Библиотеке требуются волонтёры

Вызов экуменизма

Оглав­ле­ние


Пре­ди­сло­вие

Пла­гиат – вещь довольно обыч­ная. Мне при­хо­ди­лось видеть свои статьи пере­опуб­ли­ко­ван­ными в немос­ков­ской прессе, но под дру­гими име­нами. Гораздо реже бывает “пла­гиат наобо­рот”, когда чело­веку при­пи­сы­ва­ются тексты, к кото­рым он не имеет ни малей­шего отно­ше­ния. И вот недавно мне попался на глаза один такой апо­криф. В ека­те­рин­бург­ской “Пра­во­слав­ной газете” была опуб­ли­ко­вана статья “Долина смерт­ной тени” (№11 (69)). Статья сопро­вож­да­лась моей под­пи­сью и даже моей фото­гра­фией. На деле же я не имею к ней ни малей­шего отно­ше­ния. Это статья прот. Геор­гия Фло­ров­ского, пере­вод кото­рой на рус­ский язык был опуб­ли­ко­ван в жур­нале “Альфа и Омега” (№ 2(5), 1995).

Редак­ция ека­те­рин­бург­ской газеты, оче­видно, никак не вино­вата в про­изо­шед­шей пута­нице. Гово­рят, в море Интер­нета эта статья уже давно пла­вает именно под моим именем. Когда этот слух я увидел вопло­щен­ным в печат­ном изда­нии и по про­чте­нии понял, что это текст Фло­ров­ского, то весьма раз­лич­ные чув­ства про­бу­ди­лись во мне. Во-первых, при­ступ стыда (может быть, тще­слав­ного): вот, мол, люди будут думать, что я балу­юсь самым бес­сты­жим пла­ги­а­том. Во-вторых, неко­то­рая гор­дость (наде­юсь, что про­фес­си­о­наль­ная и потому до неко­то­рой сте­пени изви­ни­тель­ная): раз текст Фло­ров­ского может быть при­пи­сан мне, значит я сам пишу не то чтобы уж совсем из рук вон плохо. В‑третьих, досада, от того, что в статье было одно суж­де­ние, от кото­рого я пред­по­чел бы воз­дер­жаться. И именно она стала при­чи­ной того, что начи­на­ю­щейся книжке я решил пред­по­слать это опро­вер­же­ние. Дело в том, что в конце статьи о. Геор­гия нахо­дится такая фраза: “Мир между людьми и един­ство среди хри­стиан – вот к чему должны мы стре­миться в первую оче­редь, вот цель сего­дняш­него дня”.

Не буду спо­рить с отцом Геор­гием. Его статья была напи­сана в 1953 г. Поскольку до моего рож­де­ния оста­ва­лось еще 10 лет – я не могу знать, дей­стви­тельно ли в тот день именно эку­ме­ни­че­ское объ­еди­не­ние хри­стиан надо было счи­тать важ­ней­шей целью жизни. Но в 2002 г. я живу с ощу­ще­нием того, что обра­щаться с подоб­ного рода заяв­ле­ни­ями сле­дует крайне осто­рожно.

Хри­сти­ан­ская тра­ди­ция учит при оценке все­воз­мож­ных собы­тий “взи­рать на сердца”, а не на “лица”. У тех людей, вместе с кото­рыми отец Геор­гий Фло­ров­ский начи­нал эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние, на сердце, наверно, были искрен­ние, добрые и муже­ствен­ные замыслы. Но сего­дня за фор­му­лами, кото­рые внешне выгля­дят по преж­нему, ощу­ща­ется некая совсем иная моти­ва­ция.

Эку­ме­ни­че­ские настро­е­ния стали мас­со­выми, и порож­дены они не рев­ност­ным жела­нием под­верг­нуть нели­це­при­ят­ному суду Слова Божия все то, что нако­пи­лось в отно­ше­ниях между хри­сти­а­нами, а баналь­ным рав­но­ду­шием к рели­ги­оз­ной тема­тике и самой пошлой все­яд­но­стью. «Эку­ме­ни­че­ская боль» сме­ни­лась «эку­ме­ни­че­ским рав­но­ду­шием».

При этом ока­за­лось, что мас­со­вое созна­ние не делает раз­ли­чия между “эку­ме­низ­мом” и “син­кре­тиз­мом”. Те прин­ципы, на осно­ва­нии кото­рых пред­по­ла­га­лось доби­ваться согла­сия и един­ства между хри­сти­а­нами, пере­но­сятся в сферу отно­ше­ний между хри­сти­ан­ством и дру­гими рели­ги­ями. Тот набор кри­ти­че­ских ярлы­ков и “аргу­мен­тов”, с помо­щью кото­рых хри­стиан-тра­ди­ци­о­на­ли­стов пону­кали к “эку­ме­ни­че­ской откры­то­сти” перед лицом других хри­стиан, исполь­зу­ется сего­дня для того, чтобы рас­крыть хри­сти­ан­ский мир для вли­я­ния иуда­изма, восточ­ных школ и оккуль­тизма. Только в среде бого­сло­вов-про­фес­си­о­на­лов слово эку­ме­низм еще сохра­нило огра­ни­чи­тель­ное при­ме­не­ние только к внут­рихри­сти­ан­скому диа­логу. Но в газетно-мас­со­вом созна­нии оно уже стало упо­треб­ляться взамен ском­про­ме­ти­ро­ван­ного слова “син­кре­тизм” и по своему зна­че­нию при­бли­зи­лось к тео­соф­ским лозун­гам типа “брат­ство рели­гий” или “еди­не­ние рели­гий”.

Поэтому и я в этой книге не буду раз­ли­чать эку­ме­низм и син­кре­тизм и слово эку­ме­низм буду исполь­зо­вать в том его зна­че­нии, кото­рое чаще всего люди при­дают ему сего­дня.

Это оправ­дано потому, что в этой книге речь пойдет не о резо­лю­циях офи­ци­аль­ных эку­ме­ни­стов из “Все­мир­ного Совета Церк­вей”. Речь будет об эку­ме­низме как форме мас­со­вого созна­ния, о “пол­зу­чем эку­ме­низме”. Эта та форма совре­мен­ной мифо­ло­гии, кото­рая в про­шлом веке свое отвер­же­ние Еван­ге­лия оправ­ды­вала тем, будто “Дарвин дока­зал, что мы от обе­зьяны про­изо­шли” а в нынеш­нем веке ту же самую свою непо­ка­ян­ность оправ­ды­вает мифом о том, что, дескать, хри­сти­ане слиш­ком нетер­пимы.

При­вер­жен­ность совре­мен­ного мас­со­вого чело­века мифу о том, что “все рели­гии равны” и что потому “всем пора объ­еди­ниться” демон­стри­рует не широту мыш­ле­ния чело­века. Тот, кто вос­про­из­во­дит этот миф, всего лишь про­яв­ляет отсут­ствие у него муже­ства и реши­мо­сти ска­зать нет; он являет нере­ши­мость сде­лать ясный, а значит – нечто отсе­ка­ю­щий выбор.

Впро­чем, по спра­вед­ли­вому заме­ча­нию Марины Куди­мо­вой, “совет­ская интел­ли­ген­ция нико­гда бы не согла­си­лась с тем, что лучше всех ее “плю­ра­лизм” опре­де­лил сек­тант-федо­се­е­вец из романа Дом­бров­ского “Факуль­тет ненуж­ных вещей”: “… для меня и Бог есть, и ангелы есть, и власть есть, для меня все на свете есть”. Орга­ни­зо­ван­ный интел­лект под­чи­няет сумму знаний некой системе или свер­хи­дее. Эклек­тизм не пред­по­ла­гает глу­бины и чаще доволь­ству­ется инфор­ма­цией из тре­тьих рук по прин­ципу “один мужик рас­ска­зы­вал». Он просто не заме­чает содер­жа­тель­ных про­ти­во­ре­чий…”1.

В том-то и дело, что между рели­ги­ями есть содер­жа­тель­ные про­ти­во­ре­чия. Пра­во­слав­ные не согласны на унию не в силу своего дур­ного харак­тера (“нетер­пимы”, “фана­тичны”, “неве­же­ственны…”). Как раз наобо­рот – пра­во­слав­ные бого­словы защи­щают свое­об­ра­зие пра­во­сла­вия именно потому, что они более обра­зо­ванны и све­дущи в вопро­сах рели­ги­оз­ной жизни, чем обы­ва­тели, не зна­ю­щие все­рьез ни рели­ги­оз­ной тра­ди­ции своей нации, ни тем более других. Речь идет не об исто­ри­че­ском, наци­о­наль­ном или кор­по­ра­тив­ном рефлексе, а о мысли и о сердце. Пра­во­слав­ный опыт обра­ще­ния сердца ко Христу отли­чен от других рели­ги­оз­ных путей. А пра­во­слав­ная бого­слов­ская мысль, нахо­дясь в послу­ша­нии у этого опыта, дает ему объ­яс­не­ние.

Поэтому призыв к широте не огра­ни­чи­ва­ется повы­ше­нием обра­зо­ван­но­сти и вклю­че­нием в свой кру­го­зор книг других тра­ди­ций. Книжки почи­тать – дело нехит­рое. Эку­ме­ни­че­ский проект пред­по­ла­гает пере­мену того опыта, кото­рый для пра­во­слав­ной мысли явля­ется экзи­стен­ци­ально-досто­вер­ным. Ведь “при­ми­ре­ние рели­гий” озна­чает необ­хо­ди­мость при­знать, что помимо пра­во­славно-свя­то­оте­че­ского опыта жизни во Христе вполне досто­вер­ным источ­ни­ком позна­ния ока­зы­ва­ется опыт других рели­гий.

Но это опыт дей­стви­тельно другой и опыт его рефлек­сии внутри этих иных тра­ди­ций также порож­дает совер­шенно иные фор­му­ли­ровки, чем те, что рож­дены пра­во­слав­ной тра­ди­цией. А, значит, здесь не сле­дует ожи­дать без­мя­теж­ных отно­ше­ний “вза­и­мо­до­пол­не­ния и вза­и­мо­обо­га­ще­ния”. Речь идет о реаль­ной про­ти­во­ре­чи­во­сти и вза­им­ной несов­ме­сти­мо­сти. И, значит, в случае сли­я­ния опыт других рели­гий в “обнов­лен­ном хри­сти­ан­стве” ока­жется не “вместе” со свя­то­оте­че­ским, а – вместо него.

Задача этой книги – пояс­нить, что у пра­во­слав­ных есть обыч­ное чело­ве­че­ское право на то, чтобы оста­ваться самими собой, на то, чтобы осмыс­лять свое свое­об­ра­зие, отра­жать его в раци­о­наль­ных формах мысли и в соот­вет­ству­ю­щих текстах. Как и все люди, мы обла­даем правом отве­чать на кри­тику в наш адрес со сто­роны других рели­гий.

Для меня как для чело­века защита пра­во­сла­вия есть мое неотъ­ем­ле­мое право, за реа­ли­за­цию кото­рого совсем не стоит обзы­вать меня “фаши­стом” и обви­нять в “раз­жи­га­нии рели­ги­оз­ной розни”. А как для хри­сти­а­нина для меня это не право, а просто – долг. Тот опыт, к кото­рому мы ока­за­лись при­частны, нала­гает на нас долг быть вер­ными именно ему, сви­де­тель­ство­вать о нем, осмыс­лять и отста­и­вать его уни­каль­ность. И, значит, порою хри­сти­а­нин обязан быть “нетер­пи­мым”.

У слова “нетер­пи­мость” есть несколько зна­че­ний. Еще больше зна­че­ний у слова “эку­ме­низм”. В каком-то смысле мы, пра­во­слав­ные, тер­пимы и эку­ме­ничны. В каком-то – нетер­пимы и неэ­ку­ме­ничны. Поэтому раз­го­вор о “нетер­пи­мо­сти” или об “эку­ме­низме” обя­за­тельно должен сопро­вож­даться уточ­не­нием смысла этих слов. Это тоже одна из задач пред­ла­га­е­мой книги.

Нако­нец, у этой книги есть и такая задача, кото­рую сама она не решает и не может решить, но может поспо­соб­ство­вать ее реше­нию. Меня удив­ляет, что люди, кото­рые высту­пают сто­рон­ни­ками пере­мен и реформ в нашей цер­ков­ной жизни, одно­вре­менно явля­ются эку­ме­ни­стами. При этом их эку­ме­ни­че­ские настро­е­ния как пра­вило имеют при­вкус ощу­тимо уни­чи­жи­тель­ного отно­ше­ния к пра­во­сла­вию. В их вос­при­я­тии эку­ме­низм нужен именно потому, что пра­во­сла­вие слиш­ком отстало, слиш­ком неве­же­ственно, слиш­ком больно, и потому ему необ­хо­дима при­вивка “совре­мен­ного запад­ного хри­сти­ан­ства”… Не буду сейчас оспа­ри­вать эти утвер­жде­ния. Но не могу не заме­тить, что очень странно сопря­гать планы цер­ков­ных реформ с про­па­ган­дой непол­но­цен­но­сти пра­во­сла­вия. Дело в том, что из ком­плекса непол­но­цен­но­сти ничего хоро­шего не полу­чится. Та новизна, кото­рая не кале­чит, а дей­стви­тельно ожив­ляет, полу­ча­ется только в том случае, если твор­че­ство пита­ется ощу­ще­нием необ­хо­ди­мо­сти и высоты своей задачи.

Нельзя слу­жить России и рефор­ми­ро­вать ее, в душе ее же пре­зи­рая. Так же нельзя по доб­рому обно­вить жизнь Пра­во­слав­ной Церкви, если отно­ситься к ней с уни­чи­же­нием. Чтобы обно­вить Пра­во­сла­вие, надо быть верным именно ему, а не ино­сла­вию. Уни­чи­же­ние и пре­зре­ние ничего не умеют ни обнов­лять, ни созда­вать.

Я не могу ска­зать, что нашу нынеш­нюю цер­ков­ную жизнь я считаю совер­шен­ной. Но именно потому, что я хотел бы видеть ее иной во многих подроб­но­стях – я считаю необ­хо­ди­мым защи­щать Пра­во­сла­вие как тако­вое. Прежде чем менять – надо быть, и быть надо самим собой. Обнов­ле­ние своего и эку­ме­ни­че­ское бег­ство к чуж­дому несов­ме­стимы.

***

Темы эку­ме­низма мне при­хо­ди­лось касаться и в преды­ду­щих своих книгах. Тогда это были скорее отступ­ле­ния, совер­ша­е­мые по ходу рас­кры­тия основ­ного сюжета. Теперь же я впер­вые посвя­щаю целую книгу этой про­блеме. Неко­то­рые стра­ницы пере­шли сюда из книги “Тра­ди­ция, Догмат, Обряд”.

Глава «Алек­сандр Мень: поте­ряв­шийся мис­си­о­нер» ранее была в составе моего сбор­ника «Оккуль­тизм в Пра­во­сла­вии»; сюда она пере­шла, будучи зна­чи­тельно допол­нен­ной (к сожа­ле­нию допол­нен­ной: новые пуб­ли­ка­ции лекций о. Алек­сандра и вос­по­ми­на­ний о нем только при­бав­ляют пово­дов для недо­уменно-кри­ти­че­ских ком­мен­та­риев).

В книге «Хри­сти­ан­ская фило­со­фия и пан­те­изм» несколько стра­ниц я посвя­тил про­блеме основ­ного веро­учи­тель­ного раз­ли­чия пра­во­сла­вия и като­ли­че­ства – дог­мату filioque. Теперь здесь это целая глава.

А в послед­ней главе собраны те отрывки из книги “Сата­низм для интел­ли­ген­ции”, кото­рые имеют прямое отно­ше­ние к эку­ме­ни­че­скому вызову. Пола­гаю, что их вос­про­из­ве­де­ние в данном изда­нии целе­со­об­разно, потому что это именно отрывки из разных глав книги, самый объем кото­рой (более чем тысяча стра­ниц) затруд­няет для чита­теля их обна­ру­же­ние и вос­при­я­тие. Впро­чем, это не чисто меха­ни­че­ское вопро­из­ве­де­ние. Неко­то­рые изме­не­ния и добав­ле­ния есть и на в этих стра­ни­цах.

Для нынеш­него, вто­рого изда­ния книги «Вызов эку­ме­низма» зна­чи­тельно пере­де­лана глава «Стран­ная любовь фило­ка­то­ли­ков. Теперь здесь более подроб­ный текст вати­кан­ского дог­мата о непо­гре­ши­мо­сти рим­ского папы, а также объ­яс­не­ние пози­ции нашей Церкви в связи с „пока­я­нием“ Папы и откры­тием като­ли­че­ских епар­хий в России). Добав­лена глава о филио­кве и статья „Рели­гия вне морали“, поле­ми­зи­ру­ю­щая с теми людьми, кото­рые пола­гают, что рели­гии надо сопо­став­лять по их нрав­ствен­ному содер­жа­нию, кото­рое вдо­ба­вок зара­нее посту­ли­ру­ется как единое.

Поскольку первое изда­ние книги «Вызов эку­ме­низма» вызвало появ­ле­ние кри­ти­че­ского отклика архи­манд­рита Рафа­ила (Каре­лина) (под назва­нием «Вызов ново­мо­дер­низма»), то в новом изда­нии я поме­щаю бого­слов­ское обос­но­ва­ние того тезиса, кото­рый и вызвал его кри­тику (глава «Мнимый модер­низм. Еще раз о гра­ни­цах Церкви»).

Десять эку­ме­низ­мов

Прежде, чем начать раз­го­вор об эку­ме­ни­че­ском умо­на­стро­е­нии, то есть о стрем­ле­нии сбли­зить и соеди­нить разные рели­ги­оз­ные тра­ди­ции, надо пояс­нить, что у слова эку­ме­низм много смыс­лов. По своему соб­ствен­ному смыслу слово эку­ме­низм озна­чает дви­же­ние за сбли­же­ние и соеди­не­ние разных рели­ги­оз­ных тра­ди­ций. Но пони­ма­ние смысла, конеч­ной цели и средств эку­ме­ни­че­ской дея­тель­но­сти весьма раз­нится.

Одни счи­тают, что эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние каса­ется только хри­сти­ан­ского мира, и что оно при­звано объ­еди­нить хри­стиан, при­над­ле­жа­щих к разных кон­фес­сиям. Другие счи­тают, что эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние должно вовлечь в свою орбиту все миро­вые рели­гии. Более того, неко­то­рые весьма авто­ри­тет­ные авторы и изда­ния пояс­няют, что тот, кто не участ­вует в эку­ме­ни­че­ском дви­же­нии, тем самым обли­чает свою соб­ствен­ную сек­тант­скую сущ­ность[a].

Одни счи­тают, что сред­ством для вза­им­ного озна­ком­ле­ния явля­ется изу­че­ние тек­стов и наблю­де­ние за рели­ги­оз­ной прак­ти­кой ина­ко­ве­ру­ю­щих людей. Другие счи­тают, что лучшим сред­ством к эку­ме­ни­че­скому сбли­же­нию явля­ется актив­ное уча­стие в обря­дах и таин­ствах эку­ме­ни­че­ского парт­нера.

Одни счи­тают, что суть эку­ме­низма состоит в диа­логе и вза­им­ном позна­нии разных рели­ги­оз­ных тра­ди­ций; другие пола­гают, что у эку­ме­ни­че­ского дви­же­ния есть более прак­ти­че­ская цель: непо­сред­ствен­ное сли­я­ние рели­гий.

Именно потому, что суще­ствует много разных пони­ма­ний смысла эку­ме­ни­че­ской дея­тель­но­сти, исполь­зо­ва­ние одного и того же слова скорее затруд­няет уяс­не­ние реаль­ных пози­ций людей и рели­ги­оз­ных общин.

С какими же пони­ма­ни­ями эку­ме­ни­че­ской дея­тель­но­сти согласна, а с какими не согласна Пра­во­слав­ная Цер­ковь? Я мог бы выде­лить десять основ­ных пони­ма­ний эку­ме­низма.

Первое и пер­во­на­чаль­ное виде­ние эку­ме­низма совсем не похоже на то вос­при­я­тие эку­ме­низма, кото­рое харак­терно для нашего вре­мени. При своем зарож­де­нии эку­ме­низм – это сотруд­ни­че­ство хри­сти­ан­ских кон­фес­сий в про­по­веди Еван­ге­лия и в борьбе с язы­че­ством.

Такой эку­ме­низм я могу только при­вет­ство­вать. Более того, мне при­хо­ди­лось участ­во­вать в такого рода эку­ме­ни­че­ских про­ек­тах. Напри­мер, моя книга “Соблазн неоязы­че­ства” (М., 1995), содер­жа­щая кри­тику рери­хов­ского учения, была выпу­щена в изда­тель­стве “Про­те­стант”, причем ее изда­ние финан­си­ро­ва­лась аме­ри­кан­ской мис­си­о­нер­ской груп­пой “Co-mission”. Еще ранее сов­мест­ными уси­ли­ями нашей Церкви и 9 других хри­сти­ан­ских дено­ми­на­ций был про­ве­ден семи­нар “Тота­ли­тар­ные секты в России” (май 1994 г.). В его ито­го­вом доку­менте, без всякой измены Пра­во­сла­вию, нами вместе с дру­гими хри­сти­а­нами было ска­зано: “Мы, хри­сти­ане разных кон­фес­сий и разных стран, люди, зна­ю­щие хри­сти­ан­ство не извне и име­ю­щие серьез­ный опыт зна­ком­ства с иными рели­ги­ями, сви­де­тель­ствуем, что любая попытка созда­ния “син­кре­ти­че­ской миро­вой рели­гии” есть не что иное, как анти­хри­сти­ан­ская ини­ци­а­тива. Мы пре­ду­пре­ждаем о том, что если какая-то рели­ги­оз­ная или “куль­ту­ро­ло­ги­че­ская” группа гово­рит о себе, что она нашла путь к син­тезу всех миро­вых рели­гий, к объ­еди­не­нию хри­сти­ан­ства с каким-либо восточ­ным или “эзо­те­ри­че­ским” куль­том – это явный при­знак того, что перед нами отнюдь не “все­при­ми­ря­ю­щее учение”, а оче­ред­ная секта, кото­рая пыта­ется наса­дить тот или иной псев­до­во­сточ­ный культ под маской сим­па­тии к хри­сти­ан­ству. Мы обра­щаем вни­ма­ние на недоб­ро­со­вест­ность про­па­ганды про­по­вед­ни­ков син­кре­ти­че­ских сект, воин­ственно тре­бу­ю­щих тер­пи­мо­сти. Объ­яв­ляя неве­же­ствен­ным и необ­ра­зо­ван­ным фана­ти­ком любого чело­века, не соглас­ного с их док­три­ной, зача­стую считая, что между их адеп­тами и оппо­нен­тами лежит расо­вая про­пасть, они посто­янно обви­няют в нетер­пи­мо­сти и сегре­га­ци­о­низме хри­стиан. Заяв­ляя о себе как о носи­те­лях “широ­кого взгляда на мир”, они нико­гда не при­знают права хри­стиан оста­ваться просто хри­сти­а­нами. Отказ хри­сти­а­нина покло­ниться “эзо­те­ри­че­ской док­трине” – что просто невоз­можно сде­лать, оста­ва­ясь верным духу и букве учения Христа – они немед­ленно харак­те­ри­зуют как “сред­не­ве­ко­вую нетер­пи­мость”, “фана­тизм” и т. п., уверяя, что подоб­ного рода людям нет места в новом миро­вом порядке, на утвер­жде­ние кото­рого направ­лены эти культы” 2.

Второе пони­ма­ние эку­ме­низма пред­по­ла­гает, что хри­сти­ане в своем диа­логе между собой должны пре­одо­леть неко­то­рые сте­рео­тип­ные нега­тив­ные пред­став­ле­ния друг о друге, должны лучше узнать друг друга. И это тоже необ­хо­димо. В самом деле, зачем же огра­ни­чи­ваться лишь чте­нием книг о про­те­стан­тизме, о като­ли­че­стве, о пра­во­сла­вии, если есть воз­мож­ность прямо встре­титься с носи­те­лями этих тра­ди­ций и непо­сред­ственно выслу­шать их интер­пре­та­цию дис­кус­си­он­ных вопро­сов. Такое обще­ние помо­жет пре­одо­ле­нию ложных и поверх­ност­ных пред­став­ле­ний друг о друге.

В поле­мике может зане­сти уж очень далеко. Один вят­ский батюшка, напри­мер, в 90‑х годах ХХ века ска­за­нул в про­по­веди – «Про­те­станты отри­цают иконы, Божию матерь, святых, мощи, ангель­скую иерар­хию, демо­нов – в общем – все что нам дорого!».

Нема­лому числу пра­во­слав­ных, напри­мер, не поме­шало бы узнать, что рим­ский догмат о пап­ской непо­гре­ши­мо­сти не озна­чает без­гре­хов­но­сти рим­ского епи­скопа. В като­ли­че­ском пони­ма­нии он озна­чает без­апел­ля­ци­он­ность пап­ской власти над всей цер­ко­вью и бого­вдох­но­вен­ность тех реше­ний папы, кото­рые каса­ются обла­сти веро­уче­ния и морали.

Лишь позо­рит пра­во­сла­вие рас­про­стра­не­ние фаль­ши­вок типа бро­шюрки “Пап­ство и его борьба с Пра­во­сла­вием” (Соста­ви­тель С. Носов. – М., Стри­жев-центр, 1993). Согласно этому изда­нию, “В 1870 году като­ли­че­ская цер­ковь при­знала непо­гре­ши­мость рим­ского пер­во­свя­щен­ника за догмат. Вот его текст: “Папа есть боже­ствен­ный чело­век и чело­ве­че­ский Бог. Папа имеет боже­скую власть, и власть его неогра­ни­ченна. Ему воз­можно на земле то же самое, что на небе­сах Богу. Что сде­лано папою, то все равно, что сде­лано Богом. Папа непо­гре­шим как Бог и может делать все, что Бог делает. Папа вла­стен из неправды тво­рить правду, вла­стен против правды, без правды и вопреки правде делать все, что ему угодно. Он может воз­ра­жать против апо­сто­лов и против запо­ве­дей, пере­дан­ных апо­сто­лами. Он вла­стен исправ­лять все, что при­знает нужным в Новом Завете, может изме­нить самые таин­ства, уста­нов­лен­ные Иису­сом Хри­стом. Если папа изрек при­го­вор против суда Божия, то суд Божий должен быть исправ­лен и изме­нен”.

При­водя этот фан­тазм, соста­ви­тель сбор­ника ссы­ла­ется на “Сво­бод­ное слово Кар­пат­ской Руси” (№ 209–210, 1976 г.) и уве­ряет: “таково дослов­ное поста­нов­ле­ние Пер­вого Вати­кан­ского Собора! Знают ли о таком поста­нов­ле­нии все пра­во­слав­ные хри­сти­ане? Знают ли полный текст его даже сами римо­ка­то­лики?” 3.

Ответ один: ни те, ни другие такого текста не знают, потому что от начала до конца он при­ду­ман. Конечно, под­лин­ные фор­му­ли­ровки вати­кан­ского дог­мата (они будут при­ве­дены в главе «Стран­ная любовь фило­ка­то­ли­ков») вполне резки и вла­сто­лю­бивы. Конечно, и с ними не могут при­ми­риться ни совесть, ни разум пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина. Но все же в них нет ничего близ­кого к фаль­шивке, кото­рую кар­па­то­рос­ские эми­гранты заим­ство­вали у про­те­стант­ских поле­ми­стов. Не надо при­пи­сы­вать като­ли­кам того, во что они не верят. Не надо вести борьбу с мира­жами[a1].

Такой диалог может порой при­ве­сти к пони­ма­нию того, что то, что не нра­вится нам в жизни ино­вер­цев и ино­слав­ных, не нра­вится и им самим.

Напри­мер, преп. Фео­до­сий Киево-Печер­ский гово­рит о като­ли­ках, что они «пьют бо свой сець». Честно говоря, впер­вые про­чи­тав это в «Слове свя­того Фео­до­сия» я отнес такое обви­не­ние в разряд поле­ми­че­ских пре­уве­ли­че­ний. Но ока­за­лось, что именно с фак­то­ло­ги­че­ской сто­роны преп. Фео­до­сий совер­шенно прав. И в древ­нем и в сред­не­ве­ко­вом мире моча все-таки исполь­зо­ва­лась, причем и в диа­гно­сти­че­ских целях, и как лечеб­ное сред­ство (ури­но­те­ра­пия осо­бенно реко­мен­до­ва­лась Салерн­ской школой меди­цины), и как эле­мент маги­че­ских, алхи­ми­че­ских или кол­дов­ских тай­но­дей­ствий. Причем зача­стую и лечили и алхи­ми­чили монахи… 4 В итоге сама Запад­ная Цер­ковь была оза­бо­чена рас­про­стра­нен­но­стью дан­ного греха нечи­стоты: во всяком случае неко­то­рые запад­ные помест­ные соборы на пьющих мочу нала­гали епи­ти­мью 5.

