В чем согре­шили Адам и Ева

диакон Андрей

Лекция в Грод­нен­ском Госу­дар­ствен­ном Уни­вер­си­тете имени Янки Купалы.

Сего­дня мы будем под­смат­ри­вать через замоч­ную сква­жину. И тема сего­дняш­них раз­мыш­ле­ний: в чем грех Адама. Но до этого надо вни­ма­тельно посмот­реть на биб­лей­ский текст и попро­бо­вать понять, какие запо­веди полу­чил Адам, каким видел его Гос­подь, к чему пред­на­зна­чал.

Обычно гово­рят, что Адам и Ева полу­чили одну запо­ведь: не вку­шать от древа позна­ния, – вот ее, дескать, и нару­шили. На самом деле запо­ве­дей было больше.

Первая из них это была запо­ведь умно­же­ния жизни: «пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и напол­няйте землю». Вот пове­ле­ние, кото­рое Гос­подь дал людям прежде всего. И надо заме­тить, что нали­чие такого пове­ле­ния озна­чает, что неумен тот анти­хри­сти­ан­ский аргу­мент, кото­рый отож­деств­ляет грех Адама и Евы с их сек­су­аль­ной жизнью, и затем тор­же­ству­юще спра­ши­вает, вытас­ки­вая палец не то из носа, не то еще откуда-то: А, вот как же это раз­мно­жа­лись бы люди, если б не согре­шили-то, а? – Раз­мно­жа­лись бы. И грех Адама и Евы не имеет ника­кого отно­ше­ния к поло­вой жизни чело­века, к семей­ной его жизни. Не в этой обла­сти про­изо­шел грех.

Вторая запо­ведь, кото­рую полу­чает Адам, это запо­ведь воз­де­лы­ва­ния земли, запо­ведь труда: «в поте лица твоего ты будешь воз­де­лы­вать землю». Там еще пота даже нет, но просто вот, воз­де­лы­вай ее. Гос­подь вводит чело­века в Эдем­ский сад и гово­рит: храни ее и воз­де­лы­вай ее. Вот здесь есть труд­ность в еврей­ском тексте Свя­щен­ного Писа­ния. Дело в том, что не только в еврей­ском языке, но и в рус­ском, слово сад, «гоном» муж­ского рода. А, тем не менее, пове­ле­ние Божие гово­рит о жен­ском лице, в жен­ском роде: храни ее и воз­де­лы­вай ее.

Вот с одной сто­роны дей­стви­тельно бли­жай­шее суще­ство жен­ского рода, кото­рое ближе по тексту нахо­дится, ока­зы­ва­ется земля: храни землю и воз­де­лы­вай землю. С другой сто­роны, ну, скажем, рав­вины пола­гают, что речь идет о Торе, о Слове Божием, о запо­ве­дях и о жене, кото­рой, правда, еще нет, ее даро­ва­ние пред­стоит впе­реди.

Сле­дует заме­тить, что Адам создан вне Эдем­ского сада и вво­дится потом туда. Это важное заме­ча­ние, потому что святые отцы, опи­сы­вая жизнь чело­века в Эдем­ском саду, в рай­ском саду, гово­рят, что там не было боли, не было скорби и так далее. Но, однако же, не надо эти опи­са­ния меха­ни­че­ски пере­но­сить на обсто­я­тель­ства антро­по­ге­неза, в тот мир, в кото­ром чело­век возник. То есть изна­чально чело­век был изо­ли­ро­ван от мира своего про­ис­хож­де­ния и поме­щен в некое огра­ни­чен­ное про­стран­ство. Этот Эдем­ский сад, он имел свои гра­ницы, он не запол­нял собою всю землю.

Итак, запо­ведь труда дается чело­веку. В этом труде чело­век должен пройти боль­шой путь. В начале биб­лей­ского рас­сказа о сотво­ре­нии чело­века есть такая подроб­ность: «И сказал Бог: сотво­рим чело­века по образу Нашему и по подо­бию Нашему». Однако в сле­ду­ю­щей фразе Библии слово «подо­бие» отсут­ствует: «И создал Бог чело­века по образу Своему». Вот, начи­ная, по мень­шей мере, со свя­того Иринея Лион­ского, со вто­рого сто­ле­тия, хри­сти­ан­ская мысль раз­ли­чает эти два поня­тия: образ Бога и подо­бие Бога. Образ Бога это те таланты, кото­рые Гос­подь дал чело­веку. То, что отли­чает нас и от живот­ных, и от анге­лов. Спо­соб­ность к твор­че­ству, прежде всего. Лич­ност­ный харак­тер нашего бытия, сво­бода, спо­соб­ность к речи, к разум­ной мысли, к любви. Вот это бого­об­раз­ные черты чело­века. Но, к сожа­ле­нию, все эти черты чело­век может исполь­зо­вать во зло. Мы можем тво­рить без­за­ко­ние, про­ду­мы­вать пре­ступ­ле­ния, свою сферу мы можем не сози­дать, а уби­вать. И вот если чело­век подобно Богу все свои таланты направ­ляет только к добру, тогда он дости­гает подо­бия Божия, ста­но­вится пре­по­доб­ным.

Итак, то, что мы – образ Божий, это дано нам, а мы должны стать подо­бием Бога в ходе нашей жизни. Вот поэтому и дается запо­ведь труда. Есть нечто, что чело­веку нельзя пода­рить – самого себя. Чело­век должен уметь про­из­расти себя, пону­дить к труду свою душу, чтобы себя изме­нить в этом подвиге. Потому что, ну и мы сами по своей жизни это знаем, когда все дарится и ничего не дости­га­ется трудом, то эти дары ока­зы­ва­ются зача­стую раз­ру­ши­тель­ными и смер­тель­ными и отнюдь не радост­ными.

Итак, запо­ведь труда – вторая из запо­ве­дей, кото­рую полу­чает Адам. И опять же замечу, в совет­ской про­па­ганде анти­цер­ков­ной утвер­жда­лось, что, якобы согласно хри­сти­ан­ству, труд – это про­кля­тие. Вот мы-то строим обще­ство труда, а вот цер­ковь – анти­со­вет­ский инсти­тут, потому что, дескать, труд счи­тает про­кля­тием и нака­за­нием за гре­хо­па­де­ние. Это неправда. Цер­ковь счи­тает труд при­зва­нием чело­века. А вот тяжкий труд цер­ковь дей­стви­тельно счи­тает уже нака­за­нием, такой труд, кото­рый спо­со­бен рас-чело­ве­чить чело­века. Труд, кото­рый рас­ти­рает чело­века своими жер­но­вами и не поз­во­ляет ему вздох­нуть. В свое время, в чет­вер­том веке, святой Кирилл Иеру­са­лим­ский так пояс­нял, зачем Гос­подь дал людям суб­боту. Гово­рит, суб­бота дана людям для того, чтобы хотя бы в этот день рабы могли бы отды­хать от про­из­вола своих господ. Значит, поэтому запо­ведь труда дается до гре­хо­па­де­ния, а после гре­хо­па­де­ния она будет уже услож­нена потом и скор­бью.

Третья запо­ведь, кото­рая дается чело­веку, это запо­ведь позна­ния: нареки имена живот­ным. Дело в том, что для арха­ич­ного созна­ния имя и сущ­ность это одно и то же. Даже в латин­ском языке была пого­ворка mimina est mimina: имена это зна­ме­ния, знаки, пред­зна­ме­но­ва­ния. Для древне-шумер­ской циви­ли­за­ции, для еги­пет­ской знание имени озна­чает знание вещи, власть над этой вещью.

Ну, напри­мер, в Египте был такой миф. Одна­жды Изида пору­га­лась с богом Ра и решила сде­лать ему гадость. Сде­лала какую-то ужасно ядо­ви­тую змею и пустила эту змею пол­зать по тем полям и (аулам?), где имел обык­но­ве­ние про­гу­ли­ваться Ра. И когда Ра был на про­гулке, эта змея уку­сила его в пятку. Нога рас­пухла. Но это же ведь был укус не обыч­ной змеи, а заго­во­рен­ной, поэтому на бога подей­ство­вало. И вот Ра про­бует снять с себя эту порчу и не может, потому что согласно пове­рью кол­ду­нов снять порчу может только тот колдун, кото­рый ее изго­то­вил и наслал. Ра муча­ется и ничего не может сде­лать. Тогда он начи­нает звать других богов на помощь, те при­хо­дят, ста­ра­ются, тоже ничего не полу­ча­ется. Ну, все боги про­бо­вали помочь Ра, кроме Изиды, и тут Ра сооб­ра­жает: дело в Изиде. Зовет ее и гово­рит: Сест­ренка, помоги. Помоги мне изба­виться от боли. Изида гово­рит: С радо­стью, с радо­стью, пожа­луй­ста. Только, ты знаешь что, для того, чтобы мое закли­на­ние сра­бо­тало, назови мне свое под­лин­ное имя. Ра пони­мает, что если он скажет Изиде свое под­лин­ное имя, то у Изиды появится власть над ним. Поэтому он, не будь дурак, назы­вает ей другое имя. Изида, не будь дуроч­кой, гово­рит: нет. Ты мне не свое имя назвал. Назы­вай свое. Долго идет торг. Но тут Ра пони­мает, насколько же правы братья Стру­гац­кие, ска­зав­шие, что трудно быть богом. Понятно, что трудно, потому что у чело­века в такой ситу­а­ции есть надежда: ну побо­лею, побо­лею, ну помру в конце концов. А боги, к сожа­ле­нию, бес­смертны, поэтому с этой пяткой боль­ной ковы­лять по веч­но­сти это уж очень долго. Поэтому Ра сда­ется, назы­вает Изиде свое насто­я­щее имя, она его исполь­зует в закли­на­нии, боль про­хо­дит, но у Изиды с той поры дей­стви­тельно есть власть над Ра.

Вот это чрез­вы­чайно устой­чи­вое пред­став­ле­ние в рели­ги­оз­ном созна­нии людей. Вот, напри­мер, в Вят­ской обла­сти на севере России мне рас­ска­зы­вал батюшка такой случай. На при­ходе этого свя­щен­ника жил чело­век, ну ста­рень­кий конечно сейчас уже, где-то там с сере­дины два­дца­тых годов рож­де­ния. Два­дца­тые годы были инте­рес­ными годами в жизни Совет­ского Союза, ну чем-то похо­жие на совре­мен­ную Бело­рус­сию, то есть такая стран­ная смесь вроде бы и ста­рого уклада пра­во­слав­ного и совет­ского. Вот у меня дома есть заме­ча­тель­ный доку­мент: «Поста­нов­ле­ние Крас­но­дар­ского кра­е­вого совета рабо­чих, сол­дат­ских и кре­стьян­ских депу­та­тов, и каза­чьих заодно об объ­яв­ле­нии празд­нич­ных дней в насту­па­ю­щем 24 году. Линейка празд­ни­ков была сле­ду­ю­щая: Рож­де­ство Хри­стово, День фев­раль­ской рево­лю­ции, Пасха, 1 Мая, Троица, День Париж­ской ком­муны, Успе­ние, Вели­кий Октябрь. Вот такая заме­ча­тель­ная была линейка празд­ни­ков.

Ну и соот­вет­ственно, в два­дца­тые годы детей-то всех кре­стили, про­дол­жали, но вот покре­стили ребенка с нор­маль­ным именем, а потом его еще и звез­дили. Вот позвез­дили этого маль­чика с именем Адольф. Ну, мода такая была тогда давать детям комин­тер­нов­ские ино­стран­ные экзо­ти­че­ские имена. Два­дца­тые годы, ну, зовется он по пас­порту Адольф и зовется, ну и ничего. В трид­ца­тые годы с именем Адольф, как вы пони­ма­ете, в мире стало жить неуютно, в соро­ко­вые годы просто невоз­можно, ну и в после­ду­ю­щие тоже. Так вот, у него было хри­сти­ан­ское имя, он был окре­щен, но он нико­гда никому, кроме батюшки его не назы­вал. Почему? Потому что объ­яс­нял так: ежели мое кре­ще­ное имя узнают при­хо­жанки, бабки, они ж меня заживо отпоют. Значит, вот из этого глу­бо­кого чув­ства брат­ской хри­сти­ан­ской любви он скры­вал свое имя от своих сестер во Христе.

Кстати говоря, тоже очень устой­чи­вая вещь, может кто-нибудь из пра­во­слав­ных людей знает, что ника­кого царе­вича Димит­рия в исто­рии Рус­ской церкви не суще­ство­вало. Царе­вич Димит­рий Углич­ский, послед­ний Рюри­ко­вич на цар­ском троне или около него, в кре­ще­нии он был Уар, мла­де­нец Уар. У многих рус­ских людей были кре­щаль­ные тайные имена, кото­рые не назы­ва­лись.

Так вот в Библии, скажем, тема: имя рав­ня­ется сущ­ность, а знание имени рав­ня­ется власть, – в Библии эта тема звучит раз­но­об­разно. Напри­мер, когда Моисей встре­ча­ется с Купи­ной Неопа­ли­мой – куст, объ­ятый огнем, горит, но не сго­рает. Так же пояс­няют – Божия Матерь: в Нее Огонь Божий вошел, Слово Божие в Нее вме­сти­лось, но Она не сго­рела, не исчезла и так далее.

Ну и после этого отступ­ле­ния будет понятно, что про­ис­хо­дит на первых стра­ни­цах Библии. Гос­подь дает пове­ле­ние Адаму назвать имена живот­ных. Дело в том, спра­ши­вает Ефрем Сирин в чет­вер­том веке: кто в семье дает всем имена? Стар­шие члены семьи дают имена млад­шим членам семьи или, наобо­рот, млад­шие стар­шим? Конечно, стар­шие наре­кают имена млад­шим. Но тут вопрос: кто старше на нашей пла­нете, жираф или Адам? Несо­мненно, жираф. И это даже не то, что из дар­ви­низма, а даже по биб­лей­скому рас­сказу. Так вот то, что Адам, чело­век, наре­кает имена живот­ным, это озна­чает утвер­жде­ние пер­вен­ства Адама.

Тут начи­на­ется чрез­вы­чайно важная тема для всего биб­лей­ского повест­во­ва­ния: тема пере­хо­дя­щего пер­вен­ства: «И послед­ние станут пер­выми, и первые станут послед­ними» – еван­гель­ские слова. Адам – после­дыш боже­ствен­ного тво­ре­ния, он послед­ним появ­ля­ется в брил­ли­ан­то­вой цепи боже­ствен­ных созда­ний. И, тем не менее, он – пер­ве­нец Божией любви. И поэтому право пер­во­род­ства должно быть у него, к нему пере­хо­дит. Эта тема потом будет зву­чать неод­но­кратно. Скажем, Каин – пер­ве­нец, Авель – послед­ний сын. Тем не менее, Авель бла­го­слов­лен и Сиф, а не Каин. Давид – послед­ний, млад­ший из сыно­вей, Иосиф Пре­крас­ный опять же млад­ший из сыно­вей, но бла­го­слов­лены именно они. Да и о хри­сти­а­нах апо­стол Петр гово­рит: вы, неко­гда не народ, а теперь народ, – послед­ние стали пер­выми. Итак, Адам – послед­ний, и он должен наречь имена живот­ным для того, чтобы утвер­дить свое особое место в этом мире.

Теперь дальше. Я рас­скажу один апо­криф, но апо­криф высо­кого зна­че­ния, ста­туса. Этот апо­криф мы читаем в «Пове­сти вре­мен­ных лет», в первой рус­ской лето­писи. Там рас­ска­зы­ва­ется, что когда князь Вла­ди­мир слушал про­по­ведь гре­че­ского фило­софа о хри­сти­ан­стве, то этот гре­че­ский фило­соф рас­ска­зал ему сле­ду­ю­щее.

Когда Адам наре­кал имена живот­ным, то он наре­кал имена и анге­лам также. Тут сму­щаться не надо. Для цер­ковно-сла­вян­ского языка слово «живот­ное» отно­сится к анге­лам точно так же. У нас в молит­вах Вели­кого пове­че­рия мы читаем: живот­ные шесто­крыль­ные сера­фимы.

Ну вот, всей твари, всем живым суще­ствам Адам наре­кает имя, утвер­ждая свой высший статус. И вот тут согласно «Пове­сти вре­мен­ных лет», ну конечно, рас­ска­зы­ва­ется как некая более древ­няя легенда, просто она фик­си­ру­ется здесь только в «Пове­сти вре­мен­ных лет», и про­изо­шло паде­ние сатаны, Ден­ницы. Когда анге­лам Адам наре­кал имена, и все они должны были покло­ниться ему и слу­жить, – а это очень важная и харак­тер­ная черта пра­во­слав­ной антро­по­ло­гии, то, что чело­век выше анге­лов; анге­лам дано пове­ле­ние слу­жить людям: «анге­лам Своим запо­весть о тебе», – то вот среди этих анге­лов был и Ден­ница, я бы сказал так: ангел-хра­ни­тель пла­неты Земля, такой наш пла­не­тар­ный логос. Вот он тоже должен был слу­жить чело­веку, но тут-то согласно «Пове­сти вре­мен­ных лет» его и зацик­лило. Как это я, высший из анге­лов, какой-то лысой обе­зьяне слу­жить буду?

Очень инте­рес­ный рас­сказ. Это озна­чает, что из-за чело­века идет сверх­че­ло­ве­че­ская война во Все­лен­ной. То есть чело­век настолько серье­зен, что из-за него про­изо­шло даже вос­ста­ние анге­лов против Бога. Это стоит пом­нить, потому что есть кра­си­вая и опас­ная в своей кра­соте фраза Досто­ев­ского: здесь дьявол с Богом борются, и поле битвы сердца людей. Видите ли, в чем опас­ность этой фразы. Чело­век в этой фразе пред­стает в каче­стве просто мата, бор­цов­ской под­стилки, по кото­рой топ­чутся два атлета, Бог и дьявол, а чело­век – просто поле, арена их сра­же­ния. Нет, чело­век это не татами, не мат, не бор­цов­ская под­стилка. Чело­век – это такая цен­ность, ради кото­рой Бог и сатана сра­жа­ются между собой.

Сле­ду­ю­щий сюжет, кото­рый мне хоте­лось бы пояс­нить. Слиш­ком часто мы гово­рим о том, что согласно хри­сти­ан­ству исто­рия чело­ве­че­ства нача­лась с неудачи: пер­во­род­ный грех. Однако, это не так. Исто­рия чело­ве­че­ства нача­лась с удачи. Адаму уда­лось назвать имена живот­ных. Это не раз­гадка кросс­ворда. Это очень серьез­ная вещь. Видите ли, пусть мы не знаем, как Адам назвал этих живот­ных, на еврей­ском языке или нет. Дело не в этом. Дело не в том, что он жирафа назвал жира­фом, а беге­мота беге­мо­том. А дело в том, что ни в ком из живот­ных Адам не узнал себя. Ни о ком из живот­ных он не сказал: это я.

Вот в ста­нов­ле­нии чело­века, чело­ве­че­ской лич­но­сти очень важен этот этап само­по­зна­ния через про­ти­во­по­став­ле­ние. «Нет, я не Байрон, я другой». Это очень важно в ста­нов­ле­нии под­ростка, в ста­нов­ле­нии народа, нации, куль­туры и так далее, заме­тить и осо­знать свое отли­чие, свою уни­каль­ность. И вот Адаму именно это уда­лось. Он смог понять свое отли­чие от всех живот­ных.

Сего­дня не всем людям это уда­ется. Сего­дня, заме­ча­тель­ная новость из России. Не слы­шали, я Ново­сти посмот­рел, успел сего­дня? Это просто звучит как поэзия, это просто фан­та­стика: В Госу­дар­ствен­ном Дар­ви­нов­ском музее в Москве открыта экс­по­зи­ция, посвя­щен­ная году свиньи. Серьезно, это не анек­дот, это сего­дняш­няя новость № 1 из Москвы. Привет боль­шой науке.

Вы знаете, мы, пра­во­слав­ные люди, кон­сер­ва­торы, но когда я слышу такие вещи, мне хочется при­звать к реформе рус­ского языка. Я пред­ла­гаю отме­нить поздрав­ле­ния с Новым годом, а 31-го декабря при­зы­ваю дик­то­ров радио и теле­ви­де­ния изъ­яс­няться так: Доро­гие друзья! Кон­ча­ется год крас­ной крысы, начи­на­ется год голу­бой свиньи, с новым гадом вас, доро­гие това­рищи!

Так вот сего­дня сплошь и рядом люди сами себя упо­доб­ляют скотам: Ты кто? – Я скор­пион. А ты кто? – А я там какой-нибудь, не знаю, козло­рог. Вот Адам этого аст­ро­ло­ги­че­ского дар­ви­низма избе­жал. Он себя не узнал в живот­ных, и живот­ных не узнал в себе. И вот тут-то мы и пони­маем необыч­ную деталь в струк­ту­рах биб­лей­ского повест­во­ва­ния. Именно здесь и воз­ни­кает тема жен­щины, жены. Каза­лось бы, так логично ска­зать: сна­чала создан Адам, тут же про Еву, а потом с живот­ными. Нет. Похоже, что когда Адам наре­кал имена живот­ным, он понял эзо­те­ри­че­ский смысл извест­ной песенки: все дев­чонки парами, только я одна. То есть он ощутил свое онто­ло­ги­че­ское оди­но­че­ство в этом мире. И вот он почув­ство­вал потреб­ность в помощ­нике и спут­нике.

Вот начи­на­ется уже новая стра­ница биб­лей­ского рас­сказа: созда­ние жены. На Адама наво­дится сон, здесь инте­рес­ней­ший термин в еврей­ском языке стоит: тар­дема, а в гре­че­ском пере­воде, в Сеп­ту­а­гинте, гре­че­ском пере­воде Вет­хого Завета, стоит слово, более вам зна­ко­мое: экс­та­сис. Вот экс­та­ти­че­ский сон. Тар­дема в еврей­ском языке озна­чает не просто сон, а такой про­ро­че­ский сон, сон с виде­ни­ями, тонкий сон на языке аске­тики свя­то­оте­че­ской. Вот в такое экс­та­ти­че­ское состо­я­ние вво­дится Адам, и тут и сле­дует зна­ме­ни­тая хирур­ги­че­ская опе­ра­ция, когда из его ребра созда­ется жена.

В про­шлый мой приезд мы этот текст раз­би­рали уже? Про реб­рышко? Нет разве? Инте­рес­ней­ший текст, с массой ком­мен­та­риев, тол­ко­ва­ний.

Самую заме­ча­тель­ную экзе­гезу этого текста мне дово­ди­лось услы­шать чет­верть века тому назад в стенах МГУ. При­е­хали к нам в Уни­вер­си­тет сту­дентки Тео­ло­ги­че­ского факуль­тета Западно-Бер­лин­ского Уни­вер­си­тета. Встал вопрос, с кем их спа­ри­вать, надо найти им коллег, тео­ло­гов, нашли сту­ден­тов кафедры ате­изма, решили, что они для этого под­хо­дят. Ну и вот была у нас встреча. И эти, прости, Гос­поди, тео­ложки, они нас шоки­ро­вали сле­ду­ю­щим заяв­ле­нием. Они феми­нистки. Я впер­вые увидел зве­ри­ный оскал феми­низма, эти феми­нистки нас пора­до­вали заяв­ле­нием, ока­зы­ва­ется, жен­щина – венец тво­ре­ния. Что озна­чает, что жена создана от Адама? Что мужик это полу­фаб­ри­кат, это про­ме­жу­точ­ное звено на пути к выс­шему созда­нию, а именно жен­щина это и есть венец тво­ре­ния.

Кстати, в этом есть своя правда. Если уж строго при­дер­жи­ваться биб­лей­ского текста, то именно Ева, именно жена, это рай­ское созда­ние. Вот Адам, помните, я под­черк­нул, создан вне рая, а жена создана в раю.

Так вот, что же каса­ется нефе­ми­нист­ского тол­ко­ва­ния, а науч­ного, то перед нами здесь отго­ло­сок, пожа­луй, первый в исто­рии чело­ве­че­ства, созна­тель­ной лите­ра­тур­ной игры сло­вами. Это именно отго­ло­сок первой игры сло­вами. Потому что игра сло­вами эта про­ис­хо­дит не в Библии, не в еврей­ской куль­туре, а в шумер­ской.

Вот там, в Шумере есть богиня Нинти, и вот ее имя пере­во­дится двояко: богиня жизни и богиня ребра. Дело в том, что на аккад­ском языке, языке древ­него Шумера, аккад­ский язык это семит­ский язык, род­ствен­ный еврей­скому, на аккад­ском языке слово цин имеет два зна­че­ния, цин – ребро и жизнь. То есть, понятна семан­ти­че­ская связь. Сла­вя­нин скажет: живот – жизнь, да. А здесь оче­видно дыха­ние, сердце, грудь, ребро – вот в итоге эта ассо­ци­а­ция: ребро и жизнь.

Значит, в шумер­ском языке это цин, а в еврей­ском языке, иврите, это цела, цела – ребро. Соот­вет­ственно, эта игра сло­вами, нача­лась связка смыс­ло­вая обыг­ры­ваться еще в лите­ра­туре древ­него Шумера, и в Библии позд­нее она нахо­дит свой такой отго­ло­сок. Но соб­ственно в еврей­ском языке, как и в рус­ском, слово цела имеет два других зна­че­ния. То есть ребро, да, но ребро может озна­чать ана­то­ми­че­ски «кость», а ребро имеет еще другое зна­че­ние – это некий аспект, грань. И вот в этом смысле жен­щина, жен­ствен­ность ока­зы­ва­ется гранью, аспек­том чело­ве­че­ской при­роды.

И, нако­нец, с точки зрения бого­слов­ской уже соб­ственно то, что я вам гово­рил, феми­нист­ское тол­ко­ва­ние, соб­ственно науч­ное эти­мо­ло­ги­че­ское и бого­слов­ское тол­ко­ва­ние со времен, опять же, Иринея Лион­ского, со вто­рого сто­ле­тия.

Здесь дела­ется сле­ду­ю­щая увязка. Ветхий и Новый Заветы. В Ветхом Завете про­об­ра­жа­ются собы­тия Нового Завета. Двумя сло­вами Осипа Ман­дель­штама: «и прежде губ уже сло­жился шепот, и в без­дре­вес­но­сти кру­жи­лися листы». Вот тень Еван­ге­лия в Законе. Значит в Ветхом Завете Адам – родо­на­чаль­ник чело­ве­че­ства, в Новом Завете Хри­стос – родо­на­чаль­ник нового чело­ве­че­ства. У Адама есть жена, Ева. У Христа есть неве­ста – Цер­ковь, неве­ста – аренс. Жена Адама создана из ребра Адама, когда он спал. В смерт­ном сне Христа на Кресте, про­бо­да­ется Его ребро, и из ребра изли­ва­ется кровь, кото­рой Он и сози­дает Свою Цер­ковь, Свою Неве­сту.

Вот после того, как Адам при­хо­дит в себя, он видит жену. Да, здесь опять же важно заме­тить, что ника­кой Евы в этом рас­сказе и близко нет, и Адама тоже. Здесь рус­скому пере­воду не стоит верить. Ни Адама, ни Евы в этом рас­сказе нет. В еврей­ском ори­ги­нале есть га-Адам, то есть Адам с артик­лем это озна­чает термин, а не личное имя чело­века. А Ева появ­ля­ется позже, Хавва появ­ля­ется позже, уже после гре­хо­па­де­ния, где-то к 7‑ой главе это имя появ­ля­ется. А во второй все время «жена».

Так вот, га-Адам, первый чело­век, видит жену и про­из­но­сит фразу: «она наре­чется женою, потому что взята от мужа». Для рус­ского слуха в этой фразе логики нет: ну взята от мужа, почему женой должна назы­ваться, почему, не дочкой, не сест­рой, не тещей, в конце концов. Но для еврей­ского чита­теля здесь все было очень понятно. В еврей­ском языке слово муж это «иш», жена «иша». Я подо­зре­ваю, что отсюда местеч­ко­вый глагол «иша­чить», как обо­зна­че­ние тяжкой жен­ской доли.

И это очень важное утвер­жде­ние: она взята от иша, и поэтому будет иша. Это очень логично. Но дело в том, что это уже очень поле­ми­че­ский тезис.

То есть здесь я прошу пра­во­слав­ных людей изба­виться от одной иллю­зии. Этот биб­лей­ский текст рас­ска­зы­вает о первых стра­ни­цах исто­рии чело­ве­че­ства, но сам этот рас­сказ возник очень поздно. Где-то там, на 1500-ой стра­нице исто­рии чело­ве­че­ства. Понятно или нет? Да? То есть к этому вре­мени уже давно стояли еги­пет­ские пира­миды, ко вре­мени жизни Моисея и напи­са­ния Пяти­кни­жия, давно уже фини­кий­ские корабли про­пла­вали Гибрал­тары и так далее, и много чего про­изо­шло в исто­рии чело­ве­че­ства. Поэтому как бы уже было, какие Авги­евы конюшни рас­чи­щать биб­лей­ским словом.

Чтоб вы поняли всю кра­соту этого хода мысли: наре­чется женой, потому что взята от мужа, – про­стой экс­пе­ри­мент. Берете лист бумаги, гра­фите его, делите попо­лам. Дальше я буду назы­вать разные парные кате­го­рии, а вы ассо­ци­а­тивно про­бу­ете их рас­пре­де­лить по колон­кам. Вот правая колонка, левая колонка. Дальше, добро и зло, куда пишем, в какую колонку, куда кого пишем? Добро – правая, зло – левая, свет – тьма, куда пишем? Свет – правая, добро, тьма – левая, зло. Верх – низ, куда пишем? Верх, свет, добро, низ – тьма, зло, левая. Муж­ское – жен­ское, куда пишем? Ну, во-первых, вспом­ните, школь­ные годы чудес­ные: маль­чики – направо, девочки – налево.

Но дело не только в этом. Вспом­ните китай­ский даос­ский символ инь – янь. И там черным цветом именно жен­ская поло­винка закра­шена. Это не урок по хри­сти­ан­скому бого­сло­вию, инь-янь, эта таб­личка и так далее, это речь идет именно о неких архе­ти­пах, о фольк­лоре, о язы­че­стве. Вот в язы­че­стве именно жен­ское начало, как ни странно, оно очень часто отож­деств­ля­лось с раз­ру­ши­тель­ным. Богиню Кали уж доста­точно вспом­нить, индий­скую богиню смерти.

Так вот то, что в еврей­ском языке слова муж и жена – одно­ко­рен­ные, пере­чер­ки­вает все воз­мож­ные спе­ку­ля­ции на эту тему. То есть в еврей­ской куль­туре эти спе­ку­ля­ции запре­щены, что, дескать, жен­ское начало раз­ру­ши­тель­ное, темное, мрач­ное, другое, чем муж­ское.

Для многих даже евро­пей­ских языков это до конца не усво­ено. Во многих евро­пей­ских языках до сих пор слова «муж­чина» и «чело­век» это сино­нимы. Чтоб далеко не ходить, вот на укра­ин­ский язык посмот­реть. Про англий­ский man опять же я молчу. Поэтому совре­мен­ным полит­кор­рект­ным запад­ным поли­ти­кам при­хо­дится изъ­яс­няться для рус­ского слуха дико: Муж­чины и жен­щины, сидя­щие в этом зале.

То есть с нашей точки зрения это просто даже невеж­ливо: зачем эти ген­дер­ные под­чер­ки­ва­ния там, просто «люди» можно ска­зать, в конце концов, да? Нет, муж­чины и жен­щины, – потому что нет у них такого общего еди­ного слова.

Итак, она назо­вется «иша», потому что она взята от «иша».

Дальше сле­дует фраза, не менее инте­рес­ная: «И отныне оста­вит чело­век отца и матерь свою и при­ле­пится к жене». Попро­буйте на эту фразу посмот­реть гла­зами социо­лога, антро­по­лога, этно­графа. Перед нами типич­ная фор­мула мат­ри­ар­хата. То есть муж остав­ляет свой дом, отца и мать, и при­леп­ля­ется к жене. Если гово­рить языком недо­росля, то полу­ча­ется, что жена – имя суще­стви­тель­ное, а муж – имя при­ла­га­тель­ное, поелику при­ла­га­ется к жене. То есть это, несо­мненно, фор­мула мат­ри­ар­хата. И именно мат­ри­ар­халь­ной согласно Библии пред­став­ля­ется первая модель чело­ве­че­ского обще­жи­тия.

Итак, появ­ля­ется жена. И после этого время вспом­нить о чет­вер­той запо­веди, хотя она звучит раньше. Когда Бог вводит Адама в Эдем­ский сад, Он гово­рит: от вся­кого древа, кото­рое в раю, вкушай, но только от плодов древа позна­ния добра и зла вку­шать запре­щено. Вот теперь стоит поду­мать над тем, в чем смысл этой самой глав­ной из запо­ве­дей, полу­чен­ных Адамом.

Первый вопрос. Было ли в древе позна­ния добра и зла зло? Ответ отри­ца­тель­ный. Не могло быть. Бог смерти не сотво­рил, Бог зла не творит, и в Эдем­ском саду ника­кого зла быть не могло. Оно так назы­ва­ется в позд­ней­шей памяти людей по тому собы­тию, кото­рое там про­изо­шло. В Библии это неод­но­кратно бывает. И пришел Иаков к колодцу Иаковлю, к камню Иаковлю. Так этот камень так будет назван потом, потому что там с Иако­вом нечто про­изо­шло. А для рас­сказ­чика уже и так все понятно.

Второй вопрос. Запо­ведь эта, она была дана навсе­гда или на время? Тут Гри­го­рий Бого­слов в 4 веке одно­значно своим авто­ри­те­том утвер­ждает: запо­ведь дана на время. Что это за запо­ведь? Это запо­ведь поста.

Пони­ма­ете, это не запрет, это именно запо­ведь поста. Слово «пост» пра­во­слав­ные люди в этой связи могут встре­тить в Синак­саре в Неделю Сырную. Устав­ное про­по­вед­ни­че­ское чтение из Пост­ной Триоди нака­нуне Вели­кого Поста. Значит, запо­ведь поста полу­чил Адам. А дело в том, что нам запре­щен грех, а постимся мы от добра. Это разные вещи.

Пост – это вре­мен­ное воз­дер­жа­ние от чего-то доб­рого. Мы не можем поститься от убий­ства, а можем поститься от молока. То есть то, что само по себе хорошо, но счи­та­ется неумест­ным в опре­де­лен­ной ситу­а­ции, в такое-то время, а само по себе заме­ча­тельно. Вот так же этот пост и древо позна­ния добра и зла. Чело­век должен был вку­сить этот плод, но для этого он сна­чала должен был нечто сде­лать. Что сде­лать, чуть позже раз­бе­рем.

Третий вопрос. Было ли у чело­века знание о добре и зле до греха? Тут опять же сошлюсь на авто­ри­тет Иоанна Зла­то­уста, кото­рый спра­вед­ливо сказал, если Адам до гре­хо­па­де­ния не знал, что такое добро и зло, значит, тогда грех стал для нас учи­те­лем муд­ро­сти. Да не будет этого!

У чело­века были знания о добре и зле. Просто в биб­лей­ском языке слово «знание» мно­го­значно. Есть знание, как инфор­ми­ро­ван­ность, и есть знание, как соуча­стие. Вот когда мы читаем, Адам познал жену свою Еву, мы же не пред­по­ла­гаем, что он про­чи­тал книжку по гине­ко­ло­гии. Это именно реаль­ное соеди­не­ние. Так вот у пер­вого чело­века было тео­ре­ти­че­ское знание о добре и зле.

О добре. Откуда мы это видим? Дело в том, что когда Гос­подь создал весь мир, Он сказал: Вот, все, что Я создал, хорошо весьма. Доб­рот­ность это не кате­го­рия из учеб­ника этики. Доб­рот­ность это свой­ство бытия. Бог благ, мир добр, чело­век доб­ро­тен, и осо­бенно когда в нем нет греха, чело­век ощу­щает эту свою радост­ную доб­рот­ность. Так что у чело­века было это ощу­ще­ние, было знание, что есть добро.

И было знание, что такое зло. Если перед тем, как создать чело­веку жену, Гос­подь сказал: «Нехо­рошо чело­веку быть одному». Нехо­рошо значит плохо. Вот доста­точно емкая дефи­ни­ция зла. Отъ­еди­нен­ность, про­ти­во­по­став­лен­ность, вот это от некого зла. Но у чело­века не было еще реаль­ного опыта соуча­стия в добре и уж тем паче реаль­ного опыта в дела­нии зла. Вот этого еще не было. А тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние было.

И, нако­нец, самый слож­ный вопрос, на кото­рый я даже не наде­юсь сего­дня на ваше пони­ма­ние, но, тем не менее, скажу.

Вопрос: А была ли у Адама сво­бода? До гре­хо­па­де­ния? Сво­бода выбора была у него или нет? Ответ пра­во­слав­ной дог­ма­тики очень слож­ный. Он звучит так: У Адама не было сво­боды выбора, но у него была сво­бода воли, жить по-своему. А вот где я свой? Вот тут воз­ни­кает вопрос о сво­боде выбора. Ска­жите, когда у чело­века дво­ится в глазах начи­нает? Сво­бода выбора пред­по­ла­гает, что или это сде­лать, или это; и это хорошо, и это неплохо. И я думаю, как Бури­да­нов осел, куда пойти. Ска­жите, когда у чело­века начи­нает дво­иться в глазах? – Когда ему хорошо дали по мозгам.

Так вот и у нас с вами, и у Адама, и у нас начи­нает дво­иться в глазах, что воля, что неволя, все равно. Значит, нам кто-то налил в глаз­ные яблоки, и ясность кар­тины сни­зи­лась, что-то мере­щиться стало, путаться. Так вот у Адама до гре­хо­па­де­ния не было сво­боды выбора, то есть не было при­зра­ков добра: кажется и это неплохо, а вот это тоже, кажется, хорошо и так далее, и непо­нятно, что выбрать. Вот этих вира­жей в его мире не было, а сво­бода воли была. Сво­бода быть самим собой.

А дальше воз­ни­кает все­гдаш­ний вопрос: а где я? Что сво­бода, значит, быть самим собой. А где я? Я настолько сложен в нынеш­нем состо­я­нии. Про­стите, но каждый из вас это просто пар­ла­мент какой-то, поль­ский сейм, я бы сказал. Рус­ского пар­ла­мента это не каса­ется.

Вот пред­став­ля­ете, засе­дает сейм, на повестке дня один вопрос: дело было вече­ром, делать было нечего. И спикер ставит на повестку дня: «Това­рищи, чем зай­мемся. Повестку дня. Шановни дипу­тати, ваши пред­ло­же­ния».

И вот тут фрак­ция головы пред­ла­гает: а пойдем в биб­лио­теку, почи­таем книжки. Фрак­ция сердца робко воз­ра­жает: Какая биб­лио­тека? Ты чего? У тебя книжки везде дома, в туа­лете книж­ный шкаф стоит. Может, пойдем в храм помо­лимся, в кои-то веки. Вече­рок в храме про­ве­дем. Но объ­е­ми­стая цен­трист­ская фрак­ция еди­ного желудка гово­рит: Вы чего, ребята. Достали вы меня своей духов­но­стью. Ты поли­стай запис­ную книжку, выясни у кого сего­дня день рож­де­ния, к кому на хвост упасть, пойти поужи­нать на халяву. Есть еще фрак­ция ради­каль­ных демо­кра­тов, чего она, на ночь глядя, сове­тует, я вообще молчу. Все фрак­ции в пар­ла­менте на закон­ном осно­ва­нии, все избраны изби­ра­те­лями. А вот грех рож­да­ется, когда потреб­ность и пред­ло­же­ние более низкой фрак­ции реа­ли­зу­ются за счет более высо­кого пред­ло­же­ния. Вот тогда рож­да­ется глу­пость или грех.

Так вот для чело­века любого воз­раста, любого чело­века очень важно осо­знать, где я? Я – это мой соци­аль­ный имидж, я – это похоть, я – это мой ум, мое сердце? Что по-насто­я­щему меня радует? С чем я по-насто­я­щему сопря­гаю свои радо­сти и надежды? Вот поэтому для хри­сти­а­нина сво­бода это вер­ность, воз­мож­ность быть верным самому высо­кому в себе. Поэтому, «познайте истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными».

Так вот сво­бода у Адама была. Но пока ему ничего не мере­щи­лось, поэтому и сво­боды выбора не было. Это изда­лека кажется, это плохая фило­со­фия Воланда о том, что если не будет тени, то тогда ничего уви­деть будет нельзя, свет все будет испе­пе­лять. – Чушь это. Потому что добро само­до­ста­точно. Добро не нуж­да­ется в зле. Пони­ма­ете, мать, когда под­хо­дит к своему малышу, она же не решает каждый раз мучи­тель­ный выбор в духе Досто­ев­ского, при­лас­кать сыночка или голо­вой об стенку его трах­нуть. (Если и пози­тив, само­до­ста­то­чен пози­тив-то любви.?)

Ну а теперь, что же про­изо­шло в Эдеме. Для того чтобы в этом разо­браться, надо пред­став­лять себе топо­гра­фию, сакраль­ную топо­гра­фию. Есть земля, есть Эдем­ский сад, омы­ва­е­мый четырьмя реками: Тигр, Евфрат, а две другие реки мы не знаем. Реки мифо­ло­ги­че­ские. И само собы­тие про­ис­хо­дит на гра­нице мифа и исто­рии. Мифа в высо­ком смысле. Куль­ту­ро­ло­гия и фило­со­фия два­дца­того века пере­стали счи­тать слово «миф» руга­тель­ством. Почи­тайте Лосев­скую «Диа­лек­тику мифа» и будет понятно, почему я это слово считаю воз­мож­ным упо­тре­бить. Но на востоке от Эдема там поме­ща­ются два древа, древо жизни и древо позна­ния добра и зла.

Дальше я буду изла­гать то тол­ко­ва­ние этих собы­тий, кото­рое при­над­ле­жит уму и перу пре­по­доб­ного Ефрема Сирина. И надо объ­яс­ниться в при­чине моей такой при­вя­зан­но­сти к этому свя­тому автору. Дело в том, что как писал архи­епи­скоп Фила­рет (Гуми­лев­ский) в девят­на­дца­том веке, первый рус­ский ученый иссле­до­ва­тель святых отцов и в первом рус­ском учеб­нике Патро­ло­гии, у него там есть очень важная фраза: Святые отцы прежде, чем стать свя­тыми отцами, были людьми, ищу­щими истину.

Вот отсюда вопрос, когда мы читаем тексты святых отцов, а где эта минута пре­об­ра­же­ния? Где святой отец нечто сказал от своей головы, от духа своей куль­туры, школы, циви­ли­за­ции, а где от Бога? С Биб­лией проще: все Свя­щен­ное Писа­ние бого­вдох­но­венно, аминь. А святые отцы, они же могут что-то ска­зать от себя. Это ника­кая не тайна. Пра­во­сла­вие нико­гда не ставит знак равен­ства между свя­то­стью и непо­гре­ши­мо­стью. Апо­столы между собой руга­лись: Петр и Павел в Антио­хии; святые руга­лись между собой, – всяко бывало. И отсюда и потреб­ность в рели­ги­оз­ном взве­шен­ном ака­де­ми­че­ском бого­сло­вии, чтобы понять, где у святых отцов нечто дей­стви­тельно святое, а где то, что можно попро­бо­вать понять, обло­бы­зать, но отло­жить в сто­ронку.

Вот в случае с Ефре­мом Сири­ным такая гра­ница пре­об­ра­же­ния его ума, она очень хорошо заметна в его раз­мыш­ле­ниях над книгой Бытия.

Пре­по­доб­ный Ефрем, он необыч­ный чело­век. Из его про­звища Сирин, вы уже поняли, что он сириец. Это уже очень важно для нашего бого­сло­вия. Боль­шин­ство святых отцов – греки, рим­ляне, а тут – сириец, чело­век совер­шенно дру­гого вос­пи­та­ния, куль­туры, языка и, глав­ное, ближе к Библии. Потому что ясно, что сирий­ская куль­тура, древне­си­рий­ская, она очень по укладу жизни своему, поэ­тике своего мыш­ле­ния очень близка к биб­лей­ской. Вот, скажем, пре­по­доб­ный Ефрем раз­мыш­ляет, когда Гос­подь создал мир. Дату, пожа­луй­ста. В какой день недели? Каза­лось бы, стран­ная поста­новка вопроса.

Пре­по­доб­ный Ефрем пояс­няет так.

Смот­рите, когда Гос­подь создал чело­века на шестой день тво­ре­ния, то ввел его в Эдем­ский сад и сказал: вкушай. Значит, что было в раю? Значит, яблочки должны быть вкус­ными уже. Значит, после Пре­об­ра­же­ния, да? Значит, сен­тябрь. Так, понятно, новый год в сен­тябре. Ну, дей­стви­тельно в древ­нем цер­ков­ном кален­даре Ново­ле­тие в сен­тябре. Вопрос: какого сен­тября создан мир?

Смот­рим вни­ма­тельно. В чет­вер­тый день тво­ре­ния Гос­подь создал све­тило боль­шое и све­тило малое, то есть солнце и луну, а луна бывает полной, а бывает ущерб­ной.

Пре­по­доб­ный Ефрем спра­ши­вает, ска­жите, разве Бог может создать что-то ущерб­ным? Нет, конечно.

Значит, дата тво­ре­ния мира хорошо известна: за три дня до сен­тябрь­ского пол­но­лу­ния. Потому что луна на чет­вер­тый день созда­ется. Значит, сен­тябрь­ское пол­но­лу­ние – чет­вер­тый день тво­ре­ния.

Уди­ви­тель­ный бук­ва­лизм, под­ку­па­ю­щий своей пря­мо­той и наив­но­стью. Такой уди­ви­тель­ный антро­по­цен­тризм, кото­рого так не хва­тает совре­мен­ной куль­туре, запу­тав­шейся в своих экзи­стен­ци­а­лист­ских рефлек­сиях. Вот это радост­ное ощу­ще­ние есте­ствен­но­сти, что все нас ради чело­век и нашего ради спа­се­ния. Вот это ощу­ще­ние было у пре­по­доб­ного Ефрема. Вот заметьте, потря­са­ю­щий бук­ва­лизм его пони­ма­ния биб­лей­ского текста.

И вдруг совер­шенно иное мыш­ле­ние на стра­ни­цах того же автора, посвя­щен­ных рас­сказу о гре­хо­па­де­нии. Но прежде, чем изло­жить его тол­ко­ва­ние этого сюжета, надо попро­бо­вать понять самого Ефрема Сирина. Надо попро­бо­вать понять, как он молился. Не в смысле, какие он молитвы читал у себя в келье, а просто пред­ста­вить себе бого­слу­же­ние этой поры.

Сего­дня пра­во­слав­ные хри­сти­ане в храме стоят на месте, у като­ли­ков и того хуже: все сидят. А в древ­нем бого­слу­же­нии хри­сти­ан­ском хри­сти­ане ходили по храму. Была про­стран­ствен­ная дина­мика в нашем бого­слу­же­нии.

Начи­на­лась служба с того, что хри­сти­ане соби­ра­ются в при­творе храма. При­твор – это символ Вет­хого Завета. И вот поэтому Литур­гия начи­на­лась в при­творе. При­творы были боль­шие, не так, как сего­дня – узкий тамбур, а при­творы были боль­шие. И в этом при­творе пелось начало Литур­гии.

До сих пор у нас Литур­гия начи­на­ется с псал­мов, пес­но­пе­ний Вет­хого Завета: Бла­го­слови душе моя Гос­пода; Хвали душе моя Гос­пода. Потом, здесь же лежало на аналое Еван­ге­лие, ново­за­вет­ная книга. Свя­щен­ник и дьякон берут Еван­ге­лие после чтения псал­мов и под пение Запо­ве­дей Бла­женств, ново­за­вет­ная про­по­ведь, входят в цен­траль­ную часть храма.

Цен­траль­ная часть храма, тра­пеза, это символ Нового Завета, а алтарь символ веч­ного буду­щего Цар­ствия Божия. Значит, отсюда, так назы­ва­е­мый, Малый вход. Термин у нас остался в литур­гике, а смысл поте­рялся. Мы назы­ваем: пора нам Малый вход совер­шить. На самом деле это выход. Батюшка и дьякон выхо­дит из алтаря, делают круг и воз­вра­ща­ются к пре­столу.

А во вре­мена Ефрема Сирина все это бук­вально так и про­ис­хо­дило. Это был малый вход из при­твора в цен­траль­ную часть. В центре храма стоял жерт­вен­ник. Сего­дня это столик, кото­рый стоит слева от пре­стола в алтаре, а раньше он стоял в центре, боль­шой стол, похо­жий на канун­ник. Вот сего­дня люди, при­ходя в храм, на канун, за помин столик стоит там, и при­но­сят пече­нюшки, хле­бу­шек там, сахар или еще что-то.

Кстати, а в ваших краях, что кладут на канун? То же самое? Ничего более вкус­ного нет ори­ги­наль­ного? Жаль. Ну ладно.

И вот люди при­но­сят в храм нечто и кладут на жерт­вен­ник. Но на жерт­вен­ник надо класть то, что нужно в бого­слу­же­нии. А Литур­гии нужен хлеб и вино. Сего­дня люди поку­пают эти про­дукты где-то в мага­зи­нах, а в Сирии и в Греции в древ­ние вре­мена хри­сти­ане сами все это делали. У каж­дого свое домаш­нее вино, как в Грузии сего­дня, у каж­дого свой хле­бу­шек.

Вот при­но­сят эти дары люди в храм, опять, как у нас все изме­ни­лось.

Слово «просфора» знают пра­во­слав­ные люди? Слово «просфора» озна­чает при­но­ше­ние. То есть просфоры люди при­но­сили в храм из дома раньше, а сего­дня мы напро­тив просфоры из храма заби­раем. Так вот люди при­но­сят свой хле­бу­шек и свое вино.

Дальше всем понят­ное пра­вило: для жертвы Богу нужно отобрать лучшее. Лучший хле­бу­шек заме­тен более или менее изда­лека, самый пышный белый без дыро­чек и так далее. Взяли лучший хле­бу­шек, с ним будем слу­жить.

А с вином? Как лучшее вино опо­знать? Тут, я пола­гаю, насту­пала золо­тая пора в бого­слу­же­нии дья­кона. Надо было попро­бо­вать и авто­ри­тетно батюшке посо­ве­то­вать, на чем сего­дня слу­жить: на вине Кузь­ми­ничны или Ильи­ничны.

Ну а теперь самое инте­рес­ное. Когда люди при­но­сили эти свои дары к жерт­вен­нику в древ­но­сти, при этом они про­сили помя­нуть себя и своих близ­ких, за кото­рых при­но­сят эту жертву. То есть кладет, бабушка, скажем, сама под­хо­дит к жерт­вен­нику, кладет хле­бу­шек, кув­шин­чик с вином ставит и гово­рит: батюшка, это там за мою дочку Марью, внука Илью и так далее.

Отсюда в нашей литур­гии до сих пор после чтения Еван­ге­лия огром­ное коли­че­ство екте­ний, про­ше­ний о здра­вии, о упо­ко­е­нии, такое нагро­мож­де­ние целое, много, много, чтение запи­сок и так далее.

Значит, вошли под Запо­веди Бла­женств, про­чи­тали Еван­ге­лие, и при­хо­жане соби­ра­ются верные, дают свои записки, дары и так далее.

Я вот помню, сейчас чтение запи­сок у нас это очень скуч­ное время в бого­слу­же­нии, а вот в Румын­ской Церкви Пра­во­слав­ной сохра­нился более древ­ний обычай, более живой. Там вся деревня при­хо­дит в храм именно к этой минуте, когда читают записки заздрав­ные на Литур­гии, все осталь­ное их не инте­ре­сует, а вот это – самое глав­ное. Потому что записки пишутся слож­но­со­чи­ненно, не так как у нас: о здра­вии рабы Божьей Дарьи, Феклы, Марьи и так далее. Нет, у румын иначе: «Раба Божия Марья просит Христа о том, чтобы Он нака­зал вора, кото­рый на про­шлой неделе украл у нее коше­лек». «Раба Божия Тати­ана молится о том, чтобы ее дочка, нако­нец-то, вышла замуж». – То есть все ново­сти деревни можно узнать в эту минуту: такое мест­ное радио.

Так вот люди при­но­сят свои запи­сочки, дары. Отби­ра­ется самое лучшее и после этого совер­ша­ется Вели­кий вход. То есть дьякон и свя­щен­ник отби­рают лучшее вино, в чашу нали­вают, кара­вай берут и идут в святая святых, в алтарь, с этими луч­шими дарами.

Сим­во­лика эта до сих пор у нас есть, когда свя­щен­ник даже когда просфора бого­слу­жеб­ная спе­ци­ально испе­чена, но все равно свя­щен­ник выре­зает из нее Агнца. Это сим­во­лика того, что это самое лучшее и глав­ное, святое берется, избран­ное, для совер­ше­ния таин­ства. И вот это вот избран­ное вно­сится в алтарь.

А алтарь это уже не наше, это уже Цар­ство вечное буду­щего века, и затем изно­сится хлеб, освя­щен­ный веч­но­стью, изно­сится назад к людям, воз­вра­ща­ется к ним.

Вот это то, что видел и пере­жи­вал пре­по­доб­ный Ефрем Сирин. Такая была дина­ми­че­ски раз­ви­ва­ю­ща­яся Литур­гия. Отсюда будет понятно и его пере­жи­ва­ние биб­лей­ского рас­сказа.

По его пони­ма­нию: весь мир это храм. Весь мир это храм. Мир вокруг Эдема это придел. Сам рай­ский сад это тра­пеза. Весь сад был подо­бен тра­пезе, пишет Ефрем Сирин. Тра­пезе в цер­ков­ной смысле, глав­ный неф, глав­ное про­стран­ство храма, где стоят верные, мир­ское свя­щен­ство, вы – народ свя­щен­ни­ков. А дальше древо позна­ния и древо жизни – это цар­ские врата, за кото­рым алтарь, святая святых. Адам и Ева – это свя­щен­ники.

И вот первый чело­век как свя­щен­ник должен был при­не­сти жертву, в алтарь при­не­сти ее, при­не­сти жертву Богу. И при этом он должен был пройти через два древа: древо позна­ния и древо жизни.

О том, что эти два древа нераз­рывно спле­тены своими кро­нами, уже гово­рится в Посла­нии Дио­гнета, это начало вто­рого века, хри­сти­ан­ский памят­ник. Там утвер­жда­ется, что как невоз­можно позна­ние добра без доброй жизни и невоз­можна жизнь без позна­ния истины, вот поэтому эти два древа едины.

Итак, Адам – свя­щен­ник, кото­рый должен был при­не­сти жертву. А про­изо­шло вместо жерт­во­при­но­ше­ния похи­ще­ние. Вот это и есть суть греха Адама: вместо жертвы похи­ще­ние.

Во-вторых. Ефрем Сирин идет дальше. Его мысль ста­но­вится совер­шенно пора­зи­тель­ной, уже ника­кой исто­рией необъ­яс­ни­мой. Он гово­рит так.

Вот если сад подо­бен тра­пезе, и в Эдем­ском саду каждый цветок даро­вал бес­смер­тие. То есть это мир, в кото­ром Бог всюду, как в церкви. Ведь в церкви ни один пред­мет не равен себе самому. Вода в храме больше, чем вода. Хлеб на литии больше, чем хлеб. Икона больше, чем доска. Ладан больше, чем смола и так далее. Все про­ни­зано боже­ствен­ным Духом. Вот так же и в Эдем­ском саду. Все, к чему ни при­ка­сался Адам, это были таин­ства. Все давало ему радость Бого­при­ча­стия.

Но в церкви пра­во­слав­ной есть свя­тыньки, а есть свя­тыни. Это не одно и то же. Какая-нибудь там просфорка дома это свя­тынька, а хлеб при­ча­стия в алтаре это свя­тыня.

Так вот точно так же и в Эдем­ском саду по мысли Ефрема Сирина. И вот глав­ный вопрос он ставит: «О, если бы заду­ма­лась Ева, кто перед нею, – когда она стояла перед древом позна­ния, – тварь или Творец.

То есть по мысли Ефрема Сирина древо позна­ния и древо жизни – это Сам Гос­подь. Как вот мы при­ча­ща­емся Христу под двумя видами: Тела и Крови, хлеба и вина, точно так же и первый чело­век должен был войти, при­нять плоды древа позна­ния и древа жизни и стать богом. Это путь обо­же­ния, к Богу чело­век должен был так при­об­щиться. Ну а теперь будет понятно, что же про­изо­шло, и почему столь страш­ными ока­за­лись послед­ствия про­изо­шед­шего.

То, что совер­шает Адам, это грех бого­хуль­ной кражи, попытка стать богом мимо Бога, попытка украсть Святые Дары, выкрасть их.

То есть вместо жертвы, – свя­щен­ник – он жрец, он при­но­сит жертву, – вместо жертвы кража, вместо отдачи, опять же, хва­тов­ство.

Ну а теперь посмот­рим, как это раз­ви­ва­ется. То есть этот грех, я бы сказал, такого тех­но­ло­ги­че­ского отно­ше­ния к миру в духе инду­стри­аль­ного импе­ри­а­лизма запад­но­ев­ро­пей­ской циви­ли­за­ции фау­стов­ского духа – дух магии.

Как известно в рели­гио­ве­де­нии, раз­ли­чие магии и рели­гии про­хо­дит именно по этому кри­те­рию: рели­ги­оз­ный чело­век молится, колдун при­ка­зы­вает. Колдун убеж­ден в своих пол­но­мо­чиях и во власти своих закли­на­ний. Вот и Адаму каза­лось, что можно совер­шить некое дей­ствие: «я право имею», кото­рому Бог должен будет под­чи­ниться.

Теперь смот­рим, как этот сюжет раз­во­ра­чи­ва­ется на биб­лей­ских стра­ни­цах. Жена стоит перед древом позна­ния. Есте­ственно, тут воз­ни­кает вопрос: где Адам? Я не встре­чал у святых отцов ответа на этот вопрос. Почему в реша­ю­щую минуту жена была одна?

В апо­кри­фах ответ сле­ду­ю­щий. Адам был на экс­кур­сии. То есть в это время Гос­подь пока­зы­вал Адаму другие уголки Эдем­ского сада, а жена оста­лась на хозяй­стве, ну этим и вос­поль­зо­вался заез­жий кав­ка­зец.

Второй вари­ант, интер­пре­та­цию, я читал в иудей­ской рав­ви­ни­сти­че­ской лите­ра­туре. Рав­ви­ни­сти­че­ское тол­ко­ва­ние пола­гает, что Адам спал в это время, потому что, как только появи­лась жена, Адам и Ева тут же при­сту­пили к испол­не­нию первой запо­веди, то есть пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь. А поскольку в такого рода обще­нии муж­чина высту­пает доно­ром, жен­щина реци­пи­ен­том, то поэтому муж­чина, испол­нив свой супру­же­ский долг, отва­ли­ва­ется и засы­пает. А напро­тив, жен­щина ощу­тила в себе прилив новой силы, ощу­тила себя необыч­ной, зача­тие новой жизни и поэтому пошла в самое свя­щен­ное место Эдем­ского сада, чтобы там попро­бо­вать понять себя, что же с ней про­ис­хо­дит.

Но как бы то ни было, но я говорю, это не свя­то­оте­че­ское тол­ко­ва­ние, поэтому цер­ков­ными их счи­тать нельзя, оба этих тол­ко­ва­ния, ну а в Библии просто Ева одна.

И вот тут появ­ля­ется змий, кото­рый гово­рит ей: Правда ли, сказал вам Бог, что от вся­кого древа, кото­рое в раю, вку­шать вам нельзя. Ева отве­чает, нет, это неправда. Нам от вся­кого древа, кото­рое в раю, вку­шать можно, а к древу позна­ния добра и зла при­ка­саться нельзя.

Кстати, вот это и есть первый грех в исто­рии чело­ве­че­ства. Именно этот ответ Евы. Грех двой­ной. Первый ее грех в том, что она вообще отве­тила. В таких слу­чаях кри­чать надо, а не отве­чать. Чело­век – слож­ное суще­ство, и в нас есть сила любви, и есть сила нена­ви­сти. Эрос и тана­тос, если гово­рить языком Фрейда.

Когда чело­век чув­ствует в себе голос (Воланда?), он должен про­гне­ваться, ото­гнать. Нена­висть – это Божий дар чело­веку. Нена­висть в нашей душе испол­няет функ­цию, подоб­ную анти­те­лам в нашей крови. Рас­по­знал инфек­цию, набро­сился и пожрал ее, выбро­сил ее вон. Надо уметь гне­ваться на злые мысли, бого­хуль­ные мысли: это не я, не хочу, не соиз­во­ляю.

Святой Феофан Затвор­ник в девят­на­дца­том веке хри­сти­ан­ской девушке отве­чает на вопрос, та спра­ши­вает, батюшка, как мне бороться с блуд­ными мыс­лями, нехо­ро­шими и так далее. Свя­ти­тель Феофан отве­чает: Ну, пред­ставь себе, ты идешь по городу темным вече­ром, на тебя напал гро­мила какой-то, бан­дюга, и схва­тил тебя. Что тебе делать? У тебя сил нет ему сопро­тив­ляться. Но ты все твои силы собери в кула­чок и дай ему, что есть духу, – вот тут, конечно, удив­ля­ешься духу девят­на­дца­того века, он сове­тует девушке дать ему в грудь, этому гро­миле, наши совре­мен­ники посо­ве­то­вали бы в другое место нане­сти удар. Но джентль­мен­ский девят­на­дца­тый век таких вещей не поз­во­лял. И дальше Феофан Затвор­ник гово­рит, что когда ты дашь этому гро­миле в грудь, он чуть-чуть осла­бит свою хватку, а ты кричи: караул, грабят.

Вот точно также, когда напали на тебя хуль­ные помыслы, плохие нечи­стые, ты их хоть на секунду отстрани от себя и тут же кричи: Гос­поди, караул, грабят, пошли мне ангела-хра­ни­теля, защити меня от этого помысла.

Так вот Ева не про­гне­ва­лась. Ведь змей явно соврал, соврал. Что Бог, дескать, запре­тил вам все есть и так далее. Вместо того, чтобы ото­гнать эту кле­вет­ни­че­скую мысль, Ева начи­нает откры­вать науч­ный сим­по­зиум: так сказал Бог, не так сказал Бог. То есть это уже была неко­то­рая сла­бость воле­вого начала.

Второй грех Евы был в том, что она пере­врала Божью запо­ведь. Ну, Божья запо­ведь-то была: не вкушай плода от древа позна­ния. Чего Ева гово­рит? – Не при­ка­сайся к древу позна­ния. Это первые слова жен­щины на земле согласно Библии, и тем более зна­ме­на­тельно, какие они ока­за­лись.

Есть уди­ви­тель­ный фено­мен жен­ской рели­ги­оз­но­сти. Жен­ская рели­ги­оз­ность очень часто ока­зы­ва­ется более жестока, нежели рели­ги­оз­ность муж­ская. Жен­щины очень любят выду­мы­вать сами для себя и для окру­жа­ю­щих новые запо­веди, пра­вила: нельзя свечку через левое плечо пере­да­вать, тут перед иконой нельзя про­хо­дить, там, на коврик нельзя насту­пать и пошло-поехало. Ни в одном Законе Божием этого не про­чи­та­ете, это только бабуш­кина ака­де­мия. Ну, опять же вспом­ните, девушки, из храма, не из Эдем­ского сада, но из храма вас выго­няли навер­няка из пра­во­слав­ного? Кто этим зани­ма­ется? Монахи за вами бегают, что ли? Нет, свои же това­рищи по полу.

Так вот и первый рели­ги­оз­ный посту­пок жен­щины на земле – само­воль­ное уже­сто­че­ние Божьей запо­веди. А это очень опасно. Потому что, уже­сто­чив Божью запо­ведь, жена делает себя без­за­щит­ной перед про­па­ган­дой сатаны.

Пред­ставьте эту сценку по-детски, это полезно неко­то­рые стра­ницы Библии уметь и по-детски себе пред­ста­вить.

Вот дерево, пред­по­ло­жим, что это яблоня. Древо позна­ния ника­кого отно­ше­ния к яблоне не имеет. Это сред­не­ве­ко­вая латин­ская игра слов: малем и малум. Малем – яблоко, малум – зло. Но в Библии, в еврей­ском языке ничего такого нет. Ну хорошо, пред­по­ло­жим, что это яблоня. Вот змей ее обвил, головку све­ши­вает и леди ему гово­рит: ска­зано, что если при­кос­немся, то в тот же день умрем. А змей гово­рит: Дура, посмотри на меня, я не то, что при­кос­нулся, живу я тут – и ничего.

То есть именно уже­сто­че­ние запо­веди делает эту запо­ведь легко ата­ку­е­мой и опро­вер­га­е­мой. Такое часто про­ис­хо­дит в нашей цер­ков­ной педа­го­гике, когда мы на дети­шек страх Божий наво­дим, все эти страш­ные рас­сказы, да? Один маль­чик без спросу у бабушки ел виш­не­вое варе­нье и после этого выпал с девя­того этажа, что-нибудь такое, да? Сколько таких страш­ных рас­ска­зов при­хо­ди­лось нам в дет­стве слу­шать. А затем ребе­нок убеж­да­ется, что можно съесть виш­не­вое варе­нье, и ангелы тебя не испе­пе­ляют в Содом и Гоморру, пони­ма­ете? И с девя­того этажа не пада­ешь и в погребе ногу не лома­ешь. Ага, бабушка, наврала. И все-то ваша Библия врет.

Вот подоб­ное и с Евой про­изо­шло.

Змей отве­чает: Нет, неправду сказал Бог, потому что знает Он, что если вы вку­сите от древа позна­ния добра и зла, то ста­нете как боги, зна­ю­щие добро и зло.

То есть уже прямая атака, и Ева уже не может сопро­тив­ляться. Хотя здесь есть под­сказка: ста­нете как боги, зна­ю­щие добро и зло. Вот это вот «как», частица, она же такая дву­смыс­лен­ная. Если мы гово­рим, что Иван совсем как Павел, ну значит, он точно не Павел. Если обе­зьяна совсем как чело­век, значит за этим стоит пони­ма­ние того, что обе­зьяна точно не чело­век.

Но, кроме того, в этой фразе есть заме­ча­тель­ный боль­ше­вист­ский акцент: ста­нете зна­ю­щими добро и зло. То есть это озна­чает, что сейчас вы этого не знаете, а только в буду­щем, когда про­рвемся, тогда будете знать правду. А сейчас ничего не знаете. То есть это аксео­ло­ги­че­ский ниги­лизм: то, что вы знаете сейчас, ничего не стоит, все забу­дем, сотрем, выбро­сим, а потом с нуля мы наш, мы новый мир построим.

Ева не сопро­тив­ля­ется. Сле­ду­ю­щая фраза Библии уди­ви­тельна.

«И откры­лись у Евы глаза, и уви­дела она, что древо при­ятно на вид, и плоды его при­ятны на вкус, и оно вожде­ленно, ибо дает знание».

Что за глаза откры­лись у Евы? Это не были глаза котенка, то есть вот слепой коте­нок был, а потом откры­лись, нет. У нее откры­лось совер­шенно другое зрение. Не третий глаз, нет. Гораздо хуже. Она стала смот­реть на мир гла­зами потре­би­теля, рыноч­ной тор­говки. Перед ней самая сакраль­ная вещь миро­зда­ния, а что она там видит? Ага, упа­ко­вочка ничего себе, вкус­нень­кая, кажется, кон­фетка, ах, да, в тре­тьих вожде­ленно, потому что дает знание.

Вот пред­ставьте себе, что вы под­хо­дите к чаше с при­ча­стием, я вновь напо­ми­наю, что древо позна­ния это и есть чаша с при­ча­стием, вку­ша­ете при­ча­стие и гово­рите: О, батюшка, кагор­чик у вас сего­дня ничего, не мол­дав­ский, небось, да? Кстати, обла­че­ньице у вас тоже, батюшка, не соф­рин­ское, да? из Греции при­везли? Ах да, верую, Гос­поди, яко сие есть Тело Твое и Кровь Твоя, да, да, конечно, конечно.

Вот пони­ма­ете, такой вот вуль­гар­ный эсте­тизм, это уже след­ствие болезни. И вот таким глазом Евы смот­рят на пра­во­сла­вие, на наши свя­тыни очень многие люди.

Потому что поли­тики, кото­рые не верят в Христа, но верят в пра­во­сла­вие, в пра­во­сла­визм, верят в то, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь всегда цемен­ти­ро­вала наш народ и что-нибудь в таком духе.

Таким же глазом смот­рят искус­ство­веды, кото­рых в иконе инте­ре­сует только коло­рит и прочее, то, о чем мы вчера гово­рили.

Вновь повто­ряю: древо позна­ния – это при­ча­стие. В чаше с при­ча­стием нет зла, но вспом­ните, какие молитвы пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин читает перед при­ча­стием: Да не в суд или во осуж­де­ние будет мне при­ча­ще­ние Святых Твоих Даров. То есть, ока­зы­ва­ется, при­ча­стие может быть в поги­бель, при­ча­стие во осуж­де­ние. Апо­стол Павел вообще пола­гал, что хри­сти­ане уми­рают по той при­чине, что недо­стойно, без рас­суж­де­ния при­ча­ща­ются Тела и Крови Христа, не пони­мая, где про­фан­ное, а где свя­щен­ное. Вот именно это и про­изо­шло с Евой.

После этого Ева идет к мужу и пред­ла­гает ему соуча­стие в своей тра­пезе. Почему она это делает? Я встре­чал два тол­ко­ва­ния этого сюжета.

Первое – мысль Ефрема Сирина. Про­стите, нет, сна­чала рав­вина скажу.

В рав­ви­ни­сти­че­ской лите­ра­туре мысль сле­ду­ю­щая. Ева почув­ство­вала, что она уми­рает, и тут ее созна­ние обо­жгла страш­ная мысль: я умру, а Адам оста­нется жив, и Бог даст ему новую жену, и он будет с нею счаст­лив. Да не будет этого, кушай, милень­кий.

Чтобы понять всю прав­ди­вость и глу­бину этой рав­ви­ни­сти­че­ской мысли, надо просто вспом­нить, что согласно Тал­муду Ева – вторая жена Адама, а не первая. Первая была мифо­ло­ги­че­ский пер­со­наж Лилит. В Библии ее нет, но в Тал­муде она появ­ля­ется. В Лилит влю­бился архан­гел Михаил, она его уго­во­рила открыть ей тет­ра­гра­ма­тон, свя­щен­ное имя Бога, Иегова, и когда она это имя узнала, Гос­подь этого не потер­пел. Он не мог, чтобы на земле был чело­век, кото­рый знал бы его имя, и у него была бы власть над ним. И поэтому он пре­вра­тил Лилит в звезду Исци­арь – Венеру.

То есть это иудей­ское пре­да­ние было, а отсюда понятно и про­дол­же­ние, что Ева – вторая жена, боится, что появится и третья еще. Глу­бо­кое знание жен­ской пси­хо­ло­гии демон­стри­руют рав­вины.

Что же каса­ется свя­то­оте­че­ского пре­да­ния, то здесь у Ефрема Сирина как раз есть совер­шенно про­ти­во­по­лож­ное тол­ко­ва­ние этого места.

Пре­по­доб­ный Ефрем пола­гает, что когда жена отошла от древа позна­ния, она ощу­тила в себе прилив эйфо­рии. Такое бывает, когда чело­век совер­шает серьез­ный грех, ощу­щает полет: я смог, я пре­одо­лел, я не тварь дро­жа­щая, я право имею. И вот она пошла к мужу похва­статься: Смотри, я начи­нала свой тру­до­вой путь твоим реб­рыш­ком, а сейчас я – богиня, а ты – еще не пойми, что такое.То есть в Еве согласно Ефрему Сирину рож­да­ется похоть власти.

Вот та самая фор­мула мат­ри­ар­хата изна­чаль­ная лома­ется здесь. Вместо союза любви, пусть даже и мат­ри­ар­халь­ного, рож­да­ется гор­дыня и пре­воз­не­сен­ность, чув­ство пре­воз­не­сен­но­сти одного чело­века над другим, и поэтому в конце рас­сказа о гре­хо­па­де­нии мы видим уже про­ти­во­по­лож­ную пат­ри­ар­халь­ную фор­мулу, то есть опять первые стали послед­ними.

И в конце рас­сказа о гре­хо­па­де­нии мы читаем к жене слова Гос­пода обра­щен­ные: «Отныне к мужу будет вле­че­ние твое, и он будет вла­ды­че­ство­вать над тобой».

Вот, а пока Ева радост­ная идет к Адаму, пред­ла­гает ему соуча­стие в тра­пезе, он согла­ша­ется. После этого опять: «И откры­лись у них глаза (второй раз). Откры­лись у них глаза, и они уви­дели, что они наги и усты­ди­лись».

Что за глаза у них откры­лись? Что за нагота?

Они просто утра­тили ум Хри­стов, в Новом Завете так назы­ва­ется дар про­зор­ли­во­сти, дар бла­го­дат­ного виде­ния суб­стен­ция этер­ни­та­тис, под знаком веч­но­сти.

Они уви­дели наготу друг друга. У них до этой поры, до греха, была одежда из света в том смысле, что чело­век и Бог не были раз­де­лены, и поэтому одежда бла­го­дати их оку­ты­вала. Теперь они отрек­лись от Бога, отка­за­лись, и оста­лись просто людьми.

Нор­маль­ный чело­век – это чело­век плюс Бог. Но теперь этот плюс уби­ра­ется, чело­век оста­ется просто чело­ве­ком. Только чело­ве­ком.

И вот они видят друг друга в этой своей слиш­ком чело­ве­че­ской наготе и усты­ди­лись.

Очень важное сви­де­тель­ство в Библии. Заметьте, Бог еще никого не нака­зал, никого не про­клял, никому слова пло­хого не сказал, а людям уже плохо: они усты­ди­лись друг друга.

По заме­ча­тель­ному слову Иоанна Лествич­ника, свя­того шестого сто­ле­тия, любовь не знает стыда. Дей­стви­тельно, близ­кие люди не сты­дятся своей наготы. И, напро­тив, там, где появ­ля­ется потреб­ность в одеж­дах, в пре­по­я­са­ниях, это уже некая отчуж­ден­ность людей друг от друга про­яв­ляет себя.

Уже с этой стра­ницы Библии начи­на­ется путь в тот тупик, где Сартр скажет: ад – это другой. Другой, кото­рый всегда рядом со мной и смот­рит на меня. После этого они делают себе пре­по­я­са­ния из этих листьев каких-то.

Затем уже сле­ду­ю­щий этап, Адам слышит голос Бога, ходя­щего в раю. Тоже очень важная деталь. Бог теперь уже пере­стает зву­чать внутри сердца Адама, Бог ста­но­вится чем-то чужим и дале­ким, зву­ча­щим там, в садах.

Плюс еще там есть в Библии заме­ча­тель­ное выра­же­ние: В про­хладе полдня, ока­зы­ва­ется, Бог ходит. Для нас с вами это ничего осо­бен­ного не значит, но только вспом­ните, что биб­лей­ский автор живет на юге. Что там за про­хлада в пол­день такая обра­зо­ва­лась? На Ближ­нем Востоке? В Изра­иле или Месо­по­та­мии? У ита­льян­цев и то есть пого­ворка, что в сиесту, то есть в пол­день, на улицах можно встре­тить только собак и англи­чан. Ну а Адам теперь в про­хладе полдня видит еще и Бога.

То есть уже некая стран­ность в его вос­при­я­тии, но еще боль­шая стран­ность потом: Адам пря­чется под кусты, заслы­шав голос Бога.

Вот это уже несо­мненно улыбка биб­лей­ского автора.

Видите ли, я всегда вспо­ми­наю слова своего пре­по­да­ва­теля Вет­хого Завета в Семи­на­рии Мос­ков­ской. Он нам гово­рил так, что ори­ги­нал и пере­вод похожи на ковер с лице­вой сто­роны и с изнанки: рису­нок тот же – краски другие. А осо­бенно когда речь идет о цер­ковно-сла­вян­ском пере­воде Библии. Цер­ковно-сла­вян­ский язык по сути своей высо­ко­тор­же­стве­нен. И поэтому чело­век, кото­рый слышит Библию только по цер­ковно-сла­вян­ски, не чув­ствует мно­го­об­ра­зия стилей биб­лей­ских рас­ска­зов. Там есть все. Там есть тор­же­ствен­ные стра­ницы, есть про­за­и­че­ские, есть фелье­тон­ные, есть пам­флет­ные, есть бого­бор­че­ские и так далее – все есть в Библии. И вот здесь есть место для улыбки.

Первая улыбка в Библии это слова: «уви­дели, что они наги». Дело в том, что в еврей­ском языке это откро­вен­ная игра слов: арум – мудрый и эрум – голый. А, учи­ты­вая, что еврей­ский язык кон­со­нанс­ный, пишутся только соглас­ные буквы, а глас­ные не пишутся, то по напи­са­нию это полные омо­ними: рм. Соот­вет­ственно, люди хотели стать аруми – муд­ре­цами, стали эруми – голы­шами.

Для еврей­ского чита­теля здесь повод улыб­нуться.

Вторая улыбка вот здесь. Адам пря­чется от Бога под кустом. Да, Адам, вели­кую муд­рость нашеп­тал тебе змей. Только вели­кие посвя­щен­ные, в трид­цать тре­тьей сте­пени посвя­ще­ния могут такое знать: от Бога под кустами пря­чутся – там тебя точно не найдут. Вели­кая муд­рость, конечно.

То есть, пони­ма­ете, в Адаме начи­на­ется раскол. Ириней Лион­ский гово­рил, что смерть есть раскол. И вот раскол начи­на­ется сразу.

Раскол между людьми: они чув­ствуют друг друга чужими. Это очень инте­ресно. Дело в том, что часто кажется, что сов­местно совер­шен­ный грех объ­еди­няет. – На самом деле раз­де­ляет. В старой мона­ше­ской книге, в Пате­рике, есть такая исто­рия. Монах раз в неделю при­хо­дил из своего скита.

А кстати, слово «скит» знаете, что озна­чает? Можете дога­даться или нет? Нет, скит это не ски­та­ние. Дам под­сказку: это вообще не сла­вян­ское слово, оно еги­пет­ское: шехит, не шахид, хотя может быть, здесь есть связь. Шехит – взве­ши­ва­ние сердца, это озна­чает. То есть место, где взве­ши­ва­ется сердце. Это назва­ние мест­но­сти в Египте.

Так вот из своего скита этот еги­пет­ский монах, раз в месяц при­хо­дил в деревню; и там менял свои кор­зины, кото­рые плел, на хлеб. При­хо­дит он одна­жды, а хозяйка дома одна, муж уехал. И тут у него начи­на­ется боре­ние, и он начи­нает при­ста­вать к этой хозяйке: ну давай быст­ренько, там, пока мужа нет. Жен­щина ока­зы­ва­ется более твер­дой в вере и в запо­ве­дях, чем этот монах, и она отне­ки­ва­ется, но силе­нок-то у нее мало, а монах-то креп­кий, и она так, сяк, да вообще там месяч­ные, то, се, пятое-деся­тое, про­бует укло­ниться, а он, зараза, все при­стает. И тут в реша­ю­щую минуту дей­стви­тельно появ­ля­ется муж. Из окна видно далеко, ну конечно весь пыл у монаха про­хо­дит, все нор­мально. И тут эта жен­щина гово­рит монаху. Ну, вот видишь, как хорошо, что я тебе не под­да­лась, а ведь иначе мы бы уже совер­шили грех и сидели бы порознь.

Вот этот вот послед­ний кусо­чек фразы, он осо­бенно дра­го­це­нен. Это очень точно, что совер­шен­ный грех, дей­стви­тельно, не соеди­няет, а скорее раз­де­ляет людей, и на при­мере Адама и Евы это как раз очень хорошо было видно.

Хотя вновь говорю, грех их совсем не был в том, что они всту­пили в какие-то сек­су­аль­ные отно­ше­ния. Не в этом грех, никак.

Затем второй раскол: в отно­ше­ниях с Богом, Бог кажется чем-то чужим.

И третий раскол: в отно­ше­ниях с самим собой. Разум и чув­ства разо­шлись настолько, что, пови­ну­ясь своим чув­ствам, Адам ста­но­вится спо­со­бен на очень стран­ные поступки – вот от Бога под стул пря­чется.

Вот Гос­подь обра­ща­ется: Адам, где ты? И затем гово­рит Адаму: почему ты там под кустами? – Я пря­чусь, потому что я наг. Бог спра­ши­вает: а кто тебе сказал, что ты наг? Вот тут вот и выяс­ня­ется, что про­изо­шло.

Заметьте, Бог не обви­няет Адама, Он дает ему шанс рас­ска­зать, пока­яться. Адам отка­зы­ва­ется от этого шанса.

Его ответ сле­ду­ю­щий: Жена, кото­рую Ты мне дал, она мне дала, и я ел. Вот первый стукач в исто­рии. При этом пора­жает сама пси­хо­ло­гия Адама. То есть такое ощу­ще­ние, что он не имеет права ска­зать «нет»: раз сде­лали пред­ло­же­ние, обя­за­тельно надо согла­ситься.

Бог обра­ща­ется к Еве, та сва­ли­вает на змея: змей мне дал, я ела. Со змеем Бог не раз­го­ва­ри­вает.

Обра­тите вни­ма­ние. Бог начи­нает свой раз­го­вор с тем, кто совер­шил грех после всех, и значит, менее всего вино­ват, а значит, ему легче пока­яться и дать другим пример пока­я­ния. Но этого не про­ис­хо­дит.

Со змеем Бог не раз­го­ва­ри­вает, их отно­ше­ния уже задолго до этой исто­рии выяс­нены, там пока­я­ния быть не может.

Вот после этого уже и сле­дует при­го­вор.

Обра­ща­ясь к мужу, Гос­подь гово­рит, что «в поте лица твоего будешь воз­де­лы­вать землю». Вот теперь появ­ля­ется этот труд. Грех был в том, что чело­век от труда отка­зался, а теперь при­дется рабо­тать.

К жене – сугу­бое нака­за­ние: «в муках будешь рожать своих детей», и, тем не менее: «к мужу будет вле­че­ние твое, а он будет гос­под­ство­вать над тобой».

И, нако­нец, завер­ша­ется этот рас­сказ эпи­зо­дом, кото­рый в бого­сло­вии назы­ва­ется Про­то­е­ван­ге­лием, первым Еван­ге­лием. Будет ска­зано Адаму, жене, о змее будет ска­зано, что семя жены будет пора­жать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту. Это ска­зано змею о семени жены.

У жены нет семени, поэтому это вос­при­ни­ма­ется, как про­ро­че­ство о дев­ствен­ном рож­де­нии Христа без зем­ного отца. Соот­вет­ственно, отно­ше­ния семени жены и змия именно такими и ока­зы­ва­ются. Хри­стос сокру­шает дер­жаву сатаны, но не без потерь со своей сто­роны, то есть все равно и Самому Христу при­шлось иску­пи­тельно пройти для этого через смерть.

Но, тем не менее, биб­лей­ский рас­сказ о гре­хо­па­де­нии кон­ча­ется такой нотой про­ро­че­ства, нотой радо­сти, надежды и обе­ща­ния. Это озна­чает одно: Бог не отвер­нулся от чело­века, Бог умеет тер­петь наши неудачи и поэтому у чело­века есть надежда на то, что Бог есть Любовь.

Один из смыс­лов, кото­рый мы выво­дим в целом из этого рас­сказа, состоит в том, что на чело­веке лежит ответ­ствен­ность за свою судьбу, за судьбу всего миро­зда­ния. «Про­клята земля за тебя». Это фраза эко­ло­ги­че­ской ответ­ствен­но­сти чело­века. «Она будет воз­ра­щать тебе волчцы и тернии». У чело­века уже нет права в отли­чие от языч­ника спи­сать ката­строфу на войну богов между собою, на какие-то доче­ло­ве­че­ские ката­строфы в исто­рии миро­зда­ния. Чело­век – клю­че­вая точка миро­вой исто­рии. И поэтому позд­нее уже в ново­за­вет­ных посла­ниях будет ска­зано, что «вся тварь доныне мучится и сте­нает, ожидая откро­ве­ния сынов чело­ве­че­ских, ибо тварь не своею волею поко­ри­лась суете, но волею поко­рив­шего ее».

То есть перед нами идет откро­вен­ная кос­мо­ди­цея. Да, в мире жить трудно, но не мир в этом вино­ват. И поэтому не мир надо хулить, уни­что­жать, а надо пре­об­ра­зить самого чело­века, научиться быть хозя­и­ном своего сердца и своих чувств. Вот это и есть глав­ный урок, кото­рый выно­сит Цер­ковь из биб­лей­ского рас­сказа о гре­хо­па­де­нии чело­века.

***

Бого­слов­ские обу­ча­ю­щие тесты

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки