Мистика – очевидность веры

архи­манд­рит Рафаил (Каре­лин)

Чем отли­ча­ется мистика от рели­гии? Мистика пред­став­ляет собой опыт веч­но­сти, ощу­ще­ния высшей реаль­но­сти, чув­ство того, что есть таин­ствен­ное Суще­ство, Кото­рое стоит над теку­чим пото­ком вре­мени, за пре­де­лами мате­ри­аль­ного мира и, в тоже время, про­ни­кает в эту мате­ри­аль­ность и высвет­ляет ее. Мистика явля­ется, пере­жи­ва­нием таин­ствен­ной встречи с Тем, Кто неуло­вим чело­ве­че­ской мыслью, недо­сту­пен для телес­ных чувств, невы­ра­зим словом, с Тем, Кто одно­вре­менно вблизи нас и бес­ко­нечно далек, Кто явля­ется в момент встречи высшей оче­вид­но­стью и, в тоже время, всегда оста­ется непо­сти­жи­мым, Кто ищет нас, но желает, чтобы мы искали Его, Кто явля­ется высшим сча­стьем для чело­века, но для обла­да­ния Им надо отречься от себя и поко­рить свой дух Ему. Если у мистика спро­сить, об имени Бога, то он скажет: первое имя – Сущий, а второе – Непо­сти­жи­мый.

Рели­гия нераз­рывна от мистики; она обра­ща­ется ко всей чело­ве­че­ской лич­но­сти, откры­вая путь и сред­ства к веч­ному бого­об­ще­нию. Основа рели­гии – Откро­ве­ние, кото­рое вос­при­ни­ма­ется через веру. Рели­гия дает знания, под­твер­жда­е­мые мисти­че­ским опытом. Вера откры­вает Бога как Лич­ность и опре­де­ляет усло­вия, при кото­рых конеч­ное может соеди­ниться с бес­ко­неч­ным через оза­ре­ния боже­ствен­ным светом.

Откро­ве­ние обра­щено к трем силам души: к разуму – дог­ма­тика, воле – запо­веди и пра­вила Церкви, чув­ствам – бого­слу­же­ние и молитва. Мистика явля­ется ядром или как бы серд­цем рели­гии. Без мистики рели­гия рас­па­да­ется: дог­ма­тика ста­но­вится фило­со­фией, нрав­ствен­ность (запо­веди) – нор­мами обще­ствен­ной морали, а бого­слу­же­ние – эсте­ти­кой; вне мистики Цер­ковь пред­став­ляет собой соци­ально-исто­ри­че­ский инсти­тут.

Без рели­гии (здесь мы имеем в виду Пра­во­сла­вие) мистика оста­ется субъ­ек­тив­ным, аморф­ным состо­я­нием; а так как духов­ный мир содер­жит в ceбe духов­ное зло, кон­цен­три­ро­ван­ное в падших ангель­ских суще­ствах, то мистика вне рели­гии, или соеди­нен­ная с лож­ными рели­ги­ями, при­во­дит чело­века к демо­низму. Поэтому для нас так важна при­над­леж­ность к Пра­во­слав­ной Церкви – этого выс­шего кри­те­рия духов­ной истины. Поэтому тео­со­фия и эку­ме­низм пред­став­ля­ются нам как доб­ро­воль­ное разору­же­ние перед силами кос­ми­че­ского зла и демо­ни­че­ской лжи.

Пра­во­слав­ная мистика осно­вана на чув­стве тайны и бла­го­го­ве­ния перед Созда­те­лем мира, а в неко­то­ром смысле, – перед Его тво­ре­ни­ями, в кото­рых мистик видит тень Боже­ства. Мистика нераз­рывно свя­зана с аске­тиз­мом. Пер­во­род­ный грех, пора­зив­ший все чело­ве­че­ство, про­яв­ляет себя в демо­ни­че­ских импуль­сах и стра­стях.

Чело­век – это соче­та­ние добра и зла, воз­вы­шен­ного и низ­мен­ного, ангель­ского и демо­ни­че­ского. Он в посто­ян­ном состо­я­нии внут­рен­ней борьбы с самим собой. Он пере­кре­сток дей­ству­ю­щих на его душу темных и свет­лых сил. Его воля похожа на маят­ник, кото­рый колеб­лется между двумя полю­сами – добра и греха. Его сердце – дра­го­цен­ный камень, кото­рый он может пода­рить Богу или отдать сатане. Поэтому для мистика необ­хо­дим аске­тизм и послу­ша­ние Церкви. Без аске­тизма, кото­рый укро­щает стра­сти чело­ве­че­ского есте­ства, и без послу­ша­ния Церкви, как источ­ника освя­ще­ния, он оста­ется без помощи бла­го­дати – этой един­ствен­ной силы, кото­рая спо­собна обуз­дать демо­ни­че­ские импульсы в душе чело­века.

Като­ли­цизм иска­зил поня­тие о пер­во­род­ном грехе, и этим усып­ляет чело­века. Он свел к мини­муму аске­тизм, оста­вив его досто­я­нием только очень немно­гих мона­ше­ских орде­нов. Про­те­стан­тизм, обычно смот­рит на аске­тизм как на пато­ло­гию. Като­ли­цизм раз­ру­шил стены аске­тики, а про­те­стан­тизм унес оттуда послед­ние камни для стро­и­тель­ства мир­ских жилищ. Он заме­нил аске­тизм дру­гими поня­ти­ями: уме­рен­но­сти, береж­ли­во­сти и порядка. В като­ли­цизме и про­те­стан­тизме мистика уни­что­жена или дефор­ми­ро­вана. В одних слу­чаях ее заме­няет мора­лизм, в других – она при­об­ре­тает оккульт­ный харак­тер. В наше время ста­но­вятся попу­ляр­ными раз­лич­ные оккульт­ные тече­ния и школы.

Чело­век, поте­ряв­ший или дефор­ми­ро­вав­ший свое мисти­че­ское чув­ство, сводит рели­гию к морали, и поэтому никак не может понять, какая раз­ница между Пра­во­сла­вием, като­ли­циз­мом и про­те­стан­тиз­мом. Они мыс­лятся ему, как исто­ри­че­ские тра­ди­ции, и он воз­му­ща­ется, почему хри­сти­ан­ские кон­фес­сии, а затем все рели­гии, не соеди­нятся друг с другом на основе общих нрав­ствен­ных прин­ци­пов. Веру в Пра­во­сла­вие, как един­ствен­ную воз­мож­ность истин­ного, бла­го­дат­ного бого­об­ще­ния, он счи­тает дефи­ци­том любви к людям, кон­фес­си­о­наль­ной гор­ды­ней, обску­ран­тиз­мом, а в неко­то­ром случае, зло­умыш­ле­нием против чело­ве­че­ства. Если ювелир не может видеть раз­ли­чия между дра­го­цен­ными метал­лами или кам­нями, и утвер­ждал бы, что они оди­на­ковы, то его назвали бы про­фа­ном. Высшее знание юве­лира про­яв­ля­ется в умении раз­ли­чать свой­ства мате­ри­а­лов и опре­де­лять их цен­ность.

Если чело­веку все пред­меты кажутся окра­шен­ными в один цвет, то это гово­рит не о широте взгляда, не о зор­ко­сти глаз, а о болезни зрения. Если чело­век заявил бы, что между фило­соф­скими систе­мами нет раз­ницы, а что все они сов­па­дают в глав­ном, то его назвали бы невеж­дой, незна­ко­мым с раз­лич­ными фило­соф­скими посту­ла­тами. А здесь мы утвер­ждаем одно, что без мистики нельзя понять и оце­нить пра­во­слав­ную веру, что чело­век, лишен­ный мистики будет не пра­во­слав­ным, каким он счи­тает себя, а тео­со­фом или раци­о­на­ли­стом пра­во­слав­ного обряда.

Невоз­можно без мистики и аске­тизма почув­ство­вать реаль­ность пра­во­слав­ных дог­ма­тов, а без испо­ве­да­ния дог­ма­тов и уча­стия в цер­ков­ных таин­ствах стя­жать богат­ство мисти­ков – Фавор­ский свет. Лже­ми­стик видит перед собой отблески адского пла­мени, кото­рые манят и ведут его душу в непро­ни­ца­е­мую тьму. Поэтому для нас Бог – Жизнь жизни и Свет света, Пра­во­сла­вие – таин­ствен­ный Синай, где Боже­ство явля­ется чело­веку, вера – высшая истина, а мистика – оче­вид­ность веры.

О пра­во­слав­ной и ложной мистике

Что такое пра­во­слав­ная мистика, каковы ее свой­ства? Можно ли назвать мистику особым духов­ным даром или «рели­ги­оз­ной гени­аль­но­стью»?

Слово “мистика” имеет широ­кий спектр; это позна­ние духов­ного мира в непо­сред­ствен­ном обще­нии с ним через духов­ные инту­и­ции; это вхож­де­ние в иную сферу бытия; это путь от сопри­кос­но­ве­ния с высшей Реа­лией к един­ству с Ней. Начало мистики – сми­ре­ние и чув­ство вели­чия тайны, перед кото­рой в без­мол­вии пред­стоит душа. Но без­мол­вие мистика это не бес­сло­вес­ность, – а состо­я­ние души, когда исче­зают про­ти­во­ре­чия и рвутся пси­хи­че­ские ком­плексы. Это выход из раб­ства в сво­боду, из смерти – в жизнь, из тем­ницы – на свет. Мистич­ной может быть молитва и, я бы сказал, что всякая вни­ма­тель­ная молитва, с кото­рой соеди­нено сердце, уже мистична. Пра­во­слав­ный мистик – тот, кто любит Христа больше всего на свете и стре­мится к посто­ян­ному бого­об­ще­нию, как ска­зано в Псал­тири: “Ищу лица Твоего, Гос­поди”.

Мистика – сви­де­тель­ство о буду­щей жизни и славе святых. Духов­ный мир не имеет ана­ло­гов с мате­ри­аль­ным миром. Поэтому, когда мистик хочет опи­сать свое состо­я­ние, то он не нахо­дит адек­ват­ных выра­же­ний; чтобы он не сказал – сердце шепчет: это, не то. Чело­ве­че­ское слово пред­став­ля­ется ему чем-то грубым, жест­ким, ока­ме­нев­шим. Он про­бует пере­дать свою мысль через сим­волы и ассо­ци­а­тив­ные образы, – это един­ственно, что воз­можно; но это далеко от дей­стви­тель­но­сти, как сол­неч­ный свет в небе, от изоб­ра­жен­ного крас­ками на полотне. Лучшее выра­же­ние мисти­че­ской встречи с Хри­стом, по нашему мнению, содер­жат гимны Симеона Нового Бого­слова, кото­рого можно также назвать “новым бого­вид­цем”. Тот свет боже­ствен­ной фео­фа­нии, кото­рыми были оза­рены апо­столы на Фаворе, кото­рый сиял на лице Моисея, схо­див­шего с Синая, – отблес­ком отра­зился в книге боже­ствен­ных гимнов пре­по­доб­ного Симеона. Но, если можно так ска­зать, это была тень света. Другие мистики боя­лись пове­дать свое состо­я­ние слову, как мы боимся дове­рить тайну лжецу. Мы роди­лись в тюрьме, даже не подо­зре­вая, что за ее сте­нами есть другой мир. Мы заняты только тем, что хотим бла­го­устро­ить свою тем­ницу. Мистик тот, кто увидел свет, про­ник­ший в под­зе­ме­лье – этот луч, идущий от Бога к сердцу чело­века; и он тос­кует об этом свете, он живет надеж­дой, что увидит его вновь.

То, что я сказал далеко от пере­жи­ва­ния мистики. Если бы я больше пони­мал, что такое мистика, то наверно молчал бы о ней. Но так как мистика под­верг­лась иска­же­ниям и гоне­ниям, то мне при­хо­дится гово­рить своим немощ­ным языком.

Пра­во­слав­ная мистика – это Фива­ида и Нит­рий­ская пустыня, это тво­ре­ния Мака­рия Вели­кого и Гри­го­рия Сина­ита, напо­ен­ные бла­го­уха­нием бла­го­дати; это под­зем­ные келии Печер­ского мона­стыря, стены кото­рых исто­чают духов­ное миро; это Лавра пре­по­доб­ного Саввы, похо­жее на жерло вул­кана; это горы Гареджи, оза­рен­ные баг­ря­ным отблес­ком заката; это без­мол­вие Афона; это «Святая святых» Иеру­са­лим­ского храма, где Пре­свя­тая Дева наедине моли­лась Богу. Мистика – это биение сердца того, кто творит Иису­сову молитву.

В душе чело­века зало­жено стрем­ле­ние к пре­крас­ному, – это как бы вос­по­ми­на­ние о поте­рян­ном Эдеме, когда мир был юн и наши пра­отцы без­грешны, когда небо и земля не были раз­лу­чены друг с другом. Чело­век ищет кра­соту вокруг себя – в стране смерти и тления, но видит только исче­за­ю­щие тени в этом мире рож­де­ний и смерти; в мире пере­мен, где все, к чему при­ка­са­ется своим пер­стом время, пре­вра­ща­ется в прах. Мистик тот, кто очами сердца видит мета­фи­зи­че­скую, неви­ди­мую кра­соту духов­ного мира.

Суще­ствует выра­же­ние: “Мистика твор­че­ства”, чем она отли­ча­ется от рели­ги­оз­ной мистики?

В пра­во­слав­ной мистике нет чув­ствен­ных вос­тор­гов, она отстоит далеко от того эмо­ци­о­наль­ного состо­я­ния, кото­рое обычно назы­вают вдох­но­ве­нием. “Твор­че­ская мистика” – это особый накал эмоций, когда чело­век ощу­щает себя меди­у­мом каких-то неве­до­мых для него самого сил. В этом состо­я­нии его пере­жи­ва­ния ста­но­вятся особо тон­кими и пла­стич­ными; он, как бы полу­чает спо­соб­ность пере­во­пло­щаться в других людей, жить их душев­ным миром, смот­реть их гла­зами, чув­ство­вать их серд­цем. В антич­ное время слова “поэт” и “пророк” были почти сино­ни­мами. Если можно ска­зать, то “мистика твор­че­ства” это сур­ро­гат мистики, это иска­ние кос­ми­че­ской кра­соты, это упо­е­ние кос­мо­сом. Поэтому в тво­ре­ниях вели­ких поэтов явно при­сут­ствует пан­те­и­сти­че­ское вос­при­я­тие мира. Часто этот вос­торг сме­ня­ется разо­ча­ро­ва­нием, и «одер­жи­мость духом кос­моса», – я упо­треб­ляю эти слова условно, – сме­ня­ются одер­жи­мо­стью духом смерти. Мистика твор­че­ства – это мистика эмоций, где подъ­ему должен сле­до­вать спад. Она бес­сильна про­ник­нуть в область духа и в самых высо­ких своих поры­вах ока­зы­ва­ется только тоской по идеалу.

Я слышал слова одного уче­ного, что суще­ствует «мистика науки». Что это такое?

Как я помню, эти слова при­над­ле­жат Эйн­штейну. Надо ска­зать, что у него особый язык тонкой, я бы сказал врож­ден­ной иронии, кото­рым он как бы играет со своим собе­сед­ни­ком. Нередко, утвер­ждая, он на самом деле осме­и­вает то, что утвер­ждает; а, отри­цая, – скры­вает то, во что верит. Однако попро­буем отве­тить.

Мистика уче­ного это вос­при­я­тие мира как тайны, кото­рая нико­гда до конца не будет рас­крыта, как море, кото­рое невоз­можно исчер­пать. Для “мисти­ков науки” каждый лабо­ра­тор­ный опыт это недо­пе­тая песня, а каждая гипо­теза – это сорван­ный цветок, кото­рый в его руке начи­нает увя­дать. Мисти­че­ское чув­ство уче­ного это чув­ство зако­но­мер­но­сти и гар­мо­нии все­лен­ной, а иссле­до­ва­ние этого мира может вызвать особый экстаз, назо­вем его рас­су­доч­ным экс­та­зом. Вера Эйн­штейна это вера в раци­о­наль­ность мира, кото­рый позна­ваем, но не может быть познан до конца. Это «высший разум» Спи­нозы; это Бог, кото­рый не живит, а мерт­вит, – холод­ный, как север­ное сияние. Мистику Эйн­штейна я назвал бы мисти­кой ниги­лизма.

Наука имеет дело с мате­рией, поэзия – с чув­ствами и стра­стями, рели­гия – с мета­фи­зи­че­ским миром.

Пра­во­слав­ная мистика это сопри­кос­но­ве­ние с тайной духов­ного мира, кото­рый откры­ва­ется как сверх­ре­аль­ность, и чело­век видит насколько глу­боко его соб­ствен­ное сердце. Мистика это особое чув­ство любви к Богу, захва­ты­ва­ю­щее чело­века, любви, в кото­рой исче­зает, как бы рас­плав­ля­ется мир, и оста­ются двое – Бог и он. В мисти­че­ском пере­жи­ва­нии чело­ве­че­ское сердце пре­вра­ща­ется в одно сплош­ное око, обра­щен­ное к Богу, кото­рое непо­сред­ственно вос­при­ни­мает мета­фи­зи­че­ский мир и себя, как частицу этого мира. Мисти­че­ское чув­ство не имеет ана­ло­гов с дру­гими пси­хи­че­скими свой­ствами и спо­соб­но­стями, оно лежит глубже них

Вы гово­рили, что мистика это созер­ца­ние боже­ствен­ной кра­соты. Что можно ска­зать об этом?

Об этом нельзя ска­зать, – это нужно пере­жить. Апо­стол Петр сказал на Фаворе: “Хорошо нам здесь быть”. Боже­ствен­ная кра­сота откры­ва­ется чело­веку как нечто совер­шенно новое и невы­ра­зи­мое, как духов­ный свет, кото­рый пре­об­ра­жает самого чело­века, и тогда душа хочет только одного: всегда пре­бы­вать с Хри­стом, образно говоря, укрыться в Его све­то­нос­ной тени. Любовь нетер­пе­лива, и поэтому мистик ищет не абстракт­ных, даже бого­слов­ских знаний о Боге, а встречи с Самим Богом через бла­го­дать, и тос­кует о раз­луке, когда мисти­че­ский мрак, в кото­рый во время бого­об­ще­ния погру­жа­ется, как бы тонет земной мате­ри­аль­ный мир, рас­се­и­ва­ется, и он снова входит в низшую визу­аль­ную реаль­ность. Но он уходит не пустым, а уносит собой как сокро­вен­ное богат­ство, отблеск неви­ди­мого света, кото­рое таит в своей душе от всех.

Можно ли назвать мистику “оче­вид­но­стью рели­гии”?

Я думаю, что в своем вопросе вы сфор­му­ли­ро­вали в сжатой форме суть моего ответа. Рели­гия не дока­зы­ва­ется силами одного рас­судка, а при всех дово­дах в ее защиту оста­ется только гипо­те­зой, хотя и с высо­кой сте­пе­нью веро­ят­но­сти. Голый разум, отторг­ну­тый от других сил души и духа, похож на ком­пью­тер с зало­жен­ными про­грам­мами. Тем более ника­кие раци­о­на­ли­сти­че­ские доводы о суще­ство­ва­нии Бога и истин­но­сти рели­гии, без внут­рен­него мисти­че­ского опыта, не могут вдох­нуть живо­тво­ря­щей веры в сердце – орган духа. Вся исто­рия рели­гии и фило­со­фии сви­де­тель­ствует о том, что путем логи­за­ций невоз­можно дока­зать истину рели­ги­оз­ных и фило­соф­ских систем, иначе они инте­гри­ро­ва­лись бы в единое миро­воз­зре­ние. Рели­гия это вклю­че­ние конеч­ного и огра­ни­чен­ного в бес­ко­неч­ное и без­гра­нич­ное, в кото­ром конеч­ное при­об­ре­тает свой­ства бес­ко­неч­ного. Фило­со­фия, напро­тив, пыта­ется посред­ством сил­ло­гиз­мов постиг­нуть абсо­лют­ное, то есть огра­ни­чить бес­ко­неч­ное через конеч­ное. При таком интел­лек­ту­аль­ном иллю­зи­о­низме силы души чело­века сво­дятся к логи­кону, а Боже­ство абстра­ги­ру­ется в отвле­чен­ную идею, похо­жую на глыбу льда, навис­шей над землей.

Что про­ис­хо­дит с рели­гией, когда мистика заме­ня­ется раци­о­на­лиз­мом?

Рели­гия иска­жа­ется и раз­ру­ша­ется, когда рас­су­док ста­но­вится не слугой веры, а ее путе­во­ди­те­лем и настав­ни­ком, не послуш­ни­ком Откро­ве­ния, а его судьей. Так дегра­ди­рует и рушится страна, когда взбун­то­вав­ши­еся рабы ста­но­вятся узур­па­то­рами цар­ской власти. Рели­гия без мистики пре­вра­ща­ется в сумму поня­тий и пред­став­ле­ний, ото­рван­ных от жизни сердца, и засы­хает как рас­те­ние, лишен­ное корней. Раци­о­на­ли­сти­че­кая рели­гия – это «клад­би­щен­ская» рели­гия.

Какая связь между дог­ма­ти­кой и мисти­кой?

Обычно под пра­во­сла­вием чело­века мы под­ра­зу­ме­ваем его непре­ре­ка­е­мую веру в истин­ность дог­ма­тов, испол­не­ние запо­ве­дей и вклю­чен­ность в ритмы цер­ков­ной жизни. А мистика дает созер­ца­ние истины, как встречу с живой Исти­ной в сердце. Вели­кие святые: Нико­лай Чудо­тво­рец, Гри­го­рий Бого­слов, Иоанн Крон­штадт­ский и другие, име­ю­щие глу­бо­кую мисти­че­скую ода­рен­ность, были осо­бенно чутки к дог­ма­ти­че­ской чистоте. Кру­пинки песка, попав­шие в глаз, при­чи­няют острую боль, но их не ощу­щает затвер­дев­шая кожа подошвы. Во время ари­ан­ских смут состав­ля­лись уни­аналь­ные сим­волы, в кото­рых пре­града между Пра­во­сла­вием и ересью ста­но­ви­лась тонкой и как бы про­зрач­ной, трудно раз­ли­чи­мой одним рас­суд­ком, опи­рав­шимся на зыбкую, еще не отвер­дев­шую тер­ми­но­ло­гию. И здесь на помощь пра­во­сла­вию рас­судка при­хо­дило пра­во­сла­вие сердца.

Отступ­ле­ние от дог­ма­ти­че­ской истины, хотя на воло­сок, святые чув­ство­вали своей мисти­че­ской инту­и­цией как потерю бла­го­дати Духа Свя­того, как затме­ние духов­ного солнца – Христа в душе. Ложный догмат, образно говоря, – про­бо­ина в корабле, через кото­рый устрем­ля­ется поток воды, гро­зя­щий пото­пить море­пла­ва­те­лей в могиле моря. Гра­ница между Пра­во­сла­вием и ересью про­хо­дит не только через область дог­ма­тики, но также через область мистики.

Кто из совре­мен­ных бого­сло­вов высту­пает против мистики?

У про­фес­сора МДА Оси­пова в книге “Путь разума в поис­ках истины” есть глава “Мисти­цизм”. При­ба­вив к своему соб­ствен­ному разуму разум еще двух запад­ных рели­гио­ве­дов, – като­лика Ганса Кюнга и про­те­станта Ф.Гейлера, – он пришел к выводу, что мистика про­яв­ляет себя “…в хри­сти­ан­стве как болезнь, ненор­маль­ность, иска­же­ние веры и основ жизни. Истоки мисти­цизма всюду одни и те же – это гор­дость чело­века, его страст­ное стрем­ле­ние про­ник­нуть в тайны духов­ного бытия и полу­чить власть над ними – сла­до­стра­стие, иска­ние высших насла­жде­ний, экс­таза” (“Путь разума в поис­ках истины”, с.280 ).

Здесь про­фес­сор путает пра­во­слав­ную мистику, осно­ван­ную на аске­тизме, с ложной мисти­кой – “духов­ной пре­ле­стью” и даже магиз­мом. Доста­точно про­чи­тать тво­ре­ния пре­по­доб­ного Гри­го­рия Сина­ита, чтобы убе­диться, что такие опре­де­ле­ния истины явля­ются инси­ну­а­ци­ями или непо­ни­ма­нием. Про­фес­сор-раци­о­на­лист не мог уло­вить раз­ницы между хри­сти­ан­ской мисти­кой и пан­те­и­сти­че­ской, между пре­по­доб­ным Мака­рием Вели­ким и Мей­сте­ром Экхар­том, между свя­ти­те­лем Игна­тием Брян­ча­ни­но­вым и Беме и, спутав фео­фа­нию с демо­но­яв­ле­нием, извра­тил и опош­лил само слово “мистика”. Похоже, что г‑н Осипов хочет вообще изъять слово “мистика” из пра­во­слав­ного лек­си­кона как нецен­зур­ное слово.

Име­ются ли в насто­я­щее время серьез­ные иссле­до­ва­ния о пра­во­слав­ной мистике?

Серьез­ные име­ются, но серьез­ность не всегда руча­ется за истину, – я имею в виду иссле­до­ва­ния иси­хазма Мей­ен­дорфа, Керна и других. Там много фак­ти­че­ского мате­ри­ала и тонких наблю­де­ний, но они, по моему мнению, имеют скорее пси­хо­ло­ги­че­ский, чем пнев­ма­ти­че­ский харак­тер. Их книги похожи на кар­тины живо­писца, кото­рый не видел своими гла­зами Кавказ, а руко­вод­ство­вался све­де­ни­ями, почерп­ну­тыми из гео­гра­фи­че­ских спра­воч­ни­ков и посо­бий. Может ли он почув­ство­вать и изоб­ра­зить кра­соту Кав­каз­ских гор? Мне кажется, что упо­мя­ну­тые иссле­до­ва­тели иси­хазма – нерв­ные, издер­ган­ные жизнью люди, кото­рые “бес­по­койно” пишут о бес­стра­стии. Несколько особ­ня­ком стоит Вла­ди­мир Лос­ский. Он явля­ется эру­ди­ро­ван­ным и доб­ро­со­вест­ным иссле­до­ва­те­лем; в нем чув­ству­ется, если не духов­ный покой, то душев­ное спо­кой­ствие. Но, все – таки, он не смог побе­дить в себе интел­лек­ту­а­лизма, тяго­те­ю­щего к абстракт­ным выво­дам. Его заслуга в том, что в своей работе “Мисти­че­ское бого­сло­вие” он провел четкую гра­ницу между пра­во­слав­ной и пан­те­и­сти­че­ской мисти­кой. Но, опи­сы­вая мисти­че­ский опыт нео­пла­то­ни­ков, Лос­ский, по нашему мнению, не вполне понял его; он считал, что в этом опыте упро­ще­ния душа созер­цает саму себя и вос­хи­ща­ется своей сотво­рен­ной кра­со­той. Дви­же­ние души извне – к себе, и от себя – к Богу, изоб­ра­жен­ное святым Дио­ни­сием Аре­о­па­ги­том, Лос­ский считал у нео­пла­то­ни­ков только неокон­чен­ным, и как бы пре­рван­ным на первом этапе. Но он упус­кает из виду, что интел­лек­ту­ально нельзя абстра­ги­ро­вать душу от пора­зив­шего ее греха и даже уви­деть свою душу без света бла­го­дати. Он игно­ри­рует ту опас­ность, что душа, в попыт­ках выйти через экстаз упро­ще­ния из своей огра­ни­чен­но­сти, «скор­лупы» чув­ствен­но­сти и рас­су­доч­но­сти, не зная Лич­ного Бога, встре­чает на своем пути кос­ми­че­ских духов, с их люци­фе­ри­ан­ским светом и созер­цает не себя, а этот свет, от кото­рого она при­хо­дит в состо­я­ние изум­ле­ния.

Значит, о мистике может писать только мистик?

Вы уга­дали мою мысль. Я посо­ве­то­вал бы вна­чале про­чи­тать тво­ре­ния пре­по­доб­ного Мака­рия Вели­кого, а затем Доб­ро­то­лю­бие, кото­рое явля­ется анто­ло­гией визан­тий­ской мистики. При­бавлю, что для того, чтобы понять тво­ре­ния мисти­ков, надо самому иметь, хоть неболь­шой, но пра­виль­ный мисти­че­ский опыт, кото­рый при­об­ре­та­ется через борьбу с гре­хами, очи­ще­ние сердца от стра­стей, вклю­че­нием в литур­ги­че­скую жизнь Церкви и послу­ша­нием к духов­ному настав­нику, кото­рый имеет позна­ние в дела­нии Иису­со­вой молитвы. Надо быть в русле мисти­че­ского пре­да­ния, назо­вем его условно тра­ди­цией, а здесь боль­шое зна­че­ние имеет пре­ем­ствен­ность. Надо ста­раться быть на одной духов­ной волне с пра­во­слав­ными мисти­ками, хотя бы это волна, про­ходя через внут­рен­ние пре­пят­ствия, как через огром­ные рас­сто­я­ния, зву­чала в нашем сердце едва слыш­ным шепо­том.

Суще­ствует ли связь между эку­ме­низ­мом и мисти­кой?

Я отвечу, несколько изме­нив вопрос: суще­ствует ли связь между эку­ме­низ­мом и анти­ми­сти­кой – ложной мисти­кой и мисти­ко­фо­бией?

По моему мнению, одной из причин суще­ство­ва­ния эку­ме­низма и атмо­сфе­рой, необ­хо­ди­мой для его раз­ви­тия, явля­ется при­туп­ле­ние и потеря у совре­мен­ных хри­стиан, – я имею в виду пра­во­слав­ную сто­рону, – мисти­че­ского чув­ства, спо­соб­но­сти не только бого­слов­ски, но непо­сред­ственно вос­при­нять Бога как Абсо­лют­ную Лич­ность, как Живую Сверх­ре­аль­ность. Без внут­рен­него сви­де­тель­ства истины – без пра­виль­ного мисти­че­ского опыта, рели­ги­оз­ный гносис может рас­пасться на фик­са­цию душев­ной эмпи­рии (рели­ги­оз­ный экзи­стен­ци­а­лизм) и на постро­е­ние абстракт­ных веро­ис­по­ве­даль­ных формул, на пие­тизм и раци­о­на­лизм. При таком состо­я­нии хри­стиан, эку­ме­низм, не встре­чая внут­рен­них пре­град в секу­ля­ри­зи­ро­ван­ном созна­нии, может пока­заться плос­кому мен­та­ли­тету чело­века рас­ши­ре­нием само­со­зна­ния и откры­тием новых бого­слов­ских гори­зон­тов. Борьба против пра­во­слав­ной мистики неиз­бежно ведет к рели­ги­оз­ному индиф­фе­рен­тизму – одному из основ эку­ме­низма. В послед­ние века этот натиск уси­лился, но уже в обре­чен­ной Визан­тии, неза­долго до ее паде­ния, мисти­кам-исих­астам, в лице свя­того Гри­го­рия Паламы и его уче­ни­ков, при­хо­ди­лось защи­щаться от напа­док и кле­веты раци­о­на­ли­стов и фоми­стов.

Как я понял, мисти­че­ское чув­ство, кор­рек­ти­ру­е­мое опытом Церкви, давало воз­мож­ность пра­во­слав­ным непо­сред­ственно ощу­тить сла­дость боже­ствен­ного учения и гнилую при­месь ереси. Не будет ли дерз­но­венно назвать Святых Отцов не только фило­со­фами в бого­сло­вии, но и “дегу­ста­то­рами” дог­ма­тов?

Мета­фо­ри­че­ские срав­не­ния вряд ли под­ле­жат стро­гому ана­лизу. Вера логи­че­ски не дока­зу­ема, поэтому агно­стики-ате­и­сты, лишен­ные рели­ги­оз­ного чув­ства, пре­зри­тельно назы­вают ее “слепой верой”. Мистика дает чело­ве­че­скому сердцу сви­де­тель­ство досто­вер­но­сти. Свою книгу г‑н Осипов назвал “Путь разума в поис­ках истины”. Но разум может только ана­ли­зи­ро­вать, опи­сы­вать и систе­ма­ти­зи­ро­вать предо­став­лен­ный ему мате­риал, осо­бенно знания, каса­ю­щи­еся мета­фи­зи­че­ского мира. В отрыве от сердца он теряет ори­ен­тиры и его путь пре­вра­ща­ется в без­до­ро­жье. Если нет пра­во­сла­вия сердца, сози­да­е­мого пра­виль­ным мисти­че­ским опытом и вклю­чен­но­стью в цер­ков­ную жизнь, то пра­во­сла­вие одного рас­судка ста­но­вится нена­деж­ным – его можно поко­ле­бать или сбить с пути пучком выдер­ну­тых цитат. Не осле­пив сердце нельзя осле­пить разум. Сле­пота сердца – это поле для сор­няка рефор­ма­тор­ства и модер­низма.

Ука­жите на при­знаки демо­ни­че­ской мистики, чтобы не при­нять духа тьмы за ангела света.

Лже­ми­стика похожа на азарт игры с неиз­вест­ным, кото­рый прячет свое лицо под маской. Там нет бла­го­го­ве­ния, а накал чувств, как пред­вос­хи­ще­ние чего-то неожи­дан­ного, кото­рое вольет новые силы в суще­ство чело­века. В лже­ми­стике нет любви к Богу, хотя порой про­яв­ля­ется какое-то, похо­жее на страсть вле­че­ние, к неве­до­мому духу, как бы к энер­ге­ти­че­ской суб­стан­ции кос­моса. Чело­век погру­жен в мир своих чувств и пере­жи­ва­ний. Это какой-то накал тем­ного вдох­но­ве­ния. В лже­ми­стике встреча, назо­вем ее условно с кос­ми­че­ским духом, похожа на борьбу. Здесь или душа рас­тво­ря­ется в неком при­зраке, вос­при­ни­ма­е­мом как уни­вер­сум, или вби­рает его в себя, ста­но­вится как бы одер­жи­мым им. Чело­век бро­са­ется в неве­до­мое ему тай­но­ве­де­ние, закрыв глаза ума и сердца. Он оста­нав­ли­ва­ется в пред­две­рии или пред­вку­ше­нии не столько тайны, сколько скры­тых, как бы засек­ре­чен­ных для него насла­жде­ний в цар­ство “кры­ла­тых змей”, с их про­ни­зы­ва­ю­щими тело и подав­ля­ю­щими душу энер­ги­ями, похо­жими на заряд элек­три­че­ства и фос­фо­ри­че­ский свет, образно говоря, на мерт­вый свет потух­ших звезд. Здесь прыжок в бездну, как полет, где вер­ти­каль­ное изме­ре­ние пере­вер­ну­лось, и то, что каза­лось нахо­див­шемся на верху, очу­ти­лось внизу, а бездна заняла место неба. Здесь нет обще­ния, а погло­ще­ние: либо чело­век ощу­щает себя боже­ством и как бы загла­ты­вает мир, кото­рый вос­при­ни­ма­ется как иллю­зия, или без­ли­кий уни­вер­сум погло­щает чело­века и он исче­зает в нем без остатка. Этот экстаз можно назвать “дио­ни­сийст­ким”. Другой вид ложной мистики условно назо­вем “апол­ло­низ­мом”; это экстаз ума, совлек­шего с себя, как оде­я­ние, все про­яв­ле­ния душев­ной жизни: мыслей, чувств, обра­зов и пред­став­ле­ний. Наи­бо­лее четко он выра­жен в нео­пла­то­низме. Апол­лон значит “губи­тель”. Здесь не экстаз стра­стей, вырвав­шихся из недр души, а интел­лек­ту­аль­ная бездна – погру­же­ние души в мета­фи­зи­че­скую пустоту, лишен­ную каких либо пре­ди­ка­тов, даже жизни и смерти. Там откры­ва­ется вели­кое ничто, как все, и все – как ничто.

Значит, есть мистика пустоты?

Да. Наи­бо­лее полно она выра­жена в лама­изме.

Что можно ска­зать о прак­ти­че­ском дио­ни­сийт­стве?

Это упо­е­ние кос­мо­сом, вернее, вооб­ра­жа­е­мым духом кос­моса и позна­ние через темный экстаз. Какому боже­ству не обра­щался бы экс­та­тик, в его молитве будет зву­чать зов «Эвое Эрос! Эвое Пан!».

Вы гово­рили о лже­ми­стике, в кото­рой при­сут­ствует демо­низм. А суще­ствует ли мистика непо­сред­ствен­ного сата­низма?

Суще­ствует. Чаще всего это мистика гно­сти­че­ского дуа­лизма. Бог пред­став­ля­ется как злое начало, кото­рый, создав чело­века, затем заклю­чил его в тем­ницу своих запре­тов. А сатана это добрый дух, кото­рый хочет дать чело­веку сво­боду и радость бытия. Здесь про­ис­хо­дит обо­жеств­ле­ние соб­ствен­ной эмпи­рики: все, что име­ется в чело­ве­че­ской при­роде – свято, а так как име­ется грех, то и грех свят. Глав­ные запо­веди сата­низма: 1) испол­няй немед­ленно все свои жела­ния; 2) нико­гда не считай себя греш­ным и винов­ным – это пред­рас­су­док, кото­рый отрав­ляет жизнь чело­века и уни­жает его досто­ин­ства.

В сата­низме дей­ствуют две силы: грех, живу­щий в чело­веке, кото­рый дости­гает огром­ных раз­ме­ров, как бы захва­ты­вает всего чело­века, и про­ни­зы­вает насквозь силы его души; и второе, – непо­сред­ствен­ное дей­ствие демона, кото­рый хочет сде­лать чело­века инстру­мен­том в своих руках, меди­у­мом и про­вод­ни­ком своей воли. Здесь про­ис­хо­дит нечто подоб­ное гип­нозу наяву: чело­века охва­ты­вают какие-то стран­ные, неле­пые жела­ния; в испол­не­нии их он видит свою горь­кую и мрач­ную радость, – это мистика все­доз­во­лен­но­сти. Ему кажется, что Бог обещал, но не дал, отнял и нало­жил запреты, а сатана хочет вер­нуть то, что отнял Бог. Что это такое, – чело­век сам не пони­мает, но счи­тает, что под словом “нельзя” скры­ва­ется какое-то неве­до­мое насла­жде­ние, как ута­ен­ное богат­ство. В этом смысле, сата­нин­ская мистика – уни­что­жить слово “нельзя”.

Сата­нин­ская мистика – это мистика стра­стей, ярких сна­ружи и пустых внутри; там нет ни цели, ни пер­спек­тивы. Если срав­нить пере­жи­ва­ния сата­ни­ста с каким – нибудь видом искус­ства, то это будет экзи­стен­ци­а­лизм, когда един­ствен­ной реа­лией ста­но­вится теку­чее содер­жа­ние души. Это жизнь без цели, это посто­ян­ное погру­же­ние в душев­ный эмпи­ризм, в область ощу­ще­ний и настро­е­ний. Бред пара­но­ика это тоже эмпи­ризм, поэтому здесь сти­ра­ется грань между дей­стви­тель­ным и иллю­зор­ным миром, между реаль­но­стью и безу­мием.

Гос­подь назвал сатану “чело­ве­ко­убий­цей искони”, то есть с самого начала, и “лжецом”. Сатана духовно убил наших пра­от­цев в Эдеме, явив­шись им в виде змея. Он убил рукой Каина его брата, сделав стар­шего сына пер­во­здан­ной четы своим жрецом, совер­шив­шим мисте­рию крови.

Сата­нин­ская мистика – это мистика раз­ру­ше­ния. Демон – дух смерти, поэтому сата­ни­сты, при­шед­шие к власти, ста­но­вятся некро­ма­нами; поэтому в жерт­во­при­но­ше­ниях сатане при­сут­ствует риту­аль­ная жертва. Теперь при­от­кры­ва­ется роль тайных сата­нин­ских обществ в тех изощ­рен­ных и, по сути, бес­смыс­лен­ных пыток, истя­за­ний и убийств, кото­рые про­ис­хо­дили в застен­ках и лаге­рях смерти; тех гека­томб, где мил­ли­оны людей были сади­сти­че­ским обра­зом заму­чены и убиты адеп­тами сатаны.

Демон назван в Еван­ге­лии “нечи­стым” духом. Сатана нена­ви­дит образ и подо­бие Божие в чело­веке, поэтому он стре­мится опо­зо­рить и испо­га­нить чело­века. Стыд – это неви­ди­мая одежда, в кото­рой обле­чен чело­век. Сатана хочет уни­что­жить эту одежду. Демо­ни­че­ская мистика – это мистика наготы. Слово “без­об­ра­зие” озна­чает потерю некого образа, в духов­ном зна­че­нии – образа Божьего, и здесь сата­нин­ская мистика про­яв­ля­ется как непо­нят­ное и неудер­жи­мое вле­че­ние к нечи­стоте, скверне, пороку, – к тому, что извра­щает саму при­роду чело­века.

Сатана – дух лжи и лукав­ства. Он обещал нашим пра­от­цам сво­боду от запре­тов, равен­ство с Богом, а дал им то, что имел сам – сделал их изгнан­ни­ками из рая, рабами тления и смерти.

Одним из видов духов­ной лжи явля­ются нар­ко­тики. Чело­век погру­жа­ется в ирре­аль­ный мир демо­ни­че­ских фан­та­зий и при­чуд­ли­вых фан­тас­ма­го­рий. Может быть, это прорыв в ад, кото­рый видится через земные образы.

Сата­нин­ская мистика это борьба против бла­го­дати. Чело­век хочет изгнать, как бы вытра­вить из своей души бла­го­дать, полу­чен­ную в кре­ще­нии, поэтому сата­нин­ский мисти­цизм вклю­чает в себе кощун­ство и осквер­не­ние свя­тыни. В обы­ден­ной жизни он про­яв­ляет себя как потеря стыда. Брань и кощун­ство зани­мают место в “молитве” сата­ни­стов, а пор­но­гра­фия – их “икона”. Впро­чем, есть “молитвы”, обра­щен­ные прямо диа­волу. Индус­ский сата­нист Виве­ка­нанда обра­щался к богине Кали со сло­вами: “Имя твое – смерть и ужас­Са­та­нист чув­ствует как мате­ри­а­ли­зи­ру­ется его душа, как тяже­леет его тело, как будто при­тя­же­ние земли уве­ли­чи­ва­ется во много раз.

Нередко сата­нист чув­ствует какое-то вле­че­ние, вроде любви, к змею. В глазах у сата­ни­ста отра­жено то, что в его душе: уныние, какое-то мета­фи­зи­че­ское безу­мие и, вместе с тем, мерт­вен­ное рав­но­ду­шие к миру. А, иногда, у них взгляд ста­но­вится похо­жим на взгляд змеи.

Ска­жите кратко, в чем суть демо­ни­че­ской мистики?

В темной, непо­нят­ной любви к демону, подоб­ной любви раба к своему злому тирану.

Однако вер­немся к глав­ному пред­мету беседы. Какая связь между пра­во­слав­ной мисти­кой и аске­ти­кой?

Мистика – это сердце рели­гии и высшая сту­пень в аскезе, когда вера пере­хо­дит в досто­вер­ность. Аскеза – это при­го­тов­ле­ние души к встрече с Богом; мистика – сама встреча. Аскеза – путь на Фавор, а мистика – созер­ца­ние Фавор­ского света и Боже­ствен­ной кра­соты, как пред­вос­хи­ще­ние тайны буду­щего века.

О памяти смерт­ной, запо­ве­дях Божиих и послу­ша­нии, а также иных пред­ме­тах, душе­по­лез­ных. Мистика и рели­гия

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки