Зачем так много у нас обрядов?

про­то­и­е­рей Павел Лева­шев

Оглав­ле­ние

Виньетка

 

Пре­ди­сло­вие

Пред­ла­га­е­мая нами в чет­вер­том изда­нии книжка «Зачем так много у нас обря­дов?» яви­лась в первый раз в мрач­ные октябрь­ские дни 1905 года и была состав­лена нами в ту пору как вынуж­ден­ный ответ тем не в меру рас­хо­див­шимся осво­бо­ди­те­лям, кото­рые свои тре­бо­ва­ния К сво­боде! по отно­ше­нию к пра­во­слав­ной рус­ской церкви стали про­сти­рать далее над­ле­жа­щего. Раз­да­ва­лись голоса К сво­боде! не только в смысле осво­бож­де­ния пра­во­слав­ной церкви от бюро­кра­ти­че­ского свет­ского дав­ле­ния, но и в смысле устра­не­ния из нашей цер­ковно-бого­слу­жеб­ной сто­роны всего, что будто бы про­ти­во­ре­чит хри­сти­ан­скому «духу и сво­боде», то есть раз­да­лись тре­бо­ва­ния о наи­воз­можно боль­шем сокра­ще­нии наших бого­слу­жеб­ных обря­дов. Послы­ша­лись голоса даже на епар­хи­аль­ных съез­дах духо­вен­ства (напри­мер, в Риж­ской епар­хии в 1905 году), тре­бо­вав­шие пол­ного изъ­я­тия из бого­слу­жеб­ной прак­тики неко­то­рых обря­до­вых дей­ствий, будто бы несо­глас­ных с духом хри­сти­ан­ства и чуть ли не оскорб­ля­ю­щих нрав­ствен­ное чув­ство совер­ши­те­лей. Заго­во­рили во многих епар­хиях о сокра­ще­нии вообще вся­кого нашего бого­слу­же­ния, стали тре­бо­вать изъ­я­тия стихир в утрен­нем и вечер­нем бого­слу­же­нии, край­него сокра­ще­ния екте­ний, и наряду с этим выска­зы­ва­лись поже­ла­ния об отмене особой духов­ной одежды, длин­ных волос, запре­ще­ния посе­ще­ния теат­раль­ных зрелищ, раз­да­лись сето­ва­ния о том, что епи­скопы у нас неже­на­тые, а о. о. иереи и диа­коны лишены права жениться второй и третий раз, и т. д. Как видит чита­тель, все эти сето­ва­ния, поже­ла­ния, тре­бо­ва­ния кло­ни­лись к одному – к обмир­ще­нию Церкви, к низ­ве­де­нию Ее чуть не до состо­я­ния обыч­ных чело­ве­че­ских учре­жде­ний. Видимо, все эти цер­ков­ные осво­бо­ди­тели были ох как далеки от жела­ния утвер­дить Цер­ковь нашу на камени запо­ве­дей Боже­ствен­ного Слова. И не к борьбе и победе над стра­стями и миром, кото­рый пре­хо­дит (1Ин. 11:15–17), увлекли нас эти лука­вые защит­ники чистоты и духов­но­сти хри­сти­ан­ской церкви, а к пора­бо­ще­нию чад Божиих и лише­нию их бла­го­дати Св. Духа.

Бывает, что иногда не столь вдум­чи­вые ино­верцы, осо­бенно про­те­стант­ского лагеря, уни­зи­тельно име­нуют наше рус­ское пра­во­сла­вие рели­гией неве­же­ства и суе­ве­рий, про­ти­во­по­став­ляя при этом нашей вере «куль­тур­ное» люте­ран­ское испо­ве­да­ние. Конечно, слова куль­тура и куль­тур­ный – слова доста­точно гром­кие. Но ведь куль­тура куль­туре рознь. Если, обзы­вая нас обря­до­ве­рами, нашей Пра­во­слав­ной истине про­ти­во­по­ла­гают, как якобы куль­тур­ное, испо­ве­да­ние люте­ран­ское, как известно, в прин­ципе отвер­га­ю­щее цер­ков­ные обряды, то мы нисколько не зави­дуем тем, кто духовно пита­ется этой формой рели­ги­оз­ной жизни, ибо всякий видит, насколько доб­ро­же­ла­тель­ным ока­за­лось вли­я­ние этого испо­ве­да­ния на совре­мен­ных гер­ман­цев. Пусть люте­ране и разные сек­танты счи­тают нашу любовь и при­вя­зан­ность за при­знак нашей отста­ло­сти, но мы-то сами вполне сознаем и устами наших лучших рус­ских людей громко заяв­ляем, что наше «обря­до­ве­рие» есть важное сви­де­тель­ство жиз­нен­но­сти нашего сердца, нашего неудер­жи­мого и при­рож­ден­ного стрем­ле­ния от холод­ной и рас­су­доч­ной земли туда, в небес­ные дали, в обла­сти вечной кра­соты.

Не зада­ва­ясь мечтой явиться каким-либо новым про­све­ти­те­лем в деле разъ­яс­не­ния важ­но­сти и зна­че­ния обря­дов пра­во­слав­ной церкви, мы в своей книжке лишь обра­щаем вни­ма­ние чита­те­лей на мысли и рас­суж­де­ния, выска­зан­ные по дан­ному вопросу луч­шими сынами нашего оте­че­ства и луч­шими чадами нашей пра­во­слав­ной церкви. Мы ссы­ла­емся на сле­ду­ю­щие имена: епи­скопа Фео­фана (Затвор­ника Вышен­ского), архиеп. Амвро­сия (Харь­ков­ского), епи­скопа Вис­са­ри­она (прот. Неча­ева), прот. И. И. Сер­ги­ева (Крон­штадт­ского), архиеп. Анто­ния (Волын­ского), К. П. Побе­до­нос­цева, А. С. Хомя­кова, К. Д. Ушин­ского, Ф. М. Досто­ев­ского. Кто из вас, чита­тели, привык верить этим гла­ша­таям правды, мира, любви, кто научился ува­жать их за жизнь и труды их на пользу нашего пра­во­сла­вия и доро­гого оте­че­ства, послу­шайте же, что отве­тят они вам на вопрос, зачем у нас так много обря­дов?

Пет­ро­град, 1915 года, 15 мая.
Автор.

I

Вот вопрос, кото­рый так часто зада­ется не только людьми, чуж­дыми нашей пра­во­слав­ной церкви, а даже детьми и дру­зьями Ее. Забот­ли­вые люди смот­рят на нас, пра­во­слав­ных, со сто­роны, и скор­бят, и судят, и осуж­дают нас за то, будто у нас так много обря­дов, что будто бы вся рели­ги­оз­ность рус­ского чело­века сво­дится на одно нера­зум­ное обря­до­ве­рие, и потому наша цер­ковь лишена духов­но­сти. «Много (обря­дов)? Пусть много. Что ж? – пишет еп. Феофан. – Доса­до­вать ли и горе­вать от этого? В каком доме всего много, охают там от этого? Цер­ковь есть дом Божий. Если в ней много всего по эко­но­мии, какая в ней ведется, т. е. по устро­е­нию спа­се­ния чад Ее, – и слава Богу. Когда видишь дом всем полный, дух раду­ется, а когда в каком доме двор пуст и всюду хоть шаром покати, какое без­от­рад­ное явля­ется тут чув­ство»1. Не станем спо­рить и вполне допус­каем, что людям иной веры не все может нра­виться в нашей пра­во­слав­ной церкви. Пусть ино­верцу не нра­вится в нашей пра­во­слав­ной церкви. Пусть ино­верцу не нра­вится и наша обряд­ность. Но что скажет о ней рус­ский чело­век? Наш исто­рик Н. М. Карам­зин в одном месте своей исто­рии Рос­сий­ского Госу­дар­ства пишет: «Я знаю, что одно из глав­ных тре­бо­ва­ний, предъ­яв­ля­е­мых к исто­рику, – это тре­бо­ва­ние объ­ек­тив­но­сти: исто­рик должен быть объ­ек­ти­вен. Но, чита­тель, про­стите меня: я рус­ский». Много на свете разных рели­гий, у каждой есть своя внеш­няя сто­рона, свои обряды. «Много на свете вер, но, – скажем сло­вами К. П. Побе­до­нос­цева, – сохрани Боже пори­цать друг друга за веру; пусть каждый верует по-своему, как ему срод­нее. Но у каж­дого есть вера, в кото­рой ему при­ятно, кото­рая ему по душе, кото­рую он любит; и нельзя не чув­ство­вать, когда под­хо­дишь в иной вере, несрод­ной, несо­чув­ствен­ной, что здесь не то, что у нас; здесь непри­ятно, холодно; здесь не хоте­лось бы жить»2. Кто рус­ский чело­век душой и обы­чаем, тот пони­мает, что значит храм Божий с его строй­ным, исто­вым, осо­бенно празд­нич­ным бого­слу­же­нием, что значит цер­ковь для рус­ского чело­века. Не напрасно сиби­ряки рас­ска­зы­вают, что у них в Сибири не ред­кость встре­тить за Пас­халь­ной утре­ней в храмах Божиих беглых каторж­ни­ков, сила при­вя­зан­но­сти кото­рых к цер­ков­ному бого­слу­же­нию настолько велика, что побо­рает страх лише­ния сво­боды. В свое время все мы читали, как уми­ля­лись пра­во­слав­ные японцы, видя заме­ча­тель­ное усер­дие к храму и цер­ков­ному бого­слу­же­нию со сто­роны рус­ских плен­ных. «Будучи сами теперь, можно ска­зать, в нищете, – пишет прео­свящ. Нико­лай еп. Инно­кен­тию Пере­слав­скому, – офи­церы и нижние чины (плен­ные) из послед­него жерт­вуют на цер­ковь, ничем не вызы­ва­е­мые на то.. . Три церкви устро­ены офи­це­рами: две в Нагоя, одна в Мацу­яма в гос­пи­тале»3. «Бого­слу­же­ние строй­ное, исто­вое – дей­стви­тельно празд­ник рус­скому чело­веку, – гово­рит Мос­ков­ский Сбор­ник, – и вне церкви душа хранит глу­бо­кое ощу­ще­ние, кото­рое отра­жа­ется в ней даже при вос­по­ми­на­нии о том или другом моменте, – рус­ская душа, при­выч­ная к церкви и во всякую минуту гото­вая вос­пря­нуть, когда внутри ее послы­шится песнь Пас­халь­ного или Рож­де­ствен­ского канона с мыслью о свет­лой заут­рене. Счаст­лив, кто привык с дет­ства к этим словам, звукам и обра­зам, кто в них нашел кра­соту и стре­мится к ней и жить без нее не может, кому все в них понятно, все родное, все воз­вы­шает душу из пыли и грязи житей­ской, кто в них нахо­дит и соби­рает рас­те­рян­ную по углам жизнь свою, раз­бро­сан­ное по доро­гам свое сча­стье»4. Или вот что пишет в своем днев­нике прис­но­па­мят­ный молит­вен­ник Рус­ской земли, прот. И. Сер­гиев о зна­че­нии для хри­сти­ан­ской души храма и совер­ша­е­мого в нем бого­слу­же­ния: «В церкви все слад­кие надежды и чаяния наши, мир наш, радость наша вместе с очи­ще­нием и освя­ще­нием. Тут так часто воз­ве­ща­ется истина буду­щего вос­кре­се­ния, победа смерти. Кто, любя­щий жизнь, не воз­лю­бит цер­ковь всем серд­цем»5. «В храме, – гово­рит о. Иоанн в другом месте своего днев­ника, – добрые, про­стые, веру­ю­щие души – как в доме Отца Небес­ного: так им сво­бодно тут и легко-легко. Здесь пред­вку­шают истин­ные хри­сти­ане буду­щее цар­ствие, уго­то­ван­ное им от сло­же­ния мира (Мф. 5:44), буду­щую сво­боду от вся­кого греха и смерти, буду­щий покой и бла­жен­ство»6.

Для иллю­стра­ции выска­зан­ного сейчас поло­же­ния мы при­ве­дем отры­вок из одного рас­сказа, откуда ясно видно, как иногда бла­го­творно и чудо­творно дей­ствует наше исто­вое тор­же­ствен­ное бого­слу­же­ние даже на душу, в кото­рой уко­ре­ни­лось убеж­де­ние в совер­шен­ной бес­по­лез­но­сти для нашего спа­се­ния внеш­них бого­слу­жеб­ных дей­ствий и обря­дов. В рас­сказе «Утреня в свет­лую суб­боту», поме­щен­ном в №№ 14–15 «Цер­ков­ного Вест­ника» за 1898 год, выво­дится исконно рус­ский чело­век с при­род­ным недю­жин­ным умом, с глу­бо­ко­раз­ви­тым рели­ги­оз­ным чув­ством, но имев­ший несча­стье под­пасть под вли­я­ние паш­ков­цев и поэтому с неко­то­рого вре­мени ото­рвав­шийся от церкви и враж­дебно настро­ен­ный против пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния и его обря­дов. Но вот слу­чи­лось одна­жды, что уже после целого ряда лет своего отще­пен­ства Степан Ильич Пере­тру­хин попал, по непо­нят­ному для него самого вле­че­нию, в пра­во­слав­ный храм, и бого­слу­же­ние Вели­кой Суб­боты так подей­ство­вало на него, что разом спала с духов­ных его глаз чешуя, и он вер­нулся домой, к детям своим, сыном церкви. «Боль­шая сто­лица уже спала, отды­хая от днев­ных трудов. В ночной тиши не спа­лось только Сте­пану Ильичу. Сколько дум он пере­ду­мал, сколько чувств он пере­жил, пока не заня­лась утрен­няя заря. Свет дня про­го­нял ночную тьму; только на душе Сте­пана Ильича, как прежде, так и теперь было темно.. .

«Дон-нь.. . дон-нь.. .», – загу­дел коло­кол с Лавр­ской коло­кольни, и звуки его поли­лись, как волны, по окрест­но­стям. Зазво­нили и в других церк­вах, при­гла­шая пра­во­слав­ных к вели­ко­суб­бот­ней утрене. Что-то стук­нуло в сердце Сте­пана Ильича. «Но мало ли чем полно оно бывает, – поду­мал он. – Уже не зовет ли и меня в храм этот звон? Не звона, а здра­вого смысла надо дер­жаться: не пойду».

А народ уже шел, тол­пами валил он мимо окон стра­дальца…

Неиз­вестно, воз­об­ла­дало ли сердце над рас­суд­ком, или из про­стого любо­пыт­ства пошел и наш Степан Ильич, вместе с дру­гими, в собор. Уже нача­лась тор­же­ствен­ная служба. Цер­ковь была вся залита светом от тысячи свечей. С высоты солеи смот­рел наш скеп­тик удив­лен­ным взором на это неви­дан­ное им цер­ков­ное бла­го­ле­пие, на эту массу моля­щихся, сосре­до­то­ченно вни­мав­шую шесто­псал­мию.

Но вот запели «Бог Гос­подь» и затем «Бла­го­об­раз­ный Иосиф»; запели тихо, тор­же­ственно. Все в соборе зата­или дыха­ние и обра­ти­лись в бла­го­го­вей­ный слух. С непод­ра­жа­е­мым искус­ством испол­нял хор певчих бес­смерт­ные пес­но­пе­ния в пере­ло­же­нии Тур­ча­ни­нова.

Но вот замолкли послед­ние звуки пения, и зачи­тали кафизму. «Бла­жени испы­та­ю­щие сви­де­ния Его, всем серд­цем взыщут Его». «Всем серд­цем моим взыс­ках Тебе: не отрини мене от запо­ве­дей Твоих». «Бла­го­сло­вен еси Гос­поди, научи мя оправ­да­нием Твоим». «Запре­тил еси гордым: про­кляти укло­ня­ю­щийся от запо­ве­дей Твоих». «Пове­даша мне зако­но­пре­ступ­ницы глум­ле­ния, но не яко закон Твой, Гос­поди». «Мене ждаша греш­ницы погу­бити мя. Заблу­дих яко овча погиб­шее: взыщи раба Твоего» (Пс. 118). Точно моло­том при­гвож­да­лись к душе Сте­пана Ильича пса­лом­ские стихи (Иер. 23:29). «Стран­ное дело, – невольно поду­мал он, – точно наме­ренно псал­мо­пе­вец писал эти стихи для таких, как я, мяту­щихся душ».

А между тем раз­ли­вав­ши­еся по всему собору боже­ствен­ные звуки все более и глубже захва­ты­вали сердца моля­щихся, рели­ги­оз­ное настро­е­ние пере­да­ва­лось друг другу, как элек­три­че­ский ток. «Жизнь во гробе поло­жился еси, Христе, и ангель­ские воин­ства ужа­са­хуся, снис­хож­де­ние сла­вяще Твое». «Животе, како уми­ра­еши? Како и во гробе оби­та­еши?» – как бы от лица всех пред­сто­я­щих вопро­шали поющие.

Пере­кре­стился и про­сле­зился Степан Ильич. Замолк его сомне­ва­ю­щийся ум, а истом­лен­ное сердце искало покоя, каким оно насла­жда­лось в золо­том дет­стве, когда набож­ная мать на своих руках при­но­сила несмыс­лен­ного мла­денца в Божий храм, освя­щала его цер­ков­ной служ­бой и таин­ствами и при­учала осмыс­ли­вать все содер­жа­ние жизни при свете пра­во­слав­ной веры. Давно все это было, когда «и вери­лось и пла­ка­лось». «Гос­поди! Ужели по суду Твоему я обре­чен на гибель?» – вопро­шал Степан Ильич. И как бы в ответ на его сомне­ния со сре­дины собора раз­да­лись слова Про­рока: «Сия гла­го­лет Адонай Гос­подь: се, Аз отверзу гробы ваша и изведу вас от гроб ваших, людие мои, и введу вы в землю Изра­и­леву: и увесте, яко Аз есмь Гос­подь, внегда отвер­сти Ми гробы ваша, еже воз­ве­сти Ми вас от гробов ваших, людие мои: и дам дух Мой в вас, и живи будете, и поставлю вы на земли вашей, и увесте, яко Аз Гос­подь» (Иез. 37:12–14).

С какою радо­стью, с каким вели­ким уми­ле­нием выслу­шал каю­щийся греш­ник эти заме­ча­тель­ные слова пари­мий. Точно тяже­лый камень сва­лился с заснув­шей было его души, и она опять вос­кресла для истин­ной жизни, для веры и любви.

Бодрым и жиз­не­ра­дост­ным вышел из церкви Степан Ильич. И уже свет­лый празд­ник Хри­стов встре­тил он в храме Божием по-пра­во­слав­ному».

Вот как близки рус­скому про­стому, сво­бод­ному от мудр­ство­ва­ний про­све­щен­ного запада сердцу наши пра­во­слав­ные обряды во всей их бого­слу­жеб­ной кра­соте!

Не напрасно же все наши рус­ские про­по­вед­ники ука­зы­вают на храм пра­во­слав­ный как на лучшее учи­лище муд­ро­сти для ума, истом­лен­ного сомне­ни­ями и блуж­да­ни­ями по сти­хиям мира сего, как на лучшую вра­чеб­ницу для души, измя­той и изра­нен­ной нашей житей­ской суетой.

«Томит ли вас, – гово­рит прот. М. И. Хитров в своей про­по­веди на 21‑е ноября, – томит ли вас суета житей­ская, непо­сто­ян­ство, непроч­ность всех земных благ, бес­по­кой­ство и неудо­вле­тво­рен­ность жела­ний и стра­стей, – вой­дите в храм. Воздух веч­но­сти повеет на вас. Здесь те же гла­голы, кото­рым вни­мали тыся­че­ле­тия, здесь те же пес­но­пе­ния, кото­рые от века раз­да­ются на небе­сах, и пред спо­кой­ным вели­чием совер­ша­ю­щихся тай­но­действ, и пред вечной кра­со­той слова Божия – поблед­неет, исчез­нет, стих­нет вся злоба дня. Стос­ко­ва­лись по иде­аль­ным стрем­ле­ниям, жалу­е­тесь на оску­де­ние их, – отчего же не спе­шите во храм? Ведь кто под­линно алчет и жаждет, тот стре­мится насы­титься. Вам душно, тесно, тоск­ливо? Что же вы не идете дышать чистым, святым аро­ма­том? Ведь если под­линно болит ваше сердце при виде мира, во зле лежа­щего, что же не стре­ми­тесь насла­диться небес­ной кра­со­той?»7.

II

Наши рев­ни­тели запад­ной куль­туры часто жалу­ются на то, что рус­ский народ, будучи до край­но­сти при­вя­зан к обря­до­вой сто­роне рели­гии, нередко впа­дает в суе­ве­рие, выра­жая свою рели­ги­оз­ность в таких формах, кото­рые могут бес­по­ко­ить вкусы интел­ли­гент­ного чело­века. Что ска­зать на это? Напом­ним таким печаль­ни­кам чистоты Хри­сто­вой истины запо­ведь этой Живой Истины: Блю­дите, да не пре­зрите еди­ного от малых сих, веру­ю­щих в Мя (Мф. 18, 10. 6). «В обря­дах, пре­да­ниях, сим­во­лах и обы­чаях, – гово­рит К. П. Побе­до­нос­цев, – масса народ­ная видит реаль­ное и дей­ствен­ное вопло­ще­ние того, что в отвле­чен­ной идее было бы для нее нере­ально и без­дей­ственно. Что, если, разбив обо­лочку, истре­бим и самое зерно истины? Что, если, истор­гая пле­велы, исторг­нем вместе с ними и пше­ницу? Что, если, стре­мясь разом очи­стить народ­ное веро­ва­ние под пред­ло­гом суе­ве­рия, истре­бим и самое веро­ва­ние?»8 «В глу­бине старых учре­жде­ний часто лежит идея глу­боко верная, прямо исте­ка­ю­щая из основ народ­ного духа, и хотя трудно бывает рас­по­знать и постиг­нуть эту идею под мно­же­ством внеш­них наро­стов, покро­вов и форм, кото­рыми она обле­чена, утра­тив­ших в новом мире пер­во­на­чаль­ное свое назна­че­ние, но народ пости­гает ее чутьем и потому крепко дер­жится за учре­жде­ния в при­выч­ных ему формах. Он стоит за них со всеми обо­лоч­ками, иногда без­об­раз­ными и, по-види­мому, бес­смыс­лен­ными, потому что обе­ре­гает инстинк­тивно зерно истины, под ними скры­тое, обе­ре­гает против лег­ко­мыс­лен­ного пося­га­тель­ства. Это зерно всего дороже, потому что в нем выра­зи­лась древним уста­нов­ле­нием искон­ная потреб­ность духа, в нем отра­зи­лась истина, в глу­бине духа скры­тая»9.

И мы реши­тельно утвер­ждаем, что без­условно достойно осуж­де­ния мнение лиц, пола­га­ю­щих, что все наши обряды совер­шенно без­раз­личны для суще­ства веры. Напро­тив, они должны иметь глу­бо­чай­шее отно­ше­ние не только вообще к нашей вере или рели­ги­оз­но­сти нашей, но они внут­ренне сопри­ка­са­ются с дог­ма­тами веры.

Чтобы нам не теряться в общих рас­суж­де­ниях, оста­но­вимся на вопросе о суще­стве, цели и зна­че­нии обря­дов нашей пра­во­слав­ной церкви и при этом будем руко­вод­ство­ваться суж­де­ни­ями лиц, в пони­ма­нии цер­ков­ной нашей жизни высо­ко­ав­то­ри­тет­ных. Вот как опре­де­ляет обряд извест­ный духов­ный писа­тель-аскет епи­скоп Феофан: «Что есть каждое свя­щен­но­слу­же­ние? Ряд молитв, чита­е­мых, поемых и мыс­ленно к Богу воз­но­си­мых. В этом суще­ство свя­щен­но­слу­же­ния. Но как мы заклю­чены в про­стран­ство и время, то всякое такое слу­же­ние тре­бует своего вре­мени, своего места и порядка, своей обста­новки, обряда, того, что неиз­бежно обстоит ряд молитв, хотя не состав­ляет суще­ства слу­же­ния. Свя­щен­ник в извест­ном месте, в извест­ное время, в опре­де­лен­ном порядке, как поло­жено в церкви, совер­шает свое свя­щен­но­слу­же­ние; причем и он, и причт, и хри­сти­ане при­сут­ству­ю­щие держат себя в извест­ном поло­же­нии. Все сие есть обряд. Но суще­ство дела не в этом внеш­нем, а в ряде молит­во­сло­вий, совер­ша­е­мых при сем. Это же все при­вхо­дит, потому что мы про­стран­ственны и вре­менны и что не станем делать, делаем в свое время, в своем месте, и в извест­ном порядке. Хри­сти­ан­ство в высшей сте­пени духовно, ибо бла­го­датно, но не неви­димо. И хри­сти­ане истин­ные в высшей сте­пени духовны, ибо непре­менно обла­го­де­тель­ство­ваны, но не бес­плотны. Почему, при всей духов­но­сти наи­выс­шей, они не могут не дей­ство­вать телесно не только в отно­ше­нии к людям, но и в отно­ше­нии к Богу – в самых духов­ней­ших дви­же­ниях сердец своих. Отсюда сле­дует, что, смотря на види­мое, чем выра­жа­ется хри­сти­ан­ская жизнь в церкви и хри­сти­а­нах, неспра­вед­ливо все в них огра­ни­чи­вать сею одною види­мо­стью. И кто бы стал в этом пола­гать суще­ство дела, сделал бы боль­шую ошибку. Возь­мем про­стое дело – писа­ние письма. Тут перо нужно, чер­нила нужны, бумага нужна; нужно тебе и своим поло­же­нием при­спо­со­биться к писа­нию. Но все это внеш­няя обста­новка – такая, что без нее не напи­шешь письма; но и когда она есть, нельзя ска­зать, что письмо пишется или напи­шется. Письмо в уме и сердце обра­зу­ется. Когда оно потом обыч­ным поряд­ком выра­зится на бумаге, совер­шится пись­мо­пи­са­ние и явится письмо. Заро­див­ше­еся в душе вызвало соот­вет­ствен­ное дей­ствие делом, – и яви­лось дело совер­шен­ное. Таково и всякое свя­щен­но­слу­же­ние и молит­во­сло­вие. Воз­буж­да­ется в духе потреб­ность воз­не­стись к Богу с про­ше­нием или бла­го­да­ре­нием. Это пока­зы­вает извест­ное молит­вен­ное дей­ство­ва­ние телом, кото­рое, быв совер­шено, являет дело молитвы, или молитву совер­шен­ную, в коей внут­рен­нее и духов­ное соче­тано с внеш­ним и телес­ным»10. Таким обра­зом, из при­ве­ден­ного отрывка письма мы видим, что сам автор его, еп. Феофан, пони­мает обряд прежде всего как необ­хо­ди­мое внеш­нее выра­же­ние, по усло­виям нашей духов­но­те­лес­но­сти. И мы хорошо знаем, что нет рели­гии без культа, как невоз­можно ника­кое душев­ное дви­же­ние без того или иного внеш­него про­яв­ле­ния. Много на свете рели­гий, много и куль­тов. И везде во всех рели­гиях, начи­ная от фети­шизма и кончая истин­ным хри­сти­ан­ским испо­ве­да­нием, уже сам по себе культ сразу пока­зы­вает нам досто­ин­ство внут­рен­него содер­жа­ния рели­гии. Да иначе, конечно, и думать нельзя. Гово­рят: глаза – зер­кало души. Срав­ните же взор здо­ро­вого, душев­но­нор­маль­ного чело­века и чело­века, пси­хи­че­ски рас­стро­ен­ного, даже просто нерв­ного, в минуту его воз­буж­де­ния. «Слова служат к выра­же­нию мыслей у всех людей как сло­вес­ных существ». Но срав­ните ровную осмыс­лен­ную речь чело­века душевно здо­ро­вого и бес­по­ря­доч­ные дикие выкри­ки­ва­ния сума­сшед­шего. Мимика, слово, внеш­ние телес­ные дви­же­ния не служат только тому, что удо­сто­ве­ряют налич­ность того или иного нашего душев­ного содер­жа­ния, но они могут обна­ру­жить даже тон­чай­шие оттенки извест­ного душев­ного явле­ния. И чем богаче душев­ная жизнь извест­ного чело­века, тем совер­шен­нее, отчет­ли­вее и ее внеш­нее выра­же­ние. Ведь известно, что ясность и про­стота речи – лучший пока­за­тель ясно­сти мысли гово­ря­щего. По богат­ству или бед­но­сти языка и лите­ра­туры народ­ной судят о богат­стве или бед­но­сти души народ­ной. Но если спра­вед­ли­вым и даже необ­хо­ди­мым при­зна­ется такое соот­но­ше­ние между внут­рен­ним и внеш­ним в одной обла­сти духа чело­ве­че­ского, то отчего же отри­ца­ются права того же духа на внеш­нее выра­же­ние в обла­сти жизни рели­ги­озно-хри­сти­ан­ской?

Гово­рят, что хри­сти­ан­ство есть рели­гия духа и сво­боды, что Гос­подь Сам тре­бует от нас покло­не­ния духом и исти­ною, и Отец небес­ный тако­вых истин­ных поклон­ни­ков ищет Себе (Ин. 4:23–24). Кажется, немного в Хри­сто­вом учении таких поло­же­ний, кото­рые так про­из­вольно пони­ма­лись бы, как пони­ма­ются 23–24 стихи 4‑й главы Еван­ге­лия Иоанна лицами, отвер­га­ю­щими необ­хо­ди­мость цер­ков­ных обря­дов. Давать над­ле­жа­щее, по разуму Св. церкви, тол­ко­ва­ние ука­зан­ным стихам Еван­ге­лия Иоанна мы здесь пока воз­дер­жимся, а сде­лаем это ниже, в своем месте. Но допу­стим, что запо­ведь Гос­пода, выска­зан­ная Им в беседе с сама­рян­кою, тре­бует от чело­века, обнов­лен­ного верою в Иску­пи­теля, только слу­же­ния духом, при совер­шен­ном невни­ма­нии в этом случае к телу. Но что же тогда? Тогда мы должны при­знать одно из двух: либо наша плоть, а с нею и все внеш­нее, телес­ное, мате­ри­аль­ное, вся тварь, кото­рая сово­купно сте­нает и мучится доныне, с надеж­дою ожидая откро­ве­ния сынов Божиих, по выра­же­нию апо­стола Павла (Рим. 8:19–22), не нуж­да­ется в обще­нии с Богом, не нуж­да­ется в освя­ще­нии, либо недо­стойна этого освя­ще­ния как начало, чуждое Любви Боже­ствен­ной. Но кто из любя­щих Бога не при­знает такое заклю­че­ние нече­сти­вым? Ведь – сама логика спа­се­ния неумо­лимо тре­бует при­зна­ния, что Спа­си­тель наш, Бого­че­ло­век «спас всего мя чело­века», а не одну лишь поло­вину моего суще­ства. «Смотри, как совер­шено наше спа­се­ние, – пишет еп. Феофан. – Бог, чистей­ший дух, бла­го­во­лил ради нашего спа­се­ния вопло­титься, пожить на земле яко чело­век, постра­дать, уме­реть, вос­крес­нуть, воз­не­стись на небо и сесть одес­ную Бога, Все сие видимо, внешне, телесно. Чего ради? Того ради, что спа­се­нию нашему невоз­можно было иначе быть устро­ену. Если б было воз­можно совер­шить сие как-либо духовно, то Богу духов­ней­шему зачем было оте­ле­саться? Но над­ле­жало, вос­прияв наше духовно-телес­ное есте­ство, про­весть его самым делом, жиз­ненно, по всему пути из глу­бины паде­ния до высоты вос­ста­нов­ле­ния. Это и совер­шил Гос­подь, откры­вая новый для нас путь к обнов­ле­нию пад­шего есте­ства нашего.. . Путь спа­се­ния открыт нам телес­ным шествием по нему Бога; есть ли же ум у тех, кои гадают пройти по нему вслед Гос­пода, во спа­се­ние свое, духовно лишь, а не телесно?» – вопро­шает преосв. Феофан»11. Св. Иоанн Зла­то­уст в своем тол­ко­ва­нии на слова апо­стола Павла к ст. 20, гл. 6 Пер­вого посла­ния к Корин­фя­нам гово­рит сле­ду­ю­щее: «Мы про­дали плоть свою диа­волу, а Хри­стос, видя это, исторг­нул и осво­бо­дил ее от этой злой власти; потому она при­над­ле­жит уже не нам, а Осво­бо­див­шему ее. Поль­зо­ваться ею, как неве­стою царя, никто тебе не пре­пят­ствует; а если же будешь упо­треб­лять ее на преж­ние дела, то потер­пишь то, что сле­дует тер­петь подоб­ным оскор­би­те­лям. Итак, надобно укра­шать ее, а не бес­че­стить»12. Не забу­дем о том, что мы, хри­сти­ане, по изре­че­нию Самого Гос­пода Иисуса Христа и его Апо­сто­лов, явля­емся сынами Божи­ими (Мф. 6:9; 8, 14; 2Кор. 6:18; Гал. 3:26 и др. ), сосу­дами бла­го­дати Его (Рим. 9:23; 2Сол. 4:4; 2Тим. 2:21), прис­ными Богу (Ефес. 2:19), так что тела наши суть храмы св. Духа (1Кор. 6:19). Насколько, значит, нече­стиво учение древ­них мани­хеев и совре­мен­ных сек­тан­тов, учащих, будто недо­стойно Бога, как Духа, слу­же­ние Ему и со сто­роны плоти, при посред­стве телес­ных, внеш­них дей­ствий, и в част­но­сти обря­дов!

Как не было для Гос­пода иного пути спасти чело­века, как телес­ное шествие Сына Божия, так и для чело­века нет иного пути вос­при­я­тия восы­нов­ле­ния, как путь хож­де­ния в церкви людей духовно-телес­ных и види­мых. «Суетны те, – гово­рит еп. Феофан, – кото­рые помимо церкви чают слу­жить бла­го­угодно Богу, ибо таким не даны обе­то­ва­ния.. . Цер­ковь пред­став­ляй испол­нен­ною небес­ных сил. Приди только кто в сопри­кос­но­ве­ние с нею, при­ча­стися сил ее. Вводят в сие сопри­кос­но­ве­ние раз­но­об­раз­ные цер­ков­ные молит­во­сло­вия, или молит­вен­ные чины. Они то же суть для нас в жизни, что в опытах физи­че­ских про­во­локи, про­ве­ден­ные в сопри­кос­но­ве­ние с силь­ною бата­реею элек­три­че­скою. За какую про­во­локу ни возь­мись, хоть самую тонень­кую, сила при­тока к тебе элек­три­че­ства опре­де­лится не про­во­ло­кою, а бата­реею. Так в жизни через какой чин ни при­кос­нись к церкви, ты кос­нешься всей ее силы. Суетна ли такая вера, когда Гос­подь есть глава Церкви и пре­ис­пол­няет ее всю и во всем? Вот вне церкви так что ни делай, ничего не будет выхо­дить»13. «По нашей телес­но­сти, – гово­рит о. Иоанн Сер­гиев, – Гос­подь при­вя­зы­вает, так ска­зать, Свое при­сут­ствие и Себя Самого к веще­ствен­но­сти, к какому-нибудь види­мому зна­мени: напри­мер, в таин­стве при­ча­ще­ния Он Сам весь все­ля­ется в тело и кровь; в пока­я­нии – дей­ствует види­мое лицо свя­щен­ника; в кре­ще­нии – через воду; в миро­по­ма­за­нии – чрез миро; в свя­щен­стве – чрез архи­ерея; в браке – чрез свя­щен­ника и венцы веч­но­сти Сам; в еле­освя­ще­нии – чрез елей; при­вя­зы­вает Свое при­сут­ствие к храму, к иконам, ко кресту, к крест­ному зна­ме­нию, к имени Своему, состо­я­щему из чле­но­раз­дель­ных звуков, к святой воде, к освя­щен­ным хлебам, пше­нице, вину; но придет время, когда тело и кровь Его, равно и все другие внеш­ние знаки, для нас не будут нужны и мы будем «истее Его при­ча­ща­тися в неве­чер­нем дни Цар­ствия Его» (канон Пас­халь­ный, песнь 9), а теперь все через телес­ное и чрез образы и зна­ме­ния»14. Мы научены Самим Словом Божиим веро­вать, что наш хри­сти­ан­ский храм есть Дом Божий( дом Мой – дом молитвы наре­чется ), есть место селе­ния Славы Божией по пре­иму­ще­ству, и мы научены любить это святое место, беречь и укра­шать его, научены самым при­ме­ром нашего Спа­си­теля, рев­но­вав­шего об укра­ше­нии храма Иеру­са­лим­ского, об убран­стве Сион­ской гор­ницы, в кото­рой совер­шил Свою Пас­халь­ную вечерю, и, нако­нец, о нама­ще­нии Своего пре­чи­стого тела после Своей смерти. А посему «одна­жды навсе­гда знай, – скажем сло­вами о. Иоанна Крон­штадт­ского, – что в церкви во всех ее служ­бах, в таин­ствах и молит­во­сло­виях дышит дух святый, дух мира, дух жизни и спа­се­ния»15. «Каждое слово Св. Писа­ния, каждое слово Боже­ствен­ной Литур­гии, утрени и вечерни, каждое слово свя­щен­но­та­ин­ствен­ных молитв и молит­во­сло­вий имеет в себе соот­вет­ству­ю­щую ему и в нем заклю­ча­ю­щу­юся силу, подобно зна­ме­нию Чест­наго Живо­тво­ря­щего Креста. Такая бла­го­дать при­суща каж­дому цер­ков­ному слову, ради оби­та­ю­щего в церкви Ипо­стас­ного воче­ло­ве­чив­ше­гося Божия Слова, Кото­рое есть Глава Церкви»16.

Из ска­зан­ного о силе и назна­че­нии внеш­них цер­ковно-бого­слу­жеб­ных дей­ствий в деле освя­ще­ния чело­века ясно, что наши обряды поис­тине явля­ются как бы про­во­ло­ками, через кото­рые рас­про­стра­ня­ется от заря­жен­ной бата­реи элек­три­че­ский ток. Конечно, суще­ство освя­ще­ния не в обря­дах, не в внеш­них знаках, – суще­ство освя­ще­ния в силе Св. Духа, в силе Любви Боже­ствен­ной, при­гвож­ден­ной к кресту и Своею кровию омы­ва­ю­щей грехи чело­ве­че­ства. Нет дру­гого имени под небом, кото­рым над­ле­жало бы нам спа­стись, как имя Гос­пода Нашего Иисуса Христа (Деян. 4:12). Но ведь это имя должно быть про­из­не­сено телес­ными устами, должно быть и испо­ве­дано.Серд­цем бо вору­ется в правду, усты же испо­ве­ду­ется во спа­се­ние (Рим. 10:10). Вера начи­на­ется в сердце и непре­менно вслед­ствие при­зы­ва­ю­щей Бла­го­дати Божией( Никто же может прийти ко Мне, аще не Отец, посла­вый Мя, при­вле­чет его Ин. 6:44), но спа­си­тель­ной она ста­но­вится только после испо­ве­да­ния устами, когда будет самим веру­ю­щим внешне про­яв­лена.Помо­люся духом, помо­люся же и умом, воспою духом, воспою же и умом (1Кор. 14:15), гово­рит св. Апо­стол. В этих словах св. ап. Павел раз­ли­чает молитву «духом» и молитву «умом». Что здесь пони­мать под молит­вой «духом»? Оче­видно, под молит­вой «духом» надо разу­меть то таин­ствен­ное внут­рен­нее оза­ре­ние от Св. Духа, кото­рое так необ­хо­димо для начала нашей молитвы, как необ­хо­дима при­зы­ва­ю­щая бла­го­дать для начала веры. Как во всем доволь­ство наше (спо­соб­ность наша) от Бога (2Кор. 3:5), так и в этом случае: О чесом бо помо­лимся, яко же подо­бает, не вемы, но Сам дух хода­тай­ствует о нас воз­ды­ха­нии неиз­гла­го­лан­ными (Рим. 8:26). Но если «молитва духом» есть веяние боже­ствен­ной бла­го­дати, то ясно, что «молитва умом» есть дело самого чело­века. Если «молитва духом» есть дей­ствие сокро­вен­ней­шее, таин­ствен­ное, то «молитва умом» как дело суще­ства духовно-телес­ного должна обна­ру­житься и во вне, телесно»17. Давая апо­сто­лам пред Своим воз­не­се­нием запо­ведь о про­по­ве­да­нии Еван­ге­лия, Гос­подь наш Иисус Хри­стос сказал: Кто будет веро­вать и кре­ститься, спасен будет: а кто не будет веро­вать, осуж­ден будет. (Мк. 16:16). В Цер­ковь Хри­стову вводят вера как внут­рен­ний, неви­ди­мый акт и кре­ще­ние как внеш­нее, види­мое дей­ствие. Для спа­се­ния необ­хо­димы то и другое, но суще­ство дела в вере, и потому один внеш­ний акт без внут­рен­него ведет только к осуж­де­нию.

Вместе с запо­ве­дью о про­по­ве­да­нии Еван­ге­лия Гос­подь дал обе­то­ва­ние, что уве­ро­вав­шие будут совер­шать чудеса и зна­ме­ния. Но как? Одной ли силой веры? Нет. Уве­ро­вав­ших же будут сопро­вож­дать сии зна­ме­ния: именем Моим будут изго­нять бесов;. . воз­ло­жат руки на боль­ных, и они будут здо­ровы (Мк. 16:17–18). Таким обра­зом, для обна­ру­же­ния спа­си­тель­ной силы Божией явля­ются необ­хо­ди­мыми, кроме веры как внут­рен­него акта, и внеш­ние дей­ствия: в одном случае слово – в про­из­не­се­нии Имени Божия, в другом – телес­ное дви­же­ние опре­де­лен­ного харак­тера, напри­мер, воз­ло­же­ние рук. «Итак, все сокро­вища спа­се­ния, бла­го­дат­ные и духов­ные, быв заклю­чены в веще­ствен­ные сосуды, при­ем­лются чрез тело. Тело сопри­ка­са­ется веще­ствен­ному, сокры­ва­ю­щему в себя духовно-бла­го­дат­ное, и пере­дает сие бла­го­датно-духов­ное духу нашему, в кото­ром при­я­те­лище и вме­сти­лище для того устро­я­ется чрез духов­ные настро­е­ния», – гово­рит еп. Феофан18. Конечно, наш кич­ли­вый ум, осо­бенно если он подав­лен тьмой греха или нахо­дится в отчуж­де­нии от живого источ­ника цер­ков­ной жизни, не может при­нять этой истины, послед­нее осно­ва­ние кото­рой, разу­ме­ется, нахо­дится исклю­чи­тельно в воле Божией, благой и совер­шен­ной.

Учение Св. Церкви нашей о дей­ство­ва­нии бла­го­дати Божией чрез телес­ные посред­ства пред­став­ля­ется в глазах «иудеев» соблаз­ном, а .для «элли­нов» кажется безу­мием. Одни никак не могут сов­ме­стить с поня­тием о вели­чии Бога доб­ро­воль­ного Его уни­чи­же­ния, другие же совсем не допус­кают, чтобы для Бога, Лич­ного Духа, было воз­можно откро­ве­ние в телес­ных вещах. На воз­ра­же­ние первых отве­тим сло­вами цер­ков­ного писа­теля 3‑го века Тер­тул­ли­ана: Ничто так не достойно Бога, как спа­се­ние чело­века. А совре­мен­ным «элли­нам» напом­ним слова псал­мо­певца: Обра­зумь­тесь, бес­смыс­лен­ные люди! когда вы будете умны, невежды? Наса­див­ший ухо не слышит ли? и обра­зо­вав­ший глаз не увидит ли? (Пс. 93:8–9). «Не дивись, – скажем сло­вами о. Иоанна Крон­штадт­ского, – что в веще­ствен­ных обра­зах явля­ется Бог и даже гово­рит устами образа, ибо вся воз­можна суть у Бога (Мк. 10:27). «Когда нужно было, Он чрез ослицу про­го­во­рил чело­ве­че­ским голо­сом. Что невоз­можно для Бога, Кото­рый может ожи­во­тво­рить камень?»19.

III

В преды­ду­щей главе мы уста­но­вили поня­тие об обря­дах как необ­хо­ди­мых телес­ных посред­ствах бла­го­дат­ного освя­ще­ния веру­ю­щего чело­века. Несо­мненно, в этом именно смысле св. Васи­лий Вели­кий назы­вает обряды цер­ков­ные дог­ма­тами от пре­да­ния 20.

Впро­чем, должны здесь ого­во­риться, что при столь зна­чи­тель­ном мно­же­стве обря­до­вых дей­ствий, суще­ству­ю­щих в нашей церкви, мы не можем утвер­ждать, что всякий обряд есть непре­мен­ный и без­услов­ный про­вод­ник бла­го­дат­ного воз­дей­ствия на чело­века.

Епи­скоп Феофан упо­доб­ляет внеш­ний чин церкви ризе Гос­под­ней. Вели­кое мно­же­ство людей тес­нило нашего Спа­си­теля посто­янно во время Его про­хож­де­ния по горо­дам и весям Пале­стины, вели­кое мно­же­ство каса­лось Его одежды; но исце­ли­лась чрез одежду только кро­во­то­чи­вая.

Для души мла­ден­че­ски-веру­ю­щей, искренно жаж­ду­щей обще­ния с Богом, Гос­подь откры­ва­ется на всяком месте, во всякой вещи, потому что иску­пи­тель­ная смерть Бого­че­ло­века устра­нила сре­до­сте­ние (Ефес. 2:14) и плоть, обо­жив­ша­яся в Пер­венце из мерт­вых, по един­ству есте­ства, стала теперь спо­собна к этому обо­же­нию во всем мире, во всякой вещи. В Ветхом завете бого­слу­же­ние непре­менно при­уро­чи­ва­лось сна­чала к скинии, а потом только к храму Иеру­са­лим­скому, оно непре­менно выра­жа­лось в опре­де­лен­ных внеш­них дей­ствиях и цере­мо­ниях, из кото­рых ни одно не имело своего соб­ствен­ного зна­че­ния про­вод­ни­ков бла­го­дати освя­ще­ния, а только зна­че­ние сим­во­ли­че­ское, потому что Иисус не у бе про­слав­лен (Ин. 7:39). Так что и слова Иисуса Христа, ска­зан­ные сама­рянке (Ин. 4:23–24) о том, что должно насту­пить время, когда истин­ные поклон­ники будут покло­няться Богу духом и исти­ною не в Иеру­са­лиме и не на горе, совсем нельзя пони­мать в том сек­тант­ском пони­ма­нии, по кото­рому Гос­подь будто бы этими Своими сло­вами вос­пре­щает молиться в храме или вообще молиться открыто, а равно сопро­вож­дать молитву каким-либо внеш­ним дей­ствием. Бого­слу­же­ние вет­хо­за­вет­ное, так назы­ва­е­мое обря­до­вое, было Бого­по­кло­не­нием во плоти, в извест­ных формах, не оду­хо­тво­рен­ных живым дей­ствием бла­го­дати Божией, поэтому не могло быть и освя­ща­ю­щим чело­века; а как лишен­ное твор­че­ского начала, оно было замкну­тым в строго опре­де­лен­ные формы, причем эти обряды как формы, сим­во­ли­че­ски изоб­ра­жав­шие буду­щие пред­меты и явле­ния вре­мени Мессии, были для еврея строго обя­за­тельны. Не таково Бого­по­кло­не­ние в Новом Завете. Здесь бого­слу­же­ние совер­ша­ется уже в «духе и истине»: не чув­ствен­ные дви­же­ния и обря­до­вые дей­ствия явля­ются гос­под­ству­ю­щими, а дух бла­го­дати, оду­хо­тво­ря­ю­щий самые внеш­ние бого­слу­жеб­ные формы, и обряды наши уже – не сим­волы, но истин­ное явле­ние спа­са­ю­щей силы Божией, кото­рая, правда, и в Новом завете дей­ствует чрез телес­ные посред­ства, потому что обра­щена на суще­ства духовно-телес­ные, но не подав­ляет ими сво­бод­ного духа чело­ве­че­ского, а напро­тив, ожив­ляя его, может раз­но­об­ра­зить формы Бого­по­кло­не­ния до бес­ко­неч­но­сти21. Велико раз­но­об­ра­зие обря­дов в пра­во­слав­ной церкви, как велика и сила веры, кото­рая ожив­ляет цер­ковь и, про­ходя чрез обще­цер­ков­ное созна­ние, как чрез призму, пре­лом­ля­ется в массе раз­но­об­раз­ных оттен­ков в отдель­ных душах веру­ю­щих. И вот, каждая веру­ю­щая душа, непре­менно усты испо­ве­да­ю­щая во спа­се­ние, несет в общую сокро­вищ­ницу свое испо­ве­да­ние, кото­рое не может не вли­ваться во внеш­ние види­мые формы. Значит, чем живу­чее дух веры в извест­ной хри­сти­ан­ской общине, тем сво­бод­нее, раз­но­об­раз­нее формы Бого­по­кло­не­ния, раз­но­об­раз­нее и мно­го­чис­лен­нее обряды. Почему мы так мало знаем о каком-либо твердо уста­нов­лен­ном инсти­туте цер­ков­ных обря­дов пер­вен­ству­ю­щей церкви? Не потому ли, что живая вера, столь отли­чав­шая первых хри­стиан, не стес­няла их сво­боды в раз­но­об­ра­зии обря­дов?

С этой точки зрения надо при­знать, что не любовь к обря­до­вой сто­роне и не обилие обря­дов явля­ются пока­за­те­лями упадка веры, а, напро­тив, оску­де­ние веры необ­хо­димо вызы­вает и бед­ность внеш­него риту­ала. Худо не то, что у нас много обря­дов, а опасна без­жиз­нен­ность их, кото­рая явля­ется первым резуль­та­том оску­де­ния духа веры. Обряды наши цер­ков­ные созданы общим цер­ков­ным духом на нача­лах вза­им­ной хри­сти­ан­ской любви, и высший рас­по­ря­ди­тель здесь – Св. Цер­ковь. Кто живет в этой Церкви, как в своей родной стихии, тому любы и обряды. Ведь в сек­тант­ство уходят не от избытка веры и любви, а от избытка гор­до­сти, само­услаж­де­ния. Буду­щий сек­тант, еще прежде чем совер­шится фак­ти­че­ское отступ­ле­ние его от церкви, еще чис­лясь в церкви, непре­менно пере­жи­вает свое духов­ное отчуж­де­ние от тела церкви и прежде всего осво­бож­дает себя от под­чи­не­ния ее уста­вам и бого­слу­жеб­ному строю. А ведь ничто так не сбли­жает людей, как общее дело. Бого­слу­же­ние же наше обще­ствен­ное со всеми обря­дами есть такое общее дело, в кото­ром участ­ни­ками могут быть все на равных осно­ва­ниях. «Пра­во­слав­ная Цер­ковь, – гово­рит К. П. Побе­до­нос­цев, – красна наро­дом. Как вой­дешь в нее, так почув­ству­ешь, что в ней все едино, все наро­дом осмыс­лено и наро­дом дер­жится»22. Нико­гда не будут лиш­ними, нико­гда не пока­жутся без­жиз­нен­ными наши обряды цер­ков­ные тому, кто живет общею жизнью церкви, кто ставит для себя пра­ви­лами не свои выдумки или лже­мудр­ство­ва­ния вне цер­ков­ного мира, а уставы церкви, кто оде­ва­ется этими уста­вами, как бы ризой Гос­под­ней. «Цер­ковь своими уста­вами, – гово­рит еп. Феофан, – обни­мает всю жизнь чело­века с рож­де­ния до смерти, и притом во всех ее про­яв­ле­ниях и поряд­ках. Сле­до­ва­тельно, нет дви­же­ния и дей­ствия, где бы вни­ма­тель­ный хри­сти­а­нин не встре­тился с чем-либо цер­ков­ным. Сле­до­ва­тельно далее, нет дви­же­ния и дей­ствия, кото­рое не постав­ляло бы его пред лице Бога и чрез то не обя­зы­вало бы к дей­ство­ва­нию бла­го­го­вей­ней­шему, как подо­бает дей­ство­вать пред лицем Бога. Отсюда выхо­дит, что дей­ству­ю­щий по-цер­ков­ному, как сле­дует, непре­рывно про­хо­дит науку бла­го­го­ве­ин­ства пред Богом, с посвя­ще­нием Ему всего, а отсюда навык – с каждым делом види­мым соеди­нять все вни­ма­ние ума, все сочув­ствие сердца и всю рев­ность воли, и все сие в рели­ги­оз­ном духе. Ходи ты теперь в сем настро­е­нии, под вли­я­нием цер­ков­ных поряд­ков – что полу­чишь? Полу­чишь то, что дух бла­го­го­ве­ин­ства про­ник­нет всего тебя и все­лится в тебя. А отсюда выйдет то, что ты ника­кой мно­го­сти в цер­ков­ном заме­чать не ста­нешь; ибо дух бла­го­го­ве­ин­ства, пре­бы­вая в тебе неот­ходно, все объ­еди­нять будет, и у тебя во вни­ма­нии будет не многое, а одно. Выйдет также, что ты ни в каком после­до­ва­нии цер­ков­ном не будешь заме­чать дли­тель­но­сти; потому что ника­кое после­до­ва­ние цер­ков­ное не может быть столько дли­тель­ным, чтоб срав­ниться в сем отно­ше­нии с духом бла­го­го­ве­ин­ства или пре­вы­сить его, когда он не отхо­дит и непре­рывно дей­ствен. Как дыха­ние телес­ное осве­жает и ожив­ляет весь орга­низм, так и хож­де­ние в цер­ков­ных поряд­ках осве­жает и ожив­ляет весь состав духов­ной жизни. Как кро­во­то­чи­вая, кос­нув­шись края ризы Гос­пода, при­вле­кала цели­тель­ную себе от Него силу, так всякий, дела­ю­щий что-либо цер­ков­ное или участ­ву­ю­щий в том, при­ем­лет приток духов­ных стихий в ожив­ле­ние своего духа. Внеш­ний чин церкви есть риза Гос­пода, самая же цер­ковь – тело Его»23. Несо­мненно, этот именно дух бла­го­го­ве­ин­ства, вос­пи­ты­ва­е­мый в каждом отдель­ном члене церкви непре­рыв­ным хож­де­нием его в уста­вах церкви, в храме Божием, в общем собра­нии многих веру­ю­щих, соеди­ня­ется, как некий свет­лый небес­ный атом, со мно­же­ством таких же подоб­ных ему, и обра­зу­ется в храме Божием, в нашем бого­слу­же­нии особая небес­ная атмо­сфера, в кото­рой «и верится и пла­чется, и так легко, легко». Кто входит в храм Божий с верою, бла­го­го­ве­нием и стра­хом Божиим, тот хорошо знает, как много значит дышать этой атмо­сфе­рой, осо­бенно в дет­стве. «При­учайте детей к храму, – гово­рит прот. М. И. Хитров, – и пусть как можно чаще потря­сает дет­скую душу бла­го­дат­ный дух церкви, пусть про­ни­кает все суще­ство дет­ской души, освя­тив мысли, наклон­но­сти, чув­ства! Тогда не так-то легко овла­де­вают соблазны света и суета житей­ская серд­цем, кото­рое в храме Божием сре­ти­лось и тесно срод­ни­лось с небес­ными впе­чат­ле­ни­ями»24. Или вот что гово­рит о зна­че­нии наших обря­дов для дет­ской души извест­ный наш педа­гог К. Д. Ушин­ский: «Обряды нашей Пра­во­слав­ной Церкви имеют вели­кое вос­пи­та­тель­ное вли­я­ние уже и потому, что они сами собою, без посред­ству­ю­щих объ­яс­не­ний, обни­мают дет­скую душу святым рели­ги­оз­ным чув­ством, настра­и­вают ее на воз­вы­шен­ный, тор­же­ствен­ный лад»25. Не можем также пройти мол­ча­нием доб­рого слова о вели­ком зна­че­нии этой молит­вен­ной атмо­сферы в деле вос­пи­та­ния детей, живу­щей в наших храмах и нашем пра­во­слав­ном Бого­слу­же­нии, при­над­ле­жав­шего перу недавно почив­шего Харь­ков­ского архи­епи­скопа Амвро­сия. Вот это слово. «Гово­рят, наши дети еще малы; что они пони­мают в церкви? надобно, чтобы они сна­чала выслу­шали уроки закона Божия. Вот на что мы больше всего наде­емся: уроки и уроки! Но уро­ками ли совер­ша­ется самое раннее раз­ви­тие детей? Чрез ум ли дет­ский про­хо­дят все образы и кар­тины жизни, и в виде ли логи­че­ских поня­тий укла­ды­ва­ются в их душах все впе­чат­ле­ния, полу­ча­е­мые ими в при­роде и обще­жи­тии? Нет! Жизнь тес­нится в их души помимо их созна­ния; она про­ни­кает во все поры их нрав­ствен­ного суще­ства прежде вся­кого науч­ного иссле­до­ва­ния. Все мы знаем, как воз­бу­ди­тельно дей­ствуют на дет­ские души жизнь и кар­тины при­роды – и сол­неч­ный свет, и небес­ные све­тила, и леса, и луга, и воды, и цветы, и птицы и живот­ные. Все это вы спе­шите пока­зать детям для из созер­ца­ния, наблю­де­ний и удо­воль­ствий; а прежде всего при­зна­ете для них необ­хо­ди­мым чистый воздух и дви­же­ние. Теперь спро­сим: почему вы их не дер­жите в класс­ных ком­на­тах, вдали от при­роды, пока они не узнают науч­ным обра­зом аст­ро­но­мию, чтобы насла­диться видом звезд­ного неба, мине­ра­ло­гию, чтобы с удо­воль­ствием соби­рать камешки на берегу реки, бота­нику, чтобы полю­бить цветы, орни­то­ло­гию и зоо­ло­гию, чтобы любо­ваться пти­цами и живот­ными, и пр. Вы знаете, что дети оту­пеют, прежде нежели путем науки добе­рутся до созер­ца­ния при­роды, что они умрут без чистого воз­духа и дви­же­ния. Предо­ставьте же их и в рели­гии, как и в при­роде, прежде всего созер­ца­нию и силе впе­чат­ле­ний, пока­зы­вайте им храмы и бого­слу­же­ние, поставьте их под вли­я­ние кра­соты цер­ков­ной, в бла­го­го­ве­нии моля­щихся, дайте им почув­ство­вать неви­ди­мое при­сут­ствие Божие и веяние Его бла­го­дати и потом уже учите их и объ­яс­няйте им то, что они видели, испы­тали и уже полю­били»26.

Душе­вен же чело­век не при­ем­лет, яже Духа Божия: юрод­ство бо ему есть, и не может разу­мети, зане духовне востя­зу­ется (1Кор. 2:14). Конечно, и наша точка зрения, по кото­рой мы утвер­ждаем, что наши бого­слу­жеб­ные обря­до­вые дей­ствия и молит­во­сло­вия несо­мненно создают особую духов­ную и бла­го­дат­ную атмо­сферу и как бы чрез самое дыха­ние, даже помимо отчет­ли­вого созна­ния (напри­мер, в детях и в нашем про­стом народе), неустра­нимо все­ляют в душу хри­сти­ан­скую Самого Христа (Ср. Гал. 4:19; Ефес. 3:17), может вызвать недо­уме­ния со сто­роны людей, при­вык­ших в своих суж­де­ниях пола­гаться больше на свое личное разу­ме­ние, чем на голос церкви. А между тем послед­няя опытом лучших пред­ста­ви­те­лей своих, еще на земле горев­ших огнем обще­ния с небом, аске­тов, удо­сто­ве­ряет нас, что «какая-то, – скажем сло­вами Е. Посе­ля­нина, – духов­ная атмо­сфера, впи­тав­шая в себя глав­ные пере­жи­тые чело­ве­ком чув­ства, окру­жает всякую чело­ве­че­скую лич­ность; эту атмо­сферу носит он всюду с собой, и она-то чув­ству­ется нашим внут­рен­ним чув­ством. Но если чув­ство, кем-либо испы­ты­ва­е­мое, очень сильно; если чело­век, с кото­рым мы встре­ча­емся, нахо­дится под вли­я­нием какого-либо могу­чего, цель­ного, сти­хий­ного настро­е­ния, необъ­яс­ни­мою пси­хо­ло­ги­че­скою тайною он и нас этим настро­е­нием охва­ты­вает, под­чи­няет нас ему, при­об­щает нас, помимо даже нашей воли, тому, что сам чув­ствует, тому, о чем сам мыслит.. . Хри­стан­ские аскеты думали даже, что душа чело­ве­че­ская не только зара­жает своими чув­ствами другую живую душу, но сооб­щает извест­ную пси­хо­ло­ги­че­скую силу и извест­ную нрав­ствен­ную окраску и вещам чело­века»27. И мы на это, то есть на то, что бла­го­дать Божия может почи­вать даже и на вещах, кото­рыми поль­зу­ется чело­век обла­го­дат­ство­ван­ный, горя­щий особым духом пра­вед­но­сти, имеем тысячи сви­де­тельств. Прежде всего мы имеем сви­де­тель­ство Св. Дее­пи­са­теля, сооб­ща­ю­щего в Дея­ниях Апо­сто­лов, что даже одна тень про­хо­див­шего ап. Петра исце­ляла боль­ных (Деян. 5:15), или убрусы и главо­тяжи ап. Павла совер­шали чудо­тво­ре­ния (Деян. 19:12). И засим мы имеем пред собой вели­кое мно­же­ство пока­за­ний бла­го­че­сти­вых наших палом­ни­ков, кото­рые на самом деле опытом испы­тали, какое непо­сти­жи­мое бла­го­дат­ное вли­я­ние ока­зы­вают разные пред­меты, освя­щен­ные упо­треб­ле­нием тех или иных угод­ни­ков, как-то: покровы со св. мощей, мантии (преп. Сера­фим), шапочки, рука­вички, вериги, бывшие на теле св. угод­ни­ков, и даже песок с могил их или дере­вян­ное масло из лам­падки, горя­щей пред св. мощами. Не можем мы здесь обойти мол­ча­нием также и факт явле­ния чудо­твор­ных икон. Таких икон в нашей России осо­бенно много. Как и чем объ­яс­нить то, что в извест­ном месте из многих суще­ству­ю­щих икон вдруг начи­на­ется выде­ляться одна как такая, кото­рая непо­сти­жимо сооб­щает особую бла­го­дать Божию чрез молитву пред ней или чрез при­кос­но­ве­ние? Конечно, послед­нее объ­яс­не­ние этого факта в воле Божией. Но если мы станем на точку зрения, нами выше при­ня­тую, кото­рая вполне логи­че­ски выте­кает из идеи совер­ше­ния спа­се­ния нашегоБого­че­ло­ве­че­ством, то и явле­ние чудо­твор­ных икон ста­но­вится нам в неко­то­рой сте­пени понят­ным. В самом деле. Молитва есть обще­ние духа чело­ве­че­ского с Духом Боже­ствен­ным. Но ведь наш дух посред­ству­ется плотью. И мы доста­точно знаем из при­ме­ров и древ­ней биб­лей­ской исто­рии, и новой хри­сти­ан­ской, что во всех так назы­ва­е­мых бого­яв­ле­ниях чело­век входил в Бого­об­ще­ние чрез посред­ство какого-либо телес­ного образа или даже пред­мета. Что же уди­ви­тель­ного в том, что если Все­б­ла­гий Гос­подь, снис­ходя нашей немощ­но­сти и телес­но­сти, откры­ва­ется душе нашей не в какой-либо мыс­лен­ной, неуло­ви­мой абстракт­ной форме, не каком-либо только эмо­ци­о­наль­ном дви­же­нии нашей души, а в более нагляд­ном явле­нии, вос­при­ни­ма­е­мом всем нашим духовно-телес­ным суще­ством, при посред­стве наших внеш­них чувств, т. е. чрез зрение, слух, обо­ня­ние и даже вкус и ося­за­ние (прор. Ис. 6:5–7 и Иер. 1:7–10)? «По той мере, – гово­рит о. Иоанн Крон­штадт­ский, – как ты начи­на­ешь молиться «духом и исти­ною» пред св. иконою, напри­мер, Спа­си­теля, по той мере к иконе при­вле­ка­ется дух того, кто изоб­ра­жен на иконе, так что если вера твоя в при­сут­ствие лица, напи­сан­ного на иконе, дошла до того, что ты видишь живым то лицо, то Он дей­стви­тельно бла­го­да­тию Своею бывает тут. Пример – чудо­твор­ные иконы, гово­рив­шие, исто­чав­шие слезы, кровь и проч.; именно потому все они смот­рят живо и выра­зи­тельно. Что невоз­можно для Бога, кото­рый может ожи­во­тво­рить камень!»28. Что же уди­ви­тель­ного в том, что Заступ­ница рода хри­сти­ан­ского обна­ру­жит свое участ­ли­вое явле­ние какой-либо в тяжкой беде, обиде, горе нахо­див­шейся стра­да­лице-сироте чрез доску, на кото­рой изоб­ра­жен лик Бого­ма­тери, в силу ее неот­ступ­ной веры и молитвы, и почиет на этой иконе бла­го­дать Божия, так что уже во все после­ду­ю­щее время не оты­мется от нее, и все, при­те­ка­ю­щие с верою и любо­вию, будут пить здесь воду уте­ше­ния и укреп­ле­ния? Что уди­ви­тель­ного в том, что чудо­твор­ные иконы Спа­си­теля или Божией Матери или иных угод­ни­ков посред­ствуют людям дей­стви­тель­ное снис­хож­де­ние Божией бла­го­дати, когда мы видим, как льются здесь, пред сими ико­нами, ручьями и пото­ками слезы душ, томя­щихся в отчуж­де­нии от Бога? И кто дерз­нет ска­зать или даже поду­мать, что Гос­подь, при­зы­ва­ю­щий к Себе «всех труж­да­ю­щихся и обре­ме­нен­ных», не явит здесь Свое при­сут­ствие тем или иным ощу­ти­тель­ным обра­зом? Заме­ча­тельно, что этим нашим сооб­ра­же­ниям каса­тельно обла­го­дат­ство­ва­ния св. икон, ради веры и любви скор­бя­щих и обез­до­лен­ных, вполне соот­вет­ствуют слова извест­ного рус­ского сво­бо­до­мыс­ля­щего писа­теля Гер­цена29.

Воочию являя дей­стви­тель­ную силу чуде­сами и зна­ме­ни­ями, «чудо­твор­ные иконы Божией Матери и других святых научают нас, – скажем сло­вами о. Иоанна Крон­штадт­ского, – взи­рать на всякую икону, как на самого того Свя­того или Святую, кото­рым молимся, как на живые и собе­се­ду­ю­щие с нами лица, ибо они близки к нам так же и еще больше, чем иконы, только бы с верою и сер­деч­ным рас­по­ло­же­нием мы моли­лись им. Также и о Кресте Живо­тво­ря­щем должно гово­рить. Где крест или крест­ное зна­ме­ние, там Хри­стос и сила Его, и спа­се­ние Его, только с верой изоб­ра­жай его и покло­няйся ему»30.

Кажется, мы уже доста­точно при­вели сви­де­тельств за то, что наше пра­во­слав­ное Бого­слу­же­ние со всеми своими обря­дами глу­боко бла­го­датно и наши храмы со своими свя­щен­ными пред­ме­тами, св. ико­нами, мощами, кре­стами, одеж­дами дей­стви­тельно полны небес­ной атмо­сферы, этого «воз­духа веч­но­сти», кото­рый уже один может ожив­лять зады­ха­ю­щу­юся душу зем­ного ски­тальца. Не этому ли «воз­духу веч­но­сти» обязан наш мно­го­стра­даль­ный рус­ский народ сохра­не­нием своего бытия и своей народ­ной силы среди бес­чис­лен­ных и бес­ко­неч­ных стра­да­ний, им выне­сен­ных в свою исто­рию? Не здесь ли родник всех рус­ских сил, не здесь ли хра­ни­лище дра­го­цен­ней­ших наших пре­да­ний, не здесь ли тайная сокро­вищ­ница судеб наших, еще вполне не рас­крыв­шихся? И как, дей­стви­тельно, бере­жет наш рус­ский чело­век свои бого­слу­жеб­ные обряды, любя и почи­тая их свя­тыми не из полез­но­сти лишь одной, а по вере, как бла­го­дат­ные посред­ства Живо­тво­ря­щего Духа Божия! Самое рази­тель­ное сви­де­тель­ство в пользу сейчас ска­зан­ного у нас налицо – это наш цер­ков­ный раскол, кото­рый живет и дер­жится в своей внут­рен­ней орга­ни­за­ции, по-види­мому, только обря­дами. И это заме­ча­тель­ная, исклю­чи­тель­ная при­вя­зан­ность нашего народа, осо­бенно про­стого, к исто­вому цер­ков­ному бого­слу­же­нию (напри­мер, мона­стыр­скому) нередко при­во­дит в вос­торг пред­ста­ви­те­лей того испо­ве­да­ния, откуда обык­но­венно мы при­выкли слы­шать лишь обви­не­ние в неве­же­стве да суе­ве­рии. «Мы стояли, – вспо­ми­нает преосв. Анто­ний, архиеп. Харь­ков­ский, один эпизод, слу­чив­шийся, кажется, еще во время его сту­ден­че­ского путе­ше­ствия, – с като­ли­че­ским ксен­дзом невдали от одного зна­ме­ни­того южно-рус­ского мона­стыря; гудел тыся­че­пу­до­вый коло­кол, и пест­рая, раз­но­ка­ли­бер­ная толпа пред­ста­ви­те­лей всей сотни рус­ских губер­ний дружно потя­ну­лась из гости­ниц в пре­крас­ный собор на вер­шину живо­пис­ной горы. Мы гово­рили что-то о поль­ском вопросе, причем ксендз, вопреки обычаю, раз­от­кро­вен­ни­чался в своих суж­де­ниях о России. «Ну посмот­рите, посмот­рите!.. – вскри­чал он, ука­зы­вая на открыв­шу­юся гран­ди­оз­ную кар­тину. – Если бы да нам эти лавры и соборы, что вла­деют дурни-мос­кали, то мы взяли бы всю вашу Русь и увели бы, как Моисей Изра­иля, куда бы только захо­тели. Мы бы унесли ее на небо, как на орли­ных кры­льях, а вы сидите сложа руки, как сидели прежде, и будете сидеть, пока штунда и раскол не оберет вас до послед­него чело­века»31.

IV

Россия, приняв веру из Греции, из Греции же при­няла и внеш­нее бого­слу­же­ние, кото­рое так пле­нило в Царь­граде послов Вла­ди­мир овых. Несо­мненно, тогдаш­нее бого­слу­же­ние заклю­чало в себе столько про­стоты и вели­чия, что бого­слу­жеб­ные обряды были лишь про­зрач­ною заве­сою, сквозь кото­рую про­си­я­вал дух хри­сти­ан­ского бого­слу­же­ния. И при­и­до­хомъ же въ грекы, – пишет лето­пи­сец от лица послов, – и ведоша ны, идеже слу­жатъ Богу своему, и не свемы, на небе ли есмы были, или на земли: несть бо на земли такого вида, ни кра­соты такоя, и недо­уме­емъ бо ска­зати: токмо то вемы, яко онъ де Богъ с чело­века пре­бы­ва­етъ, и есть служба ихъ паче всехъ странъ. Мы убо не можемъ забыти кра­соты тоя32. И мы знаем, что это увле­че­ние рус­ских послов внеш­ней бого­слу­жебно-обря­до­вой сто­ро­ной, сквозь кото­рую чув­ство­ва­лась сама сила Божия (онъ де Богъ с чело­века пре­бы­ва­етъ),про­хо­дит неиз­мен­ным тоном чрез всю исто­рию цер­ковно-рели­ги­оз­ного созна­ния рус­ского народа. Наш народ, так чутко полю­бив­ший кра­соту цер­ков­ную, не мог не доро­жить храмом Божиим, потому что послед­ний был для него в боль­шин­стве един­ствен­ным учи­ли­щем веры и бла­го­че­стия. «Так что если бы какой-нибудь меч­та­тель-бого­мил, – гово­рит архиеп. Фила­рет, – успел поту­шить в то время (разу­ме­ется первое время по вве­де­нии хри­сти­ан­ства в России) в серд­цах рус­ских свя­щен­ное усер­дие к храмам, то народ остался бы без мыслей о вере, без бла­го­че­стия хри­сти­ан­ского: ибо оста­вался бы без самого удоб­ного для него учи­лища веры и бла­го­че­стия. Потому-то бла­го­че­сти­вые пас­тыри, бла­го­че­сти­вые князья и каждый, кто только имел при бла­го­че­стии сред­ства, исто­щали богат­ства как на постро­е­ние храмов, так и на умно­же­ние в них свя­щен­ного бла­го­ле­пия»33.

Итак, на осно­ва­нии несо­мнен­ных исто­ри­че­ских данных мы должны уста­но­вить поло­же­ние: рус­ский народ полу­чал и полу­чает свое хри­сти­ан­ское веде­ние и вос­пи­та­ние путем созер­ца­ния кра­соты цер­ков­ной по пре­иму­ще­ству. Да иначе и быть не может. Счаст­ли­вая духов­ными даро­ва­ни­ями Греция, при­вык­шая еще со времен язы­че­ских раз­би­раться в тон­ко­стях фило­соф­ских постро­е­ний, на все­лен­ских собо­рах и в писа­ниях своих цер­ков­ных учи­те­лей вполне уяс­нила хри­сти­ан­ское учение, кото­рое и должна была пере­дать своей моло­дой крест­нице, России. Но как пере­дать? В самой Греции истины дог­ма­ти­че­ские выра­ба­ты­ва­лись на собо­рах путем рас­суж­де­ний, споров, вообще путем логи­че­ским, путем силь­ной, кри­ти­че­ской и усво­и­тель­ной спо­соб­но­сти мыш­ле­ния. Воз­можно ли было в России такое же нау­ко­об­раз­ное усво­е­ние хри­сти­ан­ской дог­ма­тики? Конечно, нет. Пер­выми про­по­вед­ни­ками были греки, кото­рые едва ли могли, при плохом знании рус­ского языка, ввести еще не при­вык­шую к диа­лек­ти­че­ским тон­ко­стям мысль народа, только что всту­пив­шего на путь исто­ри­че­ской жизни, во все богат­ство отвле­чен­ной обла­сти строго обра­бо­тан­ной дог­ма­тики. О само­сто­я­тель­ном книж­ном изу­че­нии нашими пред­ками памят­ни­ков хри­сти­ан­ской пись­мен­но­сти не может быть и речи, осо­бенно если мы примем во вни­ма­ние, что даже и в насто­я­щее время мы, рус­ские, плохо осво­и­лись с ними. Но оста­вался еще путь усво­е­ния хри­сти­ан­ских истин – это путь нагляд­ный, посред­ством созер­ца­ния кра­соты хри­сти­ан­ского бого­слу­же­ния и обря­дов его. Вот этим-то путем и вос­поль­зо­вался в свое время наш рус­ский народ, чтобы войти в дух и пони­ма­ние высо­кого хри­сти­ан­ского веро­уче­ния. Этот путь для нашего народа был именно тем млеком, кото­рое, по Апо­столу, и нужно давать вся­кому мла­денцу по духу, а не твер­дую пищу (Евр. 5:12–13). Да и в насто­я­щее время наш народ, на две трети негра­мот­ный, разве не нуж­да­ется еще в этой нагляд­но­сти? И разве до сих пор не в храме, не за бого­слу­же­ни­ями и бого­слу­жеб­ными сим­во­ли­че­скими дей­стви­ями учится он и дог­ма­тике, и цер­ков­ной исто­рии, и аске­тике? «Я утвер­ждаю, – писал в 1880 году в своем «Днев­нике» Ф. М. Досто­ев­ский, – что наш народ про­све­тился уже давно, приняв в свою суть Христа и учение Его. Мне скажут: «Он учения Христа не знает, и про­по­ве­дей ему не гово­рят», – но это воз­ра­же­ние пустое: все знает, все то, что именно нужно знать, хотя и не выдер­жит экза­мена из кате­хи­зиса. Научился же в храмах, где веками слышал молитвы и гимны, кото­рые лучше про­по­ве­дей. Повто­рял и сам пел эти молитвы еще в лесах, спа­са­ясь от врагов своих, в Баты­ево наше­ствие еще, может быть, пел: «Гос­поди сил, с нами буди».

Дей­стви­тельно, мало при­го­тов­лен­ный к вос­при­я­тию дог­ма­тов хри­сти­ан­ских в отвле­чен­ной форме, наш рус­ский народ очень легко усвоял и усво­яет их в нагляд­ном изоб­ра­же­нии, посред­ством бого­слу­жеб­ных дей­ствий, цер­ков­ных пес­но­пе­ний и других обря­дов, дей­ству­ю­щих не столько на мыш­ле­ние, сколько на чув­ство. Впро­чем, по заме­ча­нию пси­хо­ло­гии, нужно вообще ска­зать, что «всякий чело­век гораздо глубже и тверже верит в те идеи, кото­рые он живо пред­став­ляет или мыслит, чем бы эта живость ни вызы­ва­лась, какими бы при­чи­нами она ни обу­слов­ли­ва­лась; и по сви­де­тель­ству чело­ве­че­ского опыта известно, что реаль­ность идей ста­но­вится для нас гораздо яснее, ощу­ти­тель­нее, если нам удастся пред­ста­вить их в чув­ствен­ных формах»34. «Вера в рели­ги­оз­ные истины часто могла бы быть слаба и бес­сильна, если бы они мыс­ли­лись только в их чистом, отвле­чен­ном виде. Кон­крет­ный символ при­хо­дит ей на помощь: он ожив­ляет в чело­веке созна­ние рели­ги­оз­ных идей; он делает эти идеи ближе его душе», – гово­рит проф. П. Соко­лов в своем пси­хо­ло­ги­че­ском этюде о вере35. «Види­мое, – гово­рит извест­ный рус­ский бого­слов А.С. Хомя­ков, – есть всегда только обо­лочка внут­рен­ней мысли. Обряд – дело вели­кое: это худо­же­ствен­ный символ внут­рен­него един­ства»36. «Образ­ность, или сим­во­лика, – скажем сло­вами о. Иоанна Крон­штадт­ского, – есть потреб­ность чело­ве­че­ской при­роды в насто­я­щем духовно-чув­ствен­ном нашем состо­я­нии; она наглядно объ­яс­няет нам весьма многое из духов­ного мира, чего без обря­дов и сим­во­лов мы не могли бы знать. Отсюда Боже­ствен­ный учи­тель, Ипо­стас­ная Пре­муд­рость, все сотво­рив­шая, Сын Божий Гос­подь Наш Иисус Хри­стос поучал часто людей обра­зами или прит­чами; отсюда и в храме нашем пра­во­слав­ном при­нято многое пред­став­лять взору хри­сти­а­нина образно, напр., Самого Гос­пода на иконе, Пре­чи­стую Бого­ро­дицу, Анге­лов и всех святых, чтобы мы сооб­ра­жали все мысли, слова и дела по образу мыслей, слов и дел Гос­пода и святых Его; отсюда частое изоб­ра­же­ние креста, каж­де­ние лада­ном, воз­же­ние свечей и лампад, входы и выходы из алтаря; для этого – поклоны, гла­во­пре­кло­не­ния, паде­ние ниц (мы пали глу­боко чрез грех). Все это нам напо­ми­нает о разных духов­ных пред­ме­тах и состо­я­ниях. Образ­ность много влияет на душу чело­ве­че­скую, на тво­ри­тель­ную и дея­тель­ную ее спо­соб­ность. Так, гово­рят, если мать во время чре­во­но­ше­ния часто смот­рит на лицо или образ люби­мого мужа, то мла­де­нец рож­да­ется очень похо­жим на отца; так, если хри­сти­а­нин часто с любо­вию и бла­го­го­ве­нием взи­рает на образ Гос­пода Иисуса Христа или пре­чи­стой Его Матери и Святых Его, то и его душа при­ем­лет духов­ные черты любез­но­зри­мого лица (кро­то­сти, сми­ре­ния, мило­сер­дия, воз­дер­жа­ния). О, если бы мы чаще взи­рали на лики и осо­бенно на жизнь Гос­пода и Святых Его, как бы мы изме­ня­лись, вос­хо­дили от силы в силу! Так обо­ня­ние бла­го­уха­ния кадила в церкви или дома, по ана­ло­гии, напо­ми­нает нам о бла­го­уха­нии доб­ро­де­тели, а по про­ти­во­по­лож­но­сти – о зло­во­нии грехов и учит вни­ма­тель­ного к внут­рен­нему чув­ству – избе­гать смрада стра­стей, невоз­дер­жа­ния, блуда, злобы, зави­сти, гор­дыни, отча­я­ния, других стра­стей и укра­шать себя вся­кими хри­сти­ан­скими доб­ро­де­те­лями»37.

Не станем отри­цать, что наше про­по­вед­ни­че­ское цер­ков­ное учи­тель­ство нико­гда не стояло на над­ле­жа­щей высоте, прежде по неве­же­ству и при­ни­жен­но­сти боль­шин­ства нашего при­ход­ского духо­вен­ства, впо­след­ствии же по иным при­чи­нам, о кото­рых нет надоб­но­сти гово­рить здесь подробно. Но никто не отверг­нет факта того вели­кого учи­тель­ного вли­я­ния, какое имеет наше пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние на вся­кого рус­ского чело­века. «Если бы не имел этого (речь идет о веро­учи­тель­ном зна­че­нии стихир) народ, откуда полу­чил бы он это знание веры – там, где нет ника­кого школь­ного пре­по­да­ва­ния Закона Божия, где насто­я­тель то недо­су­жен, то неспо­со­бен быть учи­те­лем Закона Божия или сер­деч­ным про­по­вед­ни­ком его во храме? Так, бого­слу­же­ние, вни­ма­тельно испол­ня­е­мое, служит у нас само по себе един­ствен­ною и самою дей­стви­тель­ною школою Закона Божия для народа. И все это заве­щано нам исто­рией и пре­да­нием!.. Как же может наша цер­ковь пре­не­бре­гать в наше время этим могу­чим сред­ством, кото­рое мы имеем в нашем бого­слу­же­нии и кото­рое так известно и любезно народу там, где соблю­да­ется оно усер­дием и зна­нием насто­я­теля церкви в при­ходе?» – так писал в пред­смерт­ном труде своем К. П. Побе­до­нос­цев38. «Един­ством обря­дов цер­ков­ных должен доро­жить всякий хри­сти­а­нин, – пишет А. С. Хомя­ков, – ибо в нем про­яв­ля­ется даже для непро­све­щен­ного един­ство духа и учения; для про­све­щен­ного же нахо­дится источ­ник радо­сти живой и хри­сти­ан­ской»39. «К Нему, нашему Иску­пи­телю, – гово­рит архиеп. Амвро­сий Харь­ков­ский в своей про­по­веди, – Цер­ковь, как мать дитя, ведет нас за руку в своих бого­слу­же­ниях. О Нем она нам рас­ска­зы­вает, о Нем поет, Его любовь и кра­соту нам изоб­ра­жает, Его бла­го­де­я­ни­ями учит уте­шаться»40. Таким обра­зом, наш пра­во­слав­ный храм со своим бого­слу­же­нием есть в своем роде школа, оди­на­ково доступ­ная и высо­ким умам и тем­ному люду. «Пусть темный чело­век почаще ходит в цер­ковь, – пишет прот. В. Нечаев (впо­след­ствии еп. Вис­са­рион), – пусть вни­ма­тельно вслу­ши­ва­ется во все, что здесь поется и чита­ется, – он и без школь­ной под­го­товки узнает все, что нужно ему знать для спа­се­ния души. Храм с его бого­слу­же­нием есть такая школа, в кото­рой все обу­ча­ются, – не ленись только ходить в эту школу и учиться в ней. И тем легче можно успеть в усво­е­нии учения, пред­ла­га­е­мого бого­слу­же­нием, что это учение для каж­дого из нас до конца жизни непре­рывно повто­ря­ется… В высшей сте­пени важно и то, что бого­слу­же­ние служит прак­ти­че­ским спо­со­бом обу­че­ния исти­нам веры и нрав­ствен­но­сти. В нем эти истины не отвле­ченно пред­ла­га­ются, а входят боль­шею частью в состав молитв. Таким обра­зом, если моля­щийся сла­во­сло­вит Отца и Сына и Св. Духа, он чрез это усво­яет догмат о Св. Троице. Если моля­щийся бла­го­го­вейно покло­ня­ется Кресту Хри­стову и славит святое Хри­стово Вос­кре­се­ние, – он чрез это науча­ется вере в догмат искуп­ле­ния. Догмат почи­та­ния святых он усво­яет чрез то, что дей­стви­тельно молится святым и про­слав­ляет их. Зна­че­ние дог­мата веры о поми­но­ве­нии усоп­ших при­об­ре­та­ется чрез дей­стви­тель­ное поми­но­ве­ние их, и т. д.»41

Обоб­щая все выше­ска­зан­ное, мы теперь, в заклю­че­ние своего этюда, можем уста­но­вить кратко сле­ду­ю­щие поло­же­ния.

Рус­ский народ несо­мненно больше, чем какой-либо иной хри­сти­ан­ский народ, любит и доро­жит обря­до­вой сто­ро­ной своего цер­ков­ного бого­слу­же­ния. Но эта при­вя­зан­ность к обря­дам не есть лишь бес­смыс­лен­ное, бес­цель­ное, пустое обря­до­ве­рие. Не столько созна­тельно, а скорее чутьем наша народ­ная масса уга­ды­вает, что наша обряд­ность имеет более глу­бо­кое отно­ше­ние к дог­ма­там веры хри­сти­ан­ской, чем это может пред­став­ляться какому-либо раци­о­на­ли­сту или просто чело­веку иной веры, иного испо­ве­да­ния. Неко­то­рые обря­до­вые дей­ствия и вещи (напри­мер, вода и трое­крат­ное погру­же­ние с при­зва­нием Имени Св. Троицы в кре­ще­нии, миро в миро­по­ма­за­нии, руко­воз­ло­же­ние и др.) прямо неотъ­ем­лемы от извест­ных таинств, состав­ляя их внеш­нюю сто­рону, и потому отцами церкви назы­ва­ются «дог­ма­тами от пре­да­ния». Да и все вообще обря­до­вые дей­ствия и пред­меты, освя­щен­ные древним упо­треб­ле­нием в церкви в каче­стве тех неиз­беж­ных, по усло­виям нашей при­роды, внеш­них види­мых и телес­ных посредств, чрез кото­рые входит в обще­ние духов­но­те­лес­ный чело­век с Духом Боже­ствен­ным и чрез кото­рые при­вле­ка­ется на чело­века бла­го­дать Божия, явля­ются по вере нашей обла­го­дат­ство­ван­ными. Так что самый храм Божий, в кото­ром совер­ша­ется бого­слу­же­ние со всеми его обря­до­выми дей­стви­ями, и как место селе­ния Славы Божией, в очах пра­во­слав­ного рус­ского чело­века напол­нен какой-то особой святой атмо­сфе­рой, дышать кото­рой для рус­ского чело­века состав­ляет особую важ­ность. Кроме того, как все наше бого­слу­же­ние со всеми своими свя­щен­ными чте­ни­ями и пес­но­пе­ни­ями, так осо­бенно сим­во­ли­че­ская сто­рона его с первых дней рас­про­стра­не­ния хри­сти­ан­ства в России до нашего вре­мени служат самой лучшей и для многих един­ствен­ной школой рели­ги­оз­ного про­све­ще­ния.

Вместо заклю­че­ния

Кто верует в Про­мысл Божий, кто знает, что нет и не бывает ничего бес­цель­ного во все­лен­ной, кто при­знает, что всякий отдель­ный народ, при­зы­ва­е­мый к наци­о­наль­ному бытию, непре­менно по суду Про­мысла Божия должен испол­нить свое исто­ри­че­ское при­зва­ние, и, если это будет народ хри­сти­ан­ский, должен внести нечто в сокро­вищ­ницу дела Хри­стова, тот согла­сится с нами в том, что рус­ский народ, про­све­щен­ный хри­сти­ан­ством в самую раннюю пору своей исто­ри­че­ской жизни, несо­мненно, за 900 лет своего хри­сти­ан­ство­ва­ния заявил свое слу­же­ние Хри­сто­вой Истине дей­стви­тель­ным вкла­дом. И вот, нам кажется, что если грек, любя фило­со­фию, при­выкши легко раз­би­раться в тон­ко­стях ее ана­лиза и при­ми­рять рас­чле­нен­ные и раз­роз­нен­ные эле­менты в высшем син­тезе, с увле­че­нием отдался уяс­не­нию хри­сти­ан­ской дог­ма­тики, то моло­дой рус­ский народ, при помощи своей свежей, юной фан­та­зии, стал вслух всего мира читать и испо­ве­до­вать эти отвле­чен­ные идеи в живых, кон­крет­ных и сим­во­ли­че­ских обра­зах своего бого­слу­жеб­ного обряда. При этом истина все­лен­ской веры, при­ня­тая Рос­сиею из чистого источ­ника Восточ­ного пра­во­сла­вия, по самому суще­ству своему живая и живо­тво­ря­щая, яви­лась в рели­ги­оз­ном оду­шев­ле­нии рус­ского чело­века тем твор­че­ским нача­лом, кото­рое еще более рас­ши­рило и вместе оду­хо­тво­рило (ожи­вило) круг бого­слу­жеб­ных обря­дов и цере­мо­ний, при­ня­тый вна­чале рус­скими из Греции. «С Востока, – так гово­рил рус­ский чело­век в Киеве в день 900-летия кре­ще­ния Руси, – с Востока, откуда вос­сиял свет Хри­стов всему миру, при­няли мы веру свою, при­няли цер­ков­ные уставы, при­няли неска­зан­ную, несрав­нен­ную кра­соту бого­слу­же­ния и в него вло­жили свою рус­скую душу – глу­бо­ким и могу­чим словом своего языка и чудным звуком родной своей песни. Не рус­ская ли душа одна изу­кра­сила и воз­лю­била у себя тот чудный звук рус­ского коло­кола, кото­рый так таин­ственно и увле­ка­тельно будит ее и зовет в цер­ковь и от земли домой на небо… Храм наш – это дом рус­скому чело­веку, дом самый ближ­ний, где все равны от мала до велика, все имеют и нахо­дят свое место, все почер­пают оди­на­ково радость и уте­ше­ние; тут наша сила, тут тайная сокро­вищ­ница судеб наших, тут хра­ни­лище дра­го­цен­ней­ших наших пре­да­ний и родных сил наших, кото­рым суж­дено еще явиться в буду­щем, если в буду­щем оправ­даем мы делами правды и любви всю истину нашей веры»42.


При­ме­ча­ния:

1 Еп. Феофан. Письма к одному лицу в Сибирь по поводу появ­ле­ния там нового учи­теля веры. СПб., 1881. С. 137.

2 Мос­ков­ский Сбор­ник. Изд. К. П. Побе­до­нос­цева. М., 1897. С. 208.

3 «Цер­ков­ные Ведо­мо­сти». 1905, № 35. С. 1495.

4 Мос­ков­ский Сбор­ник. М., 1897. С. 333–334.

5 И. И. Сер­гиев, прот. Моя жизнь во Христе. СПб., 1905. Т. II. С. 88.

6 Там же. С. 292.

7 «Душе­по­лез­ное чтение». 1899 г. Т. III. С. 173.

8 Мос­ков­ский Сбор­ник. Изд. К. П. Побе­до­нос­цева. М., 1897. С. 162.

9 Там же. С. 194.

10 Еп. Феофан. Письма. С. 126–127.

11 Там же. С. 129–130.

12 Тво­ре­ния Св. Иоанна Зла­то­уста. Т. X. С. 172.

13 Письма к одному лицу в Пет­ро­граде. С. 128.

14 И. И. Сер­гиев, прот. Моя жизнь во Христе. СПб., 1905. С. 286.

15 Там же. С. 236.

16 Там же. С. 162.

17 Ср. Епи­скоп Феофан. Тол­ко­ва­ние 2 Коринф. 14, 15. М ., 1876. С. 454.

18 Еп. Феофан. Письма к одному лицу. С. 130.

19 И. И. Сер­гиев, прот. Моя жизнь во Христе. Т. II. С. 264–265.

20 Кипа­ри­сов. О цер­ков­ной дис­ци­плине. М., 1897. С. 40–50.

21 Ср. Тол­ко­вое Еван­ге­лие еп. Миха­ила. Кн. 3. С. 155.

22 Мос­ков­ский Сбор­ник. М., 1897. С. 231.

23 Еп. Феофан. Письма к одному лицу в Петер­бург. С. 145, 148.

24 «Душе­по­лез­ное чтение». 1899 г. Т. III. С. 174.

25 К. Д. Ушин­ский. Собра­ние педа­го­ги­че­ских сочи­не­ний. СПб., 1905. С. 165.

26 Амвро­сий, архиеп. Харь­ков­ский. Про­по­веди. 1895. С. 246.

27 При­бав­ле­ния к Цер­ков­ным Ведо­мо­стям за 1905 г. С. 415.

28 И. И. Сер­гиев. Моя жизнь во Христе. СПб., 1905. С. 264.

29 Сочи­не­ния Гер­цена. СПб., 1905. Т. II. С. 31.

30 И. И. Сер­гиев, прот. Моя жизнь во Христе. 1905. С. 218–219.

31 Анто­ний, еп. (Волын­ский). Полное собра­ние сочи­не­ний. Казань, 1900. Т. 1. С. 414.

32 Фила­рет, архиеп. Чер­ни­гов­ский. Исто­рия Рус­ской Церкви. С. 71.

33 Там же. С. 74.

34 П. Соко­лов. Вера. Пси­хо­ло­ги­че­ский этюд. М., 1901. С. 64.

35 Там же. С. 65.

36 А.С. Хомя­ков. Собра­ние сочи­не­ний. Т. 1. С. 28.

37 И.И. Сер­гиев, прот. Моя жизнь во Христе. С. 179–180.

38 О реформе в нашем бого­слу­же­нии. СПб., 1906.

39 А.С. Хомя­ков. Собра­ние сочи­не­ний. Т. II. С. 6.

40 Про­по­веди архиеп. Амро­сия. 1895. С. 241.

41 «Душе­по­лез­ное чтение». 1879 г. Ч. 3. С. 367.

42 «Цер­ков­ный Вест­ник». 1888 г ., № 30. Речь Обер-Про­ку­рора Св. Синода К. П. Побе­до­нос­цева на обеде, данном 15 июля г. Киевом депу­та­там, высо­ко­по­став­лен­ным лицам и при­гла­шен­ным гостям.

Москва, Пра­во­слав­ный Свято-Тихо­нов­ский Бого­слов­ский Инсти­тут. 1997.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки