У порога веч­но­сти

свя­щен­ник Алек­сандр Заха­ров, д.т.н. проф. Кирилл Валь­ков

Оглав­ле­ние:



По бла­го­сло­ве­нию архи­епи­скопа Яро­слав­ского и Ростов­ского Михея

Пре­ди­сло­вие

В наши дни вопрос о воз­вра­ще­нии рус­ского народа в лоно пра­во­слав­ной Церкви многие ощу­щают как клю­че­вую тему эпохи. Воз­можно ли такое воз­вра­ще­ние? Суж­дено ли это России? Если воз­можно, то какие осо­бенно тяже­лые пре­пят­ствия лежат на пути?

Можно ска­зать с уве­рен­но­стью, что общая атмо­сфера совре­мен­ного мира не спо­соб­ствует духов­ному про­буж­де­нию чело­века. Ум и сердце его под­вер­га­ются трудно пере­но­си­мым испы­та­ниям.

С одной сто­роны, нарас­та­ю­щий поток неоспо­ри­мых – по види­мо­сти – дости­же­ний науки и тех­ники влечет за собой убеж­де­ние в без­гра­нич­ных воз­мож­но­стях чело­ве­че­ского разума. Пол­но­власт­ным вла­ды­кой обще­ствен­ного созна­ния ока­зы­ва­ется тор­же­ству­ю­щий раци­о­на­лизм.

С другой сто­роны, искус­ственно нагне­та­е­мая погоня за мате­ри­аль­ными бла­гами, страст­ный пожар потре­би­тель­ства и денеж­ных спе­ку­ля­ций окон­ча­тельно под­чи­няют сердца людей доль­нему миру. Харак­тер­ной чертой их внут­рен­ней жизни ста­но­вится ока­ме­нен­ное нечув­ствие.

Оба эти иску­ше­ния, конечно, не новы, но в совре­мен­ных усло­виях они про­яв­ляют себя как гроз­ная, одо­ле­ва­ю­щая нас сила. Под воз­дей­ствием этой силы наи­бо­лее актив­ная часть рус­ского обще­ства, исторг­ну­тая пред­ше­ству­ю­щей эпохой из цер­ков­ной ограды, так и обре­чена, быть может, оста­ваться вне ее. Неиз­мен­ными фун­да­мен­таль­ными ори­ен­ти­рами, кото­рыми при­вычно руко­вод­ству­ются в своей дея­тель­но­сти многие поли­тики, ученые, про­мыш­лен­ники, инже­неры, работ­ники куль­туры и др., по-преж­нему явля­ются идеи научно-тех­ни­че­ского про­гресса и гума­низма. Этот широ­кий, наез­жен­ный, апро­би­ро­ван­ный путь вос­при­ни­ма­ется ими как наи­бо­лее доступ­ная, уму понят­ная и сердцу близ­кая дан­ность.

Разу­ме­ется, попытки удер­жать, при­оста­но­вить или хотя бы осла­бить инер­цию без­ду­хов­ного соскаль­зы­ва­ния обще­ства к своим эсха­то­ло­ги­че­ским рубе­жам пред­при­ни­ма­лись и пред­при­ни­ма­ются теперь во мно­же­стве. К числу таких попы­ток можно отне­сти и две одно­вре­менно появив­ши­еся в Санкт-Петер­бурге книги: «В сумер­ках полу­зна­ния» и «К кому нам идти?» /1995–1996 г/. Первая из них была напи­сана науч­ным спе­ци­а­ли­стом, вторая – свя­щен­ни­ком. Первая имела целью раз­об­ла­че­ние утон­чен­ных иллю­зий раци­о­на­лизма, рас­хо­жих идей научно-тех­ни­че­ского про­гресса. Вторая ука­зы­вала пути к осво­бож­де­нию души от соблаз­нов либе­раль­ного гума­низма, от тяж­кого бре­мени ока­ме­нен­ного нечув­ствия. Первая была обра­щена, глав­ным обра­зом, к подав­лен­ному разуму, вторая – к обма­ну­тому сердцу рус­ского чело­века.

Бли­зость пози­ций и вза­им­ная допол­ни­тель­ность этих двух работ как бы лишний раз под­чер­ки­ва­лись общим стрем­ле­нием авто­ров к мак­си­маль­ной крат­ко­сти изло­же­ния, к воз­мож­ной доступ­но­сти и образ­но­сти сло­вес­ной формы, к пря­мому и ско­рому отклику на совре­мен­ную оте­че­ствен­ную ситу­а­цию. Как видно, обсто­я­тель­ства недву­смыс­ленно под­тал­ки­вали авто­ров к объ­еди­не­нию доселе раз­роз­нен­ных усилий.

Теперь книги «В сумер­ках полу­зна­ния» и «К кому нам идти?» пред­стают перед чита­те­лем как две части одного изда­ния. В текст их вне­сены неко­то­рые изме­не­ния и допол­не­ния, про­дик­то­ван­ные вре­ме­нем. Под­ра­зу­ме­ва­ется, что совре­мен­ный рус­ский прав­до­ис­ка­тель сна­чала должен вырваться из тюрьмы, стены кото­рой «сло­жены из науч­ных поня­тий». А ока­зав­шись за воро­тами этой тюрьмы, он поне­воле сразу же зада­ется насущ­ным вопро­сом: «куда идти?»

Пола­га­ясь на милость Божию, хоте­лось бы наде­яться, что слово свя­щен­ника и слово уче­ного, про­зву­чав­шие еди­но­мыс­ленно и согласно на одном общем поле духов­ного разу­ме­ния, помо­гут неко­то­рым нашим ново­яв­лен­ным стран­ни­кам про­рваться сквозь сети ловчие и найти верный путь в свое изна­чаль­ное Оте­че­ство – в ограду рус­ской пра­во­слав­ной Церкви.

Часть первая. В сумер­ках полу­зна­ния

Вступ­ле­ние

Книга эта – для многих. Для всех, кто сохра­няет инте­рес к жизни, к ее тайне, к ее глу­бине. И для тех, кто пол­ноту жизни отож­деств­ляет с пол­но­той книж­ных полок. И для тех, кто наде­ется самые глу­бо­кие тайны жизни рас­крыть с помо­щью мол­ние­нос­ных атак ком­пью­тера. А также для всех, кто устал и от слож­но­сти, и от поис­ков, кого пол­нота путает своей без­дон­но­стью, а тайна – своей нераз­ре­ши­мо­стью.

Первая часть этой работы адре­со­вана, в осо­бен­но­сти, тем чита­те­лям, кото­рые упорно пыта­лись про­ла­гать свой жиз­нен­ный путь с помо­щью неоспо­ри­мых рас­суж­де­ний и неот­ра­зи­мых дово­дов, но заблу­ди­лись на таком пути, поте­ряли какой-то ори­ен­тир и впали в иску­ше­ние.

«Иску­ше­ние, – как пре­красно ска­зано, – это соблазн усту­пить дово­дам разума, когда спит дух» [1]. А кто же в наше время сво­бо­ден от соблаз­нов раци­о­на­лизма? Кто не сту­чится каж­до­дневно в двери этого обще­до­ступ­ного депар­та­мента? Кто, бродя по миро­вому рынку идей, знает истин­ную цену дово­дам разума? Кто в силах под­нять трез­вый голос против научно запла­ни­ро­ван­ных рево­лю­ций и еще более точно про­счи­тан­ных рестав­ра­ций? Вот именно к ним, ко всем неволь­ни­кам затя­нув­шейся на века эпохи «про­све­ще­ния», к тор­же­ству­ю­щим и страж­ду­щим ее питом­цам обра­щена, в осо­бен­но­сти, первая часть этой работы. Зна­чи­тель­ных труд­но­стей при чтении – не пред­ви­дится. Изло­же­ние – мак­си­мально доступ­ное; во многих слу­чаях оно при­бли­жа­ется к уровню вполне доб­ро­по­ря­доч­ного учеб­ного посо­бия. Ведь речь, в основ­ном, идет только о том, чтобы уви­деть факты, рас­сы­пан­ные вокруг, как ягоды на лесной лужайке в пого­жий летний день. И уви­деть их должен каждый, кто поже­лает смот­реть. Вре­ме­нами, впро­чем, тема сгу­ща­ется. Тогда тре­бу­ется серьез­ное вни­ма­ние. Книга напи­сана очень кратко, прин­ци­пи­ально кратко, и поль­зу­ясь этим ее досто­ин­ством, при­хо­дится иногда опла­чи­вать его соб­ствен­ным усерд­ным раз­мыш­ле­нием. Во всяком случае, чита­ю­щему не сле­дует спе­шить.

Нелегко при­кре­пить к после­ду­ю­щему тексту при­выч­ный ярлык. Было бы странно при­чис­лить эту работу к фило­со­фии, науке или пуб­ли­ци­стике. В ней есть, несо­мненно, эле­менты того, дру­гого и тре­тьего, но еще чаще встре­ча­ются явные их анти­эле­менты, а глав­ное, – дерзко нару­ша­ются все пра­вила пред­пи­сан­ного при­ли­чия: отсут­ствует, прак­ти­че­ски, спе­ци­аль­ная тер­ми­но­ло­гия; не обсуж­да­ется исто­рия вопроса; крайне скудно цити­ру­ется лите­ра­тура; не дела­ется ника­ких попы­ток опре­де­лить поня­тия; недву­смыс­ленно высме­и­ва­ется мате­ма­ти­че­ская стро­гость и широко исполь­зу­ются воль­но­сти худо­же­ствен­ного строя речи.

С другой сто­роны, отне­сти эту работу к какому-либо лите­ра­тур­ному жанру тоже едва ли воз­можно: ведь основ­ная цель ее не рас­ска­зать, не раз­влечь, не воз­бу­дить раз­ду­мья или эмоции, а вторг­нуться в прак­тику обще­ствен­ной жизни и дей­ственно изме­нить ее. Грубо ося­за­е­мая веще­ствен­ность этой цели лежит, конечно, за пре­де­лами любых гума­ни­тар­ных жанров.

Итак, отка­жемся от вожде­лен­ных клас­си­фи­ка­ций и вместо того дого­во­римся о необ­хо­ди­мых услов­но­стях.

Мате­риал работы раз­де­лен на неболь­шие части-пара­графы. Когда воз­ни­кает потреб­ность вер­нуться к ска­зан­ному, ссылка на номер пара­графа и стра­ницы дается в круг­лых скоб­ках, напри­мер: (5, с.27). Ссылки на эпи­зо­ди­че­ски упо­ми­на­е­мые лите­ра­тур­ные источ­ники при­во­дятся в под­строч­ных при­ме­ча­ниях. Ссылки на лите­ра­тур­ные источ­ники, име­ю­щие отно­си­тельно глу­бо­кую связь с мате­ри­а­лом работы, фик­си­ру­ются в под­строч­ных при­ме­ча­ниях с помо­щью квад­рат­ных скобок. Список таких, упо­мя­ну­тых в тексте, изда­ний поме­щен в конце книги.

Глава первая. Сек­реты мастер­ства

1. Связь времен

Еже­дневно и еже­часно каждый отдель­ный чело­век и все чело­ве­че­ское обще­ство в целом опи­ра­ется на свои позна­ния. Знания – это самый насущ­ный, самый ходо­вой товар. Товар повсе­днев­ного спроса, такой же неот­ме­ни­мый, как, скажем, хлеб и вода. Впро­чем, без хлеба и даже без воды можно про­жить несколько дней, а без знания – едва ли! Знание – это память о про­шлом, пере­жи­том опыте и отно­си­тельно верное пред­став­ле­ние об опыте пред­сто­я­щем. Если чело­век лишен такой памяти и такого пред­став­ле­ния, если он совсем – наот­рез – вырван из про­шлого и не имеет ника­кой ори­ен­та­ции в буду­щем, то он уже не живет. Суще­ствует, быть может, но не живет. Там, где порвана связь времен, жизни нет.

Знание при­хо­дит к нам мно­гими путями и при­об­ре­та­ется раз­лич­ными спо­со­бами. Самый широ­кий путь для при­тока знаний – это сти­хийно пере­жи­ва­е­мый опыт. Упал ребе­нок раз, другой, третий – и он уже знает, как сле­дует ста­вить ноги. Прожил он какое-то время на земле и понял, что день сме­ня­ется ночью, а ночь в конце концов свет­леет и насту­пает новый день.

Цен­ность посто­янно наплы­ва­ю­щего жиз­нен­ного опыта рано осо­зна­ется чело­ве­ком, и тогда появ­ля­ется у него стрем­ле­ние не только к пас­сив­ному при­я­тию, но и к актив­ному при­об­ре­те­нию знаний. Это харак­тер­ное стрем­ле­ние, осо­бенно свой­ствен­ное моло­до­сти, выра­жа­ется в жадной погоне за новым опытом. Чаще всего новый опыт ищут прямо в самой реаль­но­сти: в путе­ше­ствиях, в наблю­де­ниях, в зна­ком­ствах, в смене обсто­я­тельств, в раз­вле­че­ниях, в рис­ко­ван­ных начи­на­ниях. На более высо­кой сту­пени, и уже не всегда по соб­ствен­ной воле, новый опыт ста­ра­ются при­об­ре­сти с помо­щью книг и систе­ма­ти­че­ских заня­тий. Здесь откры­ва­ются стези школь­ного обра­зо­ва­ния: началь­ная, сред­няя, иногда высшая школа. А далее, если полу­ча­ется, при­хо­дит пора науч­ных иссле­до­ва­ний, т.е. целе­на­прав­лен­ных и про­фес­си­о­нально обстав­лен­ных поис­ков знания. Чело­век, идущий по такому пути, пре­вра­ща­ется, как при­нято думать, в носи­теля и про­из­во­ди­теля знаний – в уче­ного спе­ци­а­ли­ста.

* * *

В чем смысл и цен­ность нового знания? Если рас­смат­ри­вать знание как закреп­лен­ный в памяти жиз­нен­ный опыт, то цен­ность знания – суть цен­ность самой жизни. Пока чело­век устрем­лен в буду­щее и готов его пере­жить, он открыт новому знанию и ищет его:

Ты — в буду­щем.
Но, может быть, в таком,
Кото­рое сумеет совер­шиться…

Здесь зало­жена глу­бо­кая и незыб­ле­мая основа, обес­пе­чи­ва­ю­щая устой­чи­вую цен­ность знания. Цен­ность отнюдь не ути­ли­тар­ную, а ни с чем не срав­ни­мую; сле­дует, пожа­луй, ска­зать: абсо­лют­ную цен­ность.

Но суще­ствует и другой важный аспект этого вопроса. Если рас­смат­ри­вать знание как закреп­лен­ный в памяти и непре­менно повто­ря­ю­щийся опыт, то воз­мож­ность повто­ре­ния обсто­я­тельств сразу выдви­га­ется на первый план и пред­стает перед нами как некая ути­ли­тар­ная, и потому осо­бенно заман­чи­вая, цен­ность. Воз­мож­ность повто­ре­ния обсто­я­тельств дей­стви­тельно крайне заман­чива, так как она поз­во­ляет кон­стру­и­ро­вать реаль­ность, лепить ее по своему про­из­волу и даже как бы тво­рить ее. Мы знаем, напри­мер, что хина предот­вра­щает при­ступ маля­рии. Исполь­зуя это знание, т.е. этот мно­го­кратно повто­ряв­шийся опыт, пре­под­но­сим боль­ному поро­шок хинина и тем самым «сотво­ряем» жела­е­мую реаль­ность: боль­ной чело­век ста­но­вится здоров. Мы знаем, бла­го­даря мно­го­кратно повто­рен­ным экс­пе­ри­мен­там, какие усло­вия необ­хо­димы для того, чтобы дви­га­тель внут­рен­него сго­ра­ния вращал колеса машины. Исполь­зуя это знание, «творим» жела­е­мую реаль­ность: машина дви­жется по земле и везет нас вперед.

Таким обра­зом, полезно видеть и раз­ли­чать два рода знания. С одной сто­роны, нас обо­га­щает име­ю­щий абсо­лют­ную цен­ность опыт жизни, кото­рый либо вообще уни­ка­лен, либо, быть может, еще не раз повто­рится, но отнюдь не по нашей вине. Ибо опыт этот при­хо­дит как внеш­няя дан­ность – как дар, как помощь, как нака­за­ние. От нас он не зави­сит, но в любом случае несет с собою и рас­ши­ряет наше знание о жизни.

С другой сто­роны, – полез­ный в том или ином отно­ше­нии и обя­за­тельно повто­ря­ю­щийся опыт. Такой опыт мы про­во­ци­руем и умно­жаем созна­тельно в про­цессе запла­ни­ро­ван­ных наблю­де­ний, спе­ци­ально орга­ни­зо­ван­ных экс­пе­ри­мен­тов или полу­чаем его как досто­вер­ную инфор­ма­цию, идущую от других людей, кото­рые раньше осу­ществ­ляли соот­вет­ству­ю­щие наблю­де­ния и экс­пе­ри­менты. Итак, имея в виду ука­зан­ные раз­ли­чия, усло­вимся гово­рить в одном случае об абсо­лют­ном, в другом случае – об ути­ли­тар­ном знании.

* * *

Под­черк­нем еще раз, что ути­ли­тар­ное знание неот­де­лимо от повто­ря­е­мо­сти. Если наблю­де­ния и экс­пе­ри­менты не поз­во­ляют выявить повто­ря­е­мость явле­ния, то такое явле­ние просто отбра­сы­ва­ется. Оно зачис­ля­ется в ряд слу­чай­ных про­ис­ше­ствий, кото­рые не пред­став­ляют ника­кого инте­реса, ибо их нельзя целе­на­прав­ленно исполь­зо­вать, полу­чить от них какой-то жела­е­мый эффект, какую-то выгоду. Зачем нужна нам слу­чай­ность, когда мы ищем зако­но­мер­ность и про­ис­те­ка­ю­щую из нее пользу? Кому придет в голову при­ни­мать лекар­ство, дей­ствие кото­рого невоз­можно пред­ска­зать? Ути­ли­тар­ное знание самым жест­ким обра­зом свя­зано с этой три­а­дой: с зако­но­мер­но­стью, с про­гно­зом, с выго­дой.

Напро­тив, абсо­лют­ное знание сво­бодно от всех подоб­ных тре­бо­ва­ний. Оно в равной мере может касаться фактов и «слу­чай­ных» и зако­но­мер­ных, неждан­ных нега­дан­ных и легко пред­ска­зу­е­мых, по-види­мому бес­по­лез­ных и при­но­ся­щих явный доход. Напри­мер, пение птицы в лесу или рису­нок обла­ков на небе, пере­жи­ва­ние радо­сти или душев­ной боли, вызван­ной свер­шив­шимся собы­тием, нельзя про­гно­зи­ро­вать, но все такие факты попол­няют сокро­вищ­ницу знаний чело­века о себе и о живой при­роде. Вместе с тем, смену дня и ночи или зимы и весны нетрудно пред­ска­зы­вать и успешно исполь­зо­вать для дости­же­ния неко­то­рых жела­е­мых целей. Такие факты тоже попол­няют сокро­вищ­ницу наших знаний. Харак­тер­ной отли­чи­тель­ной чертой абсо­лют­ного знания явля­ется его неиз­беж­ность. Оно или пода­ется или не пода­ется чело­веку. Но если оно рас­кры­ва­ется нам, то отбро­сить его уже нельзя.

* * *

И абсо­лют­ное, и ути­ли­тар­ное знание чело­век при­ни­мает прямо в свои соб­ствен­ные руки, либо полу­чает через посред­ника. Наблю­дая, напри­мер, мор­скую бурю или окра­ши­ва­ние жид­ко­сти в про­бирке, мы непо­сред­ственно при­об­ща­емся к позна­нию этих явленнй. А читая в книге опи­са­ние мор­ской бури или изучая по учеб­нику ана­ли­ти­че­скую химию, при­об­ре­таем те же знания, но уже с помо­щью авто­ров, напи­сав­ших книгу и учеб­ник. В случае ути­ли­тар­ного знания источ­ник его (личный опыт или посред­ник) почти без­раз­ли­чен. Часто, впро­чем, пред­по­чте­ние отда­ется именно знанию, полу­чен­ному через посред­ника. Ведь за одним посред­ни­ком – скажем, за авто­ром учеб­ника – стоит обычно целый ряд других сви­де­те­лей и посред­ни­ков, про­во­див­ших необ­хо­ди­мые наблю­де­ния и опыты и удо­сто­ве­ря­ю­щих вер­ность всех сооб­ще­ний, неоспо­ри­мость полу­чен­ных знаний. Ваш личный экс­пе­ри­мент, может быть, еще под­вер­жен какой-то ошибке, а сви­де­тель­ство многих про­фес­си­о­наль­ных спе­ци­а­ли­стов или даже многих поко­ле­ний спе­ци­а­ли­стов, конечно, вне сомне­ний.

В случае абсо­лют­ного знания, наобо­рот: первое место всегда при­над­ле­жит лич­ному опыту. Если знание каса­ется повто­ря­ю­щихся и обще­до­ступ­ных фактов, таких, напри­мер, как смена дня и ночи, то личный опыт просто сли­ва­ется с опытом посред­ни­ков, но пре­вос­хо­дит его своею ярко­стью и неот­ра­зи­мо­стью. Если же знание каса­ется не обще­до­ступ­ных или – тем более! – если оно каса­ется уни­каль­ных фактов, то личный опыт просто неза­ме­ним. Ведь сви­де­тель­ства посред­ни­ков о повто­ря­ю­щихся, но не зави­ся­щих от них собы­тиях, всегда остав­ляют лазейку для мно­го­об­раз­ных сомне­ний. Почему, спра­ши­ва­ется, собы­тия совсем от них не зави­сят? Не играют ли здесь роль субъ­ек­тив­ные вос­при­я­тия? Не про­дик­то­ваны ли полу­чен­ные от посред­ни­ков сооб­ще­ния корыст­ными сооб­ра­же­ни­ями? Или, может быть, речь идет о созна­тель­ной и пла­но­мер­ной мисти­фи­ка­ции? Не сле­дует ли вспом­нить также об опас­но­сти мира­жей и иллю­зий? Да, кроме того, пра­вильно ли изло­жены все пред­ва­ри­тель­ные усло­вия и после­ду­ю­щие про­ис­ше­ствия? И т.д. и т.п.

А уни­каль­ные факты, пере­дан­ные через посред­ни­ков, вообще пред­став­ляют собой настолько хруп­кую кон­струк­цию, что малей­шее дви­же­ние скеп­ти­че­ски настро­ен­ного ума или корот­кий про­ме­жу­ток про­тек­шего вре­мени спо­собны раз­ру­шить их дотла, пога­сив сразу же вспых­нув­шую было искру абсо­лют­ного знания. Так и про­ис­хо­дит обычно с рас­ска­зами о неви­дан­ных явле­ниях при­роды, о пред­чув­ствиях, сов­па­де­ниях, о чуде­сах. Поэтому необ­хо­димо отчет­ливо созна­вать, что все эффек­тивно фор­ми­ру­ю­щи­еся кру­пицы абсо­лют­ного знания заво­е­вы­ва­ются на прак­тике только путем лич­ного опыта.

2. Досто­вер­ность

Итак, сопо­став­ле­ние осо­бен­но­стей абсо­лют­ного и ути­ли­тар­ного знания застав­ляет нас обра­тить при­сталь­ное вни­ма­ние на про­блему досто­вер­но­сти.

Надежда на досто­вер­ность знания обычно столь велика, что какие-либо сомни­тель­ные или оши­боч­ные све­де­ния даже неудобно назы­вать «зна­нием». Знание как бы вклю­чает в себя усло­вия своей истин­но­сти. В оби­ходе всегда под­ра­зу­ме­ва­ется, что чело­век зна­ю­щий – это носи­тель осо­бого досто­ин­ства, полез­ный для дела и для беседы, при­бли­жа­ю­щий нас к пра­виль­ному взгляду на вещи. Остав­ляя пока в сто­роне эту острую тему, к обсуж­де­нию кото­рой при­дется при­сту­пить позд­нее (см. 8, с.59), отме­тим здесь, что суще­ствует опре­де­лен­ная иерар­хия досто­вер­но­стей. На самой высо­кой сту­пени этой иерар­хии нахо­дится абсо­лют­ное знание, полу­чен­ное из лич­ного опыта и допус­ка­ю­щее такие, при­мерно, формы выра­же­ния:

«Я мыслю, сле­до­ва­тельно я суще­ствую» [2].

«Я печа­люсь, сле­до­ва­тельно жизнь вклю­чает печаль».

Сту­пе­нью пониже встре­чаем абсо­лют­ное знание, полу­чен­ное через посред­ника:

«Он вкушал плоды от смо­ков­ницы и сказал, что созрев­шие плоды сладки».

Если в первом случае знание неот­де­лимо от пере­жи­ва­е­мой дей­стви­тель­но­сти и потому – и в этом смысле – оно неоспо­римо, то во втором случае между зна­нием и дей­стви­тель­но­стью стоит свя­зу­ю­щее звено – наша вера посред­нику, вку­сив­шему от плода смо­ков­ницы. Чем крепче вера, тем меньше осно­ва­ний оспа­ри­вать полу­чен­ное знание: «плоды сладки».

На сле­ду­ю­щей, еще более низкой, сту­пени нахо­дим абсо­лют­ное и ути­ли­тар­ное знание, уста­нав­ли­ва­ю­щее какую-либо (обычно при­чин­ную) связь явле­ний. При­мер­ная форма выра­же­ния может зву­чать так:

«Когда солнце захо­дит, тем­пе­ра­тура воз­духа пони­жа­ется».

Здесь источ­ник сомне­ний в пра­виль­но­сти полу­чен­ного сооб­ще­ния уже доста­точно широк и глубок. Вопрос веры (при нали­чии посред­ника), конечно, не сни­ма­ется, но в допол­не­ние к этому воз­ни­кает мно­же­ство и других вопро­сов. Напри­мер, о суще­ствен­ном или слу­чай­ном харак­тере уста­нов­лен­ных связей (дей­стви­тельно ли тем­пе­ра­тура воз­духа зави­сит от поло­же­ния солнца); о посто­ян­стве этих связей (всегда ли зави­сит?); о коли­че­стве усло­вий, вызы­ва­ю­щих собы­тие (только ли заход солнца влияет на тем­пе­ра­туру?); о нали­чии общей ситу­а­ции, в рамках кото­рой фик­си­ру­ется данное собы­тие (что будет после уга­са­ния солнца?) – и т.д. и т.п. Каждый новый вопрос колеб­лет смысл выска­зан­ного утвер­жде­ния.

На самых нижних сту­пе­нях иерар­хии нахо­дятся, несо­мненно, все те инфор­ма­ци­он­ные сооб­ще­ния, кото­рые воз­ни­кают в резуль­тате не только чьих-либо прямых наблю­де­ний, а еще и при посред­стве, логи­че­ских рас­суж­де­ний, про­дол­жа­ю­щих и допол­ня­ю­щих началь­ные наблю­де­ния. Харак­тер­ная форма, при­год­ная для выра­же­ния такого рода знаний, иллю­стри­ру­ется сле­ду­ю­щими двумя при­ме­рами:

а) «Рас­сто­я­ние между горо­дами А и В не пре­вы­шает двух­сот кило­мет­ров. В самом деле, поскольку известно, что город А отстоит от С на сто два­дцать кило­мет­ров, а города В и С раз­де­ляет восемь­де­сят кило­мет­ров, то рас­сто­я­ние от А до В не может пре­вы­шать 120+80 = 200 кило­мет­ров».

б) «Пре­об­ла­да­ние духов­ного начала в восточ­ной циви­ли­за­ции ока­за­лось более могу­ще­ствен­ным фак­то­ром. Потому что высший дина­мизм может воз­ник­нуть только из высшей непо­движ­но­сти духа» [3].

В каждом из этих при­ме­ров первая фраза выра­жает содер­жа­ние сооб­ща­е­мого знания («рас­сто­я­ние не пре­вы­шает 200 км»; «духов­ное начало – более могу­ще­ствен­ный фактор»). А вторая фраза выпол­няет роль еще одного допол­ни­тель­ного посред­ника, при­но­ся­щего это знание и под­твер­жда­ю­щего, что оно досто­верно. Таким обра­зом, в каче­стве допол­ни­тель­ного посред­ника здесь высту­пают логи­че­ские рас­суж­де­ния, кото­рым можно верить или не верить, точно так же, как мы верим или не верим чело­веку-посред­нику, сооб­щив­шему нам те или иные све­де­ния.

Правда, вся совре­мен­ная чело­ве­че­ская циви­ли­за­ция дер­жится на твер­дом убеж­де­нии, что логи­че­ским рас­суж­де­ниям не обя­за­тельно нужно верить, поскольку их можно и даже должно про­ве­рить. К этому твер­дому – и чем более твер­дому, тем более коми­че­ски абсурд­ному – убеж­де­нию пред­стоит нам спе­ци­ально обра­титься позд­нее (см.7, с.54). А сейчас доста­точно напом­нить хотя бы те потоки сло­во­из­вер­же­ний, кото­рыми фило­софы, ученые, писа­тели, поли­тики, жур­на­ли­сты без конца поли­вают друг друга, считая, что раци­о­наль­ные рас­суж­де­ния всех про­ти­во­сто­я­щих им оппо­нен­тов не выдер­жали про­верку и потому пре­по­дан­ные ими чело­ве­че­ству знания не заслу­жи­вают дове­рия. Поиск истины про­дол­жа­ется, кон­тро­леры досто­вер­но­сти знаний бьют друг друга новыми ста­тьями и фелье­то­нами, а посред­ни­че­ская функ­ция логи­че­ских рас­суж­де­ний, кото­рые будто бы под­да­ются про­верке, снова и снова терпит позор­ное фиаско.

Итак, мы видим, что про­блема досто­вер­но­сти знания воз­ни­кает на всех сту­пе­нях наме­чен­ной иерар­хии, за исклю­че­нием, быть может, самой первой и – в неко­то­ром смысле – самой при­ми­тив­ной сту­пени. Как же реша­ется эта про­блема на прак­тике, когда знание – насущ­ный товар повсе­днев­ного спроса – попа­дает в руки поку­па­те­лей, в руки отдель­ных людей, стро­я­щих с его помо­щью свою личную и отча­сти обще­ствен­ную судьбу, в руки всего чело­ве­че­ского кон­ти­ну­ума в целом?

3. Плоды про­све­ще­ния

При­нято счи­тать, что так назы­ва­е­мая эпоха Воз­рож­де­ния в Европе поло­жила начало новому и осо­бому рас­цвету чело­ве­че­ских знаний о при­роде, о жизни, о себе. Наверно, лучше было бы ска­зать, что начало этому про­цессу поло­жили Адам и Ева, вку­сив­шие плод от древа позна­ния. Понятно, во всяком случае, что абсо­лют­ное знание о жизни – и притом в наи­бо­лее досто­вер­ных его формах – было при­суще в равной мере всем эпохам суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ства. А вот ути­ли­тар­ные поиски знания дей­стви­тельно при­об­рели осо­бен­ную интен­сив­ность в XIVXVI вв. и полу­чили новый мощный толчок со сто­роны дея­те­лей фран­цуз­ского «про­све­ще­ния». Именно в эти пери­оды на первый план стали настой­чиво выдви­гаться такие формы ути­ли­тар­ного знания, кото­рые, как мы видели, рас­по­ла­га­ются на самых нижних сту­пе­нях в иерар­хии досто­вер­но­стей, т.е. свя­заны с мно­го­крат­ным посред­ни­че­ством и с длин­ной цепью логи­че­ских рас­суж­де­ний. Пара­док­сально, конечно, но именно такие формы знания стали име­но­ваться «точ­ными» и посте­пенно обра­зо­вали боль­шой, а в наше время огром­ный инфор­ма­ци­он­ный ком­плекс, объ­еди­нен­ный общей вывес­кой: есте­ственно-мате­ма­ти­че­ские науки. Мно­го­об­раз­ные методы «кор­рект­ных» и «стро­гих» рас­суж­де­ний, тща­тельно отра­бо­тан­ные в этой обла­сти, пре­вра­ти­лись с тече­нием вре­мени в эталон oбязa­тель­ныx чело­ве­че­ских дей­ствий, направ­лен­ных на поиск истины. Люди при­учи­лись «пра­вильно» думать, взве­ши­вать аргу­менты, пла­ни­ро­вать, про­гно­зи­ро­вать, уверт­ливо сооб­ра­жать. Шаг за шагом обще­ство погру­зи­лось в атмо­сферу все­об­щего рафи­ни­ро­ван­ного раци­о­на­лизма, давно при­выкло жить в этой атмо­сфере и едва ли без каких-либо ката­клиз­мов может быть теперь из нее выве­дено, едва ли сумеет вне ее суще­ство­вать. Вся эта ситу­а­ция еще чрез­вы­чайно усу­губ­ля­ется наступ­ле­нием ком­пью­тер­ной эры. Если уж дело сво­дится к машин­ному реше­нию вопро­сов (а где только оно к нему не сво­дится?), то какие же сомне­ния в без­оши­боч­но­сти и точ­но­сти резуль­та­тов могут еще оста­ваться?

Понятно, что среди этого все­об­щего тор­же­ства «досто­вер­ных» знаний забота об их трез­вой оценке прак­ти­че­ски теряет всякую акту­аль­ность. Мало кто в наши дни захо­чет мучить себя этими про­бле­мами. Совре­мен­ному чело­веку пред­став­ля­ется почти оче­вид­ным, что «учение – свет, неуче­нье – тьма». Знание потому и есть знание, что оно досто­верно, а если оно еще не вполне в этом отно­ше­нии чего-то достигло, то обя­за­тельно достиг­нет всего в бли­жай­шем буду­щем. Ему уже давно пред­пи­сано «асимп­то­ти­че­ски при­бли­жаться к истине», что оно усердно и без­условно испол­няет. Вся потреб­ная для «асимп­то­ти­че­ского при­бли­же­ния» работа непре­станно осу­ществ­ля­ется так назы­ва­е­мой интел­лек­ту­аль­ной элитой, взяв­шей на себя роль верных слу­жи­те­лей и жрецов раци­о­на­лизма в обще­ми­ро­вом его капище. Веду­щие фило­софы, ученые, инже­неры чело­ве­че­ских душ, вос­пи­та­тели и педа­гоги – все они вместе, кто созна­тельно, кто бес­со­зна­тельно, кто вольно, кто невольно, под­дер­жи­вают свя­щен­ный огонь в этом капище и следят, чтобы никто из рож­ден­ных на земле не был лишен мило­стей и даров этого глав­ного идола.

* * *

Разу­ме­ется, столь харак­тер­ное для совре­мен­ной циви­ли­за­ции все­об­щее покло­не­ние идолу раци­о­на­лизма, раз­ви­лось не на пустом месте. Наи­бо­лее глу­бо­кие корни явле­ния нетрудно обна­ру­жить, если обра­тить вни­ма­ние на два реша­ю­щих факта. Во-первых, хорошо извест­ные успехи мате­ма­ти­че­ских мето­дов и логи­че­ских рас­суж­де­ний с неиз­беж­но­стью порож­дают соблазн спе­ци­фи­че­ского само­до­воль­ства: если уда­ется строго дока­зы­вать тео­ремы и утвер­ждать незыб­ле­мые мате­ма­ти­че­ские истины (дважды два – четыре), то почему же не рас­про­стра­нить такую же стро­гость и незыб­ле­мость на все другие обла­сти позна­ния? Еще в XVII веке фило­соф Лейб­ниц, с голо­вой ныряя в этот соблазн, вос­тор­женно при­зы­вал: «Вычис­лим – и станет ясно, кто прав».

Во-вторых, область есте­ственно-мате­ма­ти­че­ских наук, т.е. область «точных» знаний, посто­янно под­дер­жи­ва­лась и под­дер­жи­ва­ется раз­но­об­раз­ными прак­ти­че­скими успе­хами и пора­жа­ю­щими вооб­ра­же­ние дости­же­ни­ями тех­ники. Если тра­ек­то­рию сна­ряда уда­ется зара­нее рас­счи­тать, снаряд попа­дает в наме­чен­ную цель, и цель эта в точно назна­чен­ный момент вре­мени с гро­хо­том взры­ва­ется, то какие же еще сомне­ния в досто­вер­но­сти наших знаний могут тре­во­жить душу хлад­но­кров­ного артил­ле­ри­ста?

И если все чело­ве­че­ское обще­ство – минуя малые из него исклю­че­ния – пре­вра­ти­лось ныне в артил­ле­рий­скую бри­гаду, стре­ля­ю­щую во внеш­ние цели и друг в друга своими неот­ра­зи­мыми сна­ря­дами, то какими, спра­ши­ва­ется, сред­ствами можно было бы при­оста­но­вить хоть на минуту эту бес­по­щад­ную и бес­по­лез­ную кано­наду? Ведь каж­дому из нас для мини­маль­ного духов­ного отрезв­ле­ния необ­хо­димо было бы неко­то­рое новое абсо­лют­ное знание, но мы сами, как щитом, закры­ва­емся от него исто­ща­ю­щей пого­ней за без­ко­неч­ными при­ман­ками знания ути­ли­тар­ного.

При таких усло­виях пред­став­ля­ется полез­ной или, во всяком случае, не лишней попытка про­бить отвер­стие в желез­ном щите раци­о­на­лизма, чтобы через это отвер­стие хотя бы заме­тить тонкий луч иного света:

Свет дале­ких миров с трудом
Через космос сюда сочится…

Про­бить это отвер­стие необ­хо­димо изнутри, т.е. сред­ствами того же самого, ско­вав­шего нас раци­о­на­лизма, ибо только таким путем можно моби­ли­зо­вать внут­рен­ние силы совре­мен­ного «обра­зо­ван­ного» чело­века, пону­дить его, рабо­тая вполне при­выч­ными ору­ди­ями, при­об­ре­сти все же некий новый опыт: полу­чить новое, ути­ли­тарно запла­ни­ро­ван­ное, но по суще­ству своему абсо­лют­ное знание.

В этом и состоит задача всего даль­ней­шего изло­же­ния. Нам пред­стоит, опи­ра­ясь на здра­вый смысл и эле­мен­тар­ный чело­ве­че­ский опыт, поста­раться оце­нить реаль­ное зна­че­ние того дей­ствия, кото­рое име­ну­ется «разум­ным рас­суж­де­нием», «науч­ным иссле­до­ва­нием», «гео­по­ли­ти­че­ским ана­ли­зом», «при­ня­тием взве­шен­ных реше­ний» и т.п. Нам необ­хо­димо по воз­мож­но­сти отчет­ливо рас­смот­реть истоки и плоды поис­тине досто­вер­ного и псев­до­до­сто­вер­ного знания. Научиться отли­чать живое дви­же­ние духа от мерт­вя­щей суеты нау­ко­об­ра­зия, стро­гость мысли от само­влюб­лен­ного бахваль­ства. Нам важно выяс­нить, почему дис­кус­сии за круг­лыми и квад­рат­ными сто­лами, фило­соф­ские и пуб­ли­ци­сти­че­ские дуэли, изда­ния трудов меж­ду­на­род­ных инсти­ту­тов и клубов, а также многие, многие другие ана­ло­гич­ные меро­при­я­тия при­во­дят лишь к обиль­ному про­ли­тию чер­ниль­ной крови, но ни на йоту не изме­няют общий курс совре­мен­ной циви­ли­за­ции, не облег­чают жизнь на земле и не дают надежд на ее спа­се­ние. Нам пред­стоит обри­со­вать этот общий курс циви­ли­за­ции как соеди­не­ние созна­тель­ного обмана с целой цепью тяже­лых и заста­ре­лых заблуж­де­ний, как мучи­тель­ный путь чело­ве­че­ской души, ищущей света и знания и без­на­дежно блуж­да­ю­щей по одним и тем же без­ко­неч­ным, как кажется, лаби­рин­там, оку­тан­ным тяже­лыми сумер­ками бес­про­светно лука­вого полу­зна­ния.

Обо­зна­чен­ная здесь тема, если под­хо­дить к ней с обыч­ными ака­де­ми­че­скими мер­ками, чрез­вы­чайно обширна, даже огромна. Однако совер­шенно оче­видно, что трак­тат на эту тему, соот­вет­ству­ю­щий ее объему, просто не нужен. Время трак­та­тов ушло. Даже узко наце­лен­ные спе­ци­а­ли­сты уже не в состо­я­нии осво­ить и вос­при­нять мно­же­ство печат­ных слов, рас­пи­ра­ю­щих стены кни­го­хра­ни­лищ. Да, кроме того, – не в этом суть дела! – обшир­ный трак­тат на тему о сту­пе­нях позна­ния явился бы оче­ред­ной закре­пой на тре­щи­нах того пороч­ного круга, в кото­ром, как белка в колесе, вра­ща­ются все раци­о­на­ли­сти­че­ские изыс­ка­ния.

Поэтому, пере­би­ра­ясь через завалы ака­де­ми­че­ских фоли­ан­тов, попы­та­емся найти про­стой и корот­кий путь, веду­щий к выходу из нашей полу­доб­ро­воль­ной тюрьмы, стены кото­рой – по ост­ро­ум­ному заме­ча­нию свя­щен­ника Павла Фло­рен­ского – «сло­жены из науч­ных поня­тий». Наля­жем плечом на эти стены, посту­чим в них тут и там и при­слу­ша­емся: с какой сто­роны придет ответ­ный сигнал?

4. Тщета слов

В какую же сто­рону прежде всего обра­тимся? С чего начнем? Вот с этих самых слов, наверно. С этих фраз и выра­же­ний, с помо­щью кото­рых мы пыта­емся все объ­яс­нить друг другу, все понять, обо­зна­чить и рас­ста­вить по местам. Серьез­ное ли это заня­тие?

С одной сто­роны, конечно, крайне серьез­ное, поскольку оно нахо­дится в центре всех обще­ствен­ных и личных собы­тий. Но с другой сто­роны – откро­вен­ная чепуха.

Слов, как пра­вило, не хва­тает. Если два чело­века согла­ша­ются о чем-то, то это про­ис­хо­дит бла­го­даря счаст­ли­вому созву­чию – в данный момент! – их жиз­нен­ного опыта или бла­го­даря готов­но­сти одного из них жерт­во­вать своим опытом ради опыта дру­гого. Если такого созву­чия или такой готов­но­сти нет, то начи­на­ется харак­тер­ное изну­ри­тель­ное сло­во­пре­ние. Чело­век, без­успешно жела­ю­щий выра­зить что-то своему собе­сед­нику, ста­ра­ется помочь себе жестами, мими­кой, посте­пенно повы­шает тон, пере­хо­дит на крик, зама­хи­ва­ется дуби­ной, хва­та­ется за оружие. Так про­ис­хо­дит и с отдель­ным чело­ве­ком, и с пар­тий­ными или соци­аль­ными груп­пами, и с наци­о­наль­ными общ­но­стями, и с пра­ви­тель­ствами.

«Мнить себя не трудно лучше всех на свете,
Трудно, чтоб другие согла­си­лись с этим».

Слов не хва­тает, и не может их хва­тать, поскольку мир явле­ний пора­зи­тельно огро­мен и необо­зрим – он без­ко­не­чен! – а запас слов по срав­не­нию с ним до смеш­ного мал и беден: он пере­чис­лим, он коне­чен. Для того чтобы помочь вооб­ра­же­нию, пред­ста­вим себе про­стран­ство, вклю­ча­ю­щее все звезд­ные скоп­ле­ния и галак­тики, а наряду с ним – плос­кую карту, изоб­ра­жа­ю­щую малую часть этого про­стран­ства. Если бы даже ничего, кроме одной малой части про­стран­ства не суще­ство­вало, то и тогда плос­кая карта была бы по срав­не­нию с этой частью неска­занно бедна: ведь каждой точке, обо­зна­чен­ной на карте, соот­вет­ство­вало бы без­чис­лен­ное мно­же­ство других точек, через кото­рые про­ско­чил све­то­вой луч, направ­лен­ный к изоб­ра­же­нию. В таких слу­чаях постро­ен­ное изоб­ра­же­ние вполне резонно назвать грубой схемой. Рас­смат­ри­вая карту, мы нахо­димся в плену про­ек­ци­он­ного схе­ма­тизма.

В таком же точно плену нахо­димся мы, когда вслу­ши­ва­емся в объ­яс­не­ния нашего собе­сед­ника или оппо­нента. Ему тоже не хва­тает слов для само­вы­ра­же­ния, как фото­графу или худож­нику, напи­сав­шему кар­тину, не хва­тает точек для адек­ват­ного выяв­ле­ния про­стран­ствен­ных форм. Он тоже рисует нам сло­вес­ную схему, кото­рую мы, нахо­дясь вне его пози­ции, не в состо­я­нии ни понять, ни раз­га­дать.

* * *

Сло­вес­ная наша бед­ность, а лучше ска­зать – нищета, про­сту­пает обычно по трем основ­ным направ­ле­ниям.

Во-первых, нет слов для обо­зна­че­ния уни­каль­ных или еди­нич­ных явле­ний, не полу­чив­ших обще­ствен­ного при­зна­ния. Напри­мер, в сло­варе Даля не встре­ча­ется ни «радио», ни «теле­ви­де­ние», поскольку в те вре­мена отсут­ство­вал обще­ствен­ный опыт приема звуков или све­то­вых сиг­на­лов на дале­ком рас­сто­я­нии. А если такое явле­ние и слу­ча­лось где-то, то оно пред­став­ля­лось из ряда вон выхо­дя­щим и вос­при­ни­ма­лось как подо­зри­тель­ная недо­сто­вер­ность, как чудо. Море подоб­ных «чудес», окру­жа­ю­щих нас и в насто­я­щий момент, никем не изве­дано. Теле­фон, кино­съемка, кар­дио­грамма, аэро­план (само­лет) – все такие чудеса прошли мимо Даля и его совре­мен­ни­ков, оста­лись необо­зна­че­ниыми. Сле­дует вспом­нить при этом, что неко­то­рые явле­ния духов­ного плана вообще недо­ступны для обще­ствен­ного при­зна­ния, так как они отно­сятся к числу заве­домо личных пере­жи­ва­ний. Значит, такие явле­ния нико­гда и не обо­га­тят сло­вар­ный запас.

Во-вторых, очень часто не нахо­дится слов для обо­зна­че­ния слож­ных, ком­би­ни­ро­ван­ных, про­из­вод­ных явле­ний, хотя все состав­ля­ю­щие их ингре­ди­енты уже имеют свои назва­ния. Напри­мер, все осно­во­по­ла­га­ю­щие физи­че­ские, хими­че­ские, кон­струк­тив­ные эле­менты, исполь­зу­е­мые при созда­нии атом­ной элек­тро­стан­ции, были известны, т.е. выра­жены сло­весно, уже в начале XX века. Но лишь во второй его поло­вине появился термин «атом­ная элек­тро­стан­ция», кото­рый на наших глазах посте­пенно заме­ня­ется сим­во­лом «АЭС». Этот про­цесс очень харак­те­рен: сна­чала ком­би­на­ция эле­мен­тов обо­зна­ча­ется более или менее под­хо­дя­щей ком­би­на­цией уже име­ю­щихся слов (атом­ная элек­тро­стан­ция, искус­ствен­ный спут­ник земли и т.п.). Затем вместо сло­вес­ной ком­по­зи­ции вво­дится одно омерт­вев­шее «слово», аббре­ви­а­тура – АЭС, ИСЗ… Насто­я­щее, есте­ствен­ное сло­во­об­ра­зо­ва­ние не поспе­вает за нарас­та­ю­щим пото­ком про­из­вод­ных явле­ний, и поэтому в послед­нее время живая ткань языка все более заметно вытес­ня­ется сло­во­по­доб­ной син­те­ти­кой аббре­ви­а­тур.

В‑третьих, нако­нец, даже при нали­чии вполне кон­крет­ного слова, обо­зна­ча­ю­щего явле­ние, само явле­ние все равно скры­ва­ется в тени ана­ло­гич­ных своих собра­тий. Собра­тий таких слиш­ком много, они обра­зуют без­чис­лен­ное скоп­ле­ние, а слово – только одно. Оно лишь условно пред­став­ляет всю толпу тес­ня­щихся соис­ка­те­лей, но никого из них не может по-насто­я­щему заме­нить. Здесь-то и про­яв­ля­ется чисто про­ек­ци­он­ный эффект, уже отме­чен­ный выше. Здесь – глав­ный, самый рази­тель­ный, прин­ци­пи­ально неот­ме­ни­мый источ­ник сло­вес­ной бед­но­сти, Напри­мер, слово «цветок» выде­ляет, конечно, опре­де­лен­ный класс явле­ний рас­ти­тель­ного мира, но какой же обшир­ный, какой бога­тый класс! А слово «радость»? А слово «тре­уголь­ник»? Не суще­ствует такого слова, кото­рое, будучи взято вне кон­крет­ных обсто­я­тельств (ср.4, с.33; 11, с.87), обо­зна­чало бы один един­ствен­ный объект, будь то пред­мет, явле­ние, отно­ше­ние… Как мор­ской берег не может состо­ять из един­ствен­ной пес­чинки, так и наш мыс­лен­ный берег-поня­тие, выра­жен­ное словом, – не может исчер­пы­ваться одним, вырван­ным из потока бытия пред­ста­ви­те­лем. Ни Даль, ни Брок­гауз и Эфрон, ни все другие лек­си­ко­да­тели, вместе взятые, не спа­сают нас от жесто­кой сло­вес­ной нужды, от полной почти немоты, от тяже­лого нищен­ства.

* * *

Суще­ствуют, правда, мно­го­чис­лен­ные защит­ные сред­ства, поз­во­ля­ю­щие как бы взбра­жи­вать при­ми­тив­ную сло­вес­ную массу, при­под­ни­мать ее над плос­ко­стью и пус­кать хотя бы в корот­кий, но отно­си­тельно легкий полет. Почти все эти сред­ства – образ­ный строй речи, мета­форы, созву­чия, ана­ло­гии, алли­те­ра­ции, игра сино­ни­мами, омо­ни­мами, под­тек­стом… – отно­сятся к обла­сти лите­ра­тур­ного языка, в осо­бен­но­сти – к обла­сти поэзии. Поэзия тем, соб­ственно, и живет, что непре­станно раз­ла­мы­вает застенки раци­о­на­лизма. Но вместе с тем и строит их снова, поскольку она, так ска­зать, реа­би­ли­ти­рует язык, демон­стри­руя его отно­си­тель­ную силу и глу­бину. Для того, чтобы верно ощу­щать эту диа­лек­тику и не впа­дать в утопию, необ­хо­димо пом­нить, что лите­ра­тур­ный язык лишь отча­сти обо­га­щает наши изоб­ра­зи­тель­ные воз­мож­но­сти, ничего здесь не меняя по суще­ству. Да, кроме того, нельзя же забы­вать, что науч­ные моно­гра­фии и футу­ро­ло­ги­че­ские про­гнозы, эко­но­ми­че­ские планы и школь­ные про­граммы, юри­ди­че­ские доку­менты и поли­ти­че­ские речи нико­гда не пишутся в стихах.

* * *

Когда не хва­тает соли или мыла, мы сразу ощу­щаем эту труд­ность и начи­наем искать спо­собы попол­не­ния своих запа­сов. Почему же никого, кроме, быть может, неко­то­рых бого­сло­вов и святых подвиж­ни­ков, не тре­во­жит наша сло­вес­ная нищета? Это – клю­че­вой вопрос, на кото­ром необ­хо­димо сосре­до­то­чить вни­ма­ние, бросив еще раз взгляд по всем трем, ука­зан­ным выше направ­ле­ниям. Чело­век всегда скло­нен до край­но­сти абсо­лю­ти­зи­ро­вать свой личный опыт: то, что пере­жито им, – зафик­си­ро­вано, как дра­го­цен­ное знание; то, что не изве­дано, – как бы вообще не суще­ствует. Это – явле­ние, пси­хо­ло­ги­че­ски заман­чи­вое (есте­ствен­ный эгоизм, леность, инер­ция) и духовно опас­ное (гор­дыня). Но во всяком случае – почти неиз­беж­ное. Свое знание – и абсо­лют­ное и ути­ли­тар­ное – в каждый данный момент мы счи­таем как бы завер­шен­ным, закон­чен­ным, тще­сла­вимся своей осве­дом­лен­но­стью и готовы направо и налево давать всем советы. Поэтому уни­каль­ные или вообще неиз­вест­ные нам собы­тия и факты прак­ти­че­ски не заде­вают наш ум и не тре­во­жат сердце. Мы не ищем, да и не можем искать средств для их выра­же­ния. И своей вопи­ю­щей сло­вес­ной неза­щи­щен­но­сти по этому пер­вому направ­ле­нию просто не заме­чаем.

Еще боль­шее само­до­воль­ство и само­успо­ко­ен­ность в отно­ше­нии нашего сло­вар­ного запаса создают ситу­а­ции, отне­сен­ные выше ко вто­рому направ­ле­нию. В самом деле, если у нас уже име­ются слова для обо­зна­че­ния таких, напри­мер, явле­ний как «земля», «спут­ник», «искус­ствен­ность», то зачем же нужен еще какой-то новый символ для ука­за­ния воз­ни­ка­ю­щей среди них ком­би­на­ции? И хотя прак­тика живой речи ясно пока­зы­вает, что новый символ все-таки нужен и что воз­ни­кает он почему-то не в виде живого слова, а в виде син­те­ти­че­ской ткани аббре­ви­а­тур, однако про­блема эта не лежит на уровне наших непо­сред­ствен­ных потре­би­тель­ских инте­ре­сов. Види­мость сло­вес­ной обес­пе­чен­но­сти все же созда­ется, и тре­вож­ная тень непреду­га­дан­ных, хотя, быть может, про­из­вод­ных собы­тий исче­зает из поля зрения.

Оста­ется, нако­нец, третье направ­ле­ние – про­ек­ци­он­ный харак­тер любого сло­вес­ного опи­са­ния. Здесь сразу бро­са­ется в глаза полное бла­го­по­лу­чие, кото­рое вполне уместно срав­нить с бла­го­по­лу­чием потем­кин­ских дере­вень. Дей­стви­тельно, какое зна­че­ние имеет бед­ность сло­варя и кто может под­ме­тить ее, если и в быту, и в науке ника­ких трений на этой почве не воз­ни­кает, все про­блемы реша­ются без сучка и задо­ринки? В быту доста­точно ска­зать, напри­мер:

– Дай мне чашку, – как чашка будет подана. А в науке бле­стя­щий пример для всех являет мате­ма­тика:

– Квад­рат гипо­те­нузы равен сумме квад­ра­тов кате­тов. – И все абсо­лютно ясно, и не только ясно, а еще и без­уко­риз­ненно дока­зано – сна­чала Пифа­го­ром в Греции, а потом на школь­ных уроках во всем мире, где-то на уровне шестого или седь­мого класса.

Понятно, что при таких усло­виях нет осно­ва­ний для тре­воги и насто­ро­жен­но­сти. И если, скажем, в обла­сти исто­рии, социо­ло­гии или меди­цины мате­ма­ти­че­ская без­уко­риз­нен­ность пока еще не достиг­нута, то тем хуже для исто­рии, социо­ло­гии и меди­цины. С помо­щью все­об­щей ком­пью­тер­ной гра­мот­но­сти, как учат школь­ни­ков (начи­ная с тре­тьего класса), этот разрыв будет непре­менно пре­одо­лен.

Мы видим, таким обра­зом, что нехватка соли и мыла – это острая про­блема, на кото­рую сразу же реа­ги­рует все обще­ство. А к нехватке слов для при­об­ре­те­ния досто­вер­ных знаний обще­ство давно при­тер­пе­лось. Как дере­вен­ские ребя­тишки при­вы­кают к нехватке обуви, пере­стают заме­чать это, и оде­ре­ве­нев­шими подош­вами гоняют в лесу по сучьям и шишкам, так и кланы совре­мен­ных высо­ко­ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных спе­ци­а­ли­стов гоняют нас всех и друг друга по сучьям и шишкам раци­о­нально обос­но­ван­ной научно-тех­ни­че­ской циви­ли­за­ции, не успе­вая и не поз­во­ляя никому заме­тить, что не только сердца, но даже и головы наши давно оде­ре­ве­нели.

Ребя­тишки веселы, пока они не насту­пят на ржавый гвоздь или на жало змеи. Только тогда они вспом­нят и поймут, что значит для них недо­ста­ток обуви.

* * *

Не дожи­да­ясь ана­ло­гич­ного момента, полезно было бы и нам понять, почему тре­бо­вать «дай мне чашку» или фор­му­ли­ровка тео­ремы Пифа­гора не поз­во­ляют заме­тить меру соб­ствен­ного оде­ре­ве­не­ния, почему подоб­ные выра­же­ния не про­буж­дают в нас чув­ство неудоб­ства, вызван­ное нехват­кой сло­вес­ного обмун­ди­ро­ва­ния?

Да потому, оче­видно, что речь идет о при­об­ре­те­нии такого знания, кото­рое пере­да­ется отча­сти с помо­щью слов, а отча­сти – вне всяких слов, в своей абсо­лют­ной форме. Причем слова состав­ляют лишь едва замет­ную вер­шину айс­берга, а вся основ­ная, суще­ствен­ная, абсо­лютно выра­жен­ная его часть скрыта под водой. На вер­шину айс­берга слов как раз хва­тает – вот и весь секрет.

Пред­по­ло­жим, напри­мер, что раз­го­вор о чашке про­ис­хо­дит в охот­ни­чьей сто­рожке: стол, скамья, ведро с водой и чашка. Больше ничего и нет. Вся эта обста­новка уже вос­при­нята как абсо­лют­ное знание. Новым явля­ется только просьба о чашке. Слов доста­точно: чашка одна. Ее и сле­дует подать.

Или другой вари­ант. Чашек – полный сер­вант. Но из всего преды­ду­щего хода жизни абсо­лютно ясно, что выбор той или иной чашки без­раз­ли­чен. Тогда вер­шина айс­берга (про­из­не­сен­ные слова) опять решает дело: подаем любой прибор, и бед­ность языка оста­ется неза­ме­чен­ной.

Если, однако, стол накры­вают для зав­трака, и чай при­нято пить из своей при­выч­ной чашки, а знания абсо­лют­ного об этой ситу­а­ции у вас нет, то сразу же обна­ру­жи­ва­ется сло­вес­ный провал. Вер­шина айс­берга должна немед­ленно уве­ли­читься. К вам будет обра­щено более про­стран­ное тре­бо­ва­ние:
— Дай мне голу­бую чашку.

Или:
— Дай мне высо­кую голу­бую чашку.

Или:
—Дай мне высо­кую голу­бую чашку с белой каймой.

И так далее, смотря по име­ю­ще­муся выбору и по объему вашего абсо­лют­ного знания. Коли­че­ство про­из­но­си­мых слов начи­нает поне­воле умно­жаться, их может потре­бо­ваться очень много, нужда в них ощу­ща­ется все более явственно, но они пока, слава Богу, все-таки нахо­дятся. И вот насту­пает пере­лом­ный момент. У вас просят чашку, име­ю­щую музей­ную цен­ность, ею поль­зо­ва­лось исто­ри­че­ское лицо, напри­мер, импе­ра­тор. Но необ­хо­ди­мого абсо­лют­ного знания ни у кого из при­сут­ству­ю­щих нет. Среди многих име­ю­щихся сер­ви­зов, где нахо­дится иско­мый пред­мет? Иско­мая чашка поте­ря­лась среди скоп­ле­ния своих собра­тьев, скры­лась в их тени. У нее нет своего имени. Она не была свое­вре­менно выде­лена из этой среды, ее не обо­зна­чили отдель­ным словом. В этом случае вер­шина айс­берга ока­зы­ва­ется ото­рван­ной от своей основы и сразу утра­чи­вает всякое зна­че­ние:
Слова ста­но­вятся бес­по­лез­ными, когда они не свя­заны с необ­хо­ди­мым и пред­ва­ря­ю­щим их абсо­лют­ным знание.

Если эта связь порвана, то сло­вес­ный текст пови­сает в пучине, как обло­мок льда, гоня­е­мый по волнам туда и сюда в зави­си­мо­сти от слу­чай­ной при­хоти ветра. Основа сло­вес­ного текста, порож­ден­ная нашим абсо­лют­ным зна­нием, дела­ю­щая его осмыс­лен­ным и доста­точ­ным для прак­ти­че­ского упо­треб­ле­ния, полу­чила в лите­ра­туре спе­ци­аль­ное наиме­но­ва­ние инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность [4].

Неопре­де­лен­ность – потому что всякое опре­де­ле­ние сло­весно. А здесь решает дело не слово, а непо­сред­ствен­ная дан­ность, типа охот­ни­чьей сто­рожки, сер­ванта, напол­нен­ного посу­дой и т.п.

Инва­ри­ант­ная, т.е. неиз­мен­ная – потому что именно ста­биль­ность основы обес­пе­чи­вает смыс­ло­вую устой­чи­вость сло­вес­ного текста.

* * *

Реша­ю­щее зна­че­ние неопре­де­лен­ной базы, на фоне кото­рой обре­тают свой смысл сло­вес­ные выска­зы­ва­ния, хорошо осо­зна­ва­лось свя­тыми отцами и учи­те­лями Церкви. При чтении тек­стов Свя­щен­ного Писа­ния необ­хо­ди­мой неопре­де­лен­ной базой являлся всегда личный духов­ный опыт чита­ю­щего. Этот непо­сред­ственно пере­жи­тый опыт или, как при­нято гово­рить, откро­ве­ние каж­дому чело­веку пода­ется в своей мере и в своей форме. Иными сло­вами: неопре­де­лен­ная база у чита­ю­щих – раз­лична. Вот почему отцы Церкви всякий раз, когда речь захо­дила о чтении и разу­ме­нии свя­щен­ных тек­стов, непре­менно под­чер­ки­вали, что слова про­из­но­сятся одни и те же, а смысл их и разу­ме­ние их – раз­ли­ча­ются между собой. «Еван­ге­лие пони­ма­ется по мере испол­не­ния его самим делом» – сви­де­тель­ство­вал свя­ти­тель Игна­тий /Брянчанинов/ – «И ныне есть многие, еже­дневно чита­ю­щие Еван­ге­лие, о кото­рых можно ска­зать, что они нико­гда не читали его» [5]. Каса­ясь того же вопроса, мит­ро­по­лит Вени­а­мин /Федченков/ отме­чал: «Когда бла­го­дать уходит, то одна внеш­няя обо­лочка истины, слова, оста­ются бес­силь­ными и без­дей­ствен­ными» [6].

Однако, необ­хо­димо иметь в виду, что все рас­сы­пан­ные в духов­ной лите­ра­туре ука­за­ния на бес­по­лез­ность сло­вес­ных форм, ото­рван­ных от своей неопре­де­лен­ной базы, не были выра­жены в какой-либо спе­ци­ально отра­бо­тан­ной науч­ной тер­ми­но­ло­гии. Речь обычно шла о таких духов­ных фено­ме­нах как «откро­ве­ние», «бла­го­дать», «испол­не­ние запо­ве­дей» и т.п. Поэтому самый факт нали­чия и реша­ю­щего зна­че­ния неопре­де­лен­ной базы (инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти) при любой сло­вес­ной ком­му­ни­ка­ции, сам этот факт как бы скры­вался в тумане сугубо инди­ви­ду­аль­ного духов­ного опыта. Он как бы не имел отно­ше­ния к чисто внеш­ней «объ­ек­тив­ной реаль­но­сти», где, согласно рас­хо­жим пред­став­ле­ниям, все можно выра­зить и опре­де­лить.

Так и полу­чи­лось, что духов­ная муд­рость св. отцов совер­шенно не кос­ну­лась обла­сти свет­ской науки. И не только не кос­ну­лась, а была начи­сто отверг­нута неудер­жи­мой гор­ды­ней раци­о­на­лизма, до сих пор не спо­соб­ного заме­тить, что все его побед­ные танцы совер­ша­ются на про­сто­рах таин­ственно мол­ча­ли­вой и посто­янно пита­ю­щей его непо­сред­ствен­ной Божией дан­но­сти.

* * *

Итак, мы бегаем по лесу без обуви, то бишь обща­емся друг с другом без необ­хо­ди­мых слов, бла­го­даря тому, что эти необ­хо­ди­мые слова заме­няет некая непо­сред­ствен­ная дан­ность, причем она оди­на­ково доступна всем участ­ни­кам собе­се­до­ва­ния и более или менее оди­на­ково ими вос­при­ни­ма­ется, т.е. явля­ется как бы «пере­се­че­нием» (общей частью) их жиз­нен­ного опыта. К при­сут­ствию этой твер­дой основы мы так при­вы­каем, как дере­вен­ские ребя­тишки – к жест­ким ступ­ням. Фак­ти­че­ски мы просто ее не заме­чаем и не при­ни­маем в расчет. Но это еще пол­беды или, лучше ска­зать, чет­верть беды. Насто­я­щая беда при­хо­дит в тот момент, когда мы решаем, что вер­шины айс­берга для нас вполне доста­точно, что ника­кой основы у нее нет и вовсе не тре­бу­ется. Укре­пив свой плотик на этом обломке льда, мы гото­вимся к дол­гому и бла­го­по­луч­ному путе­ше­ствию по мор­ской глади. Мы гото­вимся к актив­ной дея­тель­но­сти с помо­щью потока сло­вес­ных тек­стов. Утра­тив всякое ощу­ще­ние своего нищен­ского наряда, мы согла­ша­емся участ­во­вать в тор­же­ствен­ном шествии и охотно испол­няем в нем роль голого короля. Вос­тор­жен­ные речи окру­жа­ю­щих о нашей кра­си­вой сло­вес­ной одежде при­туп­ляют чув­ство реаль­но­сти и побуж­дают отка­заться от есте­ствен­ного стрем­ле­ния: пощу­пать паль­цами грубую ткань, на кото­рой только и могут дер­жаться блестки сло­вес­ных укра­ше­ний. Украли грубую ткань – и тотчас осы­па­лась без пользы вся сло­вес­ная мишура.

Необ­хо­димо еще и еще раз под­черк­нуть, что эта наив­ная, неле­пая и – целясь прямее – сума­сшед­шая при­вычка посто­янно обхо­диться одними сло­вес­ными рас­суж­де­ни­ями окон­ча­тельно утвер­ди­лась в обще­ствен­ном оби­ходе под эгидой про­цве­та­ю­щей мате­ма­тики. Именно мате­ма­тика явля­ется роди­ной и без­от­каз­ным постав­щи­ком вечно тор­же­ству­ю­щего само­влюб­лен­ного раци­о­на­лизма. Очень важно поэтому, не огра­ни­чи­ва­ясь при­ме­ром успешно подан­ной чашки, взгля­нуть повни­ма­тель­нее и на успешно дока­зан­ную тео­рему Пифа­гора. Чему же на самом-то деле упорно учат нас в школе: без­упреч­ной правде или утон­чен­ной лжи?

5. Ложь тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики

Тео­рема Пифа­гора, как и тре­бо­ва­ние подать чашку, может не вызы­вать у нас ника­кого ощу­ще­ния недо­го­во­рен­но­сти или неяс­но­сти. Теперь уже нет осно­ва­ний ни радо­ваться этому, ни удив­ляться. Ведь перед нами нахо­дится тот же самый айс­берг с огром­ной под­вод­ной и чуть замет­ной верх­ней частью. Пока верх­няя, сло­вес­ная, часть уве­ренно зиждется на основе – все пред­став­ля­ется про­стым и ясным. За тер­ми­нами «тре­уголь­ник», «гипо­те­нуза», «катеты», «квад­рат» кро­ется наш абсо­лют­ный опыт, свя­зан­ный с веще­ствен­ными физи­че­скими объ­ек­тами, кото­рые имеют вид дере­вян­ных или кар­тон­ных фигур, чер­те­жей или земель­ных участ­ков и т.п. На фоне этого опыта фор­му­ли­ровка тео­ремы не тре­бует ника­ких допол­не­ний, как на фоне охот­ни­чьей сто­рожки не тре­бо­вала допол­не­ний просьба о чашке. Однако воз­ни­кает здесь и реша­ю­щее раз­ли­чие. Если охот­ни­чья сто­рожка пред­став­ляет собой вполне кон­крет­ную дан­ность, то опыт обра­ще­ния с гео­мет­ри­че­скими фигу­рами – тре­уголь­ни­ками, квад­ра­тами и т.д. – отнюдь не кон­кре­тен. Между вещами и фор­му­ли­ров­кой тео­ремы про­ло­жена допол­ни­тель­ная сло­вес­ная про­слойка в виде тер­ми­нов «тре­уголь­ник», «квад­рат» и пр. В самом деле, ведь при про­чте­нии тео­ремы не играет роли, лежит ли перед нами чертеж, или дере­вян­ный уголь­ник, или земель­ный уча­сток. Физи­че­ские объ­екты заме­нены тер­ми­нами и именно на тер­ми­нах, как на пер­во­ос­нове, высится в данном случае вер­шина айс­берга – сло­вес­ная фор­му­ли­ровка тео­ремы.

Мате­ма­тики нико­гда не заду­мы­ва­лись над этими столь оче­вид­ными раз­ли­чи­ями. Не заду­мы­ва­лись потому, что вопрос о нищете языка, о про­ек­ци­он­ном схе­ма­тизме сло­вес­ных тек­стов никем еще не затра­ги­вался, а если и затра­ги­вался, то лишь в фило­соф­ски обоб­щен­ной, туман­ной, прак­ти­че­ски не дей­ствен­ной форме. Оттал­ки­ва­ясь от таких про­стых и несо­мненно успеш­ных меро­при­я­тий, как, напри­мер, раз­го­воры о чашке в лесной сто­рожке, древ­ние и сред­не­ве­ко­вые раци­о­на­ли­сты решили раз­ви­вать успех дальше и при­сту­пили к раз­го­во­рам о гео­мет­ри­че­ских фигу­рах, о числах, об их вза­им­ных отно­ше­ниях. Увле­чен­ные блес­ком своего ума, они про­пу­стили тот кри­ти­че­ский момент, когда сло­вес­ная вер­шина айс­берга ото­рва­лась от незыб­ле­мой под­вод­ной основы и понес­лась по волнам океана, обрас­тая снизу все новыми и новыми сло­вес­ными кри­стал­лами, кото­рым, однако, уже не за что было заце­питься: под ними про­сти­ра­лась немая глу­бина. В этой без­вы­ход­ной ситу­а­ции неук­люже нарас­та­ю­щие сло­вес­ные про­кладки стали казаться (со страху, быть может?) доста­точ­ным осно­ва­нием. Слова можно бази­ро­вать на словах и извле­кать таким обра­зом новое полез­ное знание – вот прин­ци­пи­аль­ная и совер­шенно ложная уста­новка, опре­де­лив­шая всю даль­ней­шую судьбу тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики. Для того, чтобы пре­тво­рить эту общую уста­новку в реаль­ные дей­ствия, древ­не­гре­че­ским ученым Евкли­дом был пред­ло­жен зна­ме­ни­тый, а лучше ска­зать – печально зна­ме­ни­тый – акси­о­ма­ти­че­ский метод.

* * *

Напом­ним, в чем заклю­ча­ется суть акси­о­ма­ти­че­ского метода. В каче­стве незыб­ле­мой основы для полу­че­ния знаний выби­ра­ются неко­то­рые сло­вес­ные утвер­жде­ния – акси­омы. Напри­мер, такие:

Акси­ома 1. Через каждые две точки А и В про­хо­дит един­ствен­ная прямая линия.

Акси­ома 2. Каждые две прямые линии l и m пере­се­ка­ются в един­ствен­ной точке.

И так далее. С помо­щью логи­че­ских рас­суж­де­ний из зара­нее пере­чис­лен­ных аксиом выво­дятся след­ствия – тео­ремы. Пра­виль­ный, т.е. тща­тельно выве­рен­ный и при­во­дя­щий к досто­вер­ным резуль­та­там, вывод теорем име­ну­ется дока­за­тель­ством. Если какие-то слова, про­зву­чав­шие в тексте аксиом или дока­за­тельств, пред­став­ля­ются не вполне ясными, то такие слова допол­ня­ются спе­ци­аль­ным опре­де­ле­нием. Опре­де­ле­ния, дока­за­тель­ства и тео­ремы – это самый глав­ный и реша­ю­щий инстру­мент тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики. Без него все осталь­ное ста­но­вится тщет­ным и ненуж­ным, потому что вне его мате­ма­ти­че­ские знания сразу укла­ды­ва­ются в общий ряд абсо­лют­ных или ути­ли­тар­ных, но заве­домо опыт­ных знаний. На таком уровне мате­ма­тика пере­стает отли­чаться, скажем, от гео­гра­фии. Гео­граф вправе заявить, что «реки Волга и Кама имеют общую точку, возле кото­рой и раз­ме­ща­ется город Казань». По отсюда вовсе не сле­дует, и никто не будет пытаться дока­зать, что «реки Нева и Днепр тоже имеют общую точку, отме­чен­ную горо­дом N». Факты, свя­зан­ные с вза­им­ным рас­по­ло­же­нием рек и горо­дов, не дока­зы­ва­ются, а выяв­ля­ются и про­ве­ря­ются на месте с помо­щью наблю­де­ния. Идея дока­за­тель­ства вообще не при­ме­нима к опыт­ному знанию, опи­ра­ю­ще­муся на оче­вид­ность. Для дока­за­тель­ства совер­шенно необ­хо­димо отсут­ствие оче­вид­но­сти и воз­мож­ность извле­кать эту оче­вид­ность из рас­суж­де­ний, т.е. из слов. За такую-то воз­мож­ность и цеп­ля­ется мате­ма­тика, поже­лав­шая вырваться из общего ряда обыч­ных эмпи­ри­че­ских знаний.

Поэтому перед уче­ными спе­ци­а­ли­стами, рабо­тав­шими в обла­сти мате­ма­тики, вста­вал такой выбор: либо обсле­до­вать каждую кон­крет­ную ситу­а­цию, как гео­граф обсле­дует города и реки. И уста­нав­ли­вать – дей­ствует или не дей­ствует в данном случае заме­чен­ная зако­но­мер­ность, напри­мер, соот­но­ше­ние Пифа­гора? Либо отка­заться от обсле­до­ва­ния реаль­но­сти и утвер­ждать, что в акси­о­мах 1 и 2 (или в каких-либо иных мыс­ли­мых акси­о­мах), речь идет не о кон­крет­ных вещах – не о камнях и бороз­дах на земель­ном участке, не о точках и линиях на листе бумаги, не о реках, не о горо­дах и пр., – речь идет о пред­ме­тах любой при­роды.

В первом случае из рук мате­ма­тики выпа­дал ее глав­ный инстру­мент –опре­де­ле­ния, дока­за­тель­ства, тео­ремы. Во втором случае инстру­мент сохра­нялся, но сохра­нялся именно потому, что реаль­ность исчезла и ее заме­нили слова (опре­де­ле­ния, акси­омы), кото­рые и под­ле­жат теперь обсле­до­ва­нию, т.е. служат мате­ри­а­лом для кон­стру­и­ро­ва­ния дока­за­тельств и фор­му­ли­ро­ва­ния теорем.

И выбор – имеет смысл ска­зать: роко­вой выбор – был сделан. В пользу вто­рого вари­анта. В пользу акси­о­ма­ти­че­ского метода, в пользу замены реаль­но­сти сло­вес­ными опре­де­ле­ни­ями и опи­са­ни­ями, в пользу объ­ек­тов «любой при­роды».

Конечно, это был оши­боч­ный выбор. Вместе с ним в ткань обще­ствен­ного бытия вошел опас­ней­ший вирус лжи. Чело­век обо­же­ствил свой огра­ни­чен­ный опыт, урав­нял свой нищен­ский сло­вар­ный запас с мно­го­об­ра­зием всей Все­лен­ной, пре­дался гор­де­ли­вому мра­ко­бе­сию раци­о­на­лизма.

Неко­то­рым слабым оправ­да­нием для когорты про­фес­си­о­наль­ных мате­ма­ти­ков могло слу­жить то обсто­я­тель­ство, что чис­ло­вые и гео­мет­ри­че­ские соот­но­ше­ния часто обла­дают зна­чи­тель­ной общ­но­стью, бла­го­даря кото­рой обсле­до­ва­ние всех кон­крет­ных ситу­а­ций ста­но­вится дей­стви­тельно как бы ненуж­ным. Напри­мер, для тео­ремы Пифа­гора не имеет зна­че­ния, выде­лен ли пря­мо­уголь­ный тре­уголь­ник на земле (с помо­щью про­ры­тых борозд), на листе бумаги (с помо­щью про­чер­чен­ных линии) или на небе (с помо­щью опор­ных звезд)… Но это кажу­ще­еся пре­ткно­ве­ние порож­дено обыч­ной диа­лек­ти­кой общего и част­ного; оно не должно бы при­во­дить в заме­ша­тель­ство мыс­ли­те­лей, тол­пя­щихся у древа позна­ния. Ведь отдель­ным кон­крет­ным объ­ек­том можно посчи­тать и атом, и пес­чинку, и камень, и дом, сло­жен­ный из камней, и город, состо­я­щий из домов, и область, вклю­ча­ю­щую в себя несколько горо­дов. Но ника­кому здра­во­мыс­ля­щему гео­графу не придет же в голову назы­вать на этом осно­ва­нии город или область «объ­ек­том любой при­роды». Всякий кон­крет­ный пред­мет, если взгля­нуть внутрь его, – мно­го­об­ра­зен и сложен, а если посмот­реть на него сна­ружи – прост и един. И, разу­ме­ется, сна­ружи его обя­за­тельно окру­жает «иная при­рода». Так что объ­яв­лять во все­услы­ша­ние о «любой при­роде» изу­ча­е­мого объ­екта – просто смешно.

Но адеп­там акси­о­ма­ти­че­ского метода было не до смеха. После того, как выбор в сто­рону лживой версии совер­шился, отсы­пать было уже некуда. При­хо­ди­лось во что бы то ни стало про­тал­ки­вать именно объ­екты «любой при­роды», так как при­зна­ние даже малого огра­ни­че­ния, даже малой кон­крет­но­сти сразу при­во­дило к паде­нию идеи дока­за­тель­ства. В самом деле, что же про­изой­дет, если сохра­нится при­ня­тая система аксиом, но при других уже огра­ни­че­ниях, при другой кон­крет­но­сти? Если что-то изме­нится, то, значит, на дока­за­тель­стве должны отра­зиться эти изме­не­ния. Но каким обра­зом? Ведь дока­за­тель­ство бази­ру­ется только на при­ня­той системе аксиом, в этом вся суть его! А система оста­лась та же. Если же ничего не изме­нится, то, значит, – ура! – долой все кон­крет­но­сти, они несу­ще­ственны, они неважны, значит, мы дей­стви­тельно гово­рим об объ­ек­тах «любой при­роды».

Исто­ри­че­ски дело так именно и раз­ви­ва­лось. Сна­чала акси­о­ма­ти­че­ский метод высту­пал в отно­си­тельно мягкой форме (Евклид), как попытка учесть неко­то­рые «узло­вые моменты» теории, отно­ся­щейся все же к реаль­ным гео­мет­ри­че­ским сущ­но­стям. Но потом, по мере того, как ста­но­ви­лось ясно, что из этих узло­вых момен­тов бук­вально ничего нельзя извлечь, если не опи­раться на внеш­ний опыт, начали раз­ви­ваться более жест­кие, скру­пу­лезно «стро­гие» мате­ма­ти­че­ские акси­о­ма­тики. Силами многих выда­ю­щихся про­фес­си­о­на­лов эти акси­о­ма­тики раз­ви­ва­лись далее вплоть до явно заум­ных и выхо­ло­щен­ных мате­ма­ти­че­ских фор­ма­лиз­мов, вплоть до совре­мен­ного ком­пью­тер­ного умо­по­мра­че­ния.

* * *

Ради пояс­не­ния ска­зан­ного вер­немся к нашим двум акси­о­мам. Если пред­по­ло­жить, что точки А, В и прямые l, m – это пред­меты любой при­роды, то как при­ка­жете пони­мать выра­же­ние «прямая l про­хо­дит через точки А и B«? Ведь «точ­ками» и «пря­мыми» можно назы­вать теперь не только камни и борозды, про­па­хан­ные на поле, но также участ­ни­ков кон­фе­рен­ции и дни их выступ­ле­ний на про­хо­дя­щих засе­да­ниях, или дере­вян­ные и камен­ные дома, чере­ду­ю­щи­еся в при­го­род­ном поселке, и т.п. Не вда­ва­ясь в ненуж­ные здесь подроб­но­сти [7], заме­тим, что каждый из ука­зан­ных вари­ан­тов можно подо­гнать под власть аксиом 1 и 2, но при этом термин «про­хо­дит» будет обо­зна­чать раз­лич­ные кон­крет­ные факты. Напри­мер, борозда «про­хо­дит» через булыж­ники, если эти булыж­ники валя­ются в борозде; день засе­да­ний «про­хо­дит» через участ­ника кон­фе­рен­ции, если этот участ­ник высту­пает в озна­чен­ный день; камен­ный дом «про­хо­дит» через два дере­вян­ных дома, если он рас­по­ло­жен между ними и т.д.

Короче говоря, акси­омы не исчер­пы­вают ситу­а­цию, если они опи­сы­вают пове­де­ние «точек» и «прямых» с помо­щью тер­мина «про­хо­дит», но не опи­сы­вают пове­де­ние самого этого фено­мена «про­хо­дит» с помо­щью других аксиом и других тер­ми­нов. Это при­мерно то же самое, что обри­со­вы­вать наруж­ность чело­века, исполь­зуя выра­же­ние «аст­ро­то­пен». Смо­жете ли вы узнать этого чело­века среди толпы других «неастро­топ­ных» людей? Смо­жете ли всту­пить с ним в полез­ный кон­такт? По той же самой при­чине невоз­можно узнать пред­мет, обри­со­ван­ный акси­о­мами, в тексте кото­рых содер­жатся аст­ро­то­по­по­доб­ные, т.е. лишен­ные содер­жа­тель­ного смысла слова: «про­хо­дит», «пере­се­ка­ется» и пр. А не обна­ру­жив пред­мет, нельзя о нем ничего и ска­зать, тем более – дока­зать.

Если же встать на путь опре­де­ния, т.е. разъ­яс­не­ния всех исполь­зо­ван­ных в аксиоме слов, то каждое сле­ду­ю­щее опре­де­ле­ние будет содер­жать в себе новые слова, кото­рые в свою оче­редь потре­буют опре­де­ле­ния. Пира­мида пояс­ни­тель­ных тек­стов начнет быстро раз­рас­таться, осно­ва­нием вниз, но дна нико­гда не достиг­нет, так как «дном» для нее могло бы послу­жить только под­вод­ное тело айс­берга – опыт­ное знание, инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность.

6. Тех­ника обмана

При­ни­мая, может быть, в общих чертах изло­жен­ные выше наблю­де­ния и факты, совре­мен­ный обра­зо­ван­ный чело­век, т.е. чело­век, про­ша­гав­ший по всем неот­ме­ни­мым сту­пе­ням обще­при­ня­того школь­ного раци­о­на­лизма, навер­няка будет испы­ты­вать сомне­ния. «Хорошо, – поду­мает он, – пусть акси­о­ма­ти­че­ский метод дей­стви­тельно несет в себе какие-то круп­ные изъяны, но как же быть с дока­за­тель­ством неоспо­ри­мых фактов? Как можно жить в этом мире, если ничего в нем нельзя дока­зать?»

Мы при­гла­шаем такого чита­теля не спеша про­дви­гаться вперед по сту­пе­ням новой, откры­ва­ю­щейся перед ним «лествицы» и прежде всего позна­ко­миться с тех­ни­че­скими осо­бен­но­стями наи­бо­лее уко­ре­нен­ных, наи­бо­лее рас­хо­жих мате­ма­ти­че­ских заблуж­де­ний и обма­нов.

Пред­по­ло­жим, что некий наблю­да­тель сооб­щает вам две акси­омы:

Акси­ома 1. На каждом фасаде здания име­ется два наруж­ных входа.

Акси­ома 2. Каждое здание имеет четыре фасада.

Полу­чив эти акси­омы, вы тотчас фор­му­ли­ру­ете тео­рему 1: «Каждое здание имеет восемь наруж­ных входов».

И пред­ла­га­ете сле­ду­ю­щее дока­за­тель­ство:

«Поскольку фасад здания имеет два наруж­ных входа, и ситу­а­ция эта повто­ря­ется, по числу фаса­дов, четыре раза, то общее коли­че­ство входов опре­де­ля­ется рас­че­том: 2 х 4 = 8. Тео­рема дока­зана».

Заме­тим, прежде всего, что опыт­ное знание о струк­туре постройки имел наблю­да­тель. Он – ваш посред­ник (ср.2, с.19). Причем, неиз­беж­ный посред­ник. Если бы вы могли сами обойти кругом и осмот­реть все постройки, т.е. полу­чить о них полное знание, то ника­ких теорем и ника­ких дока­за­тельств не потре­бо­ва­лось бы: там, где налицо оче­вид­ность, дока­за­тель­ства не нужны.

Свое опыт­ное знание наблю­да­тель сооб­щил вам по частям: сна­чала о коли­че­стве наруж­ных входов на фасаде, затем – о коли­че­стве фаса­дов. Сле­до­ва­тельно, функ­ция пред­сто­я­щего дока­за­тель­ства – собрать опыт­ное знание из его частей, как соби­рают цвет­ную кар­тину из камней моза­ики.

Но при каких усло­виях эта функ­ция дей­стви­тельно осу­ществ­ля­ется?

Во-первых, вы должны верить наблю­да­телю, что он сооб­щил вам эле­менты досто­вер­ного знания. Значит, сна­чала вера, потом – дока­за­тель­ство.

Во-вторых, вы должны наде­яться, что он сооб­щил вам все суще­ствен­ные эле­менты своего опыта. Если, напри­мер, здание имеет подвал, и из под­вала идут под­зем­ные кори­доры, веду­щие в один или несколько окру­жа­ю­щих фли­ге­лей, то тео­рема ваша сразу же рушится. Не потому рушится, что наблю­да­тель наврал вам, но потому, что он не все учел. Он сооб­щил вам эле­менты своего непол­ного опыта и этим ввел вас в заблуж­де­ние. Ана­ло­гично, он мог не изве­стить вас, что часть здания поко­ится на колон­нах, и в этих местах име­ются лест­ницы, кото­рые при­во­дят к скры­тому наруж­ному входу прямо на второй этаж. Он мог не изве­стить вас также, что здание имеет внут­рен­ний двор-коло­дец. И в этом дворе рас­по­ло­жено несколько входов, и т.п. Во всех подоб­ных слу­чаях ваша тео­рема – недо­сто­верна.

В‑третьих, нако­нец, вам необ­хо­дима уве­рен­ность в том, что все слова, исполь­зо­ван­ные в акси­о­мах, и вы и ваш посред­ник пони­ма­ете оди­на­ково, что вас нигде и ни в чем на раз­де­ляет про­ек­ци­он­ный схе­ма­тизм, неиз­беж­ный при исполь­зо­ва­нии и тол­ко­ва­нии отдель­ных слов (см. 4, с. 29). Напри­мер, нужно быть уве­рен­ным, что наблю­да­тель назы­вает «фаса­дом» не только основ­ную и про­тя­жен­ную плос­кость стены здания, но и те неболь­шие плос­кие или закруг­лен­ные срезы, кото­рые иногда встре­ча­ются при пере­ходе от глав­ного фасада к боко­вому. На них ведь тоже могут рас­по­ла­гаться входы. Далее нужно знать, что если на таком срезе дей­стви­тельно рас­по­ла­га­ется вход, то он при­чис­ля­ется только к глав­ному, или только к боко­вому фасаду, иначе счет сразу собьется. Нужно быть уве­рен­ным, кроме того, что текст первой акси­омы озна­чает: «име­ется два и только два входа»; но ни в коем случае не озна­чает: «име­ется по край­ней мере два входа». Ведь в тексте акси­омы это раз­ли­чие не выяв­лено. Сле­дует дого­во­риться также о смысле выра­же­ния «каждое здание», т.е. име­ются ли в виду все постройки, рас­по­ло­жен­ные на обо­зре­ва­е­мом участке, или же постройки эти делятся на «здания», «дворцы», «башни», «гаражи», «фли­геля» и т.д. Дого­ва­ри­ва­ясь обо всем этом, нужно не упу­стить из вида смысл тех слов, кото­рые входят в ваш дого­вор, т.е. заклю­чить «дого­вор о тексте дого­вора», затем «дого­вор по тексту „дого­вора о тексте дого­вора”» и т.д.

В конце концов мы убеж­да­ется, что тео­рема 1 и дока­за­тель­ство ее явля­ются плодом лег­ко­мыс­лия, либо обмана. Они заве­домо недо­сто­верны. Они могут стать досто­вер­ными лишь в том случае, если и вы и ваш посред­ник имеет в виду совер­шенно кон­крет­ную ситу­а­цию, опыт обра­ще­ния с кото­рой дает вам необ­хо­ди­мое полное знание. Посред­нику это полное знание необ­хо­димо для под­бора аксиом: они не должны вво­дить вас в заблуж­де­ние. А вам полное знание необ­хо­димо для дока­за­тель­ства: о чем сле­дует гово­рить, о чем допу­стимо умол­чать. Вы, как умелые фокус­ники, дела­ете вид, что соби­ра­ете опыт­ное знание из его частей (тео­рему полу­ча­ете из аксиом), а в дей­стви­тель­но­сти части (акси­омы и тео­рема) выкра­и­ва­ются из гото­вого целого. Не из камней соби­ра­ется моза­ич­ная кар­тина, а по гото­вой кар­тине изго­тав­ли­ва­ется ее частич­ная копия. Резуль­тат про­це­дуры зара­нее спря­тан у вас в кар­мане, а если бы это было не так, то вам бы и в голову не пришло фор­му­ли­ро­вать тео­рему, ибо оста­вался бы еще целый ворох пред­ва­ри­тель­ных вопро­сов: нет ли под­валь­ных пере­хо­дов к фли­ге­лям, нет ли скры­тых входов на второй этаж, нет ли дворов-колод­цев, что назы­ва­ется «фаса­дом», что назы­ва­ется «зда­нием»? И т.д. Исчер­пать эти вопросы в сло­вес­ных объ­яс­не­ниях невоз­можно (тщета слов!). А не исчер­пав их, нельзя при­сту­пать к досто­вер­ным утвер­жде­ниям и дока­за­тель­ствам. Оста­ется только сде­лать вид, что ника­ких вопро­сов вообще не воз­ни­кает. В этом и заклю­ча­ется тех­ника фокуса, тех­ника при­ми­тив­ного мате­ма­ти­че­ского обмана, про­де­мон­стри­ро­ван­ного на выше при­ве­ден­ном, под­черк­нуто про­стом при­мере. Но увы! Обман этот обще­упо­тре­би­те­лен, он отшли­фо­ван в тече­ние веков и принят на воору­же­ние рас­хо­жим здра­вым смыс­лом. Он до такой сте­пени при­вы­чен, что нахо­дится как бы за гранью тех явле­ний, кото­рые спо­собны при­вле­кать к себе обще­ствен­ное вни­ма­ние.

* * *

Все тео­ремы мате­ма­тики, кото­рые исполь­зу­ются на прак­тике, явля­ются эле­мен­тами опыт­ного знания. Мы уже заме­тили, что и абсо­лют­ное и ути­ли­тар­ное опыт­ное знание может обес­пе­чи­вать дости­же­ние жела­е­мых прак­ти­че­ских резуль­та­тов, поэтому не стоит удив­ляться успе­хам при­клад­ной мате­ма­тики, где бы они ни были обна­ру­жены. Не только мате­ма­тика, но и физика, химия, био­ло­гия, меди­цина, даже пси­хо­ло­гия и социо­ло­гия и пр. имеют, как известно, широ­кий спектр прак­ти­че­ских при­ло­же­ний, хотя они лишь в исклю­чи­тель­ных слу­чаях совер­шают неук­лю­жие и всегда неудач­ные попытки под­ра­жать мате­ма­тике: фор­му­ли­ро­вать тео­ремы и сопро­вож­дать их «дока­за­тель­ствами». Отсюда видно, что осво­бож­де­ние мате­ма­тики от мало при­стой­ных тео­ре­ти­че­ских фоку­сов не грозит ей ника­ким кру­ше­нием в чисто прак­ти­че­ском плане. Если тео­рема Пифа­гора поз­во­ляет нам при извест­ных усло­виях вычис­лять пло­щадь квад­рат­ного участка земли, когда пло­щади двух других участ­ков уже известны, то она будет поз­во­лять нам совер­шать эту опе­ра­цию и после того, как мы пере­ста­нем назы­вать ее «тео­ре­мой» и забу­дем ее «дока­за­тель­ство». Вместо тео­ремы Пифа­гора оста­нется пра­вило Пифа­гора, весьма полез­ное, как полезны, скажем, пра­вила рычага или закон Гука. В этой связи уместно напом­нить, что мате­ма­ти­че­ские тео­ремы, т.е. выра­жен­ные сло­весно эле­менты опыт­ного знания, рож­да­лись всегда именно в подо­ба­ю­щем им ста­тусе – как резуль­тат повтор­ных наблю­де­ний или экс­пе­ри­мен­тов, иногда – как опе­ре­жа­ю­щая наблю­де­ния догадка. Они ничем не отли­ча­лись в этом смысле от всех других науч­ных зако­нов и правил. И лишь впо­след­ствии про­ис­хо­дила тор­же­ствен­ная про­це­дура коро­но­ва­ния и воз­ве­де­ния в абсо­лют­ное досто­ин­ство: совер­ша­лось «стро­гое дока­за­тель­ство» тео­ремы. Легко видеть, что в этот момент в абсо­лют­ное досто­ин­ство фак­ти­че­ски воз­во­дился при­мель­кав­шийся само­зва­нец – гони­мый тще­слав­ной жаждой при­зна­ния раци­о­на­лизм.

* * *

Ника­кого кру­ше­ния при­клад­ной мате­ма­тики не при­но­сит и отказ от пау­тины «точных опре­де­ле­ний». Точные опре­де­ле­ния – это широко раз­ре­кла­ми­ро­ван­ный интел­лек­ту­аль­ный нар­ко­тик. Очень при­вычно думать, что при отсут­ствии необ­хо­ди­мых четких опре­де­ле­ний дока­за­тель­ство тео­ремы про­ве­сти невоз­можно или оно ока­зы­ва­ется некор­рект­ным. Но если кор­рект­ных дока­за­тельств, как мы убе­ди­лись, вообще не суще­ствует, то какую же роль играет система пред­ше­ству­ю­щих скру­пу­лез­ных опре­де­ле­ний? Ясно, что это тоже обман, мно­го­кратно уже обри­со­ван­ный в образ­ной форме на про­тя­же­нии преды­ду­щего изло­же­ния. Опре­де­ле­ние – это система сло­вес­ных про­кла­док, кото­рые либо упи­ра­ются в основу айс­берга – в опыт­ное знание, инва­ри­ант­ную неопре­де­лен­ность – либо бес­по­мощно пови­сают над глу­би­ной. В первом случае не тре­бу­ется ника­кой точ­но­сти, кроме живой и всегда про­стой связи с пред­ме­том. Во втором случае не при­но­сят облег­че­ния ника­кие уточ­не­ния и нагро­мож­де­ния: это якор­ная цепь, кото­рая не имеет конца.

Вер­немся, напри­мер, еще раз к тео­реме Пифа­гора. Как опре­де­лить поня­тия «гипо­те­нуза» и «катеты», про­зву­чав­шие в ее усло­вии? Если перед нами лежит чертеж тре­уголь­ника или какой-либо пред­мет тре­уголь­ной формы, то можно просто пока­зать: «эта сто­рона – гипо­те­нуза, а осталь­ные – катеты». Такое опре­де­ле­ние вполне при­годно для любых прак­ти­че­ских целей. Если, однако, реаль­ного тре­уголь­ника побли­зо­сти нет, но име­ется набор пред­ва­ри­тель­ных знаний, упи­ра­ю­щихся в реаль­ный пря­мо­уголь­ный тре­уголь­ник, то при­дется несколько рас­ши­рить наше опре­де­ле­ние: «гипо­те­нуза – это сто­рона, рас­по­ло­жен­ная напро­тив пря­мого угла» и пр. Такие опре­де­ле­ния тоже вполне под­хо­дят для вза­им­ных объ­яс­не­ний, хотя в них уже фигу­ри­руют допол­ни­тель­ные сло­вес­ные про­кладки. Но если реаль­ного тре­уголь­ника нет вообще, а вместо него пред­ла­га­ется система аксиом, из кото­рой его якобы воз­можно извлечь, то дело без­на­дежно. Из системы аксиом нельзя извлечь ничего – это сло­вес­ная пустышка.

Совре­мен­ная тео­ре­ти­че­ская мате­ма­тика являет собой бога­тый паноп­ти­кум подоб­ных пусты­шек. Плен­ники «обра­зо­ван­щины» входят с непо­кры­тыми голо­вами в этот музей вос­ко­вых фигур. Но даже для тех, кто доро­жит как свя­ты­ней мно­го­чис­лен­ными тех­ни­че­скими при­ме­не­ни­ями мате­ма­ти­че­ских резуль­та­тов, ничего не будет поте­ряно, если музей завтра же навсе­гда закро­ется, а в мате­ма­ти­че­ских учеб­ни­ках запест­рят опре­де­ле­ния только такого типа: «эта сто­рона – гипо­те­нуза, а осталь­ные – катеты».

* * *

Воз­ни­кает есте­ствен­ный вопрос: не явля­ются ли мате­ма­ти­че­ские заблуж­де­ния, и обманы делом узкого круга спе­ци­а­ли­стов? Если при­клад­ная мате­ма­тика как чисто опыт­ная наука может без­бо­лез­ненно про­дол­жать свое раз­ви­тие, то какое зна­че­ние имеют про­блемы тео­ре­ти­ков в обла­сти акси­о­ма­ти­че­ского метода, опре­де­ле­ний и дока­за­тельств? Стоит ли при­ка­саться к этим про­бле­мам, а тем более – раз­би­раться в них, людям, не свя­зан­ным непо­сред­ственно с реше­нием мате­ма­ти­че­ских задач?

Вспом­ним, однако, о пред­мете наших забот – о ЗНАНИИ, кото­рое явля­ется това­ром повсе­днев­ного спроса. Оно, как было ска­зано, при­те­кает к нам мно­гими путями и осо­бенно интен­сивно фор­ми­ру­ется, в част­но­сти, в про­цессе школь­ного обра­зо­ва­ния. Именно бла­го­даря школь­ному обра­зо­ва­нию выра­ба­ты­ва­ется густо про­ло­жен­ный фон так назы­ва­е­мых обще­при­ня­тых истин. Тех самых истин, кото­рые всегда стоят у нас за пле­чами и потому играют роль «серого кар­ди­нала» – роль неза­мет­ной, но фак­ти­че­ски реша­ю­щей инстан­ции. И вот ока­зы­ва­ется, что заблуж­де­ния и обманы тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики сплошь и рядом стоят у нас за пле­чами и решают судьбу. Совре­мен­ное циви­ли­зо­ван­ное обще­ство про­ла­гает свои исто­ри­че­ские пути, поль­зу­ясь ком­па­сом мате­ма­ти­че­ского раци­о­на­лизма. Отни­мите этот компас, и корабль циви­ли­за­ции закру­жится около своей оси. Поте­ряет курс, ляжет на бок. Раз­би­раться в про­бле­мах тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики дей­стви­тельно не стоит, но при­кос­нуться к ним, чтобы почув­ство­вать, как под паль­цами осы­па­ется песок, – просто необ­хо­димо. Мы пыта­лись пока­зать это на преды­ду­щих стра­ни­цах и наме­ре­ва­емся про­дол­жить нача­тую работу на про­тя­же­нии всего после­ду­ю­щего изло­же­ния.

7. О пол­ноте знания

Школь­ное мате­ма­ти­че­ское обра­зо­ва­ние порож­дает пред­став­ле­ние о нали­чии исчер­пы­ва­ю­щих полных знаний.

«Дважды два – четыре», – и дело с концом.

«Длина окруж­но­сти равна длине ради­уса, умно­жен­ной на 2p» – что здесь отни­мешь или при­ба­вишь?

Мно­же­ство подоб­ных изби­тых истин запол­няет наш мир, укреп­ляя ощу­ще­ние ста­биль­но­сти и непре­ре­ка­е­мо­сти. Ощу­ще­ние это вскоре ста­но­вится при­выч­ным, пере­стает при­вле­кать к себе какое бы то ни было вни­ма­ние. Это тот густо про­мас­лен­ный холст, на кото­ром худож­нику – нашему вооб­ра­же­нию – пред­стоит рисо­вать даль­ней­шую кар­тину мира.

Однако основа эта ока­зы­ва­ется при­зрач­ной. Само слово или поня­тие «знание» свя­зано с неиз­беж­ной иллю­зией, с эффек­том про­ек­ци­он­ного схе­ма­тизма, о кото­ром уже было ска­зано (см.4, с.29). Знание как опыт, пере­жи­ва­е­мый здесь и сейчас, в неко­то­ром смысле всегда можно счи­тать исчер­пы­ва­ю­щим и полным. Этот опыт (внут­рен­ний или внеш­ний – все равно) содер­жит то и только то, что рас­кры­лось в данном мгно­ве­ньи, и в этом смысле он всегда полон. Вот вы изме­ря­ете длину этой окруж­но­сти, изме­ря­ете длину этого ради­уса и делите одно на другое. Полу­ча­ете число 6,28. Полное, исчер­пы­ва­ю­щее знание!

Но если вы опи­ра­е­тесь на кон­крет­ный опыт, а зна­нием назы­ва­ете опыт, отно­ся­щийся ко всем окруж­но­стям, ко всем ради­у­сам и всем изме­ре­ниям, то вы впа­да­ете в про­ек­ци­он­ную иллю­зию, т.е. даете заявку на длин­ный, без­ко­неч­ный ряд эле­мен­тов, а дер­жите в руках лишь один из них. В таком случае, чтобы укре­пить и удо­сто­ве­рить свое «знание», необ­хо­димо научиться узна­вать и выде­лять эле­менты длин­ного ряда, т.е. пред­ва­ри­тельно опре­де­лить, чем окруж­ность отли­ча­ется от эллипса и других воз­мож­ных кривых, какой отре­зок заслу­жи­вает назва­ния «радиус», что пред­став­ляет собой опе­ра­ция изме­ре­ния длины прямых и кривых линий и т.д. Тотчас, как мы уже убе­ди­лись начи­нает раз­рас­таться пира­мида сло­вес­ных опре­де­ле­ний, не име­ю­щая конца, и ни о каком полном знании гово­рить не при­хо­дится.

Можно, правда, вовсе не при­бе­гать к опре­де­ле­нию, а поль­зу­ясь извест­ными инстру­мен­тами, снова и снова вычер­чи­вать окруж­ность и вычис­лять ее длину, срав­ни­вать ее с длиной ради­уса. Но и этот повто­ря­ю­щийся опыт никак нельзя назвать «полным зна­нием».

Ведь если вы, напри­мер, снова и снова встре­ча­ете Тихона Пет­ро­вича, иду­щего в корич­не­вой шляпе, то этот повто­ря­ю­щийся опыт, это посто­ян­ное соче­та­ние Тихона Пет­ро­вича с его корич­не­вой шляпой вам не придет в голову оце­ни­вать как полное исчер­пы­ва­ю­щее знание. Даже если вы встре­ча­ете его каждый день, даже если встречи длятся год или два подряд – все равно ясно, что завтра Тихон Пет­ро­вич, может быть, появится в черной шляпе, синей или белой фуражке и т.п. И если корен­ное отли­чие кон­крет­ного, хотя бы и мно­го­кратно повто­ря­ю­ще­гося опыта от пол­ного знания кажется оче­вид­ным на при­мере корич­не­вой шляпы, но ста­но­вится туман­ным или непри­ем­ле­мым на при­мере окруж­но­сти, то это лишь сви­де­тель­ствует об уко­ре­нен­но­сти иллю­зий, впи­тан­ных с моло­ком мате­ма­ти­че­ского «обра­зо­ва­ния». Выры­вая с корнем эти опу­тав­шие нас пле­велы, сбра­сы­вая с плеч тяжесть давно при­выч­ного груза, необ­хо­димо ясно уви­деть и при­знать, что:

Полное знание нико­гда не может быть выра­жено сло­вами.

Полное знание тре­бует нашего сли­я­ния с окон­ча­тель­ной целост­но­стью пред­мета, т.е. с миром сущего, т.е. со всей Все­лен­ной.

Воз­вра­ща­ясь от этих воз­вы­шен­ных строк к при­ми­тив­ному при­меру с корич­не­вой шляпой, не так уж трудно под­ме­тить, что пра­виль­ная оценка ситу­а­ции, т.е. оценка нашего знания по дан­ному вопросу, тре­бует не только подроб­ного зна­ком­ства со всем бытом, со всем укла­дом жизни Тихона Пет­ро­вича, не только све­де­ний о его вкусах, о вкусах его родных, о их зара­бот­ках, празд­нич­ных днях, при­выч­ках, но также о всех внеш­них мелких и круп­ных слу­чай­ных обсто­я­тель­ствах, о всех тех пери­пе­тиях жизни и дуно­ве­ниях Все­лен­ной, кото­рые могли бы повли­ять на изме­не­ние голов­ного убора Тихона Пет­ро­вича и поз­во­лили бы нам пре­тен­до­вать на дей­стви­тельно полное знание об этом пред­мете. Понятно также, что подоб­ный набор све­де­ний невоз­можно заклю­чить в сло­вес­ную фор­му­ли­ровку.

Более того: чем глубже наше неве­же­ство в этой обла­сти, т.е. чем меньше видим мы реаль­ных фак­то­ров, спо­соб­ных повли­ять на смену голов­ного убора, тем охот­нее скло­ня­емся мы к мысли о своей полной осве­дом­лен­но­сти: «Тихон Пет­ро­вич носит корич­не­вую шляпу, и так всегда, за неко­то­рыми еще не до конца иссле­до­ван­ными исклю­че­ни­ями». Именно в этом смысле крайне уместно под­черк­нуть, что неиз­беж­ным спут­ни­ком «пол­ного знания», его неот­ступ­ной тенью, явля­ется плохо осо­знан­ное наше неве­же­ство.

Сле­до­ва­тельно, упорно внед­ря­е­мые со школь­ной скамьи исчер­пы­ва­ю­щие пред­став­ле­ния о внеш­нем мире, напри­мер, о соот­но­ше­нии длины окруж­но­сти и ее ради­уса, над­ле­жит рас­смат­ри­вать не как основу и обра­зец для даль­ней­ших рас­суж­де­ний, а как верный при­знак умствен­ного убо­же­ства. Ибо мы даже и помыс­лить не можем, какие фак­торы спо­собны были бы повли­ять на замену этой навсе­гда нахло­бу­чен­ной на нас мате­ма­ти­че­ской шляпы.

А между тем, после­дите при случае за учеб­ным поле­том пара­шю­ти­ста, спрыг­нув­шего с само­лета. Пока пара­шют еще не рас­крыт, летчик видит, как кур­сант падает вниз по отвес­ной прямой. А вы, стоя на земле, заме­ча­ете еще и дви­же­ние его по инер­ции, и ска­жете поэтому, что паде­ние про­ис­хо­дит по кривой тра­ек­то­рии. Кто же из вас, наблю­да­те­лей, прав?

Или посмот­рите на фото­гра­фию, на кото­рой запе­чат­лен в виде рас­тя­ну­того эллипса круг­лый бас­сейн. Пред­ставьте чело­вечка, живу­щего в мире этой фото­гра­фии и изме­ря­ю­щего в этом мире длину «своей» окруж­но­сти и «своего» ради­уса. После срав­не­ния резуль­та­тов, кто ока­жется прав – он или вы? В чем заклю­ча­ется секрет таких дис­кус­сий и таких фоку­сов? И разве реаль­ная дей­стви­тель­ность слиш­ком немощна, чтобы в любое время и в любом месте нам их пре­под­не­сти?

* * *

Пред­став­ле­ние о пол­ноте мате­ма­ти­че­ских знаний не только вовле­кает нас в иллю­зии, но нередко застав­ляет совер­шать более или менее утон­чен­ный подлог. Напри­мер, нахо­дясь в запу­тан­ной жиз­нен­ной ситу­а­ции, вы вос­кли­ца­ете, обра­ща­ясь к това­рищу:

Неужели ты не можешь понять? Это же ясно и неоспо­римо, как дважды два четыре!

Говоря так, вы совер­ша­ете воль­ный или неволь­ный подлог.

Подлог заклю­ча­ется в том, во-первых, что выра­же­ние «дважды два – четыре» не может счи­таться образ­цом неоспо­ри­мого и ясного знания, так же точно, как выра­же­ние «сло­варь – это лек­си­кон» или «супруга – это жена». Во всех подоб­ных слу­чаях одному и тому же пред­мету при­пи­сы­ва­ются два раз­лич­ных сло­вес­ных обо­зна­че­ния. И в этом, конечно, нет ника­ких эле­мен­тов знания. О чем здесь можно спо­рить, на что пола­гаться или что выяс­нять?

Подлог заклю­ча­ется в том, во-вторых, что опе­ра­ция чисто линг­ви­сти­че­ская – выбор сино­ни­мов – осу­ществ­ля­ется над спе­ци­аль­ным пред­ме­том, над чис­лами, и потому невольно вос­при­ни­ма­ется как опе­ра­ция мате­ма­ти­че­ская.

Сущ­ность совер­ша­е­мого под­лога осо­бенно ярко про­яв­ля­ется и в том обсто­я­тель­стве, что обман­ная неоспо­ри­мость одной обман­ной мате­ма­ти­че­ской опе­ра­ции исполь­зу­ется для вящего под­твер­жде­ния пол­ноты мате­ма­ти­че­ских знаний вообще. И, нако­нец, эта вооб­ра­жа­е­мая пол­нота как бы невзна­чай про­ек­ти­ру­ется уже и на всю область чело­ве­че­ских знаний: «Неужели не сооб­ра­жа­ешь? Это же неоспо­римо, как…» То есть, прямо говоря: бес­спор­ность и пол­нота, доступ­ная мате­ма­тике, конечно, доступна – и должна быть достиг­нута! – при всех других обсто­я­тель­ствах. Об этом послед­нем этапе совер­ша­е­мого под­лога не только не гово­рят, но даже и не заду­мы­ва­ются, как не гово­рят и не заду­мы­ва­ются о земле, про­сти­ра­ю­щейся под ногами иду­щего: «А как же иначе?»

* * *

Итак, пол­нота знания, т.е. его досто­вер­ность, т.е. его при­част­ность к истине, прак­ти­че­ски, или лучше ска­зать житей­ски, заве­домо недо­сти­жимы.

На одном полюсе, снизу, нахо­дится непо­сред­ственно пере­жи­ва­е­мый опыт, кото­рый условно полон лишь постольку, поскольку он огра­ни­чен субъ­ек­тив­ным вос­при­я­тием. Так, сделав глоток воды из ведра, можно утвер­ждать, что это – полный глоток, хотя по отно­ше­нию к ведру взята лишь ничтож­ная часть воды.

На другом полюсе, сверху, речь идет о сли­я­нии со всем миро­зда­нием, т.е. о Боже­ствен­ном, но отнюдь не чело­ве­че­ском веде­нии. И в том и в другом случае пол­нота знания невы­ра­зима в словах, ибо даже самое малое субъ­ек­тив­ное вос­при­я­тие пре­вос­хо­дит эту тщет­ную и нищую меру.

Роль тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики, обу­слов­лен­ная всем ее исто­ри­че­ским раз­ви­тием, как раз и сво­дится к тому, чтобы заву­а­ли­ро­вать этот кар­ди­наль­ный факт, отве­сти от него обще­ствен­ное вни­ма­ние и создать вокруг всех форм позна­ния – в осо­бен­но­сти, конечно, вокруг науч­ного позна­ния – ореол пол­ноты, бла­го­по­лу­чия и если не окон­ча­тель­ной, не исчер­пы­ва­ю­щей, то во всяком случае удо­вле­тво­ри­тель­ной, «почти мате­ма­ти­че­ской» досто­вер­но­сти. Идея «асимп­то­ти­че­ского при­бли­же­ния» к истине стала самым рас­хо­жим штам­пом, кото­рый поз­во­ляет, с одной сто­роны, избе­жать слиш­ком уж абсурд­ного утвер­жде­ния о пол­ноте наших знаний, а с другой сто­роны, дает воз­мож­ность спо­койно при­нять эту нехватку, поскольку она пред­став­ляет собою некую хотя и досад­ную, но узень­кую щелку, быстро и неза­метно схо­дя­щую на нет. Здесь необ­хо­дим кон­крет­ный пример. Его нетрудно найти, открыв бук­вально любой лите­ра­тур­ный источ­ник, име­ю­щий отно­ше­ние к затро­ну­той теме. Вот посмот­рим, как обри­со­вы­вает свою пози­цию видный совре­мен­ный спе­ци­а­лист в обла­сти футо­ро­ло­гии и гео­по­ли­тики.

«Не может быть абсо­лют­ного знания и един­ствен­ной интер­пре­та­ции», – спра­вед­ливо и уве­ренно утвер­ждает он в одной из своих жур­наль­ных работ. Однако к этому прямо выска­зан­ному тезису тут же при­со­еди­ня­ется смяг­ча­ю­щая добавка:

«Нельзя отбра­сы­вать мыс­ли­те­лей про­шлого, как и их интер­пре­та­ции, пони­мая одно­вре­менно и недо­ста­точ­ность ими ска­зан­ного».

Тоже верное заме­ча­ние. Но как при­нять оба утвер­жде­ния вместе взятые? Как их согла­со­вать друг с другом. Можно ли успешно ком­пен­си­ро­вать эту нехватку, эту недо­ста­точ­ность, обна­ру­жен­ную нами у мыс­ли­те­лей про­шлого? О, разу­ме­ется! Для этого:

«Необ­хо­дима орга­ни­за­ция, опи­ра­ю­ща­яся на лучшие мозги нации. Управ­ле­ние должно быть в руках про­фес­си­о­на­лов, кото­рые сумеют разо­браться в про­ис­хо­дя­щем и отде­лить утопии от реаль­ных воз­мож­но­стей».

Обра­тите вни­ма­ние, как мед­ленно, но верно пово­ра­чи­ва­ется штур­вал в нужную сто­рону. Ока­зы­ва­ется, не страшна нам ника­кая недо­ска­зан­ность и недо­ста­точ­ность, если только собрать «лучшие мозги» и пору­чить дело «про­фес­си­о­на­лам». Видимо, мыс­ли­тели про­шлого просто не соот­вет­ство­вали этим кри­те­риям, И для того, чтобы, засу­чив рукава, при­сту­пить к делу, недо­стает пока только одного: «удо­вле­тво­ри­тель­ного науч­ного фун­да­мента, объ­еди­ня­ю­щего социо­ло­ги­че­ские и эко­но­ми­че­ские иссле­до­ва­ния».

Вот и все. Штур­вал повер­нут, круг завер­шен. Асимп­то­ти­че­ское при­бли­же­ние к науч­ной истине, ничуть прак­ти­че­ски не затро­ну­той «отсут­ствием абсо­лют­ного знания», будет про­дол­жено тру­дами усерд­ных иссле­до­ва­те­лей после раз­ме­ще­ния их всех на «удо­вле­тво­ри­тель­ном науч­ном фун­да­менте».

При­ве­ден­ный пример, совер­шенно слу­чайно выбран­ный из огром­ного кон­тек­ста совре­мен­ной научно-фило­соф­ской пуб­ли­ци­стики, пре­красно иллю­стри­рует типич­ную пози­цию спе­ци­а­ли­ста, рабо­та­ю­щего на высшем уровне. Он уже отошел, конечно, от пер­во­на­чаль­ного раци­о­на­лизма эпохи «Про­све­ще­ния» и готов мет­нуть несколько кри­ти­че­ских стрел в сто­рону наив­ной абсо­лю­ти­за­ции знаний, но это лишь души­стая сигара в пере­рыве между серьез­ными заня­ти­ями. А при­сту­пая к серьез­ным делам, ученый прежде всего вспо­ми­нает «вели­кий завет о том, что ника­кая теория не может удо­вле­тво­рять совре­мен­ным стан­дар­там, если в ней нет хоро­шей мате­ма­ти­че­ской канвы». И далее тре­бует «четко опре­де­лить поня­тия», «при­нять утвер­жде­ние как акси­ому» и, воору­жив­шись всеми при­выч­ными доспе­хами нести «ответ­ствен­ность, кото­рая лежит на плечах науч­ной интел­ли­ген­ции» [8].

Оста­вим же науч­ную интел­ли­ген­цию сги­баться в ака­де­ми­че­ских крес­лах под бре­ме­нем своей ответ­ствен­но­сти (она дей­стви­тельно велика!) и обра­тимся к про­дол­же­нию наших раз­мыш­ле­ний – теперь уже к вопросу о непол­ном знании.

8. Пара­доксы полу­зна­ния

Взве­сить непол­ноту име­ю­ще­гося знания, конечно, нельзя. Чего нам недо­стает – пяти, десяти, трид­цати про­цен­тов необ­хо­ди­мых све­де­ний?

Зна­чи­тельно легче взве­сить пол­ноту знания, сказав, что в огром­ном боль­шин­стве слу­чаев она близка к нулю. В самом деле, если пол­нота эта тре­бует учета всех сторон и связей явле­ния, погру­жен­ного в миро­вую дан­ность, то ясно, что прак­ти­че­ски, в житей­ских усло­виях, на нашу долю доста­ется лишь ничтож­ная часть этой дан­но­сти, т.е. капля, близ­кая к нулю. Поэтому ту сово­куп­ность кон­крет­ного опыта и кон­крет­ных све­де­ний, кото­рые мы склонны име­но­вать нашим зна­нием, усло­вимся в даль­ней­шем обо­зна­чать откро­венно сим­во­ли­че­ским выра­же­нием: ПОЛУ­ЗНА­НИЕ. За этим выра­же­нием не сле­дует искать ника­кой реаль­ной меры, ника­ких пяти­де­сяти про­цен­тов, увы! Его нужно при­ни­мать только как некий иеро­глиф, как символ,столь эмо­ци­о­нально и памятно исполь­зо­ван­ный про­то­и­е­реем Сер­гием Бул­га­ко­вым в его необык­но­венно глу­бо­кой и потому осо­бенно поспешно забы­той книге «Свет Неве­чер­ний»:

«Я был как в тисках в плену у «науч­но­сти», этого воро­ньего пугала, постав­лен­ного для интел­ли­гент­ской черни, полу­об­ра­зо­ван­ной толпы, для дура­ков! Как нена­вижу я тебя, исча­дие полу­об­ра­зо­ва­ния, духов­ная чума наших дней, зара­жа­ю­щая юношей и детей !» [9]

С фено­ме­ном полу­зна­ния необ­хо­димо осво­иться. Это ведь и есть тот насто­я­щий товар повсе­днев­ного спроса, за кото­рым мы непре­рывно охо­тимся. И товар этот про­да­ется под укра­ден­ной эти­кет­кой: «знание». Если мы поку­паем пакет с над­пи­сью «молоко», и вдруг увидим, что в пакете содер­жится какой-то другой, искус­ствен­ный про­дукт, то поже­лаем, веро­ятно, вни­ма­тельно про­честь инструк­цию, опи­сы­ва­ю­щую состав и основ­ные свой­ства заме­ни­теля. Так же точно и здесь: насущно важно подроб­нее позна­ко­миться с реаль­ным заме­ни­те­лем знания, тем более, что этот заме­ни­тель идет в дело гораздо чаще и играет несрав­ненно более важную роль, чем даже столь любез­ное для нас с первых дней жизни молоко.

Обычно про­дукт и его заме­ни­тель имеют какую-нибудь ярко выра­жен­ную общую черту, облег­ча­ю­щую их вза­им­ное отож­деств­ле­ние. Так, скажем, соевое молоко напо­ми­нает свой про­то­тип по цвету и по кон­си­стен­ции. Общий при­знак играет здесь роль мас­ка­рад­ной одежды: он помо­гает нам пода­вить гри­масу и вопреки факту назвать про­дукт «моло­ком».

Ярко выра­жен­ной общей чертой знания и полу­зна­ния явля­ется их про­ис­хож­де­ние – их нераз­рыв­ная связь с рас­ши­ре­нием опыта, с рас­кры­тием каких-то новых сторон в потоке жизни. Но этим гене­ти­че­ским сов­па­де­нием сход­ство исчер­пы­ва­ется. Далее начи­на­ются пара­док­саль­ные раз­ли­чия, кото­рые поне­воле должны были бы вызвать у нас гри­масу, если бы не эта убий­ствен­ная при­вычка к упо­треб­ле­нию сур­ро­га­тов.

а) Согласно глу­боко уко­ре­нен­ным пред­став­ле­ниям, знание – это истина. Или, по край­ней мере, нечто рас­по­ло­жен­ное в тесной бли­зо­сти к истине (асимп­то­ти­че­ское при­бли­же­ние!). Или, в самом край­нем случае, – ука­за­тель, направ­лен­ный в сто­рону истины.

А полу­зна­ние – это обман. Ибо оно отде­лено от истины вели­ким мно­же­ством опу­щен­ных, неуточ­нен­ных, но суще­ствен­ных фак­то­ров, и это мно­же­ство спо­собно запол­нить собою не узкую асимп­то­ти­че­скую щелку, а бездну. Если же рас­смат­ри­вать полу­зна­ние как неко­то­рый ука­за­тель, то нужно пом­нить, что перед нами нахо­дится ука­зу­ю­щий флюгер: сейчас (или вчера?) он смот­рит в нужную сто­рону, а завтра (или сейчас?) – в прямо про­ти­во­по­лож­ную. Флюгер быстро и непред­ска­зу­емо вра­ща­ется, под­го­ня­е­мый ветром опу­щен­ных и неучтен­ных фак­то­ров.

б) При­нято счи­тать, что основа знания всегда досто­верна. Если мы полу­чили све­де­ния еще не вполне точные или заве­домо иска­жен­ные, то их никто не станет рас­це­ни­вать, как фун­да­мент знания: на основе таких све­де­ний не выпол­няют рас­четы, не дают реко­мен­да­ции, не фор­му­ли­руют пра­вила или тео­ремы. Знание и досто­вер­ность – две сто­роны одной и той же медали.

А полу­зна­ние по самой при­роде своей сомни­тельно. Оно не зави­сит от досто­вер­но­сти исход­ных све­де­ний. Можно, напри­мер, не пожа­леть сил на исклю­чи­тельно тща­тель­ную под­го­товку экс­пе­ри­мента, на мно­го­крат­ную про­верку всех про­ме­жу­точ­ных резуль­та­тов – и в итоге обре­сти ложный «закон». И наобо­рот: из неточ­ных, иска­жен­ных све­де­ний можно полу­чить резуль­тат, обес­пе­чи­ва­ю­щий досто­вер­ные выводы. В этом случае опу­щен­ные и неучтен­ные фак­торы рабо­тают как про­ти­во­вес. Минус, умно­жен­ный на минус, дает плюс.

в) Под­ра­зу­ме­ва­ется, что знание – это полез­ная вещь. Оно поз­во­ляет пред­ви­деть ход собы­тий, дает воз­мож­ность созда­вать и фор­ми­ро­вать собы­тия (ср.1, с.15), помо­гает нам защи­щаться от угроз, стро­ить планы, про­ек­ти­ро­вать тех­ни­че­ские устрой­ства, рас­счи­ты­вать, пра­вильно выби­рать… Даже ото­рван­ное от всякой прак­тики чисто тео­ре­ти­че­ское знание рас­ши­ряет, как при­нято гово­рить, наш кру­го­зор и служит раз­ви­тию чело­ве­че­ских спо­соб­но­стей, Все эти моменты сфо­ку­си­ро­ваны в тексте извест­ной посло­вицы: «ученье – свет, неуче­нье – тьма».

А полез­ность полу­зна­ния всегда нахо­дится под вопро­сом. Весьма часто оно спо­соб­ствует дости­же­нию ути­ли­тар­ных целей, но гово­рить при этом о пользе крайне рис­ко­ванно. Полу­зна­ние, словно пер­со­наж в маске держит нас в посто­ян­ном напря­же­нии. И в те моменты, когда маска бывает сорвана, обна­жа­ется под­лин­ная экзи­стен­ция полу­зна­ния: оно дает ложные про­гнозы, при­во­дит к неже­ла­тель­ным собы­тиям, остав­ляет нас без­за­щит­ными перед лицом бед­ствий, раз­ру­шает наши планы, раз­но­сит в щепы тех­ни­че­ские устрой­ства, выби­вает из рук рычаги управ­ле­ния, ввер­гает в хаос, лишает вся­кого выбора… Даже ото­рван­ное от прак­тики полу­зна­ние губи­тельно влияет на интел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие: оно ско­вы­вает живое вооб­ра­же­ние, порож­дает само­до­воль­ство и спе­ци­фи­че­ское науч­ное чван­ство. Про­би­ва­ясь сквозь радио­ак­тив­ный дым оче­ред­ной эко­ло­ги­че­ской ката­строфы и вспо­ми­ная кра­соту пер­во­здан­ной при­роды, чело­век вправе сокру­шенно вос­клик­нуть: «Неуче­нье – свет, ученье – тьма!»

г) Попол­не­ние запаса знаний – глав­ная забота каж­дого, кто стре­мится к успеху своих меро­при­я­тий. Добав­ле­ние новых све­де­ний и нового опыта к уже име­ю­ще­муся базису укреп­ляет надежду на успех, так как устра­няет опу­щен­ные фак­торы и умень­шает воз­мож­ность каких-либо про­сче­тов. «Учтем все вари­анты, рас­смот­рим все пово­роты ситу­а­ции и тогда выйдем к нуж­ному резуль­тату!» – таков девиз всех домо­ро­щен­ных и про­фес­си­о­наль­ных иссле­до­ва­те­лей, опи­ра­ю­щихся на посох раци­о­наль­ного позна­ния. Но вари­ан­тов, как пра­вило, очень много, пово­ро­тов их – еще больше, и мир, в кото­ром при­хо­дится жить, ста­но­вится все слож­нее и слож­нее. Мы сами стре­мимся к этой слож­но­сти, жаждем ее, как своего спа­се­ния, и вполне есте­ственно, что неза­ме­ни­мым нашим помощ­ни­ком при таких усло­виях ста­но­вится мол­ние­носно счи­та­ю­щая машина.

А между тем, попол­не­ние запаса полу­зна­ний вовсе не явля­ется гаран­тией успеха. Какой смысл умень­шать коли­че­ство неучтен­ных фак­то­ров, если непо­движ­ный и таин­ствен­ный их массив все равно оста­ется. Стоит ли рубить несколько первых сосен, сто­я­щих попе­рек пути, если путь, кото­рому несть конца, все равно будет про­ле­гать через лесную чащу? Стоит ли вычер­пы­вать сто­ло­вой ложкой мор­скую воду, если пред­стоит сесть на корабль и плыть через это море?

Но самый острый угол этого вопроса заклю­ча­ется в том, что учет несколь­ких новых допол­ни­тель­ных фак­то­ров может повер­нуть флюгер полу­зна­ния как раз в ту сто­рону, куда мы никак не хотели бы попасть. В этих усло­виях погоня за слож­но­стью обо­ра­чи­ва­ется пого­ней за при­зра­ком, кото­рый увле­кает нас на край про­па­сти. Попол­не­ние запаса полу­зна­ний – это то же самое, что уве­ли­че­ние ставки при азарт­ной игре в рулетку. Бла­го­ра­зум­нее удер­жаться от уве­ли­че­ния ставки, если вы не хотите все про­иг­рать.

д) Обшир­ные знания – залог ува­же­ния и пре­стижа. Люди, обла­да­ю­щие такими зна­ни­ями – ученые спе­ци­а­ли­сты, про­фес­си­о­налы, эру­диты – часто ста­но­вятся глас­ными или неглас­ными руко­во­ди­те­лями обще­ства, его тру­ба­ду­рами, вождями, идео­ло­гами. Когда при­хо­дит пора пла­ни­ро­вать важ­ней­шие меро­при­я­тия, напри­мер, стро­и­тель­ство заво­дов, транс­порт­ных маги­стра­лей, горо­дов, про­ве­де­ние соци­аль­ных пре­об­ра­зо­ва­ний, фор­ми­ро­ва­ние госу­дар­ствен­ных отно­ше­ний и т.п. – на помощь при­зы­ва­ются совет­ники и рефе­ренты, орга­ни­зу­ются съезды, сим­по­зи­умы, кон­фе­рен­ции, назна­ча­ются комис­сии и под­ко­мис­сии, состо­я­щие из людей све­ду­щих в данной обла­сти, из людей зна­ю­щих, из ученых мужей и ака­де­ми­ков. Друж­ными уси­ли­ями они творят свое соб­ствен­ное, обще­ствен­ное и вообще чело­ве­че­ское буду­щее.

Вся эта при­выч­ная система цен­но­стей пере­во­ра­чи­ва­ется вверх дном, если мы обра­ща­емся к эру­ди­там полу­зна­ния. Было бы в высшей сте­пени стран­ным обле­кать их в мантии и дове­рять им какие бы то ни было ответ­ствен­ные реше­ния. Этих потен­ци­аль­ных носи­те­лей взры­во­опас­ной смеси – ковар­ного соблазна с науч­ным фана­тиз­мом – можно, если угодно, име­но­вать по тра­ди­ции «интел­лек­ту­а­лами», «твор­цами куль­туры», «идео­ло­гами», но уже вкла­ды­вая в такие слова совер­шенно иной смыс­ло­вой отте­нок: сек­тант, про­зе­лит, биб­лио­фил. Особо актив­ную часть среди эру­ди­тов полу­зна­ния есте­ствен­нее и гораздо вернее было бы обо­зна­чать выра­же­нием «каста». А наблю­дая их в роли учи­те­лей и пред­во­ди­те­лей чело­ве­че­ского обще­ства вполне уместно вспом­нить еван­гель­ский текст: «слепые вожди слепых».

* * *

Не про­дол­жая далее ряд ана­ло­гич­ных сопо­став­ле­ний или, лучше ска­зать, про­ти­во­по­став­ле­ний чистого про­дукта (знания) с его рас­хо­жим заме­ни­те­лем (полу­зна­нием), обра­тим вни­ма­ние на глав­ный момент: в реаль­ных житей­ских ситу­а­циях все наши дей­ствия, оценки и упо­ва­ния должны корен­ным обра­зом изме­няться, бук­вально пово­ра­чи­ваться на сто восемь­де­сят гра­ду­сов, в зави­си­мо­сти от того – имеем ли мы дело со зна­нием или с его искусно упа­ко­ван­ным заме­ни­те­лем. Поло­же­ние при­мерно такое, как если бы мы шли на зван­ный вечер и несли в руках нечто – то ли бутылку с шам­пан­ским, то ли гра­нату. Как быть с этим «нечто», не сле­дует ли его пред­ва­ри­тельно раз­вер­нуть?

И ста­но­вится ясно, что далее уже никак нельзя укло­ниться от самого жгу­чего и самого неот­вяз­ного вопроса: поскольку полное знание дей­стви­тельно прак­ти­че­ски недо­сти­жимо (ср.7, с.56), а полу­зна­ние явля­ется, как видим, его анта­го­ни­стом (гра­ната в наших руках!), то в какой же системе коор­ди­нат фак­ти­че­ски про­ис­хо­дит исто­ри­че­ское раз­ви­тие чело­ве­че­ского обще­ства? Как понять в этом свете устой­чи­вый рей­тинг науки и тех­ники и раз­вер­нув­ше­еся на наших глазах тоталь­ное наступ­ле­ние ком­пью­тер­ной эры?

Пришла, оче­видно, пора самым вни­ма­тель­ным обра­зом взгля­нуть на этот основ­ной пара­докс, бла­го­даря кото­рому хро­ни­че­ский мрак нашего неволь­ного неве­же­ства посто­янно смяг­ча­ется и пере­хо­дит в серые сумерки – в сумерки полу­зна­ния.

9. Ста­биль­ность

Если вы не умеете управ­ляться с авто­ма­ши­ной, то не возь­ме­тесь, да и не смо­жете совер­шить на ней даже совсем неболь­шой пробег: знаний недо­ста­точно. Без знания – опасно. Но сидя рядом с води­те­лем, на каком-то отрезке пути, когда меха­низм – в работе, ско­рость – набрана, шоссе впе­реди – ровно и без­людно, на таком отрезке пути вы согла­си­тесь взяться за руль и покру­тить баранку чуть-чуть направо, чуть-чуть налево. Для такой про­це­дуры ваших знаний и навы­ков вполне доста­точно. Все необ­хо­ди­мые для без­опас­ного дви­же­ния пара­метры запу­щены в дело и зафик­си­ро­ваны.Ситу­а­ция сейчас ста­бильна. Вы ею вла­де­ете. «Полное знание» – в данном случае в виде круг­лой баранки – в ваших руках.

Этот нагляд­ный пример допол­ним еще одним, несколько более раз­ви­тым, но не менее попу­ляр­ным при­ме­ром. Пред­по­ло­жим, что ваш мало­лет­ний при­я­тель из сосед­ней квар­тиры полю­бил частенько захо­дить к вам для музы­каль­ных или шах­мат­ных раз­вле­че­ний. Вы оба при­выкли к этим визи­там, кото­рые про­ис­хо­дят сле­ду­ю­щим обра­зом:

а) ваш при­я­тель пере­се­кает лест­нич­ную пло­щадку;

б) он стучит кула­ком (до звонка не достать) в вашу дверь – тук!

в) – г) потом стучит еще два раза – тук, тук!

После чего

д) дверь откры­ва­ется.

Ситу­а­ция снова ока­зы­ва­ется ста­биль­ной, и ваш юный сосед ею вполне вла­деет. Если он очень еще мал, неопы­тен и наивен, то уста­но­вив­ши­еся пра­вила игры он охотно примет за свое полное знание и будет счи­тать, что им открыт закон.

«Стоит только выпол­нить усло­вия «а – г», как тотчас после­дует резуль­тат «д».

Разу­ме­ется, он не сумеет выска­зать закон в такой фор­му­ли­ровке и вообще не будет раз­мыш­лять о своем знании и о зако­нах. Но фак­ти­че­ски он вос­при­мет это поло­же­ние именно так, как вос­при­ни­мают его иску­шен­ные иссле­до­ва­тели и экс­пе­ри­мен­та­торы, когда им уда­ется уста­но­вить, напри­мер, что в резуль­тате воз­дей­ствия на пред­мет двух сил ¦1 и ¦2 , воз­ни­кает рав­но­дей­ству­ю­щая сила ¦3 , под­чи­нен­ная пра­вилу парал­ле­ло­грамма. И в том и в другом случае нужно выпол­нить четыре пред­ва­ри­тель­ных усло­вия (во втором случае – задать вели­чину и направ­ле­ние силы ¦1 , вели­чину и направ­ле­ние силы ¦2 ), после чего насту­пает жела­е­мый резуль­тат. В обоих слу­чаях экс­пе­ри­мен­та­тора охва­ты­вает вос­торг, потому что повто­ре­ние усло­вий вызы­вает повто­ре­ние резуль­тата. Но в случае входа в квар­тиру мы снис­хо­ди­тельно смот­рим на малыша, кото­рый не дога­ды­ва­ется, какой ворох других пред­ва­ри­тель­ных усло­вий тоже должен быть выпол­нен, чтобы дверь дей­стви­тельно откры­лась, и не ведает, что в число этих усло­вий входит, в част­но­сти, ваше жела­ние играть с ним далее, как вы играли до сих пор. А в случае воз­дей­ствия на пред­мет мы вос­хи­ща­емся про­зор­ли­во­стью науч­ных спе­ци­а­ли­стов, открыв­ших закон сум­ми­ро­ва­ния двух сил, поскольку теперь мы сами нахо­димся на поло­же­нии юных гостей этой Земли и не ведаем, что все зави­сит от жела­ния при­роды играть с нами далее так, как она играла до сих пор.

* * *

Обе при­ве­ден­ные мини­а­тюр­ные иллю­стра­ции ясно пока­зы­вают, что вре­мен­ная ста­биль­ность ситу­а­ции порож­дает иллю­зию пол­ного знания. Надев на себя розо­вые очки ста­биль­но­сти, мы смот­рим на реаль­ную дан­ность – на эрзац-про­дукт, на име­ю­ще­еся полу­зна­ние – и вдруг заме­чаем, что про­изо­шло ска­зоч­ное изме­не­ние: гадкий утенок пре­об­ра­зился в лебедя и манит нас своим спо­кой­ным дви­же­нием по зер­каль­ной глади озер. В момент насту­пив­шей ста­биль­но­сти собы­тия начи­нают под­чи­няться нам, они повто­ря­ются снова и снова по нашему про­из­волу. Стучим в дверь – и дверь отво­ря­ется, пово­ра­чи­ваем руль – и машина летит в нужном направ­ле­нии. Мы ока­зы­ва­емся в состо­я­нии пред­ска­зы­вать ход собы­тий и извле­каем из этого пользу. Все харак­тер­ные атри­буты пол­ного ути­ли­тар­ного знания здесь налицо: зако­но­мер­ность, про­гно­зи­ру­е­мость, выгода (ср.1 с.16).

Правда, взяв­шись за руль авто­ма­шины, мы сознаем непроч­ность своего поло­же­ния: води­тель, сидя­щий рядом, зорко следит за нашими дей­стви­ями, гото­вый в любую минуту пере­хва­тить управ­ле­ние и пустить в ход тор­моза. Зато юный гость, сту­ча­щийся в квар­тиру, спо­коен и уверен в своем успехе: он ведь познал «закон откры­ва­ю­щейся двери». Эти при­меры поз­во­ляют уви­деть, как на ладони, две типич­ные и посто­янно повто­ря­ю­щи­еся реак­ции на иллю­зию пол­ного знания. В одном случае сохра­ня­ется трез­вое вос­при­я­тие бла­го­при­ятно сло­жив­шихся обсто­я­тельств. В другом случае эти бла­го­при­ят­ные обсто­я­тель­ства абсо­лю­ти­зи­ру­ются и насту­пает харак­тер­ное «ока­ме­нен­ное нечув­ствие». Иллю­зия при­ни­ма­ется за реаль­ную сущ­ность, соблазн – за послед­нюю правду.

* * *

А что такое бла­го­при­ят­ные обсто­я­тель­ства? Это полное отклю­че­ние всех пара­мет­ров, спо­соб­ных влиять на ход собы­тия, кроме тех несколь­ких пара­мет­ров, кото­рые нахо­дятся у вас в руках. Если вы раз­ли­ча­ете на «пульте управ­ле­ния» вре­менно зафик­си­ро­ван­ные кла­виши, до кото­рых вам не дано дотя­нуться, то трез­вость вос­при­я­тия еще не оста­вила вас. Если же начи­нает казаться, что пульт управ­ле­ния собы­ти­ями пол­но­стью вам досту­пен, то это озна­чает, что пси­хо­ло­гия вашего юного при­я­теля, сту­ча­щего кула­ком в дверь, стала вашей соб­ствен­ной пси­хо­ло­гией.

Попро­буйте – вместе с ним – пере­брать усло­вия, кото­рые могли бы раз­ру­шить «закон откры­ва­ю­щейся двери». Лишь шаг за шагом, наби­ра­ясь опыта, посте­пенно взрос­лея и неожи­данно про­зре­вая, он сможет рас­смот­реть ряд физи­че­ских пре­пят­ствий, не бла­го­при­ят­ству­ю­щих дей­ствию «закона». Сюда отно­сятся, напри­мер, такие факты, как ваше отсут­ствие, гром­кая радио­пе­ре­дача, раз­го­вор по теле­фону, шум засто­лья, сло­мав­шийся замок и т.п. Гораздо труд­нее будет ему постиг­нуть и раз­га­дать угрозы не внеш­ние, а внут­рен­ние, вызван­ные не пере­ста­нов­кой среди пред­ме­тов и звуков, а пере­ста­нов­кой мыслей, жела­ний, чувств – напри­мер, насту­пив­шим дурным настро­е­нием, стрем­ле­нием отдох­нуть, спря­таться от каких-то других посе­ти­те­лей, наме­ре­нием засесть за серьез­ную и сроч­ную работу, нако­нец, вне­зап­ным реше­нием навсе­гда пре­кра­тить эту игру.

Пере­смот­реть все внеш­ние и внут­рен­ние пре­пят­ствия и угрозы, не бла­го­при­ят­ству­ю­щие испол­не­нию «закона», разу­ме­ется, невоз­можно: они раз­но­об­разны, как сама жизнь, они неопре­де­ленны. С другой сто­роны, покуда все эти пре­пят­ствия и угрозы не пущены в ход, пока ситу­а­ция оста­ется ста­биль­ной, неиз­мен­ной, инва­ри­ант­ной – «закон» рабо­тает. Инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность, о кото­рой уже гово­ри­лось ранее (см.4, с.35), лежит в основе всех замо­ро­жен­ных ситу­а­ций, порож­да­ю­щих иллю­зию пол­ного знания. Инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность – это поход­ный фонарь, вло­жен­ный в руки любо­зна­тель­ного иссле­до­ва­теля. Фонарь борется с тем­но­той и поз­во­ляет про­дви­гаться вперед. Но не поз­во­ляет, однако, видеть цель дви­же­ния, бежать к ней бегом или засы­пать на ходу. Инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность – это дно океана, по кото­рому можно спо­койно про­гу­ляться, пока волны отсту­пили, покуда не начался мощный прилив. Инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность – это малень­кое чудо, неиз­вестно откуда явив­шийся хруп­кий дар.

* * *

Иллю­зия пол­ного знания может длиться несколько секунд, несколько часов, лет, эпох… Крат­ко­вре­мен­ные иллю­зии, напо­ми­на­ю­щие игру в управ­ле­ние авто­ма­ши­ной, не имеют серьез­ного зна­че­ния, поскольку они тут же раз­об­ла­ча­ются и поз­во­ляют нам сохра­нять само­кон­троль. Напро­тив, дол­го­вре­мен­ные иллю­зии, напо­ми­на­ю­щие игру в откры­ва­ю­щи­еся двери, усып­ляют духов­ную чут­кость, захва­ты­вают в плен здра­вый смысл и заму­ро­вы­вают послед­ние щели в кре­пост­ных стенах раци­о­на­лизма.

Оче­видно, исто­ри­че­ское раз­ви­тие совре­мен­ной циви­ли­за­ции про­ис­хо­дило и про­ис­хо­дит именно на фоне дол­го­вре­мен­ных иллю­зий. Как раз в этой системе коор­ди­нат ведется отсчет всех основ­ных собы­тий исто­рии, как раз отсюда берет начало посто­ян­ный высо­кий рей­тинг науки и тех­ники. Закре­пив на носу розо­вые очки ста­биль­но­сти, мы видим мир, откры­тый для позна­ния. Опыт позна­ния мира растет не по дням, а по часам, про­ги­ба­ются от нагру­зок пере­кры­тия кни­го­хра­ни­лищ, изне­мо­гает от недо­статка ячеек элек­трон­ная память вычис­ли­тель­ных машин.

А между тем объ­екты ути­ли­тар­ного позна­ния доста­точно четким обра­зом делятся на два класса. К пер­вому классу отно­сятся те фено­мены, кото­рые рас­смат­ри­ва­ются на базе пре­дельно близ­кой, реально ощу­ти­мой и надежно закреп­лен­ной во вре­мени инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти. Эти объ­екты как бы погру­жены в ста­биль­ность и «навсе­гда» с нею свя­заны. Сюда отно­сятся прежде всего явле­ния при­роды, под­чи­нен­ные так назы­ва­е­мым фун­да­мен­таль­ным зако­нам (сохра­не­ние массы, энер­гии, дей­ствие гра­ви­та­ци­он­ных, маг­нит­ных полей и пр.). Сюда же должно быть при­чис­лено (хотя уже и с извест­ными ого­вор­ками) мно­же­ство про­из­вод­ных есте­ственно-науч­ных фактов из обла­сти аст­ро­но­мии, физики, химии, гео­ло­гии и всех других ана­ло­гич­ных или смеж­ных обла­стей. Иные мель­чай­шие быто­вые собы­тия – такие, напри­мер, как зажи­га­ние спички – твердо укла­ды­ва­ются в этот ряд.

Объ­екты вто­рого класса рас­смат­ри­ва­ются на фоне явно уда­лен­ной, едва ощу­ти­мой и, может быть, весьма крат­ко­вре­мен­ной инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти. Здесь уместно гово­рить лишь о кажу­щейся ста­биль­но­сти. Явле­ниям пыта­ются при­дать и при­пи­сать некую ста­биль­ность путем лихо­ра­доч­ного добав­ле­ния клавиш на «пульте управ­ле­ния», т.е. путем уве­ли­че­ния числа учи­ты­ва­е­мых фак­то­ров и нагро­мож­де­ния новых и новых слож­но­стей. К этому вто­рому ряду отно­сятся, прежде всего, явле­ния духов­ного плана, а также явле­ния явно или при­кро­венно, прямо или кос­венно с ними свя­зан­ные. Сюда же сле­дует при­чис­лить вели­кое мно­же­ство внешне поло­жен­ных нау­ко­об­раз­ных фактов, отно­ся­щихся к обла­сти исто­рии, социо­ло­гии, эко­но­мики, меди­цины, фило­ло­гии и ко всем другим ана­ло­гич­ным или смеж­ным обла­стям знания. Иные мель­чай­шие быто­вые моменты – такие, напри­мер, как выбор места для лет­него отдыха – твердо укла­ды­ва­ются во второй ряд.

Необ­хо­димо осо­бенно настой­чиво под­черк­нуть, что объ­екты того и дру­гого класса в неко­то­ром смысле едины: они изу­ча­ются и рас­смат­ри­ва­ются в рамках неиз­беж­ного ПОЛУ­ЗНА­НИЯ, со всеми выте­ка­ю­щими отсюда послед­стви­ями и под­та­сов­ками (ср.8, с.59). Но если в первом случае сама При­рода пред­ла­гает нам, так ска­зать, взгля­нуть на мир сквозь розо­вые очки ста­биль­но­сти, то во втором случае мы сами судо­рожно хва­та­емся за эти очки, пыта­ясь во что бы то ни стало сохра­нить при­гля­нув­шийся розо­вый коло­рит все­лен­ского пей­зажа. В первом случае дол­го­вре­мен­ная иллю­зия пол­ного знания как бы оправ­ды­вает наши упор­ные поиски и усилия, ото­дви­гая на неопре­де­ленно дале­кое буду­щее момент воз­мож­ных про­зре­ний или ката­строф. Во втором случае мы сами, впадая в ока­ме­нен­ное нечув­ствие, нары­ва­емся на неожи­дан­ные экс­цессы, поскольку с бес­печ­но­стью мало­ле­ток при­ни­маем иллю­зию за реаль­ную сущ­ность, соблазн – за послед­нюю правду.

После всего ска­зан­ного имеет смысл обра­титься к про­стым, но ярким и важным при­ме­рам, поз­во­ля­ю­щим уви­деть харак­тер­ные следы «эпохи про­све­ще­ния» – эти при­чуд­ли­вые зиг­заги, круги и петли, кото­рые остав­ляют на песках про­стран­ства собы­тий чело­ве­че­ские поко­ле­ния, доб­ро­вольно покло­нив­ши­еся идолу полу­зна­ния.

Глава вторая. Музей вос­ко­вых фигур

10. Наука на сцене и за кули­сами

Выра­же­ния «науч­ное позна­ние», «науч­ное миро­воз­зре­ние» давно уже стали рас­хо­жей моне­той, осо­бенно, конечно, в России совет­ского пери­ода. С полным ува­же­нием и пони­ма­нием отно­сятся к таким обо­ро­там речи не только сами дея­тели науки, но и вообще тру­же­ники куль­туры – фило­софы, писа­тели, поли­тики…, даже и неко­то­рые лица духов­ного звания. Не воз­ни­кает здесь ника­ких сомне­ний и вопро­сов, как, скажем, не воз­ни­кает их при чтении вывески «Молоч­ная кухня» или «Молоч­ные про­дукты». Однако сомне­ния и вопросы сразу появятся у нас, если мы вдруг встре­тим объ­яв­ле­ние «Соево-молоч­ная кухня» или «Сыво­ро­точно-молоч­ные про­дукты». Вот почему пред­став­ля­ется важным, назы­вая вещи своими, по воз­мож­но­сти, име­нами, гово­рить во всех необ­хо­ди­мых слу­чаях о науч­ном ПОЛУ­ПО­ЗНА­НИИ или о ПОЛУ­НА­УЧ­НОМ миро­воз­зре­нии. Из преды­ду­щих пояс­не­ний должно быть понятно, что ничего иного нам, в сущ­но­сти, и не дано.

Если пред­ме­том науч­ного полу­по­зна­ния явля­ются объ­екты, погру­жен­ные в дли­тель­ное ста­биль­ное состо­я­ние (объ­екты пер­вого класса; см.9, с.70), то с внеш­ней сто­роны обри­со­вы­ва­ется бла­го­при­стой­ная и, глав­ное, при­выч­ная кар­тина: наблю­де­ния помо­гают выра­бо­тать тер­ми­но­ло­гию и выска­зать гипо­тезу; экс­пе­ри­менты под­твер­ждают или опро­вер­гают гипо­тезу; под­твер­жден­ная гипо­теза пре­тво­ря­ется в теорию; теория под­ска­зы­вает новые экс­пе­ри­менты, а также полез­ные прак­ти­че­ские при­ло­же­ния и т.д. По такой именно схеме и в таком духе раз­ви­ва­лось, раз­ви­ва­ется и будет раз­ви­ваться науч­ное полу­по­зна­ние объ­ек­тов пер­вого класса. Если «польза» воз­мож­ных прак­ти­че­ских при­ло­же­ний ста­но­вится осо­бенно оче­вид­ной и заман­чи­вой, то интен­сив­ность науч­ных поис­ков быстро нарас­тает и влечет за собою целую цепь тех­ни­че­ских меро­при­я­тий, вплоть до созда­ния спе­ци­аль­ной отрасли про­мыш­лен­ного про­из­вод­ства.

При сте­че­нии таких бла­го­при­ят­ных усло­вий науч­ное полу­по­зна­ние пере­жи­вает обычно свой звезд­ный час. Оно без всяких раз­ду­мий воз­во­дится в ранг «науч­ной истины». Муза науки в этот момент выбе­гает на сцену в ее совре­мен­ном, столь для всех при­выч­ном наряде и не успе­вает совер­шать реве­рансы, раз­да­вая направо и налево кокет­ли­вые поклоны. Из зри­тель­ного зала несутся воз­гласы: «Ура!», «Браво!» и в осо­бен­но­сти, конечно, – «Бис!». Более про­стран­ные и еще ярче окра­шен­ные эмо­ци­ями вос­кли­ца­ния в изоби­лии сып­лются по стра­ни­цам печати, прямо сва­ли­ва­ются вам на голову с этих стра­ниц. Вот два – три харак­тер­ных при­мера:

  1. «Наука – высший разум чело­ве­че­ства; это солнце, кото­рое чело­век создал из плоти и крови своей».
  2. «Сила совре­мен­ной страны в ее науч­ном, интел­лек­ту­аль­ном потен­ци­але».
  3. «Науч­ное мыш­ле­ние в сущ­но­сти едино. Раз­лич­ные науки под­дер­жи­вают друг друга, состав­ляют единый фронт истины» [10].

Такими тор­же­ствен­ными речами при­вет­ствуют науку, кра­су­ю­щу­юся на исто­ри­че­ской сцене, видные писа­тели, ака­де­мики, жур­на­ли­сты… Слова их фор­ми­руют и отра­жают не только личную, но, разу­ме­ется и обще­ствен­ную реак­цию, т.е. реак­цию всего зри­тель­ного зала, залю­бо­вав­ше­гося вир­ту­оз­ными фоку­сами полу­зна­ния.

А между тем… А между тем невольно вспо­ми­на­ется одна талант­ли­вая кар­тина, кото­рую дове­лось одна­жды уви­деть на выставке моло­дых худож­ни­ков (Ереван, 1979 г.). Кар­тина назы­ва­лась «Зана­вес» и изоб­ра­жала малень­кого арле­кина, рух­нув­шего тут же прямо на сцене, лишь только край зана­веса при­кос­нулся к полу. На голове арле­кина заце­пился его боль­шой ост­ро­ко­неч­ный колпак, а сам он бук­вально выпал из парад­ных одежд, неожи­данно пре­вра­тив­шись в жалкий и хруп­кий ске­ле­тик. На живо­пис­ном полотне обо­зна­чены чуть замет­ные, обвис­шие и ухо­дя­щие куда-то на колос­ники бле­стя­щие нити, кото­рые помо­гали, по-види­мому, бед­ному арле­кину дер­жаться на ногах до самой послед­ней минуты.

Так же точно в любую минуту – именно в любую минуту! – могут рух­нуть кон­струк­ции нашего полу­зна­ния, даже если они отно­сятся к объ­ек­там, твердо опи­ра­ю­щимся на свою веко­вую инва­ри­ант­ную неопре­де­лен­ность. Мы пола­гаем, конечно, что этого не слу­чится, мы вправе наде­яться, что дверь в сосед­нюю квар­тиру опять откро­ется, раз мы пере­секли лест­нич­ную пло­щадку и услов­ным обра­зом трижды посту­чали кула­ком: тук, тук-тук! (см.9, с.66). Но надежда – это ведь не то, что знание. Это совсем-совсем другое. Доста­точно вста­вить слово «надежда» в при­ве­ден­ные выше апо­ло­ге­ти­че­ские сен­тен­ции, чтобы уви­деть, как сразу корен­ным обра­зом все меня­ется:

«Надежда – высшее дви­же­ние чело­ве­че­ского духа; это солнце, осве­ща­ю­щее плоть и кровь чело­века».

«Сила совре­мен­ной страны в людях ее, уме­ю­щих наде­яться».

«Надежда людей, в сущ­но­сти, едина. Надежды раз­лич­ных людей под­дер­жи­вают друг друга, направ­ляя их к одной истине».

Это, конечно, уже иные речи и совер­шенно иная ори­ен­та­ция созна­ния. Но про­цесс духов­ного про­зре­ния здесь еще не закон­чен, он про­дол­жа­ется. Должен быть сдви­нут еще один сле­жав­шийся пласт наших тра­ди­ци­он­ных пред­став­ле­ний. Речь идет теперь о «полез­ных прак­ти­че­ских при­ло­же­ниях» науч­ной теории. Даже если зана­вес пока не опущен и теория про­дол­жает кра­со­ваться на сцене, это вовсе не озна­чает, что мы любу­емся про­дел­ками доброй феи. То есть, обычно как раз под­ра­зу­ме­ва­ется, что фея непре­менно добрая, поскольку она прямо свя­зана с исти­ной, а от истины нельзя ожи­дать ничего дур­ного.

Но истина, как видно, здесь ни при чем. На сцене – арле­кин в своем высо­ком кол­паке, под­дер­жан­ный сверху неви­ди­мыми нитями. Пусть нити еще натя­нуты, зана­вес не опущен, однако почему мы должны рас­счи­ты­вать, что про­делки арле­кина – полезны? Они могут казаться полез­ными, осо­бенно на фоне несу­ще­гося из зри­тель­ного зала гро­мо­глас­ного «браво» и «бис!». Но на самом-то деле? Полезна ли была Чер­но­быль­ская АЭС? Полезны ли другие АЭС, рас­сы­пан­ные по лицу земли? Что пода­рят нам озо­но­вые дыры и пар­ни­ко­вые эффекты в земной атмо­сфере? Какие необык­но­вен­ные выгоды удастся извлечь из искус­ствен­ных удоб­ре­ний, син­те­ти­че­ских тканей, из пере­са­жен­ных орга­нов, из поко­ле­ний, начав­ших свой жиз­нен­ный путь в лабо­ра­тор­ных про­бир­ках, из пред­ме­тов изыс­кан­ного ком­форта, из ком­пью­тер­ных сетей или теле­ви­зи­он­ных устройств, нако­нец?

Если все эти при­манки нам бро­сает со сцены тот самый арле­кин, кото­рый сейчас сам рухнет и рас­сып­лется за опу­стив­шимся зана­ве­сом, то стоит ли тянуть к нему руки и жадно ловить его дву­смыс­лен­ные дары?

А дары его всегда дву­смыс­ленны, ибо он высту­пает не от лица Истины. Он высту­пает от лица стра­стей, ввер­га­ю­щих нас в нена­сыт­ную погоню за мате­ри­аль­ными бла­гами, при­бы­лями, за сию­ми­нут­ными игруш­ками и раз­вле­че­ни­ями. Он высту­пает от лица нашего неве­же­ства, ибо сце­ни­че­ское дей­ство раз­во­ра­чи­ва­ется в рамках полу­зна­ния, а полу­зна­ние – это и есть худший вид неве­же­ства (ср.8, с.63). Очень при­вычно думать, что все зави­сит от «пра­виль­ного, разум­ного исполь­зо­ва­ния науч­ных резуль­та­тов». Но кто при­ни­мает реше­ния о пра­виль­ном и разум­ном исполь­зо­ва­нии? Разу­ме­ется, наи­бо­лее эру­ди­ро­ван­ные лидеры, из числа науч­ных спе­ци­а­ли­стов, т.е. даже не сам арле­кин, а опу­тан­ные по рукам и ногам при­сяж­ные его рабы.

Итак, звезд­ный час «науч­ного позна­ния» дер­жится на энту­зи­азме толпы, тре­бу­ю­щей хлеба и зрелищ. Когда оба тре­бо­ва­ния вре­менно удо­вле­тво­рены, трудно – прак­ти­че­ски невоз­можно – удер­жать зри­тель­ный зал от вос­тор­жен­ных руко­плес­ка­ний.

Но загля­нув за кулисы, видим там измож­ден­ный лик раз­гри­ми­ро­ван­ного актера. Этого актера бес­по­лезно спра­ши­вать: «Куда ты их ведешь и что ты им обе­ща­ешь?» Спра­ши­вать бес­по­лезно, потому что он сам, так же как и зри­тели, не имеет цели и не помнит дорогу.

Сце­ни­че­ские успехи науч­ного полу­зна­ния, опи­ра­ю­щи­еся на вре­мен­ные, но вполне реаль­ные факты, сразу же пре­вра­ща­ются в откро­вен­ную буф­фо­наду, как только, забыв о реаль­но­сти, мы обра­ща­емся к объ­ек­там вто­рого класса (9, с. 71).

* * *

Здесь не может быть обна­ру­жено ника­ких зако­но­мер­но­стей, ибо дверь во Все­лен­ную оста­ется все время рас­пах­ну­той: пере­чень суще­ствен­ных пара­мет­ров отсут­ствует, инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность уплы­вает из-под ног. Эле­мен­тар­ный здра­вый смысл ясно под­ска­зы­вает, что нечего даже и браться за науч­ный анализ таких явле­ний, кото­рые не спря­таны под кол­па­ком ста­биль­но­сти. Каза­лось бы, только ребенку про­сти­тельно пола­гаться на «закон откры­ва­ю­щейся двери». Но увы, увы! И акте­рам, дей­ству­ю­щим на сцене, и многим увле­чен­ным зри­те­лям очень хочется про­длить парад­ный спек­такль, рас­ши­рить его рамки, пре­вра­тить его во все­мир­ный фести­валь, не допус­ка­ю­щий ника­ких исклю­че­ний. Хочется от науч­ного позна­ния поско­рее пере­ско­чить к науч­ному миро­воз­зре­нию. Для этого необ­хо­димо с самым серьез­ным видом и на совер­шенно равных правах изу­чать и дви­же­ние планет, и дви­же­ние исто­рии; и элек­тро­маг­нит­ные, и эко­но­ми­че­ские явле­ния; и сопро­тив­ле­ние мате­ри­а­лов, и сопро­тив­ле­ние соци­аль­ных груп­пи­ро­вок; и хими­че­ские соеди­не­ния, и соеди­не­ния худо­же­ствен­ных при­е­мов; и энер­ге­ти­че­ские, и нрав­ствен­ные кол­ли­зии… Необ­хо­димо утвер­дить мнение, что науч­ному ана­лизу доступно все, что лазе­ром раци­о­на­лизма про­све­чи­ва­ются объ­екты любого состава и любого класса. И такое мнение дей­стви­тельно твердо закреп­лено в обще­ствен­ном созна­нии. Начи­ная с той самой пре­сло­ву­той эпохи «про­све­ще­ния», поле чело­ве­че­ских пред­став­ле­ний непре­станно зарас­тает бурья­ном псев­до­на­уч­ной бол­товни. Огром­ные интел­лек­ту­аль­ные силы и финан­со­вые сред­ства посто­янно тра­тятся на тор­же­ственно обстав­лен­ные про­це­дуры пере­ли­ва­ния из пустого в порож­нее. Можно ска­зать, что в работе все время нахо­дятся два, парал­лельно дей­ству­ю­щих, науч­ных меха­низма: один из них выдает вре­мен­ные и сомни­тель­ные (по своим итогам), но реаль­ные эффекты, свя­зан­ные с объ­ек­тами пер­вого класса; другой – пус­кает гран­ди­оз­ные мыль­ные пузыри, выду­ва­е­мые из объ­ек­тов вто­рого класса.

Впро­чем, назва­ние «мыль­ный пузырь» настра­и­вает на игри­вый лад, а исто­ри­че­ские пузыри, кото­рые выду­вает науч­ный меха­низм, чаще носят опре­де­ленно тра­ги­че­ский харак­тер. Среди мно­же­ства отно­ся­щихся сюда ярких при­ме­ров доста­точно напом­нить хотя бы «науч­ные труды» клас­си­ков марк­сизма-лени­низма, упу­стив­ших из поля зрения такие мало­за­мет­ные кнопки на пульте управ­ле­ния чело­ве­че­ской исто­рией, как страсть тще­сла­вия, зави­сти, жажда власти, про­даж­ность, лжи­вость, мсти­тель­ною и жесто­кость народ­ных вла­сти­те­лей и пр. На стра­ни­цах клас­си­че­ских трудов все эти и многие другие «кнопки» были наглухо запа­яны, и на фоне воз­ни­ка­ю­щей изу­ми­тельно удоб­ной инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти воз­во­ди­лись теории пер­во­на­чаль­ного накоп­ле­ния, клас­со­вой борьбы, про­ле­тар­ского госу­дар­ства и т.п. Хорошо известно, что эти теории обсуж­да­лись все­рьез эко­но­ми­стами, исто­ри­ками, поли­то­ло­гами, фило­со­фами всего мира и в тече­ние многих деся­ти­ле­тий под­чи­няли своим мучи­тель­ным схемам насе­ле­ние огром­ной страны. А потом были анну­ли­ро­ваны за пару лет в резуль­тате высво­бож­де­ния малень­кой кнопки, на белой головке кото­рой кра­со­ва­лось обо­зна­че­ние: «при­ми­тив­ный подкуп». Едва ли тре­бу­ется еще какая-либо иллю­стра­ция урод­ли­вых фарсов и буф­фо­нады, к кото­рым почти всегда сво­дятся попытки науч­ного ана­лиза объ­ек­тов вто­рого класса.

* * *

Сле­дует прямо при­знать, а глав­ное, отчет­ливо уви­деть, что реги­стра­ция фактов и их позна­ние – это очень разные вещи. Реги­стра­торы фактов часто выпол­няют инте­рес­ную, иногда необ­хо­ди­мую, может быть, полез­ную работу, но во избе­жа­ние роко­вых ошибок их недо­пу­стимо сме­ши­вать со спе­ци­а­ли­стами, при­тя­за­ю­щими на выяв­ле­ние зако­но­мер­но­стей. Если, следуя въед­ли­вой тра­ди­ции, назы­вать послед­них науч­ными спе­ци­а­ли­стами или уче­ными, то для первых тре­бу­ется какое-то иное слово, напри­мер, – наблю­да­тели. Это не озна­чает, что наблю­да­тель рас­це­ни­ва­ется ниже уче­ного, скорее наобо­рот, ибо наблю­да­тель, в отли­чие от уче­ного, не явля­ется рабом про­фес­си­о­наль­ного обмана (ср.10, с.75). Но это без­условно озна­чает, что они зани­ма­ются раз­ными объ­ек­тами, и должны вся­че­ски избе­гать сме­ше­ния своих обя­зан­но­стей. Там, где встре­ча­ется объект пер­вого класса, дей­ствует ученый; там, где имеем объект вто­рого класса, пра­во­мо­чен только наблю­да­тель.

Конечно, не всегда четкое раз­де­ле­ние этих двух вари­ан­тов прак­ти­че­ски осу­ще­ствимо. Наи­бо­лее харак­тер­ный пример – меди­цина. Опыт­ный врач обязан пом­нить и исполь­зо­вать раз­но­об­раз­ные физико-хими­че­ские зако­но­мер­но­сти, отно­ся­щи­еся к телес­ному составу чело­ве­че­ского орга­низма, т.е. он обязан высту­пать как ученый. В то же время он не имеет права забы­вать, что речь идет о живой системе, взятой во всей ее пол­ноте. Любая зако­но­мер­ность может ока­заться здесь нере­а­ли­зо­ван­ной или, наобо­рот, реа­ли­зу­ется роко­вым обра­зом, т.е. врач не имеет права отсту­пать от пози­ции наблю­да­теля. Прак­ти­че­ски он всегда вынуж­ден балан­си­ро­вать между этими двумя край­но­стями. И если он отчет­ливо сознает свое поло­же­ние и поз­во­ляет осо­знать эту ситу­а­цию своему паци­енту, то тогда только и начи­нает наме­чаться прорыв их обоих к трез­вому вос­при­я­тию собы­тия, к тому, что всего больше и заслу­жи­вало бы имени «знание». К сожа­ле­нию, не только в обла­сти меди­цины, но и во всех иных, гораздо более схе­ма­ти­зи­ро­ван­ных, раз­де­лах науки грань между уче­ными и наблю­да­те­лями нико­гда не высве­чи­ва­ется. Гораздо удоб­нее им всем вместе, сбив­шись в кучу, чис­литься науч­ными спе­ци­а­ли­стами, усердно кую­щими «сча­стия ключи». Все они при­стра­и­ва­ются около глав­ной сцены – кто поближе, кто подальше – и жмутся в ее деше­вом элек­три­че­ском раю, вся­че­ски давая понять, что они тоже при­част­ные к делу арти­сты. Но они арти­сты и фокус­ники лишь постольку, поскольку им уда­ется хоть с какой-то сто­роны, хоть на самый малый срок при­ле­питься к раз­бро­сан­ным по сцене объ­ек­там пер­вого класса. Тогда счаст­ливцы встают на цыпочки, опи­ра­ясь на подо­дви­ну­тые им табу­ре­точки инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти и радостно демон­стри­руют свои игру­шеч­ные эффекты. Смот­ришь – то тут, то там клу­бится дымок. Тут стре­ляют из писто­ле­тика «неза­ви­си­мых социо­ло­ги­че­ских опро­сов», там – из пушечки «пас­си­о­нар­ных этно­сов»…

Гран­ди­оз­ный обман совре­мен­ного нау­ко­об­ра­зия дер­жится бла­го­даря мас­со­вому гип­нозу, кото­рым давно и прочно охва­чены все ярусы зри­тель­ного зала. Все при­сут­ству­ю­щие – и арти­сты и зри­тели – верят в воз­мож­ность «науч­ного миро­воз­зре­ния» или, по край­ней мере, соскаль­зы­вают в эту веру при каждом своем дви­же­нии и пово­роте. Понятно, каза­лось бы, что воз­зреть на дом можно, только выйдя из ком­наты и из дома вообще. Понятно так же, что воз­зреть на мир можно, только поки­нув его. Но в созна­нии совре­мен­ного чело­века именно такие ана­ло­гии при­пе­ча­таны гип­но­ти­че­ским «табу». Созна­ние атро­фи­ро­вано. При­ставка «со» – отсе­ка­ется, оста­ется одно «знание». Его и при­ни­мают повсюду как доро­гого гостя, несу­щего с собой вожде­лен­ный ком­форт.

* * *

Подкуп ком­фор­том играет огром­ную роль в фор­ми­ро­ва­нии стан­дарт­ных пред­став­ле­ний о науке. Отказ от ком­форта – это аске­ти­че­ский путь, духов­ный подвиг, на кото­рый спо­собны лишь немно­гие. Боль­шин­ство людей – на бес­со­зна­тель­ном уровне – готовы при­нять и оправ­дать невин­ную, по-види­мому, духов­ную кабалу, если за нее платят весьма ося­за­е­мыми зем­ными удоб­ствами.

Но ведь насто­я­щей про­из­во­ди­тель­ни­цей ком­форта явля­ется вовсе не наука, атех­ника. Не нужно сме­ши­вать эти вещи. Наука начи­нает свой путь под зна­ме­нем поиска истины. Тех­нике нет ника­кого дела до истины, она нахо­дит свое про­пи­та­ние на отва­лах науч­ных экс­пе­ри­мен­тов. Пона­чалу она пле­тется позади, как неза­мет­ный ста­тист, замы­ка­ю­щий шествие героев спек­такля. Но посте­пенно роли меня­ются. Зна­мена, воз­ве­ща­ю­щие о поиске истины, изна­ши­ва­ются в бес­слав­ных боях, блек­нут и линяют. А горы накоп­лен­ного пред­мет­ного опыта нарас­тают словно снеж­ный ком. То в одном, то в другом месте уда­ется извле­кать из них какие-то «полез­ные» поделки. Здесь, смот­ришь, сма­сте­рили элек­трон­ные дето­на­торы для пла­сти­ко­вых бомб, там – сред­ство пси­хо­трон­ного воз­дей­ствия или способ бес­по­лого раз­мно­же­ния орга­низ­мов (кло­ни­ро­ва­ние). Ничего не ска­жешь: это удобно, и другое полезно. И вот уже тор­же­ствен­ное шествие, описав по сцене при­чуд­ли­вый зигзаг, дви­жется в обрат­ном направ­ле­нии: впе­реди под зна­ме­нем «выгодно!» шествует раз­жи­рев­шая тех­ника, окру­жен­ная толпой своих заказ­чи­ков и при­служ­ни­ков. А где-то в самом хвосте в каче­стве неза­мет­ного ста­ти­ста пле­тется наука, на всякий случай забро­сив на спину давно выго­рев­шую тря­пицу «поиск истины».

Что может совре­мен­ный мир про­ти­во­по­ста­вить этому духу пре­успе­ва­ю­щего эго­изма, этой ярост­ной погоне за поль­зой и выго­дой? Какими сред­ствами можно исце­литься от интел­лек­ту­аль­ной серо­сти – неиз­беж­ной спут­ницы бала­ган­ных зрелищ? Ведь язык. и уро­вень разу­ме­ния этих буф­фо­над­ных спек­так­лей непре­станно воз­дей­ствует на духов­ный мир тех людей, кото­рые фак­ти­че­ски орга­ни­зуют соци­аль­ную жизнь чело­ве­че­ства: делают прессу, делают поли­тику, пла­ни­руют про­из­вод­ство, всеми сред­ствами сти­му­ли­руют раз­ви­тие тех­ники. Интел­лек­ту­аль­ная серость – это атмо­сфера тех­ни­че­ской рево­лю­ции, и чем мощнее ста­но­вится разгон этой рево­лю­ции, тем ниже опус­ка­ется плот­ное облако серо­сти.

11. Струк­тура соци­аль­ных мифов

В науч­ной жизни участ­вуют срав­ни­тельно неболь­шие кон­тин­генты людей, а в соци­аль­ной жизни участ­вуют все. Конечно, совре­мен­ная наука так или иначе заде­вает каж­дого из нас, по мы не обя­заны опре­де­ляться по отно­ше­нию к ней, мы обычно не несем ника­кой ответ­ствен­но­сти за истин­ность или лож­ность ее утвер­жде­ний. Ответ­ствен­ность эта лежит на плечах узко ори­ен­ти­ро­ван­ных науч­ных спе­ци­а­ли­стов.

Иное дело – соци­аль­ная жизнь. Здесь каждый не только должен, но и вынуж­ден думать: к какому обще­ству он при­над­ле­жит? Акти­вен чело­век или пас­си­вен, при­ни­мает он или отвер­гает заяв­лен­ные обще­ством док­трины – все равно он явля­ется адре­са­том и испол­ни­те­лем (или нис­про­вер­га­те­лем) этих док­трин, т.е. он несет за них ответ­ствен­ность. Пози­ция полной пас­сив­но­сти не поз­во­ляет избе­жать ответ­ствен­но­сти. Ибо это всего лишь форма – одна из многих воз­мож­ных форм – уча­стия в соци­аль­ных про­цес­сах. Чело­век волей-нево­лей вынуж­ден опре­де­литься в своем отно­ше­нии к обще­ству, уста­но­вив свои оценки и свой образ дей­ствий, хотя бы он и сво­дился к бой­коту. Эта исклю­чи­тель­ная все­общ­ность соци­аль­ного дей­ство­ва­ния при­дает совер­шенно особое зна­че­ние той системе пред­став­ле­ний, кото­рая напол­няет обще­ствен­ное созна­ние. Вопро­сов здесь – тьма. Как устро­ены и как должны быть устро­ены обще­ствен­ные инсти­туты? Каковы права и обя­зан­но­сти членов обще­ства? Где начи­на­ются и где кон­ча­ются пре­ро­га­тивы госу­дар­ствен­ного управ­ле­ния? На каких прин­ци­пах сле­дует бази­ро­вать зако­но­да­тель­ство?.. Ответы на раз­но­об­раз­ные недо­уме­ния такого рода должны, оче­видно, про­ис­те­кать из неко­его началь­ного источ­ника, из единой кон­цеп­ции или док­трины, кото­рая и пред­ла­га­ется для руко­вод­ства каж­дому члену обще­ства.

Вполне есте­ственно, что эту началь­ную кон­цеп­цию или док­трину лидеры совре­мен­ного циви­ли­зо­ван­ного, т.е. «про­све­щен­ного», т.е. «обра­зо­ван­ного» обще­ства стре­мятся выра­зить доступ­ными и понят­ными им сред­ствами. Они стре­мятся при­дать ей вполне раци­о­наль­ные очер­та­ния, ничуть не сму­ща­ясь этой зада­чей, а наобо­рот – вся­че­ски выпя­чи­вая ее и выдви­гая на самый первый план:

  • «Необ­хо­дима абсо­лют­ная идея нашего буду­щего»;
  • «Только на идео­ло­гии можно стро­ить поли­ти­че­ские и эко­но­ми­че­ские планы страны»;
  • «В самый напря­жен­ный момент исто­рии боро­лись и кон­ку­ри­ро­вали друг с другом три идеи…»;
  • «Гением и героем страны спра­вед­ливо будет при­знан тот, кто вовремя и для всех понятно сфор­му­ли­рует идею, на кото­рую отклик­нутся все» [11].

Нет смысла мно­жить подоб­ные при­меры, ибо богат­ство их – поис­тине неис­чер­па­емо. Но нельзя не пора­зиться этому еди­но­душ­ному и страст­ному поиску раци­о­наль­ных идей, хотя, каза­лось бы, исто­ри­че­ская дей­стви­тель­ность уже давно и жестоко их высме­яла. Ведь все соци­аль­ные кон­цеп­ции и про­граммы, кото­рыми когда-либо мани­пу­ли­ро­вали раз­лич­ные обще­ствен­ные дви­же­ния, – все они рано или поздно обна­ру­жи­вали себя как миф, как заблуж­де­ние, как обман. Пред­став­ля­ется почти неве­ро­ят­ным, что в такой живо­тре­пе­щу­щей и кровно заде­ва­ю­щий каж­дого чело­века обла­сти снова и снова допус­ка­ются без­от­вет­ствен­ные фан­та­зии и про­ис­те­ка­ю­щие из них неосмыс­лен­ные дей­ствия. Почему это про­ис­хо­дит? Как это вообще воз­можно?

* * *

Есте­ственно было бы пред­по­ло­жить, что раз­но­об­раз­ные соци­аль­ные при­манки – фило­соф­ские утопии, эко­но­ми­че­ские теории, зажи­га­тель­ные лозунги и аля­по­ва­тые пар­тий­ные про­граммы – созна­тельно раз­ра­ба­ты­ва­ются цинич­ными поли­ти­ками для исполь­зо­ва­ния их в своих корыст­ных инте­ре­сах. Это, быть может, верно по отно­ше­нию к опре­де­лен­ной и весьма узкой касте поли­ти­че­ских дея­те­лей, но ведь таким отве­том вопрос не только не сни­ма­ется, а наобо­рот: при­об­ре­тает еще боль­шую остроту. В самом деле, как воз­можно было бы цинично исполь­зо­вать при­манку соци­аль­ных мифов, если бы на эту при­манку никто довер­чиво не бро­сался? В том-то и секрет, что на нее тотчас набра­сы­ва­ются и пре­сло­ву­тые «массы», и – еще прежде них! – мно­го­опыт­ные пред­во­ди­тели масс, поли­то­логи, пуб­ли­ци­сты, инже­неры чело­ве­че­ских душ, руко­во­ди­тели средств мас­со­вой инфор­ма­ции, да нако­нец и боль­шин­ство искренно веря­щих в свои пред­на­чер­та­ния про­фес­си­о­наль­ных поли­ти­ков. Все они ищут твер­дой опоры и достой­ного оправ­да­ния для своих дей­ствий. Нет, не созна­тель­ный обман, а тяже­лый туман полу­зна­ния щедро оро­шает почву, на кото­рой, как грибы после дождя, рож­да­ются то лукаво заман­чи­вые, то тра­ги­че­ски безыс­ход­ные, но всегда пре­дельно неле­пые соци­аль­ные мифы.

* * *

Меха­низм их появ­ле­ния крайне прост. Кем-то из интел­лек­ту­аль­ных лиде­ров (или друж­ным их кол­лек­ти­вом) фор­ми­ру­ется оче­ред­ная базо­вая модель – более или менее четкая схема обще­ствен­ного «про­цве­та­ния». Схема эта силами мно­го­чис­лен­ных поклон­ни­ков, про­зе­ли­тов, попу­ля­ри­за­то­ров тотчас вка­ты­ва­ется на пье­де­стал знания, со всеми при­су­щими к сему атри­бу­тами: новое знание истинно, полезно, тре­бует даль­ней­шего раз­ви­тия, устрем­лено к свет­лому буду­щему и пр. Из такой крепко обе­то­ни­ро­ван­ной и широко раз­ре­кла­ми­ро­ван­ной теории вычле­ня­ются далее отдель­ные узло­вые поня­тия, кото­рые и выбра­сы­ва­ются в массы в виде обще­до­ступ­ных и по воз­мож­но­сти зажи­га­тель­ных лозун­гов. «Сво­бода, равен­ство и брат­ство»; «Уни­что­же­ние клас­сов»; «Непро­тив­ле­ние злу наси­лием»; «Экс­про­при­а­ция экс­про­при­а­то­ров»; «Земля – кре­стья­нам, фаб­рики – рабо­чим»; «Обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти»; «Больше демо­кра­тии – больше соци­а­лизма»; «Пра­во­вое госу­дар­ство», и т.д. и т.п. Каждое узло­вое поня­тие при­вычно и при­ми­тивно отож­деств­ля­ется с будто бы обо­зна­ча­е­мой им пред­мет­ной реаль­но­стью, т.е. как бы пре­вра­ща­ется в некий доступ­ный для обо­зре­ниямате­ри­аль­ный пред­мет: «монар­хия» – это монар­хия, «ком­му­низм» – этоком­му­низм, «демо­кра­тия» – это демо­кра­тия и т.п. Слова, выде­лен­ные кур­си­вом, суть уже не слова, но вещи, некие ока­ме­нен­ные формы, причем вполне кон­крет­ные, еди­нич­ные формы.

Когда мы про­из­но­сим, напри­мер, слово «стол», то тоже ука­зы­ваем на вещь, но ука­зы­ваем на нее не кон­кретно, а обоб­щенно. Невоз­можно просто так «из головы» извлечь цвет этого стола – желтый он или корич­не­вый? – нельзя утвер­ждать, что он круг­лый, а не квад­рат­ный, что он о трех, а не о четы­рех ножках и пр. А отно­си­тельно ове­ществ­лен­ных, ока­ме­нен­ных поня­тий все это делать доз­во­ля­ется. Никого ведь не удив­ляет книга, нося­щая назва­ние: «Фор­мула рус­ской идеи» или статья, оза­глав­лен­ная «Еще о соци­а­лизме». Что именно «еще»?

Можно гово­рить еще и еще, опи­сы­вая «стол, сто­я­щий в моем каби­нете». Тогда перед нами нахо­дится кон­крет­ный, еди­нич­ный пред­мет. Тогда нам изве­стен и цвет его и форма, и высота, и детали устрой­ства, и мно­же­ство других осо­бен­но­стей. Так же точно можно еще и еще гово­рить о соци­а­лизме, если он, как стол в каби­нете, нахо­дится перед нами во всей своей инди­ви­ду­аль­ной завер­шен­но­сти, если нетрудно обойти его кругом и даже пере­вер­нуть, когда потре­бу­ется, вверх ногами.

Про­из­во­ди­тели и потре­би­тели соци­аль­ных мифов всегда опи­ра­ются именно на такую воз­мож­ность. Они опи­ра­ются на нее под­со­зна­тельно, ибо очень уж при­вычно стало нам жить в этом мире ове­ществ­лен­ных, ока­ме­нен­ных поня­тий.

Стрем­ле­ние ове­ще­ствить поня­тие про­ти­во­по­ложно по сути своей стрем­ле­нию ожи­во­тво­рить, оче­ло­ве­чить пред­мет. Когда какой-нибудь брон­зо­вой ста­ту­этке или ком­пасу, или писто­лету при­пи­сы­ва­ются черты чело­века – напри­мер, муд­рость, отзыв­чи­вость, наход­чи­вость, гнев, жесто­кость… – то такое наив­ное вос­при­я­тие обо­зна­чают обычно тер­ми­ном «антро­по­мор­физм» (упо­доб­ле­ние чело­веку). Про­яв­ле­ния антро­по­мор­физма осо­бенно харак­терны для диких ост­ров­ных племен, впер­вые встре­ча­ю­щихся с пло­дами кон­ти­нен­таль­ной циви­ли­за­ции. Когда поня­тиям «монар­хия», или «демо­кра­тия», или «соци­а­лизм» и пр. при­пи­сы­ва­ются черты кон­крет­ных пред­ме­тов – напри­мер, опре­де­лен­ность, завер­шен­ность, обо­зри­мость, явность, бес­спор­ность… – то такое наив­ное вос­при­я­тие уместно обо­зна­чить тер­ми­том«лито­мор­физм» [12] (камню упо­доб­ле­ние). Про­яв­ле­ния лито­мор­физма осо­бенно харак­терны для циви­ли­зо­ван­ных, кон­ти­нен­таль­ных племен, давно впав­ших в рутину раци­о­наль­ного миро­воз­зре­ния. Лито­мор­физм – это и есть глав­ный вход, веду­щий в лаби­ринты бес­про­свет­ного раци­о­на­лизма.

* * *

В атмо­сфере поваль­ного лито­мор­физма с необык­но­вен­ной лег­ко­стью рож­да­ются, рас­цве­тают и лопа­ются любые соци­аль­ные мифы. Слиш­ком при­выч­ное это заня­тие: выби­рать вещи, гоняться за ними, бороться за них, а потом за негод­но­стью их выбра­сы­вать. И если поня­тие пре­вра­ща­ется ввещь, то необ­хо­дима для него только хоро­шая реклами. Пока­жите, что вещь суще­ствует, что она удобна и хороша, дока­жите это (мате­ма­тика вам помо­жет; ср.5, с.39) – и «смело, това­рищи, в ногу, духом окреп­нем в борьбе». В борьбе груп­по­вой, меж­до­усоб­ной, клас­со­вой, рево­лю­ци­он­ной, кро­ва­вой. Начи­ная со сред­них веков и далее исто­рия наро­дов пере­пол­нена такой борь­бой за вещи-поня­тия. Поис­тине, это эпоха жесто­чай­шей тира­нии – тира­нии поня­тий. В жертву тира­нам при­но­си­лось и при­но­сится все: здра­вый смысл, состра­да­ние, обще­ствен­ные или личные богат­ства, талант, совесть и честь. Костры инкви­зи­ции и войны рефор­ма­то­ров, фран­цуз­ские гильо­тины и про­ле­тар­ские бар­ри­кады, ста­лин­ские застенки и немец­кие лагеря, атом­ные взрывы и эко­ло­ги­че­ские ката­строфы – все это основ­ные «этапы боль­шого пути», про­ла­га­е­мого под эгидой оче­ред­ных тира­нов. Кроме основ­ных этапов име­ется, конечно, и мно­же­ство более мелких и мель­чай­ших, сли­ва­ю­щихся, как ручейки, в общий поток. Не сле­дует только думать, что вещи-поня­тия явля­ются началь­ной дви­жу­щей силой исто­ри­че­ских фарсов. Но они без­условно явля­ются неза­ме­ни­мым ору­дием, с помо­щью кото­рого все эти фарсы разыг­ры­ва­лись и разыг­ры­ва­ются.

* * *

«Полезно ли иметь в ком­нате стол?»

Каж­дому ясно, что спо­рить на эту тему, а тем более драться по этому поводу – глупо. Смешно и постыдно. В какой, спра­ши­ва­ется, ком­нате и какой именно стол? В каби­нете, в гости­ной, в сто­ло­вой, в кухне, в рабо­чем поме­ще­нии? Пись­мен­ный, обе­ден­ный, жур­наль­ный или кухон­ный стол? Или стол для рас­кроя мате­ри­а­лов, для нарезки метал­ли­че­ских листов, для скла­ди­ро­ва­ния бумаж­ной про­дук­ции?

Если не ого­во­рить зара­нее все эти детали и воз­мож­ные ком­би­на­ции, то про­це­дура водво­ре­ния непри­год­ного стола в непод­хо­дя­щую ком­нату, завер­ша­ю­щая собой сло­вес­ные бата­лии и кулач­ные битвы, скорее, всего пре­вра­тится в сцену из острой сати­ри­че­ской коме­дии. И вызо­вет друж­ный хохот у слу­чай­ных зри­те­лей.

«Полезно ли уста­но­вить во Фран­ции сво­боду, равен­ство и брат­ство?»

Никому из зна­ме­ни­тых мыс­ли­те­лей и поли­ти­ков, гото­вив­ших «Вели­кую фран­цуз­скую рево­лю­цию», не при­хо­дило в голову, что спо­рить на эту тему, а тем более устра­и­вать по этому поводу кро­ва­вую резню – без­ко­нечно глупо, постыдно и страшно. Какую тре­бу­ется уста­но­вить сво­боду, в чем равен­ство и какое брат­ство? Если не ого­во­рить зара­нее всех дета­лей этих поня­тий и все вари­анты воз­мож­ных их ком­би­на­ций; то про­це­дура водво­ре­ния сво­боды, равен­ства и брат­ства во Фран­ции, скорее, всего, пре­вра­тится в мрач­ный исто­ри­че­ский эпизод, что, как известно, и про­изо­шло на самом деле. Однако в огром­ной чело­ве­че­ской ауди­то­рии, в первых рядах кото­рой, как всегда, засе­дали книжно-жур­нально-науч­ные интел­лек­ту­алы всех рангов и мастей, эпизод этот не вызвал, вообще говоря, воз­гла­сов пре­зре­ния или ужаса. А поро­дил лишь почти­тель­ный шепот и глу­бо­ко­мыс­лен­ные ком­мен­та­рии. Почему?

Доста­точно ясно, что ого­во­рить необ­хо­ди­мые усло­вия при водво­ре­нии стола в ком­нату все-таки воз­можно. Поскольку стол – это объект пер­вого класса (см.9, с.70), и не так уж трудно нащу­пать здесь в каче­стве опоры необ­хо­ди­мую инва­ри­ант­ную неопре­де­лен­ность. Тот факт, что никто не попы­тался этого сде­лать, прежде чем тащить непри­год­ный стол в непод­хо­дя­щую ком­нату – этот именно факт и вызы­вает друж­ный хохот среди наблю­да­те­лей.

Но ничуть не менее ясно, что ого­во­рить необ­хо­ди­мые усло­вия при водво­ре­нии сво­боды, равен­ства и брат­ства во Фран­ции заве­домо невоз­можно, поскольку здесь мы имеем объ­екты вто­рого класса, и сколько ни болтай ногами на глу­бине – ника­кой опоры, ника­кой инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти под ними нет как нет. Почему же не вызвал ужаса или смеха среди участ­ни­ков и наблю­да­те­лей тот факт, что никто из зна­ме­нить мыс­ли­те­лей и поли­ти­ков, активно гото­вив­ших фран­цуз­скую рево­лю­цию, даже не попы­тался забла­го­вре­менно опу­стить ноги на глу­бину и про­щу­пать: где же там дно? Почему не вызы­вали ужаса или смеха у народа зна­ме­ни­тые мыс­ли­тели и поли­тики, активно гото­вив­шие в про­шлом и нынеш­нем веке рус­скую рево­лю­цию, и гря­ду­щую за ней рус­скую «рестав­ра­цию»?

Да потому, оче­видно, что блуж­дая в сумер­ках полу­зна­ния, «слепые вожди слепых», как и бре­ду­щие за ними толпы, даже не дога­ды­ва­лись о нали­чии каких-то особых нюан­сов, отли­ча­ю­щих сво­боду, равен­ство и брат­ство отабстрактн­ного стола, а абстракт­ный стол – от вполне кон­крет­ного рез­ного бюро, пред­на­зна­чен­ного для рабо­чего каби­нета. В их пред­став­ле­нии все это было очень просто и все едино: бери сво­боду в руки, как вещь, зажи­гай ее, как фонарь, под­ни­май повыше и – шагай в ногу! По этому общему прин­ципу, т.е. в атмо­сфере поваль­ного лито­мор­физма, в тисках тяже­лой тира­нии поня­тий всегда созда­ва­лись, созда­ются и долго, видимо, будут еще созда­ваться рас­хо­жие соци­аль­ные мифы, веду­щие в исто­ри­че­ские тупики.

12. Наро­до­вла­стие

Один из самых рас­про­стра­нен­ных соци­аль­ных мифов нашего вре­мени – это миф о наро­до­вла­стии. Вместо понят­ного рус­ского слова, сразу рас­по­ла­га­ю­щего к усмешке, обычно исполь­зуют гре­че­ский его экви­ва­лент: демо­кра­тия. Этим порож­да­ется ореол особой тор­же­ствен­но­сти и глу­бо­ко­мыс­лия. И правда: кто может поз­во­лить себе – в наши-то дни! – высту­пать против демо­кра­ти­че­ских иде­а­лов и прин­ци­пов? Разве только какой-нибудь угрю­мый про­по­вед­ник дик­та­туры, заяд­лый кон­сер­ва­тор и мра­ко­бес.

Заме­тим, как в этом рас­хо­жем пред­став­ле­нии сразу же стал­ки­ва­ются между собой два ока­ме­нен­ных поня­тия. Две «вещи»: демо­кра­тия и дик­та­тура. С таким же при­мерно пафо­сом и с таким же смыс­лом зву­чала бы фраза: «Кто может пре­гра­дить путь поезду, иду­щему из Петер­бурга в Москву? Только поезд, идущий из Москвы в Петер­бург!»

Сто лет назад с необык­но­вен­ной силой и ясно­стью высту­пил против демо­кра­ти­че­ских иде­а­лов К. П. Побе­до­нос­цев. В его ста­тьях «Новая демо­кра­тия», «Вели­кая ложь нашего вре­мени» [13] раз­вер­нута убий­ствен­ная кри­тика той соци­ально-поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти, кото­рая обычно при­кры­ва­ется флагом наро­до­вла­стия. Глу­бо­кие, раз­вер­ну­тые, а иногда даже про­ро­че­ски зву­ча­щие выска­зы­ва­ния на ту же тему нахо­дим в книгах Л. А. Тихо­ми­рова [14], И. А. Ильина [15]. Наша задача заклю­ча­ется не в том, чтобы углуб­лять или допол­нять эту бле­стя­щую кри­тику, а в том, чтобы взгля­нуть на пред­мет ее с новой сто­роны. Именно с той сто­роны, кото­рая под­ска­зана и про­дик­то­вана всем преды­ду­щим изло­же­нием: демо­кра­тия – суть соци­аль­ный миф, порож­да­е­мый сумер­ками полу­зна­ния, рас­цве­та­ю­щий в усло­виях ока­ме­не­ния поня­тий.

* * *

Нет смысла низ­вер­гать идею демо­кра­тии как тако­вую. Лучше вызвать в памяти еще раз эту сим­во­ли­че­скую кар­тину: вер­шина айс­берга ото­рва­лась от своей основы и носится по волнам, сего­дня – на север, завтра – на юг (4, с.34). Выстав­ляя наро­до­вла­стие как знамя, про­по­вед­ники и поклон­ники его рисуют уми­ли­тель­ные кар­тины:

   

Весь народ участ­вует в управ­ле­нии госу­дар­ством (или учре­жде­нием); никто не ущем­лен в своих правах; объ­ек­тив­ность оценок обес­пе­чена; личные стра­сти упра­ви­те­лей подав­лены; знания и спо­соб­но­сти всех сум­ми­ро­ваны и слиты в единый мощный поток; соци­аль­ная актив­ность под­нята до мак­си­маль­ного уровня; тор­же­ство спра­вед­ли­во­сти обес­пе­чено.

Чего же еще? И дей­стви­тельно, все эти заман­чи­вые цели и вели­ко­леп­ные дости­же­ния могут быть покрыты одним поня­тием: демо­кра­тия.

Но поня­тие, как мы знаем, при­хо­дит в дви­же­ние и свя­зы­вает нас с реаль­но­стью лишь в том случае, если оно поко­ится на неко­то­рой незыб­ле­мой основе. На такой основе, если помните, раз­ви­ва­лись собы­тия в лесной сто­рожке (см.4, с.ЗЗ). Мы рас­по­ря­ди­лись тогда:
– Подай чашку!

И чашка была подана. Ско­ман­дуем и теперь:
– Подайте нам демо­кра­тию!

И что же будет подано?

Если все опре­де­ля­ю­щие пара­метры ситу­а­ции зафик­си­ро­ваны, если демо­кра­тия, как и чашка в лесной сто­рожке, одна един­ствен­ная, то ее непре­менно нам пода­дут. Нужно, сле­до­ва­тельно, поду­мать, какие же опре­де­ля­ю­щие пара­метры зафик­си­ро­ваны про­по­вед­ни­ками наро­до­вла­стия, когда они рисуют сами себе и всему народу уми­ли­тель­ные кар­тины?

Во-первых, как уже известно, пара­метры эти невоз­можно пере­честь (объект вто­рого класса!).

Во-вторых, осво­бо­дим неко­то­рые из этих пара­мет­ров и посмот­рим, какую дей­стви­тель­ность станет обо­зна­чать полю­бив­ше­еся нам поня­тие?

а) Пара­метр первый: про­це­дура выбо­ров. Этот пара­метр был, оче­видно, зафик­си­ро­ван на отметке: «иде­аль­ная про­це­дура». Отметка никем не ого­ва­ри­ва­лась, она просто под­ра­зу­ме­ва­лась. Осво­бо­дим шкалу и про­дви­немся к другим отмет­кам: «про­це­дура с под­ку­пом», «…с обма­ном», «…с под­дел­ками», «…с одно­сто­рон­ней про­па­ган­дой», «…с под­став­ными кан­ди­да­тами», «…с угро­зами», «…с ошиб­ками изби­ра­те­лей», «…при полной пас­сив­но­сти изби­ра­те­лей», «… при некор­рект­ной борьбе кан­ди­да­тов» и т.д.

Оста­но­вив ука­за­тель на любой из этих отме­ток или на любой воз­мож­ной их ком­би­на­ции, полу­чим, оче­видно, новую харак­те­ри­стику наро­до­вла­стия. Она будет зву­чать при­мерно так:

«Худшая часть народа участ­вует в управ­ле­нии госу­дар­ством».

Ибо лучшая часть народа не станет под­ку­пать изби­ра­те­лей, угро­жать им или обли­вать грязью своих сопер­ни­ков. Запом­ним эту новую харак­те­ри­стику.

б) Пара­метр второй: права граж­да­нина. Этот пара­метр был зафик­си­ро­ван на отметке: «все забо­тятся о правах друг друга». Отметка не ого­ва­ри­ва­лась, она под­ра­зу­ме­ва­лась. Снова осво­бо­дим шкалу и попол­зем к другим отмет­кам: «избран­ные депу­таты забо­тятся о правах лишь своих изби­ра­те­лей», «…забо­тятся лишь о своих соб­ствен­ных правах», «…не имеют поня­тия о про­блеме права», «…не знают, как согла­со­вать свои про­ти­во­по­лож­ные пози­ции», «…всеми сред­ствами ста­ра­ются анну­ли­ро­вать дей­ствия своих коллег» и т.д.

Оста­но­вив ука­за­тель на любой из этих отме­ток или на их воз­мож­ной ком­би­на­ции, полу­чим еще одну новую харак­те­ри­стику наро­до­вла­стия:

«Люди ущем­лены в своих правах».

Запом­ним также и ее.

в) Пара­метр третий: оценка ситу­а­ции. Этот пара­метр был зафик­си­ро­ван на отметке: «боль­шин­ством голо­сов всегда обес­пе­чи­ва­ется пра­виль­ная, объ­ек­тив­ная оценка ситу­а­ции». Отметка не ого­ва­ри­ва­лась, она под­ра­зу­ме­ва­лась. Как и прежде осво­бо­дим шкалу и про­дви­немся к другим отмет­кам: «боль­шин­ством голо­сов не всегда обес­пе­чи­ва­ется объ­ек­тив­ная оценка», «… редко обес­пе­чи­ва­ется объ­ек­тив­ная оценка», «… чаще всего выра­жа­ется непра­виль­ная оценка», «… бес­смыс­ленно искать пра­виль­ную оценку», «… опасно руко­вод­ство­ваться в реши­тель­ных ситу­а­циях» и т.д.

Оста­но­вив ука­за­тель на любой из этих отме­ток или на их ком­би­на­ции, полу­чим и запом­ним еще одну харак­те­ри­стику наро­до­вла­стия:

«Неиз­бежно при­ня­тие оши­боч­ных и опас­ных реше­ний».

г) Пара­метр чет­вер­тый: воз­мож­ность зло­упо­треб­ле­ния вла­стью.

Не повто­ряя снова уже доста­точно ясно наме­тив­шийся поря­док дей­ствий, скажем коротко, что подав­ле­ние при­тя­за­ний и стра­стей отдель­ной лич­но­сти дости­га­ется при усло­вии бес­страст­ного пове­де­ния всех осталь­ных. Если осво­бо­диться от этого мол­ча­ливо под­ра­зу­ме­ва­е­мого и явно иде­аль­ного усло­вия, обра­тив­шись к другим, более реаль­ным, фактам, то полу­чим еще одну харак­те­ри­стику наро­до­вла­стия:

«Личные стра­сти нахо­дят свое выра­же­ние в тира­нии груп­пи­ро­вок и кланов».

д) Пара­метр пятый: сво­бода мнений, плю­ра­лизм.

Если не пола­гаться на мол­ча­ливо под­ра­зу­ме­ва­е­мое чудо гар­мо­ни­че­ского соче­та­ния раз­но­род­ных стрем­ле­ний, то при­хо­дим к такой харак­те­ри­стике:

«Знания и спо­соб­но­сти всех пара­ли­зо­ваны изну­ри­тель­ной, бес­плод­ной вза­им­ной борь­бой».

е) Пара­метр шестой: воз­мож­ность актив­ной дея­тель­но­сти.

При отказе от иде­аль­ных пред­став­ле­ний нахо­дим, что:

«Соци­аль­ная актив­ность людей подав­лена».

ж) Нако­нец, седь­мому пара­метру – судеб­ная власть – соот­вет­ствует харак­те­ри­стика:

«Спра­вед­ли­вость попрана».

* * *

Итак, что же такое демо­кра­тия?

Это вопрос понят­ный и при­выч­ный, спо­соб­ный сего­дня вызвать самые острые и серьез­ные дис­кус­сии на любом уровне – от слу­чай­ных стычек на улич­ном митинге до ака­де­ми­че­ских засе­да­ний и меж­ду­на­род­ных сим­по­зи­у­мов, А фак­ти­че­ски – это вопрос наив­ный, неле­пый. Лишен­ный вся­кого смысла вопрос. Ибо демо­кра­тия это то самое, о чем громко кричат ее вос­тор­жен­ные про­по­вед­ники. И демо­кра­тия – это то самое, о чем сви­де­тель­ствуют при­ве­ден­ные выше харак­те­ри­стики, т.е. такая орга­ни­за­ция обще­ствен­ной жизни, при кото­рой:

   

Худшая часть народа управ­ляет госу­дар­ством; люди ущем­лены в своих правах; посто­янно при­ни­ма­ются оши­боч­ные и опас­ные реше­ния; обще­ство под­чи­нено тира­нии отдель­ных груп­пи­ро­вок и кланов; знания и спо­соб­но­сти всех пара­ли­зо­ваны вза­им­ной борь­бой; соци­аль­ная актив­ность людей подав­лена, а спра­вед­ли­вость окон­ча­тельно попрана.

Сличим фраза за фразой два равно допу­сти­мых опи­са­ния демо­кра­тии – реклам­ное опи­са­ние ее про­по­вед­ни­ков и раз­гром­ное опи­са­ние ее про­тив­ни­ков – и убе­димся, нако­нец, что идея наро­до­вла­стия это типич­ный соци­аль­ный миф.Реаль­ная дей­стви­тель­ность не имеет ничего общего с такой навяз­чи­вой мифо­ло­гией, с отуп­ля­ю­щим лито­мор­физ­мом. Ибо какой набор пара­мет­ров из тех, что были пере­чис­лены, и из тех, что даже не названы и не заме­чены, – какой их набор встре­тится нам сего­дня или завтра в совер­шенно непо­вто­ри­мых, кон­крет­ных исто­ри­че­ских обсто­я­тель­ствах? Каким улыб­кам и каким гри­ма­сам наро­до­вла­стия при­зы­вают нас радо­ваться соци­аль­ные дема­гоги?

Разве согла­сится дири­жер дать сигнал к вступ­ле­нию оркестра, если музы­канты не имеют нот и не встре­ча­лись на репе­ти­циях? Кто уга­дает, какое соче­та­ние пара­мет­ров звуков вызо­вет его команда? Быть может, воз­ник­нет изу­ми­тельно гар­мо­ни­че­ский всплеск (иде­аль­ная ком­би­на­ция всех пара­мет­ров), но с таким же осно­ва­нием сле­дует ожи­дать и непе­ре­но­си­мую для чело­ве­че­ского слуха како­фо­нию звуков (самая неудач­ная ком­би­на­ция пара­мет­ров). Скорее всего, реа­ли­зу­ется какой-то про­ме­жу­точ­ный вари­ант, т.е. хотя и пере­но­си­мая физи­че­ски, но доста­точно отвра­ти­тель­ная зву­ко­вая каша. Дири­жер, кото­рый решился бы взмах­нуть палоч­кой, пус­ка­ясь в подоб­ный экс­пе­ри­мент, непре­менно был бы посрам­лен и осмеян.

А поли­тик, раз­ма­хи­ва­ю­щий палоч­кой соци­аль­ных мифов, в част­но­сти – палоч­ной «вперед, к демо­кра­тии»? Он успешно дер­жится на ногах и даже при­ни­мает жалкие апло­дис­менты от какой-то части полу­об­ра­зо­ван­ной своей ауди­то­рии. Потому что для рабов лито­мор­физма музыка жизни – это тайна за семью печа­тями. Потому что для них не суще­ствует пол­но­звуч­ных аккор­дов, а только вытя­ну­тая в одну нить мело­дия: до, ре, ми… Потому что, взгля­нув на кружок или квад­рат, нари­со­ван­ный на бумаге, они еще спо­собны вос­при­нять его как изоб­ра­же­ние неко­то­рого неиз­вест­ного – неиз­вест­ного! – объ­екта. А услы­шав пате­ти­че­скую речь своего лидера, они каждое слово вос­при­ни­мают как плос­кую фигуру, как кружок или квад­рат, нари­со­ван­ный на бумаге, т.е. как закон­чен­ную и извест­ную – извест­ную! – им вещь: бери ее , скла­ды­вай и прячь в карман. Вот почему рабы лито­мор­физма всегда хорошо пони­мают, что такое демо­кра­тия, но совер­шенно неспо­собны понять, что такое – живое мгно­ве­нье.

* * *

Осво­бож­да­ясь от тира­нии поня­тий, не сле­дует ввин­чи­ваться в новый пласт раци­о­на­лизма, хотя бы и на более высо­ком уровне. В част­но­сти, не сле­дует при­ни­мать слиш­ком все­рьез пере­чень пара­мет­ров, харак­те­ри­зу­ю­щих наро­до­вла­стие. И уж, конечно, не нужно думать, что каждый из этих пара­мет­ров спо­со­бен про­бе­гать все зна­че­ния: от ‑1 до +1 или от ‑Ґ до +Ґ. Такие схе­ма­ти­зи­ро­ван­ные пред­став­ле­ния были исполь­зо­ваны выше лишь с одной един­ствен­ной целью: мак­си­мально облег­чить обзор ситу­а­ции.

Фак­ти­че­ски идея наро­до­вла­стия высве­чи­вает неко­то­рую полосу отно­ся­щихся к ней фактов, и среди них, между прочим, непре­менно нахо­дятся и такие, кото­рые допус­кают только поло­жи­тель­ную или только отри­ца­тель­ную оценку. В каче­стве при­мера отме­тим два харак­тер­ных и неиз­беж­ных порока демо­кра­ти­че­ских про­це­дур. Их губи­тель­ное вли­я­ние лишь иногда ней­тра­ли­зу­ется счаст­ли­вым соче­та­нием других фак­то­ров. Отри­ца­тель­ные при­меры здесь осо­бенно уместны, поскольку именно они спо­собны предот­вра­щать наше при­выч­ное спол­за­ние в окопы лито­мор­физма.

Так вот, ахил­ле­со­вой пятой всех про­це­дур наро­до­вла­стия явля­ется идеясум­ми­ро­ва­ния лич­но­стей. Эта идея при­тя­нута из обла­сти тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики. Это – вбитая всем в голову, обще­при­ня­тая заве­домо ложная идея (см.5, с.41). Много раз мы уже встре­ча­лись с нею как с кра­е­уголь­ным камнем полу­зна­ния. «Закон откры­ва­ю­щейся двери» осно­ван на сум­ми­ро­ва­нии трех фак­то­ров (ср.9). Можно сум­ми­ро­вать пять, десять, тысячу… фак­то­ров, оста­ва­ясь все на том же самом уровне, т.е. раз­де­ляя розо­вые иллю­зии мла­ден­че­ского воз­раста. Сум­ми­ро­ва­ние под­ра­зу­ме­вает завер­шен­ный про­цесс, а про­цесс завер­шен, когда его уже нет. Поэтому под­счет голо­сов, мнений, реше­ний, или столь модные теперь социо­ло­ги­че­ские опросы, тесты, анкеты – все подоб­ные методы являют собой попытку извлечь воду из камня. Это явная дурная бес­смыс­лица, поскольку она при­годна только для дей­ствий с объ­ек­том пер­вого класса, кото­рый заве­домо (хотя и условно) завер­шен на фоне суще­ству­ю­щей инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти. Но объект пер­вого класса под­чи­нен закону и потому не нуж­да­ется в голо­со­ва­нии. Или, может быть, попро­буем решать голо­со­ва­нием, куда поле­тит бро­шен­ный камень: вниз на землю или вверх к обла­кам? Ста­но­вится оче­видно, что голо­со­ва­ние наце­лено на дей­ствия с объ­ек­том вто­рого класса. Но тогда зако­ном для него ста­но­вится резуль­тат сум­ми­ро­ва­ния конеч­ного числа единиц, т.е. итог голо­со­ва­ния. А объект этому закону не под­ле­жит: добавьте еще одну еди­ницу – один голос, один фактор. Один пара­метр – и демо­кра­ти­че­ский резуль­тат опро­ки­нут вверх дном.

Короче говоря, в первом случае живую про­це­дуру тщимся при­ме­нить к мерт­вому объ­екту; а во втором случае – мерт­вой про­це­ду­рой пыта­емся охва­тить живой объект. Бес­смыс­лен­ный лаби­ринт, порож­да­е­мый пара­док­сами полу­зна­ния.

Другой столь же неиз­беж­ный и столь же безыс­ход­ный тупик – это кри­те­рий боль­шин­ства, взятый за основу при­ни­ма­е­мых реше­ний. Если даже допу­стить сум­ми­ро­ва­ние голо­сов, если даже в каких-то особых обсто­я­тель­ствах при­ми­риться с ним, то почему именно боль­шин­ство мнений должно опре­де­лять стрелку ком­паса? Эта идея тоже при­тя­нута из обла­сти тео­ре­ти­че­ской мате­ма­тики и тоже явля­ется совер­шенно ложной посыл­кой. Источ­ник кон­фуза оста­ется преж­ний: неспо­соб­ность отли­чить схему от реаль­но­сти. Ну в самом деле, каж­дому понятно, когда при­хо­дится срав­ни­вать по весу два мешка яблок. Более тяже­лый возь­мем себе: выгодно. Но непо­нятно, зачем срав­ни­вать по весу мешок медных фитин­гов и мешок золо­тых укра­ше­ний? Чтобы взять себе потя­же­лее? Это выгодно?

Ясно, что ситу­а­ции корен­ным обра­зом отли­ча­ются друг от друга. В одном случае объект вырван из жиз­нен­ного потока и наглухо при­паян к своей инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти: его харак­те­ри­зует только вес и ничего более. Вес и решает дело. Здесь яблоки – объект пер­вого класса. В другом случае нити тянутся во Все­лен­ную, и выбор мешка зави­сит от того, какие из них более натя­нуты. Вес сам по себе ничего не решает. Важно содер­жи­мое двух мешков, оно высту­пает здесь как объект вто­рого класса.

Откуда же воз­ни­кает идея, что голоса народ­ные сле­дует взве­ши­вать по при­меру мешков с ябло­ками? Разве нити от них нe тянутся во Все­лен­ную?Попро­буйте обри­со­вать ситу­а­цию, в кото­рой вес голо­сов, т.е. их боль­шин­ство, без­условно решает дело. После мучи­тель­ных поис­ков может быть вам и удастся пред­ло­жить какую-нибудь искус­ствен­ную кон­струк­цию, кото­рая тут же, однако, раз­ва­лится, как только попы­та­емся вста­вить ее в живые рамки. Разве опыт партии «боль­ше­ви­ков» не доста­точно убе­ди­те­лен в этом смысле? Поис­тине, оста­ется только раз­ве­сти руками, когда после такого впе­чат­ля­ю­щего опыта на сцене появ­ля­ются убеж­ден­ные демо­краты и, засу­чив рукава, начи­нают отра­ба­ты­вать про­це­дуры выбо­ров и рефе­рен­ду­мов, в резуль­тате кото­рых будут при­няты реше­ния, про­дик­то­ван­ные когор­той изби­ра­те­лей – новых «боль­ше­ви­ков».

* * *

Итак, поста­ра­емся про­те­реть глаза. Пона­ту­жимся повзрос­леть хоть немного. Не станем пре­да­вать демо­кра­тию ни ана­феме, ни пре­воз­но­ше­нию. Просто ура­зу­меем, что под этим зна­ме­нем смешно куда-либо бежать. Если появится поли­тик, кото­рый с серьез­ным видом при­зо­вет всех созда­ватьбез­об­лач­ное госу­дар­ство, что скажем о нем? То же самое сле­дует ска­зать, оче­видно, и о поли­тике, при­зы­ва­ю­щем созда­вать госу­дар­ство демо­кра­ти­че­ское. Что такое «соци­аль­ная без­об­лач­ность»? Это игра­ю­щий всеми огнями радуги мыль­ный пузырь. И «демо­кра­тия» – тоже.

13. Ком­му­низм

Слиш­ком мучи­тельно изжи­тый и до сих пор вита­ю­щий над Рос­сией соци­аль­ный миф носил это назва­ние: ком­му­низм. Нет нужды повто­рять о нем все то, что было ска­зано минуту назад о демо­кра­тии. Поня­тие «ком­му­низм» тоже охва­чено мно­же­ством пара­мет­ров, кото­рые нетрудно мыс­ленно про­го­нять в ту или другую сто­рону, полу­чая в одном случае иде­аль­ную кар­тину, увле­кав­шую за собой многие чело­ве­че­ские жизни, а в другом случае – страш­ный кошмар, побуж­да­ю­щий бежать от него без оглядки.

Дири­жер не стал бы под­ни­мать оркестр для испол­не­ния «ком­му­ни­сти­че­ской кан­таты», не обес­пе­чен­ной ни пар­ти­ту­рой, ни репе­ти­ци­ями. А мудрые поли­тики и чуже­зем­ные про­роки под­няли страну для ее испол­не­ния и пожали такую како­фо­нию звуков, кото­рую не все музы­канты и слу­ша­тели сумели физи­че­ски и духовно пере­не­сти.

Есть, однако, одно суще­ствен­ное – для теку­щего исто­ри­че­ского момента – раз­ли­чие между мифом о демо­кра­тии и мифом о ком­му­низме. Если первый из них пыта­ются сейчас навя­зать обще­ствен­ному созна­нию, ослеп­ляя им глаза, как ярко зажжен­ными фарами, то второй, наобо­рот, – стре­мятся начи­сто изгнать из созна­ния, пора­жая глаза кро­меш­ной тьмою его. Поэтому полезно обра­тить здесь вни­ма­ние на такие фак­торы, кото­рые лежат в фар­ва­тере ком­му­низма, но имеют заве­домо поло­жи­тель­ный смысл.

* * *

Как бы ни про­иг­ры­вать ком­му­ни­сти­че­скую идею, неустра­ни­мым цен­траль­ным ее звеном явля­ется, конечно, вопрос о соб­ствен­но­сти. В раз­лич­ных вер­сиях ком­му­низма наме­ча­ются те или иные вари­анты отве­тов на этот вопрос. Но на шкале отве­тов край­няя черта отме­чена фор­му­ли­ров­кой: «част­ная соб­ствен­ность должна быть огра­ни­чена». Дальше сдви­гаться уже некуда и нельзя. Это – самое мягкое из воз­мож­ных тре­бо­ва­ний. За пре­де­лами его кон­ча­ется ком­му­низм и начи­на­ется что-то другое. И вот, при­хо­дится согла­ситься, что основ­ная направ­лен­ность ком­му­ни­сти­че­ской идеи, ее цен­траль­ное звено, несет в себе явно поло­жи­тель­ный заряд. Потому что огра­ни­че­ние част­ной соб­ствен­но­сти дей­стви­тельно необ­хо­димо для обще­ства.

Необ­хо­ди­мость эту часто пыта­ются оспа­ри­вать, про­ти­во­по­став­ляя ей оче­ред­ные сло­вес­ные штампы: сво­бода лич­но­сти, права лич­но­сти, сти­мулы про­мыш­лен­ного раз­ви­тия и пр. Не говоря уже о том, что в основе подоб­ной аргу­мен­та­ции лежат, как пра­вило, корыст­ные устрем­ле­ния, сразу видна и фак­ти­че­ская ее несо­сто­я­тель­ность: откро­вен­ный схе­ма­тизм.

А между тем суще­ствует про­стая диа­лек­тика духов­ной и соци­аль­ной защиты обще­ства. Обще­ство, как и отдель­ный орга­низм, должно все время отста­и­вать себя от угрозы внут­рен­него рас­пада и само­из­ни­что­же­ния. Это невоз­можно осу­ще­ствить только духов­ными или только мате­ри­аль­ными сред­ствами. Необ­хо­димо соче­та­ние их, подобно тому, как для отдель­ного чело­века всегда нужна своя мера духов­ного и своя мера физи­че­ского аске­тизма. Значит, если не впа­дать в оче­ред­ные утопии, то при­дется зара­нее при­знать пра­во­мер­ность в соци­аль­ной обла­сти таких внеш­них защит­ных меро­при­я­тий, кото­рые не исклю­чают, а допол­няют защиту духов­ную и с нейнераз­рывно свя­заны.

Общая цель этих защит­ных меро­при­я­тий – удер­жать чело­века над без­дной все­доз­во­лен­но­сти, научить его при­зна­вать и соблю­дать извест­ные нрав­ствен­ные уста­нов­ле­ния: не уби­вать, не красть, не лже­сви­де­тель­ство­вать… Но, пожа­луй, ни один из страш­ных соблаз­нов, окру­жа­ю­щих чело­века, не может срав­ниться со стра­стью среб­ро­лю­бия и стя­жа­тель­ства. Ведь именно жажда стя­жа­тель­ства чаще всего и настой­чи­вее всего про­ла­гает пути к другим формам нрав­ствен­ного паде­ния. Поэтому стрем­ле­ние запе­реть в клетку алчные пополз­но­ве­ния част­ного соб­ствен­ника столь же есте­ственно и неот­ме­нимо для обще­ства, как и все другие ана­ло­гич­ные меро­при­я­тия, направ­лен­ные на предот­вра­ще­ние пре­ступ­ле­ний. Так что в этом аспекте и с этой точки зрения ком­му­ни­сти­че­ская идея имеет только поло­жи­тель­ный знак: она тре­бует давно назрев­ших допол­не­ний в ста­тьях уго­лов­ного и граж­дан­ского кодекса. Духов­ное содер­жа­ние должно излиться во внеш­нюю форму.

* * *

Правда, кри­ми­наль­ная версия част­ного вла­де­ния лишь срав­ни­тельно недавно обна­жи­лась и вошла в список острых соци­аль­ных про­блем. Прежде право соб­ствен­но­сти име­но­ва­лось не иначе как «свя­щен­ным» и едва ли кому-нибудь при­хо­дило в голову срав­нить его с правом на кражу, на убий­ство, на месть, на кле­вету… Но эти сугубо исто­ри­че­ские подроб­но­сти не меняют сущ­ность вопроса. В опре­де­лен­ных, жизнью постав­лен­ных кон­крет­ных обсто­я­тель­ствах, никто не станет оспа­ри­вать право лич­но­сти на любое из пере­чис­лен­ных «уго­лов­ных деяний», хотя во всех других слу­чаях обще­ство накла­ды­вает на них свое жест­кое двой­ное вето: мораль­ное и про­цес­су­аль­ное, духов­ное и физи­че­ское. Ради иллю­стра­ции пред­ста­вим себе двух ярост­ных про­по­вед­ни­ков: один из них будет воз­ве­щать «свя­щен­ное право на кражу», а другой – «право на свя­щен­ную месть за кражу». Ясно, что оба они – поден­щики лито­мор­физма, но кто из них более нелеп, кто осо­бенно смешон?

Так же точно свя­щен­ное право на соб­ствен­ность, под­твер­жден­ное опре­де­лен­ными, жизнью постав­лен­ными кон­крет­ными обсто­я­тель­ствами, не исклю­чает, а наобо­рот, пред­по­ла­гает, что во всех других слу­чаях обще­ство вынуж­дено нало­жить на это право свое жест­кое двой­ное вето.

Обостре­ние вопроса о част­ной соб­ствен­но­сти в совре­мен­ных усло­виях вызвано целым рядом глу­бо­ких причин. Пат­ри­ар­халь­ный, судь­бо­нос­ный харак­тер обыч­ного пред­мет­ного вла­де­ния давно ушел в про­шлое. В оже­сто­чен­ном, почти пол­но­стью секу­ля­ри­зо­ван­ном соци­уме глав­ным объ­ек­том вла­де­ния стал капи­тал. Гряз­ные тру­щобы духа, спе­ци­ально пред­на­зна­чен­ные для совер­ше­ния денеж­ных махи­на­ций, бир­же­вых игр, аук­ци­о­нов, про­цент­ных займов, финан­со­вых лову­шек и нетру­до­вых бары­шей, начали затя­ги­вать в себя и пере­ма­лы­вать в своей нена­сыт­ной утробе все, что только уда­ется выло­вить из потока жизни. В наше время право на круп­ную част­ную соб­ствен­ность вошло в кров­ное род­ство с правом на кражу, отли­ча­ясь от послед­него в худшую сто­рону своей лице­мер­ной внеш­ней респек­та­бель­но­стью и пота­ен­ной изу­вер­ской жесто­ко­стью. Вполне пра­во­мерно гово­рить здесь о тяже­лой духов­ной угрозе, ибо обще­ство сво­бод­ных воз­мож­но­стей, где каждый уры­вает себе сколько сумеет и вме­стит, обре­чено на вырож­де­ние.

По опуб­ли­ко­ван­ным недавно данным ООН, в совре­мен­ном мире живут 225 чело­век, богат­ство кото­рых равно богат­ствам бед­ней­шей поло­вины насе­ле­ния пла­неты. А самые бога­тые три чело­века рав­ня­ются в своих дохо­дах 48 бед­ней­шим стра­нам. И в это же время от голода и изле­чи­мых болез­ней еже­годно уми­рает около 30 мил­ли­о­нов чело­век… Иссле­до­ва­тели ООН под­счи­тали, что для обес­пе­че­ния их про­дук­тами пита­ния и необ­хо­ди­мыми меди­ка­мен­тами нужно 13 мил­ли­ар­дов дол­ла­ров в год. Для обес­пе­че­ния всех чистой водой и нор­маль­ными сани­тар­ными усло­ви­ями тре­бу­ется еще 12 мил­ли­ар­дов дол­ла­ров.

Еще 6 мил­ли­ар­дов дол­ла­ров нужны, чтобы все дети ходили в школу. Таким обра­зом, для удо­вле­тво­ре­ния самых насущ­ных чело­ве­че­ских нужд тре­бу­ется еже­годно рас­пре­де­лить в опре­де­лен­ные точки зем­ного шара сумму в 31 мил­ли­ард дол­ла­ров. Но этой суммы как бы нет. Зато на рекламу табака, алко­голя, кос­ме­тики и тому подоб­ных вещей, никак не отно­ся­щихся к кате­го­рии необ­хо­ди­мых (а то и просто вред­ных для здо­ро­вья), тра­тится еже­годно 435 мил­ли­ар­дов дол­ла­ров [16].

Такой способ суще­ство­ва­ния – суть верный при­знак (а вместе с тем и при­чина) агонии любого живого орга­низма, в том числе и чело­ве­че­ского обще­ства. Обще­ство не может поз­во­лить себе доб­ро­вольно и покорно при­нять в свой обиход хотя бы одно нрав­ствен­ное пре­ступ­ле­ние, ибо в этом случае тотчас сра­ба­ты­вают с неиз­беж­но­стью алмаз­ные по кре­по­сти [17] законы аске­тики.

Духов­ная насто­ро­жен­ность рус­ского народа по отно­ше­нию к стихии стя­жа­тель­ства послу­жила основ­ной того фено­мена, кото­рый уместно было бы назвать рус­ским ком­му­низ­мом. Термин этот, впер­вые активно исполь­зо­ван­ный Н. А. Бер­дя­е­вым [18], должен обо­зна­чать про­ни­ца­тель­ное и трез­вое вос­при­я­тие реаль­но­сти, тре­бу­ю­щее пол­но­цен­ных пре­град на пути част­ного обо­га­ще­ния. Вся суть дела заклю­ча­ется именно в этой пол­но­цен­ной двой­ствен­ной реак­ции: духов­ное отри­ца­ние стя­жа­ния создает почву для мате­ри­аль­ных, т.е. зако­но­да­тельно-про­цес­су­аль­ных дей­ствий. А мате­ри­аль­ные меро­при­я­тия – бес­силь­ные сами по себе – при­но­сят прак­ти­че­ский эффект, бла­го­даря тому, что они выра­жают мощь обще­ствен­ного мнения.

Но устой­чи­вая соци­аль­ная реак­ция такого рода не может, конечно, воз­ник­нуть в резуль­тате «науч­ного» ана­лиза. Она явля­ется плодом сер­деч­ного про­чте­ния запо­ве­дей Божиих. Вот почему рус­ский ком­му­низм изна­чально и нераз­рывно связан с рус­ским Пра­во­сла­вием. Он не только не про­ти­во­ре­чит пра­во­слав­ному чаянию, но, напро­тив, неот­де­лим от него и на нем зиждется. К сожа­ле­нию, для судь­бо­нос­ных вер­ши­те­лей рево­лю­ци­он­ной эпохи эти сооб­ра­же­ния были совер­шенно недо­ступны. Верные эпи­гоны полу­зна­ния попы­та­лись разо­драть надвое единую сущ­ность и про­ти­во­по­ста­вить друг другу в каче­стве непри­ми­ри­мых анта­го­ни­стов духов­ную и телес­ную суб­стан­ции рус­ского ком­му­низма. В этом заклю­ча­лась тра­ге­дия народа. Нечто цель­ное и без­условно единое для инту­и­тив­ного наци­о­наль­ного вос­при­я­тия нас побуж­дали – в тече­ние целого века почти – ощу­щать как смер­тель­ную схватку двух враж­ду­ю­щих станов. Под посто­ян­ным тяже­лым дав­ле­нием стан­дар­тов полу­зна­ния был создан и внед­рен в обще­ствен­ное созна­ние оче­ред­ной соци­аль­ный миф: «или ком­му­низм, или хри­сти­ан­ство». Миф был вос­при­нят с лег­ко­стью, в него искренно пове­рили, им охотно руко­вод­ству­ются до сих пор. Слиш­ком уже доступна и при­вычна каж­дому эта аль­тер­на­тив­ная дей­стви­тель­ность: «Ком­ната малень­кая, выби­райте, что поста­вить – или шкаф, или диван».

И вот, вместо про­стого и есте­ствен­ного раз­ви­тия собы­тий, т.е. вместо допол­не­ния воз­ни­ка­ю­щих духов­ных тре­бо­ва­ний адек­ват­ными зако­но­да­тель­ными актами, была выстав­лена и наце­лена прямо в грудь страны злая исто­ри­че­ская рогатка.

Сна­чала, пола­га­ясь на мощь зако­но­да­тель­ных актов и желая во что бы то ни стало добиться их внед­ре­ния в жизнь, напо­ро­лись грудью на одно ее острие: рас­топ­тали и пору­шили Пра­во­сла­вие. Потом, через семь деся­ти­ле­тий, убе­див­шись в пустоте и бес­плод­но­сти внеш­них форм, вновь открыли пути духов­ному про­све­ще­нию и напо­ро­лись на второе ее острие: выпу­стили из клетки хищ­ного зверя стя­жа­тель­ства. А как же иначе? Тогда защи­щали ком­му­низм, теперь защи­щаем хри­сти­ан­ство.

Слугам полу­зна­ния и дей­стви­тельно как бы невдо­мек, что и тогда и теперь вер­шится одна и та же раз­ру­ши­тель­ная работа. Ведь не слу­чайно в начале века страна заме­та­лась по сто­ро­нам, словно рус­ская тройка, кото­рую погнали в огонь, и встала на дыбы перед самым входом в мир «про­цве­та­ю­щего капи­та­лизма». Должно быть, слиш­ком ясно тогда почув­ство­ва­лось, что в этом мире лику­ю­щих тор­га­шей могут только сго­реть дотла все наци­о­наль­ные цен­но­сти. Не слу­чайно возник в этот момент столь извест­ный и стран­ный образ рево­лю­ци­он­ного шествия «в белом вен­чике из роз», кото­рым завер­шил свою поэму «Две­на­дцать» Алек­сандр Блок. Пафос А. Блока и всех, кто был близок к его вос­при­я­тию, оправ­ды­вался надеж­дой на то, что сумя­тицу соци­аль­ных пре­об­ра­зо­ва­ний удастся как-то отож­де­ствить с высшей духов­ной исти­ной. В про­ти­во­вес ему пафос «Ока­ян­ных дней» Ивана Бунина и всех, кто скло­нялся к такому же виде­нию собы­тий, оправ­ды­вался надеж­дой на то, что высшую духов­ную истину воз­можно как-то сохра­нять в усло­виях соци­аль­ного без­дей­ствия перед лицом гре­мя­щего золо­тыми доспе­хами Молоха. Наив­ность надежд А. Блока обна­ру­жи­лась почти сразу после опуб­ли­ко­ва­ния его поэмы. А наив­ность надежд И. Бунина обна­ру­жи­ва­ется в полной мере именно в наши дни. Но важно понять, что обе эти пози­ции, взятые в сово­куп­но­сти, выра­жали глу­бину и трез­вен­ность наци­о­наль­ного созна­ния, грудью своей встре­ча­ю­щего оба острия коварно под­став­лен­ной ему идео­ло­ги­че­ской рогатки.

* * *

Оста­ется напом­нить, что реше­ние вопроса о соб­ствен­но­сти – это всего лишь один пара­метр, одна из коор­ди­нат, опре­де­ля­ю­щая реаль­ное поло­же­ние исто­ри­че­ского собы­тия в зыбком про­стран­стве ком­му­низма. Пара­метр важный, харак­тер­ный, цен­траль­ный, но все же отнюдь не исчер­пы­ва­ю­щий соци­аль­ную ситу­а­цию как тако­вую. Име­ется еще мно­же­ство других суще­ствен­ных или реша­ю­щих харак­те­ри­стик, таких, как вопрос о власти, о клас­со­вой поли­тике, о сред­ствах инфор­ма­ции, о сво­боде твор­че­ства, о народ­ном обра­зо­ва­нии и пр. и пр. Кроме более или менее рас­плыв­ча­тых харак­те­ри­стик име­ются и кон­крет­ные факты, свер­шив­ши­еся исто­ри­че­ские деяния, кото­рые в одной про­ек­ции пред­став­ля­ются нaло­жeн­ными на фигуру ком­му­низма, а в другой про­ек­ции видятся вне ее. Среди таких кон­крет­ных деяний на первом месте должно быть, без сомне­ния, названо убий­ство цар­ской семьи.

Плавая в этом мно­го­мер­ном кон­ти­ну­уме, можно фик­си­ро­вать свою мыс­лен­ную пози­цию то в одной, то в другой его точке. И под­став­ляя то тут, то там соот­вет­ству­ю­щую инва­ри­ант­ную неопре­де­лен­ность, с совер­шенно равным правом и с искрен­ним пафо­сом отста­и­вать или, наобо­рот, кате­го­ри­че­ски отвер­гать ком­му­ни­сти­че­скую пер­спек­тиву. В част­но­сти, если выве­сти прочь из поля зрения мрач­ные роко­вые деяния и погру­зить все под­да­ю­щи­еся обо­зре­нию подвиж­ные коор­ди­наты в туман отно­си­тель­ного бла­го­по­лу­чия, а вопрос о част­ной соб­ствен­но­сти, взятый во всей его духовно-мате­ри­аль­ной пол­ноте, выста­вить вперед как символ и знамя эпохи, то можно было бы с глу­бо­кой уве­рен­но­стью утвер­ждать: там, где начи­на­ется празд­ник без­удерж­ного стя­жа­тель­ства, – уми­рает душа России.

14. Пра­во­вое госу­дар­ство

Когда штам­по­ван­ные пред­став­ле­ния о ком­му­низме и демо­кра­тии звонко лопа­ются, словно елоч­ные хло­пушки, поли­ти­че­ский Дед Мороз поспешно извле­кает из своего мешка еще одну осо­бенно яркую при­манку – соци­аль­ный миф о пра­во­вом госу­дар­стве.

Пра­во­вое госу­дар­ство, усердно обыг­ры­ва­е­мое сред­ствами мас­со­вой инфор­ма­ции, напо­ми­нает собой кра­си­вую кон­фетку, кото­рой при­ятно любо­ваться, пред­вку­шая ее сла­дость до тех пор, пока она не раз­вер­нута. В сла­дость кон­фетки верят до отча­ян­но­сти, до полной утраты здра­вого смысла, как бы дога­ды­ва­ясь инту­и­тивно, что после нее забав­ляться уже будет нечем. Поли­ти­че­ские про­тив­ники при каждом удоб­ном случае упре­кают друг друга в ужас­ных про­сче­тах и ошиб­ках, бла­го­даря кото­рым затя­ги­ва­ется три­ум­фаль­ный въезд в несо­сто­яв­ше­еся до сих пор пра­во­вое госу­дар­ство. При этом, конечно, под­ра­зу­ме­ва­ется, что если оно не состо­я­лось бла­го­даря злому умыслу или нерас­то­роп­но­сти дея­те­лей сего­дняш­него дня, то после замены их доб­рыми и рас­то­роп­ными дея­те­лями зав­траш­него дня, оно состо­ится все­не­пре­менно. Как гово­рится (с легкой руки Рене Декарта) в среде фило­со­фов: «Оно должно состо­яться, сле­до­ва­тельно, оно суще­ствует».

* * *

В самом тер­мине «пра­во­вое госу­дар­ство» второй член имеет лишь при­вхо­дя­щее зна­че­ние. В прин­ципе, не все ли равно, что будет под­чи­нено зако­но­по­рядку – госу­дар­ство, или рес­пуб­лика, или акци­о­нер­ное обще­ство, семей­ный клан или Орга­ни­за­ция Объ­еди­нен­ных Наций? Ясно, что речь идет по суще­ству о про­блеме права, об упо­ва­нии на это право, о стрем­ле­нии внед­рить закон в соци­аль­ную жизнь, чтобы сде­лать эту жизнь спра­вед­ливо устро­ен­ной или, по мень­шей мере, хорошо управ­ля­е­мой.

Про­блема права стара, как мир. Чело­веку, мало зна­ко­мому с этой обла­стью, трудно дать даже самое беглое пред­став­ле­ние об огром­ном числе раз­но­об­раз­ных трудов – от фило­соф­ских трак­та­тов до спе­ци­аль­ных спра­воч­ни­ков – посвя­щен­ных этому вопросу. Не имея ни нужды, ни воз­мож­но­сти, ни жела­ния уто­пать в этом море чело­ве­че­ской мысли, дого­во­римся зара­нее о своей совер­шенно особой пози­ции: мы должны взгля­нуть на про­блему права с точки зрения ее при­над­леж­но­сти к обла­сти полу­зна­ния. Этот аспект про­блемы не слиш­ком сложен, тем более – на фоне всего преды­ду­щего, уже прой­ден­ного нами, пути.

* * *

Каждый соци­аль­ный закон тре­бует испол­не­ния неко­то­рых дей­ствий, веду­щих к жела­е­мому резуль­тату. Жела­е­мым резуль­та­том может являться тор­же­ство спра­вед­ли­во­сти, или защита обще­ствен­ного порядка, или нака­за­ние, или пере­вос­пи­та­ние пра­во­на­ру­ши­теля и т.п. Спе­ци­а­ли­сты по праву, хватая друг друза за лац­каны пиджа­ков, осо­бенно яростно спорят как раз о целях зако­но­да­тель­ства. Оста­вим их за этим заня­тием. Нам важно уви­деть общую кар­тину и понять, что мы имеем дело с «зако­ном откры­ва­ю­щейся двери»: пере­хо­дим лест­нич­ную пло­щадку, стучим услов­ным обра­зом в косяк – и дверь откры­ва­ется (см.9, с.66). Но если там дей­ствия совер­ша­лись, в основ­ном, над неоду­шев­лен­ными пред­ме­тами, то здесь они совер­ша­ются над живыми лицами, над «субъ­ек­тами права». Если там вся ситу­а­ция в целом была обо­зна­чена как объект вто­рого класса, то здесь тем более она заслу­жи­вает такого обо­зна­че­ния. Если там наде­яться на обя­за­тель­ное полу­че­ние жела­е­мого эффекта (на откры­ва­ние двери) мог только мла­де­нец, то здесь кто наде­ется на верный эффект? Наде­ются на это, увы, ученые мужи, пра­во­веды, поли­тики, социо­логи ‑все, кто кстати и некстати мус­си­рует идею пра­во­вого госу­дар­ства. Им не уда­ется ура­зу­меть, что субъ­ект права всегда слиш­ком мно­го­ме­рен, слиш­ком тесно связан с тре­пе­щу­щей тканью бытия, и потому невоз­можно накрыть его, как стек­лян­ным кол­па­ком, каким бы то ни было фор­мально-юри­ди­че­ским алго­рит­мом. Ведь нет такого пра­во­на­ру­ше­ния, кото­рое нельзя было бы – при вклю­че­нии под­хо­дя­щих пара­мет­ров – рас­смат­ри­вать с двух диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ных пози­ций: как опас­ную угрозу обще­ству или как геро­и­че­скую его защиту и спа­се­ние (ср., напри­мер, убий­ство-ограб­ле­ние и убий­ство в воен­ной битве). В этом доста­точно оче­вид­ном обсто­я­тель­стве заклю­ча­ется первая суще­ствен­ная пре­града, сто­я­щая на пути вся­кого фор­маль­ного зако­но­да­тель­ства.

* * *

Вторая не менее суще­ствен­ная пре­града заклю­ча­ется в отсут­ствии реаль­ной и надеж­ной связи между юри­ди­че­ским алго­рит­мом и жела­е­мым его резуль­та­том. Цель зако­но­да­тель­ства, о кото­рой яростно спорят спе­ци­а­ли­сты по праву, это ведь тоже типич­ный объект вто­рого класса. Попро­буем поду­мать: достиг­нем ли мы тор­же­ства спра­вед­ли­во­сти или защиты обще­ствен­ного порядка, или пере­вос­пи­та­ния пре­ступ­ника, если реа­ли­зуем данный закон? В одном случае как будто бы достиг­нем, в другом случае, наобо­рот, опро­ки­нем свои ожи­да­ния, «совер­шенно неожи­данно» полу­чая про­ти­во­по­лож­ный исход. В исто­рии права хорошо известны пора­зи­тель­ные по своему внут­рен­нему напря­же­нию моменты, когда, стре­мясь к общей цели, одна сто­рона тре­бо­вала неуклон­ного испол­не­ния закона, а другая сто­рона – его отмены. Какой же путь пра­виль­ный? Напри­мер, после звер­ского убий­ства импе­ра­тора Алек­сандра II к его сыну Алек­сан­дру III шли письма-уве­ще­ва­ния: Лев Тол­стой и Вла­ди­мир Соло­вьев при­зы­вали поми­ло­вать пре­ступ­ни­ков, а К. П. Побе­до­нос­цев наста­и­вал на безтре­пет­ном свер­ше­нии пра­во­су­дия. При этом все участ­ники пра­во­вого дис­пута, вклю­чая и самого импе­ра­тора Алек­сандра III, имели одну общую цель: благо России и тор­же­ство спра­вед­ли­во­сти.

В этой связи нельзя не отме­тить, что лишь в исклю­чи­тельно редких слу­чаях закон и спра­вед­ли­вость имеют прямую неоспо­ри­мую связь. Гораздо чаще в кипу­чем потоке жизни они пред­стают не как близ­кие друзья, а как непри­ми­ри­мые анта­го­ни­сты. Это и понятно: ведь устрем­ле­ния их и тре­бо­ва­ния почти всегда прямо про­ти­во­по­ложны. Спра­вед­ли­вость тре­бует пол­ноты и целост­но­сти, закон нуж­да­ется в рас­чле­не­нии и обособ­лен­но­сти. Спра­вед­ли­вость исхо­дит из про­шлого и погру­жа­ется в буду­щее; закон верен только теку­щему мгно­ве­нию. Спра­вед­ли­вость не ведает равен­ства, она всегда при­страстна и обра­щена к непо­вто­ри­мой лич­но­сти; закон исклю­чает при­стра­стие как пре­ступ­ле­ние и рабо­тает лишь с уни­фор­мами «юри­ди­че­ских лиц». Спра­вед­ли­вость не допус­кает запре­тов и жива своим при­кос­но­ве­нием к без­ко­неч­но­сти; закон – это и есть запрет, отли­тый в заве­домо мерт­вые, конеч­ные формы. Диа­лек­тика закона и спра­вед­ли­во­сти так же неиз­бежна и так же звонко натя­нута, как диа­лек­тика мате­рии и духа.

* * *

Третья неодо­ли­мая пре­града, вста­ю­щая на пути обще­ствен­ного зако­но­да­тель­ства, – это неиз­беж­ное про­ти­во­ре­чие отдель­ных юри­ди­че­ских нор­ма­ти­вов между собою, их посто­ян­ное стрем­ле­ние к вза­им­ному уни­что­же­нию. Война зако­нов неиз­бежна, поскольку она отра­жает про­ти­во­сто­я­ние реаль­ных обсто­я­тельств. Ведь жизнь посто­янно порож­дает такие усло­вия, при кото­рых, напри­мер, защита от одного пре­ступ­ле­ния тре­бует совер­ше­ния дру­гого. Понятно, что спа­са­ясь от кражи, при­хо­дится, может быть, нано­сить вору тяже­лые побои, или наобо­рот, для того, чтобы спа­стись от побоев, необ­хо­димо украсть ключ от тем­ницы или плеть, кото­рой соби­ра­ются истя­зать. Чем больше воз­ни­кает зако­нов, тем меньше оста­ется надежны вза­имно согла­со­вать и увя­зать их между собой. А уве­ли­чи­вать число зако­нов совер­шенно необ­хо­димо, если мы пыта­емся, пре­одо­ле­вая первые две пре­грады, охва­ты­вать все новые и новые фак­торы, поз­во­ля­ю­щие как-то уточ­нить или зара­нее ого­во­рить наши пред­став­ле­ния о субъ­екте права, либо о цели зако­но­да­тель­ства. Про­дви­га­ясь по этому пути, т.е. стре­мясь обес­пе­чить себе пра­во­вой сервис, мы быстро запу­ты­ва­емся в нарас­та­ю­щей юри­ди­че­ской свалке, и бродим по ней, как по тем­ному сараю, где раз­бро­сан раз­лич­ный инвен­тарь. Сту­пишь на один конец граб­лей, а другим концом – себе по лбу. Так что прежде чем при­сту­пить к сборке хорошо сма­зан­ного ака­де­ми­че­ской мыслью пра­во­вого госу­дар­ства, не пра­виль­нее ли было бы попы­таться постро­ить сна­чала жизнь без про­ти­во­ре­чий? Вот была бы находка!

* * *

Обра­тим, нако­нец, вни­ма­ние и на внеш­нюю форму, в кото­рой выра­жа­ется любой закон и кото­рую мы пыта­емся при­спо­со­бить для выра­ботки спра­вед­ли­вых или выгод­ных обще­ству реше­ний. Эта форма, хорошо зна­ко­мая даже не спе­ци­а­ли­сту, пред­став­ляет собой тща­тельно выве­рен­ный текст, раз­би­тый обычно на раз­делы, статьи и пункты. Текст этот читать нелегко – он не про­из­во­дит впе­чат­ле­ния живой речи – а ори­ен­ти­ро­ваться в нем и сооб­ра­жать что к чему, еще труд­нее. При­чина такого поло­же­ния ясна: закон должен отоб­ра­зить все богат­ство отно­ся­щихся к нему фактов и одно­вре­менно избе­жать всякой дву­смыс­лен­но­сти в этом своем отоб­ра­же­нии. Задача явно нераз­ре­ши­мая для того, кто помнит о тщете слов (см.4, с.34) и пони­мает, что факты, отно­ся­щи­еся к закону – суть объ­екты вто­рого класса. Но спе­ци­а­ли­сты по зако­но­да­тель­ству, да и вообще все дея­тели, при­част­ные к нор­мо­твор­че­ству и к нор­мо­ис­пол­не­нию, к сожа­ле­нию, этого обычно не помнят и не пони­мают. Они искренно наде­ются ловко пой­мать жар-птицу за хвост и выра­зить в своих хит­ро­ум­ных сло­вес­ных запи­сях то, что в них заве­домо невы­ра­зимо.

Крайне любо­пыт­ную кар­тину пред­став­ляют собой харак­тер­ные сло­вес­ные битвы, кото­рые бук­вально еже­дневно и еже­часно разыг­ры­ва­ются по всем концам земли в про­цессе при­ня­тия каких-либо завер­ша­ю­щих дело доку­мен­тов. Даже в тех слу­чаях, когда доку­менты эти не имеют строго юри­ди­че­ского содер­жа­ния, когда, каза­лось бы, можно поз­во­лить себе хоть чуточку сво­бод­ного вос­при­я­тия и хоть каплю здра­вого юмора, – даже и в этих слу­чаях раз­во­ра­чи­ва­ется изну­ри­тель­ная без­ком­про­мисс­ная борьба за каждое выра­же­ние, за каждую запя­тую и точку, за меж­до­ме­тие, за знак вопроса. Чтобы выра­бо­тать текст какого-нибудь про­хо­дя­щего поста­нов­ле­ния или резо­лю­ции, назна­ча­ются редак­ци­он­ные группы, созда­ются согла­си­тель­ные комис­сии. Работа эта вер­шится с огром­ной серьез­но­стью и стра­стью. Напри­мер, на встрече лите­ра­то­ров, про­ис­хо­див­шей в Риме в 1990 году, «Заклю­чи­тель­ный доку­мент рож­дался в муках». По сви­де­тель­ству наблю­да­теля «Участ­ники встречи обка­ты­вали каждую фразу» [19]. Чего же ждать тогда от бедных юри­стов, для кото­рых сло­вес­ное крюч­ко­твор­ство в тече­ние веков сло­жи­лось в люби­мую, выгод­ную и, по-види­мому, важную спе­ци­аль­ность. Увы, и юристы, и поли­тики, и фило­софы, и все их кли­енты с упор­ством манья­ков пыта­ются обойти глав­ную неодо­ли­мую пре­граду, наде­ются про­биться сквозь стену, вместо того, чтобы под­нять голову и про­честь запе­чат­лен­ную на ней про­стую над­пись: «Помните о тщете слов. Закон фор­мально невы­ра­зим».

А народ­ная муд­рость, давно постиг­шая эти азы пра­во­вой реаль­но­сти, выра­жает ту же самую реко­мен­да­цию в форме попу­ляр­ной посло­вицы: «Закон, что дышло, куда повер­нешь, туда и вышло».

* * *

И все же одними про­сче­тами в обла­сти раци­о­наль­ного позна­ния едва ли можно обос­но­вать ту страст­ную при­вер­жен­ность отдель­ных людей и вели­кого мно­же­ства кол­лек­тив­ных собра­ний к «спа­си­тель­ной» сло­вес­ной казу­и­стике, к «взве­шен­ным» оцен­кам, пра­ви­лам, фор­му­лам и зако­нам. Здесь, без сомне­ния, про­яв­ля­ется некая изна­чаль­ная духов­ная устрем­лен­ность, нечто похо­жее на врож­ден­ную любовь к закон­ни­че­ству, глу­бо­кая при­вер­жен­ность к такому пути. Соблазн этот присущ каж­дому чело­веку, но для одних он явля­ется именно соблаз­ном, от кото­рого воз­можно и жела­тельно изба­виться, для других – землей обе­то­ван­ной. Закон­ники по при­роде своей это те, кто рожден в раб­стве; они несут ярмо, не ощущая его, а, наобо­рот, при­вет­ствуя. Они как бы лишены сво­боды про­стран­ствен­ного вос­при­я­тия, но при­кле­ены к опре­де­лен­ной плос­ко­сти и страж­дут в ней, не созна­вая своей беды. В любом обще­стве, в осо­бен­но­сти в обще­стве обсуж­да­ю­щем и реша­ю­щем какие-то соци­аль­ные неуря­дицы, обычно нетрудно бывает под­ме­тить этих поклон­ни­ков алгебры и ариф­ме­тики, этих фокус­ни­ков, само­до­вольно демон­стри­ру­ю­щих спи­чеч­ные коробки, в кото­рых уда­лось им раз­ме­стить без­ко­неч­ность. Про­блема конеч­ного и без­ко­неч­ного всегда выхо­дит на первый план и завер­шает эту, едва здесь наме­чен­ную, напря­жен­ную чело­ве­че­скую тему.

* * *

Какую же фак­ти­че­скую роль играет госу­дар­ствен­ный и всякий иной закон, на пути кото­рого стоят, как видим, по край­ней мере четыре неодо­ли­мых пре­пят­ствия? Не при­хо­дится ли сде­лать отсюда вывод, что любая зако­но­твор­че­ская дея­тель­ность бес­по­лезна, а испол­не­ние закона не нужно и невоз­можно? Нет, конечно. Такой вывод был бы верным при­зна­ком при­ми­тив­ной аль­тер­на­тив­но­сти, кото­рой сла­вится всякое полу­зна­ние. На прак­тике закон выпол­няет несколько четко очер­чен­ных обще­ствен­ных функ­ций.

Во-первых, он сим­во­ли­зи­рует нали­чие выбора, т.е. нали­чие неко­то­рой орга­ни­за­ции в жизни, т.е., в конеч­ном счете, – нали­чие самой жизни. Обще­ство выби­рает среди своих воз­мож­но­стей и своих путей, одни при­ни­мает, другие отвер­гает, запре­щает их. Разу­ме­ется, в глу­бо­ком смысле речь идет о выборе между добром и злом, но внешне это может при­кры­ваться дру­гими поня­ти­ями и вывес­ками, напри­мер, удоб­ством, без­опас­но­стью, эко­но­ми­че­ской или даже рево­лю­ци­он­ной целе­со­об­раз­но­стью. Важно лишь отсут­ствие рав­но­ду­шия, отсут­ствие аморф­ного плю­ра­лизма, и закон служит внеш­ней формой, чашей, вме­ща­ю­щей эту обще­ствен­ную реши­мость.

Во-вторых, закон ограж­дает тер­ри­то­рию, посвя­щен­ную добру. Он ограж­дает ее не креп­ким забо­ром, как хотели бы верить убеж­ден­ные пра­во­веды, а напо­до­бие того, как ограж­дают иногда уча­сток земли, про­кла­ды­вая по гра­нице его белые камушки. Камушки не служат реаль­ным пре­пят­ствием ни для живот­ного, ни для чело­века. Но чело­век не станет пере­сту­пать через камень, если он не желает ока­заться на чужой тер­ри­то­рии. По той же при­чине и потен­ци­аль­ный пра­во­на­ру­ши­тель не станет пре­сту­пать закон, покуда им вла­деют чело­ве­че­ские, а не живот­ные чув­ства.

В‑третьих, закон иногда при­об­ре­тает про­стой и ясный смысл на фоне условно пола­га­е­мой или фак­ти­че­ски сози­да­ю­щейся инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти. «Субъ­ект права» в этом случае то ли по чело­ве­че­скому недо­смотру, то ли по реально сло­жив­шимся обсто­я­тель­ствам при­рав­ни­ва­ется к объ­ек­там пер­вого класса и, как они, дей­стви­тельно под­ле­жит закону. Там – закону физи­че­скому, здесь – закону юри­ди­че­скому. Нужно только пом­нить, что эти слу­чай­ные, «меткие» попа­да­ния закона, так же, как и меткие выстрелы на войне, не решают судьбу сра­же­ния. Едва ли кто поже­лает раз­вя­зы­вать войну ради того, чтобы пора­до­ваться несколь­ким метким выстре­лам.

Нако­нец, вспом­ним, что кроме текста закона суще­ствует еще чело­век, чита­ю­щий текст. К. П. Побе­до­нос­цев так выра­жал эту мысль: «Закон – с одной сто­роны – пра­вило, с другой сто­роны – запо­ведь» [20]. Чем про­ник­но­вен­нее и глубже закон чита­ется, тем громче он звучит в каче­стве запо­веди и тем слабее обри­со­вы­ва­ется в каче­стве пра­вила. Только пол­но­цен­ное живое соче­та­ние пра­вила и запо­веди откры­вает путь к пло­до­твор­ному дей­ствию закона, как об этом уже гово­ри­лось в преды­ду­щем раз­деле при­ме­ни­тельно к вопросу о част­ной соб­ствен­но­сти (13, с.106). Во всяком случае, при­ня­тие и испол­не­ние зако­нов оправ­ды­ва­ется в той самой мере, в какой оно не свя­зано с при­ня­тием и испол­не­нием правил. Такова жест­кая и, может быть, стоит ска­зать – жесто­кая диа­лек­тика реаль­ного пра­во­ве­де­ния. Но именно она должна бы слу­жить началь­ной азбу­кой для всех рев­ни­те­лей образ­цо­вого зако­но­по­рядка.

* * *

Итак, пра­во­вое госу­дар­ство или обще­ство – это тоже оче­ред­ной соци­аль­ный миф, наби­ра­ю­щий огром­ную силу на серых паст­би­щах полу­зна­ния.

  • Это миф, поскольку в тексте зако­нов невоз­можно отра­зить ни пред­мет, ни цель пра­во­вого воз­дей­ствия, поскольку законы не под­да­ются вза­им­ному согла­со­ва­нию и нельзя досто­верно их про­честь.
  • Это миф, поскольку пра­во­вая регла­мен­та­ция жизни тре­бует умно­же­ния зако­но­да­тель­ных актов, а умно­же­ние зако­но­да­тель­ных актов про­ти­во­ре­чит воз­мож­но­сти их сво­бод­ного про­чте­ния и пло­до­твор­ного испол­не­ния.
  • Это миф, поскольку попытка отра­зить жизнь в текстах зако­но­да­тель­ных запи­сей про­дик­то­вана кощун­ствен­ным духов­ным устрем­ле­нием к упразд­не­нию самой жизни.

Однако обще­ство, пре­дельно рас­слаб­лен­ное своими духов­ными и физи­че­скими немо­щами, вынуж­дено посто­янно при­бе­гать к зако­нам, утопая в затей­ли­вых ком­про­мис­сах и твердо памя­туя, что «задача права вовсе не в том, чтобы лежа­щий во зле мир пре­вра­тился в Цар­ство Божие, а только в том, чтобы он – до вре­мени не пре­вра­тился в ад» [21].

15. Спа­си­тель­ный грам­мо­фон

Тех­ни­че­ским экви­ва­лен­том полу­зна­ния явля­ется уни­вер­саль­ное авто­ма­ти­че­ское устрой­ство – ком­пью­тер. Не хватит ника­ких слов, чтобы опи­сать все­мир­ную славу и тор­же­ствен­ное вступ­ле­ние в души обы­ва­те­лей два­дца­того века этих новых неко­ро­но­ван­ных владык. Тор­го­вая реклама их назой­лива, непре­станна, навяз­чива. Но гораздо острее, важнее и при­ме­ча­тель­нее интел­лек­ту­аль­ная их реклама. Какие только воз­мож­но­сти и пер­спек­тивы не при­пи­сы­ва­ются быст­ро­дей­ству­ю­щим счет­ным маши­нам! Начи­ная от игры в карты и кончая мощ­ными всплес­ками искус­ствен­ного разума. В общее широ­кое упо­треб­ле­ние вошло даже хлест­кое выра­же­ние «ком­пью­тер­ная гра­мот­ность». После этого кто же поже­лает оста­ваться без­гра­мот­ным?

Необ­хо­димо отме­тить, что обыч­ную тех­нику так не про­па­ган­ди­руют и не про­слав­ляют. Зачем нагне­тать соци­аль­ные стра­сти вокруг авто­ма­шины, теле­ви­зора или холо­диль­ника? Их и так ценят с точки зрения быто­вого удоб­ства и по мере воз­мож­но­сти, т.е. до пол­ного насы­ще­ния пла­те­же­спо­соб­ного потре­би­тель­ского рынка, сразу же рас­ку­пают. Можно было бы и авто­ма­шине при­пи­сать неогра­ни­чен­ную про­грамму тех­ни­че­ского раз­ви­тия: сна­чала она начнет пла­вать, затем летать, потом рас­кла­ды­ваться и скла­ды­ваться на ходу, пре­вра­щаться в кос­ми­че­ский снаряд и пр. Мало ли что можно пред­по­ло­жить и нафан­та­зи­ро­вать отно­си­тельно авто­ма­шины, но в этом как-то нет надоб­но­сти, каж­дому и так понятно, для чего она при­годна сего­дня, а не завтра, тем более – не после­зав­тра. Ни авто­ма­шина, ни теле­ви­зор, ни холо­диль­ник, ни другие, вхо­дя­щие в домаш­ний или науч­ный обиход, тех­ни­че­ские устрой­ства не нуж­да­ются, так ска­зать, в идео­ло­ги­че­ской арт­под­го­товке. А ком­пью­тер явно нуж­да­ется. В чем же здесь раз­ли­чие?

В том, оче­видно, что ком­пью­тер по самой сути своей связан с идео­ло­гией, как, скажем, некий кан­ди­дат, жела­ю­щий выиг­рать выбор­ную кам­па­нию, связан с под­дер­жи­ва­ю­щей его пар­тией. Партия лито­мор­фи­стов, закон­ни­ков, убеж­ден­ных адеп­тов полу­зна­ния под­дер­жи­вает про­дви­же­ние ком­пью­тер­ной тех­ники на миро­воз­зрен­че­ском, науч­ном, соци­аль­ном фронте, а затем уж, в част­но­сти, – и на тор­го­вом при­лавке. Может быть, и не стоит здесь в бук­валь­ном смысле гово­рить о партии, как о неко­то­рой оформ­лен­ной чело­ве­че­ской орга­ни­за­ции, но вполне оправ­данно гово­рить о ней в пере­нос­ном смысле, как о чрез­вы­чайно актив­ном идей­ном – а на глу­бине своей, конечно, духов­ном – тече­нии. Ком­пью­тер – это побед­ный штан­дарт, воз­глав­ля­ю­щий стре­ми­тель­ную кава­ле­рию совре­мен­ного полу­зна­ния. Пока он манит и увле­кает за собой войска, ничего для них еще не поте­ряно. Кава­ле­рия будет про­дол­жать свой полет, и огля­нуться и оду­маться будет неко­гда. Вот почему гро­мо­по­бед­ная реклама уни­вер­саль­ной вычис­ли­тель­ной тех­ники посто­янно держит обще­ство под током высо­кого напря­же­ния.

* * *

Имеет смысл взгля­нуть на ком­пью­тер сна­чала как на чисто тех­ни­че­ское, пра­виль­нее даже ска­зать, как на чисто меха­ни­че­ское устрой­ство. А уж потом оце­нить и понять его сим­во­ли­че­ское зна­че­ние, его особую роль в рядах про­воз­вест­ни­ков и про­па­ган­ди­стов воин­ству­ю­щего раци­о­на­лизма.

В тех­ни­че­ском плане, по основ­ной идее, по замыслу и даже по схеме фак­ти­че­ского устрой­ства, ком­пью­тер больше всего, пожа­луй, похо­дит… на старый грам­мо­фон с боль­шой зеле­ной трубой. В самом деле, все основ­ные блоки меха­низма там и тут – налицо. Име­ются и при­спо­соб­ле­ния для ввода и вывода инфор­ма­ции, и про­цес­сор, и пери­фе­рий­ное устрой­ство (в случае грам­мо­фона это, соот­вет­ственно, вра­ща­ю­щийся диск, воронка фоно­графа, меха­низм вра­ще­ния, боль­шая зеле­ная труба). Но самое убе­ди­тель­ное, самое глав­ное сход­ство: грам­мо­фон реа­ли­зует про­грамму (пла­стинку с запи­сью), имеет пакет при­клад­ных про­грамм (пла­стинки, свя­зан­ные общей темой) и блок памяти (биб­лио­тека име­ю­щихся пла­сти­нок). Поэтому, вместо того, чтобы отя­го­щать свой ум ком­пью­тер­ной гра­мот­но­стью, поста­ра­емся огра­ни­читься опытом обра­ще­ния с грам­мо­фо­нами, пате­фо­нами или иными подоб­ными устрой­ствами. В даль­ней­шем, про­из­нося слово «грам­мо­фон», усло­вимся под­ра­зу­ме­вать: «ком­пью­тер».

Без рас­суж­де­ний понятно, что грам­мо­фон во многих слу­чаях удобен, поле­зен, при­я­тен. В каких именно слу­чаях? Какой образ дей­ствий с ним при­но­сит эффект? Демон­стри­ро­вать свою грам­мо­фон­ную гра­мот­ность чрез­вы­чайно просто, если пла­стинка нахо­дится под руками. Воз­ла­гаем ее на диск, заво­дим меха­низм и опус­каем иглу. Про­грамма рабо­тает, звуки льются.

Если пла­стинка зара­нее не под­го­тов­лена, но под руками нахо­дится тема­ти­че­ский их набор – пакет при­клад­ных про­грамм – то дело слегка услож­ня­ется. Поро­емся в этом наборе, почи­таем над­писи, поищем нужный экзем­пляр. При этом необ­хо­димо, конечно, отли­чать Глинку от Чай­ков­ского. Тре­бу­ется уже неко­то­рая спе­ци­а­ли­за­ция.

Серьез­ные труд­но­сти воз­ни­кают, когда нужную пла­стинку при­хо­дится искать «в памяти», т.е. в име­ю­щемся общем запасе – в фоно­теке. Тут невольно заду­ма­ешься: а стоит ли тра­тить время? Слу­шать – три минуты, а искать – три часа. Как же орга­ни­зо­вать про­це­дуру поиска? Как скла­ди­ро­вать фоно­теку? По каким при­зна­кам целе­со­об­разно клас­си­фи­ци­ро­вать пла­стинки? И сколько вообще суще­ствует раз­лич­ных при­зна­ков у зву­ко­вой записи? Отно­сится ли она к объ­ек­там пер­вого или вто­рого класса?

Ста­но­вится оче­видно, что тех­ника вос­про­из­ве­де­ния звука – кото­рой, соб­ственно, и сла­вится грам­мо­фон – отсту­пает теперь на задний план, а на перед­ний план выдви­га­ется тех­ника поиска. Иными сло­вами, чем богаче репер­туар грам­мо­фона, чем обшир­нее запас име­ю­щихся пла­сти­нок, тем труд­нее испол­нить одну из них, коль скоро воз­ни­кает в этом реаль­ная потреб­ность.

Но самый острый момент насту­пает тогда, когда мы хотим про­слу­шать вещь, кото­рая вообще нигде не запи­сана. Необ­хо­димо, сле­до­ва­тельно, испол­нить эту вещь «в натуре», запи­сать ее на пла­стинку, а потому уже – запус­кать грам­мо­фон. Но зачем же запус­кать его, если мы уже про­слу­шали певца, пиа­ни­ста, чтеца «в натуре»? Тут ста­но­вится оче­видно, что грам­мо­фон – это просто мно­жи­тель­ное устрой­ство. Как клише служит для раз­мно­же­ния рисун­ков, печат­ный набор – для раз­мно­же­ния текста, штамп – для раз­мно­же­ния метал­ли­че­ских изде­лий, так грам­мо­фон служит для раз­мно­же­ния зву­ко­вых ком­по­зи­ций.

Значит, грам­мо­фон удобен, поле­зен и при­я­тен при соблю­де­нии двух усло­вий: если нам нужно повто­рить нечто, и это нечто, в одной из своих зара­нее заго­тов­лен­ных копий, уже нахо­дится под руками.

* * *

А можно ли, поль­зу­ясь грам­мо­фо­ном, из отдель­ных зву­ко­вых ком­по­зи­ций сфор­ми­ро­вать целый боль­шой кон­церт? Разу­ме­ется, можно, когда име­ется для этого доста­точ­ный запас пла­сти­нок. Если на каждой пла­стинке запи­сан один корот­кий номер, то ком­би­ни­руя их между собою, полу­чим зна­чи­тель­ное раз­но­об­ра­зие зву­ко­вых пред­став­ле­ний – кон­цер­тов – отли­ча­ю­щихся друг от друга и по содер­жа­нию и по порядку сле­до­ва­ния номе­ров. Если же на каждой или на неко­то­рых пла­стин­ках запи­сано по два, по три номера сразу, то число ком­би­на­ций, есте­ственно, умень­шится, зато фор­ми­ро­ва­ние кон­церта упро­стится. В пре­деле можно помыс­лить одну про­стран­ную пла­стинку, на кото­рой запи­саны все вообще номера. Фор­ми­ро­вать уже ничего не нужно, но кон­церт полу­ча­ется – один един­ствен­ный.

Желая напу­стить побольше науч­ного тумана и при­дать особую солид­ность своей фоно­теке, назо­вем ее музы­каль­ным «языком». Поль­зу­ясь «сло­вами» (пла­стин­ками) этого «языка», вы фор­ми­ру­ете раз­лич­ные «тексты» (кон­церты). Каждый люби­тель грам­мо­фона имеет свою фоно­теку и, сле­до­ва­тельно, свой «язык». Сколько люби­те­лей – столько воз­можно и разных «языков», это ведь понятно? Чем проще «язык», тем он уже, чем шире – тем слож­нее. Кому что нра­вится, кому что под­хо­дит. Во всяком случае, этими эле­мен­тар­ными сооб­ра­же­ни­ями, по-види­мому, завер­ша­ется наш тех­ни­че­ский ликбез в обла­сти грам­мо­фон­ных запи­сей.

* * *

Отпра­вимся теперь вместе с грам­мо­фо­ном на какой-нибудь зате­рян­ный в океане остров. Встре­тив там племя тузем­цев, мы можем попы­таться захва­тить над ними власть с помо­щью чудо­дей­ствен­ного нашего инстру­мента. В этой ситу­а­ции грам­мо­фон сразу пре­вра­ща­ется из быто­вого тех­ни­че­ского устрой­ства – в символ могу­ще­ства, в орудие поли­тики и про­па­ганды. Потре­бу­ется с твер­до­стью вну­шать тузем­цам, что инстру­мент этот спо­со­бен пере­вер­нуть их жизнь, что он в состо­я­нии решать все вопросы, что он может петь, гово­рить, пред­ска­зы­вать, учить их уму-разуму, заме­нять им собе­сед­ника, осво­бож­дать от испол­не­ния музыки, избав­лять от труда… Во всех этих утвер­жде­ниях содер­жится доля или какая-то капля правды, многое в них пре­уве­ли­чено или рас­счи­тано на буду­щее, но самое глав­ное: для того, чтобы туземцы пове­рили в грам­мо­фон и под­чи­нили ему свои души, необ­хо­димо кое-что от них тща­тельно скры­вать. Что именно?

Во-первых, нужно будет скрыть про­блему поиска. Если тузе­мец поймет, что во многих слу­чаях проще, вернее и без­опас­нее самому рас­ки­нуть умом и при­нять реше­ние, чем искать в хра­ни­ли­щах пла­стинку с запи­сью при­ят­ного бари­тона, даю­щего нужные советы, то ореол «вла­сти­теля» сразу померк­нет. Осо­бенно резко он померк­нет, если станет ясно, что дело упи­ра­ется не только и не столько в про­дол­жи­тель­ность поиска, сколько в самую осу­ще­стви­мость его. Воз­можно ли опре­де­лить, т.е. пер­со­ни­фи­ци­ро­вать объект поиска? Если воз­можно, значит, это объект пер­вого класса, если нет – то как же его искать? Найди то, сам не знаю чего? Вот ведь, ока­зы­ва­ется, во что упи­ра­ется про­блема: тузе­мец не должен дога­ды­ваться о суще­ство­ва­нии объ­ек­тов вто­рого класса. Вот каким обра­зом грам­мо­фон сразу же вкли­ни­ва­ется в область идео­ло­гии!

Во-вторых, обя­за­тельно нужно скрыть от тузем­цев, что грам­мо­фон слиш­ком подо­зри­тельно напо­ми­нает хорошо зна­ко­мого им попу­гая. Нельзя при­зна­ваться, что речь идет о копи­ро­валь­ном и мно­жи­тель­ном устрой­стве, т.е. о прин­ци­пи­аль­ной ста­биль­но­сти пред­сто­я­щих нам ситу­а­ций (ср.9, с.71). Если только тузе­мец почув­ствует. что «вла­сти­тель» не ведает ничего нового, то этим новым он немед­ленно его и пора­зит и сверг­нет с пье­де­стала. Значит, сле­дует куль­ти­ви­ро­вать пред­став­ле­ния о завер­шен­но­сти мира, о пол­ноте знания. Вот почему грам­мо­фон неиз­бежно ста­но­вится пред­ме­том и ору­дием идео­ло­ги­че­ской про­па­ганды!

В‑третьих, от тузем­цев при­дется скры­вать эле­мен­тар­ный смысл фоно­теки – этой кла­довки, где сва­лены куски раз­лич­ных заго­то­вок для народ­ных кон­цер­тов. При­дется при­кры­вать фоно­теку лука­выми рас­суж­де­ни­ями о «языках про­грам­ми­ро­ва­ния». Никто не должен пони­мать толком, сколько суще­ствует раз­лич­ных языков и почему их так много. Почему «слова» такого «языка» абсо­лютно одно­значны, почему они не тре­буют ника­кой услов­ной (инва­ри­ант­ная неопре­де­лен­ность!) опоры, почему совер­шенно не обна­ру­жи­ва­ется в этой обла­сти тщета слов? Во избе­жа­ние подоб­ных вопро­сов будет объ­яв­лено, что «языки» под­ле­жат обя­за­тель­ному изу­че­нию, по край­ней мере для тех, кто готов лик­ви­ди­ро­вать свою грам­мо­фон­ную без­гра­мот­ность. В резуль­тате осво­е­ние грам­мо­фон­ного дела надолго втянет в свою орбиту самую энер­гич­ную часть або­ри­ге­нов, насе­ля­ю­щих зате­рян­ный в океане остров.

И, нако­нец, в‑четвертых, полезно будет вся­че­ски отвле­кать вни­ма­ние тузем­цев от иглы фоно­графа, пры­га­ю­щей по углуб­ле­ниям и бороз­дам вра­ща­ю­щейся пла­стинки. Ведь в про­тив­ном случае может явиться и окреп­нуть мысль, что грам­мо­фон пред­став­ляет собой три­ви­аль­ный меха­низм, т.е. выра­жа­ясь гру­бо­вато и просто – груду металла, дерева, пласт­массы и про­чего. Вот почему полезно будет как можно чаще име­но­вать его певцом, мыс­ли­те­лем, про­ри­ца­те­лем и про­ро­ком, тем более, что он дей­стви­тельно может и петь, и про­ри­цать, и про­ро­че­ство­вать в полном согла­сии с запи­сями, про­ца­ра­пан­ными в пласт­мас­со­вой «памяти».

* * *

Все мы отлично пони­маем, конечно, что грам­мо­фон и ком­пью­тер не тож­де­ствен­ные устрой­ства. Ком­пью­тер несрав­ненно слож­нее, изощ­рен­нее, богаче своими бло­ками, раз­ветв­ле­ни­ями, дета­лями, эле­мен­тами. Этим он и опасен. Для про­сто­душ­ных тузем­цев доста­точно, может быть, грам­мо­фона, чтобы заста­вить их под­чи­няться идео­ло­гии полу­зна­ния: уве­ро­вать в завер­шен­ность, ста­биль­ность, повто­ря­е­мость опыта, в его сло­вес­ную выра­зи­мость. Для нас, отнюдь не про­сто­душ­ных, а высо­ко­об­ра­зо­ван­ных евро-аме­ри­кан­цев, грам­мо­фона уже недо­ста­точно, тре­бу­ется ком­пью­тер. Вот он и стоит перед нами и совер­шает свои заман­чи­вые псев­до­чу­деса. Как меха­низм, как груда металла, пласт­массы, кри­стал­лов и про­чего, он часто удобен, поле­зен и при­я­тен. Как идео­ло­гия – как всякая идео­ло­гия – он лжив. По сча­стью, ком­пью­тер слиш­ком незна­чи­тельно отли­ча­ется от грам­мо­фона в самом глав­ном: в нали­чии неко­то­рых ост­ро­ум­ных, но несу­ще­ствен­ных по сути тех­ни­че­ских хит­ро­спле­те­ний и в отсут­ствии защиты от «взгляда сверху», т.е. от про­стого пости­же­ния смысла дан­ного устрой­ства. А поскольку оба устрой­ства имеют реша­ю­щее сход­ство в цен­траль­ном звене – в исполь­зо­ва­нии про­грамм – постольку пред­став­ля­лось вполне есте­ствен­ным гово­рить о грам­мо­фоне, под­ра­зу­ме­вая ком­пью­тер. Это поз­во­лило нам, избе­гая всех ненуж­ных слож­но­стей и сохра­няя пре­дель­ную нагляд­ность, обо­зреть узло­вые моменты, харак­те­ри­зу­ю­щие совре­мен­ную уни­вер­саль­ную вычис­ли­тель­ную тех­нику. Мым­огли понять, каким обра­зом она втя­ги­ва­ется в идео­ло­ги­че­скую борьбу, ста­но­вясь ее неза­ме­ни­мым ору­жием, и какие именно «про­колы» в тех­ни­че­ских пас­порт­ных данных должны быть непре­менно скрыты от взгляда про­фа­нов. Все это поз­во­лило нам обна­ру­жить подо­плеку соци­аль­ной шумихи вокруг «ком­пью­тер­ной гра­мот­но­сти», осо­знав эту шумиху как про­яв­ле­ние воин­ствен­ных дей­ствий со сто­роны слу­жи­те­лей лито­мор­физма, закон­ни­че­ства и полу­зна­ния. Пока суще­ствует эта духов­ная тен­ден­ция, будут суще­ство­вать и ее мате­ри­аль­ные тех­ни­че­ские экви­ва­ленты и вопло­ще­ния. Не при­хо­дится сомне­ваться, что и для тузем­цев два­дцать пер­вого века всегда най­дется свой спа­си­тель­ный грам­мо­фон.

Глава третья. Хож­де­ние по водам

16. Кошмар сон­ного чело­ве­че­ства

Беглые очерки, соста­вив­шие первые две главы этой работы обра­щены и к разуму, и к сердцу, и к опыту каж­дого чело­века. Как же их назвать, как оце­нить, как при­нять?

Едва ли можно отри­цать, что речь в них идет о вещах крайне насущ­ных, пре­дельно серьез­ных, опре­де­ля­ю­щих наше отно­ше­ние ко всему про­ис­хо­дя­щему и нашу так­тику в этом про­но­ся­щемся потоке жизни. Речь идет о какой-то неожи­дан­ной, непри­выч­ной и для многих, быть может, совер­шенно непри­ем­ле­мой жиз­нен­ной пози­ции.

Что в ней неожи­данно, непри­вычно и что осо­бенно непри­ем­лемо? Начнем с послед­него.

Осо­бенно непри­ем­ле­мой пока­жется, пожа­луй, кому-то прежде всего сама форма: крат­кость и отно­си­тель­ная лег­кость изло­же­ния.

– Поми­луйте! – воз­гла­сят блю­сти­тели фило­соф­ской солид­но­сти, – в книге о позна­нии ни разу даже не про­зву­чал термин «гно­сео­ло­гия». Не рас­крыта связь между имма­нент­ным и транс­цен­дент­ным, ни слова не ска­зано о сен­су­а­лизме, ни капли вни­ма­ния не уде­лено Канту, Гегелю, Гус­серлю, Кар­напу…

– Воз­му­ти­тельно! – под­дер­жат их пред­ста­ви­тели меж­ду­на­род­ной науч­ной респек­та­бель­но­сти, – какие-то кустар­ные рас­суж­де­ния о мате­ма­ти­че­ской логике, о дока­за­тель­стве, и ни малей­шей попытки опе­реться на фун­да­мен­таль­ные иссле­до­ва­ния Рас­села, Гиль­берта, Вейля, Гёделя… Или хотя бы на совре­мен­ную учеб­ную лите­ра­туру в этой обла­сти, нако­нец!

– Непро­фес­си­о­наль­ные экс­курсы в глу­бо­кие исто­ри­че­ские про­блемы! – под­клю­чатся к общему хору уязв­лен­ные пра­во­веды, потря­сая тол­стыми ману­скрип­тами по теории права от Ромула до наших дней.

– Неле­пые и лег­ко­вес­ные ана­ло­гии! – при­пе­ча­тают сюда же свое резюме запы­хав­ши­еся акро­баты авто­ма­тики, отвле­ка­ясь на секунду от сете­вых ком­му­ни­ка­ций, модем и про­грамм­ных обес­пе­че­нии. – Мы рабо­таем с уль­тра­тех­ни­кой высо­кого класса, а там какой-то грам­мо­фон!

И гео­по­ли­тики, и социо­логи, и исто­рики – все они по логике вещей тоже должны встать в позу и отри­нуться, отме­же­ваться, отбо­яриться от этих лег­ко­вес­ных и крат­ких «сердца горест­ных замет». Такая реак­ция вполне есте­ственна. Всем им необ­хо­димо защи­щать честь мун­дира. А честь мун­дира всегда защи­щают рьяно: из убеж­де­ния и чисто­сер­деч­ной пре­дан­но­сти своей про­фес­сии, а чаще всего – из зата­ен­ной коры­сти.

Что ж, согла­симся с фактом: очерки напи­саны кратко и «лег­ко­весно». Но не потому, что они пред­на­зна­чены для широ­кой ауди­то­рии и под­чи­нены тре­бо­ва­ниям попу­ляр­ного жанра (хотя этот мотив не сле­дует игно­ри­ро­вать). Нет, нет! Крат­кость и лег­ко­вес­ность, а лучше бы ска­зать «неза­шо­рен­ность» текста нераз­рывно свя­заны с сущ­но­стью дела. Разве не бес­смыс­ленно было бы гово­рить о крахе фило­соф­ской и науч­ной мысли, одно­вре­менно уси­ленно ее раз­ви­вая и утопая в ссыл­ках на фило­соф­ские и науч­ные авто­ри­теты? Разве не странно было бы обна­жить нищету мате­ма­ти­че­ских дока­за­тельств, ста­ра­тельно выде­лы­вая пред­пи­сан­ные ими кор­рект­ные па в тупи­ках логи­че­ских лаби­рин­тов? Разве имело бы смысл раз­об­ла­че­ние соци­аль­ных мифов, опи­ра­ю­ще­еся на поня­тия и тер­ми­но­ло­гию их верных слу­жи­те­лей и твор­цов? Какой плод могло бы при­но­сить пред­став­ле­ние о тщете слов, если бы оно было выра­жено с помо­щью неудер­жи­мого их потока?

Нет, не в крат­ко­сти и лег­ко­вес­но­сти, а скорее в тра­ди­ци­он­ном мно­го­сло­вии и нау­ко­об­ра­зии, в зна­чи­тель­ных уступ­ках при­выч­ным обря­дам раци­о­на­лизма можно, веро­ятно, упрек­нуть пред­ла­га­е­мые заметки. Но когда нар­ко­ману про­пи­сы­вают лекар­ство, то, по край­ней мере, на первых порах оно должно содер­жать неко­то­рую дозу нар­ко­тика, без этого не обой­тись. Такой бес­ком­про­мис­ный ответ сле­дует выдать всем раде­те­лям «циви­ли­зо­ван­ного образа дей­ствий», гото­вым пере­ва­рить за чашкой горя­чего кофе изве­стие о любой атом­ной ката­строфе, лишь бы оно было пре­под­не­сено в форме оче­ред­ной мате­ма­ти­че­ской «теории ката­строф» [22].

Впро­чем, кроме про­ти­во­сто­я­ния по форме, воз­можно и еще более веро­ятно кате­го­ри­че­ское про­ти­во­сто­я­ние по содер­жа­нию работы. Но рас­про­стра­няться на эту тему не имеет смысла. Здесь нет недо­ра­зу­ме­ний. Здесь налицо духов­ная несов­ме­сти­мость. Вопрос этот уже был затро­нут отча­сти и прежде (см. 14, с. 117). Чув­ство вер­ти­кали, ощу­ще­ние допол­ни­тель­ного изме­ре­ния, вос­при­я­тие глу­бины – назо­вите это как угодно – при­суще не каж­дому чело­веку. По-види­мому, оно сопут­ствует срав­ни­тельно немно­гим, да и у тех, кому оно свой­ственно, часто хра­нится на самом дне созна­ния. А без этого ощу­ще­ния чет­вер­той и пятой вер­ти­кали нельзя ведь все­рьез обес­по­ко­иться угро­зой непред­ска­зу­е­мой ката­строфы или отча­ян­ным зовом осуж­ден­ной где-то, когда-то погиб­нуть чело­ве­че­ской души. Без чет­вер­той и пятой вер­ти­кали дело сразу решают ста­биль­ность, надеж­ность, расчет. С этой сто­роны все в порядке? Все здесь, сейчас на месте? Ну значит, какие же могут быть коле­ба­ния, какие тут сумерки? Вклю­чайте рубиль­ники, и полным ходом вперед. О’кей!

Такой тип вос­при­я­тия не нуж­да­ется в ком­мен­та­риях. Оста­вим всех его носи­те­лей плыть вперед при полном свете вклю­чен­ных про­жек­то­ров.

* * *

Для того, кто готов хотя бы в прин­ципе при­ми­риться с содер­жа­нием пред­ла­га­е­мых очер­ков, кто не ощу­щает их как нечто совер­шенно непри­ем­ле­мое, серьез­ной пре­гра­дой явится, веро­ятно, неожи­дан­ность и непри­выч­ность обри­со­ван­ной жиз­нен­ной ситу­а­ции. Сход­ное чув­ство неожи­дан­но­сти мог бы наверно, испы­ты­вать чело­век, вдруг научив­шийся оттал­ки­ваться от земли и пере­ле­тать по воз­духу через неболь­шие рощи, реки и овраги.

В самом деле, что это за мир, в кото­ром мы пыта­емся по-новому осмот­реться? Попро­буем собрать воедино и не спеша пере­чис­лить неко­то­рые наи­бо­лее суще­ствен­ные его черты.

– Мир этот глубок, и глу­бина его заве­домо неис­чер­па­ема.

Само по себе это утвер­жде­ние нельзя назвать осо­бенно непри­выч­ным и стран­ным. Мы ведь при­выкли пого­ва­ри­вать о глу­бине мира, стря­хи­вая пепел с папи­рос в плос­кую пепель­ницу. Странно то, что об этой глу­бине запре­щено теперь забы­вать. Запре­щено стро­ить вымыслы о рас­плю­щен­ной в лепешку дей­стви­тель­но­сти, в кото­рой мы будто бы явля­емся «твор­цами» и «пре­об­ра­зо­ва­те­лями», внутри кото­рой мы, по слову лите­ра­тур­ного кори­фея, «звучим гордо». Нет, внутри рас­плю­щен­ной дан­но­сти чело­век звучит глупо, и похоже на то, что как только он забы­вает о глу­бине мира, мир забы­вает о нем.

– На поверх­но­сти этого мира мы дер­жимся и пере­дви­га­емся, орга­ни­зуем меж­ду­на­род­ные форумы, покуда поверх­ность, слу­жа­щая опорой, сохра­няет «гори­зон­таль­ное» поло­же­ние, покуда она пре­бы­вает в ста­биль­ном состо­я­нии. Мы рас­суж­даем о пред­ме­тах, рас­по­ло­жен­ных на той же поверх­но­сти, и, слава Богу, пони­маем друг друга, поскольку все имеем общую неиз­мен­ную (инва­ри­ант­ную) основу. Из чего состоит эта основа и на каких нитях она сама под­ве­шена – никому неиз­вестно. Опре­де­лить это невоз­можно. Нас, сле­до­ва­тельно, держит над без­дной хаоса устой­чи­вая неопре­де­лен­ность.

– Пре­бы­вая в таком мире, мы гово­рим о всех окру­жа­ю­щих нас пред­ме­тах, но не все они рас­по­ло­жены на «бла­го­по­луч­ной» неиз­мен­ной поверх­но­сти. Если забыть об этом раз­ли­чии, то пред­меты нашего обсуж­де­ния тотчас начи­нают рас­ка­чи­ваться из сто­роны в сто­рону, а мы пере­стаем пони­мать друг друга и вообще несем чушь, кон­стру­и­руя соци­аль­ные и раз­лич­ные иные мифы. Чушь эта больно бьет нас же по голо­вам. Пора бы научиться отли­чать пред­меты, при­кле­ен­ные к неиз­мен­ной поверх­но­сти, от пред­ме­тов, к ней не при­кле­ен­ных, – раз­ли­чать объ­екты пер­вого и вто­рого клас­сов.

Поверх­ность, за кото­рую мы цеп­ля­емся, не обя­зана пре­бы­вать в ста­биль­ном состо­я­нии. Сего­дня и здесь – она «гори­зон­тальна», завтра и там – она «накре­ни­лась». Тогда все начи­нает сколь­зить и спол­зать. Ползут вниз столы с тор­же­ствен­ными пре­зи­ди­у­мами, сдви­га­ются с места шкафы, наби­тые моно­гра­фи­ями, скри­пят и сколь­зят теории, кон­цеп­ции, кон­сти­ту­ции, инфор­ма­ци­он­ные сети. Чинов­ники, уце­лев­шие в вихрях совер­ша­ю­щейся пер­тур­ба­ции, поспешно очи­щают пыль­ные мун­диры, спешат занять новые кресла и воз­ве­стить об оче­ред­ной науч­ной или соци­аль­ной рево­лю­ции. И все начи­на­ется сна­чала.

– Обла­чен­ные в мантии спе­ци­а­ли­сты, пыта­ю­щи­еся втис­нуть глу­бину этого мира в свои тексты и схемы, неиз­менно терпят крах. Сколько ни рисуй чер­то­чек на бумаге, из них не постро­ишь дом, в кото­ром можно укрыться от непо­годы. Чер­точки лишь изоб­ра­жают этот дом, выяв­ляют одну из его про­ек­ций. Так же точно из слов, сколько их ни ком­по­нуй на бумаге, ничего не полу­чишь, кроме про­ек­ции живой мно­го­мер­ной реаль­но­сти. Извест­ное изре­че­ние Гельм­гольца о том, что в кассах типо­граф­ских набор­щи­ков хра­нится вся муд­рость чело­ве­че­ская, ока­зы­ва­ется сим­во­лом и зна­ме­нем хро­ни­че­ских чело­ве­че­ских про­сче­тов.

– В мире, где обна­ру­жена тщета слов, многие при­выч­ные и освя­щен­ные веко­вой тра­ди­цией про­це­дуры раз­об­ла­ча­ются, как дет­ская игра. Неле­пой ока­зы­ва­ется про­це­дура отвле­чен­ных мате­ма­ти­че­ских и всяких иных, сход­ных с ними по типу, дока­за­тельств. Этой наив­ной неле­по­стью можно было бы уми­ляться, если бы она отно­си­лась только к мла­ден­че­скому воз­расту. Но когда в опас­ные игры вовле­ка­ются убе­лен­ные седи­нами «слепые вожди слепых», тогда их неле­пая суета пере­стает казаться уми­ли­тель­ной, она ста­но­вится оттал­ки­ва­ю­щей и зло­ве­щей.

– В мире, где обна­ру­жена тщета слов, пред­меты и явле­ния не при­хо­дится отож­деств­лять с их име­нами. При­вычка к такой под­мене порож­дает харак­тер­ную атмо­сферу тира­нии поня­тий. Рабы поня­тий – закон­ники, лито­мор­фи­сты – любу­ются своей плос­кой кар­тин­кой и стре­мятся раз­ру­шить все, что на этой кар­тинке не отра­жено. Они начи­нают уто­пать во мно­же­стве своих кар­ти­нок, в «слож­но­сти» искус­ственно и бес­плодно кон­стру­и­ру­е­мой жизни. И тот, кто умеет убе­жать от этой слож­но­сти, познает тайную остроту афо­ризма: «ученье – тьма».

– В мире, где обна­ру­жена тщета слов, нелепо бороться за фор­му­ли­ровки и пола­гаться на раз­ра­бо­тан­ные про­граммы. Здесь нет двух оди­на­ко­вых фактов и двух тож­де­ствен­ных мгно­ве­ний. Суще­ствует лишь один непо­вто­ри­мый миг и одно вло­жен­ное в него явле­ние. Они заслу­жи­вают своего един­ствен­ного слова и только к ним при­ло­жи­мого реше­ния. А фор­му­ли­ровки и про­граммы вскоре рушатся под напо­ром живого потока собы­тий и обсто­я­тельств.

– Этот мир можно узнать, но нельзя его позна­вать в зара­нее затвер­жен­ных раци­о­наль­ных гра­ни­цах. Он тре­бует от нас напря­жен­ного вни­ма­ния и посто­ян­ного стрем­ле­ния соучаст­во­вать в его глу­бине. Невоз­мож­ность позна­ния мира изго­няет из здра­вого чело­ве­че­ского вос­при­я­тия послед­ние остатки бахваль­ства, само­уве­рен­но­сти, тще­сла­вия. Выжи­гает их огнем. А стрем­ле­ние при­кос­нуться к глу­бине мира про­кла­ды­вает веху в един­ствен­ном остав­шемся направ­ле­нии. Мысль о нашей при­част­но­сти к глу­бине мира поз­во­ляет сохра­нять тень надежды.

* * *

При­бе­гая к услов­ным выра­же­ниям, опи­ра­ясь на мета­форы и алле­го­рии, мы стре­ми­лись обри­со­вать кон­туры пред­став­шей нам реаль­но­сти. Отдель­ные черты этой реаль­но­сти неод­но­кратно про­сту­пали в трудах многих других авто­ров. Вспом­ним их не ради соблю­де­ния при­ли­чий науч­ного салона, а из «чув­ства живой при­зна­тель­но­сти и вечной связи» [23].

Более ста лет тому назад в пре­ди­сло­вии к своей док­тор­ской дис­сер­та­ции «Кри­тика отвле­чен­ных начал» В.С. Соло­вьев писал:

«Под отвле­чен­ными нача­лами я разу­мею те част­ные идеи, кото­рые будучи отвле­ка­емы от целого и утвер­жда­емы в своей исклю­чи­тель­но­сти, теряют свой истин­ный харак­тер и, всту­пая в про­ти­во­ре­чие и борьбу друг с другом, повер­гают мир чело­ве­че­ский в то состо­я­ние умствен­ного раз­лада, в кото­ром он доселе нахо­дится» [24].

Здесь, несо­мненно, речь идет о глав­ном. О невоз­мож­но­сти позна­вать мир в зара­нее затвер­жен­ных раци­о­наль­ных гра­ни­цах. И хотя в даль­ней­шей своей дея­тель­но­сти, высту­пая как исклю­чи­тельно ода­рен­ный фило­соф и пуб­ли­цист, В.С. Соло­вьев прак­ти­че­ски отхо­дил от сокро­вен­ных глубин этой мысли, хотя он сам слиш­ком часто погру­жался в лаби­ринты изощ­рен­ного раци­о­на­лизма, все же основ­ная его инту­и­ция всегда так или иначе выз­во­ляла его, ука­зы­вая верное направ­ле­ние, словно путе­вод­ная звезда. Много позд­нее, в одном из писем к извест­ному лите­ра­тур­ному кри­тику он еще раз в яркой форме выра­зил эту свою общую ори­ен­та­цию:

«С тех пор, как я стал мыс­лить, тяго­те­ю­щая над нами веще­ствен­ность всегда пред­став­ля­лась мне не иначе, как некий кошмар сон­ного чело­ве­че­ства» [25].

Чаще, яснее и опре­де­лен­нее выска­зы­вался по тем же вопро­сам К. П. Побе­до­нос­цев. Осо­бенно много метких заме­ча­ний нахо­дим в его статье «Болезни нашего вре­мени» [26].

«Вера в общие начала есть вели­кое заблуж­де­ние нашего века. Заблуж­де­ние состоит именно в том, что мы веруем в них дог­ма­ти­че­ски, без­условно, забы­вая о жизни со всеми ее усло­ви­ями и тре­бо­ва­ни­ями… Бла­го­даря этим-то общим поло­же­ниям и нача­лам ныне так легко стало самому пустому и поверх­ност­ному уму, самому без­дель­ному и рав­но­душ­ному про­лазу с помо­щью фразы про­слыть за глу­бо­кого фило­софа, поли­тика, адми­ни­стра­тора и одер­жать деше­вую победу над здра­вым смыс­лом и опытом».

«Вера во все­мо­гу­ще­ство школы, в книж­ные уроки и чтения при­над­ле­жит к числу глав­ных суе­ве­рий нашего вре­мени».

«Разве не кумиры для нас такие поня­тия и слова, как напри­мер, сво­бода, равен­ство, брат­ство, со всеми своими при­ме­не­ни­ями и раз­ветв­ле­ни­ями?»

И в других своих рабо­тах К.П. Побе­до­нос­цев посто­янно воз­вра­щался к этим раз­мыш­ле­ниям, выра­жая их в раз­но­об­раз­ных по форме, но близ­ких по смыслу выска­зы­ва­ниях, как бы вплот­ную под­во­дя­щих нас к пред­став­ле­ниям о тира­нии поня­тий и пара­док­сах полу­зна­ния. Автору не хва­тало лишь несколь­ких послед­них – правда, реша­ю­щих – сту­пе­ней для того, чтобы под­няться на вер­шину пере­вала и сво­бодно обо­зреть откры­ва­ю­щу­юся пано­раму.

Еще, пожа­луй, ближе к окон­ча­тель­ному пере­валу ста­но­вился в своих книж­ных рас­суж­де­ниях мит­ро­по­лит Вени­а­мин (Фед­чен­ков). Напри­мер, в одной из своих послед­них работ «О вере, неве­рии и сомне­нии» он с глу­бо­ким убеж­де­нием отвер­гает при­тя­за­ния и соблазны «разум­ного» рас­суж­де­ния:

«Нужно пройти нема­лую школу борьбы фило­соф­ской против же фило­со­фии, понять и одо­леть фаль­ши­вый путь раци­о­на­лизма».

«Ум сам по себе ничего не пони­мает по-насто­я­щему. Роль его совсем не пер­вич­ная, не основ­ная. И потому совер­шенно напрасно так ценят его; это – огром­ная пере­оценка, ложная и зло­вред­ная».

«Все вещи, всякое бытие под­линно позна­ются лишь через непо­сред­ствен­ное откро­ве­ние его тому или иному нашему вос­при­я­тию».

«Всякая вещь един­ственна, абсо­лютна и, как тако­вая, не пере­во­дима ни на что иное, ни на какое другое бытие; и ника­ким срав­не­нием, ника­ким иным словом не выра­зима, не объ­яс­нима» [27].

* * *

И все же никто из пере­чис­лен­ных или других, созвуч­ных им, авто­ров не имел необ­хо­ди­мых средств для окон­ча­тель­ного осво­бож­де­ния от иллю­зии и мира­жей эпохи «про­све­ще­ния». Несмотря на бле­стя­щую и острую кри­тику они оста­ва­лись плен­ни­ками этой эпохи. Они метко и жестоко обстре­ли­вали кре­пость, в кото­рую сами, однако, шли потом ноче­вать. Они с насмеш­кой и подо­зре­нием осмат­ри­вали платье короля, но не в силах были про­из­не­сти послед­нее слово: оскор­бить «Его Вели­че­ство» и объ­явить во все­услы­ша­ние, что платья вообще ника­кого нет. Если вни­ма­тельно про­ник­нуть в сущ­ность их опыта и в смысл при­во­ди­мой аргу­мен­та­ции, то нетрудно заме­тить глухую пре­граду, дальше кото­рой пере­шаг­нуть было нельзя. Кре­по­стью, в кото­рой поне­воле при­хо­ди­лось ноче­вать, явля­лись «данные поло­жи­тель­ных наук» (выра­же­ние, осо­бенно упо­тре­би­тель­ное в рабо­тах В.С. Соло­вьева). А послед­ней пре­гра­дой, спо­соб­ной оста­но­вить самые дерз­кие порывы, слу­жила, конечно, мате­ма­тика:

«Вполне апри­ор­ная и вслед­ствие того вполне ясная и досто­вер­ная наука – мате­ма­тика» (В.С. Соло­вьев).

«Науч­ные истины (кроме мате­ма­ти­че­ских) по суще­ству своему условны». (К.П. Побе­до­нос­цев).

«Дей­стви­тельно, без-умен… кто гово­рит вопреки уму, против после­до­ва­тель­ной логики, законы кото­рой мате­ма­ти­че­ски при­ну­ди­тельны». (Мит­ро­по­лит Вени­а­мин). [28]

Вот эта-то «при­ну­ди­тель­ная» пре­града и оста­нав­ли­вала все атаки доб­лест­ных рыца­рей духа. Отсту­пив пред нею, уже невоз­можно было сохра­нять инер­цию дви­же­ния. В кри­ти­че­ские выска­зы­ва­ния вры­ва­лась чуть уло­ви­мая фаль­ши­вая нота. Чтобы заглу­шить ее, тре­бо­ва­лись новые и новые потоки слов и все закан­чи­ва­лось еще одной, быть может, рис­ко­ван­ной, но все же вполне допу­сти­мой про­гул­кой внутри замкнув­шейся кре­по­сти. Ска­зан­ное не отно­сится, конечно, к жиз­нен­ному пути или к внут­рен­нему устро­е­нию упо­мя­ну­тых авто­ров. Напри­мер, жиз­нен­ный путь мит­ро­по­лита Вени­а­мина можно рас­це­нить как непре­стан­ное нис­про­вер­же­ние вся­че­ских раци­о­наль­ных схем. Ска­зан­ное отно­сится лишь к их пись­мен­ным сви­де­тель­ствам, к их, так ска­зать, фило­соф­ской пуб­ли­ци­стике, направ­лен­ной на про­буж­де­ние здра­вых чело­ве­че­ских вос­при­я­тии.

Вот почему, вспо­ми­ная с чув­ством при­зна­тель­но­сти и вечной связи не вполне завер­шен­ный подвиг рус­ских мыс­ли­те­лей, необ­хо­димо еще раз мак­си­мально отчет­ливо и недву­смыс­ленно ука­зать на три основ­ные и как бы послед­ние сту­пени, веду­щие к пере­валу:

  • Мате­ма­тика не может слу­жить защит­ным басти­о­ном поло­жи­тель­ных наук, она не апри­орна, не при­ну­ди­тельна, а так же условна, как и все иные науч­ные «истины» (ср. 6, с. 48).
  • Пред­ме­том «поло­жи­тель­ных наук» явля­ется вовсе не реаль­ность, кото­рую они стре­мятся объ­яс­нить и уло­жить в рамки зако­нов, а лишь некая часть этой реаль­но­сти, про­ек­ци­онно пред­став­лен­ная на кар­тине наших огра­ни­чен­ных вос­при­я­тий с помо­щью горсти слов, хра­ня­щихся в запла­тан­ной сумме: «И посох свой бла­го­слов­ляю и эту бедную суму».
  • Поэтому и резуль­таты «поло­жи­тель­ных наук» неиз­бежно ока­зы­ва­ются эле­мен­тами полу­зна­ния, то маня­щего нас своей минут­ной ста­биль­но­стью, то рас­сы­па­ю­ще­гося в пыль как при­манка или иллю­зия, а чаще – как страш­ный обман.

Только встав лицом к лицу с этими опытно пости­га­е­мыми фак­тами, мы начи­наем раз­ли­чать непо­вто­ри­мую и тра­ги­че­скую музыку жизни, кото­рая рано или поздно должна же пре­рвать затя­нув­шийся «кошмар сон­ного чело­ве­че­ства».

17. Область, в кото­рой нельзя осво­иться

Впро­чем, пре­бы­вая в цар­стве ста­биль­но­сти, едва ли воз­можно проснуться и что-то раз­ли­чить. Под­дан­ные этого госу­дар­ства слиш­ком при­вычно и твердо стоят на ногах. Слиш­ком заман­чиво и уютно чув­ствуют они себя в теплых и свет­лых квар­ти­рах за тол­стыми сте­нами мно­го­этаж­ных басти­о­нов. Бес­по­лезно гово­рить с ними о неожи­дан­но­стях и пре­врат­но­стях этого мира. За ходом всех неожи­дан­но­стей – за пожа­ри­щами, взры­вами, навод­не­ни­ями, ката­клиз­мами – они с инте­ре­сом следят по теле­ви­зи­он­ному выпуску ново­стей. Как дитя пря­чется на руках у матери, так чело­век стре­мится удер­жаться в люльке ста­биль­но­сти. И ника­кие силы нико­гда не заста­вили бы его доб­ро­вольно бро­сить взгляд за пре­делы этого убе­жища, если бы не пред­сто­я­щий опыт неот­вра­ти­мого раз­ру­ше­ния: опыт конца жизни, прямо надви­га­ю­щийся на близ­ких ему людей и на него самого.

За пре­де­лами уют­ного и уба­ю­ки­ва­ю­щего повто­ре­ния собы­тий, за гранью объ­ек­тов пер­вого класса, за чертой «спа­си­тель­ной» науки и «все­мо­гу­щей» тех­ники мир ста­но­вится гран­ди­о­зен и непо­сти­жим. Перед лицом реаль­ного Кос­моса душа чело­ве­че­ская сжи­ма­ется в смя­те­нии, сми­ре­нии, в борьбе, тре­воге и ужасе. Мла­де­нец, загля­нув­ший через край своей люльки, в отча­я­нии взы­вает к матери. Ребе­нок, пере­бе­жав­ший через лест­нич­ную пло­щадку и бьющий кула­ком в дверь, вдруг, содро­га­ясь, обна­ру­жи­вает, что «закон откры­ва­ю­щейся двери» больше не дей­ствует (9, с.66). Собы­тия, кото­рые совер­ша­лись вчера и поза­вчера и ранее, сего­дня не про­ис­хо­дят. Уютный мир повто­ря­ю­ще­гося опыта исче­зает в про­шлом. На смену ему при­хо­дит иная реаль­ность: мир опыта лич­ного, опыта уни­каль­ного.

Сфера сугубо лич­ного или сугубо уни­каль­ного опыта – это стран­ная область, в кото­рой невоз­можно осво­иться, ибо каждый новый шаг в ней явля­ется поис­тине новым. Пыта­ясь как-то обо­зна­чить эту область и при­кре­пить к ней ради успо­ко­е­ния оби­ход­ное назва­ние, гово­рят обычно о духов­ном или рели­ги­оз­ном опыте.

* * *

В науч­ной и фило­соф­ской лите­ра­туре посто­янно пред­при­ни­ма­ются попытки сопо­ста­вить опыт ути­ли­тар­ного полу­зна­ния с духов­ным опытом. Попытки, есте­ственно, немощ­ные и неле­пые. Укажем три харак­тер­ных тупика, воз­ни­ка­ю­щих на этом пути.

Очень при­нято, во-первых, про­ти­во­по­став­лять науку и рели­гию по при­знаку их досто­вер­но­сти. Это, пожа­луй, самый мелкий и самый про­сти­тель­ный абсурд. Еще более при­нято и еще более нелепо ста­вить их в два пара­лель­ных ряда, «вот область науч­ного знания, вот – область рели­гии; у них разные, отлич­ные друг от друга пред­меты и методы». И уж, конечно, самой послед­ней бес­смыс­ли­цей явля­ется стрем­ле­ние вклю­чить рели­ги­оз­ный опыт в раз­ли­но­ван­ные жур­налы куль­тур­ных дости­же­ний чело­ве­че­ства, «иссле­до­вать» и «изу­чить» этот опыт.

Про­ти­во­по­став­лять по при­знаку досто­вер­но­сти духов­ный и науч­ный опыт явно абсурдно, потому что всякий свер­шив­шийся опыт досто­ве­рен. Здесь обычно про­ис­хо­дит игра в сло­вес­ные прятки. Обычно, рас­суж­дая о досто­вер­но­сти, хотят попро­сту ска­зать, что уни­каль­ный опыт – это выдумка обман­щи­ков, а повто­ря­ю­щийся опыт – сви­де­тель объ­ек­тив­ной истины. На фоне всего прежде изло­жен­ного этот при­ми­тив не заслу­жи­вает даль­ней­шего обсуж­де­ния.

С другой сто­роны, ста­вить науку и рели­гию в два парал­лель­ных ряда еще более нелепо, ибо духов­ный опыт обра­щен к живой глу­бине мира, к непо­сред­ствен­ному сопри­кос­но­ве­нию с этой глу­би­ной, насколько оно вообще воз­можно, а опыт науч­ного полу­зна­ния обра­щен к обсле­до­ва­нию плос­ких и вре­мен­ных кон­струк­ций, к фор­маль­ной сло­вес­ной схе­ма­ти­за­ции, т.е. к пред­на­ме­рен­ному отказу от жизни и глу­бины. В этом смысле гораздо умест­нее было бы гово­рить не о парал­лель­ных, а о раз­но­на­прав­лен­ных и раз­но­мас­штаб­ных устрем­ле­ниях. «Пред­меты» у рели­гии и науки всегда одни и те же – факты, собы­тия (внеш­ние и внут­рен­ние), их зна­че­ние, их послед­ствия – а «методы» не разные, но просто нeсо­из­ме­ри­мые, вза­имно транс­цен­дент­ные, как хоте­лось бы выра­зиться.

Что каса­ется попы­ток вклю­чить рели­ги­оз­ный опыт в сферу «куль­туры» и, в част­но­сти, под­верг­нуть его науч­ному ана­лизу, то эта окон­ча­тель­ная бес­смыс­лица воз­можна лишь в рамках рас­плю­щен­ной дан­но­сти, внутри кото­рой любой про­све­щен­ный лито­мор­фист «звучит гордо». Если духов­ный опыт есть некое дей­стви­тель­ное при­кос­но­ве­ние к глу­бине мира, зна­чи­тель­ное по своим послед­ствиям для чело­века и чело­ве­че­ства, то все осталь­ные «дву­мер­ные» мелочи, вроде науки и куль­туры, выстра­и­ва­ются у под­но­жия этого фено­мена, испол­няя там свою, поло­жен­ную им, роль. Но для спе­ци­а­ли­стов, кото­рые рели­ги­оз­ный опыт – эту уни­каль­ную попытку вырваться из тюрьмы науч­ных поня­тий – рас­смат­ри­вают как без­на­деж­ный бунт внутри кре­по­сти, для таких спе­ци­а­ли­стов какой же пред­ле­жит здесь пред­мет, достой­ный ана­лиза и изу­че­ния? Без­на­деж­ность? Или, может быть, «бунт», кото­рый даже нельзя поиме­но­вать так, ибо он не про­дик­то­ван ника­кой реаль­ной надеж­дой на сокру­ше­ние кре­пост­ных стен (надежды ведь нет!), а про­дик­то­ван одной лишь бес­смыс­ли­цей. Итак, анализ и изу­че­ние бес­смыс­лицы? Вот вполне под­хо­дя­щее заня­тие для закон­ни­ков и лито­мор­фи­стов, отправ­ля­ю­щихся во вне­га­лак­ти­че­ский рейс внутри своей рас­плю­щен­ной земной дан­но­сти.

* * *

Уни­каль­ный духов­ный опыт не может быть закреп­лен с помо­щью повто­ря­е­мых лабо­ра­тор­ных экс­пе­ри­мен­тов. Здесь кон­ча­ется ком­форт без­опас­но­сти и начи­на­ется стран­ная область: необ­хо­димо пере­шаг­нуть через борт лодки и дальше пойти по воде. Помощ­ни­ком на этом пути явля­ется не про­верка проч­но­сти про­ко­но­па­чен­ного днища, а вера к Тому, Кто стоит впе­реди. Значит, сразу меня­ется раз­мер­но­стъ реаль­но­сти, в кото­рой мы обре­та­емся. На досках про­ко­но­па­чен­ного днища не тре­бу­ется ничего, кроме пакли и смолы. Духов­ная коор­ди­ната зашка­лена на нуле. Она ничего не решает, она просто отсут­ствует. И мир, кото­рый мы познаем, исчер­пы­ва­ется хорошо при­гнан­ными друг к другу дос­ками.

Когда же в дело вклю­ча­ется глу­бина океана, тогда при­хо­дит в дви­же­ние и духов­ная коор­ди­ната. Она тоже, ока­зы­ва­ется, суще­ствует. Не каждый чело­век спо­со­бен верить, не каж­дому чело­веку можно пове­рить. Как в лабо­ра­то­рии, где сва­лены лишь испор­чен­ные при­боры, невоз­можно поло­житься на резуль­таты экс­пе­ри­мен­тов, так в обще­стве, состав­лен­ном из лжецов и мошен­ни­ков, нет смысла искать рели­ги­оз­ную правду. Вот почему в совре­мен­ных усло­виях столь трудно бывает чело­веку сохра­нять здра­вое разу­ме­ние. Пер­во­классно обо­ру­до­ван­ную тех­ни­че­скую лабо­ра­то­рию он встре­чает почти на каждом углу. А в пол­но­ценно обстав­лен­ную духов­ную «лабо­ра­то­рию» уда­ется войти лишь редким счаст­лив­цам. Ибо необ­хо­димо не только узнать ее адрес, но и самому стать носи­те­лем этого адреса – чело­ве­ком, уме­ю­щим ходить по воде: «И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но видя силь­ный ветер, испу­гался и, начав уто­пать, закри­чал: Гос­поди! спаси меня». (Мф. 14:29–30).

Пред­став­ле­ние о иерар­хи­че­ском строе внут­рен­него мира чело­века, о мно­го­мер­но­сти (без упо­треб­ле­ния этого тер­мина) его уни­каль­ного духов­ного опыта с боль­шой глу­би­ной и убе­ди­тель­но­стью раз­ви­вал И. В. Кире­ев­ский.

«Живые истины не те, кото­рые состав­ляют мерт­вый капи­тал в уме чело­века, кото­рые лежат на поверх­но­сти его ума и могут при­об­ре­таться внеш­ним уче­нием, но те, кото­рые… дают жизнь жизни, кото­рые сохра­ня­ются в тайне сер­деч­ной, и по при­роде своей не могут быть явными, общими для всех, ибо, выра­жа­ясь в словах, оста­ются неза­ме­чен­ными, выра­жа­ясь в делах, оста­ются непо­нят­ными для тех, кто не испы­тал их непо­сред­ствен­ного сопри­кос­но­ве­ния».

«Надо отыс­кать то внут­рен­нее сре­до­то­чие бытия, где… вос­ста­нав­ли­ва­ется суще­ствен­ная лич­ность чело­века в ее пер­во­здан­ной неде­ли­мо­сти».

«Тот смысл, кото­рым чело­век пони­мает Боже­ствен­ное, служит ему к разу­ме­нию истины вообще» [29].

* * *

Стре­мясь при­кос­нуться к глу­бине мира, чело­век чаще всего не в силах понять или подъ­ять именно свою долю уча­стия в этом акте. Он не дога­ды­ва­ется или не реша­ется сту­пить на воду, ибо сразу начи­нает падать вниз и уто­пать. Тогда он пыта­ется при­бег­нуть к при­выч­ному образу дей­ствий: плыть к Истине на лодке. Отсюда про­ис­те­кают все мно­го­чис­лен­ные и до край­но­сти раз­но­об­раз­ные вари­анты бого­слов­ских изыс­ка­ний, неза­метно соскаль­зы­ва­ю­щих в схо­ла­сти­че­скую фило­со­фию, а также и высо­ко­ум­ные фило­соф­ские системы, пыта­ю­щи­еся под­няться до вершин бого­сло­вия. Каса­ясь этой темы, И. В. Кире­ев­ский писал: «раз­ви­лась сперва схо­ла­сти­че­ская фило­со­фия вне веры, потом рефор­ма­ция в вере, и нако­нец, фило­со­фия вне веры» [30]. Раци­о­на­лизм в обла­сти духов­ного опыта всегда был и оста­ется прак­ти­че­ски неиз­беж­ным для тех, кто хотел бы осво­иться в хож­де­нии по воде, т.е. при­об­ре­сти уве­рен­ность, что каждый сле­ду­ю­щий шаг будет столь же успе­шен и прочен, как и преды­ду­щий, что шагать при­дется по застыв­шей тверди, уже не зави­ся­щей от того, кто по ней шагает. Но осво­иться, осво­бо­диться от своей тяжкой ноши не уда­ется. Вера – это крест, а бого­слов­ский раци­о­на­лизм во всех его грубых или изощ­рен­ных формах и обли­чьях – суть бег­ство от креста. Именно по сте­пени «осво­ен­но­сти» духов­ных тер­ри­то­рий и по обилию раци­о­на­ли­сти­че­ских эле­мен­тов, рас­сы­пан­ных на них, можно ори­ен­ти­ро­ваться среди раз­но­имен­ных рели­ги­оз­ных учений. Зна­ко­мясь с сохра­нив­ши­мися из разных эпох сви­де­тель­ствами, пре­да­ни­ями, поуче­ни­ями и памят­ни­ками, доб­ро­со­вест­ные исто­рики-бого­словы всегда отме­чают пора­жа­ю­щее един­ство глу­бо­кого духов­ного – по суще­ству своего пра­во­слав­ного – опыта чело­ве­че­ства. Как известно, пра­во­слав­ный опыт нераз­рывно связан с жизнью мисти­че­ской Церкви Хри­сто­вой. Но здесь уже начи­на­ется другая тема, рас­кры­ва­е­мая во второй части этой работы.

Часть вторая. К кому нам идти? «Тогда Иисус сказал две­на­дцати: не хотите ли и вы отойти? Петр отве­чал ему: Гос­поди! К кому нам идти? Ты имеешь гла­голы вечной жизни: и мы уве­ро­вали и познали, что Ты Хри­стос, Сын Бога живаго».

Еван­ге­лие от Иоанна, гл. 6, ст. 67–68.

Доро­гому духов­ному отцу и учи­телю, мит­ро­по­литу Иоанну (Сны­чеву), со сле­зами на глазах – сле­зами скорби от раз­луки, сле­зами радо­сти за уход ко Гос­поду пра­вед­ника, сле­зами бла­го­дар­но­сти за сча­стье общаться с ним – посвя­щает этот труд его недо­стой­ный ученик и сми­рен­ный послуш­ник свя­щен­ник Алек­сандр Заха­ров.

Свя­ти­телю отче Иоанне, моли Бога о нас!

Глава первая. Так с кем же ты?

Где искать «точку опоры»?

Наше Оте­че­ство пере­жи­вает сего­дня очень слож­ное, но и очень инте­рес­ное время. И многие люди в это слож­ное время пыта­ются найти для себя какую-то точку опоры – надеж­ную, вызы­ва­ю­щую без­услов­ное дове­рие, – на кото­рую можно было бы опе­реться в любой жиз­нен­ной ситу­а­ции. Многие люди, огля­ды­ва­ясь вокруг себя, зада­ются вопро­сом: есть ли у нас еще хоть какая-то обще­ствен­ная сила, спо­соб­ная при­ми­рить и объ­еди­нить это все более раз­д­раб­ли­ва­ю­ще­еся, раз­де­ля­ю­ще­еся и озлоб­ля­ю­ще­еся бывшее «совет­ское обще­ство»?

Я до глу­бины души убеж­ден, что един­ствен­ной силой, спо­соб­ной сего­дня на это – спо­соб­ной стать и такой точкой опоры, на кото­рую можно все­цело поло­житься, и такой обще­ствен­ной силой, кото­рая может духовно объ­еди­нить и спло­тить народ, – един­ствен­ной такой силой в России явля­ется Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь. Неко­то­рые могут ска­зать:

– Чего же еще можно услы­шать от свя­щен­ника? Каждая партия хвалит себя и зовет к себе. И ты, батюшка, тоже ничем не отли­ча­ешься от прочих: тоже зовешь к себе.

Чест­ное слово, я не потому зову вас в Цер­ковь, что хочу зама­нить к себе; я и сам сюда пришел и вас зову, потому что, повто­ряю, убеж­ден – только в Церкви наше спа­се­ние. И говорю я об этом не потому, что я свя­щен­ник, а совсем наобо­рот: я свя­щен­ни­ком стал потому, что в этом твердо убе­дился.

Поде­люсь с вами теми сооб­ра­же­ни­ями, кото­рые создали и под­дер­жи­вают во мне такое убеж­де­ние.

Исто­рия России и исто­рия рус­ской церкви – две ли это исто­рии?

Сна­чала надо просто объ­ек­тивно посмот­реть на исто­рию России и срав­нить ее с исто­рией Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. Срав­не­ние пока­жет, что обе эти исто­рии пред­став­ляют собой одно нераз­дель­ное целое. Россия стала Рос­сией только бла­го­даря тому, что у нее была такая, а не другая Цер­ковь. Покой­ный Вла­дыка Иоанн, мит­ро­по­лит Санкт-Петер­бург­ский и Ладож­ский, в одной из своих книг писал, что вместе с князем Вла­ди­ми­ром «в конце Х века вошли в купель свя­того кре­ще­ния пле­мена полян, кри­ви­чей, вяти­чей, ради­ми­чей и иных славян. Вышел из купели – рус­ский народ» [1; с.11]. Ска­зано, конечно, с извест­ной долей услов­но­сти и образ­но­сти, но в то же время совер­шенно пра­вильно и точно. Именно Цер­ковь создала из этих раз­роз­нен­ных сла­вян­ских племен единый рус­ский народ. Именно Цер­ковь помогла этому народу духовно высто­ять и не сло­маться морально под тяжким гнетом мон­голо-татар­ского ига. Именно Цер­ковь вдох­нов­ляла рус­ских воинов на защиту родной земли от запад­ных рыца­рей-кре­сто­нос­цев. Какой дом был послед­ним, откуда святой бла­го­вер­ный вели­кий князь Алек­сандр Нев­ский выхо­дил, отправ­ля­ясь в свои слав­ные походы? Этим домом был храм Божий, где святой князь испра­ши­вал у Гос­пода помощи в пред­сто­я­щих ратных делах. И какой дом был первым, куда сту­пала нога князя по воз­вра­ще­нии из похо­дов? Этим домом опять был храм Божий, где святой защит­ник земли рус­ской воз­да­вал бла­го­да­ре­ние Богу за победу над всегда пре­вос­хо­дя­щими силами «врага и супо­стата».

Это Цер­ковь «умяг­чала сердца» само­лю­би­вых удель­ных рус­ских князей, мирила и объ­еди­няла раз­роз­нен­ные и часто враж­ду­ю­щие между собой кня­же­ства и пре­вра­тила их, нако­нец, в одно единое, могу­чее госу­дар­ство.

Это Цер­ковь, в лице пре­по­доб­ного Сергия, игу­мена Радо­неж­ского, бла­го­сло­вила князя Димит­рия Дон­ского и рус­скую рать на Кули­ков­скую битву. Причем, пре­по­доб­ный Сергий не только бла­го­сло­вил войско, но и послал сопро­вож­дать его двух мона­хов из своего мона­стыря, один из кото­рых, Пере­свет, первым всту­пил в бой на Кули­ко­вом поле, приняв вызов татар­ского вели­кана Челу­бея. Еди­но­бор­ство закон­чи­лось, как известно, смер­тью обоих бога­ты­рей и, таким обра­зом, первым «поло­жив­шим живот свой за други своя» с рус­ской сто­роны был воин-монах.

Это Цер­ковь, в лице пат­ри­арха Гер­мо­гена, вырвала Россию из цепких лап смуты в период «меж­ду­цар­ствия», когда пре­сек­лась на рус­ском троне дина­стия Рюри­ко­ви­чей и не воца­ри­лась еще новая дина­стия Рома­но­вых. Живя под стра­жей в оса­жден­ном Кремле, угне­та­е­мый поля­ками и своими же рус­скими измен­ни­ками за неже­ла­ние слу­жить ино­земцу и ино­верцу (поль­скому королю Сигиз­мунду), пер­во­свя­ти­тель тайно рас­сы­лал по рус­ским горо­дам воз­зва­ния («гра­мотки»), звав­шие рус­ских людей к объ­еди­не­нию и защите веры и Оте­че­ства. Эти «гра­мотки» и вызвали к жизни зна­ме­ни­тое ниже­го­род­ское опол­че­ние (состо­яв­шее, впро­чем, не из одних жите­лей Ниж­него Нов­го­рода, но и других горо­дов – от Казани до Коломны) под нача­лом князя Дмит­рия Пожар­ского и ниже­го­род­ского зем­ского ста­ро­сты Козьмы Минина Сухо­рука – опол­че­ние, осво­бо­див­шее от «непро­ше­ных гостей» Мос­ков­ский Кремль. Это пат­ри­арх Фила­рет (Рома­нов) являлся фак­ти­че­ской главой госу­дар­ства во дни юности своего сына, пер­вого царя рома­нов­ской дина­стии Миха­ила…

Я бы мог еще долго гово­рить о мно­го­чис­лен­ных исто­ри­че­ских при­ме­рах, иллю­стри­ру­ю­щих нераз­рыв­ную связь рус­ского госу­дар­ства с рус­ской Цер­ко­вью. Но убеж­дать в этом людей, зна­ко­мых со своей родной исто­рией, – странно: для них эта связь несо­мненна и не тре­бует ника­ких дока­за­тельств. Людям же, не зна­ю­щим своего исто­ри­че­ского про­шлого, но жела­ю­щим понять, какую роль и зна­че­ние в этом про­шлом имела Цер­ковь – я бы просто посо­ве­то­вал почи­тать Н.М. Карам­зина, С.М. Соло­вьева, И.Е. Забе­лина, В.О. Клю­чев­ского, А. Неч­во­ло­дова – любого рус­ского исто­рика. Доб­ро­со­вест­ное зна­ком­ство с этим исто­ри­че­ским мате­ри­а­лом убедит любого: исто­рия России и исто­рия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви – это одно целое; одна исто­рия без другой немыс­лима.

Поэтому те люди, кото­рые сего­дня гово­рят о «воз­рож­де­нии России», но сами в Цер­ковь – «ни ногой» и буду­щее этой «воз­рож­ден­ной России» пред­став­ляют себе, как-то обхо­дясь без Пра­во­сла­вия, – эти люди, может быть, и искренни в своих наме­ре­ниях, может быть, и впрямь желают блага родной стране, но только воз­ро­дят они уже не Россию, а какую-то иную страну… Может быть, она будет назы­ваться Соеди­нен­ными Шта­тами России или даже сохра­нит исто­ри­че­ское назва­ние «Россия» – но внут­рен­нее содер­жа­ние, духов­ное лицо этой страны неузна­ва­емо изме­нится, станет каче­ственно иным. Как же этого не понять?! Россия без пре­по­доб­ных Сергия Радо­неж­ского и Сера­фима Саров­ского – не Россия!

Еще «исто­ри­че­ский» аргу­мент

Еще, говоря об аргу­мен­тах в пользу Церкви, ука­зы­вают на обще­цер­ков­ную исто­рию. Ведь исто­рия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви – это лишь частица в общей исто­рии Церкви Хри­сто­вой. Мы живем, испо­ве­дуя Христа, тысячу лет – десять веков – долго! – но общий-то воз­раст Церкви Хри­сто­вой еще в два раза больше: без малого два тыся­че­ле­тия. Две тысячи лет – шутка ска­зать! – сколько за это время пере­жито. Каким только гоне­ниям не под­вер­га­лась Цер­ковь! Ее пыта­лись раз­ру­шить извне, Ее пыта­лись раз­ло­жить изнутри… Какие только обще­ства, орга­ни­за­ции и учре­жде­ния не воз­ни­кали среди людей за эти долгие два тыся­че­ле­тия. Меня­лись формы обще­ствен­ного устрой­ства, появ­ля­лись разные есте­ственно-науч­ные и фило­соф­ские учения, тече­ния обще­ствен­ной мысли, теории пере­устрой­ства обще­ства и мира… Но это все при­хо­дило и ухо­дило. А Цер­ковь Хри­стова стояла и стоит. Значит, и дальше будет стоять.

Уже один факт такого исто­ри­че­ского дол­го­жи­тия Церкви явля­ется, на мой взгляд, руча­тель­ством уди­ви­тель­ной жиз­не­спо­соб­но­сти Ее в любых жиз­нен­ных ситу­а­циях, при любых, самых небла­го­при­ят­ных для Нее, усло­виях. Но если Цер­ковь Хри­стова имеет такую «точку опоры», кото­рая поз­во­ляет Ей выжить и сохра­нить самое Себя в любых обсто­я­тель­ствах, – значит и мы обре­тем такую же надеж­ную «точку опоры», станем жиз­не­спо­собны в любых обсто­я­тель­ствах, – если дове­римся Церкви, сольемся с Ней, будем жить в Ней.

Глав­ный аргу­мент

Таковы два «исто­ри­че­ских» аргу­мента в пользу Церкви. Однако глав­ный аргу­мент виден мне все же не в исто­рии. Глав­ный аргу­мент – в насто­я­щей живой цер­ков­ной дей­стви­тель­но­сти, кото­рая даже и теперь, при самом нашем пла­чев­ном поло­же­нии, так же полна бла­го­дати Божией, как и две тысячи и тысячу лет назад. Аргу­мент этот, правда, не убе­ди­те­лен для чело­века, не име­ю­щего соб­ствен­ного опыта цер­ков­ной жизни. Хотя бы такой чело­век и «инте­ре­со­вался рели­ги­оз­ными вопро­сами». Можно иметь сколь угодно боль­шие позна­ния в обла­сти цер­ков­ной исто­рии и даже бого­сло­вия, но все эти знания не дадут ни малей­шего поня­тия о бла­го­дати Божией, если оста­нутся только «зна­ни­ями».

Знать, как жила Цер­ковь и чему Она учит, и жить в Церкви – это две разные вещи. Можно сколько угодно читать о том, как сладка вишня, но узнать, как она сладка, можно, лишь попро­бо­вав ее. Так же и тут. Для того, чтобы позна­ко­миться с бла­го­да­тью Божией, недо­ста­точно читать святых отцов – надо под­ра­жать их жизни. Недо­ста­точно читать о Церкви – надо жить в Ней: участ­вуя в Ее бого­слу­же­ниях, в Ее святых Таин­ствах, регу­лярно испо­ве­ду­ясь, при­ча­ща­ясь.

Но для того чело­века, кото­рый хотя бы одна­жды вкусил этого неиз­ре­чен­ного бла­жен­ства, – при­сут­ствия бла­го­дати Божией в своей душе – «исто­ри­че­ские аргу­менты», конечно, блек­нут. Что за дело ему до воз­раста Церкви? Хоть бы Она появи­лась и вчера, а не два тыся­че­ле­тия назад, – но если Она спо­собна изли­вать такую бла­го­дать, какие еще нужны «дока­за­тель­ства»? К кому нам еще идти?.. Что за дело такому чело­веку до того факта, что Россия – пра­во­слав­ная страна и уже тысячу лет испо­ве­дует Христа? Вку­сив­ший бла­го­дать Пра­во­сла­вия – станет пра­во­слав­ным, даже если бы Россия тысячу лет испо­ве­до­вала Будду или Маго­мета. Соб­ствен­ный рели­ги­оз­ный опыт – конечно, глав­ный аргу­мент.

Но этот опыт – инди­ви­дуа­лен. Дру­гому чело­веку его «по наслед­ству» не пере­дашь. Для того, чтобы в этот глав­ный аргу­мент пове­рить, нужно его про­ве­рить – пожить цер­ковно. Все, что я дальше буду гово­рить, – попытка побу­дить хотя бы к этому послед­нему, к про­верке: можете не верить моим словам – я буду удо­вле­тво­рен уже и тем, если вам их захо­чется про­ве­рить.

«Инте­ресы». Несчаст­ный + несчаст­ный # счаст­ли­вое обще­ство

Дра­го­цен­ные мои братья и сестры, посмот­рите вы, что пред­став­ляет из себя жизнь людей, забыв­ших о Боге?! Мыс­лимо ли таких людей объ­еди­нить вза­им­ным согла­сием и хотя бы ува­же­нием – я уж не говорю любо­вью друг ко другу?..

Поис­тине, нет!

Люди-то ведь мы все – разные. И инте­ресы у нас – разные. Причем, эти инте­ресы бывают сплошь да рядом не только раз­ными, но и вза­и­мо­про­ти­во­по­лож­ными. Что инте­ресно для одного чело­века или группы лиц – прямо невы­годно для других людей. Жителю деревни, напри­мер, есть инте­рес как можно дороже про­дать молоко и кар­тошку, а жителю города, наобо­рот, выгодно как можно дешевле купить эти про­дукты. Рабо­чему инте­ресно зара­ба­ты­вать побольше, а рабо­то­да­телю выгодно пла­тить поменьше. И так далее.

И вот, если смот­реть на чело­ве­че­скую жизнь с чело­ве­че­ской только точки зрения, так она пред­став­ляет из себя сплош­ное поле таких «вза­и­мо­пе­ре­се­ка­ю­щихся» инте­ре­сов… Поис­тине, пла­чевна была бы участь людей, если бы жизнь чело­ве­че­ская опре­де­ля­лась только чело­ве­че­скими инте­ре­сами. Пред­став­ляла бы она из себя сплош­ное поле раз­до­ров, споров, обид – и ни одного свет­лого пятна. Но, к сча­стью, кроме людей и их инте­ре­сов, есть еще Бог и Его воля. И, к сча­стью, не пере­ве­лись еще люди, ста­ра­ю­щи­еся в меру сил своих, согла­со­вы­вать жизнь свою с этой волей. Эти-то люди, руко­вод­ству­ю­щи­еся в жизни не «соб­ствен­ными инте­ре­сами», а волей Божьей – уме­ю­щие отвер­гать свои «инте­ресы», когда они всту­пают в про­ти­во­ре­чие с запо­ве­дями Божьими – эти-то только люди и осве­щают темное, без­ра­дост­ное поле жизни.

Если бы люди в устрой­стве своей жизни были предо­став­лены соб­ствен­ным лишь силам, жизнь их пред­став­ляла бы из себя вечное неустрой­ство. Соб­ствен­ными силами чело­век даже для себя-то лично счаст­ли­вой жизни устро­ить не может. Много ли вы встре­тите людей, кото­рые бы на вопрос: «счаст­ливы ли Вы?» – тут же, не раз­ду­мы­вая, отве­тили бы: «Да, счаст­лив». Очень мало таких людей, днем с огнем не най­дешь. Что же гово­рить об устрой­стве счаст­ли­вой жизни в обще­стве, состо­я­щем сплошь почти из несчаст­ных людей?..

Кто мудрее: ты или Бог?

Счаст­ли­вой чело­ве­че­ская жизнь – и личная, и обще­ствен­ная – ста­но­вится лишь тогда, когда немощ­ным силам чело­ве­че­ским вспо­мо­ще­ствует все­мо­гу­щая, бла­го­дат­ная помощь Божия.

Почему так?

Потому что Бог – это един­ствен­ная под этим небом «инстан­ция», «заин­те­ре­со­ван­ная» в том, чтобы хорошо жилось всем! Ибо все мы – и кре­стьяне, и горо­жане, и рабо­чие, и рабо­то­да­тели – Его дети, кото­рых Он оди­на­ково любит и жалеет. И Он, Отец наш Мило­серд­ный, не только хочет для нас хоро­шей жизни, но и знает, что от нас для этого тре­бу­ется, и нам об этом сооб­щает: через про­ро­ков, апо­сто­лов, святых Божиих людей, через Еди­но­род­ного Сына Своего… Но за нами оста­ется выбор: слу­шаться Бога, руко­вод­ство­ваться в своей жизни Его волей? Или слу­шаться каждый себя, руко­вод­ство­ваться в своей жизни не запо­ве­дями Божьими, а своими «инте­ре­сами»? К сожа­ле­нию, многие люди, оче­видно, счи­тают себя мудрее Бога – пред­по­чи­тают слу­шаться себя… Губи­тель­ность такого само­мне­ния обна­ру­жи­ва­ется всегда: жизнь-то не ладится. Но обна­ру­жи­вают это многие люди уже слиш­ком поздно, когда послед­няя стра­ница жизни пере­вер­нута и ад здеш­ний, вре­мен­ный закон­чился – отвер­сты двери ада тамош­него, веч­ного… И ничего не изме­нить – пере­пи­сать жизнь заново не дано.

«Ищите же прежде Цар­ствия Божия и правды Его»

Умоляю же вас – пока не поздно – станем жить, как Бог велит! Милые мои, куда же мы забрели и куда еще забре­дем со своими «инте­ре­сами»?.. Полно слу­шаться их – послу­шаем Бога!

«…Не заботь­тесь и не гово­рите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеться?» Потому что всего этого ищут языч­ники и потому что Отец ваш небес­ный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Цар­ствия Божия и правды Его, и это все при­ло­жится вам» (Мф. 6:31–33).

Доколе же мы будем подобны этим «языч­ни­кам»? Доколе головы и сердца наши будут забиты только этим: «что есть?», «что пить?», «во что одеться?..» Дра­го­цен­ные мои, еще ли не видно, что усердно ища «всего этого» и не радея о «Цар­стве Божие и правде Его», – мы даже и «этого-то всего» имеем все меньше и меньше: мы все нищаем и нищаем…

Взыщем же Цар­ства Божия! Зажи­вем по правде Его – соблю­дая запо­веди Его! Неужели мы при этом оста­немся без пищи, питья, одежды, без мате­ри­аль­ных благ?.. Воз­даст Гос­подь сто­ри­цей! Может ли сооб­ще­ство людей, отка­зав­шихся от лжи, воров­ства, пьян­ства, сквер­но­сло­вия и других поро­ков, устре­мив­ше­еся к святой, бого­угод­ной жизни, – может ли такое сооб­ще­ство нищен­ство­вать?..

Обма­нуть могут люди, обма­нуться можно самому – Бог обма­нуть не может

Кажется, рецепт прост: слу­шайся Бога и твори волю Его – пове­ряй свои жела­ния запо­ве­дями Божьими: бого­угод­ные только жела­ния испол­няй, а бого­про­тив­ные отго­няй – и гаран­ти­ру­ешь себе сча­стье, рай, Цар­ство Божие, как в здеш­ней, вре­мен­ной, так и в буду­щей, вечной жизни. Только доверься Богу! Он-то уж не обма­нет и без­условно даст то, чего обещал. Без­условно – значит, неза­ви­симо ни от каких усло­вий. Если Бог обе­щает: «слу­шайся Меня, и будешь счаст­лив», – так Он испол­нит Свое обе­ща­ние, в каких бы жиз­нен­ных «усло­виях» ты не ока­зался.

Тут мне при­дется сде­лать малень­кое отступ­ле­ние и пого­во­рить о том,

От чего зави­сит сча­стье?

Очень многие люди сего­дня счи­тают, что сча­стье прямо зави­сит от мате­ри­аль­ного бла­го­по­лу­чия. Чем чело­век богаче – тем и счаст­ли­вей. Но это неправда! Совер­шен­ная неправда! Нет совсем ника­кой такой прямой зави­си­мо­сти нали­чия радо­сти в душе от коли­че­ства денег в кар­мане. И понять-то это просто. Пред­ставьте себе ситу­а­цию. Перед вами два чело­века: один – нищий, кото­рому только что подали сто­ты­сяч­ную купюру; другой – мил­ли­о­нер, кото­рому в это же самое время сооб­щили, что обанк­ро­тился банк, в кото­ром нахо­ди­лась поло­вина его состо­я­ния, сто мил­ли­о­нов.

Кто из них в данный момент более счаст­лив?

Конечно, нищий.

А почему?

Он же и теперь, при своих ста тыся­чах – все еще в тысячу раз беднее мил­ли­о­нера, име­ю­щего в другом банке еще сто мил­ли­о­нов. А сча­стья-то в его душе – в тысячу раз больше, чем в душе этого мил­ли­о­нера.

Почему?

Где прямая зави­си­мость сча­стья в душе от денег в кар­мане?.. От чего же зави­сит сча­стье?

Отчего нищий счаст­ли­вей мил­ли­о­нера?

Дра­го­цен­ные мои, сча­стье зави­сит прежде всего от цели, какую пре­сле­дует тот или иной чело­век в своей жизни. А еще точнее: от успе­хов или неудач, при­бли­жа­ю­щих или уда­ля­ю­щих его от этой цели.

У нищего бли­жай­шая цель в жизни – не поме­реть сего­дня с голоду. А тут ему подали столько, что хватит на месяц вперед, – как же ему не быть счаст­ливу?

У мил­ли­о­нера цель в жизни – стать мил­ли­ар­де­ром. А тут он отбро­шен от этой цели на сто мил­ли­о­нов назад – как же ему не быть несчастну?

А у дру­гого чело­века, напри­мер, цель в жизни – порт­фель мини­стра – понятно, он будет радо­ваться всему, что при­бли­жает его к мини­стер­скому креслу, и огор­чаться, когда его обхо­дят кон­ку­ренты.

А у спортс­мена цель в жизни – стать миро­вым рекорд­сме­ном, у него свои радо­сти и свои огор­че­ния. И так далее.

Это крайне важно осо­знать: нет ника­кой прямой зави­си­мо­сти сча­стья от уровня бла­го­устро­ен­но­сти. Кто станет искать сча­стья на этом пути – «повы­ше­ния уровня мате­ри­аль­ного бла­го­со­сто­я­ния», – нико­гда не найдет иско­мого.

Вы когда-нибудь дер­жали в руках жар-птицу?

Посмот­рите вы, дра­го­цен­ные мои, как живут люди, упо­ва­ю­щие найти сча­стье в день­гах. Име­ю­щий в кар­мане сто тысяч думает: «Так, теперь мне хорошо, но вот если бы было двести тысяч – было бы еще лучше». Име­ю­щий двести тысяч думает: «Есть у меня двести тысяч. Неплохо. Где бы раз­до­быть мил­лион?» Име­ю­щий мил­лион думает: «С мил­ли­о­ном хорошо, но что теперь мил­лион? И машину-то на мил­лион не купишь – вот бы мил­ли­он­чи­ков два­дцать!..» И так далее. Сколько бы чело­век ни имел – все ему мало. Все ему кажется, что еще бы чуть-чуть доба­вить – и вот тогда бы уж был вполне счаст­лив. Но сколько ни добав­ляет – сча­стье, как ска­зоч­ная жар-птица, летит перед ним, но не дается в руки. И не дастся!

Что надо для чело­ве­че­ского сча­стья в обла­сти мате­ри­аль­ных благ?

Не так уж много: крышу над голо­вой, несколько тряпок – наготу при­крыть, кусок хлеба – наесться, кружку воды – напиться, и если на душе все хорошо, то и хватит. Даст Гос­подь мас­лица на хлеб – хорошо. Не даст – тоже слава Богу: и с одним хле­буш­ком живы будем.

Для того, чтобы просто жить, чело­веку в этой обла­сти надо мало. Если же чело­век не доволь­ству­ется мини­маль­ным уров­нем мате­ри­аль­ных благ и решает искать сча­стья в их уве­ли­че­нии – так он уж не будет счаст­лив нико­гда. То, что ему нужно было для сча­стья в этой обла­сти, – у него уж было. То, что еще нужно, – надо искать в другом месте.

Где же?

Розыск цели

Надобно, дра­го­цен­ные мои, разыс­кать для себя такую цель в жизни, кото­рая бы гаран­ти­ро­вала сча­стье непре­менно и в любых жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах.

Что же это может быть за цель такая?

Богат­ство, как мы уже убе­ди­лись, для такой цели не под­хо­дит: ни вполне счаст­ли­вым оно чело­века не делает, да к тому же и обу­слав­ли­ва­ется мно­гими неза­ви­си­мыми от нас обсто­я­тель­ствами. Сего­дня твой бизнес про­цве­тает – ты счаст­лив. А завтра сгорел банк с твоими мил­ли­о­нами – сча­стье закон­чи­лось.

Какую же цель избрать?

Здо­ро­вье?

Но и здо­ро­вье – не вполне в нашей власти. Сего­дня – здоров, а завтра – сломал ногу или кирпич на голову упал…

Власть?

Власть – еще меньше в нашей власти. Рву­щихся к пре­зи­дент­скому креслу – тысячи. А занять его может – лишь один. Где гаран­тия, что этим «одним» ока­жешься именно ты? Гораздо веро­ят­нее, что ты ока­жешься одним из тех тысяч, кото­рые не достиг­нут цели.

Какую же цель избрать?

Может ли быть под этим небом такая цель, дости­же­ние кото­рой нахо­ди­лось бы в без­раз­дель­ной власти самого чело­века? Зави­село бы только от него?

Хочет он – делает успехи на пути к этой цели.

Не хочет – не делает.

Но если хочет – так никто и ничто ему поме­шать не может.

Есть такая цель?.. Есть!

Чада мои милые, есть!

– Как она назы­ва­ется?

Она назы­ва­ется спа­се­ние души.

– Что надо делать для дости­же­ния этой цели?

– Жить, как Бог велит.

– Может ли нам кто-либо или что-либо поме­шать жить, как Бог велит?

– Никто и ничто не может.

Блажен чело­век, избрав­ший для себя в жизни эту цель – «спа­се­ние души».

Захо­чет он – и в жизни его будут одни только радо­сти и ника­ких огор­че­ний.

Надо только очень сильно захо­теть!

Рецепт найден, лекар­ство от несча­стья есть

Ведь что значит «жить, как Бог велит»?

«Жить, как Бог велит» – значит делать одно только добро и ника­кого зла.

Делай одно добро и ника­кого зла – и будешь иметь в жизни одни радо­сти и ника­ких огор­че­ний. Ибо на пути к желан­ной цели у тебя будут одни успехи и ника­ких неудач.

Причем, каждый твой «успех» (каждое твое доброе дело) – это не только твоя радость, но и еще чья-то радость (радость ближ­них твоих, коим ты тво­ришь добро).

Даже если один чело­век, в оди­ночку, всею душою, всем разу­ме­нием, всею кре­по­стью сил своих – устре­мится к этой цели – даже и один такой чело­век неска­занно осчаст­ли­вит мир.

А пред­ставьте-ка себе, если все так зажи­вут: каждый чело­век на нашей пла­нете будет изо всех сил ста­раться сде­лать как можно больше добра и нико­гда ника­кого зла.

Трудно себе даже и пред­ста­вить, какое сча­стье рас­цве­тет в этом случае на нашей пла­нете…

А покуда мы живем не «как Бог велит», а как под­ска­зы­вают нам наши «инте­ресы», – сами знаете, что тво­рится на нашей пла­нете…

Итак, рецепт прост: слу­шайся только Бога и испол­няй Его запо­веди – и все про­блемы будут решены. Все станут счаст­ливы. Кажется, все яснее ясного.

Но вот тут-то, когда все кажется таким ясным и легким, и начи­на­ются глав­ные труд­но­сти.

Слу­шать Бога легко – слу­шаться трудно

Тот, кто обра­ду­ется най­ден­ному лекар­ству и при­мется усердно вра­че­вать им свою жизнь, – такой чело­век очень скоро обна­ру­жит, что слу­шать-то Бога – легко, а вот испол­нять Его тре­бо­ва­ния – очень трудно. Причем, глав­ные труд­но­сти тут неожи­данно воз­ни­кают даже не в «окру­жа­ю­щей среде», а внутри самого чело­века. Внутри себя такой чело­век вдруг обна­ру­жи­вает какую-то зага­доч­ную силу, пре­пят­ству­ю­щую всем его благим начи­на­ниям. Отныне этот «внут­рен­ний враг» ста­но­вится самым ковар­ным и самым глав­ным его про­тив­ни­ком на «всю остав­шу­юся жизнь». Одо­леть этого «внут­рен­него врага» бывает для него подчас гораздо труд­нее, чем спра­виться с целой армией врагов «внеш­них».

Клас­си­че­ским при­ме­ром из нашей родной исто­рии тут явля­ется пока­ян­ное при­зна­ние Петра I, кото­рый, как известно, был на ред­кость воле­вым чело­ве­ком. И вот, даже Петр, назван­ный потом­ками Вели­ким – при всей своей воле, вздер­нув­шей на дыбы всю страну, подобно тому коню, что стоит на Сенат­ской пло­щади, – но даже этот чело­век, с его недю­жин­ным харак­те­ром и силой воли, в минуты пока­я­ния горестно сокру­шался: «Одолел Софью, усми­рил стрель­цов, побе­дил Карла… А себя пре­воз­мочь не могу!..»

Клас­си­че­ским при­ме­ром из Свя­щен­ного Писа­ния тут явля­ется извест­ное «недо­уме­ние» свя­того апо­стола Павла: «Нe пони­маю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что нена­вижу, то делаю… жела­ние добра есть во мне, но чтобы сде­лать оное, того не нахожу. Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а мое, кото­рого не хочу, делаю… по внут­рен­нему чело­веку нахожу удо­воль­ствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, про­ти­во­бор­ству­ю­щий закону yма моего и дела­ю­щий меня плен­ни­ком закона гре­хов­ного, нахо­дя­ще­гося в членах моих. Бедный я чело­век!…» (Рим. 7:15,18–19,22–24). Если уж святой пер­во­вер­хов­ный апо­стол – «бедный чело­век!» – что гово­рить про нас, греш­ных?

Жить свято легко – в глазах того чело­века, кото­рый лишь читал о святой жизни, да рас­ска­зы­вал про нее другим. Но при первых же попыт­ках перейти от слов к делу, при первых же попыт­ках не только учить святой жизни, но и самому зажить, как учишь, – сейчас же согла­сишься с пре­по­доб­ным Сера­фи­мом Саров­ским, что «учить так легко, как бро­сать с нашего собора на землю камушки, а про­хо­дить делом то, чему учишь – так же трудно, как если бы носить эти камушки наверх нашего собора».

Где взять силы?

Итак, мы знаем, как надо жить. Мы попы­та­лись жить, как надо. И убе­ди­лись, что одного «знания» для этого недо­ста­точно. Для нас оче­видно, что если бы все люди на земле зажили так, как запо­ве­до­вал нам Спа­си­тель, – на земле был бы рай. Почему же люди не живут по Его запо­ве­дям? Не полу­ча­ется!

Не под­да­ется даже у тех, кто искренне этого желает! Не хва­тает внут­рен­них, духов­ных сил. Слиш­ком силен ока­зы­ва­ется подчас «внут­рен­ний враг».

Что же делать?

Где почерп­нуть недо­ста­ю­щие силы?

Чадца мои милые, по сове­сти могу назвать только одно место: в Церкви.

Дру­гого источ­ника бла­го­дат­ной помощи Божией на земле нет.

Вне Церкви Хри­сто­вой есть только учение Христа – бес­спорно, воз­вы­шен­ное, бес­спорно, высо­ко­мо­раль­ное… Но ведь учение-то о святой жизни – при всей его воз­вы­шен­но­сти и высо­ко­мо­раль­но­сти – само по себе еще не делает жизнь святой. Нужны еще силы для осу­ществ­ле­ния этого учения в жизни. Без этих сил – учение оста­ется уче­нием, кра­си­вой, но без­жиз­нен­ной тео­рией.

Где же полу­чить силы для испол­не­ния учения Хри­стова?

Есть, повто­ряю, только одно место: Цер­ковь Хри­стова с Ее бого­учре­жден­ными свя­тыми таин­ствами. Лишь в этих бла­го­дат­ных, святых Таин­ствах можно полу­чить силы для бла­го­дат­ной, святой жизни. А если бы эти силы можно было полу­чать еще где-то – так и святых мы нахо­дили бы везде и всюду. Но святые почему-то встре­ча­ются лишь в Церкви…

Святой чело­век # поря­доч­ный чело­век. Святой чело­век – это более, чем чело­век

Знаю, хочется тебе заявить, что поря­доч­ные люди есть везде. С этим, радость моя, кто же спорит?

Конечно, поря­доч­ные люди есть везде: и среди буд­ди­стов, и среди бап­ти­стов, даже среди ате­и­стов.

Однако, поря­доч­ный чело­век и святой чело­век – два разных чело­века.

Святой чело­век – это уже не совсем даже и чело­век, это – чело­век плюс живу­щий в нем Дух Святой.

Стя­жать этого Духа Свя­того – сложно. Крайне сложно. «Внут­рен­ний враг» ни за что не хочет усту­пить Ему место в душе чело­ве­че­ской. Но в этом лишь «стя­жа­нии Духа Свя­таго Божьего», по слову преп. Сера­фима Саров­ского, и состоит весь смысл и цель нашей хри­сти­ан­ской жизни. Вот чего надобно всю жизнь «копить», «искать» и «доби­ваться».

А добьюсь ли?

А мно­го­чис­лен­ный сонм святых, в Церкви Хри­сто­вой про­си­яв­ших, – доста­точ­ная порука в том, что добьешься. За это руча­ется мно­го­ли­кость цер­ков­ной свя­то­сти. Ведь святые-то – какие все разные люди: знат­ные и про­стые, бога­тые и бедные, и совсем нищие, бле­стяще обра­зо­ван­ные и вовсе без­гра­мот­ные, муж­чины и жен­щины, юноши и старцы, здо­ро­вые и боль­ные, цари и князья, воины и зем­ле­дельцы, монахи и миряне, бояре, мит­ро­по­литы, свя­щен­ники, юро­ди­вые – люди вся­кого воз­раста, рода и звания.

Всякий чин есть в раю – всюду можно спа­стись. О чем это гово­рит? Это гово­рит о том, что негоже нам кивать на «усло­вия жизни» и оправ­ды­вать ими свою гре­хов­ность. Гре­хов­ным можно стать в любых «усло­виях». Но и спа­стись можно тоже в любых усло­виях. Сила Божия – и в немощи совер­ша­ется. Причем, в «немощи”-то – даже еще и чаще, чем в силе. (См. 1Кор. 1:26–29 и 2Кор. 12:9). Надо только при­нять с бла­го­го­ве­нием эту бла­го­дат­ную помощь Божию, вспо­мо­ще­ству­ю­щую нашей бес­по­мощ­но­сти.

Лед и стекло

Конечно, святой чело­век по внеш­нему виду своему может и не отли­чаться от просто «поря­доч­ного». Как же, спро­сишь, узнать: где святой, а где просто поря­доч­ный? Как отли­чить одного от дру­гого?

У свя­щен­ника Павла Фло­рен­ского, в его работе «Эмпи­рея и Эмпи­рия», есть пре­крас­ное рас­суж­де­ние об отли­чии чело­века духов­ного от душев­ного. Читай: «душев­ный» – просто поря­доч­ный, а «духов­ный» – святой, – и узришь, чем отли­ча­ется один от дру­гого.

«Пред­ставь себе, что у тебя име­ется кусок стекла и кусок льда, отшли­фо­ван­ные оди­на­ко­вым обра­зом. На глаз эти куски, – если лед чистый, – почти нераз­ли­чимы, и тебе может пока­заться, что кусок льда нисколько не инте­рес­нее и не пре­крас­нее куска стекла. Но, с точки зрения моле­ку­ляр­ного стро­е­ния, лед имеет над стек­лом пре­иму­ще­ство, подобно тому, как игра оркестра над базар­ным шумом. Во льду – музыка, а в стекле – шум; во льду – строй­ность и упо­ря­до­чен­ность, а в стекле – хаос и бес­по­ря­док; во льду – орга­ни­за­ция, в стекле – анар­хия. Каждая частица стекла только для себя и, самое боль­шее, тол­ка­ется о сосед­ние; целого нет. Во льду наобо­рот: тут каждая частица зани­мает в пра­виль­ной ткани целого в орга­ни­за­ции чудес­ного стро­е­ния опре­де­лен­ное, ей при­су­щее место.

Но это раз­ли­чие внут­рен­ней струк­туры, явля­ю­ще­еся как бы сим­во­лом раз­ли­чия чело­века душев­ного от чело­века духов­ного, на глаз совер­шенно неза­метно…” [2; с. 161].

«Почти каждый чело­век с самого дет­ства под­чи­ня­ется нрав­ствен­ным и граж­дан­ским зако­нам, по край­ней мере, не делает очень замет­ных укло­не­ний от них. Всякий чело­век ста­ра­ется слыть искрен­ним, всякий ищет славы спра­вед­ли­вого. Да и кто захо­тел бы пред­стать в обще­стве есте­ственно, сняв с себя все покровы, если бы это повлекло за собой непри­ят­но­сти? И дей­стви­тельно, почти все кажутся искрен­ними и спра­вед­ли­выми, как будто они были такими в глу­бине сердца. Злой и добрый, душев­ный и духов­ный – каждый чело­век, если он не желает про­слыть чело­ве­ком ненор­маль­ным и пре­ступ­ным, живет, в общих чертах, так же как и другой. Раз­ница глав­ным обра­зом не в спо­со­бах дей­ство­ва­ния, а в интим­ных пру­жи­нах дей­ствий – моти­вах. Чело­век душев­ный не выхо­дит из нормы, потому что у него есть опа­се­ния заслу­жить нака­за­ние или при­об­ре­сти дурную славу, есть те или иные поче­сти, кото­рых он может лишиться, ради кото­рых он лице­ме­рит; если бы душев­ные люди не боя­лись зако­нов и нака­за­ний, если бы не дро­жали за потерю своей репу­та­ции, своих поче­стей, своего состо­я­ния, одним словом, если бы внеш­ние связи пере­стали вынуж­дать их к испол­не­нию дела Божия, то эти люди, не имея внут­рен­него созна­ния своего миро­граж­дан­ства, своего назна­че­ния в исто­ри­че­ском про­цессе, своей свя­зан­но­сти с единым орга­низ­мом Церкви… не желая пере­но­сить центр своего бытия в Абсо­лют­ное и утвер­ждая ось мира в себе и в своих при­хо­тях, – эти люди сорва­лись бы со сдер­жи­ва­ю­щей их цепи, обма­ны­вали бы и гра­били других, оби­жали и уби­вали, потому что делать все это для чело­века при внут­рен­нем, воле­вом отри­ца­нии Абсо­лют­ного, не только выгодно, но и само по себе при­ятно, при­вле­ка­тельно. Попро­буй тогда оче­ло­ве­чить и обо­б­ра­зить такого. Но покуда пше­ница и пле­велы растут вместе и свя­заны эмпи­ри­че­скою дей­стви­тель­но­стью, они не могут раз­вер­нуться вовсю и для эмпи­ри­че­ского наблю­де­ния делают при­бли­зи­тельно одно и то же. Только духов­ный чело­век, утвер­ждая Бога и откры­ва­ясь для Его воз­дей­ствия, тем самым дела­ется уже созна­тель­ным про­вод­ни­ком Боже­ствен­ных сил, живым орга­ном тела Хри­стова, испол­ня­ю­щим с радо­стью свою функ­цию. Такой не живет для себя и не уми­рает для себя; живет ли, уми­рает ли, – для Гос­пода живет и уми­рает (Рим. 14:7–8). Вот почему такой может ска­зать: «Мы имеем ум Хри­стов» (1Кор. 2:16). Вот почему такой чело­век имеет право заявить: «И уже не я живу, но живет во мне Хри­стос» (Гал. 2:20) [3; с. 163–164].

На то направь всю свою волю – чтоб поте­рять всю свою волю…

Да, и поря­доч­ный чело­век, подобно свя­тому, может жить доб­ро­де­тельно: не воро­вать, не лгать, не блу­дить… Даже и атеист может ничего такого не делать. Но если он этого не делает – это не значит, что он этого и не хочет делать. Внутри-то у него – хаос, смя­те­ние, страш­ное про­ти­во­бор­ство: хочется ему гре­шить, но он соби­рает в кулак всю свою волю – и удер­жи­ва­ется от греха. А иной раз – и не удер­жи­ва­ется. И муча­ется, и клянет себя, и опять ведет борьбу с грехом, и опять: то удер­жи­ва­ется, то не удер­жи­ва­ется.

У свя­того же – внутри целост­ность, мир­ность, гар­мо­ния. Он все­цело дове­рил себя Богу и живет, чутко при­слу­ши­ва­ясь и бес­пре­ко­словно пови­ну­ясь вну­ше­ниям Свя­таго Духа. Он не грешит не потому, что пре­воз­мо­гает грех своею креп­кой волей, – нет у него ника­кой своей воли, ни креп­кой, ни слабой – он не грешит потому, что вверил себя всего без оста­точка воле Божией, – он не грешит потому, что ему не хочется гре­шить. Потому что в нем Дух Святый Божий. А где Дух Божий – там немыс­лимо жела­ние греха. Может ли Дух Божий желать гре­шить?..

Но возы­меть в себе этот Дух Божий – не от чело­века зави­сит. В силах чело­ве­че­ских – только «стя­же­вать» Духа, умо­лять Его: «прииди и все­лися в ны», под­креп­лять свои мольбы бого­угод­ной жизнью, но не при­ка­зы­вать Духу: «Я уже готов. Давай-ка, заходи и посе­ляйся во мне».

Многие бы люди хотели иметь внутри себя такую все­гдаш­нюю целост­ность, мир­ность, гар­мо­нию – когда это нис­хо­дит в душу, тогда чело­век пере­жи­вает минуты наи­выс­шего бла­жен­ства; в такие только минуты и можно, не раз­ду­мы­вая, вос­клик­нуть: «Оста­но­вись мгно­ве­нье! Хочу, чтобы это про­дол­жа­лось вечно!» Любое «удо­воль­ствие», про­дол­жа­ю­ще­еся веч­ность, – надо­ест. Только это – не спо­собно надо­есть. Но это – если Бог дает, так дает; а если не дает – так ника­кими соб­ствен­ными ста­ра­ни­ями и тру­дами в себя не все­лишь.

Однако же, повто­ряю, стре­миться к тому, чтобы стать «жили­щем Духа Божия» – явля­ется един­ствен­ным смыс­лом и целью хри­сти­ан­ской жизни.

Цель – желан­ная. Тот чело­век, в кото­рого Дух Божий загля­ды­вал хотя бы на мину­точку – этой мину­точки уже нико­гда не поза­бу­дет и не срав­нит ее ни с чем другим. Для него теперь – одно на потребу: чтобы эти мину­точки повто­ря­лись почаще, чтобы Дух Божий жил в нем подольше; верх жела­ний – чтобы Он насо­всем посе­лился в нем и ни на мину­точку уже не остав­лял бы его.

Вот, что такое свя­тость. Да, такие святые люди, по внеш­нему своему виду, могут и не отли­чаться от прочих, обык­но­вен­ных людей. Но при встрече с ними душа – неве­домо какими путями – тотчас про­зре­вает их неот­мир­ность: они хоть и такие же – да не такие… Дове­рие к такому Божьему чело­веку появ­ля­ется тотчас же – и дове­рие без­гра­нич­ное. Душа сразу чув­ствует: вот этому чело­веку можно верить вполне; ему можно верить даже больше, чем себе… Он скажет тебе то, что сказал бы Сам Бог…

Такие святые люди – всегда были и теперь есть – ред­кость. И таких ред­кост­ных людей я встре­чал лишь в Церкви. Одного такого чело­века я могу здесь назвать по имени – он уже про­стился с этим миром: это покой­ный мит­ро­по­лит Санкт-Петер­бург­ский и Ладож­ский Иоанн. Гос­подь одарил меня неска­зан­ным сча­стьем быть духов­ным чадом этого Вла­дыки. Встре­чался я, греш­ный и поис­тине недо­стой­ный такого сча­стья, и с дру­гими свя­тыми Божьими людьми, но те еще живы, и потому рано назы­вать их имена.

Итак: сча­стье – поис­тине чистое, высо­кое и без­услов­ное, т.е. не под­власт­ное ника­ким «усло­виям» – такое сча­стье сам для себя чело­век создать не может. Таким сча­стьем может ода­рить чело­века лишь бла­го­дать Божия. А бла­го­дать Божия пода­ется лишь в бла­го­дат­ных цер­ков­ных Таин­ствах. Мы опять пришли к тому же, от чего ушли: вне Церкви есть лишь учение Христа. Силу испол­нять это учение можно полу­чать только в осно­ван­ной Хри­стом Церкви – для этого и осно­ван­ной.

«Не знаю»

Я отдаю себе отчет, что под­сту­паю тут вплот­ную к очень серьез­ному, слож­ному и очень боль­ному сего­дня вопросу.

– Неужели бла­го­дать Божия – в Пра­во­слав­ной только Церкви?

– Неужели все прочие рели­гии, кон­фес­сии – без­бла­го­датны?

Вопросы эти так остро обсуж­да­ются сего­дня в цер­ков­ной среде, что я даже опа­са­юсь, как бы это обсуж­де­ние не пере­росло в оче­ред­ной цер­ков­ный раскол: не хва­тало нам еще рас­ко­лоться на почве спора – есть ли бла­го­дать у бап­ти­стов, или нет бла­го­дати у бап­ти­стов?

Чадца мои милые, не хочу я никого оби­деть, не хочу никого уни­зить, не хочу гово­рить, чего не знаю, но и кри­вить душой, гово­рить, чего не думаю, – тоже не хочу. Гос­поди, бла­го­слови.

Некра­сиво и непри­лично, кичиться и хва­статься своими пре­иму­ще­ствами перед кем-либо, даже если эти пре­иму­ще­ства и впрямь есть.

Но и урав­ни­вать в цене вещи раз­но­цен­ные – про­да­вать, напри­мер, по одной цене насто­я­щий брил­ли­ант и под­де­лан­ную под него стек­ляшку – тоже нехо­рошо, даже пре­ступно (в тюрьму сажают за такие вещи).

Дух Божий «дышит, где хочет» (Ин. 3:8) а не где мы решим, что Ему можно дышать.

Наше ли дело: опре­де­лять – где Дух Божий есть, а где Его нет. Это же прямо кощун­ство какое-то – опре­де­лять гра­ницы дей­ствия все­мо­гу­щего и вез­де­су­щего Духа Божия…

Нис­хо­дит ли бла­го­дать в душу бап­ти­ста или иего­ви­ста – не знаю я этого. Не был я ни бап­ти­стом, ни иего­ви­стом. Знаю крепко одно: в пра­во­слав­ную душу – нис­хо­дит.

Вижу ясно одно: в Пра­во­сла­вии – сонм святых; у бап­ти­стов – в лучшем случае – поря­доч­ные люди. Не хочу я, повто­ряю, их ни оби­деть, ни уни­зить, но просто не могу себе пред­ста­вить, чтобы среди бап­ти­стов про­сиял преп. Сергий Радо­неж­ский, или среди иего­ви­стов – преп. Сера­фим Саров­ский. Думаю, что и бап­ти­сты с иего­ви­стами не смогут себе такого пред­ста­вить. Что же, скажу: нет у них бла­го­дати? Не дерзну такого ска­зать. Не дерзну помыс­лить даже себя спо­соб­ным рас­став­лять для бла­го­дати Божией «погра­нич­ные столбы» и пред­пи­сы­вать ей: куда она может захо­дить, куда совсем не может, а куда – если только бочком…

Что же, скажу: есть у них бла­го­дать? И этого не скажу.

А скажу, что есть под этим небом вопросы, на кото­рые, положа руку на сердце, можно отве­тить только одно: «не знаю».

И таких вопро­сов – довольно много. Кто знает ответы на все вопросы – пусть отве­чает, пока­зы­вая тем самым, что он еще ничего не познал, как должно.

Спор о «при­сут­ствии бла­го­дати Божией у ино­слав­ных» в среде пра­во­слав­ного цер­ков­ного народа – при всей его раз­ду­то­сти – кажется мне наду­ман­ным, при­вне­сен­ным, пустым.

Что уж мы так оза­бо­ти­лись: «спа­сутся ли люте­ране?» – когда сами гибнем?.. Или мы хотим – если решится, что и люте­ране спа­сутся – обра­титься в люте­ран­ство?

Зачем?

Бла­го­дать у ино­слав­ных, повто­ряю: не знаю – есть ли, нет ли? А бла­го­дать в нашем с вами родном Пра­во­сла­вии – есть бес­спорно. Сонм святых, про­си­яв­ших в Пра­во­сла­вии в тече­ние его два­дца­ти­ве­ко­вого исто­ри­че­ского про­шлого и живу­щих с нами теперь, сего­дня, в насто­я­щем – доста­точ­ная тому порука. Куда же нам еще идти? Чего искать?.. Люте­ра­нина-то, не знав­шего Пра­во­сла­вия, но бла­го­че­стиво живу­щего, – Гос­подь, по неиз­ре­чен­ному мило­сер­дию Своему, может быть, и поми­лует. А вот пра­во­слав­ного, оста­вив­шего свое бес­спорно спа­си­тель­ное Пра­во­сла­вие и подав­ше­гося за спа­се­нием в сомни­тель­ное ино­ве­рие, – поща­дит ли?..

В Цер­ковь, в Цер­ковь, в Цер­ковь – и ни ногой из Церкви!

«Чело­век, кото­рый уже нашел Истину – и про­дол­жает еще чего-то искать – ищет уже не Истину, а ложь», – гово­рят святые отцы.

«Овец, отбив­шихся от стада, пасут не пас­тыри, а волки», – гласит народ­ная муд­рость.

«Отмый, Гос­поди, грехи поми­нав­шихся зде Кровию Твоею чест­ною…»

(Слова свя­щен­ника на Литур­гии, когда он опус­кает в Св. Чашу выну­тые из просфор частицы)

Кажется, опять все просто: воцер­ков­ляйся – и живи бла­го­дат­ной цер­ков­ной жизнью, раду­ясь сам и радуя ближ­них, – пусть хоть малень­кой, но пол­но­цен­ной кле­точ­кой «тела Хри­стова».

Это св. ап. Павел срав­ни­вал Цер­ковь Хри­стову с «телом», глава кото­рого – Хри­стос, а мы – суть члены (1Кор. 12:27; Кол. 1:18). Но что пред­став­ляет из себя тело? Это единый орга­низм, состо­я­щий из отдель­ных малень­ких кле­то­чек. Что же пре­вра­щает эти инди­ви­ду­аль­ные кле­точки в единый орга­низм? То, что все они омы­ва­ются единой кровью, цир­ку­ли­ру­ю­щей по всему телу. Подобно этому и мы ста­но­вимся единым целым только у Святой Чаши – когда при­ча­ща­емся Чест­ной Крови Гос­под­ней и Пре­чи­стого Тела Его. В этом случае, и в нас всех, при­ча­ща­ю­щихся из одной Чаши – цир­ку­ли­рует одна и та же Кровь Хри­стова. Она и сбли­жает нас, и объ­еди­няет. Она и роднит нас – подчас даже крепче, чем узы кров­ного род­ства. Она же – и очи­щает, и омы­вает нас от грехов наших.

Как все это про­ис­хо­дит: как вино и хлеб пре­су­ществ­ля­ются в Кровь и Плоть Гос­подни? Как потом эта Кровь роднит нас и очи­щает нас от грехов? Этого ничего мы не знаем. Да, и тут ответ тот же для тех, кто станет вопро­шать: «Не знаю». Совер­шаем мы это, не потому что знаем, как это про­ис­хо­дит и можем объ­яс­нить, – ничего мы тут объ­яс­нить не можем. А совер­шаем мы это, потому что всей душой чув­ствуем, что это про­ис­хо­дит.Вот это-то уж мы знаем точно и несо­мненно: что после При­ча­стия Гос­подь нис­хо­дит в нас и напол­няет душу радо­стью, любо­вью и покоем. Спа­дает коро­ста греха. И мы из само­лю­би­вых эго­и­стов, из завист­ли­вых, обид­чи­вых, враж­ду­ю­щих друг с другом греш­ни­ков – пре­вра­ща­емся в любя­щих друг друга детей Божиих. Не сами мы про­из­во­дим в себе это чудес­ное пре­вра­ще­ние. И не за наши «заслуги» Гос­подь его совер­шает в нас. Про наши «заслуги» – «срамно есть и гла­го­лати». Недо­стойны мы, недо­стойны Твоих бла­го­де­я­ний, Гос­поди! И «заслу­жи­ваем» мы, по грехам нашим, одних только вечных мук!.. Но милость Твоя без­мерна! И чело­ве­ко­лю­бию Твоему нет конца!..

«Обман­щик»

Кажется, все просто: тре­бу­ется одно лишь – воцер­ко­в­ле­ние.

Отчего ж в храмах наших – полу­пу­сто?

Причин много. Но глав­ная – одна.

Ах, сол­нышки мои, было бы все на свете просто – когда бы были на свете только мы – люди, любя­щие Бога, да Бог, любя­щий нас. Но есть еще третье лицо – лицо страш­ное: диавол.

Причин, отво­дя­щих людей от Церкви – много. Но при­чина всех причин – диавол и его кле­вреты (слуги).

Гос­подь хочет, «чтобы все люди спас­лись и достигли позна­ния истины» (1Тим. 2:4).

Диавол – в дослов­ном пере­воде с гре­че­ского: «кле­вет­ник», «обман­щик, обо­льсти­тель». Спа­си­тель назвал его «отцом лжи» (Ин. 8:44). Диавол хочет, чтобы все люди погибли и нахо­ди­лись во лжи.

Ты за кого?

За душу чело­ве­че­скую идет смер­тель­ная война. Но и сам чело­век в этой войне – не пас­сив­ное только «поле битвы». Ода­рен­ный Созда­те­лем своим сво­бо­дой воли, сво­бо­дой выбора – он не просто пере­хо­дит, как «заво­е­ван­ный город», из одних рук в другие – но и сам активно участ­вует в борьбе, помо­гая то Богу, то диа­волу, спо­соб­ствуя своему спа­се­нию или содей­ствуя своей гибели.

Глав­ная ложь диа­вола

Глав­ный дра­ма­тизм этой борьбы заклю­ча­ется сего­дня в том, что многие люди участ­вуют в ней бес­со­зна­тельно – совер­шенно не пони­мая своего места и назна­че­ния в этом мире; не отда­вая себе отчета: для чего они живут, в чем смысл их жизни; не созна­вая той огром­ной ответ­ствен­но­сти, какая лежит на них – ведь за каждое «празд­ное слово» – не дело даже, а слово – и не гряз­ное даже, а всего лишь «празд­ное» – при­дется дать ответ (Мф. 12:36).

Многие люди счи­тают, что они ответ­ственны только перед собой, никому ничем не обя­заны, никому не служат и «живут, как хотят». Такие люди – осо­бенно легкая добыча диа­вола. Он без труда заста­вит их «хотеть» всякой грязи и без­де­лу­шек. Он ведь – обман­щик. И обман­щик – искус­ный. Он под­су­нет чело­веку стек­ляшку – и тот помчится за ней, при­ни­мая ее за брил­ли­ант… Обман, конечно, рано или поздно обна­ру­жится. Горько только, что обна­ру­жи­ва­ется он часто, очень часто – слиш­ком поздно – в аду: когда вся земная жизнь про­жита во лжи – зако­но­мерно и в иной жизни ока­заться в одном месте с «отцом» этой лжи. Кого ты слу­шался здесь – с тем ока­жешься и там.

Да, в совре­мен­ном нам мире – это, пожа­луй, глав­ная ложь диа­вола: что можно жить и никому не слу­жить.

Это невоз­можно!

Можно только думать, что ты живешь и никому не слу­жишь – но жить и никому не слу­жить нельзя. Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждое мгно­ве­нье своей жизни – мы кому-нибудь, да служим. Каждым делом, каждым словом, каждой мыслью даже – мы кому-то служим. Добрым словом, добрым делом, доброй, молит­вен­ной мыслью – служим Богу, спо­соб­ствуем своему спа­се­нию. Гряз­ными и пороч­ными делами, злоб­ными и пустыми сло­вами, греш­ными, завист­ли­выми, нече­сти­выми мыс­лями – служим диа­волу, гото­вим для себя гибель.

Так с кем же ты?

Это крайне важно: осо­знать свое поло­же­ние в мире; понять, что ты вызван к жизни не для того, чтобы совер­шить здесь «уве­се­ли­тель­ную про­гулку» – а для уча­стия в смер­тель­ной войне; сде­лать пра­виль­ный выбор: на чьей сто­роне я буду вое­вать? Кому буду слу­жить? С кем хочу раз­де­лить ожи­да­ю­щую меня веч­ность?

У чело­века, про­ду­мав­шего для себя эти вопросы и сде­лав­шего созна­тель­ный выбор, как будто откры­ва­ется второе зрение, и очень многие «непо­нят­но­сти» этого мира дела­ются про­зрачно ясными, многие вещи пред­стают совсем в ином свете, чем виде­лись раньше… Точнее, это даже не «второе зрение» – а его есте­ствен­ное зрение, осво­бож­ден­ное от очков диа­вола, обман­ных очков, иска­жа­ю­щих пра­виль­ное виде­ние мира… Горько лишь опять-таки от того, что многие люди даже не заме­чают на своем носу этих очков, напя­лен­ных на них обман­щи­ком-диа­во­лом. Так и ходят в них по жизни, видя все в ней в ложном свете, встре­чая кругом «непо­нят­но­сти», «запу­тан­но­сти», «нераз­ре­ши­мые труд­но­сти»…

Глава вторая. Две пер­спек­тивы

Все раз­ре­шимо – только сними очки

Совер­шенно ясной сде­ла­ется тут же «непо­нят­ность»: почему тот, или другой, или третий чело­век и пытался, вроде бы, обра­титься к Церкви, да не при­жился в Ней? Что же тут непо­нят­ного?

Диа­волу же – «нож в сердце» – если чело­век пошел в Цер­ковь. Ведь этот чело­век вот-вот сде­ла­ется его врагом и врагом созна­тель­ным, а потому, осо­бенно страш­ным. Понят­ное дело, что этот «обман­щик» и «обо­льсти­тель» исполь­зует весь свой мно­го­ве­ко­вой опыт, упо­тре­бит весь арсе­нал своих обман­ных средств, чтобы отве­сти этого чело­века от Церкви, не допу­стить воцер­ко­в­ле­ния. В Библии ска­зано: «Сын мой! если ты при­сту­па­ешь слу­жить Гос­поду Богу, то при­го­товь душу твою к иску­ше­нию» (Сир. 2:1).

Почти с каждым чело­ве­ком, пере­сту­па­ю­щим цер­ков­ный порог, совер­ша­ется в разных вари­ан­тах, но по суще­ству одно и то же:

Нава­ли­ва­ются иску­ше­ния

Кому-то свеч­ница не додаст сдачу – «Ах, и в Церкви жулики!», кого-то обру­гает цер­ков­ная убор­щица – «Ах, и в Церкви хам­ство!», кому-то встре­тится жад­но­ва­тый, а то и пья­нень­кий свя­щен­ник – «Ах, да и батюшки – такие же греш­ники!»

Очки пока­зы­вают: «И в Церкви – все плохо, все как в миру. Ничего осо­бен­ного». Диавол под­ска­зы­вает: «Так и нечего тебе тут делать. Брось ты эти свои наив­ные меч­та­ния о «правде», живи «как все» – нигде нет правды…».

И чело­век воз­вра­ща­ется жить «как все». Потом и другим еще рас­ска­зы­вает: «Да про­бо­вал я ходить в Цер­ковь – и там, как везде». Остался при очках и пошел в них по жизни дальше.

А если б уда­лось их сбро­сить?

А если б уда­лось их сбро­сить, так тотчас же и увидел бы: «Что мне судить свеч­ницу, или убор­щицу, или свя­щен­ника?.. – сам-то я каков?! Их-то грехи я вижу лишь отча­сти – а свое-то убо­же­ство знаю вполне. Они-то не только грешат, но, навер­ное, и каются – и Гос­подь, может быть, про­стит их – а я‑то со своей без­дной нерас­ка­ян­ных грехов, гряз­ный, ничтож­ный, мерз­кий, да и теперь уйду из храма без пока­я­ния и пойду гре­шить дальше – я‑то где ока­жусь?! Нет мне дела до чужих грехов – от своих бы очи­ститься!»

Есть сти­хо­тво­ре­ние на эту тему:

С какою лег­ко­стью мы видим грех в других
И как же редко грех творим мы сами!
Таких два взгляда у душой слепых.
А ты их поме­няй в себе местами.
Душа твоя пусть свой лишь видит грех.
И пусть вести борьбу с грехом тем станет.
Тогда ей столько дела – что чужих
Грехов ей видеть время не доста­нет.

Бывают и другие иску­ше­ния

При­хо­дит, напри­мер, моло­дой, здо­ро­вый чело­век на бого­слу­же­ние и вдруг обна­ру­жи­вает, что не высто­ять ему два часа в храме, – и ломает-то его, бед­ного, и крутит, и пояс­ница болит так, что, кажется, сейчас сло­ма­ется…

Диавол под­ска­зы­вает: «Нет – эти уто­ми­тель­ные бого­слу­же­ния не для тебя. Да и не пони­ма­ешь ты ведь ровным счетом ничего, что они там поют и читают на своем цер­ковно-сла­вян­ском языке. Стоишь, как осел, и только праздно про­во­дишь время-да еще и пояс­ница болит…»

И чело­век решает: «Может быть, Цер­ковь с Ее бого­слу­же­ни­ями – и хоро­шее дело, да только очень уж труд­ное и непо­нят­ное – мне такого не потя­нуть, чего бы попроще…» И чело­век выхо­дит из пра­во­слав­ного храма и направ­ля­ется в молит­вен­ный дом к бап­ти­стам: там тоже гово­рят про Христа, но только по-русски – понятно; и слу­шать можно, сидя в мягком, уютном кресле – при­ятно. И легче, и проще…

Но может быть и другой образ дей­ствий

Можно ведь сооб­ра­зить: не было еще в мире ни одного свя­того, кото­рый бы стяжал Духа Свя­таго Божьего – в мягком, уютном кресле. Можно ведь ска­зать себе: «Если я не пони­маю языка и смысла пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния – так в этом вино­вато не пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние, а я сам…» Понят­ное дело, что, сидя за столом с китай­цами, будешь ску­чать – хотя бы те вели и очень инте­рес­ные беседы – но ты-то слы­шишь только соче­та­ния звуков, если не пони­ма­ешь языка…

Так надо, значит, выучить цер­ковно-сла­вян­ский язык – сде­лать это для рус­ского чело­века совсем несложно: раз­ница между цер­ковно-сла­вян­ским языком и рус­ским – не боль­шая, чем между рус­ским и укра­ин­ским. Но рус­ские люди учат англий­ский, немец­кий, фран­цуз­ский, испан­ский, даже китай­ский – только цер­ковно-сла­вян­ского им не одо­леть.

Будут ли наши дети и внуки «вку­шать» или «жрать»?

Всякий чело­век, взяв­ший на себя труд позна­ко­миться с бого­слу­жеб­ным языком Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви – не может не влю­биться в этот язык. Это язык уни­каль­ный! В мире больше нет таких языков! Осо­бен­ность, его заклю­ча­ется в том, что он создан спе­ци­ально для бого­слу­же­ния: для обра­ще­ния на нем к Богу. Мы ведь в разных слу­чаях, обра­ща­ясь к разным людям, при­ме­ня­ясь к разной обста­новке – и слова упо­треб­ляем разные. Об одном и том же можно ска­зать по-раз­ному. Можно ска­зать: «есть, кушать», можно ска­зать: «вку­шать», можно ска­зать: «жрать, чав­кать» и т.п. Все об одном же – о приеме пищи, но слова – эти грубее, те обы­ден­нее, другие воз­вы­шен­нее. Чем больше мы любим и ува­жаем чело­века, тем более воз­вы­шен­ным языком ста­ра­емся с ним гово­рить.

Бога мы, пра­во­слав­ные хри­сти­ане, любим и почи­таем более вся­кого чело­века. Поэтому и язык, на кото­ром мы обра­ща­емся к Богу – самый воз­вы­шен­ный язык, какой только могли соста­вить люди. И состав­ляли его – святые люди! Даже неко­то­рые из нас, досто­чти­мые отцы и братья, пра­во­слав­ные хри­сти­ане – тол­ку­ю­щие о пере­воде цер­ков­ного бого­слу­же­ния на рус­ский язык – оче­видно не вполне отдают себе отчет: каким сокро­ви­щем они обла­дают и от чего хотят отка­заться?

Чтобы бого­слу­же­ние было понят­ным для народа Божия, сто­я­щего в храме, можно пойти двумя путями: либо бого­слу­же­ние пере­ве­сти на рус­ский язык, либо народ научить цер­ковно-сла­вян­скому. Первый путь – легче, но он, несо­мненно, всех нас духовно обед­нит. Второй путь – слож­нее, но, несо­мненно, одарит народ колос­саль­ным духов­ным богат­ством. Зачем же нам идти по пути обед­не­ния? Потому что он легче? Но тогда давайте уж и кресла рас­ста­вим в наших храмах. Чтоб совсем уж легко стало. И будем стя­же­вать Духа Свя­таго Божьего, сидя в крес­лах, поло­жив нога на ногу, может быть, еще и поку­ри­вая, – для совсем уж пол­ного ком­форта…

Нет, что-то тут не так!

Трудно тебе высто­ять двух­ча­со­вое бого­слу­же­ние? И ты счи­та­ешь – бого­слу­же­ние вино­вато?

Нет, чадце мое милое, – диавол вино­ват. Для тебя он при­го­то­вил вот такое иску­ше­ние – тяжесть физи­че­скую… А ты ее пере­терпи, ты пре­воз­моги тяжесть-то эту. Скажи себе: «Что же я, моло­дой, здо­ро­вый, и не могу двух часов посто­ять? Нет – буду стоять. Вот же рядом со мной вось­ми­де­ся­ти­лет­ние ста­рушки стоят – и как стоят: всю службу, как све­чечки, не поше­лох­нув­шись, – они стоят, а я не могу? Что ж я слабей вось­ми­де­ся­ти­лет­ней ста­рушки? Нет, что-то тут не так. Потерплю, постою, посмотрю: что-то дальше будет?»

И когда ска­жешь так, да потер­пишь, так и посра­мишь «обман­щика» – отсту­пит он от тебя вскоре, увидев твер­дость твою, и пояс­ница болеть пере­ста­нет, и мно­го­ча­со­вые службы будут про­ле­тать, как мгно­ве­нье одно – но это, когда в тебя станет загля­ды­вать Дух Святой. А пока ты не Его жилище – «обман­щик» в тебе живет.

Всех иску­ше­ний, нава­ли­ва­ю­щихся на чело­века, направ­ля­ю­ще­гося к цер­ков­ной ограде, тут пере­чис­лить, конечно, невоз­можно. Уловки диа­вола – без­ко­нечно раз­но­об­разны. К каж­дому он ста­ра­ется найти «свой подход».

У кого-то под­ни­ма­ется буря в семье: «Какой там еще храм! Как будто в доме делать нечего…» Над кем-то начи­нают поте­шаться на работе: «Посмот­рите на этого свя­тошу, бого­мо­лец выис­кался…» Кому-то диавол в соб­ствен­ный ум все­вает сомне­ния и недо­ве­рие: «Да есть ли и вправду Бог? Не поверю ли я в вымы­сел только и фан­та­зию?..» Кого-то он отво­дит от храма «забо­тами, богат­ством и нава­жде­ни­ями житей­скими» (Лк. 8:14). Иску­ше­ний, повто­ряю, без­чис­лен­ное мно­же­ство – и я не беру на себя задачу всех их тут назвать по именам. Оста­нов­люсь пооб­сто­я­тель­нее только на одном еще иску­ше­нии, име­ю­щем сего­дня колос­саль­ное рас­про­стра­не­ние. Оно не только выво­дит людей из Церкви, но не поз­во­ляет им добраться даже и до порога-то цер­ков­ного. Оно назы­ва­ется:

«Нет вре­мени»

Совер­шенно нет вре­мени! Вре­мени не хва­тает ни на что!.. Нет вре­мени у школь­ни­ков, нет вре­мени у сту­ден­тов, нет вре­мени у домо­хо­зяек, нет вре­мени у рабо­та­ю­щих людей, даже у пен­си­о­не­ров нет вре­мени; у руко­во­дя­щих работ­ни­ков – и вовсе нет вре­мени. Ни у кого нет вре­мени, чтобы схо­дить в храм. На другое – есть время. Чтобы пойти в храм – нет вре­мени.

А много ли Бог тре­бует от тебя вре­мени?

Бог ведь даже не поровну поде­лил наше время. Не сказал: «Поло­вину вре­мени вы рабо­тайте на себя, а поло­вину отдайте Мне». Нет, Он себя «обде­лил», сказав: «Ваши – шесть дней в неделю. Мне посвя­тите только один». И в этот-то один день, за бого­слу­же­нием про­хо­дит только несколько часов. Но нам и этих несколь­ких часов в вос­крес­ный или празд­нич­ный день не выкро­ить для Бога. Нет вре­мени!

Нет ли?

Или и тут: «обман­щик» напя­лил тебе на нос очки и тебе сквозь них не раз­гля­деть – как много у тебя есть вре­мени! Как много ты его выбра­сы­ва­ешь на ветер, про­во­дишь впу­стую, праздно, а то и с прямым вредом для себя! На празд­ную бес­смыс­лен­ную бол­товню, на сплетни и пере­суды, на пьяные засто­лья, на чтение пустых книг и буль­вар­ных газет, на мно­го­ча­со­вое сиде­ние у «теле­я­щика», из кото­рого пото­ками исте­кают раз­врат, наси­лие, прочая гниль, – на все это у тебя нахо­дится время. Чтобы губить свою душу, – на это у тебя нахо­дится время; и тебе его не жалко. Нет только вре­мени, чтобы спа­сать душу. Гиб­нуть – готов хоть 24 часа в сутки, спа­саться – неко­гда.

Кто «царь в твоей голове»?

Всякий чело­век – хочет он этого или не хочет, сознает это или не сознает – имеет в своей душе иерар­хию цен­но­стей. У одних людей эта иерар­хия – одна, у других – другая, но у любого – хоть какая-то, да есть. Что-то чело­век счи­тает для себя более ценным, что-то вто­ро­сте­пен­ным, что-то – тре­тье­сте­пен­ным, а что-то явля­ется для него делом два­дца­той важ­но­сти.

Крайне важно, чтобы цен­но­сти в этой иерар­хии рас­по­ла­га­лись в пра­виль­ном порядке: самые ценные нахо­ди­лись наверху, менее ценные – ниже, еще менее – еще ниже… Что чело­век будет счи­тать глав­ной цен­но­стью в своей жизни – для этого он и будет жерт­во­вать всем осталь­ным.

Если чело­век счи­тает глав­ной цен­но­стью в своей жизни семью – так он пожерт­вует ради семьи и рабо­той, и лич­ными инте­ре­сами, и осталь­ным. Если чело­век счи­тает глав­ной цен­но­стью работу – он ради работы пожерт­вует семьей, лич­ными инте­ре­сами и прочим. Если у чело­века на первом месте деньги – он ради денег пойдет на все; да-да: ради очень боль­ших денег – пойдет на все.

Очень многие люди сего­дня живут с иска­жен­ной иерар­хией цен­но­стей. Людей, кото­рые бы видели ее сего­дня «без очков», прямо надо ска­зать, еди­ницы.

У пьяниц, напри­мер, цен­ность номер один – спирт­ное. Ради «ста­кана» они забу­дут про все – про семью, работу, совесть, честь – все про­пьют. Разве эти люди не в «очках»? У нар­ко­ма­нов цен­ность № 1 – нар­ко­тик. Ради него они пре­вра­ща­ются в без­воль­ных, без­дум­ных, дву­но­гих живот­ных. Разве эти люди не в «очках»?

Как много усерд­ных слу­жи­те­лей у сатаны! Они готовы слу­жить ему день и ночь, жерт­вуя всем… Богу так служат – еди­ницы.

Оттого и жизнь наша тепе­реш­няя при­об­ре­тает все более адские черты. Рус­ский певец и пат­риот Игорь Таль­ков, пом­нится, пел:

«Сатана гулять устал.
Гаснут свечи – кончен бал».

В этом Игорь оши­бался: сатана гулять не устал. Он со своими усерд­ными кле­вре­тами – еще только раз­гу­ли­ва­ется. То ли еще будет… Бал про­дол­жа­ется, и самые захва­ты­ва­ю­щие, куль­ми­на­ци­он­ные его моменты – если все пойдет по тому «сце­на­рию», кото­рый состав­лен сата­ной, – еще впе­реди…

Но «сце­на­рий» может быть и нару­шен. Если слу­жи­тели Божии про­явят такую же рев­ность – ну хоть бы малую долю того усер­дия, какое про­яв­ляют слу­жи­тели сатаны, служа своему «хозя­ину», – этот «сце­на­рий» непре­менно будет нару­шен. «Бал» при­дется закон­чить преж­де­вре­менно и обой­тись без заго­тов­лен­ных «сюр­при­зов». Жизнь на земле станет при­об­ре­тать все более бла­го­об­раз­ный вид, похо­дить более на рай, чем на ад. Это же есте­ственно: кто здесь берет верх – тот и «правит бал». Актив­нее слу­жи­тели сатаны – на земле воца­ря­ется ад; станут актив­нее слу­жи­тели Божии – воца­рится рай.

Тебе хочется ска­зать: неважно, что про­ис­хо­дит на земле, глав­ное – там. Это бес­спорно. Глав­ное – там, в веч­но­сти. Но там мы про­дол­жим то, что начнем здесь.

А здесь пока, повто­ряю, правит бал сатана. Ему служат денно и нощно, жерт­вуя всем – мил­ли­оны. У Бога таких слу­жи­те­лей – еди­ницы. У подав­ля­ю­щего боль­шин­ства людей для слу­же­ния Богу – нет вре­мени. Чтобы себя спа­сать – нет вре­мени. А между тем это-то и есть:

Цен­ность №1 в пра­виль­ной иерар­хии цен­но­стей

Цен­ность №1 в пра­виль­ной иерар­хии цен­но­стей – «спасти душу». Все осталь­ное – вто­ро­сте­пенно, тре­тье­сте­пенно – ибо пре­хо­дяще: семья, работа, учеба, раз­вле­че­ния, богат­ство, слава – все прой­дет и остав­лено будет здесь, перед поро­гом веч­но­сти.

Когда мы пред­ста­нем на суд Божий, Он не станет нас спра­ши­вать: «Богаты ли вы были? – если богаты, то пожа­луйте, пожа­луй­ста, вот сюда, у нас тут в раю для бога­чей есть местечко поуют­нее…»

Бог не станет спра­ши­вать: «Учен ли ты был? Сла­ви­лось ли твое имя? Добился ли ты мини­стер­ского или пре­зи­дент­ского кресла? – Если да, то про­хо­дите вот в этот уголок рая, у нас тут место для пре­зи­ден­тов, мини­стров, ученых и прочих слав­ных людей…»

Он спро­сит: «Как ты жил? Соблю­дал ли запо­веди Мои?..» А какое соблю­дал,– если в погоне за богат­ством или «креслом» – лгал, ловчил, «шел по голо­вам», «рабо­тал лок­тями», обижал людей, грешил напро­па­лую?..

Это крайне важно осо­знать: цен­ность № 1 для тебя – это твоя душа, кото­рую надо спасти. Все осталь­ное – прой­дет. А ей пред­стоит идти в веч­ность – либо в вечную радость, либо в вечную муку. В этой коро­тень­кой земной жизни тебе надо решить твою буду­щую вечную участь. Дела серьез­нее и ответ­ствен­нее для тебя нет и быть не может.

Чело­век, про­чув­ство­вав­ший всем серд­цем своим чрез­вы­чай­ную серьез­ность и ответ­ствен­ность этого дела, неузна­ва­емо изме­нит свою жизнь: поступки, слова, мысли. И уж, конечно, такой чело­век сумеет потес­нить свои дела с тем, чтобы выкро­ить несколько часов в неделю для храма Божия, для собор­ной, цер­ков­ной молитвы…

И, к удив­ле­нию своему, этот чело­век обна­ру­жит, что и прочие-то его дела (семей­ные, рабо­чие и другие) – не только не потер­пят ника­кого ущерба от того, что у них ото­брано будет несколько часов на бого­слу­же­ние, но, наобо­рот, пойдут еще лучше и успеш­нее, чем когда они погло­щали все время, не остав­ляя ничего для храма. Но чтобы этому пове­рить – это тоже надо про­ве­рить.

Знаю, что очень трудно будет решиться на такую про­верку раз­ного ранга руко­во­дя­щим работ­ни­кам – они ведь у нас самые заня­тые люди. Причем, чем выше ранг – тем больше заня­тость. И в то же время отчет­ливо вижу, что им-то даже еще и нужнее посе­ще­ние храма, регу­ляр­ные Испо­ведь и При­ча­ще­ние, чем рядо­вым людям. Причем, тоже: чем выше ранг – тем нужнее.

«От вся­кого, кому дано много, много и потре­бу­ется, и кому много вве­рено, с того больше взыщут»

С малень­кого чело­века – и спрос малень­кий. За свою только жизнь он перед Гос­по­дом станет ответ дер­жать. А тому, кому вве­рено и дру­гими людьми руко­во­дить – десять ли, сотня ли, тысяча ли людей под твоим руко­вод­ством нахо­дится – такому чело­веку при­дется перед Гос­по­дом и за них ответ дер­жать: как ты ими руко­во­дил? Спо­соб­ство­вало ли твое руко­вод­ство их спа­се­нию или рас­тле­нию их ты спо­соб­ство­вал? Очень ведь многое зави­сит от руко­во­ди­теля – как он сори­ен­ти­рует свой кол­лек­тив? Какая атмо­сфера будет царить в нем – бла­го­че­сти­вая, мирная, духов­ная, или – нече­сти­вая, немир­ная, страст­ная и плот­ская? Иконы будут висеть в каби­не­тах его под­чи­нен­ных и в его соб­ствен­ном каби­нете, или стены каби­не­тов будут залеп­лены пор­но­гра­фией?.. Да, многое зави­сит от руко­во­ди­теля, и вели­кая ответ­ствен­ность лежит на нем за вве­рен­ных ему людей. При­ве­сти их всех до еди­ного в рай, или, наобо­рот, загнать всех в ад – этого, конечно, не может ни один руко­во­ди­тель, ибо у каж­дого из его под­чи­нен­ных есть и своя сво­бод­ная воля, тяго­те­ю­щая более к добру или злу… Но содей­ство­вать их спа­се­нию или их поги­бели – это руко­во­ди­тель может, и очень суще­ственно может.

И Гос­подь спро­сит с него – чему ты содей­ство­вал? Причем, чем больше тебе было вве­рено людей – тем строже будет спрос: что про­ис­хо­дило во вве­рен­ном тебе городе или стране? Про­те­кало ли там «тихое и без­молв­ное житие», или тво­ри­лись без­за­ко­ния, царил дикий разгул стра­стей, лилась кровь?..

При­дется ведь за все отве­чать!

Не затем суще­ствуют в чело­ве­че­ском обще­стве руко­во­дя­щие посты, чтоб зани­ма­ю­щие их люди имели воз­мож­ность поль­зо­ваться раз­лич­ными при­ви­ле­ги­ями перед про­чими людьми: вкус­нее есть, да мягче спать… Руко­во­дя­щий пост – это прежде всего не особые при­ви­ле­гии, а особаяответ­ствен­ность! И руко­во­ди­телю любого ранга, чув­ству­ю­щему на себе эту колос­саль­ную ответ­ствен­ность, конечно же, очень необ­хо­дима под­держка цер­ков­ная: бла­го­дат­ная помощь Божия, полу­ча­е­мая в Таин­ствах, мудрый совет духов­ника… А у них – нет вре­мени! Вот беда-то.

Как жил царь

Может быть, однако, вдох­но­вятся они и найдут-таки время для посе­ще­ния храма Божия, если постав­лен им будет в обра­зец руко­во­ди­тель самого высо­кого ранга: царь.

Опи­сы­вая вре­мена цар­ство­ва­ния «тишай­шего царя» Алек­сея Михай­ло­вича (вто­рого из дина­стии Рома­но­вых, отца Петра I), про­фес­сор рус­ской исто­рии Васи­лий Оси­по­вич Клю­чев­ский так рисует облик госу­даря:

«В зрелые годы царь Алек­сей пред­став­лял в высшей сте­пени при­вле­ка­тель­ное соче­та­ние добрых свойств вер­ного ста­рине древ­не­рус­ского чело­века с наклон­но­стью к полез­ным и при­ят­ным нов­ше­ствам. Он был образ­цом набож­но­сти, того чин­ного, точно раз­ме­рен­ного и твердо разу­чен­ного бла­го­че­стия, над кото­рым так много и долго рабо­тало рели­ги­оз­ное чув­ство древ­ней Руси. С любым иноком мог он поспо­рить в искус­стве поститься и молиться: в Вели­кий и Успен­ский пост, по вос­кре­се­ньям, втор­ни­кам, чет­вер­гам и суб­бо­там царь кушал раз в день, и куша­нье его состо­яло из капу­сты, груз­дей и ягод без масла; по поне­дель­ни­кам, средам и пят­ни­цам во все посты он не ел и не пил ничего. В Церкви он стоял иногда часов по пяти и по шести сряду, клал по тысяче земных покло­нов, а в иные дни и по пол­торы тысячи…» [4; с. 347].

Другой рус­ский исто­рик Иван Его­ро­вич Забе­лин в своем иссле­до­ва­нии «Домаш­ний быт рус­ских царей в XVI и XVII сто­ле­тиях» опи­сы­вает рас­по­ря­док дня этого же царя:

«Госу­дарь вста­вал обык­но­венно часа в четыре утра. Постель­ни­чий, при посо­бии спаль­ни­ков и стряп­чих, пода­вал госу­дарю платье и одевал его. Умыв­шись, госу­дарь тотчас выхо­дил в Кре­сто­вую палату, где его ожи­дали духов­ник или кре­сто­вый поп и кре­сто­вые дьяки. Духов­ник или кре­сто­вый свя­щен­ник бла­го­слов­лял госу­даря кре­стом, воз­ла­гая его на чело и ланиты, причем госу­дарь при­кла­ды­вался ко кресту и потом начи­нал утрен­нюю молитву; в то же время один из кре­сто­вых дьяков постав­лял перед ико­но­ста­сом на аналое образ свя­того, память кото­рого празд­но­ва­лась в тот день. По совер­ше­нии молитвы, кото­рая про­дол­жа­лась около чет­верти часа, госу­дарь при­кла­ды­вался к этой иконе, а духов­ник окроп­лял его святой водою…

После моле­ния кре­сто­вый дьяк читал духов­ное слово из осо­бого сбор­ника «слов», рас­пре­де­лен­ных для чтения в каждый день на весь год… Окон­чив кре­сто­вую молитву, госу­дарь, если почи­вал особо, посы­лал ближ­него чело­века к царице в хоромы спро­сить о ее здо­ро­вье, как почи­вала? Потом сам выхо­дил здо­ро­ваться с нею в перед­нюю или сто­ло­вую. После этого они вместе слу­шали в одной из вер­хо­вых церк­вей заут­реню, а иногда и раннюю обедню.

Между тем, с утра же рано соби­ра­лись во дворец все бояре, думные и ближ­ние люди – «челом уда­рить госу­дарю» и при­сут­ство­вать в Цар­ской Думе… Поздо­ро­вав­шись с боярами, пого­во­рив о делах, госу­дарь в сопро­вож­де­нии всего собрав­ше­гося бояр­ства шество­вал, в часу девя­том, к позд­ней обедне в одну из при­двор­ных церк­вей. Если же тот день был празд­нич­ный, то выход делался… в храм или мона­стырь, соору­жен­ный в память празд­ну­е­мого свя­того. В общие цер­ков­ные празд­ники и тор­же­ства госу­дарь всегда при­сут­ство­вал при всех обря­дах и цере­мо­ниях. Поэтому и выходы в таких слу­чаях были гораздо тор­же­ствен­нее.

Обедня про­дол­жа­лась часа два… После обедни, в ком­нате в обык­но­вен­ные дни госу­дарь слушал доклады, чело­бит­ные и вообще зани­мался теку­щими делами… Засе­да­ние и слу­ша­ние дел в ком­нате окан­чи­ва­лось около две­на­дцати часов утра. Бояре, ударив челом госу­дарю, разъ­ез­жа­лись по домам, а госу­дарь шел к сто­ло­вому куша­нию, к кото­рому иногда при­гла­шал неко­то­рых из бояр, самых ува­жа­е­мых и близ­ких…

После обеда госу­дарь ложился спать и обык­но­венно почи­вал до вечерни часа три. В вечерню снова соби­ра­лись во дворец бояре и прочие чины, в сопро­вож­де­нии кото­рых царь выхо­дил в вер­хо­вую цер­ковь к вечерне. После вечерни иногда тоже слу­ша­лись дела и соби­ра­лась Дума. Но обык­но­венно все время после вечерни до ужина госу­дарь про­во­дил уже в семей­стве или с самыми близ­кими людьми. Во время этого отдыха люби­мей­шим заня­тием госу­даря было чтение цер­ков­ных книг, в осо­бен­но­сти цер­ков­ных исто­рий, поуче­ний, житий святых и тому подоб­ных ска­за­ний, а также и лето­пи­сей.

Окан­чи­вая день после вечер­него куша­ния, госу­дарь снова шел в Кре­сто­вую и точно так же, как и утром, молился около чет­верти часа…» [1; с. 227–228].

Ведь это – мона­стыр­ское почти житие: пол­но­стью почти про­жи­вался весь бого­слу­жеб­ный день. Каждый день: утреня, Боже­ствен­ная Литур­гия, вечерня – до пол­ного мона­стыр­ского чина не хва­тает лишь пове­че­рия и полу­нощ­ницы.

Так жил царь.

Не дирек­тор завода, не пре­зи­дент какого-нибудь акци­о­нер­ного обще­ства – царь. Ему ведь не заво­дом, не фаб­ри­кой, не акци­о­нер­ным обще­ством надо было руко­во­дить – стра­ной. Что же, у него меньше было дел и забот, чем у нынеш­них наших дирек­то­ров?.. Но вот, ведь нахо­дил время для молитвы.

Не жалейте, доро­гие мои, не жалейте вре­мени для Гос­пода!.. Да и не тре­бу­ется ведь от вас сего­дня того, что делал «тишай­ший госу­дарь» Алек­сей Михай­ло­вич – стоять по пять-шесть часов в храме, да класть по тысяче-пол­торы покло­нов – так сего­дня, при­зна­юсь вам откро­венно, и монахи-то не живут: худо­соч­ные мы стали молит­вен­ники. Но пять-шесть часов в неделю-то – неужели не найти для храма Божия?..

Доро­гие мои, время, отдан­ное молитве, бого­слу­же­нию – нико­гда нельзя счи­тать поте­рян­ным, про­ве­ден­ным зря. Гос­подь сто­ри­цей воз­даст! И успех пошлет во всех делах ваших такой, какой вам и не снился, когда вы рабо­тали над этими своими делами без выход­ных, без празд­ни­ков, не раз­ги­бая спины…

А когда – не пошлет?

А если Гос­подь не станет посы­лать успех – значит, надо заду­маться: а бого­угод­ное ли дело я делаю – не бого­про­тив­ное ли?.. Конечно, у вла­дельца какого-нибудь лике­ро­во­доч­ного завода, или дирек­тора типо­гра­фии, штам­пу­ю­щей пор­но­гра­фи­че­скую про­дук­цию, или на видео­сту­дии, мно­жа­щей фильмы, про­па­ган­ди­ру­ю­щие садизм и наси­лие, или в ночном кабаре со стрип­тиз-шоу – конечно, во всех этих местах дела могут даже зане­ла­диться, «забук­со­вать», вместо ожи­да­е­мого успеха… Но тогда, значит, надо оста­вить такие дела – кото­рые ясно осо­знаны как дела бого­про­тив­ные – оста­вить эти дела, какие бы бас­но­слов­ные при­были они тебе не при­но­сили. Какая тебе будет польза, зачем тебе нужны будут эти мил­ли­оны или мил­ли­арды, нажи­тые на таких делах – когда пред­ста­нет твоя душа на суд Божий? Не отку­пишься ведь от этого Судьи мил­ли­ар­дами, нажи­тыми на слезах, на горе люд­ском, на крови чело­ве­че­ской!..

«Какая польза чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит? Или какой выкуп даст чело­век за душу свою? Ибо при­и­дет Сын Чело­ве­че­ский во славе Отца Своего с Анге­лами Своими, и тогда воз­даст каж­дому по делам его» (Мф. 16:26–27).

Бого­угод­ным же делам, повто­ряю, молитва не поме­шает и не повре­дит, а только помо­жет, пошлет боль­ший успех. Но, чтобы в это пове­рить – это надо про­ве­рить.

О малень­ком дубочке, могу­чем дубе и кро­вати

Итак, чело­век при­хо­дит в храм, и тут же стал­ки­ва­ется со все­воз­мож­ными иску­ше­ни­ями. У одного этот период «искуса» бывает более про­дол­жи­тель­ным, у других менее, но с ним имеют дело, за очень ред­кими исклю­че­ни­ями, почти все. И у многих, к сожа­ле­нию, не хва­тает ни муд­ро­сти, ни тер­пе­ния, ни сми­ре­ния для того, чтоб рас­по­знать тут козни «обман­щика» и ски­нуть с себя его «очки». У многих этот первый иску­си­тель­ный период ока­зы­ва­ется и послед­ним пери­о­дом их цер­ков­ной жизни.

Почему же диавол так уси­ленно иску­шает и обо­льщает именно ново­об­ра­щен­ных? Понять это просто. Прежде всего потому, что их проще обо­льстить. Они ж еще несмыш­ле­ныши в делах веры. Гораздо легче сло­мать малень­кий, едва начав­ший расти дубо­чек, чем раз­рос­шийся, могу­чий дуб. Есть и еще при­чина. Ее тоже просто понять, даже пожи­тей­ски рас­суж­дая. Если у тебя в доме есть кро­вать, так ты про нее осо­бенно и не дума­ешь: есть и есть. А когда бы ее у тебя не было, да спал бы ты на полу, – так, навер­ное, только и думал бы: как бы мне кро­вать раз­до­быть, жестко на полу спать… Так и диавол: что ему осо­бенно забо­титься и думать о тех людях, кото­рые у пивных ларь­ков стоят с синюш­ными носами. Что ему их обма­ны­вать – они уж и так обма­нуты и нахо­дятся в полной его власти. А вот когда чело­век уходит из-под его кон­троля – на этого-то чело­века он обра­щает особое вни­ма­ние, осо­бенно «забо­тится» о нем. Жалко же ему поте­рять своего «очка­рика».

«Первая бла­го­дать»

Но вот первый период «искуса» про­хо­дит. Что же дальше? Что ожи­дает тех немно­гих, кото­рые оста­лись все-таки в цер­ков­ной ограде? Для этих людей насту­пает второй период цер­ков­ной жизни, полу­чив­ший в среде цер­ков­ного народа даже особое назва­ние: «первая бла­го­дать». Об этом пери­оде своей жизни в душе каж­дого цер­ков­ного чело­века, обра­тив­ше­гося к Богу уже в зрелом воз­расте – а таких сего­дня в Церкви боль­шин­ство – сохра­ня­ются самые нежные, теплые и свет­лые вос­по­ми­на­ния.

В Еван­ге­лии от Луки есть притча про двух сыно­вей. Гос­подь сказал:
«У неко­то­рого чело­века было два сына; и сказал млад­ший из них отцу: отче! дай мне сле­ду­ю­щую мне часть имения. И отец раз­де­лил им имение».

По про­ше­ствии немно­гих дней млад­ший сын, собрав все, пошел в даль­нюю сто­рону и там рас­то­чил имение свое, живя рас­путно. Когда же он прожил все, настал вели­кий голод в той стране, и он начал нуж­даться; и пошел, при­стал к одному из жите­лей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней: и он рад был напол­нить чрево свое рож­ками, кото­рые ели свиньи, но никто не давал ему.

Придя же в себя, сказал: сколько наем­ни­ков у отца моего избы­то­че­ствуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моемy и скажу ему: отче! я согре­шил против неба и пред тобою и уже недо­стоин назы­ваться сыном твоим; приими меня в число наем­ни­ков твоих. Встал и пошел к отцу своему.

И когда он был еще далеко, увидел его отец и сжа­лился; и, побе­жав, пал ему на шею и цело­вал его.

Сын же сказал емy: отче! Я согре­шил против неба и пред тобою и уже недо­стоин назы­ваться сыном твои.

А отец сказал рабам своим: при­не­сите лучшую одежду и оденьте его, и дайте пер­стень на руку его и обувь на ноги; и при­ве­дите откорм­лен­ного теленка, и зако­лите; станем есть и весе­литься! Ибо этот сын мой был мертв, и ожил, пропал и нашелся. И начали весе­литься.

Стар­ший же сын его был на поле; и воз­вра­ща­ясь, когда при­бли­зился к дому, услы­шал пение и лико­ва­ние; и, при­звав одного из слуг, спро­сил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой зако­лол откорм­лен­ного теленка, потому что принял его здо­ро­вым.

Он осер­дился и не хотел войти. Отец же, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и нико­гда не пре­сту­пал при­ка­за­ния твоего, но ты нико­гда не дал мне и коз­ленка, чтобы мне пове­се­литься с дру­зьями моими, а когда этот сыч твой, рас­то­чив­ший имение свое с блуд­ни­цами, пришел, ты зако­лол для него откорм­лен­ного теленка.

Он же сказал ему: сын мой! Ты всегда был со мною, и все мое твое, а о том надо было радо­ваться и весе­литься, что брат твой сей был мертв и ожил, про­па­дал и нашелся»(Лк. 15:11–32).

А кто сего­дня мы-то, пра­во­слав­ные хри­сти­ане, в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве своем? Да вот такие же самые «блуд­ные сыно­вья» и «блуд­ные дочери», кото­рые, одни дольше, другие менее долго, искали себе сча­стья в «дале­кой сто­роне», а нашли там только «свиные рожки»: свин­скую, скот­скую жизнь, душев­ное опу­сто­ше­ние и разо­ча­ро­ва­ние. И вот, когда оста­лись мы одни, голод­ные и раз­де­тые духовно (а часто и мате­ри­ально), никому не нужные – тогда-то лишь и вспом­нили: а ведь у нас есть Отец!.. Тогда-то лишь и заше­ве­ли­лись наши губы в робкой и неуме­лой еще молитве:

«Отче наш, иже еси на небе­сех…».

Тогда-то мы и ощу­тили на себе сполна любовь Отчу. Тогда поняли, что это мы, мерз­кие, недо­стой­ные дети забыли про Отца своего – а Он-то про нас нико­гда не забы­вал. И всегда жила сад­ня­щая боль в сердце Отцо­вом: где ты, сын? С кем ты, доченька?..

«Первая бла­го­дать» – это радост­ная встреча исто­мив­шейся души с любя­щим Отцом. Это неска­зан­ное сча­стье ока­заться в объ­я­тиях Отчих, когда всею душою чув­ству­ешь, что и рабом-то у Него ты быть недо­стоин – а тут: объ­я­тия! И любовь! И какая любовь!..

Это – «первая бла­го­дать».

«Работа»

Но празд­ник встречи – кон­ча­ется. Насту­пает пора, вместе со стар­шим братом, никуда не отлу­чав­шимся от Отца, выхо­дить на работу.

Начи­на­ется третий период цер­ков­ной жизни, кото­рый условно можно назвать «рабо­той». Этот период – уж до гро­бо­вой доски. «Работа» разным чадам пору­ча­ется разная. Я уже здесь упо­ми­нал о срав­не­нии св. ап. Павла Церкви – с телом Хри­сто­вым. Но ведь у тела разные члены выпол­няют разные функ­ции. Oб этом апо­стол пишет в первом посла­нии к Корин­фя­нам: «…как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их много, состав­ляют одно тело, – так и Хри­стос. Ибо все мы одним Духом кре­сти­лись в одно тело. Иудеи или Еллины, рабы или сво­бод­ные, и все напо­ены одним Духом. Tело же не из одного члена, но из многих. Если нога скажет: я не при­над­лежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не при­над­ле­жит к телу? И если ухо скажет: я не при­над­лежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не при­над­ле­жит к телу? Если все тело глаз, то где слух? Если все слух, то где обо­ня­ние? Но Бог рас­по­ло­жил члены, каждый в составе тела, как Ему было угодно. А если бы все были один член, то где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно» (1Кор. 12:12–20).

А в посла­нии к Рим­ля­нам апо­стол обсто­я­тельно опи­сы­вает и «виды работ», пору­ча­е­мые разным «членам тела», и общую духов­ную настро­ен­ность, какую должны иметь все «работ­ники»:

«Как в одном теле у нас много членов, но не у всех членов одно и то же дело, так мы, многие, состав­ляем одно тело во Христе, а порознь один для дру­гого члены. И как, по данной нам бла­го­дати, имеем paз­лич­ныe даро­ва­ния, то, имеешь ли про­ро­че­ство, про­ро­че­ствуй по мере веры; имеешь ли слу­же­ние, пре­бы­вай в слу­же­нии; учи­тель ли в учении; уве­ща­тель ли, уве­ще­вай; раз­дав­шись ли, раз­да­вай в про­стоте; началь­ник ли, началь­ствуй с усер­дием; а бла­го­тво­ри­тель ли, бла­го­твори с раду­шием. Любовь да будет непри­творна; отвра­щай­тесь зла, при­леп­ляй­тесь к добру!» (Рим. 12:4–9).

Это – о видах «работ». Теперь – о том, с каким настро­е­нием надо браться за «работу», как отно­ситься друг ко другу:

«Будьте бра­то­лю­бивы друг ко другу с неж­но­стью; в почти­тель­но­сти друг друга пре­ду­пре­ждайте; в усер­дии не осла­бе­вайте; духом пла­ме­нейте; Гос­поду слу­жите…» (Рим. 12:10–11).

А если посе­тит скорбь?

«…уте­шай­тесь надеж­дою; в скорби будьте тер­пе­ливы, в молитве посто­янны» (Рим. 12:12).

Как отно­ситься к нуж­да­ю­щимся, «мало­иму­щим»?

«В нуждах святых при­ни­майте уча­стие («свя­тыми» в данном случае апо­стол назы­вает иеру­са­лим­ских хри­стиан, нахо­див­шихся тогда в край­ней нужде – авт.), рев­нуйте о стран­но­при­им­стве» (Рим. 12:13).

А если кто-то мне будет чинить обиды, неспра­вед­ливо гнать и зло­сло­вить меня?

«Бла­го­слов­ляйте гони­те­лей ваших; бла­го­слов­ляйте, а не про­кли­найте.,. Никому не воз­да­вайте злом за зло, но пеки­тесь о добром пред всеми чело­ве­ками… Не будь побеж­ден злом, но побеж­дай зло добром» (Рим. 12; 14, 17,21).

Что делать при виде чужой радо­сти и чужого горя?

«Радуй­тесь с раду­ю­щи­мися и плачьте с пла­чу­щими» (Рим. 12:15). A y нас-то, греш­ни­ков, часто про­ис­хо­дит совсем наобо­рот: видим мы пла­чу­щего – зло­рад­ствуем («злу раду­емся»): так ему и надо, «поде­лом вору мука…» А видим, счаст­лив чело­век – впол­зает в душу змея зави­сти, зло­же­ла­тель­ства; кто-то даже афо­ризм такой сочи­нил: «есть люди, кото­рые чув­ствуют себя плохо, когда дру­гому хорошо».

Как нам отно­ситься к «внеш­ним», не цер­ков­ным людям? «Если воз­можно с вашей сто­роны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12:18).

Всех «неожи­дан­но­стей» в жизни, конечно, не преду­смот­ришь, но для основ­ных жиз­нен­ных ситу­а­ций инструк­ция дана обсто­я­тель­ная.

«Тамо гади, ихже несть числа»

Да, «работа» не всегда бывает легкой и при­ят­ной – на то она и работа. Будут еще впе­реди и скорби, и иску­ше­ния, и уныние, тяже­лей­шая борьба с «внут­рен­ним врагом» – и не только победы в этой борьбе, но и пора­же­ния, и паде­ния… Все еще будет впе­реди. Жизнь – не тихая, лас­ко­вая, свет­ло­струй­ная реченька. Жизнь – «море вели­кое и про­стран­ное, тамо гади их же несть числа», тамо не только штиль да ясно сол­нышко, но и штормы, и бури, и ветры ура­ган­ные. Жизнь порой в такие водо­во­роты закру­чи­вает, что голова идет кругом.

Но что бы ни было – верь: есть Отец, любя­щий мя. Он спасет, Он помо­жет, Он поми­лует – Он же любит мя. В каком бы шторме, в какой бы мгле кро­меш­ной ты не ока­зался, ободри, утешь себя: Гос­подь – свет мой и спа­си­тель мой: кого мне бояться? Гос­подь – защи­ти­тель жизни моея: кого мне стра­шиться?

И даже если осту­пишься и упа­дешь – горюй, плачь, сокру­шайся – но не до отча­я­нья! Но не дерзни помыс­лить даже: «Бог забыл про меня». Это – невоз­можно! Только бы ты про Него не забыл, а Он-то про тебя нико­гда не забу­дет!

Если Он не дает тебе все­гдаш­него бес­пе­ча­лия и радо­сти – так не оттого, что Ему этого жалко для тебя. А потому что полез­нее для тебя иногда и поскор­беть, иногда и тяготу поне­сти, и посо­кру­шаться.

Псал­мо­пе­вец гово­рит: «Лета наша, яко пау­тина поуча­хуся: дние лет наших в нихже семь­де­сят лет, аще же в силах, осмь­де­сят лет, и множае их труд и болезнь: яко прииде кро­тость на ны, и нaкa­жe­мcя» – «мы теряем лета наши, как звук, дней наших – семь­де­сят лет, а при боль­шей кре­по­сти – восемь­де­сят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо про­хо­дят быстро, и мы летим» (Пс. 89:10).

Стран­ные какие слова, не правда ли: «лучшая пора жизни – труд и болезнь»? «Очка­рику» кажется все наобо­рот: лучшее время жизни – когда мы отды­хаем и здо­ровы; а кто же стре­мится к труду и болезни?.. Да, для сон­ли­вого и лени­вого тела нашего, понят­ное дело, при­ят­нее лежать на боку, да попле­вы­вать в пото­лок – чем тру­диться. Но что полез­нее для души нашей? Нет для нее, пожа­луй, врага страш­нее, чем празд­ность. И нет друга любез­нее, чем труд.

«В поте лица твоего снеси хлеб твой»

Свя­щен­ник Иоанн Дмит­ри­ев­ский вспо­ми­нает слова Божии, ска­зан­ные еще нашему пра­отцу Адаму: «В поте лица твоего будешь есть хлеб твой». И вопро­шает: «Зачем это, для чего? Люди гово­рят о тяже­сти труда, вся совре­мен­ная наука стре­мится к облег­че­нию его путем при­ме­не­ния машин. Людям кажется, что чем меньше будет чело­ве­че­ского труда, тем будет лучше. Но в этом глу­бо­кое заблуж­де­ние. С точки зрения внеш­них резуль­та­тов, – да, – машина сокра­щает трату чело­ве­че­ской энер­гии и уве­ли­чи­вает про­дук­тив­ность работы. Но труд имеет свою внут­рен­нюю сто­рону и здесь именно весь его смысл. Люди плохо видят то, что труд есть станок, на кото­ром ткется чело­ве­че­ская душа… Точ­ность, акку­рат­ность, созна­тель­ность, чест­ность, вер­ность, тер­пе­ние – эти каче­ства души впле­та­ются в душу во время труда. И этого нельзя достичь ничем, помимо труда… Из книг, из рас­ска­зов можно научиться только пред­став­ле­нию о том, что такое чест­ность, доб­ро­со­вест­ность, акку­рат­ность, тер­пе­ние, самые же эти каче­ства можно при­об­ре­сти только трудом. Вот почему труд есть закон жизни… Кто знает это, для того труд есть Божие бла­го­сло­ве­ние; кто не знает этого, не живет этим созна­нием, для того труд – про­кля­тие». [4; с. 42–43]

Но болезнь-то зачем?

«Ну, хорошо, труд пусть будет, – согла­сится «очка­рик» (один глаз, слава Богу, про­зрел), – но болезнь-то зачем?..» Про болезнь послу­шаем дру­гого батюшку, про­то­и­е­рея Роди­она Путя­тина:

«Иисус Хри­стос, про­ходя по Иеру­са­лиму, увидел чело­века, сле­пого от рож­де­ния. Уче­ники Его спро­сили у Него: Равви! Кто согре­шил: он или роди­тели его, что родился слепым? Иисус ответ­ство­вал: ни сей согреши, ни роди­тели его: но да явятся дела Божии на нем…

Но вы ска­жете: ужели благий и пре­муд­рый Бог не может иначе являть Своих дел? Ужели Он не может дать людям сча­стья, не под­вер­гая их прежде жесто­кий нака­за­ниям?.. Да, так слу­ша­тели! Бог, при всей Своей бла­го­сти, всегда и все делает по закону, по порядку. Сосуд сереб­ря­ный, испор­чен­ный, покры­тый ржав­чи­ной, как поправ­ля­ется? Его обык­но­венно раз­би­вают, кладут в огонь, жгут; и потом устро­я­ется из него новый сосуд, чистый, свет­лый, пра­виль­ный. Люди в насто­я­щем состо­я­нии подобны испор­чен­ному сосуду: они повре­ждены, покрыты духов­ною ржав­чи­ной; чтобы их попра­вить, очи­стить: надобно прежде раз­мяг­чить уда­рами горе­стей и про­во­дить их сквозь огонь стра­да­ний. По сей-то при­чине стра­дали все святые: и пат­ри­архи, и про­роки, и апо­столы… Ведь как же иначе? Люди – все греш­ники, во всех есть семена пре­ступ­ле­ний. Чтобы заду­шить сии семена пре­ступ­ле­ний в чело­веке, надобно прежде осла­бить и оста­но­вить в нем дей­ствие злых сил; чтобы загла­дить грехи, надобно вытер­петь за них, что сле­дует. Этого тре­бует закон вечный, непре­лож­ный». [5; с. 92]

«…Стра­дальцы много пользы полу­чают от своих стра­да­ний. Стра­да­ния оста­нав­ли­вают поток даль­ней­ших пре­ступ­ле­ний, не дают созре­вать плодам гре­хов­ного дерева. Иной, может быть, сде­лался бы вели­чай­шим зло­деем, если бы у него не отня­лись руки; иной прошел бы весь мир с огнем и мечом, если бы он владел ногами или видел гла­зами; иной привел бы в заблуж­де­ние тьму людей, если б у него не повре­дился рас­су­док. Посему те стра­да­ния, кото­рым под­вер­га­ются люди за свои грехи, если совер­шенно не изба­вят их от вечных муче­ний, то, по край­ней мере, много убавят тяже­сти их. Таким обра­зом, в мире нет ни одного стра­дальца, кото­рый бы стра­дал пона­прасну. В мире, что ни бывает от Бога, бывает все к луч­шему. Это лучшее иногда сбы­ва­ется на земле; но боль­шею частию оно там на небе».

«Без вины и без пользы никто здесь не стра­дает.» Поэтому кто-то сказал: «У Бога есть оби­жа­ю­щие, и есть оби­жа­е­мые – но нет оби­жен­ных».

«Если болезнь моя в обнов­ле­ние души моей служит, если не пре­пят­ствует мне слу­жить Богу и каяться в грехах: то она дороже мне вся­кого здо­ро­вья» [5; с. 93, 94, 100].

Мне-то уж эта болезнь, бла­го­даря кото­рой я пишу эти строки – уж точно «дороже вся­кого здо­ро­вья». (Для тех, кто не в курсе, поясню: четыре недели назад у меня была опе­ра­ция: резек­ция желудка, теперь я «сижу на боль­нич­ном».)

Все равно ж – допол­зешь

Да, дра­го­цен­ные мои, «труд» и «болезнь» – лучшие наши духов­ные врачи и вос­пи­та­тели: «яко прииде кро­тость на ны и нака­жемся» («потому что мы при­об­ре­таем кро­тость и поуча­емся». «Нака­зы­вать» – по цер­ковно-сла­вян­ски значит: «поучать», «давать наказ»). Рус­ский текст Библии Сино­даль­ного изда­ния, если вы обра­тили вни­ма­ние, гово­рит о другом: лучшая пора жизни – труд и болезнь: «ибо про­хо­дят быстро, и мы летим». Не о том – но тоже пра­вильно: в труде и на опе­ра­ци­он­ном столе время и впрямь про­хо­дит быстро – и мы «летим» к веч­но­сти. Но разве это плохо? Разве лучше к веч­но­сти ползти?.. Так ведь все равно допол­зешь – никуда не денешься.

Блез Пас­каль гово­рил: «Послед­ний акт – всегда кро­ва­вый, как бы ни была пре­красна коме­дия во всем осталь­ном. Посы­пят земли на голову – конец и навсе­гда».

Если бы – конец! Это было бы еще не так страшно; для многих это было бы – благо… Но для этих многих все будет обсто­ять гораздо страш­нее: конца-то, ока­зы­ва­ется, нет – а есть вечное, запоз­да­лое, мучи­тель­ное рас­ка­я­ние. Но вот во втором Пас­каль прав: это будет – «навсе­гда».

«Яко во огни иску­ша­ется злато, и чело­вецы при­ятни в пещи сми­ре­ния»

(«Золото испы­ты­ва­ется в огне, а люди, угод­ные Богу, в гор­ниле уни­чи­же­ния»)

Какое бы горе с тобой ни при­клю­чи­лось – верь твердо: значит так надо. Богу виднее, что мне во благо. Послал горе – значит и оно мне во благо. Не пони­маю этого «блага» теперь – пойму потом, надо только потер­петь…

Но ведь и Хри­стос – без­вин­ный, без­греш­ный Сын Божий – терпел, и какую лютую, крест­ную муку терпел… Как же мне-то, ока­ян­ному греш­нику, не потер­петь?… Бог терпел и нам велел. Буду тер­петь… Верь только, чадо мое родное, уповай только на Бога всегда – не посра­мишься в вере своей. «Бог пору­гаем не бывает. Что посеет чело­век, то и пожнет» (Гал. 6:7).

«Работа» закон­чится – в раю отдох­нешь.

«Кто верова Гос­по­деви и посты­деся»?

«Сын мой! Если ты при­сту­па­ешь слу­жить Гос­поду, то при­го­товь душу твою к иску­ше­нию», – я уже упо­ми­нал эти слова Иисуса сына Сира­хова. Дальше он гово­рит: «управь сердце твое и будь тверд, не сму­щайся во время посе­ще­ния…» – видите ли как: горе посе­тило – значит, Бог посе­тил. Раньше так и гово­рили. А когда не болел чело­век долго, так гово­рил: «Что-то меня Бог давно не посе­щает…» А мы, как раз­бо­ле­емся, так гово­рим: «Бог про нас забыл…» Все у нас, «очка­ри­ков», шиво­рот-навы­во­рот,«…не сму­щайся во время посе­ще­ния; при­ле­пись к нему и не отсту­пай, дабы воз­ве­ли­читься тебе напо­сле­док. Все, что ни при­клю­чится тебе, при­ни­май охотно, и в пре­врат­но­стях твоего уни­чи­же­ния будь дол­го­тер­пе­лив, ибо золото испы­ты­ва­ется в огне, а люди, угод­ные Богу, в гор­ниле уни­чи­же­ния. Веруй Ему, и Он защи­тит тебя: управь пути твои и надейся на Него. Боя­щи­еся Гос­пода! Ожи­дайте мило­сти Его и не укло­няй­тесь от Него, чтобы не упасть. Боя­щи­еся Гос­пода! Веруйте Ему, и не погиб­нет награда ваша. Боя­щи­еся Гос­пода! Надей­тесь на благое, на радость вечную и мило­сти. Взгля­ните на древ­ние роды и пoc­мот­рите: кто верил Гос­поду – и был посты­жен? Или кто пре­бы­вал в страхе Его – и был остав­лен? Или кто взывал к Нему, и Он пре­зрел его? Ибо Гос­подь состра­да­те­лен и мило­стив и про­щает грехи, и спа­сает во время скорби. Горе серд­цам бояз­ли­вым и рукам ослаб­лен­ным и греш­нику, ходя­щему по двум стезям! Горе сердцу рас­слаб­лен­ному! Ибо оно не верует, и за то не будет защи­щено. Горе вам, поте­ряв­шим тер­пе­ние! Что будете вы делать, когда Гос­подь посе­тит? Боя­щи­еся Гос­пода не будут недо­вер­чивы к словам Его, и любя­щие Его сохра­нят пути Его. Боя­щи­еся Гос­пода будут искать бла­го­во­ле­ния его, и любя­щие Его насы­тятся зако­ном. Боя­щи­еся Гос­пода уго­то­вят сердца свои и смирят пред ним души свои, говоря: впадем в руки Гос­пода, а не в руки людей; ибо, каково вели­чие Его, такова и милость Его». (Сир. 2 гл. вся).

Так гово­рит вет­хо­за­вет­ный пра­вед­ник. И ново­за­вет­ный апо­стол Иаков вторит ему:

«Блажен чело­век, кото­рый пере­но­сит иску­ше­ние, потому что, быв испы­тан, он полу­чит венец жизни, кото­рый обещал Гос­подь любя­щим Его» (Иак. 1:12).

Апо­стол Павел заве­ряет: «Не видел того глаз, не слы­шало ухо, и не при­хо­дило то на сердце чело­веку, что при­го­то­вил Бог любя­щим Его» (1Кор. 2:9).

Что же, все эти пра­вед­ные люди «обма­ны­ва­лись», верили в вымы­сел один и фан­та­зию только?.. И наде­я­лись, и упо­вали зря?.. И нас хотят «обма­нуть»?.. Но если не верить им – лучшим из лучших, истин­ному цвету и красе рода чело­ве­че­ского – тогда кому же верить?.. «Очка­ри­кам», воору­жен­ным «самым пере­до­вым в мире» научно-ате­и­сти­че­ско-мате­ри­а­ли­сти­че­ским миро­воз­зре­нием?.. Но «очка­рики» эти и сами-то, в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве своем, разо­ча­ро­вы­ва­ются при конце дней своих в этом своем «самом пере­до­вом»…

Да, очень многим людям свой­ственно в конце жизни своей испы­ты­вать чув­ство разо­ча­ро­ва­ния. Разо­ча­ро­вы­ва­ются мил­ли­ар­деры – когда видят вокруг себя при­творно-заис­ки­ва­ю­щих наслед­ни­ков, в глазах кото­рых чита­ется самое про­за­и­че­ское: «скорее бы ты сдох, старый хрыч». Разо­ча­ро­вы­ва­ются «звезды» мира сего – миро­вые рекорд­смены, зна­ме­ни­тые актеры, эст­рад­ные певцы и музы­канты, фото­мо­дели, поли­ти­че­ские лидеры… «Слава» закон­чи­лась, «звезда» погасла – ни светит, ни греет. Пора соби­раться в веч­ность. А с чем? С миро­выми рекор­дами?

Но вот уж кого невоз­можно себе пред­ста­вить «разо­ча­ро­ван­ным» – так это свя­того! Даже сло­во­со­че­та­ние кажется неле­пым, смеш­ным: «разо­ча­ро­ван­ный святой». Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский, напри­мер, сидит при конце дней своих и горюет: «Жил-жил я для Бога, верил-верил Ему, стяжал вот теперь «дух мирен»… А зря! Лучше бы жил для чего-то дру­гого: деньги копил или славы искал…»

Пре­по­доб­ный Сера­фи­мушка был убог и нищ. А вся­кого, при­хо­дя­щего к нему, име­но­вал: «Радость моя!..» Самый мало­иму­щий из нас – богач, по срав­не­нию с ним. А радо­сти его в нас нет! В какой стране искать такую все­гдаш­нюю радость?..

Чадце мое милое, верь несо­мни­тельно:

Нет истины прав­ди­вей: стал лучше – стал счаст­ли­вей

Самые счаст­ли­вые люди на земле – это святые. Потому что они – самые лучшие.

Если мы воис­тину хотим сча­стья – именно сча­стья, а не «удо­воль­ствий», под­со­вы­ва­е­мых «обман­щи­ком» – так нам, дра­го­цен­ные мои, всею душою, всем разу­ме­нием, всею кре­по­стию сил своих, надобно устре­миться к свя­то­сти. Хорошо нам всем будет только тогда, когда все мы будем хоро­шими.

Не бога­тыми, не легко рабо­та­ю­щими, изыс­канно оде­тыми, сыто яду­щими, вкусно пью­щими и мягко спя­щими, но, прежде всего – хоро­шими. Для начала хотя бы хоро­шими, если уж не свя­тыми, – и то будет хорошо.

И не только нам будет хорошо. Госу­дари мои, люди рус­ские, реша­ется теперь не наша только рус­ская судьба. Миро­вая судьба реша­ется.

Погиб­нет Россия, умрет святая Русь – и миру далее неза­чем будет суще­ство­вать. Тогда «конец света» – не за горами. Наши дети увидят его.

Спа­сется Россия, вос­крес­нет святая Русь – и миру будет дан шанс. Пожи­вут тогда еще и дети, и внуки, и пра­внуки.

«Конец света»

Учение о «конце света» – это не только цер­ков­ное учение. Думаю, что его можно счи­тать вместе и науч­ной акси­о­мой. Любой ученый согла­сится с тем, что все, имев­шее в этом мире начало, будет иметь когда-нибудь и конец. Раз­ница только во вре­мени, в сроках суще­ство­ва­ния: комар живет один день, чело­век – семь­де­сят, при боль­шей кре­по­сти восемь­де­сят лет, солнце – мил­ли­оны лет. Но и солнце – когда-нибудь да погас­нет. А солнце погас­нет – и земля пре­вра­тится в мерз­лый ком… Вместо цве­ту­щих садов, полей, лесов, горо­дов – без­жиз­нен­ная, ледя­ная глыба… Вот тоже вопро­сец ате­и­сту:

Солнце погас­нет – бес­спорно? Бес­спорно. Земля без солнца погиб­нет – бес­спорно? Бес­спорно.

Но зачем тогда все, что дела­лось, дела­ется и еще будет делаться на этой земле? Зачем миро­вая исто­рия? Зачем циви­ли­за­ция? Зачем наука? Зачем искус­ство? Зачем все?.. Чтобы застыть в ледя­ной глыбе? Какой смысл?..

Нико­гда я не пони­мал: для чего, по боль­шому счету, может жить атеист?.. Смысл в этой жизни может быть лишь в том случае, если есть Бог и есть вечная жизнь. А Он есть. Но и Бог гово­рит, что мир сей не вечен, а имел начало и будет иметь конец: «…в начале Словом Божиим небеса и земля состав­лены из воды и водою: потому тогдаш­ний мир погиб, быв потоп­лен водою. А нынеш­ние небеса и земля, содер­жи­мые тем же Словом, сбе­ре­га­ются огню на день суда и поги­бели нече­сти­вых чело­ве­ков.

Одно то не должно быть сокрыто от вас, воз­люб­лен­ные, что у Гос­пода один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день. Не медлит Гос­подь испол­не­нием обе­то­ва­ния, как неко­то­рые почи­тают то мед­ле­нием; но дол­го­тер­пит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к пока­я­нию.

Придет же день Гос­по­день, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, раз­го­рев­шись, раз­ру­шатся, земля и все дела на ней сгорят.

Если так все это раз­ру­шится, то какими должно быть в святой жизни и бла­го­че­стии вам, ожи­да­ю­щим и жела­ю­щим при­ше­ствия дня Божия, в кото­рый вос­пла­ме­нен­ные небеса раз­ру­шатся и раз­го­рев­ши­еся стихии рас­тают? Впро­чем, мы, по обе­то­ва­нию Его, ожи­даем нового неба и новой земли, на кото­рых оби­тает правда « (2Пет. 3:6–13).

Итак, вопрос лишь о том,

Когда придет конец?

Ученые гово­рят: «Ну, мы еще погре­емся при сол­неч­ном свете. Солнца еще надолго хватит…»

Для веру­ю­щего же чело­века оче­видно, что «конец света» может насту­пить в любой абсо­лютно момент, когда Бог этого захо­чет.

Васи­лий Льво­вич Величко в своей моно­гра­фии «Вла­ди­мир Соло­вьев. Жизнь и твор­че­ство» вспо­ми­нает, как он одна­жды ука­зы­вал этому фило­софу на мнение какого-то извест­ного гео­лога и поч­во­веда, счи­тав­шего, что, с гео­ло­ги­че­ской точки зрения, земля еще не готова для пред­ска­зан­ного Писа­нием «конца света». В.С. Соло­вьев рас­сме­ялся и сказал: «Пред­ставь себе, что чет­веро почтен­ных людей играют в винт, а в это время начи­на­ется пожар в квар­тире; неужели они скажут: не время, рано еще, мы не кон­чили послед­ней партии?.. Для реше­ния вопроса о кон­чине мира сте­пень «зре­ло­сти» земной коры имеет не боль­шее зна­че­ние, чем партия винта…»

Бес­спорно, «нынеш­ние небеса и земля содер­жимы Словом Божиим» лишь до тех пор, пока Бог изво­лит их «содер­жать».

До каких же пор Бог изво­лит их содер­жать? Оче­видно, лишь до тех пор, пока есть какой-то смысл, цель «содер­жа­ния». Если «содер­жать» неза­чем – зачем и содер­жать?

Ведь даже мы, люди, при всем нашем нера­зу­мии и безтол­ко­во­сти – даже мы не беремся за дела вовсе бес­смыс­лен­ные. Прежде, чем браться за что-то, мы спра­ши­ваем себя: а зачем мне это надо? Мы строим авто­мо­биль­ный завод. Зачем? Чтобы выпус­кать авто­мо­били. Мы строим трак­тор­ный завод. Зачем? Чтобы делать трак­тора. Мы строим гор­но­до­бы­ва­ю­щий метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат. Зачем? Чтобы добы­вать руду, пла­вить из нее металл и делать потом из этого металла авто­мо­били и трак­тора.

Но пред­ставьте ситу­а­цию. Постро­или люди метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат. На этом ком­би­нате добы­вают руду, плавят из нее металл, из этого металла делают машины для добычи руды, этими маши­нами опять добы­вают руду, машины в про­цессе работы лома­ются, их выбра­сы­вают на свалку; из добы­той руды делают новые машины для добычи руды – опять добы­вают – и так без конца. Полу­ча­ется «само­за­мкну­тый цикл». Ком­би­нат рабо­тает только на себя. Есть какой-то смысл в суще­ство­ва­нии такого ком­би­ната? Станет хоть один мало-маль­ски здра­во­мыс­ля­щий пред­при­ни­ма­тель «содер­жать» такой ком­би­нат? Нет.

Тем более не станет Бог «содер­жать» мир, утра­тив­ший даже самое эле­мен­тар­ное пред­став­ле­ние о своем пред­на­зна­че­нии. Мир суще­ствует только до тех пор – пока есть хоть какой-то смысл в его суще­ство­ва­нии, пока он хоть как-то выпол­няет свое пред­на­зна­че­ние.

«К чему, в видах Божиих, суще­ство­вать далее миру, когда мир, то есть чело­ве­че­ство, отвер­гает совер­шенно ту цель, для кото­рой предо­став­лено ему Богом стран­ство­ва­ние на земле?» – вопро­шает свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Ответ мыслим один только: «не к чему».

Теперь я спрошу: есть ли какой-то смысл в суще­ство­ва­нии того «обще­ства потреб­ле­ния», кото­рым стало уже почти все запад­ное обще­ство и в кото­рое теперь жаждем обра­титься и мы?

Отвечу: нет ника­кого смысла в суще­ство­ва­нии такого «обще­ства». Такое «обще­ство потреб­ле­ния» есть точь-в-точь только что опи­сан­ный «само­за­мкну­тый метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат».

Для чего оно живет?

Для того, чтобы про­из­ве­сти товар (про­дукты пита­ния, одежду, обувь и т.п.), потре­бить этот товар (съесть, сно­сить, стоп­тать) – снова про­из­ве­сти товар – снова потре­бить – и так без конца.

Потер­пит ли Гос­подь такое посме­шище, такую бес­смыс­лицу, такое пору­га­ние над Своим тво­ре­нием?..

Оче­видно, такой «метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат» будет «закрыт».

Чадца мои милые, все в мире содер­жимо бла­го­да­тью Божией – но содер­жимо-то все лишь до поры, до вре­мени: пока в мире хотя бы тлеет, если уж не горит, святое Пра­во­сла­вие. Не станет на земле свя­то­сти, умрет послед­ний святой – и миру далее «в видах Божиих» суще­ство­вать будет «не к чему».

Две пер­спек­тивы

Таким обра­зом, перед миром сего­дня две пер­спек­тивы: либо в самом скором буду­щем пре­кра­тить свое суще­ство­ва­ние и усту­пить место «новому небу и новой земле», либо выйти на каче­ственно новый виток своего духов­ного раз­ви­тия, дол­жен­ству­ю­щий начаться с вос­кре­се­ния святой Руси и пере­литься в обла­го­дат­ство­ван­ное Духом Святым все чело­ве­че­ство. Люди, кото­рые не пони­мают этого и рабо­тают над «рас­ша­ты­ва­нием», «опро­вер­же­нием» и «раз­ру­ше­нием» Пра­во­сла­вия – рабо­тают над своей гибе­лью.

Какая же из двух пер­спек­тив осу­ще­ствится в дей­стви­тель­но­сти?..

Это во многом будет зави­сеть от вас, люди рус­ские – кому вы отда­дите свои сердца: Богу или диа­волу?

Пока, на сего­дняш­ний день, грустно мне смот­реть на тебя, Россия. «Пере­стали пони­мать рус­ские люди, что такое Русь!» – сето­вал святой пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский. И поучал: «Она есть под­но­жие Пре­стола Гос­подня».

Слы­шите ли, рос­си­яне: «под­но­жие Пре­стола Гос­подня»!

Во что же вы теперь пре­вра­ща­ете это «под­но­жие»?.. В под­стилку для «инва­лют­ных про­сти­ту­ток»?..

Ax, Россия, Россия!.. Чем ты была! И чем теперь стала?!.. Рус­ская кра­са­вица – стыд­ли­вая и непри­ступ­ная – зачем ты дела­ешься пло­щад­ной шлюхой?.. Рус­ские витязи и бога­тыри – где вы?.. Одни спи­лись, другие спи­ва­ются, третьи дела­ются респек­та­бель­ными хамами…

Доро­гая моя, люби­мая моя, бере­зо­вая Россия, ты скоро про­дашь замор­скому купцу послед­нюю свою березу, отпра­вишь туда весь свой газ, выка­ча­ешь туда всю свою нефть… Но ладно бы лес, газ, нефть. Это бы еще куда ни шло. Можно про­да­вать и лес, и газ, и нефть, и цвет­ные металлы… Но нельзя про­да­вать душу!

Душу, – госу­дари мои, люди рус­ские, – душу про­да­вать недо­пу­сти­тельно! Совесть нельзя обме­ни­вать на сво­бодно кон­вер­ти­ру­е­мую валюту! Вот этого Гос­подь нам не про­стит!

Если мы из народа-бого­носца сде­ла­емся наро­дом-бого­убий­цей, если вместо святой Руси станем Иудой – про­да­дим Христа своего не за трид­цать среб­рен­ни­ков даже, а за вовсе «дешевку»: за наряд­ные замор­ские побря­кушки и без­де­лушки; если святую-то Русь, «дом Пре­свя­той Бого­ро­дицы» пре­вра­тим в «вертеп раз­бой­ни­ков», в гряз­ный притон, в раз­врат­ный бала­ган, – вот этого Гос­подь нам не про­стит! Эта измена – хуже Иуди­ной.

«Обра­тись к Богу, Россия, согре­шив­шая пред Ним больше, тягчае всех наро­дов земных, – взывал к рос­си­я­нам в начале этого века святой крон­штадт­ский старец, – обра­тись в плаче и слезах, в вере и доб­ро­де­тели. Больше всех ты согре­шила, ибо имела и имеешь у себя неоце­нен­ное жиз­нен­ное сокро­вище – Веру Пра­во­слав­ную с Цер­ко­вью спа­са­ю­щей, и попрала, опле­вала ее в лице твоих гордых и лука­вых сынов и дщерей…» [6; с. 272]. «Печать в боль­шин­стве изо­лга­лась – для нее не стало ничего свя­того и досто­чти­мого, кроме своего лука­вого пера, нередко про­пи­тан­ного ядом кле­веты и насмешки. Не стало пови­но­ве­ния детей роди­те­лям, уча­щихся – учащим… Браки пору­ганы, семей­ная жизнь раз­ла­га­ется; твер­дой поли­тики не стало, всякий поли­ти­кан­ствует… все желают авто­но­мии… Не стало у интел­ли­ген­ции любви к Родине, и она готова про­дать ее ино­род­цам, как Иуда предал Христа злым книж­ни­кам и фари­сеям… Враги России гото­вят раз­ло­же­ние госу­дар­ства.

Правды нигде не стало, и Оте­че­ство на краю гибели. Чего ожи­дать впе­реди, если будет про­дол­жаться такое без­ве­рие, такая испор­чен­ность нравов, такое без­на­ча­лие? Снова ли при­хо­дить на землю Христу? Снова ли рас­пи­наться и уми­рать за нас? Нет – полно глу­миться над Богом, полно попи­рать Его святые законы. Он скоро придет, но придет судить мир и воз­дать каж­дому по делам…» [6; с. 271].

Такова одна пер­спек­тива. Это ждет мир, если рухнет послед­ний оплот свя­того Пра­во­сла­вия – Россия.

Что же ждет мир в ином случае – если святая Русь вос­крес­нет?

…В Библии мы довольно часто встре­чаем пре­ду­ка­за­ния судов Божиих над тем или иным наро­дом, тем или иным горо­дом – и испол­не­ние этих пре­ду­ка­за­ний. Так, напри­мер, нака­заны были гневом Божиим древ­ние города Содом и Гоморра.

«И сказал Гос­подь: вопль Содом­ский и Гоморр­ский, велик он, и грех их, тяжел он весьма; сойду и посмотрю, точно ли они посту­пают так, каков вопль на них» (Быт. 18:20–21).

В Содом и Гоморру посы­ла­ются Ангелы с пору­че­нием, если «вопль» оправ­дан, истре­бить эти города. Они так и гово­рят об этом Лоту, един­ствен­ному пра­вед­нику в Содоме: «кто у тебя есть еще здесь? Зять ли, сыно­вья ли твои, дочери ли твои, и кто бы ни был у тебя в городе, всех выведи из сего места, ибо мы истре­бим сиe место, потому что велик вопль на жите­лей его и Гос­подь послал нас истре­бить его» (Быт. 19:12–13). «И пролил Гос­подь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Гос­пода с неба, и нис­про­верг города сии» (Быт. 19:24). Таких при­ме­ров в Библии, повто­ряю, много.

Но есть и другие при­меры: когда Гос­подь обе­щает нака­зать кого-то гневом Своим, а потом меняет Свое реше­ние. Наи­бо­лее извест­ный пример такого рода описан в книге про­рока Ионы.

Иона посы­ла­ется Гос­по­дом в город Нине­вию воз­ве­стить Нине­ви­тя­нам (кои были, оче­видно, такими же греш­ни­ками, как и Содом­ляне), что Гос­подь раз­гне­вался на них и нака­жет их.

«И встал Иона и пошел в Нине­вию по слову Гос­подню; Нине­вия же был город вели­кий у Бога, на три дня ходьбы. И начал ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и про­по­ве­до­вал говоря; еще сорок дней и Нине­вия будет раз­ру­шена!» (Иона 3, 3–4).

Но вот, посмот­рите, какова была реак­ция Нине­ви­тян, и что про­изо­шло дальше:«И пове­рили Нине­ви­тяне Богу, и объ­явили пост, и оде­лись во вре­тища, от боль­шого из них до малого. Это слово дошло до царя Нине­вии, и он встал с пре­стола своего, и снял с себя цар­ское обла­че­ние свое, и оделся во вре­тище и сел на пепле, и пове­лел про­воз­гла­сить и ска­зать в Нине­вии от имени царя и вель­мож его: «чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на паст­бище и воды не пили, и чтобы покрыты были вре­ти­щем люди и скот и крепко вопи­яли к Богу, и чтобы каждый обра­тился от злого пути своего и от наси­лия рук своих. Кто знает, может быть, еще Бог уми­ло­сер­дится и отвра­тит от нас пыла­ю­щий гнев Свои, и мы не погиб­нем». И увидел Бог дела их, что они обра­ти­лись от злого пути своего, и пожа­лел Бог о бед­ствии, о кото­ром сказал, что наве­дет на них, и не навел» (Иона, 3, 5–10).

Из этих двух при­ме­ров видно, что не всякое биб­лей­ское про­ро­че­ство сле­дует обя­за­тельно рас­це­ни­вать, как «окон­ча­тель­ный и без­апел­ля­ци­он­ный при­го­вор». Не посту­пит ли Гос­подь и с нами так же, как с Нине­ви­тя­нами – если мы упо­до­бимся Нине­ви­тя­нам? Если «нынеш­няя земля» «пове­рит Богу», и «объ­явит пост» и станет умо­лять Его «уми­ло­сер­диться и отвра­тить от нас пыла­ю­щий гнев Свой»? И если не только мы так пока­емся, но и испра­вимся, и зажи­вем дальше не по содомо-гоморр­ски, а по-Божьи, свято?.. Может быть, в этом случае и не при­дется при­бе­гать к «огню», уго­то­ван­ному «на день суда и поги­бели нече­сти­вых чело­ве­ков»?.. Если не станет нече­сти­вых чело­ве­ков?

Есть выра­же­ние неиз­вест­ного автора, заслу­жи­ва­ю­щее вни­ма­ния:

«Я приму вас всех: с вашими без­за­ко­ни­ями и стра­стями, с вашей сует­но­стью и несо­вер­шен­ством. Я приму вас всех… Но как вы посмот­рите Мне в глаза?»

В этих словах – объ­яс­не­ние и ада, как все того же мило­сер­дия Божия, той же Его любви к Своему тво­ре­нию. Да, для иной «твари» пре­бы­вать в аду – менее мучи­тельно и тяжко, чем в раю.

Когда ад ужасен – но все же менее ужасен, чем рай

Бог дал чело­веку все. И вос­хо­тел от него лишь вза­им­ной любви. Пред­ставьте себе какую-нибудь убогую, несчаст­ную нищенку, в кото­рую вдруг влю­бился мил­ли­ар­дер. Она – убога, а он – пре­кра­сен. Она нищенка, а он – мил­ли­ар­дер. Но любви не при­ка­жешь – влю­бился и все тут. И вот, он одарил ее всем, чем только может мил­ли­ар­дер ода­рить нищенку, и ждал от нее только одного – вза­им­ной любви. А она, вместо бла­го­дар­но­сти и любви к своему бла­го­де­телю – ста­но­вится на сто­рону его злей­шего врага. И отве­чает на любовь под­ло­стью, изме­ной – пола­гая, что он ничего не заме­чает. Так и живет – поль­зу­ясь бла­гами своего бла­го­де­теля – а служа и отда­вая свою любовь его врагу. Но он-то всe видит и знает. И – о уди­ви­тель­ное и непо­нят­ное свой­ство любви – все равно любит! Любит и ждет: может быть, оду­ма­ется, может быть, рас­ка­ется… Любит, молчит, стра­дает и ждет. Но кон­ча­ется все не рас­ка­я­нием, а неожи­дан­ным обна­ру­же­нием измены: вер­нув­шись одна­жды домой, обна­ру­жи­вает он там свою люби­мую в объ­я­тиях своего злей­шего врага… И вот она вски­ды­вает глаза на своего бла­го­де­теля – и встре­ча­ется с его гла­зами. И видит в них застыв­шую боль… И теперь только запоз­дало пони­мает, вдруг все-все пони­мает: «Что же я наде­лала?! Боже! Какая я дрянь, дрянь, дрянь… О, Боже, – какая же я дрянь!!!»

«…Как вы посмот­рите Мне в глаза?»

Что будут делать в раю такие «нищенки»?..

А что будут делать там созна­тель­ные бого­борцы? Ведь они пред­по­чтут вечно мучиться и стра­дать доб­ро­вольно, только бы не сла­вить Бога, только бы не видеть нена­ви­ди­мых ими Добра и Правды в послед­нем и вечном их тор­же­стве.

О созна­тель­ных бого­бор­цах

В заклю­че­ние, доро­гие братья и сестры, кос­нусь еще одного вопроса, кото­рым вам надо вла­деть. Вы должны знать, что не все греш­ники грешат бес­со­зна­тельно, не все работ­ники диа­вола – рабо­тают ему по неве­де­нию. Нет – есть и созна­тель­ные работ­ники, есть люди, «веда­ю­щие, что творят».

Есть святые – созна­тельно изби­ра­ю­щие для себя путь слу­же­ния Богу. И есть сата­ни­сты – столько же созна­тельно изби­ра­ю­щие для себя путь слу­же­ния сатане. Причем, это не только те «сата­ни­сты», кото­рые теперь у нас офи­ци­ально реги­стри­ру­ются и легально суще­ствуют – это «мелкая сошка», кучка оду­ра­чен­ных «очка­ри­ков». Глав­ные «кадры» армии сатаны не выстав­ляют себя напо­каз, дер­жатся в тени – выявить их может только зоркое духов­ное око про­зор­ливца, обла­го­дат­ство­ван­ное Духом Святым. Про­стому греш­ному чело­веку такой «гене­рал сатаны» может казаться «милей­шим чело­ве­ком», прямо-таки «вопло­ще­нием гуман­но­сти и мило­сер­дия». Но эти тене­вые «гене­ралы» держат сего­дня в своих руках колос­саль­ную власть над миром. Это они – неиз­вест­ные, но реально суще­ству­ю­щие – явля­ются сего­дня почти пол­но­власт­ными хозя­е­вами средств мас­со­вой инфор­ма­ции (газет, жур­на­лов, радио, теле­ви­де­ния). Это они явля­ются сего­дня почти пол­но­власт­ными хозя­е­вами в обла­сти куль­туры, про­све­ще­ния, искус­ства, поли­тики, эко­но­мики, в очень и очень многих обла­стях чело­ве­че­ской жизни. Как же быть? Что же делать? Самый легкий ответ напра­ши­ва­ется: «Выяв­лять и ста­вить к стенке».

Но если мы с вами пойдем по этому «лег­кому» пути, то это будет самое глупое и опас­ное, что только можно в данной ситу­а­ции пред­при­нять.

Милые мои, наив­ные, довер­чи­вые рус­ские люди, – мало вас «водили за нос», мало для вас устра­и­вали «охот на ведьм»? Еще хочется «поохо­титься»?.. Ну что же, «гене­ралы» орга­ни­зуют вам еще одну оче­ред­ную «охоту». Но знаете, кого вы будете ста­вить к стенке-то?.. Только друг друга! В лучшем случае рас­стре­ля­ете какого-нибудь обла­по­шен­ного «очка­рика» из «особо при­бли­жен­ных», по какой-то при­чине не уго­див­шего «гене­ралу» и поэтому выдан­ного вам на рас­тер­за­ние. Но «гене­рала» вы у стенки не уви­дите нико­гда!

Их ору­жием – их не побе­дить. Своих только пере­стре­ляем. Чем же их можно побе­дить? Только нашим ору­жием – молит­вой.

Надо вспом­нить, что и они, решив­шие слу­жить сатане, – почему-то еще тер­пимы Богом на этой греш­ной земле. Значит, Он, оче­видно, еще ждет и наде­ется, что и они могут пока­яться и «отвра­титься от злых дел своих». Раз еще живут – значит, могут пока­яться, не поте­рян для них шанс. Будем же молиться о них ко Гос­поду, чтобы они не упу­стили этого своего шанса! Так и только так мы можем испол­нить волю Отца нашего Небес­ного, не жела­ю­щего, чтобы кто из Его детей погиб, но «чтобы все пришли к пока­я­нию». (2Пет. 3:9).

Закон­чить я хочу молит­вой, кото­рую при­со­еди­няю к своему утрен­нему и вечер­нему молит­вен­ному пра­вилу. Прошу и всех рус­ских людей, искренно жела­ю­щих спа­се­ния нашего мно­го­стра­даль­ного Оте­че­ства, начи­нать и закан­чи­вать свой день с этой молит­вой на устах.

Молитва ко Гос­поду о спа­се­нии России

Гос­поди Иисусе Христе Боже наш! Приими от нас, недо­стой­ных рабов Твоих, усерд­ное моле­ние сие, и, про­стив нам вся согре­ше­ния наша, помяни всех врагов наших, нена­ви­дя­щих и оби­дя­щих нас, и не воз­даждь им по делом их, но по вели­цей мило­сти Твоей обрати их невер­ных ко пра­во­ве­рию и бла­го­че­стию; верных же во еже укло­ни­тися от зла и тво­рити благое. Нас же всех и Цер­ковь Твою святую, все­силь­ною Твоею кре­по­стию от вся­каго злаго обсто­я­ния мило­стивно избави. Подаждь же мир и тишину, любовь и утвер­жде­ние и скорое при­ми­ре­ние людем Твоим, ихже чест­ною кровию Твоею иску­пил еси. Но и отсту­пив­шим от Тебе и Тебя не ищущим явлен буди, во еже ни еди­ному от них погиб­нути, но всем им спа­стися и в разум истины прийти, да вси в соглас­ном еди­но­мыс­лии и в непре­стан­ней любви про­сла­вят пре­чест­ное имя Твое, тер­пе­ли­во­душне, незло­биве Гос­поди, во веки веков. Аминь.

Лите­ра­тура

К первой части

[1] Бер­дяев Н.А. Истоки и смысл рус­ского ком­му­низма. Париж, 1955.
[2] Бул­га­ков С.Н. Свет неве­чер­ний (созер­ца­ние и умо­зре­ние). Сер­гиев Посад, 1917.
[3] Валь­ков К.И. Гео­мет­ри­че­ские аспекты прин­ципа инва­ри­ант­ной неопре­де­лен­но­сти. Л., 1975.
[4] Статьи в сбор­ни­ках «Вопросы гео­мет­ри­че­ского моде­ли­ро­ва­ния», Л., 1970–1981 и «Гео­мет­ри­че­ские модели и алго­ритмы», Л., 1983–1988.
[5] Моде­ли­ро­ва­ние и фор­ма­ли­за­ция. Л., Ч. I, 1984, Ч. II, 1985.
[6] Про­ек­ци­он­ный схе­ма­тизм-инстру­мент и метод. Л., 1988.
[7] Тира­ния понятий//Ленинградская пано­рама, 1990, с. 11.
[8] Ильин И.А. Акси­омы рели­ги­оз­ного опыта. М., 1993.
[9] Кире­ев­ский И.В. Собра­ние сочи­не­ний. Т. II, М., 1861.
[10] Мит­ро­по­лит Вени­а­мин (Фед­чен­ков). О вере, неве­рии и сомне­нии. СПб, 1992.
[11] Побе­до­нос­цев К.П. Мос­ков­ский сбор­ник. М., 1896.
[12] Соло­вьев В.С. Собра­ние сочи­не­ний Т. 1, II, СПб, 1901.
[13] Соло­вьев В.С. Оправ­да­ние добра. Собра­ние сочи­не­ний. Т. VIII, СПб. 1901.
[14] Фло­рен­ский П.А. Из бого­слов­ского наследия//Богословские труды: Сб. 17 М., 1977.
[15] Экзю­пери А. Воен­ный летчик // Пла­нета людей, Киши­нев, 1974.
[16] Эрн В.Ф. Гно­сео­ло­гия В.С. Соло­вьева // Сбор­ник первый о Вл. Соло­вьеве. М., 1911.

Ко второй части

[1] Высо­ко­прео­свя­щен­ней­ший Иоанн, митр. С.-Петербургский и Ладож­ский. Само­дер­жа­вие духа, СПб, 1994.
[2] Свящ. Павел Фло­рен­ский. Сочи­не­ния, Т. I, М., 1994.
[3] Клю­чев­ский В.П. Курс рус­ской исто­рии, Т. III, М., 1937.
[4] Свящ. Иоанн Дмит­ри­ев­ский. Жизнь и смерть, Харь­ков, 1916.
[5] Про­то­и­е­рей Родион Путя­тин. Полное собра­ние поуче­ний, СПб. 1884.
[6] Митр. Иоанн. Голос веч­но­сти, СПб. 1994.


При­ме­ча­ния:

1 [15]
2 Извест­ная пре­ам­була Рене Декарта. 
3 Оба при­мера заим­ство­ваны из совре­мен­ных источ­ни­ков (учеб­ная и пери­о­ди­че­ская лите­ра­тура).
4 Этот термин был пред­ло­жен и активно исполь­зо­вался в рабо­тах [3–6]
5 ЖМП №8, 1963 г., с. 73. 
6 [10], с. 65. 
7 Подроб­но­сти можно найти, напри­мер, в работе [5]
8 Пример заим­ство­ван из совре­мен­ной жур­наль­ной пери­о­дики. 
9 [2], с. 8. 
10 Выска­зы­ва­ния заим­ство­ваны из жур­наль­ных и газет­ных пуб­ли­ка­ций послед­него вре­мени. 
11 Цитаты заим­ство­ваны из книг и пери­о­ди­че­ских изда­ний послед­него вре­мени. 
12 Термин был впер­вые исполь­зо­ван в работе [7]
13 См.: К.П. Побе­до­нос­цев [11]
14 Л.А. Тихо­ми­ров, Кри­тика демо­кра­тии, М., 1997. 
15 И.А. Ильин, Собр. соч., т.2, кн.1, с. 175–178. 
16 См. статью А.Вербина в газете «СПб ведо­мо­сти» от 17.10.1998. 
17 Выра­же­ние П.А.Флоренского [14]
18 См. [1]
19 Ф. Мед­ве­дев. После России. М., 1992. 
20 См. [11], с.87. 
21 В.С. Соло­вьев, [13]
22 Суще­ствует и такая «теория». 
23 Слова из посвя­ще­ния в книге «Оправ­да­ние добра» [13]
24 [12], т.II, с. 1. 
25 См. [16]
26 [11]
27 [10]
28 [12], т.I, с.79; [11], с.162; [10], с. 28. 
29 [9]
30 [9], с.284; ср. [8].

Автор просит бого­лю­би­вых чита­те­лей помо­литься о здра­вии рабов Божиих АНДРЕЯ, СЕРГИЯ, ВЯЧЕ­СЛАВА, попе­че­нием кото­рых осу­ществ­лено данное изда­ние
Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки