Нет ничего сильнее старости

Ирина Силу­я­нова

Оглав­ле­ние


Уве­ли­че­ние доли пожи­лых людей в общей чис­лен­но­сти насе­ле­ния — харак­тер­ная демо­гра­фи­че­ская черта совре­мен­ного мира. По данным ООН, в 1950 г. в мире про­жи­вало 214 млн лиц в воз­расте 60 лет и старше. К 1975 г. это число воз­росло до 350 млн чело­век, в соот­вет­ствии с про­гно­зами Демо­гра­фи­че­ского депар­та­мента ООН, к 2000 г. соста­вит около 590 млн, а к 2025 г. — 1 млрд 100 млн лиц 60 лет и старше, т. е. уве­ли­чится в 5 раз по срав­не­нию с 1950 г. В тече­ние двух послед­них деся­ти­ле­тий ХХ века в раз­ви­тых стра­нах быстро воз­рас­тает число людей 80-лет­него воз­раста, осо­бенно нуж­да­ю­щихся в меди­цин­ской и соци­аль­ной защите1.

Отно­сится ли к меди­цин­ской и соци­аль­ной защите раз­ра­ботка био­ме­ди­цин­ских мето­дик омо­ло­же­ния пожи­лых людей?

По-види­мому, сего­дня рос­сий­ская меди­цина на этот вопрос отве­чает поло­жи­тельно, так как с 1990‑х годов в Москве начал свою легаль­ную работу Меж­ду­на­род­ный инсти­тут био­ло­ги­че­ской меди­цины, в кото­ром для нахож­де­ния прямых путей к омо­ло­же­нию “собран самый круп­ный в мире банк феталь­ных тканей“2. Не явля­ется ли это меди­цин­ским пред­зна­ме­но­ва­нием гря­ду­щих соци­аль­ных потря­се­ний? Ведь в 1920‑е годы совет­ская меди­цина уже решала задачи омо­ло­же­ния. К 1924 году вышло два сбор­ника статей под редак­цией про­фес­сора Н. К. Коль­цова “Омо­ло­же­ние”. Жур­налы тех лет кон­ста­ти­ро­вали: “Омо­ло­же­ние из плос­ко­сти науч­ной про­блемы пере­шло в прак­тику“3. И в мос­ков­ских апте­ках уже про­да­вали вытяжку из эмбри­о­нов чело­века, обла­да­ю­щих особо актив­ными био­ло­ги­че­скими свой­ствами, на что и дела­лась ставка в игре за омо­ло­же­ние. Сего­дня задачи омо­ло­же­ния вновь стоят на повестке дня.

Близки к омо­ло­же­нию и совре­мен­ные био­ме­ди­цин­ские про­екты дости­же­ния био­фи­зио­ло­ги­че­ского бес­смер­тия чело­века. В прессе широко обсуж­да­ются мнения неко­то­рых био­ло­гов и меди­ков, кото­рые счи­тают, что созда­ние “госу­дар­ствен­ной про­граммы по кло­ни­ро­ва­нию уже в бли­жай­шее время сможет дове­сти про­дол­жи­тель­ность жизни до 500 лет“4. Известно, что бла­го­по­лу­чие каждой страны оце­ни­ва­ется пока­за­те­лями роста про­дол­жи­тель­но­сти жизни людей. Да и каждая служба в пра­во­слав­ном храме закан­чи­ва­ется чином испро­ше­ния мно­го­ле­тия. Про­ти­во­ре­чит ли дове­де­ние про­дол­жи­тель­но­сти жизни чело­века до 500 лет хри­сти­ан­скому испро­ше­нию мно­го­ле­тия? Может быть, внед­ре­ние совре­мен­ных мето­дик сти­му­ля­ции ста­ре­ю­щего орга­низма оправ­дано и даже необ­хо­димо? Что ж пло­хого в омо­ло­же­нии или в про­дол­же­нии чело­ве­че­ской жизни до 500 лет? Как найти пра­виль­ные ответы на эти вопросы? Кри­те­рий полу­че­ния пра­виль­ного ответа на эти непро­стые вопросы совре­мен­ной био­ме­ди­цины, с кото­рыми неиз­бежно стал­ки­ва­ется или столк­нется каждый из нас, cкрыт не в тон­ко­стях новей­ших тех­но­ло­гий или абстракт­ных рас­суж­де­ниях о гума­низме, а в кон­крет­ном отно­ше­нии к чело­ве­че­ской ста­ро­сти.

Каковы же пред­став­ле­ния о чело­ве­че­ской при­роде и о том, что она пре­тер­пе­вает в период ста­ре­ния, о вза­и­мо­от­но­ше­ниях между ста­рыми и моло­дыми, вра­чами и боль­ными, о смерти в нрав­ствен­ной антро­по­ло­гии Пра­во­сла­вия, исхо­дя­щей из бого­от­кро­вен­ных истин Свя­щен­ного Писа­ния и из опыта житей­ской чело­ве­че­ской муд­ро­сти?

Ста­рость как соци­ально-эти­че­ская цен­ность

Уже в первые века нашей эры спе­ци­фика отно­ше­ния к чело­ве­че­ской ста­ро­сти, при­не­сен­ного хри­сти­ан­ством в евро­пей­скую куль­туру, заклю­ча­лась в под­дер­жа­нии высо­кого цен­ност­ного ста­туса ста­ро­сти в обще­стве.

“Нет ничего силь­нее ста­ро­сти”, — убеж­дает свт. Гри­го­рий Бого­слов5. Срав­не­ние ста­ро­сти с силой имеет глу­бо­кий смысл. При­выч­ное для язы­че­ства, обы­ден­ное вос­при­я­тие ста­ро­сти как сла­бо­сти и упадка в хри­сти­ан­ской этике пере­вер­нуто: ста­рость как предел, венец жизни при­об­ре­тает зна­че­ние духов­ного ори­ен­тира, властно сви­де­тель­ству­ю­щего о реаль­но­сти веч­но­сти. “Старец пред­став­ляет связь между про­ис­ше­стви­ями насто­я­щими и буду­щими, он есть соеди­ни­тель­ная точка между вещами тлен­ными и веч­но­стью, и можно уве­ренно ска­зать, что одно время обра­зует ум чело­ве­че­ский, равно как оно же про­из­ра­щает его плоды, кото­рые вкусны бывают только в совер­шен­ной зре­ло­сти“6.

Ста­рость — состо­я­ние чело­века, полное мета­фи­зи­че­ского зна­че­ния в хри­сти­ан­стве. Здесь пре­одо­ле­ва­ется язы­че­ская одно­знач­ность соци­аль­ного при­о­ри­тета мужей, нахо­дя­щихся в поре “акме”, в воз­расте, когда совер­шают деяния, кото­рые не под силу ста­ри­кам, нахо­дя­щимся “на пери­фе­рии мира мужей… Об этом поют старцы у Эсхила:

На бес­слав­ный покой обрекли нас года
И, на посох скло­нив, пове­лели вла­чить
Одрях­лев­шую плоть…7

В хри­сти­ан­стве, кото­рое опи­ра­ется на вет­хо­за­вет­ные тра­ди­ции, нет ничего позор­нее, чем пре­не­бре­жи­тель­ное отно­ше­ние к ста­ри­кам: “Народ наглый, кото­рый не уважит старца” (Втор.25:50). “В стар­цах — муд­рость, и в дол­го­лет­них — разум” (Иов.12:12).

В ново­за­вет­ной куль­туре особое почи­та­ние ста­ро­сти про­сле­жи­ва­ется в ико­но­гра­фии. На иконах Оди­гит­рии и Спаса-Емма­ну­ила Спас-мла­де­нец изоб­ра­жа­ется с явно выра­жен­ными при­зна­ками ста­ро­сти: огром­ный лоб мла­денца испещ­рен мор­щи­нами.

Высо­кая соци­ально-эти­че­ская оценка ста­ро­сти в хри­сти­ан­стве выра­жа­ется и в таком фено­мене Пра­во­сла­вия как стар­че­ство. В рус­ском Пра­во­сла­вии стар­че­ство — не иерар­хи­че­ская сте­пень в Церкви. Это — высо­чай­шая форма духов­ной жизни, внут­рен­ний подвиг хри­сти­а­нина, будь то про­стой монах, или епи­скоп, или даже жен­щина. Вер­ши­ной духов­ного слу­же­ния было стар­че­ство Опти­ной Пустыни (XIX — 1‑я поло­вина XX в.), к пони­ма­нию зна­че­ния кото­рого рос­сий­ское обще­ство и миро­вая куль­тура при­хо­дит не без помощи твор­че­ства и жиз­нен­ного опыта вели­ких писа­те­лей России — Н. Гоголя, Ф. Досто­ев­ского, В. Соло­вьева, Л. Тол­стого, А. Тол­стого, К. Леон­тьева и др. Конечно, сущ­ность пра­во­слав­ного стар­че­ства не свя­зана одно­значно с воз­рас­том подвиж­ника и выхо­дит далеко за пре­делы про­стого пред­став­ле­ния о ста­ро­сти. Но почи­та­ние стар­цев Цер­ко­вью, без сомне­ния, может рас­смат­ри­ваться как дей­ствен­ная пре­града на пути уни­чи­же­ния и ума­ле­ния соци­аль­ной роли и нрав­ствен­ной цен­но­сти ста­ро­сти и пожи­лых людей в соци­аль­ной куль­туре.

Нрав­ствен­ные нормы хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии сдер­жи­вают и тен­ден­цию отчуж­де­ния детей от пре­ста­ре­лых роди­те­лей, уси­ли­ва­ю­щу­юся, в част­но­сти, и с помо­щью инсти­тута здра­во­охра­не­ния, кото­рый многие пыта­ются исполь­зо­вать не по назна­че­нию. Осно­ва­нием нрав­ствен­ных норм, регу­ли­ру­ю­щих отно­ше­ния детей и роди­те­лей, явля­ется пятая запо­ведь биб­лей­ского Дека­лога: “Почи­тай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы про­дли­лись дни твои на земле, кото­рую Гос­подь, Бог твой, дает тебе” (Исх.20:12). Почи­та­ние роди­те­лей вклю­чает в себя дол­го­тер­пе­ли­вую заботу о роди­те­лях в их болез­нях и немо­щах, воз­мож­ность послу­жить самому близ­кому чело­веку, кото­рая высве­чи­вает и испы­ты­вает соци­аль­ность чело­века , его потен­циал отно­ше­ния к людям. В хри­сти­ан­стве эти тяготы забот о людях пони­ма­ются как дар.” Истинно говорю вам: так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне” (Мф.25:40).

При­рода чело­века и мера дол­го­ле­тия

Пятая запо­ведь биб­лей­ского Дека­лога имеет прин­ци­пи­аль­ное зна­че­ние для опре­де­ле­ния воз­мож­но­стей чело­ве­че­ского дол­го­ле­тия. Из всего Дека­лога она един­ствен­ная содер­жит в себе при­чинно-след­ствен­ную зави­си­мость. Про­дол­жи­тель­ность жизни чело­века ста­вится в зави­си­мость от нрав­ствен­ных спо­соб­но­стей чело­века, а не от осо­бен­но­стей пита­ния, физ­куль­тур­ных ком­плек­сов, зака­ли­ва­ния и прочих фик­си­ро­ван­ных био­фи­зио­ло­ги­че­ских фак­то­ров. Пра­вед­ники “и в ста­ро­сти пло­до­виты, сочны и свежи” (Пс. 91:15). Данные суж­де­ния нахо­дятся в непо­сред­ствен­ной связи с пред­став­ле­ни­ями о чело­ве­че­ской при­роде, кото­рая пер­во­на­чально суще­ство­вала в гра­ни­цах смерт­но­сти и бес­смер­тия. ” В самом деле, если бы изна­чала Бог сотво­рил чело­века смерт­ным, то не осудил бы его на смерть после гре­хо­па­де­ния, потому что нельзя нака­зы­вать смер­тию смерт­ного; если бы, напро­тив, Он сотво­рил его бес­смерт­ным, то чело­век не нуж­дался бы в пита­нии, потому что бес­смерт­ное не нуж­да­ется в телес­ной пище”; чело­век “был создан бес­смерт­ным in potentia“8. Данная “погра­нич­ность” при­роды чело­века рас­кры­вает в чело­веке особые глу­бины, при­зы­вает к раз­ви­тию духов­ных спо­соб­но­стей, к пости­же­нию своей пред­на­зна­чен­но­сти для веч­ного бытия. “Я суще­ствую… Что это значит? Иная часть меня уже прошла, иное я теперь, и иным буду. Если только буду. Я не что-либо непре­мен­ное, но ток мутной реки, кото­рый непре­станно при­те­кает и ни на минуту не стоит на месте. Чем же из этого назо­вешь меня? Что наи­бо­лее, по-твоему, состав­ляет мое я?“9

О. Павел Фло­рен­ский писал: “То, что обычно назы­ва­ется телом, не более как онто­ло­ги­че­ская поверх­ность; а за нею, по ту сто­рону этой обо­лочки лежит мисти­че­ская глу­бина нашего суще­ства. Ведь и вообще все то, что мы назы­ваем “внеш­ней при­ро­дой”, вся “эмпи­ри­че­ская дей­стви­тель­ность”, со вклю­че­нием сюда нашего “тела”, это только поверх­ность раз­дела двух глубин бытия: глу­бины “Я” и глу­бины “не‑Я”“10.

Хри­сти­ан­ство четко обо­зна­чает зна­че­ние нрав­ствен­ных фак­то­ров дол­го­ле­тия. Каждая литур­ги­че­ская служба закан­чи­ва­ется чином испро­ше­ния мно­го­ле­тия. В то же время хри­сти­ан­ская антро­по­ло­гия фик­си­рует кон­крет­ный вре­мен­ной предел про­дол­жи­тель­но­сти чело­ве­че­ской жизни после гре­хо­па­де­ния. Согласно вет­хо­за­вет­ной тра­ди­ции, это “сто два­дцать лет” (См.: От Бытия до Откро­ве­ния. М., 1993. С. 273). Часто упо­треб­ля­е­мое поня­тие “добрая ста­рость” в вет­хо­за­вет­ной тра­ди­ции озна­чает ста­рость без­бо­лез­нен­ную (Быт.15:15), и это пред­по­ла­гает отсут­ствие одно­знач­ной связи между ста­ро­стью и болез­нью.

Во Второй книге Царств о чело­веке” лет вось­ми­де­сяти” гово­рится, что он “очень стар” (2Цар.19:32). Однако одно­знач­ное све­де­ние ста­ро­сти к воз­расту, коли­че­ству про­жи­тых лет для хри­сти­ан­ской нрав­ствен­ной антро­по­ло­гии не харак­терно. Ста­рость — это не только физио­ло­ги­че­ское, но и духовно-нрав­ствен­ное состо­я­ние чело­века. “Ибо не в дол­го­веч­но­сти чест­ная ста­рость, и не числом лет изме­ря­ется: муд­рость есть седина для людей, и бес­по­роч­ная жизнь — воз­раст ста­ро­сти” (Прем.4:8-9). Ста­рость ведет к муд­ро­сти и явля­ется ее “мате­ри­аль­ным” осно­ва­нием. Соло­мон учит своих детей: “Глав­ное — муд­рость: при­об­ре­тай муд­рость, и всем име­нием своим при­об­ре­тай разум” (Притч.4;7); “Слушай, сын мой, и прими слова мои, — и умно­жатся тебе лета жизни” (Притч.4:10).

Данные ори­ен­тиры весьма кон­струк­тивны для реше­ния этико-пси­хо­ло­ги­че­ских про­блем несов­па­де­ния кален­дар­ного (объ­ек­тив­ного) и субъ­ек­тив­ного воз­раста в герон­то­ло­гии. Субъ­ек­тив­ный воз­раст зави­сит от многих фак­то­ров, в част­но­сти, он опре­де­ля­ется лич­но­стью чело­века. Лич­ность есть “незыб­ле­мое начало дина­мич­ной и изме­ня­ю­щейся при­роды” чело­века, “кото­рая суще­ствует в ней и через нее”.11 С пози­ций хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии гаран­тией от воз­мож­ных воз­раст­ных фруст­ра­ций служит рас­кры­тие и пони­ма­ние и врачом и паци­ен­том нрав­ствен­ного смысла и соци­аль­ной цен­но­сти ста­ро­сти.

Смерт­ность чело­века и веч­ность бытия

Для старых людей весьма рас­про­стра­нен­ным явля­ется состо­я­ние пере­жи­ва­ния страха смерти. В хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии пере­жи­ва­ние страха смерти есте­ственно и свя­зано с тем, что “сии стра­сти (боязнь и трепет) посе­яны в чело­веке бла­го­дат­ною при­ро­дою или для предо­хра­не­ния, или для увра­че­ва­ния тех несча­стий, от кото­рых чело­век может предо­сте­речься прежде, нежели оные его постиг­нут“12

Отно­ше­ние чело­века к смерти имеет амби­ва­лент­ный харак­тер. Страх смерти сопро­вож­да­ется ее ожи­да­нием и под­го­тов­кой к ней. Для ока­за­ния ком­пе­тент­ной пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ской под­держки меди­цин­скому работ­нику небес­по­лезно обла­дать инфор­ма­цией о пони­ма­нии смерти и аргу­мен­тах, уме­ря­ю­щих страх смерти и при­во­дя­щих к “похваль­ному рав­но­ду­шию” как иде­аль­ному отно­ше­нию чело­века к своей смерти в хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии. При­меры подоб­ных аргу­мен­тов можно найти в сочи­не­нии архи­епи­скопа Сла­вян­ского и Хер­сон­ского, члена Санкт-Петер­бург­ской Ака­де­мии наук Евге­ния (Бул­гара) “Рас­суж­де­ние против ужасов смерти”. “Первое сред­ство уме­рить страх и излиш­ний трепет в рас­суж­де­нии смерти есть сле­ду­ю­щее раз­мыш­ле­ние: Смерть есть непре­менна и — неиз­бежна. Непре­менна: сле­до­ва­тельно, нет нужды искать случая при­бли­зить оную. Неиз­бежна: сле­до­ва­тельно, нет ника­кого сред­ства и спо­соба, почему бы чело­век смел себя льстить надеж­дою оную избег­нуть.… Второе уте­ше­ние в рас­суж­де­нии смерти: Смерть есть общий удел чело­ве­ков.… Поскольку нет ничего свой­ствен­нее смерти для смерт­ных, то они ничего не должны сно­сить вели­ко­душ­нее, чем ее.“13

Абсо­лют­ное боль­шин­ство иссле­до­ва­те­лей отме­чают, что пере­жи­ва­ние страха смерти не свя­зано с верой в конеч­ность чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния. Чув­ство страха смерти непо­сред­ственно сви­де­тель­ствует о мета­фи­зи­че­ских глу­би­нах смерти, так как смерть не озна­чает тоталь­ного пре­кра­ще­ния чело­ве­че­ского бытия. В нрав­ствен­ной хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии смерть чело­века напол­нена глу­бо­чай­шим мета­фи­зи­че­ским смыс­лом, и пони­ма­ние смерти и веч­но­сти бытия нераз­рывно с пони­ма­нием того, что наше суще­ство­ва­ние обу­слов­лено не только есте­ствен­ной при­ро­дой чело­века с ее пси­хо­со­ма­ти­че­скими свой­ствами. Страх смерти для хри­сти­а­нина объ­яс­ня­ется тем, что “физи­че­ская смерть чело­века — не отдель­ное “при­род­ное явле­ние”, она сви­де­тель­ствует “о нару­шен­ном един­стве, об оди­но­че­стве чело­века, о его отчуж­ден­но­сти от источ­ника и цели своего бытия”.14

Под­линно хри­сти­ан­ское пони­ма­ние смерти и веч­но­сти рас­кры­ва­ется в поня­тии “тай­но­рож­де­ние в смерти”, кото­рое исполь­зует И. А. Ильин. Рас­кры­вая его он пишет: “Смерть должна быть увен­ча­нием жизни. Она должна явиться таким концом, в кото­ром уже сияло бы начало нового вос­хож­де­ния. Она должна быть послед­ним шагом зем­ного очи­ще­ния, послед­ним духов­ным испы­та­нием и воз­рас­та­нием чело­века, послед­ним вопро­сом духов­ного позна­ния и духов­ной любви, обра­щен­ным к Богу”.

Именно поэтому борьба за бес­смер­тие, как задача новых тех­но­ло­гий, пред­став­ляет собой чудо­вищ­ный сим­биоз несов­ме­сти­мых в тео­ре­ти­че­ском отно­ше­нии пред­став­ле­ний и идей. При этом широко исполь­зу­ется хри­сти­ан­ская идея о непри­ми­ри­мо­сти со смер­тью. Но так пони­ма­е­мая непри­ми­ри­мость свя­зы­ва­ется с трак­тов­кой смерти как пол­ного пре­кра­ще­ния какого бы то ни было суще­ство­ва­ния.

При этом речь идет исклю­чи­тельно о бес­смер­тии тела, сущ­ность чело­века сво­дится к его телес­но­сти. С пози­ций хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии это мето­до­ло­ги­че­ски не кор­ректно. Раде­ние о бес­смер­тии тела вплот­ную под­во­дит к при­зна­нию прак­ти­че­ского исполь­зо­ва­ния чело­века чело­ве­ком, к борьбе между инди­ви­дами за жизнь и здо­ро­вье. Бес­смер­тие тела пони­ма­ется как состо­я­ние чело­века в пери­о­ди­че­ски повто­ря­е­мой, но вечной про­це­дуре замены вышед­ших из строя орга­нов орга­нами кло­ни­ро­ван­ными, “лабо­ра­тор­ными”. Но такое бес­смер­тие есть лишь бег­ство от смерти. Речь идет о видо­из­ме­нен­ной форме инстинкта само­со­хра­не­ния, и при этом само­со­хра­не­ние пони­ма­ется как высшая цель, для дости­же­ния кото­рой все сред­ства хороши. Такое “бес­смер­тие” раз­ру­шает нрав­ствен­ное созна­ние, а вместе с ним и нрав­ствен­ное устро­е­ние жизни, и саму жизнь.

Смерть и уми­ра­ние в хри­сти­ан­ской куль­туре — это не фор­маль­ное завер­ше­ние жизни, а чрез­вы­чайно зна­чи­мая стадия жизни. Мета­фи­зи­че­ский смысл смерти рас­кры­вает каж­дому чело­веку его долг перед чело­ве­ком уми­ра­ю­щим и опре­де­ляет особое зна­че­ние и ответ­ствен­ность меди­цин­ского пер­со­нала, рабо­та­ю­щего с пре­ста­ре­лыми паци­ен­тами.

Тем не менее в совре­мен­ной куль­туре наби­рают силу весьма насто­ра­жи­ва­ю­щие тен­ден­ции. В совре­мен­ной социо­ло­гии все чаще исполь­зу­ется поня­тие “соци­аль­ные пара­зиты”, содер­жа­ние кото­рого опре­де­ляет в первую оче­редь такой слой насе­ле­ния как ста­рики. Напри­мер, иссле­до­ва­тель Д. Джори кон­ста­ти­рует рас­про­стра­не­ние такой оценки в ита­льян­ской социо­ло­гии15. Под вли­я­нием таких идей для многих прак­ти­че­ски целе­со­об­раз­ной и оправ­дан­ной будет выгля­деть свое­об­раз­ная меди­цин­ская кор­рек­ция (напри­мер, на уровне рас­пре­де­ле­ния дефи­цит­ных ресур­сов здра­во­охра­не­ния) неже­ла­тель­ных и обре­ме­ни­тель­ных для обще­ства соци­аль­ных явле­ний. Подоб­ная соци­ально-праг­ма­ти­че­ская целе­со­об­раз­ность тесно свя­зана с нега­тив­ными мораль­ными тен­ден­ци­ями в меди­цине.

“Плохое обра­ще­ние со ста­ри­ками все чаще кон­ста­ти­ру­ется меди­цин­скими и соци­аль­ными служ­бами”, — заяв­ляет Все­мир­ная Меди­цин­ская Ассо­ци­а­ция в “Декла­ра­ции о жесто­ком обра­ще­нии с пожи­лыми людьми и ста­ри­ками”, при­ня­той 41 Все­мир­ной Меди­цин­ской Ассам­блеей (Гон­конг, 1989). Согласно данной Декла­ра­ции, жесто­кость по отно­ше­нию к пожи­лым людям и ста­ри­кам про­яв­ля­ется в раз­лич­ных формах. Сего­дня к поня­тиям физи­че­ского, пси­хо­ло­ги­че­ского и мате­ри­аль­ного уни­же­ния добав­ля­ется меди­цин­ское уни­же­ние. Про­блема уни­же­ния ста­ри­ков все чаще попа­дает в сферу вни­ма­ния меди­цин­ской обще­ствен­но­сти. Осно­ва­нием рас­про­стра­не­ния подоб­ной тен­ден­ции явля­ется при­зна­ние клас­си­фи­ка­ции паци­ен­тов по их “соци­аль­ной зна­чи­мо­сти”. Кри­те­рием данной клас­си­фи­ка­ции явля­ется соци­ально-эко­но­ми­че­ская целе­со­об­раз­ность, согласно кото­рой пожи­лые люди, отя­го­щен­ные раз­лич­ными хро­ни­че­скими забо­ле­ва­ни­ями, ста­рики и лица с необ­ра­ти­мой физи­че­ской и пси­хи­че­ской пато­ло­гией состав­ляют кате­го­рию “непер­спек­тив­ных паци­ен­тов”. На уровне реаль­ного кон­такта такого паци­ента и врача типич­ными явля­ются, напри­мер, сугубо фор­маль­ный харак­тер про­цесса поста­новки диа­гноза, отсут­ствие учета повы­шен­ной инвер­сии пере­жи­ва­ний гери­ат­ри­че­ских боль­ных, огра­ни­че­ние прав пожи­лых людей и ста­ри­ков в рас­пре­де­ле­нии лекар­ствен­ных средств, орга­нов для пере­садки и т. п.

Углуб­ле­ние знаний врачей и других меди­цин­ских спе­ци­а­ли­стов об отно­ше­нии к ста­ро­сти в хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии, типо­ло­ги­че­ски близ­кой к меди­цин­ской этике — первый шаг к утвер­жде­нию хри­сти­ан­ских цен­но­стей в обще­стве.

Отно­ше­ние к ста­ри­кам в импе­ра­тиве любви и кри­те­рий про­фес­си­о­на­лизма

В основе про­фес­си­о­наль­ной вра­чеб­ной этики лежит прин­цип доб­ро­же­ла­тель­но­сти и мило­сер­дия по отно­ше­нию к пожи­лым людям и ста­ри­кам. Данная иде­аль­ная норма отно­ше­ния чело­века к чело­веку, изна­чально ори­ен­ти­ро­ван­ная на любовь, заботу, помощь, под­держку, непо­сред­ственно свя­зана с прак­ти­че­ским отно­ше­нием врача к боль­ному чело­веку, кото­рое должно выстра­и­ваться неза­ви­симо от его расо­вой, этни­че­ской, наци­о­наль­ной при­над­леж­но­сти, воз­раст­ных харак­те­ри­стик, соци­аль­ного, эко­но­ми­че­ского и иного поло­же­ния. Эта спе­ци­фи­че­ская спо­соб­ность любить любого паци­ента в про­фес­си­о­наль­ной вра­чеб­ной сфере явля­ется реаль­ным кри­те­рием и для выбора про­фес­сии, и для опре­де­ле­ния меры вра­чеб­ного искус­ства. “Где любовь к людям, — писал Гип­по­крат, — там любовь и к своему искус­ству”.16 Фоку­сом, сре­до­то­чием под­лин­ного эти­че­ского отно­ше­ния к паци­енту, эта­ло­ном про­фес­си­о­на­лизма явля­ется отно­ше­ние к особо бес­по­мощ­ным паци­ен­там, спе­ци­аль­ную кате­го­рию среди кото­рых состав­ляют дети и ста­рики. Данный прин­цип, как эти­че­ская норма соци­аль­ных отно­ше­ний, фор­ми­ро­вался под вли­я­нием пони­ма­ния сущ­но­сти чело­века и чело­ве­че­ских отно­ше­ний в хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии с первых веков нашей эры.

Ключом к пони­ма­нию чело­века и чело­ве­че­ского бытия в хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии явля­ются формы отно­ше­ния чело­века к Богу и к дру­гому чело­веку, кото­рые в свою оче­редь чрез­вы­чайно зна­чимы: они опре­де­ляют само­со­зна­ние и судьбу чело­века. Такая зна­чи­мость воз­во­дит основ­ную форму этих отно­ше­ний — любовь — в ранг есте­ствен­ного нрав­ствен­ного закона — импе­ра­тива, и озна­чает, что любовь к ближ­нему — не только жела­тель­ная норма пове­де­ния, но и прин­цип бытия , закон устро­е­ния мира. Так пони­ма­е­мая есте­ствен­ность явля­ется осно­ва­нием спо­соб­но­сти чело­века не только любви к ближ­нему своему , но и любви к врагам. “Ибо если вы будете любить любя­щих вас, какая вам награда?.. И если вы при­вет­ству­ете только бра­тьев ваших, что осо­бен­ного дела­ете?” (Мф.5:46-47).

Каче­ствен­ная опре­де­лен­ность отно­ше­ния к ста­ри­кам в импе­ра­тиве любви состоит в направ­лен­но­сти воли врача к благу паци­ента, осу­ществ­ля­е­мой в доб­ро­де­ла­нии врача. Вра­че­ва­ние — это осмыс­лен­ное соци­ально орга­ни­зо­ван­ное осу­ществ­ле­ние добра, и в связи с этим — одна из уни­каль­ных чело­ве­че­ских про­фес­сий, смысл и назна­че­ние кото­рой пре­дельно сбли­жены с хри­сти­ан­скими цен­но­стями чело­ве­ко­лю­бия, мило­сер­дия. Это во многом опре­де­ляет соци­аль­ное дове­рие к врачу. “Такова сила мило­сер­дия: оно бес­смертно, нетленно и нико­гда не может погиб­нуть” (Избран­ные места из тво­ре­ний свт. Иоанна Зла­то­ус­таго. М., 1987. С. 11). “Всякое даяние доброе… нис­хо­дит свыше, от Отца светов” (Иак.1:17).

“Даяние доброе” и чело­ве­ко­лю­бие врача нахо­дят свое про­яв­ле­ние в его дея­тель­но­сти в домах пре­ста­ре­лых и хос­пи­сах. Несмотря на раз­ли­чия в усло­виях и формах орга­ни­за­ции данной помощи, объ­е­мах госу­дар­ствен­ного финан­си­ро­ва­ния в разных стра­нах, обще­ство деле­ги­рует меди­цин­ским работ­ни­кам выпол­не­ние функ­ции соци­аль­ной опеки над пре­ста­ре­лыми людьми. Врачи и соци­аль­ные работ­ники дан­ного про­филя берут на себя испол­не­ние обя­зан­но­стей родных (детей и род­ствен­ни­ков) по уходу за пре­ста­ре­лыми боль­ными людьми. Реше­ние чрез­вы­чайно важной соци­аль­ной задачи заботы о без­дет­ных оди­но­ких ста­ри­ках в усло­виях нашей циви­ли­за­ции, для кото­рой эффек­тив­ность дея­тель­но­сти (эко­но­ми­че­ской, соци­аль­ной и т. п.) явля­ется высшей мерой цен­но­сти чело­века, имеет тен­ден­цию пре­вра­титься в спе­ци­аль­ную форму соци­аль­ной изо­ля­ции ста­ри­ков, даже име­ю­щих бла­го­по­луч­ных детей. Данная тен­ден­ция, как вари­ант воз­мож­ного буду­щего суще­ство­ва­ния боль­шин­ства пожи­лых людей, уси­ли­вает чув­ство страха и обре­чен­но­сти на оди­но­че­ство. Оди­но­че­ство — осевая про­блема совре­мен­ной ста­ро­сти, кото­рая выяв­ляет связь духов­ной и соци­аль­ной жизни. Совре­мен­ные соци­аль­ные и меди­цин­ские службы обес­по­ко­ены неуте­ши­тель­ной ста­ти­сти­кой. Осо­бен­но­стью России явля­ется накоп­ле­ние оди­ноко про­жи­ва­ю­щих людей пожи­лого и стар­че­ского воз­раста: это 20% в воз­раст­ной группе от 60 лет и старше. Забро­шен­ность и оди­но­че­ство ста­ри­ков, уро­вень кото­рых осо­бенно высок на селе — опас­ное духов­ное явле­ние. В хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии оди­но­че­ство — это пере­жи­ва­ние отсут­ствия любви к себе и к другим, — одно из послед­них и силь­ней­ших иску­ше­ний чело­века в конце его жизни.

Знания о чело­ве­че­ской при­роде и мно­го­ве­ко­вой нрав­ствен­ный опыт, накоп­лен­ный хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гией, может и должен исполь­зо­ваться вра­чами-про­фес­си­о­на­лами в их повсе­днев­ной работе с боль­ными ста­ри­ками, в реко­мен­да­циях родным и близ­ким пре­ста­ре­лых паци­ен­тов — им во благо и себе во спа­се­ние.


При­ме­ча­ния:

1 Из мате­ри­а­лов I Рос­сий­ского съезда герон­то­ло­гов и гери­ат­ров. Самара, 1999 г. “Меди­цин­ская газета”, №53. 14. 7. 1999 г.

2 Cухих Г.Т. Секрет их моло­до­сти. “Сто­лица”, № 11, 1994. С. 32.

3 “Жизнь искус­ства”, № 1, 1924. С. 10.

4 “Чтобы обес­смер­тить рос­сиян, нужно их кло­ни­ро­вать”. — “Вечер­няя Москва”, 27. 1. 1998 г.

5 Свт. Гри­го­рий Бого­слов. Собра­ние тво­ре­ний в 2‑х томах. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1994. Т. 1, с. 192.

6 Ладу­сет. Похвала ста­ро­сти. Из глу­бины воз­звах к Тебе, Гос­поди. Тво­ре­ния прео­свя­щен­ного Пла­тона мит­ро­по­лита Мос­ков­ского. М., 1996. С. 347.

7 Аве­рин­цев С. С. Поэ­тика ран­не­ви­зан­тий­ской лите­ра­туры. М., 1977. С. 171.

8 Неме­дий, епи­скоп Емес­ский. О при­роде чело­века. Пере­вод с гре­че­ского. Почаев, 1904. С. 26–27.

9 Cвт. Гри­го­рий Бого­слов. Собра­ние тво­ре­ний в 2‑х томах. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1994. Т. 2, с. 42.

10 Свя­щен­ник Павел Фло­рен­ский. Очерк пра­во­слав­ной антро­по­ло­гии. “Настоль­ная книга свя­щен­но­слу­жи­теля”. Т. 8. М., 1988. С. 203.

11 Свя­щен­ник Павел Фло­рен­ский. Очерк пра­во­слав­ной антро­по­ло­гии. “Настоль­ная книга свя­щен­но­слу­жи­теля”. Т. 8. М., 1988. С. 205.

12 Архи­епи­скоп Евге­ний (Булгар). Рас­суж­де­ние против ужасов смерти. Тво­ре­ния прео­свя­щен­ного Пла­тона, мит­ро­по­лита Мос­ков­ского. С. 314.

13 Там же. С. 341–315.

14 Про­то­и­е­рей Геор­гий Фло­ров­ский. Догмат и исто­рия. М., 1998. С. 255.

15 Этика, гума­низм и охрана здо­ро­вья. Рефе­ра­тив­ный сбор­ник. М., 1985. С. 132.

16 Гип­по­крат. Избран­ные книги. М., 1936. С. 121.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки