равноапостольный Николай Японский (Касаткин)

Краткий миссионерский дневник

с 18/30 июня 1896 года

Продолжение с предыдущей, в красном сафьяне, книжки

Епископ Николай Токио, Япония.

18/30 июня 1896. Вторник/

Петр Исикава, редактор «Православного Вестника», возвратившись с обзора места несчастия от хлынувшей с моря волны, рассказывал такие сцены, что невозможно от слез удержаться.

Яков Яманоуци, катихизатор в Ямада, был в доме вместе со всеми своими четырьмя детьми и женою, беременною пятым; старшему из детей, мальчику Александру, было двенадцать лет, и он готовился ныне проситься в Семинарию. Когда нахлынула волна, дом упал, и всех их придавило деревом; при второй волне дерево придавило Якова еще больше, при третьей еще больше, причем он потерял создание и перестал дышать, благодаря чему не вдохнул в себя морской воды; если бы еще хлынула волна, он был бы раздавлен, так как голова его, точно в тисках, была между двумя большими балками. Очнувшись и слыша писк вокруг себя малых детей, он с страшною болью для головы постарался высвободиться, проделал отверстие в навалившейся крыше, и одного по одному вытащил наверх всех младших детей и жену; старший же мальчик был где-то вдали под непролазно нагромоздившимся деревом и оттуда лишь слышался его плачевный зов: «Ото-сан, ото-сан». А между тем другая враждебная стихия начинала бушевать. Поблизости кто-то, не могши освободить своих в темноте, засветил огонь и нечаянно произвел пожар: беспорядочная груда развалин, не смоченная достаточно волной, запылала с неимоверною быстротою, и многие под развалинами не убитые волной добиты огнем. «Ото-сан, ото-сан», – раздавался все жалостнее и слабее голос мальчика Яманоуци, пока навеки не заглушен был все более разгорающимся пламенем. Исикава видел Яманоуци с распухшей и увязанной бинтами головой. На Собор он не придет, потому что не надеется до того времени выздороветь и пристроить удобно свое семейство. Об нем с семейством, впрочем, по возможности, заботятся; временным городничим ныне, вместо настоящего, которого убило волной, христианин, который поместил Яманоуци с семьей в своем временном правлении вместе со многими другими, между которыми есть, например, некто Алексей Сато с женой-христианкой. Оба сии – жители города Мияко, тоже подвергшегося несчастью от волны. Алексей имел в Мияко отличный дом и был одним из замечательных тамошних жителей. И вот – одной волной смыло их дом и унесло все имущество. Радые, что спасли, по крайней мере, жизнь, они бежали из Мияко с возможною поспешностью, боясь другой такой волны; была мысль их – бежать в Ямада, где много братий христиан; но на полдороге они ослабели, и от пережитых волнений, и от голода – и упали в изнеможении. Двое добрых людей нашли на них, сжалились над ними, взвалили на плечи и принесли в Ямада, откуда, к счастью, это недалеко было. «И вот – богатое семейство, обратившееся в нищих в буквальном смысле слова, – прибавил Исикава, – но они благословляют Бога и за то, что не отнял у них самый драгоценный дар – жизнь, и считают это чудом благости Божией».

У Василия Ивама, катихизатора в Камаиси, умерла дочь оттого, что нахлебалась морской воды; лекарства давали ей, но не могли спасти. Осталось трое малых детей, из коих ребенок четырех лет спасен Божией Помощью чудесно: как сидел на досках веранды, так волною поднят на них и не раздавлен об крышу, а пришелся как раз в отверстие крыши, и там на досках оставлен до того в безопасном положении, что даже платье не было замочено. «Вот это самое платье надето было на него утром в день бедствия, и до сих пор оно на нем», – указывали родители Петру Исикава.

Но зато семейство старшего брата Ивама – Стефана Ивама, вместе с своим домом и имуществом все погибло, кроме одного мальчика Игнатия, четырнадцати лет, оставшегося круглым сиротою. Хорошо, что до сих пор он учился дома – мы его возьмем в Семинарию; Исикава видел его и говорит, что годен для того.

В Ооцу также многие пострадали, и христиане в том числе: Капитон Касивазаки, бедный портной, почти уже ослепший, с большой семьей, все потерял, дом уплыл, хотя все остались целы. У Аггея и Авраама Хакояма дом, к счастью, остался, хотя вода поднималась почти до крыши и все в доме испортила. Исикава очень хвалит христианскую любовь обоих Хакояма: разлагающиеся трупы погибших, в ямах, каковые везде находимые, они на своих плечах переносят на места сожжения, тогда как язычники всячески гнушаются сим. Вообще, христиане везде возможно прилично хоронят своих умерших: если в землю, то непременно в гробах, хоть бы и плохо, по обстоятельствам, сделанных, и в чистых платьях; язычники же бросают или опускают трупы прямо в вырытые могилы. И, конечно, христиане везде хоронят своих с молитвою.

Да будет похвала Правительству! Оно принимает быстрые и всевозможные меры к облегчению народного бедствия! С голоду никто не помрет! Положено всех пострадавших довольствовать сначала местными правительствами средствами, не хватит их – губернскими, не хватит сих – запасным капиталом Государственного казначейства! Недаром сам министр Внутренних дел граф Итагаки поспешил на место катастрофы!

19 июня/1 июля 1896. Среда/

Экзамен по Гомилетике в 6-ом классе Семинарии показал, что Даниил Кониси довольно дельно занимается своим предметом: записки даже составил, хоть и очень краткие. Ученики отвечали по ним порядочно. Похвалился даже Кониси, что примерные проповеди хорошо говорят, но Фома Михара, заставленный сказать первую катихизацию язычникам, показал, что это неправда: четверть часа болтал так, что слушатель ни мысли не вынес бы, а буддисты и конфуцианисты рассердились бы.

Заход солнца при многих облаках дал столько и таких прекрасных цветов на небе, с радугой еще на востоке, что разлюбоваться и забыться в очаровании можно – туда бы, в те волны света – купаться в них, забыв все горести и мелочи жизни сей! И сподобит ли Господь когда? Уж шестьдесят лет – недалеко от края, что-то будет? По-видимому, и для Господа трудимся, а грехи-то!?

20 июня/2 июля 1896. Четверг.

На экзаменах по Церковному праву у кандидата Киевской академии Марка Сайкайси оказались весьма сбивчивые понятия об участии русского Императора в поставлении Епископа, а между тем предмет этот здесь весьма важен, ибо общераспространенное ложное понятие, будто Епископ ставится по приказам Императора, тогда как он в этом деле только заменяет общество христиан, долженствующих участвовать в избрании, но не имеющее к тому фактической возможности по незнанию людей, из которых можно избирать; Император же имеет эту возможность, для того и вызываются на чреду архимандриты в столицу, чтобы Император узнал их.

Был в Иокохаме, чтобы перевести деньги за елей и церковное вино: 300 драхм, или 175 франков, в Афины о. архимандриту Сергию (Страгородскому). 175 франков ­­ 62.73 долларов; пересылка в Иокохаму елея и вина 12.17 долл.; таможенная пошлина 3.24 долл.; пересылка из Иокохамы в Миссию 1.30 долл.; разные расходы 60/100. Всего 80 долл. 03/100. За эту сумму мы имеем шесть жестянок елея, по две дюжины в каждой, всего двенадцать дюжин, и бочонок церковного чистого виноградного вина, по крайней мере, дюжин шесть в бочке (о. Сергий пишет бутылок 75–80; мы еще не разливали). Итак, за 80 долларов 18 дюжин елея и вина, то есть по 4 доллара 44 цента за дюжину; значит, вполовину дешевле, чем мы платим здесь. Постараемся и вперед выписывать из Афин.

Павел Мацумото, катихизатор Церкви в Отару и ныне временно в Саппоро, просит его двух дочерей в Женскую школу; одной семь лет, другой пять лет. Этого уж положительно нельзя, как потому, что школа полна, так и потому, что слишком малы. Но так как он катихизатор заслуженный, то дано ему пособие на воспитание дочерей, пока поступят сюда в школу: старшей 2 ены, младшей 1 ена в месяц.

21 июня/3 июля 1896. Пятница.

На экзамене по Русской церковной истории пришлось при всех выбранить, особенно потому, что возражениями довел до того, преподавателя Пантелеймона Сато за бестолковое преподавание. Выписан был прежде по Русской церковной истории учебник Филарета, попросил Сато – Знаменского; я согласился, поставил в условие, чтобы он разумно сокращал, ибо Знаменский очень обширен для учебника Семинарии, особенно нашей. Сато обещался, я недосмотрел. Сегодня смотрю: самое важное пропущено; самое неважное выучено, да и то без всякой связи; ученики, видимо, старались; жаль их, бедных, но болтают вздор, и ничего по Русской церковной истории, хотя, по-видимому, из Знаменского. Вперед будем учебником Филарета с лекциями из Знаменского дальше того, чем он заканчивает.

Вернулся Петр Тоокайрин, учитель пения, из Ямада; убиты волной его отец, бабка, младший брат, даже и тел их не нашел – море не отдало.

Христиане Токио отправляют сегодня пострадавшим от волны братиям: 130 ен собрали – по 1 ене в каждый пострадавший дом придется. Хорошо и это, при бедности самих жертвователей.

Григорий Камня из Циба извещает, что Адаци, бывший католический знаменитый проповедник, более 700 верующих приобретший Католической Церкви своею проповедью, все настоятельней ищет присоединения к Православной Церкви. Если Бог его призывает, то его желание исполнится.

О. Иоанн Оно совсем просится на покой; пишет, что климат Нагоя нехорош для его болезни (геморрой). Не нравственные ли причины гонят оттуда? Увидимся с ним, узнаем.

22 июня/4 июля 1896. Суббота.

На экзамене был во 2-ом классе Семинарии по Географии у Иоанна Кавамото; хорошо он учит, и хорошо отвечали.

Из Министерства финансов здешнего присылали бланк, прося выписать, сколько получено из России денег на здешнюю Церковь в три предыдущие года? Отвечено: в 1893 году: 54882 ены 86 сен; в 1894 году: 68013 ен 93 сен; в 1895 году: 68466 ен 54 сен.

Числа взяты из посланных в Россию отчетов с переведением русских денег на японские. Из России собственно поступает одна и та же определенная сумма; разница же здесь от изменения курса на рубли и доллары. В последние годы, спасибо, больше высылают по расчету на золотую валюту, оттого и выходит иной раз, что здесь больше получается, чем из России послано рублей, тогда как 1 доллар ­­ 1 рублю 33 1/3 к металлическим.

На Собор уже начинают сходиться; прибыли из Миязаки, на Киусиу, Ионаго, Эдзири; но это довольно рано, помещаются у своих родных и знакомых; гостиница нанята с утра понедельника, шестого числа июля; мест подряжено на 150 человек. Священники будут помещаться вместе, или около своих катихизаторов, как для наблюдения над порядком у них, так и для удобства совещаний. Пища для катихизаторов средней руки, для священников с некоторым улучшением против них.

23 июня/5 июля 1896. Воскресенье.

Что делать с этими бедными, но и плохими катихизаторами, и с их чрезвычайными, но и неизбежными расходами? У Петра Мисима жена сильно захворала, и он положил ее в госпиталь, ибо нужна была операция и 20 ен в месяц нужно за ее лечение! На такого дурного катихизатора, как Мисима (собственно еще и не катихизатора, ибо священники на прошлом Соборе не допустили его в число катихизаторов; проповедует же он частно, получая, конечно, содержание от Миссии, – иначе чем же жить?) и 8 ен жалко, а тут еще 20! Но в то же время, как и не пожалеть бедной страдающей женщины? И не пошлет ли Милосердный Господь нам на бедных и больных в пределах нашей возможности?

24 июня/6 июля 1896. Понедельник.

Был на экзамене в Женской школе: десяти-двенадцатилетние девочки превосходно отвечали по Священной истории Ветхого Завета; учительница Макрина Асакуса показала особенный дар и усердие преподавать маленьким, ибо все не по учебнику отвечали, а бойко и без запинки рассказывали – прямо видно – словами учительницы, но в то же время с полным пониманием того, о чем говорят; и это – крошки, чуть от земли видные! Нужно иметь необыкновенный дар, чтобы заставить таких и вполне понимать себя, и полюбить преподаваемый предмет, – а они щебетали с большим увлечением, так что насилу остановишь.

Александр Николаевич Шпейер из Никко пишет гневное письмо: возмущен нахальством шантажистов-адвокатов, натравливающих мать Кати (Маленды) вымогать все больше и больше денег, и в то же время гордостью Накая, находящего для себя унизительным идти в суд, чтобы вести дело против шантажа. У Накая, в самом деле, гордость изумительная, сделать шаг в суд ему дороже, чем погубить человека, ибо отдать Катю матери – все равно, что бросить ее в ад и в сей, и в будущей жизни, потому что мать не замедлит продать ее на разврат. Возмущенный Шпейер просит объявить Накаю, что он предоставляет ему поступить с удочеренной ему Катей согласно своему желанию, то есть передать ее матери. Я удержался от сообщения Накаю сего, а написал Шпейеру, прося спасти невинного полурусского ребенка от гибели. А бедная Катя сегодня утром так радостно и таким звонким голосом щебетала свой ответ по Священной истории! И не подозревает, какая грозная туча нависла над нею! Спаси ее, Господи!

25 июня/7 июля 1896. Вторник.

Однако же и не так, как писал Шпейер о Накае. Сей вчера приходил рассказать о деле, но по японской церемонности не решился прямо мне, а рассказал секретарю Нумабе – до полуночи пробеседовал с ним о сем. Оказывается, что в суд он ходил, но ничего путного из этого не вышло: судья не принял объяснения Шпейера чрез переводчика, посланного на то, что у Маленды не осталось имущества, и, видимо, принял сторону противников Накая – по недобросовестности, или по ненависти к русским, теперь столь модной, и, в свою очередь, тоже грубо, или насмешливо говорит с Накаем; о противниках его и упоминать нечего; сии, дожидаясь вместе очереди в приемной, изливают на Накая пред всеми целый ушат злословия, называя мошенником, завладевшим чужим имуществом, угрожая и кулаками (ван-рёку), если в суде не выйдет по-ихнему, обещаясь прикинуть к нему в дом больную в сифилисе мать Кати, да и сами поселиться у него на хлебах, и прочее. Накай, придя в отчаяние от всего этого, вздумал прибегнуть к помощи адвоката, но Шпейеру, как видно, его переводчик передал это желание несколько в превратном виде. Оттого Шпейер и рассердился, и Накаю, действительно, ничего не остается делать, как отказаться от Кати.

Я, выслушав Нумабе, сказал, что для Накая единственный выход – попросить Шпейера написать удостоверение, что Маленда не оставила имущества, и подать судье; если судья и это не примет, то жаловаться на то высшему суду. Для всего же этого адвокат не нужен – это и немой может сделать. Нумабе обещался передать Накаю мои слова. А я в свою очередь написал Шпейеру, как все дело было. Но не успел отослать письмо, как получил от него из Никко телеграмму: «Передаем судьбу Кати в ваши руки; через неделю получите все ее деньги – 700 ен». На это я ответил, что приму на свои заботы Катю с удовольствием, если он узаконит ее положение, то есть удочерит ее кому-либо русскому и, кроме того, переправит в Петербург, где я попрошу о. Феодора Быстрова воспитать Катю в каком-нибудь заведении и потом пристроить за доброго, хотя бы и простого человека.

Прочитал четыре письма о. Иоанна Катакура, писанные последовательно с места наводнения, куда он отправился отпеть погибших и утешить оставшихся. Все те же плачевные сцены, уже слышанные или читанные, и от которых достаточно на больном сердце. Между новыми, например, следующая сцена: спасся христианин из города Таката, бывший в то время по делам рыбного промысла на берегу и стоявший в гостинице, где вместе с ним было еще десять постояльцев: из одиннадцати всех и из семейства гостиника спасся он один, и вдруг принимает горячую благодарность одной матери за спасение ее дщери. «За что?» – спрашивает.

– Да вот ее спасли, вынесли из волны.

– Не знаю, не помню, – откровенно отвечает он. Так внезапно и так ошеломляюще было бедствие!

У Якова Урано (одного из самых первых по времени христиан, врача, недалеко от Мияко) погибла жена и дочь; спаслись с ним четверо детей; дом унесен.

В Ямада из наших христиан 57 человек потонуло, 10 ранено. Там же у плотника Симеона, работающего здесь, погибло его родных, язычников, 57 человек: 8 домов погибло, только два брата его спаслись; ныне он, вернувшись оттуда, говорил мне.

На экзамене был в Женской школе: по Закону Божию тоже отвечали превосходно.

В мужских школах сегодня закончены экзамены. Профессора составляли списки; четырех из Семинарии оказывается необходимым исключить за развратное поведение.

На Собор все более и более прибывает: выслушивание их, чтение «кейкёохёо» и писем к Собору.

26 июня/8 июля 1896. Среда.

В Женской школе был последний экзамен. Послал я пригласить на него собравшихся на Собор, но почти никто не пришел; пришедшие два-три пришли уже к концу экзамена по Закону Божию. Печалит такая безучастность!

Целый день потом выслушивал отчеты священников и катихизаторов. Сделал строгий выговор при всех катихизаторам Адаци и Такаги: назначил им с часу, а они пришли в половине третьего. Значит, таковы же они и по проповеди, в смысле аккуратности; оттого-то у Адаци за год ни одного крещеного, у Такаги только три.

Получены из Санкт-Петербурга от Жевержеева три ящика: с митрой – пожертвование полковника Иванова во Владивостоке, облачениями и гробными покровами.

27 июня/9 июля 1896. Четверг.

С половины седьмого принятие словесных ответов катихизаторов и священников. В девять – чтение списков в Женской школе было, при этом много пришедших на Собор. Выпускных ныне не было. Пропели молитвы весьма стройно и мелодично; похвалены ныне за прилежание и безукоризненное поведение, дано по книжке в награду первым ученицам, дано мною по 1 ене шести золотошвеям, вышившим полуоблачения на жертвенник, дано, наконец, 4 ены на симбокквай, и распущены на каникулы.

В десять часов было чтение списков Семинарии, Катихизаторского училища и Певческого. Выпускные в Катихизаторской школе – 9, а Певческой – Иоанн Судзуки и М. Райкубо (семь лет был в школе), но последние не на полное жалованье: Судзуки – 5 ен, Райкубо – 3 1/2, – до следующего года, если усовершатся.

Затем выслушивал отчеты. Сегодня за весь день выслушал лишь трех священников и утром двух катихизаторов. Как хотелось бы все записать, что говорят! Была бы полная картина Церкви. Но где же! Делаю лишь беглые заметки и намеки, чтобы не забыть, что нужно делать на Соборе и потом. О. Иоанн Катакура четыре часа говорил о своей Церкви, причем, рассказывая и представляя картину сотен трупов, на которую он наткнулся при входе в Ямада, и плач, и рыдание над ними родных, отыскивавших своих между ними, страшно сам разрыдался.

Мужским школам я дал тоже 4 ены на братское собрание сегодня, но они, посоветовавшись, пришли потом попросить позволение пожертвовать эти деньги от них на пострадавших от волны, что и позволено.

28 июня/10 июля 1896. Пятница.

Целый день прием и выслушивание катихизаторов и священников. Последние рассказывают иногда целые повести. Так о. Петр Кавано два часа повествовал об Исайе Мидзуяма и его жене. Он здесь, она в Оита; она хочет к нему, он не хочет ее. Она выдумывает героя, как поклонника в девичестве, который будто бы явился к ней и угрожает убить ее, если она не склоняется на его любовь. Она рассказывает об этом, чтобы дошло до мужа и чтобы он сжалился и не подвергал далее испытанию ее добродетель, то есть чтобы поскорее выписал ее к себе в Токио, но из ее выдумки вышло лишь то, что о ней пошли дурные слухи. Катихизатор Сибанай, услышав их, написал к Исайе, что жена в опасности, а Исайя ей разводную послал – «изменила-де». Ему пишут: «Да не изменяла; зачем к таким крайностям?» Он отвечает: «Попугать-де только жену, а не всерьез»; между тем надумался спросить у Сибанай – «откуда слышал»; этот ответил: «Да ходячий слух». Тот: «От кого, говори, иначе тебя уничтожу». Сибанай: «Не скажу». Тогда от Исайи – буквально град хагаки и писем посыпался в Оита к знакомым и не знакомым, что Сибанай «лентяй, пьяница и развратник» – три такие обвинения, из которых каждое достаточно для выключения из катихизаторства. О. Петр Кавано, в шестом месяце посетив Оита, застал там целую бурю. Он исследовал подробно о Сибанай, опрашивал поголовно всех христиан, слушателей и знакомых, заметили ли в Сибанае упомянутые качества, и все ответили отрицательно. Да и не может быть у него сих недостатков. Он оживил там Церковь; недавно отправился, а уже 14 крещений было в Оита и одно в Усуки. Итак, Исайя оказывается самым дурным человеком; между тем, как ведет всю эту интригу и кутерьму, меня уверяет, что он уже послал жене требование спешить сюда; и это уж раз десять и с сих пор. Я сказал о. Павлу Сато, в ведении которого он состоит, что он должен или тотчас же послать за женой с детьми, или подать в отставку: лжец не может быть катихизатором.

Несчастная Катя обречена на гибель, если Бог чудом не спасет ее. Шпейер оказался трусом и эгоистом, – каков и должен быть немец, служащий лишь потому, что «служба чистая» (по Министерству иностранных дел), но и то лишь потому, что пришлось бы зубы на полку, – «имения нет». Отказывается от всякого участия в деле о Кате; между тем как только он и мог бы спасти ее. Прислал письмо, характеристичное для дипломата из немцев; тут и «ущерб нашей дочери» к чему-то, и похвальбы «непоколебимости здешней», – в чем «непоколебимость», если б подумал? В подлости! Бросает в грязь ребенка – крестницу своей жены! Зачем, в таком случае, было поднимать ее из грязи?… Объясняет это письмо от его жены Анны Эрастовны, тоже сегодня полученное: «Вместо благодарности нам – такой пассаж!». От кого благодарность-то? От Кати, которая еще добра и зла не может различить? На Накая все хотят свалить – напрасно.

Была какая-то русская с мальчиком, по пути из Америки во Владивосток; муж едет работой на парусном судне – денег для него на проезд не хватило. Думали – золотое дно в Америке, пять лет проработали там и возвращаются беднее, чем поехали. Просила помочь, дал 15 ен и письмо к Вендриху, консулу в Кобе.

Получена из России митра для Церкви в Посольстве, что выписывал о. Сергий Глебов.

Служили всенощную со мной шесть священников. Церковь была полна пришедшими на Собор. После службы сказал я проповедь, заимствовав из Филарета Московского – самому некогда было сочинять.

29 июня/11 июля 1896. Суббота.

Праздник Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла.

Литургию совершили соборне: кроме меня, было шесть священников, из коих пять именинники и о. Борис. Я обновил митру – пожертвование полковника В. В. Иванова: великолепная – совсем не к лицу.

До обедни совершено крещение; между другими крестилась невеста подрегента Луки Орита, привезенная им с родины, из Кагосима.

Я и до обедни, и после, вплоть до всенощной, выслушивал священников и катихизаторов.

Во время этого дела был Григорий Александрович де Воллан, секретарь Посольства, передать мне деньги Кати – 700 ен; я не взял, ибо что же с ними делать, коли Катя будет возвращена матери? Отдать родным ее, то есть волку в пасть кинуть кусок мяса, которым он не будет насыщен, а только придаст крови силы своей жадности? Но воля Шпейеров, и никому не говорить о сих 700 ен, как не от Маленды доставшихся Кате, а накопленных ими для нее. Тогда что же с ними делать? Ведь родные матери продадут Катю чрез год-другой на разврат, а еще чрез год-другой она станет гнить, как гниет ее мать ныне в сифилисе, тогда ей на лекарства что ли? Пусть уж они сами распорядятся своими 700 енами, коли не хотели вмешаться за Катю. Убеждал я ныне де Воллана взять на себя это; едва ли и этот сделает что-нибудь.

После всенощной о. Иоанн Оно сказал проповедь, и умную; жаль, что портили ее слишком длинные остановки и потом неестественные вскрикивания. – Исповедались сегодня священники у меня: о. Оно, о. Матфей Кагета и о. Тит.

30 июня/12 июля 1896. Воскресенье.

В соборном служении участвовали восемь священников. После литургии была панихида по 86 наших христиан, умерших от наводнения; предварительно я сказал небольшое поучение о цели попущаемых от Мироправителя таких несчастий: «Аще не покаятеся, вси такожде потонете».

Целый день было приготовление к Собору, далеко не конченное, по многолюдству ныне собравшихся.

1/13 июля 1896. Понедельник.

Первый день соборных заседаний. Заседало 169 служащих Церкви, 28 депутатов от разных Церквей. Прочитаны статистические листы, из коих оказалось, что за год крещено 954 человека, ныне всех православных христиан в Японии 22 867 человек. Служащих Церкви с нынешнего Собора 202 человека. В первый раз число последних выступило за двести. После обеда заседания не было, ибо мне нужно еще выслушать катихизаторов, чем и был занят с одного часу до половины одиннадцатого с перерывом на полчаса для отдыха. Но много еще не выслушанных.

Какой-то иеромонах Викентий из Свияжского монастыря прислал прошение на службу в Миссию. Но слишком крючковато и игриво написано. Не нужно такого.

2/14 июля 1896. Вторник.

Второй день Собора. Прочитали прошения о священниках и наметили Хоккайдо и Циукиу, куда непременно нужно по одному, и Дзёосиу (Такасаки и проч.), и Акита, куда хорошо бы тоже по одному. Предложено священникам избрать людей для священства, так как они хорошо знают всех старших катихизаторов – между тем как я буду продолжать выслушивать катихизаторов. После полудня до десяти вечера я и делал сие; священники, собравшись в полукруглой во втором этаже, думали четыре часа, позвали меня посмотреть результат, глупее нельзя было придумать кандидатов. Я предложил Симона Тоокарийна для Хоккайдо, Андрея Метоки для Циукиу; священники согласились, и завтра сии кандидаты будут представлены Собору.

В двенадцать часов приехали из Посольства два младшие секретаря Распопов и Казаков уведомить, что Посланник наш, Михаил Александрович Хитрово, скончался в Петербурге. Известие получено японским Министерством иностранных дел от их Посланника. Царство Небесное! Добрый был слуга Государства! Я сказал, что во всякое время, когда назначена будет панихида в Посольстве, я отправлюсь отслужить, хоть бы для этого нужно было бросить Собор из двухсот лиц. Он и отсюда уехал больным; дорогой, говорят, еще больше расхворался, и вот конец!

3/15 июля 1896. Среда.

Третий день Собора. Священники пришли сказать, что они находят предложенных мною вчера кандидатов слишком молодыми, а хотят – Фому Маки для Эзо, Игнатия Мукояма для Циукиу. Я согласился, ибо оба действительно достойные люди, – по сорок лет каждому, и служат Церкви: первый – семнадцать лет, второй – тринадцать, – беззазорно.

Когда собрались в Церковь, я и объявил их, спрашивая, не имеет ли кто чего против сего избрания. Не нашлось ни у кого. И потому предложено вставанием изъявить согласие на их избрание, что охотно всеми и сделано. Потом предложено им согласиться на избрание. Оба попросили отсрочки и затем в продолжение дня объявили готовность принять избрание.

Во время заседания еще подано было мне прошение Церкви в Коодзимаци поставить Алексея Савабе священником в помощь его отцу, уже устаревшему. Прошение на этот раз оказалось совсем исправное за подписью всех домов, составляющих приход Церкви Коодзимаци (как удостоверил о. Павел Савабе, когда я спросил его, есть ли печати всех старшин Церкви всех кварталов его прихода? Пересмотревши многочисленные печати, он сказал: «Да, здесь не только старшины – все вообще христиане»). В прошении значилось, что дают в месяц 9 ен содержания избираемому (к 20 ен, которые он доселе получал; я сказал прежде, что это у него не будет отнято). К прошению приложена бумага за печатью Алексея, что он принимает избрание. Все это объявлено Собору, просто к сведению, ибо дело чистой Церкви, и чтобы Собор порадовался, что еще прибавляется возноситель бескровной жертвы в Японии, но вместе сказано, что если кто имеет или узнает что-либо, воспрещающее Алексею Савабе звание иерея, чтобы тут же объявил это. Никто ничего не объявил, и потому поздравлены о. Павел с помощником по священству, Алексей Савабе с честью избрания и депутаты Церкви Коодзимаци с успехом их желания.

Итак, сегодня избрано и утверждено три священника. Слава Богу! Дань весьма успешный. Дай Бог только, чтобы избранные оказались достойными служителями алтаря!

О. Тит Комацу укорен пред всем Собором за то, что не исполняет прежде определенного: жить полгода в Сиракава, отчего эта Церковь, воспитанная долгим пребыванием там о. Павла Савабе, пришла в упадок; строго подтверждено ему, чтобы исполнял.

Из Цуда-гун был прошение, чтобы все Церкви сего округа были поручены священнику в Нагоя (не о. Матфею Кагета, как ныне). Но прошение оказалось интригой, катихизаторы в Удзуми и Накасу – Петр Моцидзуки и в Ханда – Матфей Мацунага объявили пред Собором, что они впервой слышат здесь об этом прошении, что их Церковь вовсе не желает расставаться со своим духовным отцом – о. Матфеем, что это дело одного человека, печать которого значится под прошением, тогда как печати церквей, от имени которых прошение, отсутствуют, что вся интрига катихизатора из Нагоя Петра Сибаяма (слегка Мацунага упомянул это). Прошение оставлено без последствий, даже не почтено пред Собором. То же сделано и с двумя письмами от девяти христиан в совокупности, адресованные Собору из Оосака с инсинуацией против о. Сергия Судзуки и просьбой убрать его из Оосака (ибо не опытен-де), а дать туда о. Павла Морита. Легкое дело – так переставлять священников, точно шашки! Изъявлена пред Собором печаль, что такие легкомысленные документы поступают на Собор. Сделать бы исполнение по ним, какое бы расстройство затронутых Церквей вышло!

Кроме решения дел о священниках, весь день посвящен был чтению прошений Церквей о катихизаторах. Среди сего было много речей, относящихся к сему предмету. По прочтении всего и выслушании речей, уже в шесть часов вечера, поручено было священнослужителям составить распределение проповедников по Церквам, что и будет сделано завтра.

Ученики – большая масса вчера ранним утром, остальные сегодня в то же время – отправлены на каникулы в Тоносава, кроме тех, которые разошлись по домам.

4/16 июля 1896. Четверг.

Целый день был употреблен на распределение катихизаторов. Прежде всего сделано возведение некоторых в высшие степени. В нынешнем году возведено особенно много: 8 из помощников в катихизаторы, 18 из сейто в помощники. Жаль мне их, бедных! Хоть немножко прибавки к их содержанию.

5/17 июля 1896. Пятница.

Последний день Собора. Утром объявлено было распределение, и, после нескольких перемен, утверждено.

Потом предложены были разные доклады, поступившие на Собор. Рассуждения шли целый день. Отличились нелепостью своих речей: кандидат Даниил Кониси, предложивший производить Собор года в четыре-пять раз, а деньги, которые были бы употреблены на дорогу катихизаторам в прочие годы, обратить в наградные (сёорейхоо) отличившимся катихизаторам. И разбили же его, даже молодые катихизаторы, за эту детскую, или лучше – приказчицкую (он из торговых приказчиков) меру! – Диакон Павел Такахаси, поносивший Церковь за ее будто бы упадок и меня… Последнее бы ладно, первое – нехорошо: могло смутить молодых катихизаторов – говорит-де диакон, лицо опытное и отчасти авторитетное; и потому диакон Такахаси вопрошен: в чем он видит упадок Церкви (тогда как хоть бы тут же налицо доказательство ее движения вперед: доселе никогда еще, как ныне, не было двухсот заседающих на Соборе)? Диакон указать признаков упадка Церкви не мог, и потому невольно извинился за пустословие. Отличился блестящею и основательною речью кандидат Пантелеймон Сато, доказывавший, что Церковь в вопросе о содержании должна быть предоставлена естественному росту, лишь бы была одушевлена ревностью Иерусалимской (первоначальной) Церкви: каждая Церковь тогда найдет свойственные ей свои местные средства содержания служащих ей. – К шести часам вечера все речи и прения были закончены, сотворена молитва, сказано напутственное слово, преподано благословение, и Собор закрыт.

Поздно вечером диакон Такахаси приходил извиняться, что так говорил на Соборе.

6/18 июля 1896. Суббота.

Вот что называется трудовой день: с пяти часов утра до десяти с лишком вечера точно в котле кипишь! Таков всегда следующий день после Собора: катихизаторы массою стремятся разлететься; с каждым нужно попрощаться и сказать каждому то, что именно ему следует, и дать каждому, что ему нужно…

Сегодня, между прочим, меня до крайности изумил и немало опечалил факт, показывающий, на каком низком уровне понимание церковных дел, или вообще резонабельности стоят все наши лучшие люди в Церкви. 20 священников и 8 кандидатов богословия делали трехчасовое совещание о преобразовании Семинарии. Сами они взялись за это дело, даже без моего сведения о том. В половине двенадцатого зовут меня в собрание и предлагают сделать преобразование, сейчас решенное ими. Но какое же? Разделить Семинарию на «сейсоку-ква» и «хенсоку-ква»; первую опять подразделить на «фуцуу» и «сенмон»; курс «фуцуу» – пять лет, «сенмон» – три года. Курс «хенсоку», где будет идти все преподавание на японском языке – тоже три года. И ни единый не спросил у почтенного собрания, можно ли строить дом без материала?.. У нас вот ныне едва набралось пятнадцать мальчуганов в Семинарию, – да и те еще все ли приедут? Как это их разделить на три стада? Из этих пятнадцати верно четыре-пять дотащатся до окончания курса, как ныне пять в шестом классе, а если их еще натрое разделить, то будет ли и то? Притом пять лет «сейсоку фуцуу» – это почти то же, что академический курс; но поступят ли к нам кончившие в средних учебных заведениях? До сих пор еще не было такого случая… Точно аэронавты, по воздуху плавающие! И это вот суть Церкви – все священники и наставники с академическим образованием! Никто из последних не пристал к священникам: «Да дайте же учеников»; никто из первых не сказал последним: «Да рассуждайте же основательно о школе, коли вы наставники!» И тут еще пункт: «дать кончающим в Семинарии большее жалованье, отметить их»; когда эти же самые священники жалуются на бесплодность, никуда не годность кончивших Семинарию и прямо сделанных «секденкёося» – Яков Томизава, Моисей Симотомае, Фома Исида и прочие. Просто тут только руками разведешь, видя, какие пешки наши священники и какие болваны наши академисты, а отчасти, может быть, и негодяи; Даниил Кониси-то, по крайней мере, прямо принадлежит к последней категории, с его мерзейшею ложью, будто с наставниками ни о чем не советуются, их мнения не уважают, против чего тут же пункт «отдать все школьное дело совету наставников и их решение считать важным и великим (дзиудайнару)». Об отношении Епископа к Семинарии ни слова, да и какое же отношение, коли он только батрак для них!

7/19 июля 1896. Воскресенье.

До литургии прощание с катихизаторами. За литургией Алексей Савабе рукоположен во диакона. После литургии отслужили панихиду по нашем Посланнике Михаиле Александровиче Хитрово. Все христиане, бывшие за литургией, помолились; между прочим, из Посольства были три секретаря, был еще доктор Кебёр.

До вечера без перерыва прощание с катихизаторами и прием разных гостей.

Если позволяется миссионеру иногда уставать, что сегодня я могу сказать, что устал.

Что страшнее смерча? А отчего он? А от встречи двух ветров. Итак, если дует ветер злобы, подлости, глупости, то не возмущаться и не воздавать навстречу ветра гнева, тогда дрянной ветер разрешится сам собою в ничто; иначе – ломка и гибель, а после – угрызение и терзание. Сохрани меня, Господи, от гнева и дай спокойствие капитана, плывущего по неспокойному морю!

8/20 июля 1896. Понедельник.

Продолжение того же прощания с уходящими катихизаторами и священниками, удовлетворение разных просьб и так далее – целый день и вечер.

Утром чуть не потерял равновесия духа от разговора с этим Сасагава, который, как стад священником Сендая и окрестных Церквей, точно пробкой закупорил Сендай и Церкви: никого в школы к нам от него; а сам же говорит, что он – первый виновник нелепых предложений третьего дня о школьном преобразовании. Ни стыда, ни совести и ни малейшего радения о Церкви! Спокойно, но не без резкости высказал ему все. Затем, так как очень уж мутило, чтобы не сорвать на ком-нибудь сердца, ушел в библиотеку и с полчаса шагал по камням, пока размышлением и молитвенными возгласами не привел душу в спокойное состояние, а на лицо не нагнал улыбку.

О. Иоанн Оно уходил в заштат по болезни. Правда, болен геморроем, но больше ленив: у нас такие служат. Его же сколько ни упрашивал – хоть бы здесь при Соборе состоять и иногда отслужить или сказать проповедь, – не нравится, а нравится жить где-то в провинции без всякого дела. Между тем нужно его содержать с семьей, нельзя же навести нарекание на Церковь, что она оставляет без призора своих немощных служителей. Горе с ними!

9/21 июля 1896. Вторник.

Почти все уже разошлись. Священникам, между прочим, дал по бутылке церковного вина и елея – то и другое по 40 сен – полученных недавно из Афин чрез посредство о. Сергия Страгородского, с тем, чтобы они, посоветовавшись с своими прихожанами, сделали заказы, которые все вместе будут мною препровождены в Афины с просьбою новой высылки.

Срок пребывания в гостинице прибывших на Собор кончился вчерашним днем. Сегодня принесли счет: оказалось за 124 священника и катихизатора: 449 ен 36 сен. Начали прибывать с 5 июля нового стиля.

Три дня уже ветер и дождь, часами очень сильные.

10/22 июля 1896. Среда.

Утром, когда пришел прощаться о. Симеон Мии, много я высказал ему горьких мыслей, волнующих меня по поводу собрания священников и учителей-кандидатов для рассуждения о школьном деле. Весь мозг Церкви – и такой гнилой!

Ужели исполнится злорадное предсказание католических патеров, высказанное ими покойному посланнику Давыдову: «Умрет нынешний начальник Миссии, и Греческая Церковь здесь разрушится»? А, по-видимому, так. Три часа мелется нелепейший вздор, или говорится прямая ложь (которую порол Кониси, будто я стесняю учителей, тогда как совершенно наоборот), и никто – ни единый из заседающих отцов и мудрецов, не нашел, вопреки сему, ни слова здравого смысла, ни тени справедливого суждения! Действительно, умри я сегодня – завтра что последует и по училищам, и по Церкви?… – Голос у меня пересох от горького и долгого разговора; наконец; жаль мне стало о. Симеона, который сначала посмеивался, а потом тоже приуныл от положения Церкви, – и дал я ему все, что он просил: и книг для преподавания русского языка, и облачений, и икон, и бутылки вина и елея.

Бурною погодою испорчены железные дороги на север и на юг, так что сегодня не могли отправиться ни о. Борис Ямамура и прочие, ни о. Симеон Мии и другие.

11/23 июля 1896. Четверг.

Приготовление книги для записей выдачи и рассылки содержания и прочего.

Петру Исикава, редактору «Сейкёо-Симпо», дал мысль, чтобы он к Собору 1900 года написал историю Православной Церкви в Японии. За четыре года может корреспонденциею с Церквами собрать материал. Может даже для того сделать путешествие по Церквам, чтобы на месте лучше все узнать и записать. Теперь еще живы старики – первые христиане – свидетели первых следов благодати Божией, созидающей Церковь. Нужно собрать именно живые факты, знаменательные случаи, чудесные явления, которых немало уже было. Лет чрез десять-пятнадцать, когда первое поколение христиан сойдет в могилу, почти все это будет утрачено, и вместе с тем сколько назидательности будет утрачено!

12/24 июля 1896. Пятница.

Вчера и сегодня – первые настоящие летние дни, жаркие и тихие.

Дела Собора почти все окончены.

Текуса, дочь покойника о. Иоанна Сакаи, настоятельно просится сюда в Женскую школу, чтобы быть полезной преподаванием чего-нибудь, или же приготовиться в диакониссы – проповедницы женщинам; двух малых своих детей, говорит, может оставить на попечение тети, в Хакодате. Сестра её, Матрона Кимура, приходила просить о ней. Я сказал, чтобы Текуса сама написала ко мне.

13/25 июля 1896. Суббота.

Целый день сведение счетов по расходам на нынешний большой Собор и рассылка содержания не бывшим на Соборе. Дорожные священникам и катихизаторам на Собор и обратно: 965 ен 85 сен, что с 462 енами 56 сен на прожитие их здесь составляет: 1428 ен 41 сен – таков расход на большой Собор. Не знаю, найдется ли такая сумма чрез два года, чтобы устроить вновь, как предположено, такой же Собор.

После всенощной подают письмо, конфиденциальное, от о. Матфея Кагета. Пишет, что избранный в священники для Хоккайдо Фома Маки запутан в долги, и неблаговидные. В последнее время он пустился в торговлю и потерпел убытки; чтобы занять, много лгал, злоупотребляя именем о. Матфея и даже моим. Все это рассказал о. Матфею христианин из Фукурои, пришедший, по-видимому, исключительно за тем из Сидзуока. Странно и очень жаль, что отец, Матфей, местный священник, до сих пор ничего этого не знал и поэтому не возразил, когда его выбирали. Из всех двухсот, заседавших на Соборе, также, по-видимому, никто ничего не знал о сем, ибо на троекратное провозглашение избранных (священнослужителями, так как, кроме них, никто не знает всех старших катихизаторов) и вопрос, не может ли кто – открыто, или чрез закрытое письмо – возразить что-либо против избрания, никто и признака не подал, что может, и на предложение затем утвердить избрание чрез «кирицу» все мгновенно встали. Мне Маки говорил, что имеет долг, сделанный на погребение матери; отпросился до посвящения в Фукурои на две недели, чтобы покончить с церковными делами. Ужели он лжец и бесчестен в делах? Завтра утром напишу о. Матфею, чтобы немедленно отправился в Фукурои и тщательно исследовал поведение Маки.

Лишь только я прочитал письмо о. Матфея о Маки, как входит о. Павел Сато, поисповедовавший Игнатия Мукояма, другого избранника в священники, имеющего завтра принять сан диакона.

– Препятствий к посвящению нет? – спрашиваю.

– Нравственных нет. Но семейные дела плохи: отец оставил ему в наследство долг в 500 ен, да ныне мать, довольно беспутная старуха, живущая на родине с своей дочерью-девицею лет тридцати, – все больше и больше залезает в долг, что тоже ляжет на плечи Игнатия. – Тоже неудобно для священника. А кто мог знать? Сам же он объявил вот только на исповеди. Но это не может быть препятствием к посвящению. Сам он – поведения безупречного, жена – воспитанница нашей Женской школы – тоже примерная христианка.

14/26 июля 1896. Воскресенье.

За литургией рукоположены: Алексей Савабе в иерея, Игнатий Мукояма во диакона. ((Служили со мной о. Павел Савабе, о. Павел Сато, о. Павел Морита и прочие. О. Павел Савабе сам водил своего сына вокруг престола, посвящая его на всегдашнее служение Богу. После литургии был чай у меня для священников и церковников, чай японский с кваси для всех христиан Коодзимаци, бывших на служении, и обед японский для оо. Савабе, Морита и прочих.

До литургии было крещение четырех из Асакуса.

День весьма жаркий и утомительный.

15/27 июля 1896. Понедельник.

Целый день занимался в библиотеке по снабжению посылки наших книг в Россию.

Иоанну Иноуе, катихизатору в Мацуяма, ныне переведенному в Тояма, послал денег на свадьбу, которую он должен был отпраздновать в Оосака, – а об нем сегодня телеграмма от Иоанна Като, что болен, при смерти от кровавого поноса. Бедный! Дай Бог ему выздороветь и продолжать служение Церкви – человек он способный.

16/28 июля 1896. Вторник.

Те же занятия в библиотеке – и надолго еще хватит их.

После обеда был Покатилов, директор русского банка в Шанхае. По пути в Корею заехал сюда, чтобы перевенчаться с прибывшею из России невестой.

Был профессор Кёбер; выписывает из России Августина, Жуковского и прочее. Говорил, между прочим, что три года тому назад, когда он прибыл в университет, студенты бредили Спенсером и Дарвином, теперь начинают посмеиваться над ними; тогда нечего и думать было читать им что-либо близкое к христианству, теперь он читал им историю средневековой философии, столь близкую к христианской – об Августине и подобных, и слушали с живым интересом. Думает он дальше читать им философские лекции по нашему Кудрявцеву, приобретенью сочинений которого очень рад и очень ценит их. Большее благо сделает, если хоть несколько разрядит темное облако атеизма, облегающее университет.

17/29 июля 1896. Среда.

Утром был Павел Кагета, на пути из Оказаки на новое место службы и вместе на свою родину – в Яманоме; был вместе с восемью детьми мал мала меньше. Мать их, Сира, с младенцем на руках, разлилась слезами при виде меня о своем первенце Симоне, исключенном ныне из Семинарии за дурное поведение. «А я-то думала, что он выйдет хорошим», – говорит. Кто виноват, что не вышел? Отчасти и сама избаловала, как первенца; разные дурные привычки принес в школу, от которых отчасти здесь исправился. Неправа и школа: не досмотрела. Впрочем, как и досмотреть, когда в отроке еще нежданно-негаданно является наклонность и смелость идти в непотребный дом: ни застенчивости, ни стыдливости, а их школа не может дать, как не может слепому дать зрение.

18/30 июля 1896. Четверг.

Был Акила Хирота, возвращающийся из Уцуномия, где посещал родителей, в Сидзуока, где состоит катихизатором. Его сопровождает мать, едущая на его свадьбу, которая будет 2 августа; берет Акила Марфу, дочь о. Матфея Кагета. Вероятно, будут счастливы; оба выросли на моих глазах и всегда были благонравными. Дал Акиле 10 ен на свадьбу и 3 ены матери; семейство пребедное: безногий отец фонари делает и тем питает семью.

19/31 июля 1896. Пятница.

Вот несчастие-то! Мертвый лежит ныне (восемь часов вечера) в большой катихизаторской комнате, и идет следствие, как он помер. А как? Когда в шесть часть часов ударило ко всенощной, лошади испугались и бросились вперед, а он, неопытный шестнадцатилетний бетто, стоял против самого дышла, держа лошадей, запряженных в коляску; дышлом ударило его в бок и, кроме того, от порыва лошадей мгновенно толкнуло на чугунный фонарный столб у крыльца Собора; мгновенно он и убит: как упал у столба, так и оказался уже мертвым, когда люди подскочили к нему, стали поднимать, лить воду и тому подобное. Перенесен он был в комнату, где теперь лежит; призваны врачи, и один за другим все констатировали смерть: по наружному осмотру дышлом сломало два ребра, которые, войдя в легкие, парализовали их действие. В коляске этой приехала к венцу Анна Афонасьевна, невеста Дмитрия Дмитриевича Покатилова. Я совершил их бракосочетание, начиная с пяти часов, в Соборе, в сослужении диакона Львовского. Когда после этого все в моей комнате расписывались в обыске и прочих документах, пришло время звонить к обычному богослужению, первый удар колокола и возвестил мгновение смерти несчастного юноши. Непостижимы судьбы Твои, Господи, и не без Воли Твоей творится и сие!

20 июля/1 августа 1896. Суббота.

Секретарь Миссии Сергий Нумабе с первым утренним поездом отправился в Фукурои исследовать свойство долгов Фомы Маки, избранного в священники: на погребение ли матери, как он мне говорил, или по торговым предприятиям, как говорят? От меня дано письмо, что он отправлен по церковному делу и чтобы говорили ему все, что знают.

Позже утром призвал Павла Накай и сказал, что дам ему лично от себя 20 ен на поездку в Кёото, куда он желал для каникулярного отдыха, но только не прямо в руки, а как он соберется совсем – 5 ен на дорогу до Кёото, как телеграфирует из Кёото о приезде туда – 10 ен на жизнь там дней двадцать, как захочет вернуться – 5 ен на обратный путь. Так, – чтобы мачеха не отобрала у него деньги, не помешала прогулке; мачеха – жадная, а он слабый. Он очень обрадовался и чрез два-три дня, нужные для приготовления следующего номера «Уранисики», отправится.

За всенощной был православный китаец, молодой человек; молился, стоял, всю службу, до конца даже проповеди. После службы хотел я расспросить его, но он поторопился выйти и уехал.

Целый день собирал и упорядочивал наши журналы: «Сейкёо-Симпо», «Уранисики» и «Синкой», чтобы переплести и отправить вместе с другими книгами в Россию – в Академию наук и прочие.

21 июля/2 августа 1896. Воскресенье.

За литургией Игнатий Мукояма рукоположен в иерея.

Вечером написал в ответ Иоанну Кавамото, ныне живущему с учениками в Тоносава. Все еще плох по педагогии, не знаю – будет ли лучше.

22 июля/3 августа 1896. Понедельник.

Вечером вернулся секретарь Нумабе из Фукурои и Каяма и долго рассказывал про дела Маки; совсем обратился в купца: торговал вразнос часами, продавал и вино, полученное взамен долга, хлопотал о выписке с Хоккайдо рыбного удобрения и прочее. Хорошо хоть то, что больших преступлений не наделал; только немного лгал. Везде христиане выразили довольство, что от них взят такой плохой катихизатор.

23 июля/4 августа 1896. Вторник.

По посланной вчера телеграмме о. Николай Сакураи прибыл после обеда (священник Хоккайдо, гостящий еще в Канаици, родине его и жены, там и живущей с детьми). К четырем часам собраны и все священники Токио: оо. Савабе, Сато, Юкава, Циба, Осозава; и составился совет. Заседали в редакции Синкай. Я изложил дело: «Маки был избран; Собор одобрил избрание, но христиане его ведомства, услышав о сем избрании, пришли в изумление; и один из них явился в Сидзуока к о. Матфею сказать, что Маки на деле – не катихизатор, а купец и притом в долгах. По письму о. Матфея я просил его подробнее исследовать о сем; он сделал это, но по совершенной неспособности к подобного рода делам исследование оказалось неудовлетворительным, он доказал только, что долги есть, но какого рода и свойства, не сказал. Кстати, я просил еще Сергия Нумабе потрудиться съездить исследовать. Господин Нумабе это сделал. К сожалению, он со вчерашнего вечера захворал желудком; едва ли может все рассказать; если не может, то я повторю вкратце, что он мне вчера сообщил». – Послали за Нумабе. Он пришел с очень больным видом. Я просил его в самых коротких чертах изложить, что мне говорил. Нумабе начал, но, как видно, живот его в это время благодушествовал: пустился в такие подробности, которых и вчера не было; тянул до того, – при своей вообще очень скучной методе рассказыванья, – что все наполовину заснули: с четырех часов почти до самых сумерек мой милый господин Нумабе наслаждался своим рассказом. Наконец, видя, что конца не будет, я сказал, что довольно и сказанного, и предложил священникам вопрос: подтверждают ли они свое прежнее избрание? А для ясности дела прочитал из Канонических Правил (Хоогаку) и Книги Правил, относящихся к вопросу места. Все изъявили нежелание, чтобы Маки поставлен был священником, но, однако, и не нашли прямых причин лишить его надежды на священство, а согласились с мнением, первоначально выраженным о. Матфеем в своем письме: оставить Маки ныне катихизатором, а по исправлении его со временем сделать и священником. Я согласился. Призван был Фома Маки и объявлено ему печальное решение: «За то, что он совсем потерял настроение катихизатора и служителя Церкви и сделался по душе и по делам купцом, отменяется избрание его во священники, а оставляется он катихизатором; и если исправится, – возгреет в себе то же усердие, с которым когда-то служил Церкви, то может быть впоследствии и рукоположен». Маки, к счастью, без возражений и смиренно принял это решение. Поэтому обещано было ему, если он желает, посвящение его в будущее воскресенье в стихаря. Между тем стало темнеть. Подали чай, и кончилось не неважное собрание. Перед всеми и в назидание всем, я очень роптал на беззаботность о. Матфея Кагета, который, имея столько лет в своем заведывании Фому Маки, не знал, что он мало-помалу обратился из катихизатора в торговца.

24 июля/5 августа 1896. Среда.

Церковь в Оцу просит оставить там Иоанна Судзуки, который назначен Собором в Такасаки. Весьма кстати. Написано сегодня в Оцу, что Судзуки там оставляется; в Такасаки же извещено, что там будет катихизатором Фома Маки.

Был в Иокохаме, чтобы разменять вчера полученный чек на церковные деньги: 16 347 рублей из Казны на второе полугодие, полученные чеком на 2603 фунта стерлингов 6 пенсов дали 23 302 доллара 26 центов. Из них десять тысяч положил на 6% в Банк Мицуи на год.

25 июля/6 августа 1896. Четверг.

Петр Ока из Окаяма, прошедший огнь, и воды, и медные трубы, бывший богатым, теперь нищий, сначала чрез о. Симеона Мии, теперь чрез о. Сергия Судзуки просит, не отстает, принять его в Катихизаторскую школу. И вот какие люди ныне метят в проповедники! Нищие, никуда не годные, все переиспытавшие и ни к чему не приспособившиеся. Написал сегодня о. Сергию то же, что прежде сказал о. Симеону: пусть поучится у последнего несколько месяцев: если окажется годным, будем принят потом в Катихизаторскую школу; если есть нечего, я буду давать на пищу 3 ены частно. Такое рьяное движение этого утилитарного народа к одним только утилитарным занятиям, что идеальных стремлений ныне и признаков! И это не у нас только: все миссионеры жалуются на это. Если бы не бедность у некоторых и не даровое воспитание у нас, ни одного бы ученика не было у нас в школах.

26 июля/7 августа 1896. Пятница.

Янки – народ умный, янки – народ практический, янки в тысячу раз скорей сам обведет, чем его обведут. Такова всесветная репутация янки. И однако же японцы оказались умней янки, практичней янки; превосходно оставили с носом самих янки. Это в деле «Доосися», в Кёото, благочестивые американские конгрегационалисты и частные люди – богачи – и ихнее миссионерское общество миллионных расходов не пожалели, чтобы основать на купленном большом участке земли великолепные христианские учреждения: христианский университет, училище для образования сестер милосердия (nurses), госпиталь. Выстроены великолепные здания в роскошном американском стиле – для всех потребностей учащегося и учащего мирка. Девять домов построено только для квартир профессоров. Начальствующие и учащие, за исключением Нисима – главного механика всей махинации, были сначала исключительно одни американские миссионеры. Потом мало-помалу стали входить между ними вновь образовавшиеся японцы. В конце концов под разными предлогами японцам удалось вытеснить из состава начальствующих всех до единого американцев, и «Trustees of the Doshisha Corporation» стали все японцы с president’oм Kozaki во главе. (Нисима года три тому назад помер). Профессорами между тем состояли американцы. Когда вся власть очутилась в руках японцев, тогда они сбросили маску. Американцы щедро жертвовали и деньгами, и миссионерским трудом, разумеется, с определенною целью – распространения христианской веры в стране путем школы – такова особенно метода конгрегационалистов. Японцы же ныне обратили университет в общеобразовательное заведение, и в нем японские профессора стали открыто учить, что Христос не более, как учитель добродетели и такой же человек, как Конфуций и другие моралисты. Это возмутило американских миссионеров, и они стали жаловаться своему Миссионерскому обществу. Оттуда в прошлом году прислали «Deputation» для исследования дела. Последняя нашла правоверие Доосися очень сомнительным, но на многом не стала настаивать, а предложила начальствующим (trustees) подписаться только под следующими четырьмя пунктами веры: 1) что Бог есть Личное существо, 2) что Христос есть Бог, 3) что душа бессмертна и 4) что Библия – боговдохновенна. «Trustees» отклонила и это предложение, как узкость, которою они не хотят стеснять ни себя, ни свой университет, который они прямо и без всяких ограничений объявили не имеющим в виду никаких христианских целей, кроме того, что нравственность-де преподается в нем христианская. Что касается до всех великолепных и многочисленных построек Доосися, то так как все они вместе с землею значатся на имя японцев, по недозволенности иностранцам иметь недвижимость вне открытых портов, то американские радетели, миллионы издержавшие на здания, очутились без крова: «trustees» прямо объявили себя полными и бесспорными владетелями и распорядителями всей «property» Доосися. Американцы пробовали было возразить: «Пред Законом – ваша собственность, но морально – это собственность Американского миссионерского общества (American Board)». Но «trustees» закидали их и на этом: и воля жертвователей, мол, такова (поди – поверяй теперь волю всех жертвователей!), и намерения, и планы основателя таковы (а Нисима – на том свете). Впрочем, о своей благодарности американским благотворителям они толкуют много и рельефно выставляют ее на вид. В чем же эта благодарность?

1. Они будут позволять жить без взимания платы учителям, которые присланы будут Миссионерским обществом для службы в Университете все время, пока они будут состоять на этой службе, жить в домах, что построены для учителей. Такая чудовищная бессовестность, что после, пожалуй, не поверишь! Итак, вот слова письма of trustees to the honorable members of the American Board of Commissioners [?] for Foreign Missions (Japan Daily Mail, August 6, 1896): «You shall be assured that we will grant free use of these houses to all foreign teachers sent over by the American Board, so long as they are in the employ of our institution».

2. Если окажутся свободными некоторые учительские дома, то они «некоторые из них» (Japan Daily Mail, August 6, 1896) «на некоторое время» могут одолжать и миссионерам, если только не будут чувствовать финансового стеснения. Тут столько ограничений и такая казуистика в подлиннике, что благодетелям прямо и советуется не думать о даровом помещении в домах, выстроенных ими. – Итак, вот как провели японцы американцев! Но только не поторопились ли японцы? Лишившись американской поддержки, устоит ли их Доосися?

27 июля/8 августа 1896. Суббота.

О. Симеону Мии я говорил, чтобы он тихонько, не возбуждая толков, чтобы не возбудить препятствий, присматривался к продажным местам в Кёото и, выбрав подходящее для постройки храма, известил меня о цене, чтобы купить, если доступно будет. Ныне он извещает об одном таком месте с хорошим японским домом и свободным местом, ныне под садом, – для постройки храма. Цена около 5000 ен. Место в лучшей части города, недалеко от Дворца, в центре столицы. Я тотчас же ответил вопросом о настоящей, крепкой цене. Быть может, Господь устроит дело.

Христиане Такасаки крайне недовольны тем, что не прислали к ним назначенным Собором Иоанна Судзуки, а дают Фому Маки; прислали прошение о Судзуки, потом прибыл уполномоченный от них – просить того же Судзуки. Не знают они сего господина. Он – везде хорош на первое время; по потом опускается и впадает в крайний пессимизм, а вследствие того ровно ничего не делает. О христианах Оцу он мне пред Собором до того дурно отзывался, что больше оплевать людей нельзя: «Не хочу-де опять в Оцу, потому там христиане – самый дрянной народ, такой дрянной, что язычники стыдятся присоединиться к обществу такого злокачественного осадка, оттого нет никакой надежды там на успех проповеди». Ну можно ли более оградить людей? И все – ложь, не сознаваемая самим лжецом и составляющая блевотину его мерзкой прирожденной болезни – крайнего пессимизма. Такого-то человека послать в Такасаки – довольно большую и благоустроенную Церковь! Я рад был, что христиане Оцу, не зная, конечно, как он честит их, пожелали его оставить у себя, и он – по непостоянству – пожелал остаться. Фома Маки, конечно, в сто раз достойнее этого пессимиста, хоть и позорился несколько. – Утром сегодня послал я о. Игнатия Мукояма, бывшего катихизатора Такасаки, тоже радовавшегося, что не Судзкуки, а Маки займет его место в Такасаки, убедить братий принять с любовью Маки. Уполномоченный, разъехавшийся с ним, по прибытии сюда и кратком объяснении ему дела, обращен немедленно домой, где о. Игнатий будет иметь разговор со всеми христианами завтра после воскресной службы.

28 июля/9 августа 1896. Воскресенье.

Во время проповеди, на литургии, вошел в алтарь старец в сопровождении молодого человека; оказалось: генерал-лейтенант Александр Александрович Колокольцев, член Адмиралтейского Совета, едущий во Владивосток на ревизию; при нем его сын, по имени тоже Александр Александрович. Нехорош этот русский обычай светских – в алтарь без всякой причины. Здесь этого еще нет, и я не знал, что делать с генералом, а чтобы не завести балагурства, отступал к Престолу и стоял перед ним все время проповеди, хотя для усталости хотелось бы посидеть. Давая крест целовать, я пригласил генерала к себе и потом очень приятно провел время с ним почти до трех часов; он с сыном у меня завтракал, потом все вместе смотрели солнечное затмение, бывшее сегодня с тридцати девяти минут первого часа, когда луна коснулась солнечного диска, до тридцати семи минут третьего часа, когда солнечный диск совсем очистился. Сын генерала накоптил стекло свечою, и мы с полукруглого балкона очень удобно наблюдали затмение. До завтрака я показывал генералу с сыном Токио с колокольни, Женскую школу и в ней образ Спасителя, которым Высокопреосвященный Филарет, Митрополит Московский, благословил Адмирала Путятина, когда он в 1853 году отправлялся заключать трактат с Япониею. Генерал Колокольцев был тогда в эскадре Путятина мичманом. Ему поручена была постройка шхуны Хеда, причем у него работали семьдесят японских плотников. Все это ныне генерал Колокольцев с увлечением вспоминает и смотрит на Японию совсем в розовые очки, как будто ему сорок три года с плеч долой. Какое удовольствие встретиться и поговорить с таким человеком! Ключом закипают воспоминания о давних годах и уже отошедших лицах, как ныне о графе Путятине, Ольге Евфимовне, Гошкевиче, капитанах Шкоте, Болдине и прочих. Около трех часов генерал и сын в сопровождении Андрея Имада отправились осматривать Уено и Асакуса.

29 июля/10 августа 1896. Понедельник.

Целый день занимался надписываньем книг, отправляемых в Россию.

После обеда был епископальный миссионер Armine King с юным другим миссионером. Просил выписать три экземпляра Священных картин – таких же, что я когда-то подарил бишопу Corty в Корее; картины для Reverend Trollope в Чемульпо. Я обещал сделать это. Спрашивал Кинг еще, какая у нас формула слов при крещении. Я подарил ему наш требник, указав сию формулу; подарил и его другу, миссионеру в Оосака. Говорили, что будут ждать отпечатания нашего перевода Нового Завета, чтобы пользоваться им; нынешний перевод (Hepburn’a) находят несовершенным. Главное, чем недовольны: перевод по-японски разными словами одних и тех же терминов подлинника. Предостережение нам.

30 июля/11 августа 1896. Вторник.

Утром прибыл из Такасаки о. Игнатий Мукояма с известием, что там охотно принимают Фому Маки, по рекомендации моей и о. Игнатия. Впрочем, тамошние христиане и сами знают Маки, бывшего некогда катихизатором в Аннака; но думали, что теперь назначается к ним не он, а его однофамилец, неизвестный им, ибо о прежнем Фоме Маки они уже известились, что он избран во священника.

С сегодняшней почтой получен, между прочим, Указ Святейшего Синода, о том, что о. Сергию Глебову, по моему представлению, дана камилавка. Ну и ладно!

31 июля/12 августа 1896. Среда.

Есть катихизаторы, от которых не знаешь, как отделаться. Таков Сергий Кувабара; не без способностей, но бывший бонза; кажется, не имеет никакой веры; однако ж и не настолько заявивший себя противными церковной службе качествами, чтобы прямо прогнать его. О. Матфей Кагета, у которого он служил, находит его совсем ни к чему не годным, – но по лености только; а, быть может, в Эдзири и Какегава и прилежный бы ничего не сделал! Говорил еще о. Матфей, что он любит занимать деньги, но явно дурных поступков о нем не свидетельствует. Назначен он был ныне в Оцу; там его не пожелали, а удержали прежнего – Судзуки. Отправляю его в Сендай к о. Петру Сасагава, но с предписанием, чтобы он был именно в Сендае, под прямым надзором самого о. Петра.

Ныне кончается ровно шестьдесят лет моей жизни. Так! А грехов тьма!

1/13 августа 1896. Четверг.

О. Мии, из Кёото, извещает, что еще можно купить место, приторгованное им, и которое мы было упустили. Я тотчас же телеграммой ответил, чтобы покупал. Место 476 цубо с отличным японским домом, в весьма удобной для постройки Церкви местности, недалеко от Дворца, стоит 5000 ен. Совсем недорого, по существующим и постепенно возвышающимся в Кёото ценам.

2/14 августа 1896. Пятница.

О. Сергий Судзуки так настоятельно просит принять Петра Ока в Катихизаторскую школу и такие убедительные доводы приводит, что нельзя не принять. Он-де, когда сидел в тюрьме, стал читать Священное Писание и проникся духом благочестия до того, что не хочет больше никакой службы, кроме службы Церкви. Даниил Кониси отговаривал его – мало-де содержание катихизатору (убил бобра я, воспитав сего мужа в Академии на службу Церкви!), не послушался; в деревне хотят выбрать его старостой за его хорошее поведение (после тюрьмы), – отказывается и рвется только в Катихизаторскую школу. Жена от него ушла, когда его посадили в тюрьму и вышла за другого; было у него две дочери – одну жена взяла с собой, старшую оставила ему, и он ее выдал за катихизатора Фому Такеока; так что ныне он – Петр Ока – совсем одинок и свободен для службы Церкви, – Нечего делать; известил я о. Сергия, чтобы присылал Ока сюда к сентябрю.

3/15 августа 1896. Суббота.

Ночью сегодня сколько ни просыпался, все думал о лености и нерадении о. Николая Сакураи, вот уже месяц живущего себе дома, у жены, в Канаици, и не думающего отправляться на место службы в Хоккайдо. Прошлый раз наказывал ему поспешить – к стене горох! А между тем, по вчерашнему известию, в Саппоро уже прибыл Моисей Симотомае, дрянной катихизатор, могущий там напортить. «Уж не ушел ли о. Сакураи прямо на место службы, не заходя сюда?» – Думалось мне ночью. Куда! По выходе с обедни Нумабе встречает известием, что о. Сакураи пришел. Собравши всевозможное хладнокровие, я объявил о. Сакураю, что «по 5 ен вычитаю у него из жалованья за девятый и десятый месяцы в наказание за его леность. В прошлом году я тотчас послушал его, когда он стал просить прибавки жалованья, и прибавил по 5 ен в месяц; хотел ныне совсем отнять это, но молитва в Церкви навеяла мягкость, и вычитаю только за два месяца; пусть это послужит ему навсегда уроком, что нельзя бросать вверенное ему стадо Божие; все священники уже на своих местах; один он только, младший из них, вот до сих пор ленится, забыв свой дом…»

О. Симеон пишет, что дом, который он нашел к покупке в Кёото, оказывается дрянным, требующим 500 ен ремонта, – что фактор требует платы. Отвечено, чтобы покупал место, если действительно очень хорошо для постройки храма, не заботясь много о доме, – чтобы дал процент фактору.

4/16 августа 1896. Воскресенье.

Утром явился Василий Хираи, бывший девять лет старшим учителем в Хакодатской Миссийской школе и вместе катихизатором в Хакодате, ныне направляющийся на новое место службы катихизатором в Сеноо.

Говорит, что школа наша (сёогакко) в Хакодате постепенно сокращается; ныне уже сорок пять учащихся, мальчиков и девочек, только; но это не потому, чтобы наша школа была плоха, а потому, что число школ в Хакодате, и правительственных, и частных, возросло очень. Особенность нашей школы та, что в ней преподается христианское вероучение. Была надежда, что из ней будут выходить ученики для Семинарии. Не оправдалась. Почти ни единого, или же совсем дрянь, вроде братьев Комага ине. И ныне в школе – отчасти христиане, большинство язычники; но язычники ученики, по словам Хироя, никогда не обращаются в христианство, ибо родители – язычники; значит, преподавание для них Закона Божия пропадает бесследно. Вероятно, скоро школа эта умрет собственной смертию. Не заканчивается ныне потому, что тамошние два учителя – в то же время и катихизаторы; учитель же пения, тоже учащий, необходим для Церкви и без школы. Кроме жалованья сим трем, больше расхода на школу не будет, исключая ремонт. Школа же шитья, где преподает Анна Танабе шитье, а о. Петр Закон Божий, не падает, а возрастает, и из нее делаются христианки. Учащиеся – взрослые девицы, или молодые женщины; дорожат нашею школою потому, что здесь нравственность соблюдается; иные, переставшие было, опять возвращаются, как в надежное убежище доброй нравственности, чего нельзя сказать про городские школы. И пусть эта школа существует. Ныне в ней двадцать девять учениц.

5/17 августа. 1896. Понедельник.

Целый день занят был все тем же подписыванием книг, готовимых к рассылке в семь мест в Россию; порядочный же этот труд; нынешние каникулы почти тем и заняты.

Протестантские миссионеры летние жары проводят в Каруйзава; это у них обратилось уже в обычай. Наезжают туда даже из Китая на это время. Аглицкие бишопы с ними же; участвуют во всех конференциях и ораторствуют вперемежку с баптистами, методистами и прочими. Вот этак лучше. Прежде Bickersheth лип к нам, даже свое облачение в один Рождественский праздник принес и толпу англичан навел – думал, я его поставлю вместе у Престола служить обедню… С теми-то вот intercommunion будет для него много сподручней.

6/18 августа. 1896. Вторник.

Преображение Господне.

За литургией городских христиан почти никого. Если бы язычников не набралось, то Церковь – почти пуста. И так во все двунадесятые, если не случается в Воскресенье. Не знаю, что и делать! Сколько ни поучай – «умано мими-ни казе». Это очень умаляет радостность великих праздников. К тому же сегодня проповедник не явился, и проповеди не было; Даниил Кониси должен был говорить, но собственно не его очередь, а Исигаме, вместо которого он взялся приготовить; вследствие этого, вероятно, и забыл. Во всяком случае, беспорядок важный: мне не помнится еще большого праздника, когда бы не было за обедней проповеди. Еще огорчение: до обедни крещен один юноша, наученный Исаиею Мидзусимом, но когда за обедней настало время приобщить его, стали искать его по Собору и нигде не нашли. Сделал после обедни надлежащие выговоры всем, кому должно. Но что толку?

7/19 августа. 1896. Среда.

За ранней обедней посмотрел, научился ли Игнатий Мукояма совершать проскомидию и всю литургию. Научился. И потому сегодня назначено ему отправляться на место службы в Циукоку. Снабжен для сего всеми богослужебными принадлежностями.

Пред вечером был Н. И. Янжул, полковник Генерального штаба, приехавший военным агентом в Японию. Привез карточку с надписью Н. В. Благоразумова, товарища по Академии, московского протоиерея.

В сегодняшнем номере «The Japan Daily Mail» в критике текущей японской литературы прописана немалая похвала нашему журналу Женской школы «Уранисики», что в нем «под скромным названием много драгоценного», «хорошо отвечает нуждам воспитанных и образованных (refined) христианок», «орган за европеизм, но в хорошем смысле слова и издается с замечательною литературною способностью"… – Что ж, это должно быть приятно нашим девицам-писательницам и их редактору Павлу Накаи.

8/20 августа 1896. Четверг.

Две тысячи триста ен сегодня разослано содержания служащим Церкви за девятый месяцы – и это еще половина того, что нужно разослать. А служащие эти просто в отчаяние приводят своею негодностию! Вчера говорил новонаученному иерею Игнатию Мукояма, чтобы он немедленно отправился в Такасаки, сдал Церковь Фоме Маки, взял семейство и спешил к месту своей новой службы, где его с терпением ожидают. Пожелал он отслужить литургию в Такасаки. Я весьма одобрил и тотчас велел завернуть для него лучшее облачение, сам принес к нему ящик с утварью, велел дать церковного вина, а «просфоры-де теперь не готовы, в пятницу утром будут готовы, и их привезет Фома Маки, который пусть для этого надень останется здесь», – Сегодня, перед вечером, случайно проходя по коридору во втором этаже, наткнулся на о. Мукояма, о котором думал, что он теперь уже в Такасаки, но который только что собирался туда. Я зашел в его комнату, благословил на дорогу: «Спешите же», – промолвил, – «а просфоры завтра привезет вам Фома Маки». Маки тут же и молвит:

– Я поеду на следующей неделе.

– Как так? Что же вы будете делать здесь неделю и что будет делать о. Игнатий в Такасаки? – возражаю.

– У меня есть дела с христианами, – отвечает о. Игнатий.

– У вас дел не может и не должно быть других, как познакомить вашего преемника с христианами и передать ему дела Церкви; трех-четырех дней для этого совершенно достаточно; затем два-три на сборы, и вы должны быть на следующей неделе здесь, на пути в вашу Церковь. Думал я, что вы горите желанием поскорей быть на месте вашего нового служения, а вы, наоборот, – только оттягиваете. Что же до Фомы Маки, то жил он почти месяц здесь, без малейшего дела, и не в тягость это ему, а в сладость! Он вот что: если Маки завтра не отправится в Такасаки с просфорами, то отсюда он будет изгнан (ибо комнаты уже нужно готовить для учеников, – каникулам скоро конец); если вы, о. Игнатий, на следующей неделе не будете здесь с семьей на пути в Циукоку, то с вами будет поступлено, как заслуживает того ваша леность. (В уме порешил я наказать его вычетом из обещанного ему 25 ен жалованья, ен 5 в два месяца).

Маки промямлил, что завтра отправится, о. Игнатий уехал. Посмотрим, что будет. Фоме Маки, во всяком случае, священником не быть, хотя бы он исправился от своего торгашества; прогнил он леностью насквозь.

Прошедшею ночью скоропостижно помер старик-слуга в редакции «Сейкёо-Симпо». Утром сегодня нашли его мертвым, ибо там теперь он один и жил, – Исаак Кимура с семьей где-то в деревне.

9/21 августа. 1896. Пятница.

Занимался целый день в библиотеке.

Фома Маки отправился в Такасаки.

Сделал выбор татами для домов Семинарии, почти самый лучший сорт, в тринадцать прошвов, в роккван роппягу монме, цена 1 ена 40 сен за ура, без осмотра.

10/22 августа 1896. Суббота.

Эти каникулы много напоминают каникулы 1885 года. Тогда меня мучил письмами из Тоносава о. Владимир, ныне немало мучает письмами оттуда Иван Кавамото. Мизерною личностью оказывается. Вдребезги разбиваются все мои надежды на помощников, как русских, так и японских! Что ж, коли Господу не угодно послать сюда добрых делателей, то пусть и будет Его Воля!

11/23 августа 1896. Воскресенье.

Илья Яманоуци вернулся с Хацидзёосима, чтобы отправиться на новое место службы, в Карацу. Итак, ничего не вышло у нас с предприятием водворить христианство на сем острове. Имели там год дарового школьного учителя, оплачиваемого Миссиею, и сей учитель был настолько робок, или неопытен, что даже о «Единстве Божием» не говорил там (как свидетельствует о. Павел Сато); спасибо, что хоть не развратился там; быть может, дальше окажется хорошим катихизатором, став в Церкви, и поблизости священника.

Был христианин Яков из Фукуи, изобретатель мыла для мытья шелковых материй; принес в подарок кусок сего мыла, который я отдал в Собор для нашей ризницы. Главный же элемент в составе мыла – масло из ватного семени, отчего мыло дешевле Марсельского, из оливкового масла – элемента дорогого; мыло Якова и уступает в деле (коокос) только этому мылу. Другие составные части он держит в секрете.

12/24 августа 1896. Понедельник.

Старуха Анна Кванно приносила письмо к ней Стефана Кондо, катихизатора: жалуется он, что дочь его, ныне гостящая у него на каникулах, неблагочестива, капризна, не очень почтительна, что он поэтому не отпустит ее больше сюда в школу. Дочь его, Сара, совсем маленькой поступила сюда в школу лет шесть тому назад; у нас ли, в Женской школе не дисциплина, не добрый уход за ученицами, не добрый пример им! И вот – результат! Значит, врожденные дурные свойства почти невозможно переделать. Девочка умная, учится без всякого затруднения и почти первая в своем классе по всем предметам, но в то же время не любящая молиться, составляющая заговоры, хитрая и лукавая, прозванная товарками «Онна-киёмори», что составляет весьма дурную репутацию характера. Недостатки ее всячески старались исправить. Анна несколько раз брала с нее письменное обязательство, что она будет вести себя хорошо. И ни к чему! Хорошо, что ныне отец берет ее; быть может, при строгости родителей несколько исправится, а в школе от нее вред и другим.

И тут же пример совсем другого свойства. Римма Като, восемнадцатилетняя учительница нашей школы, приходила с Анной Кванно взять благословение на вступление в брак с переводчиком религиозных книг Павлом Есида. Она тоже с малых лет воспитанница Женской школы; но очень благочестивая, любящая молиться у себя частно после общей молитвы, кроткая, правдивая, всеми любимая, желающая непременно продолжать служенье Церкви в своем звании учительницы и по вступлении в брак.

Та и другая, воспитанные при одинаковых условиях, оказываются совсем противоположными. Как судить о сем?.. Но праведен суд Твой, Господи!

13/25 августа 1896. Вторник.

Разослано остальное содержание за девятый и десятый месяцы, исключая тех, которые еще не известили о себе, что прибыли после Собора на места службы; таковых человек пятнадцать; из них половина, вероятно, не дали известия по забывчивости и небрежности, а половина действительно еще гуляет Бог весть где и о службе забыла думать. Неполезная сторона Собора та, что много времени теряется для проповеди: у половины проповедников никак не меньше месяца, у остальной, менее добросовестной половины – полтора или целых два месяца.

14/26 августа 1896. Среда.

Ученики, проводившие время каникул в Тоносава, вернулись с Иоанном Кавамото во главе. – Ремонт школьных комнат сегодня совсем кончен.

Северный ветер и дождь вчера и сегодня.

За всенощной зажигали паникадило, потому что можно и нужно было затворить южные двери (иначе ветер или тяга воздуха свечи тушит).

15/27 августа 1896. Четверг.

Успение Пресвятой Богородицы.

Скучно как-то проводится этот праздник. Школы еще не собрались, христиан в Церкви мало, нерадостно Богослужение в полупустом Соборе. А затем обычная суета деловая целый день.

Был Стефан Касай, дядя катихизатора Моисея; привел невесту Моисея в Женскую школу; человек разумный и к вере усердный; тоже находит, что Моисею еще рано стать катихизатором на месте владений его рода, в Хигата; «Когда будет сорок лет, тогда – в Хигата», – говорит; это уже слишком долго; достигши тридцати лет и будучи в то время уже семейным, «может стать в Хигата». – Был Кёбер, профессор; приносил книги и взял новые, – все глубоко религиозные; взял также «Историю Церкви до разделения Церкви» на японском для какого-то студента, который просил.

Был сию минуту Пимен, сынишка катихизатора Василия Усуи, вчера пришедший в Семинарию, но едва ли еще годный для нее: всего тринадцать лет и ростом совсем малыш; представил две просьбы: 1) купить ему шапку, 2) послать его в Академию. Первое исполнено будет завтра, второе отложено в долгий ящик.

16/28 августа 1896. Пятница.

Собираются ученики; к приему в Семинарию набралось уже мальчиков двадцать, в Катихизаторскую школу – почти никого. Я занимался надписыванием наших журналов, отправляемых в Россию.

17/29 августа 1896. Суббота.

Емильян Хигуци из Кобе пишет, что полковник Германн расхворался так, что за жизнь его опасаются, в последнем градусе чахотки; «так бедному Хигуци пришлось вместо удовольствия осмотреть Кёото, показывая его полковнику, обратиться в сиделку и „Hotel’ного гарсона”», – как он пишет, так как полковник никого видеть не хочет, кроме его. И охота же таким полумертвецам ехать осматривать диковины в чужеземщине! Впрочем, все чахоточные не сознают своей опасности.

Учеников и учениц все прибавляется. Филипп Узава из своей школы привел одного в Семинарию, другого в Катихизаторскую школу. Я ему говорил, между прочим, чтобы он позаботился о постройке храма в своей местности; на восемь селений вокруг себя он распространил христианство; пора подумать об этом, а потом прилично ему сделаться пастырем приобретенных им для Христиан душ; вероятно, христиане захотят его иметь своим священником, если предложить им.

18/30 августа 1896. Воскресенье.

Почти весь день дождь, особенно сильный рубил, когда звонили к обедне, в девять часов, и когда собирались в Собор к венчанию Павла Иосида – переводчика религиозных книг, и Риммы Като – учительницы нашей Женской школы, в четыре часа; оттого к обедне, кроме учащихся, почти никого не было, только язычников набралось порядочно, но к свадьбе, тем не менее, собралось далеко в большем количестве, чем утром. Так-то свадьба везде и всегда возбуждает любопытство: радостное всегда влечет к себе взоры!

Из собирающихся ныне к приему в Семинарию об одном, Иокояма, восемнадцати лет, напечатано в хакодатской газете, что «чувство патриотизма заставило его оставить службу на почте и идти учиться русскому языку, чтобы служить Отечеству во время войны Японии с известным государством (Россиею)», и восхваляется за сие юноша, но спохватился он здесь, что в Семинарию могут не принять его с сим похвальным намерением и зарекся, что «вовсе не то, а служение Церкви он имеет целью», – и негодует на газету, конечно, наружно, даже опровержение грозится послать. Ладно! Пусть будет так, как он заверяет, – Другой юноша явился с письмом от катихизатора Александра Оота, весьма плохого, что «он желает всего себя посвятить на службу Церкви», потому-де и посылается; но на запрос «кончёо» – правда ли это, он ответил, что и понятия не имеет о службе Церкви, а желает просто научиться по-русски для своих видов, оттого и просится в школу. Сему отвечено, что есть другие школы для научения русскому языку, туда и пусть идет, – здесь же церковная школа. Юноша сей язычник и из языческого семейства; первый – христианин.

19/31 августа. 1896. Понедельник.

Для поступающих в Семинарию и Катихизаторскую школу произведены были экзамены. Я не мог быть на них, ибо сегодня день расчетный, чрез каждые десять минут приходящие. А тут еще о. Игнатий Мукояма, третьего дня прибывший со всею семьею из Такасаки, на пути в Окаяма, сегодня отправлялся в дальний путь и нужно было снабжать его всем нужным.

Утомил почти двухчасовым своим разговором Савва Хорие; речь вел об Овата, который так же сердит, как он, и не хочет ему подчиняться; о Китагава Алексее – долгах его и жене, наклонной к сумасшествию, в котором она прибывает раза три в месяц. Господи Ты мой Боже! Какая дрянь на службе Церкви! И приходится ими обходиться, ибо лучших нет. Вот еще сокровище: Павел Окамото, чтец и певец, – тихий, скромный, смиренный, каким я его до сих пор принимал, а оказывается правда русской пословицы: «в тихом омуте черти водятся». Денег и платья не крал, но вещи у товарищей, нравящиеся ему, присваивает путем воровским, а что всего хуже: если кто не нравится ему, тому старается вредить, портя его собственность – ломая, коверкая, разбивая, забрасывая. Вчера вечером пришел Александр Мурокоси, имевший сегодня отправиться в Неморо, и жаловался, что смычок от его скрипки пропал: «Вероятно-де Окамото забросил». Сегодня Иван Накасима принес скрипку без струн: «Вероятно-де, Окамото стащил, навязав только одну с узлом, которой прежде на скрипке не было». – Какая-то чудовищная, дьявольская черта! А я до сего времени ничего этого не знал и не далее, как вчера же, пригласил его перейти в комнату около меня, чтобы в его, более обширной, комнате поместить учеников. И теперь-то едва добился от Мурокоси и Накасима, кого они подозревают; но потом, когда прорвала их откровенность, целый потоп дьявольщины (или умоповреждения?)!

20 августа/1 сентября 1896. Вторник.

Учителя составили расписание уроков на следующую треть. Ученики распределены по комнатам: в первый класс Семинарии поступило 23, в первый класс Катихизаторского училища – 6.

Мы с Павлом Накай начали наше дело – продолжение перевода Священного Писания, со Второго Послания к Коринфянам. Утром с половины восьмого часа до двенадцати, вечером с шести до девяти часов.

После полудня прочитал с Давидом Фудзисава писем тридцать, пришедших за последние три-четыре дня. Ничего интересного. Стефан Камой оказывается плохим и слабым, хотя окончил Семинарию одним из первых; в Бакан начать сам же предложил, и ныне письмо в сажень – такое дрязгливое, что я велел ему оставить Бакан (не по нем начинать и предпринимать, – «бака» он для сего). – Петр Такемото опять поступил в военную службу – это сподручней ему, чем воевать с духовными врагами, к чему совсем не способен (а сколько издержано на него!).

21 августа/2 сентября 1896. Среда.

С восьми часов был молебен пред началом учения. В конце я сказал поучение, чтобы были искренни (как дети, упоминаемые в Евангелии) и верны цели, с которой собрались сюда; а для сего, чтобы ценили свое назначение: важность христианской веры для государства – без нее государство и сильное падет от гордости, богатое падет от роскоши; еще выше – важность для Царства Небесного; как в молитве – все украшены образом Божиим, но кто в Японии знает это? А если кто и догадывается, то как войти в Царство Божие без Христа, который есть «путь, истина и жизнь"…

Из Церкви ученики собрались в классной во втором этаже, и прочитаны были результаты приемных экзаменов. Я сказал наставление – исполнять правила, чрез что воспитывать волю и силу ее, не курить табаку, в котором яд, и прочее.

С половины десятого часа мы с Накаем стали было переводить, но пришли из Женской школы с расписаньем, и разговорами, и просьбами о выдаче книг из библиотеки; до полудня время и пошло на это. После полудня – секретарь с месячными расписками служащих для внесения их в счетную книгу, отправка ответов по вчерашним письмам и прочее.

Вечером – «Симбокквай», братское собрание мужских школ, и «сестринское» женской. Дано было утром на сие, по просьбам представителей, по четыре ены туда и сюда. С семи часов здесь, в нижней классной, речи (энцезцу) гремели до девяти, угощение было на славу. В Женской школе, вероятно, было то же. Я на пять минут зашел к ученикам по их приглашению; прочее время употреблено было на перевод с Накай’ем.

22 августа/3 сентября 1896. Четверг.

Во всех школах начаты уроки. В три часа были: Анезаки, только что кончивший курс по философии в здешнем университете, и Арёси, кончивший там же юридические науки. Первый изучает Сравнительное Богословие, то есть сравнивает христианство с буддизмом и прочее. Мысль его – из христианства и буддизма создать что-то новое, восполнив одно другим. Я разъяснял ему нелепость сего предприятия, несравнимость ни в каком случае истинность Божией веры с человеческим измышлением. Товарищ его оказался протестантом, но неудовлетворенным своим верованием. Поговорил с ними, особенно с Анезаки, до пяти часов и дал книги: Сравнительное Богословие и Догматику Макария законоведу, Апологетику Рождественского и ту же Догматику философу; Апологетику он сам попросил, слышав об ней от доктора Кёбера, с карточкой которого они и явились ко мне. Звал их для дальнейших бесед о вере.

По постройке Семинарии сегодня было «муне-анге», и рабочие справляли праздник, на который от меня было дано 30; потом от поставщика леса, от начальников частей получили; угощение было отличное; сняли они общую фотографию.

О. Иоанн Оно, по пути из Сендая к своему семейству в Нагоя, был вечером, но во время перевода; я не мог его видеть, а чрез секретаря Сергия Нумабе просил служить здесь при Соборе и получал бы он досельнее содержание – 25 ен в месяц; служить же еще он может, но если непременно хочет в заштат, то больше 12 ен в месяц дано ему быть не может, – В десятом часу Нумабе приходил сказать, что служить Оно решительно не хочет. Леность и кейф, значит, положительно прежде о. Оно родились на свет!

23 августа/4 сентября 1896. Пятница.

Даниил Кониси такое ужасное вранье о России пишет в «Иомиури симбун», что отвратительно читать. Целый ряд статей; вчера и сегодня уже шестнадцатую и семнадцатую статьи пробежали в вырезках, приписываемых ко мне. «Русский народ, по Кониси, весь зауряд – невообразимо грязный, весь, без исключения, вонючий, вшивый, живущий в нестерпимо вонючих логовищах. Войско все грязное, вонючее, пьяное, рабски униженное, около казарм нет возможности проходить – так они воняют»; конечно, «народ и войско и все в России крайне грубое, необразованное, неразвитое». Словом, таких поношений я еще нигде не встречал. И это – от человека с измальства вскормленного Россией; мелкий торговый приказчик как-то вторгся в Семинарию (при о. Владимире), не по правилам приема, и воспитывался на счет Миссии. По успехам и способностям не стоил посылки в Академию, но обманом и туда втерся: подготовил некоего богача Нозаки отправить его, Кониси, в Академию якобы на его, Нозаки, счет; в таком смысле писано было мною и в Синод, что-де такой-то просится в Академию на своем содержании. Но тотчас же оказалось, что надули оба – Нозаки и Кониси; и последний оказался на моем содержании, ибо совестно было просить Синод принять его на казенное и тем обнаружить надувательство японца. Но не жалел я нескольких тысяч, издержанных на него, думая, что, по крайней мере, выйдет полезный для Миссии и Церкви человек. И вот он как являет свою полезность! Всем им, отправляемым в Академии, было толковано и перетолковано, что они, между прочим, предназначаются быть и связующим звеном России и Японии, что, изучивши Россию, они должны потом здесь своими писаниями знакомить Японию с нею, сглаживать те шероховатости, которые являются между Россиею и Япониею, вследствие постоянных дурных отзывов Англии о России, что не должны они в России заходить на задний двор и рыться в навозе и помоях и прочее. Ни единого, внявшего сим наставлениям! Сколько раз уж христиане жаловались мне, что академисты говорят о России и Русской Церкви весьма дурно! Но это было, по крайности, между своими, христианами. А Кониси теперь выступил в качестве Крыловской Хавроньи на публичную арену. Прочие академисты, вероятно, все радуются сему. Господи, что за грязный нравственно народ! Ни искры благородства, ни тени благодарности! Конечно, миссионеры в Японии – не ангелов искать, иначе (если бы в Японии предполагались ангелы) и не нужны бы были мы здесь; но все же такое чудовищное отсутствие всякой человечности коробит и в дрожь омерзения приводит. Куда человечность! И зверь не станет кусать руку, долго подававшую ему пищу. А Кониси так нагло лжет и клевещет на весь русский народ!

24 августа/5 сентября 1896. Суббота.

Был американец, некто Graham из Pittsburg’a, советоваться, хорошо ли приехать сюда из Америки одному итальянцу – учителю пения и музыки, человеку семейному, артисту и композитору. Пришло ему в голову искать здесь совета потому, что у нас в Соборе очень хорошее пение. Я указал ему посоветоваться с английскими и американскими министрами, а также с епископами; надежнее же всего собрать сведения, сколько есть здесь иностранных семейств, в которых итальянец может иметь уроки; а самое лучшее – отписать в Америку, что итальянцу здесь нет надежды на процветание, – таковое мнение мистер Грахам составил, кажется, прежде моего совета.

Из Оосака требуют больших денег на ремонт церковных зданий после недавнего урагана. Пошлю 20 ен на поправку крыш; штукатурку же снаружи могут не возобновлять, а тонкими досками защититься от дождей. Скоро нужно будет строить храм там, на месте нынешних зданий, составлявших когда-то трактир, небезызвестный в Оосака.

25 августа/6 сентября 1896. Воскресенье.

О. Феодор Мидзуно приходил взять дорожные (14 ен) на посещение своих Церквей. Сказано ему, что если он еще напьется пьяным, то его содержание будет сокращено на 10 ен в месяц; если потом еще будет пьян, то запретится ему священнослужение. Во время Собора Моисей Мори, катихизатор Фунао и окрестностей, принес жалобу от всех христиан его ведомства на пьяное безобразничанье о. Мидзуно, когда он, незадолго пред Собором, послан был туда для погребения христианки, – и просьбу, чтобы больше уж ни при каких случаях о. Мидзуно туда не посылать. (Послан он был туда по отсутствию из Токио о. Фаддея Осозава, которому принадлежит Церковь в Фунао).

26 августа/7 сентября 1896. Понедельник.

В Катихизаторскую школу прибыл еще один: еще язычник, но очень рекомендованный Павлом Цуда, катихизатором в Тоёхаси; любит-де христианство и религиозно настроен; служил по полиции в Тоёхаси, но взял отставку, когда ему после переписки о нем дано было позволение поступить в школу, отчего несколько и запоздал.

Был Иван Иванович Чагин, лейтенант, новый, после Будиловского, морской агент здесь. Рассказывал, между прочим, о смерти нашего министра Михаила Александровича Хитрово. Помер первого июля на даче Каменностровской, близ Петербурга. Поправился он было по прибытии в Россию (отсюда уехал утомленный); был на коронации в Москве; зять его, военный, взял отставку и подал прошение о принятии его на службу в Министерство иностранных дел, и имел приехать сюда вторым секретарем; второго октября предположено было Михаилу Александровичу выехать со всем семейством сюда, в Японию; был он бодр, весел, здоров. Первого числа, на даче, задрались собаки: его и чья-то большая, – задрались так сильно, что растащить их было нельзя; драка происходила в саду, где в то время находился Михаил Александрович со своими. Он взял за хвост свою собаку, зять его большого пса, а Андрей, сын, побежал за ведром воды, разлить собак, которых не могли растащить врозь. Ведро принесено, вода вылита, собаки расцепились, и все стали смотреть морду пса домашнего, очень искусанную рослым противником. Вдруг Михаил Александрович схватился за грудь и промолвил: «Вместо того чтобы рассматривать собаку, принесли бы мне стул». – Это были его последние слова; с ними он упал и мгновенно умер. – Так как время было очень жаркое, а у него еще была экзема, то разложенье началось весьма быстро; на другой день он был положен в гроб и закрыт; на третий день его отпевали там же в военной Церкви. Когда по окончании отпевания нужно было положить ему отпустительную грамоту в гроб и оный открыли, то оттуда пахнул такой запах, что священник лишился чувств, а князя Лобанова-Ростовского, министра иностранных дел, который стоял близ гроба, вывели под руки из Церкви. Все это печально тем более, что с Михаилом Александровичем Россия лишилась одного из хороших своих дипломатов. Ныне тем печальнее еще, что умер на днях и князь Лобанов-Ростовский, наш очень способный министр иностранных дел.

27 августа/8 сентября 1896. Вторник.

В прошедшую ночь, в три часа, помер ученик четвертого класса Семинарии Илья Камия. Два дня тому назад захворал простудою – от нее и лечился и был все время так в силах, что за нуждой выходил сам, без всякой помощи, даже в два часа, за час до смерти. Вернувшись в этот раз, впрочем, уже с помощью товарищей, ибо упал, зашедши в пятый номер и уложенный в постель, стал трудно дышать; товарищи встревожились, известили инспектора Кавамото, послали за доктором Оказаки, но до прихода его Камия был уже мертв. Оказывается, что у него была скрытая «какке»; страдал он от нее несколько до каникул, потом во время каникул в Тоносава, питанием одним рисом, без примеси ячменя, болезненное расположенье, по-видимому, было усилено; простудой «какке» внезапно возбуждено, и человека, по виду здоровейшего между учениками, в два дня не стало. Какая эта ужасная болезнь «какке»! И, кажется, она может делаться родовою: от «какке» же помер, тоже учась в Семинарии, старший брат Ильи – Исайя Камия; вероятно, тоже не без злого действия сей болезни померла старшая сестра Ильи – Макрина Камия, учась в нашей Женской школе, хотя говорили, что померла от чахотки. Старший брат Ильи, ныне катихизатор, Григорий Камия тоже болен «какке», хотя еще не успел помереть.

Обмыт был Илья товарищами еще ночью и положен в его комнате; к семи часам перенесен в редакцию Синкай, единственную несколько свободную, поместительную комнату; в семь часов отслужена панихида в присутствии всех учеников Семинарии и Катихизаторской школы. Потом товарищи его по классу читали над ним Псалтирь; прочие ученики имели обычные уроки. К двум часам был готов гроб, в который его уложили и перенесли в крещальню, в Соборе, где тотчас же отслужена была панихида; потом – Псалтирь над ним. К шести часам вечера гроб перенесен в Собор, и отслужена всенощная; присутствовали все ученики, пели товарищи его. Теперь (десять вечера) продолжают читать Псалтирь, и будет чтение всю ночь; инспектор распределил очередь. Я на всенощной не был, ибо мы с Накаем переводили, как обычно, Священное Писание. Завтра с семи часов будет заупокойная литургия и проповедь.

28 августа/9 сентября 1896. Среда.

С семи часов утра – заупокойная литургия; пели причетники; в Церкви были все школы; за причастном я сказал небольшое поучение. Отпеванье совершали со мной два священника; пел полный хор. В половине десятого понесли Илью Камия на кладбище, было «сейсеки», то есть священнослужители в облачениях, впереди крест, предшествуемый свещеносцем, – в облачениях же. Провожали в строгом порядке, идя попарно, все семинаристы и ученики Катихизаторской школы. Женская школа, вернувшись из Церкви, имела обычные классы; ученики в полдень усталые возвращались с кладбища, вымоченные еще на кладбище дождем, и потому не имели классов и после обеда.

Вечером была всенощная пред завтрашним праздником Усекновения главы Святого Иоанна Предтечи. В Церкви почти никого не было; пели причетники; учащиеся занимались уроками. Мы с Накаем, вернувшись от всенощной в половине восьмого, переводили до вечерней молитвы учеников.

29 августа/10 сентября 1896. Четверг.

Праздник Усекновения.

С шести часов была литургия за которой молились все учащиеся. Пели причетники. Первого класса поэтому не было; дальше – обычные классы и занятия.

О. Николай Сакураи из Саппоро хвалит катизихатора Моисея Симотомае. В добрый час! Просит написать о. Борису, чтобы он убедил отца жены Моисея, в Фукуока, выслать к нему жену. Конечно. Но послушает ли взбалмошный отец, который, по-видимому, вовсе не заботится о счастии дочери, желающей не разлучаться с мужем, а держит ее у себя для домашних работ? Просит еще убедительно простить ему, о. Николаю, штраф за позднее отправление к своей пастве и выслать удержанные за два месяца 10 ен его семье, очень нуждающейся по причине возникшей дороговизны на все. Просьба исполнена.

Павел Сайто пишет, что в него, в деревне Огавамура, ночью бросили два камня, к счастью, не попавшие.

30 августа/11 сентября 1896. Пятница.

Тит Уехара, катихизатор в Нагаока, прислал прошение об отставке. Пусть увольняется. Ничего доброго не сделал, только представлял проекты, что служащие Церкви должны получать большое содержание, чтобы быть представительными и подобное.

Георгий Оно, катихизатор в Кумамото, пишет о быстром распространении там «Тенрикёо». Это нелепое учение везде проникает; впрочем, это мимолетное облако, ибо очень уж нелепо.

Был епископальный миссионер, живущий в Мацумото; сам из Канады; говорит, что Reverend Shou, ныне ихний archdeacon, был причиною прибытия его в Японию, на службу: когда он, сей Кеннеди, был четырехлетним ребенком, Shou из Японии прислал ему подарок (по приятельству с отцом его) и написал, что он – Кеннеди – может отплатить за него только приездом сюда в качестве миссионера. – По словам его, кроме четырех епископов из Англии и одного (MacKim) из Соединенных Штатов, ныне находящихся здесь, сюда скоро еще прибудет епископ из Канады. В Мацумото у него дело не блестяще, по крайней индифферентности жителей к вере (это и нам известно, ибо посылали туда катихизатора, но сняли по бесплодности). Из местных жителей у него только один христианин, прочие, человек 12, – пришлые. У него самого жена и ребенок, и жизнию там не скучает. Говорит, что очень хотел посмотреть наш Собор и прочее.

31 августа/12 сентября 1896. Суббота.

Варнава Имамура, катихизатор в Канума, помер; о. Тит сегодня телеграммой известил. Очень жаль; служил восемнадцать лет беспорочно, хотя и никогда не был бойким и успешным катихизатором. Отличался набожностью и усердием к храму Божию, из своего скупого содержания часто присылал пожертвования на постройку храма. Женился на воспитаннице нашей Женской школы и оставил трех детей: пяти лет, трех лет и только что родившегося. Придется теперь заботиться о его семействе – не бросить же присным такого многолетнего и доброго служителя Церкви.

Приходится платиться за небрежность в речи. С Афонасием Такай, отправлявшимся после Собора на место службы в Кёото, имела отправиться его мать; пришла она попрощаться в сопровождении дочки Насти, десяти лет; время было отчасти свободное после всенощной, и я ласково принял их и минут двадцать говорил с матерью о воспитании дочери, о том, сколько это стоит, говорил, чтобы отдать дочку в здешнюю Женскую школу, когда она немного подрастет; дал матери и дочке на дорогу в Кёото, последние, кажется, 3 ены. Все это было почти два месяца тому назад. Вдруг вчера получаю письмо от Афонасия, чтобы 3 ены, обещанные его матери на воспитание Насти, передавать его брату Антонию, катихизатору здесь, в Токио. Антоний Такай сегодня в четыре часа приходил с своею очередною проповедью, приготовленною для сегодняшней всенощной. Говорю я ему: «Ошиблась мать, не поняла меня и в намерении не было у меня назначать 3 ены твоей сестре, но так и быть пусть идет ей 1 ена на “коцкай”; его я буду выдавать тебе вместе с 2 енами» (идущими ему частно от меня). Но во время всенощной передумал я; если ошиблась мать, то прежде всего по моей вине – небрежно и неудовлетворительно говорил, – зачем же теперь причинять ей скорбь? Притом же, оба ее сына, Афонасий и Антоний, недавно кончившие Семинарию, хорошо служат Церкви катихизаторами, а получают – первый 10 ен, второй 8 (и 2 от меня) – весьма скудное вознаграждение, имея на руках мать и две сестры (третья здесь в Женской школе). Итак, после проповеди, произнесенной Антонием по окончании всенощной, я сказал ему, чтобы он не писал матери о ее ошибке; я буду ежемесячно высылать по 3 ены на воспитание его сестры до поступления ее в Женскую школу.

1/13 сентября 1896. Воскресенье.

Из маленькой Церкви в Котода был очень благочестивый христианин, просил икону для аналоя, дана Благовещения, благословил его также двумя малыми иконами и молитвенником.

Сегодня последнюю литургию с певчими пел их учитель, диакон, Димитрий Константинович Львовский. В пятницу на этой неделе уедет в Россию с семейством – детей в школу отдавать. Едет в отпуск. Желательно, чтобы вернулся, человек очень хороший, искусный учитель пения и не недаровитый композитор. Жена его, Катерина Петровна, – образцовая супруга и мать: при четырех детях управляется без прислуги, и дети всегда сыты; веселы, красивы, бойки, чисты; правда, что за то Димитрий Константинович у нее и нянька, и слуга, и в то же время не чающий в ней души муж.

2/14 сентября 1896. Понедельник.

Начал сегодня вставать с трех часов утра, так как дел много накопилось, особенно переписки с Россией.

После обеда съездил в Посольство попросить приложить к семи ящикам с книгами, отправляемых в Россию, казенные печати. Очень любезно обещались де Воллан и Распопов.

3/15 сентября 1896. Вторник.

Дождь целый день. Воздух холодеет, и больных в школе увеличивается.

От полудня до шести часов уложены все книги в семь ящиков, и ящики запаяны и закрыты.

В стране наводнений и беды – больше в нынешнем году, чем прежде. Дороговизна на все растет, оттого и Миссии тяжелее.

4/16 сентября 1896. Среда.

Наводнения от дождей везде ужасные; о. Игнатий Мукояма, добравшись до Оосака, не может оттуда ни по железной дороге, ни морем двинуться, чтобы добраться до Окаяма: разливы испортили дорогу, бури мешают судам; в Исиномаки на нижних улицах воды три фута; в Батоо четырем христианским домам, очень пострадавшим от наводнения, завтра в знак сострадания хоть по две ены нужно послать; в Нагоя во время урагана, разрушившего множество домов, к катихизатору Петру Сибаяма в продолжении суматохи забрался вор и похитил на 40 ен платья жены и детей; тоже придется послать помощи ен 7. Из Акита катихизатор Павел Кубота пишет о бывшем там сильнейшем землетрясении, от которого город очень пострадал; христиане, впрочем, целы.

Тогава – редактор, и два бонзы затеяли «Симбокквай» – совместное христиан и буддистов, в Сиба, двадцать шестого числа сего месяца; участники должны внести по 1 ене; к двадцатому числу должен ответить. Я получил пригласительное письмо за подписью всех троих. Разумеется, отвечу, что не буду. Брататься с язычеством проповеднику истинной Божественной веры так же противоестественно и невозможно, как свету соединиться с тьмой.

Сегодня вечером производится «Сообецуквай» уезжающему в Россию учителю пения Димитрию Константиновичу Львовскому. Он был на собрании с детьми, угощался и слушал излияния чувств ребят и их дурное пение, к которому они готовились так усердно. Мы же с Николаем Александровичем Распоповым в это время накладывали казенные печати на семь ящиков с книгами, идущими в Россию; на каждый ящик наложено шесть печатей, которыми припечатан к крышке полотняный лоскут с надписью «Expedition Officielle».

5/17 сентября 1896. Четверг.

Ящики положено отправить с Димитрием Константиновичем Львовским; он берется разослать их из Одессы по адресам; а из Посольства дан будет ему паспорт с припиской, что он едет курьером с депешами (разумея, ящики). Значит, можно надеяться, что ящики, несомненно, достигнут своего назначения; иначе в Одессе – кто позаботился бы о рассылке их!

Купил я в подарок о. Феодору Быстрову и его семейству шелковых материй три куска, красной с разводами – ему на рясу, темно-зеленой с цветами – Ольге Петровне, светло-серой – дочери; купил еще о. Иоанну Демкину на рясу светло-синего «кохоку»; все четыре куска по 24 кудзира сяку, цена 97 ен 68 сен за все четыре куска. Не жаль для о. Феодора: услуг его Миссии ничем нельзя окупить. Посылку передал для доставки Димитрию Константиновичу Львовскому (послан еще ящик чая Феодору и веер, вышитый Анной Акаси, его дочке). Вероятно, еще в Одессе, в таможне, придется потом приплатиться за посылку.

6/18 сентября 1896. Пятница.

Ящики, вчера вечером надписанные, сегодня утром увязаны веревками и отправлены на станцию железной дороги для перевозки с ночным товарным поездом в Иокохаму.

Из Уено от анонима похвальное письмо о катихизаторе Павле Судзуки: благотворителен-де и очень сострадателен: о бедствующих очень заботится. Если не приятельская услуга, то очень радостно.

Из Оита письмо в похвалу бывшего там катихизатором Исайи Мидзусима; видно, что сей еще не оставил мутить тамошнюю Церковь.

7/19 сентября 1896. Суббота.

В одиннадцать часов учащиеся вместо класса пения собрались в Собор и пропели напутственный молебен своему учителю пения и регенту диакону Димитрию Константиновичу Львовскому и его супруге Катерине Петровне, во службе становившейся вместе с дискантами правого хора и отлично певшей дискантом, с их чадами: Григорием восьми лет, Верой шести, Петром трех и Михаилом одного года. Служили молебен вместе со мной оо. Павел Сато и Роман Циба. Потом отъезжающие позавтракали у меня и в час пополудни отправились на железную дорогу. Ученики еще раньше ушли на станцию, чтобы там попрощаться с ним.

Уезжают завтра утром на французском судне Natal. Я остаюсь опять совершенно один в Миссии, как десять лет тому назад. Но теперь больше помощников из японцев, и я совсем спокоен. Спокоен, впрочем, больше от того, что твердо сознаю, что творю дело не свое, а Божие; пора, наконец, прийти к этому убеждению. А с тем вместе – что же и тревожиться, что нет сил? Хозяин знает про то; в бессилии проявляется сила Божия.

Всенощную сегодня (пред праздником Рождества Богородицы) пели отлично, кроме ирмосов на левом клиросе, но и ирмосы же трудные и не совсем распетые.

Были двое русских, приехавших в кабриолете до начала службы и уехавших по помазании святым елеем; по-видимому, муж и жена, по платью и приемам очень почтенные.

В Церкви Нигава давали катихизатору ежемесячно 1 1/2 ены; но Аки-ла Иису там болен; по-видимому, при смерти, и катихизатор потребовал 1 1/2 ен от Миссии – там некому дать ему сию помощь. Послано сегодня 3 ены за девятый и десятый месяцы. Так-то почти везде оказываются японские христиане несостоятельными, обещают и дадут, а потом назад. Я в отчаяние пришел. Бьешься, как рыба об лед, доказывая им необходимость мало-помалу принимать Церковь на свои плеча: бедные гроши какие-нибудь успеешь выклянчить от них, а потом и это же утащат назад.

Другой пример не хуже: Дзёогецудзуми ли, Оомацузава, Фукуда и прочие составляют одну Церковь под одним катихизатором, который жил обыкновенно в Дзёогецудзуми. Ныне катихизатор Николай Ока нашел, что плодотворнее будет перенести место жительства в Оомацузава: там будут слушатели; тогда как в Дзёогецудзуми их (новых слушателей) нет; но для этого требует 1 1/2 ены прибавки к ныне высылаемому из Миссии содержанию, ибо Дзёогецудзуми уже не будет давать ему 1 1/2 ены, а давало уже много лет. Так-то тут никак не могут понять, что если дают, то дают Богу, а не людям, и нельзя обета брать назад. Священник Петр Сасагава подтвердил требование Ока; почему послано и ему сегодня 3 ены добавки к девятому и десятому месяцам.

8/20 сентября 1896. Воскресенье.

Рождество Пресвятой Богородицы.

В служении литургии участвовал о. Павел Савабе. Недавно приходил и говорил: «Я чёосисай (протоиерей), а между тем не знаю, как служить с архиереем, или как руководить посвящаемых; советуют мне, да я и сам вижу, что нужно поучиться. Итак, позвольте мне приходить сюда на литургию; в Коодзимаци теперь без меня есть кому служить». Я, конечно, радушно пригласил его; в прошлое воскресенье он недомогал и не мог служить, сегодня явился. После службы обедал здесь и всегда приглашен на сие; только на него готовится японский стол, иностранного не выносит его желудок.

После литургии были у меня русские, вчера тоже молившиеся, – Семен Андреевич Чертков и жена его Елисавета Николаевна, урожденная сибирячка; из Ханькоу; управляющий чайною фирмою того же имени, пожертвовавший от фирмы недавно, чрез о. Сергия, 600 ен на Миссию. Жена больна грудью, приехала лечиться. Сам Семен Андреевич здоровый и с здоровенною лысиной. Родом он из Тюмени.

9/21 сентября 1896. Понедельник.

Как ни бережешься в словах и ни стараешься быть точным, перетолковывают и злоупотребляют. Нужны бы диакониссы для Церкви. Путешествуя по Церквам, я искал подходящих вдов и нашел по всем решительно Церквам только двух подходящих, но и тем семейные обстоятельства не позволили поступить на церковную службу. Вдов-то много, и немало их просилось на службу, услыша о моей заботе. Но по испытании оказывались негодными, то есть или совсем необразованные, или старые, или очень уж вульгарные. Нужно вдов (или девиц, желающих посвятить себя Богу) лет тридцати, то есть не очень молодых, но и не старых; довольно развитых и образованных, с характером вполне подходящим для церковной службы, усердно желающих служить Церкви и искренне благочестивых. Каждая такая, коль скоро найдется, должна поступить в Женскую школу и, живя здесь, пройти нужный ей курс, то есть изучить Догматику и Нравственное Богословие; на память, конечно, не учить, но содержание вполне усвоить, а Священную Историю Ветхого и Нового Заветов и на память усвоить до того, чтобы уметь без книги отлично рассказывать Священные события; также изучить церковное пение, насколько могут, познакомиться с церковною историею, с литургикой и подобным. Года два, значит, каждой нужно прожить здесь. В то же время она могла бы на практике готовиться здесь в городе, привлекая женщин к христианству. Когда бы в продолжение двух лет она здесь подготовилась и в то же время дала узнать себя по всем качествам способною для церковной службы, тогда бы она могла быть в качестве диакониссы назначена на службу здесь, или где потребуется. Служба – в научении женщин и детей христианской вере и нравственности как словом, так и собственным примером. – Все это я говорил на нынешнем Соборе и предлагал священникам и катихизаторам, если усмотрены будут такие вдовы – присылать их в Женскую школу. И вдруг вчера получается письмо от о. Сергия Судзуки из Оосака, что «в Кодзима вдова сорока четырех лет Феодора Уцида желает служить Церкви, так чтобы назначить ее „ходзё“ (помощницею к катихизатору) и дать 4–5 ен в месяц содержания». Так-то понимают и меня, и нужды Церкви мои ближайшие помощники! Я отписал ему сегодня по-русски (ибо понимает, как кончивший здесь семинарский курс), что если поступить по его просьбе, то у нас все вдовы, какие только есть по всем Церквам, скоро очутятся на содержании Церкви в качестве диаконисе; или же дрязг и злословия не оберешься от тех, которые не будут приняты. Да и как которую не принять? Сам же он пишет, что Феодора необразованна, может читать только молитвенник, а таковы, вероятно, и все наши вдовы. Написал ему, что всякую просящуюся он должен тщательно испытать и лично убедиться в ее годности. Пусть испытает во всех отношениях и сию Феодору, которую он представил по рекомендации (плохого) катихизатора Макария Наказава и одного христианина; если найдет ее годною, пусть пришлет сюда в школу; но пусть также не забывает, что если она окажется здесь негодною, то будет отослана обратно на счет его, о. Судзуки: дорожные ее будут вычтены из его содержания.

10/22 сентября 1896. Вторник.

Японский гражданский праздник; не учились.

Катихизатор Симеон Оота из Оонума пишет, что иные из тамошних христиан и имена свои забыли, другие выражаются, что у них «синкёо-ясуми» (религиозные каникулы – ни мысли, ни дела по религии). Так-то оставлять новых христиан без катихизатора! Поручены были они катихизатору в Ооцу, но где же ленивому заведывать двумя местами! И были овцы без пастыря. А катихизатор есть, хоть и очень плохой, или юный (как сей Оота), христиане сохраняются, хоть бы Церковь и не возрастала.

Моисей Симотомае, из Саппоро, описывает свое путешествие с о. Николаем Сакураи в селение Хоромуи, недалеко от Саппоро, к тамошним христианам и то, как в ту же ночь, когда они прибыли, четыре медведя напали на селение, причем хозяин их лишился лошади, задранной медведем.

Тит Айзава из Куроиси извещает, что умершего там одного христианина родные, язычники, не дали похоронить по-христиански, а справили буддийские похороны. Что делать!

Из Оогаки от Матфея красноречивое описание наводнения. Он спасся в доме через улицу, на втором этаже, у редактора местной газеты. Вода подходила под второй этаж. Церковное и его личное имущество все подмочено. Послал ему сегодня 10 ен.

11/23 сентября 1896. Среда.

О. Матфей Кагета пишет, что Тит Кано, молодой катихизатор из кончивших курс Семинарии, стяжал в Ханда любовь и уважение за ясность и дельность своей проповеди. Очень приятно; похвала о. Матфея – золото, как редкость. В том же письме он совсем забраковал старейшего из катихизаторов Павла Окамура: «Негоден-де для Хамамацу, куда только что поступил, проповедь его самого низкого качества»; а о Петре Моцидзуки, катихизаторе в Удзуми и Накасу, выражается, что он уж совсем ни к чему не годен. Впрочем, и не неправ.

О. Борис Ямамура пишет о другом кончившем Семинарию катихизаторе Моисее Сираива, но в другом роде, в долги вошел, и о. Борис просит помочь ему. Нельзя. Получает 12 ен, имеет в семье, кроме жены, только что родившегося ребенка; имеет еще отца здесь, в Токио, но этому я помогаю – 2 ены в месяц даю. Как же другие катихизаторы семейные и на 8 ен живут? Помочь ему было бы несправедливостью к другим. Пусть по одежке протягивает ножки. Притом же ленивый и бесплодный катихизатор.

Сегодня приняты, хоть с запозданием, в Катихизаторскую школу один от о. Якова Такая, в Семинарию – один, тринадцатилетний сын бывшего катихизатора Петра Саваде, Михаил, младший брат ныне служащего катихизатором Павла Саваде. Павел привел ныне с родины, из Акита, его и мать, которая будет жить у него в Коодзимаци, где он состоит проповедником.

12/24 сентября 1896. Четверг.

Утром немного помешали переводу гости: две дамы из Владивостока, три мичмана и о. Александр с крейсера «Димитрий Донской», который доставил сюда из Владивостока нашего министра путей сообщения, князя Хилкова, уже уехавшего в Америку по пути в Россию. Хилков осматривал постройку сибирской железной дороги и говорит, что в 1901 году будет готова вся она. Переправка иностранной почты через Сибирь начнется уже с будущего года, об этом почтовые компании условились с Хилковым.

Иеромонах крейсера о. Александр оставался у меня до вечера; он родом из Тверской губернии, из фамилии дворян Казимовых, пробыл десять лет в Валаамском монастыре; по-видимому, очень хороший монах.

Савва Ямазаки усердный и благочестивый катихизатор, но рассеянный, небрежный, неряшливый – каковые черты тоже немало вредят делу: не любят за это Савву нигде; из Иеногава просили убрать его; ныне он в Сиракава и письмом сегодня полученным просит послать в Иеногава книги, и немало, взамен растерянных им; обещает постепенно уплатить за них – как же, жди уплаты! Книги, впрочем, будут посланы.

13/25 сентября 1896. Пятница.

Вчера кончили Послание к Галатам; сегодня приступили к Посланию к Ефесянам и за все утро, с половины восьмого до двенадцати, только восемь стихов перевели, на девятом остановились и, кажется, годы думай – не переведешь; все тексты сличил, все толкования пересмотрел и до сих пор не знаю, к кому «благоволение» относится: к Богу Отцу или Сыну.

Накай, укладывая письменные принадлежности, смеясь заметил: «Так-то трудно Священное Писание для понимания! А чаще всего приходится слышать (от язычников): „киу-син-яку гурай ёмимасита“… и как будто это такая легкая для чтения и понимания вещь, что об ней уж и говорить не стоит».

После полудня был капитан с «Димитрия Донского», говорил, что Корея успокоилась ныне, освободившись от давления Японии, что Король скоро перейдет из Русского Посольства в свой Дворец, выстроенный, однако, насупротив Русского Посольства и огражденный с обеих сторон казармами, в которых будут жить войска, образованные русскими инструкторами; так еще он боится опять попасть в руки японцев!

14/26 сентября 1896. Суббота.

Праздник Воздвижения.

Служба обычная. За литургией были с «Димитрия Донского» о. Александр, ибо на судне сегодня не могла быть служба, и шесть офицеров, только опоздали, в конце пришли; собственно певчих они хотели послушать, что не совсем удалось.

До литургии было крещение двоих, мужа и жены, живущих здесь же, в Канда; за литургией они приобщены.

Между офицерами сегодня был мичман Завойко, высокий и красивый молодой человек, которому всего девятнадцать лет, – внук адмирала Завойко, знаменитого Приамурского края, – пионера-устроителя края; до сих пор он еще жив, недавно справлял семидесятипятилетие своей службы.

15/27 сентября 1896. Воскресенье.

О. Павел Морита просто морит своими письмами! О самом простом и несложном предмете валяет всегда убористым почерком многие листы. Ныне второй раз уже доказывает, что Даниилу Хироока нужно остаться для проповеди в Токусима (где, кстати, у него отец, да еще больной), а не идти в Томиока, куда сам же о. Морита просил на Соборе назначить его. Пусть! Где бы ни был, все равно мало полезный катихизатор; сам больной, жена больная, или рожает, способностей мало, молодости много.

16/28 сентября 1896. Понедельник.

Первая глава Послания к Ефесеям до того неодолима для понятного перевода на японский, что я впал в отчаяние – вся энергия пропала, руки опустились, и я бросил сегодня переводить. Кстати, и корреспонденцию нужно исправить, совсем одолела, встаешь в три часа, отчего еще больше утомляешься и делаешься неспособным к переводу. И собравшиеся письма перечитал; ничего нет путного, только денег со всех сторон просят, да еще один катихизатор ушел со службы – Иоанн Иноуе, довольно способный молодой человек; если справедлива причина, что по болезни жены, то жаль: только что женился, и жена страдает кровотечением; впрочем, может просто мир возлюбил; из Каназава до сих пор путных почти никого.

17/29 сентября 1896. Вторник.

С Формозы христианин, полицейский, пишет, что как прежде христиан презирали, так теперь почитают и уважают их, ибо находят, что на них можно полагаться, язычники же без правил и потому ненадежны. Посланы ему иконки и несколько христианских книжек.

18/30 сентября 1896. Среда.

И сегодня целый день занят был корреспонденцией; перевода не было. Кроме того, день расчетный – постоянно входят и выходят.

19 сентября/1 октября 1896. Четверг.

Сдал на почту, наконец, корреспонденцию касательно посылки книг Миссии в Россию и просьбы о возмещении книг оттуда в Миссию. Пакеты с каталогами и письмами в семь учреждений пошли: в Императорскую Академию Наук, в Императорскую Публичную Библиотеку, в библиотеку Румянцевского Музея в Москве и четыре Духовные Академии. Обер-Прокурору Константину Петровичу Победоносцеву послал каталог и копию письма к непременному секретарю Ак. Н. [Академии Наук]; его также просил содействовать пожертвованию книг, сходно Миссионерское Общество попросил помочь отправке книг сюда, если пожертвуют из Москвы и из Сергиева Посада. Порядочно-таки отняло времени все это дело. Зато, вероятно, будет и вознаграждение. Увидим.

О. Симеон Мии, из Кёото, длиннейшее письмо прислал в ответ на мое требование поставить одного из его катихизаторов в Нара, или Оцу, Мива, Удзи – все места, к Кёотскому приходу принадлежащие; доказывает, что нигде теперь не будет успеха, ибо все до того пострадали от наводнений, что долго не оправятся, а до тех пор ни у кого и расположения не может быть к слушанию; в Кёото же оба катихизатора непременно нужны и так далее. Ладно, пусть будет так пока. – Собирается о. Мии поехать посетить и утешить христиан в Тамба и Танго, пострадавших от наводнений. «Но утешение только на словах-де мало утешительно; следовало бы помочь; все своим помогают"… Послал ему 30 ен вместо обычных дорожных 12-ти; пусть это разделит пострадавшим, если не в виде помощи, то в знак сострадания; впрочем, у нас там христиан совсем мало, а пострадавших между ними всего, кажется, домов пять-шесть.

Вечер за переводом не одолели: у Накая очень зубы разболелись, у меня, опять кажется, инфлюэнца. Едва первую главу к Ефесеям кончили.

20 сентября/2 октября 1896. Пятница.

Утром перевод шел хорошо; вечером должен был прекратить – больно говорить, и если проговорить подряд три часа, горло надолго можно испортить. И потому Накай пошел читать с Оогоем переписанный сим экземпляр Второго Послания к Коринфянам.

Простудился я, очевидно, ходя в три часа ночи обливаться водой. На будущее время прекратить это: обливаться безопасно можно только до праздника Рождества Богородицы. После этого уже делается холодно и, вставши с теплой постели, выходить на холод и там еще зябнуть, – в результате вот и сиди с больным горлом, а может, и с целой инфлюэнцей.

После обеда раздосадовал учитель гимнастики; просит прибавки жалованья (к 10 енам), а сам ленив до крайности. По причине дождливой погоды все это время ученики упражняются в доме, в нижней классной, разделенные на две очереди, по невозможности всем за раз, по получасу; но сегодня я наблюдал по часам, и оказалось, что младшее отделение упражнялось всего шесть минут с четырьмя перерывами, старшие – двенадцать минут; все прочее время учитель изволит ораторствовать разный вздор да рисоваться позами. Из моей комнаты, чрез коридор, все слышно и видно. Я его выбранил и объявил, что если не будет упражнять учеников из полчаса двадцать минут, оставляя десять на перерывы и отдыхи, то будет рассчитан.

Павел Сайто из Бато пишет, что 8 октября будут торжественные похороны праха воина Кирилла с отличием сражавшегося в Китае и потом умершего на Формозе, откуда ныне получена урна с его пеплом; похороны будут от города с участием всего местного начальства и всей знати, человек тысяча соберется. Будет отпевать о. Тит; но просит Сайто, чтобы прислан был еще отсюда диакон и дано хорошее облачение, в том числе пять стихарей; запрестольный крест будет принесен из Уцономия, гробный покров заимствован из Карсуяма (только что выписанный из России от Жевержеева). Просьба будет удовлетворена, как по торжественности, так и потому, что Кирилл был хороший христианин, умел и публично защищать свое христианство.

21 сентября/3 октября 1896. Суббота.

Между грехами, несомненно, будут взысканы с нас и грехи глупости; совесть про то говорит, да и разум – самая первая наша способность, и если не пользуемся им, значит виноваты. По глупости ведь большая часть болезней у нас; по глупости вот и я простудился и ныне должен был скучать весь день: утром переводить не мог – голоса совсем нет, вечером ко всенощной не мог идти, боясь больше простудиться, и завтра служить не могу – сколько упущений прямых обязанностей, и все из-за глупости.

Вечером из комнаты, переводя расписки, слушал отдаленное пение, тихо лившееся из Собора. Имел еще следующее утешение: во время всенощной только один кто-то, должно быть, из Катизихаторской школы, вышел из Церкви; прочие все ученики были с начала до конца в Церкви; в прошлом году этого не было, когда я тоже сидел в комнате больной во время богослужения, то и дело по коридору раздавался топот выбегавших из Церкви учеников. Значит, от Кавамото все же есть польза, как я ни недоволен им за его постоянное противление самым резонным моим указаниям.

22 сентября/4 октября 1896. Воскресенье.

Утром призвал Кавамото и сказал ему благодарность по поводу выше замеченного; сказал ему, чтобы запретил ученикам подниматься в «зори» во второй этаж: лакированную лестницу и пол второго этажа коридора загрязнили до безобразия; пусть велит вымыть, и потом чтобы зори оставляли внизу.

К обедне идти не мог: кашель, хрипота и насморк; к счастью, не инфлюэнца; доктора звать не нужно, само пройдет.

От обедни зашел генерал Соломко, опять появившийся здесь; послал карточку ему с надписью, что не могу видеть его по болезни.

Потом принесли купленные для Семинарии физические и химические инструменты, поручил Кавамото принять их, ибо и в библиотеку выйти не мог: слякотная, дождливая погода весь день.

Перед вечером были: отъезжающий секретарь Посольства, в Нью-Йорк назначенный, Григорий Александрович де Воллан и вновь на его место сюда приехавший секретарь: первый проститься, второй познакомиться; повидался с ними.

Чтобы дать покой горлу, не переводил сегодня вечер, а писал письма.

Телеграммой попросили диакона в Исиномаки – Синдеи к отпеванию умершего там. Послан диакон Стефан Кугимия.

23 сентября/5 октября 1896. Понедельник.

Утром и вечером шел перевод; горлу легче, только от говоренья кашля немного; если бы не шел беспрерывный дождь, было бы поправление скорей; во всяком случае, от длинной и скучной инфлюэнцы Бог избавил.

Опять несчастье: Симеон Оота, молодой, только что вышедший из школы катихизатор, кажется, начинает мешаться в уме, наподобие Василия Мабуци; как пишет Петр Мисима из Мито. Поскорей нужно послать туда о. Фаддея рассмотреть: есть ли это только душевное расстройство от неладов с христианами в Церкви Оота, то послать Семена в другое место, например, в Канума; если помешательство, то сдать родным, какие у него найдутся.

О. Иоанн Катакура хвалит Фому Ооцуки, катихизатора в Иваядо и Хитокабе; очень рад я, ибо Фома до сих пор был весьма малодеятелен; боюсь только, чтобы не оказалось это заявлением себя на новом месте.

Просит о. Катакура помощи катихизатору Якову Яманоуци, пострадавшему в июне от волны, на обзаведение более теплых спальных принадлежностей. Я назначил было 10 ен (письма читал с Давидом Фудзисава), но после секретарь Сергий Нумабе приходит и говорит, что «много, довольно было бы и 6 ен». Я согласился и 6 ен выдал для отправления завтра. – В сущности, письмо-то о. Иоанна Катакура я мало слышал, слушая в то же время, как преподается (в классной, чрез коридор) гимнастика учителем, которого я недавно выбранил за леность. Сегодня преподавал хорошо.

P. S. После оказалось, однако, что преподавал не учитель, которого совсем не было, а один из старших учеников.

24 сентября/6 октября 1896. Вторник.

В Уцуномия помер христианин Яков Нагасава, бывший до последнего времени столпом тамошней Церкви по благочестию (по состоянию довольно зажиточный часовщик); в последнее время помешавшийся в уме, и то каявшийся, то отрекавшийся от веры. Царство ему Небесное! Завтра отправятся отсюда два певчих на погребение его, которое совершит местный о. Тит Комацу; взяли отсюда и гробный покров.

О. Павел Морита извещает о другой печальной кончине: в Вакимаци повесилась жена тамошнего главного христианина Иоанна Огата, старика. Тоже была помешана и часто хотела лишить себя жизни, но за нею наблюдали; теперь как-то не устерегли, и случилось несчастье. О. Морита похоронил ее по-христиански. Вероятно, сошла с ума от печали по сыне: больше десяти лет тому назад уехал в Америку учиться, потом очутился в Австралии, откуда несколько лет об нем ни слуха, ни духа.

25 сентября/7 октября 1896. Среда.

О. Борис Ямамура просит прибавить содержания Моисею Сираива – задолжал-де. Нельзя. Получает, как кончивший курс Семинарии, высшее катихизаторское содержание – 12 ен, а в семье только жена и малютка (отец здесь особо получает помощь от меня). Пусть научится экономии, или же приобретает любовь христиан, чтобы от себя тоже давали ему: а в Хацинохе Церковь давняя, и христиане могут это делать. Впрочем, ради просьбы о. Бориса, 5 ен единовременно послано.

Генерал Соломко с женой-француженкой приезжали проститься: едут в Европу. И костил же генерал все во Владивостоке – железную дорогу (всю уничтоженную разливом), док (течет), властей (все немцы) и прочее.

26 сентября/8 октября 1896. Четверг.

О. Николай Сакураи хвалит нынешнего катихизатора в Саппоро Моисея Симотомае, очень доволен его ревностью, уверяет, что он не будет больше погрешать выпивкой – «дал-де подписку в сем» и просит исхлопотать, чтобы родители жены его в Фукуока прислали ее к нему. А о. Борис пишет, что сколько ни уговаривал он родителей, не соглашаются отпустить к нему их дочь. Очень жаль. Симотомае – отец, что в Фукуока, – взбалмошный человек, закон ему не писан, может довести дело до развода («не послушаю-де в сем ни священника, ни Епископа», – слово его), не имея никаких законных причин на то.

27 сентября/9 октября 1896. Пятница.

Чистоту у учеников Семинарии мы завели… До сих пор поднимаясь в зори на второй этаж, они загрязнили лакированную (заднюю) лестницу и коридор вверху так, что скоро уж нужно бы подниматься в гета. Теперь коридор и лестницу вымыли, строгое приказание, чтобы в зори не поднимались, отдали; ящики для колодок и зори внизу всем определили. Во всем этом мы с Кавамото действовали единодушно, наконец, – после целого месяца непослушания его (ибо месяц назад я говорил ему не позволять ученикам подниматься в зори наверх); и будет, кажется, теперь опрятность.

Преподаватель в Семинарии и Женской школе химии (первых начал) и физики Янагита (язычник, ибо, к несчастью, христианина-преподавателя по сим предметам мы не имеем) представил о необходимости приобретения инструментов. Приобретены в довольно полном составе химические и физические инструменты, более чем на 260 ен.

Слава Богу, простуда совсем прошла; вчера и сегодня выходил из комнаты без всякого вреда. Вперед побережемся.

28 сентября/10 октября 1896. Суббота.

Из Оказаки Василий Таде пишет, что Церковь там в спячем положении (значит, Павел Кагета сам же большею частью и образовал ее, сам же и усыпил); теперь-де начинает несколько пробуждаться: собрания (симбокквай) возобновляются, два-три новых слушателя есть. Дай Бог! Только, потревоживши немного, не усыпил бы опять и Таде? Он тоже из консерваторов-катихизаторов (неподвижных, годных только для хранения, а не для развития), как и Павел Кагета, хотя оба они – достойные в своем роде катихизаторы.

Иоанн Като из Мацуяма на Сикоку пишет про своего предшественника Иоанна Иноуе, ныне уже оставившего катихизаторскую службу. Письмо длинное и весьма печальное. Сущность та, что Иоанн Иноуе недолго пробыл там проповедником, скоро превратился в развратителя: прижил ребенка с одною, блудодеял с другой и, наконец, с третьей, от которой потом, впрочем, не мог отвязаться, – ныне она его жена. Говорил всем, что, мол, не один я так живу, а и все катихизаторы то же делают; рисовал непотребные картины и дарил на память. Два христианина, видя все это, ушли из Церкви обратно в язычество – там-де честнее. Прежде нас методисты образовали свое общество в Мацуяма, но их проповедник тоже развратился и компрометировал свою Церковь до того, что она пришла в упадок до совершенного ничтожества. Ныне с нашим катихизатором та же история. Като пишет, что дело христианства надолго в Мацуяма потеряно. Просит он еще уплатить долг, оставленный Иоанном Иноуе; долг небольшой – 6 ен 80 сен; но уплатить нельзя, тогда все катихизаторы потребовали бы уплаты долгов, истинных или мнимых; мол, если такого, как Иоанн, долг уплачен, то как же мой может остаться неуплаченным от Церкви? – А сколько было надежды на этого Иоанна Иноуе! Окончил курс первым в Катихизаторской школе, всегда казался благочестивым и серьезным и талантами его Бог не обидел; говорил ли, писал ли – являл себя мастером. Твердо знал я, что молодого человека одиноким (холостым) вдаль посылать опасно, но касательно такого человека-де, как Иоанн Иноуе, это опасение не имеет места. Притом же так убедительно толковал я ему стоять на высоте своей службы; жениться, мол, можешь во всякое время, как пожелаешь, на любой невесте из Женской нашей школы; и действительно прочил за него Макрину Асакура – лучшую и по уму, и по характеру из наших юных учительниц… Не нужно забывать, что фарисейство существует и в Японии не менее, чем везде. Особенно нужна осторожность с урожденцами Каназава: немало уже вышло оттуда надувателей, а хороших еще нет.

29 сентября/11 октября 1896. Воскресенье.

Илья Накагава пишет, что в его округе, в Эбисима особенно, возбудилась сильная ненависть против христианства, даже общество составилось защитников буддизма против христианства; но это-де только признак, что Христово учение начинает глубже занимать народное внимание; в противовес, немало язычников, которые, еще не зная христианства, становятся защитниками его против злобных нападений.

Жена о. Игнатия Мукояма, Лукия, пишет, что во время переправки их имущества из Такасаки в Окаяма из коробов украдено все платье. Жалуются, но едва ли разыщут. Завтра послать 10 ен помощи.

После обеда был в Посольстве, чтобы отдать визит вновь прибывшему секретарю Александру Сергеевичу Сомову. Человек, по-видимому, очень хороший; жаль только, что женился на немке-австриячке, католичке, и по-русски не говорящей.

Пред литургией сегодня крещено десять человек.

30 сентября/12 октября 1896. Понедельник.

В девять часов оставил перевод и уехал в Иокохаму разменять и сдать в банк деньги, из казны пришедшие на первое полугодие 1897 года. В Hand Sh. Bank’e размен оказался на 60 долларов больше, чем в Chartered, и потому в первый сдал, но тут же взял 10000, чтобы в Мацуи Банке, в Токио, положить на год на проценты, что и сделал по приезде в Токио. Дорогой познакомился с капитаном Генерального Штаба Владимиром Константиновичем Самойловым, присланным сюда изучать японский язык и знакомиться с военным состоянием Японии.

В Иокохаме поднимался я на Bluff, чтобы сделать визит полковнику Н. И. Янжулу, но застал его с семейством за завтраком, не захотел беспокоить и оставил карточки ему и жене.

Всенощную пред завтрашним праздником Покрова Пресвятой Богородицы служил о. Роман; на литию и величание выходили три священника – о. Павел Сато во главе. Певчие на правом клиросе под регентством Иннокентия Кису пели небрежно, иногда даже разнить начинали. Этому отсутствие Львовского заметно.

1/13 октября 1896. Вторник.

Праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

Литургию совершали со мною оо. Савабе, Сато, Юкава и Циба. В Церкви, между прочим, была какая-то русская мать с дочерью и сыном; ушли прежде, чем я успел разоблачиться.

С половины девятого утра дождь рубит, ни на секунду не переставая, вот до половины десятого вечера.

Женское благотворительное общество наше праздновало сегодня десятилетие своего существования. В квартире Павла Накаи, секретаря общества, собрались члены; о. Павел Сато отслужил благодарственный молебен, о. Павел Савабе потом панихиду по умершим членам, как о. Анатолии, графине Ольге Евфимовне Путятиной и прочим. Более тысячи ен за десять лет прошло чрез руки Общества бедным – немало утерто слез. Благодарение Богу и за это!

2/14 октября 1896. Среда.

Третьего дня получил записку из Hand Sh. Bank’a, что мое «endorsement of the draft is not in order», и поэтому просят побыть в банке исправить. Поехал сегодня (кстати, чтобы и взять денег на завтрашнюю построечную расплату); оказывается: подписывая вексель и в то же время разговаривая с кассиром касательно размена ен, я в имени пропустил букву, написал «Niolas», что было причиною вызова. Урок: подписывая векселя, не разговаривать, иначе поплатишься тремя енами, как я сегодня, на дорогу в Иокохаму и обратно. Впрочем, погода была отличная, и прогуляться было приятно; убытка же для дела не произошло, ибо утренний перевод весь был кончен; поехал я в двенадцать и вернулся в половине четвертого.

3/15 октября 1896. Четверг.

О. Иов Мидзуяма из Исиномаки описывает кончину и погребение Стефана Оота; письмо отдано для напечатания в «Сейкёо Симпо». Стефан был человек замечательно благочестивый; будучи очень занят по службе в «Квайся» и разным делам, никогда не забывал ни утренней, ни вечерней молитвы, и вел себя совершенно по-христиански. Умирая, просил, чтобы похоронили его с соблюдением всего христианского обряда, даже чтобы диакона выписали из Токио, что и исполнено было: диакон Стефан Кугимия ездил на похороны.

Из Сидзуока Иоанн Огура, очень страдая от головной боли, просит помолиться за него. Пошли ему, Господи, облегчение!

4/16 октября 1896. Пятница.

Павел Сайто из Батоо пишет, что в похоронах воина Кирилла Хоси с о. Титом участвовали бонзы и каннуси, но что об этом подробно сам о. Тит напишет. Интересно! Впрочем, так как похороны были общественные, служили выражением патриотических чувств местного населения, почти сплошь еще язычествующего, и предприняты были по инициативе властей – тоже язычников, то присутствию бонз и каннуси удивляться нечего; только, вероятно, они были зрителями, исполнителем же – один о. Тит. Письма его о сем еще нет.

Что за неодолимые трудности для перевода в первой и второй главе Послания к Колоссянам! Вчера и сегодня мы бились до упаду, дошли до девятого стиха второй главы, и на душе прескверно, ибо перевод не удовлетворителен до крайности! Точно золотую цепь неподражаемого искусства невежественно и святотатственно разрубили на малые безобразные кусочки!

5/17 октября 1896. Суббота.

Японский гражданский праздник осенней жатвы; классов не было, и мы с Накаем не переводили, – Из России получен ящик с литографическими иконами Божией Матери для молелен и домов – литография Троице-Сергиевой Лавры.

По более подробному описанию похорон Кирилла Хоси, в Бато, полученному сегодня, оказывается, что участие бонз и каннуси в погребении состояло в том, что они прочитали свои патриотические приветствия душе воина Хоси.

О. Борис Ямамура вторично пишет, что Симотомае, в Фукуока, несмотря на то, что уговаривали его два дня, никак не согласился примириться со своим приемышем Моисеем, катихизатором в Саппоро, сыном о. Тимофея Хориу, находит его недостойным приемства, разрывает с ним на этот пункт; но согласен усыновить его сына, ныне еще младенца, и сделать его своим приемышем и продолжателем рода Симотомаев, если Моисей отдаст своего сына для сего, а сам добровольно откажется от приемства и фамилии Симотомае, то он – отец, старый Симотомае (тоже по имени Моисей), – пошлет к нему жену. О. Борис спрашивает, если катихизатор Моисей Симотомае согласится на отчуждение его усыновления и таким образом примет на себя позор пред всеми знающими его (ибо быть выключенным из дома, в который вошел будущим хозяином, действительно позор), то не будет ли это вместе и отчуждением от катихизаторского служения? Просит скоро ответа. Зная старого Симотомае за человека взбаламошного, своенравного и капризного (он когда-то учился здесь в Катихизаторской школе, куда явился странно и вел себя так, что был посмешищем для всех) и до сих пор не имея никакого ясного представления, за что собственно не возлюбил он своего приемыша, которого жена его, дочь старого, любит, я не усомнился тотчас же ответить, что отчужденный от преемства Моисей, будет уже Хориу, может оставаться тем же катихизатором, каким состоял доселе и будет всегда служителем Церкви, лишь бы вел себя достойно сего звания. (Он пил и ленился, но о. Николай Сакураи уверяет, что больше не будет сего; Моисей дал подписку более ни капли в рот не брать). Сильной же привычки пить у него не могло образоваться уже потому, что скудное катихизаторское жалованье не позволяет сего; долгов же за ним не слышно; значит, во всяком случае, он не пьяница.

6/18 октября 1896. Воскресенье.

После обедни были: приказчик Симеона Танака в Тоёхаси; говорил, что Павла Цуда там любят, новые слушатели у него есть, Церковь в порядке; Анна Акаси, жена катихизатора, просила прибавки содержания мужу; обещался я спросить в Женской школе, не нужны ли еще учительница шитья и вышиванья; если можно дать ей уроки, то и прибавка к содержанию будет; жена катихизатора Василия Ивама прощалась, едет к мужу в Такасимидзу: давно пора; жена переводчика Алексея Китагава благодарила за помощь – рад, что поправилась, а была опасность, что совсем помешается от беспутства мужа.

В третьем часу был поверенный в делах Шпейер. Говорил, что Корее наши дела плохи, – Вебер глупит, стоит за американцев, американские миссионеры обошли его; не любит французов, которые жалуются, что он способствует раздаче разных концессий американцам и устраняет их, французов, и прочее. Говорил и многое другое (о князе Лобанове, бывшем министре иностранных дел и нашем здесь, который будто бы совсем не годен для дипломатической службы, о долгах Хитрово, то же Устинова и прочих); просидел полтора часа.

7/19 октября 1896. Понедельник.

Послал прошение в Святейший Синод о награждении диакона Димитрия Константиновича Львовского за пятнадцатилетнюю службу здесь.

О. Фаддей Осозава вернулся с обзора части своих Церквей и успокоил меня, по крайней мере, насчет Симеона Оота в том, что он не обнаруживает признаков умопомешательства, а просто у него головные боли и упадок духа от неладов с христианами в Оота; о. Фаддей перевел его в Акуцу, где еще нет катихизатора по болезни назначенного туда Иустина Мацуура.

О. Феодор Мидзуно пишет, что Тит Уехара тайно ушел из Нагаока, где был катихизатором, продав не ему принадлежащие принадлежности катихизаторской квартиры, а Иоанн Иноуе, что катихизаторствовал в Мацуяма, развратился там, ушел к протестантам. Таковы люди Каназава! Оба оттуда.

О. Павел Сато приходил просить завтра на празднование восьмидесятилетия его матери, которая в таких летах так еще бодра, что по дому справляет все женские работы. Гости будут только свыше шестидесятилетние, к которым и я принадлежу.

8/20 октября 1896. Вторник.

После обеда, осмотрев постройку и рисунок печи в ванной, утром сегодня принесенный Кондером, зашел поздравить мать о. Сато и снес по японскому обычаю конфет в 1 ену, потом отправился в Посольство навестить больного старшего офицера с «Димитрия Донского» господина Князева, страдающего невралгией седалищного нерва. Проговорили с ним часа два; человек очень гуманный, любящий матроса и берегущий его; дай Бог побольше таких офицеров!

Вечером перешли к переводу Послания к Фессалоникийцам.

9/21 октября 1896. Среда.

Был Оосакский Bishop Awdry, просил статистических данных нашей Церкви; я дал ему книжку протоколов Собора нынешнего года. Заговорил он о взаимных симпатиях наших Церквей – Англиканской и Греко-Российской, о том, что Примас их присылал епископа на Коронацию и писал к Печерскому Митрополиту. В сегодня полученной почте, в Церковном Вестнике, я только что прочитал это письмо и ответное нашего митрополита.

– Да что пользы? – возразил я, – В любви мы изъясняемся, и издавна уже…

– Константинопольский и Александрийский Патриархи тоже очень любезны к нам, – перебил он.

– Знаю и памфлеты о сем читал. Но подвинулись ли мы на один шаг друг к другу с тех пор, как стали объясняться во взаимной любви? Нет! Отчего? Оттого, что совершенно косны в другом отношении. Вера Христова не любовь только, но и истина, и даже прежде всего истина, потом любовь. Вы стараетесь ли уяснить себе это? Мы вас знаем, вы знаете или нас? Знаете ли, что у нас Христова истина хранится так, как она дана Христом, так что каждый наш догмат можете по векам довести до уст Апостольских, равно как что изрекли уста Апостольские – найдете все до точности сохраненным у нас? Доказательство, что именно у нас живая и действенная Христова истина, у вас пред глазами; вы найдете в книжке протоколов статистику нашей Церкви; подумайте, кто творит успех нашей Церкви? У вас под рукой сколько миссионеров?

– Двенадцать священников, много миссионеров…

– У вас одного.

– Да.

– Стало быть, в пять раз больше во всей епископальной Миссии в Японии. У нас ныне – ни единого русского; я один, но и то не занимаюсь проповедью. Кто же делает нашу Церковь такою, как она есть? Очевидно, сама Истина, живущая в Православной Церкви.

И так далее – довольно длинный разговор, в котором я советовал ему стараться об образовании в Англии Общества молодых и даровитых людей для изучения русского языка и Православного Богословия, и проведении сведений о православии в народ; потом о возбуждении мысли созвать Вселенский Собор, на котором, уже приготовленная к тому, Англиканская Церковь приняла бы утраченные православные догматы, а Православная Церковь благословила бы и сделала законной Англицкую иерархию. Bishop Awdry отвечал излияниями, из которых я увидел только, что толковать о подобных вещах бесполезно.

10/22 октября 1986. Четверг.

Софроний Оота, катихизатор в Эдзири, просит разрешения жениться на Марии Моцидзуки из Сакасита, которую прогнал от себя муж больше двух лет тому назад; пишет, что о. Матфей Кагета, у которого в настоящее время находит себе приют Мария, одобряет этот брак. Я потребовал от о. Матфея твердого засвидетельствования предо мною, что возврат Марии к мужу совсем невозможен, то есть он уже живет с другой женщиною. Если последнее и еще если лета ее и Софрония не очень разнятся, то я вполне буду согласен разрешить брак.

Призвал сегодня, наконец, глазного врача, соседа, чтобы он испытал мои глаза и определил номер очков, так как у меня глаза с разными фокусами зрения. Приходится оседлать нос: мелкой печати, особенно по вечерам, не могу разбирать, между тем постоянно нужно заглядывать в Вульгату и другие мелкопечатные тексты. Как всегда думалось, что в шестьдесят лет придется надеть очки, так и вышло.

11/23 октября 1896. Пятница.

Утром Кавамото донес, что Тихон Комагамине, один из учеников Семинарии седьмого курса, бежал, оставив письмо, в котором объясняет, что по семейным обстоятельствам делает это. То есть отец его, изменяя своему обещанию предоставить сына вполне в распоряжение Церкви, сманил его, лишь только увидел, что сын вырос и воспитан Церковью настолько, что он может извлекать из него денежную пользу. Впрочем, не особенно жаль: мало способный был; жаль только, что находятся такие бессовестные христиане.

Но есть христиане и другого сорта: сегодня получил с почты 20 ен, присланные христианами Церквей Камаиси и Ооцуцу на гробный покров из России. Деньги эти из жертвованных им после июньской волны, от которой оба эти города, особенно первый, пострадали ужасно; деньги эти, конечно, нужны им очень на их домашние нужды, без чего бы и не были даны им; и однако ж они жертвуют их сами на церковное дело.

12/24 октября 1896. Суббота.

О. Симеон Мии описывает свой объезд по Церквам в провинции Тамба и Танго. Наводнения сильно опустошили эти провинции. Дом Иустина Исивара (члена Парламента), недалеко от Сонобе, например, «дом огромный разрушен так, что нет надежды на поправку, и Иустин ищет себе другое помещение». «Город Укуци представляет жалкий вид: третья часть города кое-как восстановлена, и жители занимаются своими ремеслами; остальная часть в полуразрушенном виде и до сих пор открывают трупы погибших». О. Мии зашел здесь в городское правление и сделал пожертвование на бедных – 10 ен. Христиане везде блюдут веру; почти везде исповедались и приобщились Святых Тайн. Христиане Таизамура очень просят постоянного катихизатора; Иоанн Иноба из Миядзу ежемесячно посещает их, но они не удовлетворяются этим, притом же есть язычники, желающие научения. О. Мии пишет, что думает отправить туда Оонума для пробы, не будет ли сей учитель церковного пения, ныне излишний в Кёото, ибо Фома Исида, катихизатор, отлично знает пение, – для катихизаторской службы. – Пишет о больной Нине Хата, в Камеока, страдающей несколько лет ревматизмами, не дающими ей встать с постели. В Миядзу о. Мии получил телеграмму, что она при смерти: «Ночью в три часа уехал из Миядзу и рано утром следующего дня был в Камеока. Слава Богу, застал больную живою. Она сильно обрадовалась моему своевременному прибытию и сейчас же удостоилась причастия. Теперь все утешения присных и пособия врачей ничего ей не помогают. Она теперь все думает и говорит о своем спасении, о Боге и Царстве Небесном. Ее единственное желание – скорее освободиться от телесных уз и соединиться с Господом Христом в вечном мире. По ее собственной просьбе я совершил над нею Таинство елеосвящения и утешал ее целую ночь духовною беседою. После принятия таинства она успокоилась и ожидает своей кончины. Пока она живет, но недолго продолжится ее страдальческая жизнь на земле» и прочее.

13/25 октября 1896. Воскресенье.

Насчет Марии Моцидзуки о. Матфей Кагета ответил, что она сама потребовала от мужа Фомы развода, когда он не хотел отпустить ее в Цу в госпиталь лечиться. Фома и дал, и рад был этому, потому что не раз угрожал ей разводом. С тех пор он Марию обратно не берет, хотя о. Матфей не раз просил его о том; в другой раз не женился, однако же живет открыто с одной женщиной. – Ответил я о. Матфею, что в таком случае никак нельзя разрешить се на брак с Софронием Оота. Это все равно было бы, как например, у самого о. Матфея его супруга, поссорившись с ним, ушла примерно в Сендай, а там о. Петр Сасагава взял бы да и перевенчал ее с кем-нибудь: о. Матфей нашел ли бы законным поступок и жены своей и о. Петра? Так же незаконно поступил бы о. Матфей, если бы перевенчал Марию с Софронием. Итак, этот брак нельзя дозволить. А пусть о. Матфей просит опять Фому взять к себе жену; а пока что я буду высылать ей на пропитание 2 ены в месяц; недостающее может зарабатывать сама. Из сего примера видно, как еще нужно следить за нашими священниками, чтобы предохранять от нарушения канонов, потому что отец сам же и посватал Марию за Софрония из-за заботы пристроить ее, ибо она живет у него, о. Матфея, служанкой в семействе и несколько обременяет его.

В Хацивоодзи христиане ремонтировали свой церковный дом и позвали о. Фаддея освятить его и отслужить литургию, а Иоанна Кавамото сказать назидание на вечернем сегодняшнем собрании, почему и отправились: о. Фаддей вчера утром, ибо некоторые желают также исповедаться; Кавамото сегодня после обедни. Потому я сегодня вечером, когда Накай переписывал переведенное за вечер, осмотрел все комнаты учеников; почти все нашел в порядке.

14/26 октября 1896. Понедельник.

С половины пятого до шести часов проговорил о христианской вере с неким Козава, школьным учителем из провинции Хёого. Прямо заявил, что ищет религиозного разговора для успокоения души. С таким приятно и поговорить, это не то что люди, ищущие от религии только пользы государству. О личном Боге и о бессмертии души была главная речь. Видно, что благодать Божия стучит в двери сердца человека; дай Бог сделаться христианином! В конце разговора дал ему христианских книг, сказал, чтобы приходил сюда, если хочет, ежедневно с трех часов; дал адресы катихизаторов, ближайших к его квартире в Токио и обещал катихизатора из Кобе или Химедзи, если пожелает, в место его жительства и службы, когда вернется туда в ноябре.

В начале разговора моего с ним сказали мне еще, что христианин из Ициносеки пришел повидать меня. Я позвал и его и после обычных приветствий стал продолжать речь с Козава. Приятно было видеть, как разгоралось его лицо, как он старался в каждый промежуток речи вставить свое слово в засвидетельствование того, как он счастлив тем, что сделался христианином; на минуту отлучившись в канцелярию, чтобы выбрать книги для Козава, я застал по возвращении христианина так сияюще ораторствующим о счастии быть христианином, что заслушался его. А и христианин-то не из усердных; по крайней мере, я считал его таковым. Утешительно видеть, что благодать Божия живет в людях, хоть иногда и скрытая от нас – присяжных, но и плохих, ее ценителей.

Послал сегодня письма: 1) к госпоже Четвериковой, в Москву, с просьбой пожертвовать сюда архиерейскую запрестольную кафедру, сделав ее по образцу одной из наиболее замечательных кафедр Московских; 2) о. Николаю Васильевичу Благоразумову – помочь ей в этом, а также принять звание сотрудника Миссии в Москве.

Был у глазного доктора Иноуе, соседа, подобрать новые очки, ибо прежде выбранные не годятся. Оказывается, не так-то легко прибрать очки по глазам с разными фокусами; сегодня подобранные также не годятся, как показал сегодняшний вечер.

15/27 октября 1896. Вторник.

Оказывается, однако, что погребение Кирилла Хоси в Батоо произошло совсем не так просто и спокойно, как извещал катихизатор Сайто. В церемониале погребения до точности все было расписано: но ни дюйма места, ни момента времени не дано было чему-либо христианскому, так что христианское погребение насильно навязало себя языческому обществу, пожелавшему торжественным погребением почтить своего храброго воина-согражданина Хоси. Но сверх всякого чаяния языческих властей и языческого народа, явившийся по настоянию христиан Батоо для совершения отпевания о. Тит Комацу с диаконом Павлом Такахаси и прочим причтом и христианами не был воспрещен от совершения своего долга над прахом раба Божия Кирилла (в данном случае буквально «прахом», ибо с Формозы выслан был в небольшом деревянном ящике пепел, оставшийся после сожжения его тела), в доме Кирилла; не помешало о. Титу со всем причтом в облачении и с пением провожать несомый в больших погребальных носилках четырьмя носильщиками прах Кирилла до кладбища в ограде буддийской кумирни. Когда поставлен был гроб на месте, где приготовлена была языческая погребальная церемония, о. Тит по-христиански отслужил литию как бы пред опусканием гроба в могилу. Но гроб в могилку не опустили и до нее еще далеко было; здесь нужно было совершить главное, для чего и торжественность погребения затеяна была, почтить душу Кирилла, восхвалить ее, вознести к ней моления. Это должны были совершить бонзы и каннуси; но они не явились. Все уселись на приготовление места, то есть власти и значительные лица; свыше двухтысячная толпа стояла за веревкой, отмежевавшей сцену церемонии. Только для о. Тита с причтом не было места, и он, совершив Литию, так и остался стоя при гробе, – все: он, диакон, стихарные в облачениях с большим крестом и свечой. Должны были явиться языческие совершители погребальной церемонии, послы за послами летели в кумирню, но оттуда отвечали настойчивым требованием: «Прогоните христиан, тогда явимся». О. Тит и другие все в облачениях видят и слышат все это, но не хотят принять публичное посрамление – быть прогнанными. О. Тит на требование удалиться отвечает: «Дайте опустить в могилу прах, тогда я, совершив последнюю молитву и кинув горсть земли, удалюсь». Ему это не дают, и мало-помалу возникает шум языческой толпы, но и немногие христиане тоже не молчат. О. Титу, диакону и другим в облачениях христиане доставили средства тоже присесть; и просидели они более двух часов: все время бонзы и каннуси противились прийти: взволнованный народ кричал: «оппарай»; о. Тит молча сидел; христиане спорили и кричали, защищая свое дело не хуже язычников; полиция молчала, наблюдая, не находя себя вправе вмешаться, так как до «ванрёку» еще не доходило. Наконец, бонз как-то упросили прийти. В великолепных облачениях они удостоили приблизиться, совершить свое отпевание, затем всеми возданы были почести душе Кирилла, и гроб пронесли к могиле; здесь о. Тит совершил литию с словами «Господня земля и исполнение ее», бросил киркой землю на гроб и удалился с сослужащими. В это время уже начинало темнеть, то есть было после пяти часов. Диакон Павел Такахаси, рассказывая все это, прибавил, что они «точно в западню попали». Только эту западню никто из язычников не ставил, а поставили ее глупость и ревность без разума катихизатора Павла Сайто и беспечность, и неблагоразумие о. Тита. Следовало ему наперед о всем осведомиться и, отслужив провод в доме, предоставить все остальное утвержденному церемониалу и патриотическому чувству язычников, которые тоже не с дурных расположений, а с любовью к Кириллу собрались. Всего же лучше потом не в облачениях, а в частном платье во время языческой церемонии произнести надгробное слово, в котором бы, между прочим, указать, как Христова Вера не мешает, а способствует геройству за Отечество сие.

16/28 октября 1896. Среда.

Из Сиракава, катихизаторы Савва Ямазаки и Георгий Абе описывают, что делается ежедневно по Церкви. В воскресенье, между прочим, вечером христиане и собираются в церковном доме с шитьем для того, чтобы выработанное шло на Церковь; поработавши под благочестивые по возможности разговоры, откладывают шитье в сторону и устрояют «симбокквай», то есть слушают проповедь катихизатора (или священника, если случится), говорят и сами, которые что приготовили для произнесения. Порядок такой устроен о. Павлом Савабе, когда он жил в Сиракава; выработано христианками на Церковь до 50 ен. На богослужения в Сиракава собирается обыкновенно человек 40.

Из Саппоро Моисей Симотомае извещает, что там человек 40 собираются на Воскресную молитву. Церковному пению учит бывший катихизатор Константин Оомура.

17/29 октября 1896. Четверг.

Григорий Камия, катихизатор в Циба, пишет, что составитель местного календаря и гадальщик, слушая учение, уверовал, почему считал уже свою профессию гадальщика мерзостью пред Богом, но, не имея никаких средств больше к жизни, не может разом бросить се, почему просит отсрочки месяца на три, чтобы как-нибудь иначе устроиться и быть готовым и крещению; от роду ему еже семьдесят три года.

Иоаким Судзуки, катихизатор Оцу, извещает, что христиане собираются праздновать десятилетие водворения там христианства, хвалится также надеждою на успех проповеди в Оцу и окрестности. От такого пессимиста это приятно.

О. Николай Сакураи пишет, что христиане Тонден все и Немуро почти все находящиеся налицо (многие на рыбных промыслах) не желают к себе священником Симона Тоокайрин; просит совета: «Предложить ли христианам избрать другого кандидата?» – Но как же они будут избирать, не зная служащих Церкви, кроме одного-двух человек? Написано о. Николаю, чтобы он частно сообщил мне, если имеет в виду кого-либо для избрания; если имеет и если сей будет ответствовать назначению, то потом его и можно предложить христианам для избрания; и дело упростится, христиане не будут даром терять время на совещания, не будут и обижены, если их избрание окажется неудачным, а таковым оно, наверное, и окажется, коли они станут избирать как слепые.

18/30 октября 1896. Пятница.

Два студента университета, юристы, родом из Каназава, пришли спросить о вере и, видимо, совсем случайно, ибо не могли дать отзыва на мой вопрос, что побуждает их спрашивать о вере? Тем не менее я два часа толковал им о вере: о Боге-Творце, о творении мира, о человеке и прочем. Все время слушали и улыбались с улыбкою неверия. Когда в конце я спросил: верят ли они, по крайней мере, в бессмертие души? Оба ответили положительным отрицанием. Таков-то иногда бывает успех проповеди, даже вызываемой! Один из студентов заключил свидание просьбой отменить в Соборе звон колоколов, ибо всех-де беспокоит, даже его будто бы, живущего в Хонго, беспокоит, тогда как звон бывает всего четыре раза в неделю и продолжается не больше пяти минут.

В начале беседы с ними пришел молодой живописец, вчера письмом просивший свидания и уведомленный, что ежедневно с трех часов может видеть меня. Говорил я со студентами, как начал, нисколько не обращая внимания на него. А оказывается, что на него-то именно и произвела впечатление моя речь. Когда ушли те, он прямо заявил, что верует в Бога и просил дальнейшего оглашения, почему дан ему адрес катихизатора в квартале Асакуса, где он живет. Потом была речь об искусстве, об идеалах, о том, что без религии в душе невозможно иметь высших идеалов и быть настоящим художником, особенно в религиозной области, которой он ныне занят, рисуя будд и прочее. В конце свидания я стал расспрашивать его о нем самом, отнюдь не вызванный к тому чем-либо с его стороны, и оказывается: двадцати двух лет, из Кокура, сын резчика, бежал от отца, чтобы в Кёото учиться рисованью, но пойман и возвращен домой, учился потом в гимназии, опять предался рисованью, которому учился сначала Кёото, теперь уже три года учится здесь, у одного известного живописца, в Уено. Отец сначала помогал ему содержаться, теперь ничего не присылает; почему сей юноша вечером с восьми часов до одиннадцати обращается в «дзинрикися», чем зарабатывает себе на пищу, которую сам себе варит; ложится спать иногда без ужина. Все это сказано было так просто, что не могло не вызвать жалости. Я дал ему 3 ены для того, чтобы он уже не возил больше тележку по вечерам (ибо получит на пищу и на следующий месяц); он не вдруг принял, но принял с фразой, что, быть может, сумеет потом отплатить он, и ушел с вежливым поклоном, а на улице, пока я видел, утирал слезы с своих покрытых очками глаз, что делал, видимо, совсем не для меня.

Из Таката Григорий Котака хвалится надеждами на успех. Из Нагасаки христиане просят катихизатора вместо уволившегося Тита Уехара; есть-де желающие слушать. По-видимому, и Хокурокудо начинает желать христианства.

19/31 октября 1896. Суббота.

Расчетный день сегодня; взято было из банка три тысячи ен; одна тысяча пошла на полумесячный расчет по постройке Семинарии; двух тысяч не хватило на расплаты по обычным месячным расходам (школы, священнослужители и причетники, печать и подобное). Расход все возрастает, а Японская Церковь не дает ни гроша – все на плечах русской братии. Что будет дальше, Бог весть! Что, как русский брат стряхнет с плеча сию тяжесть, хотя, положим, и не очень обременительную для него? Мол, «становись же на свои ноги, иначе что ж ты за брат мне! Может, просто мертворожденный"…

Из Кумамото катихизатор Георгий Оно пишет. Есть там цветущая буддийская школа. Студенты оной иногда одеваются в белое платье и предпринимают благочестивые странствия; все думают, что это – аскетические упражнения, а оказывается, что они отправляются в горы просто на охоту за зайцами – «усагикари». Приводит это Оно в пример лицемерия буддистов и того, что они сами не веруют в свою веру, а только стараются извлечь из нее пользу или удовольствие.

20 октября/1 ноября 1896. Воскресенье.

Был в Коодзимаци у оо. Павла и Алексея Савабе, чтобы с последним сходить осмотреть места, подысканные для покупки под Церковь; одно – негодно, другое, в Иоцуя, очень хорошо, но, кажется, продано. Сказал я, что на десять тысяч ен могут рассчитывать от Миссии, но не иначе, как если место будет не меньше 800 цубо, и в местности, приличной для постройки храма. Деньги эти – те, которые я готовил было для покупки места внизу для Семинарии. Церковка в Коодзимаци – и спрятана позади домов, и закрыта валом, и мала, и стара; одушевленная Церковь выросла из нее, как вырастает отрок из младенческого платья; а между тем самим им – где построить! Хотя и могли бы по средствам: Моисей Тодороги один мог бы, но нравственно не выросли они до таких пожертвований.

Стефан Камой [?], катихизатор Кокура, кончивший курс Семинарии, составил Пасхалию и прислал сюда для просмотра и напечатания. Отдал я на рецензию диакону Стефану Кугимия, но ни он, ни о. Павел Сато, никто из других служащих Церкви не поняли ничего из нее (равно как не понял и я сам, когда по получении рассматривал ее). Приятно было бы поощрить труд, но приходится отказать в напечатании.

21 октября/2 ноября 1896. Понедельник.

Из Сенума за последние три года присылали – по 100 ен два года и 60 ен в этом году – сюда для положения в банк на проценты и хранения депозитных документов в Миссии. Так собирались мало-помалу образовать капитал для содержания катихизатора и потом священника. Но ныне 200 ен вытребовали на покупку земли под церковный дом – старый-де требует слишком большого ремонта, а земля под ним не продается. Посланы сегодня 200, с накопившимися процентами 16 ен 25 сен.

О. Симеон Мии просит дорожных в Вакаяма, чтобы поехать туда с о. Сергием Судзуки и сдать ему сию Церковь, а также в Нагоя (бывшую Церковь о. Иоанна Оно), чтобы исполнить там требу; извещает еще, что у него, о. Симеона, родилась дочь в то время, когда он посещал Церкви Тамба и Танго, нареченная Устинией. Отвечено поздравлением, наставлением и посланы дорожные.

Была всенощная, потому что завтра рождение Японского Императора, пели причетники, молились все учащиеся; мы с Накаем сидели за переводом Второго Послания к Тимофею и едва за три часа одолели 14–20 стихи Второй главы.

Восшествие на престол сегодня нашего Государя. Но службы в Посольстве не было, ибо нет ни священника, ни псаломщика; я мог бы отслужить, но петь некому.

22 октября/3 ноября 1896. Вторник.

С семи часов литургия, отслуженная тремя священниками. На молебен выходил и я. Пели все оба хора. Христиан в Церкви, кроме учащихся, почти ни одного не было. А погода была превосходная, и целый день был лучшим из осенних дней, светлый и тихий. Я занят был в библиотеке очисткою книг от летней плесени.

Андрей, звонарь, захворал сильной оспой. Избави Бог, не выдержит! Человек очень нужный для Церкви; кроме его, только Марк, повар ученический, несколько понимает звонарство. Не пришлось бы опять учителя звонарства выписывать из России.

23 октября/4 ноября 1896. Среда.

О. Петра Кавано письмо – в три сажени; и чего только там нет! Хорошего только ни на дюйм. Между прочим, предлагает послать старика Якова Китагава «наемником» (ятой-бито) за 6 ен в месяц катихизатором в «Куцинохару», – старика-ребенка, вероятно, уже совсем забывшего веру; ну как же можно! – Просит выслать семью Павла Сибаная в Ойта. Из Хоккайдо-то? Дорожные – страсть! А еще неизвестно, уживется ли Сибанаи в Ойта, – такой слабый и вялый. – Петр Тадзима, плохой христианин в Ойта, беспокоит его полсажень; «пишет-де ему – Тадзима – из Токио Исайя Мидзусима, что на него – Тадзима – поступают доносы из Ойта в Миссию, что он – Тадзима – то и то"… Тадзима для Миссии совершенно не заметен, и никто Миссии не напоминает о нем. О. Петру следовало бы сопровождать сие, а он – полсажень письма да еще ответа требует! Плох совсем о. Петр и по уму, и по бездеятельности, и по мелочности.

24 октября/5 ноября 1896. Четверг.

О. Павел Морита пишет, что Павел Хацисука, бывший катихизатор, потом развратившийся, ныне покаялся и просится на службу Церкви. Не в первый раз уж это. Но нельзя; нужно хранить честь и имя сословия катихизаторов. Что Хацисука опять вступил на добрый путь – это приятно, и дай Бог ему ныне удержаться, но пусть найдет себе другой род службы.

О. Петр Сасагава пишет, что Василий Хариу, катихизатор в Наканиеда, в параличе и при смерти. Жаль и катихизатора, нехорошо и в материальном положении для Церкви: опять придется семью катихизатора взваливать на ее плечи; но что делать и иначе, коли у всех их, голяков, один воздух для питания!

25 октября/6 ноября 1896. Пятница.

Из Яцусиро, на Киусиу, недалеко от Кумамото и Хитоёси, бонза, двадцати одного года, пишет, просится слугой в Миссию; письмо бойкое, пишет, что изучил буддизм в своих школах и протестантство от иностранного миссионера, который будто бы ныне вернулся в Америку, и потому он, бонза, не может пользоваться его христианскими уроками. Отвечено, чтобы отправился к нашему катихизатору в Хитоёси, а сему последнему написано, чтобы преподал вероучение, если он явится.

Сегодня в Сёокоися, на Куданзака, праздник; ученикам дана была свобода от классов после обеда. День дать было нельзя, ибо в казенных заведениях учатся, как исследовал Давид Фудзито по тому случаю, что запросили было целый день.

26 октября/7 ноября 1896. Суббота.

Фома Танака, катихизатор Вакаяма, хвалится, что христиане сложились, ремонтировали молитвенный дом, и он теперь высматривает так красиво, что язычники останавливаются и любуются, указывая друг другу: «Ясо-но ано-самао миё». Фома – катихизатор хороший, и Церковь в Вакаяма не падает, а более и более укрепляется в христианском духе. Жаль только, что и не расширяется; вот уж сколько лет число христиан почти одно и то же; Фома – не двигатель, а только хранитель.

Моисей Мацунага пишет, что дочь его Анна (когда-то исцеленная чудесно) не вернется в школу. Жаль, и не знаю, кто виною: отец ли, у которого вера, по-видимому, зарастает тернием попечений о богатстве, или Анна, о которой в Женской школе отзываются, что она к книжным занятиям наклонности не обнаружила.

В городе оспенное поветрие довольно сильное; недаром наш Андрей, звонарь, захворал и ныне лежит в госпитале в очень опасном положении. Сделал распоряжение, чтобы всем учащимся, ученикам и ученицам, привита была оспа; училищный врач Оказаки сделает это в продолжение двух-трех дней.

27 октября/8 ноября 1896. Воскресенье.

После обедни о. Павел Савабе зашел: для здоровья хочет отправиться на первое время в Сиракава, оттуда в Сендай для поправления немножко расстроившихся отношений о. Петра Сасагава с его церковными старшинами: Василием Вакуя, Феодосием Итибаси и прочими. О сем расстройстве писал о. Павлу из Нагоя о. Оно, недавно бывший в Сендае. О. Петр Сасагава слишком безучастен к делам церковным; не хочет советоваться с «сицудзи», например, о ремонте текущей Церкви, все молчит; сицудзи и с своей стороны бросили заботиться о церковных делах.

В Уцуномия, по словам о. Павла Савабе, Церковь в упадке от разлада христиан с о. Титом; а разлад от бестактности о. Тита; сына своего Романа, например, он пустил по торговой части; это бы ничего; но Роман таскает тележку с зеленью, или разносит зелень на плечах, – это-де христианам не нравится, – сын священника-де… хоть и не видно настоящего резона, почему бы христианам расстраиваться из-за сего.

Исайя Мидзусима, катихизатор, был: жаловался на о. Петра Кавано, на Петра Сибанаи, ныне катихизатора в Оита, и прочих. Больше часа говорил, и как складно, как умно и по-христиански! А основание дрянное, языческое: злопамятность, ненависть, дрязгливость; уже полгода из Оита (на Киусиу), откуда и вызван служить здесь, чтобы прекратить дрязги там, и не может никак оставить христиан Оита в покое, не возмущать, не ссорить их между собою целым дождем своих писем с наветами, клеветами, подбиванием на ссоры. Убеждал его, что Христова вера, которой он носит имя проповедника, вера – незлобия, любви, мира; едва ли не к стене горох; а жаль, человек с умственными способностями.

28 октября/9 ноября 1896. Понедельник.

Крайне раздосадовало сегодня письмо этого мутителя-болтуна о. Павла Морита: на четырех с половиною листах, для прочтения которых нужен целый час; пишет то, что можно выразить в двух строках, именно: сколько нужно за квартиру в Такамацу и сколько недостало ему на дорогу по Церквам. И вечно все только о деньгах! Остается одно средство – не терять дорогое время и доброе расположение духа от чтения этого феноменального болтуна: выслушивать от секретаря вкратце содержание его писем после того, как секретарь на досуге в канцелярии одолеет их от слова до слова.

29 октября/10 ноября 1896. Вторник.

Утром в четыре часа умер в госпитале звонарь Андрей Сукава от оспы. Царство Небесное! Сердечно жаль этой потери! Был первый звонарь японский и единственный почти благовестник, после него остался только один умеющий далеко не так, как он, звонить и трезвонить, – Марк, повар семинарский. Кроме того, лет двадцать служил Андрей миссионерам и Миссии, был всегда кроткий, безответный, послушный и исполнительный человек. Оставил жену и трех малюток; нужно будет позаботиться о них. Так как умер прилипчивою болезнью, то по полицейским правилам будет тело его сожжено сегодня вечером и завтра пепел в урне передан нам для отпевания и погребения. Панихида сегодня отслужена в Церкви (исповедан и приобщен был Андрей в госпитале третьего дня, в воскресенье, о. Павлом Сато).

Был командир пришедшей на рейд в Иокохаму канонерской лодки «Манчжур» Качалов с двумя офицерами. Месяца два будет стоять, не мешали бы только переводу своими визитами.

30 октября/11 ноября 1896. Среда.

Иоанн Исохиса, катихизатор, из Камеока описывает кончину и погребение рабы Божией Нины Хата, семнадцать лет пролежавшей в мучительных ревматизмах. Господь воспитал душу ее страданиями для горьких радостей; с принятия Христовой веры она все годы благодушествовала в своих страданиях, находя утешение в молитве и чтении Слова Божия; умерла ныне истинной праведницей. Погребение совершил о. Симеон Мии, и было оно, по местности, очень торжественно. Письмо так трогательно, что я отдал его для напечатания в «Сейкёо-Симпо».

Был христианин из Сидзуока Логин Ханаи, старик шестидесяти четырех лет; родом из высшего дворянства (хатамото); претерпел всевозможные невзгоды; нашел утешение в Христовой вере; уже семнадцать лет как христианин; все это время до сего дня не перестает терпеть преследования за веру от собственной жены; рад, впрочем, что она, наконец, смягчается; уже не мешает ему молиться; надеется Логин, что благодать Божия скоро приведет и ее к Христу. И как счастлив старик своим обращением ко Христу! Об этом только и говорит; насколько раз я сам, отчасти намеренно, уклонял разговор в сторону; лишь только улучит секунду молчания, Логин с улыбкою блаженного мира на душе заговаривает о Христе. Залюбоваться можно такой душой! А еще говорят, что японцы не способны к глубокому религиозному чувству! Пусть вот на таких посмотрят.

31 октября/12 ноября 1896. Четверг.

Звонаря Андрея Сукава сегодня в один час отпели и на кладбище в Сомаи схоронили. Пепел его уложен был в небольшой гробик (как будто лет пяти ребенок), нарядно обитый. Отпевание было торжественное: архиерейским служением с полным хором певчих. Так как погода была прекрасная, то ученики все и большие ученицы – певчие – провожали на кладбище с пением в предшествии креста, с священнослужителями в облачениях. Царство ему Небесное! Семейству его сказано занимать ту же квартиру в церковном доме за заслуги Андрея целый год; детям троим назначено (впрочем лично от меня, не от Церкви) по 2 ены в месяц, пока поступят в миссийские школы, где будут воспитаны на миссийский счет.

Ученики младшего курса Катихизаторской школы возмутились против своего товарища (Маено) и пришли просить удалить его из школы. Обвиняют в краже, но доказать не могут. Один говорит: «У меня три раза была пропажа» – «Сколько украдено в три раза?» – «18 сен». И говорит ученик – совсем глупый мужичонок, принятый в школу по просьбе брата – катихизатора. Другой говорит: «У меня украл 1 сен».

– Какое же доказательство?

– Этот сен лежал на столе, когда все уходили из комнаты. Маено потом прежде всех вошел, и сена затем не оказалось, – говорит это нервный больной, брат регента Обара, принятый в школу из-за брата.

Третий говорит: «У меня украл конверт», но ясных доказательств, что именно он, нет. – Выслушав все, я сказал, что исключать Маено было бы несправедливостью, и я этого не сделаю. Тогда некоторые рассердились и грубо сказали: «В таком случае мы уходим из школы».

– С Богом, – ответил я им.

На вечерней молитве стал было читать молитвы один из сих; я не позволил, сказав небольшое поучение о том, что молитва должна быть приносима в мире и взаимном прощении и любви.

1/13 ноября 1896. Пятница.

Утром отправлен был домой ученик Семинарии Симон Кикуци; дано на дорогу, написано письмо к отцу, что сын не может учиться по причине головных болей. В сущности, кроме сей причины, еще – по своевольству. На днях я давал ему – последнее уже – строгое внушение, чтобы не нарушал, по крайней мере, правил инструкции о благоповедении, – и к стене горох! В класс не идет, а в городе с утра до ночи! Впрочем, и это своевольство, вероятно, с отчаяния, что не может идти в уровень с товарищами и по головной боли, и по малоспособности. Шесть лет учился здесь и всегда отставал… Жаль человека, жаль и расходов на него.

Вчера возмутители Катихизаторской школы приходили просить прощения: «Мы-де имели в виду хорошую цель (ратованье за добродетель) и не желали оскорбить вас». А я было надеялся в душе, что благодаря сему случаю выбудут из школы самые негодные, на которых в будущем никакой надежды; таких именно трое, из приходивших вчера пяти. Жаль, что не ушли! Но что делать, пусть остаются балластом, хоть для счета. Самое же нехорошее, что Маено из школы уходит, а он – самый умный и способный в младшем курсе Катихизаторской школы. Правда, человек не безукоризненный: до обращения в христианство сильно кутил, так что ныне даже и к отцу не смеет явиться, но ныне за ним доказанного дурного ничего нет. – Увы, в Катихизаторскую школу учеников набирается все меньше и меньше (ныне только семь человек), и ученики все хуже и хуже! Ныне уже, кажется, до дна дойдено, и если в будущем году будет и того хуже и меньше, то Катихизаторская школа умрет!

Русский путешественник Сергей Васильевич Муяки, офицер лейб-гвардии Семеновского полка, был. Про Амурский край: «Там не взятки, а грабеж! Генерал-губернатор Духовской – душевнобольной; людей – хоть шаром покати; все только своекорыстники; министр путей князь Хилков с ним же проехал по Амуру, ничего не видел, все только спал. – В Пекине наша Миссия – мертвая, а французские – что за восхищение!» и прочее. Жалуется, что не удалось видеть Японского Императора. «Это – Петр Великий» – говорит. Желалось бы, чтобы эта мерка правды приложима была и к прежнему.

2/14 ноября 1896. Суббота.

Катихизатор из Циба (недалеко от Токио) Григорий Камия приходил, просил христианских брошюр для новых слушателей; дано 30. Благодаря усердию недавно крещенного врача слушателей находится все больше и больше. Авось, даст Бог, Церковь оснуется. В горестном положении гадальщик, уверовавший, но не могущий бросить свое надувательское ремесло, ибо им питается, а ему семьдесят три года – найти новый род заработка трудно. Сказал я Григорию, что если он – гадальщик – хорошенько усвоит главные предметы вероучения, так чтобы и другим мог разъяснить их, то можно будет дать ему 2–3 ены в месяц и сделать помощником Григория. Он же родом из Циба, знакомых имеет много; помощь его и в самом деле была бы полезна. – Протестантов в Циба, по словам Исайи, человек сто, но они в расстройстве, даже и проповедника у них нет; секты конгрегационалистов (Кумисийквай), которая ныне вслед за Доосися в Кёото падает; построен у них церковный дом, обошедшийся в четыре тысячи ен; но ныне в запустении: у католиков тоже есть церковный дом, стоивший им больше 1000 ен, и тоже почти без всякого употребления. Адаци, бывший их катихизатор, рассорившись с патерами, бросил службу, хотя не потерял веру. Недавно ушедший оттуда в Сигакен, просил у Камия письма к нашему священнику той округи, и Камия рекомендовал его о. Симеону Мии; быть может, сделается православным, чего желает и для чего изучал уже Православие у Камия.

О. Фаддей Осозава несчастлив на зубы: все или вывалились, или шатались; жалко было смотреть. Сказал я ему, чтобы ремонтировал свой рот на мой счет. Принес ныне после всенощной показать обе челюсти; вставил; показал, заговорил – недостатка точно не бывало – и красиво, и здорово; отдал я 15 ен.

3/15 ноября 1896. Воскресенье.

До обедни крещена одна девица, приготовившаяся к поступлению в сиделки в университетский госпиталь, дочь нашего христианина из Иокосака, в Цуда-гоори, умершего в Америке недавно.

После обеда был у профессора Кёбера – отвезти ему пришедшие по его заказу из России книги – сочинения Августина, Жуковского и прочее, – и попросить урока фортепьянной игры в нашей Женской школе; я не знал касательно второго пункта, что он сегодня же утром послал письмо к своим ученицам с извинением, что по множеству уроков в университете в последнее время не посещал их, и с обещанием вскорости возобновить уроки. Живет он за городом, в доме иностранной постройки, плата 35 ен в месяц. Дом принадлежит французу, учителю в гимназии, тому, который когда-то жил в иностранном домике, что ныне в нашей Женской школе, – патеру, прибывшему сюда миссионером, но сбросившему сан и званье, потому что потерял веру, без которой, кажется, и доселе пребывает, как догадывается Кёбер по тому обстоятельству, что его очень ненавидят французские патера-миссионеры. Нелегка, должно быть, жизнь подобных людей-ренегатов; я до сих пор не могу забыть тех печальных мелодий, которые тихо лились из его домика, когда я собирался купить место нынешней Женской школы. Слушал я несколько раз из-за ограды, отделяющий участок Семинарии, тогда уже купленный, от участка Женской школы; инструмент какой-то с металлическими струнами чрезвычайно нежными, и игра такая, что можно расплакаться, не зная о трагичности жизни артиста… Спаси его Боже!

4/16 ноября 1896. Понедельник.

О. Сергий Судзуки из Оосака описывает свою поездку в Церковь Вакаяма для принятия ее от о. Симеона Мии, который доселе заведывал ею. Приехали туда вместе с о. Симеоном, но сей тотчас по приезде получил телеграмму из Камеока, что Нина Хата померла, чтобы он прибыл похоронить ее; он и отправился. О. Сергий остался один, и с помощью катихизатора Фомы Танака познакомился с Церковью, которою остался очень доволен.

Пишет от еще конфиденциально (хоть и не следовало бы – предмет вовсе не секретный для своей местности) о следующем: в какой-то (сорегаси) Церкви, у какого-то катихизатора, какие-то христианин и христианка (по неопытности, должно быть, имен не сообщает, за что дан выговор, так как между священником и Епископом в делах церковных секретов не должно быть) находятся в следующих отношениях: он был женат на ней, взяв ее из публичных женщин, и жили они ладно, и сделались христианами; детей у них не было, почему он усыновил сына своего младшего брата, у которого жена по смерти мужа переселилась к нему. Он вдруг находит, что жена не способна вести хозяйство, притом же немилостиво обращается с приемышем; прогоняет он жену, а золовка остается у него, и начинает он жить с ней, как с женой; и хвалит не нахвалится ею – и хозяйство-де отлично ведет, и приемыша его, своего родного сына, бережет. Спрашивает о. Сергий: нельзя ли как-нибудь узаконить их сожительство? Он-де, кстати, и человек зажиточный и состоит старшиной Церкви, о которой прилагает попечение. «Знаю, что это против канонов, – пишет о. Сергий, – но нет ли исключений? Не было ль в Церкви примеров, на которых бы основаться в разрешении вступить в брак?» Отвечено тотчас же, что примеров нет и не может быть. Христос есть истина, и Слово Его ей и аминь: двоедушия и лицемерия в церковных делах поэтому быть не может. Пусть он вернет к себе жену, а золовку отошлет в ее собственный дом; если послушается, пусть о. Сергий назначит ему епитимию, например, три года не приобщаться, и затем разрешит его грех. Если не послушается, то его и сожительницу пусть отлучит от Церкви, то есть от участия в Святых Таинствах с христианами навсегда, пока они будут упорствовать в своем противлении церковному канону, так как этим самым они сами первые отлучают себя от попечения Церкви; но ходить в Церковь на молитву пусть не запрещает, только в Церкви никакой службы не должно поручать им. Пусть будет тотчас же он лишен звания старосты Церкви и вперед пусть будет устранен от всякого участия в делах церковных; и об этом пусть будут поставлены в известность все, которым известен его грех, чтобы соблазн прекратился.

Молодой человек какой-то, очень приличный по виду и речи, приходил просить принять в школу мальчика девяти лет; «Испорчен-де мальчик, исправьте», – молил. Но куда же принять, коли нет тут школы для таких мальчиков!

Николай Такаги, катихизатор Ионако, просит принять Анастасию Айно в диакониссы. С ума он сошел! Айно была здесь в Женской школе; соскучилась, вернулась, развратила в Ионако катихизатора, прижив с ним ребенка, – и в диакониссы!

Образчик, как катихизаторы могут быть опрометчивы.

5/17 ноября 1896. Вторник.

Вчера поздно вечером о. Роман приходил взять ключи от Собора и алтаря: зовут напутствовать больную в приход Сиба, священник которого, о. Фаддей, ныне в отлучке по Церквам, – так взять святые дары и прочее. Приходит сегодня утром и рассказывает: христианина одного нашего, по ремеслу портного, вместе с женой ослабевшего в вере, уловили католики и страшными угрозами вечной гибели и поношениями Православной веры старались держать вдали от православных. Захворала жена, патер напутствовал ее, приобщил облаткой. Но у нее и у мужа заговорила совесть и неумолимо стала укорять в измене Православной Христовой вере. Оттого и послали, несмотря на дождь, и бурю, и темную ночь, за о. Романом. О. Роман отправился, не зная, куда зовут. Пришедши же, затруднился напутствовать без разрешения Епископа. Но его до того упрашивали, плача оба, муж и жена, и каясь в грехе отступничества, что он, наконец, взял на себя выслушать исповедь и приобщить Святых Таин больную, тем более, что опасно больна чахоткой. Я одобрил его поступок, сказав, что муж должен быть подвергнут епитимии.

В Japan Mail сегодня телеграмма, что в Кобе вчера наш консул Вендрих Георгий Августович выстрелом в рот себе покончил с своей жизнью. Очень прискорбно! Должно быть, надоела ему его болезнь – чахотка, которая собственно и держала его в Японии, ибо климат здешний для чахоточных хорош. По вере он был протестант. Человек был весьма добрый, мягкий, услужливый; зло едва ли кому причинил. Спаси его, Господи!

6/18 ноября 1896. Среда.

Выписана из дома сумасшедших выздоровевшая Агафия, жена покойного о. Никиты Мори, два года лечившаяся там. И как же она, бедная, рада, и как рады ее четверо птенцов – два сына и две дочки, старшему из которых, ныне семинаристу Кириллу, пятнадцать лет!

Уже четвертое место сегодня осматривал в приходе Церкви Коодзимаци, предполагавшееся к покупке и тоже оказывающееся негодным. Церковь там совсем мала; нужно строить новую, а для того прежде всего нужно место. Положено истратить на покупку до десяти тысяч ен (на которые предполагалось купить место для постройки Семинарии, что не удалось), и купить или одно место, но такое, чтобы оно было удобно для Церкви христиан Коодзимаци, Ёцуя и Банчёо или два – для Ецуя и Банчёо, и построить две Церкви, чтобы вышло из нынешнего одного – три прихода для трех священников, в Коодзимаци (для старика о. Павла Савабе – нынешняя Церковь) и в Иоцуя и Банчёо – для Алексея Савабе и будущего.

7/19 ноября 1896. Четверг.

О. Павел Савабе из Сиракава пишет, что в Уцономия Церковь совсем в упадке оттого, что о. Тит не ладит с христианами, и в Церковь почти все перестали ходить. Христиан в Сиракава хвалит за твердость веры; но Церковь нисколько не подвигается вперед; церковный дом запущен, грязен, потому что катихизатор Савва Ямазаки неряшлив. Просит о. Павел, как и я и обещал ему, дорожных в Сендай; завтра будут посланы.

О. Николай Сакураи пишет о священнике для Хоккайдо, так как в Немуро не желают иметь священником Симона Тоокайрина, ибо не полезно было бы и предлагать им его; но думает о. Сакураи, что Романа Фукуи хорошо поставить туда священником. Дело трудное. Фукуи во время Собора уже предложен был для избрания, но о. Павел Сато возразил, что в истории его катихизаторства есть пятно, касающееся Седьмой заповеди. Тогда дело это не было исследовано до точности. Придется теперь, когда вернется о. Павел Савабе, большой защитник Романа, продолжить исследование.

8/20 ноября 1896. Пятница.

О. Сергий Судзуки просит поскорее построить Церковь в Оосака – дом-де совсем устарел, течет; соседи называют нашу Церковь «бедною»; тамошние христиане безучастны, одна надежда на Миссию. – Нетерпелив он очень. Сказано ему (во время Собора), что Церковь будет построена, но для того еще не наступило время; кого я пошлю строить? Василий Окамото занят ныне при постройке Семинарии; больше некого. В церковных зданиях там можно поместить сотню людей, а живут всего он – о. Сергий, и причетник Ямбе; помещения у них прекрасные, там же, где течет (в пустых комнатах) следует только снять маты, чтобы не портились; или же починить крышу, на что нужно очень мало и что, если тамошние христиане не дадут, Миссия всегда даст. В этом смысле и отписано.

С Формозы пишет христианин наш полицейский: хвалит чистоту нравов и местности, где служит. Проповедника бы послать туда, да нет его.

Кончили мы с Накаем сегодня Послание к Евреям и принялись за перевод Откровения.

9/21 ноября 1896. Суббота.

После всенощной пришел катихизатор из Маебаси Петр Кураока. Позван он на имеющую быть завтра свадьбу Емильяна Хигуци, кандидата богословия, с дочерью христианина Тоохей, сестрой катихизатора Якова Тоохей из Маебаси. Говорил о Церкви в Маебаси, что все христиане – усердные к Церкви, живут мирно, в Церковь ходят. Оттого, должно быть, и благодать Божия не оставляет Церкви; рассказал он о недавно бывшем прямо чудесном исцелении больного христианина, от которого врачи отказались; позван был телеграммой в Миссию (недели три тому назад) священник напутствовать умирающего; о. Фаддей Осозава в тот же день отправился, исповедал и приобщил его; но чрез неделю этот умиравший уже сам пришел в Церковь с благодарственною молитвою, а еще чрез несколько дней стал заниматься своим ремеслом.

10/22 ноября 1896. Воскресенье.

До литургии было крещение десяти человек из Асакуса и Хонго. За литургией, во время проповеди, вошли в алтарь сначала Сергей Васильевич Муяки, путешественник, гвардейский офицер, потом один офицер с «Мачжура», ныне стоящего на рейде в Иокохаме, и просили отслужить панихиду по их родным, почему я сказал хору остаться после креста; и панихида по-японски с моими лишь возгласами по-русски была отслужена. После креста Анна Эрастовна, жена поверенного в делах Шпейера, просила завтра в одиннадцать часов отслужить панихиду по Вендрихе; соберутся на нее все русские; я обещал, – После обедни зашли ко мне Сергей Васильевич Муяки с женой Анной Львовной; пожертвовали на Миссию 100 ен. Кроме того, Муяки предложил купить дом в Оцу, где перевязана была рана Цесаревичу в 1891 году, давая на это 3000 рублей. Я сказал, что едва ли за эту сумму можно приобрести дом; впрочем, предложил ему самому побыть в Оцу, посмотреть дом, поговорить о покупке его (конфиденциально) с о. Симеоном Мии, священником Кёото, в ведении которого и намеченное для открытия проповеди в Оцу; дал адрес о. Симеона; советовал вместе с ним отправиться в Оцу. Это была бы особенная милость Провидения, если бы можно было купить дом с землею под ним, потом построить здесь Церковь, которая служила бы и для местных христиан, когда оные образуются, и для прославления благости Божией за явленное чудо – избавление нашего возлюбленного Цесаревича, ныне благополучно царствующего нашего дорогого Императора.

В три часа было бракосочетание Емильяна Хигуци с Акилиной Тоохей. Дождь лил все время с одиннадцати часов, ни на секунду не переставая, как льет до сих пор, – одиннадцать часов ночи; тем не менее на бракосочетальное богослужение, по обычаю, собралось столько христиан, сколько и к обедне не приходит. Емильян Николаевич, как знающий русские православные обычаи, по окончании Таинства прикладывался вместе со своей супругой, которой, должно быть, заранее внушил это, к иконостасным иконам. Хорошо, если этот обычай войдет здесь. Когда по выходе из Церкви пили чай у меня, я благословил веселье новобрачных (их домашний пир) бутылкой русской наливки, одной из тех шести бутылок, которые сам же Емильян Николаевич в прошлом году привез мне из России от сотрудника Миссии в Санкт-Петербурге, моего товарища по Академии, протоиерея Ивана Ивановича Демкина, – его домашнего изделия.

11/23 1896. Понедельник.

Классов не было, ибо японский национальный праздник. В одиннадцать часов русские собрались в Соборе, и я отслужил панихиду по рабе Божием Георгии Вендрихе в сослужении с о. Романом Циба, диаконом Стефаном Кугимия и полным хором певчих. На панихиде был, между прочим, адмирал Энгельт с женой и дочерью, после двадцати пяти лет служения в Приморском крае. В первый раз я видел его и познакомился тридцать три года тому назад в Хакодате, когда он был командиром небольшого военного судна, потерпевшего крушение у города Ямада, на восточном берегу Ниппона, где был похоронен на островке, у берега, умерший из его команды матрос. Наши христиане в Ямада теперь помнят этого покойника и творят молитву о нем. Энгельт попросил показать ему школы, ибо он помнит мою маленькую школу русского языка в Хакодате, которую я ему тогда показывал.

Посадили сегодня три вистерии у ограды, по правую руку от дверей соборных: одну с одной стороны, две вместе с другой, чтобы составляли навес над скамейками, которые будут сделаны под ними, в пользу посещающих Миссию. В летние жары скамейки под тенью будут немалою отрадою.

Был христианин из Кесеннума и с ним язычник; христианин молодой, язычник постарше, опытней, хорошо знакомый с Токио, и потому руководящий христианином, в первый раз прибывшего с ним сюда, – оба по делам своей торговли. О делах нашей Церкви в Кенненума язычник говорил мне больше, чем христианин; симпатичным он мне показался очень, и стал я убеждать его сделаться христианином, стал говорить об истинном Боге, о пути спасения; минут пятнадцать проговорил, – и от всего сердца; смотрю, однако, беспокойно оглядывается мой слушатель; наконец, наметил шапку, схватил ее, – «а что, у нас здесь больше нет дела?» – обращается к христианину и встает проститься. Мелькнул у меня в воображении кум Демьянов, «схвативший в охапку кушак и шапку», хоть я вовсе и не был Демьяном. Что будешь делать? И вот таких японцев больше всего в Японии: люди добрые, симпатичные и в поведении, пожалуй, неукоризненные, но спит высшая сторона, составляющая подобие Божие, «дух"…

12/24 ноября 1896. Вторник.

Вследствие недавнего письма к о. Павлу Морита, что если в продолжение двух месяцев в Такамацу у проповедника не завяжется никакого дела, то его нужно будет перевести в другое место, – убийственно длинный ответ от о. Морита и письмо проповедника Фирмина Ооцуки, что в Такамацу один крещен, один перешел в протестантство, новые слушатели есть, ревнители о Церкви – старые христиане, временно живущие там, есть, – две семьи, из коих одна – дочь врача Моисея Оота из Хамамацу со своим мужем, с детства благочестиво воспитанная (вероятно, Феодора, которую и я знал за очень благочестивую девицу) и прочее, и прочее. В таком случае: конечно, не может быть и речи о взятии оттуда Фирмина, но отчего же он ранее обо всем этом ни слова? Стало быть, Такамацу вовсе не такое безнадежное место для проповеди, как им его всегда представлял Василий Таде, старейший из катихизаторов, но, как видно, и ленивейший из них, – с Собора по Собор – год там ровно ни на волос ничего не сделавший.

В Хакодате число учащихся мальчиков и девочек в нашей школе постепенно убывает по причине увеличения числа школ в городе, но число девиц и молодых женщин, обучающихся шитью у нас, все более и более возрастает, потому что добрая нравственность их во время отлучки из дома не только не поставляется в опасность, а напротив, укрепляется христианским учением, которое преподается им кроме шитья. И потому о. Петр Ямагаки просил нанять еще учительницу шитья – христианку. Я ответил, что он может сделать это на плату, взимаемую за уроки шитья. Он ныне пишет, что на сию малую плату покрываются разные другие расходы по школе, и просит, по крайней мере, 4 ены ежемесячно на наем учительницы. На это я послал согласие.

13/25 ноября 1896. Среда.

Вчера лишь только принял некоего Сато, молодого чиновника из Миядзаки (родом из Оита), желающего спросить о вере, как подают бумажку с надписью «Иван Станков». Велел войти, поспешил посадить, боясь, по его приемам, чтобы он не бросился в ноги. Милости просит: «Работал по слесарной части на строящейся в Приморской области железной дороге, захворал, прислали в Японию, ибо во Владивостоке стало очень холодно; поправился в Нагасаки, прибыл в Иокохаму, и теперь ни гроша денег; хотел бы отправиться в Канаду, чтобы там найти заработок, – средств нет, Иокохамский консул не хочет оказать никакой помощи: затопал ногами и прогнал; помогите!». Показал паспорт, рассказал еще, что уехал на заработок в Приамурье от несчастной жизни дома, в Варшаве, женат на польке, которая бросила его и живет с другим; друзья советовали исколотить ее до увечья, – ушел, чтобы убежать от преступления. Чем ему помочь? Сказал пока, чтобы пришел сюда пожить; в Иокохаме он платит жиду за ночлег 30 сен и ходит день голодным; здесь хоть по-японски будет даром есть; а там увидим, что дальше делать. Сегодня утром явился из Иокохамы с своим тощим чемоданом, и сегодня водворен в Миссии.

Наше Женское благотворительное общество, состоящее при Женской школе, праздновало десятилетие своего существования. Собрало и истратило на дела благотворения за это время 1050 ен 59 сен 9 рин 6 мон. Председательница общества Елисавета Котама, инспектриса Женской школы, напечатала подробный отчет брошюрой, которую сегодня и мне доставила. Благодарение Богу и за это!

14/26 ноября 1896. Четверг.

Павел Яковлевич Дмитриевский, генеральный консул в Шанхае, пишет; просит икону Спасителя и христианских книг для научения вере японки, живущей там с одним греком; ребенок у них родился, которого, по их просьбе, крестил наш миссионер, проезжавший из Пекина в Ханькоу; так они для узаконовения его хотят сочетаться законным браком, а для этого японка должна сделаться христианкой. Книги тотчас же отправлены; три небольшие иконки также посланы.

Надежда Такахаси, главная учительница в Женской школе, приходила просить позволения отдать в переплет периодические издания, получаемые у них, в редакции «Уранисики», в обмен за их журналы, отчасти и выписываемые за деньги. По приведении в порядок сих изданий оказывается сто томов их, выключая немалое число тех, которые признаны не стоящими сохранения. Подивился я сей плодовитости, но позволение переплести дал; будет стоить ен 17.

15/27 ноября 1896. Пятница.

В отчаяние может привести этот о. Сергий Судзуки, священник Оосакский, своим, по-видимому, несправимым детским характером. Должно быть, ему и по гроб остаться ребенком; недаром его невзлюбили христиане в Оосака – именно за то, что ни совета, ни веского слова, – все только кряхтит и отмигивается. А ведь заставить проповедь говорить, куда какую умную скажет, и убедительность откуда является! Дикция, осанка, солидность – все тогда в исправности.

Написал ему на днях то же, что говорил во время Собора, что храм в Оосака, если Бог даст, будет построен в непродолжительном времени, вероятно, в 1898 году. А он, забывши то, что я тогда говорил и принявши с восторгом, что ныне написал, зазвонил во все тяжкое! Всем христианам-де радость и прочее, и прочее. Представил, что храм в 1898 году непременно построен будет, – благодарит за это, восхищается. Должен был написать ему выговор с самым настоятельным пояснением, что «обещания построить в 1898» я не давал, все зиждется на если: если поможет Бог…; ну а если не поможет, если не найду денег на то и прочее? Словом, чтобы не шумел преждевременно, а молчал и молился, чтобы Бог послал помощь, а также, чтобы старался вместе с катихизатором о возращении Живой Церкви, для которой еще и нынешняя Церковь, в доме устроенная, слишком велика, и стало быть настоятельной нужды в постройке нового храма еще не ощущается.

Из Нагоя не перестают писать, что владелец земли, на которой построен церковный дом, гонит их со своего места, или же требует по 30 ен за цубо, если хотят купить место; пишут, что тысячу ен христиане собрали между собою на покупку земли где-нибудь в другом месте под церковный дом и выставляют цены найденных к продаже участков, начиная от 100 ен за цубо и ниже; просят совета, где купить и сколько купить… Отвечено; что за глаза советы давать нельзя, но чтобы во всяком случае меньше 100 цубо не покупали. Обещал пожертвовать 100 ен на постройку молитвенного дома, когда купят землю.

16/28 ноября 1896. Суббота.

Сергей Васильевич Муяки пишет из Кёото, что был в Оцу в доме, где перевязана была рана Наследника-Цесаревича; есть надежда, что дом можно купить; хочет купить его на имя о. Симеона Мии, а потом, когда иностранцам можно будет приобретать землю, перевести на свое имя; устроить витрину в комнате с вещами, служившими при перевязке, поселить в другой комнате катихизатора и прочих. Я ответил, что все это превосходно, и что дай Бог ему с о. Симеоном привести дело к вожделенному осуществлению.

О. Борис Ямамура просит быть восприемником его внучки, от Стефана – сына; послал крестик ей, но написал, чтобы поставили еще крестным отцом достойного христианина из своих друзей, ибо я не могу надзирать за религиозным воспитанием восприемной.

17/29 ноября 1896. Воскресенье.

Служил литургию с одним о. Павлом Сато, так как о. Семен Юкава говорит очередную проповедь, о. Фаддей – по Церквам, о. Роман внезапно поздно вечером вчера вытребован в Аннака к умирающему, ибо о. Тит Комацу, которому принадлежит Церковь в Аннака, путешествует где-то по своим Церквам другим.

После обедни были молодые из Тоёхаси: приемыш Симеона Танака, тамошнего богача, со своей молодой женой: Петр и Вера; десять дней тому назад повенчавшиеся. Петр торговал и в Калифорнии, видимо, надежный для поддержания дома Танака.

18/30 ноября 1896. Понедельник.

Приходил японский артист-живописец и вместе радетель о судьбах человечества. Ему лет больше шестидесяти; картины его, в японском стиле, есть и на выставке в Уено; приносил тетрадь, в которой на первой странице изображены орудия каменного века, на следующих иллюстрации усовершенствования рода человеческого до постройки железных пароходов, последние страницы изображают шар земной, пронизанный во всех направлениях и чуть не до центра, рудниками: то человеческий род извлекает металлы из недр земли для своих более и более расширяющих в металлическом направлении потребностей. Боится артист, как бы не источили люди шар земной наподобие того, как черви истачивают кусок вкусного дерева в гнилушку. Чем помочь, чтобы сей беды не случилось? Наука, он уверен, ответа на сей вопрос не может дать. А вот не даст ли христианская религия?.. Я ответил, чтобы он сравнил диаметр земного шара с настоящими и воображаемыми, в пределах возможности, будущими рудниками, относительно их глубины, и успокоился; во-вторых, что все подобного рода вопросы религия предоставляет науке…

19 ноября/1 декабря 1896. Вторник.

О. Роман вернулся, отпевши в Тасино (не в Аннака, в телеграмме для краткости было) двоих умерших в доме Такегами – Иоанна от дизентерии (сикирибёо), порядочно ныне свирепствующей по местам; одна из умерших – младшая дочь Иоанна, сестра тоже умершей жены бывшего катихизатора Сугита. Говорит о. Роман, что у Якова Негуро проповедь идет довольно успешно: в Аннака есть приготовленные к крещению. В Такасаки он виделся с Фомой Маки, который благодушествует; семейство прибыло к нему из Фукурои.

20 ноября/2 декабря 1896. Среда.

Был после полудня в Посольстве у Шпейера попросить его об отправке слесаря Ивана Станкова в Сан-Франциско; сказал он, что на казенный счет не имеет права отправить в Америку, но в Одессу может – на судне Добровольного Флота. Но Иван в Одессу не хочет, притом же я и не просил казенной отправки; помочь же частно Александр Николаевич Шпейер изъявил полную готовность. Завтра Иван пойдет в Посольство с подписным листом. – Кстати, сегодня в Посольстве видел аукцион вещей покойника Михаила Александровича Хитрово; при мне сабли его коллекции шли – знаменитой его коллекции, о которой даже Японский Император с ним говорил и интересовался ею; пока я наблюдал, продано четыре сабли – высшая цена была 2 3/4 ены, весьма мизерная цена.

Мало-премало молящихся из города было сегодня на всенощной пред праздником Введения Пресвятой Богородицы, а певчие пели превосходно; лучший резонанс под невысоким сводом против придела особенно красил пение.

После всенощной Андрей Имада, иподиакон, приходил просить 45 ен взаймы на погребение пепла брата Григория, умершего на Формозе и сожженного там. Так много не дал, а 10 ен подарил, – что будешь делать?

21 ноября/3 декабря 1896. Четверг. Праздник Введения.

Богослужение было в приделе Введения во храм Пресвятой Богородицы. Солнце ярко светило в окно, так что пришлось наполовину спустить гардину. Богослужение было одушевленное, стройное, благолепное, пение прекрасное, проповедь умная (хоть несколько резонерная, – Арсений Ивасава); но молящихся из города и десятка не было; грустно! И не знаю, как побудить христиан ходить в Церковь в двунадесятые праздники. Им ли не толкуется, и в проповедях, и так, – «ходите в Церковь»; слушают, соглашаются и все-таки не ходят.

Часу во втором о. Павел Савабе явился, прямо с железной дороги, и говорил часа три. Старик в ударе; а когда это, так его заслушаешься. Описал состояние трех Церквей, посещенных им: в Уцуномия, Сиракава, Сендая. Церковь в Уцономия, по его словам, совсем плоха; главное – оттого, что христиане в разладе с о. Титом; серьезных причин к разладу нет, кроме того, что о. Тит сконфузился в деле сватовства христианки за Варнаву Симидзу – катихизатора, а потом за своего сына Романа, – дело уже давно прошедшее, но тем не менее неизгладимое и показывающее, какая безукоризненность нужна священнику христиан новых. Не нравится еще христианам то, что ныне Роман, сын о. Тита, обратился в зеленщика, дай неудачного: развозит на тележке зелень для продажи, но одет не по-приказчицки; торговля идет в убыток, а между тем в городе все знают, что он сын священника, и неодобрительно отзываются об отце, не умеющим поставить сына на более приличную ему дорогу, тем более, что сын с гимназическим образованием и поведения хорошего. – Впрочем, Церковь Уцуномия небольшая: и то, или другое состояние ее не представляет особенной важности вообще.

Церковь в Сиракава стоит прочно в лице главных своих христиан, и Церковь там большая; домов сорок и ныне есть. Но значительно уменьшилась она сравнительно с тем, что было прежде, когда о. Павел Савабе жил там; до 160 христиан о. Павел насчитал, ныне не обретающихся в Церкви (кроме сотни выбывших за смертью).

– Где они? – спросил я.

– Тридцать человек переселились в другие места; прочие – или развратились поведением, или охладели верою.

О теперешних катихизаторах в Сиракава: Савве Ямазаки и Георгии Абе – о. Павел отзывается так, что их тотчас следовало бы помести оттуда, если бы было кого послать на место их. Савва Ямазаки особенно жалок. Я-то считал его всецело преданным делу веры – «потому-де и не женится, не хочет стеснять себя семейством, чтобы свободней служить Богу». Оно, может быть, так и было первоначально; недаром он в прежние годы заслуживал восторженные похвалы христиан. Ныне же он не более, как вполне ослабевший онанист; то-то христиане Наканиеда так желали отделаться от него; дивился я, отчего лучшего из катихизаторов так невзлюбили, думал, будут сожалеть о нем, а Сиракава будет счастлива, что приобрела его. Увы, Сиракава несчастлива им! Загадил церковный дом до ужаса; в молитвенной комнате «котацу» устроил; и мерзость запустения там, по словам о. Павла. Вдвоем с Георгием Абе – Савва ленились и спали все время, вставали с постели в десять часов утра; прочее время проводили в ничегонеделаньи. Ныне оживила несколько церковный дом жена Абе, недавно прибывшая туда (Мария Касукабе, бывшая воспитанница Женской школы); она учит по вечерам детей, собирающихся в молитвенном доме, преподает церковное пение, заботится об опрятности. – Но и при таких плохих руководителях Церковь в Сиракава стоит прочно благодаря людям, воспитанным в христианском духе (недаром там о. Павел Савабе жил десять лет). Главные из них: Хотта Николай со своею матерью Соломиею, Авраам Хирасава с женой Нонной и Мария Такахаси, девица тридцати двух лет, посвятившая себя вполне благу своего младшего брата, которого уже воспитала, и другим добрым делам. Про истинное доброе влияние сих лиц на окружающих о. Павел рассказывал разное, например, у Авраама Хирасава, красильщика, несколько учеников, и все христиане, все уделяют на Церковь из того немногого, что, по обычаю, дается ученикам в праздники; но один Матвей, ныне двадцати лет, из этих денег никогда ни сена не употреблял и не употребляет на себя, а все, вот уж несколько лет, жертвует на Церковь; да кроме того, почти совсем самоучка: просиживал за книжками до полночи, успел порядочно образовать себя и ныне всячески старается распространять христианское образование, преподавая на вечерних курсах в церковном доме. – Страстно желают христиане Сиракава (с окрестными деревнями) приобрести себе постоянного священника. Для этого собирают деньги и уже накопили около 500 ен; дойдя до тысячи, попросят священника с тем, чтобы ему оставалось катихизаторское жалованье от Миссии, прочее же они будут дополнять процентами с своего капитала. Чрез пять лет надеются осуществить свое желание. Но, быть может, и прежде можно. О. Павел говорит, что Иоанн Ямазаки, ныне катихизатор в Иоцуя, здесь в Токио, брат Саввы, уже женатый, был бы хорош для Сиракава в священники. Я вполне согласен: Иоанн Ямазаки одним из первых кончил Семинарию и священником во всяком случае должен быть, лишь бы достигнуть (безукоризненно) тридцатилетнего возраста. И благослови его Бог в Сиракава! Только теперь еще рано: ему лет двадцать семь, не больше. Замечательно, что в Сиракава католики и протестанты почти совсем исчезли, а были когда-то сильны. Ныне, последний в Сиракава еще верующий католический дом хочет обратиться в Православие; молиться к нам ходят, и усердие к нашей Церкви показывают еще большее, чем наши собственные христиане.

Церковь в Сендае о. Павел нашел лучше, чем как слышалось о ней: старосты с о. Петром Сасагава совсем не в разладе; долг церковный скоро совсем выплатит, храм течет немного, и скоро поправят; новые слушатели учения есть.

В гостинец мне о. Павел привез из Сиракава две речные рыбицы, выловленные нарочно для того и не уснувшие дорогой, хотя он вез их в платке: ныне они плавают в кадке к удовольствию зрителей, особенно малышей-семинаристов.

22 ноября/4 декабря 1896. Пятница.

От Иоанна Судзуки, катихизатора в Оцу, весьма неприятное известие: богач тамошний Павел Саймару и другой христианин Петр Кондо собираются завести публичный дом; сколько Судзуки не усовещевал их, не слушают. Теперь там священник их о. Фаддей. Не послушают ли его; на днях он вернется; если привезет известие, что и его не послушали, то написано будет от меня письмо; если и меня не послушают, придется отлучить от Церкви по 86 правилу VI Вселенского Собора.

Гавриил Ицикава, катихизатор Токусима, опять просит о допущении Павла Хацисука в школу и потом о принятии на катихизаторскую службу; пишет, что уж очень он кается и ведет себя ныне как самый усердный христианин, и что если не исполнить его неоднократной усиленной просьбы, то он в отчаянье впадет. Напишем, что пусть время до будущего сентября послужит временем его испытания; если поведение будет неизменно хорошее, то в сентябре может явиться в школу.

23 ноября/5 декабря 1896. Суббота.

О. Фаддей Осозава вернулся с осмотра Церквей в Симооса. Особенно хвалит успехи Филиппа Узава: в один ри от Кабусато старшина деревни, человек очень богатый и уважаемый, стал учение слушать, собрав еще многих к тому же и намереваясь все селение сделать христианским. Так как Узава, имея школу, и у себя много занят, то о. Фаддей нашел нужным дать ему в помощники Антония Обата, катихизатора в Канаици, а Канаици поручить Тихону Сугияма, у которого в Тега слушателей нет. Я одобрил это, и он сделает так.

До Оцу о. Фаддей в этот раз не дошел, а отправится туда скоро, он говорит, что еще не поздно будет остановить нечестивое предприятие Саймару и Кондо, если только они послушают его.

24 ноября/6 декабря 1896. Воскресенье.

О. Павел Савабе после обедни зашел и предложил немедленно отправиться по Церквам для обзора и оживления их. Я всегда вполне готов соглашаться с ним во всем, что обещает хоть малую пользу Церкви, и потому благодарил его за ревность и тотчас же согласился на его желание проехать по Церквам о. Петра Кано и потом о. Матфея Кагета. Будет написано к сим отцам, чтобы они сопроводили его по Церквам своего прихода и вместе с ним содействовали возбуждению к вящей деятельности катихизаторов и одушевлению христиан. Конечно, пользы большой ожидать нельзя: стар уж он и слаб, вспышки в нем есть, а огня горящего – где же! Тринадцать лет тому назад как раз он был назначен на это дело – благочиннического посещения Церквей, и тогда много-много пользы мог бы принести, но вместо того немало вреда причинил своим пессимистическим, безотрадным воззрением на посещенные Церкви и своим возмущением против меня в 1884 году вместе с десятью катихизаторами, которые почти все и были позорны для церковной службы. Немало кается он и сам в этом и, по-видимому, хочет наверстать. Дай Бог!

25 ноября/7 декабря 1896. Понедельник.

С часу пополудни было у меня собрание священников, чтобы рассудить, достоин ли избрания во священники катихизатор Роман Фукуи. Присутствовали оо. Павел Савабе, Сато, Юкава, Циба и молодой Савабе, Алексей. Имя Романа Фукуи, как кандидата иерейства, было произнесено еще во время Собора, но тогда же и отвергнуто, два священника оо. Петр Сасагава и Павел Оота заявили, что за ним есть проступок, воспрещающий священство; знают они по духу, отчасти и по открытым слухам. Но о. Николай Сакураи, вопреки сему, уже из Хоккайдо ныне, и неоднократно, просит поставить Романа священником для Неморо и окрестных Церквей. Пришлось подробнее разобрать дело, что и сделано сегодня. О. Павел Савабе был адвокатом Романа, но уже не таким решительным, как прежде. У него в руках были собраны все документы якобы в пользу невиновности Романа; к нему Роман много писем написал с клятвами о своей невиновности и вместе с некоторыми противоречиями одно другому. Главный документ, предъявленный о. Павлом: письменное уверенье Марии Ними (в интимной связи с которой подозревается Роман), что «она сказала на исповеди о. Петру Сасагава, что грешна в прелюбодеянии с Романом не потому, чтобы это было правда, а потому, что хотела развестись с мужем Дмитрием Ними». Но это показание ее противоречит тому, что она много лет еще после сего жила с Димитрием и ничем не показывала желания или намерения развестись с ним. Даже потом сама призналась мужу в связи с Романом, и после того все-таки несколько лет жили они супружески. Между тем Роману передавала много денег и вещей, о чем сам Роман пишет и что совсем необъяснимо без интимной их связи. Словом, сильного подозрения в прелюбодеянии Романа никак нельзя устранить: все священники нашли это и вместе с тем решили, что священником его поставить нельзя. Дела эти Романа с Марией были мейдзи в 13 и 14 годах, когда он служил катихизатором в Сидзуока и окрестностях, то есть пятнадцать и шестнадцать лет тому назад. Весьма прискорбно! Еще один из наиболее достойных, в других отношениях, наших катихизаторов, не могущий двинуться вперед по грехам юности!

Затем еще священникам предложено было рассудить о Павле Хацисука. О. Павел Морита просил принять его в школу, затем опять на службу, я отказал; ныне Гавриил Ицикава просит о том же; думал я было написать в Токусима, как выше, на 417 странице означено; но раздумал до совета с священниками. Все нашли, что нельзя принять его ни в нашу школу, ни на службу: уж очень он компрометировал себя после того, как оставил катихизаторскую службу, бродяжничеством, пьянством и подобным.

26 ноября/8 декабря 1896. Вторник.

Сегодня утренним занятием мы с Павлом Накай закончили перевод Нового Завета. Начали в сентябре прошедшего года – значит, много больше года употреблено. Ежедневно сидели с половины восьмого до двенадцати и вечером с шести до девяти. Теперь больше года еще займет исправление перевода, пока решимся напечатать. Каждый день истощали все силы перевести хорошо, и каждый день оставались недовольны. Употреблены все меры ясно вразуметь и выразить текст; пред нами были: три греческих текста, два латинских, славянский, русский, английский, французский, немецкий, три китайских, японский, толкования на русском и английском, все все лексиконы – каждый день, почти каждый час, приходилось копаться во всем этом – словом, добросовестность не нарушена; и при всем том перевод плох, хотя, конечно, лучше китайских и японского; последний вульгарностью своею немало иногда потешал нас; из китайских – наш пекинский также потешал; лучший из китайских – тот, что ныне в общем употреблении и в Японии. При всем том и этот, не говоря о других, таков, что Накай, прочитывая стих – из десяти восемь не понимал; из десяти стихов пять не понимал даже и по японскому (вульгарному) переводу. Можно себе представить, насколько ясно понимают Священное Писание не столь ученые японцы, как Накай! Наш перевод, по крайней мере, ясен, и связь мыслей в нем по возможности соблюдена – по возможности, конечно, ибо, например, у Апостола Павла длинные его периоды необходимость заставляла разбивать на части, причем оригинальное течение речи и мыслей никак не могло быть соблюдено. – Помози, Боже, теперь исправить, что можно!

27 ноября/9 декабря 1896. Среда.

О. Николай Сакураи пишет, что Исайя Секи, катихизатор в Эсаси, ленится; просит письмом отсюда побудить его. Письмо будет написано, но такого ленивого человека, как Секи, едва ли можно тронуть письмом; отставить бы его, но тогда малая горсть христиан под его ведением и совсем рассеется.

Матфей Юкава, катихизатор Накацу, на Киусиу, пишет еще хуже: двое христиан у него, два родные брата, поступили так: старший брат стал жить с женою младшего, а сей – с сестрою ее, и живут себе в одном доме, как ни в чем не бывало; только не в Накацу, а в 1 1/2 ри от города. Христиане очень возмущены этим и требуют, чтобы они были отлучены от Церкви. Конечно. Написано о. Петру Кавано тотчас же: разлучить их, назначить епитимию: а не послушаются, исключить из числа христиан.

Нифонт Окемото пишет, что засватал Елену Савабе, что в Женской школе. С Богом!

28 ноября/10 декабря 1896. Четверг.

О. Павел Савабе приходил сказать, что готов к отправлению по Церквам (несколько дней у него взяло вставление зубов); дорожных попросил 15 ен; намерен ныне побыть у о. Петра Кано, и затем провести Рождественские праздники в Тоёхаси, в приходе о. Матфея Катета. Отправляется он в качестве благочинного. Я продиктовал секретарю письмо к о. Петру Кано, чтобы он принял о. Савабе, как благочинного, показал ему свои Церкви и вместе с ним постарался одушевить катихизаторов своих и более усердной деятельности, а в христианах возбудить более живое чувство благочестия. Если что-либо помешает ему, о. Петру, проехать вместе с о. Павлом по Церквам (например, говельщики, по нынешнему времени поста), то чтобы всюду по Церквам послал письма к катихизаторам и христианам, чтобы хорошо, с любовью, приняли о. Павла и постарались воспользоваться его посещением к назиданию себе и оживлению Церкви. К о. Матфею Кагета подобное письмо будет также отправлено.

29 ноября/11 декабря 1896. Пятница.

О. Симеон Мии описывает поездку свою в Церкви Мива и Нара; хвалит усердие христиан в Мива; желают они очень помещения катихизатора там, и о. Симеон имеет в виду с нового года учредить там катихизаторский стан, прося на сие благословения. В добрый час! Пусть также и в Нара постарается водворить нашу проповедь. В этом смысле и написано ему. – Из Нара, между прочим, поучительный урок со стороны протестантов касательно школьного дела. Завели там американские епископалы прогимназию – разумеется, с целью пропаганды; издержались много на зданья и все обзаведение. Начальник школы, некто Кавамура, конечно, был их христианин; весь школьный штат, кажется, тоже состоял из христиан. Заведывал школою состав «of trustees» – все, без сомнения, из христиан – туземных и американских (миссионеров). Высший же надзор имел bishop Mac Kirn, еще недавно так некстати похвалившийся в газетах, что в этой школе не может случиться скандала, подобного «Доосися» в Кёото, – епископ-де назначает властей школы и так далее. И вдруг скандал, еще худший, чем у Конгрегационалистов в Кёото! Кавамура, быть может, и христианин, но выше того, по-японскому обычаю, гипер-патриот, и потому в одно прекрасное время повел своих учеников в синтуисскую кумирню, и все они сотворили там поклонение синтуисскому божеству. Совет trustee’s нашел, что такой начальник школы вовсе не годен в деле пропаганды, и потому велел ему удалиться со своего поста. Ученики взбунтовались; Кавамура подогрел их, «апеллируя» к ним; они после безуспешных депутаций к миссионерам с просьбою оставить Кавамура начальником школы, рассвирепели и разрушили в школьных домах все, что можно было разрушить: окна, мебель, дорогой физический кабинет. Теперь в газетах и японских, и аглицких Кавамура против миссионеров, миссионеры против Кавамура – и все в самых вежливых и любовных выражениях, что уж точно подслащенная до отвращения микстура. Урок: не заводить школы для язычников с тайным намерением вербовать из них будущих служителей веры: университет Доосися и прогимназия в Нара уже обожглись на сем – первый американских конгрегационалистов, вторая американских епископалов.

30 ноября/12 декабря 1896. Суббота.

Из Такасимидзу длинное письмо: описывают ремонт своего церковного дома. Христиане сложились и дали 75 ен, на каковую сумму и была поправлена текущая крыша и все внутри, даже выкопано озерцо в садике при Церкви. Приложено похвальное письмо о катихизаторе Василии Иваиса – он-де возбудил усердие и был виною всего. По окончании ремонтных работ призван был о. Иов Мидзуяма – освящено все, и для христиан был праздник. Письмо отдано в «Симпо» для напечатания.

Утром, во время перевода расписок к Отчетам (ибо Накай все эти дни считывает со стариком Алексеем Оогое переписанный сим перевод наш Нового Завета) были у меня гости: Оверин с молодой женой и Петров – купцы наши из Ханькоу.

1/13 декабря 1896. Воскресенье.

В прошлую ночь, в половине двенадцатого часа, слышу со второго этажа пение, стук дверей; иду туда и нахожу половину учеников, и больших, и малых, разговаривающих и бродящих; пошел к Кавамото, чтобы, если спит, разбудить его и указать беспорядок, ибо хотя в незаметное время, пред праздниками, или во время оных, ученикам позволяется ложиться позже десяти, но к одиннадцати непременно все должны быть в постелях. Кавамото не только не спит и слышит все, но у него же в комнате трое малышей бодрствуют. Совершенно еще ребенок он сам, Кавамото! Куда ему радеть о пользах учеников! Ни мысли о том, что вредно, особенно малым, поздно не спать; от разных таких вредностей, по-видимому, не важных и происходит то, что ученики начинают страдать то головой, то грудью; поневоле уходят из школы – и вот в высшем классе у нас всего четверо осталось; из нынешних 26 малышей низшего класса, если им позволять вольничать, а не беречь их по-матерински, тоже не больше добредут до окончания курса. «Кончёо» наблюдать бы за точным исполнением правил, блюдущих здоровье учеников, но за ним наблюдать нужно. Эх, людей нет!

2/14 декабря 1896. Понедельник.

Был в Иокохаме разменять в банке пришедший вексель суммы из Московского общества за нынешний год; десять тысяч опять положил в банк Мицуи вместо недавно взятых оттуда на текущий счет. Теперь там три с половиной тысячи на процентах. Дал бы Господь накопить сумму, чтобы процентами из нее хоть несколько обеспечить служащих Церкви, но далеко-далеко еще до этого! И, избави Бог, прекратится присылка из России – в дребезги разобьется Японская Церковь, потому что все – младенчество по душе и нищенство по состоянию. Храни, Боже! И помози.

3/15 декабря 1896. Вторник.

Начались экзамены в Семинарии и Катихизаторской школе; все написали сочинения, а после обеда семинаристы сдавали экзамен по китайскому языку.

Был Владимир Мураками, вернувшийся из Нагоя; привез письменное решение и подписку тамошних христиан на покупку земли под церковный дом. Подписали около 400 ен, вкупе с христианами Оказаки и Тоёхаси, у которых хлопотал Мураками. Видно, что очень усердствуют, но на покупку земли едва соберут, – больно уж земли дороги. Я подписал вновь 100 ен. Можно бы подписать и больше, да Петр Сибаяма, катихизатор, заправляющий там делами, человек ненадежный, судя по тому, как он озлобился на своего священника о. Матфея Кагета за выговор, как ничем нельзя было истребить его злобы и как он, наконец, выжил о. Матфея из Нагоя (то есть от заведывания сею Церковью, возмутив против него христиан).

4/16 декабря 1896. Среда.

Экзамен в Семинарии по математике и физике производился письменно, и потому я не ходил, а занимался переводом расписок. Утром был некто Камацубара, бывший когда-то в Катихизаторской школе, уроженец Хитокабе; только что вернулся с Формозы, куда отправлялся в качестве писаря по какой-то правительственной части; имел общение там с семью нашими христианами разного звания; все они, по его словам, твердо хранят веру, собираются иногда для взаимного утешения и молитвы. Но больше всего там католиков и протестантов: и из туземцев уже многие сделались христианами и являют себя очень усердными. Истинно жаль, что мы не имеем кого послать туда катихизатором!

Производили рассылку содержания по Церквам за первый и второй месяцы будущего года; 2600 ен отправлено, немножко больше половины всего содержания служащих Церкви по провинциям.

Секретарь Нумабе из частного письма к нему о. Катакура сообщил, что катихизатор Лука Ясуми не перестает входить в новые долги, несмотря на все мои выговоры и запреты ему во время Собора здесь. Значит, скоро выбудет со службы, ибо и себя губит, и Церковь срамит.

О. Павел Сато приходил просить надбавить за квартиру в Иокохаме, катихизаторскую, 50 сен, ибо требуют сей надбавки, а христиане-де сами не могут, хотя последнее и неправда, но не стал входить в состязание, согласился. Просил дальше прибавить содержания Алексею Оогое; ныне получает 12 – дать 15; но за что? Впрочем, так как старик примерно служит, хотя и в своей незаметной службе письмоводителя по построечной канцелярии и помощником по изданию «Уранисики», то я взялся вносить плату за сына его, обучающегося в университете, Василия, 2 1/2 ены в месяц – гесся – из своего личного кармана, не из миссийских.

5/17 декабря 1896. Четверг.

Был на экзамене по Священному Писанию в обоих классах Катихизаторской школы. В низшем всего 6 человек и наполовину совсем плохие. Впрочем, отвечали порядочно.

Reverend Loomis был, просил фотографию Собора для Rev. Griffis’a, бывшего здесь миссионера-американца, очень плодовитого писателя об Японии; дал фототипии внутреннего и внешнего вида Собора.

Был капитан «Димитрия Донского», вчера пришедшего на Иокохамский рейд; приглашал завтра на обед к нему на судно; я отказался; далеко, да и дел много.

6/18 декабря 1896. Пятница.

Так как сегодня тезоименитство нашего возлюбленного Императора, то в Соборе был молебен о его здравии, долгоденствии и спасении, – за неимением ныне посольского священника и невозможностью посему иметь службу в Посольской Церкви, господин Шпейер дня за четыре предупредил меня о сем. Сегодня утром я сказал в Семинарии и Женской школе, что в одиннадцать часов будет молебен. Пришли, кроме поющих, и все учащиеся. Из русских приехали в Собор члены Посольства, резиденты Иокохамские, несколько офицеров с «Димитрия Донского» и «Манчжура», стоящих в Иокохаме; кроме того, были французский посланник, французский военный агент, французский драгоман. Певчие и учащиеся собрались в полном порядке, и в одиннадцать часов начался после звона и под трезвон заздравный молебен: я говорил ектении и все, что произносит диакон и священник, по-русски, певчие пели по-японски; многолетие в конце я сказал по-русски, певчие «икутосимо» пели тоже по-своему. Сослужащие были оо. Павел Сато и Роман Циба и диакон Стефан Кугимия, которому только и пришлось сказать в начале: «Сюя, фукуо кудасе». – После я был в Посольстве вместе с другими приглашенными на завтраке, где на скорую руку приготовили для меня постное, ибо Анна Эрастовна, говорит, «забыла, что ныне пост».

Когда вернулся домой, то скоро гостем прибыл ко мне священник «Димитрия Донского» о. Александр, иеромонах, учившийся монашеской жизни на Валааме, в мире дворянин Назимов, урожденец Тверской губернии, имеющий двух братьев офицерами с Семеновском полку, одного на флоте, но, конечно, более желателен на судне иерей с более серьезным богословским образованием. Профессор Рафаил Густавович Кёбер приехал дать урок на фортепьяно нашим учительницам в Женской школе; месяцев шесть уж не был он и нашел их очень успешными; действительно, начинают играть весьма порядочно и главное – по лучшим правилам и с безукоризненными приемами фортепианной игры, внушенными одним из лучших учеников всесветной фортепьянной знаменитости – Рубинштейна.

Иван Акимович Кавамото принес 50 ен, пожертвованных сегодня на бедных каким-то проезжим русским инженером, посетившим Миссию в то время, когда я был в Посольстве. Так как на «бедных», то я сказал ему передать сию жертву в «Дзезенквай» – наше Женское благотворительное общество, председательницей которого Елисавета Котама, инспектриса нашей Женской школы.

Сейчас (половина десятого вечера) пришел Исайя Мидзусима. Набат больше часа уже слышался из города; оказывается, что и он погорел: кроме небольшой связки книг, ничего не мог спасти; платье и все погорело.

– Жена и дети где? – спрашиваю.

– Там стоят, на улице.

– Ведите сюда, в классной комнате внизу все переночуйте.

– У меня есть знакомые в Коодзимаци, туда сведу, – говорит. И дальше:

– Завтра после всенощной моя очередь проповеди, сгорела приготовленная рукопись, но содержание следующее… – и минут пятнадцать говорил мне содержание с спокойствием, поистине удивительным со стороны человека, только что выхватившего своих детей почти из огня, ибо пожар начался в соседнем доме, а вход к нему до того тесный, что вот он, кроме своих двух малюток и нескольких книг, ничего не мог спасти из своего жилища. Малютки эти и жена мерзнут там на холоде, а он спокойно читает запись своей памяти; я тоже спокойно выслушал его, чтобы дать ему нравственное удовлетворение.

7/19 декабря 1896. Суббота.

О. Павел Савабе пишет из Сюзендзи: по разговору с о. Петром Кано, в Одавара, находит приход его в большом упадке и предлагает, как единственное средство к оживлению его, разделить его надвое и для Церкви Идзу поставить другого священника, потом служащим обоих приходов и христианам раза два в год делать общие церковные собрания для рассуждения о церковных делах и лучшего ведения их. То есть, по обычаю, о. Павел Савабе фантазирует: ну где же нам взять человека в иереи для Идзу, когда и в такой обширной Церкви, как Хоккайдо, мы не находим возможности удовлетворить насущнейший потребности разделить ее надвое поставлением другого священника для нее, или дать другого священника для давно требующего разделения надвое прихода о. Бориса Ямамура? Кроме письма о. Савабе и тщательно составленный план – географическую карту двух проектируемых приходов прислал, и все тщетно, потому что людей для поставления в священники нет. – О. Петр Кано, со своей стороны, пишет, что «в плавании по житейскому морю нашел ныне в о. Павле Савабе свой компас». Если бы я не знал о. Петра за человека серьезного, то принял бы это за злую насмешку; но о. Петр просто рад посещению о. Павла Сато и дружескому разговору с ним и хочет сказать ему любезность в японском духе от всего сердца. Утешительного только тут мало потому, что О. Петр останется тем же вялым человеком, совершенно равнодушным к спячке его катихизаторов и плохому состоянию Церкви.

О. Матфей Кагета описывает свой обзор Церквей и, по-всегдашнему, ничего утешительного не молвит, все спит или рушится – одна речь у него. И это, вероятно, сущая правда о некоторых Церквах; например, пишет, что в Оказаки теперь еще плоше, при Павле Окамура, чем при прежнем катихизаторе; в Фукурои Яков Ивата не заслуживает ни любви, ни уважения христиан; конечно, все это так и есть. Но, Боже, где людей взять?

8/20 декабря 1896. Воскресенье.

Дождь и слякоть. В Церкви были одни японцы, между тем как в последнее время всегда бывали и русские. Было причастников человек сорок.

Александр Николаевич Шпейер, посланник, прислал 32 ены, «принося душевную признательность за доставленный нам третьего дня случай помолиться о здравии и благоденствии Государя Императора, для поступления с его суммою по усмотрению Вашему». Я положил 30 ен разделить певчим, а 2 ены положить в церковную кружку. Певчих оказалось: мужских – регент (Алексей Обара), 8 учителей пения (собственно соборных певцов, кончивших курс в Певческой школе) и 37 учеников (34 семинариста и 3 ученика Певческой школы); девиц: – 7 учительниц и 60 учениц; всего, с регентом, 113 человек. Разделено было так, регенту вчетверо против простых певчих, учащим вдвое; всего сумма разделена на 131 часть, и досталось: Алексею Обара 92 сен, учащим по 46 сен, простым певчим, одинаково мальчикам и девочкам, по 23 сен. Почему и передано для раздачи Алексею Обара: 13 ен 11 сен, Надежде Такахаси: 17 ен 2 сен. Остальные из 32 ен, 1 ена 87 сен, опущены в церковную кружку.

Из Оцу (где ранен был Цесаревич) получено письмо от язычника – просит христианского научения; отвечено ему, чтобы искал оного у о. Симеона Мии; а о. Симеоно. Симеону, в Кёото, я написал, чтобы он постарался удовлетворить желание сего язычника; быть может, он поможет потом начать церковное дело в Оцу, очень уже помышляет о. Симеон; судя по письму, язычник этот человек серьезный. Написал также о. Семену, чтобы он принял о. Павла Савабе и провел его по своим Церквам.

О. Иов Мидзуяма пишет об обращении глухонемого; впрочем, не от рождения глухонемой, так что с ним можно объясняться письменно. В Санума христиане нашли для покупки дом под Церковь. В Такасимидзу христиане очень полюбили нынешнего своего катихизатора Василия Ивама, что очень приятно.

9/21 декабря 1896. Понедельник.

Был на экзаменах в Семинарии, в седьмом и четвертом курсах.

О. Мии пишет, что продается в Кёото место, которое хорошо бы купить для Церкви: в центре города, все известное «Кёото Норакудо», где производятся почтенные в Японии танцы «Но». Но всего только 300 цубо, а цена семь тысяч ен. Ответил о. Семену разными соображениями; увидим, что будет.

10/22 декабря 1896. Вторник.

Слушал на экзамене учеников 1-го класса Семинарии по Священной истории. Все отвечали хорошо, что учили, но учитель Марк Сайкайси не дополнял их знаний по учебнику; «объяснял-де, говорит, по Лопухину». Наказал я ему вперед самому прочитывать пред классами Богословского и по нем дополнять учебник Соколова. Еще дал выговор, что не поправляют говоренье учеников; один к каждому слову прибавляет «а», другой съедает половину слов, третий неразборчиво гугнявит и подобное, – и учителям горя мало! Вот уж пешки профессора наши! Ничего рационального, никакого доброго участия к делу! Таков уже знать бездарный и бессердечный народ выбрался, за неимением лучших!

О. Сергий Страгородский из Афин пишет: все-таки желает сюда. Посмотрим, что Бог даст.

Ковер сегодня у меня в приемной переменили после десяти лет; старый в частной моей комнате приладили, и значительно теплей ногам.

Вторую половину содержания служащим Церкви за первый и второй месяцы разослали – 1900 ен.

11/23 декабря 1896. Среда.

Был на экзамене в Женской школе у младших; отвечали все по Закону Божию безукоризненно хорошо.

Иоанн Акимович Кавамото вечером пришел рассказать, что ученик младшего курса Катихизаторской школы Канасуги нагрубил сегодня училищному нашему врачу Оказаки, нагрубил без всякой причины и нахально. Я поручил Кавамото извиниться пред доктором за меня, снесши мою карточку, и от себя, и сказать, чтобы вперед Канасуги не принимал, а сему заявить, чтобы, коли захворает, лечился где хочет за свой счет да, кроме того, написать Филиппу Узава, определившему его сюда, о его грубости, а также неуживчивости в школе, ибо сегодня ссорился с товарищами.

Сегодня Василий переменил синее сукно на моем письменном столе; прежнее одиннадцать лет служило.

12/24 декабря 1896. Четверг.

Был в Семинарии на экзамене по Логике и Священному Писанию. Первую преподает Даниил Кониси очень недурно, второе Павел Сато – тоже порядочно.

Раздосадовал письмом своим о. Игнатий Мукояма; просит назначить Анну Ока, вдову в Цуяма – «денкёо-ходзё». О том, что вдовам, достойным того, должно сначала научиться здесь, живя в Женской школе, всему тому по части вероучения, что преподается готовящимся в катихизаторы, – об этом, что так ясно внушалось на Соборе, ни мысли, ни слова. Как видно, смущает пример Юлии Токухиро в Кобе, назначенной в «ходзё» без образования здесь. Итак, я написал о. Сергию Судзуки, что Юлия с третьего месяца выключается из «ходзё», за первый и второй месяцы ей отослано содержание, по 6 ен, это в последний раз, затем, если хочет, может служить частно. О. Игнатию, конечно, тотчас же послан отказ в его просьбе касательно вдовы Ока с напоминанием всего, что было внушаемо по сему предмету.

13/25 декабря 1896. Пятница.

Был на экзамене в Женской школе: по Закону Божию; старшие воспитанницы отвечали, как и всегда, отлично.

Христиане из Канаици пишут, жалуются на то, что о. Фаддей отнял у них катихизатора Обата. О. Фаддей говорил мне, что Обата слишком молод для самостоятельного поста, и потому он переводит его в помощь Узава. Я согласился тогда; но оказывается, что Обата не настолько плох, чтобы не заслужить любовь христиан. Так как о. Фаддей ныне в отсутствии, то ответ отложен до его возвращения.

Стефан Мацуока, катихизатор в Фукуока, на Киусиу, пишет о препятствиях его проповеди: 1. Универсалисты – проповедники белиберды, явившиеся из Америки, – ругают все христианство вообще. 2. Католики поносят православие в частности; недавно на «энзецу квай» католик-чиновник там блядословил, что в России Царь – Папа, вера – средство лишь держать народ в тирании и подобное; католики в Фукуока довольно сильны; ныне строят свой храм в одиннадцать тысяч ен. 3. Ultra-патриоты японские внушают ненависть к России; праздник недавно там был в честь моряков; 50 подарков им возили по улицам, и из них на 28 (или 29) стояли возмутительные против России знаки в воззвания. Но сильнее всех в Фукуока протестанты-епископалы, тоже, конечно, не друзья Православию; у них там будто бы до сорока мест проповеди, до одиннадцати миссионеров.

14/26 декабря 1896. Суббота.

Был на экзамене по русскому языку в первом классе Семинарии; Иоанн Кавамото, учитель, по неопытности, парил в высотах, оставляя нужную твердую почву. Ученики, четыре месяца тому назад поступившие, вкусили спряженье, а читать ни один не умеет. По Нравственному Богословию также сделал ему замечание: два учебника – глава по одному, другая по другому (по Солярскому, или Олесницкому), что не может не производить путаницы в головах учеников и не ронять пред ними авторитета самой науки, которую они не имеют и возможности узнать иначе, как по своим руководствам.

Сегодня экзамены кончены. Списки составлены, но объявятся в понедельник – сегодня было поздно.

Евфимия Ито принесла две полы золотого шитья на жертвенник главного Алтаря Собора. Дал по 1 ене пяти золотошвеям и по 50 сен другим, менее потрудившимся, – все учительницы. Ученицы вышили покрова для провинциального престола, дал по 15 сен на кваси.

Послал письмо о. Сергию Страгородскому в Афины: звал его сюда в ответ на его желание; заказал два бочонка церковного вина по 6 дюжин и 12 дюжин деревянного масла.

15/27 декабря 1896. Воскресенье.

После обедни Иоанн Фукуда из Канаици приходил просить и на словах об оставлении там на проповеди Антония Обата, полюбили-де его христиане, и слушатели у него есть, особенно в соседней с Канаици деревне. Я сказал, что когда вернется о. Фаддей, я с ним поговорю об этом и, вероятно, Обата будет оставлен у них. Просил еще Иоанн назначить к ним катихизатором бывшего иеромонаха Павла Ниццума. На это ответил, что никак нельзя; изменивший своим обетам и служению Церкви вторично не может быть назначен на это.

– «Моккё» – молчаливое разрешение не возможно ли?

– Это можно. Частным образом он может проповедывать; если кто станет у него спрашивать о Христе, и он будет правильно сообщать вероучение и тем приводить спрашивающих ко Христу – это будет спасительно и для него, и для них. Это я даже советовал ему, так как он отлично знает вероучение.

16/28 декабря 1896. Понедельник.

Утром, в половине девятого, был в Женской школе на объявлении списков. В девять часов списки читались в Семинарии и Катихизаторской училище. Так как экзамены везде показали успехи и поведение учащихся было хорошо, то учащие поблагодарены, учащиеся поздравлены с добрым окончанием занятий и дано в Женской школе 3 ены на апельсины, а здесь Никанору сказано дать за обедом по три апельсина ученикам.

После чтения списков Емильян Хигуци пришел показать свое толкование на Послание Апостола Павла к Коринфянам. Путем преподавания в Катихизаторской школе и записи за ним учеников составилось, действительно, очень порядочное объяснение Послания. Я прочитал с ним несколько страниц, заметил, что и как нужно исправить и обещался, если он исправит, отпечатать его труд. Главное руководство у него – Толкование епископа Феофана.

В десять часов все учащиеся мужской и женской школ собрались в Собор выслушать молитвы к исповеди, и затем исповедались ученицы в Соборе у о. Павла Сато, ученики у о. Романа Циба здесь в верхней Церкви, что над моей комнатой. Наказывал я о. Роману исповедать серьезно и внимательно, особенно мальчиков, ныне в первый раз приступающих здесь к Таинству Исповеди, и – увы! Видел совершенное пренебрежение моего наставления о. Романом! В комнате у меня слышно, что громко делается наверху, и я слушал, что О. Роман одну минуту, много две-три посвящал на исповедь каждого; у меня в комнате, когда я писал письма, только и слышалось гудение его чтения отпустительных молитв; сначала, когда обратило на себя внимание это гудение, я никак не мог подумать, что это о. Роман почти беспрерывно гудит, – вышел в коридор послушать, не читают ли громко в одной из соседних комнат книгу, и убедился, что звук из Церкви – больше ни откуда. Плох о. Роман! Да и куда! Дьячком бы ему только и быть, если б не Маебаси!

Получил «Insurance Polioy» от архитектора Кондера и отослал ему 250 «premium» страховому обществу в Иокохаме, застраховал в двадцать тысяч долларов строящуюся Семинарию. Избави Бог от неосторожности при обилии там ныне всяких удобовоспламеняющихся материалов, или же враги христианства сделают пакость; береженого Бог бережет!

С шести часов была всенощная. Пели оба хора. После нее читали канон к причащению и молитвы на сон грядущим правому хору и всем непоющим семинаристам, имеющим завтра приобщаться.

Умер сегодня в Сендае Акила Кису, муж сестры Анны Кванно, начальницы Женской школы, и приемный о. Иннокентия Кису, регента левого хора. Телеграммами дали знать Акиле и мне. Акила был чуть ли не самый богатый наш христианин; на постройку Собора пожертвовал в три приема 150 ен.

Вчера сдал переведенные наши с Накаем Послания Святых Апостолов в полном составе чтецу Павлу Окамото для чтения с сего времени при богослужениях в Соборе. Евангелия давно уже читаются; теперь будут и Послания; первые не совсем слышны – из алтаря и с амвона (от таких плохих чтецов, как Кугимия); Послания будут слышны всем; увидим, будут ли и понятны всем.

В прошлую среду, вечером, я нечаянно содрал с себя кожицу с указательного пальца правой руки на 1/3 дюйма в обе стороны; сосуды крови не были затронуты, но ранка сочилась и саднила целые сутки; сегодня, однако, поврежденное место совсем заросло новой кожицей – ни раны, ни почти знака раны; значит, в четыре с половиной дня материя и форма восстановились; это в шестьдесят лет; интересно будет, если доживу, – в семьдесят лет сила растительности какова будет.

17/29 декабря 1896. Вторник.

В шесть часов ученики были разбужены, в половине седьмого причастники (правый хор – ученики и ученицы и непоющие семинаристы) звоном второго колокола (что в субботу звонят) позваны в Церковь. Диакон Стефан Кугимия прочитал правило ко причащению (только очень долго и очень уж мертвым голосом читал, за что после получил от меня выговор). Сейчас начали Часы, причем звонарь потрезвонил, – и потом литургию; служил о. Павел Сато. «Верую, Господи, и исповедую» – препричастную молитву сказал в Царских дверях, а причащающиеся все повторили за ним стоя на своих местах; по окончании ее все сделали поклон на месте и стали подходить в стройном порядке по одной – сначала певчие ученицы правого хора; Надежда Такахаси приобщилась первая и потом блюла за порядком; ученики же певчие взошли на амвон толпой, что очень некрасиво было после порядка Женской школы, затем малых учеников Кавамото успел направить в порядке. Пели во время причастия беспрерывно, сначала один левый хор, сегодня не приобщавшийся и вошедший в Церковь по перезвону, потом и правый попеременно с ним, пока приобщались семинаристы. На будущее время держаться такого же порядка. – По окончании службы Никанор, повар, рассердил меня: не понял меня хорошенько и отменил чай учеников, а застал я его готовящим в половине десятого обед ученикам, между тем, как они, бедные, голодные бродят по коридорам. Я велел тотчас же дать приготовленный обед, а в полдень вместо того дать чай с булкой. Вперед нужно отдавать приказания более подробно; чуть чего не выяснишь, сейчас ошибутся.

Вечером была всенощная для завтрашних причастников: поющих левого хора, непоющих учениц и Катихизаторской и Певческой школ. Пели оба хора.

18/30 декабря 1896. Среда.

Утром богослужение и весь порядок те же, что вчера. Служил о. Роман. Приобщение учащихся совершилось в полном порядке и благоговении (по крайней мере, наружном, – о внутреннем Бог весть!) Кроме учащихся, вчера и сегодня было несколько причастников из города.

Из Церквей множество писем вчера и сегодня перечитал. – О. Сергий Судзуки просит оставить на службе Юлию Токухиро, но обещает тотчас же уволить ее, если еще хоть один священник, опираясь на ее пример, попросит прямо принять какую-нибудь вдову в «денкёо-ходзё». Ответил я ему сейчас же согласием на это.

Из Аннака катихизатор пишет, что церковный дом обокрали, и именно иконы со стен покрали, также покров с аналоя, но платье его цело. Странный вор! Иконы взамен покраденных по просьбе катихизатора пошлем.

Из Циба катихизатор Григорий Камия интересно описывает обращение одного из тамошних протестантов, некоего Ароки с женой и двумя детьми, в Православие. Протестанты готовились поставить его своим «чёоро» (пресвитером), так как он там наиболее уважаемый из них, и вдруг с ужасом узнали, что он переходит в Православие. Они сочли это дьявольским обольщением и устроили молитвенные собрания – отмолить дьявола от Ароки, а после сего стали усиленно убеждать его остаться протестантом. Но так как Ароки переходит по разумному убеждению, после тщательного сравнительного изучения веры, то он убеждающих его, напротив, почти убедил присоединиться к нему. Увидим, что дальше будет. Ныне же Ароки ждет только священника, чтобы присоединиться к Православию.

19/31 декабря 1896. Четверг.

Весь день сводил построечные отчеты. В то же время приходили со счетами. Вечером принесли волшебный фонарь, и мы с Кавамото и случившейся тут же, со счетом за переплет «засси», Надеждой Такахаси выбрали две дюжины картин по Священной Истории и испытали их отражение на стене у меня. – Отправлено также по Церквам несколько нужных писем. С шести часов всенощная; были почти только учащиеся. Потом исповедь о. Павла Сато.

Итак, японский год закончился. Да будет благодарение Богу за то, что было. На следующий год дай, Господи, плодотворнее дел Церкви!

Закончился японский год отправкою поздно вечером письма к о. Петру Кавано с 20 енами дорожных по Церквам. Посылалось до сих пор по 15 ен, но «мало»; клянчит, между тем ленится служить невыносимо. Поэтому написан ему теперь выговор, в котором упомянуто, что недавно 3 ены ему было прибавлено к содержанию в виде пособия на посещение Церквей, чтобы он подольше останавливался в Церквах, а не прогуливался только по ним без всякой для них пользы; еще, что две дочери его с сентября помещены в Женской школе и содержатся на счет Миссии, – что также составило немалое пособие ему; а он опять просит! Ладно, делается по его просьбе и ныне, но если он не покажет больше деятельности и добрых плодов, то эта прибавка к «рохи», 5 ен, будет отменена.

20 декабря 1896/1 января 1897. Пятница.

Японский Новый Г од. Погода целый день превосходная. – Литургию совершили три японских священника с о. Павлом Сато во главе. На молебен и я выходил. Пели оба хора. «Милость мира» Петр Тоокайрин с левым хором вздумал петь трудную и заразнил на первых же шагах страшно, так что я поспешил выслать сказать Алексею Обара, чтобы он пошел и поправил. Молебен пропели очень стройно и торжественно. Потом – обычные поздравления с обычной раздачей денег певчим и всем учащимся, а также всем детям служащих Миссии и всей прислуге. Я с визитами никуда не ходил, а всюду разослал карточки.

С шести часов была всенощная, которую служил о. Павел Сато; пели четыре учительницы, и был только один молящийся из города, завтра приобщиться желающий.

21 декабря 1896/2 января 1897. Суббота.

О. Фаддей Осозава возвратился. В Оцу проект православных христиан Саймару и Кондо устроить в городе публичный дом для благосостояния города не состоялся, потому что общее городское собрание отвергло его, то есть язычники дали христианам урок нравственности. Как это конфузно для Саймару! (На полях карандашная надпись: отрицательный тип православного японца, предложившего городу построить 2 публичных дома – редактор). И однако ж, нисколько не конфузится, отговаривается только тем, что это-де не его мысль, а какого-то чиновника, с которым он, как глава городского совета (чёо-чёо) совещался о средствах поднять благосостояние города.

– Устрой-де публичный дом; из окрестных селений станут стекаться в него кутить и гулять и деньги оставлять, – город и обогатится. Я и предложил устроить (говорит Саймару; Кондо у него только на побегушках); и семья вся согласилась, – я не мог бы не приложить печати; но так как не согласились, то и я рад тому; я, мол, не свою пользу имел в виду, а города, и прочее.

Но лжет Павел Саймару! Быть может, прежде и был он ревностным христианином, и, наверное, был, ибо и гонения терпел, но теперь совсем потерял он дух христианский. Тут же о. Фаддей еще рассказал то, что не только я, и он не знал доселе: дочь свою, которая воспитывалась здесь в Женской школе, он выдал замуж, без всяких христианских обрядов, конечно, за младшего родного брата своей нынешней жены (дочь от прежней жены). – Таково-то семя Слова Божия, падающее в терния!

О. Фаддей потом еще пришел, не докончивши исповеди одного своего христианина, спросить указания на следующее: христианин рассказал, что он жил с младшею сестрою своей жены, жил потому, что жена, умирая, завещала ему это для пользы оставляемых его троих детей; жена и ее сестра – язычницы; христианин же, узнавши церковное правило, что на сестре жены жениться нельзя, прекратил связь с нею и теперь говорит это на духу, спрашивая «симпу», – что дальше делать? Я сказал «симпу»: «Наложи ему за прелюбодеяние епитимию, пусть два года не приобщается, ибо незнание правила облегчает, но не смывает греха блуда, а затем пусть найдет между христианками, если возможно, женщину, которая бы была хорошею матерью его троим детям, и женится на ней; сестру же жены пусть пристроит за другого».

За всенощной японцев было очень мало, зато были трое русских купцов из Благовещенска: Семен Савич Щадрин с сыном и прочие.

22 декабря 1896/3 января 1897. Воскресенье.

За литургией было довольно много молящихся – больше мужчин, чем женщин. Причастников было человек двенадцать, кроме детей. Вчерашние русские тоже были.

После обеда был с визитом командир лодки «Кореец», третьего дня прибывший на Иокохамский рейд. Приятно было узнать, что из семидесяти человек команды, данной ему почти сплошь безграмотною, ныне только трое не могут читать по совершенной своей тупости. Помаленьку, значит, образуется русский народ.

Петр Исигаме, совершенно счастливый рождением третьего дня первенца красавицей-супругой его Марьей Ивановной, приходил просить от ее имени наречь его; я посоветовал дать имя Василия в честь Святого Василия Великого, который скоро празднуется.

23 декабря 1896/4 января 1897. Понедельник.

Целый день погода лучше, какой не бывает: ни облачка, ни ветра. Но для меня день был плох: встал утром с заложенным ухом, и целый день пренеприятное ощущение, мешавшее работе – составлению отчетов.

Из посетителей приятными были русские офицеры с «Корейца», неприятным – врач Танисима; одет щеголем, все блестит новизной и белизной, но сам вполпьяна и декламирует экспромты, надеясь построить их на Священном Писании, и хорохорится, точно петух.

С шести часов была всенощная, служил о. Павел Сато; пели оба хора.

24 декабря 1896/5 января 1897. Вторник.

Сочельник.

С восьми утра началось богослужение и кончилось в одиннадцать без четверти. Читали на Часах по Псалму и Паремии с праздничными тропарями и кондаками; на вечерни 103 Псалом был опущен. После литургии, по Уставу, был поставлен аналой с иконою Рождества Христова; пред нею вышли священнослужащие, за ними оба хора соединились и пропели Тропарь и Кондак Праздника; пение, особенно Кондака «Дева днесь» было весьма торжественное. Дай, Господи, чтобы поскорей вся Япония воспела этот радостный гимн рождшемуся Спасителю!

Всенощная с шести часов, начатая Великим повечерием, была очень торжественная; пели стройно; новые облачения при обильном освещении блистали золотом; и дух молитвенный витал, только с грустью смешан был, что христиане так неусердны даже в такой великий праздник: было очень мало из города. Русских не было ни одного, зато протестантских миссионерок, должно быть американок, было целое стадо; дождались самого конца, так что при выходе атаковали меня и я должен был объяснять им значение иконы, к которой сегодня прикладывались, потом попросили показать им крещальню, и я показал им купель для возрастных и младенцев с объяснением, как у нас крестят. Восхищались пением и внутренностью Собора, а на своих катихизаторов постоянно злословят употреблением икон, но чем же и сами восхищаются в Соборе, как не иконами? Последнее слово сопровождавшего дам-миссионерок было: «Как прекрасен Ваш Собор!». Но чем же, как не иконами? – Скоро ли, Господи, будут все Едино Стадо под Тобою, Единым Пастырем?!

25 декабря 1896/6 января 1897. Среда.

Рождество Христово.

Службу Божественную совершили втроем мы – священнодействующие – отцы Павел Сато и Симеон Юкава со мной и причтом. Христиан сначала было мало, потом довольно много. Русские – к концу (мадам Шпейер и прочие), или по окончании (трое благовещенских купцов); миссионеров и миссионерок протестантских человек пятнадцать было. Потом обычные поздравления – двух хоров совокупно, всех учащихся, детей, служащих, христиан. К двум часам от всего этого освободившись, отправился в Посольство пропеть «Рождество». На дороге встретил едущего ко мне священника с «Димитрия Донского» о. Александра и пригласил его помочь пропеть славленье; пропели в спальне, потом были на ёлке, разукрашенной и освещенной в закрытой от наружного света зале. Много было детей; не меньше больших, с судов особенно. Все получили подарки с елки; целая «дзинрикися» подарков ввезена была в залу; я получил японский бумажник для карточек и бумажных денег, атласный внутри. Потом пошли пропеть к секретарю Александру Сергеевичу Сомову и его жене католичке Марии. Анна Эрастовна Шпейер предупредила меня в Соборе, что у них сегодня родился сын, поэтому я взял требник и прочитал вместе с славленьем молитвы родительниц в первый день, но уже после узнал я от господина Распопова, что бедная Сомова три дня мучилась родами. У Распопова пропели мы с о. Александром, и он нам за чаем рассказал свою грустную историю про отца, одиннадцать лет страдавшего сумасшествием, и про свое девять лет неопределенное служебное положение. Вернувшись домой в пять часов вместе с о. Александром, которому предложил переночевать здесь, нашел опять нескольких поздравителей, потом с «Димитрия Донского» два офицера были с приглашением на елку 27 числа. Попросил шлюпку, чтобы прежде заехать тогда на «Кореец» с визитом, потом на «Димитрий Донской», и условились о времени. С шести часов была всенощная, пропетая обеими хорами. Потом у семинаристов был волшебный фонарь, на днях нарочного для того купленный за 15 ен; за священные картины, за две дюжины, мною заплачено 6 ен; Кавамото от себя купил еще разные виды, также снимки японских нынешних знаменитостей. Мы с о. Александром тоже пошли смотреть. Содержание священных изображений взялся рассказывать Марк Сайкайси и делал это очень плохо – поленился прочитать Богословского, что я рекомендовал, поэтому почти после каждой картины я, сказав, что «рассказано, мол, хорошо, а я несколько дополню», рассказывал вновь по Богословскому, которого я достаточно изучил, преподавая Священную Историю.

В половине десятого часа ушел с представления, потому что очень разболелась голова.

В два часа сегодня в Соборе было отпевание младенца и проводы потом были в облачениях до кладбища. О. Семен хоронил с диаконом Александром Метоки и певчими – человек восемь.

26 декабря 1896/7 января 1897. Четверг.

Утром, с восьми часов, литургия, отслуженная о. Павлом Сато. После нее оба хора поздравили о. Александра с «Димитрия Донского», таким же пением, каким вчера меня; он дал им 20 ен на «кваси», а о. Павла Сато пригласил в субботу к себе на судно на завтрак вместе с тремя академистами (Кавамото, Сайкайси, Хигуци), которых он пригласил вчера вечером. Потом христославили у меня причт и христиане из Коодзимаци. В первый раз ныне пришла оттуда и воскресная школа, недавно, впрочем, и заведенная молодым священником о. Алексеем Савабе и его молодыми катихизаторами. О. Алексей заранее предупредил о сем, – что-де воскресная школа, то есть детей шестьдесят, готовится к сему; напечатан для них на разукрашенных листках Тропарь Праздника, и разучивают они его пропеть тщательно. Я обещал принять поздравителей и приготовить соответственное угощение для них. Сегодня и было поздравление: сначала о. Алексей с крестом, в епитрахили, начал, и певчие его Церкви, человек двенадцать, больше – тоже дети, пропели весьма стройно в четыре голоса (с участием баса – учителя и причетника и катихизаторов) Тропарь и Кондак Праздника и прочее. Потом, уже без священника, а с учителем и катихизаторами вступил в комнату хор маленьких поздравителей и залил всю комнату, – действительно, шестьдесят малышей обоего пола, празднично одетых, наполнили комнату.

– Разверните листки, – скомандовал учитель. Развернули, но смотрят все не на них, а на меня и на картины на стенах.

– Теперь пойте, – велел учитель, – и начал сам. Подхватили малыши и, несмотря в свои листки, а на память, пропели тропарь праздника так чудно стройно и благозвучно, что я истинно растроган был. Вчера здесь тоже пели дети воскресной здешней школы тропарь, но преплохо, так что рассмешили меня. Эти сегодня просто удивили, так что я им от души сказал, что «Ангелы, конечно, вместе с ними ныне славили Господа, ибо, без сомнения, Ангелы их всех еще с ними по безгрешности их певцов».

Потом все они в большой комнате второго этажа рассажены были и угощены «кваси, миканами и чаем», а затем я еще дал 4 ены, размененных по 5 сен, разделить всем поздравителям, – Хору и регенту-учителю дал 5 ен, сказав, что 1 ену регенту и четыре разделить хору. Сим, равно как причту и катихизаторам со священником, было обычное угощение из «суси, кваси» и прочего.

В двенадцать часов мы с о. Александром, позавтракавши, отправились в Иокохаму и пропели «Рождество» у консула князя Лобанова, у военного морского агента Чагина, которого не застали дома, а был вместо него переводчик Григорий Такахаси, у хакодатского консула, ныне переводящегося в Нагасаки, Михаила Михайловича Устинова и у военного сухопутного агента полковника Николая Ивановича Янжула и жены его Марии Николаевны, по-видимому, больной нервами. Были также у проезжего благовещенского купца Семена Савича Щедрина с сыном Феодором и служащим у него Василием Алексеевичем Щеголевым в Grand Hotel, – пропели в номере у них «Рождество», за что Семен Савич при прощании всунул мне в руку 20 ен (я сказал: «На Церковь запишу от него»). – Вернулся я в половине всенощной, петой, как и вчера, двумя хорами. Тотчас после всенощной Кавамото пришел:

– Печальное известие сообщить имею.

– Какое?

– Вчера вечером Логин Ицикава (ученик первого класса, малый лет пятнадцати) в десятом часу вышел пройтись, так как чувствовал тяжесть в голове; его схватила на улице толпа человек в десять больших учеников какой-то другой школы, вероятно, «хоорицу-гакко», что недалеко отсюда, и хотела учинить с ним содомский грех; он отбивался, его тащили из улицы в улицу, избили; наконец, привели в харчевню, где в это время были, по случаю, Моки и Таномоки – два другие ученика из нашей школы (оба очень дрянные) – эти прибежали сюда известить; отсюда бросились выручать Логина, – дано было также знать в полицию, – Логина выручили, но негодяи разбежались – ни одного не схватили. Я допрашивал Логина, – пакости с ним еще не учинили, ибо, говорит, отбивался все время, и народ еще везде мешал. – Что делать?

Что я мог сказать ему, кроме того, выбранить за несмотрение за учениками. Как можно позволять отлучаться в город так поздно? И так далее.

Избави Бог, этот мерзкий порок сюда еще забредет, где и имя-то его не должно бы упоминаться, а теперь вон вся Семинария толкует, соболезнует Логину, – Во время сёогунов порок этот был очень распространен в княжествах Сацума и в Тоса, был немало и в Едо; теперь вот он еще дальше выползает наружу. Скверно для Японии!

27 декабря 1896/8 января 1897. Пятница.

Утром, до обедни, о. Роман Циба пришел рассказать о Церкви в Такасаки, куда ездил для Праздничной службы. Церковь – мирна внутри и с катихизатором Маки, у которого человек двадцать есть новых слушателей.

С восьми часов была литургия, которую служили оо. Сато и Циба при пении обоих хоров.

В два часа я отправился в Иокохаму. Сначала побыл на лодке «Кореец», чтобы отдать визит любезному капитану и офицерам, из коих некоторые уже были у меня. Потом вместе с Александром Михайловичем Шпейером, с которым вместе на «Кореец» прибыли, отправились на крейсер «Димитрий Донской» – могучее стальное судно с 500 команды и офицерами с самым новым вооружением. В этот вечер была на крейсере офицерская елка, блиставшая рубинами, яхонтами, алмазами и всевозможными очаровательными цветами, а также развешанными на ней подарками. Дети князя Лобанова, иокохамского консула, Устинова, французского посланника – молоденькая двенадцатилетняя мадемуазель, еще не утратившая прелести детства, – были счастливы, резвились, хлопали и в вышедшие из хлопушек колпаки; большие тоже немало веселились. Потом детей отпустили на берег, а большие сели за роскошнейший обед, во время которого первым же блюдом – супом – неловко столкнувшиеся матросы облили мне спину. После обеда пять офицеров игрою на балалайках, оркестровою, очаровали всех, а больше всего, возможно, меня, давно не слышавшего такие прямо родные, за сердце хватающие звуки. Добрые офицеры много играли в вечер на своих милых инструментах. И подивился я, какую очаровательную музыку можно извлечь из сих на вид нехитрых инструментов. Из балалаечников Г. С. Владимирский, юный и ученый (с академическим знанием и в очках) офицер, настоящий артист, играет три года и обучил своих со-артистов всего в полтора месяца, – трудно поверить! А между тем факт, – все говорят. Тут же пела испанка, жена испанского морского агента, под аккомпанемент гитары своего мужа. Пение весьма изысканное, гитара – легкости и искусства неподражаемых; потому же оба они, муж и жена, молодые и красавцы писанные, но все не то, что балалайка, куда не то! Там аплодисменты чисто официальные, здесь – видимо, порыв у всех русских – порыв душевный. Всем, бывшим на вечере, достались подарки с елки; я получил, по вынутому мною двадцать второму номеру, золотой карандаш. Во время вечера на палубе горела и матросская елка, с которой три дня тому назад всем до одного матросам также достались подарки. Мы с французским посланником, Mr. Armand, хотели было съехать к поезду в Токио в девять часов, но для этого нужно было встать до окончания обеда; очарованные любезностью, мы остались. Я вернулся к себе, на Суругадай, в один час ночи.

28 декабря 1896/9 января 1897. Суббота.

Сегодня должны были отправиться на «Димитрий Донской» о. Павел Сато и академисты по приглашению о. Александра, но с утра такой дождь, а потом мокрый снег, что все отказались; один Иоанн Кавамото поехал. С ним я послал о. Александру, по его просьбе, просфор на завтрашнюю литургию и 500 серебряных крестиков для покупки матросами, ибо многие не имеют и просят. Вернулся Кавамото уже во время всенощной; с ним на судне были очень любезны.

О. Феодор Мидзуно вернулся с своего долгого путешествия по своему приходу и рассказал о нем; ничего особенно, – везде проповедь идет вяло.

О. Иоанн Катакура пишет – восхваляет веру христиан приморских Церквей, летом столь пострадавших от наводнения; говорит, что именно это бедствие и оживило их веру, – так-то нет худа без добра!

Был когда-то в Семинарии умный мальчик Андрей Уено; отец взял его из школы с половины курса, а потом о нем ни слуху; а отец – язычник; и думал я, что пропали семена. Нет, младший брат Андрея пишет, что желает креститься. Значит, Андрей не только сохранил веру, но и возрастил ее до способности оплодотворить душу другого.

29 декабря 1896/10 декабря 1897. Воскресенье.

После обедни, между другими, зашел ко мне слепец Антон Антонович Густовский, поляк, образованный человек, приехавший третьего дня в Токио с намерением изучить японский массаж с тем, чтобы, вернувшись в Россию, открыть для русских слепцов эту отрасль промышленности; просил комнату, чтобы пожить, пока будет ездить в школу слепых учиться. К сожалению, нельзя исполнить его просьбу – дом ныне занят до последнего угла, – все семинаристы, жившие прежде в других домах, ныне, пока строится Семинария, помещаются здесь. Узнав, что он католик, я порекомендовал ему попросить помещения в Католической Миссии, на вид обширной, где помещение для него должно бы найтись. Если и там нет, то все же он не в крайности: его зовет к себе жить учитель массажист, хотящий от него, в свою очередь, перенять европейский способ массажа, который Антон Антонович в совершенстве знает.

В два часа отправился отдать визит доктору Кёберу, живущему в конце города, как раз у школы слепцов; заговорил о слепце Антоне Антоновиче; догадался Кёбер и говорит: «С удовольствием я поместил бы его у себя, но по контракту с хозяином права не имею принять на жилье в дом иностранца».

Из Эма Матфей Ина, женатый на сестре умершего бывшего катихизатора Андрея Ина, описывает кончину Андрея. За полчаса до смерти Андрей, уже лишившийся способности говорить, знаками велел женщинам оставить комнату и, потребовав кисть и бумагу, спросил письменно у доктора: «Решено ли?». Тот тоже кистью ответил Конфуциевой фразой, что, мол, «участь человека – умереть лишь только научиться», но к этому прибавил: «Ты же не только научился, но и учил многие годы других»; то есть был много лет катихизатором (доктор, хотя был язычник, но знал службу Ина). Поняв из этого уклончивого ответа, что жизнь кончена, Андрей написал стишок: «Тан-дзицу я годзю сан (53) сака, ёцу (4) нокору». («Кратки дни! Пятьдесят три – вершина! Четыре не достает». То есть, умирает сорока девяти лет); положил кисть, перекрестился и испустил последний вздох. За несколько дней он приобщился Святых Тайн; был все время в мирном христианском настроении.

30 декабря 1896/11 января 1897. Понедельник.

Симеон Мацубара из Аомори пишет: христианин из селения Миммая позвал его к больному сыну; христианин этот, Петр Коита, скрывал свою веру от соседей, даже и икону держал в скрытом месте, но то же, что и у нас: «Гром не грянет, мужик не перекрестится», захворал сын, душа заволновалась глубже, и пепел с тлевшей искры сдут. Симеон крестил сына, но он помер вслед за тем, и Симеон же похоронил его по христианскому обряду, причем вера Петра обнаружилась для всех, и он уже не являл ни малого поползновения скрывать ее.

При похоронах Симеон Мацубара имел случай сказать несколько катихизаций; все слушали, не исключая местных бонз, которые потом еще приходили рассуждать с ним о вере и в заключение выразили свое, хоть и печальное для них, убеждение, что «скоро все будут христианами». – Был также Симеон Мацубара в селении Канида, 8 ри от Аомори, с двести домов жителей; позвал его сюда один христианин, Илларион Ямазаки; но нашел он здесь и других христиан: жену врача, Марию Ямамото, которая держит на видном месте в доме икону, являя себя христианкой, и мужа своего убеждает принять христианскую веру; была здесь в Женской школе сия Мария года два; катихизатор Мацубара хвалит Женскую школу за умение так глубоко привить христианство своим ученицам. Есть там еще, кажется писарем в сельском правлении, Моисей Симада, краткое время находившийся здесь, в Семинарии, тоже порядочный христианин. Симеон Мацубара надеется в селении в скором времени образовать Церковь.

Вечером, с семи часов, Иоанн Акимович Кавамото устроил на втором этаже у семинаристов волшебный фонарь с пением. Я рассказал им Ветхозаветные истории по четырем картинам: о Давиде и Голиафе, о Давиде, в которого Саул мечет копье, о Соломоновом суде и о погибели Иезавели. Пение не дурно. Кончилось в девять часов.

31 декабря 1896/12 января 1897. Вторник.

Григорий Камия, катихизатор в Циба, просит дать ежемесячную помощь в 3 ены старику-врачу, но не имеющему никакой практики, Иову Акияма; если не дать, то Иов уйдет в деревню, чтобы добывать себе пропитание; а между тем он с таким усердием отыскивает слушателей для Камия! – Нельзя платить за это усердие, иначе пришлось бы платить всем, приводящим слушателей к катихизатору, а таковые есть почти в каждой Церкви. Нельзя давать 3 ены и по бедности, пришлось бы раздавать весьма многим, на что средств Миссии не хватит. А сказал я о. Фаддею побыть в Циба и испытать Иова, не может ли он помогать по проповеди Григорию Камия? Если может, то в качестве «денкёо-ходзё» может получать 3 ены.

По совету с «Кочёо», с Иваном Акимовичем Кавамото, сказал я еще о. Фаддею, чтобы он написал катихизатору Филиппу Узава удержать дома ученика Катихизаторской школы Канасуги – не пускать его сюда: человек совсем не пригодный для катихизаторства, хоть бы и окончил курс. Сам же о. Фаддей говорит, что он, когда выпьет, делается сумасшедшим. Да и в трезвом виде он иногда сумасшествует, как тогда, когда без всякой причины наделал самых грубых дерзостей врачу нашему Оказаки.

Совсем нет людей для Катихизаторской школы. Ныне остается в низшем классе четыре человека, из которых один язычник еще. Другой – язычник, только что исключенный за неспособность, брат катихизатора Григория Котака, несмотря на исключение, на днях опять явился в школу, и не только явился, но вчера побил Кочёо, бедного Ивана Акимовича, – зачем-де исключили его.

Как не бережешься, а от простуды не спрячешься: горло болит; завтра, дай Бог, служит; сегодня на всенощной на Литию и Величание не выходил – больно говорить громко.

Вчера скончалась вдовствующая Японская Императрица, мать нынешнего Императора.

1897-й год

1/13 января 1897. Среда.

Ночью – грохот и «денпоо!» Хоть мертвый проснется; телеграмма из Нагасаки от Петра Павловича Моласа, командира «Адмирала Корнилова»: «Поздравляю с Новым Годом!» и прочее. Посмотрел на часы: четверть второго. – Опять грохот и «денпоо!» От кают-компании «Адмирала Корнилова» поздравление; четверть третьего. Если бы не поздравляли добрые и милые моряки, то было бы лучше, тем более, что от простуды и невыхождения из комнаты горло и голова болели, и сон был дорог.

С девяти часов Литургия в сослужении с четырьмя иереями, из коих о. Павлу Сато, служащему иереем почти двадцать лет, сегодня дан набедренник. На Литургии из русских были: посланница, мадам Шпейер, и Устинов, консул хакодатский. После Литургии зашли ко мне все служившие сегодня священники и диаконы поздравить с Новым Годом; предложил им чай; пришли также старосты Собора, – тоже угощены чаем; после сего я уехал в Посольство, куда приглашен был на завтрак. После завтрака у посланника дал восьмую дневную молитву новорожденному сыну секретаря Сомова, Сергею.

Потом были у меня с визитами: слепец Антон Антонович, князь Лобанов с супругой, офицеры с «Димитрия Донского», потом доктор и офицер с «Корейца», просидевшие до семи часов с весьма интересными рассказами про Амурский край (грубость нравов поселенцев), про Корею и прочее.

По случаю смерти вдовствующей Императрицы школам объявлено не учиться пять дней, начиная с вечера, то есть до субботы включительно. Стало быть, завтра у нас начала уроков не будет.

2/14 января 1897. Четверг.

Утром вид из окон оказался такой, что хоть бы в России: глубокий снег кругом, и снег все еще шел; садовник, вооруженный каким-то драколом, ходил около ограды и стряхивал снег с деревьев, чтобы не обломались ветки от тяжести его.

Скоро, впрочем, снег перестал и начал таять.

Церковь в Коморо просит отдельного катихизатора, но где же его взять? Подтверждено, чтобы Григорий Сугамура из Уеда имел в своем заведывании.

Николай Ока, катихизатор Дзёогецудзуми и прочих, неожиданно является.

– Зачем?

– Просить о Мироне Сео.

– В чем просьба?

– Взять его опять на службу.

– Разводить курей разве перестал?

– Перестал.

– Отчего?

– Убыточно.

– А голова его что?

– Теперь болей не чувствует.

– Совсем выздоровел?

– «Синкей-бёо» (нервная болезнь) еще есть.

– Если принять его на службу, согласны ли вы взять его сотрудником, так как у вас много деревень и помощник нужен.

– Ни в коем случае: он здесь служил прежде, и опять служить ему здесь неудобно.

– Как же вы просите за него?

– Он мне товарищ по Семинарии.

– Если он у вас негоден, то не годен и нигде. Посмотрим, однако, будет ли он согласен поступить в Катихизаторскую школу в старший курс, как для испытания, способен ли он к службе, так и для повторения вероучения?

– Думаю, что будет согласен. Вы привели его с собой?

– Привел.

– Позовите его сюда.

Приходит Мирон Сео, – и, увы! Прежде во все время учения в Семинарии он был похож на теленка, теперь – на полуубитого теленка! Едва ли годен будет для церковной службы. Условились мы с ним, что войдет он в Катихизаторское училище, но при первом же обнаружении головных болей он пойдет не к доктору, а к себе в Акита, где найдет для себя какой-нибудь телесный труд, например, в рудокопнях, которыми изобилуют окрестности его родины. Призван был Кавамото и сдан ему Сео для помещения в первый номер Катихизаторской школы.

Фома Михора, семинарист старшего курса вернулся со святочного отдыха из Вакуя, своей родины; жалуется тамошняя Церковь на неспособность своего катихизатора Алексея Имамура, почти лишенного способности говорить по болезни горла; вот уж года три в Церкви никакого приращения из-за того; а Церковь – большая, живая, родина лучшего из наших священников, о. Бориса Ямамура, жена и много родных там… Боже, правда! Но где взять? И на Соборе мы много толковали, как бы заменить Имамура? Никого не придумали. Пошли, Господи, делателей на жатву Твою! Жатва все уширяется, а готовых на делание убывает.

3/15 января 1897. Пятница.

Утром раздосадовало требование из Хакодате прислать деньги на пищу Агафии Мори, вдовы о. Никиты, поехали туда гостить к родной сестре; там же большая Церковь, где прежде Никита Мори, еще будучи катихизатором, долго трудился на пользу ее. И при всем том требуют с Миссии, то есть с русских жертвователей, иногда очень бедных, – «корми, дай денег!». Послал по 3 ен в месяц, но очень больно стало за Японскую Церковь, точно она мертвая, – и ни мысли, ни чувства нет в ней.

Вчера приехал о. Александр с «Димитрия Донского», ночевал и сегодня, часов в десять, отправился домой. Послал я ему на днях 500 серебряных крестиков здешней поделки, по 10 сен; все разобрали у него на судне; сегодня повез еще 500; за прежние – 50 ен вчера привез. Крестики весьма прочные; 10 сен стоят и в поделке; барыша для Церкви мы нисколько не берем, чему о. Александр дивился. Добрый он, благоговейный иерей и истый монах, но простец, неучен до крайности, хоть и дворянин Тверской губернии по происхождению, Назимов. Весьма жаль, что таких необразованных назначают на суда, где и офицерство бойкое, и команда молодая, и столкновения с иностранцами большие. Какое же он может иметь доброе влияние, или представительность, коли способен верить, например, что Александр I не умер в Таганроге, а вследствие разговора с валаамским старцем, которого застал в огороде и который сначала угостил его репой, которую Император съел, облупив собственными зубами, сказав: «Я солдат», – решил отречься от мира, потому велел положить вместо себя какой-то посторонний труп в гроб, а сам ушел в Сибирь, где подвергался и телесным наказаниям, и спасался под именем какого-то ныне известного там угодника?..

После обеда был слепец Антон Антонович Густовский; лишь поздоровались, заговорил:

– Со мной беда! Расхваливал я в прошлый раз японцев, а они вот такие: 20 ен у меня украли. Держу я деньги вот в этом кармане (причем, вынимает и раскрывает); здесь у меня бумажки по 1 ен, все целы; здесь по 10 ен; было 50 ен, – двух бумажек нет (и сам, выгнув бумажки, перебирает в руках ощупывая не три, а четыре); э, – да! Не 20, а 10 украли.

– Обыщитесь лучше, не все ли целы?

Но сколько не искал он, одной бумажки, действительно, нет.

– Я пришел спросить совета: могу ли я сказать об этом учителю (массажа, у которого живет, человеку зрячему)? В комнате, где я стою, спят также два-три ученика, да еще прислуга, – все зрячие.

– Куда бумажник на ночь кладете?

– Около подушки, открыто.

– Так считайте себя счастливым, что больше не украли. А учителю, разумеется, скажите, чтобы он разыскал и вернул вам деньги. Вор, по-видимому, совсем простак, и найти его учителю не должно затрудниться. А вперед отдавайте деньги на хранение учителю и так далее. –

Просидел он часа полтора, говорил о себе; человек очень интересный и достойный. Ослеп двадцати лет от выстрела, который прошел через правый висок вниз к левому глазу и перерезал зрительный нерв. Слепым уже двенадцать лет. Занимался в Петербурге и летом в курортах массажем; делал ученые доклады о сем на съездах; известен Императрице Марии Федоровне. Если он исполнит то, о чем постоянно говорит, откроет новую отрасль промышленности слепцов, открыв для них школу массажа в России, то благословят его многие, и благословит его Бог!

Вечером был молодой американец Mr. John R. Mott в сопровождении японского протестанта Нива Сейдзиро. Мотт – член-оживитель (reviver) обществ молодых людей (Young Men Association). Для цели учреждения или оживления везде сих обществ он путешествует: был по несколько месяцев в Индии, Австралии, Китае; ныне два месяца в Японии. Пришел предложить несколько вопросов. Я с удовольствием отвечал на них. Разговор продолжался больше часа; он все записывал.

– Какие препятствия к распространению христианства в Японии?

– Со стороны японских старых религий больших препятствий нет. Буддизм – мертвец, которого еще не успели похоронить; но это в наступающем столетии сделают; бороться с ним также не пристало, как бороться с трупом; держится его – кое-где и довольно крепко – невежественная полоса народа, который, по мере образования, поймет, что буддизм в религиозном отношении – сущая пустота, ибо без Бога – какая же религия! – Более препятствий со стороны конфуционизма, но тоже не в религиозном отношении, а в нравственном: он слишком надмевает своих приверженцев; конфуционист всегда порядочен, не имеет кажущихся пороков, полирован, и вследствие всего этого совершенно самодоволен: на все другие учения смотрит свысока и не доступен для влияния их; проникнуть христианству в душу конфуциониста так же трудно, как воде в твердый камень, – Синтуизм совсем не религия, а глава древней японской истории; предписывает уважение к предкам, что совсем не противно христианству, ибо и каждый из нас делает поклон на могиле родных, – Правительство христианской проповеди не мешает. – Самое большое препятствие – косность и индифферентизм достаточных классов: им слишком хорошо на земле, чтобы думать о небе. В это состояние косности они пришли постепенно, перерастая свои старые религии, состоящие из человеческих измышлений, а ныне еще больше усыпляет их пример иностранных безверов, которых они видят у себя в лице разных наемных профессоров и за границей во время своих путешествий. Потому-то и христианство принимают здесь почти исключительно люди, душа которых глубже затронута и всколыхнута трудами, скорбями и разными невзгодами мира сего. Кто у нас христиане? Наполовину люди интеллигентные, дворяне, но какие?

Обедневшие от последних переворотов и трудом добывающие себе насущное пропитание; наполовину – еще более трудящийся народ – фермеры, ремесленники, небогатые купцы.

– Что, по-вашему, в настоящее время самое необходимое для Японии?

– Конечно, христианство, даже и в политическом отношении, для прочного существования Японской Империи. Ныне Япония лихорадочно бросилась в утилитаризм; нет сомнения, – скоро она обогатится чрез торговлю, скоро сделается могучею чрез развитие флота и армии, но при этом если не будет сдерживающей, все регулирующей и на добро направляющей внутренней силы, – и богатство, и военная сила – все к ее же погибели послужит. Когда падали государства, как Финикия, Карфаген, Греция, Китай и прочие? Когда наружно взошли наверх богатства и могущества, а внутри растлели от роскоши и всяких пороков. Итак, нужна и японскому народу узда против увеличения пороков с увеличением богатства и силы; и этою уздою ничто не может быть, кроме христианской веры.

– Что японцам больше всего нравится в христианской проповеди?

– Догматы. Нравственное учение у них и свое хорошо; любовь к ближним, например, под влиянием буддизма развита так, что вы не найдете бедняка, которому бы в беде не помогли даже такие же бедняки, как он. Поэтому-то универсалисты, унитарии и подобные, являющиеся сюда по преимуществу только с своей этикой, никогда не будут иметь здесь успеха. Но о Боге-Творце Вселенной, о Пресвятой Троице, об Искупителе и прочем, что может сообщить людям, как непререкаемую истину, только Божественное Откровение, японец с интересом слушает и с радостью усвояет.

– Что, по-вашему, вредно для воспитывающегося юношества Японии?

– То, что воспитание совершенно безрелигиозное. Япония покрыта густою сетью школ всех родов, и школы, действительно, хороши во всех отношениях, кроме этого, нравственности учат, но какая же нравственность без религиозной основы!

– Как думаете о будущности католичества в стране?

– Не думаю, чтобы католичество прочно водворилось здесь. Ему нужно некоторое отсутствие света, чтобы беспрепятственно развиваться, а здесь не то: японцы слишком пытливы, чтобы принимать без размышления, что им говорят, а такие положения, как Папа непогрешим, Богородица не имела первородного греха и подобное, слишком шатки, чтобы выдержать испытание. Кроме того, японцы слишком патриотичны, чтобы признать над собою, кроме своего Императора, еще другого, даже высшего, чем их собственный.

– Как вы объясняете успехи вашей Миссии, столь заметно превосходящие успехи всех других? У вас два миссионера, у протестантов шестьсот?..

– Дело не в людях, а в учении. Если японец, прежде чем принять христианство, основательно изучает его и сравнивает: в Католической Миссии узнает католичество, в Протестантских – протестантство, у нас наше учение, то он, сколько я знаю, всегда принимает православие. На что беспристрастнее свидетельство, что в православии есть нечто превосходящее другие учения? Что же это? Да то, что в православии Христово учение хранится чистым и целым: мы ничего не прибавили к нему, как католики, ничего не убавили, как протестанты. Это отчего? Я вам сейчас объясню. Протестанты принимают одно Письменное Слово Божие. Но, скажите, почему вы называете Библию Словом Божиим?

– Во-первых, на основании исторических свидетельств; во-вторых, по внутренним признакам, в-третьих, по ее действию на душу.

– Но история недостаточна; например, Послание к Евреям приписано Апостолу Павлу, а история возражает против этого, и так далее. Другие две причины сливаются в одну, а обе ослабляются тем, что тут всякий смотрит чрез свои очки: по-вашему, – Слово Божие, по Тексли и прочим совсем нет. Значит, все Священное Писание у вас висит на воздухе, и всякий может повергнуть его на землю, – нет для него прочного основания. Но пусть оно принято, как Слово Божие, – как вы понимаете его? Как кому угодно! Этим пониманием опять не ниспровергаете ли его с пьедестала в массу человеческих непрочных и неясных измышлений? Оттого и дробление. Ко мне иногда приходят протестанты, просят объяснить какое-либо место Священного писания. «Да у вас же есть свои учителя-миссионеры, их спросите», – говорю я им; что они отвечают?

– Мы у них спрашивали, – говорят, – понимай, как знаешь; но мне нужно знать подлинную мысль Божию, а не мое личное мнение. Вот вам какая неустойчивость протестантства при одном Священном Писании. У нас не так: все светло и надежно, ясно и прочно; потому что мы, кроме Священного писания, принимаем еще Священное Предание, а Священное Предание есть живой непрерывающийся голос Матери нашей Церкви со времен Христа и Его Апостолов доныне и имеющий быть до скончания мира. На нем-то утверждается все в целости Священное Писание, оно же помогает нам безошибочно уразумевать смысл Священного писания, ибо если дитя не поймет чего в письме отца, то самое надежное для него – обратиться за пояснением к матери; Матерь же наша – Церковь, в которой невидимо обитает, по своему обетованию, Сам Христос и так далее. (Протестанту, вероятно, не совсем приятно было слышать все это, ибо не соглашаться он не мог, что и делал с движением душевным, записывая.)

Кроме того, отвечая на его вопросы, я рассказывал ему о наших школах, снабдив его книжкой соборных протоколов и статистикой Церкви и прочее.

4/16 января 1897. Суббота.

В Симооса, близ города Фуса, в деревне, один христианин, торговец вином, женат был на христианке и дочь имеет от нее, уже ныне семи лет, – развелся с женой и женился по-язычески на другой, не христианке, но развелся и с нею, и ныне хочет жениться на третьей – христианке, и просит обвенчать их. О. Фаддей несколько дней тому назад объяснил мне это. Я сказал, что у того христианина есть законная жена – его первая; пусть опять сойдется с нею. Ныне о. Фаддей и катихизатор оттуда, Тихон Сугияма, пришли и говорят, что та жена его недавно вышла, по-язычески, за другого, теперь нельзя ее вернуть.

– Так пусть возьмет вторую свою жену-язычницу.

– Родители его и ее мешают сему.

– Уговорите родителей.

– Дело невозможное. Родители его очень своенравные. Сам-то он согласен жить с той или другой своей женой; но слаб, совсем под влиянием родителей.

– В таком случае нет никакого ручательства, что не расторгнут будет и третий брак и не посрамлено будет Святое Таинство. Нельзя венчать его. Человек двадцати шести лет от роду, уже имел двух жен и имеет родителей, которые так упорно желают, чтобы сын для них женился, а не для себя, то есть чтобы жена его во всем угождала только им, что христианство идет сюда искоренить такой порядок вещей, а не закрепить его легкомысленным раздаянием благости Таинств. – Едва ли они и сын покорятся, и сын возьмет одну из прежних жен; в таком случае пусть, если хочет, женится вновь по-язычески и лишен будет участия в Таинствах Церкви. Потом, если лет семь мирно поживет с женою и можно будет надеяться, что развода не будет, можно допустить его к участию в Таинствах, если он сохранит веру.

В этой провинции – Симооса – по преимуществу непрочны брачные сожительства: мужья и жены по малейшему поводу меняют друг друга.

Был Reverend Armine King, епископальный миссионер, с двумя другими; рассказывал о Формозе, которую только что посетил. Я спросил: зачем уехал в Англию их епископ Bickersheth? Я получил он него прощальную карточку, но причины отлучки не знаю; он же только что вернулся из Англии, – зачем бы вновь?

– По болезни желудка, вроде дизентерии, – объяснил Reverend King. Что это? Нежность молодого женатого бишопа, или еще что?

5/17 января 1897. Воскресенье.

После полдня был бонза, Кейкоо по имени, начальник монастыря в Нацызан, – горе в провинции Киусиу; говорит, что прибыл в Токио по случаю смерти старой Императрицы, но пользуясь случаем хочет устроить и дело, именно: собрать денег на возобновление кумирни Кваннона. Объяснив это, бонза вынул из ящика великолепную подписную книгу и просил подписать сколько-нибудь, уверяя, что это будет очень выгодно и для христианства в глазах народа: «Покажем-де сродство наше, ибо буддизм и христианство ведь одно и тоже». На возражение мое, что мы не одно и тоже и что нам лучше не смешиваться, «осё-сан» отвечал настойчивыми просьбами подписать хоть са – [?].

– Но подумайте, в самом деле, хорошо ли это будет? Не введем ли мы в заблуждение народ и не будем ли в конце концов сами осуждены? Увидя мое имя в подписке на кумирню Кваннона, ваши прихожане скажут про вас: «Добывает средства от неверных, оскорбляет тем верных и самого Кваннона»; все другие скажут про меня: «Чему же он верует – своему Богу или Кваннону?».

«Осё-сан» поколебался в настойчивости просьбы, но тотчас же и оправился: это-де и хорошо, чтобы нас приняли одного за другого. Тогда я без церемоний сказал, что нисколько не подпишу и подписать не могу, ибо, по-нашему, жертвуют только на то, во что веруют; веровать же в «Кваннона» я не могу.

«Осё-сан» и его спутник, оосакский богач, принимающий, по-видимому, большое участие в возобновлении кумирни, согласились с сим доводом, видя, что более ничего не остается. Между тем я угощал «осё» и его спутника чаем, рассказывал содержание Священных изображений на стенах и показал наш перевод Нового Завета; «осё» прочитал несколько мест и очень одобрил слог и понятность перевода.

Был потом «осё» со своим спутником на всенощной, стоял до конца и потом прослушал проповедь диакона Якова Мацуда, родом из Киусиу, по каковому случаю и познакомился с ним, встретившись прежде у меня. После всенощной они зашли в приемную, и я пригласил их к себе; без малого час протолковали, причем, я старался объяснить наши самые первоначальные догматы; хвалит «осё» все наотмашь, но видно прямо, что все к стене горох! Из «окаменелых», с которыми ничего не поделаешь. А между тем прямо видно, что человек добрый в нравственном отношении. Господи, что будет с сими? Не ищут истины и знать ее не хотят, но добрые дела имеют.

6/18 января 1897. Понедельник.

Праздник Богоявления.

До Литургии крещены девять человек. После Литургии совершено обычное водоосвящение, и христиане разбирали Святую воду; бутылка оной была послана и к Анне Эрастовне Шпейер, вчера приславшей посудину; сама в Церкви не могла быть по болезни мужа и дочери; да, вероятно, и по дурной погоде: с утра сегодня и целый день дождь и ветер; впрочем, эго не помешало быгь нескольким матросам с «Димитрия Донского» и «Корейца» в Церкви; были и два офицера с «Корейца».

После полдня профессора пред завтрашним началом уроков держали совет, пересмотрели расписание уроков, положили, между прочим, кончающим в нынешнем году семинаристам и ученикам Катихизаторской школы, по мере возможности, выходить в город на проповедь для практического приготовления к будущему служению.

Инспектор школы Кавамото приходил: «В газетах объявлен траур на платье школам. Нашим ученикам нужно траурные ленты купить».

– Но у них нет формы; куда же они ее нацепят?

– На фуражки, – говорит.

– Но они почти всегда простоволосые.

– Все-таки нужно, – говорит, – На духовных учеников обращают внимание, – нужно.

– Но их по одеже никто не знает за духовных.

– Нужно. – Затвердил и баста.

– Нерезонно и смешно, но если хотите, покупайте и нацепляйте, я денег на это не дам.

Кавамото купил на свой счет и роздал; Пимен на лоб или на нос, вероятно, себе нацепит, когда пойдет в город.

7/19 января 1897. Вторник.

Начались занятия в классах, но класс пения еще нельзя делать; по случаю траура, отдано было распоряжение по школам, чтобы в продолжение пятнадцати дней со дня кончины Императрицы, то есть до 26-го января включительно классов пения не производить. Класс гимнастики не запрещен, но я сказал, чтобы производили его, пока траур, без криков, ибо ребята орут так, что наверху кругом слышно.

Мы с Накаем начали исправление нашего перевода Нового Завета. Сегодня за день едва исправили полторы главы Евангелиста Матфея.

О. Фаддей Осозава вернулся из Циба: присоединил к православию протестанта с женой; говорит, что православное учение знают они замечательно хорошо и рады до слез введению их в истинную Христову Церковь. Иова Акияма – старика-врача – о. Фаддей находит вполне достойным звания «денкё-ходзё»: учение он знает настолько, что первоначальное наставление давать может, ревность к водворению православия в Циба замечательна; катихизатор Григорий Камия находит его существенно необходимым для помощи себе. Итак, Иов принят в «денкё-ходзё», и послано ему сегодня денежной помощи за полмесяца января 1 1/2 ен и за февраль 3 ен, в каковом размере будет высылаться и вперед, пока будет служить.

В память 25-летия архиерейской хиротонии. Святитель Николай в праздничном облачении, подаренном японской паствой (апрель 1906 г.)

25-летие архиерейской хиротонии святителя Николая (11 июля 1906 г., во дворе Токийской Миссии).

В центре – архиепископ Николай. Рядом с ним – российский посланник в Японии Ю. П. Бахметьев с супругой. Второй слева от нее – архимандрит Павел из Кореи Плева от него – священник Иринарх с Камчатки и священник Булгаков (из Владивостока) На заднем плане в центре под треугольной крышей – колодец.

Русские мальчики, учившиеся в Токийской православной семинарии (около 1905 г.). Фотография была опубликована в одной из японских газет того времени.

Пятый слева – капитан российской армии, руководитель группы.

Второй справа – начальник семинарии Иоанн Сэнума.

Общий вид территории Токийского Собора Воскресения Христова (Николай-до), возведенного в марте 1891 г. в районе Канда, Суругадай.

Православный храм в Мацуяма, построенный на средства русской благотворительницы А. Синельниковой и российских военнопленных. Впоследствии перенесен на территорию Токийской Миссии.

Молитвослов и азбука, изданные святителем Николаем для российских военнопленных.

Учащиеся Токийской православной семинарии (около 1904 г.)

Учащиеся Токийской семинарии, спешащие в храм на молитву.

Семинаристы во время отдыха на летней даче в Тоносава (сентябрь 1906 г.)

Выпускники Токийской семинарии – фото в память об окончании, июль 1907 г. В центре – святитель Николай. Слева от него – профессор Арсений Ивасава, справа – начальник семинарии Иоанн Сэнума.

Апрель 1909 г.. Пасха. Семинаристы исполняют танец с мечами на сцене, оборудованной на территории Токийской Миссии.

Преподаватели Токийской семинарии и члены секции дзюдо, октябрь 1911 г. В третьем ряду третий слева – Василий Ощепков (впоследствии преподавал Московском институте физкультуры, в Ленинграде, Харькове и т. д. В 1937 году стал председателем федерации дзюдо. Расстрелян в возрасте 44 лет октября того же года)

Утром в воскресный день на территории Токийского Собора Воскресения Христова. Святитель Николай и японские дети.

Торжества по случаю приезда в Японию епископа Сергия Тихомирова, июль 1908 г. Владыка Сергий (справа от святителя Николая) в окружении японской паствы во дворе Токийской семинарии.

Был Александр Николаевич Шпейер с Анной Эрастовной; говорил, что министром иностранных дел у нас сделан граф Муравьев, сын Карского, бывший доселе посланником в Копенгагене, – пятидесяти лет и более, вдовец, имеющий дочь лет девятнадцати, – умный и серьезный. Дай-то Бог, чтобы оказался достойным своего назначения! Говорили о трауре (предписаны, между прочим, черные чулки), о слепце Густовском (в Нагасаки кутил очень, и имеет ли паспорт?), о графе Льве Николаевиче Толстом (дал я книжку о нем прочесть).

8/20 января 1897. Среда.

Алексей Имамура, катихизатор Церкви Вакуя, больной горлом до неспособности говорить громко, и потому совершенно бесполезный; просит еще прибавки ему содержания – «помогаю-де родным, ибо старший брат промотал имение». Сказал написать ему, что самое лучшее ему – для управления родным домом – отправиться домой, оставив службу, прибавить же содержание ему не могу, – И пусть бы от службы захворал, – куда! С какою бы готовностью я стал заботиться о таком, который бы, например, надорвал горло усердною проповедью! В Катихизаторскую школу в последнее время (он же из недавних) приходит вот такой народ, что – на службу и – в больные, а ты ему плати!

Вот какой народ идет в Катихизаторскую школу: в младшем курсе ныне втиснут был полусумасшедший мужик, не без начального образования, впрочем, – Канасуги, – и это благочестивым катихизатором Филиппом Узава и о. Фаддеем Осозава! Заявил он себя здесь достаточно – враждой и беспрерывными дрязгами в школе, феноменальною дерзостью доктору Оказаки; написано было поэтому к Филиппу Узава, когда отправился Канасуги на святки домой, чтобы его в школу больше не пускать, – «к катихизаторской-де службе по характеру совершенно не способен»; тем не менее сегодня он явился опять в школу. Я твердо и решительно сказал ему, что учиться, коли хочет, он может, но на церковную службу не выйдет, ибо по характеру негоден для нее; равно: если станет учинять здесь грубость и ссоры, – будет тотчас выслан.

Сколько ни толкуй ученикам беречься простуды, – не слушают! В Семинарии двое опасно больные, и один из них кончающий курс, что особенно жаль. Завтра отправим их в госпиталь, где по 1 ене будет стоить содержание каждого из них, – изъян какой, а что будешь делать!

9/21 января 1897. Четверг.

Оосакские христиане коллективным письмом просят прибавить содержание служащим Церкви там, все-де вздорожало ныне. Отвечено им большим убедительным письмом сделать самим то, о чем просят Миссию.

Приведено и Слово Божие о сем, выведены разные соображения, указано, что можно помогать всем, чем кто в состоянии: рисом, углем, зеленью, солью и прочим. Но едва ли все это внесет хоть крупинку в котел пищный служащих Церкви!.. Собственно говоря, и прибавил бы я, да уж больно ленятся служащие там: священник, повидимому, лучшие катихизаторы (Каяно и Варнава Симидзу), учитель пения, тоже могущий проповедывать, – и не единого крещения со времени Собора!

Двое больных семинаристов отправлены в госпиталь; один, Илья Танака, повидимому, безнадежен: расстройство мозга, и, говорят, природная болезнь, – мать страдает тем же. А жаль очень! В нынешнем году должен бы кончить курс, и юноша, подававший большие надежды.

10/22 января 1897. Пятница.

Исправление перевода Нового Завета идет не так скоро, как ожидалось. Сегодня – четыре дня работы, а и шесть глав от Матфея не окончены. – Прибыла на содержание и попечение Миссии Любовь Имамура, вдова катихизатора в Канума, Варнавы, с тремя детьми мал мала меньше.

11/23 января 1897. Суббота.

Был Аким Сугияма, семидесятилетний старец, из Коёсида, отец доктора Александра, который теперь в Австралии; говорил, что сын выслал оттуда до 1000 ен, – жене Софье 500 и ему столько же. Практика Александра, значит, там хороша; жаль только, что жену не берет туда, а стал жить с какой-то не по закону, на что Софья сетовала, будучи здесь на Новый Год.

Когда Аким сидел у меня, Анна Кванно пришла с сестрой Марьей Кису и Верой, ее дочерью, женою Иннокентия, регента; последние две только что прибыли в Токио после похорон мужа Марии. Разговорились они с Акимом, и оказалось, что Акима и Марию обратил в христианство недавно умерший, бывший катихизатор Андрей Ина; Вера еще ребенком у него на коленях воспринимала учение, которое потом так мило передала отцу (с детской простотою, постоянно надевая ему крест и детским лепетом убеждая его сделаться христианином). Значит, был Андрей Ина, действительно, хорошим катихизатором; тем более жаль, что не выдержал до конца, а омерзился в последнее время, стал заниматься чайными плантациями, причем заболел и помер.

12/24 января 1897. Воскресенье.

За обедней были в «Димитрия Донского» офицеры Стронский, Бутаков и младший доктор; потом были у меня проститься: в субботу уходят в Чемульпо на смену «Памяти Азова».

Потом был христианин из Тасе, Моисей; сетовал, что из соседей никто больше не обращается в христианство: «Учение слушают, понимают, соглашаются, что все правда, а креститься не хотят, – веры ни искры, – отчего бы это?» – вопрошал.

Был затем Яков Оно из Сендая: вызван состоять дядькой у молодого князя (не главного, а «инкё»), учащегося в «Квазоку гакко». Хвалил состояние Сендайской Церкви в настоящее время. Дай Бог! Только жаль, что катихизатор Василий Накарай захворал грудью. Другой катихизатор Сергий Кувабара, совсем забракованный во время Собора о. Матфеем Кагета, так что я всячески желал, чтобы Сергий оставил церковную службу, оказывается ныне, по словам Якова Оно, любящим сендайских христиан и очень хорошим катихизатором. Так-то нужно быть осторожным в суждении о людях: всякий, конечно, желает быть хорошим, только нужно представить ему средства к тому, поставить в обстоятельства – сделаться хорошим.

13/25 января 1897. Понедельник.

Симеон Мацубара, катихизатор в Аомори, не перестает просить прибавки содержания; ныне возбудил ходатайствовать за него о. Бориса. Написано, что может для облегчения себе прислать старшую дочь, которой теперь одиннадцать лет, сюда в школу на церковное содержание; и послано ему единовременно на лечение жены 10 ен; в ежемесячной же прибавке 3-х ен, о которой просит, отказано, ибо и ныне получает самое высшее катихизаторское содержание: 17 ен и еще 5 ен на квартиру. Пусть от местной Церкви еще просит.

Иван Ивай, катихизатор в Исиномаки, жалуется, что христиане враждуют с ним и собираются жаловаться мне на него. Не сам ли в чем виноват? Послано письмо к о. Иову Мидзуяма, чтобы разобрал и уладил.

Бедный Илья Танака, ученик седьмого класса Семинарии, окончательно помешался; из госпиталя просили убрать его, – всем там покоя не дает. Ныне в ночь стерегут его по два служителя и по ученику, разделенные на три ночных очереди, – с девяти вечера до шести утра; а завтра придется отправить в дом сумасшедших. Экая жалость! Только бы на службу Церкви, а он и заболел! Первый ученик Семинарии, подававший доселе лучшие надежды – и умом, и настроением; и помешательство-то на религиозной подкладке, – все крестится и плачет, что люди не так благочестивы, как нужно. Причины помешательства – прирожденность болезни; мать, говорят, тем же страдает.

14/26 января 1897. Вторник.

Приходил Иоанн Ооцука, родом из Коморо, сын одного из выдающихся либералов (Дзиоо-Тоо) и ныне члена Парламента, девятнадцатилетний гимназист, замечательно усердный христианин, – жаловаться от лица всех христиан Коморо на пьянство о. Феодора Мидзуно и просить, чтобы он больше не посещал их Церковь. Говорил, что при каждом посещении о. Феодор напивается и дебоширит к великому соблазну всех. В последний раз пред Новым Годом, когда все так заняты, он созвал всех и только для того, чтобы женщины наливали ему вино, а прочие слушали его пьяную болтовню; тут же в пост он заказывал случившемуся здесь христианину из Каруйзава приготовить ему, к посещению, кабаньего мяса, а на возражение, что теперь пост, отвечал: «Что же такое! Было б вкусно!» В пьяном виде в тот же вечер исповедовал двоих. Кстати, Ооцука рассказал, что, когда о. Феодор крестил его и других пять лет тому назад, то был так пьян, что с трудом выговаривал слова. – Все это до того печально, что и выразить трудно! Крайне жаль, что так поздно все это доходит до моего сведения. Но теперь уж окончательно о. Феодор будет отстранен от всякого прихода. Пред последним его отправлением по Церквам я строго-настрого заказывал ему ни капли не пить, угрожая, в противном случае, запретить ему священство; он крепко обещал и вот как исполнил!

15/27 января 1897. Среда.

О. Павел Савабе возвратился с обзора Церквей Тоокайдо и дал интересный отчет о них. Церкви о. Петра Кано в спящем положении, потому что он сам вял; но хорошие христиане есть, особенно весь род Нода. Из Церквей о. Матфея Кагета лучшие в Тоехаси и Оказаки; обеими о. Павел нахвалиться не может. Просил меня икону и письмо семейству Танака в Тоехаси и прибор священных сосудов для Церкви в Оказаки. Другой прибор в ящике будет выслан о. Матфею, чтобы ему было удобнее посещать с ним Церкви для совершения Литургии; ныне у него без футляра, отчего Чаша уже повредилась; прибор этот принадлежит Церкви в Тоехаси, куда о. Матфей и возвратит его. О. Павел находит, что для Церквей в Тоехаси и Оказаки нужно поставить священника; но кого? Перебрали мы весь список служащих Церкви, и никого не наметили. Пусть будущий Собор решит. – Особенность Церквей Тоокайдо сравнительно с Церквами отсюда на север – в Сендай и Мориока, – по замечанию о. Павла, между прочим, та, что здесь, в Тоокайдо, все Церкви достаточные – бедных христиан почти совсем нет; в Тоехаси, а прежде того, в Сюзенд-зи, есть настоящие богачи; в Оказаки христиане и достаточные, и в то же время преимущественно интеллигентные; главные христиане – лучшие из тамошних врачей (Накамура, Сато) и заметные из ученых, и они-то преимущественно и жертвуют на Церковь, равно как заботятся о благолепии своего храма и исправности церковного дома. Храм там – лучший и наиболее обширный во всем Тоокайдо, – В Хамамацу врач Моисей Оота, знаменитость тамошнего края, усердный христианин со всем семейством; купец Кавай тоже благочестив (один из богачей города); но катихизатор Павел Окамура решительно ни к чему не годен; он и жена – оба люди больные, особенно жена: ни проповедовать, ни петь, ни читать, – ровно ничего Павел Окамура не может – так опустился и заматерел; о. Павел пресмешно представил, как он при богослужении о. Павла читал «Отче наш» и от «Царствие Твое» перескочил на «искушение». Советовались они там – о. Павел с о. Матфеем – устранить Окамура совсем от службы, то есть перевести его в Оосака, где родина его жены, и причислить (для получения содержания) к служащим Церкви там; на место же его перевести из Оосаки Моисея Мацунага в Хамамацу, а Оогаки, Ооябу и Гифу поручить о. Симеону Мии. Это и ладно. Пусть о. Матфей напишет мне о сем, сделано и будет; о. Павел даст знать о. Матфею, чтобы написал. Нужно заметить, впрочем, что Окамура болен не столько телесно, сколько душевно, крайнею обленелостью; в Коци он прослужил три года и ни разу не полюбопытствовал даже взглянуть на город, как говорит о. Савабе, который сам родом из Коци, и недавно был там; что же удивительного, что при Окамуре Церковь там не только не приобрела ни одного члена, напротив, замерла! Здесь, в Хамамацу, по словам о. Павла, Окамура знает только одну дорогу – к Моисею Оота за лекарствами. Оота снабжает его ими, но говорит об Окамура: «Желудочный катар его я вылечить могу, но душу его восстановить не могу». Эх, горе-катихизаторы! – В Нагоя – в другом роде: Петр Сибаяма очаровал там некоторых христиан и при помощи их крепко засел на месте; но разогнал всех прочих; из большой бывшей Церкви там осталось всего восемнадцать домов; прочие все охладели, потому что не любят Сибаяма… О прочих Церквах о. Павел рассказывал тоже немало печального. Для меня собственно мало нового в его рассказах, но он более уяснил мне то, что я знаю. Пессимист он, правда; печальное особенно любит расписывать (хотя и много исправился, сравнительно с прежним в этом отношении), но все печальное его, тем не менее, правда.

16/28 января 1897. Четверг.

Печальный долг сегодня должен исполнить, согласно вчерашнему совету и решению с отцами Павлом Савабе, Павлом Сато и Симеоном Юкава: призвал о. Феодора Мидзуно и объявил ему, что он устраняется от заведывания приходом, которым доселе заведывал, и вообще от пастырских обязанностей; будет он отныне состоять при Соборе, служить очередные службы, а главное – ежедневно, с семи утра до пяти часов вечера, – быть в Соборе и исполнять ту службу, которую нес доселе Иов Накацука, ныне больной уже и престарелый, – объяснять посетителям по святым иконам нашу веру. Жалованье его сокращается на 1 ену 70 сен, – будет получать отныне 24 ены в месяц, но если опять напьется и набуянит, – жалованье еще сократится, если и опять, то будет выключен из священнослужителей. Опечалился он немало, не весело было и мне, но что делать!

О. Александр с «Димитрия Донского» был проститься пред уходом судна и доставить 50 ен за 500 серебряных крестиков нашей здешней поделки, раскупленных на «Димитрии Донском» и «Корейце»; всего, значит, 1.000 крестиков разобрали матросы и офицеры сих двух судов (500 о. Александр брал у меня прежде).

17/29 января 1897. Пятница.

Сегодня, согласно решению с священниками третьего дня, призвал диакона Андрея Метоки и предложил ему быть священником для прихода о. Феодора Мидзуно. Он, конечно, представил несколько возражений и предлогов к отклонению; но так как был уже намечен к священству во время Собора, и ныне подготовлен вчерашним объявлением ему чрез о. Симеона Юкава текущего дела, то скоро и с свойственной ему мягкостью принял избрание. Сказано ему приготовиться к принятию рукоположения в заследующее воскресенье.

Сегодня отправлен в госпиталь для умалишенных Илья Танака. Отец его прибыл третьего дня вечером, но посидел с ним несколько часов и потом не видался; говорит, что «присутствие его только раздражает больного»; решил поместить Илью в госпиталь на свой счет, ибо человек состоятельный, – что ныне и сделано.

18/30 января 1897. Суббота.

Японский гражданский праздник; ученья не было, перевода тоже.

О. Матфей Кагета письмом просит перевести Павла Окамура в Оосака, Матфей Мацунага в Хамамацу; Оогаки и Яманака передать о. Семену Мии, – все то, о чем он условился с о. Павлом Савабе. Посланы будут распоряжения, сообразные с сим.

Написаны на досках оповещения здесь, в коридоре, и в паперти Собора, что 7– го февраля (нового стиля) будет рукоположение диакона Андрея Метоки в иерея.

Ризничий, иподиакон Моисей Кавамура просит написать о. Сергию Страгородскому, в Афины, его просьбу – быть восприемником: отцом его новорожденного сына.

– Но о. Сергий едва ли когда сюда приедет, – говорю я.

– Тем не менее очень бы хотелось. –

Приятно видеть эту любовь к о. Сергию, который, с своей стороны, тоже благоволил к Моисею. Я обещал написать, хотя, конечно, посоветовал избрать еще настоящего восприемного отца здесь.

19/31 января 1897. Воскресенье.

За обедней было человек пять-шесть русских военных. Кто-то из них оставил у прислуги для меня (до выхода моего из Церкви), адресованный на мое имя «Полковником Путятою, из Кореи» пакетик, в котором я нашел фотографическую группу, состоящую из самого полковника, настоящим русским молодцем стоящего в центре, нескольких русских офицеров, и за ними корейских тоже, должно быть офицеров, одетых так же, как русские. Это, значит, группа наших военных инструкторов в Корее, образующих ныне корейскую гвардию для охранения Короля, живущего все еще в Русском Посольстве и не хотящего перейти во Дворец до тех пор, пока не будет готова его гвардия: так досадили и так напугали его японцы своей непрошенной опекой и варварским убийством его Королевы.

Давид Тадаки, бывший ученик Катихизаторской школы, приводил детей, взятых им для воспитания с места июньского наводнения в Ямада и прочих на северо-восточном берегу Ниппона. Всех было, с ним вместе, двадцать человек; из них 9 мальчиков, 3 девочки, 2 его собственных племянника и 1 племянница, его мать и 3 молодых работника. Дома у него остались шестеро, которых приведет в следующее воскресенье. Дети сыты, одеты, хотя и бедно. Пели «Благослови, душе моя, Господи» и «Единородный Сыне». Угощены «муси-иваси [?]» и апельсинами, чаем; дано по 5 сен и на железную дорогу всем до дома (живут отсюда за 2 ри); большим дано по 10 сен и 5 ен Давиду на пищу детям. Двое из детей – православные; всех учат ныне катихизаторы С. Томии и Саваде и вере, и первоначальным предметам. Книжки по Закону Божию отсюда даны, какие нужно.

О. Феодор Мидзуно сегодня с семи часов утра вступил в отправление своей должности – быть в Соборе с утра до вечера и, елико возможно, преподавать посетителям веру. В богослужении он тоже участвовал.

20 января/1 февраля 1897. Понедельник.

Послан пакет с письмами о. Матфею Кагета; в нем письма к нему самому, к катихизаторам Матфею Мацунага и Павлу Окамура и к христианам в Оогаки (Осябу и Гифу), в Иманака и в Хамамацу. О. Матфею написано, чтобы он сам отправился в Оогаки, передал там письма Мацунага и христианам и разъяснил обстоятельно, почему первый переводится в Хамамацу, также почему Оогаки, Ооябу и Гифу отходят в ведение священника Симеона Мии (которому принадлежит Церковь с Нагоя, соседняя с сими Церквами). Сделавши это, о. Матвей должен взять Мацунага, с ним прибыть в Хамамацу; объяснить все здешним христианам, передав им мое письмо, и водворить Мацунага здесь, а Окамура, передав и разъяснив ему мое письмо, препроводить в Оосака. Должен также о. Матфей побыть в Яманака, доставить мое письмо, разъяснить и сделать, чтобы христиане охотно подчинились новому священнику – о. Семену. К сему последнему написано, чтобы принял в свое заведывание вышеозначенные Церкви.

21 января/2 февраля 1897. Вторник.

День не учились, ибо сегодня было отправление гроба с телом вдовствующей Императрицы в Кёото для погребения.

Смерть ее ознаменована Императором многими благотворениями: 400 тысяч ен – капитал покойницы – пожертвованье на помощь бедным по всей Империи; сегодня в газетах оповещено, в какие губернии по сколько тысяч распределено. Всем преступникам спущено по одной степени в наказаниях, так что заслужившие смертную казнь освобождены от оной и будут нести пожизненную каторгу, пожизненным сбавлено на пятнадцать лет и так далее. Около 10 тысяч преступников по этому манифесту будут прямо выпущены на свободу; многие уже и выпущены, и сегодня в газетах есть трогательные описания, как иные в обморок падали от радости и так далее.

О. Павел Савабе положительно восхищает своею оживленностью! Вот если бы он был таким все время с его обращения (каким и был первые годы), если бы не испортило его сообщество и содружество с добрейшим, но и слабейшим о. Анатолием! Сегодня явился, – хочет посещать поголовно всех христиан здешнего прихода и убеждать их неопустительно бывать в Церкви при богослужениях. Дай Бог ему! А главное, дай Бог, чтобы он подольше остался в этом одушевленном настроении! Он способен гореть и зажигать, а таких людей у нас здесь еще почти совсем нет. Вот Иоанн Кавамото вчера приходил и вел досадную речь, что нужно выходящим из Семинарии назначить больше жалованья; а если выходящие из Семинарии (хотя уже получают высшее катихизаторское содержание) ничего не делают, не являют никаких плодов своей службы, как например, Яков Тамизава, как Фома Исида, – да и все почти вышедшие из Семинарии, хотя их, к счастью, еще не много? Все равно: давай больше денег, денег, денег!.. Как бы не так!

22 января/3 февраля 1897. Среда.

О. Фаддей приходит и говорит:

– Филипп Узава просит на пищу Илье Хонда, которого он хочет употребить для помощи в проповеди.

– Илья послан учить пению, за что, по установившемуся правилу, пользуется пищею от местной Церкви; но ныне шаг дальше, и нищенская рука протягивается.

– Узава сам человек богатый; кроме того, получает полное катихизаторское содержание от Миссии; пошлет он Илью говорить о Христе людям тоже не бедным (бедных я в том крае не видал, деревни все зажиточные), и они там не дадут куска хлеба проповеднику (получающему от Миссии на все прочее, кроме пищи)? И клянчат у Миссии, точно нищие? И вы, о. Фаддей, несете ко мне эту просьбу вместо того, чтобы ответить Узава, что Божеский Закон и человеческая совесть не позволяют вам просить меня? И так далее; дал я порядочный нагоняй о. Фаддею; только едва ли не к стене горох, как и все подобное до сих пор.

Далее о. Фаддей попросил денег на дорогу в Маебаси, куда-де завтра нужно отправиться. '

– Зачем? – спрашиваю.

– Христиане жалуются, что катихизатор Петр Кураока два раза запустил руку в церковную кружку, куда опускаются лепты христиан на бедных; живущая в церковном доме женщина донесла о сем.

– Почему Кураока сделал это?

– Стеснен бедностью.

– Как стеснен бедностию, когда отец и мать его в Хакодате получают от миссии на свое содержание 11 ен, сестра в Женской школе на церковном содержании?

– Он говорит, что сестре ежемесячно дает из своего жалованья 3 ены и так далее.

Исследовано тотчас же все в точности, и оказалось, что за полтора года, что сестра его в Женской школе, выдано всего из его жалованья на руки Исаку Кимура, по его распоряжению, 33 ены – сумма слишком большая для девочки, без нужды балующая и приучающая к роскоши.

При всем том, Петр Кураока – человек одинокий, получая 10 ен в месяц при готовой квартире, не мог быть слишком стеснен бедностью и при означенной трате на сестру. – Пусть о. Фаддей отправится и исследует. Если Кураока, действительно, учинил взводимый на него поступок, то, конечно, он не может дольше служить в Маебаси. Пусть о. Фаддей снимет его с поста и приведет сюда, а там увидим, может ли он еще быть употреблен в службу Церкви, или совсем расстаться с ним.

(Продолжение смотри в книжке большого формата)

23 января/4 февраля 1897. Четверг.

Начало окончания работы над рукописями моими в Петербурге…

Из России, от о. архимандрита Антония (Храповицкого), ректора Казанской Академии, получено уведомление, что Академия готовит посылку сюда книг, вследствие моей прошлогодней просьбы. Слава Богу! Это первое известие в сем роде. Из письма не видно, достигнул ли Академии ящик с изданиями Миссии, отправленный вместе с другими чрез Дмитрия Константиновича Львовского в сентябре прошлого года.

Алексей Имамура, катихизатор Вакуя, пишет, что горло у него совсем выздоровело, проповедывать может. О. Петр Сасагава тоже ходатайствует за него, чтобы оставить на службе Церкви, но за способность горла не особенно ручается. Посмотрим. Во всяком случае его из Вакуя нужно перевести в более незначительную Церковь.

Язычник Судзуки, с острова Эзо, Уриугоори, Фукагава-мура, убедительно, в двух письмах, следовавших одно за другим, просит христианского научения. Посланы первоначальные христианские книги и дан адрес ближайшего катихизатора Иоанна Кодзукури; а сему препровождены письма Судзуки.

О. Николай Сакураи просит прибавить две ены Поликарпу Исии, катихизатору в Ваканай, ибо-де женился, и я обещал сие, коли женится. Ладно.

24 января/5 февраля 1897. Пятница.

Иван Акимович Кавамото, инспектор Семинарии, приходил, говорит:

– Врач один, знакомый мне (больше, впрочем, понаслышке), предлагает испробовать у нас, в Семинарии, изобретенное им средство против «какке».

– А в чем оно состоит?

– Не знаю; он даст наставление повару, как готовить пищу.

– Если секрет его должен быть известен повару, то тем больше он может быть известен нам. Пусть он яснее выскажется. Конечно, хорошо бы иметь средство против этого ужасного бича – «какке». Но из того, что сам Император подвержен ему, можно ясно видеть, что радикальное средство, сколько ни ищется, не найдено. Потому нужна осторожность с новыми средствами. Допустить испробование их можно только с тем, чтобы наперед были уверены, что они ни в каком случае не принесут вреда, если б и не оказали пользы.

Еще Кавамото говорил, что некоторые из учеников Семинарии замышляют уйти. –

– Кто?

– Таномоки, Асано, Кумагае.

– Вот рад был бы, если б они сделали это! Ни к чему не годные! Особенно первый; если б и дотянул до конца курса, на службу Церкви его, по негодности, употребить было бы нельзя.

– Об Юаса говорят тоже.

– Я ему несколько раз сам советовал перейти куда-нибудь в светское училище. Последний раз в сентябре прошлого года очень настоятельно и убедительно делал то, но он чуть не расплакался, с пафосом уверяя меня, что у него самое определенное и единственное желание – служить Церкви. – Если уйдет, не жаль; потому что, на мой взгляд, в нем мало церковного настроения. Вообще, всякий нежелающий может уйти. Нужно наблюдать только, чтобы это изменническое настроение не переходило от одного к другому, не было заразительным, потому что у нас в школе есть и истинно настроенные к служению церковному, вроде Петра Уцияма, которого отец, хотя еще и язычник, при самом рождении наименовал Петром и другого имени ему не дал, также с самого рождения определил воспитать для Церкви, – и вот приготовил его так, что он вошел в Семинарию одним из лучших, как и ныне есть, разделяя в то же время со всею искренностью детского сердца желание отца быть приготовленным на служение Церкви.

Отслужили торжественную панихиду в Соборе по Ахиле Кису, которому сорок дней со смерти. Замечателен особенно тем, что пожертвовал сто пятьдесят ен на постройку Собора, выше каковой цифры еще ни один жертвователь в Японской Церкви не выходил.

Был Владимир Васильевич Сахаров, инженер путей сообщения из Владивостока; приехал посоветоваться с окулистами касательно болезни жены: он нечаянно, ложась в вагоне на верхнюю койку, ногой ударил по глазу ее, лежавшую в нижней койке, и она этим глазом не видит, хотя по наружности это незаметно. Господи, какие только случаи несчастий бывают! И как от них уберечься! Именно юдоль печали и плача наша земля!

25 января/6 февраля 1897. Суббота.

О. Симеон Мии пишет: христиане Таиза просят катихизатора; хочет послать Павла Оонума, учителя церковного пения, но могущего проповедовать. Кстати, в Миядзу очень желают поучиться пению, – так будет полезен и им. Хорошо.

Извещает еще о. Мии, что желающий изучать православие в Оцу продолжает слушать вероучение, для чего два раза проезжал в Кёото к о. Мии, который, с своей стороны, три раза посетил его в Оцу. После похорон матери Императора, о. Мии собирается в Мива, чтобы устроить там молитвенный дом. Пишет, что, вероятно, в церковном доме будут помещены несколько гостей, по случаю съезда на похороны множества официальных лиц; сетует, что им, жителям Кёото, но не улиц, по которым назначено пройти похоронной процессии, почти невозможно и видеть похорон, по причине разных стеснений.

Была Агафия, жена Иустина Исивара, члена Парламента, который ныне на похоронах Императрицы в Кёото: больше десяти лет с нею не виделись; но христианство, как видно, хранит крепко, также и дочь ее Варвара, ныне жена врача; живут ныне Иустин (не во время заседаний) с Агафией и Варвара с мужем, обе семьи, в Танеба, недалеко от Кёото: первая – в Кавабе-иура, вторая – в Яги, между Сонобе и Камеока.

26 января/7 февраля 1897. Воскресенье.

За Литургией диакон Андрей Метоки рукоположен во иерея для того, чтобы взять на себя приход о. Феодора Мидзуно.

После Литургии о. Павел Савабе имел совещание с старшинами тоокейских приходов – убеждал их действовать на христиан, чтобы усерднее ходили в Церковь. Очень он ныне в ударе. Но чуть ли это не вспышка последнего пороха! Жаль, что целых двадцать лет он был не со мной, а или в стороне, с о. Анатолием, или и против. Сколько бы пользы он мог принесть!

Был христианин из Такасимидзу, хвалил Василия Ивама; был другой из Морияма – не хвалил катихизатора Моисея Касаи: «Есть-де новые слушатели, а он все живет в Сукагава, где слушателей нет, и не хочет знать Морияма». Сказал я, что напишу о. Титу Комацу побыть у них и направить катихизатора, как должно. Но видно, что Касай, кроме молодости, еще неразумен и расположен вздорить с христианами своего прихода.

27 января/8 февраля 1897. Понедельник.

В классах занятий не было: день похорон в Кёото матери Императора. Телеграфные известия о похоронах получены: великолепие необычайное; везли Императрицу три вола, которым за это отныне даровая трава на императорском пастбище во всю жизнь; колесница издавала звуки наподобие мычанья волов, – «очень жалостные», по выражению телеграмм; но колесницу между тем не пощадят, а сожгут, иначе призовет скоро другого покойника себе; по этой причине все похоронные колесницы жгут, оттого так трудно было найти ясные указания, как построить колесницу.

Фома Михора, ныне (за болезнью Ильи Танака) первый ученик седьмого класса Семинарии, приходил проситься в академию. Нельзя: малоспособен, да и достаточно ныне пока академистов. Говорил я ему, что когда построена будет Сибирская железная дорога, тогда служащие Церкви здесь могут быть отправляемы в Россию для поклонения Святым местам в ней, для ознакомления с церковным бытом русских в подражание себе. Будет дешево, и времени не потребует много; месяца в два можно будет совершать путешествие, вполне достаточное для посещения Киева, Москвы, Петербурга… Пусть имеет это в виду для себя; пусть посетит Россию со временем в сане иерея, чтобы быть желанным гостем русских иереев…

28 января/9 февраля 1897. Вторник.

О. Феодор Быстров пишет, что опять собираются сюда о. Сергий Глебов и диакон Дмитрий Константинович Львовский. За последнего спасибо: порядочно пение в Церкви, значит, и дальше будет обеспечено; и первый – что ж! Пусть идет; по крайности, хороший священник в Посольской Церкви будет, а может что и для Миссии сделает.

29 января/10 февраля 1897. Среда.

О. Николай Сакураи валяет отличное письмо: крестил, мол, шесть человек, в том числе из протестантов двое; протестанты в упадке, католики тоже (что, вероятно, те и другие пишут о нас); думаю, «что за праздник»? А тут же в конверте и комментарий: отдельно, на трех листах, расписание дороговизны жизненных вещей, как-то: табака и прочего, и просьба прибавить содержание. Как бы не так! Получает двадцать пять ен в месяц, из них пять ен выпросил недавно; да дорожные всегда до последней мелочи; да священником ему – жить недавно, да священник ленивый. Отказано; пусть-де, если мало, добывает от своего прихода.

О. Сергий Судзуки пишет из Оосака, что Павел Окамура туда не нужен. – Да и куда он нужен! Просто не знаю, что с ним делать. Прослужил катихизатором двадцать пять лет и всегда был самым плохим, а ныне совсем уж ни на что не годен – не по старости, а по лености и отчасти болезненности; болезнь же – последствие венерики, добытой им, когда служил солдатом, оттого и дети него все полубольные. Но как и бросить сего несчастного? Кроме двух девочек здесь в школе, дома у него целых три девочки, мал мала меньше. Дать ему в пенсию нынешние шестнадцать ен в месяц нельзя – трудным прецедентом было бы для Церкви; дать полпенсии – пять человек – с голоду помрут. – Вот комиссия-то – иметь все время дело почти исключительно с людьми самого низшего разряда, если не по поведению, то по способности! Сегодня один бедняк-христианин, ученик какой-то школы, приходил – клянчил довольно нахально помощи ему на ученье: «пойду, – говорит, – к симпу; если он воспитывает дураков (бака-о ясинау), то не может не дать мне пять ен» (которые, действительно, и выклянчил).

Итак, в школах – вот какие люди, по сложившемуся (как видно) понятию извне и по самой сущности внутри. На службе могут ли быть другого качества?..

О. Фаддей Осозава пишет из Маебаси, что, по поверке кружки, Петр Кураока оказывается совершенно неповинным ни в каком заимствовании из нее. Спасибо хоть за это!

Были двое христиан из Симоямада, в Эцинго; христиане усердные; члены местной компании, разрабатывающей керосинные источники.

Был, вместе с Саввой Хорие, Ока Кейске, знаменитый сендайский синолог, мой давний знакомый; к сожалению, христианство от гордых ушей «гакуси» отстоит на недосягаемое пространство.

С шести часов была всенощная, ибо завтра японский гражданский праздник «кигенсецу». Все учащиеся были в Церкви. Пели причетники, служил новопоставленный иерей о. Андрей Метоки, и очень хорошо.

30 января/11 февраля 1897. Четверг.

С восьми часов Обедня, которую служили три священника. На молебен выходил и я, и было пять священников. Многолетие оба хора совокупно заразнили так, что хоть из Церкви бежи – один язычник и убежал. – После Обедни я посоветовался с о. Павлом Савабе о Павле Окамура, и положили мы: на родине ли, или где хочет, – и в продолжение одного года непременно явить плоды своей деятельности, то есть приготовить несколько язычников к крещению; под этим условием он будет нынешнее свое полное содержание получать; иначе, если совсем устранится от катихизаторской деятельности, дана будет ему в пенсию половина, и пусть потом трудом рук добывает, что достанет на пропитание семьи. Вызов тотчас же и послан.

Было немало посетителей. Между прочим, один семинарист привел трех своих родственников, язычников, – врач, его сын, его племянник – студент Философской школы (Тецу-гаккан); говорил я им о необходимости веры, о Спасителе, но я мог бы говорить к своей двери или, обращаясь, в пустое пространство с тем же успехом.

Вечером крайне рассердил Кавамото; лишь только, в шесть часов, я сел с Накаем за перевод, является и просит дать свободу от занятий ученикам на вечер и вследствие того свободу от уроков на завтрашний день.

– Это почему?

– Потому что вчера кончился траур по Императрице.

– Какая же причина ученикам не заниматься?

– Как бы заговенье.

– Что за нелепость! Потом вы скажете, пожалуй, что нельзя заниматься потому, что холодно, а таким сыро, и так далее?

– Но заговенье…

– Идите и велите готовить уроки.

– Но заговенье, – и так далее, точно банный лист, пристал Кавамото и не отставал до тех пор, пока я не прогнал его самым грубым образом, чем расстроено было спокойное состояние духа, необходимое для перевода, и переведено было вдвое меньше надлежащего.

31 января/12 февраля 1897. Пятница.

Утром получено письмо от о. Семена Мии, что место «Ноогакудо» не продается меньше семи тысяч ен и что нужно немедля сказать, покупаем ли мы, ибо есть и другой покупатель; так – ответить мне ему, о. Семену, – дана ли будет сия сумма; кроме того, просит он позволения приехать сюда для личных переговоров о сей покупке и о других церковных делах, так – можно ли приехать? Я ответил, – «сёоцисери, китаре» телеграммой; первое должно быть понятно, что семь тысяч будет дано; второе, что приехать может. Помоги, Господи, устроить это дело – покупки земли в Кёото! Небольшой участок, всего в 270 цубо, но в центре города и для небольшого храма с жилищем священникам при нем достаточен.

Утром отправился домой, в Таката (Хокурокудо), ученик Семинарии Марк Маруяма. Ухаживал он две недели за Ильей Танака, который ныне в доме умалишенных, устал и расстроился до того, что ныне и сам полусумасшедший; поправился и уехал домой, где у него отец и мать, еще не христиане, и о крещении которых он очень хлопочет, – учение они уже давно слушают.

1/13 февраля 1897. Суббота.

Катихизатор Павел Окамура прибыл. Ему предложено, как положено третьего дня. На родину, в Эцинго, не хочет; другого места еще не избрал. Завтра должен сказать решение.

Алексей Николаевич Шпейер известил, что «граф Муравьев уведомил его о назначении барона Романа Романовича Розена посланником в Токио». Добро пожаловать!

Сретенские ирмосы сегодня пели усердно и исправно, но такая пискотня, что молитвенному духу – не помощь, а помеха. Переложил Львовский; Тихай, конечно, сделал бы гораздо удачнее. Виноват я, что не перевел ирмосы гораздо раньше.

2/14 февраля 1897. Воскресенье.

Праздник Сретения Господня.

За Литургией было и человек двадцать русских: матросы, посланница, Янжул с семьей. Японских христиан было больше обычного – результат стараний о. Павла Савабе; он в прошлое воскресенье убеждал приходских старшин стараться, чтобы христиане их приходов ходили в Церковь; сегодня, после Обедни, имел собеседование о том же с христианками, собрав их в классной комнате.

Потом был у меня жаловаться на учителей Семинарии, академистов, и на других служащих Церкви, что они мало ходят в Церковь и тем дают дурной пример другим. Но я столько раз убеждал учителей – и ласково, и строго – ходить в Церковь, что вновь делать то считаю совсем бесполезным. Советовал о. Павлу собрать их и братски поговорить с ними; мои слова они обыкновенно принимают за начальнические: соглашаются, молчат, раз и послушают – придут, но потом опять по-старому; можно бы употребить с ними действительное средство: за каждое неприсутствие при богослужении положить денежный вычет из их содержания, но это средство слишком отвратительно…

Итак, пусть о. Павел попытается убедить их, как японский пастырь: мы-де должны все одинаково промышлять о водворении истинной Христовой веры с нашем отечестве, – вы же стоите впереди других; все на вас смотрят, и вы хотите, не хотите – служите или добрым примером или соблазном, и так далее.

Просит еще о. Павел Савабе о какой-то христианке: хочет быть проповедницею для женщин, – так принять ее в Женскую школу для научения. Сказал я, что должна она месяц быть приходящею в Женской школе, чтобы так узнали, достойна ли она приема. Потом, если достойна, будем рады ей и постараемся о дальнейшем ее научении. Живет она здесь, в Токио, у родителей, исполнить наш искус может.

Но она только что прибыла из Исиномаки, где была учительницей шитья в женской школе, и говорит о катихизаторе в Исиномаки, Иоанне Иван, что он совсем потерял уважение христиан, ибо пьет и даже посещает развратные дома, в которых драки производит… Тотчас же написано в о. Иову Мидзуяма, чтобы расследовал, правда ли это. Если правда, то Иван больше служить не может.

Павел Окамура отправится на свою родину, в Ивафуне, в Эцинго. Объявлено ему при о. Павле Савабе и секретаре Сергии Нумабе, что, если в продолжение года он не заявит свою деятельность, то будет исключен из катихизаторов; дано будет ему потом семь ен в месяц пенсии, но на год, или два-три – наперед не отправляется; будет пока можно. Ибо помогать ему, могущему, но не хотящему трудиться, не долго можно будет, в виду людей трудящихся, но гнетомых бедностью, по множеству детей, и тому подобное. Когда человек не менее десяти, взрослых, он приготовит к крещению, – священник будет прислан к нему; приготовленные будут тщательно испытаны и, если окажутся достойными крещены; сим будет заявлено, что он, Павел Окамура, достоин и вперед числиться катихизатором и получать церковное содержание под условием и дальнейших трудов. На родине у него мать, пять братьев и много родных, все еще язычники.

3/15 февраля 1897. Понедельник.

О. Симеон Мии из Кёото прибыл. В разговоре с ним окончательно решено купить место «Ноогакудо»; есть и другое продающееся, гораздо обширнее, но в стороне от центра города, между тем как первое недалеко от Дворца и в лучшей части города. – Из служащих в Кёото Фома Исида совсем плох: точно помешан на самоуважении, по словам о. Семена; о чем бы ни шла речь, Исида непременно сведет ее на себя и на самовосхваление; все христиане отмахнулись от него за это, даже учащиеся у него русскому языку язычники не могут выносить его, бросают. Афонасий Такай, скромный и добрый катихизатор, но очень юн и неопытен; в проповедях старается щеголять научными терминами по-ученически; самостоятельным еще не может быть. Сам о. Семен тоже еще довольно неопытен, хоть это и странно бы, судя по его летам: будучи в Нагоя, он не посетил дома христиан.

– Почему? – спрашиваю.

– Сибаяма, катихизатор, видимо, не желал того.

– Да вам-то что до того? Ваша Церковь, вы хозяин в ней; приехали туда, вы главное лицо, – кто вам может указывать там? Тем более, что дело такое простое и такое нужное: ознакомление и жизнь ваших прихожан, – как же было не исполнить?

– Но он, Сибаяма, возражал, что можно и без этого, – зачем трудить себя?

– Он, не желая поставить вас лицом к лицу с христианами, мог говорить что угодно. Вы наперед знали, что он интриган, и могли, не говоря ему резкостей, чтобы не озлоблять его, делать равно, что вам угодно и нужно, то есть в данном случае, не обращая внимания на его слова, говорить ему: «Пойдемте же к христианам, поведите меня в их дома», – идти во все до единого дома, не исключая ни одного их тех, которые ныне считаются охладевшими благодаря дрянному характеру Сибаяма, благоволящего к одним, кто побогаче, или кто ему кланяется, и ненавидящего и отчуждающего от Церкви других, более независимых…

Обещался о. Мии при следующем посещении Церкви в Нагоя ознакомиться со всеми христианами.

Посещая Нагоя, о. Семен будет посещать и христиан Оосаки, Ооябу и Гифу, также Яманака; везде в сих местах есть добрые христиане, хоть и мало их; в Оогаки – Секигуци, в Гифу – Павел Нонака, бывший катихизатор, ныне там учитель школы, получающий ен пятьдесят жалованья, но хранящий и веру. Хочет еще о. Семен открыть проповедь в Цу, в провинции Исе, где между прочим, замужем за протестантом, учителем, наша добрая христианка, урожденка Сендая, бывшая воспитанница Женской школы нашей Екатерина Иоково; хорошо бы, да катихизатора пока где же взять? – О «Доосися» в Кёото о. Семен говорил, что оно совсем перестало быть христианским заведением, обратилось в общеобразовательную языческую школу; главный источник содержания ныне будто идет от Ивасаки – богача, ставшего почетным покровителем заведения. – О католиках, что они действуют не только учением, сколько делами: образовали, например, сиделок и посылают их в заразительные госпитали, куда другие не идут; этим до того действуют на воображение людей, что недавно пятьдесят человек крещены были благодаря выздоровевшему в заразительном госпитале больному. – Епископалы в Кёото имеют хорошую женскую школу.

4/16 февраля 1897. Вторник.

О. Симеон Мии в двенадцать часов обедал со мной, и потом мы проговорили с ним о церковных делах до половины пятого часа. Во время беседы подали ему письмо от Фукасе, извещавшее, что другое место, то, что обширнее «Ноогакудо», уже продано; это тем более укрепило нашу решимость купить «Ноогакудо». За 6.500 ен уступают; при покупке неизбежны и другие расходы, как: сто ен – в «Тоокисё», «О-рей» хлопотавшим посредникам и прочим, – так что всего семь тысяч нужно положить. Затем, в доме, остающемся на месте, поселится о. Семен, и во втором этаже дома будет устроена молельня. Потом, на свободном месте не замедлит постройкой молитвенный дом. А дальше – что Бог даст! Завтра утром о. Семен отправится обратно в Кёото.

О. Фаддей Осозава вернулся из Маебаси; хвалит нынешнее состояние Церкви. Христиане Такасаки подняли вопрос о поставлении священника им, христианам Маебаси и окрестных Церквей. Маебаси вполне согласны и положили давать ежемесячно от себя четыре ены на содержание священника. Итак, к будущему Собору, если не раньше, вознесется глас христиан Дзёосиу: «Дай нам священника!» – А кого им дать?

Сетовали мы сегодня с о. Семеном, что нет в Православной здесь Церкви «дзимбуцу», но утешились тем, что есть у ней истинное Христово учение, которое и без «дзимбуцу» идет, ширится и являет себя к видимому изумлению всех видящих. Итак, устроит Господь и дальнейшее: укажет пастырей для Дзёосиу, Хоккайдо, Тоехаси и Оказаки; научит малых сих (не «дзимбуцу») расширять и водворять Его Церковь в стране сей.

5/17 февраля 1897. Среда.

В двенадцатом часу прошедшей ночи меня разбудил ученик Катихизаторской школы Абе: «Пожар как раз около госпиталя Сасаки, – опасность большая для Семинарии и Женской школы!». Стал я поспешно одеваться, – уже гудит толпа, выглянул в коридор, – женская школа вывалила нераздельным единым организмом, среди которого выделялась старуха Анна Кванно, – совершенно как улей дружно сплотившихся около матки пчел. Вынес я им свою лампу осветить классную комнату внизу, в которую они набились, водрузив Анну посередине, на скамье, и отправился на пожар. Старый мой знакомый по хакодатской жизни, пять раз посещавший меня и раз чуть не похитивший из мира сего, сиял во всей красе: красные галки каскадом сыпались на женскую школу и новостроящуюся семинарию. К счастью, налетел добрый народ: плотники, тобиката, разные мастеровые и знакомые, – защита была вполне успешная; несколько раз загоралось на дворах – тотчас было потушаемо. Я большую часть времени был в Семинарии, на крайнем к пожару угле, и наблюдал. Если бы не каменный дом больницы Сасаки, крайний к пожару, – дом наперед приспособленный так, что в нем оказались наглухо закрытыми несгораемыми ставнями все двери и окна, то несдобровать бы большому, отштукатуренному дому госпиталя, что прямо против семинарии, а тогда сгорели бы непременно новые здания семинарии и сопредельная с нею женская школа. Пожар был так близок, что я едва мог выносить дым и каскад искр и палок, которыми положительно было осыпаемо все кругом – ветер был прямо на нас. Я не очень тревожился, потому что здания семинарии были застрахованы. Но было бы крайне печально, если бы Бог не спас. Нужно было подивиться хорошему устройству пожарной команды: в полчаса пожар был локализован, так что сгорело очень мало, принимая во внимание ветер и компактность хрупких построек; воды было в изобилии, несмотря на холм и глубокость колодезей; заливающих кишок множество; мешающего народа совсем мало, благодаря тому, что полиция тотчас же оцепила все соседние улицы, не дозволяя ненужному люду толкаться на месте пожара.

Немало отличились ученики наши тем, что вынесли из женской школы все имущество, что только можно было вынести, а потом обратно внесли все, – так что все оказалось целым и сохранным у девочек, начиная от брошенных ими постелей ихних до последней мелочи в их частном имуществе.

Конечно, не без убытка, хотя и благополучно кончившийся пожар: нужно было угостить защищавших наши места, – для чего тотчас же, по утишении огня, куплен был бочонок вина в семь ен, потом «о-рей», – кому одна ена и «теногуй», кому пятьдесят сен, тридцать сен и тоже. Всего сорок девять ен. Ученики за свой подвиг почти весь день отдыхали и угощены апельсинами. Мы с Накаем, впрочем, невозмутимо весь день занимались своим делом. Из полиции прислан был чиновник изъявить соболезнование, что де потревожились. От доктора Сасаки тоже приходили поблагодарить, что некоторые больные укрылись у нас. Я, с своей стороны, послал карточки старику Сасаки и его сыну с приветствием, что так благополучно избежали большой беды.

6/18 февраля 1897. Четверг.

Вследствие представления о. Матфея Катета и прошения Павла Секигуци, христианина в Оогаки, Моисей Мацунага оставлен так катихизатором для трех мест: Оогаки, Ооябу и Гифу. В Хамамацу послать решительно некого, и потому Церковь там остается под непосредственным ведением о. Матфея; написано ему, чтобы он поочередно совершал службу: одно воскресенье в Сидзуока, другое в Хамамацу; расстояние между сими городами три часа по железной дороге.

Из Фукурои – описание освящения тамошнего новопостроенного церковного дома. Христиане издержали на постройку пятьсот ен, что для такой малой Церкви очень значительно. Описание от катихизатора Якова Ивата и от о. Матфея, который прибавляет в своем письме сожаление, что Ивата оказывается совсем ленивым катихизатором, и вместе сетование на о. Петра Кавано, у которого прежде служил Ивата, и который очень расхваливал его.

Симон Тоокайрин из Неморо также прислал описание вновь построенного тамошнего церковного дома: здание очень целесообразное: Церковь, при ней огромная зала для собрания христиан и дальше помещение для семейного катихизатора. Ныне здесь, при Миссии, пишется полный комплект иконостасных икон для Церкви.

Мы с Павлом Накаем кончили исправление перевода Евангелия от Матфея. Завтра примемся за Евангелие от Марка.

7/19 февраля 1897. Пятница.

Было бракосочетание нашего юного литератора Тимофея Секи (из кончивших курс Семинарии), состоящего помощником редактора журнала «Синкай», с Раисой Ито, воспитанницей нашей Женской школы, состоящей ныне учительницей в ней.

Когда я был в Церкви, при венчаньи, в четвертом часу, приехал секретарь Посольства Сомов просить окрестить в воскресенье его сына, что и будет совершено.

С трех часов пошел снег, и ныне, в десять часов вечера, продолжает идти. Отчего сделалась зима наподобие русской, что приятно на взгляд, неприятно на деле, ибо вот уж я и теперь с насморком, а несколько еще сырых дней впереди от этого снега!

8/20 февраля 1897. Суббота.

Прибыл Павел Окамура из Хамамацу с семейством на пути в Эцинго, но теперь еще такой холод, и дорога из Наоецу (докуда есть железная дорога) в Эцинго, по берегу, такая дурная, заваленная снегом, что можно только пешком путешествовать, по словам Стефана Кондо, сегодня же прибывшего по этой дороге из Касивазаки, и именно шедшего пешком до Наоецу, ибо ни на лошади, ни на тележке нельзя, – снег слишком глубок. Итак, придется, кажется, отправить одного Окамура, а жену и детей его оставить здесь, наняв им квартиру, пока тепло станет.

Стефан Кондо, катихизатор в Касивазаки, прибыл вызванный отцом больного Ильи Танаки. Стефан хороший «хари-ися»; недавно он вылечил Григория Минова, тоже учившегося в Семинарии и вышедшего по болезни, наподобие той, что теперь у Танака. Он возьмет Илью из госпиталя и поживет с ним неделю, посмотрит, сможет ли вылечить; если да, то повезет его домой в Симоямада (близ Касивазаки); если нет, то Илья будет оставлен здесь в госпитале для умалишенных. Просил Стефан комнаты для него и Ильи в Миссии, но решительно нет свободной. Поместился он у о. Метоки, теперешнего своего священника, где есть свободная комната. Для церковной службы Илья Танака во всяком случае потерян, хоть и вылечен будет.

Был из Церкви в Набурихама христианин Наганума; говорил, что христиане блюдут веру, но жаль, что катихизатор из Накасима посещает их весьма редко, месяца в два раз, а о. Иов Мидзуяма почти совсем не бывает; а между тем поблизости город Огаци, где при Николае Явата тоже зарождалась Церковь. Нужно иметь это в виду.

9/21 февраля 1897. Воскресенье.

В Церкви было немало и русских, как: Небогатов, командир крейсера «Адмирал Нахимов», человек десять матросов, и прочих. После Литургии приехал адмирал Михаил Алексеевич Реунов с женой Софьей Ивановной; приехали к Обедне, но запоздали. Очень приятно было видеться с Реуновым, моим знакомым еще 1862 года, когда он был мичманом; собирал, между прочим, коллекцию монет, чем и я в то время занимался; мы менялись с ним монетами, причем от него, как кругосветного плавателя, перепало мне несравненно более, чем обратно. После пожара 1865 года расстроилась моя коллекция, и остаток я подарил какому-то приятелю японцу…

Были также в Церкви сегодня двое, едущих из Америки на работы по железной дороге в Приморской области, но воры обокрали их – денег на дорогу не хватило. Один – совсем русский, механик Иван Черкасов, другой – славянин, Василий Русинин, слесарь, – униат, присоединенный к Церкви Преосвященным Николаем в Сан-Франциско, о чем имеет свидетельство. Просили в долг; я сказал, что еду в Посольство на крещение; быть может, соберу и так. Бог помог; Анна Эрастовна Шпейер приняла участие, и на дорогу до Владивостока достаточно им собрано и вручено.

Крещение младенца Сергия, сына секретаря Александра Сергеевича Сомова, совершено в Церкви Посольства при восприемниках Иване Ивановиче Чагине, лейтенанте, морском агенте, и Анне Эрастовне Шпейер. Пел о. Авель, священник с крейсера «Адмирал Нахимов». Я был в новой митре, выписанной для Посольской Церкви о. Сергием, которую там и оставил.

Семейство Павла Окамура было у меня: трое детей – девочки восьми, шести и трех лет – все нежные и слабые, и милые, точно цыплята; куда им теперь в холод на север! Здесь будет найдена квартира для них с матерью, а Павел Окамура отправится один, и это для него, как катихизатора, будет очень полезно, ибо он дома при детях только нянька.

О. Павел Савабе ныне и воодушевленный, но и «себе на уме». Приходил просить девять ен прибавки к жалованью. Девять ен ему давала до Собора Церковь в Коодзимаци. Когда стали оттуда христиане просить поставить священником сына его, Алексея, я потребовал, чтобы сделали прибавку к ныне получаемым им от Миссии двадцати енам, ибо-де для священника это будет недостаточно. Церковь в Коодзимаци, после многих совещаний, предоставила мне поручную запись, что будут давать Алексею Савабе девять ен, а сей при сем представил согласие, – мол, «доволен буду и от Миссии больше не потребую». Так Алексей Савабе был поставлен священником в полной моей уверенности, что ему христиане Коодзимаци дают девять ен. Оказалось, что меня обманули и сделали это совершенно по-иезуитски: на деле девять ен давали, а в душе говорили: «Это те девять ен, что доселе идут о. Павлу, мы их не отнимаем, но и не прибавляем к ним». А я, между тем, был уверен, что это новые девять ен для о. Алексея, а вовсе не те, что они отдавали о. Павлу. Досадно, что попался в такую ловушку, и досадно более всего на бессовестность христиан вроде Петра Секи, который оказывается главным мерзавцем при сем. Но так как о. Павел не в первый уже раз просит дать ему сии отобранные от него девять ен, то я дал, но не от Церкви, а от себя лично; я обманутым мерзавцами быть могу, но Церковь не может и не должна быть.

10/22 февраля 1897. Понедельник.

Павел Окамура расположился на проповедь идти к своим родным и написал им о том, а оттуда сегодня телеграмма «Не приходи» (куру-не); значит, и не нужно идти – было бы совершенно бесплодно. Хочет теперь направиться в Ниегата, где, кстати, уже есть несколько христиан, пришедших из других мест. – Здесь возня с его семейством; два дня ищут по всему городу подходящую квартиру и не нашли еще. Вообще следовало бы ему быть до Собора в Хамамацу, где уже теперь и совсем нет никакого катихизатора. И быть вперед осторожным с советами и внушениями о. Павла Савабе! Рад-радешенек бываешь, когда он хоть немножко всколыхнется и начинает усердствовать Церкви, и стараешься угодить ему исполнением всех его желаний; но нужно не забывать, что он всегда вдается в крайность; ведь тридцатилетнего своего знакомого и задушевного приятеля по христианству Павла Окамура – одного из первых христиан по времени в Японии, и именно благодаря Савабе сделавшегося христианином, – он смешал с грязью и побудил вывести из Хамамацу; и теперь ему и горюшка мало! Человек с большой семьей перебрасывается, точно мячик, с места на место. Правда, он плох как служащий Церкви; но следует все принимать в соображение, а на это и мы с о. Павлом плохи. Вперед быть осторожнее и, слушая соловьиные песни о. Павла, делать то, что разумно, а не то, что представляется пессимистическому, или уж не в меру оптимистическому взору сего первого японского христианина и первого священника, годного для Неба (я в этом уверен), но не годного для разумного управления земною Церковью, которой он может быть полезен только под условием разумного пользования им самим.

11/23 февраля 1897. Вторник.

Начал вставать с сегодня в три часа, чтобы составить отчеты для отсылки в Россию. Больше всего заботит рапорт. О чем писать, не знаешь – все, кажется, писано.

О. Мии из Кёото пишет: просит сто ен для задатка за покупаемое место. Завтра нужно послать.

Были русские посетители; между ними капитан парусного корабля «Беринг» (занимающегося котиковым промыслом) Иван Николаевич Рингваль, родом финляндец, с женой Августой Эдуардовной (православной), урожденкой города Петропавловска, в Камчатке, где у нее и ныне родители; и у родителей было двадцать детей, из коих восемнадцать живы, – двенадцать сынов, шесть дочерей; сыновья служат по разным отраслям; между прочим, есть один священник, один причетник. Стало быть, климат Камчатки хорош! «Ужели никого в семействе у вас нет больного, или слабого грудью, желудком и тому подобное?» – спросил я Августу Эдуардовну. Она только засмеялась невероятности моего предположения.

12/24 февраля 1897. Среда.

Только что приготовили к отсылке чек на сто ен, вчера потребованных на задаток о. Семеном, как получил от него телеграмму: «6.700 сугу окуре». Значит, покупка земли окончательно решена и скоро будет совершена. Тотчас же послал Давида Фудзисава в Мицуи банк взять чек на имя о. Симеона Мии в Кёото на 6.600 ен, приложил к нему прежний на сто ен и послал о. Семену, известив в то же время телеграммой, что сумма послана. В письме ему сказал, чтобы документ, по совершении купчей, послал сюда на хранение. Дай, Господи, чтобы дело совершилось благополучно во славу имени Его!

Приходила Матрона Кимура, жена помощника редактора «Сейкёо-Симпо» Исаака Кимура, жаловаться на Савву Хорие, редактора, что он житья ей не дает в доме редакции. Дом тесный; одна комната внизу и комната на втором этаже, где она только и есть; отделены, как официальные для редакции, и они всегда свободны и чисты, когда в них нужда для членов редакции, но в прочее время там бывают и гости Исака и Матроны, и их дети, ибо частное помещение у них уж слишком тесное. А Хорие требует, чтобы в эти комнаты днем никто не входил ни из семейства, ни из знакомых Кимура. Требование слишком придирчивое и несправедливое. Так и у всех почти служащих Церкви – квартиры общие – для них и для церковного употребления; у всякого катихизатора и дети его, и знакомые бывают и в той комнате, которая назначена для катихизаций, и по которой собственно и жилище катихизатора называется церковным домом. – Матрона сильно расплакалась, приходила потом и еще, и тоже плакала. Видно, что гневливый и гордый этот Хорие очень уж разобидел ее. «Даже не позволяет, – говорила, – ходить к ней ее товарке по школе Надежде Такахаси, равно как не доволен посещениями к Исаку его школьных товарищей – кандидата Петра Исигаме и других». Я советовал терпение.

Был один протестантский епископальный катихизатор (тот, что как-то приходил с врачом Моисеем Исогава). Делал вопросы, получил ответы; из-за вопросов очень явно выглядывали накопившиеся там сомнения и недоумения касательно содержимого исповедания. В руках Новый Завет совсем истрепанный, а в нем много мест совсем новых и нетронутых.

Была Мария Мацумото, мать Веры, вдовы звонаря Андрея Сугава; берет ее к себе в Оосака, больна-де здесь «какке». Ладно. Значит открывается помещение для вновь образованного помощника звонаря, повара Моисея. Вере на воспитание детей я буду высылать, как обещался, частно от себя по две ены на каждого из троих; когда кто из них поступит в миссийскую школу, две ены будет удержано на воспитание в школе. Вообще же помощь будет идти до пятнадцати-шестнадцати лет детей, то есть до окончания их воспитания. Так я говорил прежде, так ныне подтвердил Марии.

Павел приходил. Семейство его помещено у катихизатора Симеона Томии. Ему куда идти? В Ниегата не хочет – близко-де к родине, а оттуда двукратно телеграммой просили его не приходить. Ну что ж, пусть изберет другое место, только такое, где нет еще Церкви, например, в Мацумото, Коофу, Фукуи и подобный большой город.

13/25 февраля 1897. Четверг.

О. Иов Мидзуяма отвечает на письмо и вопрос отсюда об Ивае, катихизаторе в Исиномаки. Вся вина его в следующем: христианин Оота открывал свою «собая»; между позванными гостями был и Иоанн Иваи; подвыпил не в меру и пел песни. Для катихизатора это, конечно, не хорошо; но все же далеко от того, чтобы идти в непотребный дом, пить там и заводить драку с язычниками, что взводили на него. Виною интриги – против него старик-катихизатор соседней Церкви в Минато Спиридон Оосима, а орудием – христианин Кадзима; подбивал Кадзима всех старшин подать донос на Ивая, но никто не согласился. В Церковь там христиане ходят по-прежнему; новые слушатели у Ивая есть; словом, все в обычном порядке, по свидетельству о. Иова, который, по болезни, еще находится в своем доме, в Ициносеки, но ручается за верность того, что пишет, и прилагает письмо к нему старшины из Исиномаки Семена Мано об Ивае и напраслине на него. Ну и слава Богу! А все-таки нужно написать внушение Иваю.

О. Сергий Судзуки из Оосака пишет, благодарит за прибавление к содержанию пяти ен (ныне получает всего двадцать пять, при квартире и дорожных по Церквам) и извиняется за небрежность извещений; оказывается, что они там, в Оосака, вовсе не так бездействовали, как я думал; были и крещения: после Собора девять человек окрещено.

Из северных Церквей много известий о бывшем на прошлой неделе большом землетрясении и на большое пространство: в Сендае и Санума храмы наши потерпели значительное повреждение.

А сколько писем и почтовых листков (хагаки) из разных Церквей с сожалением по поводу недавней опасности для семинарских зданий от пожара! Обычай вежливости, которому научил японцев Конфуций, но которому следует сохраниться и в Христианской Церкви.

14/26 февраля 1897. Пятница.

Павел Окамура решился отправиться на проповедь в Ономаци, в Циукоку. Семейство возьмет с собою, чтобы оставить в Оосака у родных жены; а сам один отправится в Ономаци. Я согласился, потому что предоставил ему выбор места, лишь бы потом трудился, и были видны следы его трудов; сказал я и ныне твердо ему, что если до времени Собора не будет признаков его деятельности, то он поступит в заштат, и будет ему скудная помощь от Церкви. Если он введет в Церковь примерно человек десять (ныне желающие слушать учение есть везде, и везде можно приобрести христиан при усердии) до Собора, то потом и семейство может взять к себе, и будет все по-прежнему, – восстановится его доброе имя как катихизатора.

Была Марианна, жена о. Иоанна Оно. Посылал он ее зачем-то к себе на родину, в Сендай; ныне возвращается; говорила, что о. Иоанн ровно ничего не делает, но и геморрой его не хуже. Удивительно, как может человек при способностях выносить труд полнейшего бедствия!

Был и очень раздосадованный один педагог (из школы близ Суругадая, с семьсот учеников). Одет хорошо, вид серьезный; долго ждал, пока у меня были другие посетители.

– Дело секретное, – начинает и излагает в длиннейшей речи, что в Токио ныне семьдесят тысяч учащихся, половина из которых в правительственных школах, половина в частных; но правительственные пользуются казенными средствами; отчего же частным нет денежной помощи от Правительства? Мы-де делаем то же дело, что и правительственные школы, и так далее. Видя, что конца речи не будет, я спросил:

– Так чего же вы от меня хотите?

– Участия в протесте, так как и у вас частная школа.

От этого я отказался, так как «не имею никакой причины по поводу моих школ быть недовольным Правительством»; притом же я иностранец, – «не имею права вносить свой голос о каких бы то ни было сего рода предметах». – Постарался я было свести речь на преподавание религии в школе и предложил себя в законоучители в его школе. Последовал запутанный разговор, в котором он старался уверить меня, что одно из его намерений – ввести религиозное преподавание во все частные школы, которых ныне триста пятьдесят в Токио только.

– Но вы сами какой религии? – осведомился я.

– Я-то никакой, но детям нужно…

– Так начните с себя; я вам дам учителя; в месяц-другой вы вполне узнаете все главное, во что должно веровать; вера внедрится, вероятно, в ваше сердце, тогда Вы искренно будете настаивать на религиозном преподавании. – Но куда! Больше часа был бесплодный разговор, утомивший меня тем, что со второго часа – беспрерывные посетители, и так вплоть до шести, когда пришел Накаи, и я, утомленный, должен был сесть за настоящее дело.

15/27 февраля 1897. Суббота.

В третьем часу сегодня получил телеграмму из Кёото от о. Симеона Мии, извещающую, что покупка земли для Церкви благополучно совершена. Слава Тебе, Господи! Видимо Господь помогает! Это воля Его, чтобы была построена Церковь в Кёото и на приличном месте!

Савва Хорие длинную и гневную речь вел об Исаке Кимура, что он лентяй, встает утром не раньше восьми, иногда в десять (вероятно, оттого, что плох здоровьем, а иногда и совсем болен), редакцию «Сейкёо-Симпо» держит в неопрятном виде, принимает своих гостей в официальной комнате (которая, впрочем, почти всегда пуста) и прочее. Так как сам же Хорие просил когда-то поместить Исака с семьей в редакции, то пусть теперь, если находит его неудобным для службы в редакции, посоветуется с прочими членами Айайся и, если все согласны будут с ним, выведет Исака на квартиру, а в редакции поместит другого члена.

16/28 февраля 1897. Воскресенье.

Заговенье пред Масленицей.

До Литургии крещен один; совершал крещение о. Андрей Метоки, вновь поставленный иерей; руководил его о. Семен Юкава. Принявший крещение – родом из Оота, в провинции Мито, и на днях отправляется домой. Заинтересовался христианским учением, слушая объяснения икон при посещении Собора; ему указан был ближайший по месту жительства его катихизатор Антоний Такай, который и научил его вере. Значит посещение Собора язычниками приносит пользу.

За Литургией христиан и язычников было очень много. Из русских – один профессор Кёбер.

17 февраля/1 марта 1897. Понедельник.

Из Одавара, Карасуяма, Батоо, Санбонги извещают, что городские власти спрашивают, сколько христиан, есть ли школы и так далее. Наши катихизаторы везде сообщают самые верные сведения о своих Церквах. Правительство, значит, хочет в точности узнать, сколько у него в стране христиан; для чего это, потом увидим.

Павел Окамура с семейством приходил проститься: завтра утром едут – семейство до Оосака, он до Ономаци.

Илья Сато, бывший катихизатор из Такасимидзу, брат кандидата Пантелеимона Сато, приходил проститься опять на службу.

– Простите! – говорит.

– Да в чем? Вы ни в чем не виноваты предо мной, – говорю ему.

– Примите на службу.

– Но у вас характер, не соответствующий катихизаторской службе.

– Исправлюсь, – говорит.

– Можно ли переменить врожденные свойства, будучи за сорок лет? – Мягкое выражение вместо: можно ли не имеющему способностей сделаться способным. И так далее. Видя, что резон не помогает, я просто ушел от него, а после угостил его чаем в канцелярии; и не знаю, с чем он ушел, – обескураженный, или ободренный, потому что, поставив чай перед ним, должен был отправиться за чтение писем. Человек он благочестивый, но к катихизаторству решительно не способный по своей крайней инертности и по своим странностям. В былые времена, когда он бесплодно служил, были у нас с ним, между прочим, такие разговоры:

– Почему вы не проповедуете?

– Я проповедую, всегда неопустительно.

– Но где же плоды?

– Что же мне делать, коли нет слушателей!

– Так кому же вы проповедуете?

– Так как слушатели ко мне не приходят, то я проповедую, обратясь к жене, а если ей некогда, то к стене.

– Но почему же вы не ищете слушателей?

– Это для меня не лучше, что нет ни слушателей, ни успеха; иначе, кто знает, я мог бы возгордиться!

И такой человек опять просится в катихизаторы! Человек он не бедный; имеет в Такасимидзу дом и землю. Не знаю, что побуждает его. Быть может, желание полной бездеятельности при церковном содержании, как прежде. Во всяком случае, принят не будет, как ни велика нужда в катихизаторах.

18 февраля/2 марта 1897. Вторник.

Утром получил от о. Симеона Мии из Кёото купчую, совершенную им 27 февраля (нового стиля) на церковную землю. Слава Богу! Бог видимо помогает! Участок приобретен в центре столицы, недалеко от дворца Мидако; мал он, всего 270 цубо, но под храм достаточно будет. Стоит, с зданием на нем, 6400 ен; кроме того 262 ены на совершение купчей, на расходы подарочные посредникам и подобное. От посланных 6700 ен осталось у о. Семена только 38 ен; я к ним послал еще сегодня 12 и просил принять эти 50 ен в подарок ему за труды и хлопоты по покупке. Иоанну Фукасе, помогшему при покупке главным образом, пошлю икону и благодарственное письмо, – от вознаграждения за труд он отказался. Но на новое место о. Семену еще месяц нельзя перейти – хозяин выговорил это себе, пока найдет куда переселиться. Поэтому я написал о. Семену, чтобы он подождал разглашать о покупке церковной земли, чтобы не вышло еще препятствия, когда узнают, для какой цели земля куплена. Когда я покупал эту землю на Суругадае, двадцать пять лет тому назад, то и тогда, лишь только стало разглашаться, кем куплена земля, на моего учителя, Ватанабе, на имя которого первоначально была куплена, сделано было такое давление от ненавистников христианства, что я поспешил перевести ее на имя христианина, катихизатора, пока окончательно место было закреплено за мной как настоятелем Посольской Церкви. Тем более могут сделать это в Кёото, седалище буддизма. Годов шесть тому назад кем-то пущена была молва, что я собираюсь строить храм в Кёото такой же, как в Токио; и в Губернском собрании Кёото было рассуждаемо, какие принять меры, чтобы воспрепятствовать сему, – так писали тогда газеты. Воображаю, что может случиться, коли ненавистники христианства узнают, что и взаправду храм в Кёото может быть построен; оттого и писал сегодня о. Семену.

Брат Ильи Сато, вчера приходившего, кандидат Пантелеимон приходил просить принять Илью на службу; не в первый раз он просит о сем. От них не отвяжешься! Сказал поэтому, что если Илья хочет опять на катихизаторскую службу, то пусть вновь пройдет через Катихизаторскую школу, чтобы повторить забытое учение и в то же время дать удостовериться, что он исправился от своих странностей.

О. Николай Сакураи на десятифутовом письме (нарочно смерил, – немного более десяти футов) отвечает на мое письмо ему, что прибавки жалованья (к двадцати пяти енам) ему не будет, стараясь доказать, что прибавка должна быть. Все-таки не будет! Да, кроме того, вперед читать его убийственных писем о сем не буду. А бросит службу на Хоккайдо, для которого и избран, как угрожает, то дано будет ему катихизаторское жалованье – двенадцать ен, и пусть избирает себе место службы, запротивится далее, и совсем лишен будет жалованья и службы. Двадцать пять ен мало, при квартирных и дорожных! Тогда и двести пятьдесят ен может быть мало!

Григорий Камия из Циба пишет хорошее письмо: десять слушателей у него; один католик очень желает присоединиться к православию. В Великом посту ждет о. Фаддея к себе, чтобы совершить крещение приготовленных.

Приходил проститься Стефан Кондо, катихизатор и вместе «хариися»: завтра увозит больного Илью Танака домой с расстановками по несколько дней в Хацивоодзи и Нагано; говорит Стефан, что ему гораздо лучше, – говорит Илья почти совсем разумно; вероятно, скоро совсем придет в разум. Отец его уехал, – должен был поспешить домой по делам, как член Губернского совета (Кенквайгиин).

19 февраля/3 марта 1897. Среда.

Илья Сато принят в школу, и на второй курс, но взята с него расписка (в том числе и я, ибо с Пасхи буду ходить к ним на «ринкоо»), что он к проповеди не способен, что не будет настаивать на принятие в число катихизаторов, а вернется домой к себе частным христианином.

О. Борис прислал просьбу Иоанна Котера о прибавке ему содержания с ходатайством за него. Послал ему пять ен и прибавил по одной ене в месяц, ибо уже и без того, кроме десяти ен своего содержания, получает две ены на семейство, притом же мало деятелен он; за последние два года у него только двое крещено.

Сегодня после обеда закончились уроки: остальные три дня Масленой гулять, первую неделю Великого поста говеть; в сию самую минуту (половина десятого часа вечера) в нижней классной зале гремели кому-то рукоплескания за речь: ребята целый вечер наслаждаются своими «энзецу», и вместе чаем и печеньем, на которые у меня выморочили четыре ены, приходя двукратно просить.

Мы с Накаем сию минуту только что закончили, на десять дней, наш труд по переводу. Не так-то скоро идет исправление перевода, как чаялось с Нового года, не опустив ни одного положенного часа (с половины восьмого до двенадцати утром и с шести до девяти вечером), мы исправили только Евангелие от Матфея и одиннадцать глав Марка. Зато исправленное куда как лучше прежнего! А придется и еще раз исправлять.

20 февраля/4 марта 1897. Четверг.

До обеда писал рапорт, запершись вплоть до двенадцати, иначе не дали бы покоя, и отчеты в Святейший Синод и Миссионерское Общество все тянулись бы; спасибо, хоть один день сегодня выдался свободный для сего. Рапорт (впрочем, начну с сего года писать «Донесение»; приснопамятному о. Николаю, сотруднику Алтайской Миссии в Москве, очень не нравилось это слово; брошу и я его), или Донесение в Святейший Синод готово; прошу миссионера, будущего заместителя моего здесь. Дай, Господи, чтобы просьбу исполнили!

21 февраля/5 марта 1897. Пятница.

Утром написал, вчерне, письмо к обер-прокурору Константину Петровичу Победоносцеву с просьбой найти и прислать миссионера. Писал и об о. Сергии Страгородском, просил прислать и его сюда. При письме будет приложено извлечение из «Донесения» Святейшему Синоду о том же.

После обеда был о. Павел Савабе, вчера вернувшийся из Маебаси; говорит, что благочестие христиан ослабело, но отпадших от веры нет, только в Церковь меньше ходят. Был он и в Такасаки, и службу Фомы Маки хвалит, но говорит, что в Священники христиане его не изберут; а из Маебаси и Такасаки собираются непременно добыть себе священника.

– Имеют ли кого в виду для избрания? – спросил я.

– Никого, – отвечал о. Савабе.

– Не имеете ли вы кого в виду дать им? – спросил он.

– Никого, – отвечал я.

– Нельзя ли дать им в священники диакона Якова Мацуда? – спросил он.

– Этого-то злослова? Который в Оосака так злословил семейную жизнь о. Оно несмотря не то, что ему же обязан был диаконством? Да ему христиане и исповедаться не могут, – пожалуй, все пустит в оборот. – Я запретил о. Павлу и имя Мацуда вызывать для избрания.

22 февраля/6 марта 1897. Суббота.

Иоанн Кавамото утром принес мне прочитать полученное им от Сергея Александровича Рачинского письмо к нему; из него, между прочим, явствует, что Кавамото жаловался на меня Сергею Александровичу, который, разумеется, советует ему слушаться меня; и признается Кавамото, что в прошлом году, по приезде его в Японию, он не слушался меня и во всем старался перечить, потому что они тогда составили партию против меня, по внушению Даниила Кониси и под его главенством; Сайкайси был также настроен против меня; Сато и Исигаме будто бы тоже. Теперь же все вышли из-под влияния Кониси. А я и не подозревал сей бури в стакане! И Кониси это все злится из-за того, что я сменил его с инспекторства после того, как он до того рассорился с учениками Катихизаторской школы, что к нему на лекции перестали ходить, и он приходил жаловаться, что ни одного в классе, и я должен был убеждать учеников идти в класс; а в Семинарии из-за несправедливости его и злостного преследования тех, кого невзлюбил, произошло то, что, по исключении его, был почти насмерть зарезан обиженной матерью, зарезавшею в то же время и себя – уже насмерть.

После обеда были два христианина из Хакодате: Игнатий Симода и Никита Нагасе, просить меня содействовать, чтобы даны были им на Сахалине в десяти местах рыбные ловли мимо объявленных там местным начальством постановлений. Вчера о. Павел Савабе уже просил за них. Я сказал, что в такое дело мешаться не могу. Сегодня покорно и подробно выслушал и их. Досадней всего, что начинают и кончают тем, что все это делается в интересах Церкви, тогда как из их же речей тут же и видно, что хлопочут для своих собственных выгод; из ста частей добытой прибыли три – на Церковь; почему же не наоборот, если цель – польза Церкви? Впрочем, вошел я и в их положение: если язычникам там (сорок первая компания рыболовов японцев, и 1800 людей в них) – золотое дно в рыбной ловле, доставляющей миллионы, то отчего нашим христианам не воспользоваться? Только, что я могу сделать для них? У кого просить дать им в десяти местах ловли, когда я даже и по имени не знаю ни чиновников, ни священников в заливе Анива? Потому дал я им свидетельства, что они – православные христиане города Хакодате, купцы по званию. Но советовал и эти свидетельства не употреблять как средства для добытия ловель, иначе, пожалуй, может случиться наоборот.

23 февраля/7 марта 1897. Воскресенье.

Заговенье пред Великим Постом.

После Обедни зашла с детьми проститься вдова звонаря Андрея Сукова: едет жить с родителями своими в Оосака; обещался, где бы ни была, высылать неизменно по две ены на каждого из трех ее малышей за долгую службу Андрея и мне в качестве слуги, и Церкви в качестве надсмотрщика за построечными работами, а потом звонаря; расход, впрочем, мой частный, – на церковный счет его поставить нельзя.

Был потом в Посольстве, по приглашению Анны Эрастовны Шпейер, «проводить масленицу». За столом блины общие, потом разделение: мне постное, всем мясное. Что за нелепость? И это, впрочем, везде и всегда, так что и странностью никому не кажется. Ужели у нас общество совсем уничтожило посты? Впрочем, не совсем; сегодня же кто-то спрашивает Анну Эрастовну: «Вы будете первую неделю есть постное?». – «Да, – отвечает она и, обращаясь ко мне, поясняет, – Алексей Николаевич (муж) любит постное». Утешила! Поэтому только и постное, а о настоящем посте, значит, и мысли нет! Ужели общество никогда не вернется к соблюдению церковных уставов? Но тогда плохо не Церкви, а обществу, которое все больше и больше будет уклоняться от Церкви (потому что на одном месте ничто живое не стоит), – куда? В ад!

В пять с половиною часов была вечерня, потом Малое Повечерие, за которым, по обычаю, следовало общее прощание, пред чем я сказал несколько слов, закончив их поклоном в землю пред всеми с просьбою простить мои грехи.

24 февраля/8 марта 1897. Понедельник

первой недели Великого поста.

Последние три-четыре дня было такое спокойное, хорошее настроение духа. Думал я, какая же пакость случится? Потому что жизнь уж так устроена, что ни одно удовольствие не дается даром. Пакость следующая: приходит сегодня какой-то Танабе, отзывающийся родственником Данилы Кониси. Принимаю. Благодарит за воспитание Данилы и продолжает:

– Но не может же он долго оставаться на службе Церкви; вера верой, но ему нужно шире поприще, чем служение здесь.

– Но в таком случае пусть вернет Церкви, что потрачено на его воспитание, – Церкви и мне лично, ибо я сам содержал его в Академии, после того как Нозаки нарушил свое обещание содержать его; мне совестно было просить его на казенное в Академии, совестно за японцев.

– Четыреста ен будет заплачено вам.

– Не четыреста, а все, что издержано – целые тысячи. Он ничем не связан, кроме нравственного обязательства; конечно, может уйти, если «току-ги-но сокубаку» ничего для него не значат. В противном случае должен уплатить, что на него издержано.

Сказав это, я раскланялся с торгашом; он хотел что-то возражать, но я сказал, что некогда мне с ним говорить о предмете, который в двух словах исчерпан.

Боялся я рассердиться из-за этой мерзости людской. Да и взаправду некогда было: о. Савабе ждал поговорить по поводу завтрашнего своего отправления в Церкви Оказаки и Тоехаси. Сам себе навязал это путешествие. Хорошо его приняли давеча там, так расчувствовался: выпросил у меня похвальные письма Церкви в Оказаки и Симеону Танака в Тоехаси и подарки от меня – в Оказаки прибор священных сосудов для Литургии и икону для Танака. Все это я с готовностью дал, – может служить лишь к пользе, но насчет священника для Оказаки и Тоехаси только сказал ясно и определенно: не обещать; он, пожалуй, насулит с три короба, а после разделывайся, как знаешь, – будет возня потрудней, чем с Павлом Окамура. Священники во многих других местах нужнее, чем в Оказаки и Тоехаси, отстоящих по железной дороге на несколько часов от своего нынешнего священника, живущего в Сидзуока. Пусть бы положили от себя полное содержание священнику, тогда требовать право имели бы, но о. Павел к этому не расположен убеждать их, – не сладко будет. Ну, тогда и набиваться священником (на содержание миссии) нечего взманивать их, чтобы потом не почувствовали горечь разочарования, когда Собор откажет. – Эх, если б о. Павел не расстроился с приезда о. Анатолия в Японию, а был все время со мною, многое бы он мог совершить! А теперь – что? Спустя лето – по малину! Остались вспышки, которые сами по себе хороши, но которых и опасаться нужно, чтобы в сторону не рванули и изъяну не причинили вместо пользы. Впрочем, милый мой о. Анатолий не виноват; слаб он был, – в чем не его вина; о. Павел любил ездить на нем; и оба они тем друг друга портили, – один ездит, другой подчиняется, один честолюбив, другой слаб, – и оба прильнули друг к другу, разряжаясь на воздух, точно плюс-минус электричество.

25 февраля/9 марта 1897. Вторник

первой недели Великого поста.

После Часов пришел Иоанн Кавамото с известием, что чрез Пантелеймона Сато Даниил Кониси прислал «странное письмо: отказывается от службы» и что по этому поводу у него в комнате собрались все кандидаты для совета. Я пошел и рассказал им вчерашний визит родственника Кониси и сказал, чтобы они также передали Данилке то, что я вчера сказал его родному: пусть уплатит то, что на воспитание его потрачено, и идет себе с миром; а не уплатит, то, конечно, мы судом с него требовать не станем; уйти он может, но с именем «обманщика» на всю жизнь.

Потом еще я получил письмо от вчерашнего Танабе; пишет, что Данилка уходит потому, что его «икен» (советов) не слушают, что его жалованье «усуй» и прочее. Экий мерзавец! Хоть бы уходил, не запутываясь больше и больше в свою ложь! Каких советов? Не тех ли, что давал во время Собора, над которыми даже самые юные катихизаторы издевались?.. И жалованья мало! Позавидовал участи Иуды Искариота; тот тоже из-за денег Христа продал. Только еще более жаден, чем Иуда; тот удовольствовался тридцатью сребренниками, а этот с самого начала службы каждый месяц получает тридцать ен и недоволен!

Целый день меня мучил этот мерзкий поступок. Впрочем, это всегда так бывает, когда японец сильно надует; зато печаль и душевная смута больше дня и не продолжается; не тратить же из-за этих мерзавцев времени и не портить дела!

26 февраля/10 марта 1897. Среда

первой недели Великого Поста.

Церковные службы и приготовление отчетов идут своим чередом.

Был Лука Гундзи из Сакура, близ Ооцу, старший брат семинариста Николая, отличный каллиграф и рисовальщик в японском стиле. Предложил ему написать Евангелие на белой книге, пожертвованной для сего госпожой Бенкендорф в Москве в 1880 году; показал книгу, отлично переплетенную для напрестольного Евангелия; рассказал, что нужно рукопись изукрасить, как обыкновенно украшаются драгоценные рукописи; писать можно, конечно, тогда, когда мы с Накаем Евангелие окончательно исправим и напечатаем, после чего уже не будет перемен. Труд этот может быть совершен не иначе, как из любви к Богу, с полнейшим усердием и не за плату, а как жертва Богу. Лука Гундзи изъявил желание взять на себя этот труд. Я советовал ему заготовить мало-помалу разные орнаментальные рисунки.

Сегодня дух уже почти не возмущался низким поступком Данилы Кониси, и я почти не думал о нем, а за великим Каноном даже был в состоянии сотворить молитву за него, как за врага, ибо он, изменяя своему обещанию служить Церкви, делается вместе и врагом, и поносителем Церкви, как уже известно из многих подобного рода опытов. У человека вечно торчит, точно заноза, в душе сознание своей мерзости, и он мстит за эту боль предмету, по поводу которого болит; старается всячески «уклонить сердце свое в словеса лукавствия», врет беспардонно, – «мол, не моя вина» и так далее и тому подобное, и чем больше врет, тем больше в душе ощущает неловкость, потому сердится и враждует больше и больше, – известная психология, и в глаза наметалась практика! Данилка и до сих пор является себе подлецом, окончательно плюхнул в эту грязь и на эту пакость; теперь уши станут вянуть от его лжи на Церковь, на меня, на Россию; впрочем, я уже не стану ни читать, ни слушать. По всем грязным лужам в сем мире не перебродишь!

Великий канон у нас читают и поют превосходно. Во время его приезжает молиться с нами профессор Рафаил Густавович Кёбер, но так как по-японски не понимает, то я ему даю книгу, где канон изложен по-гречески, славянски и русски. Но из города христиан наших – почти никого, даже катихизаторов и учителей Семинарии, кажется, ни одного не бывает. Эх, горе-христиане! И скоро ли же будут лучше? Или уж и ждать нечего?..

27 февраля/11 марта 1897. Четверток

первой недели Великого Поста.

Был христианин с острова Эзо, из Исоя, Даниил Томедзи, хороший христианин; учился вере у Иродиона Яманобе, бывшего катихизатора, живущего тоже в Исоя. Там только и есть эти два христианских дома; но вновь слушают учение. Хвалит также Даниил состояние проповедей в Иванай и Суку, между которыми и лежит Исоя, в шести ри от Иванай, – везде есть слушатели учения, и катихизаторы Лука Хироока и Петр Юмура усердно служат. Даниил хочет лес поставлять оттуда и приехал завязать дело с лесоторговцами.

От о. Матфея Кагета известие, что катихизатор Софроний Оота, бывший в Эдзири, бежал оттуда неизвестно куда; сделал это, набравши в долг денег у разных там да не заплативши за квартиру с самого поселения своего на месте. Вот ведь какой народ ползет ныне в Катихизаторскую школу, – совсем мазурики даже! Софроний – выпуска прошедшего года; служил прежде переплетчиком в редакции «Сейкёо-Симпо», и это Савва Хорие, начальник Общества переводчиков, за своей рекомендацией определил его в школу. Был смирен все время, только глупостию отличался; но кто ж его знал, что и мошенник в то же время! Совершенно под стать поступок его к поступку другого мазурика – Данила Кониси.

28 февраля/12 марта 1897. Пятница

первой недели Великого Поста.

О. Игнатий Мукояма пишет: Лука Кисида, молодой врач в Сеноо, болен; тамошние ревнители буддизма вместе с бонзами пристали к нему, требуя возвращения в буддизм; собрали сумму денег для помощи ему; и лаской, и угрозами сумели смутить бедного Луку, тем более, что он крещен был в детстве, потом учился в школах, чтобы сделаться врачом, и вероучение недостаточно знает. Дал согласие Лука бросить христианство; враги Христовой веры торжествовали; оповестили это всему селению; семейству же Луки строго заказали не иметь больше никакого отношения к катихизатору. Но мать и сестры Луки сильно скорбели от всего этого переполоха и не перестали сноситься в ночных свиданиях с катихизатором Василием Хирои, который ободрял их быть твердыми в вере. По их молитвам все наветы врагов обратились в ничто: Лука, дав обещание отречься от Христа, стал невыносимо этим мучиться, – просил молиться за него, спрашивал, отпустит ли его Господь ему этот грех, и ободренный на отпущение послал к о. Игнатию просить приехать, чтобы исповедать его. О. Игнатий, прибывши, отпустил ему грех его слабости и приобщил его Святых Тайн.

Потом в другой раз был у него, и вторично приобщил его Святых Таин. Соблюди, Господи, овца Своего стада! Отец Луки, тоже врач, недавно умерший, был благочестивый человек, – я его помню, был в его доме. Должно быть, и его молитвами Лука удержан от погибели. – Пошлю Луке икону и письмо.

1/13 марта 1897. Суббота

первой недели Великого Поста.

В половине восьмого малым колоколом позвали учащихся в Собор к молитвам пред причащением. В восемь часов с небольшим началась Литургия, которую служили три иерея. Я сказал причастникам поучение во время причастна, потом ушел домой писать отчеты (собственно говоря, чтобы не видеть причащающихся сих кандидатов, воспитанников русских академий, учителей Семинарии, которых на службах во время недели я не видел, но которые, тем не менее, явились сегодня причащаться. Что с ними делать? Учить их – я учил, усовещевать – усовещевал, – что дальше? Запретить не могу, не знаю их душевного состояния, притом же я и сам – донельзя плохой молитвенник; на словах же, и даже на бумаге они – самый завзятый православный народ – такие проповеди пишут и произносят о посте и истинном покаянии [как ныне к завтрему приготовил Сайкайси], что любо слушать!).

2/14 марта 1897. Воскресенье

первой недели Великого Поста.

До Литургии крещены пять человек и присоединен из протестантов один, житель Хориноуци, где проповедует Павел Соно; присоединенный, по свидетельству священника и катихизатора, разумно познал недостаточность своего прежнего вероучения, и ныне весьма усердный православный христианин, всем внушающий истинность своей веры, а он, как массажист (зрячий), видит многих. И Павел Соно оказывается ревностным проповедником, а я на него так мало надеялся, – в школе был таким ленивым и малообещающим. Дай Бог ему!

Был Григорий Такая, сын о. Якова Такая, ныне служащий полицейским в предместье Токио; говорил много о состоянии Церкви в Кагосима; вяло идет дело проповеди; у инославных еще хуже, чем у нас. В Миязаки, по его словам, Церковь оживленнее; катихизатор здесь, Косуги, и особенно его жена Агафья, гораздо деятельней; Агафья одушевляет и мужа Павла, и христиан, особенно их детей, которых очень любит учить молитвам, заповедям, пению в Церкви, чему я сам был свидетелем, когда посещал Церкви.

С шести часов вечера начались обычные занятия у учеников, и у нас с Накаем.

Ныне, в десятом часу, после молитвы, ребятишки наверху подняли какую-то возню, и их веселые голоса и смех доносятся сюда, что для меня составляет лучшую музыку.

3/15 марта 1897. Понедельник.

О. Петр Кавано описывает свою поездку по Церквам: Илья Яманоуци, в Карацу, совсем плох; христиане жаловались на него о. Петру: не посоветовавшись ни с кем из них, он нанял для себя и для молитвенных собраний дом на самой окраине города, и притом такой, где только что произошло убийство; очевидно, что к нему – никто слушать учение из язычников, никто молиться из христиан, – из-за нечистоты дома, а Илье и горя мало! Глуп, значит, он! А был в Катихизаторской школе первым; я большего ждал от него! Конечно, о. Петр велел ему выйти из того дома.

В Фукуока Стефан Мацуока представил о. Петру двоих католиков, просящихся в Православную Церковь; о. Петр, по испытании, нашел их достойными принятия.

В Кокура – совсем плохо: Стефан Камой, лучший из кончивших Семинарию, оказывается бесплодным; так-то плохи семинаристы доселе! Катихизаторская школа только и плодоносит, как ни слабым людом она наполняется, особенно в последнее время. –

В Накацу, по исследованию о. Петра, оказалось несправедливым, что старший брат Такесима уступил свою жену младшему, а сам взял сестру ее; но правда, что эти два брата женились на двух родных сестрах, и о. Петр велел младшему развестись или быть исключенным из Церкви. Что братья сделают, неизвестно.

4/16 марта 1897. Вторник.

О. Павел Савабе возвратился из Тоёхаси и Оказаки. Первая Церковь совсем готова просить себе во священники нынешнего катихизатора своего Павла Цуда, вторая – не может дать постоянных средств для содержания священника, потому не решилась соединиться с Тоёхаси для приобретения совместного священника; притом же «нужно-де посоветоваться наперед с о. Матфеем Кагета, своим нынешним пастырем». Я и не предполагал, что о. Павел сделает такую бестактность, – станет в приходе о. Матфея советоваться о священнике, не имея тут же, около себя, о. Матфея, чтобы совет был у него общий с ним и чтобы все видели это, – Урок ему и мне от простых христиан; ему – не быть опрометчивым, мне – не полагаться на благоразумие о. Павла, а во всем снабжать его подробными наставлениями.

Что же до священства Цуда, то, хотя я и дал себе зарок по поводу несчастной истории с Ниицума – ставить неженатых пастырей в народ, но Павел Цуда – под шестьдесят лет, испытанного доброповедения, сидевший когда-то в Хакодате в темнице за веру, вдовый – может быть исключением. Разумеется, я не иначе соглашусь поставить его священником, как по принятии им монашества, чтобы Церковь освятила своею молитвою его решимость посвятить себя на служение ей.

5/17 марта 1897. Среда.

Утром, во время перевода, пришел Иоанн Фукасе, купец из Цуяма, очень помогший о. Семену совершить покупку церковной земли в Кёото. Повидался и поговорил с ним, а после обеда выбрал икону благословить его в благодарность за труд и за издержки для Церкви, ибо в последний раз он даже нарочно из Цуяма в Кёото приехал, чтобы окончательно помочь о. Семену; и дорожных не хотел принять от него. Иконой он будет завтра благословлен – Смоленской Божией Матерью, в серебреной ризе и киоте, совершенно новая, стоившая в России шестьдесят рублей.

Был Моисей Исогава, врач из Кавагое, недавно приходивший с протестантским катихизатором, служившим три года в Кавагое, по имени Ямамото. Катихизатором он служил восемь лет; теперь, согласно положению у протестантов, епископалов, прибыл в Токио, чтобы снова учиться в школе для завершения богословского образования. Трое детей имеет, из коих двое тоже уже в школе у протестантов. В прошлый раз имели мы с ним разговор о вере, и я адресовал его для дальнейшего изучения и сравнения разностей православного и протестантского исповеданий к одному из наших молодых катихизаторов в Токио, Василию Ообатаке, у которого он и бывает; как говорил мне Ообатаке, ходя к нему из Протестантской школы, где живет. Ныне Моисей пришел просить о принятии его в нашу Катихизаторскую школу, ибо-де окончательно убедился в недостаточности протестантизма для спасения и желает служить распространителем в Японии истинного христианства. Но как его принять в школу, когда скоро учебный год кончается? Я сказал, чтобы он до сентября, когда начнется новый курс, к которому он может присоединиться, продолжал изучение православия у одного из наших катихизаторов или священников здесь. Потом он поступит и в будущем может иметь в виду проучиться даже не два года, а один; но один безусловно необходимо ему быть в школе как для полного изучения православия, так и для показания, что он переходит от протестантов по чистому побуждению держать истину и служить ей. Так здесь водится; примеров у нас уже было немало, – и он должен следовать им. Дети его потом тоже могут быть приняты в наши школы.

6/18 марта 1897. Четверг.

Утром послано о. Симеону Мии сто пятьдесят ен на новые маты, фусума и сёодзи для купленного дома; известил он, что Катаяма, прежний владелец, 24 марта совсем очистит ему дом, хотя постройка дальше жилого дома, которую он должен убрать, на некоторое время еще останется.

Пришла благая мысль. Дай, господи, ей осуществиться! Монастырь здесь нужен. О. Сергий Страгородский писал о сем в своих письмах; я думал о том еще раньше, выписывал сюда из Афона неудачного о. Георгия. Если бы ныне, вследствие моей просьбы, которая пойдет с отчетами, был прислан сюда добрый иеромонах, который бы сделался моим преемником, положим, чрез десять-пятнадцать лет, то я удалился бы в горы, хотя бы в ту же Тоносава, и стал бы собирать желающих монашества, а такие нашлись бы, и образовался бы монастырь. Я в то же время имел бы возможность там продолжать переводы богослужения. – Пошли, Господи, достойного делателя на ниву Твою! О нем ныне моя неотвязная дума и всегдашняя молитва! Если бы скорей он послан был, и монастырь мог бы быть, а главное было бы – Церковь!

7/19 марта 1897. Пятница.

О. Андрей Метоки снабжен антиминсом, ящиком с прибором священных сосудов, дароносицей, крестильным ящиком, облачением, крестиками, иконами, свечами и прочим для путешествия по его Церквам, которое начнется завтра. О. Павел Савабе будет сопровождать его, чтобы поруководить молодого иерея в его первом путешествии. На дорогу дал ему тридцать ен; если окажется мало, пошлю еще, по их известию. Советовал о. Павлу внушать христианам, чтобы они принимали священника по заповеди Спасителя, снабжая пропитанием; если о. Андрею для себя требовать этого стеснительно, то о. Павел смело может требовать сего для о. Андрея, уча Христовой заповеди. Обозревая Церкви, они выберут место, где о. Андрею поселиться, чтобы быть в центре своего прихода. Вероятно, это будет в Нагано, где и храмик, и дом для священника есть. О. Федор Мидзуно не мог быть отпущен туда на жительство, по его слабости, ради которой нужно держать его под ближайшим надзором; для о. Андрея, к счастью, этой причины не существует.

О. Матфей Кагета спрашивает, можно ли поселить учителя церковного пения Стефана Мацуки, ныне в Тоёхаси живущего, в Хамамацу, за неимением здесь катихизатора? Разумеется, можно. Говорить проповеди, по неимению красноречия, Мацуки не может, но совершать с христианами воскресные молитвы в отсутствие о. Матфея может.

Кончили исправление перевода первой главы Евангелия Луки. В славословиях Богоматери и особенно Захарии – такие трудности, которых удачно одолеть нет никакой возможности!

8/20 марта 1897. Суббота.

Японский праздник. Классов и перевода не было; составлял отчеты, – Утром приходил молодой катихизатор из Коодзимаци, Фома Оное, – просил помощи на содержание слепой матери в Кагосима; жалованье всего восемь ен, и при нем живет здесь тетка; разумеется, мало! Как не прибавить! Но, к сожалению, много нельзя: две ены обещался давать в месяц лично от себя.

После всенощной приходил Павел Сайто, катихизатор в Батоо, за тем же: трое детей в школу ходят; пятнадцать ен содержания далеко не хватает, но как прибавить? Другим обидно будет, которые еще меньше получают, а тоже имеют детей. Впрочем, причина к прибавке найдена: сын, одиннадцати лет, будет потом определен в Семинарию; так для подготовки к сему по полторы ены будет на него ежемесячно посылаемо, на гесся ему и школьные принадлежности. Сайто здесь с позволения местного священника для погребения умершей своей родственницы. Просил он еще книг для устрояемой в Батоо публичной библиотеки; я обещал прислать наши главные религиозные сочинения, когда место для книг будет там готово. Рассказывал он, что Иоанн Ока, из Кунасе, недавно вернулся с острова Итурупа, где у него рыбные ловли; на острове есть два православных христианина, лишенные утешения Святыми Таинствами, и очень тяготящиеся сим; был Ока и на Сикотане, где христиане (курильцы) также очень скучают без священника. А как управиться одному о. Сакураю на всем Хоккайдо? Непременно нужно другого священника для Немуро, откуда бы он посещал и Сикотан, и Итуруп. Но кого? Пошли, Боже!

9/21 марта 1897. Воскресенье.

Кроме времени богослужения, все время занят был отчетами; и вечером не переводил, иначе с этими отчетами конца не будет! А погода дождливая, голова болит, – скверно!

10/22 марта 1897. Понедельник.

Тоже занятие отчетами. Утром на час помешал Устинов, отправляющийся консулом в Нагасаки и приезжавший проститься. Из его ясноречия я узнал, однако, что русские при обмене южной оконечности Сахалина на Курильские острова дали право японцам ловить рыбу на Сахалине только на десять лет (с 1875 года); значит, теперь могут и запретить японцам рыбные ловли, если то найдут нужным. Недавно был разговор о сем, и я не знал ясно, что ответить японцам.

11/23 марта 1897. Вторник.

Опять отчеты и донесение. Были из Асикага – хорошая христианка, Мария Такахаси, из Сиракава – юноша, усердный к вечерним христианским занятиям там; кроме христианского научения – толкованием Священного писания и прочим, юноши там, собравшись по вечерам в церковном доме, плетут соломенные корзины для шелковичных червей, а продажей их также немало выручают на Церковь, что все (с трудом христианок для сего – вязанием и шитьем) складывается на построение будущего храма в Сиракава.

12/24 марта 1897. Среда.

Написал донесение в Святейший Синод и Миссионерское общество с просьбою прислать мне помощника, который бы был потом преемником. Помоги, Боже!

Переменился учитель математики: Хигуци, служивший восемнадцать лет, увольняется по болезни, чтобы ехать на юг, в Кумамото, и вместо себя представил какого-то пожилого математика с длиннейшим послужным списком.

О. Павел Сато рассказал целых три истории про дрянных христиан в его приходе, в Иокохаме и здесь, особенно насчет семейной жизни, – женятся и разводятся совсем по-язычески, как будто и не принимали христианского закона.

13/25 марта 1897. Четверг.

С трех утра до девяти вечера гвоздем сидел за переписыванием; почта почти совсем готова.

Было погребение матери жены о. Павла Савабе из Церкви в Коодзи-маци; отсюда брали облачения на пять священников и так далее. О. Павел Савабе телеграммой вызван был с пути, в который недавно отправился с о. Метоки. Кавамото рассказывал, что на кладбище разом столкнулось трое похорон: наше, буддийское и синтуисское, – и наше оказалось наиболее торжественным. Bene!

14/26 марта 1897. Пятница.

Дождь, слякоть целый день; готовка почты, надписание книг; так в синод и миссионерское общество все готово к отсылке. Ныне – письмо к обер-прокурору Константину Петровичу Победоносцеву, – задушевная просьба, чтобы принял участие и нашел сюда миссионера.

О. Симеон Мии прислал известие, что перешел в дом, купленный в Кёото. Слава Богу! Помоги Бог потом приличный храм построить на сем купленном месте!

15/27 марта 1897. Суббота.

О. Фаддей Осозава вернулся с обзора своих Церквей в Симооса; было несколько крещений; почти везде Церкви в оживлении, и катихизаторы трудятся, даже у Якова Томизава, в Омигава, у этого до сих пор везде безуспешника, было крещение двоих. Илья Хонда, казавшийся таким малоспособным в Певческой школе, оказывается даже хорошим катихизатором; отправлен учить церковному пению, стал заниматься и проповедию по неимению проповедника на месте, и уже о. Фаддей троих его слушателей крестил, говорил, – «очень приготовленными нашел их». Илья всегда такой тихий; смиренный, покорный; с смирением, как видно, неразлучна благодать!

Поликарп Исии, катихизатор в Вакканай, на Эзо, хвалится блестящим положением дела у него; «когда священник посетит его, десять крещений будет», пишет. Дай Бог!

О. Андрей Метоки пишет первое свое письмо с первого путешествия по Церквам. О. Павел Савабе оставил его в Нагано, вызванный телеграммою на погребение матери жены. Но о. Андрей этим не опечален, а, по-видимому, рад, что остался один, самостоятельным. Дай Бог ему крепость и разум!

16/28 марта 1897. Воскресенье Крестопоклонное.

Несмотря на дождь, в Церкви было человек сорок матросов из Иокохамы, с «Нахимова»; были также: адмирал Михаил Алексеевич Реунов и капитан Михаил Павлович Молас. Адмирал предложил пожертвовать церковные свечи, которые я должен нынешним летом выписать из Владивостока. Говорил он, что жена его, Софья Ивановна (приехавшая вместе с ним в эти воды) будет рада сделать это пожертвование, ибо уже говорила, «что бы такое сделать для нашей Церкви?» Видно, что добрые русские люди. Спасибо им! Я напишу Софье Ивановне в Нагасаки, каких сортов свечи нужны. Послезавтра «Адмирал Нахимов» и на нем Реунов уходят, – адмирал приезжал сегодня проститься.

Иоанн Кавамото приходил рассказать о дрянном поведении Ильи Мураи и требовал исключения его; действительно: 1. переписывается с ученицами Женской школы, увлекая их в знакомство посылкою им конфект; 2. чтобы покупать конфекты и на прочее подобное тратит деньги, обманывает брата в Уцуномия, требует денег на платье, тогда как платье ему все здесь справляется; 3. крадет; по крайней мере, в сильном подозрении во всех кражах в Катихизаторской школе, куда часто ходит, и в покраже на днях двух с половиною ен у товарища в комнате; 4. нисколько не учится; 5. приходит иногда из города с запахом выпивки. Товарищи, живущие в одной комнате с ним, до того вознегодовали на все это, что требуют изъять его из среды их. Сказал я Иоанну Кавамото, чтобы завтра совет учителей рассмотрел это дело, изъявив надежду, что они оставят (до новых проступков, если только сии будут) бедного Илью в школе, если он принесет искреннее раскаяние, даст обещание вперед не шалить и испросить извинение у товарищей за то, что порочит их своим поведением. – Вот и спорь против первородного (прирожденного) греха! А что же, как не он влечет Илью по наклонной плоскости вниз? И, вероятно, увлечет. Тихон Ина с подобным же прирожденным катился и уже отведал тюрьмы. А его ли не берегли мы? И Илью едва ли убережем. Сотвори, Господи, Твой праведный Суд!

17/29 марта 1897. Понедельник.

В одиннадцать часов, облаченный в великолепную мантию и блестящую новую митру, пел я молебен в Посольской Церкви Святому Алексию, человеку Божию, по случаю именин поверенного в делах Алексея Николаевича Шпейера; жена его просила отслужить, и отслужил один-одинешенек, поя и за причетника.

А тем временем в Миссии шел суд учителей: осудили бедного Илью Мураи на исключение все единогласно; что ж, пусть! И учителя, и ученики – все желают его исключения; если бы хоть тень несправедливости была в сем, я бы не посмотрел на всех, но Илья, действительно, заплутовался, и заврался, и нисколько не думает об ученье, по свидетельству всех учителей. Оставить бы его, – к обиде всех: вред другим причинить можно, а ему пользу едва ли! Пусть!

О. Авель с крейсера «Адмирал Нахимов» принес большой потир, который занимал две недели назад для говенья команды, и сам исповедался у меня.

18/30 марта 1897. Вторник.

Илья Мураи вчера, после объявления ему приговора совета учителей об исключении, бежал и до сих пор неизвестно, где он. Уж не сделал ли он что над собой? Вот беда была бы! Напрасно учителя беспощадно поступили с ним. Кавамото, должно быть, не передал им моей надежды, что они не осудят его на исключение, если он изъявит раскаяние, – а он просил прощения. Жаль бедного Илью!

19/31 марта 1897. Среда.

Целый день писал построечный отчет; кроме того, расчетный день, – беспрестанный вход и выход, несмотря на то, что главный расчет есть в канцелярии.

О бедном Илье Мураи ни слуху, ни духу. Грустно очень, – целый день только о нем и дума. Не погиб ли?

20 марта/1 апреля 1897. Четверг.

Илья Мураи оказывается живым: по ночам бродит около Миссии, по словам ночного дворника Василия. Бедный! Кто же ему запрещает жить в Миссии открыто, пока отправится домой, в Уцуномия! Елисей Хаякава, причетник, говорил, что сегодня Илья был у него. Велел я, кому бы ни показался, направить его ко мне.

Совсем приготовил сегодня построечный отчет. Зато голова от беспрестанного сидения за писанием болит. Погода и скверное расположение духа отнимают живость и не позволяют двигаться; полумеханический труд отчетов как раз в пору.

21 марта/2 апреля 1897. Пятница.

Отправил миссийские отчеты и донесения, также письма к обер-прокурору Константину Петровичу Победоносцеву и к сотрудникам; главная мысль всей корреспонденции – просьба прислать миссионера, который бы был здесь моим преемником. Что-то Бог даст!

22 марта/3 апреля 1897. Суббота.

Японский гражданский праздник – не учились. Я занят был тоже корреспонденцией к построечному отчету. После обеда читал церковные письма, накопившиеся в последние три дня; точно по пустыне бродишь; редко-редко встретится что отрадное. Николай Явата просит прибавки содержания, а катихизатор – ленивый и бездарный, никогда у него никакого успеха. Но прислал секретарю Нумабе семейную фотографию, на которой у него с женой четверо ребятишек – точно маленькие сычи – все премило выглядывают, велел написать к о. Катакура, его священнику, одобрит ли он прибавку в две ены под предлогом посещения им Таката и окрестностей – на «дорожные», мол.

О. Павел Морита спрашивает, поместить ли Иосифа Ициномия в Соеяма? Отвечено: Соеяма всего в полутора ри от Вакимаци по отличной дороге; Симеон Отава, обративший там несколько семей, значит, заленился, что не хочет продолжать дело. И потому, если на Сикоку решительно негде поместить катихизатора с надеждой на успех проповеди, то пусть Иосифа зароет и в Соеяма, и так далее.

23 марта/4 апреля 1897. Воскресенье.

Пересматривая накопившиеся русские духовные журналы, прочитал, между прочим, в «Православном Собеседнике» статью о студенческих миссионерских движениях в Америке, Англии, Германии, Франции. Статья заканчивается воззванием к русским студентам, светским и духовным, последовать благому примеру. Но куда нашим! У всех грош в душе на куте: какие, мол, выгоды. Сколько жалованья?.. Эх, больно, обидно за наше – ладно бы не р[?], уже не непотребство ли? Не Богом ли мы брошены за наше обезьянство, неверие, огрубение материальное, лицемерие и все, за что Бог казнит рабов непотребных? Двадцать семь лет я жду миссионера сюда – единого-единственного хотя бы, – и все еще жду! И с отчаянием, как видно, лягу в гроб, загубив свою жизнь на дело, которому нет продолжения, ибо, как вороны падали, ждут эти жадные паписты (да и протестанты тоже) моей смерти. Знают они и пророчат, что не будет у меня заместителя, и вся разом в прах обратится здесь Православная Церковь, (потому что не эти Савабе же, или ничтожные академисты продолжат дело?), ибо никто не приедет продолжить – никто! До кровавых слез обидно! Итак ты, моя, бедная русская Церковь-матерь, – бедна сынами! Все готовы променять тебя на медный грош или на свое гнилое я! Плачьте со мною, стены моей кельи! Ибо никто не видит и не знает моего горя и моих горючих слез!

24 марта/5 апреля 1897. Понедельник.

Написал донесение к построечному отчету. Боязно, чтоб не обратили внимание, что остаток (по случаю большого лажа) большой, и не сократили содержание: оттого приходится наперед вычислять, что и то нужно построить и под то участок купить и подобное, – что вовсе не следовало делать, так как самое лучшее и прочное говорить делами и потом уже к сделанному пришпилить словесный язык, что это, мол, то, а вот это – то. Надежда, впрочем, на Константина Петровича Победоносцева, о котором о. Феодор пишет, что «он теперь единственный преданный Миссии по Бозе человек, и дивный человек».

Илья Мураи был; Алексей Хаякава привел его; на фабрике в Оодзи служит ныне; уже два дня работал – шерстепромывщиком, по пятнадцать сен в день. Убеждали мы с Елисеем его поехать к сводному брату, в Уцуномия, самому близкому к нему человеку и заботящемуся о нем, как видно из письма его, хотя и недовольному поведением Ильи. Боится Илья его очень, по-видимому, едва согласился; я дал три ены на дорогу в Уцуномия и обратно; Елисей под предлогом, что ему самому нужно повидаться с своим старшим братом Иовом, живущим недалеко от Уцуномия, проводит Илью и постарается помирить его с братом. Дальнейшее увидим. Нужно же помириться Илье с братом, во-первых, потому, что Елисей не соглашается быть за него поручителем на фабрике, иначе, как если он поступит туда с согласия брата, – поручительство же необходимо, чтобы быть окончательно принятым в число рабочих; во-вторых, потому, что брат, быть может, пристроит Илью к более подходящему для него делу, ибо на фабрике он долго не выдержит, – слишком тяжелый и совершенно механический труд.

Адмирал Михаил Алексеевич Реунов из Нагасаки дал телеграмму: «Благоволите выслать поскорее сведения о свечах». Чрез два часа в Нагасаки отправлено письмо на имя его супруги Софьи Ивановны с списком сортов церковных свечей, которые в этом году должны быть выписаны для Миссии и подведомых ей японских Церквей. Всего на четыреста рублей десять пудов свечей. Прописано, что если не располагали столько пожертвовать, то и за то, что пожертвуют, Японская Церковь будет искреннейше благодарна.

За всенощной, пред Благовещением, было очень мало христиан из города; были и русские: гувернантка с детьми полковника Янжула.

Днем приходил Петр Исигаме: Иван Кавамото хочет сватать Елену Ямада, учительницу в Женской школе, – хорошо ли? Я сказал, что она уже просватана за Григория Тахакаси, брата учительницы Надежды Такахаси, – так я слышал недавно от Анны Кванно, начальницы Женской школы; впрочем, пусть поговорит с Анной, быть может еще не поздно, ибо Елену еще отец ее прочил за какого-то богатого язычника, так что она не совсем свободна была располагать собою.

25 марта/6 апреля 1897. Вторник.

Праздник Благовещения.

Пасмурно, и дождь весь день. В Церкви христиан очень мало было; зато было порядочно русских – и с военного судна, и из Посольства, и путешественники.

На просьбу о. Петра Ямагаке, священника Хакодате, разрешить ему после Пасхи шестидесятидневный отпуск для поездки на Сахалин посетить тамошних японских христиан и дать свидетельство, что он священник, послал ему свидетельство за миссийскою печатью, что он иерей, разрешил отпуск, но не шестьдесят дней, а возможно меньше, написал, наставление – исполнить требы у христиан, познакомиться с русским священником там и попросить его, насколько может, присмотреть за нашими христианами там и прочее.

Вечером опять исправление перевода с Накаем.

26 марта/7 апреля 1897. Среда.

О. Андрей Метоки из Касивазаки пишет, что третьего числа вечером, лишь только начал он служить вечерню с собравшимися христианами, как послышался набат вблизи и начался страшный пожар, истребивший около полуторы тысячи домов; христианских сгорело четыре дома, в том числе и молитвенный; иконы, книги и почти все церковные вещи спасены. Послал десять ен погоревшим христианам.

Из Хиросаки аноним жалуется на катихизатора Иоанна Котера, что ничего не делает, даже учит будто бы дурному; а, между тем, сегодня же о. Борис, в своем описании путешествия по Церквам, упоминает, между прочим, что в Хиросаки трое крещено, – знак того, что Котера делает кое-что; аноним, вероятно, лжет; впрочем, письмо его послано к о. Борису; во всяком случае, в маленькой Церкви в Хиросаки неладно, – по меньшей мере, нет мира.

О. Матфей Кагета, вопреки своему обычаю строго отзываться о людях, прислал целый панегирик христианским добродетелям Якова Хиби в Уцуми и Андрея Мурата в Токонабе. Письмо отдано для напечатания в «Сейкёо-Симпо» в поучение другим.

Учеников и без того мало в Семинарии и в Катихизаторском училище, а тут еще самые лучшие из них хворают: Николай Такахаси, умнейший юноша в семинарии, и Павел Сакума, наиболее способный в Катихизаторском училище, опасно больны; первый едва ли выздоровеет.

27 марта/8 апреля 1897. Четверг.

Матфей Юкава, катихизатор в Накацу, хвалит благочестие Афанасия Абе, мужа Иоанны, дочери секретаря Сергия Нумабе; Абе служил в жандармах и тоже всегда усердствовал Церкви, как в Нагоя я сам был свидетелем; теперь вернулся к себе домой и занимается земледелием, в десяти ри от Накацу; в то же время не упускает случаев говорить соседям о Христе и приобрел слушателей…

Илья Накагава в каждом своем длинном письме не перестает говорить о гонениях от буддистов, – так, что надоело.

28 марта/9 апреля 1897. Пятница.

Эти бесконечные дожди, кажется, не дадут достроить Семинарию! Почти просвету нет. И ныне – ночь и день, ни на секунду не переставая, рубит, – беда, да и только!

Из Фукурои добрый христианин Давид Мурамацу был; главное – его усердием там возросла Церковь и построен молитвенный дом, о снабжении которого иконами он теперь хлопочет. Не скрывается, что катихизатор Яков Ивата совсем плох: ленив, нисколько не заботится о Церкви; клеит футляры для трубок, стругает чайные совки и подобное. – Прежде катихизаторы стояли выше христиан, теперь христиане – выше катихизаторов!

Тут же пришел один молодой христианин из Тега; этот в восхищении, что учитель церковного пения Исак Масуда пожил там и поучил церковному пению, – дети и подростки все теперь поют субботнюю и воскресную службу отлично и постоянно упражняются в пении; приобретение фисгармонии очень способствует оживлению; зато христианские дети там по пению лучшие в школах, и их за это очень хвалят. Очень еще рады старые христиане, как Самой, тамошний начальный христианин, и другие, что дети хорошо научились петь церковную службу. «Теперь, когда умрешь, есть кому панихиду отпеть», – говорят.

29 марта/10 апреля 1897. Суббота.

О. Фаддей Осозава был в Куруги у Игнатия Мацумото – «слушателей шесть-семь есть, но готовых к крещению еще нет»; был и в Кисарадзу у Иоанна Катаока, – по обычаю, нет ничего у него, будто бы есть два-три слушателя в ближайшей деревне, но и те, вероятно, пустоцвет. Хвалит же о. Фаддей усердие Ильи Хонда: читал и письмо Ильи, – слушателей много, и дело – каждый день, а отправлен был только учить церковному пению и к проповеди считался неспособным, – поди узнай, кто способен к делу Божию, кто нет! Илья человек недалекий, но с искренней верой; учение же знает, так как несколько лет был в Причетнической школе, – вот и способен, особенно тоже для простых душою – земледельцев, которым теперь проповедует.

Еще о. Фаддей читал письма к нему школьного учителя из местности недалеко от Хацивоодзи, у которого он пробыл тогда три дня с пропове-дию. Оказывается, что семя упало на добрую почву; кроме слушанного от о. Фаддея, учитель еще чрез чтение посланных к нему книг настолько усвоил учение, что, кажется, готов к крещению; по крайней мере, он считает себя таковым и просит о. Фаддея прибыть, чтобы крестить его с женой и его приятеля, отставного воина, вместе с ними изучавшего христианство; письма, в самом деле, по духу совершенно христианские. О. Фаддей завтра отправится посетить Церкви в Хацивоодзи и Гундо, будет и у учителя, и испытает, готов ли он и другие с ним к крещению. В Р. S. учитель упоминает, что патер из Хацивоодзи прислал ему сочинения против православия, но что он, нашедши в них только ругань, отослал их обратно – Католическое учение он слушал и прежде, но папство в нем не понравилось ему, оттого он и попросил православной проповеди.

После всенощной сегодня молитвы для многих завтрашних причастников читаны в крещальне, а в Церкви была отслужена о. Фаддеем Мидзуно панихида по христианине из Исиномаки, Феодоре Сасаки, умершем третьего дня в госпитале для чахоточных и сожженном. Жена его, дочь и ее муж (язычник) принесли в небольшом ящичке пепел и на блюде кутью, пред которыми и отслужена панихида, так как отпевание будет в Исиномаки. Потом они были у меня.

30 марта/11 апреля 1897. Воскресенье.

До Обедни совершено крещение двадцати четырех человек; больше всего из квартала Асакуса, где теперь деятельный и умный катихизатор Мануил Китамура; есть также из христиан там хорошие помощники ему, находящие слушателей. У Павла Соно, катихизатора в загородной деревне Хориноуци, один присоединился из протестантов, и виною сему – протестантские проповедники (или сами миссионеры): они до того злословили православие, что возбудили желание познакомиться с сим злостным учением, а познакомившись, он сделался православным. Из католичества сегодня также присоединился один; этот сделался католиком, не успев узнать и католичества, ибо там легко принимают; узнав же получше христианство, он понял, что должен быть православным, чтобы быть христианином. – Приобщались за Литургией человек сто.

Иоанн Кавамото, кандидат, инспектор Семинарии, сватает учительницу Елену Ямада, а она уже просватана за Григория Такахаси, брата Надежды Такахаси – учительницы. Товарищи – профессора Арсений Ивасава и Петр Исигаме – сильно хлопочут перебить невесту, но Анна Кванно и Елисавета Котама, начальница и ее помощница, сказали им, что оставят службу в школе, если это сделается, ибо-де «тогда нельзя будет никому свататься за наших девиц, – всякий будет в опасении, что, давши слово, ему потом откажут». И они правы. Если Елена уже дала слово Григорию, то нечего и смущать ее предложением передумать и взять Иоанна.

31 марта/12 апреля 1897. Понедельник.

О. Симеон Мии извещает, что Катаяма убрал с проданного нам места «ноогудай», после чего окончательно передал все очищенное место о. Симеону, так что больше уж не имеет никакого отношения к нашему месту, чему, то есть мирному ведению и завершению всего дела продажи, и сам рад, и расстался с о. Семеном очень дружелюбно, пожелав продолжения доброго знакомства.

Слава Богу! Значит, церковное место в Кёото вполне приобретено! Дай Бог потом построить храм, а еще важнее, дай Бог, чтобы, пока построится храм, образовалась достаточно живая Церковь в Кёото, чтобы его наполнить!

Был, из Владивостока, полковник Василий Васильевич Иванов, с женой Александрой Сергеевной и сыном, восемнадцати лет, Сергеем, кончившим курс во Втором кадетском корпусе в Санкт-Петербурге и поступающим в Горный институт, – жертвователь архиерейской митры, № 1-й ныне, русские щедрые люди! Дай Бог побольше таких!

1/13 апреля 1897. Вторник.

Был Иоаким Сенума, отец Иоанна Кавамото, с двумя девицами-родственницами; говорил, что Церковь в Хацивоодзи все в том же состоянии, в каком была десять лет назад при Стефане Кондо; плохи, значит, все катихизаторы, бывшие после него, как-то: Варнава Симидзу, Георгий Мацуно и прочие. – Был старик Такахаси, отец больного семинариста Николая: товарищи последнего не утерпели, чтобы не поусердствовать, не известить, – и он, не успев дочитать письмо, бросился в дорогу; к утешению его, сын уже поправляется в госпитале, где лечат его совершенно обратно тому, как здесь училищный доктор Оказаки лечил: этот день и ночь льдом холодил его, там, напротив, все греют; и он уже поправился настолько, что скучает без книги – Был протестантский епископальный катихизатор, десять лет служивший там и получающий (будто бы) двадцать пять ен в месяц, ибо семейный, – просится в Катихизаторскую школу к нам, чтобы вполне усвоить православное учение, которое давно уже изучает. Сказал я ему, что с девятого месяца может, если хочет, поступить в школу; теперь же нельзя, не время; он земляк о. Павла Савабе, с которым часто видится; нужно будет спросить у о. Павла, что за человек. К православию-то он, по-видимому, не ложно расположен: еще четыре года тому назад он был у меня и просился в православные проповедники, в чем я ему отказал.

Я был с визитом у полковника Иванова в Imperial Hotel, – дома не нашел.

2/14 апреля 1897. Среда.

Бедный мой Илья Мураи – на опасной дороге. Посылал его с Елисеем Хаякава в Уцуномия к брату, надеялся, что брат удержит его там для какого-нибудь занятия и вместе под ближайшим своим надзором; и брат, по свидетельству Елисея, глубоко родственно относится к нему, – готов все сделать для него, но Илья – боится или не любит его – убежал от него опять сюда; очевидно, на крайнюю опасность, если не на погибель: ну где ж ему на фабрике вытерпеть грубую, тяжелую работу за пятнадцать сен в день, когда он и легкого труда в школе не смог вынести! Столкнется с дрянным сортом фабричных и при своей наклонности ко лжи и обманам, и при своих девятнадцати летах бухнет в пропасть разврата. Просил я Елисея наблюдать за ним, чтобы при первой возможности опять так или иначе направить его к брату, его естественному хранителю, но что будет, Бог весть!

3/15 апреля 1897. Четверг.

Содержание служащим на пятый и шестой месяцы рассылалось. 2.676 ен послано сегодня в половину Церквей. И это еще мало. Всегда при рассылке меня мучает сознание, что мало содержание служащим: восемь, десять, даже двенадцать ен семейному и на пищу, и на платье, и на все прочее хватит ли? А из местных Церквей многие ли что получают! Можно бы и надбавить; теперь благодаря лажу некоторая сумма есть. А если в следующем же году лаж будет совсем обратный? И окажешься банкротом, а известно, чем это кончается. Итак, жалость терзает сердце, а помочь не знаю чем. Вразуми и помоги, Господи!..

4/16 апреля 1897. Пятница.

Утренним занятием мы с Накаем закончили, до после Пасхи исправление перевода; дошли до двенадцатой главы Евангелия Луки.

Послеобеденными классами закончены школьные занятия.

За всенощной были все учащиеся; пели причетники.

О. Николай Сакураи письмом из Хакодате, по пути из Саппоро в Неморо, тревожит: получил телеграмму из Неморо «приезжай скорей по церковному делу»; чтобы узнать, что за спешное дело, он телеграфировал катихизатору Симеону Тоокайрин, а этот, оказывается, и не слышал о нем; боится о. Николай, что дело касается самого Симеона, и значит – нехорошее.

О. Матфей Кагета пишет, что в Кега, недалеко от Хамамацу, проповедует христианин Стефан Иноуе, но ему некогда, – он чиновник; о. Матфей хочет послать туда на время Якова Ивата из Фукурои; и христиане Фукурои и Ивата согласны. Просит о. Матфей моего согласия на это и прибавления Якову по пятнадцать сен в сутки на пищу в дни командировки. Ладно! – Просит еще о. Матфей позволения Василию Таде, катихизатору в Оказаки, отлучиться после Пасхи на неделю в Оосака, где он выдает замуж свою дочь. Не только позволено, но десять ен дано на свадьбу дочери; оказывается, что выдает за катихизатора в Кобе, Кирилла Сасаба. Божие благословение им!

5/17 апреля 1897. Лазарева Суббота.

Утром, с шести часов, Литургия; служба была в правом приделе; были школы; пели оба хора почему-то и разнили изрядно.

Зато вечером всенощную пели отлично; только ирмосы уж больно пискливые. Народу было так много, что я, при медленности нашего богослужения, едва успел окончить елеопомазание к самому концу всенощной. По незнанию христианского обычая свечи зажгли христиане к своим вербам в то время, как на «Хвалитех» увидели священнослужащих с свечами, то есть задолго до освящения вербы. Что ж, хорошо и так!

За всенощной было и несколько русских; из них Василий Васильевич Иванов, его жена и сын пожелали сегодня исповедаться, чтобы завтра приобщиться Святых Таин; родителям хотелось совершить это вместе с сыном, а он уезжает во вторник в Россию (чтобы приготовиться к поступлению в Горный институт), почему после всенощной, когда началась проповедь, я вышел вместе с ними; в Крестовой Церкви прочтены были молитвы к исповеди, исповеданы они, и потом прочтен канон ко причащению и несколько вечерних молитв.

Было уже половина десятого часа вечера; во время чтения я слышал за собою вздохи усталости, и потому не мог больше читать, а попросил завтра приехать к восьми часам, чтобы до Литургии успеть прочитать, кроме утренних молитв и правила ко причащению, канон с акафистом. Верующее и благочестивое семейство; сохрани их, Господи!

О. Иоанн Катакура отвечает, что Николай Явата не заслуживает пособия, ибо очень ленив; если станет поприлежнее к проповеди, то и должно тогда помочь ему. Нечего делать! – На вопрос о просившемся из тех мест в Катихизаторскую школу отвечает, что не годен, ибо с припадками сумасшествия.

Из отчета о. Сергея Судзуки о его путешествии по своим Церквам явствует, что Церковь в Кобе оживлена, особенно христианки там усердны; делают христианские собрания, работают, чтобы составить маленький капитал на церковные нужды. Это, верно, благодаря Юлии Токухиро, единственной у нас диакониссы, там служащей в Церкви. Хвалит еще о. Сергий Церковь в Вакаяма: «наша Церковь видимо там превосходила инославных», пишет. Еще бы!

6/18 апреля 1897. Вербное Воскресенье.

День с утра дождливый, совсем не к лицу празднику. До Обедни крестились из города человек семь, из Женской школы четыре девицы, из мужских школ двое.

Ивановы приехали за полчаса до Литургии; прочитал с ними утренние молитвы и канон ко причащению. В свое время благоговейно они приобщились; из японцев причастников сегодня более сто двадцати, кроме детей.

Вечером в шесть часов отслужена вечерня и Малое повечерие.

Был днем Иоанн Нарита из Такасу. Положили мы, чтобы Василий Усуи, катихизатор в Оодате, поселился на месяц или больше в Такасу, шесть ри от Оодате, или в Босава – пять ри, и чтобы непременно научил христианству Ядзи-старика, моего старого слугу, а также дом Иоанна Нарита, ибо там только он христианин, все прочие язычники; в этом смысле будет написано к Василию Усуи и дана помощь.

Получено письмо от о. Николая Сакураи: действительно, дело касалось катихизатора Симеона Тоокайрин, и дело скверное: христиане заподозрили его в нехороших отношениях к одной христианке, жене тамошнего христианина; подозрение оказалось не безосновательным. Допросил о. Николай ее наедине, пред лицом всевидящего Бога; сначала запиралась, потом созналась в блудном грехе с Семеном; допросил потом сего, – тоже было; и плачет ныне, кается. О. Николай просит снисхождения к нему в том смысле, чтобы теперь отрешить от службы, а потом принять опять, на том основании, что христиане-де не знают о его грехе, а только подозревают. Но во всяком случае его тотчас же уволить от катихизаторства в Немуро, а на место его просить прислать Моисея Минато, которого христиане уважают и желают; просит еще не взыскивать с Семена только что полученное там содержание на пятый и шестой месяцы, а дать это ему, как награждение за долгую службу Церкви; это-де тем более нужно, что там у него (будто бы) до ста ен долгу. – Прискорбно очень тем более, что Семен уже был на линии к священству: на прошлом Соборе я же предложил его для избрания.

Сейчас же написано к о. Катакура, у которого служит Моисей Минато, не может ли он уступить его? Послано для показания важности просьбы для прочтения ему откровенное письмо о. Николая (ибо между священниками такие вещи могут быть нескрываемы); предложено заменить Моисея в Ооцуцу и Камаиси визитами из Ямада Якова Яманоуци, которому и подлежали прежде сии Церкви и которому будут посылаемы дорожные. – Бедному Семену, так долго без порока (кроме лености) служившему Церкви, конечно, оказано будет всякое снисхождение.

Когда Евфимия Ито, учительница, приводила для благословения четырех учениц, сегодня крестившихся, я в разговоре (при угощении всей компании чаем; тут же случился слепец Антоний Антонович, у которого, католика-поляка, сегодня Пасха) упомянул как-то к слову, что музыкальный японский, столь почтенный инструмент кото можно бы ввести и в нашей Женской школе. Как обрадовались сему в Женской школе все учительницы, начиная с старухи Анны! Вечером ходили депутатками та же Евфимия и Надежда Такахаси просить, чтобы я не забыл свое слово. Что ж, в добрый час! Расход всего ен тридцать на покупку двух кото со струнами; учить будет Евфимия Ито, имеющая даже диплом на учительницу в сем искусстве; так как отстала, то нужно и самой брать уроки, – на «гесся» ей нужна самая малость. А между тем школе придается «хана» (цвет), как выразилась Надежда, ибо во всех лучших женских школах игра на кото преподается так же точно, как у нас игра на фортепьяно во всякой порядочной женской школе.

7/19 апреля 1897. Великий Понедельник.

В шесть часов утра – Утреня, в десять – Преждеосвященная Литургия, кончившаяся без десяти минут в один час пополудни; в шесть часов вечера – Великое Повечерие.

После Литургии о. Павел Савабе исповедался у меня; обещается с этого времени остаток сил посвятить на верное исполнение благочиннической обязанности. Если бы не капризничал старик, то много-многое еще мог бы сделать для Церкви.

Вчера о. Фаддей вернулся из селения Обуци; крестил там двоих и одного присоединил из протестантства – от баптистов; это именно и оказывается школьный учитель, звавший туда православного проповедника; был он крещен в баптизм в бытность учителем где-то в другом месте, но не удовлетворился искалеченным христианством; ныне же очень счастлив, что узнал настоящее христианство, и воспринял его; о. Фаддей исповедью и миропомазанием присоединил его; имя ему – Яков Судзуки, тридцати трех лет от роду, урожденец тамошнего селения, замечательный для провинции ученый; ростом с моего Павла Накаи (что о. Фаддей мне при Накае даже стеснился сказать); крещены: жена его, Мария ныне, двадцати трех лет, и отставной заслуженный воин Петр Судзуки, ныне земледел. У обоих большие семьи братьев с женами и детьми и других родных. Оба одушевлены усердием образовать там большое общество христиан. По испытании, о. Фаддей нашел их вполне усвоившими догматическое православное учение. Селение Обуци лежит между двумя городами, в одном ри от каждого. Можно надеяться, что там Господь воздвигнет немалую Церковь.

О. Иов Мидзуяма пишет, что в селении Каномата разрастается христианство. Оттуда в прошлом году принят в семинарию юноша Ватанабе. Верное дело! Из какого дома здесь, в мужской или женской школе, дитя, в том доме светоч христианства горит, а от него зажигается у соседей.

8/20 апреля 1897. Великий Вторник.

Службы в те же часы; только вместо Литургии были часы, продолжавшиеся, однако, с десяти ровно до двенадцати.

Еще в алтаре мне подали карточку морского офицера с именем Александр Пеликан. «Не родственник ли, – думаю, – бывшего здесь консула?»

Выхожу и вижу молодого человека с заплаканными глазами. «Я, – говорит, – поклон Вам привез из Петербурга от Ваших знакомых», – и называет бывшего консула Александра Александровича Пеликана и его жену Катерину Димитриевну, родную племянницу Константина Петровича Победоносцева.

– Да вы как же им приходитесь? – спрашиваю.

– Я их сын; вы же меня здесь крестили, – отвечает.

Я едва верил глазам; мичман, с усиками и серьезнейшею физиономиею настоящего моряка – тот Саша, при появлении на свет которого я присутствовал и слышал раздирающий душу крик матери, его рождающей! – Я позвал его к себе, угостил чаем, постным завтраком; показал потом вид Токио с колокольни, школы, – словом, от души был рад гостю. Он – мичман на «Памяти Азова», на котором в 1891 году был здесь наш Наследник, нынешний Государь. Пришло на рейд в Иокохаме это судно несколько дней назад; на нем адмирал Дубасов, герой минувшей войны с турками, которого я знал тоже еще мичманом в Хакодате.

Разослали сегодня в другую половину Церквей содержание служащим за пятый и шестой месяцы около двух тысяч ен.

Язычник из Кооци, на Киусиу, пишет длиннейшее письмо, умное и складное, но о котором трудно решить – писано оно маниаком, или шпионом, или искренним человеком. Автор – некто Адаци Тайчёо – поносит ужасно свое отечество, главное за тиранию (ассей) и просится в русское подданство, величает русского императора, хочет служить ему и тому подобное, просит отвечать ему по-японски, или по-английски, так как воспитывался (в письме упоминается) в школе Фукузава (завзятого патриота). Упоминает в конце, что хочет сделаться и христианином. Это дало нам повод послать письмо к катихизатору в Коци с наставлением научить Адаци христианству, в перемене же подданства сказать, что это не дело, пусть это бросит. Секретарь подозревает, что это испытание; мне же кажется, что это вроде того чиновника, который несколько лет ходит ко мне ругать свое Правительство.

9/21 апреля 1897. Великая Среда.

Службы обычные; за Литургией был один офицер с «Памяти Азова» с женой и маленьким сыном, – простояли всю службу. После всенощной Правило для причастников, которое выслушал и я, имея в виду, впрочем, завтра во время Причастна сказать поучение.

Был с визитом адмирал Дубасов и офицеры.

Была мать Кирилла Хино, – плачет и просит прощения за сына, что ушел с церковной службы, воспитанный Церковью. Господь с ними! Служить Церкви могут только те, кто с радостью желает того. Но малого сына ее, которого она привела сюда из Саппоро в какую-то школу, в Семинарию не примут, если будет проситься, – довольно, что один надул.

Язычник Судзуки Кейзабуро, из Канеда, просится в Церковь; письмо послано к местному катихизатору Якову Мацудаира, а Судзуки указано обратиться, по близости, за научением к Якову.

Язычник Уно, из Нумамае-мура, Ибараки кен, просит христианских книг. Несколько книг ему пошлется вместе с адресом ближайшего катихизатора Петра Мисима, а сему препроводится письмо Уно с указанием войти с ним в сношение и научить вере.

10/22 апреля 1897. Великий Четверток.

В половине восьмого малый колокол позвонил собираться на Причастные молитвы; в восемь в средний колокол был звон и потом трезвон к Обедне. Я приготовил поучение и пошел по трезвону в Церковь; возмутила при входе ученая корпорация – профессоры Семинарии – и другие учителя с ними: сидят себе на лавке, занимая всю ее, тогда как все в Церкви стоят и слушают чтение Часов; я сказал встать и подойти ближе, чтобы яснее слышать чтение; встать встали, а подошли ли, не видал; отвращение берет следить за сими господами, у которых совершенно формальное внешнее отношение к таинствам Церкви.

О. Симеон Мии описывает свою поездку в Церкви в Нагоя, Гифу, Оогаки. Церковь в Нагоя в отличном порядке; катихизатор Петр Сибаяма отлично ведет Церковь; если кто не хвалит его, так только два-три ленивых христианина, делающих из своей неприязни к Сибаяма предлог не ходить к богослужениям, то есть «макура» для своей лености. Что христиане усердны, свидетельством может служить приобретение ими ныне церковной земли за 1.960 ен, в счет коих немного вошло посторонних пожертвований. Очень рад, если все это так! В Гифу о. Симеон нашел несколько ослабевших христиан, но несколько и хороших, в числе коих упоминает бывших катихизаторов: Василия Мабуци, ныне чиновника, и Павла Нонака, учителя в гимназии. Лично о. Симеон в Гифу потерпел афронт: пошел в баню и по выходе из нее оказался голым, точно так же, как в бане: все платье, с деньгами в нем, украдено было; христиане потом кое-как одели его.

О. Андрей Метоки вернулся из своей первой поездки по Церквам и вел длинный рассказ о ней. Интересного мало. Крещения ни одного не совершил. Когда он еще говорил, явился редкий гость: наша духовная особа, – Пекинский архимандрит о. Амфилохий, начальник тамошней Духовной Миссии, – пожертвовавший сюда три года назад отличное священническое облачение. Возвращается в Россию по сдаче своего поста архимандриту Иннокентию, бывшему настоятелю Покровского монастыря в Москве, а прежде ректору Санкт-Петербургской Духовной Семинарии, о котором мне о. Сергий Страгородский писал, хваля заведенные им порядки в Семинарии и прочее. По рассказам о. Амфилохия, – крайний идеалист, – собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалованья и прочее.

Двенадцать Евангелий читали отцы Павел Сато, Роман Циба и Феодор Мидзуно. Пение очень хорошее. Служба в полном порядке. Только жаль, что из города христиан почти ни единого. – О. Амфилохий остался ночевать в Миссии; Никанор угостил его постным ужином, после которого мы проговорили с ним до половины одиннадцатого часа. Печальный рассказ о Пекинской Духовной Миссии. Ничего там нет! «Человек 450–500 христиан», потомков албазинцев, живущих подачками от Миссии, по старым преданиям, – В деревне Дун-динь-ан, обращенной о. Исаиею, теперь человек шестьдесят христиан еще есть, но они, по словам самого же о. Амфилохия, совсем заброшены Миссией; раз или два наведывается к ним миссионер, но даже и не исповедует, и не приобщает, – «не может-де говорить по-китайски». Католическая Миссия, видя это стадо без пастыря, обратилась к нашей с прямым предложением: «Если вы не хотите позаботиться о них, то мы позаботимся». Но о. Амфилохий не согласился: отправился к нашему посланнику, тот к французскому, и сей запретил Католической Миссии касаться Дун-динь-анцев; так они и до сих пор остаются заброшенными. О. Митрофан назначен был жить у них, – для того, кажется, и иереем поставлен был здесь, в Японии, – но не захотел, – куда-де в такой деревне! И пребывает ныне, кажется (sic), в умопомешательстве.

11/23 апреля 1897. Великий Пяток.

Утром показал о. Амфилохию Миссию. На все – «слава Богу», на иное – «я бы не так». Пред Часами он отправился в Иокохаму, ибо сегодня пароход снимется в Америку.

В девять часов начались Часы, в три Вечерня с выносом плащаницы; был поверенный в делах Шпейер со всем семейством в храме; в шесть – Утреня, после которой плащаница обнесена вокруг Собора. Были – полковник Василий Васильевич Иванов и его жена; японских христиан было также много. Погода, кстати, хорошая. Немало японцев приходит из провинциальных Церквей на наш праздник. Из Касивакубо мать семинариста Петра Мори с одним христианином пришла, говорит: «Христиане положили в каждую Пасху отправлять сюда на праздник двоих на церковный счет»; ныне жребий выпал им двоим; из Такасимидзу явился один староста церковный, говорит, – положено у них на каждое Рождество и Пасху отправлять сюда, в Хонквай, по одному; ныне его очередь; из Дзюумондзи пришло десять на праздник: шесть христиан, четверо слушателей, – все почтенные, по виду, мужички? и мужи?чки; есть и из других мест. Сказал поэтому я сегодня здешним старостам, чтобы они назначили людей принимать сих провинциальных гостей и заботиться о них; прежде всего надо позаботиться найти им помещение – в гостинице, или на квартире; платить, конечно, они должны сами, – к этому, вероятно, всякий приходящий приготовлен; но где приютиться? Давеча все десять человек из Дзюумондзи пришли прямо сюда и долго здесь были, довольствуясь чаем, который я, пробегая мимо и все видя их, велел давать им, тогда как они, конечно, нуждались в обеде, который откуда здесь взять? Из Касивакубо, из Такасимидзу также прямо пришли сюда. – Потом, во время службы нужно наставить их купить свечки, стать там-то; в Пасхальную ночь позаботиться и о их помещении в Церкви (иначе, в толкотне, могут остаться и вне), и о их комнате для отдыха и разговления; яйца и кулич будут приготовлены от Миссии, но нужно, чтобы они достигли своего назначения. Словом, быть добрыми, приветливыми хозяевами и сделать, чтобы гости расходились по своим Церквам порадованные, утешенные и с добрыми, одушевляющими рассказами о Празднике в Хонквай. Старосты обещались послужить сему.

В Женскую школу нашу все больше и больше просятся: больше двадцати прошений, удовлетворить которые нельзя, ибо школа переполнена, а сегодня еще от Такакура из Хитоёси бонза приходил, говорит:

– Завел школу из сорока учеников, но содержать нечем; собираю пожертвования, – помогите.

– Да ведь и здесь тоже школа на пожертвования содержится, так что с тою же просьбою и мы можем обратиться к вам, – отвечал я и под сим предлогом отказал. –

Вот и плоды трудов устроителя Парламента религий (в Чикаго, три года назад), Reverend Barrows’ä мы, христиане, будем помогать буддийским бонзам точить оружие против христианства. A Barrows, кстати, ныне ораторствует здесь. В Великую среду и я приглашен был на его лекцию, на которой-де соберутся представители разных учений и сект; еще бы, бросить мне Литургию и пойти слушать гнилую болтовню! В протестантстве христианская любовь выродилась в такое явление: вместо того, чтобы тащить людей из болота, из любви сами лезут в болото, утверждая несчастных в мысли, что там им и быть должно.

12/24 апреля 1897. Великая Суббота.

В девять часов Литургия, потом день хлопот по приготовлению к празднику: уборка Собора, чистка дома, свидание с приходящими из провинций христианами и подобное.

13/25 апреля 1897.

Светлое Христово Воскресенье.

С двенадцати часов ночи, по уставу, начало Пасхальной службы.

Крестный ход вокруг Собора очень чинный и вполне благополучный; погода вполне благоприятствовала, но потом начался дождь, под который и из Церкви выходили. Кончилось все богослужение в три часа и пятнадцать минут. Пели очень стройно. Но Обедню пропели Василия Великого, хотя мы читали молитвы по Златоусту.

– Отчего пели растяжным напевом Василия Великого? – спрашиваю потом регента Иннокентия Кису.

– Думали, что Обедня Василия Великого, – отвечает.

Так-то еще молодо здесь все и неопытно. Впрочем, так как Кису почти уже совсем не разнит, то есть научился исправлять свой хор, когда заразнят, то я объявил ему прибавку жалованья в пять ен, то есть будет получать отныне двадцать ен в месяц и от меня частно пять ен. Стоит! Учит хор очень хорошо; образование в Капелле помогает.

Из русских были в Церкви: полковник Василий Васильевич Иванов с женой, стояли на хорах, секретарь посольства Сомов и студент Казаков, и домашние от посланника. Японцев было больше, чем в прежние годы. Иванов говорил, что, сколько видно было с хор, он насчитал до полуторы тысячи.

Разговлялись у меня Василий Васильевич с женой и сорок пять японцев, то есть все главные служащие Церкви, в том числе некоторые профессоры Семинарии с их семействами. Младшим служащим, по-прошлогоднему, роздано на разговление по одной ене в конвертах. Я, освятив все куличи и яйца, зашел на минуту к моим гостям и потом отправился христосоваться: почти тысяча яиц роздана. С шестого часа начали приходить с поздравлениями школы: сначала Женская, потом Семинария и так далее; дано по десять сен, а учительницам, начиная с Анны, по одной ене непоющим, и по шестьдесят сен поющим, имеющим получить еще завтра; учительницы также разговлялись у меня.

Беспрерывный приход поздравителей; отдохнуть не удалось. В одиннадцать часов отправился с крестом к русским: к Ивановым в Imperial Hotel, к посланнику и всем в Посольстве; у всех пропето было христо-славленье, – мною же и за причетника; позавтракал у посланника, согласно вчерашнему приглашению от Анны Эрастовны. Дома у себя – русские гости-поздравители – из Посольства и с военного судна. В пять часов вечерня, на которой также были Ивановы, зашедшие потом ко мне и пожертвовавшие сто ен на Церковь, двадцать пять ен певчим, пять ен моему слуге Никанору, подарившие куклу Кате Накае (Маленды дочери) и увлекшие меня к себе на обед; вернулся от них в двенадцать часов. Что за милые они люди! Что за теплые души!

14/26 апреля 1897. Понедельник

Светлой седьмицы.

С семи часов Пасхальная служба; кончилась в половине одиннадцатого. Служили со мной, как и вчера, отцы Павел Сато, Роман Циба и Андрей Метоки. Детей очень много приобщалось. Потом оба хора христославили у меня; дано: младшим певчим по двадцати сен, старшим по сорок сен, учащимся и причетникам по одной ене. Потом пели из Коодзимаци с о. Алексеем Савабе во главе; о. Павел Савабе был тут же; угощены все и дано певчим и воскресной школе десять ен, учителю пения одну ену.

В один час я отправился в Иокохаму с крестом к русским; христославил у консула князя Лобанова, у морского агента Ивана Ивановича Чагина и военного полковника Николая Ивановича Янжула, жена которого Марья Николаевна – в чахотке, но какая редкостная хозяйка! Какой у нее пасхальный стол, какой кулич и бабы!

Вернувшись, застал просьбу протестантов одолжить фортепьяно для концерта в ихнем молитвенном доме «Tabernacle» в Хонго в пользу какой-то ихней бедной школы и самого этого «Tabernacle»; дали старое (впрочем весьма исправное) из Женской школы; застал еще письмо отца архимандрита Сергия из Афин; собирается сюда вместе с о. Андроником (каким-то инспектором Семинарии, которого он считает очень способным к миссионерству), который пророчит: «Нас Бог в конце концов устроит туда» (в Японию). Уж не тот ли это, которого я чаю?

О. Мии из Кёото пишет, что они встретили светлый праздник уже в новом доме, в устроенной там молитвенной комнате.

15/27 апреля 1897. Вторник

Светлой седьмицы.

С семи утра Пасхальная служба, как вчера. Японских христиан было очень мало; русских человек пятнадцать матросов с «Памяти Азова»; о. Роман отслужил им потом, по их просьбе, молебен.

Разделены двадцать пять ен певчим, данные полковником Ивановым с супругой; пришлось: двум регентам по 50 сен, старшим певчим по 18 сен 6 рин 6 моу, младшим, то есть с недавнего времени поющим, по 9 сен 3 рин 3 моу, ибо всех певчих 146 человек.

Был потом я у профессора Рафаила Густавовича Кёбера христославить. Читали затем с Давидом церковные письма, но устал я очень, – много не прочитали и замечательного ничего не вычитали. Видно, впрочем, что церковное дело оживленнее ныне, чем в прошлом году.

16/28 апреля 1897. Среда

Святой недели.

Располагал было я сегодня утром отправиться в Тоносава, чтобы распорядиться некоторым ремонтом зданий и приготовлением их под помещение учениц во время будущих каникул, но целую ночь и все утро рубил такой беспрерывный дождь, что отбил всякую охоту двинуться из дома, тем более, что послезавтра расчетный день, к которому нужно приготовиться завтра. И потому с утра вплоть до двенадцати часов читал собравшиеся поздравительные письма, почтовые листки и телеграммы. Последних было двадцать семь, вторых семьдесят четыре, первых шестьдесят два, – в нынешнем году гораздо больше, чем в прошлом; но из дальних мест еще не пришли. Прочтены и накопившиеся за последние четыре-пять дней церковные письма, числом около пятидесяти: несколько извещений о крещениях, большею частию описание провождения Страстной седьмицы и праздника пасхи с описанием, как служили, сколько было молящихся, как разговлялись и подобное. – Интересно письмо одного язычника из города Сакаи, в провинции Акита: описывает печальное состояние молитвенного дома, построенного, вероятно, протестантами: крыша провалилась, внутри живут летучие мыши и крысы, – люди давно не пользуются им (значит, была чья-то христианская община до того цветущая, что и Церковь построили; но потом все потеряли веру, и община разрушилась до того, что нет ни одного человека, который бы позаботился о доме Божием). Печалит это состояние автора письма, ибо он сочувствует христианству и предлагает он поэтому себя на служение христианству. – Но что с ним делать? По близости его нет ни одного нашего катихизатора; позвать его сюда для научения веры? Не знаешь, что за человек. Пошлем ему катехизис и напишем, что может, если хочет, на свой счет прийти в Токио, чтобы узнать наше вероучение и сделаться христианином, а затем, если все будет благоприятно, и с его, и с нашей стороны, поступить в Катихизаторскую школу.

Женская школа сегодня располагала отправиться всем составом своим за город на гулянье, и с каким восторгом девочки готовились вчера к этому своему, ежегодно в это время повторяющемуся, празднику; зато в каком комичном неудовольствии сегодня на этот противный дождь!

17/29 апреля 1897. Четверг

Святой недели.

Прелестнейшая погода. – Так как после смерти звонаря Андрея некому позаботиться о чистоте библиотеки, то я предложил сегодня иподиакону Моисею Кавамура, редкому из японцев по аккуратности содержащему ризницу в таком отличном порядке, взять на свое попечение и здание библиотеки, то есть в тихие солнечные дни открывать окна, но закрывать их тотчас же, как начинается ветер с пылью; открывать иногда и книжные шкафы; по крайней мере, раз в неделю обметать пыль везде, – с окон, столов, шкафов; по крайней мере, раз в год обтирать все до единой книги, и делать это исключительно самому, – разве с моею помощью, – чтобы не нарушить порядка в шкафах – ни одной не переставить на неположенное ей место и прочее. Обещал давать ему за эту службу, от себя лично, по одной ене в неделю – четыре ены в месяц. Он охотно согласился.

Петр Ямада, которого я считал бездарным и ничего не стоящим катихизатором, оказывается, напротив, очень дельным и успешным: тринадцать человек у него крещено в Мияно и Цукитате, один даже глухонемой найден хорошо приготовленным и крещен; священник экзаменовал его письменно. Господь разберет: дух ли катихизатора в тайне горящ, люди ли особенно заслужили милость Божию, урок только нам: много не полагаться на свое мнение, а давать место действию Божию.

Впрочем, об иных катихизаторах можно почти наверное сказать, что добра от них не будет: о. Борис Ямамура пишет, что Александра Хосокава, катихизатора в Ханава, лишил причастия; пьет, должно быть, как до школы, так иногда и в школе; новых слушателей у него ни одного, и Церковь в упадке. Придется убрать его оттуда.

Из Хиросаки шесть христиан пишут, что Иоанн Котера оклеветан христианином, недавно писавшим сюда о негодности Котера; христианин этот пьяница и дурного поведения; Котера старался исправить его, а он озлился на это. Христиане пишут это к о. Борису, которому я поручил исследовать, а он препроводил письмо сюда. Ладно!

Учительницы Женской школы справляли сегодня «доосоквай» («собрание однооконниц», по-нашему, однокашниц). Старуха Анна пришла сказать, что в три часа, по окончании своего собрания, «однооконницы» придут ко мне принять благословение. И пришли: человек тридцать дам и девиц. Выпускных из нашей Женской школы. Посадить их было негде, угостить нечем: приняли благословение и по красному яйцу с неубранного еще пасхального стола и удалились. Но что это за прекрасный вид: все цветущие молодостью и здоровьем, иные с здоровенным младенцем на руках, – все отлично наученные и безукоризненные христианки!

18/30 апреля 1897. Пятница

Святой недели.

Расчетный день, – беспрестанный вход и выход людей; ничего путного, кроме расплат.

Христианин из Аннака, отец Феодоры, невесты Якова Негуро, обучающейся в Женской школе, был вместе с нею благодарить за нее; говорил, что в Аннака на пасхальной службе было тридцать человек, а в Тасино и Томиока человек шестьдесят; между тем, там и катихизатора нет, только Негуро по временам посещает их из Аннака. Стало быть, христиане Тасино и Томиока крепки в вере и в молитве. Храни их Бог! И катихизатора нужно бы туда для распространения Церкви. Но где взять?

Катихизатор в Тоёхаси, Павел Цуда, спрашивает, не есть ли нарушение поста то, что певчие выпивают пред Пасхальной заутреней по сырому яйцу и даже по два! Конечно! Но что сделаешь с регентами, которые требуют сего, иначе-де не смогут пропеть всю Пасхальную службу? Яков Дмитриевич Тихай – первый ввел сей обычай, основываясь, по уверению его, на примере даже чудовских певчих в Москве, в числе коих он сам немалое время состоял тенором. Дмитрий Константинович Львовский тоже всегда просил давать певчим сырые яйца пред Заутреней. За ними – ныне и все японские регенты.

19 апреля/1 мая 1897. Суббота

Святой недели.

Ночью в двенадцать часов громкий стук разбудил: «Телеграмма!». Оказывается, из Санномия: «Христос воскресе! Едем четверо. Львовский». Вот снег на голову! Я совсем не ждал его с семьей так скоро: квартира его занята учениками Семинарии. Пришлось вывести их в одну из комнат, занятых учениками Катихизаторской школы, а сих стеснить в одну комнату. Сейчас (полдень) и производится все это перемещение.

С семи часов утра была Пасхальная служба; служили отцы Сато, Циба и Мидзуно; пели оба хора; после Литургии роздан артос. Из русских в Церкви был известный путешественник Бронислав Людвигович Громбчевский, полковник, едущий на службу в Благовещенск, после службы бывший у меня и начавший очень интересные рассказы, к сожалению, перебитые приходом другого гостя, полковника Рыльского, с женой, из Владивостока. Громбчевский обещал прислать для библиотеки свои карты и сочинения.

О. Иоанн Катакура согласен отпустить Моисея Минато в Немуро, но Моисей пишет, что Церковь в Ооцуци и Камаиси только что поправляется: есть уже готовые к крещению, есть и еще слушатели; просит непременно кого-нибудь взамен себя. Жаль сих Церквей, и потому Моисей не будет отнят у них. До Собора недалеко, – пусть в Немуро подождут, а пока Александр Мурокоси может там и присмотреть за Церковию, и заправлять молитвенными собраниями.

Послал на станцию Марка, звонаря, встретить Львовского, полагая, что он прибудет с восьмичасовым поездом; но сказали на станции, что такого и поезда нет, а есть в одиннадцать вечера; стало быть, газетные и расписания врут, и, стало быть, приготовления Никанора к устройству ужина гостям, приготовленная ванна, – все тщетно.

За всенощной был некто Ювачев Иван Павлович, командир амурского парохода, едущий в Россию, в Петербург, к родным. Говорил, – до слез растрогало наше пение. Совершенно то же самое утром сказал Громбчевский, католик, утерший навернувшиеся слезы даже и во время разговора о сем. Впрочем, последний тут же и сказал, что он расстроен нервами, – результат его трудных путешествий; первый – и чаю не пьет, чтобы и этим не тревожить нервы. Итак, пение наше сильно трогающее, или богомольцы легко трогающиеся? Судя по тому, как сегодня небрежно пели, и иногда безобразно кричали или пищали, конечно, – последнее. Господин Ювачев просил на память ветку из нашего сада; сорвал ему впотьмах две ветки с цветами камелий.

20 апреля/2 мая 1897. Фомино Воскресенье.

На Литургии было много и русских: матросов с «Памяти Азова», каких-то gentelmen’oв с дамами, – вероятно, русские путешественники; был еще грек «Archimandrite Е. Platis», как значится на его карточке. Службу стоял в Церкви, покрытый шапочкою, наподобие скуфьи; во время проповеди вошел в алтарь, где ему предложили антидор и теплоту; после зашел ко мне в комнату. Оказывается: настоятель в греческой Церкви в Калькуте, где прожил шесть лет; ныне возвращается чрез Америку в Грецию; остановился в Японии, чтобы взглянуть на страну; завтра отправится в Никко; значит, человек со средствами, позволяющими роскоши путешествия, а я, признаться, заподозрил, не сборщик ли, наподобие о. Георгия, снявшего с меня рясу, хоть и похудшую, словами: «Христос сказал: „Два есть, одна отдай”».

Пимен Усуи, маленький семинарист, сын катихизатора Василия Усуи, бывшего первым проповедником в Готемба, просился на три дня в Готемба и, ныне вернувшись, на вопросы мои о Церкви тамошней говорил следующее:

– Сколько вчера было на молитве?

– Пять человек.

– А сегодня?

Пимен запнулся и уже на второй вопрос:

– Три, – промолвил сквозь зубы.

– В числе этих трех и ты был?

– Да.

– Катихизатор Анатолий Озаки был?

– Да.

– Кто же третий?

– Мой приятель (с которым он лазил по горам и удил рыбу, о чем только что говорил).

– А когда твой отец был там, сколько собиралось на богослужение по воскресеньям?

– Человек двадцать.

Вот что значит плохие катихизаторы: при них Церковь опускается-опускается и, наконец, совсем почти замирает, хотя не исчезает и не умирает, – об этом можно заключить уже потому, что христиане во всех домах с великою радостию приняли и угощали Пимена, сына их прежнего любимого катихизатора.

Всенощную пропели сегодня причетники; в Церкви были все учащиеся и очень мало христиан из города.

В десять часов, только что собирался лечь спать, говорят, Дмитрий Константинович Львовский приехал. Нашел их уже входящими в их квартиру: он, жена и малые дети: Петя и Маша, еще не умеющие ходить; японцы Обара, Тоокайрин, Кавамура и прочие певцы и многие семинаристы уже собирались и радостно приветствовали. Оказалось, что он прибыл на французском почтовом пароходе вплоть до Иокохамы, а мы ждали его по железной дороге из Кобе. Никанор устроил кое-какой ужин им, и мы проговорили часа два.

21 апреля/3 мая 1897. Понедельник.

Радоница.

С семи часов Литургия и потом общая панихида; первую служили все наличные шесть священников и два диакона; на панихиду выходил с ними и я; блюдами и чашками с изукрашенною кутьею заставлены были: четыре столика соборных и четыре длинных классных стола. Христиан было много, несмотря на дождь; все зажгли свечи на панихиду, что побудило меня, отложив в сторону мелочную экономию, велеть Кавамура раздать свечи и учащимся. Пели оба хора. По случаю непрекращающегося дождя священники взяли с собою на кладбище только эпитрахили и кресты, также кадила; диаконы (без стихарей) и певцы пошли с ними помогать и петь.

Петр Мисима пишет, что в язычнике Уно, в Намамае-мура, к которому он направлен был (смотри отметку 9/21 апреля), он нашел двадцатилетнего юношу, писаря в деревенском правлении, робкого и загнанного, побоявшегося ввести Мисима и в дом свой. Бесплодно пробыл там Мисима сутки, даже пожелавшему христианского наставления не мог преподать сие наставление.

Почти буквально то же самое было и с язычником Судзуки, в Канеда, попросившимся в христианство (смотри 9/21 апреля). Катихизатор Яков Мацудаира нашел его, но в то же время погрузил в крайнее смущение: оказалось, что ни родители сего юноши, и никто в доме не подозревал поползновений его перейти из мрака в свет. Кроме гонения в доме, ничего в настоящее время для него нет; будущее же в руках Божиих.

22 апреля/4 мая 1897. Вторник.

Начались обычные занятия в школах, и у нас с Накаем исправление перевода – с двенадцатой главы Евангелия Луки.

Диакон Стефан Кугимия привел (в третьем часу) двух своих знакомых: Луку Окабе, родом из Усуки (сын Кароо), ныне жителя Хоккайдо, молодого, повидимому, богача, собирающегося в Америку учиться живописи, и молодого язычника, тоже собирающегося в Америку изучать философию. Нашли куда направить свои специальные устремления! Часа полтора объяснял философу начальные истины веры и дал книги продолжить изучение. Беседа с ними прервана визитом молодых офицеров с «Памяти Азова» – Алеши Пеликана и Сергея Вернандера, последний, как москвич по воспитанию, не преминул сделать пожертвование на Миссию – десять ен. Дал им наружный и внутренний виды Собора.

Их сменила визитом m-me Ямада, мачеха учительницы Елены Ямада. Некогда было с нею долго толковать, ибо уже было за шесть часов, и Накаи пришел для перевода. В коротких словах она передала, что Елена разливается слезами, сидя в своей комнате. Из-за чего? Принуждают ее выйти за Григория Такахаси, согласно ее прежде вымолвленному слову, тогда как она ныне передумала и хочет за служащего Церкви (Иоанна Кавамото), прося для этого отсрочки на год или на два, чтобы служить в это время учительницей, как ныне; Анна же, начальница школы, говорит, что, если отказывается от своего прежнего слова, то должна оставить школу. – Я сказал, что не мешаюсь в такие дела, как сватовство: эти дела, по-моему, должны быть предоставлены свободе тех, кого они прямо касаются, и их родителей, обязанных руководить советом в сем случае. Впрочем, не вижу причины, почему бы Елена была удалена из школы, если не хочет выйти за одного, предпочитая другого, к которому более лежит ее сердце, и который тоже законным образом сватается.

23 апреля/5 мая 1897. Среда.

Начал ходить сегодня на практический класс проповеди по Православному исповеданию (Осиено кагами-но ринкоо); класс после обеда с половины третьего до половины четвертого; приходят ученики старшего и младшего класса Катихизаторской школы; в старшем ныне шесть человек, в младшем три. Никогда еще не была Катихизаторская школа так бедна и количеством, и талантами.

Павел Окамура пишет, что нет возможности поселиться в Ономаци (который сам же прежде избрал): квартир нет, и если есть, то недоступно дороги (железная дорога там проводится, и прочие причины). Предлагает поэтому водворить свою особу в Фукусима, или в Михора. Предпочтительно первое, ибо город больше (тысяч пятнадцать жителей), и православная проповедь там несколько звучала; в этом смысле и написано ему.

24 апреля/6 мая 1897. Четверг.

О. Петр Ямагаки, из Хакодате, пишет, что учитель тамошней церковной школы и вместе катихизатор Андрей Судзуки просится в отставку, – нашел-де на стороне место более выгодное; что ж, – удержать нельзя, – с Богом!

25 апреля/7 мая 1897. Пятница.

О. Павел Савабе отправляется посетить приход о. Петра Кавано, на Киусиу. Дано ему на дорогу до Кокура десять ен да запасных, на всякий случай, пять ен; завтра же надо послать сорок ен на путешествие по Церквам на двоих: отцам Савабе и Кавано. Дорого стоит, но будет ли прок? Рассказал ему об о. Петре и его Церквах, давал перечитать оттуда письма за последнее время, просил одушевить, возбудить, направить; он больше пессимистическим нытьем, или бессодержательным разглагольствованием отвечал на мои речи…

26 апреля/8 мая 1897. Суббота.

О. Павел Морита, по обычаю, водным потоком разливается, описывает свое путешествие по Церквам, а нового только и есть, что катихизатор в Икеда, Игнатий Канан, очень ленив, за что будто бы о. Морита сильно его бранил.

Некто Ивама, из Яманаси, бывший католический катихизатор, в прошлом году чрез о. Феодора Мидзуно просился в Катихизаторскую школу; ныне опять, из Оогаки, просится. Написано ему, чтобы сначала сделался, если достоин того, православным христианином, к чему имеет возможность, так как в Оогаки есть наш катихизатор. Послано было извещение о нем и катихизатору Матвею Мацунага с приложением письма Ивама и ответа моего ему в копии. Мацунага пишет, что Ивама был у него раз еще давно, в плохом платье и с передником – знаком, что служит где-то в лавке приказчиком; говорил, что был католическим проповедником, бросил сие звание по недовольству им; пришел в Оогаки служить – не доволен и сею службою и хочет к нам в Катихизаторскую школу. Видно, что дрянь, пройдоха. Не принимать и в Церковь без самого тщательного испытания.

Петр Такеици, катихизатор в Каназава, извещает, что в шестом месяце женится. Послать десять ен на свадьбу.

Яков Негуро, катихизатор в Аннака, извещает, что женится в седьмом месяце на Феодоре Такеи, что ныне учится в нашей Женской школе. Послать десять ен в седьмом месяце.

27 апреля/9 мая 1897.

Воскресенье жен-мироносиц.

До Обедни о. Павел Сато выпросил две ены на гостинцы детям воскресной школы: у них сегодня «ундооквай» – прогулка в Уено после обеда: пойдут мальчики и девочки; с последними будут и большие христианки; со всеми же отцы Сато и Циба.

У Обедни было особенно много христианок. После Обедни и они делали «ундооквай» в Уено, где для своего собрания приготовили один чайный дом. Итак, этот женский праздник начинает водворяться между японками. Это хорошо. Проводят они его, несомненно, благочестиво, говоря религиозные спичи и кушая чай и дешевые конфекты. – Жаль только, что сегодня дождь мешал.

28 апреля/10 мая 1897. Понедельник.

О. Яков Такая описывает свое путешествие по Церквам; кое-где были крещения. Вообще же вяло у него.

Из Казоо письмо от имени двух христиан – Сато и Миезава, но без печати последнего, – что они отрекаются от христианства, «оставляют Церковь», по их выражению. Впервой такое заявление вижу и слышу. Понять, впрочем, это легко: были там три христианских дома лет семь тому назад; сильное гонение воздвигли на них язычники, особенно по случаю смерти и погребения одного из христиан; толпы язычников тогда стеклись, даже из окрестных селений, чтобы не дать христианину места на общем кладбище. Место мертвецу дать были принуждены от властей, но сделали, по крайней мере, что гроб не был внесен в кладбищенские ворота: для внесения его к могиле на кладбище сделано было отверстие в ограде, куда и пронесли мертвеца, – что язычники сочли тогда великим торжеством для себя, а христиане были напуганы. После того, к несчастью, не было возможности поместить там катихизатора по незначительности Церкви, а посещал от времени до времени ее священник. И вот, что значит отсутствие катихизатора, и вот, что значит катихизатор, как бы плох он ни был: при нем Церковь непременно сохраняется, без него падает и уничтожается. Впрочем, посмотрим еще, в Казоо что будет…

29 апреля/11 мая 1897. Вторник.

Вчера ночью подали телеграмму из Фукуяма (в Циукоку), что с Павлом Окамура – апоплексический удар, сегодня утром другая телеграмма, что он помер. До слез жаль бедного! Самый старый из катихизаторов; хоть никогда не отличался заметной деятельностью, но все же служил, и ныне кости сложил, пристраиваясь на новом месте службы. Пятеро детей оставил: две девочки в нашей школе, три другие при матери; воспитаем, даст Бог, всех; не дадим семье долголетнего служителя Церкви познать горечь бесприютного сиротства, – нет, храни нас Бог от этого!

Школы сегодня имели рекреацию; ученики ходили в Оомори, ученицы в Уено; первые едва в двенадцатом часу добрели туда; обед им также доставили туда; оттуда, нагулявшись и утомившись, маленькие вернулись по железной дороге, кто побольше – тоже, пешком.

Я ездил в Тоносава распорядиться насчет ремонта зданий в ожидании на каникулы в нынешнее лето учениц – их очередь.

30 апреля/12 мая 1897. Среда.

Утром послал телеграммой двадцать ен на погребение Павла Окамура в Фукуяма. В один час была панихида по нем в Соборе; были все учащиеся; служили со мной отцы Сато, Циба и Мидзуно; помянули на панихиде и Вениамина, сына о. Якова Такая, и Феклу, мать тоже почтенного катихизатора Павла Хосономе, – недавно померших, о которых молитв просили. – Услышал от Анны Кванно, что дочери Павла Окамура в Женской школе очень плачут, и потому призывал их несколько утешить. Сегодня было и погребение Окамура, по телеграфному известию от о. Игнатия Мукояма. Написано к о. Мукояма, чтобы он позаботился о вдове с детьми; написано и ей; сущность: Церковь воспитает детей, не бросит и ее; пусть она решит: останется ли жить у своего отца, в Оосака (кажется, очень бедного человека), или приедет с детьми сюда; в последнем случае будут тотчас же посланы ей деньги на дорогу.

О. Андрей Метоки, посетив остальные свои Церкви, был с рассказом. Сделано ему наставление, чтобы в каждой Церкви собирал христиан на молитву и посещал охладевших (рейтан), в чем, по неопытности, погрешил.

1/13 мая 1897. Четверг.

О. Симеон Мии извещает, что катихизатор в Миядзу Иоанн Инаба сбежал; причина неизвестна; куда бежал неизвестно, но вещи все свои забрал. Был он катихизатор из плохих; страдал головными болями; для меня было даже удивительно (и приятно), что он так долго держится на хорошем счету у священника и христиан. Не захотел дальше служить, Бог с ним! Но он мог бы оставить службу почтенней для себя.

Протестантский миссионер Pettee, из Окаяма, прислал очень почтительный запрос: какие у нашей Миссии благотворительные учреждения? «Нужно-де для истории христианства в Японии, которую готовят к печати ныне в Иокохаме». Посланы требуемые сведения.

2/14 мая 1897. Пятница.

О. Николай Сакураи, из Немуро, пишет: просит тридцать ен на дорогу домой отставленному за зазорное поведение катихизатору Симону Тоокайрину. За долгую службу Симона я сам же предложил дать ему дорожные домой, но я не думал, что понадобится так много. Оказывается, с ним там мать и сестра, и, кроме того, долги у него есть. Двадцать ен я послал; больше – было бы точно награждать его при отставке, тогда как сия – изгнание его из службы за дурное поведение. Пишет о. Николай еще, что муж женщины, с которой грешил Симон, хотел развестись с нею, но что упрошен и убежден был простить ее.

3/15 мая 1897. Суббота.

О. Мии пишет ко мне более ясно об Иоанне Инаба: спознался с вдовою-христианкою и ушел к ней жить. По-видимому, он опять хотел вернуться в церковный дом, но дом уже заперт христианами, которые ждут о. Семена рассмотреть поведение катихизатора. О. Семен в сопровождении одного из своих кёотских катихизаторов отправится туда и посетит этого катихизатора в Миядзу. Я послал ему дорожные на сие и заказал строго беречь дальнейшего катихизатора от подобного падения. Неженатые пусть женятся, чтобы избежать опасности от сношений с женщинами, от которых у нас больше всего гибнет катихизаторов.

4/16 мая 1897. Воскресенье.

Павел Ямада принес составленную им компиляцию из аглицких книг о христианстве; но до того она испещрена английскими, латинскими, греческими и всякими другими буквами для начертания имен, текстов и подобного, что я решительно отказался отдать ее в печать, если он не выметет этот сор из книги, из-за которого книгу никто не стал бы читать. Он расплакался, рассердился и ушел. Неисправимое обезьянство у сего юного знатока аглицкого языка! Еще когда был в Катихизаторской школе и подавал сочинения, вечно испещренные иностранными вставками, и я вразумлял его бросить сию замашку. До сих пор то же и еще хуже, чем прежде:

– Японского языка, – говорит, – не достаточно для выражения тех мыслей, которые нужно сказать.

Это языка-то сорокамиллионного народа мало Павлу Ямада выразить его аглицкие бредни? Язык этот достаточен нам с Павлом Накаем переводить Священное Писание (хотя иногда и не без труда, употребляя вместо одного два, три слова для выражения понятия, – однако же совершенно по-японски и чистейшим японским языком); достаточен он великому народу, очень развитому, выражать все и обо всем, – а Павлу Ямада мало!..

5/17 мая 1897. Понедельник.

О. Павел Савабе из Кокура пишет, что его с радостию встретили христиане; из Модзи, Симоносеки и других мест там рассеянные христиане стеклись в Кокура к нему; для Церкви, по его словам, – светлая будущность, «только служащие Церкви должны быть деятельны». Стало быть, служащих там деятельными не нашел он. Из христиан особенно хвалит в Кокура Мацуи и просит послать ему от меня похвальное письмо и икону в благословение; черновое письмо даже написал о. Павел; пошлем, – нечего делать, хоть и не в моем духе награждать за благочестие; икону нашел я очень порядочную: Спаситель в терновом венце, в серебряной отделке, – икона старая, но поновленная, жертвованная кем-то в России. Мацуи она особенно прилична, ибо он – большой страдалец от связывающего его члены ревматизма. Письмо будет написано Оогоем и с большой печатью, – торжественней уж и нельзя! Хвалится за усердие к Церкви и за то, что принимал и питал приходивших на свидание с о. Савабе христиан. – Другую икону просит о. Савабе послать Илье Миясита, в Нагоя; черновое письмо тоже приложил (как будто мы с Нумабе не можем восхвалить!); нашел и этому икону: в золоченной старинной ризе Божией Матери, с жемчужным венчиком, – тоже старинную, но поновленную; пожертвование рабы Божией Софии, в Москве, как значится на желтой новой подкладке. Хвалится сей Илья тоже за усердие к Церкви и за пожертвования для нее. (Просил Илья, чтобы о. Павел на обратном пути из Киусиу посетил Нагоя: inde amor!).

Пишет о. Павел Савабе, что «ноодзуй-во сибору» (выжимает мозг) в размышлениях и советах о Церкви. И ладно! Авось, хоть малость Церкви пользы перепадет! Жаль только, что «ноодзуй» устарел; прежде бы хвалиться за это…

6/18 мая 1897. Вторник.

Утром Иоанн Кавамото приходит:

– Ученики волнуются, в столовой тарелки перебили.

– Из-за чего?

– «Пищей недовольны».

– В чем недовольство?

Ответить не смог, и потому я велел ему ясно узнать все и сказать мне.

После спрашиваю Никанора, заведующего столом учеников: «Какую посуду побили и почему?». Он и не знает – впервой от меня слышит.

Оказалось потом, что самые малые ученики: Пимен Усуи (которого я еще на руках ношу), Акила Кадзима, Лот Ицикава, Петр Уцида нашалили в столовой, побросав маленькие тарелочки, что с сахаром ставятся, в чайники с кипятком, а четыре унесли и разбили, – «старые-де, не годятся к употреблению». Я объявил им в наказание за это, что они лишаются каждый летнего халата, которые я намерен был справить им. Но так как, по словам Кавамото, старшие на днях говорили ему, что «рис иногда подается холодный, посуда иногда не чиста, порции мяса слишком малы», то в столовую позван был Никанор и сделан ему выговор; в то же время подтверждено всем, чтобы тотчас же заявляли мне налицо всякую неисправность, что «пища учеников должна быть свежею, чисто приготовлена, горячая», – всякое нарушение сего поварами будет строго взыскано с них; порции всего должны быть надлежащими; если вновь повторится жалоба на умаление порций, то из учеников будут назначаемы очередные для приема мяса и распределения его, что составит позор Никанора и его помощников, и так далее.

Утром кончено исправление Евангелия Луки; вечером начато исправление Евангелия от Иоанна.

После вечерней молитвы приходил профессор Петр Исигаме просить жалованья за сей месяц: «нужно для отсылки домой в уплату долга» (впервой о нем слышу); потом еще у него «живет брат жены», учащийся где-то (но отец – чиновник, может сам содержать его); потом еще в доме приживалка; потом еще нужно разъезжать на дзинрикися (на которой я встретил его сегодня, возвращаясь из Посольства с служения Царского молебна); где же тут достать жалованья в тридцать ен в месяц! А оно высшее из получаемых в Церкви. И больше не дастся! Пусть Японская Церковь сама найдет средства. Русская больше не даст!

7/19 мая 1897. Среда.

О. Игнатий Мукояма описывает внезапную кончину и погребение катихизатора Павла Окамура. Пришедши в Фукуяма, он остановился в гостинице и отправился в баню; вымывшись стал причесываться, и в это время внезапно упал и помер. Не без труда разыскали, где он остановился; а там уже полиция по письмам к нему из Миссии и от жены узнала, кто он, и дала телеграммы сюда и в Оосака. По телеграмме отсюда о. Игнатий тотчас же отправился из Окаяма в Фукуяма и уже застал там жену Окамура и катихизатора из Сеноо Василия Хирои; скоро получены были из Миссии и деньги на погребение, двадцать ен. Полиция и местные чиновники оказали все участие, и погребение совершено было благополучно. Чрез это несчастное событие о. Игнатий завязал много знакомств с чиновниками; оказался также очень добрым человеком хозяин гостиницы, где остановился Окамура; и надеется о. Игнатий, что могила Павла Окамура послужит первым камнем Церкви, которую воздвигнет там Господь. Я думаю то же.

Должно быть, скоро и другой катихизатор оставит Миссии свою большую семью: Василий Хориу – в больнице, в Сендае. О. Петр Сасагава просит помощи ему на лечение. Написано, что по десять ен будет посылаться ежемесячно, пока он лежит в госпитале, на уплату за лечение; если недостанет, остальное может быть из его катихизаторского содержания (девятнадцать ен, ибо он – из самых старших) и от христиан в Наканиеда, которые, по-видимому, его очень любят. За май десять ен тотчас же и послано.

8/20 мая 1897. Четверг.

О. Николай Сакураи опять просит для Немуро Моисея Минато и приводит целиком письмо последнего, что «он, мол, с охотою, а в Ооцу-ци и Камаиси может заменить его Феодор Минато», который недавно оставил службу, но опять хочет служить; между тем как ко мне Моисей Минато пишет, что «очень рад, что может остаться в Ооцуци и Камаиси, и христиане-де весьма рады, когда посетит Церковь о. Катакура, и крещения там будут"…

Я ответил о. Николаю, что до Собора Моисей останется на теперешнем своем месте; в доказательство, что он нужен здесь, приложил и письмо Минато.

Савва Ямазаки, катихизатор в Морияма, писал, что в трех ри от Морияма, в селении Сираива-мура есть очень усердный христианин Иоанн Кагеяма; между тем Савва упоминает еще, что так как теперь в Морияма, по усиленным земледельческим работам, ему делать нечего, то вернется в Сиракава. Я препроводил его письмо к о. Титу с вопросом, не лучше ли послать Савву в Сираива. О. Тит отвечает, что у Саввы слишком расскакалась кисть: Кагеяма ничего не может сделать для водворения христианства в Сираива, ибо на днях уезжает на заработки в Хоккайдо…

С шести часов была всенощная. Пели оба хора. Я готовился завтра служить.

9/21 мая 1897. Пятница.

Праздник Святителя Николая.

С семи часов Литургия. Служили со мной отцы Павел Сато, Роман Циба, Феодор Мидзуно. На молебен вышли еще отцы Юкава и Метоки. – По окончании богослужения я пригласил священников и диаконов на завтрак в двенадцать часов, иподиаконов, регентов и причетников – на чай сейчас же после Церкви. По выходе, нашел поздравителей – профессоров Семинарии, Катихизаторской и Причетнической школ, – дал пять ен тоже на Симбокквай вечером. В двенадцать часов у меня обедало одиннадцать человек, в семь – двенадцать человек. У учеников в то же время (с семи) был Симбокквай, продолжающийся и пока пишется сие (десятый час вечера в исходе).

10/22 мая 1897. Суббота.

Иустин Мацура кончил курс в Катихизаторской школе в прошлом году и до сих пор лежал больным дома. Ныне пишет, что поправился, и просится на место. Отвечено, чтобы подождал Собора, – тогда будет назначено ему место службы. И учился-то плохо, а теперь, пожалуй, и что знал, забыл; притом же медлен в слове и некрасноречив; к тому же слаб здоровьем, – куда ему быть катихизатором! А придется назначить. Впрочем, сила Божия в немощах совершается, – как знать, что и на нем не оправдается это!

11/23 мая 1897. Воскресенье.

Был Василий Романович Лебедев, из торгового дома в Ханькоу, неоднократно жертвовавший на храм и на Миссию. Говорил, что священник в Ханькоу, о. Николай, человек семейный, тоже собирается заняться миссионерским делом, для чего изучает китайский язык. В добрый час!

За завтраком и после я расспрашивал его о христианстве в Китае: отлично идет проповедь у католиков и протестантов; мандарины – наполовину уже в пользу христианства; народ же никогда не был против, а если где возмущался, то по наущению властей. Итак, делу проповеди шире и шире раскрывается дверь. Только нас не видно у ней, хоть мы и собираемся, по-видимому…

Показал Василию Романовичу библиотеку, постройку Семинарии; в Женской школе застали спевку к выпускному акту: кончающих курс и подростков, – взаимные их прощальные песни; Василий Романович дал десять ен на «кваси» ученицам. В четыре часа он отправился в Иокохаму.

12/24 мая 1897. Понедельник.

Екатерина Окамура отвечает, что жить у отца, в Оосака, очень тесно, и потому просится сюда. Сказал я нашему «Дзизенквай», чтобы нашли квартиру для нее с детьми, не дороже трех ен; когда будет найдена, пошлются деньги Екатерине на переезд сюда. Отец ее тоже пишет и просит взять ее с детьми сюда.

Сергий Кобаяси, катихизатор в Мориока, извещает, что женится. Послано ему на свадьбу десять ен.

13/25 мая 1897. Вторник.

Ночью вчера получена телеграмма от о. Сергия, из Нагасаки: «Budu Tokio 27 Gleboff». Но каким путем, неизвестно, и потому встречи ему приготовить нельзя.

Сегодня Василий Романович Лебедев привез в подарок: три разные перевода Нового Завета на китайский язык, один перевод Ветхого Завета, много христианских брошюр, изданных протестантами в Ханькоу; все в двух экземплярах; привез еще три ящика чая. Я особенно обрадовался переводам Нового Завета, – все новые, у нас еще не бывшие; думал, «то-то будет помощь нам с Накаем в переводе»! Но какое разочарование! И как я озлился! Только потеря времени – справляться с шестью текстами ныне имеющихся у нас китайских переводов! Ни стыда у людей, ни страха Божия! Слово Божие у них – точно мячик для игры: перебрасывают фразы и слова, удлиняют и укорачивают, украшают, безобразят, – просто не знаешь, что и думать о таких людях и таких переводах. Одно несомненно: бездарности все жалкие! И не существует еще слова Божия на монгольских наречиях!.. Думаешь, «новее перевод – значит улучшение», – куда! Всякий молодец на свой образец, и чем дальше в лес, тем больше дров… Розгами бы, или лучше бамбуками – всех этих бездарных и бессовестных тупиц!

Из сегодняшних писем замечательно послание матушки Лукии, жены священника Игнатия Мукояма. Недаром воспитанница здешней Женской школы: письмо умное и дельное; пишет, что учредила в Окаяма женское «симбокквай» из семнадцати христианок; приложила и речь, сказанную на первом собрании; все отдано в печать – сокращено в «Сейкёо-Симпо», вполне – в «Уранисики».

14/26 мая 1897. Среда.

День Коронации нашего Императора; в Посольстве был молебен; потом завтрак у посланника, на котором были все русские, находящиеся в Токио и Иокохаме, то есть двенадцать человек за столом; тринадцатым был бы Дмитрий Константинович Львовский, но его из-за тринадцати попросили позавтракать во втором этаже, вместе с супругою его и детьми; супруга же прибыла, чтобы купить на аукционе у секретаря Александра Сергеевича Сомова, отправляющегося в Россию, фортепьяно, ибо с двух часов был сей аукцион в Посольстве.

(Фортепьяно, однако, перебили какие-то японцы).

О. Павел Савабе описывает свое путешествие по приходу о. Петра Кавано и просит дорожных на путешествие по приходу о. Якова Такая. Скоро же он пропутешествовал, а я просил его подольше остановиться в каждой Церкви и сделать всю возможную пользу. Сообщает, что открыл новый способ к распространению Церкви. Что именно? – «Проповедовать бедным». В Накацу-де молодежь сначала образовала Церковь, – она разошлась ныне добывать средства к жизни, и Церкви там почти нет; в Оота – чиновникам больше всего проповедано; также к богачам старались попасть, но чиновники – народ пришлый, – сегодня здесь, завтра инде; богачи же пренебрегают проповедниками: или «дома нет», или «гости у них», – один ответ посещающему проповеднику. Итак, не «сейнен» и не «чиновники и богачи», а бедный народ должен быть предметом внимания, – «если так, то успех проповеди обеспечен», отвечают будто бы с энтузиазмом о. Петр Кавано и его катихизаторы. Новый путь! О. Павел торжествует! «Упал духом было, видя мизерность Церквей, – ныне ободрился мыслью о будущих успехах», – пишет. Ну а я-то там по каким христианам путешествовал? Не обходил ли трущобы, не лазил ли по всем задворкам? И тогда именно, на Киусиу, болел душою сильно, что одни бедняки только слушают слова благовестия… А о. Павел ныне открывает, что беднякам надо проповедовать! Человек этот вечно останется младенцем! И это еще хорошее состояние его, если он младенчествует, – тогда он чистыми своими восторгами возбуждает и одушевляет сущих около него. Вследствие этого-то я тотчас же продиктовал похвальное письмо ему и послал дорожные на дальнейшее путешествие; упомянул, впрочем, в письме, чтобы он подольше останавливался в Церквах, и побольше поучал христиан и катихизаторов… Боюсь я, что деньги на его путешествие – только деньги на его прогулку!

Письмо из тюрьмы от какого-то заключенника: жаждет христианского научения, просит Священное Писание, – послан Новый Завет.

Письмо из Оцу от катихизатора Иоанна Судзуки: христианка померла, весьма благочестивая и притом состоятельная, – просит тотчас же священника для погребения и причетника с отменным голосом, облачения лучшего качества, покров и прочее. Послан о. Роман, ибо о. Осозава, которому принадлежит Оцу, в отлучке; с о. Романом – певец Павел Ока-мото.

Вечером явился и о. Фаддей Осозава из своей поездки в Хацивоодзи: погорельцы там наши, двадцать три дома, кое-как и кое-где нашли временный приют для себя; найдена и комната для молитвенных собраний вместо сгоревшей Церкви; только теперь нужно платить четыре ены в месяц; две ены христиане берут на себя, два ен просят от Миссии. Ладно!

Поздно вечером опять о. Фаддей явился: нужно завтра же поспешить в Мито; есть опасность, что расторгнется одно семейство: одного молодого мужа-христианина приглашают приемышем в очень богатый языческий дом; боится о. Фаддей, что он бросит жену для богатства, и потому спешит укрепить искушаемого. Дай Бог ему!

15/27 мая 1897. Четверг.

Ученики отпросили рекреацию, ибо день с утра великолепный. Мы с Накаем переводили. Часу в одиннадцатом Сомовы приезжали проститься и пожертвовали пятьдесят ен на Миссию. В два часа я ездил на станцию железной дороги проводить их в Иокохаму вместе со множеством их знакомых и друзей. В это же время, в третьем часу, прибыл о. Сергий Глебов, встретить которого в Иокохаме, на судне of «Empress Japan» я посылал звонаря Марка. Он привез много подарков из Иерусалима от христопамятного Патриарха Герасима и других.

От Его Блаженства, Патриарха Герасима:

1. Любвеобильное и благочестивейшее письмо на греческом языке с русским переводом; будет оно храниться в Японской Церкви как отчий голос к юному детищу.

2. Старая икона греческого письма Трех святителей из собственной божницы Его Блаженства – в благословение нашей Семинарии; будет помещена там по отстройке зданий Семинарии.

3. Великолепная икона Воскресения и важнейших событий из жизни Спасителя, резная на перламутровой раковине. Будет храниться в ризнице Собора.

4. Много перламутровых крестиков для раздачи учащимся. Розданы будут оканчивающим курс – в благословение от Его Блаженства.

5. Самая большая драгоценность и святыня: кусочек камня от Гроба Господня, вделанный в доску из купола храма Воскресения; Сам Патриарх и вделал святыню в доску. Но доска прислана благочестивой монахиней Митрофанией Богдановой, по просьбе которой Его Блаженство пожертвовал камень. На деке написана в России, старанием о. Сергия Глебова, икона Воскресения Христова. Будет храниться и чтиться здесь сия святыня в вечное благословение от Гроба Господня Японской Церкви.

6. Наконец, главное, чем Святейший Патриарх благословил Японскую Церковь: антиминс, освященный Его Блаженством на Гробе Господнем, с Его подписанием, с илитоном светло-розового шелка, пришитым к Антиминсу. Назначена Патриархом сия святыня для нашего храма Воскресения Христова, в котором и да сохранит ее Господь на многие столетия, в память о любви к юной Церкви Матери Церквей!

От Его Высокопреосвященства, Епифания, архиепископа Иорданского:

1. Любезнейшее его письмо с собственноручною припискою, явствующею, что Его Высокопреосвященство отлично знает русский язык.

2. Приписка эта обозначала, что Его Высокопреосвященство посылает сюда панагию, вырезанную из перламутровой раковины, с цепью, где кольца тоже из перламутра. Панагия – благословение Вифлеема – места Рождения Спасителя – нашей рождающейся Церкви, которая и будет чтить и хранить сей дар.

3. Фотографический портрет Владыки Епифания.

От престарелого о. игумена Вениамина:

1. Письмо его и фотографический портрет.

2. Две превосходного письма иконы: Страстного Спасителя в терновом венце и Спасителя на сорокадневной горе. Будут благословлены ими Церкви.

3. Полотенца, пояса, ленты, – отдано все в Собор для хранения и употребления.

Забыл еще обозначить от о. Вениамина:

4. Икона Успения – лик иконописный, тело – вышитое жемчугом, каменьями и прочим: малое подобие иконы Успения в Иерусалиме; работы Женской школы, учрежденной там стараниями о. Вениамина.

5. Кусок мамврийского дуба для иконы, которая и будет здесь написана.

От монахини Митрофании Богдановой:

1. Металлический ящик с четырнадцатью частицами святых мощей. Присланы святые мощи с благословения Патриарха.

2. Кусок мамврийского дуба для иконы с печатью и подписом Его Блаженства, Патриарха Герасима. На куске написана в России, по заказу о. Сергия, икона Святой Троицы.

3. Доска для иконы от древнего купола бывшего Гроба Господня с врезанным камнем и прочее, как значится выше.

16/28 мая 1897. Пятница.

Вчера и сегодня о. Сергий передал мне и посылки из России:

1. От Высокопреосвященного митрополита Санкт-Петербургского Палладия: великолепную икону Святителя Николая Чудотворца в серебряной ризе и в походном киоте: икона назначена Владыкой в благословение нашей Катихизаторской школы.

2. От обер-прокурора Константина Петровича Победоносцева книги его сочинения: «Московский сборник» и «Вечная память. Воспоминания о почивших». Книги присланы мне, но поступят, как дорогой дар лучшего из русских людей, в миссийскую библиотеку.

3. От сотрудника Миссии протоиерея Иоанна Иоанновича Демкина вместе с его любезным письмом «Письма о Православном благочестии» – книга сочинения Остроумова, и три брошюры-проповеди самого Ивана Ивановича.

4. От «земляка автора» П. Нечаева, как значится в авторской надписи, «Практическое Руководство для Священнослужителей», издание 1895 года.

5. От инспектора Смоленской Семинарии Ивана Сперанского (бывшего выше меня курсом в Академии) сочинение его «Очерк истории Смоленской Духовной Семинарии».

О. Симеон Мии пишет, что побыл в Миядзу, успокоил христиан, отправил скомпрометированного катихизатора Иоанна Инаба на его родину, в Одавара; винит в его компрометации не его, а вдову Варвару Уетани; он-де захворал, а она сначала ухаживала за ним, а потом и уходила.

17/29 мая 1897. Суббота.

О. Симеон Мии еще пишет и излагает две просьбы. Первая: дать христианам Нагоя тысячу ен на постройку Церкви на купленной ими для того земле. Они-де и возвратят их, выплачивая по сто ен в год. Но теперь именно сама Миссия в крайнем затруднении: придется занимать, если не придут деньги из России на днях. – Вторая: принять на службу Василия Мабуци, бывшего катихизатора: он-де ныне совсем излечился от умопомешательства, служит писцом где-то в Кёото, но просится опять в катихизаторы. Пусть о. Семен испытает его частно с полгода. Я на содержание его буду высылать о. Семену, но официально пока на службу он не будет принят.

18/30 мая 1897. Воскресенье.

Приходила Мария Кису, вдова богача Акилы, прощаться пред отъездом в Иигава; говорила, что Акила пожертвовал на Церковь два тана хорошего рисового поля, дающего мешков двадцать рису; христиане обещались возделывать их даром, так что весь снимаемый рис поступает в пользу Церкви. Советовал я ей, для верности, записать эту землю на имя священника о. Петра Сасагава, деньги же, выручаемые от продажи риса, высылать сюда, для хранения в Миссии, с положением их в банк на проценты. Говорила она еще, что денег было собрано церковных 165 ен, но сто ен вдруг оказались истраченными на ремонт церковного дома, тогда как ремонт мог и должен был произвестись на экстренный сбор с христиан для того. Советовал я Марии постараться, чтобы остающаяся сумма была выслана в Миссию для хранения. Все это – плоды благочестия ее умершего мужа; пусть же не погибнут они, а послужат основанием, на котором, с приращением его, водворится самостоятельность тамошней Церкви в материальном отношении. Она обещалась исполнить все, сказанное ей.

19/31 мая 1897. Понедельник.

Было последовательно двое русских: 1. молодой человек из торгового дома в Владивостоке, приехавший лечиться от глухоты: дал ему руководителя Ивана Акимовича Кавамото и отправил к ушному доктору-соседу; сей принял большое участие в больном и обещал в два месяца вылечить; сам он учился девять лет в Германии, где познакомился с многими русскими, и так далее; 2. слепец Антон Антонович, поляк; приглашен массажистом в французский госпиталь в Иокохаме, где и благоденствует; говорил, между прочим, что изобретен инструмент, посредством которого слепой может значительно видеть: главное в нем металлоид силенит, чувствительный к свету и оттенкам его; кружок из силенита прикрепляется ко лбу слепца, чтобы действовать не на слуг (нервы глаз), а на самого хозяина (мозг), и впечатления будто бы передаются с такой яркостью, что слепец может различать предмет и обходиться без проводника. Русский врач изобрел сей инструмент, но когда Антон Антонович рассказывал о сем американскому доктору Munro в Иокохаме, сей объявил ему, что давно выдумал совсем такой же, только не приступал к постройке его; ныне добывает силенит, чтобы построить инструмент; Антон Антонович же предлагает себя в экспериментаторы. Что ж, в двадцатое столетие, может, и слепцы будут зреть прямо мозгом! –

О. Сергий рассказывал, что Саблер в Петербурге не благоволит к Миссии; нажаловался ему о. Арсений, сопляк и плакса этот, а вдобавок значит и врун, будто я ему жалованья не выдавал. Пробрался-таки немец и на верхушку церковного правления, и клопом завонял, ибо в России не любят его страшно, – гадит многим, значит. Ужели и Миссии повредит? Едва ли!

20 мая/1 июня 1897. Вторник.

О. Павел Савабе пишет восторженное письмо из Кокура; зашел туда второй раз и уже нашел, после первого своего посещения, значительное улучшение Церкви: явились новые слушатели, собрались дети в воскресную школу, в числе их даже и языческие. И хотел было о. Павел совсем остаться в Кокура, чтобы упрочить сей успех, но пошел и дальше, в Церкви о. Такая… Стефан Камой, катихизатор в Кокура, тоже пишет обо всех этих успехах… Несомненно одно, что время успеха проповеди приспело в тех местах, но надолго ли хватит одушевления у Камой и самого о. Павла соответствовать сей благоприятности?

Язычник из Коци, что просился в русское подданство, прислал пакет на имя нашего посланника с просьбою передать его. Отослал сей пакет к нему обратно – пусть сам отправляет прямо в Посольство, если хочет; Миссия не имеет назначения входить в дела подобного рода.

21 мая/2 июня 1897. Среда.

Катихизатор в Мориока, Сергий Кобаяси, просит разрешить ему повенчаться на девице, которой только пятнадцать лет и один месяц. Просят о сем также: отец девицы, семидесятишестилетний старец, больной и близкий к смерти, делающий Кобаяси своим приемышем, и катихизатор в Оодате, Василий Усуи, ибо девица – Сионоя по фамилии, христианка (дом Сионоя издавна христианский) Церкви в Оодате. Ручаются все они, что невеста, хотя и столь малолетняя, но вполне возрастная, так что по виду ей никто не даст меньше семнадцати-восемнадцати лет. О. Борис Ямамура отказался венчать без моего разрешения; между тем все приготовлено к свадьбе, и Сергий Кобаяси прибыл для брака из Мориока в Оодате. Подивился я, что катихизатор Кобаяси так мало знаком с правилами Церкви (не венчать ранее шестнадцати); подивился и тому, что он нашел себе невесту Бог весть где, тогда как в Женской школе есть нарочно для служащих Церкви воспитанные невесты; но Господь с ними! Дал телеграмму о. Борису в Оодате, что может перевенчать.

О. Игнатий Мукояма до того большое письмо написал, что прислал его, чтобы дешевле, в виде брошюры; и ничего путного в нем нет; посетил только Хиросима и Касаока, – ни единого крещения.

Павел Сибанай описывает посещение о. Павлом Савабе Оита: тут никакого доброго действия не произвело оно, – не в духе, значит, был о. Савабе.

Петр Ямбе, причетник в Оосака, просит пособия на дорогу его семейству в Сендай и себе самому для сопровождения своей семьи. Рассердило сие письмо. Нет конца денежным просьбам! Послал одиннадцать ен, и больше, чтобы не просил.

Антоний Обата просит на воспитание двух мальчиков-сирот из Фунао; написал, что по полторы ены в месяц каждому буду посылать на учебные принадлежности, – больше не могу.

22 мая/3 июня 1897. Четверг.

Вознесение Господне.

До обедни о. Симеон Юкава окрестил взрослых и младенцев девять человек. Мы с ризничим Кавамура приготовили к представлению христиан подарки Его Блаженства, Патриарха Иерусалимского Герасима, митрополита Палладия и прочих.

После Литургии, за которой приобщены были новокрещенные и много детей, я сказал, вслед за отпустом, следующие мысли: «Мы проповедуем, вы приняли; и все мы вместе уверены, что составляем здесь истинную Церковь Христову, что Сам Господь невидимо обитает среди нас… Мы имеет это свидетельство в нашей совести, поверяемой Самим Словом Божием, имеем свидетельство и вне нас: в успехах, которые Господь дает Своей Церкви преимущественно пред другими Церквами, и в чудесных знамениях милости Божией… Итак, наша Церковь, как знаем, что она уже существует и твердо стоит. – Но мы также знаем, что она, если только она истинная Церковь Христова, не есть отдельное и самостоятельное существо, а есть только ветвь Церкви Вселенской, малый член Вселенского тела Церкви Христовой. Такова ли она? Об этом мало нашего собственного суждения: нам важно иметь внешнее свидетельство о нашей принадлежности в Церкви Вселенской. Признают ли нас уже за Церковь? Молится ли о нас Вселенская Церковь, как мы молимся о ней? Сливается ли наше христианское сознание и наши православные чувства и желания с таковыми Вселенской Церкви Божией?.. И вот мы получаем все новые и новые показания того, что мы замечены, мы приняты в лоно Церкви Вселенской и составляем несомненно ветвь, хоть и очень малую еще, и очень юную… Более года тому назад возлюбленный наш брат Иоанн Кавамото, на пути сюда посетивший Иерусалим, привез нашей Церкви от иерусалимского Патриарха привет и благословение – икону Воскресения, которую я тогда и представил Церкви. Ныне вновь, с возвратившимся в Миссию о. Сергием, получены в благословение Японской Церкви драгоценные святыни от Иерусалимского Патриарха, Его Блаженства Герасима"…

И представлены Церкви, начиная с письма патриарха, – антиминс, на котором ныне в Соборе совершена Святая Литургия (об нем было только сказано, ибо он покоился на престоле), икона Воскресения с камнем от Г роба Г осподня, вделанным в деку руками самого Блаженного Герасима (икона и все затем, бывшее около меня на амвоне, на двух столиках, тотчас же за словами и показано), икона Святой Троицы на деке из дуба мамврийского, икона Трех Святителей для Семинарии из собственной божницы Его Святейшества, икона Святителя Николая от высокопреосвященного Палладия, митрополита Санкт-Петербургского, и все прочее, что было получено с о. Сергием. Затем столики со всеми святынями (до Сорокадневной иконы о. Вениамина, на которой так смешно изображен искуситель) поставлены были внизу амвона, и к ним приложился я, целуя все святыни, за мною священнослужащие и все христиане; это было вместо целования отпускного креста. Христиане с трогательным благочестием слушали мою речь, набожно крестились при виде всякой святыни, показываемой мною.

Этим (благочестием христиан), между прочим, до слез растроган был единственный русский, бывший в Церкви, Владимир Андреевич Иршенко, приехавший лечиться от глухоты; он потом обедал у меня вместе с Кавамото.

23 мая/4 июня 1897. Пятница.

О. Андрей Метоки отправился во второй раз своего священства по Церквам; прежде всего в Каназава, где имеет повенчать катихизатора Петра Такеици, которому и десять ен сегодня на свадьбу посланы. Снабдил о. Андрея разными наставлениями; мягок очень он – не был бы очень слаб.

Екатерина Окамура, вдова, с своей мелюзгой, приехала; квартира ей уже найдена и снабжена всем необходимым для ведения хозяйства, – туда она прямо и отправилась; кажется, беременна шестым уже отпрыском Павла Окамура.

О. Фаддей Осозава рассказал, что он уладил семейное дело в Мито: христианин наш не бросит своей жены, чтобы идти на приглашение в приемыши в богатый дом.

24 мая/5 июня 1897. Суббота/

О. Павел Савабе из Янагава пишет: в Куцинохару был он (с о. Кавано), – всего три христианина там осталось, – поговорили и ушли, – остановиться на ночь-де негде было; в Фукуока Церковь юная, не подающая надежды; из католиков двое обратились, и еще есть хотящие к нам; удивляется о. Павел, что из великолепно выстроенной Церкви идут к нам в Церковь, помещающуюся на квартире; в Карацу Церковь больна: катихизатор в разладе с христианами; думает о. Павел, что о. Петру самому следует пожить там с месяц, чтобы поправить; в Янагава – вывод шелковичных червей в самом разгаре; остановился пока у священника и о Церкви еще ничего не может сказать; о Кумамото тоже после обещается сообщить.

Петр Ямада, катихизатор в Мияно, просит: во-первых, оставить его на службу опять там; это хорошо: он там имел успех, и дай Бог ему больше; во-вторых, дать в долг на свадьбу двадцать ен; берет дочь Моисея Теразава, в Наканиеда. Десять ен будет послано ему в подарок, другие десять ен понемножку уплатит из жалованья.

Иоанн Ингуци, бывший когда-то катихизатором, но развратившийся и дошедший по пути преступления до убийства, ныне осужденный на смерть, но подавший на апелляцию, письмом из тюрьмы просит денег на наем адвоката. Послал две ены.

В четыре часа в госпитале скончался бедный наш семинарист Николай Такахаси, восемнадцати лет, – самый умный и симпатичный из наших питомцев; сначала какке, потом чахотка доконали его. Умер молча, но с христианским настроением: поискал глазами иконку и крестик на стене, захотел надеть на шею; отец понял его знаки, подал ему крестик и помог надеть, после чего через несколько минут он вздрогнул и испустил дух. Теперь (одиннадцатый час ночи) он лежит в гробу надо мной, в Крестовой Церкви, и товарищи читают над ним Псалтирь, – после панихиды, отслуженной вслед за всенощною. В первый раз я увидел его в Суцу, на Эзо, и он был таким бойким и розовым мальчиком (шесть лет тому назад), и так весело и забавно кричал «Омосирой», потрясая фонарем при провожании меня вечером на отходящий пароход. Отец его был вызван из Ивадекен во время его болезни и все время находился при нем.

25 мая/6 июня 1897. Воскресенье.

В два часа покойник перенесен был из Крестовой Церкви в Собор и отпет мною с причтом и полным хором. В Церкви много было язычников. Отец тихо плакал, но трогательно его вполне христианское настроение: просветленным взором смотрит на смерть сына, – рад за него, что кончина его была христианская, и что перешел он в тот мир неиспорченным юношей. А он у него был единственный сын. Я хотел утешать его в то время, когда завинчивали гроб, но сам едва не расплакался – и от печали о потере лучшего из учеников, и от умиления при виде, как отец относится к его смерти. – Хоронили вполне по-христиански: с преподношением креста, с священником и прочих в облачениях. У гроба несли два огромные и великолепные поставца цветов – это приношение товарищей по школе (то же, что венки в России). Отец подарил четыре ен на кваси ученикам; но Иван Акимович приходил сейчас (после вечерней молитвы) сказать, что ученики желают присоединить это к той сумме, которую отец определил на памятник сыну, чтобы памятник был еще лучше. Трогательна и любовь учеников к своему товарищу, бывшему, действительно, безукоризненным по своему характеру и поведению. Стоит отметить, как совершенную редкость то, что отец сам платил в госпиталь за все время лежания там сына, – не беспокоил Миссию ни малейшей просьбой о деньгах, а он не из богатых; и это, кажется, единственный до сих пор случай, что не Миссия платила в госпиталь за лежащего там своего ученика.

26 мая/7 июня 1897. Понедельник.

О. Павел Савабе пишет, что вообще Церкви о. Кавано в самом плохом состоянии, только в Кокура и Фукуока некоторое оживление, в прочих местах – ни слушателей, никакой жизни церковной. Отправился ныне в приход о. Якова Такая, – Пишет, между прочим, о. Павел, что по его наблюдательности, на Киусиу легче распространять христианство, чем в Тоокайдо. Значит, распространители плохие. Но где взять хороших, коли Бог не посылает?

О. Семен Юкава приходил спросить, нельзя ли разрешить брак христианину в Сано на падчерице его старшего родного брата? Это – в третьей степени родство, – стало быть нельзя. О. Семен объявил, что и сам знал это, но – «де брак этот давно условлен, – они будут очень комару» и прочее. И все-таки нельзя, ибо у нас нет власти переменять церковные законы.

27 мая/8 июня 1897. Вторник.

Какой-то юноша из Цуругаока пишет прекрасное письмо: болеет, что увеличивается число преступлений, падает нравственность в Японии; думает, что единственное средство остановить распространение этого зла – ввести христианство в Японии; одушевленный сими мыслями, просит научить его христианству и сделать орудием введения его в страну.

По письму, как раз – один из тех, которых мы постоянно желаем и ищем для наших школ. Но почти все подобные письма и обманчивы. При всем том я сказал Ивану Акимовичу, который приносил мне письмо, отписать, что рады, что может поступить с девятого месяца в Семинарию (ибо ему семнадцать лет только); но предварительно нам нужно узнать его, а ему надо узнать, годен ли он для предполагаемой службы; итак, пусть прибудет сюда, чтобы до девятого месяца поучиться христианству у одного из здешних катихизаторов; если беден, питаем здесь будет, и прочее.

Покойника-семинариста Николая Такахаси прибыла и мать, Текуса, в сопровождении дяди его, еще язычника. Опоздали к кончине и погребению его. Сегодня отслужена была панихида о. Павлом Сато с участием товарищей покойного. И для всей школы устроены были поминки родителями покойника. Тароватость такая – незаурядная. Христианское же настроение родителей положительно удивляет и умиляет. Ни слезы у матери, – так она утешена христианской кончиной сына.

28 мая/9 июня 1897. Среда.

Кончили исправление перевода Евангелий, принялись за исправление Деяний; и трудная же книга! Опять приходится многое переводить – прежнее неудовлетворительно.

Был Петр Ямбе, регент из Церкви в Оосака, – на пути с семьей в Сендай, чтобы оставить семью у родных, ибо трудно содержать ее в Оосака на десять ен, получаемые от Миссии, местная же Церковь ничего не дает; жена и трое малюток.

Была Екатерина Окамура, вдова, с матерью и тремя своими малыми дочками; отправляет мать в Оосака, но в восьмом месяце она опять приедет, ибо Екатерине настанет время родить. Итак, шестеро детей вместе с матерью их оставил Павел Окамура на попечение Церкви! Спасибо! Но меньше бы таких даров!

29 мая/10 июня 1897. Четверг.

О. Павел Сато рассказал следующее: «Семь лет тому назад один наш христианин здесь, в Токио, Иоанн по имени, рассорившись с своей женой, просил меня позволить ему развестись, – подозревает-де ее в прелюбодеянии. Я не позволил, почему он ушел к католикам; там, однако, не долго был, – вернулся в православие, но уже женатый на другой». Оба ныне, муж и его новая жена, хорошие христиане; и Господь с ними! Пусть себе пребывают в Церкви. Но прежняя его жена, по-видимому, действительно была виновна в прелюбодеянии, когда он жаловался на нее; после того, как он оставил ее, она пошла жить с человеком, к которому Иоанн приревновал ее, и даже прижила с ним ребенка. Ныне она давно уже бросила и сего и живет языческим законным браком с одним язычником; веры она, однако, не забыла, а, напротив, ревностно побуждает и своего нового сожителя слушать вероучение, почему сей ныне уже достаточно научен, чтобы принять крещение, которого он и просит. Так, спрашивает о. Павел:

– Можно ли крестить его?

– Если он искренно того желает, отчего же нельзя? Если б его жена и виновата была, он в том не участник.

– Но вместе с тем и она просит таинства покаяния и причастия.

– Теперь ей этого позволить нельзя. Кто нам поручится, что она не убежит к четвертому? Пусть несколько лет честно поживет с нынешним своим мужем, пусть приживет детей с ним; пусть вполне докажет, что сделалась честною христианкою, тогда можно разрешить ей участие в таинствах.

Марк Сайкайси, профессор Семинарии, сын диакона в Мориока, Иоанна, приходил получить благословение на брак с дочерью о. Петра Сасагава, в Сендае; ему почти тридцать лет, ей двадцать два года. Господь да благословит!

30 мая/11 июня 1897. Пятница.

Учеников все больше и больше убывает: один в какке лежит почти без движения, другой с головными болями тоже, третий сейчас приходил и горько плакал (Василий Окуяма): по болезни головы заниматься не может, но и домой возвращаться не хочет, не выдержав экзамена. Бедные мои! Сердце надрывается, глядя на них!

Илья Танака, бывший сумасшедший, напротив, выздоровел. Очень разумное письмо прислал мне по-русски; доктор же его свидетельствует, что он вполне оправился и может продолжать занятия. Я написал ему, что может вернуться в Семинарию.

Гордий Сиина, из Иркутской Семинарии, пишет, что ныне кончает курс Семинарии и намерен потом отправиться в Петербургскую академию, а по окончании курса в ней прибыть сюда служить по миссионерству. Мало вероятности!

31 мая/12 июня 1897. Суббота.

О. Павел Сато о Петре Ока, что ныне в младшем классе Катихизаторской школы:

– Многие удивлялись, что он попал в Катихизаторскую школу; ведь всем известно, что он сидел в тюрьме.

– Конечно, не желательно таких в Катихизаторской школе, и я долго отказывался принять его, но о. Сергий Судзуки, Оосакский священник, настоял, представив Ока чуть не святым ныне.

– А семейные обстоятельства его? Ведь он в разводе с женой.

– Вот об этом я не имел никаких сведений, и мне в голову не приходило искать их: Ока уже выдал дочь свою за катихизатора Фому Такеока и, вероятно, уже дед, – ужель и у него семейное дело в разладе?

О. Павел рассказал, Ока сам потом дополнил и поправил, и оказывается следующее.

В то время, как он сидел в тюрьме («по одному подозрению», – говорит он), жена его сошлась с язычником, и ныне живет с ним. Двое детей было у Петра с ней: одна дочь ныне за Фомой, другая, двенадцати лет, ныне живет у Фомы же, в Цуяма. Жена с язычником живет в Кобе. Жена эта еще дальняя родственница ему – дочь она Луки Танака, из Кодзима тоже, откуда и Петр Ока; сговорены они были в супружество родными еще в детстве; жили потом все время любовно. По всему этому не прочь Ока, по-видимому, опять сойтись с женой. Поставил он было вопрос о прелюбодеянии ее, но я вопросил его, бросил ли бы он камень в нее, сознавая свою собственную безвинность в сем отношении? Он тотчас же отрекся от сей роли. И советовал я ему употребить все старания, чтобы опять сойтись с своей законной женой; в Кобе он может действовать на нее чрез катихизатора Кирилла Сасаба, диакониссу Юлию Токухиро, также чрез о. Сергия, еще чрез своих родных; наконец, чрез детей своих; может и сам отправиться туда, если нужно. Во всяком случае, если он не уладит свое семейное дело, катихизатором быть не может.

Канун праздника Пятидесятницы; вечером был дождь, ибо теперь «ньюбай», и в Церкви из города почти никого не было. Пение, особенно Девятую песнь до того растягивали, что теряется всякая гармония, и вместо содействия молитве нагоняется скука. Призывал поэтому после службы в алтарь Алексея Обара, заправлявшего правым хором, и уяснял, но едва ли выйдет прок: такта нет у них, нынешних регентов, начиная с Дмитрия Константиновича Львовского, который любит всегда так безобразно и скучно тянуть.

1/13 июня 1897. Воскресенье.

Праздник Пятидесятницы.

До Литургии трое крещены из прихода Канда. Литургию служили со мной три священника. О. Павел Сато говорил проповедь. На вечерне молитвы коленопреклонения я читал; но, слушая их, вероятно, мало понимают. Нужно переделать перевод, или даже упростить, – слишком уж многословно.

После Литургии зашел бывший в Церкви больной водянкой в груди русский инженер, с месяц тому назад прибывший из Владивостока и лечащийся ныне в госпитале у доктора Бельца. Воду у него выпустили, тем не менее на ладан дышит; на мой взгляд, теперь он ближе к смерти, чем когда приехал, но он говорит, что чрез десять дней кончит лечение как выздоровевший. И при всем том:

– Я к вам по делу, – говорит.

– К вашим услугам.

– Кто писал статью в японскую газету (не называя ее), знающий русский язык?

– Не знаю, о какой статье и о ком речь.

– Мне, видите ли, нужно переводчика, чтобы войти в сношения с здешними деловыми людьми. Три у меня дела: 1. соль поставить в такие места, где ее и за деньги нельзя добыть; хоть какое бы суденышко для того добыть; 2. место у меня есть для добывания золота; компанию надо образовать…

Третьего дела я не дослушал, посоветовал обратиться к переводчику в Посольстве, Судзуки, – тот-де знает людей. И печально, и досадно смотреть на такого. Сказать бы: «Вас через месяц-другой в этом мире не будет, вам ли затевать эти дела?». Не поверит, – обидится, или осердится; к благочестию, по-видимому, не воспитан: удивился, что сегодня цветы в Церкви, – должно быть, не знает, что в Духов день в обычае это.

Был еще после Литургии Николай Яманобе, метеоролог из Саппоро; очень хвалил состояние тамошней Церкви. Но делал и практический намек:

– Правительство отводит земли там всем желающим, но с условием, чтобы они тотчас же были разработаны. Хорошо бы и Церкви получить такую землю.

– Об этом должны подумать сами христиане Церкви в Саппоро.

– Средств нет у них на занятие и обработку земли. Впрочем, скоро о. Николай Сакураи прибудет сюда на Собор, я тоже еще буду здесь в то время (он приехал на собрание метеорологов); тогда будет разговор об этом предмете.

Но и тогда Церковь (Миссия) денег на это не даст, как потому, что у нее (Миссии) нет для того денег, так и потому, что не след Миссии мешаться в подобные дела, – людей у нее нет для сего.

2/14 июня 1897. Понедельник.

День Святой Троицы.

Литургию служили три священника с о. Павлом Сато во главе.

Во время трезвона уже, когда я выходил из комнаты, является седой, почтенный господин, после оказавшийся артиллерийским полковником с какою-то польскою фамилиею (прибавлял же поминутно «Ваше Преосвященство», – поляки это любят делать; должно быть, поляк):

– Спешил доставить Вашему Преосвященству орден к празднику, – и подает пакет и ящик; на первом значится «в Российскую Императорскую Миссию» и с орденом «Священного Сокровища 1-й степени со звездой»; на втором, что тут орден и звезда. Полковник извиняется, что запоздал на день, хотел доставить вчера и так далее.

– Но это «В Императорскую Миссию», – говорю я.

– «Священного Сокровища 1-й степени со звездой», кому же больше, как не вам, – я получил для доставления из консульства в Нагасаки.

– Такого ордена у нас нет. Это, должно быть, магометанский, из Персии, нашему поверенному в делах Алексею Николаевичу Шпейеру, который состоял секретарем Посольства в Тегеране.

Долгий разговор до и после Обедни был с прибавлением «Ваше Преосвященство», пока полковник отбыл.

Потом мы с Василием Романовичем Лебедевым пообедали и мило провели время до трех часов; потом был архитектор Кондер; тянется постройка Семинарии, требуя все больше рабочих, а рабочих в самом деле теперь мало в Токио, – вся масса их всех родов на правительственных постройках. Потом была христианка из Ооцуци; прибыла отслужить панихиду по умершем здесь в госпитале в прошлом году муже Павле Нагано. Думал, что бедная, а она выложила две ены на Церковь. «Не много ли? Осталось ли на дорогу домой?» – спрашиваю. – «Есть», – говорит. Послал ее с Давидом Фудзисава к о. Павлу Сато просить отслужить панихиду и условиться о времени ее.

3/15 июня 1897. Вторник.

Из Суду, в Хоккайдо, церковный староста Елисей Эндо жалуется на своего катихизатора Луку Хироока по следующим пунктам: 1. Хотели починить крышу церковного дома в прошлом году, и стоила бы починка пятнадцать ен, но Лука оттянул до нынешнего года под предлогом, что дорого все было; ныне же вдвое все вздорожало – остаточных средств для ремонта нет, и крыша совсем обветшала и сильно течет, гноя дом;

2. Жена катихизатора Луки, живя в церковном доме, имеет там же школу шитья, – отчего циновки все протоптаны, а ремонтировать не на что;

3. С тех пор, как Лука стал катихизатором в Суцу, ни одного христианина не прибавилось там, – Жалоба оставлена до прибытия сюда о. Николая Сакураи на Собор.

О. Игнатий Мукояма целую тетрадь прислал с описанием своего путешествия по Церквам – Давид потерял голос, пока прочитал, – и хоть бы что интересное! С кем обедал, когда встал, куда пошел, и подобное – до бесконечности.

О. Петр Кавано – то же: подробнейше описывает свое путешествие с о. Павлом Савабе, причем то, что уже известно из умно сжатых и содержательных писем о. Савабе, разбавляет целыми ведрами воды, – и ничего нового! Разве следующее: в Усуки отец семинариста Акилы Нагано был очень тронут, что сын был прислан к нему принять его последний вздох, и завещал благодарить за это семинарское начальство. Заболев, старик Нагано крестился, приняв имя Павла, и умер с чисто христианским настроением. – В Куруме, по письму о. Кавано, только три христианина.

В девятом часу вечера Надежда Такахаси, учительница, плачущая, пришла сказать, что мать ее померла; завтра из Иокохамы утром привезут ее сюда, и в один час будет отпевание.

4/16 июня 1897. Среда.

В один час отпели рабу Божию Софию Такахаси; служили три священника; пел полный хор; «сейсика» не могло быть, ибо всю ночь и утро шел дождь, – дорога грязна была, и путь далекий до Сомеи. До слез трогательно было видеть плачущих вокруг гроба: сына и четырех дочерей, из коих две с детьми за плечами и по полу. Верую, что Господь примет в небесные обители усопшую за то (Господь знает ее другие добродетели!), что она породила и воспитала лучшее украшение ныне нашей Женской школы – Надежду Такахаси, сущую монахиню по духу и поведению (сколько сватались за нее! Но она тверда в своем решении посвятить себя Богу!), лучшую по уму и развитию учительницу в школе (и писательницу в женскую текущую прессу), кроткую и любовную руководительницу учениц.

О. Яков Такая, в своем письме мило и приветливо радуется, что о. Павел Савабе посетит его Церкви.

5/17 июня 1897. Четверг.

Николай Накасима из Оота, в Мито, был; говорит, что много там теперь желающих слушать, и нужно другого катихизатора, кроме Мисима, который необходим для города Мито; сам говорит, точно проповедник, и учение отлично знает; отрывки своего ораторствования представлял, рассказывая, как помогает проповеднику.

Христианин из Сакари был: просит какой-нибудь службы в Миссии: приехал-де изучить живопись (свою, японского стиля), а средств на прожитие нет. Какую ж ему службу! Все места заняты. Хотел было предложить приготовиться к поступлению в Катихизаторскую школу, но больно уж мямля: не дождешься, пока слово вымолвит.

6/18 июня 1897. Пятница.

Разослано по дальним Церквам содержание служащим, – всего 2.584 ены.

О. Иоанн Катакура из Ооцуци пишет: хвалит катихизатора Моисея Минато; его-де опять и в Ооцуци, и в Камаиси желают. – А его просят и в Немуро, на Эзо. И это – бывшего служителя в редакции Сейкёо-Симпо, устарелого и мало ученого! Я так мало надеялся на него, когда он почти против моей воли поступил в Катихизаторскую школу! Поди, угадай людей!

Василий Усуи пишет, что страдает от холода в Оодате; хорошо бы-де там поставить Сергия Кобаяси, а его перевести в более теплое место. Это значит: родители невесты Сергия Кобаяси уже хлопочут о помещении его близ себя. Посмотрим во время совещаний на Соборе. Если можно, отчего и не сделать?

7/19 июня 1897. Суббота.

Был один из церковных старост (сицудзи) в Одавара, Михаил Кометани, жаловался на о. Петра Кано, просил помочь делу. Пункты жалобы:

1. Ссорится с катихизатором Ильей Сато. «Какая причина?» – спрашиваю. – «Жены их между собой не ладят и расстраивают мужей», – говорит. Ну, в этом помочь можно разве тем, что Сато перевести в другое место, а в Одавара дать неженатого катихизатора. Только Сато любят там, уверяет Кометани. 2. О. Петр не посещает христиан; бывает только у тех, с кем дружен, у прочих никогда, отчего и христиане совсем охладели к Церкви и никогда не бывают при богослужениях; 3. О. Петр ленив, – не заботится о приобретении новых христиан; 4. Пьянствует, – «давал было зарок не пить», – С этою жалобою на о. Петра Михаил хотел было сначала отнестись к благочинному, о. Павлу Савабе, но так как его нет в Токио, то пришел прямо ко мне. Я обещался послать туда, в Одавара, о. Павла Савабе, лишь только он вернется из своей церковной поездки и несколько отдохнет. Он разберет дело, уяснит отношение о. Петра к христианам и повлияет в добром смысле на о. Петра. Между тем скоро Собор; о. Петр прибудет сюда; тогда и я постараюсь подействовать на него, чтобы исправился. Но пусть и сами христиане будут ревностнее; пусть делают церковные собрания (а они не делают их, тогда как положено делать ежемесячно), и на них уясняют нужды Церкви и представляют священнику, который – естественный председатель на сих собраниях. Только пусть хранят «мир» и делают все для Бога и Церкви, без всяких личностей, тогда и священник не обидится принять от них полезные указания. Во всяком случае, пусть не просят о перемене священника; виновата больше всего «неустойчивость», столь свойственная новым христианам, особенно живым по характеру японцам: о. Петр устал и ослабел, хотя был когда-то очень бодрым и ревностным; с другим священником будет то же. «В терпении вашем стяжите души свои», «претерпевый до конца, той спасется», – еще не успело войти в плоть и кровь даже лучших здешних христиан. Итак, нужны снисхождения, любовь, взаимопрощение и так далее.

Мирно и безбоязненно скончалась сегодня восьмидесятиоднолетняя мать о. Павла Сато. Утром еще была здрава, потом почувствовала слабость и легла; священник исповедывал и приобщил ее, и она, творя крестное знамение, спокойно оставила сей мир. Дай Бог и всякому такую кончину!

Вышедши после всенощной, нашел на столе письмо Константина Петровича Победоносцева в ответ на мое с просьбой миссионера сюда, – ответ не утешительный. –

8/20 июня 1897. Воскресенье

недели первой, всех Святых.

О. Павел Савабе из Кагосима пишет: северная половина острова Киу-сиу похожа нравами на Циукоку, южная – своеобразна: народ честный, прямой, говорит: «дзе-то-дзе», «хи-то-хи» и так поступает. Успех проповеди мог бы быть очень большой, но проповедники наши плохи, все – «нонки» (проглотившие дух) – безжизненные и бездеятельные; «если бы», пишет, «на проповедь употреблялось хоть столько ревности, сколько оной употребляется в Токио, то успех был бы блестящий».

Стефан Мацуока, из Фукуока, пишет, между прочим, что за о. Павлом Савабе, пока он там обозревал Церкви, все время был неусыпный тайный надзор полиции. Уж не подозревают ли в нем тайного агента России! Это в Савабе-то, который когда-то озлился на меня за слово: «Иди на проповедь в Сендай»? – «Как! Русский дает приказание японцу!» И так далее; стара история, но она воскресает в памяти всегда, когда мелькает безобразное чудовище глупой и невоспитанной фантазии о политическом якобы значении православной проповеди.

9/21 июня 1897. Понедельник.

С девяти часов было отпеванье рабы Божией Ксении, матери о. Павла Сато. Пели оба хора. Со мной служили пять иереев и три диакона; поученьице сказано мною. На кладбище провожали в облачениях девять священников и три диакона с певчими и многими христианами, – всех до трехсот было; кстати, и погода была хорошая.

О. Иов Мидзуяма пишет о двух смежных катихизаторах: Спиридоне Оосима в Минато и Иоанне Иван в Исиномаки; Спиридону хочется в Исиномаки, и он всячески старается образовать партию там за себя, – его и желают, но меньше половины христиан; в Минато же желают Иван все; молод он, но безыскусствен, прост, потому и любезен. – На Соборе увидим, можно ли их поменять местами.

Из Хизен, близ Сага, один язычник просится в Катихизаторскую школу. Написано ему, чтобы до девятого месяца научился христианству у ближайшего катихизатора Ильи Яманоуци, в Карацу; и если получит потом доброе свидетельство катихизатора и местного священника, может явиться в школу, к первому числу девятого месяца.

Петр Ямбе, учитель церковного пения и причетник в Оосака, отвезши жену и троих детей в Сендай, возвращается в Оосака, но очень неохотно; сказал я ему, если до Собора будущего, 1898, года христиане Оосака не дадут ему никакой помощи в содержании от себя, то он свободен будет оставить Оосака, как бы ни желали христиане Оосака иметь его на службе там. – Впрочем, если верить Ямбе (а не верить ему я не имею причин), христиане и желали ему помочь, но он отверг.

– Почему? – спросил я.

– Как же я приму, когда катихизатор Яков Каяно не менее меня нуждается, а ему не дают.

По словам Ямбе, в Оосакской Церкви много не желающих иметь там священником о. Сергия Судзуки.

– Почему?

– Не сходятся в мнениях: христиане в прошлом году хотели просить о поставлении диакона в Оосакскую Церковь; о. Сергий сказал, что диакон совсем не нужен. (В чем он и прав.) Христиане хотели просить о построении храма, ибо церковный дом совсем обветшал, – о. Сергий не согласился. (Он и просил меня, и несколько раз, но, по моему же наставлению, не хотел делать шуму из мысли, что будет строиться храм.)

Илья Танака, семинарист из кончающих ныне курс, помешавшийся и отправленный на излечение домой, вернулся совсем выздоровевшим.

Павел Окамото, соборный чтец, приходил сказать, что женится, о чем я давно уже знал от начальницы Женской школы Анны, так как он высватал одну из кончающих ныне курс. Обещал ему четыре ены на квартиру, от себя частно, кроме десяти ен содержания от Церкви.

10/22 июня 1897. Вторник.

О. Николай Сакураи пишет, что убедил мужа жены, с которой соблудил Симон Тоокайрин, не разводиться с нею, но они переселяются в Хакодате из-за стыда перед всеми в Неморо. Такие-то тяжкие последствия оставляет за собой грех прелюбодеяния! Пишет еще о. Николай, что на нынешнем Соборе непременно должен быть найден человек для поставления священником в Неморо. Дай Бог!

О. Яков Такая прислал в пилюлях лекарство, составление которого составляет старинный секрет его дома. Лекарство от желудочных болей, от холерины, поноса и тому подобное; принимать – наскобливши из пилюли, довольно большой, в рассоленую воду. Посмотрим; может, и путное что – больных не занимать стать.

11/23 июня 1897. Среда.

С понедельника прекратились классы – ученики готовятся к экзаменам. Сегодня начались экзамены писанием сочинений.

Сегодня приходили мастера с инструментами испытать исправность громоотвода на Соборе, большом каменном доме и в Семинарии; все найдено в исправности. Каждый год в это время или несколько ранее делается это, и это необходимо, так как при порче громоотвода дом, на котором он устроен, скорее своих соседей будет поражен в грозу.

Петр Ока, что в Катихизаторской школе, приносил письмо Юлии Токухиро из Кобе: Юлия убедила жену Петра оставить теперешнего ее сожителя и вернуться к своему законному мужу; дело, кажется, окончательно состоится. Вот и служение диакониссы Юлии; насколько она там помогает по проповеди, это не всем видно, а что семейная жизнь Петра Ока попадает в обычную колею, и чрез то он сделается годным к катехизаторскому служению, это будет видная заслуга Юлии. Конечно, сам Ока будет не из видных катихизаторов, по всем своим обстоятельствам, и ни на какую, в собственном смысле, церковную должность годен не будет, но – авось – хоть несколько принесет пользы.

12/24 июня 1897. Четверг.

О. Алексей Савабе приходил просить восемь с половиной ен в месяц на квартиру катихизатору Саваде, до сих пор жившему в церковном доме.

– Цена-де высокая, но дом большой; удобно будет старшинам (сицудзи) собираться для совещаний.

– Так отчего же они сами с христианами не платят за квартиру?

– Не могут.

– Пусть хоть половину, или даже одну ену дают.

– Нисколько не могут.

Я рассердился на эту тупость священнослужителей. Сколько ни толкуешь им при каждом случае вызывать христиан на пожертвования, – к стене горох! И дождутся когда-нибудь, что разом рухнет все их благосостояние. Русскою Церковью теперь живут, но не вечно же это будет. Отнимет когда-нибудь она руку, и что тогда?

13/25 июня 1897. Пятница.

Фома Танака, из Вакаяма, пишет, что христиане там до него нисколько не соблюдали воскресного дня; ныне, наконец, убеждения его подействовали: почти все в воскресенье приходят к богослужению.

О. Метоки пишет из Таката, что Григория Котака, тамошнего катихизатора, застал имеющим школу аглицкого языка из восемнадцати учеников; надеется, что кое-кто чрез это привлечется и к христианству; избитая дорога всех протестантских миссионеров, противная проповедничеству православному; впрочем, хоть катихизатор занят, – не развратился от безделья, – и то польза.

Был я на экзамене по Священному писанию в Катихизаторской школе. Отвечали хорошо; лучше всех Илья Сато, старый катихизатор, – целую проповедь сказал на притчу о виноградаре.

14/26 июня 1897. Суббота.

На экзамене был в первом классе Семинарии; малыши все отлично отвечали по Священной истории, но учитель Марк Сайкайси, как видно, мало и плохо им дополняет к тому, что есть в учебнике Дмитрия Соколова.

О. Сергий Глебов лежит больной инфлуенцией, но Шпейер боится, не рак ли желудка это? Не дай-то Бог!

15/27 июня 1897. Воскресенье.

Согласно письменному приглашению, в три часа был в «Central Tabernacle, Hongo, 23 Haruhi Machi» на «Thanksgiving Service in Commemoration of the 60ty Years Reign of Queen Victoria». Пели три гимна, говорили две молитвы, была проповедь by Reverend Scott «The Divine Hand in the Reign of Our Queen». Богослужение англичан-диссентеров: простота до обнаженности и отсутствие всякого благоговения. В проповеди старик грозно потрясал кулаками и сейчас же вынимал часы из кармана взглянуть; тема о «divine hand» плохо согласовалась с выспренными похвалами правоте и всем возможным качествам Пальмерстона и Биконсфильда. Самое лучшее было, в заключение, обращение к японцам, – «боитесь-де, что христианство повредит патриотизму японцев, но кто же патриотичнее британцев, а они по преимуществу христиане? Разве не патриотичны американцы, русские и так далее?» В табернакле могут поместиться на простых стульях человек пятьсот, но она была на три четверти пустая; англичан что-то уж мало собралось; были и американские миссионеры и миссионерки; всего больше – японской учащейся молодежи (из-за аглицкого языка).

16/28 июня 1897. Понедельник.

Был на экзамене в младшем классе Катихизаторской школы; всего четыре ученика; сколько же кончит курс в будущем году? Отвечали по Основному Богословию хорошо; Петр Исигаме преподает разумно.

О. Павел Савабе пишет: хвалит Церковь в Миязаки; находит ее лучше. Из Церквей о. Якова по внутреннему благоустроению, особенно хвалит благочестие чиновника Курода. Но Церковь в Нобеока – совсем плоха: ни людей, ни духа христианского. (Не диво: катихизатора там долго не было; и ныне там – только для счета).

Матфей Юкава из Накацу пишет: там проповедники четырех Церквей: православной – он, католической – молодой патер, иностранец, пресвитерианской и методистской; и затеяли они вчетвером собираться поочередно друг у друга для религиозных словопрений, что и делают; причем всегда (будто бы) выходит, что католический патер соглашается с ним, Матфеем; протестанты тоже с ним, Матфеем, заодно; и в то же время они всегда против патера… Не объясняет он, как это у них выходит такой фокус; догадываться можно, что патер расставляет сети, но, при всем простодушии Матфея, чуть ли не запутывается сам в них; Матфей упоминает, что готовится к состязанию по Сравнительному Богословию (Хикакусингаку) Епифановича и по толкованиям на Евангелие.

17/29 июня 1897. Вторник.

О. Фаддей Осозава посетил Церковь в Циба и очень хвалит ее одушевление; пяти наученным преподал крещение, дальнейшие слушатели есть.

О. Борис Ямамура описывает свой объезд по Церквам: в Ханава просят переменить катихизатора, – Александр Хосокава ни к чему не годен. Кстати, его теперь и нет там: на родине, в Хацинохе, женился; быть может, сделается после этого годнее.

Из Оою сам катихизатор, Павел Ода, просится в другое место, хотя он и имел там большой успех в продолжение года. – У Иоанна Котера опять плохо, хотя прежде казалось хорошо, – слушателей ни одного; что за причина? Узнаем подробнее, когда о. Борис придет на Собор, – Илья Яци, катихизатор в Саннохе, ушел домой без всякого спроса, – и ничего ровно нет в Саннохе. Не лучше ли совсем из службы вон этого самопроизвольника и лентяя? – В Акита, у катихизатора Павла Кубота, также нет ни крещений, ни слушателей, и о. Борис прямо заявляет, что его оттуда нужно вывести. –

Пишет еще о. Борис, что Сергия Кобаяси просят перевести в Оода-те, где он принят в дом, и приемный отец его восьмидесятилетний старец, и так далее; Василий же Усуи, теперешний катихизатор, не может-де выносить, при своих ревматизмах, суровости тамошнего климата и просится в более теплое место. Это, вероятно, можно устроить на Соборе.

18/30 июня 1897. Среда.

Павел Косуги, катихизатор в Миязаки, в длинном и цветистом письме описывает пребывание там о. Павла Савабе: приготовлена была ко встрече его арка из зелени с приветственною надписью; выехали встретить его христиане за три мили; нанято было помещение ему в хорошей гостинице; встретив его и получив от него благословение, христиане проводили его туда, и, чтобы быть ему отдохнуть, никто не беспокоил его визитами на первое время, и так далее. Все это очень приятно, и я велел письмо напечатать в поучение другим.

Илья Накагава, катихизатор в Каннари и пр., сетует, между прочим, на все более и более возрастающую дороговизну, вследствие вводимой Правительством золотой валюты. «Если, – говорит, и нам, как бы ни экономить, нельзя прожить, чтобы ежемесячно не был дефицит, то бедному народу как же быть?"… Получает Илья – человек семейный и давний катихизатор – всего двенадцать ен в месяц. Конечно, как тут без дефицита, если местные христиане не помогают, о чем не имею сведений, и что едва ли есть. При всем том Илья сетует не о себе, а о бедном народе. Если это чистосердечно, без задней мысли, то нет цены Илье за бескорыстие и терпение; если это намек, то Илья – чистый японец по деликатности и вежливости, японец – старого закала.

19 июня/1 июля 1897. Четверг.

– Кто выше: Бог, или Его Величество Император?

– Бог выше Императора.

– Кто ниже поэтому: Бог или Император?

– По сравнению с Богом, царствующим над всем, Император ниже.

Этих ответов достаточно было, чтобы изгнать одного из лучших учеников из школы. Все ученики и учащие воздвиглись и изгнали. Случай был в Ямагуци Normal School. Всего один христианин и был там, протестант Оритаке Дзюро, и с ним так поступили, как описано в «Japan Daily News», июля 1, 1897. Это напомнило мне следующий, еще лучший в сем отношении, случай. Пять лет тому назад, когда школа Ниицума, по снятии с него сана, поступила сюда и соединилась в Катихизаторской), в один вечер приходит ко мне один из учеников сей школы и говорит:

– Я выхожу из школы.

– Что так?

– Здесь учат, что Бог выше Императора.

– Но ведь это о едином боге, Творце и Промыслителе Вселенной. Ужели ваш Император выше Его?

– Для японца его Император выше Бога, и нет никого выше его.

И это говорил человек, уже несколько месяцев слушавший христианские уроки!

Я пристально посмотрел, не рехнулся ли он? Но он ясно и спокойно смотрел на меня. Я развел руками и распрощался с ним.

Был на экзамене в младшем классе Семинарии по Катехизису. Отвечали плоховато; учитель Петр Исигаме слаб с ними и плохо поясняет, что все и поставлено на вид.

20 июня/2 июля 1897. Пятница.

Утром был на экзамене в Катихизаторской школе по Нравственному Богословию. Профессор Иоанн Кавамото составляет и выдает свои записки, оттиски которых производит посредством очень дешевого инструмента в своей же комнате. Записки, конечно, – сколок с русских академических лекций, преимущественно Олесницкого, но, по крайней мере, изложены настоящим японским языком, весьма понятным, не то что наши переводы, или лучше – перетаскиванье с русского, никому в должной мере не понятные. Он еще в воскресенье представил мне экземпляр своих лекций, и я тогда же порадовался и поблагодарил его; сегодня пред всеми выразил тоже. Когда он изложит и преподаст так всю систему, ее можно будет напечатать, и это уже будет по языку настоящая японская книга.

Другой профессор, Емильян Хигуци, делает то же по толкованию Священного писания. Его изъяснения посланий к Коринфянам и Галатам, по которым на днях отвечали в Катихизаторской школе, также изложены хорошим японским языком, и я дал ему обещание напечатать их, когда он пересмотрит их и вполне приготовит к печати.

Таким образом хоть два профессора, воспитанные в России, являют признаки некоторой самодеятельности и, стало быть, вложения души в свое дело. Как не порадоваться!..

После экзамена мы с Павлом Накаи закончили исправление Деяний, чем и кончен труд по первое сентября, если Бог даст продолжить. Обещал Накаю двадцать ен, как в прошлом году, на путешествие и прожитие во время каникул, где хочет, для отдыха; когда будет отправляться, скажет.

О. Павел Савабе возвратился из путешествия по Церквам на Киусиу. Три часа рассказывал и не кончил. Вернулся здоровее, чем когда уехал. Это подает надежду, что он и вперед будет путешествовать. А это, несомненно, полезно для Церквей. Идеальность у него неиссякаемая. О. Петр Кавано, по его же наблюдениям и рассказам, лентяй во все сани, лентяй, по-моему, не исправимый; о. Павел же уверен, что он, после сделанных ему внушений, непременно исправится, поднимет к проповеди «хеймин» в Янагава, проживет месяц в Карацу и оживит там Церковь, и прочее подобное. Что ж, дай ему, Господи! Я просил о. Павла неустанно наблюдать, чтобы о. Петр не отступился от своих обещаний ему. –

Церкви о. Якова Такая нашел он в гораздо лучшем состоянии, чем Церкви о. Кавано: в Кагосима, Хитоёси, Миязаки наши Церкви положительно первенствуют сравнительно с инославными, тогда как в приходе о. Кавано нет у нас ни одной превосходящей их, хотя, где слышится православие, там оно тотчас привлекает; например, в Фукуока, кроме двоих, недавно присоединившихся из католичества, еще переходит оттуда к нам один девяностолетний старец; прислушался он как-то к проповеди катихизатора и по окончании ее воскликнул: «Теперь-то я узнал истину, – восемьдесят лет доселе (с открытия сознания) блуждал во мраке: сначала в языческом, потом католическом"…

На обратном пути о. Павел посетил Оосака: хвалит усердие к делу о. Сергия Судзуки и говорит, что христианам Оосака он нравится ныне более, чем в прошлом году; «только проповедей его выносить не могут; говорит за каждой всенощной и Обедней, и прескучно: за каждым словом тянет свое бесконечное „а… а…“».

– Так отчего ж вы ему не заметили это? Вероятно, он не сознает этого своего недостатка. Это с ним новое. Здесь, будучи диаконом, он всегда говорил превосходные проповеди.

– Действительно, следовало заметить, но я постеснялся.

Про о. Матфея также рассказал очень неприятное. Строг он, – об этом все знают. Но я вовсе не знал, что пред ним дрожат.

Многие приготовленные к крещению не просятся экзамена потому только, что смертельно боятся о. Кагета. Чуть не ладно, – он наповал разбранит экзаменуемого, катихизатора и представивших испытуемого поручителей – будущих восприемников. Павел Цуда (клеврет о. Матфея, вместе с ним когда-то сидевший в тюрьме за христианство) просится вон из его ведомства, другие катихизаторы тоже бежат, – никто не выносит суровости о. Матфея.

«Вам следовало, как другу о. Матфея, в уединенной интимной беседе все это поставить на вид о. Матфею и с любовью убеждать его исправить этот недостаток. Вероятно, семейное несчастие (многолетнее умопомешательство его старшей дочери) ожесточило его от природы серьезный характер, и он не сознает всех дурных последствий его суровости».

Тоже стеснился о. Павел послужить и в этом отношении, что обещал исправить при следующем, имеющим быть скоро, свидании с о. Матфеем Кагета.

Конечно, и я буду говорить о. Матфею о сем, равно как о. Сергию, о. Петру Кавано и прочим; но о. Павел Савабе может быть полезнее меня, как соотчич, как друг и сверстник, и подобное.

21 июня/3 июля 1897. Суббота.

Был на экзамене в пятом и четвертом курсах Семинарии; в пятом отвечали девять человек (двое больных в отсутствии) по Священному Писанию весьма удовлетворительно, так что похвалил их и преподавателя Пантелеймона Сато; в четвертом, у него же, по Церковной Истории отвечало четверо, пятый, по болезни груди, отправлен домой; вот и весь курс четвертый; сколько же дойдет до окончания всего семинарского курса? Вероятно, не более двоих. – А катихизаторы так нужны! Господи, что-то будет? Учеников так мало идет в духовные наши заведения!

22 июня/4 июля 1897. Воскресенье.

До Обедни было крещение человек десяти – взрослых и младенцев. За Обедней были две нерчинские купчихи, зашедшие пожертвовать на Миссию, что и исполнили, подписав двадцать ен. – О. Павел Савабе зашел после Обедни сказать, что неудобно ныне, до Собора, идти ему в Одавара исследовать об отношениях о. Петра Кано к тамошним христианам по недавней просьбе Матфея Кометани. Это правда. Лучше побыть ему там после Собора, – для о. Петра так будет лучше.

23 июня/5 июля 1897. Понедельник.

На экзамене был в Женской школе; отвечали, как и всегда, прекрасно, – все на полный балл. Во время экзамена приехали вчерашние две нерчинские купчихи, – посмотрели и послушали и они.

О. Андрей Метоки, вернувшись с обзора своих Церквей, давал отчет; разные соображения предлежат решению на Соборе; между прочим, его мысль поселиться ныне в Нагаока; побыть там года два, поднять Церковь, переселиться в другое место и так далее. Видно, что человек одушевлен, – это и нужно.

О. Симеон Мии приехал уже на Собор. В Кёото весь состав катихизаторов желает переменить. Об Исида рассказывает ужас, – это положительно негоднейший для служения Церкви: во всем и везде перечит о. Семену и злословит его пред христианами; помешан на самомнении и зависти: даже христианка, одетая лучше его жены, возбуждает его ненависть и злословие; все в Кёото отвратились от него. Нужно поместить его под руководство о. Павла Савабе, если и у этого не исправится, то вон его со службы; кстати же, он изрыгает хулы на катихизаторское служение, – «мало содержание; я пойду в чиновники, вдвое получу», и подобное; речи пустые, но молодого катихизатора Афанасия Такай отравили, – тоже смотрит вон, хоть и ненавидит Фому Исида.

Хвалит о. Семен Церковь в Нагоя; привез оттуда план церковного дома, предложенного к постройке на вновь купленной для того земле; привез благодарственное письмо за икону от Ильи Миясита; говорит, что вся Церковь чествовала получение Ильей этого подарка от меня, – был благодарственный молебен, угощение потом; словом, хотят получить в долг тысячу ен от Миссии на постройку церковного дома. Если можно будет, – это окажется по получении из России миссийской суммы (ныне же сама Миссия занимает), – и дам; усердие-то благочестивое, – как раз то, что требуется от христиан. – Многое и другое рассказывал о. Семен, но – до Собора.

Переводчик религиозных книг Алексей Китагава прислал прошение об отставке. Что ж, Бог с ним! Силою удержать не можем, хоть и жаль человека. Должно быть, переманивают на большое содержание, – русский язык начинают изучать (чтобы пользоваться выгодами от строящейся Сибирской железной дороги), хотя и здесь он получил двадцать ен и три от меня частно в месяц; больше мы дать не можем. Вероятно, покается потом, что оставлен верный кусок.

24 июня/6 июля 1897. Вторник.

На экзамене был сначала в третьем классе Семинарии по русскому языку; три года здесь, и почти совсем понимают русскую книгу, не имея то специальною целию, – это достаточно; и Емильян Хигуци преподает исправно. Потом в Женской школе по Закону Божию в третьем и первом классах, – отвечали почти все на десять с плюсом; недаром же бедные дети так бледны: готовятся с большим усердием и отвечать лучше нельзя. Младшие по Катехизису отвечали несравненно лучше, чем младшие в Семинарии, что и поставлено на вид в похвалу девочек и в возбуждение соревнования мальчиков.

Вечером, часов в шесть, была посланница Александра Эрастовна Шпейер сказать, что послезавтра утром они едут в горы и чтобы Катю (Маленду) утром выслать на станцию, чтобы им взять ее. Показал Анне Эрастовне Женскую школу, которую она еще до сих пор не видала. Хвалила экзаменские работы, порядок и чистоту и прочее. Бедный Александр Николаевич, ее муж, очень страдает нервами, – очень она плачет.

25 июня/7 июля 1897. Среда.

Утром на экзамене, сначала в Семинарии у выпускных, троих (четвертый, Михора, болен грудью; кажется, опасно), потом в Женской школе. Везде отвечали хорошо; видно, что юношество, серьезно смотрящее на дело учения и трудящееся от всего сердца; тринадцати-четырнадцатилетние девочки на экзамене по Географии сегодня, например, на память нарисовали карту Европы со всеми главными городами во всех отчетливо очерченных государствах с главными реками, горами и подобное, и это в полчаса, и почти все без ошибок (кроме, разве того, что Исландию иная начертила слишком большою, или Румынию несколько вдвинутою в пределы России), – чего же лучше? И где бы лучше ответили они?

После полдня сводили мы с Нумабе разные статистические данные о Церквах по «Кейкёохёо» к Собору. Результаты проповеди почти не хуже, чем в прошлом году. Прискорбно то, что нигде христиане не прибавляют на содержание служащим Церкви, хотя и не отнимают того, что давали доселе, но это – что же? Капля в море церковных нужд! И ужели вечно будет надежда на Русскую Церковь? –

26 июня/8 июля 1897. Четверг.

Вплоть до обеда были экзамены у выпускных в Семинарии и Катихизаторской школе по Катихизации (Ринкоо): говорят много, бойко, обильно, точно весенние ручьи с гор; могут быть порядочными катихизаторами; дай Бог, чтобы были! Потом по пению: поют почти все и плохо, отчасти по неприлежанию, больше по неспособности.

После обеда перечитал с Нумабе прошения к Собору, потом выслушал священников: Павла Кавано и Павла Морита. Последнему не хочется служить на Сикоку, но в сем он не хочет признаться, а старается доказать, что священник не нужен на Сикоку, – можно-де ездить на Оосака и Окуяма. Я предложил ему поговорить с товарищами, не поменяется ли кто местом с ним; если не найдется желающего, то изберем и поставим священника на Сикоку нового, но священник должен быть там; ему же, Морита, дадим место более нравящееся ему. Очень не нравится, однако, о. Морита, что я прямо ставлю вопрос, а не разыгрываю роль непонимающего его. Но дело в том, что вопрос-то старый: несколько Соборов рассуждали, нужен ли отдельный священник для Сикоку, и решили, что нужно. Мы теперь этого отменить не можем.

27 июня/9 июля 1897. Пятница.

В девять часов утра начался выпускной акт в Женской школе. Всех ныне учениц восемьдесят семь; выпускных было семь. Елисавета Котама прочитала список; выпускным даны дипломы и по целой охапке книг, то есть все главные религиозные сочинения Миссии. Первая из них прочитала благодарственное письмо; потом две партии остающихся пели выпускным свои приветствия, на которые сии отвечали благодарственным пением; все было в высшей степени мило и даже трогательно; но портил регент Кису, неистово размахивавший руками и свирепо тыкавший пальцем в воздух; может быть потому певшие почти не сразнили; но уж лучше бы сразнили, чем это обезображенье их милых и скромных групп. В заключение я сказал им простое и задушевное напутствие, дал Анне пять ен на ихний симбокквай и ушел, – было уже десять часов.

С десяти часов здесь акт: в нижней классной зале собрались мужские школы. Начальник их (Коочёо) Иоанн Кавамото прочитал списки, причем объявлены кончившими курс и выходящими на службу Церкви: четыре из Семинарии, восемь из Катихизаторской школы, один из певческой; прочие все переведены в высшие отделения.

Сущность моей речи: «Вас мало, – не смущайтесь, – скоро будет много. Народ – живой организм и дышит, как и отдельный человек, и чем моложе, тем чаще: я здесь менее сорока лет, но уже четыре раза явственно видел вдыхание и выдыхание: сначала открытие Японии, потом стремление узнать иностранцев, затем рабское подражание всему иностранному, ныне: „Христианство не нужно, – у нас своя религия, и мы особый народ: христианство-де вредно для Японии”… Но правда ли? В этих стенах, в двадцать пять лет, слышалось ли хоть слово непочтительное к Императору, не полезное для Японии? Нет! Напротив, не будет ли вредно учение, что Император – бог; учение это трудно обосновать, шатко оно. Иное дело, если сказать: „Бог велит: Царя чтите, за Царя молитеся, – несть власть, аще не от Бога“; этого никто не может поколебать, ибо это слово Всемогущего… Или: учащие, что японцы – не братья другим народам, а что-то особенное (Иноуе Мецугоро), – не опасное ли для японцев говорят?.. Все подобное ложь, а потому скоро рухнет, – и хлынет после отлива прилив; и вновь строющаяся наша Семинария, ныне столь обширная для вашего малого числа, когда войдете в нее после каникул, – не много лет пройдет, – окажется тесною для всех желающих поступить в нее».

Дал Кавамото и для учеников пять ен на симбокквай. А для наставников был чай в редакции Синкай. Начались акты пением «Царю небесный», кончились «Достойно есть». Я был в рясе и панагии.

В Женской школе симбокквай был вслед за актом; в Семинарии и Катихизаторской школе с первого часа пополудни, и проораторствовали почти до шести часов. Во время собрания пришли священники: Борис Ямамура, Николай Сакурай и Игнатий Мукояма, – которые тут же и засажены за стол с угощениями. Из речей особенно хороши были Фомы Михора, первого кончающего семинариста, к несчастию, больного грудью до того, что я боялся, что у него кровь хлынет горлом во время его с пафосом произносимой речи; с чувством благодарил он Семинарию за воспитание, за драгоценные сокровища, которые дала она. Хорошо говорил также выпускной катихизатор Иоанн Ямагуци, – о необходимости твердой и живой веры. Очень оригинальную речь произнес сорокалетний Петр Ока, прежде всего он описал, что во всю жизнь никогда не был так счастлив, как целый год был счастлив в Катихизаторской школе, и прочее. В заключение собрания семинаристы попросили пожаловавших священников сказать слово на пользу; они и не отказались; прежде о. Борис, потом о. Мукояма произнесли блестящие импровизации, в которых с опыта говорили очень ясно и подробно, – первый, что катихизатор должен проповедывать Христа распята, и только это всегда иметь целию, а не науку, не «го», не «сёоги», нужные якобы для начала сношений, второй, что катихизатор должен иметь неослабную надежду и постоянство в труде, иначе будет разбит и повержен в прах (как полковник Кимура, Такасакский, очень храбрившийся и оказавшийся потом, во время войны с Китаем, презренным трусом)…

28 июня/10 июля 1897. Суббота.

После Обедни, с восьми часов, вплоть до всенощной выслушивал отчеты священников. Мало нового, но немало неприятного, есть кое-что и приятное. Например, при разговоре с о. Николаем Сакурай спрашиваю:

– Пришла ли жена к Моисею Симотомае, катихизатору в Саппоро?

– Отец не отпускает ее, хотя она просится к мужу.

– Почему до сих пор не отпускает? Недоволен был поведением Моисея; но он теперь не ленится и не пьет, а отлично служит вот уже более года.

– Говорит, что приемный сын нужен ему для дел домашних; Моисей же – на службе Церкви.

– Но он хотел в приемыши именно служащего Церкви; почему же теперь иначе? Впрочем, мы не станем держать на службе сына против воли его отца, тем более, что чрез это может нарушиться прямой закон Господа о браке. Пусть старый Симотомае возьмет Моисея домой, но не разлучает его с женой, от которой у него уже двое детей и с которой они живут в любви и согласии.

– Старый Симотомае говорит, что ни за что не примет Моисея, хотя бы даже и судом присудили ему это. И Моисей Хориу уже помирился с этим.

– Какой Хориу? Я не знаю Хориу на службе в Саппоро, а знаю Симотомае Моисея. Хориу – было прежним именем его, пока он вышел приемышем в дом Симотомае, – и так далее.

Оказывается, что отцы и дети распоряжаются по-старому, по-язычески, несмотря на то, что приняли – Бог весть когда – христианский закон! – Сказал я о. Сакураи, что после Собора должен он отправиться вместе с о. Борисом, священником старика (тоже Моисея) Симотомае, в Фукуока и убеждать всячески или отпустить дочь к мужу, или мужа призвать к дочери (хотя бы для того нам нужно было лишиться добре служащего катихизатора), но ни в каком случае не расторгать брак. Если старик не согласится, то объявить ему, что он вне Церкви, как нарушитель прямой заповеди Господа (к богослужению может приходить, но таинств будет лишен); Моисей же, катихизатор в Саппоро, может тогда принять прежнее имя фамильное Хориу и вновь жениться, если захочет.

Или: в Тооно, у Катакура, где катихизатор Павел Кацумата, двое еще не крещенных, хотя давно готовых к тому, Суганума и Хатаяма, не дают водвориться там ни католикам, ни протестантам. Как только явится с проповедию патер или пастор, они первые являются к слушанию и искренно слушают, долго, – несколько раз слушают, а затем, улучив время, когда особенно много свидетелей, с малых вопросов и возражений завязывают спор и в пух разбивают инославие; когда в пылу спора они начинают произносить по-православному «Христос, Петр, Павел» (не Христо, Петера, Пол), тогда инославные догадываются, с кем имеют дело, и спешат прекратить состязание, а вместе и свою проповедь в Тооно. О. Катакура же прост, только ревностен, и этого достаточно, чтобы (с знаньем, конечно, главных догматов) отражать и поражать лжу инославия.

Всенощную со мной служили пять иереев – Петров и Павлов; после была исповедь.

Во время отчета кого-то из священников приходили семь выпускных воспитанниц благодарить за внимание. Благословил их крестиками иерусалимского Патриарха Герасима и иконами Богоматери; так как чаем угостить некогда было, то дал им банку варенья, присланного мне из Токусима их же старшей товаркой, женой о. Павла Морита чрез его самого.

29 июня/11 июля 1897. Воскресенье.

Праздник Святых Апостолов Петра и Павла.

С девяти часов Литургия, которую на иерусалимском антиминсе служили со мной шесть иереев-именинников с о. Павлом Савабе во главе их.

По Литургии Молебен Святым Апостолам с многолетием. Пели все очень стройно. После богослужения снятие фотографической группы всех мужских учащихся и прибывших на Собор отцов. Потом обычная сегодня сутолока: прощание учеников, расходящ