Филокалия. Любовь к Красоте

архи­манд­рит Рафаил (Нойка)

Слово свя­щен­ника Васи­лия: На про­тя­же­нии несколь­ких послед­них дней мы слышим слова: Фило­ка­лия, фило­ка­ли­че­ские вечера (встречи), фило­ка­ли­че­ская лите­ра­тура. Про­стите меня те, кто знает о Фило­ка­лии больше, чем я, для осталь­ных напомню, что Фило­ка­лия — это любовь к пре­крас­ному. Но что это может озна­чать, если фило­ка­ли­че­ские тексты были напи­саны мона­хами, пустын­ни­ками, что это может быть, трак­тат или учеб­ник по искус­ству? Это дей­стви­тельно искус­ство, но искус­ство, отра­жа­ю­щее не кра­соту этого мира, не твар­ную кра­соту, а искус­ство спа­се­ния, совер­шен­ства. И таким обра­зом, Фило­ка­лия в осо­бен­но­сти явля­ется тем, что через молитву и созер­ца­ние даёт нам познать Высшую Боже­ствен­ную Кра­соту. Это не только было напи­сано отцами пустын­ни­ками, но, говоря сло­вами отца Ефрема Вато­пед­ского, кото­рый недавно был здесь, скажем, что это «уни­вер­си­тет пустыни гово­рит нам — уни­вер­си­тету ака­де­ми­че­скому».

Воз­можно, вы спро­сите, почему фило­ка­ли­че­ские встречи про­во­дятся в боль­шой ауди­то­рии уни­вер­си­тета Буха­ре­ста? Потому что отцы Фило­ка­лии помо­гали и помо­гают нам пони­мать самое важное, самое глав­ное для дости­же­ния Бога. Я обра­ща­юсь к отцу Рафа­илу; мы осме­ли­лись обес­по­ко­ить Вас, помо­ли­лись Богу, не знаю как, хорошо ли, доста­точно ли мы моли­лись, чтобы в этот вечер мы собра­лись здесь, и да помо­жет нам Бог. Хочу ска­зать, что мы много моли­лись, чтобы Гос­подь вложил в Ваше сердце и ум то, что сле­дует ска­зать нам. Мы все ждём Вашего слова.

Отец Рафаил: Спа­сибо Вам, отче, и всем тем, кто молился о нашей встрече.

Я наде­юсь, что Гос­подь в этот вечер даст мне дей­стви­тельно инте­рес­ное слово. Слова, кото­рыми начал беседу отец Васи­лий, в точ­но­сти сов­па­дают с тем, как хотел начать этот вечер я.

Фило­ка­лию я не рас­смат­ри­ваю как книгу. Книга с таким назва­нием, скажем, явля­ется книгой, кото­рая гово­рит нам о Фило­ка­лии. Я ещё не дошёл до точ­ного опре­де­ле­ния Фило­ка­лии. Воз­можно, это какое-то дви­же­ние, даже точнее ска­зать — это Цер­ков­ная Куль­тура. Та куль­тура, кото­рая един­ствен­ная имеет право назы­ваться Куль­ту­рой. Всё, что мы сози­даем, можно назвать куль­ту­рой, но Фило­ка­лия, по словам Отцов, взра­щи­вает в нас то, что не от этого мира, а от Мира Веч­ного. Этот мир пре­хо­дящ, все древ­ние муд­ро­сти гово­рят, что чело­век стран­ник на земле. И я хочу теперь ска­зать, что не только стран­ник. Чем мы были во чреве матери, тем мы явля­емся снова здесь, на земле. Вторая геста­ция, смысл нашего суще­ство­ва­ния на земле, если бы мы могли понять это, не явля­ется ничем иным, что мы тра­ги­че­ски назы­ваем смер­тью. Но смерти для чело­века нет, и, как гово­рил наш духов­ный отец, и не может быть. Чело­век не может уме­реть.

Но здесь мы, воз­можно, кос­нёмся другой темы: что есть жизнь, и что есть смерть? Смот­рите, Фило­ка­лия — это Куль­тура Жизни. Всё, что мы обре­таем в этой жизни, закан­чи­ва­ется моги­лой. Фило­ка­лия начи­на­ется с могилы, для чего мы и гото­вимся.

Фило­ка­лия на рус­ский язык пере­во­дится иногда как любовь к добру. Ошибки нет, по-гре­че­ски это озна­чает и добро, и кра­соту. Но я более скло­ня­юсь к слову кра­сота по мно­же­ству моти­вов. Это слово, кото­рое звучит во мне эхом с тех пор, как я услы­шал назва­ние «Фило­ка­лия — любовь к пре­крас­ному». И это, скорей всего, пер­вич­ный смысл гре­че­ского пере­вода. Калос в первую оче­редь значит по-гре­че­ски «кра­си­вый». Посмот­рев в сло­варь древ­не­гре­че­ского языка, я увидел, что слово «калос» пере­во­дится и как кра­сота, и как доб­рота, но пер­во­смысл сохра­ня­ется в слове кра­сота.

Ещё один повод и больше даже, чем повод, по кото­рому я больше скло­ня­юсь к смыслу «кра­си­вый», одно пере­жи­ва­ние, кото­рое оправ­ды­вает мою при­вер­жен­ность к смыслу «кра­сота» более, чем к смыслу «доб­рота» — это момент, кото­рый я пере­жил со своим духов­ни­ком отцом Софро­нием.

В одном из своих писем отец Софро­ний гово­рил, что все двери этого мира всегда были для него закрыты. В один из вече­ров я нахо­дился с отцом Софро­нием, и он, будучи в подоб­ном душев­ном состо­я­нии, в конце концов спро­сил: «За что меня нена­ви­дят люди? Ведь я был не более чем чело­век, любя­щий кра­соту?». (Отец Софро­ний в моло­до­сти был худож­ни­ком-порт­ре­ти­стом, он выстав­лялся в лучших гале­реях Парижа в 20‑х годах). И гово­рит: «Я чело­век, кото­рый любил кра­соту. Вна­чале кра­соту види­мую, а затем и кра­соту, кото­рую невоз­можно уви­деть плот­скими очами». Вот о чём гово­рит куль­тура, кото­рую мы назы­ваем «Фило­ка­лия».

Что есть кра­сота? Вспо­ми­наю псалом 132 из 18 кафизмы: «Как хорошо и как при­ятно жить бра­тьям вместе», псалом, часто вос­тре­бо­ван­ный в мона­ше­ской жизни, где мы пыта­емся жить как братья вместе для Гос­пода. Но ана­ли­ти­че­ски речь идёт не только о брат­ском пре­бы­ва­нии, но о брат­стве, кото­рое ведёт к тому еди­не­нию, когда ныне живу­щие и жившие до нас, и те, кото­рые придут после нас, будут одним чело­ве­ком. Так же, как Гос­подь, Три Пер­соны в Одной на лич­ност­ном уровне нес­литно и нераз­дельно, так и мы не будем свое­об­раз­ной кашей под назва­нием чело­ве­че­ство. Как пер­сона — и ты, и ты, и ты не можешь быть смешан с кем-либо другим. А на уровне тво­ре­ния — мы будем одним чело­ве­ком. И к этому дана Божья Запо­ведь о любви. Любовь к Богу — первая запо­ведь, любовь к ближ­нему — вторая, кото­рая рас­про­стра­ня­ется и на врагов.

Фило­ка­лия, в конце концов, явля­ется куль­ту­рой любви к врагам, той любви, кото­рая есть то самое боже­ствен­ное каче­ство, что делает нас веч­ными. Мы должны научиться тому, что есть любовь, и не путать её, как бы это ска­зать… Многое в нашем созна­нии пере­ме­шано, в итоге многое, что мы назы­ваем любо­вью — это сур­ро­гаты той или иной формы. Так научимся от Бога тому, что значит любовь. И это учение назы­ва­ется Фило­ка­лия.

Может быть, доста­точно теории. Я хочу вер­нуться к рас­сказу об отце Софро­нии, кото­рый был одним из послед­него поко­ле­ния отцов-фило­ка­ли­стов, вместе со мно­гими дру­гими, напри­мер, стар­цем Иоси­фом Афон­ским. Созна­ние его было в том, что он «чело­век, кото­рый любил кра­соту». И, думаю, именно это неожи­данно объ­яс­няет, что значит Фило­ка­лия.

Что такое Фило­ка­лия? Это любовь к кра­соте. Если будем сле­до­вать этой мысли и сле­до­вать боже­ственно, мы ока­жемся на пра­виль­ном пути.

Сейчас я бы хотел рас­ска­зать вам одну или две исто­рии, кото­рые не вымыш­лены, а реально про­изо­шли. Хочу этим пока­зать вам, что есть насто­я­щая кра­сота. Хотел бы доба­вить, что для нас поня­тия кра­соты и эсте­тики часто сме­ши­ва­ются. В пра­виль­ном пони­ма­нии Цер­ков­ной Куль­туры кра­сота явля­ется состав­ля­ю­щей частью Истины. Если что-либо некра­сиво, оно и обман­чиво. Если слово, кото­рым мы выра­жаем боже­ствен­ное, не кра­сиво, значит, оно ложно. И если всё, что мы имеем в Церкви, не кра­сиво, и притом кра­со­той осо­бен­ного свой­ства, литур­ги­че­ского свой­ства, оно не может рас­ска­зать нам об Истин­ном Боге.

Хочу вам пока­зать пример кра­соты.

В нашем мона­стыре в Англии была одна пожи­лая мона­хиня-немка, кото­рая при­няла Пра­во­сла­вие во время второй миро­вой войны и в ста­ро­сти стала мона­хи­ней в нашем мона­стыре. И вна­чале, осо­бенно в 60–70‑е годы, я много бесе­до­вал с ней о разном. Одна­жды она рас­ска­зала исто­рию, слу­чив­шу­юся в Бер­лине во время войны.

Выли сирены. На город шли бом­бар­ди­ров­щики. В квар­тире на тре­тьем этаже жила со своим сыном боль­ная жен­щина. Она не могла ходить. Когда нача­лась бом­бёжка, она ска­зала: «Сын, спус­кайся в бом­бо­убе­жище. Я про­жила свою жизнь. Если что-нибудь, не дай, Бог, со мной слу­чится, моя жизнь про­дол­жится в тебе». Сын отка­зался. Она наста­и­вала. Тогда он отве­тил: «Я оста­нусь. Или мы вместе выжи­вем, или вместе погиб­нем». При этом он реши­тельно сел.

Во время этого налёта бомба упала в осно­ва­ние дома — убе­жище и дом были раз­ру­шены. Люди, кото­рые нахо­ди­лись в бом­бо­убе­жище, погибли. Уцелел только угол здания, где на облом­ках плиты нахо­ди­лась кро­вать, на кото­рой сидели мать с сыном. Когда закон­чи­лась тре­вога, появи­лись пожар­ные, кото­рые спасли их.

Мне хочется ска­зать, что это не может быть сов­па­де­нием, потому что там, где жива любовь, такая, кото­рую отцы-пустын­ники назы­вают фило­ка­ли­че­ской, любовь лич­ност­ная (мать думала о сыне, а сын о матери, думая не эго­и­стично, не с пози­ции, что мать больна, а я молод, каждый думал о другом) — это не что иное, как сле­до­ва­ние Божией Запо­веди. Боже­ствен­ная энер­гия, рабо­та­ю­щая в чело­веке, любовь жерт­вен­ная, любовь лич­ност­ная — идёт речь о лич­но­сти: или вместе будем жить или умрём. Не по каким-либо прак­ти­че­ским моти­вам, а для ипо­стас­ной лич­но­сти, кото­рая выра­жа­ется в любви. Мне хочется ска­зать, что там, где суще­ствует такая любовь, смерть невоз­можна. Между нами говоря, если бы Гос­подь решил взять их с этой земли стра­да­ний, — это бы тоже озна­чало жизнь для них обоих. Но, может быть, для того, чтобы пока­зать нам, что жизнь явля­ется не только тем био­ло­ги­че­ским состо­я­нием, в кото­ром мы пре­бы­ваем, а что жизнь для нас — это то, что начи­на­ется после могилы.

Думаю, что Гос­подь много раз остав­лял нам подоб­ные при­меры в этом мире, чтобы мы пони­мали, чтобы мы нашими телес­ными очами и земным пони­ма­нием про­никли бы в неви­ди­мое, неплот­ское, вечное. Опять мне хочется ска­зать — это не сов­па­де­ние. Там, где суще­ствует любовь, там нет места смерти, и она бес­сильна. Я где-то прочёл и запи­сал для себя: кре­по­сти падут, силы раз­ру­шатся, вся наша уве­рен­ность, как облако, исчез­нет, горы рас­сы­пятся, и всякая защита будет напрасна, но там, где Гос­подь найдёт подоб­ную любовь, — побе­дит веч­ность. Любовь силь­нее смерти.

Теперь хочу вам рас­ска­зать исто­рию из пра­во­слав­ной жизни, кото­рая помо­жет понять, что такое Фило­ка­лия.

Отец Софро­ний на Горе Афон позна­ко­мился с одним мона­хом, обла­да­ю­щим глу­бо­кой молит­вой. Это был рус­ский старец, выхо­дец из кре­стьян­ской семьи. Он рас­ска­зал отцу Софро­нию эту исто­рию.

Он был млад­шим ребён­ком в очень бедной мно­го­дет­ной кре­стьян­ской семье. Он много болел в дет­стве. Отец умер, когда он был ещё мал, стар­ший сын стал за глав­ного. Маль­чик хотел уйти в мона­стырь, но стар­ший просил его остаться, считая, что его не примут в мона­стырь. Он гово­рил, что в мона­стыре нужно много рабо­тать, а ты слаб, оста­вайся с нами. Но вскоре семья так обед­нела, что мать, отча­яв­шись, взяла ребёнка на руки и при­несла в храм. Там перед иконой Божьей Матери она про­сила Её взять сына под свою опеку, так как у неё самой нет сил и воз­мож­но­стей содер­жать его. Она ска­зала: «Возьми его, теперь он твой сын, возьми его под твою защиту». Спешу доба­вить, что она не оста­вила там ребёнка. С этой молит­вой она при­несла его назад домой, и этой же ночью маль­чик увидел во сне жен­щину, бли­ста­ю­щую светом и славой. Он знал, что она импе­ра­трица и его мама. Она даёт ему что-то завёр­ну­тое в платок и гово­рит: «Отнеси это импе­ра­тору». Маль­чик берёт этот платок и идёт в боль­шой, длин­ный, богато убран­ный зал, в конце кото­рого он видит трон, на кото­ром вос­се­дает импе­ра­тор, окру­жён­ный слу­гами, сол­да­тами. Увидев себя, про­стого кре­стьян­ского маль­чика в таком окру­же­нии, он испу­гался и от страха пал ниц. Импе­ра­тор при­ка­зы­вает под­нять маль­чика и просит пока­зать, что он держит в руке, завёр­ну­тое в платок. Слуги поды­мают маль­чика, при­ни­мают из его рук свёр­ток и раз­во­ра­чи­вают его. «Два сокру­шён­ных сердца», — гово­рят они. Тогда импе­ра­тор под­ни­ма­ется и гово­рит: «Теперь ты мой сын». Ребё­нок проснулся. С того дня маль­чик больше не болел. Он вырос и стал впо­след­ствии мона­хом с глу­бо­кой молит­вой.

Именно этого монаха знал отец Софро­ний. Это не мело­драма, не сказка и не басня, хотя звучит намного кра­си­вее, чем наши сказки. Это истина, это наш Гос­подь.

Я слышал мно­же­ство подоб­ных исто­рий, иногда био­гра­фич­ных, кото­рые пока­зы­вают, кто наш Гос­подь. Кто Этот, кото­рого мы назы­ваем Гос­по­дом каю­щихся? Кто Этот, кото­рый не отвер­гает сми­рен­ное и сокру­шён­ное сердце? Кто Этот, кото­рый хочет Своими запо­ве­дями сде­лать нас не только обра­зом, но и подо­бием Божиим. Кто Этот наш Бог, кото­рый создал и нас богами, потому что мы уже боги, но мы должны стать богами?

Запо­веди Гос­подни, запо­веди Вет­хого Завета при­зы­вали к этому. Запо­веди даны не для мораль­ного совер­шен­ство­ва­ния. Запо­ведь для нас есть ста­нов­ле­ние в бытии. Что есть бытие, и каково оно? Бытие не есть что, бытие есть Кто. Это сам Гос­подь Бог.

Как мы ста­но­вимся богами? Во всех язы­че­ских рели­гиях суще­ствуют мифы, в кото­рых чело­век стре­мится стать Богом и не может. И не только в мифах, но и в нашей исто­рии, где Адам не Гласом Божиим при­зван познать добро и зло и стать как бог, и поэтому он пал. В мифах и язы­че­ских рели­гиях боги рев­нивы к своей боже­ствен­но­сти. А наш Гос­подь гово­рит нам устами Иоанна Кре­сти­теля, что «Цар­ствие Божие силою берётся, и упо­треб­ля­ю­щие усилие вос­хи­щают его» (Мф. 11:12). Что это, Гос­подь нас бла­го­слов­ляет стать Про­ме­те­ями? Про­ме­тей хотел взять боже­ствен­ность силой, украсть боже­ствен­ный огонь. Боги нака­зали Про­ме­тея в веч­но­сти, а наш Гос­подь вдох­нов­ляет нас сде­лать это. Но каким обра­зом? Сам Гос­подь пока­зы­вает нам путь к обо­жеств­ле­нию. Наш Гос­подь не только не рев­нует нас к Своей Боже­ствен­но­сти, но Сам пока­зы­вает нам путь и ошибку. Здесь не идёт речь о Про­ме­тее и других язы­че­ских героях. Я говорю о нашем пра­отце Адаме, кото­рый пошёл путём «люби­теля». Бог нам пока­зы­вает путь «про­фес­си­о­нала» для того, чтобы нам стать такими, как Он. Гос­подь Своим боже­ствен­ным авто­ри­те­том гово­рит нам, и что гово­рит? Запо­веди Божии явля­ются тем путём, кото­рый при­во­дит к бого­по­до­бию.

Что такое запо­веди? На первый взгляд, запо­ведь для нас ана­ло­гична при­казу (как в армии). Однако трудно пове­рить, что такое опре­де­ле­ние соот­вет­ствует запо­ве­дям, данным Богом, кото­рый Сам есть Любовь. Я всю свою жизнь стре­мился к пони­ма­нию смысла Запо­веди как тако­вой. Как может Гос­подь, кото­рый чело­ве­ко­лю­бец, кото­рый из любви к чело­веку пожерт­во­вал Собой для того, чтобы жил Адам (Адамом явля­емся мы все и каждый в отдель­но­сти лично), как может такой Гос­подь давать такие запо­веди? Я не верил, что Гос­подь может запо­ве­до­вать то, что я пони­мал под запо­ве­дями.

Я понял две вещи. Псалом 95 гово­рит: «Все боги наро­дов — идолы, а Гос­подь небеса сотво­рил». И боль­шего авто­ри­тета, чем ска­зан­ное нам нашим Богом, не суще­ствует. И для нас это озна­чает запо­ведь.

И другая вещь, кото­рая помогла мне открыть нечто в пони­ма­нии запо­веди для нас — это англий­ская посло­вица. Я её слышал часто в Англии. Эта посло­вица достойна вне­се­ния в Фило­ка­лию, хотя не явля­ется изре­че­нием Святых Отцов.

Было два друга, кото­рые имели общее дело. Один просит дру­гого:

— Можешь мне помочь в чём-то?

— Малей­шее твоё жела­ние — для меня запо­ведь.

С нашей, чело­ве­че­ской сто­роны, — это именно и есть то отно­ше­ние истин­ных Адамов, с кото­рыми мы встре­ча­емся в Слове Божием. Дай нам Гос­подь понять, что самое малое жела­ние Бога Нашего в любви, с кото­рой Он нам это пре­под­но­сит, и в любви, с кото­рой мы должны при­нять эту любовь — для нас явля­ется Запо­ве­дью.

Но если в Ветхом Завете Запо­веди даются в виде «делать или не делать», «выпол­нять или не выпол­нять», то Хри­стос гово­рит по-дру­гому: «Бла­женны те…» и даёт нам 9 бла­женств. Это запо­ведь? Да, это запо­ведь от Бога, потому что Слово Его явля­ется авто­ри­те­том в послед­ней инстан­ции. Или гово­рит: «Вы слы­шали, что ска­зано древним» (Мф. 5:21). И далее гово­рит: «А Я говорю вам» (Мф. 5:22) и пока­зы­вает нам новое изме­ре­ние того, что может пока­заться мора­ли­зи­ро­ван­ной запо­ве­дью. И эти слова «а Я говорю вам» не звучат как запо­ведь (не так нам при­ка­зы­вает сер­жант в армии), но они запо­ведь для нас, если мы любим Гос­пода. Если нет, то мы отре­ка­емся от запо­веди, и Гос­подь даёт нам право отречься от Него. Такое отно­ше­ние Гос­пода есть риск для чело­века сбиться с истин­ного пути, т. к. Гос­подь поз­во­ляет чело­веку быть сво­бод­ным.

Мы сами должны воз­же­лать нашего спа­се­ния, мы должны про­сить этого у Бога. Если мы хотим стать богами, то должны быть сво­бод­ными, т. е. сво­бод­ными в жела­ниях, в выборе. Но у нас нет тех сил, кото­рые дают нам полную сво­боду. Мы ничего не можем делать. И святой Павел воз­ды­хает: «Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю» (Рим. 7:19) и «Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, при­ле­жит мне злое» (Рим. 7:21). Сила, кото­рой мы не обла­даем, потому что небы­тие ещё живёт в нас. Таким обра­зом, сила, поз­во­ля­ю­щая нам, ещё нахо­дя­щимся в небы­тии, войти в бытие — при­хо­дит к нам от Бога. Мы просим эту силу, и можем про­сить самыми про­стыми сло­вами. Нет необ­хо­ди­мо­сти ни в ака­фи­стах, ни в кано­нах, ни в прочих молит­вах. Если ты гово­ришь: Гос­поди, обрати взор Свой на меня, ник­чём­ного. Я не хочу быть таким, но у меня нет сил быть другим, и я даже не могу воз­же­лать быть другим. Подай мне силы желать боль­шего.

И, таким обра­зом, я могу стать другим и иным. Не потому, что могу, а потому, что хочу. И у меня есть молитва, кото­рую Гос­подь при­ни­мает, потому что когда Гос­подь запо­ве­дал «смот­рите, не пре­зи­райте ни одного из малых сих» (Мф. 18:10), Он тем самым под­твер­дил, что и Он не пре­зи­рает ни одного из этих малых, меня в част­но­сти. И тогда Гос­подь может услы­шать мою молитву: я таков, и не могу желать быть другим, но хочу всё же по Твоему Слову. Так начи­на­ется путь спа­се­ния.

Гос­подь не только при­ни­мает наши молитвы. Что есть Таин­ства Церкви, начи­ная с Таин­ства Кре­ще­ния? Всё это энер­гии, посред­ством кото­рых мы можем достиг­нуть недо­сти­жи­мого. И, в связи с тем, что это недо­сти­жимо, хочу обра­тить ваше вни­ма­ние на один момент, кото­рый мы пере­жи­ваем в своей жизни.

Когда мы думаем о том, что мы назы­ваем хри­сти­ан­скими доб­ро­де­те­лями, часто мы впа­даем в отча­я­ние о самих себе. Они кажутся тяжё­лыми для нас. Как я могу сми­риться, как смогу я полю­бить своих врагов? Всё это мне кажется невоз­мож­ным. Но я гово­рил и говорю сейчас, что это не тяжело и не явля­ется невоз­мож­ным. Это невоз­можно в совер­шен­стве, и это мы чув­ствуем как труд­ность, как невоз­мож­ность — «достигну ли я когда-нибудь этого». Ты не достиг­нешь этого нико­гда, это первая часть фразы «Держи свой ум во аде и не отча­и­вайся», и сле­дует другая часть, что мы от Нашего Гос­пода ждём не меньше, чем невоз­мож­ного. И то, что не может про­изойти нико­гда, — про­изой­дёт. В ком? В тебе! В том, кото­рый меня сейчас слу­шает, и я добавлю — дай Бог! И молитва моя как под­держка для тебя, для всех вас, а ваши молитвы — для меня.

Почему это невоз­можно, почему в нас живёт этот страх, что мы не сможем достичь совер­шен­ства? Невоз­можно потому, что Запо­ведь Божья есть откры­тие жизни Гос­пода. Но я же не бог! Я сказал ранее, что явля­емся. Да, явля­емся — но потен­ци­ально. Ещё мы несём на себе груз нашего небы­тия, но не только небы­тия. Как ска­зано в псалме 115, «всякий чело­век ложь», мы несём на себе груз лжи. А что есть ложь? Ложь — это грех, в кото­рый мы впали ещё от Адама, и доба­вили ещё и своего. Мы носим на себе это небы­тие, кото­рое не даёт нам силы под­няться к боже­ствен­ному, к веч­ному. Несём мы также и груз своих грехов. Но Слово Божие — это откры­тие Боже­ствен­ной Жизни. Как можем мы поне­сти такую жизнь? Как можем мы осво­бо­диться от тяже­сти грехов и смерти? Как мы можем под­няться до уровня фило­ка­ли­че­ской жизни?

Я хочу вновь сослаться на отца Софро­ния. Его вечным воплем было: «Гос­поди, Ты видишь, что запо­ведь Твою люблю, но нет ей места во мне, сердце моё не может вме­стить слово Твоё, так как оно Боже­ственно. Прииди Ты Сам и все­лись в моё сердце, сделай во мне то, что нра­вится Тебе».

Хочу вам ска­зать, что молитва, подоб­ная этой, есть начало, через кото­рое чело­век ста­но­вится исти­ной. Это истина чело­века. Суще­ство­ва­ние наше на Земле есть небы­тие. Но даже в этом небы­тии уже можно взы­вать к Богу, своему Созда­телю. И Гос­подь Своей Боже­ствен­ной Силой совер­шает в нас то, что не по силам чело­веку. То, что абсо­лютно чело­веку не по силам, сде­лает.

Всё повест­во­ва­ние Фило­ка­лии явля­ется рядом бес­чис­лен­ных при­ме­ров, через кото­рые Гос­подь смог спасти и обо­же­ствить чело­века в любых ситу­а­циях. Один из самых пре­крас­ных при­ме­ров — Мария Еги­пет­ская. Из алек­сан­дрий­ской блуд­ницы Гос­подь возвёл её к свя­то­сти. Образ её жизни в молитве, можно ска­зать, молитве отча­я­ния (но не гре­хов­ного отча­я­ния, а того, что отец Софро­ний назы­вал «святым отча­я­нием»), был свое­об­раз­ной энер­гией, кото­рая готова пре­одо­леть любые пре­пят­ствия, чтобы достичь жела­е­мого. И она, Мария Еги­пет­ская, вместо греха стала искать Бога. Она ушла в пустыню, где Гос­подь направ­лял её жизнь. Она была там в оди­но­че­стве, и только Гос­подь был её настав­ни­ком. Но я хотел бы пока­зать, какого рода святой она стала.

Святой Зосима обна­ру­жил её, он был един­ствен­ным, кто видел её в пустыне. Это был святой, кото­рый с дет­ства был в мона­стыре, пере­жил все тяготы жизни, да ещё и сам обре­ме­нял себя дру­гими подви­гами для дости­же­ния совер­шен­ства. И, навер­ное, Святой Зосима был, как и тот моло­дой чело­век из Еван­ге­лия, кото­рый спра­ши­вал у Гос­пода, чего ему не хва­тает для пол­ного совер­шен­ства. Святой Зосима, будучи уже 50 лет мона­хом, думает, неужели есть на земле чело­век, спо­соб­ный научить меня тому, чего я не познал бы, могу ли я сде­лать что-либо, чего я не сделал до сих пор? У свя­того Зосимы это не гордый помы­сел, потому что он был воис­тину велик, и при­хо­дили из даль­них стран позна­ко­миться с ним. Это у него было чув­ство соб­ствен­ного несо­вер­шен­ства. И, скорей всего, для него это был вопрос не гор­до­сти, а сми­ре­ния. Потому что он чув­ство­вал, что, несмотря на всё его совер­шен­ство, что-то самое важное отсут­ствует. И это дей­стви­тельно не гор­дость, потому что резуль­та­том его молитвы было явле­ние ему ангела, кото­рый сказал ему: «Зосима, воис­тину твоя жизнь чудесна. Но чтобы узнать, что путь к совер­шен­ству намного длин­ней пути, прой­ден­ного тобой, иди в пустыню». И обра­тите вни­ма­ние на слова Ангела, он назы­вает Зосиму совер­шен­ным уже, но пока­зы­вает, что путь к совер­шен­ству намного длин­ней, чем путь, кото­рый он прошёл с дет­ства до сих пор. Он сле­дует в мона­стырь, и когда его спра­ши­вают, кто он, он по при­чине извест­но­сти про­мол­чал и отве­тил, что явился сюда для своего спа­се­ния. Старец мона­стыря, увидев его сми­ре­ние и досто­ин­ство, принял его. В этом мона­стыре был обычай в начале Вели­кого Поста про­сить про­ще­ния друг у друга и ухо­дить в пустыню до Страст­ной Сед­мицы, когда все воз­вра­ща­лись и встре­чали Пасху вместе. И каждый совер­шен­ство­вался в пустыне в оди­но­че­стве, лишь перед взором Гос­пода. Пошёл и Зосима в пустыню и встре­чает там Марию Егип­тянку. Своей свя­то­стью Мария обра­щает его в пыль. Эта бывшая блуд­ница из Алек­сан­дрии, кото­рая теперь в молитве поды­ма­ется на два локтя над землёй, что она гово­рит ему? Она испо­ве­дует свою жизнь. Но насколько ужасна её испо­ведь, настолько пре­красно то, что мы видим теперь в святой Марии. Святой Зосима сми­рился зело, и пре­кло­няет колена перед ней. Про­чтите этот рас­сказ.

Кто же пока­зал этому самому зна­ме­ни­тому и совер­шен­ному в те вре­мена старцу тот путь, кото­рый ока­зался намного длин­ней его соб­ствен­ного пути? Алек­сан­дрий­ская блуд­ница. Это и есть боже­ствен­ные фило­ка­ли­че­ские исто­рии, и мы имеем мно­же­ство подоб­ных при­ме­ров, кото­рыми Гос­подь гово­рит нам: «Держи свой ум во аде и не отча­и­вайся».

И вы должны знать, что Гос­подь не запре­щает нам отча­и­ваться. Он гово­рит, что нет необ­хо­ди­мо­сти отча­и­ваться. У Гос­пода доста­точно сил, чтобы выве­сти нас из любого ада. Хри­стос до своего соше­ствия во ад сказал своим уче­ни­кам: «Мужай­тесь: Я побе­дил мир» (Ин. 16:33). И не только имеет силу выве­сти нас, но любовь Его желает этого. Любовь Его не может оста­вить нас в аду. Доста­точно нам не отча­и­ваться и наде­яться на Милость Божию. Доста­точно нам поло­житься на Волю Божию в самые тяжё­лые без­на­дёж­ные моменты. В этом смысле я пред­ла­гаю вам снова вспом­нить фразу Силу­ана: «Держи свой ум во аде и не отча­и­вайся».

«Дер­жать ум во аде» — это значит быть реа­ли­стом, знать, каков ты. «Но не отча­и­вайся» — не думай, что Гос­подь оста­вит тебя там. Любовь Гос­пода не может не слы­шать тебя, если ты Его молишь. Не может Гос­подь тебя оста­вить, если ты наде­ешься на Него, потому что Гос­подь благ. Это ска­зано для вершин отча­я­ния. А постольку, поскольку у нас нет подоб­ного чув­ства отча­я­ния, мы должны про­дол­жать дер­жать ум в аду, осуж­дать себя за свои грехи, испо­ве­до­ваться и делать всё то, что Гос­подь оста­вил нам для спа­се­ния. Всё выше­пе­ре­чис­лен­ное явля­ется фило­ка­ли­че­ской куль­ту­рой.

Изви­ните, что у меня всё раз­бро­сано и нет систе­ма­тич­но­сти. Но так, воз­можно, и лучше при­ни­мать то, что даёт Гос­подь, потому что систе­ма­ти­за­ция несёт на себе печать смерт­но­сти. Живое слово изли­ва­ется по-дру­гому.

Куль­ми­на­ция Фило­ка­лии есть выра­же­ние, есть фраза, данная Гос­по­дом свя­тому Силу­ану: «Держи свой ум во аде и не отча­и­вайся». Не суще­ствует кра­соты более совер­шен­ной, чем эта любовь Гос­пода, кото­рая не остав­ляет чело­века, каким бы греш­ным он ни был, как бы далёк ни был от Гос­пода. Даже больше. Сам Гос­подь делает всё для спа­се­ния чело­века. Сам Хри­стос взял на себя то самое про­кля­тие смерти, кото­рое принёс Адам через непо­слу­ша­ние и отпа­де­ния от Бога.

Со Хри­стом гово­рил он в Рай­ском Саду, Христа он отрёкся, вместо того, чтобы испо­ве­даться Ему, Тому, кото­рый обна­ру­жил его состо­я­ние. Бог спро­сил: «Адам, где ты»? И тот отве­тил: «Я был гол и спря­тался от тебя, потому что усты­дился». И тут Гос­подь, поняв, что сам Адам не в состо­я­нии пока­яться, Сам испо­ве­дует его. В пере­воде с гре­че­ского, «кто тебе воз­ве­стил, что ты гол? Не ел ли ты с дерева»…. Адам должен был отве­тить, как учит Святая Цер­ковь, — согре­шил, без­за­ко­но­вал пред Тобой — слова из Пока­ян­ного Канона Андрея Крит­ского. Адам не пока­ялся, что согре­шил, а сказал, что это сде­лала жена, кото­рую «Ты мне дал». В конеч­ном итоге он обви­нил Бога. Не созна­ёмся ли мы все себе в подоб­ном пове­де­нии?

Если бы мы ска­зали подоб­ные слова своему отцу по крови, то скорей всего полу­чили бы пару пощё­чин, и спать нас отпра­вили бы голод­ными. Но что делает Гос­подь? Молчит! Не тот ли самый это Гос­подь, кото­рый молчит сейчас перед своим созда­нием, чело­ве­ком, и будет мол­чать перед Пила­том? Это тот же самый Гос­подь, и та же самая любовь. И молчит перед Адамом, и не оправ­ды­ва­ется перед ним, как бы говоря: «Я, Гос­подь, грешен». Тогда Гос­подь берёт ответ­ствен­ность на себя и пыта­ется гово­рить с жен­щи­ной. Жен­щина под­дер­жи­вает муж­чину. И я хочу ска­зать, что если бы Адам тогда пока­ялся… Ведь сколь­кие из нас чув­ство­вали, уходя с испо­веди, хоть один раз в жизни, ощу­ще­ние лёг­ко­сти и полёта. Если бы Адам или хотя бы Ева пока­я­лась и стала бы для Адама тем, кем стала через 5000 лет Матерь Божия, тогда бы она, Ева, дей­стви­тельно стала бы матерь жизни, и Адам спасся бы через неё. Или бы Адам пока­ялся и испо­ве­дал свой грех, он бы не ока­зался на этой земле, а остался бы в Раю в ощу­ще­нии этого полёта. И если Адам обви­нил Гос­пода, как будто бы он прав, а Бог нет, то Гос­подь воз­ве­стил Адаму, каковы послед­ствия чело­ве­че­ской «правоты» и Божией «гре­хов­но­сти». В любом случае, когда один прав, а другой вино­ват, резуль­та­том будет разрыв. Резуль­та­том стало изгна­ние Адама из Рая, это было след­ствием его отказа от Гос­пода. Адам насле­до­вал про­кля­тие смерти, из кото­рого он уже не мог воз­вра­титься к Богу.

Пять тысяч лет Гос­подь ждал, пока на земле появи­лась чистая и совер­шен­ная душа, кото­рую он вселил в жен­ское суще­ство, чтобы через эту жен­щину вопло­титься и чтобы взять на себя то же про­кля­тие, кото­рое дал Адаму.

Ни один из сынов Адама, нося на себе печать смерти, не мог воз­ро­диться в пер­во­на­чаль­ное состо­я­ние. Это сделал Иисус Хри­стос, второй Адам — как назы­вает его апо­стол Павел — Своей Кровью, Своей Жерт­вой и Своим мол­ча­нием перед Пила­том, Своей молит­вой в Геф­си­ман­ском саду, в кото­рой он излил свою любовь к чело­ве­че­ству. Совер­шен­ный Чело­век стал Новым Адамом, явив совер­шен­ство и силу молитвы, посред­ством кото­рой был спасён Адам, наш пра­о­тец, живший за 5000 лет до Христа, и все, кто жил до нас, мы, и те, кто будут жить после нас. Молитва Гос­пода в Геф­си­ман­ском Саду есть та самая энер­гия, кото­рая суще­ствует во Все­лен­ной и спа­сает всех до послед­него. И после этой молитвы любовь к тому, кото­рый отрёкся от Него, как и каждый из нас отре­кался он Него, телес­ная жертва на Кресте, Его душа, спу­стив­ша­яся в ад и побе­див­шая его. Как гово­рит св. Иоанн Зла­то­уст, «ад ошибся, принял тело и наткнулся на Гос­пода».

Но Гос­подь побе­дил ад как чело­век с помо­щью Божьей Силы. Мы можем ска­зать себе «я не могу этого сде­лать, я не бог». Нет, но через молитву могу снис­кать Божью Силу, и ад моего бес­си­лия побеж­да­ется Силой Божией, кото­рую полу­чаю через молитву и Святые Таин­ства Церкви. Под Таин­ствами Церкви можно пони­мать не только те семь Таинств, но и Тайны, кото­рые имеют место в диа­логе между Богом и твоей душой.

Не это ли фило­ка­ли­че­ская любовь к кра­соте, любовь к врагам, ко всем тем, кто отрёкся от Него и соби­рался отречься, к тем, кото­рые соби­ра­лись с нена­ви­стью рас­пять его, к тем, кто истя­зал Его тело и пролил Его кровь! И что делает Гос­подь с этим самым Телом? Хри­стос гово­рит: «Берите и ешьте, это Тело Моё, кото­рое за вас пре­лом­ля­ется, во остав­ле­ние грехов». Какой же грех? Всего лишь рас­пя­тие на кресте. «Пейте все, это Кровь Моя Нового Завета, кото­рая за вас и за многих изли­ва­ется». Какой грех? Люди хотели про­лить кровь Христа.

А разве может суще­ство­вать Фило­ка­лий­ная Любовь более кра­си­вая, чем эта? С таким Гос­по­дом, кото­рый в каче­стве спа­се­ния исполь­зует саму смерть, на кото­рую и мы Его обре­каем, я вам задаю вопрос, кто может погиб­нуть? Может ли вообще суще­ство­вать поги­бель? И скажу, что можно отве­тить — нет. Гибель для чело­века не может суще­ство­вать. В таком любя­щем Гос­поде гибели быть не может. Можно ска­зать, что наше спа­се­ние гаран­ти­ро­вано.

Одна­жды один моло­дой чело­век спро­сил о такой гаран­тии, можно ли выбрать путь, где суще­ствует гаран­тия спа­се­ния? В первый момент я не знал, что ему отве­тить. Я поду­мал и сказал, что чело­век есть нечто намного боль­шее, чем то, что может быть огра­ни­чено поня­тием гаран­тия. Гаран­ти­ро­вать что-то в том смысле, в кото­ром мы пони­маем, озна­чает умень­шать чело­века до какого-то пред­мета, скажем, объ­екта. Это спа­се­ние, пода­ва­е­мое все­силь­ным и любя­щим Гос­по­дом, не может суще­ство­вать в форме гаран­тии, как мы это пони­маем.

Какова тайна, о кото­рой я говорю? Тайна вели­кая и страш­ная для нас — это реаль­ная сво­бода чело­века. Чело­век может в конце концов отка­заться от Гос­пода, создав­шего нас по Своему образу и подо­бию, как мы поём в погре­баль­ном чине (образ есмь неиз­ре­чен­ныя Твоея славы, аще и язвы ношу пре­гре­ше­ний). И если я явля­юсь обра­зом неиз­ре­чен­ной Его Славы, то Гос­подь не может быть чем-либо, что укла­ды­ва­ется в поня­тие гаран­тии, не может быть чем-то огра­ни­чен­ным.

Гос­подь желал бы, чтобы чело­век всё сми­ренно при­ни­мал от Бога. Если Гос­подь запо­ве­дал нам, доро­гие, сми­ре­ние, пой­мите — это для того, чтобы Он, Все­силь­ный Гос­подь, мог бы поз­во­лить Себе сми­риться перед нами. Ведь Иисус Хри­стос гово­рит: «Вы назы­ва­ете Меня Учи­те­лем и Гос­по­дом, и пра­вильно гово­рите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Гос­подь и Учи­тель, умыл ноги вам, то и вы должны умы­вать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам». (Ин. 13:13–15) Не это ли сми­ре­ние явля­ется фило­ка­ли­че­ским?

А Божие сми­ре­ние?! Когда Он творит чело­века Адама, настолько истин­ный образ и подо­бие творит Гос­подь, что перед сво­бо­дой Адама сам Все­силь­ный отсту­пает. Это явля­ется страш­ным для чело­века, что этот Гос­подь, к кото­рому часто взы­ва­ешь, а Его будто нет, взы­ва­ешь, как в пустыне, и не слышит тебя, этот Гос­подь, кото­рый создал чело­века обра­зом и подо­бием Божиим, — до конца сотво­рил его обра­зом и подо­бием. И Он Сам ува­жает в чело­веке эти черты схо­же­сти с Собой.

Сво­бода, кото­рой обла­дает чело­век, и мысль ведёт меня вот к чему: если поги­бель ещё воз­можна чело­веку — она напря­мую свя­зана с этой сво­бо­дой божьего тво­ре­ния, кото­рую ува­жает Все­силь­ный Гос­подь и от кото­рой мы можем отка­заться. И часто в исто­рии мы видим отвер­же­ние Гос­пода, вплоть до того, когда Гос­подь гово­рит: «Если бы Я не сотво­рил между ними дел, каких никто другой не делал, то не имели бы греха; а теперь и видели, и воз­не­на­ви­дели и Меня и Отца Моего» (Ин. 15:24). Заметьте, гос­подь про­из­но­сит это страш­ное слово «теперь». В нашей сво­боде этих вещей мы должны избе­гать.

Фило­ка­ли­че­ская куль­тура состоит в том, как мы должны исполь­зо­вать свою сво­боду, — ко спа­се­нию. Ведь если имеем силу в своей сво­боде отверг­нуть или при­нять Гос­пода Все­силь­ного, тем более имеем силу стать подоб­ными Все­силь­ному, кото­рый явля­ется Запо­ве­дью для нас, Запо­ве­дью стать такими, как Он.

И ещё о сво­боде, по поводу этого диа­лога между Богом и чело­ве­ком… Я гово­рил о Запо­ве­дях Божиих, заметьте, что я назвал их именно Запо­ве­дями, потому что это, с одной сто­роны, высший авто­ри­тет, это Сам Гос­подь, кото­рый к нам обра­ща­ется; с другой сто­роны, если бы мы жили так, как в той англий­ской посло­вице, любовь наша не могла бы ничего дру­гого, как при­нять самое малое жела­ние нашего Бога как запо­ведь. Если жела­ешь чего-то, Гос­поди, — это запо­ведь для меня.

Когда Ангел при­хо­дит к Божьей Матери и гово­рит ей: «Ты будешь той, от кото­рой родится Сын Божий и станет Сыном Чело­ве­че­ским через тебя…» — я пере­фра­зи­ро­вал, вы знаете, о чём я говорю, — и когда Божья Матерь вни­ма­тельно изу­чает, Ангел ли это или иску­ше­ние ей, и, убе­див­шись, что это Ангел Божий, отве­чает: «Се, Раба Гос­подня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1:38).

Вот её реак­ция — если это от Гос­пода, то слово Гос­пода для меня запо­ведь. В завер­ше­нии хотел бы кос­нуться ещё одного аспекта отно­си­тельно Запо­ве­дей Божиих. Я сказал, что Запо­ведь Божья — это откро­ве­ние о Боже­ствен­ной Жизни. Гос­подь гово­рил: «Смот­рите, не пре­зи­райте ни одного из малых сих…» (Мф. 18:10), значит, и Гос­подь не пре­зи­рает никого из малых сих. Гос­подь гово­рит «Не судите», значит, и Он не судит. И Гос­подь гово­рит: «Ибо Я пришёл не судить мир, но спасти мир» (Ин. 12:47).

Мне хочется ска­зать, вот, в духе подоб­ной фило­ка­ли­че­ской Любви Божией, разу­ме­ется, Он может судить нас. Но Гос­подь не мир­ской судья, мы гово­рим о непред­взя­том судье в наших молит­вах. Т. е. мы не можем дать Ему взятку, потому что Он знает всё, Он может всё, и мы ни в чём не можем Его обма­нуть.

Братья и сёстры, не обма­ны­вай­тесь, выкуп уже запла­чен, выкуп — это Судья, кровь Его — это плата, кото­рой Он сам Себя обма­ны­вает в любви Своей к нам, для нашего же спа­се­ния. Именно поэтому грешно отречься от такого Бога.

Хотел бы ска­зать ещё одну вещь о грехе. Не нужно пони­мать грех объ­ек­тивно, т. е. пред­метно, как какое-то несо­вер­шен­ство или как нару­ше­ние какого-то согла­ше­ния. Грех для хри­сти­ан­ского созна­ния всегда явля­ется ране­нием Любви. Если Гос­подь не любил бы нас, всё, что бы мы ни делали, не было бы грехом, самое боль­шее — это было бы несо­вер­шен­ством.

Но воз­вра­щусь к Запо­веди Божией, Запо­веди, через кото­рую Гос­подь желает сде­лать нас пол­но­стью подоб­ными Ему. Про­стите, вер­нусь к своим преды­ду­щим словам. Когда Гос­подь сотво­рил чело­века и сказал: «Сотво­рим чело­века по образу Нашему, по подо­бию Нашему» (Быт. 1:26)… Две вещи: образ и подо­бие… Образ — есть нечто, что запе­чат­лёно в нашей при­роде, это раз­ница между чело­ве­ком и дру­гими живот­ными, иначе, био­ло­ги­че­ски мы были бы такими же живот­ными, может, чуть куль­тур­нее. Но истин­ная раз­ница между чело­ве­ком и живот­ным в том, что чело­век носит на себе образ Божий, кото­рый про­яв­ля­ется по-раз­ному. Самым оче­вид­ным, воз­можно, явля­ется чело­ве­че­ский раци­о­на­лизм. И важно, что именно этот образ имеет в себе тот потен­циал, кото­рого нет у живот­ных, т. е. потен­циал обо­жеств­ле­ния. Обо­жеств­ле­ние — это дости­же­ние этого сход­ства, как гово­рил отец Софро­ний, т. е. вся Фило­ка­лия до пол­ного сход­ства. Чело­век ста­но­вится через Запо­веди Гос­подни богом, схожим со своим Созда­те­лем до иден­тич­но­сти. Отец Софро­ний имел дер­зость это гово­рить.

Понятно, что чело­век всегда оста­ётся тво­ре­нием, а Гос­подь нетва­рен. Это момент, кото­рый чело­век нико­гда не сможет раз­де­лить с Гос­по­дом, мы нико­гда не станем нетвар­ными. Это Боже­ствен­ное Состо­я­ние не при­над­ле­жит нам. Но сотво­рён­ные, как гово­рил отец Софро­ний, мы ста­но­вимся подобны Без­на­чаль­ному, потому что Жизнь, кото­рая живёт в спа­сён­ном чело­веке, — Боже­ствен­ная Жизнь, кото­рая не только не имеет конца, но и начала. Именно до этих пор ста­но­вимся иден­тичны Богу, и хотя мы тво­ре­ния — ста­но­вимся как нетвар­ные.

Всё это через Запо­веди Божии. В конце концов, что такое Божья Запо­ведь, что такое Слово Божие, откры­ва­ю­щее мне саму Его Боже­ствен­ную Жизнь, саму Его Боже­ствен­ную Веч­ность? И не только откры­вает мне, но откры­вает, чтобы поде­литься со мной, чтобы в обще­нии со мной помочь мне стать таким, как Он, до пол­ного сход­ства. Я говорю вам, чем явля­ются Божьи Запо­веди — это испо­ведь Бога Адаму. И наде­юсь, что, поняв это, вы будете пере­жи­вать свою испо­ведь чуть глубже, по-дру­гому.

Чело­век испо­ве­ду­ется Гос­поду. Что я могу испо­ве­дать Гос­поду? Что я могу открыть Гос­поду, кроме того, что Он уже знает? Для меня испо­ведь — это в боль­шей мере осо­зна­ние того, что я есть. Но когда испо­ве­ду­юсь Гос­поду, не могу испо­ве­дать ничего дру­гого, кроме нена­ви­сти, и это то, что при­ни­мает Гос­подь. Когда Гос­подь испо­ве­дует мне Его Пред­веч­ную Славу, неска­зан­ную Славу, образ кото­рой ношу и подо­бием кото­рой должен стать, — это и есть Фило­ка­лия.

Пой­мите, почему я говорю, что Фило­ка­лия — един­ствен­ное достой­ное тер­мина «куль­тура». Вот что достойно того, что бы мы раз­ви­вали в себе. Всё осталь­ное закан­чи­ва­ется моги­лой.

Вот я вспом­нил об одном камен­щике, с кото­рым много лет рабо­тал вместе в мона­стыре в Англии. Чело­век очень про­стой, но с осо­бен­ной душой, одна­жды он рас­ска­зал о своём раз­го­воре с под­соб­ни­ком. Под­соб­ник был моло­дым чело­ве­ком своего вре­мени, тяго­те­ю­щим к благам и богат­ствам мира сего. Видя, как искусно и доб­ро­со­вестно выпол­няет работу его стар­ший това­рищ, парень гово­рит: «Слушай, Боб, ты мог бы зара­ба­ты­вать намного больше денег, чем сейчас, будучи камен­щи­ком». Тот же отве­тил: «Я не хочу быть самым бога­тым чело­ве­ком на клад­бище».

И скажу, что всякая другая куль­тура закан­чи­ва­ется клад­би­щем. Хочешь быть самым куль­тур­ным и вели­ким чело­ве­ком на клад­бище? Самым бога­тым, име­ю­щим самое впе­чат­ля­ю­щее над­гро­бие? Вспом­ните рас­сказ, это не рас­сказ, а притча о бога­том и Лазаре. Бедный Лазарь, про­ся­щий у дверей богача, и бога­тый, окру­жён­ный всеми бла­гами мира. Важно, что Гос­подь не назы­вает богача по имени, а бед­ного зовёт Лаза­рем. Почему для Бога важно это имя? Этот бедняк был нищ, телесно болен, но в сердце своём имел Гос­пода, и Гос­подь забо­тился о нём. А что далее? Умер Лазарь, и ангелы, заметьте, пер­выми здесь упо­ми­на­ются ангелы, воз­несли его на Лоно Авра­амово, куда попа­дали все пра­вед­ные, потому что Рай ещё не был заво­ё­ван. И Авраам, кото­рый в вере своей пред­ви­дел окон­ча­тель­ное спа­се­ние, стал уте­ше­нием пра­вед­ных после смерти. Ангелы воз­но­сят Лазаря на Лоно Авра­амово для уте­ше­ния до Вос­кре­се­ния Хри­стова.

И про­дол­жает Гос­подь притчу, говоря: «Умер и богач, и похо­ро­нили его» (Лк. 16:22). Первое слово — похо­ро­нили. Почему? Этим он зани­мался всю жизнь, жил тще­славно и погре­бён был очень тор­же­ственно, чтобы быть самым-самым на клад­бище.

Фило­ка­лия для нас — это куль­тура, где нача­лом явля­ется могила. Вот что я сейчас скажу каса­тельно совре­мен­ных тех­но­ло­гий — бал­ли­стики. Гово­рил мне один чело­век в Англии: чело­век подо­бен ракете, име­ю­щей три стадии. Знаете, одна часть ракеты выхо­дит из атмо­сферы земли, другая пере­се­кает про­стран­ство, а третья при­зем­ля­ется где-то на Луне или Марсе. Любо­пыт­ное срав­не­ние с тем, что создано Гос­по­дом.

Но чело­век нико­гда не выйдет из образа Божьего тво­ре­ния. Чело­век таков же. Выйдя из небы­тия, чело­век по зову Божьему все­ля­ется во чрево матери для путе­ше­ствия в тече­ние девяти меся­цев, во время кото­рых совер­шен­ству­ется. Час за часом при­бав­ля­ются новые клетки, затем в тече­ние 7–9 меся­цев плод созре­вает (многие рож­да­ются в семи­ме­сяч­ном воз­расте, но лучше ещё два месяца оста­ваться во чреве для пол­ного созре­ва­ния). Затем чело­век уми­рает для жизни во чреве матери и пере­хо­дит в неиз­вест­ный ему мир. Он входит в эту долину плача с рыда­нием, а мать в болезни родов. И всё-таки, несмотря на боли и стра­да­ния, рож­де­ние — это всегда радость. Ведь и Хри­стос гово­рит: «Жен­щина, когда рож­дает, терпит скорбь, потому что пришёл час её; но когда родит мла­денца, уже не помнит скорби от радо­сти, потому что родился чело­век в мир» (Ин. 16:21).

Чело­век про­хо­дит через смерть, потому что не может остаться во чреве матери, чтобы жить там дальше, — но хотел бы. И почему бы и не хотеть? Там нам было хорошо, нас кор­мили бес­платно и мы не опла­чи­вали жильё, не было голов­ной боли о необ­хо­ди­мо­сти обу­чаться и пере­жи­вать напря­же­ние экза­ме­нов. Почему мы не оста­лись там? Потому что если бы оста­лись, то умерла бы мать, и мы тоже.

Та же самая вещь про­ис­хо­дит, когда чело­ве­че­ская мысль и его жизнь дефи­ло­ка­ли­зу­ется. То есть когда чело­ве­че­ская мысль оста­ётся здесь, в этом мире, закан­чи­ва­ю­щемся моги­лой и клад­би­щем. Что-то уми­рает в таком чело­веке, и Цер­ковь-Мать, кото­рая ведёт нас к Веч­но­сти, в какой-то мере уми­рает в нём.

Воз­вра­щусь к тому самому нашему пер­вому рож­де­нию в этот мир. Пере­хо­дим от тьмы к свету, от бес­со­зна­тель­ного состо­я­нию к осо­знан­ному. Мы более осо­знаём свою жизнь, чем во чреве матери, пере­хо­дим из водной среды к воз­духу. Что такое воздух? Это рас­пы­лён­ная жид­кость. Пере­хо­дим от оди­но­че­ства, потому что даже если бы мы были близ­не­цами, делили чрево матери с братом или сест­рой, — сколько бы мы могли с ними общаться? И пере­хо­дим к свету этой жизни, к обще­нию. Здесь у нас могут быть друзья. Вот сейчас нас здесь несколько сот чело­век, и мы не можем в полной мере делиться своими пере­жи­ва­ни­ями, надеж­дами, разо­ча­ро­ва­ни­ями. То же про­ис­хо­дит и в смерти. Пере­хо­дим от этого света к дру­гому, рядом с кото­рым наше солнце ста­но­вится тьмой, пере­хо­дим от рас­пы­лён­ной жид­ко­сти, то есть воз­духа, в дух. Что мы делаем с воз­ду­хом? Мы его вды­хаем. А слово вды­хаем, про­ис­хо­дит от слова дух. В смерти мы пере­хо­дим в дух, в каком-то смысле то же дей­ствие, как и тогда, когда жид­кость ста­но­вится рас­пы­лён­ной, то есть воз­ду­хом, кото­рым дышим. Сейчас же — прямо в дух, мы не дышим, а уже нахо­димся в духе, явля­емся духом. Тело наше по Вос­кре­се­нии будет оду­хо­тво­рено. Пере­хо­дим от жизни, где можно раз­де­лить обще­ние с другом, двумя, деся­тью, но когда уже десять…

И вот ещё одна англий­ская пого­ворка:

— Двое — это ком­па­ния

— Трое — уже толпа.

Более трёх — это уже избы­ток. Вот вас здесь много сейчас, знаю, что многие хотели бы лично позна­ко­миться со мной, многие из вас про­сили моего лич­ного бла­го­сло­ве­ния по дороге сюда. И я с каждым из вас хотел бы позна­ко­миться, но я один в наших земных усло­виях, а вас несколько сот. И я прошу, не ищите меня, оставьте меня в моём земном уеди­не­нии, оставьте мне это уеди­не­ние, где мой долг молиться и слу­жить, сколько поло­жит мне Гос­подь.

В этом году я был пере­гру­жен визи­тами, это было выше моих сил, и, может быть, не будучи пере­гру­жен­ным, я смогу чаще выхо­дить и видеться с вами. Но о чём я хотел ска­зать парал­лельно моей жалобе? При пре­вы­ше­нии какого-то опре­де­лён­ного числа уже нет обще­ния. Вот мы не можем общаться друг с другом сейчас по-дру­гому, как только таким обра­зом, так как нас здесь несколько сот. А в Веч­но­сти будет не так. В Веч­но­сти мы будем не толпой, а Единым Чело­ве­ком. Как это будет, я не знаю, но мы знаем это дог­ма­ти­че­ски. Потому что Гос­подь в трёх лицах явля­ется Еди­но­сущ­ным, и мы — мно­же­ство, толпа, будем одним Адамом. Вот что важно.

Пой­мите, мы пере­хо­дим со смер­тью от одного света к дру­гому, окон­ча­тель­ному, боже­ствен­ному, веч­ному, обра­зом кото­рого явля­ется наше солнце, причём обра­зом очень слабым. Так и обще­ние. Там мы будем обла­дать полным обще­нием, исчер­пы­ва­ю­щим в срав­не­нии с обще­нием сейчас, кото­рое, конечно, больше, чем во чреве матери.

Созна­ние… Какое созна­ние мы имели во чреве матери в срав­не­нии с насто­я­щим? Каким созна­нием мы будем обла­дать тогда? И вот в книге отца Софро­ния «Старец Силуан» он гово­рит где-то: «Что мы назо­вём духов­ной жизнью? Назо­вём сверх­со­зна­тель­ное». Он не удо­вле­тво­рён этим тер­ми­ном и про­дол­жает объ­яс­нять. Но меня это пора­зило потому, что это пере­фра­зи­ро­ва­ние тер­мина из пси­хо­ло­гии — под­со­зна­тель­ное. Суще­ствует в нас что-то под­со­зна­тель­ное, кото­рое ста­но­виться всё более осо­знан­ным в этой жизни (Между прочим, в этом роль испо­веди, когда мы осо­знаём. Уви­деть… Осо­знать — значит уви­деть, уви­деть умом, а это тоже зрение). И пере­хо­дим от осо­зна­ния к тому, что наш фило­ка­ли­че­ский отец Софро­ний назы­вает сверх­со­зна­тель­ным по отно­ше­нию к тому, что мы назы­ваем созна­тель­ным в нашем мире.

Таким обра­зом, чело­век подо­бен ракете в трёх ста­диях. Первая стадия — опло­до­тво­ре­ние в смысле при­хода в этот мир. Вторая стадия про­ис­хо­дит сейчас и тоже явля­ется опло­до­тво­ре­нием, но духов­ным, а не телес­ным, то есть не меха­ни­че­ским, когда авто­ма­тично, момент за момен­том, минута за мину­той появ­ля­ются новые клетки. Сейчас наше опло­до­тво­ре­ние — это диалог, иногда скры­тый для нас самих, иногда созна­тель­ный с Богом, кото­рый мы должны делать всё более осо­знан­ным. Столько раз, сколько Гос­подь, Дух Гос­по­день, Сам или через святых и анге­лов пред­ла­гает нам что-либо, и моя душа любит и желает Его — это рав­но­значно новой клетке для буду­щей жизни. Если эта работа про­ис­хо­дит созна­тельно, тогда появ­ля­ется та куль­тура, кото­рую я назы­ваю Фило­ка­лия, и тогда появ­ля­ется молитва, о кото­рой святой Павел гово­рит: «Ибо мы не знаем, о чём молиться…» (Рим. 8:26). Дух Божий помо­гает нам тай­ными воз­ды­ха­ни­ями, когда мы, может, сами не знаем, что у нас болит и что необ­хо­димо.

Наш Творец знает, чего мы хотим, как мать пони­мает своё ново­рож­дён­ное дитя. Меня часто удив­ляло, когда я наблю­дал моло­дых мам с ребён­ком на руках. Ребё­нок играл и в какой-то момент начи­нал пла­кать. Мать гово­рила: ясно, он голо­ден, и ухо­дила кор­мить его. Вскоре ребё­нок вновь плакал, а мать гово­рила: видно, у него что-то болит. Она пере­во­ра­чи­вает малыша, и он успо­ка­и­ва­ется. Затем, когда он снова плачет, мать гово­рит: а, он каприз­ни­чает. О мать, откуда ты можешь это знать? Сейчас, когда я стал духов­ни­ком, я лучше пони­маю мать, потому что сам в каком-то смысле стал мате­рью. Гос­подь даёт матери инту­и­цию для пони­ма­ния, т. к. ребё­нок ничего дру­гого, кроме плача, не скажет — и мать знает, что делать. Ей нет необ­хо­ди­мо­сти полу­чать от ребёнка фило­соф­ские настав­ле­ния к дей­ствию.

Гос­подь, кото­рый всё создал, изоб­рёл мать, Он более мать, чем кто-либо. И наши тайные воз­ды­ха­ния, и не только воз­ды­ха­ния слышит Гос­подь, сла­гает их у Себя и отве­чает нам. Фило­ка­лия в том, чтобы мы обла­дали этими тай­ными созна­тель­ными воз­ды­ха­ни­ями, осо­зна­вая их всё более и более. И я бы этим закон­чил.

Я гово­рил вна­чале, что все службы, кото­рые нам дала наша Цер­ковь: каноны, ака­фи­сты, молебны — все пре­красны, и вер­шина нашей куль­туры — литур­гия, где мы встре­ча­емся с самим Гос­по­дом. Сам Хри­стос в виде Тела и Крови, кото­рые мы при­несли в жертву и кото­рые Он нам пре­по­даёт, чтобы нам изба­виться от греха при­не­се­ния Его в жертву.

Все молитвы достойны, но в ракурсе Фило­ка­лии я хотел бы пред­ло­жить вам самую про­стую молитву, кото­рая может и должна стать нашим посто­ян­ным состо­я­нием. Когда я сказал подоб­ную фразу на одной встрече с моло­дё­жью в Англии, одна жен­щина спро­сила: но как же мне молиться, я не знаю, как мне молиться? И мне пришёл этот ответ, кото­рый говорю и вам. Я сказал: так скажи об этом Гос­поду и возьми от Него молитву. Не знаешь, как молиться? Скажи Гос­поду: не знаю, как молиться, Ты сам мне об этом скажи. И на этом при­мере про­дол­жайте и вы.

Вчера я гово­рил кому-то о раз­нице между молит­вой и ропо­том. В роп­та­нии мы остав­ляем Гос­пода вовне, а если бы роп­тали, не говоря, почему так или эдак — это была бы уже молитва. Может, Гос­подь уми­ро­тво­рит твоё боля­щее сердце, из-за кото­рого ты роп­щешь и гре­шишь и тогда смо­жешь ска­зать Гос­поду: спа­сибо, Гос­поди, прости, что роптал тогда, но бла­го­дарю, что уми­ро­тво­рил меня. И дей­ствуйте так. Нет, пожа­луй, я закончу другим.

Вот что ещё хотел я рас­ска­зать вам в этот вечер. В одном слове, кото­рое гово­рил отец Софро­ний в мона­стыре, он рас­ска­зы­вал об одной вещи, о кото­рой и раньше много раз повест­во­вал. Он был при­зна­те­лен Гос­поду, что познал послед­ний период Церкви, т. е. Вели­кую Молитву в пустыне.

Встре­тив свя­того Силу­ана, он вошёл в то, что назы­ва­ется молит­вой за весь мир, кото­рая не явля­ется лишь фразой «Гос­поди, спаси весь мир», но это состо­я­ние, в кото­рое чело­век входит по мере своих воз­мож­но­стей и пере­жи­вает то, что пере­жи­вает Хри­стос в Геф­си­ма­нии. Он носит в своей молитве боль всего чело­ве­че­ства от Адама до тех, кто будет после Непри­знан­ного, кото­рого воз­же­лали Силуан, Софро­ний, Иосиф, Мака­рий Вели­кий. Телесно они Его не познали, и мы не познаем нико­гда. Мы нахо­димся в миру, о кото­ром моли­лись Силуан и Софро­ний и все неупо­мя­ну­тые отцы-фило­ка­ли­сты. Мы часть этого мира, и роди­лись в окру­же­нии энер­гий этих молитв, кото­рые тоже часть этого мира. Но, воз­вра­ща­ясь к молитве за весь мир…

Отец Софро­ний очень напря­жённо пере­жи­вал эту молитву, живя семь лет в пустыне в одной из пещер Афона во время второй миро­вой войны. Ему уже была зна­кома тра­ге­дия первой миро­вой войны, когда он был моло­дым худож­ни­ком, сейчас же это был духовно созрев­ший монах. Сейчас его молитва была воз­жи­га­ема отча­я­нием и болью мира, кото­рые он знал и носил в своей пустыне. И рас­ска­зы­вал он нам ещё много подроб­но­стей о своей молитве за мир во время войны.

Сейчас же отец Софро­ний бла­го­да­рил Гос­пода, что познал и участ­во­вал в этом послед­нем пери­оде Вели­кой Молитвы Церкви, что Гос­подь дал ему познать послед­ние моменты фило­ка­ли­че­ского пери­ода Церкви. И я хотел бы пере­дать вам эти его слова, потому что эти мысли отец Софро­ний выска­зы­вал и раньше, но нико­гда в подоб­ной форме. Меня потряс и пора­зил этот взгляд.

Исто­рия Церкви раз­де­ля­ется, насколько мы знаем, на три пери­ода. Первый — период муче­ни­че­ства, кото­рый закан­чи­ва­ется Кон­стан­ти­ном Вели­ким. От Кон­стан­тина до послед­них отцов-фило­ка­ли­стов, кото­рых я пере­чис­лил выше — второй, фило­ка­ли­че­ский период, т. е. Вели­кая Куль­тура Адама, Вели­кая Цер­ков­ная Куль­тура. Третий период, в кото­ром нахо­димся мы сейчас, — период конца, эсха­то­ло­ги­че­ский период.

В эпоху, в кото­рой мы живём, мы уже не можем ожи­дать внеш­них про­яв­ле­ний фило­ка­ли­че­ской куль­туры. Мир, где мы живём, не поз­во­ляют нам осу­ще­ствить эту куль­туру в её земных усло­виях. Но суть куль­туры оста­ётся. Может, и для этого я рас­ска­зал вам о той про­стой молитве.

Отно­си­тельно сего­дняш­ней реаль­но­сти, если вы не можете овла­деть этой молит­вой, посто­ян­ной Иису­со­вой Молит­вой, можно достиг­нуть её другим путём. В любой момент, где бы ты ни был, что бы с тобой ни слу­чи­лось — ты можешь ска­зать: «Гос­поди!» И будь уверен, что Гос­подь не только слышит, но и при­ни­мает. Но пойми, что хочешь ска­зать более чем ты сам пони­ма­ешь. Хотел бы пред­ло­жить вам и это как эле­мент фило­ка­ли­че­ской куль­туры.

Самым важным для нас должно оста­ваться при­зы­ва­ние Гос­пода. При­зы­ва­ние Его Имени в любой форме, в любых усло­виях, даже в мело­чах. Увидев трам­вай, скажи: «Гос­поди, дай мне на него успеть»; а сев в него, скажи: «Гос­поди, спа­сибо». Не забы­вай бла­го­да­рить Гос­пода. Один отец гово­рил, что в минуту, когда чело­век бла­го­да­рит Гос­пода за дар, это ста­но­вится его даром. Напри­мер, в один из дней ты почув­ство­вал любовь к ближ­нему более, чем когда-либо, побла­го­дари Гос­пода, и оста­нешься с этой любо­вью. Если Гос­подь, как мы ска­зали, вна­чале, в молитве к Духу Свя­тому «везде Сый и вся испол­няяй», то насколько далеко от нас сейчас этот Гос­подь? И если «везде Сый и вся испол­няяй», то давайте вос­поль­зу­емся.

Чтобы пови­дать своего духов­ника, нужно прийти к нему или хотя бы позво­нить. С Богом это ни к чему. Падая, не дай, Бог, с крыши, можешь ска­зать, не доле­тев до тро­туара, «Гос­поди» — и, воз­можно, оста­нешься цел. Как в одной исто­рии, воз­можно, реаль­ной, когда один чело­век упал с небо­скрёба в Аме­рике. Пока он летел на землю, про­ез­жал гру­зо­вик с мат­ра­цами, и он спасся. И даже если это неправ­ди­вая исто­рия, она типична для того, кто молится. Этим, веро­ятно, закон­чим сего­дняш­ний вечер.

И когда гово­рите «Гос­поди», вспо­ми­ная обо мне, я при­зна­те­лен, что вспо­ми­на­ете меня. И даже если не назы­ва­ете моего имени, я тоже в числе тех, о ком вы моли­тесь. Я ношу боли, кото­рые вы носите, а значит, моли­тесь и за меня, даже если не дела­ете это осо­знанно. Я же созна­тельно прошу оста­вить мне моё уеди­не­ние, чтобы я мог поми­нать вас по имени или нет, как могу, как знаю, и да даст нам Гос­подь, как гово­рил отец Клеопа, встре­титься у ворот Рая. Потому что после этой встречи уже не будет ника­кого рас­ста­ва­ния. Там не будет ни боли, ни грусти, ни сожа­ле­ния, как ска­зано в Апо­ка­лип­сисе: «Се, творю всё новое» (Откр. 21:5). И то новое, что творит Гос­подь, — вечно, потому что Его Цар­ство вечное, и там да ока­жемся. Хочу доба­вить, так как не обла­даю такой верой, как отец Клеопа: «Встре­тимся у ворот Рая, но по рай­скую сто­рону».

Вопросы

1. Каковы иску­ше­ния для начи­на­ю­щего исих­а­ста, прак­ти­ку­ю­щего такой образ жизни?

Если под словом «исих­аст» под­ра­зу­ме­ва­ется кто-то, живу­щий в оди­но­че­стве, может, самое боль­шое иску­ше­ние — это то, что известно каж­дому чело­веку, что назы­ва­ется тоска от оди­но­че­ства. Все наши пси­хо­ло­ги­че­ские пред­став­ле­ния в реаль­но­сти явля­ются душев­ным состо­я­нием; если пере­жи­ваем на пси­хо­ло­ги­че­ском уровне, то ещё не ясно наше душев­ное состо­я­ние. Что слу­ча­ется при этой тоске? То, что чело­век стра­дает тем, что фило­ка­ли­че­ские отцы назы­вают гре­че­ским «акиди́я». Я пере­веду это как нера­де­ние (без­за­бот­ность), потому что «а» — это “не”, а «кидия» — это “забота”. Отец Софро­ний объ­яс­нял этот термин так: это отсут­ствие заботы, отсут­ствие ощу­ще­ния веч­ного, и тогда без Бога, без надежды эта жизнь может стать настолько пустой, настолько страшно уто­ми­тель­ной, что иску­ше­ние может дове­сти до само­убий­ства. Это нера­де­ние, как его пере­жи­вали пустын­ники, гово­рил отец Софро­ний, дохо­дило до того, что каза­лось, солнце не пере­дви­га­ется по небу, а оста­но­ви­лось давно и нико­гда не сдви­нется больше, что время оста­но­ви­лось. Фило­ка­ли­сты гово­рят, что «акиди́я» пере­во­дится по-раз­ному: как скука, лень, празд­ность — но это состо­я­ние, когда нет ничего устра­ша­ю­щего, что бы тебя потрясло. Это — ничто, кото­рое может при­ве­сти к само­убий­ству.

Подоб­ное состо­я­ние очень рас­про­стра­нено в наши дни, и не только в пусты­нях. Из-за стра­да­ний нашей жизни чело­век пре­не­бре­гает ею. Если хотите, это состо­я­ние само­убийцы: «К чему вся эта жизнь?». Если чело­век созна­тельно счи­тает, что родился только, чтобы познать смерть, и ничего дру­гого нет, веч­ность — только вымы­сел, Бог — абстрак­ция, то, может, это самое боль­шое иску­ше­ние. Но конечно, есть и другие, и осо­бенно в таких состо­я­ниях, когда исих­аст не имеет доста­точно опыта, чтобы пере­жи­вать те самые слова (помните: «Держи ум во аде и не отча­и­вайся»), воз­можно, что подвиж­ник не выдер­жит пустыни и с ним может слу­читься всё, что угодно.

Так же из-за нашей непод­го­тов­лен­но­сти воз­ни­кают образы. Мы не заме­чаем, как много пере­жи­ваем в вооб­ра­же­нии. Гово­рит чело­век: «Мне пришла мысль». Поду­майте, что значит «мне пришла мысль», откуда, что есть эта мысль, кото­рая пришла вам? Отец Софро­ний гово­рил: «Каждый помы­сел есть дух». И у нас есть мысли, и они явля­ются духом. Но наши мысли, чаще всего, — это наши мнения, ощу­ще­ния, что-то поверх­ност­ное. А когда при­хо­дит к тебе помы­сел, идея, иногда виде­ние — это дух.

Если дух — Гос­подь, или это от Гос­пода — это Дух Живо­тво­ря­щий. А если при­хо­дя­щая мысль при­во­дит тебя в отча­я­ние, вызы­вает неве­рие или рас­ша­ты­вает твои основы, вызы­вает панику, ощу­ще­ние безыс­ход­но­сти, мрака — это мысль от духа, чуж­дого Богу, от духа-убийцы. И если хотите — фило­ка­ли­че­ский тест: духов­ная рас­шиф­ровка, раз­ли­че­ние духов, про­ис­хо­дит таким обра­зом: смотри не на то, что пред­ла­гает помы­сел, а каково его дей­ствие на твою душу. Мы не при­выкли к этому. К нам при­хо­дит мысль, и мы при­выкли с дет­ства, так нас учили, про­ду­мы­вать в своих мыслях всё, что нам при­хо­дит. Если мы поймём, а мы поймём одна­жды, сколько дья­воль­ских мыслей мы пере­ду­мы­вали в своё время, то пора­зимся, как ещё Гос­поду уда­лось сохра­нить нам жизнь. Потому что всё из того, что мы про­ду­мы­вали в своих мыслях, не зная при­роды помысла, но про­ду­мы­вая мате­рию мысли, кото­рая если явля­ется дья­воль­ской, то обя­за­тельно без­на­дёжна и смер­тельна, то когда увидим, что Гос­подь сохра­нил нас, то навер­няка пора­зимся. Часть фило­ка­ли­че­ской куль­туры, кото­рая может быть наи­важ­ней­шей — духов­ность: это не анализ мате­рии помыс­лов, а через молитву позна­ние про­ис­хож­де­ния помысла. Сейчас я отвлёкся от вопроса, но мне хоте­лось очень ска­зать вам и об этом.

Важно знать про­ис­хож­де­ние помысла, потому что мысль от Гос­пода при­но­сит какой-то мир, даже если эта мысль тебя осуж­дает, она подаёт мир или какую-то надежду, что-то к твоему спа­се­нию. Если обна­ру­жи­ва­ете помыслы сомни­тель­ные, кото­рые мучают Вас, вызы­вают панику, осо­бенно если духов­ники обна­ру­жи­вают их в молитве — не сле­дует бесе­до­вать с ними, пре­не­бре­жи­тельно отвер­гайте их. Мир тьмы не должен быть миром устра­ша­ю­щим нас, потому что Гос­подь все­си­лен. Это мир, с кото­рым у нас нет ничего общего, а лишь полное пре­не­бре­же­ние им.

2. Святые отцы, осо­бенно св. Игна­тий Брян­ча­ни­нов, гово­рят нам, что в наши дни иси­хазм не имеет уже той духов­ной силы. Если исих­аст не имеет своего старца рядом, то как он может испра­виться тогда, когда пал, и как может понять, что это слу­чи­лось с ним? Вы счи­та­ете, что в наши дни можно гово­рить об иси­хазме? Разве сего­дняш­ний исих­аст пере­жи­вает с той же силой Божьи откро­ве­ния и вос­хо­дит к хри­сти­ан­скому бытию первых веков?

Отвечу вам снова в смысле «держи ум во аде и не отча­и­вайся». Первая часть — «держи ум во аде…» — нет, уже не воз­можна. Если вре­мена Брян­ча­ни­нова — это период не более 50 лет после рас­цвета иси­хазма, то мы уже имеем 150 лет гре­хов­но­сти, две миро­вые войны (отец Софро­ний назы­вал их миро­выми бра­то­убий­ствами). Отец Софро­ний гово­рил, что после первой миро­вой войны был взят с земли мир и отча­я­ние оку­тало всю землю, исчезло чув­ство спо­кой­ствия в мире. В то время ему было 18 лет, он не был ребён­ком и осо­зна­вал жизнь. Когда он услы­шал слова свя­того Силу­ана «держи ум твой во аде и не отча­и­вайся», то почув­ство­вал со всей силой, что это слово Божие, данное для нашего мира, пре­бы­ва­ю­щего в отча­я­нии.

Он бежал из России во Фран­цию и там, по его словам, позна­ко­мился с Фран­цией, празд­ну­ю­щей победу после войны. И отча­я­ние, кото­рое отме­чала эта празд­ну­ю­щая Фран­ция, было потря­са­ю­щим. После второй миро­вой войны атмо­сфера в мире была ещё хуже, и он часто повто­рял: «Если слу­чится третья миро­вая война, — сама вера будет невоз­можна». И слу­чи­лась пере­стройка, а война, кото­рая гото­ви­лась, не пришла, но в какой-то мере мы нахо­димся в миро­вой войне, начи­ная со вре­мени второй миро­вой войны и до сего дня. Я гово­рил, что пост­со­вре­мен­ный мир не предо­став­ляет нам мате­ри­аль­ных усло­вий для про­дол­же­ния этой фило­ка­ли­че­ской куль­туры. Я мог бы ещё ска­зать много, но поды­тожу сло­вами: «Дер­жите ум во аде». Почему дер­жите? Это реаль­ность. Не нужно про­бо­вать уви­деть по-дру­гому, наде­яться на идеал — это наша реаль­ность. Но и «не отча­и­вайся». Другие пути, другое спа­се­ние, очень пара­док­саль­ное, даст Гос­подь сего­дня.

Я так пони­маю, если Гос­подь поз­во­ляет миру, насколько он ни тра­ги­чен, ста­но­виться ещё более тра­гич­ным, — значит, Гос­подь ещё спа­сает, чело­век может спа­стись. Хри­стос сказал, я пере­фра­зи­рую: «Тогда, когда мир не сможет уже спа­стись, тогда закон­чится исто­рия» (Мк. 13 и Мф. 24). Можно ска­зать, что тогда ни одна душа не спа­сётся, и не потому, что Гос­подь не может спасти. Но пре­движу усло­вия, в кото­рых чело­век будет настолько забло­ки­ро­ван (вам, кото­рые зна­комы с ком­пью­те­ром, это понятно), что у Гос­пода не будет доступа к нам. Гос­подь гово­рит, а чело­век уже не пони­мает — уви­дите это, читая Апо­ка­лип­сис. Но у Гос­пода всегда есть спа­се­ние и столько вре­мени, сколько есть воз­мож­ность к нему… Знайте, что далее спа­се­ние пара­док­сально. Я про­смат­ри­вал много писем, в кото­рых увидел доста­точно спа­се­ния в отча­яв­шихся душах, но не могу даже отве­тить вам, а лишь молюсь: «Гос­поди, да будет доста­точно для этих душ, и для всех, кто стра­дает, подобно им».

Нет нужды в отча­я­нии… Когда-то кому-то я гово­рил: «Бог не побе­дит мир», и, когда этот чело­век начал уже пани­ко­вать, я про­дол­жил: «Он уже побе­дил его». Побе­дил пара­док­саль­ным обра­зом, и эти пути, как я иногда пре­движу (конечно же, мыс­ленно, так как я не про­ви­дец), — осо­бенны. Гос­подь творит вели­кие дела в нашем мире, может, более вели­кие, чем когда-либо. Почему? В мире, где грех не только поз­во­ля­ется, но про­по­ве­ду­ется, сво­бода дове­дена до любых край­но­стей, иногда демо­ни­че­ских, в этом мире сво­боды и мы обла­даем сво­бо­дой идти к Гос­поду даже далее, чем наши отцы. Говорю это на осно­ва­нии Апо­ка­лип­сиса: «Непра­вед­ный пусть ещё делает неправду; нечи­стый пусть ещё сквер­нится; пра­вед­ный да творит правду ещё, и святый да освя­ща­ется ещё» (Откр. 22:11).

Слово Божие даёт сво­боду и греху, и правде. Если все­силь­ное Божие Слово даёт сво­боду правде, значит, спа­се­ние ещё воз­можно, но в усло­виях более пара­док­саль­ных, по про­ро­че­ствам отцов, — более вели­ких. Про­ро­че­ства 4–6 веков гово­рят: «Что будут делать те, кто придут после нас?» И гово­рят отцы: «Те, кто придут в конце, будут более вели­кие, чем мы и чем те из наших, кото­рые вос­кре­шали мёрт­вых». И это именно потому, что усло­вия более тяжё­лые. Заме­тил я из своей жизни, что когда всё идёт хорошо, тебе ком­фортно и удобно, — но Гос­подь уже не суще­ствует для тебя. Всё идёт как по маслу, и значит, раз­бе­рёмся и без Бога. Когда же усло­вия настолько тра­гичны, что ничего не оста­ётся кроме воз­гласа «Гос­поди!» и отча­ян­ной надежды что, может, Кто-то там, наверху, услы­шит меня, — тогда начи­нает про­яв­ляться Сила Божия.

Одна пра­во­слав­ная мона­хиня из Бей­рута рас­ска­зы­вала мне, что во время войны с Сад­да­мом Хусей­ном, в ночь Пасхи в Бей­руте шла война, и не было уве­рен­но­сти, что будет воз­можно слу­жить. Пра­во­слав­ные решили слу­жить в ночь Пасхи, хотя в любой момент могли бом­бить. Но всё обо­шлось, и отслу­жили Пасху в надежде Вос­кре­се­ния и в страхе от воз­мож­ной бом­бёжки. Но нико­гда она не пере­жи­вала подоб­ного чув­ства Вос­кре­се­ния, как в ту ночь. Повто­рюсь, в самые тяжё­лые минуты начи­на­ешь жить более совер­шенно и чув­ство­вать при­сут­ствие Бога, кото­рого, как раньше каза­лось, не суще­ствует.

3. Сего­дня теле­ви­зор — один из глав­ных эле­мен­тов нашей жизни и обще­ства. Почти каждый из нас про­во­дит еже­дневно у теле­ви­зора от несколь­ких минут до несколь­ких часов. Как вы посо­ве­ту­ете отно­ситься к ТВ? Как он может повли­ять на нашу духов­ную жизнь, как можно объ­яс­нить его устра­ша­ю­щее при­тя­га­тель­ное дей­ствие на людей? Можно ли гово­рить о маги­че­ском эффекте вооб­ра­же­ния, о про­ник­но­ве­нии из реаль­ного мира в поту­сто­рон­ний?

Да, воз­можно. И так и есть. В 1955 году, когда я уехал в Англию с мате­рью, кото­рая, будучи англи­чан­кой, репа­три­и­ро­ва­лась, в Румы­нии не было теле­ви­зо­ров, лишь слы­шали о чём-то таком. И когда я увидел их в вит­ри­нах мага­зи­нов в Англии, мать объ­яс­нила мне, что это теле­ви­зор. Мои первые кон­такты с теле­ви­зо­ром — я пере­жил дей­ствие гип­но­ти­че­ской силы. Был период, когда про­грамм было мало и теле­ви­зоры были чёрно-белые, и, как гово­рил наш отец, было только две про­граммы — вклю­чить и выклю­чить, в срав­не­нии с богат­ством, кото­рое у вас сего­дня. И в те часы, когда теле­ви­зор был мне досту­пен, не было пере­дач инте­рес­ных для меня. Всё было очень скучно и уто­ми­тельно, но глаз ото­рвать я не мог. И тогда я решил, что у меня нико­гда в жизни не будет теле­ви­зора. Сейчас я пони­маю, что, может, это мне Гос­подь вложил тогда, потому что я знал свою сла­бость.

Не суще­ствует нар­ко­тика, зави­си­мость от кото­рого можно пре­одо­леть. Тогда у меня появился даже некий святой страх перед теле­ви­зо­ром. Конечно, это то, что я бы всем сове­то­вал, но я не ставлю себе такой цели. Где заметно это вли­я­ние? С тех пор, как теле­ви­зор вошёл в свои права, я заме­чаю, что роди­тели теряют кон­троль над детьми. Дети более вос­пи­ты­ва­ются тем, что слышат по теле­ви­зору, чем тем, что гово­рят роди­тели, потому что у теле­ви­зора живёшь, ты слы­шишь абстракт­ные вещи, и побеж­дает види­мое, но в то же время вир­ту­аль­ное пере­жи­ва­ние.

В нашей Церкви пере­жи­ва­ние было в служ­бах и молит­вах, келей­ных и общих, в литур­гии. И это были пере­жи­ва­ния, там не было зри­те­лей, как в театре, здесь ты сослу­жи­тель и сомо­лит­вен­ник со свя­щен­ни­ком и с осталь­ными, если только пра­вильно пере­жи­вать эту куль­туру. Теле­ви­зор заме­няет все эти вещи и пред­ла­гает нам так или иначе вир­ту­аль­ную реаль­ность. Что я имею в виду, говоря «так или иначе»? Это или фильм, кото­рый в сущ­но­сти — пред­став­ле­ние, вир­ту­аль­ность а не реаль­ность, лишь ими­та­ция реаль­но­сти, или даже это ново­сти или другое… Одно — видеть на экране, другое — быть там. Так что к этому добавлю и ком­пью­тер, и весь этот новый мир, кото­рый несёт собой вся элек­тро­ника — вир­ту­аль­ный мир, кото­рый всё более и более отры­вает нас от реаль­но­сти.

Это одна из причин, по кото­рой мы не можем пере­жи­вать молитву и реаль­ность, потому что мы посто­янно нахо­димся в своём вооб­ра­же­нии, в вымыс­лах, начи­ная с дет­ства — в разных формах вир­ту­аль­но­сти. И Гос­пода если не видим, при­вы­каем Его вос­при­ни­мать на вир­ту­аль­ном уровне, не верим уже в Него — и это всё явля­ется состав­ным первой части слов «держи ум во аде». Я лично всю эту элек­тро­нику сейчас, после опыта всей жизни нахожу ужас­ной вещью.

Но оче­видно, что все эти вещи явля­ются лишь сред­ством, кото­рое может исполь­зо­ваться и во благо. Надо при­знать, что есть хоро­шие про­граммы на теле­ви­де­нии, явля­ю­щи­еся вос­пи­та­тель­ными, воз­вы­ша­ю­щими, кото­рые в полной мере могли бы исполь­зо­ваться во благо, но реаль­ность нашего мира такова, что они всё же более исполь­зу­ются во зло. Здесь даже не знаю, что может быть спа­се­нием. Скорее — воз­вра­ще­ние к молитве, о кото­рой я гово­рил вам. Когда видите всё то, что вам пред­ла­га­ется, повто­ряйте иногда «Гос­поди!», моли­тесь за заблуж­да­ю­щихся, моли­тесь, чтобы Гос­подь защи­тил Вас. Скажу более: любой опыт, кото­рый мы полу­чаем через книги, теле­ви­де­ние или наш жиз­нен­ный опыт, будь он нега­тив­ный или пози­тив­ный, — при нашем при­бли­же­нии к Богу этот опыт может ста­но­виться поло­жи­тель­ным, исполь­зо­ваться во благо (это явля­ется состав­ной частью фразы «не отча­и­вайся»).

И как видите, говоря о Марии Еги­пет­ской, хотя это часто наблю­да­лось и в фило­ка­ли­че­ский период Церкви, и до и после него, иногда самые вели­кие греш­ники, како­выми мы их счи­таем, ста­но­вятся самыми вели­кими свя­тыми. Гос­подь всё видит по-дру­гому. Осо­зна­ние греха, кото­рый ими вла­деет, часто помо­гает им про­дви­гаться быст­рей и обго­нять тех, кто взра­щи­вает в себе добрые позна­ния. И здесь пара­докс: мы не можем про­по­ве­до­вать рас­пу­щен­ный образ жизни как путь спа­се­ния, но Гос­подь творит таким обра­зом, что и жизнь блуд­ного сына, если он воз­вра­ща­ется к Гос­поду, ста­но­вится спа­се­нием.

Думаю, вы все зна­комы с еван­гель­ской прит­чей о блуд­ном сыне. Когда блуд­ный сын воз­вра­ща­ется домой, рас­ка­яв­шись, что рас­тра­тил имение Отца на грехи этого мира, он воз­вра­ща­ется обратно к Отцов­ской любви. Кто теперь может убе­дить его отверг­нуться Отцов­ской любви? Какой другой грех может обма­нуть его и увести из дома Отца? У него есть уже этот опыт, и он оста­ётся уже навсе­гда с Отцом. Брат же его, кото­рый жил с Отцом, — здесь мы видим пара­докс — рев­нует своего блуд­ного брата, кото­рый воз­вра­тился, для кото­рого Отец на радо­стях зако­лол туч­ного тельца (Лк. 15:11–32). И вот сын, кото­рый жил в чистоте и по правде, под­вер­га­ется неожи­дан­ному иску­ше­нию: зави­сти. И гово­рит: «Ты, Отец, нико­гда не дал мне даже коз­лёнка, а для него, кото­рый истра­тил имение твоё, ты зако­лол туч­ного тельца». И здесь видим, что блуд­ный сын, пока­яв­шись, уже спасён. В спа­се­нии же того, кто жил пра­ведно, ещё нет уве­рен­но­сти. Но опять скажу: путь блуд­ного сына не явля­ется самым спа­си­тель­ным и надёж­ным. Потому что если бы этот путь потерь через пока­я­ние ста­но­вился бы более верным и надёж­ным, то из всех святых Матерь Божия явля­лась бы наи­мень­шей, потому что она жила в наи­боль­шей чистоте и свя­то­сти, в своей дев­ствен­но­сти от чрева матери. Т. е. истин­ный путь — это путь Божьей Матери. Но хочу ска­зать, что Гос­подь так пара­док­сально рабо­тает в нас, что из опыта нашей жизни видно: часто то, что кажется для нас наи­худ­шим, явля­ется делом рук нашего бла­гого Гос­пода. Таким обра­зом и наша жизнь, тра­гич­ная как нико­гда, являет нам обе­то­ва­ния боль­шие, чем когда-либо. Желаю, чтобы Гос­подь пока­зал вам через духов­ни­ков и всеми путями, извест­ными лишь Гос­поду, эту тайну.

А закончу я свой ответ сло­вами, кото­рые имейте всегда как защит­ный покров от всяких непред­ви­ден­ных слу­чаев: «Держи ум во аде, но и там не отча­и­вайся», и, хочется ска­зать: осо­бенно там.

4. Отче, Вы пре­красно гово­рили об обо­жеств­ле­нии, но наша жизнь духов­ная настолько серая, испол­нен­ная нищеты и грязи, что мы даже не явля­емся поря­доч­ными людьми, не говоря уже об обо­жеств­ле­нии. Умом стре­мимся к иде­а­лам, а жизнь оста­ётся посред­ствен­ной. Не потому ли, что хри­сти­а­ни­ном быть невоз­можно, мы при­ни­маем фор­ма­лизм как самый удоб­ный способ, чтобы быть хри­сти­а­ни­ном. Каков другой путь?

Отец Софро­ний часто сето­вал о нас, цер­ков­ных людях, или, как он гово­рил, Цер­ковь пала до того, что низ­вела духов­ность до без­ду­хов­ной морали. Этим я могу поды­то­жить всё то, что рас­кры­вает нам этот вопрос. Мы должны выйти из этой без­ду­хов­но­сти. Духов­ность — это не мораль­ность. Мораль­ность — это самый первый шаг к нашему пока­я­нию. А что нам пред­ла­гает Еван­ге­лие в своей Благой Вести? Пред­ла­гает Жизнь. И если я раньше гово­рил, что вир­ту­аль­ная жизнь теле­ви­де­ния намного силь­ней, чем то, что нам пред­ла­га­ется абстрактно, в словах (одно — когда гово­рят: ты должен быть вот таким, а теле­ви­зор даёт воз­мож­ность пере­жить всё по-иному), то мы должны достичь той жизни, в кото­рой вся эта био­ло­ги­че­ская земная жизнь станет без­вкус­ной для нас. И тогда ясно, что мы всё более и более будем стре­миться именно к той жизни. Но как достичь этого уровня? Я не вижу ни одного пря­мого ответа на этот вопрос, все они будут раз­личны.

Посмот­рите на нашу эпоху, кото­рая назы­ва­ется Нью Эйдж, — это сино­ним пост­мо­дер­низма, но в созна­нии многих свя­зы­ва­ется с рели­ги­оз­ными и пара­ре­ли­ги­оз­ными фено­ме­нами нашей эпохи. Назову враз­брос: био­энер­ге­тика, сата­низм, нар­ко­ма­ния… Чего ищут эти при­вер­женцы Нью Эйдж? Одно из самых серьёз­ных объ­яс­не­ний, кото­рые я слышал, — поиски раз­ви­тия соб­ствен­ного потен­ци­ала, теле­па­ти­че­ского, био­энер­ге­ти­че­ского и других. Знайте, что инту­и­ция верна. Попро­буйте молиться: «Гос­поди, покажи нам, что есть Цер­ковь» — осо­бенно мы, свя­щен­ники, духов­ники. То, чего ищут наши совре­мен­ники в раз­лич­ных духов­ных прак­ти­ках и рели­гиях, — это именно то, что хочет дать нам Гос­подь (говоря «именно то», я под­ра­зу­ме­ваю суть поис­ков). Мы часто ищем неверно и не там, где сле­дует.

Знайте, что слову «грех» в гре­че­ском языке есть два сино­нима, кото­рые оба озна­чают «про­мах­нуться мимо цели» — амар­тия и аста­хия. Воз­можно, самый точный термин, отра­жа­ю­щий суть слова грех, — это ошибка. Оши­ба­емся, когда грешим. Мы ищем, мы хотим вер­ного пути, а ищем неверно. Но скажу: моли­тесь, не иску­шай­тесь именно вы, веру­ю­щие, те, кто в Церкви, о всех нынеш­них цер­ков­ных рас­прях и о грехах ваших настав­ни­ков, а моли­тесь, чтобы Гос­подь про­све­тил нас, про­стил и очи­стил нас и нашу Цер­ковь от всего, что недо­стойно её свя­то­сти. Моли­тесь своими сло­вами, как я вам пред­ло­жил, и не иску­шай­тесь. А мы, слу­жи­тели Церкви, должны это осо­знать, должны молить Гос­пода о том, чтобы дал нам пра­виль­ное пони­ма­ние.

Знайте, что пра­виль­ное пони­ма­ние, осо­зна­ние — это один из пере­во­дов слова пра­во­сла­вие (орто­док­сия). Докса — с гре­че­ского озна­чает не только «слава». Про­ис­хо­дит от гре­че­ского тер­мина — мнение, т. е. пра­виль­ное мнение, а если скажем — пра­виль­ное пони­ма­ние — это тоже орто­док­сия. И все мы должны вер­нуться к пра­виль­ному пони­ма­нию. Когда гово­рим: Цер­ковь — Единая, Святая, Собор­ная и Апо­столь­ская, то мы должны вер­нуться к апо­столь­скому пони­ма­нию, а не про­дол­жать этот редук­ци­о­низм, в кото­рый впали. Конечно, мораль­ность важна, но это только первая сту­пень. И, воз­можно, суть моего ответа будет: вы, народ божий, моли­тесь о нас, о ваших настав­ни­ках, и мы должны молиться о вас, под­дер­жи­вать друг друга, не иску­шаться друг другом, потому что из всех иску­ше­ний Гос­подь силен нас выве­сти. Это, воз­можно, будет путь, кото­рым мы сможем воз­ро­диться к пони­ма­нию нашей Церкви. Остав­ляю Свя­тому Духу пре­по­дать вам верный ответ.

5. Отче, Вы ска­зали, что любая куль­тура, кроме фило­ка­ли­че­ской, закан­чи­ва­ется клад­би­щем. А каково Ваше мнение о куль­туре, посвя­щён­ной Богу? Каково Ваше мнение в этом ракурсе о Василе Вай­ку­леску и Петру Цюця?

Когда говорю «куль­тура», у меня нет иллю­зий, неза­ви­симо оттого, что мы назы­ваем куль­ту­рой. Как люди куль­туры, в вашем пони­ма­нии куль­туры, и Петру Цюця и Василе Вай­ку­леску и любой другой, кого бы вы мне пред­ста­вили, — их про­из­ве­де­ния как людей куль­туры закан­чи­ва­ются клад­би­щем. Но как люди — образ неиз­ре­чен­ной Славы — многое из того, что они сде­лали, одни больше, другие меньше, будет состав­ной частью того, что я назы­ваю куль­ту­рой, именно фило­ка­лизма. Я слышал много изре­че­ний Петру Цюця, и они впе­чат­лили меня. И много впе­чат­ля­ю­щего у всех людей куль­туры, не важно, к какой куль­туре или рели­гии они при­над­ле­жат. Потому что нет чело­века, даже в самом ужас­ном своём заблуж­де­нии, кото­рый бы не отра­зил в себе хоть что — то от того образа неиз­ре­чен­ной Славы, кото­рый носит.

Но куль­тура, кото­рая пере­хо­дит по ту сто­рону могилы, — это только Цер­ковь, только Фило­ка­лия, в полном смысле того, что должно было бы содер­жать в себе слово «куль­тура». И если хотите, бытие любой куль­туры — это Фило­ка­лия. Всё, чего ищет любой чело­век куль­туры, нахо­дит истин­ный образ и пред­на­зна­че­ние в Фило­ка­лии. Под­те­мой к теме важ­но­сти и зна­че­ния Фило­ка­лии была «к чему нас гото­вит Фило­ка­лия (эсха­то­ло­ги­че­ское изме­ре­ние Фило­ка­лии)». Я не гово­рил пред­на­ме­ренно, но всё-таки всё моё слово было об эсха­то­ло­ги­че­ском изме­ре­нии; эсха­то­ло­гия — это конец.

А Фило­ка­лия начи­на­ется тем, что мы назы­ваем концом, начи­на­ется с клад­бища. Всё осталь­ное — это чело­век, кото­рый само­опре­де­ля­ется и ищет. И каждый может при­не­сти что-то из этого богат­ства, из того, чем явля­ется он сам, более или менее, ведь лишь Гос­подь судит, что больше, а что меньше. В куль­туре я вижу две вещи: либо отда­ле­ние от Гос­пода, либо сту­пени к Гос­поду. Я про­чув­ство­вал кра­соту и силу слова в воз­расте пяти лет, когда вместе с мамой учил наизусть стихи Еми­неску и Георге Кожбук. В жизни я встре­чал многих, кото­рые пришли к Богу путём раз­лич­ных эле­мен­тов куль­туры. Если мы пони­маем Цер­ковь как куль­туру в послед­ней инстан­ции, как сред­ство бытия вообще всей куль­туры, то к Церкви будет наше стрем­ле­ние, и всё, что мы будем делать в этом мире, будет с особым усер­дием направ­лено к дости­же­нию того, что даёт нам Цер­ковь. То есть жизнь, куда бы тебя ни при­вела, при­ве­дёт к вза­и­мо­от­но­ше­ниям с людьми. Все их слова, вза­им­ный опыт, поло­жи­тель­ный и отри­ца­тель­ный, опыт жизни заста­вит тебя сде­лать выбор. Это выбор, сози­да­ю­щий чело­ве­че­ский опыт, порож­дает народ­ную муд­рость, муд­рость стар­цев. У самых про­стых людей встре­ча­ешь часто уди­ви­тель­ные посло­вицы. Во всех выра­же­ниях своей жизни чело­век стре­мится к Богу. Мы должны обла­дать этим духом сози­да­ния, с помо­щью кото­рого адап­ти­руем усло­вия нашей жизни для веч­но­сти. К слову скажу о нега­тив­ном.

Отец Софро­ний гово­рил, что иску­си­тели, духи тьмы на любом пути, каким бы ты ни пошёл, воз­вы­шен­ным или низ­мен­ным, не пре­ми­нут иску­сить тебя, иску­ше­ния не избе­жать. А я хотел про­из­не­сти стих: «Кто есть чело­век, боя­щийся Гос­пода? Ему укажет Он путь, кото­рый избрать» (Пс. 24:12). То есть Гос­подь поло­жит чело­веку на выбран­ном им пути Закон. Что значит закон? Это ука­за­тель, узкий путь проб, что ведёт к спа­се­нию. И в любых жиз­нен­ных усло­виях, даже самых греш­ных, Гос­подь всё равно обща­ется с тобой и поло­жит закон на твоём пути. Как поло­жил на пути блуд­ного сына, когда привёл его обратно к Отцов­ской любви. Я думаю, что в нашей жизни Гос­подь направ­ляет нас, — повер­нуть налево или направо. Слова Гос­пода апо­столу Петру: «Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то пре­по­я­сы­вался сам и ходил, куда хотел» (Ин. 21:18) — это начало нашей жизни, когда Гос­подь поз­во­ляет взра­щи­вать то, что мы хотим. «А когда соста­ришься, то про­стрёшь руки твои, и другой пре­по­я­шет тебя, и пове­дёт, куда не хочешь» (Ин. 21:18) — то есть про­стрёшь руки твои в молитве. Это начало совер­шен­ство­ва­ния чело­века. Чем быст­рее мы поймём, что чело­век по своему досто­ин­ству — это тот, кто про­сти­рает руки ко Гос­поду и поз­во­ляет Ему вести себя, тем скорее мы достиг­нем той куль­туры, нача­лом кото­рой, а не концом явля­ется могила.

6. В своей книге «Тайна любви» Павел Евдо­ки­мов гово­рит, что двумя вер­ши­нами Фавора явля­ется дев­ствен­ность в браке и мона­ше­ский путь. Как быть с тре­тьей кате­го­рией — цели­ба­том вне мона­ше­ства, есть ли у неё шанс достиг­нуть одной из этих вершин? Если нет, то что сле­дует делать?

Начну с того, чем закон­чил сейчас: «Ему укажет Он путь, кото­рый избрать» (Пс. 24:12), т. е. даст путь спа­се­ния. И в доб­ро­де­тели сво­боды Гос­подь остав­ляет чело­веку сво­боду. Скажу ещё: научи­тесь нефор­ма­ли­зи­ро­вать мыш­ле­ние. Да, Евдо­ки­мов прав, что это две вер­шины, но это отно­си­тель­ная правда. Всё-таки спа­се­ние будет иметь столько вершин, сколько людей в мире. Суще­ствует мно­же­ство путей: мона­ше­ство, брак, цели­бат вне мона­ше­ства, но я бы не сводил эти формы к одной форме спа­се­ния. Я вижу сход­ство между семей­ной и мона­ше­ской жизнью. Так в семей­ной жизни пер­вич­ным явля­ется физи­че­ское само­от­ре­че­ние, при­не­се­ние себя в дар, труд, при­ве­де­ние новых душ в этот мир, забота о них, об их крове, одежде еде. Затем дети вырас­тают, поки­дают семью, женятся. Что про­ис­хо­дит с роди­те­лями? Они ста­но­вятся дедуш­кой и бабуш­кой, не спо­соб­ными уже рабо­тать физи­че­ски, но обла­дают богат­ством опыта про­жи­той жизни, кото­рого нет ещё у моло­дых. Вклад ста­ри­ков — это муд­рость, дару­е­мая детям и внукам, кото­рые родятся. А для самих ста­ри­ков — это уже под­го­товка к пере­ходу в веч­ность. В этот второй период жизни ста­рики при­бли­жа­ются к мона­ше­скому при­зва­нию.

Монах с самого начала, в прин­ципе, ищет конца, отре­ка­ется от мира, более или менее, по мере своих сил и веры. Но начало мона­ше­ской жизни — это тоже при­не­се­ние себя в дар физи­че­ски. Моло­дой монах с голо­вой посвя­щает себя нуждам мона­стыря — физи­че­ский труд, мно­го­ча­со­вые послу­ша­ния, бла­го­устрой­ство оби­тели. Старые монахи более замкнуты, они уже физи­че­ски слабы, но силь­нее в деле молитвы. Но хочу ска­зать, даже если было бы столько вершин, сколько было сотво­рено людей, спа­се­ние одно, т. к. чело­ве­че­ская при­рода тоже одна. Отец Софро­ний гово­рил: «Гос­подь не дал Запо­веди и Еван­ге­лие для жена­тых, для мона­хов, для святых и греш­ни­ков, но те же Запо­веди и Еван­ге­лие для всех, начи­ная с Божией Матери и до самого послед­него греш­ника».

Спа­се­ние одно, спа­се­ние — это суще­ство­ва­ние, когда нахо­дишь смысл своей жизни, хоть вре­мен­ный, но зави­си­мый от веч­ного. Истин­ное спа­се­ние, истин­ная куль­тура — это раз­ви­вать в себе всё, что пред­ла­гает Цер­ковь, Фило­ка­лия, в любых жиз­нен­ных усло­виях. Не сле­дует замы­каться в формах. Нужно пони­мать, каков был помы­сел Гос­пода, когда Он сотво­рил чело­века, и каков Его помы­сел обо мне сейчас? И в этом спа­се­ние. В конце концов, столько путей спа­се­ния, сколько избе­рут себе сами люди, если лишь оста­немся с Гос­по­дом. На любом пути не забы­вайте о Гос­поде. Когда дума­ешь о Гос­поде абстрактно, ты далёк от него. Когда гово­ришь «Гос­поди», и дума­ешь о том же, ты уже молишься. Обра­щай­тесь и думайте о Гос­поде во втором лице — воз­можно, это ответ на многие вопросы.

7. Если любовь двух моло­дых людей дохо­дит до физи­че­ской бли­зо­сти, она осуж­да­ется цер­ко­вью и свя­щен­ни­ками, кото­рые сове­туют воз­дер­жа­ние до брака. Это прак­ти­че­ски невоз­можно в наши дни. По этой при­чине много моло­дёжи отда­ля­ются от Церкви и духов­ни­ков, чув­ствуя себя винов­ными, хотя они точно знают, что их отно­ше­ния — дей­стви­тельно любовь, а не страсть. Как быть?

Очень важный вопрос, и сле­до­вало с него начать нашу встречу. Пого­во­рим о любви. Первая мысль, кото­рая мне при­хо­дит в связи с этим, мы живём в заблуж­де­нии, потому что не пони­маем Божьего замысла. Первая запо­ведь — это любовь, чтобы чело­век любил Бога. Вторая запо­ведь — любовь. Когда Гос­пода спро­сили, какая запо­ведь наи­боль­шая, он отве­тил: «Люби ближ­него твоего, как самого себя» (Мф. 19:19). Любовь как запо­ведь явля­ется Божьим откро­ве­нием чело­веку, именно в этом, в испол­не­нии запо­ве­дей при­рода чело­века. Почему? Потому что ска­зано, что Бог есть Любовь. И ты, чело­век, как образ неиз­ре­чен­ной славы просто не можешь игно­ри­ро­вать это. Даже в грехе чело­век ищет любовь. Ищет её в любой форме. В послед­ний вечер на земле Гос­подь сказал своим уче­ни­кам: «Запо­ведь новую даю вам, да любите друг друга; как Я воз­лю­бил вас, так и вы да любите друг друга». (Ин. 13:34) И от себя добавлю: пой­мёте, как воз­лю­бил вас, когда уви­дите меня на кресте. Вот она какова должна быть, любовь.

Сле­дует пони­мать, братья, что есть любовь. А что — грех. Всё, что явля­ется грехом, что осуж­дает Цер­ковь, или на что ука­зы­вает нам Гос­подь через Цер­ковь как на грех, явля­ется грехом. Непо­ни­ма­ние любви есть амар­тия, аста­хия — непо­па­да­ние в цель. Отсюда заблуж­де­ние помыс­лов.

Возь­мём слово «секс». Насчёт этого слова мы все заблуж­да­емся. Обычно это слово при­вле­кает наши мысли к опре­де­лён­ным орга­нам и к удо­воль­ствию, полу­ча­е­мому от них. В пра­виль­ном пони­ма­нии слово «секс» свя­зано с гене­ти­кой, зача­тием. Вот как слово влияет на помы­сел чело­века и несёт в себе энер­гию того духа, от кото­рого исхо­дит. Надо быть вни­ма­тель­ным к своему лек­си­кону, он явля­ется порож­де­нием помысла. Итак, вер­нёмся к поня­тию «секс». Оче­видно, что тот, кто будет в сексе зачат по образу и подо­бию Божию, зачат как образ неиз­ре­чен­ной славы, должен быть зачат в любви. Сле­до­ва­тельно, плот­ские жела­ния, чело­ве­че­ская сек­су­аль­ность на телес­ном уровне отра­жают что-то, что назы­ва­ется любо­вью.

Гос­подь творит образ и подо­бие своё, нас, людей, в любви, по любви и для любви. Даже и после паде­ния наша гене­тика, сек­су­аль­ность отра­жает в себе что-то от истин­ной любви — нежное слово, ласки, поце­луи, объ­я­тия, позна­ние люби­мого. Ни удо­воль­ствие, ни плот­ские жела­ния сами по себе не явля­ются грехом. Грехом же ста­но­вится тогда, когда всё изъято из кон­тек­ста, исполь­зо­вано оши­бочно. Грех в той тьме, когда мы несе­рьёзно под­хо­дим ко всему про­цессу тво­ре­ния, забы­ваем о вели­чии, кра­соте Цели — о зача­тии. И не имея целост­но­сти виде­ния, нис­хо­дим лишь к удо­воль­ствию, а ведь и его сотво­рил Гос­подь. Вся наша жизнь отме­чена этим редук­ци­о­низ­мом, раз­ви­тым до пре­дела сего­дня. Мы любовь пони­маем в другом духе, не так, как замыс­лил Гос­подь, когда решил создать чело­века своим обра­зом и подо­бием, муж­чину и жен­щину. Войти снова в замы­сел Божий — значит выйти из греха. Это не значит, что таким обра­зом сек­су­аль­ность обес­це­ни­ва­ется, наобо­рот, позна­ётся её истин­ная цен­ность, и она будет слу­жить нам, а не мы ей. Это будет путь доб­ро­де­тели.

Я сказал, что удо­воль­ствие как часть любви не может быть грехом. Но может стать грехом из-за нашего невер­ного духов­ного раз­ви­тия. Потому что грех имеет мно­же­ство лиц. Для ребёнка игра в кубики не грех. Но если взрос­лый чело­век про­дол­жает играть в кубики, его гос­пи­та­ли­зи­руют. Так и грех. На каком-то уровне нашего духов­ного раз­ви­тия грех не явля­ется грехом. Сово­куп­ле­ние не грех, если Гос­подь создал его. Но оно ста­но­вится грехом, когда чело­век пере­хо­дит в другое, более содер­жа­тель­ное состо­я­ние, назы­ва­е­мое любо­вью. Вырван­ное из кон­тек­ста любви сово­куп­ле­ние есть грех. В супру­же­стве зача­тие должно про­ис­хо­дить не просто в любви, но в истин­ной любви, кото­рая не закон­чится раз­во­дом через две недели или через десять лет, но соеди­нит любя­щих до смерти. Любовь выра­жа­ется, отра­жа­ется в телес­ных жела­ниях и дви­же­ниях. Поэтому послед­нее должно вос­при­ни­маться все­рьёз, на долж­ном уровне и в опре­де­лён­ных рамках. И тогда мы начнём выхо­дить из состо­я­ния греха.

Чего ищет чело­век? Любви. Хри­стос дал нам запо­веди, они есть слово Божие, ска­зан­ное Адаму. И Хри­стос запо­ве­дует нам любить ближ­него, как самого себя. Итак, Бог запо­ве­дует нам любить любого, не кон­кре­ти­зи­руя, кто это, — маль­чик или девочка, старик или юноша, так как любовь уни­вер­сальна. Доба­вим слово Христа из Еван­ге­лия от Матфея в гл. 5, 6, 7: «А Я говорю вам, что всякий, кто смот­рит на жен­щину с вожде­ле­нием, уже пре­лю­бо­дей­ство­вал с нею в сердце своём». Что хочет этим ска­зать Хри­стос? Он пока­зы­вает, что при­рода наша, по сути, иная, чем пре­лю­бо­дей­ное вос­при­я­тие муж­чины или жен­щины. Что есть пре­лю­бо­де­я­ние? Дух Святой да научит нас. Так посту­пайте и вы, моли­тесь и про­сите Его, когда одо­леют помыслы и иску­ше­ния. Воз­но­сите молитвы ко Гос­поду, и это будет вашим первым шагом. Гос­подь пока­зы­вает нам, что муж­чина и жен­щина могут вос­при­ни­мать друг друга без пре­лю­бо­де­я­ния. Как? — Научи Ты нас, Гос­поди, но это воз­можно, и Гос­подь пока­зал нам это.

Если жен­щина столь при­тя­га­тельна в глазах муж­чины, столь пре­красна, а жен­щина пре­красно знает о силе своей кра­соты (вот и пор­но­ин­ду­стрия куль­ти­ви­рует эту её кра­соту), не дума­ете ли вы, что Гос­подь оши­бочно сотво­рил таким обра­зом? Если муж­чина при­тя­га­те­лен для жен­щины, не дума­ете ли вы, что Гос­подь выду­мал это телес­ное при­тя­же­ние, чтоб потом ули­чить нас в телес­ном грехе? Гос­подь не защи­щает жен­щину от моей гре­хов­но­сти, а меня не защи­щает от моего греха. Не дума­ете ли вы, что в аду не для кого раз­жи­гать огонь, так как нет греш­ни­ков? Слова Гос­пода не запреты. Если б Гос­подь хотел запре­тить что-то, то чело­век не смог бы этого достичь. Если бы Адаму дей­стви­тельно запре­щён был плод, он не смог бы вку­сить его. Гос­подь посо­ве­то­вал. Как отец, он не столько запре­щает, сколько сове­тует не что делать, а чего нам желать. Достойно желать. Необ­хо­димо понять замы­сел Божий. Что есть эта кра­сота, это при­тя­же­ние и как пере­жить их без греха. Гос­подь сотво­рил жен­щину пре­крас­ной не для того, чтобы я пре­лю­бо­дей­ство­вал. Гос­подь да научит нас. Я думаю, что если мы войдём в эту тайну спа­се­ния, муж­чины намного больше будут ценить женщин, а жен­щины — мужчин, и что важно — в отсут­ствии вся­кого гре­хов­ного под­тек­ста.

Как чело­век 60-ти лет, видев­ший и другие вре­мена, должен ска­зать, что я шоки­ро­ван совре­мен­ной сек­су­аль­ной рас­пу­щен­но­стью, кото­рая повсе­местно сего­дня про­па­ган­ди­ру­ется. Пожи­лые люди, конечно, под­дер­жат меня, а моло­дёжь, родив­ша­яся после 60‑х годов, просто не может себе пред­ста­вить дру­гого мира. Считаю, что совре­мен­ная рас­пу­щен­ность, — не что иное, как недо­ста­ток любви. Чело­век по образу и подо­бию Божию только в любви может жить. И если он её не нахо­дит, он будет искать любого сур­ро­гата, не отда­вая себе отчёта, вплоть до само­убий­ства. Хочу вер­нуться к сути вопроса, каса­тельно осуж­де­ния Цер­ко­вью телес­ной любви. Скажу лишь вам, юноши и девушки, не забы­вайте о Гос­поде, когда при­бли­жа­е­тесь друг к другу. И думаю, что Гос­подь даст вам вку­сить во сто крат больше вза­им­ной сла­до­сти в чистоте. Это то, что мы должны заново открыть для себя, — что есть чело­век в замысле Божием, с какой целью сотво­рил Гос­подь все эти вещи. Моя молитва всегда о том, чтобы достичь пра­виль­ного, орто­док­саль­ного пони­ма­ния кра­соты любви.

8. Вы гово­рили об эсха­то­ло­гии, мы пере­жи­ваем апо­ка­лип­сис. Правда ли, что новый пас­порт со штрих­ко­дом явля­ется печа­тью зверя? Как нам избе­жать этого?

Да, мы живём в эсха­то­ло­ги­че­ский период, штрих­код содер­жит число 666 — об этом было напи­сано много книг. То, что во вре­мена моей моло­до­сти было нере­ально, сейчас ста­но­вится тех­но­ло­ги­че­ски вопло­щён­ным в жизнь. В шести­де­ся­тых годах никто не гово­рил об апо­ка­лип­сисе, о числе 666, а сейчас это акту­ально. Не знаю, как можно избе­жать этого, кроме как через молитву ко Гос­поду. Воз­ло­жим нашу надежду не на фор­мулы и тех­но­ло­гии, а на милость Божью. Отец Софро­ний часто гово­рил, что это самый надёж­ный путь — быть в пол­ней­шей неза­щи­щён­но­сти, но уве­рен­ным в мило­сти Гос­пода, кото­рого при­зы­ваем. А не пре­бы­вать в вол­не­нии по поводу пас­пор­тов. Как сказал Хри­стос, «итак отда­вайте кеса­рево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21). Если усло­вия и порядки этой жизни тре­буют иметь этот пас­порт, то под­чи­нимся. Ведь апо­ка­лип­сис не гово­рит не брать пас­пор­тов. Там гово­рится о том, чтобы не при­нять печати на чело и на правую руку, на ту руку, кото­рой осе­няем себя кре­стом. А если при полу­че­нии пас­пор­тов от нас не тре­буют отре­че­ния от Христа, то нет опас­но­сти в его полу­че­нии. Если же когда-то этот пас­порт будет пово­дом к отре­че­нию от Христа, тогда отка­жи­тесь от его полу­че­ния. И молите Гос­пода о помощи в эти дни, потому что, мне кажется, они уже близко.

Но знайте, что в зна­ме­на­тель­ные вели­кие моменты исто­рии Гос­подь будет исполь­зо­вать боже­ствен­ные вели­кие сред­ства, какие — не знаю. Но пола­гаем надежду о Гос­поде. Это самый верный путь.

Пере­вод бесед иеро­мо­наха Рафа­ила Нойки осу­ществ­лён на Свято-Геор­ги­ев­ском при­ходе города Киши­нёва (Киши­нёв­ская епар­хия Мол­дав­ской мит­ро­по­лии Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви Мос­ков­ского Пат­ри­ар­хата). Пере­вод Татьяны Авде­е­вой, редак­ция Ольги Кове­ри­ной, под общим руко­вод­ством и редак­цией про­то­и­е­рея Вита­лия Шин­каря. Спаси их Хри­стос за благие труды.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки