Исаак Левитан — Паустовский К.Г.

Исаак Левитан — Паустовский К.Г.

(1 голос5.0 из 5)

У худож­ника Сав­ра­сова тряс­лись худые руки. Он не мог выпить ста­кан чая, не рас­плес­кав ею по гряз­ной суро­вой ска­терти От седой неряш­ли­вой бороды худож­ника пахло хле­бом и водкой.

Мар­тов­ский туман лежал над Моск­вой сизым само­вар­ным чадом. Смер­ка­лось В жестя­ных водо­сточ­ных тру­бах отта­и­вал сле­жав­шийся лед. Он с гро­мом сры­вался на тро­туары и рас­ка­лы­вался, остав­ляя груды сине­ва­того гор­ного хру­сталя Хру­сталь тре­щал под гряз­ными сапо­гами и тот­час пре­вра­щался в навоз­ную жижу.

Вели­ко­пост­ный звон тоск­ливо гудел над дро­вя­ными скла­дами и тупи­ками ста­рой Москвы-Москвы вось­ми­де­ся­тых годов про­шлого века.

Сав­ра­сов пил водку из рюмки, серой от ста­ро­сти. Уче­ник Сав­ра­сова Леви­тан — тощий маль­чик в запла­тан­ном клет­ча­том пиджаке и серых корот­ких брю­ках — сидел за сто­лом и слу­шал Саврасова.

- Нету у Рос­сии сво­его выра­зи­теля, — гово­рил Сав­ра­сов. — Сты­димся мы еще родины, как я с мало­лет­ства сты­дился своей бабки-поби­рушки Тихая была ста­ру­шен­ция, все мор­гала крас­ными глаз­ками, а когда померла, оста­вила мне икону Сер­гия Радо­неж­ского Ска­зала мне напо­сле­док “Вот, вну­чек, учись так-то писать, чтобы пла­кала вся душа от небес­ной и зем­ной кра­соты”. А на иконе были изоб­ра­жены травы и цветы-самые наши про­стые цветы, что рас­тут по забро­шен­ным доро­гам, и озеро, зарос­шее осин­ни­ком. Вот какая ока­за­лась хит­рая бабка! Я в то время писал аква­рели на про­дажу, носил их на Трубу мел­ким барыш­ни­кам. Что писал-совестно при­пом­нить. Пыш­ные дворцы с баш­нями и пруды с розо­выми лебе­дями. Чепуха и срам. С юно­сти и до ста­рин­ных лет при­хо­ди­лось мне писать совсем не то, к чему лежала душа.

Маль­чик застен­чиво мол­чал. Сав­ра­сов зажег керо­си­но­вую лампу. В ком­нате соседа скор­няка защел­кала и запела канарейка.

Сав­ра­сов нере­ши­тельно ото­дви­нул пустую рюмку.

- Сколько я напи­сал видов Петер­гофа и Ора­ниен­ба­ума — не сосчи­тать, не пере­чис­лить. Мы, нищие, бла­го­го­вели перед вели­ко­ле­пием. Мечты созда­те­лей этих двор­цов и садов при­во­дили нас в тре­пет. Куда нам после этого было заме­тить и полю­бить мок­рые наши поля, косые избы, пере­ле­ски да низень­кое небо. Куда нам!

Сав­ра­сов мах­нул рукой и налил рюмку водки. Он долго вер­тел ее сухими паль­цами. Водка вздра­ги­вала от гро­хота кова­ных дрог, про­ез­жав­ших по улице. Сав­ра­сов воро­вато выпил.

- Рабо­тает же во Фран­ции, — ска­зал он, поперх­нув­шись, — заме­ча­тель­ный мастер Коро. Смог же он найти пре­лесть в тума­нах и серых небе­сах, в пустын­ных водах. И какую пре­лесть! А мы… Сле­пые мы, что ли, глаз у нас не раду­ется свету. Филины мы, филины ноч­ные, — ска­зал он со зло­бой и встал. Кури­ная сле­пота, чепуха и срам!

Леви­тан понял, что пора ухо­дить. Хоте­лось есть, но полу­пья­ный Сав­ра­сов в пылу раз­го­вора забыл напо­ить уче­ника чаем.

Леви­тан вышел. Пере­ме­ши­вая снег с водой, шли около под­вод и бра­ни­лись ломо­вые извоз­чики. На буль­ва­рах хло­пья снега цеп­ля­лись за голые сучья дере­вьев. Из трак­ти­ров, как из пра­чеч­ных, било в лицо паром.

Леви­тан нашел в кар­мане трид­цать копеек-пода­рок това­ри­щей по Учи­лищу живо­писи и вая­ния, изредка соби­рав­ших ему на бед­ность, — и вошел в трак­тир. Машина зве­нела коло­коль­цами и играла “На ста­рой Калуж­ской дороге”. Мятый поло­вой, про­бе­гая мимо стойки, оска­лился и громко ска­зал хозяину:

- Еврей­чику пор­цию кол­басы с сит­ным. Леви­тан — нищий и голод­ный маль­чик, внук рав­вина из местечка Кибарты Ковен­ской губер­нии — сидел, сгор­бив­шись, за сто­лом в мос­ков­ском трак­тире и вспо­ми­нал кар­тины Коро. Замыз­ган­ные люди шумели вокруг, ныли слез­ные песни, дымили едкой махор­кой и со сви­стом тянули жел­тый кипя­ток с обсо­сан­ных блю­дец. Мок­рый снег нали­пал на чер­ные стекла, и нехотя пере­зва­ни­вали колокола.

Леви­тан сидел долго,-спешить ему было некуда. Ноче­вал он в холод­ных клас­сах учи­лища на Мяс­ниц­кой, пря­тался там от сто­рожа, про­зван­ного “Нечи­стая сила”. Един­ствен­ный род­ной чело­век — сестра, жив­шая по чужим людям, изредка кор­мила его и што­пала ста­рый пиджак. Зачем отец при­е­хал из местечка в Москву, почему в Москве и он и мать так скоро умерли, оста­вив Леви­тана с сест­рой на улице, — маль­чик не пони­мал. Жить в Москве было трудно, оди­ноко, осо­бенно ему, еврею.

- Еврей­чику еще пор­цию сит­ного, — ска­зал хозя­ину поло­вой с бол­та­ю­щи­мися, как у пет­рушки, ногами, — видать, ихний Бог его плохо кормит.

Леви­тан низко накло­нил голову. Ему хоте­лось пла­кать и спать. От теп­лоты сильно болели ноги. А ночь все лепила и лепила на окна пла­сты водя­ни­стого мар­тов­ского снега.

В 1879 году поли­ция высе­лила Леви­тана из Москвы в дач­ную мест­ность Сал­ты­ковку. Вышел цар­ский указ, запре­щав­ший евреям жить в “искон­ной рус­ской сто­лице”. Леви­тану было в то время восем­на­дцать лет.

Лето в Сал­ты­ковке Леви­тан вспо­ми­нал потом как самое труд­ное в жизни. Сто­яла тяже­лая жара. Почти каж­дый день небо обкла­ды­вали грозы, вор­чал гром, шумел от ветра сухой бурьян под окнами, но не выпа­дало ни капли дождя.

Осо­бенно томи­тельны были сумерки. На бал­коне сосед­ней дачи зажи­гали свет. Ноч­ные бабочки тучами бились о лам­по­вые стекла. На кро­кет­ной пло­щадке сту­чали шары. Гим­на­зи­сты и девушки дура­чи­лись и ссо­ри­лись, доиг­ры­вая пар­тию, а потом, позд­ним вече­ром, жен­ский голос пел в саду печаль­ный романс:

Мой голос для тебя и лас­ко­вый и томный…

То было время, когда стихи Полон­ского, Май­кова и Апух­тина были известны лучше, чем про­стые пуш­кин­ские напевы, и Леви­тан даже не знал, что слова этого романса при­над­ле­жали Пушкину.

Он слу­шал по вече­рам из-за забора пение незна­комки, он запом­нил еще один романс о том, как “рыдала любовь”.

Ему хоте­лось уви­деть жен­щину, пев­шую так звонко и печально, уви­деть деву­шек, играв­ших в кро­кет, и гим­на­зи­стов, заго­няв­ших с побед­ными воп­лями дере­вян­ные шары к самому полотну желез­ной дороги. Ему хоте­лось пить на бал­коне чай из чистых ста­ка­нов, тро­гать ложеч­кой лом­тик лимона, долго ждать, пока сте­чет с той же ложечки про­зрач­ная нить абри­ко­со­вого варе­нья. Ему хоте­лось хохо­тать и дура­читься, играть в горелки, петь до пол­ночи, носиться на гигант­ских шагах и слу­шать взвол­но­ван­ный шепот гим­на­зи­стов о писа­теле Гар­шине, напи­сав­шем рас­сказ “Четыре дня”, запре­щен­ный цен­зу­рой. Ему хоте­лось смот­реть в глаза пою­щей жен­щины, — глаза пою­щих все­гда полу­за­крыты и полны печаль­ной прелести.

Но Леви­тан был беден, почти нищ. Клет­ча­тый пиджак про­терся вко­нец. Юноша вырос из него. Руки, изма­зан­ные мас­ля­ной крас­кой, тор­чали из рука­вов, как пти­чьи лапы. Все лето Леви­тан ходил боси­ком. Куда было в таком наряде появ­ляться перед весе­лыми дачниками!

И Леви­тан скры­вался. Он брал лодку, заплы­вал на ней в трост­ники на дач­ном пруду и писал этюды, — в лодке ему никто не мешал.

Писать этюды в лесу или в полях было опас­нее. Здесь можно было натолк­нуться на яркий зон­тик щего­лихи, чита­ю­щей в тени берез книжку Аль­бова, или на гувер­нантку, кудах­чу­щую над вывод­ком детей. А никто не умел пре­зи­рать бед­ность так обидно, как гувернантки.

Стр. 1 из 6 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки