Религия консерваторов или подлинное богопознание?

диакон Андрей

В этот вечер мне бы хоте­лось пре­даться глав­ному делу своей жизни – апо­ло­ге­тике, то есть защите Пра­во­слав­ной веры перед лицом кри­тики, кото­рая не всегда бывает спра­вед­ли­вой. И вот один из кри­ти­че­ских сте­рео­ти­пов вне­цер­ков­ного мыш­ле­ния, кото­рый доми­ни­рует в наше время, это обви­не­ние Пра­во­слав­ной Церкви в кон­сер­ва­тизме.

То, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь кон­сер­ва­тивна, – это факт. Более того, это самая кон­сер­ва­тив­ная из всех хри­сти­ан­ских кон­фес­сий. А вот отно­ситься к этой кон­сер­ва­тив­но­сти можно по-раз­ному. Сама Цер­ковь, напри­мер, раду­ется своей кон­сер­ва­тив­но­сти… Стрем­ле­ние не быть совре­мен­ным, не согла­шаться с совре­мен­но­стью, может, и счи­та­ется в мире при­зна­ком чего-то смерт­ного. Но в цер­ков­ном пере­жи­ва­нии это скорее при­знак жизни. Только живое суще­ство может плыть против тече­ния, сопро­тив­ляться ему. Ведь издавна известно, что мера совер­шен­ства живого орга­низма опре­де­ля­ется сте­пе­нью его неза­ви­си­мо­сти от пере­мен окру­жа­ю­щей среды. Напри­мер, хлад­но­кров­ные живот­ные счи­та­ются менее совер­шен­ными, чем теп­ло­кров­ные. Так, скажем, в Мага­дане свое­об­раз­ный живот­ный мир. Там, кроме теп­ло­кров­ных и хлад­но­кров­ных живот­ных, есть еще и бес­кров­ные. И вот попро­буй, пойми, кто они: рас­те­ния или живот­ные?

Я помню, как несколько лет назад в Вели­кую суб­боту поле­тел в Берлин. И вот встре­чает меня в епар­хии вла­дыка Феофан и гово­рит: «Отец Андрей, у меня дома есть нечего, пой­демте в какой-нибудь ресто­ран, я Вас угощу». Я поду­мал: «Как это можно есть в ресто­ране в Вели­кую суб­боту?». Мы захо­дим, и вла­дыка зака­зы­вает кре­ве­ток. Вна­чале я очень уди­вился этому. Но затем у меня возник вопрос: а как по-цер­ков­но­сла­вян­ски звучит слово «кре­ветка». Ока­зы­ва­ется, как «чере­по­ко­жий». Это такой класс существ, вроде крабов, кре­ве­ток, раков и так далее. Так вот по Типи­кону этих «чере­по­ко­жих» можно есть даже в дни самого стро­гого поста, даже когда пост­ного масла нельзя. Почему? Дело в том, что когда Ари­сто­тель давал клас­си­фи­ка­цию живот­ным, он не знал, к какому классу можно отне­сти живые орга­низмы, не име­ю­щие крови. И он отнес их к рас­те­ниям. А пра­во­слав­ные монахи ска­зали: «Ну что же, рас­те­ния так рас­те­ния – будем есть постом». Эти полу­ра­с­ти­тель­ные суще­ства нахо­дятся ниже, чем, скажем, рас­те­ния или живот­ные, и более зави­симы от пере­мен в окру­жа­ю­щей среде. Вот, напри­мер: «Я теп­ло­кров­ное живот­ное. Это озна­чает, что, сколько бы ни было на улице – плюс два­дцать или минус два­дцать, я знаю, что у меня мои родные трид­цать шесть. А вот если одна­жды мои дав­ле­ния (внут­ри­че­реп­ное, глаз­ное или арте­ри­аль­ное) срав­ня­ются с дав­ле­нием, кото­рое было ука­зано мете­рео­ло­ги­че­ским цен­тром, то я в стану частью окру­жа­ю­щей среды. Так вот у живот­ных есть свой­ство под­дер­жи­вать свой внут­рен­ний климат, то есть «жить из себя самого». Инте­ресно, слово «сво­бода» в гре­че­ском языке звучит как «жизнь из себя самого», то есть «само­бы­тие». Уди­ви­тельно когда-то сказал Пушкин: «Отло­мано от века на волю Бога Самого, само­сто­я­нье чело­века – залог вели­чия Его». Вот это само сто­я­нье, само­бы­тие и есть чело­ве­че­ская сво­бода. Сво­бода Церкви – это воз­мож­ность сле­до­вать своей тра­ди­ции, стро­ить себя, исходя из самой себя, а не из тех идео­ло­ги­че­ских и куль­тур­ных мод, кото­рые регу­лярно меня­ются во в нецер­ков­ном мире. Поэтому кон­сер­ва­тизм в цер­ков­ной среде вос­при­ни­ма­ется не как недо­ста­ток, а как повод для радо­сти.

Есть еще одна при­чина цер­ков­ного кон­сер­ва­тизма. Мир рели­гии – это мир, в кото­ром чело­век живет все­цело. Причем живет не просто как дума­ю­щая меха­ни­че­ская машинка, а как чело­век со своей эмо­ци­о­наль­ной частью. Это озна­чает, что мы входим в мир рели­гии своим серд­цем и любим то, во что верим, а не только раз­мыш­ляем над этой темой. Дело в том, что любовь – это самое кон­сер­ва­тив­ное чув­ство. Вот, к при­меру, моло­дая пара: позна­ко­ми­лись, полю­били друг друга. И вдруг девушка делает новую при­ческу. Как на это реа­ги­рует парень? Вряд ли это будет для него вели­кой радо­стью. «Я же тебя полю­бил, когда ты запле­тала вот такие косички. Ну, зачем ты сде­лала вот это чучело на голове? Мы видим, любовь – это кон­сер­ва­тив­ное чув­ство, она ста­ра­ется сохра­нить ту минуту первой влюб­лен­но­сти, откры­то­сти и встречи. Так вот те част­но­сти, мелочи, подроб­но­сти цер­ков­ной жизни, кото­рые чело­век застал в пору своего вхож­де­ния в Цер­ковь, дороги для него навсе­гда. Вот, напри­мер, мне очень больно в послед­нее время при­ез­жать в Троице-Сер­ги­еву Лавру. И только потому, что там поса­дили другие кустар­ники. Там уже не те дере­вья и кусты, кото­рые росли в то время, когда я был семи­на­ри­стом. Да они были запу­щены. Сейчас же там все по науке, все по-япон­ски – всюду искус­ствен­ные садики. Все это здо­рово. Евро­пей­цам там, навер­ное, очень нра­вится. Но вот своей родной Лавры я не узнаю.

Навер­ное, у каж­дого чело­века, кото­рый рабо­тает дома, посто­янно воз­ни­кают кон­фликты с домаш­ними. Потому что матери или жене посто­янно кажется, что ты непра­вильно «бумажку в книгу поло­жил». Стоит, скажем, мне уйти из дома, как жен­щина тут же при­ни­ма­ется наво­дить поря­док на моем пись­мен­ном столе. Им кажется, что они навели поря­док. Но я каждый раз в ужасе. Потому что это мой родной бес­по­ря­док. Я запом­нил, где у меня какая ручка или записка лежит и какая книга на какой стра­нице загнута или рас­крыта. Это мой родной хаос. И вот когда кто-то со сто­роны при­хо­дит и наво­дит поря­док, я теряю твор­че­скую ори­ен­та­цию. Быть может, со сто­роны кажется, что нужно наве­сти поря­док, надо что-то поме­нять. Но для того, кто живет в таких усло­виях, это не хаос, а есте­ствен­ная форма суще­ство­ва­ния. Вообще, в совре­мен­ном мире цер­ков­ный кон­сер­ва­тизм – это жертва. Вот, напри­мер, юро­ди­вый чело­век жерт­вует своей репу­та­цией для того, чтобы доне­сти людям что-то более важное. Такой пример юрод­ства мы нахо­дим в книге цер­ков­ного писа­теля совет­ского вре­мени Сергея Фуделя «У стен Церкви». При­ме­ча­тельно, что сви­де­те­лем этого случая был он сам. В кафед­раль­ном соборе совер­ша­ется тор­же­ствен­ное все­нощ­ное бдение. В центре храма на кафедре стоит архи­ерей. По обе сто­роны от него в две шеренги раз­ме­сти­лось духо­вен­ство. И вот у одного слу­жа­щего свя­щен­ника жутко раз­бо­ле­лась голова, так что он чуть не поте­рял созна­ние. Когда боль стала невы­но­си­мой, он вышел из общего строя. Подойдя к цен­траль­ной иконе, опу­стил палец в лам­падку. Затем, пома­зав боль­ное место елеем, снова вер­нулся в строй. Это тоже своего рода юрод­ство, когда чело­век нару­шает пра­вила види­мого бла­го­при­ли­чия ради того, чтобы быть ближе к Богу. Мне кажется, что когда Цер­ковь в совре­мен­ном мире сохра­няет все подроб­но­сти своей жизни и все­цело зани­мает кон­сер­ва­тив­ную пози­цию, это и есть юрод­ство – жертва репу­та­цией в глазах изряд­ной части обще­ства. Но эту жертву она при­но­сит ради выжи­ва­ния народа как тако­вого. Потому что это необ­хо­ди­мое усло­вие суще­ство­ва­ния чело­века. В мире, когда все вокруг меня­ется, хоть что-то должно оста­ваться неиз­мен­ным, иначе голова закру­жится.

Навер­ное, у каж­дого чело­века есть такое поня­тие, как «бабуш­кин дом». И вот пред­ста­вим себе, что сту­дент при­ез­жает из сто­лицы к бабушке на кани­кулы. Бабушка вышла встре­чать внучка. И вот пока они идут, она и гово­рит: «Ты знаешь, я так тебя ждала. Даже в хате евро­ре­монт к твоему при­езду сде­лала». Инте­ресно, обра­дует ли эта новость внука? Ведь у совре­мен­ного чело­века есть более чем доста­точно спо­со­бов жить в совре­мен­ном мире: можно ходить в интер­нет-кафе, смот­реть теле­ви­де­ние и так далее. А есть у чело­века для того, чтобы быть чело­ве­ком, очень важное право, кото­рое Мария Цве­та­ева назы­вала «правом не быть соб­ствен­но­стью совре­мен­но­сти». Это право «выпа­дать из гнезда», право быть самим собой. Вот, напри­мер, лет два­дцать тому назад я, сам того не желая, здо­рово подвел одну девушку. Мы были с ней в очень хоро­ших отно­ше­ниях, часто встре­ча­лись на каких-то меж­ду­на­род­ных кон­фе­рен­циях и бесе­до­вали на фило­соф­ские темы. И вот как-то я при­знался ей, что совсем не марк­сист и в учении Маркса мне наи­бо­лее непо­нятно пони­ма­ние чело­века как «сово­куп­но­сти обще­ствен­ных отно­ше­ний». Я ей сказал, что не хочу быть сово­куп­но­стью чьих-то отно­ше­ний. Спустя годы мы ока­за­лись с ней на какой-то фило­соф­ской встрече. Вдруг лектор про­из­но­сит фразу: «Чело­век – это сово­куп­ность обще­ствен­ных отно­ше­ний». Она запи­сы­вает ее в тет­радь и тут же на полях, вспо­ми­ная мой ком­мен­та­рий, пишет: «Я не хочу быть сово­куп­но­стью чьих-то отно­ше­ний». На самом деле все это очень важно. Либо чело­век сво­дится к кон­тек­сту своей жизни, или у него есть право гово­рить «нет» тем вли­я­ниям, кото­рые идут к нему извне через про­па­ганду. Итак, Цер­ковь своей под­черк­ну­той несо­вре­мен­но­стью, своим кон­сер­ва­тиз­мом дает чело­веку право выбора. Чьим совре­мен­ни­ком ты хочешь быть – Жири­нов­ского или Досто­ев­ского; Филиппа Кир­ко­рова и его жены или же Андрея Руб­лева?

Но есть у нашего кон­сер­ва­тизма и бого­слов­ское обос­но­ва­ние. Хри­сти­ан­ство – это исто­ри­че­ская рели­гия. Это не просто воз­ве­ще­ние вечных истин вроде таб­лицы умно­же­ния: дважды два – четыре. Хри­сти­ан­ство – весть о собы­тии, кото­рое про­изо­шло в исто­рии чело­ве­че­ства одна­жды. Ведь не напрасно в Сим­воле веры упо­ми­на­ется имя Понтия Пилата. Каза­лось бы, для бого­сло­вия это ничего не зна­ча­щий пер­со­наж. Но, тем не менее, в Сим­воле веры имен апо­сто­лов и еван­ге­ли­стов нет, имена Моисея или Давида также отсут­ствуют, а имя Пилата есть. Это имя для нас важно как ука­за­ние на исто­ри­че­ские обсто­я­тель­ства. Вот именно в это время, в этом месте, когда именно этот Понтий Пилат был про­ку­ра­то­ром Иудеи. Что это озна­чает для бого­сло­вия и цер­ков­ного кон­сер­ва­тизма? Ведь на Христа по-раз­ному можно смот­реть. На Него можно смот­реть гла­зами толпы, кото­рая видела в Нем так назы­ва­е­мого «Кашпи­ров­ского I-го века» – гене­ра­тора чудес. И в Еван­ге­лии Хри­стос гово­рит таким людям: «Вы ищете Меня, потому что насы­ти­лись». Такой потре­би­тель­ский взгляд не делает чело­века хри­сти­а­ни­ном. Чело­веку, кото­рый ищет рели­гию для того, чтобы ему было лучше, чтобы полу­чить от нее какую-то маги­че­скую помощь, все равно куда обра­щаться. Можно даже зара­нее ска­зать, что шаманы обслу­жат его лучше. Есть в Еван­ге­лии фари­сей­ский взгляд на Христа. Но это не хри­сти­ан­ская пози­ция. Есть взгляд Понтия Пилата – холод­ный, рас­чет­ли­вый, ищущий поли­ти­че­скую выгоду. Это также не хри­сти­ан­ская пози­ция. Есть также взгляд Иуды-пре­да­теля. И, нако­нец, есть взгляд апо­сто­лов. Быть хри­сти­а­ни­ном озна­чает смот­реть на Христа гла­зами апо­сто­лов. И смот­реть на Христа гла­зами апо­сто­лов очень важно, потому что они были сви­де­те­лями. Ни Лев Тол­стой, ни Бла­ват­ская, ни Елена Рерих не были сви­де­те­лями жизни, про­по­веди, стра­да­ний и Вос­кре­се­ния Христа, а апо­столы были. Сви­де­тель­ство совре­мен­ника, оче­видца ока­зы­ва­ется нор­ма­тив­ным. Хри­сти­а­нин, в каком бы сто­ле­тии он ни жил, должен сопо­став­лять свое вос­при­я­тие Христа и отно­ше­ние к Нему с тем, кото­рое выра­зили апо­столы в своих про­по­ве­дях. Конечно, сви­де­тель может оши­биться. Но когда речь идет об апо­сто­лах, есть такая подроб­ность: в гре­че­ском языке слово «сви­де­тель» пере­да­ется как «мар­тиро». А на рус­ский язык это слово не всегда пере­во­дится как «сви­де­тель». Гораздо чаще сла­вян­ские книж­ники пере­во­дили его как «муче­ник». Дело в том, что арха­ич­ный способ судо­про­из­вод­ства пред­по­ла­гает, что сви­де­тель на суде должен пройти через свою боль. Вот, напри­мер, если чело­век доно­сит на кого-то и от этого доноса зави­сит судьба обви­ня­е­мого, то судо­про­из­вод­ство дей­ство­вало по прин­ципу «первый кнут донос­чику». Отсюда выра­же­ния: «под­лин­ная правда», «под­но­гот­ная правда». Сви­де­теля пытали для того, чтобы он своей болью и кровью под­твер­дил то, что он гово­рит о другом чело­веке. Уже в девят­на­дца­том веке фран­цуз­ский фило­соф Пас­каль гово­рил: «Я дове­ряю только тем сви­де­те­лям, кото­рые дали себе пере­ре­зать глотку». Апо­столы дали себя убить за свое сви­де­тель­ство и про­по­ведь. Поэтому для хри­стиан апо­столь­ская про­по­ведь ста­но­вится нор­ма­тив­ной, и они должны сопо­став­лять себя с их сви­де­тель­ством.

Есть еще одна бого­слов­ская при­чина кон­сер­ва­тизма цер­ков­ной тра­ди­ции. Через всю Библию про­хо­дит стран­ный сюжет о Боге, Кото­рый ищет чело­века. У Алек­сандра Галича была песня с посто­ян­ным при­пе­вом: «Я вышел на поиски Бога». Библия же рас­ска­зы­вает нам исто­рию, как «Бог вышел на поиски чело­века», начи­ная с момента, когда чело­век, пре­сту­пив запо­ведь, пря­чется под дере­вьями, и Бог выхо­дит, взывая: «Адам, где ты!», и окан­чи­вая эпи­зо­дом из апо­ка­лип­сиса, где мы видим слова Христа: «Се стою у двери и стучу, и к отво­ря­щему Мне войду и с ним буду». Иногда, чтобы понять какую-то книгу, важно заме­тить, чего в ней нет. Так, напри­мер, есть ли в Еван­ге­лии притча о судьбе некой овечки, кото­рая отби­лась от стада? На нее напали злые волки, но у нее был черный пояс по каратэ, как у Пре­зи­дента Путина. Бла­го­даря этому она своими рож­ками и копыт­цами отби­лась от «серых» раз­бой­ни­ков. Потом, как заяд­лая овчарка нашла по запаху пас­тыря, бро­си­лась ему на шею и ска­зала: «Вот я, доро­гой пас­тырь, дай мне орден за муже­ство первой сте­пени». Такой притчи в Еван­ге­лии нет. И здесь важно заме­тить, что не мы нашли Бога, а Он нашел нас. И тут важно само ощу­ще­ние хри­сти­а­нина: «Я прав не потому, что я умнее буд­ди­ста или мусуль­ма­нина, а потому что Бог привел меня в Цер­ковь. Не я, срав­нив всех, понял и могу все опро­верг­нуть. Не в этом дело». Есть еще ощу­ще­ние под­лин­но­сти. И с этим свя­зано поня­тие Цер­ковь. Цер­ковь по-гре­че­ски звучит как «эклис­сиа». Почти во всех учеб­ни­ках по бого­сло­вию гово­рится, что слово «эклис­сиа» озна­чает собра­ние. Но это неправда. Чисто фило­ло­ги­че­ски при­ставка «эк» – жить, а само слово «эклис­сиа» про­ис­хо­дит от гла­гола «экс­ка­лео», что озна­чает, «вызы­ваю на бой». Так вот Цер­ковь – это собра­ние вышед­ших. У одного аме­ри­кан­ского писа­теля-фан­та­ста есть роман, кото­рый еще в юно­ше­ские годы запал мне в душу. Про­из­ве­де­ние напи­сано в стиле анти­уто­пии. Автор изоб­ра­жает иде­ально-отвра­ти­тель­ный мир типа ору­э­лов­ского «1984-го». И вот в этом отвра­ти­тель­ном мире у власти нахо­дится каста экс­тра­сен­сов-теле­па­тов, кото­рые могли читать мысли других. Ну, понят­ное дело, если ты можешь читать мысли своего началь­ства, то быстро смо­жешь сде­лать карьеру в любой сфере. И вот, встре­тив­шись «наверху», где-то, грубо говоря, в совете мини­стров или пар­ла­менте, они пони­мают, что все «одного поля ягоды». Поэтому и решают создать свое­об­раз­ную пара­ма­сон­скую ложу. Они не могут пуб­лично ска­зать, кто они и как им уда­лось сде­лать карьеру, потому что толпа «маглов» (лек­си­кон из книги «Гарри Поттер») рас­тер­зает их. Поэтому они пря­чутся. И вот воз­никла про­блема. Если в романе о Гарри Пот­тере дар вол­шеб­ства пере­да­ется по наслед­ству, то в этом про­из­ве­де­нии такого не про­ис­хо­дит. Воз­ни­кает вопрос: как же быть дальше? Кому пере­дать свою власть и знания? Где найти моло­дых теле­па­тов? Дать объ­яв­ле­ние в газе­тах невоз­можно, так как толпа рас­тер­зает. Поэтому они сде­лали сле­ду­ю­щее. Во время всту­пи­тель­ных экза­ме­нов в одном из веду­щих уни­вер­си­те­тов страны рядом с экза­ме­на­то­рами садится мощный теле­пат, кото­рый начи­нает неви­димо вещать: «Кто меня слышит, вой­дите в ком­нату № 106». И те ребята, у кото­рых есть хотя бы зада­ток пас­сив­ной теле­па­тии, думая, что это гово­рят по радио, идут в назван­ную ком­нату. На этом всту­пи­тель­ные экза­мены для них закан­чи­ва­ются. Ложа берет их под свой кон­троль, покро­ви­тель­ство, обес­пе­чи­вает им поступ­ле­ние в уни­вер­си­тет и даль­ней­шую карьеру.

