Проси – и Господь поможет – протоиерей Валериан Кречетов

Проси – и Господь поможет – протоиерей Валериан Кречетов


Сего­дня день поми­но­ве­ния усоп­ших – Все­лен­ская Роди­тель­ская суб­бота. Этот день пред­ва­рят зав­траш­ний день – вос­крес­ный. И вос­кре­се­нье это име­ну­ется неде­лей Страш­ного Суда. Поэтому перед этим днем, когда будет Страш­ный Суд всему миру, Цер­ковь молится об усоп­ших, одно­вре­менно под­го­тав­ли­вает к нему живых.

Вселенская родительская (мясопустная) суббота

Лк., 105 зач., XXI, 8–9, 25–27, 33–36.
Ин., 16 зач., V, 24–30.

Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа.

Сего­дня день поми­но­ве­ния усоп­ших – Все­лен­ская Роди­тель­ская суб­бота. Этот день пред­ва­рят зав­траш­ний день – вос­крес­ный. И вос­кре­се­нье это име­ну­ется неде­лей Страш­ного Суда. Поэтому перед этим днем, когда будет Страш­ный Суд всему миру, Цер­ковь молится об усоп­ших, одно­вре­менно под­го­тав­ли­вает к нему живых.

Вто­рое Еван­ге­лие, кото­рое сего­дня чита­лось, кото­рое пола­га­ется читать по заупо­кой­ным суб­бо­там, каж­дый раз чита­ется при отпе­ва­нии. В нем осо­бенно ясно засви­де­тель­ство­вано, что ни одно слово Свя­щен­ного Писа­ния, ни одно еван­гель­ское слово не напи­сано про­сто так. За каж­дым из них стоит глу­бо­чай­ший смысл.

Гос­подь гово­рит: Аминь аминь гла­голю вам: яко гря­дет час, и ныне есть, егда мерт­вии услы­шат глас Сына Божия и услы­шавше ожи­вут. А потом гово­рит: Гря­дет час, воньже вси сущии во гро­бех, услы­шат глас Сына Божия. Так вот, послед­нее слово отно­сится к вос­кре­се­нию умер­ших, сущих во гро­бех. Пер­вое же слово – к тем, кто жив, но мертв душою. Ска­зано: гря­дет час, и ныне есть – то есть, и в тот момент, когда про­из­но­си­лось это слово, оно было обра­щено к мерт­вым – мерт­вым душою.

Поэтому цер­ковь все время и молитвы свои воз­но­сит и о живых, и о умер­ших. Об умер­ших, потому что они не могут уже сами себе помочь, о них при­но­сятся только молитвы Церкви. А о живых – потому что они могут еще что-то сде­лать, могут испра­вить свою жизнь, и нам напо­ми­на­ется о том, что у них есть еще такая воз­мож­ность. Но и всем, и им тоже пред­стоит этот неот­вра­ти­мый смерт­ный час, после кото­рого ты уже ничего не смо­жешь сам для себя сделать.

мир весь увле­чен тем, что чело­века отвра­щает думать об этом. Зани­майся чем угодно, думай обо всем, только не о том, что тебе при­дется когда-нибудь дер­жать ответ перед Богом. И час этот может насту­пить в любой момент. Как сеть, ска­зано, при­дет на лице земли и на весь мир, так и каж­дого чело­века пости­гает смерт­ный час. Так Цер­ковь и вос­пе­вает в чине отпе­ва­ния: И вне­запу найде на мя страш­ный час смертный.

Вне­запно, то есть, чело­век, как бы он даже тяжело ни болел, все-таки почти все­гда все равно еще стре­мится к жизни. И если даже он так тяжело болеет, что смерть кажется ему избав­ле­нием, то все равно, когда этот час при­хо­дит, он ста­ра­ется цеп­ляться за эту зем­ную жизнь. Это можно раз­го­ва­ри­вать вот так, пока идет жизнь, но когда на самом деле этот час под­хо­дит, тогда не до разговоров.

Те, кто когда-то бывали в слож­ных ситу­а­циях, обычно воен­ные, рас­ска­зы­вали: сидят, шутят, анек­доты рас­ска­зы­вают, даже про попов, про мона­хов, иро­ни­зи­руют – вдруг начи­на­ется бом­бежка или же стрельба, и все эти шут­ники начи­нают кре­ститься и тря­сутся: только Гос­поди, спаси!

А когда этот час насту­пает мгно­венно, то чело­век часто и не успе­вает этого ска­зать, только послед­ний вопль – к Богу.

Есть такое повест­во­ва­ние. Рас­ска­зы­вал чело­век, кото­рый был на связи с само­ле­тами во время войны. А там у лет­чи­ков ларин­го­фоны – такие мик­ро­фоны, кото­рые все­гда вклю­чены, и слышно все, что чело­век гово­рит. И вот когда лет­чик идет на таран и чув­ствует, что он гиб­нет, что уже не спа­стись, тогда все вспо­ми­нают Бога и обра­ща­ются к Нему. В этот момент чело­век уже не рассуждает.

Также и в кни­жечке «Неве­ро­ят­ное для мно­гих, но истин­ное про­ис­ше­ствие» рас­ска­зы­ва­ется о том, как душа одного чело­века после тяже­лой болезни вышла из тела – он умер. И то, что назы­ва­ется аго­нией, мета­ние это – это было стрем­ле­ние осво­бо­диться: как он потом напи­сал, его как будто что-то давило, и он понял, что это зна­чит: земля еси и в землю оты­деши. Тело начало стре­миться к земле, но душа-то – не от земли, она – от Бога, и душа пыта­лась вырваться из этого гнета, кото­рый давил на нее, при­жи­мая ее к земле. И это выгля­дело так, что чело­век метался: тело стре­ми­лось в одну, а душа – в дру­гую сто­рону. Потом, нако­нец, душа вырва­лась из оков тела, и он уви­дел себя вне тела своего.

И вот, когда его душа была несена двумя анге­лами, в одном из них он узнал сво­его ангела-хра­ни­теля – он ощу­тил в нем род­ное, он почув­ство­вал, что это тот, кто ему все время под­ска­зы­вал, всю жизнь забо­тился о нем. И когда, по пути дви­же­ния вверх этой души, он уви­дел какие-то без­об­раз­ные суще­ства, то рас­суж­де­ний ника­ких не было, одна чет­кая мысль: бесы.

То есть, с момента смерти чело­века и в посмерт­ном его состо­я­нии всех этих зем­ных житей­ских рас­суж­де­ний и раз­гла­голь­ство­ва­ний нет. Там ответ пря­мо­ли­ней­ный: это – то, а это – то. И так же, – а это уже засви­де­тель­ство­вано мно­гими слу­ча­ями, – когда душа вдруг видит, что ей пока­зы­вают ее жизнь и все, что она делала – там нет того рас­суж­де­ния, кото­рое у нас здесь есть: ну, это ничего, это неважно. Там ясно: тут ты кри­вил душой, тут ты лгал, тут совер­шал пре­ступ­ле­ния – и нечего оправ­ды­ваться, да и оправ­да­ний там нет. Там совесть обли­чает неумо­лимо, и гово­рит: это ты так делал, а это – так.

Это здесь мы еще пыта­емся «запуд­рить» свою жизнь вся­кими рас­суж­де­ни­ями, раз­гла­голь­ство­ва­ни­ями. А там – то, о чем в свое время ска­зал даже Лер­мон­тов на смерть Пуш­кина в сти­хо­тво­ре­нии «На смерть поэта». Он был чело­век, конечно, веру­ю­щий и, есте­ственно, как хри­сти­а­нин, выра­зил все это так:

 

Но есть и Божий Суд, наперс­ники разврата,

Есть гроз­ный Судия, он ждет,

Он не досту­пен звону злата,

И мысли и дела Он знает наперед.

Тогда напрасно вы при­бег­ните к злословью,

Оно вам не помо­жет вновь…

То есть, там уже ничто не помо­жет, и этот час каж­дого из нас ожидает.

За время слу­же­ния моего здесь – по мило­сти Божией, в тече­ние трид­цати лет – много здесь сто­яло людей, кото­рых уже нет. Все, кто сей­час при­сут­ствует – почти все новые, за ред­ким исклю­че­нием. И после нас здесь будут дру­гие, а мы все пой­дем на ответ к Богу, и у нас пока еще есть воз­мож­ность испра­вить свою жизнь.

Нужна только внут­рен­няя реши­мость – не гре­шить. Мно­гие вещи можно отбро­сить, спо­койно, как несу­ще­ству­ю­щие. Для мно­гих они и не суще­ствуют, а осталь­ные тем более должны пони­мать, что без этого вполне можно обой­тись. Напри­мер, куре­ние – нет этого, и всё. Или какие-то там плот­ские вещи – нет этого, и всё, не существует.

Да, мир со всех сто­рон кри­чит, ста­ра­ется, пред­ла­гает: и сига­реты, и всё осталь­ное. Но это ведь всё только при­зраки жизни. Это то, что по-насто­я­щему-то не дает чело­веку жить нор­маль­ной жиз­нью. Больше того, если мы про­сто огля­немся на тыся­че­ле­тия суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства, на наших пред­ков, кото­рые были до нас, то ведь мно­гих вещей, кото­рые есть сей­час, тогда вовсе не суще­ство­вало – и люди без них спо­койно жили.

Нет, я не при­зы­ваю совсем отка­зы­ваться, допу­стим, от кар­тошки, хотя вы зна­ете, мы же про­хо­дили это в школе, ее ввезли-то к нам где-то только в XVII‑м веке. А до этого у нас на Руси ее про­сто не было – и люди жили. Не говоря уже о том, что водка, без кото­рой мно­гие сей­час, к несча­стью, не могут обхо­диться, – ее же тоже на Руси не было. Таба­ко­ку­ре­ния не было.

На памяти стар­шего поко­ле­ния, в их моло­до­сти теле­ви­зо­ров вовсе не было. А теперь неко­то­рые не могут про­ве­сти без теле­ви­зора даже день. Молиться неко­гда – а моли­лись люди во все вре­мена, осо­бенно в годину испы­та­ний уси­ли­ва­лась молитва. Не было ни радио, ни газет – ничего этого не было. И люди жили совер­шенно спо­койно. Я про­сто при­вожу, как при­мер, что есть вещи, к кото­рым мы при­выкли не потому, что без них невоз­можно жить, а потому, что про­сто вроде так заве­дено, так везде.

Напри­мер, уми­рает чело­век, устра­и­вают поминки, и если там не будет спирт­ного, то уже могут ска­зать: как же, не почтили. Хотя какое там почте­ние – без­за­ко­ние пол­ное, пере­пьются, пере­ру­га­ются, да еще запоют, засме­ются, анек­доты нач­нут рас­ска­зы­вать. Это разве поми­но­ве­ние усопшего?

Так мно­гим вещам, кото­рые суще­ствуют, при­сва­и­ва­ется опре­де­лен­ное значение.

Есть такое выра­же­ние: «всё, что суще­ствует, имеет право на суще­ство­ва­ние». Ничего подоб­ного, совсем не так. Есть вещи, кото­рые суще­ствуют потому, что они появи­лись после гре­хо­па­де­ния чело­века. И Гос­подь их тер­пит для того, чтобы чело­век мог делать выбор: или туда – или сюда.

Чело­век поже­лал того, что ему диа­вол пред­ло­жил: «Вкуси от запрет­ного плода, и будешь раз­ли­чать добро и зло» (см. Быт.3:1–5). И вот, не только Адаму с Евой, а всем нам дана эта воз­мож­ность: выби­рать или добро, или зло.

Не курить – или курить, не пить – или пить, гово­рить по-доб­рому – или ругаться. Ведь и сквер­но­сло­вие, кото­рое так про­ни­зало теперь всё обще­ство, его же тоже не было. Слова эти ведь все при­вне­сен­ные, это всё при­шло через гре­хо­па­де­ние. И очи­ститься от этого и не совер­шать этого, даже не думать – воз­можно. Во все вре­мена были люди, кото­рые вели трез­вую, цело­муд­рен­ную, чистую жизнь. Во все вре­мена были люди, кото­рые ста­ра­лись не только не ска­зать руга­тель­ного слова, но даже оскор­би­тель­ного, ста­ра­лись ничем не оби­деть сво­его ближ­него, не потре­во­жить. Это – возможно.

Так что для того, чтобы вести жизнь хри­сти­ан­скую, чистую и стре­миться к свя­тыне, нужна только реши­мость, а помощь Божия все­гда будет. Гос­подь, ска­зано, всем чело­ве­ком хощет спа­стися, и в разум истины при­ити (1 Тим.2:4). Нужно только иметь, прежде всего, это жела­ние, даже если нет силе­нок сразу изба­виться от чего-то. Хотя воз­можно и тут же, мгно­венно оста­вить грех, бро­сить дур­ную при­вычку. Мы знаем такой при­мер, он нам засви­де­тель­ство­ван. После страш­ной, раз­врат­ной жизни Мария Еги­пет­ская, кото­рая только нака­нуне перед этим поко­ря­лась греху, когда ощу­тила свя­тость Кре­ста Гос­подня и милость Божию через Матерь Божию, тут же оста­вила эту жизнь и пошла с двумя с поло­ви­ной хле­бами в пустыню. Не обо­ра­чи­ва­ясь. Это – воз­можно. Такой шаг воз­мо­жен. Но это была пре­по­доб­ная Мария Еги­пет­ская. Реши­мость ее была такова. Было пока­зано, что жен­щина имела такую реши­мость, кото­рую не имели мно­гие мужчины.

Боль­шей частью, мы настолько немощны, что этого не можем сде­лать. И нужно, изне­мо­гая от своей немощи, хотя бы про­сить помощи Божией. Гос­подь услы­шит и помо­жет. Вот это нужно твердо пом­нить. Каким бы ты ни чув­ство­вал себя без­по­мощ­ным, если ты созна­ёшь, что не дол­жен этого делать, что ты дол­жен от этого изба­виться, – проси помощи Божией, и Гос­подь поможет.

Сна­чала ты хотя бы будешь чув­ство­вать, что, совер­шив что-то, ты дол­жен испо­ве­до­ваться. И когда при­хо­дишь на испо­ведь и каешься в чем-то, а потом опять при­хо­дишь и у тебя опять то же, и уже ста­но­вится все-таки хоть сколько-то стыдно: и одно и то же, и одно и то же, и чув­ству­ешь, что ты никак не можешь сдви­нуться с места, – но уже в этом чув­стве, кото­рое чело­век испы­ты­вает, что он не так делает, что он никак не может с этим спра­виться, – пола­га­ется начало исправления.

Проси – и Гос­подь поможет.

Сна­чала обсто­я­тель­ства будут скла­ды­ваться так, что тебе не удастся что-то из того, что тебе очень хочется, хотя это гре­ховно. Ты будешь этим даже недо­воль­ство­ваться, но напо­ми­най себе, что все-таки это нужно оста­вить. Потом – Гос­подь помо­жет, ста­нет легче.

Потом будешь даже испы­ты­вать некое уте­ше­ние от того, что вот не полу­чи­лось, хотя и хоте­лось сде­лать не так, как надо бы.

Напри­мер, вна­чале мы резко отве­чаем кому-то, нам – слово, мы – десять в ответ. Но чув­ству­ешь, что не то дела­ешь. Потом начи­на­ешь хоть не десять, а про­сто отве­чать – но опять чув­ству­ешь, что не то дела­ешь. И вдруг – помощь Божия: не нашелся, что отве­тить. Хотел – а в голове нет ничего. Вот это и есть явная милость Божия, Гос­подь помо­гает. Вспомни об этом, и побла­го­дари Бога, что Гос­подь не дал тебе выру­гаться: ты не знал, что сказать.

Вна­чале вроде ото­шел, как опле­ван­ный: тебе «вылили», а ты в ответ не «налил». А потом, через неко­то­рое время, почув­ству­ешь тишину: а хорошо все-таки, что не наго­во­рил ничего. Смот­ришь, один раз так, вто­рой, тре­тий, а потом уже тебе вроде «льют», а ты дума­ешь: «А чего там гово­рить-то, без­по­лезно». И уже потом, мило­стью Божией, тебе ста­нет его даже жалко: ну что же он так на всех руга­ется? Вот бед­ный-то. И ведь я когда-то так же… Как же это хорошо, когда не ругаешься-то.

И вот так – каж­дый грех.

Об этих вещах нам напо­ми­на­ется, потому что пост при­бли­жа­ется. Мы должны сей­час, в послед­ние дни перед постом, не заправ­ляться сколько вле­зет, а уже гото­виться к нему духовно. И вот тут как раз опять этот самый момент: «Эх, предо мной кон­чи­лось…» Или хотел купить – этого как раз нет… Не раз­дра­жайся, а говори: «Слава Тебе, Гос­поди. Что ж, поскром­нее заго­вею». Это и к чре­во­уго­дию отно­сится. Достал там что-то, берег себе – а оно испор­ти­лось, про­тухло. При­шлось не есть. А то набил бы себя так, что потом дышать трудно было бы.

Или купил вино: как же, нужно, послед­ние дни, мас­ле­ница, а – кис­ля­тина, одна эти­кетка только, ничего хоро­шего там нет. Вме­сто того, чтоб ругаться, какие теперь обман­щики, можешь ска­зать: «Гос­подь меня отучает: что ты зелье это гло­та­ешь, какая радость в этом?»

Или рядятся, рядятся, а часто так бывает: наде­нешь новень­кое – обо­льешь его чем-нибудь, или заце­пишь, разо­рвешь, или пуго­вицу ото­рвут… Чтоб не рядился осо­бенно-то, не кра­со­вался, ни при­леп­лялся к одежде. И так – во всем.

Вот и заду­ма­емся над тем, что грехи дер­жат в цепях, в око­вах мы гре­хов­ных. И вот смот­ришь – там пере­тер­лась цепочка, там под­гнила, время-то идет все-таки. Как гово­рят свя­тые отцы: «Когда мы грехи не остав­ляем, грехи нас оставляют».

Иной бился, бился, бился, то налево, то направо смот­рел, всё голова вер­те­лась, кру­жи­лась. Всё пере­жи­вал: как на меня взгля­нут, как я выгляжу? А потом уже куда ты сам ни смотри, а на тебя все равно никто уже не смот­рит – какой-то смор­чок меша­ется тут под ногами. И вспом­нишь, что уже на пен­сии, и никому ты не нужен. Слава Тебе, Гос­поди, дождался мило­сти Божией.

Вот так смот­ришь – сна­чала осво­бож­да­ешься не без сожа­ле­ния от всей этой шелухи, трухи, а потом даже и радость начи­на­ешь испытывать.

Так же, как и с постом. Сна­чала стре­мился попро­бо­вать и то, и это, была мечта об этом, о дру­гом, кров­ная была обида: кусок кто-то больше в рот поло­жил, а у меня такого нету – как же так? А потом: да ну, пусть себе ест на здо­ро­вье. Уже и устал от всех этих яств. И всё уже по-дру­гому вос­при­ни­ма­ется. И так – во всем.

Как гово­рил наш ста­рец отец Сер­гий, Цар­ствие ему Небес­ное, душу свою нужно пере­стра­и­вать на еван­гель­ский строй. Стоит себе чаще напо­ми­нать о том, о чем одна раба Божия ска­зала. Она при­вела выска­зы­ва­ние одного чело­века, очень инте­рес­ное: «У гроба кар­ма­нов нет». Ничего из этого мира с собой не уне­сешь – смысл такой. Поэтому осо­бенно не пере­жи­вай, что здесь не так много у тебя всего – там всё равно некуда будет класть. Уди­ви­тель­ная ино­гда бывает муд­рость народ­ная, так отрезв­ляет – и сразу всё стоит на своих местах.

И дей­стви­тельно, когда при­бли­жа­ется пост – при­хо­дит стро­гость в одном, в дру­гом, в тре­тьем: и в пище, и гля­делки все эти нужно выклю­чить раз и, лучше, навсе­гда. И во мно­гом дру­гом, осталь­ном. Нужно, как гово­рится, воз­вра­титься в пер­во­здан­ное состо­я­ние, в кото­ром люди жили тыся­че­ле­ти­ями. Мно­гого из того, что нам сего­дня кажется необ­хо­ди­мым, про­сто не было – а люди жили более спо­койно, чем сейчас.

К одному рабу Божи­ему при­хо­дят, а у него теле­ви­зора нет, и спрашивают:

- Как же ты живешь?

Он отве­чает:

- Так же, как вы, только спокойнее.

Потому что всей этой кутерьмы, суеты чело­век про­сто не знает.

Кстати, в сего­дняш­нем пер­вом Еван­ге­лии о Вто­ром при­ше­ствии есть такие слова: И будут зна­ме­ния в солнце, и луне, и звез­дах, и на земли туга язы­ком, от неча­я­ния, шума мор­скаго и воз­му­ще­ния, изды­ха­ю­щим чело­ве­ком от страха и чая­ния гря­ду­щих на все­лен­ную, силы бо Небес­ныя подвиг­нутся. Это о чем речь, какой у нас тут «шум мор­ской»? «Шум мор­ской» – это то, о чем гово­рится в извест­ных словах:

Житей­ское море взды­мает волнами,

там радость и горе все­гда перед нами…

Речь тут идет про шум житей­ского моря, в кото­ром словно валы идут: вот одно вол­нует, сле­дом дру­гая волна, тре­тья, все эти про­блемы – шум мор­ской. И чем больше чело­ве­че­ство дви­жется по пути так назы­ва­е­мого про­гресса, тем более изне­мо­гает от ожи­да­ния того, что гря­дет. Потому что инфор­ма­ция, а теперь еще и «глас­ность» – это когда все помои, кото­рые только суще­ствуют, выплес­ки­ва­ются наружу. Теле­ка­на­ли­за­ция у нас этим зани­ма­ется – и всё это, дей­стви­тельно, изливается.

Вообще, если посмот­реть на жизнь с точки зре­ния разум­ного рас­суж­де­ния, про­сто трезво: вот к чему при­шли, – то что мы увидим?

Мне недавно рас­ска­зали, инфор­ма­ция такая: про­блемы везде, на Даль­нем Востоке котель­ные не рабо­тают, энер­ге­ти­че­ский кри­зис, люди замер­зают, в боль­ни­цах холодно… А у меня такая мысль воз­никла, дере­вен­ская голова-то, я думаю: а вот, поди, такой про­блемы на Руси не было. Зимой ведь никто не замер­зал от холода, если только лен­тяй, кото­рый не заго­то­вил себе дров. Каж­дый заго­тав­ли­вал на зиму дрова. Я вырос, по мило­сти Божией, с керо­си­но­вой лам­пой и с обыч­ной печ­кой. Заго­то­вишь – и ника­кого энер­ге­ти­че­ского кри­зиса. Печка есть, дрова есть – какой энер­ге­ти­че­ский кри­зис? Откуда он появился? Задумайтесь.

И вот люди ино­гда что-то делают, делают, делают – вроде необ­хо­ди­мое. А ока­зы­ва­ется, что без этого «необ­хо­ди­мого» люди жили, да еще лучше, чем мы теперь живем. Вот без этих мно­го­этаж­ных домов с котель­ными. Да, сверху не лили на тебя, сбоку не сту­чали, у подъ­езда не встре­чали, а каж­дый имел свой домик, и как уж ты тру­дился, так у тебя всё, слава Богу, и было, ни от кого ты не зави­сел. Вот так чело­века и в грех затя­ги­вает – вроде бы ком­фор­том. А в резуль­тате что? А ну как рух­нет этот ком­форт – и что тогда будет?

Это всё к тому, что духов­ный под­ход к вещам – все-таки, по-моему, самый трез­вый. И понять, что на самом деле про­ис­хо­дит, можно только с этой точки зре­ния. Как свя­тые отцы гово­рили, на всё надо смот­реть взгля­дом оттуда, сверху. Даже на эту жизнь можно тогда взгля­нуть вот так спо­койно, не говоря уже о том, что эта жизнь – только под­го­товка к буду­щей жизни. Если рас­смат­ри­вать ее, имея в виду, что суще­ствует буду­щая жизнь, то тогда ясно видно, что, дей­стви­тельно, «гроб без кар­ма­нов». Что туда поне­сешь? Поне­сешь только свои грехи или же доб­рые дела. Поэтому и полу­ча­ется: что бы ты ни делал, ста­райся меньше гре­шить, а больше делать добра. Аминь.

17 фев­раля 2001 г.

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки