не верует, аз не сужу ему (Ин.12:47), оставляющего плевелы со пшеницею расти купно до жатвы (Мф.12:30) и повелевает любить и самых врагов, благословить кленущих, добро творить и ненавидящих (Мф.5:44), что и Московский митрополит Филарет утверждает: «как и вождь и царь свободных, Иисус Христос не приневоливает никого к пути, который он указывает, но приглашает желающих вступить в оный: иже хощет по мне идти: ежели ты веришь в слово христово, то должен и поступать по сему слову, ибо веровать в слово и не поступать по нему есть пагубная дерзость и безумие.» (Слова и речи митроп. моск. Филарета. М. 1835 г. стр. 94.) Тем еще паче, что последовавшие от доносов, распространяющих Единоверческие правила лиц, показанные события уподобляют таковым же жестокостям, бывшим во время распространения унии в Литве, и самое звание Российских присоединенцов уподобляется имени униатов; а потому оные, несогласные с волею и словом христовым и чуждые божественным его проповедникам и православной церкви, произведенные распространителями Единоверческой церкви плоды более всего приводят преданных древнему церковному учению старообрядцев в сомнение и удаление от владычествующей со времен патриарха Никона духовной власти, и заставляют всякую происходящую от соизволения той власти жестокость принимать за самый спасительный крест и совершенное последование стопам самого Христа, пострадавшего от архиереев и книжников избранного народа.

Наконец 7), не менее вышеозначенного удерживают сих последователей образу веры общих предков от преданности душ своих настоящей архипастырской власти: незабвенное учение и законное запрещение святейшего патриарха Филарета Никитича Романова и прочих до Никона бывших в Москве первосвятителей, которые не принимали без повторения обливательное крещение и за принятие того утвердили духовенству наказание лишением священного сана (см. Соборное Изложение, напеч. при Потребнике в Москве 1630); совершали литургию на семи просфирах, из коих одну, уничтоженную патриархом Никоном просфиру, особенно принимали за царя и царицу, и чад их, а другую, уничтоженную также, приносили собственно за весь священный чин (см. Номоканон, правило 210); творили и учили творить на себе крестное знамение двуперстным сложением, неисполнителей же сего предавали вечногибельному проклятию; о соблюдении такового церковного предания первый святейший патриарх Московский Иов завещал в духовной его грамоте (см. Древн. Росс. Вивлиоф.). Также и вселенский патриарх Феофан с Российскими архиереями, в соборной грамоте их, повелели всем без малейшего сомнения следовать учению и правилам веры святейшего патриарха Филарета; а наипаче убеждены в том непременные старообрядцы следующим повелением св. писания: поминайте наставники ваша, иже глаголаша вам слово божие, их же взирающе на скончание жительства, подражайте вере их, в поучения странна и различна не прилагайтеся. (Евр.13:7, 9). К тому же еще, имеются и древние примеры в соблюдении церковных установлений святых отец, из коих чудный Спиридоний Тримифийский за одно только переименование одра на ложе не мог оставаться в церкви (Чети Минеи, Декабря 12 д.), и знаменитый Максим исповедник чрез некоторые нововведения удалился навсегда от господствовавшей при нем церкви; на сии святые образы христианского благочестия взирая, усердные исполнители учения и богослужения пяти первых Российских патриархов желают непременно подражать богом прославленной твердости в вере их.

Так, утвердя себя на благонадежном основании древнего благочестия святейшего патриарха Филарета Никитича Романова⁵⁵ и всего согласного с ним священноначалия, верноподданейшие старообрядцы не могут предпочесть сему последовавшие от Никона⁵⁶ и подражающего верослужению его духовного начальства новоучреждения, с принуждением к подчинению своей власти не следующих ему христианских душ, тем паче, что в означенных действиях последовавшего духовенства заключаются важные противоположности, как свящ. писанию, так утвержденным постановлениям верховной церковной власти, с неизбежными душегибельными клятвами, которые пренебречь и принять правила Единоверческой церкви непритворная и неповрежденная в чувствах христианская совесть никак не может, также и понудить к принятию нового, непрямого и осужденного от той же духовной власти на вечну погибель Единоверческого священства правосудная, доброжелательная и христоподражательная власть никогда не решится, вопреки кротости показанного евангельского учения и апостольского деяния, с духовным плодом, являющим всегда благие и мирные действия спасительной веры.

Как змий прельстил Евву лукавством своим⁵⁸, так и архиереи обольстили царя и народ к преступлению заповедей божиих⁵⁹; чрез безплодное покаяние⁶⁰ соделали христиан рождением ехидным⁶¹, ибо пастыри – змии⁶², которые рождаются от любодеяния⁶³, а не от святаго духа, как бы надлежало рождаться христианам⁶⁴.....

Господь наш Иисус Христос сказал: «один раб двум господам работать не может⁶⁵;» но он же говорит: «воздадите убо кесаря кесареви, а божия Богови»⁶⁶; поэтому, царю следует только подати и оброки собирать⁶⁷; ему в духовныя дела вмешиваться не следует. Духовное духовными разсуждается⁶⁸: какая же нужда царю за веры сажать в крепости? Пускай всякая вера сама собою окажет плод евангельской добродетели⁶⁹; нет надобности мучением приводить в веру по подобию языческому. Как архиереям неприлично входить в распоряжение войском, так и государю не следует касаться до веры.....

Христианские архиереи, вместо престола христова, установили престол сатаны, на котором присутствует антихрист⁷⁰, то есть гордый дух, противник божий⁷¹; ибо Иисус Христос был незлобив, смирен и кроток⁷², а антихрист – беззаконник⁷³, сын погибели, горд, мстителен и злобен. Иисус Христос прощал грехи, а антихрист установил суд, и поделал крепости, и завел для мучения народа рудокопные заводы, ради своего обогащения. Христианские же архиереи-пастыри, лишенные христовой смиренной благодати, уже не могут падших врачевать духом кротости⁷⁴; почему они и стали предавать на суд сатане, чтоб изможжил плоть человеческую, дабы душа спаслась от вечной муки во время страшнаго суда божия. Так и апостол повелел законопреступников отдавать сатане⁷⁵.

Следовательно, царь – сатана, и слуги его судят так, как повелевают его законы, а не так, как законы божии. Чрез это суждение, царь явно делается противником божиим, как царь Саул⁷⁶. Апостол законопреступнаго человека повелел предать сатане во изможжение плоти⁷⁷. Ныне архиереи царя соделали сатаною, и потому царь, сидя на своем престоле, повелел наделать темниц, крепостей и острогов и рудокопные заводы, а все для мучения и изможжения плоти, как и апостол пишет⁷⁸.

Когда архиереи сделали царя сатаною и антихристом, то слуги его могут ли удержать правосудие? Они все ослеплены мздоимством и дарами, медалями, крестами и орденами, в противность слову божию⁷⁹.

Я пишу это второпях, кое-как; а еще приготовлю ясное доказательство. Однако же и по этому писанию все можно ясно понимать, если кто займется читать ради спасения души. Разсуждайте о каждой статьи моего мелкаго писания. В заключение, прошу не оставьте меня вашею благотворительною милостынею ради спасения ваших душ.....

Благонамеренное начальство должно заботиться о спасении душ человеческих, чтобы все имели страх господень и ходили бы во след господа; как сами, так бы и народ вели за собой..... А злонамеренное начальство старается распространить душепагубные соблазны, чтобы все шли за ними во след сатаны и само начальство идет к сатане и исполняет волю его.

Архиереи, священники и старцы творят волю антихриста и народ покоряют под его власть; законопреступно живут сами, и законопреступных предают сатане, т.е. царю, который утверждает их суждение и предает своим слугам: отсылает в крепости, – в противность слову божию, разлучает жену от мужа и тем делает сугубое мучение человеку, нежели как мучили язычники христиан...

(1855)

1855 года Сентября 9 дня, чиновник особых поручений Лохвицкий, вместе с настоятелем Суздальского Спасо-Евфимьева монастыря архимандритом Амвросием, во исполнение секретного предписания его превосходительства господина начальника Владимирской губернии, от 31 Августа за № 406, прибыв в камеру, где помещается арестант раскольник Петр Поляков, вступили с ним в рассуждения о церкви, таинствах, обрядах, правительстве, священстве и о законах, при чем раскольник Петр Поляков показал следующее:

«Зовут меня Иван Михеев Ермаков. Служил я в казаках, потом в матросах и когда бежал из службы, то в паспорте каким-то писцом назван отставным унтер-офицером Петром Поляковым. Отроду мне 71 год; считаю себя православнаго исповедания, ибо принадлежу к древней церкви, еще неизвращенной патриархом Никоном. Под судом ни за что я не был; пишу очень слабо, а читать умею. Церковь ваша православною и святою была до времени патриарха Никона; со времен же Никона духовенство нарушило веру христианскую и церковь ваша, которую вы называете православною, осквернена, ибо на престол ея возседает двубуквенный Иисус, который есть дьявол и антихрист. Я же чту древнюю церковь, бывшую до Никона, а нынешнюю вашу проклинаю и никогда в нее не хожу; а также единоверческую церковь и ея попов ненавижу и презираю, ибо в ней на престоле тоже сам сатана сидит. Символ веры вашей церкви признаю с тою разницею, что в двубуквеннаго Иисуса не верую, ибо он есть антихрист, а верую во единаго, истиннаго Исуса; в учении о духе святом, в 8 члене символа веры вашей церкви пропущено слово истиннаго и сказано животворящаго, а я верую в духа святаго, господа истиннаго, животворящаго. Все таинства совершаемыя в вашей церкви, кроме крещения с треократным погружением в воду, за святые и истинные не признаю, ибо они не освящают того, кто их приемлет, а ведут в бездну адскую и оскверняют. Святых угодников божиих признаю только тех, которые признаны были нашею древнею, до-Никоновскою церковью, а нынешних новых, как-то: Димитрия Ростовскаго, Иннокентия Иркутскаго, Феодосия Тотемскаго, Митрофана Воронежскаго и прочих табашников, не признаю и проклинаю. Крестное знамение трех-перстное, совершаемое в вашей церкви, отрицаю совершенно, ибо оно есть змиево; а я совершаю истинное – двух-перстное. Обряды, совершаемые в вашей церкви лукавым, богоотступным духовенством, суть мерзки и богопротивны. Вашего синода и всего духовенства вашей церкви – совершенно не признаю и не терплю, ибо они богомерзкие отступники, гонители и мучители нас правоверных и самаго царя опутали своим бесовским лжемудрованием и лукавством. Императором Александра Николаевича не признаю, а признаю его царем. Титул же императорский, вместе с гербом двуглаваго орла, Петром великим заимствован от нечестиваго сатанинскаго папы Римскаго. Титул император значит Перун, Титан или Дьявол; герб двуглаваго орла есть тоже диавольский, ибо человек, зверь и птица имеют по одной голове, а две головы – у одного диавола. Благочестивейшими и благоверными царя и всю царскую фамилию признаю тогда, когда они станут веровать в истиннаго Исуса, а не Иисуса-антихриста, и когда освободят нас, верующих в древнюю церковь и страждущих в заточении, от вашего ложнаго трех-перстнаго духовенства, которое состоит из щепотников, осквернивших церковь и веру. О благоденствии и долголетии царя и царской фамилии молюсь; но Бог молитв моих не приемлет о тех, кто нерадеет и не защищает нас, страждущих правоверных и кто оказывает помощь лукавым богопротивным грекам, а молиться за пособников греков, значит грешить пред господом; поэтому лучше не молиться о них. Законы гражданские созданы не царем а начальством; царем же подписаны только из одной боязни и опасения за свою жизнь; а потому я эти законы считаю ложными и беззаконными, а признаю Стоглавный закон Иоанна Грозного. Властей мирских я признаю только тех, кои поставлены были царем, а не императором. Начальников над нами, правоверными, ныне вовсе нет никаких, а прежде были бояре и воеводы. Сенат же ваш – есть дьявольский комитет».