Именно так устро­ена Цер­ковь. Цер­ковь – это собра­ние людей, кото­рые рас­слы­шали, что их зовут. Хотя Гос­подь обра­ща­ется ко всем людям, но не все слышат. А вот те, кото­рые в какую-то минуту рас­слы­шали, что к ним обра­ща­ется Гос­подь, вышли из при­выч­ной колеи своей жизни. Вот такие люди, вышед­шие из своего рода, из своих старых тра­ди­ций, оста­вив­шие отца и матерь свою, и состав­ляют цер­ков­ное собра­ние. Как в Афинах, «эклис­сиа» – тех­ни­че­ский термин, кото­рый обо­зна­чает собра­ние людей, име­ю­щих право голоса. Как и в гре­че­ском пере­воде Вет­хого Завета это слово обо­зна­чает «собра­ние Изра­иля», но не всех живу­щих в Пале­стине, а только при­над­ле­жа­щих к избран­ному народу. Таким обра­зом, люди, кото­рые услы­шали этот зов, и состав­ляют Цер­ковь.

Я не могу удер­жаться, чтобы не про­ци­ти­ро­вать одного из моих люби­мых «бого­сло­вов», неза­слу­женно забы­того, – Винни-Пуха. Одна­жды Пята­чок подо­шел к нему и попро­сил сочи­нить запевку ко дню рож­де­ния ослика Иа. На это Винни-Пух отве­тил: «Видишь ли, Пята­чок, это не так-то просто. Ведь поэзия – это не такая штука, кото­рую ты нахо­дишь, а кото­рая нахо­дит тебя. И поэтому един­ствен­ное, что мы можем сде­лать, это пойти и стать на то место, где нас могут найти». Вот это пора­зи­тель­ное опре­де­ле­ние Откро­ве­ния: «То, что меня нашло, а не то, что я нашел». А отсюда очень важен вывод: чело­век, кото­рый знает, что его нашли, чув­ствует себя по-иному, нежели изоб­ре­та­тель. Одно дело, если я знаю, что я что-то сделал, – это мое. И тогда это моя вещь – куда хочу, туда и ставлю. Поэтому есте­ственно, что если данную книгу напи­сал я, значит, я имею полное право ее испра­вить, сокра­тить или допол­нить. Но хри­сти­ан­ская вера нами пере­жи­ва­ется не как то, что сде­лали мы. А раз хри­сти­ан­ство – это не плод чело­ве­че­ской куль­туры, тогда мы не имеем право менять его и под­вер­гать суду, хотя иногда очень хочется. Честно говоря, иногда очень хочется изме­нить что-то даже в Еван­ге­лии. Вот, напри­мер, слова: «Трудно войти бога­тому в Цар­ство Небес­ное». Это очень не совре­мен­ный текст. Можно ведь и просто ска­зать: «Оли­гар­хов пус­кают без оче­реди». Или, помните, что там гово­рится: «Бла­женны нищие духом…». Было бы неплохо, если бы там было напи­сано: «Бла­женны про­фес­сора бого­сло­вия». Итак, многое хоте­лось бы изме­нить в Еван­ге­лии, но нельзя. И именно потому, что хри­сти­ан­ство – это дар, многим оно ста­но­вится непо­нят­ным.

Но если бы одна­жды настал момент, когда все хри­сти­ан­ство стало бы для меня понят­ным, в этот день я бы, навер­ное, стал ате­и­стом. Я бы поду­мал, что умные люди одна­жды собра­лись и все вот это изго­то­вили. И, значит, тогда на всем хри­сти­ан­стве нужно ста­вить жирный штамп: «Сде­лано чело­ве­че­ством. Это не от Бога». Поэтому когда я вижу в хри­сти­ан­ской дог­ма­тике какие-то раци­о­наль­ные несов­ме­сти­мо­сти, как, напри­мер, догмат о Святой Троице: «три рав­ня­ется одному» или, скажем, как сов­ме­стить два дог­мата? А именно о Боже­ствен­ном все­ве­де­нии и догмат хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии: «чело­век – это сво­бода»? Еще хри­сти­ан­ский фило­соф X-го века Бойль недо­уме­вал: «Какое боже­ство меж истин двух войну зажгло?» Он имел в виду две истины: истину Боже­ствен­ного все­ве­де­ния и чело­ве­че­скую сво­боду. Причем здесь не может быть ника­кого про­цент­ного соот­но­ше­ния. Нельзя ска­зать, что на девя­но­сто про­цен­тов мир и моя судьба зави­сит от Бога, а на два про­цента от меня. Будет гораздо пра­виль­нее, если мы скажем, что на сто про­цен­тов она зави­сит от Бога и настолько же от меня. На уровне теории это трудно сов­ме­стить, а на уровне прак­тики Фома Аквин­ский дал пре­крас­ный ответ: «Мы должны молиться так, как если бы все зави­село только от Бога, а рабо­тать мы должны так, как будто все зави­сит от нас». На уровне прак­тики это очень точный ответ, а вот на уровне теории, пожа­луй, ни одному хри­сти­ан­скому фило­софу не уда­лось отве­тить на этот вопрос абсо­лютно понятно.

Однако я поставлю на полях еще одну пометку. Про­блема эта дей­стви­тельно очень слож­ная. А уди­ви­тельно вот что: эта про­блема отсут­ствует в индий­ской фило­со­фии. Какое бы направ­ле­ние индий­ской мысли мы не взяли, там эта про­блема просто не ста­вится. В индий­ской фило­со­фии не обсуж­дают вопрос само­сто­я­ния чело­века перед лицом Боже­ства. «Ты есть боже­ство. А как я, явля­ясь частью этого боже­ства, могу не зави­сеть от целого, частью кото­рого я соб­ственно явля­юсь». Вот почему эта про­блема перед инду­сами даже не ста­вится.

Если я до конца не знаю, как что устро­ено, я должен быть пре­дельно осто­ро­жен, когда пробую вме­шаться или что-то поме­нять. Весь опыт два­дца­того века учит нас тому, как опасно бывает чело­ве­че­ское вме­ша­тель­ство в те про­цессы, смысла кото­рых мы до конца не пони­маем. Так вот хотя бы этот печаль­ный опыт реформ должен бы был научить нас осто­рож­но­сти при про­воз­гла­ше­нии при­зы­вов вроде: «А давайте еще доре­фор­ми­руем и Цер­ковь». И вот я пола­гаю, что ради того, чтобы сохра­нить душев­ное и пси­хо­ло­ги­че­ское здо­ро­вье нации, у кото­рой и так голова кругом идет от все­воз­мож­ных пере­мен, именно сейчас Цер­ковь должна сохра­нять кон­сер­ва­тив­ную пози­цию.

Более того, я считаю, что кон­сер­ва­тизм – это источ­ник радо­сти. Ведь вели­кая радость, когда хотя бы где-то не нужно ничего менять. Вот, напри­мер, я веду доста­точно твор­че­ский образ жизни: все время в поезд­ках, нужно интен­сивно рабо­тать умственно. Все время нужно что-то писать, давать какие-то интер­вью, и мне это очень нра­вится. Вспо­ми­на­ется случай, когда лет десять тому назад Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий пред­ло­жил мне на выбор любой храм Москвы: «Вот куда хочешь, туда тебя и опре­де­лим». Я долго не думал и сразу выбрал храм Св. Иоанна Пред­течи на Крас­ной Пресне. К этому реше­нию у меня был свой мотив: здесь я кре­стился, был при­хо­жа­ни­ном, оттуда брал направ­ле­ние в семи­на­рию. И вот как только я сказал это, у Пат­ри­арха мельк­нула по лицу какая-то стран­ная тень. Под­го­то­вили указ и меня опре­де­лили. А спустя неко­то­рое время я стал выяс­нять в Пат­ри­ар­хии, почему Свя­тей­ший тогда так отре­а­ги­ро­вал. И ока­за­лось, что этот храм счи­та­ется ссыль­ным. В совет­ские вре­мена свя­щен­ни­ков, кото­рые про­штра­фи­лись перед госу­дар­ством, высы­лали в отда­лен­ную мест­ность. Те, кото­рые нару­шили какие-то цер­ков­ные каноны или пра­вила, скажем, увлек­шись алко­го­лем, вот они-то и попа­дали в этот храм. Госу­дар­ству, конечно же, было выгодно, что в Церкви были пьян­ству­ю­щие свя­щен­ники. И чем их больше, тем больше пользы для про­па­ганды науч­ного ате­изма. Поэтому совет­ская власть не тре­бо­вала при­ня­тия каких-то мер по отно­ше­нию к ним. Для Пат­ри­ар­хии же это был печаль­ный факт. Бога­тыми хра­мами счи­та­лись те, что нахо­ди­лись или на клад­бище, или в районе метро. На фоне других мос­ков­ских храмов наш счи­тался бедой. И именно туда я напро­сился. Конечно, тогда я сразу спо­хва­тился: «Как в штраф­бат…». Но сейчас очень рад, что все про­изо­шло именно так. В этом храме я почти нико­гда не про­из­ношу про­по­веди, даже в вос­крес­ной школе не пре­по­даю. И книги мои там не про­да­ются. Более того, я очень рад, что в этом храме я не про­фес­сор Кураев, а просто диакон; что за два­дцать лет там ничего не поме­ня­лось: все молитвы, пес­но­пе­ния и чтения про­из­но­сятся именно так, как и много лет назад. И поэтому мне очень дорого, что в моем храме нет каких-то при­клю­че­ний и изме­не­ний. Там все те же лица, те же молитвы. Может быть, и те же грехи. Вот на этом мне хоте­лось бы завер­шить обос­но­ва­ние тезиса о том, почему в Церкви счи­тают, что кон­сер­ва­тизм «это хорошо». По этому поводу вспо­ми­на­ются слова из песни Андрея Мака­ре­вича: «Не стоит про­ги­баться под измен­чи­вый мир…» Про­дол­же­ние все мы, навер­ное, помним.

Теперь мне бы хоте­лось пого­во­рить о еще одной нега­тив­ной черте цер­ков­ного кон­сер­ва­тизма. Пра­во­сла­вие со сто­роны вос­при­ни­ма­ется, как мир огра­ни­че­ний. Хоте­лось бы затро­нуть вопрос: что именно Цер­ковь не раз­ре­шает, что она огра­ни­чи­вает? Начнем, пожа­луй, с того, как Цер­ковь огра­ни­чи­вает мысль чело­века. Те барьеры, с помо­щью кото­рых Цер­ковь огра­ни­чи­вает сво­боду фило­соф­ского полета мысли, назы­ва­ется дог­ма­тами. Инте­ресно, есть ли в этом зале эрудит, кото­рый смог бы ска­зать, сколько дог­ма­тов в Пра­во­слав­ной Церкви. Это «вопрос на засыпку» сту­ден­там пер­вого курса семи­на­рии в конце года. Изда­лека кажется, что их безум­ное коли­че­ство. На самом деле, если посмот­реть с точки зрения строго кано­ни­че­ской, выяс­нится, что в Пра­во­сла­вии только один дог­ма­ти­че­ский текст – «Символ веры». Таким обра­зом, догмат – это веро­учи­тель­ная истина, при­ня­тая Все­лен­ским Собо­ром. Заметьте, не Помест­ным. Это даже не фор­мула какого-то свя­того отца, не просто биб­лей­ский текст. А именно биб­лей­ский текст, истол­ко­ван­ный веро­учи­тель­ным опре­де­ле­нием Все­лен­ского собора. Опять же, это не аргу­менты, кото­рые при­во­ди­лись на соборе в пользу пра­во­слав­ного учения, а конеч­ный вывод. Все­лен­ских собо­ров в Церкви было семь, и только первый (Никей­ский) принял догмат в полном смысле этого слова. Все же осталь­ные соборы лишь допол­няли дог­ма­ти­че­ское учение.

 

Теперь, с Вашего поз­во­ле­ния, давайте на неко­то­рое время пре­вра­тим наш зал в класс вос­крес­ной школы для малень­ких дети­шек, где на уроке Закона Божия раз­би­рают «Символ веры». Начи­на­ется этот доку­мент со слова «верую». И вот самое первое слово этого Сим­вола сви­де­тель­ствует о высо­кой куль­туре фило­соф­ской мысли. Потому что только чело­век с хоро­шим фило­соф­ским вос­пи­та­нием может раз­ли­чить, где вера, а где знание. Так вот этот чело­век может для себя опре­де­лить: «вот в это я верю, а это я знаю, а об этом у нас в городе все гово­рят». Вот какой-нибудь обык­но­вен­ный колдун не сможет пове­рить. «Да Вы что! И моя бабушка так делала, и я так делаю. Это я Вам точно говорю». То, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь выра­жает свое вос­при­я­тие Бога и чело­века в модаль­но­сти веры, уже сви­де­тель­ствует об усво­е­нии ею куль­туры фило­соф­ской антич­ной мысли. «Верую!» Инте­ресно заме­тить, что этот глагол стоит в первом лице един­ствен­ного числа. Это очень важно, потому что арха­и­че­ское обще­ство мыслит ввысь. Хри­сти­ан­ство вошло в мир с уди­ви­тель­ными сло­вами Тер­тул­ли­ана: «хри­сти­а­нами не рож­да­ются, хри­сти­а­нами ста­но­вятся». Один из самых вели­чай­ших даров, кото­рый хри­сти­ан­ская рево­лю­ция при­несла миру, есть лич­ност­ного само­сто­я­ния. Рели­гия пере­стала быть уделом только госу­дар­ствен­ной или наци­о­наль­ной тра­ди­ции. Хри­сти­ан­ство предо­ста­вило людям право выбора: «Выйди из своего род­ства и войди в новый рай», «Вы теперь не народ, а народ Божий». И это лич­ност­ное «Я» озна­чает «верую».

Далее: «во Еди­ного Бога …» Что каса­ется Еди­ного Бога, то с этим тези­сом навряд ли будет спо­рить какой-то рели­ги­оз­ный фило­соф. И, дей­стви­тельно, где мир рели­гии ста­но­вится более глу­бо­ким, чем мир магии (будь то в Индии, Греции или Пале­стине), фило­соф­ская мысль всегда при­хо­дила к выводу о един­стве Бога. Всем нам известно такое мнение, что Цер­ковь своими дог­мами уни­жает чело­века и огра­ни­чи­вает сво­боду его мысли. Так вот очень легко это гово­рить, не зная хри­сти­ан­ской дог­ма­тики. Но давайте мы по ходу крат­кого изло­же­ния хри­сти­ан­ской дог­ма­тики попы­та­емся выяс­нить, а есть ли в этом что-то уни­жа­ю­щее чело­века? Итак, «верую во Еди­ного Бога Отца…» Это очень редкое утвер­жде­ние и далеко не оче­вид­ное для разных рели­гий мира. Ведь мало кто спо­со­бен видеть в Боге Отца. Для гре­че­ских поэтов и фило­со­фов было оче­вид­ным, что слово «Бог» (гр: Феос) про­ис­хо­дит от слова «феин» – убе­гать. Платон это пояс­нял так: когда-то древ­ние люди назы­вали богами пла­неты, потому что они дви­га­лись. Так вот эти пла­неты – Марс, Сатурн, Венера – это боги, кото­рые посто­янно дви­га­лись. Позже появи­лось другое пони­ма­ние: боги названы богами, потому что они убе­гают от чело­ве­че­ской мысли. И вот этим-то богам до людей нет дела. Истин­ному Богу, по их мнению, нет дела. И даже вели­кий Платон как-то сказал: «Те люди, кото­рые счи­тают, что мир создан для их блага, подобны крысам, кото­рые живут в цар­ском дворце и думают, что он построен для их ком­форта». У чело­века нет надежды уви­деть Отца на небе­сах. Разные веди­че­ские рели­гии пони­мают это по-своему. Возь­мем, напри­мер, дао­сизм. «Дао» правит миром. Но разве «дао» – это Отец? Разве можно при­пи­сать «дао» оте­че­скую заботу и любя­щий взгляд по отно­ше­нию к людям. Хри­сти­ан­ский Символ веры отве­чает на глав­ный вопрос, кото­рый задал когда-то Данте: «Я поднял глаза на небо, чтобы уви­деть, видят ли меня». Так вот Символ веры гово­рит, что наше отно­ше­ние к Богу – это отно­ше­ние к любя­щему Отцу, любя­щий взгляд, обра­щен­ный к чело­веку.

Далее: «Верую во Еди­ного Бога Отца Все­дер­жи­теля…» И это очень важно. Потому что это значит, что все, что про­ис­хо­дит в мире, про­ис­хо­дит не без воли Боже­ства. Не все люди с этим согласны. Вот сейчас я при­веду слова чело­века, кото­рый счи­тает иначе. «Бог, оби­та­ю­щий в груди моей, влияет только на мое созна­ние; на внеш­ний мир, на общий ход вещей не про­сти­ра­ется Его вли­я­ние». В этих сти­хо­твор­ных стро­ках выра­жено само­ощу­ще­ние боль­шин­ства совре­мен­ных людей, но Бога автор этих строк не отверг. Иногда при­хо­дится слы­шать фразы вроде: «Бог у меня в сердце, поэтому мне не нужны бого­слу­же­ния». Об этом очень любит гово­рить извест­ный рос­сий­ский актер Задор­нов. Так вот, когда я от него это слышу, у меня воз­ни­кает вопрос, кото­рый я, к сожа­ле­нию, не могу задать ему лично: «А как Он туда попал?» «Если Бог в Вашем сердце, то как Он туда попал? Вы что, про­сили Его туда войти?» «Бог, оби­та­ю­щий в груди моей, влияет только на мое созна­ние; на внеш­ний мир, на общий ход вещей не про­сти­ра­ется Его вли­я­ние». Кто об этом дога­дался, кого я цити­рую? Это Фауст. И про­дол­же­ние: «Мне тяжко. От непол­ноты такой я жизнь отверг и смерти жду с тоской». Вот чему про­ти­во­стоит наш догмат. Бог – Все­дер­жи­тель. А это озна­чает: чтобы не про­изо­шло с тобой, пойми, любя­щая рука при­кос­ну­лась к тебе, пусть даже при­чи­няя боль. И поэтому есть надежда на исце­ле­ние, на какой-нибудь рост через боль. Эта одна из глав­ных тайн хри­сти­ан­ского пере­жи­ва­ния: попро­бо­вать понять смысл боли.

В мае про­шед­шего года на Саха­лине у меня была встреча (запом­ни­лось назва­ние) в Южно-Саха­лин­ском фили­але Даль­не­во­сточ­ной госу­дар­ствен­ной ака­де­мии биз­неса и менедж­мента. И вот на этой встрече мне был задан вопрос из зала по поводу хри­сти­ан­ского отно­ше­ния к боли и стра­да­ниям. Я привел слова извест­ного подвиж­ника наших дней архи­манд­рита Иоанна (Кре­стьян­кина), кото­рые он сказал когда-то пра­во­слав­ным врачам: «Ваша задача – научить боль­ного любить свою болезнь». Да, с болью нужно бороться. Но если слу­ча­ется так, что болезнь не поки­дает чело­века, входит в него навсе­гда и ста­но­вится хро­ни­че­ской. Как отно­ситься к такой боли – про­кли­нать ее, убе­гать от нее или обма­ны­вать себя? Или же попро­бо­вать понять: «Гос­поди, Ты дал мне эту боль. Помоги мне вырасти из нее!» Одним словом, нужно полю­бить свою болезнь. Рядом со мной сидел ректор этого заве­де­ния. И как только я про­из­нес эту фразу, он как взвыл: «Так что же это, чело­век должен сифи­лис и гоно­рею полю­бить?» Хри­сти­ан­ское пони­ма­ние Бога как Все­дер­жи­теля поз­во­ляет нам сохра­нить чело­веч­ность в нече­ло­ве­че­ских обсто­я­тель­ствах, всюду видеть смыс­ло­вое изме­ре­ние.

Итак: «Верую во Еди­ного Бога Отца Все­дер­жи­теля. Творца неба и земли…» В гре­че­ском языке слово «Творец» – «поэтос» (поэт). То есть тот, кто сочи­няет стихи. Вот именно это и делает Бог согласно пра­во­слав­ной вере. Что такое стихи? «Стихия». Так вот в гре­че­ском языке это слово зву­чало иначе, чем в рус­ском. Дело в том, что для совре­мен­ного рус­ского языка стихия – это намек на что-то неуправ­ля­е­мое, сти­хий­ное, бес­кон­троль­ное, хао­ти­че­ское. В гре­че­ском же языке слово это слово про­ис­хо­дит от гла­гола «иду строй­ными рядами». Этот термин озна­чает дви­же­ние фаланги. То есть не дви­же­ние толпы, кото­рая бро­са­ется с дубин­ками на неан­дер­таль­цев, а когда про­яв­ля­ется воен­ное искус­ство, умение пра­вильно дви­гаться на поле боя. И вот именно это пра­виль­ное, регу­ляр­ное пере­дви­же­ние и есть стихия.

Этот мир в антич­ном пони­ма­нии создан из четы­рех стихий: вода, воздух, земля и огонь. Все эти стихии гар­мо­нично, разумно соче­та­ются друг с другом, в чем-то усту­пая, в чем-то уси­ли­ва­ясь, а где-то и спле­та­ясь в слож­ный космос. Задача Творца, кото­рый изна­чально создал эти стихии, сде­лать из них пест­рый ковер в кос­мосе. Из этих стихий Бог сочи­няет космос в полном смысле этого слова. Сочи­нять – значит рас­по­ла­гать по чину, по порядку. В молит­вах на освя­ще­ние воды, кото­рые читает свя­щен­ник в день празд­но­ва­ния Кре­ще­ния Гос­подня, есть такие слова: «Ты, Гос­поди, от четы­рех стихий всю тварь сочи­ни­вый…». Таким обра­зом, Бог, как поэт, творит этот мир словом. И это очень важно в биб­лей­ском виде­нии мира: именно Боже­ствен­ное и поэ­ти­че­ское Слово, кото­рое было вна­чале, и создает мир. Не физио­ло­ги­че­ские отправ­ле­ния богов стоят у исто­ков кос­моса, как это в лири­че­ских мифо­ло­гиях, где боги сово­куп­ля­ются и порож­дают космос. А есть разум­ное твор­че­ство, поэ­ти­че­ское.

Если обра­титься к совре­мен­ной худо­же­ствен­ной лите­ра­туре, то можно уви­деть, что все это кра­сиво выра­жено, скорее не на бого­слов­ском, а на худо­же­ствен­ном языке, в «Хро­ни­ках Нарнии» Льюиса. Это попытка пере­дать на худо­же­ствен­ном языке изна­чаль­ную биб­лей­скую хри­сти­ан­скую инту­и­цию. Сво­бод­ное, разум­ное, поэ­ти­че­ское твор­че­ство как источ­ник миро­зда­ния. Бог есть Творец неба и земли. Дело в том, что древ­ние евреи не знали слова, кото­рое несло бы такую смыс­ло­вую нагрузку, как гре­че­ское слово «космос». И поэтому древ­ние евреи, когда хотят ска­зать «все, кто есть», гово­рят: «небо и земля». Поэтому когда гово­рится, что Бог – творец неба и земли, име­ется в виду, что Он – Творец всего. Во многих рели­гиях у неба и земли разные творцы. Небе­сами управ­ляют высо­кие, добрые боги, а мы тут, на земле, «как тара­каны», и «бог у нас тара­кан». Да и вообще, Вы знаете, это какой-то бог-неудач­ник созда­вал наш мир и имя его – даже страшно ска­зать. Апо­кри­фи­че­ские так назы­ва­е­мые Еван­ге­лия назы­вали это жуткое имя, но ска­зать его вслух непри­лично. Так вот, какой-то жуткий демон созда­вал чело­века неиз­вестно из чего, какие-то страш­ные демоны созда­вали чело­ве­че­ские органы и т.д.» Зна­че­ние этого мифа состоит в том, чтобы чело­век воз­не­на­ви­дел свое тело. «Чело­ве­че­ское тело – это тюрьма, в кото­рой томятся частицы Софии – выс­шего Бога. Поэтому воз­не­на­видь это тело, этот мир и посто­янно помни, что его созда­вали страш­ные чудо­вища». «Поэтому не люби здесь ничего и, вообще, убегай из этого мира и т.п.»

Хри­сти­ан­ство видит мир целым. Бог, создав­ший дух, создал и мате­рию. Суще­ствует один источ­ник про­ис­хож­де­ния види­мого и неви­ди­мого мира. И вот ока­зы­ва­ется, что хри­сти­ан­ство добрым глазом смот­рит на мир телес­но­сти и мате­ри­аль­но­сти. Потому что телес­ность должна быть освя­щена и спа­сена. Телес­ность, в конце концов, была вос­при­нята самим Богом. Это и есть первый член Сим­вола веры. Даль­ней­шие члены гово­рят об основ­ных еван­гель­ских собы­тиях.

«И во Еди­ного Гос­пода, Иисуса Христа, Сына Божия, Еди­но­род­ного…». Вот очень инте­рес­ное слово «еди­но­род­ный». Известно, что оно не биб­лей­ского про­ис­хож­де­ния. Да, оно упо­треб­ля­ется в Новом Завете, но в гре­че­ском языке оно упо­треб­ля­лось еще Пла­то­ном, кото­рый при­ла­гал его к кос­мосу. Космос – еди­но­род­ный сын боже­ства. Хри­сти­ан­ство же это слово пере­дает от кос­моса к Богу-Сыну. Но ведь биб­лей­ское отно­ше­ние Бога и кос­моса – это не отно­ше­ние рож­де­ния; это отно­ше­ния твор­че­ские. Вот, напри­мер, есть моя книга, и есть я. Так вот отно­ше­ние Бога к чело­веку – это мое отно­ше­ние к этой книге. Я эту книгу создал, но я не явля­юсь плен­ни­ком этой книги. Вот так и Бог не явля­ется плен­ни­ком зако­нов кос­моса, им создан­ных. Вот поэтому Бог может про­щать, где законы кос­моса велят нака­зать. Поэтому для хри­сти­а­нина не инте­ресна идея кармы. Поэтому нам скучно в фило­со­фиях, кото­рые утвер­ждают, что Бог не может быть неза­ви­си­мым от кармы, что Он ей под­чи­ня­ется. Вот, напри­мер, я взял свою книгу и загнул в ней стра­ницу, а Вы ее ото­рвали. Так это совсем не озна­чает, что Вы мне ухо ото­рвали. Эта книга и я не одно и то же. Поэтому если Вы слы­шите в какой-нибудь про­по­веди или чита­ете в какой-нибудь книге: «Бог, то есть космос или при­рода, то есть Бог» – это язы­че­ская про­по­ведь, так как в хри­сти­ан­стве такого равен­ства быть не может. Еди­но­ро­ден Богу только Бог, еди­но­су­щен Отцу только Сын. Или скажу иначе: при­рода нам не мать – при­рода нам сестра.

Далее: «…Иже от Отца рож­ден­ного прежде всех век…». Это инте­рес­ная фор­мула. Для язы­че­ского миро­воз­зре­ния, скажем нео­пла­то­ни­ков, – это вер­шина фило­со­фии. Здесь так же при­сут­ствует идея тро­ич­но­сти Боже­ства. Но в чем отли­чие лири­че­ских триад от веры в Троицу? Дело в том, что лири­че­ские триады – это отра­же­ние еди­ного Бога в водах кос­моса. В веди­че­ской фило­со­фии один бог дро­бится на мно­же­ство ликов в мире исто­рии. Когда Бог про­яв­ляет себя как Созда­тель, Он являет себя в виде Вишну. Когда Он хочет пока­зать себя как раз­ру­ши­тель, при­ни­мает на себя облик Шивы. Эта идея зна­кома исто­рии хри­сти­ан­ской Церкви. Она при­над­ле­жит Свя­ти­телю Афа­на­сию, кото­рый никак не мог разо­браться во вза­и­мо­от­но­ше­ниях между Богом Отцом и Сыном. Он учил, что когда Бог делает одно дело, Он про­яв­ляет себя как Отец, когда делает что-то другое – как Сын. Таким обра­зом, у него полу­ча­лось, что Отец и Сын – это маски, кото­рые наде­вает на себя без­лич­ност­ное суще­ство для того, чтобы поучаст­во­вать в той или иной миро­вой функ­ции. Хри­сти­ан­ская мысль раз­де­ляет бого­сло­вие и кос­мо­ло­гию. Тео­ло­гия и кос­мо­ло­гия – это не одно и то же. И тео­ло­ги­че­ское раз­ли­чие Отца, Сына и Духа не имеет ника­кого отно­ше­ния к исто­рии кос­моса. «Прежде всех век…». Прежде начала кос­ми­че­ской исто­рии была Троица, неза­ви­симо ни от каких кос­ми­че­ских про­яв­ле­ний и миро­управ­ля­ю­щих функ­ций.

Позже появ­ля­ется инте­рес­ное слово: «еди­но­сущ­ный». Это слово инте­ресно вспом­нить, говоря о цер­ков­ном кон­сер­ва­тизме. Потому что исполь­зо­ва­ние этого слова в Сим­воле веры – потря­са­ю­щий модер­низм.

Во-первых, этого слова нет в Библии. Заметьте, какое муже­ство нужно было иметь, чтобы для крат­кого изъ­яс­не­ния биб­лей­ской веры исполь­зо­вать небиб­лей­ское слово.

Во-вторых, это слово уже было охва­чено язы­че­ской фило­со­фией, осо­бенно нео­пла­то­ни­ками.

И, нако­нец, третье: уже был бого­слов, кото­рый пытался поза­им­ство­вать это слово в веди­че­ской фило­со­фии и при­вне­сти его в Цер­ковь. Это прежде упо­ми­на­е­мый нами Павел Само­сат­ский. И против него в 282‑м году был собор в Антио­хии. Так вот, каково это было: взять слово веди­че­ской фило­со­фии осуж­ден­ного Цер­ко­вью в III-м веке, и это слово отмыть, отре­ста­ври­ро­вать и пере­не­сти в интел­лек­ту­аль­ную икону Пра­во­сла­вия? Вера – это интел­лек­ту­аль­ная икона Пра­во­сла­вия. Это огром­ный подвиг муже­ства. Мы с Вами можем понять, почему огром­ное коли­че­ство цер­ков­ных людей, даже святых, в свое время не при­няли этот термин. С этим была свя­зана тра­ге­дия жизни свя­того Васи­лия Вели­кого и Гри­го­рия Бого­слова. Нет, они при­ни­мали это. Но вот, скажем, Васи­лий Вели­кий, как мудрый пас­тырь и духов­ник, пони­мал, что многие люди, кото­рые фор­мально не согла­ша­ются с Никей­ским собо­ром, нахо­дятся не на сто­роне Ария. Это еретик, кото­рый считал, что Сын не еди­но­су­щен Отцу, что Сын – это тварь. Поэтому, когда Бог решил создать мир, Он для начала создал «моло­ток», с помо­щью кото­рого пла­ни­ро­вал создать все осталь­ное. Таким обра­зом, по мысли Ария, Сын – это инстру­мент, с помо­щью кото­рого Бог сотво­рил космос, и Его никак нельзя назвать Богом. Это, конечно, воз­му­ти­тель­ная идея. Очень многие люди, и в первую оче­редь епи­скопы, ска­зали: «Мы не согласны с Арием. Но и с Афа­на­сием мы также не согласны. Ана­фема Арию, но ана­фема и Афа­на­сию. Как он мог веди­че­ское слово, уже осуж­ден­ное нашими отцами, исполь­зо­вать в Сим­воле веры?» Так вот, Свя­ти­тель Васи­лий пони­мал, что все эти люди серд­цем Пра­во­слав­ные, что они испо­ве­дуют Истину: «Иисус есть истин­ный Бог». Но им очень трудно согла­ситься с этой фор­му­ли­ров­кой и поэтому он ста­рался очень мягко с ними гово­рить. Он не ана­фе­мат­ство­вал их, он сослу­жил с ними, уго­ва­ри­вал их. «Подо­ждите, пой­мите глав­ную суть!» А потом они уже поняли бы, зачем нужно исполь­зо­вать это слово. На первом Все­лен­ском соборе, кото­рый состо­ялся в 325 году, при­сут­ство­вала и ари­ан­ская партия. Как Вы дума­ете, при­няли бы эти бого­словы пра­во­слав­ный вари­ант? Вот если бы такое про­изо­шло сего­дня, где-нибудь в Женеве или Нюрн­берге? Чем бы зани­ма­лись бого­словы на этом собра­нии? Искали бы кон­сен­сус. Но не так вели себя отцы пер­вого Все­лен­ского собора. Они много дней про­вели в поис­ках, но они искали повод пору­гаться. Они искали слово, кото­рое вызвало бы воз­му­ще­ние у собе­сед­ни­ков. Вот и пред­ло­жили: «Хри­стос-Сын есть Бог». Согласны? Конечно, пра­во­слав­ные согласны. И ариане также согласны. Если и они согла­си­лись, значит, здесь что-то не так.

При­веду пример из совре­мен­ной жизни. Лет десять назад в Москве состо­ялся шикар­ный прием по случаю при­бы­тия гостей из Парижа. И встре­тил я на этом бан­кете рав­вина. Под­хо­дит он ко мне, и гово­рит: «Вы знаете, а ведь я тоже считаю, что Хри­стос Бог». Он, навер­ное, думал, что я ради такого дела бокал с шам­пан­ским из рук уроню. Но он не на того напал. Я ему говорю: «Вы, оче­видно, хотите ска­зать, что, согласно Псал­тири, все евреи боги». «Да, все мы боги, и Иисус, как один из нас, в этом смысле тоже Бог». Вот когда ариане гово­рили, что Хри­стос Бог, они при­ме­няли извест­ный иезу­ит­ский прин­цип, кото­рый назы­ва­ется «резер­ва­тио мен­тали». То есть они знали, что собе­сед­ник пони­мает данное слово иначе, но не уточ­няли своего пони­ма­ния. Как гово­рится: «За победу!», а в ско­боч­ках: «За нашу победу!» Зная эти приемы ариан, отцы Все­лен­ского собора не согла­ша­лись с этой фор­му­ли­ров­кой. Дальше решили ска­зать: «Сын – это сила Боже­ства». Ариане снова согла­ша­ются. Инте­ресно, почему? Ока­зы­ва­ется, в Свя­щен­ном Писа­нии саранча названа силой Боже­ства. Одним словом, долго искали и нашли термин, кото­рый нельзя пере­врать, «еди­но­сущ­ный». Здесь все ясно: Сын и Отец одна сущ­ность. На этот раз ариане не согла­си­лись. Таким обра­зом, пра­во­слав­ные нашли слово, с помо­щью кото­рого смогли отде­литься от ариан. Но тогда это не все пони­мали.

Одна­жды меня воз­му­тила строчка из книги отца Иоанна Мей­ен­дорфа. Это вели­кий цер­ков­ный исто­рик, бого­слов и писа­тель. Я всегда с любо­вью читаю его книги, но тут меня уди­вила фраза: «Вели­чай­шая заслуга свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого перед Цер­ко­вью состоит в том, что он при­ру­чил мона­ше­ство». Меня это воз­му­тило: «Как это так, мона­ше­ство – это древ­няя тра­ди­ция, опора для Церкви, а тут его еще кто-то при­ру­чает!» Конечно, сейчас, позна­ко­мив­шись с исто­рией мона­ше­ства с момента его зарож­де­ния, я вижу, что отец Иоанн был прав. Во все века мона­ше­ство – это полюс сво­боды Церкви. Мона­ше­ство в Церкви – это школа демо­кра­тии. Потому что мона­стыри сами изби­рают себе игу­ме­нов. Мона­ше­ская община сама выби­рает себе духов­ника, каз­на­чея, сама выра­ба­ты­вает себе устав. Это с точки зрения внеш­ней. С внут­рен­ней же сто­роны монах – это чело­век, кото­рый менее всего связан с миром. У него нет своего иму­ще­ства, семьи. И поэтому его труд­нее пой­мать, заце­пить на крючок. Так, один поэт, кото­рый был скло­нен к мона­ше­скому образу жизни, напи­сал: «Не верь, не бойся, не проси!» Это озна­чает: «не верь обе­ща­ниям началь­ства, не бойся угроз началь­ства и не проси началь­ство ни о чем». Это искрен­ность мона­ше­ской жизни. В этом случае можно вспом­нить извест­ную фразу: «выжи­ва­ние в ГУЛАГе». Если чело­век обрел эту сво­боду, то есть ни о чем не просит, не ожи­дает наград, не боится нака­за­ний, он ста­но­вится неуправ­ля­е­мым. А здесь уже важно не пере­сту­пить грань. Так как при непра­виль­ном поль­зо­ва­нии любая сво­бода выли­ва­ется в анар­хию. И такое в исто­рии Церкви было неод­но­кратно. Доста­точно вспом­нить глав­ный цер­ков­ный кон­фликт, кото­рый про­изо­шел в VIII-IX сто­ле­тиях. Это кон­фликт между мона­хами и пат­ри­ар­хами. Между пре­по­доб­ным Фео­до­ром Сту­ди­том и его мона­сты­рем, с одной сто­роны, и Кон­стан­ти­но­поль­скими свя­ти­те­лями – с другой, так назы­ва­е­мая Ака­ки­ан­ская схизма. Сле­дует заме­тить, что с обеих сторон были святые люди. Пре­по­доб­ный Феодор Студит – с одной, и свя­ти­тели Тара­сий, Мефо­дий и Игна­тий – с другой. Сего­дня также при­хо­дится стал­ки­ваться со слу­ча­ями, когда отдель­ные мона­стыри и даже монахи, для кото­рых голос Синода, мит­ро­по­лита или пат­ри­арха имеют вто­ро­сте­пен­ное зна­че­ние, пыта­ются выска­зы­вать свое личное мнение по поводу, скажем, нало­го­вых кодов. Так вот такая сво­бода может вырож­даться в анар­хию. И свя­ти­тель Васи­лий ока­зался в очень слож­ной ситу­а­ции. Так как многие монахи стали его оппо­нен­тами. Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов пишет в одном из писем свя­ти­телю Васи­лию, что он был на каком-то празд­нике и за тра­пе­зой на него набро­си­лись: «Что, вы, мол, там с Васи­лием! Почему ере­ти­ков не ана­фе­мат­ству­ете, сами вы тоже ере­тики…». Таким обра­зом, мы видим, что слово, кото­рое было выбрано на соборе, метко пора­жало ере­ти­ков, но при этом вызы­вало сомне­ния в цер­ков­ной среде.

Вер­немся к нашей теме о кон­сер­ва­тизме. Это слово с латин­ского языка пере­во­дится как «сохра­нять». Но разные вещи хра­нятся по-раз­ному. Напри­мер, если мы хотим сохра­нить книгу, это просто – поста­вить ее за стекло. Чтобы сохра­нить рыбу, нужно соль доба­вить. А что, если мы хотим сохра­нить школу? Не само здание школы, а школу как пре­ем­ствен­ность поко­ле­ний. Для этого нам нужно будет делать обнов­ле­ния: при­ни­мать новых сотруд­ни­ков, учи­те­лей и уча­щихся. Таким обра­зом, разные вещи сохра­ня­ются по-раз­ному. Иногда, для того чтобы сохра­нить, нужно обно­вить. Иногда, для того чтобы сохра­нить, необ­хо­димо что-то новое впу­стить. Так и сделал первый Все­лен­ский собор. Для сохра­не­ния старой, апо­столь­ской веры он взял неа­по­столь­ское слово и ввел его в святая святых хри­сти­ан­ства – в Символ веры.

После этого в Сим­воле веры идет упо­ми­на­ние о рож­де­нии Христа от Духа Свя­того и Марии Девы, о рас­пя­тии при Понтии Пилате. И вот здесь есть важные слова: «Нас ради чело­век и нашего ради спа­се­ния…». Это озна­чает, что все про­ис­хо­дит в мире ради чело­века. Как сказал один аме­ри­кан­ский социо­лог: «Рели­гия – это дерз­кая попытка счи­тать всю все­лен­ную зна­чи­мой для чело­века».

Далее в Сим­воле веры гово­рится о воз­не­се­нии Христа, Кото­рый «вос­крес в третий день по Писа­ниям». С одной сто­роны, это исто­ри­че­ское собы­тие, опи­сан­ное апо­сто­лами, с другой – то одно из глав­ных упо­ва­ний хри­сти­ан­ства. И одно из самых глав­ных раз­ли­чий между рели­ги­ями мира заклю­ча­ется в ответе на вопрос: «Что Бог спа­сает?» В боль­шин­стве рафи­ни­ро­ван­ных фило­со­фий гово­рится, что Бог спа­сает душу, то есть самого себя. «Твоя душа – это частичка Боже­ствен­ного духа, на время вме­щен­ная в клетку тела. И одна­жды Бог забе­рет эту частичку себе, вырвав ее из кос­моса. То есть будет спа­сено то, что итак не может не спа­стись». Хри­сти­ан­ство видит чело­века целостно. Хри­стос пришел для всего чело­века. Поэтому и душу, и тело Хри­стос хочет унести в веч­ность и вос­кре­шает Свое тело и тела других людей.

Хоте­лось бы также обра­тить вни­ма­ние на слово «вопло­тив­ше­гося». С одной сто­роны, это было еван­гель­ское слово: «Слово стало плотью». Памя­туя эти слова апо­стола, отцы пер­вого Все­лен­ского собора ска­зали о рож­де­нии Христа в мир: «…вопло­тив­ше­гося…». Но спустя деся­ти­ле­тия, во время вто­рого Все­лен­ского собора, воз­никла труд­ность. Один из самых ярких защит­ни­ков пра­во­слав­ных от ариан Апол­ли­на­рий сказал: «Вы знаете, Хри­стос – это истин­ный Бог. И именно потому, что Он истин­ный Бог, когда Слово стало плотью, Боже­ствен­ный разум обитал в теле Христа. А раз в нем обитал Боже­ствен­ный разум, Христу не нужно было иметь кроме этого чело­ве­че­ский ум». Если у чело­века дома новей­ший супер­ком­пью­тер с лазер­ным прин­те­ром, то зачем ему пишу­щая машинка? Но эта идея Апол­ли­на­рия раз­ру­шала многое. Отцы собора вос­стали против него и ска­зали: «Если Хри­стос носит чело­ве­че­скую плоть, но у Него нет чело­ве­че­ской души и ума, значит, я обма­нут: кожа и кости мои, а душа не моя. И вообще, как назы­ва­ется суще­ство, у кото­рого тело есть, а души нет?» Обе­зьяна? Значит, Хри­стос «воо­бе­зья­нился», а не воче­ло­ве­чился? В итоге ко вто­рому Все­лен­скому собору стало понятно, что Символ веры нужно допол­нить. Вот его и допол­нили словом «воче­ло­ве­чился». И чтобы под­черк­нуть чело­веч­ность Христа, было добав­лено «…от Девы Марии«. И вот теперь мы подо­шли к самой инте­рес­ной стра­нице в исто­рии хри­сти­ан­ской мысли. Все после­ду­ю­щие соборы ком­мен­ти­ро­вали именно это поло­же­ние Сим­вола веры. Почему воз­никла необ­хо­ди­мость спустя тысячи лет вер­нуться к этой теме? В про­по­ве­дях индий­ских про­по­вед­ни­ков пан­те­и­сти­че­ского толка встре­ча­ется такое опи­са­ние соеди­не­ния чело­века и Бога: «Как капля дождя, пада­ю­щая в океан, сли­ва­ется с ним, так и душа чело­века соеди­ня­ется с Брах­ма­ном». «Как искорка огня, под­ни­ма­ю­ща­яся в небо, сли­ва­ется со светом солнца, так и твоя душа сли­ва­ется со светом Боже­ства». Воз­ни­кает вопрос: когда чело­век встре­ча­ется с Богом, что про­ис­хо­дит с чело­ве­ком? Ответ пан­те­и­сти­че­ской фило­со­фии: чело­век исче­зает, рас­тво­ря­ется в нир­ване, то есть про­ис­хо­дит декон­струк­ция лич­но­сти. Пред­ста­вим, как трудно было антич­ной мысли вос­при­нять еван­гель­скую мысль о том, что Бог, став чело­ве­ком, не сжег чело­века. Что чело­век по имени Иисус сохра­нял всю пол­ноту своей чело­веч­но­сти.

Уже в V-м веке воз­никло тече­ние моно­фи­зи­тов, кото­рое дожило до нашего вре­мени. Кстати, ариане также суще­ствуют и сего­дня. Совре­мен­ные ариане – это Сви­де­тели Иеговы. Моно­фи­зиты воз­никли в Армян­ской Церкви. «Монос» – один, «физис» – при­рода. Они гово­рили, что во Христе – Бог и только Бог, а чело­веч­ность Христа – это маска, кото­рую Он надел, чтобы мы не пуга­лись, чтобы было легче с нами гово­рить. Мы, пра­во­слав­ные, в этом случае – дифи­зиты, так как согласно опре­де­ле­ниям чет­вер­того Все­лен­ского собора во Христе две при­роды: Боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская.

Попро­буем эти дис­кус­сии пере­ве­сти на быто­вой язык. Десять лет назад в Курске я позна­ко­мился с одним моло­дым чело­ве­ком, кото­рый явля­ется этни­че­ским армя­ни­ном. Сейчас он свя­щен­ник Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. И для него это личная тра­ге­дия. Он армя­нин, родился и вырос на родине в семье армян­ских бого­сло­вов. Изучая исто­рию хри­сти­ан­ской Церкви, он к своему ужасу понял, что его родная Цер­ковь не права, а права Гре­че­ская. Спустя неко­то­рое время он пере­ехал в Россию и стал свя­щен­ни­ком Рус­ской Церкви. По его словам, как только он встре­ча­ется со своими зна­ко­мыми свя­щен­ни­ками-армя­нами, они ему гово­рят: «Слушай, зачем ты ушел в Рус­скую Цер­ковь. Ведь мы, армяне, не моно­фи­зиты, мы верим, что Хри­стос – это дей­стви­тельно чело­век. Мы ана­фе­мат­ствуем Евти­хия, Дио­скора и других авто­ров моно­фи­зит­ской ереси. Мы верим в то же, во что верят рус­ские. Зачем тебе нужно было пере­хо­дить в Рус­скую Цер­ковь?» В этом случае можно задать своим оппо­нен­там один про­стой вопрос: «Если вы утвер­жда­ете, что наши веро­ис­по­ве­да­ния оди­на­ковы, тогда ска­жите, а ходил ли Хри­стос по нужде?» И вот тут выяс­ня­ется, что армяне ко всему про­чему еще и докеты, то есть они счи­тают, что Хри­стос на самом деле не испы­ты­вал чело­ве­че­ских потреб­но­стей и стра­да­ний. Он как бы делал вид, что их испы­ты­вает. А по веро­ва­ниям пра­во­слав­ных чело­ве­че­ское тело Христа тленно, но неис­тленно. Вот об этом был спор в эпоху импе­ра­тора Юсти­ни­ана. Если чело­ве­че­ское тело Христа тленно, значит, в нем про­ис­хо­дят пище­ва­ри­тель­ные про­цессы, то есть потреб­ля­е­мая пища пере­ва­ри­ва­ется. Это ока­за­лось небла­го­че­сти­вым. И даже сам импе­ра­тор Юсти­ниан в конце жизни пытался навя­зать эту ересь Церкви. По всей импе­рии были разо­сланы гонцы и тре­бо­вали от людей под­пи­сать декрет, согласно кото­рому тело Христа нетленно. Но если Его тело нетленно и в нем не про­ис­хо­дят пище­ва­ри­тель­ные про­цессы, значит, Он какой-то ино­пла­не­тя­нин. В ска­фандре Он прошел по земле, так и не став частью мира, не вошел в мир, не пре­об­ра­зил его. В ответ на эту ересь, авто­ром кото­рой явля­ется Юлиан Гели­кар­на­ский, пра­во­слав­ные бого­словы дали сле­ду­ю­щий ответ: «Тело Христа тленно, но неис­тленно», то есть про­цессы рас­пада не могли побе­дить тело Христа. Они там были, но они не могли раз­ло­жить самого Христа. Но и в тече­ние Его жизни, и когда Он был распят, и когда тело нахо­ди­лось во гробе, эти про­цессы про­хо­дили. А иначе Он не стал чело­ве­ком, а только был похо­жим на него. Затем пятому и шестому собо­рам при­шлось зани­маться сле­ду­ю­щей про­бле­мой моно­фи­зит­сва. Они гово­рили о том, что при­знают, что Хри­стос был чело­ве­ком. У Него чело­ве­че­ская при­рода без сомне­ния была, но она не дей­ство­вала. Дей­ство­вала только Боже­ствен­ная при­рода Христа, а чело­ве­че­ская только вос­при­ни­мала эти дей­ствия. Своих стрем­ле­ний у Христа не было. Это ересь моно­энер­гизма. Затем воз­никла ересь моно­фе­лизма. «Хорошо, у Христа было чело­ве­че­ское тело, чело­ве­че­ская душа, были даже чело­ве­че­ские дей­ствия, но вот жела­ний чело­ве­че­ских не было. Жела­ния и воля у Него только боже­ствен­ные». Но тогда полу­ча­ется, что «Хри­стос зомби». Против этих воз­зре­ний вос­стает пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник и шестой Все­лен­ский собор. И, нако­нец, седь­мой Все­лен­ский собор опре­де­лил: «Если Хри­стос чело­век, значит, Его можно запе­чат­леть. Хри­стос – это чело­ве­че­ское лицо Бога, и этот чело­ве­че­ский лик Бога можно живо­пи­сать. Поэтому воз­можна икона».

Мы с Вами пере­чис­лили дог­маты, при­ня­тые всеми Все­лен­скими собо­рами. Воз­ни­кает вопрос, какой их них уни­жает досто­ин­ство чело­века, какой из них нала­гает нестер­пи­мые оковы и кан­далы на сво­бод­ный полет чело­ве­че­ского разума? Вот когда смот­ришь на все эти вещи, ста­но­вится ясно, что Цер­ковь, уси­ли­вая свои дог­маты, боро­лась за права чело­веч­но­сти перед лицом Бога, пыта­лась дока­зать, что чело­век не рас­тво­ря­ется в Боже­стве. Поэтому хри­сти­ан­ская дог­ма­тика – это поис­тине гимн чело­ве­че­скому досто­ин­ству. Бог создал нас такими, что чело­век спо­со­бен выжи­вать в при­сут­ствии Его, не сго­рать и не уни­что­жаться. Это и есть основа хри­сти­ан­ского гума­низма.

***

Из книги «Неа­ме­ри­кан­ский мис­си­о­нер» :

— Для дале­кого от бого­слов­ских дис­кус­сий чело­века споры о при­роде Иисуса Христа, о соот­но­ше­нии в Нем Боже­ствен­ного и чело­ве­че­ского нередко кажутся внут­рен­ними «раз­бор­ками» между кон­фес­си­ями, между тече­ни­ями в хри­сти­ан­стве. Неужели вся эта дог­ма­тика так важна для чело­века, кото­рый хочет просто любить Его?

— Да, это дей­стви­тельно наши внут­рен­ние «раз­борки», но я не вижу в них ничего пло­хого и про­ти­во­есте­ствен­ного. Разве не могут бого­словы серьезно гово­рить на своем языке? Почему, напри­мер, у физи­ков есть воз­мож­ность обсуж­дать свои про­блемы в кругу ученых, а как только бого­словы пыта­ются все­рьез гово­рить на инте­ре­су­ю­щие их темы на понят­ном для соот­вет­ству­ю­щих спе­ци­а­ли­стов языке, они тут же обви­ня­ются в схо­ла­стике?

Жите­лям Бирю­лево может быть абсо­лютно все равно, что про­ис­хо­дит с элек­тро­нами и какому закону они под­чи­ня­ются, но каж­дому из них важно, будет ли в его доме гореть лам­почка или рабо­тать теле­ви­зор. А ведь появ­ле­ние и работа этих при­бо­ров — прямое след­ствие дис­кус­сий среди ученых-физи­ков. То же самое можно ска­зать и о бого­сло­вии, потому что послед­ствия споров ученых-бого­сло­вов очень важны не только для тех, кто в них участ­вует, но и для всей чело­ве­че­ской циви­ли­за­ции.

Наша куль­тура очень целостна. Когда стоит кра­си­вое здание, то мы видим только то, что нахо­дится сна­ружи: стены, обли­цовку, рамы и так далее. Но держат все это мощные внут­рен­ние опоры, каркас, не види­мый нами. Здание нашей циви­ли­за­ции тоже зиждется на опре­де­лен­ных стол­пах и опорах, созда­вав­шихся, в том числе, и в бого­слов­ских дис­кус­сиях, и если хоть одна опора выхо­дит из строя, то все здание начи­нает коситься, а сломай их две или три — и здание вообще рухнет.

Я при­веду пример подоб­ного, неко­гда почти состо­яв­ше­гося, «про­счета архи­тек­тора». Один из первых споров в бого­сло­вии был спор о том, счи­тать ли Христа подоб­ным Богу или единым с Ним. Люди, полу­чив­шие назва­ние ариан, утвер­ждали, что Хри­стос Богом не явля­ется, что Он не еди­но­су­щен Богу Отцу. В гре­че­ском языке спор шел из-за одной-един­ствен­ной буквы: единый — «омо», а подоб­ный — «оми». Причем этот послед­ний звук пере­да­вался двумя бук­вами — oi. Так вот, если бы только Цер­ковь вста­вила в догмат эту самую малень­кую, неза­мет­ную букву гре­че­ского алфа­вита — йоту (i), то эта новизна опу­сто­шила бы все музеи буду­щей Европы.

Логика была бы сле­ду­ю­щей: если Хри­стос не Бог, то, значит, Бог к людям не при­хо­дил. Он остался по-вет­хо­за­вет­ному непо­сти­жим, транс­цен­ден­тен и неви­дим. В этом случае мир хри­сти­ан­ства стал бы миром без­ли­кого Бога, и, как в исламе или иуда­изме, запрет на Его изоб­ра­же­ние обрел бы полную силу. Не было бы ни Андрея Руб­лева, ни Мике­лан­джело, ни Рем­брандта; не было бы живо­писи ни сакраль­ной (иконы), ни свет­ской, как нет ее, напри­мер, в Сау­дов­ской Аравии или Ираке. Так что все «ненуж­ные» бого­слов­ские споры, как ока­за­лось, напря­мую влияют на жизнь каж­дого из нас.

Вообще, что такое догмат? Это чест­ная кон­ста­та­ция еван­гель­ских фактов. Догмат стоит на страже Еван­ге­лия, чтобы ничего оттуда не про­пало. Одни люди, читая Еван­ге­лие, видят во Христе только Бога и не заме­чают Его чело­ве­че­ства, другие люди, читая то же Еван­ге­лие, видят во Христе только Сына Чело­ве­че­ского и не заме­чают в Нем Бога. А догмат гово­рит: «Нет. Давайте брать Еван­ге­лие цели­ком: Иисус Хри­стос — и Бог, и Чело­век одно­вре­менно. Каким обра­зом? Мы не знаем, а просто кон­ста­ти­руем факт, ведь не мы же писали Еван­ге­лие».

Многие люди боятся слова «догмат», но с тем же успе­хом можно испу­гаться и слова «мощи». Напомню, что с цер­ков­но­сла­вян­ского языка это слово пере­во­дится как «кости», «скелет». Кстати, Честер­тон гово­рил, что призыв осво­бо­дить хри­сти­ан­ство от дог­ма­тики сродни при­зыву осво­бо­дить меня от моих костей.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки