Старость, смерть и иллюзии

про­то­и­е­рей Андрей Ткачев

Кто знает, чего бы не натво­рил чело­век, не награди его Все­бла­гой Гос­подь сла­бо­стью. Чело­век устает, исчер­пы­ва­ется, исся­кает, закан­чи­ва­ется. И все это ни в коей мере не про­ти­во­ре­чит учению о веч­но­сти чело­века. Учение о том, что чело­век будет жить вечно, нужно раз­ли­чать от мыслей о том, что чело­век будет «жить всегда».

«Жить всегда», так можно назвать пред­став­ле­ние о вечной жизни, похо­жей на ту, что мы про­жи­ваем в нынеш­нем состо­я­нии. В этом случае мы совер­шаем мыс­лен­ное усилие и про­дле­ваем до раз­ме­ров «дурной бес­ко­неч­но­сти» ту жизнь, кото­рую влачим сейчас. Это истин­ное про­кля­тие, а вовсе не бла­го­сло­ве­ние, как бы странно это не зву­чало для кого-то.

Жизнь вечная это не та же самая жизнь, что известна нам по зем­ному опыту, лишь умно­жен­ная не бес­ко­неч­ность. Это – иная жизнь. А «эта, нынеш­няя жизнь» к сча­стью конечна, исчер­па­ема. И конеч­ным, исчер­па­е­мым в рамках этой жизни явля­ется глав­ный герой земной драмы – чело­век.

Старик может быть жив пол­но­цен­ной осмыс­лен­ной жизнью. Но для моло­дежи он почти что мертв. Мертв потому, что не сме­ется над шут­ками моло­дых и не пляшет под их сви­рели. Отка­заться от шуток и плясок для моло­дых то же самое, что лечь в гроб. Иной способ жизни им пока не досту­пен. Тот, кто не раз­де­ляет их взгляда на жизнь, для них – мерт­вец. Но, повто­ряю, разве старик мертв только оттого, что не вски­ды­вает колени под музыку и не хохо­чет, над­ры­вая связки?

Блажен старик, кото­рый не пляшет оттого, что повзрос­лел для пляски. Горе ста­рику, кото­рый рад бы пля­сать, но ради­ку­лит – помеха. Тогда он дей­стви­тельно мертв и в своих глазах, и в глазах моло­дежи.

Он должен исчер­паться для одних заня­тий, но должен созреть для других. Если это про­изо­шло, то пусть кто-то счи­тает его живым трупом. Най­дутся и те, кто посчи­тает его кла­де­зем муд­ро­сти. Думаю, тот же поря­док мыслей спра­вед­лив для смерти вообще.

Чело­век исчер­пался, иссяк, осла­бел для земных дел. Но вместе с этой сла­бо­стью должна вызреть в нем внут­рен­няя бод­рость для иных дел и иной актив­но­сти. «Я дерусь молча», — гово­рил в одном из послед­них интер­вью А.Ф.Лосев, имея в виду, воз­можно, молитву.

 Он, старик, не совсем мертв. Скорее полу­мертв для земли с ее делами, но уже есть в нем нечто и для иной жизни. К биению этого заро­дыша в сердце он может при­слу­ши­ваться с той же сте­пе­нью тре­пет­но­сти, с какой моло­дая мать слу­шает робкие дви­же­ния внутри своего чрева.

Чтобы разо­браться в пери­пе­тиях свежих поли­ти­че­ских собы­тий у него хва­тает ума. Но не хва­тает жела­ния этим зани­маться. И вре­мени не хва­тает, поскольку есть дела поваж­нее. Назо­вите его «мерт­вым граж­да­ни­ном», и это будет зна­чить, что одну из мыслей бла­жен­ного Авгу­стина вы под­черк­нете крас­ной линией. «Для града зем­ного чело­век омерт­вел. Для Града Небес­ного он созре­вает»

Писа­тель писал, писал и вдруг замолк. Пуб­лика, раз­драз­нив­шая вкус, тре­бует про­дол­же­ния бан­кета, а он молчит. Ком­по­зи­тор, нахо­дясь на вер­шине при­зна­ния, вдруг пере­стает сочи­нять музыку и мор­щится, слыша речи о своем таланте. Не встре­чали ли мы подоб­ных слу­чаев в исто­рии? Еще сколько встре­чали. Рос­сини, к при­меру, на вер­шине славы вдруг пере­стал писать, как пот со лба вытер. Дескать, хватит. И прожил еще очень долго без угры­зе­ний сове­сти о зако­пан­ном таланте. Один аме­ри­кан­ский писа­тель сказал, что пять­де­сят лет ему пона­до­би­лось, чтобы понять, что у него нет писа­тель­ского таланта. К сожа­ле­нию, добав­ляет он, я уже был извест­ным писа­те­лем.

 Значит ли это, что талант исся­кал, то есть исче­зал, и на место оазиса твор­че­ских вдох­но­ве­ний пустыня бес­пло­дия насы­пала свои пески? Иногда – да, но иногда и нет. Иногда чело­век пере­рас­тал ту стадию твор­че­ской  дея­тель­но­сти, кото­рую рас­по­знали и полю­били в нем, и выхо­дил на высшую сте­пень, кото­рую ни понять, ни полю­бить боль­шин­ству не уда­ва­лось.

Наш Гоголь не стоит ли особ­ня­ком от всей пишу­щей братии именно бла­го­даря бес­по­щад­но­сти к своим тво­ре­ниям и таин­ствен­ной мол­ча­ли­во­сти? Надо думать, что то, о чем он молчал, было зна­чи­тель­нее того, о чем он писал. Слова и звуки вообще рож­да­ются из мол­ча­ния, как и все краски мира появ­ля­ются из белого цвета при раз­ло­же­нии. И кто-то уже счел Гоголя мерт­вым, раз он пере­стал писать, а он, быть может, только жить начал. Вернее, пере­шел на иную сту­пень жизни. Ведь жизнь это лест­ница вверх, это лест­ница Якова. Гоголь и молился в пред­смерт­ном бреду к Бого­ма­тери сло­вами из ака­фи­ста: «Радуйся, Лествице Небес­ная, Ею же сниде Бог». Не по памяти читал слова, а из глу­бины души, самой душой при суме­реч­ном созна­нии молился!

Я думал когда-то, что святые все сплошь и рядом были дерз­кими и радост­ными перед лицом раз­ло­жен­ных кост­ров, нато­чен­ных топо­ров и пил. О том, что многие блед­нели и сла­бели вплоть до бес­си­лия взойти на помост казни, как-то не дума­лось. Сплош­ные сен­тен­ции кру­ти­лись в голове вроде «помо­лился, и идолы, упав, сокру­ши­лись»; или «вне­запно про­лив­шийся дождь поту­шил костер, и олово вдруг остыло». Это не моя глу­пость вино­вата. Это вино­ват вос­тор­жен­ный житий­ный стиль, поза­им­ство­ван­ный у като­ли­ков в барок­ко­вые вре­мена. Если бы таковы были все стра­да­ния, то стра­дать не только не страшно, а даже хочется. Куда как страш­нее проза жизни с лам­поч­кой без аба­жура, сле­до­ва­те­лем напро­тив и истя­зу­е­мым свя­щен­ни­ком, у кото­рого выбиты зубы, сломан нос и рас­стре­ляны все род­ствен­ники. А на столе у сле­до­ва­теля – про­то­кол с фан­та­сти­че­скими при­зна­ни­ями. И не факт, что дове­ден­ный до грани отча­я­ния свя­щен­ник или епи­скоп его не под­пи­шет, хотя бы ради ско­рей­шего рас­стрела.

Точно так же и о ста­ро­сти дума­лось. Вот, мол, жил себе святой чело­век, не чув­ствуя тяже­сти про­жи­тых лет. Жил и только о Гос­поде радо­вался. Потом без­бо­лез­ненно и непо­стыдно с молит­вой ушел из этого мира в тот. Каза­лось, ни ста­рость, ни болезни не должны дей­ство­вать на свя­того чело­века. Потом с боль­шим удив­ле­нием дочи­тался до того, что к ста­ро­сти у многих сла­бела память, оску­де­вали силы. Потом на место удив­ле­ния пришло бла­го­дар­ное спо­кой­ствие. А разве может быть иначе? Вот и люби­мый ученик Гос­пода, доживши до глу­бо­кой ста­ро­сти, не от лени ведь гово­рил одну крат­кую фразу: Дети, любите друг друга. От ста­ро­сти и сла­бо­сти он повто­рял ее одну, поскольку, если бы был крепок, то гово­рил бы так же ярко и богато, как писал в Еван­ге­лии.

Иллю­зии уходят. Про­пади они про­па­дом, но только посте­пенно. Сразу от всех иллю­зий осво­бо­диться нельзя. Или можно, но очень опасно. Так и Гос­подь обещал евреям про­гнать всех врагов от Обе­то­ван­ной земли, но не сразу, а посте­пенно. Почему посте­пенно? Чтоб не умно­жи­лись дикие звери на опу­сто­шен­ных землях. Так вот! Избавь сла­бого чело­века от всех иллю­зий одним махом, он и веру поте­ряет, поскольку вера его на добрую поло­вину из иллю­зий состоит. Звери тогда умно­жатся. Дикие и умные звери. И пожрут чело­века.

Чело­век устал. Народ устал. Чело­ве­че­ство устало.

Все это явле­ния зако­но­мер­ные и неиз­беж­ные. Вечный марш энту­зи­а­стов звучит кощун­ственно и омер­зи­тельно над землей, в кото­рую зарыто столько мерт­вых тел, многих даже без отпе­ва­ния. Посему не надо бояться уста­ло­сти. Ну устал, ну исчер­пался, ну выра­бо­тался. Что такого? В одной шахте породу выра­бо­тали – другую роют. В одном место­рож­де­нии запасы нефти исто­щи­лись – другие сква­жины бурить пора. Не зали­вать же пустую сква­жину сле­зами от тоски, что нефть в ней кон­чи­лась.

Оску­де­вают таланты, исчер­пы­ва­ются силы,  исте­кают дни. Святые, и те устают. Пра­вед­ники тоже болеют. И все о смерти думают с содро­га­нием. Шакалу только – радость. Можно громко крик­нуть, что Акела про­мах­нулся. А муд­рому – наука, чтоб еще мудрей был. Вели­кое уни­зится, строй­ное согнется, кра­си­вое поблек­нет. Слад­ко­ре­чи­вый умолк­нет и храб­рый не пойдет на бой. Рано или поздно, в той или иной мере, всем нам при­дется с этим повстре­чаться. Так попро­буем поум­неть зара­нее, чтобы не осквер­нять в послед­ствии воздух глу­пыми сло­вами, родив­ши­мися в глупом сердце.

Вот чело­век ози­рает мед­лен­ным взгля­дом дом, в кото­ром он жил. Сейчас он уйдет навсе­гда, и нужно забрать самое важное. Он не может унести шкаф, кро­вать, комод. Там, куда он идет, ему не при­го­дятся ни зана­вески, ни горшки с цве­тами. По всему, что лежит на полу и висит на стенах, чело­век сколь­зит про­щаль­ным взгля­дом. Все, что он может взять, это лишь заплеч­ный мешок с день­гами, хлебом и доку­мен­тами. Вот он кре­стится, наде­вает шапку и хло­пает дверью. Теперь дом оста­нется только в памяти, да и то нена­долго.

Так будет ухо­дить из этого мира в иной мир всякий чело­век. Не всякий чело­век перед доро­гой пере­кре­стится, но, что совер­шенно точно, всякий не возь­мет с собой в дорогу ни кухон­ный шкаф, ни при­кро­ват­ную тум­бочку. Отчуж­ден­ным взгля­дом посмот­рит чело­век на многое, что окру­жало его при жизни. И только доку­менты, деньги и хлеб нужно будет взять чело­веку. То есть надо будет поне­сти на душе знаки того, что она веро­вала в Гос­пода, и добрые дела можно будет поне­сти, как сви­де­тель­ство, и при­ча­ститься Небес­ным Хлебом нужно будет перед доро­гой. Вот и все! Хотя ска­зан­ного ужасно много.

И тот отчуж­ден­ный взгляд, кото­рым оки­ды­вает ухо­дя­щий чело­век свое место закон­чив­шейся жизни, непо­ня­тен тем, кто под жизнью пони­мает только «эту» жизнь. А тот, кто уходит, уже не захо­чет вер­нуться, даже если бы ему пред­ло­жили. Здесь он иссяк и исчер­пался. Пора начи­нать жизнь в другом месте и в другом каче­стве. Все это совер­ша­ется еже­дневно, но про­дол­жает оста­ваться непо­сти­жи­мым и уди­ви­тель­ным.

Радо­неж

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки