Ваш город - Сиэтл?

Для получения календаря в соответствии с Вашей временной зоной - пожалуйста, укажите город.

Не найден город с таким названием. Пожалуйста, укажите другой (например, ближайший региональный центр).

Петкана

Ли­ля­на Ха­бья­но­вич-Джу­ро­вич

 

О пре­по­доб­ной ма­те­ри на­шей Па­рас­ке­ве-Пет­ке со­хра­ни­лось крайне ма­ло пись­мен­ных сви­де­тельств. Тем дра­го­цен­нее они для нас.

Бла­го­да­рю свя­ти­те­ля Ев­фи­мия Тыр­нов­ско­го, свя­тей­ше­го Пат­ри­ар­ха Бол­гар­ско­го, свя­то­го Вла­ды­ку Серб­ско­го Ни­ко­лая, пре­по­доб­но­го от­ца на­ше­го Иусти­на По­по­ви­ча, а так­же иеро­мо­на­ха Сте­фа­на Джор­д­же­ви­ча, из чьих тру­дов я по­черп­ну­ла ос­нов­ные све­де­ния о зем­ной жиз­ни са­мой лю­би­мой свя­той пра­во­слав­но­го міра.

«Бла­го есть хра­нить тай­ну ца­ре­ву, но сла­вы до­стой­но воз­ве­щать о де­я­ни­ях Бо­жи­их», гла­го­лет свя­той Ар­хан­гел Ра­фа­ил. Ибо не со­хра­нять цар­скую тай­ну опас­но и са­мо­убий­ствен­но; за­мал­чи­вать же де­ла Гос­под­ни па­губ­но для ду­ши. По­се­му и аз, греш­ный, стра­шусь пре­дать за­бве­нию Бо­же­ствен­ную ис­ти­ну. Сие же непре­мен­но слу­чит­ся, ес­ли я не рас­ска­жу лю­дям див­ную по­весть, кою сам од­на­жды услы­шал. Аще ли не воз­ве­щу ее, сбу­дет­ся на мне гроз­ное про­кля­тие, об­ра­щен­ное к ле­ни­во­му ра­бу, что по нера­ди­во­сти сво­ей за­рыл в зем­лю та­лант, по­лу­чен­ный от Гос­по­да, как го­во­рит об этом Свя­тое Еван­ге­лие. Пусть ни­кто не со­мне­ва­ет­ся в том, что я со­би­ра­юсь по­ве­дать. Да не по­мыс­лит он, буд­то ис­то­рия сия мо­жет быть неправ­дой. Со­хра­ни нас Бо­же рас­про­стра­нять ложь о свя­тых угод­ни­ках. Но ес­ли да­же и най­дут­ся сре­ди чи­та­те­лей та­кие, ко­му труд­но по­ве­рить в ту часть мо­е­го рас­ска­за, что по­вест­ву­ет о чу­де­сах Гос­под­них, то да бу­дет ми­ло­серд­ный Бог ми­ло­стив и к ним. Ибо немощ­но есте­ство че­ло­ве­че­ское и труд­но ему уве­ро­вать в то, что си­ла Бо­жия про­яв­ля­ет­ся и в лю­дях.

Од­на­ко при­спе­ло вре­мя на­чать уже и сам рас­сказ сей о до­сто­чуд­ных де­лах, свер­шив­ших­ся в ро­де на­шем.

Гос­подь же, тво­ря­щий див­ные чу­де­са, ко­им несть чис­ла, и сто­ри­цею воз­да­ю­щий тем, кто при­сту­па­ет к Нему с ис­крен­ней ве­рой, да воз­на­гра­дит всех, кто с поль­зою для се­бя про­чтет эту по­весть; а так­же — и тех, кто слу­шал ее, рав­но как и тех, кто по­тру­дил­ся ее за­пи­сать. Пусть все они удо­сто­ят­ся бла­го­го уде­ла сей слав­ной угод­ни­цы Бо­жи­ей. Мы же воз­не­сем днесь хва­лу Гос­по­ду, Ца­рю и Бо­гу Пре­веч­но­му, дабы спо­до­бить­ся и нам ми­ло­сти Его в день Страш­но­го Су­ди­ща Хри­сто­ва, Ему же по­до­ба­ет вся­кая честь, сла­ва и по­кло­не­ние, со От­цем Его и Пре­свя­тым и Жи­во­тво­ря­щим Ду­хом, ныне и прис­но, и во ве­ки ве­ков. Аминь.

Свя­ти­тель Со­фро­ний, Пат­ри­арх Иеру­са­лим­ский

Мать Пе­тка­ны

Она яви­лась как неча­ян­ная ра­дость. Как обе­то­ва­ние и бла­го­сло­ве­ние. Как дар Бо­жий. Мы при­ня­ли ее со сле­за­ми го­ря­чей люб­ви, на­пол­нив­шей на­ши серд­ца. С су­до­рож­ны­ми ры­да­ни­я­ми бла­го­да­ре­ния Гос­по­ду. С го­тов­но­стью к лю­бым жерт­вам, кои угод­ны бу­дут столь ми­ло­сти­во­му Бла­го­тво­ри­те­лю.

Мы встре­ти­ли на­шу до­чур­ку Пе­тка­ну так, как встре­ча­ли, со­глас­но гла­го­лу Еван­ге­лия, рож­де­ство Пре­чи­стой Де­вы Ма­рии Иоаким и Ан­на. Так, как встре­ча­ют вся­ко­го дол­го­ждан­но­го ре­бен­ка в без­дет­ном до­ме.

«Бес­плод­ная!» — ши­пе­ла мне вслед род­ня. Так го­во­ри­ли и те, кто на­зы­вал се­бя дру­зья­ми на­ше­го до­ма. И слу­жан­ки мои. И да­же те, кто во­все не был с на­ми зна­ком, а лишь слы­шал про на­шу бе­ду.

«Бес­плод­ная!» — так они го­во­ри­ли. Про се­бя­же ду­ма­ли: «Греш­ни­ца. Нена­вист­ная Бо­гу. Про­кля­тая». Спро­си их — они не смог­ли бы упо­мя­нуть ни од­но­го кон­крет­но­го пре­гре­ше­ния, со­вер­шен­но­го на­ми или пред­ка­ми на­ши­ми, но это ни­ко­им об­ра­зом не вли­я­ло на их мне­ние. Для них бы­ло оче­вид­но, что брак, не при­но­ся­щий де­тей, есть ка­ра за учи­нен­ный грех, и по­то­му они из­бе­га­ли нас, слов­но на­ше го­ре бы­ло ка­кой-то дур­ной бо­лез­нью, ко­то­рая мог­ла за­про­сто пе­ре­ки­нуть­ся на каж­до­го, кто неосто­рож­но при­бли­зит­ся к нам.

Эти лю­ди неохот­но об­ща­лись с на­ми на празд­ни­ках и тра­ур­ных це­ре­мо­ни­ях. Да, они неиз­мен­но бы­ли лю­без­ны, по­рою до при­тор­но­сти, но ме­ня они ни­ко­гда не мог­ли об­ма­нуть. Я-то зна­ла, что они ду­ма­ют. Что шеп­чут, ко­гда я ря­дом. И о чем го­во­рят в пол­ный го­лос, ко­гда уве­ре­ны, что я их не слы­шу.

По­всю­ду, где я по­яв­ля­лась, я ис­ка­ла в гла­зах при­сут­ству­ю­щих от­ра­же­ние их скры­тых мыс­лей. На­смеш­ли­вое со­чув­ствие. О, как я стра­да­ла, стал­ки­ва­ясь с ним! И уже не ве­ри­ла, что его мо­жет не быть. Да­же то­гда, ко­гда ли­ца окру­жа­ю­щих оста­ва­лись пол­но­стью непро­ни­ца­е­мы.

Я зна­ла: лю­ди охот­но ку­мят­ся и во­дят друж­бу с те­ми, ко­му со­пут­ству­ет уда­ча. И сто­ро­нят­ся боль­ных и увеч­ных, из­бе­га­ют ка­лек и про­сто го­ре­мык, как буд­то над по­след­ни­ми тя­го­те­ет некий злой рок. При­чем все­рьез ве­рят, что сии несчаст­ные не мо­гут ис­кренне раз­де­лить ни чу­жую ра­дость, ни чу­жую бе­ду. Как буд­то чу­жой успех со­лью разъ­еда­ет их ра­ны! Слов­но им лег­че гло­тать го­речь соб­ствен­ной злой до­ли, ес­ли она под­сла­ще­на чу­жим стра­да­ни­ем!

А ведь я не ис­ка­ла уте­ше­ния в чу­жих бе­дах! О, нет. Бог сви­де­тель. Прав­да, Он знал и то, что я не бы­ла со­всем чи­ста, по­сколь­ку за­ви­до­ва­ла им. За­ви­до­ва­ла сво­им род­ствен­ни­цам, сво­им слу­жан­кам. Незна­ко­мым жен­щи­нам, про­хо­див­шим под ок­на­ми мо­е­го рос­кош­но­го, но пу­сто­го до­ма. И они спе­ши­ли за­сло­нить сво­их ма­лы­шей от мо­их рук, пред­ла­гав­ших им сла­сти; стре­ми­лись убе­речь их от мо­е­го «дур­но­го гла­за». Они не да­ва­ли мо­им ру­кам при­кос­нуть­ся к де­тям. Ру­кам, по­сто­ян­но дро­жа­щим от су­до­рож­но­го же­ла­ния об­нять и при­жать к гру­ди соб­ствен­ную кро­вин­ку. Или хо­тя бы чу­жое ди­тя. Чтобы на мгно­ве­ние ощу­тить ту пол­но­ту, с ко­ей не срав­нит­ся ни­что в це­лом ми­ре.

Да, я за­ви­до­ва­ла им. За­ви­до­ва­ла всем жен­щи­нам, ис­пы­тав­шим сча­стье ма­те­рин­ства. И бо­я­лась на­ка­за­ния Бо­жье­го, угры­зая в стра­хе свою греш­ную ду­шу и окро­вав­лен­ное серд­це, ибо не мог­ла ина­че — столь ве­ли­ка бы­ла без­дна мо­е­го го­ря!

Для мо­е­го му­жа так­же тяж­кой бо­лью бы­ли пу­стые ру­ки. И с каж­дым днем все непо­силь­ней ста­но­ви­лось ему бре­мя по­че­стей и соб­ствен­но­го бо­гат­ства. Его при­учи­ли с дет­ства, что муж­чи­на ни­ко­гда не при­об­ре­та­ет лишь для се­бя. От­цо­во доб­ро при­над­ле­жит и сы­ну. А у него не бы­ло сы­на. Не бы­ло да­же до­че­ри, чтобы раз­де­лить бо­гат­ство с чу­жим сы­ном как со сво­им соб­ствен­ным.

Мой муж был под стать мо­е­му от­цу. Бла­го­род­но­го ро­да и бла­го­род­ный серд­цем. Та­кие лю­ди уме­ют при­нять несча­стье как во­лю Бо­жию, не ви­ня в нем ни­ко­го из смерт­ных и не пы­та­ясь упре­ком или ме­стью ути­шить свою му­ку. Он и ме­ня не ко­рил. Ни сло­вом, ни взгля­дом. И по­то­му я лю­би­ла его еще силь­нее. И еще му­чи­тель­ней бы­ло для ме­ня нести в се­бе и свою, и его боль.

Мы жи­ли в Эпи­ва­те, на бе­ре­гу Мра­мор­но­го мо­ря. Жи­ли во всем по за­по­ве­дям Гос­под­ним, укра­шая жизнь свою ми­ло­сты­ней и бла­го­де­я­ни­я­ми. Мы по­мо­га­ли и Церк­ви, и лю­дям. Всем, кто про­сил у нас по­мо­щи, и всем, чей вид под­ска­зы­вал нам, что этот че­ло­век в ней нуж­да­ет­ся. Мы по­бы­ва­ли у всех окрест­ных свя­тынь, сколь­ко их есть меж­ду Си­лим­ври­ей и Ца­рь­гра­дом. Мо­ли­лись пред чу­до­твор­ны­ми ико­на­ми и пи­ли во­ду из каж­до­го свя­то­го ис­точ­ни­ка, про­ся у Бо­га един­ствен­ной ми­ло­сти.

Так про­жи­ли мы чет­верть ве­ка. На­деж­да ис­тон­ча­лась с каж­дым го­дом, по­ка не ста­ла та­кой же блед­ной те­нью, как мое де­ви­чье при­да­ное. Как ко­вер, по ко­то­ро­му еже­днев­но хо­дят, не за­ме­чая его. Как оде­я­ло, со­гре­ва­ю­щее но­чью на­ши те­ла. И вот на­сту­пил день, ко­гда я, бу­дучи го­да­ми мо­ло­же сво­е­го му­жа, в од­но­ча­сье сде­ла­лась стар­ше его. Ибо он еще мог быть от­цом. А я уже не мог­ла стать ма­те­рью. Со­ки мои ис­сяк­ли, и ис­точ­ник их упо­до­бил­ся съе­жив­шей­ся, за­сох­шей смок­ве. Я бы­ла в той по­ре, ко­гда жен­щи­на мо­жет на­де­ять­ся уви­деть лишь де­тей соб­ствен­ных де­тей. На­ши род­ствен­ни­ки уже на­ча­ли грызть­ся меж­ду со­бой за на­ше доб­ро и не сты­ди­лись при­зна­вать­ся мне в этом. «Дру­зья до­ма» на­пе­ре­бой пред­ла­га­ли сво­их до­че­рей мо­е­му му­жу, да­же не та­ясь от ме­ня. А са­мая юная моя слу­жан­ка наг­ло спро­си­ла, что я ей дам, ес­ли она сво­и­ми жен­ски­ми ча­ра­ми су­ме­ет удер­жать мо­е­го му­жа в на­шем до­ме и в бра­ке со мною.

То­гда лишь я по­ня­ла, что са­мое худ­шее, воз­мож­но, еще впе­ре­ди. Что каж­дый день мо­жет при­не­сти мне но­вую боль. Что то го­ре, что ка­жет­ся мне се­го­дня невы­но­си­мым, быть мо­жет, есть все­го лишь лег­кий на­мек на гря­ду­щую бе­ду. И я на­ча­ла уже стра­шить­ся са­мо­го вре­ме­ни, слов­но са­мо­го за­кля­то­го вра­га. Страх по­жи­рал мои си­лы и ра­зум. Я чув­ство­ва­ла, что по­гру­жа­юсь в тем­ную без­дну, и са­ма спе­ши­ла ей на­встре­чу, как буд­то этот мрак мог спа­сти ме­ня и укрыть под чер­ной за­ве­сой безу­мия от еще бо­лее гроз­ной дей­стви­тель­но­сти.

От немо­щи и от­ча­я­нья я ка­та­лась по по­лу и грыз­ла свои бес­по­лез­ные уже ру­ки. Рва­ла на се­бе во­ло­сы, бия се­бя в вы­сох­шую грудь, и нена­ви­де­ла лю­то свою бес­плод­ную утро­бу, кою го­то­ва бы­ла разо­драть соб­ствен­ны­ми ног­тя­ми, слов­но ког­тя­ми. Так про­хо­ди­ли на­прас­ные дни и тщет­ные но­чи. И все ча­ще по­се­ща­ла ме­ня мысль о смер­ти как един­ствен­ном из­бав­ле­нии.

И вот то­гда-то и бы­ло мне ви­де­ние. Толь­ко са­ма я не сра­зу ура­зу­ме­ла это. В ту ночь, ко­то­рую мне ни­ко­гда не за­быть, по­сле дол­гой мо­лит­вы ме­ня объ­яло на миг див­ное уми­ро­тво­ре­ние, так что мне уда­лось на­ко­нец за­по­лу­чить кру­пи­цу сна. А ко­гда я за­сну­ла, в сон мой, слов­но в гор­ни­цу, оза­рен­ную солн­цем, во­шла Са­ма Бо­жия Ма­терь. Крот­ко и се­рьез­но взгля­нув на ме­ня, Она по­ло­жи­ла мне на ко­ле­ни — но­во­рож­ден­ное ди­тя!

Нет, я не дерз­ну­ла тот­час при­нять это за обе­ща­ние свы­ше. Я не сме­ла. Ве­лик был страх мой пе­ред еще од­ной тщет­ной на­деж­дой. Лишь ко­гда с за­держ­кой сле­ду­ю­щих ме­сяч­ных ощу­ти­ла я но­вую жизнь в се­бе, я ре­ши­лась все рас­ска­зать му­жу. И осме­ли­лась по­ве­рить, что ми­лость Бо­жия еще раз бы­ла яв­ле­на лю­дям чрез чу­до.

В ле­то 934-е от Рож­де­ства Хри­сто­ва я ро­ди­ла сы­на. О, как я бы­ла счаст­ли­ва! По­ис­ти­не, все, что бы­ло со мной преж­де, не мог­ло срав­нить­ся с этой вол­шеб­ной, го­ло­во­кру­жи­тель­ной ра­до­стью. Ни од­на моя гре­за, ни од­на меч­та об ис­пол­не­нии же­ла­ния не по­хо­ди­ла на сию со­вер­шен­ную гар­мо­нию и неска­зан­ное теп­ло ни­чем не за­мут­нен­ной люб­ви, со­еди­няв­шей ме­ня с мо­им пер­вен­цем.

Сле­ду­ю­щие де­вять лет я про­жи­ла оча­ро­ван­ная сво­им сча­стьем. Я слов­но бы ста­ла со­всем иным че­ло­ве­ком, по-но­во­му рас­кры­ва­ю­щим­ся пред со­бой и дру­ги­ми людь­ми. И по от­но­ше­нию к му­жу. И ко всем на­шим ближ­ним.

А ко­гда мо­е­му Ев­фи­мию по­шел де­ся­тый год, я за­ме­ти­ла, как сно­ва округ­лил­ся мой стан. «Что ж, все­му своя по­ра, — по­ду­ма­ла я, — мне ведь уже пять­де­сят че­ты­ре, не веч­но мне иметь де­ви­чью стать». Да, я и вправ­ду так ду­ма­ла. Ду­ма­ла, что это го­ды из­ме­ни­ли мое те­ло. И ни на мгно­ве­ние не до­пус­ка­ла мыс­ли, что тут мо­жет быть что-то дру­гое. По­ка не услы­ха­ла слу­чай­но об­рыв­ки раз­го­во­ра меж­ду дву­мя мо­и­ми слу­жан­ка­ми и не по­ня­ла, что го­во­рят они — обо мне. То­гда я на­ча­ла вновь при­слу­ши­вать­ся к пе­ре­шеп­ты­ва­ни­ям род­ни и так на­зы­ва­е­мых дру­зей до­ма. О, как ужас­ны для ме­ня бы­ли эти ре­чи! Каж­дое сло­во, по­доб­но отрав­лен­но­му кин­жа­лу, прон­за­ло мне серд­це.

Они го­во­ри­ли, что ме­ня рас­пи­ра­ют во­да и ди­кое мя­со, а я-де на­де­юсь, что сно­ва вы­на­ши­ваю плод. И кто зна­ет, что я та­кое со­тво­ри­ла в сво­ем безум­ном же­ла­нии за­по­лу­чить ре­бен­ка. И ро­ди­ла ли во­об­ще мо­е­го Ев­фи­мия или на­шла его где-то под го­род­ски­ми сте­на­ми. Они го­во­ри­ли, что ди­кое мя­со ме­ня по­гу­бит, по­сколь­ку оно — от бе­сов­ско­го се­ме­ни. И что я и не за­слу­жи­ла ино­го, ибо Бог все зна­ет и ве­да­ет и, будь ина­че, на­вер­ня­ка по­слал бы мне луч­шую до­лю. Так го­во­ри­ли они. И по­га­ны­ми язы­ка­ми вы­пы­ты­ва­ли «тай­ну» у мо­их слу­жа­нок, а те — шпи­о­ни­ли за мною в на­деж­де узнать то, че­го не бы­ло и в по­мине. Или, по край­ней ме­ре, не бы­ло из­вест­но мне са­мой.

При­зна­юсь, я бо­я­лась этих пе­ре­су­дов. Бо­я­лась зла и зло­бы, под­пи­ты­ва­ю­щей их. Зло­рад­ства со сто­ро­ны тех, кто счи­та­лись са­мы­ми близ­ки­ми людь­ми. Тьма их сер­дец стра­ши­ла ме­ня боль­ше, чем моя соб­ствен­ная несчаст­ная судь­ба. Я ста­ра­лась скрыть свой страх от се­бя са­мой, чтобы как-ни­будь не по­вре­дить на­ше­му сы­ну.

В ту по­ру наш го­су­дарь, им­пе­ра­тор Ро­ман I Ла­ка­пин, по­чув­ство­вал, что смерть ско­ро при­зо­вет его в по­след­ний путь. И, же­лая оста­вить по се­бе доб­рую па­мять в по­том­ках, по­вел рать на языч­ни­ков, дабы выз­во­лить из их рук чу­до­твор­ный плат ца­ря Ав­га­ря.

Вы, ко­неч­но же, слы­ша­ли эту ис­то­рию. Стра­дая от тяж­ко­го неду­га, пра­ви­тель Ме­со­по­та­мии Ав­гарь на­пра­вил слез­ное по­сла­ние Про­ро­ку из На­за­ре­та, мо­ля Его прий­ти в столь­ный град Эдес­су и ис­це­лить его. Пу­ти, ко­и­ми дол­жен был ше­ство­вать Иисус, ве­ли со­всем в иную сто­ро­ну. Но Он не хо­тел ли­шить ве­ру­ю­ще­го в Него Сво­ей ми­ло­сти. Гос­подь взял ку­сок чи­сто­го по­лот­на, воз­ло­жил его на ли­це и че­ло Свое, и на бе­ло­снеж­ной тка­ни чу­дес­но отоб­ра­зил­ся Его лик. Сей неру­ко­твор­ный об­раз Он ото­слал боль­но­му ца­рю. Царь ве­ро­вал и по­лу­чил ис­це­ле­ние по ве­ре сво­ей.

Де­вять ве­ков по­лот­но хра­ни­лось в Эдес­се. Во гра­де ме­ня­лись обы­чаи и пра­ви­те­ли. Сре­ди по­след­них бы­ли как вер­ные, так и невер­ные. Од­ни хра­ни­ли чу­до­твор­ный плат как ве­ли­чай­шую свя­ты­ню. От дру­гих его при­хо­ди­лось пря­тать. Так про­дол­жа­лось до тех пор, по­ка, по ми­ло­сти Бо­жи­ей, он не по­пал в пер­во­пре­столь­ный град все­го хри­сти­ан­ско­го ми­ра, в Ца­рь­град.

То был ве­ли­че­ствен­ный и див­ный празд­ник, в ко­ем при­ня­ли уча­стие все, кто ве­ру­ет в непо­бе­ди­мую, непо­сти­жи­мую и бо­же­ствен­ную си­лу Чест­но­го и Жи­во­тво­ря­ще­го Кре­ста.

Я то­же от­пра­ви­лась в сто­ли­цу из Эпи­ва­та, чтобы при­со­еди­нить­ся к на­ро­ду, за­пол­нив­ше­му в тот день все го­род­ские ули­цы. И это про­изо­шло! Ко­гда ми­мо ме­ня про­но­си­ли неру­ко­твор­ный об­раз Спа­си­те­ля, я вне­зап­но на­яву узре­ла свой дав­ниш­ний сон: гор­ни­цу, за­ли­тую све­том, и Пре­чи­стую Де­ву, бе­реж­но кла­ду­щую на мои ко­ле­ни но­во­рож­ден­но­го мла­ден­ца. Но те­перь я яс­но раз­гля­де­ла ди­тя и уви­де­ла то, на что не об­ра­ти­ла вни­ма­ние в пер­вый раз: это бы­ла де­воч­ка!

«Де­воч­ка... — про­шеп­та­ла я в со­мне­нии, — и вправ­ду де­воч­ка, но кто она?..»

«Я!» — услы­ша­ла я го­лос из глу­би­ны соб­ствен­но­го серд­ца.

А то, что рос­ло во мне, ше­вель­ну­лось, как буд­то под­твер­ждая сии сло­ва.

Отец Пе­тка­ны

Мно­гие сны по­се­ща­ли ме­ня в тот год, на­ка­нуне рож­де­ния до­че­ри. Но все они ис­че­за­ли вме­сте с предут­рен­ней тьмой и ни­ко­гда уже боль­ше не на­по­ми­на­ли о се­бе све­ту дня и мо­ей па­мя­ти. Все, кро­ме од­но­го, ко­то­рый ни­как не мог из­гла­дить­ся и скрыть­ся от мо­е­го внут­рен­не­го взо­ра. Он рез­ко от­ли­чал­ся от осталь­ных, а глав­ное — по­сто­ян­но по­вто­рял­ся. То был са­мый обык­но­вен­ный сон. На­столь­ко обыч­ный и вме­сте с тем на­столь­ко ре­аль­ный, что по­рой мне ка­за­лось, что это и не сон во­все.

Ед­ва сме­жив рес­ни­цы, я ви­дел некую тень, жен­щи­ну в чер­ном, яв­ляв­шу­ю­ся из ни­от­ку­да, ко­то­рая под­хо­ди­ла и оста­нав­ли­ва­лась воз­ле мо­ей по­сте­ли. Мол­ча и непо­движ­но смот­ре­ла она на ме­ня, а за­тем уда­ля­лась, каж­дый раз ни­чем не вы­дав тай­ну сво­е­го при­сут­ствия. Сей­час мне мнит­ся: быть мо­жет, она и ска­за­ла бы что-то, не будь я так на­пу­ган ее яв­ле­ни­ем. Ес­ли бы я был го­тов услы­шать. Но я — не был го­тов к это­му. Слух мой за­глу­шал страх, а ум был по­ра­жен са­мы­ми страш­ны­ми со­мне­ни­я­ми.

То бы­ло как чу­до. Ни­кто не мог объ­яс­нить мне смысл ви­де­ния. Да­же уче­ней­шие слу­жи­те­ли Бо­жии, по­свя­щен­ные во мно­гие тай­ны. Они то­же мол­ча­ли, ко­гда я про­сил их рас­крыть мне ис­тин­ное зна­че­ние по­доб­ных по­се­ще­ний.

Лю­дям свой­ствен­но объ­яс­нять и тол­ко­вать неиз­вест­ное через уже зна­ко­мое и по­нят­ное. Ис­кать от­вет на са­мые важ­ные и на­сущ­ные во­про­сы в ма­лой со­кро­вищ­ни­це скуд­но­го че­ло­ве­че­ско­го зна­ния, а то и во­все в без­дон­ных ому­тах сво­их стра­хов и со­кро­вен­ных же­ла­ний. Так и я, му­чи­мый тай­ной неве­до­мо­го яв­ле­ния, вос­при­нял в ка­че­стве ис­ти­ны ту мысль, что дав­но гнез­ди­лась в са­мой серд­це­вине жут­ких по­мыс­лов и ужас­ней­ших мо­их по­до­зре­ний. Я окон­ча­тель­но уве­рил­ся, что ноч­ная го­стья — од­на из трех судь­би­чек. И что при­ход ее вы­зван ми­ло­серд­ным стрем­ле­ни­ем под­го­то­вить ме­ня к то­му ча­су, ко­гда она за­бе­рет у ме­ня мо­е­го Ев­фи­мия.

По­все­днев­ная жизнь, ка­за­лось бы, под­твер­жда­ла худ­шие мои опа­се­ния.

Ев­фи­мий рос блед­ным и за­дум­чи­вым. Кни­ги за­ни­ма­ли его боль­ше, чем дет­ские иг­ры. Он ра­дост­но спе­шил на­встре­чу ста­ро­му мо­на­ху Ате­на­рию — охот­ней, неже­ли в ро­ди­тель­ские объ­я­тия. Еван­ге­лие и Жи­тия свя­тых необы­чай­но вол­но­ва­ли его, а к мо­им рас­ска­зам о на­ших де­лах и слав­ных пред­ках он от­но­сил­ся рав­но­душ­но. Ко­гда я, по при­ме­ру мно­гих от­цов, стро­я­щих гран­ди­оз­ные пла­ны в от­но­ше­нии сво­их чад, по­ве­рял ему мои меч­ты о его бу­ду­щем, он вы­слу­ши­вал ме­ня ско­рее из по­чте­ния и при­ли­чия. Слов­но был на­пе­ред уве­рен, что я по­на­прас­ну тра­чу вре­мя, рас­ска­зы­вая о том, че­му ни­ко­гда не бы­вать. По­рою, при од­ном лишь взгля­де на него, ме­ня прон­за­ла мысль, что он, воз­мож­но, уже сей­час пол­но­стью от­ре­шил­ся от ми­ра се­го.

Ве­ли­кая лю­бовь к сы­ну вы­зы­ва­ла во мне страх и тре­пет. «Неуже­ли ны­неш­няя на­ша ра­дость лишь пе­ре­дыш­ка меж­ду дву­мя при­сту­па­ми же­сто­кой бо­ли?» — ду­мал я, сне­да­е­мый тяж­ким бес­по­кой­ством.

«Не тре­буй от ме­ня, чтобы я до­ка­зал свою лю­бовь к Те­бе жерт­вой Ав­ра­амо­вой!» — втайне умо­лял я Все­выш­не­го каж­дое утро и каж­дый ве­чер. Сей немой вопль по­гло­щал все мои мыс­ли на про­тя­же­нии мно­гих дней.

Я про­сил о том же и жен­щи­ну в чер­ном. Ед­ва она воз­ни­ка­ла воз­ле мо­ей по­сте­ли, как я на­чи­нал усерд­но тво­рить мо­лит­ву. Толь­ко бы она ушла. И ни­ко­гда боль­ше не по­яв­ля­лась. А ес­ли уж ей непре­мен­но нуж­но уве­сти ко­го-то с со­бою, то пусть это бу­ду я.

И она услы­ша­ла. Сжа­ли­лась ли она над мо­и­ми сле­за­ми и сто­на­ми или так суж­де­но бы­ло свы­ше, но при­хо­дить она пе­ре­ста­ла. И, пред­ставь­те се­бе, это чу­дес­ным об­ра­зом сов­па­ло с тем вре­ме­нем, ко­гда Со­зда­тель еще раз явил чрез нас Свое мо­гу­ще­ство и див­ную си­лу.

По­доб­но пре­ста­ре­лым ро­ди­те­лям Иса­а­ка, Сам­со­на, Ма­рии и Иоан­на, ко­им Бог да­ро­вал уте­ше­ние на склоне дней, мы в на­ши пре­клон­ные го­ды (мне бы­ло уже 59, а мо­ей жене 55 лет) по­лу­чи­ли от Гос­по­да еще од­но ча­до. Это про­изо­шло в 944 го­ду от Рож­де­ства Хри­сто­ва.

Пет­ка. Пе­тка­на. Так мы на­зва­ли на­шу дочь. Имя ей мы вы­бра­ли по дню неде­ли, в ко­то­рый она ро­ди­лась. По-гре­че­ски это зву­чит как Па­рас­ке­ва.

Пе­тка­на

«Бог по­сы­ла­ет нам в этой жиз­ни ис­ку­ше­ния, стра­да­ния и боль, чтобы с их по­мо­щью мы мог­ли лег­че по­знать и ис­пол­нить свое пред­на­зна­че­ние. Они — как при­до­рож­ные зна­ки, по­мо­га­ю­щие не сбить­ся с пу­ти и вы­брать на раз­вил­ке вер­ное на­прав­ле­ние», — го­во­рил мой брат Ев­фи­мий.

Он был на де­сять лет стар­ше ме­ня и не скры­вал от ме­ня сво­ей люб­ви, и я ве­ри­ла ему. И со всем жа­ром сво­ей дет­ской ду­ши стре­ми­лась ви­деть ми­лость Бо­жию да­же в том, что по­хо­ди­ло ско­рее на неми­лость, ка­ру и утра­ту.

Но это бы­ло уже по­сле. По­сле то­го как я пе­ре­жи­ла первую силь­ную боль. Ко­гда страх впер­вые тис­ка­ми сда­вил мое серд­це.

До то­го дня я бы­ла обыч­ным ре­бен­ком. Необыч­ной де­ла­ли ме­ня лишь рас­ска­зы о мо­ем чу­дес­ном рож­де­нии, не со­всем мне по­нят­ные, да еще тре­пет­ная, тро­га­тель­ная лю­бовь ро­ди­те­лей, бук­валь­но бо­го­тво­рив­ших ме­ня.

«Ты нам да­ро­ва­на», — го­во­рил мне отец.

«Ты бу­дешь им­пе­ра­три­цей! Пред­ста­тель­ни­цей Бо­га на зем­ле! Ты для это­го рож­де­на», — по­ве­ря­ла мне свои со­кро­вен­ные меч­ты мать.

Бед­ная! Она и не пред­став­ля­ла, сколь тон­ка эта пря­жа ее грез и как быст­ро по­рвет­ся сия пест­рая ткань ра­дуж­ных снов и меч­та­ний. Как в од­но­ча­сье рухнет и рас­сып­лет­ся пра­хом зда­ние, со­зи­да­е­мое ею в те­че­ние всей жиз­ни, ко­то­рая по­сле мо­е­го рож­де­ния ка­за­лась ей проч­ной и на­деж­ной, да­ро­ван­ной ед­ва ли не на ве­ка.

Спер­ва умер отец. Умер вне­зап­но.

По­том за­бо­ле­ла я.

Мне ни­ко­гда не за­быть то­го ве­че­ра, ко­то­рый на­чи­нал­ся так же, как и про­чие: пер­вые те­ни ло­жи­лись на гладь Мра­мор­но­го мо­ря, от­кры­вав­шу­ю­ся пря­мо за на­ши­ми са­да­ми.

«Ма­ма, за­жги све­тиль­ни­ки»,— по­про­си­ла я.

«Все све­тиль­ни­ки за­жже­ны», — от­ве­ти­ла мне моя мать.

«Но я ни­че­го не ви­жу».

«Как не ви­дишь? Что с то­бой?»

Что со мной? Я не зна­ла. Я смот­ре­ла ши­ро­ко рас­кры­ты­ми гла­за­ми и ви­де­ла лишь ед­ва про­ни­ца­е­мую тьму.

Я вста­ла. По­шла к ма­те­ри. На ее го­лос. И осту­пи­лась.

«Что с то­бой? Пе­тка­на, доч­ка, что с то­бой?» — взвол­но­ван­но по­вто­ря­ла мать. А страх уже кро­шил ее сло­ва, дро­бил их на су­до­рож­ные всхли­пы и невнят­ный ле­пет.

«Не ви­жу... Не ви­жу све­та... Не ви­жу те­бя... Ни­че­го не ви­жу», — вы­рва­лось у ме­ня со сле­за­ми.

Я сто­я­ла по­сре­ди ком­на­ты слов­но по­те­рян­ная, буд­то в незна­ко­мой ле­дя­ной пу­стыне, ко­жей ощу­щая на­дви­га­ю­щий­ся хо­лод.

Я по­чув­ство­ва­ла, как ма­ма под­хо­дит ко мне, как мед­лен­но под­ни­ма­ет ру­ку, и ско­рей ощу­ти­ла, чем раз­гля­де­ла, сла­бое ко­ле­ба­ние пла­ме­ни. Она под­нес­ла све­чу к са­мым мо­им гла­зам.

«А те­перь ви­дишь?» — спра­ши­ва­ла ма­ма. Она бук­валь­но за­кли­на­ла ме­ня: «Ты ви­дишь?»

Я мол­ча­ла и бес­по­мощ­но мо­та­ла го­ло­вой. Как бу­ду мол­чать по­том го­да­ми в от­вет на все тот же во­прос мо­ей несчаст­ной ма­те­ри, стра­да­ю­щей от­то­го, что нету сна­до­бья, спо­соб­но­го ис­це­лить ме­ня и ути­шить ее боль. Сты­дя­щей­ся, что не мо­жет уте­шить ме­ня в мо­ем и сво­ем стра­хе, сбли­зив­шем нас так тес­но, как ни од­на ра­дость преж­де. То был страх пе­ред гроз­ной неиз­вест­но­стью, коя бы­ла для нас един­ствен­ным сим­во­лом бу­ду­ще­го.

* * *

«Боль и страх ча­сто суть дес­ни­ца Гос­под­ня, ко­ей Он бе­рет нас за ру­ку и ве­дет за Со­бой — по­ка мы са­ми не на­учим­ся устрем­лять­ся за Ним серд­цем», — ска­зал мне Ев­фи­мий, ко­гда мы схо­ро­ни­ли от­ца. То же са­мое по­вто­рил он мне при на­ча­ле мо­ей бо­лез­ни.

Доб­рый мой брат! Ему бы­ло шест­на­дцать лет, и он уже яс­но ви­дел цель сво­е­го пу­ти. В сло­вах, ко­то­рые он тща­тель­но под­би­рал, бе­се­дуя со мною, он так­же ис­кал под­твер­жде­ния сво­ей ве­ре.

То­гда его ре­чи зву­ча­ли для ме­ня про­сто уте­ше­ни­ем. Со вре­ме­нем я по­ня­ла, что то был глас Ис­ти­ны.

Бо­лезнь в корне из­ме­ни­ла мою жизнь. Мои мыс­ли. Же­ла­ния и на­деж­ды ма­те­ри, свя­зан­ные с мо­им бу­ду­щим. На­ко­нец, ме­ня са­мое. Я уже не бы­ла боль­ше жи­вым и ве­се­лым ре­бен­ком, ка­ким знал ме­ня по­кой­ный отец. Я при­вык­ла к спо­кой­ствию. Дви­же­ния мои ста­ли мед­лен­ны и осто­рож­ны.

Чтобы как-то об­лег­чить и скра­сить мне тя­гост­ное од­но­об­ра­зие дней, ма­ма и Ев­фи­мий ста­ра­лись как мож­но ре­же остав­лять ме­ня од­ну. Они во­ди­ли ме­ня гу­лять в сад или на бе­рег мо­ря. Раз­го­ва­ри­ва­ли со мною боль­ше и ча­ще, чем в то вре­мя, ко­гда я бы­ла здо­ро­ва. Мы те­перь и об­ща­лись по-дру­го­му. В ос­нов­ном они мне чи­та­ли. Ма­ма — сказ­ки. Ев­фи­мий — Жи­тия му­че­ни­ков за ве­ру. При­зна­юсь, сказ­ки о прин­цес­сах на­во­ди­ли на ме­ня ску­ку. В сказ­ках прин­цес­са, как пра­ви­ло, си­дит где-ни­будь в вы­со­кой башне и льет сле­зы, ожи­дая, по­ка не по­явит­ся храб­рый ви­тязь и не осво­бо­дит ее. Го­раз­до боль­ше я лю­би­ла рас­ска­зы о хри­сти­ан­ских му­че­ни­ках. О свя­том Сте­фане, о свя­том Ди­мит­рии, ве­ли­ко­му­че­ни­ке Ге­ор­гии. Они на­по­ми­на­ли мне прит­чу, од­на­жды услы­шан­ную от от­ца. О юно­ше, убив­шем дра­ко­на и на­шед­шем в его серд­це де­вять сун­ду­ков — один дру­го­го мень­ше. В по­след­нем лар­це то­ми­лась пти­ца. И тот юно­ша, и му­че­ни­ки Хри­сто­вы зна­ли, что ищут. Зна­ли, за что стра­да­ют. Я сле­ди­ла ду­хов­ным взо­ром за каж­дым их ша­гом и ви­де­ла то, че­го не бы­ло да­же в са­мих кни­гах.

«По­смот­ри, как ве­ли­ко­ле­пен се­го­дняш­ний день! Ты ви­дишь?» — спра­ши­вал, бы­ва­ло, Ев­фи­мий. Это его «Ты ви­дишь?» не оби­жа­ло ме­ня. Ведь он знал, что я и вправ­ду ви­жу, толь­ко по-сво­е­му. Бла­го­да­ря бо­лез­ни у ме­ня от­кры­лось внут­рен­нее зре­ние.

Я сле­ди­ла за каж­дым при­кос­но­ве­ни­ем солн­ца к мо­ей ко­же и лег­ко рас­по­зна­ва­ла — в за­ви­си­мо­сти от его теп­ла и жа­ра, — ко­гда небо чи­сто, а ко­гда по­кры­то туч­ка­ми. Сквозь незря­чую свою пе­ле­ну ви­де­ла я то же са­мое небо, и ла­зур­ную гладь под ним, и бе­ло­снеж­ный та­нец ча­ек.

«По­смот­ри, как скло­ни­лись де­ре­вья»,— го­во­рил мне Ев­фи­мий. И я смот­ре­ла. Вслу­ши­ва­лась в го­лос вет­ра, иг­рав­ше­го мо­и­ми ко­са­ми и склад­ка­ми одеж­ды. Опре­де­ля­ла его на­прав­ле­ние и си­лу. Я пом­ни­ла, как вы­гля­дит наш сад, зна­ла, где и ка­кое де­ре­во у нас по­са­же­но, и точ­но пред­став­ля­ла се­бе, на­сколь­ко спо­соб­на со­гнуть каж­дое из них мо­гу­чая сти­хия. Гу­ляя и раз­го­ва­ри­вая с Ев­фи­ми­ем, я без­оши­боч­но опре­де­ля­ла, ко­лы­шут­ся ли сей­час тем­ные кро­ны ки­па­ри­сов или же толь­ко слег­ка тре­пе­щут пла­ку­чие ивы.

Ино­гда, пе­ред тем как уснуть, по­сре­ди за­оч­но­го мра­ка и бар­хат­ной тьмы за­ве­шен­ной по­ло­гом де­ви­чьей по­сте­ли, я вспо­ми­на­ла рос­кошь и бо­гат­ство кра­сок лю­би­мых цве­тов, пест­ро­ту и яр­кость бур­ля­щей во­круг жиз­ни, буй­ные празд­не­ства и тор­же­ства, брос­кую кра­со­ту ди­ко­вин­ных пло­дов и до­ро­гих во­сточ­ных тка­ней, див­ные рос­пи­си и мо­за­и­ку хра­мов. Вспо­ми­на­ла ноч­ное небо, усы­пан­ное звез­да­ми, си­яв­ши­ми и мер­цав­ши­ми по­доб­но дра­го­цен­ным кам­ням; и за­хо­дя­щее солн­це, в чьем за­кат­ном баг­рян­це сли­ва­лись во­еди­но небес­ный свод и пу­чи­на мор­ская.

«Мір есть Бо­жие чу­до, а свет — ми­лость Гос­под­ня!» — ду­ма­ла я в та­кие мгно­ве­ния. И по­вто­ря­ла по­том эту мысль как мо­лит­ву.

Так, неза­мет­но для ме­ня са­мой, ду­ша моя на­ча­ла пре­ис­пол­нять­ся бла­го­го­ве­ни­ем пе­ред неиз­ме­ри­мым мо­гу­ще­ством То­го, кто со­тво­рил все эти чу­де­са. И пест­рый, кло­ко­чу­щий мір, и нас, лю­дей, и на­ше те­лес­ное зре­ние. И по­сте­пен­но во мне ста­ло за­рож­дать­ся же­ла­ние быть ис­тин­ной и до­стой­ной ча­стью Его тво­ре­ния и пре­муд­ро­го за­мыс­ла.

Бо­лезнь при­бли­зи­ла ме­ня к Бо­гу. К Нему ве­ла и до­ро­га во храм. И на­ши мо­лит­вы. Ка­за­лось, мой недуг по­мог и мне, и ма­ме из­брать вер­ное на­прав­ле­ние, яс­но опре­де­лив ту сте­зю, по ко­то­рой мы обе от­ныне шли.

Для всех окру­жа­ю­щих мы с ма­те­рью яв­ля­ли со­бой в те дни скорб­ную кар­ти­ну: ста­рая жен­щи­на мед­лен­но идет, тя­же­ло опи­ра­ясь на хруп­кую ру­ку вы­со­кой блед­ной де­воч­ки, а та — са­ма спо­ты­ка­ет­ся, оку­тан­ная мра­ком незря­чих очей.

Мы ча­сто бы­ва­ли у свя­тых мо­щей це­ли­те­лей и чу­до­твор­цев. По­се­ща­ли пра­вед­ных ино­ков и це­леб­ные ис­точ­ни­ки. Обо­шли мно­же­ство свя­тых церк­вей в по­ис­ках спа­се­ния и уте­ше­ния.

По­сле служ­бы мы ча­сто оста­ва­лись вдво­ем в опу­стев­шем хра­ме. Дол­го и ис­то­во мо­ли­лись пред цар­ски­ми вра­та­ми, по­ка не да­ва­ла се­бя знать ле­дя­ная боль в спине и ко­ле­нях. Ма­ма мо­ли­лась со сто­на­ми и всхли­па­ми, су­до­рож­но сжи­мая ру­ки, воз­де­тые к Той, от Ко­го она жда­ла ве­ли­кой ми­ло­сти. Я же об­ра­ща­лась к Ней с немы­ми сле­за­ми. Умо­ля­ла Ее ис­це­лить мою сле­по­ту. Дабы иметь воз­мож­ность ви­деть все, что по­ко­ит­ся на дла­ни Гос­под­ней. То­гда я еще не пред­став­ля­ла се­бе, о чем про­шу я Ма­терь Бо­жию. Рав­но как и не зна­ла, что есть не толь­ко те­лес­ное — внеш­нее и внут­рен­нее, — но и иное зре­ние.

«Прав­да ли, что столь усерд­но и ис­кренне мо­лят­ся лишь ма­те­ри боль­ных де­тей? Неуже­ли толь­ко убо­гие и несчаст­ные — для ко­го на­сто­я­щее сплош­ная му­ка, а гря­ду­щее по­сто­ян­ный страх — взы­ва­ют столь ис­то­во к Си­лам небес­ным? — спра­ши­ва­ла я се­бя. — Или же мо­лят­ся и дру­гие? Про­сят у Бо­га ино­го? Быть мо­жет, то­го по­коя и ми­ра в ду­ше, ко­то­рый по­рой пе­ре­пол­ня­ет серд­це, ко­гда сквозь мут­ную пе­ле­ну жал­ко­го зре­ния плот­ско­го спо­до­бишь­ся узреть див­ный лик Ма­те­ри Спа­си­те­ля».

* * *

«Будь рав­но бла­го­дар­на Бо­гу за все, что Он те­бе по­сы­ла­ет. И за боль — то­же, как и за ра­дость», — го­во­рил мне Ев­фи­мий.

Он си­дел на мо­ей по­сте­ли и гла­дил ме­ня по го­ло­ве, по мок­рым от слез ще­кам.

В со­сед­ней ком­на­те ма­ма сто­я­ла на ко­ле­нях пе­ред рас­пя­ти­ем, за­ла­мы­ва­ла в бес­си­лии свои стар­че­ские ру­ки. Вре­ме­на­ми до нас до­но­си­лись ее му­чи­тель­но-тяж­кие, сдав­лен­ные сто­ны.

У нас с ма­мой бы­ла од­на об­щая боль: Ев­фи­мий по­ки­дал нас. Он уез­жал в Ца­рь­град, чтобы по­сту­пить по­слуш­ни­ком в Сту­дий­скую оби­тель.

«За­чем, Ев­фи­мий?» — спра­ши­ва­ла я.

Обе­и­ми ру­ка­ми я сжи­ма­ла его теп­лую и неж­ную ру­ку, влаж­ную от при­кос­но­ве­ний мо­их бед­ных ла­до­шек.

«По­че­му ты ухо­дишь?»

«Бог зна­ет. Он ука­зал мне путь, по ко­то­ро­му мне долж­но ид­ти», — от­ве­чал мой брат. Он был уве­рен, что слы­шал Бо­жий на­каз так же яс­но, как слы­шит сей­час мой го­лос.

«По­че­му ты ухо­дишь, Ев­фи­мий?» — спра­ши­ва­ла я. А ведь мы с ма­мой дав­но пред­чув­ство­ва­ли, что так и бу­дет. Же­ла­ние по­ки­нуть этот су­ет­ный мир я чи­та­ла в каж­дом взгля­де мо­е­го стар­ше­го бра­та, ощу­ща­ла в каж­дом его сло­ве. Вся его по­все­днев­ная жизнь го­во­ри­ла о том же. Я слы­ша­ла это в его мо­лит­ве. В прит­чах, ко­то­рые он рас­ска­зы­вал мне, уча ме­ня тер­пе­нию и вы­держ­ке. Я зна­ла: толь­ко моя бо­лезнь удер­жи­ва­ет его в на­шем до­ме. По­это­му мое ис­це­ле­ние яви­лось для него двой­ной ра­до­стью. Те­перь он на­ко­нец был сво­бо­ден. Он мог уй­ти и не ис­пы­ты­вать угры­зе­ний со­ве­сти. И он по­спе­шил — к це­ли, ко­то­рую дав­но счи­тал сво­ею.

Я не успе­ла да­же по­ра­до­вать­ся чу­ду мо­е­го ис­це­ле­ния. Рав­но как и вы­ра­зить свою бла­го­дар­ность за сию без­мер­ную ми­лость.

«Бог вер­нул мне зре­ние, но Он за­би­ра­ет у ме­ня мо­е­го Ев­фи­мия», — ду­ма­ла я. Серд­це мое съе­жи­ва­лось при этой мыс­ли, слов­но стис­ну­тое чьей-то неми­ло­серд­ной кост­ля­вой ру­кой. А ду­шу на­пол­ня­ла ле­дя­ная пу­сто­та.

«Раз­ве ни­че­го нель­зя дать че­ло­ве­ку про­сто так, не за­брав у него вза­мен че­го-то дру­го­го?» — спра­ши­ва­ла я се­бя. О том же спра­ши­ва­ла я и Ев­фи­мия.

«Ты долж­на на­учить­ся с оди­на­ко­вой ра­до­стью при­ни­мать все, что по­шлет те­бе Бог», — от­ве­чал он.

О, я по-преж­не­му без­гра­нич­но ве­ри­ла ему. Он мно­гое знал и го­во­рил мне то, что ду­ма­ет. Мне хо­те­лось слу­шать его. Осо­бен­но то­гда, в час рас­ста­ва­ния. Хо­те­лось. Но я не мог­ла. Я бы­ла де­воч­кой, стра­да­ю­щей от ду­шев­ной ра­ны. И у ме­ня не бы­ло — и вправ­ду не бы­ло — си­лы бла­го­да­рить Бо­га за эту ра­ну и не лгать при этом.

* * *

«Пе­тка­на! Пе­тка­на!» — кри­ча­ла на бе­гу мать, спе­ша по ко­ри­до­ру к мо­ей ком­на­те.

Она стре­ми­тель­но рас­пах­ну­ла две­ри на­стежь и по­до­шла ко мне.

«Пе­тка­на! Ты бу­дешь им­пе­ра­три­цей! Бог ми­ло­стив! Ты ста­нешь Его на­мест­ни­цей на зем­ле», — ма­ма го­во­ри­ла быст­ро и по­ры­ви­сто; за­пы­хав­шись и гло­тая сло­ва, стре­ми­лась как мож­но ско­рее со­об­щить мне ве­ли­кую но­вость. А ее ли­цо... Оно си­я­ло, как зер­ца­ло чи­стой ра­до­сти и вос­крес­ших на­дежд!

«Им­пе­ра­тор Кон­стан­тин ищет неве­сту для прин­ца Ро­ма­на. Пред­ставь се­бе, им нуж­на де­вуш­ка тво­е­го воз­рас­та и тво­ей ста­ти! У те­бя да­же раз­мер ту­фель­ки точь-в-точь та­кой, ка­кой дан ца­ре­вым по­сыль­ным. Ты бу­дешь им­пе­ра­три­цей, Пе­тка­на! Для это­го ты и ро­ди­лась!»

Я зна­ла об этом обы­чае. Ко­гда на­сту­па­ло вре­мя же­нить­ся на­след­ни­ку пре­сто­ла, цар­ские гла­ша­таи от­прав­ля­лись по все­му цар­ству ис­кать де­виц кра­си­вых и до­стой­ных, уме­ю­щих дер­жать­ся на лю­дях, зна­ю­щих, как сту­пить и что мол­вить. Те, кто про­хо­дил пер­во­на­чаль­ный от­бор, при­бы­ва­ли на смот­ри­ны в Свя­щен­ную па­ла­ту, дабы пред­стать пред оча­ми им­пе­ра­тор­ско­го се­мей­ства. Од­на из этих из­бран­ниц ста­но­ви­лась за­тем неве­стой на­след­но­го прин­ца.

В та­кие дни на­деж­да окра­ши­ва­ла в са­мые за­ман­чи­вые цве­та жизнь каж­дой де­вуш­ки, что еще не по­за­бы­ла свои дет­ские меч­ты и ба­буш­ки­ны сказ­ки. Меч­ты о юном прин­це и уди­ви­тель­ном бу­ду­щем пе­ре­пол­ня­ли де­ви­чьи сны. Каж­дая гре­зи­ла, пред­став­ляя се­бя ца­ри­цей Вто­ро­го Ри­ма, — на­до бы­ло толь­ко быть до­ста­точ­но кра­си­вой и вос­пи­тан­ной и су­меть по­нра­вить­ся се­мье им­пе­ра­то­ра и, ра­зу­ме­ет­ся, са­мо­му прин­цу, ко­гда судь­ба све­дет те­бя с ни­ми. Сре­ди на­ших им­пе­ра­триц бы­ло нема­ло до­че­рей бла­го­род­ных и бо­го­бо­яз­нен­ных ро­ди­те­лей. Но нема­ло бы­ло и про­сто­лю­ди­нок, вы­рос­ших в бед­но­сти. Ко­го-то от­ли­ча­ла пу­стая су­ма, а ко­го-то — сер­деч­ная пу­сто­та. Бы­ли сре­ди них и до­че­ри языч­ни­ков. Од­на бу­ду­щая им­пе­ра­три­ца бы­ла да­же цир­ко­вой тан­цов­щи­цей и ка­кое-то вре­мя толь­ко этим и за­ра­ба­ты­ва­ла се­бе на жизнь.

Ко­неч­но же, я бы­ла не та­кая де­вуш­ка, ко­то­рая мог­ла бы прий­тись по вку­су на­ше­му лег­ко­мыс­лен­но­му и из­ба­ло­ван­но­му пре­сто­ло­на­след­ни­ку, пре­вы­ше все­го це­нив­ше­му на­сла­жде­ния и удо­воль­ствия раз­лич­но­го ро­да. Од­на­ко чу­до мо­е­го рож­де­ния и ис­це­ле­ния да­ва­ло мо­ей ма­те­ри пра­во на по­доб­ные на­деж­ды. Мне же са­мой вы­би­рать не при­хо­ди­лось. Как по­слуш­ная дочь, я по­ко­ри­лась ее во­ле и при­го­то­ви­лась к встре­че с вест­ни­ка­ми мо­ей воз­мож­ной судь­бы.

О, как угне­та­ла ме­ня вся эта су­е­та, что тот­час же на­ча­лась во­круг ме­ня! Мне ка­за­лось, что лю­ди го­во­рят толь­ко об од­ном. Ма­ма не мог­ла (а по су­ти, и не пы­та­лась) скрыть свою го­ря­чую дрожь, по­рож­ден­ную жгу­чи­ми на­деж­да­ми, и пор­ха­ла воз­ле ме­ня, слов­но обе­зу­мев­шая ба­боч­ка. А жен­щи­ны, на­бе­жав­шие в наш дом по ее зо­ву, чьей за­да­чей бы­ло обес­пе­чить мое эф­фект­ное по­яв­ле­ние пе­ред цар­ски­ми по­слан­ца­ми! По­лу­чив на­каз пред­ста­вить ме­ня кра­си­вей и ве­ли­ко­леп­ней, чем я бы­ла в дей­стви­тель­но­сти, они не да­ва­ли мне ни ми­ну­ты по­коя. Они под­би­ра­ли мне обувь, пла­тья, укра­ше­ния, за­кол­ки и греб­ни и учи­ли, как но­сить все это! За­но­во учи­ли ме­ня улы­бать­ся, го­во­рить, са­дить­ся и вста­вать, хо­дить, ве­сти се­бя за сто­лом, здо­ро­вать­ся и от­ве­чать на при­вет­ствия — каж­дый раз в со­от­вет­ствии с непи­са­ны­ми пра­ви­ла­ми вы­ра­бо­тан­но­го ве­ка­ми ви­зан­тий­ско­го эти­ке­та.

Са­мой се­бе я ка­за­лась расфу­фы­рен­ной кук­лой. Все эти при­го­тов­ле­ния бы­ли для ме­ня тяж­кой и уто­ми­тель­ной обя­зан­но­стью. Это по­вто­ря­лось изо дня в день. Я по­сто­ян­но оши­ба­лась. Жен­щин, взяв­ших­ся за мое обу­че­ние, это раз­дра­жа­ло. Они уже го­то­вы бы­ли от­ка­зать­ся от бес­по­лез­но­го тру­да. Но ма­ма не со­гла­ша­лась. «По­про­буй­те еще раз!» — тре­бо­ва­ла она. Она бы­ла убеж­де­на, что во­ля Бо­жия все­гда тре­бу­ет жертв. А в том, что мне от Бо­га за­по­ве­да­но стать неве­стой прин­ца, а впо­след­ствии им­пе­ра­три­цей, она не со­мне­ва­лась ни на мгно­ве­ние.

Я зна­ла: толь­ко Ма­терь Бо­жия по­мо­жет мне вы­рвать­ся из это­го су­ма­сшед­ше­го цир­ка. Толь­ко Она из­ба­вит ме­ня от гне­ту­щей му­ки и су­е­ты. Вернет мне то вре­мя, ко­то­рое я на­зы­ва­ла сво­им, за­пол­няя его чте­ни­ем и мо­лит­вой. «Сми­луй­ся!» — со сле­за­ми умо­ля­ла я Пре­свя­тую Де­ву. И Та, что ни­ко­го не остав­ля­ет Сво­ей ми­ло­стью, услы­ша­ла ме­ня.

«Лжешь!» — от­ре­за­ла мать, ко­гда я ска­за­ла ей, что сно­ва ни­че­го не ви­жу.

Она не хо­те­ла да­же слы­шать об этом.

«Гос­подь сви­де­тель! И Пре­чи­стая Его Ма­терь!» — вос­клик­ну­ла я, осе­нив се­бя крест­ным зна­ме­ни­ем.

«Ты это на­роч­но сде­ла­ла!» — ры­да­ла ма­ма. Без­утеш­ная, уже в ко­то­рый раз ра­нен­ная в са­мое серд­це, она со­чла про­изо­шед­шее во­пи­ю­щей неспра­вед­ли­во­стью.

«Ты это на­роч­но сде­ла­ла, чтобы толь­ко не быть им­пе­ра­три­цей», — по­вто­ря­ла она.

В сле­ду­ю­щий миг, осо­знав, сколь страш­ные сло­ва вы­рва­лись у нее в ми­ну­ту го­ря, ма­ма су­до­рож­но за­жа­ла ру­кой рот, слов­но хо­те­ла удер­жать в се­бе всю лю­тую го­речь, их по­ро­див­шую, и не дать ей окон­ча­тель­но вы­рвать­ся на­ру­жу. Ки­нув­шись в мои объ­я­тия, она при­жа­лась ще­кой к мо­е­му ли­цу. Сле­зы на­ши сме­ша­лись. При­ник­нув друг к дру­гу, мы со­тря­са­лись в ры­да­нии, ощу­щая ра­дость и об­лег­че­ние от вза­им­но­го уте­ше­ния.

Пе­ле­на спа­ла с мо­их очей спу­стя несколь­ко дней, по­сле то­го как цар­ские гла­ша­таи про­нес­ли через Эпи­ват крас­ную ту­фель­ку. С тех пор зре­ние мое уже ни­ко­гда не по­мра­ча­лось.

Моя ма­ма до кон­ца сво­их дней так и не смог­ла вновь со­еди­нить по­рван­ные зла­тые ни­ти преж­них грез. Быть мо­жет, у нее уже не оста­лось сил меч­тать. Или некое но­вое пред­чув­ствие за­вла­де­ло ее мыс­ля­ми. Пред­чув­ствие гроз­ное и гне­ту­щее, не вы­зы­вав­шее по­на­ча­лу ни­че­го, кро­ме стра­ха. Не знаю. Она мне об этом не го­во­ри­ла. Но ино­гда, ко­гда ей ка­за­лось, что я ее не ви­жу, смот­ре­ла на ме­ня дол­го и при­сталь­но. С тре­во­гой и лю­бо­пыт­ством од­новре­мен­но. Слов­но пы­та­лась про­ник­нуть в тай­ну Бо­жия Про­мыс­ла.

* * *

«Ре­шай­ся, Пе­тка­на! Вре­мя ухо­дит! На­ша им­пе­ра­три­ца все­го лишь тре­мя го­да­ми стар­ше те­бя, а уже укра­си­ла свою жизнь тре­мя ча­да­ми», — го­во­ри­ла мне ма­ма.

«Ре­шать­ся» озна­ча­ло со­гла­сить­ся на брак с од­ним из тех юно­шей, что пред­ла­га­ли мне ру­ку, чтобы вве­сти в свой дом и на­звать спут­ни­цей жиз­ни. То бы­ли сы­но­вья ува­жа­е­мых ро­ди­те­лей. Иные из них и са­ми по се­бе бы­ли до­стой­ны де­ви­чьей люб­ви. Но мое серд­це пред ни­ми мол­ча­ло, а ду­ша оста­ва­лась аб­со­лют­но спо­кой­на. Я не ис­пы­ты­ва­ла ни вол­не­ния, ни тре­пе­та. И удив­ля­лась, гля­дя, как бле­стят гла­за и за­ли­ва­ют­ся ру­мян­цем ли­ца дру­гих де­ву­шек, сто­ит лишь ка­ко­му-ни­будь юно­ше по­явить­ся в их об­ще­стве. Нечто по­доб­ное неиз­мен­но про­ис­хо­ди­ло с ни­ми и при на­ча­ле лю­бо­го раз­го­во­ра на те­му люб­ви.

«Гор­дишь­ся, Пе­тка­на! Ты хо­чешь быть не как все», — го­во­ри­ла мне по­рой од­на из по­друг, слов­но сты­дясь — не столь­ко сво­их же­ла­ний, сколь­ко мо­е­го рав­но­ду­шия, ко­то­рое мно­ги­ми из них вос­при­ни­ма­лось как уко­риз­на.

Я зна­ла, что гор­дить­ся греш­но. Зна­ла, что гор­ды­ня — зло, уро­ду­ю­щее на­ши серд­ца. И дабы не впасть в сей грех, на­ча­ла вос­при­ни­мать раз­го­во­ры сво­их ро­вес­ниц как нечто есте­ствен­ное и при­выч­ное для се­бя.

«По­го­ди, ты еще встре­тишь на­сто­я­ще­го», — обе­ща­ли мне по­дру­ги. Мою скром­ность они объ­яс­ня­ли не про­бу­див­шим­ся по­ка серд­цем. И до­ве­ри­тель­но улы­ба­лись с ви­дом за­го­вор­щиц, слов­но у нас бы­ла некая об­щая тай­на, ка­са­ю­ща­я­ся мо­е­го гря­ду­ще­го сча­стья.

Каж­дая из них, ра­зу­ме­ет­ся, зна­ла, ка­ким дол­жен быть «на­сто­я­щий» из­бран­ник. Как он дол­жен вы­гля­деть. Как го­во­рить. Как улы­бать­ся и как об­ни­мать свою лю­би­мую. Я же не име­ла о сво­ем суже­ном ни ма­лей­ше­го пред­став­ле­ния. Да­же его те­ни не мог­ла пред­ста­вить. Да я и не за­ду­мы­ва­лась об этом.

Мыс­ли мои ви­та­ли в иных сфе­рах. Иные ду­мы то обу­ре­ва­ли ме­ня, то воз­но­си­ли до небес­ных вы­сот. Воз­но­си­ли к Нему — к Спа­си­те­лю.

«Как тяж­ко, долж­но быть, Ему бы­ло средь лю­дей, — ду­ма­ла я, — как неуют­но! А сколь кро­ток Он был! Сын Бо­жий до трид­ца­ти лет про­жил в На­за­ре­те, не при­вле­кая к Се­бе вни­ма­ния. Скром­но при­шел на Иор­дан, неве­до­мый всем, кро­ме Иоан­на Кре­сти­те­ля. Без осуж­де­ния при­ни­мал греш­ных и сквер­ных. Был ми­ло­стив ко всем. Омыл но­ги уче­ни­кам Сво­им. В том чис­ле и то­му, кто впо­след­ствии Его пре­дал. Та­ков был Он. И кто сре­ди нас, греш­ни­ков, по­сме­ет гор­дить­ся по­сле это­го! Он знал, что те, ко­го Он при­шел на­учить сми­ре­нию и люб­ви, не по­ни­ма­ют Его. Но про­дол­жал мо­лить­ся за них, и бу­дучи рас­пят на кре­сте: „Про­сти им, От­че, ибо не ве­да­ют, что тво­рят!“ Смею ли я по­сле это­го роп­тать на то, что я чу­жая сре­ди сво­их?» Так уко­ря­ла я се­бя в мыс­лях, по­то­му что мне не с кем бы­ло по­го­во­рить об этом.

«Что есть боль­ший грех: ложь или гор­ды­ня?» — во­прос сей не да­вал мне по­коя. Ощу­щая се­бя чу­же­стран­кой меж ближ­ни­ми, я му­чи­лась от­то­го, что вы­нуж­де­на бы­ла скры­вать это. Ибо из­ме­нить­ся уже не мог­ла. Но не мог­ла и ска­зать обо всем от­кры­то, и по­то­му чув­ство­ва­ла, что лгу.

«Ре­шай­ся, Пе­тка­на! — умо­ля­ла ме­ня мать. Ее угне­та­ла соб­ствен­ная му­ка. Мо­их же му­че­ний она да­же не за­ме­ча­ла. — Ев­фи­мий (да бу­дет он жив и здрав!) не мо­жет боль­ше быть мне опо­рой и уте­ше­ни­ем. Те­перь вся моя на­деж­да на те­бя. На то мне Бог те­бя и по­слал на ста­ро­сти лет!»

«Ма­ма, повре­ме­ни еще чуть-чуть», — от­ве­ча­ла я.

Я укло­ня­лась от ига ее же­ла­ний. И с каж­дым днем все яс­ней по­ни­ма­ла, как тяж­ко быть един­ствен­ным ре­бен­ком у ма­те­ри. По­след­ним по­бе­гом. Шли го­ды. Ма­ма по­гру­жа­лась в пу­чи­ну ста­ро­сти и неду­гов. Она уже не пы­та­лась про­тя­нуть ру­ку к об­лом­кам преж­ней меч­ты и по­чти по­те­ря­ла на­деж­ду уви­деть в один пре­крас­ный день мое ди­тя на сво­их дрях­лых ко­ле­нях и со­греть свое ста­рое серд­це невин­ной мла­ден­че­ской ра­до­стью. И все ре­же и ре­же — ско­рее уже по при­выч­ке — уко­ря­ла ме­ня: «Че­го ты ждешь, Пе­тка­на? Смот­ри, все твои ро­вес­ни­цы уже же­ны и ма­те­ри. А ты? Ты са­ма-то хоть зна­ешь, че­го ты хо­чешь?»

Че­го я хо­те­ла?

При­зна­юсь, в пер­вые го­ды сво­ей де­ви­чьей жиз­ни я и вправ­ду не зна­ла это­го. Но я ча­сто — с каж­дым го­дом все ча­ще — ду­ма­ла о слав­ных дев­ствен­ни­цах хри­сти­ан­ских. Глав­ным об­ра­зом о двух, что бы­ли мне осо­бен­но до­ро­ги: о Неде­ле и Ев­ге­нии. В юно­сти об­ру­чив­ши­е­ся со Хри­стом, они по­стра­да­ли за лю­бовь к Нему. То бы­ло в мрач­ную эпо­ху язы­че­ства. От­верг­ну­тые же­ни­хи до­нес­ли на них как на хри­сти­а­нок и не по­сты­ди­лись на­звать свою месть лю­бо­вью. Эти свя­тые де­вы бы­ли му­чи­мы са­мы­ми же­сто­ки­ми му­ка­ми. Но Бог, Ко­е­му они вру­чи­ли свою жизнь, по­се­щал их в тем­ни­це и ис­це­лял их ра­ны. Его ми­лость хра­ни­ла бес­страш­ных дев­ствен­ниц от во­ды и ог­ня. И от ди­ких зве­рей, ко­то­рым их бро­си­ли на рас­тер­за­ние. Спа­сая их, Он про­дле­вал им му­ки, но и укреп­лял в них ве­ру. И мно­гие лю­ди, ви­дя яв­ные чу­де­са и при­мер див­ной стой­ко­сти, об­ра­ща­лись к Бо­гу. В кон­це кон­цов обе свя­тые му­че­ни­цы бы­ли усе­че­ны ме­чом. Ев­ге­нию каз­ни­ли в Ри­ме, Неде­лю — в Ни­ко­ми­дии.

Я ду­ма­ла о них, об их му­ках и об их люб­ви к Бо­же­ствен­но­му Же­ни­ху, от Ко­то­ро­го они так и не от­рек­лись, и чув­ство­ва­ла, что две эти де­вы-му­че­ни­цы мне го­раз­до бли­же всех тех де­ву­шек, что окру­жа­ли ме­ня в по­все­днев­ной жиз­ни. Я раз­мыш­ля­ла о по­движ­ни­че­стве так, как мои по­дру­ги меч­та­ли о люб­ви и за­му­же­стве.

Я все еще не зна­ла точ­но, как бы я хо­те­ла жить, но мне уже бы­ло яс­но, че­го я не хо­чу. По­доб­ное зна­ние, как из­вест­но, мо­жет ока­зать­ся и вер­ным ори­ен­ти­ром, и за­пад­ней.

Я не хо­те­ла вы­хо­дить за­муж. И не хо­те­ла оста­вать­ся в Эпи­ва­те. По­это­му на все во­про­сы ма­те­ри от­ве­ча­ла мол­ча­ни­ем. Или же го­во­ри­ла: «По­до­жди еще немно­го!» Я не мог­ла на­не­сти ее бед­но­му серд­цу еще од­ну же­сто­кую ра­ну.

Од­на­жды утром, спу­стя семь лет по­сле ухо­да мо­е­го бра­та, из­брав­ше­го свою до­ро­гу в жиз­ни, я про­бу­ди­лась ото сна, в ко­то­ром раз­го­ва­ри­ва­ла с мо­им Ев­фи­ми­ем. Я ска­за­ла ему то­гда: «Вся­кая ду­ша че­го-то жаж­дет. Моя — взыс­ку­ет Бо­га». На сле­ду­ю­щую ночь мы с Ев­фи­ми­ем встре­ти­лись вновь. «Вся­кая ду­ша взыс­ку­ет Бо­га, но ча­сто не зна­ет это­го. По­то­му-то и ски­та­ет­ся она в веч­ных по­ис­ках, не зная по­коя. И на­зы­ва­ет эту свою жаж­ду са­мы­ми раз­ны­ми име­на­ми», — от­ве­тил мне брат. «По бла­го­сло­ве­нию и ми­ло­сти Бо­жи­ей, мне уда­лось во­вре­мя рас­по­знать, че­го жаж­дет моя ду­ша», — воз­ра­до­ва­лась я во сне. Сию ра­дость я во­пло­ти­ла въяве. От­ныне я зна­ла, что уй­ти из Эпи­ва­та зна­чи­ло уй­ти к Ев­фи­мию.

Но что зна­чит уй­ти к Ев­фи­мию? При­нять по­стриг? Или про­сто от­пра­вить­ся в Ца­рь­град? Это мне бы­ло неве­до­мо. Впро­чем, сия тай­на уже не му­чи­ла ме­ня. «В свое вре­мя все мне бу­дет яв­ле­но», — ду­ма­ла я. И по­кор­но оста­ва­лась и даль­ше в сво­ем до­ме, в ко­то­ром удер­жи­ва­ла ме­ня ста­рая лю­бовь еще с дет­ских лет, а так­же и долг. Ибо не зря ска­за­но, что Гос­по­ду ча­сто ми­лее бла­гие де­ла, чем мо­лит­вы. А я бы­ла нуж­на сво­ей ма­те­ри. И мо­ли­ла дру­гую Мать, Ма­терь ду­ши мо­ей, Мать Спа­си­те­ля, да­ро­вать мне си­лу, муд­рость и тер­пе­ние, дабы я мог­ла быть доб­рой до­че­рью мо­ей зем­ной ма­те­ри. По­слу­жить ей опо­рой и уте­ше­ни­ем в ее немо­щах, со­греть ее сво­ей лю­бо­вью и за­бо­той. Раз уж ей не суж­де­но уви­деть вну­ков.

Ев­фи­мий, епи­скоп Ма­а­дит­ский, брат Пе­тка­ны

Див­на бы­ла сест­ра моя Пе­тка­на! Го­лу­би­ца Хри­сто­ва! С юных лет ис­пол­ня­ла она за­по­ве­ди Бо­жии, слов­но яви­лась на свет с яс­ным по­ни­ма­ни­ем сих ис­тин. Уде­ля­ла ми­ло­сты­ню убо­гим и си­рым да­же то­гда, ко­гда они не про­си­ли об этом. Уте­ша­ла скор­бя­щих. На­хо­ди­ла для каж­до­го хо­тя бы сле­зин­ку уча­стия и ми­ло­сер­дия.

Свой недуг пе­ре­но­си­ла она мир­но и спо­кой­но, как буд­то ей бы­ло ве­до­мо о нем боль­ше, чем всем зна­ме­ни­тым вра­чам Во­сточ­ной Рим­ской им­пе­рии. «Прой­дет»,— го­во­ри­ла она, по­лу­сле­пая, спо­ты­кав­ша­я­ся на каж­дом ша­гу, уте­шая на­шу бед­ную мать.

Уже пер­вые сле­зы ее де­ви­чьей мо­лит­вы бы­ли сле­за­ми люб­ви. То суть чуд­ные мгно­ве­ния, ко­гда ду­ша пол­но­стью пре­да­ет се­бя во власть Гос­по­да. Она же, по про­сто­те сво­ей, дол­го не по­ни­ма­ла это­го. И я то­же не знал.

Див­на бы­ла сест­ра моя Пе­тка­на! Иной раз она ка­за­лась мне со­всем обыч­ной де­воч­кой, по­рою — су­ще­ством не от міра се­го, за­то­чен­ным в брен­ную обо­лоч­ку те­лес­ную. Те­перь я знаю: она все­гда бы­ла од­на и та же. Про­сто я не все­гда за­ме­чал это. Не все­гда умел уви­деть ее, на­сто­я­щую. Ибо ча­сто смот­рел лишь те­лес­ны­ми оча­ми, гла­за­ми стар­ше­го бра­та.

Что до на­ших ро­ди­те­лей, то Бог по­ис­ти­не был к ним ми­ло­стив. Они так и не ура­зу­ме­ли, ка­кая дщерь и че­го ра­ди бы­ла им да­ро­ва­на. Сие незна­ние слу­жи­ло им за­щи­той.

О, они, ко­неч­но же, пом­ни­ли ис­то­рию Иоаки­ма и Ан­ны, рав­но как и про позд­нее ма­те­рин­ство Сар­ры и стар­че­скую ра­дость Ели­са­ве­ты и За­ха­рии. Но, по скром­но­сти и бо­го­бо­яз­нен­но­сти сво­ей, не сме­ли да­же по­мыс­лить о том, чтобы срав­ни­вать се­бя с ве­ли­ки­ми пра­вед­ни­ка­ми. Тем бо­лее — пы­тать­ся преду­га­дать на­зна­че­ние сво­е­го ча­да ис­хо­дя из сих див­ных при­ме­ров. Кро­тость и сми­ре­ние хра­ни­ли их от вя­щих мук.

«Неуже­ли вы ду­ма­е­те, что она слу­чай­но ро­ди­лась в пят­ни­цу и по­лу­чи­ла во Свя­том Кре­ще­нии имя в честь крест­ных стра­да­ний Иису­со­вых?» — мог бы спро­сить я. Но я не де­лал это­го. Чтобы не ис­пу­гать их.

Ибо да­же са­мые на­бож­ные ро­ди­те­ли не про­чат сво­им де­тям судь­бу от­шель­ни­ков и по­движ­ни­ков, пла­ме­не­ю­щих од­ним лишь же­ла­ни­ем: жить толь­ко в Гос­по­де и ра­ди Гос­по­да.

Я знал цель пу­ти мо­ей сест­ры Пе­тка­ны. Как знал и свою соб­ствен­ную сте­зю. И мог се­бе пред­ста­вить, ка­ко­во ей бы­ло жить чу­же­стран­кой сре­ди род­ных и близ­ких. А сколь неж­на и тер­пе­ли­ва бы­ла она при этом! Как вся­кий, ко­му от­пу­ще­но боль­ше зна­ния и ра­зу­ме­ния. Кто в глу­бине ду­ши чув­ству­ет и осо­зна­ет, что все скор­би и му­че­ния суть лишь од­но ис­ку­ше­ние, при­бли­жа­ю­щее нас к Бо­гу!

Как она ле­ле­я­ла на­шу ста­рую мать! Ее жерт­вен­ная лю­бовь и за­бо­та ста­ли прит­чей во язы­цех да­же сре­ди на­шей ино­че­ской бра­тии, за­твор­ни­ков Сту­дий­ской оби­те­ли.

По­ки­дая сей мір, мать на­ша ши­ро­ко рас­пах­ну­ла пе­ред ней две­ри. От­ныне она мог­ла вы­би­рать свой путь. И она вы­бра­ла его. «Иди и про­дай име­ние свое, раз­дай все ни­щим и убо­гим — и об­ре­тешь со­кро­ви­ще на небе­сах; возь­ми крест свой и гря­ди по Мне», — ска­зал Хри­стос юно­ше из зем­ли Иудей­ской, что по ту сто­ро­ну Иор­да­на. Моя сест­ра по­сту­пи­ла по гла­го­лу Спа­си­те­ля. Ибо глас Все­выш­не­го ни­ко­гда не смол­кал в ее серд­це. Жаж­да ду­хов­но­го по­дви­га во имя Гос­по­да Иису­са Хри­ста при­ве­ла ее в Ца­рь­град.

По­че­му она сра­зу не при­ня­ла по­стриг? Это­го я не знаю. Мы ни­ко­гда не го­во­ри­ли об этом. А ведь я ча­сто раз­мыш­лял о том, ка­кую сте­зю уго­то­вал ей Бог. И му­чи­тель­но раз­ду­мы­вал, что ей по­со­ве­то­вать и ку­да на­пра­вить, ес­ли она об­ра­тит­ся ко мне. Ибо чув­ство­вал, что мо­на­стырь — не то ме­сто, где мог­ла бы жить она, го­лу­би­ца Гос­под­ня. В мо­на­сты­рях, осо­бен­но в жен­ских, на­ря­ду с ис­крен­ни­ми и пре­дан­ны­ми ду­ша­ми, ищу­щи­ми Бо­га, со­дер­жа­лись и по­стри­жен­ные на­силь­но, под­верг­ну­тые опа­ле и на­ка­за­нию ли­ца. Бро­шен­ные же­ны. Сверг­ну­тые им­пе­ра­три­цы. Быв­шие прин­цес­сы. Те, у ко­го алч­ные бра­тья хит­ро­стью ото­бра­ли от­чее на­сле­дие. Или осту­пив­ши­е­ся де­ви­цы, чья тай­на мог­ла за­пят­нать честь се­мьи. Все они про­жи­ва­ли в мо­на­ше­ских ке­льях, бы­ли ино­ки­ня­ми и пост­ни­ца­ми — и при этом из­ры­га­ли чу­до­вищ­ные бо­го­хуль­ства. Эти жен­щи­ны тос­ко­ва­ли по свет­ской жиз­ни. И жаж­да­ли ме­сти. По­это­му мо­на­сты­ри ча­сто яв­ля­лись рас­сад­ни­ка­ми ин­триг и цен­тра­ми за­го­во­ров. То бы­ли оби­те­ли зла, где во­пи­я­ли слез­но, но при этом взы­ва­ли не к Бо­гу.

Ко­неч­но же, они не мог­ли стать до­мом мо­лит­вы для мо­ей чи­стой и ищу­щей Бо­га сест­ры. По­это­му я был обес­по­ко­ен. Что ей от­ве­тить, ес­ли она по­про­сит у ме­ня со­ве­та? Ес­ли не в мо­на­стырь, то ку­да же еще ее от­пра­вить?

Но она ме­ня не спра­ши­ва­ла. Бог по­за­бо­тил­ся обо всем. Шаг за ша­гом, мед­лен­но и по­сте­пен­но, чтобы не сму­тить и не устра­шить ее серд­це, Он вы­во­дил ее на ту сте­зю, для ко­то­рой она и бы­ла рож­де­на.

Пе­тка­на

Ца­рь­град! За­ду­ман­ный и по­стро­ен­ный как Но­вый Рим, он стал Но­вым Иеру­са­ли­мом. Так, по край­ней ме­ре, го­во­ри­ли на­ши ца­ри и пат­ри­ар­хи.

«Оба Ри­ма суть свя­тые гра­ды. Оба — див­но пре­крас­ны. И оба на­се­ле­ны людь­ми, ко­то­рые то­го недо­стой­ны»,— труб­ным гла­сом Иоан­на Кре­сти­те­ля взы­ва­ли хри­сто­лю­би­вые пост­ни­ки и по­движ­ни­ки, чья свя­тость сбли­жа­ла ста­рый и но­вый Рим и при­бли­жа­ла каж­дый из них ко Свя­той зем­ле.

В пер­вые дни, и да­же ме­ся­цы, по при­бы­тии в Ца­рь­град я мыс­лен­но име­но­ва­ла его Но­вым гра­дом Апо­сто­лов на Бос­фо­ре. Ибо мне ка­за­лось, что он жи­вет и су­ще­ству­ет толь­ко и ис­клю­чи­тель­но во сла­ву Хри­ста Бо­га.

По­ми­мо зна­ме­ни­тых хра­мов, чьи рос­кош­ные ку­по­ла при­да­ва­ли осо­бое ве­ли­ко­ле­пие па­но­ра­ме го­ро­да и бы­ли пер­вым, что бро­са­лось в гла­за при при­бли­же­нии к нему и с су­ши, и с мо­ря, су­ще­ство­ва­ло еще ве­ли­кое мно­же­ство ма­лых церк­вей, церк­ву­шек и ча­со­вен, рас­сы­пан­ных по пред­ме­стьям ли­бо же скры­тых от взо­ра пут­ни­ков мо­гу­чи­ми кре­пост­ны­ми сте­на­ми. В них так же свя­то и столь же бла­го­го­вей­но со­вер­ша­лась служ­ба Бо­жия. Во­круг сих до­мов мо­лит­вы ча­сто воз­ни­ка­ли шко­лы, при­юты для бед­ных и пре­ста­ре­лых, боль­ни­цы и Спе­ци­аль­ные ле­чеб­ни­цы, чьи слу­жи­те­ли, по­свя­тив­шие свою жизнь Бо­гу, стре­ми­лись уго­дить Ему, за­бо­тясь о ближ­них.

«Го­род, ка­за­лось, гу­дел от мо­на­хов» — та­кую пу­те­вую за­пись оста­вил один из жи­вых сви­де­те­лей, пу­те­ше­ство­вав­ший в ту по­ру по на­шим кра­ям и со­би­рав­ший по­дроб­ные све­де­ния о зем­лях и лю­дях. И это бы­ло чи­стой прав­дой! В Ца­рь­гра­де на­счи­ты­ва­лось несколь­ко де­сят­ков мо­на­сты­рей и огром­ное ко­ли­че­ство пра­во­слав­ных братств. На­сель­ни­ков свя­тых оби­те­лей мож­но бы­ло встре­тить по­всю­ду: в при­ви­ле­ги­ро­ван­ном квар­та­ле Ар­ка­дия, воз­ле Кон­стан­ти­но­ва фо­ру­ма, средь тор­го­вых ря­дов, про­тя­нув­ших­ся вдоль по­бе­ре­жья Зо­ло­то­го Ро­га, и в боль­ни­це для про­ка­жен­ных по ту сто­ро­ну бух­ты; в Юли­а­но­вой га­ва­ни, что на Мра­мор­ном мо­ре; по­сре­ди сель­ской идил­лии Влахер­ны и в рас­ки­нув­ших­ся за ней ро­щах; в Ве­ли­кой па­ла­те и со­сед­них с нею хо­ро­мах, оли­це­тво­ря­ю­щих мощь и бо­гат­ство им­пе­ра­тор­ско­го до­ма.

Свя­щен­ни­ки Ве­ли­кой церк­ви, на­ре­чен­ной Свя­тая Со­фия в честь Пре­муд­ро­сти Бо­жи­ей, неред­ко со­вер­ша­ли от глав­но­го Хра­ма крест­ный ход до са­мых от­да­лен­ных свя­ти­лищ, неиз­мен­но оста­нав­ли­ва­ясь на од­них и тех же, ве­ка­ми освя­щен­ных ру­бе­жах. И каж­дый раз тол­пы люд­ские встре­ча­ли их ко­ле­но­пре­кло­нен­но и воз­дев ру­ки к небу, ис­пра­ши­вая се­бе Бо­жи­ей ми­ло­сти.

В Ца­рь­гра­де хра­ни­лись дра­го­цен­ней­шие хри­сти­ан­ские ре­лик­вии. Чест­ной Крест. Пла­ща­ни­ца. Ве­ро­ни­кин убрус. Они хра­ни­ли сле­ды при­кос­но­ве­ния Спа­си­те­ля, сле­ды Его слез, по­та и кро­ви. Каж­дый мог ви­деть их. И да­же до­тро­нуть­ся до них. И за­ду­мать­ся о крест­ных му­ках и уни­же­нии Твор­ца все­лен­ной, со­стра­дая Хри­сту и по­уча­ясь от Него. По­доб­но то­му как со­пе­ре­жи­ва­ла и по­уча­лась я са­ма.

«Лю­ди, удо­сто­ив­ши­е­ся по­доб­ной ми­ло­сти, долж­ны быть по­ис­ти­не на­бож­ны! Долж­ны жить по Бо­же­ствен­ным за­ко­нам. Из­ме­рять свою жизнь Бо­жи­им ар­ши­ном и стре­мить­ся мак­си­маль­но при­бли­зить­ся к Гос­по­ду», — ду­ма­ла я.

Я зна­ла: в та­ком гра­де я непре­мен­но встре­чу мно­же­ство се­бе по­доб­ных. Ищу­щих Бо­га и же­ла­ю­щих жить толь­ко с Ним и толь­ко в Нем. В том чис­ле и та­ких, кто да­ле­ко опе­ре­дил ме­ня на сем пу­ти ду­хов­но­го воз­рас­та­ния, а зна­чит, мог бы слу­жить мне при­ме­ром. Слов­но ма­лые све­тиль­ни­ки в но­щи, ука­зу­ю­щие прой­ден­ное рас­сто­я­ние и не поз­во­ля­ю­щие сбить­ся с до­ро­ги. И я спе­ши­ла им на­встре­чу, окры­лен­ная и ис­пол­нен­ная на­деж­ды. Жаж­да­ла най­ти их и при­об­щить­ся ду­хов­ной си­лы и муд­ро­сти. При од­ной мыс­ли об этом серд­це мое на­пол­ня­лось ра­до­стью.

* * *

Лю­бу­ясь хри­сти­ан­ским Ца­рь­гра­дом, ис­кренне вос­тор­га­ясь его вол­шеб­ным ве­ли­чи­ем и сла­вой, все­це­ло по­свя­тив се­бя бо­го­ис­ка­тель­ству, я от­да­ва­ла все вре­мя по­сту и мо­лит­ве и не за­ме­ча­ла, что мой Иеру­са­лим на Бос­фо­ре есть толь­ко ма­лая часть со­всем дру­го­го и ино­го гра­да. Го­ро­да, скры­ва­ю­ще­го свои по­ро­ки, как за­вет­ную тай­ну. Го­ро­да, в ко­то­ром чест­ные мо­щи, хра­мы, мо­на­сты­ри, крест­ные хо­ды и ве­ли­чай­шие свя­ты­ни суть лишь шир­ма. Го­ро­да, в ко­то­ром не при­зы­ва­ют Бо­га и Твор­ца, но ли­це­мер­но име­ну­ют Бо­жи­ей во­лей соб­ствен­ную во­лю и стра­сти.

Сей Ца­рь­град, о ко­ем я преж­де не хо­те­ла и ду­мать, вне­зап­но явил мне свое урод­ли­вое ли­цо как сим­вол люд­ской бе­ды и древ­не­го зла.

На­ка­нуне той па­мят­ной вес­ны 963 го­да от Р.X. вне­зап­но и ско­ро­по­стиж­но скон­чал­ся наш им­пе­ра­тор Ро­ман II, оста­вив по­сле се­бя вдо­ву Фе­о­фа­но и чет­ве­рых де­тей, а так­же несмол­ка­ю­щие тол­ки и пе­ре­су­ды о том, ко­му же те­перь до­ста­нет­ся цар­ская власть. Мо­гу­ще­ствен­но­му ца­ре­двор­цу и со­вет­ни­ку им­пе­ра­то­ра Иоси­фу Врин­ге? Или увен­чан­но­му сла­вой во­и­ну и ас­ке­ту, лю­бим­цу ар­мии и свя­щен­ства Ни­ки­фо­ру Фо­ке?

«Что су­лит нам сей спор и ка­ко­го зла сле­ду­ет ожи­дать те­перь?» — спра­ши­ва­ли друг дру­га лю­ди. Ибо дав­но бы­ло за­ме­че­но: ко­гда силь­ные міра се­го спо­рят за власть, на­род ред­ко оста­ет­ся в вы­го­де. Стра­да­ет же весь­ма ча­сто.

Страх по­се­лил­ся в каж­дом до­ме. В каж­дой ду­ше. Про­скаль­зы­вал в каж­дом раз­го­во­ре и слу­чай­но об­ро­нен­ном сло­ве.

Страх пе­ре­рас­тал в па­ни­че­ский ужас. А из него — как из ядо­ви­то­го се­ме­ни — про­би­ва­лась нена­висть. Лю­ди раз­де­ли­лись на сто­рон­ни­ков и про­тив­ни­ков двух пре­тен­ден­тов. Вче­раш­ние дру­зья ста­но­ви­лись смер­тель­ны­ми вра­га­ми. Мно­гие бы­ли го­то­вы на лю­бые пре­ступ­ле­ния и зло­де­я­ния ра­ди по­бе­ды сво­ей пар­тии. Ибо по­бе­да в их гла­зах ис­ку­па­ла лю­бое пре­гре­ше­ние. Че­ло­ве­ку свой­ствен­но стрем­ле­ние взять верх над дру­ги­ми людь­ми. Он по­рой да­же не за­ду­мы­ва­ет­ся о том, что глав­ное — это су­меть одер­жать по­бе­ду над са­мим со­бой.

Ле­то бли­зи­лось к кон­цу. И вот на­сту­пи­ло 15 ав­гу­ста. Го­род за­ды­хал­ся от нестер­пи­мо­го зноя. И от стра­стей, что ду­ши­ли и жгли его и с ко­то­ры­ми он уже не в си­лах был со­вла­дать.

Кто под­га­дал и вы­брал в ка­че­стве дня кро­ва­вой раз­вяз­ки празд­ник Успе­ния Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы? Сам ли Фо­ка, ко­то­рый, как вско­ре узна­ла вся Ви­зан­тия, за­во­е­вал в ре­зуль­та­те сей бой­ни то, что бы­ло ему до­ро­же цар­ской ко­ро­ны? Или, быть мо­жет, его сол­да­ты, еще в да­ле­кой Це­за­рее — по­сре­ди во­ен­но­го ла­ге­ря — за­стег­нув­шие на его но­гах крас­ные сан­да­лии — знак им­пе­ра­тор­ско­го до­сто­ин­ства? Или же наш пат­ри­арх По­ли­евкт, от­кры­то управ­ляв­ший на­род­ным вол­не­ни­ем в го­ро­де в поль­зу Фо­ки? Не знаю. Меж­ду тем на­па­дав­шей сто­ро­ной бы­ли они.

Ран­ним утром мир мо­ей мо­лит­вы в Хра­ме Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы был на­ру­шен то­по­том и шу­мом, зво­ном ме­чей и кон­ских ко­пыт. Гнев­ны­ми угро­жа­ю­щи­ми воп­ля­ми и кри­ка­ми ужа­са и от­ча­я­ния.

Я вы­бе­жа­ла на ули­цу. Мя­теж! Во­и­ны Фо­ки и при­мкнув­шие к ним го­ро­жане (успев­шие во­ору­жить­ся то­по­ра­ми и мо­ты­га­ми) с безум­ной яро­стью об­ру­ши­лись на сол­дат ми­ни­стра. Те со­про­тив­ля­лись столь же ярост­но и сви­ре­по. Но их бы­ло немно­го. По­это­му вско­ре они об­ра­ти­лись в бег­ство. То­гда на­ча­лась охо­та. Об­ла­ва на лю­дей. И го­ни­те­ли, и го­ни­мые на­по­ми­на­ли мне жи­вот­ных.

Я то­же бе­жа­ла вме­сте с тол­пой. По­скольз­нув­шись, па­да­ла. И сно­ва вста­ва­ла и бе­жа­ла. Я да­же не зна­ла, ку­да мы бе­жим и за­чем. Оста­но­вить их? Сей­час это ни­кто бы не смог сде­лать. Ока­жись у них на пу­ти сам Фо­ка, они за­топ­та­ли бы и его. Та­ко­ва бы­ла ди­кая си­ла их сле­по­го неистов­ства, же­сто­кая и бес­по­щад­ная. Но что-то по­буж­да­ло ме­ня сле­до­вать за ни­ми. Слов­но некий долг.

Сре­ди них бы­ли и жен­щи­ны. Жен­щи­ны с кам­ня­ми в ру­ках. По­доб­ные тем, что со­бра­лись од­на­жды по­ка­рать блуд­ни­цу. Но Тот, кто ты­ся­чу лет на­зад ска­зал: «Кто из вас без гре­ха, пер­вый брось в нее ка­мень», — се­го­дня не объ­явил­ся меж на­ми. Или не объ­явил о Се­бе. И эти жен­щи­ны швы­ря­ли кам­ни, бро­са­ли их во всех, ко­го счи­та­ли сво­и­ми вра­га­ми.

«Оста­но­ви их, Гос­по­ди!» — умо­ля­ла я, пла­ча и дро­жа, за­ды­ха­ясь от соб­ствен­ных слез. Но Гос­подь ждал, да­вая воз­мож­ность лю­дям — каж­до­му из них — по­ка­зать свое ли­цо, рас­крыть серд­це пред все­ви­дя­щим Бо­гом.

Ко­гда тол­па до­бе­жа­ла до двор­ца со­вет­ни­ка Врин­ги, она бы­ла уже не сбо­ри­щем обе­зу­мев­ших лю­дей, но жаж­ду­щей кро­ви и до­бы­чи зве­ри­ной ста­ей. В жиз­ни сво­ей я ни­ко­гда не ви­де­ла по­том ни­че­го страш­нее! Ни­че­го ужас­ней той сла­до­страст­ной же­сто­ко­сти, с ко­то­рой на­род разо­рял и гра­бил дом сво­е­го вра­га, не ща­дя ни­ко­го из тех, ко­го уда­лось за­стиг­нуть в нем.

«Неуже­ли это те са­мые лю­ди, что жерт­ву­ют на бла­го­укра­си­тель­ство Гос­под­них хра­мов? Те, кто ра­дост­но при­вет­ству­ют крест­ный ход и пре­да­ют­ся со­кру­шен­ной мо­лит­ве? Неуже­ли это они при­зы­ва­ют на дом свой ми­лость Бо­жию и го­во­рят: „И оста­ви нам дол­ги на­ша, яко же и мы остав­ля­ем долж­ни­ком на­шим“? Уже­ли в лю­дях со­кры­то столь­ко зло­бы?» — спра­ши­ва­ла я се­бя со стра­хом и от­ча­я­ньем.

И тут я уви­де­ла де­вуш­ку. Де­вуш­ку, что по­хо­ди­ла на за­трав­лен­ную сер­ну.

Вы­ка­раб­кав­шись из-под об­лом­ков раз­би­той сте­ны и с жи­вот­ным ужа­сом ози­ра­ясь во­круг, она спе­ши­ла скрыть­ся за бли­жай­шим уг­лом, чтобы за­те­рять­ся по­сле в тол­пе на со­сед­ней ули­це. Од­на­ко не толь­ко я за­ме­ти­ла ее.

«Гля­ди­те-ка, вон там! Дер­жи­те ее, не дай­те ей сбе­жать!» — за­кри­ча­ла жен­щи­на из тол­пы. В ру­ках она сжи­ма­ла се­реб­ря­ный под­свеч­ник и несколь­ко рос­кош­ных на­ки­док. Свою до­бы­чу.

Сер­на бы­ла до­че­рью сест­ры все­силь­но­го ми­ни­стра. Бо­га­тая и знат­ная. Кра­са­ви­ца. И при этом ни­сколь­ко не гор­ди­лась. За что ее нена­ви­де­ли еще силь­нее...

Они на­дви­га­лись на нее с угро­жа­ю­щим ви­дом: «Не уй­дешь!», «Дер­жи ее!»

Она по­бе­жа­ла бы­ло. Но ку­да? С од­ной сто­ро­ны бы­ла глу­хая сте­на огром­но­го до­ма, с дру­гой — жи­вой вал пот­ных, по­кры­тых пы­лью, за­хле­бы­ва­ю­щих­ся яро­стью со­зда­ний, от­ре­зав­ших ей путь к бег­ству.

«Бо­го­ро­ди­це Де­во! По­мо­ги ей!» — взмо­ли­лась я со сле­за­ми.

Я упа­ла на ко­ле­ни. Пря­мо на ост­рые че­реп­ки. На оскол­ки стек­лян­ных ваз. Страш­ная боль, ка­за­лось, прон­зи­ла все мое те­ло, дой­дя до моз­га. Но я да­же не сде­ла­ла по­пыт­ки по­ше­ве­лить­ся или встать. И про­дол­жа­ла мо­лить­ся изо всех сил, при­зы­вая на по­мощь Ма­терь Бо­жию.

Меж­ду тем тол­па под­сту­па­ла к ней все бли­же и бли­же.

«Все! Ко­нец те­бе! Не убе­жишь!» — виз­жа­ла жен­щи­на с под­свеч­ни­ком. Ей вто­ри­ли ее то­вар­ки.

«Ты — моя! Моя!» — гнус­но оскла­бил­ся муж­чи­на, шед­ший впе­ре­ди всех. Он уже про­тя­нул к ней ру­ку. Ру­ку гра­би­те­ля и на­силь­ни­ка.

«Да­вай! За­ва­ли суч­ку!» — одоб­ри­тель­но под­дер­жа­ла его тол­па.

«Пре­свя­тая Бо­го­ро­ди­ца, оста­но­ви их! Не дай свер­шить­ся без­за­ко­нию!» — за­кли­на­ла я, за­ла­мы­вая ру­ки и еще силь­нее ощу­щая ко­ле­ня­ми ост­рые оскол­ки.

«Оста­но­ви их, Ма­терь Бо­жия! Ты од­на спо­соб­на умо­лить Спа­си­те­ля!» — взы­ва­ла я в ис­ступ­ле­нии, как буд­то от судь­бы той де­вуш­ки за­ви­се­ла моя соб­ствен­ная жизнь и вся моя ве­ра.

«Ве­ра твоя спас­ла те­бя», — ска­зал неко­гда Иисус Хри­стос жене кро­во­то­чи­вой, одер­жи­мой се­мью неду­га­ми.

Я то­же ве­ро­ва­ла. И про­изо­шло чу­до.

В тот миг, ко­гда ру­ка иду­ще­го впе­ре­ди тол­пы муж­чи­ны кос­ну­лась гру­ди обе­зу­мев­шей от стра­ха де­вуш­ки, неожи­дан­но — слов­но по ко­ман­де — за­зво­ни­ли ко­ло­ко­ла всех ца­ре­град­ских церк­вей. Но что это был за звон! Оглу­ши­тель­ный и пре­ры­ви­стый, слов­но над­рыв­ные сто­ны и ры­да­ния. Он об­ру­шил­ся на нас ле­дя­ной свин­цо­вой тя­же­стью. Так, что пре­сек­лось ды­ха­ние и ока­ме­не­ло каж­дое сло­во и вся­кое дви­же­ние.

Быть мо­жет, хо­тя бы немно­гие из вне­зап­но при­сми­рев­шей тол­пы взгля­ну­ли в этот мо­мент на се­бя са­мих внут­рен­ним взо­ром. И во­про­си­ли мыс­лен­но, ка­ким же взгля­дом долж­но то­гда взи­рать на них Все­ви­дя­щее Око Бо­жие. Ибо ед­ва стих ко­ло­коль­ный звон, как они на­ча­ли мед­лен­но рас­хо­дить­ся. Обез­во­лен­ные и обес­си­лен­ные. Слом­лен­ные неожи­дан­ной уста­ло­стью. Слов­но тря­пич­ные кук­лы, из ко­то­рых вы­трях­ну­ли по­след­нюю со­ло­му.

Де­вуш­ка то­же тро­ну­лась с ме­ста. Я по­шла за ней сле­дом. Мы вме­сте обо­шли раз­ва­ли­ны. Она хо­те­ла уне­сти с со­бой по­след­нюю па­мять о ра­зо­рен­ном до­ме. Я ис­ка­ла ра­не­ных. Вдруг ко­му-то уда­лось вы­жить и сей­час он нуж­да­ет­ся в по­мо­щи? Но жи­вых не бы­ло. Толь­ко тру­пы. Толь­ко мерт­вые те­ла. Мерт­ве­цы.

«Это моя сест­ра... О ней ни­кто не мо­лил­ся, — ука­за­ла она на од­но из тел, — я их ви­де­ла... но не мог­ла пре­воз­мочь стра­ха... Кто-то из них вспом­нил о ста­ром рим­ском по­ве­рье, за­пре­ща­ю­щем уби­вать дев­ствен­ни­цу. По­это­му, чтобы Бог не по­ка­рал их, они ее спер­ва обес­че­сти­ли. .. А ей бы­ло все­го де­сять лет...»

Де­воч­ка ле­жа­ла на по­лу. Одеж­да на ней бы­ла разо­дра­на до пу­па, ока­ме­нев­шие но­ги — страш­но и неесте­ствен­но раз­дви­ну­ты. На хруп­ких ру­ках зи­я­ли но­же­вые ра­ны — как буд­то на­силь­ни­ки клин­ка­ми при­гвоз­ди­ли ее к зем­ле, ли­шив по­след­ней воз­мож­но­сти со­про­тив­лять­ся. Толь­ко ли­цо ее (я на­все­гда за­пом­ни­ла его) не бы­ло обез­об­ра­же­но; но в гла­зах и по­сле смер­ти от­ра­жал­ся ужас пе­ред злоб­ны­ми му­чи­те­ля­ми.

«О ней ни­кто не мо­лил­ся... Да­же я... Зав­тра же я от­прав­люсь в Па­ле­сти­ну... чтобы в ка­кой-ни­будь оби­те­ли мо­лить­ся о тех ча­дах Бо­жи­их, ко­их все по­за­бы­ли. Так, как ты се­го­дня мо­ли­лась за ме­ня... Я знаю: твоя мо­лит­ва ме­ня спас­ла...»

В ту ночь я не со­мкну­ла глаз. Мое бде­ние про­дол­жа­лось до рас­све­та. На окро­вав­лен­ных ко­ле­нях. С бо­лью, что ни на ми­ну­ту не сти­ха­ла во всем те­ле. И с та­кою же бо­лью — в ду­ше мо­ей. И я не знаю, ка­кая из них бы­ла силь­нее.

«Де­ти еди­но­го гра­да, од­ной зем­ли. Твои ча­да, Гос­по­ди! От­ку­да же та­кая нена­висть друг к дру­гу? Уби­вать лю­дей ра­ди вла­сти и во сла­ву та­ких же брен­ных со­зда­ний, как и они са­ми! Уби­вать убо­гих и сла­бых, ча­сто все­го лишь слу­чай­ных сви­де­те­лей сих же­сто­ких по­ли­ти­че­ских иг­рищ! За что, Гос­по­ди?» — во­про­ша­ла я.

Но Гос­подь мол­чал. Или же я не слы­ша­ла Его.

И я взы­ва­ла к Бо­гу вновь и вновь. И мо­ли­лась за всех, о ком неко­му по­мо­лить­ся. И за тех, кто не же­ла­ет мо­лить­ся за се­бя. И за тех, кто ищет Твор­ца на лож­ных пу­тях. И опла­ки­ва­ла тех, о ком ни­кто не про­льет слез.

На сле­ду­ю­щий день, в празд­ник Неру­ко­твор­ной ико­ны Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста, Фо­ка всту­пил во град. «Тор­же­ствен­но», как от­ме­тил один совре­мен­ник. «Вер­хом на коне, в ве­ли­ко­леп­ных цар­ских одеж­дах, про­ехал он через Зо­ло­тые во­ро­та, при­вет­ству­е­мый вос­тор­жен­ны­ми кри­ка­ми всех жи­те­лей, про­слав­ля­ю­щих его как спа­си­те­ля ве­ры и оте­че­ства». «Им­пе­рия ждет им­пе­ра­то­ра Ни­ки­фо­ра!» — воз­буж­ден­но вос­кли­ца­ла тол­па. «При­двор­ные ожи­да­ют сво­е­го ба­зилев­са! Ар­мия ждет Ни­ки­фо­ра! На­род ждет го­су­да­ря! Во­ен­ные, вель­мо­жи, се­нат и на­род же­ла­ют лишь од­но­го! Гос­по­ди, услы­ши нас! Да здрав­ству­ет им­пе­ра­тор Ни­ки­фор!» И вот Ни­ки­фор взо­шел через Ме­зею на Кон­стан­ти­нов фо­рум, где ис­то­во мо­лил­ся в Хра­ме Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы, а за­тем, пеш­ком, со­про­вож­да­е­мый крест­ным хо­дом, со свя­тым кре­стом во гла­ве про­цес­сии, пе­ре­сту­пил по­рог Свя­той Со­фии, где его уже ожи­дал пат­ри­арх По­ли­евкт. С вос­ко­вой све­чой в ру­ке Ни­ки­фор пал ниц пред ал­та­рем. И По­ли­евкт тор­же­ствен­но увен­чал его цар­ской ко­ро­ной. И то­гда — уже как им­пе­ра­тор — Фо­ка во­шел в Свя­щен­ную па­ла­ту.

А там, в жен­ских по­ко­ях, еще с язы­че­ских вре­мен име­ну­е­мых ги­не­ке­ем, жда­ла его та, ра­ди ко­го он и за­те­ял сию же­сто­кую брань, — пре­крас­ная ца­ри­ца Фе­о­фа­но.

Я то­же смот­ре­ла на вступ­ле­ние Фо­ки в го­род. Но не при­вет­ство­ва­ла его вме­сте с тол­пою. Мне бы­ло страш­но. Из-за недав­не­го зла. А еще боль­ше — от­то­го, что оно так быст­ро бы­ло пре­да­но за­бве­нию. «Вче­раш­ние убий­цы воз­но­сят хва­лу им­пе­ра­то­ру. И са­ми вку­ша­ют сла­ву, слов­но они ге­рои. А те, кто по­те­рял средь страш­ной рез­ни род­ных и близ­ких, в ужа­се пря­чут от лю­дей свое го­ре и де­ла­ют вид, что не име­ют ни­че­го об­ще­го с несчаст­ны­ми жерт­ва­ми. И это ра­ди них Бог дал ис­пить ча­шу стра­да­ния и крест­ных мук Сво­е­му Еди­но­род­но­му Сы­ну? Неуже­ли Хри­стос по­стра­дал за этих лю­дей? И как мне жить с ни­ми?» — спра­ши­ва­ла я се­бя.

И сно­ва Он явил­ся мне Уте­ши­те­лем. Я вспом­ни­ла, как Он без­мер­но скор­бел и про­ли­вал Свои див­ные сле­зы стра­да­ния в са­ду Геф­си­ман­ском, опла­ки­вая несчаст­ных лю­дей, раб­ству­ю­щих гре­ху, де­мо­нам и смер­ти. Вспом­ни­ла, как про­стил Он тех, кто Его жиз­нью вы­ку­пал жизнь гра­би­те­ля и во­ра иеру­са­лим­ско­го. Ибо знал, что на­род по­до­бен ста­ду без пас­ты­ря. Знал це­ну за­блуж­де­нию и го­рю люд­ско­му. И мне ли, греш­ной и сла­бой, осуж­дать дру­гих?

«По­кай­ся!» — при­зы­вал Кре­сти­тель.

«По­кай­ся за все, что ты со­тво­ри­ла. Осо­бен­но же — за то, че­го ты не со­вер­ша­ла. За дру­гих. Во сла­ву име­ни Гос­под­ня», — так го­во­ри­ла я се­бе. И ко всем сво­им мо­лит­вам, ко­и­ми на­чи­на­ла и за­кан­чи­ва­ла, а ино­гда и пол­но­стью за­пол­ня­ла день, неиз­мен­но до­бав­ля­ла мо­лит­ву о тех, кто не ве­да­ет, что тво­рит. Ко­му соб­ствен­ное раб­ство или нево­ля его зло­де­я­ний ка­жет­ся сча­стьем.

* * *

«Омой гре­хи свои, а не толь­ко ли­цо», — гла­си­ла над­пись на мра­мор­ной пли­те в Хра­ме Свя­той Со­фии.

О, как по­тряс­ли ме­ня сии гла­го­лы ис­ти­ны! По­тряс­ли до глу­би­ны ду­ши, про­ник­нув во все по­ры есте­ства мо­е­го. Они на­пом­ни­ли мне, что хри­сти­ан­ская ве­ра тре­бу­ет ду­шев­ной чи­сто­ты, чи­сто­ты серд­ца и ума. А так­же о том, что путь спа­се­ния есть путь дол­гий и мно­го­труд­ный. Путь, на ко­то­ром все от­ло­же­ния нечи­сто­ты и гря­зи смы­ва­ют­ся сле­за­ми ис­тин­но­го по­ка­я­ния.

«Злая мысль так­же есть грех, — ду­ма­ла я, — она се­мя и ко­рень гре­ха. Ибо нет гре­хов­ных слов и дел без гре­хов­ных по­мыс­лов».

Я умо­ля­ла Гос­по­да очи­стить мой ум и серд­це, дабы все со­вер­шен­ное и несо­вер­шен­ное мною бы­ло чи­сто. Дабы я мог­ла спа­сти соб­ствен­ную ду­шу.

Я зна­ла: грех — это не толь­ко убий­ство. Кра­жа. Пре­лю­бо­де­я­ние. Или же бо­го­хуль­ство. Грех — это за­висть. Зло­ба. Осуж­де­ние ближ­них. «Не ви­ди­те брев­на в соб­ствен­ном гла­зу, за­то ви­ди­те су­чок в оке бра­та сво­е­го», — го­во­рил Спа­си­тель. Он учил нас не осуж­дать чу­жие гре­хи, но при этом быть бес­по­щад­ны­ми су­дья­ми соб­ствен­ных гре­хов. Ведь лю­ди лег­ко и охот­но осуж­да­ют всех, кро­ме са­мих се­бя. И не счи­та­ют это за пре­гре­ше­ние. Сколь­ко раз слы­ша­ла я нелест­ные от­зы­вы о дру­гих и от муж­чин, и от жен­щин. Они су­ди­ли и вы­но­си­ли при­го­вор за­оч­но, так что у «осуж­ден­ных» не бы­ло ни ма­лей­шей воз­мож­но­сти воз­ра­зить им. И так рас­суж­да­ли они, ед­ва успев по­ки­нуть храм Бо­жий, пря­мо пе­ред цер­ков­ны­ми вра­та­ми. А по­рою — да­же в са­мом хра­ме! Ве­ли нечи­стые ре­чи о род­ствен­ни­ках и со­се­дях. О тех, чьи­ми дру­зья­ми при­вык­ли на­зы­вать­ся и ко­го име­но­ва­ли сво­и­ми дру­зья­ми. Неред­ко — и о са­мой им­пе­ра­три­це Фе­о­фа­но. О, как они ее толь­ко ни чер­ни­ли, взи­рая на нее со зло­бой и не умея раз­гля­деть, сре­ди про­че­го, и то доб­рое, что оби­та­ло в ней.

«Ты же толь­ко что очи­сти­ла свое серд­це мо­лит­вой. За­чем же вновь до­пус­ка­ешь в него нечи­сто­ту, ху­ля ближ­них?» — не раз по­ры­ва­лась я уко­рить иную из этих жен­щин. Но тот­час спо­хва­ты­ва­лась, по­ни­мая, что, осуж­дая ее, са­ма со­вер­шаю грех. И мо­ли­ла Все­выш­не­го про­стить мне неволь­ные по­мыс­лы. И очи­стить ме­ня.

«Ис­ти­ну гла­го­лют свя­тые апо­сто­лы, пре­ду­пре­жда­ю­щие: ду­ма­ю­щий, что сто­ит твер­до, пусть осте­ре­жет­ся, как бы не упасть, — шеп­та­ла я, — сии свя­тые му­жи зна­ли хруп­кую и нестой­кую ду­шу люд­скую. Ви­де­ли немощь есте­ства че­ло­ве­че­ско­го. Ед­ва вы­брав­шись из гре­хов­но­го бо­ло­та, лю­ди вновь осту­па­ют­ся и увя­за­ют в тря­сине. Бо­рют их но­вые ис­ку­ше­ния и но­вые стра­сти: за­висть, гор­ды­ня, тай­ные же­ла­ния».

Я по­ни­ма­ла, что каж­дое мгно­ве­ние, ко­гда мы спо­соб­ны сто­ять пря­мо и не гнуть­ся под уда­ра­ми судь­бы, есть дар Бо­жий, ми­лость Гос­под­ня, а во­все не на­ша за­слу­га. И по­то­му умо­ля­ла Твор­ца: «Гос­по­ди, бу­ди все­гда со мною! Да­руй мне му­же­ство, чтобы не устра­шить­ся тя­гот борь­бы во имя спа­се­ния ду­ши. Под­дер­жи ме­ня в мо­их уси­ли­ях. Не дай мне осту­пить­ся. Ука­жи мне сте­зю, дабы всем серд­цем, умом и ду­шою сво­ею пре­бы­вать мне близ Те­бя!»

Каж­дый ве­чер, пе­ред тем как лечь спать, я спра­ши­ва­ла се­бя, так ли я про­ве­ла день сей, как за­по­ве­дал мне Гос­подь? Со­тво­ри­ла ли что доб­рое? И в чем со­гре­ши­ла? Я упраж­ня­ла соб­ствен­ное серд­це, по­нуж­дая его от­ли­чать доб­ро от зла, по­доб­но то­му как бе­лый ле­бедь от­де­ля­ет мле­ко от во­ды. Стре­ми­лась об­на­ру­жить у се­бя рост­ки ядо­ви­то­го тер­ния гре­хов­ных по­мыс­лов, стра­стей и по­ро­ков. И вы­рвать их с кор­нем.

Я с тре­пе­том во­про­ша­ла Бо­га, до­воль­но ли я уго­ждаю Ему и все ли де­лаю по во­ле Его? Яс­но ли ви­жу Твор­ца мо­е­го в сво­их мо­лит­вах? И все­гда ли мо­люсь пре­дан­но и с лю­бо­вью, при­зы­вая Его жи­вое при­сут­ствие? Все­гда ли спо­соб­на в пол­ной ме­ре ощу­тить и пе­ре­жить это?

Я ча­сто мо­ли­лась и на лоне при­ро­ды. На­хо­ди­ла укром­ные угол­ки на бе­ре­гу мо­ря. Ка­кое-ни­будь ме­стеч­ко сре­ди скал с неболь­шой, ров­ной пло­щад­кой в глу­бо­кой рас­ще­лине. Или же ухо­ди­ла в лес­ную глушь за Влахер­ной. Я ду­ма­ла о Бо­ге, ка­са­ясь че­лом при­до­рож­но­го кам­ня. За­ры­ва­ясь ли­цом в тра­ву. Ося­зая ла­до­ня­ми шер­ша­вые кор­ни де­ре­вьев. Взо­ру мо­е­му от­кры­ва­лось небо. Мо­ре. Пти­чий по­лет. Жизнь цве­тов и ма­лых бу­ка­шек. За­ячьи и оле­ньи сле­ды. Му­ра­вьи­ные тро­пы. Тай­ные из­ги­бы ра­ко­вин. Во всем ви­де­ла я от­ра­же­ние си­лы, пре­муд­ро­сти и люб­ви Бо­жи­ей. И бла­го­да­ри­ла Со­зда­те­ля за то, что он со­тво­рил все это, окру­жив ме­ня Сво­и­ми да­ра­ми и чу­де­са­ми.

Ибо са­мо их су­ще­ство­ва­ние бы­ло для ме­ня див­ным уро­ком. Ведь мы с ни­ми бы­ли еди­ным це­лым. Ча­стью пре­муд­ро­го Про­мыс­ла Бо­жия.

От­ныне мыс­ли о Бо­ге бы­ли для ме­ня не про­сто спа­си­тель­ным при­бе­жи­щем, как неко­гда во вре­мя бо­лез­ни. Или в по­ру тяж­ко­го ма­ми­но­го неду­га. Они не бы­ли вы­зва­ны стра­хом пе­ред неиз­вест­ным бу­ду­щим, стрем­ле­ни­ем бе­жать от него. Я чув­ство­ва­ла, что люб­лю Бо­га. Люб­лю Его Еди­но­род­но­го Сы­на. И Ту, что ро­ди­ла Его. Люб­лю свя­тых му­че­ни­ков хри­сти­ан­ских. Апо­сто­лов Хри­сто­вых. При­чем не так, как изо­бра­же­ния в хра­ме. И не так, как доб­рую вол­шеб­ни­цу из дет­ской сказ­ки, ис­пол­ня­ю­щую все же­ла­ния. Но так, как я неко­гда лю­би­ла от­ца. Ма­му. Как люб­лю Ев­фи­мия. И лю­бовь эта на­пол­ня­ла ме­ня ра­до­стью.

Пять лет про­жи­ла я в Ца­рь­гра­де. Мо­на­хи­ней средь су­ет­но­го міра. Не раз по­мыш­ля­ла о том, чтобы при­нять по­стриг в од­ной из здеш­них оби­те­лей. Но что-то ме­ня удер­жи­ва­ло. Я зна­ла, что на­до до­ждать­ся то­го чу­дес­но­го мгно­ве­ния, ко­гда уже не бу­дет ни ма­лей­ше­го со­мне­ния в том, что яс­но слы­шишь глас Бо­жий, ука­зу­ю­щий мне мой путь. И по­то­му я жда­ла.

В те го­ды мне до­во­ди­лось встре­чать­ся и об­щать­ся с бо­го­ис­ка­те­ля­ми са­мо­го раз­но­го ро­да и зва­ния: мо­на­ха­ми, па­лом­ни­ка­ми и стран­ни­ка­ми по свя­тым ме­стам, уче­ны­ми бо­го­сло­ва­ми, пи­са­те­ля­ми и фило­со­фа­ми. Муд­ры­ми или же толь­ко ищу­щи­ми муд­ро­сти под сво­да­ми хра­мов и в сте­нах свя­тых оби­те­лей. Через раз­го­во­ры и об­ще­ние с ни­ми ду­ша моя взал­ка­ла раз­ре­ше­ния тех му­чи­тель­ных во­про­сов, что от ве­ка вол­ну­ют умы и серд­ца все­го мыс­ля­ще­го че­ло­ве­че­ства. То суть пер­вые се­рьез­ные за­гад­ки, с ко­то­ры­ми стал­ки­ва­ем­ся мы в ран­ней юно­сти.

От­вет на них неред­ко опре­де­ля­ет со­дер­жа­ние всей по­сле­ду­ю­щей на­шей жиз­ни. Кто мы? От­ку­да при­шли? И ку­да гря­дем? Та­ко­вы эти веч­ные во­про­сы, ле­жа­щие в ос­но­ве лю­бой ре­ли­гии, фило­со­фии и ци­ви­ли­за­ции.

Я стре­ми­лась к Бо­гу всем серд­цем, зная, что Он — цель мо­ей жиз­ни и что толь­ко пол­ное еди­не­ние с Ним спо­соб­но при­не­сти мне под­лин­ное сча­стье. Уче­ные же раз­го­во­ры по­рою сму­ща­ли ме­ня. Во вре­мя та­ких бе­сед я все­гда ис­пы­ты­ва­ла неко­то­рую нелов­кость и те­ря­лась, ко­гда на­до бы­ло дать яс­ный от­вет на во­про­сы, тре­бу­ю­щие выс­шей муд­ро­сти. Та­кой от­вет дол­жен был быть пре­дель­но про­стым, а при этом вме­стить в се­бя всю ис­ти­ну. Но вот од­на­жды, во сне, ко­гда я уже го­то­ва бы­ла про­бу­дить­ся, от­вет при­шел ко мне слов­но бы сам со­бой. Неожи­дан­ный, как от­кро­ве­ние. Лег­кий и неж­ный, как ды­ха­ние Ду­ха Свя­та­го.

Кто мы? — Де­ти Бо­жии.

От­ку­да при­шли? — Из серд­ца Бо­жия.

Ку­да гря­дем? — К Бо­гу.

Я зна­ла: в ту ночь, по­сред­ством еди­ной мыс­ли, Все­выш­ний от­верз еще од­ну дверь на мо­ем ду­хов­ном пу­ти. И дал по­нять, что бли­зок час, ко­гда долж­но бу­дет сде­лать но­вый ре­ша­ю­щий шаг. И я при­го­то­ви­лась встре­тить и при­нять это но­вое Его ре­ше­ние и про­мысл обо мне.

Знат­ный юно­ша ца­ре­град­ский

Я лю­бил ее. Очень лю­бил. И через эту лю­бовь непо­ня­тен сде­лал­ся не толь­ко для всех, кто окру­жал и знал ме­ня, но и для се­бя са­мо­го.

Мы, знат­ная ви­зан­тий­ская мо­ло­дежь, бы­ли осо­бым со­сло­ви­ем. Мы при­вык­ли к по­бе­дам. При­вык­ли с хо­ду брать все, что толь­ко по­же­ла­ем, и ни в чем се­бе не от­ка­зы­ва­ли. Я же был пер­вым из пер­вых. По знат­но­сти ро­да. По кра­со­те. По му­же­ству, си­ле и лов­ко­сти. Был пер­вым на­езд­ни­ком. Пер­вым гу­ля­кой. Луч­ше всех вла­дел ме­чом. Неиз­мен­но одер­жи­вал верх во всех лю­бов­ных при­клю­че­ни­ях и аван­тю­рах. От­важ­ный и дерз­кий лю­бов­ник. Та­ким был я в гла­зах всех окру­жа­ю­щих. Муж­чи­ны при­зна­ва­ли мое пре­вос­ход­ство. Жен­щи­ны — во­пре­ки мо­ей ре­пу­та­ции без­жа­лост­но­го обо­льсти­те­ля, каж­дый раз по­ки­да­ю­ще­го свою жерт­ву без ма­лей­ших угры­зе­ний со­ве­сти, — сле­та­лись ко мне в объ­я­тия, как ба­боч­ки на пла­мя све­чи.

Я на­сла­ждал­ся тем, что мы при­вык­ли на­зы­вать лю­бо­вью. Нетер­пе­ли­вое ожи­да­ние тай­но­го сви­да­ния. Жар­кие лоб­за­ния. Слад­кая дрожь и го­ря­чая вол­на, об­да­ю­щая ру­ки и чрес­ла. Су­до­рож­ные страст­ные дви­же­ния, до пол­но­го сли­я­ния двух тел. Вот что на­зы­вал я бо­же­ствен­ным вос­тор­гом! И как же­сто­ко по­пла­тил­ся за это! Бог по­ка­зал мне, что та­кое на­сто­я­щий вос­торг. Я по­нял это, ко­гда уви­дел ее.

Впер­вые я встре­тил ее в церк­ви. Она сто­я­ла воз­ле ко­лон­ны, в сто­роне ото всех, слов­но са­ма по се­бе. Скре­стив ру­ки. Блед­ная и непо­движ­ная. Лишь уста ее без­звуч­но шеп­та­ли сло­ва сер­деч­ной мо­лит­вы. На мгно­ве­ние она по­ка­за­лась мне бес­плот­ным ви­де­ни­ем. Как буд­то Гос­подь свел с небес од­ну из свя­тых де­виц хри­сти­ан­ских, схо­жих с Хе­ру­ви­ма­ми. Дабы бла­го­сло­вить всех нас ее зри­мым при­сут­стви­ем. По­том я убе­дил­ся, что она та­кой же че­ло­век, как и мы. Обыч­ная де­вуш­ка, из пло­ти и кро­ви. Обыч­ная? Та­кая же, как и про­чие? О, нет! Она бы­ла не как все. Она во всем от­ли­ча­лась от дру­гих. Од­на­ко мно­го во­ды утек­ло сквозь ла­зур­ные вра­та Бос­фо­ра, преж­де чем я окон­ча­тель­но ура­зу­мел это.

В Ца­рь­гра­де кур­ти­зан­ки и знат­ные да­мы, ка­за­лось, за­да­лись це­лью по­хо­дить друг на дру­га. И те, и дру­гие ще­го­ля­ли в за­мор­ских шел­ках. На­кра­шен­ные и на­ру­мя­нен­ные. Бла­го­уха­ю­щие пря­ны­ми, драз­ня­щи­ми аро­ма­та­ми сла­до­страст­но­го Во­сто­ка. Они ослеп­ля­ли блес­ком дра­го­цен­но­стей и укра­ше­ний. Смот­ре­ли так, буд­то обе­ща­ли всё. Дви­га­лись, слов­но пред­ла­га­ли се­бя каж­до­му встреч­но­му.

От нее же ис­хо­дил неж­ный за­пах ба­зи­ли­ка. Блед­ная и хруп­кая, она смот­ре­ла на мир гла­за­ми ре­бен­ка, паль­цы ее бы­ли так тон­ки, по­чти про­зрач­ны. Она все­гда но­си­ла про­стую тем­ную одеж­ду, ко­то­рая, од­на­ко, лишь силь­нее под­чер­ки­ва­ла ее бла­го­род­ство и оба­я­ние. Дер­жа­лась она с до­сто­ин­ством, но и без те­ни гор­до­сти. Ча­сто бы­ла за­дум­чи­ва и от­ре­шен­на, слов­но всмат­ри­ва­лась в незри­мый, толь­ко ей ве­до­мый мир. Сво­ей кра­со­ты она слов­но не за­ме­ча­ла, как буд­то ей бы­ло пол­но­стью без­раз­лич­но, ка­кой пред­ста­ет она в чу­жих очах. И от это­го она ка­за­лась еще пре­крас­нее!

И по­сле, ко­гда я уже нема­ло знал о ней, она все рав­но про­дол­жа­ла ка­зать­ся мне необык­но­вен­ным со­зда­ни­ем. Ибо столь чу­дес­на бы­ла ее ис­клю­чи­тель­ность меж­ду на­ми.

Я сра­зу же по­те­рял от нее го­ло­ву! С пер­вой же на­шей встре­чи, ко­то­рая, ес­ли и бы­ла та­ко­вой, то толь­ко для ме­ня. Ведь она, бу­дучи по­гру­же­на в мо­лит­ву, ме­ня да­же не за­ме­ти­ла.

Преж­де я ни­ко­гда не те­рял­ся, ес­ли нуж­но бы­ло за­во­е­вать де­вуш­ку. Все рав­но ка­кую! Дерз­кие дев­чон­ки толь­ко за­бав­ля­ли ме­ня. О, я умел укро­щать строп­ти­вых! Власт­ный взгляд, го­ря­щий же­ла­ни­ем. Как бы слу­чай­ное по­жа­тие неж­ной руч­ки. Неожи­дан­ный дол­гий по­це­луй в гу­бы. И вот уже дев­чуш­ка са­ма па­да­ет мне на грудь, как со­рван­ный цве­ток.

Но с ней я не смел да­же за­го­во­рить!

Слу­ча­лось мне уха­жи­вать и за за­муж­ни­ми жен­щи­на­ми. Тос­ку­ю­щие по сво­им му­жьям, рас­тра­чи­вав­шим си­лу и мо­ло­дость в рат­ных по­хо­дах и слу­чай­ных объ­я­ти­ях, ко­то­рые бы­ли еще од­ной сто­ро­ной вся­кой вой­ны, они с бла­го­дар­но­стью при­ни­ма­ли мои услу­ги ис­кус­но­го и неуто­ми­мо­го лю­бов­ни­ка, уме­ю­ще­го дер­жать язык за зу­ба­ми.

Бы­ва­ло, что я при­во­дил под ок­на к сво­ей из­бран­ни­це пев­цов и му­зы­кан­тов, чтобы вы­ма­нить ее в те­ни­стый сад слад­ки­ми тре­ля­ми и неж­ны­ми вздо­ха­ми. Но ка­кие пес­ни спо­соб­ны пре­льстить жи­ву­щую при хра­ме? Ко­то­рая це­лы­ми дня­ми и да­же но­ча­ми, как утвер­жда­ла мол­ва, мо­ли­лась и оро­ша­ла сле­за­ми ра­до­сти и уми­ле­ния свя­тые ико­ны, а не грудь сво­е­го воз­люб­лен­но­го. Ко­то­рую утро за­ста­ва­ло не в по­сте­ли, а на ис­пол­не­нии мо­лит­вен­но­го пра­ви­ла.

Сколь­ко дней про­вел я, сло­ня­ясь по Ирак­лий­ско­му пред­ме­стью, где, как мне уда­лось вы­яс­нить, она по­се­ли­лась! Сколь­ко но­чей по­том сто­ял я, по­доб­но без­дом­но­му псу, под ок­ном ее скром­ной ком­нат­ки, на­по­ми­нав­шей ке­лью! Но так и не ре­шил­ся хо­тя бы од­ним роб­ким дви­же­ни­ем об­на­ру­жить свое при­сут­ствие.

Я по­те­рял по­кой и сон. Жизнь ста­ла мне не ми­ла.

Сколь глу­пым и ни­чтож­ным ка­за­лось мне те­перь все преж­нее ба­хваль­ство и кич­ли­вость. Сколь жал­ко зву­ча­ли от­ныне преж­ние над­мен­ные ре­чи. Ка­ки­ми без­об­раз­ны­ми и урод­ли­вы­ми вы­гля­де­ли сей­час в мо­их гла­зах жен­щи­ны, ко­то­рых я еще со­всем недав­но счи­тал на­сто­я­щи­ми кра­са­ви­ца­ми.

Все, что преж­де воз­буж­да­ло ме­ня, ста­ло скуч­ным и прес­ным. Все, что преж­де ра­до­ва­ло, те­перь вы­зы­ва­ло лишь рав­но­ду­шие. То, что рань­ше со­став­ля­ло суть и смысл мо­ей жиз­ни, ка­за­лось ныне пу­стым и бес­смыс­лен­ным.

Как про­кля­тый, ски­тал­ся я по го­ро­ду. Ис­кал ее. Под­ку­пал улич­ных маль­чи­шек, за­став­ляя их шпи­о­нить за ней и до­но­сить, где она сей­час и что де­ла­ет. И, по­лу­чив оче­ред­ное из­ве­стие, немед­лен­но от­прав­лял­ся в на­зван­ное ме­сто, чтобы хоть из­да­ли уви­деть ее.

Од­на­жды я осме­лел на­столь­ко, что ре­шил­ся по­дой­ти к ней по­сле бо­го­слу­же­ния.

Дол­гим бы­ло мое ожи­да­ние. Вот уже разо­шлись все лю­ди. Вот уже и свя­щен­ни­ки по­ки­ну­ли опу­стев­ший храм. В церк­ви оста­ва­лись толь­ко мы двое. Но она по-преж­не­му про­дол­жа­ла мо­лить­ся. Со сто­ро­ны мог­ло по­ка­зать­ся, что мо­люсь и я. Но нет! Да, я сто­ял, сло­жив ру­ки на гру­ди и гля­дя на рас­пя­тие пе­ред со­бой, од­на­ко ду­мал все вре­мя толь­ко о ней. Как по­дой­ти к ней? Как ска­зать? Чтобы не ис­пу­гать и не оскор­бить ее. Как при­влечь ее к се­бе? Как по­да­рить ей пре­крас­ную ро­зу, ко­то­рую я в то утро са­мо­лич­но вы­брал для нее, слов­но об­ру­чаль­ное коль­цо, и ко­то­рая, на­вер­но, уже со­всем увя­ла под пла­щом от жа­ра мо­е­го те­ла.

На­ко­нец и она за­кон­чи­ла мо­лить­ся и на­пра­ви­лась к вы­хо­ду из хра­ма. Я по­шел сле­дом и, опе­ре­див ее на шаг, обер­нул­ся к ней ли­цом и с лег­ким по­кло­ном про­тя­нул ей мою ро­зу. В тот миг я чув­ство­вал, как му­раш­ки пол­зут у ме­ня по все­му те­лу. Я бо­ял­ся вздох­нуть — серд­це же го­то­во бы­ло вы­прыг­нуть из гру­ди!

Да, я дро­жал! Дро­жал впер­вые в жиз­ни. Я, пе­ред ко­то­рым жен­щи­ны па­да­ли ниц, как она пред Гос­по­дом! Я, из-за ко­то­ро­го вце­пи­лись друг дру­гу в во­ло­сы сест­ры им­пе­ра­то­ра Ро­ма­на, а по­том еще дол­го стро­и­ли вза­им­ные коз­ни (каж­дая из них го­то­ва бы­ла отра­вить со­пер­ни­цу), по­ка сно­ха Фе­о­фа­но не упря­та­ла их в мо­на­стырь! Я, ви­нов­ник тай­ных вздо­хов са­мой ца­ри­цы Фе­о­фа­но! И вот я — дро­жал, а она — бы­ла со­вер­шен­но спо­кой­на. При­ня­ла мой дар без ма­лей­ше­го ко­кет­ства. Необы­чай­но про­сто и есте­ствен­но. По­бла­го­да­рив ме­ня лишь лег­кой улыб­кой. И по­ка я стре­мил­ся по­до­брать хоть ка­кие-то сло­ва из преж­не­го за­па­са сво­их сме­лых и ост­ро­ум­ных ре­чей, огля­ну­лась на­зад, как буд­то ис­ка­ла что-то, а за­тем, сде­лав несколь­ко ша­гов, со­тво­ри­ла крест­ное зна­ме­ние пе­ред ико­ной и по­ло­жи­ла ро­зу на нее. По­сле че­го вы­шла из хра­ма, не удо­сто­ив ме­ня да­же взгля­дом.

«Бог — опас­ный со­пер­ник!» — ска­за­ла мне как-то моя мать.

Мать моя бы­ла бла­го­род­ная и знат­ная гос­по­жа. Все еще необык­но­вен­но кра­си­вая. Я ее обо­жал бес­пре­дель­но. И она ме­ня то­же. «Не будь я жен­щи­ной, я бы­ла бы как ты!» — не раз го­во­ри­ла она. Все­гда со­гла­ша­лась со всем, что я де­лал. Все­гда и во всем по­ни­ма­ла и под­дер­жи­ва­ла ме­ня.

И вот я в пер­вый раз услы­шал от нее то, что шло враз­рез с мо­и­ми же­ла­ни­я­ми.

«Я очень бес­по­ко­юсь за те­бя, — про­мол­ви­ла она, слов­но про­чи­тав мои мыс­ли, — бо­юсь, как бы ты не по­вто­рил мою судь­бу». И за­мол­ча­ла. Лишь взгляд ее, пол­ный пе­чаль­ной лас­ки, за­дер­жал­ся неволь­но на рос­кош­ном мо­лит­вен­ни­ке, укра­шен­ном сло­но­вой ко­стью.

Я по­нял, что она хо­те­ла ска­зать этим взгля­дом. Я уже на­чал до­га­ды­вать­ся о тайне ее юно­сти. И по­че­му она не про­пус­ка­ет ни од­но­го бо­го­слу­же­ния с уча­сти­ем Пат­ри­ар­ха По­ли­евк­та. Но да­же это позд­нее при­зна­ние мо­ей лю­би­мой ма­те­ри не мог­ло от­вра­тить ме­ня от мо­ей стра­сти. Ибо че­ло­век го­тов слу­шать лишь то, че­го же­ла­ет его ду­ша.

«Взгля­ни на им­пе­ра­то­ра Ни­ки­фо­ра! — не сда­вал­ся я. — Ты же пом­нишь, ко­гда у него умер­ли же­на и един­ствен­ный сын, он дал за­вет жить стро­го и це­ло­муд­рен­но. Он так и жил спер­ва. Да­же не смот­рел на жен­щин. Не вку­шал мя­са. Спал на го­лых кам­нях, слов­но свя­той по­движ­ник, об­ла­чив­шись в ру­ба­ху, сши­тую из ру­би­ща ино­ка Ма­ле­и­но­са, сво­е­го дя­ди, про­сла­вив­ше­го­ся пра­вед­ной жиз­нью. Мо­на­хи и от­шель­ни­ки бы­ли его лю­би­мы­ми со­бе­сед­ни­ка­ми. Он да­же со­би­рал­ся вме­сте с Афа­на­си­ем на Свя­тую Го­ру, чтобы при­нять там по­стриг, как толь­ко бу­дет устро­е­на пер­вая оби­тель. А те­перь Ни­ки­фор но­сит пур­пур и пьет ви­но. От­пра­вил Афа­на­сия од­но­го укра­шать Ве­ли­кую лав­ру, а сам пол­за­ет на ко­ле­нях у две­рей ги­не­кея, ожи­дая, как ве­ли­кой ми­ло­сти, ласк Фе­о­фа­но».

«Не все та­ко­вы! — от­ве­ча­ла мне мать. — У каж­до­го ве­ра име­ет свои ис­то­ки. Кто-то мо­лит­ся Бо­гу из стра­ха. Кто-то — чтобы вер­нуть преж­нюю ве­ру. Но есть и та­кие — их немно­го, — кто мо­лит­ся из од­ной лишь чи­стой люб­ви к Бо­гу. Ты, по­хо­же, встре­тил имен­но та­кую. И по­то­му на ду­ше мо­ей неспо­кой­но».

Но и эти до­во­ды не по­ко­ле­ба­ли ме­ня. Для лю­бя­ще­го серд­ца ра­зум ча­сто са­мый за­кля­тый враг. А я лю­бил Па­рас­ке­ву. Очень лю­бил.

Од­на­жды, во вре­мя про­по­ве­ди (речь шла, ка­жет­ся, о гре­хе и по­ка­я­нии), я улу­чил мо­мент и шеп­нул ей: «Я люб­лю те­бя!» Я про­из­нес эти сло­ва еди­ным ду­хом, оше­лом­лен­ный соб­ствен­ной сме­ло­стью, бла­го­да­ря судь­бу за то, что мне вы­па­ло сча­стье ока­зать­ся в тот день так близ­ко от нее. Серд­це мое, как и в пер­вый раз, ко­ло­ти­лось как бе­ше­ное. Она же улыб­ну­лась и от­ве­ти­ла: «И я те­бя люб­лю. И бу­ду мо­лить­ся за те­бя».

То бы­ли сло­ва, уби­ва­ю­щие вся­кую на­деж­ду. Она про­из­нес­ла это свое «И я те­бя люб­лю» тем же то­ном, с той же кро­то­стью и бла­гим уча­сти­ем, с ка­ким по­вто­ря­ет по­доб­ные фра­зы ее ду­хов­ник, ста­рец Си­ме­он из Сту­дий­ско­го мо­на­сты­ря.

Она бу­дет мо­лить­ся обо мне! Услышь ее кто из мо­их дру­зей, у все­го Ца­рь­гра­да был бы хо­ро­ший по­вод по­сме­ять­ся. Впро­чем, все и так бы­ли на­слы­ша­ны о мо­их безум­ствах. По прав­де ска­зать, не я один об­ра­тил на нее вни­ма­ние. Но у дру­гих это дли­лось недол­го. И толь­ко я на­рек всю свою жизнь ее име­нем. И го­тов был на худ­шие безум­ства.

Зна­е­те, что я сде­лал? Я разыс­кал ее бра­та-мо­на­ха! Да! И на это я по­шел. Ду­май­те обо мне что хо­ти­те, те­перь мне уже нече­го скры­вать.

Спу­стя два го­да по­сле пер­вой на­шей встре­чи с Па­рас­ке­вой я от­пра­вил­ся в Сту­дий­ский мо­на­стырь. Чтобы най­ти его и пря­мо ска­зать, что на­до спа­сать его сест­ру! Я го­тов был про­сить его, умо­лять, чтоб он ее вра­зу­мил! Пусть по­ща­дит соб­ствен­ную юность! За­чем ей про­во­дить все дни в по­стах и мо­лит­вах? «Раз­ве сам я без­бож­ник? — го­во­рил я ему. — Я по­се­щаю служ­бы, по­сто­ян­но жерт­вую на мо­на­сты­ри и хра­мы, по­даю ни­щим. Ка­юсь в со­вер­шен­ных мною гре­хах. Но это лишь часть мо­ей жиз­ни. Это мо­жет быть ча­стью жиз­ни ко­го угод­но. Но ведь не вся же жизнь сво­дит­ся к это­му!»

А он? По го­дам — по­чти мой ро­вес­ник. А гла­за — как у стар­ца, ко­то­ро­му ве­до­мо все. Пост­ник. Мо­лит­вен­ник. Во всем стре­мит­ся под­ра­жать стар­цу Си­мео­ну, ко­то­ро­го про­зва­ли Бо­го­бо­яз­нен­ным и по­чи­та­ют так, слов­но про­зви­ще это некий важ­ный ти­тул. Он то­же хо­чет быть как этот ста­рец. И ни­че­го не же­ла­ет знать, кро­ме Бо­га, как и сест­ра его. Зна­е­те ли, что он мне ска­зал? «Я по­ни­маю Пе­тка­ну с ее жаж­дой ис­ти­ны. По­ни­маю ее стрем­ле­ние к Бо­гу. А по­то­му не мо­гу и не хо­чу за­ста­вить ее свер­нуть с то­го пу­ти, ко­то­рым ве­дет ее Гос­подь!» — вот что он мне ска­зал.

«Будь у нее дру­гой брат, быть мо­жет, и она бы по­шла иной до­ро­гой, — раз­мыш­лял я впо­след­ствии, — у нас бра­тья от­прав­ля­ют се­стер в мо­на­стырь толь­ко то­гда, ко­гда хо­тят при­сво­ить се­бе их до­лю на­след­ства. Но здесь со­всем не тот слу­чай... Нор­маль­ные бра­тья са­ми вы­во­дят се­стер в свет. Зна­ко­мят с бу­ду­щи­ми же­ни­ха­ми. По­ку­па­ют им на­ря­ды и укра­ше­ния. При­во­дят в дом свою же­ну, чтобы сест­ре бы­ло с ко­го брать при­мер. Мо­ей же бед­няж­ке Бог по­слал бра­та-мо­на­ха!»

«Бог да­ру­ет нам в этой жиз­ни то, что по­мо­га­ет каж­до­му из нас ис­пол­нить свое пред­на­зна­че­ние», — ска­зал мне на про­ща­ние Ев­фи­мий. Он слов­но на­пе­ред знал, ка­кие мыс­ли ста­нут ме­ня обу­ре­вать.

«А что, ес­ли он прав? Вдруг Про­мыс­лом Бо­жи­им ей и вправ­ду суж­де­но иметь бра­та-ино­ка, ко­то­рый станет для нее при­ме­ром и под­держ­кой на нелег­ком пу­ти по­движ­ни­че­ства?» — спра­ши­вал я се­бя. И тот­час же гнал прочь эти непри­ят­ные мыс­ли. Ибо серд­це мое же­ла­ло ино­го, а я не хо­тел ему пе­ре­чить.

Я про­дол­жал и даль­ше схо­дить с ума по ней. Ис­кал ее всю­ду. Неж­ный за­пах ба­зи­ли­ка ука­зы­вал мне ее след. Средь мерт­во­го лет­не­го зноя, в про­мозг­лую зим­нюю сту­жу, ко­гда вет­ры ду­ли в сто­ро­ну мо­ря и ко­гда они ду­ли с мо­ря, до­но­ся ды­ха­ние со­ле­ных про­сто­ров, сре­ди бла­го­уха­ния до­ро­гих аро­ма­тов, ума­щав­ших ты­ся­чи жен­ских тел, что сме­ши­ва­лись с за­па­хом свеч и ла­да­на, где бы я ни ока­зал­ся — по­всю­ду я чув­ство­вал, ес­ли она толь­ко бы­ла по­бли­зо­сти, этот неж­ный зна­ко­мый за­пах. Аро­мат ба­зи­ли­ка. Аро­мат ее при­сут­ствия. И оста­вал­ся до­жи­дать­ся ее — лишь бы она по­ка­за­лась хоть на мгно­ве­ние.

А мо­жет быть, по­то­му, что вся­кое иное ме­сто ка­за­лось мне пу­стым и мрач­ным.

Она не раз про­хо­ди­ла ми­мо, да­же не за­ме­чая ме­ня. Ес­ли же я осме­ли­вал­ся за­сту­пить ей до­ро­гу и по­при­вет­ство­вать ее изящ­ным по­кло­ном — крот­ко улы­ба­лась в от­вет. Та­кая да­ле­кая. До ме­ня ей не бы­ло ни­ка­ко­го де­ла. Ее же доб­рая улыб­ка ка­за­лась мне осо­бен­но обид­ной. Ино­гда — чуть ли не вы­со­ко­мер­ной. Ее снис­хо­ди­тель­ность ра­ни­ла ме­ня в са­мое серд­це.

Ка­кой-то го­лос на­шеп­ты­вал мне, что точ­но так же смот­рит и ее ста­рец, ко­гда кто-ни­будь нера­зум­ный и нетер­пе­ли­вый пре­рвет его бе­се­ду с Бо­гом.

Я на­чал пи­сать ей пись­ма. Чтобы в них из­лить всю го­речь и боль сво­е­го серд­ца. Но она про­чла лишь са­мое пер­вое. А осталь­ные — их бы­ло не мень­ше сот­ни — воз­вра­ща­ла нерас­пе­ча­тан­ны­ми. «Долж­но быть, это для ка­кой-то дру­гой де­вуш­ки. Ка­кая-то де­вуш­ка, вер­но, ждет это­го пись­ма», — го­во­ри­ла она маль­чи­ку-по­сыль­но­му. Сло­ва сии, ко­неч­но же, пред­на­зна­ча­лись для ме­ня. Но я ни­че­го не же­лал слу­шать. Я слиш­ком ее лю­бил.

То был за­мкну­тый круг немо­щи и от­ча­я­ния. Что бы я ни де­лал, она оста­ва­лась аб­со­лют­но спо­кой­на и непро­ни­ца­е­ма. Я же рас­па­лял­ся все силь­нее. Лю­тое же­ла­ние му­чи­ло ме­ня, по­доб­но нена­вист­но­му кров­ни­ку. Рас­пи­на­ло мое те­ло. Угне­та­ло ду­шу. По­мра­ча­ло ра­зум. Ино­гда мне ка­за­лось, что за од­ну толь­ко воз­мож­ность до­тро­нуть­ся до нее я не по­жа­лел бы и жиз­ни.

Страсть сде­ла­ла ме­ня го­то­вым на все. Те­перь мне уже нече­го скры­вать: Бог, хра­нив­ший свою из­бран­ни­цу на всех пу­тях ее, все рав­но ра­но или позд­но сде­лал бы все тай­ное яв­ным. А по­то­му я сам от­крою вам свой ве­ли­чай­ший грех: ра­ди то­го, чтобы Па­рас­ке­ва ста­ла мо­ею, — я, хри­сти­а­нин, от­прыск слав­но­го ро­да, ве­ка­ми ограж­дав­ше­го от су­по­ста­тов Свя­тую Цер­ковь и ве­ру пра­во­слав­ную, в од­ну из ро­ко­вых но­чей, охва­чен­ный при­сту­пом тем­ной стра­сти, пред­ло­жил свою из­му­чен­ную ду­шу дья­во­лу! Но и он не при­шел мне на по­мощь. Эта де­вуш­ка бы­ла так чи­ста, что сам гос­по­дин стра­стей че­ло­ве­че­ских не имел над нею ни­ка­кой вла­сти.

Так про­шло еще несколь­ко лет. Я рас­тра­чи­вал их неми­ло­серд­но — без ка­кой-ли­бо це­ли и на­деж­ды. Ду­мая лишь об од­ном, я по­за­был обо всех преж­них обя­зан­но­стях. От ме­ня от­вер­ну­лись дру­зья. Лю­бов­ни­цы. Вли­я­тель­ные зна­ко­мые. Бо­гат­ство мое та­я­ло. Де­ла при­шли в пол­ное рас­строй­ство.

И сам я из­ме­нил­ся неузна­ва­е­мо. Я не был боль­ше гор­дым ис­ка­те­лем при­клю­че­ний. И уже ни­ко­му не на­по­ми­нал толь­ко что увен­чан­но­го ко­ро­ной им­пе­ра­то­ра. «Ты по­хож на мо­на­ха-от­шель­ни­ка», — го­во­ри­ли мне быв­шие дру­зья, жа­лея ме­ня. Ни­кто боль­ше не сме­ял­ся на­до мной. Столь жал­кий был у ме­ня вид. Са­мо­му мне ка­за­лось, что ни­же па­дать уже неку­да. Од­на­ко са­мое горь­кое бы­ло еще впе­ре­ди.

И вот оно на­ко­нец про­изо­шло. Са­мое страш­ное. Нет, она не вы­шла за дру­го­го! Она по­про­сту ис­чез­ла. От­пра­ви­лась на Свя­тую зем­лю, чтобы по­се­тить ме­ста стра­да­ний Хри­сто­вых. И не вер­ну­лась на­зад. О, ес­ли бы я знал, что она со­би­ра­ет­ся в Па­ле­сти­ну, то на­вер­ня­ка бы от­пра­вил­ся вме­сте с нею! Мо­же­те не со­мне­вать­ся! И со­про­вож­дал бы ее по­всю­ду. Хоть на край све­та. Те­перь же мне оста­ва­лось толь­ко ждать. Так, бес­смыс­лен­но и му­чи­тель­но, тя­ну­лись для ме­ня пу­стые и се­рые дни в на­ве­ки опу­стев­шем Ца­рь­гра­де.

Я не пе­ре­стал до­жи­дать­ся ее и по­сле то­го, как во­ро­ти­лись по­след­ние па­лом­ни­ки из чис­ла тех, с кем она от­пра­ви­лась в пу­те­ше­ствие. И ко­гда на­ко­нец же­нил­ся — чтобы уте­шить мать и со­хра­нить от­цов­ское име­ние. Ждал яее и по­сле то­го, как сам уже стал от­цом (сво­ей до­че­ри я дал имя Пет­ка, ду­мая в ту по­ру не о крест­ных му­ках Хри­сто­вых, а о ней, мо­ей Па­рас­ке­ве). В ожи­да­нии этом для ме­ня от­крыл­ся неве­до­мый преж­де глу­бо­кий смысл. Я стал по­зна­вать под­лин­ную кра­со­ту жиз­ни. Серд­це мое смяг­чи­лось. Ум об­ра­тил­ся к бла­гим мыс­лям. К ве­ре. Ибо ве­ра в невоз­мож­ное — то­же часть ве­ры. В мо­ей же жиз­ни не бы­ло уже ни еди­но­го ча­са, ко­то­рый бы я не укра­сил мыс­ля­ми о ней.

Я лю­бил ее. Так, как мог и умел. Да, я не был го­тов ра­ди этой люб­ви стать на­сель­ни­ком свя­той оби­те­ли. Укро­щать плоть по­стом и мо­лит­вой. Пи­сать ей пись­ма о до­сто­чуд­ных и слав­ных де­я­ни­ях Бо­жи­их. И хра­нить у се­бя на гру­ди ее от­вет­ные пись­ма то­го же со­дер­жа­ния. Впро­чем, кто зна­ет. Мо­жет быть, я со­гла­сил­ся бы и на это, ко­гда бы она то­го по­тре­бо­ва­ла. Кто зна­ет.

Я очень лю­бил ее. Лю­бовь эта ста­ла са­мой пре­крас­ной и воз­вы­шен­ной ча­стью мо­е­го су­ще­ства. Ес­ли бы Бог не да­ро­вал мне по­доб­ной люб­ви и стра­да­ния, мне, воз­мож­но, нече­го бы­ло бы и вспом­нить из мо­ей непу­те­вой жиз­ни. Нечем бы­ло бы мне уте­шать­ся и се­го­дня, во дни мо­ей ста­ро­сти, ко­гда толь­ко от вну­ков и мо­гу я еще до­ждать­ся ка­кой-то ра­до­сти.

Си­ме­он Бо­го­бо­яз­нен­ный, ста­рец Сту­дий­ской оби­те­ли

Сла­ва Бо­гу, да­ру­ю­ще­му ве­ли­кую ми­лость лю­бя­щим Его!

Мне ли, греш­но­му ра­бу Бо­жию, го­во­рить о Па­рас­ке­ве? Я был ее ду­хов­ни­ком, а ныне чув­ствую, что недо­сто­ин мол­вить да­же еди­ное сло­во. И все-та­ки я дерз­ну по­ве­дать вам о ней, ибо рас­сказ о сей рав­но­ан­гель­ной де­ве хри­сти­ан­ской по­учи­те­лен для всех ищу­щих Гос­по­да и стре­мя­щих­ся к Нему. А по­то­му да по­мо­жет мне Гос­подь най­ти вер­ные гла­го­лы, дабы до­не­сти сло­во ис­ти­ны, не ис­ка­зив ни­че­го. Чтобы, не дай Бо­же, и ма­лая со­рин­ка не за­мут­ни­ла ока и не по­мра­чи­ла сла­вы ее си­я­ния.

В ту по­ру, ко­гда она при­шла в Ца­рь­град, ве­до­мая го­ря­чим же­ла­ни­ем жить толь­ко во Хри­сте и толь­ко ра­ди Хри­ста, наш Сту­дий­ский мо­на­стырь был од­ной из мно­гих та­мош­них оби­те­лей. Меж­ду тем он ста­но­вил­ся все из­вест­ней, и мно­же­ство хри­сти­ан ста­ло со­би­рать­ся в его сте­нах. Бра­тия на­ша бы­ла весь­ма мно­го­чис­лен­на.

Мно­гие ино­ки под­ви­за­лись су­ро­вей­шим об­ра­зом, огра­ни­чи­вая се­бя во всем. Хри­сто­лю­би­вые ду­ши про­хо­ди­ли все сте­пе­ни по­слу­ша­ния и укра­ша­ли се­бя раз­лич­ны­ми доб­ро­де­те­ля­ми. Твер­до дер­жа­лись пра­ви­ла, усво­ен­но­го от стар­цев, спо­до­бив­ших­ся ис­тин­но­го ду­хов­но­го опы­та. И ни­ко­гда не за­бы­ва­ли о по­сто­ян­ной мо­лит­ве. Ле­жа ли, стоя ли, ра­бо­тая или вку­шая пи­щу, ино­ки не пе­ре­ста­ва­ли сла­вить Бо­га, пом­ня сло­ва Гос­под­ни: «Де­ло — спо­рит­ся в ру­ках, а имя Бо­жие — не смол­ка­ет на устах». То был наш непи­са­ный за­кон.

Был сре­ди нас и иеро­мо­нах Ев­фи­мий, брат Па­рас­ке­вы. Усерд­ный и до­стой­ный юно­ша, спо­до­бив­ший­ся мно­гих да­ров от Гос­по­да. Он быст­ро по­стиг муд­рость Свя­щен­но­го Пи­са­ния и убе­дил­ся в брен­но­сти и ни­чтож­но­сти все­го зем­но­го. И ча­сто по­вто­рял гла­го­лы Все­выш­не­го: «Будь­те и вы со­вер­шен­ны, как со­вер­ше­нен Отец ваш Небес­ный». Он так и жил — стре­мясь до­стичь той вы­со­ты, в ко­то­рой ви­дел един­ствен­ный смысл сво­е­го су­ще­ство­ва­ния.

Он и при­вел ко мне Па­рас­ке­ву. Ко­гда они по­до­шли ко мне по­сле бо­го­слу­же­ния, серд­це мое взыг­ра­ло и я мыс­лен­но воз­бла­го­да­рил Гос­по­да, столь муд­ро и див­но, как это уме­ет толь­ко Он один, со­еди­нив­ше­го их кров­ны­ми и ду­хов­ны­ми уза­ми и да­ро­вав­ше­го друг дру­гу.

Ед­ва взгля­нув на нее, я тот­час ее узнал. Ибо ми­ло­сти­вый Гос­подь уже воз­ве­стил мне в ви­де­ни­ях о ее при­хо­де.

Жизнь свою я про­вел в ве­ре и по­сре­ди вер­ных. Мно­гие при­хо­ди­ли ко мне ра­ди ду­хов­ной поль­зы и стре­ми­лись ис­пол­нить все, чтобы до­бить­ся пол­но­го един­ства с Бо­гом. Меж­ду тем за всю мою жизнь я встре­тил все­го лишь од­ну ду­шу, рав­ную ей. Юно­шу, ко­то­рый бу­дет про­слав­лен во свя­тых под име­нем Си­мео­на Но­во­го Бо­го­сло­ва. Он станет ве­ли­чай­шим по­этом, бо­го­сло­вом и яс­но­вид­цем ви­зан­тий­ско­го ми­ра. Сей див­ный юно­ша так­же укра­сил мою жизнь, на­уча­ясь Бо­же­ствен­ным ис­ти­нам под­ле ме­ня.

По­се­му и гла­го­лю аз, недо­стой­ный: «Сла­ва Бо­гу, не остав­ля­ю­ще­му ми­ло­стью Сво­ей всех лю­бя­щих Его».

Но вер­нем­ся к Па­рас­ке­ве.

Она по­се­ли­лась в Ирак­лий­ском пред­ме­стье, при хра­ме По­кро­ва Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы, и про­жи­ла там пять лет. Вер­ная ра­ба Гос­под­ня, она тру­ди­лась в ле­чеб­ни­це для бед­ня­ков и по­мо­га­ла им все­ми си­ла­ми и от щед­рот сво­их. Она все­це­ло пре­да­ла се­бя служ­бе Бо­жи­ей. Сми­рен­ная и стыд­ли­вая, го­во­ри­ла все­гда ти­хо и крот­ко. С людь­ми она бы­ла немно­го­слов­на. За­то ду­ша ее по­сто­ян­но бе­се­до­ва­ла с Бо­гом. Еже­днев­но и еже­час­но об­ра­ща­лась она к Гос­по­ду, про­слав­ляя Его ве­ли­чие. Ей был дан ред­кий дар: ви­деть Твор­ца вез­де и во всем.

Ко мне она при­хо­ди­ла ре­гу­ляр­но. Ра­ди по­уче­ния. К это­му по­буж­да­ла ее лю­бовь к Бо­гу и стрем­ле­ние узнать как мож­но боль­ше о Нем. Ме­ня ра­до­ва­ла ра­зум­ность ее во­про­сов и ее рас­су­ди­тель­ность. В ней чув­ство­ва­лась под­лин­ная жаж­да ис­ти­ны. По­рой мне ка­за­лось, что мне уже нече­му ее учить. Что она и так все зна­ет. Ибо зна­ние ее бы­ло жи­вым зна­ни­ем.

Она зна­ла, что путь к Бо­гу ве­дет через по­ка­я­ние, пост, мо­лит­ву, ис­по­ведь, ми­ло­сер­дие. И она по­сти­лась. Мо­ли­лась — о спа­се­нии ду­ши сво­ей и о дру­гих. На ис­по­ве­ди она го­во­ри­ла мне: «Че­ло­век не сме­ет про­стить се­бе пре­гре­ше­ние, чтобы по­сле ему про­стил Бог. Не сме­ет оста­вать­ся неосуж­ден­ным. В про­тив­ном слу­чае Бог осу­дит его. Ибо кто про­ща­ет се­бе, то­му не про­стит Гос­подь». И со сле­за­ми мо­ли­ла ме­ня под­ска­зать ей, как еще мож­но укра­сить се­бя доб­ро­де­те­ля­ми.

Ведь доб­ро­де­те­ли спо­соб­ны умно­жать­ся. Но умно­жа­ют­ся и гре­хи. Грех — к гре­ху. Доб­ро­де­тель — к доб­ро­де­те­ли. Ле­ни и гор­до­сти со­пут­ству­ет гнев. Среб­ро­лю­бию — за­висть. Во­ру свой­ствен­но лгать. Тще­сла­вие склон­но к кле­ве­те. Доб­ро­де­те­ли же — как сту­пе­ни на Ле­стви­це свя­то­го Иоан­на. Они воз­во­дят нас на небе­са, в Цар­ство Небес­ное.

Все это зна­ла она. Но не из книг, как боль­шин­ство. Нет. Она но­си­ла в се­бе это зна­ние как жи­вое чув­ство. Ей бы­ло ве­до­мо и са­мое глав­ное: «Си­ла на­ша — в немо­щи». Так пи­сал в По­сла­нии к Ко­рин­фя­нам свя­той апо­стол Па­вел. Ко­гда че­ло­век осо­зна­ет свое ни­что­же­ство и все­мо­гу­ще­ство Бо­га и все­це­ло по­ла­га­ет­ся на ми­лость Бо­жию, то­гда он дей­стви­тель­но си­лен. Ибо ми­лость Бо­жия хра­нит его и ве­дет по жиз­ни.

Зна­вал я нема­ло див­ных душ, под­вер­гав­ших се­бя мно­гим му­кам ра­ди то­го, чтобы со­вла­дать — в те­че­ние всей жиз­ни — с ка­кой-ни­будь од­ной-един­ствен­ной стра­стью. Дабы ска­зать за­тем с чи­стым серд­цем: «Гос­по­ди, у ме­ня нет иных же­ла­ний, кро­ме как ис­пол­нять Твои же­ла­ния и Твою во­лю!» Па­рас­ке­ва зна­ла и это.

Несмот­ря на все, она каж­дый раз се­то­ва­ла, что не име­ет пол­ной уве­рен­но­сти в том, что до­ста­точ­но уго­ди­ла Бо­гу. И вновь и вновь спра­ши­ва­ла ме­ня, что ей еще сде­лать. Она слов­но чув­ство­ва­ла, что мне ве­дом от­вет на этот во­прос. «При­дет вре­мя — узна­ешь», — неиз­мен­но от­ве­чал я. Я знал, ко­гда на­станет сей час и что это бу­дет за час. Но не смел от­крыть ей. Ибо преж­де ме­ня об этом дол­жен был воз­ве­стить Тот, Ко­му она уже дав­но и пол­но­стью пре­да­ла свою ду­шу со всей ве­рой, на­деж­дой и лю­бо­вью сво­ею.

Вре­мя ме­ня­ло ее ли­цо. Ли­ца, по­сто­ян­но оро­ша­е­мые сле­за­ми бес­силь­ной яро­сти и жа­ло­сти к се­бе, быст­ро ста­рят­ся. Ее же сле­зы бы­ли сле­за­ми по­ка­я­ния. Сле­за­ми люб­ви ко Гос­по­ду, к Пре­чи­стой Его Ма­те­ри и всем свя­тым Его. Та­кие сле­зы про­ис­те­ка­ют из чи­сто­го ис­точ­ни­ка. Они чи­сты и са­ми по се­бе. По­это­му ли­цо ее неиз­мен­но си­я­ло. Ста­но­ви­лось про­зрач­ней и тонь­ше. Она же — еще пре­крас­ней. Это за­ме­чал да­же я, ста­рик.

Быть мо­жет, из-за этой ее необык­но­вен­ной кра­со­ты мно­гие знат­ные жен­щи­ны от­но­си­лись к ней непри­яз­нен­но. Рас­про­стра­ня­ли о ней раз­ные сплет­ни. Смот­ре­ли на нее то с нена­ви­стью, то с на­смеш­ли­вым зло­рад­ством. Тщет­но я пы­тал­ся уве­рить их, что это — рав­но­ан­гель­ная ду­ша. Та­кие раз­го­во­ры толь­ко раз­жи­га­ли их ярость.

Кто не ве­рит в доб­ро, то­му ни­ка­кие бе­се­ды не при­не­сут поль­зы. Серд­це, ис­пол­нен­ное за­ви­сти, глу­хо ко все­му, слов­но ка­мень. Ра­зум, по­мра­чен­ный зло­бой и се­бя­лю­би­ем, не про­све­тит ни­ка­кой свет небес­ный. По­се­му и тру­ды мои ча­сто ока­зы­ва­лись на­прас­ны­ми.

Ко­гда она от­пра­ви­лась на Свя­тую зем­лю, я по­нял, что в этой жиз­ни мы с ней уже не сви­дим­ся. Один Бог ве­да­ет, ку­да ле­жит ее путь. И ка­кие му­ки и по­дви­ги ждут ее на этом пу­ти вос­хож­де­ния ко Гос­по­ду и по­сто­ян­но­го при­бли­же­ния к Нему.

Уез­жая, она по­про­си­ла у ме­ня бла­го­сло­ве­ния. Я, недо­стой­ный, сму­тил­ся то­гда. Так же, как сты­жусь и те­перь, рас­ска­зы­вая об этой див­ной и чи­стой ду­ше. Дай Бо­же, чтобы все, о чем я по­ве­дал, бы­ло по во­ле Тво­ей. И да про­стит мне Гос­подь, ес­ли я в чем со­гре­шил при этом.

Она же, пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва, пусть по­мо­лит­ся обо мне, греш­ном.

Пас­тух из окрест­но­стей Ца­рь­гра­да

Отец мой был пас­ту­хом. И все свои зна­ния об ов­цах пе­ре­дал мне. А ко­гда при­шло вре­мя — пе­ре­дал мне и ста­до.

Дни я про­во­дил на паст­би­ще, но­чи — в на­шей хи­жине на опуш­ке ле­са. Я был же­нат. У нас бы­ли де­ти. Же­на за­бо­ти­лась о де­тях, а я — об ов­цах.

Ов­цы мои бы­ли до­воль­ны сво­ей жиз­нью. Они все­гда во­вре­мя по­лу­ча­ли пи­щу и во­ду. Я стриг их, ко­гда под­хо­дил срок. Да­вал им соль. Обе­ре­гал от ди­ких зве­рей. Осо­бо за­бо­тил­ся о тех, что по­нес­ли, и все­гда знал, ко­гда ка­кая из них при­не­сет яг­нят.

Я был при­вя­зан к мо­е­му ста­ду. И они ко мне — то­же. Ведь я знал их всех. Всех — по­имен­но. Име­на им я да­вал сам. Бе­лян­ка. Хро­мо­нож­ка. Ле­ни­ви­ца. Кра­сот­ка. Ро­зоч­ка. Каж­дая из них оправ­ды­ва­ла свое имя.

Я все­гда раз­го­ва­ри­вал с ни­ми. Как с людь­ми. Че­ло­ве­ку нуж­но с кем-то по­го­во­рить, чтобы ско­ро­тать вре­мя. Да и что мне еще бы­ло де­лать? Це­лый день ле­жать на тра­ве и смот­реть в небо? Сле­дить за тем, как пор­ха­ют по ку­стам пта­хи? Иг­рать на сви­ре­ли? Сры­вать тра­вин­ки? Во всем этом есть свое удо­воль­ствие. Но ра­но или позд­но это на­ску­чит.

Я рас­ска­зы­вал ов­цам об од­ной де­вуш­ке, ко­то­рая сво­им взгля­дом ли­ши­ла мою ду­шу по­коя. А сме­хом сво­им — по­ко­ри­ла мое серд­це.

Ко­гда же де­вуш­ка эта ста­ла мо­ей же­ной, я стал опи­сы­вать им на­шу хи­жи­ну и счаст­ли­вые но­чи под ее кро­вом. Рас­ска­жи я об этом дру­гим пас­ту­хам, они бы по­сме­я­лись на­до мной и по­том не да­ва­ли бы мне про­хо­ду. А ов­цы слу­ша­ли мол­ча и щи­па­ли тра­ву. Они зна­ли всё и о мо­их де­тях. Сын мой, го­во­рил я, ко­гда вы­рас­тет, то­же бу­дет пас­ту­хом. Я рас­ска­зы­вал ов­цам про мо­их то­ва­ри­щей и про тор­гов­цев мя­сом и шер­стью. Про им­пе­ра­то­ра Ни­ки­фо­ра Фо­ку, ко­то­ро­го мы спер­ва встре­ча­ли как спа­си­те­ля Оте­че­ства, а по­том из­гна­ли за его зло­де­я­ния. И о ца­ри­це Фе­о­фа­но, ко­то­рая под­би­ла его на злые де­ла. Рас­ска­зы­вал о вол­ках. О хо­лод­ных вет­рах и гра­де, уни­что­жа­ю­щем по­се­вы. Обо всем, что взбре­дет на ум.

Ов­цы слу­ша­ли. Они ве­ри­ли мне. И хо­тя для жиз­ни им бы­ло вполне до­ста­точ­но во­ды и пи­щи, в мо­их ис­то­ри­ях они то­же не ви­де­ли ни­че­го дур­но­го.

Я так­же был до­во­лен сво­ей жиз­нью и в чем-то по­хо­дил на соб­ствен­ных овец. То­гда-то и по­встре­ча­лась мне эта стран­ная де­вуш­ка.

Але­ла за­ря. Ов­цы уже просну­лись, а зна­чит, и мне бы­ло не до сна. Мы с ни­ми вы­шли на сон­ное еще по­ле. И тут я уви­дел ее. Тон­кий си­лу­эт на фоне рас­свет­но­го неба с воз­де­ты­ми ввысь ру­ка­ми. Она сто­я­ла на ко­ле­нях. «При­ви­де­ние!» — по­ду­мал я. И вся утро­ба моя сжа­лась от стра­ха. Од­на­ко ов­цы бы­ли на ди­во спо­кой­ны, а уж они-то все­гда пер­вые по­чу­ют опас­ность. Это ме­ня обод­ри­ло. И, осмелев, я дви­нул­ся даль­ше, чтобы по­смот­реть, что же это за со­зда­ние.

То бы­ла де­вуш­ка. Кра­си­вая де­вуш­ка в скром­ной си­ней одеж­де, ко­то­рая мо­ли­лась Бо­гу.

Я ото­шел в сто­ро­ну, чтобы не ме­шать ее мо­лит­ве. Ов­цы мои то­же при­тих­ли.

По­том, по­сле то­го как уже взо­шло солн­це, она под­ня­лась с ко­лен и на­пра­ви­лась в сто­ро­ну го­ро­да. Ко­гда она про­хо­ди­ла ми­мо ме­ня, я счел нуж­ным ее предо­сте­речь: «Нехо­ро­шо мо­ло­дой де­вуш­ке од­ной гу­лять но­чью в по­лях. Здесь мож­но ко­го угод­но встре­тить. И ди­ких зве­рей, и злых лю­дей. Будь осто­рож­на!»

А что же она? По­смот­ре­ла на ме­ня лас­ко­во, слов­но по­бла­го­да­ри­ла за за­бо­ту, и ска­за­ла: «По­доб­но то­му как ты сте­ре­жешь сво­их овец, так и ме­ня хра­нит от вся­ко­го зла мой Пас­тырь. Я иду ту­да, ку­да Он ме­ня по­зо­вет. И по­это­му ни­че­го не бо­юсь». Она ска­за­ла это мяг­ко и се­рьез­но, слов­но от­кры­вая мне некую тай­ну, ста­ра­ясь не оби­деть ме­ня.

За­тем она рас­ска­за­ла мне прит­чу о дру­гом пас­ту­хе. О пас­ты­ре из зем­ли Га­ли­лей­ской. Как он по­те­рял од­ну из сво­их овец и силь­но скор­бел о ней. Как ис­кал ее по­всю­ду, а ко­гда ов­ца на­ко­нец на­шлась, ра­до­сти его не бы­ло пре­де­ла. Он об­нял свою за­блуд­шую овеч­ку и окру­жил ее еще боль­шей лю­бо­вью и за­бо­той, чем преж­де. «Так и че­ло­век, — го­во­ри­ла эта де­вуш­ка, — ес­ли со­вер­шил грех, то луч­ше ему ско­рее по­ка­ять­ся. И то­гда Пас­тырь наш при­мет его с еще боль­шей лю­бо­вью».

Я по­нял, что она го­во­рит о Иису­се. И по­ду­мал, что это, долж­но быть, та са­мая де­вуш­ка, мол­ва о ко­то­рой до­ка­ти­лась уже и до на­ших убо­гих хи­жин и за­го­нов. Лю­ди рас­ска­зы­ва­ли о ее кра­со­те и доб­ро­те. О ее го­ря­чей люб­ви к Бо­гу. И о том, что каж­дую свою прит­чу она за­вер­ша­ла хва­лою во имя Г оспо­да.

По­сле я не раз встре­чал ее в лу­гах. Она мо­ли­лась, стоя на ко­ле­нях, воз­дев ру­ки к небу и устре­мив к нему свой взгляд, пол­ный люб­ви. Или же непо­движ­но ле­жа­ла на влаж­ной тра­ве. Но не спа­ла. В гла­зах же ее бле­сте­ли сле­зы. Я то­гда за­во­ра­чи­вал и от­го­нял сво­их овец, чтобы они не по­тре­во­жи­ли ее по­кой.

Оста­нав­ли­вал и дру­гих пас­ту­хов, чтобы они не по­ме­ша­ли ее бе­се­де с Ан­ге­ла­ми небес­ны­ми. Вы спра­ши­ва­е­те, от­ку­да я знаю, что она раз­го­ва­ри­ва­ла имен­но с Ан­ге­ла­ми? А с кем же еще? Она ведь и са­ма бы­ла од­ним из них. По­том, ко­гда она пе­ре­ста­ла при­хо­дить, я ча­сто вспо­ми­нал ее. При­по­ми­нал ее ре­чи. И, как мог, пе­ре­ска­зы­вал их до­ма жене и де­тям. А еще ча­ще — ов­цам, ко­ро­тая с ни­ми дол­гие ча­сы. Го­во­ри­ли, буд­то она ис­чез­ла со­всем. И ни­кто не знал, ку­да. Не мог это­го знать и я. Но чув­ство­вал, что она ушла ту­да, где так же при­воль­но, как и у нас в лу­гах. Где од­на лишь необъ­ят­ная ширь до са­мо­го небо­скло­на. Так что ни­что не сто­ит на пу­ти ни взо­ру, ни мыс­лям.

Те­перь мне по­нят­но, за­чем она при­хо­ди­ла сю­да. Ее влек­ла эта ширь, необо­зри­мый про­стор. Си­ла вет­ра, не зна­ю­ще­го пре­град. Си­ние да­ли. Свод небес­ный, пе­ре­хо­дя­щий в зем­ную твердь. Го­род был не для нее. Там она, вер­но, чув­ство­ва­ла се­бя как в клет­ке. Стис­ну­тая. Сдав­лен­ная. И не толь­ко сте­на­ми.

Мои ов­цы ни­ко­гда бы не смог­ли жить в го­ро­де. А ведь мы все чем-то по­хо­жи на них. Все мы — ста­до од­но­го-един­ствен­но­го Пас­ты­ря. То­го, о Ко­то­ром она рас­ска­зы­ва­ла мне.

Фе­о­фа­но, им­пе­ра­три­ца

Имя мое — зна­ме­нье мо­ей судь­бы. Фе­о­фа­но: Бо­гом огла­шен­ная и из­бран­ная. Прав­да, недру­ги мои по­го­ва­ри­ва­ли, что при кре­ще­нии мне да­но бы­ло имя Ана­ста­са. Яко­бы по же­ла­нию мо­е­го от­ца, веч­но пья­но­го трак­тир­щи­ка из гряз­но­го пред­ме­стья. Од­на­ко я быст­ро за­ткну­ла рты под­лым сплет­ни­кам. Что-что, а уж за­ста­вить за­мол­чать сво­их вра­гов я все­гда уме­ла! Будь ина­че, я вряд ли бы оста­лась в па­мя­ти лю­дей как же­на трех и мать двух ви­зан­тий­ских им­пе­ра­то­ров.

А та де­вуш­ка? При­шла неиз­вест­но от­ку­да, а по­том точ­но так же ис­чез­ла!

Бол­та­ли, буд­то она из знат­но­го ро­да. И что у нее яко­бы есть брат-мо­нах, под­ви­за­ю­щий­ся в Сту­дий­ской оби­те­ли. Что все свое доб­ро она раз­да­ла ни­щим, а се­бе оста­ви­ла ров­но столь­ко, чтобы са­мой не про­сить по­да­я­ния. И буд­то бы она все вре­мя про­во­дит в по­сте и мо­лит­вах. И Бог для нее, мол, един­ствен­ная цель в жиз­ни. А на Свя­тую зем­лю она от­пра­ви­лась, чтобы по­се­тить ме­ста стра­да­ний Хри­сто­вых и мо­лить­ся там за всех нас.

Как ви­ди­те, ни­че­го но­во­го. По­доб­ны­ми ис­то­ри­я­ми я уже сы­та по гор­ло. Все они по­хо­жи од­на на дру­гую как две кап­ли во­ды. Я бы и эту тот­час за­бы­ла, ес­ли б сия де­ви­ца не объ­яви­лась на мо­ем пу­ти имен­но то­гда, ко­гда мне бы­ло тя­же­лее все­го в жиз­ни.

Что она мне сде­ла­ла? Она су­ще­ство­ва­ла! И во всем бы­ла мне пол­ной про­ти­во­по­лож­но­стью. И лад­но бы толь­ко это. Но глу­пый на­род на­чал нас срав­ни­вать! Та­кое срав­не­ние, есте­ствен­но, бы­ло не в мою поль­зу. Где бы я ни по­яви­лась, всю­ду го­во­ри­ли толь­ко о ней. Ка­кая она кра­са­ви­ца! Как чи­ста! Как невин­на! Как скром­на! Сколь­ко в ней ду­хов­ных доб­ро­де­те­лей и са­мо­по­жерт­во­ва­ния! Тош­но бы­ло слу­шать. И все эти бол­ту­ны, пре­воз­но­ся ее до небес, ко­си­лись при этом в мою сто­ро­ну. В их под­лых взгля­дах нетруд­но бы­ло про­честь са­мое глав­ное: я, мол, со­всем не та­кая, и это — страш­ный недо­ста­ток. А те, кто не смел да­же под­нять на ме­ня глаз, в ду­ше ду­ма­ли то же са­мое. Уж я-то знаю!

Спер­ва из-за нее по­схо­ди­ли с ума луч­шие юно­ши в сто­ли­це. Ви­ди­мо, от­то­го, что она ни на ко­го из них не об­ра­ща­ла вни­ма­ния. По­том — свя­щен­ни­ки и мо­на­хи. И на­ко­нец — сам пат­ри­арх По­ли­евкт! Но о нем — по­сле.

Сле­дом за ней по­сто­ян­но бе­жа­ла тол­па ни­щих. Мои шпи­о­ны до­но­си­ли мне, что по­ло­ум­ные ры­ба­ки и пас­ту­хи все­рьез спо­ри­ли о том, кем ее ве­ли­чать: мор­скою или лес­ною ви­лой? Мо­же­те се­бе пред­ста­вить?

А что она та­ко­го сде­ла­ла? Бро­ди­ла по го­ро­ду, за­хо­ди­ла в хра­мы и мо­на­сты­ри. И всю­ду ве­ла раз­го­во­ры о сла­ве и ми­ло­сти Бо­жи­ей, при­зы­вая на­род всту­пить на путь хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей. Слов­но она ка­кой про­по­вед­ник. «По­кай­тесь!» — так она по­сто­ян­но го­во­ри­ла. Как неко­гда Иоанн Кре­сти­тель. Но не гре­ме­ла труб­ным гла­сом и ни­ко­го не пы­та­лась за­пу­гать. Нет! Она со все­ми раз­го­ва­ри­ва­ла лас­ко­во и умиль­но. Змея! Од­на­ко да­же ше­пот ее раз­но­сил­ся по все­му Ца­рь­гра­ду.

«Омой гре­хи свои сле­за­ми по­ка­я­ния»,— лю­би­ла она по­вто­рять. И, го­во­рят, пла­ка­ла при этом.

«Что ты зна­ешь о гре­хах?! И о тех, кто их со­вер­ша­ет из люб­ви или ра­ди то­го, чтобы по­ме­шать свер­шить­ся дру­гим, худ­шим гре­хам?» — хо­те­ла я спро­сить у нее. Ин­те­рес­но, что бы она на это от­ве­ти­ла? Но нет! Слиш­ком мно­го бы­ло бы для нее че­сти — удо­сто­ить­ся при­е­ма во двор­це и бе­се­ды с ца­ри­цей. Да у ме­ня на нее и вре­ме­ни-то не бы­ло. Бо­лее се­рьез­ные за­бо­ты вол­но­ва­ли ме­ня.

По­ли­евкт по­сто­ян­но чер­нил ме­ня за мо­ей спи­ною. Ему это бы­ло не труд­но. Он ведь был Пат­ри­арх! И все­гда, ко­гда хо­тел, мог со­слать­ся на во­лю Бо­жию! Нелег­ко мне бы­ло тя­гать­ся с та­ким про­тив­ни­ком. Ох, как нелег­ко!

А ведь ко­гда-то мы с ним бы­ли в од­ном ла­ге­ре. Ко­гда умер мой су­пруг, необ­хо­ди­мо бы­ло из­брать но­во­го им­пе­ра­то­ра и утвер­дить его власть. Го­во­ри­ли: «На­род хо­чет Ни­ки­фо­ра!» Ка­кой на­род?! Что он мо­жет знать, этот на­род?! На­род все­гда идет ту­да, ку­да его ве­дут. А ве­ли его По­ли­евкт и я. Ве­ли на­встре­чу Ни­ки­фо­ру. По­том По­ли­евкт про­воз­гла­сил се­бя бла­го­де­те­лем Оте­че­ства и от­цом церк­ви, а ме­ня объ­явил блуд­ни­цей.

Го­во­ри­ли, что я ко­ро­но­ван­ная шлю­ха, тще­слав­ная ин­три­ган­ка, лжи­вая и ве­ро­лом­ная, го­то­вая ра­ди вла­сти на лю­бые пре­ступ­ле­ния. Утвер­жда­ли, что я все­гда бы­ла та­кой. Я, де­скать, отра­ви­ла сво­е­го све­к­ра и бли­жай­ших род­ствен­ни­ков мо­е­го му­жа. Я на­силь­но за­клю­чи­ла в мо­на­стырь пя­те­рых сво­их зо­ло­вок, а свою све­кровь Еле­ну рань­ше вре­ме­ни све­ла в мо­ги­лу. Вы толь­ко по­слу­шай­те эту ду­ше­щи­па­тель­ную ис­то­рию! Ста­рая им­пе­ра­три­ца на ко­ле­нях умо­ля­ет ме­ня по­ща­дить ее бед­ных до­чу­рок! А несчаст­ные прин­цес­сы, рож­ден­ные от бла­го­род­но­го от­ца, ко­им из­на­чаль­но уго­то­ва­на бы­ла луч­шая участь, горь­ко ры­да­ют в объ­я­ти­ях друг дру­га и взы­ва­ют к ми­ло­сти Бо­жи­ей и к мо­е­му ми­ло­сер­дию! Но же­сто­кость моя бы­ла, ока­зы­ва­ет­ся, та­ко­ва, что через нее да­же ми­лость Бо­жия не мог­ла про­бить­ся к ним, бед­ным.

Так это изо­бра­жал По­ли­евкт. И та­ки­ми рос­сказ­ня­ми сму­щал на­род. О склон­но­сти же юных прин­цесс к сплет­ням и тай­ной ди­пло­ма­тии он де­ли­кат­но умал­чи­вал. Мол­чал и о том, до ка­кой сте­пе­ни лю­би­ли они рос­кошь и все­воз­мож­ные на­сла­жде­ния. И о том, как он соб­ствен­ны­ми ру­ка­ми со­вер­шил над ни­ми об­ряд по­стри­же­ния. А эти бла­го­род­ные де­ви­цы, по­ка на пол па­да­ли их пыш­ные ло­ко­ны, а По­ли­евкт зве­нел нож­ни­ца­ми у них над ухом, виз­жа­ли и сквер­но­сло­ви­ли, как по­след­ние дев­ки, вы­ры­ва­лись из рук слу­жи­те­лей, пы­та­ясь разо­рвать на се­бе мо­на­ше­ское об­ла­че­ние, сы­па­ли про­кля­ти­я­ми и ужас­ней­ши­ми бо­го­хуль­ства­ми. В кон­це кон­цов Пат­ри­арх был вы­нуж­ден усту­пить им и поз­во­лил взять с со­бой в мо­на­стырь все их рос­кош­ные одеж­ды, бла­го­во­ния и по­ма­ды из Егип­та и Бха­ра­ты. Поз­во­лил им каж­дый день есть мя­со и пить ви­но. По­сле че­го об­ви­нил ме­ня в том, что они на­ру­ша­ют пра­ви­ла жиз­ни в свя­той оби­те­ли и слу­жат со­блаз­ном для про­чих се­стер.

По­ли­евкт был са­мым опас­ным мо­им про­тив­ни­ком. Он хо­тел, чтобы Ни­ки­фор обул крас­ные сан­да­лии, а я, вы­хо­дит, долж­на бы­ла от­ка­зать­ся от сво­е­го им­пе­ра­тор­ско­го до­сто­ин­ства. Он все-та­ки со­гла­сил­ся нас об­вен­чать. И ка­кое-то вре­мя мол­чал. По­ка еще на­де­ял­ся, что Ни­ки­фор, да­же бу­дучи им­пе­ра­то­ром и мо­им му­жем, все рав­но оста­нет­ся его ду­хов­ным ча­дом.

Но ко­гда Ни­ки­фор при­знал­ся ему, при­чем без вся­ко­го по­ка­я­ния, что страсть ко мне — по­ве­ли­тель­ни­це его ду­ши и те­ла — зна­чит для него боль­ше, чем все обе­ты и обе­ща­ния Бо­гу и Пат­ри­ар­ху, и что он все го­тов за­быть в мо­их объ­я­ти­ях, По­ли­евкт ре­шил очер­нить нас с ним в гла­зах на­ро­да. И во всем об­ви­нил в первую оче­редь ме­ня. Как буд­то это я бы­ла ви­но­ва­та, что на­бож­ность его быв­ше­го лю­бим­ца про­ис­те­ка­ла не из люб­ви к Бо­гу, а от от­ча­я­ния.

Он, как мо­нах, ка­за­лось бы, все дол­жен был знать о жерт­ве! И тем не ме­нее не хо­тел по­нять, что брак с Ни­ки­фо­ром был ве­ли­чай­шей жерт­вой с мо­ей сто­ро­ны!

Ко­гда умер мой страст­ный и пре­крас­ный су­пруг, им­пе­ра­тор Ро­ман, мне бы­ло все­го два­дцать два го­да. Серд­це мое пре­вра­ти­лось в кро­ва­вую ра­ну. А все нут­ро мое и чрес­ла бук­валь­но вы­ли по нему, как из­го­ло­дав­ша­я­ся со­ба­ка. Но я не мог­ла пре­дать­ся скор­би по мо­е­му воз­люб­лен­но­му. Не мог­ла оста­вать­ся неутеш­ной вдо­вой. Ведь я бы­ла ца­ри­ца! А ца­ри­ца не име­ет пра­ва утра­тить трон. К то­му же я бы­ла еще и ма­те­рью и долж­на бы­ла со­хра­нить пре­стол для мо­их сы­но­вей. «Как? Ка­ким об­ра­зом?» — спра­ши­ва­ла я се­бя, зная, что мне не на ко­го опе­реть­ся ни в ар­мии, ни при дво­ре. Все, что у ме­ня бы­ло, так это моя необык­но­вен­ная кра­со­та. Да еще необы­чай­ное ис­кус­ство, де­лав­шее ме­ня вос­хи­ти­тель­ной лю­бов­ни­цей. «Неве­ли­ки эти две мои си­лы», — ду­ма­ла я. Но при этом зна­ла, что они мо­гут ока­зать­ся бо­лее чем до­ста­точ­ны­ми при столк­но­ве­нии с муж­ской сла­бо­стью.

Двое муж­чин пред­став­ля­ли ре­аль­ную угро­зу для мо­их сы­но­вей. И толь­ко они мог­ли за­щи­тить ме­ня с детьми друг от дру­га. Иосиф Врин­га и Ни­ки­фор Фо­ка. Врин­га был ев­нух. Ста­ло быть, оста­вал­ся толь­ко Фо­ка. Здесь речь шла не о вы­бо­ре. Вы­бо­ра у ме­ня не бы­ло.

Да, Ни­ки­фор был из слав­но­го ро­да ве­ли­ких пол­ко­вод­цев! И сам был про­слав­лен­ным ви­зан­тий­ским во­е­на­чаль­ни­ком — осо­бен­но на фоне на­ше­го трех­ве­ко­во­го по­зо­ра. Все его це­ни­ли и осы­па­ли по­че­стя­ми. Но для жен­щи­ны, при­вык­шей к лас­кам им­пе­ра­то­ра, ко­то­рый был преж­де все­го непре­взой­ден­ным лю­бов­ни­ком, вся эта рат­ная сла­ва ров­ным сче­том ни­че­го не зна­чи­ла.

Фо­ка был на трид­цать лет стар­ше ме­ня. Гру­бый сол­да­фон и урод. Его при­кос­но­ве­ние бы­ло мне омер­зи­тель­но, рав­но как и смрад­ное ды­ха­ние. Тем не ме­нее я за­ма­ни­ла его в свою по­стель. Ста­ла спер­ва его лю­бов­ни­цей, а за­тем и же­ной. От­да­ла свою кра­со­ту за его власть. Свое те­ло — за его ду­шу. Свои страст­ные лас­ки — за его неук­лю­жую гру­бость и жал­кий ле­пет о том, что он-де ра­ди ме­ня на­ру­шил обет, дан­ный Бо­гу! Ра­ди ме­ня! Жал­кий ду­рень! Да ес­ли бы у ме­ня был вы­бор, он бы сно­ва мог на­пя­лить ру­ба­ху сво­е­го дя­дюш­ки!

А По­ли­евкт на­зы­вал ме­ня раз­врат­ни­цей. И да­же сам брак наш объ­явил гнус­ным и пре­ступ­ным. Он, ви­ди­те ли, толь­ко по­сле вен­ча­ния узнал, что Фо­ка, ока­зы­ва­ет­ся, был крест­ным от­цом од­но­го из мо­их сы­но­вей! По­ли­евкт! И его сплет­ни! Их рас­про­стра­ня­ли по­пы и мо­на­хи. И про­чие мои нена­вист­ни­ки. А на­род при­ни­мал все это за чи­стую прав­ду.

Они рас­хва­ли­ва­ли эту без­упреч­ную де­ви­цу. И го­во­ри­ли, что она имен­но ме­ня име­ет в ви­ду, ко­гда го­во­рит: «По­кай­тесь!» И ко­гда со сле­за­ми по­вто­ря­ет: «Омой­те гре­хи свои, а не толь­ко ли­цо». Она, мол, от Бо­га по­сла­на, чтобы при­звать ме­ня и Ни­ки­фо­ра к по­ка­я­нию. По­доб­но то­му как при­зы­вал к по­ка­я­нию ца­ря Иро­да и его же­ну Иоанн Кре­сти­тель. Так я сде­ла­лась ца­рь­град­ской Иро­ди­а­дой! О, мо­им вра­гам толь­ко это­го и на­до бы­ло! Всё, как в ста­рых сказ­ках. Грех. Греш­ни­ки. При­зыв кпо­ка­я­нию. Толь­ко на этот раз, вме­сто по­лу­ди­ко­го от­шель­ни­ка, вест­ни­ком во­ли Бо­жи­ей вы­сту­па­ла кра­си­вая и неж­ная де­ви­ца.

«Чи­сто­та Па­рас­ке­вы — зер­ка­ло ца­ри­цы­ной гнус­но­сти!» — го­во­ри­ли сто­рон­ни­ки По­ли­евк­та. И ты­ся­чи сла­бо­ум­ных по­вто­ря­ли это за ни­ми.

О, как я же­ла­ла раз­бить это зер­ка­ло вдре­без­ги!

Во­ис­ти­ну, гне­ву мо­е­му не бы­ло пре­де­ла!

Од­на­ко я уме­ла обуз­ды­вать мно­гие свои стра­сти. К то­му же ис­то­рия и жи­тия свя­тых недву­смыс­лен­но сви­де­тель­ство­ва­ли: жа­лок и до­сто­ин пре­зре­ния тот пра­ви­тель, ко­го по­том­ки пом­нят толь­ко бла­го­да­ря его жерт­вам. Что бы ни го­во­рил По­ли­евкт, я все-та­ки бы­ла не Иро­ди­а­да. Я не же­ла­ла уби­вать эту де­вуш­ку и де­лать из нее свя­тую. Хо­тя, кто зна­ет, мо­жет быть, в кон­це кон­цов и при­шлось бы это сде­лать. Чтобы за­ста­вить ее за­мол­чать. Чтобы она боль­ше не по­яв­ля­лась на ули­цах и в церк­ви. И чтобы на­род боль­ше не гла­зел на нее. И не смел ме­ня с нею срав­ни­вать.

Не знаю, мо­ли­лась ли она Бо­гу о том же, о чем и я, но толь­ко в ито­ге Он сми­ло­вал­ся над на­ми обе­и­ми. Ко­гда я услы­ша­ла, что она ис­чез­ла из сто­ли­цы, я дол­го бла­го­да­ри­ла Его, стоя на ко­ле­нях и усерд­но кла­дя по­кло­ны, че­го дав­но уже не де­ла­ла. И об­ли­ва­лась сле­за­ми — к соб­ствен­но­му нема­ло­му удив­ле­нию. Я щед­ро оде­ли­ла ми­ло­сты­ней всех ни­щих и бед­ня­ков, ко­то­рых уда­лось за­стать в тот день в ле­чеб­ни­це при Влахерн­ской церк­ви. И по­ве­ле­ла в те­че­ние се­ми дней воз­но­сить в ца­рь­град­ских церк­вах бла­годар­ствен­ные мо­лит­вы Гос­по­ду. Но ни­ко­му не по­ве­да­ла ис­тин­ную при­чи­ну сво­ей ра­до­сти. И не при­зна­лась в этом да­же то­гда, ко­гда в на­ро­де ста­ли по­го­ва­ри­вать (я са­ма это слы­ша­ла), что всю эту шу­ми­ху с ми­ло­сты­ней и ко­ло­коль­ным тре­зво­ном я са­мым бес­стыд­ным об­ра­зом, на по­зор Ни­ки­фо­ру, устро­и­ла лишь для то­го, чтобы от­празд­но­вать рат­ную по­бе­ду и счаст­ли­вое воз­вра­ще­ние сво­е­го лю­бов­ни­ка, Иоан­на Ци­мис­хия.

Пе­тка­на

Все, что по­сы­ла­ет нам Бог, все, с чем мы стал­ки­ва­ем­ся по во­ле Его (да­же ес­ли это про­ис­хо­дит с дру­ги­ми, а мы — лишь неволь­ные сви­де­те­ли), — все это мо­жет быть зна­ком Его дес­ни­цы, ука­зу­ю­щей нам путь. Вся­кая встре­ча, лю­бой раз­го­вор, пусть и са­мый незна­чи­тель­ный с на­шей точ­ки зре­ния, мо­жет со­дер­жать в се­бе от­вет на во­про­сы, что дав­но му­чи­ли нас и ко­то­рые мы тщет­но пы­та­лись раз­ре­шить. Нам на­до толь­ко на­учить­ся ви­деть. Слы­шать. Рас­по­зна­вать. И то­гда мы от­кро­ем при­сут­ствие Вез­де­су­ще­го в на­шем серд­це и услы­шим глас Его.

Все это я еще в дет­стве усво­и­ла от Ев­фи­мия. Но ни­ко­гда не бы­ла уве­ре­на, что яс­но ви­жу и за­ме­чаю сии пу­те­вод­ные зна­ки на до­ро­ге мо­ей жиз­ни. Зна­ки, что уста­но­вил Сам Бог, чтобы обо­зна­чить путь на ду­хов­ную вер­ши­ну и к ис­точ­ни­кам чи­стой, жи­вой во­ды. И убе­речь че­ло­ве­ка от за­пад­ни и про­па­сти, от лож­ных, околь­ных пу­тей. И как му­чи­тель­но бы­ло осо­зна­вать, что глас, слы­ши­мый по­рою и вос­при­ни­ма­е­мый мною как глас Все­выш­не­го, я ча­сто слы­ша­ла смут­но и не мог­ла по­ру­чить­ся, что спо­соб­на пра­виль­но ис­тол­ко­вать его. И был ли это дей­стви­тель­но Его го­лос или же го­лос мо­их соб­ствен­ных же­ла­ний и мыс­лей?

По­это­му я мо­ли­лась: «Го­во­ри со мной так, чтоб я по­ни­ма­ла Те­бя! Не от ле­но­сти ду­ха про­шу я Те­бя об этом и не от­то­го, что для ме­ня му­чи­тель­но тяж­ко уга­ды­вать Твою во­лю, но по­то­му, что страш­но мне впасть в грех непо­слу­ша­ния. А как мне не со­гре­шить, ес­ли нет твер­дой уве­рен­но­сти, что я яс­но слы­шу Твой глас? И как мне по­слу­шать Те­бя, ес­ли я Те­бя не по­ни­маю?»

Так мо­ли­лась я. И Он, Все­ми­ло­сти­вый, услы­шал мои мо­ле­ния. Он ча­сто го­во­рил со мной язы­ком ви­де­ний. Про­стых и яр­ких кар­тин, ко­то­рые спо­соб­но по­нять и про­чув­ство­вать да­же ма­лое ди­тя.

Мне ча­сто сни­лись сны.

Два из них я ни­ко­гда не за­бу­ду. Оба при­шлись на по­след­ний год мо­е­го пре­бы­ва­ния в Ца­рь­гра­де.

В пер­вом сне я шла по кре­пост­ной стене над вод­ной гла­дью. Но смот­ре­ла не под но­ги, а по на­прав­ле­нию к дру­го­му бе­ре­гу, вдоль ко­то­ро­го тя­ну­лась ве­ре­ни­ца до­мов. Все они бы­ли при­зе­ми­сты и по­хо­ди­ли один на дру­гой как две кап­ли во­ды, вот толь­ко цве­та бы­ли раз­но­го. В каж­дом до­ме бы­ло ок­но, вы­хо­дя­щее на ре­ку. И все они бы­ли за­кры­ты. Кро­ме од­но­го. Од­но­го-един­ствен­но­го, ра­ди ко­то­ро­го я и устре­ми­лась взо­ром и всем сво­им серд­цем к про­ти­во­по­лож­но­му бе­ре­гу. Я зна­ла, что оно непре­мен­но долж­но быть там и ис­ка­ла его упор­но.

На­ко­нец взгляд мой до­стиг его. А за ним — за этим един­ствен­ным рас­пах­ну­тым окош­ком, по­сре­ди зла­то­го си­я­ния небес­но­го — сто­ял Спа­си­тель, рас­пах­нув мне Свои объ­я­тия и улы­ба­ясь. О, то бы­ла по­ис­ти­не чу­дес­ная кар­ти­на, с ко­то­рой не мог­ло срав­нить­ся ни­что из то­го, что я преж­де ви­де­ла! Я бы­ла оза­ре­на Его све­том! Его ча­ру­ю­щая улыб­ка влек­ла ме­ня ксе­бе! Он весь был как улыб­ка. Он Сам был Све­том. И я воз­жаж­да­ла — воз­жаж­да­ла всей ду­шой при­льнуть к Нему. Чтобы об­ре­сти на­деж­ную за­щи­ту в коль­це Его рук. Об­ре­сти теп­ло и ра­дость. По­кой, о ко­то­ром я дав­но меч­та­ла и ко­то­ро­го ни­где не мог­ла най­ти... Но меж­ду на­ми пе­ре­ка­ты­ва­лись тем­ные вол­ны. Та­кие тем­ные, как буд­то нес­ли всю нечи­сто­ту это­го ми­ра.

В дру­гом сне я уже не ви­де­ла Спа­си­те­ля. Не ви­де­ла да­же бе­ре­га. Весь мой сон за­то­пи­ли тем­ные во­ды. Чер­ные и непро­ни­ца­е­мые. Тя­же­лые. Жир­ные от смра­да и нечи­сто­ты, ко­то­рую смы­ва­ли.

Они об­во­ла­ки­ва­ли ме­ня лип­кой и скольз­кой мас­сой. Гу­стым сло­ем че­го-то клей­ко­го и от­вра­ти­тель­но­го по­кры­ва­ли ко­жу и те­ло. По­сре­ди это­го удуш­ли­во­го те­ку­че­го смра­да я яв­ствен­но ощу­ща­ла при­сут­ствие дру­гих тел. Че­ло­ве­че­ских и зме­и­ных. Я не ви­де­ла их во мра­ке, но чув­ство­ва­ла это по стра­ху, пе­ре­хо­дя­ще­му в па­ни­че­ский ужас. В безу­мие. В ис­ступ­ле­ние. Каж­дый смер­тель­но бо­ял­ся сво­е­го со­се­да. И су­до­рож­но ша­ра­хал­ся от встреч­ных тел в по­то­ке нечи­сто­ты. И мой страх так­же на­рас­тал с каж­дым мгно­ве­ни­ем. Страх пе­ред зме­ей. И пе­ред тем, кто дер­жал эту змею, про­тя­ги­вая ее ко мне. Аб­со­лют­но бес­по­мощ­ная и неспо­соб­ная к со­про­тив­ле­нию, я ско­рее уга­ды­ва­ла, чем ощу­ща­ла при­бли­же­ние ле­дя­но­го из­ви­ва­ю­ще­го­ся хво­ста. И кри­ча­ла. Кри­ча­ла в ис­ступ­ле­нии, стра­хе и ужа­се, при­зы­вая на по­мощь имя Гос­подне.

«Есть два спо­со­ба по­пасть на про­ти­во­по­лож­ный бе­рег: ли­бо зай­ти в во­ду и прий­ти к Спа­си­те­лю по­кры­той нечи­сто­та­ми, ли­бо же осво­бо­дить­ся от тя­же­сти те­ла и пе­ре­ле­теть к нему чи­стой», — раз­мыш­ля­ла я по­сле пер­во­го сна.

По­сле вто­ро­го сна я зна­ла, что нель­зя — ни в ко­ем слу­чае нель­зя за­хо­дить в во­ду. Гос­подь по­ка­зал мне, что ждет иду­щих этим пу­тем. Он не хо­тел, чтобы я из­бра­ла его. Не устра­ши Он ме­ня, неиз­вест­но, на что бы я ре­ши­лась. Сон сей был, по су­ти, при­зы­вом к остав­ле­нию всей преж­ней су­ет­ной жиз­ни, ко­то­рая нет-нет да ка­са­лась ме­ня од­ной из сво­их сто­рон, слов­но змея скольз­ким хво­стом. И я го­то­ва бы­ла по­сле­до­вать Его зо­ву. Го­то­ва бы­ла пой­ти за Ним. Но как? И ку­да? Я хо­те­ла, чтобы Он Сам мне это ска­зал. Ибо един­ствен­ным мо­им же­ла­ни­ем — дру­гих же­ла­ний я уже не име­ла — бы­ло сле­до­вать Его свя­той во­ле.

И ми­ло­сти­вый Гос­подь вновь внял мо­им моль­бам. Вновь нис­по­слал мне глас Сво­ей во­ли. Через гла­ша­та­ев. В жизнь мою все ча­ще и ча­ще ста­ли втор­гать­ся встре­чи и лю­ди, по­вли­яв­шие в ито­ге на мое окон­ча­тель­ное ре­ше­ние. То бы­ли па­лом­ни­ки по свя­тым ме­стам. Те, кто воз­вра­щал­ся из дол­гих стран­ствий. И те, кто толь­ко со­би­рал­ся в путь.

* * *

О, сколь вол­ну­ю­щи бы­ли эти встре­чи со стран­ни­ка­ми, спо­до­бив­ши­ми­ся ли­це­зреть ве­ли­чай­шие свя­ты­ни! С ка­кой ра­до­стью бла­го­да­ри­ла я за это Все­выш­не­го.

Они по­бы­ва­ли на Свя­той зем­ле. И, вер­нув­шись до­мой, при­нес­ли с со­бой ды­ха­ние про­сто­ра, за­пах вер­блю­дов и пу­сты­ни, во­ду из ре­ки Иор­да­на. Они рас­ска­зы­ва­ли об угод­ни­ках Бо­жи­их, жи­ву­щих в пе­ще­рах и ска­лах, свя­то хра­ня­щих ве­ру Хри­сто­ву под ма­го­ме­тан­ской вла­стью.

Я ис­ка­ла по­доб­ных встреч. И слу­ша­ла их с го­ря­щи­ми от ра­до­сти гла­за­ми. Ще­ки мои пы­ла­ли, а серд­це тре­пе­та­ло от сча­стья.

От них я узна­ла, что пер­вой па­лом­ни­цей хри­сти­ан­ской, от­пра­вив­шей­ся по сто­пам Спа­си­те­ля, бы­ла Са­ма Пре­чи­стая Де­ва. По­сле Его вос­кре­се­ния Она, чтобы уто­лить жаж­ду Сво­е­го серд­ца и вы­звать в па­мя­ти свя­тую бли­зость, ре­ши­ла по­се­тить ме­ста Его пре­бы­ва­ния и стра­да­ний. На Сво­ем пу­ти Пре­чи­стая оста­нав­ли­ва­лась всю­ду, где про­по­ве­до­вал Хри­стос и где Он от­ды­хал со Сво­и­ми уче­ни­ка­ми. Она но­че­ва­ла в ме­стах Его ноч­ле­га. По­дол­гу мо­ли­лась ко­ле­но­пре­кло­нен­но там, где Он из­не­мо­гал под тя­же­стью кре­ста и лю­тых язв, где Его же­сто­ко би­че­ва­ли и воз­ла­га­ли на гла­ву Его тер­но­вый ве­нец. Сле­за­ми Сво­и­ми Она омы­ва­ла сле­ды Его кро­ви, ко­то­рые на­все­гда оста­лись неви­ди­мы­ми ро­ди­мы­ми пят­на­ми на ули­цах Иеру­са­ли­ма. На пу­ти этом Та, Ко­го Все­выш­ний из­брал, чтобы про­не­сти через жизнь міра ве­ли­чай­шую сла­ву и са­мую страш­ную боль, вы­па­дав­шую ко­гда-ли­бо на до­лю жен­щи­ны, бы­ла толь­ко Ма­те­рью. Ма­те­рью, утра­тив­шей Сы­на. Вез­де, где Она про­хо­ди­ла, де­ре­вья скло­ня­ли пе­ред Ней свои вет­ви. А пти­цы пре­ры­ва­ли свой по­лет и па­ри­ли у Нее над го­ло­вой.

«О, ес­ли бы и мне то­же по­пасть ту­да! Уви­деть ме­ста жерт­вы и сла­вы Гос­под­ней! Сколь ве­ли­кой это бы­ло бы ми­ло­стью», — ду­ма­ла я. И все ча­ще спра­ши­ва­ла се­бя, за­слу­жу ли я ко­гда-ни­будь пра­во быть при­зван­ной Гос­по­дом в края Его зем­ной жиз­ни и крест­ных стра­да­ний.

Я хо­ро­шо зна­ла, что путь в Па­ле­сти­ну до­лог и опа­сен. Что на пу­ти этом че­ло­ве­ка под­сте­ре­га­ют страш­ные бо­лез­ни и сви­ре­пые раз­бой­ни­ки. И мно­гие уже ли­ши­лись там не толь­ко все­го сво­е­го добра, но и са­мой жиз­ни. Но я не бо­я­лась.

Я ве­ри­ла, что и стра­да­ние на этом пу­ти — дар ми­ло­сти Гос­под­ней. И по­это­му бы­ла ко все­му го­то­ва.

Встре­чи с па­лом­ни­ка­ми бы­ли мне необ­хо­ди­мы как воз­дух. Их рас­ска­зы слу­жи­ли мне пи­щей. Слов­но слад­кое пи­тие бы­ли для ме­ня мыс­ли о ве­ли­ких хри­сти­ан­ских свя­ты­нях, ко­то­рые ве­ка­ми ожи­да­ют к се­бе вер­ных и яв­ля­ют­ся жи­вы­ми сви­де­те­ля­ми то­го, сколь невер­ны ока­за­лись лю­ди по от­но­ше­нию к То­му, Кто при­шел на зем­лю на­учить их люб­ви.

Вре­мя про­ле­та­ло стре­ми­тель­но. Все но­вые и но­вые па­лом­ни­ки окры­ля­ли ме­ня сво­и­ми див­ны­ми рас­ска­за­ми. И же­ла­ние мое рос­ло и рос­ло с каж­дым днем, по­гло­щая и ум, и серд­це.

Вре­ме­на­ми я спра­ши­ва­ла се­бя, на­до ли мне сты­дить­ся это­го сво­е­го го­ря­че­го же­ла­ния, раз я уже пре­да­ла Гос­по­ду всю свою жизнь, а зна­чит, и все же­ла­ния свои. Или Он Сам по­слал мне его как при­зыв?

«Бу­дет ли на то Твоя во­ля, чтобы мне от­пра­вить­ся на Свя­тую зем­лю?» — во­про­ша­ла я Со­зда­те­ля. Я по­вто­ря­ла этот во­прос как мо­лит­ву. По­всю­ду, где он при­хо­дил мне на ум: в мо­ей ком­на­те-ке­лье, в церк­ви, на ули­це.

«Твоя ли это во­ля или об­ман мо­е­го ра­зу­ма?» — спра­ши­ва­ла я непре­стан­но. Во­прос этот я по­сто­ян­но по­вто­ря­ла про се­бя и в тот день, ко­гда слу­ша­ла вме­сте с дру­ги­ми людь­ми ис­то­рию, ко­то­рую рас­ска­зы­ва­ла де­вуш­ка-па­лом­ни­ца, толь­ко что вер­нув­ша­я­ся из Гра­да свя­тых Апо­сто­лов.

Мы си­де­ли на теп­лых кам­нях пе­ред Влахерн­ской цер­ко­вью. Объ­еди­нен­ные об­щей го­ря­чей лю­бо­вью к Гос­по­ду. Мы, вос­тор­жен­ные слу­ша­те­ли. И они, опыт­ные па­лом­ни­ки, мно­гое ви­дев­шие и ис­пы­тав­шие на сво­ем пу­ти. Они во­ро­ти­лись из сво­е­го пу­те­ше­ствия ду­хов­но про­свет­лен­ны­ми. Укре­пив­ши­ми­ся в ве­ре. И в на­деж­де, что путь, по ко­то­ро­му они шли вслед за Ним, путь ис­тин­ной жиз­ни, ис­пол­нен­ной доб­ро­де­те­лей, ни­ко­гда не за­пу­сте­ет.

«Ска­жи мне, бу­дет ли на то Твоя во­ля, чтоб и я от­пра­ви­лась по это­му пу­ти! Толь­ко ска­жи, чтобы я зна­ла! Дабы ид­ти за То­бой, а не за со­бою! От­веть мне!» — мыс­лен­но за­кли­на­ла я.

И тут си­дев­ший непо­да­ле­ку юно­ша неожи­дан­но об­ра­тил­ся ко мне со сло­ва­ми: «Мы со­би­ра­ем­ся от­пра­вить­ся на Свя­тую зем­лю, чтобы прой­ти по ней пу­тя­ми Спа­си­те­ля на­ше­го. Не хо­те­ла бы и ты, сест­ра, по­ехать с на­ми?»

Я не смог­ла сдер­жать слез ра­до­сти и уми­ле­ния. Слез го­ря­чей бла­го­дар­но­сти То­му, Кто ве­да­ет все во­про­сы и все от­ве­ты на них. Я зна­ла, что те­перь я Его яс­но услы­ша­ла и по­ня­ла.

* * *

Я по­ки­да­ла Ца­рь­град — как неко­гда и Эпи­ват — с ве­ли­кой ра­до­стью от­то­го, что смо­гу про­дол­жить ид­ти тем пу­тем, ко­то­рый Он мне опре­де­лил. Я не зна­ла, где я оста­нов­люсь. Ку­да по­па­ду. И ка­ких пре­де­лов до­стиг­ну. Но зна­ла, что на­зад уже не по­вер­ну.

Я жаж­да­ла прой­ти по Его пу­ти. Оро­сить сле­за­ми каж­дую пядь зем­ли по до­ро­ге от Геф­си­ман­ско­го са­да до Гол­го­фы. Же­ла­ла укре­пить­ся на пу­ти сем. Но од­новре­мен­но, вдох­нов­ля­е­мая Про­ви­де­ни­ем, чув­ство­ва­ла и яс­но осо­зна­ва­ла, что для ме­ня это не про­сто па­лом­ни­че­ское пу­те­ше­ствие.

Рас­ста­ва­нье да­лось мне лег­ко, ибо мне не при­шлось уно­сить с со­бой тя­жесть про­ща­ния. Я про­сти­лась лишь с Ев­фи­ми­ем и с на­шим ду­хов­ни­ком и бо­го­бо­яз­нен­ным учи­те­лем стар­цем Си­мео­ном. В сущ­но­сти, это и нель­зя бы­ло на­звать рас­ста­ва­ни­ем. Ве­руя в Од­но­го Твор­ца и Учи­те­ля, мы все­гда — где бы ни на­хо­ди­лись — пре­бы­ва­ли в мо­лит­вен­ном об­ще­нии, объ­еди­нен­ные еди­ной лю­бо­вью.

В пе­ри­од мо­ей жиз­ни в Ца­рь­гра­де, бу­дучи близ­ка с Ев­фи­ми­ем так, как толь­ко мо­гут быть близ­ки две род­ствен­ные ду­ши, устрем­лен­ные к од­ной и той же це­ли, я в то­же вре­мя по­ни­ма­ла, что мы с ним, по су­ти, рас­ста­лись еще тем утром в Эпи­ва­те, ко­гда я сжи­ма­ла его ру­ку сво­и­ми влаж­ны­ми от слез дет­ски­ми ру­чон­ка­ми. С тех пор каж­дый из нас жил сво­ей жиз­нью. Устрем­лен­ной к Бо­гу и все­це­ло по­свя­щен­ной Ему. Уже мно­го лет Ев­фи­мий был мне не столь­ко брат по кро­ви и пло­ти, сколь­ко брат во Хри­сте.

Он был иеро­мо­на­хом. Вся его жизнь бы­ла пол­но­стью под­чи­не­на муд­ро­му рас­по­ряд­ку свя­той оби­те­ли Пре­по­доб­но­го Фе­о­до­ра Сту­ди­та. Для до­сти­же­ния ду­хов­но­го со­вер­шен­ства ему на­до бы­ло прой­ти трид­цать сту­пе­ней по­дви­гов и по­слу­ша­ния. У него бы­ли по­сто­ян­ные обя­зан­но­сти по от­но­ше­нию к бра­тии и ду­хов­ни­ку.

Все его мыс­ли и чув­ства долж­ны быть по­сто­ян­но устрем­ле­ны ко Гос­по­ду и нрав­ствен­ной чи­сто­те. Толь­ко к нрав­ствен­ной чи­сто­те и толь­ко ко Гос­по­ду. По­это­му я не бы­ла и не сме­ла быть ча­стью его жиз­ни в боль­шей ме­ре, чем лю­бое дру­гое ча­до Бо­жие. Да­же встре­чать­ся со мной и пи­сать мне он мог толь­ко с бла­го­сло­ве­ния сво­е­го ду­хов­ни­ка стар­ца Си­мео­на.

То­гда, за день до отъ­ез­да на Свя­тую зем­лю, я то­же встре­ти­лась и по­про­ща­лась преж­де со стар­цем, а уж по­том — с бра­том.

Я до­жи­да­лась Ев­фи­мия во дво­ре оби­те­ли, воз­ле мо­на­стыр­ско­го хра­ма. Ки­па­рис, ря­дом с ко­то­рым я сто­я­ла, на­пом­нил мне наш сад. Ро­ди­тель­ский дом. Сле­пую де­воч­ку, что с вос­тор­гом слу­ша­ла сво­е­го ве­ли­ко­го бра­та, опер­шись на его лю­бя­щую ру­ку. Это при­кос­но­ве­ние про­шло­го дли­лось од­но мгно­ве­ние. Ми­ну­та неж­но­го вос­по­ми­на­ния усту­пи­ла ме­сто ре­аль­но­му вре­ме­ни. Ибо мо­нах, при­бли­жав­ший­ся ко мне сей­час, ма­ло на­по­ми­нал то­го, преж­не­го Ев­фи­мия. Он был се­рье­зен и спо­ко­ен. Ду­хов­но воз­вы­шен. В нем уже те­перь чув­ство­вал­ся бу­ду­щий епи­скоп Ма­а­дит­ский и вождь во­ин­ства Хри­сто­ва, ра­ту­ю­щий про­тив зло­вред­ной ере­си.

«Я уез­жаю на Свя­тую зем­лю, — мол­ви­ла я, под­хо­дя к нему под бла­го­сло­ве­ние, — уез­жаю и, ду­маю, уже не вер­нусь».

Он при­бли­зил­ся ко мне вплот­ную и три­жды по­це­ло­вал ме­ня. В каж­дую ще­ку. И по­том — в лоб.

«И я ду­маю, что ты боль­ше не вер­нешь­ся, — ска­зал он. Уве­рен­но. Слов­но дав­но это знал. — Про­щай, сест­ра! Да хра­нит те­бя на тво­ем пу­ти ми­лость Гос­под­ня».

Он от­стра­нил ме­ня и дви­нул­ся по на­прав­ле­нию к церк­ви. Мед­лен­ным и раз­ме­рен­ным ша­гом. Стро­гий. Пря­мой. Непро­ни­ца­е­мый для мо­ей рас­тро­ган­но­сти и теп­лых слез, ко­то­ры­ми я оро­си­ла его ще­ки и ру­ку.

Я сто­я­ла и смот­ре­ла ему вслед, зная, что ни­ко­гда уже его боль­ше не уви­жу. Он так и не из­ме­нил ни по­ход­ку, ни осан­ку. По­ка не по­до­шел к две­рям хра­ма. Там он оста­но­вил­ся. Обер­нул­ся и по­смот­рел на ме­ня. За­тем под­нял ру­ку, слов­но бла­го­слов­ляя. Или про­ща­ясь.

«С Бо­гом, Пе­тка­на!» — про­из­нес он. И улыб­нул­ся. Как ко­гда-то.

Эту его улыб­ку, с ко­то­рой он про­из­нес по­след­ние сло­ва про­ща­ния, я унес­ла с со­бой в сво­их гла­зах. Унес­ла в серд­це. Унес­ла за мо­ре. В Свя­тую зем­лю. И еще даль­ше, ту­да, ку­да ве­дет нас Тот, Кто зна­ет са­мый луч­ший путь для каж­до­го из нас.

* * *

Мо­ре! Без­бреж­ный про­стор. Непо­сти­жи­мый, как все­мо­гу­ще­ство вез­де­су­ще­го Бо­га. Оно все­гда влек­ло ме­ня к се­бе и про­буж­да­ло во мне мыс­ли, устрем­ляв­ши­е­ся за даль­ние го­ри­зон­ты. Еще де­воч­кой я с тре­пе­том взи­ра­ла на него, по­сти­гая ве­ли­чие Твор­ца.

Позд­нее, по ме­ре ро­ста и со­зре­ва­ния, чи­тая кни­ги и ве­дя ум­ные бе­се­ды, я, гля­дя на мо­ре, все ча­ще раз­мыш­ля­ла об От­це на­шем Небес­ном. О Его люб­ви к нам, кою явил Он чрез Сво­е­го Еди­но­род­но­го Сы­на, Ко­то­ро­го и по­слал на­учить нас этой люб­ви и Ко­то­ро­го по­том — из люб­ви к нам — при­нес в Жерт­ву.

Я раз­мыш­ля­ла о ве­ли­кой си­ле и муд­ро­сти Бо­га От­ца, яв­лен­ной через со­вер­шен­ство все­го тво­ре­ния. Он со­здал небо, зем­лю и мо­ре и на­пол­нил их див­ны­ми чу­де­са­ми. Преду­смот­рев все, вплоть до мель­чай­шей пес­чин­ки. И у все­го это­го есть свои смысл и своя при­чи­на су­ще­ство­ва­ния. И все — со­вер­шен­но в сво­ей ин­ди­ви­ду­аль­но­сти. И од­новре­мен­но — часть еди­но­го за­мыс­ла.

По­ка мы плы­ли из Ца­рь­гра­да к бе­ре­гам Па­ле­сти­ны, я ча­сто вы­хо­ди­ла но­ча­ми на па­лу­бу, чтобы с мо­лит­вой на устах до­ждать­ся рас­све­та и узреть тот див­ный миг, ко­гда ис­че­за­ет гра­ни­ца меж­ду небом и мо­рем и два ла­зур­ных про­сто­ра ста­но­вят­ся еди­ным све­том.

Я ви­де­ла, что наш ко­рабль средь мор­ской пу­чи­ны по­до­бен оре­хо­вой скор­луп­ке, а мы, лю­ди, слов­но му­равьи в ее по­рах. В эти ча­сы я яс­нее, чем ко­гда-ли­бо, по­сти­га­ла всю немощь че­ло­ве­ка. И его за­ви­си­мость от сле­пой сти­хии. «Слаб че­ло­век... И лег­ко ста­но­вит­ся до­бы­чей лю­бой угро­зы, — шеп­та­ла я, — в од­ном толь­ко его спа­се­ние: по­ло­жить­ся на ми­лость и си­лу Спа­си­те­ля, на ве­ру свою».

Я ду­ма­ла о том, как Хри­стос шел од­на­жды по вол­нам мор­ским к уче­ни­кам Сво­им, ко­то­рые жда­ли его в ла­дье. «Ес­ли это Ты, Гос­по­ди, по­ве­ли мне прий­ти к Те­бе!» — по­про­сил Его апо­стол Петр. «Сту­пай!»— по­звал его Учи­тель. И Петр по­шел к Нему по во­де, как по­су­ху. Но ед­ва он ото­рвал взгляд от ли­ца Спа­си­те­ля, как уви­дел огром­ную вол­ну, го­ни­мую на него вет­ром. Ис­пу­гал­ся — и стал то­нуть. «Че­го ты устра­шил­ся, ма­ло­вер­ный?» — уко­рил его Тот, Кто при­шел укре­пить нас в ве­ре.

«Где ве­ра ва­ша?» — во­про­сил Он апо­сто­лов на озе­ре Ген­ни­са­рет­ском, ко­гда ла­дью их ста­ли на­кры­вать мо­гу­чие вол­ны. Он, од­ним ма­но­ве­ни­ем ру­ки оста­нав­ли­вав­ший бу­рю, не по­ме­шал ее на­ча­лу. Ибо, ес­ли б не бы­ло бу­ри, как бы Он по­ка­зал им, что вет­ры и вол­ны укро­ща­ют­ся преж­де все­го в серд­це — ве­рой на­шей?

«Где ве­ра ва­ша?» — спро­сил вос­крес­ший Гос­подь у ры­ба­рей с пу­сты­ми се­тя­ми. Спро­сил тех, Ко­го из­брал лов­ца­ми че­ло­ве­че­ских душ.

«Где ве­ра твоя?» — мог бы спро­сить Он каж­до­го из нас.

«Ве­ли­ка ли она, моя ве­ра?» — спра­ши­ва­ла я се­бя, по­ка ко­рабль наш при­бли­жал­ся к бе­ре­гам Свя­той зем­ли. Спра­ши­ва­ла со стра­хом и тре­пе­том. При­ла­гая все си­лы, чтобы раз­гля­деть соб­ствен­ное серд­це. И мо­ли­ла Гос­по­да о том, чтоб оно все­гда бы­ло ис­пол­не­но ве­ры. Дабы не стыд­но мне бы­ло пред­стать пред Все­ви­дя­щим Оком.

* * *

Он был со мною, ко­гда я пе­ре­сек­ла мор­скую пу­чи­ну. И по­сле — ко­гда я пу­те­ше­ство­ва­ла по Га­ли­лее, Са­ма­рии и Иудее. Вме­сте с Ним я про­шла до бе­ре­гов Мерт­во­го мо­ря. И до Иор­да­на.

Вез­де, где я про­хо­ди­ла, был со мною и Он. Я ви­де­ла Его всю­ду. Ибо толь­ко к Нему и был об­ра­щен мой взор.

В мо­их ви­де­ни­ях Он пред­ста­вал та­ким же, как в кни­гах. Се­рьез­ный. Немно­го груст­ный. Со взо­ром, по­гру­жен­ным в то, что да­но ви­деть толь­ко Ему.

Ему бы­ло ве­до­мо бу­ду­щее. Он знал, что мно­гие от­ре­кут­ся от Него и Он бу­дет рас­пят. Знал, что на­род и свя­щен­ни­ки иудей­ские, а так­же мно­гие вла­сти­те­ли зем­ные бу­дут опле­вы­вать, по­би­вать кам­ня­ми и под­вер­гать страш­ным му­кам апо­сто­лов и свя­тых Его. И при этом твер­дить, что «за­щи­ща­ют ис­тин­ную ве­ру и Бо­га от невер­ных и лу­ка­вых душ». Он знал, ка­ко­вы лю­ди! И что их в ито­ге ждет. Знал, как од­ни из них бу­дут по­сту­пать с дру­ги­ми, ссы­ла­ясь на Него и От­ца Его Небес­но­го.

По­это­му Он ни­ко­гда не сме­ял­ся. Но не раз ви­де­ли Его пла­чу­щим.

Во­ис­ти­ну сви­де­тель­ствую: всю­ду, где я по­бы­ва­ла, был со мною и Он. Со­вер­шив па­лом­ни­че­ство по ме­стам Его зем­ной жиз­ни, я слов­но во­очию узре­ла эту жизнь.

Я ви­де­ла Бо­же­ствен­но­го Мла­ден­ца, воз­рас­та­ю­ще­го в На­за­ре­те в се­мье бед­но­го плот­ни­ка. Ви­де­ла, как не лю­бят Его сы­но­вья Иоси­фа, ко­то­рых Он счи­тал Сво­и­ми бра­тья­ми. Как не по­ни­ма­ют и не при­ни­ма­ют Его те, вме­сте с кем Он жил все эти го­ды, по­ка не от­пра­вил­ся в путь, ра­ди ко­е­го и был рож­ден.

Я ощу­ти­ла всем серд­цем боль Его Пре­чи­стой Ма­те­ри, ко­гда Он по­ки­нул род­ной дом. И Ее страх, ко­гда до Нее ста­ли до­хо­дить ве­сти о Нем. Од­ни го­во­ри­ли, что Он про­рок и чу­до­тво­рец, дру­гие об­ви­ня­ли Его в бо­го­хуль­стве и утвер­жда­ли, что Он по­пи­ра­ет ве­ру их от­цов и за­ко­ны иудей­ские. Го­во­ри­ли, что Он во­дит друж­бу с недо­стой­ны­ми и за­яв­ля­ет, что при­шел раз­лу­чить че­ло­ве­ка с от­цом его, и мать — с до­че­рью ее, и невест­ку — со све­кро­вью ее.

Ви­де­ла я Его и в пу­стыне. Как Он по­стил­ся со­рок дней и но­чей, бо­рясь с ис­ку­ше­ни­я­ми, при­зы­вая в мо­лит­вах От­ца Сво­е­го Небес­но­го. Как ис­ку­шал Его са­та­на, пред­ла­гая Ему всю сла­ву міра се­го. Как Он, бу­дучи го­ло­ден, мол­вил нечи­сто­му ду­ху, от­вер­гая его ис­ку­ше­ние: «Не хле­бом еди­ным жив че­ло­век, но вся­ким гла­го­лом, ис­хо­дя­щим из уст Бо­жи­их!» И до­ба­вил: «Отой­ди от Ме­ня, са­та­на, ибо пи­са­но есть: Гос­по­ду Бо­гу сво­е­му по­кла­няй­ся и Ему Еди­но­му слу­жи!»

Так про­гнал Он прочь гос­по­ди­на сла­бо­стей люд­ских. И, остав­шись в си­ле Ду­ха, от­пра­вил­ся даль­ше по зем­ле Из­ра­иль­ской.

Я ви­де­ла, как шел Он по пыль­ным и рас­ка­лен­ным солн­цем до­ро­гам. А за Ним, как за пас­ты­рем, сле­до­ва­ло сло­вес­ное ста­до жаж­ду­щих уте­ше­ния и ис­ти­ны.

«Как, долж­но быть, тя­же­ло бы­ло Ему нести свою си­лу в немощ­ном и под­власт­ном лю­бой бо­лез­ни че­ло­ве­че­ском те­ле, — ду­ма­ла я. — Он шел бо­сой, с непо­кры­той го­ло­вой, чтобы быть оди­на­ко­вым с те­ми, кто по­сле­до­вал за Ним. Ибо все они бы­ли для Него оди­на­ко­вы. Де­ти От­ца Небес­но­го».

Ви­де­ла я, как Он сто­ял по­сре­ди на­ро­да. И мно­гие, по­доб­но Ма­рии из Маг­да­лы, при­кос­нув­шись к Нему, по­лу­ча­ли ис­це­ле­ние по ве­ре сво­ей.

Ви­де­ла, как Он укреп­лял немощ­ных и убо­гих и ис­це­лял бо­ля­щих. Как учил сми­ре­нию и люб­ви. Учил про­ще­нию. И Сам про­щал лю­дям их гре­хи.

Я раз­мыш­ля­ла о Его ми­ло­сер­дии к греш­ни­кам и неду­гу­ю­щим, ко все­му ро­ду люд­ско­му, ра­ди спа­се­ния ко­то­ро­го Он дал Се­бя рас­пять.

Он был Сы­ном Бо­жи­им, но и Слу­гой все­му че­ло­ве­че­ству. Ибо все, что Он де­лал, Он де­лал для дру­гих. Да­же бу­дучи рас­пят на кре­сте, Он ду­мал не о Се­бе. «Се, Ма­терь твоя!» — ска­зал Он са­мо­му млад­ше­му из уче­ни­ков Сво­их, един­ствен­но­му со­про­вож­дав­ше­му Его до Гол­го­фы. «Же­но, се, сын Твой!» — рек Он Сво­ей Пре­чи­стой Ма­те­ри, по­ру­чив Ее от­ныне люб­ви и за­бо­те Иоан­на, по­ни­мая, что дом сы­но­вей Иоси­фо­вых не мо­жет быть Ее до­мом.

Он про­сил От­ца Сво­е­го быть ми­ло­сти­вым к лю­дям. «Про­сти им, От­че, ибо не ве­да­ют, что тво­рят!» — мо­лил Он за них со кре­ста. Он, при­шед­ший на­учить нас про­ще­нию.

Я ви­де­ла Его в са­ду Геф­си­ман­ском. Сто­я­ще­го на ко­ле­нях и мо­ля­ще­го­ся в ту по­ру, ко­гда уче­ни­ки Его спа­ли. Из­не­мо­гая от му­ки, Он устрем­лял взор на небо, «и был пот Его яко же кап­ли кро­ви, кап­лю­щие на зем­лю».

«Да бу­дет во­ля Твоя!» — го­во­рил Он От­цу.

«Да бу­дет во­ля Твоя!» — го­во­рим по­рою и мы, лю­ди, вру­ча­ю­щие свою судь­бу Бо­гу. Но мы-то ни­ко­гда не зна­ем до кон­ца, что нас ждет. И до по­след­не­го мо­мен­та не те­ря­ем на­деж­ды, что Отец наш Небес­ный, вер­ша Свою во­лю, уго­дит и на­шей. Бу­дет к нам ми­ло­стив. И из­ба­вит нас от ис­ку­ше­ния. Из­ба­вит от стра­да­ния. Или, по край­ней ме­ре, умень­шит на­шу боль, сде­лав ее не та­кой силь­ной и про­дол­жи­тель­ной.

А Он знал, ка­ко­ва во­ля От­ца Его! Знал, что Его ждет страш­ное уни­же­ние. Са­мое ужас­ное пре­да­тель­ство. Невы­но­си­мая боль. И все-та­ки ска­зал: «Да бу­дет во­ля Твоя!» Он доб­ро­воль­но по­жерт­во­вал Со­бой, чтобы ис­ку­пить на­ши гре­хи. При­нял на Се­бя му­ки и стра­да­ния, дабы мы мог­ли на­де­ять­ся на про­ще­ние.

Я ви­де­ла, как Он шел по ули­цам Иеру­са­ли­ма, сог­бен­ный под тя­же­стью бо­ли и пре­да­тель­ства. Ви­де­ла се­бя сре­ди Его по­сле­до­ва­те­лей и за­да­ва­лась во­про­сом, как бы я по­сту­пи­ла, будь я од­ним из апо­сто­лов. Ста­ла бы спа­сать от рим­ско­го су­да, разъ­ярен­ной ев­рей­ской тол­пы и иудей­ских пер­во­свя­щен­ни­ков плоть свою, ис­то­чен­ную стра­хом? Или же ду­шу? «Ни­ко­гда, ни­ко­гда я бы не от­рек­лась от Те­бя!» — по­вто­ря­ла я, мо­лясь ко­ле­но­пре­кло­нен­но на Его Гро­бе в Хра­ме Стра­стей Хри­сто­вых. Я чув­ство­ва­ла, что го­во­рю это от чи­сто­го серд­ца. Но зна­ла и то, сколь ве­ли­ка немощь есте­ства че­ло­ве­че­ско­го. Не клял­ся ли и Петр, при­чем стоя ли­цом к ли­цу с Гос­по­дом? А по­том три­жды от­рек­ся от Него в те­че­ние од­ной толь­ко но­чи. Три­жды на­чи­ная с пол­но­чи — и до пер­вых пе­ту­хов. Как и пред­ска­зы­вал ему Хри­стос.

«Не бой­тесь уби­ва­ю­щих те­ло, ду­ши же убить не мо­гу­щих!» — го­во­рил Спа­си­тель. «Ве­ра! Имей­те ве­ру!» — не уста­вал по­вто­рять Он. Они же, апо­сто­лы и уче­ни­ки, слов­но за­бы­ли об этом свя­том на­ка­зе. Раз­бе­жа­лись пе­ред ли­цом си­лы и неми­ло­серд­но­го су­да и от­рек­лись от Сво­е­го Учи­те­ля. Му­чи­мые страш­ным со­мне­ни­ем, пы­та­лись оправ­дать се­бя: «Ес­ли Он дей­стви­тель­но Сын Бо­жий, за­чем пре­дал Се­бя на суд и му­ку. А ес­ли не Тот, за Ко­го Се­бя вы­да­ет, за­чем то­гда нам стра­дать за Него?» Итак, да­же они, они, са­мые близ­кие к Нему лю­ди, сви­де­тель­ство­вав­шие о чу­де­сах и уче­нии Его, не по­ня­ли по­на­ча­лу, в чем со­сто­ял смысл Его при­ше­ствия и жерт­вы.

«Зна­чит, и Пет­ро­во от­ре­че­ние — то­же часть Про­мыс­ла Бо­жия, — по­ду­ма­ла я, — по­уче­ние для нас, вер­ных. Дабы мы зна­ли, что та­кое со­мне­ние и по­ка­я­ние. Дабы ви­де­ли, что утра­та ве­ры, по­доб­но рже, разъ­еда­ет да­же са­мые чи­стые и твер­дые серд­ца; отрав­ля­ет сво­им ядом и са­мые свет­лые умы».

Пу­те­ше­ствуя по Свя­той зем­ле, зем­ле, ко­то­рой ка­са­лись пре­чи­стые сто­пы Его, я раз­мыш­ля­ла обо всем, что Он со­вер­шил здесь. И пы­та­лась по­стичь хо­тя бы ма­лую ча­сти­цу Его су­ще­ства. Но мож­но ли уме­стить на ла­до­ни бес­край­нее небо? Осу­шить од­ним глот­ком без­бреж­ное мо­ре, чтобы уви­деть тай­ны мор­ско­го дна? Как вы­ра­зить в од­ной сле­зе, еди­ном вздо­хе всю боль и ра­дость ми­ра? А Он — был все это вме­сте, и еще боль­ше, неиз­ме­ри­мо боль­ше. Каж­дое мгно­ве­ние Он чи­тал мыс­ли каж­до­го из лю­дей. Ему был ве­дом тре­пет каж­дой тра­вин­ки. При­кос­но­ве­ние каж­дой ра­куш­ки к ко­рал­ло­вым ри­фам. Мер­ца­ние звезд. Ведь да­же ма­лая пти­ца не мог­ла пасть на зем­лю без Его во­ли.

«Все су­щее и все, что мог­ло бы быть, — от Него. Как же то­гда по­стичь это нево­об­ра­зи­мое ве­ли­чие? Как по­стичь ра­зу­мом все­мо­гу­ще­ство Вез­де­су­ще­го?» — спра­ши­ва­ла я се­бя.

И при этом по­сто­ян­но ду­ма­ла о Нем. По­сто­ян­но ви­де­ла Его пе­ред со­бой. И вни­ма­ла Его ре­чам.

Он был ря­дом со мной и то­гда, ко­гда я во­шла в свя­тую во­ду ре­ки Иор­дан на ме­сте Его кре­ще­ния. Здесь Отец явил­ся Ему в до­сто­чуд­ных гла­го­лах, ко­то­рые мог слы­шать и ра­зу­меть толь­ко Сын.

Мне ка­за­лось, что ре­ка те­чет сквозь ме­ня. Смы­ва­ет ил и грязь с мо­ей ду­ши. Очи­ща­ет ме­ня из­нут­ри. И что, ко­гда я вый­ду из нее, я уже боль­ше не бу­ду преж­ней. Ко­гда же в ру­ку мою неожи­дан­но по­пал ма­лый ка­му­шек, глад­кий, округ­лый, си­ний, слов­но ку­со­чек неба, я ни на миг не усо­мни­лась, что это Он мне его по­слал как некий знак. Я устре­ми­ла свой взор ввысь, к Нему, как неко­гда Он — к От­цу Сво­е­му, чтобы воз­бла­го­да­рить от все­го серд­ца. Го­ря­чие сле­зы люб­ви за­стру­и­лись из очей мо­их. И я ощу­ти­ла небы­ва­лый мир в ду­ше.

«Да бу­дет во­ля Твоя, ка­кой бы она ни бы­ла!» — мол­ви­ла я в неиз­ре­чен­ном вос­тор­ге.

Ото­рвав взор от небес­ной ла­зу­ри, я по­смот­ре­ла на дру­гой бе­рег. И уви­де­ла их. Муж­чи­ну и жен­щи­ну. Они сто­я­ли вме­сте. Непо­движ­ные. Слов­но жда­ли че­го-то.

Муж­чи­ну я узна­ла сра­зу. И за­дро­жа­ла. От стра­ха — и на­деж­ды. И от сты­да.

Я огля­ну­лась на сво­их спут­ни­ков. Лю­дей, с ко­то­ры­ми столь­ко дней де­ли­ла тя­го­ты пу­ти. Чтобы ви­деть их ли­ца. Их взгля­ды. Узре­ли ли они? Я хо­те­ла раз­ре­шить соб­ствен­ные со­мне­ния. Но мои спут­ни­ки бы­ли за­ня­ты со­бой. Каж­дый по-сво­е­му пе­ре­жи­вал встре­чу со свя­тым ме­стом кре­ще­ния Гос­под­ня. И ни­кто из них да­же не взгля­нул на про­ти­во­по­лож­ный бе­рег. А муж­чи­на и жен­щи­на все еще сто­я­ли там. Воз­ник­шие пред мо­и­ми оча­ми слов­но ви­де­ния, они бы­ли ре­аль­ны, как и все во­круг.

«Пусть они ско­рее ис­чез­нут, ес­ли это толь­ко ви­де­нья мо­е­го ума, впав­ше­го в пре­лесть! От­ра­же­ние воз­гор­див­шей­ся жал­кой ду­ши!» — взмо­ли­лась я в стра­хе и смя­те­нии. Ибо кто я есть? Толь­ко бед­ная де­вуш­ка, греш­ная, как и все, чья ду­ша пла­ме­не­ет един­ствен­ным же­ла­ни­ем: очи­стить­ся от сквер­ны и про­све­тить­ся све­том Бо­жи­им. И как я то­гда дерз­ну­ла по­ве­рить, что дей­стви­тель­но ви­де­ла — их?! Его, ве­ли­чай­ше­го из рож­ден­ных же­на­ми, кре­стив­ше­го в Иор­дане Иису­са из На­за­ре­та, в Ко­то­ром он при­знал Сы­на Бо­жия! И жен­щи­ну, об­ле­чен­ную, как и Кре­сти­тель, в див­ный свет небес­ный!

«Гос­по­ди, ес­ли они — не от Те­бя, то пусть ис­чез­нут!» — за­кли­на­ла я.

Но они не ис­че­за­ли.

Они оста­лись сто­ять на преж­нем ме­сте и по­сле то­го, как мы дви­ну­лись с Иор­да­на в об­рат­ный путь.

А жен­щи­на эта спу­стя несколь­ко дней яви­лась мне во сне. Чтобы по­ве­сти ме­ня ту­да, ку­да Он по­ве­лел.

По­гон­щик вер­блю­дов, ка­ра­ван-ба­ши

Я не па­лом­ник. Да, мне не раз до­ве­лось по­се­тить все свя­тые ме­ста, опи­сан­ные в Вет­хом и Но­вом За­ве­те. Но я это де­лал не из-за ве­ры и не из-за Бо­га, но ра­ди за­ра­бот­ка. Мо­ей ра­бо­той бы­ло во­зить хри­сти­ан­ских па­лом­ни­ков. Обес­пе­чи­вать им пи­щу и ноч­лег. За­па­сать все необ­хо­ди­мое. До­го­ва­ри­вать­ся с хо­зя­е­ва­ми го­сти­ниц и по­сто­я­лых дво­ров. Бла­го­да­ря этим па­лом­ни­кам жи­ли и кор­ми­лись я сам, моя ста­рая по­чтен­ная мать, мои кра­си­вые, пло­до­ви­тые и по­слуш­ные же­ны и на­ши де­ти. На­де­юсь, что и сы­но­вья мои бу­дут жить не ху­же ме­ня.

У ме­ня все­гда бы­ли вьюч­ные ло­ша­ди. Бы­ли ослы и му­лы. Но боль­ше все­го я лю­бил вер­блю­дов. Это от­важ­ные, тер­пе­ли­вые и вы­нос­ли­вые жи­вот­ные. Гор­дые, как сул­та­ны. Но ум­ные. Я мно­го­му на­учил­ся у них.

Два­жды в год я об­хо­дил со сво­им ка­ра­ва­ном все те ме­ста, ко­то­рые хри­сти­ане счи­та­ют свя­ты­ми, по­то­му что там по­бы­вал Тот, Чьим име­нем они на­зва­ли свою ве­ру. Сам бы я же­лал от­пра­вить­ся даль­ше, на юг. Чтобы в свя­щен­ный ме­сяц по­се­тить Мек­ку. Чтобы, бу­дучи чи­стым ду­хом и те­лом, обой­ти вме­сте с дру­ги­ми пра­во­вер­ны­ми свя­тое жи­ли­ще из чер­но­го гра­ни­та, име­ну­е­мое Ка­а­ба, и до­тро­нуть­ся до него ру­кой. Чтобы по­се­тить мо­ги­лы Ага­ри и Ис­ма­и­ла и ис­точ­ник Зем­зем. Чтобы под­нять­ся на Го­ру ми­ло­сер­дия в до­лине Ара­фат.

Я — му­суль­ма­нин. По­кор­ный Бо­гу. Ве­ра моя — это уче­ние Му­хам­ме­да, ко­то­ро­го неко­то­рые лю­ди на­зы­ва­ют по­след­ним биб­лей­ским про­ро­ком. Ему явил­ся тот са­мый Ар­хан­гел, что ше­стью ве­ка­ми рань­ше при­нес ма­те­ри Иису­со­вой бла­гую весть от Бо­га. Хри­сти­ане на­зы­ва­ют его Гав­ри­и­лом. Нам он из­ве­стен как Джиб­рил. Джиб­рил дал Му­хам­ме­ду Кни­гу, ко­то­рую мы все те­перь чи­та­ем.

Вско­ре по по­лу­че­нии свя­щен­ной Кни­ги с небес мои еди­но­вер­цы за­хва­ти­ли Свя­тую зем­лю хри­сти­ан. Бы­ло ли то по­сла­ни­ем Иису­са Его ча­дам и что Он этим хо­тел ска­зать — о том не мне су­дить. Пусть об этом ду­ма­ют са­ми хри­сти­ане.

Я же знаю, что Иисус был чист, ибо Он был из­бран­ник Бо­жий. И по­чи­таю Его за то, что Он умер за ве­ру му­че­ни­че­ской смер­тью. И за то, что учил доб­ру.

Я все­гда был обыч­ным че­ло­ве­ком. И толь­ко од­ним от­ли­чал­ся от боль­шин­ства лю­дей: я умел под­слу­ши­вать чу­жие мыс­ли. Од­на­ко об этом пред­по­чи­тал по­мал­ки­вать. Не знаю, по­че­му мне бы­ла да­на та­кая си­ла. Мо­жет быть, для то­го, чтобы сви­де­тель­ство­вать? И чем во­об­ще сле­до­ва­ло счи­тать по­доб­ный дар: ми­ло­стью или про­кля­ти­ем?

Че­го я толь­ко не на­слу­шал­ся, со­про­вож­дая па­лом­ни­ков! Ка­кие толь­ко мыс­ли не про­мельк­ну­ли пе­ре­до мною! Че­го толь­ко не дер­жа­ли у се­бя в го­ло­ве эти лю­ди! По­рою я сам се­бе не ве­рил. Ино­гда я в стра­хе спра­ши­вал се­бя, уж не Иб­лис ли (так мы, пра­во­вер­ные, на­зы­ва­ем са­та­ну) сму­ща­ет мой ра­зум, ис­ку­шая ме­ня?

Мно­гие па­лом­ни­ки на­по­ми­на­ли ста­ру­ху из из­вест­ной прит­чи, ко­то­рая во вре­мя бо­го­слу­же­ния в хра­ме все вре­мя всхли­пы­ва­ла и об­ли­ва­лась сле­за­ми. По­до­шел к ней свя­щен­ник и, бу­дучи уве­рен, что она рас­тро­га­на свя­то­стью ме­ста, в ко­то­ром на­хо­дит­ся, и его про­по­ве­дью, спро­сил: «От­че­го ты пла­чешь, дочь моя?» А та от­ве­ча­ла: «Как же мне не пла­кать, ес­ли на од­ном че­ло­ве­ке, ко­то­ро­го я уви­де­ла здесь, бы­ла точь-в-точь та­кая же на­кид­ка, как на мо­ем по­кой­ном му­же. О, как добр был мой су­пруг! Ни­ко­гда я не смо­гу уте­шить­ся в сво­ем го­ре. Не зря ведь ска­за­но в Пи­са­нии: „Ра­хиль пла­чет о де­тях сво­их и не хо­чет уте­шить­ся, ибо их нет“. Так и я все­гда пла­чу, ко­гда что-ни­будь на­пом­нит мне о мо­ем нена­гляд­ном».

Та­ких слу­ча­ев я знаю нема­ло. Мно­гие па­лом­ни­ки да­же во вре­мя мо­лит­вы увле­ка­лись мир­ски­ми кар­ти­на­ми и мыс­ля­ми. И ме­нее все­го ду­ма­ли о Бо­ге и о гре­хах сво­их. А ес­ли ко­му-то из них и при­хо­ди­ло в го­ло­ву, что его обу­ре­ва­ют непо­до­ба­ю­щие ду­мы, он лег­ко из­ви­нял сам се­бя: «Да уже по од­но­му то­му, что я сю­да при­е­хал и по­тра­тил на это боль­шие день­ги, вид­но, что я луч­ше дру­гих. Я ведь все это де­лаю из люб­ви к Бо­гу!» Да, имен­но так, я не лгу. Та­кие мыс­ли мне при­хо­ди­лось под­слу­ши­вать ча­сто.

Я по­ни­мал этих лю­дей. Они при­ез­жа­ли из ми­ра, в ко­то­ром со­вер­ша­ют­ся ве­ли­чай­шие гре­хи. По­это­му их ма­лые пре­гре­ше­ния ка­за­лись им по­про­сту ни­чтож­ны­ми, а кро­хот­ные шаж­ки на пу­ти к Бо­гу — ис­по­лин­ски­ми ша­га­ми. Они всё ме­ри­ли не ме­рою Бо­жи­их за­по­ве­дей, но ме­рой люд­ских по­ступ­ков.

О, как мне их бы­ло жаль. Слу­ша­ют, а не слы­шат. Бе­рут, но не мо­гут взять. Слу­ча­лось, я да­же мо­лил­ся за иных из них: «Ал­лах ми­ло­серд­ный и пра­вед­ный, из­бавь их от глу­по­го са­мо­лю­бия. От при­выч­ки с лег­ко­стью про­щать се­бе свои пре­гре­ше­ния. Ведь это страш­ней­ший из гре­хов, ко­гда че­ло­век при­сва­и­ва­ет се­бе то, что по пра­ву при­над­ле­жит толь­ко Бо­гу».

Ко­неч­но, не все па­лом­ни­ки бы­ли та­ки­ми. Нет. Бы­ли сре­ди них и по-на­сто­я­ще­му устрем­лен­ные к Бо­гу ду­ши. Те, чьи тяж­кие вздо­хи ис­хо­ди­ли от чи­сто­го серд­ца и кто ис­крен­ни­ми и нели­це­мер­ны­ми сле­за­ми омы­вал зем­ные сте­зи Гос­по­да сво­е­го, мо­ля Его о том, чтобы ни­ко­гда не свер­нуть с Его пу­ти.

Но та де­вуш­ка по име­ни Па­рас­ке­ва да­же от этих, по­след­них, от­ли­ча­лась, как пла­мя от ды­ма! Дру­гой та­кой чи­стой ду­ши не пом­ню ни я, ни мои по­мощ­ни­ки, ни на­ши вер­блю­ды.

Она дер­жа­лась особ­ня­ком и непре­стан­но ве­ла бе­се­ду с Бо­гом. По­чти все вре­мя она шла пеш­ком и со­гла­ша­лась сесть в по­воз­ку к дру­гим жен­щи­нам толь­ко то­гда, ко­гда уже пол­но­стью вы­би­ва­лась из сил. Ела и пи­ла она так ма­ло, слов­но бы­ла не хри­сти­ан­кой, а до­че­рью пу­сты­ни.

А ее мо­лит­вы! Ни­че­го по­доб­но­го я ни­ко­гда не слы­хал в сво­ей жиз­ни. Дру­гие по­сто­ян­но про­си­ли че­го-то у Бо­га, она же — са­ма пред­ла­га­ла! В сво­ем слу­же­нии Твор­цу она ви­де­ла Его осо­бую ми­лость. «Гос­по­ди, по­даждь ми ве­лию си­лу, дабы я по­слу­жи­ла Те­бе с вя­щей рев­но­стью!» — так она мо­ли­лась.

Ко­гда она неожи­дан­но ис­чез­ла, мно­гие бы­ли в изум­ле­нии. Но я не уди­вил­ся. С то­го мо­мен­та, как я впер­вые под­слу­шал ее мыс­ли по до­ро­ге из Хай­фы, я уже твер­до знал, что она не вер­нет­ся на­зад. Ко­гда же услы­хал, ко­го она ви­де­ла на том бе­ре­гу Иор­да­на и кто по­се­тил ее во сне, по­нял, ку­да она те­перь на­пра­вит­ся. «Да хра­нит ее Бог, — ска­зал я сам се­бе, — и все про­ро­ки Его».

Свя­тая Ма­рия Еги­пет­ская

Ме­ня, греш­ную и недо­стой­ную, свя­тые Си­лы небес­ные по­сла­ли за тем, чтобы при­звать ее. Чтобы воз­ве­стить ей во­лю Бо­жию. И со­про­вож­дать в пу­ти.

Впер­вые я уви­де­ла ее пе­ред цер­ко­вью Чест­но­го Кре­ста Гос­под­ня в Иеру­са­ли­ме. На ко­ле­нях пред изо­бра­же­ни­ем Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы. Она ис­то­во мо­ли­лась. Как и я пять ве­ков то­му на­зад, ко­гда от­рек­лась от преж­ней гре­хов­ной жиз­ни и всту­пи­ла на путь ис­куп­ле­ния.

Ей в ис­куп­ле­нии не бы­ло нуж­ды. Она вся бы­ла чи­ста, как и ее лю­бовь к Гос­по­ду. Но она хо­те­ла толь­ко в этой люб­ви жить. И по­то­му мо­ли­лась: «Ты ви­дишь ду­шу мою и все, что тво­рит­ся в ней. Ви­дишь мое серд­це. Ви­дишь да­же то, че­го не знаю я са­ма. То, что есть во мне и о чем я да­же не по­до­зре­ваю. Про­шу Те­бя, сми­луй­ся! Ука­жи мне до­ро­гу, так чтоб мне не оши­бить­ся!» Так мо­ли­лась она, и сле­зы стру­и­лись из очей ее.

То бы­ла див­ная ду­ша!

По­сле я встре­ти­ла ее на Иор­дане. Иоанн то­же был там. Он ча­сто по­се­ща­ет ме­сто, где ко­гда-то кре­стил Гос­по­да. Неусып­но охра­ня­ет по­кой па­лом­ни­ков и скор­бит, что ма­ло ко­му из них да­но его ви­деть. Ибо немно­го та­ких, кто спо­со­бен смот­реть ду­хов­ны­ми оча­ми.

Па­рас­ке­ва ви­де­ла его. И ко­гда по­ня­ла, кто это, ее объ­ял свя­щен­ный тре­пет.

Ме­ня же она узна­ла толь­ко то­гда, ко­гда я яви­лась ей во сне. Ибо во сне лег­че все­го ви­деть и ра­зу­меть. Она сра­зу же про­тя­ну­ла мне свою ру­ку с лю­бо­вью и до­ве­ри­ем. Она, не знав­шая и те­ни гре­ха, — мне, греш­ни­це! А ведь на­вер­ня­ка зна­ла ис­то­рию мо­ей жиз­ни. Ибо с тех пор, как ста­рец Зо­си­ма из Иор­дан­ской оби­те­ли по­ве­дал ее сво­ей бра­тии, ис­то­рию эту зна­ет весь хри­сти­ан­ский мир.

Рас­сказ обо мне — это рас­сказ о гре­хе, сты­де и рас­ка­я­нье. Нелег­ко мне бы­ло ис­по­ве­дать мой грех. Но на­до бы­ло смыть гнус­ную нечи­сто­ту с ду­ши, дабы чи­стой пред­ста­ла она пред Бо­гом. Лю­дям же по­лез­но по­слу­шать по­весть сию, дабы по­слу­жи­ла она им к ду­хов­ной поль­зе.

Мне бы­ло две­на­дцать лет, ко­гда я по­ки­ну­ла ро­ди­тель­ский дом и ушла в Алек­сан­дрию, где сде­ла­лась блуд­ни­цей. При­чем блуд­ни­цей са­мо­го худ­ше­го ро­да. Я про­да­ва­ла свое те­ло боль­ше из по­хо­ти, чем ра­ди де­нег. Ра­ди на­сла­жде­ния са­мим по­ро­ком, а не ра­ди стя­жа­ния зем­ных благ. Те же пес­ни, что я рас­пе­ва­ла, и ре­чи, что про­из­но­си­ла в пы­лу сво­е­го безу­мия и раз­вра­та, я про­сто не смею вспо­ми­нать.

Так про­жи­ла я це­лых во­сем­на­дцать лет, па­ли­мая нечи­стым пла­ме­нем блу­да. Од­на­жды услы­ха­ла я, что мно­же­ство па­лом­ни­ков на­прав­ля­ет­ся в Иеру­са­лим, дабы в празд­ник Кре­сто­воз­дви­же­нья по­кло­нить­ся Чест­но­му и Жи­во­тво­ря­ще­му Кре­сту Гос­под­ню. «Сколь­ко муж­чин со­бе­рет­ся в од­ном ме­сте, — по­ду­ма­ла я, — то-то ра­до­сти бу­дет мо­е­му те­лу!»

Я лег­ко отыс­ка­ла лю­дей, ко­то­рые про­ве­ли ме­ня на ко­рабль, при­вле­чен­ные бес­стыд­ством мо­их ре­чей. Свои обе­ща­ния, дан­ные им, я сдер­жа­ла пол­но­стью. И да­же с лих­вой. На ко­раб­ле и позд­нее, в Иеру­са­ли­ме, вплоть до са­мо­го дня празд­ни­ка, для мно­гих из них я ста­ла на­став­ни­цей в са­мых гряз­ных и от­вра­ти­тель­ных на­сла­жде­ни­ях, ка­кие толь­ко спо­со­бен из­мыс­лить раз­вра­щен­ный че­ло­ве­че­ский ум.

В сам день Кре­сто­воз­дви­же­нья я от­пра­ви­лась в цер­ковь. Без вся­кой мыс­ли или же­ла­ния, вле­ко­мая об­щей мас­сой на­ро­да. Те­перь-то я знаю, что то был зов Все­выш­не­го. Ми­лость, ко­то­рой я не ис­ка­ла и ко­то­рую точ­но уж не за­слу­жи­ла. Но не ска­зал ли Сам Гос­подь, что Он при­хо­дит не к тем, кто за­слу­жи­ва­ет Его при­хо­да, но к тем, кто нуж­да­ет­ся в Нем.

Ко­гда я по­до­шла к церк­ви, ка­кая-то си­ла оста­но­ви­ла ме­ня пе­ред са­мы­ми дверь­ми. Я не по­ня­ла сей знак. Не ура­зу­ме­ла, что это пре­ду­пре­жде­ние. И про­дол­жа­ла тол­кать лю­дей, пы­та­ясь про­тис­нуть­ся внутрь хра­ма. Боль­ше из раз­дра­же­ния и упрям­ства, неже­ли из стрем­ле­ния уви­деть Чест­ной Крест. раз­до­са­до­ван­ная неуда­чей, я пы­та­лась вой­ти в храм сно­ва и сно­ва, од­на­ко у са­мо­го вхо­да неви­ди­мая си­ла вновь и вновь от­бра­сы­ва­ла ме­ня на­зад. На­ко­нец все лю­ди во­шли в цер­ковь, и толь­ко я од­на оста­лась сна­ру­жи.

Дол­го сто­я­ла я в пред­две­рии хра­ма. По­на­ча­лу в смя­те­нии. А по­сле уже и в ве­ли­ком стра­хе. И тем не ме­нее все еще не осо­зна­ва­ла до кон­ца, что же это бы­ло со мной. По­ка не ощу­ти­ла на се­бе чей-то взгляд. Как буд­то зов из глу­би­ны серд­ца. Я под­ня­ла го­ло­ву — и уви­де­ла изо­бра­же­ние Ма­те­ри Бо­жи­ей. Пе­ред Ее скорб­ным взо­ром с ме­ня слов­но спа­ла мрач­ная пе­ле­на. Я узре­ла се­бя та­кой, ка­кой ме­ня ви­де­ла Она. Жал­кая несчаст­ная ду­ша, по­гряз­шая в смрад­ной тря­сине по­ро­ка и по­то­му недо­стой­ная вой­ти в дом Бо­жий!

Ни­ко­гда преж­де не слу­ча­лось мне пе­ре­жить ни­че­го бо­лее страш­но­го! Ни ра­зу еще не ис­пы­та­ла я по­доб­ной бо­ли — я, при­вык­шая к гру­бо­сти и по­бо­ям, к жиз­ни нечи­стой и же­сто­кой. Рав­но как и боль­ше­го сты­да — я, дав­но по­те­ряв­шая вся­кий стыд.

В от­ча­я­нии па­ла я на зем­лю пе­ред Ца­ри­цей Небес­ной. Сво­и­ми ру­ка­ми раз­врат­ни­цы рва­ла я на се­бе греш­ные во­ло­сы, бия се­бя в блуд­ную грудь. Сле­зы по­то­ком ли­лись из глаз мо­их, смы­вая ру­мя­на с ли­ца и мно­го­лет­нюю нечи­сто­ту с серд­ца, ко­то­рое лишь сей­час осо­зна­ло на­ко­нец свою страш­ную гре­хов­ность.

«Ма­терь Бо­жия, — ры­да­ла я, — Твой Сын при­шел на зем­лю, чтобы на­учить нас про­щать друг дру­га. Он про­щал и ми­ло­вал рас­ка­яв­ших­ся греш­ни­ков, по­доб­ных мне. Од­ну та­кую по­ка­яв­шу­ю­ся блуд­ни­цу Он до­пу­стил до Се­бя и поз­во­лил ей омыть сле­за­ми Свои пре­чи­стые но­ги и оте­реть их вла­са­ми сво­и­ми. Мо­лю Те­бя, Ма­терь Бо­жия! Про­сти и Ты ме­ня! Ра­ди Тво­е­го Сы­на! Поз­воль мне уви­деть и об­ло­бы­зать Чест­ной Крест, на ко­то­ром Он был рас­пят. Ко­гда же я вый­ду сно­ва из до­ма Бо­жия, то от­прав­люсь в путь до­ро­гою по­ка­я­ния. Ту­да, ку­да Ты Са­ма на­зна­чишь мне ид­ти».

Так я мо­ли­лась Пре­чи­стой Де­ве, са­ма не по­ни­мая, от­ку­да бе­рут­ся у ме­ня по­доб­ные сло­ва. Те­перь я знаю, что они, как ис­кры, вы­рва­лись из то­го ма­ло­го уголь­ка Бо­же­ствен­но­го ог­ня, что тле­ет в гру­ди да­же са­мых недо­стой­ных чад Бо­жи­их и ждет сво­е­го ча­са, чтобы раз­го­реть­ся в чи­стое и яр­кое пла­мя.

Как я про­си­ла у Бо­га, так и сбы­лось. Пре­чи­стая Де­ва сми­ло­ва­лась на­до мною. Ибо Она есть са­мо ми­ло­сер­дие. По­че­му и при­бе­га­ем мы к ней, на­шей об­щей Ма­те­ри, в ми­ну­ты тя­гот и скор­би. И да­же в тот миг, ко­гда взы­ва­ем мы к сво­ей зем­ной ро­ди­тель­ни­це, мы на са­мом де­ле при­зы­ва­ем на по­мощь Мать Спа­си­те­ля на­ше­го. В тот же день от­пра­ви­лась я, ве­до­мая Ею, на Иор­дан. А по­сле — за Иор­дан, в пу­сты­ню. Два­дцать дней ски­та­лась я без во­ды, имея с со­бой толь­ко три хле­ба, ко­то­рые за­хва­ти­ла еще из Иеру­са­ли­ма.

Со­рок шесть лет про­ве­ла я в пу­стыне. Все на­па­сти ис­пы­та­ла я. И всем ис­ку­ше­ни­ям са­та­нин­ским под­верг­лась. На­гая и босая, ка­кой и яви­лась в мир сей, ибо моя вет­хая одеж­да в кон­це кон­цов пол­но­стью ис­тле­ла и рас­сы­па­лась пра­хом. Ни от сту­жи, ни от зноя, ни от вет­ра, ни от ди­ких зве­рей, ни от пес­ча­ных бурь не ограж­да­ла я се­бя ни­чем иным, кро­ме как ве­рою и по­кро­вом Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы.

Един­ствен­ным че­ло­ве­че­ским су­ще­ством, ко­то­рое встре­ти­ла я в пу­стыне, уже под ко­нец мо­ей зем­ной жиз­ни, был ста­рец Зо­си­ма. Бог по­слал Его ко мне, чтобы на­по­сле­док при­ча­стить ме­ня Пре­чи­сто­го Те­ла и Чест­ной Кро­ви Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста. А спу­стя неко­то­рое вре­мя — пре­дать пес­ку мой прах. Ис­то­рию же мо­ей жиз­ни — по­ве­дать міру.

Рас­сказ мой по­учи­те­лен для всех, ибо сви­де­тель­ству­ет о том, сколь ми­ло­стив к нам Гос­подь, при­ни­ма­ю­щий по­ка­я­ние да­же от са­мых за­ко­ре­не­лых греш­ни­ков. Рав­но как и о том, что лю­бой из них — при ис­крен­нем и чи­сто­сер­деч­ном рас­ка­я­нии — спо­со­бен до­стичь Цар­ствия Небес­но­го. Пусть пом­нят об этом те, кто по­ми­на­ет ме­ня в день мо­ей па­мя­ти, пер­во­го ап­ре­ля. Ина­че мое по­ка­я­ние не при­нес­ло бы поль­зы ни­ко­му, кро­ме ме­ня са­мой. Я же хо­чу, чтобы и дру­гие лю­ди вку­си­ли сих доб­рых пло­дов.

Та­ко­ва бы­ла я. Па­рас­ке­ва же бы­ла со­вер­шен­но иная. И по­ка я со­про­вож­да­ла ее по зна­ко­мо­му мне пу­ти — через Иор­дан, а по­сле сквозь пес­ки пу­сты­ни Нефуд, — мне ка­за­лось, что труд­но бы­ло бы отыс­кать бо­лее несхо­жую па­ру стран­ниц, чем мы с ней. Я, ко­то­рую на­зы­ва­ют ве­ли­чай­шей рас­ка­яв­шей­ся греш­ни­цей Но­во­го За­ве­та. И она — чи­стей­шее со­зда­ние, с твер­до­стью вы­дер­жав­шая все ис­ку­ше­ния, по при­ме­ру Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста.

«За­чем она по­сла­на в пу­сты­ню?» — спра­ши­ва­ла я. Но от­ве­та так и не по­лу­чи­ла.

Ибо толь­ко Бо­гу ве­до­ма ко­неч­ная цель каж­до­го за­мыс­ла. На­ше же де­ло — с ра­до­стью при­ни­мать во­лю Его. И стре­мить­ся ис­пол­нить пред­на­чер­тан­ное.

Пе­тка­на

Пу­сты­ня! Бес­ко­неч­ность, необо­зри­мая, как Про­мысл Бо­жий. Без­бреж­ный про­стор, ко­то­рый ко­гда-то был мо­рем и ко­то­рый, воз­мож­но, сно­ва станет им, ес­ли бу­дет на то во­ля Все­дер­жи­те­ля, опре­де­ля­ю­ще­го все­му об­лик, со­дер­жа­ние и смысл су­ще­ство­ва­ния.

В пу­сты­ню от­пра­ви­лась я по при­зы­ву свя­той Ма­рии Еги­пет­ской.

«По­ра, — мол­ви­ла она, явив­шись мне во сне — там, где я об­ре­ла мир в ду­ше, най­дешь его и ты».

И зна­ла ее жи­тие, стра­да­ния и по­дви­ги в пу­стыне. И по­ня­ла, что она — вест­ник Бо­жи­ей во­ли. Ед­ва пер­вый утрен­ний свет про­бил­ся из мра­ка ноч­но­го, я оста­ви­ла сво­их спя­щих спут­ни­ков и дви­ну­лась на во­сток, на­встре­чу вос­хо­дя­ще­му солн­цу. В пу­сты­ню.

Я за­хва­ти­ла с со­бой толь­ко са­мое необ­хо­ди­мое: Биб­лию, ико­ны Гос­по­да на­ше­го и Его Пре­чи­стой Ма­те­ри, мех с во­дой и един­ствен­ный хлеб. Я от­пра­ви­лась в путь с ве­ли­кой ра­до­стью, ибо шла ту­да, ку­да Он по­ве­лел мне. Ра­дость эта хра­ни­ла ме­ня от мыс­ли о злых лю­дях и ди­ких зве­рях, чьей до­бы­чей я мог­ла бы стать. Со мной бы­ла и моя ве­ра, укреп­ляв­шая ме­ня, поз­во­ляв­шая нести мои нехит­рые по­жит­ки, свя­ты­ню и тя­жесть соб­ствен­но­го те­ла сквозь рас­ка­лен­ный зной, под па­ля­щим солн­цем, по пес­ку, ко­то­рый бук­валь­но об­жи­гал но­ги.

Мой путь длил­ся мно­го дней.

Я чув­ство­ва­ла, что где-то впе­ре­ди ме­ня ждет дом, в ко­то­ром Гос­подь на­зна­чил мне про­ве­сти дол­гие го­ды жиз­ни в люб­ви и со­гла­сии с Ним. Но не зна­ла точ­но, где это. Ни то­го, ку­да я иду сей­час и где сде­лаю при­вал. Я про­сто ша­га­ла по го­ря­че­му пес­ку — впе­ред и впе­ред, от су­ме­рек до ноч­ной тьмы, от за­ри до по­лу­дня; ино­гда це­лую ночь на­про­лет — и по­ни­ма­ла, что дру­го­го пу­ти у ме­ня нет и не бу­дет.

Но серд­це мое все-та­ки бы­ло сла­бым серд­цем че­ло­ве­че­ским. Под­вер­жен­ным бес­по­кой­ству, стра­хам и со­мне­нию. Мне не за­быть той ми­ну­ты, ко­гда, обер­нув­шись на­зад, я впер­вые об­на­ру­жи­ла всю­ду во­круг се­бя аб­со­лют­но оди­на­ко­вый пей­заж: со­вер­шен­но без­жиз­нен­ное пес­ча­ное про­стран­ство, окайм­лен­ное лишь си­не­вой го­ри­зон­та.

Серд­це мое за­тре­пе­та­ло от вне­зап­но­го стра­ха, по­тряс­ше­го все мое су­ще­ство. Мне по­чу­ди­лось, что чьи-то гру­бые и жест­кие паль­цы ша­рят в мо­ей утро­бе, слов­но хо­тят вы­рвать из ме­ня нечто.

«Гос­по­ди!» — слез­но взмо­ли­лась я.

«Гос­по­ди», — по­вто­ря­ла я непре­стан­но. То бы­ло един­ствен­ное сло­во, ко­то­рое я мог­ла про­из­не­сти в те ми­ну­ты.

Сей­час я по­ни­маю: то был ре­ша­ю­щий час. Час вы­бо­ра и мо­ей сво­бод­ной во­ли. Ко­гда че­ло­век мо­жет сам вы­би­рать свой по­сле­ду­ю­щий путь.

Что мне бы­ло де­лать? Про­дол­жить до­ро­гу по пу­стыне и, быть мо­жет, встре­тить здесь свою смерть? Или при­слу­шать­ся к го­ло­су соб­ствен­но­го стра­ха, во­ро­тить­ся в Свя­тую зем­лю и при­мкнуть там к ка­ко­му-ни­будь сест­ри­че­ству рев­ност­ных по­движ­ниц. Я и там не раз­лу­ча­лась бы с Гос­по­дом. Но бы­ло бы это ис­пол­не­ни­ем Его во­ли?

«Ка­ко­ва бу­дет Твоя во­ля, Гос­по­ди?» — спра­ши­ва­ла я Его, при­слу­ши­ва­ясь в мерт­вой ти­шине к би­е­нию соб­ствен­но­го серд­ца.

От­ве­та не бы­ло. Я же ощу­ти­ла страш­ную уста­лость. И опу­сти­лась на пе­сок, ко­то­рый уже на­чал по­не­мно­гу осты­вать. Под го­ло­ву я по­ло­жи­ла Биб­лию, а к гру­ди креп­ко при­жа­ла ико­ну Бо­жи­ей Ма­те­ри.

«Ка­ко­ва бу­дет Твоя во­ля, Гос­по­ди?» — про­дол­жа­ла шеп­тать я, по­гру­жа­ясь в сон.

И вновь яви­лась пре­по­доб­ная Ма­рия Еги­пет­ская. И вновь вы­гля­де­ла ина­че, неже­ли опи­сал ее ста­рец Зо­си­ма. Быть мо­жет, по­то­му, что я все­гда пред­став­ля­ла се­бе всех оби­та­те­лей Цар­ства Небес­но­го ро­вес­ни­ка­ми на­ше­го Гос­по­да, неза­ви­си­мо от то­го, ко­гда они рас­ста­лись с зем­ной жиз­нью.

В том сне пре­по­доб­ная Ма­рия бы­ла оде­та в пла­тье цве­та мор­ской вол­ны. У нее бы­ли длин­ные во­ло­сы. Она вы­гля­де­ла как дочь стра­ны пи­ра­мид. С за­га­доч­ной улыб­кой на устах, как у Сфинк­са.

«Ес­ли бы Его во­ля бы­ла оста­вить те­бя в Па­ле­стине, раз­ве бы Он по­слал ме­ня со­про­вож­дать те­бя за Иор­дан?» — ка­за­лось, го­во­ри­ла ее улыб­ка.

Я усты­ди­лась сво­е­го со­мне­ния. И стра­ха, ко­то­рый его по­ро­дил.

«Раз­ве са­ма я не по­доб­на ма­лой со­рин­ке, ка­муш­ку под но­гой, жуч­ку, пол­зу­ще­му по зем­ле? — по­ду­ма­ла я, про­бу­див­шись ото сна. — Я все­го лишь пес­чин­ка в этом бес­край­нем міре. И толь­ко од­на си­ла мо­жет удер­жать ме­ня в нем: ве­ра в Гос­по­да и в без­гра­нич­ную ми­лость Его!»

Уже рас­све­ло. На­до бы­ло ид­ти даль­ше. Но ку­да? Преж­де я еще как-то ори­ен­ти­ро­ва­лась в пу­ти, вы­би­рая на­прав­ле­ние по ска­лам и скуд­ной рас­ти­тель­но­сти. Сей­час же кру­гом ме­ня был один толь­ко пе­сок. Ве­тер пу­сты­ни за­ме­тал мои сле­ды. Я уже не мог­ла опре­де­лить, от­ку­да я при­шла. И в недо­уме­нии ози­ра­лась во­круг, пы­та­ясь най­ти хоть ка­кую-то до­ро­гу.

«Гос­по­ди, ве­ди ме­ня ту­да, ку­да мне опре­де­ли­ла ид­ти во­ля Твоя!» — взмо­ли­лась я.

И тут — в пол­ной ти­шине — раз­да­лось уха­нье со­вы. Один раз. По­том еще. И еще. Три­жды по­дав го­лос, она опу­сти­лась на пе­сок непо­да­ле­ку от ме­ня.

«Не по­сла­на ли ты Ан­ге­лом Гос­под­ним, как тот во­рон, что по­мо­гал про­ро­ку Илии?» — спро­си­ла я.

Со­ва взмах­ну­ла кры­лья­ми и по­ле­те­ла.

Быть мо­жет, она ис­пу­га­лась мо­е­го рез­ко­го дви­же­ния? Или мо­е­го го­ло­са? Воз­мож­но, она взле­те­ла по соб­ствен­но­му же­ла­нию. Я это­го не зна­ла. И не мог­ла знать. Но мне хо­те­лось ве­рить, что шум ее кры­льев и есть от­вет на мои во­прос. И я дви­ну­лась сле­дом за ней.

Я ве­ри­ла. И все, что про­ис­хо­ди­ло даль­ше, толь­ко укреп­ля­ло ме­ня в мо­ей ве­ре.

Мы пу­те­ше­ство­ва­ли днем. Это бы­ла необыч­ная со­ва. Она на­столь­ко спо­кой­но от­но­си­лась к днев­но­му и сол­неч­но­му све­ту, что я не раз спра­ши­ва­ла се­бя, неуже­ли в пу­стыне все со­вы та­кие? Или же моя про­во­жа­тая един­ствен­ная в сво­ем ро­де?

Она бы­ла хо­ро­шим и вни­ма­тель­ным про­вод­ни­ком. Уме­ла в жар­кий пол­день укрыть ме­ня от па­ля­ще­го солн­ца, най­дя убе­жи­ще в те­ни вы­со­ко­го бар­ха­на. Опу­стив­шись на пе­сок и сло­жив кры­лья, она да­ва­ла по­нять, что и мне по­ра от­дох­нуть.

Она уме­ла отыс­кать во­ду в пу­стыне. Еле за­мет­ный ис­точ­ник в ка­ме­ни­стой ни­зине или рас­ще­ли­ну в невы­со­кой ска­ле, из ко­то­рой по кап­лям то­чи­лась спа­си­тель­ная вла­га.

И кор­ми­ла ме­ня. Как тот во­рон — про­ро­ка Илию.

В тот день, ко­гда я съе­ла по­след­нюю крош­ку хле­ба, она неожи­дан­но пре­рва­ла свой по­лет и опу­сти­лась воз­ле ка­ко­го-то рас­те­ния. «Свя­той Иоанн пи­тал­ся пу­стын­ны­ми зла­ка­ми,» — услы­ша­ла я ка­кой-то го­лос в соб­ствен­ном серд­це. Я не зна­ла, го­во­рит ли со мной мой Ан­гел-хра­ни­тель или же в па­мя­ти мо­ей ожи­ва­ют пре­да­ния о су­ро­вой по­движ­ни­че­ской жиз­ни Кре­сти­те­ля и Пред­те­чи Гос­под­ня.

Над­ку­сив зе­ле­ный ли­сток и ощу­тив его соч­ность и сла­дость, я вспом­ни­ла сло­ва Хри­ста, об­ра­щен­ные к уче­ни­кам: «Не за­боть­тесь о еде и пи­тье, ибо Отец ваш небес­ный преж­де вас зна­ет, что вам нуж­но».

С тех пор, сто­и­ло мо­ей спут­ни­це опу­стить­ся ря­дом с ка­ким-ни­будь зла­ком, как я без стра­ха сры­ва­ла его и съе­да­ла. Так я и пи­та­лась. И ни ра­зу не ощу­ти­ла за все вре­мя пу­ти ни го­ло­да, ни жаж­ды, ни уста­ло­сти.

Чем кор­ми­лась са­ма со­ва, я не ви­де­ла. Воз­мож­но, она охо­ти­лась, ко­гда я спа­ла. Ибо все вре­мя, по­ка я бодр­ство­ва­ла, она ни на миг не остав­ля­ла ме­ня од­ну.

Шла уже тре­тья неде­ля на­ше­го сов­мест­но­го пу­те­ше­ствия.

Как-то ве­че­ром со­ва за­ста­ви­ла ме­ня сде­лать при­вал воз­ле боль­шой ска­лы, воз­вы­шав­шей­ся по­сре­ди пу­сты­ни по­доб­но башне, об­то­чен­ной вет­ра­ми и пес­ча­ны­ми бу­ря­ми. При­бли­зив­шись к ней вплот­ную, я за­ме­ти­ла от­вер­стие в ка­мен­ной стене. На пес­ке пе­ред вхо­дом ле­жал финик, в двух ша­гах от него — еще один. По­том — еще. Под­би­рая их, я про­тис­ну­лась внутрь и уви­де­ла, что даль­ше про­ход рас­ши­ря­ет­ся. В са­мом серд­це ска­лы бы­ла как бы ма­лень­кая ке­лья, на­по­ми­нав­шая мне мою ком­нат­ку в ца­рь­град­ском пред­ме­стье. Сте­ны ее бы­ли глад­ки­ми и свет­лы­ми, по­сколь­ку солн­це, про­ни­кая в ко­ри­дор, в ка­кой-то ме­ре осве­ща­ло и этот укром­ный уго­лок. В глу­бине сво­е­го но­во­го при­ста­ни­ща я об­на­ру­жи­ла хо­лод­ные уг­ли от ко­ст­ра. Зна­чит, я бы­ла не пер­вым пут­ни­ком, на­шед­шим здесь убе­жи­ще.

«Ка­кое чу­дес­ное ме­сто для ноч­ле­га! И ка­кой за­ме­ча­тель­ный ужин! Бла­го­да­рю Те­бя, Гос­по­ди!»—про­мол­ви­ла я, ду­мая лишь о том, как про­ве­ду эту ночь. У ме­ня и в мыс­лях не бы­ло оста­вать­ся здесь доль­ше. Ибо я не зна­ла, бу­дет ли на то во­ля Его.

Я вы­шла на­ру­жу, чтобы по­бла­го­да­рить и со­ву. Но мо­ей спут­ни­цы уже не бы­ло. «Ей то­же необ­хо­дим ужин, — по­ду­ма­ла я, — она на­вер­ня­ка от­пра­ви­лась на по­ис­ки пи­щи». По­это­му я не ста­ла ее ис­кать, бу­дучи уве­ре­на, что на сле­ду­ю­щее утро она по­явит­ся, как обыч­но, и мы сно­ва про­дол­жим наш сов­мест­ный путь.

Но на­ут­ро я не об­на­ру­жи­ла ее у вхо­да в пе­ще­ру.

Я несколь­ко раз обо­шла во­круг оди­но­кой ска­лы. Дол­го всмат­ри­ва­лась в ли­нию го­ри­зон­та.

Со­ва не по­яв­ля­лась.

Ко­гда я по­ня­ла, что со­ва уже не вер­нет­ся, ме­ня од­новре­мен­но с лег­кой гру­стью, вы­зван­ной осо­зна­ни­ем слу­чив­ше­го­ся, объ­яло необык­но­вен­ное уми­ро­тво­ре­ние. Я ощу­ти­ла необы­чай­ную ра­дость в серд­це. Я зна­ла: мой физи­че­ский путь за­вер­шен. Эта пе­ще­ра и есть тот дом, ко­то­рый при­го­то­вил для ме­ня Гос­подь.

Со­ва вы­пол­ни­ла свой долг по­слу­ша­ния Ан­ге­лу Бо­жию. Те­перь я долж­на бы­ла ис­пол­нить свое по­слу­ша­ние Гос­по­ду.

* * *

Не ста­ло мо­ей со­вы — яви­лась дру­гая спут­ни­ца. Она не сле­те­ла с небес. Но со­шла на зем­лю со спи­ны вер­блю­да. Од­на­ко она то­же бы­ла по­слан­ни­цей Бо­жи­ей. Я по­ня­ла это сра­зу, ед­ва ее уви­де­ла.

Это про­изо­шло в пер­вый же день мо­ей жиз­ни на но­вом ме­сте.

Ко­гда я, вый­дя из пе­ще­ры, убе­ди­лась, что моя со­ва по­ле­те­ла даль­ше сво­ей до­ро­гой, пер­вой мо­ей мыс­лью ста­ло по­ис­кать во­ду. Я зна­ла, что где-то здесь дол­жен быть ис­точ­ник, раз Бог на­зна­чил мне жить в этом ме­сте.

Я не ко­леб­лясь вы­бра­ла на­прав­ле­ние, по­буж­да­е­мая неким внут­рен­ним го­ло­сом, и, не раз­ду­мы­вая ни се­кун­ды, от­пра­ви­лась на по­ис­ки, бу­дучи за­ра­нее уве­ре­на, что они непре­мен­но увен­ча­ют­ся успе­хом.

Ду­ши, устрем­лен­ные к Бо­гу, удо­ста­и­ва­ют­ся вре­мя от вре­ме­ни по­доб­ной ми­ло­сти. Это­го ни с чем не срав­ни­мо­го мгно­ве­ния пол­но­го един­ства с Со­зда­те­лем, Ко­то­ро­му ве­до­мо аб­со­лют­но все.

Я не ошиб­лась. Дей­стви­тель­но — в ча­се ходь­бы от пе­ще­ры — был неболь­шой ис­точ­ник с уди­ви­тель­но чи­стой и све­жей во­дой. Он на­хо­дил­ся в те­ни трех вы­со­ких фини­ко­вых пальм, слов­но был за­ве­до­мо от­ме­чен зна­ком Пре­свя­той Тро­и­цы.

Я смы­ла с рук и го­ря­че­го ли­ца пес­ча­ную пыль и мед­лен­ны­ми глот­ка­ми ста­ла уто­лять жаж­ду. Ко­гда же на­пи­лась, при­се­ла от­дох­нуть в те­ни де­ре­вьев, при­сло­нив­шись спи­ной к од­но­му из мо­гу­чих ство­лов. Мыс­лен­но я бла­го­да­ри­ла Бо­га за Его оче­ред­ную ми­лость.

Вот то­гда-то я ее и уви­де­ла. Она шла пря­мо ко мне. Ее со­про­вож­дал муж­чи­на, ко­то­рый вел в по­во­ду двух кра­си­вых вер­блю­дов, укра­шен­ных рос­кош­ны­ми по­по­на­ми и сбру­ей.

Она бы­ла еще де­воч­ка. Взгляд ее был чист, а улыб­ка ис­крен­на и от­кры­та. Она по­до­шла ко мне, ра­дост­ная, как буд­то встре­ти­ла ко­го-то, ко­го жда­ла уже дав­но. Так, как бу­дет под­хо­дить еще мно­го раз вте­че­ние дол­гих лет... Сей­час, раз­жав свою ла­до­шку, она про­тя­ги­ва­ла мне ка­кую-то во­сточ­ную сла­дость, на­по­ло­ви­ну рас­та­яв­шую в ее ру­ке.

Муж­чи­на, по­до­шед­ший вме­сте с ней, был ее отец. Он ча­сто хо­дил с ка­ра­ва­на­ми на за­пад, встре­чал на Свя­той зем­ле и куп­цов, и па­лом­ни­ков с мо­ей ро­ди­ны и по­то­му знал наш язык. Та­ких, как он, в его пле­ме­ни бы­ло еще несколь­ко че­ло­век. Од­на­ко про­ще все­го мне бы­ло об­щать­ся с его доч­кой Зей­не­бой. С ней мы по­ни­ма­ли друг дру­га прак­ти­че­ски без слов. Ибо ей был зна­ком язык серд­ца.

На сле­ду­ю­щий день она разыс­ка­ла ме­ня в пе­ще­ре. Ко­гда я вы­шла, то уви­де­ла ее, по­чти­тель­но и тер­пе­ли­во до­жи­дав­шу­ю­ся ме­ня, си­дя на кор­точ­ках в те­ни сво­е­го вер­блю­да. Она при­нес­ла мне несколь­ко хле­бов и пла­тье. Хлеб в ви­де тон­ких ле­пе­шек имел со­всем иной вкус, чем тот, что мне при­хо­ди­лось есть рань­ше. Пла­тье же бы­ло чер­но­го цве­та, ка­кие но­сят жен­щи­ны пу­сты­ни.

«Я сши­ла его для те­бя, — ска­за­ла она, — и те­перь все­гда бу­ду за­ме­ши­вать для те­бя те­сто».

И она ши­ла мне одеж­ду и пек­ла хле­бы. При­но­си­ла их мне раз в несколь­ко ме­ся­цев — вся­кий раз то­гда, ко­гда у ме­ня уже не бы­ло ни­ка­кой дру­гой пи­щи. Ибо за­па­сы фини­ков за­кан­чи­ва­лись. А в вы­жжен­ной пу­стыне в иную по­ру нель­зя бы­ло встре­тить ни тра­вин­ки, ни ли­сти­ка.

Я при­ни­ма­ла ее да­ры, ни на ми­ну­ту не со­мне­ва­ясь, что это да­ры То­го, Кто все­гда зна­ет, что необ­хо­ди­мо каж­до­му из Его чад.

Я зна­ла, что нам за­по­ве­да­но Гос­по­дом не упо­вать ни на ко­го, кро­ме Бо­га, но зна­ла и то, что за­бо­ту обо мне по­ру­чил ей Сам Гос­подь. За­бот­ли­вость ее не осла­бе­ла и не умень­ши­лась с го­да­ми, несмот­ря на то, что она к то­му вре­ме­ни уже ста­ла жен­щи­ной и при­ня­ла на свои пле­чи бре­мя тру­дов, обыч­ных для каж­дой до­че­ри пу­сты­ни.

«Ма­лень­кий мой со­ве­нок!» — на­зы­ва­ла ее я. Но толь­ко про се­бя. Чтобы не рас­ска­зы­вать ей о той пер­вой со­ве. Ибо каж­дая из них пред­став­ля­ла со­бой от­дель­ную тай­ну Ан­ге­ла Гос­под­ня.

Зей­не­ба бы­ла как зер­ка­ло. И как пес­ча­ные ча­сы, по ко­то­рым я от­счи­ты­ва­ла вре­мя. Она бы­ла и мо­ей но­вой мо­лит­вой. При­ба­вив­шей­ся к тем, преж­ним, что я при­нес­ла с со­бой из Ца­рь­гра­да. Каж­дое утро и каж­дый ве­чер я осо­бо мо­ли­лась о ней. По­том — за нее и за ее му­жа. За­тем — раз за ра­зом — при­бав­ля­ла име­на ее сы­но­вей и до­че­рей. А по­том — и вну­ков. Ко­гда же ча­стью мо­ей мо­лит­вы ста­ли име­на ее пра­вну­ков, про­изо­шла та ве­ли­кая пе­ре­ме­на в мо­ей жиз­ни. Гос­подь еще раз по­слал ко мне Сво­е­го вест­ни­ка.

* * *

Пу­сты­ня — то ме­сто, где про­ис­хо­дит наи­бо­лее пол­ная встре­ча че­ло­ве­ка с са­мим со­бой, со всем че­ло­ве­че­ским и Бо­же­ствен­ным, оби­та­ю­щим в нас. Но и с де­мон­ски­ми си­ла­ми — то­же. Те­ми, что угро­жа­ют нам извне. А так­же с те­ми, что го­да­ми отрав­ля­ют на­ше есте­ство из­нут­ри, а мы да­же не за­ду­мы­ва­ем­ся об этом и ча­сто не до­га­ды­ва­ем­ся о их су­ще­ство­ва­нии, по­ка они се­бя са­ми не об­на­ру­жат.

Гос­подь наш Иисус Хри­стос про­вел в пу­стыне со­рок дней. Я же, греш­ная и недо­стой­ная ра­ба Гос­под­ня, вы­нуж­де­на бы­ла омы­вать сле­за­ми по­ка­я­ния свои гре­хи и бо­роть­ся с нечи­стым ду­хом це­лых со­рок лет.

Со­рок лет. По че­ло­ве­че­ским мер­кам — чуть ли не це­лая жизнь. Но что зна­чат дни, го­ды и вре­мя для Бо­га, со­тво­рив­ше­го веч­ность? Для Гос­по­да без­на­чаль­но­го, в Чьем ды­ха­нии за­клю­че­на бес­ко­неч­ность. И что зна­чит вре­мя для то­го, кто всем серд­цем сво­им и всей сво­ею ду­шою устре­мил­ся к Бо­гу? Кто сми­рен­но, не смея под­нять глаз, мед­лен­но про­дви­га­ет­ся по пу­ти Его. Про­дви­га­ет­ся да­же не шаг за ша­гом, но — пядь за пя­дью. Кто, осту­па­ясь и па­дая, под­ни­ма­ет­ся вновь и вновь. И сно­ва про­дол­жа­ет ид­ти. Ибо не мо­жет ина­че. По­то­му что воз­лю­бил Гос­по­да ве­ли­кой лю­бо­вью и по­знал всю си­лу люб­ви Гос­под­ней. По­ни­мая при этом, что не мо­жет знать, ко­гда бу­дет ко­нец пу­ти. Рав­но как и то, что путь сей во­об­ще невоз­мож­но из­ме­рить. Ибо как из­ме­рить скорбь ду­ши, взыс­ку­ю­щей Бо­га, и всю глу­би­ну страш­ной про­па­сти ожи­да­ю­щих ее ис­ку­ше­ний, а так­же всю слож­ность му­чи­тель­ной обя­зан­но­сти взра­щи­вать в се­бе лю­бовь ко всем ближ­ним без ис­клю­че­ния, ко­то­рые ча­сто яв­ля­ют­ся пол­ной на­шей про­ти­во­по­лож­но­стью.

Со­рок лет про­ве­ла я в оди­но­че­стве, ко­то­рое лишь ино­гда (до­ста­точ­но ред­ко) на­ру­ша­лось по­яв­ле­ни­ем Зей­не­бы. Со­рок лет — с оди­на­ко­вым жа­ром, пре­бы­вая в од­ной и той же неиз­вест­но­сти с пер­во­го до по­след­не­го дня, — я еже­днев­но бо­ро­лась за спа­се­ние ду­ши сво­ей.

Я мо­ли­лась за усоп­ших. О тех, ко­го дав­но пе­ре­ста­ли вспо­ми­нать их да­ле­кие по­том­ки. Мо­ли­ла Бо­га, чтобы бла­гой свет оза­рил тьму за­бве­ния. И чтобы по­лу­чи­ли хоть ма­лое об­лег­че­ние ду­ши, лю­то му­ча­ю­щи­е­ся в нестер­пи­мом адском пла­ме­ни.

Я мо­ли­лась о по­ка­я­нии жи­ву­щих ныне. За греш­ни­ков, чтобы они вня­ли за­по­ве­дям Гос­под­ним. За пра­вед­ни­ков, чтобы оста­ва­лись твер­ды в сво­ей доб­ро­де­те­ли. За неволь­ни­ков, что тер­пят страш­ные му­ки и ли­ше­ния, дабы Гос­подь со­кра­тил и осла­бил им эту но­шу. За тех, о ком ни­кто не мо­лит­ся. О тех, кто не мо­жет мо­лить­ся за се­бя. О всех лю­дях, дабы они по­зна­ли сла­дость и си­лу Бо­жи­ей люб­ви. Я со сле­за­ми мо­ли­лась обо всем су­щем в міре. И обо всей все­лен­ной. Так об­ре­та­ла я уте­ше­ние и по­зна­ва­ла Бо­га, мо­лясь Ду­ху Свя­то­му. Ибо Гос­подь все­гда по­да­ет нам с осо­бой щед­ро­стью, ко­гда мы от чи­сто­го серд­ца про­сим у Него ми­ло­сти для дру­гих. Не для се­бя. Но для дру­гих.

Со сто­ро­ны все мои го­ды вы­гля­де­ли по­хо­жи­ми один на дру­гой. И все мои дни ка­за­лись оди­на­ко­вы­ми. Жизнь моя тек­ла со­об­раз­но со­ве­там свя­то­го Иоан­на Зла­то­уста и в со­от­вет­ствии с дру­ги­ми свя­то­оте­че­ски­ми на­став­ле­ни­я­ми о ду­хов­ном по­движ­ни­че­стве. Я мо­ли­лась. Чи­та­ла. Пе­ла псал­мы. Не за­бы­ва­ла и про ру­ко­де­лие: пле­ла кор­зи­ны и ци­нов­ки из паль­мо­вых ли­стьев, ко­то­рые по­том от­да­ва­ла Зей­не­бе. Ча­сто раз­мыш­ля­ла о свя­тых угод­ни­ках. О Бо­ге и за­по­ве­дях Его.

Я ста­ра­лась стой­ко пе­ре­но­сить скор­би. Го­лод. Хо­лод­ные но­чи в пу­стыне. Па­ля­щую днев­ную жа­ру. Страх пе­ред ди­ки­ми зве­ря­ми. Осо­бен­но — пе­ред зме­я­ми. Бо­ро­лась с ис­ку­ше­ни­я­ми и со­блаз­на­ми.

Все свои бе­ды и скор­би я по­ла­га­ла пред Гос­по­да и Пре­чи­стую Его Ма­терь. Толь­ко так мож­но бы­ло вый­ти по­бе­ди­те­лем из это­го про­ти­во­бор­ства.

Я по­уча­лась умом и серд­цем.

То бы­ла моя жизнь. Мое ды­ха­ние. Бо­го­угод­ное и ду­ше­по­лез­ное.

Неис­ку­шен­ное око, для ко­е­го тай­на из­на­чаль­но непро­ни­ца­е­ма, не ви­дит жиз­ни в пу­сты­ни. Пу­сты­ня ка­жет­ся ему все­гда од­ной и той же. Мерт­вой. Но это неправ­да. Пу­сты­ня жи­вет. И по­сто­ян­но ме­ня­ет­ся. Вет­ры взды­ма­ют пе­сок. Пе­ре­ме­ща­ют бар­ха­ны. Раз­но­сят се­ме­на и бро­са­ют их в зем­лю. До­жди смы­ва­ют пес­ча­ную пыль со скал. Бу­дят уснув­шее се­мя. Пи­та­ют его. Солн­це из­ме­ня­ет крас­ки и неяс­ные очер­та­ния пред­ме­тов, ме­ня­ет кар­ти­ны при­ро­ды. Се­мя на­ли­ва­ет­ся си­лой и ста­но­вит­ся зла­ком. Пыш­но рас­цве­та­ет и при­но­сит плод. По­сле че­го у него от­ни­ма­ет­ся жизнь. Но смерть эта, как и вся­кая дру­гая, лишь ил­лю­зия. Об­ман. Ибо по­гиб­шее рас­те­ние оста­ви­ло по се­бе но­вые се­ме­на, ко­то­рые до­жи­да­ют­ся жи­ви­тель­ной дож­де­вой вла­ги средь рас­ка­лен­но­го пес­ка. До­жи­да­ют­ся как ми­ло­сти и люб­ви Гос­под­ней.

Я то­же жи­ла как пу­сты­ня. И как се­мя. Мно­гое про­ис­хо­ди­ло в ду­ше мо­ей. Она тер­пе­ла страш­ные му­ки ка­жу­щей­ся бо­го­остав­лен­но­сти. И ощу­ща­ла бла­го­дать жи­во­го при­сут­ствия Гос­по­да. Укреп­ля­лась твер­дой ве­рой в то что Он «вез­де сый и вся ис­пол­ня­яй». Что Он, да­ро­вав­ший нам слух, все слы­шит. И все ви­дит, по­сколь­ку Сам да­ро­вал нам зре­ние. И с неосла­бе­ва­ю­щей си­лой про­дол­жа­ла стре­мить­ся к Бо­гу и спа­си­тель­но­му теп­лу Его неиз­ре­чен­ной люб­ви. Но об этом ве­да­ли толь­ко Он, Гос­подь и Бог мой, и я, недо­стой­ная ра­ба Его, греш­ная Па­рас­ке­ва.

* * *

Моя жизнь в пу­стыне на­ча­лась со сми­ре­ния и ти­хой, бла­го­дар­ной ра­до­сти. В пол­ной гар­мо­нии со всем, что ме­ня окру­жа­ло. Ибо я во всем ви­де­ла Гос­по­да и от­ра­же­ние Его бла­го­го Про­мыс­ла и люб­ви. Я яв­ствен­но ощу­ща­ла Его жи­вое при­сут­ствие. И ни­ко­гда не бы­ла од­на. Ни­ко­гда не оста­ва­лась на­едине со сво­и­ми скор­бя­ми. По­то­му что все­гда опи­ра­лась на си­лу Все­мо­гу­ще­го.

Так про­хо­ди­ли дни и неде­ли. Но ко­гда ме­сяц в две­на­дца­тый раз из­ме­нил свой лик, враг ро­да че­ло­ве­че­ско­го на­чал стро­ить про­тив ме­ня и мо­е­го спа­се­ния свои де­мон­ские коз­ни.

Ныне я знаю: сие ста­ло воз­мож­но по­пуще­ни­ем Бо­жи­им, по Его пре­муд­ро­му про­из­во­ле­нию и под по­сто­ян­ным на­блю­де­ни­ем Все­ви­дя­ще­го Ока. Но то­гда мне по­ка­за­лось, что Гос­подь ме­ня оста­вил. И это страш­ное ощу­ще­ние бо­го­остав­лен­но­сти раз­ли­лось во­круг ме­ня чер­ной ле­дя­ной пу­сто­той.

Спер­ва дал се­бя знать го­лод.

Од­на­жды утром я просну­лась с мыс­лью о Зей­не­бе и хле­бах, ко­то­рые она мне при­но­си­ла. Под­спуд­ная мысль пуль­си­ро­ва­ла в моз­гу вме­сте с во­про­сом: ко­гда же Зей­не­ба на­ко­нец при­дет — се­го­дня или же в ка­кой-ни­будь дру­гой день? И бу­дут ли ее хле­бы та­ки­ми же вкус­ны­ми, как и рань­ше? И бу­дет ли их до­ста­точ­но? За­тем ме­ня охва­ти­ло некое стран­ное воз­буж­де­ние. Я с нетер­пе­ни­ем жда­ла при­хо­да Зей­не­бы. Жда­ла со стра­хом. А вдруг она все-та­ки не при­дет? Что, ес­ли не при­дет со­всем? «Ес­ли она не при­дет ни се­го­дня, ни зав­тра, что то­гда со мной бу­дет?» — за­пла­ка­ла я. Я, не раз­ду­мы­вая от­пра­вив­ша­я­ся в пу­сты­ню. Я, хо­ро­шо знав­шая, что че­ло­век сме­ет на­де­ять­ся толь­ко на Гос­по­да. И толь­ко на Его ми­лость по­ла­гать­ся.

Но я уже бы­ла слов­но и не я.

«Ко­гда же при­дет Зей­не­ба? По­че­му ее все нет? При­дет ли она?» — ро­и­лись в го­ло­ве мо­ей па­ни­че­ские мыс­ли. Зве­не­ли, про­би­ва­ясь сквозь пе­ние псал­мов и сло­ва мо­лит­вы. И бы­ли го­раз­до, го­раз­до силь­нее, чем сии по­след­ние!

На­ко­нец она при­шла! При­нес­ла хле­бы! Вся пе­ще­ра на­пол­ни­лась их слад­ким аро­ма­том, про­ник­шим в каж­дый уго­лок ее, в каж­дую щель, ка­за­лось, что и кам­ни, и пе­сок про­пи­та­лись этим вол­шеб­ным за­па­хом! Окол­до­ван­ная им и по­буж­да­е­мая соб­ствен­ным го­ло­дом, я быст­ро про­тя­ну­ла ру­ку к кор­зине и, не со­об­ра­жая, что де­лаю, бук­валь­но рас­кро­ши­ла тон­кую ле­пеш­ку! Паль­ца­ми и зу­ба­ми. Как ди­кий зверь раз­ры­ва­ет свою до­бы­чу. Же­лу­док мой кор­чил­ся от су­до­рож­но­го же­ла­ния есть еще и еще. Я гло­та­ла хлеб боль­ши­ми кус­ка­ми, не успе­вая как сле­ду­ет про­же­вать их. Од­на ле­пеш­ка. Вто­рая. Тре­тья. Я ела — и оста­ва­лась по-преж­не­му го­лод­ной. Каж­дый ку­сок ка­зал­ся мне необык­но­вен­но вкус­ным, не та­ким, как дру­гие. Слов­но но­вое блю­до на рос­кош­ном пи­ру. Нёбо мое тре­пе­та­ло от дав­но за­бы­тых ощу­ще­ний. А я ло­ма­ла ле­пеш­ки. Обе­и­ми ру­ка­ми. И спе­ши­ла ско­рее на­бить рот чу­дес­ной пи­щей.

«Ешь... Ес­ли хо­чешь, зав­тра я при­не­су те­бе еще... Ешь на здо­ро­вье...» — про­шеп­та­ла Зей­не­ба.

Эти­ми сло­ва­ми она в один миг раз­ру­ши­ла дья­воль­ские коз­ни, разо­рвав сеть, ко­то­рой лу­ка­вый опу­тал бы­ло мой ум и чув­ства.

Я ото­рва­ла свой взгляд от кор­зи­ны с хле­бом. И по­смот­ре­ла на нее. В гла­зах Зей­не­бы мож­но бы­ло про­честь изум­ле­ние, чуть ли не страх. Я слов­но уви­де­ла се­бя в зер­ка­ле. Страш­ную кар­ти­ну алч­но­сти и чре­во­уго­дия. «И та­кою ви­дит ме­ня Гос­подь!» — мельк­ну­ла у ме­ня за­поз­да­лая мысль. Серд­це мое за­тре­пе­та­ло от сты­да и рас­ка­я­ния. Ще­ки пы­ла­ли. На гла­за на­во­ра­чи­ва­лись сле­зы. Страш­ное осо­зна­ние соб­ствен­ной немо­щи!

«Не на­до!» — про­из­нес­ла я ти­хо. Об­ра­ща­ясь боль­ше к са­мой се­бе, неже­ли к ней. И от­дер­ну­ла ру­ку с хле­бом от сво­их так и не на­сы­тив­ших­ся уст. Быст­ро и со­дрог­нув­шись, как буд­то на­ткну­лась на змею.

Так на­ча­лась для ме­ня му­чи­тель­ная борь­ба с соб­ствен­ной сла­бо­стью. Я слов­но ка­раб­ка­лась вверх по глад­ким от­вес­ным ска­лам. Взби­ра­лась по уз­кой тро­пин­ке, ко­то­рая спо­соб­на при­ве­сти ли­бо пря­мо к Бо­гу, ли­бо на дно страш­ной про­па­сти. Где, сла­до­страст­но оска­лясь, ждет тот, кто ве­ка­ми и ты­ся­че­ле­ти­я­ми под­сте­ре­га­ет свою до­бы­чу. Под­ни­мая це­лую бу­рю лю­тых ис­ку­ше­ний ра­ди то­го, чтобы по­гу­бить толь­ко од­ну пра­вед­ную ду­шу.

Ужас­ны бы­ли мои тер­за­ния.

Го­лод со­вер­шен­но оси­лил ме­ня. Но то был не обыч­ный го­лод, ка­кой я зна­ла. Спаз­мы в же­луд­ке, пе­ре­сох­шее гор­ло — с этим я лег­ко справ­ля­лась. Ку­со­чек хле­ба, два-три фини­ка, ино­гда и во­все — один толь­ко гло­ток во­ды. Нет! Сей го­лод был аб­со­лют­но иной! Незна­ко­мый мне. Тя­же­лый и чув­ствен­ный. Он вы­во­ра­чи­вал на­изнан­ку мою утро­бу. Был как же­ла­ние. Как бо­лезнь. Мне страст­но хо­те­лось сла­стей. Хо­те­лось на­сла­дить­ся едой. В ду­ше мо­ей не ста­ло ми­ра и по­коя. Непре­стан­но — во сне ли, на­яву — пе­ред гла­за­ми мо­и­ми воз­ни­ка­ли кар­ти­ны пыш­но­го за­сто­лья и раз­лич­ных яств. Та­ких, о ко­то­рых я по­за­бы­ла, еще жи­вя в Эпи­ва­те. Ку­ша­ний, ка­ких я ни­ко­гда и не про­бо­ва­ла. И да­же не ви­де­ла. Ве­тер пу­сты­ни до­но­сил до ме­ня их драз­ня­щие за­па­хи. Жаж­ду я то­же не мог­ла уже, как преж­де, уто­лить род­ни­ко­вой во­дой. И ча­сто с ужа­сом ощу­ща­ла во рту как буд­то вкус ви­на, а в кро­ви — необы­чай­ное вол­не­ние.

Преж­няя пи­ща ка­за­лась мне те­перь чуть ли не отра­вой. Фини­ки и хлеб вы­зы­ва­ли го­речь сво­ей су­хо­стью. Пу­стын­ные зла­ки вы­зы­ва­ли от­вра­ще­ние! «Тра­ва не мо­жет быть пи­щей че­ло­ве­ка! Лю­ди едят. Тра­ву же щип­лют жи­вот­ные», — слы­ша­ла я в се­бе чей-то незна­ко­мый го­лос. Я не име­ла еще опы­та борь­бы с ним. И эта неопыт­ность по­рож­да­ла во мне па­ни­че­ский страх. А ведь я хо­те­ла про­ти­во­сто­ять ис­ку­ше­ни­ям! Гос­подь ве­да­ет, как я это­го хо­те­ла.

«Про­рок Илия пи­тал­ся тра­вой. И Иоанн Кре­сти­тель. И Ма­рия Еги­пет­ская. И мно­же­ство угод­ни­ков Бо­жи­их, о чьих по­дви­гах из­вест­но лишь Гос­по­ду. Раз­ве они — не лю­ди? При­чем са­мые луч­шие, бо­лее дру­гих упо­до­бив­ши­е­ся Со­зда­те­лю», — слы­шал­ся по­рою дру­гой, со­всем ти­хий го­лос, по­доб­ный сла­бо­му лам­пад­но­му све­ту во тьме мо­е­го по­мра­чен­но­го ума. В та­кие ми­ну­ты я, при­сты­жен­ная, па­да­ла на зем­лю и омы­ва­ла эти бед­ные зла­ки сле­за­ми по­ка­я­ния. Бра­ла их осто­рож­но и под­но­си­ла к гу­бам с бла­го­го­ве­ни­ем, про­из­но­ся бла­годар­ствен­ную мо­лит­ву.

Так про­дол­жа­лось в те­че­ние мно­гих дней. Неде­ля­ми. Ме­ся­ца­ми. Ду­ша моя как мог­ла про­ти­ви­лась ис­ку­ше­нию, но при этом пре­тер­пе­ва­ла неслы­хан­ные скор­би.

Я пы­та­лась за­нять се­бя ру­ко­де­ли­ем. Пе­ни­ем псал­мов. Мо­лит­вою. Ста­ра­лась ду­мать о том, как Гос­подь наш Иисус Хри­стос по­бе­дил все ис­ку­ше­ния во вре­мя Сво­е­го пре­бы­ва­ния в пу­стыне. Вспо­ми­на­ла его стра­да­ния и крест­ные му­ки. Но страш­ная на­пасть не от­пус­ка­ла ме­ня. Слов­но охот­ни­чий пес, пре­сле­до­ва­ла свою до­бы­чу.

Сколь­ко раз я уже го­то­ва бы­ла на­пра­вить­ся в бли­жай­ший оа­зис. Ту­да, где жи­ли лю­ди. Где мож­но бы­ло най­ти сыт­ную пи­щу. «Я толь­ко один раз на­ем­ся до­сы­та. Неуже­ли я не мо­гу поз­во­лить се­бе это­го по­сле столь­ких лет воз­дер­жа­ния», — по­мыш­ля­ла я в та­кие мгно­ве­ния. Оправ­ды­ва­ла соб­ствен­ную сла­бость. Пе­ред со­бой. И пред Гос­по­дом.

Но я зна­ла, что ес­ли я пой­ду ту­да, то од­ним ра­зом де­ло не кон­чит­ся. И пред­чув­ство­ва­ла, что, слу­чись нечто по­доб­ное, в оа­зи­се я то­же дол­го не за­дер­жусь. Но от­прав­люсь даль­ше. Вер­нусь в Ца­рь­град. В мір, ко­то­рый доб­ро­воль­но по­ки­ну­ла ко­гда-то. И там бу­ду ис­кать пи­щу, чтобы уто­лить свой го­лод.

«Это­го ли ты хо­чешь?» — спра­ши­ва­ла я се­бя.

«Нет! — зву­чал мой от­вет, — я хо­чу остать­ся здесь, ку­да Он при­вел ме­ня. Хо­чу ис­пол­нять Его во­лю!» Я по­вто­ря­ла это мно­го раз. Чтобы не за­быть сию ис­ти­ну и не под­дать­ся ис­ку­ше­нию.

В глу­бине сво­е­го серд­ца, где да­же в ми­ну­ты са­мо­го по­стыд­но­го па­де­ния ни­ко­гда не ис­че­зал лик Гос­по­да — ведь серд­це че­ло­ве­че­ское есть по­ле бит­вы Бо­га с диа­во­лом, — я чув­ство­ва­ла и осо­зна­ва­ла, что му­че­ния мои вы­зва­ны не го­ло­дом. Это нече­сти­вый через те­лес­ную сла­бость пы­тал­ся со­кру­шить мою ду­шу. Я же долж­на бы­ла во что бы то ни ста­ло от­сто­ять ее. Пусть да­же це­ной соб­ствен­ной смер­ти.

«А мо­жет, Он Сам хо­чет тво­е­го воз­вра­ще­ния в мір?» — слы­шал­ся лу­ка­вый ше­пот ис­ку­си­те­ля.

«Нет, — от­ве­ча­ла я, — Он на­зна­чил мне это ме­сто. И имен­но эту, а не ка­кую-ни­будь иную сте­зю. Он не иг­ра­ет люд­ски­ми серд­ца­ми. Да­же ко­гда ис­пы­ту­ет нас, Он не де­ла­ет это­го. Он лишь про­ве­ря­ет си­лу на­шей ве­ры. По­это­му я не пре­дам Его», — так от­ве­ча­ла я са­мой се­бе и слу­гам по­ве­ли­те­ля мра­ка.

И воз­вра­ща­лась в свою пе­ще­ру, ста­ра­ясь не ду­мать об оа­зи­се, путь в ко­то­рый озна­чал бы на­ча­ло по­ги­бе­ли ду­ши. Я про­дол­жа­ла бо­роть­ся с ис­ку­ше­ни­я­ми. Бо­роть­ся с по­мо­щью со­кру­шен­ной мо­лит­вы. Слез­но взы­ва­ла к Гос­по­ду, про­ся про­стить мне оби­ду, ко­то­рую я на­нес­ла Ему по­та­ка­ни­ем соб­ствен­ным сла­бо­стям. И из­ба­вить ме­ня от бе­сов­ских на­па­де­ний, ко­то­рые уси­ли­ва­лись от мо­ей же немо­щи.

Но Гос­подь слов­но бы от­вер­нул­ся от ме­ня. Во вся­ком слу­чае, так мне ка­за­лось. И я все глуб­же со­скаль­зы­ва­ла в мрач­ную про­пасть от­ча­я­ния, по­рож­ден­но­го ощу­ще­ни­ем бо­го­остав­лен­но­сти.

Но и то­гда не за­бы­ва­ла слов Его: «Да не отя­же­ле­ют серд­ца ва­ши от объ­еде­ния и пьян­ства». И при­по­ми­на­ла по­уче­ния свя­тых от­цов, го­во­рив­ших, что по­доб­ная страсть есть ко­рень вся­ко­го зла, и преж­де все­го блуд­ной стра­сти. Ибо и Адам впер­вые пре­сту­пил за­по­ведь Гос­под­ню, со­блаз­нен­ный кра­со­тою чу­дес­но­го пло­да и его див­ным вку­сом. И не поз­во­ля­ла се­бе за­быть, что вся­кая пи­ща, в том чис­ле и са­мая вкус­ная, очень ско­ро пре­вра­ща­ет­ся в смрад.

«Аз есмь не толь­ко брен­ное те­ло. Во мне пре­бы­ва­ет Сам Гос­подь. Раз каж­дый ку­сок пи­щи, необ­хо­ди­мой мне для под­дер­жа­ния жиз­ни, на­по­ми­на­ет мне изыс­кан­ные ла­ком­ства и раз­жи­га­ет страсть чре­во­уго­дия, я луч­ше во­все не бу­ду есть. Ес­ли та­ко­во мое ору­жие и толь­ко та­кой це­ной мо­гу я одер­жать по­бе­ду, то пусть так и бу­дет», — ска­за­ла я се­бе в один из му­чи­тель­ных дней.

Я ре­ши­лась не при­ни­мать пи­щу. И да­же во­ду. Мно­го дней тя­нул­ся мой стро­жай­ший пост. По­ка си­лы не оста­ви­ли ме­ня пол­но­стью. То­гда, по­чти по­те­ряв со­зна­ние и уже не ощу­щая бо­ли, ко­то­рая к то­му вре­ме­ни, ка­за­лось, вы­рва­ла из ме­ня все мои внут­рен­но­сти — все, что мог­ло ал­кать и жаж­дать, — я лег­ла на ка­мен­ное ло­же в сво­ей пе­ще­ре. Пред оча­ми мо­и­ми был лик Гос­по­да. На гру­ди — об­раз Пре­чи­стой Его Ма­те­ри. Я бы­ла го­то­ва к смер­ти.

Но яви­лась пре­по­доб­ная Ма­рия Еги­пет­ская. Та, что из люб­ви к Гос­по­ду столь­ко лет бо­ро­лась в этой же са­мой пу­стыне со сво­и­ми стра­стя­ми и же­ла­ни­я­ми, слов­но с лю­ты­ми зве­ря­ми, и одер­жа­ла — во сла­ву Его! — пол­ную по­бе­ду над ни­ми. Она осе­ни­ла ме­ня крест­ным зна­ме­ни­ем и сво­ей свя­тою ру­кой про­ве­ла по мо­е­му те­лу. По­слан­ни­ца Бо­жия воз­ве­сти­ла мне о Гос­под­ней ми­ло­сти. Ис­ку­ше­ния и вы­зван­ные ими лю­тые му­ки в од­но­ча­сье оста­ви­ли ме­ня.

Так, с Бо­жи­ей по­мо­щью, я одер­жа­ла по­бе­ду над пер­вой стра­стью, стре­мя­щей­ся за­вла­деть ду­ша­ми, го­то­вы­ми пол­но­стью при­ле­пить­ся к Бо­гу. Но по­кой мой про­дол­жал­ся недол­го. Ибо гос­по­дин всех сла­бо­стей и стра­стей че­ло­ве­че­ских не мо­жет при­ми­рить­ся с тор­же­ством пра­вед­ных. И ни на мгно­ве­ние не пе­ре­ста­ет нена­ви­деть род люд­ской.

* * *

«Есть Все­ви­дя­щий Бог, а по­то­му нет и не мо­жет быть сле­пой слу­чай­но­сти», — учат нас свя­тые от­цы.

Од­на­ко Гос­подь неред­ко поз­во­ля­ет лу­ка­во­му ду­ху ис­ку­шать на­шу немощь, дабы сде­лать нас силь­нее и муд­рее.

Все на­ча­лось в то утро, ко­гда я ре­ши­ла пой­ти на ис­точ­ник, са­ма не зная, за­чем я это де­лаю. Во­ды и фини­ков у ме­ня бы­ло до­воль­но. Од­на­ко что-то по­буж­да­ло ме­ня от­пра­вить­ся ту­да. Что-то внут­ри ме­ня. Раз­дра­жав­шее ме­ня и не да­вав­шее со­сре­до­то­чить­ся на ру­ко­де­лии и мо­лит­ве. Не имея еще до­ста­точ­но­го опы­та и осто­рож­но­сти, я не рас­по­зна­ла ло­вуш­ки. Не до­га­да­лась, что это — про­ис­ки вра­га, го­то­вив­ше­го мне за­пад­ню.

Спер­ва я услы­ша­ла ше­пот. Лас­ко­вый и страст­ный. По­том — при­глу­шен­ный смех.

А за­тем — уви­де­ла их. Зей­не­бу и ка­ко­го-то юно­шу. Они сто­я­ли под паль­мой, про­тя­нув друг дру­гу ру­ки. Взо­ры их уже бы­ли сли­ты во-еди­но. Я сра­зу узна­ла этот взгляд. Так смот­ре­ли мои по­дру­ги, юные де­вуш­ки из Эпи­ва­та и Ца­рь­гра­да. Так смот­рел на ме­ня и тот юно­ша, что несколь­ко лет под­ряд пре­сле­до­вал ме­ня сво­ею лю­бо­вью, пред­ла­гая ру­ку и серд­це.

«Мой ма­лень­кий со­ве­нок уже не преж­няя де­воч­ка», — по­ду­ма­ла я с неж­но­стью. Слов­но лю­бя­щая мать о сво­ем ча­де.

На ка­кое-то мгно­ве­ние я рас­те­ря­лась. Как мне по­сту­пить? «Ес­ли я по­яв­люсь пе­ред ни­ми сей­час, то на­ру­шу вол­шеб­ную ра­дость их сви­да­ния», — мельк­ну­ла у ме­ня мысль. И я ре­ши­ла пе­ре­ждать. Спря­тать­ся за бар­ха­ном — так, чтобы ни они ме­ня не ви­де­ли, ни я — их. Не знаю, по­че­му я сра­зу же не вер­ну­лась в свою пе­ще­ру? Ви­ди­мо, лу­ка­вый дух по­мра­чил мой ум. И он же, гнус­ный и па­кост­ный, на­пра­вил их в мою сто­ро­ну.

Ибо, ед­ва я успе­ла уда­лить­ся в вы­бран­ное мной укры­тие, как сно­ва уви­де­ла их.

Они и не ду­ма­ли ухо­дить. Но, на­обо­рот, ото­шли от ис­точ­ни­ка, дабы не при­влечь вни­ма­ния ка­ко­го-ни­будь слу­чай­но­го пут­ни­ка, му­чи­мо­го жаж­дой, и са­ми ста­ли ис­кать укром­ное ме­сто, чтобы — я с ужа­сом по­ня­ла это! — остать­ся здесь на­дол­го. Так они ока­за­лись пря­мо пе­ре­до мной. Ме­ня они не мог­ли ви­деть. Но мне бы­ло вид­но все. Встать и об­на­ру­жить се­бя я уже не ре­ши­лась. И неволь­но ста­ла сви­де­те­лем то­го, что не хо­те­ла и не долж­на бы­ла ви­деть.

Гос­подь да про­стит мне вос­по­ми­на­ние о мо­ем срам­ном па­де­нии! Но я де­лаю это в на­деж­де, что тем, кто ве­дет брань с де­мо­на­ми по­доб­но­го ро­да, сие мо­жет по­слу­жить к ду­хов­ной поль­зе. Пусть зна­ют все улов­ки лу­ка­во­го и уме­ют про­ти­во­сто­ять его коз­ням.

А по­се­му долж­на при­знать­ся и в са­мом страш­ном: в ка­кой-то миг, утра­тив ду­хов­ную бди­тель­ность и твер­дость и взгля­нув на них, я узре­ла вме­сто воз­люб­лен­но­го Зей­не­бы — то­го юно­шу из Ца­рь­гра­да, а вме­сто Зей­не­бы — са­мое се­бя! На­ва­жде­ние дли­лось все­го несколь­ко мгно­ве­ний. Но мне бы­ло до­воль­но, чтобы осо­знать всю гнус­ность про­изо­шед­ше­го — не с ни­ми, нет, но со мною! Страш­ная кар­ти­на. Про­па­сти. И пол­ной мо­ей по­ги­бе­ли.

Но ужа­су пред­ше­ство­вал тре­пет, вы­зван­ный изум­ле­ни­ем — и удо­воль­стви­ем. При­ят­ный и неж­ный. Незна­ко­мое преж­де теп­ло раз­ли­лось по серд­цу. И — о, ужас! — по всей утро­бе мо­ей.

«Гос­по­ди, по­ми­луй!» — без­молв­но взмо­ли­лась я.

За­рыв­шись ли­цом в пе­сок, я ста­ра­лась не гля­деть в их сто­ро­ну, чтобы не ви­деть их пер­вые нелов­кие при­кос­но­ве­ния друг к дру­гу! За­ты­ка­ла уши, чтобы не слы­шать неж­ный ше­пот и ше­лест лоб­за­ний! Но на­прас­но. И кар­ти­ны, и зву­ки уже жи­ли в мо­ем со­зна­нии! Я ви­де­ла все с за­кры­ты­ми гла­за­ми, слы­ша­ла, да­же за­жав уши. Мо­им умом нечи­стый дух уже овла­дел. И до­би­рал­ся те­перь до мо­е­го серд­ца.

«Гос­по­ди, по­мо­ги мне!» — при­зы­ва­ла я един­ствен­но­го За­щит­ни­ка, ко­то­рый мог по­ло­жить пре­дел его коз­ням.

«Гос­по­ди, не остав­ляй ме­ня!» — по­вто­ря­ла я и спу­стя дол­гое вре­мя по­сле то­го, как Зей­не­ба и ее ми­лый ушли.

«Сми­луй­ся на­до мной, Бо­же!» — умо­ля­ла я Со­зда­те­ля уже у се­бя в пе­ще­ре, про­ся Его быть мне опо­рой в мо­ей немо­щи.

Но Гос­подь опять по­пустил мне са­мой про­ти­во­сто­ять на­тис­ку нечи­сто­го ду­ха. Или же мне так ка­за­лось в мо­ей скор­би и стра­да­ни­ях.

То бы­ли страш­ные му­че­ния!

Где бы я ни бы­ла, что бы ни де­ла­ла — я всю­ду ощу­ща­ла жи­вое при­сут­ствие то­го юно­ши из Ца­рь­гра­да. Во дни мо­ей це­ло­муд­рен­ной и бо­го­угод­ной де­ви­чьей жиз­ни я да­же не смот­ре­ла на него. Те­перь же мои взо­ры бы­ли мыс­лен­но об­ра­ще­ны к нему. Я, слов­но на­яву, чув­ство­ва­ла каж­дый его взгляд. За­ме­ча­ла каж­дую тень на ли­це его. Каж­дое дви­же­ние его те­ла и губ — и ко­гда он мол­чал, и ко­гда го­во­рил. Чув­ство­ва­ла его за­пах. И си­лу его люб­ви — как при­зыв, об­ра­щен­ный ко мне.

«По­ду­май, как хо­ро­шо, на­вер­ное, ко­гда ты не один. Ко­гда есть кто-то ря­дом с то­бой. Для бе­се­ды. Для неж­но­сти. Для люб­ви. Пред­ставь се­бе, ка­кая сей­час ра­дость на серд­це у Зей­не­бы! А ты? Ты — од­на. Как оди­но­кий цве­ток в пу­стыне, ко­то­рый ни­кто не ви­дит. Жизнь твоя пу­ста. Как эта пе­ще­ра, в ко­то­рой ты за­му­ро­ва­ла се­бя за­жи­во», — на­шеп­ты­вал мне чей-то вкрад­чи­вый го­лос. О, ка­кой он был слад­кий, неж­ный, за­бот­ли­вый! Зме­и­ный ше­пот, пре­льстив­ший Еву. Го­лос Евы, под­би­ва­ю­щей Ада­ма на грех.

«Я не од­на. Со мной Гос­подь. Ни один раз­го­вор так не со­гре­ва­ет ду­шу, как раз­го­вор с Ним. И ни­чья лю­бовь по си­ле сво­ей не мо­жет срав­нить­ся с Его лю­бо­вью. Ибо Он Сам есть Лю­бовь. Веч­ная и ис­тин­ная», — со­про­тив­ля­лась я бе­сов­ско­му пре­льще­нию.

И име­нем Гос­под­ним за­кли­на­ла об­раз пре­крас­но­го юно­ши! Дабы он из­гла­дил­ся из мо­ей па­мя­ти.

А вла­сте­лин тьмы про­дол­жал сму­щать мою ду­шу но­вы­ми ви­де­ни­я­ми и по­мыс­ла­ми. Го­то­вил мне но­вые ло­вуш­ки, чтобы за­ма­нить все в ту же за­пад­ню.

«Сколь от­вра­ти­тель­ны, долж­но быть, Гос­по­ду мои по­мыс­лы. А Ма­терь Бо­жия! Как Она, вер­но, скор­бит из-за мо­е­го па­де­ния. Ка­ко­во Ей, на­шей Ма­те­ри, смот­реть на скор­би Бо­жье­го ча­да!» — ду­ма­ла я со страш­ным сты­дом.

Я горь­ко пла­ка­ла, бия се­бя в грудь, и умо­ля­ла Гос­по­да и Бо­жию Ма­терь про­стить ме­ня. Ото­гнать от ме­ня гнус­ные по­мыс­лы, тер­за­ю­щие мою несчаст­ную ду­шу. Ино­гда ме­ня оза­рял див­ный свет, и необы­чай­ный мир и по­кой овла­де­ва­ли всем мо­им су­ще­ством. Я на­чи­на­ла ве­рить, что по­бе­ди­ла. Но пе­ре­дыш­ка каж­дый раз бы­ва­ла недол­гой. Ибо до­воль­но бы­ло, на­при­мер, прий­ти Зей­не­бе, чтобы пе­ред гла­за­ми у ме­ня вновь воз­ник­ла кар­ти­на ее объ­я­тий и по­це­лу­ев с тем юно­шей на фоне пес­ча­ных бар­ха­нов. Мне до­ста­точ­но бы­ло толь­ко при­кос­нуть­ся к хле­бу, ко­то­рый ис­пек­ли для ме­ня ее ру­ки, чтобы сра­зу же вспом­нить всё.

Не зря предо­сте­ре­га­ли свя­тые от­цы, на­став­ляв­шие: «Все­го лишь еди­но­крат­ное об­ще­ние с ми­ря­на­ми спо­соб­но про­бу­дить и раз­жечь стра­сти, осла­бить в по­движ­ни­ке жаж­ду к ду­хов­ным по­дви­гам и на­ру­шить его це­ло­муд­рен­ное на­стро­е­ние».

«Мы с Зей­не­бой не од­но и то же, — на­по­ми­на­ла я се­бе са­мой, — Зей­не­ба лю­бит так, как уме­ет. Как опре­де­ле­но ей Про­мыс­лом Бо­жи­им. Она лю­бит серд­цем, пло­тью и кро­вью. По­это­му ее по­ступ­ки не яв­ля­ют­ся злом пред ли­цом Его. Она ведь не да­ва­ла обе­та хра­нить це­ло­муд­рие. А я — да­ва­ла. Я обе­ща­ла жить чи­сто и це­ло­муд­рен­но и Ан­ге­лам небес­ным, и Са­мо­му Гос­по­ду. По­это­му вся­кое мое по­твор­ство по­доб­ным по­мыс­лам есть ве­ли­чай­ший грех. Не слу­чай­но свя­той апо­стол го­во­рит, чтоГосподь есть стро­гий Су­дия да­же на­ме­ре­ни­ям и по­мыш­ле­ни­ям сер­деч­ным».

Чтобы за­щи­тить­ся от коз­ней бе­сов­ских, я ста­ра­лась ду­мать о соб­ствен­ной смер­ти. Ведь это мо­жет при­клю­чить­ся со мной в лю­бой мо­мент, при­чем со­вер­шен­но неза­ви­си­мо от ме­ня. Ка­кой от­вет то­гда дам я Гос­по­ду и Спа­си­те­лю мо­е­му? Что от­ве­чу на Страш­ном Су­ди­ще Хри­сто­вом? Как су­мею оправ­дать­ся? И суж­де­но ли мне бу­дет стать одес­ную Хри­ста сре­ди бла­го­сло­вен­ных? По­па­ду ли я в чис­ло тех муд­рых дев, что под­ви­за­лись в трез­во­мыс­лии и чи­сто­те?

Я вспо­ми­на­ла непо­роч­ных дев хри­сти­ан­ских, чьи ис­то­рии про­из­во­ди­ли на ме­ня та­кое силь­ное впе­чат­ле­ние в юно­сти и да­ва­ли си­лу про­ти­во­сто­ять до­мо­га­тель­ствам на­вяз­чи­вых же­ни­хов и уго­во­рам по­друг, стре­мив­ших­ся лю­бой це­ной вый­ти за­муж.

Я ду­ма­ла о той де­вуш­ке, ко­то­рая, как и я, по­лу­чи­ла имя в честь дня крест­ных стра­да­ний Хри­сто­вых. Ее пре­сле­до­вал сво­ею лю­бо­вью некий царь, же­лав­ший, чтобы она ста­ла его же­ной. А она, же­лая жить толь­ко для Гос­по­да, ко­гда у нее уже не оста­лось боль­ше сил со­про­тив­лять­ся на­стой­чи­во­сти пра­ви­те­ля, спро­си­ла его: «Что во мне так при­вле­ка­ет те­бя? Что у ме­ня есть та­ко­го, че­го нет у дру­гих?» — «Твои гла­за! — от­ве­тил рас­па­лен­ный царь. — Див­ные твои очи! Они не да­ют мне по­коя, ибо я хо­чу об­ла­дать ими!» То­гда де­вуш­ка са­ма вы­ко­ло­ла се­бе гла­за и ото­сла­ла их ца­рю.

Но еще боль­ше вос­хи­щал ме­ня при­мер свя­той рав­ноап­о­столь­ной Фек­лы, пер­во­му­че­ни­цы сре­ди чи­стых и невин­ных дев. О ней свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст ска­зал так: «Ка­жет­ся мне, что ви­жу я сию бла­жен­ную де­ву, как под­но­сит она Гос­по­ду од­ной ру­кой — свое дев­ство, а дру­гой — му­че­ни­че­ство». Свя­тая Фек­ла про­по­ве­до­ва­ла Еван­ге­лие, чу­дес­ным об­ра­зом ис­це­ля­ла боль­ных и об­ра­ти­ла мно­же­ство лю­дей в ис­тин­ную ве­ру. Бу­дучи пре­крас­на ли­цом, она вы­нуж­де­на бы­ла по­сто­ян­но от­ста­и­вать свое це­ло­муд­рие от по­ся­га­тельств тех, кто си­лой пы­тал­ся до­бить­ся ее, а по­сле, бу­дучи от­верг­нут, об­ви­нял ее пе­ред вла­стя­ми как хри­сти­ан­ку.

Ко­гда му­че­ни­цу бро­си­ли на рас­тер­за­ние ди­ким зве­рям, по­след­ние не при­чи­ни­ли ей ни ма­лей­ше­го вре­да. Ко­гда вверг­ли ее в огонь, Бог из­ба­вил ее чу­дес­ным об­ра­зом, так что она ни­сколь­ко не по­стра­да­ла. «Кто ты та­кая? И что за си­ла за­клю­че­на в те­бе? По­че­му мы ни­че­го не мо­жем с то­бой сде­лать?» — спра­ши­ва­ли ее невер­ные. «Я ра­ба Бо­га Жи­ва­го», — сми­рен­но от­ве­ча­ла свя­тая де­ва. Мо­лит­ва Твор­цу спа­са­ла ее от вся­ко­го зла.

«Гос­по­ди, мо­лит­ва­ми свя­той му­че­ни­цы Тво­ей Фек­лы спа­си ме­ня!» — вос­кли­ца­ла я по­чти в от­ча­я­нии, вы­ры­вая во­ло­сы и ца­ра­пая ли­цо свое.

Зей­не­ба же вы­шла за­муж. И ро­ди­ла сы­на. По­том еще од­но­го. Ко­гда же вы­зрел тре­тий плод утро­бы ее, я на­ко­нец об­ре­ла мир в непре­стан­ной мо­лит­ве ве­ли­ко­му­че­ни­це Фек­ле и, при­зы­вая свя­тое имя ее, спо­до­би­лась си­лы и кре­по­сти в про­ти­во­сто­я­нии лу­ка­во­му. Ка­за­лось, нечи­стый дух, бу­дучи по­срам­лен, от­сту­пил на­все­гда. Но нет! Как вы­яс­ни­лось, толь­ко за­та­ил­ся до по­ры. Чтобы об­ру­шить шквал но­вых стра­стей и ис­ку­ше­ний на ме­ня, греш­ную и немощ­ную.

* * *

Свя­той Иоанн Ле­ствич­ник пре­ду­пре­ждал: «Ко­гда по­мо­лишь­ся чи­сто и ис­кренне, в ско­ром вре­ме­ни жди ис­ку­ше­ния гне­вом. Ибо вра­ги на­ши дей­ству­ют весь­ма быст­ро».

О, я зна­ла, сколь за­ви­ду­ют бе­сы мо­ля­щим­ся и как пы­та­ют­ся все­ми си­ла­ми от­вра­тить их ум от мо­лит­вы. Как вно­сят в со­зна­ние че­ло­ве­ка са­мые раз­ные мыс­ли и кар­ти­ны. А по­то­му я ста­ра­лась бе­речь­ся от бе­сов­ско­го лу­кав­ства. Чтобы не поз­во­лить нечи­сто­му ду­ху пре­рвать мой по­двиг и мо­лит­вен­ное вос­хож­де­ние ко Гос­по­ду. Ино­гда нечи­стый вы­хо­дил по­бе­ди­те­лем из это­го про­ти­во­сто­я­ния, а ино­гда — я. Но и ко­гда лу­ка­вый дух от­сту­пал, это бы­ло нена­дол­го. Ибо вско­ре он об­ру­ши­вал­ся на ме­ня с еще боль­шей яро­стью, остав­ляя яд гне­ва в мо­ем серд­це. В серд­це, ко­то­рое я пе­ред этим очи­ща­ла, при­зы­вая имя Гос­подне.

Впер­вые страсть гне­ва по­се­ти­ла ме­ня вме­сте с по­до­зре­ни­ем, за­ро­нен­ным в мою ду­шу лу­ка­вым ду­хом. Я по­ду­ма­ла о том, что де­ла­ет Зей­не­ба с ци­нов­ка­ми и кор­зи­на­ми, ко­то­рые я пле­ту и от­даю ей. «Ко­гда она при­но­сит их в свое пле­мя, го­во­рит ли она, что это — моя ра­бо­та, или же пред­став­ля­ет тру­да­ми сво­е­го ру­ко­де­лия? Мо­жет быть, она их про­да­ет? Ее отец ведь ча­сто от­прав­ля­ет­ся на за­пад по тор­го­вым де­лам. С ним неред­ко пу­те­ше­ству­ет и ее муж. Она са­ма мне об этом рас­ска­зы­ва­ла. Са­ма про­го­во­ри­лась! А я тут си­жу и ра­бо­таю на нее, слов­но ка­кая-то ра­бы­ня! По­это­му она ме­ня и кор­мит. И оде­ва­ет. По­это­му! А во­все не из люб­ви или ми­ло­сер­дия!» — так гнев ис­ка­жа­ет все, к че­му толь­ко при­кос­нет­ся. У то­го же, кто со­всем по­ко­рит­ся ему, Бог от­ни­ма­ет ра­зум.

Я, раз­де­лив­шая меж­ду ни­щи­ми и убо­ги­ми все, что на­жил мой отец и со­хра­ни­ла моя мать, я, стре­мив­ша­я­ся под­ра­жать Гос­по­ду и не иметь ни­че­го сво­е­го, кро­ме ве­ры в Него и люб­ви к Нему, вне­зап­но так обес­по­ко­и­лась из-за несколь­ких ци­но­вок из паль­мо­вых ли­стьев! И — что страш­нее все­го — про­дол­жа­ла ри­со­вать се­бе чер­ную кар­ти­ну, скла­ды­вать нечи­стую мо­за­и­ку из со­мне­ний и по­до­зре­ний, слов­но из тем­ных ка­меш­ков и ком­ков гря­зи. И так — по­сто­ян­но, изо дня в день. Дро­жа и по­кры­ва­ясь пят­на­ми от оби­ды и внут­рен­не­го жа­ра.

«Неуже­ли это я? Неуже­ли это ты? Неуже­ли это на­ша с то­бой ду­ша?» — уко­ря­ла ме­ня де­вуш­ка, от­пра­вив­ша­я­ся ко­гда-то из Эпи­ва­та в Ца­рь­град, а из Ца­рь­гра­да — в пу­сты­ню. Та, что шла по пу­ти, опре­де­лен­но­му Гос­по­дом. О, как страш­но мне бы­ло те­перь взгля­нуть на се­бя ее гла­за­ми. И оча­ми Гос­по­да мо­е­го.

«Про­сти! Про­сти мне! И по­мо­ги!» — умо­ля­ла я Его. Или ту де­вуш­ку, что все еще жи­ла во мне?

Сле­за­ми рас­ка­я­ния я омы­ва­ла мою ду­шу от мра­ка. Но да­же сле­зы мои бы­ва­ли по­рой мут­ны. Ибо гнев не остав­лял ме­ня окон­ча­тель­но. По­доб­но зве­руш­ке с ост­ры­ми ко­гот­ка­ми, вцеп­лял­ся он в мое серд­це. И не да­вал ото­рвать се­бя окон­ча­тель­но.

Все, что бы ни ска­за­ла и ни сде­ла­ла Зей­не­ба бы­ло для ме­ня как ост­рые ши­пы. Я пе­ре­би­ра­ла и те ее пре­гре­ше­ния, ко­то­рые она еще не успе­ла, но мог­ла со­вер­шить по от­но­ше­нию ко мне. Во всем, что она для ме­ня де­ла­ла, мне чу­дил­ся под­вох. Все в ней ме­ня раз­дра­жа­ло. Как я рас­сер­ди­лась, ко­гда она при­нес­ла по­ка­зать мне сво­е­го чет­вер­то­го ре­бен­ка! Осо­бен­но ко­гда де­воч­ка сво­им пла­чем на­ру­ши­ла ти­ши­ну мо­ей пе­ще­ры.

С той по­ры, ко­гда бы она ни при­шла, кто-то за­та­ив­ший­ся во мне сра­зу же да­вал о се­бе знать: ска­кал, виз­жал, осы­пал ее гру­бы­ми сло­ва­ми, слов­но уда­ра­ми. Пред­став­лял мне ее ли­цо мерз­ким и от­вра­ти­тель­ным. При­чем тем бо­лее мерз­ким, чем пе­чаль­нее она бы­ла.

А по­сле ее ухо­да бес при­ки­ды­вал­ся невин­ным. «Это был не я. Это бы­ла ты!» — ух­мы­лял­ся он, до­воль­ный. «Это ты, а не я!» — от­ве­ча­ла я со сле­за­ми.

Я про­ли­ва­ла сле­зы немо­щи и по­ка­я­ния. Чтобы ис­ку­пить свою ви­ну, спле­ла спе­ци­аль­ную под­стил­ку для Зей­не­би­ной ма­лыш­ки. Не по­хо­жую на все про­чие, что из­го­тав­ли­ва­ла преж­де. Я под­би­ра­ла доб­рые сло­ва, ко­то­ры­ми встре­чу ее, ко­гда она в сле­ду­ю­щий раз по­явит­ся. А по­том спра­ши­ва­ла се­бя: те ли это сло­ва? Долж­на ли я про­из­не­сти имен­но эти, а не ка­кие дру­гие? По­рою мой ум толь­ко этим и был за­нят: сло­ва­ми, ко­то­рые я ска­жу Зей­не­бе, и узо­ра­ми ци­нов­ки. По­лу­ча­лось, что я по­пусту тра­ти­ла вре­мя, от­пу­щен­ное мне для мо­лит­вы и бо­го­мыс­лия.

То­гда я ре­ши­ла мол­чать, ко­гда при­дет Зей­не­ба. И мол­ча­ни­ем по­бе­дить де­мо­на. Ибо Ва­си­лий Ве­ли­кий учит, что без­мол­вие есть на­ча­ло ду­шев­ной чи­сто­ты. А Си­ме­он Но­вый Бо­го­слов со­ве­ту­ет: «Про­во­ди жизнь свою в без­мол­вии и ти­шине и будь мертв для все­го».

Но и это не по­мог­ло. Слиш­ком дол­го длил­ся мой гнев. В мол­ча­нии ли, в раз­го­во­ре ли, ко­гда я мо­ли­лась и ко­гда ела Зей­не­бин хлеб, па­кост­ный бес по­сто­ян­но на­шеп­ты­вал мне: «Зей­не­ба те­бя об­ма­ны­ва­ет!» И я сно­ва те­ря­ла ра­зум в преж­нем ла­би­рин­те бес­ко­неч­ных по­до­зре­ний.

Так про­хо­ди­ло мое вре­мя. В бес­плод­ных тру­дах. По­ка в од­ну из му­чи­тель­ных но­чей я не от­верг­ла на­шеп­ты­ва­ния ис­ку­си­те­ля та­ки­ми сло­ва­ми: «Ес­ли она да­же и де­ла­ет это, я ей про­щаю. И мо­лю Те­бя, Гос­по­ди, про­сти ей и Ты! Про­сти и ме­ня, греш­ную и убо­гую, у ме­ня ведь ни­ко­го нет, кро­ме Те­бя!»

И тут ме­ня оза­рил чу­дес­ный свет. На мгно­ве­ние я уви­де­ла Его! Пав­ши ниц, я вос­клик­ну­ла: «Гос­подь мой и Бог мой!» Как вос­клик­нул неко­гда свя­той апо­стол Фо­ма.

Гос­подь мой и Бог мой!

Он по­дал мне зна­ме­ние. Дал знать, что я сно­ва об­ре­ла чи­сто­ту серд­ца. По гла­го­лу еван­гель­ско­му: «Бла­же­ни чи­стии серд­цем, яко тии Бо­га узрят».

Пе­ред все­мо­гу­ще­ством люб­ви Гос­под­ней нечи­стый дух сно­ва об­ра­тил­ся в бег­ство. И был же­сто­ко уязв­лен си­лою про­ще­ния. Ибо опять же ска­за­но во Свя­том Еван­ге­лии: «И оста­ви нам дол­ги на­ша, яко же и мы остав­ля­ем долж­ни­ком на­шим».

* * *

Да, по­ве­ли­тель тьмы от­сту­пил. Но не ис­чез на­все­гда. За­та­ил­ся лу­ка­во, чтобы вы­ждать под­хо­дя­щий мо­мент для на­па­де­ния. И но­вой се­тью ко­вар­ных про­ис­ков по­ста­рать­ся уло­вить мою ду­шу.

Это но­вое ис­ку­ше­ние на­ча­лось как сон.

Я шла по цве­точ­но­му по­лю под си­ним ку­по­лом неба. Во­круг раз­ли­вал­ся див­ный свет, по­доб­ный то­му, в ка­ком яв­лял­ся мне Гос­подь. «Пе­тка­на! Пе­тка­на!»— оклик­нул ме­ня кто-то. Я обер­ну­лась и устре­ми­лась — спер­ва взгля­дом, а по­том и быст­рым ша­гом — на­встре­чу это­му, та­ко­му зна­ко­мо­му го­ло­су! «Ев­фи­мий!» — ста­ло пер­вой же мо­ей мыс­лью. И в тот же миг я уви­де­ла сво­е­го бра­та. Воз­ле него сто­я­ли и на­ши ро­ди­те­ли. А чуть по­одаль — те, кто был мне осо­бен­но до­рог в юно­сти. О, как я им об­ра­до­ва­лась! Я все уско­ря­ла и уско­ря­ла свой бег, чтобы быст­рее при­бли­зить­ся к ним. И тут уви­де­ла ре­ку. Ре­ка эта раз­де­ля­ла нас. Они бы­ли на од­ном, а я — на дру­гом бе­ре­гу. «Пе­тка­на! Пе­тка­на!» — звал ме­ня отец. И про­тя­ги­вал ко мне ру­ку. Ма­ма пла­ка­ла. И я то­же про­тя­ну­ла ру­ки к ним. И по­пы­та­лась пе­рей­ти ре­ку вброд. Но ед­ва я за­шла в во­ду, как вол­ны ста­ли рас­ти. Слов­но они бы­ли жи­вые су­ще­ства. Вот уже они под­ня­лись огром­ной сте­ной, пол­но­стью скрыв от ме­ня мо­их род­ных. Я слы­ша­ла толь­ко сла­бые кри­ки. Слы­ша­ла го­ло­са, по­вто­ряв­шие мое имя. Го­ло­са, по­доб­ные сто­нам и воп­лям от­ча­я­ния. Пол­ные бо­ли и скор­би.

«Неуже­ли это и есть веч­ное спа­се­ние? Я здесь, по­сре­ди све­та Гос­под­ня, но со­всем од­на, без тех, ко­го я так лю­би­ла», — по­мыс­ли­ла я в смя­те­нии, глу­бо­ко по­тря­сен­ная их тщет­ным зо­вом. И по­чув­ство­ва­ла, как ме­ня са­мое на­пол­ня­ет тос­ка. Скорбь и пе­чаль раз­ли­ва­лись во мне, овла­де­вая мо­им серд­цем и ра­зу­мом. Про­сту­па­ли на ли­це мо­ем, вы­зы­вая сле­зы. Я зна­ла: это не те бла­го­дат­ные сле­зы, что омы­ва­ют и очи­ща­ют серд­це, укреп­ляя его, но ма­ло­душ­ные сле­зы жа­ло­сти преж­де все­го к се­бе, де­ла­ю­щие его дряб­лым и сла­бым, под­вер­жен­ным вся­ко­му ис­ку­ше­нию. Но я не мог­ла их оста­но­вить. Дух пе­ча­ли уже овла­дел мо­им су­ще­ством и увле­кал ду­шу в от­ча­я­ние и по­ги­бель. Ибо враг наш дей­ству­ет ис­кус­но, стре­ми­тель­но и бес­по­щад­но.

Я вспом­ни­ла все свои стра­да­ния. Вспом­ни­ла, сколь ве­ли­ки они бы­ли.

«Кто зна­ет, что нас ждет», — шеп­та­ло мое тре­пе­щу­щее скорб­ное серд­це.

«Стар­че­ские бо­лез­ни и немо­щи. И еще бо­лее тяж­кие ис­пы­та­ния. Ибо Гос­подь от тех, кто Его ищет, тре­бу­ет лишь од­но­го — жерт­вы», — так раз­мыш­ля­ла я. И чув­ство­ва­ла, как эти ду­мы опу­сто­ша­ют мою ду­шу, отрав­ляя ее и на­пол­няя мра­ком и сла­бо­стью, неспо­соб­но­стью к тер­пе­нию, него­тов­но­стью к са­мо­по­жерт­во­ва­нию.

Я по­пы­та­лась мо­лить­ся. Пы­та­лась чи­тать Пи­са­ние. Но не мог­ла. По­пы­та­лась петь псал­мы. За­нять­ся ру­ко­де­ли­ем. Но все эти по­пыт­ки бы­ли без­успеш­ны. Дви­же­ния мои бы­ли мед­лен­ны и ле­ни­вы. Язык за­пле­тал­ся, а мыс­ли ви­та­ли где-то да­ле­ко. Сло­ва мо­лит­вы об­ры­ва­лись, паль­мо­вые ли­стья вы­па­да­ли из рук. Лень и рав­но­ду­шие овла­де­ва­ли мною все боль­ше и боль­ше. И я по­дол­гу ле­жа­ла, устре­мив взор в пу­сто­ту, пе­ре­би­рая од­ни и те же, уста­лые и тоск­ли­вые ду­мы. И все бо­лее убеж­да­лась, что не смо­гу вы­сто­ять и да­лее в мо­ем по­дви­ге.

«Да и за­чем? — спра­ши­ва­ла я. — Быть мо­жет, весь по­движ­ни­че­ский труд на­пра­сен. А Бог непри­ме­тен и со­всем ма­ло зна­чит в этой жиз­ни».

Быть мо­жет, Бог сей­час где-то да­ле­ко. И за­нят дру­ги­ми де­ла­ми. И Ему и де­ла нет до ищу­щих Его душ, ко­то­рые Его толь­ко обре­ме­ня­ют и раз­дра­жа­ют. А вдруг ощу­ще­ние жи­во­го при­сут­ствия Со­зда­те­ля, рав­но как и чув­ство бо­го­остав­лен­но­сти, бы­ло лишь иг­рой мо­е­го во­об­ра­же­ния, на­пря­жен­ной мыс­ли и утом­лен­но­го ума? То Он есть, то Его нет... А мо­жет, нет и веч­но­го спа­се­ния? Или же оно недо­сти­жи­мо для ме­ня? И по­че­му Он, коль ско­ро Он ча­до­лю­би­вый и все­ви­дя­щий Отец, по­че­му Он то­гда до­пус­ка­ет лу­ка­во­му ду­ху ис­ку­шать нас? Ес­ли Он все зна­ет и зна­ет мою ду­шу, за­чем под­вер­га­ет ее та­ким му­че­ни­ям? И еще тре­бу­ет, чтобы мы бы­ли бла­го­дар­ны Ему за пе­ре­не­сен­ные стра­да­ния. По­то­му что все стра­да­ния яко­бы к на­шей вя­щей поль­зе и сла­ве. Но не по же­ла­нию че­ло­ве­ка, а по во­ле Бо­жи­ей. Для че­го Ему это? Чтобы по­ка­зать Свое все­мо­гу­ще­ство? Оправ­дать Свою сла­бую за­бо­ту о нас, греш­ных? И ес­ли это так, ес­ли вре­ме­на­ми мне яв­ля­ет­ся нечи­стый под ли­чи­ной Све­та, то к че­му все мое пре­бы­ва­ние в пу­сты­ни? А так­же вся моя жизнь?

По­доб­ные ду­мы обу­ре­ва­ли ме­ня. И ма­ло-по­ма­лу дья­вол все доб­рое стал пред­став­лять мне мерз­ким и мрач­ным.

Но, долж­но быть, где-то во глу­бине ду­ши мо­ей все еще теп­ли­лась лю­бовь к Бо­гу. Ибо ска­за­но: «Гос­подь ни­ко­гда не до­пу­стит по­ги­бе­ли на­де­ю­щих­ся на Него». И еще: «Бог не по­пустит вам бо́льших ис­ку­ше­ний, чем вы мо­же­те по­не­сти».

И слу­чи­лось по гла­го­лу еван­гель­ско­му.

Я ле­жа­ла, пол­но­стью по­гру­зив­шись в тоск­ли­вое без­раз­ли­чие. Не спа­ла и не бодр­ство­ва­ла. И то­гда — все­го лишь на од­но мгно­ве­ние, но яс­но — уви­де­ла, как на иконе ожил лик Ма­те­ри Бо­жи­ей и как в очах Ее за­бле­сте­ли сле­зы! Страш­ная боль прон­зи­ла мою немощ­ную ду­шу. Я зна­ла: сле­зы эти вы­зва­ны мо­ей сла­бо­стью. Мо­им по­твор­ством де­мон­ским коз­ням. «Про­сти, Ма­терь Бо­жия, про­сти ме­ня, недо­стой­ную!» — за­ры­да­ла я. И чи­стые сле­зы по­ка­я­ния хлы­ну­ли из мо­их очей.

Не знаю, сколь­ко это про­дол­жа­лось. Весь день. И всю ночь. Воз­мож­но, и на сле­ду­ю­щий день. Сле­зы омы­ли от сквер­ны мое серд­це. И очи ду­ши мо­ей. По­сте­пен­но ко мне вер­ну­лись си­лы. Для по­ка­я­ния. И для мо­лит­вы.

Я под­ня­лась на но­ги. Пре­кло­ни­ла гла­ву. И опу­сти­ла очи до­лу. Чтобы по­мо­лить­ся Все­ми­ло­сти­во­му Бо­гу о сво­ем спа­се­нии. То­гда слу­ха мо­е­го неожи­дан­но до­стиг­ли гла­го­лы, о ко­то­рых я узна­ла позд­нее, что их за­пи­сал Си­ме­он Но­вый Бо­го­слов. То бы­ли сло­ва из­бав­ле­ния.

И я по­вто­ря­ла их мед­лен­но, со­про­вож­дая каж­дое сло­во слез­ным воз­ды­ха­ни­ем.

«Отой­ди от ме­ня, са­та­на! — мол­ви­ла я, — Гос­по­ду Бо­гу мо­е­му по­кло­ня­юсь и Ему еди­но­му по­слу­жу. И вся­кую му­ку и ве­ли­чай­шую скорбь при­му с бла­го­дар­но­стью, как нис­по­слан­ную Им ра­ди очи­ще­ния гре­хов мо­их. Яко­же ре­че­но есть: пре­терп­лю гнев Гос­по­день, ибо со­гре­ших. Да па­дет на те­бя са­мо­го и на гла­ву твою вся­кая небла­го­дар­ность и ху­ла и да взы­щет за это с те­бя Гос­подь! От­сту­пи же от ме­ня! И да по­вергнет те­бя Гос­подь, по об­ра­зу и по­до­бию Ко­е­го всяк че­ло­век со­тво­рен, к под­но­жию ног мо­их — и да по­пран бу­де­ши».

По­сле же па­ла на ко­ле­ни, воз­де­ла ру­ки го­ре́ и вос­клик­ну­ла: «Гос­по­ди, по­мо­ги мне из­гнать его! Я знаю: он есть ложь и отец лжи, отец вся­ко­го зла; он есть тьма. Ты же — Свет! Спа­си­тель! Свет міра! И я же­лаю жить в Те­бе и толь­ко в Те­бе!»

На­вер­ное, слез­ный вопль ду­ши мо­ей был уго­ден Бо­гу. И Он, Ми­ло­сти­вый, услы­шал мою мо­лит­ву и глас по­ка­я­ния. Ибо тьма во­круг ме­ня рас­се­я­лась. Ис­чез­ла как тень. По­то­му что она и бы­ла те­нью. Те­нью пре­ле­сти бе­сов­ской. Див­ный свет оза­рил ме­ня и мою пе­ще­ру. Он про­ник в мою ду­шу. В мой ум. Каж­дую мою мысль со­де­лал яс­ной и чи­стой. А то, что я зна­ла преж­де из Свя­щен­но­го Пи­са­ния и по­уче­ний свя­тых от­цов, я ощу­ти­ла те­перь в се­бе са­мой. И по­стиг­ла, что все, что Он со­вер­ша­ет, Он со­вер­ша­ет ра­ди на­шей же поль­зы. Ра­ди люб­ви к нам и на­ше­го со­вер­шен­ства. Моя ве­ра в Гос­по­да бы­ла те­перь силь­нее, чем ко­гда-ли­бо. Лю­бовь же к Нему бы­ла от­ныне несрав­ни­ма ни с чем. И без­гра­нич­на.

* * *

На сей раз он явил­ся как буд­то луч све­та. Про­ник в мою мо­лит­ву под ви­дом бла­го­че­сти­во­го по­мыс­ла. «О, Пе­тка­на! — ве­щал он (или же это я са­ма об­ра­ща­лась к се­бе, об­ма­ну­тая его лу­кав­ством). — Ты по­бе­ди­ла вра­га. На соб­ствен­ном опы­те по­зна­ла все му­ки по­движ­ни­че­ства и пре­тер­пе­ла их до кон­ца. Средь пу­стын­но­го оди­но­че­ства ты ис­пол­ни­лась ис­тин­ной муд­ро­сти. Так что сто­ишь те­перь в од­ном ря­ду с пре­муд­ры­ми и непо­роч­ны­ми де­ва­ми и от­ца­ми Церк­ви. Средь лю­дей, жи­ву­щих в тво­ем вре­ме­ни, нет ни­ко­го, кто бы мог срав­нить­ся с то­бой. Кто бы мог быть те­бе учи­те­лем. Ты же мо­жешь быть учи­те­лем всем им!»

Так го­во­рил лу­ка­вый, а я вос­при­ни­ма­ла каж­дое сло­во как чи­стую прав­ду. Ибо тор­же­ство­ва­ла. Бы­ла необык­но­вен­но до­воль­на со­бой. Ведь я яви­лась в пу­сты­ню без­греш­ная и, тем не ме­нее, опла­ки­ва­ла здесь свои гре­хи. Ис­пы­та­ла адские му­че­ния. И одо­ле­ла бо­го­не­на­вист­ни­ка. По­это­му Гос­подь и на­гра­дил ме­ня небес­ны­ми ви­де­ни­я­ми. И бла­го­да­тью Сво­ей. Гос­подь ведь все­гда воз­на­граж­да­ет лю­дей по за­слу­гам. «Пе­тка­на, по­движ­ни­ца рав­но­ан­гель­ная»,— про­шеп­та­ла я. И по­том уже ча­сто по­вто­ря­ла сии сло­ва. Как буд­то мо­ли­лась са­мой се­бе. И ощу­ща­ла, как каж­дое сло­во на­пол­ня­ет мое серд­це ра­до­стью. Как ра­дость эта пе­ре­пол­ня­ет мою ду­шу. Как ду­ша вос­па­ря­ет, воз­но­сит­ся ввысь. И, ка­за­лось мне, мо­жет те­перь аб­со­лют­но все. Ибо боль­ше для нее не су­ще­ству­ет па­де­ний. Те­перь она уже ни­ко­гда не смо­жет осту­пить­ся. Ибо сде­ла­лась са­мо­до­ста­точ­на.

По­ис­ти­не, ни­что так не от­да­ля­ет от Бо­га, как гор­дость.

По­это­му гор­ды­ня есть ко­рень и плод вся­ко­го зла. Ибо там, где нет Бо­га, все поз­во­ле­но. Но в ту по­ру я еще не об­на­ру­жи­ла эту но­вую и са­мую опас­ную за­пад­ню нечи­сто­го и лу­ка­во­го ду­ха, ве­ду­щую к по­ги­бе­ли.

Гос­подь же по­пустил диа­во­лу ис­ку­сить ме­ня сей стра­стью.

О, как лег­ко об­ма­ны­ва­ет­ся ду­ша, ко­гда она са­ма то­го же­ла­ет! Как лег­ко по­вер­га­ет­ся она в про­пасть, вос­па­рив пе­ред этим на кры­льях нечи­сто­го ду­ха сла­во­лю­бия и тще­сла­вия. И как непро­сто бы­ва­ет отря­сти с се­бя по­хва­лу бе­сов­скую.

«При­шло вре­мя все­му міру узнать о тво­их по­дви­гах. Ты долж­на са­ма воз­ве­стить о сво­их доб­ро­де­те­лях, чтобы лю­ди по­уча­лись и из­вле­ка­ли для се­бя ду­хов­ную поль­зу», — на­шеп­ты­вал мне враг ро­да че­ло­ве­че­ско­го. Но я не до­га­ды­ва­лась, от ко­го ис­хо­дят сии ре­чи. И да­же не за­ду­мы­ва­лась о том, слы­шу ли я их от ко­го-то или же са­ма мыс­лен­но про­из­но­шу. Так опу­тал мой ра­зум нечи­стый дух, вос­поль­зо­вав­шись мо­ей са­мо­до­воль­ной рас­слаб­лен­но­стью.

«Ты по­слу­жишь дру­гим лю­дям при­ме­ром для под­ра­жа­ния», — на­став­лял ме­ня вкрад­чи­вый го­лос. И я по­ве­ри­ла, что дей­стви­тель­но смо­гу. И бо­лее то­го — что это мой долг.

Я чув­ство­ва­ла, как во мне рас­тет гор­дость. А сми­ре­ние осла­бе­ва­ло, ста­но­ви­лось мень­ше и неза­мет­ней, за­глу­ша­е­мое мо­им небре­же­ни­ем.

«По­ра по­ки­нуть пу­сты­ню. Мір ждет те­бя. Здесь же все твои уси­лия уже ни­ко­му не нуж­ны», — уве­рял ме­ня лу­ка­вый.

И я ед­ва не при­ня­ла к ис­пол­не­нию сии нечи­стые на­став­ле­ния. Уже го­то­ва бы­ла бес­стыд­но раз­гла­сить свои преж­ние по­дви­ги. Но в то же вре­мя ме­ня силь­но сму­ща­ла мысль, как мне уй­ти из пу­сты­ни.

Долж­но быть, нечи­стый по­чув­ство­вал мои ко­ле­ба­ния, по­то­му что тот­час же на­ва­лил­ся на ме­ня с удво­ен­ной си­лой: «До­воль­но ты по­жи­ла здесь! Дру­гих по­движ­ни­ков мір про­слав­ля­ет. Со­став­ля­ет им тро­па­ри и мо­лит­вы. На­род ищет у них ми­ло­сти и бла­го­го за­ступ­ни­че­ства. А ты? Че­го ты до­би­лась?»

«Не мір про­слав­ля­ет их, но Гос­подь их про­сла­вил Сво­ею во­лей и си­лою», — воз­ра­зи­ла я, не со­всем уве­рен­ная в том, ис­кренне ли всту­па­юсь за угод­ни­ков Бо­жи­их и по­чи­таю Гос­под­ню во­лю или же за­ви­дую им и уко­ряю Гос­по­да.

«Ты то­же это­го за­слу­жи­ла».

«Да. Но мои по­дви­ги, быть мо­жет, долж­ны остать­ся со­кры­ты от лю­дей», — мол­ви­ла я, неволь­но со­дрог­нув­шись от то­го, что по­ка­за­лось мне крайне неспра­вед­ли­вым.

«Ка­кая же это то­гда прав­да Бо­жия? — нечи­стый сы­пал соль на ра­ну мо­е­го са­мо­лю­бия. — По­че­му имен­но твои по­дви­ги долж­ны быть пре­да­ны за­бве­нию? И кто о них в та­ком слу­чае во­об­ще узна­ет?»

«Гос­подь зна­ет о них», — от­ве­ти­ла я. Ско­рее по при­выч­ке, чем дей­стви­тель­но сле­дуя по­зы­ву соб­ствен­но­го серд­ца.

«Гос­подь? А те­бе-то что с то­го? Ка­кая те­бе ко­рысть от то­го, что Пас­ту­шок зна­ет еще про од­ну овеч­ку, бле­ю­щую у него под но­га­ми?» — разъ­ярил­ся бо­го­не­на­вист­ник. Или не мог он вы­не­сти по­хва­лы Гос­по­ду, или по­ве­рил, что уже пол­но­стью под­чи­нил ме­ня сво­ей во­ле. Не знаю. Од­на­ко сии бо­го­хуль­ные ре­чи вы­да­ли его с го­ло­вой. А я? Я слов­но оч­ну­лась от сон­но­го оце­пе­не­ния и вы­сво­бо­ди­лась из тенет, опу­тав­ших мой ра­зум.

«Гос­подь ни­ко­гда бы не стал го­во­рить так!» — мельк­ну­ла вне­зап­ная мысль, ожег­шая ме­ня, слов­но удар би­ча.

«На­прас­но ты то­мишь­ся и про­па­да­ешь здесь. Ты вся вы­сох­ла, слов­но финик. Су­хие фини­ки не зря на­по­ми­на­ют вер­блю­жий по­мет. Все это год­но лишь для ко­ст­ра. Оч­нись же, несчаст­ная! Не юрод­ствуй и сту­пай в мір — и он узна­ет те­бя!»

Так мо­жет го­во­рить толь­ко нечи­стый. Я узнаю его по под­лым ре­чам. Это он, гу­би­тель че­ло­ве­че­ских душ, же­ла­ю­щий на­силь­но на­вя­зать мне свою во­лю! Гос­подь же все­гда да­ет че­ло­ве­ку воз­мож­ность вы­бо­ра. Ибо Он хо­чет, чтобы мы са­ми — сво­ею во­лею — из­бра­ли путь ве­ры, люб­ви и на­деж­ды. По­се­му и ска­за­но в Еван­ге­лии: «Тол­ку­ще­му — от­вер­зет­ся».

В эту ми­ну­ту Гос­подь слов­но со­рвал пе­ле­ну с мо­их очей и с серд­ца — и я уви­де­ла, в ка­кое страш­ное и нечи­стое бо­ло­то гре­ха я ед­ва не уго­ди­ла. Толь­ко те­перь осо­зна­ла я без­дну сво­е­го па­де­ния! И вспом­ни­ла предо­сте­ре­же­ние свя­то­го Ан­то­ния о том, что все гре­хи суть мер­зость пред ли­цом Бо­га, но са­мый мерз­кий и от­вра­ти­тель­ный из всех — это грех гор­ды­ни. Из глаз мо­их хлы­ну­ли го­ря­чие сле­зы рас­ка­я­ния. Стыд, вы­зван­ный чу­до­вищ­ной оби­дой, на­не­сен­ной Гос­по­ду, на­рас­тал во мне с каж­дым мгно­ве­ни­ем. Овла­де­вал всем мо­им су­ще­ством и все­ми мо­и­ми си­ла­ми и чув­ства­ми. У ме­ня под­ка­ши­ва­лись но­ги. И пе­ре­хва­ты­ва­ло ды­ха­ние.

В от­ча­я­нии па­ла я на­земь и, со­дро­га­ясь в ры­да­ни­ях, по­вто­ря­ла имя Гос­подне, мо­ля Спа­си­те­ля о про­ще­нии.

«Ведь и гу­би­тель душ че­ло­ве­че­ских был сверг­нут с небес за свою гор­ды­ню! Уве­ро­вал в соб­ствен­ную си­лу и мо­гу­ще­ство, неза­ви­си­мо от Бо­га, и пал с по­зо­ром. Веч­ный мя­теж­ник, все­гда тер­пя­щий по­ра­же­ние. Все гор­де­цы слу­жат ему. А я хо­чу слу­жить Гос­по­ду», — твер­ди­ла я, же­сто­ко ко­ря се­бя за страш­ное ослеп­ле­ние.

Са­мо­уни­чи­же­ни­ем и су­ро­вым осуж­де­ни­ем за­ме­ни­ла я недав­нее са­мо­вос­хва­ле­ние. Но мне ка­за­лось, что уже позд­но. Слов­но я уже со­рва­лась в про­пасть. Все бы­ло так, как по­уча­ют свя­тые от­цы. Ибо ко­гда на­ми за­вла­де­ет гор­ды­ня, сла­во­лю­бие и се­бя­лю­бие, тот­час же про­па­да­ют все на­ши ду­хов­ные со­кро­ви­ща, со­бран­ные ве­ли­ки­ми тру­да­ми. Гор­дость не толь­ко ме­ша­ет нам воз­рас­тать и даль­ше, но еще и свер­га­ет нас с уже до­стиг­ну­той вы­со­ты. От­ни­ма­ет у нас все на­ши преж­ние бо­гат­ства и об­ра­ща­ет их в прах.

О, как страш­но во­пи­я­ла пу­сто­та, об­ра­зо­вав­ша­я­ся в мо­ем серд­це! Как опу­сто­ше­на и жал­ка бы­ла ду­ша моя! Я бы­ла то­гда так несчаст­на, что уже не на­де­я­лась вы­брать­ся из это­го кош­ма­ра. Осту­пив­шись, я па­ла так низ­ко, что, ка­за­лось, по­гру­жа­юсь на са­мое дно ужас­ной тря­си­ны. Сно­ва, как и в дав­ниш­нем ца­ре­град­ском сне, во­круг ме­ня бы­ли скольз­кие и хо­лод­ные змеи. А в серд­це — ле­дя­ной страх.

«Ед­ва че­ло­век вос­станет, как па­да­ет сно­ва»,— ска­за­но свя­ты­ми от­ца­ми. По­это­му Гос­подь-серд­це­ве­дец ча­сто скры­ва­ет от на­ше­го взо­ра да­же те доб­ро­де­те­ли, ко­то­ры­ми мы об­ла­да­ем.

«Воз­вы­ша­ю­щий се­бя сам — бу­дет уни­жен», — ска­за­но так­же. Во­ис­ти­ну, во­ис­ти­ну так!

Су­е­та и гор­дость при­хо­дят са­ми со­бой. Лег­ко и неза­мет­но.

Сми­ре­ние же рож­да­ет­ся из бо­ли. Из слез. Из мо­лит­вы.

И я то­же пла­ка­ла. И мо­ли­лась.

Я сты­ди­лась гор­до­сти соб­ствен­но­го серд­ца. По­ни­мая, что в том, что я на­зы­ва­ла сво­и­ми по­дви­га­ми, на са­мом де­ле не бы­ло ни­че­го мо­е­го. Всю си­лу для по­бе­ды над су­по­ста­том дал мне Гос­подь. Сколь­ко раз я бы­ла на краю про­па­сти и по­ги­бе­ли веч­ной. Не будь Его ве­ли­кой ми­ло­сти, раз­ве смог­ла бы я про­ти­во­сто­ять ис­ку­ше­ни­ям?

Я раз­мыш­ля­ла о стра­хе Бо­жи­ем. О свя­щен­ном тре­пе­те. И о пла­че пред ли­цом Гос­по­да во вре­мя мо­ей ке­лей­ной мо­лит­вы. О мно­же­стве ве­щей, о ко­то­рых, как вы­яс­ни­лось, зна­ла очень немно­го.

«И как я мо­гу быть уве­ре­на, что то, что я де­лаю, угод­но Гос­по­ду? Что я, соб­ствен­но, знаю о дру­гих по­движ­ни­ках? Об их му­ках. О том, ка­кие скор­би при­хо­ди­лось им пре­тер­пе­вать и с ка­ки­ми ис­ку­ше­ни­я­ми бо­роть­ся ра­ди пра­вед­ной жиз­ни. И о том, ка­ко­вы бы­ли их пу­ти ко спа­се­нию. Кто мо­жет знать, близ­ка ли я ко спа­се­нию? Кто, кро­ме Гос­по­да?» — во­про­ша­ла я с тре­пе­том.

Я не пе­ре­ста­ва­ла и даль­ше срав­ни­вать се­бя с ве­ли­ки­ми све­тиль­ни­ка­ми ве­ры Хри­сто­вой. Раз­мыш­ля­ла о див­ных и непо­бе­ди­мых по­движ­ни­ках, ко­то­рым Гос­подь да­ро­вал си­лу по­срам­лять и по­пи­рать бе­сов. Но те­перь я вспо­ми­на­ла преж­де все­го свои по­ра­же­ния в бит­ве с лу­ка­вым ду­хом, о том, как нечи­стый ча­сто под­чи­нял ме­ня сво­ей во­ле. И ви­де­ла, сколь жал­ки и ни­чтож­ны бы­ли мои по­дви­ги в срав­не­нии с по­дви­га­ми этих угод­ни­ков Бо­жи­их. А чи­стые и непо­роч­ные де­вы, му­че­ни­цы и неве­сты Хри­сто­вы? Раз­ве мож­но срав­нить мои стра­да­ния с их стра­да­ни­я­ми? А ведь я и это­го бы не смог­ла, ес­ли б не все­ми­ло­сти­вый Гос­подь!

А сколь­ко кро­то­сти и сми­ре­ния бы­ло в Нем Са­мом! Аг­нец Бо­жий! Он всем был Слу­гой.

Так, непре­стан­но уко­ряя се­бя пред Гос­по­дом, му­чи­мая сты­дом и рас­ка­я­ни­ем, про­дол­жа­ла я мою тяж­кую брань про­тив коз­ней и пре­ле­сти бе­сов­ской.

То бы­ла са­мая дол­гая и тя­же­лая бит­ва. Ибо зло уже успе­ло пу­стить кор­ни в мо­ей ду­ше. И, во­пре­ки мо­им уси­ли­ям, нечи­стые всхо­ды раз­рас­та­лись буй­ной по­рос­лью, угро­жая за­глу­шить все доб­рое, что мне уда­лось вер­нуть це­ной страш­но­го про­зре­ния. Сто­и­ло мне хоть сколь­ко-то очи­стить мое серд­це бде­ни­ем, са­мо­уни­чи­же­ни­ем, по­ка­я­ни­ем и бо­го­угод­ны­ми мыс­ля­ми, как гнус­ный и под­лый диа­вол шеп­тал мне: «Всё! Ты по­бе­ди­ла!» Ия сно­ва ска­ты­ва­лась в про­пасть и пу­сто­ту бо­го­остав­лен­но­сти.

Так про­дол­жа­лось мно­го лет. По­ка од­на­жды я не ска­за­ла ему: «Гос­подь мой одер­жал и эту по­бе­ду! Он спас ме­ня. И каж­дый раз Он бу­дет брать верх над то­бой, отра­ви­те­лем міра. Ныне и прис­но, и во ве­ки ве­ков. Аминь».

Пав на ко­ле­ни, я в уми­ле­нии воз­де­ла ру­ки к Нему, мо­е­му Спа­си­те­лю. Серд­це мое бы­ло ис­пол­не­но са­мо­осуж­де­ния и са­мо­уни­чи­же­ния. И го­ря­чей, ис­крен­ней люб­ви ко Все­дер­жи­те­лю.

То­гда от­сту­пил мрак міра. Ис­чез. Рас­се­ял­ся. Пе­ред див­ным си­я­ни­ем име­ни Гос­под­ня.

* * *

Ко­гда сы­но­вья Зей­не­бы ста­ли во­и­на­ми, Гос­подь осла­бил на­тиск мер­зо­па­кост­но­го на мою ду­шу. И я на­ча­ла слов­но но­вую жизнь — в бес­стра­шии и сми­рен­но­муд­рии. Но все рав­но не те­ря­ла бди­тель­но­сти, пом­ня, что по­ве­ли­тель тьмы ни­ко­гда не ухо­дит со­всем. Он толь­ко от­сту­па­ет. И, за­та­ив­шись, до­жи­да­ет­ся сво­е­го ча­са, бу­дучи все­гда го­тов к лю­бой под­ло­сти и па­ко­сти.

Од­на­жды пря­мо пе­ред мо­ей пе­ще­рой рас­пу­стил­ся цве­ток. Необы­чай­но кра­си­вый. Как буд­то из рай­ско­го са­да. Ни­ко­гда преж­де я не ви­де­ла здесь ни­че­го по­доб­но­го. Но я слы­ша­ла от Зей­не­бы, что в пу­стыне есть рас­те­ния, ко­то­рые цве­тут все­го лишь один раз на люд­ском ве­ку. В та­ком цвет­ке Все­выш­ний яв­ля­ет че­ло­ве­ку всю кра­со­ту міра. «Мо­жет быть, сей­час Гос­подь по­слал его мне?» — по­ду­ма­ла я с бла­го­дар­но­стью. Я по­до­шла к цвет­ку, же­лая кос­нуть­ся ли­цом его див­ных ле­пест­ков. Как слад­ко он бла­го­ухал! Че­рес­чур слад­ко... «Ес­ли ты от Бо­га — доб­ро по­жа­ло­вать. Но ес­ли от нечи­сто­го — ис­чез­ни!» — про­мол­ви­ла я, осе­нив его крест­ным зна­ме­ньем. В то же мгно­ве­ние пре­крас­ный цве­ток рас­та­ял в воз­ду­хе. А я по­спе­ши­ла воз­не­сти хва­лу Со­зда­те­лю, огра­див­ше­му ме­ня от бе­сов­ских коз­ней.

По­сле се­го слу­чая я ко все­му от­но­си­лась с та­кой же осто­рож­но­стью, про­из­но­ся при этом од­ни и те же сло­ва. К тра­вам. К туч­кам небес­ным. К звез­дам. К сол­неч­ным зай­чи­кам на стене мо­ей пе­ще­ры. К птич­кам с вол­шеб­но яр­ким и пест­рым опе­ре­ни­ем, ко­то­рые са­ди­лись на пе­сок воз­ле мо­их ног или ко мне на пле­чи.

Неусып­но сто­я­ла я и на стра­же соб­ствен­ных дум и по­мыш­ле­ний, дабы не при­нять слу­чай­но вра­жье­го лу­ка­во­го по­мыс­ла. Вре­мя от вре­ме­ни все­об­щий нена­вист­ник и за­вист­ник пы­тал­ся вну­шить или под­бро­сить мне свои ко­вар­ные мыс­ли, од­на­ко я уже на­учи­лась рас­по­зна­вать по­доб­ные улов­ки и пре­се­ка­ла их тот­час же, не да­вая злу уко­ре­нить­ся.

«Злой по­мысл пусть ис­чезнет. И да при­и­дет доб­рый», — неиз­мен­но го­во­ри­ла я в та­ких слу­ча­ях. Бла­го­да­ря че­му не толь­ко из­бе­га­ла опас­ных и па­губ­ных мыс­лей, но и по­лу­ча­ла мно­го ду­хов­ной поль­зы, за­ме­няя зме­и­ный яд це­леб­ным нек­та­ром.

Ко­гда про­ти­во­сто­ять нечи­стым по­мыс­лам бы­ло осо­бен­но труд­но, я до­бав­ля­ла к обыч­но­му пра­ви­лу Иису­со­ву мо­лит­ву. Так я сбе­ре­га­ла свой ум. Де­лая его глу­хим и немым. И за­клю­чая в соб­ствен­ном серд­це. Каж­дый раз я при­зы­ва­ла имя Спа­си­те­ля со всем усер­ди­ем и тер­пе­ни­ем, ста­ра­ясь не пре­ры­вать мо­лит­ву ни на миг и не те­рять на­деж­ду.

«Гос­по­ди, Ты при­шел ра­ди бла­га лю­дей и про­тив сил кня­зя бе­сов­ско­го. Мо­лю­ся Те­бе, о По­бе­ди­тель, сло­ва­ми мо­лит­вы свя­то­го про­ро­ка Да­ви­да: „Бу­ди Со­пер­ник со­пер­ни­кам мо­им!“» — вос­кли­ца­ла я. И Гос­подь от­кли­кал­ся на мою моль­бу. Все ча­ще и все доль­ше мы с Ним бы­ли еди­ным це­лым. Ду­ша моя взмы­ва­ла к Бо­же­ствен­ным вы­со­там, пла­ме­нея неска­зан­ной ра­до­стью, а серд­це пе­ре­пол­ня­ла неиз­ме­ри­мая сла­дость. Весь мой ум па­рил на сей бла­го­дат­ной вы­шине, в бес­ко­неч­ной глу­бине веч­но­сти! Я за­бы­ва­ла все вре­мен­ное и пре­хо­дя­щее. За­бы­ва­ла се­бя са­мое. И мог­ла ска­зать сло­ва­ми Си­мео­на Но­во­го Бо­го­сло­ва, ко­то­рые, бла­го­да­ря на­ше­му с ним един­ству в Гос­по­де, до­сти­га­ли мо­е­го слу­ха: «О, чу­де­са! Ви­жу внут­ри се­бя Со­зда­те­ля міра, и бе­се­дую с Ним, и на­по­я­юсь Им, и, со­че­та­ясь с Ним, за­тме­ваю небе­са. И где то­гда те­ло? Не знаю. Ибо Гос­подь ме­ня лю­бит и при­ни­ма­ет в Се­бе Са­мом и на ру­ках дер­жит, и, пре­бы­вая од­новре­мен­но и на небе­сах, и в мо­ем серд­це, пред­ста­ет взо­ру мо­е­му и здесь, и там». Я чув­ство­ва­ла то же, о чем бла­го­вест­во­вал свя­той апо­стол Па­вел. Пре­бы­вая в сей бла­го­да­ти, я не толь­ко не хо­те­ла по­ки­дать мою пе­ще­ру, но го­то­ва бы­ла укрыть­ся в нед­рах зем­ли, дабы там — за пре­де­ла­ми твар­но­го міра — непре­стан­но со­зер­цать сво­е­го бес­смерт­но­го Твор­ца и Вла­ды­ку.

Но ни­ко­гда не за­бы­ва­ла я и пре­муд­рые по­уче­ния то­го, кто, по ми­ло­сти Бо­жи­ей, обо­зна­чил каж­дую сту­пень ле­стви­цы, ве­ду­щей на небе­са: «Не спе­ши чув­ство­вать се­бя в без­опас­но­сти, по­ка Су­дия не вы­нес ре­ше­ния! Мно­гие бы­ли сверг­ну­ты с небес, хо­тя и бы­ли свя­ты и бес­те­лес­ны».

По­это­му, при­ни­мая от Гос­по­да бла­го­дат­ные да­ры, я вся­кий раз сми­рен­но бла­го­да­ри­ла Его и вос­кре­ша­ла в па­мя­ти соб­ствен­ные пре­гре­ше­ния. Вспо­ми­на­ла свои па­де­ния. И то, как под­да­лась дья­воль­ско­му об­ма­ну и ис­ку­ше­ни­ям. Вспо­ми­на­ла, как серд­це мое отрав­ля­ли стра­сти. Как я пы­та­лась на­сы­тить ду­шу свою гни­лы­ми пло­да­ми. Как ча­сто утра­чи­ва­ла я бла­го­дат­ное теп­ло и сры­ва­лась в ле­дя­ную про­пасть бо­го­остав­лен­но­сти.

И ни­ко­гда, ни­ко­гда уже от­ныне не пе­ре­ста­ва­ла я слез­но взы­вать, по при­ме­ру свя­тых от­цов:

«О, сколь немо­щен мой дух, уга­ша­е­мый, слов­но пла­мя све­чи, од­ним лишь сла­бым ду­но­ве­ни­ем. Как мне укре­пить его? Дабы был он как дух свя­тых, сми­ря­ю­щий бу­рю».

Я вспо­ми­на­ла, сколь немощ­на я бы­ла. Как бы­ла по­беж­да­е­ма в сво­ей немо­щи и срав­ни­ва­е­ма с зем­лею. И, па­мя­туя сие, не пе­ре­ста­ва­ла уко­рять се­бя пред Гос­по­дом.

Я по­ни­ма­ла, что Про­мысл Бо­жий доз­во­ля­ет мра­ку міра вос­хи­тить нас в свою тьму — ра­ди на­ше­го сми­ре­ния. Ибо ис­ку­ше­ния де­ла­ют нас силь­нее. И луч­ше. Как учил ме­ня ко­гда-то еще мой брат Ев­фи­мий. По­это­му я бла­го­да­ри­ла Гос­по­да за все, что Он де­лал, дабы при­бли­зить ме­ня к се­бе и дать мне воз­мож­ность ли­це­зреть Свой див­ный свет. А серд­цу мо­е­му — слы­шать каж­дый гла­гол уст Его.

Ес­ли же бла­го­дать Его во мне, греш­ной, умень­ша­лась, то я уже не пу­га­лась, как преж­де, но вспо­ми­на­ла — пе­ред ли­цом мра­ка и стра­да­ния — сло­ва Гос­под­ни: «Аз есмь свет міру». Каж­дый по­рыв ле­дя­но­го вет­ра бо­го­остав­лен­но­сти я встре­ча­ла с Его обе­ща­ни­ем на устах: «Аз же пре­бу­ду с ва­ми во вся дни до скон­ча­ния ве­ка».

Я ве­ри­ла Ему. Зна­ла, что Он все­гда здесь. Ря­дом со мной. Как и со все­ми, кто Его ищет и при­зы­ва­ет всем серд­цем.

Я непре­стан­но ощу­ща­ла Его жи­вое при­сут­ствие. По­всю­ду во­круг се­бя. И яс­но по­ни­ма­ла сло­ва апо­сто­ла Пав­ла, об­ра­щен­ные к жи­те­лям Афин: «Ибо мы Им жи­вем и дви­жем­ся и су­ще­ству­ем...» И ра­зу­ме­ла гла­го­лы псал­мо­пев­ца Да­ви­да, сви­де­тель­ство­вав­ше­го: «Всю­ду ви­жу Гос­по­да. Он есть одес­ную ме­ня, да не оступ­люсь».

Мрак міра

О, как, долж­но быть, ли­ку­е­те вы, дав­но зна­ю­щие ко­нец этой ис­то­рии, все­гда го­то­вые по­сме­ять­ся над мо­им по­стыд­ным по­ра­же­ни­ем и бес­си­ли­ем! Но нам, сра­жав­шим­ся не на жизнь, а на смерть, бы­ло не до сме­ха. Да­же мне. Она же ис­кренне стра­да­ла и му­чи­лась крест­ны­ми му­ка­ми сво­е­го Гос­по­да, как об этом впо­след­ствии рас­тру­би­ли по­пы и по­эты.

Не один де­ся­ток лет пы­та­лись мы сло­мить друг дру­га в по­сто­ян­ной борь­бе, не зная, ко­му из нас суж­де­на по­бе­да. И так — до кон­ца ее жиз­ни. Как и долж­но быть. Ибо смерть есть час по­след­не­го и окон­ча­тель­но­го ре­ше­ния. Ко­му бу­дет при­над­ле­жать ду­ша? Ему или мне? Пас­ты­рю или Зве­рю?

Сколь­ко раз упус­кал я до­бы­чу в са­мый по­след­ний мо­мент. Они усколь­за­ли от ме­ня вме­сте с пред­смерт­ным сто­ном. В по­след­ний миг, ко­гда ду­ша от­де­ля­ет­ся от те­ла, она яко­бы вдруг осо­зна­ет свои гре­хи и в без­мер­ном рас­ка­я­нии мо­лит мо­е­го Со­пер­ни­ка о ми­ло­сти. А Он, ко­неч­но же, рад про­стить! Как лю­бя­щий Отец. Ра­зу­ме­ет­ся, по ве­ли­ко­му ми­ло­сер­дию Сво­е­му и без­гра­нич­ной Сво­ей ми­ло­сти к за­блуд­шим овеч­кам, как уве­ря­ет эта на­ив­ная сказ­ка!

Од­на­ко сколь­ких уда­ва­лось сца­пать и мне в их по­след­ний час! При жиз­ни — ни ры­ба, ни мя­со, ни Его, ни мои — та­кие ду­ши в пред­смерт­ный миг, бу­дучи из­му­че­ны бо­лез­нью или одер­жи­мы гне­вом на Бо­га, за­би­ра­ю­ще­го их, по их мне­нию, слиш­ком ра­но, из­ры­га­ли на Него чу­до­вищ­ную ху­лу, об­ви­няя в пре­да­тель­стве и об­мане. Так, как и я бы, на­вер­ное, не су­мел. И есте­ствен­но, по­па­да­ли пря­мо ко мне в ла­пы!

Но это, по­нят­но, бы­ло не в счет. Я это да­же не счи­тал за свои по­бе­ды, но про­сто спи­сы­вал на по­те­ри мо­е­го Про­тив­ни­ка. И да­же не ис­пы­ты­вал в тот миг осо­бой ра­до­сти. Вы мне, ко­неч­но, не по­ве­ри­те. Вы ведь при­вык­ли счи­тать, что я — глав­ный ис­точ­ник вся­ко­го зла. Лжец, не ве­да­ю­щий ни сты­да, ни со­ве­сти. Ме­ня-де ра­ду­ет вся­кий ваш про­мах, тем бо­лее — ги­бель. Хо­ро­шо, пусть да­же и так! Да, лгу! Да, под­би­ваю на грех! Да, мне ве­до­мы тай­ны вся­кой под­ло­сти! Но лег­кие-то по­бе­ды здесь при­чем? Жал­кие ду­шон­ки, са­ми се­бя по­беж­да­ю­щие? Что я, по-ва­ше­му, со­всем ни­что­же­ство?!

Скуч­ная это ра­бо­та под­би­рать вся­кую па­даль. Со­би­рать ду­ши, пав­шие без со­про­тив­ле­ния. Мне ли этим за­ни­мать­ся? Я ведь по-сво­е­му ма­стер сво­е­го де­ла! Ма­стер стя­нуть все, что пло­хо ле­жит. Об­ма­нуть. Об­га­дить. Там же, где и без то­го чер­ным-чер­но от гря­зи, мне де­лать нече­го. Это ме­ня не воз­буж­да­ет. Ка­кое уж тут удо­воль­ствие! Ту­да я по­сы­лаю толь­ко сво­их бе­се­нят — так, для по­ряд­ка. Чтобы при­смат­ри­ва­ли, дабы кто невзна­чай не сбил­ся с пу­ти и не по­вер­нул­ся к Бо­гу.

Но она! Она! О, что это за ду­ша бы­ла! Чи­стая. Чест­ная. Устрем­лен­ная к Бо­гу и ко всем Его доб­ро­де­те­лям. С этим ее веч­ным во­про­сом: «Все ли я де­лаю по Тво­ей во­ле, Гос­по­ди?» Как она тре­пе­та­ла при мо­лит­ве! Как опла­ки­ва­ла чу­жие судь­бы! Го­то­ва бы­ла со­тво­рить все де­ла ми­ло­сер­дия и при­не­сти лю­бую жерт­ву, лишь бы уго­дить сво­е­му Гос­по­ду! Вот та­ких я лю­бил боль­ше все­го. «За­по­лу­чить по­доб­ную ду­шу бы­ло бы на­сто­я­щей по­бе­дой!» — ду­мал я, пред­вку­шая ра­дость.

А мел­кие ду­шон­ки! Хо­ти­те — верь­те, хо­ти­те — нет, но они мне — в тя­гость. По­сто­ян­но пу­та­ют­ся под но­га­ми, из­ви­ва­ют­ся, как чер­вя­ки, про­сят о том о сем. Про­сят вро­де бы Бо­га, а на са­мом де­ле — об­ра­ща­ют­ся ко мне! Ибо же­ла­ния у них под стать мо­им. Мои же­ла­ния. Ко­то­рые вы на­зы­ва­е­те нечи­сты­ми. И серд­ца у них точ­но та­кие же. Они по сто раз на дню про­сят: «Гос­по­ди, по­ка­рай вра­гов мо­их!» Но ни­ко­гда не ска­жут: «Гос­по­ди, оста­но­ви ме­ня, ко­гда я за­хо­чу при­чи­нить зло дру­гим лю­дям!» Га­де­ны­ши мои слав­ные! Ча­да мои воз­люб­лен­ные!

Сколь­ко раз я слы­шал, как ка­кая-ни­будь жен­щи­на, мо­лясь в церк­ви, за­кли­на­ла Бо­га по­ра­зить гро­мом ее со­пер­ни­цу. Или за­брать у нее му­жа, чтобы са­ма она оста­лась — бо­га­той вдо­вой, не от­ка­зы­ва­ю­щей се­бе ни в чем, ищу­щей уте­ше­ния в де­сят­ках объ­я­тий, из ко­то­рых по­том вы­бе­рет од­ни — са­мые под­хо­дя­щие.

А муж­чи­ны? Мо­лят­ся ра­ди стра­стей сво­их, гор­до­сти ра­ди. Про­сят по­мочь в со­мни­тель­ных де­неж­ных опе­ра­ци­ях. Про­сят да­ро­вать по­бе­ду в же­сто­ких вой­нах. А то и лю­бов­ную по­бе­ду над ка­кой-ни­будь чест­ной жен­щи­ной.

Не ве­ри­те? Сам Пас­тырь по­рой ве­рит с тру­дом, ко­гда при­сту­па­ешь к Нему, чтобы за­брать у Него сию пар­ши­вую овеч­ку. Но что по­де­ла­ешь? Та­ко­вы лю­ди. Та­ки­ми мы с Ним их со­тво­ри­ли.

А она! Она мо­ли­лась о спа­се­нии ду­ши сво­ей. Чтобы ни­ко­гда не на­ру­шить Гос­под­ню во­лю.

Чтобы всем бы­ло хо­ро­шо. И чтоб все они об­ра­ти­лись к Бо­гу. И в ми­ло­сти Его об­ре­ли путь свой. На та­ком пу­ти я, по­нят­но, не мог быть ее про­вод­ни­ком. По­это­му и при­шлось с ней столь­ко во­зить­ся. Очень уж я хо­тел сбить ее с это­го пу­ти!

О, че­го я толь­ко не де­лал! Как толь­ко ни пы­тал­ся при­влечь ее вни­ма­ние! При­ду­мы­вал раз­ные ло­вуш­ки и па­ко­сти. Рас­став­лял се­ти на всех сте­зях ее. Со­про­вож­дал ее в пу­стыне. Дре­мал в уг­лу ее пе­ще­ры. Под­ка­ра­у­ли­вал ми­ну­ту ее сла­бо­сти, ло­вя каж­дый ее уста­лый вздох, каж­дый тре­пет рес­ниц. Пре­вра­щал­ся в ди­ких зве­рей. Лев, тигр, змея, да­же кро­ко­дил — все это был я! Но она все­гда го­во­ри­ла: «Сту­пай от ме­ня прочь, са­та­на! Здесь та­ких зве­рей нет. Это мо­жешь быть толь­ко ты!» — и при­хо­ди­лось уби­рать­ся прочь. Но­ча­ми я со­тря­сал сте­ны ее пе­ще­ры, обо­ра­чи­вал­ся вет­ром и воз­душ­ны­ми по­то­ка­ми. А она опять: «Гос­подь со мною! И ты, лу­ка­вый, мне ни­че­го не сде­ла­ешь!»

Она ме­ня и вправ­ду не бо­я­лась. Она мной брез­го­ва­ла. Я был ей мер­зок. Все­об­щий враг. Лу­ка­вый. Нечи­стый. Отец лжи и вся­ко­го зла. Диа­вол. Гос­по­дин люд­ских сла­бо­стей. Мрак міра. Гу­би­тель душ че­ло­ве­че­ских. Так она ме­ня на­зы­ва­ла.

А ведь я од­на­жды пре­вра­тил­ся да­же в бла­го­ухан­ный рай­ский цве­ток, толь­ко бы ее под­ма­нить. Сам чуть не за­дох­нул­ся то­гда от соб­ствен­но­го за­па­ха.

«Ес­ли ты не от Гос­по­да — ис­чез­ни в сей же час!» — ска­за­ла она. Спо­кой­но. Уве­рен­но. Слов­но все за­ра­нее зна­ла. Серд­це у нее бы­ло ле­дя­ное. Для все­го. Кро­ме ее Гос­по­да, ко­неч­но. И Его по­уче­ний.

Все тру­ды мои бы­ли на­прас­ны. Да­же ко­гда ей слу­ча­лось осту­пить­ся, я не мог счи­тать это сво­ей по­бе­дой. Ведь серд­цем ее мне овла­деть так и не уда­лось. Я мог толь­ко на вре­мя сму­тить и по­мра­чить ее ра­зум. Она бы­ла как те стар­цы-от­шель­ни­ки, что все­гда го­во­ри­ли: «Я лишь пе­ще­ра. Пе­ще­ра — и мое серд­це. И в нас есть ме­сто толь­ко для Бо­га».

По­рою я со­всем вы­би­вал­ся из сил. И чув­ство­вал страх. Ме­ня бра­ло со­мне­ние. Мо­жет быть, луч­ше за­нять­ся ка­кой-ни­будь дру­гой ду­шой, не та­кой чи­стой и силь­ной? Но я не мог оста­вить ее в по­кое! Это­го нель­зя бы­ло де­лать! Ина­че, по­жа­луй, мно­гие бы ре­ши­ли, что борь­ба со мною — де­ло неслож­ное. И по­шли бы по то­му же пу­ти. А с ме­ня и так до­воль­но по­ра­же­ний.

Сколь­ко раз мне ка­за­лось, что она уже моя. Что ей уже не вы­ка­раб­кать­ся. Но не тут-то бы­ло! Все­гда вы­ры­ва­лась — в по­след­ний мо­мент! Ко­гда я ду­мал, что уже дер­жу ее в гор­сти и на­до толь­ко сжать ког­ти, она про­скаль­зы­ва­ла у ме­ня меж­ду паль­ца­ми. Слов­но она — дым. Или тень. Та­ко­ва бы­ла ее ве­ра ове­чья. За то ее и лю­бил ее Пас­тырь.

Сам-то Он толь­ко по­сме­и­вал­ся до­воль­но. И тот­час же под­дер­жи­вал осту­пив­шу­ю­ся овеч­ку, сто­и­ло ей про­тя­нуть к Нему ру­ки и вы­крик­нуть Его имя. «По­движ­ни­ца моя рав­но­ан­гель­ная!» — так Он го­во­рил. Вид­но, она это ка­ким-то об­ра­зом слы­ша­ла, по­то­му что по­сле по­доб­ных неж­но­стей все­гда ли­ла сле­зы от сча­стья. Очень тро­га­тель­но! Тош­но бы­ло смот­реть на это!

Ка­кой она бы­ла — та­кой и оста­лась. А я-то на­де­ял­ся до по­след­не­го ча­са. До по­след­не­го ды­ха­ния. Ее, ко­неч­но. И ко­гда она от­верз­ла уста в по­след­ний раз, чтоб вы­пу­стить ду­шу, слов­но пти­цу, я так и под­ско­чил! Рас­ки­нул ру­ки, чтобы пой­мать ее. Ибо уви­дел, что вме­сте с ду­шой у нее вы­рва­лись и по­след­ние сло­ва! Я, при­знать­ся, по­на­де­ял­ся то­гда... Да толь­ко на­прас­но. Зна­е­те, что она ска­за­ла? Так и быть, при­зна­юсь. Тем бо­лее что те­перь все рав­но нет смыс­ла скры­вать. «Сла­ва Бо­гу за всё!» — вот что она про­из­нес­ла в свой смерт­ный час. То бы­ли сло­ва са­мо­го страш­но­го мо­е­го по­ра­же­ния. Вы сме­е­тесь на­до мной? Что ж, смей­тесь, смей­тесь. Глуп­цы и про­иг­рав­шие ино­го и не за­слу­жи­ва­ют.

Дочь пу­сты­ни

Имя мое — Зей­не­ба. Так зва­ли и дочь Про­ро­ка.

Ее имя бы­ло Пе­тка­на. И это все, что она мне ска­за­ла о се­бе. А ведь я со­рок лет ши­ла для нее одеж­ду и пек­ла хлеб.

Я бы­ла де­воч­кой, ко­гда она по­яви­лась в на­ших кра­ях. Она — уже зре­лой жен­щи­ной. Но ко­гда она нас по­ки­да­ла, мне ка­за­лось, что я ее го­раз­до стар­ше.

Жизнь в пу­стыне тя­же­лая. Да­же для нас, при­вык­ших к ней. По­лу­ден­ный зной сме­ня­ет­ся пол­ноч­ным хо­ло­дом. До­жди крайне ред­ки. И как пра­ви­ло, недол­гие. Во­ды здесь ма­ло. Пи­ща скуд­ная. Страш­ные вет­ры-су­хо­веи под­ни­ма­ют пес­ча­ные бу­ри. Они ва­я­ют при­чуд­ли­вые фигу­ры из оди­но­ких скал. Лег­ко пе­ре­ме­ща­ют на сот­ни миль огром­ные бар­ха­ны. За од­ну ночь они спо­соб­ны пол­но­стью из­ме­нить кар­ти­ну ка­кой-ни­будь мест­но­сти, так что ни­кто уже не узна­ет при­выч­ный про­стор и ни­ко­гда не най­дет зна­ко­мую тро­пу.

Она по­лю­би­ла пу­сты­ню так, слов­но бы­ла до­че­рью на­ше­го ро­да. И все­гда без­оши­боч­но на­хо­ди­ла до­ро­гу в пес­ках. Как буд­то кто-то ука­зы­вал ей путь.

Но нач­ну с са­мо­го на­ча­ла. В то утро я просну­лась очень ра­но. И уви­де­ла сквозь про­резь в на­шем шат­ре, что отец мой уже со­би­ра­ет­ся по­ки­нуть оа­зис. Не знаю по­че­му, но мне вне­зап­но за­хо­те­лось от­пра­вить­ся вме­сте с ним. «Я хо­чу по­быть один, — ска­зал мне отец, — я еду взгля­нуть на пу­сты­ню. Бу­ду смот­реть на об­ла­ка. На ор­лов, па­ря­щих в вы­шине. И слу­шать пес­ню вет­ра». Но я так креп­ко уце­пи­лась за уз­ду его вер­блю­да и так умиль­но смот­ре­ла на него сво­и­ми бле­стя­щи­ми чер­ны­ми гла­за­ми, что он в кон­це кон­цов поз­во­лил мне его со­про­вож­дать.

Ко­гда я уста­ла ехать вер­хом, мы спе­ши­лись и по­шли к ис­точ­ни­ку, чтобы под­кре­пить си­лы.

Ма­лый ис­точ­ник. Так мы его на­зы­ва­ли. В от­ли­чие от Боль­шо­го ис­точ­ни­ка, воз­ле ко­то­ро­го рас­ки­ну­ло шат­ры на­ше пле­мя.

Я уви­де­ла ее си­дя­щей под паль­мой. Она вы­гля­де­ла очень уста­лой. «Од­на-оди­не­шень­ка и не из на­ше­го ро­да, — по­ду­ма­ла я, — у нее, на­вер­ное, ни­ко­го нет». Мне ста­ло жаль ее.

Я и се­го­дня уве­ре­на, что та мысль ро­ди­лась не в мо­ей го­ло­ве. Как буд­то кто-то под­ска­зал мне эти сло­ва. Слов­но на­став­ляя сде­лать важ­ный шаг, от ко­то­ро­го во мно­гом бу­дет за­ви­сеть по­том вся моя жизнь. «Я ее ни­ко­гда не по­ки­ну!» — по­обе­ща­ла я То­му Неви­ди­мо­му, что про­сил за нее. Я да­ла се­бе за­рок. Еще до то­го, как при­бли­зи­лась к ней. Преж­де, чем встре­ти­лись на­ши гла­за.

На сле­ду­ю­щий день я при­нес­ла ей пла­тье. Чер­ное. У нас цвет пла­тья го­во­рит о серд­це жен­щи­ны. Сво­бод­но ли оно, ждет ли, чтоб его по­се­ти­ла лю­бовь. Или лю­бовь уже по­се­ли­лась в нем. Для нее я сши­ла на­ряд за­муж­ней жен­щи­ны. Я по­че­му-то бы­ла уве­ре­на, что ее серд­це уже сде­ла­ло свой вы­бор.

«Кто зна­ет, ка­кое го­ре при­ну­ди­ло ее к та­кой жиз­ни, — го­во­ри­ла моя мать, — прав­да, у нас в пу­стыне ко­гда-то уже ви­де­ли по­хо­жих на нее чу­же­стран­цев. Я слы­ха­ла это от на­ших ста­ри­ков. Но она-то — жен­щи­на. А все зна­ют, для че­го Бог со­здал жен­щи­ну».

«Быть мо­жет, она здесь за­ма­ли­ва­ет ста­рые гре­хи. Кто зна­ет, ка­кую страш­ную но­шу при­нес­ла она на сво­ей со­ве­сти в на­шу пу­сты­ню?» — пе­ре­шеп­ты­ва­лись те, кто во всем го­то­вы бы­ли ви­деть недоб­рое или про­ис­ки шай­та­на.

Та­кие раз­го­во­ры ра­ни­ли ме­ня в са­мое серд­це. Жгли, как уку­сы сви­ре­пых му­ра­вьев.

Я рос­ла спо­кой­ной и по­слуш­ной де­воч­кой. Бы­ла тер­пе­ли­вой и сдер­жан­ной. Чти­ла за­ко­ны на­ше­го пле­ме­ни. И по­чи­та­ла стар­ших. Со взрос­лы­ми я раз­го­ва­ри­ва­ла по­ту­пив взор и мол­ча­ла, по­ка они са­ми не об­ра­тят­ся ко мне. Но ее я ни­ко­му не да­ва­ла в оби­ду! Сколь­ко ни сер­ди­лась мать, как ни уко­рял ме­ня отец, я ни­ко­му не мог­ла поз­во­лить го­во­рить о ней дур­но. Каж­дый та­кой раз­го­вор я тот­час пре­ры­ва­ла рез­ки­ми сло­ва­ми, гля­дя пря­мо в гла­за то­му, кто ре­шил­ся ее чер­нить. «Она ни в чем не ви­но­ва­та! Ей нече­го скры­вать от нас!» — вос­кли­ца­ла я. И пла­ка­ла. А ще­ки мои пы­ла­ли от сты­да и яв­ной неспра­вед­ли­во­сти. От оби­ды на ее недоб­ро­же­ла­те­лей. И от сты­да за их неправ­ду.

Ви­ди­мо, у нее и вправ­ду бы­ло ка­кое-то страш­ное го­ре. Ка­кая-то невы­но­си­мая боль. Тос­ка. Ко­то­рую она стой­ко пе­ре­но­си­ла столь­ко лет. Я это ви­де­ла соб­ствен­ны­ми гла­за­ми. Чи­та­ла в ее угас­шем без­на­деж­ном взо­ре. В мед­лен­ных, без­воль­ных дви­же­ни­ях. Ощу­ща­ла это в ее го­ло­се, ко­то­рый, ка­за­лось, ед­ва мог про­из­не­сти да­же то ма­лое ко­ли­че­ство слов, ко­то­рым она поль­зо­ва­лась при на­шем об­ще­нии. Не раз я за­ста­ва­ла ее ры­да­ю­щей, рас­про­стер­той на кам­нях пе­ще­ры. В от­ча­я­нии уда­ряв­шей ру­ка­ми по ка­мен­но­му ло­жу, по сво­е­му ли­цу, мок­ро­му от слез. И быст­ро уда­ля­лась, чтобы не сму­тить ее сво­им при­сут­стви­ем. Я до­га­ды­ва­лась, что при­чи­на ее му­че­ний — лю­бовь. «Толь­ко жен­щи­на, всем сво­им серд­цем стре­мя­ща­я­ся к ко­му-то, мо­жет так ужас­но стра­дать», — ду­ма­ла я. Но об этом я ни­ко­гда ни­ко­му не рас­ска­зы­ва­ла. Все, что бы­ло свя­за­но с ней, я обе­ре­га­ла, слов­но некую свя­щен­ную тай­ну. Хо­тя она мне ни­ко­гда ни­ка­ких тайн не до­ве­ря­ла.

Стран­ны­ми бы­ли на­ши от­но­ше­ния. Друж­ба, ко­то­рую ни­кто бы, на­вер­ное, не на­звал этим сло­вом. Но, с дру­гой сто­ро­ны, ни­чем иным это нель­зя бы­ло на­звать.

Зна­чи­ла ли я хоть что-то в ее жиз­ни? Не знаю. Я бы ска­за­ла так: и да, и нет. Все опять же за­ви­се­ло от то­го, с ка­кой сто­ро­ны по­смот­реть. И ка­кой прав­де от­дать пред­по­чте­ние.

Мы ви­де­лись ред­ко. Три-че­ты­ре ра­за в год. Од­на­ко я бы­ла един­ствен­ным че­ло­ве­че­ским су­ще­ством, с ко­то­рым она встре­ча­лась. Впро­чем, и ме­ня она от­нюдь не жда­ла с нетер­пе­ни­ем.

Я ши­ла ей пла­тья, пек­ла ле­пеш­ки и ду­ма­ла о ней. Она при­ни­ма­ла все мои за­бо­ты без воз­ра­же­ний, но без вся­ко­го на­ме­ка на при­зна­тель­ность, по­доб­но то­му как ре­бе­нок при­ни­ма­ет за­бо­ту ма­те­ри. Как нечто са­мо со­бой ра­зу­ме­ю­ще­е­ся, ибо Бог так ве­лел. Прав­да, мы обе пре­крас­но по­ни­ма­ли, что ни­ка­кие бла­го­дар­но­сти мне и не нуж­ны.

Для ме­ня за­бо­тить­ся о ней бы­ло ра­до­стью. Это де­ла­ло мою жизнь бо­лее пол­ной. Бла­го­да­ря это­му я от­ли­ча­лась от дру­гих жен­щин. Из-за Пе­тка­ны серд­це мое на­пол­ня­лось гор­до­стью. Она бы­ла осо­бо­го ро­да укра­ше­ни­ем в мо­ей жиз­ни. Как дра­го­цен­ное оже­ре­лье на шее.

Я лю­би­ла ее. Но ни­ко­гда не пы­та­лась ее уте­шать. Я чув­ство­ва­ла, что не су­мею най­ти для это­го под­хо­дя­щие сло­ва.

С ней во­об­ще труд­но бы­ло под­дер­жи­вать раз­го­вор. О чем бы мы ни го­во­ри­ли. Ибо она ни­ко­гда ни о чем не спра­ши­ва­ла. Ни­ко­гда мне не воз­ра­жа­ла. И тем не ме­нее бе­се­до­вать с нею бы­ло при­ят­но. По­то­му что она уме­ла слу­шать. И лас­ко­во улы­ба­лась. Так, слов­но по­ни­ма­ет все на све­те. Это — ред­кий дар. Лю­ди боль­ше все­го лю­бят слу­шать са­мих се­бя. И лишь ино­гда го­то­вы вы­слу­шать ко­го-то еще.

Я по­ве­ря­ла Пе­ткане все свои тай­ны. Ис­кренне и про­сто­душ­но. Как пе­ред Бо­гом. Она же о се­бе ни­че­го не рас­ска­зы­ва­ла. Слов­но у ней не бы­ло про­шло­го. И как буд­то те­пе­реш­няя ее жизнь так­же не име­ла ни­че­го об­ще­го с ре­аль­ной жиз­нью.

«Она от­важ­на, как на­ши во­и­ны. И да­же храб­рее их. Ибо по соб­ствен­ной во­ле сде­ла­ла та­кой вы­бор. От­рек­лась от все­го. И тер­пе­ли­во несет свою но­шу, не де­лая ни ма­лей­шей по­пыт­ки ее ски­нуть, — ду­ма­ла я. — Мне, до­че­ри пу­сты­ни, страш­но бы­ло бы но­че­вать од­ной в этой пе­ще­ре. А она из но­чи в ночь пре­одоле­ва­ет свой страх. И то, что еще страш­ней, — оди­но­че­ство. Ведь она од­на. Со­всем од­на столь­ко лет. Ни­кто не кос­нет­ся ее ру­ки. Не по­це­лу­ет ее. Не ска­жет теп­ло­го сло­ва. Как она толь­ко мо­жет? Что у нее есть та­ко­го, что за­ме­ня­ет ей все это? Ра­ди че­го ре­ши­лась она на по­доб­ную жерт­ву?» — спра­ши­ва­ла я.

Муд­рый ста­рец из мо­е­го пле­ме­ни ска­зал мне, что неко­то­рые хри­сти­ане го­то­вы еще и не на та­кие жерт­вы ра­ди сво­е­го Гос­по­да. Так на­зы­ва­ют они Ал­ла­ха и Его Сы­на. Ибо у их Бо­га есть и Сын. В осталь­ном же Он не силь­но от­ли­ча­ет­ся от на­ше­го.

Я это­го не мог­ла по­нять. Я жи­ла по за­ко­нам, ко­то­рые Джиб­рил пе­ре­дал Про­ро­ку. Сви­де­тель­ство­ва­ла, что нет бо­га, кро­ме Ал­ла­ха, со­вер­ша­ла де­я­ния ми­ло­сер­дия и мо­ли­лась в по­ло­жен­ный час. Ис­пол­ня­ла все обя­зан­но­сти жен­щи­ны, как это за­пи­са­но Про­ро­ком. Бы­ла по­слуш­ной до­че­рью и по­кор­ной же­ной и за­бо­ти­лась о сво­их де­тях. Но я ни­ко­гда бы не смог­ла от­ка­зать­ся из люб­ви к Ал­ла­ху ото всех ра­до­стей че­ло­ве­че­ской жиз­ни. «Как мож­но лю­бить Бо­га боль­ше, чем мать и от­ца, чем де­тей и му­жа? Что это за серд­це, ко­то­рое лю­бит Все­выш­не­го по­доб­ной лю­бо­вью? И что мо­жет дать та­кая лю­бовь на­шей ду­ше?» — спра­ши­ва­ла я се­бя. Но я ни­ко­гда не осме­ли­ва­лась спра­ши­вать ее об этом. Мне это ка­за­лось непри­лич­ным. Как ес­ли бы я уко­ря­ла ее за это.

Дол­го и ча­сто раз­мыш­ля­ла я о ней. И силь­но ее жа­ле­ла. Осо­бен­но в по­ру сво­их вос­тор­гов и ве­ли­кой ра­до­сти. Ко­гда я по­зна­ла лю­бовь. Ко­гда ро­жа­ла де­тей. Ко­гда муж мой бла­го­по­луч­но воз­вра­щал­ся из да­ле­кой зем­ли, что по ту сто­ро­ну Иор­да­на. Он при­во­зил мне пест­рые ша­ли, узор­ные туфли и до­ро­гие бла­го­во­ния, ка­ких не бы­ло ни у од­ной жен­щи­ны в пу­стыне. Я ра­до­ва­лась, ко­гда же­ни­лись мои сы­но­вья и вы­хо­ди­ли за­муж мои до­че­ри. Ко­гда у ме­ня рож­да­лись вну­ки. А по­том и пра­вну­ки. И каж­дый раз, бла­го­да­ря Ал­ла­ха, сде­лав­ше­го дом мой пол­ной ча­шей и щед­ро осы­пав­ше­го ме­ня сво­и­ми ми­ло­стя­ми, я вспо­ми­на­ла, что у нее нет ни­че­го. И мне бы­ло жаль ее. Очень жаль.

Так бы­ло. По­ка я не услы­ша­ла од­на­жды, как и она воз­но­сит хва­лу сво­е­му Бо­гу за Его без­мер­ную ми­лость. Да, она имен­но так шеп­та­ла, мо­лясь Ему. По­ми­на­ла ми­лость Его без­мер­ную. Она воз­де­ва­ла ру­ки к небу, слов­но на нее сни­зо­шло оза­ре­ние. И смот­ре­ла на туч­ки небес­ные столь пре­дан­ным взо­ром, как буд­то ви­де­ла там что-то та­кое, что яв­ля­лось толь­ко ей од­ной. То­гда я впер­вые по­ду­ма­ла, сколь раз­лич­ны мо­гут быть че­ло­ве­че­ские же­ла­ния и са­ми ду­ши люд­ские. И что Бог, ра­зу­ме­ет­ся, зна­ет это. И каж­до­му да­ет то, че­го он хо­чет.

То бы­ло в по­ру, ко­гда у мо­их сы­но­вей по­яви­лись уже свои сы­но­вья. То­гда толь­ко она чуть из­ме­ни­лась. В гла­зах ее от­ра­жал­ся ка­кой-то осо­бен­ный свет. Как буд­то она на­ко­нец узре­ла дру­гое ли­цо міра. Она ста­ла бо­лее спо­кой­ной. Ее взгляд и дви­же­ния об­ре­ли уве­рен­ность. Но при всем том она оста­ва­лась та­кой же сми­рен­ной и крот­кой, как и преж­де. Да­же бо­лее ти­хой, чем рань­ше. Пе­ре­ме­ны эти бы­ли столь тон­ко­го свой­ства, что я ско­рее по­чув­ство­ва­ла их, неже­ли уви­де­ла. «Ви­ди­мо, в ду­ше ее про­изо­шел се­рьез­ный пе­ре­лом», — по­ду­ма­ла я. Я не зна­ла, что бы это мог­ло быть. На­шла ли она то, что ис­ка­ла? Или же при­ми­ри­лась с мыс­лью, что че­ло­век ни­ко­гда не смо­жет об­ре­сти все, к че­му так страст­но стре­мит­ся его серд­це?

В мо­ей па­мя­ти за­пе­чат­ле­лось так­же еще од­но мгно­ве­ние, ко­то­рое я пом­ню столь же хо­ро­шо и от­чет­ли­во, как и на­шу первую встре­чу. Как и тот день, ко­гда она по­ки­ну­ла нас.

В на­ших кра­ях уже несколь­ко лет не бы­ло до­ждя. Ма­лый ис­точ­ник пе­ре­сох. Боль­шой ис­точ­ник, ко­гда-то щед­ро по­ив­ший всю окру­гу про­зрач­ной и слад­кой во­дой, то­чил ее те­перь по кап­ле. Гряз­ную и мут­ную. Мы зна­ли, что через ка­кое-то вре­мя ли­шим­ся и его. По­это­му, ко­гда на­ши за­па­сы во­ды ста­ли на­столь­ко скуд­ны­ми, что мы из­ме­ря­ли их уже не бур­дю­ка­ми, но глот­ка­ми, — на­ши во­жди ре­ши­ли по­ки­нуть ме­сто, на ко­то­ром мно­гие из нас ро­ди­лись, и по­ис­кать дру­гое стой­би­ще.

Я от­пра­ви­лась к ней, дабы опо­ве­стить ее о ре­ше­нии ста­рей­шин пле­ме­ни. Ска­зать ей, чтобы она то­же со­би­ра­лась в до­ро­гу. Вме­сте с на­ми. Ибо ни на миг не за­бы­ва­ла за­рок, дан­ный в тот, са­мый пер­вый день на­шей встре­чи: ни­ко­гда не по­ки­дать ее.

Она си­де­ла в глу­бине сво­ей пе­ще­ры. При­сло­нив­шись к стене. Со­всем обес­силев­шая от жаж­ды. Су­хи­ми, по­трес­кав­ши­ми­ся гу­ба­ми она мед­лен­но про­из­но­си­ла сло­ва мо­лит­вы. Го­лос ее те­перь был как сла­бый ше­пот.

«Свя­тый про­рок Илия! — шеп­та­ла она. — Од­на­жды ты за­тво­рил небо над Из­ра­и­лем, дабы три го­да и шесть ме­ся­цев лю­ди не ви­де­ли До­ждя, ибо те лю­ди за­бы­ли Бо­га Ис­тин­но­го. Мо­лю те­бя: упро­си ныне ми­ло­серд­но­го Гос­по­да, чтобы Он от­верз небе­са над сей пу­сты­ней!»

То бы­ли про­стые, обыч­ные сло­ва. Но неиз­ре­чен­ная лю­бовь, с ко­то­рой она их про­из­но­си­ла, ее необы­чай­ная пре­дан­ность мо­лит­вен­но­му по­дви­гу и без­гра­нич­ное до­ве­рие, яс­но чи­тав­ше­е­ся в ее из­му­чен­ном взо­ре — до­ве­рие к То­му, к Ко­му она сей­час об­ра­ща­лась, — за­ста­ви­ли и мое серд­це ис­пол­нить­ся на­деж­дой.

Я по­спе­ши­ла в оа­зис по са­мо­му пе­к­лу по­лу­денн­но­го зноя.

«Стой­те, лю­ди! По­го­ди­те, — кри­ча­ла я, — дождь бу­дет! Обя­за­тель­но бу­дет! Пе­тка­на так ска­за­ла!»

Лю­ди смот­ре­ли на ме­ня с удив­ле­ни­ем. Неко­то­рые — с со­жа­ле­ни­ем, ка­чая го­ло­вой. Им ка­за­лось, что шай­тан по­му­тил мой ра­зум. Или невы­но­си­мая жа­ра пол­но­стью его ис­су­ши­ла. Все про­дол­жа­ли го­то­вить­ся в даль­ний путь. Мед­лен­ны­ми уста­лы­ми дви­же­ни­я­ми со­би­ра­ли ве­щи. Увя­зы­ва­ли вью­ки, ко­то­рые пред­сто­я­ло нести из­му­чен­ным жи­вот­ным.

Толь­ко я оста­ва­лась си­деть непо­движ­но. По­то­му что ве­ри­ла в ее мо­лит­ву. По­то­му что хо­те­ла ве­рить.

«А вдруг до­ждя не бу­дет? Вдруг ее Про­рок не услы­шит ее мо­ле­ний?» — за­кра­ды­ва­лось по­рой со­мне­ние. Но я уси­ли­ем во­ли тот­час же по­дав­ля­ла его. Пре­се­ка­ла в корне. Вы­ры­ва­ла. Как вы­ры­ва­ют ядо­ви­тые зла­ки.

Под ве­чер вы­пал дол­го­ждан­ный дождь. Хлы­нул спа­си­тель­ным лив­нем. Как все­гда недол­гим, но необык­но­вен­но силь­ным. Пу­сты­ня ожи­ла. Вос­пря­ну­ли и вер­блю­ды, и лю­ди.

Я сто­я­ла, как ко­гда-то в дет­стве, под про­лив­ным до­ждем, рас­ки­нув ру­ки и под­став­ляя счаст­ли­вое ли­цо по­то­кам жи­ви­тель­ной вла­ги, мощ­ны­ми стру­я­ми из­ли­вав­шим­ся из небес­но­го ис­точ­ни­ка. Во­да сте­ка­ла по мо­им ще­кам, смы­вая сле­зы ра­до­сти, по во­ло­сам, по все­му те­лу. Вздох об­лег­че­ния вы­рвал­ся из мо­ей гру­ди. Об­лег­че­ния и но­вой на­деж­ды.

О, ка­кое это бы­ло сча­стье! Я ра­до­ва­лась за на­ше пле­мя. И за нее.

«Я ви­де­ла, как ты мо­ли­лась о до­жде. И дождь про­лил­ся. Уж не вол­шеб­ни­ца ли ты?» — спро­си­ла я ее на сле­ду­ю­щий день.

Она взгля­ну­ла на ме­ня крот­ко и про­мол­ви­ла: «Гос­подь все­гда ми­ло­стив к тем, кто про­сит ис­кренне и с лю­бо­вью».

Сей­час я ее хо­ро­шо по­ни­ма­ла. Мо­жет быть по­то­му, что эти гла­го­лы ве­ры оди­на­ко­вы во всех ре­ли­ги­ях.

Мои сы­но­вья уже ста­ли де­да­ми, ко­гда мы рас­ста­лись. Мы обе бы­ли древни­ми ста­ру­ха­ми. Но по ней это со­всем не бы­ло за­мет­но. Ес­ли мое ли­цо пол­но­стью вы­су­шил ве­тер пу­сты­ни, то ее — си­я­ло. Как солн­це.

Ед­ва я уви­де­ла ее, как сра­зу по­ня­ла: она по­ки­да­ет нас.

Она впер­вые при­шла в оа­зис. И на­пра­ви­лась пря­мо к мо­е­му шат­ру. Как буд­то ты­ся­чу раз уже бы­ва­ла здесь. Она нес­ла в ру­ках ка­кую-то кни­гу, два свя­тых изо­бра­же­ния — сво­е­го Гос­по­да и Его Ма­те­ри — и мех с во­дой. Я да­ла ей хлеб и но­вое пла­тье.

Мы рас­ста­лись так же, как и встре­ти­лись. Без лиш­них слов. Ря­дом со мной сто­я­ли сы­но­вья мо­их вну­ков, ко­то­рых она на­зва­ла име­на­ми трех муд­ре­цов с Во­сто­ка. Она бы­ла од­на.

Обе мы пла­ка­ли. Я — про­ща­ясь с ней. Она — по сво­ей пу­стыне. И мо­жет быть, немно­го и обо мне.

«Ма­лень­кий мой со­ве­нок!» — ска­за­ла она, про­ща­ясь. Я и сей­час не знаю, что она хо­те­ла этим ска­зать.

Ее про­во­жа­ли мои сы­но­вья. И сы­но­вья мо­их сы­но­вей. До Иор­да­на.

«Даль­ше я — са­ма», — мол­ви­ла она. Они оста­но­ви­ли вер­блю­дов и по­мог­ли ей сой­ти. Она еще раз по­смот­ре­ла на них. На каж­до­го от­дель­но. «Да бла­го­сло­вит вас Гос­подь!» — ска­за­ла она. По­вер­ну­лась. И по­шла. Не огля­ды­ва­ясь.

Они ви­де­ли, как она, стоя на бе­ре­гу, осе­ни­ла ре­ку зна­ме­ни­ем кре­ста. А по­том спо­кой­но пе­ре­шла по во­де, как по­су­ху. Так, как это де­лал ее Гос­подь.

Это — по­след­нее, что мы зна­ем о ней. Я ее очень, очень лю­би­ла. Мою Пе­тка­ну.

Ан­гел Гос­по­день

Я по­слуш­ник Гос­по­день. Вест­ник Его во­ли. Не все­гда и не всем при­но­шу я доб­рые ве­сти. Так, по край­ней ме­ре, ка­жет­ся лю­дям. Меж­ду тем вся­кое по­сла­ние от Гос­по­да есть бла­гая весть, невзи­рая на то, как это в дан­ный мо­мент пред­став­ля­ет­ся лю­дям. Ибо лю­ди ви­дят толь­ко мгно­ве­ние, а Бог — веч­ность. А по­то­му Он все­гда зна­ет, что и для ко­го по­лез­но.

Бог со­тво­рил Ан­ге­лов, чтобы они про­слав­ля­ли Его. Пес­нью Се­ра­фи­мов. И доб­ры­ми де­ла­ми. Ис­пол­няя за­по­ве­ди Гос­под­ни и со­хра­няя и под­дер­жи­вая по­ря­док, уста­нов­лен­ный Им на зем­ле. И по­мо­гая лю­дям как млад­шим бра­тьям сво­им.

Мы, Ан­ге­лы и Ар­хан­ге­лы, ис­пол­ня­ем мно­гие по­слу­ша­ния. Ча­ще все­го нам при­хо­дит­ся ограж­дать лю­дей от них са­мих. А это — тя­же­лее все­го.

О ней я то­же за­бо­тил­ся как Бо­жий по­сла­нец. По­да­вал ей по­мощь. Через со­ву. И через Зей­не­бу. Как ко­гда-то за­став­лял во­ро­нов при­но­сить в клю­вах пи­щу свя­то­му про­ро­ку Илии. А пре­по­доб­ную Ма­рию при­ча­стил ру­ка­ми стар­ца Зо­си­мы.

Мно­гим по­мо­гал я с тех пор, как Гос­подь со­тво­рил лю­дей и вре­мя. Мно­гих со­про­вож­дал. Из­ме­рял путь и де­ла их. Но она! Ее ни с кем нель­зя бы­ло срав­нить. То бы­ло са­мое до­ро­гое для ме­ня по­слу­ша­ние. Ве­ли­кая ра­дость. И частая грусть.

«Цар­ство Небес­ное си­лою бе­рет­ся, и упо­треб­ля­ю­щие уси­лие вос­хи­ща­ют его», — рек Гос­подь. То есть ме­сто в Цар­ствии Небес­ном ни­кто не мо­жет по­лу­чить про­сто так — по од­ной лишь ми­ло­сти Гос­под­ней. Но дол­жен его за­слу­жить. За­во­е­вать усерд­ным тру­дом и мно­ги­ми скор­бя­ми. Про­ро­ки по соб­ствен­но­му опы­ту зна­ли, что «жизнь в уеди­не­нии тре­бу­ет ан­гель­ских сил». И имен­но ей Бог уго­то­вал та­кую жизнь. В пу­стыне под­ви­за­ют­ся толь­ко са­мые твер­дые в ве­ре ду­ши. Име­ю­щие дух кре­пок и си­лен. А так­же без­гра­нич­ную лю­бовь к Гос­по­ду. Она бы­ла как раз та­кой. Я знал это, ко­гда уви­дел ее впер­вые. И мне то­гда уже ста­ло жаль ее. Ибо знал я и то, что Гос­подь по­пустит ей ве­ли­чай­шие стра­да­ния и ис­ку­ше­ния. Ибо та­ков от ве­ка удел са­мых луч­ших. Имен­но по­то­му, что они — луч­шие из всех, са­мые вер­ные и пре­дан­ные Бо­гу, они мо­гут вы­дер­жать все, бу­дучи укреп­ля­е­мы ве­рой в Него, сво­е­го Со­зда­те­ля и Спа­си­те­ля. А их му­же­ство и рев­ность, в свою оче­редь, слу­жат див­ным при­ме­ром для дру­гих лю­дей. К про­све­ще­нию ума их и к ду­хов­ной поль­зе.

По­то­му Гос­подь и по­слал ее в пу­сты­ню. По­то­му что она бы­ла чи­ста. И име­ла креп­кую ве­ру.

Ря­дом с ней не бы­ло стар­ца-на­став­ни­ка, ко­то­рый бы укреп­лял ее ду­хов­ны­ми по­уче­ни­я­ми и по­мо­гал вы­сто­ять в бит­ве с же­сто­ким и ко­вар­ным вра­гом, со зве­рем неми­ло­серд­ным, спо­соб­ным к лю­бой под­ло­сти. Она бы­ла так чи­ста и невин­на в сво­ем дет­ском про­сто­ду­шии, с ее лю­бо­вью кУчителю Ис­ти­ны и Бо­го­вдох­но­вен­ным пи­са­ни­ям свя­тых от­цов. Од­на­ко чи­сто­та ее серд­ца бы­ла не сла­бо­стью, но мо­гу­чей опо­рой ей в этой борь­бе.

Я ее ча­сто на­ве­щал. Но не смел ей яв­лять­ся. Ибо все, что я де­лаю, я со­вер­шаю не по сво­ей во­ле, но по во­ле Гос­по­да. Ее неусып­но хра­ни­ли и дру­гие Ан­ге­лы, и Ар­хан­ге­лы. Ра­фа­ил со­хра­нял ей здо­ро­вье и зре­ние. Се­ла­фи­ил укреп­лял ее в мо­лит­ве. Ури­ил очи­щал ум и по­мо­гал по­стичь ис­ти­ну. Иегу­ди­ил воз­на­граж­дал вся­кий труд ее, ко­им она про­слав­ля­ла имя Гос­подне. Но она ни­че­го не зна­ла об этом.

С гру­стью и со­чув­стви­ем смот­рел я на то, как, с доз­во­ле­ния пре­муд­ро­го Гос­по­да, ре­шив­ше­го за­ка­лить дух ра­бы Сво­ей, на­ча­лись ее же­сто­кие ис­ку­ше­ния. Де­мо­ны всех стра­стей без­жа­лост­но на­ва­ли­лись на нее. То не бы­ли ее лич­ные стра­сти, ко­то­рые она са­ма взрас­ти­ла в се­бе по немо­щи сво­ей. Нет! То бы­ли про­ис­ки лу­ка­во­го. По­это­му она и не сра­зу рас­по­зна­ла их, ко­гда они, по­доб­но ядо­ви­тым зме­ям, вы­полз­ли из адской без­дны и устре­ми­лись на нее. Про­ти­во­сто­ять же им бы­ло еще тя­же­лее.

Что это бы­ли за му­че­ния! В ду­ше сво­ей она ве­ла непре­стан­ную и бес­по­щад­ную борь­бу про­тив сих мрач­ных сил и по­ве­ли­те­ля че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей. Сле­за­ми она уга­ша­ла жар всех стра­стей. Чи­сто­тою серд­ца и мо­лит­вой каж­дый раз очи­ща­ла от них ум свой. Сми­ре­ни­ем и по­ка­я­ни­ем про­го­ня­ла прочь дур­ные по­мыс­лы. И пре­умно­жа­ла в се­бе кро­тость ан­гель­скую по­стом, бде­ни­ем и по­сто­ян­ны­ми бе­се­да­ми со Гос­по­дом. По­уча­лась умом и серд­цем до тех пор, по­ка не спо­до­би­лась све­то­нос­но­го оза­ре­ния Свя­та­го Ду­ха и не об­ре­ла от Бо­га ра­зум ду­хов­ный.

Це­лью вся­кой ду­хов­ной борь­бы яв­ля­ет­ся ста­нов­ле­ние по­движ­ни­ка ис­тин­ным че­ло­ве­ком. По об­ра­зу му­жа со­вер­шен­на. Та­ко­вым был Гос­подь наш Иисус Хри­стос, крот­кий и сми­рен­ный меж людь­ми. Она по­лу­чи­ла от Гос­по­да сей дар.

Че­ло­век впа­да­ет в грех по­сте­пен­но. О ка­ком бы гре­хе ни шла речь, это про­ис­хо­дит шаг за ша­гом. Так сколь­зит он к краю про­па­сти, да­же не до­га­ды­ва­ясь о сво­ем ско­ром кон­це. Та­ков из­люб­лен­ный при­ем древ­не­го лже­ца и от­ца лжи: спер­ва под­бро­сить че­ло­ве­ку нечи­стую мысль, а за­тем, слов­но иг­ра­ю­чи, — дру­гую мысль, что, мол, гре­хов­ное увле­че­ние все­гда мож­но пре­рвать уси­ли­ем во­ли, — и тем са­мым при­ве­сти его к под­лин­ной стра­сти. По­сле че­го че­ло­век осо­зна­ет се­бя уже ра­бом в ког­тях по­ги­бе­ли.

«Не поз­во­ляй­те мыс­ли блуж­дать во тьме гре­хов­ной», — учи­ли свя­тые от­цы. Они при­шли к по­зна­нию сей муд­ро­сти через мно­го­труд­ный по­движ­ни­че­ский опыт и стра­да­ния. Как и она.

Два­дцать лет про­ве­ла она в непре­рыв­ной му­чи­тель­ной борь­бе, по­ка не одо­ле­ла все ис­ку­ше­ния бе­сов­ские. Она усво­и­ла, что без со­хра­не­ния ума в чи­сто­те невоз­мож­но до­стичь по­до­ба­ю­ще­го ду­хов­но­го на­строя, да­же ес­ли и при­нуж­дать се­бя не гре­шить. На­учи­лась про­ти­во­сто­ять са­мо­му пер­во­му, как буд­то бы слу­чай­но­му и без­обид­но­му по­мыс­лу.

Ко­гда я уви­дел, как она от­верг­ла пер­вое пред­ло­же­ние нечи­сто­го, от­бро­сив его, как гни­лое яб­ло­ко, я вздох­нул с об­лег­че­ни­ем. Те­перь я знал, что путь ее станет уже не та­ким тя­же­лым и она бу­дет про­дви­гать­ся впе­ред го­раз­до быст­рее. От­ныне она обе­и­ми но­га­ми сто­я­ла на на­деж­ной до­ро­ге, ве­ду­щей ко спа­се­нию.

Про­шло еще два­дцать лет, преж­де чем я по­лу­чил ука­за­ние от Гос­по­да, ка­са­ю­ще­е­ся ее. То бы­ло по­ве­ле­ние по­ки­нуть пу­сты­ню. И я по­ду­мал, что Гос­подь до­во­лен пло­да­ми ее по­движ­ни­че­ской жиз­ни.

Я за­стал ее на мо­лит­ве. Ото­рвав­шись от зем­ли, она па­ри­ла над са­мой ее по­верх­но­стью в си­я­ю­щем зо­ло­том кру­гу... Да, я за­был со­об­щить вам, что Гос­подь, по ми­ло­сти Сво­ей, на­де­лил ее мно­же­ством чу­дес­ных да­ров. У нее был дар про­ри­ца­ния. Она уме­ла чи­тать чу­жие мыс­ли. По­ни­ма­ла язык зве­рей и птиц и да­же ма­лых бу­ка­шек. Она укреп­ля­лась в сво­их по­дви­гах со­ве­та­ми и по­уче­ни­я­ми свя­тых от­цов, не чи­тая их книг и ча­сто да­же не зная о них. Бо­лее то­го, ей бы­ли из­вест­ны да­же те ду­хов­ные со­чи­не­ния, ко­то­рые еще толь­ко бу­дут на­пи­са­ны.

...То бы­ла кар­ти­на, до­стой­ная рай­ских кущ. Де­ва с див­ным ли­ком, по­сре­ди пу­сты­ни, за­ли­той зо­ло­ти­стым све­том, под пур­пур­ным небом в лу­чах за­хо­дя­ще­го солн­ца, па­ря­щая в све­то­нос­ном кру­гу. Слов­но она уже осво­бо­ди­лась от тя­же­сти те­ла и сде­ла­лась бес­плот­ным ду­хом.

Ко­гда я опу­стил­ся на пе­сок пе­ред ней, ве­ки ее слег­ка вздрог­ну­ли, и она ма­ши­наль­но за­жму­ри­лась от яр­ко­го све­та. Но за­тем тот­час же пе­ре­кре­сти­лась три­жды. И мол­ви­ла: «Ес­ли ты при­шел от Гос­по­да, мир те­бе! Но ес­ли с про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ны, то сту­пай от ме­ня — и пусть то­гда вся тя­жесть Гос­под­ня гне­ва па­дет на гла­ву твою!»

Она бы­ла муд­ра и осто­рож­на. По­сто­ян­ное про­ти­во­бор­ство с нечи­стым на­учи­ло ее это­му. Зная его под­лость и лу­кав­ство, ве­дая его лю­тую зло­бу и стрем­ле­ние по­гу­бить ду­шу пра­вед­ни­ка, она не спе­ши­ла на­встре­чу да­же са­мым за­ман­чи­вым ви­де­ни­ям, ибо по­ни­ма­ла, что нечи­стый мо­жет явить­ся и в ви­де Ан­ге­ла све­та.

«Гос­подь по­слал ме­ня! — был мой от­вет. — Те­бе над­ле­жит вер­нуть­ся в Эпи­ват. Та­ко­ва Его во­ля».

Она не спро­си­ла ме­ня, за­чем долж­на на склоне дней воз­вра­щать­ся ту­да, от­ку­да еще юной де­вуш­кой ушла по зо­ву Гос­по­да. Не спро­си­ла и о том, что ждет ее в род­ном го­ро­де. «Вер­но, Гос­подь силь­но недо­во­лен мною, греш­ной и немощ­ной?» — вот и все, что она спро­си­ла. Без еди­но­го вздо­ха иль сто­на. Крот­кая и по­слуш­ная, как все­гда. И немед­лен­но по­спе­ши­ла ис­пол­нить Гос­под­ню во­лю.

«Ка­кой путь те­перь го­то­вит ей Гос­подь?» — спра­ши­вал я се­бя. Гля­дя, как она про­ща­ет­ся с пу­сты­ней. Со сво­ей пе­ще­рой. И с Зей­не­бой. Со сле­за­ми на гла­зах — и с ра­дост­ным серд­цем. Ибо ей вновь пред­сто­я­ло ид­ти ту­да, ку­да по­ве­дет ее са­мый на­деж­ный Во­жа­тый.

«Ка­ким бу­дет те­перь ее путь?» — спра­ши­вал я се­бя. И, как все­гда в по­доб­ных слу­ча­ях, не знал от­ве­та. Ибо, как сви­де­тель­ству­ют фо­нарь, све­ча и яхон­то­вое зер­ца­ло в ру­ках мо­их, тай­на Про­мыс­ла Бо­жия со­кры­та от взо­ров всей все­лен­ной. И Еди­но­му лишь Бо­гу пол­но­стью от­кры­то гря­ду­щее.

Пе­тка­на

Мое воз­вра­ще­ние из пу­сты­ни есть по­весть о скор­би.

Ед­ва я услы­ша­ла сло­ва Ан­ге­ла Бо­жия, как тот­час от­пра­ви­лась в путь, бу­дучи го­то­ва и да­лее ис­пол­нять во­лю По­слав­ше­го его. Я на­де­я­лась еще раз по­се­тить ме­ста стра­да­ния Спа­си­те­ля. Прой­ти Его сте­зя­ми, ло­бы­зая сле­ды Его на крест­ном пу­ти. На­де­я­лась про­лить сле­зы на Гро­бе Гос­под­нем, как я это уже ты­ся­чу раз де­ла­ла в мыс­лях сво­их. По­это­му, как толь­ко я до­стиг­ла Иеру­са­ли­ма, я по­спе­ши­ла ту­да — ко Хра­му Стра­да­ний Хри­сто­вых.

Но церк­ви не бы­ло! Од­ни раз­ва­ли­ны. Об­лом­ки кир­пи­чей и раз­би­тые пли­ты на ме­сте пре­крас­ней­ше­го хра­ма, ко­е­му ве­ка­ми ди­вил­ся весь хри­сти­ан­ский мир. Все­го од­ну за­пла­кан­ную ста­руш­ку за­ста­ла я там, где в преж­ние го­ды воз­но­си­ли мо­лит­вы сот­ни па­лом­ни­ков. Та ста­ри­ца за­жгла ога­рок све­чи и слез­но мо­ли­лась пред раз­ру­шен­ным ал­та­рем, слов­но пред ли­цом Жи­во­го Гос­по­да.

О, как за­дро­жа­ло мое серд­це при ви­де сей страш­ной кар­ти­ны! И как возо­пи­ла во от­ча­я­нии ду­ша моя, ис­пол­нив­шись лю­той скор­би!

«Что слу­чи­лось, ма­туш­ка?» — спро­си­ла я эту жен­щи­ну. Она же, тер­за­е­мая страш­ным го­рем, да­же не уди­ви­лась, что я спра­ши­ваю ее о том, что зна­ет весь свет. От нее я и узна­ла о безум­ном зло­де­я­нии ага­рян­ском.

Уже три ве­ка ара­бы, по­сле­до­ва­те­ли Му­хам­ме­да, счи­та­ли наш Свя­той Град сво­им. Аль-Кодс, так они его на­зы­ва­ли. Со­ору­ди­ли Ку­пол на ска­ле. Как сим­вол то­го, что имен­но от­сю­да, с го­ры Мо­риа в Иеру­са­ли­ме, он от­прав­лял­ся в свои ноч­ные ду­хов­ные стран­ствия. Од­на­ко тер­пи­мо от­но­си­лись и к чу­жой ве­ре и ува­жа­ли ее. Но вот баг­дад­ский ха­лиф Аль-Ха­ким по­ве­лел эми­ру Да­мас­ка учи­нить ве­ли­чай­шее свя­то­тат­ство. Раз­ру­шить хри­сти­ан­ские свя­ты­ни. Чтобы об­ра­тить весь на­род в ис­лам. И эмир вы­пол­нил его при­каз. Слов­но адский смерч про­мчал­ся по Свя­той зем­ле. «Ни­где в Па­ле­стине нет боль­ше ни еди­но­го хра­ма Гос­под­ня. Сей­час Гос­по­ду мо­лят­ся лишь те, чья лю­бовь к Нему силь­нее стра­ха пе­ред без­бож­ни­ка­ми. Или же те, ко­му нече­го те­рять, кро­ме соб­ствен­ной жиз­ни», — по­ве­да­ла мне сия бла­го­че­сти­вая ста­ри­ца.

Я зна­ла, что все про­изо­шед­шее, рав­но как и во­об­ще все, что слу­ча­ет­ся в этом ми­ре, про­изо­шло по по­пуще­нию Бо­жию. Но по­че­му? По­че­му Он поз­во­лил ага­ря­нам раз­ру­шить свя­тые церк­ви, каж­дая из ко­то­рых бы­ла до­мом мо­лит­вы и оби­те­лью Свя­та­го Ду­ха? Бы­ли ли это ис­тин­ные мо­лит­вен­ные оби­те­ли? Или же они толь­ко при­кры­ва­лись име­нем Бо­жи­им? Вез­де ли лю­ди жи­ли и со­вер­ша­ли служ­бу по за­по­ве­дям Гос­под­ним и пре­да­ни­ям свя­то­оте­че­ским? Или же — по че­ло­ве­че­ско­му хо­те­нию и рас­суж­де­нию? А мо­жет быть, Гос­подь при­нял на Се­бя и эту жерт­ву из люб­ви к лю­дям?

Дабы по­ка­зать им весь ужас без­за­ко­ния и предо­сте­речь. Чтобы они са­ми ни­ко­гда не по­шли по по­доб­но­му пу­ти. Я не зна­ла. Не мне бы­ло су­дить об этом. Мне оста­ва­лось толь­ко скор­беть о слу­чив­шем­ся.

«Гос­подь ска­зал, что зло долж­но прий­ти в мір, но го­ре то­му, через ко­го оно при­дет», — по­ду­ма­ла я. Встав на ко­ле­ни, я мо­ли­лась. За всех лю­дей. Дабы их кос­ну­лась ми­лость Бо­жия. За нас, хри­сти­ан. Дабы не за­быть нам спа­си­тель­ных Бо­жи­их за­по­ве­дей. Как и то­го, что Он при­шел на­учить нас люб­ви. За­тем я по­ста­ви­ла на один из уцелев­ших кам­ней, слов­но на пре­стол, са­мое до­ро­гое, что при­нес­ла с со­бой из пу­сты­ни: ико­ну Гос­по­да и ико­ну Пре­чи­стой Его Ма­те­ри. Здесь Он ис­пу­стил ды­ха­ние в крест­ных му­ках. Здесь Он вос­крес. И воз­двиг Храм, ко­то­рый ни­ка­кая си­ла в міре не мо­жет раз­ру­шить.

Я пе­ре­кре­сти­лась в по­след­ний раз. И мед­лен­ным ша­гом дви­ну­лась даль­ше. Мне пред­сто­я­ло вер­нуть­ся ту­да, где я ро­ди­лась. И ждать сво­ей даль­ней­шей судь­бы, ка­кую Он уго­то­вал мне.

* * *

Ца­рь­град! Я вер­ну­лась сю­да. Но не как в род­ной дом. И не так, как воз­вра­ща­ют­ся в ме­ста, свя­зан­ные с вос­по­ми­на­ни­я­ми юно­сти. Я не со­би­ра­лась ис­кать на его ули­цах се­бя, ка­кой я бы­ла ко­гда-то. Или тех, ко­го я неко­гда встре­ча­ла здесь и лю­би­ла. Я про­шла сквозь мно­го­мя­теж­ный град, как про­хо­ди­ла по сво­ей пу­стыне. Все­гда бу­дучи со­сре­до­то­че­на лишь на од­ной мыс­ли.

Я не по­шла в Сту­дий­ский мо­на­стырь. Ка­ким-то об­ра­зом я уже зна­ла, что там дав­но нет ни бо­го­бо­яз­нен­но­го стар­ца, ни мо­е­го бра­та.

Ве­до­мая Гос­по­дом, я на­пра­ви­лась в дру­гую сто­ро­ну. Ибо Про­мыс­лом Бо­жи­им мне бы­ло опре­де­ле­но встре­тить то­го, чьи гла­го­лы слы­ша­ла я еще в пу­стыне. То­го, кто на­все­гда оста­нет­ся в па­мя­ти по­том­ков как зла­тая гро­мо­глас­ная тру­ба Пра­во­сла­вия. Си­мео­на Но­во­го Бо­го­сло­ва.

Он был игу­ме­ном оби­те­ли Свя­то­го Ма­ман­та. И уже древним стар­цем. Ли­тур­гию он слу­жил так, слов­но бе­се­до­вал с Жи­вым Гос­по­дом! А как он смот­рел! Как сту­пал! И как го­во­рил! Крот­кий, сми­рен­ный, ис­пол­нен­ный са­мо­уни­чи­же­ния. И люб­ви. Он был че­ло­ве­ком, жи­ву­щим в Гос­по­де. И Гос­подь оби­тал в нем.

Он рас­ска­зы­вал мне о мо­ем бра­те Ев­фи­мии. Как он стал епи­ско­пом Ма­а­дит­ским. Как со­кру­шил бо­гу­миль­скую ересь. Как пре­ста­вил­ся в Гос­по­де, окру­жен­ный все­об­щей лю­бо­вью и ува­же­ни­ем. «Мой ве­ли­кий, ве­ли­кий брат», — шеп­та­ла я без­молв­но. А серд­це мое пе­ре­пол­ня­лось лю­бо­вью. Как и все­гда, ко­гда я вспо­ми­на­ла о нем. И еще я чув­ство­ва­ла необык­но­вен­ное сму­ще­ние. Я ощу­ща­ла се­бя вновь той сле­пой де­воч­кой, что опи­ра­лась на его ру­ку, и по­ни­ма­ла, что это бы­ло и бу­дет все­гда. Да­же сей­час, ко­гда мо­ей опо­рой в жиз­ни дав­но уже ста­ла все­силь­ная дес­ни­ца Гос­под­ня.

Же­лая по­лу­чить ду­хов­ную поль­зу от об­ще­ния с бла­го­дат­ным стар­цем, я про­си­ла игу­ме­на Си­мео­на пре­по­дать мне ка­кую-ни­будь свя­то­оте­че­скую муд­рость. Дать мне на­став­ле­ние о том, что все­го ми­лее и лю­без­нее Гос­по­ду. И ста­рец от­крыл мне важ­ней­шую тай­ну из со­во­куп­ной ду­хов­ной на­у­ки.

«Преж­де все­го дру­го­го, — ска­зал он, — на­до про­сить у Бо­га слез­но­го да­ра. А тот, кто уже удо­сто­ил­ся дру­гих Бо­жи­их да­ров, дол­жен су­гу­бо мо­лить о пла­че со воз­ды­ха­ни­ем и со­кру­ше­ни­ем сер­деч­ным».

Все доб­ро­де­те­ли вку­пе он име­но­вал вой­ском, а уми­ле­ние и плач ар­хи­стра­ти­га­ми сей ра­ти, ве­ду­щей брань с мра­ком міра.

Я вы­слу­ша­ла каж­дое его сло­во со сле­за­ми бла­го­дар­но­сти. Ибо ура­зу­ме­ла, что, са­ма то­го не ве­дая, уже спо­до­би­лась от Гос­по­да ве­ли­чай­ше­го да­ра.

Те­перь я по­ня­ла, по­че­му мой плач был мне так до­рог. По­че­му он при­но­сил мне об­лег­че­ние. И по­че­му мне по­сле это­го все­гда ка­за­лось, что я слов­но очи­сти­лась из­нут­ри. Как буд­то я соб­ствен­ное серд­це омы­ла сле­за­ми.

«В пла­че че­ло­век уни­чи­жа­ет се­бя, — по­мыс­ли­ла я, — по­это­му плач укреп­ля­ет нас и ограж­да­ет от всех ис­ку­ше­ний со сто­ро­ны лу­ка­во­го и не да­ет нечи­сто­му взять над на­ми верх».

А ведь мно­гие сты­дят­ся пла­кать. Осо­бен­но ми­ряне. И преж­де все­го — муж­чи­ны. Не по­ни­мая то­го, что сей лож­ный стыд и удер­жи­ва­ние слез суть бе­сов­ские ис­ку­ше­ния. По­доб­но то­му как и гор­ды­ня яв­ля­ет­ся глав­ной за­пад­ней диа­во­ла.

Сле­зы очи­ща­ют ум наш от тьмы.

Невы­пла­кан­ные сле­зы — отра­ва для ду­ши. Та­кая ду­ша по­доб­на или­стой ка­на­ве. Се­мя люб­ви в ней сгни­ва­ет.

«Да со­хра­нит те­бе Гос­подь сей дар спа­си­тель­ных слез!» — бла­го­сло­вил ме­ня при рас­ста­ва­нии игу­мен Си­ме­он.

Ни­ко­гда уже боль­ше я не встре­ча­лась с ним. Мы оба при­вык­ли к без­мол­вию. По­это­му луч­ше все­го нам бы­ло бе­се­до­вать друг с дру­гом через мо­лит­вы к Гос­по­ду. Несколь­ко раз я еще при­хо­ди­ла в Ца­рь­град. Каж­дый раз ве­до­мая же­ла­ни­ем по­се­тить Храм Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы во Влахерне и по­мо­лить­ся пред та­мош­ней чу­до­твор­ной ико­ной. Из Эпи­ва­та, где я по­се­ли­лась, до это­го ме­ста был ров­но день пу­ти. Еще один день за­ни­ма­ла об­рат­ная до­ро­га. Но я лег­ко пре­одоле­ва­ла сей путь, укреп­ля­е­мая Ее ве­ли­кой и неиз­мен­ной ми­ло­стью.

Я чув­ство­ва­ла, что вре­мя мо­е­го зем­но­го стран­ствия под­хо­дит к кон­цу. И по­то­му глав­ной мо­ей за­бо­той бы­ло то, ка­кой от­вет дам я Гос­по­ду на Страш­ном Су­де.

«С чем пред­ста­ну я пред мо­им Со­зда­те­лем? — спра­ши­ва­ла я се­бя. — И сто­ит ли моя жизнь то­го, чтобы по­ло­жить ее к Его но­гам?»

А ведь я так хо­те­ла, так силь­но же­ла­ла ско­рее прий­ти к То­му, ра­ди Ко­го и жи­ла здесь, на зем­ле. И шеп­та­ла, по­доб­но псал­мо­пев­цу ца­рю Да­ви­ду: «По­ка­жись мне — Ты, Ко­го воз­лю­би­ла ду­ша моя!»

Я пла­ка­ла. Но не по­то­му, что стре­ми­лась вы­звать плач. Сле­зы ли­лись из глаз мо­их са­ми со­бой — без вся­кой мо­лит­вы или по­мыш­ле­ния. Ча­сто я да­же не осо­зна­ва­ла это. И не за­ме­ча­ла их. Плач стал для ме­ня та­кой же по­треб­но­стью, как и необ­хо­ди­мость ды­шать воз­ду­хом. Как и мо­лит­ва.

Я ощу­ща­ла, что вся ис­пол­ни­лась неиз­ре­чен­ной люб­ви. К Бо­гу. Ко всем лю­дям. Ко все­му на све­те. Ибо все это был — Он.

И я бы­ла лю­бо­вью. Чи­стой и нели­це­мер­ной. И вся жи­ла в Нем.

От­рок из Эпи­ва­та

Она по­яви­лась ни­от­ку­да. Ни с кем не пы­та­лась по­зна­ко­мить­ся, как буд­то бы­ла чу­же­стран­кой в на­шем го­ро­де. Ни­ко­му ни­че­го не рас­ска­зы­ва­ла о се­бе. Да­же име­ни сво­е­го не на­зва­ла.

Мы ее на­зы­ва­ли «ма­туш­кой». На та­кое об­ра­ще­ние она охот­но от­кли­ка­лась. При этом ли­цо ее неиз­мен­но оза­ря­лось крот­кой и доб­рой улыб­кой.

За­бо­ту о ней взял на се­бя по рас­по­ря­же­нию игу­ме­на Си­мео­на один по­слуш­ник из Ма­мант­ско­го мо­на­сты­ря. Он подыс­кал ей кро­хот­ную ком­на­туш­ку и снаб­жал ее пи­щей. Са­мой про­стой и крайне ред­ко. Слов­но она бы­ла мо­на­хи­ней. Но да­же от та­кой ма­ло­сти она ухит­ря­лась по­да­вать ми­ло­сты­ню ни­щим. Хо­тя труд­но бы­ло най­ти ко­го-то бед­нее ее.

«Мне и не на­до дру­го­го. Мое при­ста­ни­ще в Гос­по­де», — мол­ви­ла она, ко­гда ей впер­вые по­ка­за­ли ее жи­лье, на­по­ми­нав­шее мо­на­ше­скую ке­лью.

«Мне и не на­до боль­ше. Че­ло­век ведь жив не хле­бом, но сло­вом, ис­хо­дя­щим из уст Бо­жи­их», — ска­за­ла она в дру­гой раз, ко­гда ее спро­си­ли, по­че­му она по­да­ет дру­гим, ко­гда у нее у са­мой ни­че­го нет.

Ни­кто не знал, сколь­ко ей лет. Ибо ли­цо ее мог­ло ме­нять­ся уди­ви­тель­ным об­ра­зом в те­че­ние од­но­го лишь дня. Так, ко­гда она шла ку­да-то по сво­им де­лам, ка­за­лось, что она очень ста­ра. Ко­гда же мо­ли­лась — ста­но­ви­лась со­всем мо­ло­дой. Вер­нее, для нее как буд­то вре­мя оста­нав­ли­ва­лось. Слов­но она не бы­ла обыч­ной жен­щи­ной. Так она вы­гля­де­ла и то­гда, ко­гда го­во­ри­ла о Бо­ге. О сла­ве Его, о Его ми­ло­сти и люб­ви к лю­дям. А так­же то­гда, ко­гда уха­жи­ва­ла за боль­ны­ми и убо­ги­ми, за бес­при­зор­ны­ми детьми, за оди­но­ки­ми и бес­по­мощ­ны­ми ста­ри­ка­ми.

Мы то­же бы­ли бед­ны. И оди­но­ки. Моя ба­буш­ка и я. А ба­буш­ка бы­ла еще к то­му же и боль­на.

В ис­то­рии на­ча­ло XI ве­ка обыч­но опи­сы­ва­ют как вре­мя ви­зан­тий­ской сла­вы. Как пе­ри­од мо­гу­ще­ства и про­цве­та­ния им­пе­рии, управ­ля­е­мой силь­ной и уме­лой ру­кою им­пе­ра­то­ра Ва­си­лия II, сы­на ца­ри­цы Фе­о­фа­но.

Но что та­кое ис­то­рия? На­бор дат, пе­ре­чень войн и мир­ных до­го­во­ров, че­ре­да ро­до­слов­ных сво­их и чу­жих пра­ви­те­лей, ту­гой клу­бок ин­триг и за­го­во­ров. В ней нет ме­ста тем, кто боль­ше все­го стра­да­ет в этой жиз­ни — сол­да­там и на­ро­ду. По­это­му ис­то­рия, опи­сан­ная в кни­гах и хро­ни­ках, неред­ко пред­став­ля­ет со­бой обыч­ную ложь. Един­ствен­ная ис­то­рия, в ка­кую мож­но ве­рить, это, как мне ка­жет­ся, лич­ный опыт каж­до­го че­ло­ве­ка в от­дель­но­сти.

Ле­то 1001 от Р. Х. на­зы­ва­ли го­дом слав­ных по­бед. Для ме­ня же это был год на­ше­го ве­ли­чай­ше­го стра­да­ния. И ве­ли­чай­ших по­терь за всю мою жизнь.

Мне бы­ло толь­ко два го­да, ко­гда наш им­пе­ра­тор Ва­си­лий по­вел свою непо­бе­ди­мую ар­мию на Бал­ка­ны. Че­го он, рож­ден­ный в шел­ке и пур­пу­ре, ис­кал в та­мош­них бед­ных го­рах и ле­сах, ни­кто не зна­ет. Ни­кто, есте­ствен­но, не осме­лил­ся спро­сить его об этом. Ни се­мьи по­гиб­ших. Ни те, кто вер­нул­ся с той вой­ны ка­ле­ка­ми. Ни оче­вид­цы, рас­ска­зы­вав­шие страш­ные ис­то­рии о же­сто­ко­сти на­ше­го пра­ви­те­ля.

Мой отец по­гиб при оса­де Ви­ди­на, ма­ло­из­вест­но­го нам го­ро­да на Ду­нае. Ма­ма вско­ре умер­ла от го­ря и тос­ки по нему. А так­же по вто­ро­му сы­ну, ко­то­ро­го вы­ки­ну­ла из сво­ей утро­бы при из­ве­стии о смер­ти су­пру­га.

Так мы с ба­буш­кой оста­лись од­ни-оди­не­шень­ки на бе­лом све­те. Мо­им уте­ше­ни­ем бы­ла она. Ее уте­ше­ни­ем — я. Прав­да, я был для нее еще и обу­зой. Хо­тя она в этом, ко­неч­но же, не при­зна­ва­лась.

Дом, в ко­то­ром мы жи­ли, был са­мой на­сто­я­щей раз­ва­лю­хой. А рас­ска­зы­ва­ли, буд­то рань­ше он при­над­ле­жал од­но­му из са­мых из­вест­ных се­мейств в го­ро­де и был кра­си­вей­шим зда­ни­ем в Эпи­ва­те. Мы бы­ли очень бед­ны. Нам уда­ва­лось вы­жить толь­ко бла­го­да­ря ба­буш­ки­ным тру­дам и по­мо­щи доб­рых лю­дей, ко­то­рых бы­ло не так уж мно­го.

Ба­буш­ка ста­ри­лась быст­рее, чем под­рас­тал я. Слов­но каж­дый ее день был вдвое длин­нее мо­е­го. Ко­гда же она за­бо­ле­ла, я по­чув­ство­вал, как страх за­пу­стил мне свои ле­дя­ные ког­ти пря­мо в серд­це. Что, ес­ли она ме­ня то­же по­кинет? Как мой отец. Как ма­ма. Как мой ма­лень­кий, так и не ро­див­ший­ся бра­тик. Как я то­гда бу­ду жить? Мне ка­за­лось, что то­гда и я тот­час же умру. От стра­ха и тос­ки.

Я убе­гал из до­ма, чтобы ба­буш­ка не ви­де­ла мо­их слез. Чтобы не по­до­рвать ее по­след­ние си­лы сво­им го­рем. Ча­ще все­го я спус­кал­ся через за­бро­шен­ный сад, на­чи­нав­ший­ся пря­мо за до­мом, к са­мо­му мо­рю. Са­дил­ся на ска­ли­стом бе­ре­гу. И пла­кал, гля­дя на без­бреж­ный про­стор. Пла­кал, чтобы вы­пла­кать мою боль. И по­лу­чить хоть ка­кое-то об­лег­че­ние.

Од­на­жды мои всхли­пы бы­ли неожи­дан­но пре­рва­ны мяг­ким при­кос­но­ве­ни­ем чьей-то ру­ки. Чьи-то доб­рые паль­цы при­гла­ди­ли мне во­ло­сы. «Ба­буш­ка, — по­ду­мал я, — толь­ко она уме­ет гла­дить так неж­но и лас­ко­во».

Но то бы­ла не ба­буш­ка, а та необыч­ная жен­щи­на, что по­се­ли­лась в на­шем го­ро­де.

«Не плачь, — ска­за­ла она, — по­ве­дай свое го­ре Гос­по­ду, и Гос­подь возь­мет на Се­бя твое бре­мя, ка­ким бы тяж­ким оно ни бы­ло».

Она не спро­си­ла, по­че­му я пла­чу. Но я ви­дел, что она хо­чет ме­ня уте­шить, да­же не вни­кая в при­чи­ну мо­их слез. По­это­му я все ей рас­ска­зал. А мо­жет, еще и по­то­му, что про­сто не бы­ло сил дер­жать боль в се­бе.

«От­ве­ди ме­ня к сво­ей ба­буш­ке. Я бу­ду уха­жи­вать за ней», — мол­ви­ла она, ко­гда узна­ла о мо­ей бе­де.

Ни­ко­гда не за­бу­ду взгляд, ко­то­рым ба­буш­ка встре­ти­ла на­шу го­стью. Она как буд­то узна­ла ее. И вто же вре­мя не бы­ла уве­ре­на. И по-ви­ди­мо­му, пы­та­лась что-то при­пом­нить. Впро­чем, все это дли­лось не бо­лее чем мгно­ве­ние.

Ко­гда эта жен­щи­на шла через наш дом, у ме­ня бы­ло та­кое ощу­ще­ние, слов­но она зна­ет в нем каж­дый уго­лок. Как ес­ли бы бы­ла здесь по мень­шей ме­ре ты­ся­чу раз. Ко­гда же она по­до­шла к ба­буш­ке, та, вздрог­нув вна­ча­ле, за­тем за­кры­ла гла­за и по­гру­зи­лась в ка­кие-то свои мыс­ли. А по­том по­смот­ре­ла на го­стью при­сталь­но и за­го­во­ри­ла ти­хо и мед­лен­но, слов­но тща­тель­но под­би­ра­ла и взве­ши­ва­ла каж­дое сло­во: «Мно­го лет на­зад в этом до­ме жи­ла од­на де­вуш­ка. По­сле смер­ти ма­те­ри она по­ки­ну­ла его. И ни­ко­му не ска­за­ла, ку­да ухо­дит. Она уха­жи­ва­ла за сво­ей ма­те­рью так же, как и ты уха­жи­ва­ешь за боль­ны­ми. И все­гда го­во­ри­ла толь­ко о Бо­ге. Точ­но так же, как го­во­ришь и ты, ес­ли ве­рить слу­хам. Ее зва­ли Пе­тка­на. Я хо­те­ла спро­сить те­бя, из­вест­но ли те­бе что-ни­будь о ней?»

Жен­щи­на по­смот­ре­ла ку­да-то вдаль, слов­но мог­ла ви­деть сквозь сте­ны и за­гля­нуть в рас­пах­ну­тое ок­но, до­ступ­ное лишь ее взо­ру. И улыб­ну­лась, как улы­ба­ет­ся че­ло­век, вспом­нив­ший что-то свет­лое и дав­но ми­нув­шее без гру­сти и со­жа­ле­ния. За­тем ли­цо ее при­ня­ло преж­нее крот­кое вы­ра­же­ние. Она взгля­ну­ла на ба­буш­ку лас­ко­во и се­рьез­но и про­мол­ви­ла: «Я слы­ша­ла о ней. Бог опре­де­лил ее путь, как опре­де­ля­ет путь каж­до­го из нас».

Ви­ди­мо, они обе чем-то вы­да­ли се­бя. Чем-то неуло­ви­мым и непо­нят­ным для ме­ня, но так мно­го зна­чив­шим для них. Ибо да­же я до­га­дал­ся, что они ска­за­ли друг дру­гу го­раз­до боль­ше, чем про­из­нес­ли их уста. Но о чем — для ме­ня так и оста­лось тай­ной. По­то­му что ба­буш­ка и спу­стя го­ды не же­ла­ла раз­го­ва­ри­вать на эту те­му.

«Не пе­ре­жи­вай. Мо­лись Бо­гу с ве­рой, лю­бо­вью и на­деж­дой, и Он обя­за­тель­но по­мо­жет тво­ей ба­буш­ке, — ска­за­ла мне эта жен­щи­на, по­ки­дая ве­че­ром наш дом, — мо­лись; и я то­же бу­ду мо­лить­ся. И помни все­гда: Гос­подь ми­ло­стив и ни­ко­гда не остав­ля­ет ве­ру­ю­щих в Него».

И я мо­лил­ся. Как умел. И знал, что она то­же мо­лит­ся. Се­го­дня я не мо­гу с пол­ной уве­рен­но­стью утвер­ждать, что имен­но ис­це­ли­ло мою ба­буш­ку: на­ши сов­мест­ные мо­лит­вы или при­кос­но­ве­ние рук ее необыч­ной си­дел­ки.

Ко­гда ба­буш­ка по­пра­ви­лась, она пе­ре­ста­ла к нам при­хо­дить. А нам ее так не хва­та­ло.

«У нее на­вер­ня­ка есть ка­кая-то своя боль, про­сто мы ни­че­го не зна­ем об этом, — го­во­ри­ла ба­буш­ка, слов­но оправ­ды­вая ее, пы­та­ясь уте­шить се­бя и ме­ня, — у каж­до­го есть своя боль. Бог да­ро­вал ее нам, чтобы мы очи­ща­ли через нее свою ду­шу и утвер­жда­лись в ве­ре». Я чув­ство­вал, что это не про­сто сло­ва уте­ше­ния. Ба­буш­ка бо­я­лась за ме­ня. Она ви­де­ла, что я не хо­чу при­ми­рить­ся с жиз­нью, ко­то­рую уго­то­ва­ла мне судь­ба. С тяж­кой и без­ра­дост­ной до­лей го­род­ско­го бед­ня­ка.

Да, я не же­лал та­кой жиз­ни! И не со­би­рал­ся ми­рить­ся со сво­им по­ло­же­ни­ем.

По ме­ре то­го как я под­рас­тал, во мне на­рас­та­ло и оже­сто­че­ние. Креп­ло. Вы­зре­ва­ло.

Это бы­ла же­сто­кая оби­да. На им­пе­ра­то­ра. На соб­ствен­ное про­ис­хож­де­ние, сте­ною встав­шее на пу­ти мо­ей меч­ты и че­сто­лю­би­вых стрем­ле­ний. На жад­ность и за­би­тость бед­ня­ков.

На уни­зи­тель­ное ми­ло­сер­дие со сто­ро­ны неми­ло­серд­ных.

Я за­ви­до­вал всем и во всем. Все бы­ли ви­но­ва­ты в том, что мне вы­пал столь пла­чев­ный удел. И я го­тов был их всех воз­не­на­ви­деть.

Я хо­тел кра­си­во оде­вать­ся. Гар­це­вать на доб­ром коне. Хо­тел иметь на­сто­я­щую неве­сту. Чтобы оде­ва­лась как гос­по­жа. И бла­го­уха­ла за­мор­ски­ми аро­ма­та­ми, как они. Чтобы и по­том, по­сле за­му­же­ства, оста­ва­лась кра­си­вой и изящ­ной, а не со­ста­ри­лась преж­де вре­ме­ни, из­ну­рен­ная непо­силь­ным тру­дом, как те жен­щи­ны, что нас окру­жа­ли. Я пред­став­лял ее, та­кую, воз­ле се­бя. И страст­но по­лю­бил сей во­об­ра­жа­е­мый об­раз.

Знаю: для ко­го-то по­доб­ные меч­ты все­гда бы­ли осу­ще­стви­мы. Они не ви­де­ли в этом ни­че­го осо­бен­но­го. Но для ме­ня это бы­ло вол­шеб­ной сказ­кой. Недо­сти­жи­мой. И от­то­го — еще бо­лее же­лан­ной.

Осо­зна­ние тщет­но­сти этих на­дежд и со­кро­вен­ных же­ла­ний лишь до­бав­ля­ло яду в мои сер­деч­ные ду­мы и тай­ные по­мыс­лы. В ми­ну­ты яро­сти и от­ча­я­нья я ко­ло­тил бо­сы­ми но­га­ми в об­шар­пан­ные сте­ны на­ше­го жи­ли­ща, го­лы­ми ру­ка­ми ло­мал ко­лю­чие вет­ки в оди­чав­шем са­ду, чтобы од­ной бо­лью за­глу­шить дру­гую, бо­лее жгу­чую боль.

Все ча­ще по­мыш­лял я о том, чтобы за­быть и от­ри­нуть все, че­му учи­ла ме­ня моя ба­буш­ка. По­прать и рас­топ­тать те за­по­ве­ди, что свя­зы­ва­ли ме­ня по ру­кам и но­гам. Я уже го­тов был по­пы­тать лег­ко­го и опас­но­го сча­стья. Пой­ти на во­ров­ство и да­же на гра­беж. Чтобы си­лой взять то, что Бог не за­хо­тел мне дать.

То­гда она и при­шла сно­ва. Ви­ди­мо, по­чув­ство­ва­ла, что у ме­ня но­вое го­ре.

Все бы­ло так же, как и в про­шлый раз, ко­гда она впер­вые по­до­шла ко мне на бе­ре­гу мо­ря.

«Вспом­ни, как ты мо­лил­ся о сво­ей ба­буш­ке. С ве­рой, лю­бо­вью и на­деж­дой. За­ме­ни же и те­перь от­ча­я­нье ве­рой. Про­кля­тия — на­деж­дой. Оже­сто­че­ние — лю­бо­вью. Вспом­ни, что Гос­подь — твой Отец. А вся­кий отец все­гда же­ла­ет бла­га сво­им ча­дам. Тем бо­лее — Он.

По­это­му об­ра­тись к Нему с пол­ным до­ве­ри­ем», — мол­ви­ла она.

И сно­ва кос­ну­лась сво­и­ми лег­ки­ми и доб­ры­ми паль­ца­ми мо­их во­лос.

Я и сей­час яс­но пом­ню тот день. То уте­ше­ние, что она мне по­да­ри­ла. И си­лу, ко­то­рую я ощу­тил в се­бе по­сле ее ухо­да. Гос­подь чрез нее на­учил ме­ня ве­рить, на­де­ять­ся и лю­бить — во­пре­ки все­му.

Я по­слу­шал­ся ее. На­вер­ное, по­то­му, что она на­шла нуж­ные сло­ва. И про­из­нес­ла их в нуж­ный час. Быть мо­жет, еще и от­то­го, что она го­во­ри­ла крот­ко и с лю­бо­вью. А мо­жет, и по­то­му, что во мне са­мом все еще теп­лил­ся сла­бый ого­нек чест­но­сти и доб­ро­ты, ни­как не же­лав­ший по­гас­нуть.

В том же го­ду — через зна­ко­мо­го мо­на­ха из Ма­мант­ско­го мо­на­сты­ря — я устро­ил­ся на тор­го­вый ко­рабль. Так вы­шло, что ме­ня усы­но­вил один ку­пец. И я стал пла­вать вме­сте сним в за­мор­ские стра­ны.

Вско­ре вслед за мной по­ки­ну­ла Эпи­ват и она, мир­но пре­ста­вив­шись в Гос­по­де.

Те­ло ее бы­ло пре­да­но зем­ле за пре­де­ла­ми го­ро­да. На клад­би­ще, где обыч­но хо­ро­ни­ли чу­же­стран­цев и ни­щих.

Но я ее ни­ко­гда не за­бы­вал. В са­мые тяж­кие ми­ну­ты мо­ей жиз­ни я неиз­мен­но ви­дел во сне зна­ко­мое и до­ро­гое ли­цо. Ино­гда она толь­ко смот­ре­ла на ме­ня. Ино­гда мы раз­го­ва­ри­ва­ли. Но каж­дый раз, про­бу­див­шись, я укреп­лял­ся в ве­ре, люб­ви и на­деж­де.

Мой при­ем­ный отец по­мог мне най­ти до­ро­гу в этой жиз­ни. Вне вся­ко­го со­мне­ния, опре­де­лен­ную Бо­гом, как она и го­во­ри­ла. Я успел по­ра­до­вать ба­буш­ку пра­вну­ка­ми и бо­гат­ством. Жаль, что она это­го не уви­де­ла.

Но ей, воз­мож­но, и не на­до бы­ло бы ни­че­го по­ка­зы­вать и рас­ска­зы­вать. Воз­мож­но, она и так все зна­ла. И про­шлое. И на­сто­я­щее. И то, че­му еще толь­ко суж­де­но слу­чить­ся. По край­ней ме­ре, так я по­ду­мал, ко­гда по воз­вра­ще­нии из оче­ред­но­го пла­ва­ния от­пра­вил­ся вме­сте с мо­и­ми сы­но­вья­ми в здеш­нюю цер­ковь Свя­тых Апо­сто­лов, чтобы по­кло­нить­ся чу­до­твор­ным мо­щам неиз­вест­ной по­движ­ни­цы, ко­то­рую Гос­подь про­сла­вил во свя­тых Сво­их. Ве­ли­ка бы­ла моя ра­дость, ко­гда я узнал лик сей угод­ни­цы Бо­жи­ей, про­слав­лен­ной от­ныне и меж людь­ми! То бы­ла она, доб­рая вол­шеб­ни­ца из мо­е­го дет­ства. То­гда узнал я на­ко­нец и ее имя. Лю­ди ска­за­ли мне, что ее зва­ли Пе­тка­на. Пе­тка­на. Па­рас­ке­ва. Пре­по­доб­ная мать на­ша Па­рас­ке­ва.

Пре­свя­тая Бо­го­ро­ди­ца

«На­учи­те­ся от Мене, Аз бо есмь кро­ток и сми­рен серд­цем», — го­во­рил Гос­подь и Сын Мой. И Я так­же по­уча­лась от Него. Я, Ма­рия из ко­ле­на Да­ви­до­ва. По­уча­лась и она. И серд­цем, и умом. И ма­ло кто из лю­дей по­стиг боль­ше, чем она. Муд­рая де­ва и ан­гел зем­ной. Она со­стра­да­ла со Гос­по­дом. Из­бран­ная по­движ­ни­ца. Па­рас­ке­ва.

Па­рас­ке­ва бы­ла из­бран­ни­цей Бо­жи­ей уже в час сво­е­го за­ча­тия. Как и Я. Как и Иоанн Кре­сти­тель. Мы бы­ли рож­де­ны чу­дес­ным об­ра­зом от пре­ста­ре­лых ро­ди­те­лей, чтобы сви­де­тель­ство­вать міру о ми­ло­сти и все­мо­гу­ще­стве Бо­жи­ем. И все­гда пре­бы­ва­ли с Гос­по­дом.

«По­че­му Бог вы­би­ра­ет то­го или ино­го че­ло­ве­ка? Бог ли из­би­ра­ет че­ло­ве­ка? Или че­ло­век при­леп­ля­ет­ся к Бо­гу? Есть ли у че­ло­ве­ка во­об­ще воз­мож­ность вы­бо­ра? Или он толь­ко ак­тер, участ­ву­ю­щий в пред­став­ле­нии, ко­то­рое Бог под­го­тав­ли­вал уже дав­но, за­ра­нее рас­пре­де­лив ро­ли и да­же не спро­сив участ­ни­ков, нра­вит­ся им это или нет?» — так ум­ству­ют лю­ди. Ед­ва ли не с пер­вых дней сво­их. Пы­та­ют­ся най­ти от­вет на эти во­про­сы в муд­рых кни­гах и дол­гих раз­мыш­ле­ни­ях. У че­ло­ве­че­ских муд­ре­цов и в свя­тых мо­лит­вах. И не на­хо­дят его. Ес­ли же ис­ти­на да­же и кос­нет­ся ко­го-то из них, он пре­бы­ва­ет в неуве­рен­но­сти: дей­стви­тель­но ли слы­шал он глас Бо­жий или это толь­ко эхо его соб­ствен­но­го, же­ла­е­мо­го от­ве­та?

Я и Са­ма мно­го раз спра­ши­ва­ла Се­бя: «По­че­му имен­но Я? По­че­му Мой Сын?» Серд­це Мое бук­валь­но раз­ры­ва­лось от бо­ли. Мно­гое из то­го, что про­ис­хо­ди­ло с Мо­им Сы­ном, ка­за­лось Мне чу­до­вищ­но неспра­вед­ли­вым и же­сто­ким.

Сей­час Я знаю, что Бог ни­ко­гда и ни­че­го нам не на­вя­зы­ва­ет. Мы вме­сте де­ла­ем вы­бор. Он — в са­мом на­ча­ле, ко­гда опре­де­лит путь каж­до­му из нас и ука­жет на него. Мы же — сво­им со­гла­си­ем или несо­гла­си­ем сле­до­вать по дан­но­му пу­ти. И по­том еще мно­го раз — в те­че­ние всей на­шей зем­ной жиз­ни. Ибо пе­ред тем, как про­из­не­сти каж­дое сло­во, со­вер­шить каж­дый по­сту­пок, при­нять каж­дое ре­ше­ние, мы вся­кий раз ока­зы­ва­ем­ся на рас­пу­тье. И вся­кий раз ре­ша­ем: свер­нуть ли нам с той до­ро­ги, ко­то­рую Он для нас из­брал, или про­дол­жать ид­ти по ней.

Я ни ра­зу не ска­за­ла: «Не хо­чу, Гос­по­ди!» Ни­ко­гда. Да­же в ми­ну­ты са­мой лю­той скор­би. В час страш­ных му­че­ний Сы­на Мо­е­го Я ше­по­том по­вто­ря­ла Его сло­ва, с ко­то­ры­ми Он вру­чил Свою судь­бу От­цу: «Да бу­дет во­ля Твоя, Гос­по­ди!» По­это­му Я и го­во­рю, что в Мо­ей жиз­ни все про­ис­хо­ди­ло по во­ле От­ца и Сы­на. Но и по Мо­ей соб­ствен­ной — то­же.

Так бы­ло и у нее.

Она упраж­ня­лась в доб­ро­де­те­лях в то вре­мя, ко­гда дру­гие пре­да­ва­лись стра­стям. Не ве­дая ча­са и со всей пре­дан­но­стью Спа­си­те­лю. Под­ра­жая Хри­сту, она рас­пи­на­лась на ду­хов­ном кре­сте со­стра­да­ния Его крест­ным му­кам. Но не жа­ло­ва­лась. И не уко­ря­ла Гос­по­да за то, что Он слиш­ком су­ров к ней. Бре­мя сво­е­го по­дви­га она нес­ла с лю­бо­вью. Так по­бе­ди­ла она все ис­ку­ше­ния бе­сов­ские. И сде­ла­лась мерт­вой для гре­ха и недо­ступ­ной ему. Чтобы жить в Бо­ге и сви­де­тель­ство­вать вме­сте со свя­тым апо­сто­лом: «Не я жи­ву, но Хри­стос во мне».

Со вздо­ха­ми, тре­пе­том и ма­те­рин­ски­ми сле­за­ми сле­ди­ла Я за ее ше­ство­ва­ни­ем через гре­хов­ную до­ли­ну. Бодр­ство­ва­ла над нею, как и над все­ми людь­ми. Ибо все лю­ди суть ча­да Мои.

Я пе­ре­жи­ва­ла из-за каж­до­го ее про­ма­ха. Но от­но­си­тель­но ис­хо­да бы­ла уве­ре­на уже дав­но. Ибо зна­ла, что она, да­же осту­пив­шись, не па­дет окон­ча­тель­но. По­сколь­ку при­чи­на ее неудач кры­лась не в лич­ной склон­но­сти ко гре­ху, но как раз на­обо­рот — в неис­ку­шен­но­сти чи­стой ду­ши, не на­учив­шей­ся тот­час рас­по­зна­вать ко­вар­ство лу­ка­во­го. Од­на­ко я все рав­но скор­бе­ла, ви­дя те страш­ные му­че­ния, ко­то­рые она пре­тер­пе­ва­ла. Од­на. С по­сто­ян­ной мыс­лью о Сыне Мо­ем как един­ствен­ном сво­ем уте­ше­нии.

Я всех их жа­ле­ла. Всех чад ве­ры Хри­сто­вой. Каж­дый из них был Мо­им сер­деч­ным воз­ды­ха­ни­ем. Гос­подь и Сын Мой Иисус Хри­стос. Свя­тые апо­сто­лы и еван­ге­ли­сты. Свя­щен­но­му­че­ни­ки. По­движ­ни­ки. Дев­ствен­ни­цы, со­хра­няв­шие вер­ность Небес­но­му Же­ни­ху це­ной ужас­ных мук. И те, кто, по­прав де­мон­ское лу­кав­ство и под­лость, со­хра­ни­ли се­бя от сквер­ны. Я жа­ле­ла их. Ибо их жерт­ва бы­ла их мо­лит­вой Бо­гу. Кро­ва­вы­ми сле­за­ми омы­ва­ли они свою ду­шу. Очи­ща­ли серд­це лю­бо­вью нели­це­мер­ной. За то я их и лю­би­ла. И гор­ди­лась ими, как вся­кая мать гор­дит­ся по­дви­га­ми де­тей сво­их.

«Я ухо­жу из міра се­го по­бе­ди­те­лем!» — с пол­ным пра­вом мог ска­зать лю­бой из них. Но ни один не ска­зал. Столь крот­ки и сми­рен­ны бы­ли сии ве­ли­кие ду­ши. Чи­стые и без­злоб­ные, по­доб­ные ма­ло­му ди­тя­ти.

Вот и она, Па­рас­ке­ва. Ко­гда по­чув­ство­ва­ла при­бли­же­ние смерт­но­го ча­са, воз­зва­ла к Спа­си­те­лю: «Вла­ды­ко Че­ло­ве­ко­лю­бец, не пре­зри греш­ной ра­бы Сво­ей, но по­шли Ан­ге­ла ми­ра вос­при­ять убо­гую мою ду­шу и спо­до­би ме­ня до­стой­но пред­стать пред свя­тым Тво­им пре­сто­лом, да бу­дет бла­го­сло­вен­но имя Твое. Ныне и прис­но, и во ве­ки ве­ков. Аминь».

Она и не по­мыш­ля­ла, и на­де­ять­ся не сме­ла в со­кру­шен­ном сми­ре­нии сво­ем, что Са­ма Ца­ри­ца Небес­ная при­дет за­брать ее чи­стую ду­шу. А ведь вся пла­ме­не­ла лю­бо­вью и ды­ша­ла мо­лит­вой.

«Сла­ва Бо­гу за всё!» — рек в свой смерт­ный час свя­той Иоанн Зла­то­уст. Она по­вто­ри­ла его сло­ва. Вру­чая Мне свою ду­шу, про­шеп­та­ла: «Сла­ва Бо­гу за всё».И улыб­ну­лась.

Она не воз­двиг­ла Крест в пу­стыне. Но со­зи­да­ла Цер­ковь. Ибо вся ее жизнь бы­ла ве­ли­ким по­дви­гом люб­ви к Бо­гу. Лю­бя Бо­га, она по­лю­би­ла и лю­дей. По­то­му что од­но без дру­го­го про­сто невоз­мож­но. Так, укра­шая се­бя лю­бо­вью, она сде­ла­лась оби­те­лью Свя­та­го Ду­ха, хра­мом Бо­га Жи­ва­го.

Ныне пре­бы­ва­ет она в Цар­ствии Небес­ном. Но од­новре­мен­но по-преж­не­му оста­ет­ся Бо­жи­ей по­мощ­ни­цей по­сре­ди лю­дей. Его мыс­лью и дес­ни­цей. Мо­лит­вой Ему.

В те­че­ние сво­ей зем­ной жиз­ни она то­ми­лась от жаж­ды в пу­стыне. И од­новре­мен­но то­ми­лась ду­хов­ной жаж­дой бо­го­по­зна­ния и по­зна­ния ис­ти­ны. По­то­му и на­сла­ди­лась, как ма­ло кто дру­гой, во­дой из чи­сто­го ис­точ­ни­ка, при­да­ю­щей си­лу и кре­пость. Ныне очи­ща­ет она от ила и смра­да во­ды міра се­го. Дабы всю­ду стру­и­лись про­зрач­ные по­то­ки, да­ру­ю­щие здра­вие и укреп­ля­ю­щие ду­хов­ные и те­лес­ные си­лы в че­ло­ве­ке. И лю­ди ве­да­ют, что сие со­вер­ша­ет­ся ее тру­да­ми. И на­зы­ва­ют все но­вые и но­вые ис­точ­ни­ки ее име­нем.

Серд­це ее по-преж­не­му бодр­ству­ет, ибо нет пре­де­ла люб­ви ее. Оно охра­ня­ет по­кой всех. И от­вер­за­ет­ся для тех, кто сам ищет ее по­мо­щи. Ибо лю­бя­щее серд­це ни­ко­гда не за­бы­ва­ет чу­жие стра­да­ния и все­гда стре­мит­ся об­лег­чить их.

«Лю­бовь же пре­вы­ше все­го, ибо ею на­ри­ца­ет­ся Бог», — рек свя­той апо­стол.

Сие долж­но пом­нить веч­но. По­то­му как Бог есть лю­бовь!

Ге­ор­гий, муж тру­до­лю­би­вый и хри­сто­лю­би­вый

Я был че­ло­век про­стой и без вся­ко­го ре­мес­ла. Но от ра­бо­ты ни­ко­гда не бе­гал. Же­на, де­ти да креп­кие, хо­тя и не силь­но ис­кус­ные ру­ки — вот и все мое бо­гат­ство. На­до ли бы­ло ко­пать зем­лю, под­ме­тать ули­цы, ко­лоть дро­ва, тас­кать на спине тю­ки с то­ва­ра­ми — я все­гда был тут как тут. Ибо все­гда от­кли­кал­ся на лю­бое пред­ло­же­ние. По­зо­вут ме­ня — я и иду.

И я, и мои до­маш­ние ве­ри­ли в Бо­га. Мы все­гда мо­ли­лись Гос­по­ду и всем свя­тым. По обыч­ным дням — в утрен­ние ча­сы, чтобы по­том тру­дить­ся с бла­го­сло­ве­ни­ем Бо­жи­им. А по вос­крес­ным и празд­нич­ным дням — шли в цер­ковь. По­сти­лись же не толь­ко во вре­мя по­ста, но слу­ча­лось, что и в дру­гие дни. Ибо жи­ли мы бед­но и пи­та­лись скуд­но. Но по­сколь­ку де­ла­ли это по сво­ей во­ле, то ни­кто из нас, есте­ствен­но, не счи­тал это за по­двиг по­ста.

Кто бы­ли на­сто­я­щи­ми по­движ­ни­ка­ми, так это мои зна­ко­мые мо­на­хи. Осо­бен­но тот, ко­то­ро­го про­зва­ли Столп­ни­ком. По­то­му что он и был столп­ни­ком.

Столп — это тот же столб, а на вер­ху та­ко­го стол­ба укреп­лен как бы боль­шой сун­дук без крыш­ки. По­движ­ни­ка, жи­ву­ще­го там по­сто­ян­но, на­зы­ва­ют столп­ни­ком. И день, и ночь про­во­дит он в мо­лит­ве, тер­пя лю­бую непо­го­ду.

Пер­вым, кто от­ва­жил­ся на по­доб­ный по­двиг, был свя­той Си­ме­он Столп­ник. Он про­вел на стол­пе со­рок лет. А свя­той Алим­пий — все шесть­де­сят. Со сво­их стол­пов они оба тво­ри­ли ве­ли­кие чу­де­са.

Наш же зна­ко­мый, по­лу­чив­ший при по­стри­ге имя сво­е­го зна­ме­ни­то­го пред­ше­ствен­ни­ка, свя­то­го Си­мео­на, под­ви­зал­ся все­го несколь­ко лет. То­гда-то и про­изо­шло чу­до, сви­де­те­лем ко­то­ро­го был и я.

Раз в несколь­ко недель по­слуш­ник до­став­лял ему из мо­на­сты­ря еду и пи­тье, ко­то­рые он за­тем на ве­рев­ке под­ни­мал к се­бе на верх стол­па. Прав­да, ко­гда он ел и пил, ни­кто так и не узнал, по­то­му что все ви­де­ли его толь­ко мо­ля­щим­ся. Или ве­ща­ю­щим о несрав­нен­ных чу­де­сах бла­го­да­ти Бо­жи­ей и пла­чу­щим от уми­ле­ния.

На­род от­но­сил­ся к нему по-раз­но­му. Од­ни счи­та­ли его свя­тым че­ло­ве­ком. Дру­гие — юро­ди­вым. Лю­ди во­об­ще ста­ра­лись об­хо­дить его столп сто­ро­ной. Ибо, как рас­ска­зы­ва­ли ста­ри­ки, ко­гда-то на этом ме­сте бы­ло клад­би­ще, на ко­то­ром хо­ро­ни­ли раз­ных ино­зем­цев, о чьем про­ис­хож­де­нии ни­ко­му ни­че­го не бы­ло из­вест­но и чьи име­на те­перь бы­ли уже все­ми по­за­бы­ты. Од­на­ко по­том, ко­гда при­клю­чи­лась ис­то­рия, о ко­ей пой­дет речь, все ура­зу­ме­ли, что здесь не обо­шлось без Про­мыс­ла Бо­жия.

Я счи­тал Столп­ни­ка на­сто­я­щим му­че­ни­ком. И пред­по­ла­гал, что пе­ре­но­сить та­кие ис­ку­ше­ния его за­став­ля­ет нечто ве­ли­кое. Бы­ли, ко­неч­но, лю­ди, ко­то­рые ви­де­ли тут од­ну толь­ко гор­ды­ню. И утвер­жда­ли, что он за­брал­ся на столп лишь для то­го, чтобы все же­ла­ю­щие взгля­нуть на него вы­нуж­де­ны бы­ли за­ди­рать го­ло­вы к небу. А ему-де толь­ко то­го и на­до. Он, мол, лю­бую му­ку го­тов пе­ре­не­сти, услаж­да­ясь мыс­лью, что его по­дви­гам ди­вит­ся весь хри­сти­ан­ский мир.

«Кто зна­ет», — ду­мал и я в сво­ем неве­де­нии. Но сто­и­ло мне од­на­жды столк­нуть­ся с ним ли­цом к ли­цу, как мои со­мне­ния сра­зу же раз­ре­ши­лись. Его гла­за го­во­ри­ли са­ми за се­бя. Лю­бовь и скорбь — вот что мож­но бы­ло про­честь в этом взгля­де. Ка­за­лось бы, два со­вер­шен­но про­ти­во­по­лож­ных чув­ства. Од­на­ко это бы­ло так. Я это яс­но ви­дел. Он во­все не был гор­де­цом. На­обо­рот, в нем бы­ло да­же некое са­мо­уни­чи­же­ние. Не толь­ко по от­но­ше­нию к стар­шим, но и пе­ред на­ми — про­сты­ми чер­но­ра­бо­чи­ми. Будь он горд, это бы­ло бы вид­но сра­зу. Гор­ды­ню, как и смрад, ни­чем не скро­ешь.

В один пре­крас­ный день Столп­ник объ­явил­ся у нас в церк­ви и, ко все­об­ще­му изум­ле­нию, по­про­сил о по­мо­щи. Он по­ве­дал на­ро­ду и свя­щен­ни­ку, что мо­ре недав­но вы­бро­си­ло мерт­вое те­ло пря­мо к под­но­жию его стол­па. Труп раз­ла­га­ет­ся, так что сто­ит невы­но­си­мое зло­во­ние. По­это­му необ­хо­ди­мо по­хо­ро­нить умер­ше­го, а мо­жет быть, и со­вер­шить от­пе­ва­ние, как это по­ло­же­но, по хри­сти­ан­ско­му обы­чаю, чтобы и ду­ша не ис­тле­ла вме­сте с те­лом.

Ме­ня и дво­их мо­их то­ва­ри­щей по­сла­ли вы­ко­пать мо­ги­лу, дабы пре­дать зем­ле то, что ры­бы и чер­ви оста­ви­ли от утоп­лен­ни­ка.

«Бо­же ми­ло­сти­вый!» — про­бор­мо­тал я, при­бли­зив­шись к тру­пу. Ни­ко­гда в сво­ей жиз­ни я еще не ис­пы­ты­вал по­доб­но­го от­вра­ще­ния. А ведь че­ло­век сей преж­де, по­хо­же, весь­ма гор­дил­ся со­бой. Его до­род­ное те­ло, вер­нее то, что от него оста­лось, бы­ло об­ле­че­но в рос­кош­ные одеж­ды.

«Неужто это че­ло­век?» — по­ду­мал я. Со стра­хом. И с омер­зе­ни­ем.

«Нет, не че­ло­век! — про­мол­вил Столп­ник, слов­но под­слу­шав мои мыс­ли. — Се несть че­ло­век, ибо есть Бог!»

И вско­ре, слов­но в под­твер­жде­ние этих его слов, мы, ко­пая мо­ги­лу, на­ткну­лись на дру­гое мерт­вое те­ло. Чи­стое. Пре­крас­ное. То бы­ла жен­щи­на, об­ла­чен­ная в про­стую чер­ную одеж­ду.

Ка­за­лось, она толь­ко что за­сну­ла и укры­лась здесь, в сво­ей безы­мян­ной мо­ги­ле, от недо­стой­ных взо­ров. У нее был див­ный вид. А что за аро­мат ис­хо­дил от нее! То бы­ло чи­стое и лег­кое ды­ха­ние мо­ло­до­го ба­зи­ли­ка.

Как мы, дол­бя ка­ме­ни­стую зем­лю, не по­вре­ди­ли те­ла, я по­нял толь­ко по­том.

«Се — свя­тая Бо­жия. Пре­по­доб­ная!» — вос­клик­нул Столп­ник, пе­ре­кре­стив­шись, и пал ниц на зем­лю, об­ли­ва­ясь сле­за­ми.

«Будь она свя­тая, Бог бы на­шел спо­соб объ­явить об этом чу­дес­ным об­ра­зом», — воз­ра­зил один из мо­их то­ва­ри­щей и, не спра­ши­вая нас, опу­стил по­лот­но, в ко­то­рое мы за­вер­ну­ли остат­ки раз­ла­гав­ше­го­ся утоп­лен­ни­ка, на нетлен­ное те­ло.

«По­го­ди! — по­пы­тал­ся я удер­жать его. — Не луч­ше ли преж­де спро­сить свя­щен­ни­ка?..»

«За раз­го­во­ра­ми ра­бо­та сто­ит!» — сер­ди­то от­ре­зал мой то­ва­рищ и при­нял­ся за­сы­пать мо­ги­лу.

«Вам бы­ло яв­ле­но, а вы — не узре­ли! Бог-то най­дет спо­соб про­сла­вить Свою угод­ни­цу. Но вы! Тяж­ко вам бу­дет ныне и во­ве­ки»,— пла­кал Столп­ник. А ли­цо его при этом си­я­ло так, слов­но при­над­ле­жа­ло не че­ло­ве­ку, а Ан­ге­лу небес­но­му! И я ве­рил ему. По­это­му до­мой я при­шел силь­но опе­ча­лен­ный.

Быть мо­жет, по­это­му мо­лит­ва моя в тот ве­чер бы­ла длин­нее, чем обыч­но. И как-то пол­нее и стро­же. Ибо, про­из­но­ся име­на Спа­си­те­ля, Бо­жи­ей Ма­те­ри и свя­тых угод­ни­ков, я ду­мал не о том, ка­кая ра­бо­та ждет ме­ня на сле­ду­ю­щий день, инео сво­ей жене и де­тях, как обыч­но, но толь­ко о свя­щен­ных сло­вах са­мой мо­лит­вы. С тем я и уснул.

А во сне я узрел ди­во див­ное! Из всех мо­их снов, ка­кие ви­дел я и преж­де, и по­сле, то был са­мый вос­хи­ти­тель­ный. Я ли­це­зрел некую слав­ную ца­ри­цу в бли­ста­ю­щих одеж­дах, вос­се­дав­шую на пре­сто­ле, что си­ял яр­че солн­ца. Во­круг нее сто­я­ли пре­крас­ные Ан­ге­лы. Хо­тя у них и не бы­ло кры­льев, я сра­зу по­нял, что это Ан­ге­лы. Один из них по­до­шел ко мне. Кос­нул­ся мо­ей греш­ной ру­ки! И про­мол­вил: «Ге­ор­гий! То бы­ло те­ло пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы. Гос­подь же­ла­ет, чтобы вер­ная ра­ба Его, об­ле­чен­ная ве­ли­кой сла­вою в Цар­ствии Небес­ном, бы­ла про­слав­ле­на и на зем­ле».

За­тем Ан­гел при­кос­нул­ся к очам мо­им. И мне от­кры­лась вся ее жизнь. Как она ро­ди­лась у нас в Эпи­ва­те. Как жи­ла в Ца­рь­гра­де. Как от­пра­ви­лась на Свя­тую зем­лю. А по­том — в пу­сты­ню. Где под­ви­за­лась, тер­пя страш­ные ли­ше­ния и ис­ку­ше­ния, и спо­до­би­лась ве­ли­кой бла­го­да­ти Бо­жи­ей. А по­том, по­лу­чив по­сла­ние от Гос­по­да через рай­ско­го вест­ни­ка, вер­ну­лась в свой род­ной го­род. Все сие свер­ши­лось по пре­муд­ро­му Про­мыс­лу Бо­жию. И вот те­перь на­стал час неска­зан­ной ра­до­сти для все­го хри­сти­ан­ско­го ми­ра. Ибо Гос­подь же­ла­ет воз­ве­стить нам о свя­то­сти сей муд­рой де­вы.

Я про­сы­пал­ся дол­го и мед­лен­но. Ибо не хо­тел про­буж­дать­ся от столь див­но­го сна. По­ки­дать сие чу­дес­ное ме­сто и воз­вра­щать­ся в по­все­днев­ную жизнь. Ко­гда же все-та­ки от­крыл гла­за, то пер­вым де­лом взгля­нул на свои ру­ки: не оста­лось ли на них зо­ло­той пыль­цы от ан­гель­ско­го при­кос­но­ве­ния. На­столь­ко ре­аль­ным по­ка­зал­ся мне мой сон.

«Те­бе про­сто при­сни­лось то, о чем ты ду­мал, — успо­ка­и­ва­ла ме­ня же­на, ко­гда я с вос­тор­гом и тре­пе­том по­ве­дал ей о чу­дес­ном сно­ви­де­нии, — сам ведь зна­ешь, как лю­ди го­во­рят: сон — ложь, а в Бо­ге — ис­ти­на».

Но я знал, что есть сны, ко­то­рые имен­но Бог нам по­сы­ла­ет и ко­то­рым на­до ве­рить. И по­то­му по­шел в цер­ковь, чтобы все рас­ска­зать свя­щен­ни­ку. А там пусть он сам ре­шит, как по­сту­пить.

Под­жи­дая его, я силь­но ро­бел. По­ве­рит ли он мне? Или при всем на­ро­де объ­явит ме­ня об­ман­щи­ком? Или — еще ху­же — че­ло­ве­ком, ко­то­рый тро­нул­ся умом по­сле вче­раш­не­го необыч­но­го про­ис­ше­ствия. Ме­ня уже несколь­ко раз под­мы­ва­ло бро­сить это де­ло и уй­ти по­ско­рей, по­ка не по­явил­ся свя­щен­ник. Пус­кай Бог, ес­ли Ему дей­стви­тель­но так необ­хо­ди­мо объ­явить сие, най­дет ко­го-ни­будь дру­го­го, чтобы воз­ве­стить лю­дям Свою во­лю.

Но Бог на­пе­ред знал о всех мо­их стра­хах и со­мне­ни­ях. И под­го­то­вил до­стой­ный от­вет на них.

Ко­гда я уже со­всем бы­ло ре­шил­ся по­ки­нуть зда­ние при­хо­да и на­пра­вил­ся к две­ри, она неожи­дан­но от­во­ри­лась, и на по­ро­ге по­яви­лась ка­кая-то жен­щи­на. Сра­зу бы­ло вид­но, что это знат­ная гос­по­жа. Но она не от­вер­ну­лась от ме­ня с пре­зре­ни­ем, как ча­сто ве­дут се­бя по­доб­ные жен­щи­ны по от­но­ше­нию к бед­ня­кам. На­обо­рот. Лю­без­но ме­ня по­при­вет­ство­ва­ла. И по­про­си­ла поз­во­ле­ния вой­ти к свя­щен­ни­ку преж­де ме­ня. И еще из­ви­ня­лась при этом, го­во­ря, что по­ни­ма­ет, сколь до­ро­го мое вре­мя, то­гда как она рас­по­ла­га­ет мно­ги­ми сво­бод­ны­ми ча­са­ми, но сей­час про­сто обя­за­на по­спе­шить, чтобы по­ве­дать слу­жи­те­лю Бо­жию свой уди­ви­тель­ный сон. Ибо по­ни­ма­ет, что это ее долг. И не мо­жет чув­ство­вать се­бя спо­кой­но, по­ка его не ис­пол­нит.

«Мне се­го­дня но­чью то­же при­снил­ся сон. И я то­же при­шел сю­да с тем, чтобы рас­ска­зать его свя­щен­ни­ку», — неожи­дан­но вы­па­лил я. Сам не знаю по­че­му. Ибо во­все да­же не ду­мал до­ка­зы­вать, что имею точ­но та­кое же пра­во на ауди­ен­цию вне оче­ре­ди. Все про­изо­шло как-то са­мо со­бой. Сло­во за сло­во — и я уже рас­ска­зы­вал ей свой сон, а она, пе­ре­би­вая ме­ня, спе­ши­ла по­ве­дать мне свой.

Бо­же ми­ло­сти­вый! Сны на­ши пол­но­стью сов­па­да­ли. Они при­сни­лись нам в од­но и то же вре­мя. Нам, ни­ко­гда преж­де не встре­чав­шим­ся и не до­га­ды­вав­шим­ся да­же о су­ще­ство­ва­нии друг дру­га. И вот мы ока­за­лись здесь. Вме­сте. В один и тот же час. Чтобы сви­де­тель­ство­вать о чу­де, укреп­ляя в ве­ре один дру­го­го. Ибо Бог все преду­смот­рел. Ведь все, что про­ис­хо­дит, со­вер­ша­ет­ся по Его пре­муд­ро­му за­мыс­лу...

Ве­ли­ка бы­ла ра­дость на­ро­да и тор­же­ство его, ко­гда вновь от­ко­па­ли нетлен­ное те­ло пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы!

Я лич­но вы­ка­пы­вал его. И не поз­во­лил, чтобы мне за это за­пла­ти­ли. Ра­бо­та сия бы­ла для ме­ня не ра­бо­та, а все рав­но что уча­стие в бо­го­слу­же­нии. И в неко­то­ром ро­де — мое пра­во.

Все со­брав­ши­е­ся, сколь­ко их бы­ло, смот­ре­ли на ме­ня. На­род от­но­сил­ся ко мне с необык­но­вен­ным ува­же­ни­ем — я это сра­зу за­ме­тил. Как к вест­ни­ку Бо­жи­ей во­ли. И ко мне, и к бла­го­че­сти­вой гос­по­же Ев­фи­мии.

Мо­щи пре­по­доб­ной ма­те­ри на­шей Па­рас­ке­вы бы­ли по­ло­же­ны во Хра­ме Свя­тых и Все­х­валь­ных Апо­сто­лов Пет­ра и Пав­ла. От тех чест­ных мо­щей сра­зу же ста­ли про­ис­хо­дить чу­дес­ные ис­це­ле­ния сле­пых, хро­мых и одер­жи­мых бе­са­ми. На­род ото­всю­ду сте­кал­ся к свя­тыне и по­чи­тал ее с ве­ли­чай­шим бла­го­го­ве­ни­ем.

Я то­же ча­сто хо­дил при­кла­ды­вать­ся к чу­до­твор­ным мо­щам. А со мною — и моя же­на. И на­ши де­ти. Не знаю, о чем мо­ли­ли пре­по­доб­ную Па­рас­ке­ву они. Я, на­при­мер, ни­ко­гда ни­че­го не про­сил. По­сколь­ку рас­суж­дал так: она и без ме­ня зна­ет, что мне на­до, а по­то­му су­ме­ет умо­лить Бо­га по­слать мне все необ­хо­ди­мое. Кро­ме то­го, мне бы­ло по­про­сту стыд­но о чем-то еще ее про­сить. Ибо она уже удо­сто­и­ла ме­ня сво­ей на­гра­ды. Од­но­го ме­ня. Да еще гос­по­жу Ев­фи­мию. Раз­ве это­го бы­ло ма­ло?

Жизнь моя вновь во­шла в при­выч­ную ко­лею. Я ра­бо­тал и мо­лил­ся Бо­гу. Лишь один во­прос все вре­мя не да­вал мне по­коя: по­че­му имен­но ме­ня Гос­подь из­брал воз­ве­стить о Сво­ей во­ле? Был ли я то­го до­сто­ин? И смо­гу ли те­перь хоть как-то оправ­дать сию ве­ли­кую ми­лость?

Ев­фи­мий, пат­ри­арх Бол­гар­ский и пер­вый со­ста­ви­тель жи­тия пре­по­доб­ной

«Гос­по­ди Иису­се Хри­сте, Сыне Бо­жий, по­ми­луй мя, греш­на­го!»

То бы­ла моя мо­лит­ва. Един­ствен­ная, ка­кую я по­вто­рял неиз­мен­но в те­че­ние всей жиз­ни. И уста­ми. И умом. С нею я об­ре­тал по­ка­я­ние, укро­щал стра­сти и очи­щал серд­це. Мы так и на­зы­ва­ли сию мо­лит­ву: мо­лит­ва чи­сто­го серд­ца. Или Иису­со­ва мо­лит­ва. Что есть од­но и то же.

Через нее об­рел я и бла­го­дать. И спо­до­бил­ся ве­ли­кой ми­ло­сти ощу­щать жи­вое при­сут­ствие пре­по­доб­ной ма­те­ри на­шей Па­рас­ке­вы. Слы­шать в серд­це сво­ем ее го­лос. И, по­ви­ну­ясь Бо­жи­ей во­ле, объ­яв­лен­ной мне сим гла­сом, со­вер­шить то, ра­ди че­го я и был рож­ден.

«„Гос­по­ди Иису­се Хри­сте, Сыне Бо­жий, по­ми­луй мя, греш­на­го!“ — сия мо­лит­ва от­вер­за­ет путь к внут­рен­ней со­сре­до­то­чен­но­сти и ду­шев­но­му ми­ру. К то­му, чтобы пре­дать свою ду­шу Бо­гу. К свя­щен­но­мол­ча­нию и без­мол­вию ума. Ибо ко­гда ум без­молв­ству­ет, Бо­же­ствен­ная лю­бовь из­ли­ва­ет­ся пря­мо в серд­це, очи­щая, про­све­щая и со­вер­шен­ствуя его. По­се­му по­сто­ян­но по­вто­ряй сло­ва сей мо­лит­вы. По­ка весь не со­льешь­ся с нею», — так по­учал ме­ня тот, кто оста­нет­ся в па­мя­ти по­том­ков как ве­ли­кий тай­но­ви­дец и зна­ток ми­сти­че­ской сто­ро­ны Пра­во­сла­вия, ис­их­аст и ос­но­ва­тель мо­на­сты­ря Ка­ли­фе­ро­во свя­той Фе­о­до­сий Тыр­нов­ский.

Я все­гда бу­ду по­ми­нать его как сво­е­го пу­те­во­ждя и бла­го­де­те­ля. Про­мыс­лом Бо­жи­им я спо­до­бил­ся его ду­хов­но­го окорм­ле­ния, ко­гда бо­лее все­го нуж­дал­ся в ду­хов­ном от­це. С тех пор мы не раз­лу­ча­лись. Я со­про­вож­дал его во всех его пу­те­ше­стви­ях. Ко­гда же он остал­ся в Тыр­но­ве, чтобы по­слу­жить Бо­гу и на­ро­ду в сане Пат­ри­ар­ха, а мне вы­па­ло по­слу­ша­ние в сте­нах афон­ских и ца­рь­град­ских мо­на­сты­рей, мы все рав­но бы­ли вме­сте. Ря­дом друг с дру­гом.

По­сред­ством пи­сем. И Иису­со­вой мо­лит­вы.

Мы, ис­их­а­сты, рас­сре­до­то­чен­ные по мно­же­ству свя­тых оби­те­лей все­го пра­во­слав­но­го ми­ра, со­став­ля­ли еди­ное брат­ство. По­это­му и пе­ре­хо­ди­ли лег­ко из од­но­го мо­на­сты­ря в дру­гой. И из од­ной дер­жа­вы — в дру­гую. Мы бы­ли ски­таль­ца­ми Хри­ста ра­ди. Пе­ре­пи­сы­ва­ли свя­щен­ные кни­ги. И со­став­ля­ли но­вые. И всю­ду нес­ли с со­бой сер­деч­ную мо­лит­ву, по­доб­но то­му как свя­тые апо­сто­лы нес­ли лю­дям сло­во Бо­жие.

Не все мы бы­ли ино­ка­ми. Сре­ди нас бы­ли и обыч­ные свя­щен­ни­ки, а так­же ху­дож­ни­ки, пи­са­те­ли, ис­кус­ные пе­ре­пис­чи­ки и рез­чи­ки. И мно­гие дру­гие, ура­зу­мев­шие, что Иису­со­ва мо­лит­ва при­над­ле­жит всем и что толь­ко она нас мо­жет спа­сти.

Ведь то бы­ло по­ис­ти­не ужас­ное вре­мя. По­всю­ду — от Бос­фо­ра до Са­вы и Ду­ная, — немощ­ный во всем, кро­ме пре­ступ­ле­ний, ру­шил­ся и рас­па­дал­ся мо­гу­чий преж­де во­сточ­но­хри­сти­ан­ский мир. Раз­ру­шал­ся из­нут­ри. Сам по се­бе. Но и под внеш­ним на­тис­ком — то­же. Мы пер­вы­ми по­чув­ство­ва­ли страш­ную опас­ность. Ибо по­сто­ян­но об­ща­лись друг с дру­гом, по­лу­чая све­де­ния ото­всю­ду, а так­же серд­цем пред­чув­ствуя на­дви­га­ю­щу­ю­ся гро­зу, при­чи­ны ко­то­рой яс­но по­ни­ма­ли и осо­зна­ва­ли, но не в си­лах бы­ли что-ли­бо из­ме­нить.

Про­гнив­шая на­сквозь Ви­зан­тий­ская им­пе­рия раз­ва­ли­ва­лась у нас на гла­зах. На Бал­ка­нах уже несколь­ко ве­ков не сти­ха­ли бра­то­убий­ствен­ные вой­ны.

Бра­тья по ве­ре и по кро­ви ре­за­лись меж­ду со­бой на­смерть, слов­но из­веч­ные вра­ги. При­чи­ной то­го бы­ли среб­ро­лю­бие и алч­ность че­ло­ве­че­ская. Се­бя­лю­бие и гор­ды­ня же­сто­ких и за­вист­ли­вых пра­ви­те­лей. Ме­чом они пы­та­лись раз­дви­нуть пре­де­лы сво­их вла­де­ний, как буд­то по­за­бы­ли, что «подъ­яв­ший меч пер­вым — от ме­ча и по­гибнет».

К про­чим бе­дам при­ба­ви­лось ужа­са­ю­щее па­де­ние нра­вов и стре­ми­тель­ное рас­про­стра­не­ние без­бо­жия в на­ро­де. Все бы­ло в точ­но­сти так, как опи­са­но в древ­них кни­гах. Ко­гда без­за­ко­ния умно­жа­ют­ся на­столь­ко, что Гос­подь вы­нуж­ден ис­ко­ре­нять их ог­нем и ме­чом.

С ог­нем и ме­чом на на­шу зем­лю при­шли тур­ки.

Бит­ва на ре­ке Ма­ри­це ста­ла их пер­вой круп­ной по­бе­дой над бал­кан­ски­ми хри­сти­ан­ски­ми на­ро­да­ми. Весть об этом несча­стье за­ста­ла ме­ня в Ца­рь­гра­де, ку­да я при­е­хал, со­про­вож­дая сво­е­го учи­те­ля.

«Мно­же­ство хри­сти­ан­ских во­и­нов или па­ло от ме­ча, или же пле­не­но. Зем­ля на­ша опу­сте­ла — на ней не оста­лось ни лю­дей, ни ско­та, ни ка­ко­го-ли­бо иму­ще­ства. Не оста­лось да­же пло­дов зем­ных. Все ис­пол­ни­лось стра­хом пред тур­ка­ми», — со­об­ща­ли ис­пу­ган­ные вест­ни­ки.

«Немед­лен­но сту­пай в Тыр­но­во!» — при­ка­зал мне ав­ва Фе­о­до­сий. И я, при­вык­ший к без­ого­во­роч­но­му по­слу­ша­нию, тот­час от­пра­вил­ся в путь. Хо­тя и ви­дел, как слаб мой на­став­ник. И чув­ство­вал, что боль­ше мы с ним уже не уви­дим­ся.

Это рас­ста­ва­ние на­все­гда оста­лось бо­лью мо­ей ду­ши. Но скорбь за­глу­ша­ли но­вые за­бо­ты. На­ше­ствие во­ин­ствен­но­го ази­ат­ско­го пле­ме­ни озна­ча­ло на­ступ­ле­ние тьмы и сгу­ще­ние пол­ноч­но­го мра­ка средь бе­ла дня хри­сти­ан­ско­го.

Все-та­ки я на­де­ял­ся, что мы, хри­сти­ане, смо­жем об­ре­сти ми­лость Бо­жию, ес­ли при­не­сем пло­ды ис­тин­но­го по­ка­я­ния. Бог про­стит нас, ес­ли мы са­ми ста­нем сво­и­ми бес­по­щад­ны­ми су­дья­ми. Ес­ли вер­нем­ся к доб­ро­то­лю­бию, чи­сто­те нра­вов и чи­сто­те ве­ры пра­во­слав­ной.

Я по­ве­лел, чтобы все об­ря­ды и служ­бы со­вер­ша­лись в со­от­вет­ствии со стро­ги­ми пра­ви­ла­ми Во­сточ­ной Церк­ви, со­глас­но ли­тур­ги­че­ским ка­но­нам, уна­сле­до­ван­ным на­ми от свя­тых от­цов. Я ис­кал для на­ро­да при­ме­ры пра­вед­ной жиз­ни в со­чи­не­ни­ях свя­ти­те­лей и жи­ти­ях по­движ­ни­ков. «Ес­ли каж­дый очи­стит свое серд­це, мыс­лил я, — все серд­ца бу­дут чи­сты». Но лю­ди есть лю­ди! Они про­си­ли Гос­по­да спа­сти преж­де все­го их те­ле­са, се­мьи и иму­ще­ство.

Ма­ло кто ис­кал сер­деч­ной чи­сто­ты и спа­се­ния Ду­ши.

Ко­гда ме­ня из­бра­ли Пат­ри­ар­хом, я по­ду­мал, что это — часть Про­мыс­ла Бо­жия, ка­са­ю­ща­я­ся на­шей дер­жа­вы и на­ро­да. Как ду­хов­ный ар­хи­пас­тырь сво­е­го сло­вес­но­го ста­да я смо­гу те­перь боль­ше сде­лать для его веч­но­го спа­се­ния. И я про­дол­жил свои тру­ды с еще боль­шим жа­ром и усер­ди­ем. И тру­дил­ся так, по­ка Бог не от­крыл мне, что свое ре­ше­ние Он уже дав­но при­нял. И че­ло­ве­ку те­перь оста­ет­ся толь­ко ждать, ко­гда про­бьет час гне­ва Гос­под­ня, тер­петь и мо­лить­ся.

Это сов­па­ло по вре­ме­ни с окон­ча­ни­ем мо­е­го зем­но­го пу­ти.

Та­ко­ва бы­ла моя жизнь. Жизнь ис­их­а­ста и пат­ри­ар­ха. Как это в кни­гах опи­са­но. Но то бы­ла еще не вся моя жизнь. Ибо нет ни еди­но­го со­зда­ния Бо­жия, у ко­то­ро­го бы не бы­ло сво­ей тай­ны. У ме­ня она то­же бы­ла. Моя тай­на бы­ла со мною всю­ду, где бы я ни был. Я хра­нил ее, как ве­ли­чай­шее со­кро­ви­ще. Как са­мое до­ро­гое для ме­ня.

Мо­ей тай­ной бы­ла она. Пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва.

Моя лю­бовь к ней бы­ла рав­на мо­ей люб­ви к Гос­по­ду. И так бы­ло на про­тя­же­нии всей мо­ей жиз­ни.

О, я, ко­неч­но же, знал, что у свя­тых не бы­ва­ет сво­их лю­бим­цев. Их лю­бовь, по­доб­но люб­ви Бо­жи­ей, яв­ля­ет­ся все­объ­ем­лю­щей и без­гра­нич­ной. А мы, в свою оче­редь, долж­ны лю­бить всех свя­тых с оди­на­ко­вым жа­ром, ибо каж­дый из них есть часть веч­ной жиз­ни Хри­сто­вой. И все же в са­мом со­кро­вен­ном угол­ке мо­е­го серд­ца и сре­до­сте­нии мо­е­го ду­хов­но­го есте­ства я все­гда при­над­ле­жал ей и она то­же бы­ла мо­ей — судь­бой.

Ибо так су­дил Гос­подь. То бы­ло не по мо­е­му хо­те­нию и про­из­во­ле­нию, но по во­ле Бо­жи­ей.

«Аще же­ла­ешь узнать во­лю Бо­жию, очи­сти ум и серд­це мо­лит­вою. И пер­вая мысль, ко­то­рая па­дет на это ши­ро­кое и чи­стое, как снег, по­ле, и бу­дет по­же­ла­ни­ем Гос­под­ним», — по­учал ме­ня ав­ва Фе­о­до­сий.

И я мо­лил­ся. И вме­сте с мыс­лью мне ино­гда яв­лял­ся и див­ный лик. Ее лик. Как ми­лость, за­клю­чен­ная в от­ве­те, об­ле­чен­ном в фор­му мыс­ли. Как по­уче­ние и предо­сте­ре­же­ние. То был лик да­ле­кий и непо­сти­жи­мый, как и ли­ки всех свя­тых. Но в то же вре­мя и та­кой близ­кий. Мой.

Чрез него Гос­подь яв­лял мне Свою бла­го­дать. На­чи­ная еще с то­го дня, ко­гда я, бу­дучи мла­дым юно­шей, жаж­ду­щим ис­ти­ны, ино­че­ско­го по­дви­га и бо­го­по­зна­ния, по пу­ти в Ка­ли­фа­ре­во впер­вые по­се­тил Тыр­но­во и всту­пил под сво­ды Со­бор­ной церк­ви.

Пом­ню, цер­ковь бы­ла пу­ста, и я в пол­ной ти­шине и ми­ре, объ­яв­шем ме­ня бла­гим и гу­стым теп­лом, пре­дал­ся мо­лит­ве.

«Гос­по­ди, по­ми­луй ме­ня!» — по­вто­рял я. И ду­шу мою пе­ре­пол­нял вос­торг. За­пол­ня­ла некая неве­до­мая преж­де лю­бовь. Она ста­но­ви­лась все силь­нее и силь­нее. И в тот мо­мент, ко­гда я по­мыс­лил, что боль­ше не в си­лах вы­дер­жать си­лу раз­рас­та­ю­ще­го­ся во мне див­но­го чув­ства, я уви­дел в си­я­нии све­та — ее. Пре­по­доб­ную Па­рас­ке­ву, воз­ле мо­щей ко­то­рой я, пав на ко­ле­ни, и воз­но­сил свои мо­лит­вы.

Это ви­де­ние про­дол­жа­лось все­го ка­кое-то мгно­ве­ние. Но мгно­ве­ние, пе­ре­жи­тое и удер­жан­ное в па­мя­ти, яс­но со­хра­нив­шей мель­чай­шие по­дроб­но­сти. Мгно­ве­ние, дол­гое, как веч­ность. От­ныне я уже ни­ко­гда не мог за­быть кро­тость и без­гра­нич­ную бла­гость ее ли­ка. И ту лю­бовь, что овла­де­ла всем мо­им су­ще­ством. Ко­то­рая на­все­гда свя­за­ла нас неру­ши­мы­ми уза­ми. Лю­бовь, ко­то­рой она са­ма и бы­ла.

С тех пор она веч­но пре­бы­ва­ла со мной.

Со­бор­ная цер­ковь ста­ла ме­стом мо­е­го по­сто­ян­но­го па­лом­ни­че­ства. В са­мом же хра­ме путь мой неиз­мен­но на­чи­нал­ся и окан­чи­вал­ся воз­ле ки­о­та с ее чест­ны­ми мо­ща­ми.

Об­хо­дя на­ши гра­ды и свя­тые оби­те­ли, я со­би­рал рас­ска­зы и ле­ген­ды о ней, эти яр­чай­шие сле­ды ее зем­ной жиз­ни и див­ных чу­дес. И, со­би­рая их, как че­ло­век об­ра­зо­ван­ный, весь­ма скор­бел, что они ни­где не за­пи­са­ны. Ведь они мог­ли бы по­слу­жить к ду­хов­ной поль­зе мно­же­ства хри­сти­ан. Всех тех, кто стре­мит­ся жить в Гос­по­де и ра­ди Гос­по­да. И всех тех, кто еще толь­ко со­би­ра­ет­ся всту­пить на сей един­ствен­но вер­ный путь.

Ви­ди­мо, уже то­гда у ме­ня в го­ло­ве вы­зре­ва­ла мысль объ­еди­нить все эти рас­ска­зы в од­ну боль­шую по­весть. Но я не ре­шал­ся при­знать­ся в этом да­же са­мо­му се­бе. Бо­ял­ся соб­ствен­но­го дерз­но­ве­ния. Ибо кто я та­кой, чтобы по­ся­гать на по­доб­ную ми­лость?

Так про­хо­ди­ли го­ды и де­ся­ти­ле­тия. И вот, спу­стя че­ты­ре го­да по­сле Ма­риц­кой бит­вы, Все­выш­ний удо­сто­ил ме­ня зва­ния ду­хов­но­го от­ца мо­е­го на­ро­да. Те­перь по­сто­ян­ным ме­стом мо­е­го слу­же­ния ста­ла Со­бор­ная цер­ковь. Риз­ни­ца, в ко­то­рой хра­ни­лось ве­ли­чай­шее на­ше со­кро­ви­ще.

Каж­дую свою служ­бу я на­чи­нал с бла­го­да­ре­ния Гос­по­ду, ко­то­рый вну­шил на­ше­му хри­сто­лю­би­во­му и муд­ро­му го­су­да­рю Иоан­ну Асе­ну мысль о пе­ре­но­се сей слав­ной свя­ты­ни из Эпи­ва­та в наш столь­ный град Тыр­но­во.

То бы­ло в да­ле­ком уже те­перь 1238 го­ду от Р. X. По­пуще­ни­ем Бо­жи­им Ца­рь­град и его окрест­но­сти еще за три де­ся­ти­ле­тия до это­го ока­за­лись в ру­ках кре­сто­нос­цев-ла­ти­нян и ере­ти­ков-па­пи­стов, ко­то­рые стре­ми­лись вы­вез­ти на За­пад все са­мые цен­ные хри­сти­ан­ские свя­ты­ни и свя­щен­ные ре­лик­вии.

Од­на­ко сию ве­ли­кую Свою угод­ни­цу, пре­по­доб­ную Па­рас­ке­ву, Гос­подь по­же­лал оста­вить в пре­де­лах пра­во­слав­но­го ми­ра. И вот царь бол­гар­ский Иоанн Асен, до ко­то­ро­го так­же до­шли ве­сти о ее ве­ли­кой сла­ве, пред­ло­жил ла­ти­ня­нам про­сить у него че­го угод­но, лишь бы они усту­пи­ли ему чу­до­твор­ные мо­щи. С этой це­лью он от­пра­вил к ним луч­ших сво­их ви­тя­зей и мит­ро­по­ли­та Мар­ка.

Чест­ная про­цес­сия всту­пи­ла в Бол­га­рию с юга. По ме­ре при­бли­же­ния к сто­ли­це она рос­ла и рос­ла, по­сколь­ку ты­ся­чи лю­дей с за­жжен­ны­ми све­ча­ми при­со­еди­ня­лись к ней ото­всю­ду. Они с бла­го­го­ве­ни­ем сле­до­ва­ли за ков­че­гом с мо­ща­ми Пре­по­доб­ной, яв­ствен­но ощу­щая неж­ный аро­мат ба­зи­ли­ка, ис­хо­дя­щий от него.

Ко­гда про­цес­сия по­яви­лась в окрест­но­стях Тыр­но­ва, на­встре­чу ей вы­шел сам царь, а вме­сте с ним и его мать Еле­на, су­пру­га Ан­на, вель­мо­жи, бо­ля­ре и пат­ри­арх Ва­си­лий со свя­щен­ством, а так­же бес­чис­лен­ное мно­же­ство на­ро­да. Го­су­дарь и его при­бли­жен­ные с бла­го­го­ве­ни­ем при­ло­жи­лись к свя­тым мо­щам. По­сле че­го они бы­ли по­ло­же­ны в Со­бор­ной церк­ви.

С той по­ры у чу­до­твор­ных мо­щей неиз­мен­но слу­ча­лись ве­ли­кие чу­де­са. Про­ис­хо­ди­ли мно­гие ис­це­ле­ния лю­дей, с ве­рою при­те­ка­ю­щих, ко­то­рые по­том с бла­го­дар­но­стью про­слав­ля­ли Гос­по­да, див­но­го во свя­тых Сво­их.

Во­сем­на­дцать лет был я Пат­ри­ар­хом Бол­гар­ским. И не бы­ло дня, чтобы я не мо­лил­ся ко­ле­но­пре­кло­нен­но воз­ле ки­о­та со свя­ты­ми мо­ща­ми. Ко­гда же де­ла вы­нуж­да­ли ме­ня по­ки­дать сто­ли­цу и со­вер­шать пу­те­ше­ствия в дру­гие гра­ды и зем­ли, мыс­ля­ми я каж­дый ве­чер все рав­но пре­бы­вал пред ее свя­тым ки­о­том.

Мы, пра­во­слав­ные, зна­ем, что серд­це вся­ко­го из нас есть его внут­рен­ний ал­тарь. Оно — то свя­тое ме­сто, где про­ис­хо­дит со­еди­не­ние со Хри­стом. В мо­ем серд­це, жаж­ду­щем еди­не­ния со Спа­си­те­лем, все­гда оби­та­ла она. Жи­вая. И близ­кая.

Ча­сто я оста­вал­ся в церк­ви на всю ночь. Стоя на ко­ле­нях и пре­кло­нив гла­ву. Ка­са­ясь ру­ка­ми и че­лом свя­то­го ки­о­та. Ино­гда — очень ред­ко, лишь ко­гда она са­ма мне это доз­во­ля­ла — я ре­шал­ся при­кос­нуть­ся к ру­ке Пре­по­доб­ной, ле­жав­шей у нее на гру­ди, по­верх дра­го­цен­но­го пур­пур­но­го об­ла­че­ния.

Я мо­лил­ся пре­по­доб­ной Па­рас­ке­ве, про­ся вра­зу­мить ме­ня: от нее ли ис­хо­дит мысль о со­став­ле­нии мною ее Жи­тия? Ведь эта мысль все ча­ще по­се­ща­ла ме­ня в по­след­нее вре­мя. Мо­лил об этом как о ве­ли­кой ми­ло­сти. Для сво­е­го на­ро­да и для всех хри­сти­ан. Дабы по­лу­чить от нее под­держ­ку и по­уче­ние о том, что долж­но мне учи­нить ра­ди спа­се­ния мо­е­го хри­сто­по­доб­но­го ста­да от ази­ат­ско­го зве­рья.

Она же мол­ча­ла. Не удо­ста­и­ва­ла ме­ня от­ве­том. Мно­гие ме­ся­цы. И го­ды. Вплоть до то­го дня, ко­гда серб­ские хри­сти­ане по­стра­да­ли от без­бож­ных ту­рок на Ко­со­вом по­ле. В ту ночь, ко­гда до нас уже до­шла весть о му­че­ни­че­ской кон­чине бла­го­вер­но­го и хри­сто­лю­би­во­го кня­зя Ла­за­ря, я вновь узрел ее на мгно­ве­ние, как ко­гда-то в юно­сти. Но те­перь уже — ви­дел сквозь сто­ны и плач. В ру­ке сво­ей она дер­жа­ла раз­вер­ну­тый сви­ток, на ко­то­ром ог­нен­ны­ми бук­ва­ми про­сту­па­ло ее имя.

На­ко­нец-то! Так в сей скорб­ный час для хри­сти­ан­ских Бал­кан свер­ши­лась дав­няя и дерз­но­вен­ная моя меч­та. Я яс­но ви­дел: она удо­сто­и­ла ме­ня этой ми­ло­сти, со­стра­дая невин­ным жерт­вам хри­сти­ан­ским. Удо­сто­и­ла ме­ня, греш­но­го!

Серд­це мое за­тре­пе­та­ло. Весь дро­жа, я пал на ко­ле­ни и воз­дел ру­ки к небе­сам. «Ма­ти Па­рас­ке­ва! — вос­клик­нул я со сле­за­ми, — сла­ва ми­ло­серд­но­му Гос­по­ду! Бла­го­да­рю те­бя за ми­лость ко мне, недо­стой­но­му!»

В ту же ночь я на­чал на­но­сить на хар­тию свое убо­гое по­вест­во­ва­ние. Но до рас­све­та не смог про­дви­нуть­ся даль­ше са­мых пер­вых слов: «Род­ным ме­стом пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы бы­ло се­ло Эпи­ват». Толь­ко это и су­мел я то­гда на­пи­сать.

Как я под­би­рал сло­ва! Тща­тель­ней­шим об­ра­зом взве­ши­вал каж­дое, опре­де­ляя его ис­тин­ное зна­че­ние и глу­би­ну смыс­ла. И вся­кий раз ду­мал о том, как оно от­зо­вет­ся в ве­ках.

О, я знал, ко­неч­но же, что та, о ком жи­вет в на­ро­де свет­лая па­мять, ни­ко­гда не бу­дет за­бы­та. И что о ней бу­дут го­во­рить так, как же­ла­ет то­го жи­вая Цер­ковь, а не так, как рас­ска­зы­ва­ют кни­ги. Но мне да­ро­ва­на бы­ла ве­ли­кая ми­лость. И я дол­жен был со всем вни­ма­ни­ем и сми­ре­ни­ем от­не­стись к это­му.

Я пи­сал так, слов­но про­из­но­сил сло­ва мо­лит­вы.

«Так ли имен­но это бы­ло? И та­ки­ми ли точ­но сло­ва­ми или ка­ки­ми ины­ми рас­ска­за­ла бы об этом и ты са­ма, слу­чись те­бе по­ве­дать лю­дям ис­то­рию сво­ей жиз­ни?» — спра­ши­вал я каж­дый раз, преж­де чем об­мак­нуть пе­ро в чер­ниль­ни­цу. И не вы­во­дил ни еди­ной бук­вы, по­ка не по­лу­чал в серд­це яс­ный от­вет. Как бла­го­сло­ве­ние. На каж­дое сло­во.

В по­доб­ных тру­дах про­вел я три го­да. За­то на­пи­сал о ней все: от чу­дес­но­го рож­де­ния ее — до та­ко­го же чу­дес­но­го об­ре­те­ния ее свя­тых мо­щей. И есте­ствен­но, о пе­ре­но­се их в Тыр­но­во. На­пи­сал немно­го. Са­мы­ми про­сты­ми сло­ва­ми. Не так, как обыч­но пи­шут жи­тия свя­тых.

По­то­му что она са­ма так за­хо­те­ла. Она са­ма крот­ко сви­де­тель­ство­ва­ла о се­бе. Крат­ко и без при­крас. Чтобы лег­че бы­ло за­пом­нить. И про­ще пе­ре­пи­сы­вать по­том.

Тот день, ко­гда я пе­ре­дал свои убо­гие сло­ве­са пе­ре­пис­чи­кам, чтобы они раз­мно­жи­ли их в сте­нах свя­тых оби­те­лей, стал для ме­ня ча­сом ра­до­сти и опу­сто­ше­ния од­новре­мен­но. Я осо­зна­вал, что окон­чил глав­ный труд сво­ей жиз­ни. И в то же вре­мя ощу­щал в сво­ей ду­ше страх, ко­то­рый стре­ми­тель­но за­пол­нял осво­бо­див­ше­е­ся в ней про­стран­ство. Ибо чув­ство­вал, вер­нее, уже знал: долж­но про­изой­ти нечто страш­ное. Огонь и меч бы­ли все бли­же.

«Дще­ри Иеру­са­лим­ские, плачь­те о се­бе и о де­тях ва­ших! Ибо при­хо­дят дни, в ко­то­рые ска­жут: „бла­жен­ны неплод­ные, и утро­бы неро­див­шие, и сос­цы непи­тав­шие!“ То­гда нач­нут го­во­рить го­рам: „па­ди­те на нас!“ и хол­мам: „по­крой­те нас!“» — так го­во­рил Гос­подь на крест­ном пу­ти Сво­ем. Как буд­то о Тыр­но­ве го­во­рил.

И дей­стви­тель­но, вско­ре на­ста­ло вре­мя, ко­гда ази­ат­ские вар­ва­ры пре­да­ли ог­ню и ме­чу все бол­гар­ские зем­ли. Под­сту­пи­ли они и к на­ше­му див­но­му гра­ду, за­щи­щен­но­му сна­ру­жи вы­со­ки­ми го­ра­ми и проч­ны­ми сте­на­ми, а из­нут­ри — свя­ты­ми мо­ща­ми, что по­доб­ны бы­ли непо­бе­ди­мо­му во­и­ну. Но, долж­но быть, Гос­подь ска­зал ей, как неко­гда Мо­и­сею: «Не мо­лись за лю­дей сих!» Ибо тур­ки всту­пи­ли в го­род. И в нечи­стые ру­ки их по­па­ло все, что мы ду­ма­ли убе­речь от них. Мы на­де­я­лись, что сии свя­ты­ни ни­ко­гда им не до­ста­нут­ся. Но Гос­подь су­дил ина­че.

По­ка ази­а­ты с остер­ве­не­ни­ем штур­мо­ва­ли кре­пост­ные сте­ны, я по­сто­ян­но был вме­сте с мо­ей паст­вой. По­се­щал жи­ли­ща и об­хо­дил укреп­ле­ния. Как отец раз­де­ляя скорбь сво­их чад. Но ко­гда зве­рье про­рва­лось в го­род и хлы­ну­ло на стог­ны его, как по­га­ная са­ран­ча, я по­спе­шил в Со­бор­ную цер­ковь, к мо­щам Пре­по­доб­ной. Чтобы успеть по­мо­лить­ся пе­ред ее ки­о­том. Быть мо­жет, в по­след­ний раз.

Цер­ковь бы­ла пу­ста. Я пал на ко­ле­ни, об­ли­ва­ясь сле­за­ми. И на­чал мо­лить­ся.

Я воз­де­вал ру­ки к небе­сам. Ку­да ухо­ди­ли сей­час на­ши моль­бы о по­ща­де и пред­смерт­ные сто­ны? К Един­ствен­но­му Уте­ши­те­лю, Ко­то­рый мог смяг­чить на­шу боль и умень­шить на­ши стра­да­ния.

Но вот я услы­шал их при­бли­же­ние. Спер­ва кон­ский то­пот. По­том чу­жую гру­бую речь. Они бы­ли всё бли­же. И вот уже за­тре­пе­та­ли вит­ра­жи на ок­нах. За­дро­жа­ли ико­ны в ико­но­ста­се. И свя­той ки­от.

«Вер­хом на ко­нях — в Бо­жий храм! Та­ко­го без­за­ко­ния не со­вер­ша­ли преж­де и ага­ряне!» — мельк­ну­ла у ме­ня по­след­няя мысль. Я обер­нул­ся и уви­дел их. Ше­сте­ро ис­ча­дий адо­вых сдер­жи­ва­ли бе­ше­ных ска­ку­нов, гар­цуя по­сре­ди церк­ви.

«Быть мо­жет, нече­сти­вый по­мра­чил мой ум и зре­ние», — я по­пы­тал­ся огра­дить се­бя крест­ным зна­ме­ни­ем и про­из­не­сти имя Иису­со­во.

И узрел то­гда, как од­на ко­бы­ла за­дра­ла хвост и на­ча­ла ро­нять во­ню­чие яб­ло­ки пря­мо на пол хра­ма. Это за­ме­ти­ли и тур­ки. Хо­зя­ин под­лой тва­ри гнус­но оскла­бил­ся и, по­спе­шив спе­шить­ся, по­вел ло­шадь пря­мо в ал­тарь. Дабы успеть опо­га­нить са­мое серд­це хри­сти­ан­ской свя­ты­ни. Осталь­ные оста­лись вер­ха­ми и со сме­хом и буй­ны­ми кри­ка­ми одоб­ре­ния на­блю­да­ли за ним.

«Гос­по­ди, сми­луй­ся!» — вос­клик­нул я. И под­нял­ся ско­лен. Но неуспел ни­че­го сде­лать. Бли­жай­ший ту­рок со всей си­лы хлест­нул ме­ня би­чом. И я упал с рас­се­чен­ным ли­цом, об­ли­ва­ясь кро­вью...

При­дя в се­бя, уви­дел я но­вое зло­де­я­ние.

Они гра­би­ли храм. От­ни­ма­ли друг у дру­га дра­го­цен­ные под­свеч­ни­ки и лам­па­ды, в неко­то­рых из ко­то­рых еще до­го­ра­ли по­след­ние языч­ки чи­сто­го пла­ме­ни. Ка­ди­ла, хра­нив­шие за­пах ла­да­на. По­ти­ры. Свя­щен­ные со­су­ды для при­ча­стия. Ча­ши, из ко­их мы с бла­го­го­ве­ни­ем при­об­ща­ем­ся Те­ла и Кро­ви Хри­сто­вой. Для нас — свя­ты­ни. Для них — про­сто зо­ло­то и се­реб­ро, укра­шен­ное дра­го­цен­ны­ми кам­ня­ми. До­бы­ча.

О, как страш­но возры­дал я то­гда! От лю­той скор­би, немо­щи и бес­си­лия я бил­ся гла­вой сво­ей об окро­вав­лен­ный пол. Же­лая толь­ко од­но­го. Уме­реть. Сей же час. Здесь, на этом са­мом ме­сте, где вку­сил первую небес­ную ра­дость в сво­ей жиз­ни. Где тер­зал­ся му­чи­тель­ны­ми со­мне­ни­я­ми. И по­знал ве­ли­чай­шую бла­го­дать.

Я хо­тел, чтобы они до­би­ли ме­ня. Пря­мо сей­час. И мо­лил Гос­по­да услы­шать мою моль­бу. Но та­кая смерть бы­ла бы сча­стьем и лег­ким из­бав­ле­ни­ем. А я еще дол­жен был ис­пить ча­шу го­ре­чи. Ту, что бы­ла гор­ше да­же му­чи­тель­ной смер­ти. Ибо так су­дил мне Гос­подь.

Я ви­дел, как они при­бли­зи­лись к ней. К ней! Как от­кры­ли нечи­сты­ми ру­ка­ми ки­от. Как без стра­ха сры­ва­ли с чест­ных мо­щей зла­то­тка­ные одеж­ды и укра­ше­ния.

«За что, Гос­по­ди? За что ее?» — в ужа­се во­про­шал я, чув­ствуя, что не мо­гу уже про­из­не­сти ни сло­ва, ни зву­ка. Без­молв­ные сто­ны со­тря­са­ли ме­ня, страш­ная боль па­ра­ли­зо­ва­ла вся­кую мысль. Бог от­нял у ме­ня всё. Си­лы. Ра­зум. Мир в ду­ше. Я уже ни­че­го не мог учи­нить. Я был про­сто немощ­ный ста­рец. Осуж­ден­ный сви­де­тель­ство­вать о са­мом страш­ном.

Ко­гда пре­чест­ное те­ло Пре­по­доб­ной оста­лось при­кры­то лишь са­мой скром­ной одеж­дой — прак­ти­че­ски об­на­жен­ное, — зло­деи с глум­ле­ни­ем про­нес­ли его через весь го­род, чтобы бро­сить за­тем к но­гам сво­е­го по­ве­ли­те­ля — сул­та­на Ба­язи­да.

Я дол­жен был ви­деть и это! Страш­ный со­блазн хри­сти­а­нам! Дабы ура­зу­меть, что бы­ва­ет час, ко­гда Гос­подь го­тов свер­шить вся­кую жерт­ву. По неиз­ме­ри­мой люб­ви Сво­ей к лю­дям, Он не по­жа­лел неко­гда Сы­на Сво­е­го Еди­но­род­но­го. А ныне пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва, как со­стра­да­ли­ца и со­му­че­ни­ца Хри­сто­ва, долж­на при­нять осквер­не­ние сво­их чест­ных мо­щей, дабы пол­но­стью свер­шил­ся за­мы­сел Гос­по­день. Чтобы ни­чем не бы­ла смяг­че­на Бо­жия ка­ра — ра­ди по­уче­ния лю­дям.

«Дрях­лый ста­рик и су­хие ко­сти! Раз­ве это та до­бы­ча, с ко­то­рой мож­но пред­стать пред оча­ми сво­е­го по­ве­ли­те­ля?» — злоб­но во­про­сил вар­вар­ский вла­ды­ка. Со сме­хом, что был бес­по­щад­ней, чем уда­ры би­ча. Ибо не столь­ко гне­вал­ся на сво­их слуг, сколь­ко хо­тел уни­зить нас, хри­сти­ан. И еще гром­че и пре­зри­тель­ней рас­сме­ял­ся при ви­де то­го, как я пал на ко­ле­ни воз­ле свя­тых мо­щей, чтобы об­ло­бы­зать их.

Я це­ло­вал чест­ные мо­щи, скре­стив ру­ки на гру­ди, с за­кры­ты­ми гла­за­ми, чтобы не оскор­бить ее сво­им взгля­дом, в ко­то­ром мож­но бы­ло про­честь страш­ную го­речь и от­ча­я­ние по­сле все­го учи­нен­но­го ази­а­та­ми.

То­гда же на­чал я свою мо­лит­ву. От­кры­то. В пол­ный го­лос. Так силь­но, как ни­ко­гда преж­де. Дабы чи­стые зву­ки ее до­стиг­ли же­сто­ко­го серд­ца без­бож­но­го сул­та­на.

«Гос­по­ди Иису­се Хри­сте, Сыне Бо­жий, по­ми­луй мя, греш­на­го!» — по­вто­рял я гром­ко. И не пре­кра­тил мо­лить­ся да­же то­гда, ко­гда злоб­ный кров­ник объ­явил о мо­ем из­гна­нии из Тыр­но­ва. И ко­гда гру­бые и без­жа­лост­ные ру­ки его сви­ре­пых ра­бов схва­ти­ли ме­ня и по­та­щи­ли к вы­хо­ду из двор­ца, ко­то­рый Ба­язид — по­сле каз­ни на­ше­го ца­ря — пре­вра­тил в свой ди­ван...

Они ве­ли ме­ня по ули­цам Тыр­но­ва. А я в по­след­ний раз смот­рел на род­ной го­род. И на свою уцелев­шую паст­ву.

«Пре­ста­ре­лый пат­ри­арх, с длин­ной се­дой бо­ро­дой и впа­лы­ми ще­ка­ми, по ко­то­рым ка­ти­лись сле­зы, сгор­бив­шись, брел через ра­зо­рен­ную сто­ли­цу. Шел, пе­ре­ша­ги­вая через тру­пы. Про­во­жа­е­мый остат­ка­ми греш­но­го, но лю­би­мо­го им на­ро­да, ко­то­рый, не стра­шась рас­пра­вы, вы­сы­пал на ули­цы, чтобы в по­след­ний раз уви­деть его. Тур­ки, опья­нев­шие от про­ли­той кро­ви и сво­ей по­бе­ды, ярост­но сте­га­ли лю­дей плетьми и топ­та­ли бе­ше­ны­ми ко­ня­ми, от­тес­няя с до­ро­ги. Всю­ду слы­шал­ся плач и горь­кие сто­ны. Ры­да­ли без­утеш­ные вдо­вы. Обес­че­щен­ные де­вы. Ма­те­ри, ли­шив­ши­е­ся сво­их чад...»

Так опи­сы­ва­ли сей скорб­ный день ле­то­пис­цы.

Они ви­де­ли толь­ко это, ви­де­ли и зна­ли.

Я же, по­сре­ди той страш­ной скор­би и го­ря, ви­дел — по ми­ло­сти Бо­жи­ей и ее — свет небес­ный! Ви­дел, как ее чест­ные мо­щи пе­ре­но­сят спер­ва в Ва­ла­хию, в град Ви­дин, что на са­мом Ду­нае, по­том — в Сер­бию, а за­тем в мол­дав­скую сто­ли­цу Яс­сы. Ви­дел мно­гие хра­мы и свя­тые оби­те­ли, но­ся­щие ее имя. И мно­же­ство хри­сти­ан, сте­кав­ших­ся в них ото­всю­ду И сла­вя­щих сла­ву ее и пре­чест­ное и все­х­валь­ное имя Гос­по­да на­ше­го Иису­са Хри­ста. И то­гда возры­дал я еще силь­нее. Омы­вая скорб­ное серд­це сле­за­ми чи­стой люб­ви и бла­го­да­ре­ния Гос­по­ду. И услы­шал глас мо­ле­ния в се­бе: «Гос­по­ди Иису­се Хри­сте, Сыне Бо­жий, по­ми­луй мя, греш­на­го!» И стал на­ко­нец весь — мо­лит­ва. Как учил ме­ня ав­ва Фе­о­до­сий. Как и долж­но быть.

Скор­бя­щая хри­сти­ан­ка из Бел­гра­да

То был чер­ный день в на­шей ис­то­рии — 10 сен­тяб­ря 1521 го­да. Каж­дая на­ша пес­ня ста­ла при­чи­та­ни­ем. Каж­дое сло­во пре­вра­ти­лось в сле­зы. Каж­дая жен­щи­на ста­ла пла­каль­щи­цей. На­ша — серб­ская жен­щи­на. Ибо му­жей на­ших уво­ди­ли на чуж­би­ну. От­ни­ма­ли у нас де­тей. Раз­ру­ша­ли до­ма на­ши. И осквер­ня­ли свя­ты­ни. На­все­гда уво­зи­ли их от нас. На ту­рет­чи­ну. В Стам­бул, как они ста­ли на­зы­вать Ца­рь­град.

И ее за­бра­ли они у нас. На­шу свя­тую Пет­ку. Пре­по­доб­ную мать на­шу Па­рас­ке­ву.

А ведь ее при­нес­ла к нам в Сер­бию еще на­ша кня­ги­ня Ми­ли­ца. Чтобы ути­шить на­шу скорбь. Дабы она хра­ни­ла нас. А мы — ее.

Все это — и о Пре­по­доб­ной, и о кня­гине — я слы­ша­ла от от­ца Ма­ка­рия. Я то­гда бы­ла еще де­воч­кой, а он уже древним стар­цем. Го­во­ри­ли, что он всю жизнь под­ви­зал­ся в ино­че­стве и про­сла­вил­ся да­же сре­ди мо­на­хов сво­и­ми доб­ро­де­те­ля­ми и ан­гель­ским тер­пе­ни­ем. Быть мо­жет, по­это­му в ре­чах его бы­ло столь­ко бла­го­сти и кро­то­сти, а ли­цо — слов­но оза­ре­но нездеш­ним, небес­ным све­том.

Он лю­бил со­брать нас, де­тво­ру из Ниж­не­го гра­да. И по­ве­сти за со­бой в цер­ковь Успе­ния Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы. К мо­щам Пре­по­доб­ной. По­сле то­го как мы все при­кла­ды­ва­лись к свя­тыне, отец Ма­ка­рий вел нас к во­ро­там, со­еди­няв­шим Ниж­ний и Верх­ний град. Там мы са­ди­лись на зем­лю в те­ни де­рев. И он на­чи­нал рас­ска­зы­вать. О, он знал мно­го ис­то­рий! И не толь­ко про то, что про­изо­шло уже на его ве­ку. Но и о том, что бы­ло еще за­дол­го до его рож­де­ния. Ибо он про­чел мно­го книг.

Знал он и про то, как на­ша кня­ги­ня по­сле страш­ной бе­ды на Ко­со­ве, чтобы убе­речь от ту­рец­кой ме­сти ма­ло­лет­не­го сы­на Сте­фа­на, от­да­ла свою дочь Оли­ве­ру в сул­та­нов га­рем. А ко­гда узна­ла, что тур­ки за­хва­ти­ли Ви­дин и сно­ва осквер­ни­ли мо­щи Пре­по­доб­ной, от­пра­ви­лась вме­сте с бла­го­род­ной гос­по­жой Ев­фи­ми­ей к сво­е­му зятю и кров­ни­ку Ба­язи­ду, чтобы про­сить зло­дея о ми­ло­сти.

«По­че­му не про­си­те вы дру­го­го, бо­лее цен­но­го и до­стой­но­го да­ра, но лишь эти су­хие и бес­по­лез­ные ко­сти?» — с усмеш­кой спро­сил удив­лен­ный сул­тан.

На­ша бла­го­вер­ная и бла­го­род­ная кня­ги­ня до­стой­но, как и по­до­ба­ет ис­тин­ной гос­по­же, пе­ре­нес­ла сие оскорб­ле­ние и вновь по­вто­ри­ла свою прось­бу, по­обе­щав над­мен­но­му тур­ку все со­кро­ви­ща, еще оста­вав­ши­е­ся у нее, в об­мен на свя­ты­ню.

Так рас­ска­зы­вал нам отец Ма­ка­рий, а мы, де­ти, пред­став­ля­ли се­бе, как весь серб­ский на­род мо­лит­ся ко­ле­но­пре­кло­нен­но вдоль до­ро­ги отВидина до Кру­шев­ца, ожи­дая при­бы­тия чест­ных мо­щей. Все дер­жат в ру­ках за­жжен­ные све­чи, сле­дят, чтобы дро­жа­щее пла­мя не угас­ло, и с на­деж­дой взы­ва­ют к ми­ло­серд­ной за­ступ­ни­це на­шей пред Гос­по­дом. И ра­ду­ют­ся сни­зо­шед­шей на них бла­го­да­ти и ми­ло­сти Гос­под­ней. А ми­лость эта — для каж­до­го своя. Это зна­ем да­же мы, де­ти.

Как, долж­но быть, ра­до­ва­лась на­ша бла­го­че­сти­вая кня­ги­ня! Сколь ве­ли­ка бы­ла ее ве­ра и на­деж­да! Те­перь Пре­по­доб­ная со­хра­нит ее де­тей. И ее дер­жа­ву. И на­род. Ибо и в ту по­ру стра­да­ния на­ши бы­ли неимо­вер­ны. Слов­но уро­жай с туч­ной ни­вы, со­би­ра­ли с серб­ско­го на­ро­да дань кро­вью приш­лые та­ти. При­чем не еди­но­жды в год.

Я все­гда ду­ма­ла, что Пре­по­доб­ная яв­ля­лась кня­гине во сне. Учи­ла ее муд­ро­сти. И по­мо­га­ла ей со­ве­та­ми. И ей, и по­дру­ге ее, бла­го­род­ной гос­по­же Ев­фи­мии, чей муж, дес­пот Уг­ле­ша, по­гиб в бит­ве с тур­ка­ми еще на Ма­ри­це, за во­сем­на­дцать лет до Ко­со­ва. Да и что тут уди­ви­тель­но­го? Яв­ля­лась же она мне, про­стой тор­гов­ке с Рыб­но­го рын­ка, про­да­вав­шей там каж­дый день све­жую ры­бу с Ду­ная и Са­вы? Да, они бы­ли бла­го­род­ные гос­по­жи. Но и стра­да­ли­цы — то­же. Как и я. Их му­жья, как и мой, по­гиб­ли на войне с тур­ка­ми. И мне еще Бог оста­вил боль­ше, чем им. У мо­е­го стар­ше­го сы­на есть уже свои сы­но­вья. Сын же гос­по­жи Ев­фи­мии умер в ран­ней юно­сти. А кня­ги­нин — не оста­вил по­сле се­бя на­след­ни­ка. Мне же пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва обе­ща­ла со­хра­нить мо­е­го сы­на. И сы­но­вей его. Но об этом — по­сле. Преж­де на­до за­вер­шить рас­сказ от­ца Ма­ка­рия.

Ко­гда на­ша кня­ги­ня-му­че­ни­ца мир­но по­чи­ла в Гос­по­де, чу­до­твор­ные мо­щи пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы бы­ли пе­ре­не­се­ны из Кру­шев­ца в но­вую сто­ли­цу — Бел­град. Из при­двор­ной церк­ви — в Ниж­ний го­род. Ту­да, где ис­по­кон ве­ков се­лил­ся про­стой люд. Ду­маю, она са­ма так по­же­ла­ла. Чтобы на­хо­дить­ся сре­ди ры­ба­ков и гор­шеч­ни­ков, са­пож­ни­ков и порт­ных, плот­ни­ков и по­ден­щи­ков, тор­гов­цев и пе­ре­воз­чи­ков. Воз­ле при­ста­ни. Рыб­но­го рын­ка. Стран­но­при­им­но­го до­ма. И боль­ни­цы.

Ко­гда же в том ме­сте неожи­дан­но, как буд­то сам со­бой, за­бил ис­точ­ник, лю­ди сра­зу же окре­сти­ли его чу­до­твор­ным, да­же не до­жи­да­ясь пер­вых ис­це­ле­ний. Впро­чем, чу­де­са не за­мед­ли­ли ска­зать­ся. И вско­ре уже вся окру­га зна­ла, что во­да свя­то­го ис­точ­ни­ка по­мо­га­ет от всех неду­гов и скор­бей, а так­же и от обыч­ной уста­ло­сти.

Я то­же пи­ла во­ду из ис­точ­ни­ка Пре­по­доб­ной. И ча­сто при­хо­ди­ла в цер­ковь к ее чест­ным мо­щам, чтобы при­ло­жить­ся к свя­тыне и по­ве­дать на­шей за­ступ­ни­це свои го­ре­сти и со­мне­ния. И ра­до­сти — то­же. Рав­но как и по­де­лить­ся с нею сво­и­ми на­деж­да­ми. И рас­ска­зы­ва­ла сво­им сы­но­вьям, а по­том и их де­тям, все, что са­ма со­хра­ни­ла в па­мя­ти из рас­ска­зов от­ца Ма­ка­рия.

Она же, пре­по­доб­ная мать на­ша Па­рас­ке­ва, по­се­ща­ла ме­ня во сне. Чтобы укре­пить. Пре­по­дать со­вет. Или же уко­рить. Все­гда се­рьез­ная. И крот­кая. Да­же ко­гда гне­ва­лась на ме­ня. По­след­нее я ни­как не мог­ла по­нять. Как это мож­но: гне­вать­ся — и при этом не впа­дать в гнев? Так, вер­но, мо­гут лишь угод­ни­ки Бо­жии.

Ко­гда сын же­нил­ся, я сра­зу же от­пра­ви­ла мою невест­ку на ис­точ­ник Пре­по­доб­ной. Чтоб пи­ла свя­тую во­ду и очи­ща­ла утро­бу, под­го­тав­ли­вая ее, как гнез­до, для бу­ду­ще­го пло­да. Но на­прас­но. Три го­да невест­ка оста­ва­лась бес­плод­ной. Три го­да мо­ли­ла я о ми­ло­сти пре­по­доб­ную Па­рас­ке­ву, при­зы­вая ее в свои сны. Но она мне не яв­ля­лась. Мол­ча­ла. Как буд­то не слы­ша­ла мои моль­бы. Это ее мол­ча­ние ста­ло но­вой ра­ной для мо­е­го серд­ца. «По­че­му ты ме­ня оста­ви­ла? Чем я те­бя про­гне­ва­ла?» — во­про­ша­ла я с бо­лью и со стра­хом, тер­за­ясь раз­лич­ны­ми со­мне­ни­я­ми. Но она по-преж­не­му не от­ве­ча­ла мне.

Толь­ко на чет­вер­тый год она сми­ло­ва­лась. Я да­же не знаю, что ме­ня боль­ше об­ра­до­ва­ло: то ли, что она опять мне яви­лась, или же сло­ва уте­ше­ния, ко­то­рые я от нее услы­ша­ла. Сло­ва, сно­ва вдох­нув­шие в ме­ня на­деж­ду.

«Ли­цо у тво­ей невест­ки ми­лое, да серд­це или­стое. По­это­му я ей да­ро­ва­ла же­ла­ние с бо­лью по­по­лам. Чтобы боль­ше пла­ка­ла и мо­ли­лась. Дабы очи­ща­лась мо­лит­вою и сле­за­ми. А те­перь пусть при­хо­дит ко мне на ис­точ­ник. Ибо толь­ко чи­сто­му серд­цу во­да моя мо­жет быть во ис­це­ле­ние».

Так ро­дил­ся Сте­фан. Моя на­деж­да и Па­рас­ке­ви­но ча­до. От че­го толь­ко не убе­рег­ла его ми­ло­серд­ная мать на­ша Па­рас­ке­ва! Она хра­ни­ла его и в иг­рах, и в дет­ских ша­ло­стях. В юно­ше­ских со­стя­за­ни­ях. И в де­лах сер­деч­ных. А глав­ное — от ту­рец­ко­го зла. В том чис­ле и в ту по­ру, ко­то­рая ста­ла чер­ным днем в на­шей ис­то­рии.

Но преж­де я долж­на по­ве­дать вам до кон­ца все, что слы­ша­ла от от­ца Ма­ка­рия. Все то, что я по­ня­ла и су­ме­ла за­пом­нить.

Кня­ги­нин сын, дес­пот Сте­фан Вы­со­кий, пра­вил на­ми чет­верть ве­ка. По­сле его смер­ти сто­ли­цу на­шу за­хва­ти­ли вен­гры. С той по­ры мы, сер­бы, мог­ли се­лить­ся толь­ко в Ниж­нем го­ро­де, в ни­зи­нах, по бе­ре­гам Са­вы и Ду­ная. Са­ми же вен­гры жи­ли на хол­ме, в Верх­нем го­ро­де. Так бы­ло це­лых сто лет. Мы друг дру­га не силь­но лю­би­ли. И об­ща­лись толь­ко по необ­хо­ди­мо­сти.

Тур­ки мно­го раз пы­та­лись за­хва­тить Бел­град. И в по­ру мо­е­го дет­ства. И ко­гда у ме­ня был уже ма­лень­кий сын. И то­гда, ко­гда он вы­рос и стал взрос­лым юно­шей. Есть бе­ды и невзго­ды, с ко­то­ры­ми че­ло­век по­сте­пен­но при­ми­ря­ет­ся. И не толь­ко от­дель­ный че­ло­век, но и зем­ли, и гра­ды, и це­лые на­ро­ды. Мы уже свык­лись с неиз­беж­ным, а по­это­му не силь­но уди­ви­лись и ис­пу­га­лись, ко­гда од­на­жды утром не уви­де­ли ни си­ней реч­ной гла­ди, ни низ­ко­го ку­стар­ни­ка на Во­ен­ном ост­ро­ве, что на­про­тив кре­по­сти. Ибо все по­кры­ла ту­рец­кая фло­ти­лия. Пест­рые шат­ры. И бес­чис­лен­ные пол­чи­ща ази­а­тов.

Ко­гда они на­ча­ли стре­лять из пу­шек, мы на­де­я­лись, что тем де­ло и кон­чит­ся. Ко­неч­но, где-то бу­дут раз­ру­ше­ны сте­ны. Как все­гда, не обой­дет­ся без смер­ти и сто­нов. Но в го­род они не вой­дут. Не вой­дут. Оста­но­вит их Пре­по­доб­ная! Мать на­ша и хра­ни­тель­ни­ца на­ших оча­гов!

«А Ца­рь­град? А Тыр­но­во?» — не да­ва­ли мне по­коя тре­вож­ные мыс­ли.

«Тур­ки за­хва­ти­ли и Кру­ше­вац. И Ви­дин. По­че­му же они не мо­гут за­хва­тить и Бел­град?» — под­ска­зы­ва­ло со­мне­ние. Неот­вяз­но пре­сле­до­ва­ло ме­ня. За­став­ляя го­то­вить­ся к худ­ше­му.

«Где твоя ве­ра? Не мо­жет все без кон­ца по­вто­рять­ся!» — уко­ря­ла я се­бя. Пы­та­лась обод­рить­ся. По­да­вить эту на­рас­та­ю­щую тре­во­гу. Не дать ей пе­рей­ти в на­сто­я­щий страх.

Те­перь я знаю: со­мне­ние мое не бы­ло по­рож­де­но неве­ри­ем. Рав­но как и страх, при­шед­ший-та­ки вслед за ним, не был вы­зван ма­ло­ду­ши­ем. Нет! То бы­ла ее ми­лость. Она хо­те­ла под­го­то­вить ме­ня к неиз­беж­но­му. И укре­пить пе­ред же­сто­ким ис­пы­та­ни­ем. Не зря в ста­рой мо­лит­ве ска­за­но: «Со­хра­ни мя, Бо­же, от стра­ха вне­зап­на!» Но то­гда я не хо­те­ла при­слу­шать­ся к го­ло­су соб­ствен­но­го серд­ца. Не сме­ла по­ве­рить.

Так, с непод­го­тов­лен­ным серд­цем, встре­ти­ла я тот страш­ный день, ко­гда тур­ки, про­бив бре­ши в сте­нах Ниж­не­го го­ро­да, хлы­ну­ли в про­ло­мы, слов­но вол­ки в ове­чий за­гон...

По­ка про­дол­жа­ет­ся штурм го­ро­да, глав­ная цель на­па­да­ю­щих — сте­ны, а глав­ная ми­шень — муж­чи­ны, их за­щи­ща­ю­щие. Но как толь­ко враг во­рвет­ся в го­род, глав­ной его до­бы­чей и жерт­ва­ми ста­но­вят­ся жен­щи­ны. Их на­стой­чи­во ищут, за ни­ми с бе­ше­ным сла­до­стра­сти­ем охо­тят­ся опья­нен­ные кро­вью и все­доз­во­лен­но­стью вар­ва­ры. И ка­жет­ся, нет бо­лее страш­но­го зла че­ло­ве­че­ско­го в этом ми­ре...

Но на сей раз про­изо­шло чу­до! За те два­дцать дней, что тур­ки сто­я­ли в за­хва­чен­ном ими Ниж­нем го­ро­де, про­дол­жая оса­ждать со­про­тив­ля­ю­щий­ся Верх­ний град, ни од­на жен­щи­на не под­верг­лась на­си­лию. Ни од­на де­вуш­ка не бы­ла обес­че­ще­на. Гру­бые вар­ва­ры про­хо­ди­ли ми­мо жен­щин, слов­но не за­ме­чая их, как ес­ли бы то бы­ли кам­ни или де­ре­вья. Это бы­ло что-то непо­сти­жи­мое. Ибо ту­рец­кие нра­вы всем бы­ли хо­ро­шо из­вест­ны. Лю­ди объ­яс­ня­ли сие един­ствен­но за­ступ­ни­че­ством Пре­по­доб­ной.

«Что ж, свер­ши­лось то, что долж­но бы­ло свер­шить­ся. Но пре­по­доб­ная мать на­ша Па­рас­ке­ва и по­сре­ди се­го неиз­беж­но­го зла за­щи­ща­ет нас, на­сколь­ко мо­жет. Ведь да­же свя­тые не мо­гут аб­со­лют­но всё. По­сколь­ку есть Бог. И во­ля Его» — так раз­мыш­ля­ла я. И да­же не спра­ши­ва­ла се­бя в этот раз, от­ку­да у ме­ня, про­стой жен­щи­ны, та­кие мыс­ли. Ибо зна­ла, что это она под­ска­за­ла мне сии сло­ва.

О, как я пла­ка­ла, осо­знав сию ис­ти­ну! Как бла­го­дар­на бы­ла Пре­по­доб­ной за ее по­сто­ян­ное бде­ние над на­ми, греш­ны­ми! За то, что она по­мо­га­ет нам не утра­тить ве­ру в час же­сто­чай­ше­го ис­ку­ше­ния. Ко­гда все ру­шит­ся пря­мо на гла­зах и при­выч­ный мір ис­че­за­ет и ста­но­вит­ся небы­ти­ем.

В по­след­ний день ме­ся­ца ав­гу­ста вен­гер­ский ко­мен­дант Бел­гра­да, че­ло­век мрач­ный и над­мен­ный, пе­ре­дал сул­та­ну Су­лей­ма­ну клю­чи от го­ро­да. И при этом был вы­нуж­ден еще низ­ко скло­нить­ся пе­ред ту­рец­ким вла­сте­ли­ном и по­це­ло­вать ему ру­ку и туф­лю. Так, по край­ней ме­ре, рас­ска­зы­ва­ли оче­вид­цы.

«Да, брат, я соб­ствен­ны­ми гла­за­ми ви­дел, как он це­ло­вал ему туф­лю!» — вос­кли­ца­ли лю­ди, пе­ре­да­вая но­вость из уст в уста.

Слов­но за­быв о соб­ствен­ном го­ре и уни­же­нии. Но эта мсти­тель­ная ра­дость про­дол­жа­лась недол­го. Од­но зло сме­ни­лось дру­гим, в ты­ся­чу раз худ­шим злом. Су­лей­ман по­ста­вил над на­ми на­мест­ни­ком неко­е­го Бе­ли­бе­га, ко­то­рый про­сла­вил­ся сре­ди ту­рок как «саб­ля, за­не­сен­ная над гла­вою вра­гов Ал­ла­ха, и ис­тре­би­тель невер­ных». С точ­ки зре­ния му­суль­ман, «невер­ны­ми» бы­ли мы, по­кло­ня­ю­щи­е­ся Гос­по­ду Иису­су Хри­сту и про­слав­ля­ю­щие Его все­чест­ное и пре­свя­тое имя.

Вот ко­гда на­сту­пил под­лин­ный страх!

Страх пре­сле­до­вал ме­ня во вре­мя еды и сна. В мыс­лях. И в мо­лит­ве. Мне страш­но бы­ло пой­ти к Пре­по­доб­ной. Да­же во­да с ее свя­то­го ис­точ­ни­ка как буд­то бы по­те­ря­ла свою си­лу. Ибо не мог­ла смыть страх из мо­ей ду­ши. Или хоть как-то смяг­чить его.

«Мать на­ша Па­рас­ке­ва! — слез­но взы­ва­ла я. — Умо­ли Бо­га и Пре­чи­стую Его Ма­терь спа­сти нас! По­мо­ги нам и за­щи­ти нас!»

Я мо­ли­лась, да­же не за­ду­мы­ва­ясь, за ко­го мо­лю Бо­га и свя­тую угод­ни­цу Его — за сво­их близ­ких или за всех сер­бов? Ибо все мы бы­ли то­гда еди­ным це­лым. Спло­чен­ные об­щим стра­хом и бо­лью.

Су­лей­ман поз­во­лил вен­грам ид­ти на все че­ты­ре сто­ро­ны. Но к сер­бам он от­нес­ся ина­че. Все серб­ские во­и­ны долж­ны бы­ли от­пра­вить­ся в Ца­рь­град. И не толь­ко во­и­ны. Тур­ки, взи­мая с нас эту первую «дань кро­вью», со­гна­ли в кре­пость всех ис­кус­ных ма­сте­ров и ре­мес­лен­ни­ков, ко­то­рых им уда­лось сыс­кать. Луч­ших ору­жей­ни­ков и зо­ло­тых дел ма­сте­ров, ка­мен­щи­ков и стро­и­те­лей, куз­не­цов и порт­ных. Всем им от­ныне суж­де­но бы­ло жить на чуж­бине. За­щи­щать чу­жую зем­лю.

И укра­шать сво­им ма­стер­ством ее гра­ды.

Мо­е­го сы­на не тро­ну­ли. Он был ры­бак. Как и пер­вые апо­сто­лы Хри­сто­вы. Это его и спас­ло. А вот вну­ка мо­е­го со­хра­ни­ла Пре­по­доб­ная. То бы­ло на­сто­я­щее чу­до! Она по­ща­ди­ла мое серд­це. Не да­ла ему разо­рвать­ся от го­ря. За это я ей веч­но бла­го­дар­на. И чем я толь­ко за­слу­жи­ла та­кую ми­лость? Та­кую ее за­бо­ту и вни­ма­ние ко мне и мо­ей се­мье на про­тя­же­нии всей на­шей жиз­ни. И как она рас­пре­де­ля­ет ми­ло­сти свои меж­ду на­ми, греш­ны­ми? Ко­му как суж­де­но? По Бо­жи­е­му ука­за­нию свы­ше? И как пра­вед­ный Гос­подь от­ме­ря­ет каж­до­му из нас его судь­би­ну и до­лю? Спра­ши­ваю — и ни­ко­гда не по­лу­чу на это от­ве­та. Ибо, как я не раз слы­ша­ла, да­же са­мые уче­ные муд­ре­цы не зна­ют все­го до кон­ца.

Но вер­нусь к мо­е­му Сте­фа­ну.

Сте­фан был во­и­ном. Так он сам за­хо­тел. Чтобы за­щи­щать Бел­град от ту­рок. Ко­гда гла­ша­тай объ­явил на пло­ща­ди сул­та­но­во по­ве­ле­ние, мой внук уди­вил и ме­ня, и свою мать необыч­ным ре­ше­ни­ем. Он взгля­нул на нас с лю­бо­вью и неж­но­стью. И ска­зал твер­до: «Обе вы мне ма­те­ри. Од­на ме­ня ро­ди­ла. Дру­гая — у Бо­га вы­мо­ли­ла. Те­перь же жизнь свою я вру­чаю тре­тьей мо­ей ма­те­ри — пре­по­доб­ной Па­рас­ке­ве! Ко­ли бу­дет на то ее во­ля, чтобы уве­ли ме­ня на ту­рет­чи­ну, пусть ме­ня от нее и уво­дят».

Так он ска­зал. Как че­ло­век, ко­то­рый точ­но зна­ет, как по­сту­пить.

Сте­фан три­жды по­це­ло­вал каж­дую из нас. Три­жды пе­ре­кре­стил­ся, пе­ре­шаг­нув по­рог род­но­го до­ма. По­кло­нил­ся низ­ко си­не­му Ду­наю, слов­но про­щал­ся с от­цом. И по­шел на ис­точ­ник Пре­по­доб­ной. Там, где я пер­вый раз вы­ку­па­ла его сра­зу по рож­де­нии. Где по­и­ла его свя­той во­дой, чтобы он вы­рос креп­ким и силь­ным. Чтобы ду­ша его бы­ла чи­ста, а серд­це бы­ло твер­дым и сми­рен­ным.

Весь тот день, 9 сен­тяб­ря, а по­том и всю ночь он про­си­дел воз­ле ис­точ­ни­ка. Ни­че­го не вку­шал. Лишь пил свя­тую во­ду. И спо­кой­но ожи­дал сво­ей уча­сти. Ибо вся­кий хри­сти­а­нин с мир­ным серд­цем при­ни­ма­ет ту судь­бу, ка­кая ему суж­де­на.

Весь этот день, а по­том и всю ночь тур­ки про­че­сы­ва­ли Ниж­ний го­род. Вры­ва­лись в каж­дый дом. За­гля­ды­ва­ли в лю­бую ла­чу­гу. В лю­бое воз­мож­ное укры­тие. По­всю­ду раз­да­вал­ся плач и стон. Всю­ду лю­ди про­ща­лись со сво­и­ми род­ны­ми и близ­ки­ми.

К Сте­фа­ну же ни один ту­рок да­же не при­бли­зил­ся. Слов­но они его и не ви­де­ли.

10 сен­тяб­ря, в пол­день, все мы со­бра­лись пе­ред хра­мом Успе­ния Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы. Как в бы­лые вре­ме­на, ко­гда при­хо­ди­ли сю­да по боль­шим празд­ни­кам. Толь­ко сей­час это был не ра­дост­ный крест­ный ход, а горь­кие про­во­ды. Цер­ковь же на­шу уже успе­ли пре­вра­тить в ме­четь.

Ни­ко­гда не за­быть мне боль и от­ча­я­ние то­го чер­но­го дня. Ве­рю, на­все­гда за­пом­ни­ли его и си­ние во­ды Са­вы и Ду­ная. И каж­дый ка­мень по­лу­раз­ру­шен­ных стен. И вы­со­кие кре­пост­ные баш­ни. Все кру­гом бы­ло на­пол­не­но на­шей му­кой. И ка­за­лось, нет и не бу­дет ей ни кон­ца, ни края.

Не знаю, ко­му бы­ло тя­же­лее: тем, кто ухо­дил, или тем, кто оста­вал­ся. И хо­тя мно­гие ухо­ди­ли це­лы­ми се­мья­ми, все рав­но был кто-то до­ро­гой и близ­кий их серд­цу, ко­го они по­ки­да­ли на­все­гда. Ото­всю­ду нес­лись сто­ны и сло­ва про­ща­ния. Ту­рец­кие сол­да­ты от­ры­ва­ли нас друг от дру­га, как вы­ры­ва­ет ног­ти с мя­сом без­жа­лост­ный па­лач. Слов­но острой саб­лей, рас­се­ка­ли они по­след­ние объ­я­тия. Ли­ша­ли лю­дей воз­мож­но­сти по­след­ний раз при­кос­нуть­ся к тем, ко­го они ни­ко­гда уже боль­ше не уви­дят в этой жиз­ни. Под­го­ня­ли ко­лон­ну би­ча­ми, как буд­то гна­ли ско­ти­ну.

Во гла­ве этой ко­лон­ны несчаст­ных но­силь­щи­ки нес­ли по­след­нее на­ше бо­гат­ство. Уно­си­ли от нас свя­тые ико­ны и чу­до­твор­ные мо­щи.

В том чис­ле и ее чест­ные мо­щи. Пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы.

Для ухо­дя­щих то бы­ло, ко­неч­но же, ка­ким-то уте­ше­ни­ем. И на­деж­дой. Для нас — му­че­ни­ем. И стра­хом. Что бу­дет те­перь с на­ми? Пре­по­доб­ная мать Па­рас­ке­ва по­ки­да­ет нас. Ухо­дит ту­да, где она, воз­мож­но, нуж­нее сей­час сво­им де­тям. Но мо­жем ли мы знать это на­вер­ня­ка. Ибо Од­но­му толь­ко Бо­гу ве­до­мо, что луч­ше: ухо­дить по во­ле нехри­стей — или оста­вать­ся под вла­стью нехри­стей?

Кто рас­по­ря­дил­ся за­брать свя­ты­ни? Тур­ки ли, чтобы окон­ча­тель­но сло­мить нас? Или же Мит­ро­по­лит — по тай­но­му до­го­во­ру с са­мой Пре­по­доб­ной? Не знаю. Знаю лишь, что ду­ша моя лю­то скор­бе­ла. Ку­да те­перь пой­ти в тяж­кую ми­ну­ту? Чье при­кос­но­ве­ние вернет мне здра­вие и кре­пость, ко­гда ру­ки опу­стят­ся в бес­си­лии и от­ча­я­нии?

Что де­лать мне, несчаст­ной? Как я бу­ду те­перь жить без нее?

Но ведь Бог все­гда по­сре­ди нас. Так же и свя­тые Его. А зна­чит, я все­гда смо­гу пред­ста­вить пре­по­доб­ную Па­рас­ке­ву ря­дом с со­бой. При­кос­нув­шись к соб­ствен­но­му серд­цу, я вновь ощу­щу ее бла­гое при­кос­но­ве­ние. Вот толь­ко бу­дет ли мое серд­це до­ста­точ­но чи­сто для это­го. Так раз­мыш­ля­ла я. И ка­за­лось мне, что это с ней я бе­се­дую сей­час в сво­их ду­мах.

Од­на бо­го­ис­ка­тель­ни­ца, спу­стя ты­ся­чу лет по­сле все­ле­ния пре­по­доб­ной в рай­ские оби­те­ли

Каж­дую ис­то­рию мож­но рас­ска­зы­вать ты­ся­чу раз. И каж­дый раз на­чи­нать ее по-но­во­му. Я свое по­вест­во­ва­ние нач­ну с осен­не­го утра 1989 го­да.

Мой муж был на ра­бо­те. Доч­ка в дет­ском са­ду. Са­ма я в тот день ра­бо­та­ла во вто­рую сме­ну. По­это­му утро бы­ло в пол­ном мо­ем рас­по­ря­же­нии.

Я лю­би­ла та­кие дни. И рас­смат­ри­ва­ла их как по­да­рок. То бы­ло уеди­не­ние, но не оди­но­че­ство. Эти ча­сы я мог­ла про­ве­сти так, как хо­те­ла. Мог­ла чи­тать. Мог­ла раз­мыш­лять о сво­ем. При­во­дить в по­ря­док или же про­сто пе­ре­ли­сты­вать ста­рые аль­бо­мы с фо­то­гра­фи­я­ми, про­буж­дая в па­мя­ти до­ро­гие вос­по­ми­на­ния. Мог­ла слу­шать му­зы­ку. Ду­мать о тех, ко­го люб­лю. Или же — при­го­то­вить ко­фе, усесть­ся у те­ле­фо­на и по­зво­нить ко­му-ни­будь из по­друг. У ме­ня их бы­ло несколь­ко. И каж­дая за­ни­ма­ла в мо­ей жиз­ни свое опре­де­лен­ное ме­сто. С каж­дой их них ме­ня свя­зы­ва­ла осо­бая тай­на. Свои осо­бые раз­го­во­ры.

В то утро я по­зво­ни­ла Гор­дане.

Гор­да­на пре­по­да­ва­ла в гим­на­зии. От­кры­ва­ла де­тям уди­ви­тель­ный мир изо­бра­зи­тель­но­го ис­кус­ства. И пи­са­ла сти­хи. Мы с ней раз­го­ва­ри­ва­ли о кни­гах. О снах — как пред­ска­за­ни­ях и предо­сте­ре­же­ни­ях. Об уте­ше­нии. О Бо­ге и о ве­ре. О ми­фах и ми­фо­ло­гии. Мне ка­за­лось, что она зна­ет го­раз­до боль­ше ме­ня. И уме­ет быть со мной тер­пе­ли­вой, как и со сво­и­ми уче­ни­ка­ми.

Не пом­ню, кто из нас пер­вый упо­мя­нул в то утро о Бо­ге. И о пре­по­доб­ной Па­рас­ке­ве. Ибо весь тот раз­го­вор, ко­гда я пы­та­юсь вос­ста­но­вить его, вся­кий раз всплы­ва­ет у ме­ня в па­мя­ти в ви­де ка­ких-то смут­ных об­рыв­ков.

«Зна­ешь, я ведь их всех люб­лю. Как — и са­ма не знаю. Но люб­лю их всех: и Бо­га, и Бо­го­ро­ди­цу, и свя­тую Па­рас­ке­ву».

«Лю­бишь их?» — спро­си­ла Гор­да­на. В ее го­ло­се еще ни­что не пред­ве­ща­ло при­бли­же­ния то­го ча­са, ко­гда нач­нут­ся мои му­че­ния.

«Да, — от­ве­ти­ла я, — на­вер­ное, я бы не смог­ла жить без них».

«Ко­неч­но. По­то­му что Он все те­бе дал. А ты бы лю­би­ла Его, ес­ли б Он ска­зал: „Твоя жизнь от­ныне не при­над­ле­жит те­бе. С это­го дня ты нач­нешь жить по-дру­го­му“. Смог­ла бы ты то­гда по-преж­не­му лю­бить Его?»

Стран­ный го­лос Гор­да­ны. Стран­ный тон. Слов­но го­во­рит не она, а кто-то дру­гой. Кто хо­чет предо­сте­речь ме­ня. На­пу­гать. По­хо­же, и са­ма Гор­да­на на­пу­га­на. «Не знаю, что на ме­ня на­шло, — оправ­ды­ва­ет­ся она уже в сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние, — не хо­те­ла те­бе это го­во­рить, а вот — ска­за­ла...»

Гор­да­на жи­вет од­на. Ес­ли взве­сить на­ши судь­бы на ве­сах че­ло­ве­че­ских пред­став­ле­ний, Бог дал ей на­мно­го мень­ше, чем мне. Го­раз­до мень­ше. По­это­му в дан­ный мо­мент она ис­пы­ты­ва­ет нелов­кость от соб­ствен­ных слов. Бо­ясь, что я мог­ла рас­це­нить их как про­яв­ле­ние за­ви­сти.

«Лю­би­ла бы ты Его по-преж­не­му, слу­чись с то­бой ка­кая-ни­будь бе­да?» — пе­ре­во­жу я ее во­прос на по­все­днев­ный язык.

Я знаю, что вряд ли смо­гу от­ве­тить на него. Впро­чем, ей мой от­вет и не ну­жен. Это во­прос, на ко­то­рый я долж­на от­ве­тить са­мой се­бе. И мо­ей свя­той...

Бог. Чем для ме­ня был Бог?

Я вы­рос­ла в стране, где ате­изм был не про­сто офи­ци­аль­ной идео­ло­ги­ей, но и со­сто­я­ни­ем ду­ши. «Ре­ли­гия есть опи­ум для на­ро­да» — так учи­ли нас в шко­ле. Пом­ню, как в ка­че­стве до­маш­не­го чте­ния нам да­ва­ли сти­хо­тво­ре­ние, в ко­то­ром учи­тель осо­бо под­чер­ки­вал и раз­би­рал сле­ду­ю­щие стро­ки: «Знай, о сын мой, об­ре­чен­ный смер­ти, Бог есть ложь, вра­гом при­ду­ман­ная на­шим...» По­доб­ную прав­ду при­ня­ло еще по­ко­ле­ние на­ших ро­ди­те­лей. В том чис­ле и те лю­ди, в чьих до­мах со­хра­нил­ся обы­чай от­ме­чать пра­во­слав­ные празд­ни­ки. Од­на­ко лю­ди эти по­сту­па­ли так боль­ше из вер­но­сти тра­ди­ци­ям, неже­ли в си­лу жи­вой по­треб­но­сти. За все­ми ре­ли­ги­оз­ны­ми об­ря­да­ми они уже не ви­де­ли ре­аль­но­го со­дер­жа­ния и смыс­ла. Бо­га по­ми­на­ли толь­ко всуе: в ми­ну­ту край­не­го удив­ле­ния; при клят­вах и про­кля­ти­ях; а то и во­все — в ру­га­тель­ствах.

По­это­му я и са­ма не знаю — по­верь­те, и вправ­ду не знаю! — как од­на­жды ве­че­ром (это бы­ло где-то в се­ре­дине вось­ми­де­ся­тых) у ме­ня вы­рва­лась эта фра­за: «Я ве­рю в Бо­га». Я са­ма се­бе уди­ви­лась. Уди­ви­ла соб­ствен­но­го му­жа. И всех го­стей, ко­то­рые по­сле ли­те­ра­тур­но­го ве­че­ра в биб­лио­те­ке, как обыч­но, при­шли про­дол­жить раз­го­вор к нам до­мой. Та­кие бе­се­ды — под коп­че­ное мя­со и ста­рое ви­но из под­ва­ла мо­е­го све­к­ра, — слу­ча­лось, дли­лись всю ночь на­про­лет. Все го­сти счи­та­ли се­бя пи­са­те­ля­ми. И счи­та­лись куль­тур­ной эли­той на­ше­го неболь­шо­го го­род­ка. Бы­ли сре­ди них и по­эты. Бы­ли пре­по­да­ва­те­ли. И биб­лио­те­ка­ри, ко­неч­но. И я, жур­на­лист­ка, ве­ду­щая руб­ри­ку «Куль­ту­ра» на мест­ном ра­дио. «Пуб­ли­ка, лю­бя­щая чи­тать и мыс­лить вслух» — так нас оха­рак­те­ри­зо­вал мой муж.

Не знаю, ко­му то­гда при­шло в го­ло­ву в оче­ред­ной раз за­дать веч­ные во­про­сы, ис­по­кон ве­ков вол­ну­ю­щие че­ло­ве­че­ство, ищу­щее смыс­ла жиз­ни и бы­тия: «Кто мы? От­ку­да взя­лись? И ку­да идем ныне?»

«Ду­маю, это как-то свя­за­но с Бо­гом», — ска­за­ла я. И осо­зна­ла смысл про­из­не­сен­но­го лишь то­гда, ко­гда все об­ще­ство, ра­зом за­мол­чав, об­ра­ти­ло на ме­ня свои взо­ры.

В ту ночь я так и не по­ня­ла, что через ме­ня го­во­рил Тот, в Чье су­ще­ство­ва­ние я по­ка еще и са­ма не ве­ри­ла до кон­ца. Но сло­ва Его при­шлись мне по ду­ше. И я не за­ду­мы­ва­ясь при­ня­ла их за ис­ти­ну.

Но ре­аль­ное со­дер­жа­ние сих слов все же ускольз­ну­ло от ме­ня. А я хо­те­ла най­ти Его. От­крыть для се­бя. По­нять. «Бла­жен­ны не ви­дев­шие и уве­ро­вав­шие»,— про­чи­та­ла я в Еван­ге­лии. И по­ду­ма­ла: ве­рить — зна­чит при­знать су­ще­ство­ва­ние Неви­ди­мо­го. Мне нра­ви­лось эпа­ти­ро­вать об­ще­ство фра­за­ми ти­па: «Ста­рик Дар­вин же­сто­ко про­счи­тал­ся. Мы со­тво­ре­ны по об­ра­зу и по­до­бию Бо­жию. И толь­ко Ему ве­до­мы пу­ти эво­лю­ции каж­до­го из нас». По­доб­ные ин­тел­лек­ту­аль­ные иг­ры я в ту по­ру счи­та­ла ве­рой. Не по­ни­мая, что это все­го лишь иг­ра. Ибо Гос­подь вел ме­ня по мо­е­му пу­ти ма­лень­ки­ми и осто­рож­ны­ми шаж­ка­ми.

Долж­но быть, Гос­подь под­ска­зал мне и ту мысль, что ве­ро­вать зна­чи­ло жить в со­от­вет­ствии с де­ся­тью за­по­ве­дя­ми Бо­жи­и­ми. И от­ныне я уже со­всем ины­ми гла­за­ми смот­ре­ла на то, что я де­лаю или не де­лаю. Те­перь я ко все­му ста­ла от­но­сить­ся се­рьез­но и все под­вер­гать ана­ли­зу. И ис­кренне ста­ра­лась не пре­сту­пить ни еди­ной за­по­ве­ди. Ино­гда это бы­ло до­воль­но слож­но. Осо­бен­но ко­гда нуж­но бы­ло воз­лю­бить ближ­не­го сво­е­го как са­мо­го се­бя.

В ту по­ру я и по­зна­ко­ми­лась с Гор­да­ной.

Мы встре­ти­лись в церк­ви. Я сю­да за­хо­ди­ла ред­ко. Глав­ным об­ра­зом для то­го, чтобы по­ста­вить свеч­ки за упо­кой душ усоп­ших род­ствен­ни­ков. И од­ну «за здра­вие», как го­во­ри­ла моя ба­буш­ка.

Гор­да­на то­же ста­ви­ла све­чи. Мед­лен­но. Слов­но бе­се­до­ва­ла с те­ми, ко­го она по­ми­на­ла. По­том мы обе — не сго­ва­ри­ва­ясь, каж­дая са­ма по се­бе — на­пра­ви­лись к вы­хо­ду.

Но на ули­це уже на­чал­ся ли­вень. Столь силь­ный, что не оста­ва­лось дру­го­го вы­хо­да, как пе­ре­ждать его в пор­та­ле хра­ма. Гос­подь как буд­то спе­ци­аль­но раз­верз небе­са, чтобы дать нам воз­мож­ность встре­тить­ся и по­зна­ко­мить­ся. С тем, чтоб впо­след­ствии мы уже не раз­лу­ча­лись и бы­ли опо­рой друг дру­гу на ду­хов­ном пу­ти.

Не знаю, Гор­да­на ли при­ве­ла ме­ня к ней. Или она са­ма при­шла ко мне.

Од­на­жды утром мне при­снил­ся сон. Я ви­де­ла остат­ки ка­кой-то кре­по­сти. Ка­мен­ная лест­ни­ца с вы­щерб­лен­ны­ми сту­пе­ня­ми. Ма­лень­кая церк­вуш­ка, при­ютив­ша­я­ся под са­мой сте­ной. И жен­щи­на, в пла­тье цве­та мор­ской вол­ны, со скло­нен­ной гла­вой, ли­ста­ю­щая ка­кую-то кни­гу.

«По­че­му ты ни­ко­гда не при­дешь ко мне?» — спро­си­ла она ме­ня. Но в сло­вах ее не бы­ло ни уко­ра, ни гру­сти.

А я да­же не зна­ла, кто она та­кая.

Мой за­тя­нув­ший­ся сон был пре­рван те­ле­фон­ным звон­ком. Это бы­ла Гор­да­на.

«Я каж­дое утро мо­люсь пре­по­доб­ной Па­рас­ке­ве», — ска­за­ла она, ед­ва услы­ша­ла мой за­спан­ный го­лос.

«Пре­по­доб­ной Па­рас­ке­ве?» — спро­си­ла я с изум­ле­ни­ем. Вполне от­да­вая се­бе от­чет в том, что по­сла­ния от Гос­по­да ча­сто при­хо­дят к нам через лю­дей. И что нам бы­ло бы го­раз­до про­ще жить, ес­ли б мы уме­ли пра­виль­но вни­мать им.

В тот ве­чер пе­ред зда­ни­ем, где я ра­бо­та­ла, неиз­вест­но от­ку­да по­яви­лась де­воч­ка. Она про­да­ва­ла икон­ки. «Вот, возь­ми. Это — те­бе. Пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва», — ска­за­ла она. И про­тя­ну­ла од­ну мне. Я узна­ла жен­щи­ну из мо­е­го утрен­не­го сна!

Я при­ня­ла бу­маж­ную икон­ку дро­жа­щей ру­кой. И со стра­хом взгля­ну­ла на лик Пре­по­доб­ной. На ка­кое-то мгно­ве­ние мне по­ка­за­лось, что она улыб­ну­лась мне. Лас­ко­во. И слов­но бы с ра­до­стью.

Незна­ко­мую де­воч­ку я боль­ше не встре­ча­ла. Как буд­то она ис­чез­ла в тот же ве­чер. Вы­пол­нив глав­ное за­да­ние, ра­ди ко­то­ро­го и при­шла в наш го­ро­диш­ко.

Все это бы­ли про­яв­ле­ния неиз­ре­чен­ной ми­ло­сти Бо­жи­ей, о ко­ей я и не до­га­ды­ва­лась.

Икон­ка оста­лась в мо­ей ком­на­те. Буд­то кар­тин­ка на стене. Од­на­ко каж­дое утро и каж­дый ве­чер я кре­сти­лась, ко­гда ока­зы­ва­лась с ней ря­дом. Сей­час я по­ни­маю, что де­ла­ла это чи­сто ма­ши­наль­но. Не об­ра­ща­ясь к Бо­гу ни умом, ни серд­цем.

Я ни­ко­гда не мо­ли­лась. По­то­му что не уме­ла. Кро­ме то­го, мне ка­за­лось, что мне мо­лит­ва и не нуж­на. Ведь мо­лят­ся, счи­та­ла я, те, ко­му нуж­но от Бо­га и от свя­тых Его что-то су­гу­бо кон­крет­ное. А мне ни­че­го не на­до.

В это труд­но по­ве­рить, но то­гда, в се­ре­дине вось­ми­де­ся­тых, я ис­кренне по­ла­га­ла, что все, чем я об­ла­даю, до­ста­лось мне са­мо со­бой.

И в этом нет ни­че­го осо­бен­но­го. Так, мол и долж­но быть. Ви­ди­мо, в этом и ска­зы­ва­ет­ся огра­ни­чен­ность че­ло­ве­че­ской при­ро­ды. Че­ло­век ду­ма­ет ча­ще все­го о том, че­го у него нет. И го­раз­до ре­же — о том, что име­ет.

Стыд­но при­знать­ся, но в то вре­мя, с ко­то­ро­го я и на­чи­наю свой рас­сказ, я счи­та­ла, что это я ока­зы­ваю ми­лость Бо­гу, ес­ли ис­по­ве­дую свою ве­ру в Него в кру­гу ате­и­стов. Де­лаю Ему одол­же­ние тем, что хо­жу в цер­ковь. Что дер­жу в до­ме несколь­ко икон. Мне ка­за­лось, что я луч­ше дру­гих. Что мой кру­го­зор ши­ре, а ум глуб­же. И я без за­зре­ния со­ве­сти гор­ди­лась этим.

Се­го­дня я по­ни­маю, что нет ве­ры без са­мо­уни­чи­же­ния. Но это­му я вы­нуж­де­на бы­ла на­учить­ся через боль и стра­да­ние...

«Как лег­ко бы­ло про­сто ве­рить, что Бог су­ще­ству­ет, и ста­рать­ся жить в со­от­вет­ствии с Его де­ся­тью за­по­ве­дя­ми, — до­га­ды­ва­юсь я о са­мой су­ти ска­зан­но­го Гор­да­ной, по­ка она без­успеш­но пы­та­ет­ся при­крыть и смяг­чить сию су­ро­вую ис­ти­ну це­лым во­ро­хом незна­ча­щих слов, по­доб­ных гру­де увяд­ших ли­стьев, раз­ле­та­ю­щих­ся от пер­во­го же по­ры­ва вет­ра, — а что, ес­ли ве­ра — не толь­ко это? Что, ес­ли ве­рить — зна­чит от­да­вать? Жерт­во­вать?»

Что мне от­ве­тить на это? И что я ска­жу сей­час Гор­дане?

«Что есть боль­шее ис­ку­ше­ние для ду­ши: иметь или не иметь? И ко­гда мы боль­ше лю­бим Гос­по­да? Ко­гда нам хо­ро­шо? Или ко­гда мы стра­да­ем? И все­гда ли мы лю­бим Его оди­на­ко­вой лю­бо­вью?»

Я де­лаю па­у­зу. Раз­мыш­ляю.

Спра­ши­ваю свое серд­це. Ибо знаю, что не смею со­лгать. Рав­но как и оши­бить­ся. Слов­но от мо­е­го от­ве­та за­ви­сит все мое бу­ду­щее.

«Ду­маю, что лю­би­ла бы Его по-преж­не­му. Но при этом бы­ла бы страш­но несчаст­на», — от­ве­чаю я на­ко­нец.

И тре­пе­щу. Не от во­про­са Гор­да­ны. И не от­сво­их со­мне­ний. Но — от пред­чув­ствия. Чер­но­го пред­чув­ствия на­дви­га­ю­щей­ся бе­ды, что как ржа на­чи­на­ет разъ­едать мое серд­це.

Знаю, от­ныне гря­дет час ис­пы­та­ния. И спра­ши­ваю се­бя: ко­гда? И что это бу­дет?

Мне страш­но.

Впер­вые мне сде­ла­лось аб­со­лют­но яс­но, что у ме­ня нет ни­че­го сво­е­го из то­го, что я имею. Что все это да­ро­вал мне Гос­подь. И это — от­нюдь не ма­ло.

Сра­зу по­сле на­ше­го раз­го­во­ра я мед­лен­но при­бли­зи­лась к иконе мо­ей свя­той. Те­перь я смот­ре­ла на нее ина­че, чем рань­ше. И ви­де­ла ее со­всем иной. Она уже не бы­ла для ме­ня боль­ше кар­тин­кой на стене. Но пре­вра­ти­лась в свя­той лик угод­ни­цы Бо­жи­ей. По­слан­ни­цы ино­го ми­ра. Та­кой да­ле­кой от ме­ня. И вме­сте с тем та­кой близ­кой. Мо­ей свя­той.

«Спа­си­бо Те­бе! — ска­за­ла я, об­ра­ща­ясь од­новре­мен­но и к ней, и к Гос­по­ду. — Спа­си­бо. И про­шу Те­бя, не от­ни­май у ме­ня жизнь!»

С той по­ры я все ча­ще про­во­ди­ла вре­мя с ней. Пы­та­лась раз­го­ва­ри­вать. Спра­ши­ва­ла ее о чем-то. По­ве­ря­ла ей свои на­деж­ды. И ве­ри­ла, что они ча­сто ею же и под­ска­за­ны. Ино­гда же стра­ши­лась, что это не ее го­лос, но лишь эхо мо­их соб­ствен­ных же­ла­ний. И вот час на­стал...

Дав­но уже из­вест­на ста­рая ис­ти­на: с тех пор как Бог со­тво­рил зем­лю и дал нам ее, чтобы мы тру­ди­лись на ней в по­те ли­ца сво­е­го, гром­че всех все­гда зву­ча­ли и зву­чат по сей день го­ло­са тех, кто не хо­чет сми­рить­ся с уста­нов­лен­ным по­ряд­ком ве­щей, же­ла­ет «из­ме­нить ис­то­рию» и «ис­пра­вить все ошиб­ки». При этом та­кие лю­ди неиз­мен­но при­кры­ва­ют­ся за­бо­той о бла­ге на­ро­да или да­же все­го че­ло­ве­че­ства, взы­ва­ют к слав­но­му про­шло­му и обе­ща­ют счаст­ли­вое бу­ду­щее.

На­род с ра­до­стью при­вет­ству­ет по­доб­ных во­ждей. Что это? Глу­хо­та? Сле­по­та? Зом­би­ро­ван­ность? Как буд­то не из­вест­но, что вся­кое вы­пя­чи­ва­ние «об­ще­че­ло­ве­че­ской» прав­ды несет мно­го го­ря, стра­да­ния и неправ­ды от­дель­но взя­тым лю­дям. Неужто они и вправ­ду это­го не по­ни­ма­ют. Или каж­дый втайне на­де­ет­ся, что его ми­ну­ют сии ис­пы­та­ния. Вы­хо­дит, он рав­но­ду­шен к стра­да­нию дру­гих? Не знаю. И сей­час, ко­гда все уже оста­лось по­за­ди, как страш­ный сон, я не мо­гу дать яс­ный от­вет на этот во­прос. А ведь я столь­ко раз­мыш­ля­ла об этом.

«Лег­ко лю­бить че­ло­ве­че­ство. И как тя­же­ло лю­бить че­ло­ве­ка!» — го­во­ри­ла я. По­ка еще бы­ло ко­му го­во­рить.

Мир, в ко­то­ром мы жи­ли, ис­че­зал со стре­ми­тель­ной быст­ро­той. Все на­ши при­выч­ки, при­выч­ный уклад — все это ру­ши­лось. Да­же стра­на, ко­то­рую мы при­вык­ли счи­тать сво­ей.

То­гда я впер­вые осо­зна­ла, что наш го­ро­док — все­го лишь пра­во­слав­ный ан­клав во враж­деб­ном ка­то­ли­че­ском окру­же­нии. Что но­вое го­су­дар­ство, воз­ник­шее у нас на гла­зах, на­зы­ва­ет­ся име­нем уже не на­ше­го, а чу­жо­го на­ро­да. Что мы жи­вем на сво­ей ис­кон­ной зем­ле. И в то же вре­мя вро­де бы как уже и не на сво­ей.

«Мы за­щи­тим свое!» — раз­да­ва­лись при­зы­вы и с той, и с дру­гой сто­ро­ны. А са­мо­зва­ные бор­цы за пра­ва че­ло­ве­ка бра­лись в оче­ред­ной раз осчаст­ли­вить на­ши на­ро­ды. На сей раз — де­мо­кра­ти­ей.

На­ча­лась мо­би­ли­за­ция.

Страх стал по­все­днев­ным яв­ле­ни­ем.

Ко­го за­бе­рут сле­ду­ю­щи­ми? Вер­нут­ся ли они на­зад? А ес­ли да, то ко­гда?

Я чув­ство­ва­ла, что ско­ро на­сту­пит оче­редь и мо­е­го му­жа.

«Ты зна­ешь, ес­ли он уй­дет, я не смо­гу жить без него. Не су­мею», — го­во­ри­ла я мо­ей свя­той.

«Ве­ра за­клю­ча­ет­ся в том, чтобы при­ни­мать все, что по­сы­ла­ет нам Гос­подь, и уметь ви­деть в этом ду­хов­ную поль­зу. Да­же в тех слу­ча­ях, ко­гда ми­лость Его су­ро­ва, — пы­тал­ся успо­ко­ить ме­ня свя­щен­ник, — ве­ра за­клю­ча­ет­ся в том, чтобы ска­зать, как неко­гда ска­зал Хри­стос: „Да бу­дет во­ля Твоя!“»

Но я не мог­ла про­из­не­сти этих слов. Не мог­ла.

И мо­ли­лась. Мо­ли­ла. Про­си­ла Пре­по­доб­ную умо­лить Бо­га сми­ло­вать­ся над на­ми. По­ща­дить мо­е­го му­жа. Мо­е­го ре­бен­ка. И ме­ня.

«Ведь я не про­слав­лен­ная угод­ни­ца Бо­жия! — взы­ва­ла я. — Я все­го лишь обыч­ная жен­щи­на, ко­то­рая лю­бит сво­е­го су­пру­га и свое ди­тя. И хо­чет жить».

«Ты всту­пи­ла на сте­зю Гос­под­ню. Пом­нишь, как Хри­стос ска­зал: „Кто хо­чет ид­ти за Мной, пусть возь­мет крест свой и идет“! — вновь на­по­ми­нал мне свя­щен­ник. А мо­жет, она?»

«В чем я со­гре­ши­ла, что Бог так су­ров ко мне? Или Он ме­ня ис­пы­ту­ет? Про­ве­ря­ет мою го­тов­ность к жерт­ве?»

О, ес­ли б у ме­ня бы­ло еще что-то, кро­ме се­мьи, что я мог­ла бы пред­ло­жить Бо­гу как за­лог сво­ей ве­ры! Но что во­об­ще мо­жет пред­ло­жить че­ло­век сво­е­му Со­зда­те­лю, ко­гда всё и так Его?

Мо­жет быть, я слиш­ком люб­лю сво­е­го му­жа? Боль­ше, чем Бо­га? Боль­ше, чем свою свя­тую? Или же я бы­ла слиш­ком счаст­ли­ва? Мож­но ли так лю­бить? Быть на­столь­ко при­вя­зан­ной к един­ствен­но­му че­ло­ве­че­ско­му су­ще­ству? И быть столь лю­би­мой им?

«От че­го мне от­ка­зать­ся? Ка­кую жерт­ву при­не­сти, чтобы из­ба­вить его от стра­да­ния?» — му­чи­тель­но раз­мыш­ля­ла я.

На­ко­нец я, ка­за­лось, при­шла к «вер­но­му» ре­ше­нию.

«Мать и за­ступ­ни­ца на­ша, — взмо­ли­лась я к Пре­по­доб­ной, — ес­ли уж долж­но так быть, раз уж мне на­до обя­за­тель­но чем-то по­жерт­во­вать, пусть он то­гда по­лю­бит дру­гую и уез­жа­ет с ней от­сю­да. Ведь сей­час мно­гие уез­жа­ют. Да­же Гор­да­на уеха­ла. К сест­ре, во Фран­цию. А нам неку­да по­дать­ся. У нас ни­ко­го нет. Мы не мо­жем. Вме­сте. Но, быть мо­жет, он бы смог без нас. Ес­ли бы толь­ко Бог поз­во­лил! Пус­кай бы он то­гда ехал — ку­да угод­но! Лишь бы по­даль­ше от вой­ны! Где его мо­гут убить. И где он вы­нуж­ден бу­дет уби­вать лю­дей».

«Нет! — ска­зал мой муж, ко­гда я по­де­ли­лась с ним сво­и­ми мыс­ля­ми. — Ес­ли ме­ня при­зо­вут, я дол­жен бу­ду пой­ти. Мо­жет быть, я и вер­нусь. И то­гда мы сно­ва бу­дем вме­сте».

Я пла­ка­ла.

И он то­же не мог сдер­жать слез.

В мо­лит­ве Пре­по­доб­ной я ис­ка­ла уже не по­мо­щи, но уте­ше­ния. Она смот­ре­ла на ме­ня со­чув­ствен­ным взо­ром, слов­но же­лая под­го­то­вить к неиз­беж­но­му. Она уже ни­че­го не обе­ща­ла. Это я сра­зу по­ня­ла.

Но не хо­те­ла при­нять сию неиз­беж­ность. Не мог­ла.

Я опять ста­ла при­ду­мы­вать раз­ные иг­ры, толь­ко те­перь уже не «ин­тел­лек­ту­аль­ные».

В ва­зе пе­ред ико­ной у ме­ня те­перь по­сто­ян­но сто­ял све­жий цве­ток. Его све­жесть, ре­ши­ла я, бу­дет за­ло­гом. Как сим­вол. По­ка­за­тель си­лы мо­ей мо­лит­вы Пре­по­доб­ной. Ес­ли он не увянет, мо­е­го му­жа не за­бе­рут.

Но на­ут­ро цве­ток за­вял. Те­перь я зна­ла, что страш­ный час со­всем бли­зок.

Мо­лох тре­бо­вал све­же­го мя­са и кро­ви. И муж­чин за­би­ра­ли на фронт. Чтобы за­щи­тить те­перь уже на­ше, толь­ко что об­ра­зо­ван­ное го­су­дар­ство и серб­ский на­род. Но я не хо­те­ла то­гда это­го по­ни­мать. Я ви­де­ла и с той, и с дру­гой сто­ро­ны толь­ко «псов вой­ны».

Я уже ни о чем не мог­ла ду­мать спо­кой­но. Не мог­ла ни спать, ни ды­шать. Ту, первую икон­ку пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы я дер­жа­ла в по­сте­ли, под по­душ­кой. Или же су­до­рож­но при­жи­ма­ла к гру­ди.

Я вздра­ги­ва­ла от каж­до­го шу­ма. Ме­ня пу­гал звук мо­то­ра воз­ле на­ше­го до­ма, свет фар, лю­бые ша­ги на ули­це под ок­ном, со­ба­чий лай за за­бо­ром.

«Они при­дут и за­бе­рут его, — со­дро­га­лась я. Про­сы­па­лась в стра­хе. И спе­ши­ла кос­нуть­ся ру­ки му­жа. Чтобы убе­дить­ся, что он еще тут, со мной. По­ка еще со мной.

Ему по­зво­ни­ли по те­ле­фо­ну. Это бы­ло вос­крес­ным утром, ко­гда мы по обык­но­ве­нию пи­ли наш пер­вый ко­фе. Та­кие ми­ну­ты все­гда сбли­жа­ли нас. Преж­де они бы­ли осо­бен­но до­ро­ги мне. Как мгно­ве­ния неж­но­сти и са­мых свет­лых мыс­лей.

Ему по­зво­ни­ли — и он по­шел. Мы на­ско­ро по­це­ло­ва­лись. Слов­но он ухо­дил на ра­бо­ту. Как буд­то это не бы­ло рас­ста­ва­ни­ем на дол­гий срок. Быть мо­жет, на­все­гда. То был наш обо­юд­ный неглас­ный до­го­вор. Та­кое про­ща­ние, как нам ка­за­лось, остав­ля­ло боль­ше на­деж­ды.

Я вер­ну­лась в на­ши опу­стев­шие ком­на­ты. В свою ра­зом опу­стев­шую жизнь. Чтобы ска­зать доч­ке, что за­бра­ли па­пу. И по­пы­тать­ся за­щи­тить ее от той бо­ли, с ко­то­рой са­ма не мог­ла со­вла­дать. Укре­пить ее, не имея на то сил.

„Что-то я не ви­жу, чтоб ты мо­ли­лась“, — ска­за­ла она мне на сле­ду­ю­щий день. С оби­дой.

И ка­кой-то недет­ской на­смеш­кой. Слов­но хо­те­ла убе­дить ме­ня в тщет­но­сти мо­ей ве­ры.

А я и вправ­ду не мо­ли­лась. Про­хо­ди­ла ми­мо икон, да­же не гля­дя на них. Для ме­ня в тот миг су­ще­ство­ва­ла толь­ко моя ра­на. Мое окро­вав­лен­ное серд­це. Я мог­ла бы про­сить у Бо­га вер­нуть его. Или да­ро­вать мне хоть ка­кое-то об­лег­че­ние в мо­их мыс­лях и по­сто­ян­ных тер­за­ни­ях. Но то­гда лю­бое об­ра­ще­ние к Нему ка­за­лось мне бес­смыс­лен­ным. По­сле столь­ких неуслы­шан­ных мо­литв. По­сле столь­ких на­прас­но про­ли­тых слез. Я ощу­ща­ла так­же и некий стыд. Как буд­то сто­ишь пе­ред за­пер­той две­рью. А хо­зя­е­ва не от­кры­ва­ют, несмот­ря на твой стук и звон­ки. Хо­тя ты точ­но зна­ешь, что они до­ма.

„Гос­подь глух к мо­им воп­лям. И моя свя­тая — то­же. Быть мо­жет, я про­сто недо­стой­на их вни­ма­ния. Но к че­му то­гда мо­лить­ся? За­чем при­зы­вать То­го, Кто те­бя все рав­но не услы­шит“, — раз­мыш­ля­ла я.

А ко­гда моя де­воч­ка, не вы­дер­жав мо­е­го го­ря и пла­ча, бе­жа­ла иг­рать на ули­цу, я сло­ня­лась, как про­кля­тая, по пу­стым ком­на­там. И не зна­ла, что де­лать. Ку­да де­вать­ся от невы­но­си­мой тос­ки. И вот я сно­ва при­шла к Пре­по­доб­ной. По­до­шла к ее иконе на стене.

„Как ты до­пу­сти­ла?! Как ты мо­жешь спо­кой­но смот­реть на ме­ня, та­кую? Слом­лен­ную го­рем. Обе­зу­мев­шую от бо­ли. Раз­ве те­бе не жаль ме­ня? Неуже­ли это и есть Бо­жия лю­бовь к нам, лю­дям? Где же ми­лость?!“ — по­чти кри­ча­ла я.

Я ле­жа­ла пе­ред ее ико­ной. И уда­ря­ла ку­ла­ка­ми по по­лу. Би­лась об него го­ло­вой.

Но лик ее был по-преж­не­му непро­ни­ца­ем.

Я по­сто­ян­но ду­ма­ла о му­же. Спра­ши­ва­ла се­бя, как он там сей­час. Он, та­кой доб­рый и неж­ный к нам. Ко мне. И к на­ше­му ре­бен­ку. Те­перь ря­дом с ним, вер­но, же­сто­кие и гру­бые лю­ди, ко­то­рые по­шли на фронт с ра­до­стью. Чтобы уби­вать се­бе по­доб­ных и на­хо­дить в этом удо­воль­ствие. Мне бы­ло так боль­но за него! Боль эта разъ­еда­ла мне серд­це.

Я не го­то­ва бы­ла при­нять лю­бую во­лю Все­выш­не­го.

Сей­час, ко­гда про­шло уже ка­кое-то вре­мя, я на­чи­наю ду­мать, что, рас­крой я то­гда для Бо­га свое серд­це, мно­гое мог­ло бы быть ина­че. Ес­ли бы все мы сра­зу при­ни­ма­ли го­ре, как рань­ше при­ни­ма­ли сча­стье, воз­мож­но, нас и обо­шли бы сто­ро­ной худ­шие бе­ды. То­гда и остат­ки мо­ей жиз­ни не бы­ли бы так без­жа­лост­но сме­те­ны страш­ной бу­рей.

То был ура­ган, сры­вав­ший не кры­ши с до­мов, но го­ло­вы с плеч. Ли­вень, хле­став­ший свин­цом. Ре­ки, вздув­ши­е­ся от кро­ви, уно­сив­шие, слов­но су­хие ли­стья, че­ло­ве­че­ские жиз­ни и судь­бы.

Опе­ра­ция „Бу­ря“ за од­ну ночь ли­ши­ла нас все­го, что мы на­жи­ва­ли го­да­ми. Мы вы­нуж­де­ны бы­ли бе­жать с соб­ствен­ной зем­ли. От род­ных оча­гов. Из до­мов, ко­то­рые хра­ни­ли па­мять о на­ших от­цах и де­дах. Вы­нуж­де­ны бы­ли по­ки­дать свою, та­кую при­выч­ную жизнь. И ста­но­вить­ся бе­жен­ца­ми без кро­ва над го­ло­вой, ча­сто да­же без кус­ка хле­ба. Един­ствен­ное, что нам оста­ва­лось, бы­ли вос­по­ми­на­ния. И от­то­го про­шлое ка­за­лось еще пре­крас­ней. Мы уно­си­ли на­шу па­мять с со­бой. Ту­да, ку­да ис­по­кон ве­ков бе­жал наш на­род с юж­ных и за­пад­ных окра­ин. В Сер­бию.

На­ше от­ступ­ле­ние при­кры­ва­ла ар­мия. На­ши муж­чи­ны. Те­перь уже ни­кто из этих лю­дей не ка­зал­ся мне же­сто­ким и гру­бым. На­обо­рот. Мы чув­ство­ва­ли, что это на­ши за­щит­ни­ки. Го­то­вые при­нять свой по­след­ний бой и це­ной соб­ствен­ных жиз­ней за­дер­жать на­се­да­ю­ще­го вра­га. Но мо­е­го му­жа сре­ди них не бы­ло! И ни­кто не мог мне ска­зать, что с ним. По­гиб ли он, ле­жит ли где-то ра­не­ный, ис­те­кая кро­вью. Или по­пал в плен. И эта неиз­вест­ность ког­тя­ми раз­ры­ва­ла мне серд­це.

В Бел­гра­де мне по­счаст­ли­ви­лось кое-как устро­ить­ся. Я ста­ла дом­ра­бот­ни­цей. Это был еще не са­мый пло­хой ва­ри­ант. Кро­ме то­го, та­кая ра­бо­та поз­во­ля­ла оста­вать­ся на­едине со сво­и­ми мыс­ля­ми. А я уже при­вык­ла уте­шать­ся вос­по­ми­на­ни­я­ми. Един­ствен­ным, что мне оста­ва­лось.

Я сни­ма­ла кро­хот­ную ком­на­туш­ку. Мы с до­че­рью спа­ли на од­ной кро­ва­ти. С на­ми бы­ли до­ро­гие мне фо­то­гра­фии, несколь­ко лю­би­мых книг и за­су­шен­ных цве­тов. Все на­ши по­жит­ки вме­ща­лись в че­мо­дан, став­ший для нас по­ход­ным ал­та­рем. „Ведь ал­тарь — всю­ду, где есть свя­тые ико­ны и ис­крен­няя мо­лит­ва, — рас­суж­да­ла я, — моя свя­тая мо­ли­лась да­же в без­вод­ной пу­стыне, по­ста­вив ико­ну на ка­мень. Она мо­ли­лась Гос­по­ду со сле­за­ми. Как и я сей­час“.

Я пла­ка­ла, ко­гда за­сы­па­ла доч­ка. Она — ко­гда ду­ма­ла, что я сплю. Так мы обе ста­ра­лись скрыть друг от дру­га на­шу боль. Обе мы бы­ли без­утеш­ны. И оди­на­ко­во несчаст­ны.

„Кто хо­чет ид­ти за Мной, пусть от­ре­чет­ся се­бя и возь­мет крест свой, и да идет за Мной“, — ска­зал Гос­подь наш Иисус Хри­стос.

„По­то­му ли я терп­лю та­кие му­че­ния, что го­во­ри­ла ко­гда-то мо­ей свя­той: „По­ве­ди ме­ня пу­тем Гос­по­да, очи­сти мою ду­шу, очи­сти мое серд­це“? — спра­ши­ва­ла я се­бя. — Но раз­ве при­нять крест свой обя­за­тель­но озна­ча­ет быть рас­пя­тым на нем? Раз­ве не до­ста­точ­но рас­пять стра­сти и же­ла­ния, а серд­це — по­ща­дить? Неуже­ли нель­зя ина­че при­бли­зить­ся к Бо­гу, кро­ме как через боль? Раз­ве нель­зя это сде­лать толь­ко через лю­бовь? Неужто и во­все не бы­ва­ет люб­ви без стра­да­ния?“

Тер­за­ясь по­доб­ны­ми мыс­ля­ми, я тем не ме­нее твер­до зна­ла, что не хо­чу свер­нуть с ду­хов­но­го пу­ти. Ибо уже не мог­ла се­бе пред­ста­вить, как мож­но ид­ти дру­гой до­ро­гой, имея ино­го про­вод­ни­ка вме­сто Бо­га.

Мне не с кем бы­ло раз­го­ва­ри­вать те­перь. По­это­му я все ча­ще бе­се­до­ва­ла с ней. Мо­ей свя­той. Сев на пол и гля­дя ей пря­мо в гла­за, я го­во­ри­ла и го­во­ри­ла, бу­дучи аб­со­лют­но уве­ре­на, что сей­час-то она ме­ня пре­крас­но слы­шит. И по­ни­ма­ет. И по­то­му я изо всех сил ста­ра­лась по­стичь серд­цем ее от­ве­ты и со­ве­ты. То, что бы­ло преж­де иг­рой лю­бо­пыт­но­го ума и во­об­ра­же­ния, ста­ло ныне во­про­сом жиз­ни и смер­ти.

Я по­те­ря­ла всё. Страш­ная сла­бость непре­стан­но овла­де­ва­ла мною. Кро­ме нее, неко­му бы­ло укре­пить ме­ня и за­мол­вить за ме­ня сло­во пред Гос­по­дом. „Пре­по­доб­ная мать Па­рас­ке­ва! — взы­ва­ла я, — ты зна­ешь мое серд­це, мою ду­шу, мой ум. Зна­ешь и мои немо­щи. Умо­ли Бо­га, чтобы Он не по­пустил мне пасть под непо­силь­ной но­шей. Да да­ру­ет Он мне си­лы вы­не­сти то, что я долж­на по­не­сти“.

Так я вру­чи­ла ее пред­ста­тель­ству свою судь­бу. Толь­ко те­перь. И про­мол­ви­ла: „Да бу­дет во­ля Твоя, Гос­по­ди!“

А ведь мне нелег­ко бы­ло это про­из­не­сти.

Чтобы вы­мол­вить сии сло­ва, на­до бы­ло со­вер­шен­ным до­ве­ри­ем и лю­бо­вью к Бо­гу по­бо­роть страх, гнез­див­ший­ся у ме­ня в ду­ше. Осо­бен­но од­но, аб­со­лют­но но­вое, но очень силь­ное и мрач­ное чув­ство, что ре­гу­ляр­но одоле­ва­ло ме­ня в по­след­нее вре­мя. Ощу­ще­ние то­го, что я же­сто­ко об­ма­ну­та. Что со мной обо­шлись неспра­вед­ли­во.

Дру­гие лю­ди во­круг ме­ня про­дол­жа­ли жить по-ста­ро­му. Так же, как и мно­го лет на­зад, вы­хо­ди­ли из до­му и воз­вра­ща­лись по­том с ра­бо­ты. Сме­я­лись. Шу­ти­ли. Лю­би­ли. И в жиз­ни их не бы­ло ни­ка­ких пе­ре­мен. Ни­ка­ко­го на­си­лия.

А мой ре­бе­нок спал с па­пи­ной фо­то­гра­фи­ей у из­го­ло­вья. И по­душ­ка ча­сто бы­ла мок­рая от слез.

Все во­круг — жи­ли. А я не жи­ла. Я жда­ла. Ко­гда же на­ко­нец вер­нет­ся муж. Чтобы мы то­же смог­ли — жить. И не бы­ла уве­ре­на, что это ко­гда-ни­будь про­изой­дет.

Мне ка­за­лось, что все кру­гом счаст­ли­вее ме­ня. Жен­щи­ны, чьи му­жья не бы­ли при­зва­ны в ар­мию. Те, кто до­ждал­ся сво­е­го су­пру­га, це­лым и невре­ди­мым вер­нув­ше­го­ся с фрон­та. На­ко­нец, да­же те, ко­го их му­жья, по­гиб­шие на этой войне, ни­ко­гда не лю­би­ли по-на­сто­я­ще­му. Или же они не лю­би­ли сво­их му­жей.

Здесь, в Бел­гра­де, мне слу­ча­лось встре­тить и тех, кто про­из­но­сил гром­кие пат­ри­о­ти­че­ские ре­чи, ко­гда все толь­ко на­чи­на­лось, а по­том пер­вым сбе­жал и всю вой­ну от­си­жи­вал­ся в ты­лу. И я чув­ство­ва­ла, как в серд­це мо­ем на­чи­на­ют про­би­вать­ся рост­ки нена­ви­сти к этим лю­дям. По­чти та­кой же жгу­чей и лю­той, как и по от­но­ше­нию к за­оке­ан­ским ор­га­ни­за­то­рам опе­ра­ции „Бу­ря“.

О, я, ко­неч­но же, зна­ла, что те, ко­му по­вез­ло, ни в чем не ви­но­ва­ты пе­ре­до мной. Ча­сто это бы­ли чест­ные и до­стой­ные лю­ди. Их сча­стье не бы­ло ос­но­ва­но на мо­ей бе­де, по­доб­но то­му как и мое бы­лое сча­стье не стро­и­лось на чу­жом го­ре. Я зна­ла, что они ни­че­го не за­бра­ли у ме­ня. Не вла­де­ют ни­чем из то­го, что преж­де бы­ло мое. Зна­ла. Но не мог­ла по­да­вить в се­бе за­висть. Нена­висть. И тос­ку. Од­но де­ло — знать. Дру­гое — при­ни­мать серд­цем.

К сча­стью, она все­гда бы­ла со мною. Это она не поз­во­ли­ла мне по­гру­зить­ся в пу­чи­ну от­ча­я­ния, во мрак недо­стой­ных и па­губ­ных мыс­лей и чувств, ко­то­рые столь мерз­ки пред ли­цом Бо­га.

Она — в этом у ме­ня те­перь нет ни ма­лей­ше­го со­мне­ния! — от­ве­ла ме­ня и в свою цер­ковь на Ка­ле­ме­г­дане.

Как-то под ве­чер, пы­та­ясь успо­ко­ить се­бя про­гул­кой по бе­ре­гу Са­вы, я вы­шла к Ду­наю. И по­том дол­го бро­ди­ла сре­ди раз­ва­лин Ниж­не­го гра­да. Хо­тя и не ду­ма­ла за­хо­дить сю­да.

А по­том ста­ла под­ни­мать­ся на холм, где в лу­чах жар­ко­го солн­ца уто­па­ли остат­ки ста­рин­ной кре­по­сти. Я взо­шла по вы­щерб­лен­ным сту­пе­ням ка­мен­ной лест­ни­цы. И ока­за­лась на неболь­шой пло­щад­ке. Здесь, пря­мо под кре­пост­ной сте­ной, при­юти­лась кро­хот­ная церк­вуш­ка. Она слов­но врос­ла в ска­лу. У вхо­да, на мо­за­ич­ном пан­но, я уви­де­ла ее. Мою свя­тую! В одеж­де цве­та мор­ской вол­ны, сми­рен­но пре­кло­нив гла­ву, она сто­я­ла и ли­ста­ла ка­кую-то кни­гу.

На­ко­нец-то я по­па­ла ту­да, ку­да она ме­ня по­зва­ла од­на­жды, явив­шись мне во сне!

Ме­ня охва­тил тре­пет. Я по­ня­ла, что не слу­чай­но ока­за­лась здесь. Что день этот, быть мо­жет, еще бо­лее ва­жен для мо­е­го даль­ней­ше­го пу­ти, чем тот, ко­гда я по­встре­ча­ла Гор­да­ну.

Я при­ло­жи­лась к свя­той иконе над ее ис­точ­ни­ком. И к иконе свя­то­го Они­си­ма, по­кро­ви­те­ля ис­точ­ни­ков. И непре­стан­но мо­ли­лась толь­ко об од­ном. А за­тем по­ду­ма­ла, что на­до бы ку­пить све­чи. И на­пра­ви­лась к об­щей оче­ре­ди.

Две жен­щи­ны по­за­ди ме­ня пе­ре­го­ва­ри­ва­лись впол­го­ло­са, ре­шая, что им при­об­ре­сти в цер­ков­ной лав­ке. И я вне­зап­но услы­ша­ла, как од­на из них ска­за­ла дру­гой: „Я в церк­ви пер­вым де­лом мо­люсь за мо­их вра­гов. Зна­ко­мых и незна­ко­мых. И каж­дый раз став­лю свеч­ку, чтобы Бог про­стил тем, кто при­чи­нил мне зло“.

О, как усты­ди­лась я, услы­шав эти сло­ва, про­из­не­сен­ные та­ким спо­кой­ным и мир­ным то­ном! И по­ду­ма­ла, сколь чи­ста серд­цем долж­на быть та жен­щи­на, что так по­сту­па­ет. Я за­хо­те­ла взгля­нуть на ее ли­цо. И обер­ну­лась. Пер­вое, что я уви­де­ла, был ма­лень­кий об­ра­зок у нее на шее. Об­ра­зок с ли­ком пре­по­доб­ной Па­рас­ке­вы. Пре­по­доб­ная лас­ко­во улы­ба­лась мне. И я тот­час по­ду­ма­ла, что это, ко­неч­но же, она го­во­ри­ла со мной го­ло­сом незна­ко­мой жен­щи­ны.

Я бы хо­те­ла ее по­слу­шать. И в са­мом де­ле хо­те­ла. Но как мне бы­ло мо­лить­ся о про­ще­нии тех, кто сам не же­лал про­щать лю­дям обид? И лег­ко ли про­стить при­чи­нив­ших те­бе са­мую страш­ную в тво­ей жиз­ни боль?

Кое-как вы­дав­ли­ва­ла я из се­бя сло­ва мо­лит­вы. С огром­ным тру­дом про­из­но­си­ла их. И чув­ство­ва­ла, что они идут не от серд­ца. А зна­чит, немно­го­го сто­ят. И вряд ли до­стиг­нут То­го, к Ко­му об­ра­ще­ны.

Я чув­ство­ва­ла: толь­ко она мо­жет мне по­мочь. „Мать и за­ступ­ни­ца на­ша, — мо­ли­ла я Пре­по­доб­ную, — без те­бя у ме­ня ни­че­го не вы­хо­дит. С то­бой же — по­лу­чит­ся все, о чем ты по­про­сишь Гос­по­да. Яви же ми­лость: по­мо­ги мне по­бе­дить то са­мое худ­шее, что та­ит­ся во мне. В каж­дом из нас. Про­шу те­бя, на­учи ме­ня сво­ей лю­би­мой мо­лит­ве“.

Я сто­я­ла пред ней. И смот­ре­ла на ее лик. Дол­го. Очень дол­го. По­след­ние ве­ру­ю­щие дав­но уже разо­шлись, Уже и свя­щен­ник по­ки­нул цер­ковь. А я все сто­я­ла на пло­щад­ке пе­ред мо­за­ич­ной ико­ной. И не пе­ре­ста­ва­ла мо­лить­ся серд­цем. Серд­цем, ко­то­рое жаж­да­ло очи­стить­ся.

Сто­я­ла так, по­ка не по­чув­ство­ва­ла, как серд­це мое пе­ре­пол­ня­ет лю­бовь. А ду­ша ис­пол­ня­ет­ся кре­по­сти и ре­ши­мо­сти.

„За­ступ­ни­ца на­ша! — взмо­ли­лась я. — Будь ма­те­рью всем нам. И вра­гам на­шим — то­же“.

И за­пла­ка­ла. Чи­сты­ми сле­за­ми. Ко­то­рые по­сте­пен­но смы­ва­ли за­ско­руз­лую грязь мо­е­го го­ря.

И то­гда лик ее пре­об­ра­зил­ся. А я впер­вые по­сле се­ми лет стра­ха на­ча­ла жить на­деж­дой. И толь­ко ею.

Как я чув­ство­ва­ла то­гда на­дви­га­ю­щу­ю­ся бу­рю и ощу­ща­ла сгу­ща­ю­щий­ся мрак, так по­чув­ство­ва­ла я сей­час при­бли­же­ние ско­рой ра­до­сти и счаст­ли­вых пе­ре­мен. Я сно­ва ста­ла за­га­ды­вать, как ко­гда-то: при­хо­ди­ла в незна­ко­мые хра­мы и пы­та­лась от­га­дать бу­ду­щее по цве­ту ее одежд. Од­на­жды — это бы­ло в церк­ви свя­то­го ца­ря Кон­стан­ти­на и ца­ри­цы Еле­ны — я уви­де­ла ее в ро­зо­вой на­кид­ке. И рас­це­ни­ла это как некий знак мне.

Я вся за­тре­пе­та­ла. В ожи­да­нии са­мо­го невоз­мож­но­го.

В тот день я впер­вые дерз­ну­ла ис­кать под­твер­жде­ние сво­им на­деж­дам в Свя­щен­ном Пи­са­нии. Я пы­та­лась сде­лать это и рань­ше. Но преж­де — вся­кий раз, ко­гда я хо­те­ла взять Биб­лию — ме­ня оста­нав­ли­вал взгляд на ее ру­ку, ко­то­рая, ка­за­лось, гро­зи­ла мне паль­цем. Она слов­но го­во­ри­ла мне: „Не смей!“

Сей­час же я чув­ство­ва­ла как буд­то некий при­зыв, ис­хо­дя­щий от нее. Слов­но она одоб­ря­ла мои на­ме­ре­ния. „Те­бя ли я слы­шу или го­лос мо­ей несчаст­ной ду­ши, ко­ей не тер­пит­ся вку­сить ра­до­сти?“ — спро­си­ла я неуве­рен­но.

Я за­жму­ри­лась. По­том сно­ва от­кры­ла гла­за. Ее ру­ка не из­ме­ни­ла сво­е­го по­ло­же­ния.

Я рас­кры­ла Еван­ге­лие. На­угад. А за­тем, опять же не гля­дя, на­кры­ла паль­цем стих, ко­то­рый дол­жен был со­об­щить мне се­го­дня что-то очень важ­ное.

„Бла­жен­ны пла­чу­щие, ибо они уте­шат­ся“, — про­чла я от­крыв­ши­е­ся стро­ки. И за­пла­ка­ла. От ше­вель­нув­шей­ся в серд­це на­деж­ды и бла­го­дар­но­сти Гос­по­ду...

„Ес­ли па­па не вер­нет­ся до мо­е­го дня рож­де­ния, я пе­ре­ста­ну ве­рить в Бо­га“, — ска­за­ла мне доч­ка. Она си­де­ла у ме­ня на ко­ле­нях. Слиш­ком се­рьез­ная и ре­ши­тель­ная для сво­их де­ся­ти лет. Воз­мож­но, го­ре дей­стви­тель­но спо­соб­но за­ста­вить по­взрос­леть рань­ше сро­ка.

„Не смей так го­во­рить! — стро­го ска­за­ла я, це­луя ее в мок­рую ще­ку“. — Бог не зо­ло­тая рыб­ка, ко­то­рая ис­пол­ня­ет три же­ла­ния. Лю­бить Бо­га не зна­чит быть за­щи­щен­ным от бед и утрат. Бо­гу на­до ве­рить. Так же, как ты ве­ришь мне, ко­гда я го­во­рю те­бе, что нуж­но при­ни­мать ле­кар­ство, чтобы вы­здо­ро­веть. По­то­му мы и ве­ру­ю­щие, то есть вер­ные, что ис­хо­дит от него».

Так я от­ве­ти­ла мо­ей до­чур­ке. А зна­ла, что го­во­рю не толь­ко для нее.

«Хо­ро­шо, я бу­ду Ему ве­рить во всем. Толь­ко пусть па­па ско­рей воз­вра­ща­ет­ся!»

Мы обе ве­ри­ли. И бы­ло нам да­но по ве­ре на­шей...

Дол­го­ждан­ную весть при­нес доб­ро­во­лец из «Крас­но­го Кре­ста». Он по­зво­нил мне и при­гла­сил зай­ти зав­тра к ним в офис, по­сколь­ку по­сту­пи­ли све­де­ния о сол­да­те, счи­тав­шем­ся ра­нее про­пав­шим без ве­сти. Не ис­клю­че­но, что речь идет о мо­ем му­же.

То бы­ла ночь стра­ха, ра­до­сти и ожи­да­ния! Не знаю, как я ее толь­ко пе­ре­жи­ла.

То бы­ла ночь ожи­да­ния и на­деж­ды. Я про­ве­ла ее на ко­ле­нях. Пе­ред ее ико­ной. А она — все вре­мя лас­ко­во смот­ре­ла на ме­ня. И улы­ба­лась. Улы­ба­лась!

...С чем мож­но срав­нить ту неиз­ме­ри­мую ра­дость, ко­гда мы сно­ва ока­за­лись вме­сте?

Ска­зать, что она бы­ла несрав­ни­ма со всем, что мне преж­де при­шлось пе­ре­жить? Что я бук­валь­но за­ды­ха­лась от нее — так же, как со­всем еще недав­но за­ды­ха­лась от бо­ли и го­ря? Что го­то­ва бы­ла уме­реть от сча­стья? Все, что мог­ли про­из­не­сти уста, лю­бые сло­ва — бес­силь­ны бы­ли вы­ра­зить мою ра­дость! А по­то­му луч­ше и не го­во­рить об этом...

Мы си­де­ли в на­шей ка­мор­ке. И муж рас­ска­зы­вал и рас­ска­зы­вал. О, че­го толь­ко не до­ве­лось ему пе­ре­жить! Ко­гда страш­ная бу­ря раз­ме­та­ла по­след­ние на­деж­ды и ото­рва­ла его от то­ва­ри­щей, он, в оди­ноч­ку, через бу­шу­ю­щий ад, пы­тал­ся про­брать­ся к нам, чтобы вы­ве­сти нас из это­го пек­ла. Он сбил­ся с пу­ти. Ски­тал­ся ме­ся­ца­ми. На тер­ри­то­рии, уже за­хва­чен­ной вра­гом. Скры­вал­ся от непри­я­тель­ских до­зо­ров и пат­ру­лей. Об­хо­дил сто­ро­ной да­же серб­ские до­ма, в ко­то­рых те­перь по­яви­лись но­вые хо­зя­е­ва. На­ко­нец уда­лось ему вый­ти к сво­им, кре­стив­шим­ся, как и он, тре­мя пер­ста­ми. Но и здесь шла вой­на. Ему при­шлось сно­ва взять в ру­ки ору­жие. Этот кош­мар про­дол­жал­ся до тех пор, по­ка он не по­те­рял по­след­ние си­лы от чрез­мер­но­го пе­ре­на­пря­же­ния. То­гда — по воз­рас­ту и со­сто­я­нию здо­ро­вья — его при­зна­ли негод­ным к стро­е­вой служ­бе. Вой­на уже под­хо­ди­ла к кон­цу.

«Это она ме­ня спас­ла. Пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва», — ска­зал мой муж, за­кан­чи­вая свою страш­ную по­весть.

Из на­груд­но­го кар­ма­на он бе­реж­но до­стал ста­рую фо­то­гра­фию и ма­лень­кую икон­ку. На фо­то бы­ли мы втро­ем. На икон­ке — она.

«Мне по­да­рил это один наш доб­ро­во­лец, ко­гда я вы­шел к сво­им. „Мо­лись ей, она те­бя спа­сет!“ — так он ска­зал. Зна­ешь, я по­че­му-то ду­маю, что без нее я бы ни­ко­гда не на­шел вас».

«Я то­же так ду­маю», — про­шеп­та­ла я го­ло­сом, пре­ры­ва­ю­щим­ся от слез и сер­деч­но­го вол­не­ния.

«Я по­сто­ян­но но­сил ее с со­бой, на гру­ди. Ви­дишь, ме­ста­ми, к со­жа­ле­нию, по­мя­лась. Но в дру­гом ме­сте хра­нить не мог. По­че­му-то она бы­ла для ме­ня необы­чай­но до­ро­га.: Слов­но тон­кая ни­точ­ка, свя­зу­ю­щая ме­ня с ва­ми. Как буд­то вас у ме­ня ста­ло трое».

Я взя­ла икон­ку из рук му­жа. За­тем за­пу­сти­ла его ру­ку под по­душ­ку и, ко­гда убе­ди­лась, что он на­щу­пал то, что там ле­жа­ло, осто­рож­но по­тя­ну­ла ее об­рат­но. Пусть ви­дит.

Это бы­ла еще од­на икон­ка Пре­по­доб­ной. Точь-в-точь та­кая же, как и у него. Я то­же все это вре­мя но­си­ла ее на гру­ди, а на ночь кла­ла в из­го­ло­вье. И по­мя­та она бы­ла точ­но в тех же ме­стах, что и у него. Сов­па­да­ли все тон­кие ли­нии и из­ло­мы. Но что уди­ви­тель­нее все­го — они слов­но из­ме­ни­ли ее лик. Мы яс­но ви­де­ли, как она, та­кая сдер­жан­ная и недо­сти­жи­мая в сво­ем небес­ном спо­кой­ствии, от­кры­то вы­ра­жа­ла сей­час свою ра­дость. Ра­до­ва­лась вме­сте с на­ми, как ди­тя! И обе­ща­ла са­мое глав­ное! Обе­ща­ла ни­ко­гда не по­ки­дать от­ныне на­шу се­мью.

О, сколь мно­го зна­чи­ло для ме­ня это ее обе­ща­ние! Ее лю­бовь к нам! Ее ве­ра, часть ко­то­рой она су­ме­ла пе­ре­дать мне!

Мой муж был те­перь со мною. Он был из­му­чен ски­та­ни­я­ми. Из­ну­рен бо­лез­нью. По­рою его стра­ши­ло и про­шлое, и бу­ду­щее; и я зна­ла, что мне пред­сто­ит еще тя­же­лей­шая борь­ба за него. Но я не бо­я­лась. Я зна­ла, что су­мею те­перь со­брать по ча­стям луч­шие мгно­ве­ния на­шей преж­ней жиз­ни. И со­еди­нить их в но­вую жизнь, ко­то­рая бу­дет еще луч­ше.

«Я свя­жу их на­деж­дой. Сгла­жу все неров­но­сти ве­рою. Ожив­лю лю­бо­вью то, что по­ка еще мерт­во. Так, как она учи­ла ме­ня», — ду­ма­ла я.

Что бы ни про­изо­шло, впе­ре­ди нас жда­ло сча­стье. Ведь мы бы­ли все вме­сте. Вме­сте с нею. Она те­перь то­же бы­ла с на­ми. Как бы­ла и все­гда. Со все­ми, кто при­зы­ва­ет ее свя­тое имя. Мать и за­ступ­ни­ца на­ша. Пре­по­доб­ная Па­рас­ке­ва.

Бел­град, пят­ни­ца, 18/31 ав­гу­ста 2001 го­да от Рож­де­ства Хри­сто­ва

Случайный тест

(0 голосов: 0 из 5)