Муж­чина и жен­щина в книге Бытия

диакон Андрей

Это рас­сказ о таин­стве семьи. Любой позд­ней­ший брак совер­ша­ется по образу пер­вого; любое исто­ри­че­ское собы­тие есть вос­про­из­ве­де­ние того, что про­изо­шло «во время оно». Тра­ди­ци­он­ное мыш­ле­ние оправ­ды­вает и освя­щает в насто­я­щем только то, что имело место в сакра­ли­зо­ван­ном про­шлом. Брак нынеш­них моло­дых супру­гов может быть освя­щен только в том случае, если самый первый брак был освя­щен Твор­цом.

Познать себя, не зная своего про­ис­хож­де­ния – невоз­можно. Что было в начале чело­ве­че­ской исто­рии такого, что и поныне ска­зы­ва­ется в обсто­я­тель­ствах нашей жизни? Первые главы Писа­ния воз­вра­щают людям то знание о себе, без кото­рого им было бы тяже­лее ста­но­виться людьми. Библия пред­став­ляет не столько хро­нику жизни первых людей, сколько икону – осмыс­ле­ние изна­чаль­ных собы­тий чело­ве­че­ской исто­рии. Это не про­то­коль­ная запись оче­видца и совре­мен­ника, это рас­сказ о том, что должен знать о самом себе каждый чело­век.

Писа­ние рас­кры­вает мета­и­сто­ри­че­ский фон собы­тий, важных для каж­дого чело­века. Рож­де­ние и смерть, встреча с люби­мой и рож­де­ние детей, поиск Бога и грех, выбор и ответ­ствен­ность за него, труд, радость и отдых, стра­да­ние, позна­ние и стыд – вот основ­ные состав­ля­ю­щие чело­ве­че­ского пути, зна­ко­мые всем людям во все вре­мена. Не о чем-то неслы­ханно новом, неиз­вест­ном и экзо­ти­че­ски-оккульт­ном гово­рят первые стра­ницы Библии, а о том, что всегда при­сут­ствует в жизни вся­кого чело­века. Но именно потому, что эти собы­тия и обсто­я­тель­ства состав­ляют стер­жень жизни чело­века, важнее всего дать объ­яс­не­ние именно им, а не очер­та­ниям созвез­дий.

Древ­ние свя­щен­ные тексты изу­ча­лись не в клас­сах и не в биб­лио­те­ках. Они зву­чали при совер­ше­нии бого­слу­же­ния. Первые сбор­ники свя­щен­ных тек­стов, при­шед­шие на кре­стив­шу­юся Русь, были именно бого­слу­жеб­ными сбор­ни­ками (собра­ния паре­мий­ных чтений Вет­хого Завета и Апрак­сосы – после­до­ва­тель­ность бого­слу­жеб­ных чтений из книг Нового Завета). В тра­ди­ци­он­ном рели­ги­оз­ном обще­стве Слово Божие звучит именно и прежде всего в храме. И выбор текста для чтения зави­сит от того, какая именно служба совер­ша­ется в храме. Рас­сказ о муж­чине и жен­щине в Эдем­ском саду – это вен­чаль­ное чтение.

Это не лекция, не урок био­ло­гии или ана­то­мии. Это рас­сказ о таин­стве семьи. Любой позд­ней­ший брак совер­ша­ется по образу пер­вого; любое исто­ри­че­ское собы­тие есть вос­про­из­ве­де­ние того, что про­изо­шло «во время оно». Тра­ди­ци­он­ное мыш­ле­ние оправ­ды­вает и освя­щает в насто­я­щем только то, что имело место в сакра­ли­зо­ван­ном про­шлом. Брак нынеш­них моло­дых супру­гов может быть освя­щен только в том случае, если самый первый брак был освя­щен Твор­цом.

Биб­лей­ский рас­сказ о первом браке в своем бого­слу­жеб­ном, вен­чаль­ном пред­на­зна­че­нии должен дать ответы на три вопроса: 1) почему брак освя­ща­ется; 2) почему, несмотря на освя­щен­ность брака, плод брака – рож­де­ние детей – столь мучи­тельно болез­нен; 3) почему именно жена должна нахо­диться в послу­ша­нии у мужа.

Все три явле­ния, кото­рым дает объ­яс­не­ние биб­лей­ский рас­сказ, суще­ство­вали неза­ви­симо до него и ранее него. И брак, и сакраль­ное отно­ше­ние к браку быто­вали задолго до Вет­хого Завета. Не Библия уста­нав­ли­вает пат­ри­ар­халь­ные отно­ше­ния: она их объ­яс­няет. Не Библия понуж­дает жен­щину рож­дать в муках, но она про­яс­няет это тягост­ное обсто­я­тель­ство чело­ве­че­ской жизни.

В первой главе книги Бытия перед чита­те­лем и слу­ша­те­лем прошли все кос­ми­че­ские стихии, и все они истол­ко­ваны как тво­ре­ние един­ствен­ного Бога – Ягве. Вторая глава пока­зы­вает уже не кос­ми­че­скую стихию, но основ­ную стихию чело­ве­че­ских отно­ше­ний – семью. И сверх­цель этого повест­во­ва­ния все та же – научить чело­века смот­реть на брак и обще­ство моно­те­и­сти­че­ски. Библия дает моно­те­и­сти­че­ское истол­ко­ва­ние таких сторон чело­ве­че­ской жизни, как раз­де­ле­ние на полы, брак и рож­де­ние, и это истол­ко­ва­ние должно соот­вет­ство­вать Божию замыслу о людях.

Второй рас­сказ книги Бытия начи­на­ется так: «Вот про­ис­хож­де­ние неба и земли, при сотво­ре­нии их, в то время, когда Гос­подь Бог создал землю и небо, и всякий поле­вой кустар­ник, кото­рого еще не было на земле, и всякую поле­вую траву, кото­рая еще не росла, ибо Гос­подь Бог не посы­лал дождя на землю, и не было чело­века для воз­де­лы­ва­ния земли, но пар под­ни­мался с земли и орошал все лице земли» (Быт. 2:4–6).

Стран­ная фраза. Вроде Бог уже создал кустар­ник и траву – а они на земле не растут. И почему биб­лей­ский автор утвер­ждает, что на земле не было дождей до тех пор, пока не появился чело­век?

Отсут­ствие дождя – это не метео­ро­ло­ги­че­ская сводка о погоде на земле до появ­ле­ния чело­века. Это – рели­ги­оз­ное сооб­ще­ние, рели­ги­оз­ный язык, в кото­ром дождь есть сила опло­до­тво­ре­ния. Дождь – то, что соеди­няет небо и землю и дает пло­до­ро­дие. Во многих куль­тах дождь осмыс­ля­ется как боже­ствен­ное семя, кото­рым небо-отец опло­до­тво­ряет матерь-землю. Через дождь уста­нав­ли­ва­ется Божий завет с Ноем (зна­ме­ние этого завета – радуга). Радуга, воз­ни­ка­ю­щая в дожде, ста­но­вится знаком завета любви между Богом и чело­ве­ком. Во второй же главе Бытия дождь есть пер­во­на­чаль­ное зна­ме­ние этого завета; это жест любви Божией, изли­ва­ю­щейся на землю.

И вот этого дождя любви, гово­рит Писа­ние, не было в начале чело­ве­че­ской исто­рии. Почему? – Потому что «не было чело­века». Но если не было чело­века, то Богу некого было любить – и поэтому не было дождя. Не было связи Неба с землей, ибо не с кем было заклю­чать Завет. Не к кому было изли­ваться Божией любви на землю. Некому было вос­при­ни­мать дождь бла­го­дати, и поэтому просто пар под­ни­мался от земли и орошал ее лицо.

То, что дождей до появ­ле­ния чело­века не было на земле, и что ничто на земле не росло без чело­века – дерз­кое и совер­шенно спра­вед­ли­вое утвер­жде­ние: без чело­века вообще ничего не было бы в мире. Без чело­века не было бы даже той земли, из кото­рой он сам был создан. Ибо весь осталь­ной мир Творец создал ради чело­века. Чело­век – цель тво­ре­ния, а осталь­ное не имеет цены вне чело­века, помимо него и до него. Аксио­ло­ги­че­ски, рели­ги­озно, доче­ло­ве­че­ское тво­ре­ние почти и не суще­ствует. Оно оправ­дано своим буду­щим. Совре­мен­ные ученые это назы­вают «антроп­ным прин­ци­пом» («мы можем понять раз­ви­тие Все­лен­ной только при допу­ще­нии, что Все­лен­ная изна­чала имела целью своего раз­ви­тия воз­ник­но­ве­ние чело­века»). Библия это же ска­зала на своем языке.

Первый кос­мо­го­ни­че­ский рас­сказ Быто­пи­са­теля мно­го­кратно под­твер­дил: мир хорош ( Быт. 1:8,12,18,25,31). Его вторая кос­мо­го­ния начи­на­ется с пояс­не­ния, в чем же именно доб­рот­ность мира – в его чело­веч­но­сти, в его пред­рас­по­ло­жен­но­сти к чело­веку. Мир хорош, мир реален и живо­тво­рящ только если чело­век воз­де­лы­вает его. Бес­че­ло­веч­ный мир плох, мир оче­ло­ве­чен­ный – хорош. Мир, где нет чело­века, нет дождя и нет воз­де­лан­ной земли – это пустыня, мерт­вый мир. Там, где чело­век, – там вода, там жизнь, там Бог. На Ближ­нем Востоке и в Север­ной Африке (Египте) это весьма понят­ный язык.

Итак, Бог создает чело­века на земле, кото­рая давно ждет этого и томится своей бес­плод­но­стью: «И создал Гос­подь Бог чело­века из праха зем­ного, и вдунул в лице его дыха­ние жизни, и стал чело­век душею живою» (Быт. 2:7).

Чело­век не изна­ча­лен в мире, он в него пришел. Я не ставлю вопрос – как? Это понятно: чудом, и чудо есть Бог. Но можно поста­вить вопрос иначе: откуда был при­ве­ден чело­век? Он создан Божи­ими руками. Но откуда твор­че­ская дес­ница взяла мате­риал для созда­ния чело­века? Как бы ни была пре­об­ра­жена эта пред­че­ло­ве­че­ская мате­рия, но она все же и поныне есть в нас, и потому понять чело­века нельзя, не поняв самых первых сту­пе­ней сози­да­ния чело­века.

Итак, – что это за «прах», из кото­рого создано тело? То же самое еврей­ское слово есть в Притч 8:26 – «Когда еще Он не сотво­рил ни земли, ни полей, ни началь­ных пыли­нок все­лен­ной». Эти «началь­ные пылинки» – то же, что и «прах» в Быт. 2:7. Пере­вод Фран­цуз­ского Биб­лей­ского обще­ства не стес­ня­ется гово­рить о molecules. Создан ли чело­век из пра­ма­те­рии, из той «без­вид­ной земли» и неосве­щен­ной воды пер­вого Твор­че­ского Дня?

К такому выводу скло­ня­ется мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский: «Бог как бы создает Адама из самой сущ­но­сти тво­ре­ния. В исто­рии Вет­хого Завета Адам не явля­ется неким завер­ше­нием всех тварей, кото­рые до него суще­ство­вали или были созданы. Нет, Бог воз­вра­ща­ется к самым осно­вам веще­ства и из него творит чело­века, кото­рый бла­го­даря этому при­над­ле­жит все­цело ко всему твар­ному, к самой послед­ней былинке, к самой малю­сень­кой пес­чинке – или к самой луче­зар­ной звезде».

Однако если учесть, что Писа­ние не гово­рит о «прахе луче­зар­ных звезд», но о «прахе земном», этот биб­лей­ский стих можно понять и иначе. Да, пре­об­ра­же­ние земли в чело­ве­че­ское тело совер­ша­ется так, что антро­по­со­зи­да­ю­щее изме­не­ние про­ни­кает до самых начал миро­зда­ния: пре­об­ра­зу­ется не поверх­ност­ный слой пра­че­ло­ве­че­ской мате­рии, но бук­вально моле­ку­ляр­ные основы ее струк­туры. Но озна­чает ли это, что прежде эти «моле­кулы» не были никак струк­ту­ри­ро­ваны и так до исхода шестого дня и пре­бы­вали в хао­тично-несвя­зан­ном «без­вид­ном» состо­я­нии? Или же этот прах уже чем-то был, прежде чем быть пре­вра­щен­ным в чело­века?

Земля (эрец) пер­вого дня первой главы и земля (адамах) в Быт. 2:7 – это разные слова.

Адамах – это именно воз­де­лан­ная земля. Это «крас­ная» изнанка земли – земля, уже вспа­хан­ная, вывер­ну­тая плугом или моты­гой и обна­жив­шая свою плоть. Адамах – это анто­ним целины и пустыни. Дикая степ­ная земля, сти­хийно при­но­ся­щая плод – садэх; земная поверх­ность – эрец. Значит, Творец создает чело­века из прежде уже пре­об­ра­зо­ван­ного, воз­де­лан­ного Им мате­ри­ала. Но если «не было чело­века для воз­де­лы­ва­ния земли», то кто же пре­вра­тил га-арец в адамах? Откуда воз­де­лан­ная земля прежде воз­ник­но­ве­ния чело­века?

Это мог сде­лать только Бог. Чело­век созда­ется из «праха воз­де­лан­ной земли», а значит – все же не из пра­ма­те­рии, а из той мате­рии, кото­рую Творец не просто одна­жды создал, но еще и твор­че­ски ее касался, меняя ее. Первая глава ясно пока­зала, что когда Гос­подь Своим Словом каса­ется земли – она рож­дает жизнь. Значит адамах – воз­де­лан­ная Богом земля – может быть уже живой; живой еще до того, как Бог начал тво­рить из нее тело чело­века.

На языке Библии землей может назы­ваться не только почва или глина, но и сам чело­век – «земля еси, и в землю оты­деши» (Быт. 3:19; цер­ков­но­сла­вян­ский пере­вод). Тем более землей могут быть названы живот­ные.

Неза­ви­симо от любых теорий эво­лю­ции можно истол­ко­вать рас­сказ второй главы Бытия так, что Бог взял то тво­ре­ние, кото­рое воз­никло ближе всего к минуте появ­ле­ния чело­века, и тело этого тво­ре­ния пере­со­здал в тело чело­века, спо­соб­ное вме­стить чело­ве­че­скую душу, а затем испол­нил «дыха­нием жизни». Не слу­чайно в Библии бара (то есть соб­ственно тво­ре­ние заново, тво­ре­ние из ничто) гово­рится лишь о созда­нии чело­века по образу Бога, когда же речь захо­дит о созда­нии тела чело­века, то упо­треб­ля­ется глагол йацар, озна­ча­ю­щий пере­оформ­ле­ние уже налич­ного мате­ри­ала.

Можно пола­гать, что мир сотво­рен ровно за неделю. Можно верить, что живот­ные появи­лись за три часа до созда­ния Адама. Но даже для тех, кто стоит на пози­циях строго фун­да­мен­та­лист­ского кре­а­ци­о­низма, биб­лей­ский текст остав­ляет воз­мож­ность пораз­мыс­лить о том, что живот­ные – не просто соседи чело­века.

Свт. Феофан Затвор­ник, пояс­няя тайну антро­по­ге­неза, так тол­кует биб­лей­ский текст о «земле», из кото­рой был создан чело­век. «Это тело что было? Гли­ня­ная тетерька или живое тело? – Оно было живое тело – было живот­ное в образе чело­века с душею живот­ною. Потом Бог вдунул в него Дух Свой». Итак, у той земли, из кото­рой создано чело­ве­че­ское тело, уже была душа. Пат­ри­стика знает раз­ли­че­ние души живот­ных и души чело­века. Свт. Феофан, говоря об этом, ссы­ла­ется на преп. Анто­ния Вели­кого: «По св. Анто­нию Вели­кому душа наша одного ранга с душею живот­ных. Что нас отли­чает, это есть ум, что я назы­ваю дух». Но не оста­нав­ли­ва­ясь даже на этом, свт. Феофан пояс­няет – откуда срод­ство нашей души с жизнью живот­ных. «Тво­ре­ния Божий так рас­по­ло­жены, что всякий высший класс сов­ме­щает в себе силы низших клас­сов – и кроме них имеет свои силы, его классу при­сво­ен­ные и харак­те­ри­зу­ю­щие», – пока­зы­вает свт. Феофан пре­крас­ное зна­ком­ство с диа­лек­ти­кой.

При этом свт. Феофан, в отли­чие от многих совре­мен­ных ему писа­те­лей, пре­красно раз­ли­чал антро­по­ло­гию фило­соф­скую и био­ло­ги­че­скую. «В про­ис­хож­де­нии чело­века, – пояс­нял он, – надо объ­яс­нить не то одно, как про­ис­хо­дит его живот­ная жизнь, но то паче, как про­ис­хо­дит он, яко духов­ное лице в живот­ном теле с его живот­ною жизнию и душою».

Это утвер­жде­ние род­ства чело­века с миром живот­ной жизни не только не про­ти­во­ре­чит Библии, не только поз­во­ляет снять ненуж­ные кон­фрон­та­ции бого­сло­вия с наукой, но и помо­гает поста­вить на место пре­тен­зии «науч­ного редук­ци­о­низма». Да, чело­век род­стве­нен живот­ным. Но это – не весь чело­век, и это совсем уж не может быть аргу­мен­том в пользу авто­ма­ти­че­ски-слу­чай­ного раз­ви­тия. В. Н. Ильин вполне резонно отме­тил, что «вызвал бы все­об­щий смех тот иссле­до­ва­тель искус­ства, кото­рый, срав­ни­вая, напри­мер, Рафа­эля и Лео­нардо да Винчи, обра­тил бы вни­ма­ние на то, что и у того и у дру­гого на кар­ти­нах име­ются крас­ный, голу­бой и зеле­ный цвета или что чело­ве­че­ские фигуры у того и иного имеют глаза, носы, волосы и т. п. и на этом осно­ва­нии стал бы утвер­ждать, что между обоими худож­ни­ками суще­ствен­ного раз­ли­чия не име­ется».

Итак, мы видели, что Бог «из сотво­рен­ного уже веще­ства взял тело, а от Себя вложил жизнь». Чело­ве­ко­об­раз­ное, суще­ство ста­но­вится бого­об­раз­ным через вды­ха­ние духа в адамах.

***

О запо­ве­дях, кото­рые полу­чил чело­век, в «Альфе и Омеге» раз­го­вор уже был. Но стоит доба­вить нечто – и именно в связи с обсуж­де­нием темы «муж­чина и жен­щина».

Вот уже зна­ко­мая фраза – «И взял Гос­подь Бог чело­века <…> и посе­лил его в саду Едем­ском, чтобы воз­де­лы­вать его и хра­нить его» (Быт. 2:15). Однако еврей­ский текст содер­жит неожи­дан­ность – «чтобы хра­нить ее и воз­де­лы­вать ее». В еврей­ском языке слово ган «сад» – также муж­ского рода. Что же в таком случае должен хра­нить чело­век?

Здесь воз­можны три вари­анта ответа (причем все три не исклю­чают друг друга). Первый, наи­бо­лее близ­кий к тексту – речь идет о земле. Ситу­а­ция, часто встре­ча­ю­ща­яся в биб­лей­ских текстах, при кото­рой заме­ща­ю­щее место­име­ние отно­сится к суще­стви­тель­ному, упо­ми­нав­ше­муся в доста­точно уда­лен­ных фразах. Это фено­мен, хорошо зна­ко­мый всем по устной речи. Напри­мер: «Я видел вчера Ивана Пет­ро­вича – это тот, кото­рый был уче­ни­ком Вик­тора Ива­но­вича, а Виктор Ива­но­вич, как ты пом­нишь, это злей­ший враг Петра Ники­фо­ро­вича. Кстати, он мне сказал». Кто – он? Я‑то имел в виду Ивана Пет­ро­вича, но ска­зан­ное мною можно понять и так, что речь уже успела окон­ча­тельно перейти к Петру Ники­фо­ро­вичу. Итак, можно пред­по­ло­жить, что повест­во­ва­тель имел в виду землю (адамах), кото­рую должен воз­де­лы­вать чело­век (ха-адам), и потому напи­сал «чтобы воз­де­лы­вать ее и хра­нить ее».

Второй вари­ант про­чте­ния – под «ней» име­ется в виду Тора – закон Божий. Дело в том, что в еврей­ском созна­нии первое, что обя­зать «хра­нить» иудей – это именно запо­веди Божий, закон. Это именно первая ассо­ци­а­ция со словом «храни». Хра­не­ние Закона есть хра­не­ние его двух глав­ных запо­ве­дей любви к двум ближ­ним: к Тому ближ­нему, что при­бли­зился с небес, и к тому, что нахо­дится рядом с нами здесь, на земле.

Нако­нец, «ее» может озна­чать – жен­щину. И это не фрей­дист­ская про­го­ворка. Дело в том, что сад – это тра­ди­ци­он­ный символ жен­щины: в пра­во­слав­ной тра­ди­ции есть икона Божией Матери «Вер­то­град заклю­чен­ный». Чело­век вво­дится в Эдем­ский сад, в тот сад, в кото­ром он полу­чит жену, полу­чит дар любви. И, кстати, чело­век плохо хранил свою жену, он не уберег ее. При­зван­ный к выс­шему позна­нию – к обре­те­нию Боже­ствен­ной любви, чело­век не спра­вился с курсом обще­об­ра­зо­ва­тель­ной школы – он не научился любить и хра­нить ближ­него. Бог гово­рит Своему пер­венцу: «Не хорошо чело­веку быть одному». Инте­ресно, что не сам чело­век заме­тил, что ему плохо одному, а Бог. Бог создает жен­щину, чтобы чело­век в конце концов научился тос­ко­вать по Богу.

Каждый чело­век, и Адам в том числе, должен пройти школу любви, и любить надо начи­нать с ближ­него, с того, кто рядом с тобой; чтобы про­бу­дить в Адаме жажду диа­лога любви, ему дается жена. У него самого этой жажды не было, она про­буж­да­ется в нем по воле Бога через созда­ние жены. Так чело­век должен научиться не просто слу­шаться Творца, но любить Его. Появ­ле­ние дру­гого чело­века есть сред­ство к осо­зна­нию чело­ве­че­ской огра­ни­чен­но­сти. Если чело­век один, он в види­мом мире – центр всего, и причем един­ствен­ный центр. Но Бог желает, чтобы чело­век прошел школу любви и сми­ре­ния – и поэтому рядом с одним царем мира появ­ля­ется другой. И появ­ля­ется у них ощу­ще­ние, что они нужны друг другу, что чело­век не может жить один. Создать жен­щину – значит создать в муж­чине жела­ние еди­не­ния; ведь жела­ние – это ощу­ще­ние того, что чего-то у меня нет, что-то мне нужно. Это значит создать ощу­ще­ние соб­ствен­ной пре­дель­но­сти. Так чело­век учится жела­нию, учится любви. И через любовь к види­мому ближ­нему он при­зван научиться любить неви­ди­мого Бога.

О духов­ном воз­расте пер­вого чело­века можно стро­ить разные пред­по­ло­же­ния. И вновь это уже обсуж­дав­ша­яся бого­слов­ская про­блема: растет ли чело­век снизу вверх или падает сверху вниз? Не есть ли любовь к жене отвра­ще­ние от Бога? Можно вслед за преп. Мак­си­мом Испо­вед­ни­ком счи­тать, что у Адама было полное Бого­по­зна­ние, и потому любой инте­рес к твари, про­яв­лен­ный им, был отпа­де­нием от пол­ноты знания. Но можно вспом­нить, что свт. Иоанн Зла­то­уст и преп. Мака­рий Еги­пет­ский были не очень высо­кого мнения о духов­ных спо­соб­но­стях пер­вого чело­века: «никто не думай о себе, что из-за пред­ков потер­пел вред: данное нам гораздо важнее поте­рян­ного нами». То есть то, что имел и утра­тил Адам, меньше того, что имеет хри­сти­а­нин, кото­рому дается «не рай, но самое небо». Пол­нота даров во Христе больше, чем в ветхом Адаме («ныне Божии чело­веки стали выше пер­вого Адама. Силою Духа чело­век ста­но­вится выше его, потому что дела­ется обо­жен­ным»), но эта фор­мула, конечно, обра­тима: пол­нота духов­ного совер­шен­ства и радо­сти в Адаме меньше, чем у тех, кто достойно при­ча­ща­ется Христу.

Итак, Адаму надо было мно­гому учиться и его уро­вень Бого­по­зна­ния был далек от хри­сти­ан­ского. И вновь вопрос – откуда начи­нал Адам? На какую сту­пеньку поста­вил его Творец изна­чально? Выше Иоанна Пред­течи или ниже? выше Мака­рия Еги­пет­ского или ниже?

Но каким бы ни был чело­век – он должен прийти к позна­нию самого себя и своего пред­на­зна­че­ния в Божием мире. Как бы легко ни удо­вле­тво­ря­лись в Эдем­ском саду осталь­ные нужды чело­века, одну потреб­ность Бог не столько удо­вле­тво­рял, сколько воз­буж­дал и обострял в чело­веке – потреб­ность в Бого­об­ще­нии. Все было дано чело­веку, чтобы не было у него иной заботы, кроме одной-един­ствен­ной – искать Бога.

Чтобы чело­век почув­ство­вал сер­деч­ную, глу­бин­ную нужду в Боге, он должен понять, что не найдет ничего подоб­ного себе в том мире, кото­рый ниже его.

И поэтому после того, как чело­век узнал, что ему не хорошо быть одному, Бог при­во­дит к нему не жену, а… живот­ных. Зачем эта интер­ме­дия с живот­ными? Это не метод проб и ошибок; нет, у этого встав­ного стиха с живот­ными – иной, свой смысл.

В хри­сти­ан­ской среде при­вычно гово­рить, что исто­рия нача­лась с ката­строфы: с гре­хо­па­де­ния. Но это не так. Если исто­рия нача­лась с ошибки – то прав Адам, кото­рый вину за свой грех пере­кла­ды­вает на Бога: что это за Творец, кото­рый создал чело­века таким, что первый же его шаг ока­зался оши­боч­ным! По биб­лей­скому сви­де­тель­ству, чело­ве­че­ская исто­рия нача­лась не с ката­строфы, а с успеха: чело­век смог отли­чить себя от мира живот­ных и не при­знать в них свой род.

Здесь – пози­тив­ный и нега­тив­ный успех. Пози­тив­ность в том, что чело­век дал имена, опо­знал всю тварь. Нега­тив­ный успех состоит в том, что он никому не дал имя чело­века, свое имя. Чело­век не узнал себя в мире живот­ных. Ни о ком он не сказал «это я». И это не баналь­ность. Совре­мен­ные люди с таким вос­тор­гом заяв­ляют о себе: «я голу­бой тигр», – «а я крас­ная крыса». А чело­ве­че­ская исто­рия начи­на­ется с отри­ца­ния тож­де­ства чело­века с миром живот­ных; чело­век рож­да­ется в этом отказе. Име­но­вать – для того, кто име­нует, значит одно­вре­менно и созна­вать свое отли­чие от того, чему ты даешь имя. Чело­век никому не гово­рит: это я. Он всюду видит другое, чем он. Если чело­век смот­рит на кошку и гово­рит «это кошка», он тем самым сви­де­тель­ствует, что себя он кошкой не счи­тает. И это нега­тив­ное, апо­фа­ти­че­ское само­по­зна­ние: Я не есмь мир.

Первый шаг чело­века был весьма удачен – он смог создать свой, чело­ве­че­ский мир, смог обжиться в мире через наре­че­ние имен живот­ных.

Не осо­знав свое отли­чие от живот­ных, чело­век не смог бы понять свое тож­де­ство с жен­щи­ной. И третий успех – чело­век смог при­нять жен­щину и тем самым сде­лать сле­ду­ю­щий шаг к само­по­зна­нию. «Вот, это кость от костей моих» (Быт. 2:23), «Она будет назы­ваться женою, ибо взята от мужа» (Быт 2:23).

В рус­ском тексте это объ­яс­не­ние непо­нятно: почему про­ис­хо­дя­щее от мужа должно назы­ваться непре­менно женой, а не доче­рью, напри­мер. По-еврей­ски же это оче­видно: она наре­чется иша потому, что взята от иш. Этот рас­сказ содер­жит в себе силь­ное поле­ми­че­ское утвер­жде­ние: идея о том, что жена еди­но­сущна, еди­но­родна мужу, ни тогда не была «обще­че­ло­ве­че­ским убеж­де­нием», ни сего­дня не стала общим местом всех рели­ги­оз­ных тече­ний. В мифо­ло­ги­че­ском мыш­ле­нии «жен­ское» начало про­ти­во­по­став­ля­ется «муж­скому» как земля про­ти­во­по­став­ля­ется небу, тьма – свету, зло – добру. Библия выры­вает жен­щину из этих навяз­чи­вых поляр­ных ассо­ци­а­ций.

И в этом же месте, столь сильно утвер­жда­ю­щем еди­но­сущ­ность мужа и жены, мы встре­чаем зна­ме­ни­тый рас­сказ о сотво­ре­нии Евы из ребра Адама.

Это место поз­во­ляет очень разные пони­ма­ния. Запад­но­бер­лин­ские бого­словки-феми­нистки, напри­мер, как-то уве­ряли меня, что этим стихом утвер­жда­ется, что муж­чина – не более чем полу­фаб­ри­кат, исполь­зо­ван­ный Богом для созда­ния послед­него венца тво­ре­ния. И хотя бого­сло­вие феми­ни­сток немед­ленно натолк­ну­лось на друж­ный муж­ской отпор (сту­денты не без ехид­ства напом­нили, что ребро не содер­жит кост­ного мозга), их суж­де­ние до неко­то­рой сте­пени верно. Муж­чина создан из внеш­него – из небы­тия, из моле­кул праха зем­ного. Жен­щина создана из внут­рен­него, из сокро­вен­ного, она взята от сердца (от ребра). Жена дана только в саду, и не раньше. Жен­щины не было в мире, где не было дождя. Жен­щина – дитя Сада. Муж­чина создан вне Сада, но жен­щина – именно рай­ское созда­ние.

Еще один смысл повест­во­ва­ния о ребре откры­ва­ется, если вспом­нить, что «на пер­во­быт­ных языках, в част­но­сти, на шумер­ском, одно и то же слово (Til) упо­треб­ля­ется для обо­зна­че­ния «жизни» и «ребра». В сла­вян­ских языках мы нахо­дим два зна­че­ния слова живот. А жизнь ведь можно свя­зы­вать не только с чревом, но и с серд­цем, что нахо­дится под реб­рами. И, конечно же, надо пом­нить, что в еврей­ском языке (и во многих других) одно слово (цела) озна­чает не только «ребро», но и «грань», сто­рона. Жен­щина – грань чело­ве­че­ского бытия, и во многих тол­ко­ва­ниях на книгу Бытия пред­по­ла­га­ется, что та «жена», что ввела «мужа» во иску­ше­ние, есть эмо­ци­о­нально-чув­ствен­ная сто­рона чело­ве­че­ской души, увлек­шая за собою разум и волю (тра­ди­ци­онно сим­во­ли­зи­ру­е­мые муж­ским нача­лом).

Теперь, нако­нец, можно вспом­нить, что ска­зано о созда­нии чело­века в 1 главе книги Бытия. «И сотво­рил Бог чело­века по образу Своему, по образу Божию сотво­рил его; муж­чину и жен­щину сотво­рил их. И бла­го­сло­вил их Бог, и сказал им Бог: пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь» (Быт. 1:27–28). Нетрудно заме­тить, что рас­сказ первой главы об одно­вре­мен­ном созда­нии муж­чины и жен­щины про­ти­во­ре­чит рас­сказу второй главы об их раз­но­вре­мен­ном появ­ле­нии в бытии. Это, однако, про­ти­во­ре­чие только рус­ского пере­вода; языки Писа­ния ясно отли­чают пред­мет тво­ре­ния в Быт. 1:27 и Быт. 2:22.

Пер­во­на­чально созда­ются две сто­роны единой чело­ве­че­ской при­роды. Затем же «твор­че­ская пре­муд­рость раз­де­лила то, что с самого начала было одно, чтобы потом снова объ­еди­нить в браке то, что она раз­де­лила».

У Ори­гена мы нахо­дим такое тол­ко­ва­ние на это затруд­не­ние: «Но, может быть, так как обо всем сотво­рен­ном Богом гово­рится как о сопря­жен­ном и соеди­нен­ном друг с другом, как небо и земля, как солнце и луна, так вот, чтобы пока­зать, что и чело­век – Божие тво­ре­ние и он создан не без гар­мо­нии и соот­вет­ству­ю­щего сопря­же­ния, потому и гово­рится зара­нее: «муж­чину и жен­щину сотво­рил»» (Ориген. Беседы на Быт. 1:14). Ска­зано «муж­чину и жен­щину сотво­рил», хотя жена еще не была создана – «воз­можно, ради бла­го­сло­ве­ния, кото­рым Бог бла­го­сло­вил их, говоря: Пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и напол­няйте землю. Писа­ние, пред­ва­ряя то, что про­изой­дет, гово­рит, «муж­чину и жен­щину сотво­рил их», ибо пло­диться и раз­мно­жаться муж­чина не может иначе как с женой. Если бы Писа­ние ска­зало, «пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь», не при­бав­ляя, что «муж­чину и жен­щину сотво­рил их», то чело­век, конечно, не пове­рил бы боже­ствен­ному бла­го­сло­ве­нию, как и Мария отве­тила на бла­го­сло­ве­ние Ангела: Как будет это, когда я мужа не знаю?» (там же). Итак, чтобы отне­сти к людям ту запо­ведь, кото­рую Бог дает и живот­ным – запо­ведь умно­же­ния жизни, – Быто­пи­са­тель спе­ци­ально гово­рит, что раз­де­ле­ние на полы изна­чально было преду­смот­рено Твор­цом. Иначе у чита­теля неиз­бежно возник бы вопрос – как мог бы Адам без жены испол­нить запо­ведь раз­мно­же­ния.

Первая глава гово­рит о тех усло­виях, кото­рые преду­смот­рел Бог для того, чтобы люди могли напол­нить своей жизнью землю, вторая глава пока­зы­вает, как этот Божий план реа­ли­зо­вы­вался в земной исто­рии. То, что вторая глава, в отли­чие от первой, содер­жит четкие гео­гра­фи­че­ские коор­ди­наты антро­по­ге­неза, всегда давало осно­ва­ние пред­по­ла­гать, что перед нами дву­сту­пен­ча­тое тво­ре­ние чело­века: пер­во­на­чально в некоем духов­ном мире и вто­рично – вопло­ще­ние Божи­его замысла уже на земле.

Кроме того, как под­чер­ки­вает свт. Иоанн Зла­то­уст (10 Беседа на книгу Бытия, 4) Писа­ние не слу­чайно наста­и­вает – «по образу Божию сотво­рил его; муж­чину и жен­щину сотво­рил их». Бог Тро­и­чен. И это озна­чает, что чело­век в оди­ночку не может быть вполне обра­зом Троицы. Лишь двоица (и тем более триада семьи с ребен­ком) может быть истин­ным обра­зом Троицы на земле. Авгу­сти­нов­ская попытка найти образ Троицы в разных спо­соб­но­стях отдель­ного чело­века (бытие, разум и воля) не слиш­ком удачна. Без­лич­ное не может быть обра­зом Лич­но­сти. Нельзя личные начала Троицы ста­вить в соот­вет­ствие без­лич­ным нача­лам чело­ве­че­ской души.

Семья Адама заду­мана именно как под­лин­ная икона Троицы. В Троице Сын и Дух полу­чают начало (вне­вре­мен­ное, логи­че­ское начало) от Лич­но­сти Отца. Отец «рож­дает Сына» и «изво­дит Духа». В бого­слов­ской тер­ми­но­ло­гии эти два тер­мина вос­при­ни­ма­ются как два спо­соба полной, неущерб­ной пере­дачи всей своей сущ­но­сти от одной лич­но­сти к другой. И изве­де­ние, и рож­де­ние – анто­нимы тво­ре­ния (ибо любое тво­ре­ние лишь частично несет в себе или отра­жает в себе лич­ность и при­роду созда­теля). Но как Вечный Отец изво­дит Духа и рож­дает Сына – так и от зем­ного пра­отца рож­да­ется сын и изво­дится жена. И смысл здесь тот же самый: то, что жена опи­сы­ва­ется как первое порож­де­ние чело­века, озна­чает, что она не имеет другой при­роды, что она вполне еди­но­сущна мужу. Жена не создана мужем, но изве­дена (кстати, в еврей­ском языке слово рвах «дух» жен­ского рода). И Каин не сотво­рен Адамом, но рожден. Как под­чер­ки­вали святые Кап­па­до­кийцы, биб­лей­ское опи­са­ние появ­ле­ния первых людей при­учает мысль к пони­ма­нию двух нетвар­ных спо­со­бов пере­дачи своей изна­чаль­ной сущ­но­сти дру­гому.

Чело­век в его отдель­но­сти еще не есть венец Боже­ствен­ного твор­че­ства. «Образ Божий дости­гает своего завер­ше­ния во всей сово­куп­но­сти чело­ве­че­ской при­роды», – утвер­ждает свт. Гри­го­рий Нис­ский. Образ замкну­тых «монад» непри­ем­лем для пат­ри­сти­че­ской мысли. «Непоз­во­ли­тельно утвер­ждать, – наста­и­вает преп. Максим, – что свое­об­раз­ные свой­ства, замы­ка­ю­щие каждый из миров в самом себе и веду­щие к раз­де­ле­нию их, обла­дают боль­шей силой, чем дру­же­ствен­ное род­ство, таин­ствен­ным обра­зом данное в их еди­не­нии». Это для запад­ного мыс­ли­теля суще­ство­вать значит наты­каться на гра­ницу. Пра­во­слав­ная тра­ди­ция счи­тает, что под­линно чело­ве­че­ское про­сту­пает в чело­веке не тогда, когда он про­ти­во­стоит другим людям, а когда он нахо­дится в един­стве с ними. Собор­ность и Цер­ковь здесь про­сту­пают как пред­на­зна­че­ние чело­века. Здесь высшая радость – найти в другом не отлич­ное, а «общее и нераз­дель­ное, суще­ству­ю­щее во всех соот­вет­ственно при­роде, в силу чего и соеди­ня­ются раз­де­лен­ные». «Творец дей­стви­тельно желает, чтобы мно­же­ство существ, раз­де­лен­ных друг с другом из-за своей при­роды (муж­ской и жен­ской, создан­ной и несо­здан­ной) пришли к един­ству, идя навстречу друг другу в единой при­роде чело­века и чтобы таким обра­зом Бог был все во всем» (преп. Максим Испо­вед­ник. Амби­гуа, 1092С).

Итак, биб­лей­ская идея о том, что жен­щина есть сто­рона чело­ве­че­ского бытия, не есть утвер­жде­ние ее «ущерб­но­сти», скорее – бли­зо­сти, еди­но­кров­но­сти. Все оттенки «уни­чи­жен­но­сти» про­ис­хож­де­ния Евы от ребра исчез­нут, если вспом­нить цер­ков­ные пес­но­пе­ния, гово­ря­щие о Божией Матери: «Бог из боку твоею пройде»; «из боку чисту» родился Хри­стос. Это отго­ло­сок «ребра»: Ева про­изо­шла из бока Адама, Хри­стос – из бока Марии. Ева – часть, сто­рона Адама; Хри­стос – часть, сто­рона Марии (чело­ве­че­ская плоть Христа – это био­ло­ги­че­ски плоть Марии и более никого). В про­ис­хож­де­нии Иисуса «из боку чисту» бого­сло­вие видит лишь при­зна­ние его реши­тель­ной еди­но­сущ­но­сти нам: плоть Христа есть плоть Девы Марии. Но поскольку оче­видно, что Иисус отнюдь не «ущер­бен» по отно­ше­нию к Марии, можно пред­по­ло­жить, что неущербно и про­ис­хож­де­ние жен­щины «из боку Адама». Жен­ствен­ность есть есте­ствен­ная грань чело­ве­че­ской при­роды, не недо­ста­ток, а необ­хо­ди­мая ее грань.

После созда­ния жены плоть мужа была воз­вра­щена на свое место: после раз­де­ле­ния чело­век не стал инва­ли­дом, у кото­рого нечто важное ампу­ти­ро­вано, он остался пол­но­стью жиз­не­спо­соб­ным суще­ством. Раз­де­ле­нием на полы при­рода чело­века не уро­ду­ется, но у людей появ­ля­ется воз­мож­ность реа­ли­зо­вать некое изна­чально при­род­ное стрем­ле­ние: это, как ска­зано, стрем­ле­ние любить. Ребро как грань есть одно­вре­менно и предел. Только осо­знав свою соб­ствен­ную пре­дель­ность, можно поже­лать того, что нахо­дится за моими пре­де­лами. Только через осо­зна­ние своей огра­ни­чен­но­сти можно осо­знать реаль­ность дру­гого, и после этого – поже­лать любов­ного вос­пол­не­ния моей пре­дель­но­сти.

О том, как свя­зано осо­зна­ние огра­ни­чен­но­сти с рож­де­нием любви, пре­красно сказал Честер­тон в своей поле­мике с тео­со­фией: «Единая вера мисс Безант – это док­трина единой лич­но­сти: все мы – один чело­век, и нет стен, ограж­да­ю­щих инди­ви­ду­аль­ность. Безант не учит нас любить своих ближ­них – она хочет, чтобы мы стали своими ближ­ними. Ника­кая теория не вызы­вает у меня более ярост­ного про­те­ста, чем эта. Я хочу любить ближ­него не потому, что он – я, а именно потому, что он – не я. Я хочу любить мир не как зер­кало, в кото­ром мне нра­вится мое отра­же­ние, а как жен­щину, потому что она совсем другая.

Если души отде­лены друг от друга – любовь воз­можна. Если они едины – любви нет. Чело­век любит себя, но он не может в себя влю­биться, а если бы смог – зануд­ный вышел бы роман <…> В мире под­лин­ных лич­но­стей «Я» может быть неэго­и­стично, но мир мисс Безант – это всего лишь одно, неесте­ственно эго­и­стич­ное «Я» <…> Любви нужна лич­ность, поэтому любовь ищет раз­ли­чия. Хри­сти­а­нин рад, что Бог разбил мир на кусочки, раз эти кусочки живые. Хри­сти­ан­ство велит детям любить друг друга, а не взрос­лому любить самого себя. Вот про­пасть между буд­диз­мом и хри­сти­ан­ством: буд­ди­сты и тео­софы счи­тают, что лич­ность недо­стойна чело­века, хри­сти­а­нин видит в лич­но­сти высший замы­сел Бога. Миро­вая душа тео­со­фов тре­бует любви от чело­века, рас­тво­рен­ного в ней. Но боже­ствен­ное сре­до­то­чие хри­сти­ан­ской веры выбра­сы­вает чело­века вовне, чтобы он мог любить Бога. Ни в какой другой фило­со­фии Бог не раду­ется рас­па­де­нию мира на живые души. Чтобы чело­век любил Бога, нужен не только Бог, но и чело­век. Все туман­ные тео­софы, веря­щие в нерас­чле­нен­ность мира, отша­ты­ва­ются от потря­са­ю­щих слов Сына Божьего: «Не мир Я принес, но меч»».

Итак, жена «соот­вет­ственна» чело­веку (см. Быт. 2:18). Рус­ское слово здесь вполне точно пере­дает смысл еврей­ского кене­гдо. Не под­чи­нен­ный, не «под­хо­дя­щий», но со-ответ­ству­ю­щий, вклю­чен­ный в насущ­ный диалог. Со-ответ­ству­ю­щая жена – это не слу­жанка. Со-отве­ча­ю­щий гово­рит, он явлен лицом к лицу.

Завет с Авра­мом ( Быт. 15:17—18) заклю­ча­ется через про­хож­де­ние Бога между двух частей рас­се­чен­ной плоти жерт­вен­ного живот­ного. Здесь же плоть самого Адама рас­се­чена – и это рас­се­че­ние ока­зы­ва­ется испо­ве­да­нием един­ства, знание о кото­ром именно Бог вды­хает в чело­века. «Поло­винка» чело­века, про­ти­во­по­став­лен­ная ему самому, и есть знак пер­вого завета. Нужен зазор между полю­сами, чтобы воз­никла искра.

Так и теперь Гос­подь про­хо­дит посреди, между людей, рас­се­чен­ных неко­гда гре­хо­па­де­нием, соеди­няя нас – при усло­вии, если мы ощу­щаем себя самих посвя­щен­ными, пожерт­во­ван­ными Богу: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» ( Мф. 18:2С). Эти слова Христа надо срав­нить с Быт 15.

Стоит обра­тить вни­ма­ние и на то, что слова Адама при виде жены Хри­стос при­пи­сы­вает Самому Богу (ср. Быт. 2:24 и Мф. 19:6). Это значит, что откро­ве­ние о жене как чело­веке и со-ответ­нике было Божиим дей­ствием, вдох­но­ве­нием, про­ро­че­ством. Это – чудо первой встречи. Я могу познать дру­гого лишь через нашу общую сопри­част­ность тре­тьему. Как любил гово­рить Экзю­пери, нельзя быть просто бра­тьями; бра­тьями можно быть только в чем-то. Понять, что передо мной такое же суще­ство, как и я, я могу лишь через наше вза­им­ное соот­не­се­ние с общим для нас тре­тьим. Итак, Бог дал Адаму откро­ве­ние о жен­щине. Поис­тине встреча двух может обна­ру­жить Христа посреди нас. Познать дру­гого как самого себя, уви­деть себя в другом – значит при­кос­нуться к тайне Божия замысла о чело­веке, значит всту­пить в поле изна­чаль­ного откро­ве­ния: «Нам сочув­ствие дается, как нам дается бла­го­дать».

Итак, жена дается мужу для про­буж­де­ния любви. Но как же тогда быть с биб­лей­ским тек­стом, гово­ря­щим, что жена создана, чтобы быть «помощ­ни­ком, соот­вет­ствен­ным ему (мужу)»? Быть «помощ­ни­цей» в веде­нии эдем­ского хозяй­ства – это одно, а быть воз­люб­лен­ной – вроде совсем иное.

Еврей­ский текст, однако, упо­треб­ляет муж­ской род, а не жен­ский, он гово­рит эзер, а не эзра – «помощ­ник», а не «помощ­ница»; это союз­ник в завете. Этот корень 110 раз появ­ля­ется в Ветхом Завете, и во всех слу­чаях он гово­рит об отно­ше­ниях парт­нер­ства, союз­ни­че­ства. Если чело­век этого заслу­жит – жена будет союз­ни­ком ему, если нет – про­тив­ни­ком.

Жена дается чело­веку в его сне. Вновь обра­тимся к раз­мыш­ле­ниям митр. Анто­ния: «Бог, как гово­рится наших пере­во­дах, навел на чело­века креп­кий сон. Это выра­же­ние <…> меня не удо­вле­тво­ряет. Гре­че­ский текст упо­треб­ляет гораздо более инте­рес­ное выра­же­ние; гре­че­ский текст нам гово­рит, что Адам вошел в состо­я­ние экс­таза, исступ­ле­ния <…> раз­ница вот в чем. Уснуть – это поте­рять созна­ние и быть как бы ниже себя самого. Исступ­ле­ние, экстаз – это состо­я­ние, когда чело­век теряет себя, потому что пере­рас­тает себя, это состо­я­ние вос­торга по срав­не­нию с состо­я­нием уныния».

Чело­век не видит, как он раз­де­ля­ется. Раз­де­ле­ние на полы оста­ется тайной. Жен­щина навсе­гда оста­нется тайной для муж­чины.

В ново­за­вет­ной пер­спек­тиве этот рас­сказ книги Бытия начи­нает све­тится гораздо более глу­бо­кими тонами. Сон во всех рели­гиях есть про­об­раз смерти. Хри­стос гово­рит о смерти Лазаря: «Лазарь, друг наш, уснул» (Ин. 11:11). Сам Хри­стос име­ну­ется в Новом Завете «вторым Адамом» («послед­ний Адам <…> второй чело­век – Гос­подь с неба» – 1Кор. 15:45,47). И два сна двух Адамов явно сопо­ста­вимы. Адам засы­пает около Эдема: Хри­стос – на Гол­гофе у стен Иеру­са­лима. Во время сна у Адама берется ребро – у Христа про­бо­да­ется ребро. Из ребра Адама тво­рится его жена – из крови Христа созда­ется неве­ста Хри­стова (Цер­ковьОткр 22:17). Плоть Адама воз­вра­ща­ется на место. И Хри­стова плоть исце­ля­ется в вос­кре­се­нии. Итак, сон Адама ока­зы­ва­ется про­об­ра­зом смерт­ного сна Иисуса.

Пони­ма­ние сле­ду­ю­щего шага биб­лей­ского повест­во­ва­ния может быть облег­чено, если убрать раз­де­ле­ние на главы, отсут­ству­ю­щее в самом биб­лей­ском тексте и появив­ше­еся в доста­точно позд­ние вре­мена. Содер­жа­тельно рас­сказ о тво­ре­нии жены и рас­сказ об иску­ше­нии состав­ляют одно целое: «И будут два одна плоть. И были оба наги, Адам и жена его, и не сты­ди­лись. Змей был хитрее всех зверей поле­вых, кото­рых создал Гос­подь Бог. И сказал змей жене…» ( Быт. 2:24–3:1).

Слу­чайно ли появ­ле­ние змея именно тогда, когда речь зашла о наготе и супру­же­ских отно­ше­ниях? Даже если забыть о том, что для язы­че­ски-мифо­ло­ги­че­ского мыш­ле­ния змей есть прежде всего сек­су­аль­ный символ («сила Кун­да­лини», фал­ли­че­ский символ пло­до­ро­дия и т. п.), нельзя забыть то, что хри­сти­ан­ская экзе­ге­тика всегда чув­ство­вала в биб­лей­ском рас­сказе о гре­хо­па­де­нии какой-то «пре­лю­бо­дей­ный» при­вкус.

Просто ли Адам про­ро­че­ствует о том, что когда-то муж и жена будут соеди­няться во едину плоть? Его слова «будут одна плоть» не значат, что они будут одна плоть только в ребенке. Здесь любовь есть некая цен­ность, суще­ству­ю­щая между двумя, и ценна она даже неза­ви­симо от планов насчет буду­щего чело­ве­че­ства. Так можно ли пред­ста­вить, что Адам взгля­нул на жену, сказал, что да, так оно и будет, но позже – и вслед за этими сло­вами отвер­нулся и пошел по своим делам? Адам пони­мает, что жена дана ему для соеди­не­ния с нею, а не просто ему дали помощ­ницу-кол­хоз­ницу, кото­рая будет копать сосед­нюю с ним грядку.

Пер­вич­ная запо­ведь, данная еще до созда­ния Эдема, – пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь. Могла ли эта запо­ведь быть испол­нена до гре­хо­па­де­ния? Часто пола­гают, что нет, и ссы­ла­ются на слова Христа о том, что в Цар­стве Божием не женятся и замуж не выхо­дят. Пра­вильно. Но это – в Цар­стве Божием, и речь идет о спо­до­бив­шихся «достиг­нуть того века и вос­кре­се­ния» (Лк. 20:35). «Когда из мерт­вых вос­крес­нут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выхо­дить, но будут, как Ангелы на небе­сах» (Мк 12:25). А Эдем­ский сад никак не есть Цар­ство Божие. И соеди­не­ние мужа и жены было бла­го­слов­лено Богом еще прежде созда­ния Эдема.

Было ли это соеди­не­ние вполне подобно нынеш­ним супру­же­ским отно­ше­ниям – неиз­вестно. В свя­то­оте­че­ской лите­ра­туре встре­ча­ются пред­по­ло­же­ния, что чело­век мог бы умно­жаться вне греха, не столь подробно копи­руя образ раз­мно­же­ния живот­ных. Библия не гово­рит, каков был образ супру­же­ского обще­ния Адама и Евы в Эдеме. Но Библия гово­рит, что это обще­ние – было.

Чтобы заме­тить это биб­лей­ское утвер­жде­ние, надо обра­титься к еврей­скому тексту и вновь снять гра­ницу между гла­вами – на этот раз между 3 и 4. «И выслал его Гос­подь Бог из сада Едем­ского <…> Адам познал Еву, жену свою; и она зачала» (Быт. 3:23—4:1). Глагол, с кото­рого начи­на­ется чет­вер­тая глава, стоит не просто в про­шед­шем вре­мени, но в плюс­квам­пер­фекте – «пред­про­шед­шем». Значит, пере­ход от тре­тьей главы к чет­вер­той звучит так: Бог изгнал Адама из Эдем­ского сада, но еще прежде Адам познал жену свою Еву. Библия фран­цуз­ского рав­ви­ната пере­во­дит текст именно в этой форме: еще прежде опи­сан­ного в конце тре­тьей главы Адам познал свою жену. Если бы Быто­пи­са­тель хотел ска­зать, что сна­чала Адам был изгнан, а затем познал жену – стоял бы глагол вайеда. Но стоит йада.

Итак, в Эдеме любовь мужа и жены, кото­рая дала начало новой чело­ве­че­ской жизни, уже была – и в ней не было ничего постыд­ного. Сек­су­аль­ность еще не при­об­рела раз­ру­ши­тель­ных обер­то­нов, она чисто сози­да­тельна, и поэтому ее неза­чем пря­тать. Эту любовь видел змей. И ей он поза­ви­до­вал. Зрение чужой любви обна­жило его соб­ствен­ную без­лю­бов­ность.

Связь второй главы с появ­ле­нием змея совер­шенно оче­видна в еврей­ском тексте бла­го­даря созву­чию слов: «Они были арум­мим (наги)» – «змей был более арум (мудр, хитр), чем все звери поле­вые».

Змей желает порвать связь жены и мужа, связь людей и Бога. – И он обра­ща­ется к жене.

В минуту иску­ше­ния жена ока­зы­ва­ется одна, без мужа. Муж должен «хра­нить ее и воз­де­лы­вать ее». Бог создал Адама и

Еву для един­ства, и вот в реша­ю­щий момент Ева все-таки одна. Отсут­ствие мужа – это прежде всего духов­ное, пси­хи­че­ское отсут­ствие: муж отсут­ствует в созна­нии Евы.

Жена дей­ствует без мужа, – тому есть ясное биб­лей­ское сви­де­тель­ство. В этом нередко (и небез­осно­ва­тельно) видят усло­вие ее ошибки. Как сказал преп. Феодор Студит, грех про­изо­шел от «древ­него бес­со­ве­тия нашего». То, что жена не обра­ти­лась к мужу, есть ее ошибка. Но все же это не дает ответа на вопрос – почему муж не был рядом с женой в реша­ю­щую минуту. Грех друг перед другом здесь обо­ю­ден. «Не хорошо быть чело­веку одному» – но они живут в Эдем­ском саду как бы пооди­ночке. Разъ­еди­нен­ность первых людей есть усло­вие греха; они не видят друг друга.

В пра­во­слав­ной лите­ра­туре я пока не нашел объ­яс­не­ния этой раз­де­лен­но­сти людей в тот момент. Иудей­ская же тра­ди­ция дает две версии. Первая – Адам в это время совер­шал путе­ше­ствие по миру, осмат­ри­вая то, что Гос­подь дал ему во вла­де­ние. Вторая же версия явля­ется несо­мненно более глу­бо­кой. Она осно­вы­ва­ется на дей­стви­тель­ном раз­ли­чии состо­я­ний муж­чины и жен­щины в супру­же­стве. У Адама более не было жела­ний; он удо­вле­тво­рен и спит. И, напро­тив, в Еве чув­ству­ется подъем чего-то нового, она оста­ется ищущей и ждущей; в жен­щине только начи­на­ется ее глав­ный труд: в ней начи­на­ется работа по сози­да­нию ребенка. И есте­ственно, что в первой жен­щине в эту минуту воз­ни­кают вопросы – что такое новое в ней про­ис­хо­дит? И куда же идти с этими вопро­сами, как не к древу позна­ния?

Там ее и под­жи­дает змей, исполь­зу­ю­щий уловку, кото­рая впо­след­ствии стала клас­си­кой ате­и­сти­че­ской про­па­ганды: он свел рели­гию к системе запре­тов: «Бог запре­тил вам». Реду­ци­ро­ва­ние хри­сти­ан­ства к системе запре­тов и поныне оста­ется глав­ным аргу­мен­том мос­ков­ских ком­со­моль­цев: «Ребята! попы хотят запре­тить вам радо­сти жизни, они хотят запре­тить весе­литься, жить, тан­це­вать, колоться, аборты делать! Долой орто­док­сию!»

