Эсхатологический характер православного богослужения — священник Виорель Савва

Эсхатологический характер православного богослужения — священник Виорель Савва

(2 голоса5.0 из 5)

Ноч­ной харак­тер общего бого­слу­же­ния в ран­ней Церкви

Из книг Нового завета, осо­бенно в “Дея­ниях апо­сто­лов”, мы видим, что в пер­вые дни хри­сти­ан­ства веру­ю­щие соби­ра­лись каж­дую неделю в ночь с суб­боты на вос­кре­се­нье. Они про­во­дили всю ночь в молит­вах (ср. Деян. 20).

Мы знаем содер­жа­ние этой молитвы из той же книги Нового завета (Деян. 2). У пер­вой хри­сти­ан­ской общины и, по ее модели, у Собор­ной Церкви пер­вых трех веков были в каче­стве осо­бого образа жизни молитва, пре­лом­ле­ние хлеба и уче­ние апо­сто­лов. Офи­ци­аль­ное и общее бого­слу­же­ние в ночь с суб­боты на вос­кре­се­нье, и не днем, как про­ис­хо­дит это сего­дня, совер­ша­лось по трем глав­ным мотивам/причинам:

А. Прежде всего, пер­вые хри­сти­ане желали под­ра­жать Гос­поду нашему Иисусу Хри­сту как можно точ­нее. Он уста­но­вил Свя­тое При­ча­стие на Тай­ной Вечере. Поэтому когда они соби­ра­лись для его совер­ше­ния, они не только точно про­из­но­сили слова, ска­зан­ные Спа­си­те­лем, и повто­ряли Его дей­ствия и жесты, но и соблю­дали время дня, когда Иисус совер­шал его. В нашем слу­чае этот момент — вечер, потому что в это время дня состо­я­лась Тай­ная Вечеря, во время кото­рой Он впер­вые совер­шил Свя­тое Причастие.

Б. Вто­рой важ­ной при­чи­ной, по кото­рой бого­слу­же­ние совер­ша­лось ночью, был исто­ри­че­ский кон­текст, в кото­ром Цер­ковь должна бы раз­ви­вать свою дея­тель­ность и нести свою мис­сию. Вслед­ствие пре­сле­до­ва­ний хри­стиан, про­ис­хо­див­ших три пер­вые века, они вынуж­дены были молиться ночью в укром­ных местах.

В. Послед­няя, но не менее важ­ная при­чина состо­яла в том, что совер­ше­ние бого­слу­же­ния в ноч­ное время дик­то­вала кон­цеп­ция Пару­сии. Хри­сти­ане тех вре­мен были убеж­дены, что Хри­стос очень скоро вер­нется на землю, и это про­изой­дет ночью, в пер­вый день недели — вос­кре­се­нье, тот же день, когда Он вос­крес. В этом убеж­де­нии они хотели ждать Хри­ста в молит­вен­ном бдении.

По этой послед­ней при­чине напра­ши­ва­ются несколько сооб­ра­же­ний. Самое оче­вид­ное сооб­ра­же­ние — это, во-пер­вых, тот факт, что в хри­сти­ан­ской мысли с самого начала воз­об­ла­дала кон­цеп­ция Пару­сии — кон­цеп­ция, кото­рая повли­яла на общую молитву и вдох­нов­ляла ее. Эта черта молитвы гово­рит нам, что в момент вхож­де­ния чело­века в Цер­ковь через таин­ство свя­того Кре­ще­ния, он полу­чает граж­дан­ство, выхо­дя­щее за рамки пре­хо­дя­щих чело­ве­че­ских зако­нов. Хри­сти­а­нин, как граж­да­нин Небес­ного Цар­ства совер­шенно сво­бо­ден, хотя его пре­сле­дуют и ино­гда лишают сво­боды. Он живет этой сво­бо­дой в литур­ги­че­ском про­стран­стве пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния. Во-вто­рых, совер­ше­нием бого­слу­же­ния в ночь с суб­боты на вос­кре­се­нье до рас­света, когда вос­кре­сает Хри­стос, все пра­во­слав­ная литур­ги­че­ская духов­ность обо­га­ща­ется пас­халь­ным смыс­лом. Каж­дое вос­кре­се­нье ста­но­вится вос­по­ми­на­нием и пред­вос­хи­ще­нием Вос­кре­се­ния Гос­пода нашего и нашего пере­хода “От смерти бо к жизни, и от земли к Небеси” (как мы поем в пас­халь­ном каноне). Более того, вос­кре­се­ние стало опы­том вос­кре­се­ния всего чело­ве­че­ства в конце вре­мен и пред­вос­хи­щало его. С этим двой­ным сим­во­лиз­мом — пас­халь­ным и эсха­то­ло­ги­че­ским, само литур­ги­че­ское время отли­ча­ется от нашего конеч­ного вре­мени, при­об­ща­ясь к веч­но­сти. В литур­ги­че­ском про­стран­стве чело­ве­че­ское про­стран­ство пре­вос­хо­дит обыч­ное время, даже когда чело­век все еще огра­ни­чен этим вре­ме­нем, пред­вку­шая или пред­вос­хи­щая веч­ность. Эта реаль­ность, как писал отец Алек­сандр Шме­манy, пони­ма­ется и выра­жа­ется в тор­же­ствен­ном бла­го­сло­ве­нии, кото­рое мы про­из­но­сим в начале Свя­той Литур­гии: “Свя­щен­ник начи­нает бого­слу­же­ние тор­же­ствен­ным бла­го­сло­ве­нием Цар­ства Отца и Сына и Свя­того Духа. Цар­ство Божие… — это Цар­ство, кото­рое будет явлено и пере­дано нам в совер­ше­нии Евха­ри­стии. Так бла­го­сло­ве­ние ука­зы­вает или воз­ве­щает направ­ле­ние, конеч­ную цель начи­на­е­мого сей­час дви­же­ния, про­ис­хо­дя­щего сей­час мисти­че­ского “исхож­де­ния”. Мы уже поки­нули землю с ее мир­ской суе­той, мы вос­хо­дим, сле­дуя за Хри­стом в его веч­ном про­хож­де­нии от мира сего к Отцу”.

Как эсха­то­ло­ги­че­ский аспект бого­слу­же­ния отра­жа­ется в нас?

А. Пер­вый спо­соб отра­же­ния эсха­то­ло­ги­че­ского аспекта бого­слу­же­ния — это испо­ве­да­ние веры в Сим­воле веры. В послед­них сло­вах Сим­вола веры мы испо­ве­дуем: “Чаю вос­кре­се­ния мерт­вых и жизни буду­щего века. Аминь”. Вклю­че­ние Сим­вола веры в обы­ден­ный чин молитв сви­де­тель­ствует о том, что эта молитва соот­вет­ствует уче­нию Церкви. Преп. Ири­ней Лион­ский уста­но­вил прин­цип, по кото­рому пра­виль­ность веро­уче­ния про­ве­ря­ется его соот­вет­ствием Евха­ри­стии, а Евха­ри­стия — это под­твер­жде­ние веро­уче­ния. С дру­гой сто­роны, содер­жа­ние Сим­вола веры ста­но­вится содер­жа­нием самой молитвы, и когда Сим­вол веры гово­рит об эсха­то­ло­гии, сама молитва при­об­ре­тает эсха­то­ло­ги­че­ское содер­жа­ние, эсха­то­ло­ги­че­ский аспект.

Мы вос­при­ни­маем Свя­тое Кре­ще­ние как начало жизни во Иисусе Хри­сте только после испо­ве­да­ния Сим­вола веры. К тому же, свя­щен­ник изу­чает хри­сти­а­нина, под­хо­дя­щего к Таин­ству Испо­веди посред­ством вопро­сов по веро­уче­нию в соот­вет­ствии с настав­ле­ни­ями “Молит­вен­ника”. Это озна­чает, что Свя­тые Таин­ства, в силу испо­ве­да­ния Сим­вола веры, направ­ляют нас к веч­но­сти и помо­гают нам пере­жи­вать ее в предвкушении.

Б. Вто­рой спо­соб отра­же­ния эсха­то­ло­ги­че­ского аспекта в бого­слу­же­нии — это бого­слов­ские и сим­во­ли­че­ские смыслы, кото­рые литур­ги­че­ские ком­мен­та­торы при­дают неко­то­рым обря­до­вым дей­ствия и дви­же­ниям или неко­то­рым бого­слу­же­ниям, кото­рые мы совер­шаем в Церкви.

На вечерне, прямо в сере­дине бого­слу­же­ния, когда свя­щен­ник читает Пса­лом 103, он выхо­дит из алтаря и встает перед цар­скими вра­тами, кото­рые закры­ва­ются. Здесь с непо­кры­той голо­вой он неслышно читает семь молитв вечерни, назы­ва­е­мых “Све­тиль­ными”. Алтарь теперь сим­во­ли­зи­рует рай, из кото­рого изгнаны пер­вые люди, Адам и Ева. Свя­щен­ник, чита­ю­щий молитвы перед закры­тыми цар­скими вра­тами, — это сим­вол, образ всех свя­тых Вет­хого завета, про­ся­щих мило­сти у Бога. Но в целом вечерня направ­ляет нас не в про­шлое, а откры­вает эсха­то­ло­ги­че­скую пер­спек­тиву. Начи­ная новый литур­ги­че­ский день и читая Пса­лом 103, в кото­ром сла­вится тво­ре­ние Божие, вечерня гово­рит нам, что бого­слу­же­нием Бог вновь тво­рит чело­века. Свя­щен­ник, сто­я­щий лицом к цар­ским вра­там, выра­жает то, что мы стоим перед Цар­ством Небес­ным, кото­рое про­по­ве­до­вал Иоанн Пред­теча и Сам Гос­подь с начала Его дея­тель­но­сти (ср. Мт.3:3; 4:17), а не рай пер­вых дней. Дру­гими сло­вами, алтарь — это образ Цар­ства Небес­ного, теперь доступ­ного нам — Цар­ства, кото­рое мы бла­го­слов­ляем в начале Боже­ствен­ной литургии.

В том же бого­слу­же­нии, в вечерне, важ­ным момен­том явля­ется Малый вход. Это тор­же­ствен­ный обряд обла­че­ния в свя­щен­ные одежды, выхода и нового входа свя­щен­ника в алтарь сим­во­ли­зи­руют Вопло­ще­ние Хри­ста, Его Рас­пя­тие ради нас и ради нашего спа­се­ния и Его Воз­не­се­ние на небо. Более того, это также образ Вто­рого при­ше­ствия Хри­ста как судьи мира. Мы видим выра­же­ние этих сим­во­ли­че­ских смыс­лов Малого входа в литур­ги­че­ском ком­мен­та­рии преп. Симеона, архи­епи­скопа Фес­са­ло­ни­кий­ского. Он гово­рит: “(Малым вхо­дом) мы науча­емся тому, что Еди­но­род­ный Сын Божий, сшед­ший к нам с небес, воз­несся снова на небеса, воз­нося с собой и нас… Потому выход и снис­хож­де­ние свя­щен­ника по сту­пень­кам сим­во­ли­зи­руют сми­ре­ние Хри­ста. Обла­че­ние сим­во­ли­зи­рует Вопло­ще­ние. Сто­я­ние в цен­тре и опу­щен­ная голова озна­чают, что Спа­си­тель был рас­пят в цен­тре Земли, умер и сошел в ад ради нас… Новый вход в алтарь озна­чает, что Гос­подь наш воз­несся с земли на небо и вос­сел одес­ную Отца, откуда Он сни­зо­шел вме­сте с при­ня­тым Им телом… Малый вход вечерни сим­во­ли­зи­рует нис­хож­де­ние Бога, кото­рое будет в конце вре­мен”. Дру­гими сло­вами, литур­ги­че­ское время — это время между пер­вым и вто­рым при­ше­стви­ями Иисуса Хри­ста, и наша жизнь в пре­де­лах этого вре­мени — это жизнь со Хри­стом и во Хри­сте, Том, Кого мы ожи­даем (“паки гря­ду­щего со сла­вою судити живым и мерт­вым”) и Кто уже пришел.

Осо­бый сим­во­лизм при­над­ле­жит одной из молитв суточ­ного круга — Полу­нощ­нице все­днев­ной. По при­меру муд­рых дев, Цер­ковь в молит­вах ожи­дает Хри­ста, гря­ду­щего Судии мира. По Типи­кону, это бого­слу­же­ние совер­ша­ется в при­творе храма, на сте­нах кото­рого обычно изоб­ра­жа­ются лики пра­вед­ных. Они напо­ми­нают нам, что мы должны вести всю свою жизнь в бде­нии и смот­реть на нее с точки зре­ния послед­него суда Божия. Поэтому Все­нощ­ная, напо­ми­на­ю­щая нам о конце нашей зем­ной жизни и о Хри­сте Судии, явля­ется бого­слу­же­нием, эсха­то­ло­ги­че­ски направ­ля­ю­щим нашу жизнь и созна­ние и при­да­ю­щим бого­слу­же­нию эсха­то­ло­ги­че­ский аспект.

В. Эсха­то­ло­ги­че­ский аспект бого­слу­же­ния глу­боко и ясно про­яв­ляет в пес­но­пе­ниях. Здесь очень пока­за­тельны два тро­паря Полу­нощ­ницы: “День он страш­ный помыш­ля­ющи, душе моя, побди, вжи­га­ющи свещу свою, елеем про­све­ща­ющи: не веси бо когда при­и­дет к тебе глас гла­го­лю­щий: се Жених. Блюди убо, душе моя, да не воз­дрем­леши, и пре­бу­деши вне тол­кущи, яко пять дев: но бод­рено побди, да усря­щеши Хри­ста елеем масти­тым, и даст ти чер­тог Боже­ствен­ный славы Своея”. Эти пес­но­пе­ния вхо­дят в Полу­нощ­ницу все­днев­ную, что озна­чает, что Пару­сия — не одно­крат­ное литур­ги­че­ское собы­тие, а постоянное.

Мы поем эти пер­вые два пес­но­пе­ния на утрени пер­вых трех дней Страст­ной недели, чтобы напом­нить себе о том, что мы при­бли­жа­емся не только к Вос­кре­се­нию Хри­стову из мерт­вых, но и к вос­кре­се­нию всего чело­ве­че­ства в Цар­стве Небес­ном. Как гово­рил отец Алек­сандр Шме­манy: “Мы все­гда живем после Пасхи и все­гда дви­жемся к Пасхе”. (Пасха — от древ­не­ев­рей­ского слова pesah, что зна­чит “про­хож­де­ние”). Поэтому с каж­дым литур­ги­че­ским днем и с каж­дым литур­ги­че­ским годом мы все­гда дви­жемся к вели­кому пере­ходу в Цар­ство Небес­ное, из конеч­ного вре­мени в вечность.

Пес­но­пе­ния Три­оди выра­жают эти идеи с еще боль­шей силой. Начало про­по­веди Спа­си­теля отво­дит пока­я­нию место в Цар­стве Небес­ном, кото­рое при­бли­жа­ется к нам: “Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное” (Мф.4:17). Время Вели­кого поста и пес­но­пе­ния Три­оди — оба наста­и­вают на этой и дру­гих важ­ных идеях. Еще в начале три­од­ного пери­ода мы начи­наем петь: “Мно­же­ства соде­ян­ных мною лютых помыш­ляю ока­ян­ный, тpе­пещу стpаш­ного дне сyд­ного: но наде­яся на милость бла­гоyтpо­бия Тво­его, яко Давид вопию Ти: поми­луй мя, Боже, по вели­цей Твоей мило­сти”. Эта тема пока­я­ния встре­ча­ется снова в каноне преп. Андрея, епи­скопа Крит­ского, кото­рый мы поем в первую и пятую неделю Вели­кого поста: “Душе моя, душе моя, востани, что спиши? конец при­бли­жа­ется, и имаши сму­ти­тися: вос­пряни убо, да поща­дит тя Хри­стос Бог, везде сый и вся испол­няяй” или “При­бли­жа­ется, душе, конец, при­бли­жа­ется, и нера­диши, ни гото­ви­шися, время сокра­ща­ется: востани, близ при две­рех Судия есть. Яко соние, яко цвет, время жития течет: что всуе мятемся?” Эти при­меры можно про­дол­жать. Созна­ние Церкви, отра­жен­ное в гим­но­гра­фии, под­чер­ки­вает, что конец, эсха­тон, не про­сто собы­тие в отде­лен­ном буду­щем, но немед­лен­ное, про­ис­хо­дя­щее “у самой двери”. Вот при­чина, по кото­рой на всех глав­ных бого­слу­же­ниях мы молимся Бога о “хри­сти­ан­ской кон­чине живота нашего, без­страст­ной и непо­стыд­ной и о мир­ном и доб­ром ответе, на страш­ном суде Христовом”.

Г. Про­дол­жая литур­ги­че­ской опыт в Церкви, мысль о конце зем­ного бытия и ожи­да­ю­щем нас страш­ном суде Божием отме­чает лич­ную духов­ную жизнь веру­ю­щих. Когда веру­ю­щие спро­сили вели­кого испо­вед­ника XX века, кото­рый под­ви­зался в Сиастрий­ской мона­стыре в Румы­нии, о чем мы должны в первую оче­редь думать изо дня в день, он отве­тил: “О смерти”, “А во-вто­рых?” он отве­тил: “О смерти”, “А в‑третьих?” — “О смерти”.

Отходя ко сну хри­сти­а­нин при­вык раз­мыш­лять о своем ложе и молиться так: “Вла­дыко Чело­ве­ко­любче, неужели мне одр сей гроб будет, или еще ока­ян­ную мою душу про­све­тиши днем? Се ми гроб пред­ле­жит, се ми смерть пред­стоит. Суда Тво­его, Гос­поди, боюся и муки без­ко­неч­ныя, злое же творя не престаю”.

Мона­ше­ский образ жизни все­цело выра­жает этот эсха­то­ло­ги­че­ский аспект каж­до­днев­ной жизни. В неко­то­рых мона­сты­рях у мона­хом есть обы­чай дер­жать в своих кельях гроб или череп, чтобы все­гда напо­ми­нать себе о конце мир­ской жизни. В дерев­нях веру­ю­щие гото­вят еще моло­дыми все, что потре­бу­ется для их погре­бе­ния, что озна­чает под­го­товку к началу веч­ной жизни как часть нынеш­ней жизни. Воз­вра­ща­ясь к мона­ше­скому опыту, мы должны ска­зать, что когда чело­век ста­но­вится мона­хом, он согла­ша­ется рас­пять себя и упо­до­биться чело­веку мерт­вому для этой жизни, как будто эта жизнь уже закон­чи­лась. Так и для кре­ще­ного его жизнь кон­ча­ется, потому что он погре­ба­ется вме­сте с Хри­стом в таин­стве Кре­ще­ния (ср. Рим. 6). Иначе говоря, для монаха эсха­тон начи­на­ется в момент, когда он дает три мона­ше­ских обета, тре­бу­е­мых для мона­ше­ской жизни. Для хри­сти­а­нина эсха­тон начи­на­ется с момента Свя­того Крещения.

Е. Но помимо всех этих аргу­мен­тов мы должны ска­зать, как утвер­ждает Иоанн Зизи­улас, что вся струк­тура Боже­ствен­ной Литур­гии — это образ эсха­то­ло­гии. Тот же автор пишет: “Пра­во­слав­ная литур­гия настолько сильно свя­зана с эсха­то­ло­гией, что мы можем только удив­ляться, как это живу­щие в Пра­во­слав­ной Церкви бого­словы пишут учеб­ники о дог­ма­ти­че­ском бого­сло­вия и не слова не гово­рят о роли и месте эсха­то­ло­гии”. Мы можем доба­вить, бого­сло­вие, не вдох­нов­ля­е­мое литур­ги­че­ским опы­том — чистая спе­ку­ля­ция, лишен­ная силы, подобно молитве Церкви, кото­рая не обос­но­вана дог­ма­ти­че­ски и явля­ется про­сто рели­ги­оз­ным фольк­ло­ром. Как эсха­то­ло­ги­че­ский аспект Церкви отра­жа­ется в струк­туре Боже­ствен­ной литургии?

Прежде всего мы должны ска­зать, что Боже­ствен­ная Литур­гия не может совер­шаться без обя­за­тель­ных литур­ги­че­ских пред­ме­тов. В этой кате­го­рии очень важ­ная роль при­над­ле­жит двум ико­нам: иконе Бого­ма­тери с мла­ден­цем (образ Его пер­вого при­ше­ствия) и иконы Спа­си­теля, сидя­щего на суд­ном пре­столе (образ Его вто­рого при­ше­ствия). Так Боже­ствен­ная Литур­гия “напол­няет” вре­мен­ное про­стран­ство между двумя при­ше­стви­ями Спа­си­теля, и потому Литур­гия носит печать этих двух событий.

Во-вто­рых, мы должны ска­зать, что то, как совер­ша­ется Евха­ри­стия в пра­во­слав­ной тра­ди­ции, и то, как рас­кла­ды­ва­ются частицы на дис­косе вокруг Свя­того Хлеба, Агнца, отра­жает на самом деле Цар­ство Небес­ное. Даже Нико­лай Кава­сила гово­рит о связи между Евха­ри­стией и Рож­де­ством о Стра­стями Хри­ста. Дис­кос — это образ Цар­ства Небес­ного, в кото­ром все народы, веру­ю­щие в Него и упо­ва­ю­щие на Него, все­гда и везде — вокруг Христа.

Тре­тий аргу­мент пред­ла­гает нам тор­же­ствен­ное бла­го­сло­ве­ние, кото­рое мы про­из­но­сим в начале Боже­ствен­ной Литур­гии: “Бла­го­сло­венно Цар­ство Отца и Сына и Свя­того Духа, ныне и присно и во веки веков”. Эти слова выра­жают то, что Цар­ство Небес­ное есть нынеш­няя реаль­ность среди нас (“Цар­ствие Божие внутри вас есть”, ска­зал одна­жды Спа­си­тель (Лк.17:21). Слова “и ныне и присно и во веки веков” выра­жают то, что Цар­ство Небес­ное — это реаль­ность, кото­рую мы ожи­даем и к кото­рой устрем­ляю всю нашу жизнь. Иначе говоря, Цар­ство, к кото­рому мы стре­мимся, уже здесь, но “еще” нет. “Диа­лек­ти­че­ская связь между “уже” и “еще”, гово­рит Мака­рий Симо­но­пет­рит­ский, явля­ется фун­да­мен­том литур­ги­че­ского вре­мени. Оно не пред­стает про­ти­во­ре­чием в себе, как каза­лось бы, а как анти­но­мия, не только дина­ми­че­ская, но и боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская. Веч­ность при­сут­ствует и пере­да­ется во Хри­сте, в сердце вре­мени. Но обо­же­ние, пол­ное испол­не­ние литур­ги­че­ской тайны, тре­бует сво­бод­ного сора­бот­ни­че­ства веру­ю­щих ради сво­его спасения”.

Чет­вер­тый аргу­мент пред­ла­гает ана­мне­сис Боже­ствен­ной Литур­гии. В этот момент свя­щен­ник поми­нает свя­тые собы­тия про­шлого, но и гово­рит о буду­щих: “Вос­по­ми­ная же эту спа­си­тель­ную запо­ведь и все, ради нас совер­шив­ше­еся: крест, гроб, вос­кре­се­ние на тре­тий день, на небеса вос­хож­де­ние, по пра­вую руку сиде­ние, вто­рое и слав­ное при­ше­ствие вновь”.

Литур­ги­че­ское “сего­дня” (“Вечери Твоей тай­ной, днесь Сыне Божий при­част­ника мя прими”) или “Вчера спо­гре­бохся Тебе, Хри­сте, сово­стаю днесь вос­кресшу Тебе, срас­пи­нахся Тебе вчера, Сам мя спро­слави, Спасе, во Цар­ствии Твоем”, как поем мы на Пасху) явля­ются не только про­шлыми собы­ти­ями, но и буду­щими. По этой при­чине мы гово­рим сего­дня: “что про­изо­шло ради нас”, в том числе Вто­рое при­ше­ствие Хри­ста. В то же время, вспо­ми­ная вме­сте собы­тия про­шлого и буду­щего, мы утвер­ждаем, что про­шлое при­об­ре­тает смысл только в пер­спек­тиве будущего.

Послед­ним аргу­мен­том, кото­рый я избрал для доклада здесь, — это Свя­тое При­ча­стие к Телу и Крови Спа­си­теля нашего Иисуса Хри­ста. Веру­ю­щие при­ни­мают Свя­тое при­ча­стие “во остав­ле­ние гре­хов и жизнь веч­ную”. Это пред­вку­ше­ние веч­ной жизни, в кото­рой мы совер­шенно воз­ра­ду­емся в Цар­стве Божием. После уча­стия в Боже­ствен­ной Литур­гии, в тот момент, когда мы кла­дем в Свя­тую Чашу частицы, выну­тые в честь девяти чинов свя­тых, мы молимся, “О Пасха вели­кая и свя­щен­ней­шая, Хри­сте! О, Муд­рость, и Слово Божие, и Сила! Даруй нам совер­шен­нее к Тебе при­об­щиться в вечно свет­лом дне Цар­ства Тво­его”. Свя­тое при­ча­стие явля­ется поэтому пред­вку­ше­нием изобиль­ной тра­пезы, дан­ной Гос­по­дом в гря­ду­щем Цар­стве небесном.

Вме­сто заклю­че­ния я скажу, что в литур­ги­че­ском про­стран­стве в пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии мы “уже не чужие и не при­шельцы, но сограж­дане свя­тым и свои Богу” (Еф.2:19). Даже если мы огра­ни­чены конеч­ным вре­ме­нем, мы часть веч­но­сти. Будучи частью веч­но­сти, мы живем в конеч­ном вре­мени, стре­мясь перейти к веч­но­сти. Если мы посмот­рим на бого­слу­же­ние с этой точки зре­ния, молитва Церкви, гово­ря­щая “стоя в храме Славы Твоей, мы думаем, что мы на небеси”, имеет зна­че­ние для каж­дого из нас.

Бого­слов­ская кон­фе­рен­ция Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви “Эсха­то­ло­ги­че­ское уче­ние Церкви” (Москва, г/к “Дани­лов­ский” 14–17  ноября 2005 г.)

Источ­ник: Сино­даль­ная бого­слов­ская комиссия

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки