Николай Михайлович Зёрнов

Сергий Радонежский – устроитель Руси

Содержание

В. Курбатов. Сын радости

Введение. Преподобный Сергий Радонежский

Часть I. Пастырь русского народа I. Преподобный Сергий и его биография II. Россия и татары III. Влияние семьи и домашних IV. Бегство из Ростова и переселение в Радонеж V. Годы отшельничества VI. Первые соратники VII. Правило общежития и недовольство в среде учеников VIII. Добровольный уход и возвращение в Троицкий монастырь IX. Прославленный настоятель и его друзья X. На службе Родине XI. Освободительная война XII. Видение мира иного Часть II. Слуга Святой Животворящей Троицы I. Святой-крестьянин II. Наставник Руси во Христе III.Свобода от страха IV. Сила смирения V. Святая Троица VI. Соборная Церковь VII. Пророк победы христианства Часть III. Житие, деяния и чудеса святого и Преподобного отца нашего игумена Сергия Р.А. Соколов. Русская Церковь в эпоху Сергия Радонежского  

 
В. Курбатов. Сын радости

С порога надо объясниться – почему Издательство избрало для воспоминания о Сергии Радонежском именно книгу русского эмигрантского мыслителя, историка русского религиозного возрождения 20 в., доктора философии и доктора богословия Оксфордского университета Н. М. Зернова. Ведь Русская Церковь накопила огромную житийную литературу о Преподобном Сергии. И многие их книг прекрасны, начиная с первого «Жития», написанного современником и учеником Сергия Епифанием, как раз за этот труд названного Премудрым. И жития, писанные Пахомием Логофетом, московскими митрополитами Платоном и Филаретом, историками А. Н. Муравьевым и Е. Е. Голубинским. А вот все-таки – Зернов.

Дело в том, что те книги написаны изнутри Церкви и они, прежде всего, нравственно назидательны и призваны возжигать благочестивую ревность. Или, как писало в 1904 г. Автор наиболее полного «Жития», подготовленного к 500-летию преставления Преподобного иеромонах (впоследствии епископ) Никон Рождественский, п – заставить читателя «забыть окружающую суету земную, перенестись мыслью и сердцем в отдаленную по времени, но тем более близкую нашему сердцу древность, подышать благоуханием молитв Сергиевых, насладиться созерцанием его боголюбезного смирения».

Автором избранного нами «Жития» двигало нечто более жесткое, чем забвение «окружающей суеты земной». «Суета», побудившая его сесть за книгу, звалась страшнее и не давала себя забыть даже в благополучном изгнании («благополучного изгнания я снова чувствую покров» – В. Набоков). Он пишет ее в час, когда «легкомысленная, скептическая и зачастую циничная атмосфера предвоенных годов быстро улетучивается, когда поверхностный оптимизм либерального гуманизма рассыпается в прах перед картиной человеческой греховности, порочности и жестокости».

На дворе заканчивался 1938 г. Германия и Советский Союз оказались в горниле «тоталитарного эксперимента», выходы из которого были еще далеко, а соблазны еще так сильны, что автор в первой же главе прямо с первой страницы напишет фразу, немыслимую сегодня ни в одних устах: «Никто не спорит, что тоталитаризм, окрашен ли он в коммунистические, фашистские или национал-социалистические тона, дал мощный импульс для жизни всего человечества и внес в нее ряд улучшений».

Вот так – «никто не спорит» и «мощный импульс для жизни»! При «человеческой греховности». Это несчастье дипломатии, в которую загоняется человек на роковых порогах. Со зверем еще надеются договориться, раз уж он подмял жизнь и надо не упустить ему последнего – духа. Хотя уже ясно, что отвергнутая теми, кто «не спорит», свобода потребует выбора – от чего-то надо отказываться: от религии или от общества, в котором она невозможна. А такой выбор неизбежно трагичен, потому что лишает человека его целостного, т. е. попросту человечески естественного существования. «От верующих ожидают, – с горечью пишет Зернов, – немедленного выбора в пользу либо антихристианского тоталитаризма, либо не-христианской демократии. Мнения как рядовых граждан, так и духовенства безнадежно разделились, и эта разобщенная, растерянная толпа христиан производит впечатление армии без полководца; это, соль, потерявшая свою соленость».