Но хри­сти­ан­ство – не система запре­тов. Оно пози­тивно. А чтобы собрать и сохра­нить в своей душе эту пози­тив­ность, нужно соблю­дать пра­вила гиги­ены души, вто­рич­ные и слу­жеб­ные по отно­ше­нию к еван­гель­ской радо­сти. Место аске­ти­че­ских запре­тов в хри­сти­ан­ской жизни можно срав­нить с той ролью, кото­рую играют в рож­де­нии ребенка пра­вила без­опас­но­сти, кото­рым должна сле­до­вать бере­мен­ная жен­щина. Да, у жен­щины, что носит под серд­цем ребе­ночка, есть огра­ни­че­ния: она не должна в это время упо­треб­лять алко­голь, и будет лучше, если она не будет курить и не станет под­ни­мать тяже­сти. Но если некая девушка решит, что эти пра­вила и есть сам путь к рож­де­нию ребенка, то ее ждет разо­ча­ро­ва­ние. Если она не будет ни пить, ни курить, ни под­ни­мать тяже­сти – это не значит, что в силу этого воз­дер­жа­ния она через девять меся­цев такой аскезы родит ребенка. Само по себе воз­дер­жа­ние от водки ребенка ей не даст. Нужен супруг. Также воз­дер­жа­ние от водки и от грехов само по себе не даст чело­веку Христа. Для этого нужно нечто совер­шенно иное: Сам Хри­стос.

Запреты вто­ричны и слу­жебны по отно­ше­нию к самому глав­ному – рож­де­нию Христа в душе. Змей же реду­ци­рует отно­ше­ния чело­века и Бога к системе запре­тов. Для иску­ше­ния змей исполь­зует тот образ Бога, кото­рый есть в эпосе о Гиль­га­меше. Там дей­стви­тельно боги не хотят делиться с людьми даром жизни. Там боги пред­на­зна­чили людям смерть, а жизнь – лишь себе. Но Бог Пяти­кни­жия настой­чиво повто­ряет: избери жизнь. Я создал вас для жизни. Убегай от смерти. Значит, книга Бытия – не заим­ство­ва­ние из дей­стви­тельно более ранней шумер­ской лите­ра­туры, а поле­мика с ней.

И здесь ока­зы­ва­ется, что язы­че­ство не есть просто бесов­ское нава­жде­ние. Язы­че­ство есть есте­ствен­ный про­дукт рели­ги­оз­ной чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти (конечно, если есте­ство чело­века оста­ется лишь в своих пре­де­лах и не стре­мится к бла­го­дат­ной про­ни­зан­но­сти). Шумер­ское язы­че­ское бого­сло­вие, ока­зы­ва­ется, совсем не чуждо и самой Еве.

Ее реак­ция на зме­и­ное пред­ло­же­ние весьма харак­терна. Во-первых, никто из участ­ни­ков диа­лога у древа позна­ния (в том числе и сама жена) не упо­треб­ляет имени Божия. Они гово­рят «Бог», и этим их речь отли­ча­ется от речи повест­во­ва­теля второй и тре­тьей глав Бытия, посто­янно гово­ря­щем о Ягве Элогим (Гос­подь Бог). Для жены Бог – не носи­тель лич­ност­ного имени, не Лич­ность, но именно Вла­дыка. То, что жена, бесе­дуя со змием, не упо­треб­ляет имени Ягве, лич­ного имени Творца, и упо­ми­нает только Элогим, не значит ли, что для Евы Бог есть всего лишь авто­ри­тет­ный источ­ник запре­тов и ничего более?

Змей и жена – первые языч­ники в исто­рии: Бог в их созна­нии был одним из небес­ных тира­нов, кото­рого надо бояться и уми­ло­стив­лять. В их созна­нии Бог завист­лив.

Тол­ко­ва­ние женой запо­веди Творца о нев­ку­ше­нии от древа позна­ния добра и зла гово­рит: Бог для нее дей­стви­тельно не более чем носи­тель власти, источ­ник авто­ри­тета, инстан­ция, кото­рую просто надо слу­шаться.

Дважды жена иска­зила запо­ведь. «Плодов дерева, кото­рое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не при­ка­сай­тесь к ним, чтобы вам не уме­реть», – пере­дает Ева слова Бога, вос­пол­няя по своему соб­ствен­ному разу­ме­нию Божию запо­ведь.

Во-первых, вместо «не вкушай от древа» она гово­рит «не вкушай плода от древа». В ее созна­нии плод отде­лился от самого древа. «О, если бы спро­сила она у себя самой: что такое древо сие – созда­ние или Созда­тель, тварь или Вечное Суще­ство, в кото­ром – все сокро­вища», – пишет преп. Ефрем Сирин. Что есть Древо Позна­ния, как оно осмыс­ля­ется в пат­ри­стике – эта тема оста­нется вне рас­смот­ре­ния в данной статье; важно ска­зать лишь одно: древо могло дать людям при­част­ность к Самому Богу, способ пре­ис­крен­ного соеди­не­ния с Ним. Вместо этого жена поже­лала полу­чить от Бога не Его Самого, а «знание добра и зла»: Бога я не хочу, но «Энцик­ло­пе­дию добра и зла» я бы поли­стала. Бога не хочу, а сама стать боги­ней не прочь.

Тем самым Ева постав­ляет Древо в разряд обыч­ных пло­до­вых дере­вьев. Она нату­ра­ли­зи­рует Древо, пола­гая, что от него можно взять что-то малень­кое, сию­ми­нут­ное и легкое в потреб­ле­нии. Ева не хочет древа позна­ния, она хочет плода. Ева не хочет Бога; она хочет плоды от Бога. Так и сего­дня хотят, оста­вив рели­гию в сто­роне, полу­чить от нее неко­то­рые полез­ные соци­аль­ные плоды. Этику без Христа. «Пра­во­слав­ную дер­жаву» без Пра­во­сла­вия и без Еван­ге­лия. Это вечное тре­бо­ва­ние госу­дар­ства и свет­ских людей к Церкви: а вы можете дать нам хри­сти­ан­скую этику, но чтобы без всякой мистики? Пусть и мона­ше­ство будет – но чтобы в нем все были Пере­све­тами и Осля­бями, без всяких там отшель­ни­ков. Люди хотят плодов хри­сти­ан­ства, но тех корней, из кото­рых эти плоды вырас­тают, не хотят. И нача­лось это с Евы. Захо­те­лось чело­веку духов­но­сти. Он захо­дит в храм и спра­ши­вает: как у вас тут с эсте­ти­кой, това­рищи? Какая у вас энер­ге­тика? Христа он не ищет; он ищет эсте­тику или энер­ге­тику – «плод».

В созна­ние Евы входит новый момент – ути­ли­та­ризм. Древо позна­ния она вос­при­ни­мает прежде всего как «хоро­шее для пищи». Когда неза­дач­ли­вый пси­хо­лог ищет по своим учеб­ни­кам и инструк­циям, под руб­рику какой «mania» подо­гнать духов­ный и мисти­че­ский опыт хри­стиан, он посту­пает так по нашеп­ты­ва­нию того же духа, кото­рый пред­ло­жил и плоды дерева позна­ния рас­смат­ри­вать сквозь призму рецеп­тов «Книги о вкус­ной и здо­ро­вой пище». Кла­дов­щицы, в неда­ле­ком про­шлом покры­вав­шие ико­нами бочки с капу­стой; поли­тики, исполь­зу­ю­щие чело­века как «фактор» для каких-то гло­баль­ных целей, цер­ков­ные писа­тели, уси­ленно рекла­ми­ру­ю­щие рели­гию в каче­стве сред­ства для повы­ше­ния эффек­тив­но­сти функ­ци­о­ни­ро­ва­ния мир­ского чело­ве­че­ского обще­ства («Цер­ковь служит России») – все они смот­рят на мир гла­зами Евы, пре­льщен­ной змием.

Кроме того, Ева уже­сто­чает саму запо­ведь – вместо «не вку­шайте» она гово­рит «не при­ка­сай­тесь». Тем самым, по мысли свт. Фила­рета Мос­ков­ского, Ева не выка­зы­вает пони­ма­ния смысла запрета, и внеш­нее дей­ствие («не при­ка­сай­тесь») выстав­ляет как усло­вие вечной жизни. Слу­чай­ный или внеш­ний мотив она постав­ляет здесь глав­ным и един­ствен­ным – и змей видит, что не внут­рен­ними нрав­ствен­ными моти­вами руко­во­дится она, но про­стым стра­хом перед нака­за­нием – и именно сюда направ­ляет свои усилия.

И вновь здесь мы видим сюжет, кото­рый увы, стал обще­че­ло­ве­че­ским. Жен­ская рели­ги­оз­ность (по край­ней мере, как можно судить по Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви) более тре­бо­ва­тельна, более жестка, чем рели­ги­оз­ность муж­ская. Если девушка зайдет в храм без платка – то не свя­щен­ник набро­сится на нее с поно­ше­ни­ями, но при­хо­жанки. Через жен­ские пре­да­ния транс­ли­ру­ются такие «нормы» бла­го­че­стия, как запрет пере­да­вать свечку через левое плечо. Жен­щины создают культ «батюшки» на при­ходе (воз­водя его в ранг «старца»). А если веру­ю­щую жен­щину начи­нает сне­дать рев­ность по доме Божием не в направ­ле­нии сохра­не­ния всех тех уста­нов­ле­нии, кото­рые в этом доме обжи­лись (или кото­рые в нем напы­ли­лись), но в направ­ле­нии реши­тель­ной пере­стройки этого дома, жен­ский модер­низм бывает гораздо агрес­сив­нее модер­низма муж­ского.

Именно уже­сто­че­ние, иска­же­ние запо­веди женой при­вело к ее более лег­кому нару­ше­нию: смерть – в пони­ма­нии Евы – про­ис­хо­дит от при­кос­но­ве­ния, а раз она уже видела змия, при­кос­нув­ше­гося к древу, то так легко допу­стить, что прав не Творец, а этот столь необыч­ный собе­сед­ник. И затем уже в опыте самой жены еще прежде вку­ше­ния от древа позна­ния вроде под­твер­жда­ется, что можно нару­шить запо­ведь без особых послед­ствий: жена сна­чала «взяла плодов его», уви­дела, что при­кос­но­ве­ние к древу не убило – и после этого «и ела».

Однако хоть физи­че­ская смерть и не спешит при­кос­нуться к чело­веку, духов­ное оску­де­ние жизни про­ис­хо­дит уже в ходе самого диа­лога со змием.

Пред­по­сыл­кой гре­хо­па­де­ния явля­ется пере­ори­ен­та­ция созна­ния чело­века с моно­те­изма на поли­те­изм. Вряд ли чело­век мог бы так легко вос­стать против Бога, если бы он сохра­нял ясное моно­те­и­сти­че­ское мыш­ле­ние: если Бог один, то я явно не Бог и не стану им. Если чело­век оста­нется в убеж­де­нии, что Бог только один – тогда пред­ло­же­ние «стать как Бог» бес­смыс­ленно. Слова иску­ше­ния обре­тают смысл, лишь если уда­лось посе­ять в чело­веке мысль, что богов мно­же­ство. Но если «ста­нете как боги», если богов мно­же­ство, то одним из них мне, может, и под силу стать. Даже как-то неспра­вед­ливо, что богов так много, а я не в их числе. Мало кто пойдет на бунт ради того, чтобы самому занять импе­ра­тор­ский пре­стол. Но если ска­зать, что ты можешь стать почет­ным дво­ря­ни­ном, если помо­жешь сейчас оппо­зи­ци­он­ному гер­цогу такому-то – то здесь моти­ва­ция более близка и более реа­ли­стична. Змей уже бого­бо­рец, и потому поли­те­ист. Его пред­ло­же­ние «вы будете как боги» озна­чает, что в миро­воз­зре­нии, кото­рое он насаж­дает, мир насе­лен мно­гими боже­ствами. Чело­веку же может быть пред­ло­жено стать одним из них (то есть заклю­чить союз «малых богов» против Еди­ного Творца).

То, что люди послу­шали его, озна­чает, что прежде вку­ше­ния от древа чело­век уже в уме своем нару­шил фун­да­мен­таль­ную запо­ведь: Еди­ного Бога он низвел в разряд многих богов, многих владык, многих эло­ги­мов.

Ева забыла не только мужа, но и Бога, вспом­нив о них только уже по ту сто­рону греха.

Не видя лика Божия и забыв Его Имя, не видя глаз мужа, жена смот­рела в зме­и­ные глаза и гип­но­тично повто­ряла за ним мифо­ло­гию, с помо­щью кото­рой змей вер­бо­вал себе сорат­ни­ков. И изнутри жены пошли изме­не­ния, в кото­рые позд­нее оку­нулся весь мир. «Откро­ются глаза ваши», – обещал змей. Еврей­ский глагол пкх» – это не тот глагол, кото­рый упо­треб­ля­ется для откры­тия двери или окна. Здесь скорее – про­све­тятся. Инте­ресно, что после того как ска­зано, что их глаза «откры­лись», не гово­рится, что они уви­дели, что наги, но – «узнали они, что наги». Значит – пере­мена именно внутри, некое внут­рен­нее откры­лось зрение, а не просто при­под­ня­лись веки, как у Вия.

И что же уви­дела жена изме­нив­шимся зре­нием? Добро и зло? То, что нами сего­дня не зримо? Нет, ее глаза откры­лись именно на вполне мате­ри­аль­ный, плот­ской мир. «И уви­дела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно при­ятно для глаз и вожде­ленно, потому что дает знание» (Быт. 3:6).

Позна­ние добра и зла в их дья­воль­ской интер­пре­та­ции уже про­изо­шло – с этого момента Ева живет уже в другой аксио­ло­гии, нежели пер­во­на­чаль­ная. Иерар­хия цен­но­стей уже начала пере­во­ра­чи­ваться. Самое мисти­че­ское и таин­ствен­ное про­из­рас­та­ние рай­ского сада Ева урав­няла теперь со всеми осталь­ными дере­вьями. В этом древе она уви­дела то, что было во «всяком дереве» (см. Быт. 2:9), – его при­год­ность в пищу.

Здесь берет свое начало излюб­лен­ная игра чело­ве­че­ской пош­ло­сти – игра на пони­же­ние всех цен­но­стей, на урав­ни­ва­ние и раз­вен­чи­ва­ние всего воз­вы­шен­ного. Здесь в первом шаге само­де­я­тель­ного чело­ве­че­ского «позна­ния» закла­ды­ва­ется мето­до­ло­гия вся­кого редук­ци­о­низма, кото­рый пола­гает, что понять высшее можно лишь рас­чле­нив его на низшее. Для фрей­дизма и исто­ри­че­ского мате­ри­а­лизма, фило­соф­ского дар­ви­низма и многих других теорий высшая задача заклю­ча­ется в радо­сти Хама, под­смот­рев­шего наготу соб­ствен­ного отца.

Впер­вые такими же гла­зами взгля­нула на мир первая жена.

Ути­ли­та­ризм, вошед­ший в ее вос­при­я­тие, виден не только в том, что жена хотела «плодов» вместо дерева, но и в том, ради чего она их хотела. Древо позна­ния она вос­при­ни­мает прежде всего как «хоро­шее для пищи». Как странно: она хотела стать как боги, но первое, что просну­лось в ней – это обыч­ный физи­че­ский аппе­тит: дерево хорошо для пищи. Грех начался с пре­дельно высо­кого устрем­ле­ния, а обер­нулся обыч­ной похо­тью, обыч­ным гур­ман­ством.

О глазах Евы Св. Писа­ние пере­дает еще одну подроб­ность: «и уви­дела жена, что дерево <…> при­ятно для глаз» (Быт. 3:6). В струк­туре миро­зда­ния про­ис­хо­дит еще один сдвиг: чело­век, сам уже ото­шед­ший от Бога и изме­нив­ший свое отно­ше­ние к миру (он заме­нил пас­тыр­ское отно­ше­ние к нему экс­плу­а­та­цией и потре­би­тель­ским под­хо­дом) начи­нает видеть мир совер­шенно иначе. Ради­кально меня­ется пер­спек­тива чело­ве­че­ского миро­воз­зре­ния. Если до этого мир виделся в Боге, то теперь Еве откры­ва­ется мир без Бога, помимо Бога, мир сам по себе – «мир сей». Чело­век отво­дит взор от Творца и пле­ня­ется кра­со­той мира. По мысли свт. Афа­на­сия Вели­кого, у Евы в этот момент откры­лись глаза на чув­ствен­ную при­роду миро­зда­ния. Мир засло­нил собой Бога. Как это про­ис­хо­дит и к чему ведет, мы можем в подроб­но­стях узнать из тра­ги­че­ской исто­рии Ренес­санса и создан­ного им миро­воз­зре­ния. Ап. Иоанн такое затмен­ное виде­ние мира как «мира сего» назы­вает «похо­тью очей» (см. 1Ин. 2:16). Поис­тине «любо­де­я­ние есть глаз­ная болезнь». «Похоть» – это мир, уви­ден­ный в прямой (не-икон­ной) пер­спек­тиве, это взгляд на мир, счи­та­ю­щий абсо­лют­ным цен­ност­ным цен­тром миро­зда­ния самого себя.

Похоть очей уже просну­лась, и потому можно ска­зать, что «жена побеж­дена соб­ствен­ною похо­тию, а не зло­стию диа­вола».

И вот только после ути­ли­тар­ного и эсте­ти­че­ского вос­при­я­тия мира пре­льщен­ная Ева напо­сле­док вспо­ми­нает о глав­ном в этом дереве – что оно «вожде­ленно, потому что дает знание».

Те три реалии, на кото­рые откры­лись глаза жены, вполне точно опи­сы­ва­ются сло­вами ап. Иоанна: «Похоть плоти, похоть очей и гор­дость житей­ская, не есть от Отца, но от мира сего» (1Ин. 2:16). «Похоть плоти» – «хорошо для пищи; «похоть очей» – «при­ятно для глаз»; «гор­дость житей­ская» – «вожде­ленно, потому что дает знание».

В первом грехе есть своя ирония: люди хотели знать все, а познали лишь свою наготу. Бог уходит, люди оста­ются один на один друг с другом, и – сты­дятся. Это не та нагота, что прежде. В Быт. 2:25 люди арум­мим. В Быт. 3:7 – эрум­мим. Прежде они были наги, теперь – обна­жены. Вторая форма более активна. Первая фик­си­рует дан­ность; вторая – резуль­тат про­ис­шед­шего дей­ствия. Они именно ого­лены. Они более чем наги: обна­женны.

В пра­во­слав­ной тра­ди­ции счи­та­ется, что люди лиши­лись бла­го­дат­ной, све­то­тка­ной одежды. Из есте­ствен­ного состо­я­ния (а для чело­века есте­ственно нахо­диться в состо­я­нии при­ча­стия Богу) люди впали в состо­я­ние ниже­есте­ствен­ное. Они лиши­лись «одежды славы». Поэтому, как поется в тро­паре пред­праздн­ства Бого­яв­ле­ния – «Весе­лися, Адаме с пра­ма­те­рию, не крыйта себе, якоже в раи прежде, ибо наги видев вы, явися, да обле­чет в первую одежду: Хри­стос явися, всю тварь хотя обно­вити» («Не скры­вай­тесь, как раньше в раю, ибо Тот, кто видел вас нагих, явился облечь вас в первую одежду; Хри­стос явился, желая обно­вить всю тварь»). Пере­кличка раз­лич­ных биб­лей­ских обра­зов одежды может быть и более слож­ной: Бог одел первых людей в одежду света, они ее совлек­лись, и Бог дал им одежду кожа­ных риз. Позд­нее, чтобы вер­нуть людям первую одежду, Бог сам обле­ка­ется в завесу плоти, а затем и в баг­ря­ницу пору­га­ния. Его, обна­жен­ного, рас­пи­нают на Гол­гофе, чтобы он Своим вос­кре­се­нием и даром Духа мог согреть неко­гда обна­жив­шихся людей.

Одежды и стыд появ­ля­ются после того, как муж принял уча­стие в грехе жены. Почему жена стре­ми­лась раз­де­лить свой опыт с мужем? Рав­ви­ни­сти­че­ская и пра­во­слав­ная тра­ди­ции дают два вполне про­ти­во­по­лож­ных ответа. Согласно рав­ви­ни­сти­че­скому тол­ко­ва­нию (Ра-ши), жена почув­ство­вала, что она уми­рает, и потому идет пере­дать свою смерть мужу – «Чтобы мне не уме­реть одной и чтобы муж, остав­шись в живых, не женился на другой жен­щине».

Преп. Ефрем Сирин исхо­дит из про­ти­во­по­лож­ного пред­став­ле­ния: не смерть почув­ство­вала жена сразу после греха, а эйфо­рию. Грех дей­стви­тельно может нести с собою холод­ную радость – радость просто от чув­ства нару­ше­ния запрета. Испы­тав прилив этого вос­торга, жена могла поду­мать, что это и значит – «быть как боги». Ева ощу­щает себя боги­ней и идет пока­зать свое новое досто­ин­ство мужу, «наде­ясь, что уже боже­ством вер­нется к тому, от кого про­изо­шла чело­ве­ком». Не только отно­ше­ния отчуж­де­ния, но и похоть гос­под­ства вошли в жизнь людей.

За этот стран­ный бунт ей и будет опре­де­лено Божиим судом – «к мужу твоему вле­че­ние твое, и он будет гос­под­ство­вать над тобою» (Быт. 3:16). Нака­за­ние должно исце­лить именно то место, кото­рым чело­век согре­шил. Это пла­стырь, нала­га­е­мый на боль­ное место. Если у меня болит ухо – зачем же мне повязка на ноге? И если жене дается в каче­стве нака­за­ния вла­ды­че­ство мужа над ней – значит, именно в этой обла­сти их преж­ние отно­ше­ния со-ответ­ство­ва­ния были над­лом­лены.

Само при­бли­же­ние Бога ста­но­вится источ­ни­ком страха. «Пусть Адам почув­ство­вал, что ходит кто-то: отчего же поду­мал он, что ходит Бог? Так обык­но­венно бывает с греш­ни­ками: они все подо­зре­вают, боятся теней, пуга­ются вся­кого шума и думают, что всякий идет против них. Видя, как многие спешат совсем по иному делу, греш­ники часто думают, что эти люди идут за ними, и когда другие гово­рят между собою совсем об ином, зна­ю­щие за собою грех думают, что те об них гово­рят». И, значит, Адаму, еще пре­бы­ва­ю­щему в Эдеме, кажется, что все полно угрозы. Гобб­сов­ская «война всех против всех» уже нача­лась…

Адам испу­гался, услы­шав Бога «ходя­щего в раю» – и Богу при­шлось ходить по доро­гам Гали­леи и Иудеи, чтобы разыс­кать Адама.

Бог обра­ща­ется к чело­веку «во время про­хлады дня» (букв. «руах дня»). Неко­то­рые совре­мен­ные ком­мен­та­торы пыта­ются заме­нить «дуно­ве­ние дня» йом на «дуно­ве­ние моря» йам. И все же тра­ди­ци­он­ное чтение более насы­щено смыс­лом: если это был вечер, про­хлада после полу­дня, вечер­ний бриз – то значит новый день тво­ре­ния уже начался. Начался Седь­мой день – день чело­ве­че­ской исто­рии. Для чело­века – это день труда; для Бога – вроде бы день покоя. Но для Бога этот «покой» начи­на­ется с крика. «И воз­звал Гос­подь Бог к чело­веку»; воз­звал здесь – не просто обра­тился, а скорее крик­нул. Так кричат, когда зовут того, кого не видят, но кто очень нужен. Сколько длился этот крик – мы не знаем. Минуту? час? годы? сто­ле­тия? Он ведь звучит и сейчас.

«Адам, где ты?» – вопро­сил чело­века Бог, ища чело­века не для того, чтобы нака­зать, но чтобы про­стить и при­нять, и из-за мол­ча­ния, отправ­лен­ного в ответ, с тех пор чело­век будет спра­ши­вать Бога: «Гос­поди, где Ты был до сих пор?»… Бог зовет Адама по имени. Спустя века дети Адама, ищущие рас­пять Христа, в своей нена­ви­сти к Нему будут стре­миться гово­рить о Нем без­лично и безы­мянно – «Где Он?» (Ин. 7:11).

Библия рас­ска­зы­вает, как Бог пытался про­бу­дить в людях не страх, но пока­я­ние. Первой «при­звал Он не Еву, не змия, но кто легче всех согре­шил, того пер­вого и ведет на суд, дабы начав с того, кто мог заслу­жи­вать неко­то­рое изви­не­ние, про­из­не­сти более мило­сти­вый при­го­вор и той, кото­рая тяжко согре­шила». Но Адам вместо слов пока­я­ния, тех слов, что откры­вают исце­ля­ю­щей бла­го­дати путь к сердцу, изра­нен­ному грехом, – вместо этих слов Адам про­из­нес слова обви­не­ния. «Жена, кото­рую Ты мне дал, она»… У Адама сразу двое вино­ва­тых в его грехе – Ева и Бог («кото­рую Ты мне дал»).

Адам – первый донос­чик. И это опять полная без­лю­бов­ность. Мы не знаем ни слова из тех, кото­рыми обме­ня­лись Адам и Ева между собой в Эдеме. Но муж охотно гово­рит о жене в тре­тьем лице, когда ему нужно обви­нить ее перед лицом Бога. Впро­чем, бук­вально муж упо­треб­ляет уни­чи­жи­тель­ное ука­за­тель­ное меж­до­ме­тие – «вон тот, кото­рый…». Здесь не грам­ма­ти­че­ская ошибка, а пре­дель­ная отстра­нен­ность, холод­ность – «вон та».

Ева оправ­ды­ва­ется меньше: соб­ствен­ной вины она также не склонна при­зна­вать, но хотя бы Бога не винит в своем грехе и не про­из­но­сит моно­ло­гов на тему «почему Ты попу­стил змею быть в саду?» Она просто обви­няет змея.

Но есть нечто общее в отве­тах мужа и жены. Это – сте­рео­тип­ность их оправ­да­ний: «Она дала мне»; «он дал». Харак­терно это под­чер­ки­ва­ние авто­ма­тич­но­сти и неот­вра­ти­мо­сти реак­ций. Чело­век как бы забыл о своем опыте сво­боды, не обра­тился к нему. Оба гово­рят так, как будто у них не было выбора, как будто чело­век не может пойти напе­ре­кор внеш­ним обсто­я­тель­ствам. Именно пле­нен­ность, без­дум­ное послу­ша­ние внеш­нему и есть здесь при­чина греха. Чело­век не обра­тился к своей сво­боде – и поте­рял ее. Так и сейчас чело­веку очень нра­вится ссы­латься на обсто­я­тель­ства – «так вос­пи­тали»; «так рас­по­ло­жи­лись звезды».

Люди отка­за­лись уви­деть в Боге Отца. Они не уви­дели в нем Того, Кто «любит про­щать» (см. Неем 9:17). Они спря­та­лись от Него – «Куда бежали, убежав от лица Твоего? Где не най­дешь Ты их? Они убе­жали, чтобы не видеть Тебя, видя­щего их, и в сле­поте своей наткнуться на Тебя, ибо Ты не остав­ля­ешь ничего Тобой создан­ного. Они убе­жали, чтобы не видеть Тебя в неправде своей и по правде Твоей нести нака­за­ние: укло­нив­шись от кро­то­сти Твоей, наты­ка­ются они на спра­вед­ли­вость Твою и падают в суро­вость Твою» (Авгу­стин. Испо­ведь. 5, 2).

И голос Божией спра­вед­ли­во­сти зазву­чал. Это не столько суд, изре­ка­ю­щий воз­мез­дие за пре­ступ­ле­ние, сколько уяс­не­ние того, что поскольку чело­век изме­нился, то и мир не может оста­ваться преж­ним, и отно­ше­ния чело­века с Богом будут теперь также иными.

Направ­лен­ность Божи­его суда – от того, кто более всех вино­вен, к тому, кто послед­ним был вовле­чен во грех. «Ты про­клят», – ска­зано змею. Это именно кон­ста­та­ция. Здесь нет импе­ра­тива «да будешь про­клят». Кстати, та же грам­ма­ти­че­ская форма будет при­ме­нена ко Христу: «про­клят всяк пове­шен­ный на дереве» (см. Втор. 21:23 и Гал. 3:13). Кроме того, важно, что ни жена, ни чело­век не про­кляты. Фор­мула «ты про­клят» ска­зана только змею, – и еще она каса­ется земли.

Эти две фор­мулы пред­став­ляют немало затруд­не­ний для истол­ко­ва­ния. Что значит, что земля про­клята; и что озна­чает, что змей про­клят «пред всеми ско­тами» (Быт. 3:14)? Если змей уже был про­клят – значит, у Бога были какие-то преж­ние отно­ше­ния с духом зла, сло­жив­ши­еся еще до тра­ге­дии в Эдеме. Харак­терно, что Бог не спра­ши­вает змея тогда, когда Он спра­ши­вает муж­чину и жен­щину, побуж­дая их про­из­не­сти не слова оправ­да­ния, но слова рас­ка­я­ния. Бог знает, что от этого духа пока­я­ния не дождаться, и что тот, будучи «чело­ве­ко­убий­цей искони», пре­бу­дет таким вовеки. То, что Бог не рас­спра­ши­вает змея вместе с людьми, есть кос­вен­ное сви­де­тель­ство в пользу того хри­сти­ан­ского убеж­де­ния, что «пер­во­род­ный грех», будучи первым грехом на земле, не был первым грехом вообще в миро­зда­нии.

Однако сцена с про­кля­тием змия содер­жит другую слож­ность. Что озна­чает, что змей «про­клят пред всеми ско­тами»? В сла­вян­ском пере­воде – «паче всех скотов»; ана­ло­гично и неко­то­рые совре­мен­ные пере­воды гово­рят о том, что змей был про­клят «более чем осталь­ные живот­ные». Но почему осталь­ные живот­ные про­кляты, и в чем их про­кля­тие? Можно пред­по­ло­жить, что про­кля­тие уже было в мире живот­ных до греха чело­века, и их смерть как раз была таким древ­ней­шим про­кля­тием. Но я не могу при­знать такую интер­пре­та­цию Быт. 3:14. У меня ответа пока нет. Но воз­мож­ный ответ должен учи­ты­вать четыре биб­лей­ских обсто­я­тель­ства. Первое: про­кляты не только живот­ные, но и земля. Второе: чело­век, непо­сред­ствен­ный винов­ник про­кля­тия, нало­жен­ного на осталь­ной мир, не под­па­дает под про­кля­тие. Третье: про­кля­тие Каину пред­по­ла­гает запрет на его пре­сле­до­ва­ние дру­гими людьми (Быт. 4:15). Чет­вер­тое: в содер­жа­ние поня­тия про­кля­тия (херем) у евреев «входит не только при­знак посвя­ще­ния Богу и непри­кос­но­вен­но­сти дара вслед­ствие его свя­то­сти, но и при­знак дара Богу для уми­ло­стив­ле­ния и уни­что­же­ния. С пре­об­ра­зо­ва­нием пред­став­ле­ния о Боге в послеп­лен­ный период изме­ни­лось и содер­жа­ние поня­тия ана­фемы. Оно обо­зна­чает теперь отлу­че­ние». Так не озна­чает ли поня­тие про­кля­тия в ранне-биб­лей­ских текстах того, что Бог гово­рит о про­кля­том: «это Моя про­блема. Не вам, людям, бороться с этим злом. Я создал это тво­ре­ние, пошед­шее иско­вер­кан­ным путем, и только Я смогу испра­вить его или погу­бить. Вы же вло­жите ваши слиш­ком чело­ве­че­ские сред­ства мщения или исправ­ле­ния в ножны»?

Кстати, Бог тут же и ука­зы­вает, как именно Он наме­рен сте­реть послед­ствия зме­и­ной лести: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семе­нем твоим и между семе­нем ее; оно будет пора­жать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3:15). Дело в том, что когда Бог гово­рил людям: «не вку­шайте, ибо смер­тию умрете», Он гово­рил и о Своей смерти. Если вы вку­сите, то Я умру вместе с вами; Я буду сле­до­вать за вами даже до ада.

Быт. 3:15 – это про­то­е­ван­ге­лие, рас­сказ о боре­нии Христа со смер­тью. Мессия имеет доста­точ­ную мощь, чтобы сте­реть главу змея. Но и змей доста­точно силен, чтобы уяз­вить Спа­си­теля. Впро­чем, ему лишь пока­жется, что он побе­дил: ужалив то, что он будет видеть во Христе, он встре­тится с незри­мым Богом…

Но кроме этого, эсха­то­ло­ги­че­ского пред­ска­за­ния о буду­щем змея, Гос­подь про­из­но­сит еще одно: ты «будешь есть прах во все дни жизни твоей» (Быт. 3:14). Чело­век вер­нется в этот прах, и питаться он будет тем, что этот прах ему про­из­рас­тит после тяже­лых трудов самого чело­века. Змей же будет есть прах. Дей­стви­тельно ли древ­не­ев­рей­ские био­логи или демо­но­логи счи­тали, что змей пита­ется земной пылью? Вряд ли. Здесь речь идет о гораздо более страш­ном. Чуть позже о чело­веке будет ска­зано: «ибо прах ты и в прах воз­вра­тишься» (Быт. 3:19). Значит, змей будет питаться нами. Зла нет. Оно может лишь пара­зи­ти­ро­вать на том, что есть. Дух злобы живет за счет нас, за счет нашей сво­боды, кото­рую мы дарим ему.

Чело­веку ска­зано «про­клята земля за тебя» (Быт. 3:17); так в еврей­ском тексте (и в рус­ском). Однако в Сеп­ту­а­гинте и, соот­вет­ственно, в сла­вян­ском пере­воде – «про­клята земля в делех твоих». То же в Вуль­гате: in opere tuo.

В таком случае земля про­клята не сама по себе, а именно через дея­тель­ность чело­века на ней. Чело­ве­че­ский труд может при­влечь про­кля­тие на землю, уни­что­жить ее. Если в Эдеме чело­ве­че­ский труд должен был защи­щать землю, то теперь он будет уни­что­жать, изъ­едать ее. После гре­хо­па­де­ния при­зва­ние чело­века оста­ется таким же, как и до гре­хо­па­де­ния – воз­де­лы­вать землю. Но отныне Земля про­клята из-за Адама. И, может быть, поэтому земля, кото­рую чело­век должен в поте лица воз­де­лы­вать, носит имя Адама. Воз­де­лан­ная земля, оче­ло­ве­чен­ная – ада­мова. Оче­ло­ве­чен­ная и – про­кля­тая… В Библии часто назва­ние месту дается по собы­тию, кото­рое там про­изо­шло. Адамах могла быть названа в честь Адама и потому, что из нее создан чело­век, и потому, что чело­век ее воз­де­лы­вает, и потому, что чело­век навлек на нее про­кля­тие бес­пло­дия (хотя бы пери­о­ди­че­ского). И как нередко в нашей обы­ден­ной речи мы допус­каем ана­хро­низмы (напри­мер, «Петр Вели­кий – осно­ва­тель Ленин­града») – так и та земля, кото­рая столь тесно будет свя­зана с чело­ве­ком еще до того, как Быто­пи­са­тель сказал о чело­веке, уже име­ну­ется ада­мо­вой.

Под­чер­ки­ва­ние темы земли в рас­сказе о нака­за­ниях нема­ло­важно. Чело­век, попы­тав­шись украсть горнее, то, что выше его, теперь пре­дельно тесно связан с тем, что ниже его – с землей. Земля в любом случае анто­ним неба. После греха чело­век при­креп­ля­ется к земле, ста­но­вится ее кре­пост­ным. И змей будет питаться прахом – вместо Древа При­ча­стия, на кото­рое он посяг­нул.

Чело­век отка­зался от труда, избрав путь маги­че­ского овла­де­ния зна­нием, – и теперь ему пред­ла­га­ется сугу­бый труд.

Жене же дается трой­ная тягота: труд, как у каж­дого чело­века, скорбь и болез­нен­ные роды матери и под­чи­не­ние жены. «В болезни будешь рож­дать детей; и к мужу твоему вле­че­ние твое, и он будет гос­под­ство­вать над тобою». Учи­ты­вая, что упо­треб­ле­ние союза «и» в иврите под­чи­ня­ется особым пра­ви­лам и может быть мно­го­знач­ным, выра­жая не только сочи­ни­тель­ную связь, но и про­ти­ви­тель­ную, эта фраза может быть интер­пре­ти­ро­вана так: В муках будешь рожать – и тем не менее к мужу будет стрем­ле­ние твое. Он же будет исполь­зо­вать это для власти над тобой. Это опять пред­ска­за­ние, а не нака­за­ние. Об этом биб­лей­ском тексте можно ска­зать и иначе: перед нами и не нака­за­ние, и не пред­ска­за­ние, а объ­яс­не­ние. Это попытка объ­яс­нить реаль­ный факт мучи­тель­но­сти родов, а не рас­сказ о суро­во­сти Бога. В исто­рии рели­ги­оз­ной мысли изве­стен фено­мен «этио­ло­ги­че­ского мифа», кото­рый при­зван найти в мифо­ло­ги­че­ском про­шлом соот­вет­ству­ю­щее объ­яс­не­ние для факта, хорошо извест­ного из совре­мен­ной чело­ве­че­ской жизни. В вырож­ден­ном виде этио­ло­ги­че­скими мифами явля­ются сказки на тему «почему у слона длин­ный хобот» или «отчего у вер­блюда горб». Вообще же любая фило­со­фия и любая рели­ги­оз­ная док­трина стре­мятся объ­яс­нить нынеш­нее состо­я­ние мира из его исто­рии. И насущ­нее всего – дать объ­яс­не­ние тому, с чем чело­век встре­ча­ется посто­янно, от чего зави­сит его жизнь и смерть.

Один из труд­ней­ших и «про­кля­тых» вопро­сов – почему чело­век так трудно рож­да­ется на свет? Почему он при­хо­дит в мир столь тяжело? У меди­ков есть свои объ­яс­не­ния – но они гово­рят о меха­низме, а не о смысле. Их ответ может объ­яс­нить боль дву­но­гого живот­ного, а не чело­ве­че­скую боль.

Чело­век может пре­тер­петь любые стра­да­ния – но лишь если он уверен в их осмыс­лен­но­сти. Поэтому стра­да­ние жен­щины должно было быть по-чело­ве­че­ски осмыс­лен­ным, а рели­ги­оз­ное мыш­ле­ние при­знает только рели­ги­оз­ное оправ­да­ние, рели­ги­оз­ное осмыс­ле­ние. И поэтому дается рели­ги­оз­ный (то есть истинно чело­ве­че­ский) ответ на чело­ве­че­ский вопрос: потому что наш мир болен, и забо­лел он чело­ве­ком, через чело­века.

Таков ответ Библии. И это пони­ма­ние иску­па­ю­щего стра­да­ния рож­де­ния столь зна­чимо, что ап. Павел, кото­рый всегда гово­рит о спа­се­нии через веру и спа­се­нии через стя­жа­ние бла­го­дати Христа, одна­жды гово­рит, что все люди спа­са­ются верой, но жен­щины – чадо­ро­дием (1Тим. 2:15)…

Затем про­ис­хо­дит послед­нее дей­ствие чело­века в Эдем­ском саду. Муж дает имя жене. Отныне она – Ева. Почему имя Еве дано лишь после гре­хо­па­де­ния? Почему оно не было дано сразу, после наре­че­ния имен живот­ных? Именно потому, что дать имя значит про­явить вер­хо­вен­ство. Но вер­хо­вен­ство мужа над женой появ­ля­ется только после греха; после Божия опре­де­ле­ния об этом. Муж не забыл дать имя жене, а просто не мог, точнее – не имел права: жена – не живот­ное. И поэтому наиме­но­ва­ние жены не просто послед­нее дей­ствие чело­века в Эдеме, но и первое собы­тие, про­ис­шед­шее уже после нака­за­ния людей Богом.

Кроме того, в том, что именно после гре­хо­па­де­ния жене дается имя Ева – жизнь – рас­кры­ва­ется смысл брака. Брак есть тоже лекар­ство бес­смер­тия. Во всяком случае об анге­лах преп. Иоанн Дамас­кин пишет, что они «не имеют нужды в браке, так как они не смертны». Брак лечит нашу смерт­ность. Лечит – и обли­чает. Библия видит в браке, как он осу­ществ­ля­ется в мире падших людей, крест и нака­за­ние за строп­ти­вость. Людей, решив­ших всту­пить на путь брака, Цер­ковь напут­ствует муче­ни­че­ским вели­ча­нием. С другой сто­роны, брак есть своего рода сур­ро­гат бес­смер­тия. Чело­век захо­тел украсть бес­смер­тие для себя – теперь в болях он вынуж­ден дарить бес­смер­тие другим людям, своим детям. Бог дает первым людям брак – чтобы удача змия по ввер­же­нию первых людей в про­стран­ство смерти не стала его окон­ча­тель­ной удачей. В браке новым людям, кото­рые через брак придут в мир, дается воз­мож­ность одна­жды вновь ока­заться в состо­я­нии Адама и тогда сде­лать верный выбор – такой, кото­рый иску­пил бы грех пра­ро­ди­те­лей. И потому в Ветхом Завете самым страш­ным грехом будет счи­таться дето­убий­ство-аборт, а бес­пло­дие будет вос­при­ни­маться как кара Божия. Ведь жен­щина, не рож­да­ю­щая или уби­ва­ю­щая своих детей, лиша­ется шанса ока­заться пра­ма­те­рью Иску­пи­теля-Мессии. Итак, брак падших людей. – бла­го­сло­ве­ние и нака­за­ние одно­вре­менно.

Итог того, что первые три главы Библии рас­ска­зы­вают об отно­ше­ниях муж­чины и жен­щины, выра­жа­ется сло­вами: «к мужу твоему вле­че­ние твое, и он будет гос­под­ство­вать над тобою» (Быт. 3:16). Биб­лей­ский рас­сказ начался с воз­ве­ще­ния совер­шенно иных отно­ше­ний мужа и жены: «Оста­вит чело­век отца своего и мать свою и при­ле­пится к жене своей» (Быт. 2:24).

Фор­му­ли­ровка второй главы выгля­дит пора­зи­тель­ной на фоне пост­э­дем­ской исто­рии чело­ве­че­ства: по край­ней мере на Ближ­нем Востоке всегда жена остав­ляла свою семью и шла в дом к мужу, здесь же наобо­рот. Да, с точки зрения этно­гра­фии и социо­ло­гии биб­лей­ское утвер­жде­ние выгля­дит уди­ви­тель­ным. Но в сердце своем муж дей­стви­тельно отхо­дит от роди­те­лей и при­леп­ля­ется к жене. Биб­лей­ский рас­сказ об отно­ше­ниях мужа и жены начи­на­ется с опи­са­ния внут­рен­него собы­тия: по фор­му­ли­ровке второй главы сердце мужа тяго­теет к жене, а третья глава опи­сы­вает уже внеш­нюю сто­рону тра­ди­ци­он­ных семей­ных отно­ше­ний. Этот пере­ход от внут­рен­него к внеш­нему можно вос­при­нять как один из основ­ных моти­вов рас­сказа о гре­хо­па­де­нии.

Этот же мотив звучит и в сле­ду­ю­щем за наре­че­нием имени Евы рас­сказе: «И сделал Гос­подь Бог Адаму и жене его одежды кожа­ные и одел их» (Быт. 3:21).

Почему одежда, к кото­рой мы отно­симся как к чисто быто­вой подроб­но­сти, дважды появ­ля­ется в столь сим­во­ли­че­ски насы­щен­ном рас­сказе о гре­хо­па­де­нии ( Быт. 3:7 и 3:21)? Одежда – это овнеш­не­ние, отчуж­де­ние чело­века. Одежды пред­по­ла­гают соци­ально-роле­вую услов­ность. Чело­век не смог стро­ить свою жизнь на любви, и теперь Бог дает ему воз­мож­ность стро­ить меж­че­ло­ве­че­ские отно­ше­ния через рас­пре­де­ле­ние соци­аль­ных ролей, пер­вич­ными из кото­рых явля­ются пове­ле­ние и послу­ша­ние. Именно Бог дает пад­шему чело­ве­че­ству эти прин­ципы внеш­них отно­ше­ний.

Поэтому и гово­рит ап. Павел: «всякая власть от Бога». Эти слова нередко пре­вратно тол­ко­ва­лись раз­ными поли­ти­ками и бого­сло­вами, не заме­чав­шими, что «всякая» – это не кван­тор все­общ­но­сти, а всего лишь неопре­де­лен­ный артикль. Речь идет не о любой власти, а о прин­ципе власти. То, что люди спо­собны пове­ле­вать и слу­шаться (без чего невоз­можно чело­ве­че­ское обще­жи­тие) – это есть Божий дар. «Как это? Неужели всякий началь­ник постав­лен от Бога? Не то говорю я, отве­чает апо­стол, у меня теперь идет речь не о каждом началь­нике в отдель­но­сти, но о самой власти. Суще­ство­ва­ние вла­стей, при чем один началь­ствует, а другие под­чи­ня­ются, – все это назы­ваю я делом Божией пре­муд­ро­сти <…> Так и Соло­мон, когда гово­рит, что от Гос­пода «соче­та­ется жена» (см. Притч. 19:14) разу­меет здесь, что брак уста­нов­лен Богом, а не то, что Бог соче­та­вает каж­дого всту­па­ю­щего в брак с дурным наме­ре­нием <…> Так как равен­ство часто дово­дит до ссор, то Бог уста­но­вил многие виды власти и под­чи­не­ния: между мужем и женою, между сыном и отцом, между стар­цем и юношей, началь­ни­ком и под­чи­нен­ным, учи­те­лем и уче­ни­ком».

Тот факт, что чело­ве­че­ское обще­ство струк­ту­ри­ро­вано, что в нем есть те, кто может взять на себя ответ­ствен­ность за управ­ле­ние обще­ствен­ной жизнью, и то, что боль­шин­ство осталь­ных людей отно­сится к этому не по-дис­си­дент­ски спо­койно, – это залог суще­ство­ва­ния обще­ства и той доли ста­биль­ной кон­сер­ва­тив­но­сти, кото­рая только и может дать необ­хо­ди­мый про­стор для посте­пен­ного ста­нов­ле­ния как отдель­ного чело­века, так и всего сооб­ще­ства.

Одежды, кото­рые дает Бог людям, ухо­дя­щим из Эдема, могут быть поняты и как начало струк­ту­ри­ро­ва­ния внеш­него, соци­аль­ного, меж­че­ло­ве­че­ского про­стран­ства. Теперь от Бога уста­нав­ли­ва­ется иной поря­док отно­ше­ний среди людей: поря­док взи­ра­ния на внеш­ние знаки, поря­док власт­во­ва­ния и под­чи­не­ния.

Инте­ресно, что опо­я­са­ния первых людей дела­ются дважды: сна­чала самими людьми, а затем – Богом. Не есть ли это про­яв­ле­ние дву­знач­но­сти куль­туры вообще: в ней нали­че­ствует и чело­ве­че­ская дурная само­де­я­тель­ность (изго­тов­ле­ние опо­я­са­ний – первый пример тех­но­ло­ги­че­ской актив­но­сти чело­ве­че­ства), и Божий Про­мысл. Первая одежда из листьев – защита друг от друга. Это то, что сде­лали люди. Бог же дает им не такую одежду, но ту, что защи­щала бы их от внеш­них усло­вий. Бог не сни­мает с людей те одежды, кото­рые они себе сде­лали, но поверх их дает новую одежду. То, что сде­лали люди, Бог как бы при­ни­мает, но при­дает Свой смысл, Свое освя­ще­ние чело­ве­че­ским одеж­дам.

И состо­я­ние наготы уже не вер­нется нико­гда. Даже в Небес­ном Иеру­са­лиме будет одежда: обаг­рен­ная кровью одежда на Рас­пя­том и Вос­крес­шем Агнце (Откр. 19:13) и белые одежды на муче­ни­ках.

Кожа, из кото­рой сде­лана новая одежда людей, по-еврей­ски – о“р. Если вспом­нить, что свет на этом языке звучит как ор, то мысль Повест­во­ва­теля станет яснее: кожа­ные ризы даются вместо све­то­вого обла­че­ния.

После этого «и сказал Гос­подь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не про­стер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (Быт. 3:22).

Дерз­кое, но глу­бо­кое тол­ко­ва­ние этого стиха дает преп. Максим Испо­вед­ник: «Поскольку диавол научил чело­века мно­го­бо­жию, Бог, иро­ни­зи­руя и упре­кая, для обли­че­ния пове­рив­шего диа­волу чело­веку гово­рит во мно­же­ствен­ном числе: «он стал как один из Нас»». То, что это Творец гово­рит не бук­вально, явствует из про­дол­же­ния этой фразы: «он стал как один из Нас, зна­ю­щих добро и зло». «Невоз­можно даже поду­мать такое о Боге, Кото­рый обла­дает одним только веде­нием добра. Веде­нию, пости­га­ю­щему одну из про­ти­во­по­лож­но­стей, при­суще про­из­во­дить неве­де­ние другой». «Позна­ние» и «веде­ние» на языке пат­ри­стики и Библии озна­чает уча­стие, при­об­ще­ние (и даже сово­куп­ле­ние). В этом смысле Бог, конечно, не может «знать» зло.

Об иронии гово­рит и преп. Ефрем Сирии: «Бог откры­вает тайну Святой Троицы и вместе посме­и­ва­ется Адаму». Эта насмешка тем более горька и оче­видна, что бук­вально перед этим Быто­пи­са­тель видит, как чело­веку даются кожа­ные ризы – «из кож живот­ных, умерщ­влен­ных, быть может, пред их же гла­зами, чтобы пита­лись они мясом их и в самой смерти их уви­дели смерть соб­ствен­ного тела».

Не с зави­стью глядит Бог на пад­шего Адама, а со стра­хом – с тем стра­хом, с кото­рым отец смот­рит на про­пасть, к кото­рой сколь­зит его сын. И сле­дует не столько изгна­ние от Бога, а развод (воз­мож­ный пере­вод Быт. 3:23): вместо отно­ше­ния любви с Богом при­хо­дят отно­ше­ния закона. Во фразе «И выслал Адама» – тот же глагол, кото­рый выра­жает просьбу Моисея фара­ону: «отпу­сти народ Мой» (Исх. 10:3).

Чело­век должен отойти от Древа Жизни, чтобы не при­го­во­рить себя – таким, каким он стал – к веч­но­сти. «И не стал жить вечно» по-еврей­ски – ле-олам; олам озна­чает не только время, век, но и тво­ре­ние как тако­вое. Именно в мире чело­веку запре­щено оста­ваться навсе­гда; не в при­творе Эдема, но именно «в мире»: чтобы не остаться внутри про­кля­того тво­ре­ния, чтобы не замкнуться в этом мире, уже падшем, он должен отойти от Древа Жизни.

Чтобы чело­век не уве­ко­ве­чил себя в грехе, у поте­рян­ного рая постав­ля­ется херу­вим. В Ветхом Завете херу­вимы появ­ля­ются 91 раз, впер­вые же – «у сада Эдем­ского»: то есть в неко­то­ром смысле он тоже нахо­дится вне Эдема.

Херу­виму дан «пла­мен­ный меч обра­ща­ю­щийся» (Быт. 3:24), то есть молния; это – «похи­ще­ние» молнии у язы­че­ских божеств. Молния отныне не понуж­дает покло­няться Зевсу или Перуну Ближ­него Востока, а напо­ми­нает о грехе чело­века именно перед Ягве.

Херу­вим не поз­во­ляет вер­нуться в Эдем. Но харак­терно, что Ветхий Завет и не ищет поте­рян­ного рая. Хотя Изра­иль живет рядом с Эдемом, но он не ищет его на земле; он ищет не про­шлого, а буду­щего мес­си­ан­ского цар­ства. Урок усвоен: чело­век не может найти Эдем, но Бог может Сам дать его людям. И в пра­во­сла­вии нет поиска Эдема: нам нужно Цар­ство Божие, а не хорошо мели­о­ри­ро­ван­ное Меж­ду­ре­чье.

И вот уже вне Эдема рож­да­ется первый чело­век. Вос­при­я­тие Евой этих родов пока­зы­вает, сколь целебна была по отно­ше­нию к ней Боже­ствен­ная педа­го­гика. Первая боль, кото­рая сле­дует за поте­рей Эдема, дает плоды истин­ного и муд­рого бого­сло­вия. С болез­нями родив пер­венца, Ева гово­рит «при­няла чело­века я от Гос­пода» («стяжах чело­века Богом» – сла­вян­ский пере­вод). Что уди­ви­тельно – «к Гос­поду тотчас при­бегла та, кото­рая пред тем пре­зрела Гос­пода, уже не при­роде своей при­пи­сы­вает плод свой и не силе брака усво­яет рож­де­ние сына, но при­знает Вла­дыку при­роды». Она, искав­шая вечной жизни вне Бога, познала теперь исток даже вре­мен­ного и смерт­ного бытия – в Нем… От Гос­пода при­об­ре­тен первый чело­век, поэтому и полу­чает он имя «при­об­ре­те­ние» – Каин.

В пони­ма­нии Евы сына она при­об­рела именно от Гос­пода, через Бога. С одной сто­роны, здесь первое при­зна­ние того чуда, кото­рое затем стало обык­но­вен­ным: рож­де­ние чело­века в мир есть чудо. По опыту мате­рин­ского сердца ребе­нок есть дар, а не про­дукт ее соб­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти. Именно в колы­бели видит жен­щина самое оче­вид­ней­шее дока­за­тель­ство бытия Бога: почему есть Бог? – потому что мой малыш со мною.

С другой сто­роны, это утвер­жде­ние Библии опять же поле­мично. Люди рож­дены не от дья­вола. Люди – никак не потомки сатаны (хотя подоб­ные идеи время от вре­мени всплы­вали в рели­ги­оз­ных бро­же­ниях — в совре­мен­ной «Церкви объ­еди­не­ния» Муна, напри­мер, или в «Бого­ро­дич­ном центре» Иоанна Бере­слав­ского). «При­няла чело­века я от Гос­пода»; впро­чем, чтобы не было кри­во­тол­ков, гово­рится «чело­век познал жену», и гово­рится об этом в такой грам­ма­ти­че­ской форме, кото­рая пока­зы­вает, что это было еще в Эдеме, а не вне него.

Известно, что судьба это пер­вого чело­века была печальна, он стал убий­цей своего брата. Каин стал не «при­об­ре­те­нием», а поте­рей. Рас­сказ об убий­стве Авеля имеет прямое отно­ше­ние к повест­во­ва­нию о гре­хо­па­де­нии его роди­те­лей. О том, каковы отно­ше­ния Бога и людей, о том, есть ли это отно­ше­ния к под­су­ди­мым Судии, дей­ству­ю­щего по прин­ципу fiat justitia, pereat mundi, или же это отно­ше­ния Отца к детям, – гово­рит рас­сказ об Адаме и его детях. Адаму было ска­зано, что через его грех смерть придет к людям, но первая смерть слу­ча­ется именно против воли Бога, первая смерть – убий­ство Авеля – все равно неесте­ственна.

Первая смерть на земле – смерть не Адама и не Евы, а Авеля. Это смерть того, кто не участ­во­вал в грехе в Эдеме. Если Бог хочет кого-то пока­рать, Он просто остав­ляет этого чело­века в мире людей, – а люди сами едят друг друга. Архе­ти­пом для всех собы­тий всегда ока­зы­ва­ется первое собы­тие этого же ряда в Свя­щен­ной исто­рии: первые роды, первая сва­дьба, первая война, первый грех, первая жертва, первая молитва. Первая смерть. Если первая смерть есть убий­ство, то все осталь­ные смерти суть лишь ее вос­про­из­ве­де­ние. Любая смерть есть прямое или кос­вен­ное убий­ство людьми друг друга. А Бог – Он «не сотво­рил смерти» (Прем. 1:13)

Вывод из первых глав книги Бытия оче­ви­ден: то, что про­изо­шло на грани исто­рии и Веч­но­сти, не уно­сится рекой вре­мени. Нельзя повто­рить путь Адама и Евы. Но иш и иша живут в каждом из нас. Как одна­жды сказал Кьер­ке­гор, у каж­дого – свой Исаак. И у каж­дого свой грех, кото­рый так же, как и первый грех людей, ложится на нас, наших ближ­них и на землю тре­кля­той ношей, и кото­рый так же, как грех пра­от­цев, может быть омыт в крови Того Един­ствен­ного, Кто нико­гда не слушал змея.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки