Разделы портала «Азбука веры»

Антирритик против Аполлинария

Источник

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания1

См. также: Опровержение мнений Аполлинария (антирритик)

Содержание

Вступительная статья Автор Аполлинарий и его «Доказательство» Время написания Повод и жанр Состав и ход рассуждения Богословие трактата Полнота человечества Христа Единство Лица и двоякое познание Смерть и воскресение Преображение воспринятой природы Спасительная воля и произволение человека Спорные места и церковная оценка Терминология соединения Образ капли уксуса Слова Аполлинария и слова святителя Рецепция Рукописи и издания Прежние переводы О настоящем переводе Литература Источники Переводы Исследования на русском языке Антирритик против Аполлинария Библейский указатель Бытие (Быт.) Исход (Исх.) 3 Царств (3 Цар.) 4 Царств (4 Цар.) Псалтирь (Пс.) Притчи (Притч.) Екклесиаст (Еккл.) Исаия (Ис.) Иеремия (Иер.) Варух (Вар.) Даниил (Дан.) Амос (Ам.) От Матфея (Мф.) От Марка (Мк.) От Луки (Лк.) От Иоанна (Ин.) Деяния (Деян.) 1 Петра (1 Пет.) 2 Петра (2 Пет.) К Римлянам (Рим.) 1 Коринфянам (1 Кор.) 2 Коринфянам (2 Кор.) К Галатам (Гал.) К Ефесянам (Еф.) К Филиппийцам (Флп.) К Колоссянам (Кол.) 1 Фессалоникийцам (1 Фес.) 1 Тимофею (1 Тим.) К Титу (Тит.) К Евреям (Евр.) Откровение (Откр.) Именной указатель Указатель терминов

Вступительная статья

Автор

Свт. Григорий Нисский – брат свт. Василия Великого; вместе с ним и свт. Григорием Богословом его относят к каппадокийским отцам. Он родился в начале 330-х гг. (в литературе называют 331/335 или 335 г.) и скончался около 394 г.; память его совершается 10 января2. В 372 г. свт. Василий рукоположил брата во епископа Ниссы. После кончины свт. Василия свт. Григорий стал одним из главных защитников никейской веры, а в 381 г. был в числе самых деятельных участников Второго Вселенского Собора3.

Аполлинарий и его «Доказательство»

Аполлинарий родился в 305–310 гг. и был епископом Лаодикии Сирийской; умер он в начале правления Феодосия Великого. По словам Спасского, он славился как экзегет и долго почитался борцом за правую веру4. Его христологическое учение отвергли Константинопольский Собор 381 г. и Римский Собор 382 г.5 Первое правило Второго Вселенского Собора предает анафеме вместе с другими ересями и ересь «Апполинариан»6.

Антирритик направлен против одной книги Аполлинария. Свт. Григорий приводит ее надписание: «Доказательство Божественного воплощения по подобию человека» (Ἀπόδειξις περὶ τῆς θείας σαρκώσεως τῆς καθ᾽ ὁμοίωσιν ἀνθρώπου; GNO 132)7. По А. Р. Фокину, книга (CPG 3652) написана между 376 и 380 гг. А. Спасский относит выступление Аполлинария с главным христологическим сочинением к 376 г.8

Свт. Григорий опровергает книгу шаг за шагом, приводя из нее дословные выдержки. В издании Ф. Мюллера эти выдержки сверены с собранием фрагментов Аполлинария у Г. Лицмана (1904)9. В переводе слова Аполлинария даны в кавычках. Сама книга Аполлинария не сохранилась, и Антирритик остается главным источником для ее восстановления.

Сагарда, мч. Иоанн Попов и Фокин называют два главных положения, против которых написан Антирритик. Первое – плоть Христа сошла с неба. Второе – в Человеке Иисусе место ума (νοῦς) занимало Божественное Слово10. Сам свт. Григорий передает учение противника его же словами. Христос – «сошедший с неба человек» и «Бог по воплотившемуся духу» (GNO 138–147). Он состоит из духа, души и тела, но не «из двух совершенных» (GNO 209–216).

Аполлинарий хотел защитить единство Христа и Его безгрешность. Если во Христе два совершенных – Бог и человек со своим умом и волей, – то, по его мысли, Христос распадается на двоих. А человеческий ум изменчив и склонен ко греху. Поэтому он заменял ум во Христе Божественным Словом. Но тем самым Христос лишался полноты человеческой природы.

Ответ Церкви на это учение дал прежде всего свт. Григорий Богослов в посланиях к Кледонию: «Что не воспринято, то не уврачевано»11. Если Слово не восприняло человеческого ума, то не исцелен и наш ум, а он больше всего нуждается во врачевании. Свт. Григорий Нисский в Антирритике раскрывает ту же мысль подробно, разбирая книгу противника по порядку.

Время написания

Прямых указаний на время в тексте нет, и в литературе предложены разные даты.

А. Спасский относит Антирритик к 377–378 гг. Довод его таков: свт. Григорий еще не упоминает о церковном осуждении Аполлинария. С этим учением свт. Григорий, вероятно, познакомился в поездках по Востоку в 375–378 гг. В 377 г. о книге Аполлинария упоминает и свт. Василий12.

В. И. Несмелов датировал сочинение 378–379 гг. По его мнению, оно появилось позже письма свт. Григория к иерусалимским женщинам (осень 378 г.). Но оно написано раньше Антиохийского собора осенью 379 г.: осуждения Аполлинария в нем еще нет13. Несмелов приводит и прежние датировки: 377 г. (Селье), 380–390 гг. (Шрекк), 373–383 гг. (Фесслер)14.

А. Р. Фокин и «Православная энциклопедия» относят Антирритик ко времени «немного позднее» послания «К Феофилу», написанного после 385 г.15 Так же датирует сочинение митр. Иларион (Алфеев)16. Н. И. Сагарда пишет, что Антирритик написан в последние годы жизни свт. Григория17. Мы этот спор не решаем.

Повод и жанр

Слово «антирритик» (ἀντιρρητικός) означает «возражение», «опровержение». Так называли сочинения, в которых автор приводит слова противника по порядку и отвечает на каждое. Свт. Григорий следует за книгой Аполлинария страница за страницей. Отсюда особенности Антирритика: повторы, возвращение к одним и тем же доводам, резкие обращения к противнику.

Эти черты делают чтение Антирритика нелегким, но они вытекают из самого жанра. Для православного читателя сочинение ценно прежде всего тем, что показывает, как отцы IV в. защищали полноту человечества Христа.

Свт. Григорий не ограничивается обличением. Он раскрывает положительное учение о воплощении: о том, что Слово восприняло всего человека, о смерти и воскресении Христа, о преображении воспринятой природы. Протоиерей Георгий Флоровский замечает, что против Аполлинария свт. Григорий «с большой полнотой излагает учение о человечестве Спасителя»18.

Состав и ход рассуждения

По подсчету Несмелова, Антирритик состоит из 57 глав, первые две из которых составляют введение19. В нашем переводе деления на главы нет: сохранена разбивка по страницам GNO. Свт. Григорий идет вслед за текстом Аполлинария, поэтому ниже указаны лишь главные темы.

1. Вступление (GNO 131–132). Лжепророков узнают по плодам (Мф. 7:15–16). Плод учения – умножение или распад Церкви. Опровергать нужно то, что противник действительно сказал.

2. Надписание книги (GNO 132–134). По разбору свт. Григория, из слов «Божественное воплощение» и «по подобию человека» следует, что Явившийся – не Бог и не человек, а лишь подобие человека.

3. «Человек с неба» (GNO 138–150). Аполлинарий называет Христа сошедшим с неба человеком и Богом по воплотившемуся духу. Свт. Григорий показывает, что плоть Христа не бездушна. Он сближает это учение с мнением Павла Самосатского (GNO 142–143). Он разбирает слова о «духе животворящем» (GNO 146), о предсуществовании человека Христа (GNO 147) и о небесной плоти (GNO 150).

4. Пастырь и смерть (GNO 151–159). Против мнения о предвечной плоти свт. Григорий толкует искупление Кровью Христа (Еф. 1:7). Пастырь берет на плечи заблудившуюся овцу (Лк. 15:4–5), а Вождь спасения становится и священником, и агнцем (GNO 152–153). Смерть есть разлучение души и тела; несложное Божество не разделяется с ними и в воскресении вновь соединяет их (GNO 153–154). Слова Зах. 13:7 о мече на пастуха и «соплеменного» мужа свт. Григорий понимает как угрозу тем, кто поступает несправедливо с соплеменниками; Аполлинарий же из-за слова «пастух» относит их к Господу (GNO 155). Толкование Евр. 1:1–3 у Аполлинария, по разбору свт. Григория, делает плотской и природу Отца (GNO 156–158). Его понимание «соплеменного» как «единосущного по духу» свт. Григорий оставляет в стороне, указывая лишь на нелепость плоти прежде веков (GNO 158). Само выражение «соплеменен Богу» он позже отвергает как недостойное Бога (GNO 174).

5. Образ раба (GNO 159–167). Толкуя Флп. 2:6–11, свт. Григорий отвергает выражения Аполлинария: «бесславный образ людей», «не человек, но как человек» (GNO 164–166).

6. Обвинения против Церкви (GNO 168–182). Аполлинарий уверяет, что эллины и иудеи приняли бы учение о Рожденном как о «богоносном человеке, как Илия». Свт. Григорий различает в Евангелии Божественные и человеческие действия (ср.: Ин. 5:17). Он сближает противника с Евномием (GNO 180).

7. Ум во Христе (GNO 184–199). Соединение с плотью не отличается от восприятия человека. Свт. Григорий разбирает доводы об «уме во плоти», о премудрости, о «двух совершенных» и о том, что Божество «привлекает плоть без насилия».

8. Небесная плоть и поклонение (GNO 200–206). Небесная плоть так же чужда сущности Отца, как и земная. Человеческое во Христе поглощено Божеством, как капля уксуса – морем. Ангелы поклоняются Первородному, вошедшему во вселенную через рождение во плоти (Евр. 1:6). Свт. Григорий вновь сопоставляет Аполлинария с Евномием.

9. Дух, душа и тело (GNO 209–216). Аполлинарий называет Христа «человекобогом», состоящим из духа, души и тела. Свт. Григорий отвечает доводами из 1Фес. 5:23.

10. Смерть Бога (GNO 217–226). Противник учит о «смешении» и о том, что «умер Сам Бог». Свт. Григорий отвечает, что Господь всегда был Христом (GNO 220–222). В смерти Божество не отступило ни от души, ни от тела. Через тело уврачевана природа тел, через душу – природа душ (GNO 224–226).

11. Заключение (GNO 227–233). Свт. Григорий разбирает последние доводы: о Божестве на месте ума, о словах Я и Отец – одно (Ин. 10:30), о страстях. Пребывание Вознесшегося с нами не разделяет Его.

Богословие трактата

Полнота человечества Христа

Главная мысль Антирритика – Слово восприняло всего человека, с душой и умом. Свт. Григорий отвечает на клевету Аполлинария прямо: «никто из христиан не говорит, что человек, срастворенный с Богом, – половина [человека]; напротив, он весь сросся с Божественной силой» (GNO 172). Те же слова приводит и Флоровский как выражение учения святителя20. Апостол говорит, что через человека и воскресение мертвых (1Кор. 15:21), – «не через полчеловека» (GNO 214–215).

Основание этого учения сотериологическое. Спасается то, что воспринято Словом. По Фокину, свт. Григорий исходит здесь из начала «что не воспринято, то не уврачевано»21. Если бы Слово заменило собой человеческий ум, ум человека остался бы неисцеленным. Именно потому, что Христос – совершенный человек, Его смерть и воскресение спасают всего человека.

Единство Лица и двоякое познание

Свт. Григорий не отделяет во Христе Бога от человека, как позднее Несторий. Один и Тот же есть и Бог, и человек. В Православной энциклопедии это выражено словами святителя: Божество, соединившись с человеческой природой, «и этим становится, и тем остается»22. Флоровский замечает, что выражения «две природы» свт. Григорий, видимо, избегает. Он говорит иначе: «двоякое познаем во Христе» – Божеское по естеству и человеческое по домостроительству23.

Поэтому в Евангелии свт. Григорий различает действия, приличные Богу, и действия, приличные человеку (ср.: Ин. 5:17). Голод, усталость, сон, страх и страдание принадлежат человечеству. Чудеса, прощение грехов и власть над жизнью и смертью принадлежат Божеству. Но действует в обоих случаях один Христос.

Смерть и воскресение

Аполлинарий учил, что «умер Сам Бог». Свт. Григорий отвечает, что Божество бесстрастно и не умирает. Смерть есть разлучение души и тела, а Божество не отступило ни от души, ни от тела Христа. Поэтому в воскресении Оно вновь соединило разделенное. Этот ход мысли он объясняет образом расщепленного тростника: если соединить половины на одном конце, они по необходимости сойдутся и на другом (GNO 226–227).

Так через воскресение Христа соединение души и тела распространяется на всю человеческую природу. Через тело уврачевана природа тел, через душу – природа душ. Смерть одного Человека стала началом воскресения для всех людей.

Преображение воспринятой природы

Свт. Григорий говорит, что человеческое во Христе преобразилось, соединившись с Божеством. Для этого он берет образ капли уксуса, брошенной в море: капля «становится морем», изменившись вместе с морским качеством (GNO 201). Тот же образ есть в послании свт. Григория «К Феофилу»24. По словам Православной энциклопедии, человеческая природа во Христе «обратилась к лучшему, изменившись из тленного в нетление»25.

Свт. Григорий не говорит, что человеческая природа исчезла. Он говорит о ее обожении и прославлении. Флоровский связывает это учение со спасением всего человека: «погибало же не тело, но гиб всецелый человек». По его словам, свт. Григорий говорит здесь языком свт. Афанасия и сщмч. Иринея26.

Спасительная воля и произволение человека

Аполлинарий писал, будто Христос захотел, чтобы оживлены были некоторые, а не все. Свт. Григорий отвечает: Отец хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1Тим. 2:4), а Сын имеет в Себе всю Отчую волю. Поэтому «не по причине воли Господа одни спасаются, а другие погибают… спасение или гибель некоторых происходит от произволения принимающих слово» (GNO 177). Та же мысль открывает трактат: добрый плод учения – «прибавление спасаемых в Церкви», губительный – распад единства (ср.: Деян. 2:47).

Прот. Николай Баринов приводит оба места среди свидетельств свт. Григория о вечных муках. По его выводу, гибель человека, по свт. Григорию, зависит не от воли Божией, а от собственного произволения27. Так учит и Церковь: Бог хочет спасения всех, но не спасает человека помимо его воли, и нераскаянные пойдут в муку вечную (Мф. 25:46).

Спорные места и церковная оценка

Терминология соединения

Свт. Григорий писал до Третьего и Четвертого Вселенских Соборов. Точный язык о «двух природах» в «одной Ипостаси» Церковь выработала позже. Поэтому для описания соединения свт. Григорий пользуется разными словами: «соединение» (ἕνωσις), «соприкосновение» (συνάφεια), «смешение» (μίξις), «срастворение» (κρᾶσις, ἀνάκρασις).

Флоровский пишет, что свт. Григорий «не имеет определенной терминологии», и поясняет: «Это только известная словесная беспечность или небрежность»28. В Православной энциклопедии о словах ἕνωσις и ἀνάκρασις сказано: «у Г. они были не научными терминами, а просто неточными словами». Там же отмечено, что «смешение» и «срастворение» «как правило, означают у него всецелое, неслитное и нераздельное соединение»29. Энциклопедия признает и то, что отдельные выражения святителя «напоминают позднейшие несторианские и монофизитские формулы»30.

Поэтому слова «смешение» и «срастворение» в Антирритике надо понимать по смыслу всего учения свт. Григория. Он защищает полноту обеих природ: Божество не умаляется, человечество не поглощается. Значит, его «смешение» по содержанию соответствует позднейшему «неслитному и нераздельному» соединению, которое исповедал Четвертый Вселенский Собор.

Образ капли уксуса

Образ капли уксуса в море позднее привлекли монофизиты. Они видели в нем свидетельство, что человечество Христа растворилось в Божестве. Прп. Анастасий Синаит ответил на это в «Путеводителе». «Пусть же узнают от нас, – пишет он, – что этот святой учил не слиянию и не смешению двух естеств». По словам прп. Анастасия, воспринятое естество «насколько оно было восприимчиво, настолько и получило от ипостасного соединения со Словом». А «насколько это было невозможно, настолько оно осталось непричастным некоторых свойств»31.

Это и есть церковное понимание образа. Свт. Григорий показывает им величие обожения воспринятой природы, а не исчезновение ее. Пример, как и всякое сравнение, хромает, и его нельзя понимать буквально. Слова самого свт. Григория – «плоть», «душа», «весь человек», «природа тел» и «природа душ» – показывают, что человечество Христа он мыслит сохранившимся.

Слова Аполлинария и слова святителя

Антирритик написан в жанре спора. Свт. Григорий нередко пересказывает доводы Аполлинария насмешливо и доводит их до нелепых следствий. Поэтому не всякое выражение Антирритика есть догматическое определение. Иногда свт. Григорий передает мысль противника, иногда – его возможный вывод. Читатель должен различать, где говорит Аполлинарий, а где отвечает святитель. В переводе слова Аполлинария даны в кавычках.

Рецепция

Фокин называет Антирритик важнейшим из сохранившихся антиаполлинаристских сочинений IV в. По его словам, в нем свт. Григорий говорит о соединении двух природ в Иисусе Христе32. Свт. Григорий отвергает представление об одной природе Христа. Он настаивает на истинности и полноте Его человечества33. Сагарда называет Антирритик «одним из значительнейших антиаполлинарианских произведений»34.

По Несмелову, отцы VI Вселенского Собора читали отрывки из Антирритика и принимали их за точное изложение православного учения. Его много раз цитировали Леонтий Византийский, прп. Иоанн Дамаскин и Евфимий Зигабен35. Фокин отмечает, что сочинения свт. Григория, в том числе «Опровержение мнений Аполлинария», неоднократно приводились на Вселенских Соборах36.

У Евфимия Зигабена в «Догматическом всеоружии» выписки из Антирритика стоят в титуле 14 «Против Аполлинария»37. Выписка «из Слова против Аполлинария» приведена и в титуле 16 – против монофизитов. Она начинается словами: «Если естество того и другого – я говорю о плоти и о Божестве…»38. Так сочинение, написанное против Аполлинария, стало оружием Церкви и против позднейшей ереси.

Рукописи и издания

По Ф. Мюллеру, текст сохранился в пяти рукописях39. Это Vat. gr. 405 (сигла V), Marc. gr. 496 (G), Laur. 7, 4 (F), а также Ottob. 41 и Laur. 10, 12. Рукопись V пергаменная; ее часть с Антирритиком (f. 230r–272v) Мюллер относит не ранее чем к XIII в. Рукопись G пергаменная, конца XI или начала XII в. Рукопись F, также пергаменная, написана в XV в. писцом Иоанном; к XV в. относятся и две остальные40.

V и G восходят к общему источнику и имеют много общих лакун; V с G не списана. Корректор V (Vc) исправлял текст по другому источнику и восполнил ряд лакун. Рукопись F списана с V, а две остальные – с F. Поэтому в аппарате учтены только V, G, Vc и F41.

Первым текст издал Л. А. Заканьи (Collectanea monumentorum veterum. T. I. Romae, 1698. P. 121–287). Его издание перепечатал А. Галланди (Veterum Patrum Bibliotheca. T. VII. P. 517 sq.), а за ним Ж.-П. Минь (PG 45)42. В Парижском издании 1638 г. Антирритика не было43. Критическое издание Мюллера вышло в 1958 г. (GNO III/1. P. 131–233); в томе Антирритик стоит последним44.

Прежние переводы

Русский перевод под заглавием «Опровержение мнений Аполлинария (антирритик)» вышел в седьмой части «Творений святого Григория Нисского» (М.: Тип. В. Готье), с. 59–21045.

Английский перевод с комментарием выполнил Р. Ортон. Он вышел в 2015 г. в серии «The Fathers of the Church» вместе с переводом послания «К Феофилу против аполлинаристов»46. Переводы на другие западные языки мы не проверяли.

О настоящем переводе

Перевод выполнен заново по изданию Ф. Мюллера; номера его страниц даны в квадратных скобках ([GNO 132] и т. д.). Распознанный греческий текст в сомнительных местах сверялся со сканом страниц издания. Patrologia Graeca привлекалась для справки47.

Восполнения лакун переведены по изданию (см. GNO 200). В одном месте (GNO 139) перевод следует рукописному чтению, а не исправлению издателя. Оба случая оговорены в примечаниях. Слова, добавленные для ясности, заключены в квадратные скобки. Выдержки из Аполлинария даны в кавычках, как их выделяет свт. Григорий.

Цитаты из Нового Завета приводятся по Синодальному переводу, из Ветхого – по переводу П. А. Юнгерова, а при его отсутствии – по Синодальному. Свт. Григорий часто приводит Писание свободно; заметные отступления оговорены в примечаниях. Пересказ и свободное соединение стихов обозначены пометой «ср.:».

Слова, которыми свт. Григорий описывает соединение природ, переданы единообразно: ἕνωσις – «соединение», μίξις – «смешение», ἀνάκρασις – «срастворение». Мы не заменяли их позднейшими терминами, чтобы читатель видел язык самого святителя. Церковное понимание этих слов изложено выше.

Литература

Помета «проверено» означает, что выходные данные сверены по самому изданию, по описанию на портале «Азбука веры» или по библиотечному каталогу; «частично» – что часть данных взята из вторичных ссылок; «не проверено» – что данные известны только по ссылкам других авторов.

Источники

1. Gregorii Nysseni Opera. Vol. III/1: Opera dogmatica minora / ed. F. Mueller. Leiden: Brill, 1958. P. 131–233; Praefatio. P. IX, LII–LV, LXI. – Проверено (по скану). 2. Zacagni L. A. Collectanea monumentorum veterum. T. I. Romae, 1698. P. 121–287. – Не проверено (по Мюллеру; заглавие сокращено). 3. Gallandi A. Veterum Patrum Bibliotheca. T. VII. P. 517 sq. – Не проверено (по Мюллеру; место и год не установлены). 4. Patrologiae cursus completus. Series Graeca / ed. J.-P. Migne. T. 45. – Частично (год тома и колонки не сверены; см. примеч. к разделу «Рукописи и издания»). 5. Lietzmann H. Apollinaris von Laodicea und seine Schule: Texte und Untersuchungen. Tübingen: J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1904. – Проверено (по библиотечному каталогу). 6. Правила Святого Вселенского II Собора, Константинопольского // Каноны, или Книга правил. – https://azbyka.ru/otechnik/pravila/kanony-ili-kniga-pravil/7 – Частично (выходные данные печатного издания не сверены). 7. Евфимий Зигабен. Догматическое всеоружие (Паноплия). Титулы 14 и 16. – https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/dogmaticheskoe-vseoruzhie-panoplija/ – Частично (выходные данные не сверены).

Переводы

8. Творения святого Григория Нисского. Ч. 7. М.: Тип. В. Готье, 1865. С. 59–210. – https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/oproverzhenie-mnenij-apollinarija/ – Частично (год по описанию на портале; в других описаниях 1868; страницы по скану не сверены). 9. Gregory of Nyssa. Anti-Apollinarian Writings / transl. by R. Orton. Washington, D. C.: Catholic University of America Press, 2015. (The Fathers of the Church; 131). – Проверено (по библиотечному каталогу).

Исследования на русском языке

10. Иларион (Алфеев), митр. Восточные отцы и учители Церкви IV века. Т. 2. – https://azbyka.ru/otechnik/Ilarion_Alfeev/vostochnye-ottsy-i-uchiteli-tserkvi-4-veka-tom-2/ – Частично (выходные данные не сверены). 11. Малиновский Н., прот. Очерк православного догматического богословия. – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Malinovskij/ocherk-pravoslavnogo-dogmaticheskogo-bogoslovija/ – Частично (выходные данные не сверены). 12. Несмелов В. И. Догматическая система св. Григория Нисского. Казань, 1887. – https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/ – Проверено. 13. Попов И. В., мч. Конспект лекций по патрологии. Тверь: Булат, 2006. – https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Popov/konspekt-lektsij-po-patrologii/ – Проверено (по описанию на портале). 14. Сагарда Н. И. Лекции по патрологии I–IV века. М.: Изд. Совет РПЦ, 2004. – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/ – Проверено (по описанию на портале). 15. Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский. Историческая судьба сочинений Аполлинария с кратким очерком его жизни. Сергиев Посад: 2-я тип. А. И. Снегиревой, 1895. – https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/ – Проверено (по описанию на портале). 16. Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский: жизнь, труды, учение. М.: Центр библейско-патрологических исследований; Империум Пресс, 2006. – https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/ – Проверено. 17. Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // Православная энциклопедия. Т. 12. С. 480–526. – https://www.pravenc.ru/text/166529.html – Проверено. 18. Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Минск, 2006. – https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/ – Проверено. 19. Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. К вопросу о вечных муках. М.: Зерна-Слово, 2016. 112 с. – https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/ – Проверено (выходные данные – по описанию «Азбуки веры»). Мнение одного автора.

Антирритик против Аполлинария

Хорошим вступлением к нашему слову могло бы послужить изречение Господа, повелевающее беречься лжепророков, которые приходят к вам, – говорит Он, – в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их (Мф. 7:15–16). Итак, плод отличает истинную овцу от губителя овец, который в кротком обличье беспрепятственно прокрадывается в стадо, и выводит наружу вражескую пасть, скрытую под кротостью. А если так, то следует искать плоды – и добрые, и худые, – по которым раскрывается обличье обмана. Ведь сказано: По плодам их узнаете их (Мф. 7:16).

Добрый плод всякого учения, по крайней мере по моему суждению, – это прибавление спасаемых в Церкви (ср.: Деян. 2:47), а губительный и ядовитый – распад того, что держалось вместе. Пусть кто-нибудь своими словами умножает стадо, простирает виноградную лозу по всем стенам дома и насаждает вокруг Господней трапезы молодые маслины, претворяя [людей] из дикой маслины заблуждения в маслину (ср.: Пс. 127:3; Рим. 11:17–24). Пусть он бросает таинственные прутья в сладкую и годную для питья струю учения, отчего плодятся стада, так что имущество Лавана убывает, а доля Иакова процветает и умножается [GNO 132] отмеченным приплодом (ср.: Быт. 30:37–43). Если кто являет такой плод учения (ведь плод, как сказано, – это возрастание истины), тот поистине пророк, вещающий от Духа по Божественному замыслу. Но бывает и иначе: кто-нибудь обрывает побеги виноградной лозы, опустошает Божественную трапезу, выкорчевывая насаждение, и злоумышляет против духовного водопоя, чтобы овцы больше не зачинали перед прутьями патриарха и не умножали стадо отмеченным приплодом (ср.: Быт. 30:38–39). Он добивается того, чтобы они отбились от питательного пастбища, то есть от отеческих преданий, ночевали вне ограды и рассеивались по чужим пастбищам. Когда таков плод учения, становится явным волчий облик, скрытый под овечьей шкурой.

Итак, исследуем, что произросло у нас из учения Аполлинария Сирийца48: прибавление стад или убыль, собирание рассеянных или распад того, что держалось вместе, защита отеческих догматов или их ниспровержение. Если усердие названного [мужа] устремлено к лучшему, то он, конечно, овца, а не волк. Если же наоборот – Берегитесь лжепророков (Мф. 7:15), говорит Господь, – то пусть не останется незамеченной пасть, изощренная зубами новшества на увечье и погибель всякого тела, которое к ней приблизится, и раздирающая здоровое тело Церкви Божией.

А чтобы сказанное не показалось бранью, мы приведем одно из распространяемых им сочинений, надписание которого таково: «Доказательство, – говорит он, – Божественного воплощения по подобию человека»49. Впрочем, если кто-нибудь тщательно обнажит смысл надписания, то ему, пожалуй, и не понадобится обличать нелепость учения при помощи самого сочинения. [GNO 133] «Доказательство, – говорит он, – Божественного воплощения по подобию человека». Лучше же всего будет привести для обличения этого нового словотворчества Божественные изречения.

Слово, – говорит [Писание], – стало плотию (Ин. 1:14), и: Слава вселилась в землю нашу (ср.: Пс. 84:10), и: Бог явился во плоти (1Тим. 3:16). Через каждое из этих изречений мы узнаем, что Божество, всегда непреложное и неизменяемое по сущности, оказывается в изменчивой и изменяющейся природе, чтобы Своей непреложностью исцелить наше уклонение ко злу. А этот [автор] не говорит, что явился во плоти Бог, Который в подобии человеческом и по виду, в лице раба, жил среди людей (ср.: Флп. 2:7; Вар. 3:38), – а это все равно что не признавать, что Слово стало плотью. Он изображает в своем сочинении некое Божественное воплощение. Не знаю, что он обозначает этим выражением. Превращение ли Божества, которое из Своей простой и несложной природы изменилось в плотскую осязаемость? Или же то, что при неизменном пребывании Божественной сущности в самой себе явилось какое-то иное, Божественное воплощение, пограничное между природой людей и [природой] Бога? Оно не есть ни человек, ни Бог, но как-то причастно тому и другому. Поскольку оно воплощение, оно сродно человеческому, а поскольку оно Божественное, оно выше человеческого.

Но Богом оно быть не может: Божество по природе просто и несложно, а что лишено простоты, то в равной мере, конечно, отделено и от Божества. Но и человеком, в свою очередь, оно быть не может. Ведь человеком называется тот, кто состоит из умной души и тела. А к чему не примысливаются вместе оба [начала], как к тому приложится наименование человека? Мы говорим «тело человека» и «душа человека», пока каждое из них рассматривается само по себе; сочетание же этих двух и есть, и называется человек. Итак, что такое Божественное [GNO 134] воплощение, которое не есть ни человек, ни Бог и которое вымышляет надписание сочинения, – из рассмотренного найти невозможно. «Доказательство, – говорит он, – Божественного воплощения по подобию человека». Что же, опять-таки, показывает это «по подобию человека»? Что Божественное воплощение совершается подобно человеческому. Когда же это? Неужели в последние дни? А где же тогда таинство девства? Ведь Господь воплощается не по подобию человека, как говорит сочинитель, но Божественной силой и Духом Святым, как говорит Евангелие (ср.: Лк. 1:35). Или же прежде веков? Но как Сущий уподобляется несуществующему? Ведь человек – последнее из творений, а Господь – Царь прежде веков (ср.: Пс. 73:12).

По подобию какого же человека совершается в предвечности то Божественное воплощение? По подобию Адама? Но его еще не было. Тогда по подобию какого-то другого человека? Но кто этот человек, мыслимый прежде Адама, чтобы по готовому образцу уподобилось ему воплощение Бога? Ведь подобное, конечно, бывает подобно существующему, а не несуществующему. Так что, по его рассуждению, обнаруживаются две нелепости: либо создание оказывается старше Создавшего, либо воплощающееся Божество уподобляется несуществующему. Ведь вначале Божество было, а Адама не было.

Итак, если Божественная природа воплощается по подобию человека, то Божественное воплощение уподобляется несуществующему. А то, что уподобляется несуществующему, и само, конечно, не может существовать. Но он говорит, что то воплощение произошло иным образом, не так, как у человека. Какое же тогда подобие между разноприродными? Итак, Божественное воплощение не могло совершиться по подобию человека в предвечности. Но и в последние времена, когда по-человечески исполнилось домостроительство Господа, в котором Бог явился во [GNO 135] плоти, воплощение не совершается по подобию человека: таинство девства не допускает такого представления. Следовательно, при обоих толкованиях он напрасно дал своему сочинению такое надписание. Думаю, что из сказанного достаточно ясно для внимательных слушателей, что надписание необдуманно и не опирается ни на какое состоятельное понятие.

Пора, пожалуй, подвергнуть рассмотрению и само сочинение, обозначенное этим надписанием. Начало я изложу своими словами, кратко пробежав его мысль: здесь нет опасности оставить без рассмотрения что-либо из написанного. Хорошо было бы, говорит он, держаться одной лишь благочестивой веры; но ведь и Еве не пошла на пользу неисследованная вера. Поэтому подобает, чтобы и вера христиан была исследованной, иначе она может незаметно впасть в мнения эллинов или иудеев.

Предпослав этому пространное вступление, он переходит к делу и говорит: «У неверных и у ересей давно твердят, что Бог не может стать человеком и соприкоснуться со страданиями. Это и у ересей вводится под видом веры: они называют Христа богоносным человеком из-за рождения от жены и из-за страданий». Какие ереси он знает, называющие Христа богоносным человеком, – это пусть знает он сам и тот, кто обучен его [учению]. А мы побывали во многих местах и усердно беседовали о предметах этого исследования как с единомышленниками, так и с отступившими [от нашего учения]. И все же мы еще ни от кого не слышали, чтобы кто-нибудь изрек о таинстве такое слово: будто Христос был богоносным человеком.

Тому, кто намерен исправлять [GNO 136] ложные мнения о догмате и вводить взамен более благочестивые, следовало не выдумывать себе несуществующее и не сражаться с небывалым, а вооружаться против того, что говорят противники. Ведь и сведущие врачи направляют свое искусство не против несуществующих болезней, но знанием противостоят уже возникшему недугу. Так пусть же он покажет того, кто сказал, что не Бог явился во плоти, а Христос есть богоносный человек, – и тогда мы признаем, что и его сочинение написано не напрасно. Если же такой болезни не найдется, то все согласятся, что бороться с несуществующим бессмысленно.

Однако он не без умысла придумывает себе такую необходимость писать. Чтобы обрести некий путь и последовательность для доказательства своего учения, он выдал несказанное за сказанное. Делая вид, будто сражается с этим, он посредством вымышленного возражения доказывает, что Божество смертно. Ведь вся цель его сочинения направлена к тому, чтобы [показать], что Божество Единородного Сына смертно. Будто бы Оно восприняло страдание не в человеческой [природе], но бесстрастная и неизменяемая природа изменилась так, что стала причастна страданию. Поэтому какая польза от его сочинения, пусть знают посвященные в его таинства. А то, что последовательность [мысли] показывает даже совсем малым детям, таково, что этого не сказали бы и самые безбожные из эллинов. Ведь если умерло само Божество Единородного, то вместе с Ним, конечно, умерли и жизнь, и истина, и правда, и благость, и свет, и сила: все это Единородный Бог и есть, и называется – в различных отношениях. Но Он прост, неделим и несложен, [GNO 137] и потому, чем бы Он ни назывался, Он есть это всецело, а не отчасти одно и отчасти другое. Так что, когда Он есть, все мыслится в Нем, а когда Его нет, вместе с Ним упраздняется все.

Итак, если Божество уничтожено смертью, то вместе с ним смертью уничтожено и все, что созерцается в неразрывной связи с Его Божеством. Но ведь Христос – не просто сила, а Божия сила и Божия премудрость (1Кор. 1:24). Итак, когда все это через смерть угасло вместе с Божеством Сына, тогда у Отца не было ни Божией премудрости, ни силы, ни жизни, ни чего-либо иного из того, что именуется лучшим. Ведь мы веруем, что все это принадлежит Богу и что все Отчее – в Сыне (ср.: Ин. 16:15). Все это существует, когда есть Сын, а когда Его нет, то, конечно, нет и этого, поскольку исповедуется, что все Отчее – в Нем. Итак, если сила угасла в смерти, а Христос есть Божия сила, то какая же сила снова была воззвана из небытия, когда существовавшая сила была уничтожена смертью, а другой не осталось?

Ведь что сила Отца – в Сыне, признают и наши противники. Итак, если сила одна, а она, осиленная смертью, во время домостроительства страдания перешла в небытие, то какую иную силу помимо Него он вымышляет, которая воззвала бы эту силу из смерти? Если же они скажут, что одна [сила] умерла, а другая осталась бессмертной, то уже не будут признавать, что сила Отца – в Сыне. Так по необходимому следствию они отвергнут как неистинные слова самого Господа, свидетельствующие, что все Отчее принадлежит Сыну (ср.: Ин. 16:15). Ведь тот, кто имеет все Отчее, имеет в Себе, конечно, и бессмертие Отца. А бессмертие, пока оно есть то, что о нем говорится, не смешивается со смертью и не имеет с ней общения.

Итак, если они говорят, что Божество Сына смертно, [GNO 138] то этим доказывают, что Он не имеет в Себе бессмертия Отца. Но ведь говорит истину Тот, Кто сказал, что всего Отца имеет в Себе (ср.: Ин. 14:10). Следовательно, лжет тот, кто доказывает смертность Того, в Ком созерцается вся вечность Отца. Итак, по учению благочестивых, сила Отца и Сына одна: ведь в Отце мы видим Сына и в Сыне – Отца. Отсюда ясно видно, что подверженное страданию по природе принимает смерть, а то, что не приемлет страдания, произвело в способном страдать бесстрастие.

Но перейдем к дальнейшему в его сочинении. Снова скажу своими словами, кратко подытожив его мысль. Он говорит, что называть Христа богоносным человеком противно апостольским учениям и чуждо соборам и что начало такому извращению положили Павел, Фотин и Маркелл. Затем, подобно искусным борцам, он словно схватывается с собеседником и, найдя виновника этого выражения, говорит так: «Как ты назовешь человеком от земли Того, о Ком засвидетельствовано, что Он сошел с неба как человек, – Бога и Сына Божия, провозглашаемого Сыном Человеческим?»

Опять в этих [словах] доказательство предыдущего становится началом другой нелепости. Чтобы показать, что умер Бог, он вовсе не допускает, чтобы в Нем созерцалось что-либо от земной природы, поскольку смертное страдание, по-видимому, вполне сродно земле. «Сошедший с неба человек, – говорит он, – не есть человек от земли». Но все же человек, хотя и сошел с неба: ведь Господь в Евангелиях не отказывается от такого наименования. Как же он соблюдает последовательность в сказанном? Если человек не от земли, а нисходит к нам с неба, [GNO 139] то как нисходящий с неба называется сыном человека?

Ведь он, конечно, должен будет признать следующее. На земле мы мыслим отцов прежде сыновей; так и его пришедший с неба человек, раз он называется сыном человека, наименован по отцу не напрасно. Значит, у него на небе, по человечеству, есть прежде [него] существующий отец – другой человек. Он опирается на изречение: Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий (Ин. 3:13), – и потому отсекает Его от родства с земным человеком, называя пришедшего с неба сыном человека. Если так, то он, конечно, должен будет указать для сошедшего к нам другого подобного отца на небе. Тогда и в небесной жизни придется предполагать племена людей, народы, роды и все, что есть в здешней жизни. Итак, пусть пришедшее с неба есть сын человека, а рожденное от Марии, от семени Давидова по плоти (ср.: Рим. 1:3), тоже наименовано сыном человека, хотя и [пришло] свыше. Тогда, по их рассуждению, ложно называется [Он] Сыном Божиим, поскольку ни небесное, ни земное не сродно Божеству.

Однако, собрав для себя сказанное в итог, он заключает этим свое рассуждение: «Если же и с неба – Сын Человеческий, и от жены – Сын Божий, то как же не один и тот же – Бог и человек?» А я говорю, что веровать, что один и тот же есть человек и Бог, свойственно всякому, кто держится правого учения, – но не в том смысле, какой вкладывает сочинитель. Ведь ни Божественное не земно, ни небесное не человечно, как он думает. Нет, свыше сила Всевышнего через Духа Святого осенила человеческую природу, то есть вообразилась в ней, а от непорочной Девы была привнесена доля плоти50. И так рожденное в Ней было наименовано Сыном Всевышнего (ср.: Лк. 1:32, 35): Божественная [GNO 140] сила усвоила [Ему] близость к Всевышнему, а плоть – человеческое родство.

«Но Он Бог, – говорит он, – по воплотившемуся духу, а человек – по плоти, воспринятой Богом». Что же опять-таки есть воплощение духа, если не соединение с нашей плотью? И откуда был воспринят человек, если не от первого человека? Ведь мы слышали от Моисея, излагающего родословие, что его первое происхождение – от земли, а не с неба: Бог, взяв прах из земли, создал человека (Быт. 2:7)51. О другом же устроении человека, составленном с неба, мы ни от кого не узнали.

Затем он добавляет к сказанному: «Таинство явилось во плоти» (ср.: 1Тим. 3:16) – и хорошо говорит это: таково и наше учение. И еще: «Слово стало плотью по соединению» – и это тоже слова здравого учения. Ведь кто сказал, что Слово соединилось с плотью, говорит не о чем ином, как о сочетании двух. «Но плоть, – говорит он, – не бездушна: ведь сказано, что она воюет против духа и противоборствует закону ума» (ср.: Гал. 5:17; Рим. 7:23). Превосходно! Какое благоразумие! Он облекает Бога плотью не бездушной. Итак, спросим: одушевленной ли была воспринята Богом Словом плоть, как говорит сочинитель? Ведь одушевленными мы называем и тела бессловесных. А кто присоединяет к Слову человеческую плоть, и притом одушевленную, тот соединяет [с Ним] не что иное, как всего человека. Ведь у человеческой души нет иного свойства, кроме умной природы, так как во всем остальном у нас есть общее с бессловесными. Вожделевательное и раздражительное [начала], влечение к пище, сила роста, насыщение, сон, пищеварение, [GNO 141] изменение [пищи], выведение ставшего негодным – все это в нас и в бессловесных одинаково управляется некой душевной силой.

Итак, кто говорит, что воспринятый есть человек, и признает его одушевленным, тот тем самым засвидетельствовал, что ему присуща и мыслящая сила, которая есть собственное свойство человеческой души. [Это видно] из тех самых слов апостола, которые он нам привел. Ведь кто сказал: Плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются (Рим. 8:7), – тот говорит о явных свойствах силы произволения и мысли. Покоряться закону или противиться ему – свойство произволения, и само имя «помышление» никто не отделит от действия помышлять. А что помышлять – то же самое, что мыслить, не станет возражать даже совсем малое дитя. И как может быть непричастен действию мысли тот, кто противоборствует и пленяет (ср.: Рим. 7:23)? Ведь то, что произволение злых движется к худому, не доказывает, что в них нет ума: они лишены доброго образа мыслей, но все же мыслят. Да и о том змее, которого, как мы научены Писанием, следует считать начальником и изобретателем зла, богодухновенное слово говорит, что он не лишен ума, и свидетельствует о его смышлености, большей, чем у прочих (ср.: Быт. 3:1). Итак, сами слова, которые он нам привел и которыми думает подкрепить свое рассуждение, обличают нечестие его учения.

Ведь апостол противопоставляет плоть духу, то есть злое произволение – лучшей жизни, не только в этих словах. И коринфянам, укоряя их за страстность, он говорит: вы плотские (ср.: 1Кор. 3:1, 3). Неужели же в то время, когда к ним было обращено это слово, люди, согласно трехчастному делению человека у Аполлинария, были непричастны действию ума? Или, конечно, Павел назвал их плотскими за неумеренную привязанность к плоти и они получили [GNO 142] это наименование по тому, что в них преобладало? Это показывает и связь написанного: Ибо если между вами зависть и споры, – говорит он, – то не плотские ли вы? (1Кор. 3:3)52. А завидовать и спорить – дело ума.

Следующая за этим часть сочинения содержит якобы основанное на множестве свидетельств доказательство того, что человек состоит из трех: из плоти, души и ума. Но это недалеко от нашего учения. Ведь сказать, что человек состоит из умной души и тела, и, отдельно сосчитав ум сам по себе, разделить рассмотрение человека на три части – одно и то же. Правда, такое рассуждение дает еретикам много зацепок. Если считать мыслящее начало само по себе, можно сказать, что у раздражительного начала свое особое очертание и у вожделевательного – опять-таки свое. А пожалуй, кто-нибудь, по этому же рассуждению перечисляя и прочие движения души, представит человека не трехчастным, а каким-то многораздельным и многосложным. Но оставим это, чтобы, разбирая все по отдельности, не растянуть опровержение до бесконечности, и перейдем к дальнейшему в его сочинении.

Многими доводами обосновав, что человеческий состав трехприроден, или трехчастен, или как кому угодно его называть, он упоминает и некоторые соборные определения. Это постановления, принятые против Павла Самосатского, который говорил, что Господь «обожен с неба»53, и определение, провозглашенное в Никее. Его изречение он приводит дословно в таком виде: «Сшедшего с небес, воплотившегося и вочеловечившегося». Приведя это и будто бы подготовив почву для того, что собирался сказать, он обнажает мысль своего замысла. Словно присоединяя это к доказанному, [GNO 143] он говорит дословно так: «Итак, Христос, имеющий Бога как дух, то есть ум, вместе с душой и телом, справедливо называется человеком с неба».

Что общего у сказанного с предшествующим? Где это постановил собор против Самосатского? Впрочем, оставляю то, что старше нашей памяти. Но что подобное он показал в никейских определениях? Разве вероисповедание не говорит о Сшедшем с небес и Воплотившемся так, что плоть не мыслится прежде схождения, но Воплотившийся и Вочеловечившийся следует вторым, после схождения? Это проповедуется всеми в Церквах, и это наше, вернее, церковное учение. Где же в сказанном, что Христос, имеющий Бога как дух, то есть ум, вместе с душой и телом, называется человеком с неба? Станешь ли исследовать речь по голым словам или по мысли сказанного, ни в том, ни в другом не найдешь того, что он утверждает. Ведь слова от слов отстоят настолько, насколько, говоря словами псалма, отстоит восток от запада (Пс. 102:12).

А мысль сказанного что общего показывает с тем, что он ими обозначает? Он говорит, что Христос, воплотившийся в человеческой плоти, имеет в Себе Бога как дух, то есть ум. Говорит же это тот, кто запрещает называть Христа богоносным человеком, имеющим в Себе Бога как одного в другом, – а сам раньше других это и обосновывает. Голос же собора говорит о Сшедшем с неба. Пусть большинство простых [верующих] понимает это как схождение к нам с небес: такое представление нисколько не противоречит нашему. Хотя смысл [этих слов] и выше: они говорят не о том, что Божество, сущее везде и объемлющее все существующее, нисходит в пространстве, а указывают на снисхождение к уничиженности нашей природы.

Впрочем, как бы кто ни желал понимать схождение, слово собора снова [GNO 144] говорит о Воплотившемся, и прекрасно говорит. Ведь как еще точнее можно было бы истолковать рождение от жены? Ибо не поскольку Он Бог, Он Сам по Себе родился от жены. Сущий прежде твари не получает самого бытия через рождение по плоти. Но Он предуготовил Святым Духом путь для вхождения Своей силы и, нисколько не нуждаясь в вещественном начале для устроения Своей скинии, по сказанному о премудрости, построил Себе дом (ср.: Притч. 9:1), сотворив человеком персть от Девы, и через эту персть срастворился с человеческой [природой].

Где же в этих словах сказано то, что угодно Аполлинарию, – будто Христос, имеющий Бога как дух, то есть ум, вместе с душой и телом, справедливо называется человеком с неба? Если ему позволено по своему произволу притягивать божественные изречения к тому, что ему кажется, и, подобно толкователям снов, приспосабливать к букве какой угодно смысл, – пусть приписывает божественным словам такие и подобные мысли. Если же апостол говорит, что бабьи басни и непотребные новшества слов нужно всячески отвергать (ср.: 1Тим. 4:7; 6:20), то никоим образом нельзя позволять ему сочетать друг с другом не имеющее ничего общего и склеивать несовместимое.

Скорее, он сам теми доводами, которыми подкрепляет сказанное, помог бы нам опровергнуть свое учение. Ведь он говорит, что и Павел называет первого Адама душой, существующей с телом, – и говорит это хорошо и в пользу истины. Так неужели первый человек, о котором Павел упоминает как о душе живущей (1Кор. 15:45), имел какую-то скотскую и бессловесную душу? А ведь повествование свидетельствует о немалом даре разумения в нем. Животных к нему приводил Бог, [GNO 145] но изобретение имен было в его власти: он придумывал для каждого то, что ему свойственно и подходит (ср.: Быт. 2:19–20). Да и само преслушание, склонность к недолжному, стыд за содеянное и умение найти подходящее оправдание в ответ на обвинения – все это становится доказательством действия ума. Почему же Павел умолчал об умной стороне души Адама? Не ясно ли, что вместе с частью обозначается и остальное? Так Давид словами к Тебе придет всякая плоть (Пс. 64:3) через плоть обозначает всего человека. И Иаков, пришедший жить к египтянам с семьюдесятью пятью душами (ср.: Деян. 7:14), не изображен в Писании ни лишенным ума, ни лишенным плоти в то время.

Но сочинитель говорит, что второй человек с неба называется духовным (ср.: 1Кор. 15:46–47), и считает это знаком того, что человек, срастворенный с Богом, не имеет ума. Однако обличение этой нелепости под рукой – в тех самых словах, которые он привел. Ведь сказавший: каков небесный, таковы и небесные (1Кор. 15:48), – далеко отводит от такого подозрения.

Ведь и уверовавшие в Пришедшего с небес названы у Павла небесными – те, кто, по его словам, перенес свое жительство на небеса (ср.: Флп. 3:20). И апостол говорит, что каков Тот Небесный, таковы же и эти небесные. Но никто из принявших веру не лишен ума. Поэтому совершенно необходимо, чтобы это сравнение по подобию стало доказательством того, что и в Нем, по подобию с людьми, есть ум. Ибо, говорит он, каков небесный, таковы и небесные. Так что им придется признать ум либо во всех, либо ни в ком. Как свойства перстного усматриваются в происшедших от него, так, по изречению апостола, необходимо, чтобы искушенный во всем в нашей жизни, подобно нам, [GNO 146] кроме греха (Евр. 4:15), – а ум не грех, – был сроден со всей нашей природой. Ибо апостольское слово о том, что мы будем подобны Ему, истинно лишь в том случае, если признать, что и Он стал подобным нам. Так Он, став тем, что мы, сделает нас тем, что Он.

Итак, снова вспомним его слова: «Поэтому и прежнего Адама Павел называет душой, существующей с телом, а не без тела, но дающей имя целому, хотя и сама по себе она называется душой в совокупности с духом». Говоря это, он признает, что все три в совокупности называются именем души, поскольку в этом имени заключено значение и тела, и духа. «Но последнего, – говорит он, – Павел называет духом животворящим» (1Кор. 15:45). Значит, то, что он показал в отношении Адама, – что имя по преобладающему взяло верх над прочими значениями, – то, конечно, имеет равную силу и для Христа. Если Адам, поскольку согрешил, называется душой, то человек, срастворенный с Богом, поскольку не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его (1Пет. 2:22), весь именуется духом.

Но он не принимает такого понимания. Ведь он говорит, что тот из земли, перстный (1Кор. 15:47), потому что тело, созданное из персти, было одушевлено. Так что же, ум, который он называет духом, не был вложен вместе с созданием Адама? В чем же тогда его подобие Богу (ср.: Быт. 1:26)? И что такое истечение от Божественного вдуновения (ср.: Быт. 2:7), если не верить, что это и есть ум? А второго человека, говорит он, называют «с неба» потому, что воплотился небесный дух. Какое Писание [GNO 147] говорит это? На кого из святых он ссылается, утверждая, что воплотился дух? Не так мы слышали от Евангелий, не так научены великим голосом апостола. Проповедь говорит, что Слово стало плотью (Ин. 1:14), и евангельское повествование говорит, что Дух сошел в виде голубя (ср.: Мф. 3:16; Лк. 3:22). Но о воплощении духа не говорил никто из тех, кто Духом изрекает тайны (ср.: 1Кор. 14:2). Сказано: Слава вселилась в землю нашу (ср.: Пс. 84:10), и: Истина от земли воссияла (Пс. 84:12), и: Бог явился во плоти (1Тим. 3:16), и: правда с небес приникла (Пс. 84:12), и многое другое подобное. Но воплощающегося духа богодухновенное Писание не знает.

«И предсуществует, – говорит он, – человек Христос, не так, будто дух, то есть Бог, есть нечто иное помимо Него, а так, что Господь в природе Богочеловека есть божественный дух». Таковы дословно речения сочинителя. Но по слабости его дара изложения мысль не вполне ясна. Поэтому я сначала освобожу заключенный в ней смысл от мрака слов, а затем уже предложу это рассуждение для исследования. «Предсуществует, – говорит он, – человек Христос». Он мыслит явившегося человека вместе со Словом, сущим в начале, как предсуществующего до явления, и развивает эту мысль в последующих словах. Ведь он говорит, что дух не есть нечто иное помимо Него, и этим обосновывает, что само Божество Сына изначально было человеком. Это еще яснее показывают следующие слова: он говорит, что Господь в природе Богочеловека был божественным духом. Он сделал одну природу Бога и человека и назвал это слиянием двух людей54. [GNO 148] Итак, смысл сказанного таков: явившееся через плоть от Девы мыслится существующим прежде всего сущего не только по вечности Божества, как все мы веруем, но и по самой плоти.

Ведь в подтверждение такого мнения он добавляет к сказанному: прежде нежели был Авраам, Я есмь (Ин. 8:58), и слова Иоанна: был прежде меня (Ин. 1:15), и: один Господь…, Которым все (1Кор. 8:6), и: Он есть прежде всего (Кол. 1:17), и некое речение Захарии (ср.: Зах. 13:7). Его мы оставим без внимания, потому что оно притянуто к этой цели насильно.

Если бы построение нелепости было скрыто под каким-нибудь покровом мыслей, я, конечно, постарался бы обличить скрытое. Но раз он открыто вопиет о нечестии, не знаю, что больше могли бы дать наши слова. Если плоть предвечна, если у Рожденного от Марии она была прежде, нежели был Авраам, то Дева старше Нахора, и Мария – прежде Адама. Да что я говорю? Она, по-видимому, родилась раньше самого устроения сущего и древнее самих веков. Ведь если Он воплотился в Деве, а плоть называется Иисусом, апостол же свидетельствует, что Он прежде всего (Кол. 1:17), то этот благородный муж, по-видимому, доказывает, что и Марию надо мыслить вместе с вечностью Отца. Умалчиваю о крайне несообразных выводах, к которым неизбежно ведет нелепость этого новшества в словах. Сообразительный и сам увидит нелепость из последовательности, даже если мы не обнажим ее непристойность словами.

Но пройдем мимо зловония этих мыслей, отметив лишь одно. Если плоть предвечна, то Божество не уничижило Себя, Сын не был образом Божиим, вместо которого облекся в рабский облик (ср.: Флп. 2:6–7). Но то, что [GNO 149] Он был по природе, то и явилось теперь, а не смирило Себя (ср.: Флп. 2:8). Да будет милостиво Слово к моему слову! – но о прочем умолчу. Если плоть прежде всего, то все произошло от немощи, а не от силы: ведь дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26:41).

И даже если он останавливает нелепость только на этом, кто не поймет из последовательности и того, что с этим связано? Ведь он, конечно, будет мыслить вместе с Тем, Кто прежде веков существует с плотью, и все свойства плоти: утомление, печаль, слезы, жажду, сон, нужду от голода и то, что еще нелепее этого. Божественный голос говорит: Отрок родился нам (Ис. 9:6). По словам Луки, пастухи видели Господа в пеленах (ср.: Лк. 2:12, 16), и Иисус преуспевал в возрасте, премудрости и любви (ср.: Лк. 2:52), совершенствуясь, пока, идя путем природы, не достиг меры человеческого возраста. Что же скажут те, кто видит плоть прежде веков: какой меры было тело прежде веков? Ведь в человеческой жизни Он прошел через все возрасты. Был ли тот человек, сущий прежде всякой твари, ребенком, или грудным младенцем, или подростком, или сразу имел совершенное тело?

Если скажут – ребенком, то, конечно, прибавят и причину: как же за столь долгий век Он не достиг зрелого возраста? Если же скажут – совершенным, то мы попросим объяснить нам вот что. Как при человеческом рождении Он сжимается до младенческой малости? Где оставляет излишек тела? Как Его объем уменьшается до малого очертания? И как затем Он снова возвращает объем тела к его собственной мере? Восстанавливает ли Он постепенным ростом то, что имел изначально, или [GNO 150] прибавляет в Себе другое посредством пищи?

Если скажут, что прежнее, то, конечно, докажут, что пища излишня. Если же не отрицают, что Господь вкушал пищу, что скажут о плоти, оставленной наверху? Ведь большая ее часть, по всей вероятности, была оставлена, а взято от нее было лишь столько, сколько вместило чрево Девы. Конечно, и о ней они расскажут какое-нибудь чудо и сочинят из этого новые учения, к которым их по необходимости поведет последовательность нелепых басен.

Но оставим и это. Однако вот о чем можно было бы не без основания спросить тех, кто учит, что Божественное воплощение предвечно. Они полагают, что плоть всегда была при Нем, и говорят, что плоть есть Бог. Но всякая плоть оказывает сопротивление осязающему, а оказывающее сопротивление вещественно и сложно, сложное же непременно и разложимо. Поэтому этим они неизбежно изображают Его и вещественным, и составленным из разнородного, и по природе ожидающим разложения.

Ведь мы знаем, из чего было составлено Его тело, когда Он по-человечески жил среди людей. Мы знаем, что и оно, подобно прочим, состояло из плоти, костей и крови. Это видно из следов гвоздей (ср.: Ин. 20:25, 27), из крови, излившейся от копья (ср.: Ин. 19:34), и из слов Господа к тем, кто не верил видимому: осяжите Меня и [рассмотрите,] и узнайте, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Лк. 24:39).

Если же Божественное воплощение, как говорит Аполлинарий, [GNO 151] получило начало не от Девы, но было и прежде Авраама, и прежде всякой твари, то оно, конечно, было таким, каким его видели ученики: твердым, осязаемым, состоящим из плоти и костей. Значит, все это было всегда, и никакого схождения к уничиженности у Него не было, а то, что было сокрыто, будучи божественным по природе, явилось во время вочеловечения. Что измыслили к умалению славы Единородного Арий или еще худший, чем он, Евномий, подобное тому, что строит для нас Аполлинарий в таком сочинении? Бог во плоти прежде веков – какой-то костистый и обросший волосами, состоящий из кожи, жил, плоти и жира, составленный из разнородного и не имеющий в Себе простоты и несложности! И это – Слово, Которое было в начале и было у Бога (Ин. 1:1–2), Которое в последние дни (Евр. 1:2) по человеколюбию стало плотью через общение с уничиженностью нашей природы! Для того Оно и срастворилось с человеком и приняло в Себя всю нашу природу, чтобы через срастворение с Божеством человеческое было обожено вместе с Ним, так как через тот начаток освящается все тесто нашей природы (ср.: Рим. 11:16)55.

Но, думаю, следует пройти мимо его ошибочного понимания каждого из божественных изречений, которые он для этого привел. Было бы излишне растягивать речь, разбирая то, что и так очевидно. Так, в доказательство того, что Он всегда пребывает во плоти и крови, он привел апостольское изречение: через Него мы получили искупление Кровью Его, прощение грехов (ср.: Еф. 1:7; Кол. 1:14) через плоть Его. Но, думаю, никто из имеющих ум не усомнится, что это сказано в ином смысле.

Кто не знает Божественного таинства – что [GNO 152] вождь спасения (Евр. 2:10) нашего, как пастырь, идет за заблудившейся овцой (ср.: Лк. 15:4)? Та овца – это мы, люди, через грех отбившиеся от словесной сотни. И Он берет на Свои плечи всю овцу (ср.: Лк. 15:5). Ведь заблуждение овцы было не частичным: поскольку отбилась вся, то и возвращается вся. Не так, что шкура уносится, а внутренности оставляются, как хочет Аполлинарий. Оказавшись на плечах Пастыря, то есть в Божестве Господа, она через восприятие становится единым с Ним. Поэтому Он, желая взыскать и спасти погибшее (Лк. 19:10), когда нашел искомое, взял найденное на Себя. Ведь овца уже не передвигалась на собственных ногах, однажды заблудившихся, но ее несло Божество. Поэтому видимое было овцой, то есть человеком, а следы ее, по написанному, не были узнаны (ср.: Пс. 76:20). Несущий на Себе овцу не оставил в человеческой жизни никакого следа греха или заблуждения. Явились же такие следы, какие подобало запечатлеть Богу на пути жизни: учение, исцеления, оживление мертвых и прочие чудеса.

Итак, взяв на Себя эту овцу, Пастырь стал с ней единым и потому говорит со стадами голосом овцы. Ведь как могла бы человеческая немощь вынести натиск Божественного голоса? Но Он беседует с нами по-человечески, или, можно сказать, по-овечьи, говоря: Овцы Мои слушаются голоса Моего (Ин. 10:27). Итак, Пастырь, взявший на Себя овцу и через нее говорящий с нами, есть и овца, и пастырь: в воспринятом – овца, в воспринявшем – пастырь.

Доброму пастырю надлежало положить душу свою за овец (ср.: Ин. 10:11), чтобы Своей смертью [GNO 153] упразднить смерть (ср.: Евр. 2:14). Тогда вождь спасения (Евр. 2:10) нашего становится и тем и другим по человеческой природе – и священником, и агнцем, совершив смерть в том, что могло принять участие в страдании. Смерть есть не что иное, как разлучение души и тела. Поэтому Соединивший Себя с тем и другим, то есть с душой и телом, не отделяется ни от одного из них: ведь дары… Божии непреложны (Рим. 11:29)56, как говорит апостол. Но, разделив Себя между телом и душой, Он душой открывает разбойнику рай, а телом останавливает действие тления. И в этом состоит упразднение смерти: тление становится бездейственным, исчезнув в животворящей природе. Ведь то, что совершилось с ними [с Его душой и телом], становится общим благодеянием и благодатью для нашей природы.

Так Сущий в том и другом соединяет через воскресение все разделенное. Он по Своей власти предает тело сердцу земли (Мф. 12:40), как написано, и душу полагает от Себя (ср.: Ин. 10:18). Отцу Он говорит: в руки Твои предаю дух Мой (Лк. 23:46), а разбойнику – ныне же будешь со Мною в раю (Лк. 23:43), и истинно говорит в обоих случаях.

Ведь нельзя верить, что то божественное пребывание, которое называется раем, находится где-либо еще, кроме обширной длани Отца. Об этом говорит и пророк, от лица Господа обращаясь к горнему Иерусалиму: на руках Моих написал стены твои, и ты всегда предо Мною (Ис. 49:16). Так Он и в смерти пребывает, и смерть над Ним не властвует (ср.: Рим. 6:9). Сложное разделяется, а несложное разложению не подлежит. Несложная природа пребывает и при разделении сложного [GNO 154] и, когда душа отходит от тела, не отделяется ни от одного из них. Доказательство тому – действие, которое, как сказано, в теле произвело нетление, а для души – пребывание в раю. Простой и несложный не рассекается вместе с их разлучением, но, напротив, производит единство: Своей собственной неделимостью Он и разделенное приводит к соединению. Это показывает и тот, кто сказал: Бог воскресил Его из мертвых (Деян. 13:30).

Ведь непозволительно думать о воскресении Господа так, будто Он, как Лазарь или кто-нибудь другой из оживших, возвращается к жизни чужой силой. Нет, Сам Единородный Бог воскрешает срастворенного с Ним человека: Он и отделил душу от тела, и снова соединил то и другое. Так совершается общее спасение природы, почему Он и называется Начальником жизни (Деян. 3:15).

Ведь в Том, Кто умер и воскрес за нас (ср.: 2Кор. 5:15), Единородный Бог примирил с Собою мир (ср.: 2Кор. 5:19). Он выкупил нас, словно взятых в плен на войне, сродной нам кровью, – всех, кто имеет общие с Ним плоть и кровь (ср.: Евр. 2:14). К этому и относится апостольское изречение, которое говорит, что мы имеем искупление Кровью Его, прощение грехов – плотью Его (ср.: Еф. 1:7). Таково наше понимание, которое мы извлекли из приведенных слов апостола, – а не то, что у того [Аполлинария]. Пусть же тот, кто судит, внимательно рассмотрит, что благочестивее. То ли, что, как говорим мы, слава по домостроительству вселяется в землю нашу (ср.: Пс. 84:10)? Или то, что, как говорит он, плоть не приобретается Божеством ради благодеяния, но соединена с Ним по сущности и сращена с Ним по природе? Если же пророк Захария со своими загадками [GNO 155] привлекается в подтверждение одного из этих мнений, то, думаю, нет нужды исследовать, относится ли эта мысль к Господу или к кому-нибудь другому.

Он говорит: Меч, поднимись на пастуха Моего и на мужа, соплеменного Мне (ср.: Зах. 13:7)57. Мы думаем, что слово в угрозу поднимает меч против тех, кто поступает несправедливо со своими соплеменниками. Аполлинарий же говорит, что меч поднимается против Господа, из-за наименования «пастух». Он не знает, что во многих местах Писания слово называет поставленных во власть и пастырями, и пастухами.

А то, что он опять притягивает к той же цели из Послания к Евреям, содержит в своих построениях настолько явную нелепость, что каждому легко ее увидеть, если он хоть немного причастен благоразумию. Написано: в последние дни говорил нам в Сыне Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках (ср.: Евр. 1:1–2). По его словам, это доказывает, что человеческая [природа] явившегося нам Бога предвечна. Ведь он, будто бы истолковывая апостола, говорит дословно так: «Здесь очевидно, что сам человек, возвестивший нам то, что от Отца, есть Бог, Творец веков, сияние славы, образ ипостаси Его (Евр. 1:3). Ведь Он Бог Своим собственным духом и не имеет в Себе иного Бога помимо него. Это Он Сам Собою, то есть плотью, очистил мир от грехов» (ср.: Евр. 1:3).

Это говорит Аполлинарий дословно, и мы в сказанном ничего не исказили. Итак, если человек, который говорил, есть Творец веков, как думает сочинитель, и плоть есть сияние, а образ раба (Флп. 2:7) запечатлевает ипостась Бога, то мне кажется, что уже не стоит бороться со сказанным. Скорее надо оплакивать бесчувствие тех, кто [GNO 156] принимает такое новшество в словах. Человек, говоривший с нами по-человечески нашим голосом, плевавший устами и рукой делавший брение (ср.: Ин. 9:6), вкладывавший персты в уши глухих (ср.: Мк. 7:33), прикасавшийся к больным и умершим, сном и сидением дававший отдых утомлению (ср.: Мк. 4:38; Ин. 4:6), плакавший (ср.: Ин. 11:35), тосковавший и скорбевший (ср.: Мф. 26:37), чувствовавший голод (ср.: Мф. 4:2), принимавший пищу, просивший воды (ср.: Ин. 4:7), – неужели Он по самой плотской и человеческой [природе] мыслится прежде устроения сущего? И неужели природа плоти – сложная, твердая и осязаемая – называется Богом?

Пусть заградится всякий слух благочестивых! Да не осквернятся божественные и чистые догматы, которые оскорбляют плотскими страстями те, кто делает Божество человеком. Ведь кто не знает, что явившийся нам во плоти Бог, по учению благочестивого предания, невеществен, невидим и несложен, был и есть беспределен и неописуем, сущий везде и проникающий через всю тварь? По видимости же Его видели в человеческом очертании.

Ведь всякое тело непременно охватывается какой-то поверхностью. А сама поверхность есть предел заключенного в ней тела. Все, что охватывается пределом, заключено в некотором определенном количестве, а ограниченное не может быть беспредельным. Но пророк говорит: величию Его нет конца (Пс. 144:3). Если же Божественная природа, как говорит сочинитель, есть плоть, а она по необходимости охватывается границей поверхности, то как величие Божие, по пророку, простирается в бесконечность? Или как через ограниченное мыслится беспредельное, через конечное – бесконечное? Более того, [GNO 157] – о чем мы уже сказали прежде, – как может сила происходить от смерти? Ведь, по его словам, сам человек, говоривший [с нами], есть Творец веков, Он Сам все творит через Себя, то есть, как толкует Аполлинарий, через плоть. А плоть сам Божественный голос назвал немощной (ср.: Мф. 26:41). Если так, то сочинитель полагает, что держава, крепость, сила и все высокие и боголепные понятия суть не что иное, как порождения немощи.

Но и это еще не столь страшно: если продолжить рассуждение, последовательно исследуя следствия, оно доходит уже до хулы на самого Отца. Ведь он говорит, что человек есть сияние славы Божией и что в плотском боге, которого он вылепил, суетой своих помыслов сотворив себе идола, отображается ипостась Бога (ср.: Евр. 1:3). Как луч сроден солнцу и свет, сияющий от пламени, сроден светильнику, как образ человека показывает человеческую ипостась, так, конечно, если явившееся нам воссияло от славы Отца и образ Его ипостаси есть плоть, то отсюда следует, что и природа Отца оказывается плотской.

Ведь нельзя сказать, что бестелесное отображается в теле, а видимое сияет от невидимого. Напротив, какова слава, таково, очевидно, и сияние, и каков образ, такова, конечно, и ипостась. Поэтому если образ есть тело, то и ипостась никак нельзя считать бестелесной. Но он упоминает и Никейский догмат, в котором общий собор отцов провозгласил единосущие. Однако никто не назовет единосущным что-либо иного рода: слово «единосущный», конечно, подходит к тем, у которых одно и то же определение сущности. Итак, Сын, по его словам, плотской бог, то есть по природе плоть в том самом, чем Он является по Своему предвечному имени. В том, что Он единосущен Отцу, не сомневается и сам [GNO 158] сочинитель. А единосущны друг другу те, что описываются одним и тем же определением сущности. Значит, Аполлинарий предполагает и природу Отца некоей человеческой и плотской, чтобы сохранить за обоими имя единосущия.

Итак, одно из двух: либо он называет Отца бестелесным, а Божество Сына – плотским, и тогда признает их иносущными; либо исповедует общность Божества и сущности одинаково у Отца и Сына, и тогда делает плотской природу Божества и у Отца. Но он как бы исправляет эту нелепость, когда выше, толкуя по своему усмотрению слова Захарии, утверждает, будто слово «соплеменный» (ср.: Зах. 13:7) сказано от лица Отца о Сыне и означает «единоприродный и единосущный».

Правильно ли он это понял или нет – особый вопрос; но доказывает он вот что: «Пророческое слово, – говорит он, – показывает этим, что Он единосущен Богу не по плоти, но по духу, соединенному с плотью». Как же тогда его плотской бог соединяется с плотью прежде сотворения мира, когда не было ни веков, ни чего-либо иного из твари? А плоть – самое ничтожное и последнее из того, что возникло в творении. С какой же плотью Он соединился, когда человеческая природа еще не пришла в бытие? Разве что он знает какую-то иную плоть помимо человеческой. И как он говорит, что сам человек, возвестивший нам то, что от Отца, есть Бог, Творец веков? Кто растолкует нам нелепость этих новых загадок: человек прежде, чем стал человеком; плоть, древнее собственного создания; предвечное, возникшее в последние времена, и все прочее подобное, что он сбивчиво излагает в своем сочинении?

Но пусть сочинитель блуждает, как ему угодно, по бездорожью своих умствований. Мы же, представив для обличения нечестивых мнений апостольское [GNO 159] учение, которое упомянул он сам, перейдем к дальнейшим словам [апостола]. Он, будучи в образе Божием, – говорит [апостол] (Флп. 2:6)58. Он не сказал: «имея образ, подобный Богу», как говорится о сотворенном по подобию Божию (ср.: Быт. 1:26). Он сказал: «пребывая в самом образе Божием», ведь все, что принадлежит Отцу, есть в Сыне. Следовательно, [в Сыне] и вечность, и отсутствие количества, и невещественность, и бестелесность, чтобы в Нем во всем сохранялся образ отчих черт.

И равный Богу (ср.: Флп. 2:6). Оставляет ли равенство какое-либо представление о различии или несходстве? Как можно приложить равенство к тем, кто различен по природе? Ведь если один по природе плотской, а другой чист от плоти, как можно привести к равенству такого с тем, кто не таков? Уничижил Себя Самого, приняв образ раба, – говорит [апостол] (Флп. 2:7). Что такое образ раба? Конечно, тело: ведь ничего иного помимо этого мы от отцов не слышали. Итак, сказавший, что Он принял образ раба (Флп. 2:7), а этот образ есть плоть, говорит, что Он, будучи чем-то одним по Божественному образу, принял рабский образ, который по природе есть нечто иное. Да и слово «уничижил» ясно показывает, что явленное нам не всегда было таким. Нет: в полноте Божества Он, равный Богу, неприступен и недосягаем, а для скудости человеческого ничтожества особенно невместим. Вместимым же для тленной природы плоти Он стал тогда, когда, как говорит апостол, истощил неизреченную славу Своего Божества и умалил ее соразмерно нашей малости. Так что то, чем Он был, было велико, совершенно и необъятно, а то, что Он принял, было равновелико мере нашей природы.

Сделавшись, – говорит [апостол], – подобным человекам и по виду (Флп. 2:7). Очевидно, изначально Он не имел на Себе подобия такой природы и не принимал вида какого-либо телесного очертания. Ведь как бестелесному может быть придано [GNO 160] очертание вида? Он оказывается в виде лишь тогда, когда облекается в то, чем принимает вид, а это и есть природа тела.

Итак, оказавшись как человек (ср.: Флп. 2:7) – ведь Он и человек, хотя и не во всем человек, но «как человек» по причине таинства девства. Так становится явным, что Он не во всем подчинился законам человеческой природы: Он вселился в [нашу] жизнь божественным образом и не нуждался в содействии брака для устроения Своего создания. Поэтому из-за отличия в Своем составе Он оказывается не во всем обычным человеком, но «как человек». И так Он смирил Себя (Флп. 2:8), став человеком без изменения. Ведь если бы Он был таким изначально, в чем состояло бы смирение? Но на деле Всевышний смирил Себя через соединение со смиренным [состоянием] нашей природы. Соединившись с образом раба, который Он принял, и став с ним единым, Он усвояет Себе страдания раба. Так бывает и у нас благодаря сращенности членов: если что-нибудь случится с кончиком ногтя, все [тело] сострадает пострадавшему, потому что ощущение распространяется по всему телу. Так и Соединившийся с нашей природой усвояет Себе наши страдания.

Об этом говорит Исаия: Он взял на Себя наши немощи и понес болезни (Мф. 8:17; ср.: Ис. 53:4), претерпев за нас удар, чтобы язвою Его мы исцелились (Ис. 53:5). Не Божество получило язву, но человек, приросший через соединение к Божеству, ибо его природа способна принять язву. Это совершается для того, чтобы путь зла был уничтожен теми же путями, пройденными вспять. Поскольку через непослушание первого человека вошла смерть, она изгоняется через послушание второго человека (ср.: Рим. 5:12, 19).

[GNO 161] Для того Он и становится послушным даже до смерти (Флп. 2:8), чтобы послушанием исцелить грех, происшедший от непослушания, а воскресением из мертвых уничтожить смерть, вошедшую вместе с непослушанием. Ведь уничтожение смерти – это воскресение человека из смерти. Посему и Бог превознес Его, – говорит [апостол] (Флп. 2:9). Это как бы печать предшествующей мысли. Ибо ясно, что Всевышний не нуждается в превознесении: на высоту возносится смиренное, становясь теперь тем, чем не было прежде. Соединившись с Господом, человеческая природа возносится вместе с Божеством, и превозносимое – это то, что поднимается из смиренного. Смиренное же – это образ раба, который через превознесение становится Господом и Христом (ср.: Деян. 2:36).

Человек во Христе, по порядку человеческой жизни, был назван собственным именем через тайноводство, которое Гавриил совершил для Девы, и человеческое, как сказано, было наречено Иисусом (ср.: Лк. 1:31; 2:21). Божественная же природа не может быть объята именем, а двое стали одним через срастворение. Поэтому и Бог получает наименование от человеческого. Ибо пред именем Иисуса преклонится всякое колено (Флп. 2:10), и человек становится превыше имени (ср.: Флп. 2:9). Это свойственно Божеству, которое не может быть выражено никаким обозначением имени. [Так было], чтобы, как высокое оказывается в смиренном, так и смиренное взаимно восприняло высокое.

Так превыше имени становится то, что из смиренного было вознесено вместе с Божеством. И как бесчестие рабского образа относится к Богу, срастворившемуся с рабом, так и поклонение Божеству, приносимое от всей [GNO 162] твари, воздается Соединенному с Божеством. И так пред именем Иисуса Христа преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедает, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца (Флп. 2:10–11)59. Аминь.

Но, по-видимому, он, как бы краснея сам за себя и стыдясь нелепости сказанного, в некотором роде берет назад то, что построил, и хочет доказать, что подобие Сына людям появилось впоследствии. Он говорит: «Вот у Того же Иисуса Христа равенство Отцу – предсуществующее, подобие людям – последующее». Похоже, он раскаивается в сказанном. Пусть только он сделает это – от сердца откажется от нелепого мнения, – и мы прекратим обличения. Но, кажется, своими действиями – этой самой уступчивостью – он закладывает основания для другой нелепости. Вот что он говорит дословно: «И что может яснее этого показать, что нет одного вместе с другим – совершенного Бога вместе с совершенным человеком?»

Что эти слова не имеют никакой связи с предыдущим, было бы ясно всем, кто умеет следить за рассуждением. Как предсуществующее равенство Отцу и последующее, по его словам, подобие людям доказывают, что не было совершенного человека, через которого вочеловечился совершенный Бог? Это все равно, как если бы кто-нибудь сказал, что небо отстоит от земли, а затем заявил, что отсюда явствует, что свинец при равном объеме тяжелее олова, и счел бы небесное расстояние весом. Так и неполноту [GNO 163] человечества, через которое Бог входит в нашу природу, никто не станет доказывать тем, что подобие Сына людям признается появившимся впоследствии.

Впрочем, нечестие и безумие такого мнения я покажу немного позже. Теперь же попытаюсь по порядку разобрать то, что он написал, слово за словом, – все, что с первого взгляда заслуживает порицания. Он говорит, что нет совершенного Бога вместе с совершенным человеком. Пока что он оставил неясным, кого из упомянутых он назвал несовершенным. Из-за неопределенности значения мысль одинаково обращается к тому и другому, и из услышанного нельзя понять, к кому, по его мнению, относится учение о несовершенстве – к Богу или к человеку; или же он одинаково думает так о том и другом. Он говорит, что Он – «Бог, имеющий духом славу Божию, и человек, носивший телом бесславный образ человеческий».

Он сказал «Бог», сказал и «человек». Но всем ясно, что значение этих имен не одно и то же: одно определение раскрывает [смысл] Божества, другое – человечества. Бог – это всегда пребывающая неизменной Причина всех благ, которая никогда не была несуществующей и никогда не перестанет существовать. Человек же во всем прочем сроден природе бессловесных и, подобно им, живет посредством плоти и чувства; но, отличаясь от бессловесных прибавлением ума, в этом имеет особенность своей природы.

Ведь никто, определяя человека, не определит его через плоть, кости и органы чувств. И никто, назвав способность питаться и претворять пищу, не укажет собственного признака человеческой природы: человека отличает то, что он мыслит и обладает разумом. Поэтому все равно – выразить природу именем или тем, что [GNO 164] собственно присуще этой природе. Кто сказал «человек», тот указал на разумное, и кто назвал разумное, тот этим словом обозначил человека. Итак, и Аполлинарий назвал [Его] Богом и человеком. Если словом [«Бог»] он охватил значения, присущие Божеству, то ему не следовало бы калечить своим толкованием и значение [слова] «человек». Если же [Он] называется человеком, то это название, конечно, истинно, а не ложно. Истинность имени обнаруживается в том, что так именуемый есть разумное живое существо, а разум, конечно, происходит от мышления. Так что если человек, то по необходимости и мыслящий; а если не мыслящий, то и не человек.

«Но Он был человеком телом, – говорит он, – носившим бесславный образ людей». Это он выдвигает от себя, а не из учения Писания. Впрочем, чтобы и из его собственных слов то, на чем он настаивает, обратилось против него, рассмотрим его речь вот как. «Он носил, – говорит он, – бесславный образ людей». Сперва выясним, что такое слава человека, и тогда последовательно поймем и бесславие. Итак, слава человека, по крайней мере истинная слава, – это, конечно, добродетельная жизнь. Ведь определять славу или бесславие людей по цвету лица, цветущей плоти или, наоборот, по безобразию тела свойственно изнеженным.

Если же признано, что славное в людях – добродетель, то бесславное – конечно, порок. Но Аполлинарий говорит, что Бог вошел в бесславный образ людей. Итак, бесславие – в пороке, а порок есть позор произволения; избирает же мышление, а мышление – некое движение ума. Значит, видя человеческое бесславие в Боге, он не отделяет от мышления человека, через которого Бог вступил в общение с человеческой жизнью. И это согласуется с божественными [GNO 165] Писаниями – с тем, что ради нас Он стал грехом (ср.: 2Кор. 5:21)60, то есть соединил с Собой грешную душу человека. «Господа, – говорит он, – явившегося в рабском виде». Так был ли этот раб, вид которого принял Господь, цельным, или он был увечным? Ведь то, чему недостает чего-либо и что лишено какой-либо из частей, восполняющих живое существо, можно по праву назвать увечьем.

«Не человек, – говорит он, – но как человек, потому что не единосущен человеку в самом главном». Если не единосущен, то, конечно, иносущен. А у чего определение сущности различно, у того не общие ни природа, ни название. Одна сущность у огня и другая у воды, и наименования двух различны. А у Петра и Павла, поскольку природа одна, общее и имя сущности: ведь каждый из них – человек.

Итак, если Он был чем-то иным по сущности, а не человеком, и лишь по видимости принимал облик человека, а по истине отличался природой, – пусть [Аполлинарий] скажет, что все было некой кажимостью и обманчивым призраком. Тогда, по его мнению, ложна еда, ложен сон, не было в действительности ни одного из чудес исцелений, не было креста, ни положения во гроб, ни воскресения после страдания. Все лишь казалось, а в действительности, по слову сочинителя, ничего из видимого не было. Ведь если Он не был человеком, как было то, что о Нем повествуется? И как можно назвать человеком того, кто чужд человеческой сущности? «Ведь Он не был, – говорит он, – единосущен человеку в самом главном». Но кто отнимает у человека самое главное, то есть ум, тот показал, что оставшееся есть скот; а скот – не человек. Затем он говорит: «Смирившего Себя плотью и превознесенного Богом божественным превознесением». Это опять, при всем нечестии, еще безрассуднее прежнего. Он говорит, что смирился один, а превознесен другой. Плоть, по его словам, смирилась, хотя она нисколько не нуждалась [GNO 166] в смирении, потому что смиренна по природе; а Божество, говорит он, превознесено.

Но ведь Всевышний не нуждается в превознесении. В чем же было превознесено Божество, которое выше всего и превосходит всякое превознесение? Нет, превозносится смиренное по природе, хотя бы сочинитель того и не желал, как это было разобрано немного выше.

Снова, подобно тем, кто бормочет во сне, он оставляет последовательность своего построения, пользуется нашими доводами и примешивает к своим словам то, что сказал бы о догмате любой здравомыслящий. Ведь он различает прославляемое и Того, Кто имеет славу. «Прославляется, – говорит он, – как человек, а славу имеет прежде мира (ср.: Ин. 17:5) как Бог, предсуществующий векам». До сих пор он рассуждает здраво. Если бы его слова этим и ограничивались, то, может быть, кто-нибудь подумал бы, что он раскаялся и пришел к более благочестивым мнениям. Но на деле, обогнув в своей речи это здравое суждение, словно поворотный столб, он снова бежит назад по ристалищу заблуждения. Осыпав нас многими поношениями и приравняв нас к иудеям и эллинам, он опять возвращается словом к своей блевотине, которую изверг прежде (ср.: 2Пет. 2:22). Суетой своих речей он облепляет Христа предвечной плотью и говорит, что Сын, будучи умом во плоти, родился от жены. По его словам, Он не стал плотью в Деве, но мимоходом прошел через нее; и каким Он был прежде веков, таким и явился тогда – тем самым, что было видимо, плотским богом или, как называет его сам [Аполлинарий], умом во плоти.

Поэтому, говорит он, Распятый и именуется Господом славы (1Кор. 2:8), и пророчество называет Его Господом сил (Пс. 23:10). Поэтому Он и произносит те властные и владычные слова: тебе говорю (Мк. 2:11), Я повелеваю тебе (Мк. 9:25), Я делаю (Ин. 5:17) и прочие, [GNO 167] заключающие в себе более высокий смысл. Что же скажет этот доблестный муж? Куда он денет материнскую грудь, пелены, жизнь, которая поддерживается притоком и оттоком [пищи], постепенный рост тела, сон, усталость, повиновение родителям, тоску, скорбь, желание [вкусить] пасху (ср.: Лк. 22:15), просьбу о воде, вкушение пищи? Куда – узы, заушения, удары бичей, терновый венец на голове, облачение в багряницу, поругание тростью, желчь, уксус, гвозди, копье, плащаницу, погребение, гробницу, камень? Как он соединит это с Богом? Ведь если его бог во плоти, видимый через Марию, всегда был тем же, и видимое было Божеством, то все это претерпевает Божество. Оно сосет грудь, пеленается, питается, утомляется, растет, наполняется, опорожняется, спит, скорбит, тоскует, стенает, чувствует жажду и голод. Оно бежит к смоковнице и не знает, когда дерево и время года приносят плод (ср.: Мк. 11:13); не знает дня и часа (ср.: Мк. 13:32). Его бьют, связывают, ударяют по ланитам; оно само принимает гвозди, истекает кровью, становится мертвым, погребается, полагается в новой гробнице.

Неужели он согласится, что это свойственно предвечному Божеству и присуще его природе? Что оно не было бы вскормлено, если бы не сосало грудь, и вовсе не осталось бы в живых, если бы рассеявшиеся силы не восполнялись вкушением пищи? Как же его бог во плоти не знает того дня и часа? Как не ведает времени смокв – что на Пасху [GNO 168] на дереве не найти плода, годного в пищу? Пусть скажет: кто тот, кто не знает? Кто скорбит? Кто томится в безысходности? Кто возопил, что оставлен Богом, если у Отца и Сына одно Божество? И кем оставлен Тот, Кто возгласил об этом на кресте?

Ведь благочестивые согласны, что Сын одного Божества с Отцом. Если же страдающее – Божество, а страдающий говорит: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27:46), – то как единое Божество разделяется в страдании? Как одно оставляет, а другое оставлено, одно оказывается в смерти, а другое пребывает в жизни, одно умерщвляется, а другое воскрешает умерщвленное? Ибо либо он не исповедует одного Божества у Отца и Сына – и тогда окажется защитником Ария; либо, если, сражаясь с Арием, станет говорить об одном [Божестве], то не согласится и с самим собой, потому что не сможет отстоять басню, которую сам сочинил. Тогда он по необходимости засвидетельствует, что эти слова и состояния, указывающие на страдание и уничижении, принадлежат человеческому. И он согласится, что природа Бога неизменна и бесстрастна и пребыла таковой и в общении с человеческими страданиями.

Свидетель этому – он сам, сказавший о Нем: «Прославляется как человек, восходя из бесславия, а славу прежде мира имеет как предсуществующий Бог». Ибо бесславие – это, конечно, способная страдать природа плоти, а вечная слава – бесстрастная и нетленная сила. Чтобы не показалось, будто мы клевещем, я приведу дословно и те его слова, которые мы прежде рассмотрели по смыслу. «Эллины и иудеи, – говорит он, – явно не веруют, не соглашаясь слышать, что Бог – Тот, Кто рожден от жены».

Почему же теперь, [GNO 169] говоря о рождении, он умолчал о плоти? Ведь рожденное от плоти, конечно, было плотью, как говорит где-то Господь (ср.: Ин. 3:6). Но поскольку он хочет, чтобы сама рожденная плоть была Божеством, и хочет доказать, что Бог явился не во плоти, он говорит: «Но Бог во плоти, сущий прежде веков, впоследствии родился через жену и пришел к опыту страданий и к необходимости природы». Говоря это, он не дает Ему даже быть человеком: подчиняет Его страданиям как человека, но человеческой природы Ему не уделяет. Ибо как может быть человеком то, о чем говорится, что оно не от земли? Ведь Писание говорит, что человеческое [произошло] от Адама и что он первым по Божественной силе произошел из земли (ср.: Быт. 2:7). Поэтому и Лука, излагая родословие Того, Кого считали сыном Иосифа (ср.: Лк. 3:23), говорит «Адамов» (Лк. 3:38), прослеживая начало рождения через каждого из отцов. Итак, кто произошел не из рода людей, тот, конечно, есть нечто иное, а не человек. Он не человек, потому что не имеет ничего от человеческого рода, и не Бог, потому что не бестелесен. Что же такое этот бог во плоти сочинителя? Пусть скажут ученики и защитники его обмана.

«Но эллины и иудеи, – говорит он, – приняли бы, если бы мы говорили, что Рожденный – богоносный человек, как Илия». А кто из эллинов принял как истинные чудеса Илии? Что огонь, принявший двоякий облик – одна часть в виде колесницы, другая в образе коней, – движется в направлении, противоположном своей природе, несясь сверху вниз? И что Илия, вознесенный на огненной колеснице и правящий огнем, остается невредимым в пламени, когда огонь в конях влечет огонь в колеснице (ср.: 4Цар. 2:11)?

Ведь если кто-нибудь примет это должным образом, то через само это [GNO 170] повествование он будет приведен к принятию таинства. Он увидит в рассказе некое прообразовательное пророчество о вочеловечении Господа, предызображенное в событиях. Огонь, по природе стремящийся вверх, Божественной силой обращается к земле; а Илия, охваченный небесным огнем, и сам возносится вместе с ним, когда огонь снова возвращается к естественному движению. Так и невещественная и безвидная сила Всевышнего, объяв рабский образ, получивший бытие через Деву, возвела его к собственной высоте, претворив в божественную и нетленную природу. Поэтому кто не доверяет этому, не согласится и с чудотворением Илии; а кто прежде изучил истину, тенью очерченную в том [событии], не станет противиться и самой истине.

Затем он обращает поношение на нас, не принимающих сочиненной им басни, и говорит: «А неверующие под видом веры стыдятся Бога, рожденного от жены и распятого иудеями, подобно тем». Кто не знает, что прибегать к проклятиям против противников свойственно тем, кто бессилен в том, за что ратует? Мы же скажем только вот что. Перед нами две пропасти: с одной стороны – падение по Аполлинарию, с другой – по Арию. Для падающих в ту и другую сокрушение одинаково; однако при выборе из зол перелом по Арию кажется легче.

Ведь оба низводят нетленную природу Единородного к более низкому. Но Арий причисляет Владыку ангелов к бестелесной природе [GNO 171] ангелов, полагая, что Он в равной с ними мере уступает нетварной природе: ведь он объявил, что и Он, и они получили бытие через творение. Этот же настолько усиливает нелепость, что считает Его равночестным человеку, умаленному пред ангелами (ср.: Пс. 8:6), и утверждает, что природа Его плотская. Насколько бестелесная природа лучше тел, настолько нечестие Ария предпочтительнее заблуждения Аполлинария. Итак, кто же неверующий под видом веры в толковании таинства [рождения] от Девы? Я представлю всем и нашу веру, осмеиваемую сочинителем, и его мнение. Мы говорим, что Бог, по сущности невещественный, безвидный и бестелесный, по некоему человеколюбивому домостроительству, когда [время] вселенной уже близилось к завершению, а зло возросло до крайней степени, – тогда для уничтожения греха срастворяется с человеческой природой. Он подобен солнцу, которое вселяется в мрачную пещеру и своим присутствием рассеивает светом тьму.

Приняв в Себя нашу скверну, Он Сам не оскверняется нечистотой, но в Себе очищает скверну. Ибо свет, – говорит [евангелист], – во тьме воссиял, и тьма не объяла его (Ин. 1:5). Так бывает и при врачевании: когда к болезни прилагается лечение, недуг исчезает, а не переходит на врачебное искусство. Таково наше учение.

А он говорит, что Бог изначально был во плоти. Поэтому то видимое и осязаемое тело, которое родилось в последние дни и понемногу росло от человеческой пищи, – это, по его словам, то самое, что было прежде всего сущего, [GNO 172] что сотворило и людей, и всю тварь, видимую и невидимую, и что чувствует усталость и в тоске изведывает смерть. Не знаю, как этот мудрец не приписывает никакой усталости Сотворившему, когда созидались небеса, земля и все чудеса творения, а о переходе из Иудеи в Галилею говорит, что Он утомился (ср.: Ин. 4:3, 6). Он говорит, что для израильтян Он превращает скалу в озера воды (ср.: Пс. 113:8), а Сам просит пить у самарянки (ср.: Ин. 4:7); сорок лет не устает изливать небесную пищу на столько тысяч, а Сам бежит к смоковнице в надежде на пищу, которой нет. Таково мнение о догмате у той и другой стороны; пусть же здравомыслящий слушатель сам рассудит, кто неверующий под видом веры.

Но он говорит, будто мы утверждаем, что Распятый не имел в Своей природе ничего божественного, даже самого главного, то есть духа. Против такой клеветы защита готова – отрицание. Если Аполлинарий считает дух умом, то никто из христиан не говорит, что человек, срастворенный с Богом, – половина [человека]; напротив, он весь сросся с Божественной силой.61 Части человека можно называть любыми именами, какими кто захочет: умом, духом или сердцем. Ведь Писание называет владычественное [начало] всеми тремя: Сердце чистое создай во мне, Боже (Пс. 50:12), и разумный приобретет руководство (Притч. 1:5), и никто не знает того, что в человеке, кроме духа, живущего в нем (ср.: 1Кор. 2:11)62.

Итак, через осенение силы Всевышнего и наитие Святого Духа (ср.: Лк. 1:35) [возник человек] не без духа, не без ума и не без сердца. Поэтому поношение направлено не против нас, будто бы мы говорим, что тот человек возник, не имея в себе духа, [GNO 173] то есть ума, но против самого виновника поношения, который мечет в нас собственные укоризны. Ведь кто называет ум духом и говорит, что у человека во Христе нет ума, тот и доказывает, что Господь не имеет духа. Но в чем же выдвигаемое обвинение? Он говорит, что мы поступаем неправо, утверждая, будто человек имел сверх своей природы нечто иное, большее, – обитающее в нем Божество. Если это он вменяет в вину, мы не бежим от обвинения, раз нас извергают вместе с апостолом.

Ведь, научившись этому у апостола, мы веруем, что Он, пребывая в образе Божием по умопостигаемому, становится в образе раба по видимому (ср.: Флп. 2:6–7). Если же Божественный образ честнее рабского лица, то видимое, конечно, не равночестно сокровенному. Следовательно, то, что видимо по плоти и обращалось с людьми, имело в себе нечто досточтимее себя. Это сочинитель и вменяет вере в вину.

Но и апостол говорит, что в Нем обитает вся полнота Божества телесно (Кол. 2:9). Сказав «в Нем», он обозначил не половину того, о Ком идет речь, но обнял значением весь предмет. Итак, если человеческое тело, в котором обитало Божество, – тело не бездушное, а собственная принадлежность человеческой души – разумная часть (ведь если ее отделить, остается, как мы часто говорили, нечто скотское), – то этот доблестный муж поносит не нас, а апостола. Более того, он поносит и великий голос Иоанна, который говорит: И Слово стало плотию, и обитало в нас (Ин. 1:14)63. Ведь множественным числом он обозначил не часть нас, а все, что мыслится в [нашей] природе. Сначала он отделил Слово от плоти, а затем привел их к единению. [GNO 174] Ибо Слово было Само по Себе, и было у Бога; и чем был Бог, тем было и Слово, ибо и Оно было Бог (Ин. 1:1). Но когда Оно пришло к своим (Ин. 1:11) и во тьме воссияло (ср.: Ин. 1:5), тогда Слово стало плотию, Своей силой став плотью в Деве. Итак, пусть он воздержится от поношения нас, чтобы своей хулой не задеть и святых.

Опустив промежуточное, где он думает, будто несогласные с ним отрицают истины таинства, я упомяну одно из того, что сказано в его нападках для клеветы на нас. Он утверждает, что если мы не говорим того же, что он, то не признаем, что [Сын] предсуществует рождению на земле, что Он прежде всего и что Он соплеменен Богу. Но мы исповедуем, что Он предсуществует Своему земному рождению, – раз уж не подлежит сомнению, что плоть происходит из земного состава. А что Он соплеменен Богу – прочь [такое слово]! Пусть никто из христиан не придумывает столь низких и чуждых Божественному величию речений64, чтобы провозглашать истинно сущего Бога соплеменником Бога, а не истинным Богом. От такого слова о Господе не воздержался бы и Евномий. Ведь и он, не признавая истинности Его Божества, сказал бы, что Он соплеменен Богу в том смысле, в каком принявшие веру в Него становятся сотелесниками и сопричастниками Христа (ср.: Еф. 3:6): они не суть то, что есть Господь, но причаствуют Ему и именуются по Тому, Кому причастны. Поэтому тот, кто винит нас в том, что мы не говорим этого, [будто бы] исповедуемого благочестивыми, этим лишь засвидетельствовал благочестие и безупречность нашего учения.

Затем в доказательство того, что плоть есть Божество, он прибавляет к сказанному еще и следующее: «Кто свят от рождения?» – словно он не читал того, что написано у Иеремии, о котором сказано: [GNO 175] Прежде нежели Я образовал тебя во чреве... Я освятил тебя (Иер. 1:5). Ведь о нем Писание свидетельствует, что он свят не только от рождения, но и прежде рождения. Свят от рождения, конечно, и тот, кто взыграл во чреве матери и с радостью воспринял голос приветствия Матери Господа (ср.: Лк. 1:41, 44). Так возвещает о нем слово ангела: Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей (Лк. 1:15).

Но он прибавляет к сказанному и такое: «Кто мудр без научения?» Мы же говорим, что Премудрость от Бога, которая есть Христос (ср.: 1Кор. 1:24, 30), не приобретается научением. А что часть нашей плоти, соединенная с Божественной Премудростью, по причастию восприняла благо премудрости, в этом мы не сомневаемся, веря Евангелию, которое повествует так: Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви (Лк. 2:52)65. Как в теле постепенное прибавление при содействии пищи продвигается к совершенству природы, так и в душе подвизающиеся через упражнение продвигаются к совершенству премудрости.

«Кто, – говорит он, – со властью совершает Божие?» Как же он умаляет младенческими доводами неизреченное величие Господа! Ведь совершать Божие со властью свойственно и людям, удостоенным Божественной силы. Таков был Илия: он властно то посылал людям дождь, то затворял его (ср.: 3Цар. 17:1; 18:41–45), наводил огонь на противников (ср.: 4Цар. 1:10–12), возращал муку в кадке и заставлял масло изобиловать в кувшине (ср.: 3Цар. 17:14–16), дуновением даровал жизнь бездыханному (ср.: 3Цар. 17:21–22) и совершал все прочее, что сохраняет о нем слово [Писания]. Поэтому совершить, будучи облеченным властью Божией, какое-либо из чудес Божественной силой – нисколько не выше человека; выше человека – самому быть превосходящей силой. В это верим и мы, и все, кто воистину принял Слово.

[GNO 176] А бессмысленно прибавленное им к сказанному разделение мы оставим на суд разумения сведущих, ибо нам не подобает старательно его обличать. Что, в самом деле, хочет он сказать словами: «разделяя действие по плоти, а уравнивая по духу»? Это он прибавил к евангельскому изречению: Отец Мой доныне делает, и Я делаю (Ин. 5:17). Если кто в силах защищать неразумное, пусть встанет на сторону его слова. Пусть скажет, что он разумеет, когда снова прибавляет к сказанному подобное, дословно так: «Это заключает в себе опять-таки равенство в силе и разделение действия по плоти, по которому Он оживил не всех, а некоторых, кого захотел». Мы же, восприняв простой и безыскусный смысл Божественного Писания, так понимаем сказанное. Когда мы слышим, как Господь говорит: Отец воскрешает мертвых и оживляет и Сын оживляет, кого хочет (Ин. 5:21), – мы не выводим отсюда, будто некоторые отвергаются животворящей волей.

Мы слышали и веруем, что все Отчее принадлежит Сыну (ср.: Ин. 16:15; 17:10). Поэтому ясно, что и волю Отца, как одно из всего, мы усматриваем в Сыне. Итак, если в Сыне – Отчая воля, а Отец, как говорит апостол, хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1Тим. 2:4), то, очевидно, Тот, Кто обладает всем Отчим и имеет в Себе всего Отца, непременно имеет всецело в Себе, вместе с прочими благами Отца, и спасительную волю.

Итак, если Он не лишен совершенной воли, то вполне ясно, что и Он Сам оживляет тех, кого Отец хочет оживить. Он не умален в человеколюбивой воле, вопреки словам Аполлинария, будто Он захотел, чтобы оживлены были некоторые, а не все. [GNO 177] Ведь не по причине воли Господа одни спасаются, а другие погибают (иначе вина погибающих восходила бы к Нему): спасение или гибель некоторых происходит от произволения принимающих слово.

К своим доказательствам он прибавляет: «Никто не умер и не воскрес по своей власти». Сказав это, он приводит евангельское изречение: Никто не отнимает души Моей у Меня... Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее (Ин. 10:18)66. Какую душу – разумную или неразумную? – спросил бы я тех, кто сочетает с Богом неразумную душу. Если скажут: неразумную, – то назовут бывшее во Христе скотом, а не человеком. Если же разумную – то разве мышление они считают чем-то иным, нежели разум? Ведь слово – не бессмысленный звук67: начало и основание слова – движение мысли. Следовательно, кто назвал душу разумной, тот признал ее и мыслящей. Если же мышление есть движение и действие ума, то как ум мог бы действовать, не присутствуя, если душу Господа определяют как непричастную уму? Итак, если Господь имеет душу, которую по Своей власти и принимает, и полагает, – душу не скотскую и неразумную, но принадлежащую человеческому составу, – то, раз Он воспринял человеческую душу, непременно надо признать, что она и мыслящая.

Сказав это, я охотно пропущу то, что он говорит о зерне, которое умирает и так прорастает вместе со многими зернами (ср.: Ин. 12:24), поскольку это говорит в нашу пользу и подтверждает наше учение. В самом деле, что это за умирающее зерно, которое в собственном колосе воскресения воздвигает вместе с собою множество зерен? Не думаю, чтобы кто-либо был настолько непосвящен в Божественные догматы, чтобы не видеть таинства страдания в человеке. Доказательство этого слова – то, что и мы [GNO 178] умираем вместе с Ним, погребаемся с Ним и вместе с Ним восстаем (ср.: Рим. 6:4, 8; Кол. 2:12). Желающим легко подражать сродному, а уподобиться превосходящему невозможно. Поэтому если плоть претерпела смерть, то и нам, живущим во плоти, удобнее было бы своей смертью подражать [Его] смерти. Если же умерло Божество, то как умрем вместе с Божеством мы, сущие во плоти? Плоть умирает и восстает вместе с плотью. Если же это претерпело Божество, как хочет Аполлинарий, то следует искать иных божеств, которые умрут и воскреснут вместе с Божеством. Ведь как Христос умер и воскрес, так и мы, говорит апостол (ср.: 1Фес. 4:14).

Что же мы такое по своей природе? Божественная сила или плоть и кровь, как говорит Писание? Поэтому Тот, Кто ради нас стал подобным нам, ради нас приобщился плоти и крови (ср.: Евр. 2:14). Итак, что мы по сущности, тем был и Тот, Кто умер за нас: Ему предлежит подражание со стороны сродных.

Доказательство нечестия учения, объявляющего Божество смертным, – то, что происходит в нас самих. Что при общей для людей смерти умирает и истлевает? Не плоть ли разрешается в землю, а ум пребывает с душой, нисколько не терпя ущерба в бытии при отшествии из тела? Свидетельство тому – богач, который помнит о земном и просит Авраама о своих родных (ср.: Лк. 16:27–28). А вот этого никто не назвал бы признаком неразумия: зная, что его собственная участь неизбежна, он позаботился о близких. Итак, если наш ум и после смерти пребывает бесстрастным и неизменным, то как правдоподобно, чтобы тот бог Аполлинария, составляющий третью часть [Христа]68, претерпел плотскую смерть? Как он умер или каким образом подвергся [GNO 179] разрешению смертному? Ведь никому не безызвестно, что смерть есть разлучение души и тела друг с другом. Но как сама душа и мышление разделяются сами с собою, чтобы и в себе принять смерть? Итак, если наша душа не приемлет смерти, то пусть те, кто дробит Христа на части, скажут, как принимает смерть [бог Аполлинария].

«Но они, – говорит он, – смущаются смущением неверных». Он поносит нас, называя смущенными и неверными тех, кто без лишних изысканий внимает евангельскому изречению, которое говорит: если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не Моя воля, но Твоя да будет (Мф. 26:39; Лк. 22:42). К этому он прибавляет собственные слова, гласящие так: «И не помнят, что эта воля названа собственной волей не человека от земли, как они сами думают, а Бога, сшедшего с неба».

Кто сумел бы изобрести что-либо подобное? Я говорю не о ком-то из осужденных за ересь: думаю, и сам отец нечестия и лжи (ср.: Ин. 8:44) не изобрел бы ничего хульнее сказанного. Понимает ли сочинитель, что говорит? Бог, сшедший с неба, отменяет собственную волю Божества и не хочет, чтобы исполнилось то, чего Он хочет! Следовательно, воли Сына и Отца разделены. Как же тогда воля может быть общей у Обоих? Как тождество природы может являться при различии воль? Ведь воление непременно должно соответствовать природе, как и говорит где-то Господь: Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые (Мф. 7:18). Плодом же природы было бы произволение: у доброй [природы] оно доброе, у злой – такое же. Итак, если у Отца и Сына [GNO 180] плод воли различен, то они признают, что по необходимости различна и природа Того и Другого. Зачем же тогда воюют с Арием? Почему не перебегают к Евномию? Ведь он, разделяя природу Отца и Сына, вместе с природой рассекает и волю и этим особенно доказывает чуждость сущности: вместе с разделением низшего и высшего он расщепляет и понятие Божества.

Но вернемся снова к сказанному им: «Не помнят, что эта воля названа собственной волей не человека от земли, как они сами думают, а Бога, сшедшего с неба». О какой воле говорит сочинитель? Очевидно, о той, исполнения которой Господь не хочет, говоря Отцу: не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22:42). Понимает ли он, в какое противоречие впало его слово? Приближается страдание, и вот-вот явится предатель с толпой (ср.: Мф. 26:47) – и тогда возносится такая молитва. Молящийся – человек или Бог? Если он считает молящегося Богом, то усматривает в Нем немощь, равную человеческой. Как же Богом может быть Тот, Кто не имеет никакого блага от Себя, но нуждается в помощи свыше?

Далее: как Божество осуждает собственную волю? Добрым или злым было то, чего Оно хотело? Если добрым, то почему не доводится до конца то, чего Оно хотело? Если же злым, то какое родство у Божества со злом? Но, как я сказал, он не понимает, что обращает свое слово в противоположность. Ведь если изречение не Моя воля да будет, но Твоя принадлежит Единородному Богу, то само слово постоянно вращается вокруг себя в некоем противоречии и нигде не имеет [GNO 181] устойчивости. Кто не хочет, чтобы исполнилась его собственная воля, тот, конечно, хочет именно того, чтобы не исполнилось то, чего он хочет.

Как же исполнится молитва того, кто говорит: «Хочу того, чтобы не исполнилось то, чего хочу»? Она непременно обернется противоположностью искомому, и внимающий такой молитве окажется в затруднении в обоих случаях. Что бы он ни сделал, исход окажется для молящегося нежеланным. Исполнит ли он волю молящегося? Но молитва в том, чтобы не исполнилось то, чего он хочет. Не исполнит ли того, чего он хочет? Но молящийся хочет, чтобы с ним произошло то, чего он не хочет. Так что, как ни поверни, мысль во всех отношениях будет шаткой, борясь сама с собою и сама себя разрушая.

Для такого затруднения в рассуждении было бы одно утешение – истинное исповедание таинства. Страшиться страдания свойственно человеческой немощи, как и Господь говорит, что дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26:41); а претерпевать страдание по домостроительству свойственно Божественной воле и силе. Итак, поскольку одно – хотение человеческое и другое – Божественное, то Усвоивший Себе наши страдания произносит, как бы от лица человека, то, что свойственно немощи природы, а затем прибавляет второе изречение, желая, чтобы ради спасения людей утвердилось высокое и богоприличное хотение, а не человеческое. Сказав не Моя, Он этим словом обозначил человеческое, а прибавив Твоя, показал сопряженность Своего Божества с Отцом: у Них нет никакого различия воли по причине общности природы. Ведь назвав волю Отца, Он указал и волю Сына.

А она в том, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины (1Тим. 2:4). Это не могло [GNO 182] совершиться иначе, как через поглощение смерти (ср.: 1Кор. 15:54), препятствующей жизни. Смиренные же слова и чувство человеческой боязни Господь усвояет Себе, показывая, что наше воистину было в Нем, и удостоверяя [нашу] природу общением в страданиях.

«Но, – говорит Аполлинарий, – это принадлежало не человеку от земли, как они думают, а Богу, сшедшему с неба, – воспринятое Им в единение». Здесь вялость и невыразительность изложения отрывают продолжение написанного от смысловой связи; однако мысль не совсем скрыта путаницей речи. Он говорит, что эти исполненные страдания изречения принадлежат не человеку от земли, а Богу, сшедшему с неба. До сих пор из сказанного ясно его намерение: он доказывает, что Божество подвержено страданию. Затем он нелепостью выражения запутывает мысль. Сказав «Богу, сшедшему с неба», он прибавляет: «воспринятое Им в единение». Если выразить это яснее, то можно было бы сказать так: говорил не человек, но через человека вещал Бог, воспринявший видимое в единение с Собою. Откуда же был воспринят тот человек? С земли? Нет, говорит он. Но на небесах рода человеческого нет. Остается сказать: ниоткуда. А этим доказывается и то, что видимое есть кажимость, а не истина: ведь то, что ниоткуда, и вовсе не существует.

Впрочем, по приведенным им словам, он говорит, что человек сошел с неба. Но Мария – на земле, и пещера – в земле, и ясли – земные. Как же он у нас переселяет человека с неба на землю? Все Писание исповедует Деву, рождение, плоть, [GNO 183] пелены, сосцы, ясли, человеческое устроение (ср.: Лк. 2:7, 12; 11:27). А он, оставив все это, словом своим вылепливает иного человека, без корня и без связи с нашей природой.

Но многочисленные поношения, которые он попутно вплетает в свои речи, думая укрепить ими нелепость учения, – особенно там, где он сильнее задевает нас хулами, – имеющему ум, думаю, следует оставить без внимания. Пусть читатели, услышав, сами рассудят, кто подделывает апостольскую веру. Мы ли, которые, по слову Павла, если и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем (2Кор. 5:16)? Или тот, кто в своем учении всегда – и прежде домостроительства по человеку, и после него – носится со своим плотским богом? Он приводит и хулу, которую иудеи произносили на Него: они называли Его человеком, который любит есть и пить вино (Мф. 11:19). И говорит, что для человека это необходимо. Кто же тот человек, которого иудеи упрекали за еду и питье: был ли Он причастен этому или непричастен? Если не был причастен, то это была лишь кажимость; если же был причастен, то причастен земному, а небесное не питается земным. О, противоречивость нелепостей! Как в одном и том же рассуждении он падает то в одну, то в противоположную сторону! То он говорит, что Явившийся телесно выше человеческой природы, то, напротив, показывает Его даже ниже людей, как увечного, лишенного лучшего. Ведь превосходнейшее в нас – мышление, а плоть, в которой явился Бог (ср.: 1Тим. 3:16), по его словам, лишена мышления.

И это он ясно доказывает в последующих спорах; но поскольку кто-нибудь мог бы счесть излишним тщательное исследование пустого, мы пройдем по сказанному там вкратце. Снова излив в свое сочинение множество оскорблений, он выдвигает против [GNO 184] нас такой довод: неправы, говорит он, те, кто утверждает, будто соединение плоти и восприятие человека – одно и то же. Я же, хотя сказанное и может показаться простоватым, не утаю истины: наша простота ни того, ни другого из этих выражений не употребляет в точном смысле. Чем отличается соединение плоти от восприятия человека, вот так, с ходу, объяснить нелегко, потому что соединение понимается многообразно: по числу, по виду, по природе, по занятиям, по знаниям, по свойствам и занятиям, относящимся к пороку или к добродетели.

Итак, что такое соединение плоти – соединяется ли она с самой собой или с другим, – мы просим объяснить тех, кто толкует это выражение. Как совершается и восприятие человека – какого, откуда, как, кем и каким образом воспринятого, – нам так же неизвестно, как и первое. Пока кто-нибудь не предложит слово о таинстве, приправив его божественной солью Писания (ср.: Кол. 4:6), мы предоставим верным пренебречь солью внешней мудрости, которая потеряла силу (ср.: Мф. 5:13)69. Кто из евангелистов рассказал о соединении плоти? Какое из апостольских повествований учило о восприятии человека именно в таких словах? Какой закон, какие пророки, какое богодухновенное слово, какое соборное определение передали нам что-либо подобное?

Итак, из этих двух выражений одно он приписывает нам, а другое называет своим; но которое из них он считает своим, мы до сих пор не можем понять. Ведь мы либо не присваиваем себе ни того, ни другого, либо оба, потому что не находим между ними никакого различия. И соединение бывает с чем-то, и восприятие непременно есть восприятие чего-то; то и другое обозначает отношение к другому: и воспринявший соединен с воспринятым, и соединенное соединено через восприятие. [GNO 185] Но мы, говорит он, говорим о двух лицах – о Боге и о человеке, воспринятом Богом; сам же он, по его словам, так не считает, но утверждает, что Воплотившийся есть не иной, чем Бестелесный, а Тот же Самый – по подобию нашей жизни во плоти.

Далее он излагает перед нами свой вздор в бессвязных рассуждениях. Его плотской бог не может иметь простую природу: ведь в плоти никто не усмотрит простоты, а то, что не просто, не может не быть сложным. Он же говорит, что Тот есть одно, как и каждый из нас, – из духа, говорит он, души и тела. Теперь мы впервые узнали новый способ счета, научившись, что разделенное на три разнородные части есть единица. Впрочем, рассуждение о вымышленном им духе отложим. Мы же, как и большинство людей, научены делить человека более грубо и исповедуем, что состав человека – из умной души и тела. Как же нам назвать эти два одним, когда апостол ясно видит в каждом двух человек, говоря: Если внешний наш человек и тлеет, – разумея тело, – то внутренний со дня на день обновляется (2Кор. 4:16), – намекая на душу?

Между тем, если бы человеков было три, как у Аполлинария, апостол, конечно, двоих назвал бы невидимыми и одного видимым. Поэтому, даже если Аполлинарий подкрепляет свое учение нашим примером и называет два одним, Павел отводит его довод, разделяя человека на двоих. Итак, поскольку он обосновывает свое учение через человеческое, то с опровержением этого непременно опровергается и то. А говорит он вот что: «Как человек один – из духа, души и тела». Я бы прежде просил его установить: какое это тело, откуда [GNO 186] взятое и когда созданное? И какая душа – разумная и человеческая или бессловесная? Иными словами, не считает ли он, что у того человека душа скотская? А уж затем пусть прибавляет умное начало, которое, по его словам, есть нечто иное, чем дух: в нас он называет его умом, а в Том – Богом. Ведь если бы он прежде показал какое-то создание небесного человека по подобию перстного (ср.: 1Кор. 15:47–49), то мы последовательно пришли бы и к этому мифу. Мы узнали бы от этой новой мудрости, что земной род людей имеет состав из умной души и тела, но есть и некий род небесных людей. Душа у них бессловесная, тело человеческое, а вместо ума с телом и душой, по его слову, срастворяется Бог; из этого, как думает Аполлинарий, и состоял Явившийся на земле.

Но того [небесного человека] он не доказал, да его и нет; а Рожденного от Девы он отвергает, поскольку Тот будто бы не был причастен нашей природе. Поэтому я считаю неуместным и непоследовательным называть телом то, что не тело, и душой человека – то, что не душа. Ведь если не признать ее умной, то ее вообще нельзя будет причислить и к человеку. А если этого нет, то к чему то трехчастное деление человека, при котором две трети – человек, а треть – Бог?

«Ведь Он не был бы, – говорит он, – в подобии человека (ср.: Флп. 2:7), если бы не был, как человек, умом во плоти». Был ли без ума тот человек, в котором Бог примирил с Собою мир (2Кор. 5:19), – этого я сказать не могу. Но что пишущий это был не в своем уме в то время, когда писал, – об этом, даже если я промолчу, кричит написанное. Как может быть в подобии человека тот, кто есть нечто иное, чем человек, и совершенно непричастен нашей природе? Если человеческий состав – это умная душа и тело, а в вымышленном им нет ни этого тела, ни той души, то как [GNO 187] может принять подобие человека чуждое нашей природе? Но, говорит он, Он не человек, а как человек, будучи умом во плоти. Вот что убеждает меня, что пишущий не в своем уме. Как может уподобиться природе то, что ей непричастно? И что это за ум во плоти, сросшийся с плотью и неотделимый от нее, всегда таким пребывающий?

Не следует ли отсюда, что он непременно и происходит от такого же? Ведь плоть не была бы рожденной, если бы не произошла от плоти, как говорит где-то Господь: Рожденное от плоти есть плоть (Ин. 3:6). В какую же плоть облекаясь, он становится умом во плоти? Существующую? Но тогда он становится таким позже. Несуществующую? Но вывод тот же: значит, он не называется умом во плоти, ведь имя не может даваться по тому, чего нет.

Но посмотрим на неотвратимую принудительность его силлогизмов, которыми он вынуждает нас согласиться, что Единородный Бог – ум во плоти. «Если Господь, – говорит он, – не ум во плоти, то Он был бы премудростью». О неопровержимая посылка! Думать, будто Господь непременно есть одно из двух – либо ум во плоти, либо премудрость! Поэтому он и говорит, что Он – второе, если не первое: раз Он не ум во плоти, то будто бы все, что не есть ум во плоти, есть премудрость. Что же тогда камень? Что жук? Что прочие видимые вещи? Ведь о них он непременно должен будет признать одно из двух: что они либо ум во плоти, либо премудрость. Но ни одна из них – ни ум, ни премудрость. Итак, посылка у сочинителя рухнула, и вся его затея рассыпалась: с разрушением начала пало и рассуждение. Ведь не было показано, что эти понятия противопоставлены друг другу так, что если есть одно из них, то нет другого, или, наоборот, если [GNO 188] нет одного, то непременно есть оставшееся. Напротив, ничто не мешает, чтобы одновременно были оба или ни одного.

Но посмотрим на несостоятельность посылки и путем обращения. Если как истинное выдвигается положение: «Если Он не ум во плоти, то был бы премудростью», – то истинно и то, что обнаруживается путем обращения: если Он премудрость, то Он не ум во плоти. Но что Христос – премудрость, согласен всякий, кто принял веру. Следовательно, по посылке мудреца, признается, что Он не ум во плоти. Так что с обеих сторон – и по первому, и по второму, то есть нынешнему, рассуждению – сам сочинитель тем же, чем доказывает желаемое, показывает, что Господь не ум во плоти. Такова посылка, таково и промежуточное доказательство; достойно того и другого и заключение. Что он говорит?

«Явление Христа было не пришествием Бога, а рождением человека». Пусть смеются над этими словами надменные; мы же считаем уместным плакать о лживости и суетности сказанного и, чтобы не показалось, будто мы шутим, отказываемся опровергать это рассуждение подробнее. Ведь кто не рассмеялся бы по праву над бессвязным сплетением этого силлогизма? Приведу сами его слова в их последовательности; они таковы: «Если Господь не ум во плоти, то Он был бы премудростью, просвещающей ум человека; а она есть то, что во всех людях. Если же так, то явление Христа было не пришествием Бога, а рождением человека».

Что Господь есть премудрость, превосходящая всякий ум (ср.: Флп. 4:7), никто из благочестивых не станет отрицать: к этому ведут его голоса святых отцов и апостолов. Ведь Павел ясно возглашает и то, что [GNO 189] Он сделался для нас премудростью от Бога (1Кор. 1:30), и то, что явилась нам спасительная благодать, научающая нас отвергнуть нечестие и в святости и праведности ожидать блаженного упования (Тит. 2:11–13)70. Это мы слышали в изложении апостола. Но чтобы Единородный Бог, Который над всеми, и через всех, и во всех (Еф. 4:6), был умом во плоти, – этого мы не слышали ни от кого из святых. И мы не допускаем, чтобы к божественным словам добавлялось это странное словесное новшество, особенно видя цель нового сочинителя. Этим холодным, софистическим построением он хочет изгнать из учения о Господе исповедание премудрости, которой, как мы веруем, просвещается всякий ум, и ввести вместо нее это нелепое новшество, чтобы Единородный именовался умом во плоти, а не премудростью.

«Если поверить, – говорит он, – что Господь есть премудрость», разумеется та, что бывает во всех принимающих благодать, «то мы уже не исповедуем явление Христа пришествием Бога» – как будто премудрость чужда Богу. Кто не пожалел бы этого человека за такое безумие? «Если поверим, – говорит он, – что Он премудрость, то явление Христа, Который родился нам премудростью от Бога (ср.: 1Кор. 1:30), будет не пришествием Бога, а рождением человека». Рождением человека – если Он премудрость? Разве ты не слышал, как пророк возглашает: Се, Дева во чреве зачнет и родит Сына (Ис. 7:14), и: Отрок родился нам (Ис. 9:6)? Не слышал ли и того, что Сын имеет владычество на раменах Своих, как крепкий и сильный, и Он Отец не только прошедшего, но и будущего века (ср.: Ис. 9:6)?

Но оставим этот сонный бред, в котором он объявил, [GNO 190] что Его должно называть умом во плоти, а не просвещающей премудростью и не пришедшим в нашу жизнь через рождение. Другой довод: «Если Слово, – говорит он, – стало не умом во плоти, но премудростью». Что опять случилось с мудрецом, что он противопоставляет ум премудрости, как противоположности? Те, кто точно различает сущее, говорят, что противопоставленные имена уступают место друг другу: так жизнь отступает перед смертью и смерть – перед жизнью, добродетель – перед пороком и порок – перед добродетелью, и все прочее, о чем говорится тем же образом. Как же он противопоставляет премудрость уму наравне с противоположностями, будто невозможно, чтобы оба были в одном и том же и относились к одному и тому же? Поэтому он и говорит: «Если Он не был умом во плоти, то был премудростью», – как если бы кто сказал: если это не здоровье, то болезнь. Каково же доказательство?

«Если бы, – говорит он, – в уме была премудрость, то Господь не сошел бы и не уничижил Себя» (ср.: Флп. 2:7). О неодолимая принудительность! Как он доказывает, что Господь не сходил, показывая, что Он был премудростью? Значит, если из того, что Он премудрость, отвергается Его сошествие, то исповедующий сошествие по необходимости доказывает, что Он не премудрость. Но Аполлинарий исповедует сошествие; следовательно, он признал, что Сошедший – не премудрость. Таковы мудрые доводы этого доблестного мужа против истины. Затем, в бессвязной последовательности, он прибавляет к этой посылке доказательство из того, что не было положено. Оно таково: «Поэтому Он был и человеком: ведь человек, по Павлу, есть ум во плоти».

Прошу читателей не думать, будто мы сочиняем такое от лица Аполлинария ради шутки и смеха. Из его собственных писаний можно узнать, что [GNO 191] его рассуждение приведено дословно. По какому же Павлу человек называется умом во плоти? Пусть скажет, какого другого Павла он держит втайне? Ведь раб Иисуса Христа, призванный апостол (Рим. 1:1), во всех своих писаниях ничего подобного не сказал. Итак, если это рассуждение не подтверждается ни последовательностью мысли, ни свидетельством, то откуда у этого странного догматотворчества достоверность? Далее он прибавляет к сказанному другую мысль: «Поскольку, – говорит он, – Он был человеком, и притом небесным, а этот – перстный». Снова, говорю я, он забыл Марию, которой благовествует Гавриил, на которую, как мы веруем, сошел Святой Дух, которую осеняет сила Всевышнего (ср.: Лк. 1:26–35). От нее рождается Иисус, у Которого владычество (ἀρχή) на раменах Его (Ис. 9:6)71, то есть Который несет на Себе начало (ἀρχή). А Начало – это, конечно, Бог Слово, Который был в начале (Ин. 1:1) и Сам есть Начало, как говорит где-то слово Писания: Я есмь… начало (Откр. 1:8)72. Итак, пусть он либо покажет, что Дева была не на земле, либо не сочиняет небесного человека. И пусть не запугивает людей попроще, будто они грешат против Божества, потому что, приняв человеческое, не исповедуют вместе с ним Божественного.

Ведь рождение от жены свидетельствует о человеческом, а девство, послужившее рождению, показало то, что выше человека. Так что рожденное – человек, а сила, произведшая рождение, – не от людей, но от Святого Духа и силы Всевышнего. Следовательно, по истинному учению, Он и человек, и Бог: по видимому – человек, по умопостигаемому – Бог. А он говорит не это: в своем заключении он определяет Божественное видимым, а не умопостигаемым.

Но перейдем в нашем слове к следующему доводу. «Если вместе с Богом, – говорит он, – Который есть ум, во Христе был и человеческий ум». Такова посылка. Мы же отвечаем на сказанное встречным вопросом: кто из святых определил [GNO 192] Божество как ум? В каких писаниях мы научились, что Бог тождествен уму, чтобы принять утверждение, будто человек во Христе – без ума, а Бог становится умом для лишенного ума? Неужели нужно выписать и весь позор этого довода? Но боюсь, как бы читатели не сочли нас насмешниками, которые ради смеха выставляют напоказ непристойность сочинителя. Впрочем, чтобы посылка не осталась незавершенной, нужно привести лишь заключение, а мусор в середине я пропущу. «Если вместе с Богом, – говорит он, – Который есть ум, во Христе был и человеческий ум, то в Нем не совершается дело воплощения. Если же дело воплощения не совершается в самодвижном и непринуждаемом уме, то это дело, то есть разрушение греха, совершается в плоти, которая движима другим и приводится в действие Божественным умом. А самодвижный ум в нас получает долю в этом разрушении в той мере, в какой он сродняет себя со Христом». Видишь, как сродни посылке выводы?

Наверное, нам нужен какой-нибудь чародей и газарин (ср.: Дан. 2:27), чтобы истолковать нам загадки снов и сказать, что означает новшество этих слов: самодвижный ум и движимый другим, плоть, совершающая дело разрушения. Но предоставим и это насмешкам дерзкой молодежи, а сами перейдем к дальнейшему в его рассуждении. «Если один получает больше другого, – говорит он, – то это бывает благодаря упражнению. Во Христе же нет никакого упражнения; следовательно, нет [в Нем] и человеческого ума». Помнит ли он богодухновенное Писание? Какое упражнение научило Веселеила искусствам (ср.: Исх. 31:2–5)? [GNO 193] Откуда у Соломона знание стольких вещей (ср.: 3Цар. 4:29–34)? Как Амос, собиравший дикие смоквы (Ам. 7:14), из козопасов приобрел такую силу в пророчестве? И однако никто из названных не сошел с неба: ни один из них не был в начале и не был равен Богу (ср.: Ин. 1:1; Флп. 2:6).

Но пусть умолкнет и этот довод – особенно из-за того, как подходит к нему предложенное заключение, которое дословно таково: «Итак, род человеческий спасается не через взятие (ἀνάληψις) ума и всего человека, а через восприятие (πρόσληψις) плоти». Таково заключение. А различие между взятием и восприятием пусть объясняют те, кто упражнялся в холодных грамматических тонкостях, чтобы перед юнцами по правилам искусства толковать о небольшой разнице тех частей речи, что называются предлогами. Мы ведь и о воспринятом думаем, что он взят, и о взятом не сомневаемся, что он воспринят: такому употреблению слов мы научились у Писания. Со славою принял (προσελάβου) меня (Пс. 72:24), – говорит Давид; и снова в другом месте: И избрал Давида, раба Своего, и взял (ἀνέλαβεν) его от стад отца его (Пс. 77:70)73. Значит, и воспринятый со славою был взят, и взятый от стад был воспринят: ведь о том же самом сказано двояко.

Поэтому что хочет сказать тот, кто утверждает, будто таинство домостроительства, относящееся к человеку, совершается Единородным не через взятие, а через восприятие, – этого, пожалуй, не сказал бы и он сам. Я же, не желая погружать свое слово вместе с ним в тину его бессвязных речей, опускаю большую часть болтовни. Достаточным обличением нелепости сказанного, по-моему, служит само чтение написанного им в его собственных словах. Так что даже тот, кто захотел бы с силой обрушиться на ересь, не обличил бы ее нелепость [GNO 194] своими рассуждениями так, как обличает ее само его слово: ведь тем самым, чем он строит ложь, он из-за бессилия своей защиты обнажает нечестие.

«Ведь если, – говорит он, – с совершенным человеком сопрягся совершенный Бог, то их было бы двое». Значит, несовершенное, сложенное с совершенным, у него не мыслится в двоице. Неужели этот доблестный муж никогда не видел, как даже дети пересчитывают пальцы на руке? Кто считает малый палец вместе с большим, тот называет одним и меньший, и одним – больший, но говорит, что их два, если счесть оба вместе. Ведь всякое число есть сложение единиц и обозначает в итоге то, что из них собирается. Если же исчисляемое, каково бы оно ни было, по величине превосходит объемом поставленное рядом с ним меньшее, то и меньшее все равно будет одним, хотя и уступает в величине. Итак, когда мы берем в счет два равных по величине предмета, мы говорим о двух совершенных. Когда же мы считаем недостаточное вместе с совершенным, мы и тогда говорим «два», но одно недостаточно, а другое совершенно.

А этот великий знаток науки счисления говорит, что если каждое из двух совершенно по своей природе, то о них говорится как о двух. Если же одно недостаточно, а другое совершенно, то оба становятся одним. Не знаю, как он сливает несовершенное с избыточествующим и измышляет соединение несовместимого через противоположности. Ведь по подобию совершенное скорее сочетается с совершенным и несовершенное с несовершенным. А каким образом противоположное соединяется с противоположным – я имею в виду несовершенное с совершенным, – пусть скажет законодатель этой новой арифметики.

Но он не считает подобающим мыслить в Единородном Боге человеческий ум и называет причину: человеческий ум изменчив. Тогда по тому же доводу пусть он не допускает в Боге и плоти. [GNO 195] Ведь того, что она изменчива, не станет оспаривать и сочинитель: от юности до зрелости она меняет возрасты, словно одежды. Или как не был изменчив Тот, Кого сначала носила на руках мать, Кто потом был среди детей, затем среди отроков и так понемногу дошел до совершенства, достигнув меры человеческого возраста? Итак, если ум отвергается из-за изменчивости, то по той же причине пусть он не допускает и плоти. И тогда, по его учению, окажется ложным все Евангелие, тщетной проповедь и тщетной вера (ср.: 1Кор. 15:14). Если же не подвергается сомнению, что Он явился во плоти (ср.: 1Тим. 3:16), и притом изменчивой, то и ум, конечно, не должен быть по той же причине отвергнут. Напротив, как, придя во плоть, Он не осквернился, так и, восприняв ум, не подвергся превращению.

Снова возьмусь за тот же довод, приведя его высказывание дословно: «Итак, род человеческий спасается не через взятие ума и всего человека, а через восприятие плоти, которой по природе свойственно быть управляемой. Она нуждалась в неизменном уме, который не подпадал бы под ее власть по немощи знания, но без насилия сообразовал бы ее с собою». Кто не знает, что нуждающееся непременно отлично по природе от ненуждающегося? И то, что по природе управляется, точно так же отличается по определению сущности от того, кому по природе принадлежит власть. Так, природа бессловесных устроена подвластной природе людей, и человек имеет власть над бессловесными не как приобретенную, а как собственную.

Итак, если плоти по природе свойственно быть управляемой, как говорит Аполлинарий, а Божеству по природе свойственно управлять, то как же он, признавая это, определяет, что оба они от начала составляют одно по природе? Ведь всем [GNO 196] очевидно, что определение подвластного одно, а начальствующего – другое, и одно – то, что по природе ведомо, а другое – то, чья природа в том, чтобы управлять. Итак, если природа каждого из них – я говорю о плоти и о Божестве – усматривается в противоположных свойствах, то как две природы суть одна? И как он облекает Слово некой божественной и небесной плотью, вернее, наделяет плотью Само Слово заранее – будто Оно не по домостроительству в последние дни приняло наш образ, а всегда было этим и всегда в том же пребывает?

Ведь кто говорит, что плоть нуждается в неизменном и требует руководителя, тот прямо говорит о нашей плоти, которая из-за изменчивости природы впала в грех. Если же, как он говорит, при Слове мыслится некое пренебесное и божественное тело, то он, по необходимому следствию, не приписывает ему ни изменчивости, ни нужды в направляющем. И это слово не наше, а Божественного гласа, который сказал, что не здоровые имеют нужду во враче, но больные (Лк. 5:31). Ведь на небе нет болезни, происходящей от греха. Но мы, заболевшие грехом, ослабевшие оттого, что приняли зло, – мы, уклонившись ко злу, стали нуждаться в Неизменном; мы, сбившиеся со спасительного пути, возымели нужду в Руководителе к добру. Так что если сочинитель действительно свидетельствует о плоти Господа, что ей свойственно по природе быть управляемой и что она нуждается в неизменном руководителе, то в своем слове он описывает не что иное, как наш состав. Если же он усматривает Божество в самой плоти, а Божественное, пока оно есть то, что о нем говорится, не нуждается в ином руководителе (ведь оно не допускает превращения и изменения к худшему), то напрасно он сочинил то, что сейчас сказал о плоти. [GNO 197] Ведь если она какая-то божественная, то ясно, что и неизменная, а если изменчивая, то, конечно, не божественная.

Кто же мог бы пройти по всему этому запутанному и несостоятельному мифу его учений? Он никогда не стоит на одном месте, но, подобно сонным видениям, является то одним, то другим. То он говорит, что плоть Слова божественна и совечна, то – что она приобретена и воспринята; затем – что она чужда нашей природе, способной страдать и бренной; то – что она нуждается в направляющем и подвержена страданию превращения и изменения. Потому-то он и делает ее лишенной ума, чтобы ее исцелило Божество, – как будто ум он считает препятствием для Божественного попечения о людях, а неразумное – более любезным Богу. Значит, он считает более блаженным не иметь ума, раз, по его словам, Бог воспринимает неразумное.

Почему же он не исправит Соломона, который говорит: а разумный приобретет руководство (Притч. 1:5)? Ведь, думаю, притчевая загадка называет здесь руководством – буквально «кормчеством» – не что иное, как то, что наша природа, застигнутая бурей во зле и потерпевшая кораблекрушение, направляется под началом истинного Кормчего в пристань Божественной воли. Итак, если человек спасается в неразумии, то как разумный приобретет руководство? С чем же Божество может быть более сродно по природе? С чем, по предположению рассудка, Божественная природа находится в большем соответствии? Плоть есть нечто грубое и плотное, сродное земной природе, а мышление – нечто умное, невидимое и не имеющее очертаний. Что же из этого окажется более сродным, чтобы сочетаться с Богом: грубое и земное или неосязаемое и не имеющее очертаний?

И как, по его словам, плоть, причастная чистой добродетели, сообразуется с Богом без насилия? [GNO 198] Кто же не знает, что добродетель есть доброе дело произволения? А плоть есть орудие произволения: она подчинена порыву мышления и обращается туда, куда ведет ее движущий. Произволение же есть не что иное, как некий ум и расположение к чему-либо. Итак, если он скажет, что причастен чистой добродетели человек, в котором нет ума, то что же в нем добровольно принимает добродетель? Разве что сочинитель считает принужденное непринужденным. Ведь когда тело оказывается вне злых дел без согласия ума на лучшее влечение, достигнутое будет делом необходимости, а не произволения. А кто избирает добро по суждению помыслов, тот выше всякой необходимости и насилия, потому что влечение к лучшему имеет от себя самого. Как же сочинитель свидетельствует о непринужденности того, что лишено произволения и чего никакой собственный помысел не вел к доброму? Ведь безгрешность не по произволению вовсе не похвальна. Иначе мы станем хвалить и тех, кому оковы мешают творить злодеяния: от злых дел их удерживают оковы, а не воля.

«Но Божество, – говорит он, – привлекает плоть без насилия». Без насилия – значит, очевидно, добровольно. Как же кто-либо может быть добровольно приведен к добродетели, не имея собственной воли? Ведь избирать, желать, выбирать полезное и отвергать вредное – все это дело мышления, а мыслить неразумным не свойственно. Итак, если плоть без насилия сродняется с Богом, то этими [словами] устами сочинителя засвидетельствовано, что плоть не лишена произволения и относится к полезному не без суждения и рассмотрения. А такое никто не назовет неразумием: как в неразумном может быть разум?

Так что его же словами признается, что ум в этом человеке не только есть, [GNO 199] но и превосходит прочих. Ведь добровольное и непринужденное влечение к добру становится свидетельством совершенства ума. А то, что сроднение с лучшим есть дело мышления, особенно ясно показывают слова, сказанные дальше и звучащие дословно так: «Ибо уделяется, – говорит он, – чистая добродетель всему, что подвластно уму». Итак, если он усматривает чистоту добродетели в уме, то как изгоняет ум из той плоти, в которой видит эту чистоту? Неизбежно, что в его рассуждении ошибочно одно из двух: либо то, что добродетель есть то, чему причастен ум, либо то, что плоть, без насилия приведенная к добродетели, лишена ума. А то, что он прибавил бессвязно и непоследовательно, разбирать, думаю, излишне. Вот оно: «И всем, уподобляющимся Христу умно и не становящимся неподобными Ему плотски». Что хочет сказать эта тошнотворная болтовня, пусть объясняют почитатели обмана, а мы перейдем к дальнейшему. «И если бы, – говорит он, – Бог сопрягся с человеком, совершенный с совершенным, то было бы двое: один – Сын Божий по природе, другой – усыновленный». Охотно узнал бы я у тех, кто так научен: если человека, имеющего ум и совершенного, они называют усыновленным сыном, то как назовут они человека неразумного? Ведь именно так они, конечно, именуют не имеющего ума.

Единородный Бог, Сам по Себе ни в чем не имеющий недостатка и совершенный, носит наименование истинного Сына, и природа подтверждает это имя. А какое имя носит прибавленный к Нему неполный человек? Если по Аполлинарию совершенный человек называется усыновленным сыном, то и неполный человек, поскольку он человек, будет, очевидно, назван полуусыновленным сыном, так как в нем наименование усыновленного уменьшено вдвое. Так что точнее было бы сказать, что тот – совершенный усыновленный, а этот [GNO 200] – половинный или лишенный трети, как угодно тем, кто такими рассечениями крошит человека. Но если Богу неприлично иметь усыновленного сына, то это одинаково неприлично и для совершенного, и для несовершенного.

Более того, в изувеченном нелепость еще больше. Ведь если цельность человеческой природы, усматриваемая в Божестве, была сочтена чем-то постыдным и чуждым боголепного представления, то гораздо постыднее видеть в Нем природу изуродованную. Ведь не потому плоть сродна природе Отца, что в ней нет ума. Напротив, от сущности Отца, равно как [и от сущности Сына]74, по определению природы отделены и человек в целом, и его часть. И ничто в нас – ни ум, ни тело – не сродно превосходящей природе по определению сущности. И даже если миф измыслит вокруг Божества какой-то небесный вид плоти, здравомыслящий все равно не согласится, что та плоть единосущна Богу и Отцу. Если же плоть чужда отчей сущности, то как может быть сыном чуждое? Ибо то, что истинно происходит от кого-либо, по сущности непременно есть то же, что и родивший. Но Отец не плоть, а значит, и происшедший от Него никак не может быть плотью. Ведь рожденное от Духа есть дух (Ин. 3:6), а не плоть.

Итак, если плоть не от Отца, она не сын. Как же ее назвать? Какое бы имя они ни придумали той небесной плоти, вымышленной сочинителем, такое же и мы последовательно дадим плоти, взятой от людей. И каким бы именем они ни назвали нашу, тем же именем будет названа и та. [GNO 201] Земная не сын – значит, никак не сын и та. Земная – усыновленный сын – значит, и та. Здесь двоица сыновей – значит, непременно и там. Там плоть и Божество – один Сын – значит, и здесь. Ведь поскольку вся тварь одинаково отстоит от Божественной сущности, то общепризнанно, что и земное, и небесное равно находятся вне природы Отца. Остается одно, более разумное: полагать о Боге то, что согласно с целью Его человеколюбия, и не изобретать для [воспринятого] никакого собственного имени, но называть его вместе с преобладающим и господствующим, как бывает с морем. Ведь если бросить в море каплю уксуса, капля становится морем, изменившись вместе с морским качеством.75 Так и истинный Сын и Единородный Бог, свет неприступный (ср.: 1Тим. 6:16), сама жизнь, премудрость, освящение и сила (ср.: 1Кор. 1:24, 30), всякое высокое имя и понятие, – все это есть Явившийся людям через плоть.

Плоть же, оставаясь по своей природе плотью, была преображена в море бессмертия, как говорит апостол: смертное поглощено было жизнью (2Кор. 5:4)76. Вместе с нею изменилось в Божественную и чистую природу и все, что тогда было видимо в плоти. Ни тяжесть, ни облик, ни цвет, ни плотность, ни мягкость, ни ограниченность количеством, ни что-либо иное из того, что тогда созерцалось, не осталось: срастворение с Божественным возвело уничиженность плотской природы к Божественным свойствам.

Так что нет никакой опасности, что у нас учение о Троице расширится до четверицы, как говорит Аполлинарий. И мы не порабощаем ангелов человеку, как утверждает против нас его миф. Ведь те, кто преклоняется пред Владыкой, не служат человеку и не стыдятся поклоняться Пришедшему во вселенную через плоть. Ибо когда вводит, – говорит Писание, – Первородного во [GNO 202] вселенную, говорит: и да поклонятся Ему все Ангелы Его (Евр. 1:6)77. Но вход во вселенную один – через рождение, и иначе нельзя оказаться в жизни людей, не воспользовавшись этим входом. Следовательно, Писание называет вводом во вселенную Его рождение во плоти. Итак, если Ему, вошедшему во вселенную, поклоняются все ангелы, а вход есть рождение во плоти, то не мы порабощаем Владыке Его собственное достояние: сама природа ангелов знает превосходящее ее владычество. Поэтому пусть он замолчит и не прибавляет к своей речи тех пустых слов, «будто мы делаем вышнее нижним, порабощая богоносных ангелов богоносному человеку».

Кроме того, он говорит: «Если принявший Бога есть истинный Бог, то было бы много богов, так как многие принимают Бога». Что же мы на это скажем? Что Бог во Христе примирил с Собою мир (2Кор. 5:19), – тому достаточный свидетель великий Павел. Если же сочинитель думает, что мы вносим в проповедь множество богов, потому что исповедуем, что Бог во Христе примиряет с Собою мир, – как будто Бог бывает и в людях, – то ответим так. Пусть окажется, что матерей-дев много, и ко многим было тайноводство Гавриила, и на каждую – наитие Святого Духа и присутствие силы Всевышнего (ср.: Лк. 1:35). Пусть пророки возвещают благодать о многих и говорят во множественном числе: «отроки родились нам и сыны даны нам», и «девы во чреве зачнут», и имя всех рожденных – «Еммануил» (ср.: Ис. 9:6; 7:14).

Пусть все пешком ступают по волнам (ср.: Мф. 14:25) и неизреченной силой питают столько тысяч [GNO 203] в пустыне, умножая до сытости хлеб, возраставший в руках учеников (ср.: Мф. 14:19–21). Пусть все воздвигают из гробниц четырехдневных мертвецов (ср.: Ин. 11:39–44). Пусть все становятся агнцами Божиими (ср.: Ин. 1:29), закалаются за нас как пасха (ср.: 1Кор. 5:7), пригвождают ко кресту грех (ср.: Кол. 2:14) и разрушают державу смерти (ср.: Евр. 2:14). Пусть все на глазах учеников восходят на небеса (ср.: Деян. 1:9) и сидят одесную Отца. Пусть все придут судить вселенную по правде (ср.: Пс. 9:9; Деян. 17:31), и во имя всех исповедует язык небесных, земных и преисподних (ср.: Флп. 2:10–11). Тогда мы согласимся, что богов много, если только этими признаками отмечены многие. Но один Господь Иисус, Которым все (1Кор. 8:6), и все из Него, Им и к Нему (Рим. 11:36), и только к Нему относится такой перечень боголепных имен. Какая же тогда опасность, что будет измышлено много богов, когда мы говорим, что Бог явился через одушевленную плоть (ср.: 1Тим. 3:16)?

А что видимое было человеком, – кто настолько не слышал евангельских поучений, чтобы не знать сказанного Самим Спасителем иудеям: А теперь ищете убить Меня, Человека, сказавшего вам истину (Ин. 8:40)? Видишь, на что в этих словах речь указала как на убиваемое, сказав: ищете убить Меня? Не на истину, а на человека, через которого изрекалась истина. Ведь истину говорил не человек: говорящим, очевидно, был Бог, а человек своим голосом передавал сказанное людям. Потому Он и называется посредником между Богом и человеками (ср.: 1Тим. 2:5). Ведь человеческая природа не может без посредства вступить в общение с Богом и поэтому нуждается в сродном ей природном голосе, через который вышняя сила и вмещается подобающим образом. Оставим и это и обратим речь к дальнейшему.

[GNO 204] «Ничто, – говорит он, – не соединено так с Богом, как воспринятая плоть». О, какое обдуманное изречение! Ничто не соединено так с Богом, как плоть, – ни благость, ни вечность, ни нетление, ни власть над всем, ни что-либо иное из боголепных понятий. Все это уступает плоти и в сравнении с Богом, и в соединении Бога с нею, с плотью приобретенной. Сочинитель сам это признает: сказав, что она воспринята, он показал, что она появилась впоследствии. Пропустим и это, умолчав о дальнейшем, так как оно само в себе несет обличение несостоятельного мифотворчества и безвредно для читающих. Он предпослал, что ничто иное из относящегося к Богу не соединено с Господом так, как соединена с Ним воспринятая плоть. А поскольку в заключении он вывел, что не так соединенное и поклонения достойно не так, он ставит еще один завершающий росчерк: «Ничто же не достойно такого поклонения, как плоть Христова». Об этом мы умолчим, потому что нелепость этих слов вместе с их неразумием очевидна и детям.

Ведь даже дети, которые сидят на площадях и играют (ср.: Мф. 11:16), сказали бы так. Если ничто не достойно такого поклонения, как плоть, значит, плоть Христова досточтимее и самого величия Отца, и вседержительной власти, и начала всего, и всего иного, что наша природа способна сказать о Божественной силе. И тогда следует, оставив поклонение Отцу и Сыну и Святому Духу, чтить одну лишь предпочтенную им плоть, поклоняться ей и в ней полагать власть над всем.

Подобен прежде приведенным и следующий довод: «Плоти Господа, – говорит он, – поклоняются, поскольку она с Ним одно лицо и [GNO 205] одно живое существо». Упомянув о двух предметах – о Господе и о плоти Господа, – он сделал из двух одно живое существо. Теперь он ясно раскрывает то, что обозначено в надписании его сочинения, где он обещает учить о Божественном воплощении по подобию человека. Человеческая жизнь складывается из смешения и общения разнородных начал, когда душа сочетается с телом, и никто не определит наш состав иначе, как общение тела и души. Вообразив то же самое и о Божественной природе, сочинитель уже в надписании своего сочинения обещает учить, что и Божество созерцается во плоти по подобию человека. А теперь, в этой части сочинения, он ясно доказывает, что плоть и Господь – одно лицо и одно живое существо. Это все равно что сказать, будто видимый Павел есть то же, что и сокровенный, из-за сращения тела с душой.

Нужно ли разбирать сказанное и оспаривать его? И как не обвинить нас в безрассудстве, если мы станем возражать против таких превратно измышленных мыслей?

Итак, рассмотрим следующее: «Если никакое творение не достойно поклонения вместе с Господом так, как Его плоть». Кто будет судьей Аполлинарию, состязающемуся с Евномием за первенство в нечестии? Кто удостоится награды за труды против истины? Пожалуй, исход состязания останется нерешенным, потому что в нечестии они спорят на равных. Тот, называя Единородного Бога творением, не оспаривает, что Он умный и вне плотной природы. А этот, вылепив Его изначально сложным из разноприродных начал, сколоченным из плоти и Божества, доказывает, что Он – одно живое существо по подобию человеческой природы. [GNO 206] Поклонение творению у обоих одинаково. Но тот говорит, что сотворена умная и бестелесная природа, а этот прибавляет, что у творения есть и плотская природа и что ей поклоняются больше, чем прочим творениям, – будто поклонение воздается и другим творениям. А это признают нечестивым даже приверженцы Евномия. Итак, пусть он получает победные награды над Евномием и величается, красуясь венцами нечестия. Ведь насколько в человеческой природе тело ниже души, настолько среди поклоняющихся творениям тот, кто узаконивает поклонение плоти, нелепее в нечестии, чем чтущие умное творение. Особенно если он говорит, что поклоняются и другим творениям, а плоть по сравнению с ними имеет преимущество в поклонении: «Ибо никакое творение, – говорит он, – не достойно такого поклонения, как плоть Господа».

Все, что заключается в твари, бестелесное ли или с телом, одинаково ниже Божественной силы. Но внутри самой твари есть превосходство и умаление по сравнению: природа бестелесных выше чувственного и телесного состояния. Так что, поскольку Евномий и Аполлинарий считают нужным служить творению, в нечестии они равны и соперничают друг с другом. Но тот, кто отдает первенство плоти перед умной природой, превосходит в нечестии. Пусть услышат ученики обмана, с кем и о чем состязается их учитель. Посмотрим же и на следующие оковы78, если сказать словами самого учителя Аполлинария79, – оковы, которые он предлагает, стянув их неразрывными цепями силлогизмов.

«Если кто думает, – говорит он, – что человек соединяется с Богом больше всех людей и ангелов». Так нужно ли [GNO 207] разбирать смысл и этих слов? Но это было бы все равно что искать душу в камне, разумение в дереве, а в изложенных словах – проблеск какой-нибудь мысли, не говорю лучшей, но хотя бы служащей нечестию. Скорее, сама связь слов засвидетельствовала бы бессмысленность сказанного: «Он сделает ангелов и людей не самовластными, как не самовластна и плоть. Но для самовластного живого существа не быть самовластным – гибель. А природа не губится Тем, Кто ее сотворил. Итак, человек не соединяется с Богом». Ах, какая необходимость! Как неразрешимы сплетения силлогизмов! Соединение с Божественным отнимает у людей и ангелов самовластие; для самовластного живого существа не быть самовластным – гибель; и если это принять, то доказано, что человек не соединяется с Богом. Что подобное вещают чревовещатели, что похожее на это прорицают говорящие из земли (ср.: Ис. 8:19) и обученные гаданию из сердца? У людей и ангелов отнимается самовластие, если человеческое соединится с Богом!

Разве не был человеком Тот, Кто сказал: А теперь ищете убить Меня, Человека, сказавшего вам истину (Ин. 8:40)? Разве не был срастворен с Божественной природой Тот, Кто являл в Себе всю Божественную силу, по Своей власти совершая то, что хотел? Если же не было так, чтобы это было в Том, а То в этом, пусть он отвергнет евангельское свидетельство. Тогда во лжи будут уличены и Павел, и пророки, и все, кто предвозвещал чудеса Господа, и те, кто описал совершившееся после. Если же это поистине произошло, и Бог явился во плоти (ср.: 1Тим. 3:16), и плоть, срастворенная с Божественной природой, стала с нею одно, то, по этому поэтическому мифу, человеческая природа утратила самовластие. И [GNO 208] ангелы, оттого что это произошло, были порабощены, лишившись дара самовластия. О, неразумное новшество в словах! А каков и вывод: «Но для самовластного живого существа не быть самовластным – гибель»! Выходит, он не причисляет рабов к живым существам, потому что в жизни они распоряжаются собой не самовластно, порабощенные господствующей власти? Ведь сочинитель определяет, что бытие живого существа состоит в самовластии, а того, у кого нет самодержавного движения воли, по его закону и считать живым существом нельзя.

Значит, мертв был тот Ханаан, когда за бесчинство был порабощен братьям (ср.: Быт. 9:25), мертв раб Авраама (ср.: Быт. 24:2), мертв Гиезий, слуга Елисея (ср.: 4Цар. 5:20). А в последующие времена мертв Онисим (ср.: Флм. 10–16), мертвы все сотники, находящиеся в подчинении. Да что говорить об этом? Мертвы все, кто подчинен власти начальствующих, потому что у них стеснена самовластная воля. Но и те, кому Павел предписывает быть покорными высшим властям (ср.: Рим. 13:1), непременно мертвы, хотя бы они и были душами, [как называет их апостол]. Они погибли от отсутствия самовластия и уже не могут быть живыми существами. Ведь этого требует миф Аполлинария, чтобы сопрячь ту бездушную плоть с сущим над всеми Богом, – бездушную ли, лишенную ли ума: миф одинаково смотрит в обе стороны. Но бездушное есть мертвец, а одушевленное без мышления есть скот. И этой нелепости не избегает и он сам, отнимая у той плоти самовластие: ведь бессловесным свойственно не принадлежать самим себе, но быть подчиненными власти человека. Но оставим и это и перейдем к дальнейшему в его сочинении.

Ради краткости я изложу своими словами мысль [GNO 209] противника. Он говорит, что человек состоит из трех частей – духа, души и тела, будто и апостол учит этому в Послании к Фессалоникийцам (ср.: 1Фес. 5:23). Он приводит и эту часть песнопения трех отроков: Благословите, духи и души праведных (Дан. 3:86). Затем он говорит о служении Господу духом и приводит евангельское изречение, которым мы научаемся, что поклоняющиеся Богу должны поклоняться в духе (ср.: Ин. 4:24). Разобрав это, он прибавляет, что, кроме того, есть плоть, противоборствующая духу (ср.: Гал. 5:17). Ее он не называет бездушной, так что этим показывается, что дух есть нечто третье помимо души и тела. «Итак, если человек, – говорит он, – из трех, а Господь тоже человек, то и Господь непременно из трех: духа, души и тела».

Чтобы ошибочность его понимания Божественных Писаний стала ясна, кратко разберем каждое из сказанного по отдельности. И прежде всего рассмотрим апостольское изречение. Ведь, по нашему разумению, Павел пишет фессалоникийцам эти слова, желая, чтобы они всецело освятились для Господа в теле, душе и духе, вовсе не потому, что делит человека на три части. Нет, здесь некое любомудрие о произволении в этой жизни, несравненно более возвышенное, – и не только здесь, но и там, где он обращает речь к коринфянам. Ибо там он знает одного человека плотского, другого, напротив, духовного, а посредине между ними – душевного. Плотским он называет страстного и вещественного; духовным именует того, кто не отягощен бременем тела, но устремил мысль ввысь; а душевным – того, кто в точности ни тот ни другой, но имеет общение с [GNO 210] обоими.

Говоря так, он не утверждает, что плотской лишен действия ума или души. Не показывает он и того, что духовный чужд сплетения с телом и душой, и не предполагает, что душевный лишен ума или плоти. Нет, он дает произволениям наименования по тому, что в них преобладает. Ведь и тот, кто судит о всем, а о нем судить никто не может (1Кор. 2:15), и во плоти пребывает, и одушевлен, и называется духовным. И тот, кто в плотской страсти посягнул на ложе отца (ср.: 1Кор. 5:1), не был ни бездушным, ни лишенным мышления. Точно так же и тот, кто находится посредине между похвальным и осуждаемым, причастен обоим: он и ум имеет в себе, и облечен природой плоти.

Но, как сказано, наименование в собственном смысле прилагается к видимым признакам жизни. Поэтому сластолюбцы, ищущие наслаждений, и те, кто пылко предается спорам и соперничеству, называются плотскими (ср.: 1Кор. 3:3). А те, кто судит обо всем, сами же по высоте своей жизни не дают желающим никакого повода судить о себе, именуются духовными. Душевным же апостол называет стоящего между ними: он настолько ниже духовного, насколько возвышается над плотским. Итак, он хочет, чтобы совершенствующийся в добродетели не только был засвидетельствован высокой жизнью, но и, совершая что-либо телесное, взирал на Бога, а совершая что-либо среднее, и тогда не отставал от Бога. (Едите ли, – говорит он, – пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию (1Кор. 10:31), – чтобы и в телесных занятиях не отпадать от цели – Божией славы.) Поэтому фессалоникийцам, которые уже во всем обратились к лучшему, он благословением дарует всецелое освящение, говоря: Бог освятит вас во всей полноте, и ваше тело, и душа, и дух во всей целости (1Фес. 5:23)80. Это значит: всякое [GNO 211] телесное, душевное и духовное занятие да будет обращено к освящению. Таково наше толкование.

Если же Аполлинарий говорит, что этими словами особо благословляется ум и что [апостол] отдельно разграничил силу благословения для тела и для души, то как сохраняется в целости тело, которое в смерти совершенно и непременно распадется? Как может быть целым тело, которое изнуряется и иссыхает от воздержания и расслабляется суровым порабощением (ср.: 1Кор. 9:27)? Как можно сказать, что не лишился благословения тот нищий Лазарь, покрытый такими струпьями и истощаемый гноем (ср.: Лк. 16:20–21)? Но, как ни странно это сказать, в том теле, распадавшемся от струпьев, благословение Павла исполнилось совершенно. Ведь его тело благодаря духовной жизни сохранилось в целости вместе с душой: нужды плоти не низвели его с высоты надежды к каким-либо непристойным мыслям. Плоть не отвлекала душу, и мышление не смущалось телесными страданиями. И песнь трех отроков, призывая к общему славословию духи и души праведных (Дан. 3:86), не повелевает отдельно хвалить душам и отдельно от душ – духам, как думает Аполлинарий. Ибо какая может быть особая хвала души, не совершаемая мышлением? Ведь душа, отделенная от мышления, как уже не раз говорилось, – это скот, непричастный разумному и мыслящему действию.

Зачем же он, как сам говорит, отделяет ум от нашей души? Допустим, хвала Богу может совершаться духами, поскольку духи, по его словам, – это ум. Но если он считает душу чем-то иным, нежели ум, то как будет хвалить Бога лишенный ума? Какое песнопение, рожденное безумием, угодит Богу? И какая еще нужда была бы душе в уме, [GNO 212] если в Божественном славословии она самодостаточна, воспевая сама по себе и ничуть не нуждаясь в содействии ума?

Однако не этому мы научились у тех, кто истолковал нам [Писание]. Но поскольку души, освободившись от телесных уз, становятся равны Ангелам (Лк. 20:36), как говорит Господь, постольку [песнь], сочетая души с духами, показывает равночестие душ с ангелами. Ибо ангелы – духи, по слову пророка: Творящий Ангелов Своих духами (Пс. 103:4)81. С ними-то три отрока и призывают воспевать [Бога] также души праведных. А Спаситель, говоря, что Богу должно поклоняться в духе (Ин. 4:23), наименованием духа обозначает не ум, а то, что не следует иметь о Божестве каких-либо телесных мнений. Самарянка сказала Господу, что Богу должно поклоняться на горе (ср.: Ин. 4:20), как бы в очерченном месте, а это не свободно от телесного представления. Поэтому Слово и говорит уклонившейся от истины, что Бог есть дух (Ин. 4:24), то есть бестелесен. И поклоняющиеся Ему не могут приблизиться к Бестелесному телесно, но совершают поклонение в духе и истине (Ин. 4:24).

Ибо Он противопоставляет двоякому неведению исправляющие слова: месту противополагает истину, а телесным мнениям – дух. Поэтому и Павел, следуя истине, говорит, что служит Господу не в месте и не в теле, а духом (ср.: Рим. 1:9). А слова о том, что плоть закону Божию не покоряется (ср.: Рим. 8:7), сами по себе обличают обман их учения. Ведь противоборствовать, пленять (ср.: Рим. 7:23), не покоряться и все подобное – это дела произволения. [GNO 213] Где же нет ума, не может быть и произволения. Следовательно, плоть, которую Аполлинарий называет одушевленной и наделенной произволением, он тем самым признает и не отделенной от ума. Но даже если говорится только «плоть», она заключает в себе полное определение человечества. Поэтому, если недостает чего-либо из восполняющего природу, оставшееся уже не может называться человеком.

«Но человек, – говорит он, – состоит из трех». Допустим это, хотя довод и не принуждает нас к согласию. «Но и Господь, – говорит он, – называемый человеком, также состоит из трех: духа, души и тела». Пока не спорим и с этим: кто скажет, что все восполняющее нашу природу есть и в том Человеке, не погрешит. «Но Он, – говорит он о Господе, – и человек небесный, и дух животворящий» (ср.: 1Кор. 15:45, 47–48). Принимаем и это: ведь это наше учение, если смысл этих слов понят должным образом. Ибо срастворившийся с Небесным и преобразовавший земное смешением с лучшим может называться уже не перстным, но небесным. И Тот, Кто животворящим Духом производит в нас действие, и Сам есть дух животворящий.

Но посмотрим, для чего сочинитель использует сказанное. «Если, – говорит он, – небесный человек состоит из всего того же, что и мы, перстные, так что и дух у Него равен перстным, то Он не небесный, а вместилище небесного Бога». В его словах много неясного и трудноуловимого из-за бессилия его слога; впрочем, раскрыть замысел нетрудно. Он говорит: если тот Человек [GNO 214] лишен ума, то Он небесный; если же Он не имеет недостатка [в уме], то Он уже не небесный, а стал вместилищем небесного Бога. Что же из сказанного можно счесть более отвратительным? То ли, что он думает, будто полнота [человечества] служит Божеству препятствием, как если бы плоть была ближе ума к единению с Божеством? Или то, что он верит, будто Бог небесен, а Принявший в Себя небесного Бога находится не там, где, по вере, пребывает Бог, но где-то в ином месте помимо Небесного и называется чем-то иным? Ведь если, как говорит Аполлинарий, Он – «вместилище небесного Бога», а Бог высоко на небе (Еккл. 5:1), как говорит Екклесиаст, то, значит, Вместивший в Себя Бога вместе с Вместившимся есть небесный и в собственном смысле называется так вместо «перстного». Так что даже словами сочинителя, если бы он понимал, что следует из его собственных речей, ясно доказывается учение истины, укрепляемое мудростью врагов.

Но рассмотрим следующее. «Если же мы, – говорит он, – из трех, а Он из четырех, то Он не человек, а человекобог». Пусть читающий это сочинение не смеется над глупостью и нелепостью этого слова; пусть лучше стенает о добровольной слепоте порабощенных этой бессмыслице. Выходит, если вся человеческая природа сохраняется [целой] при вселении Божественной силы (ср.: 2Кор. 12:9), то Бог Слово будет назван человекобогом! Басни, сплетая из разных природ, выдумывают чудовищное животное, вылепляют и называют образы и имена – конеоленей, козлооленей и тому подобное. Так и этот новый баснотворец по примеру своих учителей стихотворства глумится над Божественным [GNO 215] таинством. Апостол ясно возглашает, что через человека и воскресение мертвых (1Кор. 15:21), – не через полчеловека и не через того, у кого чуть больше половины.82 Безусловностью выражения он показал, что обозначаемая этим именем природа ничем не умалена. А этот [сочинитель] своим постыдным словотворчеством превращает для нас таинство в чудовищного Минотавра. Своими словами он дает чуждым вере много поводов глумиться над учением веры. Ведь того, кто хочет осмеять догматы, невозможно отвратить от этого нелепого сложения слов, возьмет ли верх мнение сочинителя или наше. Что бы из двух ты ни сказал, сложения из двух природ из учения не устранишь.

Ведь утверждающий, что плоть – свыше, не доказывает этим, что она вовсе не плоть. А плоть, управляемая некой одушевленной природой и имеющая в себе жизненную силу, как хочет и Аполлинарий, в собственном смысле носит наименование человека. Воспринявший же ее и через нее явивший Себя, несомненно, иной по природе, нежели она: само имя восприятия показывает природную инаковость Воспринявшего по сравнению с воспринятым. Что же помешает, даже если возьмет верх это [учение], оскорблять Бога, явившегося во плоти (ср.: 1Тим. 3:16), тем нелепым словотворчеством? Ведь и Того, Кто так составлен, по дерзкому слову Аполлинария будут называть человекобогом. Ибо и козлооленя басня назвала так не потому, что к целому оленю наполовину приросло козлиное или при смешении животных вышло наоборот, так что к цельному козлу приросла оленья часть. Нет, сложение имен [GNO 216] выражает лишь то, что он каким-либо образом причастен обеим природам. Так что, по рассуждению сочинителя, если один и тот же есть человек и Бог и каким-либо образом имеет сопряжение [обоих], – сошлась ли [в Нем] вся природа или неполная, – Он не избежит того нелепого составного имени. И если эллины, научившись этому у него, станут высмеивать наше таинство, то давший повод к хуле непременно подпадет под пророческое проклятие, которое гласит: Горе тому, через кого имя Мое хулится у народов (ср.: Ис. 52:5; Мф. 18:7)!

Посмотрим же, что он снова прибавляет к сказанному. «Если [Он] из двух совершенных, – говорит он, – то в чем Он Бог, в том не человек, и в чем человек, в том не Бог». Но если допустить, по его учению, что этот состав – из неполного и совершенного, то разве не то же самое скажут дерзающие на подобное: в чем Он Бог, в том не человек, и в чем человек, в том не Бог? Ибо понятие Божества и понятие человечества во всех отношениях различны. Никто и не подумает, что умаление человечества служит определением Божественной природы. Ведь одно существует не в том, что другого нет или оно несовершенно; нет, каждое, мыслимое само по себе, созерцается в собственных именах.

Ибо услышавший слово «Бог» вместе с этим наименованием воспринял все, что подобает мыслить о Боге. А принявший наименование «человек» этим словом запечатлел в себе образ всей [человеческой] природы. И разумение сказанного не допускает в именах никакого [смешения], так чтобы в одном из имен подразумевать другое. Ведь ни в этом не обозначается то, ни в том – это: каждое из имен остается при своем природном смысле, и значения их никоим образом не подменят друг друга. А «несовершенное» и «совершенное» внушают слушающему иные понятия. Совершенным мы называем то, что восполнено [GNO 217] по собственному определению природы, а несовершенным – противоположное. Ни то ни другое, сказанное само по себе, не обозначает ни человека, ни Бога. Но с какой бы вещью или именем оно ни было соединено, оно побуждает мыслить обозначаемое либо полным, либо недостаточным.

Как же Аполлинарий доказывает, что, если человек несовершенен, то несовершенное и есть Бог, – как будто увечье нашей природы согласуется с понятием Божества? Продвигая рассуждение дальше, он снова говорит: «Не может спасти мир человек, оставаясь человеком и подлежа общему тлению людей». Утверждаю это и я: если бы человеческая природа была способна сама стяжать себе благо, таинство было бы излишним. Но поскольку невозможно было избавиться от смерти, если бы Бог не даровал спасения, то свет во тьме светит (Ин. 1:5) через плоть, чтобы изгнать из плоти гибель, [идущую] от тьмы.

«Но и Богом, – говорит он, – если Он не смешался с нами, мы не спасаемся». В этих словах сочинитель, кажется, образумился и возвращает душу к здравым рассуждениям: говорящий о смешении обозначает единение того, что различно по природе. «Смешивается же Он, – говорит он, – став плотью, то есть человеком, как говорит Евангелие: когда стал плотью, тогда и обитал с нами (Ин. 1:14)». И это не расходится со здравым учением, если только потом к нему не будет подсеяно что-нибудь из семени плевел (ср.: Мф. 13:25). Ибо таково наше, а вернее, истинное учение: Он обитал с нами тогда, когда стал плотью, и наоборот – стал плотью тогда, когда стал обитать с нами. Итак, если плоть существует с того времени, с какого и обитание с нами, то, значит, прежде чем Гавриил благовестил Деве, [GNO 218] Слово еще не было плотью. И лжет тот, кто говорит, будто человеческое сошло к нам свыше и будто прежде человеческой природы существовал тот Человек, через Которого Божество смешалось с человеческой жизнью.

«Но Он и не разрушает, – говорит он, – греха людей, если не стал безгрешным человеком, и не упраздняет царства смерти над всеми людьми, если не умер и не воскрес как человек». О, если бы он до конца оставался благоразумным, высказывая учение Церкви! Но он снова возвращается к своему. Он порицает церковное учение за то, что мы усматриваем страдание в человеке, и приводит в обличение нашего мнения собственное рассуждение, которое таково: «Смерть же человека, – говорит он, – не упраздняет смерти». Что он хочет доказать, говоря это? То, что само Божество Единородного, сама Сила, сама Истина, сама Жизнь умерщвлены в крестном страдании. Выходит, что в продолжение тех трех дней не было ни Жизни, ни Силы, ни Правды, ни Света, ни Истины, ни самого Божества. Ведь он не говорит, что по смерти одного Божества осталось другое.

Во многих местах он, как видно, борется об этом с Арием и доказывает, что Божество Троицы одно. А если оно было при этом умерщвлено, как он заодно доказывает своим рассуждением, то другого, конечно, не было. И я не могу понять, как можно предположить, будто он не делает Божество смертным. Ведь смерть у человека есть не что иное, как распад сложного. И у нас, когда тело распадается на то, из чего составлено, душа не разрушается вместе с телом: сложное распадается, а несложное остается нераспадающимся. Итак, если смерть не касается души, то как умерщвляется Божество? Пусть скажут это те, кто сами не знают, что говорят (ср.: 1Тим. 1:7).

Следующее за этим, что относится к тому же доказательству, я пропущу. Ведь далее, доказывая, [GNO 219] что умерло само Божество Единородного, он говорит: «Смерть человека не упраздняет смерти, и не воскресает тот, кто не умер. Из всего этого, – говорит он, – ясно, что умер Сам Бог, поскольку, – говорит, – Христу невозможно было быть удержанным смертью» (ср.: Деян. 2:24). Нелепость этого очевидна, и потому я считаю нужным пройти это без рассмотрения. Всякий имеющий ум и сам может увидеть нечестие и нелепость того, кто открыто заявляет, что умер Сам Бог, претерпев смерть в Своей собственной природе. Впрочем, пожалуй, разумно отметить лишь одно: даже то, что он говорит от нашего лица, не свободно от лжи. В этом есть и такое, что клеветнически вымышлено, чтобы опорочить наше учение. Он говорит, будто, по нашим словам, Христос существует не от начала, так что Бог – [лишь] Слово. Мы же не отрицаем, что в последние дни через плоть явились Сила Божия и Премудрость, Свет и Жизнь, – все то, что есть Христос. Но говорить, что Господь и Христос, Которого все это обозначает и именует, когда-то не был всем этим, – это, по нашему суждению, ничуть не сноснее по нечестию, чем совершенное отречение от имени [Христа].

Ибо кто говорит, что Христос не от начала (а Христос – Божия сила и Божия премудрость (1Кор. 1:24) и всякое высокое и боголепное имя), тот не признает бытия и ничего иного, что мыслится в этом великом имени. В наименовании «человек» заключены разумность, способность к знанию и всякое иное отличительное свойство природы, о каком говорят. И если кто скажет, что человека нет, то с отвержением имени непременно упраздняются и прочие свойства природы. Точно так же, если Христос есть Сила, Премудрость, образ, сияние (Евр. 1:3), [GNO 220] то говорящий, что Его не было от начала, непременно отвергнет и все, что мыслится вместе с Ним.

Поэтому мы, руководимые Святым Писанием, говорим, что Христос существует всегда и созерцается вместе с вечностью Отца. Ибо как Единородный Бог всегда есть Бог, и не становится [Богом] по причастности, и не переходит к Божеству из низшего состояния через какое-либо преуспеяние, так и Сила, и Премудрость, и всякое боголепное имя совечны Божеству. Поэтому к славе природы не прибавляется ничего такого, чего не было бы от начала. А имя «Христос», говорим мы, особенно [ясно] усматривается в Единородном от вечности: к этому мнению нас приводит само значение имени. Ведь исповедание этого имени содержит учение о Святой Троице: в этом наименовании подобающим образом являет Себя каждое из Лиц, в Которые мы веруем. И чтобы не показалось, что мы говорим что-то от себя, приведем слова пророчества: Престол Твой, Боже, во век века. Жезл правоты – жезл царства Твоего. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие, посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более общников Твоих (Пс. 44:7–8).

Здесь слово [Писания] престолом обозначает власть над всем, а жезл правоты выражает нелицеприятие суда. Елей же радости представляет силу Святого Духа, Которым Бог помазуется от Бога, то есть Единородный от Отца, потому что возлюбил правду и возненавидел неправду. Итак, если было когда-то, что Он не был другом правды и врагом неправды83, то последовательно было бы сказать, что некогда не был помазан и Тот, о Ком сказано, что Он помазан потому, что возлюбил правду и возненавидел неправду. Если же Он всегда друг правды (ведь Он никогда не возненавидел бы Себя, будучи Сам Правдой), то, очевидно, Он всегда созерцается и в помазании. И как праведный [GNO 221] не неправеден, так и Христос никогда не был бы непомазанным84; а Тот, Кто никогда не был непомазанным, конечно, всегда есть Христос. А что помазующий – Отец, а помазание – Святой Дух, с этим согласится всякий, у кого сердце не закрыто иудейским покрывалом (ср.: 2Кор. 3:14–15). Как же он утверждает, будто мы говорим, что Христос не от начала? Впрочем, исповедуя вечное бытие Христа, мы не мыслим тем самым, что и созданная Им плоть всегда была при Нем. Но мы знаем, что Он же и предвечен, и Господь, и после страдания снова исповедуем Его же самого [Господом и Христом]. Так и Петр говорит иудеям: Бог соделал Господом и Христом Сего Иисуса, Которого вы распяли (Деян. 2:36).

Говорим же это не потому, что видим в Едином двоицу Христов и Господов. Но Единородный Бог есть Бог по природе, Господь всего и Царь всей твари, Создатель сущего и Исправитель падшего. И Он по великому долготерпению снизошел к тому, чтобы не отвергнуть от общения с Собой и нашу природу, павшую через грех, но снова принять ее в жизнь. А Жизнь – это Он Сам. Поэтому в конце человеческой истории, когда наше зло уже возросло до крайнего предела, Он принимает смешение с уничиженностью нашей природы, чтобы ничто из порока не осталось неисцеленным. Он принял человека в Себя и Сам оказался в человеке, как говорит ученикам: Я в вас и вы во Мне (ср.: Ин. 14:20). И тем, чем был Сам, Он сделал и срастворенного [с Ним]. Сам же Он всегда был Превышним; поэтому и уничиженное Он превознес (ср.: Флп. 2:9). Ведь Тот, Кто выше всего, уже не нуждался [GNO 222] в превознесении. Слово было Христом и Господом; тем же становится и смешанный [с Ним] и воспринятый в Божество. Ведь не Сущий Господь вновь поставляется в господство, но образ раба (Флп. 2:7) становится Господом.

Потому и говорится: один Господь Иисус Христос, Которым все (1Кор. 8:6). Точно так же Христос – Тот, Кто прежде веков облечен славой Духа (ибо это символически обозначает помазание), – и после страдания делает Христом соединенного с Ним человека, украсив его тем же помазанием. Ибо Он говорит: прославь Меня – как бы сказал: «помажь», – славою, которую Я имел у Тебя прежде бытия мира (Ин. 17:5). А та слава, что созерцается прежде мира, прежде всякой твари и прежде всех веков, – та, которой прославляется Единородный Бог, – по нашему учению, не может быть ничем иным, кроме славы Духа. Ибо учение благочестия преподает, что предвечна одна лишь Святая Троица.

Сущий прежде веков (Пс. 54:20), – говорит пророчество об Отце, а апостол говорит о Единородном, что через Него произошли веки (ср.: Евр. 1:2). И слава, созерцаемая в Единородном Боге прежде веков, есть Дух Святой. Итак, что было у Христа, сущего у Отца прежде бытия мира (Ин. 17:5), то в конце веков становится достоянием и соединенного со Христом. Ибо сказано: Иисуса из Назарета, Которого Бог помазал Духом Святым (ср.: Деян. 10:38). Так пусть же он не клевещет на наше учение, будто мы говорим, что Единородный Бог не всегда Христос. Напротив, Христос – всегда, и прежде домостроительства, и после него; человек же – ни прежде, ни после, но только во время домостроительства. Ведь ни человека не было прежде Девы, ни плоть после восхождения на небеса уже не остается в своих собственных свойствах. Если же и знали, – говорит [апостол], – Христа по плоти, то ныне уже [GNO 223] не знаем (2Кор. 5:16).

Ведь оттого, что Бог явился во плоти (1Тим. 3:16), Он не остался плотью85. Человеческое изменчиво, а Божественное непреложно. Поэтому Божество не движется к превращению, не изменяясь ни к лучшему, ни к худшему: худшего Оно не принимает, а лучшего не имеет. Человеческая же природа во Христе претерпела превращение к лучшему. Она изменилась из тленной в нетленную, из бренной в нерушимую, из кратковременной в вечную, из телесной и имеющей вид в бестелесную и не имеющую вида.

А поскольку они утверждают, будто мы говорим, что пострадал человек, а не Бог, пусть услышат от нас вот что: мы исповедуем, что Божество было в Страдавшем, но не то, что бесстрастная природа стала подверженной страданию. Чтобы сказанное стало яснее, изложим нашу мысль. Человеческая природа получает существование от разумной души, сошедшейся с телом. А целое из того и другого возникает, когда наперед положено некое вещественное начало для его состава. Это же вещество, оживотворенное Божественной силой, становится человеком. Так что, если предположить, что при составлении образуемого не присутствует творческая сила Бога, то вещество непременно остается бездейственным и неподвижным, не оживотворяемое творческим действием.

Итак, у нас в веществе, из которого образуется человек, состоящий из души и тела, усматривается некая животворящая сила. Так и в девстве сила Всевышнего (Лк. 1:35) невещественно внедрилась через животворящего Духа в непорочное тело, сделала нетление Девы веществом плоти и приняла от девственного тела вклад в созидаемое. И так был создан поистине новый человек – первый и единственный, явивший на Себе такой образ существования, – [GNO 224] созданный по Богу (Еф. 4:24), а не по человеку. Божественная сила равно проникла всю природу [этого] состава, так что ни одно из двух не лишено Божества. Напротив, Оно пребывает в обоих – я разумею в душе и теле, – как и следует, сообразно и соответственно каждому. Итак, когда рождался человек, Божество не нуждалось в рождении, ибо существует прежде всех веков и пребывает вовеки. Но, однажды оказавшись в составе человека, Оно и при рождении является вместе с ним. Так и Вечно Живущее не нуждается в воскресении, но воскресает в том, кто Божественной силой возводится к жизни. Оно не Само восстает (ведь Оно и не падало), но в Себе воздвигает падшего. Итак, если Божественное не нуждается ни в рождении, ни в воскресении, то, очевидно, и страдание совершается не так, будто страдает Божество. Нет, Оно пребывает в Страждущем и через единение с Пострадавшим усвояет Себе Его страдание.

Ибо Божественная природа, как уже говорилось, внедрилась и в душу, и в тело соответственно каждому и через срастворение стала едино с каждым из них. А поскольку дары Божии непреложны (Рим. 11:29), как сказано, Она не отступает ни от одного из них, но пребывает навсегда. Ведь ничто не отделяет кого-либо от сопряжения с Богом, кроме греха; а у кого жизнь безгрешна, у того единение с Богом, конечно, неразлучно. Итак, поскольку безгрешность была в обоих – я разумею в душе и теле, – то, естественно, и присутствие Божественной природы было в каждом из них.

Когда же смерть произвела разделение души и тела, сложное [GNO 225] рассеклось, а несложное не разделилось, но нераздельно пребывало в каждом из них. Свидетельство того, что Бог был в теле, – то, что плоть после смерти сохранилась в нетлении; а нетление – это, конечно, Бог. Свидетельство же того, что Он не отступил от души, – то, что через нее разбойнику проложен вход в рай (ср.: Лк. 23:43). Итак, таинство Божественной силы исполнилось. Она пребывала в обеих частях человеческой природы и через каждую вложила животворящее действие в родственную ей часть: через плоть – в тело, через душу – в душу (я разумею душу разумную, а не бессловесную, ибо неразумие свойственно скотам, а не людям). Тогда Божество, с самого начала срастворенное с телом и душой и пребывшее с ними до конца, восстает в воскресении лежащего. И так говорится, что Христос воскрес из мертвых (ср.: 1Кор. 15:20). Он Сам и есть Христос, и стал Христом.

Есть – по предвечному Царству, а стал – когда Ангелы благовествовали пастухам великую радость, которая будет всем людям, о рождении Спасителя, Который есть, сказано, Христос Господь (Лк. 2:10–11). Он подобающе именуется так по слову Гавриила, сказавшего, что Дух Святый найдет на Деву и сила Всевышнего осенит (Лк. 1:35). Поэтому Тот, Кто так родился, по праву называется и Христом, и Господом: Господом – по силе Всевышнего, Христом – по Духу помазания. Ибо помазуется тогда не Предвечный, но Тот, о Ком сказано: Ты – Сын Мой, Я ныне родил Тебя (Пс. 2:7). Ведь «ныне» – это середина между двумя отрезками времени, прошедшим и будущим. А Создатель веков как может в некоей части времени и рождаться, и помазываться? Поэтому Божество и не умерло, и воскресло. Не умерло – потому что несложное не разлагается. Воскресло же – потому что, пребывая в распавшемся [GNO 226], Оно устроило так, чтобы падший по закону человеческой природы был вознесен вместе с Ним. Так, присутствуя в каждой части, привносящей свое, Оно через тело уврачевало природу тел, а через душу – природу душ. И, вновь соединив Собою разделенное, Оно восстает в возносимом.

Таинство домостроительства воскресения ничто не мешает показать на телесном примере. Положим, тростник расщеплен надвое, и кто-нибудь на одном конце соединил края половин тростника. Тогда одна половина целиком по необходимости прилажена будет ко всей другой, потому что благодаря смыканию и стяжке на одном конце она прилаживается и на другом. Так и единение души с телом, совершившееся в Нем через воскресение, приводит к сращению всю человеческую природу, по непрерывности.86 Ведь природа эта смертью разделена на душу и тело, а Он надеждой воскресения слаживает воедино то, что разошлось. Это и говорит Павел: Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших (1Кор. 15:20), и: как в Адаме все умираем, так во Христе все оживем (ср.: 1Кор. 15:22). Как в примере с тростником, с конца Адамова наша природа расщепилась из-за греха: смерть отделила душу от тела. А с той части, что во Христе, природа снова восстанавливает себя, потому что в воскресении человека во Христе разделение во всем срастается с самим собой. Поэтому мы и умираем вместе с Умершим за нас. Я говорю не о той необходимой и общей для нашей природы смерти: она наступит и помимо нашей воли. Но поскольку с добровольно Умершим нужно умирать по своей воле, подобает измыслить себе смерть по произволению. Ведь подражание добровольному не достигается через [GNO 227] вынужденное.

Итак, смерть, природно лежащая на каждом, во всяком случае и непременно наступает, хотим мы того или нет, и никто не счел бы добровольным то, что неизбежно происходит. Поэтому мы иным образом умираем вместе с Умершим добровольно – погребаясь через крещение в таинственной воде. Мы погреблись с Ним, – говорит [апостол], – крещением в смерть (Рим. 6:4), чтобы за подражанием смерти последовало и подражание воскресению.

Перейдем же к дальнейшему в его сочинении. «Как, – говорит он, – Бог становится человеком, не изменившись в том, что Он Бог, если не водворился в человеке как ум?» Понял ли он, что изрек? Он называет Божественное неизменным и говорит это хорошо. Ведь то, что всегда пребывает одинаковым, по природе не может стать чем-то иным, нежели то, что оно есть: в ином оно бывает, но иным не становится. Что же такое тот ум, который, по словам Аполлинария, оказался в человеке? Пребыл ли Он в величии неизменной природы? Или совершил переход к низшему, заключив Себя в малость человеческого и став таким же по величине, как тот [ум]? Тогда человеческий ум равен Божеству, если, как говорит Аполлинарий, Божественная природа стала умом человека. Ведь если человеческая природа одинаково принимает либо наш ум, либо вместо ума Бога, то они были бы равновелики и равновесны друг другу, коль скоро в том, в чем вмещается ум, заключается и Божество. Это как если бы кто отмерял в какой-нибудь пустой сосуд пшеницу или другое зерно: никто не скажет, что отмеренное одной мерой отличается от другого по количеству. Пшеница равна полбе, когда медимн, опорожненный от одного зерна, заполняется взамен другим.

Итак, если [GNO 228] Божество становится на место ума, никто не скажет, что Божество превосходит ум, коль скоро и Оно, подобно уму, вмещается природой. Значит, или ум равен Божеству, как хочет Аполлинарий, и [Божество], перейдя из одного в другое, не изменилось. Или же, если ум ниже Божественного, то ставшее из Того этим изменилось к худшему. Но кто не знает, что все мыслимое в твари одинаково ниже неприступной и недоступной природы? Поэтому превращение одинаково, скажет ли кто, что Божественное изменилось в тварь или в ум. Так что если Аполлинарий полагает, что пребывание в уме не есть превращение, то и смешение с человеком без мышления не прибавляет Срастворенному свидетельства о неизменяемости. Но если Он не изменился, став плотью, то тем более пребыл непреложным, совершив срастворение и с умом. Если же Аполлинарий обвиняет в превращении пребывание в уме, то и усвоение плоти, конечно, не избегнет обвинения в изменении.

Далее он говорит (промежуточное я опускаю): «Если после воскресения Он стал Богом и уже не есть человек, то как пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих (Мф. 13:41)? И как увидим Сына Человеческого, грядущего на облаках (ср.: Мф. 24:30)? И как еще до того, как соединиться и обожиться, Он говорит: Я и Отец – одно (Ин. 10:30)?» Это он излагает, доказывая сказанным, что природа тела нисколько не преобразилась в более Божественное. Напротив, у Него и доныне волосы, ногти, образ, вид, очертание объема и прочее – разумеется, как видимые, так и сокровенные части тела.

Я же считаю излишним доказывать рассуждением, что не [GNO 229] следует так низменно и приземленно мыслить о Боге: речь противников и сама по себе возвещает свою нелепость. Но чтобы он не думал, будто Божественные слова содействуют его баснотворчеству, я кратко пройду по каждому из сказанного. Поскольку, говорит он, при скончании всего Сын Человеческий назван посылающим Ангелов, постольку, думает он, надо верить, что Он навсегда пребывает в человеческих свойствах. И он не помнит евангельских слов, где Господь Своими устами во многих местах назвал человеком Бога над всеми. Был человек – хозяин дома, который отдал виноградник виноградарям. После того как рабы были убиты, он послал и своего единородного сына, а виноградари вывели его вон из виноградника и убили (ср.: Мф. 21:33–39). Кто же был тот человек, пославший единородного? И кто тот сын, убитый вне виноградника? А тот, кто совершает брачный пир сына (ср.: Мф. 22:2), – разве не его самого слово [притчи] изобразило по-человечески?

Нужно сказать и вот что. Иные пренебрегали однородной с ними природой и потому не могли уверовать в Его Божество. Помогая их немощи, Он говорит, что Ангелы на суде посылаются Сыном Человеческим. Так Он хотел страхом стянуть расслабленность их мышления и укрепить его в вере, чтобы ожидание страшного уврачевало их неверие к тому, что являлось их взору. Но также, говорит Он, узрите Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою (ср.: Мф. 24:30; 26:64). И это согласуется с вышесказанным – понимать ли это о том человеке, который насадил виноградник и устроил брачный пир для сына, или в смысле, изложенном прежде. А что это слово совершенно [GNO 230] свободно от низменного мнения Аполлинария и не внушает мыслить о Нем ничего телесного, ясно доказывает прибавление к словам, возвещающим Его явление в конце веков: Господь будет видим твари во славе Отца Своего (ср.: Мф. 16:27; Мк. 8:38). Из сказанного необходимо следует одно из двух. Или надо думать, что и Отец устроен по-человечески, чтобы Сын, приходящий в человеческом виде, являлся во славе Отца. Или же, если великолепие Отеческой славы чисто от всякого образа, созерцаемого в виде, то и Тот, Кто обещает явиться во славе Отца, не принимает человеческого вида. Ибо одна слава человека и другая – слава Бога над всеми.

«Но, – говорит он, – через плоть Он говорил людям: Я и Отец – одно (Ин. 10:30)». О безумие! Считать, что слова Господа, сказанные через плоть, о Его единстве с Отцом доказывают, будто и после Его явление будет человеческим! Не доказывает ли он этим своим рассуждением, что и Отец доподлинно живет во плоти? Ведь если Сказавший, что Он едино с Отцом, внушает, как думает Аполлинарий, понимать это единство не духовно, а по-человечески, то Отец есть то самое, чем тогда виден был Сын как человек. Но Божественное вне всякого телесного понятия. Следовательно, единение Сына с Отцом было не по человеческому виду, а по общению Божественной природы и силы. Что это действительно так, яснее всего видно из слов, сказанных Филиппу: Видевший Меня видел Отца (Ин. 14:9). Ибо точное постижение величия Сына дает видеть Первообраз, как в образе.

А бессвязность и невнятность последующего я обойду, чтобы [GNO 231] понапрасну не задерживаться на суетном: там он даже не дает понять, что хочет сказать, тем, кто внимательно следит за его сочинением. Какую пользу его рассуждению приносит то, что никто не похитит из руки Его овец, данных Ему Отцом (ср.: Ин. 10:28–29), я не могу уразуметь, как и то, что Отеческим Божеством Он привлекает овец к Себе. И еще: «Если Христос, – говорит он, – соединен с Отцом прежде воскресения, то как Он не соединен с Богом, пребывающим в Нем?»

Это он как будто нарочно вставляет в свои доказательства, обличая собственное баснотворчество. Ведь здесь показаны и различение, и единение человека с Божественным. Кто сказал: «Если Христос соединен с Отцом, то как Он не соединен с Богом, пребывающим в Нем?», – тот говорит, что и человек во Христе, будучи иным, соединен с пребывающим в Нем Богом. Итак, это я в своем слове обойду: уже само чтение обличает заблуждение и несостоятельность его учения. Упомяну лишь вот что. «Спаситель, – говорит он, – претерпел голод, жажду, утомление, борение и скорбь». Кто же этот Спаситель? Бог, говорит он прежде этого, – не два Лица, как если бы один был Бог, а другой – человек. «Итак, Бог претерпел» то, что, по его словам, Он претерпел. И Непричастный страданию страдает не по необходимости природы, без Своей воли, как человек, а по последовательности природы. Кому же достанет сил обличать суетное? В чем он видит различие между необходимостью природы и последовательностью природы? Ведь истина видит в том и другом одно и то же значение. Скажу, например: последовательно, что тот, у кого глаза нездоровы, плохо видит. И опять говорю то же самое: необходимо, чтобы тот, у кого глаза нездоровы, был слаб зрением. Разве не одно и то же в обоих случаях? Кто сказал о [GNO 232] необходимости, указал на то, что происходит последовательно; а кто упомянул о последовательности, обозначил необходимое.

Чего же хочет мудрость сочинителя, приписывая Спасителю страсти природы не по необходимости природы, а по последовательности природы? «Надлежало, – говорит он, – чтобы страсти приходили в движение подобно тому, как у людей». Не провозгласил ли открыто необходимость тот, кто сказал «надлежало»? Не таково ли словоупотребление Писания? Доказательства этого можно взять и из самих Евангелий: необходимо прийти соблазнам (Мф. 18:7)87 и: надлежит этому быть (ср.: Мф. 24:6; Лк. 21:9). Разве не один смысл у обоих выражений? Сказавший, что необходимо прийти соблазнам, этим выражением показал, что соблазнам надлежит прийти. И сказавший «надлежит этому быть» предвозвестил то, что непременно должно совершиться.

Но и дальнейший вздор, нагроможденный кое-как и наобум из суетных рассуждений, я опять обойду. Под конец своего сочинения он говорит: «И хотя тело на небе, Он с нами до скончания века (ср.: Мф. 28:20)». Кто же Тот, Кто с нами? Сочинитель, видно, не понимает, что разделяет неделимое. Ведь если тело он помещает на небесах, а с нами, по его словам, пребывает Господь, то таким различением в речи он явно производит некое разлучение и разделение. Он не сказал, что тело Его и на небе пребывает, и с нами есть, но: «хотя тело на небе», – а мы-то не на небе. Значит, он уверовал, что с нами, живущими на земле, пребывает Кто-то иной, помимо тела, которое на небесах. Таковы возвышенные учения Аполлинария!

Мы же говорим, что Он, сказав это, вознесся (ср.: Деян. 1:9), и Вознесшийся пребывает с нами, и в Нем нет никакого разделения. Как Он есть в нас, присутствуя в каждом и [GNO 233] пребывая посреди (ср.: Мф. 18:20), так Он проникает и во все пределы твари, равночестно являясь во всех частях мира. Если нам, телесным, Он является бестелесно, то и премирным – не в теле. А тот утверждает, что Господь, разделенный таким образом, несообразно пребывает у подвластных Ему в противоположных видах: у плотских – бестелесным, у бестелесных – в теле. Ибо, водворив плоть на небе, Он, по его словам, духовно сочетается с людьми. А несостоятельные мысли, за которые он, испуская дух под конец сочинения, словно задыхаясь, цепляется, думаю, следует обойти без разбора. Там он, оказавшись в тесноте, призывает эллинов в защитники своих басен и пишет прочее подобное. Кому угодно уразуметь бессилие ереси во всем, пусть сам пройдет по ее писаниям. У нас же нет такого досуга, чтобы углубляться в подобные речи: они очевидным образом сами по себе, еще до исследования, несут в себе обличение своей нелепости.

Библейский указатель

Сделано скриптом `tools\make_indexes_gno.py`. Формат: ссылка – страницы издания GNO (в тексте перевода – в квадратных скобках); «ср.» – аллюзия; «сн.» – в примечании. Нумерация Псалмов синодальная.

Бытие (Быт.)

Исход (Исх.)

3 Царств (3 Цар.)

4 Царств (4 Цар.)

Псалтирь (Пс.)

Притчи (Притч.)

Екклесиаст (Еккл.)

Исаия (Ис.)

Иеремия (Иер.)

Варух (Вар.)

Даниил (Дан.)

Амос (Ам.)

От Матфея (Мф.)

– Мф. 3:16 – 147 ср.

– Мф. 4:2 – 156 ср.

– Мф. 5:13 – 184 ср.

– Мф. 7:15–16 – 131

– Мф. 7:15 – 132

– Мф. 7:16 – 131

– Мф. 7:18 – 179

– Мф. 8:17 – 160

– Мф. 11:16 – 204 ср.

– Мф. 11:19 – 183

– Мф. 12:40 – 153

– Мф. 13:25 – 217 ср.

– Мф. 13:41 – 228

– Мф. 14:19–21 – 203 ср.

– Мф. 14:25 – 202 ср.

– Мф. 16:27 – 230 ср.

– Мф. 18:7 – 216, 232

– Мф. 18:20 – 233 ср.

– Мф. 21:33–39 – 229 ср.

– Мф. 22:2 – 229 ср.

– Мф. 24:6 – 232 ср.

– Мф. 24:30 – 228 ср., 229 ср.

– Мф. 26:37 – 156 ср.

– Мф. 26:39 – 179

– Мф. 26:41 – 149, 157 ср., 181

– Мф. 26:47 – 180 ср.

– Мф. 27:46 – 168

– Мф. 28:20 – 232 ср.

От Марка (Мк.)

От Луки (Лк.)

– Лк. 1:15 – 175

– Лк. 1:26–35 – 191 ср.

– Лк. 1:31 – 161 ср.

– Лк. 1:32, 35 – 139 ср.

– Лк. 1:35 – 134 ср., 172 ср., 202 ср., 223, 225

– Лк. 1:41, 44 – 175 ср.

– Лк. 2:7, 12 – 183 ср.

– Лк. 2:10–11 – 225

– Лк. 2:12, 16 – 149 ср.

– Лк. 2:52 – 149 ср., 175

– Лк. 3:22 – 147

– Лк. 3:23 – 169 ср.

– Лк. 3:38 – 169

– Лк. 5:31 – 196

– Лк. 15:4 – 152 ср.

– Лк. 15:5 – 152 ср.

– Лк. 16:20–21 – 211 ср.

– Лк. 16:27–28 – 178 ср.

– Лк. 19:10 – 152

– Лк. 20:36 – 212

– Лк. 21:9 – 232

– Лк. 22:15 – 167 ср.

– Лк. 22:42 – 179, 180

– Лк. 23:43 – 153, 225 ср.

– Лк. 23:46 – 153

– Лк. 24:39 – 150

От Иоанна (Ин.)

– Ин. 1:1–2 – 151

– Ин. 1:1 – 174, 191 сн. ср., 193 ср.

– Ин. 1:5 – 171, 174 ср., 217

– Ин. 1:11 – 174

– Ин. 1:14 – 133, 147, 173, 217

– Ин. 1:15 – 148

– Ин. 1:29 – 203 ср.

– Ин. 3:6 – 169 ср., 187, 200

– Ин. 3:13 – 139

– Ин. 4:3, 6 – 172 ср.

– Ин. 4:6 – 156

– Ин. 4:7 – 156 ср., 172 ср.

– Ин. 4:20 – 212 ср.

– Ин. 4:23 – 212

– Ин. 4:24 – 209 ср., 212

– Ин. 5:17 – 166, 176

– Ин. 5:21 – 176

– Ин. 8:40 – 203, 207

– Ин. 8:44 – 179 ср.

– Ин. 8:58 – 148

– Ин. 9:6 – 156 ср.

– Ин. 10:11 – 152 ср.

– Ин. 10:17 – 177 сн.

– Ин. 10:18 – 153 ср., 177

– Ин. 10:27 – 152

– Ин. 10:28–29 – 231 ср.

– Ин. 10:30 – 228, 230

– Ин. 11:35 – 156 ср.

– Ин. 11:39–44 – 203 ср.

– Ин. 12:24 – 177 ср.

– Ин. 14:9 – 230

– Ин. 14:10 – 138 ср.

– Ин. 14:20 – 221 ср.

– Ин. 16:15 – 137 ср., 176 ср.

– Ин. 17:5 – 166 ср., 222

– Ин. 19:34 – 150 ср.

– Ин. 20:25, 27 – 150 ср.

Деяния (Деян.)

1 Петра (1 Пет.)

2 Петра (2 Пет.)

К Римлянам (Рим.)

1 Коринфянам (1 Кор.)

– 1Кор. 1:24 – 137, 219

– 1Кор. 1:24, 30 – 175 ср., 201 ср.

– 1Кор. 1:30 – 189 ср.

– 1Кор. 2:8 – 166

– 1Кор. 2:11 – 172 ср.

– 1Кор. 2:15 – 210

– 1Кор. 3:1, 3 – 141 ср.

– 1Кор. 3:3 – 142, 210 ср.

– 1Кор. 5:1 – 210 ср.

– 1Кор. 5:7 – 203 ср.

– 1Кор. 8:6 – 148, 203, 222

– 1Кор. 9:27 – 211 ср.

– 1Кор. 10:31 – 210

– 1Кор. 14:2 – 147 ср.

– 1Кор. 15:14 – 195 ср.

– 1Кор. 15:20 – 225 ср., 226

– 1Кор. 15:21 – 215

– 1Кор. 15:22 – 226 ср.

– 1Кор. 15:45 – 144, 146

– 1Кор. 15:45, 47–48 – 213 ср.

– 1Кор. 15:46–47 – 145 ср.

– 1Кор. 15:47 – 146

– 1Кор. 15:47–49 – 186 ср.

– 1Кор. 15:48 – 145

– 1Кор. 15:54 – 182 ср.

2 Коринфянам (2 Кор.)

К Галатам (Гал.)

– Гал. 5:17 – 140 ср., 209 ср.

К Ефесянам (Еф.)

К Филиппийцам (Флп.)

– Флп. 2:6–7 – 148 ср., 173 ср.

– Флп. 2:6 – 159 ср., 193

– Флп. 2:7 – 133 ср., 155, 159, 160 ср., 186 ср., 190 ср., 222

– Флп. 2:8 – 149 ср., 160, 161

– Флп. 2:9 – 161 ср., 221 ср.

– Флп. 2:10 – 161

– Флп. 2:10–11 – 162, 203 ср.

– Флп. 3:20 – 145 ср.

– Флп. 4:7 – 188 ср.

К Колоссянам (Кол.)

1 Фессалоникийцам (1 Фес.)

1 Тимофею (1 Тим.)

– 1Тим. 1:7 – 218 ср.

– 1Тим. 2:4 – 176, 181

– 1Тим. 2:5 – 203 ср.

– 1Тим. 3:16 – 133, 140 ср., 147, 183 ср., 195 ср., 203 ср., 207 ср., 215 ср., 223

– 1Тим. 4:7 – 144 ср.

– 1Тим. 6:16 – 201 ср.

К Титу (Тит.)

К Евреям (Евр.)

Откровение (Откр.)

Именной указатель

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Имена Бога в указатель не входят.

– Авраам – 148, 151, 178, 208

– Адам – 134, 144, 145, 146, 148, 169, 226

– Аполлинарий – 132 сн., 141, 144, 150, 151, 152, 154, 155 сн., 157, 158, 164, 165, 166, 170, 171, 172 сн., 176, 178 сн., 179, 182, 185, 186, 190, 195, 199, 201, 205, 206 сн., 208, 211, 213, 214, 215 сн., 217, 227, 228, 230, 232

– Арий – 151, 168, 170, 171, 180, 218

– Давид, пророк – 139, 145, 193

– Евномий – 151, 174, 180, 205, 206

– Иаков, апостол – 131, 145

– Иоанн, апостол – 148, 173

– Исаия, пророк – 160

– Лука – 149, 169

– Моисей, пророк – 140

– Павел, апостол – 138, 141, 142 сн., 144, 145, 146, 165, 183, 185, 188, 190, 191, 202, 205, 207, 208, 209, 211, 212, 226

– Петр, апостол – 165, 221

– Соломон – 193, 197

Указатель терминов

Формат: страницы издания GNO; «сн.» – в примечании. Греческие соответствия – по глоссарию перевода.

– Божество (θεότης) – 132, 133, 134, 136, 137, 139, 143, 146, 147, 148, 149, 150, 151, 152, 154, 156, 157, 158, 159, 160, 161, 162, 163, 164, 166, 167, 168, 169, 170, 172, 173, 174, 175, 176, 177, 178, 179, 180, 181, 182, 191, 192, 195, 196, 197, 198, 200, 201, 204, 205, 206, 207, 209, 212, 214, 215 сн., 216, 217, 218, 219, 220, 222, 223, 224, 225, 226 сн., 227, 228, 229, 230, 231

– воплощение (σάρκωσις) – 132 сн., 133, 134, 135, 140, 147, 150, 192, 205

– вочеловечение (ἐνανθρώπησις) – 142, 151, 162, 170

– действие (ἐνέργεια) – 141, 145, 153, 154, 162, 176, 177, 192, 210, 211, 213, 223, 225

– домостроительство (οἰκονομία) – 134, 137, 154, 171, 181, 183, 193, 196, 222, 226

– Единородный (μονογενής) – 136, 151, 154, 170, 180, 187, 189, 193, 194, 199, 201, 205, 218, 219, 220, 221, 222

– единосущный (ὁμοούσιος) – 157, 158, 165, 200

– имя, наименование (ὄνομα, προσηγορία) – 133, 138, 139, 141, 142, 146, 155, 157, 158, 161, 162 сн., 163, 164, 165, 187, 190, 199, 200, 201, 202, 203, 210, 212, 214, 215, 216, 217, 219, 220

– инаковость (ἑτερότης) – 215

– ипостась (ὑπόστασις) – 155, 157

– лицо (πρόσωπον) – 133, 153, 158, 164, 173, 181, 185, 190, 204, 205, 219

– неделимое (ἄτομον) – 136, 154, 232

– нетварный (ἄκτιστος) – 171

– описуемый / неописуемый – 156

– определение (ὅρος, λόγος) – 142, 143, 157, 158, 163, 165, 184, 195, 196, 200, 213, 216, 217

– понятие (ἐπίνοια) – 135, 157, 180, 187, 201, 204, 216, 217, 230

– природа (φύσις) – 133, 134, 136, 138, 139, 140, 142, 143, 144, 146, 147, 149, 150, 151, 153, 154, 155, 156, 157, 158, 159, 160, 161, 163, 164, 165, 166, 167, 168, 169, 170, 171, 172, 173, 175, 178, 179, 180, 181, 182, 183, 184, 185, 186, 187, 194, 195, 196, 197, 199, 200, 201 сн., 202, 203, 204, 205, 206, 207, 210, 213, 214, 215, 216, 217, 218, 219, 220, 221, 223 сн., 224, 225, 226, 227, 228, 229, 230, 231, 232

– причина / причиненное (αἴτιον / αἰτιατόν) – 149, 160, 177, 181, 194, 195

– сила (δύναμις) – 136, 137, 138, 139, 140, 141, 144, 146, 149, 157, 167, 168, 169, 170, 172, 175, 176, 178, 181, 184 сн., 191, 193, 201, 202, 203, 204, 206, 207, 211, 214, 215, 219, 220, 223, 224, 225, 230

– созерцание, созерцать (θέα, θεᾶσθαι) – 137, 138, 201, 205, 216, 220, 222, 230

– сущность (οὐσία) – 133, 154, 157, 158, 165, 171, 178, 180, 195, 200, 201

– тварь, творение (κτίσμα, ποίημα) – 134, 144, 149, 151, 156, 158, 162, 171, 172, 201, 205, 206, 221, 222, 228, 230, 233

– человечество (ἀνθρωπότης) – 139, 163, 213, 214, 216

* * *

Примечания

1

Перевод с древнегреческого, вступительная статья и примечания выполнены сотрудниками портала «Азбука веры» с использованием нейросети. Полноценное литературное и научное редактирование не проводилось, в тексте могут сохраняться отдельные смысловые неточности, языковые и стилистические погрешности.

2

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12. С. 480–526, разд. «Жизнь»; https://www.pravenc.ru/text/166529.html. Так же: «Григорий Нисский, святитель (331/5–~394)» в описании издания на портале «Азбука веры»: https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/asketicheskie-sochinenija-i-pisma/.

3

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12. С. 480–526; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

4

Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский. Сергиев Посад, 1895; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/1 и /2.

5

Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/1.

6

II Всел. 1; https://azbyka.ru/otechnik/pravila/kanony-ili-kniga-pravil/7. Правило 7 того же Собора определяет порядок принятия аполлинаристов в Церковь.

7

Заглавие – по тексту Антирритика (GNO 132–133). У Сагарды: «Доказательство о Божественном воплощении по подобию человека» (Сагарда Н. И. Лекции по патрологии; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/15).

8

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский. Разд. о догматико-полемических сочинениях, № 5; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/. Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/2.

9

GNO III/1. P. 130 (Conspectus siglorum: сигла l – фрагменты Аполлинария по изданию Лицмана). Lietzmann H. Apollinaris von Laodicea und seine Schule. Tübingen, 1904.

10

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/15. Попов И. В., мч. Конспект лекций по патрологии; https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Popov/konspekt-lektsij-po-patrologii/3. Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский, № 5.

11

Свт. Григорий Богослов. Послание к Кледонию первое (Ep. 101). Цит. по: Малиновский Н., прот. Очерк православного догматического богословия: «Что не воспринято, то не уврачевано; но что соединилось с Богом, то и спасается»; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Malinovskij/ocherk-pravoslavnogo-dogmaticheskogo-bogoslovija/3. Само послание по русскому изданию нами не сверено.

12

Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/2.

13

Несмелов В. И. Догматическая система св. Григория Нисского. Введение; https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/1.

14

Там же.

15

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский, № 4–5; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/. Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12. С. 480–526; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

16

Иларион (Алфеев), митр. Восточные отцы и учители Церкви IV века. Т. 2; https://azbyka.ru/otechnik/Ilarion_Alfeev/vostochnye-ottsy-i-uchiteli-tserkvi-4-veka-tom-2/2.

17

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/15.

18

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. Гл. о свт. Григории Нисском; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6.

19

Несмелов В. И. Догматическая система св. Григория Нисского; https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/1. В каком издании принят этот счет, Несмелов не указывает.

20

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6: «Никто из христиан не говорит, что соединившийся с Богом человек был половинный». Там же: «погибало же не тело, но гиб всецелый человек».

21

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский. Разд. о христологии; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/. Изречение «что не воспринято, то не уврачевано» Фокин возводит к свт. Григорию Богослову.

22

Фокин А. Р. [и др.]. Григорий Нисский // ПЭ. Т. 12, разд. «Христология», подразд. «Двойство природ»; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

23

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6.

24

Свт. Григорий Нисский. К Феофилу против аполлинаристов (GNO III/1, 126. 17–21); указано в ПЭ, разд. «Христология»: https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

25

ПЭ. Т. 12, разд. «Христология» (Adv. Apollin. // GNO III/1, 223. 6–10); https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

26

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6: «Это язык Афанасия и Иринея».

27

Баринов Н., прот. Учение об апокатастасисе в трудах святителя Григория Нисского. К вопросу о вечных муках. М., 2016, приложение «Дополнительные цитаты о вечных муках», цитата 8 (по переводу ТСО: «Опровержение мнений Аполлинария»); https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj-Barinov/uchenie-ob-apokatastasise-v-trudah-svjatitelja-grigorija-nisskogo/.

28

Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века; https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/vostochnye-ottsy-iv-veka/6. Флоровский перечисляет термины συνάφεια, μίξις, κρᾶσις и ἕνωσις и тут же прибавляет, что «образ соединения естеств, конечно, остается для нас непостижимым».

29

ПЭ. Т. 12, разд. «Христология», подразд. «Способ соединения природ и communicatio idiomatum»; https://www.pravenc.ru/text/166529.html.

30

Там же, вводная часть раздела «Христология» (со ссылкой на А. Грилльмайера).

31

Прп. Анастасий Синаит. Путеводитель. Цит. по: Евфимий Зигабен. Догматическое всеоружие (Паноплия). Тит. 16; https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/dogmaticheskoe-vseoruzhie-panoplija/18, примеч. 1384.

32

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский, № 5; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

33

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский. Разд. о христологии; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

34

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Sagarda/lektsii-po-patrologii-1–4-veka/15.

35

Несмелов В. И. Догматическая система св. Григория Нисского. Введение; https://azbyka.ru/otechnik/Nesmelov_Viktor/dogmaticheskaja-sistema-svjatogo-grigorija-nisskogo/1. Места цитат у этих авторов мы не проверяли.

36

Фокин А. Р. Святитель Григорий Нисский. Разд. о почитании свт. Григория; https://azbyka.ru/otechnik/Aleksej-Fokin/svjatitel-grigorij-nisskij-zhizn-trudy-uchenie/.

37

Евфимий Зигабен. Догматическое всеоружие (Паноплия). Тит. 14; https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/dogmaticheskoe-vseoruzhie-panoplija/16, примеч. 1231 (Антирритик, гл. 6), 1255–1256 (гл. 24). Там же выписки из послания «К Феофилу».

38

Там же. Тит. 16 «Против монофизитов»; https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/dogmaticheskoe-vseoruzhie-panoplija/18, примеч. 1396. Место выписки в тексте Антирритика нами не установлено.

39

GNO III/1. Praefatio. Cap. VII. P. LII–LV.

40

Там же. В «Conspectus siglorum» (GNO III/1. P. 130) V отнесена к XI в., G – к XII в.; здесь даты даны по предисловию.

41

Там же.

42

GNO III/1. Praefatio. P. LXI. По Мюллеру, в PG 45 Антирритик занимает col. 1123–1278; у Фокина – col. 1124–1269.

43

Там же. Сигла v в «Conspectus siglorum» отнесена и к Парижскому изданию; Мюллер называет это механической ошибкой.

44

GNO III/1. Praefatio. P. IX.

45

Описание издания на портале «Азбука веры» (Ч. 7. 1865): https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/oproverzhenie-mnenij-apollinarija/. В других описаниях Ч. 7 датирована 1868 г.

46

Gregory of Nyssa. Anti-Apollinarian Writings / transl. R. Orton. Washington, D. C., 2015. (The Fathers of the Church; 131). XXIII, 285 p.

47

Подробнее об основе перевода – в «Описании источника» в конце книги.

48

Аполлинарий родился в 305–310 гг., был епископом Лаодикии Сирийской и умер в начале правления Феодосия Великого (Спасский А. Аполлинарий Лаодикийский. Сергиев Посад, 1895; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/2). Его учение отвергли Константинопольский Собор 381 г. и Римский Собор 382 г. (там же; https://azbyka.ru/otechnik/Anatolij_Spasskij/apollinarij-laodikijskij-istoricheskaja-sudba-sochinenij-apollinarija-s-kratkim-ocherkom-ego-zhizni/1).

49

Греч. Ἀπόδειξις περὶ τῆς θείας σαρκώσεως τῆς καθ᾽ ὁμοίωσιν ἀνθρώπου. Выражение καθ᾽ ὁμοίωσιν («по подобию», ср.: Быт. 1:26) свт. Григорий ниже (GNO 134) понимает так, будто воплощение лишь «подобно» человеческому, и на этом строит возражение.

50

Перевод следует рукописному чтению συνηρανίσθη (от συνερανίζω «вносить свою долю»). Ф. Мюллер исправил его на συνηφανίσθη (GNO III/1, 139, аппарат к стк. 30).

51

Стих передан свободно. В переводе П. А. Юнгерова: «И создал Бог человека (взявши) прах из земли».

52

Стих сокращен. В Синодальном переводе: «Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы?»

53

Павел Самосатский – епископ Антиохийский, низложенный Антиохийским Собором около 268 г. (Лебедев Д. Из эпохи арианских споров: Павлин и Зинон, епископы тирские; https://azbyka.ru/otechnik/Dimitrij_Lebedev/iz-epohi-arianskih-sporov-pavlin-i-zinon-episkopy-tirskie/). Источник выражения «обожен с неба» (ἐξ οὐρανοῦ ἀποτεθεῶσθαι) не установлен.

54

Греч. ἀνθρώπων – так в рукописях V и G; в рукописях Vc и F – πνευμάτων («двух духов»).

55

Греч. φύραμα «тесто». В Синодальном переводе: «Если начаток свят, то и целое».

56

Стих сокращен, так же и ниже (GNO 224). В Синодальном переводе: «Ибо дары и призвание Божие непреложны».

57

Стих в чтении Аполлинария: ἐπ᾽ ἄνδρα σύμφυλόν μου; в Септуагинте – ἐπ᾽ ἄνδρα πολίτην μου. В переводе П. А. Юнгерова: «Меч! Восстань на Пастыря Моего и Мужа близкого Мне»; в Синодальном переводе: «О, меч! поднимись на пастыря Моего и на ближнего Моего».

58

В Синодальном переводе: «Он, будучи образом Божиим».

59

У свт. Григория глаголы в будущем времени. В Синодальном переводе: «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено… и всякий язык исповедал».

60

В Синодальном переводе: «не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех» (греч. ἁμαρτίαν, букв. «грехом»). «Грешная душа» (ἁμαρτικὴ ψυχή) – человеческая душа, подверженная греху, с ее мышлением и произволением, о которых шла речь выше.

61

Ср. начало, высказанное свт. Григорием Богословом против Аполлинария: «Что не воспринято, то не уврачевано; но что соединилось с Богом, то и спасается» (Послание к Кледонию первое; цит. по: Малиновский Н., прот. Очерк православного догматического богословия; https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Malinovskij/ocherk-pravoslavnogo-dogmaticheskogo-bogoslovija/3).

62

У свт. Григория утверждение. В Синодальном переводе вопрос: «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?»

63

Греч. ἐν ἡμῖν; на этих словах строится довод. В Синодальном переводе: «и обитало с нами».

64

Греч. σύμφυλος («соплеменный») и ἔκφυλος («чуждый роду, неподобающий») – игра однокоренных слов, по-русски не переданная.

65

У свт. Григория другой порядок: ἡλικίᾳ καὶ σοφίᾳ καὶ χάριτι («возрастом, премудростью и благодатью»), и нет слов «у Бога и человеков». Стих дан по Синодальному переводу, где χάρις передано как «любовь».

66

У свт. Григория «душу» (ψυχή) из предыдущего стиха. В Синодальном переводе: «Никто не отнимает ее у Меня» (в Ин. 10:17 – «жизнь Мою»). На слове ψυχή держится довод о разумной душе.

67

Греч. λόγος значит и «слово», и «разум». Отсюда довод: душа, обладающая словом, есть душа разумная (λογική).

68

Греч. τριτημόριος θεός – насмешка над трехчастной схемой Аполлинария, где Бог занимает во Христе место ума рядом с плотью и душой.

69

Греч. μωραίνω значит и «терять силу» (о соли), и «становиться безумным». В Синодальном переводе: «Если же соль потеряет силу». «Внешняя мудрость» – языческая философия.

70

Стих передан сокращенно. В Синодальном переводе: «Ибо явилась благодать Божия, спасительная для всех человеков… ожидая блаженного упования и явления славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа».

71

Греч. ἀρχή значит и «владычество», и «начало»; на этом построен довод о Начале (ср.: Ин. 1:1). В переводе П. А. Юнгерова: «у Которого владычество на раменах Его».

72

Стих сокращен. В Синодальном переводе: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец» (ср.: Откр. 21:6; 22:13).

73

У свт. Григория «от стад отца его». В переводе П. А. Юнгерова: «и взял его от стада овец»; в Синодальном переводе: «и взял его от дворов овчих».

74

В издании лакуна; слова в квадратных скобках – восполнение по предположению издателя (Ф. Мюллер, GNO III/1, 200, аппарат к стк. 11).

75

Образ говорит о преображении воспринятой природы, а не о ее исчезновении. Монофизиты позднее ссылались на него; прп. Анастасий Синаит отвечал, что «этот святой учил не слиянию и не смешению двух естеств» (Путеводитель; цит. по: Евфимий Зигабен. Догматическое всеоружие. Тит. 16; https://azbyka.ru/otechnik/Evfimij_Zigaben/dogmaticheskoe-vseoruzhie-panoplija/18, примеч. 1384).

76

Ср. сравнение выше: капля уксуса, брошенная в море, «становится морем», изменившись вместе с его качеством; так и плоть, оставаясь по природе плотью, преображается в бессмертие. В Синодальном переводе: «чтобы смертное поглощено было жизнью».

77

В Синодальном переводе: «и да поклонятся Ему все Ангелы Божии».

78

Греч. ἀλυκτοπέδαι – редкое поэтическое слово «оковы»; так названы оковы Прометея у Гесиода (Теогония. 521; указание Ф. Мюллера, GNO III/1, 206).

79

Учителем Аполлинария Ф. Мюллер считает софиста Епифания (GNO III/1, 206, аппарат). О дружбе Аполлинария с софистом Епифанием в Лаодикии см.: Сократ Схоластик. Церковная история. II. 46; https://azbyka.ru/otechnik/Sokrat_Sholastik/tserkovnaja-istorija-socrata/2. По указанию Мюллера, у Евнапия («Жизни софистов») Проэресий упрекает Епифания в мелочности и излишней тщательности.

80

Стих передан сокращенно и в обратном порядке. В Синодальном переводе: «Сам же Бог мира да освятит вас во всей полноте, и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа».

81

У свт. Григория причастие («Творящий»). В переводе П. А. Юнгерова: «Ты творишь Ангелов Своих духами и слуг Своих пламенем огненным»; в Синодальном переводе: «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими – огонь пылающий».

82

Ср. выше (GNO 172): человек, соединенный с Богом, – не «половина», но весь сросся с Божественной силой. Слова направлены против трехчастной схемы Аполлинария, где место ума во Христе занимает Слово.

83

Отзвук арианской формулы ἦν ποτε, ὅτε οὐκ ἦν («было, когда Его не было»).

84

Игра слов Χριστός («Помазанник») – ἄχριστος («непомазанный»): никогда не быть непомазанным значит всегда быть Христом.

85

Изменились свойства плоти, а не ее природа; см. примечание к 2Кор. 5:4 (GNO 201).

86

Ту же мысль свт. Григорий развивает в «Большом огласительном слове»: «единение однократно соединенных, разумею душу и тело, продолжается и навсегда» (гл. 16; GNO III/4, p. 48; https://azbyka.ru/otechnik/Grigorij_Nisskij/bolshoe-oglasitelnoe-slovo/). Ср.: Флоровский Г., прот. О воскресении мертвых (https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/bogoslovskie-stati-o-voskresenii-mertvyh-vypusk-5/): душа и тело Христовы остаются связанными в единой Божественной Ипостаси и при разлучении в смерти.

87

В Синодальном переводе: «ибо надобно прийти соблазнам».

Источник:
Григорий Нисский, святитель (331/335 – ок. 394).
Григорий Нисский, свт. Антирритик против Аполлинария (Ἀντιρρητικὸς πρὸς τὰ Ἀπολιναρίου) : Перевод с древнегреч., вступ. ст. и прим. ⓘ (Gregorius Nyssenus. Antirrheticus adversus Apolinarium / ed. F. Mueller // Gregorii Nysseni Opera. Vol. III/1. Leiden: Brill, 1958. P. 131–233; PG. T. 45. Col. 1123–1270). [Электронный ресурс] // Азбука веры. 18.11.2026.
Комментарии для сайта Cackle