Поколение, о котором Зернов много и благодарно писал в прежних книгах, в чьем кругу жил и складывал мировоззрение (эти золотые святцы русской мысли: Н. С. Арсеньев, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, И. А. Ильин, Л. П. Карсавин, Н. О. Лосский, протоиереи Иоанн Мейндорф, Василий Зеньковский, Георгий Флоровский, Сергий Четвериков), хорошо знало цену свободе и церкви. Этому славному поколению, словно в воспоминание убиваемой тогда в России мысли и веры, приходилось теперь в изгнании держать мысль в двойном напряжении и постоянном поле молитвы (за себя, и оставленных и погибающих товарищей). Искусы молодых исканий. Которым они безопасно предавались в России, кончились – пришла пора свидетельства. Так вышло, что они злой волей истории оказались не только в эмиграции, но и как бы в миссии православного представительства. Они были послы православия в католическом и протестантском мире и слышали вызовы мира острее старых и уже академически самоуверенных религий. Они были «моложе» и зорче, потому что хорошо знали страдание бездомности. А оно обостряет восприятие. Они лучше видели за внешним единством «тоталитарного эксперимента» и его обманчивым «рядом улучшений» неизбежное распыление человека и повреждение организма жизни. Как знали и искушения безответственной свободы, которая едва ли не опаснее тоталитаризма, потому что в «русском варианте» ни во что не ставит человеческую жизнь.

Мы все в России, кто постарше, прошли школу деспотизма и демократии и могли убедиться по цинизму стоящего на дворе дня, что свобода – самое неопределенное из наших слов, выталкивающее человека на ветер. Зная искусы этого пограничья тоталитаризма и свободы, как одинаковых (при отказе от религии) бедствий, Н. М. Зернов и взялся за книгу о Преподобном Сергии именно в дни, когда миру было меньше всего дела до христовых подвижников и, значит, когда они были этому миру особенно необходимы.

Сергий был в этот час фигурой единственно верной, ибо точнее всего ставил вопросы о смысле власти, силе смирения и вере в Троицу, как центр человеческой целостности. Мир стоял на пороге великой войны, когда делается жизнь тонка и ненадежна и ей особенно необходим маяк, якорь спасения, живая опора, несомненный, веками проверенный авторитет.

И вот как будто только пересказывает «Житие» по упомянутым мной предшественникам, но мы читаем его сто странным напряжением и скоро замечаем, что проецируем читаемое вовсе не на седую древность и даже не на 1939 г., а на стоящий за окном 2010 г. Что с того, что для нас татарское иго Сергиевых времен только страница истории, и мы не трепещем, как современники Преподобного при одной мысли об этом повсеместном враге, с улыбкой защищаясь от нестрашного теперь завоевателя долетевшей из той поры поговоркой о незваному госте, который хуже (мы теперь забавляемся – лучше) татарина? Но разве дело в наименовании врага? И разве тогда люди страшились одной физической смерти? Да, и ее, но больше того, что человек стал терять себя, что предательство стало естественно, что цинизм и низость, двоедушие и ложь стали условием выживания, что отказ от нравственных принципов сулил преимущества в житейском устройстве. Что стало возможно решать свои проблемы с помощью чужой силы, искать ярлыков на княжение, теснить соседей, отнимать земли. «Водворилась, – как писал об это времени великий историк С. М. Соловьев, – страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего». Время «ставило человека в безотрадное положение. Делало его жертвою случайностей… Внутреннее, духовное отношение человека к обществу было слабо; все держалось только формами, внешнею силою, и, где эта внешняя сила отсутствовала, там человека сильный забывал всякую связь с обществом и позволял себе все на счет слабого».

В таких условиях даже чистые сердца заражались унынием, переставали верить в возможность одоления зла. А от этого было недалеко до того, что в дни 500-летия Преподобного другой великий историк В. О. Ключевский определял уже с твердостью диагноза: 2…беда грозила превратиться в хронический недуг; панический ужас одного поколения мг развиться в народную робость». Мир стоял на пороге духовного исчезновения уже немолодого европейского народа, исчезновения его с мировой арены.

