Укажите мне край, где светло от лампад...

Ната­лья Сухи­нина

Оглав­ле­ние


Виньетка

Вместо пре­ди­сло­вия

Эта кни­жечка пред­на­зна­чена ново­на­чаль­ным. Чем она отли­ча­ется от бес­чис­лен­ных руко­водств по хри­сти­ан­скому бла­го­че­стию, столь обильно изда­ва­е­мых ныне? Тем, что она напи­сана в наши дни, в конце ХХ века, тем, что она живая для сего­дняш­него дня, тем, что именно сего­дня она помо­жет людям, робко ста­но­вя­щимся на пороге пра­во­слав­ного храма, робко загля­ды­ва­ю­щим внутрь: «не про­го­нят ли?»…

Очерки Ната­льи Сухи­ни­ной, пуб­ли­ко­вав­ши­еся в газете «Семья» в тече­ние послед­них пяти лет, под­ска­зали многим, поте­ряв­шимся среди суеты и без­бо­жия людям, дорогу к храму. Пере­из­да­вая их отдель­ным сбор­ни­ком, мы наде­емся, что они помо­гут и нашим чита­те­лям обре­сти свою тро­пи­ночку, а тем, кото­рые счи­тают себя обрет­шими, воз­можно, помо­гут пере­смот­реть пра­виль­ность неко­то­рых своих воз­зре­ний, а глав­ное – научат быть тер­пи­мее к идущим.

Как Вас назы­вать, батюшка?

«Долго соби­ра­лась схо­дить в цер­ковь, но как-то все не полу­ча­лось. А тут вдруг полу­чи­лось – схо­дила. И пла­кала потом горь­кими сле­зами от обиды и досады. Спро­сить ничего нельзя, ста­рухи злые, туда не встань, отсюда уйди: что я вино­вата, что ничего не знаю…» (Из письма чита­тель­ницы).

Такое письмо не ред­кость в редак­ци­он­ной почте. Вот еще раз про­чи­тала его и вспом­нила, как одна­жды мос­ков­ский батюшка сделал в своей про­по­веди вот такое «офи­ци­аль­ное заяв­ле­ние»:

– Прошу вас, нико­гда ни о чем не спра­ши­вайте в церкви ста­ру­шек, они сами бывшие ком­со­молки два­дца­тых годов и сами ничего не знают.

Дей­стви­тельно, соб­ствен­ная моя прак­тика, не такая боль­шая, как хоте­лось бы, убеж­дает – прав мос­ков­ский батюшка. Ста­вишь свечку, а чтобы проч­нее стояла она в ячейке на под­свеч­нике, слегка опла­вишь ее нижний конец. Подой­дет непри­вет­ли­вая такая бабуля, платок на самых глазах, взгляд колю­чий, вырвет свечку:

– Что дела­ешь? Нельзя низ свечки под­па­лять, грех…

Или насчет левой руки уличит:

– Левой рукой свечку?! Ты что, с ума спя­тила?

Или во все­услы­ша­ние отчи­тает моло­день­кую девочку, дерз­нув­шую войти в храм без платка. Или больно толк­нет в бок – не стой тут, тут для мужчин место. Ой, как понятна эта обида, как долго не забы­ва­ется она, и ноги никак не хотят свер­нуть второй раз на дорожку, веду­щую к храму. Но есть таб­лица умно­же­ния, кото­рую мы все в свое время одо­лели, и теперь уже никто из нас не оста­но­вит на улице про­хо­жего: под­скажи, при­я­тель, сколько будет дважды два. Точно такая «таб­лица умно­же­ния» есть и в цер­ков­ной науке. И лучше одо­леть ее пораньше, чтобы самому, без лишней опеки и нра­во­уче­ний, ори­ен­ти­ро­ваться под сво­дами пра­во­слав­ного храма. Я при­гла­шаю вас на некий урок, где ника­ких формул, ника­ких лога­риф­мов, все пре­дельно просто и понятно. Дважды два…

При­хо­дите в храм пораньше, минут за два­дцать до начала службы. Тогда вы и вста­нете поближе, и будете иметь время в запасе, чтобы купить свечи. Надо ли их обя­за­тельно поку­пать? Конечно, к вам никто не подой­дет и не потре­бует этого, но свеча – малая жертва на храм, и каждая наша лепта с бла­го­дар­но­стью при­ни­ма­ется Богом. А потом, раз уж пришли в цер­ковь, как не поста­вить свечу перед свя­тыми ико­нами, как не помо­литься и не попро­сить… С малень­кой вос­ко­вой све­чечки и начи­на­ется наше прак­ти­че­ское хри­сти­ан­ство, и наша бла­го­тво­ри­тель­ность.

Хорошо бы одну свечу сразу поста­вить к празд­нич­ной иконе. Она всегда рас­по­ла­га­ется посреди церкви на аналое (четы­рех­уголь­ном сто­лике с поло­гой доской). Икона того празд­ника, кото­рый сего­дня отме­ча­ется. Празд­ни­ков много, потому иконы на аналое посто­янно меня­ются. Иногда стоите в храме, а сзади про­тя­ги­вают вам свечку с прось­бой пере­дать к празд­нику. Теперь знаем: это в центр храма, к аналою. Другие свечи можно поста­вить к образу Спа­си­теля и Бого­ро­дицы. В каждом храме есть такие иконы, к иконам мы ставим свечи о здра­вии наших родных. Кроме Спа­си­теля и Пре­чи­стой Его Матери, на иконах изоб­ра­жа­ются святые. Им мы тоже молимся о здра­вии (перед каждой иконой стоит под­свеч­ник). Святых в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви много, и каждый имеет свой дар, свою осо­бен­ность.

Нико­лай Угод­ник (он же Чудо­тво­рец). Ему обычно молятся о путе­ше­ству­ю­щих. Цели­тель Пан­те­лей­мон – его спо­соб­ность исце­лять наши недуги известна хорошо. Иоанн Кре­сти­тель (Пред­теча). После молитвы ему про­хо­дит голов­ная боль. Сергий Радо­неж­ский – помо­гает в учебе. Иоанн Зла­то­уст уте­шает в отча­я­нии. Геор­гий Побе­до­но­сец – охра­няет жизнь воинов на поле брани. Свя­щен­но­му­че­ник Киприан и муче­ница Иустина спа­сают от кол­ду­нов, экс­тра­сен­сов и прочей темной силы.

Теперь перед ико­нами затеп­ли­лись наши свечи. Пришло время подойти к месту в храме, кото­рое назы­ва­ется канун (пря­мо­уголь­ный под­свеч­ник с Рас­пя­тием). Именно сюда ста­вятся свечи об упо­ко­е­нии наших близ­ких. Вам не повезло: в под­свеч­нике нет сво­бод­ного места, и вы рас­те­рянно дер­жите свечу в руках. Ничего страш­ного: поло­жите ее акку­ратно на под­свеч­ник, слу­жи­тель, спустя время, поста­вит ее в осво­бо­див­шу­юся лунку. Ста­вить свечу только правой рукой? Если она вдруг потухла, жди несча­стья? Опа­лять нижний край ее – смерт­ный грех? Все это око­ло­цер­ков­ная чушь и ника­кого отно­ше­ния к правде не имеет.

Свечи поста­вили, а служба еще не нача­лась. Как хорошо, что мы пришли пораньше, у нас есть время подать поми­наль­ную записку. В каждом храме есть так назы­ва­е­мый свеч­ной ящик. Там про­дают свечи и там же при­ни­ма­ются записки. Обычно где-то непо­да­леку есть стол, на нем каран­даши, листочки бумаги. Спо­койно, не торо­пясь, раз­бор­чиво напи­шите записку, в ней не должно быть больше десяти имен. Записки бывают о здра­вии и об упо­ко­е­нии. Имена в них пишутся в роди­тель­ном падеже – Геор­гия, Марии и т.д. Если имя свет­ское, в записке надо писать цер­ков­ное: не Юрия, а Геор­гия, не Артема, а Арте­мия. Ребе­нок до семи лет назы­ва­ется мла­ден­цем (мла­денца Павла), а после семи до пят­на­дцати – отро­ком или отро­ко­ви­цей. Ни фами­лии, ни отче­ства, ни титу­лов, ни про­фес­сии в запис­ках не пишется, а вот «воина», «монаха», «боля­щего», «путе­ше­ству­ю­щего» доба­вить надо. Если записка об упо­ко­е­нии, до сорока дней пишется «ново­пре­став­лен­ного», если в этот день у усоп­шего памят­ная дата (име­нины, день рож­де­ния), пишем – прис­но­па­мят­ного. Так же пишем – уби­ен­ного. А вот за святых записки не подаем, мы просим их молитв, они за нас молятся, а не мы за них. Записки пода­ются только за кре­ще­ных, за некре­ще­ных людей цер­ковь не молится.

Но вот и свечи затеп­лены, и записки поданы. Начи­на­ется служба. Осеним себя крест­ным зна­ме­нием и вста­нем – справа муж­чины, слева жен­щины. Такой поря­док, и если муж с женой пришли на службу, при­дется нена­долго раз­лу­читься. Давайте напом­ним, как кре­ститься. Не торо­пи­тесь махать руками – знаем, знаем, не слу­чайно батюшки в про­по­ве­дях часто рас­ска­зы­вают о том, как сле­дует пра­вильно осе­нять себя кре­стом, и напо­ми­нают слова Еван­ге­лия от Луки: «Верный в малом и во многом верен». Сло­жен­ные вместе три первых пальца правой руки сим­во­ли­зи­руют един­ство Троицы. Два других мы плотно при­ги­баем к ладони (символ двух природ, Боже­ствен­ной и чело­ве­че­ской Иисуса Христа). Сло­жен­ными пер­стами сна­чала каса­емся лба (для освя­ще­ния ума), затем чрева (для освя­ще­ния чувств), потом пра­вого плеча и левого (для освя­ще­ния телес­ных сил). Пере­кре­сти­лись. Теперь неболь­шой поклон. Почему? Мы изоб­ра­зили на себе крест, теперь мы ему покло­ня­емся.

Кстати, обра­тите вни­ма­ние, какого цвета сего­дня обла­че­ния у свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Все цвета радуги в их гамме. В белом служат батюшки вели­кие празд­ники – Рож­де­ство, Бого­яв­ле­ние, Воз­не­се­ние, Пре­об­ра­же­ние, Бла­го­ве­ще­ние, Пас­халь­ная утреня тоже начи­на­ется в белом. Это символ Боже­ствен­ного нетвар­ного света. В крас­ном служат на Пасху и до Воз­не­се­ния. Крас­ный цвет – символ Божьей любви к чело­ве­че­скому роду. Но это еще и цвет крови, поэтому в крас­ных обла­че­ниях про­хо­дят службы в честь муче­ни­ков. Желтый (золо­той, оран­же­вый) – цвет славы, вели­чия, досто­ин­ства. В вос­крес­ные дни, в дни Гос­пода-Царя Славы, служба про­хо­дит в желтых обла­че­ниях, а также в дни памяти про­ро­ков, апо­сто­лов, свя­ти­те­лей. В зеле­ном служат на Троицу, в Верб­ное вос­кре­се­нье (в каком же еще?). А вот если празд­ник Бого­ро­дицы – Рож­де­ство Ее, Успе­ние, то тогда в голу­бом. Цвет неба. Он соот­вет­ствует учению о Божией Матери, вме­стив­шей в Себя Небо­жи­теля. Ну а в дни Вели­кого Поста, конечно же, в черном. Цвет плача и пока­я­ния, отре­че­ния от мир­ской суеты. Вот так, только по цвету обла­че­ний свя­щен­ни­ков, можно опре­де­лить, какой сего­дня празд­ник. Но лучше, чем гадать, при­об­ре­сти цер­ков­ный кален­дарь, где ука­заны все празд­ники, дни постов, меся­це­слов, сло­варь имен и многое другое.

Бывает, по сло­жив­шимся обсто­я­тель­ствам, нам надо подойти к батюшке и решить с ним какую-то про­блему – уточ­нить день именин, при­гла­сить на освя­ще­ние дома, спро­сить что-то бого­слов­ское… Как обра­титься к нему? Ведь наше свет­ское обра­ще­ние «гос­по­дин» или «това­рищ» не под­хо­дит. Да и к сто­я­щей за свеч­ным ящиком жен­щине тоже надо как-то обра­титься. Ничего хит­рого здесь нет. Хри­сти­ане – одна семья, а в семье все друг другу родные, поэтому наи­луч­шее обра­ще­ние к миря­нам – брат и сестра, а если жен­щина пожи­лая или жена батюшки, то матушка. А вот свя­щен­ник – батюшка или отец. Но если отец – добав­ляем имя – отец Петр, отец Иоанн. К диа­кону обра­ща­емся – отец диакон, к насто­я­телю храма или мона­стыря – отец насто­я­тель. Иногда гово­рят – святой отец. Не надо бы, ведь свя­тость чело­века позна­ется только после его смерти.

Неко­то­рые «новички» наблю­дают, как в храме к батюшке под­хо­дит то один при­хо­жа­нин, то другой, скла­ды­вают руки… А сами подойти боятся, кон­фу­зятся, вдруг что-то не так, вдруг зару­гают. Это бла­го­сло­ве­ние. И под­хо­дить под бла­го­сло­ве­ние для всех нас суще­ствен­ная духов­ная под­держка. Опять же нет здесь ничего муд­ре­ного. Бла­го­сло­ве­ние имеет несколько зна­че­ний. Первое – при­вет­ствие. Поздо­ро­ваться со свя­щен­ни­ком за руку имеет право только равный ему по сану, все осталь­ные у него бла­го­слов­ля­ются. Для этого кисти рук нужно сло­жить вместе ладо­нями вверх, правую поверх левой, при­нять в них бла­го­слов­ля­ю­щую руку и поце­ло­вать (обло­бы­зать) ее в знак почте­ния к свя­щен­ному сану. Можно ли подойти к батюшке под бла­го­сло­ве­ние вне храма, на улице, в гостях? Можно. При­вет­ствие – это лишь одно зна­че­ние бла­го­сло­ве­ния, второе – раз­ре­ше­ние, доз­во­ле­ние, напут­ствие.

– Батюшка, бла­го­сло­вите поехать в отпуск.

– Батюшка, бла­го­сло­вите сда­вать экза­мены.

– Батюшка, бла­го­сло­вите начать пост.

И опять скла­ды­ваем ладони, и опять целуем свя­щен­ни­че­скую дес­ницу.

Пока стоим на службе, тоже полу­чаем бла­го­сло­ве­ние. Каждое утро, взойдя на солею, неболь­шое воз­вы­ше­ние перед ико­но­ста­сом, свя­щен­ник воз­гла­шает: «Бла­го­сло­ве­ние Гос­подне на вас…» или про­из­но­сит: «Мир всем!». В ответ мы сми­ренно пре­кло­няем головы, а вот рук не скла­ды­ваем, ведь батюшки рядом нет.

Закон­чи­лась служба. Всем, кто пода­вал записки, можно опять подойти к свеч­ному ящику и полу­чить просфору – белый пше­нич­ный хлеб, выпе­ка­е­мый на дрож­жах, с добав­ле­нием святой воды. Просфора – слово гре­че­ское, озна­чает оно «при­но­ше­ние»… Был обычай у первых хри­стиан – при­но­сить из дома хлеб для совер­ше­ния таин­ства При­ча­стия. Сейчас просфоры пекут в пекар­нях при храмах. Во время Литур­гии из просфор выни­ма­ются частицы в память тех, кого мы поми­наем в своих запис­ках, и после того, как частицы вынуты, просфора воз­вра­ща­ется к нам. Это святой хлеб и вку­шать его надо нато­щак, со святой водой и молит­вой. Вот текст такой молитвы: «Гос­поди Боже мой, да будет дар Твой святый: просфора и святая Твоя вода во остав­ле­ние грехов моих, в про­све­ще­ние ума моего, во укреп­ле­ние душев­ных и телес­ных сил моих, во здра­вие души и тела моего, в поко­ре­ние стра­стей и немо­щей моих по без­пре­дель­ному мило­сер­дию Твоему, молит­вами Пре­чи­стыя Твоея Матери и всех святых Твоих. Аминь».

После утрен­ней службы в храмах слу­жатся молебны. Что такое моле­бен? Крат­кая молитва о кон­крет­ных наших нуждах. «Коро­тенько да горя­ченько», – учил нас пре­по­доб­ный Амвро­сий Оптин­ский. Вот как раз на молебне и помо­лимся… Забо­лели? Помо­лимся о недуж­ных. Заду­мали важное дело? Попро­сим помощи Божьей. Отправ­ля­емся в путь? Есть напут­ствен­ный моле­бен. Зака­зать моле­бен можно все за тем же свеч­ным ящиком, где мы поку­пали свечи и остав­ляли записки. Надо только ука­зать имя того, за кого моле­бен совер­ша­ется. Есть такая прак­тика: зака­жут моле­бен и уходят домой. Конечно же, лучше остаться и помо­литься вместе со свя­щен­ни­ком.

Есть еще молебны и обще­на­род­ные. Цер­ковь молится при нена­стье или при засухе, есть ново­год­ний моле­бен, есть моле­бен от нечи­стых духов, есть от недуга пьян­ства. Но осо­бенно надо пом­нить о бла­го­дар­ствен­ных молеб­нах. Помог Гос­подь, выбери время, приди в храм, отслужи моле­бен, побла­го­дари. Детей при­учить неплохо: сдал экза­мен в школе, давай сходим, зака­жем моле­бен, напри­мер, пре­по­доб­ному Сергию Радо­неж­скому, он ведь у нас помо­гает в учении…

День, когда мы были в храме, не напрасно про­жи­тый день. Мы поми­наем родных и близ­ких, участ­вуем в бого­слу­же­нии, мы молимся за тех, кому плохо, и бла­го­да­рим за Божью милость. Мы учимся сми­ряться и быть лучше, учимся каяться и радо­ваться, тер­петь и лико­вать. И не надо рас­те­рянно смот­реть по сто­ро­нам, кон­фу­зиться и тем более гне­ваться, если вдруг что-то сде­лали не так и полу­чили за это «не так» сверх меры. Давайте и будем на лучших образ­цах при­ве­ред­ли­вых «бывших ком­со­мо­лок два­дца­тых годов» учиться сно­сить чужую брань и чужую невос­пи­тан­ность. Но можно и совсем с дру­гого бока посмот­реть. Разве заслу­жи­ваем мы почти­тель­ного поклона и рас­про­стер­тых объ­я­тий, если, почти прожив жизнь, все как-то не удо­су­жи­лись одо­леть про­стую цер­ков­ную «таб­лицу умно­же­ния», потра­тив про­пасть сил и про­пасть вре­мени на одо­ле­ние высшей мате­ма­тики нашего сует­ного бытия, ее хит­ро­ум­ных лога­риф­мов и уто­ми­тель­ного извле­че­ния корней?

Мой дом – моя кре­пость?

«В моем доме тво­рится что-то страш­ное. Я живу одна, муж умер, дочка вышла замуж. И вот как ночь, то хоть из дома беги. Ясно слышу – по квар­тире кто-то ходит. Тяжело, мед­ленно… Даже двери шкафа откры­вает. Один раз просну­лась, а этот «кто-то» надо мной скло­нился, я его не вижу, но чув­ствую. Закри­чала, вско­чила, вклю­чила свет, нет никого. Рас­ска­зы­ваю, не верят мне, гово­рят, крыша поехала…»

(Из письма чита­тель­ницы).

Каждой строчке этого письма, каж­дому слову верю. Да и как не пове­рить, если запол­нили наши дома подоб­ные «гости». Как только не вели­чаем мы их, от офи­ци­ально-тор­же­ствен­ного – «пол­тер­гейст» до пани­брат­ского «бара­башка». Да, живут. Да топ­чутся по нашим домам, осо­бенно ночью. Но мы вам хоть и сочув­ствуем, но не помо­жем. Потому что помочь себе вы можете только сами. А вот как – попро­буем под­ска­зать.

Сразу ого­во­рюсь: есть дома, кото­рые защи­щены от подоб­ных посе­ти­те­лей. Их там не может быть. Им там попро­сту нечего делать. Это дома освя­щен­ные. Авторы писем на сто про­цен­тов живут в неосвя­щен­ных домах. И вот отсюда, от печки в неосвя­щен­ном доме, давайте и начнем пля­сать.

Какой он, неосвя­щен­ный дом? Тот, кото­рый не посе­тил батюшка и в кото­ром не отслу­жил чин освя­ще­ния. Конечно, мы можем счи­тать, что это не важно, живем – хлеб жуем, иногда и в цер­ковь выби­ра­емся, а уж еще и домой батюшку звать – не пере­бор ли? Но давайте вспом­ним, что гово­рят по этому поводу авто­ри­теты. Самые древ­ние, вет­хо­за­вет­ные, гово­рят вот что: «Кто построил новый дом и не обно­вил его, тот пусть идет и воз­вра­тится в дом свой, дабы не умер на сра­же­нии и другой не обно­вил его». Это закон Мои­сеев. А вот и Новый Завет. Мытарь Закхей, чело­век греш­ный, ростом малень­кий, вле­зает на смо­ков­ницу, дабы уви­деть Иисуса Христа. И Сын Чело­ве­че­ский идет в дом сего греш­ного чело­века, и на ропот тех, кто поза­ви­до­вал и осудил, сказал: «Ныне пришло спа­се­ние дому сему… ибо Сын Чело­ве­че­ский пришел взыс­кать и спасти погиб­шее». Во время освя­ще­ния дома батюшка обя­за­тельно вспом­нит эти строки Еван­ге­лия от Луки, про­чи­тает их. В них ответ на многие наши вопросы и недо­уме­ния.

Взыс­кать и спасти погиб­шее… Цер­ковь своими молит­вами, таин­ствами, самим уста­вом своим, обря­дами и чинами пыта­ется спасти нас, душу нашу, но спасти можно только того, кто хочет спа­стись, ведь и за соло­минку надо ухва­титься, при­ло­жив усилия: под­го­то­вить наш дом к празд­нику, к его свое­об­раз­ным кре­сти­нам – освя­ще­нию. Конечно, мы сразу бро­симся клеить обои, кра­сить окна, нати­рать паркет. Навер­ное, это неплохо, но здесь есть опас­ность про­со­би­раться еще несколько лет, ведь прин­цип жизни «завтра, завтра, не сего­дня» нам очень даже не чужд. Поэтому дерзну посо­ве­то­вать: оставьте смену обоев до лучших времен, а, засу­чив рукава и пере­кре­стив­шись, при­ни­май­тесь выво­зить поти­хо­нечку грязь. Нет, нет, я не бросаю тень на вашу акку­рат­ность и чисто­плот­ность. Я имею ввиду грязь духов­ного свой­ства, кою мы и за грязь-то не счи­таем. Вот, к при­меру, в книж­ном шкафу чего только не пона­пи­хано. Вот тут и полно вся­че­ской грязи, кото­рой не должно быть в освя­щен­ном доме. Кон­кретно? Пожа­луй­ста. Сбор­ники анек­до­тов, от кото­рых хоть сквозь землю про­ва­литься, жур­налы с без­стыд­ными иллю­стра­ци­ями. Много всего, много. А теперь зорко всмот­римся в при­выч­ный наш инте­рьер. Изящ­ная ста­ту­эточка мер­зо­па­кост­ного рога­того героя народ­ных сказок. Спря­тался, него­дяй, за хру­сталь­ную вазу и глядит испод­ло­бья – может, не заме­тят? Заме­тили, и без жало­сти, без раз­ду­мий, без охов и вздо­хов – на помойку. Стоит дорого? Здо­ро­вье дороже. А духов­ному здо­ро­вью вообще нет цены. Сколько раз строй­ная японка в услов­ном купаль­нике под­ми­ги­вала вам с боль­шого, в пол­стены, кален­даря в ванной. Она – вам, вы – ей. После того, как батюшка окро­пит святой водич­кой каждый угол вашего жилища, подоб­ные гостьи не будут вам доку­чать. А эту отправьте вслед за доро­го­сто­я­щей ста­ту­эт­кой. Ваши реши­мость и нес­тя­жа­ние будут воз­на­граж­дены тем, что станет спо­койно и мирно дышать в соб­ствен­ном доме. И детям, и внукам, и даже тем детям и внукам, кото­рые пока не роди­лись. Только, пожа­луй­ста, не дарите никому этих сквер­ных вещей, потому что такой пода­рок гре­хо­вен. Мне он во вред, а вот люби­мому пле­мян­нику в самый раз…

Теперь в нашем доме чисто. А вот есть ли в нем уголок для икон, для святой воды? Конечно, поня­тие «крас­ный угол» сейчас несколько условно. Прошли вре­мена, когда уже при закладке дома опре­де­ля­лось его место: и чтобы на восток, и чтобы по центру. А мы, въез­жая в квар­тиру, раду­емся прежде всего, что сан­узел несов­ме­щен, и балкон не на про­ез­жую часть, до крас­ного ли угла нам? Потому любой сво­бод­ный угол в нашем доме – крас­ный. В нем и хорошо раз­ме­стить иконки, свя­тыни, пове­сить лам­падку. Конечно, прежде всего в доме должны быть иконы Спа­си­теля и Божией Матери, иконы святых, кото­рым молимся мы о бла­го­по­лу­чии семьи (напомню, что это муче­ники испо­вед­ники Гурий, Самон и Авив, муче­ники Адриан и Ната­лия, бла­жен­ная Ксения Петер­бург­ская, апо­стол Симон Кана­нит). Надо, чтобы в освя­щен­ном доме нашла место и икона «Неопа­ли­мая Купина», ведь она сбе­ре­жет наш дом от пожара, если мы будем молиться ей, ее хорошо поме­стить над вход­ной дверью со сто­роны квар­тиры. И еще хочу рас­ска­зать об одной уди­ви­тель­ной иконе, назы­ва­ется она «Спо­ри­тель­ница хлебов». На ней изоб­ра­жена Божия Матерь, вос­се­да­ю­щая на легком облаке. Под Ней, среди трав и цветов, ржаные снопы. Эта икона была напи­сана в 1889 году по бла­го­сло­ве­нию Оптин­ского старца Амвро­сия. Гово­рят, когда был голод, кре­стьяне, жившие рядом с Опти­ной пусты­нью, вешали списки этой иконы по своим избам и тем спас­лись. С тех пор при­нято счи­тать, что хранит она дом от голода. Разве не место «Спо­ри­тель­нице хлебов» над обе­ден­ным столом, на нашей кухне, где мы будем воз­но­сить ко Гос­поду свои молитвы перед тра­пе­зой и бла­го­да­рить по окон­ча­нии ее? Вроде и не голо­даем, но ведь от тюрьмы да от сумы… И вообще, как гово­рил один батюшка, икон в доме должно быть много, и в гости­ной, и в спальне, и на кухне. Над кро­ва­тью малыша обя­за­тельно повесьте ико­ночку его свя­того, Божией Матери, Ангела-хра­ни­теля. В своей спальне най­дите место для вен­чаль­ных икон, кото­рыми бла­го­слов­лял свя­щен­ник ваш брак во время вен­ча­ния. Святая вода, кусочки просфоры должны тоже нахо­диться в святом месте. И вообще святую воду надо не хра­нить, а с молит­вой еже­дневно потреб­лять, следя за тем, чтобы она не кон­ча­лась.

Конечно, все домо­чадцы должны носить натель­ные кре­стики. Надеть и не сни­мать ни под каким видом. Вспом­ните из страш­ных сказок дет­ской поры – где обычно оби­тают лешие и разная прочая нечисть? В банях. А почему? Чело­век при­хо­дит в баню, сни­мает крест… Пре­ду­пре­ждаем, как Мин­здрав: нено­ше­ние креста опасно для вашего здо­ро­вья. Уди­ви­тельно, как меня­ются вре­мена. Помню, зуб­рила в школь­ном дет­стве стишок «Смерть пио­нерки» Баг­риц­кого: «не про­тивься, Валенька, он тебя не съест…» А теперь у милой дев­чушки поверх модной майки с тра­фа­ре­тами из англий­ских слов кокет­ливо висит на изящ­ной цепочке кре­стик, вроде как «читайте, зави­дуйте». Крест натель­ный. Его носят на теле и прячут от чужих глаз, лишь батюшки носят свои свя­щен­ни­че­ские кресты поверх одежд. Тра­ди­ци­он­ный рус­ский крест вось­ми­ко­неч­ный с над­пи­сью на обо­роте: «Спаси и сохрани», при­об­ре­тать его надо только в храмах, в икон­ных лавках, в полной уве­рен­но­сти, что он освя­щен.

Совсем недавно батюшка в храме рас­ска­зал:

– Пришла жен­щина, пожи­лая уже, в слезы – ой, батюшка, ой, милень­кий, у меня дома прямо беда – заве­лась нечи­стая сила, сви­стит по ночам, то на кухне, то в при­хо­жей, а то прямо у меня над ухом. Мне люди посо­ве­то­вали – при­гласи свя­щен­ника, освяти дом. При­хожу. Ну хоть бы где ико­ночка, про­стень­кая, бумаж­ная. А на стене маска этого, не к ночи будет помя­нут, – Мефи­сто­феля… Крест, спра­ши­ваю, носишь? Носила, но цепочка обо­рва­лась. Давно? Глаза прячет. Милая, говорю, да в твоих хоро­мах не только сви­стеть будут, пятки тебе скоро под­жи­гать начнут… Без креста, без икон – это ж как без руля и без ветрил.

Не зря гово­рят святые отцы – где нет в домах икон, там живут демоны. Вот почему, когда свя­щен­ник при­хо­дит освя­щать жилище, он читает осо­бен­ную закли­на­тель­ную молитву, чтобы очи­стить «те дома, кото­рые терпят козни и напа­сти злых духов». Чита­ются также и псалмы, в кото­рых цер­ковь обод­ряет жиль­цов, что будут они отныне жить в своем доме под сенью Бога и «не при­клю­чится тебе зло, и язва не при­бли­зится к жилищу твоему». Добавлю сюда: не при­бли­зятся бара­башки, домо­вые, при­ви­де­ния, пол­тер­гей­сты (недо­ста­ю­щее допи­сать).

На каждой сто­роне дома (север, юг, восток, запад) начер­тает свя­щен­ник крест. Крест отныне появится и над вашей вход­ной дверью. Вот уж поис­тине замок с сек­ре­том, от многих непро­шен­ных гостей убе­ре­жет он теперь наше жилище. Чин освя­ще­ния дома очень красив. Бла­го­дат­ная его сила. Домо­чадцы сразу чув­ствуют некую пере­мену то ли в воз­духе, то ли в настрое души. А опыт­ные пас­тыри, рев­ност­ные молит­вен­ники, войдя в дом, сразу могут опре­де­лить, освя­щен он или нет. В без­бож­ном доме дух тяже­лый, гово­рят.

Есть дела сроч­ные, неот­лож­ные, есть такие, с кото­рыми можно повре­ме­нить. Если поле­тели у нас пробки, или с сан­тех­ни­кой что, или с теле­фо­ном – бежим, скан­да­лим, при­ни­маем меры. Дом освя­тить – годами соби­ра­емся. А ведь куда проще – прийти в храм, подойти к свеч­ному ящику:

– Хочу при­гла­сить батюшку…

Как трудны и мучи­тельны эти несколько шагов и эти несколько слов. Оно и понятно, ведь бесы, воль­готно рас­по­ло­жив­ши­еся у наших холо­диль­ни­ков, под нашими пле­дами, в наших шкафах, гого­чу­щие, хрю­ка­ю­щие, стас­ки­ва­ю­щие с нас одеяла, тво­ря­щие в наших квар­ти­рах свое изощ­рен­ное бесов­ское непо­треб­ство, очень опа­са­ются быть выки­ну­тыми на улицу, стать бом­жами, лишиться крова. Вот и борются за место под солн­цем. Не пус­кают нас в храм, тянут волынку, вну­шают, что есть дела поваж­нее и посроч­нее, а это, это мы успеем, куда нам торо­питься.

А торо­питься надо. Мы живем сейчас, как нико­гда, в мире нагро­мож­ден­ных друг на друга иску­ше­ний, и каждый шаг наш, как по мин­ному полю, везде под­сте­ре­гает нас ока­ян­ная бесов­ская воль­ница. Малень­кий ост­ро­вок спа­се­ния в этой пучине зла – наш дом. Мой дом – моя кре­пость. Так гово­рили древ­ние. Так гово­рим сейчас мы. Но в нашей кре­по­сти мы скорее отси­жи­ва­емся от мно­го­лю­дья, суеты, пере­гру­зок на работе, но никак не от неви­ди­мой брани, от летя­щих стрел из дья­воль­ской натя­ну­той до пре­дела тетивы. Об этой брани мы знаем пона­слышке, а чаще и вовсе не верим – да пол­ноте, мы же взрос­лые люди… Но разве не взрос­лые люди пишут в редак­цию письма с моль­бой о помощи или буха­ются в ноги к батюшке – приди, отец, отгони вра­жину!

… В самом конце чина освя­ще­ния дома про­из­но­сится екте­ния. Это про­ше­ние ко Гос­поду о бла­го­сло­ве­нии дома, чтобы послал Он Ангела-хра­ни­теля, стража нашему жилищу и всех «в нем бла­го­честно жити хотя­щих». И вот освя­щен наш дом. Мы поздрав­ляем друг друга и при­гла­шаем по тра­ди­ции батюшку раз­де­лить с нами празд­нич­ную тра­пезу. Здесь же, за тра­пе­зой, и пого­во­рим о многом, что вол­нует, сму­щает, без­по­коит. В храме свя­щен­ника дер­гают, отвле­кают, сам он смот­рит на часы. А здесь есть неко­то­рое время для неспеш­ной духов­ной беседы. Сколько вопро­сов у нас, как мало мы знаем, как много хотим знать. А теперь, после освя­ще­ния дома, нам надо знать и это. В освя­щен­ном доме не сквер­но­сло­вят, не курят. Перед сном в нем читают вечер­ние молитвы и просят про­ще­ния, если кого оби­дели за день. Утро начи­нают, пере­кре­стив­шись перед иконой, помо­лив­шись, помя­нув родных и близ­ких, как живых, так и усоп­ших. В освя­щен­ном доме не напи­ва­ются до потери пульса и не едят ско­ром­ного в пост­ные дни. Все это будет под­дер­жи­вать в нашем доме ту самую духов­ную чистоту, кото­рая для бесов хуже вся­кого рвот­ного. А еще добрый совет дала мне одна бла­го­че­сти­вая хри­сти­анка:

– Ты когда квар­тиру убе­решь, пыль вытрешь, ковры про­пы­ле­со­сишь, покропи ее святой водич­кой. Во имя Отца, и Сына, и Свя­таго Духа… Ходи и кропи, и при­го­ва­ри­вай. Знаешь, как хорошо сразу будет дышать.

Хоро­шее сред­ство. Про­ве­рен­ное. И вам сове­тую… «Если Гос­подь не охра­нит города, напрасно бодр­ствует страж», – напи­сано в 126‑м псалме. Какие бы хит­ро­ум­ные замки мы не вре­зали, каких бы вол­ко­да­вов не натас­ки­вали, на какие бы круп­но­ка­ли­бер­ные обрезы не тра­ти­лись, не будет покоя в наших жили­щах. Бесу оди­на­ково начи­хать и на Бобика, и на Рекса, и на склад бое­при­па­сов в кла­довке. Он не даст покоя нашей душе, пока мы не воз­не­го­дуем, нако­нец, на его хам­ство и без­пар­дон­ность и не объ­явим ему войну. Войну не на жизнь, а на смерть. Войну неви­ди­мую для глаз, но очень спа­си­тель­ную для души. Широ­кий арсе­нал средств ради этой победы вру­чила в наши руки Цер­ковь. Не отча­и­вай­тесь. Победа будет за нами.

На какой сва­дьбе не кричат «горько»!

В малень­кой рюмочке на под­носе вино. Я про­тя­ги­ваю к ней руку, отпи­ваю. Ничего осо­бен­ного – кислое. Но оно должно быть осо­бен­ным, потому что здесь, сейчас, осо­бен­ное все. И цер­ковь с рву­щи­мися в нее пуч­ками солнца, и камен­ные водо­носы, сто­я­щие в углу храма, и полу­ден­ная духота октябрь­ского пале­стин­ского зноя. Я в Кане Гали­лей­ской. В той самой, где два тыся­че­ле­тия назад собра­лись гости поздра­вить с закон­ным браком Симона Кана­нита и его кра­са­вицу жену. В той самой, где впер­вые свер­шил Гос­подь вели­кое чудо: пре­тво­рил воду в вино на радость гостям, на изум­ле­ние рас­по­ря­ди­те­лям пира. Водо­носы стоят в углу. Те самые. Свет­лый камень, шер­ша­вые бока, стоят себе в храме, выстро­ен­ном на том самом месте дале­кого брач­ного пира. Делаю еще глоток: ничего осо­бен­ного, кислое. Но оно не должно быть кислым, и я лукавлю: бла­го­дарю покло­ном свя­щен­ника, хвалю вино. Как могу его не похва­лить?

А через год, почти в то же самое время года, я осто­рожно всту­пила в тем­ноту мрач­ной холод­ной пещеры в Абха­зии, совсем рядом с Новым Афоном. Завет­ными троп­ками вывел меня к ней послуш­ник Ново-Афон­ского мона­стыря. Бла­го­сло­вил войти, а сам остался на улице. Горит перед иконой лам­падка, осве­щая стро­гий лик чело­века с книгой в руках. Симон Кана­нит. Тот самый жених Кан­ского пира. Пещерка тесная, низкие своды каса­ются головы. Он жил здесь. И здесь принял муче­ни­че­скую кон­чину. Почему именно в этой пещер­ной про­хладе укрылся он от нестер­пи­мого паля­щего пале­стин­ского солнца? После чуда в Кане Гали­лей­ской, свер­шив­ше­гося на его глазах, он уве­ро­вал в Христа сразу, всем серд­цем. И… ушел с соб­ствен­ного брач­ного пира, стал одним из две­на­дцати Хри­сто­вых уче­ни­ков.

После воз­не­се­ния Гос­подня стал бла­го­вест­во­вать святое Еван­ге­лие, забрел сюда, на древ­ние абхаз­ские берега. Обра­щал языч­ни­ков, жил в этой пещере и здесь же, в Абха­зии, умер. Уди­ви­тельно, кислое вино Каны Гали­лей­ской и туск­лая лам­падка Ново-Афон­ской пещеры мгно­венно завя­за­лись для меня в креп­кий узел единой памяти и единой жизни. Юноша, избрав­ший брач­ную жизнь, так жаж­дав­ший семей­ного сча­стья, и чер­но­бо­ро­дый старец, обрек­ший себя на оди­но­че­ство и пещер­ную сырость. Нашему разу­ме­нию никак не ура­зу­меть: была же сва­дьба, значит, по любви женился Симон Кана­нит, значит, все обду­мал, все взве­сил, все выве­рил. И вдруг раз­вер­нуло его от брач­ного пира, да еще как раз­вер­нуло! Ушел. Со сва­дьбы ушел, с соб­ствен­ной сва­дьбы, неве­ста пла­кала, навер­ное, да, точно пла­кала, что уж тут гово­рить… Но – ушел. Факт исто­ри­че­ский, неоспо­ри­мый. И другой факт: Симону суж­дено было стать апо­сто­лом Хри­сто­вым. Значит – особый путь, особые мерки. Может быть, на сва­дьбе соб­ствен­ной и про­зрел, понял: глав­ное в жизни – Божие бла­го­сло­ве­ние. И уго­то­ван ему был другой путь, тер­ни­стый, мучи­тель­ный.

Без Бога ни до порога, гова­ри­вали в ста­рину. Не только гова­ри­вали, но и жили так, сеяли, косили, в путь отправ­ля­лись и, конечно, семьи созда­вали. Зорко всмат­ри­ва­лись в свою жизнь, все ли в ней схо­дится, все ли полу­ча­ется по-боже­ски. И вот что инте­ресно: именно у него, у Симона Кана­нита, апо­стола, ушед­шего за Хри­стом с соб­ствен­ной сва­дьбы, испра­ши­вали бла­го­сло­ве­ние на брак. Именно это место в Еван­ге­лие – о чуде в Кане Гали­лей­ской – чита­ется во время вен­ча­ния в пра­во­слав­ных храмах. Среди гостей Симона Сам Хри­стос со Своей Пре­чи­стой Мате­рью. Напол­нен­ные про­зрач­ной водой водо­носы стоят до поры в сто­роне от брач­ного пира. Первое чудо. Именно с него начи­нает Гос­подь Свое чудес­ное шествие по земле. Может быть, вторым чудом на сва­дьбе и было то самое мгно­вен­ное обра­ще­ние к Богу жениха, то самое мгно­вен­ное пере­смот­ре­ние соб­ствен­ной жизни, стре­ми­тель­ное сжи­га­ние всех и вся­че­ских мостов. Кто знает…

А помним ли? Всмат­ри­ва­емся ли зорко в свою жизнь в надежде услы­шать или не услы­шать Божие бла­го­сло­ве­ние? В неболь­шой дере­вушке под Волог­дой живет у меня зна­ко­мая. Немо­ло­дая, дети выросли, разъ­е­ха­лись, стало тяжело одной смот­реть за домом. Вот и заду­мала – выйду замуж. Доб­ро­хоты под­ска­зали адрес: в Харь­ков­ской обла­сти живет вдовец, тоже женился бы, надо­ело бобы­лем жить. Стали пере­пи­сы­ваться. И вот она соби­ра­ется к нему ехать, позна­ко­миться и забрать к себе хозя­и­ном в дом. Нака­нуне забо­лела, при­шлось сдать билет. Потом уже с чемо­да­ном шла на поезд, поскольз­ну­лась, вывих­нула руку. Кое-как добра­лась до Москвы. Пере­садка ей на Кур­ском вок­зале, при­е­хала, а он оцеп­лен, кто-то под­ло­жил мину. При­шлось ноче­вать в Москве. Звонит – можно приду? Можно. С порога выпа­лила – еду замуж выхо­дить. Мне бы обра­до­ваться, а вырва­лось другое: ты что, с ума сошла? Оби­де­лась. Гостил у меня в это время зна­ко­мый свя­щен­ник. Тот тоже стал осто­рожно вра­зум­лять: поду­майте, вот и болезнь, и труд­но­сти с отъ­ез­дом: бомба эта на Кур­ском, может, пре­ду­пре­ждает вас Гос­подь, оста­нав­ли­вает… Зна­ко­мая в слезы: нет сил одной в деревне, не управ­ля­юсь, мужик нужен. Уехала. А через пол­года письмо. При­везла мужика, только дел еще больше стало, потому как мужик запой­ный. «Горю­чими сле­зами обли­ва­юсь, что делать теперь? Мне бы, дуре, оста­но­виться, ведь как Гос­подь ограж­дал…» Жаль зна­ко­мую. На ста­ро­сти лет такой «пода­рок». Хорошо еще, что рас­ка­я­лась, поняла – ее грех, ее ошибка.

А ведь бывает, не сло­жится жизнь, а чело­век с пре­тен­зией: почему нет сча­стья, я ли его не заслу­жил, я ли его не достоин? Вон вокруг меня живут, детей рожают, а я, что, хуже? Мы очень само­на­де­янны. Мы уве­рены, что уж свою-то жизнь, свои про­блемы знаем лучше всех и выво­дим свою фор­мулу семей­ного бла­го­по­лу­чия. И под нее-то, под фор­мулу, под­та­со­вы­ваем нашу жизнь. А ответ не схо­дится. Мы корни извле­каем, сте­пени воз­во­дим, а ответ все равно не схо­дится. Кто вино­ват? Соста­ви­тель фор­мулы. То есть кон­крет­ный «я», наго­ро­див­ший, напу­тав­ший. И рас­пу­ты­вать кон­крет­ному «мне». Это совсем неверно, что мы лучше знаем свои про­блемы. Мы видим их вблизи, впри­тык, а боль­шое, как известно, видится на рас­сто­я­нии.

Самый обык­но­вен­ный батюшка самого обык­но­вен­ного храма ока­жется про­зор­ли­вым стар­цем в наших семей­ных неуря­ди­цах. Потому что по нескольку раз на дню рас­пу­ты­вает наши муд­ре­ные фор­мулы:

– Вен­чана с мужем-то?

– Нет, батюшка.

– Муж первый раз женат?

– Второй. С первой женой разо­шелся, ко мне ушел…

– Дети оста­лись?

– Двое, но он али­менты платит.

– В пост­ные дни вместе спите?

– Вместе…

– Мужу изме­няла?

– Грешна, батюшка.

Вот она и вся фор­мула. Жаждем семей­ного сча­стья при остав­лен­ных без отца детях, устра­и­ваем себе «празд­ники души», отправ­ляя мужа в коман­ди­ровку, в стро­гие дни поста поз­во­ляем себе непоз­во­ли­тель­ное… Жизнь без раз­бора, впо­пы­хах, в злобе, зави­сти, в ссорах и вза­им­ных укорах. Угодна ли Гос­поду такая жизнь? То-то и оно.

Браки совер­ша­ются на небе­сах. Фраза всем извест­ная, но какая-то отстра­нен­ная, не про нас. «Это счаст­ли­вые браки на небе­сах совер­ша­ются, а наш с Федь­кой – ни то, ни се, гры­земся, как кошка с соба­кой, куда нам под венцы…» И не вра­зу­мится Федь­кина жена: потому и гры­зутся, что за свое­во­лие свое скорби несут.

Сейчас, правда, многие вен­ча­ются. Радостно видеть, как стоит све­чеч­кой, боясь шелох­нуться, тонень­кая, кра­си­вая девочка, а рядом серьез­ный маль­чик. Такая глу­бина в их глазах, такое вол­не­ние. Вен­ча­ется раб Божий… И не обидно, что раб. И не воз­му­ща­ется сердце. Да, раб, но только Того Гос­по­дина раб, Кото­рый не оста­вит без Своих мило­стей и опеки. Но еще больше ликует сердце, когда вижу под вен­цами немо­ло­дых людей. Пожили, нао­ши­ба­лись, нама­я­лись, натру­ди­лись и стопы свои напра­вили сюда, под своды храма, под тяжесть венцов, завис­ших над их голо­вами. Нередко говорю с такими людьми и слышу всегда при­мерно такое:

– После вен­ча­ния как моло­дость вер­ну­лась. А еще чув­ство такое, что мы одно целое, нераз­де­ли­мое. То, что раньше раз­дра­жало, теперь уже не раз­дра­жает. Это уже как бы мое, что сер­диться…

Есть святые, их трое – Гурий, Самон и Авив. Жили они в глу­бо­кой древ­но­сти в IX веке. При­няли муче­ни­че­скую кон­чину. С тех пор счи­та­ются пра­во­слав­ными людьми как устро­и­тели бла­го­че­сти­вой семей­ной жизни. Им молятся, когда семей­ная жизнь терпит испы­та­ния, а они ведь, испы­та­ния, вместе с тяже­лыми вен­цами ложатся на головы тех, кто соеди­няет себя закон­ным браком. Пра­во­слав­ные знают: не кле­ится что-то в доме, напе­ре­ко­сяк пошло, подойди к иконе Гурия, Самона и Авива (они всегда изоб­ра­жа­ются вместе) и постой тихо­нечко, поплачь, попроси вра­зум­ле­ния. Вра­зу­мят святые, обя­за­тельно вра­зу­мят. И вот уже от сердца отлегло, и вот уже не так страшно. В каждом доме най­дется место для такой иконки, но в каждом ли доме она есть? А ведь про­да­ется, не в дефи­ците.

Сильна молитва и Ксении Петер­бург­ской. Сама пока­зала нам вели­кий обра­зец супру­же­ской вер­но­сти и жерт­вен­но­сти и нас при­зы­вает нести свой крест достойно. Да, тяжело, да, бывает, надо­ест так, хоть обры­дайся. А ты неси. Потому что это твой крест, с тебя за него и спро­сится. Уди­ви­тельна жизнь и святой Ната­лии, верной жены Адри­ана. В житии их мы не про­чи­таем о бла­го­по­лу­чии и без­мя­теж­ном сча­стье. Напро­тив, сколько скор­бей пере­несла Ната­лия ради мужа своего, первой пришла к нему в тем­ницу, уго­ва­ри­вала не бояться мучи­тель­ных пыток, а когда палач при­ка­зал Адри­ану поло­жить для отсе­че­ния руку, сама взяла эту руку и поло­жила – рубите… Она и умерла около его гроба. И эти святые – наши добрые помощ­ники. Их кре­пость духа, кра­сота отно­ше­ний, их вер­ность Гос­поду и друг другу – сквозь века к нам. Так разве мы одни? Разве можно ска­зать, что сами все знаем, как лучше и что лучше?

Недавно во время вен­ча­ния один петер­бург­ский свя­щен­ник так свое­об­разно поздра­вил моло­дых:

– Не надей­тесь, сча­стья не будет. Будет трудно, будет очень трудно. Кто ждет сча­стья, тот оши­ба­ется. Кто вам обещал его? Никто не обещал…

Не обещал, а хочется. Так хочется и детей здо­ро­вых, и дом – полную чашу, и супруга, сду­ва­ю­щего пылинки и щед­рого на нежные слова. А без­плат­ный сыр-то, он где? Пра­вильно. Даром никто ничего не дает. Правы роди­тели, что, готовя своих детей к семей­ной жизни, неустанно повто­ряют: учись тер­пе­нию, учись пере­но­сить скорби. А когда слу­ча­ются те самые скорби, для таких моло­дых не рушится мир, не раз­ле­та­ются вдре­безги надежды. Не бегут они в ужасе под роди­тель­ский зонтик зали­зы­вать раны и хны­кать над неустро­ен­но­стью бытия. Терпят, просят помощи. Молятся. И – выма­ли­вают. Потому что прочно лишь то, что трудом дается.

Бла­го­по­луч­ная жизнь всегда на виду, и при­ме­ров ее несть числа. Только вот что воз­ражу: чужая душа – потемки. Мы в своей-то плу­таем, а уж чужую где раз­гля­дим. А бла­го­по­лу­чие – пока­за­тель непо­сто­ян­ный. Сего­дня оно есть, а завтра нет. От сумы да от тюрьмы… Бла­го­по­лу­чие и проч­ная семей­ная жизнь ничего общего не имеют. Хочешь искать бла­го­по­лу­чия – всмат­ри­вайся в мир, обрети в себе спо­соб­ность жерт­во­вать ради ближ­него, пойми избран­ника своего и прими всей душою. И обя­за­тельно проси сил, проси муд­ро­сти, проси тер­пе­ния. Про­сить не стыдно. Стыдно не про­сить, а оправ­ды­ваться своей сла­бо­стью, своим несо­вер­шен­ством.

Когда бывает сва­деб­ное засто­лье, на нем обя­за­тельно кричат «горько». На какой же сва­дьбе не кричат «горько»? А потом, когда вымыта посуда и рас­став­лены в преж­нем порядке стулья, начи­на­ется жизнь. Одно­об­раз­ная, не всегда пред­по­ла­га­е­мая, порой такая, что даже в страш­ном сне не уви­дишь. Как не поспе­шить нам отме­сти ее за нена­доб­но­стью и погнаться за другой, что посвер­ки­вает где-то совсем рядом, мель­те­шит, соблаз­няет. Как не запу­таться нам в соб­ствен­ных семей­ных фор­му­лах? Очень просто. Вспом­нить старую, как жизнь, ариф­ме­тику семей­ной жизни, кото­рой сле­до­вали неукос­ни­тельно наши неглу­пые предки. Где во сто раз выве­рено, где схо­дятся все ответы со всеми вопро­сами. Где нет зауми, а есть Правда. И сле­до­вать этой Правде. И верить в нее. И ста­раться стя­жать Ее, если Она вдруг куда-то скро­ется. Но иногда так хочется зауми. Ведь за ней легче скрыть свое соб­ствен­ное неже­ла­ние посту­питься при­выч­ками, пре­сечь грех, кру­та­нуть свою жизнь не против, а по часо­вой стрелке. Вот тут уж дело выбора. Как поется в одной извест­ной песенке: «Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь».

Чем уго­дить крест­нику?

«Недавно раз­го­во­ри­лась в элек­тричке с жен­щи­ной, вернее, даже заспо­рили мы с ней. Она утвер­ждала, что крест­ные роди­тели, как родные отец с мате­рью, обя­заны вос­пи­ты­вать своего крест­ника. А я не согласна: мать есть мать, кому это она раз­ре­шит вме­ши­ваться в вос­пи­та­ние ребенка. У меня тоже был когда-то по моло­до­сти крест­ник, но наши пути давно раз­бе­жа­лись, не знаю, где и живет он сейчас. А она, жен­щина эта, гово­рит, что мне теперь отве­чать за него при­дется. За чужого ребенка отве­чать? Что-то не верится…»

(Из письма чита­тель­ницы)

Так полу­чи­лось, и мои жиз­нен­ные тропки виль­нули совсем в другую сто­рону от крест­ных роди­те­лей. Где они сейчас, как живут, да и живы ли вообще, не знаю. Даже имен их не удер­жала память, давно кре­стили меня, в мла­ден­че­стве. Спра­ши­вала роди­те­лей, а они и сами не помнят, пожи­мают пле­чами, гово­рят, жили в то время по сосед­ству люди, их и при­гла­сили в крест­ные. А где они теперь, как их звать-вели­чать, разве упом­нишь? Честно говоря, для меня это обсто­я­тель­ство нико­гда изъ­я­ном не было, росла себе да росла, без крест­ных. Нет, слу­ка­вила, было один раз, поза­ви­до­вала. Школь­ная подруга выхо­дила замуж и полу­чила в сва­деб­ный пода­рок тонень­кую, как пау­тинка, золо­тую цепочку. Крест­ная пода­рила, похва­ли­лась она нам, кото­рые о таких цепоч­ках и меч­тать не могли. Вот тогда и поза­ви­до­вала. Была бы у меня крест­ная, может, и мне бы…

Теперь, конечно, пожив да пораз­мыс­лив, очень сожа­лею о слу­чай­ных моих «отце с мате­рью», кото­рые и в уме не держат, что вспо­ми­наю их сейчас в этих стро­ках. Без упрека вспо­ми­наю, с сожа­ле­нием. И, конечно, в споре своей чита­тель­ницы с попут­чи­цей в элек­тричке пол­но­стью я на сто­роне попут­чицы. Права она. Дер­жать нам ответ за раз­ле­тев­шихся из роди­тель­ских гнезд крест­ни­ков и крест­ниц, потому что не слу­чай­ные они в нашей жизни люди, а дети наши, духов­ные дети, крест­ные.

Кому не зна­кома такая кар­тинка? При­на­ря­жен­ные люди стоят в сто­роне в храме. Центр вни­ма­ния – мла­де­нец в пышных кру­же­вах, его пере­дают с рук на руки, выхо­дят с ним на улицу, отвле­кают, чтобы не плакал. Ждут кре­стин. Погля­ды­вают на часы, нерв­ни­чают. Крест­ных мать с отцом можно узнать сразу. Они как-то осо­бенно сосре­до­то­ченны и важны. Торо­пятся достать коше­лек, чтобы рас­пла­титься за пред­сто­я­щие кре­стины, отдают какие-то рас­по­ря­же­ния, шуршат паке­тами с кре­стиль­ными одеж­дами и све­жими пелен­ками. Малень­кий чело­ве­чек ничего не пони­мает, тара­щит гла­зенки на стен­ные фрески, на огоньки пани­ка­дила, на «сопро­вож­да­ю­щих его лиц», среди кото­рых лицо крест­ного – одно из многих. Но вот батюшка при­гла­шает – пора. Засу­е­ти­лись, завол­но­ва­лись, крест­ные изо всех сил ста­ра­ются сохра­нить важ­ность – не полу­ча­ется, ведь и для них, как и для их крест­ника, сего­дняш­ний выход в Божий храм – собы­тие зна­ме­на­тель­ное.

– Когда послед­ний раз были в церкви?– спро­сит батюшка. Они в сму­ще­нии пожмут пле­чами. Он может и не спро­сить, конечно. Но даже, если и не спро­сит, все равно по нелов­ко­сти и по напря­же­нию можно опре­де­лить без труда, что крест­ные – люди не цер­ков­ные, и только собы­тие, в кото­ром при­гла­сили их участ­во­вать, при­вело их под своды церкви. Станет батюшка зада­вать вопросы:

– Крест носите?

– Молитвы чита­ете?

– Еван­ге­лие чита­ете?

– Празд­ники цер­ков­ные чтите?

И начнут крест­ные бор­мо­тать что-то невнят­ное, вино­вато опус­кать глаза. Свя­щен­ник обя­за­тельно усо­ве­стит, напом­нит о долге крест­ных отцов и мате­рей, вообще о хри­сти­ан­ском долге. Поспешно и охотно будут кивать крест­ные голо­вами, при­ни­мать сми­ренно обли­че­ние во грехе, и то ли от вол­не­ния, то ли от сму­ще­ния, то ли от серьез­но­сти момента мало кто запом­нит и впу­стит в сердце глав­ную батюш­кину мысль: все мы в ответе за своих крест­ни­ков, и ныне, и присно. А кто запом­нит, тот скорее всего пре­вратно поймет. И от случая к случаю, памя­туя о своем долге, начнет вкла­ды­вать в бла­го­по­лу­чие крест­ника посиль­ную лепту. Первый вклад сразу после кре­ще­ния: кон­верт с хру­стя­щей солид­ной купю­рой – на зубок. Потом к дням рож­де­ния по мере воз­рас­та­ния чада – шикар­ный ком­плект дет­ского при­да­ного, доро­гую игрушку, модный ранец, вело­си­пед, фир­мен­ный костюм, и так вплоть до золо­той, на зависть неиму­щим, цепочки к сва­дьбе.

Мы очень мало знаем. И не то беда, а то, что не очень и хотим знать. Ведь если бы хотели, то перед тем, как идти в храм в каче­стве крест­ного, загля­нули бы туда нака­нуне и рас­про­сили бы батюшку, чем «грозит» нам этот шаг, как достой­нее к нему под­го­то­виться.

Крест­ный – по-сла­вян­ски вос­при­ем­ник. Почему? После погру­же­ния в купель свя­щен­ник из своих рук пере­дает мла­денца в руки крест­ного. А тот при­ни­мает, вос­при­ни­мает его в свои руки. Смысл этого дей­ства очень глубок. Вос­при­им­ством крест­ный отец берет на себя почет­ную, а глав­ное, ответ­ствен­ную миссию вести крест­ника по пути вос­хож­де­ния к Небес­ному насле­дию. Вот куда! Ведь кре­ще­ние – это духов­ное рож­де­ние чело­века. Помните, в Еван­ге­лии от Иоанна: «Кто не родится от воды и Духа, не может войти в Цар­ство Божие».

Серьез­ными сло­вами – «хра­ни­тели веры и бла­го­че­стия» – назы­вает Цер­ковь вос­при­ем­ни­ков. А ведь чтобы хра­нить, надо знать. Поэтому только веру­ю­щий пра­во­слав­ный чело­век может быть крест­ным, а не тот, кто вместе с кре­ща­е­мым мла­ден­цем первый раз выбрался в храм. Крест­ные должны знать хотя бы основ­ные молитвы «Отче наш», «Бого­ро­дице Дево», «Да вос­крес­нет Бог…», они должны знать «Символ веры», читать Еван­ге­лие, Псал­тирь. И уж, конечно, носить крест, уметь кре­ститься.

Один батюшка рас­ска­зы­вал: пришли кре­стить ребенка, а крест­ный без креста. Батюшка ему: крест надень, а он – не могу, некре­ще­ный. Прямо анек­дот, а ведь сущая правда.

Вера и пока­я­ние – два основ­ных усло­вия соеди­не­ния с Богом. Но от мла­денца в кру­же­вах нельзя тре­бо­вать веры и пока­я­ния, вот крест­ные и при­званы, имея веру и пока­я­ние, пере­дать их, научить им своих вос­при­ем­ни­ков. Именно поэтому они про­из­но­сят вместо мла­ден­цев и слова «Сим­вола веры», и слова отре­че­ния от сатаны.

– Отри­ца­ешься ли сатаны и всех дел его? – спра­ши­вает свя­щен­ник.

– Отри­ца­юсь,– отве­чает вос­при­ем­ник вместо мла­денца.

На свя­щен­нике свет­лая празд­нич­ная риза как знак начала новой жизни, а значит, духов­ной чистоты. Он обхо­дит вокруг купели, кадит ее, всех сто­я­щих рядом с зажжен­ными све­чами. Горят свечи и в руках вос­при­ем­ни­ков. Совсем скоро батюшка трое­кратно опу­стит малыша в купель и мок­рого, смор­щен­ного, совсем не пони­ма­ю­щего, где он и зачем, раба Божия, пере­даст в руки крест­ных. И его оденут в белые одежды. В это время поется очень кра­си­вый тро­парь: «Ризу мне подаждь светлу, оде­яйся светом, яко ризою…» При­ни­майте свое чадо, вос­при­ем­ники. Отныне ваша жизнь напол­нится особым смыс­лом, вы взяли на себя подвиг духов­ного роди­тель­ства, и за то, как поне­сете вы его, дер­жать вам теперь ответ перед Богом.

На Первом Все­лен­ском Соборе было при­нято пра­вило, по кото­рому жен­щины ста­но­вятся вос­при­ем­ни­цами для дево­чек, муж­чины для маль­чи­ков. Проще говоря, для девочки нужна только крест­ная мать, маль­чику только крест­ный отец. Но жизнь, как это часто слу­ча­ется, внесла и сюда свои кор­рек­тивы. По древ­ней рус­ской тра­ди­ции, при­гла­шают и того, и дру­гого. Оно, конечно, кашу маслом не испор­тишь. Но и здесь необ­хо­димо знать вполне опре­де­лен­ные пра­вила. Напри­мер, муж и жена не могут быть крест­ными одному малышу, так же как и роди­тели ребенка не могут быть ему одно­вре­менно и крест­ными роди­те­лями. Крест­ные роди­тели не могут всту­пать в брак со своими крест­ными детьми.

… Позади кре­ще­ние малыша. Впе­реди у него боль­шая жизнь, в кото­рой отве­дено нам место, равное родив­шим его отцу с мате­рью. Впе­реди наш труд, наше посто­ян­ное стрем­ле­ние под­го­то­вить крест­ника к вос­хож­де­нию на духов­ные высоты. С чего начать? Да с самого малого. На первых порах, осо­бенно если ребе­нок первый, роди­тели сби­ва­ются с ног от сва­лив­шихся на них забот. Им, как гово­рится, ни до чего. Вот тут самое время про­тя­нуть им руку помощи. Носить малыша к При­ча­стию, поза­бо­титься, чтобы над колы­бе­лью его висели иконки, пода­вать за него запи­сочки в храме, зака­зы­вать молебны, посто­янно, как и своих кров­ных детей, поми­нать в домаш­них молит­вах. Конечно, не надо делать это нази­да­тельно, дескать, вы в суете погрязли, а я вот какой весь из себя духов­ный – о высо­ком думаю, к высо­кому стрем­люсь, вашего ребенка окорм­ляю, что бы вы без меня делали… Вообще духов­ное вос­пи­та­ние малыша воз­можно только в том случае, если крест­ный в доме свой чело­век, желан­ный, так­тич­ный. Не надо, конечно, пере­кла­ды­вать на себя все заботы. С роди­те­лей обя­зан­но­сти духов­ного вос­пи­та­ния не сни­ма­ются, но помо­гать, под­дер­жи­вать, где-то заме­нять, если необ­хо­димо, это обя­за­тельно, без этого перед Гос­по­дом не оправ­даться.

Вот уж дей­стви­тельно непро­стой крест. И, навер­ное, надо хоро­шенько поду­мать, прежде чем на себя его воз­ла­гать. Смогу ли? Хватит ли у меня здо­ро­вья, тер­пе­ния, духов­ного опыта, чтобы стать вос­при­ем­ни­ком всту­па­ю­щему в жизнь чело­веку? А роди­те­лям хоро­шенько вгля­деться в род­ствен­ни­ков и друзей – кан­ди­да­тов на почет­ный пост. Кто из них сможет стать по-насто­я­щему добрым помощ­ни­ком в вос­пи­та­нии, кто сумеет ода­рить ваше чадо истин­ными хри­сти­ан­скими дарами – молит­вой, уме­нием про­щать, спо­соб­но­стью любить Бога. А плю­ше­вые зай­чики раз­ме­ром со слонов – это, может, и неплохо, но совсем не обя­за­тельно.

Если в доме беда – тут другие кри­те­рии. Сколько несчаст­ных, непри­ка­ян­ных дети­шек стра­дают от пьяниц-отцов, непу­те­вых мате­рей. А сколько просто недруж­ных, озло­бив­шихся людей живут под одной крышей и застав­ляют жестоко стра­дать детей. Стары, как мир, и банальны такие сюжеты. Но если в этот сюжет впи­шется чело­век, кото­рый стоял с зажжен­ной свечой перед кре­щен­ской купе­лью, если он, этот чело­век, рва­нется, как на амбра­зуру, навстречу крест­нику, он может и горы свер­нуть. Посиль­ное добро тоже добро. Не в наших силах отва­дить от пол-литры дурня-мужика, вра­зу­мить заблуд­шую дщерь или про­петь «мирись, мирись, мирись» двум насуп­лен­ным поло­вин­кам. Но в наших силах увезти к себе на денек на дачу исто­мив­ше­гося по ласке маль­чонку, запи­сать его в вос­крес­ную школу и взять на себя труд водить его туда, и – молиться. Молит­вен­ный подвиг во главе угла крест­ных всех времен и наро­дов.

Свя­щен­ники хорошо пони­мают тяжесть подвига вос­при­ем­ни­ков и не бла­го­слов­ляют наби­рать себе в дети много детворы, хоро­шей и разной. Но я знаю чело­века, у кото­рого больше пяти­де­сяти крест­ных детей. Эти маль­чики и девочки как раз оттуда, из дет­ского оди­но­че­ства, дет­ской печали. Из боль­шой дет­ской беды. Зовут этого чело­века Алек­сандр Ген­на­дье­вич Пет­ры­нин, он живет в Хаба­ров­ске, дирек­тор­ствует в Центре реа­би­ли­та­ции детей, а проще – в дет­ском приюте. Как дирек­тор, он делает очень много, про­би­вает сред­ства на обо­ру­до­ва­ние клас­сов, под­би­рает кадры из совест­ли­вых, неко­рыст­ных людей, выз­во­ляет своих под­опеч­ных из мили­ции, соби­рает их по под­ва­лам. Как крест­ный отец – водит их в храм, рас­ска­зы­вает о Боге, гото­вит к При­ча­стию и – молится. Много молится, очень много. В Опти­ной Пустыни, в Троице-Сер­ги­е­вой Лавре, в Диве­ев­ском мона­стыре, в десят­ках храмов по всей России чита­ются напи­сан­ные им длин­ные записки о здра­вии мно­го­чис­лен­ных крест­ни­ков. Он очень устает, этот чело­век, он иногда почти падает от уста­ло­сти. Но у него нет дру­гого выхода, он крест­ный, и его крест­ники особый народ. Его сердце – редкое сердце, и батюшка, пони­мая это, бла­го­слов­ляет его на такое подвиж­ни­че­ство. Педа­гог от Бога, гово­рят про него те, кто знает его в деле. Крест­ный от Бога – можно ли так ска­зать? Нет, навер­ное, все крест­ные от Бога, но он умеет стра­дать, как крест­ный, умеет любить, как крест­ный, и умеет спа­сать. Как крест­ный. Для нас, чьи крест­ные дети, как дети лей­те­нанта Шмидта, раз­бро­саны по горо­дам и весям, его слу­же­ние детям – образ­чик насто­я­щего хри­сти­ан­ского слу­же­ния. Думаю, многим из нас до его высот не дотя­нуться, но если уж делать жизнь с кого, то как раз с тех, кто пони­мает свое звание «вос­при­ем­ник», как серьез­ное, а не слу­чай­ное дело в жизни.

Можно, конечно, ска­зать: я чело­век немощ­ный, заня­тый, не ахти какой цер­ков­ный и самое лучшее, что могу сде­лать, дабы не гре­шить, это вообще отка­заться от пред­ло­же­ния быть крест­ным. Так чест­нее и проще, правда? Проще – да. Но чест­нее…

Мало кто из нас, осо­бенно когда неза­метно подо­шло время оста­но­виться, огля­нуться, может ска­зать про себя – я хоро­ший отец, хоро­шая мать, я ничего не задол­жал соб­ствен­ному ребенку. Мы задол­жали всем, и без­бож­ное время, в кото­ром про­из­рас­тали наши запросы, наши про­жекты, наши стра­сти, и есть резуль­тат наших друг другу долгов. Мы уже не отда­дим их. Дети выросли и обхо­дятся без наших истин и наших откры­тий Аме­рики. Роди­тели соста­ри­лись. Но совесть – глас Божий – свер­бит и свер­бит. Совесть тре­бует выплеска, и не на словах, а на деле. Разве не может быть таким делом несе­ние крест­ных обя­зан­но­стей?

Жаль, мало среди нас образ­чи­ков крест­ного подвига. Слово «крест­ный» почти исчезло из нашего лек­си­кона. И боль­шим и неожи­дан­ным подар­ком стало для меня недав­нее вен­ча­ние дочери моего дет­ского друга. Вернее, даже не вен­ча­ние, что само по себе боль­шая радость, а засто­лье, сама сва­дьба. И вот почему. Сели, раз­лили вино, ждем тоста. Все как-то сму­ща­ются, роди­тели неве­сты про­пус­кают вперед с речами роди­те­лей жениха, те наобо­рот. И тут встал высо­кий и кра­си­вый муж­чина. Он встал как-то очень по-хозяй­ски. Поднял бокал:

– Я хочу ска­зать, как крест­ный отец неве­сты…

Все при­тихли. Все слу­шали слова о том, чтобы моло­дые жили долго, дружно, мно­го­детно, а глав­ное, с Гос­по­дом.

– Спа­сибо, крест­ный, – ска­зала оча­ро­ва­тель­ная Юлька и из-под рос­кош­ной пеня­щейся фаты ода­рила крест­ного бла­го­дар­ным взгля­дом.

Спа­сибо крест­ный, поду­мала и я. Спа­сибо, что ты пронес любовь к своей духов­ной дочери от кре­стиль­ной свечи до вен­чаль­ной. Спа­сибо, что напом­нил нам всем о том, о чем мы напрочь забыли. Но у нас есть время вспом­нить. Сколько – Гос­подь знает. Поэтому надо торо­питься.

Име­нин­ный пирог

К нашему име­нин­ному пирогу мы при­гла­шаем не кон­крет­ного име­нин­ника, а сразу всех. Тес­но­вато за празд­нич­ным столом? Ничего. В тес­ноте, да не в обиде.

По тени­стой аллее парка шла кра­са­вица. Нет, нет, мало ее так назвать. У нее было необык­но­вен­ное платье, надо рас­ска­зать о нем, надо поста­раться пере­дать его рос­кошь и непо­вто­ри­мый шарм. Ткань платья легкая, воз­душ­ная, ее можно было при­нять за белую, если бы не чуть замет­ный розо­вый отте­нок. Такой бывает иногда дымка июль­ского рас­света. А по воз­душ­ному, лег­кому – кро­шеч­ные бар­хат­ные листочки, даже не листочки, а целые веточки, но малю­сень­кие, едва при­мет­ные глазу. Платье книзу вол­но­ва­лось обор­кой из кру­жева, и каждый шаг кра­са­вицы, каждый стук каб­луч­ков ее изящ­ных туфе­лек об асфальт отзы­вался тре­пе­том этой рос­кош­ной оборки. А шляпка! Ах, какая была на ней шляпка! Из-под нее стру­и­лись на плечи, сте­кали водо­па­дом пепель­ные локоны. Глаза смот­рели тор­же­ству­юще и дерзко. Да, знаю, гово­рил взгляд, я сего­дня обво­ро­жи­тельна, и вам ничего не оста­ется, как при­нять меня такой, какая я есть, и раз­де­лить со мной мой празд­ник. Я шла ей навстречу и вдруг оста­но­ви­лась потря­сен­ная, забыв, куда шла, зачем, по какому такому случаю.

– Какая кра­са­вица? – ахнула я, – ну прямо ска­зоч­ная прин­цесса!

– Меня зовут Софья, – пред­ста­ви­лась прин­цесса и посмот­рела на меня снизу вверх, – и у меня сего­дня име­нины. – Поздрав­ляю…

– Мы идем в цер­ковь, – охотно заще­бе­тала кра­са­вица, – а потом ко мне придут Саша из пят­на­дца­той квар­тиры, Настя с Мари­ной, бабушка с дедуш­кой при­едут с дачи и пода­рят мне роли­ко­вые коньки. Они обе­щали. Так и ска­зали, потерпи, к име­ни­нам будут.

Сопро­вож­да­ю­щие прин­цессу лица, как выяс­ни­лось, папа с мамой, весело заки­вали голо­вами, да, да, пода­рят, обе­щали.

Прин­цесса, колых­нув воз­душ­ной обор­кой, вложив свои малень­кие ладо­шки в креп­кие роди­тель­ские руки, важно пошла по аллее в сто­рону церкви. Да и надо было пото­рап­ли­ваться – уже зво­нили.

А мне стало немножко, совсем немножко грустно. От того, что в дет­стве у меня не было именин, как у пяти­лет­ней Софьи. Фор­мально, конечно, были, но» про­хо­дили без меня, без моего уча­стия и ведома. Где мне было знать, кто мог пове­дать, что у каж­дого есть особый день в году, не день рож­де­ния, нет, а совсем особый – день именин, когда и радость, и лико­ва­ние, и трепет, и ожи­да­ние подар­ков, все какое-то другое, со знаком совсем непо­хо­жей ни на что радо­сти. Теперь-то я знаю и тоже тороп­люсь, как Софья, в свой име­нин­ный Ната­льин день, 8 сен­тября, в цер­ковь, хоть не кру­жев­ные оборки, но хочется, очень хочется надеть в этот день что-то осо­бен­ное, новень­кое, и гостей при­гла­сить, и на любовь свое сердце настро­ить. А в храме в этот день ну одни Ната­льи от груд­нич­ков в крах­маль­ных чеп­чи­ках до сог­бен­ных ста­ру­шек с клю­ками. Все мы сего­дня оди­на­ково раду­емся, у всех нас сего­дня – име­нины.

Конечно, совсем хорошо, как гово­рят на селе «по-путь­нему», если день рож­де­ния и день именин сов­па­дают. Так раньше и было. Рож­дался ребе­нок, и отец с мате­рью сразу углуб­ля­лись в святцы. 25 января, значит, быть девочке Татья­ной, а маль­чику Пахо­мием. Если дал Бог при­бав­ле­ние 12 июля, тут уж и думать нечего, выби­рай – или Петр, или Павел. Само­управ­ства в таком серьез­ном деле не поз­во­ляли, пони­мали: здесь пута­ницы быть не должно, ребенку с этим именем всю жизнь жить, над ним его святой небес­ный покро­ви­тель с таким же, как он, именем. Тут нельзя ничего пере­ина­чи­вать. Но пришло время, пошли запу­ты­вать, вспом­нили о своих роди­тель­ских правах. Что мне до того, что сего­дня Нико­лай Угод­ник? А я своего сына Влад­ле­ном назову – кра­сиво, солидно. Не по русски? Ничего, мы роди­тели, нам решать. Потом и совсем забыли об име­нин­ных днях, да и осталь­ные дни стали как близ­нецы-братья, оди­на­ко­вые. Редко какой брыз­нет крас­ным цветом – Октябрь­ский, Первое мая, а так в основ­ном полная обез­личка: зима-лето, зима-лето. Вот тут то уж отвели душу на соб­ствен­ных детях, такие имена им напри­ду­мы­вали, с вывер­тами, с фан­та­зией – имеем право…

И ста­но­вятся в кре­ще­нии Лады Лиди­ями, Эллы Верами, Рус­ланы Ива­нами. Батюшка рас­пу­ты­вает роди­тель­ские клубки, при­во­дит к общему зна­ме­на­тель имя чело­века и имя свя­того его покро­ви­теля. Отныне и навеки будет у ново­кре­ще­ного день именин.

Очень часто звоню своим зна­ко­мым с поздрав­ле­нием:

– Ты сего­дня име­нин­ница, поздрав­ляю!

– Ой, а я и не знала. Спа­сибо, что напом­нила.– И тут же, испу­ганно: – А что я должна делать?

А должна ты, голу­бушка, идти в цер­ковь. Отло­жить все неот­лож­ные дела, кото­рые, как известно, нико­гда не пере­де­лать. И в этот свет­лый день при­ча­ститься Святых Хри­сто­вых Тайн, помо­литься своей небес­ной покро­ви­тель­нице, будь она Пела­гея, Анна, Вален­тина или Ирина. И должна ты дома иметь имен­ную свою ико­ночку, благо их сейчас в икон­ных лавках – глаза раз­бе­га­ются, всякие есть. И знать житие своей покро­ви­тель­ницы, подвиги, за кото­рые спо­до­би­лась она особой Божьей мило­сти – свя­то­сти. Это мини­мум со словом «должна». Это твои обя­зан­но­сти.

Но есть еще и права. А права-то одно дру­гого при­ят­нее. Хочу при­глашу гостей на име­нин­ный пирог, хочу сделаю себе в этот день дол­го­ждан­ный пода­рок, хочу сама пойду в гости к такой же име­нин­нице. Воз­можны вари­анты, но все они с грифом «празд­ник». Знаю семьи, где в день именин пекут осо­бен­ный пирог, кото­рый так и назы­ва­ется «Ана­ста­сия», «Ольга», «Вла­ди­мир». Неко­то­рые при­гла­шают на име­нин­ную тра­пезу батюшку, кото­рый окорм­ляет их семью, неко­то­рые ко дню именин при­уро­чи­вают поездку по святым местам, так-то не собраться, а в име­нины сам Бог велел… Пожа­луй, тем и отли­ча­ется этот празд­ник от дня рож­де­ния, что в нем есть совер­шенно кон­крет­ный духов­ный смысл, это не просто радость, а радо­ва­ние… Чув­ству­ете раз­ницу?

Есть раз­ница и в подар­ках. Мы при­выкли дарить – благо сейчас широ­кий выбор – посуду, кос­ме­тику, постель­ное белье. Мол, всегда, в любой семье при­го­диться. Так, конечно. Но все-таки, отправ­ля­ясь на име­нины, давайте вспом­ним об «осо­бо­сти» этого дня и зайдем в икон­ную лавку. Тут уж смотри: есть хоро­шие имен­ные иконки, есть кре­стики на цепоч­ках на любой вкус и доста­ток, есть лам­падки, есть пре­крас­ные книги духов­ного содер­жа­ния, пра­во­слав­ные видео­фильмы, аудио­кас­сеты с цер­ков­ной музы­кой, есть изящ­ные сосуды для святой воды и ори­ги­наль­ные свечи. Выби­райте, радуйте име­нин­ни­ков от сердца выбран­ным подар­ком.

А детям лучше не при­ду­ма­ешь – имен­ную икону. Если есть воз­мож­ность – подо­роже, лучше зака­зать писа­ную. Сейчас это не про­блема моло­дые, очень спо­соб­ные ико­но­писцы, если их не торо­пить, напи­шут вам икону свя­того Покро­ви­теля вашего чада. У меня есть один такой зна­ко­мый, слава Богу, без работы не сидит, хотите попрошу, и для вас напи­шет? И пойдет по жизни ваш наслед­ник с пода­рен­ной вами ико­ноч­кой, куда он, туда и она, рядыш­ком, вместе, под бла­го­дат­ным покро­вом свя­того заступ­ника.

На Руси издревле был заме­ча­тель­ный обычай. Рож­дался в семье ребе­нок, его сразу изме­ряли, на сколько сан­ти­мет­ров тянет. Пять­де­сят три? А назвали как – раб Божий Васи­лий? И вот ко дню кре­ще­ния зака­зы­вают роди­тели икону, кото­рая назы­ва­ется мерная. Акку­рат с чело­вечка – пять­де­сят три сан­ти­метра. И полу­чал он в день кре­ще­ния пода­рок – икону своего свя­того раз­ме­ром с него самого! Хотя зря я все говорю о таком обычае в про­шед­шем вре­мени… А кто нам запре­щает зака­зать мерную иконку сейчас? Мой зна­ко­мый ико­но­пи­сец, я думаю, не отка­жет.

Вообще, время, в кото­рое мы живем, хорошо тем, что дает нам воз­мож­ность поста­вить точку отсчета. До нас не было в семье тра­ди­ции отме­чать име­нины, а теперь будет. Давайте при­учим домаш­них к этому празд­нику посте­пенно, будем гото­виться к нему зара­нее, с подар­ками, пиро­гом, све­чами, новым пла­тьем, обя­за­тель­ным посе­ще­нием храма. К хоро­шему чело­век при­вы­кает быстро, и ваш ребе­нок быст­ренько примет это нов­ше­ство, и оно станет семей­ной тра­ди­цией. Теперь уже он поне­сет ее в свою семей­ную жизнь: у нас дома всегда так было.

А еще очень хорошо не просто читать с детьми жития их святых, а под­ска­зы­вать им, что неплохо бы на них похо­дить.

– Тебе страшно в лесу? А ведь Сергий Радо­неж­ский жил один несколько лет в дре­му­чем лесу и не боялся. Тебя зовут Сергий, тебе нельзя бояться.

– Давай сходим к забо­лев­шей подруге, ведь твоя святая Ана­ста­сия всегда помо­гала бедным и боль­ным. Ты же хочешь быть на нее похо­жей?

И уж конечно, надо выучить неболь­шую моли­товку свя­тому и почаще обра­щаться к нему за помо­щью, сове­том, под­держ­кой. Этот навык даст добрые плоды: ребе­нок поймет, примет серд­цем, что он не один в мире со своими про­бле­мами и замо­роч­ками. И если что-то ему будет трудно рас­ска­зать вам, пове­дает своему свя­тому. Между ними уста­но­вится самая проч­ная, самая надеж­ная связь – молит­вен­ная.

И еще: пусть сам празд­ник именин будет отли­чаться тиши­ной, а не раз­гуль­ным весе­льем до упаду. Такая тишина очень желанна каж­дому из нас, просто мы не всегда себе в этом при­зна­емся. И если мы идем на взрос­лые име­нины, тоже неплохо об этом пом­нить. Начать тра­пезу с молитвы свя­тому, пого­во­рить о чем-то высо­ком и уж, конечно, не опу­ститься в этот день до баналь­ного «Нали­вай!». Мы закла­ды­ваем тра­ди­цию – с нас особый спрос.

Знаю одну маму. кото­рая каждые име­нины при­во­зит своего маль­чика в Троице-Сер­ги­еву лавру. Маль­чика зовут Сергий. В этот день он при­кла­ды­ва­ется к мощам пре­по­доб­ного Сергия и просит его о чем-то своем, потом они кормят голу­бей на пло­щади перед Лаврой, наби­рают воду в святом источ­нике. Потом деся­ти­лет­ний Сережа ода­ри­вает денеж­кой нищих. Они воз­вра­ща­ются домой поздно и очень устают, сил на засто­лье уже не оста­ется. Но его и на другой день пере­не­сти не грех – так и делают. В бли­жай­шее вос­кре­се­нье при­хо­дят к Сергею при­на­ря­жен­ные Настеньки, Кириллы, Дениски. Они уже знают, как вести себя на име­ни­нах, Сере­жина мама научила. Зажи­га­ется лам­пада перед ико­нами, сам име­нин­ник читает коро­тень­кую молитву своему свя­тому: «Моли Бога о мне, Святый угод­ниче Божий Сергие, яко аз усердно к тебе при­бе­гаю, ско­рому помощ­нику и молит­вен­нику о душе моей». А уж после молитвы – за стол. Сере­жина мама боль­шая масте­рица печь пироги и изоб­ре­тать салаты.

Каждый день в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви посвя­щен памяти какого-то свя­того. И каждый день есть у нас име­нин­ники. Навер­ное, надо напо­ми­нать друг Другу, если засу­е­тимся да зазе­ва­емся, – скоро у тебя име­нины, не забудь. Что значит это «не забудь»? А то и значит, что надо, отло­жив кеса­рево, отдать Богово Богу. Надо под­нять голову от земли к небу, туда, где наш покро­ви­тель, как и мы, ждет своего празд­ника. Отцы Церкви гово­рят, что в этот день суще­ствует особая молит­вен­ная связь име­нин­ника со своим покро­ви­те­лем. Так разве вправе мы эту связь нару­шать? Вот и будем гото­виться к свет­лому дню Ангела. Как? Тра­ди­ци­онно. Ничего нового изоб­ре­тать не будем. А будем шить име­нин­ные наряды. Летя­щие юбки с обор­ками и без оных, умо­по­мра­чи­тель­ные блузки, костюмы как клас­си­че­ских, так и смелых форм. И платья, платья, платья… «Вы пола­га­ете, все это будет носиться? Я пола­гаю, что все это сле­дует шить».

Чем уте­шить уми­ра­ю­щего?

«Вот уже третий год моя све­кровь не встает с постели – пара­ли­зо­вало. Она и раньше крот­ким нравом не отли­ча­лась, а сейчас просто изво­дит нас с мужем. Я, конечно, терплю, но бывает сры­ва­юсь, накричу на нее, на мужа, на детей. Чув­ствую – нет больше сил, за что мне такая мука – уха­жи­вать за старой при смерти жен­щи­ной, от кото­рой я и слова-то доб­рого за всю жизнь не слы­шала, одни попреки. Гово­рят, у пра­во­слав­ных есть какие-то особые пра­вила уха­жи­ва­ния за неиз­ле­чи­мыми боль­ными. Рас­ска­жите о них, пожа­луй­ста, может, помо­гут они мне…»

(из письма чита­тель­ницы)

Гово­рят, нет ничего проще, как давать советы. Вот и у меня, лишь только про­чи­тала это письмо, готовы были сорваться с кон­чика языка советы устав­шей жен­щине: терпи, сми­ряйся, неси свой крест достойно. Конечно, все в этих словах с точки зрения хри­сти­ан­ской морали пра­вильно, только вот оста­нав­ли­ва­ется моя личная отстра­нен­ность от нелег­кой судьбы чита­тель­ницы. Ведь я ничего не знаю о ней: здо­рова ли она сама, любит ли ее муж, в отдель­ной ли ком­нате лежит пара­ли­зо­ван­ная све­кровь, боль­шие ли у нее дети? Наша домаш­няя жизнь пестро и плотно соткана из раз­лич­ных нито­чек-дета­лей, кото­рые и создают, в конеч­ном счете, ее рису­нок – весе­лый или зауныв­ный, стро­гий или про­из­воль­ный. Не зная состав­ля­ю­щих этого рисунка, давать советы – рис­ко­ван­ное дело. Впро­чем и зная – рис­ко­ван­ное. Потому что чужая душа – потемки.

Не буду ничего сове­то­вать нашей чита­тель­нице, а вспомню лучше народ­ный опыт пра­во­слав­ной России тех дале­ких лет, когда само отно­ше­ние к смерти и под­го­товке к ней было бла­го­че­сти­вым. Где уми­рает обычно тяже­ло­боль­ной в наши дни? Как пра­вило, в боль­нице. Конечно, боль­ной должен нахо­диться под наблю­де­нием врача. Но вот врач при­гла­сил нас для серьез­ного раз­го­вора и поста­вил вопрос ребром: «Дни боль­ного сочтены, ему уже ничем не помо­жешь, готовь­тесь к самому худ­шему». Услы­шать такой при­го­вор всегда больно, но мы не можем себе поз­во­лить впа­дать в депрес­сию и с утра до вечера про­ли­вать слезы, забыв о прямых и сроч­ных обя­зан­но­стях перед тяже­ло­боль­ным. Надо в конце концов уяс­нить себе глав­ное: мы всту­паем в новый этап жизни, когда нам надо сде­лать все воз­мож­ное для близ­кого чело­века – долю­бить его, дожа­леть его и даже его дотер­петь. А уми­рать дома лучше, на Руси всегда пом­нили об этом. Сами стены с обоями в при­выч­ный цве­то­чек для глаза, окно с двумя тор­ча­щими в нем веточ­ками рябины, даже трень­ка­нье звонка вход­ной двери – все это при­вычно, мило и дорого. Конечно, при­дется нам, здо­ро­вым и креп­ким, потес­ниться, ужаться, но выкро­ить боль­ному отдель­ную ком­нату или отдель­ный угол, отго­ро­див его ширмой или зана­вес­кой, надо.

На Руси про уми­ра­ю­щего чело­века гово­рили, что он тру­дится. Так оно и есть. Он тру­дится, он гото­вит себя к совер­шенно новому, а потому и пуга­ю­щему его состо­я­нию. Созда­дим усло­вия для его труда: не будем вру­бать на всю катушку теле­ви­зор, закроем аба­жу­ром яркую лам­почку, при­учим себя гово­рить впол­го­лоса, затеп­лим лам­падку перед ико­нами, чтобы боль­ной мог подолгу смот­реть на нее и думать. Думать полезно всегда. Но вдвойне полезно поду­мать, когда жизнь уже почти про­жита, когда что-то уда­лось, а что-то нет. Когда мелкие обиды отсту­пают, когда есть время послу­шать душу, рас­по­знать, что в ней вечно, а что суетно. Это ли не труд? Не будем мешать чело­веку тру­диться.

Есть край­ность: про­знаем, что чело­век слег в тяжком недуге, и в гастро­ном за полез­ным, вкус­ным, свежим, а из гастро­нома – с визи­том к нему. Счи­та­ется хоро­шим тоном наве­стить уми­ра­ю­щего. А сняв в при­хо­жей пальто, выслу­шав, что боль­ной плох, гемо­гло­бин на нуле, пульс еле про­слу­ши­ва­ется, при­стег­нуть к себе совсем непо­до­ба­ю­щее ситу­а­ции без­печ­ное выра­же­ние лица:

– Ну, когда на лыжах пойдем? Я тебя жду, так и знай, хватит зале­жи­ваться…

Или:

– Весна скоро… Отве­зем тебя на дачу, будешь за гри­бами ходить.

Боль­ной слабо улы­ба­ется. Он знает, что неиз­ле­чимо болен, но не хочет огор­чать визи­тера. А визи­тер не хочет огор­чать боль­ного. Ситу­а­ция, очень напо­ми­на­ю­щая игру в под­кид­ного дурака.

Послед­ние дни жизни слиш­ком серьезны, ответ­ственны и даже велики, чтобы раз­бав­лять их лице­мер­ными улыб­ками и пусто­сло­вием. На Руси в таких слу­чаях всегда при­хо­дил на помощь батюшка из бли­жай­шего храма. Серд­це­вед-свя­щен­ник хорошо знает, как и о чем пове­сти беседу с уми­ра­ю­щим. Он найдет нужные слова и будут они уте­ше­нием. Даже если боль­ной не был люби­те­лем посе­щать Божий храм, свя­щен­ник объ­яс­нит ему, что надо торо­питься, надо навер­сты­вать, Гос­подь потому и ото­дви­гает послед­ний час, чтобы успеть.

Есть такое вели­кое таин­ство – собо­ро­ва­ние. Почему-то бытует мнение, что собо­руют чело­века перед самой смер­тью и многие боятся этого таин­ства, считая его почти что мисти­че­ским знаком смерти. На деле же все совер­шенно не так. Обычно в дни Вели­кого поста во всех храмах совер­ша­ется собо­ро­ва­ние, оно назы­ва­ется еще еле­освя­ще­нием. Цель его – исце­ле­ние и про­ще­ние грехов. Люди собо­ру­ются каждый год, в под­креп­ле­ние своих немощ­ных сил. Свя­щен­ник читает особые молитвы, (обычно участ­вуют семь свя­щен­ни­ков), пома­зует елеем лицо и руки моля­щихся. Но часто нам недо­суг прийти в храм для собо­ро­ва­ния. И вот уже тяжко больны… Теперь близ­кому чело­веку сле­дует пото­ро­питься и посо­бо­ро­вать боль­ного. После этого таин­ства ему станет обя­за­тельно легче, физи­че­ские стра­да­ния облег­чатся и духов­ные силы окреп­нут. И, конечно, испо­ведь и таин­ство При­ча­стия. Без них не под­го­то­виться достойно к послед­нему часу.

Бывает, чело­век избо­лев­шийся, при­тих­ший под бре­ме­нем соб­ствен­ных мук, сам заво­дит раз­го­вор о смерти. Отдает рас­по­ря­же­ние, раз­мыш­ляет, как будут жить без него его родные. Важно и по-хри­сти­ан­ски пра­вильно под­дер­жать этот раз­го­вор, а не махать руками – дескать, что наду­мал, гони от себя дурные мысли. Хорошо взять за при­вычку читать боль­ному Еван­ге­лие, Псал­тирь и, конечно, молиться. Почти в любом пра­во­слав­ном молит­во­слове есть канон за боля­щего, хорошо читать этот канон дома. И ака­фи­сты, кото­рые тоже есть в молит­во­сло­вах. Чтение ака­фи­стов очень укреп­ляет и самого боля­щего, и того, кто взял на себя молит­вен­ный подвиг.

Есть много слу­чаев чудес­ного исце­ле­ния тяже­лых боль­ных по молит­вам родных и близ­ких. Знаю, напри­мер, как был вымо­лен почти без­на­деж­ный боль­ной. Друзья его каждый вечер по бла­го­сло­ве­нию свя­щен­ника одно­вре­менно в опре­де­лен­ное время читали опре­де­лен­ную главу Еван­ге­лия и моли­лись. Моли­лись сразу несколько чело­век, в разных горо­дах, каждый вечер… Это был молит­вен­ный подвиг ради того, кого любят. Слу­чаев чудо­твор­ных молитв мно­же­ство. Они опи­саны в духов­ных книгах, но еще больше неопи­сан­ных, а хра­ня­щихся в серд­цах пра­во­слав­ных. Многие исце­лен­ные по молит­вам близ­ких мгно­венно обра­ща­лись к Гос­поду и уже всю остав­шу­юся жизнь с Ним не рас­ста­ва­лись.

Отцы Церкви назы­вают жизнь при­го­тов­ле­нием к смерти. Среди пра­во­слав­ных раз­го­вор о смерти счи­та­ется есте­ствен­ным, нор­маль­ным. А неве­ру­ю­щие боятся самого этого слова и даже при­ду­мали себе некий код, чтобы не про­из­но­сить его – «если что слу­чится»… Для веру­ю­щего смерть – тайна, для неве­ру­ю­щего – крах, мгно­венно лиша­ю­щий смысла даже очень долгую жизнь. Поэтому осо­бенно тяже­лое бремя ложится на родных неве­ру­ю­щего боль­ного. Но ведь и здесь Божий про­мы­сел. Гос­подь при­зы­вает к Себе всех. Но одни заме­чают эти при­зывы, делают выводы, пере­осмыс­ли­вают пере­жи­тое, другие не хотят заме­чать. Но Гос­подня любовь без­гра­нична, и после долгих при­зы­вов посы­ла­ется чело­веку болезнь. И в болезни тво­рятся чудеса. Чело­век вдруг осо­знает себя чадом Божьим, вдруг ужа­са­ется пустоте про­жи­тых дней и просит, в слез­ной молитве просит дать ему время достойно под­го­то­виться к смерт­ному часу. Гос­подь дает. Многие подвиж­ники бла­го­че­стия счи­тали за вели­кую милость побо­леть, «выбо­леть» перед смер­тью грехи, а вот вне­зап­ная кон­чина почи­та­ется нередко страш­ным нака­за­нием. «Смерть греш­ни­ков люта», – гово­рится в Псал­тири. Значит, не только жизнь бла­го­че­сти­вую дарует Гос­подь, но и смерть бла­го­че­сти­вую. Вели­ко­му­че­ница Вар­вара как раз та самая святая, кото­рой молятся о том, чтобы не уме­реть вне­запно, без испо­веди и свя­того При­ча­стия. Чтобы мило­вал Гос­подь от ско­ро­по­стиж­ной смерти, молятся свя­щен­но­му­че­нику Хара­лам­пию и свя­щен­но­му­че­нику епи­скопу Пер­сид­скому Садоку. А пре­по­доб­ному Афа­на­сию Афон­скому молятся о ско­рей­шем опре­де­ле­нии участи тяжко боля­щего.

Конечно, не только домаш­няя молитва нужна, но и хра­мо­вая. О боля­щих зака­зы­ва­ются соро­ко­усты, пода­ются запи­сочки на литур­гию, слу­жатся молебны. Цер­ковь не остав­ляет без своего попе­че­ния ни здо­ро­вых, ни боль­ных. Может, стоит как раз и рас­ска­зать немощ­ному близ­кому чело­веку о том, что есть особая милость, что не умер он вне­запно, а болез­нью иску­пает грехи свои, а раз есть время – есть надежда…

Конечно, тяжело видеть стра­да­ния близ­кого. Не всегда хва­тает нам выдержки и такта, про­стого тер­пе­ния. Но ведь Гос­подь бла­го­сло­вил нас поне­сти скорби близ­кого и этим дает надежду и нам. Каж­дому из нас есть в чем пови­ниться перед уми­ра­ю­щим. Не хва­тало вре­мени, жела­ния, любви быть рядом, выслу­шать, под­ста­вить плечо. Легко впус­ка­лись в сердце обиды, рас­цве­та­ю­щие там пышным цветом. Вот тебе время – кайся. Вот тебе время – навер­сты­вай упу­щен­ное. Смотри в глаза чело­веку, кото­рый был тебе и не друг, и не враг, а так… Плачь вместе с ним, вместе с ним кайся.

Неиз­ле­чи­мого боль­ного, уми­ра­ю­щего чело­века не надо остав­лять одного. Пока он спо­со­бен раз­го­ва­ри­вать, гово­рите с ним тихо­нечко, не ску­пи­тесь на лас­ко­вые слова, но только не лице­мерьте. При­учите его к вашей молитве о нем, к тому, что в дом загля­ды­вает свя­щен­ник для испо­веди, пусть вспо­ми­нает все грехи и торо­пится пока­яться в них перед смер­тью. А насту­пит уже послед­ний час – пре­воз­мо­гите соб­ствен­ную уста­лость и отча­я­нье, попро­сите про­ще­ния, при­ве­дите попро­щаться детей и читайте молеб­ный канон при раз­лу­че­нии души от тела (он есть в молит­во­сло­вах).

Достойно выпол­нив перед тяжко боль­ным свой долг быть рядом с ним до конца, мы тут же встаем на новое послу­ша­ние: помо­гаем ему перейти грань от жизни земной к жизни вечной. Этот период труден, стра­шен и мучи­те­лен. Но только для тех, кто не оста­вил на земле тер­пе­ли­вых за себя молит­вен­ни­ков.

«Ибо мы видели звезду…»

Серая сля­коть сто­лич­ного января. Тяже­леет от сыро­сти обувь. Уста­лые тучи, изму­чив­шись от одно­об­ра­зия, почти под­пол­зают к холод­ному, в про­пле­ши­нах, асфальту. Издер­ган­ные от мно­го­лю­дья, нерв­ные жен­щины в сати­но­вых хала­тах гоняют в вести­бю­лях метро лужи. Тоска уже совсем под­би­ра­ется в душу, но что-то очень зна­ко­мое, под­за­бы­тое не пус­кает. И она рас­те­рянно мечется рядом, не пони­мая в чем дело.

Но я то знаю. Через несколько дней придет обя­за­тель­ный, попе­рек всех про­гно­зов, рож­де­ствен­ский мороз. Он заста­вит вспом­нить о старых, сва­ляв­шихся сви­те­рах, вернет уте­рян­ный смысл чашке горя­чего, обжи­га­ю­щего руки чая, и обя­за­тельно раз­ри­сует наши окна. Упра­вив­шись с весе­лой своей суетой, по-хозяй­ски загля­нув в натоп­лен­ные и пах­ну­щие пиро­гами дома, он осно­ва­тельно, хотя и нена­долго, повис­нет голу­бой, похру­сты­ва­ю­щей на ветру, дымкой над нашими пра­во­слав­ными жили­щами. Я зажгу самую глав­ную в моем доме свечу и в тепле ее тор­же­ствен­ного света открою самую глав­ную в моем доме книгу. На обложке ее в кото­рый раз с тихой радо­стью про­чи­таю: «В бла­го­сло­ве­ние и на молит­вен­ную память о Святой Земле…»

Открою доро­гие стра­нички, вдохну полной грудью празд­ник свя­того Хри­стова Рож­де­ния: «И сказал им Ангел: не бой­тесь: я воз­ве­щаю вам вели­кую радость, кото­рая будет всем людям».

Это Рож­де­ство третье после моего воз­вра­ще­ния из Иеру­са­лима. Чем ближе был свет­лый празд­ник, тем более томи­лась душа и зами­рала от слож­ного чув­ства радо­сти и носталь­гии, грусти и тре­пета. Не смогу найти имя этому чув­ству. Но во всей своей слож­но­сти оно светло, ибо нет перед чистыми очами Празд­ника места ничему нанос­ному, мел­кому, зрящ­ному. Про­жить бы так: Празд­ни­ком – всю жизнь свою, да не полу­чится, сорвешься…

Два полюса памяти. Давний, в кото­ром выби­тые на морозе поло­вики – счаст­ли­вая дорожка к разо­де­той елке. Была такая мода в моем дет­стве: вешали на елку кон­феты, пече­нье, ман­да­рины в бле­стя­щей фольге. С тех пор как при­пе­ча­та­лось: запах ман­да­ри­нов – Новый год, бабуш­кины тор­же­ствен­ные мор­щинки, скрип мороз­ного снега за окном – Рож­де­ство… И совсем близ­кое, почти вче­раш­нее: Виф­леем, святая пещера Рож­де­ства Хри­стова, невы­но­си­мая жара, пекло, горя­чий камень виф­ле­ем­ской бази­лики. И еще маль­чишки-попро­шайки. Они забе­гают вперед, жалост­ливо смот­рят в глаза и про­из­но­сят одно слово – шек­кель. Неуслы­шан­ные, манев­ри­руют, стуча босыми пят­ками по асфальту, и опять тянут замыз­ган­ные ладо­шки: шек­кель, ну, пожа­луй­ста, один шек­кель.

Помню, изму­чен­ная от неуря­диц дороги, сидела в посоль­стве Пале­стины на Кипре, в душной Нико­сии. А со стены, с боль­шого глян­це­вого пла­ката смот­рел на меня старый неви­дан­ный доселе город. Чтобы как-то под­дер­жать раз­го­вор, спра­ши­ваю пале­стин­ского посла:

– Что это за город, Мухам­мед?

– Иеру­са­лим,– отве­чает он обы­денно.

Пры­гает в груди сердце. Неча­ян­ная встреча, первый коло­коль­чик в дороге – вот он я, совсем рядом, финиш длин­ного пути, Cвятой Град. И вот гряз­ные дет­ские руки в Виф­ле­еме тянут мне свер­ну­тый в рулон пла­ка­тик. Шек­кель, один шек­кель… Синяя дымка над старым горо­дом, как там, на посоль­ской стене, лишь поменьше того.

Теперь и у меня дома висит этот плакат.

– Что за город? – спра­ши­вают гости.

– Иеру­са­лим, – ста­ра­юсь ска­зать обы­денно, но сби­ва­юсь на любовь и трепет, – Иеру­са­лим…

…Живу здесь почти неделю. На родине Иоанна Кре­сти­теля, в Горнем мона­стыре есть у меня малень­кая келья с икон­кой «Цело­ва­ние святой Ели­са­веты» и кро­шеч­ным огонь­ком лам­пады над ней. Вчера допоздна читала Еван­ге­лие. Про волх­вов, отпра­вив­шихся покло­ниться Царю Иудей­скому, ибо видели звезду Его на Востоке. Про Мла­денца в пеле­нах, лежа­щего в яслях, к Кото­рому поспе­шили пас­тухи и воз­вра­ти­лись, «хваля Бога за все то, что слы­шали и видели, как им ска­зано было». А сего­дня, спа­са­ясь от виф­ле­ем­ского солн­це­пека, опус­ка­юсь в малень­кую пещерку и, не пони­мая еще, что про­ис­хо­дит в моей жизни что-то непод­власт­ное обще­при­ня­тому смыслу, мед­ленно отсчи­ты­ваю невы­со­кие сту­пени…

Навер­ное, я все-таки боюсь этой встречи. Какая-то неяс­ная самой себе сила держит меня у входа. Оку­нув­шись в про­хладу свя­того вер­тепа, все еще ощущаю спиной паля­щие лучи осен­него иудей­ского солнца и, пря­чась от него, делаю вперед три малень­ких неуве­рен­ных шага. Со мной матушка Гор­него мона­стыря Ната­лья, милая разум­ница, чьи длин­ные темные одежды и свет­лый апо­столь­ник совсем не ско­вы­вают дви­же­ний и не мешают в жаре. Легким шагом она под­хо­дит к месту рож­де­ния Спа­си­теля, покры­тому мра­мо­ром и обло­жен­ному сереб­ром в виде звезды (ибо мы видели звезду, гово­рили волхвы), опус­ка­ется на колени и слегка каса­ется губами камня. Потом на несколько секунд при­па­дает щекой к свя­тому месту и, пере­кре­стив­шись, отхо­дит в сто­рону, усту­пая место мне.

Делаю еще шаг навстречу сереб­ря­ной звезде, уже вижу латин­скую над­пись на камне: «Здесь от Девы Марии родился Иисус Хри­стос» – и, как от горя­чего утюга руку, отдер­ги­ваю свой взгляд от этой над­писи. И смотрю вверх на мра­мор­ный навес, на мно­го­чис­лен­ные лам­пады – плод усер­дия разных хри­сти­ан­ских наро­дов из почте­ния их к дан­ному месту. Но, поплу­тав по лам­па­дам, взгляд опять воз­вра­ща­ется к над­писи: «Здесь от Девы Марии…», и опять хочется отдер­нуть его и отсту­пить в полу­мрак вер­тепа, спа­са­ясь от счаст­ли­вой и ответ­ствен­ной минуты.

– Что же ты? – шепчет матушка Ната­лья.– При­ло­жись обя­за­тельно, ведь это един­ствен­ный раз в жизни…

– Не могу, недо­стойна, пони­ма­ешь меня, не могу. Вот только постою рядом…

Матушка смот­рит на меня строго и удив­ленно. Еще секунда, и она скажет слова, до кото­рых мне нико­гда и ни за что не доду­маться. Она «спасет» меня этими сло­вами, и успо­ко­ив­ше­еся в одно­ча­сье сердце бла­го­дарно сооб­щит капил­ля­рам неспеш­ную ско­рость крови, а ногам – легкий шаг. Шаг навстречу сереб­ря­ной звезде в святом вер­тепе. Слова были такие:

– Недо­стойна? Это же воздух наш, мы дышим им. Значит и дышать мы недо­стойны?

И вот совсем рядом, у самых глаз, малень­кая вмя­тина на камне – место Рож­де­ства Спа­си­теля и над­пись вокруг нее. Чув­ствую легкий запах ладана, и, когда теплый камень встре­ча­ется нако­нец с губами, у меня нет страха, ско­ван­но­сти, ком­плекса непол­но­цен­но­сти. Есть счаст­ли­вая минута. Как и всякое сча­стье, она мгно­венна и, как всякое сча­стье, вечна, потому что теперь на все отме­рен­ные Гос­по­дом годы она со мной.

Мы встре­ча­емся гла­зами с Ната­льей и пони­маем друг друга. Она – пере­жи­тое мною свет­лое потря­се­ние, я – радость при­сут­ствия ее при чужой зарубке сча­стья. Мы отхо­дим от север­ной лест­ницы и, несколь­кими шагами пере­се­кая пещеру, под­хо­дим к малень­ким мра­мор­ным яслям. Сюда был пере­ло­жен Мла­де­нец сразу после рож­де­ния, именно здесь, на рас­сто­я­нии вытя­ну­той моей руки, пас­тухи и нашли Его. «И поспе­шивши пришли, и нашли Марию и Иосифа, и Мла­денца, лежа­щего в яслях». Вчера при свете лам­пады – строки Еван­ге­лия, сего­дня – при свете десятка лампад, бро­са­ю­щих в про­коп­чен­ный пото­лок свои блики, – «живые» ясли, отде­лив­ши­еся вдруг от Свя­того Писа­ния и став­шие кон­крет­ным (можно при­тро­нуться) пред­ме­том. Пред­мет прост, обык­но­ве­нен и очень мал. Именно это трудно пости­га­ется умом и почти без усилий при­ни­ма­ется взвол­но­ван­ным серд­цем. Хорошо, что так, хорошо…

Наш рож­де­ствен­ский мороз и виф­ле­ем­ская духота завя­заны в креп­кий узел силь­ного ощу­ще­ния Празд­ника. Хри­стово Рож­де­ство, обу­жен­ное до бабуш­ки­ных пиро­гов с капу­стой и бле­стя­щих ман­да­ри­нок, вдруг раз­дви­ну­лось до кос­ми­че­ских раз­ме­ров и уже не вме­ща­ется в сердце, выплес­ки­ва­ется из него в очень свет­лый, очень важный для меня момент. Потом вдруг фоку­си­ру­ется в точку – холод­ное серебро на теплом мра­море. Я познала его кожей щеки и дро­жа­щими от вол­не­ния паль­цами. Этот синтез кон­крет­ного и без­пре­дель­ного, навер­ное, и есть та самая Пра­во­слав­ная Вера, кото­рая вела палом­ни­ков в дале­кую Святую Землю – за кон­крет­ным. И меня при­вела. И, дай-то Бог, пусть при­ве­дет следом многих других, и пусть будет им всем по вере их…

Уди­ви­тельно: взяв­ший свое начало в малень­кой пещерке пале­стин­ского Виф­ле­ема, свет­лый празд­ник Рож­де­ства Хри­стова без всякой носталь­гии про­пи­сался в дале­ком кур­ском селе, под Брян­ском, в столь­ном Киеве граде, в калуж­ских дерев­нях, при­ту­лив­шихся под высо­кими рус­скими сос­нами. Он везде жела­нен, везде свой и везде дома. Может, именно поэтому так есте­стве­нен был и обрат­ный про­цесс – калуж­ский мужик, брян­ский купец, питер­ский «из бла­го­род­ных» тяну­лись к Святой Земле, как к цели­тель­ному сол­нышку, желая во что бы то ни стало затвер­дить в дале­кой Пале­стине свое рус­ское при­сут­ствие. Но желе­зо­бе­тон пло­тины пере­крыл живо­твор­ные ручейки, им ли, ручей­кам, тягаться с дурной силой при­ми­тив­ной одно­знач­но­сти?

Свет­лый празд­ник Рож­де­ства при­хо­дил еще в дома, поскри­пы­вал намы­тыми поло­ви­цами, уса­жи­вался за устав­лен­ный снедью стол. Малень­кими, теми самыми живо­твор­ными ручей­ками были бабушки рус­ских горо­дов и весей, пере­да­вав­шие нам, детям, пре­лесть тихого сочель­ника, дет­скую все­доз­во­лен­ность Рож­де­ствен­ской ночи. Их, эти ручейки, пере­кры­вать нужды не было. Сами иссохли и успо­ко­и­лись на рус­ских пого­стах.

Мы жили без Празд­ника, жизнью пост­ной, опре­де­лен­ной, в кото­рой все объ­яс­нимо. Нам объ­яс­няли даже, что путе­вод­ная звезда – выра­же­ние образ­ное и не имеет к волх­вам ника­кого отно­ше­ния. Да и сами волхвы – выдумка напо­до­бие сказок и легенд Древ­ней Греции. Но вот про­клю­ну­лось, затре­пе­тало. Едва не угас­ший пульс сла­бе­ю­щей руки вновь стал наби­рать забы­тую силу. Какие соки под­пи­тали вдруг сла­бе­ю­щий орга­низм?

Преж­ние. Те самые, кото­рые могут снести любую воз­во­ди­мую на вранье запруду. Пере­жив эпи­де­мию, отбо­лев и осла­бев после болезни, они вновь обре­тают под ногами почву, чтобы засе­ять ее отбор­ными, элит­ными зер­нами. Не на суглинке – на здо­ро­вом, пер­спек­тив­ном чер­но­земе.

И вот уже моя шести­лет­няя при­я­тель­ница Вар­вара важно сдви­гает в серьез­ном вопросе брови:

– Вы при­дете ко мне на день Ангела?

Питер­ские друзья при­гла­шают по теле­фону:

– Брось все, при­ез­жай на Рож­де­ство!

А вот и глав­ный пода­рок – дожда­лись. Как веры без пося­га­тельств, как дороги в Иеру­са­лим, как воз­вра­щен­ных в алтари икон и пес­но­пе­ний на кли­росе. Дожда­лись Рож­де­ства, кото­рое, опом­нив­шись, госу­дар­ство «вер­нуло» нам, рос­си­я­нам. Не ходите на работу, отды­хайте, празд­нуте. А мы пойдем в Храм. Про­стоим на Все­нощ­ной, тесно при­жав­шись друг к другу. В радо­сти про­стоим. Будем сла­вить Христа, Пре­свя­тую Деву Марию, пода­рив­шую миру Спа­си­теля, и дале­кий святой вертеп с лам­па­дами, оза­ря­ю­щими место рож­де­ния Сына Чело­ве­че­ского.

А в дале­ком моем Виф­ле­еме сего­дня, на Рож­де­ство, поют ино­кини рус­ской жен­ской оби­тели, что в Горней. Вижу, как стоят они рядком, пре­крас­ные рус­ские жен­щины с ясными гла­зами, без­злоб­ным серд­цем и своим пони­ма­нием очень нелег­кого слу­же­ния Гос­поду. Матушка Вера выво­дит празд­нич­ный тро­парь уве­ренно, ведя за собой осталь­ных. За что и про­звана Веруня-певу­нья. Ей вторят матушки Татьяна, Ели­ко­нида, Фотина. Малень­кая пещерка оза­рена светом и песней, свет и песня сли­ва­ются в уди­ви­тель­ное состо­я­ние бла­го­дати, кото­рое здесь, в Виф­ле­еме, уве­рена, пере­жил каждый палом­ник. А на улице чума­зые маль­чишки выпра­ши­вают шек­кель и пре­данно смот­рят в глаза всех идущих в сто­рону бази­лики.

А на моих окнах мороз. Тонень­кие фили­гран­ные про­жилки таин­ствен­ного узора… Захочу, увижу в нем силу­эты бре­ду­щих ночной доро­гой волх­вов и малень­кую звез­дочку, пред­вест­ницу Празд­ника. Об одном грущу – не дожила до свет­лого этого дня добрая моя бабушка, рано сгор­бив­ша­яся на скот­ном дворе под тяже­стью пудо­вых с сеном вил, и вытя­нув­шая жилы от вечной дойки. Как вели­кую бла­го­дать, при­ни­мала она всю жизнь самое малю­сень­кое к себе послаб­ле­ние, а долж­ное, заслу­жен­ное – как пода­рок. Вот бы всплес­нула руками, вот бы воз­ра­до­ва­лась:

– Гляди, как наш народ ува­жают, целый выход­ной дали, гуляй – не хочу. Одно слово – Рож­де­ство…

Святая вода

Вкус воды позна­ется тогда, когда мучает жажда. Всем нам зна­кома радость первых глот­ков – пил бы и пил. Но помните, у Пуш­кина? «Духов­ной жаждою томим…» Что же такое духов­ная жажда и как уто­лить ее нам?

«Аги­асма» – слово гре­че­ское. Пере­во­дится оно, как «свя­тыня». Именно так назы­ва­ется в Пра­во­слав­ной Церкви святая вода. Есть особый вид при­хо­жан, очень рас­про­стра­нен­ный. Они посе­щают Божий храм раз в году на Кре­ще­ние – запа­стись святой водич­кой. С боль­шими пласт­мас­со­выми кани­страми, с бутыл­ками из-под «Пепси» встают они к раз­даче и строго наблю­дают, чтобы не отпус­кали без оче­реди. Согнув­шись под тяже­стью своей ноши, кото­рая, как известно, не тянет, при­хо­жане, удо­вле­тво­рен­ные не напрасно про­жи­тым днем, воз­вра­ща­ются в свои жилища, раз­ли­вают водичку по бутыл­кам, банкам, кастрю­лям, по-хозяй­ски огля­ды­вают запас – на год хватит. До сле­ду­ю­щей кре­щен­ской раз­дачи.

Про­стите мне иро­нич­ный тон. Я поз­во­лила его не потому, что осуж­даю этих людей. Слава Богу, что хоть раз в году ходят. Но вели­кая аги­асма – кре­щен­ская вода – тре­бует осо­бого, тре­пет­ного к себе отно­ше­ния.

Но святая вода не только та, кото­рую освя­щают по осо­бому чину свя­щен­ники. Многие пра­во­слав­ные святые имели особую силу – изво­дить из земли святые источ­ники по молит­вам своим Гос­поду и Его Пре­чи­стой Матери. Исто­рия сохра­нила нам не только имена этих святых, но и сами источ­ники, в коих до сей поры не оску­дела бла­го­дать и исце­ля­ю­щая сила. Давайте вспом­ним одно такое собы­тие, древ­нее, ведь речь пойдет о пятом веке.

Чудная пла­та­но­вая роща укра­шала святые ворота вели­кого Кон­стан­ти­но­поля. В роще бил родник, вода кото­рого была необык­но­венно вкусна, про­хладна и цели­тельна. Шло время, зарос кустар­ни­ком родник, затя­нула воду зеле­ная тина, стал он почти неза­ме­тен для чело­ве­че­ского глаза. Про­хо­дил как-то мимо знат­ный воин Лев Мар­келл, а навстречу ему слепец – старый, изму­чен­ный, без­по­мощно ощу­пы­вает посо­хом дорогу, тянет руки, просит пить. Чело­ве­ком был Лев Мар­келл добрым. Взял слепца за руку, привел в про­хладу под сень широ­ких пла­та­но­вых листьев.

– Посиди тут,– сказал,– а я пойду поищу тебе водички. Пошел. Да только несколько шагов сделал, как услы­шал жен­ский голос:

– Не ищи воду далеко, она здесь, с тобой рядом.

Оста­но­вился. Что за дела такие – нет никого, а голос… Крутит голо­вой по сто­ро­нам, удив­ля­ется. А голос опять:

– Царь! Под сенью рощи есть родник. Найди его, набери воды, напои жаж­ду­щего. А тину, что затя­нула родник, положи на глаза несчаст­ному. И построй на этом месте храм. Будет у него вели­кая слава…

Удив­ле­ние Льва Мар­келла сме­ни­лось сер­деч­ным тре­пе­том. Он понял, Царица Небес­ная бла­го­слов­ляет его на благое дело. Но почему Она назвала его, воина, царем? Все сделал, как было велено. И воды набрал, и тину при­ло­жил на глаза слепца. Чудо не замед­лило: про­зрел слепец, в лико­ва­нии пошел в Кон­стан­ти­но­поль, бла­го­даря Божью Матерь.

А Мар­келл вскоре стал импе­ра­то­ром. Теперь уж ‑царь! – сде­ла­лось обыч­ным к нему обра­ще­нием. И пове­лел царь очи­стить родник, выпу­стить на волю его чистые струи, постро­ить рядом храм. Тогда же была напи­сана и икона, име­ну­е­мая с тех древ­них пор «Живо­нос­ный источ­ник». На иконе изоб­ра­жена высо­кая боль­шая чаша. Над чашею парит Бого­ро­дица, дер­жа­щая в руках Пред­веч­ного Мла­денца. Дес­ница Мла­денца бла­го­слов­ля­ю­щая. Через сто лет на этом месте был построен еще один храм – рос­кош­ный, изящ­ный, а при нем – мона­стырь. Очень скоро потя­ну­лись сюда люди с молит­вой об исце­ле­нии. По вере своей и полу­чали. Исце­ле­ния в пла­та­но­вой роще про­ис­хо­дили посто­янно, и слава о живо­нос­ном источ­нике достигла самых отда­лен­ных угол­ков. Один грек соби­рался посе­тить источ­ник, но все откла­ды­вал – дела. Соста­рился уж, когда сел нако­нец на корабль в сто­рону Кон­стан­ти­но­поля, да тяжело на корабле забо­лел. Попро­сил спут­ни­ков: я умираю, но вы все равно отве­зите меня к живо­нос­ному источ­нику. Так и сде­лали. Добра­лись до места, вылили на усоп­шего три ведра святой воды перед погре­бе­нием, помо­ли­лись перед иконой. А к нему вер­ну­лась жизнь. Оста­ток ее провел грек здесь же, в мона­стыре, иноком. Рядом с источ­ни­ком он и похо­ро­нен.

С древ­них времен известна икона «Живо­нос­ный источ­ник» и на Руси. Память ее отме­ча­ется в особый день – в пят­ницу Свет­лой сед­мицы (Пас­халь­ной недели). И это лишний раз дока­зы­вает, как почи­та­ема она среди рус­ских людей. В начале восем­на­дца­того века список с иконы «Живо­нос­ный источ­ник» был при­не­сен в Саров­скую пустынь. Вели­кий старец Сера­фим очень почи­тал икону, многих отправ­лял к ней молиться. Есть икона «Живо­нос­ный источ­ник» и в Москве, в Цари­цыно Дмит­рий Кан­те­мир, совет­ник Петра Пер­вого, построил храм, а пере­стра­и­вал и обнов­лял его сын Кан­те­мира Антиох, извест­ный рус­ский поэт. Больше двух­сот лет не пре­кра­ща­лись службы в храме «Живо­нос­ный источ­ник». Перед самой войной его закрыли. Да если бы только закрыли, а то раз­гра­били. Чего только тут не было: гудела транс­фор­ма­тор­ная стан­ция, стре­ко­тали типо­граф­ские станки, шур­шала стружка в сто­ляр­ной мастер­ской. Всего шесть лет назад храм воз­вра­щен пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам, в нем воз­об­но­ви­лись службы. А рядом с храмом – глу­бо­кий тени­стый овраг. На дне его – источ­ник. Живо­нос­ный.

Конечно, любой источ­ник, изве­ден­ный в святом месте или по молит­вам угод­ни­ков Божьих, можно назвать живо­нос­ным. «Да будет твердь посреди воды, и да отде­ляет она воду от воды», – читаем в Библии. А Еван­ге­лие от Иоанна повест­вует о купальне у Ове­чьих ворот, куда время от вре­мени сходил Ангел и воз­му­щал воду. Сам Хри­стос вошел в свя­щен­ные воды Иор­дана и принял кре­ще­ние от Его Пред­течи Иоанна. Иор­дан­ские воды с тех пор несут в себе особую бла­го­дать и силу. Сейчас, когда палом­ни­че­ства в Святую землю стали обыч­ным явле­нием, обыч­ными стали и слова: «Я купался в Иор­дане». Во многих семей­ных аль­бо­мах хра­нятся теперь фото­кар­точки: палом­ники в длин­ных белых рубаш­ках входят в воду Иордан… Такой недо­ся­га­е­мый и такой при­выч­ный. Хорошо ли это? Навер­ное, хорошо, что мы, нако­пив денег и офор­мив загра­нич­ный пас­порт, стре­мимся при­об­щиться к вели­ким хри­сти­ан­ским свя­ты­ням. Только бы не поз­во­лить соб­ствен­ному сердцу обы­ден­но­сти, только бы запре­тить ему при этом при­вычно сту­чать.

Щедра и Россия наша на живо­нос­ные источ­ники. Святые, вели­кие подвиж­ники воз­во­дили по своим молит­вам род­ники, укра­шая ими, как свер­ка­ю­щими само­цве­тами, скром­ный и неброс­кий рус­ский пейзаж. Один только Сергий Радо­неж­ский извел за свою жизнь два источ­ника.

Один прямо на Маковце, на месте буду­щей Троице-Сер­ги­е­вой Лавры, когда братия воз­роп­тала – далеко, мол, отче, ходить нам за водой. То место теперь уте­ряно. Правда, время от вре­мени моло­дые, полные энту­зи­азма, семи­на­ри­сты начи­нают выме­ри­вать шагами землю вокруг семи­на­рии – искать, где же… Но если бы знали древ­ние чер­нецы о рев­ност­ных потом­ках, оста­вили бы кусок бере­сты с картой, где искать. Не поду­мали. Но уже в сере­дине XVII века в уте­ше­ние братии во время ремонта Успен­ского собора забил родник. Был в оби­тели слепой монах. Паф­ну­тием звали. Испил водички – про­зрел. Стали и другие чер­пать при­горш­нями. И другие чув­ство­вали прилив физи­че­ских и духов­ных сил. Теперь на месте того род­ника рас­пис­ная над­кла­дез­ная часовня. По сей день уто­ляет жажду страж­ду­щих тот родник. К нему с утра до вечера оче­редь. Уехать из Лавры и не набрать святой воды? Не годится. Неко­то­рые даже утвер­ждают: этот родник Сер­гиев и есть тот самый, кото­рый сам Сергий вымо­лил для братии. Как не велик соблазн пове­рить, но это другой источ­ник. Хотя тоже живо­нос­ный, утвер­ждаю это со всей ответ­ствен­но­стью, потому что часто после поездки в Лавру при­вожу домой эту уди­ви­тель­ную воду.

А вот в пят­на­дцати кило­мет­рах от Сер­ги­ева Посада, неда­леко от деревни Малин­ники есть источ­ник Сер­гиев. Вот он-то как раз изве­ден самим Радо­неж­ским чудо­твор­цем. Одна­жды, почув­ство­вав ропот среди братии и не желая давать ему ход, Сергий ушел из оби­тели и лесами напра­вился в сто­рону Кир­жача. По дороге он оста­но­вился как раз здесь и долго молился. Молитва Сергия была услы­шана, и в глухом лесу заис­крился сереб­ром чистой воды родник. 600 лет минуло, а жив родник, и не только жив, а стал два­дца­ти­мет­ро­вым водо­па­дом, под силь­ной струей кото­рого не так просто удер­жаться на ногах.

На самом верху водо­пада – малень­кая часовня-сруб с ико­нами на четыре сто­роны и лам­пад­ками над ними. Здесь поются ака­фи­сты, здесь посто­янно горят свечи. Отсюда по трем дере­вян­ным жело­бам силь­ная струя воды устрем­ля­ется вниз, к малень­кой речушке Вон­диге. Чуть пониже обо­ру­до­вана бре­вен­ча­тая купальня.

Круг­лый год идут и идут к род­нику за исце­ле­нием. Даже в силь­ные морозы тще­душ­ные ста­рушки встают под его леде­ня­щие струи с молит­вой: «Пре­по­доб­ный отче Сергие, моли Бога о нас». Три раза поло­жено, гово­рят, омыться. Многие хво­робы бегут прочь от такой неви­дан­ной дер­зо­сти. В мороз! Под ледя­ную воду! Конечно, только самые уве­ро­вав­шие поз­во­ляют себе прийти в Малин­ники зимой. А кто покрепче телом, да повы­нос­ли­вее, да поне­до­вер­чи­вее, те ждут лета. А летом!.. С печа­лью при­ез­жаю сюда летом. Зеле­ное поле вокруг источ­ника пре­вра­ща­ется в непри­ступ­ный плац­дарм. Боль­шое народ­ное гуля­нье. В купаль­ни­ках, плав­ках, семей­ных трусах и просто в испод­нем ломятся «палом­ники» к бла­го­дати свя­того ключа. Тол­ка­ются, падают на скольз­ких дере­вян­ных сту­пе­нях, цара­пают в кровь голые животы. Зре­лище летних Малин­ни­ков некра­сиво. Опо­лос­нув­шись, стелят палом­ники в холодке ска­терть-само­бранку с буты­лем по центру, вру­ба­ется музыка. Иногда про­зву­чит чей-нибудь вра­зу­ми­тель­ный голос: «Нашли место… Здесь же святой источ­ник!» Но за музы­кой и тостами разве услы­шишь?

Аги­асма – свя­тыня. Живо­нос­ный источ­ник – место нашего духов­ного вра­че­ва­ния. Здесь должно зву­чать молитве, здесь должно быть тишине. Духов­ная жажда уто­ля­ется не наспех и не боль­шими глот­ками через край трех­лит­ро­вой банки. Есть духов­ная куль­тура, кото­рая важна для каж­дого из нас, и у куль­туры этой свои законы. Икон «Живо­нос­ный источ­ник» было на Руси очень много как раз потому, что потреб­ность уто­лить духов­ную жажду жила и живет в нашем народе. Перед ней моли­лись устав­шие от скор­бей люди, перед ней моли­лись те, кто вдруг утра­чи­вал веру, вслу­ши­вался во вражьи наветы, но боялся, очень боялся жизни без Бога. Бого­ро­дица, паря­щая над чашей, обни­ма­ю­щая Мла­денца, при­стально всмат­ри­ва­ется в глаза моля­щихся. Ей ведомы наши сомне­ния, уста­лость, страх. Но Ей хорошо ведомо и то, в чем мы засо­мне­ва­лись: жизнь без веры – это высох­ший источ­ник, это затя­ну­тая тиной канава. В такой жизни нет буду­щего.

Давайте вспом­ним сама­рянку из Еван­ге­лия от Иоанна, при­шед­шую на коло­дец зачерп­нуть воды. Хри­стос просит пить, а она в недо­уме­нии: «Гос­по­дин, Тебе и почерп­нуть нечем, а коло­дец глубок». А Хри­стос гово­рит сама­рянке о другой воде, тот, кто будет пить ее, «не будет жаж­дать вовек». Она просит: «Гос­по­дин, дай мне этой воды», еще не пони­мая, о чем идет речь. Хри­стос гово­рит с сама­рян­кой у колодца. Был просто коло­дец, но после встречи со Спа­си­те­лем стал он живо­нос­ным источ­ни­ком. Была просто сама­рянка, греш­ная жен­щина, а стала про­по­вед­ни­цей Божьего слова. В 66‑м году она была бро­шена к коло­дец мучи­те­лем. Звали ее Фотина (Свет­лана). С Еван­гель­ских времен до наших потреб­ность в живой воде не про­пала. Напро­тив, пере­жив бого­бор­че­ские вре­мена, мы осо­бенно мучи­тельно пере­но­сим эту жажду. Мы даже не всегда пони­маем, что она такое. Без­по­кой­ство души, немир­ность, без­при­чин­ное том­ле­ние. Мы ищем в сто­роне от свя­того живо­нос­ного источ­ника уто­ле­ния своей жажды. Ищем кто где. И – не нахо­дим. И гне­ва­емся на жизнь, на ее путы, сдер­жи­ва­ю­щие наш нетер­пе­ли­вый галоп. Перед иконой «Живо­нос­ный источ­ник», может, и вра­зу­мимся? Может, дана будет нам ясность ума и про­стая мысль посе­тит: «Не там ищу, не там утоляю жажду».

Сейчас как-то поутихло, а ведь совсем недавно еще мы, как чумо­вые, бежали к голу­бым экра­нам с тяже­лыми, как гири, бан­ками с водой – заря­жать. На нас и на наши банки пучил глаза оче­ред­ной теле­а­фе­рист. Мы пучили глаза на теле­а­фе­ри­ста. Эта игра в гля­делки была, как болезнь. Почти эпи­де­мия. В редком доме не было жела­ю­щего оздо­ро­виться даром. Потом мы пили заря­жен­ную воду до изне­мо­же­ния, отды­шимся – опять пьем. Отды­шимся – опять. Пере­пол­нен­ные желудки, моче­вые пузыри, отеки под гла­зами… А ведь не дураки мы вроде, обра­зо­ван­ные, пожили-пови­дали вся­кого. Гос­подь, по словам кре­щен­ского пес­но­пе­ния, «очи­ще­ние водою роду чело­ве­че­скому дарует», а мы не вос­про­ти­ви­лись над­ру­га­нию над водой. Грех. А батюшка, когда придем на испо­ведь, спро­сит:

– К экс­тра­сен­сам ходили? Воду, заря­жен­ную по теле­ви­зору, пили?

Нало­жит эпи­ти­мью. И будет прав. Сами нагре­шили, сами будем исправ­лять. А за помо­щью и уте­ше­нием подой­дем к иконе «Живо­нос­ный источ­ник». А потом выбе­рем время и посе­тим один из мно­го­чис­лен­ных святых источ­ни­ков – будь то Сер­гиев в Малин­ни­ках, или Паф­ну­тьев в Опти­ной пустыни, или Сера­фи­мов в Диве­еве. И смоем с себя в их живи­тель­ных водах все, что мешает нам и запу­ты­вает нас. Будет гореть здо­ро­вым жаром плоть, про­яс­нится голова, зата­ится душа в ожи­да­нии необык­но­вен­ного. Пусть ожи­да­ние не будет напрас­ным. Пусть дару­ется душе от живо­нос­ного источ­ника уди­ви­тель­ная сила. Очень хотела сама­рянка живой воды и про­сила ее у Гос­пода. Она не знала, что за вода, а про­сила. А мы-то, греш­ные, знаем, а не просим…

Малень­кие радо­сти Боль­шого Празд­ника

Закон­чи­лись семь недель дол­гого и нелег­кого Вели­кого поста. Канун празд­ника – Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния. Сердце зата­и­лось в пред­две­рии его, а в мыслях бес­по­кой­ство: ведь надо так много сде­лать и так много успеть…

Старый гли­ня­ный кувшин на столе. Я давно не ста­вила в него цветы – больно непри­гля­ден. Но веточки вербы на роль цветов не пре­тен­дуют, и в старом кув­шине им воль­готно и весело. Пуши­стые комочки, как высы­пав­шие на лужайку цып­лята. Медо­вый запах, легкая дымка, празд­ник… В транс­порте никто не будет бра­ниться и тол­кать друг друга. Хруп­кие веточки в руках сде­лают нас галант­нее. «Давайте под­держу, осто­рож­нее, про­хо­дите вперед. Чудо какое…» Уве­рена ли я, что будет именно так? Почти…

Верб­ное вос­кре­се­нье. Испо­кон веков празд­ник, когда дре­мав­шая душа рос­си­я­нина, устав­шего от поста, про­мозг­лой весен­ней сыро­сти, одно­об­ра­зия раз­би­тых дорог, вдруг спо­хва­ты­ва­лась и при­ни­ма­лась празд­но­вать весну, празд­но­вать оче­ред­ную свою надежду. Торо­пи­лись в храмы, крепко зажав в руках веточки вербы, кото­рые, вчера еще голые, вдруг выстре­ли­вали в про­си­нев­шее небо весе­лым салю­том и тоже, будто встрях­нув­шись от спячки, рас­пу­ша­лись важно, цере­монно, празд­нично.

Знаю, иеру­са­лим­ское небо намного синее нашего, рус­ского. Солнце жарче, камень город­ских мосто­вых древ­нее, а потому более стерт и гладок. И ворота те самые, наре­чен­ные Золо­тыми, даже самая седая наша ста­рина удо­стоит почте­нием. Они зало­жены сейчас, эти ворота, но если спу­ститься осто­рожно за стены ста­рого города, можно уви­деть их и посто­ять, пред­став­ляя…

Паль­мо­вые ветви в руках. Вос­торг на лицах. Нетер­пе­ли­вое погля­ды­ва­ние вдаль, едет ли? Дети, пута­ю­щи­еся под ногами, весело сносят легкие шлепки. Над Золо­тыми воро­тами, вокруг них, на под­ходе к ним колы­шется зеле­ное море, про­пи­тан­ное зноем, терп­ким тро­пи­че­ским духом. Пальмы, пальмы, пальмы…

Едет? Едет! Едет…

– Осанна в вышних! Осанна!

Моло­дой ослик опас­ливо пря­дает ушами и тянется к зеле­ной паль­мо­вой веточке. Малыш сме­ется и гладит ослика по спине.

– Осанна!

Иудея, ты счаст­лива сего­дня. Ты встре­ча­ешь Царя Изра­и­лева, как и подо­бает, по-царски. Народ, ты любишь покло­няться царям. Ты ски­ды­ва­ешь с себя доро­гие одежды и бро­са­ешь их под ноги ослу, на кото­ром вос­се­дает Спа­си­тель.

– Осанна!

Пре­крас­ное лицо Иисуса печально. Он знает цену люд­скому покло­не­нию. Его вход в Иеру­са­лим – начало крест­ных мук.

В Страст­ную неделю (сед­мицу) мы шаг за шагом про­жи­ваем вот уже в кото­рый раз вели­кие собы­тия вели­кой исто­рии. Послед­няя неделя поста для нас трудна и ответ­ственна. Трудна, потому что ска­зы­ва­ется сла­бость весен­него недо­мо­га­ния, уста­лость от стро­гих правил воз­дер­жа­ния. А ответ­ственна… Как всегда, у нас много, очень много дел, кото­рые, как обычно бывает, по одному не обра­зо­вы­ва­ются.

Да, еще. Надо непре­менно сде­лать дома уборку. Пасха должна прийти в наши чистые, ухо­жен­ные, при­на­ря­жен­ные дома. И мы ста­ра­емся сде­лать то, на что обычно не хва­тает вре­мени. Высти­рать зана­вески, накрах­ма­лить сал­фетки, загля­нуть в самые даль­ние и уяз­ви­мые уголки. И, конечно, окна! Рас­крыть, изба­виться от зимней обклейки, отмыть от грязи и беле­сых под­те­ков и – не закры­вать сразу. Пусть тор­же­ству­ю­щая победу весна обдаст своим свежим дыха­нием нашу засто­яв­шу­юся в зимо­вье мебель, раз­но­об­раз­ный домаш­ний скарб. А еще хорошо сде­лать некую реви­зию. Ведь за год мы много вся­кого нано­сили.

Скоро Пасха. Хорошо бы помыть лам­паду, коли есть она в доме, налить в нее до краев масла, ведь гореть ей на Пасху и гореть… Многие, я знаю, ста­ра­ются сде­лать к Пасхе круп­ную покупку: холо­диль­ник, сти­раль­ную машину, что-то из мебели. В неко­то­рых семьях это тра­ди­ция. Ведь и правда хорошо ска­зать: «Этот сервиз мы купили к поза­про­шлой Пасхе, а эти настен­ные часы с кукуш­кой – к про­шлой». Если нет воз­мож­но­сти одо­леть круп­ную покупку, можно обой­тись и малень­кой. Кто осудит? Глав­ное, чтобы в доме сло­жи­лась тра­ди­ция, вот и надо дать ей ход. Осо­бенно это важно для детей. Ведь все зало­жен­ное в них нами они поне­сут своим детям, это как раз тот случай, когда «что посе­ешь…» А поэтому глав­ное, соблю­сти тра­ди­цию: пойдем купим новую ска­терть к Пасхе, сам будешь выби­рать. И идут, и выби­рают, и рас­сти­лают на столе с наступ­ле­нием Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния. Или вот что-то еще нехит­рое: новую чашку, кофе­молку, розе­точки для чая… Малень­кие радо­сти боль­шого празд­ника. А вот еще одна, нема­ло­важ­ная, суще­ствен­ная после дол­гого, стро­гого поста. Конечно, тра­пеза. Раз­гов­ляться на Руси было при­нято после ранней службы. При­хо­дили ко Все­нощ­ной в страст­ную суб­боту вече­ром, всю ночь стояли на службе, а утром шли раз­гов­ляться. Впро­чем, почему при­хо­дили и почему шли? И сейчас идут, и сейчас при­хо­дят. Вот здесь и кро­ется некая опас­ность. Бывает, хозяйка взва­лит на себя такой груз пред­пас­халь­ных забот, что к суб­бот­ней Все­нощ­ной ни ногой, ни рукой поше­ве­лить не может. Какая уж тут ночная служба, до подушки бы… И полу­ча­ется до слез обид­ная ситу­а­ция: под­го­товка к празд­нику не оста­вила сил на сам празд­ник. Приход Пасхи важен сам по себе. Он должен толк­нуться в наше сердце ярким светом нездеш­него тор­же­ства. Только в храме можно по-насто­я­щему ощу­тить этот свет. Только в храме под гро­мо­глас­ное «Хри­стос вос­кресе!» воз­ли­кует наша душа, и это будет апогей, это будет самая высо­кая точка про­жи­той за год жизни. Неда­ром ведь Пасха – весен­ний празд­ник. Именно тор­же­ством весны про­ни­заны все радост­ные дни свет­лой пас­халь­ной сед­мицы, – так что наша муд­рость – в разум­ном соче­та­нии в себе труда и празд­ника. А еще в посто­ян­ном памят­стве: есть глав­ное (Пасха) и есть при­го­тов­ле­ние к глав­ному.

И все-таки тра­пеза. Обя­за­тельно на рус­ском столе в этот день были куличи. Рецеп­тов их вели­кое мно­же­ство. В каждом доме есть свой, фир­мен­ный. А мы пред­ла­гаем вам свой, редак­ци­он­ный. С вечера заме­сите доста­точно крутое тесто. Потре­бу­ется вам кило­грамм муки, пол­тора ста­кана теплой воды, пять­де­сят грам­мов дрож­жей, два яйца, 125 грам­мов сли­воч­ного масла, 100 грам­мов сахар­ного песка, 100 грам­мов изюма, горсть мелко наре­зан­ных цука­тов, корица. Все это хорошо выме­стить, покрыть поло­тен­цем и оста­вить до утра. Утром выло­жить тесто на стол, долго и хорошо его месить, потом раз­де­лить на две части, поса­дить в сма­зан­ные маслом невы­со­кие формы, дать под­няться. Когда куличи под­ни­му­ться и их поверх­ность покро­ется сплош­ными пузы­рями, рас­те­реть одно яйцо, сме­шать его с двумя-тремя лож­ками молока, сма­зать куличи, поса­дить в духовку и выпе­кать минут сорок.

Кроме кули­чей, конечно же, красят яйца, делают тво­рож­ные пасхи с изюмом, оре­хами. Помню, у моей бабушки была такая дере­вян­ная фор­мочка для тво­рож­ной пасхи с бук­вами ХВ (Хри­стос Вос­кресе) по бокам. Ста­рень­кая была фор­мочка и рас­сып­па­лась, вот уж бабушка горе­вала. Каким только умель­цам не носила – почи­ните, заплачу, а они важно кивали голо­вами, снис­хо­ди­тельно отго­ва­ри­ва­лись: «Легче новую купить…» Да где купить-то? Так и умерла бабушка, не спра­вив себе новую пасоч­ницу. А теперь в хра­мо­вых лавках поку­пай – не хочу. Каких только нет, и пласт­мас­со­вые, и дере­вян­ные, и малень­кие, и боль­шие. Удоб­ство. А при таком удоб­стве как не пора­до­вать домаш­них жирной тво­рож­ной пасхой, тем более после семи­не­дель­ного поста.

Ну вот квар­тира при­брана, куличи напе­чены, яйца пест­рой горкой кра­су­ются, всякие раз­но­солы при­па­сены. Уста­лость, конечно, дает о себе знать, но ведь надо еще и себя в поря­док при­ве­сти, и детей намыть и обла­чить их «в ризы новы», чтобы ко Все­нощ­ной шли они наряд­ные да при­го­жие, и сами радо­ва­лись и вас радо­вали. Нет, не пове­дете их ко Все­нощ­ной? Уста­нут? Измо­та­ются? Вас измо­тают? Не бой­тесь. Пас­халь­ная ночь особая, в ней сокрыт непо­сти­жи­мый для нас смысл. В ней особая бла­го­дать, пита­ю­щая наши немощ­ные души. Пожа­луй­ста, возь­мите ребенка в храм. Ведь потом, когда он вырас­тет боль­шой и важный, эти вос­по­ми­на­ния о Пасхе, встре­чен­ной им в церкви с роди­те­лями, не раз согреют его в душев­ную непо­году. Пусть постоит с зажжен­ной свечой, пусть сла­во­сло­вит вместе со всеми во всю силу легких: «Воис­тину вос­кресе!», пусть стук­нется рас­пис­ным яичком с таким же, как он, под­рас­та­ю­щим хри­сти­а­ни­ном и обни­мется с ним как брат во Христе с братом во Христе. Уста­нет, конечно. Но разве такая это беда? Одна­жды я видела, как одна мама во время Пас­халь­ного бого­слу­же­ния посте­лила четы­рех­лет­нему сынишке пальто на цер­ков­ный пол, он и спал себе сладко под пес­но­пе­ния. Спро­сите, какой смысл спать ребенку в храме? А такой смысл, что тысячи анге­лов лег­ко­кры­лых летают вокруг малыша, и сон его в храме обя­за­тельно легок и пре­кра­сен. И все-таки был на Пасху в церкви! Не все же узнают, что спал. А наутро… Наутро можно сде­лать ему цар­ский пода­рок. Когда он заспан­ный, при­грев­шийся под теплой курт­кой выйдет в про­хладу пас­халь­ного Вос­кре­се­ния, он услы­шит коло­коль­ный звон. Звон будет частым, нестрой­ным, весе­лым. Вы спро­сите его: «Хочешь позво­нить в коло­кол?» – «Хочу», – скажет он и посмот­рит на вас с недо­ве­рием. А вы его на коло­кольню! А вы его к коло­колу! Звони, сын, не бойся. Сего­дня никто тебя не зару­гает. Стро­гий цер­ков­ный устав сего­дня не так строг. Доз­во­ля­ется зво­нить в коло­кол всем жела­ю­щим, осо­бенно детям. Ты жела­ешь? Вот и звони. Радость будет без­мер­ной. Не лишайте ее ребенка, возь­мите в храм, не жалейте, от этой жало­сти ника­кой пользы.

А потом раз­гов­ляться. Все будет неска­занно вкусно за празд­нич­ной тра­пе­зой. А потом поздра­вить близ­ких по теле­фону – Хри­стос вос­кресе! А уж потом можно и поспать. В под­креп­ле­ние сил, так необ­хо­ди­мых на свет­лой сед­мице. Ведь издревле на Руси была тра­ди­ция наве­щать в этот день боль­ных, старых, скор­бя­щих. Конечно, прежде всего пусть пере­па­дет от ваших щедрот. Ста­рень­кой маме, живу­щей на другом конце города, загре­мев­шему нака­нуне Пасхи в боль­ницу пле­мян­нику, соседу, недавно схо­ро­нив­шему жену. Мало ли: у кого – что… Нехит­рый гости­нец, добрый взгляд, обя­за­тель­ное «Хри­стос вос­кресе!», и вы желанны в каждом доме, в каждой семье. А если (и такое бывает) все у вас здо­ровы и бла­го­по­лучны, вспом­ним о тех, кому не сладко. Вот и еще одно доброе зерно в душу ребенка. Ведь он обя­за­тельно будет вспо­ми­нать через много лет:

– Когда я был малень­ким, мы ходили с мамой в Дом пре­ста­ре­лых. Там одной ста­рушке мы пода­рили платок и кулич с изюмом, а другой отнесли банку варе­нья к чаю…

Не счесть у нас воз­можн­стей осве­тить этот день светом пас­халь­ной радо­сти для других. Можно, конечно, и без этого. Без всего можно. Но так устро­ено, что не оску­де­вает рука даю­щего, и в конеч­ном итоге дающие при­об­ре­тают. Одна из зага­док, одно из чудес, один из пара­док­сов.

А вот на клад­бище в этот день не ходите. Пусть вам гово­рят: всегда ходили, пусть ссы­ла­ются на веко­вую тра­ди­цию пред­ков. Не ходите. Если, конечно, «пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин» для вас не фор­маль­ное назва­ние, а серьез­ное слово с серьез­ным смыс­лом. Горько смот­реть, как в пас­халь­ное Вос­кре­се­ние, когда ликует и почи­вает вся тварь, едут с лопа­тами, вед­рами, рас­са­дой, сум­ками с про­ви­зией на клад­бище к родным наши про­сто­душ­ные сооте­че­ствен­ники. Как на суб­бот­ник, с энту­зи­аз­мом. Кесарю кеса­рево отдают? А может, Богу Богово? Вряд ли. Ника­кой веко­вой тра­ди­ции в этом нет. Мы полу­чили эту тра­ди­цию от бого­бор­че­ского недав­него вре­мени, когда в храмы ходить запре­щали, а на клад­бище как запре­тишь? И – шли. И сорили яичной скор­лу­пой. И ста­вили рюмку на сырую, непро­гре­тую землю и (нельзя чокаться, нельзя) выпи­вали, присев на кор­точки вокруг бугорка, под кото­рым лежит доро­гой чело­век. Поми­нали этого доро­гого чело­века наспех собран­ной, неопрят­ной тра­пе­зой. А еще сыпали крошки от кулича вокруг могиль­ной ограды (птичка, птич­кам). И ухо­дили. Будто дело сде­лали, с облег­че­нием. Так облег­ча­ются, когда отдают, нако­нец, долг. Не ходите на клад­бище на Пасху! Отцы Церкви не бла­го­слов­ляют делать это не только в свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­нье, но и в свет­лую сед­мицу. Почему? Потому что Пасха – особый празд­ник. Пасха – это жизнь. Это избав­ле­ние от смерти. Вот поэтому и лико­вать нам сего­дня с живыми и радо­ваться, что живы.

Гово­рят, душа того, кто уми­рает на Пасху, сразу воз­но­сится к Горним высо­там, не про­хо­дит мытарств, сразу идет в жизнь! Вспо­ми­наю трех мона­хов, убитых на Пасху в Опти­ной пустыни. Один их брат хорошо сказал тогда:

– По земным меркам это скорбь. А по духов­ным – тор­же­ство жизни.

А хорошо зна­ко­мый одного из уби­ен­ных – отца Васи­лия – вспо­ми­нает, что, когда его одна­жды спро­сили, чего бы он желал более всего, тот отве­тил: «Уме­реть на Пасху».

Во втор­ник второй недели Пасхи, наста­нет день, име­ну­е­мый пра­во­слав­нымиРадо­ница. Радо­ница от слова радость, радо­ваться. Вот в этот-то день по цер­ков­ному уставу мы и должны пойти на клад­бище к усоп­шим родным и раз­де­лить с ними радость пас­халь­ного тор­же­ства. Отпразд­но­вав с живыми, пора­до­ваться с мерт­выми. И совсем не к месту здесь радо­ва­ние с водкой. Без нее радость будет чистой, не наду­ман­ной, а с ней может обер­нуться и печа­лью…

В Пас­халь­ную ночь рас­кры­ва­ются Цар­ские врата во всех пра­во­слав­ных храмах, чтобы быть откры­тыми всю неделю. Перед Цар­скими вра­тами выно­сят и ставят артос – особый хлеб с изоб­ра­же­нием Хри­стова Вос­кре­се­ния. Он стоит всю неделю, а потом дро­бится и раз­да­ется при­хо­жа­нам. Как необ­хо­димо иметь кусочки артоса в каждом доме! Целый год в немо­щах, печа­лях, непред­ви­ден­ных жиз­нен­ных непри­ят­но­стях он будет помо­гать нам, давать силу. Малень­кий кусо­чек артоса с глот­ком святой воды – лучшее лекар­ство и для пра­во­слав­ного малыша.

Радость Пасхи особая. Ее надо заслу­жить стро­гим постом, бла­го­че­сти­вой жизнью, доб­рыми нели­це­мер­ными делами. Неко­то­рые при­хо­дят в Пас­халь­ную ночь в храм как на некое дей­ство, в коем много любо­пыт­ного и мало понят­ного. Постояв чуток, они быстро утом­ля­ются, потому что «дей­ство» не заде­вает их и уж, конечно, не весе­лит. И они уходят. Недо­уме­вают только, почему так много людей оста­ется в храме до утра. У них несон­ные глаза, свет­лые лица. Невдо­мек им, что люди, оста­ю­щи­еся в храме, не наблю­дают, а живут. Они про­жи­вают вновь собы­тия седых тыся­че­ле­тий, и сего­дняш­няя живая боль про­ни­зы­вает их сердца, когда рас­пя­тый на кресте Спа­си­тель гово­рит послед­ние слова: «Отче, отпу­сти им, не ведают, что творят».

«Ука­жите мне край, где светло от лампад…» Дей­стви­тельно, где этот край, кто обо­зна­чит его на карте нашей? Там война, там эпи­де­мия, там лице­ме­рие, там фальшь, там суета, там вообще ника­кого света. Так надо ли отправ­ляться в без­по­лез­ные поиски? Пасха не вры­ва­ется в наши дома пест­рым фей­ер­вер­ком. Ее поступь особая: тиха и дели­катна. «Хри­стос вос­кресе!» – гово­рим мы своим родным, зна­ко­мым, дру­зьям, даже недру­гам. «Воис­тину вос­кресе!» – отве­тят нам. И ника­ких длин­ных речей и вити­е­ва­тых тостов. Все пре­дельно ясно. Пришла Пасха. Дожда­лась наших госте­при­им­ных домов с кули­чами, накрах­ма­лен­ными зана­вес­ками, сия­ю­щими чисто­той окнами. С лам­па­дами в крас­ном углу перед ико­нами. А мы дожда­лись ее. Слава Богу.

Бог любит Троицу

В самом конце мая или в первых числах июня – в зави­си­мо­сти от того, на какой день прашлась Пасха, – пра­во­слав­ные храмы укра­шают цве­тами и моло­дыми веточ­ками березы. Гото­вятся к празд­нику, кото­рый имеет три назва­ния – Пяти­де­сят­ница, Соше­ствие Свя­таго Духа на апо­сто­лов и Троица. Послед­ний – самый рас­про­стра­нен­ный и люби­мый на Руси.

Далеко-далеко от Троице-Сер­ги­е­вой Лавры, за морями-оке­а­нами, под жарким пале­стин­ским солн­цем рас­по­ло­жился один из древ­ней­ших горо­дов на свете – Хеврон. А в городе том, вернее, около версты от него, есть извест­ная всему миру Мамрий­ская роща. Дуб­рава Мамре – зовется она в Свя­щен­ном Писа­нии. Именно здесь, в этой дуб­раве, жил бого­бо­яз­нен­ный чело­век Авраам вместе с женой своей Саррою. Рядом с их домом рос могу­чий дуб, под кото­рым встре­чали они гостей и совер­шали тра­пезу. Он и поныне растет там, боль­шой, кря­жи­стый, щедро рас­ки­нув­ший в сто­роны свои коря­вые ветви. Дубу тому пять с поло­ви­ной тысяч лет. Пять с поло­ви­ной тысяч – я про­из­ношу эти слова, держа в руках малень­кий кусо­чек этого дуба, пода­рен­ный мне матуш­кой Гор­него мона­стыря в Иеру­са­лиме.

– Пред­став­ля­ешь,– ска­зала она, – еще Иисус Хри­стос не пришел на землю, а дуб этот уже был…

Да, был. И рос, и буйной зеле­нью своею дарил про­хладу бла­го­че­сти­вому семей­ству Авра­амову. Богат был Авраам. Имел много серебра, золота, скота, дом его был полной чашей. А вот детей не имел. Очень скор­бели они об этом с Саррой. И вот одна­жды пришли к их дому три пут­ника. Законы госте­при­им­ства тре­бо­вали уса­дить гостей за стол с яст­вами. Уса­дили. Под тот самый Мамрий­ский дуб. И сидели. И вку­шали. И сказал один из них Авра­аму: «Через год у Сарры, жены твоей, будет сын». Сарра, услы­шав, посме­я­лась про себя – какой сын, ведь ей через год будет восемь­де­сят, а Авра­аму и подавно – сто! Только сказал ей путник: «Зря сме­ешься ты, Сарра. Через год родится у тебя сын». Тогда поняли Сарра с Авра­амом, что не про­стые пут­ники посе­тили их в дуб­раве Мамре. Гос­подь гово­рил с ними, Гос­подь дал обе­то­ва­ние о рож­де­нии сына.

Дальше Свя­щен­ное Писа­ние подробно рас­ска­зы­вает нам и о рож­де­нии Авра­амова сына Исаака, и о том, как Авраам пове­дет его на закла­ние… Но мы давайте вспом­ним еще раз трех сидя­щих под Мамрий­ским дубом пут­ни­ков и вду­ма­емся в слова, кото­рые про­из­но­сим, вспо­ми­ная то дале­кое собы­тие, про­ис­шед­шее всего в одной версте от древ­ней­шего Хев­рона. Явле­ние Святой Троицы – гово­рим мы о том собы­тии. Уди­ви­тельны и непо­сти­жимы Божьи пути. Крот­кий инок одного из мос­ков­ских мона­сты­рей Андрей Рублев спустя несколько тыся­че­ле­тий после того собы­тия пишет икону, на кото­рой изоб­ра­жает явле­ние трех пут­ни­ков пра­отцу Авра­аму и назы­вает икону «Святая Троица». Троицу писали и до него. Но именно Андрею Руб­леву уда­лось через эту икону обре­сти Боже­ствен­ную Истину и упо­ко­иться в ней.

Писать о «Троице», равно, как и гово­рить, – дело зряш­ное. Слова имеют свой предел. «Троица» за этим пре­де­лом. Вспо­ми­наю только, как хорошо сказал извест­ный бого­слов отец Павел Фло­рен­ский о руб­лев­ском шедевре: «Есть «Троица» Руб­лева, сле­до­ва­тельно, есть Бог». А потому не будем и пытаться подыс­кать верные слова о смысле и зна­че­нии, о вли­я­нии на искус­ство вообще и на рус­ское искус­ство, в част­но­сти. Вгля­димся в «Троицу», помол­чим, и еще раз вгля­димся…

Ико­но­писцы до Руб­лева изоб­ра­жали прежде всего собы­тие. Поэтому в подроб­но­стях пока­зы­ва­лось и при­го­тов­ле­ние тра­пезы, и закла­ние тельца. Обя­за­тельно были на иконе Авраам и Сарра. Обя­за­тельно стол, устав­лен­ный утва­рью и яст­вами. На «Троице» пре­по­доб­ного Андрея собы­тия нет. Мы видим лишь трех Анге­лов вокруг стола, на кото­ром оди­ноко стоит чаша с голо­вою жерт­вен­ного тельца. Святая Троица… Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух. Бог Отец – Ангел, сидя­щий слева. Взгля­ните, что изоб­ра­жено за Ним? Да, дом, тот самый, Авра­амов, дру­гими сло­вами – тво­ре­ние мира. Левый Ангел бла­го­слов­ля­ю­щим жестом ука­зы­вает на Чашу. Это призыв Сыну при­не­сти жертву во спа­се­ние чело­ве­че­ского рода. Сред­ний Ангел – Бог Сын. Над Ним изоб­ра­жено дерево (тот самый Мамрий­ский дуб), символ Креста, на кото­ром был распят Спа­си­тель. Голова Сына несколько скло­нена к голове Отца. Ответ­ный бла­го­слов­ля­ю­щий жест направ­лен к Чаше. Сын согла­сен с Отцом при­нять на себя доб­ро­воль­ную жертву. Правый Ангел – Бог Дух Святой. За ним изоб­ра­жена гора – символ духов­ного воз­вы­ше­ния. Третий Ангел – сви­де­тель того, что призыв к жертве принят, Он – тихий уте­ши­тель.

Стол, за кото­рым сидят Ангелы, вовсе не напо­ми­нает пир­ше­ствен­ный стол. Всего и стоит-то на нем един­ствен­ная Чаша. Жерт­вен­ная. Всмот­ри­тесь вни­ма­тельно во внут­рен­ние кон­туры фигур край­них Анге­лов – Отца и Свя­таго Духа. Они обра­зуют Собой еще одну Чашу. Бог Сын как бы заклю­чен в Нее. Вспом­ните, с каким тре­пе­том под­хо­дят пра­во­слав­ные люди к Чаше во время Свя­того При­ча­стия. Жертва Христа за греш­ный чело­ве­че­ский род. Жерт­вен­ная Чаша. Как молился Хри­стос в Геф­си­ман­ском саду? «Отче Мой! Если воз­можно, да минует Меня Чаша сия!»

Каков символ веч­но­сти? Конечно, круг. Именно в круг впи­саны фигуры Анге­лов. Но ведь сама икона пря­мо­угольна. Андрею Руб­леву уда­лось невоз­мож­ное: соеди­нить круг с общей пря­мо­уголь­ной формой иконы. И еще: изоб­ра­же­ние «Святой Троицы» неде­лимо. Попро­буйте мыс­ленно изъять что-то изоб­ра­жен­ное, даже малень­кую деталь. Ничего не полу­чится. Конечно, почти шесть веков жизни иконы при­несли ей неко­то­рые утраты. Не сохра­ни­лось золото фона, заново, хотя и по старым кон­ту­рам, напи­сан Мамрий­ский дуб, кое-где появи­лись тре­щины. Но глав­ное дошло до наших дней духовно нетлен­ным. «Бог есть любовь» – мы осо­бенно хорошо пони­маем это, взирая именно на «Святую Троицу» Андрея Руб­лева.

Много, очень много бого­сло­вов пыта­лись объ­яс­нить непо­сти­жи­мую тайну Троицы. Среди них был и бла­жен­ный Авгу­стин. Одна­жды, уто­мясь от сочи­не­ний о Святой Троице, вышел он на берег моря про­гу­ляться. И видит: мелень­кий маль­чик неболь­шой ложкой чер­пает мор­скую воду и носит ее к ямке на берегу. На берег – выльет, набе­рет – выльет. «Что ты дела­ешь?» – спро­сил его бла­жен­ный Авгу­стин. «Да вот хочу вычер­пать море и пере­не­сти его в эту ямку», – про­сто­душно отве­тил маль­чик. «Малыш, твоя затея без­смыс­ленна!» – вос­клик­нул бого­слов. «Нет, – сказал маль­чик, – скорее я вычер­паю ложкой море, чем ты своим умом про­ник­нешь в тайну Троицы». Сказал и исчез. Был это, навер­ное, Ангел…

Вот и нам не понять. И нам не осмыс­лить. Понять бы это – Бог есть любовь. И, глядя на руб­лев­скую «Троицу», пусть на мину­точку рас­слы­шать в себе отзвук той непо­сти­жи­мой жизни, в кото­рой только любовь, только свет и только бла­го­дать.

Уди­ви­тельно, Андрей Рублев писал свою «Троицу» во славу «аввы Сергия» – пре­по­доб­ного Сергия Радо­неж­ского. Почему уди­ви­тельно? Потому что Сергий еще до рож­де­ния своего полу­чил бла­го­сло­ве­ние про­слав­лять Святую Троицу. Да, было такое чудес­ное собы­тие в жизни бла­го­че­сти­вой матушки буду­щего игу­мена земли Рус­ской Марии. Стояла она в церкви, а мла­де­нец, кото­рого носила во чреве, возьми и закричи на весь храм. Она огля­ну­лась в испуге, не слышит ли кто, а он – второй раз, а потом – третий. Вот так еще до рож­де­ния бла­го­сло­вил Гос­подь пре­по­доб­ного Сергия про­слав­лять Святую Троицу. Родился малыш, подрос немножко, ему и рас­ска­зали. Вот чудо-то с тобой при­клю­чи­лось, многие слы­шали, не веришь – спроси.

Он пове­рил. Он ушел в дре­му­чий лес и срубил в нем из сосны малень­кую цер­ковь. Тро­иц­кой назвал ее, памя­туя о Божьем бла­го­сло­ве­нии. А рядом с церк­вуш­кой срубил себе келью. Не было свечи, лучину зажег и при свете лучины молился, молился, молился моло­дой инок, пре­зрев­ший богат­ство, сча­стье семей­ное, власть, удачу. «Дабы воз­зре­нием на Святую Троицу побеж­дался страх перед нена­вист­ной рознью мира сего». Так писал один из авто­ров Жития пре­по­доб­ного Сергия. Вот где глав­ное, вот где основ­ное – рознь мира сего. Идея Троицы – в еди­не­нии, мы не порознь, мы не каждый по себе. Мы вместе. И рознь между нами – вели­кий грех. Троица Святая зовет к собор­но­сти. И опять же – к любви.

Пре­по­доб­ный Сергий достойно послу­жил Святой Троице. Им была создана Тро­иц­кая оби­тель, позже, после его пре­став­ле­ния, – Троице-Сер­ги­ева, а еще позже – Троице-Сер­ги­ева Лавра, оплот Пра­во­сла­вия, самый боль­шой муж­ской мона­стырь. Андрей Рублев создал свою «Троицу» в память о пре­по­доб­ном Сергии уже после его кон­чины. Тогда же был построен бело­ка­мен­ный Тро­иц­кий собор на месте дере­вян­ного Сер­ги­ева, и тогда же Руб­лев­ская икона заняла дой­стой­ное место в том соборе – в мест­ном ряду ико­но­стаса, справа от Цар­ских врат.

И пошли к Троице люди. Шли пешком ото­всюду, в про­летки да телеги сади­лись самые немощ­ные и слабые. А так – пешком. К Троице разве можно по-дру­гому? Не брез­го­вали пешим палом­ни­че­ством и рус­ские цари. Наравне с про­сте­цами шли по Яро­слав­скому тракту, а что сзади тяну­лись обозы с кухней, при­слу­гой, запас­ными коле­сами и свежим пла­тьем, это мелочи, глав­ное – тра­ди­цию соблю­сти. Иван Гроз­ный? Ходил. С женой своей первой Ана­ста­сией. Ели­за­вета, дочь Пет­рова? Ходила. Очень она любила помо­литься у Троицы. Ека­те­рина Вели­кая? Не один раз. А уж про­стой люд шел и шел без числа, при­са­жи­ва­ясь на обо­чине испить воды с хлеб­цем, надви­нув кар­тузы да косынки на про­пек­ши­еся солн­цем головы, укла­ды­ва­ясь на ночь в про­хладе под раз­би­тыми теле­гами. А самыми мно­го­люд­ными были те походы на празд­ник Троицы или, если гово­рить совсем пра­вильно, на празд­ник Пяти­де­сят­ницы или Соше­ствия Свя­таго Духа на апо­сто­лов.

Почему он так назы­ва­ется – празд­ник Пяти­де­сят­ницы? А потому, что празд­ну­ется на пяти­де­ся­тый день после Вос­кре­се­ния Хри­стова. И был по еврей­скому счету часов – третий час дня, а если по-нашему – девя­тый, утро. Апо­столы и Божия Матерь с ними собра­лись в одной иеру­са­лим­ской гор­нице. Моли­лись, вспо­ми­нали Иисуса Христа. Только вдруг как будто ветер ворвался в гор­ницу, силь­ный, почти ураган. И обдал всех апо­сто­лов. Не успели они прийти в себя от неожи­дан­но­сти, как заалели по гор­нице огнен­ные языки. Молния? Пожар? А языки мгно­венно «рас­пре­де­ли­лись» по апо­сто­лам. На каждом почило по языку. Про­изо­шло чудо: каждый из апо­сто­лов стал сла­вить Гос­пода на языке, кото­рого прежде не знал. Под­нялся шум, нача­лось вол­не­ние. В это время в Иеру­са­лиме было мно­го­людно, отме­чался празд­ник в память Синай­ского зако­но­да­тель­ства. Люди со всех сторон обсту­пили гор­ницу, с любо­пыт­ством всмат­ри­ва­лись в лица апо­сто­лов, пыта­ясь понять, что про­изо­шло с ними, почему они вдруг заго­во­рили на непо­нят­ных языках. «Они напи­лись слад­кого вина», – гово­рили многие с осуж­де­нием. И тогда вышел к ним апо­стол Петр. И сказал: «Мы не пьяны». И сказал им о том, что сего­дня, сейчас, в этот вели­кий день Пяти­де­сят­ницы, сошел на апо­сто­лов Святой Дух и Гос­подь бла­го­слов­ляет их про­по­ве­до­вать слово Божие на всех языках, во всех стра­нах. Вни­ма­тельно слу­шали Петра, вни­мали каж­дому его слову. В тот день около трех тысяч чело­век окре­сти­лись. Именно с этой про­по­веди апо­стола Петра в иеру­са­лим­ской гор­нице нача­лось шествие Хри­стова учения.

Этот празд­ник один из дву­на­де­ся­тых, то есть тех, кото­рые Рус­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь отме­чает осо­бенно тор­же­ственно. Почему Пяти­де­сят­ница, понятно. Есть у него и еще одно, полное назва­ние – Соше­ствие Свя­таго Духа на апо­сто­лов. Теперь это понятно тоже. Но есть и еще одно назва­ние, коро­тень­кое и очень при­жив­ше­еся на Руси – Троица. Почему Троица?

В срав­не­нии с той, вет­хо­за­вет­ной Тро­и­цей, изоб­ра­жен­ной на иконе вели­кого Руб­лева, где Отец, Сын и Святой Дух посе­щают бого­из­бран­ное семей­ство пра­отца Авра­ама, Троица ново­за­вет­ная сходит на апо­сто­лов, посе­щает их, Отец, Сын и Святой Дух. Отец бла­го­слов­ляет Сына, Сын бла­го­слов­ляет апо­сто­лов на крест­ное слу­же­ние, Святой Дух в виде огнен­ных языков сходит на уче­ни­ков Хри­сто­вых.

В этот день в Троице-Сер­ги­е­вой Лавре Пре­столь­ный празд­ник. И, как в былые вре­мена, тянутся, тянутся к свер­ка­ю­щему купо­лами мона­стырю бла­го­че­сти­вые палом­ники. Кто посо­сто­я­тель­ней, едут на авто­мо­би­лях. Кто побед­нее – элек­трич­кой. В элек­трич­ках тесно, на авто­сто­ян­ках не повер­нуться. Тро­иц­кий мона­стырь по-преж­нему при­ни­мает с свои объ­я­тия тех, кто хочет раз­де­лить с ним вели­кий празд­ник. Ходят ли сейчас пешком? Недавно читала Ивана Алек­сан­дро­вича Ильина, бого­слова, рели­ги­оз­ного писа­теля, фило­софа. Умер он сорок лет назад, можно ска­зать, наш совре­мен­ник. Так вот он вспо­ми­нает, как одна­жды ехал в Сер­гиев Посад, в Лавру. Народу в элек­тричке было мало, а одна ста­рушка все ходит и ходит взад-вперед по вагону. «Посиди,– гово­рит ей Ильин,– ты чего рас­хо­ди­лась-то?» А она ему: «Я к Троице иду. Силы-то уж не те, чтобы по Яро­слав­скому тракту, так я хоть в элек­тричке, а все равно иду». Вот такая «хитрая» бабуля. Да, сейчас пешком – не те вре­мена. Но пре­по­доб­ный Сергий, сам исхо­див­ший всю Русь пешком и при­няв­ший у себя в оби­тели не одну тысячу пеших палом­ни­ков, снис­хо­дит к нашей немощи. Как прежде, над сереб­ря­ной ракой с его нетлен­ными свя­тыми мощами горят неуга­си­мые лам­пады. Как прежде, он вслу­ши­ва­ется в наши молитвы и спешит на помощь «по вере нашей». И какая уж теперь раз­ница, пешком или нет?

Хочу рас­ска­зать все-таки. Навер­ное, надо рас­ска­зать. Из Ниж­него Нов­го­рода год назад отпра­вился к Троице один палом­ник. Не просто пешком отпра­вился, взял на себя тяже­лей­ший подвиг про­ползти этот долгий путь на коле­нях. По нашей жизни диво дивное – на коле­нях! А он полз себе и полз. Неко­то­рые газеты писали об этом, фото­кар­точки печа­тали – ползет. Зима, в том году суро­вая была, а он про­дви­гался и про­дви­гался к наме­чен­ной цели. И вот – Лавра! Святые врата! Путь окон­чен. Долго стоял пред вра­тами палом­ник. Вол­но­вался, считал себя недо­стой­ным войти в духов­ные объ­я­тия Пре­по­доб­ного Сергия? Ждал пышной встречи. Ждал, когда выйдет намест­ник с покло­ном, братия с хоругвями.А они не вышли, каждый был занят своим делом. Про­гне­вался палом­ник, стал кри­чать, бра­ниться. Много всего услы­шала братия в свой адрес. Не захо­тел и вхо­дить в святую оби­тель. Потом вошел, правда, несколько дней пожил, а где теперь – кто ведает. Видите, как бывает. Сколько пере­тер­пел, пере­стра­дал, а Пре­по­доб­ный и не принял. Пре­по­доб­ному наше чистое сердце надобно, а с гор­ды­ней-то что к нему? Только трата вре­мени.

Жаль, нет больше в Троице-Сер­ги­е­вой оби­тели «Троицы» Руб­лева. 500 лет была, сколько молитв впи­тала в себя, сколь­кими чуде­сами ода­рила, а вот ведь забрали в 1929 году в Тре­тья­ков­скую гале­рею. А ведь Андрей Рублев писал свою «Троицу» для оби­тели.

Как бы там ни было, а пра­во­слав­ные люди как моли­лись перед иконой «Троицы», так и молятся. Сна­чала моли­лись перед под­лин­ни­ком, шедев­ром, сейчас перед спис­ком, выпол­нен­ным худож­ни­ком Бара­но­вым. На том же самом месте, в нижнем ряду ико­но­стаса справа от Цар­ских врат поме­ща­ется список с руб­лев­ской «Троицы». Длин­ная оче­редь выстра­и­ва­ется перед Тро­иц­ким бело­ка­мен­ным собо­ром в день Пяти­де­сят­ницы. Каждый хочет при­пасть к мощам Пре­по­доб­ного Сергия, помо­литься перед свя­тыми ико­нами. Веточки березы с клей­кими листоч­ками в наших руках. Много вето­чек. А в храмах все равно что в лесу, веточки окайм­ляют иконы, веточки перед алта­рем, даже послуш­ник выгля­ды­вает из-за свеч­ного ящика, как из заро­с­лей моло­дого берез­няка.

Троица… Дуб­рава Мамре, три Ангела, при­шед­ших пого­стить в Авра­амов дом, бла­жен­ный Авгу­стин, пыта­ю­щийся познать тайну Божьего три­един­ства, Андрей Рублев, одним вздо­хом при­бли­зив­ший нас к вели­кой тайне. Пре­по­доб­ный Сергий, при­шед­ший послу­жить Троице и вос­петь ее своей уди­ви­тель­ной жизнью. Палом­ники, идущие «сквозь снег и ветер, и звезд ночной полет» к Святым вратам Троице-Сер­ги­е­вой Лавры…

– Дай веточку,– просит хули­га­ни­стый парень у чистень­кой девочки с боль­шим бере­зо­вым буке­том. Дает.

– Дай еще одну! – дает, но уже не так охотно, а парень, вот ведь иску­ше­ние, просит еще.

– Сколько можно? – девочка при­жи­мает к себе букет.

– Еще одну. Чтоб три было. Ты что не знаешь, что Бог Троицу любит?

Конечно же, она знает. И про­тя­ги­вает еще одну, третью веточку. Что ей, жалко что ли?

Тор­же­ство Матери

28 авгу­ста – боль­шой цер­ков­ный празд­ник – Успе­ние Пре­свя­той Бого­ро­дицы. Пред­ва­рял его двух­не­дель­ный пост. Что это за празд­ник, почему почи­таем его вели­ким?

Кто был во Вла­ди­мире, знает: стоит на неболь­шом взго­рочке, будто влитая в намо­лен­ный воздух древ­него города, цер­ковь. Тоже древ­няя, име­ну­е­мая Успен­ским собо­ром. Нача­лом две­на­дца­того века дати­ру­ется его постройка. Уже потом, позже, вели­кий архи­тек­тор Фио­ра­ванти построил Успен­ский собор в Москве, на Собор­ной пло­щади Кремля. Много лет будут в нем вен­чаться на цар­ство рос­сий­ские само­держцы, а пат­ри­архи пра­во­слав­ные найдут здесь для себя место веч­ного упо­ко­е­ния. А еще позже, когда одо­леет Иван Гроз­ный Казань и при­со­еди­нит ее к земле рус­ской, выстроит он в Троице-Сер­ги­е­вой оби­тели собор, очень схожий с Вла­ди­мир­ским и Мос­ков­ским, лишь про­стор­нее чуть и выше. Назо­вет также Успен­ским, и празд­ник Успе­ния Пре­свя­той Бого­ро­дицы станет с тех пор в оби­тели пре­по­доб­ного Сергия пре­столь­ным.

Так что же такое Успе­ние? Почему цер­ков­ный атлас России так щедро изу­кра­шен Успен­скими церк­вами, боль­шими и малень­кими, город­скими и сель­скими, образ­цами архи­тек­туры и совсем про­стень­кими? Почему празд­ник этот почи­та­ется как дву­на­де­ся­тый, вели­кий, и всегда в конце авгу­ста зами­рает Пра­во­слав­ная Россия в тре­пете его свет­лого при­бли­же­ния?

– Это Успен­ский собор. Обра­тите вни­ма­ние на его золо­тые купола, не правда ли, они напо­ми­нают нам шлемы рус­ских воинов, вышед­ших на поле брани…– втол­ко­вы­вает крем­лев­ский экс­кур­со­вод стайке сбив­шихся вокруг него школь­ни­ков.

– А что такое Успе­ние? – спро­сит кто-нибудь побой­чее.

– Успе­ние – это празд­ник.

– Нет, а что это слово обо­зна­чает? – будет допы­ты­ваться малень­кий экс­кур­сант.

– Успе­ние – это смерть…

– А разве может быть смерть празд­ни­ком?

Непро­стой вопрос. Вол­нует он не только школь­ни­ков на Собор­ной пло­щади Мос­ков­ского Кремля, он вол­нует многих из нас, жаж­ду­щих разо­браться в серьез­ных и непразд­ных вопро­сах. Дей­стви­тельно, в сло­ва­рях против слова «успе­ние» стоит слово «смерть». Как некий сино­ним, вроде и так можно, и так допу­стимо. Но любой свя­щен­ник зама­шет руками, если в его при­сут­ствии про­ве­сти между этими сло­вами парал­лель. И скажет – сие недо­пу­стимо.

Давайте раз­бе­ремся. А разо­браться мы сможем, только рас­крыв Свя­щен­ное Писа­ние, только обра­тив­шись духов­ным взором к вре­мени первых лет хри­сти­ан­ства, даже раньше, когда Божья Матерь стояла у Креста с рас­пя­тым Сыном… Еван­ге­лие не повест­вует, что было потом, когда рас­пя­тый и вос­крес­ший Спа­си­тель воз­несся над горой Еле­он­ской, и остав­лен­ные Им на Иеру­са­лим­ской земле уче­ники долго про­во­жали Его гла­зами, пока не скрыло Его легкое облако. А Божья Матерь? Как сло­жи­лась потом Ее жизнь? Там, стоя у Креста, она слы­шала слова, обра­щен­ные Сыном к люби­мому уче­нику Иоанну, сто­я­щему по другую сто­рону: «Се Матерь твоя». А Ей Он сказал: «Жено, се сын Твой». Рас­пя­тый, изму­чен­ный стра­да­ни­ями Сын Чело­ве­че­ский обра­щает послед­ние слова к Матери. Он пору­чает Ее уче­нику, люби­мому, един­ствен­ному их всех, сто­я­щему рядом.

Самое высо­кое место Иеру­са­лима – гора Сион. Именно на ней, на этой горе, и нахо­дился дом свя­того Иоанна Бого­слова. Именно туда, в свой дом, и привел Иоанн Божью Матерь. Она стала жить в его доме сми­ренно, кротко, как сми­ренно и кротко про­жила Она жизнь от зача­тия Спа­си­теля до Его крест­ных мук. Уди­ви­тель­ная сия мате­рин­ская жизнь. Гото­вясь к высо­кому назна­че­нию мате­рин­ства, бро­са­емся мы к поуче­ниям и нази­да­ниям педа­го­гов, ученых, очень масти­тых и очень почи­та­е­мых. Мы хотим впи­тать в себя побольше из мудрых книг, дабы не врас­плох быть застиг­ну­тыми в новом звании, дабы выпол­нить свой святой мате­рин­ский долг перед тем, кто пока еще – точка под серд­цем. Муд­рыми, все­зна­ю­щими, обра­до­ван­ными и совре­мен­ными встре­чаем мы первый крик дол­го­ждан­ного чада. Мы не любим теперь уже ничьих сове­тов, ничьих заме­ча­ний, не терпим кор­рек­ти­ровки наших роди­тель­ских чувств. Лелея свое дитя, мы лелеем в себе уза­ко­нен­ные права на него и никому не поз­во­ляем на них пося­гать. Даже ему, соб­ствен­ному ребенку.

Как полезно, скажу даже спа­си­тельно для мате­рин­ского нашего само­со­зна­ния взять и почи­тать о Бого­ро­дице. Не для про­све­ще­ния, а ради вра­зум­ле­ния. Ведь и Она Мать. И Она с радо­стью и тре­пе­том ждала появ­ле­ния на свет Мла­денца, и Она много думала о даль­ней­шей Его судьбе. И разве могла Она забыть ска­зан­ное Симео­ном Бого­при­им­цем в день Сре­те­ния у Иеру­са­лим­ского храма: «Се лежит Сей на паде­ние и на вос­ста­ние многих в Изра­иле… и Тебе Самой оружие прой­дет душу». Вот с каких пор, уже на соро­ко­вой день рож­де­ния Мла­денца, открыто Ей было, что ждет Ее, Мать, не усы­пан­ный розами и поче­стями путь, а путь скорб­ный. Что делает Она? Гото­вится встре­тить обид­чи­ков лицом к лицу, черст­веет душой в ожи­да­нии испы­та­ний? Нет. Она про­дол­жает выпол­нять вели­кий долг Своего вели­кого мате­рин­ства. В Еван­ге­лии не так много упо­ми­на­ется о Ней. Только в самом начале ее мате­рин­ского пути: Бла­го­ве­ще­ние в Наза­рете, Виф­леем, Сре­те­ние, бег­ство в Египет, воз­вра­ще­ние из Египта. Воз­вра­ще­ние в Наза­рет после празд­ника Пасхи в Иеру­са­лим, когда Мария и Ее обруч­ник Иосиф обна­ру­жили, что их две­на­дца­ти­лет­него Иисуса с ними нет, Он остался в Иеру­са­лиме…

Но вот Иисусу испол­ня­ется трид­цать лет. По иудей­скому обычаю раньше этого воз­раста нельзя было при­ни­мать звание народ­ного учи­теля или свя­щен­ника.. Под­хо­дило время. Время подви­гов Спа­си­теля. Время Матери, когда оружие прой­дет душу… Есть в Еван­ге­лии от Матфея уди­ви­тель­ные слова. Помните? Тес­нится народ, тес­нится, не пройти, не про­браться сквозь толпу: все хотят уви­деть Иисуса, позади у Кото­рого уже много исце­ле­ний и чудес. Гово­рят Ему: «Вот Матерь Твоя и братья, и сестры Твои стоят вне дома и спра­ши­вают Тебя». Сколько напа­док пре­тер­пели эти еван­гель­ские слова от бого­бор­цев-само­учек! Эти и другие, став­шие отве­том Спа­си­теля: «… Вот Матерь Моя и братья Мои»,– ука­зы­вает Он на сидя­щих вокруг. Жела­ю­щие «под­ло­вить» еван­гель­скую муд­рость бро­са­ются в поле­мику, как на амбра­зуру: «Вот ведь, запо­ве­до­вал нам любить друг друга, чтить роди­те­лей, а Сам не захо­тел видеть соб­ствен­ную Мать. Оста­вил Ее стоять среди улицы…»

Да нет же, смысл этих слов совсем другой! Он открыт был тол­ко­ва­те­лям Еван­ге­лия, чтобы они донесли его нам, неве­ру­ю­щим, сомне­ва­ю­щимся, мудр­ству­ю­щим. Они-то донесли, да мы не вос­тре­бо­вали. Зачем? Сами с усами, читать обу­чены. Спа­си­тель пришел в мир с высшим назна­че­нием, с выс­шими обя­зан­но­стями, именно об этом Его назна­че­нии и гово­рят слова: «Вот Матерь Моя и братья Мои». Духов­ное выше плот­ского. Небес­ное выше зем­ного. И Мать, остав­шись на улице и не дождав­шись Сына, пони­мает это. Мы не пони­маем и ропщем. Она пони­мает и – сми­ря­ется. Ее скорб­ный путь все ближе и ближе к Гол­гофе, но Она идет по нему – так надо, так угодно Богу.

…Неделю назад к старцу одного из рос­сий­ских мона­сты­рей отпра­ви­лась немо­ло­дая жен­щина. Путь неблиз­кий, но она отпра­ви­лась про­сить за сына. Сын, про­учив­шись в теат­раль­ном учи­лище три года, бросил его и ушел в мона­стырь. Мать, так ясно пред­став­ляв­шая себе его бле­стя­щее буду­щее на теат­раль­ных под­мост­ках, забила тре­вогу. Стала ходить по свя­щен­ни­кам, объ­яс­нять: ее Андрей талант­лив, у Андрея спо­соб­но­сти, зачем ему зары­вать в землю свой талант. А свя­щен­ники все как один: «Сми­ряйся, мать, не вста­вай на пути сына к Богу, в мона­стырь ведь ушел, а не в тюрьму за ограб­ле­ние ком­мер­че­ского киоска, что слезы льешь?» А она все ездит, все хочет найти под­держку в своей скорби, она впала в депрес­сию, шлет сыну письма сплошь в упре­ках и жало­бах. А я знаю Андрея. Малень­кий, худень­кий, с впав­шими щеками, он терпит вели­кие иску­ше­ния в такой нелег­кой на первых порах мона­ше­ской жизни. Как нужны ему под­держка, мате­рин­ское доброе слово и мате­рин­ская молитва, как необ­хо­димо ему, отправ­ля­ясь в нелег­кий путь Божьего слу­же­ния, знать, что мать его идет рядом по той же тро­почке, пусть немного сзади, но за ним, в одну сто­рону. Он молчит. Монаху не при­нято рас­ска­зы­вать о своих про­бле­мах. Один раз только попро­сил:

– Помо­ли­тесь за мою матушку, бедная, ей так тяжело… – и отвер­нулся, чтобы не уви­дела я слез.

А я уви­дела. И не сдер­жала своих. Потому что юноша в черном под­ряс­нике и тяже­лых сапо­гах обрел себя и состо­ялся в своей един­ствен­ной жизни. Это уви­дели все. Не уви­дела только соб­ствен­ная мать. И на худень­кие сыно­вьи плечи взва­лила ношу соб­ствен­ных наду­ман­ных стра­да­ний. Что скажет ей старец? Знамо дело, что. Что гово­рят ей во всех мона­сты­рях, куда ни кида­лась она со своей бедой:

– Не греши, матушка, не вста­вай на пути своего сына!

Она и от старца уйдет неудо­вле­тво­рен­ная, непо­ня­тая, оби­жен­ная. Не пример ли для нее и всех нас, уве­рен­ных, что мы лучше знаем, в чем сча­стье наших детей, вели­кое сми­ре­ние Божьей Матери перед волей Созда­теля, кро­тость сер­деч­ная и готов­ность раз­де­лить с Сыном и пору­га­ния, и гол­гоф­ские муки? Жерт­вен­ная любовь и любовь мате­рин­ская по боль­шому счету слова-сино­нимы. Нам бы только пра­вильно их истол­ко­вать…

Но вот позади Гол­гофа, и Вос­кре­се­ние – позади. Сын Чело­ве­че­ский закан­чи­вает земное стран­ствие, чтобы воз­вра­титься к Своему небес­ному Отцу. А Мать? Мать оста­ется на земле вместе с Его уче­ни­ками. Как живет Она в это время? В молитве, в про­по­веди слова Божьего и – в ожи­да­нии встречи с Сыном. Сна­чала оста­ва­лась в Иеру­са­лиме, посе­щала места, где Сын учил, стра­дал и умер, потом, когда Ирод Антипа стал гнать Цер­ковь, уда­ли­лась с Иоан­ном Бого­сло­вом в Эфес. Она посе­щает Афон­скую гору, остров Кипр и гостит у епи­скопа Кипр­ского Лазаря (того самого брата Марфы и Марии, кото­рого Гос­подь вос­кре­сил в чет­вер­тый день по смерти, почему и назван он чет­ве­ро­днев­ным). Затем воз­вра­ща­ется в Иеру­са­лим и вновь живет в доме Иоанна. Святой Епи­фа­ний и Ники­фор Кал­лист, совре­мен­ники Божьей Матери, пишут, что была Она роста немного выше сред­него, со светло-русыми воло­сами, ясными гла­зами цвета маслин. Дивной кра­соты – под­твер­ждают все совре­мен­ники. И добав­ляют – была в Ней про­стота и совер­шен­ное сми­ре­ние. Гово­рят, было Ей 72 года, когда явился архан­гел Гав­риил с ветвью: через три дня пред­стоит Ее пере­се­ле­ние на небо. Архан­гел вручил Божьей Матери дивную ветвь фини­ко­вой пальмы с бла­го­сло­ве­нием нести ту ветвь перед погре­баль­ным одром. Про­изо­шло это на Еле­он­ской горе, в саду Иоанна Бого­слова, полу­чен­ном им в наслед­ство от отца его Зеве­дея. Давно ждала Бого­ма­терь этой вести, благой вести, потому что давно желала Она встречи с Сыном. Оста­вив сад, воз­вра­ти­лась домой – свет­лая, радост­ная, пока­зала Иоанну Бого­слову рай­скую ветвь, рас­ска­зала о встрече и стала гото­виться к назна­чен­ному часу. Спо­койно отдала рас­по­ря­же­ния, при­го­то­вила свечи и фимиам, все необ­хо­ди­мое для погре­бе­ния.

Чудес­ным обра­зом апо­столы Хри­стовы были собраны в доме Иоанна, дабы смогли они попро­щаться с Мате­рью гос­под­ней и послу­жить Ей при погре­бе­нии. Лишь апо­стола Фомы не было среди них.

И вот настал третий день. И вот уже при­бли­жа­ется третий час дня, когда по бла­го­ве­стию архан­гель­скому над­ле­жало Бого­ма­тери оста­вить земную жизнь. В доме горели свечи, апо­столы пели псалмы, на одре со свет­лым лицом лежала Пре­чи­стая Дева. «Готово сердце Мое, Боже, буди Мне по гла­голу Твоему». Это были послед­ние Ее слова. Когда-то давно тот же архан­гел Гав­риил воз­ве­стил юной Деве в Наза­рете: «…зач­нешь во чреве и родишь Сына и наре­чешь Ему имя Иисус». Не пони­мав­шая, как Она, по обету дева, сможет зачать ребенка, Мария рас­те­ря­лась. Но, ура­зу­мев, что на то есть воля Божья, про­из­но­сит сми­рен­ные слова: «Се раба Гос­подня, буди Мне по гла­голу Твоему». С этих слов начала мате­рин­ское жерт­вен­ное слу­же­ние. И вот опять – архан­гел Гав­риил, и вот уже Ее послед­ние слова: «Готово сердце Мое, Боже: буди Мне по гла­голу Твоему».

И – закон­чила Божья Матерь Свое земное слу­же­ние Сыну, чтобы начать слу­же­ние небес­ное. И – уснула. Потому и зовем мы Успе­нием этот уди­ви­тель­ный летний день 15 авгу­ста по ста­рому стилю. Свет­лый день пере­хода. Заступ­ница усерд­ная пред­стала перед Божьими очами, чтобы молиться за тех, кого оста­вила на земле, чтобы покры­вать с высоты небес­ных чер­то­гов Своим спа­си­тель­ным покро­вом греш­ных людей. Нас с вами. И нам с вами всякий раз давать надежду на спа­се­ние и милость Сына Ее. А теперь ска­жите, что общего здесь с черным отча­я­нием смерти, с безыс­ход­ными сле­зами про­щаль­ных пани­хид? А теперь ска­жите, не празд­ник разве для нас Успе­ние?

…Тор­же­ствен­ное шествие по улицам Иеру­са­лима с пес­но­пе­ни­ями и воз­жен­ными све­чами при­влекло многих. От Сиона через весь город к Геф­си­ман­скому саду идут люди. На их лицах свет­лая печаль. Впе­реди с рай­ской ветвью Иоанн Бого­слов, следом Петр, Павел, Иаков и другие апо­столы несут на своих раме­нах одр с телом Пре­чи­стой Девы. Следом мно­же­ство народа. Что это? Хоро­нят Мать Иисуса Христа, Того Самого… Быстро про­нес­лась весть и быстро про­бра­лась в сердца пер­во­свя­щен­ни­ков и фари­сеев ковар­ная мысль сорвать шествие. Афония – звали одного из них. Его злоба и нена­висть к Божьей Матери ока­за­лись такими страш­ными, что он бро­сился к одру, дабы опро­ки­нуть на землю Пре­чи­стое Тело. Но Ангел не допу­стил над­ру­га­тель­ства. Едва кос­ну­лись его руки одра, как были отсе­чены неви­ди­мым ангель­ским мечом. А едва были отсе­чены, пришло про­зре­ние. И – рас­ка­я­ние. «Спа­сите! – про­кри­чал Афония, – поми­луйте, рабы Хри­стовы!» За всех сказал Петр: «Исце­лить тебя мы не можем, но если уве­ру­ешь…» – «Верую!» – вскри­чал Афония, и руки его чудес­ным обра­зом срос­лись. Другие горо­жане, наблю­дав­шие за про­ис­хо­дя­щим, содрог­ну­лись. Многие в тот день уве­ро­вали и следом за Афо­нией при­со­еди­ни­лись к похо­рон­ной про­цес­сии. Божья Матерь фактом Успе­ния в кото­рый раз верно послу­жила Сыну.

Апо­стол Фома опоз­дал к погре­бе­нию. Уже на третий день он прибыл в Геф­си­ма­нию и очень опе­ча­лился, что опоз­дал. Давайте вспом­ним, что когда вос­крес Спа­си­тель, Фома не пове­рил Его вос­кре­се­нию: пока Гос­подь не явился перед ним во плоти. Фома неве­ру­ю­щий – назы­ваем мы теперь того, кто сомне­ва­ется в чем-то. Апо­столы пожа­лели Фому. Отва­лили камень от гроба в Геф­си­ман­ской пещере. Именно там, рядом с гро­бами роди­те­лей и обруч­ника Иосифа, заве­щала Матерь Божья быть похо­ро­нен­ной. Отва­лили камень… Лишь погре­баль­ные пелены нашел там апо­стол Фома. Пре­чи­стая Дева была взята на небо вместе с телом. Это ли не Сынов­няя награда за сми­ре­ние и жерт­вен­ную любовь? Законы при­роды, по кото­рым устро­ена земная жизнь, побеж­дены в Матери. Смерть, когда тело воз­вра­ща­ется в землю, не кос­ну­лась ее. Она и по смерти жива. А раз так, какая же это смерть? Успе­ние…

В Геф­си­ман­ской пещере гроб Бого­ма­тери, высе­чен­ный из камня, хранит бла­го­дать и напол­няет свя­щен­ным тре­пе­том сердца веру­ю­щих. Спо­до­би­лась и я, греш­ная, при­ло­житься к нему в числе многих палом­ни­ков, посе­ща­ю­щих теперь Святую Землю. В пещер­ном полу­мраке про­хладно, тихо, без­скорбно. И – празд­нично. Навер­ное, 28 авгу­ста, когда отме­ча­ется вели­кий празд­ник Успе­ния, здесь очень мно­го­людно. Наверно, до сих пор есть в этом мно­го­лю­дии и афонии, чьи сердца не настро­ены на празд­ник, так как заняты злобой и неве­рием. Но все-таки больше тех, кто, при­па­дая к свя­щен­ному камню, плачет свет­лыми сле­зами от радо­сти и соб­ствен­ного недо­сто­ин­ства и при­ни­мает как вели­кий Божий аванс этот дар кос­нуться послед­него ложа уснув­шей Бого­ма­тери. А у нас в России во всех храмах, а уж в Успен­ском осо­бенно, лико­ва­ние. Цветы, много цветов, ковры из цветов, бла­го­уха­ние лет­него тор­же­ства. Я обычно бываю в этот день в своем люби­мом Успен­ском соборе Троице-Сер­ги­е­вой Лавры. После долгой вечер­ней службы крест­ным ходом идем мы вокруг собора с зажжен­ными све­чами и негром­ким пес­но­пе­нием. Народу много, а совсем несу­етно. Где вели­кий празд­ник, там не бывает суеты. И в кото­рый раз, мыс­ленно вспо­ми­ная в этот день земную жизнь Бого­ро­дицы, полную скор­бей, обе­щан­ных Ей в про­ро­че­ствах, я пре­кло­няю колена перед уто­па­ю­щей в цветах пла­ща­ни­цей, сим­во­ли­зи­ру­ю­щей Ее Пре­чи­стое тело, и прошу только одного: помоги нам не забыть о нашем долге и мате­рин­ском назна­че­нии, помоги рас­по­знать истин­ный сынов­ний путь и дай силы земным мате­рям научиться истин­ной любви и истин­ному сми­ре­нию. Знаю, много прошу, очень много. Но ведь дес­нице Твоего Сына неве­домо оску­де­ние.

Цели­тель Пан­те­лей­мон

Болеем. И обя­за­тельно сетуем на свои болезни. И желаем друг другу в празд­ники: самое глав­ное – здо­ро­вья… Да где взять-то здо­ро­вье, если его нет? А попро­бо­вать попро­сить. Да, да, попро­сить. Глав­ное, есть у кого. Цели­тель Пан­те­лей­мон испол­няет мно­же­ство обра­щен­ных к нему просьб об исце­ле­нии. И исце­ляет. Такое уж у него послу­ша­ние.

Зной­ными лет­ними днями немно­го­людно в при­ход­ских храмах. Народ пра­во­слав­ный торо­пится отдать кесарю кеса­рево, про­па­лы­вает, поли­вает, оку­чи­вает. Оно и правда – летний день год кормит. Но вот насту­пает девя­тое авгу­ста, и ути­рают пра­во­слав­ные пот с лица, раз­ги­бают затек­шие спины, наде­вают чистые рубахи. День этот в цер­ков­ном кален­даре не отме­чен крас­ным, не почи­та­ется празд­ни­ком вели­ким дву­на­де­ся­тым, но люду во храмах, сколько люду… И малень­кие, ско­со­бо­чен­ные годами бого­бор­че­ства дере­вен­ские цер­ковки, и крепко врос­шие в землю город­ские храмы, и выли­зан­ные, с иго­лочки, сто­лич­ные, и мона­стыр­ские – все свер­кают кре­стами на жарком летнем солнце, все рас­кры­вают свои врата для празд­ника. Еще бы – сего­дня день памяти вели­ко­му­че­ника и цели­теля Пан­те­лей­мона, того самого, кото­рого просят в своих молит­вах изба­вить от хво­робы, от недуга, немощи нас, детей наших, роди­те­лей, зна­ко­мых, друзей, сосе­дей, род­ствен­ни­ков даль­них и близ­ких. Любое имя напиши в запи­сочке о здра­вии, и будет кстати. Нет сейчас среди нас здо­ро­вых. Все немощны. И пол­беды еще, если физи­че­ски, а если духов­ная хво­роба, то и совсем беда.

Вспо­ми­наю недав­ний свой «кон­фликт» в храме возле иконы цели­теля Пан­те­лей­мона. Тихо­нечко, дабы не мешать моющей пол ста­рушке, рас­ска­зы­ваю зна­ко­мой:

– Цели­тель Пан­те­лей­мон жил в первые хри­сти­ан­ские вре­мена, в Нико­ми­дии. Это далеко, в Малой Азии на берегу Мра­мор­ного моря…

– Ерунду гово­ришь,– набра­сы­ва­ется на меня ста­рушка,– в Малой Азии какой-то… Рус­ский он. Наш, род­нень­кий. Зачем чело­века запу­ты­ва­ешь?

Дабы «не воз­го­ре­лось из искры пламя», про­мол­чала я тогда. Рус­ский и рус­ский. А теперь скажу. Да, жил в Нико­ми­дии. Был такой пре­крас­ный город в древ­нем госу­дар­стве Вифи­нии. На иконе каре­гла­зый, кра­си­вый юноша в желто-зеле­ных одеж­дах. Куд­ря­вые волосы обрам­ляют пре­крас­ное лицо. Печаль­ный и спо­кой­ный взгляд. Пан­те­лей­мон. Вели­ко­му­че­ник и цели­тель. Корот­кая, как ого­не­чек свечи, жизнь. Он был добрым врачом, пода­вал надежды. Ему бла­го­во­лил даже импе­ра­тор. Но кра­си­вый маль­чик с вью­щи­мися воло­сами нару­шил тишину своего покоя и бла­го­по­лу­чия радост­ным и смелым воз­гла­сом: «Мой Бог – Иисус Хри­стос! Верую!» И – начался отсчет вре­мени в сто­рону нече­ло­ве­че­ских стра­да­ний. Его застав­ляли отсту­питься от хри­сти­ан­ской веры и вер­нуться к язы­че­ству. Ему угро­жали. Его истя­зали. Ему сулили все богат­ства земли. Но свет­лым было его лицо и неиз­менно было его: «Верую!»

С именем Христа он лечил хромых, слепых, про­ка­жен­ных. С именем Христа помо­гал обез­до­лен­ным. И с именем Христа принял муче­ни­че­скую смерть. Это было в 305 году. Вели­ко­му­че­ник Пан­те­лей­мон с тех дале­ких пор не отвер­нулся от тех, кому помо­гал при жизни. Не поуба­ви­лось с веками боль­ных и обез­до­лен­ных. Напро­тив, время спо­соб­ство­вало греху, а грех – болез­ням.

Я не знаю храма, где не было бы иконы цели­теля Пан­те­лей­мона. Вот уж дей­стви­тельно наш, род­нень­кий, что с того, что из Нико­ми­дии. И в пра­во­слав­ных домах его иконка обя­за­тельна. Молится боля­щая, немощ­ная Русь, просит угод­ника своего о вспо­мо­же­нии. Верит ему. Потому и бро­сает недо­по­ло­тые грядки в день свет­лой его памяти. Осо­бенно много в этот день по храмам убогих. Костыли, инва­лид­ные коляски, пере­ко­шен­ные судо­ро­гой лица, вос­па­лен­ные глаза, обрубки рук, истош­ный крик безу­мия – все сего­дня здесь. Одни только входят в храм и торо­пятся к свеч­ному ящику, чтобы купить свечу и затеп­лить ее и попро­сить: «Помоги, цели­тель. Мне, матери моей, сыну, дочке, сестре, брату, снохе, отчиму…».

Неужели помо­гает? Неужели слышит нас этот юный врач, ушед­ший из рос­кош­ко­ного импе­ра­тор­ского дворца под истя­за­ния, на плаху? Мно­же­ство исто­рий его исце­ле­ний хранят древ­ние лето­писи, сколько слу­чаев из соб­ствен­ной прак­тики знают при­ход­ские батюшки и свя­щен­ники в мона­сты­рях. И я знаю их много. А рас­скажу об одной. Не уви­дан­ной, не услы­шан­ной. Со мной при­клю­чив­шейся. Поверьте уж пер­во­ис­точ­нику.

Была я в мор­ском палом­ни­че­ском рейсе. Позади Кон­стан­ти­но­поль, Кипр, Святая Земля Иеру­са­лим­ская, впе­реди – Греция. Завтра рано утром при­ча­лим мы к зали­тому солн­цем порту Сало­ники и отпра­вимся на мор­скую про­гулку вдоль полу­ост­рова Афон, на кото­ром живут пра­во­слав­ные монахи. Мона­стырь назы­ва­ется Пан­те­лей­мо­нов в память цели­теля Пан­те­лей­мона. Но это завтра… А сего­дня дру­же­ский вечер в одной из кают. У одной из палом­ниц день рож­де­ния. Вспо­ми­наю про бутылку шам­пан­ского в своей каюте, оно будет очень кстати на нашем засто­лье. Бегу, бегу за подар­ком по узкой палубе, вдоль оди­на­ко­вого ряда кают­ных дверей, по крутой кора­бель­ной лест­нице. Тороп­люсь. Все уже собра­лись, ждут меня – с шам­пан­ским. И вдруг – что-то сверк­нуло у самых глаз, полос­нуло нестер­пи­мой болью. Ничего больше не помню. В себя пришла в соб­ствен­ной своей каюте. Лежу. Надо мной скло­ни­лась подруга. Рядом еще одна. Слышу слова их молитвы: «раба Божия Ната­лия». Похо­ло­дело сердце. Отпе­вают что ли? С трудом воро­чаю языком – пре­кра­тите.

– Тише, – гово­рят они мне, – тебе нельзя раз­го­ва­ри­вать.

Что же слу­чи­лось со мной? В тот момент, когда я сбе­гала по лест­нице, напро­тив резко, изо всех сил рас­пах­нул дверь кам­буза кора­бель­ный сто­ки­ло­грам­мо­вый кок. Тоже торо­пился. Дверь тяже­лая, мас­сив­ная, с метал­ли­че­скими ост­рыми краями. Один край ее и при­шелся мне акку­рат в лоб. Рассек его без осо­бого труда.

Мне долго не давали зер­кало. А когда все-таки дали… Лучше бы не давали. Кро­во­то­ча­щая рана, заплыв­ший глаз, пере­ко­шен­ное лицо. Надо мной читали молитву о боля­щей Ната­лии, а я, глотая слезы, рас­ста­ва­лась с зав­траш­ней про­гул­кой вдоль Афона. Куда мне теперь? Всю ночь про­му­чи­лась. Голова раз­ла­мы­ва­лась от боли, ника­кие ком­прессы не помо­гали. Но утром, изму­чен­ная, невы­спав­ша­яся, все-таки реша­юсь на про­гулку к Афону. Отго­ва­ри­вают: посмотри на себя. А что смот­реть-то? И так знаю, что страш­ней не бывает. Но ведь мона­стырь Пан­те­лей­мо­нов, а Пан­те­лей­мон-то – цели­тель! Неужели оста­вит он своими молит­вами трав­ми­ро­ван­ную палом­ницу из России? Меня уса­жи­вают на перед­нее сиде­нье авто­буса. Подруга держит наго­тове лекар­ства. Сижу, боясь шевель­нуться. Кра­сота за окном не радует, болит, ох, как болит голова. Сочув­ствен­ные взгляды: ну как? Нор­мально – улы­ба­юсь натя­нуто. А сама уже сто раз пожа­лела: куда еду, лежала бы себе в каюте…

Пере­са­жи­ва­емся на паром и – в сто­рону Афона. Звоном коло­коль­ным встре­чают нас монахи Пан­те­лей­мо­нова мона­стыря. Звон весе­лый, сол­неч­ный рас­сы­пался по мор­ской глади… отде­ля­ется от мона­стыр­ского при­чала лодка. В ней трое мона­хов, дого­няют наш паром, пере­са­жи­ва­ются. В руках осто­рожно, тре­петно держат неболь­шой резной ков­че­жец. Мощи цели­теля Пан­те­лей­мона… Божий угод­ник явился сам, к нам, чьим немо­щам несть числа, ко мне, сидя­щей в тенечке под синим зон­ти­ком, так устав­шей от сад­ня­щей на лбу раны. Вот уж поис­тине скорая помощь! Не дерзну даже при­бли­зить мысль, что были услы­шаны мои молитвы, но на корабле столько мона­хов, свя­щен­ни­ков, глу­боко веру­ю­щих палом­ни­ков. Многие сочув­ство­вали мне, может, моли­лись?

Мы по оче­реди под­хо­дим к ков­чегу и при­кла­ды­ва­емся к святым мощам. Мы вол­ну­емся, мы пони­маем, что в нашей жизни сейчас особая минута. Вот и моя оче­редь. При­ло­жив­шись к мощам, мыс­ленно прошу цели­теля – исцели, помоги в немощи и совер­шаю дерз­кий посту­пок: истер­зан­ным своим лбом при­ка­са­юсь к тем­не­ю­щим в ков­чеге мощам. А вече­ром… вече­ром у палом­ни­ков было неча­ян­ное раз­вле­че­ние: они искали на моем лбу… следы от раны. Опу­холь спала, глаз открылся, рана заруб­це­ва­лась, и только тонень­кая, едва замет­ная ниточки шрама легла на мой лоб памя­тью об ушед­шей боли и свер­шив­шемся чуде.

Вот такая исто­рия. Среди моих коллег в редак­ции есть двое путе­ше­ство­вав­ших со мной и гото­вых под­твер­дить ска­зан­ное. А впро­чем, зачем нужны под­твер­жде­ния? Не было бы помощи от нико­ми­дий­ского свя­того, не шли бы к нему люди. Вспом­ните, к каким док­то­рам мы ходим? К тем, кого нам поре­ко­мен­дуют. А реко­мен­дуют уже после того, как кому-то помог. Молва, как добрая, так и худая, на Руси всегда про­ворна. И если уж идут, если уж при­па­дают к иконе, если уж за своего, за род­нень­кого почи­тают, помо­гает Пан­те­лей­мон. Одним помо­гает, к другим доброй молвой дохо­дит. Вот и идет по Руси слава угод­ника Божия, и перед иконой его всегда свечи.

Так уж полу­чи­лось, два года подряд отме­чала я празд­ник его памяти в Новом Афоне, в Абха­зии. Ново­а­фон­ский мона­стырь построен по образцу того, гре­че­ского, и тоже назы­ва­ется Пан­те­лей­мо­нов. Пре­столь­ный празд­ник в первый после недав­ней войны год. Здесь был гос­пи­таль. До сих пор еще торчат в окон­ных про­емах мешки с песком. Отец Вис­са­рион, мест­ный свя­щен­ник, про­из­но­сит про­по­ведь. И вдруг про­стая и неожи­дан­ная мысль: гос­пи­таль, ну, конечно, что же еще могло здесь быть во время войны? Казарма, гос­пи­таль. Цели­тель соби­рал здесь под своим покро­вом ране­ных, облег­чал их стра­да­ния, помо­гал им обре­сти силы, выжить. Верный своему вра­чу­ю­щему реме­слу, святой соеди­няет небес­ную и земную лечеб­ницу. Как был искус­ным врачом на земле, так и остался им на небе. И оттуда к нам его помощь, его молитва, его чудеса.

Послед­нее время во вра­чеб­ных каби­не­тах нет-нет и заце­пится взгляд за иконку цели­теля Пан­те­лей­мона. Хоро­ший знак. Вместе-то оно всегда спод­руч­нее. Да и фраза врачу -“Исце­лися сам» – полна вели­кого смысла. Постиг­ший ее уже не может быть док­то­ром-неудач­ни­ком.

А дома разве можно без иконки этого небес­ного лекаря? Ведь в боль­ницу-то бежим, если уж совсем нев­мо­готу, а так, по жизни чего только не терпим, чего только не при­клю­ча­ется? Палец обо­жгли рас­ка­лен­ной ско­во­род­кой. Поскольз­ну­лись на ровном месте, повер­ну­лись неловко, глот­нули из холо­диль­ника ледя­ной мине­ралки. Или впали в депрес­сию, или в гневе довели себя до исте­ри­че­ского при­падка… «Не возг­ну­шайся гре­хов­ных язв моих», – скажем эти слова из молитвы и подой­дем к иконе. Помол­чим, сосре­до­то­чимся, помо­лимся. И уйдет боль, и при­ту­пится гнев, и засох­нет депрес­сия, не успев рас­цве­сти пышным цветом. Попро­буйте. Это ведь так просто. А вдруг к общему бога­тей­шему опыту исце­ле­ний по молит­вам свя­того при­ба­вится и ваш соб­ствен­ный. И вы рас­ска­жете о нем дру­зьям, зна­ко­мым: «и со мной слу­чи­лось было, и мне помогло». И уча­сток, на кото­ром под­ви­за­ется вели­кий цели­тель, уве­ли­чится еще на одного исце­лив­ше­гося. Только есть одно обя­за­тель­ное усло­вие молитвы – сми­ре­ние. А то часто захо­дят в храм люди, чекан­ным шагом, не глядя по сто­ро­нам, про­хо­дят к иконе цели­теля Пан­те­лей­мона, ставят свечку. Раз­во­ра­чи­ва­ются кругом и с гордо под­ня­той голо­вой уходят. Не просят сми­ренно – тре­буют. Свеча – как чек в мага­зине. Опла­чено. Теперь товар вынь да положь. А нет товара – жалоб­ную книгу! При­хо­дил, просил, свечку ставил – не помогло! И не помо­жет! Потому что «Бог гордым про­ти­вится, а сми­рен­ным дает бла­го­дать».

Цели­тель Пан­те­лей­мон изоб­ра­жен на иконах с неболь­шим ларцем в левой руке и тонень­кой лжицей (ложеч­кой) в правой. В ларце целеб­ные сна­до­бья. Он знает, кото­рое из них – кому. Отча­яв­ши­еся люди, измо­тав­ши­еся ходь­бой по вра­чеб­ным каби­не­там, в кото­рых сидят такие же отча­яв­ши­еся врачи, идут к нему со всей Руси за исце­ле­нием. Будет вам по вере вашей – гово­рил Гос­подь. И дается по вере тем, кто верит. И не дается – по неве­рию.

Дожи­вем до поне­дель­ника?

Когда-то кто-нибудь при­хо­дит к нам на помощь, бла­го­дар­но­сти нашей нет пре­дела. Сейчас без помощ­ни­ков не обой­тись, жизнь такая, вот только где найти их, сетуем, а они рядом, и что обидно, совсем не вос­тре­бо­ваны…

Бла­го­сло­венны вы, буду­щие поне­дель­ники! Сколько в вас скры­тых воз­мож­но­стей, плотно спре­со­ван­ной до срока энер­гии, кото­рая, как сжатая пру­жина, только и ждет, когда ее отпу­стят… и они раз­вер­нутся навстречу новым делам, новым свер­ше­ниям и обя­за­тельно – новым побе­дам. В буду­щих поне­дель­ни­ках какое-то особое ощу­ще­ние вре­мени. Кажется, не будет в них пустой тяго­мо­тины минут, как не будет и обрат­ного – сума­сше­ствия часо­вых стре­лок, кото­рые, как загнан­ные, по кругу, по кругу… А что же будет там? Там будет многое. И прежде всего хру­сталь­ная про­зрач­ность утра, даря­щего надежду жить по-новому. О, жалки вы, про­шед­шие поне­дель­ники! Смело ступив за стар­то­вую черту, вы оста­нав­ли­ва­е­тесь в нере­ши­тель­но­сти перед самыми кро­шеч­ными, самыми невин­ными жиз­нен­ными кол­ли­зи­ями: неже­ла­тель­ным теле­фон­ным звон­ком, про­сту­жен­ным горлом, засо­рив­шейся рако­ви­ной, и уж куда делась ваша удаль и ваша мно­го­обе­ща­ю­щая интрига. Ску­ко­жи­тесь в одно­ча­сье, сме­ните гордо под­ня­тую голову на опу­щен­ные плечи и шар­ка­ю­щую походку. И поход­кой этой попле­те­тесь по задан­ной жиз­нен­ным ази­му­том дороге – ко втор­нику, среде, чет­вергу… Но вот ведь уди­ви­тельно: не учит нас даже наш соб­ствен­ный опыт. Сколько буду­щих поне­дель­ни­ков взле­ле­яли в своем сердце, сколько про­шед­ших поне­дель­ни­ков из своего сердца выбро­сили, как про­ды­ряв­лен­ный трам­вай­ный талон. А все ждем сле­ду­ю­щего – в тайной надежде зажить по-новому.

Вот и сейчас – самое время потря­сти пест­рыми иллю­зи­ями, поз­во­лить меч­та­тель­ной душе затих­нуть в пред­вку­ше­нии новых свер­ше­ний, те разы не в счет, уж теперь-то все будет по-новому.

Может, и правда, будет? Может, сами вино­ваты мы в том, что взва­ли­ваем на поне­дель­ники нашу лень, нашу несо­бран­ность, нашу маету и непо­силь­ное гро­мадье планов, нашу такую изоб­ре­та­тель­ную хит­рость и отре­пе­ти­ро­ван­ное годами лукав­ство? А они сго­ряча-то поне­сут груз, да и собьют враз ровное дыха­нье, да и надо­рвутся под непо­мер­ной тяже­стью про­жек­тов. Гово­рят в народе: «Один в поле не воин». Пра­вильно гово­рят. Народ­ная муд­рость, как народ­ное лекар­ство, – в веках про­ве­рена, в веках под­твер­ждена. Только дума­ется мне, более глубок ее смысл, чем как только один в поле не воин. Один – значит, без Бога, без молитв к Нему, к Его чудо­твор­цам и угод­ни­кам. Один – это значит без заступ­ни­че­ства Божьей Матери. Тогда-то уж, конечно, не воин. Ни в поле, ни в море, ни на соб­ствен­ном дачном участке. И, про­во­жая «в послед­ний путь» наши несо­сто­яв­ши­еся, наши жалкие, пустые и ник­чем­ный поне­дель­ники, не будем сето­вать, а попро­буем разо­браться и понять, почему многое из наших планов не свер­ши­лось, много надежд не оправ­да­лось. Почему прошла сто­ро­ной гос­пожа удача, как ни зазы­вали мы ее в свои чер­тоги, как ни сулили ей теплый угол и бога­тое уго­ще­ние.

Звонит зна­ко­мая:

– Больше не могу. Год целый билась, хотели с сыном на садо­вом участке домик постро­ить. Да это же немыс­лимо. Целый год! А только фун­да­мент одо­лели, да кирпич с горем попо­лам завезли.

А в заго­род­ной элек­тричке рыже­бо­ро­дый послуш­ник мона­стыря с дере­вян­ным ящич­ком на груди сми­ренно скло­няет голову перед каждой новой лептой:

– Храм у нас раз­ру­шен, служим в при­творе. Каждая копе­ечка ваша в добро…

Сидя­щий у окна мужик в нахло­бу­чен­ной кро­ли­чьей шапке сме­ется:

– Да тебе, сынок, копе­е­чек этих за всю жизнь не собрать. Сейчас шаг шагни – мил­лион…

– А мы с Божьей помо­щью,– улы­ба­ется послуш­ник.

С Божьей помо­щью. С ней-то невоз­мож­ное воз­можно, и немыс­ли­мое мыс­лимо. Рать Гос­подня и святые Его Гос­поду служат, помо­гая нам и вра­зум­ляя. Один из них, свя­ти­тель Иоасаф Бел­го­род­ский, как раз «по стро­и­тель­ному ведом­ству». К нему обра­ща­ются с молит­вой пра­во­слав­ные люди, заду­мы­ва­ю­щие стро­иться. Почему к нему? Да много за свою свя­ти­тель­скую жизнь построил храмов. Опыт имеет и молитву силь­ную. А кто, заду­мы­вая на своей шести­со­точ­ной «фазенде» постро­ить раду­ю­щий глаз тере­мок, не захо­чет пого­во­рить со зна­ю­щим чело­ве­ком? Иоасаф Бел­го­род­ский куда как зна­ю­щий. И сек­рета не утаит, щедро поде­лится, по-хри­сти­ан­ски. Только молись усердно, а не пряча «в усах» иро­нич­ную улыбку, – ладно, мол, попро­бую, была не была, только по боль­шому счету все это сплош­ные глу­по­сти… От такой молитвы и помощь соот­вет­ству­ю­щая, уж не обез­судьте. Вот вам и работа на гря­ду­щие поне­дель­ники. Прежде чем заво­зить кир­пичи на уча­сток, выби­рай­тесь в бли­жай­ший храм, отслу­жите моле­бен свя­ти­телю Иоасафу, перед иконой его помо­ли­тесь. Не знаете молитву – своими сло­вами, не слова глав­ное, а сердце, рас­по­ло­жен­ное к молитве. И, бла­го­сло­вясь, – за стро­и­тель­ство. Пойдет дело.

А если уже дом построен? Если эпопея с кир­пи­чом, пья­ными плот­ни­ками, без­сон­ными ночами, дабы не увели из-под носа только что куп­лен­ные окон­ные рамы, позади? Стоит игру­шечка-дом. Замок в дверь врезан, свежей крас­кой выкра­шена тер­раса, весе­лень­кие обои радуют глаз. Что делать? «Созы­вать гостей на ново­се­лье», – ска­жете вы. Нет, а раньше еще, до того, как звяк­нут в руках бокалы? Пустить в дом кошку! Так делают, кошка должна первой пройти по све­же­вы­кра­шен­ному полу нового дома. Нет и еще раз нет. Оставьте в покое кошку. Обычай с кошкой не наш, не хри­сти­ан­ский, в нем что-то от язы­че­ства, что-то, прости Гос­поди, кол­дов­ства. И обидно, право. Постро­или дом, а первой в него войдет кошка. Давайте по спра­вед­ли­во­сти: сами постро­или, сами и войдем. Только сразу же, как войдем помо­лимся Иосифу Пра­вед­ному, тому самому Иосифу, став­шему обруч­ни­ком Пре­чи­стой Деве Марии. Именно ему испо­кон веков молятся пра­во­слав­ные при входе в новый дом. А потом при­гла­сим в дом свя­щен­ника, пусть освя­тит его, на четыре сто­роны молитвы почи­тает, святой водой окро­пит, бла­го­сло­вит жить в нем и радо­ваться. Тут и шам­пан­ское будет кстати. Ново­се­лье, празд­ник!

Святые угод­ники – уди­ви­тель­ные люди. Прожив земную жизнь в трудах, забо­тах, лише­ниях, они и в небес­ной сложа руки не сидят. Бро­са­ются на помощь вся­кому, про­ся­щему об этом в своих молит­вах. Порой нам даже и в голову не придет про­сить свя­того – так мала и несу­ще­ственна забота наша. А лука­вая мысль – про­вор­нее не бывает – тут как тут: нечего святых по пустя­кам без­по­ко­ить. Да надо без­по­ко­ить, надо! Просто необ­хо­димо без­по­ко­ить. Иначе нам удачи не видать. Один в поле не воин, а со свя­тыми мы сильны, мы не одни, мы под надеж­ным заступ­ле­нием.

Год – срок не малень­кий. Вон какой тол­сту­щий кален­дарь висит перед нами, гото­вый «к подви­гам». Все там будет. Доселе неве­до­мые для нас дни пред­ста­нут пред нами во всей своей реаль­ной сущ­но­сти. Ради хлеба насущ­ного будем мы тру­диться, рано вста­вать, поздно при­хо­дить, уста­вать, раз­дра­жаться, разо­ча­ро­вы­ваться в людях. Будем рас­тить детей и желать им хоро­шей участи. Дети – наша глав­ная забота. Не будет у них все ладно, не обра­дует нас ни новый дом, ни полная меда пасека. Вот и о детях несколько слов. Сейчас время черных спе­ци­а­ли­стов чер­ного дела. Кол­дуны, цели­тели, экс­тра­сенсы лезут в наш дом без при­гла­ше­ния, нагло улы­ба­ются «по ящику», вкрад­чи­выми голо­сами вещают по радио. Резуль­та­том нашего нераз­бор­чи­вого госте­при­им­ства зача­стую бывает одер­жи­мость детей демо­ни­че­скими силами. Дети ста­но­вятся воз­бу­ди­мыми, плохо едят, кричат во сне, гаснут. Еще в IV веке жил Гот­ский воин Никита, много постра­дав­ший за веру хри­сти­ан­скую. Его-то молитва и счи­та­ется силь­ной при порче детей. «Попрал еси пла­мень и демон­скую кре­пость», – поется о нем в тро­паре. Заме­тили нелад­ное с ребен­ком, не теряйте вре­мени, можно и моле­бен в храме зака­зать, и дома помо­литься вели­ко­му­че­нику Никите. С IV века отма­ли­вает он мла­ден­цев, шуточ­ное ли дело, такой опыт!

А чтобы детки наши росли умнень­кими-бла­го­ра­зум­нень­кими, попро­сим об этом муче­ника Нео­фита и, конечно, вели­кого угод­ника Сергия Радо­неж­ского. Не дава­лась гра­мота отроку Вар­фо­ло­мею (буду­щему Сергию), попро­сил он святых молитв старца-чер­неца, встре­чен­ного слу­чайно в лесу. Помо­лился старец, и вот чудо – Вар­фо­ло­мей быстро одолел Псал­тирь, к удив­ле­нию сверст­ни­ков и радо­сти роди­те­лей. Ико­ночка пре­по­доб­ного Сергия должна быть в каждом пра­во­слав­ном доме. К мощам его в Троице-Сер­ги­еву Лавру едут со всего мира. Всех слышит, всех вра­зум­ляет, всем помо­гает. Неужели нас и чад наших оста­вит без своего заступ­ле­ния?

Малень­кие детки – малень­кие бедки. А вырас­тут, тут впору за голову хва­таться. Ну какая мать, ска­жите, не хочет, чтобы дочка ее удачно вышла замуж? А какая мать знает, что эту ее «про­блему» охотно возь­мет на себя свя­ти­тель Нико­лай. А о бла­го­по­лу­чии наших детей в обще­стве молятся свя­ти­телю Мит­ро­фану, епи­скопу Воро­неж­скому.

Может слу­читься, про­па­дет у вашего ребенка вещь. Научите, пусть не рас­ки­сает, а молится. И в этой житей­ской нужде есть у нас помощ­ники. Один из них Иоанн-воин. С IV века «кра­дьбы (кражи) в тайне сущия» откры­вает и муче­ник Трифон. С Три­фо­ном вообще исто­рия особая. У Ивана Гроз­ного был соколь­ник Трифон Пат­ри­кеев. И вот напасть – улетел у Три­фона люби­мый цар­ский сокол. Царь цере­мо­ниться не стал – не най­дешь через два дня, убью. Трифон ходил-бродил по под­мос­ков­ным лесам, смо­рило его от уста­ло­сти, заснул под кустом. И снится ему сон: скло­нился над ним его небес­ный покро­ви­тель муче­ник Трифон – не грусти, най­дешь птичку. Проснулся, глазам не пове­рил: сидит на ветке, только руку про­тя­нуть, люби­мый цар­ский сокол. Схва­тил его Пат­ри­кеев и к царю, так, мол, и так, чудо… Царь чудеса ценил. Пове­лел на месте, где нашлась птица, цер­ковь постро­ить. Она и сейчас там. Рядом с метро «Риж­ская». И назы­ва­ется Три­фо­нов­ская. В ней ковчег с мощами муче­ника Три­фона. Икона его. Кстати, с тех пор он нередко стал изоб­ра­жаться на иконе с соко­лом, сидя­щим на плече. Так что, если про­пажа слу­чится, а время сейчас такое – про­па­дает, то бежать надо к Три­фону на Риж­скую. Это если в Москве. А далеко от Москвы молиться, дабы найти про­пажу, перед ико­нами Иоанна-воина и муче­ника Три­фона.

Сколько живем, столько и наде­емся. На лучшую долю, на удачу, на то, что вос­пол­нит год насту­па­ю­щий потери года про­шед­шего. Начало любого дела – молитва. «Моли­тесь без­пре­станно», – вра­зум­лял апо­стол Павел. И именно к нему обра­ща­ются пра­во­слав­ные, начи­ная всякое новое дело и про­из­вод­ство. Потому что «вся бо можеши данною тебе вла­стию от Христа Бога». Он, и правда, многое мог. Нес слово Божие, про­све­щал мир, бла­го­вест­во­вал миру. А в то же время кор­мился тру­дами своих рук, был при­ме­ром сми­рен­ного послу­ша­ния. Вот почему и при­зы­вают его в помощь те, кто заду­мал дело, соби­ра­ется при­сту­пить к нему. Если, конечно, это дело благое. А сколько их, благих дел! Сейчас при­нято кру­титься, дабы пре­спеть, и в кру­тьне этой порой раз­мы­ва­ются кон­туры между благим и небла­гим, худым и добрым, Божьим и…

Всякие бывают дела. Взять тор­говлю. Все тор­гуют, даже те, кто всегда считал это ниже своего досто­ин­ства. Худого в тор­говле ничего нет. Испо­кон веков тор­го­вали на Руси, осва­и­вали новые тор­го­вые пути, кре­пили связи, и никак не умалит досто­ин­ства тор­го­вый труд, если чело­век сам не умалит его лукав­ством, нечи­стой рукой, непра­вед­ным спо­со­бом наживы. А чест­ные купцы, тор­говцы, коро­бей­ники, пред­при­ни­ма­тели, биз­не­смены своим небес­ным покро­ви­те­лем почи­тают свя­того вели­ко­му­че­ника Иоанна Нового. Купцом был, «купцом все­из­ряд­ным» и рато­вал за Веру Пра­во­слав­ную. За то и постра­дал в XIV веке.

Вот сколько их, воинов Хри­сто­вых, гото­вых по молит­вам встать на защиту, укрыть, помочь, отве­сти от худого, бла­го­сло­вить на доброе. Как не вспом­нить их с бла­го­да­ре­нием сер­деч­ным за уже ока­зан­ную помощь, с молит­вен­ной надеж­дой на помощь пред­сто­я­щую. Глав­ное – уяс­нить, понять, при­учить себя к мысли, что это наши помощ­ники. Те, без кого мы просто не обой­демся. Любое дело, на кото­рое нет бла­го­сло­ве­ния Божьего, ока­жется зряш­ным. Хоть наизнанку вывер­нись, хоть до боли мускулы напряги. И именно в этом и только в этом источ­ник всех наших про­шлых бед и неуря­диц. Удача уверт­лива не потому, что капризна. А потому что мы слиш­ком само­на­де­янны и горды. Мы очень верим себе, напрочь забыв, что немощно наше сердце. Я сам, я знаю лучше, все будет пре­красно, все будет «окей». А «окей» не полу­ча­ется. И именно потому, что один в поле не воин. И именно потому, что оста­ется нами невос­тре­бо­ван­ный дра­го­цен­ный опыт тех, кто, шагнув из жизни земной в жизнь вечную, встал на страже древ­них, как сам мир, высе­чен­ных на скри­жа­лях Божьих запо­ве­дей. И как бы не пыжи­лись мы, как бы не гнули из себя силь­ных мира сего, мы можем только то, что можем. Понять это – значит, раз и навсе­гда реа­би­ли­ти­ро­вать поне­дель­ники, напол­нить их, все вместе и каждый в отдель­но­сти, смыс­лом не нами при­ду­ман­ного, а потому пре­крас­ного чело­ве­че­ского бытия.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки