• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Ангелы приходят всегда — инок Всеволод (Филипьев) Автор: Филипьев Всеволод, инок

Ангелы приходят всегда — инок Всеволод (Филипьев)

(43 голоса: 4.19 из 5)

Книга «Ангелы приходят всегда» — о тайне выбора, о тайне соприкосновения земли и неба, о тайне любви человеческой и нечеловеческой. Остросюжетное повествование увлекает читателя в события наших дней в России и Северной Америке, имеющие параллели с прошлым.

 

Повесть-притча для тех, кто обрёл надежду

О несчастных и счастливых, о добре и зле,
о лютой ненависти и святой любви,
что творится, что творилось на твоей земле —
всё в этой музыке, ты только улови.

(Из песни группы «Воскресение»)

«Ангелы приходят всегда».

(Геронтисса Гавриилия)

Глава первая. Странное происшествие

Радость моя, сохрани мою тень
и позволь мне остаться в живых.
Радость моя, я спокоен,
я знаю предателей в лица.

(«Ночные снайперы»)[1]

Происшествие, случившееся в самом начале августа 2006 года в центре Москвы, не оставило очевидцев равнодушными.

Стояла полуденная жара. Центр города бурлил потоками людей и машин.

Из здания метро «Белорусская» вышла одетая в черный апостольник и подрясник инокиня. Прохожие провожали ее взглядом не только потому, что монахиня в городской толпе — явление редкое, но и потому, что грациозность и особенная красота девушки впечатляли. Перебежав небольшую улицу на красный свет прямо перед засигналившим автомобилем, инокиня свернула в переулок. Здесь-то и произошло нечто необычное даже для видавших виды горожан.

Инокиню нагнала машина «Скорой помощи» и, поравнявшись с ней, с визгом затормозила. Из машины выскочил врач. Он перегородил путь инокине, умоляя оказать помощь умирающему в салоне машины человеку. Инокиня согласилась, хотя пыталась возражать, что умирающему нужен священник, а не монахиня.

После того, как инокиня и врач скрылись в салоне «Скорой», оттуда донесся женский крик, а затем инокиня в сбитом набок апостольнике, с испуганным лицом выпрыгнула на тротуар. Следом за ней выскочили санитар и врач. Догнав девушку, они заломили ей руки и грубо втиснули обратно в машину. На крик инокини подоспел военный, а за ним несколько любопытных прохожих. Врач деловым тоном объяснил, что девушка психически больна — одевается в монашеское, а потом вытворяет разные непотребства, поэтому по просьбе родственников должна пройти стационарное лечение в психбольнице.

Изумление столпившихся людей не уменьшилось, но вопросов больше никто не задавал. «Скорая» с включенной сиреной двинулась по улицам города, с трудом пробиваясь через автомобильные пробки.

* * *

В нескольких кварталах от места, где случилось это происшествие, в одной из квартир дома №28 по Тверской улице, на кухне хлопотали две женщины, которых можно было принять за мать и дочь.

— Ангелиночка, — обратилась старшая к младшей, — порежь редиску, пожалуйста. Она в холодильнике. И квас доставай. Сделаем окрошку. Вот-вот Неонилла придет. А в такую жару окрошка — в самый раз. Неонилла её любит.

Глава вторая. Агния

Здравствуй, мама,
плохие новости,
герой погибнет
в начале повести.
И мне оставит
свои сомнения,
я напишу о нём
стихотворение.

(Земфира)

Начало августа 2006 года выдалось в Нью-Йорке знойным. Каменные жерла улиц раскалялись до того, что асфальт под подошвами становился податливо-мягким. Спастись от жары можно было только в домах и автомобилях с кондиционерами.

Агния, сдерживая скоростной «Мустанг», двигалась по Колумбас Авеню, стараясь не проскочить нужный поворот. Поравнявшись с Вест 70-й Стрит, девушка свернула налево, в сторону Центрального парка. Она была впервые в этом месте.

На вид Агнии можно было дать лет двадцать пять. Водопад красно-рыжих сильно вьющихся волос, исполненные гармонии черты лица, словно у ангелов на картинах прерафаэлитов, бледная кожа с чуть заметными наивными веснушками на лице и руках создавали притягивающий и тревожащий образ.

Особую деталь в этот портрет вносили широкие темные очки, с которыми Агния никогда не расставалась. Очки в красивой оправе исполняли единственную роль — скрывали небольшую, но довольно уродливую язву, рассекавшую правую бровь. Вокруг язвы остались следы пластической операции, которая, однако, так и не смогла полностью устранить уродства. Без очков Агнию обычно никто из окружающих не видел, поэтому даже близкие знакомые затруднились бы ответить, какого цвета у девушки глаза.

Агния нашла нужный дом, но возле него не было места для стоянки. Пришлось проехать почти до конца улицы, чтобы припарковаться. С двух сторон возвышались престижные особняки и многоквартирные дома. Место оказалось тенистым и спокойным, что было особенно приятно после манхэттенской горячки.

Она пешком вернулась к трехэтажному особняку из серого камня, в викторианском стиле. Парадный подъезд особняка выдавался вперед. К нему вели ступени широкой мраморной лестницы с массивным портиком. Агния подошла к полукруглой деревянной двери и попробовала повернуть блестящую ручку в виде какой-то мифической головы, но дверь оказалась запертой.

Рядом с дверью висел ворсистый шнур на старинный манер. Девушка потянула за шнур. Внутри послышался звон колокольчика. Дверь отворилась, но за ней никого не оказалось. Агния вошла, дверь автоматически затворилась.

В прихожей было пусто. Обдало приятной прохладой. Агния не успела толком оглядеться, как услышала обращение на английском языке, встречавшее сегодня всех посетителей особняка:

— Приветствую вас. Общая аудиенция скоро начнется, о чем будет сообщено дополнительно. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно. Если желаете, знакомьтесь с другими гостями и осматривайте дом, но, пожалуйста, не поднимайтесь выше второго этажа. Кофе и угощение — в гостиной. Приятного времяпрепровождения. Спасибо.

Послушавшись «голоса», Агния начала осматривать дом. Во время осмотра она встретила несколько человек, так же, как и она, бродивших по дому в ожидании аудиенции. Девушка приветствовала их, но дальнейшего общения избегала, ее внимание полностью поглотил удивительный дом. Просторное здание особняка вмещало множество комнат. Чего здесь только не было.

Бесконечное множество больших и маленьких коллекционных кукол со всего мира; чучела и шкуры животных; разнообразнейшие музыкальные инструменты — от клавесина до зурны; живые птицы в клетках; множество искусственных и натуральных цветов, среди коих встречались неизвестные и диковинные; огнестрельное и холодное антикварное оружие; статуи и статуэтки греко-римских, восточных и африканских богов и богинь; бюсты Сократа, Моцарта, Вашингтона, Ленина и других исторических личностей; театральные маски, начиная с классических Пьеро и Арлекина и заканчивая масками театра кабуки; метровые китайские вазы и дорогие инкрустированные перламутром ширмы; картины мистического содержания, среди которых Агния узнала одну, кисти Рериха, — все это слагалось в невероятный лабиринт.

Местами «лабиринт» напоминал балаганную «комнату ужасов», так как любой предмет мог неожиданно начать двигаться или говорить, управляемый невидимыми механизмами. Особенно часто это проделывали куклы или чучела животных. Иногда вдруг начинала играть музыка, например, «Траурный марш» Шопена, «Танец с саблями» Хачатуряна или песни «Битлз»; потом музыка так же внезапно умолкала. Все окна в доме были наглухо закрыты. Имелось только искусственное освещение. Вообще впечатляла продуманность световой и цветовой подсветки помещений. Случались неожиданности: прожектор мог резко вспыхнуть, ослепив глаза, или, наоборот, в каком-нибудь закутке свет мог на время полностью погаснуть.

Кроме многочисленных полок, витрин и стеллажей, обычная мебель в доме отсутствовала. Исключение составляла гостиная, превращенная в камерный зал с невысокой сценой. Гостиная была оформлена в классическом стиле. В три ряда перед сценой выстроились пузатые колченогие стулья, обитые бордовым сукном, вычурный занавес был опущен.

«Голос», приглашавший гостей в зал, к началу аудиенции, застал Агнию в одной из дальних комнат, и она поспешила вернуться в гостиную. Там уже находилось несколько человек. Девушка села с краю. Следом за ней подтянулись другие, всего собралось более десяти человек.

Свет в гостиной погас, как в театре перед началом спектакля. И когда мощный прожектор высветил центр сцены, занавес уже был открыт. В световом луче, в воздухе, не соприкасаясь с полом, висело кресло с искусной резной спинкой. На нем элегантно восседал человек. Это был мужчина средних лет, одетый в стиле английского джентльмена девятнадцатого века: темный костюм, бабочка, белый воротничок, похожий на крылышки, высокие ботинки на пуговках, золотое пенсне. Лицо — волевое, хотя и несколько иссохшее: длинный тонкий нос, жизнерадостно и дерзко смеющиеся глаза, густые усы, прилизанные темные волосы, разделенные четким пробором посередине.

Вырвался общий вздох.

«Ничего особенного, — подумала Агния. — Эффект ложных зеркал. Кресло стоит на обложенном зеркалами постаменте. Зеркала установлены под углом и отражают в себе какое-то темное покрытие. Для наблюдателя зеркала сливаются с темным фоном задней завесы, создавая впечатление, что кресло висит в воздухе. Посмотрим, что будет дальше…»

* * *

Светильники на стенах гостиной вновь загорелись, но лишь в полнакала. Человек, находящийся на сцене, обвел долгим и внимательным взглядом присутствующих и заговорил:

— Моя фамилия — Маршалл. Всем вам назначена аудиенция на сегодня. Поздравляю вас с тем, что вы смогли прийти на нее. Все вы прошли одинаково трудный путь. Постарайтесь довести дело до конца. Будьте откровенны, честны и смелы. Не смотрите с подозрением на прочих присутствующих, не стесняйтесь друг друга. Это ваш шанс войти в избранное число, встать на путь истины и вырваться из сетей толпы. Вам было объяснено, о чем следует говорить на аудиенции. К делу, друзья! Пусть каждый по очереди встанет и со своего места изложит причины, побудившие искать встречи. Начнем по порядку. Пожалуйста, вы, — Маршалл кивком пригласил мужчину, сидевшего с противоположного от Агнии края. — Представляться не надо, это пока неважно.

Поднявшийся с места грузный мужчина лет шестидесяти походил своими печальными глазами и оплывшим лицом на французского бульдога. Он начал без обиняков:

— Я перестал ходить в костел так. Сначала пытался объяснить что-то на исповеди, но священник сказал мне о гордыне. Потом передо мной на причастии стояла неопрятная старуха, которая вызвала у меня отвращение. И, наконец, после причастия, я периодически мучался расстройством желудка, как при пищевом отравлении. Больше я в костел не ходил… Я не верю, что там хранится вечное знание. А я хочу иметь к нему доступ…

Толстяк замолчал.

— Что-то еще? — спросил Маршалл.

— Нет, это все… Мое желание вам известно.

— Гм, — задумчиво и многозначительно произнес Маршалл. — Следующий.

Следующей оказалась женщина приятной латиноамериканской наружности, с блуждающим взглядом, говорившая экзальтированно и нервно.

— Э-э, к примеру, я на днях отправилась за покупками, — сбивчиво рассказывала она. — И что? Я запарковалась. Когда я шла к супермаркету… Там площадь такая большая перед ним. Навстречу мне шла мамаша с ребенком. Я подумала: а если я сейчас загадаю, чтобы этот ребенок упал? И что?! Он упал! Он просто растянулся на асфальте. Я бросилась помогать, а сама испугалась, но и обрадовалась. Вот! Ясно же, что я подхожу, потому что понятно, что я — особенная. У меня есть способности.

— Очень рад за вас, — скептически улыбнулся Маршалл.

Следующим говорил молодой человек лет двадцати, с крашеными зелеными волосами, наколкой — символом пацифистов — на внешней стороне ладони и амулетом в виде египетского жука-скарабея. Его речь и жестикуляция напоминали стиль исполнителя рэпа:

— Они вот учат меня любви. А сами? Я буду лучше злым, но честным. У меня аллергия на проповеди. Задолбали! Все эти религиозные проповедники — моральные насильники. Сплошной моральный спам. Долой спам! Религия — навязчивая реклама. Она должна быть запрещена. Никаких рекламных щитов про Иисуса! Никаких крестов на церквях; церковь — это общественное здание. Почему нормальные наркотики нельзя, а религиозную наркоту можно?! Я — за нормальные наркотики и против религиозных. Хватит уже. Мне с детства навязывали религиозную дурь. Родителям вообще нужно запретить молиться при ребенке, а тем более принуждать его к этому. Такое нарушение свободы нужно пресекать. Если за этим не хочет следить президент и полиция, то нужны волонтеры. Я готов.

Потом слово взял трясущийся старик со слезящимися глазами и плохой дикцией. Он говорил несвязно и темно, но вдохновенно. Старик медитативно покачивался из стороны в сторону и поэтически воздевал руки:

— Что-то особенно страшное в этом. Но, извините, это не новый прием, когда простое и с виду безобидное делается самым страшным. Старая благополучная Америка, которую символизируют милые старички, устойчивый старомодный быт в доме тетушки, которой скорее всего вообще просто нет. Но все это только подчеркивает проигравшим жизнь героям их полный крах. Все это страшно, как свидетельство ужаса, спрятанного в наших собственных генетических корнях; ужаса, который готовился для нас, задолго до нашего рождения… У меня все. Благодарю.

— И я вас благодарю, — учтиво ответил Маршалл. — Садитесь, пожалуйста. Ваша мысль предельно ясна.

Затем встала девица спортивного типа. Держалась она уверенно, говорила на хорошем английском, но с немецким акцентом:

— Уважаемый председатель, мистер Маршалл, меня бесконечно возмущает, когда религиозные фанатики и экстремисты заявляют, что представители сексуальных меньшинств — сплошь извращенцы, недостойные ходить по земле. Я бы ответила им, что Церковь — вот настоящее раздолье для извращений. Однополая любовь не есть плод пресыщенности и гедонизма. Я понимаю, что кто-то хочет попробовать такой любви, следуя моде или от пресыщенности, но ведь огромное число представителей сексуальных меньшинств родилось такими. Говорю по собственному опыту. Мы от природы имеем такое мироощущение. И мы виноваты? Нам постоянно напоминают про то, чего нам нельзя. При этом про то, что можно, — не говорят. Служители Того, Кого все почитают Творцом, преследуют нас, а ведь Он Сам сотворил нас такими… Так где же справедливость или хотя бы элементарная логика? А логика здесь такая: либо те, кто нас гонят, не являются подлинными служителями Творца, либо Тот, Кому они служат, не является подлинным Творцом… А я-то еще была когда-то активисткой организации «Молодежь за Христа»! Но теперь я хочу быть только с теми, кто принимает меня такой, как я есть. Мне нужна религия, которая дает мне жить, не вычеркивая из списка жизни, религия, которая ценит мою неповторимую индивидуальность…

Слово взяла женщина, выглядевшая, как обычная добропорядочная американка среднего класса. Она покраснела, опустила глаза вниз и ни разу их не подняла.

— Мне не очень удобно говорить… Дело деликатное. Если быть краткой, я полюбила человека. Я уже немолода, а он молод, хорош собой и к тому же имеет жену и детей. Наш союз невозможен. Но я не могу жить без него, — она достала из сумочки платок и промокнула глаза. — По ночам я просыпаюсь от слез, и тогда каждая клеточка моего тела кричит и зовет его. Мне нужна помощь, я согласна на любые условия. Ни психологи, ни записные служители культа не смогли мне помочь. Я пришла к вам с надеждой. Помогите мне получить его любовь.

Маршалл поспешил закрыть ладонью вырвавшийся зевок, одобрительно закивал головой и скомандовал:

— Следующий.

Встал мужчина, напоминавший преподавателя университета или, по крайней мере, школьного учителя. Это был высокий мулат с благородными чертами лица.

— Мне тоже нужна помощь, — просительно начал он. — Год назад я, похоже, так согрешил, как никогда… По крайней мере, что касается сознательных прегрешений. Моя супруга спросила меня кое о чем для своего спокойствия. Она волновалась за нашего маленького сыночка, в связи с моим так называемым фанатизмом; я — прихожанин баптистской общины. Так вот, она спросила: если бы из-за моей веры в Бога нашему сыну угрожала опасность, спас бы я сына или предпочел веру? Я, понимая всю важность своих слов, ответил, что спас бы сына. И сразу после этого до меня стало доходить, что я отрекся. Я сознательно похулил Бога. Вроде бы только внешне отрекся, а не в душе… Но ведь во времена языческих императоров некоторым христианам предлагали только внешне, для виду, отречься, а они не соглашались и принимали смерть. Обидно мне! Вот так запросто отрекся. Даже не угрожало мне ничего. Не столько за себя обидно, сколько за Него. Ведь я обидел Самого любящего меня человека. И не просто человека, а Бога, Который столько за меня страдал и до сих пор страдает. А я вот так запросто отрекся. А Господь теперь от меня отречется… Ведь сказано, что надо возлюбить Господа больше, нежели ближних своих. Знаю, что мой грех никогда не простится. Теперь всюду в своей жизни я вижу странные совпадения, подтверждающие, что пути к прощению нет. Я вижу указания на то, что не подхожу под притчу о блудном сыне. Но ведь есть же какие-то другие пути?

— Конечно есть! — задорно перебил говорившего Маршалл. — Например, можно повеситься, — он засмеялся. — Шучу, шучу, разумеется. Спасибо, что пришли, — Маршалл дружески подмигнул мулату и подал знак ожидавшей очереди молодой женщине.

— Можно мне микрофон? А то у меня тихий голос, — прощебетала рафинированная особа в открытом воздушном платьице в стиле Дюймовочки.

— Не волнуйтесь. Вас отлично слышно, — ответил Маршалл.

— Да? — особа манерно повела плечами. — Ну, хорошо. И что мне в моей родословной? А игра — это страсть. Я из древнего и богатого рода. О, да! — говоря, она кокетливо стреляла глазками. — Но я хочу играть и выигрывать. Рулетка, карты, кости, даже бильярд. О, да, я могу играть в бильярд. А еще — в прятки. Не пробовали играть в прятки на деньги или на… Ну вы поняли! — она изобразила на лице легкое смущение. — Игра ради игры! О, азарт — это жизнь и смерть, это все. Вот где открывается неуловимый лик жизни. Сегодня он — светлый, завтра — темный, послезавтра — неизвестно какой. Стремительная и неотвратимая судьба! Не нужно много денег, не нужно бумажных купюр. В игре деньгами может стать все: вещь, имение, тело, верность, подлость, любовь, жизнь! В Бога я никогда не верила, но если бы верила, то хотела бы поиграть с Ним. Вот достойный соперник, которому не жалко проиграть, но еще интереснее выиграть, — она легкомысленно захихикала. — Сюда я пришла, чтобы сыграть в вашу игру.

— Мистер Маршалл, — почтительно начал следующий оратор, пузатенький буржуа в очках, белой рубашке и клетчатом галстуке, — восхищаюсь вашим терпением. Я не брюзга, но, честное слово, большая часть услышанного мной — какой-то детский лепет. Господин тьмы — не Чарли Чаплин и потому даже в шутку поругаем не бывает! Я уверен, что он найдет способ объяснить всем пришедшим сюда виртуальным злодеям, что зло без реальных дел мертво. И если ты не готов перерезать глотку собственной матери ради великой идеи, то не смей поминать имя этой идеи всуе…

— Минуточку! — взмахом руки остановил оратора Маршалл. — Вы нарушаете правила встречи. Обсуждение присутствующих не в вашей компетенции и не делает вам чести. Или говорите по существу, или я передам слово другому.

Буржуа побагровел, но сдержался.

— Как вам будет угодно, — ответил он желчно. — Надеюсь, хотя бы о себе я могу говорить здесь не как на деловых переговорах, а откровенно?

— Разумеется.

— Тогда вот. Я хочу стать зверем. Я хочу навести порядок. Установить диктатуру полицейского государства. Ввести строгий режим, комендантский час, карательные отряды. Сколько можно терпеть эти резиновые улыбки и сколько можно самому улыбаться в ответ, кивая головой, словно китайский болванчик? Это мой стратегический план. А ближайшие цели: манипулировать окружающими, устранять конкурентов, сражать своим обаянием женщин, быть неотразимым, забирать чужое. Ну, и подключиться к денежному эгрегору заодно. Каково!? — он торжествующе посмотрел на Маршалла.

— Неплохо, — миролюбиво ответил председательствующий. — Спасибо.

Следующим выступал задумчивый человек с густой, аккуратно постриженной бородой, длинными собранными в хвост волосами и выпученными, как у рыбы, глазами:

— Здравствуйте. Меня зовут отец Дэвид Браун.

— Очень приятно, — недовольно кивнул головой председательствующий. — Повторяю: представляться не нужно. Говорите.

— Да, простите. Привычка, — извинился Браун. — Я — диакон. Служу… Простите, служил в греческом православном храме в Нью-Йорке. На одной из воскресных служб я стоял в алтаре, и мне пришла в голову мысль: а что я собственно здесь делаю, если не верю в Бога?.. То есть раньше я верил. Мне так казалось… Будучи американцем без каких-либо православных корней, я в девятнадцать лет пришел в храм и честно служил там более двадцати лет. Когда меня пронзила означенная мысль, то сначала я задал себе вопрос: «А может быть, Бог все-таки есть?» Подумал и как бы услышал четкий ответ: «Ты заблуждаешься. Бога нет, ибо где Он?» Действительно, лично я Бога никогда не видел. Это не значит, что я должен Его ненавидеть, ведь никто меня не принуждал служить Церкви столько лет. Но почему я должен на слово верить в то, что после смерти что-то будет, а также в то, что Бог всех нас любит и что Он вообще существует? И уж точно не имеет ни малейшего смысла стоять истуканом по многу часов в храме, изображая из себя верующего. Я пришел поделиться… Почувствовал в этом необходимость. Бывшие единоверцы меня не поймут, говорить со светскими людьми на эту тему тоже не имеет смысла, а потребность высказаться и быть понятым — весьма большая. Ведь двадцать лет жизни — не шутка. И тут такое.

— Искренне сочувствую. И благодарю за доверие, — ответствовал Маршалл.

На очереди была соседка Агнии — юная девушка, лет семнадцати-восемнадцати. Узкие глаза, выпуклые скулы и прямые черные волосы с загибающимися концами у плеч выдавали в ней азиатскую кровь. В манере держаться и говорить чувствовалось что-то хищное, хотя и скрашенное традиционной восточной учтивостью. Азиатка поприветствовала председателя и всех присутствующих короткими кивками и заговорила с цокающим акцентом:

— Ненавижу моего отца. Я пока не могу высказать ему всего, что думаю, но придет час, и я скажу ему: «Я буду жить, но не так, как жил ты. Я буду жить прямо противоположным образом. Я возненавижу то, что ты любил. Я разуверюсь в том, во что ты верил. Я уничтожу то, что ты созидал. Я выброшу из дома твои любимые книги. Я перестану поливать твои цветы, чтобы они засохли. Я никогда не притронусь к блюдам в ресторане, которые ты заказывал. Я перестану быть собой, потому что ты зачал, воспитывал и любил меня. Я ненавижу тебя!» Вот какую речь я для него приготовила. К сожалению, я еще недостаточно сильная и самостоятельная. Но я пришла к вам, чтобы почерпнуть силу, чтобы стать смелой и решительной и выполнить все задуманное.

Агния не хотела вникать в слова азиатки, чтобы успеть подготовиться к своему выступлению. Но у нее не получилось не вникать, потому что сказанное задело за живое. Агнии даже стало не по себе, ведь она-то любила своего отца. И, можно сказать, пришла сюда отчасти из-за этой любви. Но было немыслимо говорить об этом после такого яркого выступления азиатки, которое явно понравилось председательствующему, судя по его реакции. В итоге Агния разволновалась, приготовленные слова вылетели из головы, и, когда пришел ее черед, сказала коротко:

— Я не верю людям, какими бы словами они не прикрывались. Жизнь обошлась со мной жестоко и беспощадно. Я хочу мстить.

В этот момент, сама не ожидая от себя, Агния сняла защитные очки. По залу прокатился шепоток, настолько неожиданным и шокирующим было уродство — язва над глазом. Кроме того, удивил необычный цвет глаз Агнии — светло-серый, почти бесцветный. Оттененные огненными волосами, глаза казались совершенно прозрачными и светящимися.

— Приветствую тебя, уязвленная красота, — с видом ценителя, обретшего шедевр, сказал Маршалл.

После сего он объявил аудиенцию законченной, поблагодарил собравшихся и в завершение сказал:

— Ваши заявления будут рассмотрены. О результатах вы будете извещены. Ждите. Пожалуйста, не проявляйте излишней активности: не тревожьте нас вопросами, не пытайтесь наведываться сюда без приглашения и не давайте этого адреса кому-либо. Специфика данного места такова, что, даже зная адрес, невозможно найти дом, если идешь сюда без нашего приглашения. Но если вы все-таки дерзнете самостоятельно найти этот дом, то в ближайшем будущем у вас разовьется рак мозга. После того как погаснет и зажжется свет, все свободны. Девушку, выступавшую последней, прошу задержаться. Спасибо.

Слушая предупреждения Маршалла про дом-невидимку и рак мозга, Агния начала было думать, что это всего лишь ловкий психологический трюк, но тут ее огорошили слова человека в кресле, обращенные непосредственно к ней…

Светильники на короткое время потухли. Когда зал вновь наполнился светом, занавес на сцене, как и до начала аудиенции, оказался плотно закрытым.

Глава третья. Лазарь

Не смотри на меня,
я ничего не помню.
Не смотри на меня,
я ничего не знаю.

(«Смысловые галлюцинации»)

17 августа 2006 года на город Сочи, как и обычно, сошла мягкая, влажная южная ночь. Вечерний город мерцал огнями и с высоты напоминал тлеющие угли остывающего костра. В центре города и на его окраине, у побережья, сверкала ночная жизнь: рестораны и бары манили музыкой и запахами, в отсветах огней лоснились загоревшие плечи и лица отдыхающих. В других частях города царил покой. Там было безлюдно и тихо.

Городскую панораму созерцал некто, одиноко стоявший на смотровой площадке. Со взгорья Заречного микрорайона открывался восхитительный вид на город. В центре города можно было различить силуэт Успенской церкви. Пели цикады, и благоухало свежевыпеченным хлебом — чуть ниже смотровой площадки расположился хлебозавод.

В это же время на другом конце Сочи, на одном из пляжей, некто стоял по щиколотку в морской воде, напряженно всматриваясь в мерцающий мрак городского пейзажа. Наблюдатель не обращал внимания на находившихся на берегу любителей ночного купания.

Эти двое — на смотровой площадке вверху и у моря внизу — словно искали кого-то взглядом. Одновременно они замерли, что-то увидев. И начали движение…

* * *

За несколько часов до того из Абхазии в Сочи прибыл инок Лазарь — человек необычной судьбы. Для деловой и криминальной России это был авторитет Жан Замоскворецкий, убитый в одном из московских ресторанов в начале 2002 года. Небольшой круг монахов абхазских гор знал Замоскворецкого как недавно постриженного инока Лазаря. Было известно, что Лазарь тайно приехал в Абхазию более четырех лет назад со стариком Архипычем. Среди братии ходили слухи, что Лазарь имел отношение к криминальному миру, но покаялся и теперь вынужденно скрывался. Полностью историю Лазаря знал духовник пустынножителей иеросхимонах Салафиил, однако он ее никому не рассказывал.

По приезде в Абхазию Архипыч и Лазарь исповедались у старца Салафиила и получили благословение остаться. Они оборудовали себе келью в погребе разрушенного дома в вымершем после грузино-абхазской войны горном поселке. Там Архипыч и Лазарь жили в уединении, духовно руководствуясь советами отца Салафиила. Весной 2003 года Архипыч мирно скончался. После этого Лазарь перебрался в пустынь старца Салафиила, жившего с учениками в девственных горных лесах. Осенью того же года отец Салафиил постриг Замоскворецкого в иночество…

Сейчас инок Лазарь находился в небольшой сочинской квартире на первом этаже пятиэтажного дома, предоставленной одним монахолюбивым знакомым.

Пахло сыростью и землей. Из соседнего окна доносился разговор женщины и обладателя кавказского акцента, бывших явно навеселе. В разговор периодически вклинивался плач ребенка, которого женщина принималась убаюкивать. Инок полулежал в душной комнате на узком диване, еле втиснувшись в него мощным телом. Одна его рука была закинута за голову, другая машинально перебирала четки. Он размышлял. Четыре с половиной года прошло с того времени, как он умер для мира, и теперь мир заставлял его возвратиться. Надолго ли? Но не возвратиться было нельзя. Ему предстояла дорога в Москву. Самолет вылетал на следующий день.

* * *

В эти минуты к дому, где находился Лазарь, с разных сторон подошли двое. Нагретый за день южный воздух вновь задрожал от пронзительного детского плача.

Глава четвёртая. У Старца

И когда я обернусь на пороге,
я скажу одно лишь слово «Верь!».

(Виктор Цой)

Пятью днями раньше, утром 12 августа 2006 года, на горной абхазской дороге, у крутого склона, покрытого лиственными деревьями, затормозил «УАЗик». Отсюда начиналась местность, именуемая «Мокрые леса». Из машины резво выскочил молодой румяный послушник Александр, за ним не спеша вышел дородный иеромонах Серафим.

— Все! Дальше пешком. Как у вас со здоровьем, отче? — поинтересовался послушник. — Сердце не беспокоит? А то подъем трудный.

— Бог милует пока, сердце вроде в порядке. Пойдем. Я готов.

И они, попрощавшись с водителем «УАЗика», начали восхождение.

Уже через десять минут отец Серафим понял, что его оптимизм был преждевременным. Лямки рюкзака резали плечи, сердце тяжело ухало, пот прошибал, как в парилке, одежда сделалась скользкой, а ее прикосновение к телу — неприятным. Он еле осилил следующие двадцать минут пути, но, к счастью, крутой подъем кончился, они вышли на хребет, по которому предстоял дальнейший путь.

— Вы устали. Давайте передохнем, — с мягким украинским акцентом предложил послушник. — Здесь начинается горная черника. Смотрите, сколько ее. Попробуйте. Только она кислей, чем обычная.

Хотелось пить, и отец Серафим набросился на сочную чернику, кусты которой достигали плеча. Такая поспешность была ошибкой. Переев горной черники, он ожег кислотой полость рта и в течение следующей недели вообще с трудом ел и пил…

Весь тот день отец Серафим и послушник Александр поднимались выше и выше по тропинке, бежавшей по вершине хребта. С первыми сумерками Александр повел отца Серафима к поляне, где обычно монахи устраивали ночевку на полпути к пустыни старца Салафиила.

На поляне, у корня могучего замшелого дерева были спрятаны котелок, медные кружки и ложки. А среди раскидистых ветвей дерева путники нашли подвешенные пакеты с крупой, сухарями и медом. Все это пригодилось для ужина.

Утомленный трудной дорогой, отец Серафим предвкушал крепкий сон, но не тут-то было. Спать пришлось в спальниках под открытым небом. Возникла дилемма: с одной стороны, хотелось раскрыться, потому что от чая и меда прошибал пот, с другой — нужно было кутаться с головой в жаркий спальник, чтобы не заедали злющие комары. В итоге отец Серафим вообще не заснул. Под утро пошел дождь, прогнавший комаров, но при этом основательно намочивший спальники, так что путникам пришлось скорее отправиться в дорогу.

Наступивший день был неразлучен с сыростью и туманом. Дождь то стихал, то набирал силу. Не зря эти места звались «Мокрыми лесами». Зато жара спала, и не приходилось больше плавать в собственном поту. Горными видами отцу Серафиму насладиться не пришлось, потому что обзору мешали высокие раскидистые деревья.

Во второй половине дня начался спуск с хребта к иноческой пустыни, которая приютилась посередине склона. Спуск занял около двух часов. Ноги подворачивались, несли под гору и одновременно путались в колючих кустарниках. То и дело приходилось перелезать через толстые стволы упавших деревьев. В довершение всего пришлось спускаться по жерлу горного ручья, что было связано с немалым риском. Благо еще, дождь перестал, и облачность стала понемногу рассеиваться. К концу пути одежда на отце Серафиме была изодрана, ноги отбиты о камни, тело ныло, а сердце, казалось, работало из последних сил. Иеромонах не раз ловил себя на мысли, что если бы эта дорога не вела к старцу Салафиилу и Лазарю, то он давно бы повернул назад. И еще он понял, что сильно сдал: сейчас передвигаться по горам стало значительно труднее, чем во время предыдущей поездки в Абхазию летом 2001 года.

Последние метры пути нужно было ползти под мокрыми от дождя раскидистыми ветками горного рододендрона, кусты которого образовывали здесь подобие низкого тоннеля. Преодолев это препятствие, отец Серафим и его проводник оказались на каменном пятачке, за которым среди зелени уже виднелась первая келья. Ставя радостную точку в конце этого трудного путешествия, засияло солнце. Сразу же бесчисленное множество маленьких солнц вспыхнуло в каплях дождя, рассыпанных на траве, деревьях, одежде и лицах людей…

Спустя час, отец Серафим, одетый в сухое и накормленный овсяной кашей, сидел в уютном домике-келье старца Салафиила. Близился вечер. Через затянутое мелкой сеткой окно в келью прорывались последние негорячие лучи солнца, уходившего ночевать за горы. В печке-буржуйке потрескивали ароматные поленья. Отец Салафиил любил тепло, и потому даже в летнее время печь в келье не оставалась не топленной.

Тут же на полу кельи, у ног старца, сидел погруженный в раздумья Лазарь. Обремененный старческими болезнями, отец Салафиил полулежал на топчане. Он был заметно взволнован и с сипловатым придыханием говорил:

— Невеселые вести ты нам принес, отченька Серафим… М-да. — Старец покряхтел и откашлялся. — М-да, невеселые. И как это про Лазаря-то нашего вспомнили? Он же у нас теперь благоразумный разбойник. Вот он и имя новое принял в иночестве. Я его специально Лазарем постриг. Это мне Архипыч подсказал, Царствие ему Небесное. Праведный Лазарь — воскресший из мертвых друг Господень. А они… Кхе-кхе. М-да.

— А им на его новое имя, батюшка дорогой, прямо скажем, наплевать! — продолжил разговор отец Серафим. — Они же теперь новые хозяева жизни. Честно говоря, когда я сюда из Москвы Лазаря с Архипычем направлял, я и не надеялся, что горы их скроют. Но время шло, Господь покрывал, вроде все было тихо. Я уж думал, так и будет. А нет. И главное, всех нас высчитали: и Лазаря, и Неониллу, и Ангелину, и меня. Видели бы вы Ангелину, когда она ко мне прибежала вот с такими вестями! Думал, она тут же испустит дух. Как она мне про инокиню Неониллу рассказала, что ее взяли в заложницы из-за Лазаря, так я уж думаю: медлить невозможно. И сразу сюда. Еле дошел по горам по этим. Но если нужно, то готов с Лазарем хоть сейчас в обратный путь. Потому что Неонилла же… Как подумаю. Она ведь такая беззащитная перед ними. Боже мой…

— Нет, отченька, — возразил старец, — ты погости, мы с тобой тут еще помолимся, а отец Лазарь пусть едет. Ангела ему в дорогу. Ничего, Христос и Богородица не оставят. Ничего. В таких-то обстоятельствах близость Божия сильнее чувствуется. Наши отцы, когда сидели в тюрьмах и лагерях при советчине, имели там самодвижную сердечную молитву Иисусову, а как освобождались, то и молитва от них отступала. Кто себя не жалеет, того Бог пожалеет. Пусть Лазарь идет.

— Отец, скажи мне что-нибудь на дорогу, — обратился к старцу Салафиилу инок Лазарь, оторвавшись от своих дум.

— Сказать?.. — старец сделал паузу. Было видно, что он шепчет устами молитву. — Мир большой и в мире во многих местах можно скрыться от «мира», от духа мирского. Но если «мир» с его суетой внутри тебя, то он тебя везде найдет. Инок — это человек, живущий в ином мире, в ином бытии. Он видит этот мир, эту реальность, но не прикасается к ней. И лично тебе, Лазарь, вот что еще скажу: ты сильный мужчина, особенно тяжело тебе «там» будет с блудной бранью. Ты это лучше сразу отсеки. Потому что если время от времени баловаться, мол, потом покаюсь, то брань эта тебя на смертном одре достанет, и согрешишь. А Господь сказал: «В чем застану, в том и судить буду». Да, борьба — это страдание. Но когда мы страдаем — мы выздоравливаем. Кто ненавидит страдание — ненавидит спасение; и кто избегает смерти во Христе, тот не получит и жизни в Нем. Непрестанно готовясь к смерти, человек в действительности готовится к бессмертию. И к страданиям тоже нужно готовиться: «Уготовихся и не смутихся». А то можно желать страдания за Христа, а когда оно придет, не выдержать. Вообще-то наши искушения, по большому счету, — ерунда. Мы постоянно твердим: «Искушение, искушение!» А никакого искушения нет. Вот у праведного Иова было искушение… А у нас в основном собственная дурь. Помни, сынок: бег на длинную дистанцию требует размеренности усилий. А то можно сначала выложиться, а потом силы иссякнут. Так и в духовном делании, нужно беречь силы, ведь бежать еще долго — целую жизнь. Если кажется, что выдыхаешься, не робей, терпи и жди, когда откроется второе дыхание. Обязательно дождешься.

— Отец Салафиил, меня вызывают люди, которые не тратят время на разговоры. Если бы я сам раньше кого-то в подобной ситуации звал, то, скорее всего, чтобы потребовать что-то важное либо убить. Это по почерку видно. Взять заложницу в центре Москвы, среди белого дня! Это серьезно. Но ведь требовать от меня нечего. Что я могу дать? Выходит, хотят убрать. Как, отец, благословишь поступить, если вопрос встанет ребром? Ну… — Лазарь замялся, — если придется защищаться? Тем более Неонилла там…

— Сынок дорогой, — ответил старец, — я все понимаю, но если ты берешь в руки оружие, значит, ты слаб. Любовь Христова не боится пистолета. Сильный не нуждается в защите оружием. Старайся четки из рук не выпускать, а молитву из уст — вот твое оружие. Ладно, не грусти! — старец подбадривающе похлопал Лазаря по плечу и улыбнулся. — А то приуныл совсем. Грусть — это радость в зеркале. Помни, кто о мирском не просит, того Бог на руках носит. Не проси о мирском, проси о духовном, и тебя Бог на руках понесет. А мы тут за тебя и за сестру Неониллу всей братией хорошенько помолимся. Я еще завтра пошлю кого-нибудь в пустынь к отцу Рафаилу, пусть там братия тоже помолится, и, главное, сам отец Рафаил. Он сильный молитвенник. Любовь Божия и святые ангелы да будут с тобой и с Неониллой неотлучно. Иди, не сомневайся.

— Отче, ну а все-таки, я вернусь? Получится у меня?..

Старец задумался и не сразу ответил:

— Пророк пророчет, а Бог, как хочет. Видишь ли, я не знаю, что с тобой будет: вернешься ли ты, станешь ли мучеником или предателем… Известно, что если Бог закрывает дверь, то Он открывает другую. Сейчас Бог отворил перед тобой новую дверь. Зачем? Почему? Он знает. Ему виднее. Верь до конца. Не отчаивайся. Вставай, сколько бы раз ни упал. Остальное в руках Господних. Твоя совесть чиста. Боятся тебе нечего. Езжай, поговори по-хорошему, люди же ведь они. Это с камнем договориться нельзя, а с человеком всегда можно. А я письмо для них напишу: Дорогие бандиты… М-м-м. Нет, просто: Дорогие, пишет вам грешный духовник инока Лазаря, иеросхимонах Салафиил. Отец Лазарь ради Христа отрекся от мира сего, во зле лежащего, и пришел к нам в горы, на покаяние, где и старается проводить жизнь в посте и молитве. Обещаю вам, что он никогда не будет представлять никакой опасности ни для кого из вас, но будет молиться, чтобы и вас Господь привел ко спасению. Отпустите, пожалуйста, на свободу ни в чем не повинную перед вами инокиню Неониллу и раба Божия Лазаря отпустите с миром. Простите его, пожалуйста, если он в чем-то перед вами виноват, да и вам Христос Бог простит прегрешения ваши… Вот такое письмо напишу.

Лазарь, удивленно улыбаясь, покачал головой.

Отец Салафиил потянулся к аналою, стоявшему рядом с топчаном, и взял «Молитвослов»:

— Давай-ка на дорогу помолимся Небесным Силам. На, почитай «Канон Ангелу Хранителю».

Инок встал, принял из рук старца «Молитвослов», перекрестился, вздохнул и начал:

— «Ангеле Божий, хранителю мой святый, живот мой соблюди во страсе Христа Бога: ум мой утверди во истиннем пути, и к любви горней уязви душу мою, да тобою направляемь, получу от Христа Бога велию милость…».

Глава пятая. В бильярдной

Какие нервные лица — быть беде;
я помню было небо, я не помню где;
мы встретимся снова, мы скажем: «Привет», —
в этом есть что-то не то.

(«Аквариум»)

Бильярдная, расположенная на втором этаже солидного московского бара с неброским названием, пользовалась репутацией надежного места встреч деловых людей.

Как швейцарские банки гарантируют секретность вкладов и безопасность вкладчиков, так администрация бара «N…», или, вернее, те, кто стоял за этой администрацией, гарантировали анонимность и безопасность посетителей бильярдной. Посетителям обеспечивалась конфиденциальность встреч в отдельных комнатах, где под видом игры в бильярд можно было на нейтральной территории обсудить любые, в том числе самые щекотливые, вопросы. Бар работал круглосуточно и приносил хороший доход, так как туда регулярно наведывались любители такого «бильярда».

Мало кто знал, что в этих комнатах пересекались, порой, пути тех, кто в своей официальной жизни числились непримиримыми противниками. Здесь обсуждались вопросы, решение которых влияло на различные стороны общественной и государственной жизни: от «счастливых номеров» лотерейных розыгрышей — до курса валюты на российском рынке, от стоимости чиновничьего места — до программы политической оппозиции, не говоря уже о заказных убийствах и прочей подобной рутине.

В половине двенадцатого ночи 17 августа 2006 года в одной из бильярдных комнат на втором этаже упомянутого бара проходила встреча. Приглушенно играла музыка. Шары и кий оставались нетронутыми на бильярдном столе, зато в другой части обширного помещения шел напряженный разговор.

Говорили трое. На диване сидела худощавая женщина, нервно курившая сигарету, вложенную в изящный мундштук с бриллиантами. Она была одета под «нэп»: шляпка с полувуалью, платье чуть ниже колен, легкое меховое манто, туфли на высоком каблуке. Рядом с ней сидел накачанный мужчина, занимавший чуть ли не две трети дивана. Его бритая голова с испуганными глазами и отвисшим подбородком как-то не увязывалась с элегантным костюмом из последней нью-йоркской коллекции.

Перед диваном стоял столик, сервированный вином и фруктами. По другую сторону стола в кресле сидел человек обычной наружности: в дешевых сандалиях, серых брюках и такой же серой рубашке отечественного производства. Мужчина был внешне спокоен, лицо его не выражало эмоций, он четко и негромко говорил своим собеседникам:

— Не нужно беспокоиться. Мы и так практически все за вас сделали. Монахиню взяли, вам на блюдечке с голубой каемочкой передали. С Ангелиной беседу провели и к священнику направили. И вот, пожалуйста, завтра днем Замоскворецкий прилетает в Москву. Но превратиться в вас самих мы не можем. Беседовать с ним придется вам. Мы будем вас прикрывать. Всего одна встреча, а потом вы можете забыть о Замоскворецком навсегда. Дальше не ваше дело. Так что действуйте без самодеятельности, согласно принятому плану, и все сложится хорошо.

— Что значит «хорошо»? — воскликнула женщина. — Вам хорошо говорить «хорошо»! А как мне быть, если у меня при одной мысли о встрече с Жаном начинает дергаться глаз! — Она нервно затянулась сигаретой.

— Послушайте, Екатерина Францевна, — опять взял слово «серый человек», — нас не интересует, что у вас дергается. Это ваши проблемы. Нужно было раньше расставлять приоритеты. Не мы же за вас выбирали жизненный путь. А когда мы взамен предыдущей верхушки небезызвестной вам криминальной структуры выдвигали вас и уважаемого Петра Владимировича Батонова, — он указал кивком головы на бритого мужчину, — то вы имели прекрасную возможность отказаться и выйти из игры. Но тогда, разумеется, сомнения у вас отсутствовали. Еще бы, из такого, прошу прощения, дерьма подняться на такую высоту. А теперь сомневаться поздно. А то мы тоже можем начать сомневаться, например, в том, что в 2002 году Василиса Зеленцова покончила с собой. Помните эту вашу так называемую квартиросъемщицу? Ну, и так далее. Или я не точно излагаю? Мы вам тогда, четыре года назад, все досконально объяснили. Помогли. И за эти годы ни разу не нарушили своих гарантий и обещаний. Чего же вы боитесь теперь? Все будет как всегда.

Женщина резко смяла в пепельнице недокуренную сигарету и язвительно бросила:

— Вот именно, что как всегда! Жан расплющит нас с Батоном… Извините, с Петром Владимировичем. Расплющит, вот как эту сигарету. Ну, скажи ему, Петя! Ты что, воды в рот набрал!? Тебя, между прочим, тоже касается, — она пихнула соседа локтем.

Тот промычал:

— Ну, я и говорю. Грохнет он нас. Конкретно. Ага.

— Что за паника? — недовольно поморщился «серый человек».— «Грохнет», «расплющит»… Во-первых, это сейчас не тот Замоскворецкий, которого вы помните, это — монах, так сказать, святой отец. Возможно, конечно, он маскируется, но вряд ли. А во-вторых, зачем вам тогда столько боевиков? Может, нам перестать закрывать глаза на факт существования в нашей столице этого отряда и расформировать его наконец? Раз от ваших ребят все равно нет никакой пользы. Если они даже вас, своих хозяев, не могут защитить от одного человека? Да что я вас уговариваю, как маленьких, а? Давайте, многоуважаемая Екатерина Францевна и Петр Владимирович, будем считать наш брифинг успешно завершенным. В заключение еще раз объясню задачи… — И «серый человек» детально повторил то, что говорил в начале беседы.

Глава шестая. «Жан возвращается!»

А он придет и приведёт за собой весну,
и рассеет серых туч войска.
А когда мы все посмотрим в глаза его,
на нас из глаз его посмотрит тоска.

(Виктор Цой)

18 августа 2006 года весть о «воскресении» легендарного Жана Замоскворецкого, считавшегося убитым в 2002 году, облетела Москву. В криминальных и деловых кругах столицы этому удивлялись, в это не верили, этим восторгались, этого боялись. В разговорах всевозможных брокеров и дилеров, в спорах лавочников «Горбушки», в ругани уличных девиц и их сутенеров и даже в беседах государственных мужей в этот день постоянно можно было услышать: «Жан возвращается!», «Жан вернулся!» В то же время милиция, словно по команде, сохраняла удивительное безразличие к этим сенсационным слухам, не пытаясь их даже проверить.

Он действительно вернулся… Инок Лазарь появился в зале прилета аэропорта «Шереметьево-1» в потертом подряснике, выцветшей скуфейке, кирзовых сапогах, с домотканой переметной сумой на плече. Его длинные светлые волосы были стянуты сзади резинкой и заправлены за воротник подрясника. Инок потрепал свою от природы небольшую бороду и огляделся. К нему устремилось трое мужчин. Встречавшие не уступали Лазарю атлетическим телосложением и потому со стороны можно было подумать, что члены какой-то спортивной команды встречают своего духовника. Четверка, набирая шаг, проследовала под любопытными взорами сограждан к черному джипу. Кроме зевак Лазаря проводили к машине еще две пары внимательных глаз. Наблюдавшие находились на противоположных концах холла, через который выходил из аэропорта Лазарь. Это были те же двое, что накануне вечером подошли с разных сторон к одной из пятиэтажек города Сочи…

Джип сорвался с места. К нему, образовав колонну, присоединилось еще несколько машин. Кавалькада вскоре выехала на кольцевую дорогу, а через некоторое время свернула за город и скрылась в одном из элитных дачных поселков закрытого типа.

Когда джип с Лазарем миновал трехметровые бронированные ворота и остановился у мраморного крыльца загородного особняка, бритый накачанный мужчина, смотревший из окна второго этажа на высаживающегося из машины инока, матерно выругался. Потом вытер выступившую на бритом черепе испарину и упавшим голосом сказал стоявшей рядом женщине:

— Вот вырядился, подонок. Все, Гретхен. Сейчас он нас кончит. Конкретно.

Женщина с презрением посмотрела на мужчину и прошипела:

— При нем я тебе не Гретхен, а Екатерина Францевна. Не вздумай перепутать. И вообще не бэзай, Батон, ты же мужик. Посмотрим еще, кто кого.

Батон поскреб бритый затылок и поддакнул, нервно посмеиваясь:

— Будем надеяться, что мы его. Как говорится, бабло всегда побеждает зло!

Инока Лазаря проводили в гостиную второго этажа, обставленную в стиле ампир. Войдя в нее, Лазарь увидел группу людей, застывших в напряженном ожидании, словно в музее восковых фигур. Двое — женщина и мужчина — сидели на роскошном диване, выпрямившись по струнке. По бокам от них находилось шесть охранников, по трое с каждой стороны. Один охранник держал наперевес снятый с предохранителя автомат Калашникова. У остальных поверх рубашек были надеты портупеи, оттянутые пистолетами.

Лазарь остановился напротив живописной группы. Убедившись, что присесть ему не предложат, первым нарушил молчание:

— Вот кто по мне соскучился. Катя и Петя… — он грустно улыбнулся. Потом тихим, но властным голосом продолжил: — Прежде чем что-либо обсуждать, я хочу видеть Неониллу. Сейчас.

Плохо скрывая волнение, Екатерина Францевна ответила:

— Мы по тебе совсем не соскучились, Жан. — Она перевела дух и напористо выдала по-заученному: — Я и Петр Владимирович узнали, что ты жив и скрываешься. Мы вызвали тебя, чтобы сказать, что после твоего бегства кто-то снял все деньги со счетов нашей структуры. Это мог сделать только ты или твой психоаналитик Князев, которого ты посвящал во все тайны. Мы уверены, что ты, по слабости, решил выйти из дела, для этого инсценировал собственное убийство, затем либо убрал Князева, либо, оставаясь с ним в сговоре, забрал общественные деньги и скрылся. Поэтому…

— Я повторяю, что не буду ничего обсуждать, пока не увижу здесь Неониллу, — перебил Лазарь. После этих слов он опустил руку в карман подрясника. Тут же на него устремилось несколько пистолетных дул, а автоматчик вскинул «Калашников» и крикнул:

— Не двигаться!

Лазарь медленно потянул руку. Из кармана показались черные вязанные четки с голубыми бусинками. Он пояснил не без иронии:

— Оружие забыл сразу достать. А то вы все вооружены, а я нет. Это не по понятиям.

Охрана «выдохнула» и приняла изначальное положение.

Лазарь хотел было полезть во второй карман и достать письмо старца Салафиила, однако воздержался.

Екатерина Францевна тем временем попыталась вставить сигарету в мундштук. Руки от волнения не слушались, сигарета сломалась. Женщина швырнула ее под ноги и заговорила визгливым голосом:

— После того как ты и Князев исчезли, в верхнем эшелоне нашей структуры начались разборки, борьба за власть, в результате которой погибли лучшие. Я и Петр Владимирович оказались в решающий момент перед необходимостью взять власть в свои руки, во избежание дальнейшего хаоса и кровопролития. Нам пришлось буквально по одному вылавливать разбегающихся, восстанавливать отчетность, возобновлять связь с группировками регионов, убирать конкурентов, но самое главное — нам заново пришлось сколачивать необходимый капитал для оборота. И мы вернули эти деньги. А теперь за наши труды ты возвратишь нам украденные тобой деньги. А потом ответишь за свои поступки. Может быть, тебя простят, посмотрим… Завтра, 19-го августа, к восьми часам вечера ты должен привезти деньги или сообщить, где они находятся. Если, конечно, не захочешь сделать этого сейчас же. Привезешь — получишь монашку, целую и невредимую. Если и завтра ничего не скажешь, то мы начнем возвращать тебе монашку по частям. Спорим, что ты еще не забыл, как это делается: сначала палец, потом ухо, потом сосок. А потом мы покончим и с тобой. Но сначала все-таки ты получишь ее всю, как требуешь.

— Заткнись! — крикнул Лазарь.

— Ты мне рот не затыкай! — парировала осмелевшая Екатерина Францевна. — А ты что все молчишь?! — она пихнула локтем соседа: — Подтверди ему. Или это тебя не касается?

— А че? — встрепенулся бритый. — Я и говорю, грохнем мы тебя, батюшка, и бабу порежем, если деньги не вернешь! Во. Конкретно! — и он испуганно засмеялся.

— Я понимаю, что конкретно, а не абстрактно, — огрызнулся Лазарь и направился к выходу из гостиной.

Екатерина Францевна пустила ему вслед:

— Значит, сегодня не хочешь. Ничего, завтра сам придешь. Надеюсь, ты еще не совсем мозги отморозил. Понимаешь, что в милицию идти нельзя, тебя там только и ждут. Хвоста за тобой не приставляем, но тебя довезут, куда скажешь. До завтра!

У выхода Лазарь остановился:

— Тут один хороший человек вам письмо написал. Только вы этого письма недостойны… Ну все равно почитайте. Может, дойдет что-нибудь, — нагнувшись, он положил письмо отца Салафиила на паркет и покинул зал.

Глава седьмая. Переживания

Между землёй и небом — война.
И где бы ты ни был,
что б ты ни делал, —
между землёй и небом — война.

(Виктор Цой)

Выйдя из особняка, инок Лазарь вскочил в джип, со всего маха хлопнул дверцей и крикнул шоферу:

— Вези в Москву, к метро!

Машина выехала на лесную, но хорошо заасфальтированную дорогу. За окном замелькали перелески — березы, осины, рябины. Лазарь, после четырехлетнего созерцания кавказской природы, с жадностью смотрел в окно, впитывая родные русские пейзажи.

«В свои сорок четыре года я в этом мире совершенно одинок, — погрузился в размышления инок. — Моя семья — это монашеская братия, но она далеко. Мать погибла в геологической экспедиции, когда мне было всего восемь. Отец после этого много пил. Он умер, пока я воевал в Афгане. Друзья афганцы тоже спились или с ума посходили, а новых друзей я так и не завел. Жен и детей не было, так получилось. Любовницы давно про меня забыли, и слава Богу. Получается, единственные, кто про меня не забыл, — это Катя-Гретхен да Петя-Батон. Смешно. Бывшие сутенерша и вышибала — достойные наследники созданной мной империи. Прыткие ребята оказались, особенно Катя. А я думал, Князева увижу на ее месте. Странно. Куда он делся? Ведь это он, скорее всего, меня тогда заказал. А я хоть и выжил, но вышел из игры. Путь к его единоличной власти был расчищен. Так что же случилось? Странно… Родных у меня нет, поэтому не удивительно, что из-за меня взяли Неониллу. Точно просчитали, что за монахиней я с гор спущусь, — Лазарь разволновался. — Это я в своей прошлой жизни на нее бы наплевал, а теперь не могу: «Русские своих на войне не бросают» — правильные слова. А войне этой конца и края не видно. Нужно придумать что-нибудь! Что? Я-то ладно, пусть убивают. А Неониллу нужно срочно выручать, пока ее не покалечили. Но как? Где они ее прячут? Конечно, не на той даче, где сами сидят. Может, потрясти шофера? Старец советовал не применять силу. А как быть? Только этот парень скорее всего ничего не знает про Неониллу. Они бы его тогда со мной один на один не оставили. Водила простой…».

— Давно у этих работаешь? — стараясь казаться спокойным, спросил водителя Лазарь.

— Месяц как устроился.

— Не видишь, что бандиты?

— Какие они бандиты? — засмеялся парень. — Все законно. У меня трудовая книжка есть, и в военном билете отметку сделали, что я приписан к военизированной охране. Оружие и всякие там секреты — это в любом серьезном бизнесе в порядке вещей. Легально же… Не знаю, мне нравится! — он самодовольно и мечтательно улыбнулся.

— Смотри, чтобы тебе билет на тот свет не выписали… — предупредил Лазарь и хотел добавить: «Как мне когда-то», но сдержался. Парень и без того удивленно на него оглянулся и пожал плечами. На этом разговор закончился.

«Понятно, — подытожил про себя Лазарь. — Другого я и не ожидал от этого пацана. Нужно дальше думать. Времени нет. И ведь из-за меня это все! Вот что плохо. Как я себе прощу, если с Неониллой что-то случится?! Да и сейчас уже каково ей! А ее родителям. Господи… Я думал, все тогда кончилось, но выходит, мое прошлое всегда стоит за спиной. И его тень в любой момент может накрыть не только меня, но и невинных людей».

Через пятнадцать минут они въехали в Москву.

— К какому метро везешь? — поинтересовался Лазарь.

— К какому хотите. Тут все недалеко: Тушинская, Сходненская, а могу и подальше, до Сокола подкинуть.

— А ну-ка остановись у этого храма! — неожиданно скомандовал Лазарь. — Сегодня всенощная под Преображение. Пойду молиться. Других вариантов мне твои хозяева не оставили.

Отпустив машину, Лазарь вошел в церковь. В притворе было прохладно, но в самом храме прохлады не чувствовалось из-за большого скопления людей. Оказалось, что Лазарь попал на престольный праздник: храм именовался в честь Преображения Господня. Инок вспомнил, как у них в горах на Преображение отец Салафиил с братией освящали фрукты. А один раз он спускался на праздник Преображения в Сухуми, в кафедральный собор. Тогда длинный стол в центре собора был уставлен корзинками и пакетами с фруктами, и на вершине каждой такой горки фруктов возвышалась свеча. Это радовало глаз. Вот и сейчас радостное настроение праздника коснулось души Лазаря, и он приободрился, отвлекшись от тяжелых мыслей. «Как хорошо здесь», — подумал он.

Высокий, статный инок привлек к себе всеобщее внимание. Вскоре прислужник от имени священника пригласил Лазаря в алтарь.

— Откуда сам-то? — поинтересовался священник.

— Из Абхазии.

— Пустынник, что ль?

Лазарь кивнул головой.

— И замечательно! Давай с народом помолись. А то, поди, одичал в горах, — улыбнулся священник. — Что делаешь в Москве? По делам приехал?

— Знакомых повидать.

— И отлично! Не имей сто рублей, а имей сто друзей, — одобрительно улыбнулся священник. — Ну, все, начинаем службу.

* * *

Для родителей инокини Неониллы, тяжело переживших уход единственной дочери в монастырь, большой отрадой стала Ангелина. Сейчас ей было только-только за двадцать. Она приехала в Москву из далекой провинции. В столице попала в серьезный переплет. Неонилла, словно родная сестра (она была лет на шесть-семь старше), приняла активное участие в судьбе новой подруги. Когда той пришлось на время покинуть Москву, инокиня, отпросившись из монастыря, отправилась с ней в Иркутск. После возвращения в столицу Ангелина, благодаря Неонилле, обрела надежный приют в просторной квартире ее родителей на Тверской.

Здесь-то на кухне и проходила сейчас беседа, в которой принимали участие Елена Сергеевна — мать инокини Неониллы, Ангелина и Сергей Сергеевич Полурадов, полковник погранвойск в отставке, брат Елены Сергеевны. Он приходился дядей инокине Неонилле и называл ее по мирскому имени Надей.

Сергей Сергеевич пил крепкий кофе из чашечки китайского фарфора и пытался разобраться в случившемся.

— Лена, ты не переживай. Подробно объясни, — уже по третьему кругу спрашивал Сергей Сергеевич сестру. — А то «Помоги!» да «Помоги!». А как я тебе помогу, если ты меня совсем запутала?

Но вместо членораздельного рассказа Елена Сергеевна, опять заплакала:

— Не могу я… Ангелиночка, расскажи дяде Сереже.

Ангелина с убитым видом сидела и смотрела в окно на Тверскую улицу, где текла и бурлила безудержная автомобильная река.

— А что я могу рассказать, дядя Сереж? — обернулась она к полковнику. — Ну, после того, как Неонилла пропала… Ну, когда мы ее не дождались из монастыря. Причем она позвонила, что выезжает, а сама пропала. Так вот, в тот же день вечером меня на улице остановил какой-то тип и сказал, чтобы я передала отцу Серафиму… Это тот батюшка, который в Подмосковье служит, он меня крестил несколько лет назад. Чтоб я отцу Серафиму сказала, что Неониллу взяли заложницей за Жана Замоскворецкого. Может, помните, несколько лет назад был шум в Москве, когда убили этого самого Замоскворецкого, по кличке Жан. Он был крутой. А Жан-то спасся и скрывался, но только это была тайна. Все думали, что он убит. Так получилось, что отец Серафим, Неонилла и я знали, что он жив. Но мы с Неониллой не знали, где он прячется, а отец Серафим знал. Тип, который подошел ко мне на улице, говорит, мол, скажи священнику, что мы Неониллу отпустим, если Замоскворецкий вернется в Москву, у нас к нему есть разговор. Я испугалась и сначала тете Лене ничего не сказала, — девушка кивнула на Елену Сергеевну, — а поехала к отцу Серафиму и рассказала все ему. А он сказал, чтобы я не боялась и всю правду рассказала тете Лене, и чтоб мы верили и молились, а он поедет срочно к Замоскворецкому и все ему передаст, и все будет хорошо…

Елена Сергеевна, потихоньку плакавшая во время повествования Ангелины, разрыдалась и вышла из кухни.

— А милиция? — спросил Сергей Сергеевич. И сам же ответил: — Ищет. Но только не там, где нужно, а там, где сказано. А уж сказано в данном случае — наверняка, это будьте спокойны. Потому что если бы искали не там, где сказано, а там, где нужно, то нашли бы уже. Одна надежда теперь могла бы быть на Замоскворецкого. Слышал я о его делишках, как же… И потому такой надежды у меня, к сожалению, нет.

Полковник помолчал, смахнул с усов капельку кофе и грустно добавил:

— На войне, как на войне. Ладно, нужно будет переговорить кое с кем.

* * *

Инокиня Неонилла напоминала живую куклу. Ее лицо было неестественно белым, губы казались слишком алыми, а круги под глазами слишком темными. Она лежала на кровати в закутке, отгороженном от остальной комнаты одеялом, подвешенным под потолок. Рука инокини безжизненно свисала, глаза были полузакрыты, губы что-то шептали. Дышала она тяжело и прерывисто.

За импровизированной завесой, у стола сидело двое парней. Они курили и играли в компьютерную игру на потрепанном ноутбуке, а когда надоедало играть, выпивали, закусывали и смотрели на том же ноутбуке фильмы DVD.

На столе стояла початая бутылка клюквенной водки и лежала закуска: шпроты, пучок зеленого лука, порезанный лимон, плитка шоколада, хлеб. Под столом валялась медицинская коробка с ампулами и шприцами. Рядом, на табуретке, лежал начищенный пистолет-пулемет системы «Бизон».

Подняв красные от компьютера и табачного дыма глаза, один из парней фыркнул:

— Миха, если ты, елы-палы, так же вяло будешь разных отморозков гасить, как этого гребаного монстра гасишь, то тебя начальство скоро с работы попрет! Ты посмотри, он тебя сейчас замочит! Убегай, тебе говорю! Кретин! Все… Он тебя замочил.

Миха устало отвалился на спинку стула и захлопнул ноутбук:

— Причем тут отморозки? Ты че наезжаешь, Дрюня? Ты че, не видишь, что у него уровень выше моего? Там, блин, надо посидеть, пару тестов сделать, я его уровня достигну, и мы этого монстра шлепнем. Вот тебе и вся война!

— Не знаю, кого мы шлепнем, но мы с этой гребаной игрой время укола уже прошлепали. Пора ей вмазать, а то проснется. Доставай шприц, медбрат, елы-палы. Вколешь и можешь уезжать.

— Да, пора. Как раз приеду на базу, с охраной пожрать успею. А то у них потом кухня закрывается, и соси лапу. Чего это они всех стягивают?

— Говорят, из-за Жана. Давно такого не было, почти со всех точек снимают людей. Зато я тут поразвлекаюсь, — парень засмеялся и сально покосился на занавеску.

— Не трогай ее, — предупредил Миха. — Это не по инструкции. Сказано ведь «сохранять в хорошем состоянии».

— А кто узнает? Она не вспомнит, она спит. Ты же не сдашь? А?

— Смотри. Пеняй потом на себя. Тем более, она ведь это… монахиня.

— Я не суеверный! Завидно, что ли? — спаясничал Дрюня.

— Иди ты! Вон лучше в лесу ворон постреляй. Ствол я, кстати, тебе оставляю, мне сказано приезжать без оружия.

Более двух недель для инокини Неониллы продолжалась такая полуобморочная жизнь. Ей казалось, что она видит страшный сон и не может проснуться. Она пыталась силой воли прекратить сон, но не получалось. Потом вспоминала, что это не сон, отчаянно молилась, но не могла удержать внимания, как вообще не могла сосредоточенно думать о чем-либо. Периодически она видела нависающий силуэт мужчины, чувствовала, как жгутом перетягивают руку и делают укол в вену, но сопротивляться не было сил. Очередной прилив слабости накрывал ее мутной волной, и она проваливалась в забытье. Время от времени ей вливали в рот что-то съедобное, хотя есть совсем не хотелось, иногда выводили под руки в уборную. Неонилла с трудом вспоминала, как она попала в это место. Ей чудилось, что прошли столетия.

Пробиваясь через нудный монотонный шум в голове, до инокини донесся мужской голос. Она не разобрала всей фразы, но отчетливо услышало одно слово: «Война».

«Война? Почему война?» — судорожно пыталась понять Неонилла. И вдруг ей показалось все совершенно ясным. «Ах, да, война», — успокоилась она. Ее безжизненно свесившаяся рука ожила и сжалась в кулак…

Небольшой одноэтажный дом из белого кирпича, в котором все это происходило, утопал в зелени. Сладкий белый налив оттягивал ветви яблонь. Вдоль деревянного забора крупными розовыми шарами цвели пионы. На грядках зеленели лук и укроп.

Жители подмосковного поселка Жаворонки и подумать не могли, что в доме, купленном недавно какими-то москвичами, находится заложница.

* * *

«Серый человек» достал из портфеля диск, вставил в компьютер, стоявший на столе, и обратился к сидевшему в кресле пожилому мужчине:

— Здесь, Антон Петрович, видеосюжеты о приезде объекта в Москву, его встрече со знакомыми. Кликните на «Просмотр».

Пожилой неуверенно подвигал «мышкой»:

— Остаюсь тенью прошлого века. Сколько ни стараюсь освоить, у меня внутри все протестует против этих ваших компьютерных новинок. Помогите. Куда тут нажимать? Кажется, я что-то не так сделал…

— Ну что вы, Антон Петрович! Все правильно, просто нужно подождать, сейчас появится изображение. Ага, вот, смотрите… Он выходит из здания аэропорта. Колонна тронулась. Так. А это уже на месте. Тут плохое качество съемки, света не хватало, но видно. Это он стоит перед компанией, отчитывается.

— Его не узнать! Преобразился. Поп-толоконный лоб. Но здорово они его! — усмехнулся пожилой. — Стоит, как школьник у директора на ковре. Молчит?

— Да, почти все время молчал.

— Партизан, — опять усмехнулся пожилой.

— Требовал выдать заложницу.

— Очень хорошо.

Они досмотрели сюжет, и «серый» спросил:

— Какие-нибудь замечания? Корректировка?

— Где объект сейчас?

— В Преображенской церкви на Волоколамском шоссе в Тушинском районе. Посещение незапланированное. Видимо, решил в церкви поискать выход из своей безвыходной ситуации. И потом я уточнил, сегодня в храмах важное богослужение, относящееся к завтрашнему празднику Преображения.

— Преображение — это когда яблоки святой водой кропят?

— Так точно.

— Что ж? В корректировке необходимости нет, действуйте по плану, — сказал пожилой. — Не волнуйтесь, друг мой, — пожурил он «серого». — Понимаю, вы разрабатываете это дело не один год, и сейчас предстоит последний аккорд. Но сыграть нужно красиво, чтобы аккорд прозвучал душещипательно и в то же время победоносно! Королю объявляется пат, всем остальным фигурам — мат. Одним ударом решаем две задачи. — Он помолчал. — Мы ведем эту войну и рискуем не ради денег или славы. Сами знаете, что стоит на кону. Так что вперед — обдуманно и хладнокровно.

Глава восьмая. Синильга

Сколько лет прошло, всё о том же гудят провода,
всё того же ждут самолёты.
Девочка с глазами из самого синего льда
тает под огнём пулемёта.
Должен же растаять хоть кто-то.

(«Сплин»)

Синильга сидела дома у компьютера и что-то тихонько напевала. Время от времени она брала из пиалы орешек в глазури, сладко жмурясь, клала его в рот и, разжевав, запивала молочным коктейлем. В соседней комнате работал канал русского телевидения, в который раз показывали «Бригаду». Синильга знала фильм почти наизусть и потому не смотрела, а увлеченно занималась своей электронной почтой.

Она выглядела лет на двадцать семь, хотя в действительности ей было несколько больше. Это была яркая молодая женщина: черные волосы, сплетенные в длинную тугую косу, большие иконописные глаза синего цвета, тонкий нос с чуть заметной изящной горбинкой, стройная фигура, высокий рост.

Синильгой назвал ее отец, которому очень нравилось это имя героини Шишкова из «Угрюм-реки». К тому же он был, как и полагалось научной интеллигенции семидесятых, походником, горнолыжником и альпинистом, а у костров в то время под гитару часто исполнялась песня про Синильгу, где были такие слова:

Росу голубую склевала синица,
над южным болотом струится рассвет.
Мы снова уходим, и снова Синильга
берёзовой веточкой машет нам вслед…

Другой причиной, определившей выбор имени, был необычно синий цвет глаз новорожденной. Думали, что глаза изменят цвет, когда девочка подрастет, но этого не произошло, только оттенок стал меняться при разном освещении. Обычно глаза Синильги отливали фиолетовым, при ярком солнечном свете переливались сиреневыми тонами, а в полутьме цвет глаз был иссине-сапфировым.

Родные и друзья сокращенно звали Синильгу — Илей, Иличкой. Родилась она в Ленинграде (хотя в их семье даже в советское время город предпочитали именовать Питером). До перестройки отец Синильги работал в конструкторском бюро одного научно-исследовательского института, а мать преподавала английский в Ленинградском университете.

Каждое лето Синильга отдыхала на Черном море у бабушки и дедушки — родителей отца. Дед по отцу был военно-морским офицером. Окончив училище в Ленинграде, он получил распределение на Черноморский флот. Там женился и осел на всю жизнь. С детства Синильга трепетно полюбила море, прибрежный соленый ветер, загадочные огни маяков, причудливые узоры морских ракушек, крики чаек и горячее летнее солнце…

По линии матери Синильга имела дворянские корни. Бабушка и дедушка — мамины родители — жили в старом доме на Васильевском острове. Их квартира, выходившая окнами на Благовещенскую церковь, напоминала собой антикварный салон. Дедушка всю жизнь занимался коллекционированием икон, живописи и предметов антиквариата. Он привил внучке любовь к искусству и старине. Это определило выбор ее жизненного пути.

Сознательный приход Синильги к Богу состоялся в ранней юности, хотя подспудно он подготавливался с детства. Будучи маленькой девочкой, Синильга, затаив дыхание, слушала рассказы дедушки, объяснявшего изображенные на иконах библейские сюжеты, и со всей нежностью юного сердца переживала и сочувствовала страданиям Богочеловека, принесшего Себя в жертву за всех людей. Однажды бабушка тихо и просто сказала ей, что Бог есть и что Он невидимо пребывает повсюду. От этих слов стало легко и спокойно.

Да и сам горячо любимый Синильгою Петербург помогал ее ищущей душе обрести путь к православной вере. Он безмолвно свидетельствовал об Истине своей мистической красотой: в ликах ангелов, смотрящих на девочку с крыш дворцов, со шпилей и колонн, через сюжеты картин в музеях, кресты на куполах и росписи древних соборов. Так город делился своей сокровенной тайной, и сердце Синильги умело ее понять.

Дорожа этим хрупким ростком веры, пробившимся в душе сквозь мощный слой атеистической пропаганды, девочка не рассказывала никому о своих переживаниях, не желая споров, возможных насмешек и просто непонимающих взглядов. Это была ее личная тайна и сокровище.

Когда, перед тринадцатым днем рождения, на вопрос родителей о желаемом подарке Синильга попросила устроить в церкви ее крещение, родители немного удивились, но препятствовать не стали. Таинство крещения состоялось в последний день весны, в день рождения девочки. Имя Синильги в святцах отсутствовало, и новокрещенную назвали Иулией, поскольку в тот день поминалась святая мученица Иулия.

31-го мая новое имя было торжественно произнесено над серебряной купелью. Так этот день стал для Синильги еще и днем ее духовного рождения. Было тепло и солнечно. Девочка вышла из собора с новым именем, святым миром на лице, каплями купельной воды, красиво блестевшими на волосах, и благодатной тишиной в сердце. Она была счастлива…

Первая влюбленность посетила девушку в родном городе, принеся с собой неизвестные ранее радость и боль. Синильга училась тогда в последнем классе школы. Однажды на улице с ней познакомился Роман. Вскоре между ними возникло сильное чувство. Однако их отношения не могли развиваться. Роман был женат, имел ребенка и оставлять семью не собирался. Девушка, сама не ожидая от себя, довольно долго продолжала встречаться с Романом, но каждая встреча все больше тяготила ее сердце. Несколько раз она пыталась прекратить знакомство, но Роман проявлял упорство, и ему удавалось отсрочить разрыв. Отъезд семьи Синильги в Америку в первой половине 90-х годов разрешил ситуацию. Роман упрашивал не уезжать, обещал купить отдельную квартиру и окружить любимую заботой. Но девушка чувствовала, что это неправильно и дальше так продолжаться не может.

Ее последняя встреча с Романом оставила на сердце рану. Они сидели в его машине, дождь прозрачными пальцами барабанил по стеклам. Решили, что, когда Синильга выйдет из машины, они больше не посмотрят друг на друга. Синильга вышла, открыла зонт, направилась в сторону дома. Машина медленно двинулась в противоположном направлении. Роман и Синильга не обернулись. Оба плакали…

Новоприбывшие эмигранты устроились в Америке благополучно. Приложив усилия, родители смогли найти хорошо оплачиваемую работу и поселились в достаточно престижном районе Нью-Йорка. Уже несколько лет Синильга жила в отдельной квартире, куда она переехала, когда сама стала зарабатывать. Карьера ее складывалась успешно: окончив искусствоведческий факультет университета, девушка устроилась работать консультантом в один из антикварных салонов Манхэттена. Основное время она проводила в офисе, где помимо консультаций занималась поиском антикварных товаров в интернете и обновляла информацию на сайте салона. По работе ей часто приходилось посещать аукционы, выставки, музеи, встречаться с крупными коллекционерами и даже ездить в командировки за границу. Благодаря работе и увлечению стариной Синильга завела интересные знакомства и дружбу в среде эмигрантов прежних волн.

Образ девушки был овеян романтикой и тайной. Одежду и украшения она подбирала себе с безупречным и тонким вкусом. Особенно любила серебряный и фиолетовый цвета. Украшением, с которым она почти никогда не расставалась, был массивный браслет из серебра, обрамленный крупными сапфирами. Этот старинный браслет издавна передавался в семье по женской линии. В волосах Синильга любила носить серебро, вплетая в тугую черную косу серебряные нити. Она делала это в знак преданности Санкт-Петербургу. В ее памяти этот город белых ночей — город света во тьме — представал окутанным в серебристую дымку…

Одиночество не всегда тяготило Синильгу. Ей по-своему было хорошо. Иногда она просыпалась утром с чувством радости… Но порой накатывала грусть-тоска: девушка начинала опасаться за свое будущее, сожалеть о том, что не может найти «вторую половинку», в то время как ее сверстницы давно обзавелись семьями. Предложений «руки и сердца» в адрес Синильги поступало немало, но она не хотела без любви связывать жизнь с каким-либо человеком.

Как-то в храм, который она посещала, зашел странствующий музыкант, он так и представился: «Музыкант». С ним у Синильги возникли теплые отношения, вылившиеся со временем в дружбу. Музыкант колесил по Америке, периодически появляясь в Нью-Йорке. Он почти всегда был на связи с Синильгой благодаря интернету. Как раз сейчас она получила от Музыканта письмо:

From: volia1969@gmail.com
Subject: ZhZh
Date: August 18, 2006 08:22:18 PM
To: sinilga1@gmail.com

эй, нью-йоркская затворница!!! 🙂

я тут в Живом Журнале (Live Journal) обнаружил журнал некоего инока Всеволода.

вот почитай: http://inok.livejournal.com

его ЖЖурнал какое-то время назад захватили и хакнули сатанисты (потом удалось вернуть и восстановить, но не все), в инете об этой истории писали, так я узнал о журнале инока, у него встречается интересное, хотя я далеко не со всем согласен… еще он ведет сайт «Русский инок» http://www.russian-inok.org/, но там мало личного.

Говоря о его ЖЖ, меня удивило, насколько у нас много с ним точек соприкосновения, мы примерно ровесники и вышли из одной среды, если б пообщались, наверняка нашли немало общих знакомых…

я сейчас в Вашингтоне, играю здесь каждый день на просторнейшей аллее музеев с видом на Капитолий, сочинил две новые песни.

жара! в Вашингтоне красиво весной, когда цветет сакура, а сейчас жааарко…

зато подкидывают на жисть хорошо, обошел почти все центральные музеи, благо они здесь бесплатные.

с наступающим тебя праздником Преображения, я завтра музыку задвину и пойду на литургию к отцу Виктору, а ты, наверно, из-за работы на службу завтра не попадешь? ((:

ну, Иля, желаю тебе, чтоб в душе был храм! 🙂

в ваших краях думаю быть.

странствующий волк 😉

* * *

«Интересно. Что за инок?» — оживилась Синильга, впечатывая указанный адрес сайта. Какое-то время она бегло просматривала записи. Это был интернет-дневник, начатый в 2002 году. Синильге захотелось почитать в хронологическом порядке все с начала… Она не отрывалась от дневника до глубокой ночи.

Глава девятая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (1)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа

Я начал с молитвы, но то, что я буду писать, надеюсь, не будет морализаторством и схоластической проповедью Христианства. По крайней мере, я менее всего хотел бы этого.

Что же будет в дневнике?

Хотелось бы откровенного разговора с самим собой, и с тобою, добрый друг, читающий эти строки.

Кто-то сказал, что каждый христианин ежедневно дает отчет Богу за весь мир…

Хорошо бы, конечно, научиться давать отчет самому себе о самом себе.

Для начала предложу для размышления такой факт. Один мой старший друг, бывший таллиннский диссидент В., приехав на паломничество к нам в Джорданвилль, сказал примерно следующее: «А знаете, отец Всеволод, Православие погибнет, если в ближайшее время не будет создано православное искусство, философия, и в частности кино, музыка, живопись, поэзия. При этом нужна не стилизация под Православие, а именно современное творчество, передающее Православие без искажения».

А я к этому суждению добавлю вопрос от себя: причем же тут иночество?

Американское Евангелие

Один брат после обеденной трапезы вышел из монастыря пройтись по пустыне. Добравшись до канала, он увидел одиноко стоящую лодку и попросил лодочника покатать его. Тот согласился, и они поплыли.

По берегам зеленели изумрудные рощи, поверхность воды была тихой и сонной. Полуденное солнце пекло. Брат уныло оглядывал окрестности… Да, это была она — американская «пустыня».

«А этот лодочник, — размышлял брат, — интересно, о чем он сейчас думает? Подсчитывает выручку? Мечтает о вечернем пиве у телевизора?»

Они плавали по каналу около часа. Плакучие ивы приветствовали их легким движением ветвей. Изредка поверхность воды разрезали безобидные водяные змейки. Вдали напряженно гудела трасса.

Прогулка закончилась. Брат, покидая лодку, достал деньги и хотел дать их лодочнику, но тот отказался и задумчиво сказал: «Знаете, Сын Божий не зря приходил на землю…» Брат опешил от таких слов и не знал, что ответить. «Да, — продолжал лодочник, — не зря. Он все-таки смог объяснить людям одну несложную вещь: что нужно любить друг друга, что нужно любить врагов. И потому мы не можем говорить или думать, что тот плохой или эта плохая. Все мы были и остаемся предметом Его любви».

(Эта история подлинно произошла сегодня.)

Святая Русь

Прельщенные ложными идеями, люди ревностно умирали и умирают за что угодно. Это не отменяет подвиг тех, кто умирает за святое.

Святая Русь (как и все святое) есть понятие вечное и неуничтожимое по определению. Это одна из светлых идей Бога о мире, проявившаяся во времени и пространстве.

Что дает смерть за «красную идею»? В лучшем случае возможность попасть в список на мемориальном памятнике.

А смерть за Святую Русь дает возможность приобщиться и войти (!) в Святую Русь.

Чтобы умереть за Святую Русь, совсем не обязательно быть русским. Так, за нее умер недавно чилиец Иосиф Муньос-Кортес, пятнадцать лет хранивший Мироточивую Иверскую Монреальскую икону и служивший русскому Православию, а через это и Вселенскому. Его замучили в Афинах в 1997 году.

Святая Русь — реальность. И доказать это может, например, то, что за нее и сегодня с радостью умерли бы многие…

Трагедия

Аркадий пишет: «Хорошо сказано у «Наутилуса»: «…я не мог им простить, что у них нет Тебя (Бога), и они могут жить…»».

Лично мне кажется, что с православной точки зрения, нужно уметь не обижаться на «них» за это. На кого тут обижаться? Это же ведь трагедия. Участники трагедии вызывают сострадание и жалость, а не обиду.

Скажут, что в песне «Наутилуса» автор имел в виду человека, а не Бога, как интерпретировал Аркадий. Пусть так. Ну, а если иметь в виду под «Тебя» все же Бога… Ведь это не фантазия. Ведь именно инквизиция руководствуется подобным лозунгом: «я не мог им простить, что у них нет Тебя».

Так что вопрос актуален.

Перед смертью

Если бы каждый пишущий в дневнике представил, что он пишет последнюю запись в своей жизни, пишет перед смертью, то ЖЖ стал бы собранием очень интересного материала.

Что бы я написал?

Наверное, так:

«Прошу прощения у всех, кого обидел.

Если плохо я шел, то это не значит, что Путь виноват.

Теперь уповаю только на милость Господа Любви».

А вы что написали бы перед смертью?

Путешествие

В связи с моим вопросом о предсмертных словах Танита написала в дневнике:

«Грустная тема, но вряд ли найдется такой, кто не задумался бы об этом хотя бы раз. Я надеюсь не уловить, не понять и не ощутить никогда чудовищное приближение конца. Пусть мысли об этом не отравляют моего существования. Каждый когда-нибудь возникнет и исчезнет, а все вокруг останется неизменно. И каждый, дойдя до последней черты, за которой уже нет ничего, подумает: «И это все? А я думал, что жизнь бесконечна, я только намеревался пожить, я только понял истинное значение своего существования, я только начал ощущать наслаждение от того, что просто живу. А все уже заканчивается? Несправедливо, глупо, трагично».

Одни исчезают бесследно, другие пытаются оставить след, и оставляют его для потомков. Но все это бессмысленно, не стоит прожигать жизнь ради вечной памяти, вечной славы. Все это не значит ничего для тех, кого уже не будет. Жизнь прекрасна во всех ее проявлениях. Жизнь — это как путевка в санаторий. Получил — значит используй по назначению и дорожи каждым мгновением. Нет ничего проще и прекраснее жизни!»

Благодарю Вас, Танита, за откровенные мысли.

У меня был недавно интересный случай: мои знакомые подарили своей восемнадцатилетней дочери мою книгу «Ангел Апокалипсиса». Девушка, просмотрев, сказала, что она, к сожалению, не сможет прочесть книгу. Почему? — Потому что боится смерти, мертвых и вообще любого упоминания о кладбищах и т. п.

Меня это поразило. Действительно, в моей книге есть стихи о памяти смертной, о Страшном Суде, есть даже фотография монашеских похорон (хотя, на мой взгляд, совсем не мрачная).

Вот, оказывается, как бывает: часть людей постоянно смакует тему смерти (клубы самоубийц, отчасти рок-культура и т. п.), в то время как другая часть людей не желает слышать о смерти ни слова.

А если все же не кончается со смертью жизнь? Если смерть только момент разлучения души и тела, и состояние такого разлучения временно? Если жизнь после жизни будет, не стоит ли тогда попытаться что-то узнать об этой жизни? Ведь изучаем же мы географию страны перед путешествием в нее. А перед путешествием в страну загробной жизни не хотим изучить «географию»? Как вы думаете?

Пустынь

Собрал впечатления паломников о Новой Курской Коренной пустыни, где ныне — приходской храм и служит священник отец Илия.

Александр:

«Сегодня впервые побывали в Курской Коренной пустыни (Mahopac, NY). Батюшка произнес проповедь, попытаюсь ее воссоздать: «Примеров есть много… Ладно… Слава Богу!» Чему именно примеров много, не поняли ни я, ни моя жена, но этими словами он нас покорил. 🙂 Меня при первой возможности он радостно и удивленно спросил: «Ты кто?!». Это было немного неожиданно, так как мы привыкли, что наш приходской батюшка обращается ко всем на «вы», даже к детям.

После отец Илья рассказывал кому-то, что многие слова в разных языках произошли от турецких слов. Опять пересекшись со мной, он спросил, откуда я родом, и я ответил, что с Украины, на что он сказал: «Да-да, и в украинском языке много турецких слов!»

Но главное: с ним рядом было хорошо. :)»

Позже Александр писал так:

«В воскресенье на литургию поехал в Магопак, к отцу Илье. Чудесный наш батюшка! В конце литургии сказал проповедь в своем духе, примерно так: «Проповедей много написано… Читайте!», и ушел. 🙂

Правда, потом все же нам прочитали проповедь из книжки вслух, и было хорошо. Обедали со всем приходом, очень дружным и домашним. Одна сестра говорила с батюшкой о своих делах и упомянула, что квартиру ищет на съём, отец Илия сразу же ей сказал, что попробует ей помочь. В общем, словами это не передать — те свет и мир, которые от него исходят, такого простого и любящего…

Хотел еще поделиться переживанием. Вчера ехали после литургии в машине, так красиво вокруг — леса, луга по сторонам, такое глубокое небо в облаках… И мне подумалось, что все это похоже на единый храм Божий. И тут меня пробила мысль: это же и есть один огромный храм, и в нем постоянно идет литургия, и мы на ней присутствуем! Всю жизнь, каждый миг! Ведь мы здесь, сейчас, чтобы служить Господу, исполняя Его заповеди любви, блаженства, всего Евангелия. Вот такое богослужение, и это реальность, а не образ, по-моему. Вот жить бы еще в соответствии с этой реальностью — всегда предстоять перед Господом в любой точке земли так, как иногда получается только в храме перед чашей».

Светлана:

«В эти выходные была в храме Новой Курской Коренной пустыни. Как там хорошо! Как где-то в российской глубинке. Совершенное ощущение дома, вот приехала к бабушке в деревню, и все! Приход расположен в большом деревянном доме. Большие застекленные двери в конце храма, завешанные воздушными белыми занавесками, тоже домашние очень. Когда время пришло, служитель открыл эти двери, по тропинке спустился и стал звонить в колокол. Вокруг зелено… Тишина и покой».

Переписка с Пересветом Игоревичем

Пишет Пересвет Игоревич:

Приветствую! «Русский Инок» — православный, христианский вестник, так?! А вот из списка адресов, на которые было отправлено письмо с приглашением его посетить, большое число принадлежит людям, имеющим довольно тесное соприкосновение с язычеством, магией, антихристианством, ведовством и т.д.

Зачем рекламировать себя в кругах, которые сознательно отвергли предлагаемое вами?

Мой ответ:

Милостивый сударь Пересвет Игоревич, благодарю за вопрос. Прежде всего, простите, если мое письмо с приглашением посетить «Русский Инок» как-то смутило вас. Поверьте, что такое письмо я посылаю только один раз.

Почему я приглашаю посетить «Русский Инок» людей имеющих «соприкосновение с язычеством, магией, антихристианством, ведовством»? А еще добавлю сюда атеистов, коммунистов, проституток, наркоманов, братков и т.п.

Потому, что всех их любит Бог. Если их любит Бог, то неужели кто-то может отвергать и презирать их. Мне не раз приходилось убеждаться, что подобные люди зачастую несут в себе такой сокровенный свет христианских добродетелей, пред которым «свет моей души» есть тьма… Ведь когда такие люди делают что-то поистине доброе, то это делает в них Христос, это совершает через них любовь и благодать Божия, хотя они сами об этом пока не догадываются.

Я обращаюсь к таким людям, чтобы общаться…

Исповедь бывшей скрипки

В последнее время в интернете стал популярным тест: «Какой вы музыкальный инструмент?»… Многие прошли его и убедились, что «гадается» довольно похоже на реальность. Куда же делась сила астрологии? Оказывается, музыкальные инструменты тоже влияют на наше рождение!? 🙂 Это уже прямо анти-астрология!

В тест я играть не стал. А просто сам написал «Исповедь бывшей скрипки». Итак…

Мне говорили, что я родился скрипкой.

Но шли дожди, и скрипка размокла и распалась.

Ее впопыхах собрали, обтянули толстой кожей, и тогда я стал барабаном.

Мне нравилась дробь.

В этой дроби мне слышались шаги тех, кто будет действовать завтра. Я все еще любил дождь. Любил даже тогда, когда мои друзья поскальзывались и падали, странно раскидывая руки и улыбаясь предсмертной улыбкой…

Я остановился у края большой воды и заплакал.

Я, барабан, которого боялись, — плакал. Оставшиеся в живых друзья морщились и презрительно смотрели в мою сторону.

И тогда я умер.

Теперь в моей новой жизни я учусь быть свирелью.

Я полюбил стройные волны воздуха, цветущие на полях тишины.

Но исход еще неизвестен. Кто будет играть на мне? Бог или сатана?.. Надеюсь на милость Божию.

Тайное слово

Они собирались на московской квартире у двух сестер. Пахло старой мебелью, дореволюционными гобеленами и восточными благовониями. Юные поэты, мыслители, художники, музыканты. Говорили об искусстве, читали стихи, обсуждали сюжеты новых картин, слушали поющего под гитару:

Открой мне свои роковые тайны,
четырнадцатый и последний день Екклисиаста,
я помню твои тайные преданья,
суды над судьями судей.

Они восхищались друг другом, не любили толпу, верили, что они вне мещанского быта. Они, они, они…

Первым умер от рака Олег, художник, совсем мальчик еще. Они стояли у его постели, у одра умирающего, а он, широко раскрыв глаза, спрашивал: «Ребята, вы принесли хлеба?» — «Хлеба? О чем это он?» — не понимали они. Возможно, он был самым лучшим из них.

Хрустальный замок рушился на глазах. Кто-то стал пить, кто-то резал вены, кто-то… А одну девочку нашли в Финском заливе, в мешке, разрубленной на куски. Остальных разметало.

Молодые, талантливые, счастливые?..

Но кто-то ведь должен был дойти. Вернее — выйти. Неужели никто?

Какими бы они ни были, именно им, всем вместе и каждому в отдельности, я говорю с надеждой: ………

Глава десятая. В день Преображения

Никому не доверяй
наших самых страшных тайн,
никому не говори, как мы умрём…
Мы лежим на облаках,
а внизу бежит река,
нам вернули наши пули все сполна.

(«Сплин»)

— Слышишь, Петь? Колокол… — удивленно сказала Екатерина Францевна.

— Это из Павшино слышно. Там церковь. Колокол, колокол. По ком звонит колокол? — задумчиво произнес Петр.

Они сидели за столиком на просторном балконе третьего этажа загородного особняка и завтракали. Выход на балкон вел из спальни. Петр выглядел моложе собеседницы. Оба они были одеты в восточные халаты. Он доедал омлет, сидя спиной к панораме, она потягивала сок из бокала, любуясь пейзажем подмосковной природы.

— Ишь, какой смелый! — снисходительно улыбнулась Екатерина Францевна. — Ты лучше бы таким на людях был. А то вечно, как серьезный разговор, так под дурака косишь, а я отдуваюсь.

— Ничего. Зато дураку быстрее карты раскрывают.

— Что-то Жан тебе вчера ничего не раскрыл. Только и твердил: «Отдайте монашку. Отдайте монашку».

— Теперь это неважно. Нам сказано, что встреча только одна. Следовательно, сегодня он не вернется. У них там свой план. Наше дело было его напугать, лапшу на уши навешать про счета и деньги, остальное нас не касается. Возьмут его, конечно… или уберут.

— Так-то оно так. Но вот я чего не пойму: почему наши «друзья» посоветовали к сегодняшнему дню стянуть сюда как можно больше людей.

— Ну, может, они опасаются, что Жан уйдет из-под контроля и приедет сюда разбираться. Мы же их сами предупредили, что боимся его мести. Тем более, монашку ему не отдали.

— Звучит правдоподобно. Но почему «друзья» сказали, чтобы у наших людей был минимум оружия?

— Думаю, «друзья» опасаются, что к нам может нагрянуть милиция с проверкой. И чего хорошего, если у нас здесь обнаружится оружейный склад? Да не волнуйся ты, при таком количестве людей, Жана можно и без оружия скрутить.

— Верно, — вздохнула женщина. — Знаешь, а я когда слышу колокол, сразу вспоминаю «зону». Давно это было, а кажется — вчера.

Тут грустное выражение лица Екатерины Францевны сменилось игривым, она кокетливо потянулась к Петру:

— У-тю-тю-тю, какой ты у меня умненький! Ну, дай я тебя поцелую, котеночек.

— Ай, подожди ты, — отмахнулся Петр. — Поесть спокойно не дашь.

Но женщина была неумолима: подойдя сзади, она обвила его руками и начала нежно целовать в шею.

Вдруг их тела стали содрогаться, словно от резких ударов. Екатерина Францевна буквально вжалась в Петра. Красные круги один за другим поползли по спине женщины и по груди мужчины: сначала круг возникал у нее на спине и спустя мгновение — у него на груди. Кровь забрызгала тарелку с остатками омлета. Бокал с соком, задетый рукой, упал и разбился. Еще через секунду сплетшаяся в смертельной агонии пара распласталась на белоснежной плитке балкона. Снайперы, прятавшиеся в кронах деревьев рощи, примыкавшей к территории особняка, одобрительно переглянулись.

В это время в особняке и на прилегавшей к нему территории разыгралось настоящее сражение. Сначала особняк обстреляли снайперы. Затем начался штурм. Нападавшие, одетые в маски и камуфляж без опознавательных знаков, сыпались отовсюду. Одни с помощью специальных приспособлений перебирались через забор, другие спускались на канатах с зависшего над особняком вертолета, третьи выпрыгивали из бронетранспортера, расстрелявшего в упор ворота и ворвавшегося во двор.

Вскоре почти на всей территории оборонявшейся стороны сопротивление прекратилось. Тут и там раздавались одиночные хлопки контрольных выстрелов и умоляющие крики добиваемых раненых. Держался только последний оплот обороны, сосредоточившийся в просторном конференц-зале в подвале особняка. Там не было окон, и два входа в зал — главный и запасной — легко защищались даже малыми силами, хотя оружия явно недоставало. В конференц-зале собралось человек двадцать, в основном те, кто к началу штурма находились в обеденном зале на первом этаже особняка. Какое-то время они пытались удержать первый этаж, но, сориентировавшись, приняли решение отступить в подвал.

— Миха, возьми волыну у Витьки, он ранен! Держи вход! — орал низкорослый крепыш со щекой, рассеченной пулей. — Мужики, собрались! Тащите сюда стулья, столы! Быстрей! — надрывался он, используя через слово ненормативную лексику.

Сидя на корточках и не сводя дула пистолета с входных дверей зала, Миха отплевывался штукатуркой, залепившей рот после взрыва гранаты еще на первом этаже. «Хорошо, что самого не зацепило», — думал он и одновременно орал на ухо умиравшему Витьке, лежащему в луже красной жижи:

— Гады! Ты понял!? Без оружия, говорят, приезжайте. Замануху устроили! Сволочь эта Гретхен и ее кобель! Небось, уже где-то в самолете летят за океан! Всех сдали. Ничего, мы еще выберемся отсюда!

Витька вопросительно посмотрел на Миху и посиневшими губами прошептал:

— Ты что, Мих? Я перед началом этой фигни их на балконе видел…

Но Миха не слышал и продолжал кричать:

— Ты понял?! Дрюне повезло! Везет дуракам! Меня сюда вызвали, а он сейчас, небось, там водку пьет и яблоками заку…

Он не закончил фразу и вместе с другими открыл беглый огонь по входу, через который пытались прорваться несколько нападавших. Под градом пуль они ретировались.

— Кранты! Патронов больше нет! — диковато засмеялся Миха. — Ну, скажи, кому теперь молиться. Кому?! — и он, не понимая, что делает, схватил за грудки Витьку. Тот не ответил, потому что был уже мертв.

Миха отпрянул. Сел на пол. Вокруг бегали, что-то кричали. Низкорослый крепыш выхватил у Михи пистолет, но, убедившись, что в нем нет патронов, сунул обратно. Крепыш побежал дальше, что-то приказывая. Миха нащупал под футболкой золотой крест. С полминуты сжимал его в ладони. Затем шепотом, а потом все громче и громче, дойдя до крика, стал молиться…

— Были бы мы в Афгане, я б приказал пару ракет из вертолета по этому особнячку дать! Он бы сложился у меня, как карточный домик! — злился руководивший штурмом человек в черной маске. — А то защитники Брестской крепости тут нашлись! Бандиты недобитые! Была бы им братская могила в подвале, — он грязно выругался.

Только что прибывший к месту операции мужчина в неброском сером костюме возразил:

— Нет, ракетами ни в коем случае. Поблизости мирное население. И так фейерверк устроили, на всю жизнь запомнят. Газом, только газом. Мы уже вызвали химподразделение. И почистить везде, чтобы воробей через ограду не вылетел. Позже пустим телевизионщиков с государственного канала. Они предупреждены. Потом сразу — похоронную команду. К вечеру еще приедут спецы, уберут из помещений все наши скрытые видеокамеры и прослушки. Оставьте себе необходимое число людей и контролируйте. Вопросы есть?

— Никак нет. Да, чуть не забыл. В кабинете хозяев при первичном осмотре мной обнаружено письмо от священника из Абхазии, в котором речь идет, если не ошибаюсь, о Замоскворецком. Вот оно. Вы ведь просили уничтожить все следы пребывания Замоскворецкого в особняке…

— Дайте сюда, — потребовал «серый человек», и глаза его заблестели, как у хищника. — С остальным ясно?

— Так точно.

— Выполняйте.

«Химики» сначала пустили в подвал смертоносный газ, а через пятнадцать минут другой газ, нейтрализующий первый, благодаря чему атмосфера помещения опять стала безопасной для человека.

В конференц-зал ворвались бойцы в камуфляже, но сражаться там уже было не с кем. Тем не менее контрольный в голову полагался каждому. Осторожно перешагивая через скрюченные от удушья трупы, бойцы все дальше продвигались по пространству зала. Вдруг один из бойцов насторожился, увидев спокойно сидящего на полу человека. Он со спины бесшумно подкрался к сидящему и пнул его ногой. Тело безжизненно повалилось. Из-под черной футболки выбился висевший на цепочке нательный крест. Боец, движимый любопытством, нарушая инструкцию, присел на корточки и заглянул в лицо лежавшего перед ним человека. На него смотрели широко раскрытые глаза, лучившиеся умиротворением. Бойца передернуло. «Впервые такое вижу, — изумился он. — Покойник, а глаза на сто процентов живые!»

Отбросив колебания, он приставил пистолет к виску человека и выстрелил. Глаза убитого продолжали лучиться.

* * *

Около полудня Дрюня сидел за столом, жевал яблоко и тупо смотрел в монитор ноутбука, где мелькали кадры уже затертого до дыр «Ночного дозора». Он был явно доволен собой. Из-за занавеси донесся слабый стон.

— Ну что, святоша, проснулась? — крикнул он. — Ничего-ничего, погоди маленько, скоро Миха вернется, он тебе укольчик вмажет. И будешь снова баиньки, и правильно, ведь только сон приблизит нас к увольнению в запас!

Про себя Дрюня подумал: «Хорошо бы Миха каждый раз на ночь уезжал. А то слишком правильный, елы-палы».

Во входную дверь негромко постучали. Дрюня взял с табуретки пистолет-пулемет и снял его с предохранителя. «Странно, в калитку никто не звонил, — просчитывал он в уме, подходя к двери. — Миха, что ли, шутит?»

— Кто там?

Вместо ответа через дверь дважды выстрелили из пистолета с глушителем. Дрюня упал навзничь, раскинул руки и выронил оружие. Пули попали в грудь.

Еще один выстрел разворотил дверной замок. В комнату вошли двое в камуфляже и черных масках.

Дрюня собрал последние силы, чуть приподнялся на локтях, харкнул кровью и прохрипел:

— Пришли, монстры?! Меня за святошу? Она даже не девочка, как оказалось… Будь она проклята со своим Богом… Твари! Меня-я-я… — он стал давиться кровью и упал на спину, голова стукнулась об пол. Это был конец. Уставившиеся в одну точку глаза мертвеца продолжали гореть ненавистью и страхом.

— Чего он тут лепетал? — спросил один из вошедших. — Он что, сучонок, ее трогал?

— Кто его знает. Нужно доложить, пусть проверят, — ответил второй и выстрелил в голову Дрюни.

* * *

Инок Лазарь с благословения настоятеля переночевал в приходском доме Преображенского храма в Тушине. Утром он молился на литургии и причастился, потом был на праздничной трапезе. Вокруг Лазаря вращались многие: одни пытались брать благословение, другие расспрашивали о кавказских старцах, третьи просили молитв, четвёртые заводили праздные разговоры или приглашали в гости. Всех влекло к современному пустынножителю, посланцу из мира молитвы и безмолвия, так таинственно материализовавшемуся среди московского пекла и суеты.

Инок Лазарь впервые в жизни оказался в таком качестве. Он смущался и с недовольством отмечал, что всеобщее внимание и похвалы пробуждают в душе гордыню. Чтобы как-то этого избежать, Лазарь отвечал общими фразами и пытался уединиться, хотя это плохо удавалось. Плана дальнейших действий у него не было. Можно было найти родителей Неониллы либо связаться с Владом, товарищем Власа, но ни то, ни другое реально помочь делу не могло. Сегодня к восьми вечера от него ждали ответа о невесть куда подевавшихся деньгах со счетов, к которым он уже более четырех лет никакого отношения не имел. Самое печальное, что от этого ответа зависела жизнь инокини Неониллы. В этом Лазарь не сомневался ни на минуту, зная, что Екатерина и Петр шутить не станут.

В сущности, вырисовывался только один вариант: отправляться обратно на загородную дачу и действовать по обстановке. Впрочем, не приходилось надеяться, что удастся вызволить Неониллу силой. Оставался лишь крохотный шанс — если Лазарь нарвется на пулю и погибнет, заложницу выпустят за ненадобностью. «При таком раскладе погибнуть нужно как можно скорее, пока Неониллу не стали резать на части», — думал инок.

Остановившись на этом плане, Лазарь покинул гостеприимный тушинский храм около двух часов дня и направился к остановке маршрутного такси. Получалось, он сознательно шел на смерть… Может быть, стоило с кем-то посоветоваться или как-то особенно помолиться, но Лазарь был из тех, кто предпочитает действовать решительно и дерзновенно, с какой-то отчаянной надеждой на удачу. С тех пор, как Лазарь пришел ко Христу, надежда «на удачу» сменилась у него искренней верой в помощь Божию. Инок отдавал себе отчет, что, может быть, в данном случае ошибается, но менять что-либо было поздно.

На полпути к остановке перед Лазарем возник некий молодой человек. Он предъявил удостоверение сотрудника ФСБ и сказал с располагающей улыбкой:

— Юлий Юрьевич Замоскворецкий, простите, что обращаюсь к вам по вашему гражданскому имени, вас приглашают пройти в машину, — он указал на припаркованный чуть поодаль черный блестящий «Хаммер» с тонированными стеклами.

Инок остановился.

— Вы понимаете, что вам обязательно нужно пройти в машину? — спросил молодой человек, сделав ударение на слове «обязательно».

— Нет, не понимаю, — отрезал Лазарь и твердой поступью зашагал к «Хаммеру».

Молодой человек усмехнулся ему в спину и пошел следом. Около машины он обогнал Лазаря и открыл перед ним заднюю дверцу.

«Хаммер» последней модели был оборудован по спецзаказу: переднее сиденье отделялось от заднего стенкой. В задней части машины располагался мини-салон с откидным столиком и всевозможной аппаратурой, включая компьютер и укрепленный под потолком телевизор. Здесь Лазаря ожидал человек, одетый во все серое, тот самый, что позавчера посещал бильярдную, а утром этого дня распоряжался около подмосковного особняка.

— Возможно, вам будет интересно узнать, Юлий Юрьевич, — начал он без предисловий, когда за иноком захлопнулась дверца машины, — что я занимаюсь созданной вами структурой с 1991 года. Страна тогда была в растерянности, да и у нас в комитете не все просто складывалось, но уже тогда имелись дальновидные люди, которые поручали таким, как я, наблюдать за такими, как вы. Так что приятно познакомиться, — «серый человек» приветливо кивнул головой. Затем продолжил: — В 2002-м мы на какое-то время вас потеряли. Хотя довольно быстро поняли, что вы остались живы после покушения. Затем к нам поступила информация о вашем местонахождении. Несмотря на имеющиеся у нас против вас обвинения, мы не стремились вырывать вас из абхазской идиллии. Мы видели, что вы начали новую жизнь… Даже имя поменяли. Однако в этом своеобразном перетягивании каната между вашей новой и старой жизнью победила старая. Здесь вам некого винить, кроме самого себя. Нам известно, что нынешние руководители вашей структуры, шантажируя заложницей, вынудили вас вернуться в Москву. Вы должны дать им отчет в том, в чем, возможно, не виноваты. Последнее в данном случае неважно. Вернемся к заложнице. У меня вопрос: вы понимаете, что из-за вас должна погибнуть девушка? Виновны вы или не виновны — вам все равно не поверят, и, значит, девушка обречена. Это однозначно. Что скажете?

В голове Лазаря многое пронеслось, пока «серый человек» держал свою речь. «Вот и все, — думал он. — Сколь веревочка не вейся, а совьешься ты в петлю. Обложили. Что им нужно? Если б хотели просто посадить, милицию бы натравили. Что делать? Просить помощи у «конторы»? Но чем я могу быть им полезен, чтоб они мне помогали? Ничем. Информация, которой я владею, давно устарела, да я и не стану стучать. Зачем я им вообще нужен? Неужели тоже ищут пропавшие деньги? Ну, нет, эти скорее всего знают, что деньги я не брал. Тогда зачем?».

— Так что скажете? — повторил вопрос «серый человек».

— Я понимаю, что из-за меня страдает заложница. Прошу, если можно, ее спасти. Или помочь мне это сделать.

— Прекрасно, — «серый человек» одобрительно похлопал Лазаря по колену. — Ваш ответ подтверждает, что вы и впрямь теперь другой человек. Хороший человек. И у меня к вам соответственно хорошая новость: заложницу мы спасли.

— Что-о?!

— Но не только это, — продолжал «серый человек». — Мы спасли и вас, Юлий Юрьевич. Посмотрите запись репортажа, который сегодня транслируется по телевидению, — он нажал кнопку пульта, экран засветился и телесюжет начался.

На фоне загородного особняка стоял смазливый репортер и с видом человека, открывающего миру тайну, вещал: «Мы ведем репортаж с места событий. Сегодня в подмосковном дачном комплексе «Рощицы», известном своей элитарностью, силами служб по борьбе с организованной преступностью, произведена успешная операция под кодовым названием «Точка»…».

Телекамера проехалась по территории особняка, ловя в кадр тела погибших. Затем крупным планом показали юношу, изогнувшегося в неестественной позе прямо на клумбе среди цветов. Темное отверстие во лбу свидетельствовало о метком попадании снайпера и мгновенной смерти. Инок Лазарь вздрогнул, узнав в покойнике вчерашнего шофера, подвозившего его к храму. «Все-таки выписали тебе билет на тот свет…», — мысленно пожалел он парня.

Репортер тем временем вещал: «Напомним, что в начале 2002 года в Москве было совершено заказное убийство Юлия Юрьевича Замоскворецкого, который с начала перестройки возглавлял преступную группировку, переросшую со временем в крупный финансово-криминальный картель. Замоскворецкий был убит в ресторане четырьмя выстрелами в упор. С некоторого времени стали циркулировать слухи, что Замоскворецкий жив и скрывается и даже, якобы, вернулся в Москву. Эти слухи не подтверждаются фактами и являются типичной мифологемой. Смерть Замоскворецкого удостоверяют свидетели, а также официальные документы, в частности милицейский протокол, медицинский акт освидетельствования трупа и справка из морга».

На экране появился портрет Лазаря, в его доиноческой ипостаси — костюм, короткая стрижка, холодный испытывающий взгляд. Затем были показаны документы, свидетельствующие о его смерти. Лазарю стало трудно дышать, он с напряжением следил за развитием телесюжета.

«После убийства Замоскворецкого картель возглавили некие Екатерина Зельмут и Петр Батонов, более известные в криминальных кругах как Гретхен и Батон, — рассказывал репортер. — Продолжив дело Замоскворецкого по легализации своего бизнеса, нынешние руководители картеля вместе с тем не брезговали беспределом. Их деятельность создавала в столице атмосферу нестабильности и страха. Кроме наркоторговли, проституции и шантажа, картель в последнее время приступил к работорговле. Это, наконец, переполнило чашу терпения компетентных органов. Сегодня утром в резиденцию главарей картеля прибыли полномочные представители закона и предъявили санкцию на обыск. В ответ боевики по приказанию своих распоясавшихся хозяев открыли огонь. Естественно, в резиденции было, что скрывать от глаз правоохранительных органов. Тогда-то и была успешно проведена операция по обезвреживанию этого криминального гнезда. К сожалению, несмотря на неоднократные предупреждения, главари картеля отказались сдаться и вообще вести переговоры, тем самым подписав приговор себе и своим подчиненным. Характерно, что Зельмут и Батонов во время проведения операции покончили жизнь самоубийством. Со стороны бойцов специальных подразделений жертв нет, но имеется несколько раненых».

В кадре появились фотоснимки Екатерины и Петра, сделанные, по всей видимости, недавно на каком-то бизнес-ланче. Лазарь вздохнул и прошептал:

— Прощайте, Петя и Катя…

«Информация о торговле людьми полностью подтвердилась, — продолжал репортер азартным тоном спортивного комментатора. — В ходе операции в одном из домов, принадлежащих картелю, обнаружили и освободили некую инокиню Неониллу, похищенную в первых числах августа текущего года. Она — одна из чудом уцелевших жертв. Предполагается, что монахиню похитили по спецзаказу и готовились продать состоятельному заказчику с маниакальными наклонностями. Следствие продолжит работу по делу картеля, но уже сегодня можно поздравить наши правоохранительные органы с очередным успехом. С каждой такой победой обстановка в столице, а значит и в стране, становится все более стабильной и контролируемой. Хочется верить, что приходит и уже пришло время, когда правопорядок в нашем обществе станет восприниматься, как норма, а государство в силах будет обеспечивать спокойное и мирное существование граждан».

Экран зарябил, телесюжет кончился. Инок Лазарь хранил молчание.

— Как видите, монахине больше не угрожает опасность, — взял слово первым «серый человек». — Она пробудет несколько дней под наблюдением врачей и вернется домой или в свой монастырь.

— Я только не понял, если вы сами сказали, что она взята заложницей из-за меня, то к чему эти легенды про работорговлю?

— Одно другому не противоречит. Если бы вы не выполнили условия ваших бывших коллег, они вполне могли бы разыграть инокиню, как дорогостоящую игрушку для богатенького извращенца. Работорговля — версия следствия, там разберутся. Главное, что и вам больше ничто не угрожает…

— Мне ничто не угрожает, — перебил его Лазарь, — потому что меня вообще нет, я вычеркнут из списков!

— Вы же сами этого хотели.

— Я этого хотел, пока думал, что такие, как вы, будут считать, что меня нет среди живых. А теперь… Ну, неважно! Может быть, вы скажете, что я могу идти? Нет, конечно! Говорите, что вам от меня нужно?

— Почему же не можете идти? Вы, безусловно, можете идти, — «серый человек» помедлил, обдумывая следующую фразу. — Чего мы хотим? Единственное — и дальше вам помогать. Вы же понимаете, что криминальный мир, да и милиция, вас в покое не оставят. Мы, как видите, попытались с помощью телерепортажа развеять слухи о вашем воскресении, но эта мера недостаточная. Для вашей же безопасности нужны кардинальные изменения в жизни. Скажу прямо: мы хотим, чтобы вы работали вместе с нами, Юлий Юрьевич.

Ни один мускул на лице Лазаря не дрогнул, хотя такого предложения он не ожидал.

«Серый человек» прокомментировал:

— Хорошо, что вас это не удивило. Не хочу захваливать, но согласитесь, нехорошо зарывать в землю ваш профессионализм. В Афганистане вы воевали геройски. И ваш последующий жизненный опыт в определенном смысле тоже весьма ценен. Если вы хладнокровно оцените ситуацию, то согласитесь, что только жизнь и работа под нашим прикрытием может гарантировать вашу безопасность.

— Меня не интересует моя безопасность.

— Понимаю. Однако поймите и вы: мы могли бы вести с вами эту беседу до освобождения инокини, но это слишком походило бы на торг. Мы спасаем погибающую из-за вас девушку, вы становитесь нашим агентом. Не зря говорят: «Невольник — не богомольник». Поэтому мы решили не ставить вас в безвыходное положение. Мы обращаемся к вашим человеческим и гражданским чувствам, к вашей совести. Повторяю, мы могли бы припомнить все ваши криминальные дела, посчитать, сколько лет вам причитается отсидеть, а потом уже беседовать о вашей работе у нас не в вопросительной форме, а как о решенном деле. Но мы уважаем вас, как личность. И если вам недорога ваша безопасность и жизнь, то, по крайней мере, вы не можете отрицать, что именно мы, а не вы, спасли девушку. А ведь она должна была погибнуть из-за вас! Посмотрите на ситуацию теми глазами, которыми вы смотрели на нее до этого разговора… И потом, вы же понимаете, что все невечно. В конце концов, у нас есть контрактная форма работы, сроки…

— Скажите, — вновь перебил «серого» Лазарь, — что с Князевым?

— Мы не знаем. Ходили разные слухи: то ли внезапно умер от разрыва сердца, то ли скрылся за границей, то ли еще что. Получить достоверную информацию пока не удалось.

…В течение всей беседы Лазаря с «серым человеком» на некотором расстоянии от машины с двух противоположных сторон стояли двое. Долгим внимательным взглядом они всматривались в черный блестящий «Хаммер», словно могли видеть насквозь.

Глава одиннадцатая. У костра

А ты был не прав —
ты всё спалил за час,
и в этот час большой огонь угас,
но в этот час стало всем светлей.

(«Машина времени»)

Несмотря на летнюю пору, в горах от частых дождей к вечеру становилось зябко. Правда, в день праздника Преображения дождь не лил, однако и солнце не показывалось. Туманные влажные облака окутали горы, напоминая таинственное облако, сошедшее две тысячи лет тому назад на гору Фавор в миг преображения Господня…

Среди высоких лиственных деревьев и зарослей рододендрона в это вечернее время уют создавал лишь гостеприимный костер. На обожженных камнях — пустынническом лесном очаге закипал чайник, а в котелке аппетитно булькала гречневая каша. Несколько пустынножителей сошлись у костра, подобно тому как в ненастную погоду в тихой гавани сходятся корабли. Старец Салафиил держал на коленях картонную коробку, в которой, нахохлившись, сидел большеглазый совенок. Этот совенок неделю назад выпал из дупла и был спасен от верной смерти нашедшим его монахом. Теперь своими не по-птенцовски умными глазами совенок изучал загадочный мир этих странных людей — горных отшельников.

Долговязый монах Давид усадил у костра подошедшего только что иеромонаха Серафима и забасил:

— Отец Серафим, расскажи, что там в Москве?

Иеромонах, с непривычки с трудом устроившись на неровном стволе поваленного дерева, ответил:

— В Москве я редко бываю. Я у себя за городом обычно. А в Москве у меня голова кругом. Насмотришься всякого…

— Ну, а вообще в России? — не отставал отец Давид.

— В России по-разному. У каждого свое: у одних щи без жиру, а у других жемчуг мелкий. Но и у тех, и у других, в основном, главный кумир — деньги. Вот это печально. Встречаются, правда, и духовно живые люди, с непромытыми мозгами, в том числе и молодые… А Православие сейчас переживает кризис: это, как при болезни, либо наступит выздоровление и прилив сил, либо — ухудшение и смерть. Жаль будет, если из Православия сделают дежурную служанку власти. Тогда — рот на замок. И сейчас-то бесстрашное пастырское слово слышится редко, а вот красивые, но пустые слова — сплошь и рядом. Где христианское исповедничество веры?

— Такое не только в России, — грустно вздохнул монах Давид. — Христианство во всем мире переживает кризис. Вся эта секуляризация… Правда, отец? — обратился он к старцу Салафиилу.

— Да, аввочка, правда, — кивнул в ответ старец. Его иссохшее и кажущееся невесомым тело словно колебалось в неровных отсветах пламени. Седые пряди волос красиво лежали на плечах, а длинная клинообразная борода то и дело касалась головы совенка, на что тот, правда, не реагировал.

— Отче, — обратился к старцу иеромонах Серафим, — а что сегодня главное?

Старец Салафиил не отрывал задумчивых темно-карих глаз от костра, точно в его пламени видел незримое:

— Вы с отцом Давидом сами все сказали. Но если добавить… Мне видится, что чистота православной веры и евангельское неотмирное миросозерцание нуждаются сегодня в защите и самом бережном отношении. Атака на Православие идет по этим направлениям: теплохладность и всеядность в вопросах веры подменяют собой ревность о Боге, а любовь к благам мира сего и жестокосердие вытесняют нестяжательность и братолюбие. Если одним словом назвать главную опасность для христиан, то это сегодня — «обмирщение». Оно проникает во все без исключения православные юрисдикции, расслабляет сердца, и те, кто вчера горел евангельским светом, сегодня — как догорающие угли. Люди попробовали Православия, наелись им, увидели, что в устах их оно горькое, как желчь, и выплюнули. И невдомек им, что если потерпеть, то потом эта горечь станет сладкой, как мед. Куда там потерпеть!

По мере сказанного облик старца преображался. Согбенный годами старик распрямился и походил теперь на древнего пророка. Он вдохновенно продолжал:

— «Обмирщение» наиболее ярко проявляется в соглашательстве со злом и в религиозной всеядности. Компромиссы со злом, ради мнимой церковной пользы, особенно процветали в церковной среде в советское время. И сейчас они встречаются. Но главная опасность впереди: именно компромиссы со злом станут основой психологии большинства людей во времена антихриста. Истинная природа таких компромиссов — страх и человекоугодие. Мы сделаем уступку или скажем ложь один-единственный разочек, а гонители нас за это помилуют. Но яд отступничества и лжи, если вольется, то отравит все живое. Сегодня некоторые пытаются изображать из себя патриотов, но мы помним их вчерашние слова при советской власти, полные подхалимства, лицемерия и восхваления чуждых вер. К сожалению, слов покаяния от них так и не прозвучало. А ведь пока они человекоугодничали перед безбожниками, многие простые верующие за свою искреннюю веру сидели в лагерях. Но важно понимать и то, что если кто-то идет на предательские компромиссы, то это — его личный грех, а Церковь остается чиста. Потому что Православная Церковь — это Церковь мучеников и исповедников Христовых, а Русская Церковь — Церковь новомучеников! Сейчас как будто осудили политику соглашательства, но, как ты сам сказал, отец Серафим, бесстрашного пастырского слова не слышно. Будто мы живем не на грешной земле, а в раю и все у нас превосходно. А ведь пастыри призваны вести паству, оберегать, предупреждать, вразумлять, а мерзкие дела обличать, даже если эти дела творят власть имущие. Взять хотя бы такой больной вопрос, как преемственность нынешней власти. Сейчас очень быстро забывается, насколько безбожной, изощренно-сатанинской была коммунистическая власть и ее главный рычаг — КГБ. Сколько человеческой крови и слез, сколько разрушенных судеб, сколько поруганных святынь. Как издевались над людьми и ломали души! Сколько страданий и притеснений пережил тогда православный народ… Мне кажется, что просто сменить название, например, КГБ на ФСБ, недостаточно для того, чтобы изжить черное наследие. Мистическая связь и внутренняя преемственность остается. А это значит, что палач из ЧК, ГПУ, НКВД, КГБ остался и в ФСБ, только затаился и ждет своего часа, когда, наконец, вновь будет востребован. Здесь без ясного и недвусмысленного покаяния не обойтись. Все должно быть названо своими именами. Зло должно быть осуждено. Но кто об этом сейчас говорит? Наоборот, только и слышишь, прямо как в советские времена: «Миру — мир, мы за мир, да будет мир!» А Господь сказал: «Не мир принес Я вам, но меч!» Этим мечом каждый должен отсечь от себя зло и ложь, а тогда уж в душе будет мир, истинный мир и покой Христов. Иначе никак. Лучше честно умереть в бою, чем встать на колени перед сатаной и сочетаться с ним. Правильно православные греки-ревнители на своем черном знамени написали золотыми буквами «Православие или смерть». И все, кому дорог дух истинного Христианства, должны сегодня поднять это знамя и держать до конца. Святые отцы учат, что лучше умереть, чем согрешить. Вот в этом смысле на нашем знамени должно быть написано «Православие или смерть».

Послушник Александр снял с костра котелок с кашей и вскипевший чайник, заварил чай с листьями черники, достал из мешка ржаные сухари, выставил бутылку помутневшего подсолнечного масла и открыл банку ароматного абрикосового варенья.

— Прошу прощения, батюшка, что перебиваю, — извинился послушник, — но все готово.

— Что ж, давайте помолимся и потрапезничаем, — улыбнулся отец Салафиил и отложил в сторону коробку с совенком.

После ужина, за чаем, беседа возобновилась.

— Ну, а под религиозной всеядностью, как я понимаю, подразумевается экуменизм? — обратился к старцу отец Серафим. — Хотелось бы уточнить. Ведь когда раньше наши православные экуменисты с папуасами перед жертвенными кострами чуть ли не отплясывали — это, конечно, никуда не годилось. Но сейчас они все объясняют необходимостью проповеди Православия. Такой ли уж грех?

— Прости, отец Серафим, — старец Салафиил положил руку на сердце, лицо его сделалось скорбным, — это уже со стороны наших экуменистов — явное лукавство. Псалмопевец сказал на все века: «Блажен муж иже не иде на совет нечестивых». Да, проповедь Православия нужна. Но настоящее свидетельство — это монолог, а экуменизм — это диалог, и православные экуменисты этого не скрывают. Возьми святых Германа Аляскинского и Николая Японского, они обращали в Православие сотни и тысячи без всякого экуменизма. Увы, многим почему-то не ясно, что поскольку антихрист будет всемирным правителем, то и церковь антихристова будет всемирной. И всякие там экуменические «Советы церквей» и межрелигиозные организации — это и есть прообразы и предтечи будущей церкви антихриста. Экуменическое движение может сменить свое название, но дело создания всемирной церкви антихриста будет продолжаться, и нам, православным, важно уже сейчас от этого дела устраниться. То же касается и вообще всей мировой глобализации. Все эти современные объединительные процессы рано или поздно приведут к всемирной империи антихриста. Потому так горько видеть, что некоторые наши ангелы Церкви — православные епископы увлекаются подобными веяниями.

— Но ведь они епископы… — неуверенно протянул иеромонах Серафим.

Старец вздохнул:

— Да, они епископы. Слава Богу, православные епископы будут всегда. Но нужно понимать, что епископы — это апостолы. Преемники апостолов. А среди апостолов находился и Иуда. Так и теперь… Мы должны выбирать православного епископа, а не Иуду, и держаться его.

— Отче, не слишком ли политизировано все это получается? — вновь спросил иеромонах Серафим.

— Нет, аввочка, церковная политика и дипломатия — это как раз то, чем глаголемые официальные церковные представители занимаются. А то, о чем мы говорим, то, о чем у нас сердце болит, — это исповедание веры. Правильная позиция в этих вопросах сегодня равняется верности Православию, а значит, верности Христу. Есть и другие не менее важные вопросы жизни христианина. Я размышлял… — старец закашлялся, достал платок и промокнул губы. Потом продолжил: — Простите, отцы, я поделюсь с вами сокровенным. Вспоминая пример святых, а также наставления моего аввочки-духовника, и еще исходя из личного опыта, я к таким выводам пришел. Вы уж не судите, я назвал это для себя канонами живой веры и по ним испытываю себя, свою совесть. Вот они: не терять свежести веры; смотреть на Святое Православие глазами ребенка и новообращенного; не стать религиозным обывателем; всегда чувствовать главное таинство веры — присутствие здесь и сейчас Живого Бога; непрестанно взывать ко Христу, как младенец к матери; верить до конца.

Замолчали. Совсем стемнело, в двух шагах уже ничего не было видно. В напряженной ночной тиши гулко потрескивали пылающие дрова, напоминая выстрелы.

— Интересно, что сейчас с отцом Лазарем? — прервал молчание иеромонах Серафим. — Где он теперь? Где инокиня Неонилла?

Старец Салафиил вздохнул:

— Нужно надеяться и молиться, много молиться. Остальное в Божиих руках.

Глава двенадцатая. Выхода нет

Скоро рассвет, выхода нет,
ключ поверни и полетели.
Нужно вписать в чью-то тетрадь
кровью, как в метрополитене:
«Выхода нет». Выхода нет.

(«Сплин»)

Инок Лазарь прогуливался по дорожке, петлявшей между высоких сосен. Пахло лесом. Пожухшие стебли высокой травы напоминали о близком конце лета. Парило.

За несколько дней он хорошо изучил территорию закрытой спецдачи ФСБ, куда его привезли после разговора с «серым человеком».

«Выхода нет, — размышлял Лазарь, — Получается, я впрямь должник «конторы». Они спасли Неониллу, они спасли меня… Посоветоваться бы со старцем. Но как? Комитетчики, разумеется, знают про пустынников и отца Салафиила, но специально им напоминать про старца и братию не хочется. С другой стороны, кто знает, правдива ли информация, которую я видел в телесюжете? Где Неонилла? Действительно ли ее освободили, жива ли она? «Серый» обещал сегодня привезти подтверждение, но устроить мою встречу с Неониллой категорически отказался. Все это странно… Бежать? Но тогда нужно так плотно лечь на дно, что ни отца Салафиила, никого из церковного круга увидеть не придется. А как жить без них? С другой стороны, работать на ФСБ — это тоже значит не вернуться в пустыню. Неизвестно еще, чем в этом случае заставят заниматься».

Лазарь остановился, заметив на земле, под хвоей, красноватую шляпку сыроежки. Присел.

— Сыроежка, сыроежка, можно, я тебя съем? — сказал он иронично грубым голосом, чтобы самого себя развеселить.

И ответил пискляво:

— Не ешь меня, серый волк, я тебе еще пригожусь.

И опять грубо:

— Так ты мне уже пригодилась, чтобы съесть!

Сзади к иноку Лазарю приблизился «серый человек»:

— С кем беседуете? Неужели в затворе выучили язык трав и цветов?

Лазарь резко поднялся:

— Вы готовы подтвердить, что Неонилла жива?

— Естественно. В этом пакете фотографии монахини в больнице и запись моей сегодняшней беседы с ней, послушайте на досуге. Но я бы не сказал, что все очень гладко.

— В смысле!?

— Медицинское обследование показало, что монахиню изнасиловали… По всей видимости, кто-то из охранявших ее мерзавцев.

Лазарь с разворота ударил ребром ладони по сосне:

— Сволочи!

— Это бесспорно.

— Она беременна?

— Нет, но лучше была бы беременна, чем…

— Чем что?! Не тяните! И так уже все нервы вытянули.

— Чем то, что она инфицирована… Она инфицирована вирусом иммунодефицита.

— СПИДом?!

— Да, СПИДом.

— Я должен увидеть человека, который это сделал! — разволновался Лазарь.

— Невозможно. Ее охранники убиты в ходе операции по ликвидации группировки и освобождению заложницы.

— Повезло! — Лазарь плюнул. Тут он подумал, что слишком выведен из себя. Опустив руку в карман подрясника, он стал перебирать четки, стараясь успокоиться и читать Иисусову молитву.

— Что можно сделать для Неониллы?

— Все то же, работать с нами. Но это не шантаж. Просто все пути ведут к нам, по крайней мере, для вас, — улыбнулся «серый человек». — Вы ведь не думаете, что мы бросим девушку в беде. Она — жертва криминала, а значит, и мы отчасти виновны в том, что не уберегли ее от случившегося. Мы обещаем устроить ей лучшее лечение. Сейчас есть очень интересные разработки по СПИДу.

— Лечат?

— Гарантировать никто ничего не может, но, повторяю, мы для нее сделаем все возможное. А вы со спокойной совестью можете работать на безопасность государства. А то, спрашивается, как мы можем обеспечивать безопасность вот таким, как ваша монахиня, если все будут говорить «моя хата с краю» и никто не будет с нами сотрудничать? Сейчас не тридцать седьмой год, и работать на органы не зазорно. С этим-то вы, надеюсь, согласны?

— В тридцать седьмом, наверно, тоже говорили — «не зазорно»… Я должен подумать.

— Уже три дня думаете. Пора давать ответ. Ну, думайте, Юлий Юрьевич, думайте. А сейчас, кажется, пора под крышу. Смотрите, тучи сгустились.

Вдали пророкотал гром. Приближалась гроза. Небо стремительно делалось свинцовым. Первые крупные капли дождя уже прорывались сквозь высокие кроны сосен. Падали. Иссохшая земля жадно глотала их.

Лазарь простился с собеседником и направился к одному из корпусов дачи, в свою комнату. В этот момент у него промелькнула мысль, что с кем-то когда-то он уже подобным образом разговаривал: «Я подумаю». — «Думай, Юлий Юрьевич, думай…»

Хлынул ливень — целый обвал холодной воды.

Глава тринадцатая. Холодная война

Холодная война
и время, как вода.
Он не сошёл с ума,
ты ничего не знала.
Полковнику никто
не пишет,
полковника никто
не ждёт.

(«Би-2»)

22 августа 2006 года на сайте «Контр-аргумент» — www.kontr-argument.ru — появилась статья следующего содержания:

Мирная революция силовиков

19 августа текущего года в подмосковных «Рощицах» была ликвидирована крупнейшая криминальная группировка. Нужно сказать — одна из старейших группировок и одновременно одна из последних доживших до наших дней группировок такого уровня.

Спонсируя художественные фильмы, телепередачи и усилия журналистов, некие «заинтересованные лица» тиражируют легенду о том, что криминалитет успешно интегрировался в бизнес, а криминальные авторитеты в массовом порядке стали респектабельными буржуа. На самом деле, если провести статистический анализ, выяснится, что те, кто поднялся в криминальном или околокриминальном бизнесе на волне перестройки, сегодня на 90% вышли из игры или выведены из нее. Что же происходит?

Криминальные группировки в начале девяностых множились, как грибы, но потом в конкурентной борьбе выживали только сильнейшие. И вот эти сильнейшие постепенно легализирующиеся группировки окружались особым вниманием со стороны ФСБ.

С фактическим приходом к власти в стране ФСБ в лице президента, когда вся вертикаль государственных постов с верху донизу была начинена действующими или «бывшими» сотрудниками органов госбезопасности, давление на криминальные группировки еще больше усилилось. От наблюдения ФСБ перешло к массовому внедрению агентов и вербовке исполнителей из числа криминалитета. При этом любое сопротивление подавлялось. В итоге достигнут тотальный контроль над всеми околокриминальными структурами, по большей части действительно уже легализованными. Таким образом и в этой сфере финансово-экономической жизни сегодня воцарились силовые структуры. Кстати, ликвидация группировки в «Рощицах», видимо, один из последних шагов долгой и многоходовой операции ФСБ по подчинению легализованного криминалитета.

Силовики, к которым, кроме ФСБ, относятся высокие чины армии и милиции, на сегодняшний день являются новой реально правящей олигархией. Координирует действия всей многоступенчатой пирамиды силовиков, бесспорно, ФСБ. С помощью финансово-экономических нитей силовики легко влияют на политику и, наоборот, благодаря своему политическому влиянию конструируют экономические процессы.

Как известно, они практически полностью контролируют основные средства массовой информации. Контроль распространился и на российское интернет-пространство, где прямо или через подставных лиц имеется доступ к крупнейшим базам данных электронной почты и поисковых систем. Кроме того, спецслужбы, с помощью разных средств, привлекают к своей работе попавшихся на чем-либо профессиональных пиратов интернета — хакеров.

Стоит упомянуть и о том, что контроль над «духовным пространством», играющим в современной России важную роль, легко осуществляется благодаря ниточкам, тянущимся еще с советского времени. Не секрет, что в СССР официальный руководящий аппарат основных религиозных конфессий был под жестким добровольно-принудительным патронажем КГБ. Строй сменился, люди и связи остались.

Мы не говорим, что нынешняя олигархия силовиков хуже криминальной послеперестроечной олигархии. Нынешняя олигархия по ряду параметров, безусловно, лучше… Но здесь встает очень важный моральный вопрос: являются ли спецслужбы ответственными за свои преступления, совершенные против народа в советское время? Так ли уж неоправданны те стереотипы, которые связывают Комитет государственной безопасности, а следовательно, к сожалению, и его преемников, с чем-то страшным?

Независимый политаналитик

* * *

Вечером 22 августа полковник в отставке Сергей Сергеевич Полурадов просматривал материалы интернета, освещавшие недавние события в «Рощицах». Сделав в «Яндексе» поиск по слову «Рощицы», он обнаружил занимательную статью — «Мирная революция силовиков».

Сергей Сергеевич отвлекся на минуту и взглянул в окно. Вдалеке, на линии горизонта, сверкали молнии. Еще глухо, но уже различимо доносились раскаты грома. К Москве приближалась гроза. «Нужно быстро распечатать статью, чтобы выключить компьютер до грозы», — подумал полковник.

Он успел. Через пятнадцать минут над Москвой разразилась гроза необычайной силы. Казалось, сотни небесных корреспондентов то и дело освещали город вспышками бесчисленных фотокамер. Выключив компьютер и не обращая больше внимания на ливень и грозу, Сергей Сергеевич изучал статью. Спустя полчаса он достал из письменного стола потертую записную книгу, нашел нужный номер телефона и позвонил.

— Слушаю, — устало ответили на другом конце провода.

— Антон? Антон Петрович?

— Да.

— Добрый вечер. Извини, что поздно. Узнал?

— Сережа?

— Так точно. У меня, Антоша, беда. Племянница, дочь моей сестры Лены, попала в эту кашу с картелем Замоскворецкого… Сейчас она на реабилитации. Но мне сегодня Лена сообщила, что, оказывается, нашу девочку, нашу Надю… изнасиловали. И что самое страшное, у нее обнаружили… обнаружили ВИЧ-инфекцию… — у Сергея Сергеевича перехватило дыхание и голос задрожал.

— Ну что ты там, Сережа?! Давай не раскисай. Я понял. Приезжай ко мне завтра на работу. Пропуск на твое имя будет на проходной. По телефону об этом не нужно. Понял?

— Да. Спасибо огромное, Антон Петрович. Приеду.

— Ну вот еще, «Антон Петрович». Ты мне, что ли, не помогал? А я пока ничем не помог. Приезжай, обсудим. До встречи, Сережа.

* * *

Эхо шагов гулко разносилось по пустому коридору. Остановившись у высоких дверей, обитых темной кожей, сержант нажал кнопку звонка. Маленькая лампочка загорелась зеленым — это означало: «Можно войти». Сержант отворил дверь перед Сергеем Сергеевичем и пропустил его, а сам остался снаружи.

Пройдя через просторный кабинет по ковровой дорожке, Сергей Сергеевич поздоровался за руку с хозяином кабинета, вышедшим из-за стола. Встретивший указал на два кресла у журнального столика. Мужчины сели. Хозяин кабинета включил радиоприемник, заработала станция «Маяк».

— Оперативная привычка, — пояснил он. — Тут у меня прослушек нет, а если захотят прослушать, все равно прослушают, радио не заглушит разговор, но вот как положено было по инструкции много лет назад — включать приемник при начале беседы, так и действую. Привычка. Ладно, Сережа, давай к делу.

— Вот, Антон, я вчера вечером с интернета распечатал, изучил… Мне показалось, что ты можешь быть в курсе. Хотя чем теперь Наде поможешь? Беда, просто беда… — он положил на стол перед собеседником статью «Мирная революция силовиков», достал из пиджака платок и стал усердно сморкаться, пытаясь скрыть накатившие слезы.

— Не буду отнекиваться. Я в курсе дела с Замоскворецким и «Рощицами», знаю кое-какие подробности и про монахиню… Только вот до вчерашнего вечера я не знал, что она твоя племянница. Что сказать? Поможем. Безусловно, поможем. Слово офицера и друга. Ей уже обеспечен самый лучший медицинский уход. И мне обещали, что подключат первоклассных специалистов, применят все имеющиеся отечественные и зарубежные разработки, чтобы продлить жизнь девочки. Конечно, ты должен понимать, что это СПИД… Деньгами семье тоже поможем, — говорил генерал, бегло просматривая статью.

— Скажи, Антон, — Сергей Сергеевич поднял на друга покрасневшие глаза, — сколько можно жертв? Ведь Наденька — жертва. Представь, в двадцать восемь лет она обречена! Помнишь, чего мы с тобой насмотрелись на советско-китайской границе во время кризиса? И потом всю жизнь — холодная война, Афганистан, Чернобыль, жертвы, жертвы, жертвы, вплоть до Чечни и «Норд-Оста». Сколько можно и ради чего это все?

— Ради державы, Сережа, ради того, чтобы дети спали спокойно.

— И что, вправду получилось, как в этой статье написано, взять всю власть в стране?

— Я статью внимательнее потом изучу, но если верно понимаю, о чем речь, то отчасти власть в наших руках, но ты все равно поменьше интернету верь. Крайнего всегда будут искать и находить, но тот, кто держит в руках все нити, — всегда в тени. Иначе он бы и не смог держать все нити. Вырвали бы сразу. Вот теперь во всех смертных грехах обвиняют нас. А ведь кому, как не тебе, известно, что спецслужбы — это всего лишь сторожевые псы. Мы ждем и смотрим, что нужно власти. Какая власть, такие и спецслужбы. И если кого-то сделали козлом отпущения, то ясно, что не козел виноват, а тот, чьи грехи на этого козла взвалили… Мы лишь верные псы, служащие хозяину. Перед нами ставят задачу. Мы спрашиваем, можно ли для ее решения использовать наши профессиональные методы. Нам отвечают: «Не возбраняется». Нехорошо, конечно, мерить даже самое важное дело жизнями людей, но все же, я верю, история и потомки не забудут и помянут наши усилия. Надеюсь, ты не сомневаешься, что я и сам, как много лет назад, так и сегодня, не задумываясь, отдал бы жизнь ради нашего общего дела, ради державы, ради ее силы и ради счастливой жизни наших людей.

— Не сомневаюсь. Я и сам так всегда думал, но почему мы, старики, целы и невредимы, а жертвами становятся такие, как Надя…

— Сережа, пуля — дура. От нас это не зависит. Тут я тебе ничего не могу сказать, да и никто не скажет. Почему тогда на границе, в военном городке китайцы сожгли наших молодых жен, а мы с тобой, лейтенанты-сопляки, приняли бой на заставе и остались живы? Хотя я лично выжил только благодаря тебе. И я этого не забыл и никогда не забуду. А раскисать нельзя. Будем мужиками. Много, очень много жертв принесено, и чтобы все они были не напрасны, нужно жертвовать до конца.

— Ты знаешь, Антон, до случая с Надей я бы на сто процентов с тобой согласился, но… Что-то случилось, что-то случилось со мной, во мне. Какая-то пружина лопнула. Я так больше не могу. Что же это получается: если человек готов собой пожертвовать, то он может распоряжаться другими жизнями и свободно ими жертвовать? Неправильно это, нечестно. Нет уж, готов собой жертвовать — жертвуй собой, но не другими. И еще, большинство думает, что вся вина за «неизбежные жертвы» лежит на том, кто отдает приказ, а не на том, кто его исполняет. Но ведь исполнитель отвечает за собственный выбор — выполнять приказ или нет. Понятно, что по закону службы приказы не обсуждаются. Но это только по закону службы. А есть и другой закон внутри каждого — закон совести. Ведь зачем-то совесть дана? Извини… Чего это я? Нервы сдают. За помощь огромное спасибо. Я тебе буду звонить, и ты звони в любое время, а сейчас я пойду. Душно сегодня. Наверно, к вечеру опять будет гроза.

Сергей Сергеевич встал и, закрывая лицо платком, быстро вышел из кабинета, не обернувшись на прощание.

Антон Петрович проводил уходящего взглядом. При этом он плотно сжал губы, словно боялся, что не выдержит и окликнет друга.

* * *

Через полчаса после описанной встречи в том же кабинете перед Антоном Петровичем стоял навытяжку «серый человек».

Антон Петрович был рассержен не на шутку:

— Вы сотрудник службы безопасности или кто?! — кричал он на «серого». — Вы что, не могли выяснить всю информацию по монахине?! Почему из миллионов москвичей вам непременно нужно было выбрать в заложницы племянницу моего боевого друга?! Мы с ним, между прочим, кровью породнились, когда наших жен китайцы…! Да разве такое расскажешь? А потом он мне жизнь спас! Вы понимаете, что этот человек служил нашей родине, когда вы еще под стол пешком ходили?! Я вас спрашиваю!

— Так точно, понимаю, товарищ генерал. Но она ведь монахиня, смена имени, знаете ли… Но все равно мы родителей-то проверили, а вот дядю и его дружественные связи…

— Ну и пусть монахиня! — перебил генерал. — А если завтра дочь президента подастся в монашки и сменит имя, то вы ее тоже пустите в оборот?! Значит, так: как хотите, но чтобы эта Неонилла или как ее там, Надя была жива и здорова! Вылечить ее! А то попадете у меня под профессиональную непригодность и поедете ловить контрабандистов на советско-китайскую… тьфу, на российско-китайскую границу! Понятно?

— Так точно, товарищ генерал. Но мы и так лучшее лечение, лучших врачей… У нас же в план не входило ее инфицировать. Непредвиденные обстоятельства. Мы понимаем, что виноваты. А теперь ее здоровье — важный аргумент при заключении договора с Замоскворецким.

Генерал устало повращал головой: влево-вправо, вверх-вниз, достал таблетку валидола, положил под язык.

— Чем кончилось с Замоскворецким?

— Все отлично, товарищ генерал, — приободрился «серый». — Я был у него вчера вечером, он еще раздумывал, а сегодня утром сам связался со мной, сказал, что в целом согласен. На него повлияла болезнь монахини, муки совести, что она попала в заложницы, а потом была инфицирована из-за него. Что, в общем-то, верно. Замоскворецкий просит спасти ее, я обещал, что сделаем все возможное. Еще он поставил несколько условий. Первое — не давать ему заданий по ликвидации людей, я ему обещал. Второе — по религиозным причинам не хочет постригать волосы и полностью сбривать бороду, с этим придумаем что-нибудь, какую-нибудь подходящую к облику легенду. Третье — просит назначить срок окончания работы, я назвал срок — три года: год спецподготовки и два года плотной работы — это звучит правдоподобно. Хотя по нашему плану он выполнит отведенную ему роль примерно уже через полтора года.

— Ну ладно, хоть что-то у вас клеится. Только не опростоволосьтесь. Это матерый преступник, не стройте иллюзий насчет мук совести. Скорее всего, сейчас он не видит другой возможности отделаться от нас, но при первом же удобном случае скроется. Так что ваша задача — такой возможности ему не дать. Сразу он дергаться не станет, будет выжидать. Необходимо, чтобы у него создалось впечатление, что мы ему доверяем и будем рады с ним работать и более трех лет. Тогда есть шанс, что свои полтора года он пробудет с нами и сыграет отведенную роль. Ясно?

— Ясно, Антон Петрович.

— Слава Богу… А мне вот сегодня тот самый боевой друг сказал, что другими жертвовать даже ради самого лучшего дела нельзя. Как мыслите на этот счет? — генерал испытующе посмотрел на подчиненного.

— Я в таких категориях не мыслю, Антон Петрович. Не имею права. Есть поставленная задача, есть утвержденный план, все остальное второстепенно.

— Бездушно как-то звучит, — нахмурился генерал. — Я бы ответил по-другому, но можно и так. Свободны. Да, насчет здоровья монахини информировать меня регулярно.

* * *

Спустя сутки сайт «Контр-аргумент», на котором находилась статья «Мирная революция силовиков», подвергся атаке неизвестных хакеров и был полностью уничтожен.

Глава четырнадцатая. Выбор

Вот и всё, здесь должен быть кто-то.
Вот и всё.

(«Би-2»)

Всё, что в прошлое одето
не умею и не буду.
Если вспомнишь рядом где-то
забери меня,
забери меня отсюда.

(«Би-2»)

Добравшись на попутке к морю, трое двинулись по берегу. Было это в пригороде одного из южно-российских городов. Дикое побережье привлекало к себе немало странных людей: от беззаботных любителей нудизма — до приверженцев восточных единоборств, желавших напитаться природной энергией.

К вечеру второго дня путники оказались в тихой, безлюдной местности. Море было спокойным. Волны, как котята, мурлыкали и ласкались у берега. Мягкая сентябрьская погода вполне соответствовала бархатному сезону. Ничто не предвещало беды…

Сгустились сумерки, пора было устраиваться на ночлег. Аккуратно ступая по острым прибрежным камням, трое подошли к роще, которая в этом месте выдвинулась почти к самой воде.

Вдруг шедшие остановились, словно у невидимой черты. Прямо перед ними, на углу рощи, возвышался просмоленный черный деревянный столб, наподобие тех, что служат опорой для проводов. Здесь проводов не было. Столб, видимо, прибило к берегу, а чьи-то руки установили его вертикально, вонзив в грунт и обложив камнями.

Но странным и зловещим был не сам столб, а то, что его украшало. Сверху донизу столб унизывали детские тела, ручки, ножки, головы. Все они были прибиты к столбу гвоздями. И хотя это были не человеческие тела, а всего лишь расчлененные куклы, зрелище открывалось жуткое.

Оценив это, как очень не добрую шутку, трое товарищей вошли в рощу. Она вполне подходила для ночлега. Правда, «пограничный столб» испортил настроение, но не оставлять же такое хорошее место из-за чьих-то дурачеств.

Только они стали располагаться на облюбованной полянке, как послышались какие-то голоса. Выйдя из рощи на берег, они увидели чуть поодаль двух женщин с ребенком лет пяти. Вдоль воды носился сенбернар. Одна из женщин подошла и поинтересовалась, откуда прибыли отдыхающие, а потом сообщила, что лагерь ее друзей разбит в глубине рощи.

Трое товарищей обрадовались, что не одни будут ночевать в этом мрачноватом месте, поужинали и легли спать.

Ночью их разбудили громкие звуки бубна. Сначала проснулся один и тут же растолкал других. От резкого пробуждения и грозных ударов бубна они в страхе замерли. В глубине рощи явно происходило нечто странное. Кто-то равномерно ударял в могучий бубен, периодически выкрикивая что-то неразборчивое. Ему вторили многие голоса, сопровождаемые собачьим воем.

Трое стали совещаться:

— Сатанисты, что ли?!

— Или сектанты.

— Вот попали!

— Что делать?

— Нужно прятаться, а то, глядишь, еще за нами придут.

— Может, подползем — посмотрим, что происходит?

— Собака почувствует. Тогда нам конец. Их там много.

— Давайте хотя бы с поляны уйдем.

Они вылезли из палатки, забрали подстилки и спальники, переместились в глубь зарослей и притаились.

Шумная вакханалия продолжалась. Воображение рисовало самые жуткие и отвратительные сцены. Представлялось, как процессия полуголых возбужденных людей с факелами направляется к ним на поляну. Но, к счастью, шум стабильно доносился только из глубины рощи, и к ним никто не приближался.

Разговор возобновился:

— А ребенок? Ведь там был ребенок!

— Неужели это… Не может быть! В наше-то время. Скорее всего кто-то из сумасшедших родителей притащил на этот слет своего ребенка.

— Но столб около рощи! К нему же прибиты куклы.

— Что же делать?

— А если они сейчас мучают ребенка? Мы же себе потом не простим. Нужно идти туда…

— Мы ничем не поможем. Это — безумие. Я предлагаю, пока не поздно, убираться отсюда.

— Нет! Это не по-людски. Ладно, ты считаешь, что нужно уходить, я считаю, что мы должны выяснить, что с ребенком. Мнения разделились. Но нас трое…

— Пусть скажет третий.

Глава пятнадцатая. Страна восходящего солнца

Моя звезда всегда со мной.
Моя звезда горит внутри и
говорит мне: «Подожди,
постой чуть-чуть, ещё немного,
нам предстоит неблизкая дорога».

(В. Бутусов и «Dedушки»)

Никогда и ни при каких обстоятельствах инок Лазарь не помыслил бы о том, что попадет в Японию и проживет там целый год… Но именно это случилось.

После того, как он дал согласие «серому человеку», его снабдили документами на имя некоего Артура Канвейса и по туристической визе отправили на самолете в Японию. Страна восходящего солнца произвела на Лазаря сильное впечатление. Улыбающиеся приветливые люди, в которых чувствовалась внутренняя сила, любовь японцев к природе и уважение к своему императору, разные технические диковины — все это понравилось Лазарю. Вообще было ощущение другой цивилизации. Своеобразный японский колорит создавали ухоженные рисовые поля, зелено-желтые бамбуковые рощи, «сувенирные» сосны, цветущая по весне сакура, частое сотрясение земли, воспринимаемое местными жителями как нечто обыденное, сытная и легкая японская кухня, национальный стиль одежды и архитектуры и даже такая деталь, как многочисленные зонтики «от солнца» у женщин, ибо белая, незагоревшая кожа — признак благородства. Эти зонтики использовались и от дождя, потому что японская погода переменчива и солнце часто затягивается дожденосными облаками.

Конечно, представление Лазаря о Японии оставалось довольно поверхностным. Эта страна была для него местом подготовки, а не местом дальнейшей работы, поэтому его познакомили лишь с основами здешней жизни.

Лазарь прибыл в международный аэропорт Нарита, откуда его увезли в милое сельское местечко, на виллу. Эта хорошо обустроенная вилла с обширным земельным участком формально принадлежала одному из российских торговых ведомств, в действительности же использовалась ФСБ для своих нужд.

Фокус состоял в том, что, не владея местным языком, не имея машины, а также денег и документов, Лазарь фактически жил, как на привязи. Занятия он проходил по индивидуальной программе. Ни о чем, кроме предмета занятий, инструкторы с ним не говорили. В программу, кроме стрельбы и рукопашного боя, входили: психология, картография, гримирование, шифрование, английский язык, основы японского языка, вождение разных видов транспорта, пользование всеми видами коммуникаций, работа с информацией. Лазарь пытался возражать, зачем все это нужно, однако ему дали понять, что коль «назвался груздем — полезай в кузовок».

Пристальное внимание уделялось здоровью Лазаря. Его обследовали с ног до головы, провели необходимое профилактическое лечение, назначили оздоровительный рацион питания, поставили пломбу и отбелили зубы.

Раз в месяц Лазаря возили в Токио, где устраивали прогулку по улице Гинза — главной торгово-туристической магистрали столицы. Показывали и другие достопримечательности страны — традиционную японскую деревню, музей самураев, синтаистские и буддистские святилища. Несколько раз устраивали выезд в горы и к океану. Однажды в Токио Лазаря провезли мимо величественного православного собора Николай-До. Лазарь слышал о Православии в Японии и о русском равноапостольном святителе Николае Касаткине, но о знакомстве с православной общиной и посещении богослужений для него не могло быть и речи. Это тяготило Лазаря, потому что в течение года он оставался без литургии и причастия. Только один раз, на Пасху, по настоятельной просьбе Лазаря, на виллу привезли русского священника, которому, по всей видимости, доверяли, и он причастил инока. Правда, про иночество Лазаря священник так и не узнал. Лазарю дозволили назваться монашеским, а не мирским именем, но запретили называться иноком. Выглядел он к тому времени не по-иночески: бородку и длинные волосы разрешили оставить, как он и просил, а вот одежду еще в Москве заменили па светскую. На вилле он чаще всего ходил в спортивном костюме, и только небольшие шерстяные четки в руке напоминали о пустынническом прошлом этого человека.

В свободное время, по вечерам, Лазарь любил уединяться в соседней роще. Он приходил на облюбованную полянку, садился на землю и погружался в молитву или раздумья. Здесь было тихо и спокойно, на верхушках бамбука золотились лучи заходящего солнца, где-то рядом щебетали невидимые за густой зеленью птицы. Лазарь вспоминал свое пустынножительство, братию и старца. Он думал о том, что какие бы скорби ни претерпевали пустынники — все это мелочи по сравнению хотя бы вот с такой, как у него сейчас, жизнью. Там они порой голодают, мерзнут, скорбят, но их согревает взаимная любовь и братская молитва, а особенно — добрый пример старца, который им и мать, и отец. А здесь он живет, ни в чем материальном не нуждаясь, но духовный голод ощущается почти физически. И временами наваливается такое уныние, что хоть плачь, а самое страшное, что поделиться этим не с кем, разве что выговориться в молитве…

«Я должен, я обязан вытерпеть, — уговаривал себя Лазарь. — Пустынножительство — рай, которого я не достоин. А здесь, ценой собственной свободы, может быть, удастся купить помощь для Неониллы. Они многое могут, если на самом деле захотят, может, ее и вытянут. Ходят же слухи о каких-то засекреченных способах лечения СПИДа. Только лишь бы мне опять не запачкаться чужой кровью. А то получится замкнутый круг: искупаю вину за прошлые дела ценой таких же новых дел. Как странно — наши жизни с Неониллой так тесно переплелись, а я ее никогда не видел, только знаю по рассказам Архипыча и отца Серафима. Интересно, увижу ее или нет? Неизвестно, удастся ли еще из этой игры выйти живым».

У Лазаря был с собой «Молитвослов», привезенный с гор, и несколько духовных книг, купленных по его просьбе еще в Москве перед отъездом. Чаще всего он, как и в день прощания с пустыней, читал «Канон Ангелу Хранителю»:

— «Все помышление мое, и душу мою к тебе возложих, хранителю мой: ты от всякия мя напасти вражия избави. Враг попирает мя и озлобляет, и поучает всегда творити своя хотения: но ты, наставниче мой, не остави мене погибающа…»

Глава шестнадцатая. В снегах

Снег. Город почти ослеп.
Свет. Красок на свете нет,
есть только белый цвет…
Я знаю один секрет:
снег скоро сойдёт на нет…
Но я не могу понять,
Кто дарит нам столько тепла,
чтобы растаял снег?

(«Машина времени»)

— А мне отец Мардарий рассказывал, что один раз лавина сошла прямо через его келью! Представляете? Ничего, выкопался. А мы, слава Богу, дождались Рождества и Крещения. Теперь до весны рукой подать. Может, без лавин обойдется, хотя снег валит последние дни. Интересно, в России тоже зима снежная или это только у нас в горах? Хотел бы я на Рождество и на Крещение в Москву или Питер. Вот где праздник, и службы такие красивые, и праздничные трапезы — пальчики оближешь. А елки там какие наряжают!.. Ну, что, батюшка, хватит, или еще дров подкинуть? — хлопотал юный послушник Александр у печки-буржуйки в домике-келье иеросхимонаха Салафиила.

— Хорошо, отченька, пока дров хватит, — дружелюбно ответил старец, перебирая четки и глядя в окно, в котором стекло заменял кусок мутноватого оргстекла. За окном струились бесконечные потоки снега. В это послеобеденное время на улице было еще светло, но в келье приходилось теплить свечу из-за скудости проникавшего сюда света.

— Батюшка, я пойду, снег немного раскидаю и, если благословите, позову братию. Вы говорили, будет беседа. Уже пора по времени…

— Хорошо, Александр, хорошо. Позови братию.

— Эва, набросало снежку! — радостно воскликнул послушник, распахнув дверь. Снег, будто теплое пуховое одеяло, уютно укутывал землю, деревья и монашеские постройки. Холодно не было. Александр прыгнул с высокого порога прямо в сугроб. После полумрака кельи слепило глаза от окружающей белизны. Снежинки густо падали на подрясник, скуфейку и лицо послушника. Не медля, Александр схватил лопату и с воодушевлением принялся за расчистку снега вокруг домика. Через окно на него смотрел старец Салафиил.

«Молодой. Пусть порезвится, — думал старец, неприметно улыбаясь одними лишь краешками губ. — Ишь ты, праздника московского захотел. А я вот старик, а новогодние елки и мне охота посмотреть. В сущности, так до старости мы детьми и остаемся. И благо, если этой детскостью от суеты, своекорыстия и мирского эгоизма удается закрыться. Не все, конечно, такие. Вот Лазарь наш на что серьезен… Как он там? Где и с кем праздновал Рождество и Крещение? И как там Неонилла? Сердце неспокойно…».

Он повернулся к красному углу, доверчивым и открытым взглядом посмотрел на иконы и начал молиться за Лазаря и Неониллу.

Через полчаса в келье отца Салафиила собралась братия: иеромонах Антипа, схимонах Василий, монах Давид, монах Иоанн и послушник Александр. Расселись кто куда: на топчан, на спиленные пеньки, служащие стульями, на пол.

Старец задумчиво провел белой почти прозрачной рукой по седым волосам, перекрестился и заговорил:

— Дорогие мои, когда человек изнемогает под грузом мучительных вопросов жизни, то он с надеждой обращает свой взор на Христианство. Что мучает человека более всего? Бессмысленность суеты и неизбежность страданий… Христианство дает возможность преодолеть и то, и другое. Христос освобождает от рабства суеты и помогает осмыслить и преобразить страдания. Чего человек желает? Любви, истины, света, блага, покоя, красоты. Все это дает Христианство. И, значит, все страдания человечества происходят от того, что Христианство, по большому счету, остается ему неизвестным… Но откуда, в таком случае, миллионы страждущих христиан? Эти миллионы — от неведения истинного Христианства. Большинством современных христиан Христианство остается неузнанным. И это при том, что жизнь христиан проходит в Церкви. Мы исполняем общеобязательные церковные правила, крестим детей, заключаем браки, отпеваем усопших, спорим о церковной политике, но очень часто, как к запретной зоне, боимся приблизиться к самым живоносным понятиям Христианства: к богообщению, умному деланию, подвигу, тайнозрению, обожению, нетварному свету. Об этом я и хочу побеседовать.

Старец обвел братию взглядом. Царило благоговейное молчание. Только оргстекло в окне подрагивало от усилившегося ветра да покашливал болезненного вида монах Иоанн.

— Что есть Христианство и что есть Православие? — продолжал старец. — Многие ли могут убедительно ответить на этот вопрос? Всякий ли способен объяснить, хотя бы самому себе: почему он православный христианин? Не превратилась ли наша православность из огненной веры в привычку? Не плетемся ли мы где-то в хвосте Православия только по той причине, что родились в России, или потому, что так верили наши деды? Да, они так верили; но почему мы так верим? Вот на что необходимо дать ответ самим себе и современному миру. Иначе наша вера уже не вера, а только обряд и привычка, только мертвая зола угасшего пламени.

Как доказать истинность Православия? Разумеется, можно предложить к прочтению тысячи мудрых книг, излагать догматику, опираться на каноны и церковную историю… Все это можно. Но малые дети нас не поймут, они и читать-то не умеют, трудно будет понять нас и многим пожилым людям, и простецам. А люди образованные и интеллигентные представят сотни возражений и сомнений в противовес нашей рассудочной апологии. Как же быть? Как сделать объяснение Православия одинаково доступным и понятным простецу и ученому, старому и малому, логику и лирику? Ведь если вера — истинна, то она должна быть понятна и доступна всем.

Дабы понятно объяснить нашу веру, нужно не доказывать, а показывать ее истинность, нужно показывать Православие. Истинная вера — это откровение Бога о Себе Самом. Бог открывает нам Себя в Своих живых подобиях. Живыми подобиями Бога — преподобными — являются православные святые. Глядя на них, общаясь с ними, узнавая их жития, мы видим Православие. Их свидетельство — одно из важнейших свидетельств истинности Православия. Святые проходят путь своей земной жизни скромно и незаметно, но духовно внимательный взор видит лежащий на них светозарный отблеск иного мира. И уже не требуется слов, логических доказательств и сотен ученых книг: святой видит Бога, мы видим святого и обретаем Православие. Мы верим святым, а для них Православная Церковь — это и есть чистое Христианство; Христианство — это Христос; Христос — это Свет; а Свет постижим только в состоянии обожения, путь к коему — смиренное и всежизненное умное делание.

Умное делание, а в переводе с церковно-славянского «духовное делание», состоит в непрестанной молитве, очищении помыслов, осмысленном терпении скорбей, согласии с волей Божией. Путь духовного делания это и есть путь православного Христианства. Христианство — это духовное делание-действование Церкви Божией на земле. Вне умного делания невозможна христианская церковность. Присутствие или отсутствие живой и здоровой традиции умно-молитвенного делания есть признак жизнеспособности или, напротив, мертвости церковного организма. Умное делание, исихазм или священнобезмолвие — сердце Православия, а Православие — сердце этого бессердечного мира. Православие — чистейший фиал веры Христовой, высшее знание, открытое Самим Богом, а не придуманное людьми.

Православный христианин знает точный путь в Царствие Божие. Он не ищет этого Царствия среди миражей мира сего, он не прельщается обещаниями земли, он не привязывается сердцем ни к одному из земных царств, потому что он знает, что Царствие Божие внутри нас. И он идет в это Царствие путем духовного делания, путем Православия. Умное делание это не уход от реальности, а, наоборот, возвращение к истинному духовному реализму; это отказ от всех подделок и прорыв к Священному Царствию, которое внутри нас.

Православие проникнуто духовным реализмом, а Царство мира сего проникнуто духом лжи, духом абстракции, нереальности. Православие открывает духовному делателю сердечные очи, и он начинает видеть мир таким, каков он есть. Христианин познает себя, видит свое плачевное и жалкое положение, свои грехи, свою испорченность. Он понимает, что нуждается в спасении, и выходит на путь духовного делания, на путь Христианства.

Царство мира сего, напротив, закрывает очи всем смотрящим на него, вводит их в область бесплодных мечтаний и неосуществимых надежд, в область духовного самообольщения — прелести. Земное царство прикрывается абстрактной религиозностью и морализмом. И неудивительно, ибо самый великий абстракционист — это лукавый — сатана. А лукавство — это неправда, ложь, то, чего нет, то, что не соответствует истинной реальности и является сущей абстракцией. И вот эта существующая абстракция, эта нереальная реальность, это лживое царство мира сего ведет войну против Истины, против служителей Истины, против Церкви Истины, — старец Салафиил остановился и сразу из вдохновенного пророка превратился в кроткого чернеца.

— Понятно я говорю? — немного смущаясь, спросил он.

— Конечно, отче, конечно, — поспешил ответить за всех иеромонах Антипа.

— Не Бог воюет против сатаны, — продолжил старец, — а сатана против Бога; не добро против зла, а зло против добра. Божественное добро — абсолютно, и его победа в вечности тоже абсолютна, но во времени зло еще борется против Божественного добра, антихристиане — против христиан. Нам важно осмыслить абсолютность Бога и Его победы, дабы, будучи христианами, приверженцами абсолютного Добра, не тратить свою жизнь только лишь на борьбу с нереальной реальностью, на споры со злом, на исследование глубин сатанинских. Эта полемика изматывающа, и, кроме того, она привносит в сердце тонкое тщеславие, ибо бесы специально время от времени отступают, якобы побежденные нами.

Лучше посвятить свою жизнь самому важному — стяжанию спасения и освящения. Ведь мы, кающиеся грешники, подобны воинам Светлого Царя, находящимся в окружении войск царя темного. Мы — подданные Христа, но окружены воинством сатаны; нам еще только предстоит выйти из окружения. Ночь земли темна, царство мира коварно, враги беспощадны. Как выйти из окружения, как преодолеть рвы, засады, заставы земного царства? Двигаясь только по плоскости, спастись невозможно… Поднимем очи вверх! Между серых силуэтов городов лежит путь к небу — единственно возможный для нас путь. Пойдем по нему. Это путь смиренного и всежизненного умного делания. Этим путем взошли к небесам все святые; этим путем они нисходят к нам, когда мы молим о помощи. Они приходят и учат нас: как побеждать не принуждая, созидать не разрушая, убеждать не досаждая, согревать не обжигая, увещевать сострадая, жить любя.

Прошли столетия, пали величественные империи, погибли герои, разрушились непреступные крепости и изящнейшие дворцы, одно осталось неизменным — православное Христианство. Пройдут годы, падут промышленные империи, умрут кумиры толпы, разрушатся железные занавесы тираний, порвется лживая вуаль атеистических демократий, одно останется неизменным — православное Христианство. Такова реальность: один Бог, одна правая вера, один путь в Царствие Божие, начинающийся внутри нас, — путь духовного делания. Встать на этот путь, ведущий к богообщению, призывается каждый православный. Духовное делание открывает нам путь к богообщению в молитве, ибо молитва есть беседа человека с Богом. И вот мы с вами, дорогие мои отцы и братья, пришли в эти горы, ради покаяния и непрестанной молитвы.

Я открою вам одну тайну: Бог насаждает росток любви к непрестанной молитве в сердце каждого человека. Молитва, то есть богообщение, — это естественное состояние человека. Но это состояние утрачено большинством из нас, и на место молитвы-богообщения у нас поставлено постоянное бесообщение, либо суетное и праздное размышление о тленных земных делах. А сердце, тем не менее, хранит память о Боге и тоску об утраченном богообщении и стремится к молитве. Это стремление иногда находит кажущийся ответ в неправославной мистике, но это еще не истинное богообщение. Наоборот, неправославная мистика часто ведет человека к прелести. Только Православие сохранило веру Христову во всей чистоте. И важнейшая часть этой веры — учение о непрестанной покаянной молитве. Это учение пришло к нам от Самого Господа Иисуса Христа и святых апостолов. Цепочка традиции тянется от старца к ученику, от древности до наших дней. Я — грешный человек, но искренне скажу вам, отцы и братья, благодарите Господа, что он вывел нас из мирской суеты и привел сюда, чтобы мы в трудах и скорбях, но и в радостях духовных, взращивали в себе росток молитвы.

Отец Салафиил остановился и потом кротко, словно действительно виноватый, сказал:

— Простите меня, пожалуйста, за многословие… Теперь, если хотите спросить, спрашивайте.

Монах Давид задал заранее приготовленный вопрос:

— У меня вопрос по молитве Иисусовой. Я все-таки не совсем понимаю. Отцы пишут, что для чистой молитвы нужно сойти умом из головы в сердце, потому что в голове дуют ветры разных помыслов. А как сойти-то?

Старец улыбнулся:

— Видишь ли, аввочка, своим усилием войти в сердце не получится. Ты можешь молитвой крутиться вокруг сердца, а внутрь не попадешь. Это дар Божий. А если все же внутрь сердца самочинно попадешь, то это будет подобно толпе, вламывающейся в грязных сапогах в дом через взломанные двери. Так нельзя. Поэтому хотя святые отцы и говорят, что уму хорошо бы сойти в сердце, но не насильно. При молитве мы должны сосредоточивать внимание не в голове, а устремлять его по направлению к сердцу. Как бы глазами смотреть сверху вниз на свое сердце и сосредоточивать внимание сверху сердца, но не ниже. Когда Богу будет угодно, ум сам сойдет в сердце. Здесь тайна. А если вдруг почувствуем, что при молитве тепло или разжжение или приятность поднимается из-под чрева или из чрева и направляется вверх к сердцу, немедленно нужно остановить молитву и прийти в себя. Потому что эта теплота — плотская и ее часто вызывают демоны, либо она естественно возгорается, и проникновение этой энергии в сердце может привести к прелести, ложным видениям и полной бесовской одержимости. На этой плотской энергии, кстати говоря, держится вся восточная медитация. Причем там специально добиваются выхода плотской энергии из-под чрева и потом загоняют ее в сердце и голову, чем отравляют душу и сознание человека. А изображается эта энергия в виде змея, поднимающегося из-под чрева вверх по человеку. Нам-то ясно, о каком змее идет речь… Это еще одно свидетельство того, что восточная медитация ничего общего не имеет с православным молитвенным деланием. Они прямо противоположны: первое обращено к сатане, а второе к Богу. Вообще всем искателям духовной жизни нельзя забывать, что поскольку существуют сатана и его демоны, то далеко не все, приходящее к нам под видом благодати, откровения и добра, исходит от Бога. Извращенная истина, отравленная молитва и всякая полуправда — намного опаснее, чем явная ложь.

— Отец Салафиил, — слабым голосом обратился к старцу монах Иоанн, — ты про обо́жение упомянул. Об этом встречается у некоторых отцов и современных богословов, но как-то не совсем ясно… А в миру об этом, по-моему, вообще никто не знает, или не говорят.

— Святые отцы учат, что Бог стал Человеком, чтобы человек стал богом по благодати. Вочеловечившись, Сын Божий обожил этим человеческую природу, и теперь есть возможность через Христа восходить в сверхъестественное состояние и становиться сынами Божиими, но не по естеству, а по благодати. Об этом еще в восемьдесят первом псалме предвозвещено: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы». Обожение — это достижение святости и богоподобия, божественное озарение души, нравственное возрождение и преображение самой нашей природы. Обоженый святой человек, как правило, делатель непрестанной молитвы Иисусовой, иногда сподобляется видеть нетварный Божественный свет, сияющую энергию Божества, зримую благодать. Этот нетварный свет созерцали апостолы во время Преображения Господня на Фаворе. А ныне путем к такому созерцанию служит исихазм — делание непрестанной молитвы Иисусовой. Здесь, правда, есть одна тонкость: чтобы делание непрестанной молитвы было спасительным, нужно искать прежде всего покаяния, а не каких-то благодатных озарений. Озарения придут, если Богу будет угодно, а мы должны стремиться видеть свои прегрешения, никого не осуждать, не превозноситься и не гордиться, смиряться и с радостью терпеть скорби. Это закон подвижнической жизни, без которого нам — духовная погибель. Но иногда, для воодушевления, полезно вспоминать о тех духовных высотах и таинственных созерцаниях, которых сподоблялись святые подвижники.

— Отче, — осмелился спросить розовощекий послушник Александр, воодушевленный повествованием старца, — а вы видели нетварный свет?

— Нет, Сашенька, я не видел… Не достоин. Но знал старцев, которые видели. На их лицах — отблеск этого света, а души их источают добро и любовь. Какая высота! Правда? Какое утешение для нас, современных хилых христиан. За молитвы таких людей Бог милует человечество и продлевает время на покаяние. А когда-то придет духовная весна, и зло мира растает, как этот снег за окном. Как уходит талая вода под землю, так все нечистое и греховное сойдет во ад. А нетварный свет Божества, как солнечный свет, засияет над новым вечным миром.

Глава семнадцатая. «Где все эти люди?»

Корабли имеют сердце
и возможность выбирать
и погибая улыбаться.
Мы с тобой
ещё немного и взорвёмся.

(Земфира)

В Москву пришло лето 2007 года.

Елена Сергеевна, мать инокини Неониллы, хлопотала на кухне в ожидании возвращения мужа с работы. Нерадостно было на душе. Мало того, что здоровье дочери вызывало все новые опасения — она в очередной раз находилась в больнице, еще и Ангелина в последнее время вела себя странно — отвечала невпопад, витала в своих думах, часто плакала, по дому почти не помогала.

Вот и сейчас Ангелина бесшумно, как тень, встала на пороге кухни и неясным взором наблюдала за хлопотами Елены Сергеевны. Та чуть не вздрогнула от неожиданности, когда заметила девушку:

— Что ты, Ангелиночка? Ты такая бледная… Плохо тебе?

— Тетя Лена, — грустно ответила Ангелина, — я все думаю про нашу Неониллу. А вдруг она умрет. Кто будет виноват?

Елена Сергеевна сверкнула на девушку глазами, но тут же остыла:

— Девочка, ну что ты такое говоришь!? Лечат же ее. Не нужно так думать. Лучше помоги мне. Отвлекись.

— Тетя Лен, ты прости, что я так говорю, но ведь кто-то же виноват… Ведь есть причины какие-то во всем. Почему Неонилла тогда так бесследно пропала? Я купила интересную книгу у метро, там написано, что, оказывается, в мире ежегодно без вести пропадает два миллиона человек! Понимаешь? А в России, например, — сто тысяч человек в год. И где все эти люди? Ведь где-то они есть!

Елена Сергеевна отвела глаза. Она поняла, что опять начались странные разговоры, но смущать Ангелину своей реакцией не хотела.

— Это продолжается с древних времен, — не унималась Ангелина. — Пишут, что в древние века целая армия так пропала, кажется персидская. А еще флот Александра Македонского тоже куда-то делся. Это же целые толпы народа! Понимаешь? И никаких следов. А был знаменитый случай, когда один человек без вести пропал, а через сто лет появился! Ты не думай, что я шучу, там все это доказывается. Я везде, как специально, про это слышу. Вчера видела передачу по телевизору, так это ж надо, сколько людей вот так бесследно пропало в 1937 году в СССР! Уйма. Еще Неонилла мне раньше рассказывала про семь святых юношей, которые в древности пропали. А они в пещере спали и вышли, когда все, кто их знал, уже умерли, и гонение кончилось, и был совсем другой мир. Мне бы так пропасть, — мечтательно вздохнула Ангелина. Потом опять погрустнела и выпалила: — Не обижайся, я в больницу к Неонилле не пойду! Никогда-никогда! Не могу смотреть, как она увядает на глазах, как она… — не договорив, Ангелина сорвалась с места и, давясь слезами, побежала плакать.

И без того изможденное лицо Елены Сергеевны приняло скорбное выражение. Держась за сердце, женщина устало опустилась на банкетку.

* * *

Через несколько дней Ангелина пропала.

Глава восемнадцатая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (2)

Духовная эмиграция, или Как четверых не стало в России…

Нас было четыре друга: Антон, Аркадий, Саша и я.

Жили мы в прошлом тысячелетии, в «брежневско-горбачевские» времена.

Антон сказал: «В наше время нельзя быть не якобинцем», а потом добавил: «Тяжело в России без нагана», — и уехал в Америку.

Аркадий вдохновенно потряс смоляной гривой и продекламировал сочиненное (цитирую по памяти):

Когда мы к власти не придём,
когда с глубокой верой в Бога
мы вдруг споткнёмся у порога
и одновременно уйдём.
Когда мы к власти не придём,
когда в глаза посмотрим власти,
тогда все вместе, вчетвером,
шагнём на клык раскрытой пасти, —
и уехал с родителями за границу… Навсегда.

Как-то мы сидели с Сашей в театре на Таганке (он там работал в администрации), и он сказал мне: «Ну вот и остались мы с тобой вдвоем, зимовать…», — и вскоре уехал в Америку.

Я ушел в российский монастырь и сказал: «Ну уж нет! Я никуда не уеду».

Потом и мне пришлось написать:

Горький привкус утраты,
объясненья в парадном,
бесполезные клятвы
пред отъездом на запад.

Я тоже уехал…

Наш старец митрополит Виталий как-то подметил: «Это мы сначала думали, что мы политическая эмиграция, а потом поняли, что никакая мы не политическая, а самая настоящая религиозная духовная эмиграция».

А хорошо все же будет умирать в России, среди русских берез, за веру…

Как думаете, Антон, Аркадий, Саша?

О маленьких музыкантах

Жили на свете две маленькие девочки — две подружки.

Одна училась играть на скрипке, другая на фортепьяно.

Они обе жили в Советском Союзе и не знали о Боге.

Потом они выросли, стали музыкантами, одна уехала в Америку, другая в Израиль.

Скрипачка, живя в Америке, оставила сцену, ей не удалось добиться славы, но зато… Она поверила в Бога и стала православной. Пианистка, напротив, стала известной, но не верила в Бога, а только в счастье и стечение обстоятельств. Почему-то обстоятельства ее личной жизни «не стекались», и счастье не улыбалось.

Однажды уже взрослая девочка-скрипачка решила написать письмо подруге. Вот что она написала:

«Как это было давно-давно… более тридцати лет назад. Поздний вечер. Опустевшая школа. Все классы заперты, кроме крохотного класса № 5 на первом этаже. Оттуда несутся, наполняя пустынные коридоры, чудесные звуки, удивительные по красоте пассажи первой части концерта Грига. Звуки обволакивают меня своей силой, вырывают сердце из груди…

Уборщица тетя Поля дает мне понять, что пора идти домой. Выхожу из школы, бреду в задумчивости по темному безлюдному пришкольному двору. У единственного во всем здании школы светящегося окна останавливаюсь, не в силах уйти прочь от этих звуков…

Там, за окном, за черным роялем сидела маленькая девочка, и созданный ее руками и душой прекрасный мир музыки, казалось, растворял, поглощал все вокруг: и пустую, темную школу, и меня, стоявшую в блаженном оцепенении. Это была ты.

В те далекие, но незабываемые минуты ты была проводником в мир Божественных лучей вечного Добра и Красоты. Ради таких минут стоит жить.

Проникнись мыслью, что через тебя тогда говорил мне Бог. Так соедини свою волю с волей Творца. Доверься Ему. Поверь. Вознесись при помощи этой мысли над заземленным, тяжелым, пошлым миром. Ты подходишь к роялю. Сейчас ты будешь принимать участие в тайнодействии: ты станешь соучастником творения красоты. Вместе с Богом!

Вспомни об этом, когда вновь войдешь в безбрежный океан гармонии музыкальных звуков — ведь это отсвет того живого, сияющего мира, к которому с тоской стремимся мы и который, если Бог даст, когда-нибудь обретем в Царствии Небесном».

Играйте, играйте еще, маленькие музыканты!

(Благодарю одну из этих девочек за то, что поделилась со мной историей…)

Экран жизни и… смерти

Он долго бежал по пустыне, искал еду. Нашел какие-то съедобные коренья. Чудом выбрался, пришлось пробиваться через отравленные джунгли, душить змей, скрываться от крокодилов.

В городе начал все с начала. Нищенствовал, трудно учился ремеслу, копил деньги, наконец купил домик (потом дом), новые доспехи и стал рыцарствовать. Дрался на турнирах, покорял сердца дам. Ему рукоплескали! Иногда оставался еле живой, уставал, бывал тяжело ранен. Все преодолел, дошел до последнего — пятидесятого уровня.

Устало откинулся на спинку стула, долго тер кулаками слезящиеся глаза. Неохотно вышел из игры, выключил компьютер…

Потемневший экран унес с собой все: и труды, и турниры, и успех, и дом, и доспехи, и деньги. Больше ничего не было. Это показалось страшным…

Но то было еще не самое страшное.

Страшнее, если выключится экран жизни (а ведь для каждого настанет такой час) и поймешь, что эти тридцать, шестьдесят, девяносто лет жизни не оставили после себя ни-че-го!

«Туда» мы не возьмем ни карьеру, ни счет в банке, ни машину, ни квартиру, ни-че-го… кроме того, что дал нам Бог, и того, что мы делали ради Бога и ближних. Бог нам дает любовь. И мы можем дарить любовь людям. Бог дает нам радость и духовное утешение. Но прежде Он дает нам прощение! Только нужно непрестанно просить. Как? Очень просто: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя, грешного».

Пророчество

Пока будете читать, подумайте о возможном авторе. Сказано это было в Лондоне в 1983 году. Лично я бы подумал, что это слова убиенного брата Иосифа Муньоса, хранителя Монреальской Мироточивой иконы, или отца Серафима (Роуза), но это не так…

«Мы ставим перед собой… проблемы, стараемся их решать, и при этом думаем, что спасаем современный мир, который находится в кризисе. Но мы заблуждаемся. По-моему, это даже очень опасно — заниматься такими проблемами, потому что они отвлекают нас от главной задачи, от борьбы за духовность. Борьба за духовность ведется во всех направлениях. Это понимает каждый. Каждый, даже совсем необразованный, но духовно развитый человек понимает… Он бережет свой внутренний духовный мир. Это очень важно. Мы хотим жить, понимая смысл жизни и выполняя свой жизненный долг на этой земле, но часто нам это не удается. Мы еще слишком слабы. Но важно выбрать путь и следовать ему…

Беда заключается в том, что современная цивилизация зашла в тупик. Нам нужно время, чтобы изменить общество духовно. Но этого времени у нас больше нет. Процессы, которые человек уже запустил, технические рычаги, на которые он уже нажал, теперь функционируют сами по себе. Люди, политики стали рабами системы, которую они сами создали. Людьми уже управляет компьютер. Чтобы его выключить, нужны умственные усилия, на которые у нас не хватает времени. Единственная надежда — она остается — заключается в том, что человек в тот последний момент, в который он еще сможет выключить компьютер, будет озарен свыше. Только это еще может нас спасти».

(йерднА йиксвокраТ)

Такая вот прозорливость сердца. Не случайно на каменном надгробии того, кто сказал эти слова, написано: «Человеку, который увидел ангела».

11 сентября: год спустя

Многие американские аналитики многократно повторили, что талибам больше ничего не остается делать, как взорвать внутри Америки атомную бомбу. Средств, чтобы построить внутри страны тайную лабораторию, у них хватит, а дальше дело техники.

Афонские старцы тоже говорили о взрыве в Америке атомной бомбы. Конечно, это не значит, что сегодня что-то подобное случится. И все же как-то очень хочется успеть утром причаститься за литургией Святых Христовых Тайн. Прошу прощения, если кого обидел словом, делом, помышлением…

В интернете много спорили о том, кто виноват, кто прав в трагедии 11 сентября. Кого жалко, кого не жалко.

А мне вспомнились слова кавказского пустынника — очень странного человека по нынешним меркам, еще с советских времен скрывавшегося в горах, ради Христа.

Так вот он мне говорил когда-то: «Наше правило такое: никого не убивать, а всех благословлять. Мы теперь встали на путь Божий, а это значит — всех жалко».

Всех жалко.

Тихая школа

14 сентября (мы живем по старому стилю, и у нас это — 1 сентября) начались занятия в семинарии: кому учиться, а кому учиться у учеников.

Джорданвилльскую богословскую школу иногда называют «тихой школой»… И слава Богу за эту молитвенную и смиренномудрую тишину.

Недавно я понял, ближе познакомившись с некоторыми яркими представителями «компьютерной интеллигенции», что чудовищ рождает не только сон разума, но и его бессердечная неумолкающая работа.

Главное событие

Вспоминается, как в булгаковском «Собачьем сердце» Шариков в цирке спрашивает о себе у прорицательницы-комиссарши, какое главное событие в его жизни. Та невозмутимо отвечает: «Впереди».

Интересно, а какое главное событие в моей жизни?

Тоже впереди. Это событие именуется — смерть.

Кто-то скажет: вот, мол, опять он о смерти. Да не о смерти я, а о жизни… О жизни будущего века.

А какое главное событие в вашей жизни?

Каюсь…

(Взятие заложников в Москве, октябрь 2002 года)

Будем плакать, молиться и молчать. Остальное сделает Бог.

Все, что мы, люди, могли сделать, — мы уже сделали. Плоды налицо во все века и по всей земле, а вот теперь и в Москве…

Поэт Северянин в одной из своих «поэз» некогда написал:

Виновных нет,
все люди в мире правы!

Не пришло ли время произнести обратное? — Все люди в мире неправы. «Несть человека иже поживет и не согрешит».

Это значит — пришла пора покаяния. Покаяния для всех.

Только призыв к покаянию нужно обратить лично к самому себе, а не упрекать других, что у них нет покаяния.

Будем плакать, молиться и молчать.

Они приходят тихо

Они приходит тихо, когда мир спит и видит волшебные сны. Они не верят снам. Они живут среди нас, и мы видим их, и можем говорить с ними, пить кофе, шутить, обсуждать книги…, и мы почти ничего не знаем о них.

«Это люди — от Бога», — так, спустя время, мы говорим о них. Они умирают в душных комнатах, или в пустынях, или их убивают стрелами, мечами и пулями, или… Они приходят тихо и уходят так же, почти незаметно, когда мир видит волшебные сны. Они не верят снам.

А мы заламываем свои руки и запрещаем глазам плакать, и глотаем сладко-горькие слезы, не зная, как благодарить за то, что они были с нами, среди нас, и как просить прощения за то, что мы не узнали их. Божии люди, пожалуйста, не уходите так быстро.

«Mulholland Drive»

Недавно знакомые попросили меня посмотреть фильм «Mulholland Drive» и высказать свое суждение. Они посмотрели и мало что поняли.

Сейчас посмотрел и я. Что сказать?

По сути, фильм о том, что миром правит дьявол. Это он — черная фигура-колдун.

Фильм не оставляет надежды… Он говорит о власти сатаны, но умалчивает о подлинной и высшей власти Света. Не дано никакого самого маленького намека на Свет… Хотя нет, «самый маленький» дан. Дважды в кадре, в квартире, где скрывается один из героев, можно заметить изображение Богородицы. Но это как-то слабо на фоне всего остального мрака. Пусть никто не подумает, что я против жанра трагедии.

Напротив, трагедия — мой любимый жанр, ведь, к примеру, жития всех христианских мучеников по жанру — трагедия, ибо кончаются смертью главного героя. Но в христианской трагедии есть свет в конце тоннеля. И этот свет неожиданно превращает трагедию в радость, а мученика в живого святого. И вот этого света нет в «Mulholland Drive».

Глава девятнадцатая. Синильга и музыкант: из переписки (I)

Свет дальних звёзд и начало рассвета,
жизни секреты и тайны любви…
всё отразится в душе поэта,
в зеркале мира.

(«Воскресение»)

From: volia1969@gmail.com
Subject: ниагара
Date: June 8, 2007 02:15:10 РМ
То: sinilga1@gmail.com

привет, Иля!

пишу тебе из библиотеки славного города Наягра Фоллс.

я доехал до самого синего моря, а точнее до знаменитого Ниагарского водопада, до самой канадской границы, кстати, я первый раз здесь.

мощный поток воды низвергается вниз, но лучше, говорят, смотреть с канадской стороны, мне понравился вид с прогулочного корабля, который подплывает под водопад, радуга играет, множество брызг и ты весь мокрый (нужно одевать специальный плащ), весело! в общем, прямо по Кустурице — «жизнь, как чудо» :))

город туристический, много праздношатающихся, я уже играл вечером на площадке у водопада, рев воды мешал, но зато смотрелось эффектно и людям понравилось, насобирал на хлеб насущный, так что поживу здесь пока, поиграю еще.

хотел рассказать: я сюда ехал мимо Джорданвилля (тоже первый раз посетил), ночевал там в машине прямо на монастырском кладбище, ночью опять чудо: светлячки! десятки и десятки перламутровых живых огоньков, вспыхивают во тьме повсюду, то тут, то там, ощущение другого мира, чудесные носители самостоятельного света! и ночью небо такое глубокое над монастырем…

кстати, пока не забыл, вычитал у святого Иоанна Златоуста (в толковании на «Послание к римлянам») фразу от имени Христа: «Я… дарю тебе небо», это же — начало песни! я ее уже слышу и придумал название: «Летчик».

в общем, в Джорданвилле мне понравилось, но ведь я там гость, а гость видит только внешнюю умилительную картинку, изъяны обыкновенно замечаются со временем.

понятно, что нет рая на земле и не может быть, познакомился там с семинаристами, есть разные настроения, некоторые переживают, что пришли в семинарию со светлыми идеалами, а столкнулись со стукачеством, шкурничеством, карьеризмом, высокомерием отдельных начальников, неуважением к человеческой личности, они боятся сломаться и сделаться такими же, или вообще потерять веру, но в конце концов эта молодежь понимает, что главное — самому оставаться человеком, ведь подобные проблемы есть в любой системе, не исключая и церковную, зато кто такие искушения пройдет и не сломается, тот станет действительно сильным в вере, потому что за одного битого двух небитых дают, может быть, в этом и скрыт Промысл Божий, все плохое — уходит, все светлое — остается.

в самом монастыре много каких-то «левых» людей: нелегалы, неудачники, курящие, пьющие и даже, возможно, неверующие. в таких условиях, понятно, монашествовать нелегко, срываются и монахи, многие из-за этого скорбят, но, опять-таки, один священник мне мудро объяснил: «если Бог этих людей терпит, то неужели люди не могут других людей потерпеть? где же тогда любовь, сострадание и смирение?». я согласен…

ты не думай, что я критикую Джорданвилль. я говорю про его немощи, но может именно в этих немощах и есть его духовная сила и красота? люди терпят, молятся, живут, и я верю — спасаются.

владыка Лавр и местный Лева произвели впечатление :)) не зря про них часто пишет inok. Самого inoka я не застал, сказали — он уехал по делам.

в Джорданвилле есть несколько рукотворных (братия устроила) озер, очень лирических, с плакучими ивами, дикими гусями и даже цаплями (сам видел одну), меня все это вдохновило на новую песню (текст ниже), жаль только, что перед русскоязычной аудиторией редко приходится петь… Ну, слушай :))

Озеро Кинь-грусть

Она живёт у озера Кинь-грусть.
Она не ставит невода и сети.
Здесь нет её, здесь только чёрный ветер.
Она живёт у озера Кинь-грусть.
А вместе с ней живёт убитый гусь.
Они взлетают к небу на рассвете.
И нету их, есть только горький ветер.
Они летят над озером Кинь-грусть.
Смотря на них, я забываю грусть
и патронташ роняю на осоку.
И смерти нет, есть только путь высокий
до неба и от озера Кинь-грусть.

p.s. если ты у компа, то отвечай сразу, я пока здесь.

* * *

From: sinilga1@gmail.com
Subject: ниагара
Date: June 8, 2007 02:41:45 РМ
То: volia1969@gmail.com

Ой, какие красивые слова!!! И песня, наверно, очень красивая получилась. Молодец.

Только мне кажется, что ты все продолжаешь в своих песнях с ней разговаривать. Угадала? Тебе тяжело? Не можешь забыть Аню?

Я ни на водопаде, ни в Джорданвилле ни разу не была. Мечтаю когда-нибудь побывать, особенно в Джорданвилле. Все уже давно были, а я так и не собралась. Зато я часто езжу в Магопак, там тоже русский уголок. А ты, наша перелетная птица, везде побывал! 🙂 Спасибо, что рассказал, а то мне среди лета приходится тут сидеть в раскаленном Манхэттене, погребенной среди антиквариата 🙂

Иля

* * *

From: volia1969@gmail.com
Subject: ниагара
Date: June 8, 2007 03:03:06 PM
To: sinilga1@gmail.com

про стихи трудно сказать, кому они посвящены, это часто послание и себе, и какому-то конкретному человеку и всему человечеству одновременно :))

да, конечно, я про Аню думаю, помнишь, я тебе говорил, что еще с ранней юности желал делать в жизни одно дело и любить только одну женщину?

честно сказать? бывает и тяжело, я тут временами срывался на бутылку ((:

но вот недавно, как раз на джорданвилльском кладбище, ранним утром, когда проснулся, теплота молитвенная пришла, которой давно не было, словно Господь рядом стоит и говорит: «Ну что же ты, посмотри, как светел и прекрасен мир молитвы и духовной жизни, от которого ты отстраняешься и бежишь».

было так хорошо: дышалось легко, роса и тишь кругом, только горлица где-то вдали плачет… я сразу из Цоя вспомнил:

«песен еще ненаписанных сколько,
скажи, кукушка, пропой,
в городе мне жить или на выселках,
камнем лежать или гореть звездой, звездой?..
кто пойдет по следу одинокому?
сильные да смелые головы сложили в поле, в бою.
мало кто остался в светлой памяти, в трезвом уме
да с твердой рукой в строю, в строю»

там еще в конце слова прямо в тему (если только написать обращение с большой буквы):

«хорошо с Тобой, да плохо без Тебя…»

вот :))

* * *

From: sinilga1@gmail.com
Subject: ниагара
Date: June 8, 2007 03:41:33 PM
To: volia1969@gmail.com

Светлый ты мальчик. У тебя красивый и большой путь жизни. Сейчас ты немного окрепнешь, откроются новые жизненные перспективы и появятся внутренние силы. Я чувствую это. У меня тонкая интуиция на людей и обстоятельства. Я тебе это раньше не говорила, но говорю сейчас для поддержки. Есть люди, в которых скрыто что-то, что должно открыться миру со временем и принести пользу многим. Вот ты и есть такой человек. Ты на своем месте. Слово и песня — это большая сила, они очень многое могут. Но пробуждай, пробуждай в себе внутреннюю силу.

Да, страсти бушуют в душе, как стихийное бедствие, и губят в нас духовную силу! Мы ищем легких путей. Ведь, к примеру, проще сказать, что я — атеист, нежели доказывать всему миру веру в Бога.

Я вот всегда хотела сделать в жизни что-то великое, но вот живу прошлым других людей, в мире красивых, но как бы спящих антикварных вещей, чьи первые хозяева давно умерли… А у тебя получится сделать великое, уже получается! 🙂

Еще хотела поделиться с тобой. У меня есть знакомый, с которым мы раньше вместе работали, а потом он перешел в другое место, но мы иногда продолжаем общаться, я бываю у него в гостях (у него жена и милая дочка). Сам он из России, очень талантливый человек, но совершенно неверующий, говорит, что «корни не те». Жена тоже неверующая, но она к вопросам веры просто безразлична. Где-то неделю назад я была у них, и он за чаем стал негативно говорить о святом Серафиме Саровском и о царской семье, говорил ужасные вещи про Православие. Мне, конечно, было больно, но я старалась отвечать так, чтоб его не обидеть и перевести разговор на другую тему. С тех пор мы не виделись, а на днях он мне позвонил и попросил прощения. Сказал, что попал в аварию, но отделался легким испугом, только машину разбил вдрызг. Но при этом он понял (представляешь?!), что авария ему за то, что он плохо говорил о святых и о вере! Креститься он пока не собирается, говорит, что не готов, но все же какая перемена. И это без каких-либо убеждений и аргументов. Вот вдруг «сам понял» и все. Загадочно… А для верующего все очевидно. Лично я это могу легко понять, потому что и в моей жизни было похожее. Я почему-то невыносимо хочу, чтобы он уверовал.

Иля 🙂

* * *

From: volia1969@gmail.com
Subject: ниагара
Date: June 8, 2007 04:10:17 PM
To: sinilga1@gmail.com

Иличка, твой рассказ о знакомом вызвал в душе вот что.

в мой последний приезд в Москву я в каком-то захолустном магазине к своему удивлению нашел запись группы «Воскресение», которую давно искал и уже не надеялся найти, это старая запись, что ходила по стране до перестройки, я ее очень люблю.

поделился новостью с другом, он порадовался событию, мы вместе послушали «Воскресение», ему страшно понравилось! я говорю: «хочешь я тебе расскажу, где нашел эту запись, ты поедешь туда и купишь, или, в крайнем случае, давай я тебе перепишу запись…», а он ответил мудро: «спасибо, не нужно, я хочу пройти этот путь сам».

такая штука получается: каждому важно самому пройти свой путь к Воскресению.

извини, я разговорился :)))

а между тем солнце уже не печет, пора двигать на заработки. гитара зовет.

ну, «пожелай мне удачи»!

до скорого.

Музыкант

Глава двадцатая. Цепь

Скованные одной цепью,
связанные одной целью.

(«Наутилус Помпилиус»)

Здесь машины попадают в пробку,
отутюжены с похмелья лица,
пешеходы попадают в топку,
ничего не может измениться.

(«Ночные снайперы»)

«Серый человек» почти бесшумно вошел в кабинет Антона Петровича. Прошелестев, словно легкий ветер, оказался у стола. Открыл папку, извлек два документа и протянул их генералу. Тот сначала бегло просмотрел бумаги, затем стал читать внимательно. Это были медицинская выписка и специальный комментарий врача. Первый документ начинался так:

Выписка

из медицинской карты по запросу ФСБ РФ.

9 июня 2007 г.

Лечащий врач: Кудинова Р. Т.

1. Фамилия, имя, отчество больного: Пикалова Надежда Иннокентьевна (инокиня Неонилла).

2. Дата рождения: 30 октября 1977 г.

3. Домашний адрес: Москва, ул. Тверская, д. 28, кв. NN.

4. Место работы и род занятий: рясофорная монахиня, насельница женского монастыря N. Московской области.

В последующих пунктах документа излагались: диагноз основного заболевания и прочих заболеваний, прогноз возможных осложнений, перечень диагностических исследований, история течения болезни, средства и способы лечения, состояние больной на текущий момент.

Второй документ имел следующее содержание:

ВИЧ и СПИД: комментарий специалиста

Заражение вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ) происходит наиболее часто при половом контакте и при инъекциях, если нарушены правила стерилизации. При заражении ВИЧ происходит поражение Т-лимфоцитов (иммунных клеток). Организм человека какое-то время продуцирует новые иммунные клетки, но, когда внутренние ресурсы организма истощаются, вирус побеждает. Больной с разрушенной иммунной системой становится беззащитным перед любой инфекцией — будь то вирусы или бактерии, наступает последняя стадия ВИЧ — синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД). Современная медицина позволяет лечить различные заболевания, но при СПИДе инфекции бесконечно наслаиваются друг на друга, нарушают все функции организма, и наступает летальный исход.

С момента инфицирования ВИЧ до развития СПИДа может пройти от двух до десяти лет.

На сегодняшний день лекарства против СПИДа не существует, возможно лишь продление жизни больного на какое-то время. Для этого используется противовирусная химиотерапия следующими препаратами: зидовудин, азидотимидин, дидеоксинозин, дитиокарб, инозин, прандекс, фосфазид, арменикум. Применение этих и других подобных иммуностимуляторов не дает устойчивого результата. Причем чем больше организм вырабатывает иммунных клеток, тем более создается питательная среда для развития вируса.

Существует много интересных разработок но лечению ВИЧ: ученые США пытаются путем избавления клеток организма от холестерина снизить темпы развития болезни; румынский вирусолог создал экспериментальную вакцину на основе вытяжек из организма насекомых; итальянские ученые пытаются блокировать и атаковать вирус в организме. Однако все эти и подобные разработки не решили проблему лечения ВИЧ. Сложность и, быть может, невозможность получения вакцины против ВИЧ состоит в том, что вирус имеет множество разновидностей, и каждая из них требует своей вакцины, как при гриппе. При мутировании вируса прививка окажется бесполезной.

Доктор медицинских наук Сертов Л. Д.

По мере чтения генерал темнел лицом. Отложив бумаги, он обратился к «серому человеку»:

— Выходит, помочь ей за этот год врачи не смогли, и вообще помочь не способны. Теоретически это было ясно с самого начала… Жаль Полурадова и его семью. Им придется это принять. Хуже дело с Замоскворецким. Он-то ждет от нас реальной помощи для Неониллы и принять ситуацию, как она есть, вряд ли захочет. Что думаете в этом смысле делать?

— Разочаровывать его никак нельзя, Антон Петрович. Придется обнадеживать.

— Блефовать?

— Ну как сказать? Надежда-то умирает последней.

— Но реального ничего нет.

— Так точно, нет.

— Ясно, — генерал угрюмо потупился. — Вот скажите, за что я вас представил к государственной премии, если вы, выходит, не так уж все безупречно продумали? Допустили невинно пострадавших.

— Виноват, товарищ генерал.

— «Виноват», — передразнил «серого» Антон Петрович. — Неонилла и ее семья — это человеческая трагедия, а чем дело с Замоскворецким кончится, еще неизвестно. Если он вам не поверит?

— Антон Петрович, как вы помните, использование Замоскворецкого в нынешней роли — это уже перевыполнение плана. Нам ведь для завершения операции по установлению контроля над криминальным бизнесом было необходимо покончить с ним и его группировкой. А раз подвернулся случай «второй жизни» Замоскворецкого, то почему нам не воспользоваться этим в своих интересах? Если он, скажем, выйдет из-под контроля, то его можно спокойно ликвидировать. Мы ничего не теряем. Зато если выгорит, то…

— То еще одну госпремию возьмем, — завершил с иронией генерал. — Давайте-ка еще раз подробней о Замоскворецком.

— Антон Петрович, дело ведь не в госпремии, хотя если говорить по правде, то не мне, а вам нужно вручить завтра эту премию. Дело в другом, вы ведь сами одобрили мой план по внедрению Замоскворецкого в Америке, в качестве подсадной утки. Итак, пусть он внедрится, выполнит несколько незначительных заданий. А приблизительно через полгода мы спровоцируем его арест американскими спецслужбами. Он ведь им ничего ценного рассказать все равно не может. Даже если станет говорить чистую правду про себя, то она будет выглядеть, как оперативная легенда. Зато мы его потом, как якобы нашего ценного агента, предложим поменять на их действительно ценного разведчика Дэвида Рэймса, арестованного нами год назад. Секрет в том, что Рэймс, как вы помните, наш давний двойной агент. Он был арестован нами согласно плану предыдущей операции, но теперь нам нужно, чтобы он вернулся к американцам. Мнимый побег из тюрьмы ФСБ невозможен. Другое дело — обмен. Если повезет, американцы сами предложат обменять Замоскворецкого на Рэймса, а если нет, то предложим мы.

— Хорошо, хорошо, — немного повеселел Антон Петрович. — Говорите вы складно. Поживем-увидим, что получится. Стало быть, завтра давайте в Кремль, и начинайте готовиться к поездке в Японию. Удачи вам!

— Служу отечеству!

* * *

На следующий день российские СМИ опубликовали следующее сообщение:

12.06.2007

Сегодня в Кремле президент вручал

Государственные премии России

В этом году лауреатами госпремии стали актер и кинорежиссер Алексей Баталов, артист балета Нурлан Канетов, композитор Леонид Лобоский, писатель Ренат Харисов, а также пианист Михаил Плетнев. Лауреатами в области науки и технологий стали академик Игорь Горынин и академик Александр Скринский. Имя одного лауреата не разглашается, поскольку премия присуждена за работу по специальной тематике, связанной с национальной безопасностью.

Глава двадцать первая. Экзамен

И мёртвый адмирал сойдёт со стен к свечам,
и пустотой зеркал наполнит свой бокал.
И в гробовой тиши провозгласит он тост
за упокой души, за вечную любовь!

(«Агата Кристи»)

В первые дни августа 2007 года на японской вилле, где уже год находился Лазарь, появился «серый человек». От него Лазарь узнал свою новую «легенду» и получил инструкции к дальнейшим действиям.

По легенде он стал теперь Иваном Александровичем Егоровым, бывшим моряком Дальневосточного пароходства, который всегда мечтал жить за границей и еще до перестройки осуществил эту мечту, сбежав с судна в японском порту города Кобе. Благодаря завидной внешности он удачно женился на одинокой состоятельной японке преклонных лет. Вскоре та умерла, сделав его богатым вдовцом. Егоров еще в СССР увлекался мотоспортом и мечтал путешествовать на мотоцикле. Сейчас он решил осуществить свою давнюю мечту и, покатавшись по Японии, решил заняться мототуризмом в других странах. Первой страной в списке значились Соединенные Штаты Америки. К организованным байкерам он не примыкал, был одиночкой, но одевался по-байкерски в кожу и джинсовые ткани, носил длинные волосы и бороду.

Далее, согласно инструктажу, следовало, что двусторонняя связь с руководством будет осуществляться с помощью интернета. Для Лазаря создадут электронный почтовый ящик, в который он сможет войти в любом интернет-кафе. Обмен информацией будет осуществляться через папку «Черновики», где Лазарь найдет зашифрованные инструкции и данные о денежных переводах. Там же он должен оставлять отчеты и фотоматериалы.

Лазарю выдали мобильный телефон американской компании «Веризон», которым он мог пользоваться по необходимости. В экстренных случаях руководство могло связаться с Лазарем по телефону. Сам же он никаких телефонных номеров для обратной связи не получил.

«Серый человек» объяснил Лазарю, что основная его работа будет связана с фотосъемкой. Для этого ему, кроме обычного фотоаппарата, выдали часы со скрытой цифровой камерой.

Все необходимое для поездки в США было готово: японский паспорт с американской турвизой на полгода, международные водительские права, наличные деньги, несколько домашних снимков с «почившей супругой», для съемки которых Лазарю пришлось специально фотографироваться с некой пожилой японкой.

Но, прежде чем отправиться в Америку, Лазарю предстояло выполнить учебное задание в Японии, выдержать экзамен.

Перед ним стояли следующие задачи:

1) Отправиться в Токио на мотоцикле.

2) Найти там парк Уэно. В нем, недалеко от Музея изобразительного искусства, найти палаточный городок бездомных.

3) Там отыскать нищего, русского происхождения, по имени Юрий Седьмых.

4) Войти в контакт и ненавязчиво узнать биографию Седьмых.

5) Сделать фотоснимки Седьмых и палаточного городка.

6) Найти интернет-кафе. Оставить в своем почтовом ящике фотографии и в шифрованном виде данные по Седьмых.

7) Вернуться на базу.

Про дальнейшую деятельность Лазаря в Америке и про ближайшее задание в Токио «серый человек» говорил понятно и толково, но, когда ему был задан вопрос про здоровье инокини Неониллы, стал отвечать расплывчато, общими фразами, с напускной бодростью. Это насторожило Лазаря. «Я тут сижу, ради Неониллы, а он меня подбадривает…», — сердился инок. Ничего определенного про лечение Неониллы ему выяснить так и не удалось.

* * *

На следующий день после разговора с «серым человеком» Лазарь сложил все необходимое в рюкзак и отправился в Токио на мотоцикле «Сузуки» (GSX-R1000). Это была спортивная модель с высоким седлом: приходилось чуть ли не лежать животом на топливном баке, упираясь руками в руль, как при отжимании. На Лазаре был шлем и спортивный костюм, а новую «униформу» предстояло купить по размеру, в Токио, в магазине европейско-американской моды на улице Гинзо.

На тренингах он уже не раз ездил по японским левосторонним дорогам. Дороги в населенных пунктах были тесны для этой мощной машины. Только мотоцикл взвивался на «зеленом», как уже нужно было тормозить, чтобы не проскочить следующий светофор. Хорошо, что большая часть пути, около двух часов, приходилась на скоростное шоссе. К сожалению, не было возможности любоваться японскими пейзажами, так как высокие заграждения заключали шоссе в свои объятия. Зато Лазарь с интересом рассматривал японские машины, которые словно только что сошли с заводского конвейера: вмятины, царапины, ржавчина и даже простая грязь напрочь отсутствовали. «Наверно, ездят пару лет, потом продают в Россию, а себе покупают новые», — подумал Лазарь.

Солнце начинало по-летнему печь, но освежающие струи ветра заменяли мотоциклисту кондиционер. Скорость и маневренность мотоцикла доставляли Лазарю удовольствие; такая езда напоминала скользящий низкий полет над поверхностью земли. «Вот так же, наверно, мчатся, летят над землей ангелы…, — пришло на ум Лазарю, — …и демоны». Он сосредоточился и до самой столицы шептал молитву Иисусову.

В Токио Лазарь по карте нашел улицу Гинзо, запарковал мотоцикл в одном из переулков и направился в магазин. Там он купил кожаную куртку, джинсы, футболку, жилетку и высокие ботинки. Все — черного цвета. Переодевшись здесь же, он бросил спортивный костюм в рюкзак и, разобравшись с маршрутом, поехал к парку Уэно. В это время пошел солнечный грибной дождь. Он был несильным и недолгим, но смягчил дневной жар. «Обмыл обновки», — думал Лазарь, радуясь, что дождь не затянулся и он основательно не вымок. Впрочем, долгим дождь и не мог быть, сезон дождей в Японии — с июня до середины июля, а это время было уже позади. Сбившись пару раз с дороги, Лазарь наконец достиг цели, нашел стоянку и пешком отправился в парк.

У входа в парк его внимание привлекло несколько нищих — видимо, обитателей палаточного городка, но среди них не было ни одного с европейским лицом, поэтому Лазарь прошел дальше. Остановившись у щита со схемой парка, он определил место расположения Музея изобразительного искусства и двинулся туда. Асфальт блестел после дождя, а солнце, казалось, уже торопилось поскорее все высушить. Буйная мокрая зелень парка красиво отливала малахитом.

По аллее двигалось два встречных потока посетителей. Обилие молодежи и малочисленность иностранных туристов обращали на себя внимание. Здесь Лазарь в очередной раз отметил сдержанность японцев в выборе одежды: мужчины отдавали предпочтение костюмам и белым рубашкам, женщины и девушки — строгим юбкам и блузкам.

Найти музей и находившийся рядом с ним небольшой палаточный городок оказалось нетрудно. Ряды палаток выстроились в тени парка между деревьев. Все палатки покрывал одинаковый синий полиэтилен, дорожки были начисто выметены. Вообще городок по своему устройству и порядку больше походил на военный лагерь, чем на пристанище бездомных.

Лазарь в растерянности постоял минут пять около городка, ожидая увидеть кого-то из обитателей, но, так никого и не дождавшись, подошел к ближайшей палатке и подергал за полог, громко повторяя заученное приветствие по-японски.

Сзади его окликнули по-русски, так что он оторопел:

— Там никого сейчас нет. А вы что, русский?

Он обернулся, перед ним стоял человек среднего роста в тельняшке навыпуск, темных брюках и стоптанных кроссовках. Его загоревшее обветренное лицо было явно славянского типа. Темно-русые волосы зачесаны набок. Мощные жилистые руки устало свисали вдоль туловища.

— Да, русский. Как догадался?

— Несложно. По акценту и по виду.

— А ты откуда знаешь, что там никого нет? — Лазарь указал на палатку.

— Так ведь, как в анекдоте про Соловья-разбойника, помните? «Живу я тут!», вот и знаю, — человек улыбнулся, и стало видно, что у него не хватает минимум половины зубов. — Сейчас все на заработках: кто побирается, кто по помойкам промышляет…

Лазарь тоже улыбнулся, но не анекдоту, а тому, что нашел того, кого искал. Он представился:

— Иван. А тебя как зовут?

— Местные меня прозвали «сэн тио», что значит «капитан корабля», хотя я вовсе не капитан, просто для них наше имя «Юра» — странное. А вообще-то я и есть Юра. Бомжую тут понемногу, — он потупил взгляд и несмело протянул руку в ответ.

«Точно, Юра!» — окончательно уверился Лазарь, энергично тряся руку нового знакомого, так что тот опешил.

— Чего это вы так радуетесь?

— Давай на «ты». Здорово соотечественника на другом конце земли встретить!

— Другие соотечественники меня обычно стесняются…

— Ну, это другие. Так! Пойдем куда-нибудь перекусим. Угощаю.

— !?

Десять минут спустя Лазарь и Юра оживленно беседовали в ближайшем ресторанчике. Это была типичная японская сушница. В центре находилась круглая стойка, за которой стоял повар, изготовлявший суши. Вокруг стойки по кругу сидели посетители. Стойка была самодвижущаяся, на ней стояли тарелочки с готовыми суши, которые, как мишени в тире, проезжали перед людьми. Здесь были суши на любой вкус: с разными сортами рыбы, икрой морских ежей, водорослями и даже с обычной колбасой. Кроме суши Лазарь заказал себе и Юре по тарелке овощного супа. И еще каждому посетителю бесплатно полагался зеленый чай и отварной рис.

Юра оказался словоохотлив и вскоре, разомлев от обилия пищи, сам начал рассказ, так что Лазарю оставалось только слушать и запоминать.

— Ты знаешь, Вань, что такое любовь?! — спрашивал Юра, смачно облизывая пальцы после сочных суши. — А я вот знаю, что это сила, и все тут! Она мне жизнь перевернула. Молчу, не буду перескакивать, значит, по-порядку. Родился, жил, вырос на Курильских островах — ничего интересного. Служил на флоте, потом учился в мореходке. Стал на сухогрузах ходить за кордон. Пил, как полагается. Меня несколько раз за это чуть не уволили, но каждый раз прощали, как первоклассного спеца. А потом я сам себя уволил: лет десять назад допился до того, что потерялся в городе Иокогаме, а когда проспался, мое судно уже в Россию шло без меня. Только я не очень расстроился. Возвращаться после этого с повинной смысла не было, все равно уволили бы. В России семьей я не обзавелся, так что с легким сердцем решил пожить за границей, раз уж так получилось.

Лазарь смекнул: «Вот почему меня направили к этому Юре, чтоб я послушал рассказ моряка. Хотя он алкаш, а не идейный беглец, но все равно полезно. Только причем тут любовь, пока не ясно… Хорошо, я ему не сказал, что сам моряк по «легенде», а то бы он начал задавать вопросы, а это ни к чему».

— Но по-настоящему мне нужно не про себя рассказывать, а про нее, — продолжал Юра. — Про мою… Про Валю. Это очень, очень красивая женщина! И умная, образованная, не то, что я. Она еще в России в университете выучила японский и работала с интуристами. Там-то ее и приметил будущий муж-японец. Лучше б не примечал! Он всем нам этим только горе принес, и, может быть, только кусочек счастья… Но что такое кусочек счастья? Это как кусочек солнца. Солнце на куски не делится. Приметил, влюбился, привез в Иокогаму, женился. Японцы на наших очень падкие, особенно если они, как Валя, — высокие и белокурые. Пожили они года два. Родня мужа невестку не приняла. Совсем не общались. А через два года Валентина с мужем попала в катастрофу: он умер на месте, а она потеряла левую ногу, до самого бедра оттяпали. Вот тебе и японская медицина! — Юра показал рукой на своей ноге, как отрезали ногу Вале. — И вот тут моя девочка не выдержала. Сам посуди, родственники мужа от нее отказались, в Россию возвращаться без ноги — дурой выглядеть. Она без денег осталась, ну и начала пить с горя. А в вине, как говорится, горя не утопишь, оно умеет плавать. А ведь красивая женщина! Она такой и осталась, только без ноги. Страшно подумать, что с ней всякие извращенцы, пьяницы и бомжи вытворяли, когда она до бесчувствия напивалась и валялась на газонах и под скамейками. Такой я ее и нашел. И полюбил. Вот говорят, любви с первого взгляда не бывает, а я точно знаю, что бывает. Как я ее увидел: локоны слипшиеся, кофточка грязная, юбка чем-то облита, лежит одна, сиротинка, стонет, краси-и-ивая, — так и полюбил навсегда! Помню еще, по ее бледной руке ползла какая-то букашка. Это почему-то на меня произвело сильное впечатление. А сам я тогда крепко пил. Стали мы вместе мыкаться и горевать. Привязались друг к другу больше, чем ребенок к мамке и брат к сестре. Я для нее все, что мог, делал. Но что я мог? Спирта достать по дешевке да маньяков отогнать. И главное, мы оба хотели вырваться из такой жизни. Она, бывало, заплачет и скажет: «Неправильно мы живем, Юрка. Давай пить не будем». И главное, я согласен на все сто, а что ты будешь делать?! Опять запьем-запьем сильнее прежнего. Так бы и спились, но тут, понимаешь, такое дело вышло. Некоторые мне даже не верят, говорят, завираю. А на что мне врать? — Юра замолчал и в ожидании ответной реакции посмотрел на Лазаря.

— Ну! Говори, я поверю, — подбодрил Лазарь.

— Как-то я бродил в порту Иокогамы. Там богатый улов в отходах: то с баржи подгнившие фрукты выбросят, то с туристического лайнера из ресторана что перепадет… Стою у края причала, смотрю, как швартуется баржа. Замечтался, вспомнил прошлое. И вдруг меня как шибанет канатом! И полетел я вниз, в зазор между причалом и бортом. Там приличная высота, да и под днище затянуло бы, короче, полный цугундер! Я отрубился в полете, потерял сознание, а когда очнулся — вишу. Зацепился брючным ремнем за какой-то крюк и вишу себе — жив-здоров, как в цирке, и ни единой царапины. Хорошо, что люди видели, как я полетел, скоро вытащили меня. Я, конечно, в шоке, но самое главное помню: как только я начал падать, увидел перед собой белые крылья, такие, что аж глаза ослепило светом, и я потерял сознание. И вот когда меня вытащили, я бегом к Валентине, озноб колотит, а я говорю: «Валя, я ангела видел! Он меня спас». Она мне поверила, хотя другие не верили. Один наш бомж, бывший врач, говорил, мол, белая вспышка в глазах — это вполне объяснимо по физиологии. Но Валя мне поверила. И, главное, мы пить перестали. Совсем — как отрезало. Мы в Токио перебрались, чтобы от старых дружков-алкоголиков быть подальше. И здесь один раз даже в церковь с Валей ездили. Тут в Токио наша церковь есть, православная. И не одна. Мы нашли и батюшку нашего, русского. Как Валя тогда радовалась! Как ребенок. Жалко вот только батюшка нас не повенчал. Мы так с ней хотели! Очень. Принял-то он нас хорошо, но сказал: «Что же вы неустроенные совсем. Решите сначала, как жить будете, где. Может быть, в Россию вернетесь? Тогда и о венчании можно говорить. Это же не шутка». И он прав, в принципе, только… — Юра вдруг заметно погрустнел и немного помолчал. — Второй раз я в ту церковь уже один ездил, попросить батюшку за Валю помолиться. Умерла моя девочка. Ночью, во сне. Не выдержало сердце. А я вот почему-то верю, что это белый ангел ее забрал, чтоб не мучилась. Верю… — на этот раз Юра замолчал надолго.

«Вот так поговорили, — размышлял Лазарь. — Интересно, «серый» знал о Юриной судьбе или он меня наобум послал? Прям кино».

— Упокой, Господи, Валентину… Ты не горюй, — обратился он к рассказчику, — эта грусть твоя будет с тобой какое-то время, а может и всегда. Правильно сделал, что в церковь сходил за нее помолиться. Вот и молись за Валю, молитва — это мост «туда». И если будешь верить, что вы встретитесь на том свете, то так оно и будет по милости Божией.

«С такими советами я за рамки своей роли явно вышел, — осекся Лазарь. — А с другой стороны, да пошли они! Человек страдает, а я буду из себя разыгрывать бесшабашного рубаху-парня. Может, мне ему еще выпить налить, чтобы роли соответствовать? Нет уж!»

Тут Юра встрепенулся, встал, высоко поднял бокальчик с зеленым чаем, окинул взглядом сушницу и провозгласил по-японски:

— Итосий хито но таме ни канпай!

А потом повторил по-русски, пристально глядя в глаза Лазаря:

— Я предлагаю тост за вечную любовь! — И, выпив залпом горький чай, добавил: — Верю, что мы с Валюшкой когда-нибудь встретимся, потому что есть Бог и Его белые ангелы, и они меня сейчас слышат. А Валину могилу я никогда не оставлю. Никогда! Здесь, у ее могилы буду ждать нашей будущей встречи. Она ведь еще была мне другом, второго такого друга не будет.

У Лазаря от такой искренности Юры заныло в груди. Он встал, крепко прижал к себе бомжа и, торжествуя, подумал: «Смотрите, японцы, вот она, русская родная душа, вся перед вами!»

Выглядела вся эта сцена довольно странно, однако работники сушницы и посетители, в соответствии с японским менталитетом, лишь одобрительно закивали головами и расплылись улыбками… Но у этой сцены было еще два необычных наблюдателя на улице. Они находились с двух противоположных сторон и пристально следили за происходящим через большие окна ресторана.

Лазарь расплатился за еду и дал Юре денег. Тот засиял от неожиданной удачи. Покинув сушницу, Лазарь и Юра вернулись к палаточному лагерю. В соответствии с планом действий Лазарь отснял лагерь и сделал фотоснимки Юрия. Затем, не без сожаления попрощавшись с новым знакомым, он отправился на поиски интернет-кафе. Там Лазарь выполнил последнюю часть задания: вошел в почтовый ящик и загрузил информацию и фотографии. Затем он двинулся в обратный путь.

По дороге инок все время вспоминал Юру, его трогательное повествование о Валентине и думал о том, как удивителен мир.

«Казалось бы, опустившиеся, конченые люди, на краю жизни и смерти находят любовь. Сами находят? А может быть, любовь исходит от Бога? Ведь Бог есть Любовь, и, значит, всякая настоящая любовь — это отблеск Божий, — размышлял «всадник», мчащийся по японским дорогам на мотоцикле «Сузуки». — А вот я никогда никого не любил по-настоящему. И меня так сильно никто не любил, как эти двое любили друг друга. Не заслужил? А они заслужили? Конечно, теперь мне дано намного больше — познавать любовь Божию, но все-таки отчего-то тоскливо на сердце. Все, хватит об этом!» — он прибавил скорость.

…Руководство осталось довольно тем, как Лазарь выполнил учебное задание. Примерно через неделю он покинул Японию. Когда среброкрылый лайнер набирал высоту, Лазарь, сидя у иллюминатора, всматривался вниз, словно надеясь отыскать среди игрушечного японского ландшафта кладбище с могилой Валентины и сидящего у могилы человека… И еще он поймал себя на мысли, что если всегда будут давать такие безобидные и, в каком-то смысле, даже назидательные задания, то в самом деле можно служить родине без зазрения совести.

Глава двадцать вторая. Синильга и музыкант: из переписки (II)

Без оглядки вдаль уходит след,
пройдено пока еще немного, —
Солнцем освещенная дорога,
а в конце дороги — яркий свет.

(«Воскресение»)

From: sinilga1@gmail.com
Subject: ДР
Date: August 10, 2007 11:22:37 AM
To: volia1969@gmail.com

Дорогой мой брат Воля, еще до твоего дня рождения начала писать это письмо. Хотелось написать красиво и глубоко, а получилось, кажется, слишком «правильное письмо» 🙂 Отправляю с опозданием, но ты меня прости 🙂

Поздравляю с днем рождения! Жизнь — это постоянное преодоление времени, пространства, обстоятельств, препятствий. И где бы человек ни жил — в роскошном дворце или в скромной пещере, в обжитом гнезде или, как ты, всегда в пути, на колесах, — он постоянно преодолевает разные препятствия. Я хочу тебе пожелать, чтобы обстоятельства твоей жизни помогали укреплению духа, чтобы ты совершенствовался и оттачивал уже приобретенное и помнил свое предназначение.

Родители дали тебе такое красивое имя — Воля. Не знаю, какой смысл они вкладывали (ведь наши родители были в то время большими романтиками :-), но они угадали: ты и впрямь любишь волю и свободу! Желаю тебе, чтобы ты всегда был свободен в Боге и чтобы твоя личная воля крепла и направляла тебя на добрые подвиги!

Желаю тебе душевных сил, желаю в каждый момент жизни пребывать в состоянии живой полноты сердца! Чтобы ты чувствовал и видел неприметное: капельку росы, нависшую на травинке, лепестки цветка, источающие тонкий аромат, паучка, путешествующего по ветру на паутинке, облака в багрянце заката, мудрое сияние звезд, разговор волн в океане… И пусть восходы, которые ты встречаешь каждый день, будут прекрасны!

У меня никогда не получалось дружить с женщинами 🙁 А с мужчинами дружить тоже непросто, некоторые говорят даже, что дружба женщины с мужчиной невозможна… Может быть, я им и поверила бы, если б не встретила тебя. С таким, как ты, можно дружить. Добра тебе и душевного мира, мой друг Воля.

Твоя другиня Иля 🙂

* * *

From: volia1969@gmail.com
Subject: ДР
Date: August 11, 2007 02:44:00 РМ
То: sinilga1@gmail.com

о! ну ты даешь, Синильга!

сегодня подвернулось по дороге интернет-кафе, и я увидел твое вчерашнее письмо, спасибо тебе искренне!..

я сейчас на обратном пути к Нью-Йорку завис на какое-то время в Олбани. здесь ничего особенного, хоть и столица штата, много машин и жарковато. вечерами играю на главной улице у кинотеатра или на площади в даунтауне, а в свободное время обхожу от нечего делать местные музеи (в основном индейско-ковбойские, как всегда в Америке 🙂 и выставки. тут узнал, что в одном месте что-то вроде андеграундного клуба: там собираются любители фильмов и книг, противостоящих системе, захаживаю к ним. но без Православия все это — тоска зеленая, «обратная сторона полуночи», изнанка той же системы, иногда складывается впечатление, что присутствуешь на сходках студенчества в Петрограде перед революцией, и все же публика внутренне значительно живее, чем в МакДоналдсе или на дискотеке 🙂 это радует!

ты про меня написала много красивых слов, я этого не заслуживаю.

жить «против течения» — это для меня естественный и единственно возможный способ существования на этой земле. действительно, христианин = иной.

но нельзя забывать и о мере человеческих сил… я вот сам себе невольно напоминаю о своей мере: стремления и планы большие, а на деле очень мало удается воплотить, и, соответственно, периодически уныние — а нужно ли вообще людям то, что я делаю? а нужно ли это мне? и самое главное, угодно ли это Богу?

порой распахиваешь душу, хочешь поделиться самым дорогим… и получаешь ожоги! и удивительно — один и тот же человек, который клялся тебе в дружбе, через какое-то время к тебе охладевает и даже ожесточается, конечно, нужно благословлять проклинающих нас. но по-человечески бывает очень трудно, это я сам виноват…

а тебе спасибо за поддержку :))

ты — друг!

если ты сейчас в инете, можешь ответить, я пока здесь.

* * *

From: sinilga1@gmail.com
Subject: ДР
Date: August 11, 2007 03:01:57 РМ
То: volia1969@gmail.com

Хорошо, что ты нашелся 🙂

А то я вчера написала, а ответа не было.

Да, я в интернете, на работе.

Это точно — открытость и искренность иногда встречают взаимность, благодарность, а иногда представляют удобное положение, чтобы нанести удар.

То, что ты делаешь, конечно же, нужно! Я знаю многих, кому твои песни помогают, и мне в том числе 🙂 Тебя же и в России слушают и в интернете по всему миру. Господь помогает через твои песни. Они ведь у тебя — о душе, о Боге, о любви, о правде, о вечности… А твои песни на английском для американцев — это же настоящее миссионерство, апостольское дело! Ты же сам мне рассказывал, что после того, как тебя слушают, многие американцы начинают интересоваться русской культурой и Православием.

Помнишь, как в детских сказках — спас царевич мимоходом какую-то птичку-невеличку, она в благодарность ему ответила: «Может и я тебе еще пригожусь». Ему смешно было, но потом так оно и получилось… Так и ты. Да, пока нет у тебя уединения и мало времени на личную духовную жизнь, ты все время на людях, и с молитвой певцу трудновато приходится… Но ведь сколько таких птичек-невеличек тебе могут быть благодарны и когда-нибудь пригодятся, особенно их молитвы.

Помоги Господи тебе, родной друг! И защити молитвами птичек-невеличек от зла.

Синильга

Глава двадцать третья. Страна заходящего солнца

Солнце моё, взгляни на меня,
моя ладонь превратилась в кулак,
и если есть порох, дай огня,
вот так.

(Виктор Цой)

Так уж получилось, что некогда «дикий Запад», а ныне цивилизованная Америка встречала инока Лазаря закатом. Самолет, готовясь к посадке в аэропорту JFK, плавно завалился на крыло и начал описывать круг. В иллюминатор стали хорошо различимы американские урбанизированные просторы, освещенные бронзовыми лучами заходящего солнца.

Сердце Лазаря сжалось от странного чувства, словно перед важным решением, хотя, казалось, все в его жизни на ближайшее время решено. Самолет летел над побережьем. По водной глади скользило множество яхт с белыми парусами. Лазарю, не отличавшемуся особой любовью к поэзии, вдруг вспомнились лермонтовские строки, знакомые еще со школьной скамьи:

Белеет парус одинокий
в тумане моря голубом.
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?

«Это в десятку про меня, — подумал Лазарь, — чего ищу в стране далекой?..»

За стойкой паспортного контроля сидел американец с байкерской татуировкой на руке. Распущенные волосы Лазаря и соответствующая одежда вызвали у него живую, а не запрограммированную американскую улыбку. Проверяя документы, он дружелюбно спросил по-английски:

— Гоняешь на мотоцикле?

Лазарь утвердительно кивнул головой. Служащий одобрительно улыбнулся в ответ. Дальше процедура эмиграционного контроля прошла гладко.

Инок вышел из зала прилета первого терминала и оказался на американской земле, хотя саму-то землю почти не было видно из-за сплошь покрывавшего ее асфальта и бетона. Было ветрено. Лазарь вдохнул всей грудью американский воздух, который не сильно отличался от любого другого. Вокруг суетились прибывшие и встречающие — пестрая толпа, одетая по-разному — от ультрарадикальных молодежных «прикидов» до строгих хасидских костюмов. То и дело к выходу подъезжали такси, в которые поспешно грузили чемоданы и садились пассажиры. Но основной людской поток устремился в сторону автостоянок терминала. Стоянки располагались на нескольких этажах. Лазарь знал, что ему следует идти на первый, где в условленном секторе ожидает мотоцикл.

Без особого труда инок нашел одиноко стоящий среди машин мотоцикл. Это был комфортный красавец «Харлей-Дэвидсон» (Ultra Classic) черного цвета. Все шло по плану. Лазарь нагнулся и после некоторых усилий извлек из широкой и блестящей выхлопной трубы спрятанные там ключи от зажигания и багажника. В багажнике он нашел необходимые документы для мотоцикла, мотоциклетные очки, перчатки и каску с харлеевским клеймом, дорожный атлас Америки, справочники, а также распечатку маршрута движения к первому объекту. Расположившись на кожаном сиденье мотоцикла, Лазарь внимательно изучил маршрут. Других инструкций в багажнике не было. Как ему объяснили в Японии, его первое задание состоит в том, чтобы незамедлительно отправиться к объекту, провести скрытую фотосъемку, передать материал по интернету, после чего ему сообщат о дальнейших действиях.

Как оказалось, путь предстоял неблизкий: сначала в сторону города Олбани, а затем к самому географическому центру штата Нью-Йорк. Там в местности, отстоящей от больших городов, располагался крупный тюремно-психиатрический госпиталь. Лазарь знал только название госпиталя, а что он собой являл, предстояло выяснить на месте.

Чтобы выйти на нужное направление в сторону Олбани, следовало проехать через весь Нью-Йорк, и Лазарь решил воспользоваться случаем, чтобы немного посмотреть город. Заведя мотоцикл, инок аккуратно, как бы знакомясь, повернул ручку газа и тронулся в путь. Расположившись в седле мотоцикла, он с удовлетворением отметил, что «Харлей» куда более приспособлен для длительных путешествий, чем резвый, но не очень удобный «Сузуки».

Лазарь без остановки миновал Бруклин, с его знаменитым Брайтон-Бич. Издали полюбовался оставленным слева по ходу движения мостом Веррезано. Вечерело, и мост уже был усыпан бирюзовыми огнями, напоминающими растянутое в длину ожерелье. Промчавшись по подводному Бруклинскому тоннелю, мотоцикл вынырнул в Манхэттене. Проскочив нужный поворот, но вернувшись, Лазарь вскоре оказался в центре Манхэттена. Вечерний Бродвей и соседние улицы переливались огнями рекламы, манили ароматом ресторанов и оглушали многошумьем бурлящего туристического потока. Здесь царила атмосфера вечного карнавала. Лазарь на минуту остановился у бордюра, чтобы оглядеться и перевести дух. «В других странах, — думал он, — достопримечательности носят более основательный характер. Более исторический и древний, что ли. А здесь, как в гостях у волшебника, все сверкает, зовет, но стоит «не сменить батарейки»… Если электричество вырубят, тогда все! — Окончен бал, погасли свечи. Хотя выглядит, конечно, привлекательно». Лазарю почему-то захотелось пафосно сплюнуть перед тем, как помчаться дальше, но он сдержался. «Тоже ведь люди живут», — заключил он свои размышления на примирительной ноте.

За городом на шоссе движение было хотя и быстрым, но не таким напряженным, как в Нью-Йорке. Через пару часов Лазаря начало клонить в сон. Сказывались разница во времени и усталость после перелета, к тому же наступала ночь. Сойдя с трассы, инок остановился на ночлег в мотеле. Упав на широкую кровать, он сразу заснул, словно провалился.

Проснувшись около семи утра, Лазарь принял душ, приготовил кофе, еще раз сверился с картой и устремился к цели, до которой оставалось два-три часа езды. Трасса в этот утренний час оказалась оживленной, но не перегруженной. По обеим ее сторонам открывались виды провинциальной Америки. Невысокие горы, холмы, поля, перелески, озера, одноэтажные городишки — все это развлекало взор путешественника. Лазарь отметил обилие красивых оранжевых цветов вдоль трассы. Это были дикие тигровые лилии, впрочем, их названия он не знал.

Около города Ютики Лазарь притормозил и свернул со скоростной трассы. Объехав город по окружному шоссе и сделав еще несколько маневров на местных дорогах, Лазарь через полчаса оказался у цели. Он остановился у обочины и достал карту, но и без карты все было ясно. Вдали, на возвышении, грозной краснокирпичной глыбой громоздился тюремно-психиатрический комплекс. Он производил мрачно-торжественное впечатление, подобно какому-то средневековому замку. Царила давящая тишина. Движения не наблюдалось. Высокие заборы зловеще блестели на солнце мощной сбруей колючей проволоки.

Лазарь убрал карту, приготовил часы-фотоаппарат к работе и неспешно двинулся к комплексу. Сердце билось все сильнее. Ему казалось, что мотор «Харлея» предательски работает чрезмерно громко, а из темных окон-глазниц корпуса за ним пристально наблюдают. Подъехав по длинной старинной аллее к центральному входу, Лазарь сделал несколько снимков общего вида. Здесь он к своему удивлению обнаружил, что путь открыт, ворот и контрольно-пропускного пункта нет. Оказавшись внутри комплекса, он понял, в чем дело. Каждое здание комплекса было огорожено высоким забором, а около ворот стояла будка с охраной, однако между зданиями перемещаться можно было свободно.

Остановившись за углом одного из зданий, где, как он думал, его не могли видеть, Лазарь спешился и начал фотографировать двор и здание через сетку забора. В этот момент появилась полицейская машина. Ее фары, расположенные спереди, сзади и на крыше, попеременно вспыхивали разными цветами. «Вот так дискотека», — поежился Лазарь и, понимая, что это по его душу, повернул к мотоциклу. Машина остановилась за мотоциклом. Из нее вышел сухощавый полицейский, поинтересовавшийся, чем здесь занимается Лазарь. Тот молчал. Не получив ответа, полицейский потребовал предъявить водительские права и документы на мотоцикл. Время для Лазаря остановилось. Его вдруг поразила бессмысленность происходящего. В голове молнией пронеслось: «Почему я должен оправдываться, врать и что-то доказывать этому человеку?!»

И тут Лазарь сделал то, чего сам от себя не ожидал. Дружелюбно улыбаясь полицейскому, он направился к мотоциклу, словно собираясь достать нужные документы, сам же прыгнул в седло, завел мотор и выжал ручку газа до отказа. При этом он держался настолько уверенно и спокойно, что полицейский еще некоторое время стоял столбом, провожая глазами стремительно удаляющийся мотоцикл, пока не понял, что это побег. Тогда полицейский схватился за кобуру пистолета, но расстояние до беглеца было слишком большим. Он бросился к машине, на ходу передавая по рации о случившемся. К погоне присоединилась еще одна полицейская машина. Кроме мигающих огней обе машины включили сирены.

После того, как Лазарь пустился в бегство, к нему вернулось самообладание, все встало на свои места. В минуты риска и опасности, еще со времен афганской войны, в Лазаре как бы включалась некая программа, которая помимо эмоций и интеллекта руководила его действиями. Он называл это интуицией: действия были четкими и безошибочными, опережающими противника на полхода.

Об одном только сейчас сетовал Лазарь: что под ним «Харлей», а не спортивный «Сузуки». Но все равно он был уверен, что уйдет. «Лишь бы только не успели вызвать вертолет, — думал он. — Вертолет, скорее всего, оснащен системой теплового поиска, тогда уйти будет намного труднее». К сожалению, дороги в этой местности были достаточно прямые, а движение практически отсутствовало — это увеличивало шансы преследователей. Лазарь напряженно искал поворот на какую-нибудь проселочную дорогу, где машины полиции вынуждены были бы сбросить скорость. Но в Америке такие дороги встречаются редко, в основном все расчищено и заасфальтировано. И все же удача улыбнулась Лазарю: дорога начала петлять по взгорью. Он умышленно подпустил полицейских ближе, чтобы они повисли у него на хвосте, а перед очередным крутым поворотом максимально прибавил скорость. Мотоцикл взревел, завибрировал всем станом и хотя с трудом, но вписался в поворот. В зеркало заднего вида Лазарь наблюдал, как одну из машин занесло на повороте — швырнуло в одну сторону, в другую и выбросило в кювет. Она перевернулась на крышу и замолчала. Из лопнувших мигалок, расположенных на крыше и придавленных теперь всей массой машины, вырвался сноп искр.

Вторая машина продолжала преследование. Устроить ей западню Лазарь уже не мог, потому что взгорье кончилось и дорога петлять перестала. Через несколько минут погони впереди показался мост через небольшую речку, на нем наблюдалось какое-то движение. Лазарь был вынужден притормозить, а перед мостом и совсем остановиться. Там шли дорожные работы. Рабочие в оранжевых накидках и зеленых касках поочередно перекрывали проезжие полосы. Как раз сейчас они перекрыли полосу, по которой двигался Лазарь, а по встречной полосе пропускали несколько машин. Причем первым навстречу Лазарю ехал огромный «дальнобойщик», полностью занявший и без того узкий проезд, не оставив возможности проскочить мимо даже на мотоцикле.

Полицейская машина остановилась в десяти метрах от Лазаря. Сирена смолкла, но сигнальная «иллюминация» продолжала мигать. Из машины выскочил уже знакомый полицейский, которого била нервная дрожь. Он выставил вперед пистолет и, сделав над собой усилие, медленно направился к Лазарю.

— Эй, не двигаться! Оставаться на месте! Ты арестован! Приготовить документы! — кричал он что есть мочи.

— Чего кричать-то? — тихо сказал Лазарь по-русски, а потом крикнул в ответ по-английски: — Хорошо, хорошо! Пожалуйста, не волнуйтесь. Мои документы в порядке. Вот они! Посмотрите.

Полицейский, не опуская оружия, подошел к Лазарю и протянул свободную руку за документами. Лазарь молниеносно и цепко схватил полицейского за обе руки и рванул с такой силой, что страж порядка кульбитом перелетел через перила моста. В полете, он выстрелил в никуда. Раздался громкий всплеск воды. Лазарь, не вылезая из седла, подался к бордюру и посмотрел вниз. «Живой», — обрадовался он, увидев вынырнувшего из воды полицейского.

Стоявшие на мосту рабочие со страхом смотрели в сторону мотоциклиста. Грузовик освободил проезд и прижался к обочине. Выписав причудливую петлю, мотоцикл Лазаря обогнул ремонтный скарб и подъехавшие машины и устремился к линии горизонта. Как только Лазарь пропал из поля зрения оставшихся на мосту людей, он спешно свернул на скошенный луг. Вскоре он скрылся в ближайших перелесках. «Вот американцы молодцы! Поля у них без ям и камней, а рощи, как ухоженный парк. Езжай себе спокойно, как по городской площади!» — торжествовал инок, понимая, что ушел-таки от погони.

Перед тем как опять выехать на дорогу, Лазарь разобрался с картой и наметил маршрут в сторону Олбани по сельским дорогам. Понятно было, что и такой план крайне опасен: и на сельской дороге можно нарваться на полицию. Однако Лазарь решил рискнуть — попробовать добраться до большого города, а там затеряться и сменить мотоцикл на машину либо пересесть на поезд или автобус. Ему везло — дороги в провинции были пустынны. Все же если вдалеке он замечал машину, то сворачивал с дороги и отсиживался. Один раз пролетал вертолет — скорее всего, искали беглеца, но Лазарь, заслышав шум, успел укрыться в развалинах старой фермы.

К вечеру инок добрался до предместий Олбани. Ему приглянулся заброшенный яблоневый сад. Здесь он решил скоротать ночь, а утром отправиться в город без мотоцикла.

Вокруг расстилалась провинциальная Америка с ее идиллическими картинами. Над кукурузными и клеверными полями порхали птицы. Вдали по хребту холма лениво двигалось стадо коров. Где-то работала сенокосилка. Царил покой, как будто не было ни разведзадания, ни полиции, ни погони…

Золотистое солнце садилось. Прошли сутки пребывания Лазаря в Америке. «Если так пойдет, то солнце скоро может закатиться для меня навсегда», — думал Лазарь, перетаскивая мотоцикл через повалившуюся ограду сада.

Глава двадцать четвёртая. Не вышел на связь

Сокол не вышел на связь…
Смелым секретное средство,
способ остаться в живых — бегство.

(«Би-2»)

В саду было тихо и как-то по-домашнему уютно. Веяло кисло-сладким яблоневым ароматом. Шершавые стволы старых яблонь застыли в причудливых изгибах. Деревья напоминали забытые буквы древней рукописи, которую уже никому не суждено прочитать. Листья еще сохраняли свою зелень, но местами уже пожухли. Под ногами расстилался ковер бурой прошлогодней листвы, сквозь которую прорывались лопухи и репейники.

Яблок на ветвях было немного; сказывался возраст деревьев. Но все же зеленые и желтые плоды то там, то здесь заманчиво проглядывали сквозь кроны. Яблоки лежали и на земле. Лазарь, ничего не евший целый день, с жадностью накинулся на эту снедь. Плоды оказались кисловатыми и не сочными, но в пищу годились. «По-русски, яблоки до Преображения есть нельзя, — думал Лазарь. — Но здесь не Россия. Вон в Греции яблоки всегда можно, а до Преображения нельзя виноград. Тем более Преображение совсем скоро, — успокоил он себя. — А другой пищи все равно не достать».

Наевшись, Лазарь продолжил осмотр этого большого, давно брошенного людьми, сада. Вскоре он наткнулся на основание рухнувшего дома — то ли сгоревшего, то ли упавшего от времени. Сейчас дом представлял собой бесформенные горбы земли, поросшие высокой травой и кустами. И только сохранившиеся крыльцо и фундамент свидетельствовали о том, что здесь жили. Обнаружив провал в земле, на том месте, где некогда, видимо, располагался погреб, Лазарь подкатил мотоцикл и, забрав в рюкзак все необходимое, столкнул «Харлей» в яму. «Не долго ты мне служил, друг», — с сожалением попрощался с мотоциклом Лазарь, закидывая его сверху прошлогодними листьями.

Похоронив мотоцикл, Лазарь принялся за устройство места для ночлега. Сперва он наломал тонких веток, уложил их в два слоя, сделав, таким образом, настил. Затем выложил настил травой, листьями и лопухами. Получилось приемлемо, хотя и жестко. Утомленный переживаниями дня, Лазарь лег и быстро заснул.

Проснулся он около двух часов ночи от холода. Пришлось делать земные поклоны, а потом и просто отжимания и приседания, чтобы согреться. Хотелось развести костер, но это исключалось в целях конспирации. На теле чувствовались комариные укусы. «Хорошо, что комаров здесь сравнительно мало. У нас бы заели!» — подумал Лазарь, смазывая слюной укушенные места.

Согревшись, инок вернулся на свое ложе, поплотнее закутался в куртку, но заснуть не смог. Звездное небо и таинственная тишина старого сада располагали к размышлениям. Правда, размышления эти не были мирными. Совесть мучила Лазаря оттого, что прошедшим днем из-за него могли погибнуть люди. Причем люди, случайно оказавшиеся на его пути и перед ним ни в чем не виноватые. В горячке погони Лазарь об этом не думал, но сейчас мысль о возможном убийстве его ужасала. «Господь меня воскресил, чтобы я свидетельствовал новой жизнью о Нем, а не использовал эту вторую жизнь на службу кому-то! — досадовал инок. — Мне пообещали, что убивать не нужно, а первое же дело показало, что этого избежать практически невозможно. Специфика работы такая… С другой стороны, я сам спровоцировал погоню. Ну, турист. Ну, заехал по ошибке. Проверили бы документы и, наверное, отпустили. Только вот получается, что по-другому поступить я не мог. Да и не хочу».

Лазарь поднялся и принялся бродить взад и вперед по темному саду. Душа страдала. Он думал о том, как близко опять подошла к нему смерть. Смерть, предлагающая убить другого человека. Инок размышлял: «В этом мире есть много преступлений, но только убивавший знает, что смерть другого человека по твоей вине — самое страшное из них. Это черная черта: до этой черты ты — один, за чертой — другой навсегда. И никто — никакие психологи, философы, политики и самые близкие люди не смогут помочь тебе успокоиться и получить оправдание перед собственной совестью, если, конечно, совесть еще не выжжена дотла. Как лживы люди, создающие ореол привлекательности и героизма вокруг убийства — будь то телесериалы о благородных бандитах или программы воспитания будущего солдата, готовящегося убивать. Если бы не было другого способа навести порядок на этой грешной земле, кроме пути убийства, то Господь указал бы на этот путь. Но Христос никогда никого не убивал и никогда не заповедовал Своим ученикам убийство, даже во имя самых прекрасных целей. Сказано: «Не убей». Любая человекоубийственная война — последствие грехопадения. И потому даже самая «справедливая» освободительная или оборонительная война не освобождает своих участников от чувства вины и не снимает с души грех убийства. Любая война — попущение Божие за наши грехи. Торжествовать и прославлять свою победу на войне — значит не понимать природу войны и проявлять гордость. Христиане тоже ведут духовную войну, но эта война не убивает живых, а, наоборот, оживляет мертвых. Убийство человека невозможно оправдать обстоятельствами жизни или приказом начальства. Начальство, как правило, не берет в расчет страдания души убийцы. Ты сам, и только ты, делаешь окончательный выбор… и останавливаешься у черты или переступаешь ее. Даже прощение на исповеди греха убийства не прекращает мучительных воспоминаний. Но более всего невыносима мысль, что, возможно, опять придется убивать и все начнется сначала».

Сейчас Лазарю нужно было позаботиться о скорейшем выходе на связь с московским руководством, но этого совсем не хотелось. В то же время решение, что делать дальше, не приходило. Он — заложник за инокиню Неониллу: от качества его работы зависит качество ее лечения, а это значит завтра придется выйти на связь, отчитаться, получить нагоняй за учиненный переполох, а потом — новое задание. Лазарю пришло на ум — позвонить в Россию и узнать о здоровье Неониллы. Он думал о таком звонке еще в Японии, но там не представилось случая. А здесь в его распоряжении имелся мобильный телефон. Позвонить Лазарь решил иеромонаху Серафиму, чей номер на всякий случай выучил еще перед возвращением с Кавказа в Москву.

Инок достал мобильный телефон и раскрыл его. Циферблат засветился в темноте, словно отворился причудливый ларчик.

Телефонный звонок застал отца Серафима в его избушке за чаем. В Москве было около одиннадцати утра. Утром иеромонах послужил, переделал кучу дел по дому и сейчас пил чай с домашним крыжовенным вареньем в компании своего верного товарища — пушистого кота Абрикоса. «Межгород», — по звонку определил отец Серафим, снимая трубку:

— Алло.

— Отец, благословите.

— Бог благословит. Слушаю.

— Это Лазарь, инок Лазарь… Не узнаете?

— Господи, да откуда ты!? — чуть не закричал от радости иеромонах. — Мы тебя совсем потеряли. Уж не знали, о здравии молиться или о упокоении души. А ты живой! Праздник-то какой. Где ты?

— Далеко, очень далеко, отче. У меня все более-менее. Как вы-то там все? Есть новости с гор, от братии?

— У меня без изменений. А с гор приезжал этим летом отец Антипа, рассказал новости. В общем, все хорошо. Только старец Салафиил хворает. Тяжело там, сам знаешь. Но духом бодр! Подлечиться в город спускался по весне, а потом опять в горы. Понятное дело, кто сладкого попробует, пресного не захочет. Антипа дела московские сделал, у меня погостил и обратно уехал. Старец о тебе волнуется. Антипа расспрашивал, но я ведь ничего не знаю. Что сказать-то? Что передать?

— Скажите — трудно мне. Прежде всего, трудно в духовном плане. Держусь из последних сил. Сначала ничего было, а сейчас и молитву, и четки оставил почти. Голова занята другим. Не ясно, что делать дальше, посоветоваться не с кем. Не телефонный разговор. Молитесь обо мне, пожалуйста, и передайте старцу с братией.

— Понимаю. Молимся, молимся о тебе, — усилил голос отец Серафим, потому что слышимость стала хуже.

— Я еще хотел спросить, как там Неонилла?

Отец Серафим вздохнул:

— Плохо, брат, плохо. Ее постоянно проверяют, потому что возможно бурное развитие болезни из-за ее слабого здоровья. Все может случиться…

— Что случится? Смерть? Обещали же обеспечить лучшее лечение!?

— Ну, знаешь, брат, смерти никому не избежать. Все в руках Божьих, конечно. Но не все в руках человеческих. Обещай — не обещай, а медицина не всесильна! Так что ты тоже молись за сестру Неониллу… И знаешь, не хотел тебя расстраивать, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Пару месяцев назад пропала Ангелина. Она жила у родителей Неониллы. Неожиданно пропала и записку оставила, что, мол, спасибо за все, меня не ищите, ушла по собственному желанию. Вот… Куда ушла? По какому желанию? У всех большое подозрение, что это чей-то обман. Не ушла бы она никуда! Милиция ищет, но пока безрезультатно, а экспертиза установила — почерк действительно ее. Понял, какие дела?

— Да-а…

Новости сильно расстроили Лазаря.

— Ну, не унывай, брат. Не будем терять надежды. Прости, что я тебе рассказал, тебе и так тяжело.

— Нет, отец, не извиняйтесь. Правильно сделали, что рассказали. Мне было важно знать правду. Если я смогу, еще потом позвоню, но, скорее всего, теперь это будет очень нескоро. Не хочу вас подставлять. Молитесь!

— С Богом, брат!

«Теперь еще и Ангелина пропала! Но Гретхен и Батон убиты, все разгромлено, — просчитывал варианты Лазарь после разговора с отцом Серафимом. — Из этого круга людей никто не мог организовать похищение новой заложницы, чтобы свести со мной счеты. Неужели органы подстраховались, чтобы держать меня на более коротком поводке, если что? Но я вроде пока повода не давал, а они не стали бы опережать события. На них тоже не похоже. Тогда в чем же дело?.. Ладно, разберемся. А сейчас нужно выходить из игры! Немедленно выходить! Выходить! — пульсировало в сознании инока. — С самого начала можно было догадаться, что с лечением и выздоровлением Неониллы — это хитрость, приманка. Да и вообще вся эта трогательная забота обо мне — ерунда! Здесь виден план и расчет, причем план мне не известен, но ясно, — ничего хорошего. Нужно было сразу понять, что я не в храме, на исповеди, где «Прощаю, разрешаю… Иди и больше не греши», а в организации, где тебя используют, как вещь. Финиш, ребята, больше я не ваш исполнитель. Играйте сами в свои игры, я ухожу».

За этими мыслями Лазаря застал занимавшийся рассвет. Первые лучи солнца забрезжили на горизонте. Стало сыро от росы. Предстоял новый трудный день, исполненный неизвестности и опасностей, но на душе у инока теперь было покойно. Он принял решение и мог хоть немного поспать. Со стороны он напоминал богатыря, раскинувшегося среди зеленого разнотравья после изнурительного боя. То ли сраженного, то ли мирно спящего…

Лазарь спал и не видел, как внимательно и изучающе смотрели на него в это время двое неизвестных с противоположных сторон сада.

* * *

Настенные часы с маятником пробили четыре часа дня. Дверь кабинета отворилась, из-за нее вопрошающе выглянул «серый человек»:

— Разрешите, товарищ генерал?

— Входите, входите, — поднял голову от бумаг хозяин кабинета. — Что у вас стряслось?

— У нас, Антон Петрович. У нас стряслось! — «серый» подошел к столу.

— Что?

— Замоскворецкий не вышел на связь. По их времени сейчас восемь утра. Операцию он должен был провести вчера. Спутник показал, что вчера в первой половине дня он находился у объекта. Затем переместился к столице штата Нью-Йорк — Олбани. У него был вечер на то, чтобы, как положено по инструкции, найти в городе интернет-кафе и выйти с нами на связь. Но этого не произошло до сих пор. Движение он прекратил около города.

— Может, залег где-то? Выжидает. Инструкция инструкцией, но сноска на конкретные обстоятельства еще позволяет ждать.

— И все-таки, Антон Петрович, я предлагаю связаться с Замоскворецким. Не нравится мне все это, я ведь его довольно хорошо изучил по старым делам. Да и вы сами предполагали, что при первой возможности он выйдет из-под контроля. Не тот ли случай? Нужно проверить.

— Проверьте.

— Разрешите связаться прямо сейчас?

— А что, я нужен?

— Ну, мало ли? Вдруг возникнет необходимость…

Антон Петрович вздохнул:

— Связывайтесь. Не даете старику покоя.

— Есть, товарищ генерал, — отчеканил «серый человек».

Он достал трубку секретной связи, включил громкость, чтобы генерал мог слышать разговор, соединился с оператором, сообщил свой код и продиктовал номер телефона агента.

Мелодичный сигнал мобильника разбудил инока Лазаря все в том же саду. Он уже несколько раз пробовал просыпаться, но сон не отпускал из своих объятий, организм переутомился и нуждался в восстановлении сил. От сигнала Лазарь вскочил, как по команде. Ему пришла мысль, что, может быть, это у отца Серафима определился его телефон, и он перезванивает.

— Да, слушаю.

— Егоров? Это вы? Как поживаете? — раздался в трубке голос «серого человека».

Лазарь перевел дыхание, сориентировался и твердым голосом ответил:

— Нет, это не Егоров! Это инок Лазарь. Попрошу меня больше чужим именем не называть.

— Что случилось?

— Не бойтесь, для вас — ничего особенного. Вам я ничего не испортил. Просто, если так приспичило, пришлите сюда кого-то еще. Я не смог и не смогу сделать то, что вы просили. Извините уж…

— Кого прислать? Что происходит? Вы могли бы сообщить нам подробнее? Обсудим, подумаем, поможем…

— Я сейчас вам все сообщаю: я больше ничего делать не буду! Вы не смогли выполнить обещание насчет Неониллы, да и прекрасно знали, что оно невыполнимо! Мне никак не по пути с вами. Можете не верить, но у меня другая жизнь, другая дорога, и я пойду по ней до конца. Прощайте.

— Что?!

— О соблюдении секретности ваших дел можете не беспокоиться. Все!

Лазарь отключил мобильный и своими сильными руками поломал его на две части. Потом отошел в сторону, вырыл острым камнем углубление у корня яблони, бросил туда обломки телефона и закопал их. Солнце было уже высоко. В ветвях щебетали птицы. В Америке начался новый день, а в России он уже клонился к концу.

После разговора с Лазарем «серый человек» уперся злым, вопросительным и одновременно испуганным взглядом в начальника.

Антону Петровичу даже стало не по себе от этого взгляда.

— Какие будут предложения? — спросил он. — Как помнится, у вас был запасной план: в случае необходимости преждевременно сдать агента американским спецслужбам, устроив утечку информации от нас.

— Так точно, товарищ генерал. Но не в таком клиническом случае, как этот. Вы же слышали! Он свихнулся. В таком виде он не подходит даже на роль подсадной утки. Американцы в него не поверят, менять на своего не предложат, и операция по возвращению к ним нашего двойного агента провалится.

— Какие будут предложения, я не понял? — повысил голос генерал.

— Немедленная ликвидация, — равнодушно и холодно ответил «серый человек».

— А может, еще раз поговорим?..

Глава двадцать пятая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (3)

Все мы были сатанистами

Мы, словно взрослые дети… Особенно же беззащитны и ранимы атеисты и сатанисты. Ведя переписку с читателями нашего джорданвилльского издательства, я, кажется, ни разу не столкнулся с антицерковниками.

Другое дело в интернете. Всего лишь за несколько месяцев переписки с читателями возрожденного в интернет-формате «Русского инока» http://www.russian-inok.org/ я сподобился получить письма с угрозами от атеистов, в частности, что меня застрелят, и с предупреждением от сатанистов, что они применят свои чары.

В ответ на угрозу о расстреле я предложил назначить встречу в любое удобное время в любом месте, а сатанистам просто предложил поговорить, ибо и сам раньше был таким в некотором смысле…

В процессе переписки с упомянутыми лицами выяснилось, что это хорошие люди, правда, глубоко несчастные, как мне показалось. Атеизм, как низшая ступень сатанизма, большого интереса не представляет, а вот сам откровенный сатанизм… Вот, к примеру, выдержка из письма человека, считающего себя сатанистом: «Поймите! У вас нет никаких шансов вывести меня в иную веру. Тот максимум, к которому я могу прийти, — это атеизм, но мои шансы выйти из моей же секты живым — один к пяти. Но у меня нет желания это делать, ибо Смерть и Зло живут в моей душе. Я не понаслышке знаю, что есть одержимость, ибо два года моей жизни из шести лет религиозного опыта на стороне Сатаны я вообще с трудом помню. Я молод телом, но стар духом».

Таковы плоды сатанизма. И правда, что доброго и светлого может дать нам бывший верховный ангел, сотворенный Богом, но враждующий против своего же Творца? А Бог есть Свет. И как жить без Света?

Многие из нас были сатанистами сознательными или несознательными. Мы дошли до обрыва и остановились, те, кто успел остановиться. И мы обратились к Свету и нашли красоту, покой и тепло Его рук.

В том-то и сила Христианства, что оно позволяет перевернуть свою жизнь здесь и сейчас, вот в эту конкретную минуту. Нужна только решимость.

То ли еще от чего…

Вчера один хороший человек мне написал: «А в церкви мне всегда становится дурно, особенно в православных церквях. То ли от запаха, то ли еще от чего…»

По этому поводу вспомнилось.

Были у меня в прежней жизни друг и подруга. Когда я стал ходить в храм, то «потащил» и этих друзей. Тут выяснилось печальное обстоятельство: им обоим становилось плохо в церкви, то ли от ладана, то ли еще от чего… Вообще-то такое у многих бывает, потому и описываю этот случай.

Мы решили: будут стоять в храме до упора — если умереть придется, то что может быть лучше смерти в храме?! Господь не оставит.

Пришли опять… Им плохо. На друге лица нет, весь покраснел, потом побледнел, его тошнило. Как он говорил, кишки выворачивало, словно связали внутренности цепью и крутили, притом что никаких болезней желудочных у него не было. Но он выдержал и, когда подошло время к Причастию, — все прошло, и он причастился Святых Тайн. Отпустило, стало легко и светло. С тех пор ему никогда не становилось плохо в храме. Сейчас он служит Церкви.

Девушка же, как только почувствовала себя плохо, ушла из храма и с тех пор больше туда не ходила. Давно это было. Сейчас она живет на положении содержанки. Не работает, просто где-то числится. Все еще красивая, но вино делает свое печальное дело.

Сказано: «По плодам познаете их».

Вот и вопрос: в храме людям бывает плохо от ладана или еще от чего?

Я думаю, что именно «еще от чего» или от «кого»…

А рецепт, как выяснилось, прост — нужно один раз до конца перетерпеть. Ибо сказано: «Претерпевший до конца спасен будет».

Помню

Ее звали Олей.

Я помню ее маленькой девочкой — две косички, курносая, в веснушках. Я был старше на несколько лет. Когда мы встречались во дворе или в лифте, она озорно и зажигательно улыбалась.

Позже помню ее в модном жилете, с короткой стрижкой, крашеными волосами, наколкой на плече. В один из приездов домой я услышал рев моторов под окном. Выглянул, из подъезда выбежала Оля, вскочила к другу на мотоцикл, и кавалькада понеслась под сенью флагов. Кажется, это был день ее рождения… Мои-то «мотоциклы» к тому времени были уже позади.

Мы потом еще встретились раз, поздоровались, приветливо улыбнулись друг другу, как в детстве. Я смотрел на нее и думал, что многое хотел бы сказать ей, как сестре. Но промолчал. А может быть, нужно было сказать? А может быть… Больше я ее никогда не видел.

Вчера мама прислала из Москвы э-мейл:

«Дорогой сынок, всякий раз забываю спросить, посылала ли я печальное известие о гибели девушки, соседки нашей, жившей в квартире над нами. Помнишь, их было две дочери, младшая Ольга, симпатичная, она работала гримером в кинотруппе модного в последнее время Бодрова, и они поехали в горы на съемку фильма, и сошла лавина, погибло более ста человек. Ольга пропала, недавно было уже 40 дней. Вот такие дела. Ну, с Богом».

Нет, мама, ты мне еще не сообщала об этом…

Каждый раз, получая подобные известия о гибели друзей или просто знакомых в Америке, России или еще где-нибудь, мучительно раздумываю: «А, может быть, нужно было сказать?..» Но я опять молчу. И слез уже нет, а есть боль, щемящая боль…

Будни

Проснулся в три ночи от того, что почувствовал на шее петлю, и не ошибся… В голове пронеслось: «Вот искушение! Рано расслабился. Нужно было опять с крестом в руке спать, а не только с четками». Вскочил. Зажег свет. За мной что-то тащится. Оказалось — покрывало. В нем от ветхости образовалась дыра, и моя голова попала в эту дыру. Вот и петля.

До следующей ночи отрежу кусок покрывала с краю, чтобы уничтожить дыру. Но спать-то лучше все же с крестом в руке, а то после недавних угроз сатанистов чувствуется давление…

Не правда ли?

На улице мягкий снег. Приятное сияние фонарей. Самая середина ночи. У нас только начало второго. Тишина. И такие вот мысли.

Пришел человек в больницу. Смотрит… Ой, мама родная! Одни больные. У того ноги нет, этот весь перевязанный, от той дурно пахнет и т.д. «Н-е-е-ет, — подумал человек, — пойду-ка я отсюда. Правда, я и свою болезнь не вылечил, но уж ладно. Помру, зато не буду видеть этих жалких уродов!» И ушел. Странный человек. Не правда ли?

К чему это я? К тому, что Церковь — это тоже духовная больница. И потому, придя в нее, не стоит удивляться при виде многочисленных больных и их язв. Они ведь тоже, как и мы, пришли лечиться. И язвы у них различные: ругаются, не имеют любви, бывают падки на деньги, а иногда и похуже того… Так что ж? Одно слово — больные! И больница от этого хуже не становится. Лечиться-то все равно нужно.

Человек, глубоко осознавший, что он болен, не будет осуждать других больных.

До встречи в лечебнице 🙂

Стоит того…

«Смерть стоит того, чтобы жить. А любовь стоит того, чтобы ждать» («Кино»). В начале 1990-х годов мне нравилось приезжать к ним в Питер. Ирка была замужем за каким-то математиком, но, к сожалению, его не любила… Целыми неделями она жила у своего брата Юры. Мы не так часто общались, но мне нравилась спокойная твердость Юры, верность в слове, прямота; Ира же была воплощением женственности. Брат и сестра с большим теплом относились друг к другу.

Юра был совладельцем одного или нескольких (точно не помню) магазинов в городе. Время было смутное, и он начинал свой путь в бизнесе с того, что обычно именовали «криминальными структурами».

В 1992 году я ушел в монастырь. Юра и Ира, как и мои московские друзья, пережили шок по этому поводу, но что поделаешь. Будучи проездом в Питере в качестве временного келейника старицы схимонахини Сергии Слепой, я заехал к друзьям. Юра попросил устроить ему встречу со старицей, так как у него назрел важный вопрос. Я договорился с матушкой, и брат с сестрой приехали на встречу. Мы пили чай вчетвером и беседовали.

После чая оставили мать Сергию наедине с Юрой. Они долго разговаривали. Он вышел радостным. Потом я узнал, что он готовил убийство конкурента и вдруг, чуть ли не накануне убийства, по стечению обстоятельств попал к старице Сергии и все ей выложил. Я не знаю как, но матушка Сергия его остановила. И это еще не все. Она вселила мир в его сердце и изъяла ожесточение против врага. Прощались они, как родные, старица благословила брата и сестру.

Моя иноческая половина души возрадовалась тому, что произошло в тот вечер, хотя доиноческая половина души прекрасно понимала, чем это может кончиться для Юры, ведь он жил в мире, где жалость к врагу разворачивает стволы наемных убийц в твою сторону. Да, стволы могут развернуться на тебя, но все же это лучше, чем направить их против своего ближнего. Убив другого, в действительности убьешь себя.

Прошло, может быть, еще полгода. Я опять был в Питере. Мы встретились с Ирой в потускневшей квартире Юры. Денег у нее уже не было (то есть от мужа-математика были, но она привыкла жить широко на деньги брата), и уже почти полгода не было и самого брата. Юра уехал с подельником на машине в Европу, кажется в Италию, и пропал. Должен был вернуться через месяц, но не вернулся. Сразу после отъезда позвонил несколько раз, а потом звонки прекратились. Для Юры это было нетипичное поведение. Ира плакала и просила меня молиться за Юру. Мы надеялись, что он еще вернется.

Когда я приехал в Питер еще через полгода, то в квартире Юры уже жили другие люди, которые почему-то ничего не знали про прежних хозяев. Следы Иры я потерял…

Иногда моя доиноческая часть души чувствует, что с Юрой тогда могло случиться что-то плохое именно из-за того, что он отказался убить человека. Но моя иноческая часть души твердо уверена, что в этом случае «плохое» может быть названо только хорошим.

Умирать всем когда-то придется, вопрос — в чем застанет нас смертный час. Да и старица схимонахиня Сергия, конечно же, молится за всех нас: за Юру, Иру и за меня, грешного. Уж она-то знала, на какой путь благословляла.

Кратко скажу о матушке. Старица Сергия с детства была слепой. Родители за то, что она сама уверовала в детстве в Бога, отказались от нее. Впоследствии более десяти лет она провела в тюрьмах за веру. Последние годы жила в Вильнюсе. Скончалась около 1996 года в почтенной старости.

Необъявленная война

У нас в Джорданвилле на днях украли с могилы брата Иосифа Муньоса (хранителя Монреальской Мироточивой иконы) большую деревянную лампаду на подставке.

Это была особая лампада — она точно такая же, какие стоят на могилах монахов-мучеников в Оптиной пустыни, убиенных там сатанистом. Оптинские монахи эту лампаду специально передали в Джорданвилль на могилу нашего мученика. И что же? Лампада украдена в дни, когда мы отмечаем двадцатилетие явления Монреальской Иконы и пятилетие со дня кончины Иосифа.

Воистину — между землей и Небом война.

Если мы на стороне Неба, то наше оружие — смирение, терпение и любовь.

Ничего сверхъестественного, или О природе ведьм

Сначала два распространенных взгляда:

1. «Ведьмы — это порода такая. Ведьмин час обычно наступает в полнолуние, берегитесь женщин тогда!».

2. «Ведьмы — самые замечательные женщины».

С православной же точки зрения дело обстоит так. Человек до падения имел тонкое тело. Доверившись падшему архангелу Сатанаилу, люди пали и стали пленены бесами. Дабы избавить человека от прямого плена и влияния бесов, Господь облек людей в грубую плоть. Именно эта наша плоть и есть те «кожаные одежды», о которых идет речь в Библии. Таким образом, отнятие у нас после падения наших естественных способностей (которые можно назвать экстрасенсорными) есть великая милость Божия к людям, ибо иначе люди были бы, как мухи, уничтожаемы многоопытными, льстивыми, беспощадными бесами…

Однако у некоторых людей прежние естественные способности (именно естественные, а не сверхъестественные) хотя и не полностью раскрыты, но имеются. Душевная оболочка таких людей утончена от рождения. Также утончают защитную оболочку различные восточные йоги (практики), а также наркотики и т.п. Никакой заслуги или избранничества в этом нет, скорее наоборот. В определенном смысле утончение защитной оболочки души — это беда. Большинство экстрасенсов или, как их раньше называли, ведьм и ведунов (от слова «ведать» — знать нечто не общеизвестное) подтвердят, что хотя они и могут «помогать» людям, но сами от этого ничего доброго не имеют. Это люди со сложными судьбами, несчастной любовью, разбитыми семьями и т.д.

Мы не будем говорить о причинах, по которым Бог попускает то, что у некоторых людей защитная оболочка утончена от рождения. Тут могут быть разные причины. В том числе — это своеобразный Божий призыв к этим людям… призыв к жизни в Церкви и к покаянию-перерождению. Выход один: нужно жить в Церкви. Замечено, что у бывших ведьм, которые участвуют в жизни Церкви, принимают крещение, чистосердечно исповедуются и причащаются Святых Даров, все их прежние, ненужные «дары» пропадают.

Свою утонченную душевную оболочку можно использовать на добро, если духовно возрасти в меру православного старца (старицы), каковой, например, была схимонахиня Сергия Слепая, ведавшая сокрытое от других (о ней я уже писал), или даже будучи светским, но светлым психологом. Так что ни бояться, ни хвалить ведьм не нужно, и особенно не нужно сжигать их на кострах, чем отличилась инквизиция. Их нужно понять, пожалеть, объяснить им ситуацию, а дальше предать дело в руки Милосердного Бога.

Впрочем, для выведения ведьмы из общения с темными духами необходимо ее собственное желание и решимость.

А примеры есть. Хотя бы святой Киприан, до покаяния — величайший колдун своего времени.

Дорогие ведуньи, пожалуйста, станьте мудрыми старицами и православными душеведами-психологами, а если получится, то и святыми женами!

В Царствии Небесном наши тела будут преображены, и к нам вернется утраченная утонченность и сверхспособности даже в большей мере, чем до падения людей. Духи злобы тогда уже не будут страшны спасшимся людям, так как снизойдут во ад на постоянное место жительства.

Глава двадцать шестая. Синильга и музыкант: из переписки (III)

Снилось мне, что печали кончаются,
люди одинокие встречаются.
Встретятся, молчат и улыбаются.
Жаль, что это только снилось мне.

(«Воскресение»)

Завтра что-нибудь случится,
завтра то, что нынче снится,
может сбыться в настоящем.

(«Воскресение»)

From: volia1969@gmail.com
Subject: Олбани
Date: August 14, 2007 03:14:00 РМ
То: sinilga1@gmail.com

здравствуй, Иличка 🙂

какие новости? я пока еще в Олбани, но скоро собираюсь двигать, а то засиделся.

готовлю новый концерт, думаю дать его в Нью-Йорке, наверное, как обычно, в клубе «Тип-топ». приглашаю! придешь? позже уточню дату.

написал для концерта несколько новых песен, вроде ничего, но не мне судить…

тут вчера была интересная встреча, заехал я в клуб, про который тебе писал, где собираются местные неформалы, у них там намечался показ фильма, ко мне подходит парень и говорит: «ты же русский?! иди сюда, тут один, кажется русский, по-английски плохо говорит».

смотрю, сидит детина под два метра ростом, волосатый, бородатый, в коже — наш человек 🙂 лет около сорока с виду.

поговорили, он оказался не рокер, а — байкер 🙂 что касается музыки, то он не в теме 🙁 он решил покататься по США, но неудачно, что-то у него там с мотоциклом случилось и он возвращается транспортом в Нью-Йорк, попал проездом в Олбани, случайно увидел этот клуб, понял, что «свои», и зашел.

зовут его интересно — Лазарь, я уточнять не стал, настоящее это имя или кличка.

я ему помог, чем мог: подвез к вокзалу, купили ему билет на утро в Нью-Йорк, потом перекусили и еще поговорили. он — дядька с душой, расспрашивал меня про православные места Америки, я ему рассказал, между прочим, он очень жалел, что не знал, что недавно проезжал рядом с Джорданвиллем… зато, когда мы катались по городу, я ему показал олбанскую православную церковь, она была закрыта, но снаружи посмотрели.

потом еще заезжали в магазин «Харлей-Дэвидсон», он себе купил новую куртку, солнечные очки и черный бандан на голову (получился настоящий пират! ;-), а свою куртку оставил мне на память.

в общем, потусовались, приятно встретить на чужбине своего человека 🙂 а с другой стороны, чувствуется, непростой он человек, чего-то не договаривает. что ж? у каждого свои тайны…

ночевали у одного парня из клуба, утром я посадил Лазаря на поезд, он еще своих планов точно не знает, я сказал, что если будет в Нью-Йорке, пусть приходит на концерт, оставил ему номер телефона.

непредсказуемая штука — жизнь, казалось бы, многие люди — никогда не пересекающиеся параллельные прямые, и вдруг эти прямые пересекаются, и уже такое впечатление, что был знаком с человеком всю жизнь.

ну, бывай!

твой друг Музыкант

* * *

Синильга получила э-мейл Музыканта. Открыла, прочла. Мысль о непересекающихся-пересекающихся параллельных прямых заставила задуматься.

Бывают в жизни события или просто мгновения, часто мимолетные, с виду ничего не значащие, но, словно заветный знак, что-то говорящие сердцу…

Синильге показалось, что она получила такой знак.

Глава двадцать седьмая. Беда

Застоялся мой поезд в депо.
Снова я уезжаю. Пора…
На пороге ветер заждался меня.
На пороге осень — моя сестра.

А мне приснилось: миром правит Любовь,
а мне приснилось: миром правит мечта.
И над этим прекрасно горит звезда,
я проснулся и понял — беда…

(Виктор Цой)

Поезд мчал Лазаря в Нью-Йорк. Американский вагон оказался похожим на сидячие вагоны поездов «Москва — Санкт-Петербург»: мягкие откидные сиденья, по два в ряду, с каждой стороны от прохода. Садиться оказалось можно на любое свободное место. Вагон был полупустой. Лазарь устроился у окна, подальше от людей.

День был солнечный. Железная дорога проходила по живописным местам, часто вдоль озер. Инок с интересом рассматривал ландшафт. Овалы озер окаймлял тростник, в желтых зарослях которого чернели охотничьи шалаши-схроны.

План Лазаря был прост, хотя и несколько неожидан. В Америке ему больше нечего было делать, но и в Россию возвращаться не представлялось возможным, в «Шереметьево» его, вероятно, сразу же встретят. Лазарь принял решение вылететь из Нью-Йорка в Турцию (благо страна — безвизовая), а оттуда морем переправиться в Абхазию, скорее к старцу и братии! И в горах лечь на дно. Разумеется, и этот план был небезупречен, потому что хотя Абхазия — не Россия, но если понадобится, найдут и в горах. Зато к тому времени он уже поисповедуется у отца Салафиила, а дальше, — как тот благословит. В конце концов, органам он ничем не навредил, разве что доверия не оправдал; может, и оставят в покое, а нет, так самое большее, что могут, — это убить, но если удастся исповедаться и причаститься хоть раз, то смерть не страшна.

Оторвавшись от этих дум, инок достал «Молитвослов». В последнее время, как он признался отцу Серафиму по телефону, молиться было трудно, почти невозможно: нападало бессилие, усталость и лень. Но сейчас Лазарь решительно взялся за молитву. Он читал «Канон Ангелу Хранителю»:

— «Свете светлый, светло просвети душу мою, наставниче мой и хранителю, от Бога данный ми ангеле… Явися мне милосерд, святый ангеле Господень, хранителю мой, и не отлучайся от мене сквернаго: но просвети мя светом неприкосновенным, и сотвори мя достойна Царствия Небеснаго… Не остави в путь шествующия души моея окаянныя убити разбойником, святый ангеле, яже ти от Бога предана бысть непорочне, но настави ю на путь покаяния».

Окончив чтение канона, Лазарь пришел в умиротворенное состояние и сам не заметил, как задремал.

Во сне он продолжал ехать, за окном все так же стелились перелески и озера с прибрежным тростником. Вдруг, прямо на глазах, природа стала менять свое летнее убранство на осеннее. Вдоль дороги потянулись густые лиственные леса, окутанные золотом и пурпуром. Вокруг было сказочно красиво, а на душе — светло и радостно, но при этом отчего-то немного тревожно. Словно душа страшилась потерять обретенную красоту. Тревога перешла в четкое, почти физическое ощущение опасности.

Лазарь проснулся в полумраке и не мог сразу сообразить, в чем дело. Осенних лесов за окном как не бывало. Поезд медленно двигался по закрытому тоннелю, подъезжая к Нью-Йорку.

«Странный какой-то сон, — пришел в себя Лазарь. — Неважно. Надеюсь, это последний этап моих американских похождений. Скоро — «Гуд-бай, Америка, где я не буду никогда», и домой, к отцам, в горы! — предвкушал он. — Денег хватит. Лишь бы купить билет на любой ближайший рейс в Турцию».

Пока Лазарь спал, пассажиров заметно прибавилось. Вагон наполнили клерки, студенты, не отрывавшиеся от ноутбуков, несколько бабушек — божьих одуванчиков и другие люди неопределенного рода занятий. По Нью-Йорку поезд так и полз тоннелями, изредка выныривая на поверхность. В конце концов он остановился на подземной платформе центрального вокзала «Гранд Централ».

Лазарь собрал вещи, надел рюкзак, надвинул на глаза солнцезащитные очки, завязал бандан и вышел на платформу. Определившись с направлением, поднялся по эскалатору в светлый холл вокзала. Выйдя на улицу, он увидел стоянку такси и направился к ней. Здесь на его пути возник чернокожий полицейский, под стать Лазарю — высокий и плотный. Он чуть ли не в лицо иноку ткнул удостоверение с большой жестяной бляхой. Прежде чем Лазарь отреагировал, его руки сзади оказались в наручниках. Он дернулся. За спиной стояли двое в штатском. Один из них выжидательно заложил руку за борт пиджака, готовый стрелять при необходимости.

Сопротивление было бесполезно. Арестованный послушно пошел к ожидавшей машине. Это был лимузин с затемненными стеклами. Черный полицейский проводил только до автомобиля, а двое в штатском втолкнули Лазаря на заднее сиденье, уселись с двух сторон и приказали шоферу трогать. По дороге к машине Лазарь с досадой подумал о качественной работе американской полиции, но в машине его ошарашил один из сопровождавших, который сказал по-русски: «С приездом в Нью-Йорк! Не устал? Сейчас будешь отдыхать». В этот момент второй сопровождавший резким движением воткнул шприц в бедро арестованного. Лазарь отключился.

Сознание вернулось к нему лишь поздним вечером, в тесной комнате, приспособленной под камеру. Полкомнаты устилал серый палас, на котором Лазарь и очнулся. Мебель отсутствовала. В углу стояла медицинская утка. Под потолком тускло горела лампочка. Обрадовало, что нет наручников. Лазарь приходил в себя тяжело: тело ныло, голова болела, цепь предшествующих событий восстанавливалась в памяти обрывками. Пролежав еще довольно долго, инок наконец заставил себя подняться. Неровной походкой он подошел к окну, наглухо закрытому стальными жалюзи. Все же сквозь щели узник разглядел пустой городской двор и определил, что находится примерно на седьмом или восьмом этаже.

Голова закружилась, он опустился на корточки прямо у окна и в полудреме просидел около часа, пока не почувствовал себя лучше. Тогда Лазарь встал и начал разминаться, делая приседания, боковые и поясные наклоны и другие упражнения.

Теперь его внимание привлекала входная дверь. Она была деревянная, открывалась вовнутрь. Лазарь прижался к ней ухом, никаких звуков с другой стороны не доносилось. Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Недолго думая, инок уперся ногой в дверной косяк и что было мочи дернул дверь на себя. Вся накопившаяся в нем досада вылилась в этот рывок, дверь затрещала и поддалась — язык замка с мясом вырвал кусок косяка. Однако торжество Лазаря сменилось разочарованием: за дверью находилась решетка с толстыми прутьями и внушительным замком.

В коридоре раздались торопливые шаги; с той стороны решетки появился один из «штатских», задержавших Лазаря на вокзале.

— Зачем ломать двери? — разочарованно развел он руками. — Постучать нельзя?

— А колоть всякой химией можно? — огрызнулся Лазарь. — Долго мне тут сидеть? Допрашивайте, если арестовали.

— Деловой какой! Допросим, когда надо. Верни дверь на место и сиди тихо. Тебе же лучше. А то опять уколем и браслеты наденем. И смотри, без глупостей! Сразу предупреждаю — окно не вышибать, там все равно пуленепробиваемый стеклопакет, лампочку не разбивать, стекло не есть, на дверной ручке не вешаться. Тут за тобой нянек нет, захочешь на тот свет, так и скажи — поможем. А дернешься в бега — мозги по полу придется собирать.

— А вы спецслужба какой страны? Неужели русские? Говорите так хорошо… Что-то на полицию не похоже. Тот негр-полицейский подставной был? — поинтересовался Лазарь.

«Штатский» ничего не ответил и собирался уйти, но потом смягчившимся тоном спросил:

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо. У меня от вашей химии аппетита нет. Лучше попить принесите, в горле пересохло, — ответил Лазарь, поправляя сломанную дверь. И добавил по-деловому: — Вы там давайте решайте побыстрее, а то у меня еще дел много.

* * *

— Разрешите доложить, товарищ генерал?! — молодцевато вытянулся «серый человек».

— Докладывайте, — ответил Антон Петрович, отхлебнув из большой керамической чашки жидкий чай.

— Замоскворецкого взяли в Нью-Йорке. Сейчас он на нашей спецквартире под надежным присмотром. Теперь можно с ним говорить, а можно и ликвидировать… Как прикажете.

— Это хорошо, что взяли, — одобрительно кивнул пожилой генерал. — Давайте, собирайтесь в Штаты. Он ваш подопечный, вот и потолкуйте с ним. Будет он работать или дурака валять? Скажите, родина дает последний шанс. Сомневаюсь, что теперь из него выйдет толк. Но если не по нашему первоначальному плану, так хоть на какую-нибудь мелочь его приспособьте. Нехорошо разбрасываться людьми: хоть и одноразовый, но шприц! Грех не использовать. Только до отъезда дело с интернетчиками закончите. Пусть Замоскворецкий взаперти посидит две-три недели, подумает о своем житье-бытье. Никакой ему информации, пусть помучается неизвестностью. Это помогает. А вы в начале сентября вылетайте. Добро?

— Так точно, Антон Петрович, — по-прежнему бодро ответил «серый».

Генерал шумно глотнул чай и закончил:

— Ребят наших предупредите: в случае угрозы побега — открывать огонь на поражение. Хватит цацкаться с этим мафиози! Тоже мне, кающаяся Магдалина нашлась… Пусть отрабатывает, а попусту хлеб не ест!

«Серый человек» улыбнулся:

— Хорошо, Антон Петрович, не волнуйтесь. От наших не убежит. А если убежит, сразу опять поймаем. Замоскворецкий хоть и мафиози, а не знает, что надежно сидит у нас на крючке. Надежней некуда.

Глава двадцать восьмая. В первый день осени

Во мне просыпалось желание жить
в первый день осени,
но завтра нас просто может не быть
под этими звёздами.
О ком-то забыли, кого-то нашли,
кого-то мы бросили,
но я выбираю любовь
в первый день осени.

(«Смысловые галлюцинации»)

Прошло две недели. Для Лазаря тянулись однообразные дни заключения. Усугублялись они тем, что охрана отказалась вернуть ему рюкзак. Инок попросил отдать хотя бы «Молитвослов», но опять последовал отказ, без каких-либо комментариев. Единственным утешением стали четки, которые Лазарь обнаружил нетронутыми в кармане джинсов. Инок не раз вспомнил слова старца Салафиила о том, что в советское время отцы в тюрьмах и лагерях получали дар самодвижной сердечной молитвы, а на «свободе» молитва отступала. Самодвижной Иисусовой молитвы Лазарь не сподобился, но ощущение духовной полноты, покаянной светлой грусти и сокровенного сердечного радования было с ним почти неотлучно. По этой причине он даже не хотел освобождения, хотя и понимал, что бесконечно сидеть в затворе ему не позволят…

Замена медицинской утки и выдача питания осуществлялись под дулом автомата. Один охранник стоял с оружием наперевес, второй открывал решетку и делал что положено.

По исходе первой недели заключения Лазарю разрешили покинуть комнату — принять душ, но опять-таки под бдительным присмотром. На водных процедурах настоял сам Лазарь, и не оттого, что так в них нуждался, а дабы осмотреться. Квартира оказалась довольно просторной. Два бессменных охранника разделяли с ним кров. Что было в прочих комнатах, он не видел. Лазарь отметил, что через входную дверь бежать невозможно: она была стальной, с несколькими замками и запорами. Зато в дальнем конце коридора он увидел дверь с надписью «Exit» («Выход»). Такая надпись не могла висеть на парадной двери, скорее всего это был черный ход. Этим знакомство с квартирой ограничилось.

Со временем охранники стали разговорчивее, и один из них как-то вечером бросил невзначай: «Скоро отмаемся. На днях прилетает твой друг из Москвы». Лазарь сделал безучастный вид, словно его ничто не интересовало, а сам всерьез задумался: «Пора прощаться с охраной и этой уютной кельей. Сиди — не сиди, ничего не высидишь. Как говорится, «дети, в школу собирайтесь, петушок давно пропел!» Завтра — первое сентября. Пора. По московскому другу я что-то совсем не соскучился. И так можно было догадаться, что это ФСБ, а теперь окончательно ясно».

Как всегда, решения в экстремальных ситуациях он принимал быстро и больше над ними не раздумывал. Поэтому в тот вечер, кратко помолившись, Лазарь лег спать пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Утром он стал настойчиво требовать принятия водных процедур, мол, неделя прошла, так и запаршиветь недолго. Сначала охранники не обращали внимания на просьбы, но потом, посоветовавшись, решили, что московскому начальству лучше представить пленника в хорошем состоянии, и разрешили помыться.

Один из охранников держал Лазаря на мушке автомата, который висел у него на плече, а второй открыл решетку.

— Прямо как на расстрел ведете, — пошутил Лазарь.

В ванной ему выдали чистое полотенце.

— Ребят, а нижнее белье можно сменить? А то сами понимаете…

— Белье сменить? Ишь, чистюля… — заворчал безоружный охранник. — Ладно, сейчас посмотрю. Держи его под прицелом, — сказал он второму и удалился в комнату.

— Вот спасибо! — поблагодарил Лазарь. — Не пойму, это в ванной так воняет или у меня уже навязчивая идея? Чувствуешь запах? — обратился он к охраннику.

— Может, из стояка?

— Вы бы хоть воздух тут освежали, — Лазарь быстро взял с полки фруктовый дезодорант и с разворота пустил сильную струю в глаза охраннику. Тот, не успев сообразить, что происходит, машинально закрыл руками лицо. Лазарь, что было сил дернул ремень автомата обеими руками и внахлест сдавил им горло охранника. Ремень сработал как удавка. Лазарь швырнул охранника через плечо. Тот, и так уже придушенный, сильно ударился головой о кафель, рассек кожу до крови и потерял сознание.

Лазарь хотел поднять автомат, но не успел, потому что в этот момент на пороге ванной появился второй охранник, поспешивший на шум. Лазарь кинулся на него, ударил головой в живот, вышиб противника в коридор, повалил и хотел бежать. Но охранник ухватил его за ногу и резко вывернул ступню, так что Лазарь рухнул на пол. Охранник вскочил, уселся беглецу на голову и стал душить. Лазарь почувствовал, что еще немного — и процесс будет необратим: руки противника, словно клешни, все сильнее сжимали горло. Инока пробила мысль, что нельзя умирать без покаяния. Он на едином порыве поднялся во весь свой богатырский рост вместе с висящим на нем врагом. Тот сразу сменил тактику, отпрянул от Лазаря, но тут же нанес несколько ударов в пах и под дых. Резкая боль пронзила тело инока и на какое-то время лишила возможности сопротивляться. Воспользовавшись этим, охранник схватил табуретку и, держа ее за сидение, начал наносить колющие удары ножками. Одна из ножек угодила Лазарю в левую щеку с такой силой, что у него треснул зуб. Это сработало против атакующего, потому что Лазарь здорово разозлился. Оправившись от боли, он устроил противнику показательный бой: держа дистанцию, обрушил на него целую серию ударов ногами. Последний боковой удар в голову свалил противника.

Не раздумывая, Лазарь кинулся к замеченной ранее двери с надписью «Exit». На полпути он увидел на вешалке свой рюкзак и схватил его на бегу. Дверь была заперта лишь на один замок, который отпирался поворотом ручки. Выскакивая из своей двухнедельной темницы, Лазарь увидел, что охранник пришел в себя и поднимается с пола.

За дверью находилась лестничная клетка черного хода. Лазарь устремился вниз по лестнице, оставляя позади узкие железные пролеты. Вверху уже был слышен топот погони. Добежав до первого этажа, Лазарь уперся в дверь, ведущую на улицу, она оказалась заперта. Он стал ломиться, но массивная прочная дверь не поддавалась. «Это тупик! Вот почему они так слабо охраняли запасной выход», — понял Лазарь.

Тем временем охранник уже нагнал Лазаря, остановился одним пролетом выше и осторожно выглянул из-за поворота лестницы. В его руках поблескивал старомодный «Кольт». Он прихватил его перед тем, как броситься в погоню. Теперь силы противников стали неравны. Увидев бедственное положение Лазаря, безуспешно пытавшегося высадить дверь, охранник харкнул кровью и выматерился в том смысле, что беглецу пришел конец. Вслед за этим он открыл беглый огонь по жертве. Долей секунды раньше Лазарь успел среагировать и, как загнанный зверь, стал метаться в аппендиксе коридора, пытаясь уйти от пуль. Он знал, что у «Кольта», несмотря на большую убойную силу выстрела, прицельная точность стрельбы довольно низкая, но и при этом шансы остаться в живых были ничтожны…

Что произошло дальше, Лазарь понял не сразу. Пули защелкали по железным перекрытиям лестницы, стенам и потолку, и вдруг стрельба прекратилась, а преследователь рухнул на пол, словно подкошенный невидимой силой. Лазарь воспользовался передышкой и стал вновь биться в дверь, но, видя, что охранник не шевелится, остановился и медленно двинулся вверх по лестнице. Опасаясь ловушки, он крался с грациозностью рыси, в любой момент готовой к прыжку. Охранник не подавал признаков жизни. Лазарь нагнулся и был поражен: на переносице зияла черная рана, противник застрелил себя сам — его убила отрикошетившая пуля.

Сверху на лестнице раздались шаги и голос другого охранника, который пытался понять, что произошло, пока он находился без сознания. Где-то на одной из лестничных клеток отворилась дверь — это услышавшие стрельбу жильцы проявляли беспокойство. Медлить было нельзя. Лазарь действовал уверенно. Взял из рук мертвеца «Кольт» через полу своей рубашки, чтобы не оставлять отпечатков. Подошел к двери и выстрелом разворотил замок. Затем вернул оружие на место и скрылся.

* * *

Лазарь оказался в том самом дворе, на который смотрел сквозь оконные жалюзи. Здесь стоял большой контейнер для мусора. Около него валялся разный хлам: старая мебель, одежда, мешки. Узкий проулок вывел беглеца на проезжую улицу, вдоль которой возвышались угрюмые дома из красного кирпича. Лазарь принялся энергично голосовать. От стремительного потока машин отделилось и притормозило желтое такси. Усевшись вперед, инок не стал утруждать себя долгими объяснениями с водителем-индусом и выпалил наугад одно-единственное слово: «Бруклин!».

Судя по тому, что таксист понимающе закивал, они находились не в Бруклине. Машина тронулась, и Лазарь уже спокойно огляделся по сторонам, отметив, что район довольно запущенный, а обитатели почти сплошь чернокожие. «Гарлем, что ли?» — подумал про себя инок, но беспокоить шофера вопросом не стал.

Затем Лазарь с волнением развязал рюкзак. На его счастье, содержимое оказалось нетронутым, вероятно, ждали старшего из Москвы. Открыв бумажник, Лазарь убедился, что деньги на месте. Затем, полистав «Молитвослов», нашел страницу, на полях которой еще в Олбани записал телефон нового знакомого, по прозвищу Музыкант. Причем цифры Лазарь записал на всякий случай в неправильном порядке и прозвище абонента не указал, чем сейчас был очень доволен.

Затем неудавшийся разведчик занялся осмотром собственной внешности. Он опустил перед собой солнцезащитный козырек, открыл зеркальце и чуть не присвистнул: левую щеку украшал сине-багровый синяк, полученный от удара табуреткой. «Ну вот, теперь симметрия соблюдена, — успокоил себя Лазарь, сравнивая новый синяк со старым шрамом от пули на правой щеке. — Еще повезло, что комитетчик бился грамотно, не увечил. Все под дых да в пах норовил попасть… Это уж потом, когда озверел». Лазарь потрогал языком треснувший от удара табуреткой зуб, тот зашатался. «Так, первым делом нужно в парикмахерскую, потом переодеться. И к зубному не мешало бы, — строил он планы. — Индус моему растрепанному виду не удивился, потому что ему деньги нужны, зато другие будут шарахаться. Слишком бросаюсь в глаза».

Такси миновало Бруклинский мост. Водитель попросил уточнить маршрут. Лазарь начал говорить о русском районе. При упоминании Брайтон-Бич индус понимающе закивал головой, он знал это место.

Перед самым Брайтоном Лазарь увидел большую вывеску с огромным нарисованным зубом и надписью по-русски «Дантист». Здесь он и вышел, расплатившись с дружелюбным таксистом. В приемной дантиста посетителей не оказалось. Медсестра встретила инока американской улыбкой и вопросом на русском языке с типичным одесско-брайтонским акцентом:

— К Игорю Моисеевичу? Записывались на апойнтмент?

— Записывался, — уверенно ответил Лазарь и, не спрашивая разрешения, вошел в кабинет врача.

Медсестра с регистрационной книгой в руках устремилась следом за ретивым пациентом. Улыбки на ее лице как не бывало.

— Вы господин Бович? Вы что врываетесь?! Я вам медсестра или я вам нет?! Если вы Бович, то вам не сейчас, у вас только через полчаса апойнтмент, а если вам сейчас, то нужно Игоря Моисеевича спросить…

Врач — сутулый мужчина в годах с лицом доброго гнома, большим крючковатым носом и зоркими темно-карими глазами — бросил короткий взгляд на вошедшего и тут же заговорил скороговоркой, слегка картавя на «р»:

— Я согласен, садитесь, друг мой, раз свободное время есть, почему бы и нет, почему бы и нет…

Лазарь торжествующе посмотрел на медсестру, ретировавшуюся обратно в приемную.

— Не надо мне ничего объяснять, молодой человек, мне неважно, Бович вы или Тандит, или Иванов, или Ибрагимов. Ваш вид говорит сам за себя, он кого угодно убедит, что вы — стоящий человек! Мы вам поможем, чем сможем. А вы сможете заплатить?

Лазарь, несколько опешивший от такой расторопности врача, закивал головой и полез за деньгами.

— Деньги позже, деньги позже, — стрекотал Игорь Моисеевич. — Открывайте рот, что у вас там болит?

— Зуб треснул…

— О-о, друг мой, ну что сказать? — подытожил доктор, осмотрев полость рта. — Если быстро и дешево, то нужно вырывать, а если долго и дорого, то можно поработать. Но с таким зубом, во всяком случае, оставаться нельзя, начнется воспалительный процесс. Итак, что предпочтете из двух вариантов?

— Быстро и дешево.

— Ну и чудненько, вот и чудно, — приговаривал врач, колдуя над столиком с зубоврачебными инструментами. — Сначала все же сделаем рентген, да, рентген. Это не больно. Откиньтесь-ка поудобнее.

Игорь Моисеевич водрузил на грудь Лазаря тяжелую антирадиационную накидку, придвинул к щеке рентгеновский аппарат, сделал снимок, который вмиг появился на экране стоявшего здесь же монитора.

Врач оживился, удовлетворенно потирая руки:

— Ну, вот видите, я — старый опытный человек, много битый жизнью, я редко ошибаюсь. Зубик-то у вас не пустой, не зря вы к нам пожаловали.

— Что? — насторожился Лазарь.

— А вы, разумеется, не осведомлены, — подмигнул доктор. — Естественно, не осведомлены. А если и осведомлены, то мне об этом знать незачем. Вот сейчас дернем и посмотрим, что там за штучка такая интересная. «Сезам, откройся!», так сказать. Только ничего мне не объясняйте, пожалуйста…

— Рвите!

— Один момент, друг мой, один момент, заморозочку сделаем и будем удалять.

Благодаря двум уколам Лазарь почти не почувствовал боли. Вырванный зуб лежал на столике, а Игорь Моисеевич, с видом древнего алхимика, внимательно его изучал.

— Посмотрите-ка, что там внутри обреталось, вот, вот, смотрите, — вновь заговорил он скороговоркой и поднес пинцетом крошечный электронный чип к лицу Лазаря.

— Ничего себе! — подскочил с кресла инок. — Удружили. Можно мне этот трофей забрать? Надо же!

— Бывает, бывает, молодой человек, поживете с мое, еще не такое увидите, только не нужно мне ничего рассказывать, — Игорь Моисеевич положил чип в пакетик и вручил Лазарю. — Я вот, к примеру, в Нью-Йорке тридцать лет живу и, как водится, слышу: «Город желтого дьявола! Бесовский город!» А никаких бесов и желтого дьявола я здесь не видел. То бишь не верь глазам своим, абсолютно не верь глазам своим и ушам своим заодно. Другие зубы будем вырывать? Вам еще такие сувениры вставляли?

— Нет, мне в последнее время лечили только этот зуб. Это ж надо, как раз по нему пришелся удар.

— Хозяин — барин. Не будем вырывать — так не будем. Оплатите нашей милой Томочке и всего доброго, — улыбнулся старый доктор, хитро смотря исподлобья. Потом добавил: — И серьезно советую сменить лечащего врача.

— Уже сменил, — ответил Лазарь, покидая кабинет. — И вам всего доброго.

Расплатившись и выйдя, Лазарь с минуту постоял на крыльце. «Стало быть, мне в Японии всадили жучок, когда ставили пломбу. Вели меня через спутник, — думал он. — Поэтому на вокзале так легко вычислили. Я вообще у них, как на ладони. Так, время не теряем! Они в любой момент могут быть здесь…»

Лазарь увидел подъезжающее такси и дал знак остановиться. На этот раз водитель оказался украинцем. Он был менее приветлив, чем индус, но зато с ним было легче объясняться. Он разбавлял свою украинскую речь русскими и английскими словами.

— Ты куды с такым фэйсом, хлопче? Дивчата засмиют, — своеобразно поприветствовал таксист садящегося в машину Лазаря.

— Я не к девчатам. Они и так надоели! Хочу посмотреть город. Покатаешь?

— Ты с приизжого цирку, чи як? Ты що — гостролэр?

— Откуда знаешь?

— Так про цэ вэсь Бруклин шепчэ, що вы як выступылы, то ни як нэ можете вгомонытысь. Добралысь до свижого повитря? Молодэць! Куды тэбэ везти? Хочешь статую свободы оглянуты?

— Можно и статую, но сначала хочу прокатиться по знаменитому мосту Веррезано-Бридж. Всю жизнь мечтал!

— Якщо мы черэз мист переидэм, то на Стейтен-Айленд попадэм, а там робыты ничого…

— Разберемся. Поехали. А то сейчас ребята из цирка догонят, и нам с тобой мало не покажется, — закруглил обсуждение маршрута Лазарь.

— Зараз по Брайтону проидэм, дывись на достопримечательность Нью-Йорку, — засмеялся таксист, довольный собственной шуткой.

Машина двигалась под мостом, накрывавшим весь Брайтон-Бич черными крыльями. Сверху загрохотала электричка.

— Нравится здесь жить? — спросил Лазарь, разглядывая русские вывески магазинов и ресторанов по обеим сторонам улицы. — На мой взгляд, пестро, но как-то мрачновато…

— Нравытся — нэ нравытся, спы, моя красавица! — таксист закурил. — Як и всюды, так и тут. Нема счастья на земли… Вообще Америка — женская краина. Тут женщинам очень нравится, жинке моей, например. Потому и головна статуя у американцив — жинка!

— Статуя свободы, что ль? А я слышал, что это ангел.

— Ну, нэ знаю… Жинкам тут покойно. Устроенэ, розмирэнэ життя. Працюй, хлиб получай и рожай дитэй — ось такый американский рай на зэмли.

— Не скучно?

— Ты що! Мне?! — таксист даже заерзал. — Я нэ знаю, що цэ таке «скучно»! Колы скучать? Скучно тем, которые с Веррезаны вныз головою прыгають. На мынулий нэдили, я по радио слухав, знову выпадок був, молодый человик життя сэбэ лышив на тому злощасному мости. Ну що ты зробишь! Самый высокий в Нью-Йорку мист. Цэ американци скучают, а нам, эмигрантам, нэ до того. Американци нам дывуются, як мы всего добываемся и их часто обходым: воны ж в ций краини родылысь, а мы приизжи. А это потому, що у нас злости к жизни бильше, тяги бильше. А без злости и тяги — никак! У их батькив, яки Америку заснувалы, також тяга и злость була, а диткы всэ розгубылы. Так и наши диты всэ растранжирять, станут, як американськи гамбургеры, и ничого тут нэ поробышь.

«Интересно, — задумался Лазарь над словами таксиста про тягу и злость, — есть в этом определенная параллель с духовной жизнью, если только слово «злость» заменить словом «ревность». Или если иметь в виду злость против бесов и против своих грехов».

— Значит, не очень-то рай получается?

— Так я ж тоби про що? Нэма счастья на земли. Тилькы моей жинци ты этого не докажешь, ей тут нравытся. Ну що тут вдиешь! — таксист выплюнул недокуренную сигарету в окно.

За разговором быстро добрались до Веррезаны.

— Пожалуйста, помедленнее, особенно на середине моста, и держись в правой полосе, хочу полюбоваться видом, — попросил Лазарь, открывая боковое стекло.

Когда машина выехала на середину моста, Лазарь быстро вынул микрочип из пакетика и бросил его через ограду.

— Примета такая, — ответил он на недоуменный взгляд шофера, — монету кинул, чтобы в Штаты еще вернуться… Все, моя мечта сбылась! Как много внизу воды — это красиво.

— Цэ причуда, а нэ примета. Дывный ты. Слухай, циркач, пыти трэба мэньше, а то так и до чертыкив допытысь можно. Ты подывысь на себэ: с бланшом, вэсь якыйсь пожмаканый, а всэ копейки кыдаешь… А вжешь? Богэма, люды высокого полету.

— Это ты в десятку попал! Пора собой заняться. Как с моста съедем, вези меня в парикмахерскую.

— Нэ людына, а якийсь ураган. То тэ, то сэ, сам напэвно нэ знае, чого хоче, — пожал плечами таксист. — Ну, що ж, нэ гарячкуй, зробым, гастролэр.

В ответ на такую отповедь Лазарь лишь улыбнулся. Он был доволен сделанным делом, и еще его развеселил таксист — этот острый на язык малый.

В парикмахерской инок, скрепя сердце, попросил постричь его длинные волосы, а потом покрасить их. Ничего не поделаешь — необходимо было изменить внешность. Лазаря постригли под «вольного художника»: волосы по-прежнему были зачесаны назад, но не доходили до плеч. Из блондина он превратился в шатена. Бородку подровняли, она получилось совсем маленькой. Припудрили синяк на лице и освежили одеколоном.

Из парикмахерской Лазарь направился в магазин одежды, где купил гавайскую рубаху с желтыми лилиями на черном фоне, синие джинсы, свитер и кожаные сандалии. Здесь он переоделся, расставшись с прежней одеждой и обувью.

Осмотрев себя в зеркало, инок остался доволен новым обликом, но в то же время подумал: «Когда опять подрясник надену? Надоел этот маскарад!»

Дальше для Лазаря все сложилось более-менее удачно: воспользовавшись телефоном-автоматом, он быстро дозвонился до Музыканта, с надеждой, что тот поможет где-то отсидеться. Музыкант обрадовался неожиданному звонку, так как через час начинался его сольный концерт, на который он тут же пригласил Лазаря. Инок предпочитал бы поменьше появляться на людях, но деваться было некуда; записал адрес клуба, поймал такси и поехал.

Минут через сорок Лазарь подъехал к клубу «Тип-топ». Здесь собирались в основном выходцы из бывшего СССР. Хозяева клуба — русские бакинцы славились гостеприимством и часто предоставляли площадку малоизвестным исполнителям, наподобие Музыканта. Когда инок входил внутрь, за ним с разных сторон улицы наблюдали двое. Они не были похожи на агентов спецслужб. В их облике угадывалось что-то общее и одновременно противоположное, словно на шахматном поле сошлись две фигуры одинакового достоинства, но разного цвета — черная и белая.

В полумраке клуба Лазарь различил своего знакомого, настраивавшего гитару, и подошел к нему.

— Привет, — тихо сказал инок.

Музыкант какое-то время вглядывался в черты лица поприветствовавшего его человека:

— Лазарь?

— Он самый.

— Тебя не узнать! Чего так преобразился?

— Одолела охота к перемене мест… И к перемене внешности, — вяло пошутил Лазарь.

— Не ожидал, что ты позвонишь сегодня. Рад! Спасибо, что пришел.

— Я тоже рад. Спасибо, что пригласил. Интересно послушать… Можно с тобой после концерта поговорить?

— Поговорим, нет проблем. Ты не скучай, вот садись, знакомься, — Музыкант указал рукой на ближайший столик, за которым сидела темноволосая девушка, потягивавшая из трубочки коктейль. — Это Синильга или кратко Иля. А это, — он обратился к девушке, — Лазарь. Остальное сами друг другу расскажите, если захотите, — улыбнулся он.

Лазарь напрягся, потому что знакомство с девушками в его планы не входило, а здесь, видимо, предстояло еще и продолжительное общение. Однако деться было некуда, и он с вымученной улыбкой на лице послушно сел за столик.

Синильга, напротив, обрадовалась новому знакомому. Ей было одиноко: Музыкант готовился к выступлению, а больше она в этом клубе никого не знала. К тому же Музыкант рассказал ей о звонке и предстоящем появлении Лазаря, и ей не терпелось узнать, что представляет собой этот необычный человек.

Глава двадцать девятая. Концерт

Господь дал нам маковый цвет…
дал имя одно на двоих…
И стало светло, как бывает, когда
в самом сердце рождается стих
и кто-то с любовью помянет кого-то.

(«Сплин»)

До начала концерта оставалось около десяти минут. Клуб постепенно наполнялся людьми, одетыми по нью-йоркской моде, но несущими на себе неуловимую печать российского прошлого. Кто-то, встречая знакомых, заводил оживленный разговор, кто-то заказывал напитки у стойки бара, кто-то занимал место за столиками, и все с интересом и ожиданием обращали взоры в сторону невысокой круглой сцены в центре бара, где Музыкант настраивал инструмент.

К Лазарю подошел смуглый официант и предложил меню. Он говорил по-русски с приятным южным акцентом. День клонился к вечеру, и Лазарь был порядочно голоден, потому охотно заказал себе суп, спагетти с креветками и кофе. По ходу дела он ближе рассмотрел соседку по столику, невольно отметив ее красоту. Бросилось в глаза странное сочетание стильного браслета на одной руке и скромных монашеских четок на другой.

— Носишь четки? — спросил Лазарь и уточнил: — Ничего, что на «ты»?

— Ничего, — приветливо улыбнулась Синильга. — Да, ношу.

— А ты постоянно в Штатах живешь или еще и в России?

— Здесь живу.

— В России давно последний раз была?

— Давно. А ты?

— Я год в России не был.

— Музыкант говорил, что ты путешествуешь. Да?

Лазарь не успел ответить на вопрос, потому что официант подал еду.

— Ну, не буду отвлекать, — сказала Синильга.

— Ты не отвлекаешь. Да, я, можно сказать, путешествую.

— А ты какую музыку любишь? — поинтересовалась девушка.

— Честно говоря, я не музыкальный человек. В последнее время вообще ничего не слушаю. А так, разную люблю, — ответил Лазарь, медленно подвигая к себе тарелку, дабы не показать, что он голоден. — А ты что слушаешь?

— Я люблю бардовскую песню, в ней искренность. Кстати, и в попсе тоже иногда встречаются душевные вещи, но редко. Арт-рок люблю. Еще люблю средневековую музыку, там нет излишней пышности эпохи Возрождения. Духовное пение тоже люблю… Монастырское.

— Ого! — не скрыл удивления Лазарь. — Четки, монастырское пение — неожиданно услышать такое в Америке от современной девушки.

— Это комплимент или упрек? — улыбаясь, спросила Синильга.

— Ни то, ни другое, — улыбнулся в ответ Лазарь, — это просто здорово.

— Вот как? Спасибо.

Теперь пришла очередь удивиться Синильге: Лазарь достал из кармана свои четки и молча показал девушке. Это послужило своего рода паролем в их диалоге, общение приняло более родственный характер.

Вскоре Музыкант начал концерт словами:

— Спасибо, что пришли, друзья. Приятно видеть знакомые лица. А тех, кто первый раз пришел меня послушать, рад приветствовать. Надеюсь, эта встреча будет не последней. Для тех, кто не знает, — меня зовут Воля, имя такое дали родители, — немного смущенно улыбнулся он. — Друзья зовут меня Музыкант. Есть у меня еще третье имя, полученное в крещении, но это — для общения с Богом… Родился и вырос в России, приличное количество лет живу в Америке. С детства играю на разных инструментах, с той же приятной поры пишу стихи. Пою о том, что для меня важно, — о жизни, о любви, о душе. И еще, я думаю, что те, кому нравится то, что я делаю, те, кто меня любят, — любят лучшее, светлое, то, что есть в каждом из нас, а те, кто ненавидят, — ненавидят черное, греховное, что во мне тоже, увы, есть. И тех, и других можно понять, все они по-своему правы. А вообще это такое счастье и спасение от горя — дар творить. Когда творишь, понимаешь, что Небо близко, и сразу легче на душе. И познаешь, что вся нелюбовь людей — ничто в сравнении с любовью Неба, и что вовсе нет ее, этой человеческой нелюбви… Не буду много говорить, а лучше сыграю. Первая песня называется «Твои глаза».

Музыкант сел на стул, подвинул ближе микрофон, взял гитару и заиграл. Гитарные переборы заструились и зажурчали, как лесной ручей.

Такие хрупкие, такие нежные
твои глаза…
Пустыни душные, пустыни снежные
боль и гроза —
всё будет пройдено, всё будет прожито
в глазах твоих.
И капли красные, и капли дождика
сольются в них.
И если с жаждущим разделишь искренне
глоток воды,
цветком бессмертника, святыми искрами
воскреснешь ты.

Лазарю песня понравилась. Синильга, аплодируя, прошептала иноку:

— Я эту песню давно люблю. Трогательные слова и мелодия.

Музыкант продолжал:

— Следующая песня связана с трагическим происшествием. Один мой знакомый покончил с собой. Мне захотелось написать песню, обращенную к нему, если бы он мог слышать или если бы можно было спеть ему до трагического финала. Есть затертая фраза о том, что надежда умирает последней. Лично я с этим высказыванием не согласен, потому что надежда вообще не умирает. Она бессмертна. Песня называется «Бегущий в Небо». Самоубийство — это всегда попытка побега, но это неудачный побег, холостой выстрел. Моя песня о другом побеге, о настоящем. Еще я посвящаю эту песню представителям контркультуры и музыкального подполья советского времени. Таким, как музыканты групп «Воскресение», «Трубный Зов», «Кино» и другим. Эти люди хотели быть собой, сохранить внутреннюю свободу, и это им удалось. Группа «Воскресение»… Их тексты. Это ведь только в СССР был такой опыт, когда молодые ребята, выросшие в атеистическом обществе, вдруг называют свою группу «Воскресение» и начинают сочинять, по сути, духовные песни о вечных вопросах. Это подлинное крипто-христианское искусство, катакомбы духа. Или группа «Трубный Зов». Она буквально взорвала атеистическое пространство, встав на путь мученичества. Нельзя забывать, что у нашей российской контркультуры — светлые истоки и духовные корни. Мы не имеем права занижать этот уровень!

Сделав несколько проигрышей, пульсирующих напором, Музыкант запел:

У нас не осталось шансов,
совсем не осталось шансов!
У нас ещё много планов,
у нас ещё много странных,
способных пойти на чудо,
достойных идти на подвиг,
на диво простому люду,
смотрящему видеоролик.
Запишется каждое слово,
запомнится всякий поступок.
Это — не водное поло,
эта «игра» без уступок.
Рядами ложатся пули
всё ближе к бегущему в Небо.
Ветры свечу задули,
смерть наложила вето.
Только побег без шансов
может считаться побегом.
У нас ещё много планов.
Бежим за бегущим в Небо!

— Да, серьезные у него песни, — прошептал Лазарь Синильге. — Я настраивался на более легкомысленный лад.

— Еще бы, — с достоинством ответила девушка, — Музыкант — это талантище!

— Когда я первый раз совсем юным попал в Питер, — продолжил Музыкант, — то в Русском музее увидел эскиз Врубеля к картине «Сирень». На эскизе была только одна сирень, но какой сочности! Исполненная драматизма и сокровенного смысла. Меня потрясло это на всю жизнь. С тех пор грозди сирени — мои любимые цветы. Примерно тогда же я сочинил небольшую песенку в стиле городского романса. Она так и называется «Сирень». Я вам ее спою:

А когда вы придёте на могилу мою,
в город мёртвых, где бродят забытые тени,
не несите мне роз и гвоздик, я молю,
принесите поникшую ветку сирени.
Не несите мне роз и гвоздик, я молю,
принесите поникшую ветку сирени…

Раздались аплодисменты.

— Немного странно для юноши сочинять такие песни? — с улыбкой спросил слушателей Музыкант. — Молодость сурова и максималистична. Мои самые сильные переживания о смерти относятся именно к тому периоду… А сейчас, чтобы вы не думали, что я всего лишь печальный менестрель, прозвучит полушуточная-полусерьезная песня, которая называется «Вечор». Так сказать, в продолжение размышлений, но уже не юношеских. Маленькая трагикомедия такая. Помните пушкинское: «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась». «Вечор» — значит «вчера». Впрочем, к Александру Сергеевичу песня отношения не имеет.

Музыкант заиграл в мажоре:

Такие годы, такие дали…
Мы всё забыли, мы так устали.
Мы всё спустили, мы всё продали,
мы так устали, мы всё проспали.
А было время, а были песни,
а были люди — земля и воля,
их расстреляли на Красной Пресне,
нет, не жандармы, — братва с Подолья.
Вечор, ты помнишь, как мерседесы,
хрипя, друг другу ломали крупы.
Пришла дружина не из-за леса,
всех положила, вот это круто.
Как это подло, как это глупо,
мы осознали, когда очнулись…
На мостовой два десятка трупов.
Ништяк подольские оттянулись!
Ну, всё, заткнись и не пой, гитара,
ну, всё, по маленькой и взлетели.
Ты вроде парень еще не старый,
чего ж так волосы поредели?
Такие годы, такие дали…
Мы так устали, мы так устали.
Мы всё спустили, мы всех продали,
мы жизнь пропили, мы жизнь проспали.

На эту песню откликнулось все естество Лазаря. Нахлынула волна невеселых воспоминаний: лица погибших товарищей, оскал врагов, мигалки милицейских машин, разборки, стрелки, наезды. Но ярче всего среди этих печальных теней стояло лицо погибшего сегодня утром фээсбэшника. Когда волна схлынула, в душе осталось щемящее ощущение потери…

Дозвучал последний аккорд, и Музыкант прокомментировал:

— Обещал, что не будет грустно, а по вашим лицам вижу, с задачей не справился. Постараюсь исправиться. Две новые песни по временам года. Начну с той, которая о любви. Называется «Август». Вчера как раз был последний день августа.

Ты слышишь моё дыханье, ты чувствуешь мои раны,
и ты давно догадалась, над кем кружит вороньё.
Я отключаю «мобильный», я оставляю страны,
в которых уже не бьётся родное сердце твоё.
Ты мне нужна живая, ты стала моей водою.
Я слышу твою молитву, я вижу твой самолёт.
И мы покидаем землю, не желавшую стать святою,
пусть ждут у моря погоды отменившие свой полёт.
И нам никогда не расстаться, над нами горит Звезда.
Мы назовём её «Август». Она, как роса, чиста.
И мы полетим с тобою до заполярных льдов,
и нас сохранит от смерти Девы Святой покров.
Сердце узнает сердце, рана излечится раной,
Бог нас спасёт любовью — белой небесной манной.

— Следующая песенка под названием «Весенние ангелы» имеет такую историю, — рассказывал Музыкант. — В интернете у одного знакомого я увидел четверостишие, написанное, кажется, экспромтом. Оно мне понравилось, я написал второе четверостишие и попросил автора разрешения использовать наш совместный стих как песню. Хочу подарить эту песню моему новому другу, который сегодня с нами, — Музыкант указал на Лазаря.

Инок внутренне съежился и мысленно подосадовал: «Этого еще не хватало! Так и знал, что обязательно засвечусь здесь», — при этом он постарался изобразить на лице беспечное благодушие.

Музыкант запел:

А весной обезумело что-то,
приземляются ангелы в клевер,
и протяжно кричат самолёты,
возвращаясь с востока на север.
В сентябре средь цветов ароматных
белокрылых искать мы будем.
Но со временем станет понятно,
что не ангелы это, а люди.

По окончании песни Синильга энергично зашептала Лазарю:

— Первый раз слышу! Здорово, правда? А почему он тебе посвятил?

— Не знаю, — немного рассеянно ответил Лазарь, а сам подумал: «Мистика какая-то! Ведь монашество — ангельский чин, но Музыкант не мог знать, что я — инок. Тем более, он не знает, что я служил в разведбате десантных войск. А песня получилась вроде как про десантуру. Странно, мне никогда не приходила мысль, что ангелы и десантники в чем-то схожи: и те, и другие спускаются с небес…».

— Хорошая песня, — добавил Лазарь.

Музыкант вновь взял слово:

— Теперь послушайте, пожалуйста, песню, навеянную Америкой. Она называется «Рочестер» и написана в стиле кантри. Я вообще много езжу по стране на своем верном старом «Линкольне». Люблю эти просторы, этот сильный, добрый и немного наивный простой народ. В путешествиях видишь и слышишь разное.

Помню вечность, день — за вечер,
тихий сумрак длинных комнат.
Трудно засыпал Рочестер,
грог в бокалах был не тронут.
Ты мне пела о надземном,
ночь шептала мне о тленном.
Всё прошло, исчезла пена.
Вечность вспыхнула молебном.
Это было. Это было?
Дали пали, отступали.
Где Рочестер? А скрижали
вековечно в вечность встали.

Судя по аплодисментам, эта песня особенно понравилась публике, хотя на Лазаря она не произвела впечатления, да и стиль кантри его не согрел. Но Синильге песня понравилась. Лазарь даже подумал, что ей нравится все, что поет Музыкант.

— Спасибо за поддержку, — поблагодарил слушателей Музыкант. — Я спою вам еще одну песню, рожденную странствиями. По большому счету все мы странники на этой земле. Песня называется «Мой новый дом».

Мой новый дом, каким он будет?
В каких краях, в какой стране?
Отчизну сердце не забудет,
мой старый дом лежит на дне.
Мой новый друг, где ждёшь меня ты?
Какую песню мне споёшь?
Мой старый друг ушёл в солдаты,
теченье рек не повернёшь.
Каким я буду в новом доме?
Что успокоит, что казнит?
Услышу ль дьяконское «Вонмем»?..
Мой часовой во мне не спит.
Часы устали, дни погасли.
Кто поднялся на мой порог?
Волью в светильник меру масла…
Всё скоротечно, вечен — Бог.

Песню встретили не так воодушевленно, как предыдущую.

«А он молодец, — подумал Лазарь. — Не боится потерять успех, откровенно говоря о Боге…»

— Америку с двух сторон омывают океаны, — тем временем продолжал Музыкант. — Я люблю выходить к океанскому берегу вечером или ночью, прогуливаться и смотреть на волны. Песня «Белые горлицы» навеяна такими прогулками.

Музыкант запел. Мелодия песни дышала тайной ночного океана. В ней чувствовалось что-то теплое, южное; древние восточные мотивы затейливо переплетались с современными.

На окне живут мои горлицы,
их пух, как вчерашний снег.
Где-то я видел эту картину,
где-то я слышал эти слова.
На окне живут мои горлицы,
а ты читаешь ночами Библию,
ищешь на небе звезду.
А я видел, наверное, это во сне,
слышал песню про нас.
Океан восколеблется
и станет, как дым, седым.
Улетели куда-то горлицы,
я знаю, что это знак.
Не беда, что сегодня вечером
кинжал пронзит мою грудь.
Крестик окрасится в красное,
ты оденешься в чёрное,
прочитаешь стихи о нас.
На закате две белые горлицы
взлетят над седой волной.
Их примет доброе Небо,
в котором разлуки нет.

— А теперь я исполню для вас балладу «Сердце воина» на мотив известной песни Виктора Цоя. Из той же песни заимствованы слова: «Что тебе нужно? Выбирай». Я часто думаю над темой выбора, ведь момент выбора — загадочный момент. Секунду назад мы были одно, а после выбора мы зачастую — другое. Не задумывались? Итак…

Твоя печаль, как ночь светла,
в его душе погасли дни.
Земной костёр сгорит дотла.
Под панцирь чёрный загляни.
Увидишь там следы от ран
и кровь любви увидишь там.
Он долго шёл в небесный храм,
сгубив в песках свой караван
и потеряв друзей и жён,
тесня врагов, входя в дворцы,
и вот у врат небесных он
стоит и плачет. Лгут жрецы,
что сила, знание и честь
ведут героев на Олимп.
Кругом измена, ложь и лесть…
И нож в спине. Какой Олимп?!
Твоя печаль, как ночь, светла,
в его душе погасли дни.
Земной костёр сгорит дотла.
Под панцирь чёрный загляни.
Там сердце факелом горит.
Послушай, сердце говорит:
«Любовь земная — гарь и боль.
Любовь Христова — сладкий рай».
Секунды плавятся, как смоль.
Что тебе нужно?.. Выбирай!

Музыкант закончил песню мощным гитарным соло, еще более подчеркнувшим напряженность темы выбора. Лазаря зацепили за живое слова Музыканта, предшествовавшие песне, и сама песня. С одной стороны, ему было сейчас легко, потому что свой очередной важный выбор он недавно сделал, а с другой — он задумался о неизбежных непростых последствиях этого выбора.

Музыкант продолжал:

— И все-таки самая большая тайна — это тайна любви. Миллионы людей пытались объяснить, что такое любовь. Есть тысячи книг, философских трактатов, стихов, живописных полотен и фильмов о любви. Но снова и снова люди в молчании стоят перед вопросом, что такое любовь. Может быть, потому что ответ на этот вопрос должен быть найден каждым человеком лично? Настоящую любовь не надо искать где-то глубоко, в символах и аллегориях, ведь она никуда не прячется — она доступна везде, надо лишь распахнуть душу. Иногда в светлом рисунке ребенка больше правды и понимания мира, чем в холодных умозрительных рассуждениях очень повзрослевших детей. В своих песнях я тоже часто говорю о любви. Я думаю, что каждая маленькая любовь — это лучик Божий. Земная любовь — это искры небесного божественного огня. Некоторые не верят в любовь, потому что обожглись, но ведь искры обжигают — это естественно. Дело в том, что мы, люди, как кривые зеркала, часто искажаем небесные лучи Любви. И тогда получается, что для нас «любовь земная — гарь и боль», но виновата не любовь, а мы сами. Если человек чист, любовь его свята. Если же человек не чист, но искренне стремится к чистоте, то любовь способна его освятить… Прошу прощения за столь долгое вступление. Поверьте, оно было искренним. Возвращаюсь к песням. Следующая песня так и называется — «Искреннее»:

Когда тебя нет на линии,
когда провода плавятся,
когда небеса синие
тебе позволяют спрятаться,
тогда я ловлю странное
чувство давно забытое,
словно ты в небо канула,
плачу слезами мытаря.
Мне одиноко чувствовать,
что по земле ветреной
буду один шествовать
тысячу лет медленных.
Нужно беречь истово
наших друзей искренних,
встать и закрыть от выстрелов
светлые души их.

Синильга слушала с замиранием сердца. Ее волнение и трепет были заметны Лазарю, украдкой посматривавшему на девушку, и отчасти передались ему. «Надо же, как она чувствует, как сопереживает, — думал он. — А у меня нет такой тонкости души… Может быть, и к лучшему? Хотя Музыкант, безусловно, прав — нужно больше искренности. А у меня часто одни расчеты».

— Друзья, очень не хочется с вами расставаться, — продолжил Музыкант. — Надеюсь, мы еще встретимся. Здесь так по-семейному уютно. Спасибо дорогим хозяевам клуба! Время моего выступления подходит к концу. Сейчас прозвучит последняя песня, но на самом деле она не будет таковой. Ведь наша последняя песня станет действительно последней, если мы только сами с этим согласимся. Никому, даже палачам не дано убить нашу веру в новую песню. Жаль вот только, палачи этого не знают и все пытаются и пытаются убивать. Так пусть же звучит в вечности песня верности, братства и любви… Сегодня я уже пел об ангелах, которые оказались вовсе не ангелами, а людьми. Теперь я спою вам о настоящем ангеле. Песня называется «Догони меня, ангел мой». А я прощаюсь и не прощаюсь с вами, друзья. Спасибо!

Музыкант ударил по струнам, высекая пронзающую мелодию. Струны вздрогнули и зазвенели. Он запел:

Догони меня, ангел мой,
я за этой глухой стеной.
Был любим, но любовь продал,
был храним, а теперь пропал.
У могилы моей постой.
Может, я поднимусь опять,
может, встретит на небе мать,
может, кончится лес густой?
Шины стерли асфальт до дна,
а на дне ждет сыра-земля.
Врач на «скорой» сегодня злой.
Древний храм без людей пустой.
Я о главном всегда молчал.
Я о глупом с трибун кричал.
Мой подводный корабль ушёл
в беспросветный шеол.
Ты спаси меня от меня,
изведи меня из огня.
Верить очень хотел бы я,
что ты слышишь меня.
Догони меня, ангел мой,
я за этой глухой стеной.
Я ещё говорю с тобой,
это значит, что я живой,
я — живой.

Глава тридцатая. Дважды умерший

Волки уходят в небеса,
горят холодные глаза.
Приказа верить в чудеса
не поступало…
Спиной к ветру, и всё же
вырваться может чья-то душа.
Спасёт, но не поможет,
чувствую кожей — пропащая.

(«Би-2»)

В тесном полутемном кабинете, за письменным столом друг напротив друга сидели два человека. У одного из них, матерого, шрам рассекал лоб, второй, моложавый, ничем особенным не выделялся, разве лишь тем, что непрерывно курил. Оба были одеты в штатское и являлись сотрудниками Управления собственной безопасности ФСБ.

— Что же делать с нашим заслуженным генералом, с нашим Антоном Петровичем? — задумчиво спросил матерый. — Ведь провел такую операцию. Не один год старался. Его помощника даже поощрили. Старик, надо сказать, от наград отказался, предчувствовал неприятности, наверное. Зачем они все в кучу свалили? Аппетит разыгрался, видишь ли. Думали использовать отбросы производства, протянуть ниточку от одного дела к другому. А ниточка взяла и порвалась. Еще хорошо, если порвалась, а если за нее кто-нибудь потянет и выйдет к самому клубку? Можно вместо поощрения схлопотать наказание. Эх, Антон Петрович… Нужно ему все это на закате славной карьеры в органах? А тут еще старый друг держит Петровича на крючке. Родственник монахини, пострадавшей при их операции. Все допытывается и душу изливает. Наш ветеран, надо сказать, хоть и жалеет друга, но не выдает информации. Не в его интересах. Все одно — не нравится мне эта ситуация. Слишком сложно. Мне уже пришлось дать ему понять, что к чему. Старик расстроился, конечно. А я ведь и сам многим обязан Антону Петровичу. Помочь бы ему, но как?

— Известно «как», — хитро прищурившись, ответил моложавый.

— Известно, известно. Все тебе известно, — передразнил его матерый. — Излагай, раз известно.

* * *

Примерно в это же время Антон Петрович взволнованно ходил по своему кабинету. Перед ним, вытянувшись по струнке, стоял «серый человек».

— Позор! — грозно потрясал кулаками генерал, то и дело срываясь на крик. — Посчитайте наши заслуги! Во-первых, провал конспиративной квартиры в Нью-Йорке. Во-вторых, труп. Потеря сотрудника. Причем идиотизм: сотрудник один из лучших, такого убить невозможно. А тут какой-то дурацкий рикошет! Если только американские эксперты не врут?! Там вообще так нашумели, что дело с квартирой еще придется долго расхлебывать. Это ведь вам не Россия, а Америка. Все американские новостные программы уже сообщили. В-третьих, срыв повторного внедрения к американцам нашего двойного агента Рэймса. И, в-четвёртых, уход из-под контроля «подсадной утки» — Замоскворецкого, на которого, кстати, мы ухайдакали целый год и кучу государственных денег! Вот объясните мне, что это за показания спутникового слежения. Читаю: «Личный датчик агента подает сигналы со дна залива, в районе моста Верризано. Отмечено постепенное перемещение сигналов датчика в сторону Атлантического океана». Я спрашиваю, Замоскворецкий что, подводным плаванием занялся? Или, может быть, скажете самое простое — он утопился! Как его искать в Атлантическом океане? Посылать подводную лодку?

— Уверен, он не утопился. Думаю…, — попытался ответить «серый», но был прерван криком начальника.

— Молчать! Вы думаете?! Вы не думаете! Хорошо, если Замоскворецкий утопился, а если нет?! А если всплывет? Только не на заливе, а на американском телевидении или прямо в ЦРУ? Ну, подлец, ну, хитер. Это ж надо было догадаться, что у него передатчик в зубе. И сразу бульк его в залив. А мы теперь гадай: укатился он от нас, как колобок, или все-таки пополнил список самоубийц. Так скажите мне самое главное: как я должен рапортовать об этом деле? Вы понимаете, что это полный провал? Мне, между прочим, сегодня из УСБ звонили. А вы все думаете…

— Виноват, товарищ генерал, — залепетал «серый человек», — если бы я раньше в США вылетел, то ничего такого бы не случилось. Я этого Замоскворецкого знаю как облупленного. С него нельзя было глаз спускать. Но вы же мне сами сказали закончить дела с интернетчиками…

— Замечательно! Я еще, оказывается, и виноват? А кто мне докладывал, что агент у нас на надежном крючке? Или не было такого?

— Было, товарищ генерал, — совсем стушевался «серый».

* * *

Человек со шрамом, рассекающим лоб, назначил Антону Петровичу встречу в кафе «Бисквит». Они выбрали уединенный столик, чтобы поговорить без лишних ушей.

Официантка подала две чашечки черного кофе и традиционное в этом кафе бисквитное пирожное.

— Не горюй, Антон Петрович, — успокаивал генерала человек из Управления собственной безопасности ФСБ. — Поможем. Надо сказать, Замоскворецкий — это тень прошлого. Я понимаю, что вы — оперы, но зачем же у себя заводить «призрака оперы»? — пошутил он. — Предлагаю закрыть дело Замоскворецкого. Сколько можно его чекрыжить?

— Как закрыть?

— Ты рапортуешь, что агент вышел из-под контроля и был ликвидирован в Нью-Йорке. Труп был сброшен в воду и, согласно данным спутникового слежения, вынесен течением в Атлантический океан. И все, дело Замоскворецкого наконец закрывается. Согласись, ликвидация неудавшегося агента — куда лучше, чем его пропажа.

— Согласен, но, тем не менее, Замоскворецкий пропал, скорее всего, инсценировал самоубийство. Следовательно, нет гарантий, что он снова не объявится.

— Объявится — так объявится. Пусть это будет нашей с тобой головной болью — нашей, а не начальства. Наверху им в такие детали входить не нужно, пусть спят спокойно. Официально ты его личное дело закроешь, ну, а я буду держать ухо востро. Если вдруг когда-то Замоскворецкий засветится — ликвидируем тихо и быстро. Тогда опять-таки все будет соответствовать твоему рапорту. Нужно решать проблемы по мере их появления. Чего сейчас-то ломать голову? В конце концов, может, он действительно утопился? Точного ответа нет. Пойми, так мы убираем дамоклов меч, висящий над твоей головой. В УСБ вопросов не возникнет, а значит, все будет шито-крыто. И заметь, Антон Петрович, я тебе это предлагаю исключительно из товарищеской солидарности. А ты, конечно, можешь продолжать играть в донкихотство. Но пойми, тебя ведь в органах держат, как живой пример молодому поколению. Ты — живая легенда! Хочешь опростоволоситься на такой ерунде?

— Понимаю. Чего уж там… Значит, будем опять считать Замоскворецкого трупом, — сокрушенно качал головой седой генерал. — А я вот, видимо, окончательно старею, сам превращаюсь в труп и на роль живой легенды больше не тяну. Год назад в нашей операции была использована племянница моего друга. Мы с ним знакомы еще по погранвойскам, боевое крещение вместе принимали и, можно сказать, помазаны одной кровью. Я не знал, что она его родственница. Так получилось, что по непредвиденным обстоятельствам в ходе операции ее инфицировали СПИДом. Теперь она умирает. А я… — Антон Петрович прервался, — не могу своему другу смотреть в глаза. Я ведь не сказал ему правду. Не имел права сказать. Он, ничего не зная о моей прямой причастности, обратился ко мне за помощью. А что я могу? Я же не Господь Бог. Меня вопрос мучает: может, мне открыться, покаяться перед другом?

— Не боги горшки обжигают. Не серчай, Антон Петрович. Про твоего друга и его племянницу я все знаю. Работа у нас такая — все знать, мы же ФСБ в квадрате. Ты правильно поступил.

Глава тридцать первая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (4)

Прелесть

Когда мы идем и кажется, что все хорошо. Когда мы считаем себя чистыми и достойными общества чистых. Когда мы уверенно чеканим духовный шаг. Тогда… незаметно приходит она. Ее бледные щеки восторженно румяны, ее губы все время что-то шепчут, глаза отстраненно улыбаются, уши не слышат, что говорят окружающие. От нее веет жутью. Ее объятия смертельны.

Ее имя — прелесть.

Что такое прелесть? — Это лесть в превосходной степени. Духовный самообман, завышенная самооценка, гордоумие — грех ума, самомнение — болезнь души.

Как спастись от прелести? Для начала признать себя больным прелестью. А потом — хорошо известное, но всегда новое — покаяние, кротость, смиренномудрие, плач о себе и страх Божий, исполненный надежды.

Вот наглядная картинка из «Пролога»:

«Жили в одном монастыре отец с сыном. Отец возмечтал о своих духовных достоинствах и впал в самообольщение. Многократно являвшегося ему беса он принимал за светлого ангела. Когда враг увидел, что этот монах в его руках, то предложил ему закласть сына в жертву Богу, за что он (отец), якобы сподобится такой же чести, как Авраам. Безумный отец внял диавольскому наущению и начал готовить веревку и точить нож. Хорошо, что сын вовремя заметил это и спасся бегством».

Господи, избави нас от прелести.

Отблеск ада или О самопознании

На днях М., 45-летняя дочь одного уважаемого протоиерея, сказала мне: «Я иногда видела в ваших глазах что-то ужасное, просто отблеск ада, но я не могла понять, почему это у вас. Теперь, когда я прочла некоторые ваши стихи, я поняла — вы видели ад… но он вас не поглотил».

М. меня удивила. Никогда не думал, что в моих глазах можно увидеть такое. Теперь для меня кое-что прояснилось…

Воистину, век живи — век познавай себя.

Дай Бог, чтобы ад действительно меня не поглотил.

Императрица

– Она плачет?

– Нет, она говорит.

– Не надо… я понял.

(«Юнона и Авось»)

Жена правителя одной шестой части земли писала в 1910 году:

«Подвиг без смирения суетен. Смирение — предтеча любви… смирение привлекает к любви, то есть к Самому Богу, потому что Бог есть любовь».

Сначала ее мужа фактически лишили короны и одной шестой части земной суши, потом их вместе с детьми лишили жизни, но их не лишили любви, потому что Бог есть Любовь.

– Она плачет?

– Нет, она говорит.

– Не надо… я понял.

Через тюремную стену…

Среди тех, кто мне пишет, есть группа людей, особенно мне дорогих. Это бывшие смертники, да и вообще заключенные. С одной зоны в России, где находятся помилованные смертники, ко мне приходят письма сразу от нескольких человек. Пишут из других зон и «простые» заключенные. Обращение каждого из таких людей к вере — это реальное чудо наших дней. Про каждого из этих людей можно было бы написать книгу… Мне нравятся эти люди за выстраданность их слов и мыслей. Может быть, я так расположен к ним потому, что испытываю чувство вины перед ними, ведь я не лучше их, хотя сейчас на свободе.

Сегодня, в пору светлых праздников, когда мы готовимся встречать Рождество Христово, вспомним о заключенных и поможем им хотя бы молитвой. А лучше — словом и делом, если имеем возможность.

Только что получил письмо от одного заключенного. В письме есть такие стихотворные строки:

Я ошибся, должно быть, но был по-особому прав.

Чрез тюремную стену не увидишь бегущего полем.

Из-под панциря стен не почувствуешь запаха трав.

Вязкий скрежет железа… Должно быть, мне рано на волю…

И ещё… А потом, я не помню, что было потом.

Но когда я очнулся, лежащим на каменных плитах,

то вошедший ко мне с золотым православным крестом

прошептал: «Не сдавайся, ты сможешь, ты выиграешь битву».

(Д.М.)

«Но причем тут вера?» (Переписка)

Пишет Л. С.:

Простите за вопрос, возможно, глупый с вашей точки зрения. Сегодня показывали по ТВ службу в храме Христа Спасителя. Шикарное помещение, такая богатая отделка и прочее, и прочее. Но ведь 2000 лет назад все было по-другому. Иисус родился не в фешенебельной больнице, а в хлеву. Его Мать была отнюдь не царица и не жена президента. Свое детство и юность Он провел в бедной семье, да и потом не был богат. Вроде у Него вообще практически ничего не было. Да и храмов для Него тогда не строили.

Так вот, о чем я… Вот эти самые шикарные иконостасы, богато украшенные золотом и драгоценными камнями, одежда священников, стоимость которой, наверное, превышает доход среднего человека за год, и т.д. и т.п., не есть ли уход от истоков, от того, что должно быть по слову и примеру Христа?

Мне кажется, глупо измерять степень веры высотой построенного храма или толщиной поставленной свечки.

Да, художественная ценность всей церковной атрибутики бесспорна. Многим предметам не одна сотня лет, многие сами по себе очень дороги, да и красивы тоже. Но причем тут вера?

Мой ответ:

Вопрос этот не глупый, а очень даже закономерный и, кстати, интересующий меня не менее вас.

Мне хочется верить, что люди, воздвигающие величественные христианские храмы, делают это от чистого сердца, а не ради показухи или моды. Мне хочется верить, что все эти «новые русские» и президентская рать, стоящие в храмах со свечками и принимающие Христа в православном богослужении, приняли бы Его и в реальности, если бы Он пришел к ним в дом так, как Он ходил когда-то по Святой Земле — в образе нищего Странника.

Мне хочется верить, что архиереи и старейшины не содействовали бы вновь тому, чтобы Христос был распят, если бы вдруг евангельская история повторилась сегодня.

И, наконец, мне очень хочется верить, что я не оказался бы среди кричащих: «Распни, распни Его!»

Но здесь я останавливаюсь, понимая, что слишком многого мне хочется.

И Христос был бы распят человечеством вновь, явись Он в наши дни, а не две тысячи лет назад. И что самое горькое для меня — я, скорее всего, был бы в числе Его распинателей.

…И тогда я сжимаю кулаки до боли и еще сильнее начинаю любить Его — всегда Странного и Отверженного, всегда Славного и Святого, всегда Кроткого, Распявшегося за всех людей, а значит и за меня.

Христос тихо приходит сквозь затворенные двери… И уходит тоже тихо. Он может находиться там, где мы не думаем Его встретить. И Он может не быть там, где мы самоуверенно Его ждем.

Сами по себе храмы не прибавляют и не убавляют в нас веры, ибо вера — это дар. И чем вера страннее, тем она вернее для меня, по сказанному: «Для иудеев — соблазн, а для эллинов — безумие. Для нас же, уверовавших, — сила Божия».

Я желаю вам веры, потому что больше мне нечего пожелать, потому что именно вера (а не внешнее величие храмов и мощь религиозных организаций) есть победа, победившая мир… победившая зло кротостью и любовью, жалостью и состраданием.

Пишет Л. С.:

Спасибо за ответ. Вы мне помогли, но почему-то на душе как-то пустовато и печально. А насчет храма, так, насколько я помню слова Иисуса: «Храм — в душе вашей. Приди к себе в дом в свою комнату, затвори за собой дверь и обрати помыслы свои к Отцу, знает Он нужды твои наперед». По-моему так, хотя где-то, может, и ошибся. Не знаю почему, но храмы мной воспринимаются только как памятники архитектуры, по ощущению моему святость ушла из них. Точно так, как из храмов, в которых поселились торговцы, но нет в них Иисуса. А Он приходил, чтоб прогнать их из Дома, где можно поговорить с Богом. Возможно, я не прав, но пусть простят меня тогда люди и Он за мысли неправые.

Мой ответ:

Дорогой во Христе брат, не грустите, я скорблю вместе с вами. Скорблю до боли, до слез душевных. Да, это должно быть очень больно вам теперь.

А насчет храма, помните в фильме Абуладзе «Покаяние» слова: «Зачем нужна дорога, не ведущая к храму?»

К сожалению, понять всю глубину и правду этих слов может лишь тот, кто эту дорогу осилит. Лично я сам еще в пути.

Но мы не можем отдать наши храмы на откуп торговцам, мы не можем бросить наши храмы. И самое главное, нам нужно из себя изгонять внутреннего торговца и фарисея.

Да, это война, это невидимая брань. Нужно идти и быть смелым, верным и честным. Дай Бог нам вернуться в наши храмы и никогда не стать теми торговцами, которые продают и предают Христа.

Вчера в штате Пенсильвания

«Ничего не обещай,
ничего не говори,
а чтоб понять мою печаль,
в пустое небо посмотри»

(«Бони Эм»)

Но вся штука в том, что небо не было пустым…

Вчера в штате Пенсильвания был занесенный снегом дом, похожий на дореволюционную дворянскую усадьбу. Потрескивал огонь в камине. У огня мы беседовали с интересным человеком Л.

Когда-то он работал физиком у Сахарова. В партию никогда не вступал, кэгэбисты приглашали сотрудничать, специально под него хотели создать аналитический отдел, но он «отшутился». Долго не мог выехать за границу, а при первой возможности остался за рубежом.

Жаль, что он не стал писателем, и жаль, что у меня не было диктофона, — мне не воспроизвести полностью того, что он говорил…

Говорил он, что логика одномерна и что это — низший инструмент человеческого сознания, который не пригоден, если мы говорим о Боге и о Церкви. Меня это натолкнуло на парадоксальную мысль, что Истина не нуждается в доказательствах и поэтому, собственно, не имеет их.

Говорил он о национальной идее России, которую многие ищут, но не могут понять, что выше призвания быть православным народом-богоносцем ничего нет. Говорил, что Россия гибнет, но не погибнет, потому что это не страна, а особая религиозная культура, основанная на совершенно других принципах, чем западные и восточные цивилизации. Говорил, что лицо католицизма открылось в крестоносцах; они не смогли доказать Христианство любовью и словами и тогда порубили всех мечами, — «вот и вся любовь». Говорил, что в душе всегда был верующим и потому не вступал в партию. Говорил, что и сейчас остается верующим и потому не может ходить на Западе в храмы, превращенные в клубы. (Слава Богу, он нашел православного священника, которого считает верующим и к которому с радостью ходит.)

На джипе Л. мы ездили по дорогам Пенсильвании два с половиной дня и видели множество православных храмов (исторически — это место православное), а главное — были в Свято-Тихоновском монастыре, основанном святым исповедником патриархом Тихоном.

Еще была важная встреча — мы заезжали в гости к друзьям мученика Иосифа Муньоса — Татьяне, Маше и Мише.

После своей мученической кончины Иосиф явился в тонком сне Маше, у них был такой разговор:

М.: «Бедный, как ты, наверно, мучился, когда тебя убивали?»

И.: «Мне было больно, но совсем недолго, а теперь мне очень хорошо».

М.: «А что с Чудотворной иконой?»

И.: «Бог дал, Бог и взял».

А мать Маши Татьяна рассказала, что недавно за чаем поведала одному доктору церковной истории о том, что читала о чуде, когда Тело и Кровь Христовы были явлены в их настоящем виде, а не как хлеб и вино, так ученый муж на нее чуть с кулаками не бросился, дескать, что за бред!

Татьяна воспитала Машу в любви к Святой Руси. Маша после перестройки сразу вернулась в Россию. Ее там взорвали в машине. Врачи, можно сказать, по кусочкам собрали. Наш джорданвилльский старец отец Василий вымолил, как уверена Маша и ее мама. После этого мать и дочь стали любить и жалеть Россию еще сильнее.

Кажется, их легче убить, чем убить в них веру в Святую Русь и в народ-богоносец.

Потому что они и есть тот самый народ-богоносец.

«Ничего не обещай,
ничего не говори,
а чтоб понять мою печаль
в пустое небо посмотри»

Но вся штука в том, что небо не было пустым.

Не забудь…

Еще и еще раз убеждаюсь в том, что мытари и блудницы, сатанисты и разбойники часто имеют в себе веру большую, чем иные теплохладные христиане (от них же первый есмь аз)… только вера эта пока спит.

Но Господь всегда рядом с нами в этом скорбном мире. Он идет по спящему городу. И кто знает, может быть, сегодня постучит в наше окно.

Привожу письмо ко мне человека по имени Димитрий. Он именует себя сатанистом. Люди, подобные ему, страдали больше многих из нас, и, верю, они на пути к Богу. (Димитрий в своем письме цитирует письмо Кристины.)

«… Я в детстве крещен был, но потом принял сатанизм и вот уже шесть лет не отхожу от этой веры. Так вот, однажды, я не вытерпел эту жизнь и решил прийти к Богу. Однако я не мог устроить свою личную жизнь и просил Бога мне помочь. Результат — я был опозорен перед другими людьми, перед теми, которых мы называем «всего лишь люди», и остался в одиночестве. Я вернулся к сатанизму, и все наладилось даже лучше, чем прежде. Хочу рассказать один случай, который будет вам, наверное, приятно услышать… Это один из примеров уважения православного движения со стороны его врагов, а в частности с моей стороны. Цитирую письмо, которое я получил от Кристины:

«Я — Кристина. Нехорошо начинать письмо с обвинений, но ты не имел права говорить, что я слишком мала, чтобы понять тебя! А впрочем, я и сама погорячилась, когда сказала, что ты играешь. Но твои слова звучали так напыщенно. Ты, кажется, неглуп, а если так, то ты поймешь меня так же, как я понимаю тебя (ты не веришь мне? что ж…). Тебе, я думаю, не очень хочется слушать исповедь пятнадцатилетней девочки, поэтому о себе коротко. Мне пятнадцать лет, ненавижу этот мир за то, что живу в нем, но при этом жизнь потерять боюсь. К сожалению, в куклы со смертью я уже наигралась, поэтому теперь играю по-крупному.

У меня был друг сатанист. Когда он приходил ко мне, то не поднимал на меня глаз, а всегда смотрел вниз. Я силилась заглянуть в них, но не видела в них ничего кроме пустоты и ненависти. Теперь в своих глазах я вижу то же самое, но кроме этого еще и боль, нестерпимую боль, боль в душе… Да, да! В душе. И у тебя она тоже есть, как ни странно!

Я раньше верила в Бога, но теперь могу лишь попирать прах былой веры. Я быстро лечу вниз и боюсь, что мое знакомство с тобой станет окончательным ударом по моей никчемной жизни. Я знала, что такое Любовь, я даже могла видеть солнце. А теперь…

Я надеюсь, что ты захочешь общаться со мной».

Итак, это явный пример начала обращения человека в сатанизм. Вы знаете, я видел сотни таких примеров, и многие из обращавшихся были женщины или девушки. Вы думаете, я хвалил перед ними Сатану? Никак нет. Я-то знаю, что «он дает тебе все, но забирает еще больше». Однажды войдя туда, выходят лишь единицы. А из руководства и того меньше. У меня есть все: личная жизнь, деньги, жизненный опыт, но нет духовного спокойствия. Моя совесть не может успокоиться после того, что я делал. Нет, мне не жаль, но я творил зло — его зло своими руками…

Эту милую девочку Кристину я просил либо вернуться в ту веру, из которой она пришла, либо верить в себя. И хотя проблема окончательно не решена, я верю, что ваш Бог поможет ей. Пусть Он поможет ей. Бог может забывать таких, как мы, но никогда Он не должен забывать таких, как она. Как только она вновь напишет мне, я порекомендую ей ваш сайт для изучения. Я надеюсь, ее дорога не будет такой, как моя. Я надеюсь, что ваш Бог не забудет ее.

Молитесь же о тех душах, что блуждают между двух огней, дабы они вернулись к нормальной и чистой жизни. Благодарю за то, что вы есть, и за то, что даже мне отвечаете».

Господи, пожалуйста, не забудь Димитрия и Кристину, и всех нас.

Глава тридцать вторая. Зажгли огни

Мы легли на дно,
мы зажгли огни.
Во вселенной только мы одни…
Всё так сложно,
всё так просто.
Мы ушли в открытый космос,
в этом мире больше нечего ловить.

(«Сплин»)

После памятного концерта 1 сентября прошло около месяца. В Нью-Йорке было по-прежнему тепло и солнечно, но жара спала. «Индейское лето» преобразило зеленую листву деревьев в красную и желтую. В городе пахло осенью и океаном. Вечерами было приятно бродить по городу контрастов, находя в нем тихие заветные уголки, в которых, как ни странно, сердце чувствовало что-то родное…

Музыкант после концерта пробыл около недели в Нью-Йорке, но потом, по своему обыкновению, отправился в путь. Лазаря устроили в приют для бездомных, находившийся при протестантской церкви. Там не было русских, и он мог чувствовать себя в безопасности. Первое время Лазарь был уверен, что покинет Нью-Йорк очень скоро. Но дни шли, а он оставался. К тому же инок не мог легально покинуть страну, потому что засветился бы для компетентных органов при покупке билета и пересечении границы.

Синильга вызвалась помогать Лазарю. Они часто встречались по делу и просто так. Много гуляли и разговаривали обо всем, словно родственники, встретившиеся после долгой разлуки. Их неудержимо влекло друг к другу… Все хорошее и плохое, что они узнавали друг о друге из взаимных откровений, не отталкивало, а, наоборот, больше сближало.

Посетители Центрального парка Нью-Йорка, завсегдатаи разных кафе на Бродвее, а также нью-йоркцы на набережной океана почти каждый вечер могли видеть красивую и немного странную пару — высокого атлетического сложения мужчину с бородкой и высокую стройную женщину. Их лица иногда светились радостью, а иногда были грустны. Они неспешно гуляли, и было неясно, кто это: друзья, брат с сестрой или влюбленные. Они не держались за руки, но их взоры будто сплетались, образуя единое целое, и казалось, они не видят ничего в этом мире, только друг друга.

Через месяц Синильга написала Музыканту письмо.

From: sinilga1@gmail.com
Subject: новости
Date: October 2, 2007 11:43:00 AM
То: volia1969@gmail.com

Братик, тебя так давно здесь нет! Приезжай. Весь последний месяц был такой странный… И такой мучительно-прекрасный…

Я никогда не вела дневников. Однажды в детстве я начала вести и написала что-то очень сокровенное. Это прочла мама и попрекнула меня. С тех пор я не веду дневников. Я кодировала и шифровала все самое сокровенное и прятала далеко в глубины души. А на себя надевала маску «правильности» или, наоборот, «приблатненности». Но внутри мое «я» было другим, оно иногда прорывалось. Это так трудно — быть по-настоящему искренней. А сейчас мне очень нужно поделиться. Может, это поможет во всем разобраться и мне самой? Тебе я верю, так что твое мнение мне важно услышать.

Уже давно мне очень стало плакаться от ощущения, что сердце и душа томятся в железной темнице, построенной мной, моими придумками, надеждами, грехами. Но нет в жизни самого главного! Нет самого близкого и единственного понимающего сердца, нет любви, нет доброты, нет основы. Ничего нет. Я ничтожная, глупая, злая, не самостоятельная, потерянная в мире своих глупостей, суеты и мелких желаний.

И вот Лазарь… Да, речь пойдет о нем. Он вдруг затронул струну моей души, которая зазвучала словами: «Если бы нашелся такой сильный человек, который мог бы меня повести, то я пошла бы за ним не глядя, не раздумывая, и это стало бы моим пристанищем и моим счастьем».

Лазарь стал для меня напоминанием, идеей чего-то такого, что я в жизни упустила или не нашла. Мне всегда хотелось любви, мне всегда хотелось по-настоящему влюбиться, но это не получалось. (Про Романа ты все знаешь, это была очень сильная влюбленность девочки, но не любовь. И он не был «моим человеком», таким, чтобы навсегда!)

Порой казалось, что вот он — мой человек, но он либо был уже «занят», либо не любил меня, и потому я всегда боролась с любовью и окружала себя людьми далекими от моих чувств, заменяя подлинное обманом. Да, я хотела бы сейчас сидеть рядом с Лазарем на берегу океана и разговаривать или просто молчать. Хочу любви, но я недостойна. Разве можно меня любить? Нечего любить. Неужели вся жизнь обман себя самой? Зачем?

Еще в самом начале нашего общения с Лазарем я на компьютере сделала для него картинку, почти как в твоей песне про белых горлиц. Они летят в ночи над гладью океана. Он сказал, что ему в моей картинке как раз понравились два голубка. Он так сказал! После этого, когда я вернулась вечером домой и запарковала машину, то услышала из одного окна музыку Бетховена (на стоянке никого больше не было). Представляешь, я стала танцевать прямо там. Кружась под ветер, глядя на свет окон, я хотела лететь, как птица, и я летела… Это было счастье.

Мне кажется, что любовь дает крылья, и ты начинаешь парить и летать. Любовь распирает грудь, становится тяжело дышать и ты можешь задохнуться. Любовь — это желание разделить, прожить каждый миг жизни вместе с любимым человеком, дышать с ним одним дыханием, слиться в единое целое, как частицы мозаики, которые дополняют друг друга, но не взаимозаменяют.

Прости, что я немного сумбурно пишу и никак не перейду к главному. Сейчас. В общем, я стала постоянно думать о Лазаре, я не могла ничего делать, я думала о нем на работе и дома. А после разговоров с ним появлялась легкость и радость. Ты был прав, он очень непростой человек. Ты это верно тогда почувствовал, но ты даже не представляешь себе, насколько он непростой! Он мне постепенно открывается, и я поражаюсь его жизни и тому, насколько Бог промышлял о его судьбе.

Я стала мечтать о том, чтобы всегда быть с ним. Я ему помогала чем могла и в конце концов предложила (хотя очень смущалась) переехать пожить ко мне на квартиру, в отдельную комнату. И тут он окончательно раскрыл свою тайну. Ты не поверишь! Оказывается, он — инок! Из-за разных перипетий он сейчас временно здесь, но, конечно, должен быть в монастыре… Наступил очень драматичный момент наших отношений. Я была в шоке. У меня не укладывалось в голове, почему нужно было встретить при таких странных обстоятельствах «своего человека», полюбить его, чтобы потом узнать, что ничего невозможно, что у нас нет будущего, потому что он монах. Сам Лазарь тоже страшно страдает. Во-первых, я представляю, чего ему стоило признаться мне, что он инок, ведь наши отношения прекрасно складывались, а открывая эту последнюю правду, он понимал, что фактически все перечеркивает.

Мне не хотелось верить, что наша взаимная тяга — это плотская похоть. Мне желалось видеть в наших отношениях тяготение душ, полет птиц. Он как-то процитировал из святого Иоанна Лествичника, что «плоть ищет плоть». Мне это показалось очень обидным, потому что верилось, что в нашем случае «дух ищет дух». Потом он, правда, сказал, что его отношение ко мне другое, не плотское…

Мы решили с Лазарем, что лучше ему ко мне не переезжать. Я сняла ему «студию» недалеко от меня. Мы по-прежнему видимся каждый день. Теперь еще ходим друг к другу в гости. Я сделала ему копию ключей от моей квартиры, и он может приходить в любое время, даже если я на работе. Он сильный, цельный человек, и благодаря этому мы не переступили «черту», хотя наше взаимное влечение (и я надеюсь, наша любовь!) не уменьшается, а увеличивается с каждым днем.

Я так давно мечтала и молилась о «своем человеке», и что я приобрела: любовь, грех? Нет, я не хочу думать, что это искушение. Это неправда! Я приобрела смысл и желание жить. Я приобрела много счастья и не хочу его терять. Я так люблю этого человека! Не знаю, как смириться с мыслью, что ему нужно вернуться в монастырь? Умом я понимаю, но сердцем… Сердце разрывается на части, душа плачет, отчаяние давит. Главное, чтобы он никогда не жалел, что я испортила ему жизнь. Мне без него бывает очень тяжело, я умоляю Господа помочь прекратить эти страдания. Помиловать нас грешных и чтобы было все по Его воле.

Вот сижу на работе. Работать нет желания. Пишу тебе. Сегодня еще пришла мысль, которую хочу задать Лазарю. Наша встреча с ним — это для него ступень жизни или нет? Как он сам чувствует… Я все время думаю и хочу понять — от Бога ли это или все-таки искушение? Не знаю.

Мне очень радостно и очень грустно одновременно. А еще я недавно написала стихотворение, просто слезы истекли словами. Написала на обертке от шоколадки, остановившись прямо посреди улицы. Может быть, тебе пригодится когда-нибудь…

Сердцепожатие

Знаете, что такое рукопожатие монаха,
который — обнаженное сердце и
боль?
Улыбка и струящаяся сквозь нее
грусть.
Две руки,
две радостные улыбки
и два плачущих
сердца —
его
и
мое.

Вот такие события. Представляю, как все это тебя удивит, но, надеюсь, не оттолкнет. Прости, если обидела. Ты добрый и мудрый, поймешь…

Иля

Глава тридцать третья. Храм из разбитых сердец

Расскажи мне о тех, кто устал
от безжалостных уличных драм.
И о храме из разбитых сердец.
И о тех, кто идёт в этот храм.

(Виктор Цой)

Агния въехала на своем «Мустанге» в подземный гараж особняка на Вест 70-й Стрит. Ее ждали. Впервые она посетила этот дом в августе 2006 года, теперь было начало октября 2007-го, прошло более года. За это время особняк на Вест 70-й Стрит в Манхэттене стал ее новым домом. Девушка посещала его чуть ли не ежедневно.

Тогда, после первой аудиенции у мистера Маршалла, Агния осталась одна в зале, с замиранием сердца ожидая, что ей будет отказано в дальнейшем общении. Каково же было ее удивление, когда сам Маршалл, спустившийся в зал из-за кулис, сообщил, что она единственная, кто достойно прошел собеседование. По словам Маршалла, все прочие хромали либо на одну, либо на другую ногу. Впрочем, он пояснил, что никого не отвергнут, всем найдут применение. Однако прочие кандидаты, в отличие от Агнии, обречены навсегда остаться во внешнем круге общения. Ей же предоставляется право начать обучение с тем, чтобы в дальнейшем получить посвящение. Агния была вне себя от восторга, не зная, как благодарить…

Встречи и занятия проходили не только в особняке, но иногда на природе, а иногда в загородном доме в Си-Клиффе. Практические уроки зачастую проводились прямо на улицах Нью-Йорка, среди людей.

Кроме Маршалла занятия проводили еще несколько наставников — мужчин и женщин. Все они занимали хорошее положение в обществе и, как правило, являлись первоклассными профессионалами в своей области. Среди них встречались преподаватели университетов, врачи, люди искусства и науки, священнослужители и даже военные. Разумеется, все они имели посвящение и были ассами в разных сферах тайного знания, которому обучали избранных, подобных Агнии. Между прочим, ей очень импонировало то, что наставники чужды позы и эпатажа, а костюмирование и прочие театральные штучки, наподобие трюка с «ложными зеркалами», используются крайне редко — для создания особой атмосферы по торжественным случаям.

В одной группе с Агнией учились Том, Николаина и Карл.

Том родился в профессорской американской семье и был настоящим вундеркиндом. В свое время о нем писали научные статьи. С раннего возраста у него проявились способности полиглота, он овладел быстрочтением, был способен на точный анализ и прогнозирование финансовых и политико-экономических ситуаций. Можно сказать, Том был обречен на успешную карьеру в американском обществе, если бы не одно обстоятельство. Во время учебы в школе, а потом в университете у него обнаружилась и невероятно развилась клептомания. Правда, сам Том считал воровство не болезнью, а искусством и со временем достиг в этой области виртуозности. Что толкнуло Тома на поиск тайного знания, Агния точно не знала. Ходили слухи, что у него периодически возникали серьезные неприятности с полицией, которые он хотел научиться избегать.

Николаина вышла из семьи эмигрантов, приехавших из Болгарии. Отец, имевший цыганские корни, работал в цирке фокусником, а мать и дочь ассистировали. С детства Николаина стала замечать за собой, что она больше видит и чувствует, чем окружающие. Сначала ей было страшно, она пыталась игнорировать и отсекать свои способности: училась смотреть и не видеть. Однажды в возрасте пяти-шести лет мать и бабушка повели ее в церковь. Николаина начала задыхаться, ее тошнило, перед глазами плыло. Мать и бабушка растерялись, а девочка буквально выбросила себя из церкви, как из горящего танка. Долгое время это паломничество в храм оставалось самым страшным впечатлением в жизни Николаины. Родня девочки сильно переживала, боясь, что ей передался колдовской талант. Дед Николаины по отцовской линии слыл сильным ведуном и знахарем. У девочки уже в малом возрасте была необычная сила характера. На попытки ее покрестить она ответила: «Нет». Переубедить ее было невозможно. В цирке она делала большие успехи и с шестнадцати лет имела свой сольный номер, выступая феей-прорицательницей. Однако карьера циркачки казалась Николаине слишком скромной. Она чувствовала свою силу и рвалась с цирковых подмостков в жизнь. Таких, как Николаина, мистер Маршалл охотно принимал на учебу, причисляя к редким «экземплярам».

Карл был назван так в честь Карла Маркса. Он считался среди воспитанников посредственностью. Его допустили к учебе за заслуги родственников. Во время развала СССР отец Карла удачно перевел часть «комсомольских денег» на Запад и теперь владел процветающим бизнесом. Он-то и пристроил своего непутевого великовозрастного недоросля к мистеру Маршаллу. Тот сначала всячески отпирался, но, узнав о революционных заслугах дедушек и бабушек Карла, согласился. Особенно на него произвела впечатление биография одной из бабушек. Она встала на сторону революции гимназисткой. С трудом, но устроилась в ЧК, пустив в ход чары «свободной любви». Вскоре прославилась, как беспощадный палач по прозвищу «Девочка-Смерть». Бывало, за ночь она собственноручно расстреливала по несколько десятков человек. При этом расстрелы считала рутиной, предпочитая изощренно мучить жертву, пока та не испустит дух. Позже ей доверили возглавить особый отряд ЧК, занимавшийся изъятием церковных ценностей. Отряд отличался жестокостью: в ходе реквизиций храмы оскверняли или разрушали, а священников арестовывали «за сопротивление», даже если они не сопротивлялись.

Агния оправдала надежды Маршалла. С тех пор, как он на аудиенции выделил эту девушку из числа прочих кандидатов, она только радовала его и остальных наставников. Поистине Агния стала всеобщей любимицей, так как училась с азартом, жадно впитывая знания и показывая хорошие результаты на практике. Сегодня она прибыла в особняк на Вест 70-ю Стрит по особенному случаю — на таинство посвящения. Естественно, девушка готовилась, но все равно сильно волновалась.

О предстоящем посвящении на последней встрече объявил сам мистер Маршалл. Он пояснил, что мероприятие это сугубо личное и интимное, будут присутствовать только посвящаемые. Каждый должен подготовить краткое выступление на тему, по которой специализируется, дабы продемонстрировать свой уровень. Затем он самолично проведет таинство.

В назначенный час все четверо новопосвящаемых сидели в гостиной особняка на втором этаже. Все шло, как обычно на торжественных мероприятиях, свет погас и загорелся вновь, осветив лучом прожектора находящегося на сцене Маршалла. На этот раз он облачился в робу с капюшоном, наподобие католического монаха, поверх которой накинул атласный плащ. И роба, и плащ — темных расцветок. На груди Маршалла на цепи висел крупный медальон — перевернутая пятиконечная звезда, вписанная в круг кусающей себя за хвост змеи. Медальон, отлитый из золота и покрывшийся от времени благородной патиной, был обложен драгоценными камнями, мерцавшими в свете прожектора.

Маршалл поднял руку в приветственном жесте и обратился к собравшимся:

— Друзья, я думал о том, что сказать вам сегодня, в самый важный и ответственный день вашей жизни — в день посвящения. Поделюсь наболевшим. Я тоскую о временах, когда человечество было более традиционным. В те времена очень многие являлись приверженцами нашего пути. Вера, какой бы она ни была, являлась тогда для человека мерилом жизни, смыслом, целью, началом и концом. Тогда не существовало атеистов, жизнь человека была духовной. Нужно признать, что впоследствии атеизм выполнял какое-то время позитивную функцию. Яд атеизма был пущен нами в мир в целях отравления жизнеотрицающих религий, внушающих человеку мечты о загробной жизни в ущерб земному существованию. К сожалению, мы не соразмерили силу яда по имени «атеизм», и он стал отравлять не только жизнеотрицающие религии, но и жизнеутверждающую религию сатанизма. Больно видеть, как «официальный сатанизм» скатывается в яму прагматизма и материализма. Но для нас «официальный сатанизм» — только ширма, необходимая для отвода глаз. А мы, носители традиции, полученной непосредственно от высших духов, должны бережно блюсти адский огонь веры в живого, личностного, вечного и всемогущего Сатану. Границы истинной Церкви Сатаны не совпадают с границами какой-либо официальной сатанинской организации. Границы истинной Церкви Сатаны проходят по сердцам человеческим. В юрисдикцию Сатаны вольно или невольно входят представители всех слоев общества, носители любых мировоззрений. Сатана вообще не нуждается в каких-либо человеческих организациях. Он способен действовать самостоятельно и жестко через людей, которые даже ни о чем не задумываются и ничего не подозревают. Но такие не задумывающиеся люди — всего лишь человеческий мусор, который, сослужив короткую службу, будет вечно гореть в пламени геенны. Напротив, посвященные — это сознательные служители Люцифера. К чему же призваны посвященные, число коих вы сегодня пополните? Посвященные получают частицу силы и власти великого Князя тьмы. Тьма — это область тайны, в которой сокрыты великие знания. То, что для христиан именуется отрицательными словами «одержимость» и «бесноватость», для вас должно стать вожделенной мечтой, источником силы и предметом гордости. Желаю вам достичь дьяволоподобия — прожить насыщенную земную жизнь без каких-либо ограничений, насытиться всеми мыслимыми и немыслимыми удовольствиями и удостоиться вечности в аду. Там избранные под предводительством Люцифера будут вечно мучить своих врагов, а равно и толпы обычных грешников — всех этих бездуховных прагматиков, недалеких стяжателей, зашоренных потребителей и правильных граждан. Тем не менее, пока вы не прошли посвящения, у вас еще есть шанс свернуть с нашего пути. Подумайте… Впрочем, я надеюсь, что никто из вас не дрогнет, однако мой долг — сказать вам об этом. Дабы воодушевить и укрепить вас в вашем выборе, приведу факт, показывающий, кому стоит верить и служить, а кому не стоит. Случай произошел недавно в Румынии. Сорокалетний Мирчи Павел, отбывающий двадцатилетний срок заключения за убийство, подал в суд иск к Богу. Он потребовал, чтобы Бог, проживающий на небесах и представленный на земле Православной Церковью, был привлечен к судебной ответственности. Отважный Мирчи обвинил Бога в мошенничестве, злоупотреблении доверием, коррупции и торговле влиянием. По словам истца, он заключил с Обвиняемым договор при принятии крещения. Согласно договору Обвиняемый обязался избавить Мирчи от бед. Однако, по словам истца, Бог не выполнил ни одного из обязательств, несмотря на многочисленные молитвы и подношения со стороны Мирчи. Финал данной истории не такой радужный, как начало. Трусливый земной суд отклонил иск Мирчи к Богу, придя к заключению, что Бог не является субъектом права и не имеет точного адреса проживания. Тем не менее, друзья, история весьма поучительная. Делайте выводы… А сейчас мы выслушаем каждого из вас, а потом вы по одному пройдете великое таинство посвящения. Сейчас я спущусь в зал и уступлю сцену черной музе, — Маршалл указал жестом на Агнию.

* * *

— Благодарю уважаемого мистера Маршалла за доверие, — начала свое выступление Агния. — Я немного волнуюсь… Поделюсь некоторыми мыслями в связи с черной культурологией. Черная муза — довольно редкая специализация, и я рада, что избрала ее в процессе учебы. В чем лично я вижу миссию черной музы? Начну издалека. Вполне очевидно, что с духовной точки зрения искусство не может быть нейтральным. Как дитя указывает на мать, так любое произведение искусства указывает на источник вдохновения. Если мы попытаемся классифицировать разные типы искусства, то получим следующее. Первый тип — это искусство диаволородное, второй тип — искусство мертвородное, третий тип — искусство человекородное. С нашей точки зрения по-настоящему эстетично лишь диаволородное искусство. То есть искусство, обращенное к запретному плоду: к запрещенным темам, ко всему, выходящему за рамки общепринятой морали. Диаволородное искусство — плод сознательной или несознательной открытости человека Сатане и его духам. Диаволородное искусство многолико: оно может быть страшным и веселым, утонченным и прямолинейным, бесстрастным и зажигательным. Мертвородное искусство — это продукт жизнеотрицающих религий, в первую очередь — христианства. Оно насаждает воздержание, прекраснодушие, мечтательность, самообман, псевдодоброту, безответственность, хилость, нетерпимость. В человекородном искусстве перемешаны диаволородность и мертвородность. Положительными чертами является воспевание вседозволенности, насилия, ужасов, гордости, а также всех так называемых «пороков». Как правило, человекородное искусство не указывает пути к жизнеотрицающим религиям, но может заставить человека усомниться в нашем пути, ввергнуть в раздумья и дальнейшие духовные поиски… Вот это последнее и является отрицательной стороной. Итак, человекородное искусство отличается запутанностью, двуликостью и имеет переходный характер. Именно здесь начинается работа для черной музы. Задачу такой работы я вижу в том, чтобы всеми доступными средствами способствовать переходу творчества автора, деятеля культуры, от человекородного искусства к диаволородному. В этой связи черная муза призвана быть интересной личностью, мудрой собеседницей, вдохновительницей, надежным товарищем, а если понадобится, то и пылкой любовницей. Понятно, что черную музу интересует не объект ее работы — деятель культуры сам по себе, а его душа и качество его произведений. Последний смысл ее служения заключается в жертвоприношении великому Люциферу. Таким вожделенным жертвоприношением должны стать, при непосредственном участии черной музы, душа автора и его произведения. Разумеется, немалое число авторов и сами, без помощи со стороны, делают выбор в пользу диаволородного искусства. Но многие деятели искусства всю жизнь топчутся на месте, не решаясь или не умея сделать нужный шаг. Им-то и призвана помогать черная муза, появляясь на жизненном пути в образе загадочной, прекрасной и чарующей незнакомки… Позволю себе еще несколько слов об образах Сатаны и Христа в современном искусстве. От древности и до сегодняшнего дня поэты, писатели, художники, скульпторы и композиторы обращаются в своем творчестве к образам Сатаны и Христа. Задача дьяволородного искусства здесь ясна: с одной стороны, показывать Сатану главным действующим лицом или положительным героем, а с другой стороны, изображать Христа второстепенным действующим лицом либо отрицательным персонажем. По этому же принципу нужно создавать положительные образы всех бесообразных мифических и фантастических персонажей и, наоборот, отрицательные и беспомощные образы так называемых святых и праведников. Можно назвать ряд произведений искусства, в которых данная задача выполнена безукоризненно. На первый план здесь выходит киноискусство, пользующееся огромным потребительским спросом. Не менее значимы литературные бестселлеры, шокирующие антихристианские полотна художников, модные произведения рок- и поп-музыки и тому подобное. Остается лишь сожалеть, что далеко не все произведения такого рода получают всеобщее признание, оставаясь под спудом неизвестности. Важно понимать, что лучшие образцы искусства, изображающие Сатану и бесов, не просто являются символическими, а действительно несут в этот мир энергию духовных существ, которые старше материальной вселенной и мудрее человечества. В этом мне видится огромная провиденциальная роль черной культуры. Спасибо…

На смену Агнии на сцену стремительно поднялся Том:

— Привет, ребята! — по-американски молодцевато начал он, жуя жвачку. — Постараюсь не усыпить вас своим рассказом, но после блистательной черной музы это нелегко, — он искусственно рассмеялся. — Как вы знаете, моя специальность — теневой руководитель или — теневик. Поскольку теневое руководство может существовать, прежде всего, благодаря преступному миру, позволю себе несколько мыслей об этом мире. Привлекательность криминальной жизни заключается в определенном романтизме, в расцвечивании серых будней, так сказать. Слишком совестливые люди, не говоря уже про плебеев духа, никогда не смогут занять серьезную позицию в преступном мире. Дерзких людей влечет к себе красота жизни вне закона, хотя их, как людей разумных, держит в постоянном напряжении тот факт, что красота эта опасна и недолговечна. Поэтому даже сильные личности периодически переживают животный страх, им знакомо ощущение тяжести внизу живота, словно при резком падении на аттракционах, когда коченеют руки, выступает холодный пот или, наоборот, бросает в жар. Сильнейший из сильных в криминальной среде — это человек духовитый. Такой «авторитет» возвышается над многочисленными однодневками и «факирами» и если берет власть, то держит ее до конца, до тех пор, пока его не сметет более сильный или удачливый. Три кита, на которых строится теневое руководство, — это экспроприация, информация и манипуляция. Чтобы начать работать с информацией и запустить в ход механизм манипуляции, необходим базовый капитал, который добывается с помощью экспроприации. Экспроприация как способ обогащения может носить законный или криминальный характер, это неважно. Для успешной экспроприации важно уметь обращаться с энергиями. Магия учит: чтобы где-то прибавилось, сначала где-то должно убавиться. Иными словами, речь идет о привлечении энергий. Самые простые эквиваленты энергии — деньги и личная собственность. Как известно, каждой вещью и предметом, будь то денежная купюра, дом, самолет, завод или шахта, владеет некий дух, который и является душой этой вещи. Для достижения стабильного успеха теневик должен уметь располагать к себе душу той вещи, которой он собирается овладеть. Нужно призвать духа вещи, приручить его, либо заключить с ним договор с помощью жертвоприношений, а потом беспрепятственно брать вещь себе… Что касается не посвященных, но одаренных дельцов, они прибегают к описанным механизмам неосознанно. В частности, бизнесмен возгревает в себе страстное желание обладать деньгами или собственностью, возводит их в своем сознании на пьедестал, фактически поклоняется им, как идолам и кумирам, в результате — хоть и несознательно, но приносит жертву духам, стоящим за предметами вожделения. И тогда умилостивленные духи, если посчитают целесообразным, способствуют переходу денег или собственности к такому человеку. Далее. Накопив достаточный капитал, необходимо включиться в борьбу за контроль над аппаратом теневой власти. Рассмотрим типовую схему теневого управления в рамках отдельного государства, находящегося в стабильном состоянии. Я приготовил схему, которую сейчас продемонстрирую.

Том достал из кармана пульт, нажал кнопку, сверху опустился белый экран, нажал другую кнопку, и на экране высветилась схема:

НАД-ВЛАСТЬ

ТЕНЕВОЙ РУКОВОДИТЕЛЬ

— На схеме вы видите два круга. Внутренний круг — это государственная власть, которая руководит легальной сферой жизни граждан государства, а внешний круг — это преступный мир, охватывающий всю нелегальную сферу жизни людей. Секрет состоит в том, что ни одно государство не смогло изжить из себя преступный мир, в силу того что он держится на внутренне неискоренимых влечениях человека, так называемых грехах. Государство может сокращать сферу влияния преступного мира только двумя способами. Первый — ужесточение закона вплоть до введения диктатуры. При таком варианте государство на самом-то деле не сократит сферу деятельности преступного мира, а просто силовыми методами потеснит его руководителей и возьмет нелегальную часть жизни граждан под свой контроль. Для государства такой вариант неудобен тем, что открытое руководство преступным миром не может остаться не замеченным со стороны граждан. Второй способ — легализация нелегальной жизни граждан, насколько позволяют обстоятельства. К примеру, легализация публичных домов, азартных игр, слабых наркотиков, торговли оружием. Несколько передовых государств пошло на такую легализацию, соответственно ограничив влияние преступного мира. Мы рассмотрим усредненный вариант государства, находящегося между крайностями государственной диктатуры и государственной вседозволенности. Скажу подробнее о понятиях, относящихся к сфере преступного мира. Первое — азартные игры. Даже если часть азартных игр легально разрешена, то все равно остается достаточно много нелегальных видов азартных игр, например, бои без правил. Второе — проституция. Сюда, кроме классических форм, относятся различные извращения, спрос на которые всегда велик. Третье — наркотики. Четвёртое — оружие. Пятое — заказные преступления, такие как убийства, ограбления, финансовые аферы и тому подобное. В силу влечения людей к запрещенным удовольствиям, к деньгам и власти, практически каждый человек хотя бы раз в жизни добровольно обращается к услугам преступного мира. А сейчас внимание! Здесь кроется самое главное. Факт контакта человека с запретной стороной жизни, то есть с криминальным миром, является компрометирующим материалом против этого человека. Дело остается только за тем, чтобы такого рода компромат собирать, используя в своих целях. Данная задача под силу только руководителям криминальных структур. Естественно, компромат нужен не на простых граждан, а в первую очередь на политиков, высокопоставленных военных, работников правоохранительных органов, спецслужб и государственного аппарата, крупных бизнесменов, руководителей оппозиции и других лиц, имеющих вес в обществе. Ведь с помощью компромата их действия можно направлять. По сути, реальная власть — это реальная и полная информация, а точнее реальный компромат. Естественно, государственная власть периодически вынуждена обращаться к руководителям преступного мира, потому что этот мир формирует компромат по факту своего существования. Информаторы из среды криминалитета предоставляют власти компромат не безвозмездно. Взамен государственная власть выдает им как бы кредит доверия, гарантируя определенную неприкосновенность. Соответственно, такой неприкосновенный информатор легче может управлять и самим преступным миром, сдавая неугодных конкурентов и помогая союзникам с помощью личных связей. Рано или поздно в ходе конкурентной борьбы выживает только один сильнейший информатор, он-то и становится тотальным теневым руководителем. С помощью манипуляций он может управлять не только нелегальной, но и легальной сферой жизни государства. Оставаясь в тени, он есть единственная подлинная власть или над-власть. Таким образом, теневой руководитель имеет взаимовыгодные отношения с государственной властью и преступным миром, но, с другой стороны, только он фокусирует полный контроль над ними в своих руках.

После Тома на сцену вышла Николаина.

— Дорогие мои, — начала она вкрадчивым голосом, полным обаяния, — я хотела бы поговорить о пути ведьмы. Ведьма значит ведующая, владеющая тайными знаниями. То же самое относится и к мужчинам, их называют ведунами. Волшебники, колдуны, маги, шаманы, экстрасенсы тоже являются представителями ведовства. На них распространяются те же законы, о которых пойдет речь. Существует два основных типа ведьм: прирожденная и обученная. Способности ведьмы могут переходить по наследству, либо могут быть переданы умирающей ведьмой тому, кто добровольно согласился их принять, либо могут быть приобретены у обладающих тайным знанием наставников из числа людей или духов. Есть мнение, что ведьмы бывают черные, белые и средние. Черные — всегда делают так называемое зло, а если даже сделают так называемое добро, то оно все равно потом обернется для человека злом. Например, ведьма по просьбе человека наворожит ему выгодную покупку новой машины, но потом он на этой машине разобьется. Белые ведьмы всегда делают только добро, а их злые дела все равно оборачиваются добром. Например, сгоряча посаженный типун на язык пьяному дебоширу и матерщиннику приводит того к жесточайшему стоматиту и, в итоге, он совершенно перестает употреблять алкоголь и становится нормальным человеком. Средние ведьмы — нейтральны. Они могут делать и добро, и зло, но рано или поздно обязаны выбрать между черным и белым ведовством… Однако изложенное мнение — слишком человеческое и не имеет отношения к реальности. В самом деле, кто или что может ограничить область действия ведьмы, захочет ли она творить добро или зло? Однозначно, что дарование, силу и знания ведьма получает не от так называемого Бога, а от нашего благодетеля Люцифера и его слуг. Понятия добра и зла — весьма относительны. Если рассуждать с нашей точки зрения, то ведьма может служить только благу, то есть — делу Люцифера. Миф о белых ведьмах, магах, колдунах и экстрасенсах сочинен теми ведьмами и магами, которые практикуют в человеческом обществе, работая с клиентами за деньги. Их имидж более привлекателен, если окрашен в белые тона. Поддерживать такой миф, конечно же, необходимо, так как он способствует вовлечению в нашу сферу все большего числа людей. Согласно другому распространенному и тоже весьма полезному заблуждению, у человека есть два варианта взаимодействия с нечистой силой. Первый вариант — это когда человек при помощи магических формул, заклинаний и слов вынуждает духов работать на себя, не впадая в зависимость от них. Второй вариант — когда человек заключает договор с Люцифером либо с кем-то из его представителей. В этом случае человек в обмен на помощь отдает свою душу или обязуется исполнять какие-нибудь услуги. Уточню, что хотя я употребляю имя Люцифера, понятно, что если говорить о языческих религиях, то там Люцифер и бесы вступают в контакт с людьми под именами различных языческих богов. Так вот, изложенное мной заблуждение является верхом человеческой наивности. Ни о какой односторонней власти человека над духами не может быть речи. Если духи и представляют дело таким образом, то лишь для того, чтобы заинтересовать слишком осторожных людей, боящихся заключать с ними договор, отдавать душу и так далее… По-настоящему сильной становится только та ведьма, которая вступает в постоянное и долговременное сотрудничество с темным духом. Народные представления о союзе «ведьма и черт» полностью отвечают действительности. Что же касается ежемесячных отчетов ведьмы перед чертом на какой-нибудь Лысой горе и полеты туда на метле или на превращенном в животное человеке, то информация об этом преувеличена. Сильной ведьме не нужно летать куда-то для контакта с чертом, потому что она находится в этом контакте постоянно. Полеты на метле, толкуемые буквально и крайне материалистически, в принципе возможны, но не оправданы и опасны, прежде всего, для самой ведьмы и ее репутации. Сильной ведьме не нужно лететь за тридевять земель, дабы что-то узнать или сделать. Сотрудничающий с ней черт в кратчайший срок предоставит любую информацию и окажет любую услугу. В завершение хочу подчеркнуть, что успешным в сфере ведовства может стать только такой человек, который вступает в эту область не для того, чтобы служить людям, и не ради каких-то иных отвлеченных целей, а лишь ради собственных интересов, ради собственной пользы и удовольствия. Как всегда, все гениальное — просто! — Николаина обворожительно улыбнулась и, довольная собой, покинула сцену.

Карл, в отличие от всех предыдущих ораторов, читал текст своего выступления, важно держа в руках кожаную папку с красным околышем. Текст был написан для него по заказу. Встречая трудные английские слова и обороты, Карл иногда сбивался, потому что английский язык не был для него родным:

— По своей специализации я, как вам известно, — инквизитор, поэтому мое слово посвящено инквизиции как духовному и материальному явлению. Инквизиция — мощное оружие Сатаны и его верных слуг — духов и людей. Внешнее проявление инквизиции в виде террора, диктатуры и других форм насилия способно подчинить миллионы людей, но внутренняя духовная инквизиция, являющаяся сутью любого насилия, может подчинить всех. Цель инквизиции — достижение единого поклонения высшему существу, то есть Люциферу, верховному поднебесному инквизитору. Поклонение Люциферу возможно под разными именами и даже под видом символических идей и понятий. Благодаря применению инквизиторских принципов, оно возможно в разных формах и видах практически везде: начиная с языческих государств и заканчивая тоталитарными государствами, будь они псевдохристианские, исламские, фашистские, коммунистические или демократические. Важно одно: чтобы во главу угла поставлялся идол какого-либо бога или богов, исторической личности или идеи. Такой идол в человеческом сознании будет исполнять функции эмиссара Сатаны, лишая Распятого возможности обладать сознанием человека. Инквизиция может иметь внешние материальные и внутренние духовные проявления. К внешним проявлениям относятся: доносительство, шпионаж, тайное следствие, допросы, пытки, лжесвидетельства, самооговоры, наказание, ссылка, тюремное заключение, казнь, предание имени виновного забвению или поруганию после смерти, конфискация имущества, возложение вины на родственников виновного. Воздействие инквизиции на душу человека проявляется в моральном унижении, подчинении, дисциплинировании, лишении собственной воли. Человек должен быть духовно сломлен и покорен, ибо только тогда он станет преданным, послушным и безопасным. Инквизиция благоразумно запрещает индивиду иметь свое мнение и заниматься критическим исследованием господствующей идеологии. Всегда должен иметься писаный или неписаный свод запрещенной или нежелательной литературы. Инакомыслие должно быть объявлено вне закона или, по крайней мере, должно считаться неприличным с точки зрения общепринятой морали. Сознание гражданина должно формироваться с помощью специально разработанной массовой культуры, мировоззренческих штампов и стереотипов. Таким образом, инквизиция сможет полностью контролировать и управлять человеком через внешний и внутренний мир. Не секрет, что троянским конем Сатаны в лоне Христианской Церкви являлась инквизиция прошлых веков, а ныне эту роль продолжают исполнять ее современные аналоги. Высшим пилотажем церковной инквизиции является постулат: убить Христа во имя Христа. В заключение отмечу, что мы, инквизиторы всех времен и народов, чаем явления грядущего Великого инквизитора, которого по праву именуют антихристом. Его величие будет в том, что он с помощью Сатаны станет владеть всем миром людей и воплотит в жизнь все существовавшие когда-либо виды и формы инквизиции.

Перед началом таинства посвящения Маршалл опять взял слово:

— Весьма и весьма удовлетворен, друзья мои, вашими выступлениями. Местами — очень ярко, настоящий прорыв! Приятно отметить, что вы в совокупности охватили практически все стороны жизни человеческого общества. Побольше бы таких, как вы, и тогда Люцифер имел бы свои руки, уши, глаза, сердце и ум в человечестве. Тогда престолы Сатаны были бы воздвигнуты повсюду, и не только по подобию языческого святилища в древнем Пергаме и мавзолея на Красной площади, но главное — в виде живых жертвенников в сердцах людей. Тогда Богу не удастся восполнить новыми святошами число отпавших ангелов, а значит, конец мира никогда не настанет. Глупцы не понимают, что только благодаря нашей работе возможна дальнейшая жизнь человечества. Мы, а не христиане, — истинные спасители землян.

* * *

Если бы Агнию спросили о последовательности таинства посвящения, то она ничего бы не рассказала. Здесь проходила граница тайны, и пересечение ее было невозможно. Даже самой себе девушка не смогла бы ответить полно и подробно. Воспоминания Агнии были хотя и острыми, но туманными…

Лестница на «запретный» третий этаж особняка. Повязка на глазах. Символически связанные руки. Напряженная тишина. Незнакомые странные ароматы. Загадочная неизвестность. Чей-то шепот. Ее опускают на колени. Некто кладет руку ей на голову. Кажется, это Маршалл, но когда он начинает говорить, голос его не такой, как обычно. Он холодный, сухой, свистящий и быстрый, словно ветер в горах. На лицо падает что-то мелкое и сырое, будто накрыла снежная заметь. Потом горячая капля, напоминающая растопленный воск, обжигает лоб, заставляя вздрогнуть. Руки развязывают. Такая же горячая капля метит правую руку. Сразу после этого — очень тихие и одновременно оглушающие слова посвящения… Новое сокровенное имя. Формула личного призывания. Заклятие. И многое еще… Она почти теряется в пространстве и времени. Кто стоит перед ней? Что он делает? Сколько все это продолжается? Где она? Ответы не нужны. Тайна есть тайна. Сердце распирает от жуткого счастья, что посвящение состоялось. Ее поднимают с колен и ведут обратно вниз по лестнице. Повязку с глаз снимают только на втором этаже.

Теперь она — посвященная.

Глава тридцать четвёртая. Танцы вдвоём

Танцы вдвоём, странные танцы…
Танцуй под дождём,
в переходах подземных станций.
Танцы вдвоём…

(«Технология»)

Лазарь и Синильга продолжали ежедневно встречаться. Постепенно их общение приняло более разнообразный характер. Синильга знакомила инока с близкими ей людьми. Она была горячо влюблена в «белую эмиграцию», последних представителей которой успела застать, когда приехала в Америку. Правда, эти люди уходили один за другим…

Вместе с Синильгой Лазарь побывал в гостях у милой старушки Татьяны Алексеевны. Ее дом напоминал музей дореволюционной России. Бережно хранимые иконы, книги, картины, предметы быта — все здесь напоминало о былом. Татьяна Алексеевна родилась во Франции, в семье белого офицера и вышла замуж за казака. Она пережила Лиенц, где ее муж вместе с другими казаками был выдан англичанами на расправу «советам». Татьяна Алексеевна, будучи в то время беременной, спаслась при выдаче, но потеряла ребенка: ее били сапогами по животу, и вскоре случился выкидыш. Она не любила говорить о трагедии Лиенца, только часто повторяла: «Если бы наши мужья нас тогда послушали… Ведь мы говорили — не верить англичанам. Помню одну казачку, которая на коне скакала рядом с грузовиком, увозившим ее любимого, и умоляла его спрыгнуть, но тот до конца верил, что англичане не сдадут казаков красным. А те сдали. И мы наших родных и любимых больше никогда не видели…» Потеряв мужа и ребенка, Татьяна Алексеевна так всю жизнь и прожила одна, бережно храня воспоминания и находя утешение в православной вере и русской культуре.

В другой раз Синильга привела Лазаря в гости к Нине Петровне, которую она с любовью называла «бабушкой». В ее доме все напоминало простой здоровый быт прежних крестьян. Нина Петровна была родом из Белоруссии, и ее дом напоминал сельскую хату: большой красный угол с множеством лубочных изображений святых, кружевные занавески на окнах, тюль на кровати. Гостей она подчивала тоже по-домашнему: самодельным квасом, малосольными огурчиками, пирожками собственной выпечки и отварной картошкой с грибным соусом.

Судьба Нины Петровны сложилась менее драматично, чем у Татьяны Алексеевны, но, как и у всех людей этого поколения, жизнь была непростой. В советское время ее семья продолжала жить по-православному, и, хотя храм в селе закрыли, в доме Нины Петровны продолжали совершать тайные богослужения. В результате, перед самым началом Второй мировой войны, отца Нины Петровны арестовали «за хранение религиозной литературы» — богослужебных книг. Началась война. Во время налета немецкой авиации тюрьму разбомбили. Многим узникам удалось скрыться среди царившей паники. Под покровом ночи отец вернулся домой и до прихода немцев прятался в погребе. В конце войны, не дожидаясь возвращения «советов», семья Нины Петровны вынуждена была покинуть родной дом и уйти на Запад. Уходили почти всем селом. По окончании войны семья оказалась в Бразилии, затем переехала в Северную Америку. Здесь Нина Петровна вышла замуж за Трофима, ладного украинского паренька с похожей судьбой. У них родилось несколько детей, один сын стал диаконом. Сейчас Трофим уже упокоился, дети разъехались, и Нина Петровна доживала свой век одна. День у нее начинался и заканчивался молитвой. Несмотря на почтенный возраст, она была энергичной и деятельной, старалась помогать новоприехавшим из России эмигрантам, трудилась в храме за свечным ящиком, нянчила внуков. Нина Петровна действительно стала для многих, даже не родных людей доброй заботливой бабушкой. Частенько она приговаривала: «Дай Боже, чтобы мне всегда было, чем людей угостить!»

Сегодня Лазарь и Синильга гостили у Станислава Федоровича. Это был обаятельный старик, державшийся молодцевато. Его родителям после революции удалось эмигрировать из СССР в Польшу, где Станислав Федорович жил до Второй мировой войны. С юности он впитал идеалы Святой Руси и всю жизнь посвятил России и борьбе за ее освобождение от коммунизма. По окончании войны Станислав Федорович переехал в Америку. Он рьяно занимался практической работой и состоял в многочисленных белоэмигрантских организациях. Все силы уходили на это, потому свою личную жизнь он не устроил, оставшись холостяком. Одевался Станислав Федорович элегантно и строго, напоминая офицера Белой армии. Говорил на хорошем русском языке, с приятными архаизмами старого времени.

— Что ж? Соловья баснями не кормят. Прошу к столу, дорогие гости! Отужинаем, — хлопотал Станислав Федорович, усаживая Синильгу и Лазаря. — Живу один, так сказать, без прекрасной дамы, так что уж извините, если что не так.

— Все так, дорогой Станислав Федорович, вы всегда вкусно угощаете, — поспешила успокоить старика Синильга, садясь к столу.

После ужина потекла беседа. Синильге хотелось показать Лазарю, насколько поразителен мир таких людей, как Станислав Федорович, насколько глубока и крепка их любовь к родине, несмотря на то что в современной России многие из них никогда не были. Но для Синильги они сами являли собой «Россию», — ту дореволюционную, императорскую, овеянную славными легендами и тайной.

Станислав Федорович отличался словоохотливостью, и Синильга лишь направляла разговор в нужное русло. Лазарь слушал внимательно, перед ним словно оживало малоизвестное прошлое.

— Трудно самим о себе свидетельствовать, — говорил старик, подливая гостям чай. — Да, мы сыны России, оплакивающие ее. У меня одна старинная знакомая в Аргентине, так никогда и не приняла местного гражданства, считая себя гражданкой Российской империи… Но нужно справедливо смотреть на вещи, и тогда должно признать, что ни одна империя не разрушилась, пока была духовно здорова, а если империя рушится, значит, внутри нее произошли какие-то необратимые изменения. Как думается, одной из причин падения русской православной монархии стало забвение частью народа своей исконной исторической задачи — сохранения православной церковности и государственности. Однозначно, советские не имели духовной и политической преемственности от исторической России. Появилось великое «Белое дело», «Белое движение». Русское «Белое дело» в его лучших проявлениях имеет глубокий смысл — религиозный, патриотический и государственный. Первое, военное проявление «Белого дела» — это лишь начало. «Белая борьба» продолжалась и продолжается. Мы в эмиграции с юности заучивали постулаты «Белого дела» по нашему замечательному философу Ильину. Красиво ведь. Душу возвышает. Послушайте: «Господь зовет! Сатаны убоюсь ли?», «Моя молитва, как меч; мой меч, как молитва», «Служу России, отвечаю Богу», «Молиться, любить, творить и умереть в свободе», «Учись любить царя», «Любовию ведом, жертвою очищаюсь». Не нужно, разумеется, идеализировать. На земле даже самое светлое человеческое дело не совершенно до конца. Но, тем не менее, можно говорить, что после видимого поражения Белой армии начался Великий исход. Исход этот нужно понимать в духовном смысле, как исход народа Божия, избравшего мысленную пустыню вместо жизни под знаменами богоборцев. Исход этот начался не только в страны изгнания, но и в России — во внутренние катакомбы, в сокровенные катакомбы русской православной души…

Слушая Станислава Федоровича, Лазарь подумал, что он напоминает ему старика Архипыча. Тот о многом успел беседовать с Лазарем в абхазском отшелии. «Вот ведь, — думал инок, — жили они по разные стороны «железного занавеса», никогда друг друга не видели, а рассуждают, как родные братья, как братья по духу».

— Так где же она, историческая Россия? — спросил Станислав Федорович и, помолчав, сам ответил: — Она продолжила свою жизнь в лоне Русского Православия, и еще она — в праведных людях, подлинных гражданах Святой Руси, а такие, слава Богу, не переводятся… Мы — монархисты, но и монархизм должен быть воцерковленным и духовным. Только внешний, политический монархизм не поможет России, ибо восстановление монархии — дело не политическое, а духовное. А коль скоро истинная Россия жива в Православной Церкви, то нужно беречь чистоту Православия, как зеницу ока. Никакого отступления от Православия, никакой лжи! Вы спросите о рецептах подлинного возрождения России? Они просты и не мной сформулированы — это всенародное покаяние в грехах вероотступничества и цареубийства. Но дело не только в России. Русский бунт семнадцатого года — это проявление глубокого мирового кризиса, который заключается в отказе большей части человечества от подлинного духовного опыта, связанного с христианской православной традицией. По большому счету, выход из всемирного духовного кризиса возможен лишь через возврат к вечным христианским основам духовного бытия человека. Но реально ли это, друзья мои?.. Богу возможно все, но Бог не насилует. А хочет ли этого человечество? Вот и получается, что остается лишь малое стадо — Церковь. И Церковь сию не одолеют врата ада! Существование церковного ковчега до конца времен — для нас великое утешение, ибо всегда остается путь ко спасению.

Станислав Федорович глотнул чая и с улыбкой спросил:

— А не скучно ли слушать рассуждения старика, молодые люди?

— Интересно! Очень интересно, — почти в один голос ответили Лазарь и Синильга.

— Да? Это радует, — одобрительно кивнул головой рассказчик. — А то наша эмигрантская молодежь во втором и третьем поколении, за редким исключением, либо совсем отошла от Церкви и русскости, либо интересуется внешним. В основном их интересы — это церковное пение, красота богослужения, облачения. Что, конечно, не плохо само по себе. Но вот вопросы самой веры, судьба России, вопросы историософские, если хотите, трудны для них. Прискорбно. Мы в юности были другими. Нам любовь к России вкладывали утром в ранцы, и только тогда мы выходили из дома. А православная русскость была нашей одеждой. Мы должны были вести себя примерно, дабы иностранцы не подумали о России плохо. Вот такой уровень требований — ни больше, ни меньше. Впрочем, простите мое старческое ворчание… Однако Господь действует и на сердца молодых. Расскажу интересный случай. У одного моего соратника из старой гвардии есть сын. И, как многие, этот сын совершенно отошел от Церкви и даже от веры в Бога. Учеба в университете, знаете ли, современная жизнь и так далее. Однажды он по работе поехал в Таиланд и пошел там, извините за подробности, в «дом терпимости». Встретившая женщина окурила его какими-то благовониями. В ее комнате была маленькая божница с идолами. Потом женщина сказала, что всегда приносит семя мужчины в жертву некоему языческому божку. Молодой человек, понятно, на такие предрассудки внимания не обратил. Сделал свое дело и ушел. А на следующий день стал одержимым. Начал слышать голоса, какие-то призраки витали вокруг, куда-то его звали. Сказать, что он сильно перепугался, — это ничего не сказать! Ему было жутко. Вся жизнь встала с ног на голову, вся прежняя безрелигиозная система ценностей рухнула. Куда бежать? Ясно, в храм, к Богу! Благо, что дети эмиграции, даже если отходят от веры, то в душе, пусть и неосознанно, но сохраняют зерно церковности, посеянное в детстве. Воспоминания детства зачастую спасают. Есть на что опереться. А сейчас этот человек поет на клиросе в одном из храмов. Жить без Церкви не может, просто физически. Одержимость его почти прошла с тех пор, как он вернулся к вере, но как только дает слабину, тут же все возвращается. Впечатляет случай, не так ли?

— Впечатляет… — Лазарь и Синильга переглянулись.

— Специально захочешь, такое не придумаешь, — добавил Лазарь.

— Поживете с мое — и не такое услышите и увидите. К примеру, другой случай, — продолжил рассказ Станислав Федорович. — Недавно почила моя знакомая Вера Митрофановна Кукинакис. Она носила такую фамилию по мужу, он — «русский грек», а ее отец — адъютант генерала Врангеля. Во Вторую мировую войну отец Веры Митрофановны занял нейтральную позицию, в борьбе против сталинского СССР не участвовал, хотя многие наши эмигранты участвовали. Вера Митрофановна была тогда совсем юной. И вот сразу после окончания войны ее отца арестовал советский СМЕРШ и повез в СССР. Мать Веры Митрофановны была из той породы русских женщин, которые делили со своими мужьями все страдания и готовы были идти с ними на смерть. Она с детьми отправилась вслед за мужем в Советский Союз. Можете себе представить, какая участь их там ожидала. Двигаясь с большими трудностями на перекладных, семья однажды задержалась на несколько дней на какой-то железнодорожной станции, еще за границей. Вера Митрофановна, хоть и была юной, понимала, что возвращение в СССР для белых эмигрантов равно тюремному приговору. Она сильно переживала. Пойдя погулять по городку, девочка увидела часовенку, вошла внутрь и опустилась на колени перед Распятием. Молилась она только об одном, можно сказать, о чуде, — вот если бы ей хоть на полчаса увидеть отца, чтобы посоветоваться… Вернувшись на перрон, где оставалась мать с другими детьми, Вера Митрофановна увидела приближающийся так называемый «черный поезд». Такие поезда везли арестантов и на станциях не останавливались. Вдруг поезд остановился. Мать и дети кинулись к вагонам и стали расспрашивать у конвоиров, нет ли случайно в поезде отца, ведь надежда никогда не умирает. Дальше стали разворачиваться настоящие чудеса, в которые трудно было бы поверить, если б это не было подлинной правдой. В одном вагоне действительно оказался их отец. Советские, надо сказать, тогда были опьянены победой и в роли победителей стали более широки и смелы, военная дисциплина на время ослабла. Отца Веры Митрофановны под честное офицерское слово отпустили на несколько часов к семье. Родным он твердо сказал, что в СССР ехать вслед за ним нельзя, а нужно возвращаться назад. Началось прощание: слезы, объятия, рукопожатия. Отец назвал имя друга, в доме у которого, в одной из западных стран, семье следовало находиться. В случае, если отца когда-нибудь освободят, он сумеет найти жену и детей. Но шансов на освобождение, конечно, не было ни малейших. Разъехались в разные стороны. И что же? Не успела семья обосноваться на новом месте, как отец возвратился! Оказалось, что, не доезжая до советской границы, арестованных стали допрашивать. Следователь обратился к отцу Веры Митрофановны со следующими вопросами. Не был ли тот в Одессе в 1913 году? Митрофан ответил, что в это время учился в Одесском юнкерском училище. Не помнит ли он, как на летних каникулах занимался репетиторством по математике с сыном господина N.? Митрофан ответил, что помнит. И тут следователь обнял отца Веры Митрофановны и открыл, что он и есть тот мальчик… Дальше он смог доказать, что Митрофан не был союзником фашистов, выхлопотал ему освобождение, документы и билет на обратную дорогу. Вот такие удивительные дела.

— Невероятно. Спасибо, Станислав Федорович, — поблагодарила Синильга. — А какую-нибудь историю, связанную… связанную с любовью, можете рассказать? — робко спросила она.

Станислав Федорович задумался и рассказал:

— История короткая, но яркая, и для вас, наверное, окажется весьма неожиданной. Было это в Польше, под немецкой оккупацией. Один крупный чин SS готовился к женитьбе. Говорили, что его отношения с невестой были очень трогательными — поистине романтическая любовь среди ужасов войны и вопреки ей. Неожиданно, чуть ли не накануне свадьбы, на офицера организовали покушение бойцы сопротивления. Убили его. Тогда стали арестовывать невиновных заложников прямо на улицах, каждого десятого расстреливали перед зданием SS. Я однажды шел по городу и вижу издалека: улица перекрыта, а пулеметчики-немцы лежат на изготовке. Смотрю, выводят приговоренных к смерти, выстраивают у глухой стены здания и расстреливают. Тяжелое зрелище. Поднимаю глаза выше, вижу в одном из окон девушку в белом — это, как я потом узнал, была невеста того эсэсовца, смотревшая на казнь из окна, стоя в подвенечном платье и фате. Говорят, она плакала. Вот вам любовь и смерть.

— Да-а… — грустно покачал головой Лазарь.

— А что же, милейший, вы хотите от жизни на земле? — спросил Станислав Федорович. — Плач, стон и горе… И редкие-редкие просветы в темных кучевых облаках жизни — вот наш удел. Странного и жуткого я встречал немало. Быть может, больше, чем обычного и доброго. Сейчас вспомнилось, как мне Ланской рассказывал о писательнице Шабельской. Если посмотрите официальные источники о ее жизни, то там точных данных о времени и месте ее кончины нет, только предположительные. А было так. Шабельская на основании собственной жизни написала и опубликовала несколько романов. Речь в них шла о… Речь шла о сатанизме и о разных тайных обществах, с которыми переплелась жизнь главной героини — Вельской. Видите, даже фамилия похожа, только первый слог «ша» убран. Писательница, как и ее литературная героиня, имела смелость противостоять злу. Шабельская готовила к изданию новый роман, окончательно выводящий правду на свет Божий. Рукопись романа она отдала на прочтение Ланскому. Тот прочел роман, сделал редактуру и лично вернул рукопись автору. Шабельская вышла из его дома и без вести пропала. Роман так никогда и не был издан. Ланской говорил мне, что факты, изложенные в книге, — поразительны, но обнародовать их по памяти он никогда не решился.

Выслушав повествование, Лазарь с горечью вспомнил о недавно пропавшей Ангелине и задумался о ее судьбе: «Без вести пропасть — это намного хуже смерти. Если человека убили или он умер, родственникам и близким все ясно по крайней мере, а так… А мне вот не удается ни умереть, ни толком без вести пропасть», — иронизируя над собственной судьбой, подытожил он невеселые размышления.

Глава тридцать пятая. Двое и музыкант

Я проснулся рано утром,
я увидел небо в открытую дверь —
это не значит почти ничего,
кроме того, что, возможно,
я буду жить.

(«Наутилус Помпилиус»)

Вечерело. На столе мерцала свеча. Синильга принимала гостей. Накануне в город вернулся Музыкант. И теперь он и Лазарь сидели за уютным кофейным столиком в квартире Синильги. Музыкант понимал, что эти двое — уже не те, какими он их оставил более месяца назад, но этой темы он всячески избегал, стараясь направить разговор в иное русло.

— Когда я был маленьким, — с отвлеченным видом рассказывал он, — мама давала мне рассматривать альбомы по античному искусству. Мое детское воображение поражали беломраморные эллинские и римские скульптуры, рельефы и барельефы. Что за удивительные люди были эти древние эллины и римляне, думал я, совершенно белые, как будто рожденные из снега и молока. Для меня было печальным открытием узнать, что греки и итальянцы — обычные люди, далеко не беломраморные. Даже волосы у них не белые, а черные как смоль.

Лазаря задело такое рассуждение. Он почему-то принял его на свой счет в переносном смысле. Обращаясь скорее не к Музыканту, а к самому себе, он грустно сказал:

— Так ведь это только ангелы всегда остаются ангелами и бесы всегда — бесами, а у людей не так. Где видишь сегодня ангела, там завтра может стоять бес, а вчерашний бес сегодня уже ангел. Потому отвергать «человека-беса» нельзя, а то можешь отвергнуть будущего «человека-ангела»… И вообще не дашь ему возможности покаяться и спастись. Люди, особенно низко падшие, очень нуждаются в том, чтобы в них кто-то верил.

Синильга замерла и во все глаза смотрела на Лазаря. Музыкант согласился:

— Да, конечно, каждому очень важно, чтобы кто-нибудь в него верил. Но я говорил без аллегорий, просто вспомнилось забавное. А если глубже взглянуть, то, к сожалению, все мы когда-то казались кому-то белокурыми эллинами, а на поверку ими не оказывались. Когда разочаровываешь кого-то — на сердце печально; даже более печально, чем когда сам разочаровываешься. Хотя, чтобы не разочаровываться, не нужно очаровываться, — попытался пошутить он. Но, видя, что развеселить Лазаря и Синильгу сегодня не удастся, продолжил серьезно: — А еще все эти разочарования происходят от навязываемых обществом стереотипов. Массовая культура — это пошло и лживо. Все, что мы узнаем из газет и телевизора, нужно понимать почти наоборот. А то они нам впихивают, а мы кушаем и принимаем внушаемое за свое. Нужно вырываться из этих сетей. Я вот, например, не хочу жить в мире, где ради какой-то государственной или общественной пользы все эти спецслужбы убивают из-за угла, берут заложников, пытают, подсыпают яд, прослушивают телефоны, читают чужие письма, залезают в душу.

— Но ведь другие даже об этом не задумываются, потому что не мы выбрали жить в таком мире, — тихо промолвила Синильга, сделав ударение на слове «мы».

— Вот это и значит принять правила игры сильных мира сего, которые так устроили, — ответил Музыкант. — А Бог так не устраивал, но Он попускает этому быть, потому что люди имеют свободную волю и могут обеспечить, если уж так хотят, преддверие ада на земле. И наоборот, поскольку человек имеет свободную волю, он смог бы жить по-другому, если бы захотел. Примеры есть — и мы можем не жить так, как нам навязывают.

Синильга подала к столу яблочный пирог, приготовленный по бабушкиному рецепту, и густой турецкий кофе. Гости отведали пирог с ароматным кофе. Лазарь угощался без энтузиазма, сосредоточенный на своем, и вскоре продолжил начатый разговор:

— Ты верно заметил, Музыкант, что есть такие люди, которые не принимают правила игры и поднимают священное восстание против мира сего, во зле лежащего… Последнее восстание. В горах Кавказа, среди пустынников, таких много. А в миру это совсем непросто. Хотя двоих я точно знал, — Лазарь сделал паузу. — Их звали Влас и Василиса. Я Иле рассказывал про них…

— Расскажи еще раз, пожалуйста, — откликнулась Синильга, — Музыканту важно знать, я уверена.

— Что ж… Это можно, — Лазарь поведал историю своего знакомства с Власом и Василисой и рассказал об их жизни. Закончил он так: — Довольно часто мне снится один и тот же сон. Будто я убил кого-то и похоронил, но потом забыл, где место могилы. И я все хожу-брожу по земле в поисках ее и не нахожу. А кроме того, я никак не могу вспомнить, кого я убил и почему. Просыпаюсь с чувством, что действительно я убийца. Целый день остаюсь под впечатлением этого, вспоминаю всех, кто от меня так или иначе пострадал. Перебираю всю жизнь, мучаюсь. Вспоминаю разные случаи, но кого я убил во сне, вспомнить не удается. Чувство убийцы — страшное чувство, даже если все давно сказано на исповеди. А может быть, не все? Что-то забыто, и от этого жутко. Меня нужно было, наверное, назвать не Лазарем, а Каином. И если бы такое только один раз приснилось, а то повторяется. Успокаиваюсь немного, когда помолюсь…

Воцарилось молчание. Потом заговорил Музыкант; откровенный рассказ Лазаря вдохновил на взаимную откровенность:

— История Власа и Василисы удивительна! Я хотел бы написать о них песню. Верно говорят, что никакой вымысел не может сравниться с самой жизнью. Нужно лишь уметь видеть и слышать. Я тоже встречал подобных людей. Причем встречал я их среди самых близких, это — мой отец и старший брат.

— Интересно узнать подробнее, — высказал пожелание Лазарь.

— Может быть, нескромно прозвучит, но их история достойна книги, а не простого рассказа. Хотя книга получится грустная… Мысленно я всегда с ними. Не отпускает. Я вот все чаще думаю, талант — это дар или проклятие? Мне кажется, что талант — это Божий дар, который сатана стремится сделать проклятием. Мой отец был очень талантлив. Он обладал редким даром правдолюбия. Без пафоса, без лицемерия, без позы, он стремился к справедливости и правде. Была такая редкая порода людей в советские годы, ныне исчезнувшая. Мы с вами застали конец той эпохи, но даже для нас то время кажется чем-то невозможным. Представить только — пионеры и комсомольцы маршируют по Красной площади, ученые научно доказывают, что Бога нет, спортсмены посвящают рекорды коммунистической партии, государство за счет нищего народа наращивает военную мощь, и вдруг появляются люди удивительно искренние и отважные, не боящиеся плыть против течения и поднимать голос в защиту правды. Говорят, одна ласточка весны не делает. А я верю, что делает! Особенно, если она платит за это собственной жизнью. Мой отец, его звали Эдуардом, был таким человеком, такой ласточкой. Он был диссидентом. Тогда слово «диссидент» для большинства звучало ругательством, да и сейчас оно не в почете. А мне всегда оно нравилось. Диссидент — это ведь инакомыслящий, иноходец, человек, не покорившийся системе, не такой, как подчиненное и сломанное большинство.

— По-твоему, это прямо — иной, инок, получается, — заметил Лазарь, улыбнувшись.

— Для меня так и есть, — не смутился Музыкант. — И вот почему. Мой отец был первым, от кого я услышал, что Бог существует, что Христос — реальная историческая личность, а не мифический герой. Именно отец впервые привел меня в храм, хотя сам, надо сказать, до конца так никогда и не воцерковился. Свобода, человеколюбие, истина — были для него все. Он ведь не случайно и меня назвал Волей. А вот старшего брата он назвал незатейливо — Иваном. И это тоже не случайно. «Ваня» — звучит очень по-русски, хотя и мое имя древнерусское. Наши имена к отчеству «Эдуардович» не подходят, и все же отец нас так назвал. Это было очень в его духе — во всем противостоять общепринятым вкусам и взглядам системы. Отец, несмотря на смесь кровей, ощущал себя прежде всего русским человеком и боролся за Россию, за свободу и справедливость на нашей родине. Сейчас это может звучать банально, но тогда, когда вместо России был СССР, а вместо русских людей — советские люди, такое мировоззрение являлось подвигом. Он очень страдал от непонимания. Поначалу искренне верил, что если показать людям грязь их жизни, ее несправедливость и указать новый путь, то они перевернут свою серую жизнь и пойдут по светлому пути. Но этого не происходило. Мешала не учтенная сила трения. Это как с теми классическими точкой опоры и рычагом. Если их иметь, то, якобы, можно перевернуть земной шар. Ан нет. Сила трения не даст этого сделать. И отец унывал, что даже самые чистые и добрые идеи неспособны сломить силу обывательского трения, потенциальную энергию застоя, энергию человеческой ограниченности. И, может быть, к лучшему, что его вынудили уехать из СССР. Сам бы он ни за что не уехал, потому что всегда мечтал повторить поступок Пушкина — никогда не покидать пределов Российской империи. Если бы отец остался на родине, то, я уверен, его разочарование было бы еще более страшным. Ведь как только в России скинули идол Карла Маркса, на его место сразу поставили идол «золотого тельца», а это еще более пошло, гнусно, обидно и безысходно. Что говорить о светском обществе, когда и в церковной среде царит настроение типа: «И спастись, и на мерседесе покататься». Христианство должно быть образом жизни, а не обязанностью, не наскучившей работой и уж, тем более, не средством обогащения…

Слава Богу, отец всего этого не увидел, потому что события развернулись иначе. Его арестовали. Мы хлебнули по полной: в квартире и на даче делали обыск, опись имущества, допрашивали всех членов семьи, давили на психику. В конце концов семью разбили. КГБ принудило маму потребовать от отца развод, так как она, дескать, не может воспитывать детей вместе с идеологическим врагом. Состоялся суд, и в 1978 году папу посадили. Так он стал узником совести, а я в свои девять лет лишился отца. Западные «голоса» много вещали о нем, а между тем приближалась московская Олимпиада. Чтобы успокоить западное общественное мнение, отца в 1979 году «выпустили на свободу», а по сути — против его желания выдворили из страны. Сначала он прибыл в Англию, потом перебрался в Штаты. Здесь он нашел себе женщину. В 1982 году у них родилась дочь. Отец никогда не встроился в американскую жизнь, чувствовал себя чужим. Кроме разницы в менталитете, мешал языковой барьер. Он страдал, иногда пил запоями. Сердце не выдержало, несколько лет назад он умер. Я всегда любил отца, но после его смерти особенно глубоко почувствовал, как мне его не хватает. Захотелось увидеть единокровную сестру. И мой приезд в Америку отчасти связан с этой мечтой. Но пока, сколько я не пытался, найти семью отца не смог. Так что не очень весело получается. Обидно за отца и его светлые идеалы. Он, как Данко, вырвал свое сердце и осветил им путь, а люди растоптали сердце…

— Нет, Волечка, — горячо заговорила Синильга, — я верю, что будет все хорошо. Ведь не может же быть по-другому. Данко умер, но вызвал к жизни другого героя. Он еще смелее и сильнее. Просто он не вырывает сердца, оно и так светит из груди. И оно будет светить еще сильнее по мере все большего приближения нового Данко к Богу. Этот новый герой будет любить и дарить людям свет. И он поведет за собой людей, которые тянутся к Свету.

Музыкант улыбнулся и ответил замысловато:

— Дай Бог, чтобы так и было. Очень надеюсь, что надежды на наши надежды оправдаются.

— А твои мать и старший брат? — спросил Лазарь.

— Брат… — Музыкант тяжело вздохнул. — О нем отдельная история, может быть, как-нибудь расскажу. Но если кратко — он отчасти пошел по стопам отца. Тоже идеалист, но несколько другой. Он пропал без вести.

— Как пропал без вести?! — вырвалось у Лазаря.

Музыкант пронзительно посмотрел на инока:

— Да, пропал.

Стало ясно, что сейчас его лучше о брате не расспрашивать.

— Мама страдала не меньше отца, переживая разрыв семьи. Но потом как-то успокоилась. Ей встретился неплохой, в общем-то, человек, и она второй раз вышла замуж. Несмотря на то что детей у них нет, мама вся ушла в новую семейную жизнь. Правда, нередко в ее глазах видна грусть… Так и живут. Я не хотел им мешать. Мы с мамой постепенно отдалились друг от друга. Как-то получилось, что я начал странствовать по стране, а потом и вовсе уехал в Штаты, потому что в России слишком много горестных воспоминаний. Впрочем, возможно, вернусь в свое время. Здесь, как вы знаете, я тоже не сижу на месте. Старенький «Линкольн» — мой друг, а гитара — подруга. Вообще быть странником интересно: ты не привязан бытом к конкретному месту, не отождествляешь себя с какой-либо замкнутой и агрессивно настроенной ко всему миру общностью людей. Вся земля Божия, и все люди братья! И если ты с Богом, то, по большому счету, ты свободен. И в России, и здесь меня спасают песни. Их никакая власть отнять не может.

— А как насчет Ани, — спросила Синильга, — что же ты не сказал про нее? Ты же мне рассказывал, что твой отъезд связан с ней тоже.

— Так и есть. С Аней все просто. Мы вместе занимались в театральной студии — с первого класса и до окончания школы. Она мне сразу понравилась, еще первоклассницей. А в любви мы друг другу признались классе в четвёртом. Наша студия выехала на субботу-воскресенье за город, в поход. И вот мы с Аней сидели ночью на поляне, чуть в стороне от костра, смотрели на новорожденный месяц, прислушивались к живой тишине леса и робко держались за руки. Потом я ей сказал: «Открою тебе тайну, только никому не говори. Ты мне очень нравишься». Она ответила: «А ты нравишься мне». После школы мы повенчались, причем в ЗАГСе не расписывались. Я тогда только формально был православным, ни в чем не разбирался. А священник даже не спросил, крещеная Анна или нет. А она не была крещеной. Вот так нас и повенчали. Мы прожили вместе всего полгода. Признаюсь, у меня было такое представление, что любовь — это одно, а физическая близость — другое; что можно и нужно любить по-настоящему только одного человека, но если ты с кем-то имел близость просто так, то это не считается изменой любимому человеку. Вот так я потерял Аню. Она меня преданно любила, до фанатизма, ходила за мной по пятам, не могла на меня надышаться, а когда узнала, что я изменил, не простила… Может быть, взрослая женщина, повидавшая жизнь, простила бы, а она не смогла. Потом ее понесло. Время было лихое — начало девяностых. С кем она только дружбу ни водила: и с бизнесменами, и с бандитами, и с актерами — рестораны, алкоголь и все тридцать три удовольствия. Мне говорили, что одно время у нее было два своих магазина, но они разорились. Начались большие проблемы со здоровьем, а она все не могла остановиться. Мы не общались, до меня только доходили слухи, и представьте, как я страдал, понимая, что это я сломал Аню. Года три-четыре назад ее подобрал какой-то иностранец, говорят, на лицо страшный, но богатый. Алмазный бизнес. Он взял Аню в руки, оторвал от друзей. Она бросила пить, а недавно родила девочку. Правда, иностранец этот на ней не женится, а просто содержит, тем более что теперь у них общий ребенок. Не знаю, сбылись ли ее мечты? Любит ли она этого человека? Но она попала в мир больших денег, а этого ей с определенного времени, кажется, очень хотелось. А я все виню себя, ведь жизнь могла сложиться по-другому. С годами все больше понимаю, что люблю Аню, но теперь могу за нее только молиться. С другой стороны, понимаю, что этот опыт не прошел бесследно. Ведь все мы здесь на земле, наверное, для того, чтобы научиться любить. А иначе какой смысл в жизни?

— Полностью согласен, — поддержал Лазарь, — в этом мире все продается и все покупается, нельзя купить только настоящую любовь. Но продать, предать ее, к сожалению, можно.

— Иуда — печальный пример… — грустно добавила Синильга.

— К сожалению, человеческая любовь часто не выдерживает испытания временем. Ведь мы с Аней с самого детства любили друг друга, а прожили вместе всего полгода. Но, может, и лучше, что мы расстались, не став надоевшей друг другу семейной парой, которая живет только ради детей. В принципе, Ромео и Джульетта, поживи они подольше, тоже, может быть, стали бы всего лишь супругами, и у них было бы пресловутое взаимное уважение и родственные отношения в браке, а любовь ушла бы. Печально звучит, не так ли? Вот и получается, что зря их жалеют, вовремя они умерли, сохранив вечную любовь и став ее символом на все времена. С другой стороны, кто-то страшный стоит за их историей. Это он травил и толкал их к смерти, убивая в сердце надежду на чудо, которое всегда ведь возможно. Для нас не секрет, кто этот черный палач…

— Да-а, — задумчиво протянул Лазарь и, возвращаясь к рассказанной истории, спросил: — А что с тобой было, когда вы расстались с Аней?

— Меня покрутило. Вся эта богемная жизнь… Но потом я стал задумываться. Да и то, что случилось у нас с Аней, натолкнуло меня на новые раздумья о смысле жизни. Не знаю, стоит ли вас загружать философскими размышлениями?

— Почему же? Поделись, — ответила Синильга.

— Хорошо, — Музыкант сделал паузу, сосредотачиваясь. — Когда я впервые прочитал у Ницше, что «Бог умер», то подумал: так, значит, Он все-таки был жив! Позже я узнал, что Ницше обманывался. Бог не просто жив, но Он потому и Бог, что бессмертен. Он — Сущий, то есть вечно пребывающий, — так учило Писание, и я поверил, ибо и сам давно подозревал, что непременно должно быть Что-то, стоящее над всем остальным бытием, являющееся причиной или, лучше сказать, надпричиной бытия. Итак, Причиной бытия оказался Сущий от начала или до начала — Бог Единый и Единственный. И Бог Этот был не Что-то, а Кто-то. Бог Этот оказался Богом живым. Особенно в книгах Ветхого Завета часто встречаются слова пророков и праотцев: «Жив Господь!» О, как радовалась и ликовала моя душа, выходя к Живому Богу из лабиринтов мертвого бога — сатаны — падшего ангела. Еще пришлось поискать ответа на вопрос, каков Бог: добрый Он или нет, или вовсе стоящий по ту сторону добра и зла? Этот вопрос волновал меня потому, что одно время я осознавал себя воином добра, но с годами мне показалось скучным служить какому-то отвлеченному розовенькому добру, и я грезил стать рыцарем высшей воли и высшего разума, человеком, стоящим выше добра и зла. И вот мне было важно понять — каков Бог Писания? Ответ был простой, и услышал я его в песне группы «Аквариум», там как-то по-новому прозвучали для меня слова Писания: «Бог есть Свет, и в Нем нет никакой тьмы». Значит, Бог есть то подлинное Добро, та наивысшая Истина, Которой я мечтал служить в ранней юности и Которой сознательно или бессознательно стремился служить мой отец. Жизнь вновь обретала смысл. Слова о том, что в Боге нет никакой тьмы, звучали, как светлая весть о грядущей победе Добра, как приговор всему темному, злому, лживому и тленному. Я окончательно понял, что ожил.

Главное было ясно, но оставался еще целый ряд нерешенных вопросов, носивших более отвлеченный характер, однако, в силу моего душевного устроения, важных для меня. Например, было непонятно следующее: если Бог самодостаточен, если Он вечен и бессмертен, то почему Он создал мир, зачем Ему понадобилось стать Творцом бытия? И однажды я услышал ответ в сердце: «Бог сотворил все по любви». Для меня этот ответ стал новым откровением. Впоследствии у святых отцов я встречал, почти дословно, такой же ответ, но первоначально это было подлинное откровение Бога моему сердцу. Если бы меня спросили, как понять то, что Бог стал Творцом из любви, я ответил бы: посмотрите на простого творца, скажем, на живописца или скульптора. С какой любовью он обдумывает и вынашивает в душе план своего будущего творения, с какой внимательностью берется за работу, какой радостью и любовью переполняется его сердце, когда работа подходит к концу. Поистине про такого творца можно сказать, что он творит из переполняющей его сердце любви, что он творит любовью. Подобно этому и Высший Художник, Бог-Творец неба и земли, всего видимого и невидимого, Творец людей, исполнен любви к Своему творению, ибо и Сам Он — Любовь. Невольно задумаешься, какую боль творение причинило Творцу, когда восстало против Него. Представить только! Любимое произведение скульптора, над которым он провел много бессонных ночей, создавая которое, он проливал слезы радости, вдруг восстало против него. Да что там восстало? Попыталось убить его. Или можно вспомнить детей, поднявших руку на родителей, или подчиненных, убивающих любящего их царя, который дни и ночи проводил в заботах о них. Даже по человеческим законам всякое отцеубийство и цареубийство противно. Насколько же мерзка попытка богоубийства!? Но насколько же тогда велика и любовь Творца к нам, бунтующим против Него созданиям! Ведь Он послал Сына, чтобы не судить, но спасти мир, спасти нас. К нам пришла Сама Жизнь, чтобы спасти нас от нашей само-смерти. Тут слово человеческое молчит. И только сердце радостно видит живое Спасение, пришедшее к нам во плоти. Пришедшее за нами.

Вот о чем я часто размышлял, уединившись в своей комнате. Горела лампада, иконы во тьме казались живыми. Господь давал мне сладкие слезы, вызванные созерцанием Его благости, премудрости и любви. В такие минуты оживали для меня слова Писания: «Смотри, какую любовь дал нам Отец». Получается — Бог создал мир из любви и дал нам любовь. Но мы не умеем с ней обращаться. Земное бытие устроено для того, чтобы мы учились обращаться с любовью.

Иногда мне кажется, что жизнь — это большой мыльный пузырь, а есть лишь любовь. У меня порой возникает чувство нереальности жизни. И тогда я живу ожиданием будущего, потому что наше жительство — на небесах. Так называемое настоящее зачастую обманчиво, как, например, любой «кайф», сколько его ни лови, никогда не поймаешь, он ускользает сквозь пальцы и всегда его мало. А вот когда молюсь, чувствую, что живу. Молитва — разговор с Богом, а в Боге — источник жизни. Только иногда трудно молиться заученными словами…

— В каком смысле? — спросил Лазарь.

— Я ни в коем случае не против церковных молитв. В храме используется церковно-славянский язык, он красивый, как музыка, его приятно слушать и невозможно на нем говорить. Он стал как бы специальным языком для отношений с Богом. Но молитва может быть разной. К примеру, творчество тоже может быть молитвой, а может и современный язык стать молитвой, когда прижмет, но это все — едино, потому что Господь слушает не слова, они Ему не нужны, а сердце. Есть молитвы, которые не услышишь в храмах, но зато они часто доносятся из горящих танков и тонущих подводных лодок, звучат в «черных ящиках» разбившихся самолетов, вечным эхом звенят в ушах палачей, приводящих смертный приговор в исполнение. Эти молитвы — внешне неправильные, неумелые, иногда с матом, а иногда со стихами любимых поэтов, но всегда жгучие, искренние… И кто знает, может быть, такие молитвы «там» лучше всего слышны? У меня вот часто вырывается такой сердечный крик: «Господи, мы в дерьме, но мы — Твои дети. Не оставь!»

…За разговорами не заметили, как стрелки часов перевалили за полночь. Красиво оплывшая свеча походила на сказочный парусник, готовый тронуться в путь. Пришло время расходиться.

Глава тридцать шестая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (5)

«Открой нам нас»

С волнением, улыбкой, грустью, умилением и слезами многие прочли опубликованную в интернете подборку «Дети пишут Богу». В этой подборке весь спектр человеческой психологии. Мы видели там атеизм, веру, сомнения, поэзию, лукавство, доносы, мольбы, жертвенность, любовь. Мне кажется, что добра и надежды там все же больше… Некоторые фразы поражали прямо-таки святоотеческой мудростью. Если в России есть еще такие дети, то, значит, не все потеряно.

Из довольно большой подборки высказываний «Дети пишут Богу» каждый мог выбрать что-то по своему вкусу… Лично меня поразила живая детская молитва-разговор, искренность, проникновенность и то, что сам не умею выразить словами.

Я выбрал это:

«Почему весной, когда вечером Ты включаешь на небе звезды и дуешь на землю теплый ветер и вокруг тихо-тихо, мне иногда хочется плакать?» (Наташа, 2 класс).

«Давай встретимся до смерти» (Юра, 2 кл.).

«Ты бы хотел быть нашим?» (Сема, 3 кл.).

«Тебе хорошо там?» (Артем, 1 кл.).

«Может, я могу Тебе чем-то помочь?» (Света, 2 кл.).

«Ну, а теперь Ты бы создал во второй раз человека?» (Олег, 3 кл.).

«Я не хочу в мир взрослых — там все неправда» (Андрей, 4 кл.).

«Господи, давай дружить» (Федя, 1 кл.).

«Как мне жить, чтоб все на свете были счастливы?» (Лиза, 2 кл.).

«Почему у нас раны заживают, а у Тебя нет?» (Денис, 4 кл.).

«Может, Вам там печально?» (Софа, 1 кл.).

«Сколько верующих среди верующих?» (Зоя, 4 кл.).

«Мама сказала, что я во сне плакал. Ты помнишь, о чем мы с Тобой говорили?» (Игорь, 3 кл.).

«Можно, я буду Тебе иногда сниться?» (Валера, 3 кл.).

«Может ли хватить детства на всю жизнь?» (Марк, 1 кл.).

«Помоги мне, Дорогой, в грусти и печали» (Евгений, 3 кл.).

«Господи, я Тебе благодарна за все, что Ты мне раньше делал. Но помоги мне сейчас. Моего папу посадили в тюрьму… Я жду его все время. Если бы у меня была возможность, то я бы его освободила. Это самая большая просьба. Потом я беспокоить Тебя никогда не буду. Даже если случится умирать» (Ира, 4 кл.).

«Прости всех, кто не крещеный, а заодно и меня» (Филипп, 3 кл.).

«Сделай, чтоб мама и папа помирились. Боженька, помоги, я курить брошу» (Юра, 3 кл.).

«Пришли на землю Своего Сына. Мы Его не распнем» (Павлик, 3 кл.).

«Открой нам нас» (Вова, 4 кл.).

«Прости меня за все грехи, знаю, я наделал их много, но я не знал, что Ты есть» (Шурик, 2 кл.).

«Я в Тебя, Господи, верую не только в церкви» (Андрей, 4 кл.).

«Дай мне личную молитву» (Игорь, 3 кл.).

«Я написал стихи. Они стыдные. Я их никому не показывал, но Тебе, Боженька, я покажу. Вот они:

Взрослые плачут слезами.
Взрослые плачут глазами.
Маленькие плачут сердцем.
Маленькие плачут жизнью.
Но если взрослый плачет, как маленький,
Значит, он и правда плачет» (Марик, 4 кл.).

«Можно мне не умирать, а?» (Юля, 1 кл.).

«Милый Боженька, до скорой встречи» (Яша, 2 кл.).

«Когда я умру, не хочу ни в рай, ни в ад. Хочу к Тебе» (Вера, 3 кл.).

Присоединяю свою подпись к сказанному
(Всеволод, инок, не знаю, какой класс).

Пелагия молилась красиво

Недавно мне привезли из России в подарок икону блаженной Пелагии Рязанской (1890-1966 годы жизни). Я подумал, что святые (в своих иконах) просто так к нам не приходят, решил прочесть житие. Нашел, прочитал, был потрясен, хотя…

Кстати, увидел в интернете, что против Пелагии со стороны «рационалистов» от Православия открыта война (как и против блаженных стариц Матроны, Макарии и других), хотя ее иконы распространены, поскольку в Рязани она — местночтимая святая.

…Мне нечему удивляться, ведь я таких пелагий, по милости Божией, знал лично. Господь сподобил общаться с Любушкой Сусанинской и матерью Сергией Слепой. И вот я думал, интересная картина получается, если сравнить православную и католическую женскую святость.

У католиков святая женщина-мистик — это милая, а часто просто внешне красивая, восторженная, молодая, опрятная особа. Обязательно пишущая дневник или записки. По ее словам, она часто видит Христа… и так далее. Русское Православие вообще не знает такого типа святости (хотя вопрос, конечно, не в молодости и красоте, а в другом…). Каков же идеал женской святости в русском Православии? Пред очи наши выходит, ковыляя, растрепанная бабуся, часто говорящая «глупости», не очень внешне опрятная, часто увечная, слепая, полуглухая и дурашливая, но со светящимся ликом… для тех, кто хочет видеть этот свет. Бабуси эти чаще всего имеют видения не Христа, а Страшного Суда, ада, адского огня и мытарств. Неподготовленный католик от вида такой бабуси, наверное, упал бы в обморок, а «православный рационалист» брезгливо поморщился бы и отвернулся.

Насчет последней реакции не преувеличиваю. Не так давно один православный представитель академического мира мне сказал следующее (по национальности он, кстати, русский): «Почему у русских так заведено — что ни идиот, то святой?!» Сказано это было в связи с разговором о Левушке Джорданвилльском. И далее с иронией: «Вы когда Леву прославите, мне его икону не подносите! У меня уже сейчас есть ряд святых, к иконам которых я прикладываться не могу!»

Не стал я уточнять у этого «представителя», к каким иконам ему тяжело прикладываться, даже от одних предположений мне стало не по себе. Ведь славный ряд православных русских святых, просиявших в лике блаженных «дурачков», — велик. Ну, а возвращаясь к женскому идеалу святости на Руси, добавлю, что открывает чреду такого рода святых жен — блаженная Ксения Петербургская. Вдумайтесь, муж у нее умер, а она его одежду напялила и давай по улицам ходить и называть себя именем мужа, да еще капитал свой раздавала. Дура-дурой должна была казаться окружающим. Но нет, большинство из них дурой ее не считали — видно, и правда другие были люди.

И еще я много думал, почему на Руси именно таких вот блаженных бабусь да дедков особенно почитают. Вроде книг они не пишут, во главе армий, как Жанна Д’Арк, не выходят. А что же они? А они молятся. Вот и вся тайна. Любит и чтит православное сердце молитвенников за грешный род человеческий и ставит подвиг молитвы превыше всего. А от молитвы — духовная мудрость. Действительно, стоит только присмотреться к образу наших юродивых бабулек, и узнаешь такое! Завсегдатаи Афинского Ареопага подивились бы.

Приведу несколько высказываний блаженной Пелагии:

«Вот какая вселенная, сколько православных храмов, но Господь любит тех, кто от души, от чистого сердца славит Его».

«Надо просить: Господи, прими мою молитву… как молитву Афония. Афоний был тем иудейским священником, который хотел опрокинуть гроб с телом Божией Матери. Но ангел Господень усек ему обе руки! Когда Афоний взмолился с покаянием Сыну Божию — они опять приросли».

«Богатые священники распяли Господа. Богатые священники свергли царя. Богатые священники приведут нас к антихристу. Сами для себя делайте вывод…»

«Достоевский молился, как евангельский мытарь, со слезами. Бывало, всю службу стоит на коленях и ни разу не встанет. И не любил, чтобы его замечали… Берите с него пример».

А это из жизнеописания блаженной:

«В 1950 году, — вспоминает духовный сын Пелагии, — я был с ней на богослужении в храме Иверской Божией Матери, что в Сокольниках. Там мы причащались, и Пелагиюшка слепенькая сказала, что священник, который нас причащал, подобен Господу, как солнце, весь в солнечном свете. Как же достиг он такой благодати? Значит, можно, значит, надо больше трудиться и показывать народу путь Господень!»

«…Всего по ее благословению было написано шесть Псалтирей, четко, красиво, как солнце!»

«Пелагия молилась красиво, осторожно, внимательно, ровно… много молилась на коленях…»

Впервые

Вспомнилось мне, как много лет назад приходилось прятать от милиции одного друга в поселке Лоза, недалеко от Загорска. Была зима, лютая российская, с морозами и снегопадами. И был уютный дом наших знакомых, с желтым мягким светом и горячим индийским чаем в фарфоровых чашках.

И вот в этом доме я увидел икону Спасителя, на которой впервые прочел удивительные слова Христа, написанные на раскрытой книге в Его руках: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга».

Я внимательно вгляделся в Его глаза и почувствовал, что Он Какой-то Другой, не такой, как все мы, и подумал: «Заповедь новую даешь нам?» Потом я отвел глаза и вернулся к текущим очень непростым вопросам, и, казалось, забыл об иконе, и о заповеди, и о Дающем заповедь. Но так только казалось.

«Глаголы моя внуши, Господи…»

Вчера я был назначен на клирос, и, когда шел в храм, поразила мысль, что для нас клиросная чреда — это повседневность, но за этой повседневностью кроется глубокий смысл.

Какой-то глубинный смысл есть в том, чтобы в заваленном снегом почти до крыши маленьком храме, потерявшемся среди американских лугов, несколько монахов собирались вечером для молитвы. И тогда привычный медовый запах свечей и сладковатый фимиам кадила я вдруг ощутил по-новому. Значит, нужно, и, может быть, очень нужно, чтобы седой священник каждый вечер надевал старенькую фелонь и чтец, а вчера это был отец N. (урожденный американец), начинал чтение древней Псалтири на церковнославянском: «Глаголы моя внуши, Господи, разумей звание мое».

Я всегда считал себя приверженцем внутренней молитвы Иисусовой (такое направление получил от духовника) и потому, быть может, несколько недооценивал храмовое богослужение… Но здесь мне вдруг стало так пронзительно ясно, что эта храмовая молитва вчера, сегодня и всегда нужна, как воздух.

И я верю, что мир не будет окончательно затоплен волнами зла до тех пор, пока на Афоне, в Джорданвилле, на Валааме, в Оптиной и в других местах земли, убогая монашеская братия неспешно будет тянуть святую Псалтирь.

«Брат от брата укрепляем бывает»

Маленькие великопостные утешения: пришел только что наш почтальон отец Лаврентий и принес Левушке две пачки халвы от Нины из Германии, а мне имбирь в сахаре от отца Вениамина аж с Аляски. Теперь будем «поститься постом приятным»… хотелось бы еще и «благоугодным Господеви» 🙂

В связи с этой сладкой темой вспомнился случай: был у нас в монастыре на покое митрофорный протоиерей Григорий Танасюк, незаметный такой старичок. Имелась у него старческая слабость, любил он прийти тайком в трапезную и есть ложкой сахар из сахарниц.

Ему как-то говорят: «Отец Григорий, ну что же вы ложкой из общей сахарницы-то?! Вы что, голодный?»

А он: «Да не-е-ет, не голодный. Это я, чтобы жизнь подсластить».

А и правда, нужно ее, эту самую жизнь, иногда немного подсластить 🙂

Не говорите, что львы не плачут

Она предалась блуду с детства. Двенадцать лет… Девочка еще совсем. Вот так убежать из дома и, познав грех, жадно ему предаться! Так искренно кинуться в грязь может только детская душа.

Вспомнилось, кстати, повествование из не прошедшей цензуру главы «У Тихона» в «Бесах» Достоевского. Как там девочка кинулась жадно целовать соблазнителя. В житии преподобной Марии Египетской, о которой веду речь, рассказывается подобное. Итак, в двенадцать ушла из дома, а через семнадцать с небольшим, то есть около тридцати лет от роду, Мария ушла из мира, ушла за реку Иордан в пустыню жить одна.

Там она провела более половины жизни, никого не видя и каясь. Перед кончиной Господь послал к ней старца Зосиму, который ее причастил. Когда она скончалась в пустыне, лев помог ее похоронить. Огромный такой страшный львина, как котенок, терся о ее иссохшие ноги и по-своему, по-звериному плакал. Старец попросил льва выкопать могилу, ибо у самого уже не было сил, и лев повиновался. И вот это самое тело Марии, которое знало изощренную мерзость греха, а потом освятилось покаянием, постом и молитвой, и на которое капали слезы льва, это самое тело находится в моей келье № 318 на третьем этаже братского корпуса в Джорданвилле. Страшно подумать!

В моей келье находится частица мощей преподобной Марии Египетской, которую мне около года назад подарил Клод-Лопез, друг мученика Иосифа Муньоса-Кортеса. Клод такой же горячий почитатель и собиратель мощей, каким был и сам Иосиф. Это их сближало…

Я поместил мощи в небольшую иконочку, на которую часто смотрю по вечерам. От облика целомудренной блудницы, как называет ее церковная служба, веет действительно уже неземной, пустынной, заповедной, нечеловеческой какой-то красотой.

Преподобная мати Марие, научи, как хотя бы приблизиться к пониманию твоего подвига, твоего покаяния? Помоги. Это мне так нужно, это так нужно всем нам сегодня.

О братолюбии

Посмотрел фильмы «Брат» и «Брат-2». Долго не смотрел потому, что не ожидал от фильмов ничего стоящего. Вернее, ожидал увидеть пошлые боевики. А увидел… Предвижу возражения, что пошлости в фильмах достаточно. Что ж? Каждый видит то, что видит. Но ведь есть и сверхзадача у этих фильмов. Главный герой пытается жить по закону совести. К сожалению, он просто еще не знает о том, что многое в этой жизни есть грех, и потому его совесть молчит там, где она говорила бы у настоящего христианина. Но зато главный герой увлечен подлинно христианской идеей братолюбия. Он — жертвенный человек, жертвенный до конца, до смерти.

У главного героя фильма есть такая важная черта, которая должна бы быть у всех христиан, ведь она была у Христа. Главный герой пришел в этот мир не для себя. Лично ему особенно ничего здесь не нужно: он оглядывается и смотрит, кто его ждал, кто обижен, кто нуждается в помощи. А потом идет и бескорыстно помогает попавшим в беду. В братолюбии и жертвенности, в готовности положить душу свою за ближних и заключается высшая правда брата — та правда, которая, по его же словам, сильнее денег и прочей ерунды.

Братолюбие — красивое и мужественное слово. Еще на заре русской истории братолюбие, вошедшее в русские души с Христианством, вывело Русь из бесконечных междоусобиц и разобщенности. И потому, как мне видится, идея братолюбия очень своевременно воскрешена этими фильмами.

И еще есть причина, по которой я посмотрел фильмы. Главную роль в них играет Бодров, судьба которого трагически пересеклась с жизнью и смертью человека, знакомого мне очень давно. Об этом я уже писал раньше.

Глава тридцать седьмая. Звезда и отражение

А в облаках
застыл луны неверный свет, и в нём
перемешались города и я
зову её несмело.
Не потерять бы в серебре
ёе одну
заветную.

(«Би-2»)

Огромная, белая, абсолютно круглая луна на ультрамариновом небе висела над самым шоссе. Лазарю и Синильге, смотревшим на луну из окна движущейся машины, казалось, что она плывет совсем рядом, над домами, то и дело выглядывая из-за крыш и дробясь в кронах высоких деревьев. Потом она повисла над озером, отражаясь в нем белыми сверкающими дорожками. Луна провожала их до самого дома, ослепляя глаза и освещая путь.

Со времени их встречи с Музыкантом прошло два дня. Сегодня инок и девушка гуляли в Центральном парке и возвращались поздно. Машина остановилась около дома, где жил Лазарь.

— Давай посидим еще немного, — попросила Синильга, опустив взгляд, — не хочется расставаться.

— Давай, — легко согласился Лазарь, словно ждал этой просьбы.

Синильга подняла счастливые глаза на инока. В ее черных волосах блеснули серебряные нити, отразившие лунные лучи.

— Сегодня луна в ночи и мы вдвоем, прямо как рассказывал Музыкант, только над ним и Аней сиял месяц… — задумчиво произнесла Синильга, не глядя на собеседника.

Лазарь ничего не ответил. Помолчали.

— Я расскажу тебе о том, что для меня очень дорого… — тихо и певуче заговорила Синильга. — Как-то я отдыхала на море, влюбленная в солнце, луну, волны и ночное звездное небо. А еще мне очень нравились белоснежные игольчатые морские раковины, которые продавались повсюду, кажется, они называются мурексы. Разных ракушек там было много, но эти напомнили мне небесные звезды и покорили сердце и воображение своей нежностью, белизной и кажущейся хрупкостью. Я решила для себя, что это не просто раковины, а спустившиеся на землю звезды. Те самые, глядя на полет которых, влюбленные загадывают желание. А ведь миром движет Любовь, так что и эти звезды оказываются на земле по любви. И тогда я сочинила легенду о звезде. Рассказать?

Лазарь утвердительно кивнул головой.

— Однажды одна сияющая маленькая звездочка, любуясь с небосклона землей, увидела на темной глади океана свое отражение… И полюбила его. И ночь для нее стала светла, как день, и земля дорога, как небо… И небо, благословив любовь, отпустило свое дитя. Не отрывая взгляда, звездочка тихо и радостно спустилась к своему отражению. И случилась встреча. И соприкоснулся космос с океаном, и обрела звезда форму, прочность и жизнь. И жизнь была в ней, — Синильга замолчала. Теперь ей трудно было говорить, сердце учащенно билось и дыхание перехватывало.

Лазарь осторожно положил свою руку на руку Синильги (впервые за все время их общения) и сказал:

— Влюбленные видят свое отражение в глазах друг друга. Посмотри мне в глаза, девочка, я хочу видеть в твоих глазах свое отражение.

Синильга робко посмотрела на Лазаря, очами, влажными от слез, и произнесла прерывающимся голосом:

— Когда мы встретились, я поняла, что эту легенду я сочинила про тебя. Ты моя небесная звезда, а я твое отражение…

— Да, — просто и спокойно согласился Лазарь, сжимая руку Синильги.

Они замолчали.

Нелегко описать чувства, переполнявшие девушку. Ей было радостно и страшно одновременно. Она сидела рядом с человеком, с которым так горячо мечтала быть. Он держал ее за руку, и они до конца открыли свои души. В сознании Синильги пульсировали слова: «Я сейчас счастлива!» Тот самый момент, который десятки раз рисовался в ее воображении, вдруг стал реальностью. Это было даже больше, чем счастье, и ей хотелось глубоко прочувствовать, понять, прожить и запомнить происходящее.

Лазарь был непривычен к подобным разговорам с женщинами. В его жизни такое вообще случилось впервые. Чувства и мысли рвались наружу, но он сдерживал себя и, не сказав вслух, мысленно произнес: «Мое сердце переполнено к тебе любовью и нежностью до краев — настолько, что, кажется, оно вот-вот разорвется…» Но Синильга не нуждалась в словах, глаза Лазаря сказали ей все.

Она осветила темноту ночи своей улыбкой и сказала:

— Знаешь, я поняла значение слова «ненаглядный». Ведь не наглядеться!

* * *

Ночью Лазарь долго не мог уснуть: ходил взад и вперед по комнате, вспоминал свою жизнь, пытался молиться, мысленно обращался к старцу Салафиилу и, конечно же, думал и думал о Синильге.

Наконец под утро он забылся и проспал несколько часов.

Перед самым пробуждением ему привиделась лесная дорога. Сквозь таинственный утренний туман проступали зеленые силуэты деревьев. Было свежо. Царила тишина. По дороге плавно и величаво ехали двое всадников: он и Синильга. Они словно сошли со страниц рыцарских романов. Их изысканные одежды указывали на давние времена. Лазарь был задумчив, Синильга горько плакала…

Инок очнулся, резко встал с постели и вновь принялся ходить, будто и не спал. Потом сел к столу, немного успокоился и, сам не ожидая того, написал слова, в которых высказал все, что в муках родило сердце. Ни до, ни после, в течение жизни, он не писал ничего подобного.

Любовь

Мне было предсказано, что ты будешь плакать.

Но ты не плачь! Ведь это неправда. Ведь предсказания иногда не сбываются.

Верь.

Девушка в зеленой парче, шитой золотом, в берете с пером павлина, девушка на белом коне…

Как твое имя? Где я видел тебя? Уже ль никогда не увижу?

Я вижу тебя всегда.

А первый раз видел во сне, когда был маленьким, и ты была маленькой, а скорее — только что родилась.

Тогда мы играли в снежки на белой горе и смеялись. Я запомнил твои глаза навсегда. Любовь.

Лазарь и вправду в детстве видел сон, запомнившийся на всю жизнь. Там была девочка, образ которой запал в душу. Его сердце радостно замирало при одном только воспоминании об этом заветном образе. Иногда Лазарю казалось, что он видел во сне не просто девочку, а собирательный образ любви человеческой. С годами сон почти забылся, но сейчас все воскресло с необычайной ясностью.

Лазарь не сомневался — во сне он видел ее… Синильгу.

* * *

В это время около дома, где находился Лазарь, появились двое.

Глава тридцать восьмая. Осенью в горах

Если Ты хочешь, то земля станет мёртвой;
если Ты хочешь — камни воспоют Тебе славу;
если Ты хочешь — сними эту накипь с моего сердца.

(«Аквариум»)

В середине октября в горах шла борьба тепла и холода. Нагретые за лето камни еще держали тепло, и солнце иногда совсем не по-осеннему пригревало, но в другие дни вдруг все окутывала морось дождя, а ветры приносили студеное дыхание надвигающейся зимы.

Лиственные деревья наполовину облетели. Их поредевшие кроны не были уже такими торжественными, как прежде, и напоминали стареющего красавца, изо всех сил старающегося не растерять красоту. Зато внизу, под деревьями, расстилались ковры бурых, ярко-гранатовых и желто-охристых листьев.

Пустынники уже окончили основную подготовку к зиме: дрова были напилены и уложены в дровницы; провизия, бензин, одежда и прочее на зиму было принесено «снизу». Сейчас делались последние перед зимой вылазки. Темнело рано, и на улице у костра сидеть было зябко, так что основное время братия проводила по кельям — в молитве, чтении или беседах.

Последние два дня не было ни солнца, ни дождя. Земля немного подсохла, ходить по склону стало удобнее — ноги не скользили о мокрые листья.

Иеросхимонах Салафиил сидел в гостях у монаха Давида. Келья Давида по совместительству являлась продовольственным складом: вдоль стен громоздились пакеты и мешки с сухарями, гречкой, рисом, овсянкой, сахаром и мукой. В углу выстроилась батарея пластиковых бутылок с подсолнечным маслом. Неровный красноватый свет, вырывавшийся из приоткрытой дверцы печки-буржуйки, облизывал помещение длинными языками.

Старец вплотную придвинулся к печке и грел руки у открытого огня. Поленья уютно потрескивали и время от времени пускали в келью струйки сладковатого дыма. Долговязый монах Давид устроился на мешках с провизией, усердно дуя на жестяную кружку с только что заваренным травяным чаем.

— Когда смотрю на огонь, вспоминаю историю, — тихо говорил отец Салафиил. — Человек встретил беса в горах. Дело было таким же холодным вечером, как сегодня. Ничего для разжигания костра у того человека не было, и он попросил беса дать огня. «У меня нет огня», — ответил бес. «Как? Ты из ада и у тебя нет огня?» — удивился человек. А бес объяснил: «Каждый приходит к нам со своим огнем»… Верно, огонь страстей посильнее и погорячее обычного пламени.

Старец взял полешко и подкинул его в жерло буржуйки. Хорошо высушенная древесина легко поддалась огню.

— У меня из головы не выходит паломник Виктор, что третьего дня у нас был, — опять заговорил старец, плотно прикрывая дверцу буржуйки. — Он мне рассказал про свою семью: его дед после революции отрекся от священства. Причем в душе он веру вроде бы сохранял, но сыновья выросли атеистами, да такими, что когда дед умер и Виктор на его могиле против воли своего отца и дядьки поставил деревянный крест, то они крест выкопали, разрубили и выкинули. Виктор все это сильно переживает. Но в этой семье есть хотя бы кому за род каяться. А в других семьях? Ты представь, сколько до революции было церквей и монастырей на Руси? Бесчисленно. И куда делись все эти священники и монашествующие? Всех расстреляли? Нет. Расстреляли многих, а остальные где растворились?.. Часть ушла в катакомбы и на нелегальное положение, кто-то ушел за границу, но я тебе точно скажу — было, кроме этого, и огромное число отречений. Огромное… Я много знаю таких историй. Но если даже не говорить об отречениях священников и монахов, то коли каждый в истории своей семьи копнет, отыщет нечто подобное. Кто-то в институте научный атеизм сдавал и говорил, что Бога нет; кто-то участвовал в комсомольских демонстрациях, кидал иконы в огонь; кто-то подгонял трактор, чтобы храм рушить, всего и не перечтешь. Думаешь, со мной не случалось ничего такого? Случалось. Нас-то воспитывали с идеей служить народу и бороться за угнетенных всего мира. Старый самообман Прометея. И герои для подражания все были, как на подбор, — прометеи. Однажды, когда мне было лет двенадцать, случилось страшное: я, прочитав роман Этель Лилиан Войнич «Овод», решил повторить «подвиг» главного героя романа и… молотком расплющил маленькое оловянное Распятие. Помню ясно эти минуты. Озорной жутковатый подъем в душе. Украдкой вхожу с молотком и крестиком в отхожее место, затворяю дверь. Кладу на цементный пол Спасителя, беззащитно раскинувшего руки на кресте, и бью, бью, бью… — старец замолчал, сокрушенно качая головой. На лице отразилось страдание, словно рассказанное случилось вчера. — Но здесь не то странно, что я поступил, как безумный волчонок, а то, что Распятый, Которого я бил молотком, простил мне это — и меня же, покушавшегося Его убить, спас от смерти духовной и физической, «ибо так возлюбил Бог мир, что послал Сына Своего Единородного, дабы не судить мир, но чтобы мир спасен был Им».

— И у меня было, — заговорил монах Давид. — Только не совсем у меня, а у меня с мамой. Но это даже страшнее. Мне было лет восемь-девять. Помню, мы с ней поднимались по лестнице в нашем темном подъезде, и она вдруг говорит: «Знаешь, сынок, нам в институте сегодня рассказали такую интересную вещь. Оказывается, никакого Христа не существовало. А это все иудеи придумали, чтобы разложить римлян и скинуть их господство». В подъезде и так было мрачно, а тут как будто совсем свет погас, и на душе у меня стало сразу пусто и одиноко, хотя и появилась какая-то нездоровая радость, мол, вот теперь я знаю правду, а люди верят сказкам. И главное, ведь наша семья была к религии безразлична — и не верующие, и не атеисты. К чему этот разговор? А ведь одно такое зерно лжи на всю жизнь может отравить и убить. Как ты знаешь, отче, мама уже давно стала верующей. А я все стесняюсь ей напомнить тот случай. Вижу, что она не придала тогда своим словам особого значения, просто пересказала мне услышанное, а потом и вовсе забыла тот эпизод. Но теперь думаю обязательно ей сказать, чтобы над ней не висело такое.

— Скажи-скажи, она покается, ей легче станет, да и всем легче станет. Ведь из таких осознанных и неосознанных грехов народа собралась целая черная туча за годы безбожной власти. Коммунисты ушли, а туча осталась висеть над русской землей. В Христианстве большой акцент делается на то, как человек приходит к вере в Бога. И мало мы задумываемся над противоположным вопросом: как и почему случается уход человека от Бога? А ведь от ответа на этот вопрос зависят целые эпохи и судьбы народов. Тайна ухода человека от Бога определила 1917 год и то, что случилось после, — массовый отход от Церкви, потеря веры, невиданное богохульство и явный сатанизм. Представить только — вчерашний народ-богоносец стал рушить собственные храмы, убивать любимых пастырей, глумиться над всем святым, находить в этом изощренное самоубийственное наслаждение. Все это повторится и при антихристе. Но подобное несчастье — потеря веры в Бога — может случиться в любой момент с каждым из нас. Вот ведь в чем дело — с каждым! Очень важно задумываться, как и почему происходит отступление от Христа, почаще вспоминать, как хранили огонек веры святые люди, и что нужно делать, чтобы и нам его сохранить.

— Отец Салафиил, ты говоришь, что с каждым может случиться отпадение. Это верно. Но вот что поражает: как же подвижники-то или там мудрые богословы попадают в такую беду?

— От прелести, то есть от гордыни ума и завышенной самооценки. Может, я не прав, но, изучая святых отцов, прихожу к выводу, что весь смысл Евангелия и учения святых отцов сводится к тому, что человеку, мне, например, нужно понять, что я — навоз и хуже навоза и только Бог Милосердный может мне помочь. Вот и все.

— Как интересно получается. Человек грешен, но стоит ему понять это и признать свою немощь, как он уже становится праведным. То есть выходит, что задача не в том, чтобы быть безгрешным, ведь нам это в условиях земли невозможно, а в том, чтобы признавать свою греховность, каяться пред Богом и просить о Его милости.

— Но и бездействовать нельзя, нужно устремляться вперед, уповая на помощь свыше. Ведь дело спасения — это дело соработничества Бога и человека. Особенно монашествующим нужна решимость и целеустремленность. Станешь монахом — станешь мужчиной и воином, а до этого ты мальчик, как бы успешен ты ни был в миру. Не зря настоящих иноков сравнивают с ангелами, с небесным воинством.

— Кстати, давно хотел уточнить, почему люди такие изменчивые, а вот ангелы и бесы не меняются? — спросил монах Давид.

— Об ангелах вообще интересная тема, — одобрительно кивнул старец. — Почему-то даже среди верующих мало кто о них имеет верное представление. А ведь они здесь! Они живут, действуют, сражаются, и, в целом, их намного больше людей. Людям неизвестны такие большие числа и величины, чтобы назвать число ангелов. Нам открыто только о тех небесных силах, с которыми человек в своей земной жизни теоретически может находиться в прямом или косвенном контакте. Но в веке грядущем мы узнаем и о других чинах небесных сил, чьи имена, предназначение и вид сейчас нам абсолютно неизвестны. Ангелы сильны и, находясь около Бога, всегда готовы исполнять Божественную волю. Будучи невероятно быстрыми по своей природе, они сейчас же оказываются там, куда посылает их Бог. Небесные силы оберегают области земли, управляют странами и народами и помогают нам. Целый невидимый мир. Мы, разумеется, что-то знаем о мире ином, иногда даже видим его проявления, чуть заметные штрихи на полотне нашей жизни, но не более того. Ангелы же четко видят оба мира одновременно — мир наш и мир свой. Им, по сравнению с нами, намного яснее суть происходящего. Например, человек совершает какой-то поступок — плохой или хороший, мы видим только внешнюю сторону этого, но не догадываемся, что в мире ином этому поступку, быть может, предшествовала целая цепь поступков темных и светлых сил. Невидимые драмы и трагедии иного мира скрыты от наших глаз. Если кратко изложить историю ангельского мира, то она такова. Творец создал задолго до создания человека небесные силы — световидные, легкие, пылкие, проницательные и стремительные существа, направленные всегда вверх и свободные от всякого вещественного помысла. Ангелы созданы для духовной любви: жизнь, исполненная любви к Богу и друг другу, приносит им непрестанную радость. С момента творения они одарены умом, бессмертием и свободной волей. Ангелы имеют возможность выбора — быть с Богом или не быть с Ним…

Стук в дверь прервал отца Салафиила. Послышалась обычная в этих случаях молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного».

— Аминь, — откликнулся старец, узнав стучавшего по голосу. — Входи, входи, Сашенька.

Неказистая дверь заскрипела. Пахнуло холодом осеннего вечера. Вошел юный послушник Александр.

— А я думаю, где вы, батюшка? — радостно сказал он. — А вы вот где! У отца Давида.

— Соскучился, воробышек? — улыбнулся старец. — Садись, угощайся. Сейчас тебе Давид травного чайку нальет. Погрейся. Мы вот толкуем об ангелах.

— Да уж, отец Салафиил, не прерывайся, пожалуйста, — забасил монах Давид, наливая отвар в чашку, — интересно ведь. Так что же, ангелы и бесы могут изменяться в одну или в другую сторону? А я читал, что не могут.

— Видишь ли, неизменен только Бог, а все, что сотворено, — все изменчиво. Ангелы были очень трудно склоняемы ко злу, но все же такая возможность оставалась. Эту возможность использовал один из них. Всего только один. А какие последствия для обоих миров, видимого и невидимого? Вселенская катастрофа! Первоначально, еще до сотворения человека, Бог поручил этому ангелу охрану «земли», то есть всего материального видимого мира. Такое вот огромное доверие и огромная власть. Ведь после творения невидимого мира Бог сотворил мир видимый — вещество, материю. И вот всю эту новосотворенную область вещественного мира Господь вручил одному ангелу, дав ему под начало множество других ангелов. Имя его было Светоносец, что по-гречески звучало, как Фосфор, по-латыни — Люцифер, а по церковно-славянски — Денница.

Имея такую большую власть — охранять землю и все видимое творение, Денница по собственному решению изменился, возгордился, позавидовал Богу и воспротивился Ему. Он не захотел любить Творца и исполнять Его волю, а возмечтал сам стать богом без Бога. Таким образом, отпав от добра, Денница очутился во зле, ибо зло — это отсутствие добра, подобно тому как тьма — это отсутствие света. Через падшего ангела сначала в невидимый, а потом и в видимый мир вошло зло. Начался новый, небывалый по своей драматичности этап бытия. После падения Денницу стали именовать сатаной, что значит «противник», а также — диаволом, что значит «клеветник». Святые мужи дали сатане и множество других наименований. Например, его имя Велиар обозначает вещь совершенно бесполезную и ни к чему не годную, а под именем Вельзевула он являлся язычникам в виде одного из их богов. Этот языческий бог отгонял от съестных припасов мух и прочих насекомых. Отсюда и символическое наименование сатаны — «властелин мух», хотя никакой самостоятельной власти он не имеет даже над мухами.

К сожалению, клеветой, обольщением и обманом сатане удалось увлечь за собой огромное число ангелов, находившихся под его начальством. С тех пор эти падшие ангелы стали называться злыми духами, демонами и бесами. Соответствующее еврейское слово «шедим» переводится как «разрушители». Такова печальная участь сатаны: гордо возмечтав быть творцом без Творца, он обрек себя и своих последователей на вечное саморазрушение. Природа ангелов такова, что в случае падения для них невозможно покаяние; для ангелов падение — это необратимая духовная смерть. И наоборот, после великого разделения ангельского мира те ангелы, которые устояли в добре, стали по милости Божией навсегда в нем непоколебимы.

Послушник Александр восторженно слушал отца Салафиила, замерев с чашкой в руках. Когда старец умолк, он сказал:

— Батюшка, вы открываете нам тут такие глубины! Жаль, что никто, кроме нас, этого не слышит.

— Не такие уж это и тайны, — улыбнулся старец. — Хотя, конечно, жаль, что современные люди об этом не стремятся услышать. Если бы стремились, услышали бы.

— Я тоже задумывался насчет сатаны, — взял слово отец Давид. — Как хорошо ты определил, отче, что он хотел стать творцом без Творца. Ведь Бог призывает и ангелов и людей к творческому соработничеству. Он Сам дарует такую возможность. А если мы хотим быть творцами без Творца, то рождаем сатанинские плоды, будь то в искусстве, политике, экономике или науке. Все, чего смог добиться сатана, — это стать отцом зла и лжи. Зло, как ты сказал, — это отсутствие добра, то есть ноль, пустота. А ложь — это то, чего нет, то есть тоже пустота, ничто. Ни на какое самостоятельное творение дьявол не способен. Его сфера ограничивается мороком, иллюзиями, миражом, прелестью, суетой и тщетностью. Верно?

— Верно, аввочка, верно, — одобрительно кивнул головой старец.

— Отец Салафиил, — подал голос юный послушник, — а какие они, ангелы?..

Старец потрепал послушника по загривку:

— Все тайны сразу знать хочешь, Сашенька? Ну, что еще тебе рассказать? Ангелы не нуждаются в словах, языке и слухе в нашем понимании. Они общаются между собой мысленно. Также безмолвно ангелы-хранители подсказывают верные решения и нашим сердцам, только нужно прислушаться. Ангелы не имеют физических потребностей. Их пища — созерцание Бога, духовная любовь и причащение Божественного света. Бесы же сами лишили себя ангельской пищи — Божественной благодати и духовной любви — и всегда голодны. Они пытаются утолить голод все новой ложью и злом, но безуспешно, ибо невозможно насытиться пустотой. Какие ангелы сами по себе, мы можем только примерно представить. Их называют «вторыми светами» после Бога, потому что они являются носителями света и облачены в свет Божественной благодати — в нетварную энергию Божества. Зачастую именно через них благодатный свет нисходит к людям. Поэтому в своем истинном образе ангелы подобны вспышке ярчайшей молнии, белой, как снег. Соответственно, бесы, отпав от Бога, потеряли светоносный покров и сделались темными, осталась как бы выжимка некоего необлагодатствованного вещества. Дабы явиться людям, ангелы могут принимать любой вид, в зависимости от данного Богом повеления. На иконах мы можем видеть самые различные изображения ангелов. Они могут является в виде обычных людей, в виде детей, воинов, монахов, церковных служителей. Наиболее же часто они являются в виде прекрасных крылатых молодых людей, в белых одеждах, с ореолом света вокруг головы. Господь по Своему промыслу не отнял у сатаны и падших ангелов возможность изменяться, принимая любой вид. По попущению Божию, они могут принимать мнимый образ предметов, зверей, фантастических монстров, мертвецов, «инопланетян» и, наконец, людей. Могут изображать не только праведников и святых, но даже светлых ангелов и Самого Христа.

— А как они принимают любой вид? — спросил послушник Александр, не скрывая желания узнать побольше таинственного.

— Есть несколько способов. Падшие ангелы хорошо знают психологию и физиологию человека, а также естественные законы природы. Используя эти знания, они могут воздействовать на психику человека, создавая миражи и галлюцинации. Другой способ — это когда они используют тонкие формы материи для создания видимого образа и являются как эфирообразные призраки и привидения. Третий способ — когда бесы используют грубые формы материи и материализуются в любой образ. Демоны, по попущению Божию, могут даже физически воздействовать на окружающий мир и людей. Воздействие это либо обольстительно и сладострастно, либо разрушительно. К примеру, бесы являются подвижникам и подвижницам в виде развратных женщин и мужчин, дабы совратить их. А помните, как демоны до полусмерти избили преподобного Антония Великого? Правда, материализуясь в осязаемые формы, бесы и сами на какое-то время становятся заложниками материи. Для посрамления падших духов Господь давал власть некоторым святым приказывать что-либо бесам или даже избивать их. Разумеется, в этом случае человек бил не самого демона, потому что демон — это дух, а материальную оболочку, под которой тот укрылся. Но зато бес получал нравственное посрамление. Образы, созданные бесами из тонких или грубых типов материи, недолговечны: они распадаются и исчезают, если бесы прекращают в них нуждаться или если их разрушает благодать Божия.

— Батюшка, а почему сатана так ненавидит людей? — не унимался Александр, опережая отца Давида, у которого тоже имелись вопросы.

— Это древняя история. Ведь изначально Господь поставил сатану хранителем и князем сего материального видимого мира. Такое именование сохранилось за Денницей и после его предательства, но уже получило отрицательный смысл: сатана — князь мира сего, во зле лежащего. И вот после падения сатаны и его ангелов Творец создает человека — удивительное существо, принадлежащее одновременно двум мирам: телом — материальному видимому миру, а душой — невидимому духовному миру. И этому наполовину плотяному существу Бог дарует власть следить за землей и возделывать ее. Не правда ли, усматривается некоторая аналогия с первоначальным предназначением Денницы? И Деннице, и человеку Бог поручает надзор и охрану части Своего творения. Денница отрекся от Бога, а когда был сотворен человек, то возненавидел и человека, поставив целью соблазнить его на предательство. Так что падшие ангелы ведут непрестанную войну не только против Бога, но и против человека. Это серьезные противники, ибо бесы и сатана приобрели многовековой опыт искусительства. Кроме того, воинство сатаны имеет довольно сложную иерархию, со своими архидемонами, боевиками, разведкой и тылом. В свою очередь, светлые ангелы — не только слуги Божии, но и верные друзья людей, многоопытные старшие братья, прошедшие нелегкий путь духовной брани… Я вот что думаю, отцы, — сказал старец, будто бы всматриваясь сквозь стены кельи в невидимую даль, — если вдруг отец Лазарь сейчас не может за себя помолиться, то давайте мы за него помолимся. Как раз призовем наших хранителей — ангелов.

Приготовившись к молитве, они начали:

— «Царя Небеснаго, Егоже поют вои ангельстии, хвалите и превозносите во вся веки…».

Глава тридцать девятая. Ангел и зверь

В доме спит зверь, в доме ждёт ангел;
в доме далеко до утра…

(«Аквариум»)

Двое подошедших к дому, где находился Лазарь, видели его склонившимся над листом бумаги в глубокой задумчивости, в комнате на четвёртом этаже. И хотя они стояли по разные стороны кирпичного здания, видели и друг друга.

— Пора поговорить, — беззвучно обратился один из них к другому. — Мы слишком часто встречаемся в последнее время.

— Согласен, — так же мысленно ответил другой, — до того как мы столкнулись с тобой год назад, я не видел тебя, думается, полторы тысячи лет.

— Больше. Мы встречались последний раз в 399 году у смертного одра Евагрия.

— Да, авва Евагрий. Трудное дело…

— Ты был уверен, что победил тогда! — зло улыбнулся первый. — И верно, сколько я сил приложил, пока не увлек константинопольской красавицей этого ученика трех ваших каппадокийцев. Но ты предупредил его в видении, что ему угрожает опасность от мужа той женщины, и толкнул на иноческий путь. Этот презренный трус послушался и бежал в Иерусалим к святоше Мелании Римлянке. Но там я возбудил в новоиспеченном иноке жар ораторского тщеславия, и он чуть было не скинул черные одежды. Однако ты прикоснулся к нему, и он смертельно заболел. Этим воспользовалась Римлянка и побудила Евагрия на откровенность и покаяние, а Галилеянин даровал ему выздоровление и жизнь. Опять лицемерный Евагрий сбежал, на этот раз в пустыню. Хотел укрыться за мантию вашего якобы великого Макария. И укрылся-таки. Строгие подвиги, переписывание книг, постничество, и вот уже сам Евагрий на склоне жизни — учитель, великий богослов, старец и чуть ли не святой. К нему приходило по несколько паломников в день, преодолевая зной пустыни. Что могло быть лучше для вас: мирная кончина Евагрия в кругу учеников? Но ты видел именно меня в день его смерти. Я стоял в отдалении и клялся, что отомщу и ему, и тебе, и Галилеянину. По смерти Евагрия ваши же Соборы осудили его за нечистоту мысли! Он вычеркнут, вычеркнут, вычеркнут из ваших книг и вписан в наши.

— Неправда твоя, — последовал ответ. — Авва Евагрий не был лицемером и трусом. Выросший у ног святителя Василия Великого, разделивший с двумя святыми Григориями горечь борьбы за Христа, он искренне верил в то, что делал и чем жил. Да, в Константинополе он горячо полюбил упомянутую тобой женщину. Любовь стала взаимной, женщина беззаветно полюбила Евагрия, хотя такая любовь не сулила ей ровным счетом ничего доброго. В свое время бедные родители по расчету выдали ее за состоятельного, но бессердечного вельможу, и она полностью зависела от него. А Евагрий должен был сделать окончательный выбор, чтобы помочь и себе, и своей возлюбленной. Он страдал, и ты прекрасно знаешь, сколь многое тогда зависело от его выбора, как сейчас очень многое решит выбор Лазаря. Да, я помог Евагрию… Наверное, преждевременно. Следовало все предоставить его свободной воле, и тогда, быть может, он сначала очень низко бы пал, зато потом взлетел бы. Хотя как знать? А получилось, что он не переплавился до конца в горниле страданий и где-то в тайниках души осталась крупица нечистоты мысли. Всего одна крупица, приведшая к его посмертному Соборному осуждению. Но кто познал глубины Промысла Божия?.. Не потому ли Бог иногда судит быть обесчещену праведнику, чтобы он до конца искусился и очистился в горниле человеческого поругания. Соборы Церкви — это суд, но их приговор действителен лишь до времени Страшного Суда. Там и только там Всемилостивый и Справедливый Судия скажет Свое окончательное слово на всю вечность. Так что не торопись ликовать. Только Бог знает о грядущей участи Евагрия.

— Оправдывай, оправдывай своего неудачного подопечного! Хорошо ты ему помог! Помоги теперь также Лазарю! — говоривший перешел на беззвучный крик.

— Нет, на этот раз я не повторю подобного. Пославший меня хочет, чтобы Лазарь и Синильга решили все сами. А я здесь лишь для того, чтобы молитвой помогать им. Молюсь, чтобы Вечная Любовь помогла любящим и страдающим найти искомый ответ. И еще, как ты, вероятно, догадываешься, я здесь для того, чтобы ты не посмел вмешаться в ход дела. Все должно быть честно.

— Но ведь дело сделано, все ясно! Ты слышал, что девушка говорила Лазарю вчера в машине? Ты видишь, что он сегодня утром написал на листке? Все решено — он оставляет иночество.

— Мне пока ясно только одно — они любят друг друга, об остальном судить рано. Они договорились встретиться вечером, так что время есть. Подождем.

— Хорошо, подождем… Но какой бы выбор они ни сделали, они проиграют. Это называется «двойной капкан». Ладно, не будем спорить. Что же нам, так и стоять здесь соляными столбами? Раз уж мы оба посланы сюда и должны ждать, а ты вдобавок приставлен следить за мной, то давай поговорим лицом к лицу. Встретимся, так сказать, по-людски. Разумеется, никакого перемирия. Обнажим шпаги остроумия и острословия ради пославших нас и посмотрим, кто искуснее.

— Пусть будет так, — немного подумав, согласился собеседник. — На каком человеческом языке предпочитаешь общаться?

— Забавно поболтать на праязыке первых людей. Вообще люблю говорить на мертвых языках. Можно на латыни, например. Красиво, хотя немного банально. Или на языке ацтеков. Весьма оригинально. Собственно, мне все равно. Выбирай ты.

— Я в таких случаях предпочитаю говорить на языке страны, в которой нахожусь, или народа, с которым имею дело. Но здесь получается непросто: имеем дело с русскими, а находимся в Америке.

— Современные языки… Скучно. Впрочем, мне все равно. Давай по-русски. Если надоест, перейдем на английский.

— Договорились.

Почти одновременно собеседники материализовались и двинулись огибать дом по направлению друг ко другу. Они сошлись на углу.

Один из них выглядел похожим на персонажа гангстерского кино: длинный темный плащ, элегантный костюм, черные лаковые ботинки, рубашка с золотыми запонками, галстук с дорогой заколкой в виде змеи, шляпа, охваченная по кругу черной бархатной лентой, короткая модная стрижка, хищный и одновременно притягивающий прищур глаз, дымящаяся сигарета в длинных неровных пальцах. Он казался значительно взрослее и утомленнее своего собеседника.

Другой был одет в светлый легкий полуплащ, белую, тонко расшитую бисером свободную рубашку, белесые джинсы и светлые, не по сезону, летние туфли. Вокруг шеи с изящной небрежностью был накинут почти прозрачный шарф, красиво развивавшийся от малейшего дуновения ветра. Длинные волнистые волосы золотистого оттенка, были перехвачены широкой лентой, на манер древних тороков, непременного атрибута ангельского головного убранства на иконах. В правой руке он непринужденно держал что-то наподобие маленького брелока в виде старинных весов. Выглядел он молодо. Лицо его было открытым и добрым, но с оттенком той мудрой печали, что украшает прежде времени повзрослевших юношей. Он заговорил первым:

— Меня зовут Возвышение Божие или просто Высота. Ты назовешь свое имя? Только не лги. Если не хочешь открываться, лучше промолчи.

— Высота-а-а… — присвистнул собеседник, выпуская тонкую струйку сигаретного дыма. — Это серьезно! Значит, и в самом деле многое зависит от того, какой выбор сделает эта парочка, раз послан сам Высота. Естественно, и эти весы в твоей руке, Иеремиил. Как же я не приметил их тогда, у смертного одра Евагрия? Ты ведь, насколько я знаю, с ними не расстаешься с того дня, как тебя стали посылать к людям. Значит, в деле с Евагрием я победил самого Иеремиила! Что ж, я не буду тебе врать относительно моего имени, потому что мне есть, чем гордиться. Я — Руф.

— Руф, Руф… — на мгновение задумался юноша и потом, словно что-то вспомнив, торжествующе воскликнул: — Чем же тебе гордиться!? Тем, что тебя победила пятнадцатилетняя Марина?!

— Гордиться мне есть чем, помимо этой девчонки. А, собственно, что Марина? — не подал вида Руф. — Не так уж она и победила. Это трус Феотим, отважный подглядыватель через окно темницы, все потом разукрасил и расписал, как в сказке: «Зловонный дракон, с множеством змей на шее… Рванулся и упал, чрево его расселось и он лежал мертвым…» Знаю, читал эти фантазии. Хорошо хоть потом кое-где в «Житиях» подчистили этот бред. Правда, приписали мою неудачу моему господину, который и правда там был, но только позже. Зато вконец запутали дело, потому что про ночной визит Феотима вычеркнули, и стало непонятно, откуда вообще известно про эти геройства Марины против нас, да еще в таких подробностях, если в темнице никого из людей больше не было, а Марину вскоре казнили. Вот и хорошо, что запутали… — Руф жадно затянулся и обильно выпустил дым. — Ладно, ты скажи, где этот ваш сказочник Феотим видел, чтобы духа можно было убить? Где он видел мертвого духа?!

— Не оправдывайся, — ответил Высота. — Феотим описал то, что увидел своими глазами. И если уж ты валялся, как мертвый, то не цепляйся за слова, а признай свое поражение. Ты знаешь не хуже меня, что кроме временной смерти есть смерть вечная. В этом смысле ты, к сожалению, уже мертв. А разночтения в «Житиях» — это, увы, человеческое. Но они не так уж серьезны, суть-то одна: ваше зло побеждено пятнадцатилетним подростком. И это несомненная правда! Уж ты-то знаешь.

— Послушай, Высота, — Руф перевел разговор на другую тему, — предлагаю прогуляться по земле. Все же не каждый день мы выступаем в роли людей. Тем не менее работаем-то с человеческим материалом. Пойдем к людям, посидим по-человечески в каком-нибудь уютном заведении, послушаем музыку, что-нибудь закажем, — он игриво улыбнулся. — А то, как у них говорят: «В ногах правды нет».

Спутники покинули двор и вышли на немноголюдную улицу. С обеих ее сторон тесно прижимались друг к дружке припаркованные автомашины. Чахлые деревца усугубляли унылость городского пейзажа.

Руф цокнул языком:

— И этот город они называют столицей мира. Так. Нам отсюда, как я вижу, еще минут двадцать идти до ближайшего ресторана. Ага, вот там, на площади что-то виднеется… — подытожил он, неопределенно указывая рукой на плотную стену домов. — Все-таки зря человек пал, — Руф хитро прищурился, — имел бы сейчас невесомое тело, а не такой грубый мешок с костями и мясом, и передвигался бы, глядишь, побыстрее. А Бог-то какой добрый! Взял и выгнал из рая Адама и Еву. Сразу так…

— Так называемое изгнание Адама и Евы из рая было милостью Божией! — ответил Высота.

— Это еще почему?

— Потому что если бы Адам и Ева не ушли после своего падения, то сам рай стал бы для них адом. Они ведь не каялись. А жить без покаяния — это ад. Человечеству нужно было пройти долгий путь на земле, среди страданий, чтобы прийти к покаянию. Каждый человек проходит в своей жизни такой путь.

— Но какой ценой проходит? — Руф смерил собеседника надменным, насмешливым взглядом и закурил новую сигарету. — Сам знаешь, что в мире творится. Я на днях смотрел интернет. А что? Удобно! Не нужно облетать землю и лазить по ее закоулкам, чтобы быть в курсе событий. Полазил по интернету, и все как на ладони. Так вот, полазил я, и если бы был человеком, то у меня волосы на голове не просто бы дыбом встали, а вообще повыпадали. Тринадцатилетняя мать и пятнадцатилетний отец выкинули своего новорожденного младенца из окна. Потом подобрали умирающего младенчика, положили в пакет с надписью «С днем рождения, мама» и подкинули его к церкви. Любовники занимались сексом в лесу, недалеко от своего поселка, причем она изменяла мужу. Два пацана их заметили. Так он говорит: «Мальчики, идите сюда». И задушил обоих, чтобы не проболтались в поселке. Как ты догадываешься, все это происходит не без участия воинов Люцифера. Я спрашиваю, если столько зла вокруг, кто правит — Бог или Люцифер?

— Правит Бог, — спокойно и уверенно ответил Высота.

— Бог?! — Руф засмеялся. — А если Бог, то зачем Он дал людям, да и нам тоже, возможность делать зло?! Лучше бы мы все были его роботами. Я вот согласен быть его роботом, потому что у меня вся эта гадость, в том числе и моя, уже из ушей лезет.

Высота грустно посмотрел на собеседника:

— Причем тут роботы? Ты играешь со мной, Руф. Я бы с радостью поверил в твою искренность, но уже столько раз слышал подобные речи от вашего брата. Каждый раз эти речи скрывали ловушку и оказывались ложью. И потом, что касается человека, то ему, дабы понять, что рабом Божиим быть лучше, чем мнимым господином, нужно много натерпеться от самого себя. Нужен опыт. А если спросить человека в начале жизни, пока он еще не отведал скорбей, хочет ли он быть рабом Божиим, то он, скорее всего, ответит: «Я? Рабом? Да я сам все могу!» И еще. Предположим, люди говорят Богу: «Хотим быть Твоими рабами». Но Он-то не принимает их в рабство! Он хочет, чтобы они стали Его друзьями. Вот оно что. А какие же друзья без свободной воли? Вот и остается выбор: зло делать или добро.

В этот момент спутников бесцеремонно обогнал чернокожий велосипедист. Он так близко проскочил перед ними по узкому тротуару, что чуть не чиркнул колесами по ботинкам.

Руф взметнул руку вслед удаляющемуся велосипедисту. У того вывернуло руль на сто восемьдесят градусов, и он громоздко рухнул набок. Виском чернокожий должен был удариться точно об острый поребрик, но за мгновение до этого Высота взмахнул рукой. Голова неудачливого велогонщика буквально зависла в сантиметре от холодного камня. Чернокожий оторопело озирался, поднимаясь с асфальта и приводя в порядок себя и велосипед.

Спутники как раз поравнялись с ним. Руф на хорошем английском с американским акцентом поинтересовался, едва скрывая едкую улыбку:

— Парень, ты окей? Надо же, эти сволочи автомобилей понаставили, ни пройти, ни проехать нормальным людям!

Чернокожий обругал «сволочей», а заодно свой велосипед, но как-то без особого энтузиазма.

Высота ободряюще похлопал парня по плечу и дружественно, как бы между делом, заметил (тоже по-английски):

— А я с той поры, как верую в Бога, никогда не падал… Держись, дружище. Удачи тебе!

Чернокожий озадаченно выкатил белые яблоки больших глаз вслед удаляющейся двоице, поправил большой четырехконечный крест, висящий на массивной цепи поверх одежды, и подумал о чем-то своем.

Глава сороковая. Поединок в ресторане

Если есть стадо, есть пастух.
Если есть тело, должен быть дух.
Если есть шаг, должен быть след.
Если есть тьма, должен быть свет.

(Виктор Цой)

В ресторане, куда пришли Высота и Руф, в этот полуденный час царило оживление. Здесь обедали служащие, а также пожилые семейные пары, которым хотелось показаться на людях. Место славилось американской домашней кухней. Простая добротная мебель, скатерти в крупную бело-синюю клетку, накрахмаленные салфетки, столовые приборы с деревянными ручками, кружевные занавески на окнах, фонари под потолком, макеты парусных кораблей на полках, от которых веяло теплом детских мечтаний, — все это создавало доброжелательную атмосферу.

Спутники выбрали столик у окна, где в ожидании заказа продолжали разговор. Их обслуживала дородная улыбчивая официантка, одетая в передник и чепчик времен первых американских поселенцев. Она уже принесла гостям по большому стакану воды с лимоном и льдом. С официанткой Высота и Руф общались на английском. Между собой они говорили по-русски, что защищало их беседу от любопытных ушей. И весьма кстати, ибо экстравагантная пара сразу привлекла к себе внимание соседей.

Верхнюю одежду они повесили на спинки стульев. Руф остался в шляпе. Он непрерывно мусолил незажженную сигарету (курить в ресторане запрещалось), то вертя ее в руках, то вставляя в рот и перекидывая из одного угла губ в другой, то засовывая за ухо и извлекая обратно. Высота положил перед собой на скатерть брелок «весы» и время от времени слегка поглаживал его рукой.

Руф достал соломинку из стакана, прищурился и посмотрел через нее, как через подзорную трубу, на собеседника:

— Признайся, Высота, неужто тебе не надоело твое служение? Ходишь, бродишь, наблюдаешь, бесконечно ждешь. Весы за собой все время таскаешь, — он указал на брелок. — Все число добрых семян считаешь. Как же? Помню, помню, что ты Ездре вещал: «Всевышний на весах взвесил век сей, и мерою измерил времена, и числом исчислил часы — и не подвигнет и не ускорит до тех пор, доколе не исполнится определенная мера». А меряешь-то ты людей нашим числом — числом восставших духов. Дескать, мир сей не прекратит своего существования, пока число праведников не восполнит числа отпавших от Бога ангелов. Так, по-вашему? Между тем, публика, которую тебе поручают, сложная, а подчас и вовсе безнадежная. Число праведников что-то не сильно увеличивается. И какая тебе радость считать свои неудачи?

— Бог меня для того и посылает, чтобы я помогал возвышению и преображению людей, в том числе и, как ты говоришь, безнадежных. В этом умирающем мире не все так безнадежно, как вам хотелось бы. Есть живые семена, прорастающие в вечную жизнь.

Пока Высота отвечал, Руф отложил соломинку и начал развлекаться со льдом. Не заботясь о том, как это будет выглядеть в глазах окружающих, он извлек из стакана несколько кусочков льда и зажал их между ладонями.

— Тогда поясни мне другое, — не унимался Руф. — Неужто предстоящее решение какого-то там Лазаря и впрямь так судьбоносно для мироздания? — с иронией спросил он. — Даже тебя на помощь послали! Неужели его ангел-хранитель не справился бы?

— Послушай, Руф, не пытайся ослабить мою заботу о Лазаре. Ты прекрасно знаешь, что и намного менее значительные люди, чем он, занимают порой в мировой истории ключевые роли, даже если и не догадываются об этом. Незначительных людей и судеб вообще нет. Все значимо и все весомо. Иногда от простого решения и поступка ребенка зависит исход грандиозного сражения на другом конце земли или то, как события развернутся столетия спустя. Тем более нет мелочей в невидимой брани света и тьмы. Вот две чаши весов, — Высота чуть подвинул брелок вперед. — Скажем, силы добра и силы зла уже долго возлагают груз на свои чаши. Борьба идет на самой грани, но равновесие никак не нарушается, ни одна из чаш не перевешивает. И в самый последний момент, кто-то кладет пушинку в одну из чаш… И вот для кого-то победа, а для кого-то поражение! Казалось бы, одна-единственная, ничего не значащая пушинка, но именно она решает исход долгой и изнурительной битвы. Только не делай вид, Руф, что я сообщил тебе новость. Ты не кружился бы вокруг этого инока уже столько времени, если бы не понимал того, о чем я говорю.

— Да, но мы-то всерьез интересовались этим человеком до вас. Мы усердно помогали ему еще задолго до иночества, как раз тогда, когда вы от него отворачивались. Поживем — увидим, чем кончится дело, на чью чашу весов он сегодня положит пушинку, — с этими словами Руф разжал ладони и ликующе засмеялся: — Лед не тает! Смотри, не тает!

Лед в его руках не только не начал таять, но, наоборот, покрылся изморозью, словно его только что вынули из холодильника. Руф быстро и воровато рассовал ледышки по карманам, будто некое сокровище. Затем извлек из-за уха сигарету и, как ни в чем не бывало, принялся с ней играть.

— Если мы от кого-то и отворачиваемся, — ответил Высота, — то не потому, что не хотим больше помогать, а потому, что становится невыносимо больно смотреть, как красота творения Божия разлагается и чернеет от греха. И все же мы и тогда надеемся, ждем и помогаем, но издалека.

Официантка принесла на подносе еду. Для Руфа омлет с грибами, помидорами и беконом, а для Высоты горячие вафли со взбитыми сливками и черникой. Затем она принесла большой железный кофейник, две крупные, на американский манер, чашки для кофе, молочник и на сладкое — оладьи с кленовым сиропом.

Заказ делал Руф, поэтому, когда официантка удалилась, пожелав приятного аппетита, Высота пошутил:

— Вас там что, не кормят? Куда мы все это денем? Столько съесть мне никогда не приходилось…

— Тренируйся, — невозмутимо парировал Руф, жадно подвигая к себе тарелку.

Дрожащими ноздрями он втянул испарения, поднимавшиеся от еды, смачно чмокнул и сказал:

— Люблю эти продукты распада! Мертвая органика! Мертвечинка. А-ах. Только подумать, несколько миллиардов человек денно и нощно трудятся в поте лица своего, потом получают зарплату, потом долго ходят по магазинам и рынкам, потом тратят массу времени на приготовление блюд, потом тщательно накрывают на стол, потом поглощают яства, переваривают их в своих желудках, и, наконец, все это — весь плод тяжких трудов — уходит в нечистое отхожее место. Вот и все. Замечательно! — он подмигнул и облизнулся.

— Ты думаешь вдохновить меня на еду такими разговорами? — попытался отшутиться Высота. — А все же и в произведениях кулинарного искусства есть своя краса, — Высота внимательно рассматривал круглые румяные вафли, поверх которых возвышалась воздушная горка белоснежных сливок, а сверху все было обсыпано свежей крупной черникой. — Все-таки это маленькое произведение искусства, хотя бы и кулинарного, маленькое творение. Критиковать всегда легче, чем созидать. Вы, к сожалению, не способны созидать, отсюда ваша озлобленность, вечная неудовлетворенность и страсть к разрушению.

Руф пробормотал какую-то средневековую магическую формулу по-латыни и впился вилкой в омлет, словно в бок закалываемой жертвы. С жестокостью изрубив омлет на части, он сказал:

— Да, мы будем разрушать во имя отца нашего! Он бог страсти, а страсть неукротима. Она смывает скрижали, презирает обычаи, совершает революции, растлевает устои, переворачивает жизни людей, разрушает планету, взрывает мироздание, устанавливает свою власть — диктатуру страсти. Люцифер учит чувствовать и понимать, что ты и только ты есть центр всего, что только ты сам являешься предметом наивысшего собственного удовлетворения. Мы честно учим человека любить только себя и ненавидеть остальных людей. А среди ваших христианских наставников слишком много таких, которые учат любить других, а сами ненавидят их в повседневной жизни…

— Это не христианские наставники, — прервал говорившего Высота. — Истинные учителя Христианства лишь те, которые любят людей и учат любви к людям. Как тебе не совестно называть при мне сатану богом, когда тебе известно, что он был таким же ангелом, как и мы с тобой.

— Не читай здесь моралей, — отрезал Руф. Его глаза налились ненавистью. — Лучше суди по плодам. Среди людей неизмеримо больше тех, кто сознательно или бессознательно живет по заветам великого Люцифера. По-евангельски живут единицы, да и тех никто не принимает всерьез, их гонят из цивилизованного общества и презирают, а в лучшем случае не замечают. Я уж не говорю о том, что главные враги вашего Христианства — сами христиане. Христиане уже настолько набили оскомину своей назойливостью, напыщенностью и тупостью, что нормальные люди поняли: если тебе хотят оказать христианское милосердие — откажись; если ты нуждаешься в чем-то — не проси у тех, кто дает ради Христа; если алчешь и жаждешь — не принимай подачек от дающих во славу Божию; если унываешь — не обращайся к тем, кто помощь страждущим возвел в ранг профессии; если подыхаешь — оборви жизнь сам, но не показывай своей слабости попам… А так называемая Церковь? Это вообще-то неплохая организация! Она разочаровывает сотни приходящих в нее и отталкивает их от Христа. Она во все века популяризировала Сатану, как некий желанный запретный плод. В свою очередь и сам Люцифер всегда способствовал и покровительствовал бизнесу, карьеризму, человекоугодничеству, ханжеству, жестокости, интригам, мошенничеству, лицемерию и высокомерию церковных служителей.

— Несчастный мой Руф, — заговорил Высота, грустно покачивая головой. — Я не читаю моралей, мне просто искренне тебя жаль. Мне кажется, вы все, во главе с сатаной, глубоко несчастны… Вам никак не удается познать тайну Церкви и тайну Христианства, тайну Христа и Его святых. Тайна сия в том, что распятый при Понтии Пилате, но потом воскресший Спаситель Иисус Христос сегодня жив и реально действует в мире и в Церкви. Он и есть истинная Церковь. Вы же смотрите лишь на покров, лишь на церковную организацию. А вы загляните глубже. Все, кто своим внутренним устроением расходится со Христом, — расходится и с Церковью, будь то мирянин, монах, священник, архиерей или патриарх. Такие люди, пока не покаются, будут оставаться лишь шелухой на церковном теле. А вы, духи злобы, и сами судите, и людей учите судить о Церкви Христовой исключительно по этой шелухе. Но поймите, что Бог жив! И тайна встречи Бога, ангелов и людей совершается в Церкви. Ты сам признаешь, что хотя истинных христиан мало, но все-таки они есть. Откуда они, спрашивается, взялись бы, если бы в Церкви все было ложью? Тому, кто в поисках спасения, с доверием и простотой прибегнет ко Господу, открывается таинство Церкви, и он видит живого Христа, действующего на земле. Он слышит слово правды из уст достойных архиереев и священников. Он видит свет на лицах кротких подвижников и презираемых праведников. С теплым словом духовника к сердцу верующего прикоснется Любовь. Он почувствует присутствие невидимой ангельской силы, защищающей его от всего злого в каждое мгновенье. Он увидит много чудесного в своей жизни и жизни мира, чего раньше не замечал. И он поверит и поймет, что таинство Церкви реально. Что же касается, как ты выразился, «популяризации» сатаны со стороны Церкви, то скорее все наоборот — дьявол ходит по миру, доказывая этим существование Бога.

Руф взял себя в руки и, стараясь говорить как можно убедительнее, возвестил:

— Чтобы ты ни говорил, все равно спасающихся в Люцифере намного больше, чем гибнущих во Христе. К нам идут лучшие, к нам тянется молодежь, к нам стремятся таланты и гении. Вот так, уважаемый Высота.

— Не спорю. И этот феномен достоин пристального рассмотрения. Искренние и лучшие люди действительно легко втягиваются в бесчисленные модные движения, яркие религиозные секты, радикальные политические партии. У таких людей есть верное побуждение, но вы используете его в своих целях. Вы даете им суррогат вместо истины, и они, доверившись, погибают. Человек идет к вам, потому что он тоскует по общности, но истинная и живая общность только в Церкви. Он тянется к вам, потому что хочет служить великой идее, но единственная вечная великая идея — это Евангелие. Человек хочет видеть пример сильных личностей, но по-настоящему сильные личности — это святые. К вам приходят, потому что мечтают о свободе, но только познание богооткровенной истины дарит свободу. Наконец, бегут к вам, потому что желают вырваться из трясины окружающего мещанского мира, но вместо этого попадают в гибельную топь скрытого или явного сатанизма. Так что лучшие люди на самом деле не ваши, а наши, даже если еще не поняли, чьи они. Если такие люди будут честны перед собой до конца, если будут стараться поступать по совести, если не остановятся в поиске, то блуждание среди ваших топей станет лишь зигзагом их пути, который в конце концов приведет к искомой и желанной Христовой истине.

— Ладно, Высота, сам не ешь и мне испортил обед, — брезгливо поморщился Руф, отодвигая тарелку. Вдруг он просиял: — Давай расплачивайся, проповедник покаяния, а я посмотрю, как ты это сделаешь. Или предложишь мне платить? С удовольствием. Но ты ведь понимаешь, что я расплачусь не настоящими деньгами, а хотя бы вот этим льдом, — он достал из карманов, в которые до того бросил лед, несколько смятых в комочки купюр и принялся разглаживать их на столе. — Денежки прямо в кассе вновь превратятся в лед и растают. Фокус-покус! — он засмеялся. — Любопытно посмотреть, откуда ты возьмешь деньги? У кого-нибудь быстренько украдешь или состряпаешь фальшивые? Вот и докажи, что твои красивые слова не расходятся с делом, что, проповедуя честность, ты не поступаешь, как аферист.

— Мне следовало ожидать подвоха, когда ты делал предложение зайти куда-нибудь посидеть… Раз ты предлагаешь расплачиваться мне, я попробую, а ты, пожалуйста, не мешай. Я держусь правила: если не знаешь, что говорить, говори все, как есть, — пояснил Высота, подзывая жестом официантку.

— Что же вы почти ничего не едите, — сконфуженно развела руками женщина, пытаясь приветливо улыбаться.

— Еда ужасная, — буркнул Руф.

— Нет, нет, не огорчайтесь, пожалуйста, — поспешил объясниться Высота, кинув укоряющий взгляд на Руфа. — Еда у вас хорошая, по крайней мере, на мой взгляд. Но… Дело в том, что мы не люди, мы — духи. Я — из числа Божиих ангелов, а мой сосед — из приближенных сатаны. Простите, что мы не сказали об этом сразу, и вас невольно ввело в заблуждение принятое нами человеческое обличие. Сейчас у нас принципиальный вопрос. Отнеситесь, пожалуйста, к моим словам с пониманием, дело может показаться не таким серьезным, но для нас оно очень важное… Руф хочет заплатить вам, используя иллюзию денег, они потом исчезнут. Я же не желаю обманывать вас, но настоящих денег у меня с собой нет. Вопрос сводится к тому, окажется ли прав Руф, не верящий в вашу доброту и потому предлагающий вас обмануть, или окажусь прав я, верящий, что вы можете нас простить.

Улыбка окончательно спала с лица официантки.

— Извините, я спрошу у хозяина, — сказала она и чуть ли не бегом удалилась.

— В американской полиции никогда не был? — поинтересовался Руф, торжествуя победу. — Готовься, сейчас побываешь.

Высота молчал, пристально глядя на дверь, за которой скрылась официантка. Через минуту оттуда появился пожилой американец, за которым семенила официантка.

— Извините, джентльмены, — обходительно обратился хозяин заведения к Высоте и Руфу, — какие-нибудь проблемы?

Руф продолжал саркастически ухмыляться, а Высота спокойно и обстоятельно объяснил хозяину все сначала. Реакция оказалась неожиданной. Хозяин зажигательно и неподдельно расхохотался, похлопывая Высоту по плечу:

— А-ха-ха-ха, ну, умора! Вот молодцы! Завидное остроумие. О-хо-хо-хо! Бесподобно. Придумать такой ход! Признайтесь, вы ведете юмористическую передачу на телевидении? Ваши лица мне знакомы. Вы репетируете? — он, наконец, успокоился. — Спасибо, что зашли к нам. Жаль, что вы ничего толком не поели. Но понимаю, репетиция. Надо же, ангел и демон. Молодцы! И приоделись соответственно — один в белом, другой в черном. Бьюсь об заклад, готовите рождественскую передачу или что-нибудь в этом роде. Однако здорово мы вас раскусили! А?! Конечно, не нужно никакой платы. Приходите еще. И, пожалуйста, снимайте вашу передачу в моем ресторане. Ради этого я готов бесплатно накормить целую ватагу ваших коллег.

Сколько Высота ни пытался переубедить хозяина, что они не актеры, а духи, приводя разные доводы, тот только еще больше укреплялся в своем мнении.

— Выкрутился! Так не честно, — зашипел Руф, когда хозяин и официантка отошли от столика, тепло распрощавшись с необычными посетителями.

— Уж честнее некуда, — добродушно улыбнулся в ответ Высота. — Хотя мне хотелось услышать от них несколько другое. А все же наивные эти американцы. Верно говорят, что они как дети.

Глава сорок первая. Живой Журнал/Live Journal: Inok (6)

«Есть город золотой…»

Если ребенка и вообще любого человека, в том числе неверующего или ничего не знающего об истинах веры, попросить нарисовать рай, то он нарисует сад, цветы, ангелов, бабочек и диковинных животных. Таков результат исследований.

Что же движет в этом случае человеком? Вымысел, фантазия… или прапамять об утраченном рае?

Звучит, льется над землей печальная песнь: «Седе Адам прямо рая, и свою наготу рыдая плакаше: о, раю, твоея сладости не наслаждуся… в землю бо пойду, от неяже и взят бых. Раю мой, раю, пресладкий мой раю».

Святые отцы именуют человечество «единым Адамом». Все мы от одного корня, все от одной крови. Адам потерял рай, и все мы потеряли рай с Адамом. И если верно, что «всякая душа — христианка» (Тертуллиан), то верно и то, что каждый человек неким таинственным образом хранит печальную память об утраченном рае.

Память о рае моего поколения запечатлена известной песней:

Под небом голубым
есть город золотой
с прозрачными воротами
и яркою звездой.
А в городе том сад:
всё травы и цветы,
гуляют там животные
невиданной красы.

Интересно, что было бы, если бы каждый человек хоть на минуту замедлил жизненный бег и постарался вспомнить… рай? Может, вспомнил бы? И, может, что-то очень важное открылось бы в свете яркой звезды над единственным во вселенной садом с ангелами, бабочками и снежно-огненными цветами?

Авва

Богословы обсуждают вопрос, вознесся ли рай после грехопадения человека на небеса или сокрылся в потаенных местах… Но я знаю, что по крайней мере в одном месте на земле всегда встречаю рай. Это место — там, где старец Рафаил (Берестов), мой авва и духовник.

Человек, стяжавший рай в своем сердце, излучает райское сияние и согревает им других. Но на лике старца Рафаила можно увидеть и как бы отблеск той страшной невидимой брани между тьмой и Светом, о которой говорят святые отцы. Не верьте тому, что судьбы мира зависят от политиков, генералов и миллионеров. Нет, судьбы мира зависят вот от таких неведомых миру подвижников, которые со слезами молятся Господу за всех нас.

Обаяние Православия

Многие шестидесятники в Америке пришли к Православию через произведения Достоевского и иконы Рублева. Даже сам патриархальный, почвенный, милый и изящный быт старых русских эмигрантов очаровывал и очаровывает сердца западных людей. К примеру, иеромонах Серафим (Роуз) от души любил православный имперский быт, вынесенный революционным вихрем из дворянских гнезд и крестьянских изб в страны изгнания.

Мягкое сияние резной лампады перед древним образом, вербы в святом углу, на Рождество — колядки, на Пасху — кулич и яйца-писанки, на Троицу — зелень трав и умиротворенный, светло-печальный лик Русского Православия.

Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский сравнивал Вселенскую Православную Церковь с полем разнообразных цветов, где каждый цветок — Поместная Церковь — Иерусалимская, Греческая, Русская и так далее, со своим ароматом, оттенком, узором и формой. Все цветы по-своему хороши, и все они вносят свои особенности в палитру Единой Церкви Христовой.

Подобные мысли нашли отражение в религиозной философии почвенничества Ф.М. Достоевского.

Как подвижник-аскет стремится к очищению своего тела, так и Православие стремится воцерковить и освятить саму среду своего обитания, свою «почву». Презрение к телесной природе, на манер древних манихеев, чуждо православному миросозерцанию.

Праздник Святой Троицы в Джорданвилле

Праздник Троицы прошел хорошо (у нас празднуется три дня). Красивый праздник, светлый. Молитвенно все было. Только скучаю я по березкам отечества, которыми по обычаю русскому на Троицу храмы украшаются. А у нас вот в монастыре клены. Ну, ничего, праведный Авраам встречал Святую Троицу вообще под дубом.

Когда я митрополиту Лавру прислуживаю, как это было и в этот раз на Троицу, то поражаюсь, откуда у него силы. У меня ноги после нескольких часов отваливаются, руки от трикирия болят, спина ноет, а он — старик уже, а выдерживает такие службы постоянно! Я этими мыслями поделился с отцом Романом, он ответил: «Митрополита нашего Святой Дух укрепляет».

Владыка на слоне не приехал

А. рассказывала мне о владыке Иоанне (Максимовиче). Ей повезло, владыка знал ее с детства и дружил с ней, как он дружил со всеми детьми. С ними он всегда умел разговаривать о духовном, но так, чтобы детям было интересно. А. вспоминает, как маленькой девочкой она мечтала вместе с добрым владыкой, что, когда подрастет, поедет спасаться на монашеский Афон (!), выучит греческий и поселится в пещере, а владыка будет приезжать к ней на слоне.

Когда она уже стала юной студенткой, то приходила на исповедь в келью к владыке Иоанну. Она говорила-говорила, а он сидел в кресле и как будто спал, но стоило ей остановиться, он тут же задавал вопрос по существу ее рассказа.

Увы, святитель Иоанн к А. на слоне так и не приехал, а вот монахиней она стала, за что и благодарит Бога и святителя Иоанна.

И я умолкаю…

В молитвах перед Причастием Тела и Крови Христовых меня более всего поражает место, где говорится, что Господь не отогнал от себя проститутку, пришедшую со слезами, не отверг жестокого вышибалу денег (мытаря), принесшего покаяние, не прогнал уголовника, познавшего Царство Божие, и оставил при Себе раскаявшегося атеиста (Молитва 9).

Эти слова дарят надежду…

Сегодня Господь сподобил меня причаститься; сегодня, в день памяти Валаамских Чудотворцев, которые в свое время, можно сказать, за руку меня привели на Валаам под удивленные взгляды московских друзей.

И сегодня я еще и еще раз убедился в верности мысли, что все наши слова о церковных таинствах — немногого стоят; ведь таинство — оно и есть таинство, тайна (!). Чтобы понять силу тайны, нужно эту тайну узнать, нужно прожить таинство. Есть в конце молитв ко Причастию неприметные, но драгоценные слова: «Усладил мя еси любовию…»

И как, и что сказать еще об этой сладкой любви Божией? О ней можно только молчать. И я умолкаю.

«Сны о чём-то большем»

Как известно, задача семинариста состоит в том, чтобы в процессе обучения в семинарии не потерять веру в Бога.

Аскетически эта задача основана на том, что уровень получаемых церковных знаний должен соответствовать уровню внутреннего развития человека. Когда человеку приходится изучать догматы, а духовно он еще не созрел даже для изучения церковно-славянской азбуки, то случается кризис. Человек просто не может воспринять то, что ему дают, и считает преподаваемое ложью, хотя при этом может сдать предмет на «отлично».

Потому-то наш старец митрополит Виталий (Устинов) верно подметил во время встречи в джорданвилльской семинарии, что в СССР «политбюро состояло из бывших семинаристов».

И потому, когда меня спрашивают, что вы ждете от семинаристов-выпускников, то я не говорю о внешних знаниях. Я радуюсь, если они научились быть искренними, верными слову, не склочными, не мелочными, не обидчивыми, честными перед собой, не предателями, жертвенными, добрыми и простыми людьми.

Партийность убивает, а Дух животворит. Христос не был фарисеем, книжником и партийцем. Нам, православным, по-моему, нужно меньше заниматься выяснением междоусобных отношений, ибо это только смущает неправославных. Нам нужно говорить о том сокровище, которое имеем…

Молодые приходят в Церковь, и вся эта мелочность, снобизм и партийность их просто убивают, и им хочется бежать в лес, чтобы только не видеть всего этого.

А для неправославных и новообращенных скажу: глядя на «дрызг и брызг» среди православных, не смущайтесь, ибо Христос жив, и Он остается Главой Единой Православной Вселенской и Апостольской Церкви Своей.

Когда мы идем в православный храм, мы идем к Богу, а не к людям. Так не будем соблазняться людьми.

Как было, так и описал

Сегодня приехали к нам прихожане из Бруклина. Новые русские. Но ведь тянутся 🙂 Приехали в полном составе: новокрещаемый, крестная мать, крестный отец. Приехали люди, искренне желая креститься, вернее — крестить Сашу.

Таинство крещения ни с чем не сравнимо. Оно особое. Благодать, чистота, свежесть и надежда.

Стоим, молимся. Уже, слава Богу, троекратное погружение Саши в купель совершилось! Но вот вижу, совершающий таинство отец Роман смотрит на меня округлившимися глазами. Подхожу, а он шепотом спрашивает: «А как власы-то на главе троекратно постригать?!»

Точно! Смотрю, новокрещаемый совершенно лысый! Но не от природы, а от «новорусского стиля». Ну, я несколько секунд подумал, а потом шепчу отцу Роману: «А младенцев ведь крестят, хотя у них еще на голове волос нет».

У отца Романа глаза стали нормальными. Повернулся он и спокойно Сашу «постриг».

Крестный отец Саши особенно старался: весь вытянулся, как струнка, хотя видно, еще сам мало что понимает в церковной жизни. А мне недавно один священник так и сказал: «Зря осуждают «подсвечников», тех, которые приходят в храм свечку подержать. Они так раз придут, два придут, а потом благодать души коснется, покаются и сознательно в храм к Богу пойдут».

Ради прикосновения весны… (Читая Пастернака)

Глядя на святого человека, мы видим его победу, мы видим торжество веры, торжество, являющееся плодом всей его жизни. Но земная жизнь святого далеко не всегда является беспрерывной цепью побед. Наоборот, она исполнена скорбями и борениями; есть, разумеется, и победы, но есть и поражения… Христианин всю жизнь встает и падает, опять падает и опять встает и так до конца. В чем же в таком случае смысл и надежда Христианства? В том, что, по милости Своей, Господь сподобит отойти в иной мир («умереть») в момент восстания, а не падения.

Неслучайно пастернаковский доктор Живаго хотел написать поэму не о положении Христа во гроб и не о последовавшем через три дня Воскресении Христовом, а о самих этих трех днях, наполненных смятением и мукой для всех, любивших Христа.

«Он всегда хотел написать, как в течение трех дней буря черной червивой земли осаждает, штурмует бессмертное воплощение Любви, бросаясь в Него своими глыбами и комьями, точь-в-точь как налетают с разбега и хоронят под собой берег волны морского прибоя. Как три дня бушует, наступает и отступает черная земная буря.

И две рифмованные строчки преследовали его:

Рады коснуться

и

Надо проснуться.

Рады коснуться и ад, и распад, и разложение, и смерть, но вместе с ними рады коснуться и весна, и Магдалина, и жизнь. И — надо проснуться. Надо проснуться и встать. Надо воскреснуть» (Б. Пастернак, «Доктор Живаго»).

Стоит претерпеть смятение ради прикосновения Весны.

Глава сорок вторая. Настоящая смерть

«Голубая стрела» без сигнальных огней
разбивает стекло, исчезает в окне,
твой игрушечный поезд летит под откос,
только это уже почему-то всерьёз…
На пылающий лоб ляжет мамин платок,
а в руках у неё апельсиновый сок.
Можно в синее небо с мольбою смотреть,
только это уже настоящая смерть.

(«Белая гвардия»)

Когда Высота и Руф покинули ресторан и вышли на улицу, Руф, закуривая сигарету, сказал:

— Надоело вертеться среди людей. Сейчас бы в горы, повыше. Посидим где-нибудь на пике или на леднике. Там и поговорим. Или, если не хочешь в горы, давай под воду, на дно, в глубоководье. Там хорошо, безлюдно, темно и тихо, — видя, что Высота не реагирует, Руф распалялся пуще прежнего: — Или давай покатаемся на самом высоком в мире «Чертовом колесе»! Знаю, такое название аттракциона тебе не нравится. Ну, можно называть «Колесо обозрения», не велика потеря. Только давай выберем страну, где сейчас ночь, и сами запустим «Колесо». Во-первых, ночью города красивее, а во-вторых, людей нет. Лазарь и Синильга встретятся самое раннее через два-три часа. Время есть. Что молчишь? Тебе ведь все равно сейчас со мной нельзя расставаться.

— На аттракционах катайся потом, без меня. Уж лучше в горы.

— Замечательно, — Руф бросил сигарету на асфальт и затоптал ее ботинком. — Летим! Такое место покажу.

Они зашли в ближайшую подворотню, убедились, что вокруг никого нет, и стали невидимы…

…Горы Аляски, над которыми кружили Высота и Руф, расстилались до горизонта молчаливым царством. Блестящее пространство изо льда, снега и камня не казалось таким уж холодным в розово-золотых лучах солнца. Благодаря разнице во времени спутники вернулись в утро того же дня. Температура на горных вершинах была много ниже нуля по Цельсию. День выдался безоблачный и безветренный. С высоты полета самолета, на которой сейчас находились Руф и Высота, предгорья и горы, неприступные пики и бездонные пропасти, ледники и отроги, — все сливалось в единый многоузорчатый ковер.

Спутники опустились на гряду отвесных гранитных скал, покрытых снегом. Скалы с одной стороны сверкали ослепительной белизной, с другой были окутаны мягкими голубыми тенями. Облюбовав самый высокий пик гряды, Высота и Руф приземлились. Они зависли на ладонь от снежного наста. На этот раз они выглядели, как колеблющиеся полупрозрачные воздушные существа. Черты их лиц почти не изменились, только цвет стал другим.

Вместо прежней одежды Высота был облачен в хитон и плащ серебристых оттенков. Ноги были обуты в высокие сандалии. За спиной развевались мощные белые крылья, покрытые пышными перьями и пухом. Его лицо и тело словно излучали светло-бронзовый свет. В правой руке Высота держал большой прозрачный шар, внутри которого, как в воде, плавно покачивались золотые весы.

Руф был совершенно гол и бос. Его наготу прикрывала лишь узкая набедренная повязка. Темные крылья были меньше, чем у Высоты, и казались обгоревшими по краям. В руках он ничего не держал, но каждый раз, когда приоткрывал рот, оттуда вырывался язычок синего пламени, напоминавший фитиль газовой горелки. Тело и лицо Руфа были землистого цвета, а волосы на голове — пепельного. Необутые ноги своими длинными загнутыми ногтями напоминали когтистые лапы какого-то животного или птицы.

— Грандиозно, — выдохнул морозный воздух Руф, заговорив на атабасском языке. — Ну что, следуя твоему правилу, продолжим общение на языке местных аборигенов? Или, может быть, сразу на пяти языках международной альпинистской экспедиции, которая проходила по леднику, прямо под нами, два месяца назад?

— Здесь такой величественный покой. Не хочется нарушать. Предпочитаю общаться мысленно, — ответил Высота, не проронив ни единого звука.

— Как угодно, — перешел на мысленное общение Руф. — Кстати, я неслучайно выбрал это место. Обрати внимание, прямо перед нами гора Денали, что значит Великая гора, как называли ее атабаски, или гора Мак-Кинли, как прозвали ее американцы. Атабаски почитали гору священной и не селились возле нее. Между прочим — самая высокая точка Америки и одна из самых высоких гор мира. После королевства Бутан — высокогорной страны дракона, это одно из моих любимых мест на земле. Мне нравится проводить здесь свободное время. А люди и не догадываются, благодаря кому Денали приобрела мрачную известность горы-убийцы. Уж я-то стараюсь, чтобы список погибших здесь пополнялся ежегодно: то люди гибнут от адского мороза, то умирают от недостатка кислорода, то срываются в расщелины скал и трещины ледников. Мне запомнился один японец — Наоми Уэмуры, известный путешественник. Не без моей подсказки он решил покорить Великую гору зимой, когда температура упала ниже минус шестидесяти. Людям нравится ценой риска покупать успех, им нравится купаться в лучах такой сомнительной для нас славы. О, как мучительно он умирал… и умер. Грандиозно!

— Ты не замечаешь, Руф, что вы всюду вливаете яд разрушения? Взять хотя бы эти горы. Между прочим, даже атабаски называли Денали «Домом солнца», потому что всякая живая душа тянется к свету. А ты и на эти горы набрасываешь тень смерти, отчаяния и безнадежности. А ведь горы сотворены и поставлены силою Божией. Если Ему угодно, то Он передвигает и с корнем опрокидывает их, подобно сему будут опрокинуты все враги Господни. А крепкие и прочные горы символизируют правду Божию и твердость праведников. Когда же пробьет последний час земли, то горы, как мягкий воск, растают пред лицом Божиим. Неужели это не впечатляет и не заставляет задуматься?.. И потом, что за ненависть к человеку? Откуда такая жажда его смерти? И ты утверждаешь, что вы лучшие друзья, помощники и наставники людей? Почаще бы им видеть ваше истинное лицо.

Руф завис у самого края скалы над глубокой каменной пропастью. Потом опустился на наст, изучающе потоптался и сел на выступающий камень, свесив ноги в обрыв.

— Присаживайся, полюбуйся, — Руф поманил рукой Высоту. — Здесь даже у духа захватывает дух. Понимаю альпинистов.

Высота тоже встал на наст и, не оставляя следов, подошел к краю обрыва.

Руф продолжил разговор:

— Говоришь, мы желаем смерти людей? Отчасти. Но признаюсь, встречаются смерти, которыми мы гордимся и восхищаемся. О, это не косные обыватели. Это титаны духа. Ради таких мы вдохновляем художников, историков и поэтов, чтобы они увековечивали образ погибших в памяти потомков. Сколько таких замечательных образов рождают революции. В этом смысле русские с их революцией на шаг впереди всех остальных. Как сейчас помню, летом 1930 года встретилась мне Валентина. Ей было тогда лет двенадцать-тринадцать. Этакая Тиночка-тростиночка, как я ее назвал. Если сказать, что она была белокурым ангелом, то это не нарисует полной картины. У нее не было слащавости лубочных ангелов. Но вместе с тем кудрявые локоны, открытое лицо девочки-подростка и лучистые медовые глаза будущей красавицы создавали удивительно хрупкий и пронзительный образ. Выражение лица свидетельствовало о скрытой силе и одновременно о какой-то неземной покорности. На ней лежала печать тайны. Впервые я увидел Тину у костра. Дело было где-то под Москвой. Пионерская дружина проводила сбор. Лицо Валентины казалось поистине неземным в напряженных бликах огня. Она почти ничего не говорила, но то, как она внимательно слушала старших, как трепетно подавалась всем тельцем на зов горна и барабана, как вдохновенно пела костровые песни, говорило мне о ее чуткой душе больше, чем слова. Я полюбил ее. До этого я слышал истории о любви демонов к людям, но сам никогда не оказывался в такой ситуации. Тебе, разумеется, известен сюжет книги Товита о любви демона Асмодея к юной Сарре, изложенный, впрочем, слишком односторонне. Я примерно раз в сто лет пересекался где-нибудь с Асмодеем, но никогда не расспрашивал его об истории с Саррой, меня это не интересовало. Однако когда я год промучился с Тиной, то почувствовал, что остро нуждаюсь в совете. Трудно описать, что со мной происходило в тот год. Как будто во мне что-то просыпалось, что-то давно уснувшее и забытое, что-то невероятное. Мне казалось, что я иду по лабиринту, сейчас последний поворот, и я найду, буквально увижу ответ. Я поворачивал и видел лишь новый темный и пустой коридор лабиринта. Так повторялось десятки и сотни раз. Если бы я мог сойти с ума, как сходят люди, то непременно сошел бы. Мне хотелось видеть Тиночку постоянно. Меня тянуло к ней. Я страшно ревновал, если кто-нибудь оказывал ей малейшие знаки внимания. Особенно меня доводил мальчик, который постоянно поглядывал на Валентину, явно любуясь ею. Я устроил так, что его отец, забрав семью, уехал по службе в Среднюю Азию. Самое страшное, что чем сильнее я любил Тиночку, тем сильнее мне хотелось ее… убить. Это чувство меня нестерпимо жгло и мучило. Я отправился за советом к Асмодею. Тот подтвердил мои догадки. После разговора с Асмодеем я понял, почему я хочу убить Валентину. Асмодей так же горячо любил Сарру и безжалостно убил семерых ее женихов, у него не оставалось выбора, потому что Сарру каждый раз вновь и вновь выдавали замуж. Он пытался открываться ей, насколько это попускал Бог, но Сарра лишь сильнее просила Бога об избавлении от любви демона. Увы, она выпросила свое. Сопровождать очередного жениха отправился архангел Рафаил, с помощью которого Сарру отбили у Асмодея. А ведь Асмодею оставалось совсем немного. Путаными мыслями и наваждениями он почти довел Сарру до отчаяния. Он надеялся завладеть ее душой после того, как она наложит на себя руки. И что же?! Ему помешали… Асмодея ужасно бесила появившаяся вскоре книга Товита, где ничего не говорилось о его муках. Так он продолжал мучиться век за веком, пока, наконец, решил через кого-нибудь из писателей или поэтов изложить свою версию этой истории. Асмодей избрал Лермонтова. Он — русский, а значит — человек крайностей, либо богоборец, либо святой. Все обещало, что из Лермонтова выйдет достойный богоборец. Поэт пробалтывался в своих стихах, что его с ранних лет волнует образ демона. Так оно и было, Асмодей провозился с Лермонтовым всю его жизнь, но и здесь складывалось негладко. Поэт, начиная с четырнадцати лет и до самой смерти, сочинял поэму «Демон», в которой описал любовь демона к прекрасной княжне Тамаре, ушедшей после гибели жениха в монастырь. Местами получилось хорошо, но в целом довольно путано. Асмодей хотел, чтобы поэт описал все прямо противоположно тому, как было в жизни с Саррой. И сначала в поэме все идет неплохо — жениха Тамары убивают прямо перед свадьбой. Демон прогоняет ангела от своей возлюбленной. В конце концов он целует ее, и она умирает. Вот здесь нужно было остановиться. Но сколько Асмодей не внушал такую концовку Лермонтову, тот все переписывал и переписывал поэму и в итоге предал нас и принял вашу сторону: он отобрал душу Тамары у демона и отдал ее ангелу! Такого хамства разозленный Асмодей не потерпел и через несколько месяцев устроил Лермонтову дуэль, на которой тот благополучно погиб. Впрочем, я отвлекся от своей истории, но здесь есть связь. Итак, пообщавшись с Асмодеем, я понял, что мое желание убить Тиночку — это и есть моя любовь. Потому что, только убив или толкнув на смерть, я стану обладателем ее души. В этом я был уверен. Мне повезло, моя возлюбленная жила в советской России, время на дворе стояло безбожное, не в пример библейскому. Мне не пришлось готовить Валентину, убеждать и перетягивать на нашу сторону. Она была уже готова. Не верила в Бога и креста не носила. Доступ к ней был открыт, власть моя была полной. В один из воскресных дней она гуляла с подружкой в городском парке. В тот день Тиночка была особенно милой в своем светленьком платьице, туфельках с застежками и белых носочках. Они с подружкой много смеялись, ели эскимо на палочке, катались на каруселях. Я невидимо приблизился и подарил ей поцелуй смерти. Она что-то почувствовала, сразу же погрустнела. Вскоре девочка моя сильно захворала, заболела скарлатиной. В последние дни ее жизни я очень переживал, потому что мать, чувствуя беду, докучала Тиночке, упрашивая надеть крестильный крестик. И в какой-то момент та заколебалась… Ситуация была напряженной, но сам Сатана помог мне, и мы отогнали от Вали глупые мысли. Она осталась верующей в безбожие и не надела креста. Помню ее воспаленное лицо, в конец исхудавшее тельце и ставшие огромными и какими-то тихими глаза. Коротко стриженная, в синей казенной маечке, на широкой больничной койке она напоминала выпавшего из гнезда птенца. Почти перед самой смертью девочки мать все же всучила ей крестик — нагло пихнула в руку. Из последних сил Валентина приподнялась на кровати, разжала кулачок и выронила крест на пол. Потом в полубреду отдала кому-то пионерский салют и потеряла сознание, откинувшись на жаркие пухлые подушки. Вскоре моя мечта сбылась, она умерла. Казалось бы, можно торжествовать победу. Не тут-то было. Где справедливость? Мы выиграли это дело по всем правилам. Но до сих пор я томлюсь неизвестностью. Бог сокрыл от меня след души Валентины. Я не знаю, где она. Абсолютно не знаю. По примеру Асмодея я тоже решил увековечить память о любимой. И в этом мне повезло тоже больше, чем Асмодею. Правда, любовная лирика была тогда не в чести, зато выбор среди поэтов-богоборцев был богатый. Я предпочел бы Маяковского, но он как раз распрощался с жизнью. Тогда я остановился на Багрицком. Мне нравился этот романтик революции, называвший себя «ангелом смерти», лично участвовавший в чистках с револьвером в руке, воспевавший расстрелы и при этом всегда тяготевший к лирике и мистицизму. Смерть ему действительно хорошо удалось воспеть в стихах, посвященных моей Валентине, он так и назвал их — «Смерть пионерки». Меня особенно умилило, что со временем это скрыто-мистическое стихотворение поместили в школьный курс литературы. Мне нравилось наблюдать за лицами подростков, учивших эти стихи. «Смерть пионерки» лишала их покоя, они чувствовали дыхание настоящей смерти. В этих стихах столько безнадежности и неумолимо надвигающегося страха, что человеческая душа смущается и трепещет. Удачно получилось. А вот ввести в повествование образ демона Багрицкий, по обстоятельствам времени, так и не смог. Я кругами ходил вокруг него, пытался вдохновить. Но у него это вылилось в мистические мотивы других стихов, не связанных со «Смертью пионерки». И красоту Тиночки он не смог описать. Из-за болезни она получилась у него жалкой и безликой, а ведь до болезни в девочке были все признаки будущей красавицы, да еще какой! Так что не всегда мы ждем смерти человека с ненавистью к нему, иногда мы ожидаем ее с вожделением и любовью. Иные смерти, как, например, смерть Валентины, сильно радуют, но большинство других заслуживают лишь ненависть и презрение. Ничего яркого. Как видишь, мы знаем, что такое любовь. Любовь и смерть — родные сестры. Если бы не было смерти, если бы люди не теряли своих любимых, то они не знали бы всей силы любви. Любовь непременно должна умереть… Ну как, развеселил я тебя? — закончил вопросом свой рассказ Руф.

— Я внимательно слушал тебя и сделал весьма невеселое заключение. Поверь, то, как ты думаешь, как чувствуешь, как рассуждаешь и как живешь, — можно назвать словом «помрачение». Мне очень и очень больно, что ты и тебе подобные некогда светлые духи так помрачились… Целый клубок извращенного, надломленного и больного сознания. К примеру, любовь. Ваша демонская любовь убивает. Это беспощадная любовь палача к жертве. Она полна тяги, ненасытности, пристрастия и огня, и все это мучительно и гибельно не только для жертвы, но и для палача. Для вас любить — значит убить. Как жаль, что многие люди переняли от вас эту демонскую любовь. Разве не ясно, что ты отравил Валентину ядом своей так называемой любви. Знаешь что? Это не любовь! Любовь и смерть — не сестры. Отсутствие любви — вот что такое настоящая смерть. А где любовь, там преображенная и бессмертная жизнь. Я говорю тебе это не для того, чтобы укорять. Мне просто больно, до невозможности больно и жалко вас. Ведь мы братья…

— Мне здесь надоело, — капризно сказал Руф. — Тебе нас жалко? Но ты не понимаешь и не способен нас понять. Знай, мы не изменимся и не собираемся меняться, что бы ты ни говорил.

— Почему?

— Посмотри, — Руф встал и указал на камень, на котором сидел. — Только один камень, но если он полетит вниз, то вызовет обвал. Ничто уже не остановит этот камень и устремившиеся за ним потоки горной породы и снега.

Руф толкнул камень вниз. Тот, описав небольшую дугу, ударился о скалу, потом еще и еще, увлекая за собой все разрастающиеся волны снежной лавины. Вскоре открылось впечатляющее и грозное зрелище: лавина, с ревом, подобным низко летящему реактивному самолету, сошла в пологое жерло ледника, неудержимо устремляясь все дальше и дальше вниз.

Глава сорок третья. Поединок не кончается

Сегодня кому-то говорят: «До свиданья».
Завтра скажут: «Прощай навсегда».
Заалеет сердечная рана.
Завтра кто-то, вернувшись домой,
застанет в руинах свои города.
Кто-то сорвётся с высокого крана.
Следи за собой.
Будь осторожен.
Следи за собой.

(Виктор Цой)

Обратно в Нью-Йорк Высота и Руф отправились «дальней дорогой», они не стали разматериализовываться и мгновенно переноситься в нужную точку, а полетели по воздуху. До встречи инока и девушки время еще оставалось, и спутники согласились провести его в полете над землей, дабы развеяться. Пока они летели, мимо них время от времени проносились, не вступая в контакт, другие темные и светлые духи. У духов, в отличие от людей, не принято вступать в контакт просто так, ради праздного любопытства.

Внизу расстилались живописные просторы Аляски, затем Канады, а потом вновь американских штатов. Пролетая над населенными местностями, Руф и Высота иногда встречали невидимые человеческому глазу световые столбы, возвышающиеся над православными храмами. Довольно часто им встречались черные, как чернильные пятна, туманные облака, стелящиеся над землей. Такие призрачные облака висели, к примеру, над зданиями, где располагались организации, вольно или невольно служащие Люциферу.

— Ты не задумывался об удивительных перипетиях человеческих судеб? — спросил Руфа Высота. — В нашем мире все проще, чем у людей… Взять хотя бы Лазаря и Синильгу. Ведь они русские, а если бы в России не случилось революции, их судьбы были бы совершенно иными.

— Все эти русские сами виноваты, — ответил Руф, развлекавшийся испусканием целых снопов красно-синих искр. — Назвали свою землю «Святой Русью». Никто не назвал, ни англичане, ни французы, ни американцы, а эти, видишь ли, не постеснялись. Скромнее нужно быть, тогда и судьба была бы нормальной. Естественно, такое самоназвание просто провоцирует нас на соответствующие меры. Святая Русь! Как тут пройти мимо? Великий Сатана много потрудился перед той революцией. Но, опять-таки, трудись — не трудись, а если бы один-единственный человек не снял тогда с себя крестика… Мы ведь только подготовили огромный механизм, готовый к запуску. Но ключ для запуска механизма находился в руках одного человека. Выбор мог сделать только он сам. И он снял с себя крест! Все совершилось. Я был в свите Люцифера, когда это случилось. То была наша огромная победа.

— Ты был там? А я только слышал об этом…

— Ха-ха-ха, — засмеялся Руф. — Да, мне посчастливилось присутствовать и все видеть. Наши товарищи уже долго работали с одной семьей. В ней было много детей, и Люцифер надеялся, что один из них станет русским антихристом, дабы свалить эту гнилую Святую Русь. Все дети отличались талантом ко злу, но особенные надежды подавал Володя. Незадолго до этого ему исполнилось пятнадцать лет. Меня в тот день впервые пригласили в то место, для усиления наших. После глубин преисподней, где я провел тогда, по сложившимся обстоятельствам, последний десяток лет, новое свидание с землей стало для меня праздником. Стояли теплые майские дни 1885 года. Я сделал круг над Симбирском и легко нашел нужный дом, расположенный недалеко от реки Свияги, между улицами Московской и Покровской. Спустился. Кругом было полно наших. Зелень весеннего сада забрала в свои объятия деревянный дом. С одной стороны сада располагался малинник и полянка с клубникой, с другой — яблони и вишни. Среди плодовых деревьев стояла просторная беседка, увитая хмелем. Вдоль желтых песочных дорожек и вокруг дома красовались солнечные нарциссы, разноцветные тюльпаны и сине-лиловые крокусы. Солнце клонилось к закату. Семья собралась в беседке для вечернего чая. Забавно было наблюдать, как за столом мирно чаевничали люди, а за их спинами, по кругу, стояли демоны, словно все вместе были членами большой дружной семьи. Поодаль виднелись унылые силуэты ангелов, ситуация явно складывалась не в их пользу. События разворачивались так. Немногим более года назад в доме гостил чиновник из Петербурга. Глава семейства, Илья Николаевич Ульянов, в разговоре с чиновником посетовал, что дети неохотно ходят в церковь. На это гость, глядя в упор на Володю, порекомендовал: «Сечь, сечь надо!» Что тут началось! Володя вспыхнул, выскочил из гостиной и сорвал с себя нательный крестик. Поступок был сильный, но вызванный вспышкой гнева. Как только гнев угас, Володя задумался, целесообразно ли в данных условиях не носить креста. Кроме того, он попросту трусил: с одной стороны, боялся нареканий родителей, с другой — еще немного сомневался, а вдруг все-таки Бог существует. В результате крест он опять надел. Вообще большое отрицательное христианское влияние имел на юношу его отец. Между прочим, это он втянул Володю в гимназическое братство Сергия Радонежского. И Володя уже после истории с крестом пожертвовал пятьдесят копеек карманных денег на постройку храма. Но наши не теряли надежды из-за временных поражений. Они усердно трудились в течение года, продолжая разрабатывать плодородную почву гордой Володиной души. В тот день, когда я впервые оказался в саду у дома этой семейки, Володю оценивали дозревшим. На следующее утро в гимназиях начинались годовые экзамены. Надо сказать, что экзамены тогда были сложными. Остаться на второй год считалось в порядке вещей. Очень многие проваливали экзамены, не справляясь в основном с древними и современными языками. Поэтому накануне и в дни экзаменов все храмы города заполняли гимназисты и гимназистки: служили молебны, ставили свечки, молились перед иконами. И наш Володя побывал на молебне в гимназии в последний день учебы. Священник вещал, что горячая молитва всегда дойдет до Бога, а Тот умудрит и поможет, но богохульникам и отступникам помогать не станет. Этот молебен, в силу которого Володя не верил, но на котором был обязан присутствовать, стал последней каплей, переполнившей его душу. Мы же объединенными усилиями посылали ему целые тучи помыслов сомнения и протеста. За вечерним чаем он сидел сосредоточенный и мрачный, с родственниками не общался. Те объясняли Володину сосредоточенность предстоящими экзаменами. После чая Володя поспешил уединиться в свою комнату. На дом и сад спустились легкие весенние сумерки. Юноша сидел за небольшим круглым столиком у распахнутого окна. Кисейные занавески слегка колыхались от прикосновения теплого ветра. Ветер приносил в дом из сада плотный и сочный аромат майского цветения. На столике горел яркий пузырь керосиновой лампы. Вокруг лампы танцевали в полете мошки и комары. Вдруг на свет лампы прилетела божья коровка, ударилась о стекло, упала на стол и зажужжала, силясь перевернуться со спинки на лапки. Володя схватил с полки стеклянную колбу, подаренную братом Сашей для химических опытов, ловко посадил в нее насекомое и закупорил пробкой. «А вот и не улетишь на небо и не принесешь нам хлеба!» — с веселой иронией в голосе сказал он, возвращая колбу на полку. Кстати говоря, божью коровку он не выпустил. Ее высохший трупик еще долго потом валялся в колбе, непременно вызывая самодовольную улыбку юноши… Володя погладил рукой лощеные листы увесистого латинского словаря и продолжил чтение; он готовился к латыни. Но мысль, отвлеченная божьей коровкой, перекинулась, с нашей помощью, на вопросы религии. Володя уперся взглядом в выражение «Iuramenti violatio», что значило по-русски «нарушение присяги» или кратко — «клятвопреступление». Мы, заметив, на что обращено его внимание и примерно догадываясь о причинах этого, принялись посылать ему помыслы о том, что, дескать, бессовестно обвинять в клятвопреступлении атеистов, отказывающихся от религии. Ведь они — честные люди, поступающие в соответствии со своими атеистическими убеждениями. Разве они виноваты в том, что общество и родители выбрали за них веру и без их ведома и согласия окрестили их в детстве, возложив ненужный груз клятв и обетов? Примерно в таком направлении и размышлял юноша. Спустя минут пять он встал и вышел в сад. Мы замерли. Что будет? …В саду веяло свежей вечерней сыростью. Володя в нашем невидимом окружении медленно прогуливался по дорожкам пустынного сада и постепенно очутился в самом дальнем углу. Там вдоль высокого деревянного забора тянулись заросли крапивы. Володя расстегнул ворот рубахи и, я бы сказал, торжественно снял с себя цепочку с крестом. Предусмотрительно отстегнув серебряную цепочку, он сунул ее в карман брюк. С полминуты подержал крест на ладони, рассматривая. Затем презрительно сощурил глаза и брезгливо швырнул крестик в крапиву. Развернулся. Быстро зашагал к дому. Теперь лицо его выражало крайнее удовлетворение. Наша победа была полной! В этот раз Володя поступил спокойно, обдуманно и сознательно. От такого шага обычно уже не отказываются никогда. С этого момента начался обратный отсчет времени существования Российской империи. Ход истории принял нужное нам направление. В семье Ульяновых тоже с того времени стало складываться все хорошо. Разумеется, экзамены Володя сдал тогда на круглые пятерки. Сам справился, мы даже почти ему не помогали. В течение следующего года произошло несколько важных событий. В первую очередь был убран мешавший нам отец семейства. Он так и остался верующим. С его смертью стало легче дышать. Затем старшие брат и сестра, Александр и Анна, открыли бунтарский путь семьи. Александра за подготовку убийства царя приговорили к казни, а Анну — к ссылке. Александр повел себя блестяще. Вот пример еще одной смерти, которой мы гордимся! Он отказался от предложенного царем покаяния и пожизненного заключения, объясняя отказ нежеланием всю оставшуюся жизнь читать в заключении религиозную литературу. Что здесь особенно важно — его отказ от жизни и выбор смерти без покаяния в конце концов одобрила мать Мария Александровна. Нужно сказать, что эта волевая и замкнутая женщина всегда оказывала нам неплохую поддержку, воспитывая в детях дух скрытой гордыни, избранности и превосходства. Правда, в детстве и юности она верила в Бога, но вера ее была неглубокой и основывалась на взаимовыгодных отношениях. Таких отношений, как ей казалось, не сложилось, и она потеряла веру в Бога. Еще маленькой девочкой она молилась о сохранении жизни ее матери, но мать умерла. Позже, когда тяжело заболел третий ребенок Марии Александровны, младенец Николай, она всю ночь молилась Богородице. К утру младенец умер. С тех пор Мария Александровна стала испытывать к Матери Бога безотчетную тайную неприязнь. Женщина знала, что ее сын Володя более не носит креста, и молчаливо соглашалась с этим. И, наконец, после одобренной ею смерти Александра она отказалась от икон. С тех пор в доме Ульяновых икон не было. Александра повесили в мае, через год после того, как Володя окончательно решился стать богоборцем и кинул крест в крапиву. Семья рассталась с домом и любимым садом в Симбирске. Они покинули город. Дом и сад, где веяло духом отца и «правильным» безоблачным прошлым, подсознательно тяготил их. Володя затаил грызущее чувство мести за брата. Месть стала воздухом его жизни, и он вошел в историю как беспощадный, бесстрашный, всем бросающий вызов — Ленин. И он достойно отомстил: казнью царя, всей царской семьи и миллионами жертв репрессий — мужчин, женщин и детей. Вернул он себе и долг: за пятьдесят копеек, пожертвованных некогда на постройку церкви, — десятки тысяч закрытых, разграбленных, разрушенных и оскверненных храмов, часовен и монастырей. При любой возможности в течение всей жизни Владимир старался отговаривать людей от веры в Бога. Очень многих отговорил. Персонально он отомстил вашему святому Сергию Радонежскому за вынужденное членство в братстве его имени. По приказу Ленина мощи Сергия вскрыли и посмеялись над ними. Вождю революции доставили фотокарточки вскрытия, специально сделанные по его просьбе. Ленин с приятной внутренней дрожью рассматривал черно-белые снимки, долго потом их хранил, периодически доставал и любовался. Беспомощные и беззащитные останки Сергия приятно напоминали вождю высохший трупик божьей коровки, запечатанный в колбе, и тот майский день его отречения… Отрадно все это вспоминать. Видишь, на какой рассказ ты меня вдохновил. Понравилось? — улыбнулся Руф.

— Нет, не понравилось, — печально ответил Высота.

— Ничем помочь не могу. Сам попросил. Ну и что, умные эти русские или нет? Сами во всем виноваты. Вот и опять носятся со своей Святой Русью, как с выеденным яйцом. Говорят же им: не стоит восстанавливать дореволюционную Россию, потому что это лишь опять приведет к революции. Воссоздадите прежние условия, опять получите тот же результат! Нет, они упорно, я повторяю — упорно восстанавливают именно дореволюционную Россию, не сделав выводы из собственных ошибок. Неужели не ясно, что не должно быть насилия в делах веры. Если человек верит в Сатану, то пусть верит. Если он ни во что не верит, то пусть ни во что не верит. Мало до революции воспитали революционеров в семинариях? Еще хочется? Придет время, свои же соотечественники постреляют ханжей да святош! Пусть, пусть восстанавливают Православие, пусть строят пышные храмы и заставляют школьников зубрить Закон Божий. Пусть устроят религиозную диктатуру верующих родителей над детьми. Пусть лишают их конфет в пост, пусть не разрешают веселиться со сверстниками и слушать современную музыку. За каждую отобранную конфетку дети прольют еще море крови. Эти строители Святой Руси не понимают, что миром движет великий дух противоречия! Если отец делал так, то сын специально будет делать все наоборот.

— Это неправда. Отец и сын — одно, если служат единой светлой цели. Отец продолжает жить в делах сына, а сын своими деяниями увековечивает память отца. Мир стоит на преемственности, традициях и созидании. Естественно, только тогда традиция жизнеспособна и благотворна, если она в Боге. Сатана был Отцеборцем отначала, он — вдохновитель всех отцеубийц.

— Надо же, как интересно! — спаясничал Руф. — А если отец воинствующий атеист, а сын верующий христианин, тогда что?

— Дух нашей веры — это дух любви. Христианства нет без Церкви, Церкви нет без любви, а вне любви нет спасения, ибо Бог есть Любовь. Вы проповедуете — убить отца, если он против тебя, а мы проповедуем — любить отца, даже если он против тебя. Только пример любви может заставить человека задуматься и переменить взгляды. Мы, кажется, уже приближаемся к Нью-Йорку, — сказал Высота, приметив на горизонте город. — Но я успею рассказать напоследок небольшую историю. Мне пришлось быть ее очевидцем, как раз в России. Жаль, что такие истории редко становятся известными. Уверен, многие люди задумались бы… Год назад в Москве шестнадцатилетний Максим, отличавшийся в школе и семье тихим нравом, хладнокровно зарубил отца, мать и старшую сестру. Они мешали ему жить: воспитывали, не давали вволю играть на компьютере, урезали карманные деньги. Он терпел-терпел и не вытерпел — убил. Вскоре школьника арестовали. Парня признали психически здоровым, но с ярко выраженными чертами высокомерия, эгоцентризма и мстительности. А предыстория такова. В 1911 году члены одной из революционных организаций проводили «экспроприацию у экспроприаторов», то есть грабили во имя революции. Одной из их операций в Москве руководил студент, тоже носивший имя Максим. Революционеры пробрались ночью в Скорбященский монастырь на Долгоруковской улице. Жестоко убили сторожа и девушку-привратницу, девятнадцатилетнюю послушницу Феклу. Размозжили жертвам головы. Затем обокрали монастырский собор, взломали свечной ящик, вынули из иконы Скорбящей Божией Матери драгоценные камни, а напоследок искорежили царские врата и осквернили алтарь… Связь в том, что студент Максим и школьник Максим — родственники. Студент участвовал в революции, гражданской войне, активно строил коммунизм, был репрессирован и расстрелян в 1937 году. После него остался сын, который приходится родным дедушкой школьнику-убийце Максиму. Так замыкается круг. Зло уничтожается злом. Оно самоуничтожается! Что посеешь, то и пожнешь — это и есть грех рода. А прощение греха и избавление возможно лишь на пути покаяния перед Богом и веры в Любовь.

— Мы прилетели, — сказал Руф. — Мило пообщались. Теперь посмотрим, какую историю приготовили нам сегодня влюбленные. Все твои теории пригодны только для таких, как ты, слишком правильных ангелов. А людей мы знаем лучше, чем вы, поверь мне. Мы их уже давно раскусили. Тем более что этой парочке приготовлен «двойной капкан». Какой бы выбор они ни сделали — они проиграют.

Глава сорок четвёртая. Настоящая любовь

Я никогда не говорил
«люблю тебя» — смущался.
Мы жизни плавили края.
Нас смерть учила танцам…
Мы
в себе уносим пули,
в себе уносим раны
всех тех, кого убили,
кто никогда не знал любви.

(«Ночные снайперы»)

Синильга подобрала Лазаря на машине около его дома. Они заехали поужинать во французский ресторанчик, а потом отправились домой. В ресторане и в машине разговаривали на разные несерьезные темы. Приехав к Синильге, уселись смотреть какой-то сериал по русскому телевидению. Потом телевизор надоел, его выключили.

Синильга достала фотоальбом, и Лазарь долго рассматривал фотографии. Особенно его тронули детские снимки Синильги, сделанные еще в России: дома в Ленинграде и на Черном море. Не оставило равнодушным чудо превращения маленькой девочки в нынешнюю красавицу.

За окном стемнело. Они сидели в мягких креслах уютной гостиной. Воцарилась тишина. Приглушенный свет торшера способствовал спокойной и таинственной атмосфере. Казалось, вот-вот должно случиться что-то важное. В тот день инок и девушка с первой минуты встречи чувствовали, что сегодня должен состояться решающий разговор, но оба ходили вокруг да около, не начиная говорить о главном.

— Когда я была маленькой, — заговорила Синильга, — то часто представляла себе дом зимой в горах, где-нибудь в Альпах, занесенный снегом почти с головой. Ночь. Светятся окошки. Внутри жарко пылает камин. По стенам развешаны охотничьи трофеи, ружья, живописные картины и шитые гобелены. На полу — лохматые шкуры животных. Горят свечи в массивных подсвечниках. В углу живая сочно-зеленая рождественская елка, украшенная ангелочками и райскими птичками из папье-маше, белыми свечками, кренделями и пряниками с глазурью. У камина двое — он и она, в креслах-качалках. Ноги укутаны мягкими пледами. Из круглых глиняных чаш они пьют подогретое ароматное вино, настоянное на горных травах. Она читает ему книгу любимого поэта. Он слушает, думает и молчит. Слеза стекает по его мужественному лицу. Она откладывает книгу. Встает. Нежно обнимает его, понимая сердцем, какие струны его души задеты в эту минуту и сколь прекрасно их звучание. Они любят друг друга и счастливы.

— А почему они одни? — улыбнулся Лазарь, поддерживая игру.

— Хорошо. Они одни в этот поздний час, потому что дети уже мирно спят в детской. Их несколько — мальчиков и девочек. Девочки обнимают сшитых мамой тряпичных кукол, мальчики сжимают ручонками выструганные папой деревянные шпаги, спрятанные под подушками. Эти дети — плод любви и счастья родителей, и потому жизнь их радостна и светла. Они спят, и им грезятся далекие загадочные города, прекрасные дворцы, величественные каравеллы, дальние путешествия, неведомые страны, добрые люди. Мерцает лампадка в святом углу. Все тихо…

— А как встретились родители этих детей?

— О! — воодушевилась Синильга. — Конечно же, они долго-долго искали друг друга. Так долго, что почти уже отчаялись в поисках. Но когда отчаялись, тогда и нашли. Он спас ее от каких-нибудь негодяев, а сам был смертельно ранен. Но она лечила его своей любовью и не теряла надежды. Случилось чудо — он исцелился. Пока он болел, она днем и ночью сидела у его постели и многое передумала. Например, она поняла, что очень жалеет его. Словно смертельно болеет вместе с ним, разделяя страдания. И благодаря тому, что половину страданий она берет на себя, ему становится легче, и он выздоравливает. А она уже не может жить без него, не может быть одна, сама по себе, она всегда хочет делить с ним скорби и радости и жить одним сердцем. А что понял он?

— Что он понял? — задумчиво переспросил Лазарь. — Он тоже очень много думал о любви. Его поражало, что, сколько бы он о ней ни думал, всегда оставалась какая-то тайна. Вот эта тайна и указывала на то, что любовь выше всего самого высокого, глубже глубокого, что она по-настоящему настоящее из того, что есть в этом временном и тленном мире. Любовь — божественна. И еще он понял… — здесь инок остановился. — Красивая история, Иля. Как думаешь, могло бы такое случиться с нами?

У девушки зашлось сердце. Она крепко сжала подлокотник кресла и не сразу ответила:

— Я… Я думаю… Я думаю — да, могло бы. А ты?

— И я так думаю, — Лазарь встал и подошел к окну, он тоже очень волновался. Постояв какое-то время, инок вернулся на место. Синильга не нарушала молчания. Лазарь заговорил вновь: — То, что я скажу тебе сегодня, я должен был сказать давно. Но полная ясность не приходила и не приходила. Извини меня…

— Ну что ты?! — воспрянула Синильга. — Все хорошо. Я понимаю.

— Горло пересохло. Может, поставишь чайник? — попросил Лазарь. У него и правда пересохло во рту. Он волновался так, будто готовился зачитать приговор о помиловании или о казни.

— Да, конечно, — девушка грациозно поднялась и вышла на кухню.

Она долго не возвращалась, уловив настроение Лазаря и понимая, что ему нужно собраться с мыслями. Да и самой было почему-то страшно услышать то, что он сейчас скажет, хотя услышать нестерпимо хотелось. Вернулась она с подносом, принеся две чашки дымящегося чая, сахарницу и сладости. Все это поставила на столик перед Лазарем и села в кресло.

— Знаешь, — начал Лазарь (Синильга напряглась и вся превратилась в слух), — я вот размышлял над тем, что многое можно принести в жертву ради любви. Или, наоборот, любовь можно принести в жертву ради многого другого. Скажем, ради любви можно пожертвовать жизнью, репутацией, работой, успехом, деньгами и так далее. Или наоборот. Человек получил эту святыню любви, и он волен пожертвовать любовью ради благополучия, карьеры, славы, семейных обстоятельств, наживы, жизни. Как это удивительно. Целая непроходимая пропасть между одной и другой жертвой. Впрочем, может быть, я не с того начал… — Лазарь замялся. — Я тебе многое рассказывал про себя, но сейчас расскажу, как стал монахом. Дело было в горах Абхазии осенью 2003 года. За полтора года до этого моя жизнь, как ты знаешь, круто изменилась. Оказавшись в Абхазии, я вздохнул свободно. Летал, как на крыльях. Много разговаривал с моим первым наставником — Архипычем. По праздникам и воскресным дням посещал пустынь старца Салафиила и исповедовался у него. А после кончины Архипыча и вовсе перебрался жить в пустынь старца. От исповеди к исповеди мне становилось все легче, словно очередной камень спадал с души. На праздник Преображения 2003 года мы со старцем и братией спустились в Сухуми, на службу в кафедральный собор. Город все еще стоял наполовину в руинах после войны, но жизнь неудержимо брала свое. Представь, я почти полтора года просидел в горах и не видел никого, кроме монахов и редких местных жителей. В соборе, наполненном людьми, пахнуло жизнью. Не то чтобы мне захотелось обратно в мир, но когда я всю службу ловил на себе взгляд одной симпатичной девушки, то у меня появились мысли: вот бы хорошо было начать все сначала, влюбиться, ухаживать, дарить цветы, ходить, как школьники, держась за руки, и до венчания не позволять себе ничего другого, чтобы все было правильно, по-христиански. В конце всенощной отец Салафиил вышел принимать исповедь. Я подошел и искренне ему рассказал о своих новых мыслях. Старец задумался, отечески положил мне руку на плечо и сказал: «С твоей прежней жизнью тебе стоит думать о монастыре…» В этот момент как будто бы случился обвал. В глазах потемнело. Стою — я и не я. Словно услышал эти слова от Самого Бога. Подошел ко Кресту, ноги подкашиваются, в горле ком, в глазах слезы. Посмотрел на измученное, но светлое лицо Спасителя и говорю: «Господи, если Ты хочешь, чтобы я стал монахом, я стану им». Мой постриг состоялся осенью, но внутренне я стал иноком прямо тогда, на исповеди. С той минуты и до встречи с тобой я ни на секунду не задумывался о своем монашеском призвании, о правильности выбранного пути. Для меня такие мысли были невозможны, все было ясно, как белый день. Но оказалось, что за мои грехи мне не суждено отсидеться в горах; жизнь буквально вырвала меня оттуда и покидала по миру — Япония, теперь Америка. А здесь ты. Я понял, что полюбил. Меня стал терзать вопрос, почему получилось так, что я встретил настоящую любовь только тогда, когда встал на иноческий путь. Какая здесь разгадка? И вот что я надумал, — Лазарь остановился.

— Почему ты замолчал? — с усилием спросила Синильга. Такой поворот разговора она не предвидела, хотя подобные вопросы в последнее время не раз вставали и перед ней. От волнения она почти не могла говорить. Девушка была готова сейчас же умереть от счастья или от горя и пыталась угадать по глазам и выражению лица Лазаря, что он скажет.

— Я вот о чем подумал, — продолжил инок. — Мы ведь с тобой любим Бога. Любим искренне, трепетно и лично, как Кого-то самого родного и близкого. Но как мы можем отблагодарить Бога? Что мы можем Ему дать? Ведь у Него есть все. Он — Творец и Властелин всего видимого и невидимого. Можно приносить Богу славословия и благодарственные молитвы, можно делать ради Него добрые дела, можно посвятить Ему жизнь, но все это не будет истинной жертвой. Потому что истинная и великая жертва — это принести Богу что-то самое дорогое. То, с чем немыслимо, невозможно расстаться. И это дорогое — наша любовь. Я верю, что наша любовь от Бога. И как сказано: «Богу богово». Если мы возвратим на хранение Богу нашу самую большую драгоценность, нашу любовь, то в будущей жизни получим ее сохранной и преумноженной. Представь, миллионы людей родились, жили и умерли, так и не встретив своей любви. Любовь — это дар. Бог не случайно дал его нам с тобой в таких непростых обстоятельствах. Он хочет видеть, как мы по собственной воле поступим с Его даром. Мы можем оставить дар только себе и жадно закопать в землю этой жизни. Тогда мы точно сохраним его здесь, но сохраним ли для вечности? А можем, как жертву не только за себя, но и за всех, кто жил и умер без любви, принести свою любовь в ответный дар Небу. И тогда мы увековечим нашу любовь… Вот, я сказал то, что хотел, мне было это нелегко… Что думаешь?

Синильга молчала, понурив голову. У нее возникло такое чувство, что она действительно умерла. Она рада была бы сейчас разрыдаться, но даже этого не могла.

Лазарь опустился на корточки около кресла и взял девушку за руку. Душевная боль доходила прямо-таки до физической ломоты. Ему было настолько жалко Синильгу, что в какой-то миг он сам чуть не зарыдал в голос, но, собрав волю в кулак, заставил себя сдержаться.

— Иличка, прости. Умоляю, прости меня! Это я во всем виноват. Мне не нужно было разрешать себе влюбляться в тебя. Я не должен был допускать такой близости. Я ведь знал, что все это кончится страданием. Хотя и сомневался, но внутренне подсознательно знал. Мне нужно было оградить тебя! Если бы у нас было две жизни, то одну из них я прожил бы с самого начала по-другому и обязательно с тобой, но у нас только одна жизнь…

— Мы что, больше никогда не увидимся? — скорбно спросила Синильга.

— Не рви мне сердце! Думаешь, мне легко? А что ты посоветуешь?

— Ты говорил, что мы можем быть счастливы вместе.

— Да. Но можем быть и несчастны. Как-то к батюшке в горы приезжал один бывший иеромонах. Он женился, и у него были дети. Он не отошел от Церкви. Но видела бы ты его глаза! Более убитых глаз я не встречал в своей жизни. Никогда. Даже у законченных головорезов. Мне показалось, что в его глазах — печаль Адама о потерянном рае. Слышал я от братии и другие истории. Некоторые бывшие монахи начинают ненавидеть своих жен. Бывает, разочаровываются и сами жены, потому что монах без бороды и черной одежды теряет для них привлекательность запретного плода. У некоторых рождаются больные или ненормальные дети, и потом их род страдает от тяжелой наследственности. Я не хочу и не имею права обрекать тебя на такие испытания, даже если их вероятность ничтожно мала. Конечно, кроме всех этих вариантов возможен вариант счастья на земле. Но то-то и оно, что только на земле… А там, в вечности? С другой стороны, если мы принесем нашу любовь Богу, то сохраним ее. Может быть, Бог дарит нам редчайшую возможность — принести Ему жертву любви. И тогда это, так или иначе, обернется не горем, а радостью. А другой такой возможности скорее всего в нашей жизни не будет. Милая, прости меня, пожалуйста. И поверь, я очень и очень люблю тебя. Очень. Но ты понимаешь меня?

Синильга чуть слышно прошептала:

— Да… Потому что по-настоящему люблю тебя, — она прильнула к Лазарю и кротко, по-детски заплакала.

* * *

Высота и Руф наблюдали всю эту сцену, невидимо вися в воздухе прямо за стенами квартиры. По мере того, как события разворачивались, Руф мрачнел, а Высота просветлялся. В конце, словно желая подбодрить Лазаря и Синильгу, Высота беззвучно произнес:

— Потерпите. Вы не обманетесь. В Боге не живут без любви! Ничто из пожертвованного Господу не погибнет. Все возвратится сторицей. Пожертвованная капля любви возвратится океаном. И все будет хорошо. Я очень переживаю за вас и всегда буду помогать. А если претерпите до конца, то докажете, что ваша любовь настоящая.

— Все будет хорошо!? Хорошо им не будет уже никогда! — так же беззвучно прокомментировал Руф. — Допустим, Лазарь своим выбором спас ваше положение, обеспечив на какое-то время перевес светлых сил, но свою возлюбленную и себя он сделал несчастными и одинокими на всю жизнь. И потом, время нашего вынужденного бездействия кончилось: Лазарь и Синильга сказали свое слово. И нам они не оставили выбора, мы отомстим им! — Он обратил гневный взор куда-то вниз на город и добавил: — Возмездие близко.

Глава сорок пятая. Последняя встреча

Позволь мне покинуть тебя
мне позволь не любить тебя.

(«Ночные снайперы»)

Через некоторое время после разговора с Лазарем Синильга написала э-мейл Музыканту, вновь находившемуся в странствиях:

From: sinilga1@gmail.com
Subject: 🙁
Date: October 27, 2007 11:11:02 AM
To: volia1969@gmail.com

Дорогой мой друг, вот и произошло то, что, наверное, должно было произойти. Тебе скорее всего это было ясно с самого начала, а я пребывала в мечтах. Или я ошибаюсь? Мы поговорили с Лазарем… о нас. Все выяснили. После разговора я полностью ушла в себя, как улитка. На работу ходила только моя тень. Даже не знаю, как я что-то делала. Проболела душой все это время, потому не писала. Не могла.

До чего мы договорились с Лазарем, ты, я думаю, догадался. Да, у нас ничего не будет. Пишу, как мертвая. Сама не верю в то, что пишу, но пальцы бьют по клавишам, и на экране появляются эти страшные слова: ничего не будет. Он так решил.

Говорить ли о том, что после разговора я была близка ко всему, к чему в таких случаях бывают близки? С собой не покончила только потому, что впала в какую-то «душевную кому».

Еще я чуть не потеряла веру в Бога. Вернее, веру, которая у меня была до разговора с Лазарем, я потеряла. Теперь я верю по-другому. До меня дошел, наконец, смысл слов: «Нет счастья на земле…»

Душевно я еще не оправилась. Но теперь знаю, что не умру, что переживу. Очень мне помог добрый старец-чудак отец Илья.

Лазарь мне много говорил о жертве, о том, что мы должны принести нашу любовь в дар Богу. Буду учиться не роптать и не обижаться на Бога и на любимого. И может, когда-то сознательно дорасту до понятия жертвы, о которой говорил Лазарь… Постоянно задаю себе вопрос: люблю ли я Лазаря; и даю один и тот же ответ: да, я по-прежнему его люблю. А если люблю, то и верю. Хотя до конца не понимаю его, даже внутренне не соглашаюсь, но верю! Потому что люблю.

Я перечитывала десятки раз известные слова о любви (тем и жила): «Любовь долготерпит, милосердствует… не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт». И вот что меня особенно согревало, давая новые силы жить: «Любовь не ищет своего и никогда не перестаёт». К этому нечего добавить…

Будущее — неизвестно, но то, что было, — у меня не отнять. В конечном счете, все то прекрасное, что между мной и Лазарем произошло, — неуничтожимо. Самые счастливые мгновения останутся со мной навсегда.

Теперь я способна о чем-то более или менее спокойно рассуждать, а еще несколько дней назад была просто невменяемой. Жизнь висела на волоске. Убеждения и рассуждения меня бы тогда не согрели. Как уже сказала, очень помогло мне участие отца Ильи. В какой-то момент меня буквально физически потянуло поехать к нему в Магопак, хоть и далеко. На меня успокаивающе действует это место.

Отцу Илье я все как есть рассказала, поисповедовалась, и это меня спасло, потому что у себя на приходе не смогла бы открыться. Батюшка предложил мне приехать с Лазарем. Завтра едем. Кажется, это будет наша последняя встреча. Я не видела Лазаря после того разговора. Только по телефону кратко общались. Он сказал, что скоро уедет из Нью-Йорка, но пока не решил куда. У него непростая ситуация.

Да, этот надрывный октябрь я никогда не забуду…

Спасибо, что выслушал.

Очень грустная Иля

* * *

From: volia1969@gmail.com
Subject: 🙁
Date: October 27, 2007 06:01:32 PM
To: sinilga1@gmail.com

сестренка, не скажу, что я думал, что этим кончится.

скорее наоборот, я думал, что вы с Лазарем будете вместе, вы светились таким счастьем… но, пожааааааааалуйста, не грусти! как тебя утешить, как поддержать и помочь? скажи :)))

единственное, что пока придумал, это написать о вашей любви песни, и уже написал кое-что. не исключено, что получится целый цикл, станет ли тебе от этого легче, не знаю, но душа моя плачет, а значит, не может не петь.

мне очень понравилось, как ты написала, что будешь учиться не обижаться и не роптать на Бога и на любимого…

я даже думаю, что механизм наших отношений с любимым человеком и с Богом один и тот же, ведь Бог — это тоже наш Любимый, то есть Тот, Кого мы любим и Кто любит нас.

между прочим, и в Боге можно разочароваться, потому что зачастую наш идеал — это некий любимый, который отвечает всем нашим надеждам и выполняет все желания, но Бог не такой. Он, к примеру, не пойдет на поводу у безрассудных человеческих желаний, нужно иметь веру и понимать, что если Божий Промысл не совпадает с нашими ожиданиями, то лучше выбрать Промысл, ведь он продиктован Божественной любовью.

Бог для того и вочеловечился, чтобы во Христе иметь личные отношения с людьми, с каждым человеком.

главный принцип Божественной любви — дарить любовь, именно дарить, а не требовать.

только та человеческая любовь будет прочной, которая основана на этом принципе Божественной любви.

и если в эволюции движет закон самосохранения, то в Христианстве движет закон любви — закон самопожертвования.

говорят — от любви до ненависти — один шаг… и только у Христа любовь никогда не переходит в ненависть. Он всегда любит нас, даже когда мы Его распинаем, вот такой любви нужно у Него учиться, чтобы применять ее в наших отношениях с людьми.

эх, я разговорился! прости, совсем тебя не утешил! плохой из меня утешальщик :))) вот будут новые песни, тогда другое дело…

надеюсь, завтра отец Илья в Магопаке вас поддержит, он — хороший, хотя и забавный, но ведь без чудинки не бывает чуда! :)))

пожалуйста, пиши. не пропадай.

целую по-братски!

Музыкант

* * *

Воскресное утро 28 октября было хмурым. Однако на половине пути от Нью-Йорка к Магопаку распогодилось. Выглянуло солнце и уже не скрывалось до самого заката. Лишь изредка уходило оно за пышные округлые облачка, разбросанные по небесной глади.

Дорога занимала немногим более часа. Синильга и Лазарь направлялись в Новую Курскую Коренную пустынь, основанную под Нью-Йорком в 1950 году. Холмистая местность, в которой находилась пустынь, изобиловала озерами и густыми перелесками. Трудно было поверить, что такая девственная природа может сохраниться по соседству с гигантским мегаполисом. Территориально пустынь относилась к селению Магопак, широко раскинувшемуся среди холмов и озер.

Лазарь держался скованно, молчал, печально глядя на мельк