Не знаю, почему, читая об этой дали, вдруг чувствуешь укол совести и видишь цинизм и равнодушие к человеку уже своего времени, его усталость и расчетливое отношение к нравственности. Видишь, как истаивает народная крепость и на месте народа является что-то расплывчатое, неотчетливое, ртутно подвижное. У Зернова в одном из примечаний есть такая характеристика: «русские считаются в Европе (тогда в 1938–1939 гг. – В. К.) артистичными, ненадежными, почти невротиками, в высшей степени непрактичными, легко увлекающимися экстравагантными теориями и эмоциями». Ну, тогда-то довольно скоро мы показали. Что Европа складывала свое впечатление по гастролям Дягилева или нервной волне эмиграции, а норд был в другом духовном месте и скоро спас Европу от «преимуществ» соседского тоталитаризма, ибо был народом, который перед бедой весь стал тем, чего искал Сергий – цельностью и силой.

А вот сегодня неприятный портрет зерновского примечания опасно близок к тому, что мы действительно из себя представляем, расточаясь из «текста» в «примечания», ибо перестаем быть учениками Сергия в главном – перестаем быть народом, которого он искал.

По напряжению книги, по ее скрытой страстности видно, как Зернов торопился укрепить русского человека перед новым бедствием примером Сергия, уводя из «Жития» то, что казалось ему на свой час не первостепенным, чтобы кристаллически ясно стало главное. Ведь, подлинно, не чудо ли? – один человек в бедной ряске, всю жизнь тяжело работавший за себя и за братию, не оставивший ни поучения, ни наставления, вооруженный одной любовью ко Христу, вырос в такую меру, что целый век в России стал зваться «веком Сергия Радонежского». Автор для того и отходит от прежних житий с их «плетением словес», с их гимнами и акафистами (которые, впрочем, диктовались тоже не одним тяготением к красному слову, а высотой благодарности, силой любви и единством Христовой веры), чтобы в жестокий век расчета и раскидывающего сети холодного разума выделить в «Житии» то, что всегда современно, строительно, духовно необходимо. Почти «технологии» ищет, законы сопротивления усталости и духовному равнодушию.

Пытается понять, какой силой один человек в глухом лесном монастырьке смиряет воинственных князей, собирает народное сознание, воскрешает дух сопротивления. И, в конце концов, строит русского человека перед Богом таким, каким он и замыслен в саду других народов, с его простотой, спокойствием и духовной чистоте. Он пишет икону Сергия, как икону народа, чтобы человек узнал себя в своем лучшем и не уступал его.

Для этого ему не надо было оглядывать всего исторического фона, напоминать о «возрождении Палеологов» в Константинополе, об исихастах Афона, о том, что отец Георгий Флоровский, говоря о той поре, звал «переводческим возбуждением», когда в русскую книжность приходят Василий Великий, Исаак Сирин, Иоанн Лествичник, Максим Исповедник. Сергий был хорошим читателем святых книг, умел черпать в них силу. Но, как верно чувствует Зернов, не это определяло его дух и победу Не ораторство, не богословское художество, ни книжное списание, которое Преподобный поощрял, а простота примера, упование на Божью помощь не в слове, а в прямом слышании Бога и живом чувстве Святой Троицы, как реальности более подлинной, чем сама реальность.

Книжных-то знатоков у нас всегда было много, а уж во времена Зернова «интеллектуальное православие» было просто русской славой. А вот собрать народное сердце ему было не под силу, что так скоро доказала русская революция, не заметив духовной высоты тогдашней мысли, не услышав ее.

Ну тут, конечно, и того не забудешь, что в Сергиевы дни небесный язык еще был общим князю и смерду, и оппоненты Сергия и его дела (как князья Нижнего Новгорода, способные погубить город распрями о первенстве, или строптивый князь Олег Рязанский, готовый с татарами против Димитрия идти за свой «суверенитет») власть Бога в нем сразу узнавали. Чудно об этом писал когда-то Д. М. Балашов: «Чем и как убедил князя Олега Сергий? Напоминал ли о разорении московитами своей семьи, о том, что за частной несправедливостью надо видеть общее и важнейшее... А может быть, Сергий и вовсе ничего не говорил? А говорил Олег, крупно бегая по княжеской палате, говорил резко, зло, бурно, горько, устало, вдумчиво и вдруг, поднявши глаза, – взор во взор, – понял, что прав Сергий, а ему, князю, верующему христианину, надлежит проявить не гнев, а высокое смирение и мудрость, угодные Всевышнему».

Вот это – «взор во взор», когда не обманешь, когда действует не слово, когда довольно сказать: «Иди вперед и Бог тебе поможет», чтобы слышащий всем сердцем принял власть сказанного и не устрашился выйти в дорогу. Как пошел на Куликово поле Димитрий «под восьмиконечным крестом» против полумесяца уже принятого татарами мусульманства, и прямого креста Ягеллы. И не шел ли Сергий на смерть вместе с каждым из ста тысяч погибших в своей молитве на первой страшной Литии, когда он называл их имена в час, когда они падали там, на поле и возносились к Небесному Отцу? Он слышал это сыновство и держал поле и победу. Он не хотел этой войны, но понимал, как верно пишет Зернов, что «измена истине, отказ защитить слабого чаще становятся причиной духовной смерти, чем участие в вооруженном конфликте».

К этому слышанию надо было приготовить внутренний слух, и автор потому и всматривается не в одни высшие эпизоды жития Преподобного, а смотрит всю полноту жизни, что хочет вернее увидеть тайну этого великого возрастания.

Мы легко поймем (хотя бы умом поймем) первых христианских подвижников Византии, которые бежали, скажем, из столичной Антиохии с ее духовным разложением, со всеми пороками развращенной цивилизации, роскоши и скуки, чтобы спасти в себе человека и, может быть, вымолить у Бога и этот слепой в наслаждении мир или испепелить его пророчеством. А ведь Сергий-то уходил из бедного села, из разоренного дома, уклоняясь даже от налаженной монастырской жизни, потому что даже и здесь слышал трещину разделения. И как радуется он, что старший брат угадывает желанное ему имя построенной ими церквицы – Троицкая, хотя, как пишет в скобках Зернов, это был тогда едва ли не первый в России храм во имя Святой Троицы. Не первый, конечно, сиял уже Троицкий собор в Пскове, но имя правда было еще редко среди Софийных, Успенских, Богоявленских, Богородичных храмов, потому что хоть тринитарные споры первых веков как будто стихли, но невместимость единства Троицы для «здорового» реалистического, полуязыческого ума еще была очень распространена. Так что и через столетие после кончины Сергия еще будет шатать Россию ересь жидовствующих, не приемлющих как раз троичности Бога.

А он именно в Троице видел условие единства государства и человека, государства и церкви и его искал и нашел в своем сердце и своей молитве. Как писал позднее отец Павел Флоренский «Преподобный Сергий... строит храм Пресвятой Троицы, чтобы постоянным взиранием на него побеждать страх перед ненавистной разделенностью мира». Он писал это в 1919 г., когда разделение прошло через каждое сердце. Зернов напоминал в 1939 г. Мы слышим в своем 2010 г., когда ненавистная разделенность заявляет себя в каждой утренней сводке новостей.

Сергий, вероятно, первый почувствовал Россию как семью, собирающуюся для евхаристии. «Его здоровое богословие, – говорит Зернов, – не дает его вéсти сделаться анахронизмом. Только возврат к твердой вере в Святую Троицу может предотвратить моральную и интеллектуальную дезинтеграцию человечества. Только Соборная Церковь Христова, сосредоточенная вокруг Святого причастия, может спасти мир от тирании и разрушения. Только смиренные и бесстрашные могут положить конец межнациональной розни и классовой вражде и обеспечить любовное сотрудничество разрозненных представителей человеческого рода». Очевидно, Сергий так мог сказать об этом своей братии и так показать это смиренное бесстрашие, что инок Андрей Рублев однажды (верно, уже после Сергия, но в его дыхании и молитве) напишет свою Троицу такой небесной подлинности, что спорить еще о ее реальности можно было только не зная, не видя этого образа. Как впоследствии еще продолжать делиться, отталкиваясь от Сергиева имени, выставляя себя его учениками, на иосифлян и нестяжателей, выказывая этим только непонимание всей полноты Сергиева урока.

В. В. Розанов замечательно сказал когда-то, что поживи Пушкин подольше, у нас не было бы славянофилов и западников – стыдно было бы перед радостным пушкинским единством, чье сердце вмещало мир в благословенной гармонии. Вот и тут, предположи мы продление жизни Сергия, и ни иосифляне, ни нестяжатели были бы невозможны – от того же стыда перед святым единством, перед сетом явленной учителю Троицы.

Может быть, он вообще один в России и показал полнее всего свет и силу Троицы как единства земли и неба, Бога и человека, бесстрашия и смирения, терпения и любви. При так понятной Троице, определяющей жизнь и душу народа, государство становится человеческим, входит в евхаристическое целое и из него нельзя уйти даже в монастырь, а можно только привести его к монастырю, как школе и спасению. Тогда, как писал протопресвитер Александр Шмеман, «монастырь был не увенчанием христианского мира», а его «внутренним судом и обличением, его совестливым сердцем». Уход в монастырь был уходом в страдание мира ,в середину его боли. Поэтому Сергий неизбежно оказывается в «горячих точках» Руси, в самый трудный час, когда народ вспоминает себя перед Богом, забывает страх и унижение, распрямляется для долгой исторической жизни, учится нравственной сосредоточенности. Хотя для того же Балашова, например, «не столь уж частые выступления Сергия на политическом поприще были как бы совсем необязательными дополнительными действиями, как для великого художника, скажем, расписать вывеску какого-нибудь трактира». Писатель был намеренно резок в сравнении, чтобы подчеркнуть, что главное дело Сергия было не в этом, а в монастырском строительстве, в зодчестве души и духа, в том, что деле Преподобного все светит нам, «отравленным, – как говорил Балашов, – химией и радиацией, оглушенным «роком», гибнущим от голода среди изобилия». А все-таки не пренебрежем и «политическим поприщем», которое спровоцировало книгу Зернова и задевает нас.

Мир не так переменчив, как кажется. Он и сегодня живет потаенным (переодетым в светское платье) противостоянием православия, мусульманства и «латинского Запада». Сергий не зря видел в ночной молитве первых лет отшельничества бесов в «литовских одеждах», хотя до Литвы от его Радонежских лесов было далеко. Он, верно, не знал, как генуэзцы помогали туркам при взятии Константинополя. И не знал, что до этого они и татарам помогали военными специалистами и «инновационными технологиями», проверяя свои передовые европейские наработки на чужих народах и верах. Но он знал разделительную силу врага и противопоставлял ей единство Троицы, как главное условие сопротивления, которым можно защититься и устоять не от одних татар, но вот для Зернова – и от фашизма, а для на сегодня – и от сквозняков, умело расчленяющих Россию и русское сердце новых «гуманистических» политтехнологий. Потому Сергий и доныне – есть ключ к пониманию России и русского отношения к Богу, и поэтому на его примере Зернов отлично доказывает, что святой – есть совершенная форма личности и вместе – лучшее зеркало типичности нации, ее духовной традиции.

Святой ничего не декларирует. Он побеждает зло в себе, и, узнав по себе возможность такой победы, выходит с этим опытом к другим. И опять не словом, которое скоро выветривается, а примером. Почему Сергий даже и как игумен продолжает служить братии, как «купленный раб», нося для нее дрова и воду, а в ночи, не забывая обойти обитель и услышать дыхание каждого.

Мир бессилен был поймать его, потому что он был свободен, как бывают свободны и сильны только по-настоящему смиренные люди. Мир и власть нуждались в нем, а он не нуждался в них, потому что был частью целого, светом Троицы, Которая удостоит его своим посещением. Он служил не власти и политике церкви, а Богу и каждый его брат был свободен этим же светом.

Это, может быть, самое неожиданное и прекрасное в его служении, что его духовные дети оставались самими собой, не теряя индивидуальности, когда разлетелись из его гнезда, основывая десятки монастырей по дальним углам Севера, духовно просвещая и экономически колонизируя новые земли (ведь после смерти Сергия ученики создали около пятидесяти монастырей, а вместе уж со своими учениками и полторы сотни). И каждый на особицу, чтобы вместе быть русской землей, русским человеком и русской церковью в великом ее богатстве и духовном цветении. Он специально «не растил» последователей, и Зернов особенно подчеркивает это, словно подсказывает читателю условие победы Преподобного. Он только каждую минуту жил Богом, слушая Его волю, а они росли вокруг органически, как растет жизнь, населив Северную Фиваиду великими обитателями – такие спокойные, такие твердые, такие разные: Мефодий Пешношский, Сильвестр Обнорский, Сергий Муромский, Кирилл Белозерский, Дмитрий Прилуцкий – разгоните «жития русских святых» и они выйдут небесным полком плечом к плечу вместе со своим небесным Игуменом.

Книга Зернова может показаться смущающей по устройству – сначала житие, потом его развитое повторение, как бы перечитывание и уточнение самого себя. Так просило сердце – вычитать в древности «недвижное», повторяемое в разные часы истории и найти там рецепты противостояния. Мир уходит от цельности все дальше и необратимее, продолжая при этом клясться Троицей и уверять, что исповедует Ее со всей строгостью. Но в комментариях даже 1990 г. (когда уж два года как мы отметили тысячелетие Крещения Руси и поворотились к церкви) к речи Ключевского о Сергии еще можно было со смятением прочитать: Сергий Радонежский (Варфоломей Кириллович) – церковный политический деятель. В 1337 г. основал пустынь, превратившуюся в крупнейшее феодальное хозяйство».

Можно было бы закрыть лицо от отчаяния – значит, мы так и не стали Сергиевыми детьми и так и не услышали его призыва «идти вперед, а Бог поможет». Но, слава Богу, все, оказывается, потребны душе книги, подобные этой, все насущна потребность во внутренней целостности народа и человека. И, значит, дело Сергия посреди обманчиво свободного мира не стареет и жатвы по-прежнему много, а делателей мало.

Зернов впервые дал почувствовать европейскому читателю (книга вышла на английском языке) и высокую вселенскость фигуры Сергия и русского духовного пути перед вызовами мирового зла. И если бы читатели тогда были способны слышать всей полнотой сердца, они провидели бы в этой книге и русскую победу в предстоящей войне, и ее соборный голос в великой культуре грядущего, достойного Божьей милости мира. Если бы и мы слышали свои книги, не забывая поднимать глаза к небу, мы тоже были бы не там, где сегодня.

Но пока не заросла в нас память о родных святых, пока они укоряют наше сердце, их жития будут нашим спасением, нашей крепостью, нашей надеждой.

Введение. Преподобный Сергий Радонежский

Сегодняшний мир переживает период радикальных преобразований. Устаревшее разрушается, вводятся смелые новшества, идет борьба за право на существование.

Многие христиане глубоко обеспокоены этими колоссальными переменами – не из-за того, что они противятся любым реформам, и не потому, чтобы лично их удовлетворяли существующие условия. Их тревога является следствием того факта, что отбрасывается не всегда старомодное и бесполезное, и его место зачастую занимают легкоузнаваемые старые недостатки.

Никто не спорит, что тоталитаризм, окрашен ли он в коммунистические, фашистские или национал-социалистические тона, дал мощный импульс для жизни всего человечества и внес в нее ряд улучшений. Но, наравне с прочими ценностями, он отверг свободу и достоинство человеческой личности, и в этом его основная трагедия. Нынешние вожди во всеуслышанье заявляют, что, только пожертвовав свободой, мир может спастись от хаоса и деградации. В доказательство своего тезиса они приводят ужасающие примеры злоупотребления свободой, навлекшего бедствия и гибель на индивидов и нации. Они самоуверенно хвастают своими достижениями: социальное равенство, национальное единство, налаженное производство, порядок и дисциплина, – и настаивают на том, что цена, которую пришлось заплатить за все эти блага, не так уж непомерно велика. Совесть христианина никогда не пойдет на эту сделку: тирания и репрессии бросают зловещую тень на мужество и энтузиазм сторонников современных диктаторов. Время от времени возникает впечатление, будто христианин стоит перед лицом жестокой альтернативы: либо отказаться от участия в созидательном труде, либо отречься от величайших ценностей, даруемых ему религий.

Годы сомнений и тревог подводят нас к необходимости изучения примеров созидательной активности христианства в прошлом, когда Церковь восстанавливала и улучшала жизнь нации или общества, полагаясь на Божью помощь и веря в истинность христианских принципов. Хотя подобные случаи и немногочисленны, они заслуживают особого внимания, в силу того что каждый из них несет нам надежду и утешение в наших нынешних невзгодах.

Поразительный пример такого рода мы находим в истории Русской Церкви – Церкви, очутившейся в наши дни в самом горниле тоталитарного эксперимента.

Этот замечательный пример победы христианства над силами разрушения и угнетения связан с именем Преподобного Сергия Радонежского, одного из величайших христиан, когда-либо рождавшихся на русской земле.

Национальным возрождением и освобождением от монголо-татарского ига (14 в.) страна была обязана главным образом его духовному авторитету и личному примеру.

Хотя эти события произошли в эпоху и при обстоятельствах, в корне отличных от нынешних, урок, который они могут нам преподать, не потерял своей убедительности. Преподобный Сергий Радонежский – глубоко национальный святой, однако, как и любому великому христианскому пастырю, ему есть что сказать всем временам и народам. Он трудился над разрешением проблем, имеющих непреходящее значение и лежащих в основании нынешнего кризиса.

Главными из занимавших его вопросов были: отношение христианства к войне, право с оружием в руках отстаивать справедливое дело, смысл власти, сила смирения, значение веры в Троицу для решения социальных и национальных проблем.

Рассуждать на все эти темы было не в его характере, но он всегда действовал его вмешательство, и во всех свои предприятиях был тверд и настойчив, как немногие христиане. Мы вправе не согласиться с некоторыми его поступками, однако нет сомнений, что ему удалось найти ответы на ряд самых запутанных вопросов человеческого существования.

На протяжении всей своей жизни его окружали толпы народа, желавшие лицезреть его и насладиться его обществом, и поныне он остается наиболее почитаемым и любимым пастырем Русской Церкви, образцом и наставником для ее членов.

До сих пор сведениями о Преподобном Сергии, к сожалению, располагали только христиане из числа его соотечественников. Пришло время поделиться ими с нашими современниками, не желающими пасовать перед лицом выпавших им на долю испытаний, и со всей возможной последовательностью использовать ту силу, что ниспосылается всем верующим в Воплощение Господне.

23.12.1938.

Париж


Источник: Н.М. Зернов. Сергий Радонежский – устроитель Руси. СПб.; Русский мир, 2010 г.

Вам может быть интересно:

1. Летопись происходящих в расколе событий за 1893 год профессор Николай Иванович Субботин

2. Московский митрополит Платон 1737–1812 г. Николай Петрович Розанов

3. К истории казанских монастырей до 1764 года профессор Иван Михайлович Покровский

4. Св. Григорий Богослов как проповедник профессор Николай Иванович Барсов

5. Из английской церковной жизни XVI века профессор Василий Александрович Соколов

6. Жития древнерусских святых как источник по истории древнерусской школы и просвещения: (из заметок и наблюдений в области древнерусской агиологической литературы) протопресвитер Василий Виноградов

7. Блаженный Андрей Ильич епископ Герасим (Добросердов)

8. [Рец.] Иеромонах Иосиф. История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия профессор Иван Гаврилович Троицкий

9. Иллюстрированная история Русской Церкви. Часть 2 протоиерей Андрей Беляев

10. Светильник Русской Церкви — блаженнейший митрополит Антоний протопресвитер Михаил Помазанский

Комментарии для сайта Cackle