Из этого сле­дует, что ури­но­те­ра­пия на сред­не­ве­ко­вом Западе во дей­стви­тельно была (и тут наш подвиж­ник прав), но в то же время эта прак­тика осуж­да­лась и самими лати­ня­нами – а потому она и не может ста­виться в вину като­ли­че­ству как тако­вому.

В свою оче­редь и мне дово­ди­лось слы­шать от про­те­стан­тов, что их отно­ше­ние к Пра­во­сла­вию улуч­ши­лось после про­чте­ния моей книги «Оккуль­тизм в пра­во­сла­вии», где пока­зы­ва­лось отли­чие неко­то­рых при­ход­ских суе­ве­рий от цер­ков­ного учения. Не нужно глу­бин­ного погру­же­ния в нашу цер­ков­ную жизнь, чтобы заме­тить, насколько в своей при­ход­ской эмпи­рике она полна «бабьими бас­нями». Из своего «далека» про­те­станты это видели, но счи­тали, что наша Цер­ковь все это и терпит и сама про­по­ве­дует. Когда же они узнали, что и в глазах пра­во­сла­вия сплетни про «порчу» предо­су­ди­тельны, то… По край­ней мере один из адвен­ти­стов, лично сви­де­тель­ство­вав­ших мне такое свое впе­чат­ле­ние от упо­мя­ну­той книги, вскоре и сам стал пра­во­слав­ным.

Третье пони­ма­ние смысла эку­ме­низма есть част­ный случай вто­рого. Эку­ме­ни­че­ские кон­такты есть способ озна­ком­ле­ния не-пра­во­слав­ного мира с пра­во­сла­вием.

О таких встре­чах мечтал св. Нико­лай Япон­ский (в 1889 году): «Бедные про­те­станты: вечно они вздо­рят между собой и никак не могут прийти к согла­ше­нию. И жаль их бедных. Но кто же должен прийти к ним на помощь? Ибо и к ним отно­сится про­ро­че­ство Спа­си­теля, что „неко­гда Петр обра­тится“, – они плоть от плоти церкви, счи­та­ю­щей себя по пре­иму­ще­ству Пет­ро­вою. Кто как не пра­во­слав­ная цер­ковь? И пора ей выйти из стра­да­тель­ного поло­же­ния. Она – мать детей Божиих, – что же она смот­рит рав­но­душно, как дети блуж­дают по дебрям и дела­ются добы­чею диких зверей? Или бес­сильна она? Нет, теперь уже нельзя этого ска­зать о ней. Ну что, напри­мер, делают все загра­нич­ные наши свя­щен­ники? Кое-кто делает нечто весьма малое, а в сово­куп­но­сти – ничтож­ное… но в боль­шин­стве – ничего. Отчего бы не назна­чить им обя­за­тель­ного дела мис­си­о­нер­ского? На первый раз, напри­мер, пере­ве­сти нашу лучшую бого­слов­скую лите­ра­туру на англий­ский, фран­цуз­ский и немец­кий языки. Потом – изу­чить осно­ва­тельно рели­ги­оз­ное состо­я­ние стран, все бого­слов­ские вопросы – со всех сторон и под­го­то­виться раз­би­рать и опро­вер­гать их. Когда это будет сде­лано, т. е. лите­ра­тура и люди под­го­тов­лены, тогда открыть Собор – не Все­лен­ский (куда, у нас его боятся как Бог весть чего!), а кон­фе­рен­цию, на кото­рую и при­гла­сить всех жела­ю­щих еди­не­ния като­ли­ков и про­те­стан­тов. Послед­них, конечно, мно­же­ство най­дется. В осно­ва­ние сове­ща­ний поло­жить, что наци­о­наль­но­сти не затра­ги­ва­ются (ибо гор­дость мешает Западу больше всего). Через лет 7–8 повто­рить кон­фе­рен­цию и т. д., и всякий раз, конечно, пра­во­слав­ный невод будет вытас­ки­вать немало рыбы, – это и будет насто­я­щее слу­же­ние „соеди­не­нию всех“ – о чем мы всегда молимся” 6.

Не только про­зе­ли­тизм (обра­ще­ние ино­вер­цев в пра­во­сла­вие) может быть целью таких эку­ме­ни­че­ских встреч, но и разору­же­ние их предубеж­де­ний против пра­во­сла­вия.

При встре­чах мы вполне можем пояс­нять нашим собе­сед­ни­кам, что неко­то­рые их пред­став­ле­ния о нас слиш­ком далеки от реаль­но­сти. При этом дока­зать оппо­ненту, что его част­ный упрек в наш адрес несо­сто­я­те­лен, еще не значит обра­тить его в пра­во­сла­вие. Но если хотя бы одним поле­ми­че­ским аргу­мен­том у непра­во­слав­ного про­по­вед­ника стало меньше – это ведь тоже непло­хой резуль­тат.

В моем опыте по край­ней мере дважды от моих непра­во­слав­ных собе­сед­ни­ков, зани­ма­ю­щих в своих общи­нах посты доста­точно высо­кие, чтобы влиять на так­тику их мис­си­о­нер­ской дея­тель­но­сти, мне дово­ди­лось слы­шать, что они внесут кор­рек­тивы в свою миссию. По их заклю­чи­тель­ному слову, им вполне понятны мои объ­яс­не­ния пра­во­слав­ной пози­ции по такому-то вопросу; они ими при­ем­лются, и потому под­чи­нен­ные им про­по­вед­ники не будут впредь исполь­зо­вать неко­то­рый аргу­мент в своих дис­пу­тах с пра­во­слав­ными.

Первый раз это было при кон­такте с криш­на­и­тами. Одним из их рас­хо­жих мис­си­о­нер­ских при­е­мов было уве­ре­ние в том, что хри­сти­ан­ство и криш­на­изм очень близки, что хри­сти­ан­ство – это всего лишь иска­жен­ный криш­на­изм и что ранние хри­сти­ане даже при­зна­вали идеи кармы и пере­се­ле­ния душ. После того, как я им пред­ста­вил доста­точно убе­ди­тель­ные дока­за­тель­ства обрат­ного, руко­во­ди­тели рос­сий­ских криш­на­и­тов дали мне обе­ща­ние, что они не будут более в своей мис­си­о­нер­ской дея­тель­но­сти ссы­латься на этот миф тео­соф­ского про­ис­хож­де­ния [a2].

Второй ана­ло­гич­ный случай был при встрече с руко­во­ди­те­лями дви­же­ния “Сви­де­те­лей Иеговы”. В изда­ниях этой секты дается неве­ро­ятно при­ми­ти­ви­зи­ро­ван­ное изло­же­ние хри­сти­ан­ского дог­мата о Троице. Хри­сти­ан­ское бого­сло­вие упо­доб­ля­ется язы­че­ским мифам, а в каче­стве ultima ratio оше­лом­лен­ным собе­сед­ни­кам тор­же­ству­юще пока­зы­ва­ется фото­гра­фия некоей сред­не­ве­ко­вой като­ли­че­ской статуи, на кото­рой Троица изоб­ра­жена как своего рода трех­ли­кий Янус: три сра­щен­ные головы с четырьмя гла­зами… Я попро­сил коор­ди­на­тора руко­во­дя­щего коми­тета “Сви­де­те­лей Иеговы” В. М. Калина воз­дер­жаться от исполь­зо­ва­ния этой под­делки.

Статуя-то дей­стви­тельно суще­ствует. Но под­дел­кой явля­ется выда­вать сей народ­ный при­ми­тив, чисто фольк­лор­ный про­дукт за соб­ственно цер­ков­ное учение и искус­ство. Тем более неуместно этот аргу­мент исполь­зо­вать в России, поскольку пра­во­слав­ной Цер­ко­вью такие изоб­ра­же­ния нико­гда не при­ни­ма­лись. Так, Импе­ра­трице Ека­те­рине II при путе­ше­ствии ее по Волге, 24 мая 1767 г. некий казан­ский купец пре­под­нес в дар “Образ, изоб­ра­жа­ю­щий Св. Троицу с тремя лицами и четырьмя гла­зами”. А так как импе­ра­трице таких обра­зов видать не слу­ча­лось, то она и рас­су­дила послать оный Обер-Про­ку­рору Мелес­сино при своем письме с тем, чтобы он пред­ло­жил тот образ Св. Синоду и затем уве­до­мил импе­ра­трицу, поз­во­лено ли такие образа писать, ибо тот похо­дит на китай­ские (т. е. буд­дист­ские) изоб­ра­же­ния. Св. Синод также пришел к заклю­че­нию, что “не токмо таких непри­стой­ных изоб­ра­же­ний живо­пис­цам писать не велено, но еще и накрепко чинить оное запре­щено, – почему Св. Синод весьма сожа­леет, что такие, напо­до­бие эллин­ских богов, изоб­ра­же­ния между пра­во­слав­ными обра­ща­ются” 7.

Обе­ща­ние, что подоб­ного рода неумест­ный аргу­мент не будет более исполь­зо­ваться “сви­де­те­лями” в их дис­пу­тах по поводу пра­во­сла­вия, было дано…

Вообще же за сто лет эку­ме­ни­че­ских кон­так­тов образ пра­во­сла­вия в умах запад­ных бого­сло­вов рази­тельно изме­нился. Если сто лет назад восточ­ные хри­сти­ане вос­при­ни­ма­лись как про­вин­ци­аль­ные рас­коль­ники, без­на­дежно отстав­шие от жизни и от про­гресса, то сего­дня о пра­во­слав­ной духов­ной и бого­слов­ской тра­ди­ции в Европе при­нято гово­рить с ува­же­нием. Если еще пол­века назад в като­ли­че­ской прессе слово “пра­во­слав­ные” писа­лось с обя­за­тель­ными кавыч­ками, то сего­дня Рим при­зы­вает к изу­че­нию опыта пра­во­слав­ных Церк­вей. Пра­во­слав­ные бого­словы и рус­ские фило­софы эми­гра­ции, пра­во­слав­ная икона и русско-визан­тий­ская Литур­гия своей духов­ной глу­би­ной и талант­ли­во­стью дали воз­мож­ность запад­ным бого­сло­вам и бого­ис­ка­те­лям ощу­тить духов­ную под­лин­ность и жиз­нен­ность пра­во­слав­ной тра­ди­ции.

Еще сто лет назад Гарнак писал о нас: «Для того, чтобы с ужасом внять их раз­ви­тию, не стоит снис­хо­дить к этим рели­ги­озно и интел­лек­ту­ально опу­сто­шен­ным членам хри­сти­ан­ства, у сирий­цев, греков и рус­ских выгля­дит ситу­а­ция в общем не намного лучше. Эта офи­ци­аль­ная цер­ков­ность имеет мало общего с хри­сти­ан­ством. Система ори­ен­таль­ных церк­вей в целом и по своей струк­туре чужда Еван­ге­лию» 8. Сего­дня такие утвер­жде­ния уже немыс­лимы… [a3] «Непра­во­слав­ные общины начи­нают узна­вать себя в Пра­во­сла­вии. Надо ли этому удив­ляться? Мы ведь – их соб­ствен­ное про­шлое; тогда как они не явля­ются ни нашим „насто­я­щим“, ни нашим „буду­щим“…» 9.

Чет­вер­тое пони­ма­ние эку­ме­низма есть заим­ство­ва­ние пра­во­сла­вием доб­рого опыта (науч­ного, бого­слов­ского, соци­аль­ного, эсте­ти­че­ского, мис­си­о­нер­ского, порой и духовно-нрав­ствен­ного) из непра­во­слав­ного мира.

Что ж – все­на­родно люби­мый Ака­фист Божией Матери был состав­лен пат­ри­ар­хом Сер­гием – ере­ти­ком-моно­фе­ли­том 10. Рож­де­ствен­ская елка, без кото­рой мы не мыслим рус­ского, пра­во­слав­ного Рож­де­ства, пришла к нам из люте­ран­ской Гер­ма­нии. Рус­ские коло­кола заим­ство­ваны не из пра­во­слав­ной Визан­тии, а из като­ли­че­ской Европы (“мали­но­вый звон” – от назва­ния бель­гий­ского городка Малин (Мехе­лин), где нахо­ди­лась ака­де­мия коло­коль­ного звона) [a4].

От като­ли­ков пришла к нам нотная запись и даже сами назва­ния нот. Эти назва­ния – до, ре, ми, фа, соль, ля, си были вве­дены в XI в. мона­хом-бене­дик­тин­цем Гвидо де Ареццо по первым слогам слов молитвы, с кото­рой певцы хора обра­ща­лись обычно к Иоанну Кре­сти­телю. В ней содер­жа­лась просьба о сохра­не­нии силы голоса – «Дай нам чистые уста, св. Иоанн, чтобы мы могли всей силой своего голоса сви­де­тель­ство­вать о чуде­сах твоих деяний»:

UT queant laxis
REcitare fibris
MIra gestorum
FAmuli tuorum
SOLve polluti
LAbii reatum
Sankte Iohannes

Выде­лен­ные началь­ныe слоги стали обще­при­ня­тыми назва­ни­ями нот. Послед­няя си» (это назва­ние было при­нято для удоб­ства пения) не вполне согла­су­ется с первым слогом имени Иоанна, поэтому като­ли­че­ская цер­ковь счи­тала ее непра­виль­ной и не при­зна­вала вплоть до XVII века, когда пере­шли от шести­з­ву­чия к системе октав. В том же веке первая нота «ут» изме­нила свое назва­ние на более бла­го­звуч­ное «до» (пред­по­ло­жи­тельно, по пер­вому слогу фами­лии фло­рен­тий­ского музы­канта Дж. Дони). 11

Однако и ака­фист и ноты, и рож­де­ствен­ские елки, и коло­кола в России служат про­по­веди именно Пра­во­сла­вия. Если заим­ству­е­мое соот­вет­ствует целям и духу Пра­во­слав­ной Церкви, если оно служит не под­ла­жи­ва­нию Пра­во­сла­вия под непра­во­слав­ные стан­дарты (кото­рые в данную эпоху пони­ма­ются как “обще­че­ло­ве­че­ские”), то такой эку­ме­низм можно лишь при­вет­ство­вать.

И бого­слов­ская мысль Запада была для пра­во­слав­ных не только оппо­нен­том, но и источ­ни­ком многих знаний. Как бла­го­дарно при­зна­вал св. Феофан Затвор­ник, “есть много сми­рен­ных писак-тру­же­ни­ков не у като­ли­ков только, но и у про­те­стан­тов. Обще­хри­сти­ан­ские истины у них изла­га­ются добре. В этом можно поль­зо­ваться ими, но все же не с завя­зан­ными гла­зами” 12. Того же мнения при­дер­жи­вался и св. Ила­рион (Тро­иц­кий): «У нас много гово­рят об изу­че­нии свя­то­оте­че­ских тво­ре­ний. А попро­буйте-ка обой­тись в этом деле без чужой помощи, если в России нико­гда не изда­вали свя­то­оте­че­ских тво­ре­ний в под­лин­ни­ках» 13. Силь­вестр Коссов рас­суж­дает в своем Exegesis’е: «Латин­ские науки нашему народу нужно изу­чать прежде всего для того, чтобы нашей Руси бедной не звали Русью глупой» 14.

Вообще «Автор­ство ере­тика само по себе не исклю­чает для про­из­ве­де­ния ни воз­мож­но­сти быть полез­ным для пра­во­слав­ных, ни даже бого­дух­но­вен­но­сти (см. пример Каиафы: Ин. 11,50-52). Клас­си­че­ский пример (о кото­ром св. Кирилл Алек­сан­дрий­ский напи­сал даже спе­ци­аль­ный трак­тат) – „Диа­тес­са­рон“ ере­тика Тати­ана, кото­рый служил основ­ной формой еван­гель­ского текста для многих поко­ле­ний святых отцов, вклю­чая ком­мен­ти­ро­вав­шего именно этот текст св. Ефрема Сирина» 15.

Полная же изо­ля­ция от ина­ко­ве­ру­ю­щего мира вообще невоз­можна. Япония пыта­лась когда-то отго­ро­диться от Европы. «Были японцы, до того бояв­ши­еся ино­стран­цев, что пред­ла­гали проект: про­ве­сти по всем побе­ре­жьям Японии каналы, чтобы избе­жать пла­ва­ния по морю, где ходят ино­стран­ные суда, и пра­ви­тель­ство уже при­сту­пало к испол­не­нию этого про­екта, посы­лало инже­не­ров осмат­ри­вать места, удоб­ные для про­ве­де­ния кана­лов» 16. Но курьез остался курье­зом…

Пятый смысл эку­ме­ни­че­ского дви­же­ния – в осо­зна­нии фор­мулы бла­жен­ного Авгу­стина: “В глав­ном – един­ство, во вто­ро­сте­пен­ном – мно­го­об­ра­зие, и во всем – любовь”. В эку­ме­ни­че­ских диа­ло­гах мы учимся отли­чать вто­ро­сте­пен­ное от глав­ного. Есть серьез­ные осно­ва­ния для раз­де­ле­ния пра­во­сла­вия и непра­во­слав­ных хри­сти­ан­ских групп, а есть такие раз­ли­чия, кото­рые не стоят серьез­ных дис­кус­сий, и кото­рые никак не могут высту­пать в каче­стве мотива для раз­де­ле­ния. Рели­ги­оз­ное созна­ние есте­ственно склонно наде­лять абсо­лют­но­стью все те отно­си­тель­ные исто­ри­че­ские формы, в кото­рых Абсо­лют­ное содер­жа­ние рели­гии стало впер­вые доступно дан­ному чело­веку. Жизнь при­хода во всех ее мело­чах вос­при­ни­ма­ется как един­ственно воз­мож­ный способ вопло­ще­ния веры и духов­ного опыта. Даже иной распев той же самой молитвы иногда запо­да­з­ри­ва­ется в ере­тич­но­сти. Но на Послед­нем Суде, перед лицом Христа и Его апо­сто­лов мы вряд ли сможем при­во­дить оправ­да­ния типа: “С като­ли­ками мы раз­де­ли­лись потому, что они кре­сти­лись слева направо, а не справа налево, как мы, и мы сочли, что такой образ крест­ного зна­ме­ния оттор­гает этих людей от обще­ния с Тобою” [a5].

Исто­рия меж­кон­фес­си­о­наль­ной поле­мики про­шлых веков знала слиш­ком много слу­чаев сме­ше­ния дей­стви­тельно серьез­ных вопро­сов с весьма вто­ро­сте­пен­ными. Поле­мика против Filioque сосед­ство­вала с обви­не­ни­ями в том, что като­ли­че­ские епи­скопы носят перстни. А одна анти­ла­тин­ская руко­пись конца 17 в. (руко­пись Санкт-Петур­бург­ской Духов­ной Ака­де­мии № 423) ста­вила в вину като­ли­кам то, что «латин­ницы рас­тленно гла­го­лют мет­ро­по­лит, арци­бис­куп вместо мит­ро­по­лит, архи­епи­скоп. Самого Сына Божия спа­си­тель­ное имя Иисус гла­го­лют Иезус… всех же стыдн­шее – свя­таго мно­го­стра­даль­ного Иова имя зовут срамно Иоб» 17.

Сего­дня же для обсуж­де­ния в бого­слов­ских диа­ло­гах выдви­га­ются дей­стви­тельно фун­да­мен­таль­ные вопросы, и в конце концов это полезно для дис­ци­пли­ни­ро­ва­ния нашей соб­ствен­ной цер­ков­ной мысли и пси­хо­ло­гии: уметь выде­лять глав­ное в своей вере и в чужой, и пони­мать, что необ­хо­димо лишь дог­ма­ти­че­ски-веро­учи­тель­ное един­ство, а образы бла­го­че­стия могут быть раз­ными. Если одна­жды Армян­ская цер­ковь согла­сится с Хал­ки­дон­ским Собо­ром и войдет в семью Пра­во­слав­ных Церк­вей, мы вряд ли потре­буем от армян сло­мать органы в их храмах [a6].

Пра­во­сла­вие допус­кает раз­ницу в бого­слу­жеб­ном укладе, в обря­до­вой сто­роне жизни. Цер­ков­ный исто­рик шестого века Сократ Схо­ла­стик сви­де­тель­ство­вал об этом раз­но­об­ра­зии: “Здесь считаю не неумест­ным кратко изло­жить соб­ствен­ные свои мысли о пасхе. Мне кажется, что ни древ­ние, ни совре­мен­ные под­ра­жа­тели иудеям не имели доста­точ­ного осно­ва­ния столько упорно спо­рить об этом празд­нике… Так как люди любят празд­ники потому, что в про­дол­же­ние их отды­хают от работ, то каждое хри­сти­ан­ское обще­ство, по обла­стям, совер­шало вос­по­ми­на­ние о спа­си­тель­ных стра­да­ниях, согласно при­ня­тому обычаю, когда хотело: ибо ни Спа­си­тель, ни апо­столы не пред­пи­сали нам зако­ном соблю­дать это, равно как ни Еван­ге­лие, ни апо­столы не гро­зили осуж­де­нием или про­кля­тием, как угро­жал иудеям закон Мои­сеев… Ни одно веро­ис­по­ве­да­ние не дер­жится одних и тех же обы­чаев, хотя имеет одно и то же поня­тие о Боге. В отно­ше­нии к обы­чаям даже и еди­но­вер­ные раз­но­гла­сят между собой. Посему не неуместно здесь кратко пред­ло­жить нечто о раз­но­сти обы­чаев в разных Церк­вах. Посты перед пасхой в разных местах соблю­да­ются раз­лично. В Риме постятся непре­рывно 3 недели, кроме суб­боты и дня Гос­подня. В Илирии, во всей Греции и Алек­сан­дрии пост держат 6 недель до пасхи и назы­вают ее четы­ре­де­сят­ни­цей. Другие же начи­нают поститься за 7 недель, исклю­чая про­ме­жутки, постятся только три пяти­дне­вия. Одни воз­дер­жи­ва­ются от вся­кого рода живот­ных, другие упо­треб­ляют только рыбу, а неко­то­рые едят и птиц, говоря, что по ска­за­нию Моисея они также про­изо­шли из воды. Иные, постясь до 9 часа, вку­шают потом всякую пищу… Ясно, что апо­столы предо­ста­вили все это воле и выбору каж­дого, чтобы всякий делал доброе не по страху и при­нуж­де­нию… Тогда как все Церкви в мире совер­шают тайны и в день суб­бот­ний, алек­сан­дрийцы и рим­ляне, на осно­ва­нии какого-то древ­него пре­да­ния, не хотят делать это; а егип­тяне и жители Фива­иды, хотя делают собра­ния в суб­боту, но при­ни­мают тайны не тогда, когда это бывает вообще у хри­стиан, но при­но­сят жертву и при­об­щают тайн уже по насы­ще­нии вся­кими яст­вами, около вечера… В Риме постятся всякую суб­боту… [Апо­столы осво­бо­дили людей от “сует­ных споров”, но все равно есть такие, что] о днях празд­ника спорят, будто о душе, вме­няют ни во что поста­нов­ле­ния апо­столь­ские и неза­метно делают про­тив­ное тому, что угодно Богу” (Сократ Схо­ла­стик. Цер­ков­ная исто­рия 5,22).

На заре нашего раз­де­ле­ния с като­ли­ками св. Фотий пред­ла­гал обсуж­дать прежде всего вопрос веро­учи­тель­ный – вопрос о Filioque. Осталь­ные обви­не­ния той поле­мики (суб­бот­ний пост, вид хлеба, упо­треб­ля­е­мого для Литур­гии и др [a7].) он не выпя­чи­вал, сфор­му­ли­ро­вав прин­цип сосу­ще­ство­ва­ния в единой Церкви разных закон­ных мест­ных тра­ди­ций: “Каждый должен хра­нить то, что было опре­де­лено общими все­лен­скими реше­ни­ями, но част­ное мнение цер­ков­ного отца или опре­де­ле­ние, издан­ное помест­ным собо­ром, могут быть испол­ня­емы одними и опус­ка­емы дру­гими” 18. На Соборе 879–880 г. (на кото­ром про­изо­шло при­ми­ре­ние св. Фотия с Римом) было поста­нов­лено: «Каждая Цер­ковь имеет неко­то­рые древ­ние обычаи, полу­чен­ные по наслед­ству. Не должно ссо­риться и спо­рить об этом. Пусть Цер­ковь Рима соблю­дает свои уста­нов­ле­ния: это законно. Но пусть и Цер­ковь Кон­стан­ти­но­поля хранит свои обычаи, идущие из древ­но­сти» (Mansi XVII, 489).

И лишь по поводу насаж­де­ния латин­скими мис­си­о­не­рами своих обря­дов в Бол­га­рии – стране, вхо­див­шей в сферу цер­ков­ного вли­я­ния Визан­тии – св. Фотий обра­щался к поле­мике по обря­до­вым вопро­сам: не столько като­ли­ков ста­ра­ясь убе­дить дер­жаться кон­стан­ти­но­поль­ских обы­чаев, сколько бол­га­рам давая аргу­менты для защиты от латин­ской про­па­ганды. Ана­ло­гично Петр, пат­ри­арх Антио­хий­ский, сове­то­вал позд­нее Кон­стан­ти­но­поль­скому пат­ри­арху Миха­илу Керул­ла­рию воз­дер­жи­ваться от обря­до­вой поле­мики с Римом, сосре­до­то­чив вни­ма­ние на Filioque. И бла­жен­ный Фео­фи­лакт Охрид­ский считал лишь Filioque един­ственно серьез­ной про­бле­мой в греко-латин­ской поле­мике.

Поэтому со вре­ме­нем появился фено­мен, кото­рый, к сожа­ле­нию мало кто в России знает: в 30-годы нашего века воз­никло “уни­ат­ство наобо­рот” – пра­во­сла­вие запад­ного обряда. Тогда под вли­я­нием бого­слов­ского сви­де­тель­ства рус­ской диас­поры несколько при­хо­дов во Фран­ции и в ее афри­кан­ских коло­ниях пере­шли в пра­во­сла­вие. Я не знаю даль­ней­шей судьбы этих при­хо­дов. Но один из этих “уни­а­тов” запом­нился по тому, как он пред­ста­вился в 1937 г. на тор­же­ствен­ном собра­нии в Сер­ги­ев­ском Бого­слов­ском инсти­туте в Париже, посвя­щен­ном 100-летней годов­щине со дня смерти А. С. Пуш­кина: “Я, – сказал он, – совсем как ваш Пушкин. Я и негр, и пра­во­слав­ный”.

В XIX веке св. Феофан Затвор­ник напо­ми­нал: “Неко­то­рыми раз­но­стями в цер­ков­ных поряд­ках нечего сму­щаться. Они всегда поз­во­ли­тельны и по суще­ству дела таковы. Грех только небла­го­го­ве­ин­ство, а самые чины могут быть изме­ня­емы все, кроме суще­ствен­ного в святых таин­ствах” 19.

«Окруж­ное пат­ри­ар­шее и сино­даль­ное посла­ние Кон­стан­ти­но­поль­ской Церкви по поводу энцик­лики папы Льва XIII о соеди­не­нии Церк­вей» от 20 июня 1894 года гласит: «Для осу­ществ­ле­ния бла­го­че­сти­вого жела­ния еди­не­ния Церк­вей прежде всего нужно, чтобы опре­де­лено было одно общее начало и осно­ва­ние, а тако­вым твер­дым общим нача­лом и осно­ва­нием может быть не что другое, как учение Еван­ге­лия и семи Все­лен­ских Собо­ров. Все же то, что в после­ду­ю­щие вре­мена при­бав­лено или убав­лено, каждый имеет свя­щен­ный и непре­мен­ный долг испра­вить. Говоря это, мы отнюдь не разу­меем раз­ли­чий, отно­ся­щихся к чину свя­щен­ных после­до­ва­ний и каса­ю­щихся пес­но­пе­ний или свя­щен­ных одежд и тому подоб­ное, что и при своих отли­чиях, как в древ­но­сти, всего менее нару­шает суще­ство и един­ство веры» 20.

А если мы не будем уметь сами раз­ли­чать глав­ное в нашей вере от слу­жеб­ного, от вто­рич­ного, иногда даже слу­чай­ного – то и сами мы лишимся радо­сти еван­гель­ского бытия, и другим не сможем ничего о нем ска­зать. Как пара­док­саль­ным обра­зом напом­нил В. Роза­нов: “Если бы мис­си­о­не­ров, едущих в Китай про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие, на гра­нице “сре­дин­ного цар­ства” спро­сили: “Что такое вы едете воз­ве­щать? Что такое Еван­ге­лие и хри­сти­ан­ство?” – то они никак бы не отве­тили: “Мы едем воз­ве­стить, что если кто в болезни дерз­нет при­звать еврея-врача и станет у него лечиться, то да будет отлу­чен, если это мир­ской чело­век, а если это свя­щен­ник – то да будет извер­жен из сана” (пра­вило Трулль­ского собора)” 21.

Мы слиш­ком часто бываем заняты своими внут­ри­при­ход­скими и внут­ри­цер­ков­ными про­бле­мами. И порой именно эку­ме­ни­че­ская встреча, встреча с хри­сти­а­ни­ном иной тра­ди­ции помо­гает понять, что глав­ное – это быть хри­сти­а­ни­ном, что Еван­ге­лие важнее Типи­кона и Книги правил [a8].

… «В фев­рале 1896 г. в России побы­вал лорд-епи­скоп Англи­кан­ской Церкви Викель­сон, кото­рый несколько дней гостил в Петер­бурге. Епи­скоп Викель­сон посе­тил в сто­лице видных иерар­хов Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, кото­рым заяв­лял о горя­чем стрем­ле­нии Англи­кан­ской Церкви к вос­со­еди­не­нию с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. Так, состо­я­лась встреча епи­скопа Викель­сона с членом Свя­тей­шего Синода архи­епи­ско­пом Одес­ским Иусти­ном, а вслед за тем – с о.Иоан­ном Крон­штадт­ским и дру­гими пред­ста­ви­те­лями петер­бург­ского духо­вен­ства. “Со всеми духов­ными осо­бами епи­скоп брат­ски лобы­зался. Отец Иоанн обло­бы­зал крест, кото­рый укра­шал грудь англи­кан­ского епи­скопа», – писал один из участ­ни­ков этой встречи. Приняв при­гла­ше­ние пас­тора Уат­сона, участ­ники встречи про­сле­до­вали в англи­кан­ский храм, где архи­епи­скоп Иустин, о. Иоанн и все при­сут­ство­вав­шие рус­ские и англи­чане помо­ли­лись перед общей хри­сти­ан­ской свя­ты­ней – святым Кре­стом, причем о.Иоанн вос­клик­нул: «Вот центр, нас объ­еди­ня­ю­щий; я горячо молюсь к Спа­си­телю нашему о соеди­не­нии хри­сти­ан­ских Церк­вей»» 22.

Шестой – и тоже пози­тив­ный – смысл эку­ме­ни­че­ских диа­ло­гов в том, чтобы сотруд­ни­чать в обла­сти реше­ния обыч­ных чело­ве­че­ских про­блем. Бед­ность, болезни, негра­мот­ность, соци­аль­ная неспра­вед­ли­вость. Есть реаль­ная чело­ве­че­ская боль. И если голод­ного будут кор­мить вместе пра­во­слав­ный, като­лик и про­те­стант, то вряд ли это будет отступ­ле­нием от Пра­во­сла­вия и от Еван­ге­лия.

Хотя мы и не явля­емся сто­рон­ни­ками всех рели­гий мира, но все же мы едины со всем чело­ве­че­ством. Ведь чело­век сложен, и каждый из нас много-обра­зен. А потому в каких-то гранях нашей жизни может быть сотруд­ни­че­ство с теми, кто в рели­ги­оз­ной сфере думает иначе, чем мы, но во вне­ре­ли­ги­оз­ной сфере своей жизни близок к нам. Ведь и я сам не во всех своих соци­аль­ных дей­ствиях дей­ствую как член своей Церкви, и не всегда я осо­знаю свое дей­ствие как дей­ствие пред­ста­ви­теля своей кон­фес­сии. При обсуж­де­нии науч­ной про­блемы я могу рабо­тать как пред­ста­ви­тель своей про­фес­сии, а не кон­фес­сии (и хри­сти­ан­ская вера в таких слу­чаях велит просто быть доб­ро­со­вест­ным про­фес­си­о­на­лом). Но точно также и у чело­века с иными рели­ги­оз­ными убеж­де­ни­ями есть то, что в его жизни нере­ли­ги­озно. И здесь воз­можно един­ство и пони­ма­ние.

Так что отсут­ствие един­ства в рели­ги­оз­ных вопро­сах никак не озна­чает, что люди с раз­ными рели­ги­оз­ными пози­ци­ями не смогут в иных сферах жизни ощу­щать свою обще­че­ло­ве­че­скую соли­дар­ность. По див­ному слову св. Иоанна Зла­то­уста, “у нас нет ничего общего только с диа­во­лом, со всеми же людьми мы имеем много общего” 23.

Седь­мой – уже небо­го­слов­ский, но нередко под­ра­зу­ме­ва­е­мый смысл слова эку­ме­низм пред­по­ла­гает обыч­ную тер­пи­мость к чело­веку иных убеж­де­ний. И в этом смысле пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин просто обязан быть эку­ме­ни­стом. Как бы ни раз­ни­лись наши взгляды, как бы непри­ем­лимы ни были для меня веро­ва­ния встре­тив­ше­гося мне чело­века – но к его лич­но­сти я не должен испы­ты­вать непри­язни и нена­ви­сти. Преп. Фео­до­сий Печер­ский в XI веке в своем анти­ла­тин­ском поле­ми­че­ском посла­нии об этом гово­рил так: Роди­тели “научили меня доб­рому пра­вилу: веру лати­нян над­ле­жит не при­ни­мать и обычаи их не соблю­дать, и при­ча­стие их отвер­гать, и всякое учение их отвер­гать… Однако, когда кто из лати­нян попро­сит Бога ради поесть и попить, то дать таким”.

Совре­мен­ный иссле­до­ва­тель в ком­мен­та­рии к этому отрывку гово­рит: “Несмотря на есте­ствен­ный рефлекс “Вели­кой схизмы”, преп. Фео­до­сий все же насто­я­тельно сове­тует всем своим духов­ным чадам при воз­ник­ших по необ­хо­ди­мо­сти кон­так­тах с лати­ня­нами посту­пать сооб­разно еван­гель­ским поня­тиям о хри­сти­ан­ском мило­сер­дии и любви к ближ­ним. Гре­че­ская анти­ла­тин­ская поле­мика не каса­лась этой эти­че­ской про­блемы. Впер­вые, сле­до­ва­тельно, о ней заго­во­рил рус­ский писа­тель. И с удо­воль­ствием сле­дует отме­тить явлен­ное им высо­кое хри­сти­ан­ское досто­ин­ство, при кото­ром кон­фес­си­о­наль­ная нетер­пи­мость не вела к рели­ги­оз­ному фана­тизму, остав­ляя-таки место чело­ве­че­скому состра­да­нию” 24.

Ту же черту отме­чал и соста­ви­тель пер­вого жития св. Иоанна Крон­штадт­ского: «Без­среб­рен­ник о. Иоанн не знал раз­ли­чий между людьми, помо­гая всем во имя Христа. Почив­ший киев­ский иерарх, высо­ко­чти­мый мит­ро­по­лит Платон сказал как-то „наши земные пере­го­родки не дости­гают до неба“. Этого взгляда дер­жался и о. Иоанн, помо­гая и ино­вер­цам. Было много при­ме­ров, когда крон­штадт­ский пас­тырь помо­гал и делом и словом евреям и маго­ме­та­нам» 25.

Эти пони­ма­ния эку­ме­низма вряд ли вызы­вают непри­я­тие со сто­роны пра­во­слав­ных. Однако иные пони­ма­ния эку­ме­низма вызы­вают поле­мику, а неко­то­рые могут быть лишь прямо и ясно отстра­нены пра­во­слав­ной мыслью.

Вось­мое, и уже дис­кус­си­он­ное пони­ма­ние эку­ме­низма таково: эку­ме­низм помо­гает понять, что мир хри­сти­ан­ства не исчер­пы­ва­ется соб­ствен­ной кон­фес­сией, что бла­го­дат­ный опыт досту­пен людям и не нахо­дя­щимся в пре­де­лах Пра­во­сла­вия. Хоть пра­во­сла­вие и видится нам полнее осталь­ных духов­ных тра­ди­ций, однако же надо, наверно, при­знать суще­ство­ва­ние и несо­вер­шен­ных духов­ных состо­я­ний [a9].

Не все пра­во­слав­ные пуб­ли­ци­сты и про­по­вед­ники согла­сятся с такой пози­цией (подроб­нее о дово­дах за и против такой пози­ции см. ниже в главе «Мнимый модер­низм»). Поскольку же в пра­во­сла­вии есть такие бого­слов­ские тече­ния, кото­рые иначе отно­сятся к ино­сла­вию, об этом аспекте эку­ме­низма при­хо­дится гово­рить как о дис­кус­си­он­ном.

На всякий случай сто­рон­ни­кам более жест­кого под­хода я реко­мен­до­вал бы не торо­питься с обви­не­нием меня в ереси, и не забра­сы­вать меня несо­мненно и так мне извест­ными цита­тами из Отцов, мыс­лив­ших по этому вопросу иначе. Прежде при­слу­ша­емся к слову такого авто­ри­тет­ного чело­века, как В. В. Боло­тов: «Никто не вла­стен вос­пре­тить мне в каче­стве моего част­ного бого­слов­ского мнения дер­жаться тео­ло­гу­мена, выска­зан­ного хотя бы одним из отцов Церкви, если только не дока­зано, что ком­пе­тент­ный цер­ков­ный суд уже при­знал это воз­зре­ние погре­ши­тель­ным. Но с другой сто­роны, никто не вла­стен тре­бо­вать от меня, чтобы я, в каче­стве моего част­ного бого­слов­ского мнения, сле­до­вал тео­ло­гу­мену, выска­зан­ному несколь­кими отцами Церкви, коль скоро этот тео­ло­гу­мен не пле­няет меня своей воз­вы­шен­ной бого­слов­ской кра­со­той, не поко­ряет меня доступ­ной и моему разу­ме­нию дер­жав­ной мощью своей аргу­мен­та­ции» 26.

Кри­ти­ко­вав­ший мою книгу сухум­ский архим. Рафаил (Каре­лин) все равно не вчи­тался в эти слова. Он поспе­шил напи­сать – «Но пра­во­слав­ная пози­ция в этом вопросе несколько иная. Если мнение одного отца про­ти­во­ре­чит пре­да­нию Церкви…» 27. Верно. Кто же с этим спорит. Вопрос-то ведь Боло­тов ставил иначе: в случае, если Пре­да­ние Церкви как раз невы­яс­нено, («если только не дока­зано, что ком­пе­тент­ный цер­ков­ный суд уже при­знал это воз­зре­ние погре­ши­тель­ным») – можно выби­рать из разных мнений разных отцов.

Другой же мой оппо­нент с чер­но­мор­ского побе­ре­жья – одес­ский про­то­и­е­рей Геор­гий Горо­ден­цев – пола­гает, что «если некий святой отец опро­вер­гал какое-нибудь душе­вред­ное учение, назы­вая его ересью, то это значит, что и все святые так почи­тали, это значит, что упо­мя­ну­тое учение воис­тину есть ересь, и нам сле­дует воз­дер­жи­ваться от него, не при­ни­мать его… Но в этом-то и состоит само­цель совре­мен­ного модер­нист­ского бого­сло­вия, кото­рое в своих мето­дах и выво­дах уже давным-давно отошло от учения святых, всту­пило в про­ти­во­ре­чие с ним, поэтому для само­оправ­да­ния и ней­тра­ли­за­ции обли­ча­ю­щего дей­ствия этого учения нуж­да­ется в „бого­слов­ству­ю­щей“ ска­зочке об ошиб­ках святых как лейт­мо­тиве их твор­че­ства [b], игно­ри­руя при этом тот непре­лож­ный факт, что все святые во всех основ­ных дог­ма­тах веры были совер­шенно еди­но­мыс­ленны, поэтому ясного учения, содер­жа­ще­гося в тво­ре­ниях и одного свя­того отца, вполне доста­точно для обли­че­ния любой ереси, т. к. другие св. отцы всем совер­шенно согласны с ним» 28.

Конечно, когда речь идет об «основ­ных дог­ма­тах веры» – Отцы без­оши­бочны и еди­но­мыс­ленны в изло­же­нии веры Церкви. Но это не так, когда речь идет об обли­че­нии Отцами нецер­ков­ных веро­ва­ний. Здесь могут ска­заться и недо­ста­точ­ность знаний, и поле­ми­че­ская при­страст­ность. Не всегда то, что один Святой счи­тает ересью, явля­ется тако­вым на самом деле. Жаль, что о. Геор­гий не знает о суще­ство­ва­нии труда, св. Филаст­рия Брик­сий­ского (или Бре­ши­ан­ского) – «Книги ересей», напи­сан­ного около 385 года 29. В нем при пере­чис­ле­нии 156 оши­боч­ных док­трин св. Филаст­рий среди ере­ти­ков поме­щает и тех, кто допус­кает дви­же­ние земли, а также допус­кает для звезд и планет другие назва­ния, кроме тех, кото­рые нахо­дятся в книге Иова (гл. 103). Ана­ло­гично ересью ока­зы­ва­ется име­но­ва­ние и клас­си­фи­ка­ция стран и наро­дов иная, нежели в 10 главе книге Бытия (гл. 121). Как ересь осуж­да­ется обычай празд­но­вать Бого­яв­ле­ние в другой день, нежели Рож­де­ство Хри­стово (гл. 140). Ересью он счи­тает и при­ня­тие вет­хо­за­вет­ной книги Пре­муд­ро­сти Иисуса сына Сира­хова (гл. 56), ере­ти­ками счи­тает и тех, кто книгу Эккле­зи­а­ста при­пи­сы­вает Соло­мону (гл. 134). В 104 главе осуж­да­ется мнение тех, кто считал что до вави­лон­ского стол­по­тво­ре­ния у людей был один язык (впро­чем, вполне про­зор­ливо – за тысячу шесть­сот лет до появ­ле­ния учения Пор­фи­рия Ива­нова – св. Филаст­рий обли­чил как ере­ти­ков тех, кто про­по­ве­до­вал, что ходить нужно босыми ногами – гл. 81)…

Но то, что лучший (по отзы­вам семи­на­ри­стов) пре­по­да­ва­тель Одес­ской семи­на­рии [b1] не знает о суще­ство­ва­нии такой свя­то­оте­че­ской книги как раз и пока­зы­вает, что Цер­ковь пред­по­чла забыть о ее суще­ство­ва­нии (не забы­вая ее свя­того автора). А, значит, не всегда даже обли­чи­тель­ный голос свя­того есть голос Церкви.

Вот пример раз­но­мыс­лия Святых по вопросу о пре­де­лах допу­сти­мого в «эку­ме­ни­че­ском про­то­коле». Св. Тихон во время своего слу­же­ния в Аме­рике на посвя­ще­ние про­те­стант­ского епи­скопа пришел не в рясе, а в бого­слу­жеб­ной епи­скоп­ской мантии [b2]. Св. Нико­лай Япон­ский отре­а­ги­ро­вал на это так: «Не сле­до­вало бы и Прео­свя­щен­ному Тихону, в Аме­рике, явится в мантии на орди­на­ции епи­ско­паль­ного бишопа, как он фигу­ри­рует ныне в рисун­ках по Аме­рике» 30.

Впро­чем, голос Отцов ста­но­вится соглас­ным, когда речь идет о срав­не­нии его с другой формой эку­ме­низма.

Итак, девя­тое пони­ма­ние эку­ме­низма – это при­зна­ние того, что в непра­во­слав­ных церк­вах не просто есть бла­го­дать, но что эта бла­го­дать ни в чем соте­рио­ло­ги­че­ски не ущербна по срав­не­нию с тем, что есть в Пра­во­сла­вии. Все хри­сти­ан­ские общины мира, как бы они ни раз­ни­лись между собою, обла­дают равной спа­са­ю­щей бла­го­да­тью. То есть спа­се­ние равно воз­можно для пред­ста­ви­теля пра­во­слав­ной и непра­во­слав­ной церкви. Все раз­ли­чия, что есть между пра­во­сла­вием и, скажем, про­те­стан­тиз­мом, несу­ще­ственны для духов­ной жизни и спа­се­ния. Раз­ница обря­дов и тео­ре­ти­че­ски-бого­слов­ских формул не влияет на духов­ную жизнь… И поэтому надо при­знать, что все види­мые раз­де­лен­ные хри­сти­ан­ские общины есть лишь части единой неви­ди­мой Церкви (рупо­ром кото­рой все более начи­нает себя ощу­щать Все­мир­ный Совет Церк­вей).

Совре­мен­ный эку­ме­низм наста­и­вает именно на этом, жест­ком вари­анте, и потому, когда пра­во­слав­ный писа­тель или про­по­вед­ник сего­дня высту­пает с обли­че­нием “ереси эку­ме­низма” – речь он ведет не о тех аспек­тах эку­ме­ни­че­ских кон­так­тов, о кото­рых гово­ри­лось выше, а о том, о кото­ром мы заго­во­рим сейчас.

Сейчас я не буду изла­гать бого­слов­ские аргу­менты, про­яс­ня­ю­щие необ­хо­ди­мость цер­ковно-пра­во­слав­ной пол­ноты жизни для усво­е­ния дара Хри­стова. Но несколько воз­ра­же­ний по поводу этой кон­цеп­ции все же при­веду.

Во-первых, этот реши­тельно-эку­ме­ни­че­ский тезис при его несо­мнен­ной про­па­ган­дист­ской кра­соте трудно при­знать научно кор­рект­ным. Совре­мен­ные гума­ни­тар­ные науки знают, как тесно свя­заны между собою все детали в орга­нике куль­туры. После Шпен­глера и Фло­рен­ского куль­ту­ро­лог не имеет права рас­смат­ри­вать одну часть куль­туры в полном отрыве от других ее орга­ни­че­ских частей. Связь суще­ствует даже между такими, каза­лось бы, дале­кими вещами, как мате­ма­ти­че­ские модели и стили искус­ства, между кон­струк­ци­ями меха­низ­мов и уста­вами мона­ше­ских орде­нов. Так что пред­по­ло­же­ние о том, что бого­слов­ская мысль, эсте­тика обряда, строй духов­ных упраж­не­ний (то есть образ аскезы), способ соци­аль­ной орга­ни­за­ции рели­ги­оз­ной общины (отно­ше­ние к цер­ков­ной иерар­хии) никак не влияют на внут­рен­нюю жизнь членов общин, выгля­дит слиш­ком фан­та­стично. Теория вырас­тает из прак­тики и обратно влияет на нее. Как писал Честер­тон, “разве может быть пра­вед­ной жизнь, если пред­став­ле­ние о жизни ложно? Если ересь доста­точно ере­тична, она влияет на мораль” 31.

Во-вторых, сто­рон­ники этого взгляда слиш­ком легко ставят знак равен­ства между «нали­чием» и “пол­но­той”. Отказ про­из­ве­сти суд над дру­гими хри­сти­а­нами и отказ от при­зна­ния их жизнь пол­но­стью без­бла­го­дат­ной не тож­де­ственны пози­тив­ному испо­ве­да­нию цер­ков­но­сти, бла­го­дат­но­сти и спа­си­тель­но­сти их духов­ного пути. Если некий пра­во­слав­ный мыс­ли­тель сказал, что таин­ства или апо­столь­ское пре­ем­ство в като­ли­че­стве есть – это отнюдь не озна­чает, будто он пола­гал, что цер­ков­ная жизнь ино­слав­ных столь же испол­нена бла­го­дати, как и жизнь Пра­во­слав­ной Церкви.

Но сто­рон­ники уни­о­наль­ных про­ек­тов уве­ряют, что пол­нота бла­го­дат­ной жизни в Пра­во­сла­вии и у като­ли­ков настолько неот­ли­чима, что даже “недо­пу­стимо стрем­ле­ние обра­щать людей из одной Церкви в другую ради их спа­се­ния” (“Бала­манд­ское согла­ше­ние”, п. 15) 32.

В конце концов такой взгляд можно было бы счесть част­ной пози­цией людей, выра­бо­тав­ших такую фор­му­ли­ровку (Собор нашей Церкви не утвер­дил Бала­манд­ский доку­мент). Это ведь люди, кото­рые вообще нико­гда и никого не обра­щали в Цер­ковь – ни ате­и­стов, ни оккуль­ти­стов, ни про­те­стан­тов. Что же стран­ного, если они ска­зали, что и като­ли­ков тоже они не могут и не будут обра­щать в пра­во­сла­вие… Но из чест­ного при­зна­ния соб­ствен­ной мис­си­о­нер­ской бес­по­мощ­но­сти этот текст пре­вра­ща­ется в нечто боль­шее в резуль­тате его апо­ло­гии, согласно кото­рой “Бала­манд­ский доку­мент не при­вно­сит ничего прин­ци­пи­ально нового, а лишь исполь­зует тра­ди­ци­он­ное для Пра­во­сла­вия отно­ше­ние к Като­ли­цизму” 33.

Да что же здесь тра­ди­ци­он­ного? Да неужели нико­гда пра­во­слав­ные не меч­тали о том, чтобы про­по­ве­до­вать “свет­лое пра­во­сла­вие” на Западе? Неужели нико­гда пра­во­слав­ные не выра­жали свою обес­по­ко­ен­ность тем, что таин­ства като­ли­че­ской церкви и ее духов­ная жизнь ума­лены, и что эта ума­лен­ность может ска­заться на дости­же­нии конеч­ной цели хри­сти­ан­ской жизни?

Вот като­личка обра­ща­ется к оптин­скому старцу Амвро­сию, и слышит в ответ: “Пишете, что вы римско-като­ли­че­ского испо­ве­да­ния, но по чув­ствам – пра­во­слав­ная, и уже несколько лет имеете жела­ние при­нять пра­во­сла­вие, но еще не вполне уве­рены, угодно ли это будет Богу. На это утвер­ди­тельно могу отве­чать, что это весьма угодно будет Богу. Потому, что хотя веро­ис­по­ве­да­ний хри­сти­ан­ских и много, но истин­ное веро­ис­по­ве­да­ние едино есть… Повто­ряю, если вы реши­тесь при­со­еди­ниться к пра­во­слав­ной Церкви, то это будет дело весьма Бого­угод­ное, и для вас душе­спа­си­тель­ное” 34. Так что – дей­стви­тельно ли “тра­ди­ци­онно” для нашей Церкви осуж­де­ние пере­хода к нам “ради спа­се­ния”?

Даже митр. Фила­рет (Дроз­дов), нахо­див­ший необ­хо­ди­мым оса­жи­вать тех, кто видел в Западе лишь без­бла­го­дат­ную пустыню, осте­ре­гал от слиш­ком лег­ко­вес­ных уни­о­наль­ных стрем­ле­ний. В книге пре­по­да­ва­теля Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии Н. Руд­нева, посвя­щен­ной ересям и рас­ко­лам, митр. Фила­рет пове­лел заме­нить то место, в кото­ром “гово­ри­лось о раз­де­ле­нии собор­ной и апо­столь­ской церкви в XI веке на восточ­ную и запад­ную (а не об отде­ле­нии от собор­ной и апо­столь­ской церкви – церкви запад­ной)” 35. “Наша Цер­ковь, единая истин­ная, апо­столь­ская Цер­ковь, все прочия хри­сти­ан­ския и фило­соф­ския веро­ва­ния при­знает в раскол и ереси. Сво­бода обра­щать отныне в России нехри­сти­ан­ския пле­мена в то или иное веро­ис­по­ве­да­ние рушит основ­ное учение пра­во­слав­ной, гре­ко­рос­сий­ской, восточ­ной, истинно-Хри­сто­вой Церкви: эта мера (речь идет о доз­во­ле­нии в 1860 г. ино­слав­ным мис­си­о­не­рам обра­щать в свои веры языч­ни­ков, живу­щих на Кав­казе – А.К.), не скажу тер­пи­мо­сти, а без­ве­рия… упро­чит, усилит и поро­дит вновь рас­колы. Тер­пи­мость значит не согла­сие на все­об­ра­ще­ния, не при­зна­ние ересей, а только отсут­ствие гоне­ния, допу­ще­ние ино­вер­цам пре­бы­вать в своей при­род­ной рели­гии, кос­неть в заблуж­де­ниях, доколе не озарит их свет бла­го­дати, квакер ли это или еврей, герн­гу­тер или мусуль­ма­нин, папеж­ник или языч­ник” 36.

Как видим, “папеж­ники” здесь ока­зы­ва­ются в числе “кос­не­ю­щих в заблуж­де­ниях”. Ибо по убеж­де­нию св. Фила­рета “не напрасно назы­ва­ются они запад­ными, не по поло­же­нию только в сти­хий­ном мире, но и по состо­я­нию их в обла­сти духа, поелику истина веры, кото­рая на Востоке взошла и вос­си­яла в чистом стрем­ле­нии к Цар­ству Небес­ному, захо­дит и мерк­нет у них, как в облаке или тумане, в сме­шан­ном жела­нии зем­ного вла­ды­че­ства” 37. “Нет! Цер­ковь Хри­стова ни в каком смысле не есть тело Рим­ского епи­скопа, посему и вза­имно Рим­ский епи­скоп ни в каком смысле не есть глава Церкви” 38. А потому, если они станут пред­ла­гать пра­во­слав­ным свои пре­да­ния, “то можете знать, что люди, оста­вив­шие Цер­ковь, столп и утвер­жде­ние истины, конечно, пред­ло­жат вам пре­да­ние или ложное, или повре­жден­ное, или по край­ней мере кра­де­ное и небла­го­сло­вен­ное, и, конечно, ложное не спасет, повре­жден­ное не исце­лит, кра­де­ное не обо­га­тит, небла­го­сло­вен­ное не при­не­сет бла­го­сло­ве­ния” 39.

А вот при­зна­ние вели­кого пра­во­слав­ного мис­си­о­нера, св. Нико­лая Япон­ского. “Не был ли я счаст­лив каждое утро в Японии – воз­вра­ща­ясь с класса дог­ма­тики в кате­хи­зи­че­ской школе? Душа тоже согрета и рас­ши­рена, и хоте­лось бы гово­рить и гово­рить, хоте­лось бы пора­зить все зло, всю ложь, неправду, като­ли­цизм, про­те­стан­тизм, все, что против Христа!” 40. «Хидеёс знал хри­сти­ан­ство и ценил его, но в то же время нахо­дил нужным изгнать его. Какая при­чина? Будь в Японии истин­ные про­по­вед­ники истин­ной веры Хри­сто­вой, их дело не было бы сме­шано с поли­ти­кой, и при изгна­нии евро­пей­цев они были бы остав­лены в стране; не оста­лись бы и они, оста­лась бы вера между тузем­цами. Пожа­ло­ваться на без­ре­зон­ность и само­дур­ство япон­ских гони­те­лей хри­сти­ан­ства нельзя: это не были взбал­мош­ные Нероны, Гале­рии; они счи­тали обя­зан­но­стию сами зна­ко­миться с хри­сти­ан­ством и изу­чали его так бес­при­страстно, что прямо нахо­дили его хоро­шим и не стес­ня­лись гово­рить это самим врагам. Но что же делать, если из-за хри­сти­ан­ства они уви­дели еще като­ли­че­ство? Чья вина, что хри­сти­ан­ство явля­лось им напо­ло­вину поли­ти­че­ской интри­гой самого опас­ного свой­ства? Или это неправда? К несча­стию, суще­ствуют неко­то­рые факты очень недву­смыс­лен­ного харак­тера. Вот наи­бо­лее извест­ный и досто­вер­ный из них. По смерти одного удель­ного князя, когда иму­ще­ство его за неко­то­рые вины было кон­фис­ко­вано, в его доме совер­шенно неожи­данно найден был сундук, напол­нен­ный дра­го­цен­ными загра­нич­ными подар­ками и кор­ре­спон­ден­цией, открыв­шей, что князь был в самых интим­ных сно­ше­ниях с Папой и соби­рался пре­дать свое оте­че­ство во власть ино­зем­цев. Итак, пусть като­лики клянут Хиде­ёси, как изверга; мы, не стес­ня­ясь, скажем, что он, напро­тив, заслу­жи­вает ува­же­ния, как орудие Про­мысла Божия, видимо, сохра­нив­шего Японию от ужас­ной участи стран Нового Света. А кто воз­ра­зит, что, при всех граж­дан­ских несча­стиях, кото­рым Япония могла бы под­верг­нуться от испан­цев или других евро­пей­цев, она все-таки имела бы выгоду быть стра­ною хри­сти­ан­скою, тому мы укажем на состо­я­ние хри­сти­ан­ства между совре­мен­ными мек­си­кан­скими тузем­цами: если кому нра­вится иметь таких хри­стиан, то в добрый час сето­вать на Хиде­ёси и на Иеясу, так как хри­сти­ан­ство далеко не было подав­лено стро­гими эдик­тами пер­вого, и Иеясу, спо­движ­ник и наперс­ник Хиде­ёси, хорошо поняв­ший его планы, издал новые эдикты против хри­стиан… Японец пред­стал пред хри­сти­ан­скою верою чистый, сво­бод­ный от всяких предубеж­де­ний против нее и гото­вый всею душою при­нять ее, потому что давно тяго­тился пусто­тою своих рели­гий; но в созна­нии его отра­зи­лась не истин­ная вера, кото­рой он жаждал, а като­ли­че­ство, и като­ли­че­ство XVI сто­ле­тия, и он с него­до­ва­нием и гневом отверг его. Бог суди нас, мы счи­таем японца правым” 41.

Что – пого­ря­чился Свя­ти­тель? Или же слиш­ком пора­жена была его пас­тыр­ская совесть только что при­ня­тым Вати­кан­ским дог­ма­том и близ­ким зна­ком­ством с дея­тель­но­стью като­ли­че­ских миссий в Японии? [b3]

Можно при­во­дить суж­де­ния о като­ли­че­стве св. о. Иоанна Крон­штад­ского, преп. Мака­рия Оптин­ского, св. Игна­тия (Брян­ча­ни­нова). И все они будут весьма рез­кими и ясными. И все они не могут быть объ­яс­нены “неве­же­ством” или “духом того вре­мени”. Дух вре­мени и в про­шлом сто­ле­тии бил по рукам и устам тех, кто дерзал избрать Пра­во­сла­вие и встать на его пуб­лич­ную защиту. Пра­во­слав­ный интел­ли­гент и в про­шлом веке рис­ко­вал нарваться на отпо­ведь, подоб­ную той, что Белин­ский адре­со­вал Гоголю за его “Избран­ные места”: “Или вы больны – и вам надо лечиться, или… не смею доска­зать моей мысли! Про­по­вед­ник кнута, апо­стол неве­же­ства, побор­ник обску­ран­тизма и мра­ко­бе­сия, пане­ги­рист татар­ских нравов – что вы дела­ете!”.

Мода дня если уж и поз­во­ляла отойти от мате­ри­а­лизма, то тре­бо­вала увле­каться като­ли­че­ством и непра­во­слав­ной мисти­кой. Вопреки дав­ле­нию среды, вопреки вос­пи­та­нию св. Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) избрал путь защиты пра­во­сла­вия. Его нега­тив­ные отзывы о запад­ной мистике – это не слова ана­хо­рета, ничего не зна­ю­щего и ничего не читав­шего, кроме устава своего мона­стыря. Ему была предо­став­лена воз­мож­ность выбрать, и обсто­я­тель­ства скло­няли петер­бург­ского сту­дента скорее к при­ня­тию запад­ного, нежели восточ­ного пони­ма­ния хри­сти­ан­ства, почему и пишет Нико­лай Лесков в своей пове­сти об Игна­тии Брян­ча­ни­нове – ”Из раз­лич­ных путей, кото­рыми рус­ские обра­зо­ван­ные люди подоб­ного настро­е­ния в то время стре­ми­лись к дости­же­нию хри­сти­ан­ского идеала, наи­боль­шим вни­ма­нием и пред­по­чте­нием поль­зо­ва­лись биб­лей­ский пие­тизм и тяго­те­ние к като­ли­че­ству, но Брян­ча­ни­нов и Чиха­чев не пошли вослед ни за одним из этих направ­ле­ний, а избрали третье, кото­рое тогда только обо­зна­ча­лось в обще­стве: это было пра­во­сла­вие в духе мит­ро­по­лита Миха­ила” [b4].

Также и сего­дня: чтобы защи­щать пра­во­сла­вие – надо иметь немного больше внут­рен­ней сво­боды и неза­ви­си­мо­сти от мнений “обще­ства” и запад­ных спон­со­ров, чем для того, чтобы вести про­па­ганду унии. Так что сопро­тив­ле­ние эку­ме­ни­че­скому объ­еди­не­нию не всегда можно объ­яс­нять наци­о­наль­ным эго­из­мом, вла­сто­лю­бием и неве­же­ством.

Есть реаль­ная раз­ница в духов­ном опыте кон­фес­сий и рели­гий, и бого­слов­ский разум лишь заме­чает его, рефлек­ти­рует и осмыс­ляет. Нельзя при­ка­зать разуму не заме­чать того, что на самом деле есть. Нельзя при­ка­зать ему не думать над тем, что есть и что пред­став­ляет жиз­нен­ную важ­ность для чело­века. Поэтому при­зывы “гово­рить о том, что соеди­няет, а не о том, что раз­де­ляет”, не пред­став­ля­ются пло­до­твор­ными. Гово­рить надо о том, над чем дума­ешь, а думать надо о том, что реально есть, а не только о том, чего хоте­лось бы.

Деся­тому же пони­ма­нию слова эку­ме­низм посвя­щена сле­ду­ю­щая глава насто­я­щей книги.

Нетер­пи­мость как право на мысль

В преды­ду­щей главе, оза­глав­лен­ной “Десять эку­ме­низ­мов”, речь шла о девяти пони­ма­ниях цели эку­ме­ни­че­ской дея­тель­но­сти. Деся­тое же зна­че­ние слова эку­ме­низм тре­бует отдель­ного раз­го­вора.

Речь пойдет не о кри­тике тех или иных офи­ци­аль­ных эку­ме­ни­че­ских струк­тур или доку­мен­тов, но о том широко рас­про­стра­нен­ном умо­на­стро­е­нии, кото­рое не прочь соб­ствен­ную теп­лохлад­ность назвать “тер­пи­мо­стью”, а свое сонное рав­но­ду­шие к рели­ги­оз­ной тема­тике – модным сло­веч­ком “эку­ме­низм”. Это жажда “рели­гии вообще”, вера ни во что. “Что-то такое есть”. А больше нам ничего не инте­ресно.

Самая жест­кая и самая мас­со­вая форма эку­ме­ни­че­ского созна­ния – это тезис о том, что не только раз­лич­ные хри­сти­ан­ские, но и вообще все рели­ги­оз­ные дороги равно хороши, чело­век имеет право выби­рать любую из них и все они при­ве­дут к желан­ном цели Спа­се­ния. Никто не вправе кри­ти­ко­вать чужую форму бла­го­че­стия и чужую рели­ги­оз­ную прак­тику (на прак­тике это озна­чает, что все вправе ругать хри­сти­ан­ство, но хри­сти­ане не вправе отве­чать на кри­тику)…

В таком эку­ме­низме чело­век лишает Бога имени, обез­ли­чи­вает Творца. “Что-то есть”. Не Кто-то, но именно – “что-то”. “Ну в самом деле – надо же хоть во что-то верить”. Странно, что порой даже хри­сти­ане согла­ша­ются с этой шаб­лон­ной фор­му­лой своих по сути ни во что не веря­щих собе­сед­ни­ков. Да нет же – совсем не надо верить во “что-то”.

Верить во что попало просто опасно. Как мудро посо­ве­то­вал Омар Хайям, “Чтоб мудро жизнь про­жить, Знать надобно немало. Два важных пра­вила запомни для начала: Ты лучше голо­дай, чем что попало есть, И лучше будь один, чем вместе с кем попало”.

Есть вещи, в кото­рые вовсе даже не стоит верить (напри­мер, в сглазы, горо­скопы и в равен­ство рели­гий).

А в хри­сти­ан­стве так и вообще посто­янно под­чер­ки­ва­ется: верить в Бога не надо. Его надо – любить. Пред­ставьте, что юноша уха­жи­вает за девуш­кой, и после многих недо­ра­зу­ме­ний и зло­клю­че­ний девушка нако­нец гово­рит: ну, так и быть, я верю в то, что ты реально суще­ству­ешь. Да разве этого ждал любя­щий? Он жаждет не при­зна­ния своего суще­ство­ва­ния. Он ждет ответ­ной любви. Так и Христу (в биб­лей­ской Песни Песни Он име­ну­ется Жени­хом) от чело­ве­че­ской души (кото­рая там же име­ну­ется Неве­стой) нужно не холод­ное отго­ра­жи­ва­ю­щее при­зна­ние (“ну ладно, так и быть, я согласна, что ваш Хри­стос когда-то там суще­ство­вал, и, может, еще и сейчас суще­ствует), а встреч­ное дви­же­ние любви.

Эку­ме­низм – это прежде всего утрата Имени. “Нечто”. “Энер­гия”, “Сила”, “Космос”, “При­рода”, “ноосфера” – все это не имена, а тер­мины, и чело­век, упо­треб­ля­ю­щий их, имеет в виду не Лич­ность, а нечто просто пре­бы­ва­ю­щее где-то рядом с ним, вокруг него, отча­сти внутри.

И с этим без­вольно-без­лич­ност­ным кругом при­род­ных энер­гий он скло­нен обра­щаться также, как с т. н. “мерт­вой при­ро­дой”. Совре­мен­ный оккуль­тизм никак не есть обо­жеств­ле­ние при­роды, ее поэ­ти­за­ция. Совер­шенно зря неоязы­че­ство заяв­ляет о себе, будто оно пре­одо­лело “хри­сти­ан­ский отрыв от при­роды” и выдает себя за нечто “эко­ло­ги­че­ски чистое”. На деле совре­мен­ный оккуль­тизм пере­но­сит потре­би­тель­ски-экс­плу­а­та­тор­ское отно­ше­ние к при­роде в духов­ный мир и наме­рен с помо­щью новой магии добы­вать “полез­ные иско­па­е­мые” из глубин “ноосферы”. Ничего не давая, не жерт­вуя, лишь полу­чать – таков пафос неоязы­че­ства. И этот пафос тре­бует рели­ги­оз­ного син­кре­тизма. “Все рели­гии хороши, из всех можно взять нечто полез­ное” – утвер­ждает потре­би­тель неоязы­че­ства для того, чтобы не понуж­дать себя к труду изу­че­ния, к труду выбора и к труду слу­же­ния. Потре­би­тель пост­ин­ду­стри­аль­ной эпохи желает от всех богов полу­чить по подарку, залезть во все розетки “кос­ми­че­ского элек­три­че­ства”.

В совре­мен­ном мас­со­вом созна­нии эку­ме­низм – это не дей­ствие, это отказ от дей­ствия. На заре своего воз­ник­но­ве­ния эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние было именно дви­же­нием, оно при­ла­гало усилия для того, чтобы коор­ди­ни­ро­вать дей­ствия разных хри­сти­ан­ских кон­фес­сий, оно слу­жило осу­ществ­ле­нию хри­сти­ан­ского дела­ния. Целью первых эку­ме­ни­че­ских про­ек­тов было укреп­ле­ние хри­сти­ан­ской про­по­веди в язы­че­ских стра­нах (прежде всего – в Африке) [b5]. Св. Нико­лай Япон­ский даже жерт­во­вал деньги на раз­ви­тие про­те­стант­ских миссий в той самой Японии, в кото­рой он же при­ви­вал первые ростки пра­во­сла­вия: «Теперь в приюте до 300 детей; дети все дела­ются про­те­стан­тами, так как учит их вере и молитве один из про­те­стант­ских мис­си­о­не­ров. Я под­пи­сал пять иен в год… Боже, сколько людей у этих про­те­стан­тов на всех путях! И какие пре­вос­ход­ные, энер­гич­ные дея­тели! Живо и дей­ственно у них хри­сти­ан­ство. Без помощи Бла­го­дати Божией не было бы этого. Послал пол­ков­нику Бил­ларду десять иен на бла­го­тво­ри­тель­ные заве­де­ния у них» 42.

Но сего­дня тот, пер­вич­ный смысл слова эку­ме­низм забыт. И люди, упо­треб­ля­ю­щие это сло­вечко, чаще всего под эку­ме­низ­мом имеют в виду син­кре­тизм, некое “объ­еди­не­ние всех рели­гий”. И зачем же нужно это объ­еди­не­ние? – Да, чтобы не нужно было выби­рать, чтобы не нужно было срав­ни­вать, думать, сопо­став­лять, решать.

Так эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние стало чем-то ровно про­ти­во­по­лож­ным тому, с чего начи­нало.

Эку­ме­низм начи­нался как внут­рен­нее, семей­ное дело между хри­сти­а­нами. Сего­дня с тре­бо­ва­нием “думайте эку­ме­нич­нее” обра­ща­ются и когда речь идет об отно­ше­ниях хри­стиан к буд­дизму, иуда­изму или к сектам.

Эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние созда­ва­лось для сов­мест­ной борьбы хри­стиан против язы­че­ства. Сего­дня же к эку­ме­ни­че­скому духу апел­ли­руют для защиты неоязы­че­ства от хри­сти­ан­ской кри­тики.

Эку­ме­низм созда­вался для того, чтобы всё в жизни хри­стиан под­чи­нить Христу и Его Еван­ге­лию, чтобы, отло­жив чело­ве­че­ские пред­рас­судки и при­стра­стия, изме­рить все слиш­ком чело­ве­че­ское Словом Божиим. Сего­дня же эку­ме­ни­че­ское созна­ние тре­бует про­ве­рять дей­ствия и убеж­де­ния Церкви по меркам поверх­ност­ного плю­ра­лизма. Не Еван­ге­лие, а “идео­ло­гия прав чело­века” должна теперь вер­шить суд над дей­стви­ями и убеж­де­ни­ями хри­стиан.

Эку­ме­низм всту­пал в диалог с иными рели­ги­ями для того, чтобы доне­сти Еван­гель­ское Слово (пред­на­зна­чен­ное всему чело­ве­че­ству) до людей на языке их соб­ствен­ной куль­туры. Сего­дня же целью диа­лога объ­яв­ля­ется не утвер­жде­ние Еван­ге­лия, но адап­та­ция хри­стиан к ино­ре­ли­ги­оз­ному созна­нию.

Эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние созда­ва­лось для про­ве­де­ния согла­со­ван­ной про­по­веди Еван­ге­лия. Сего­дня об “эку­ме­ни­че­ской тер­пи­мо­сти” вспо­ми­нают для того, чтобы пре­кра­тить хри­сти­ан­скую про­по­ведь: “Не мешайте каж­дому верить по своему, не навя­зы­вайте свои догмы!”.

И, значит, к этому новому, мути­ро­вав­шему эку­ме­низму стоит пере­ад­ре­со­вать давнее пре­ду­пре­жде­ние В. Боло­това: “Вспом­нить лишний раз, что в слове Божием напи­сано не только «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе», что есть предел, за кото­рым и pietas ста­но­вится пре­ступ­ле­нием, для таких лиц бла­го­творно” 43.

Мирный диалог рели­гий – это несо­мнен­ное благо. В диа­логе надо уметь дарить, но чтобы дарить, надо иметь, что дарить.

Я за диалог рели­гий, за то чтобы Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь участ­во­вала в нем. Но для этого она должна быть сама собой – рус­ской пра­во­слав­ной Хри­сто­вой Цер­ко­вью.

Весьма разумно было поже­ла­ние, выска­зан­ное англи­ка­нами вскоре после начала их эку­ме­ни­че­ских встреч с пра­во­слав­ными в конце 20‑х годов. Уже на второй кон­фе­рен­ции “при обсуж­де­нии планов на буду­щее епи­скоп Гор заме­тил, что для англи­кан после­ду­ю­щие встречи с пра­во­слав­ными стали бы по насто­я­щему полез­ными, если бы (вместо о. Кас­си­ана) их пред­став­лял чело­век с более ясной пра­во­слав­ной пози­цией и внес пред­ло­же­ние, чтобы таким лицом был Геор­гий Фло­ров­ский” 44.

В Гер­ма­нии людей, всегда под­ла­жи­ва­ю­щихся под собе­сед­ника и не уме­ю­щих отста­и­вать свою точку зрения, назы­вают «яйца всмятку» (weiche Eier – букв.: «мягкие яйца»). Люте­ран­ский бого­слов проф. Томас Гандов упо­мя­нул это немец­кое выра­же­ние именно когда у нас зашел раз­го­вор об офи­ци­аль­ных пра­во­слав­ных эку­ме­ни­стах. «Мягкие яйца» эку­ме­низма неин­те­ресны немец­ким бого­сло­вам: их инте­ре­суют серьез­ное пра­во­слав­ное бого­сло­вие, кото­рое умеет защи­щать себя, а не просто заис­ки­ва­юще ску­лить в ожи­да­нии евро­по­ощ­ре­ний.

В диа­логе собе­сед­ник инте­ре­сен именно тогда, когда он не похож на осталь­ных участ­ни­ков “круг­лого стола”. Если мой собе­сед­ник лишь под­да­ки­вает мне, то в конце концов это ста­но­вится просто скучно. Если собе­сед­ник лишь согла­ша­ется и ищет “един­ства” со мною – чем же обо­га­тится мой мир в ходе нашего обще­ния?

В диа­логе чело­век инте­ре­сен именно своим, лично им нажи­тым и пере­жи­тым опытом. Станет ли мос­ков­ский хозяин водить своего дат­ского гостя по сто­лич­ным мак­до­нальд­сам? Будет ли он хва­статься перед аме­ри­кан­цем зер­каль­ными вит­ри­нами и небо­скре­бами? Или он пове­дет гостя по тем квар­та­лам города, где сохра­ни­лось больше храмов и больше рус­ской ста­рины? Евро­пей­цам инте­ресно в России не то, чем она похожа на них, а то, в чем она отлична. Обра­зо­ван­ному евро­пейцу в рус­ской куль­туре инте­ресно именно то, свя­зано именно с Пра­во­сла­вием. Он знает Руб­лева, Досто­ев­ского, Тол­стого (не его анти­хри­сти­ан­ские эссе, а его вполне хри­сти­ан­скую худо­же­ствен­ную прозу), Чехова, пожа­луй еще Тар­ков­ского и Пастер­нака. А ради луч­шего “пони­ма­ния” “Чер­ного квад­рата” Мале­вича в Россию ехать вряд ли стоит…

Поэтому борьба с эку­ме­ни­че­ским настро­е­нием, кото­рое в любом отли­чии пра­во­сла­вия от Запада видит лишь изъяны, есть еще и борьба за такое буду­щее, в кото­ром Россия, сохра­нив­шая вер­ность своей исто­рии, будет инте­ресна и буду­щим поко­ле­ниям, и будет ценима ими.

И шире: когда пра­во­слав­ный чело­век входит в диалог с дру­гими верами – он должен сви­де­тель­ство­вать именно о том, что нового, глу­бинно-осо­бен­ного нако­пила именно его тра­ди­ция, и о том, какими путями он пришел к той Радо­сти, о кото­рой он при­зван воз­ве­стить всему осталь­ному миру.

Эку­ме­низм не есть избав­ле­ние от зашо­рен­но­сти, иллю­зий и прорыв к трез­вому, реа­ли­сти­че­скому мыш­ле­нию. Ведь раз­ли­чие между рели­ги­ями – это и есть реаль­ность. Как совер­шенно спра­вед­ливо одна­жды (в январе 1967 г.) сказал мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний, “мы изо всех сил ста­ра­емся не назы­вать друг друга ере­ти­ками и рас­коль­ни­ками. И напрасно, потому что еретик и рас­коль­ник – просто опи­са­ние объ­ек­тив­ных фактов. Суще­ствуют ереси, суще­ствуют и рас­колы; и тот, кто в ереси, – еретик, а тот, кто в рас­коле – рас­коль­ник. С этой точки зрения совер­шенно бес­по­лезно играть в прятки. Однако нам сле­до­вало бы очи­стить эти выра­же­ния от шелухи оскор­би­тель­но­сти, при­су­щей им. Ска­зать о ком-то, что он впал в ересь, не значит ска­зать тем самым, что он вор, лжец, убийца, что он вопло­ще­ние всех смерт­ных грехов и всех мелких грехов” 45. “Еретик” – не руга­тель­ство. Это попытка заме­тить и осо­знать дистан­цию, кото­рая есть между раз­ными рели­ги­оз­ными путями. Заме­тить – и дать себе отчет в зна­че­нии и про­ис­хож­де­нии этой раз­ницы.

Познать нечто значит понять его спе­ци­фику. Быть хри­сти­а­ни­ном (в данном случае я не имею в виду нрав­ственно-прак­ти­че­скую жизнь, но говорю просто о хри­сти­ан­ских убеж­де­ниях) значит испо­ве­до­вать не только некие “обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти”, но и те прин­ципы, что отли­чают Еван­ге­лие от иных форм рели­ги­оз­ной прак­тики и рели­ги­оз­ной мысли.

Заме­тить раз­ницу, при­знать ее суще­ство­ва­ние и ее неслу­чай­ность – это повод к тому, чтобы начать тот путь мысли, кото­рый помо­жет лучше понять и свою веру, и чужую.

Эку­ме­ни­че­ская про­па­ганда пре­пят­ствует само­по­зна­нию чело­века. Чело­век осо­знает себя, свое я через рас­тож­деств­ле­ние с тем, что окру­жает его. Если и не первый, то во всяком случае необ­хо­ди­мый шаг к позна­нию себя я делаю через позна­ние того, что то, что вокруг меня – это все не‑я.

Чело­век имеет право на такое само­по­зна­ние. А народ? А рели­гия? Если мы хотим познать Гер­ма­нию – нам нужно понять ее свое­об­ра­зие, нужно вду­маться в отли­чия ее исто­рии и куль­туры от исто­рии и куль­туры Италии и Фран­ции. Любой учеб­ник исто­рии, рас­ска­зы­вая о Рефор­ма­ции и про­те­стан­тизме, не может умол­чать о том, в чем же именно про­те­стан­тизм отли­ча­ется от като­ли­че­ства. Ана­ло­гично и позна­ние пра­во­сла­вия невоз­можно без сопо­став­ле­ния с иными фор­мами хри­сти­ан­ства и с нехри­сти­ан­ской духов­но­стью. Это путь апо­фа­тики: вгля­ды­ва­ясь в иной, пусть логич­ный и кра­си­вый, целе­со­об­раз­ный и дея­тель­ный способ устро­е­ния жизни, пра­во­слав­ное само­ощу­ще­ние, про­бу­ю­щее вопло­титься в слова, под­ска­зы­вает: и все же это – не мое, в этих формах, в этих словах мне тесно, мне холодно. Отказ от поспеш­ного отож­деств­ле­ния с чужим не есть призыв к раз­ру­ше­нию и к погрому, это призыв к твор­че­скому сози­да­нию: если мы – не они, то кто же мы?

И если мне твер­дят: все, что вокруг, есть то же самое, что и ты, то я стану частью без­ли­кой толпы, но так и не осо­знаю и не разо­вью в себе инди­ви­ду­аль­ное начало.

Эку­ме­низм не есть прорыв мысли за рамки рели­ги­оз­ных догм. Напро­тив, сего­дня эку­ме­ни­че­ское настро­е­ние есть запрет на мысль в рели­ги­оз­ной сфере. Рели­ги­оз­ная жизнь реду­ци­ру­ется к неко­ему “мисти­че­скому пере­жи­ва­нию”. И, поскольку изда­лека кажется, что все мисти­че­ские пере­жи­ва­ния очень похожи, то быст­ренько дела­ется вывод о том, что источ­ник всех рели­гий один и их цель также одна. Поскольку адепт любой рели­ги­оз­ной прак­тики гово­рит, что в неко­то­рые минуты духов­ных упраж­не­ний ему бывает радостно и хорошо – значит, и в самом деле все рели­гии хороши. Нет про­ти­во­ре­чий между рели­ги­ями, нет даже иерар­хии в рели­гиях, а есть лишь “мно­го­об­ра­зие рели­ги­оз­ного опыта”. Все в рели­гии сво­дится к “пере­жи­ва­ниям”, “настро­е­ниям” и “ощу­ще­ниям”. Либе­ра­лизм при­ка­зы­вает рели­гии дегра­ди­ро­вать до про­стого дела вкуса. Поиск Истины в рели­гии невоз­мо­жен. Вдум­чи­вая ана­ли­тика, ищущая нюансы и смысл, иссле­ду­ю­щая док­трины и свя­щен­ные тексты, ока­зы­ва­ется неже­ла­тель­ной. Зачем раз­мыш­лять над раз­ли­чи­ями? Син­кре­тизм пред­по­ла­гает, что все рели­гии равно полу­и­стинны, полул­живы в своих тео­риях и равно истинны в своих прак­ти­ках. Покло­няйся любому идолу, молись как угодно, прак­ти­куй все подряд – но не думай о том, почему именно пра­во­слав­ная мысль отли­чает себя от мысли про­те­стант­ской или буд­дист­ской – так про­во­дится эку­ме­ни­че­ская лобо­то­мия.

Путь чело­ве­че­ской мысли, путь науки и фило­со­фии – это путь поиска мак­си­мально четких, ясных фор­му­ли­ро­вок, путь дока­за­тель­ства и обос­но­ва­ния своей пози­ции. Разум тре­бует мак­си­мально пол­ного осо­зна­ния чело­ве­ком своих ощу­ще­ний, убеж­де­ний, своей веры. И путь бого­слов­ской мысли – не исклю­че­ние.

Когда на Первом Все­лен­ском Соборе Отцы обра­ти­лись к поиску “бого­при­лич­ных слов” для изъ­яс­не­ния тайны Троицы, то они искали не те слова, кото­рые могли бы спря­тать раз­ли­чие между пра­во­слав­ными и ари­а­нами, но те, за кото­рыми ариане пря­таться не смогли бы. Весь труд I Собора – поиск слов, с кото­рыми не согла­си­лись бы все участ­ники собора, поиск тех слов, кото­рые отде­лили бы ариан от пра­во­слав­ных. Сна­чала пред­ло­жили в Символ веры вста­вить фор­мулу “Сын от Бога”, но ока­за­лось, что ариане счи­тают эту фор­мулу при­ем­ле­мой как част­ное при­ме­не­ние более общей фор­мулы “вся­че­ская от Бога” (2Кор. 5,17). Фор­мула “Сын есть Бог” также при­ни­ма­лась ари­а­нами, кото­рые уточ­няли, что Сын стал Богом. Затем пред­ло­жен­ная пра­во­слав­ными фор­мула “во Отце Сын пре­бы­вает” ока­за­лась истол­ко­вана как при­ло­жи­мая к твари: мол, все мы “в Нем живем, дви­жемся и есмы” (Деян. 17,28). Пред­ло­жили было фор­мулу “Слово – истин­ная сила Божия”, но ока­за­лось, что и саранча назы­ва­ется силой Божией (Иоиль 2,25), а, значит, ари­а­нин сможет спо­койно гово­рить о Сыне как о “силе Божией” и при этом видеть в Нем не Бога, а тво­ре­ние. Была вос­по­мя­нута еще одна биб­лей­ская фор­мула – “Сын есть сияние славы и образ ипо­стаси Его”. Но ока­за­лось, что ариане при­ла­гают эти образы и к чело­веку, ссы­ла­ясь на 1Кор. 11,7. А надо было найти слово, изъ­яс­ня­ю­щее сте­пень исклю­чи­тель­ной бли­зо­сти Сына ко Отцу, кото­рое не могло бы быть при­ло­жимо для опи­са­ния отно­ше­ний твари и Творца. И когда было пред­ло­жено слово “еди­но­сущ­ный” – тогда ариане нако­нец-то про­го­ло­со­вали против. И тогда собор­ная мысль достигла успеха, было най­дено слово, кото­рое ясно защи­щало апо­столь­ское пре­да­ние от ложных пере­тол­ко­ва­ний. Бого­сло­вие – поиск наи­бо­лее точных, а не наи­бо­лее при­ем­ле­мых слов и формул.

Но в эку­ме­ни­че­ском дви­же­нии “В про­ти­во­по­лож­ность св. Отцам и Собо­рам, изыс­ки­ва­ются выра­же­ния, не наи­бо­лее четко ограж­да­ю­щие истину, а наи­бо­лее рас­плыв­ча­тые, наи­бо­лее обще­при­ем­ле­мые” 46. Эку­ме­ни­че­ский импе­ра­тив гово­рит: не надо слиш­ком ясных и раз­вер­ну­тых формул и аргу­мен­тов. Если вообще иметь свою пози­цию ока­зы­ва­ется пре­ступ­ле­нием перед чело­ве­че­ством (“как вы смеете думать иначе, чем като­лики или буд­ди­сты?!”), то понятно, что и обос­но­вы­вать и дока­зы­вать ничего не сле­дует.

Нет я не пре­уве­ли­чи­ваю. Давным давно один мудрец уже про­пи­сал эку­ме­ни­че­скую недис­кус­си­он­ность и без­мыс­лие как рецепт против соци­аль­ных вол­не­ний. «Если не почи­тать муд­ре­цов, то в народе не будет ссор. Если не ценить дра­го­цен­ных пред­ме­тов, то не будет воров среди народа. Если не пока­зы­вать пред­ме­тов, побуж­да­ю­щих жела­ние иметь их, то сердца народа не будут вол­но­ваться. Поэтому совер­шен­но­муд­рый, управ­ляя стра­ной, делает сердца про­сто­лю­ди­нов пустыми, а желудки пол­ными. Такое управ­ле­ние ослаб­ляет их волю и укреп­ляет их кости. Оно посто­янно стре­мится к тому, чтобы у людей не было знаний и стра­стей, а име­ю­щие знание не смели бы дей­ство­вать» (Лао-цзы. Даод­эц­зин, 3).

Ну – чем не «Вели­кий Инкви­зи­тор»? Совре­мен­ные «инкви­зи­торы» от «нового миро­вого порядка» обес­пе­чи­вают «Затас­кан­ное сча­стье хорошо откорм­лен­ного, вымы­того и под­верг­ну­того пси­хо­ана­лизу, напич­кан­ного при­ят­ными впе­чат­ле­ни­ями и научно обос­но­ван­ными оргаз­мами скота. Чтобы изба­вить чело­века от пока­я­ния, ему даже могут пред­ло­жить радость экс­таза» 47.

Пара­док­сально, что интел­лек­ту­аль­ная мода тре­бует “син­теза рели­гии и науки”, то есть мистики и раци­о­наль­но­сти, но при этом именно та форма раци­о­наль­но­сти, что выра­бо­тана тыся­че­ле­ти­ями – то есть тра­ди­ция бого­сло­вия и хри­сти­ан­ской фило­со­фии – этой же модой просто тре­ти­ру­ется. Любые пред­ло­же­ния поду­мать и дока­зать, исхо­дя­щие от хри­стиан, бло­ки­ру­ются не на раци­о­наль­ном, а уже на чисто рефлек­тор­ном уровне: “Ну зачем же так наста­и­вать на своем, ну что же вы так нетер­пимы!…”. Однако, как спра­вед­ливо заме­тил о. Геор­гий Фло­ров­ский, “Непри­ми­ри­мость – это лишь неодоб­ри­тель­ное назва­ние убеж­ден­но­сти” 48. Убеж­ден­ность же может питаться не только “слепой уве­рен­но­стью”. За ней могут стоять и опыт, и аргу­менты. Поэтому борьба эку­ме­ни­стов против “хри­сти­ан­ской нетер­пи­мо­сти” есть борьба с правом хри­стиан быть верным своим убеж­де­ниям, своему опыту и своей тра­ди­ции мысли.

Соот­вет­ственно, для хри­стиан борьба с эку­ме­ни­че­ским умо­на­стро­е­нием – это борьба за права мысли в рели­ги­оз­ной сфере. Думать надо не только при выборе – где поде­шевле купить некий товар, думать надо и при выборе рели­ги­оз­ной судьбы. Ошибка мысли может при­ве­сти к ошибке в духов­ной прак­тике, а та может при­ве­сти к тому, что чело­век и не заме­тит, как ока­жется в толпе очень рели­ги­оз­ных людей, кри­ча­щих на пила­тов­ском дворе: “Распни, распни Его!”.

Понятно, что про­давцу кваса были не очень понятны споры “народ­ного ака­де­мика” Лысенко и сто­рон­ни­ков гене­тики. Понятно, что он был весьма воз­му­щен тем, что “народ­ные денежки” идут на содер­жа­ние ученых мужей, кото­рые непо­нятно чем зани­ма­ются и тратят время и деньги на бес­плод­ные дис­кус­сии между собой. Так и сего­дняш­ним про­дав­цам и потре­би­те­лям кока-колы кажется, что дис­кус­сии рели­ги­оз­ных мыс­ли­те­лей между собой есть нечто бес­плод­ное и опас­ное. На деле же это есть про­стая работа мысли, а не упраж­не­ние муску­лов нена­ви­сти.

Это стран­ное стрем­ле­ние пону­дить хри­стиан к отказу от мысли не так уж и ново. Вообще за мно­го­ве­ко­вую исто­рию Церкви мы пере­жили столь много, что весьма трудно ука­зать на какой-нибудь фено­мен совре­мен­ной духов­ной жизни, кото­рый не был бы нам знаком по преж­ним сто­ле­тиям. И даже эку­ме­ни­че­ское дви­же­ние гораздо старее, чем обычно пишут о нем газеты.

Первые эку­ме­ни­че­ские про­екты отно­сятся еще к эпохе импе­ра­тора Кон­стан­тина Вели­кого. Узнав о спорах в Алек­сан­дрии между Арием и его сто­рон­ни­ками с одной сто­роны, и св. Афа­на­сием Вели­ким и епи­ско­пом Алек­сан­дром Алек­сан­дрий­ским – с другой, еще не кре­ще­ный импе­ра­тор напра­вил в Египет посла­ние, запре­ща­ю­щее дис­кус­сии между хри­сти­а­нами. По мнению импе­ра­тора, обе сто­роны оди­на­ково виновны в начав­шихся спорах: одному не сле­до­вало спра­ши­вать, дру­гому отве­чать 49. А по про­ше­ствии еще деся­ти­ле­тия тот же импе­ра­тор отпра­вил св. Афа­на­сия в ссылку. А речь шла о самом глав­ном в хри­сти­ан­стве: Хри­стос, постра­дав­ший на кресте – это Сам Бог или всего лишь некий ангел, послан­ный к людям с педа­го­ги­че­ской целью…

И затем из сто­ле­тия в сто­ле­тие в визан­тий­ской исто­рии будет повто­ряться этот же сюжет. Осо­зна­ние хри­сти­ан­ским разу­мом хри­сти­ан­ской веры ста­но­вится все глубже. Воз­ни­кают новые про­блемы. Весьма часто первые попытки раци­о­наль­ного осмыс­ле­ния тех или иных аспек­тов хри­сти­ан­ской жизни ока­зы­ва­ются не вполне удач­ными. Начи­на­ются споры и поиск более гар­мо­нич­ного и глу­бо­кого реше­ния. И споры шли по вопро­сам, кото­рые отнюдь не каза­лись отвле­ченно-ненуж­ными жите­лям того мира. Если эти дис­кус­сии каза­лись импе­ра­то­рам почему-либо неже­ла­тель­ными или опас­ными, то вновь и вновь из дворца раз­да­вался окрик: Мол­чать! Не сметь думать! Не надо дис­кус­сий!

Так в 648 г. импе­ра­тор Кон­стант II издает “Типос”, в кото­ром прямо запре­ща­ются всякие споры между пра­во­слав­ными и моно­фе­ли­тами (пред­ме­том спора был вопрос о том, в какой мере о Христе можно гово­рить как о чело­веке: была ли в Сыне Божием чело­ве­че­ская воля). Те, кто про­дол­жали думать и вопло­щать свои мысли в слова и книги, под­верг­лись репрес­сиям. Долгий путь муче­ни­че­ства прошел рим­ский папа св. Мартин, был вырван язык и отсе­чена рука вели­чай­шему пра­во­слав­ному бого­слову всего пер­вого тыся­че­ле­тия пре­по­доб­ному Мак­симу Испо­вед­нику

Уже в нашем тыся­че­ле­тии импе­ра­торы тре­бо­вали пре­кра­тить бого­слов­ские дис­кус­сии с като­ли­ками. Дело дохо­дило до сожже­ния пра­во­слав­ных поле­ми­че­ских книг. Бого­слов­ским же при­кры­тием для оче­ред­ного гоне­ния на мысль было ука­за­ние на “непо­зна­ва­е­мость Боже­ствен­ных тайн”. “Ну как мы можем знать, исхо­дит ли Святой Дух только от Отца или от Отца вместе с Сыном?!”, – гово­рили защит­ники лати­нян св. Гри­го­рию Паламе. Слиш­ком раннее бег­ство в сферу “непо­зна­ва­е­мого” вообще харак­терно для син­кре­ти­че­ских про­ек­тов. Из вер­ного тезиса “Бог в глу­бине Своей непо­зна­ваем” они делают слиш­ком силь­ный вывод: “Всё вообще, каса­ю­ще­еся рели­гии, непо­зна­ва­емо и раци­о­нально непо­сти­жимо и неизъ­яс­нимо”. Это жертва разу­мом во имя номи­наль­ного един­ства.

В в 30‑х годах XVIII века два члена Свя­тей­шего Синода – архи­манд­риты Евфи­мий и Платон были рас­стри­жены за пере­вод и рас­про­стра­не­ние книг против про­те­стан­тизма 50. В сле­ду­ю­щем сто­ле­тии, при Алек­сан­дре I за допу­ще­ние к печа­та­нию книги, направ­лен­ной против мисти­цизма, цензор архи­манд­рит Инно­кен­тий был выслан из Петер­бурга в Пензу, где вскоре и умер 51.

Так что аллер­гия пра­во­слав­ных на эку­ме­низм была зало­жена еще во вре­мена импе­ра­тор­ского эку­ме­низма былых веков.

Можно понять визан­тий­ских импе­ра­то­ров. В их вре­мена люди дей­стви­тельно жили рели­ги­оз­ными идеями и чув­ствами, и потому “за единый аз” могли и сами пойти на костер, и – при ином пово­роте собы­тий – отпра­вить туда же своих про­иг­рав­ших оппо­нен­тов. Но сего­дня-то почему мы должны брать пример с поли­ти­ков преж­них эпох? Сего­дня мир совсем нере­ли­ги­о­зен.

Тем не менее, “демо­кра­ти­че­ская” пресса упорно навя­зы­вает сте­рео­тип, согласно кото­рому обсуж­де­ние рели­ги­оз­ных раз­ли­чий чрез­вы­чайно опасно, потому что веру­ю­щие спо­собны дис­ку­ти­ро­вать лишь с помо­щью топо­ров и поли­ции. А потому необ­хо­димо запре­тить все рели­ги­оз­ные дис­кус­сии. Обще­ствен­ное созна­ние, при­вет­ству­ю­шее поле­мики и столк­но­ве­ние разных мнений во всех обла­стях жизни, почему-то счи­тает недо­пу­сти­мым дис­ку­ти­ро­вать по пред­ме­там рели­ги­озно-фило­соф­ского харак­тера. Точнее, право на дис­кус­сии при­зна­ется лишь за одной сто­ро­ной: у любой секты есть право как угодно ругать хри­сти­ан­ство (и прежде всего – Пра­во­сла­вие), но у хри­стиан нет права на ответ.

Нельзя срав­ни­вать пра­во­сла­вие с дру­гими кон­фес­си­ями и при этом делать выводы в пользу пра­во­сла­вия; опи­сы­вать же недо­статки пра­во­сла­вия по срав­не­нию с любой другой рели­гией, напро­тив, и раз­ре­ша­ется, и поощ­ря­ется.

В совре­мен­ной прессе под­дер­жи­ва­ется стрем­ле­ние любого народа сохра­нить свою само­быт­ность. Любого – кроме рус­ского. Все имеют право сохра­нять свое рели­ги­оз­ное свое­об­ра­зие – но не пра­во­сла­вие. Вполне заурядна сего­дня фраза типа “знание исто­рии зоро­аст­ризма может стать источ­ни­ком силы и насто­я­щей гор­до­сти общины, кото­рая борется против погло­ще­ния ее в обще­че­ло­ве­че­ской массе” 52. А пра­во­слав­ным – можно бороться за то, чтобы не быть погло­щен­ными в обще­че­ло­ве­че­ской или обще-оккульт­ной массе? “Наши плю­ра­ли­сты”, с пеной у рта защи­ща­ю­щие любую само­быт­ность – даже “само­быт­ность” обыч­ных извра­ще­ний – тре­буют от пра­во­слав­ных под­чи­не­ния стан­дар­там эку­ме­низма (а от хри­стиан в целом – стан­дар­там син­кре­тизма). Логична ли, честна ли такая двой­ная мерка?

Вот про­верка на интел­лек­ту­аль­ную чест­ность. Возь­мем такое суж­де­ние: “Язык и рели­гия – это два высо­ких дара, из-за кото­рых стоит бороться до исто­ще­ния сил и с изме­ной кото­рым народ теряет свою наци­о­наль­ную само­быт­ность и свое право на исто­ри­че­скую роль”. Вы согласны эти слова при­ме­нить к еврей­скому народу? К ирланд­цам? К индей­цам? К укра­ин­цам-уни­а­там? А к рус­ским? К пра­во­слав­ным? Их автор – свет­ский ученый и визан­то­лог Ф. Успен­ский имел муже­ство ска­зать их (причем уже в 20‑х годах) при­ме­ни­тельно к подвигу свв. Кирилла и Мефо­дия 53. Но у “наших плю­ра­ли­стов” язык, конечно, око­сте­неет и не сможет в таком смысле про­из­не­сти такие слова…

Защита свое­об­ра­зия и неза­ви­си­мо­сти пра­во­сла­вия пре­под­но­сится ими как идео­ло­ги­че­ское пре­ступ­ле­ние. На июнь 1997 г. пла­ни­ро­ва­лась встреча пат­ри­арха Алек­сия II с Рим­ским Папой Иоан­ном-Павлом II в Вене. Встреча не состо­я­лась. Отме­нена она была потому, что при обсуж­де­нии про­екта сов­мест­ного заяв­ле­ния като­ли­че­ская сто­рона отка­за­лась осу­дить прак­тику уний и отка­за­лась от осуж­де­ния про­зе­ли­тизма. На сов­мест­ных бого­слов­ских кон­фе­рен­циях уже много раз пра­во­слав­ные и като­лики делали подоб­ного рода заяв­ле­ния (ибо уния, при­со­еди­няя к като­ли­кам часть пра­во­слав­ного насе­ле­ния, лишь про­во­ци­рует еще более холод­ное отно­ше­ние к като­ли­че­ству у осталь­ных пра­во­слав­ных). Но на уровне глав церк­вей такого рода заяв­ле­ние еще не зву­чало. И на этот раз Папа отка­зался от осуж­де­ния уни­о­наль­ной поли­тики – и потому вполне понятна была реак­ция нашего Пат­ри­арха, отка­зав­ше­гося от встречи, в ходе кото­рой декла­ра­ции о брат­ских отно­ше­ниях были бы слиш­ком лице­мерны. Но что же пресса? Она бро­си­лась писать, что если встреча “завер­шится успе­хом, пра­во­слав­ная Россия покон­чит с тыся­че­лет­ней духов­ной изо­ля­цией от хри­сти­ан­ской Европы” 54.

Пора­зи­тельно, что в созна­нии неве­же­ствен­ного автора изве­стин­ской статьи [b6] “хри­сти­ан­ская Европа” тож­де­ственна с Вати­ка­ном. А про­те­стант­ская Англия – она что, тоже в изо­ля­ции от “хри­сти­ан­ской Европы”? А про­те­стант­ская Гер­ма­ния? Как бы отре­а­ги­ро­вали швей­царцы на призыв срочно покон­чить с соб­ствен­ной духов­ной само­изо­ля­цией и под­чи­ниться Риму? Но изве­стин­ский автор (назы­ва­ю­щий себя и пра­во­слав­ным, и духов­ным сыном о. Алек­сандра Меня) пате­ти­че­ски вопро­шает: “Надо ли гово­рить, на сколько сто­ле­тий назад ока­за­лись мы отбро­шены в резуль­тате доб­ро­воль­ной само­изо­ля­ции от като­ли­че­ской Европы”. Этот вопрос осо­бенно инте­ре­сен, если учесть, что легче было бы под­счи­тать, на сколько сто­ле­тий обго­няла пра­во­слав­ная Визан­тия в своем раз­ви­тии римско-като­ли­че­ский мир в те годы, когда князь Вла­ди­мир кре­стил Русь в пра­во­сла­вие, “изо­ли­ро­вав” тем самым ее от Европы. Да и в после­ду­ю­щие века наше отста­ва­ние от Европы можно было мерить на сто­ле­тия, пожа­луй, лишь в одной обла­сти: инкви­зи­ция в России появи­лась лишь в конце XVII века – дей­стви­тельно на сто­ле­тие позже, чем в Риме [b7], и вве­дена она была самым про­за­пад­ным рус­ским пра­ви­те­лем – Петром Вели­ким.

Но дело даже не в отста­ва­нии (сего­дня ни один евро­пей­ский исто­рик – под угро­зой быть обви­нен­ным в “поли­ти­че­ской некор­рект­но­сти” – не посмеет гово­рить об “отста­ло­сти” каких бы то ни было циви­ли­за­ций, отлич­ных от запад­но­ев­ро­пей­ской). Пока­за­тельно здесь, что в созна­нии “наших плю­ра­ли­стов” даже намек на то, чтобы быть иным, чем те страны, в чьей валюте они любят полу­чать гоно­рары, явля­ется достой­ным опле­ва­ния. Да, “наш кре­сти­тель погру­зил нас в гре­че­скую, а не рим­скую купель, и тем отде­лил нас во многом от запад­ных собра­тьев по вере и куль­туре. Но в конеч­ном счете, – пишет А. В. Кар­та­шев, – это только наше сча­стье и бла­го­сло­вен­ный призыв к ори­ги­наль­но­сти, к созда­нию нового, цен­ного вари­анта хри­сти­ан­ской куль­туры, вари­анта восточ­но­ев­ро­пей­ского” 55.

И быть другим вовсе не значит быть “изо­ли­ро­ван­ным”. Англи­чане не под­чи­ня­ются Папе Рим­скому – значит ли это, что дости­же­ния като­ли­че­ской фило­соф­ской или бого­слов­ской мысли им недо­ступны? Рус­ские бого­словы и фило­софы не были про­те­стан­тами – но кто же посмеет утвер­ждать, что дости­же­ния немец­кой цер­ковно-исто­ри­че­ской науки прошли мимо наших Духов­ных Ака­де­мий? Г‑ну Кед­рову доста­точно было бы открыть любую книгу доре­во­лю­ци­он­ного бого­слова – и он нашел бы в огром­ное число ссылок на запад­ную исто­ри­че­скую, науч­ную и бого­слов­скую лите­ра­туру.

Чтобы быть откры­тым и брать доброе извне – совсем не обя­за­тельно ста­но­виться тем, откуда ты берешь. Дерево, рас­ту­щее на вер­шине скалы, не вго­няет на свою крону обло­мочки скалы. Дерево не пре­вра­ща­ется в почву, из кото­рой оно растет, оно скорее эту почву (пока оно живо) пре­вра­щает в себя. Мы вды­хаем воздух, но не ста­но­вимся воз­ду­хом. Мы пьем воду, но не вода, а кровь течет в наших жилах. Чтобы пить из реки не нужно самому ста­но­виться род­ни­ком. Чтобы взять, напри­мер, аме­ри­кан­скую систему здра­во­охра­не­ния, не нужно пре­вра­щаться в оче­ред­ной штат США. Так и пра­во­сла­вию для того, чтобы быть “откры­тым” к миру, совсем не нужно пре­вра­щаться в нечто нецер­ков­ное.

Если мы гово­рим, что пра­во­сла­вие должно оста­ваться пра­во­сла­вием, то мы не хотим тем самым ска­зать, что меч­таем поста­вить вокруг нас желез­ный зана­вес. Мы хотим ска­зать, что орга­низм должен жить своей жизнью, что дерево должно расти из той почвы, на кото­рой оно выросло. Пра­во­сла­вие должно расти не из опыта като­ли­че­ства или буд­дизма, а из своего двух­ты­ся­че­лет­него опыта.

Можно брать часть, и не пре­вра­щаться в то целое, где эта частичка была прежде. Ведь не ста­но­вится г‑н Кедров коро­вой, выпив стакан молока. Все доброе, что выска­зы­ва­лось какими бы то ни было людьми – может быть с бла­го­дар­но­стью при­нято хри­сти­а­ни­ном. Можно при­нять добрый совет и глу­бо­кую мысль, выска­зан­ную язы­че­ским фило­со­фом или поэтом, не ощущая при этом ника­кой внут­рен­ней необ­хо­ди­мо­сти согла­шаться со всей осталь­ной суммой его миро­воз­зре­ний. Если хри­сти­а­нин цити­рует Пла­тона – это не значит, что он пол­но­стью раз­де­ляет все его суж­де­ния, и это не значит, что нет раз­ницы между пла­то­низ­мом и хри­сти­ан­ством. Сле­до­ва­тельно, откры­тость к внеш­ним вли­я­ниям не есть при­зна­ние тож­де­ствен­но­сти мира цер­ков­ного тому миру, что – вне Церкви. Пра­во­сла­вию не надо пре­вра­щаться в като­ли­че­ство ради про­стого обще­ния с ним. Хотя “Неви­ди­мая брань” Нико­дима Свя­то­горца пере­ло­жена с като­ли­че­ского посо­бия по аске­тике, а св. Тихон Задон­ский [b8] и св. Димит­рий Ростов­ский в своих про­по­ве­дях активно исполь­зо­вали като­ли­че­ский мате­риал – этого недо­ста­точно для вывода о том, что между пра­во­сла­вием и като­ли­че­ством нет ника­кой суще­ствен­ной раз­ницы. Они не стали като­ли­ками.

Откры­тость не значит тож­де­ствен­ность; спо­соб­ность усва­и­вать иное не озна­чает иден­тич­но­сти двух вза­и­мо­дей­ству­ю­щих тел.

И, между прочим, чтобы брать иное, надо быть именно живым и само­сто­я­тель­ным орга­низ­мом. Чтобы взятое иное

пошло на пользу всему орга­низму, оно должно быть не меха­ни­че­ски пере­са­жено, а орга­ни­че­ски усво­ено и пере­стро­ено по нуждам, по стилю, по духу при­ем­лю­щего его орга­низма. Иначе будет не богат­ство “откры­то­сти”, а убо­же­ство эклек­тизма. Как об этом писал В. Роза­нов: “А что будет, если раз­ви­ва­ю­щийся орга­низм будет ради улуч­ше­ния своего брать ото­всюду кусочки живой ткани от других орга­низ­мов и заме­нять ими части соб­ствен­ного суще­ства? Не ясно ли, что он изра­нит только себя, что он умрет гораздо ранее, чем достиг­нет зре­ло­сти в том особом типе раз­ви­тия, по кото­рому течет и уже не может не течь его жизнь?” [b9]. Можно пере­са­дить на место заве­домо боль­ного, смер­тельно боль­ного органа кусо­чек здо­ро­вой, но чужой ткани. Но во-первых, дока­жите, что пра­во­сла­вие смер­тельно больно, и во-вторых, что буд­дизм или като­ли­че­ство вполне здо­ровы…

Но раз речь зашла о болез­нях, то не мино­вать и такого вопроса: почему сто­рон­ники немед­лен­ных объ­еди­не­ний всех со всеми так наивно пола­гают, что в новом брач­ном союзе про­изой­дет обмен луч­шими генами? При откры­тых гра­ни­цах гораздо быст­рее пере­ме­ща­ются отбросы куль­туры, а не ее вер­шин­ные дости­же­ния. Много ли евро­пей­ских опер и кар­тин­ных гал­ле­рей побы­вали в России после того, как она откры­лась к “обще­ев­ро­пей­скому дому”? Запад­ная куль­тура пред­став­лена у нас сего­дня пре­иму­ще­ственно рекла­мой това­ров, боль­шин­ство из кото­рых почему-то имеют отно­ше­ние к пище­ва­ри­тель­ному тракту: от зубной пасты и жвачки до “пам­пер­сов”.

Здо­рова ли сего­дня пра­во­слав­ная жизнь и мысль? Никто не станет утвер­ждать такое. Здо­рово ли сего­дня като­ли­че­ство? Пожа­луй, даже папа не скажет этого. Так не станет ли наш, столь чаемый мно­гими эку­ме­ни­стами, союз сожи­тель­ством боль­ного грип­пом и тифоз­ника? Первый же “поце­луй мира” обо­га­тит опыт каж­дого из ново­брач­ных. Но только это будет обо­га­ще­ние опыта стра­да­ний и болезни.

Пред­ста­вим лишь два воз­мож­ных цер­ков­ных союза – и посмот­рим, оздо­ро­вят ли они жизнь Пра­во­слав­ной Церкви. Пред­по­ло­жим наше сли­я­ние с като­ли­ками, или, напро­тив, со ста­ро­об­ряд­цами.

Люби­мый аргу­мент фило­ка­то­ли­че­ских эку­ме­ни­стов – это то, что в латин­стве больше власти и порядка. Да неужто именно почи­та­ния власти, культа власти и иерарх­о­по­чи­та­ния мало в пра­во­слав­ном оби­ходе? Неужели именно верой в непо­гре­ши­мого выс­шего чинов­ника должно быть вос­пол­нено пра­во­сла­вие?

Второй повод для эку­ме­ни­че­ских сим­па­тий к като­ли­че­ству – это “соци­аль­ная док­трина Като­ли­че­ской Церкви” (пред­став­ля­ю­щая томист­ский синтез соци­а­лизма с либе­ра­лиз­мом). И этот поли­ти­че­ский акти­визм като­ли­че­ства при сли­я­нии быст­рее всего перей­дет в пра­во­сла­вие. Вла­ди­мир Зелин­ский одна­жды заме­тил, что пра­во­слав­ные бого­словы, заин­те­ре­со­ван­ные в диа­логе с като­ли­че­ством, вряд ли хотели бы иметь дело с тем жест­ким и само­уве­рен­ным като­ли­че­ством, каким оно было до Вто­рого Вати­кан­ского Собора, “но можно вполне пору­читься, что мало кому из них доста­вит удо­воль­ствие зре­лище като­ли­цизма “раз­мы­того”, “раз­жи­жен­ного”, “уде­шев­лен­ного” – като­ли­цизма, затоп­лен­ного столь зна­ко­мой и столь тош­но­твор­ной про­грес­сист­ской фра­зео­ло­гией” 56.

Вряд ли кто будет оспа­ри­вать большую сте­пень секу­ля­ри­за­ции запад­ного хри­сти­ан­ства по срав­не­нию с восточ­ным. В пра­во­слав­ном вос­при­я­тии секу­ля­ри­за­ция есть болез­нен­ное состо­я­ние цер­ков­ного созна­ния. И доб­ро­воль­ный “каран­тин” в этой ситу­а­ции пред­став­ля­ется по край­ней мере не лишен­ным смысла.

Секу­лярно вос­пи­тан­ные люди (а их сего­дня боль­шин­ство и у като­ли­ков, и у пра­во­слав­ных) в случае союза будут искать в пород­нив­шейся тра­ди­ции не столько боль­ших высот и тре­бо­ва­ний, сколько оправ­да­ний для более про­хлад­ной жизни. Напри­мер, многих като­ли­ков при­вле­кает в пра­во­сла­вии более мягкая бра­ко­раз­вод­ная прак­тика (в като­ли­че­стве второй брак просто запре­щен). А в созна­нии многих номи­нально-пра­во­слав­ных важ­ней­шим пре­иму­ще­ством като­ли­че­ства явля­ется воз­мож­ность сидеть во время службы… Учи­ты­вая, что ряд духов­ных тре­бо­ва­ний и неко­то­рые вопросы внут­ри­цер­ков­ной пока­ян­ной дис­ци­плины офи­ци­ально трак­ту­ются като­ли­че­ством мягче, чем пра­во­сла­вием – несложно пред­по­ло­жить, что для многих пра­во­слав­ных в случае соеди­не­ния это даст повод апел­ли­ро­вать (по край­ней мере в своей сове­сти) к послаб­ле­ниям Запад­ной Церкви.

А объ­еди­не­ние со ста­ро­об­ряд­цами, кото­рого также столь чает от нашей Церкви рос­сий­ская интел­ли­ген­ция? Да ведь именно для интел­ли­ген­ции и не будет места в Церкви, усво­ив­шей себе ста­ро­об­ряд­че­ское миро­ощу­ще­ние. От апо­ло­ге­тов ста­ро­об­ряд­че­ства трудно услы­шать о Христе, о Еван­ге­лии, о сво­боде хри­сти­а­нина. Все больше раз­мыш­ле­ния о двух паль­цах и о вре­до­нос­но­сти любых реформ. Надо хоть немного пооб­щаться с живыми ста­ро­об­ряд­цами и почи­тать про­то­попа Авва­кума чтобы понять, как же там душно [c]. Но при этом именно в этот душный мирок почему-то норо­вит затол­кать Пра­во­слав­ную Цер­ковь и мысль совре­мен­ная рос­сий­ская интел­ли­ген­ция. Объ­еди­нимся мы с ним – и что возь­мем? И так в нашей Церкви полно домо­ро­ще­ных бого­сло­вов, уве­рен­ных, что гово­рить можно только бук­валь­ными цита­тами из древ­них книг и что малей­шая пере­мена в обряде есть измена сути Пра­во­сла­вия. Но в случае нашего пока­ян­ного при­я­тия ста­ро­об­ряд­че­ства ужас перед любой новиз­ной, любым твор­че­ством и любой мыслью станет тоталь­ным. Для всех нас свя­то­оте­че­ским заве­том станет исте­ри­че­ский вопль Авва­кума: “Разум­ныи! Муд­рены вы со диа­во­лом!! Нечего раз­су­жать!” 57.

Так что чело­веку, не забыв­шему, зачем у него голова на плечах, стоит сто­ро­ниться того греха, кото­рый отец Сергий Бул­га­ков назвал “грех эклек­ти­че­ского пре­крас­но­ду­шия” 58.

Тер­пи­мость, спору нет, хороша. Но чело­век вообще не может быть сведен к одному чув­ству, в том числе и к чув­ству тер­пи­мо­сти. Есть и иные чув­ства, иные потреб­но­сти, иные запо­веди. Много чувств в чело­веке: “любовь, сми­ре­ние и надежда научают тер­пи­мо­сти к раз­но­мыс­ля­щим”, в то время как “вера и любовь воз­буж­дают меня к рев­но­сти по свя­то­сти Восточ­ной Церкви” 59.

Реду­ци­ро­вать всю свою жизнь к одному чув­ству – это наси­лие и просто извра­ще­ние. Не могу я только стоять на пере­крестке и твер­дить всем про­хо­дя­щим: “мое Вам почте­ние”; “я оч-чень уважаю Ваши убеж­де­ния”. Надо заду­мы­ваться и о своих соб­ствен­ных убеж­де­ниях, и отста­и­вать их, и посту­пать в соот­вет­ствии с ними.

По убеж­де­нию же я хри­сти­а­нин. И это значит, что как хри­сти­а­нин я иногда должен при­чи­нять своим ближ­ним непри­ят­но­сти. Воз­ве­ща­е­мый хри­сти­а­нами Новый Завет дей­стви­тельно нов. И, значит, он при­зван заме­нять собою некие усто­яв­ши­еся, ветхо-обжи­тые сте­рео­типы. Не всем при­ятно узна­вать, что Еван­ге­лие, ока­зы­ва­ется, вовсе не бла­го­слов­ляет их стиль жизни и веры. Если мой ближ­ний скло­нен пони­мать слова “Бог есть любовь” в смысле поощ­ре­ния эро­ти­че­ских при­клю­че­ний, а я ему напомню, что про­мис­ку­и­тет никак не одоб­ря­ется Еван­ге­лием – он может огор­читься… А для того ближ­него, кото­рый нахо­дит “транс­цен­ден­таль­ное насла­жде­ние” в откро­венно язы­че­ской меди­та­ции перед фото­гра­фией гуру, может ока­заться непри­ятно услы­шать слова апо­стола Иоанна: “дети! хра­ните себя от идолов!”.

В общем, не может хри­сти­а­нин быть всегда лишь “пра­во­за­щит­ни­ком” и защи­щать чужие сво­боды. Он должен напо­ми­нать людям и о том, ради чего Творец даро­вал нам эту сво­боду. Ради сво­бод­ного при­ня­тия Еван­ге­лия. Поэтому разные обя­зан­но­сти есть у чело­века. При­зна­вать сво­боду сове­сти – мой граж­дан­ский долг. Но отста­и­вать един­ствен­ность цер­ков­ной веры – мой хри­сти­ан­ский долг. И первое не должно заглу­шать второе, как пре­ду­пре­ждал св. Фила­рет Мос­ков­ский: “Для многих новые бла­го­звуч­ные слова – сво­бода веро­ва­ния – заглу­шают старую стро­гую мысль: охра­не­ние веро­ва­ния” 60.

Сов­ме­ще­ние этих обя­зан­но­стей не так уж трудно для пра­во­слав­ного. Свя­то­оте­че­ская мак­сима гласит: “люби греш­ника и нена­видь грех”.

Ересь, прямая при­част­ность к оккуль­тизму есть несо­мнен­ный грех. “Без­зло­бия” по отно­ше­нию ко греху быть у хри­сти­а­нина не может. Гнев – это не нена­висть и не зло­же­ла­тель­ство. Это отстра­не­ние от своей души того, что пред­став­ля­ется крайне недо­стой­ным, опас­ным и губи­тель­ным. Это своего рода система иммун­ной защиты души от незри­мой инфек­ции “при­ло­гов”. В пра­во­слав­ной аске­тике гнев – это дви­же­ние воли, непри­ем­лю­щей нечто, опо­знан­ное как иску­ше­ние. С гневом Хри­стос гово­рит о фари­сеях – но без вся­кого жела­ния поги­бели им. С гневом Спа­си­тель отстра­няет пред­ло­же­ние апо­стола Петра укло­ниться от Креста – но вряд ли разумно допу­ще­ние, будто Хри­стос в эту минуту нена­ви­дел и про­кли­нал самого Петра.

Но свое – в том числе и эмо­ци­о­нально-воле­вое – оттор­же­ние лжи нельзя пере­но­сить на чело­века, кото­рый этой ложью ока­зался пленен. Уче­ники Христа не имеют права на нена­висть, на жела­ние зла или на про­кля­тие. У них есть право только на гнев. К преп. Пимену Вели­кому одна­жды подо­шли уче­ники и спро­сили: В Еван­ге­лии есть слова, запре­ща­ю­щие «гне­ваться на брата своего всуе». Не значит ли это, что воз­мо­жен некий пра­вед­ный гнев? И как узнать – когда гнев бывает “напрас­ным”, “всуе”, а когда это дви­же­ние души ока­зы­ва­ется долж­ным? Пре­по­доб­ный Пимен отве­тил: всуе гне­ва­ешься за всякое лихо­им­ство – даже если бы кто выко­лол у тебя правый глаз. Если же кто ста­ра­ется уда­лить тебя от Бога – на тако­вого гне­вайся 61.

Поэтому борьба с сек­тами не есть борьба с сек­тан­тами – это борьба не против них, а за них. И в этой борьбе, по вер­ному слову Л. Кар­са­вина, “о дог­ма­ти­че­ски-тео­ре­ти­че­ской веро­тер­пи­мо­сти гово­рить совер­шенно бесмыс­ленно. Можно гово­рить лишь о нрав­ственно-прак­ти­че­ской тер­пи­мо­сти, то есть о прин­ци­пи­аль­ном воз­дер­жа­нии от наси­лия в при­ме­не­нии к ина­ко­ве­ру­ю­щим” 62.

Но дем­пресса упорно не желает заме­чать раз­ницы между этими двумя видами тер­пи­мо­сти, один из кото­рых для хри­сти­а­нина явля­ется доб­ро­де­те­лью, а другой – грехом.

И вот пра­во­слав­ный чело­век, почему-то жела­ю­щий стя­жать лавры либе­раль­ного жур­на­ли­ста, про­ти­во­по­став­ляет себя пра­во­слав­ной кон­фе­рен­ции, на кото­рой шла речь об актив­но­сти сект в России: “я избе­гаю обли­чать тех, кто думает и верит иначе. Соб­ственно, этим – ува­же­нием ближ­него, без­зло­бием и верой – и живет две тысячи лет моя Цер­ковь” 63. Во-первых, Цер­ковь жила Хри­стом, а не либе­рально-чело­ве­че­скими доб­ро­де­те­лями. Во-вторых, ближ­него в Церкви пола­га­ется не “ува­жать”, а любить. В‑третьих, можно ува­жать и ценить чужие веро­ва­ния, но можно только самим собой. В‑четвертых, любовь к ближ­нему пред­по­ла­гает заботу о его духов­ной судьбе. И прямым долгом хри­сти­а­нина явля­ется сви­де­тель­ство сек­танту о Еван­ге­лии и, соот­вет­ственно, объ­яс­не­ние, в чем же именно состоит духов­ная опас­ность избран­ного сек­тан­том пути. В‑четвертых, почему же именно любой рас­сказ о нега­тив­ных сто­ро­нах жизни сект объ­яв­ля­ется чем-то “злоб­ным”? Неужели автор счи­тает невоз­мож­ной без-злоб­ную дис­кус­сию и обли­че­ние лжи без пере­не­се­ния злобы на лич­ность оппо­нента?

Диалог рели­гий транс­фор­ми­ру­ется в рели­гию диа­лога. И в этой рели­гии фор­ми­ру­ется даже свой ритуал: участ­ники молятся на своих языках одно­вре­менно каждый своему богу (что спра­вед­ливо оце­нить как инфер­наль­ную паро­дию на Пяти­де­сят­ницу). Выра­жать же свое убеж­де­ние в правоте именно Еван­ге­лия счи­та­ется чем-то непри­лич­ным. Стре­миться же к тому, чтобы и ина­ко­ве­ру­ю­щий чело­век при­об­щился к хри­сти­ан­скому опыту – ока­зы­ва­ется просто пре­ступ­ле­нием.

До какой сте­пени от этих коло­вра­ще­ний закру­жи­лись головы даже у хри­стиан, пока­зы­вает такая цитата, при­над­ле­жа­щая перу пра­во­слав­ного (!) рели­гио­веда: “Про­зе­ли­тизм – обрат­ная сто­рона без­раз­ли­чия, глу­хоты к мнению дру­гого. Поэтому дух про­зе­ли­тизма прямо про­ти­во­по­ло­жен духу диа­лога. Про­зе­ли­тизм в боль­шей мере харак­те­рен для новых рели­гий, чем для тра­ди­ци­он­ных. Орга­ни­за­ции ста­биль­ные (а тра­ди­ци­он­ные рели­гии тако­выми и явля­ются) нуж­да­ются в этом меньше. Однако и они зача­стую грешат про­зе­ли­тиз­мом. Это про­яв­ля­ется в актив­ном уча­стии неко­то­рых из них в “анти­куль­то­вом” дви­же­нии” 64. Вот уж нагре­шили апо­столы, про­по­ве­до­вав­шие и против язы­че­ства и против гно­сти­че­ских псевдо­хри­сти­ан­ских сект… Тра­ди­ци­он­ной аске­тике изве­стен дух блуда, дух гор­дыни, дух гнева… Теперь еще и дух диа­лога вышел на поверх­ность земли. И велит он отка­заться от про­по­веди Еван­ге­лия и от обли­че­ния язы­че­ства [c1]

Бог дей­стви­тельно один. И дей­стви­тельно мы все под одним Богом ходим. Но как из этого выве­сти, будто любые чело­ве­че­ские пред­став­ле­ния о Боге оди­на­ково истинны? Закон гра­ви­та­ции тоже один для всех – но из этого же не сле­дует, что все равно как и на чем летать. Можно ли пры­гать с горы со штан­гой вместо пара­шюта? Можно ли сде­лать пара­шют из туа­лет­ной бумаги? Можно ли идти ко Отцу, пре­зи­рая крест, взятый Его Сыном? Все ли равно – бла­го­дарно и пока­янно молиться, взирая на Стра­да­ю­щий лик Бога, явлен­ный на Гол­гофе, или же цинично пле­вать в этот Лик, бросая, скажем, заме­ча­ния по поводу “недо­ста­точ­ной обра­зо­ван­но­сти” Иисуса? [c2]

Единый океан омы­вает землю. Но разве равны по своей истин­но­сти пред­став­ле­ния всех племен и людей о нем? Некое племя оби­тает в пустыне, и сама мысль о том, что воды может быть столь же много, как и песка, кажется им абсурд­ной. Другие люди живут в горах и порою они всмат­ри­ва­ются в лен­точку моря. Но вниз нико­гда не спус­ка­ются. В отли­чие от оби­та­те­лей пустыни они по край­ней мере при­знают суще­ство­ва­ние моря, но ничего кон­крет­ного о нем они не знают. Есть жители мор­ского побе­ре­жья, кото­рые купа­ются в море, ловят в нем рыбу и немного пла­вают по нему. Они знают о штор­мах и штилях, о при­ли­вах и отли­вах, о неко­то­рых мор­ских жите­лях. Но они не реша­ются заплы­вать далеко на своих лодоч­ках. Больше их о море знают жители при­мор­ских город­ков, между кото­рыми суда совер­шают кабо­таж­ные пла­ва­ния. Их суда сле­дуют вдоль берега, пред­по­чи­тая не слиш­ком далеко уда­ляться от него, но им зна­комы неко­то­рые мор­ские тече­ния. Еще больше знаний о море будет у тех горо­дов, суда кото­рых отправ­ля­лись к ост­ро­вам и ухо­дили в откры­тое море. Появи­лись со вре­ме­нем и те, кто пере­секли весь океан. Нако­нец, были созданы научно-иссле­до­ва­тель­ские суда и под­вод­ные лабо­ра­то­рии, появи­лась науч­ная оке­а­но­ло­гия. Да, море одно для всех, и дожди, что про­ли­ва­ются над горами, а порой и над пусты­ней, при­хо­дят с одного и того же моря. Но стоит ли уро­вень знания о море у жите­лей пустыни и у горцев на одном уровне со зна­ни­ями оке­а­но­ло­гов?

Вообще странно, что мир, глу­боко уве­ро­вав­ший в миф о про­грессе, в рели­ги­оз­ной обла­сти отвер­гает допу­ще­ние о раз­ви­тии и тре­бует, чтобы граж­дане Нового Завета не счи­тали себя более бога­тыми, нежели те, что оста­лись при Ветхом Завете. По их мнению, хотя хри­сти­ан­ство и воз­никло на пол­ты­ся­че­ле­тия позже буд­дизма, но буд­дизм все равно лучше и “про­грес­сив­нее”. А арха­ич­ные культы индей­цев или афри­кан­ских племен ничем не хуже хри­сти­ан­ской фило­со­фии… Мол, ничего не при­об­ре­та­лось, не про­ве­ря­лось, не отме­та­лось опытом тыся­че­ле­тий. Про­гресс касался только воен­ных тех­но­ло­гий и “прав чело­века”, а в рели­ги­оз­ном позна­нии ничего не копи­лось.

И послед­нее. Раз­го­вор о воз­мож­ных отно­ше­ниях рели­гий может быть серье­зен только тогда, когда ведется зна­ю­щими людьми. Вопрос об объ­еди­не­нии пра­во­сла­вия с кем бы то ни было – это вопрос, каса­ю­щийся мил­ли­о­нов людей, целых наро­дов. Можем ли мы ска­зать, что сего­дня, после 70 лет непре­рыв­ных погро­мов рус­ской духов­ной куль­туры наш народ стал лучше раз­би­раться в вопро­сах рели­ги­оз­ной жизни и мысли, чем сто лет назад? Пра­во­сла­вие стало поис­тине неиз­вест­ной рели­гией для сред­него рос­си­я­нина. Сред­ний рус­ский интел­ли­гент больше знает о буд­дизме и оккуль­тизме, чем о пра­во­сла­вии. Так как же можно объ­еди­нять то, чего не знаешь? А если все­рьез изу­чить насле­дие пра­во­слав­ной тра­ди­ции (причем не только по книгам, но и по жизни), то ока­жется, что то, чтобы было так при­вле­ка­тельно в иных стра­нах и иных рели­гиях, при­вле­кало именно от незна­ния своей родной тра­ди­ции. И прежде, чем под­к­ло­няться под шаблон иной веры, надо получше узнать свою.

Пра­во­сла­вие многое может оце­нить и взять из других духов­ных куль­тур. Но еще больше оно может дать им. Оно может дать всем осталь­ным тра­ди­циям нечто, что оно само не создало, но то, чем оно было создано: пол­ноту бла­го­дат­ной жизни во Христе, поис­тине чудес­ную тож­де­ствен­ность духов­ной жизни, про­шед­шую от апо­столь­ского века и до наших дней.

Почему мы не эку­ме­ни­сты? – Да потому, что нашу веру, одна­жды пре­дан­ную святым (Иуд. 1,3), дал людям тот, кто одна­жды

принес в жертву Себя Самого (Евр.7:27): Хри­стос, Кото­рый “вчера и сего­дня, и вовеки тот же” (Евр.13:8). Хри­стос создал апо­столь­скую Цер­ковь. И поныне Он с нею же. Цер­ковь Христа отде­лена от мира не для того, чтобы гор­де­ливо пре­воз­не­ситься над ним, а для того, чтобы хра­нить в себе дар, кото­рый сам мир (в том числе мир чело­ве­че­ских рели­гий) создать не может. Ощу­ще­ние неру­ко­тво­рен­но­сти Пра­во­сла­вия до сих пор живо в Церкви. И пока оно живо – люди не чув­ствуют себя хозя­е­вами в цер­ков­ном доме и не могут по жела­нию газет и обще­ствен­ных мод заклю­чать унии и про­из­во­дить пере­стройки. А если чело­век ощутит себя пол­но­власт­ным хозя­и­ном в доме веры – значит, этот дом уже пере­стал быть Домом Гос­под­ним, а стал обыч­ным соци­аль­ным инсти­ту­том. И тогда он уми­рает, как уми­рает все слиш­ком и только чело­ве­че­ское. Но свою Цер­ковь Бог изъял из нашего веде­ния. Это – Его Цер­ковь, а не наш коопе­ра­тив. И потому мы изъяты из под оброка смерти. Пасха воз­можна потому, что ее творит Бог, а не мы. Ради радо­сти Пасхи мы согла­си­лись быть рабами Божьими, согла­си­лись быть слу­жи­те­лями в доме Его, а не пол­но­власт­ными вла­ды­ками нашей рели­ги­оз­ной жизни. Тор­же­ство эку­ме­низма озна­чало бы, что мы пере­стро­или Цер­ковь в соот­вет­ствии с зем­ными нуж­дами. Это озна­чало бы, что Цер­ковь отныне не Тело Хри­стово, а обыч­ное чело­ве­че­ское собра­ние, вечно тер­за­е­мое спо­рами о соб­ствен­ном регла­менте. А, значит – Пасха нас больше не радует и не обна­де­жи­вает. А для тех, кто не раду­ется Пасхе, ее и не бывает. Вос­кре­се­ние Жизни для них ста­но­вится вос­кре­ше­нием Суда.

Так что вопрос “пра­во­слав­ная цер­ковь и эку­ме­низм” для нас озна­чает выбор: Радость Пасхи или эку­ме­ни­че­ское рефор­ма­тор­ство. При­ча­стие Христу или будни “эку­ме­ни­че­ских кон­так­тов”. Так надо ли хри­сти­а­нину пре­вра­щаться в “кон­так­тера”?

Эку­ме­низм и война?

Сред­ний чело­век, что-то услы­шав­ший о планах объ­еди­не­ния рели­гий, так объ­яс­няет свой инте­рес в этом про­екте: не будет рели­ги­оз­ных споров – не будет рели­ги­оз­ных рас­прей – не будет рели­ги­оз­ных войн – не будет войн вообще – будет выше уро­вень жизни и уро­вень потреб­ле­ния… Рели­гия здесь рас­це­ни­ва­ется как способ улуч­ше­ния быта. Зачем учить Еван­ге­лию? – Чтобы дети больше слу­ша­лись. Зачем посты? – Чтобы очи­щать орга­низм. Зачем суще­ствуют мона­стыри? – Чтобы слу­жить оча­гами куль­туры… Так что ради моего ком­форта вы там ведите себя потише. Пре­кра­тите бого­слов­скую поле­мику и не пытай­тесь дока­зать, что пра­во­сла­вие лучше других рели­гий…

“Наша пла­нета стала слиш­ком малень­кой и слиш­ком уяз­ви­мой” для того, чтобы поз­во­лить себе рели­ги­оз­ные распри. Так звучит глав­ный аргу­мент масс-медиа в пользу эку­ме­низма. Аргу­мент, конечно, не бого­слов­ский, но вызы­ва­ю­щий живой и соглас­ный отклик у поко­ле­ния, вос­пи­тан­ного в духе “лишь бы не было войны!”. И я уже встре­чался с ситу­а­ци­ями, когда в школу, в уни­вер­си­тет или на теле­ви­де­ние пра­во­слав­ного про­по­вед­ника не пус­кали под при­кры­тием именно такого рода аргу­мен­та­ции [c3].

Поэтому к такому спо­собу загнать бого­слов­скую мысль в даль­нее и малень­кое гетто стоит при­смот­реться повни­ма­тель­нее. И рас­смот­ре­ние это обе­щает быть весьма зани­ма­тель­ным, ибо в этом приеме анти­цер­ков­ной про­па­ганды кон­цен­тра­ция неле­по­стей зна­чи­тельно выше сред­него уровня пош­ло­сти, харак­тер­ного для анти­хри­сти­ан­ских выхо­док “сво­бо­до­мыс­ля­щей” части насе­ле­ния.

Прежде всего согла­симся с тем, что война есть нечто крайне неже­ла­тель­ное. Согла­симся с тем, что надо вся­че­ски предот­вра­щать воз­ник­но­ве­ние ситу­а­ций, чре­ва­тых наси­лием. Впро­чем, “согла­симся” – не то слово. Оно пред­по­ла­гает, что наш умный собе­сед­ник выска­зал неко­то­рое неожи­дан­ное для нас суж­де­ние, а мы, про­явив досто­хваль­ную трез­вость, откры­тость и адог­ма­тич­ность нашей мысли, тща­тельно взве­сим его аргу­мен­та­цию, сочли необ­хо­ди­мым при­нять ее и к своему све­де­нию. Здесь же ситу­а­ция явно не такая. Хри­сти­ан­ское миро­твор­че­ство зна­чи­тельно старше и аргу­мен­ти­ро­ван­нее миро­твор­че­ства “гума­ни­сти­че­ского”. Чтобы высту­пать против войн и наси­лия, хри­сти­а­нину не надо “согла­шаться” с идео­ло­гией неве­ру­ю­щих “гума­ни­стов”. Ему просто надо дер­жать в уме и в сердце запо­ведь Христа: “Бла­женны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божи­ими”. Поэтому скажем иначе: мы рады, что даже нехри­сти­ане ценят еван­гель­скую идею при­ми­ре­ния и воз­дер­жа­ния от зла и наси­лия. Именно, будучи хри­сти­а­нами, будучи вер­ными и откры­тыми к своей тра­ди­ции, а не к мне­ниям масс-медиа, мы счи­таем, что войн нельзя про­во­ци­ро­вать.

Но: неужто именно рели­ги­оз­ный фана­тизм – самая страш­ная опас­ность в ради­кально мате­ри­а­ли­сти­че­ском обще­стве ХХ века? В совре­мен­ном мире пре­ду­пре­ждать об опас­но­стях рели­ги­оз­ных войн – все равно что бегать с огне­ту­ши­те­лем во время навод­не­ния. Совре­мен­ное созна­ние вообще мало инте­ре­су­ется рели­ги­оз­ными про­бле­мами. И в рели­гии оно видит пред­мет потреб­ле­ния, а не образ жерт­во­ва­ния. Рели­ги­оз­ная война воз­можна лишь в том случае, если чело­век готов себя при­не­сти в жертву своей вере. Ведь отпра­виться на войну – значит прежде всего под­верг­нуть риску самого себя. И много ли таких людей в совре­мен­ном мире? Люди не умеют жить за веру, не то что – уми­рать.

Лучше жить без войн. Но если это невоз­можно, то по край­ней мере люди и народы должны четко знать, за что, ради каких цен­но­стей они могут и должны пре­кра­щать мирное сосу­ще­ство­ва­ние с далее уже нетер­пи­мым злом. И чем выше эта “раз­ре­ша­ю­щая” планка, чем выше та цен­ность, только во имя кото­рой и можно взяться за оружие, тем лучше, тем больше воз­мож­но­сти сдер­жать войну. И если эта цен­ность имеет эти­че­скую окраску, то она спо­собна сдер­жи­вать агрес­сию дольше по срав­не­нию с той ситу­а­цией, при кото­рой “цель войны” осо­зна­ется в кате­го­риях чисто ком­мер­че­ских или расо­вых.

Войны идут. Но идут-то они не за веру. По боль­шей части они раз­вя­зы­ва­ются из-за нефти. И если уж войны неиз­бежны – то, по моему, гораздо более достойна та война, что ведется за идею, за сверх­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти, а не за коше­лек. Как фор­му­ли­ро­вал един­ственно достой­ный повод к войне Цице­рон – Pro aris et focis (за алтари и очаги).

Война за Свя­тыню – это во всяком случае более чело­ве­че­ский и более высо­кий способ дей­ство­ва­ния, чем война за коло­нии и при­были. Ужа­саться надо не “неве­же­ственно-фана­тич­ным сред­не­ве­ко­вьем” с его кре­сто­выми похо­дами. Ужа­саться надо совре­мен­ных войн из-за неф­те­про­во­дов (како­выми явля­ются, в част­но­сти, война в Чечне, меж­до­усо­бо­ицы в Афга­ни­стане и гено­цид курдов Тур­цией). Так, может, вместо борьбы с “рели­ги­оз­ным фана­тиз­мом” стоит раз­вер­нуть борьбу за отказ от неф­тя­ной энер­ге­тики и за пере­ход к энер­ге­тике атом­ной?

Рели­ги­оз­ная же война воз­можна лишь в том случае, если кто-то пыта­ется силой отторг­нуть неких людей от их тра­ди­ци­он­ной веры и навя­зать им свою. Так назо­вите мне хоть один кон­фликт за послед­ние деся­ти­ле­тия, кото­рый дей­стви­тельно имел своей целью обес­пе­че­ние поли­тики такого насиль­ствен­ного про­зе­ли­тизма.

Рели­ги­оз­ная война в совре­мен­ном мире труд­но­пред­ста­вима, что, впро­чем, не озна­чает, что война, нача­тая по совер­шенно иным моти­вам, не может при­кры­ваться рели­ги­оз­ными дово­дами. Но чтобы это при­кры­тие стало пре­дельно затруд­нен­ным – не нужно бороться с рели­ги­ями. Нужно, напро­тив, так углуб­лять знания людей о рели­гиях, чтобы на их рели­ги­оз­ном неве­же­стве нельзя было спе­ку­ли­ро­вать. Зна­ме­ни­тую фор­мулу Ф. Бэкона (“только поверх­ност­ное знание уда­ляет от веры, а более глу­бо­кое вновь при­бли­жает к ней”) можно при­ло­жить и к вопросу о рели­ги­оз­ном фана­тизме: чем больше у чело­века знания о своей рели­гии, тем меньше у него жела­ния вос­пол­нять нехватку аргу­мен­тов кула­ками.

Но есть еще нечто более пора­зи­тель­ное в эку­ме­ни­че­ском аргу­менте, видя­щем в тор­же­стве все­мир­ной рели­гии пана­цею от рели­ги­оз­ных войн. Необъ­яс­нимо – почему с этим аргу­мен­том так настой­чиво обра­ща­ются именно к пра­во­слав­ным? Совре­мен­ный мир знает мусуль­ман­ский террор (напри­мер, в Ливии или в Египте). Совре­мен­ный мир знает акции иудей­ских тер­ро­ри­стов (убий­ство изра­иль­ского пре­мьера Ицхака Рабина). Частью вполне совре­мен­ной исто­рии явля­ются лагеря уни­что­же­ния, устра­и­вав­ши­еся като­ли­ками для пра­во­слав­ных (уни­что­же­ние 600 000 сербов в хор­ват­ском лагере Ясе­но­вац в годы Второй миро­вой войны). Но каким рели­ги­озно моти­ви­ро­ван­ным наси­лием запят­нали себя совре­мен­ные пра­во­слав­ные?

И вообще – исхо­дила ли когда-нибудь рели­ги­оз­ная война от пра­во­слав­ной Руси и России? Не только о рус­ском, но и всем пра­во­слав­ном мире за послед­нюю тысячу лет нельзя ска­зать, чтобы он пытался с помо­щью рели­ги­оз­ных войн навя­зать свою веру другим. Нам навя­зы­вали силой и ислам, и атеизм, и нацист­ское язы­че­ство. На нас шли с кре­сто­выми похо­дами. А мы? Тыся­че­лет­няя исто­рия рус­ского пра­во­сла­вия не знает ни одной рели­ги­оз­ной войны, раз­вя­зан­ной пра­во­слав­ными (не путать с внут­рен­ней поли­ти­кой Импе­рии – охра­не­нием и насаж­де­нием госу­дар­ствен­ной рели­гии).

Можно ли при­знать нор­маль­ным, что чело­веку, кото­рого посто­янно изби­вают и грабят, твер­дят: “ты опасен для сооб­ще­ства; в тебе – источ­ник агрес­сии”? У гово­ря­щего так явно есть какие-то инте­ресы в про­ис­хо­дя­щих кон­флик­тах и моти­ви­ро­ван­ная этими инте­ре­сами анти­па­тия к постра­дав­шему… Точно так же за раз­го­во­рами о “нетер­пи­мо­сти” пра­во­сла­вия, кото­рая вот-вот выльется в новую рели­ги­оз­ную войну, если не при­нять сроч­ные эку­ме­ни­че­ские меры, стоит обыч­ная анти­хри­сти­ан­ская идео­ло­гия, а не знание реаль­ной исто­рии.

При пред­ло­же­нии обос­но­вать свои страхи с помо­щью фактов из реаль­ной исто­рии пра­во­сла­вия, апо­ло­геты эку­ме­низма под­ме­няют тезис и, согла­сив­шись, что пра­во­сла­вие дей­стви­тельно не вело внеш­них рели­ги­оз­ных войн, начи­нают гово­рить о том, что вот зато во внут­рен­ней поли­тике пра­во­сла­вие нередко под­дер­жи­ва­лось и насаж­да­лось силой. Такой тезис, кажется, имеет больше шансов на то, чтобы быть фак­ти­че­ски обос­но­ван­ным.

Но все же и здесь надо учесть, что попытки рас­про­стра­не­ния пра­во­сла­вия силой встре­ча­ются в нашей исто­рии несрав­ненно реже, нежели исполь­зо­ва­ние госу­дар­ствен­ного при­нуж­де­ния для того, чтобы удер­жать людей в пра­во­сла­вии. Первое было экс­цес­сами (от кото­рых Импе­рия отошла в XIX сто­ле­тии); второе – поли­ти­кой, открыто про­воз­гла­ша­е­мой зако­нами Импе­рии до 1905 года. Рос­сий­ское зако­но­да­тель­ство пред­пи­сы­вало при­ме­не­ние силы для того, чтобы не допу­стить выхода чело­века из гос­под­ству­ю­щей Церкви (отсюда – репрес­сии против ста­ро­об­ряд­цев и неко­то­рых сек­тан­тов, обви­няв­шихся не в том, что они сами верят не по пра­во­слав­ному, а в том, что они пра­во­слав­ных про­во­ци­руют к раз­рыву с Цер­ко­вью). Однако законы не допус­кали насиль­ствен­ного обра­ще­ния в пра­во­сла­вие [c4]. Рус­ское госу­дар­ство не адре­со­вало ино­вер­цам слов: «Кре­стись или казним (аре­стуем; сошлем…»).

На мест­ные рев­ни­тель­ские «ини­ци­а­тивы» оно реа­ги­ро­вало так, как, напри­мер, в 1729 году отре­а­ги­ро­вал Синод на жалобу ино­вер­цев Бисер­ской воло­сти Вер­хо­тур­ского уезда: было решено «ясач­ным и оброч­ным тата­рам, кото­рые еще свя­того кре­ще­ния не при­няли, при­нуж­де­ния к кре­ще­нию не чинить, угроз не делать, из Бисер­ской воло­сти не выго­нять; а при­зы­вать к позна­нию и вос­при­я­тию хри­сти­ан­ской веры еван­гель­ской про­по­ве­дью, без всяких угроз и страха, без сует­ного и слову божию непри­лич­ного киче­ния, со сми­ре­нием, тихо­стию и кро­то­стию. Понеже сердце чело­вен­че­ское наси­лу­емо быть не может, и чело­век, понуж­де­нием обра­ща­е­мый, аще и явит себе аки бы обра­тив­шися, но точию по внеш­нему виду хри­сти­а­нин будет, а в сердце своем еще вящше преж­него ока­менн, что не токмо про­по­веди еван­гель­ской не при­стойно, но и весьма порочно и соблаз­ненно» 65.

Но того госу­дар­ства уже давно нет. Народ же рус­ский всегда отли­чался тер­пи­мым отно­ше­нием к своим ина­ко­ве­ру­ю­щим сосе­дям. И именно народ­ные пого­ворки напо­ми­нали: “неволь­ник – не бого­моль­ник”, и вообще не сове­то­вали в чужие мона­стыри захо­дить со своими уста­вами…

Пони­маю, зна­токи рус­ской исто­рии тут же напом­нят мне о погро­мах. Да, было такое. Но я вновь наста­и­ваю на том, что тер­пи­мость рус­ского народа отме­ча­лась мно­го­кратно (часто даже под­чер­ки­ва­ется, что рус­ский народ слиш­ком терпим и слиш­ком тер­пе­лив). И если несколько раз южно­рус­ские и запад­но­рус­ские окра­ины взры­ва­лись погро­мами – значит, уж что-то очень свер­хо­быч­ное должно было там про­ис­хо­дить и копиться, чтобы вызвать такой гнев у обычно весьма спо­кой­ных и откры­тых людей. Исто­рик В. Кожи­нов вполне убе­ди­тельно пока­зал, что погромы имели не рели­ги­оз­ные, а соци­аль­ные мотивы 66.

Масса еврей­ского насе­ле­ния вошла в состав Рос­сий­ской импе­рии после раз­дела Польши в XVIII веке. Погромы же нача­лись лишь в самом конце XIX сто­ле­тия. Почему пол­тора сто­ле­тия погро­мов не было, а затем они пошли волной? Изме­ни­лось ли что-нибудь в веро­уче­нии и в этике Пра­во­сла­вия за эти пол­сто­ле­тия? – Нет. Изме­ни­лось ли что-нибудь в иуда­изма за это же время? Если можно в данном случае пре­не­бречь появ­ле­нием хаси­дизма – то тоже нет. Но, хотя рели­гии оста­лись преж­ними, жизнь людей все же изме­ни­лась. Алек­сан­дров­ские реформы при­вели к тому, что кре­стья­нин вышел на рынок. И первые же само­сто­я­тель­ные кон­такты с горо­дом и с миром тор­говли пока­зали, что всюду уже суще­ствуют моно­по­лии, и тор­гово-посред­ни­че­ские услуги в Восточ­ной Европе кон­тро­ли­ру­ются по боль­шей части евре­ями. Посред­ники-моно­по­ли­сты оче­вид­ным обра­зом бога­тели, кре­стьяне – бед­нели… Клас­со­вая нена­висть – как и любая нена­висть, гре­ховна. Но погромы – это выплеск именно клас­со­вой нена­ви­сти, а не плод рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния.

Впро­чем, так можно объ­яс­нить киши­нев­ский погром. Но Киев­ский и другие погромы времен “первой рус­ской рево­лю­ции” имели под собой и рели­ги­оз­ную моти­ва­цию. Слиш­ком много оскорб­ле­ний своему наци­о­наль­ному и рели­ги­оз­ному чув­ству услы­шали пра­во­слав­ные из уст местеч­ко­вых митин­гов­щи­ков. Напри­мер, 18 октября 1905 г., нака­нуне киев­ского погрома, в Киеве вполне обычны были сцены типа: “Мани­фе­станты ворва­лись в Нико­ла­ев­ский парк и здесь сорвали ини­ци­алы и над­писи с памят­ника импе­ра­тора Нико­лая I. При этом евреи, набро­сив на памят­ник аркан, ста­ра­лись ста­щить статую Импе­ра­тора с пье­де­стала. Неко­то­рые же из толпы влезли на памят­ник и пыта­лись укре­пить в руке статуи крас­ное знамя. Всех, про­хо­див­ших мимо, мани­фе­станты застав­ляли сни­мать шапки перед крас­ными фла­гами. Был случай, когда на одной из улиц они, набро­сив­шись на про­ез­жав­шего свя­щен­ника, сбили с него шапку пал­ками. На другой улице евреи, укра­шен­ные крас­ными бан­тами, стали оскорб­лять четы­рех про­хо­див­ших мимо толпы солдат, они на них пле­вали и вызы­вали этим него­до­ва­ние слу­чай­ных сви­де­те­лей такого воз­му­ти­тель­ного пору­га­ния войска” 67… Эти строки взяты из “Все­под­дан­ней­шего отчета о про­из­ве­ден­ном по Высо­чай­шему пове­ле­нию Гоф­мей­сте­ром Двора Его Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства Сена­то­ром Турау иссле­до­ва­ний причин бес­по­ряд­ков, бывших в г. Киеве”. Замечу, что сена­тор при­е­хал не для нака­за­ния рево­лю­ци­о­не­ров, а для нака­за­ния лиц, винов­ных в ответ­ных погро­мах. В его пред­ло­же­ниях, завер­ша­ю­щих его отчет, нет ни слова о мерах против евреев. Он пред­ла­гает только нака­за­ния в адрес руко­во­ди­те­лей поли­ции Киева за то, что они “не руко­во­дили дей­стви­ями поли­ции по пре­кра­ще­нию раз­грома квар­тир и мага­зи­нов и рас­хи­ще­ния иму­ще­ства и не обра­ща­лись к над­ле­жа­щему содей­ствию войск” 68.

Так что не нали­чие в Киеве сина­гог и не тот факт, что часть киев­лян не почи­тала Христа, послу­жили пово­дом к погрому. Пору­га­ние рели­ги­оз­ных и наци­о­наль­ных свя­тынь, допус­ка­е­мое сна­чала в прессе, а затем и в улич­ных выход­ках, при­вело к взрыву.

Поэтому, сопо­став­ляя ту исто­рию с сего­дняш­ним днем, можно ска­зать, что сами по себе про­цессы воз­рож­де­ния пра­во­сла­вия и иуда­изма в России не при­ве­дут к кон­фликту. Более того, глав­ный раввин России Адольф Шаевич неод­но­кратно гово­рил, что только при усло­вии, если Россия вер­нется к пра­во­сла­вию, евреи смогут чув­ство­вать себя в ней спо­койно (ибо опасен именно неурав­но­ве­шен­ный чело­век, не осо­зна­ю­щий себя, не име­ю­щий стержня – то же можно ска­зать и об обще­стве в целом). И если еврей­ские пуб­ли­ци­сты пре­кра­тят сло­вес­ные погромы пра­во­сла­вия [c5] и рус­ской исто­рии, кото­рыми полна сего­дняш­няя “демо­кра­ти­че­ская” пресса, если они пре­кра­тят про­па­ганду против пра­во­слав­ного воз­рож­де­ния, то и выплес­ков оскорб­лен­ных эмоций со сто­роны пра­во­слав­ных не будет.

Пока же рос­сий­ская исто­рия не давала пово­дов видеть в пра­во­слав­ном воз­рож­де­нии источ­ник угрозы для ина­ко­ве­ру­ю­щих. В Рос­сий­ской импе­рии буряты оста­лись буд­ди­стами [c6], немцы – люте­ра­нами, литовцы – като­ли­ками, татары – мусуль­ма­нами, и даже армяне сохра­нили свою наци­о­нально-рели­ги­оз­ную тра­ди­цию (хотя в силу ее бли­зо­сти к пра­во­сла­вию так есте­ственно каза­лось бы было асси­ми­ли­ро­вать армян в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии).

Слухи о нетер­пи­мо­сти пра­во­слав­ных, мягко говоря, пре­уве­ли­ченны. Умо­на­стро­е­ния пра­во­слав­ных начала века В. Роза­но­вым пере­да­ются так: “Не видал я чело­века, да, веро­ятно, и никто не видал, кото­рый сказал бы: “не могу без отвра­ще­ния видеть про­те­станта”, “видеть без гнус­но­сти про­те­стант­скую кирку, като­ли­че­ский храм” или сказал бы: “мутит сердце, когда слушаю мессу” 69.

И это только есте­ственно, потому что даже такой чело­век, как св. Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), очень бес­ком­про­миссно отно­сив­шийся к ересям, сове­то­вал отно­ситься к ере­ти­кам без всяких отри­ца­тель­ных чувств: “Жела­ю­щий успешно сра­жаться против ереси должен быть вполне чужд тще­сла­вия и вражды к ближ­нему, чтобы не выра­зить их какою насмеш­кою, каким колким или жест­ким словом, каким-либо словом бле­стя­щим, могу­щим ото­зваться в душе ере­тика и воз­му­тить страсть в ней. Пома­зуй струп и язву ближ­него, как бы цель­ным елеем, един­ственно сло­вами любви и сми­ре­ния, да при­з­рит мило­сер­дый Гос­подь на любовь твою и на сми­ре­ние твое, да воз­ве­стятся они сердцу ближ­него твоего и дару­ется тебе вели­кий дар Божий – спа­се­ние ближ­него твоего. Гор­дость, дер­зость, упор­ство, вос­тор­жен­ность ере­тика имеют только вид энер­гии, в сущ­но­сти они – немощь, нуж­да­ю­ща­яся в бла­го­ра­зум­ном собо­лез­но­ва­нии. Эта немощь только умно­жа­ется и сви­ри­пеет, когда против нее дей­ствуют с без­рас­суд­ной рев­но­стью, выра­жа­ю­щейся жест­ким обли­че­нием” 70.

И это нераз­дра­жен­ное отно­ше­ние к ере­ти­кам не было просто благим поже­ла­нием. Оно было харак­терно для народа и при том совсем не было обо­рот­ной сто­ро­ной рав­но­ду­шия к рели­ги­оз­ным раз­но­гла­сиям. Поэтому веком позже у св. Сера­фима (Чича­гова) были осно­ва­ния гово­рить о широ­кой веро­тер­пи­мо­сти в России: “Новые отри­ца­тели отлу­че­ния от Церкви стре­мятся изоб­ли­чать Пра­во­сла­вие в отсут­ствии веро­тер­пи­мо­сти и хри­сти­ан­ской любви. Като­лики и иезу­иты всегда сво­бодно дей­ство­вали у нас, и при Петре II доз­во­лен был бес­пре­пят­ствен­ный пере­ход в като­ли­че­ство. В Петер­бурге издавна име­ется римско-като­ли­че­ская ака­де­мия, име­ну­е­мая «Импе­ра­тор­ская», како­вой чести не удо­сто­ена ни одна рус­ская ака­де­мия. Если когда и пре­сле­до­вали у нас раскол, то исклю­чи­тельно за поли­тику и кощун­ства. Хлысты, моло­кане, скопцы, языч­ники, маго­ме­тане, евреи поль­зо­ва­лись всегда добрым отно­ше­нием пра­ви­тель­ства. О про­те­стан­тизме и упо­ми­нать не стоит, настолько известно, что эта вера про­цвела в России. Зато мы, пра­во­слав­ные, у себя дома всегда тер­пели гоне­ние за правду Божию. Много име­ется исто­ри­че­ских фактов вроде того, как два свя­щен­ника Изюм­ского уезда Харь­ков­ской губер­нии, имев­шие неосто­рож­ность назвать люте­ран­скую веру «лже­уче­нием», были биты плетьми в духов­ном прав­ле­нии. Книгу мит­ро­по­лита Сте­фана Явор­ского «Камень веры» о про­те­стант­ском учении было доз­во­лено напе­ча­тать только спустя 20 лет после его смерти” 71.

Так почему же во имя спа­се­ния чело­ве­че­ства от ужасов рели­ги­озно-ядер­ных войн именно от пра­во­слав­ных тре­буют срочно при­ми­риться с осталь­ными рели­ги­ями? Почему тут все про­ис­хо­дит по прин­ципу «баран отрас­тил себе рога, чтобы на волков охо­титься»?

Зимой 1997 г. толпа мусуль­ман в Даге­стане убила двух хри­стиан-адвен­ти­стов. Но хоть бы слово кри­тики в адрес ислам­ского фун­да­мен­та­лизма про­мол­вили бес­страш­ные демо­кра­ти­че­ские изда­ния Москвы. Нет – об этой тра­ге­дии рас­ска­зы­ва­лось только в кон­тек­сте кри­тики пра­во­слав­ного фун­да­мен­та­лизма: вот, мол, к чему при­во­дит пра­во­слав­ная кри­тика других рели­гий и анти­сек­тант­ская дея­тель­ность неко­то­рых пра­во­слав­ных жур­на­ли­стов…

Так чем же – с точки зрения соци­аль­ной и эти­че­ской – может быть опасна пра­во­слав­ная убеж­ден­ность в том, что вне Церкви нет спа­се­ния? Да, пра­во­слав­ное созна­ние убеж­дено в том, что под­лин­ную тож­де­ствен­ность с апо­столь­ской Цер­ко­вью сохра­нила только пра­во­слав­ная тра­ди­ция, и что поэтому пол­нота духов­ного опыта, равно как и пол­нота бла­го­дати, хра­нятся и живут именно в Пра­во­сла­вии. Пред­по­ло­жим, пра­во­слав­ный чело­век даже убеж­ден в том, что про­те­стант пол­но­стью лишен бла­го­дат­ного уча­стия в жизни Хри­сто­вой и потому идет путем поги­бель­ным… Я говорю – “пред­по­ло­жим”, потому что для пра­во­слав­ного этоса вообще не харак­терно стрем­ле­ние кого бы то ни было при­чис­лять к граж­да­нам ада. На вопрос “спа­сутся ли като­лики (бап­ти­сты, адвен­ти­сты и т.д.)” в пра­во­слав­ном созна­нии дается ответ: “Не знаю… Бог им судья. Знаю лишь, что если я стану като­ли­ком (про­те­стан­том, мусуль­ма­ни­ном…), то погибну” [c7].

Я согла­сен с тем, что в начале века сказал о модно-салон­ных декла­ма­циях в жанре: “Для Бога все кон­фес­сии равны” про­то­и­е­рей Фило­соф (Орнат­ский): “Равны ли хри­сти­ан­ские испо­ве­да­ния перед Богом, это и решать Богу. Что это за лите­ра­тур­ный папизм – гово­рить от имени Бога! У нас, у хри­стиан вообще, есть кри­те­рий для оценки хри­сти­ан­ских испо­ве­да­ний: это – вер­ность их Свя­щен­ному Писа­нию с цер­ков­ным Пре­да­нием и голосу Все­лен­ской Церкви, раз­да­вав­ше­муся на Все­лен­ских Собо­рах” 72.

Вера в духов­ное пре­вос­ход­ство Пра­во­сла­вия не есть кон­фес­си­о­наль­ная гор­дыня. При вхож­де­нии в мир Пра­во­сла­вия сна­чала рож­да­ется радость от того, что воз­можны столь под­лин­ные и столь глу­бо­кие плоды духов­ной жизни; затем рож­да­ется бла­го­дар­ность Творцу за то, что Он пода­рил воз­мож­ность идти путем Пра­во­сла­вия; и, нако­нец, – горечь от того, что свя­тыня Пра­во­сла­вия так загряз­нена нашими гре­хами и болез­нями. Посто­ян­ная сад­ня­щая нотка пра­во­слав­ной пуб­ли­ци­стики и миро­ощу­ще­ния – это осо­зна­ние того, что хри­сти­ане запад­ных веро­ис­по­ве­да­ний и при мало­сти их духов­ных сил путем чело­ве­че­ской дис­ци­пли­ни­ро­ван­но­сти и энту­зи­азма дости­гают нередко резуль­та­тов зна­чи­тельно боль­ших, чем те, что сотво­рены нами при всей необо­зри­мо­сти тех духов­ных воз­мож­но­стей, что дару­ются Пра­во­сла­вием. Они с малым своим ока­зы­ва­ются порой весьма велики. А мы с тем вели­чай­шим, что есть у нас, бываем столь убоги…

Если я убеж­ден, что пра­во­сла­вие совер­шен­нее про­те­стан­тизма и под­лин­нее като­ли­че­ства, это еще не значит, что я живу в мире кон­фес­си­о­наль­ного три­ум­фа­лизма и спо­со­бен только само­влюб­ленно пре­воз­но­сить досто­ин­ства своего и хаять все осталь­ное. Как верно заме­тил о. Алек­сандр Шмеман, насколько было бы нелепо гово­рить, что “мы гор­димся Хри­стом”, настолько же странно было бы “гор­диться Пра­во­сла­вием”, ибо “Истина всегда сми­ряет, а гор­дость в любых ее формах и про­яв­ле­ниях чужда Истине и всегда гре­ховна” 73. Чем ближе к Истине, чем выше идеал, и чем больше света – тем замет­нее гряз­ные натеки. И, конечно, чело­век, живу­щий в Церкви, знает больше о немо­щах своей общины и своих еди­но­вер­цев, чем тот, кто наблю­дает за нею со сто­роны. У о. Геор­гия Фло­ров­ского в той же самой статье, в кото­рой он пишет, что “для меня хри­сти­ан­ское вос­со­еди­не­ние – это именно все­об­щее обра­ще­ние в Пра­во­сла­вие”, есть и такое уточ­не­ние его пози­ции: “Это не озна­чает, что все в про­шлом или нынеш­нем состо­я­нии Пра­во­слав­ной Церкви должно отож­деств­ляться с исти­ной Божией. Истин­ная Цер­ковь еще не есть совер­шен­ная Цер­ковь” 74.

Так что радость от при­над­леж­но­сти к вели­кой духов­ной тра­ди­ции не обя­за­тельно рож­дает пре­зре­ние и тем более нена­висть к тем, кто нахо­дится вне нее и не обя­за­тельно выли­ва­ется в гордое само­лю­бо­ва­ние.

Пусть даже пра­во­слав­ный чело­век живет с убеж­де­нием в том, что спа­си­те­лен исклю­чи­тельно путь пра­во­сла­вия, а все осталь­ные пути ведут к потере Бога и Христа. Что же соци­ально опас­ного и нрав­ственно недо­стой­ного в таком убеж­де­нии? Неиз­бежно ли будет выте­кать из такого прин­ципа агрес­сия?

Пред­по­ло­жим, я встре­тил тяжело боль­ного чело­века из Чер­но­быль­ской зоны. Я более-менее здоров, а он – смер­тельно болен. Неужели же моя соб­ствен­ная здра­вость будет пово­дом для того, чтобы я воз­не­на­ви­дел боль­ного и испы­ты­вал при­ступы агрес­сию по отно­ше­нию к нему? Скорее это будет повод к сочув­ствию, состра­да­нию, это будет повод к тому, чтобы по воз­мож­но­сти поде­литься с ним тем здо­ро­вым, что есть в моей жизни (скажем, неза­ра­жен­ными про­дук­тами пита­ния).

Точно так же, если я в некоем про­те­станте не вижу дей­ствия бла­го­дати, то это совсем не должно пре­вра­щаться в повод для нена­ви­сти. Это скорее повод к моей молитве о нем, к обес­по­ко­ен­но­сти, к сочув­ствию. У цер­ковно вос­пи­тан­ного чело­века вообще есть рефлекс: молиться о каждом чело­веке, встре­ча­ю­щемся на его пути. Молитва есть напря­же­ние доброй воли чело­века. И в молитве просят самого насущ­ного. И если цер­ков­ному чело­веку попа­да­ется сек­тант, то самая есте­ствен­ная реак­ция – это побуж­де­ние к молитве о нем: “Гос­поди! про­свети его светом Еван­ге­лия

Твоего и соедини его Святей Твоей Церкви!”. Если некий цер­ковно-невос­пи­тан­ный чело­век, счи­та­ю­щий себя пра­во­слав­ным, при виде ина­ко­ве­ру­ю­щего чув­ствует раз­дра­же­ние и при­ступ нена­ви­сти – то это повод не к тому, чтобы огра­ни­чи­вать вли­я­ние Церкви и ее бого­сло­вия, а к тому, чтобы, напро­тив, рас­ши­рять область вли­я­ния Церкви, ее духа и ее разума.

Да, в любом чело­веке есть агрес­сия. В любом чело­веке есть аллер­ги­че­ская реак­ция на нечто иное и непри­выч­ное. Агрес­сия рож­да­ется в чело­веке не потому, что он рели­ги­о­зен, а потому, что он просто чело­век, сын пад­шего Адама. Но для того и суще­ствует тра­ди­ция циви­ли­за­ции, чтобы суб­ли­ми­ро­вать и пре­об­ра­жать инстинкты и рефлексы чело­века. В част­но­сти, срав­ни­тель­ное бого­сло­вие, раци­о­нально сопо­став­ля­ю­щее разные рели­ги­оз­ные тра­ди­ции, спо­собно помочь сдер­жи­ва­нию кон­флик­тов. Нет осно­ва­ний пола­гать, будто пуб­лич­ное обсуж­де­ние меж­ре­ли­ги­оз­ных рас­хож­де­ний порож­дает агрес­сию. Только серьез­ная, интел­лек­ту­аль­ная кри­тика и сможет сдер­жать кон­фликты. Люди и так ощу­щают свою ина­ко­вость. И нередко они готовы под­карм­ли­вать свои нега­тив­ные чув­ства к чужа­кам самыми стран­ными аргу­мен­тами, порой откро­венно мифи­че­ского порядка (см. выше про­те­стант­ско-кар­па­то­рос­ский миф о вати­кан­ском дог­мате). Так лучше заняться эле­мен­тар­ной пси­хо­те­ра­пией, про­го­ва­ри­ва­нием этих ощу­ще­ний. Лучше их суб­ли­ми­ро­вать и выне­сти из сферы невнят­ных эмоций. Чув­ства ста­но­вятся более управ­ля­е­мыми и сдер­жи­ва­е­мыми, если они изно­сятся в круг, осве­щен­ный разу­мом, сове­стью, Еван­ге­лием и цер­ков­ным пре­да­нием. Лучше дать воз­мож­ность трезво про­ду­мать и про­го­во­рить мотивы, по кото­рым пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин не может счи­тать себя вполне единым с ина­ко­ве­ру­ю­щим чело­ве­ком.

Ате­и­сти­че­ские про­по­вед­ники 90‑х годов ХХ века свой журнал назвали «Здра­вый смысл». На его стра­ни­цах посто­янно гово­рится, что рели­гия людей раз­де­ляет, а вот если руко­вод­ство­ваться здра­вым смыс­лом, обще­че­ло­ве­че­скими цен­но­стями и свет­ским гума­низ­мом, то тогда воца­рится меж­на­ци­о­наль­ное согла­сие… Звучит кра­сиво, но как-то… не по марк­сист­ски. Дело в том, что «здра­вый смысл» есть кате­го­рия кон­кретно-исто­ри­че­ская, даже кон­вен­ци­о­наль­ная (условно-дого­вор­ная). В каждом сооб­ще­стве людей свои пред­став­ле­ния о здра­вом смысле. Здра­вый смысл есть всего лишь обычай, есть собра­ние «оче­вид­но­стей». «Оче­вид­ным» же для каж­дого чело­века явля­ется то, в чем он был вос­пи­тан, что вошло в него «с моло­ком матери», то есть раньше про­буж­де­ния лич­ного кри­ти­че­ского ума. Это в бук­валь­ном смысле пред-рас­судки. И эти пред­рас­судки в каждой соци­аль­ной и этни­че­ской группе свои. «Здра­вый смысл» биб­лей­ского обще­ства считал само собой разу­ме­ю­щимся и не вызы­ва­ю­щим ничьего несо­гла­сия тезис о том, что «сказал безу­мец в сердце своем: нет Бога». Так что ате­и­сти­че­ский журнал «Здра­вый смысл» со своей про­па­ган­дой якобы «обще­че­ло­ве­че­ских взгля­дов и цено­стей» в боль­шин­стве куль­тур мира был был рас­це­нен как хули­ган­ское и кощун­ствен­ное нару­ше­ние именно «здра­вого смысла».

Лучше все-таки понять неоче­вид­ность своих соб­ствен­ных убеж­де­ний (в том числе рели­ги­оз­ных, кон­фес­си­о­наль­ных), понять их про­блем­ность – и тем самым выйти за рамки «здра­вого смысла» обычая («у нас так при­нято! Так все нор­маль­ные люди гово­рят!»). Это озна­чает – под­ста­вить свои убеж­де­ния под кри­тику, но и самому копить аргу­менты для защиты своей пози­ции и для кри­ти­че­ской оценки пози­ции своих кри­ти­ков.

Так рож­да­ется диалог, так рож­да­ется мысль, так рож­да­ется фило­со­фия. Так было в Греции, так (сто­ле­тием позже) было в Индии.

Вопросу о гра­нице, раз­ли­ча­ю­щей вне­фи­ло­соф­ский мир мифа и гно­зиса от мира соб­ственно фило­со­фии, немало вни­ма­ния уделил веду­щий рос­сий­ский восто­ко­вед В. К. Шохин. Вот крат­кий рефе­рат его раз­мыш­ле­ний над этой темой:

«Гене­зис брах­ма­нист­ской фило­со­фии почти точно сов­па­дает с гене­зи­сом фило­со­фии гре­че­ской, отста­вая, видимо, не более чем на одно поко­ле­ние. Сви­де­тель­ства антич­ной док­со­гра­фии поз­во­ляют счи­тать, что первым замет­ным тео­ре­ти­ком, у кото­рого вполне раз­ли­чимы эле­менты диа­лек­ти­че­ской аргу­мен­та­ции, был Ксе­но­фан (ум. ок. 470 г. до н.э.) 75… И в Греции иссле­до­ва­ние суж­де­ний вос­хо­дит к реаль­ным дис­пу­там. Опре­де­лен­ное раз­ли­чие можно видеть только в том, что эллин­ские дис­кус­сии были свя­заны с более абстракт­ными, «ака­де­ми­че­скими» про­бле­мами, тогда как индий­ские про­хо­дили в обста­новке кон­фрон­та­ции кон­фес­сий, рели­ги­оз­ных «дис­си­ден­тов» и тра­ди­ци­о­на­ли­стов… 76

Упа­ни­шады это не фило­со­фия, ибо их пер­со­на­жам бес­смыс­ленно зада­вать вопросы; все изре­ка­е­мое ими вос­при­ни­ма­ется слу­ша­те­лями как абсо­лютно бес­спор­ная истина, а к своим выво­дам они при­хо­дят в резуль­тате неко­его виде­ния или откро­ве­ния, недо­ступ­ного про­фа­нам. Но зарож­да­ется куль­тура дис­пута и вместе с ней куль­тура фило­соф­ской рефлек­сии. Фило­соф – тот, кто поле­ми­зи­рует с про­тив­ни­ком рас­по­ла­га­ю­щим такими как и он сам источ­ни­ками позна­ния и ори­ен­ти­ру­ется на ауди­то­рию, кото­рая согласна при­нять его точку зрения лишь в случае, если она будет содер­жать опро­вер­же­ние не только дей­стви­тель­ных, но даже потен­ци­аль­ных контр­ар­гу­мен­тов любого оппо­нента 77… По опре­де­ле­нию “Арт­ха­ша­стры” (I–II вв.) фило­со­фия – это наука, в кото­рой осу­ществ­ля­ется “иссле­до­ва­ние посред­ством аргу­мен­та­ции” 78… Удда­лака (Чхандо­гья-упа­ни­шада, 6) при­хо­дит к своей истине через особое, ему лишь при­су­щее «виде­ние» при­роды вещей и тре­бует при­нять свое «откро­ве­ние» на веру («Верь этому, дрор­гой»). Удал­лаке даже в голову не при­хо­дит дока­зы­вать свою точку зрения или опро­вер­гать аль­тер­на­тив­ные («устра­нив» мнение «неко­то­рых», видя­щих про­ис­хож­де­ние сущего в несу­щем, но без затруд­не­ний пере­хо­дит к мифу о том, как Сущее решило себя раз­мно­жить)… Но с зарож­де­нием соб­ственно фило­соф­ской мысли те же вопросы в «Брахма-сутре» обсуж­да­ются уже совер­шенно иначе. Здесь Бада­ра­яна дока­зы­вает свое поло­же­ние посред­ством опро­вер­же­ния оппо­нен­тов, поскольку может счи­таться правым только в том случае, если обос­но­вана невоз­мож­ность отста­и­вать их кон­тр­те­зис. Таким обра­зом, будучи сход­ными с точки зрения о чем, риши упа­ни­шад и фило­софы веданты пол­но­стью раз­нятся с точки зрения как 79… Фило­со­фия как тео­ре­ти­че­ское иссле­до­ва­ние миро­воз­зрен­че­ской про­бле­ма­тики посред­ством при­ме­не­ния к ней ука­зан­ных выше рефлек­тив­ных про­це­дур, пред­по­ла­гает также нали­чие и опре­де­лен­ной куль­тур­ной ситу­а­ции. Необ­хо­ди­мым “мини­му­мом” этой ситу­а­ции сле­дует счи­тать нали­чие в куль­туре поля­ри­за­ции мнений, дис­кус­сий, “партий”, pro и contra. Кри­ти­че­ское иссле­до­ва­ние миро­воз­зрен­че­ских суж­де­ний пред­по­ла­гает обос­но­ва­ние и логи­че­скую аргу­мен­та­цию, кото­рая вне дис­кус­сии немыс­лима, ибо эта аргу­мен­та­ция оппо­нента немо­ти­ви­ро­вана (индий­ского риши Удда­лаку и “гре­че­ского риши” Мусея никто не под­вер­гал экза­мену и не тре­бо­вал от них дока­за­тельств их “поло­же­ний” и им и не надо было обра­щаться к аргу­мен­та­ции). Фило­со­фия ока­зы­ва­ется воз­мож­ной, когда опыт дис­кус­сий пред­фи­ло­соф­ского этапа рас­про­стра­ня­ется на миро­воз­зрен­че­ские про­блемы [c8]. Первые фило­софы Индии – это стран­ству­ю­щие дис­пу­танты, ищущие любой воз­мож­но­сти “сра­зиться” друг с другом, участ­ники сло­вес­ных тур­ни­ров, победы на кото­рых при­сва­и­вают арбит­раж­ные комис­сии “экс­пер­тов”… Поле­ми­че­ская стихия гре­че­ского фило­соф­ство­ва­ния имеет и гораздо более глу­бо­кие корни. Само слово problema бук­вально озна­чает нечто, с помо­щью чего некто хочет защи­тить себя как щитом и нечто, что он может бро­сить в своего про­тив­ника 80… В Китае же фило­со­фия как способ тео­ре­ти­че­ской дея­тель­но­сти оста­ва­лась в «непро­яв­лен­ной форме» ввиду офи­ци­аль­ного запрета на дис­путы и дис­кус­сии 81.

Итак, в исто­рии рели­ги­оз­ные дис­кус­сии – это путь не к войне или к инкви­зи­ции, а к фило­со­фии и, соот­вет­ственно, к науке.

Кроме того, если вос­пи­тать чело­века в рав­но­ду­шии к вопро­сам рели­гии и рели­ги­оз­ных раз­де­ле­ний, то не сле­дует ожи­дать, что такой чело­век будет дей­стви­тельно терпим. Его тер­пи­мость в рели­ги­оз­ных вопро­сах (кото­рые ему и непо­нятны, и без­раз­личны) будет с лихвой воз­ме­щена через про­ве­де­ние им сегре­га­ци­он­ных линий в других обла­стях жизни. Он не будет делать раз­ли­чий между рус­ским пра­во­слав­ным и рус­ским бап­ти­стом. Но зато для него пра­во­слав­ные гру­зины, абхазы и осе­тины будут пред­ста­ви­те­лями нена­вист­ного пле­мени “черно…ых”. Он может ощу­щать самого себя пред­ста­ви­те­лем бес­по­рочно-свет­лого клана “красно-белых”, кото­рый ведет вечную войну со всеми теми, кто не фана­теет от спор­тив­ных подви­гов “Спар­така”. Ребята из сосед­него квар­тала или поклон­ники иного музы­каль­ного направ­ле­ния будут объ­яв­лены им вра­гами…

Пра­во­сла­вие обла­дает мно­го­ве­ко­вым опытом кон­троля над стра­стями и опытом их пре­об­ра­же­ния. Пра­во­слав­ная тра­ди­ция может потре­бо­вать к отчету перед Еван­ге­лием, перед духов­ни­ком, перед сове­стью и перед бого­слов­ским разу­мом те чув­ства, что бродят в душе нео­фита. А чем будет пове­рять свое клас­со­вое, наци­о­наль­ное или кла­но­вое чув­ство фанат свет­ских идолов? Если некое реак­тив­ное чув­ство изно­сится в область разума, рефлек­ти­ру­ется, то оно может стать более управ­ля­е­мым. Но много ли разума в наци­о­на­ли­сти­че­ском чув­стве или в соци­аль­ной зави­сти?

Про­све­ти­тели XVIII века сочли, что само­раз­де­ле­ние людей по рели­ги­оз­ному при­знаку позо­рит чело­ве­че­ство. Рели­ги­оз­ные гра­ницы, раз­де­ля­ю­щие людей и народы друг от друга, были рас­ша­таны исто­рией XIX-XX веков. И что же? На смену рели­ги­оз­ным само­иден­ти­фи­ка­циям пришли наци­о­наль­ные, быстро пере­рос­шие в наци­о­на­ли­сти­че­ские. Дроб­ле­ние чело­ве­че­ства только усу­гу­би­лось. Так что лучше уж пусть чело­век про­во­дит свое само­по­зна­ние, само­иден­ти­фи­ка­цию не по плоти, а по духу, по мак­си­мально более высо­кому и тре­бо­ва­тель­ному уровню. Обще­ство, в кото­ром люди будут выра­жать свое свое­об­ра­зие через фик­си­ро­ва­ние своей при­над­леж­но­сти к разным духовно-рели­ги­оз­ным тра­ди­циям, будет более ста­бильно, чем обще­ство, в кото­ром каждый в меру своей личной совест­ной талант­ли­во­сти или бес­та­лан­но­сти опре­де­ляет кри­те­рии, по кото­рым он отли­чает себя и “своих” от всех осталь­ных.

Далее, нельзя не пред­ви­деть, что слиш­ком актив­ное про­ве­де­ние в жизнь прин­ципа “все­при­ми­ре­ния” само может спро­во­ци­ро­вать еще более резкие раз­ме­же­ва­ния [c9]. Чем настой­чи­вее попытки сте­реть наци­о­нально-куль­тур­ное свое­об­ра­зие в аме­ри­кан­ском шаб­лоне, тем силь­нее есте­ствен­ное для любого живого орга­низма (пока и если он жив) стрем­ле­ние защи­тить и под­черк­нуть свою ина­ко­вость.

Там, где гра­ницы ясны, кон­флик­тов не бывает. Там, где гра­ницы рас­плыв­чаты и спорны, без кон­флик­тов не обой­тись. Так в поли­тике, так и в рели­ги­оз­ной жизни. Веру­ю­щие в России не кон­флик­туют с ате­и­стами, хри­сти­ане не спорят с буд­ди­стами, пра­во­слав­ные не стал­ки­ва­ются с люте­ра­нами. Здесь ясны отли­чия, любому понятно, что между ате­из­мом и рели­гией, хри­сти­ан­ством и буд­диз­мом, рус­ским пра­во­сла­вием и немец­ким люте­ран­ством надо выби­рать. А право выбора ува­жа­ется сего­дня всеми. Но все меня­ется, когда про­яв­ляют свою актив­ность секты, осо­бенно те, что пыта­ются при­крыться авто­ри­те­том Церкви. Аум Син­рике не при­зна­вало грани между буд­диз­мом и хри­сти­ан­ством, выда­вало себя за дитя обеих рели­ги­оз­ных тра­ди­ций – и потому задолго до тра­ге­дии в токий­ском метро Рус­ская Цер­ковь пре­ду­пре­ждала об этой секте как о шар­ла­та­нах и обман­щи­ках. Рери­ховцы, про­по­ве­дуя смесь каб­ба­ли­стики и буд­дизма, выда­вали себя за пра­во­слав­ных – и потому Цер­ковь должна была напом­нить о том, что на самом деле Рерихи и их после­до­ва­тели нахо­дятся вне Церкви Хри­сто­вой. Мно­го­чис­лен­ные про­те­стант­ские мис­си­о­неры заве­ряют рус­ских людей, что они про­по­ве­дуют “просто Еван­ге­лие”, “просто хри­сти­ан­ство”, что они совсем даже близки к пра­во­сла­вию – и пра­во­слав­ным бого­сло­вам при­хо­дится всту­пать в поле­мику с ними для того, чтобы пояс­нять, что мы отнюдь не едины и что зату­ше­вы­ва­ние наших отли­чий есть на деле обман [d].

Там, где раз­мы­ва­ются гра­ницы, где чело­век чув­ствует воз­мож­ность дез­ори­ен­та­ции, погло­ще­ния, там воз­ни­кает есте­ствен­ное жела­ние четче и жестче обо­зна­чить свою иден­ти­фи­ка­цию. Неболь­шая иллю­стра­ция. В Турец­кой импе­рии были объ­еди­нены разные народы. Турец­кая адми­ни­стра­ция не при­зна­вала этни­че­ского раз­де­ле­ния своих граж­дан, учи­ты­вая лишь их рели­ги­оз­ное само­опре­де­ле­ние. Поэтому в глазах Импе­рии греки, бол­гары и сербы были единым этно­сом – пра­во­слав­ным. Но сами эти народы ощу­щали свою раз­лич­ность и не согла­ша­лись на ту ниве­ли­ровку, кото­рую уста­нав­ли­вало для них госу­дар­ство. Ни греки, ни бол­гары, ни сербы не желали терять соб­ствен­ной наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти. Если вспом­нить, что до-турец­кая исто­рия Балкан знала бол­гаро-визан­тий­ские войны, то есте­ственно было бы пред­по­ло­жить, что в турец­кой импе­рии бол­гары будут ощу­щать себя ближе к сла­вя­нам-сербам, нежели к грекам (своим былым пора­бо­ти­те­лям и врагам). Но источ­ники XV–XVI веков пока­зы­вают обрат­ную кар­тину. Ока­за­лось, что между бол­га­рами и сер­бами воз­ни­кали этни­че­ские напря­же­ния, а между бол­га­рами и гре­ками – нет. По выводу исто­рика, отсут­ствие напря­жен­но­сти между гре­ками и бол­га­рами в этот период свя­зано с тем, “что раз­ли­чия между этими двумя наро­дами, закреп­лен­ные прежде всего в языке и тра­ди­ци­он­ной куль­туре, были настолько ярко выра­жены, что не созда­вали в созна­нии и под­со­зна­нии насе­ле­ния напря­жен­но­сти, наце­лен­ной на защиту внеш­них при­зна­ков своей этно­куль­тур­ной общ­но­сти. В этом отно­ше­нии пока­за­тельна реак­ция насе­ле­ния Фракии и Маке­до­нии в срав­не­нии с реак­цией, после­до­вав­шей за лик­ви­да­цией этно­по­ли­ти­че­ской гра­ницы на западе бол­гар­ских земель, где в усло­виях бес­пре­пят­ствен­ного кон­такта ока­за­лись постав­лены бол­гары и сербы – два народа, лишь незна­чи­тельно отли­ча­ю­щи­еся языком, про­ис­хож­де­нием и куль­ту­рой. Здесь воз­никла реаль­ная угроза начала асси­ми­ля­ци­он­ных про­цес­сов и, как след­ствие, прак­ти­че­ски мгно­вен­ная и, без­условно, спон­тан­ная реак­ция насе­ле­ния в виде куль­ти­ви­ро­ва­ния им раз­лич­ных внеш­них при­е­мов этно­раз­гра­ни­чи­тель­ной прак­тики. Выра­жа­лось это, в част­но­сти, в том, что в дерев­нях пред­ста­ви­тели обеих общин про­яв­ляли, по наблю­де­ниям путе­ше­ствен­ни­ков, особое вни­ма­ние к при­сут­ствию наци­о­наль­ных эле­мен­тов во внеш­нем убран­стве костю­мов, укра­ше­ний и т. п. Это поз­во­ляло ино­стран­цам, про­ез­жав­шим район между Бел­гра­дом и Софией на удив­ле­ние еди­но­душно фик­си­ро­вать офи­ци­ально несу­ще­ству­ю­щую гра­ницу между бол­гар­скими и серб­скими зем­лями” 82.

Так что чем настой­чи­вее нецер­ков­ная про­па­ганда при­зы­вает к эку­ме­ни­че­скому сли­я­нию, тем напря­жен­нее и аргу­мен­ти­ро­ван­нее бого­слов­ская мысль будет выра­ба­ты­вать раци­о­наль­ные формы для вопло­ще­ния в них цер­ков­ного ощу­ще­ния уни­каль­но­сти Пра­во­сла­вия. Чем более мен­тор­ским тоном про­па­ган­ди­сты эку­ме­низма нам ука­зы­вают на то, что «по мень­шей мере странно звучит ука­за­ние на “пра­во­слав­ный путь к Богу”» 83, тем больше необ­хо­ди­мость осо­знать пра­во­слав­ный путь именно в его пол­ноте и его свое­об­ра­зии.

Нынеш­няя борьба за «тер­пи­мость» таит в себе воз­мож­ность пре­вра­титься в гоне­ние. Ведь она преду­смат­ри­вает при­ня­тие реши­тель­ных мер против про­по­вед­ни­ков “расо­вой, рели­ги­оз­ной, наци­о­наль­ной исклю­чи­тель­но­сти”. Поскольку “фашиз­мом” названа про­по­ведь “наци­о­наль­ного и рели­ги­оз­ного пре­вос­ход­ства” [d1], где гаран­тия, что свя­щен­ник, в Неделю Тор­же­ства Пра­во­сла­вия про­из­но­ся­щий слово о том, насколько бого­слов­ски глубже и чело­веч­нее пра­во­слав­ное почи­та­ние иконы, нежели про­те­стант­ское ико­но­бор­че­ство, – не будет при­вле­чен к ответ­ствен­но­сти за “про­па­ганду фашизма”? А если свя­щен­ник скажет, что хри­сти­а­нину нельзя ходить на уроки тан­тризма и на сеансы про­буж­де­ния “силы кун­да­лини”, – аре­сто­вы­вать, оче­видно, надо будет прямо на месте?!

Именно с таким пони­ма­нием ст 3,6 “Закона о сво­боде сове­сти и рели­ги­оз­ных объ­еди­не­ниях” («Вос­пре­пят­ство­ва­ние осу­ществ­ле­нию права на сво­боду сове­сти с про­па­ган­дой рели­ги­оз­ного пре­вос­ход­ства запре­ща­ется и пре­сле­ду­ется в соот­вет­ствии с феде­раль­ным зако­ном») я столк­нулся 1 ноября 2000 года в Элисте (сто­лице Кал­мы­кии – един­ствен­ной евро­пей­ской тер­ри­то­рии, где пре­об­ла­дают буд­ди­сты). В той своей лекции я мимо­хо­дом упо­мя­нул об исто­рии буд­дизма: после того, как в VIII веке буд­дизм был изгнан из Индии, он закре­пился у наи­бо­лее отста­лых наро­дов Азии – в Тибете, Мон­го­лии, затем у неко­то­рых шама­нист­ских наро­дов южной Сибири… Тут же некая дама поде­ли­лась своим воз­му­ще­нием перед залом: «Как заме­сти­тель мини­стра куль­туры Кал­мы­кии я заяв­ляю, что Вы нару­ша­ете закон о сво­боде сове­сти! В нем запре­щено про­по­ве­до­вать пре­вос­ход­ство одной рели­гии над другой! Вы не имеете права назы­вать кал­мы­ков отста­лыми!» [d2]. Если бы этому вице-мини­стру еще побольше власти и побольше само­уве­рен­но­сти – то ведь можно было и до орг­вы­во­дов дайти… Я и не сомне­ва­юсь, что в новом сто­ле­тии наса­ди­тели госу­дар­ствен­ного язы­че­ства до них дойдут [d3].

А ведь рели­ги­оз­ная жизнь просто невоз­можна без чув­ства «пре­вос­ход­ства». Ибо мир рели­гии – это мир не только сухих догм, но и чув­ства. Высшие рели­гии (вот, опять я нару­шил закон: сказал, что бывают рели­гии высшие, а, значит, полу­чи­лось, что в моем пони­ма­нии есть и низшие формы рели­ги­оз­ного созна­ния) счи­тают, что к Богу ведет путь любви (помимо обще­из­вест­ных тези­сов хри­сти­ан­ства можно вспом­нить бхакти йогу в инду­изме и суфий­скую мистику в исламе). А любовь – это именно изби­ра­ю­щее чув­ство. Оно выде­ляет для себя один пред­мет, выби­рает его из мно­же­ства вроде бы похо­жих и пре­воз­но­сит над всем осталь­ным. Сту­дент, дела­ю­щий брач­ное пред­ло­же­ние своей одно­курс­нице, между делом нано­сит оскорб­ле­ние ее подруж­кам («да что он нашел в этой Машке! Чем я хуже!»). Вот так же и рели­гия – это мир любви, кото­рая неиз­бежно ока­зы­ва­ется выде­ле­нием, ока­за­нием пре­иму­ществ.

Глупо твер­дить влюб­лен­ному юноше: «не смей счи­тать, что твоя воз­люб­лен­ная выше всех во все­лен­ной! Не смей про­по­ве­до­вать ее пре­вос­ход­ство»! Сожги свои стихи!». Но так же глупо тре­бо­вать, чтобы мистик не вос­пе­вал свой опыт и Того, Кого он счи­тает при­чи­ной своей высшей радо­сти. Борьба за полит­кор­рект­ность опу­сто­шит все биб­лио­теки мира: там не най­дется места ни для гимнов, что Пет­рарка вос­пе­вал своей Лауре, ни для ака­фи­стов Деве Марии.

Гораздо больше трез­во­сти и тер­пи­мо­сти про­явил свя­ти­тель Леон­тий Ростов­ский (XI в.): когда языч­ники, рас­сер­жен­ные тем, что он раз­ру­шал веру их, пришли его убить, он похва­лил их за рев­ность о своей вере: «За это я вас люблю, и молюсь за вас Богу, чтобы Он скорее про­све­тил вас светом истин­ной веры» 84. Нако­нец, аргу­мент в пользу эку­ме­низма, исхо­дя­щий из опас­но­сти рели­ги­оз­ных кон­флик­тов, оскорб­ляет вообще всех веру­ю­щих людей и тем, что пред­по­ла­гает, будто у нас нет иных спо­со­бов поле­мики, кроме топо­ров. Да разве фило­софы во время своих дис­пу­тов раз­би­вают о головы своих оппо­нен­тов стулья? Под­ку­пают ли науч­ные сотруд­ники из Инсти­тута Фило­со­фии РАН кил­ле­ров, чтобы рас­пра­виться со своими оппо­нен­тами с фило­соф­ского факуль­тета МГУ? Но если даже неве­ру­ю­щие фило­софы могут вести дис­кус­сии без про­ли­тия крови и без погро­мов, то почему же хри­сти­ан­ского фило­софа можно пред­ста­вить на дис­путе лишь с окро­вав­лен­ным топо­ром в руке? Зачем мирную хри­сти­ан­скую про­по­ведь и бого­слов­скую речь пре­под­но­сить как поли­цей­ски-кара­тель­ную акцию: “навя­зы­ва­ние” и “наси­лие”?

Неужели не понятно, что подоб­ного рода аргу­мен­та­ция просто оскорб­ляет веру­ю­щих людей, пред­став­ляя их в виде фана­тич­ных недо­ум­ков, гото­вых браться за ножи и ядер­ные ракеты вместо разум­ной речи?

Двух­ты­ся­че­лет­няя исто­рия пра­во­сла­вия знает такие победы над ере­сями, одер­жан­ных без вся­кого уча­стия госу­дар­ствен­ной власти (а иногда – и в про­ти­во­бор­стве с ере­ти­че­ству­ю­щей вла­стью). Мно­го­чис­лен­ные ереси гно­сти­ков были пре­одо­лены до того, как хри­сти­ане полу­чили госу­дар­ствен­ную под­держку. Еще гони­мая цер­ковь смогла своим разу­мом и про­по­ве­дью опро­верг­нуть оккульт­ные мифы. И если от ранней цер­ков­ной исто­рии обра­титься к новей­шей – то и здесь мы увидим интел­лек­ту­аль­ную и духов­ную победу пра­во­слав­ной мысли, одер­жан­ную без помощи поли­ции. Я имею в виду пре­одо­ле­ние запад­ного вли­я­ния в рус­ском бого­сло­вии, осво­бож­де­ние нашей бого­слов­ской мысли от двух­сот­лет­него “вави­лон­ского пле­не­ния” ее сте­рео­ти­пами запад­ной схо­ла­стики [d4].

И разве изме­не­ние като­ли­че­ской пози­ции по вопросу о “Филио­кве” и при­бли­же­ние их веро­уче­ния по этому вопросу к пра­во­слав­ному есть резуль­тат дея­тель­но­сти КГБ или пра­во­слав­ных тер­ро­ри­стов, а не плод дол­гого диа­лога и разъ­яс­не­ний?

Убеж­де­ние в том, будто веру­ю­щие люди могут отста­и­вать свои взгляды только путем наси­лия, содер­жит в себе и еще одно оскорб­ле­ние, может быть, и неощу­ти­мое ате­и­стами, но явно вос­при­ма­е­мое веру­ю­щими людьми. Любая рели­гия есть прежде всего поиск Неба. Любая рели­гия ощу­щает земной мир как место стран­ни­че­ства. Во время пре­бы­ва­ния на земле чело­век должен испол­нить свой долг, но если он будет счи­тать земное пре­бы­ва­ние един­ствен­ным смыс­лом своей жизни и своим един­ствен­ным местом житель­ства – то именно тогда своего долга на земле он и не испол­нит… И вот к таким людям, для кото­рых все земное есть лишь посо­бие на пути к Небе­сам, подойти с пред­ло­же­нием пере­смот­реть свои суж­де­ния о Горнем ради боль­шего ком­форта на земле – значит оскор­бить их.

Этот, плот­ски-гедо­ни­сти­че­ский и потому по сути своей анти­ре­ли­ги­оз­ный мотив эку­ме­ни­че­ской про­па­ганды под­ме­тил еще пат­ри­арх Сергий: “Конечно, такое миро­лю­би­вое настро­е­ние и отно­ше­ние к ино­сла­вию всегда заво­юет себе сим­па­тии: быть нетер­пи­мым к чужим мне­ниям и веро­ва­ниям всегда счи­та­ется при­зна­ком умствен­ной узости. Однако необ­хо­димо посмот­реть, насколько чист тот источ­ник, из кото­рого исхо­дит это столь миро­лю­би­вое настро­е­ние. При этом мы увидим, что все эти бла­го­род­ные попытки унии при­вле­ка­тельны только до тех пор, пока в вопро­сах веры мы будем стоять исклю­чи­тельно на точке зрения здеш­ней, земной жизни и земных инте­ре­сов” 85.

Так что тре­бо­вать немед­лен­ного сли­я­ния рели­гий, запу­ги­вая всех угро­зой новых “рели­ги­оз­ных войн” и “кре­сто­вых похо­дов” – неумно. Осо­бенно неумно этот аргу­мент обра­щать к дей­стви­тельно рели­ги­оз­ным людям. И еще, желая поста­вить рели­гию на службу стан­дар­там интен­сив­ного мате­ри­аль­ного потреб­ле­ния, неумно было бы не при­слу­шаться к словам фран­цуз­ского писа­теля А. Мальро, при­ве­ден­ным Юрием Наги­би­ным: “За 70 лет мы при­выкли жить в неве­ще­ствен­ном, вооб­ра­жа­е­мом мире, где вечно что-то отсут­ство­вало: хлеб, сахар, масло, молоко, рыба, мясо, табак – всего и не пере­чис­лишь, чего у нас не было. У нас не было ни квар­тир, ни мебели, ни пред­ме­тов домаш­него оби­хода, не было сво­боды слова, печати, пере­дви­же­ния и веры. Помню, как пора­зился Андре Мальро, когда на лите­ра­тур­ной дис­кус­сии ему прямо, без оби­ня­ков ска­зали: «Бога нет, и гово­рить о нем нечего». «Ну, почему у вас ничего нет? – взныл писа­тель. – Хоть Бога-то вы могли иметь? Но и Его нет. Может, оттого, нет и всего осталь­ного?» Не в бровь, а в глаз” 86.

Страницы: 1 2 3 4
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки