В 1970-х годах в Советском Союзе возникли тайные молодежные религиозные кружки, семинары, издавались журналы. В этой статье рассказывается об этих людях, их богоискательстве и их судьбе.
Иногда сиюминутный выбор определяет жизнь
Человек постоянно стоит перед выбором, в молодости выбор значит очень много, бывает, что он определяет всю последующую жизнь. Хотя ситуация выбора может казаться вполне сиюминутной, вовсе не судьбоносной. Так было со мной, когда мы с университетской подругой договорились встретиться после всенощной в Князь-Владимирском соборе. Служба кончилась, я осталась ждать ее в притворе, и мое внимание привлекла бабушка со складным стульчиком в руках. Она еле передвигалась, я подумала: «Надо бы помочь, проводить». Но мне надо было дождаться подругу, и я не вышла вместе с бабушкой из храма. Осталась в притворе, но внутренний голос говорил: «Догоняй бабушку, помоги ей». И я выбрала: не стала ждать, а побежала за безвестной старушкой. Догнала ее, поехала вместе с ней на троллейбусе, проводила до дома. И эта встреча, этот выбор предопределил всю мою жизнь.
Это была Параскева Васильевна Аксенова — одна из «братчиц». Через нее я познакомилась с другими участницами православных братств 1920-х годов, а потом стала связной между ними. Они мне открыли красоту Церкви и силу Традиции.
А если бы я осталась ждать подругу и еще больше сблизилась бы с ней, то пошла бы по пути «религиозного диссидентства» (она была из этих кругов), которое привлекало в 1970-е годы многих верующих молодых людей. Потом меня приглашали участвовать в подпольно существовавших религиозных семинарах, но я всякий раз отказывалась, хотя познакомилась с лидерами этих семинаров: В. Порешем, О. Охапкиным, Т. Горичевой, В. Кривулиным. Люди они были (Татьяна жива, дай ей Бог здоровья) замечательные и талантливые, и их стремление пойти по пути исповедничества было искренним.
Богоискательство 1970-х
В начала 1970-х все, или почти все молодые люди жили с ощущением гнетущей лживости окружающего мира. Многие в результате этого «томления души» стали богоискателями. Но простая церковная вера бабушек казалась им устаревшей, потому они в самом начале своего богоискательства, даже посещая церковь (не все, некоторые вообще не считали нужным ходить на службу), жили с мыслью о реформах.
Так в 1974 году возникло два подпольных религиозных объединения. Первое — в Москве с филиалами в городе на Неве и в других городах России. Между собой мы его назвали по именам лидеров «семинар Огородникова и Пореша», а самоназвание у него было такое — «Христианский семинар по проблемам религиозного возрождения в России». В самом названии содержался политический смысл. И, как теперь вижу — не дай Бог осудить, просто констатирую, — весь пафос собраний состоял не в стремлении внутренне переродиться, а в желании революционного переустройства страны, народа и Церкви.
С В. Порешом я виделась один раз, до этого его близкий друг дал мне прочитать журналы «Вече», «Посев» и «Община», из которых можно было узнать о религиозном возрождении России, как его себе представляли эти богоискатели. Первые два журнала издавались за границей, последний в Самиздате, он был собственно печатным органом семинара В. Пореша. В 1978 году в журнале была опубликована «Декларация принципов семинара», в ней говорилось:
«Россия ныне переживает второе религиозное возрождение, предсказанное ещё русскими святыми подвижниками и религиозными мыслителями. Оно обнаруживает неожиданное многообразие форм, бурное, порою хаотическое, требующее своего исследования и осмысления.
Жертвенная кровь Церкви стала семенем нашего возрождения, а условия гонений определили его вынужденно сокрытый характер…»
Журнал должен был служить поиску «путей соборного единения тех, кто страдает от унижения личности и переживает нашу разделённость как русскую трагедию», а также «поиску диалога с инославными братьями во всём мире для изыскания выхода из мирового духовного кризиса».
Сама лексика «Декларации», да и напечатанных в журнале докладов, меня стразу же оттолкнула, и в целом дух высказываний был противоположен тому, который веял со страниц творений святых отцов. Их книги я, благодаря тому, что они сохранились у бабушек, в то время с большим вниманием читала.
Но были в журнале «Община» публикации, которые задели за живое — стихи и поэмы Олега Охапкина. Прежде всего об Иове Многострадальном.
Се, уподоблен Иову во дни
Вселенской и неслыханной неправды,
В рыданье сердца моего на дне
Отчаянья пою, не тщась награды.
И песнь моя к Тебе, Создатель мой!
Колеблется состав гортани тленной,
И весь я в дрожи униженья тляной
Пищу, как мышь, на простыне льняной.
Кошмаров вид мой здесь в больном углу.
Но, Господи, не даждь ми в самом деле
В нечаянной чахоточной постели
Приять в себя уныния иглу!
В этом исповедальном произведении чувствовалось звучание правды сердца, живой боли. Да, дело, видимо, как раз в этом (для меня) и было — доклады на семинарах были обращены к разуму, пафос их был просветительский и дискуссионный.
Потом, когда я стала работать в музее Блока, я поняла, что религиозные семинары 1970-х продолжили традиции Религиозно-философского общества (и Собраний) начала 20-го века. И темы поднимались схожие, и имена философов, которые считались корифеями религиозного возрождения, были те же. И кончили участники собраний нашего времени и «серебряного века» сходно — пострадали за свои убеждения. С 1978 по 1980 год были арестованы А. Огородников и В. Пореш, а также руководители и участники филиалов семинара. Вели они себя на следствии очень достойно.
Хочу здесь процитировать показания на суде Олега Охапкина — отрывок из стенограммы судебного заседания по делу Владимира Пореша. Как это по стилю напоминает речи князя Мышкина из «Идиота» Достоевского!
«Судья: Расскажите, что вам известно по делу подсудимого Пореша?
Охапкин: Я познакомился с В. Ю. Порешем в начале 1976 года. Я знаю его как человека, исполненного нравственной красоты, глубоко верующего, чистого, честного, высоко талантливого. На мой взгляд, он одарен не только как филолог, историк литературы, но, несомненно, имеет литературное дарование. Эти свойства и привлекли меня к нему больше всего. Я интересовался его творческим и литературным развитием, и как бы изнутри нашей дружбы стремился ему помочь в его творчестве, корректируя его творческое становление, поскольку я старше него по возрасту и литературному опыту. Мы с ним настолько подружились, что даже снимали совместно квартиру на Красной улице. У нас не было секретов друг от друга, я был в курсе всех его дел, знал все его увлечения, помню и теперь все наши разговоры, в которых никогда не было ничего некорректного по отношению к государству, и по сей день являюсь его единомышленником настолько, что просил его крестить мою жену и быть шафером на нашем венчании. По русским православным традициям я покумился с ним, и он является моим родственником…
Мы — верующие люди, и боимся прежде всего Бога, а не начальства. Наше дело чистое, и клеветы в нем нет. В феврале того же года я быстро составил свою подборку, в которую вошли две поэмы «Возвращение Одиссея» и «Испытание Иова”. Обе поэмы написаны мной в 1973 году. Кроме того, в подборку вошли стихи в основном религиозного содержания — всего около 20 стихотворений».
Олег Охапкин не был посажен, но много лет провёл в психиатрических больницах. С самым значительным поэтом «бронзового века» я познакомилась лично уже на исходе его жизни, и меня потрясла тихость и поэтическая гениальность, которую он не утратил, пройдя через многие испытания.
Сейчас творческое наследие Олега Охапкина публикуется, и также проводятся конференции «Охапкинские чтения», материалы которых издаются. Он вошел в русскую культуру не как участник религиозного семинара, а как большой поэт.
Достойнейшим образом вел себя после ареста Владимир Пореш: на следствии он старался взять всю вину на себя. Так что даже следователь, вызвав на очную ставку А. Огородникова, сказал: «Знаете, у меня сложилось такое ощущение, что я нахожусь в театре абсурда! Люди обычно топят друг друга, пытаются сами выйти сухими из воды. Пореш всё сделал для того, чтобы вы просто молчали: ведь он сам показывает на себя, свидетельствуя, что он один всё это создал. А вы, Огородников, сейчас боретесь с ним за срок! Зачем вам это нужно?! Мы же всё видим… Поскольку у нас есть его показания, и он их дает за своей подписью, то мы должны их признавать! Тем более что вы так долго молчали».
Сразу после допроса Огородникова снова задерживают в связи с распространением журнала и признанием на допросе и приговаривают к 7 годам заключения в лагере и 5 годам ссылки по обвинению в антисоветской пропаганде.
В 1979–1985 Александр находится в заключении в знаменитой пермской политзоне «Пермь-36». А в 1985 его снова осуждают на три года по обвинению в сопротивлении лагерной администрации: он требовал для себя возможность читать в лагере Библию и не раз держал голодовки в защиту прав политзаключенных.
Владимира Пореша в 1979 приговаривают к заключению на 5 лет и ссылке на 3 года. По воспоминаниям очевидцев на суде друзья и родные Владимира громко исповедовали свою веру.
Вот как писал один из участников:
«Стоя, выражаем любовь и сочувствие к обвиняемому, поддерживаем его накануне новых испытаний. «Суд идет!» — и приговаривает Владимира Пореша к 5 годам строгого режима и 3 годам ссылки. Сработало и на этот раз. Возгласы из зала: «Христос воскресе!», «Володя, мы любим тебя!», «Володя, мы гордимся тобой!». Молодчики не церемонятся, выталкивают нас из зала, теснят из коридора на лестницу, но и здесь не дают в последний раз увидеть Володю, заталкивают в другой коридор и закрывают дверь. Здесь все: родители Володи, его брат и жена, друзья осужденного. И вдруг из груди полилось дорогое сердцу пение: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» Поем до хрипоты, мелодия облетает всё огромное здание суда, до вахтеров и гардеробщиков. Впервые, быть может, за все 60 лет свободно льется пасхальное пение по городскому суду Ленинграда! Веру во Христа не могут поколебать ни безжалостные приговоры судов, ни угрозы гонителей!»
В октябре 1984 В. Пореш получает новый срок — 3 года колонии строгого режима — за «злостное неповиновение требованиям администрации исправительно-трудового учреждения». Освобождают его по амнистии только в феврале 1986 года.
Приведенные сейчас цитаты я нашла в интернете, в процессе работы над воспоминаниями, кроме того, в том же процитированном самиздатовском альманахе «Вольное слово» за 1980 год (№ 39) я прочла письма участников семинаров к А. И. Солженицыну и западным религиозным деятелям экуменической направленности. И, к сожалению, при великом уважении к подвигу молодых христиан, в конце концов надо признать, что всё-таки их богоискательство было заквашено интеллигентским диссидентством, политическим инакомыслием.
Хотя справедливости ради надо сказать, что позднее 4 участника семинара стали священниками, 2 — диаконами. А в 1970-е годы участники религиозных семинаров утверждали, что надо объединить христиан Запада и Востока, поскольку у них общие ценности и они вместе выступают против атеизма и коммунизма. Но как сказано о диссидентстве в целом — целились в коммунизм, а попали в Россию. Потому благодарю Бога за то, что не сблизилась в юности с этим движением, хотя в нем так много было романтизма, который привлекал юных девушек моего поколения…
Татьяна Горичева
С движением я не сблизилась, а вот с одним из лидеров движения — Татьяной Горичевой сблизилась. Правда, после того, как она была выслана из России и уже не была диссиденткой. Расскажу о ее семинаре коротко.
Одновременно с московским Христианским семинаром в Ленинграде в начале 1970-х годов появился религиозно-философский семинар «37». Его основателями были супруги — философ Татьяна Горичева и поэт Виктор Кривулин.
Семинар они назвали по номеру квартиры, в которой жили на улице Курляндской. В этой квартире, начиная с 1973 года, проводились религиозно-философские встречи, поэтические чтения, обсуждения новинок литературы и искусства. Главная тема была — духовный смысл культуры. Духовность понималась широко, на семинар приходили люди разных исповеданий и атеисты тоже.
Тогда уже (хотя я моложе Татьяны на 10 лет) у нас были общие знакомые и они не раз приглашали меня пойти на собрания в квартиру на Курляндской, но мне достаточно было общения с бабушками — хранительницами настоящего духовного опыта без примеси богемности (которая царила тогда у Горичевой), и я всякий раз отказывалась от приглашений.
В рассказах Татьяны о 1970-х меня лично потрясает, что она, еще по-настоящему не став церковным человеком, сразу после внезапного обращения от йоги, от восточных медитаций к православию, по велению сердца поехала (я бы даже сказала не поехала, а рванула) к старцу. К отцу Тавриону в пустыньку в латвийской Елгаве.
И здесь надо предоставить слово самой Татьяне. Вот ее слова из одного интервью: «В первой проповеди, которую я слышала, он сказал, что главное — покаяние. О грехе говорил много… Но это как раз мне было непонятно: в той эйфории, в которой я жила, мне казался весь мир спасенным. Потом я к нему подошла (это тоже было очень тяжело — целая очередь народу была всегда) и спросила: «Почему вы, батюшка, говорите об этом, когда весь мир спасен? Всё есть слава Божья». Он мне говорит: «Ты еще, как Адам в раю. Ты еще не христианка. Главное — страдание и крест. Но ты поймешь, что слава креста гораздо сильнее…» Так он предвидел все мои мытарства потом, то есть Божественную педагогику.
Это была моя первая встреча со старцем и с монастырем. Потом я была в очень многих монастырях и видела такие вещи, которые не могла ни прочесть, ни почувствовать. Я видела юродивых, я видела странников, которых уже почти совсем истребили, но они ходят, сжигают свои паспорта, живут где-то в канавах, ходят от монастыря к монастырю, с такими лицами абсолютно без плоти… Особенно красивые женские лица…
То есть я видела какой-то народ, о котором не имела никогда представления. Я жила в среднемещанской среде и привыкла даже немножко презирать «народ», то есть просто не замечала людей. Или это было интеллигентское, или какой-то страх тотальный. А здесь я впервые увидела пластику народной души».
Благодаря этой встрече со старцем Татьяна поняла, что журнал она делает элитарный, и вообще весь ее круг общения (как казалось очень обширный — поэты, художники, философы, ученые) «страшно далек от народа», от простых батюшек, от простых верующих людей, прежде всего от женщин. И тогда возник ее ни на что не похожий «православный феминизм», защищающий женщину именно с позиций православия. Об этом она тоже говорит в интервью: «Я начала делать женский журнал с подружками именно в силу того, что мне надоело быть элитарной. Наш женский журнал был не то чтобы крикливым, но однозначным, протестующим. Именно в силу того, что нам надоела ленинградская элитарность. Во всяком случае, в моей душе это было очень сильно. Стало очень стыдно в какой-то момент».
Один год Татьяна издавала журналы «Мария» и «Женщина в России», вышло несколько номеров с очень острой критикой положения женщин в СССР.
Один из друзей справедливо назвал Татьяну «сестра Карамазовых» — это очень точная характеристика — она отражает парадокс личности «православной феминистки»: свои многолетние профессиональные занятия западной культурой, западной философией прежде всего, Татьяна сочетает с широтой русской души, каким-то даже юродством. Она сама не раз признавалась, что Достоевский про нее писал. «Если, скажем, взять Достоевского. Он уже смог соединить Запад, крайний нигилизм, тотальный нигилизм Запада и смог ответить на этот нигилизм своими романами, то есть показать внутреннюю свободу человека, ее крайности, когда человек уничтожает сам себя в этой свободе и опять возрождается в ней.
Всё то, что мы сейчас переживаем, уже Достоевский очень хорошо показал. Может быть, это сейчас даже более сильно, потому что ХХ век всё это еще усилил нашим советским опытом и западным тоже. И вместе с тем — надежда на любовь, на воскресение. Не только надежда, но и прямо жизнь в этом… В этом чуде. Здесь нет ничего нереального, никакого противоречия для меня в этом нет. «Чем глубже ночь, тем светлее звезды», как сказал кто-то из поэтов (А. Майков: «Чем ночь темней, тем ярче звезды»). Бесстрашие рождается именно оттого, что есть абсолютная, спокойная вера в чудо».
В 1980 году Татьяна была поставлена перед выбором — тюрьма или эмиграция. Перед Олимпиадой Москву и Питер зачищали от диссидентов. Духовник благословил ее путь на запад. Со своими лекциями о православии, которые собирали целые стадионы, Татьяна объездила 18 стран мира.
Это было настоящее миссионерское служение. На полученные от выступлений деньги Горичева в 1980-е годы напечатала в Германии 100 тысяч экземпляров пятитомника «Добротолюбие» — сборника духовных произведений православных авторов IV–XV веков в русском переводе-пересказе святителя Феофана Затворника. Весь тираж она привезла в Ленинград и отдала на распространение Н. К. Симакову — личности легендарной, миссионеру и патриоту.
Мне тогда тоже достались эти разноцветные книжицы малого формата, напечатанные мелким шрифтом — и восприняты они были как великое сокровище — из рук самой Татьяны. Тогда-то мы с ней и познакомились. Помню, что она пригласила меня в ресторан на Невском и мы ели «западный деликатес» — картошку в мундире, запеченную в фольге. Говорили о святом Максиме Исповеднике, она просила меня найти переводчика, так как главное его сочинение «Главы о любви» на русском языке еще не было издано.
С тех пор мы стали встречаться с Татьяной во время каждого ее приезда в Россию, потом я записала ее рассказы о встречах со старцами и опубликовала в книгах, были еще интервью для газет и радио. Я всегда поражалась точности слова Татьяны, умению сформулировать в слове духовные переживания. Но недаром же, как она признавалась, «все романы Достоевского знаю наизусть, так как перечитала их по 6–7 раз», и недаром в России она поселилась ( с начала 1990-х живя «на два дома»: Париж–Санкт-Петербург) рядом с музеем Достоевского. Широта натуры Татьяны не исчерпывалась и не исчерпывается умственными занятиями, ей всегда важнее всего было общение, шумное русское застолье обязательно с хоровым пением советских песен, которые мы все знаем наизусть.
Татьяна опять стала ездить по России, по монастырям. И помогала всем, кому могла — привозила лекарства, деньги. Помню, как она вручила мне очень солидную сумму в еврокупюрах и просила отвезти в возрождавшуюся Оптину пустынь, было это в 1989 году, через два года после начала возрождения монастыря. Памятно, как тогда удивился благочинный обители, что не нужно никаких расписок в том, что я передала эти деньги, а для нас такое доверие друг другу было естественным.
Но «семинарское прошлое» Татьяна не забывала — она стала устраивать в Питере философские семинары, посвященные различным темам. Вернее, это были собеседования друзей, которые потом в печатном виде доходили до широкого круга читателей.
Татьяне был дан обширный опыт жизни на Западе, знакомства со многими деятелями культуры, о которых она рассказывала с большим почтением, но в целом (в отличии от многих ее друзей молодости, диссидентов) она разочаровалась в Западе. И в замечательной книге «Дневник путешествий» сокрушается об исчезновении той Европы, которую Достоевский называл «страной святых чудес». Многие работы последних лет Татьяна посвятила русской святости и «святости животных», ориентируясь на примеры из житий святых, а по жизни просто собирая и в Париже, и в Питере брошенных кошек и собак. «Сестра Карамазовых» — звание обязывает к яркости жизни.
И надо сказать, что по сути дела Татьяна воплотила идеалы, которые провозглашала на своих семинарах в молодые годы и которые очень близки к тому, что я слышала в рассказах моих бабушек о братском движении начала 20 века — они сочетали просветительство в духе христианских ценностей с деятельным служением людям. Они жили «под крылом Церкви», жили общиной, при этом сохраняя свои личные таланты и особенности характеров. И донесли свою дружбу до конца дней, как одну из главных ценностей в жизни.
Комментировать