<span class=bg_bpub_book_author>Священник Виктор Гавриш</span> <br>Даже если вы имеете такую веру, чтобы радоваться об усопших, вы не имеете права этого требовать от других людей

Священник Виктор Гавриш
Даже если вы имеете такую веру, чтобы радоваться об усопших, вы не имеете права этого требовать от других людей

Священник Виктор Гавриш родился в 1985 году в поселке Малая Дубна Орехово-Зуевского района Московской области. В 2001 году окончил школу, и в том же году поступил в Коломенскую духовную семинарию. В 2006 г. рукоположен в диаконы, в 2007 – в священники. Служил в храме блаженной Матроны Московской Орехово-Зуевского района, потом в храме иконы Божией Матери «Игумения горы Афонской» Талдомского района. Сейчас служит в храме Михаила Архангела города Талдома. Женат, трое детей.

‒ Отец Виктор, вы стали священником в двадцать два года. Наверняка сразу пришлось часто сталкиваться со смертью: отпевать ушедших, исповедовать умирающих. Наверное, тяжело это молодому человеку?

‒ Я не собирался так рано становиться священником, и духовник мне не советовал торопиться, но владыка Ювеналий сказал, что надо, потому что священников не хватает, и действительно в двадцать два года меня рукоположили в священники. Но еще до священства, когда я был сначала алтарником, а потом диаконом, два-три раза в неделю ходил на дом читать Псалтырь по усопшим. Обычно вечером приходил и два-три часа читал. Потом меня, как правило, приглашали попить чаю и во время чаепития задавали вопросы. Если умерший был молод, спрашивали и такое: почему Бог это допустил, почему он так рано умер? Я и сейчас не могу ответить на такие вопросы. Это вопросы без ответа.

Уже тогда я сформировал для себя принцип, которого придерживаюсь до сих пор: нужно быть очень деликатным с людьми и внимательным к своим словам, особенно когда говоришь с людьми, потерявшими близкого. Они часто находятся в стрессовом состоянии, и наши формально правильные, по катехизису, ответы могут не только не найти отклика в человеческом сердце, но и ранить человека, оттолкнуть его от Бога. Месяц назад у одной нашей прихожанки умерла младшая сестра, женщина лет пятидесяти, она принесла в трапезную конфеты, чтобы мы помянули ее сестру, а другая прихожанка ей уверенно сказала: «Да ты радоваться должна! Господь ее призвал, она теперь в Царстве Небесном!» Женщина, потерявшая сестру, ничего не сказала, но я видел, как она изменилась в лице. Еще бы не измениться. Я сам был шокирован и возмущен. В тот же день поговорил наедине с той прихожанкой, которая посоветовала радоваться. «Сам Господь плакал о Лазаре, ‒ напомнил я ей, ‒ а вы так уверенно говорите: радуйся! Даже если вы имеете такую веру, чтобы радоваться об усопших, вы не имеете права этого требовать от других людей».

‒ А читать Псалтырь по усопшим вы ходили не только к прихожанам, но и к нецерковным людям?

‒ Да, часто это были люди, которых я видел впервые в жизни. Когда заказывали в храме отпевание, им предлагали: если хотите, можете дома попросить почитать Псалтырь. Ходили по очереди две бабушки и я. Я обычно читал Псалтырь по-русски, в переводе Юнгерова, читал не торопясь, громко, после каждой кафизмы совершал литию: сначала мирским чином, а когда стал диаконом, уже с ектеньей. Заранее говорил, что приду с одним условием: если вы тоже будете молиться. Берете свечи, встаете рядом, и вместе молимся. Необязательно вам стоять все два часа, но хотя бы полчаса, потом пойдете на кухню или в другую комнату, посидите и снова присоединитесь ко мне. Понятно, что людям нецерковным тяжело два часа выстоять на молитве, даже когда молитву читают по-русски, но если они совсем в этом не участвуют, то какой смысл во всем этом? Очень тяжело бывает читать, когда люди минут пять постоят рядом, переминаясь с ноги на ногу, и бегут на кухню поминать, а когда после прочтения заходишь к ним, они уже так «напоминались», что из-за стола встать не могут. То есть просто хотят выполнить непонятный им обряд, потому что вроде так положено, но сами даже не прилагают усилий приобщиться к этому, понять смысл чтения Псалтыри по усопшему. К счастью, такое случалось редко. Чаще люди всё-таки старались молиться и проникались происходящим.

‒ Не бывало такого, что вы по молодости и неопытности сказали что-то формально правильное, но в конкретной ситуации неуместное? Как ваша прихожанка, о которой вы только что вспомнили.

‒ Может быть, какие-то советы давал излишне самоуверенно, но я таких случаев не помню. Надеюсь, что меня спасала присущая мне робость. Когда спрашивали, я, конечно, отвечал, но чувствовал себя при этом неуверенно, потому что люди потеряли близкого, переживают, кто-то плачет, большинство из них гораздо старше меня – что умного я могу им сказать?

‒ Поскольку вы сразу после школы поступили в семинарию, что в наше время бывает не так часто, могу предположить, что росли вы в верующей семье. Уже хотя бы поэтому могли сказать что-то по-настоящему утешительное людям, переживающим потери близких, даже если эти люди по возрасту годились вам в родители или бабушки и дедушки.

‒ Нет, родители мои не были верующими. Мама у меня татарка, даже иногда совершала намаз (бабушка научила ее исламским молитвам), но в общем-то о мусульманстве мало что знала и не была религиозна. А бабушка по отцу работала воспитательницей в детском саду, и в 1991 году, когда в районе открылась первая воскресная школа, сказала: «Мы о Церкви ничего не знаем, но это наши корни, и мои внуки должны это знать». И отвела меня и двух моих старших братьев в воскресную школу. Мама стала с нами ездить, а, поскольку там негде было погулять, сидела в коридорчике и слушала, что нам рассказывают. В 1994 году покрестилась, а в 1995 году мой старший брат ушел в армию и попал в первую чеченскую кампанию. Тогда мама начала регулярно молиться. Брат, слава Богу, вернулся, а многие его сослуживцы погибли.

А в 1996 году закрылось предприятие, где работала мама, маме посоветовали сходить в храм и помолиться о работе перед иконой Божией Матери «Скоропослушница». И когда она со слезами молилась перед этой иконой, мимо проходил настоятель храма, остановился, спросил, почему она плачет. Мама рассказала, что потеряла работу, а старший сын в армии, в Чечне. Батюшка предложил ей работать в храме, сказал, что всему научит. Сначала мама за свечным ящиком стояла, а потом даже к крещению людей готовила. До сих пор в храме работает. Теперь, правда, в другом, казначеем.

Я же иногда приходил после школы помочь маме набрать воды в купель, потом вылить воду – тогда много людей крестилось. И как-то настоятель меня застал, мама сказала, что я ее сын, и он благословил меня помогать в алтаре. Так что с 1997 года, с двенадцати лет, я алтарничал, а в 2001 по его благословению поступил в семинарию.

Но мое первое близкое столкновение со смертью произошло раньше, в 1992 году, когда умер папа. Я не знаю точно, были ли у него какие-то отношения с Богом, но внешне это никак не проявлялось. За год до этого родители разошлись, поэтому последний год своей жизни папа жил отдельно, был, как говорят, воскресным папой – по выходным приходил за мной, и мы с ним гуляли. Сначала я известие о папиной смерти воспринял абстрактно и только на кладбище, стоя у гроба, понял, что папа умер. Мне было всего семь лет, и, видимо, так сработал защитный механизм детской психики, что я даже не плакал, а наблюдал. Видел, как плакал мой дядя, человек жесткий и физически очень сильный, который и за словом в карман не лез, и драться умел, как плакал дедушка. Папе было всего тридцать шесть лет, родители, мои бабушка и дедушка, его пережили. Но я в тот момент действительно скорее наблюдал, а осознание пришло гораздо позже. По-настоящему я почувствовал, как не хватает мне папы, ближе к тридцати годам. Приехал на кладбище, там меняли памятник, сел у могилы и долго плакал. Мне было тогда двадцать девять лет. А недавно мне исполнилось тридцать семь, я понял, что уже старше папы, и наступил новый этап осознания. Думаю, такие потери всю жизнь аукаются. Но тогда, в семь лет, моя детская психика как-то защищалась от осознания утраты.

Моим детям в этом смысле проще: они с младенчества в Церкви. Несколько лет назад умер их дядя, двоюродный брат моей супруги. У него была онкология, но умер он скоропостижно от желудочного кровотечения. Мой сын, которому на тот момент было семь лет, сказал: «Ну вот, дядя Женя больше не болеет, теперь ему хорошо на небесах». Так они это воспринимают.

‒ Вы не с младенчества в Церкви, но всё же детский религиозный опыт у вас есть. И когда ходили читать Псалтырь по усопшим и после чтения общались с их родственниками, тоже приобрели важный опыт. Но священник часто общается не только со скорбящими родственниками, но и с самими умирающими. В этом общении у вас были запомнившиеся моменты, о которых можете рассказать?

Конечно. В 2007 году я стал священником, а через год меня, двадцатитрехлетнего, можно сказать, бросили на амбразуру – поручили окормлять геронтологическое отделение. Там находилось одновременно от восьмидесяти до ста пожилых людей, тяжелобольных, лежачих – если в больницах понимали, что человек не жилец, его отправляли туда, чтобы не портить статистику, и через две-три недели люди умирали. Я раз в две недели туда приезжал, служил молебен, желающих соборовал, исповедовал, причащал. Морально очень тяжело это было мне, тогда совсем молодому человеку. Я даже ездил к духовнику советоваться, как мне быть.

Эти люди обычно знали свои диагнозы, понимали, что уходят. Многие сожалели о том, что что-то в жизни сделали не так. Один дедушка сокрушался, что из-за наследства от родителей они с родным братом поссорились и не разговаривали сорок шесть лет, и своим детям он запретил общаться с братом и его детьми. Они жили в одном городе, недалеко друг от друга, периодически кто-то с кем-то на улице встречался, но даже не здоровались, ни на дни рождения, ни на свадьбы никого не звали. За несколько лет до этого брат того дедушки умер, он пошел на похороны, сказал: «Думал, приду, прощусь и уйду, а племянники и внуки брата сказали: дядя, пойдем на поминки. Сидели, вспоминали, плакали, и я себя корил, какой я дурак, что из-за какой-то ерунды с братом не общался». Поссорились они из-за какого-то дома в деревне, в который никто и не ездил.

Я выслушал дедушку и предложил ему: «Давайте поговорим с вашим братом сейчас, помолимся за него». Конечно, церковные молитвы я дедушке не читал – ему тяжело было бы их воспринять. Помолились своими словами: Господи, прими его душу! Потом я сказал: «Я сейчас отойду, а вы поговорите с братом наедине, попросите у него прощения». Отошел к другому человеку, а дедушка несколько минут лежал с закрытыми глазами, что-то шептал, и из глаз у него текли слёзы. Спустя две недели этот дедушка умер. Считаю, это самое большое, что я смог… Не я, а Господь через меня. Послал меня к этому дедушке, чтобы он смог перед смертью примириться со своим братом и со своей совестью.

Исповедовался он, как и большинство в том отделении, впервые в жизни, а раньше, скорее всего, даже не размышлял на эту тему. Обычный советский человек, работал где-то на производстве. «Вы молились?» ‒ спросил я его. «Нет» ‒ «В храм ходили?» ‒ «Ну, может пару раз заходил». Тем не менее я сказал ему: «Мое мнение – ваш брат сейчас может вас услышать, вы можете помолиться и побеседовать с ним, потому что умирает тело – ибо земля есть, и в землю отыдеши, ‒ а душа человека, его личность не исчезает». И я почувствовал, что его тронули мои слова, он ими проникся, и, как умел, молился. В большинстве случаев люди в такие моменты проникаются и молятся.

‒ А были там бабушки, которые сохраняли веру в советское время?

‒ Я не раз принимал исповедь у таких бабушек, но чаще не в том отделении, а дома. Как правило, если человек верующий, у него дети и внуки тоже немножко другие, стараются не отдавать своих стариков в такие отделения, а обеспечить им уход дома. Тех бабушек, кто сохранял веру в советское время, уже почти не осталось, но по-прежнему часто прихожу домой к тяжелобольным людям, которые до болезни регулярно ходили в храм и причащались. Конечно, это совсем другие исповеди, обычно более глубокие, осознанные.

Я напутствовал и провожал в последний путь бабушку, которая была тайной монахиней. Сейчас есть такие «тайные» монахини, о которых все знают, что они монахини, а про эту бабушку действительно никто не знал. Она всегда ходила в обычной одежде, и соседки даже говорили, что она колдунья. С ними на лавочке не сидит, не сплетничает, а часто гуляет одна по дорожке и что-то шепчет. Что шепчет? Конечно, колдует. Многие суеверные селяне так это воспринимали.

Рассказываю об этом подробно, потому что знал ее с детства – мы жили в одном поселке. Когда я стал священником, она уже была очень старенькая. Позвала меня сама, сказала, что пострижена в монахини еще в семидесятые годы, и просила, пока она жива, никому об этом не рассказывать. К тому времени ее духовник умер, поэтому она позвала меня, и два или три раза исповедовалась перед смертью. Это были очень глубокие исповеди. Отпевали ее, конечно, как монахиню.

Еще мне запомнилось венчание в больнице. Когда меня спрашивают о настоящей любви, я всегда вспоминаю этот случай. Прихожанка, которую я знал несколько лет, заболела раком. Пришел ко мне ее муж и сказал: «Мы с Танечкой хотим обвенчаться». Он был нецерковный человек. Подвозил ее до храма, иногда даже стоял на службе, но никогда не причащался. Она, как многие верующие женщины, у которых неверующие мужья, переживала, что муж не хочет ни воцерковляться, ни венчаться, а тут он сам пришел. Им обоим было около шестидесяти, уже дети были взрослые, внуки-подростки. Я ему сказал: «Вы же понимаете, что ей недолго осталось, и если вы сейчас обвенчаетесь, вам потом правильнее будет оставаться одному». Он ответил: «Да, я понимаю. Я хочу быть с Танечкой на небесах».

Я дал ему книгу митрополита Антония Сурожского о браке, он ее недели две читал. Потом мы договорились с администрацией больницы, и я обвенчал их в больничной палате. Она уже не могла стоять, сидела на стульчике, а он стоял рядом. Их дети и внуки тоже присутствовали. Когда таинство закончилось, у всех на глазах были слезы. Месяца через полтора она ушла, а он после ее смерти стал ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Сейчас я служу в другом храме, а его телефон у меня, к сожалению, не сохранился, но надеюсь, что он продолжает ходить в церковь и участвовать в таинствах.

‒ Наверное, вы и крестили людей на смертном одре?

‒ Неоднократно. В отделении геронтологии раз в месяц точно кто-то крестился. Люди за семьдесят, за восемьдесят лет, двадцатых-тридцатых годов рождения. Многих в то время родители не крестили. Беседовал с желающими креститься. Конечно, в такой ситуации невозможно требовать от человека полноценной катехизации. Но обязательно со всеми беседовал, рассказывал о Христе, о смысле таинства, читал им Евангелие. И сестры милосердия помогали мне – приходили, готовили людей к крещению.

Не так давно я покрестил в больничной палате достаточно молодую женщину, лет сорока пяти. Учительница математики, преподавала у моих детей, замечательный человек и педагог. Год назад у них стала преподавать другая учительница, но я не придал этому значения. Решил, что она ушла в другую школу. А оказалось, что она уже несколько лет болела, и началось ухудшение, поэтому ей пришлось уйти с работы – уже не было сил преподавать. Узнал я об этом, когда мне позвонила ее подруга, тоже учительница. Я в первый момент решил, что дети мои что-то натворили, а она сказала: «Я звоню вам по просьбе нашей общей знакомой. Она хочет креститься».

Я приехал в больницу и увидел там совсем другого человека. В школе это была цветущая женщина, всегда веселая, активная, заводила. А здесь я увидел одни глаза. Живые глаза! Она сказала: «Знаете, я никогда не задумывалась о вере, а сейчас много лежу, читать мне тяжело, поэтому в основном размышляю. Многое переосмыслила и поняла, что хочу креститься». Бывает, что родственники настаивают – покрестись, вдруг Бог поможет, ‒ но она сама приняла такое решение. На крещении присутствовала ее подруга, мама, муж. Она понимала, что уходит, и через три недели после крещения действительно ушла.

‒ Она осознавала, что уходит не в небытие, а в жизнь вечную?

‒ Да, мы с ней говорили. Я ее спросил: «Можно я вам об этом скажу?» ‒ «Да, я готова». – «Вы понимаете, что вам немного осталось?» ‒ «Да, понимаю. У меня там много дорогих мне людей. Надеюсь, что всех увижу и обниму». На тот момент она еще не крестилась, но вера у нее уже была. Я считаю, что это самое главное.

‒ А не было случаев, когда глубоко исповедовались люди, умиравшие от алкоголизма или наркомании?

‒ Был случай, когда меня попросили пособоровать и причастить в реанимации наркомана, которого сильно порезали в какой-то драке. Врачи сказали, что его ранение несовместимо с жизнью: пробито легкое, он потерял много крови, да еще организм сильно ослаблен наркотиками, уже трофические язвы пошли. И его мама обратилась к священнику как к последнему пристанищу – на тот момент она была нецерковная. Я застал его в бессознательном состоянии и сказал маме, что раз он никогда не исповедовался, то в таком состоянии я его причастить не могу, а могу только пособоровать. Пока соборовал, читал отрывки из Апостола и Евангелия, он открыл глаза. Лежал весь в трубочках, под капельницами, на лице кислородная маска. Но взгляд был осмысленный. Когда я закончил соборование, спросил его: «Вы меня понимаете? Если да, моргните». Он моргнул. «Вы сейчас можете исповедоваться. Вы готовы?» Он моргнул. Я взял его за руку и сказал: «Я буду перечислять грехи, и, если вы какой-то из перечисляемых грехов за собой чувствуете, давайте мне знак». Стал по книжечке зачитывать ему грехи, иногда он тихонечко кончиками пальцев нажимал мне на руку. То есть когда чувствовал, что я называю его грех.

После этого я прочитал разрешительную молитву. Причастить его было невозможно. Я вышел в коридор и сказал маме: «Врачи говорят, что шансов у него очень мало, но если он выйдет, вы дайте мне знать». И, представьте, через два месяца он сам пришел в храм. С палочкой, изможденный, ослабленный, но молился, мы с ним разговаривали.

Хотя раны зажили и врачам удалось его спасти, из-за наркотиков у него уже начался некроз печени, процесс был необратимый, и примерно через полгода он умер, но эти полгода ходил в храм, молился, читал Евангелие, исповедовался и причащался. Каждый раз каялся в том, сколько боли причинил маме, говорил, что если бы можно было вернуть всё обратно, сейчас жил бы совсем по-другому. Спрашивал, что можно сделать теперь. Я говорил ему: «Просит мама помыть посуду – помой. Это тебе по силам? Сделай». Мама пришла в храм вместе с ним, воцерковлялись они одновременно.

Я провожал его в последний путь. На отпевании было много молодых людей: как я понимаю, и одноклассники, и те, с кем вместе он употреблял наркотики. Разница между этими группами была заметна. Они и стояли по разные стороны гроба. Одноклассники выглядели прилично: чистые, опрятные. А дружки были с явными следами злоупотребления на лице. Я всегда после отпевания стараюсь что-то сказать близким. Тогда сказал: «Наш собрат пришел к Богу и исповедовался практически на пороге смерти, и Господь подарил ему еще несколько месяцев жизни. Он уже тяжело болел, но прожил эти последние месяцы с Богом, примирившись со своими родными. Сейчас он предстал перед Господом, и я прошу вас всех за него молиться».

‒ И мама его пришла к Богу. А бывает, что родственники уговорили больного принять священника, но разговора всё равно не получается?

‒ Я стараюсь исключить такую возможность. Если это не совсем тяжелый больной, прошу, чтобы он сначала позвонил мне. Разговариваем. Но однажды был случай… Наверное, его можно объяснить рационально, но я воспринимаю случившееся именно как духовное явление. Меня пригласила женщина причастить и пособоровать ее бабушку. Я спросил, верующая ли бабушка. «Она была нецерковная, но Бога не отрицала. А сейчас она почти без сознания», ‒ ответила женщина. «Знаете, ‒ сказал я, ‒ если она никогда не причащалась, а сейчас почти без сознания, я ее, конечно, причастить не смогу, но мы можем вместе помолиться, и я ее пособорую».

Приезжаю. Бабушка, видимо, болела долго и тяжело. Лежит истощенная, буквально скелет, обтянутый кожей, дышит тяжело, глаза закрыты. Понимаю, что осталось ей совсем немного. Начинаю краткое соборование, потому что если полным чином соборовать, она может и не дожить до окончания таинства. Прочитал Апостол, а когда начал читать Евангелие, она вдруг стала дышать тише и спокойнее. Я подумал: слава Богу! Прочитал молитву, наклоняю голову, чтобы ее помазать, и в этот момент она открывает глаза, хватает меня обеими руками за епитрахиль и начинает кричать: «Помогите!» И смотрит мимо меня. Мое лицо прямо над ней, а она смотрит мимо и кричит: «Помогите!» Я не могу даже ее пальцы разжать. Вытащил голову из епитрахили, говорю родственникам: «Наверное, надо как-то помочь».

Минуты две она без перерыва кричала «Помогите!», и родственники не могли разжать ее пальцы, которыми она вцепилась в епитрахиль. Через пару минут она сама их разжала, закрыла глаза и снова задышала тяжело. Тогда я сказал родственникам: «Наверное, не надо ее соборовать, потому что это будет против ее воли». И тут неожиданно ее дочь мне говорит: «Знаете, мы вас обманули. Мама была не просто неверующая, но она всю жизнь ругала попов. И когда мы ездили на экскурсии, если по дороге был монастырь или храм, она туда не заходила». «А зачем вы меня позвали?» ‒ удивился я. «Думали, вдруг вы что-то сможете сделать». Я объяснил: «С бабушкой вашей вы уже ничего не можете сделать. Молитесь, пока она жива».

Они сами были в шоке от того, что произошло. Говорили, что она уже несколько дней не вставала и даже чашку не могла держать в руках. И говорила шепотом. А тут с такой силой держала епитрахиль.

Не знаю, что было в ее жизни и с чем она пришла к смерти, но я не дерзнул закончить соборование, если она позиционировала себя не просто нецерковной, но последовательно неверующей. Умерла она в тот же день, но уже после моего ухода. Внучка позвонила мне и сказала, что бабушка умерла.

‒ А ваша бабушка, которая привела вас с братьями в воскресную школу, воцерковилась?

‒ В конце жизни да. Она ушла шесть лет назад. Такой парадокс. Бабушка привела всю нашу семью в Церковь, а сама пришла позже всех. Для нее это долго оставалось скорее национально-культурной идентичностью. Она хорошо относилась к тому, что я стал священником, но сама долго не чувствовала потребности ходить в храм, исповедоваться и причащаться. А в 2012 в моем родном поселке, где она по-прежнему жила, построили храм, и бабушка стала туда ходить. Последние четыре года жизни она активно воцерковлялась, насколько позволяло здоровье. Уходила она как христианка.

Беседовал Леонид Виноградов

Комментировать

«Память смертная»
в Telegram.
t.me/azmemory