На Страстной

игумен Савва

Оглав­ле­ние

Виньетка

Страст­ной поне­дель­ник^

Долгих шесть недель Вели­кого поста мы гото­ви­лись к Святым дням Пасхи Крест­ной, как назы­вали древ­ние хри­сти­ане Страст­ную сед­мицу, и про­шед­шие вели­ко­пост­ные дни не были для нас лёг­кими, потому что это были дни труда, соби­ра­ния себя, своих сил для того, чтобы мы были в состо­я­нии пере­жить это напря­жён­ное и насы­щен­ное смыс­лами время, когда Гос­подь наш грядёт к воль­ной стра­сти. Страст­ная сед­мица — самое насы­щен­ное время цер­ков­ного года, время настолько содер­жа­тель­ное, что мы не в состо­я­нии вос­при­нять всю пол­ноту тех глу­бо­ких и таин­ствен­ных знаков и откро­ве­ний, кото­рые пред­стают перед нами со всем своим неиз­быв­ным тра­гиз­мом и без­жа­лост­ной чест­но­стью. В эти дни бого­слу­же­ние, как пере­пол­нен­ная чаша, в избытке даёт нам пищу для ума и сердца: много чита­ется тек­стов из Свя­щен­ного Писа­ния, хор поёт прон­зи­тель­ные и тро­га­тель­ные пес­но­пе­ния, выно­сят Пла­ща­ницу, духо­вен­ство в особых обла­че­ниях совер­шает службу, чита­ются страст­ные Еван­ге­лия. Так много сим­во­лов, что мы не в состо­я­нии всему при­кос­нуться, всё объять, исчер­пать всё содер­жа­ние этих служб. Именно поэтому нам сле­дует пра­вильно настро­ить себя в первый из этих свя­щен­ных дней и понять, что здесь мы сше­ствуем Христу в Его страст­ном подвиге, и шествие это совер­ша­ется в сми­рен­ном и бла­го­го­вей­ном изум­ле­нии перед тайной Крест­ной жертвы. При­и­дите убо и мы, очи­щен­ными смыслы, сше­ствуим Ему. Шесть недель мы зани­ма­лись собой, шесть недель мы «очи­щали смыслы», мы кая­лись в наших грехах, будили нашу душу от обыч­ной спячки, пыта­лись усво­ить какой-то новый урок, новое знание о себе самих. И в этом нам помо­гал сам ритм вели­ко­пост­ного бого­слу­же­ния, строй и содер­жа­ние пост­ных дней. Но на Страст­ной всё будет иначе: чем ближе к дням Стра­да­ний Спа­си­теля, тем меньше в бого­слу­жеб­ных текстах аске­ти­че­ского содер­жа­ния, моти­вов пока­я­ния, при­зы­вов к доб­ро­де­тели — всё наше вни­ма­ние погло­ща­ется таин­ствен­ными собы­ти­ями, раз­во­ра­чи­ва­ю­щи­мися у нас на глазах. И отме­чая эту охва­чен­ность Хри­стом, мы заме­тим, что все наши аске­ти­че­ские труды, поне­сён­ные постом, имеют зна­че­ние лишь сред­ства, но не цели: такими тру­дами мы “очи­щаем смыслы” ради уча­стия в этом таин­ствен­ном и тра­гич­ном шествии Бога по земле.

В первый день Страст­ной сед­мицы мы вспо­ми­наем пре­крас­ного Иосифа, вся жизнь кото­рого есть про­об­раз жизни Спа­си­теля. Невин­ного и цело­муд­рен­ного юношу, любимца отца, бро­сают в ров, про­дают за 20 среб­ре­ни­ков в раб­ство, он пере­но­сит мно­же­ство скор­бей, но через них воца­ря­ется над егип­тя­нами, назы­вав­шими его “спа­си­тель мира”, и спа­сает от голода свой народ. Иосиф — “спа­си­тель мира”, Иосиф — пше­ни­це­да­тель! Как оче­ви­ден образ Христа и Евха­ри­стии в жизни этого пра­вед­ника! Хри­стос, пре­дан­ный по зави­сти, пре­тер­пев­ший стра­да­ния, про­шед­ший ад, ста­но­вится Спа­си­те­лем мира, уто­ляет нашу жажду Бога — не сло­вами, не строй­ным эти­че­ским уче­нием, но Чашей Жизни, Чашей Вос­кре­се­ния. Нельзя не упо­мя­нуть здесь и про­ро­че­ского смысла иску­ше­ния Иосифа. В пес­но­пе­ниях Триоди без­за­кон­ная егип­тянка названа второй Евой: цело­муд­рен­ный Иосиф, убе­жав­ший греха, есть образ Нового Адама — Христа, про­ло­жив­шего иной путь исто­рии чело­века — исто­рии без греха пра­ро­ди­теля, без наслед­ствен­ной порчи, чело­века, пол­ного любви Божией и жизни Его. И потому исто­рией Иосифа — «кон­спек­том» Страст­ной сед­мицы — мы входим в это свя­щен­ное время, чтобы, забы­вая самих себя, очи­стив свой ум от всех удоб­ных и слиш­ком понят­ных обра­зов и предубеж­де­ний, честно и вдум­чиво всмат­ри­ваться в это таин­ствен­ное и доб­ро­воль­ное шествие Христа на Гол­гофу и самим сде­латься участ­ни­ками этого пути. Многих вещей нам не понять — они слиш­ком невы­но­симы для нас — зачем необ­хо­дима была именно такая жертва и все эти уни­же­ния, как Гос­подь спа­сает нас, какого ужаса смерт­но­сти и тления Он нас изба­вил, что это за любовь, что тре­бует стра­дать за небла­го­дар­ных и сует­ных? Как было бы всё просто и ясно, если бы Бог любил нас чуточку меньше!

Гос­поди! Мы будем Твоими спут­ни­ками в эти страш­ные и таин­ствен­ные дни. Может быть, нам не хватит бод­ро­сти духа и чистоты зрения. Но только Ты один под­линно знаешь всю немощь нашу и нашу неве­до­мую нам самим кра­соту. Гос­поди, Ты веси, яко люблю Тя (Ин. 21:15).

Страст­ной Втор­ник^

Во второй день Страст­ной сед­мицы пред­мет нашего созер­ца­ния, наш урок на сего­дня – 25 глава Еван­ге­лия от Матфея. Очень слож­ное, насы­щен­ное обра­зами изло­же­ние трёх притч о Цар­стве Небес­ном, о той точке, в кото­рой схо­дится смысл жизни и смерти, о том состо­я­нии, в кото­ром откры­ва­ется под­лин­ный лик чело­века, обна­жён­ного перед прав­дой Божией, перед прав­дой Любви. Важно отме­тить, что гово­рит эти притчи Хри­стос, идущий на смерть ради чело­века, из любви к нему. Поэтому и содер­жа­ние этих трёх Хри­сто­вых рече­ний — о любви и о той ответ­ствен­но­сти, что ложится на каж­дого чело­века, несу­щего в себе талант любви — дар Бога Чело­ве­ко­любца. Притча о десяти девах, притча о талан­тах и опи­са­ние Страш­ного суда — такие разные сюжеты, такой непо­хо­жий ритм дей­ствия, — но основа одна — ответ перед Богом за самую глав­ную задачу нашей жизни: научиться любить своих ближ­них, всех тех, с кем Гос­подь дал мне про­жить в одно время и в одном месте мою неболь­шую жизнь.

Что полу­чают работ­ники в притче о талан­тах? Каждый полу­чает некую силу любить, каж­дому даётся по его силам, по его мере. И как чело­век при­умно­жит эту любовь, насколько он сможет вовлечь в это кру­го­вра­ще­ние любви как можно больше людей, зара­зить ею своих ближ­них — настолько оправ­дана его жизнь. Ведь вся жизнь чело­века — что это, как не твор­че­ство в любви, твор­че­ство, дела­ю­щее нас бого­по­доб­ными. Древ­ние тол­ко­ва­тели притчи о десяти девах видели в сим­воле елея дела любви, сотво­рён­ные чело­ве­ком. Пять дев ведь тоже ждали Жениха-Христа, искренно и тер­пе­ливо, но Он не узнал их: истинно говорю вам: не знаю вас (Мф. 25:12). Здесь уместно вспом­нить другие слова Спа­си­теля: По тому узнают все, что вы Мои уче­ники, если будете иметь любовь между собою (Ин 13:35). В опи­са­нии Страш­ного суда, инте­рес­ного прежде всего тем, что его при­во­дит Сам Судия, всё чело­ве­че­ство раз­де­ля­ется по делам любви, ока­зан­ным ближ­ним. И тем более важно нам обра­тить вни­ма­ние на то недо­уме­ние, какое будит суд Хри­стов у людей как греш­ных, так и пра­вед­ных: когда мы видели Тебя стран­ни­ком, алчу­щим или жаж­ду­щим? Истинно говорю вам: так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф. 25:40). Хри­стос отож­деств­ляет Себя с нашим ближ­ним, тем самым нека­зи­стым и рядом живу­щим совре­мен­ни­ком, слиш­ком про­стым, таким обыч­ным, что вряд ли он спо­со­бен раз­бу­дить наш инте­рес. Слушая эти серьёз­ные и даже суро­вые слова Спа­си­теля, — суро­вые, потому что каса­ются они нашей послед­ней судьбы и участи, — мы должны спро­сить себя: доста­точно ли мы хри­сти­ане, можно ли в нас узнать уче­ни­ков Чело­ве­ко­любца?. Нам сле­дует «взве­ши­вать» свою хри­сти­ан­скую жизнь очень про­стым вопро­сом: есть ли у меня инте­рес к чело­веку? Если я под­ви­за­юсь, ста­ра­юсь вжиться в Цер­ковь всем своим суще­ством, но при этом у меня исче­зает инте­рес к чело­веку — кон­крет­ный инте­рес к кон­крет­ному чело­веку, рядом сто­я­щему, рядом живу­щему, на обще­ние с кото­рым обрёк меня Гос­подь, — я должен при­знаться себе, что что-то со мной не так, что-то я делаю не пра­вильно и недо­ста­точно во мне той бод­ро­сти любви, к кото­рой при­звал меня Хри­стос. Бодр­ствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в кото­рый при­и­дет Сын Чело­ве­че­ский (Мф. 25:13). Конечно, это слова о Страш­ном суде и о Судие Гря­ду­щем, о Женихе, не объ­явив­шем вре­мени Своего при­хода. Но каждый чело­век, нуж­да­ю­щийся в нашей любви, есть такой жених, неожи­дан­ный и опас­ный. Хри­стос идёт на стра­да­ние из любви к чело­веку, из любви к каж­дому из нас. Потому мы — уче­ники Чело­ве­ко­любца должны в жизни своей, в своём духов­ном труде под­дер­жи­вать инте­рес к чело­веку, иметь запас света и тепла для каж­дого нуж­да­ю­ще­гося в них жениха. Тогда и только тогда мы будем достойно и по праву носить на себе имя Христа, любовь Кото­рого познали мы в том, что Он поло­жил за нас Свою душу (1Ин. 3:16).

Страст­ная Среда^

О бла­жен­ных рук! О власов и устен цело­муд­рен­ныя блуд­ницы! — такой вос­тор­жен­ный воз­глас мы слы­шали в каноне на пове­че­рии. Как блуд­ница может быть цело­муд­рен­ной? Кто может про­слав­лять её руки и уста? Что это — кра­си­вый пара­докс? чрез­мер­ность поэта? Это Цер­ковь по запо­веди Спа­си­теля вспо­ми­нает сего­дня посту­пок жены-греш­ницы, пома­зав­шей Христа в доме Симона про­ка­жён­ного. Некая жен­щина, извест­ная в городе греш­ница, при­хо­дит в дом, где при­ни­мают чудо­творца Христа, где обе­дают при­лич­ные люди, и молча, со сле­зами, начи­нает омы­вать голову и ноги Спа­си­теля дра­го­цен­ным маслом. Хри­стос не пре­пят­ствует ей, так что даже уче­ники пыта­ются «вра­зу­мить» Гос­пода вполне разум­ным и даже чело­ве­ко­лю­би­вым дово­дом: продав это миро, можно было сотво­рить мно­же­ство добрых дел, напри­мер, накор­мить нищих. Но Спа­си­тель откры­вает собе­сед­ни­кам под­лин­ный смысл этого пома­за­ния: возлив миро сие на тело Мое, она при­го­то­вила Меня к погре­бе­нию (Мф. 26:12). И в этих словах для нас новое пре­пят­ствие: почему Хри­стос воз­ла­гает эту вели­че­ствен­ную и цар­ствен­ную миссию — под­го­товки к погре­бе­нию — на жену-греш­ницу? Не уни­жа­ется ли тор­же­ствен­ность и воз­вы­шен­ная кра­сота момента при­сут­ствием недо­стой­ной участ­ницы? Все эти недо­уме­ния раз­ре­шатся, если мы вни­ма­тель­нее вслу­ша­емся в пес­но­пе­ние, кото­рое испол­ня­лось на утрени, а потом было повто­рено и на литур­гии: сти­хира Кас­си­аны ино­кини — уди­ви­тель­ное по прон­зи­тель­но­сти и кра­соте созер­ца­ние этого Еван­гель­ского собы­тия. Гос­поди, яже во многия грехи впад­шая жена, Твое ощу­тив­шая боже­ство, миро­но­сицы вземши чин... Жен­щина, удо­сто­ив­ша­яся слу­жить Спа­си­телю в этом таин­ствен­ном и про­об­ра­зо­ва­тель­ном дей­ствии, на самом деле была греш­ни­цей, но была при­об­щена к чину миро­но­сиц, потому что пере­жила всем нам хорошо извест­ное собы­тие: встречу со Хри­стом. Здесь не изум­ле­ние перед чуде­сами крас­но­ре­чи­вого про­по­вед­ника, не празд­ное любо­пыт­ство — здесь непе­ре­да­ва­е­мый и ни с чем несрав­ни­мый опыт встречи с под­лин­ной жизнью, под­лин­ной любо­вью и пони­ма­нием: “Твое ощу­тив­шая Боже­ство”. Когда чело­век встре­чает Бога, он обре­тает свой под­лин­ный лик: глаза, уви­дев­шие Бога, это мои глаза, сердце, горев­шее от Его слов, — моё насто­я­щее сердце. Из-под нагро­мож­де­ний мно­го­лет­ней фальши и лживых моих масок вдруг обна­ру­жи­вает себя так и не умер­шая, хотя и погре­бён­ная под­лин­ная чело­веч­ность. После этой встречи никто не может больше оста­ваться преж­ним. И очень важен здесь момент пони­ма­ния, потому что чело­век может быть настолько раз­дав­лен грехом, так пора­бо­щён им, что, кажется, смерть была бы отра­дой и един­ствен­ным выхо­дом из этого уны­лого раб­ства. “Мрач­ное и без­лун­ное раче­ние греха”, как поётся в сти­хире, пирует на облом­ках чело­века. И сча­стье, если най­дётся кто-то, спо­соб­ный понять тебя и посо­чув­ство­вать — и во Христе чело­век нахо­дит такое пони­ма­ние и сочув­ствие. И грех уже не кажется таким абсо­лют­ным и власт­ным, и чело­век нако­нец пони­мает, чего же он по-насто­я­щему всю жизнь искал: свя­то­сти и чистоты, то есть под­лин­ной жизни, кото­рую Хри­стос подаёт в избытке. Греш­ница ничего не гово­рит, ни о чём не просит. Она просто делает то, что под­ска­зало ей любя­щее сердце, и Хри­стос при­ни­мает её любовь; при­ни­мает не по снис­хож­де­нию и жало­сти, а как Свою сестру, как Свою ближ­нюю, и дове­ряет ей очень личное и святое дело — под­го­товку Его тела к погре­бе­нию.

Когда чита­ешь такие Еван­гель­ские строки, вслу­ши­ва­ешься в слова стихир, тогда “умол­кает всякое уныние и страх отча­я­ния исче­зает”, потому что в своей жизни начи­на­ешь ощу­щать ту самую пре­вос­хо­дя­щую разу­ме­ние любовь Хри­стову (Еф. 3:19), о кото­рой писал Павел. Хри­стос любит меня даже греш­ни­ком и никого, к Нему при­хо­дя­щего, не отсы­лает прочь. Среди хри­стиан много людей, кото­рым ещё трудно рас­статься со своим грехом, со своими мно­го­лет­ними дур­ными при­выч­ками — плохое входит пудами, а выхо­дит золот­ни­ками, то есть малыми монет­ками, кап­лями. Но эта вера в нас Бога, эта невме­сти­мая любовь Божия даёт такую уди­ви­тель­ную надежду и силу, что спо­собна вос­кре­сить любого чело­века, вырвать его из власти греха. Только всем нам, и “святым”, и греш­ным, нужно учиться этой вере в чело­века и бла­го­го­ве­нию перед тайным путём, кото­рым Гос­подь ведёт его в Цар­ство Небес­ное.

Страст­ной Чет­верг^

Бла­го­да­рим Тя, Царю Неви­ди­мый, иже… мно­же­ством мило­сти Твоея от небы­тия в бытие вся привел еси. Такие чудные слова читает свя­щен­ник в тайной молитве на литур­гии. Это под­линно хри­сти­ан­ское чув­ство — радость и бла­го­дар­ность оттого, что ты жив, ведь в нашей взрос­лой жизни чаще всего верх берут другие мысли. Нам жить нев­мо­готу, мы, выби­ва­ясь из сил, тянем лямку жизни, и в молит­вах своих мы уко­ряем Бога за то, что Он сделал нас живыми. Что же, бывают такие горь­кие дни в жизни чело­века, когда нет сил жить. Наши тени и при­зраки ходят по улицам и пло­ща­дям, зав­тра­кают без вкуса, раз­го­ва­ри­вают без инте­реса, — и боишься даже спро­сить: жив ли я ещё или сам себе снюсь. Люди вокруг меня — я не чув­ствую их живыми. И из такого дре­мот­ного состо­я­ния слова молитвы кажутся неле­пи­цей, даже изде­ва­тель­ством. Не лучше ли было и вовсе не родиться, чем так мучиться и мучить других. Но Хри­стос для того и пришёл, чтобы вер­нуть нас к жизни, напи­тать нас жизнью с избыт­ком (Ин. 10:10). Дар Евха­ри­стии — это и есть дар жизни: Если не будете есть Плоти Сына Чело­ве­че­ского и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни (Ин. 6:53). К чаше Евха­ри­стии под­хо­дят, когда нет сил жить. В Святой Чаше нам даётся жизнь в чистом виде, мы её при­ни­маем по ложечке и ожив­ляем свои души и тела, зара­жаем их Боже­ствен­ной жизнью. Гос­подь сотво­рил нас для того, чтобы мы жили и полу­чали от этого радость. В Евха­ри­стии мы полу­чаем не просто какую-то абстракт­ную жизнь, но радость под­лин­ной жизни, можно даже ска­зать, что нам воз­вра­ща­ется вкус к радо­сти. И это для нас как хри­стиан очень важно, потому что Гос­подь дове­рил нам особое слу­же­ние в этом мире: научиться любить людей, с кото­рыми Он нас свёл в этом месте и в этом вре­мени, а это очень тяжё­лый труд, порой просто невы­но­си­мый. Потому что при­ятно слу­шать Гора­ция, очень рас­по­ла­гает обще­ство Пастер­нака и как всегда оча­ро­ва­те­лен Шекс­пир, но вот этот мой сосед, каш­ля­ю­щий за стен­кой, эти ближ­ние, кото­рые шар­кают домаш­ними тапоч­ками, чав­кают за столом, пере­дают сплетни, выгля­ды­вают из-за углов, кото­рые от тебя всё время чего-то хотят — полю­бить их? как это воз­можно? дар Евха­ри­стии – это и дар любви. Просто улыб­нуться чело­веку, выслу­шать его, при­нять его боль в своё сердце — для это нужны силы, силы любить. И вот эти силы вос­пол­ня­ются в нас через при­об­ще­ние к под­лин­ному источ­нику Жизни, Любви и Радо­сти — при­об­ще­ние Христу-Чело­ве­ко­любцу. Каждый хри­сти­а­нин, под­хо­дя­щий к Чаше и вку­ша­ю­щий дар жизни с бла­го­дар­но­стью и бла­го­да­ре­нием, напи­ты­вает всё своё есте­ство жизнью с избыт­ком и сам ста­но­вится источ­ни­ком радо­сти и любви для своих ближ­них. Мы видим под­твер­жде­ние этому в житиях святых. Мно­же­ство людей сте­ка­лось к пре­по­доб­ному Анто­нию в пустыню за уте­ше­нием, сове­том и под­держ­кой. Его речь была испол­нена бла­го­дати, его устами гово­рил Дух Святой. Одна­жды Пре­по­доб­ный заме­тил, что один из посе­ти­те­лей нико­гда ничего не спра­ши­вает: молча при­хо­дит, молча уходит. И старец задал ему вопрос: почему он нико­гда ничего не спро­сит. Посе­ти­тель отве­тил: “Мне доста­точно смот­реть на тебя, отче”. В при­сут­ствии под­лин­ных хри­стиан у всех, кто с ними рядом, рас­цве­тают сердца, воз­рож­да­ется жела­ние жить, такой хри­сти­а­нин, как солнце, согре­вает оле­де­нев­шие души людей вокруг. Вот эту сол­неч­ную, вос­кре­ша­ю­щую, пас­халь­ную силу жизни с избыт­ком мы чер­паем в чаше Евха­ри­стии.

Вели­кий Чет­верг — день уста­нов­ле­ния таин­ства Евха­ри­стии, и тот, кто сего­дня под­хо­дит к Святой Чаше, таин­ственно, “чрез все рас­сто­я­нья и сроки” участ­вует в той первой Евха­ри­стии, первом хле­бо­пре­лом­ле­нии, кото­рое многие сотни лет назад в далё­кой и неиз­вест­ной стране совер­шил наш Спа­си­тель, всту­пая на Крест­ный путь. И литур­гия Чет­верга важна для нас ещё и потому, что здесь, на этом рубеже Страст­ной сед­мицы мы при­об­ща­емся жизни Хри­сто­вой, чтобы суметь пере­жить весь ужас Его Креста и смерти. Но тем силь­нее наша бла­го­дар­ность и тем искрен­нее наше бла­го­да­ре­ние Чело­ве­ко­любцу за то, что Он не отсту­пил, вся творя, дон­деже нас на небо возвел, и Цар­ство даро­вал буду­щее.

Страст­ная Пят­ница^

Страст­ная сед­мица. Един­ствен­ное время в году, когда мы забы­ваем себя, свои долги и свои просьбы. В цер­ков­ных пес­но­пе­ниях страст­ных служб с чет­верга по суб­боту вы не встре­тите ни-какого упо­ми­на­ния о нас греш­ных, о наших пока­ле­чен­ных душах, о наших про­ше­ниях. Всё погло­щено созер­ца­нием Христа. На Нём одном сосре­до­то­чено наше зрение. Поэтому для вни­ма­тель­ного хри­сти­а­нина опыт этих дней есть школа жизни во Христе и жизни Хри­стом, что явля­ется един­ственно пра­виль­ным и нор­маль­ным состо­я­нием хри­сти­а­нина.

Два скорб­ных и ужа­са­ю­щих дей­ствия — путь на Гол­гофу и шествие в пещеру погре­бе­ния — были пред­ме­том нашего созер­ца­ния в эти дни. Таково свой­ство бого­слу­же­ния: оно делает нас участ­ни­ками тех дале­ких и страш­ных собы­тий. В Геф­си­ман­ском саду глаза слепли от факе­лов, юноша в покры­вале скры­вался между дере­вьями, Пётр грелся у костра и вздра­ги­вал от пету­ши­ного крика. Мы загля­ды­вали в окна к Пилату, удив­ля­лись мно­го­го­ло­сому рёву толпы, жёны Иеру­са­лима рыдали над изби­тым Стра­даль­цем, раз­бой­ник полу­чил про­ще­ние за послед­нюю любовь, дове­рен­ную Свя­тому… И два ста­рика и убитые горем жен­щины нашли послед­ний приют Без­дом­ному. Как ярко видны лица совре­мен­ни­ков Христа, но как-то таин­ственно скры­ва­ется Он Сам, оста­ётся недо­ступ­ным этому созер­ца­нию. Не это ли пред­ре­кал святой Исаия: как многие изум­ля­лись, смотря на Тебя,столько был обез­об­ра­жен паче вся­кого чело­века лик Его, и вид Его — паче сынов чело­ве­че­ских! Так многие народы при­ве­дет Он в изум­ле­ние; цари закроют пред Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было гово­рено им, и узнают то, чего не слыхали (Ис. 52:14—15). Заме­тили ли вы, что опи­сы­вая стра­да­ния Невин­ного, пророк не гово­рит ни слова о жало­сти к Нему? Почему так? Потому что все наши чув­ства погло­щены одним бла­го­го­вей­ным изум­ле­нием перед этим пре­вы­ша­ю­щим наше пони­ма­ние делом Божиим, в кото­ром так ярко и оче­видно явленапре­вос­хо­дя­щая разу­ме­ние любовь Хри­стова (см. Еф. 3:19). Но любовь чело­ве­че­ская нам видна слиш­ком хорошо, и она тоже достойна изум­ле­ния, потому что это любовь без надежды. Мы смот­рим на Крест и Гроб из Пасхи, мы слиш­ком знаем радость Вос­кре­се­ния, мы живём ею. И тор­же­ствен­ный строй страст­ного бого­слу­же­ния, вели­че­ственно-печаль­ного, но про­ни­зан­ного ожи­да­нием Пасхи, скры­той радо­стью её, цар­ствен­ным баг­рян­цем окра­ши­вает даже Пла­ща­ницу — послед­ний покров Стра­дальца. Для нас Пла­ща­ница — знамя Вос­кре­се­ния и тор­же­ства над смер­тью и раб­ством, знамя сво­боды и един­ства с Богом. Но Нико­дим и Ари­ма­фей­ский старец, скорб­ные жёны и Бого­ма­терь поли­вали сле­зами окро­вав­лен­ное полотно, скром­ное покры­вало Мерт­веца. Они уга­дали в Пла­ща­нице одежду древ­него пат­ри­арха Иосифа, над кото­рой плакал Иаков: с печа­лью сойду к сыну моему в пре­ис­под­нюю (Быт. 37:35). Можем ли мы себе пред­ста­вить эту скорбь и отча­я­ние любви без надежды? для этих людей самым пре­крас­ным и самым святым в жизни был Хри­стос, но они знают необ­ра­ти­мость смерти, знают, что с нею никто не может совла­дать, и ничего не ждут и уже ничего не боятся: Нико­дим уже не таит своей веры во Христа, Иосиф рис­кует поте­рять всё, что у него есть, и даже сам гроб отдаёт Пра­вед­ному. Они не наде­ются ни на что и ничего не ждут, их любовь силь­нее страха. Если Хри­стос — самое чистое и святое, что они видели в жизни — умер, то: “сойду в печали в пре­ис­под­нюю”.

Сего­дня нам явлена пре­вос­хо­дя­щая разу­ме­ние любовь Божия к чело­веку. Но не менее пора­зи­тельна и достойна вос­хи­ще­ния любовь чело­века к Богу, и памят­ни­ком этой любви — Святая Пла­ща­ница, в кото­рую было обёр­нуто тело Чело­ве­ко­любца, обёр­нуто любя­щими руками слабых и немощ­ных людей, но верных в своей любви даже до ада.

Страст­ная Суб­бота^

Возлег уснул еси яко лев, — так пелось на суб­бот­ней утрене. Древ­ние хри­сти­ане вспо­ми­нали в этом пес­но­пе­нии про­ро­че­ство Иакова о при­ше­ствии При­ми­ри­теля: Пре­кло­нился он, лег, как лев и как львица: кто под­ни­мет его? (Быт. 49:9). Хри­стос-При­ми­ри­тель лежит во гробе. И люди и при­рода без­молв­ствуют в изум­ле­нии: Так многие народы при­ве­дет Он в изум­ле­ние; цари закроют пред Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было гово­рено им, и узнают то, чего не слы­хали (Ис 52:15). В этом дивном без­мол­вии тво­рится новый мир, мир бес­смер­тия и жизни с избыт­ком, мир, в кото­ром нет вражды между Богом и чело­ве­ком, где нет чужих, но все и каждый — свои Богу (Еф. 2:19). В этом изум­лён­ном мол­ча­нии — пред­чув­ствие неудер­жи­мой радо­сти и тор­же­ству­ю­щего лико­ва­ния перед гря­ду­щей новиз­ной мира. Я творю новое небо и новую землю, и преж­ние уже не будут вос­по­ми­на­емы и не придут на сердце (Ис. 65:17). Время печали и отча­я­няя уми­рает вместе с умерщ­влён­ной смер­тью, и уже ничего не страшно. Се, творю все новое (Откр. 21:5).

Началь­ник этого нового мира — Хри­стос, как “зерно… в бока земли сеется”. Зерно нового мира, где не будет вражды между, землёй и небом. И из этого корня вырас­тет Цер­ковь един­ство людей в любви, плод мира. Если пше­нич­ное зерно, пав в землю, не умрет, то оста­нется одно; а если умрет, то при­не­сет много плода (Ин. 12:24). Мно­го­плод­ная новизна соеди­нятся в един­стве не бес­ного и зем­ного под главою Хри­стом (Еф 1:10). Но слава нового мира ещё не явлена нам. Перед нами только гроб­ный камень с глу­пыми печа­тями. Верные жёны несут миро для Боже­ствен­ного мерт­веца, уче­ники молчат и таятся в недо­уме­нии, страж­ники даже не пред­по­ла­гают, кто раз­бу­дит их в этот раз. Мы уже знаем, что Хри­стос вос­крес, но ещё не явлен любя­щим Его. Но перед тайной Вос­кре­се­ния, перед тайной нового мира бес­сильны слова. Тайне при­лично мол­ча­ние: цари закроют пред Ним уста свои (Ис. 52:15).

Хри­сти­ане апо­столь­ского века верили, что Хри­стос вер­нётся в день Пасхи. Поэтому весь послед­ний день Страст­ной сед­мицы бодр­ство­вали до полу­ночи в ожи­да­нии Жениха-Христа, Гря­ду­щего во славе. Это радост­ное ожи­да­ние про­ни­зано пред­чув­ствием пас­халь­ной радо­сти, радо­сти победы над смер­тью и тле­нием. Моло­дой лев Иуда, с добычи, сын мой, под­ни­ма­ется (Быт 49:9). Сияние Пасхи про­би­ва­ется сквозь дре­мот­ный покой суб­бот­него дня.

Ей, гряди, Гос­поди Иисусе! (Откр. 22:20).

Свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­ние^

Празд­ник Пасхи — это празд­ник бла­го­дар­но­сти, ведь именно бла­го­дар­ность лежит в осно­ва­нии хри­сти­ан­ства. Быть бла­го­дар­ным это талант, это особое пома­за­ние. Небла­го­дар­ный чело­век не может быть хри­сти­а­ни­ном, как и небла­го­дар­ный хри­сти­а­нин неза­слу­женно носит это имя. Богу мы не можем воз­дать ничем, поэтому и все наши жертвы Ему — “Твоя от Твоих”. Что воздам Гос­по­деви о всех, яже воз­даде ми? — вопро­шает Псал­мо­пе­вец, и отве­чает: Чашу спа­се­ния прииму и имя Гос­подне при­зову (Пс. 115:3–4). При­нять с бла­го­дар­но­стью то, что подаёт нам Гос­подь — вот наш труд и наш подвиг и наша миссия. Отли­чие бла­го­дар­ного чело­века — спо­соб­ность заме­чать чужой труд, чужую кра­соту, чужую любовь. Этот дар может вне­запно настичь чело­века, и он, как будто обре­тая зрение, начи­нает видеть вещи, кото­рых до того не заме­чал. Поэтому бла­го­дар­ность лежит в основе и рели­гии, и любви, и твор­че­ства. Бла­го­дар­ность — это особое отно­ше­ние чело­века к Богу и миру, состо­я­ние откры­то­сти. Через бла­го­дар­ность исче­зает отчуж­де­ние. Чело­век бла­го­дар­ный открыт дру­гому и поэтому через бла­го­дар­ность при­об­ща­ется уже не чужому труду, кра­соте и любви и радо­сти. Радость даётся нам по при­ча­стию к источ­нику радо­сти через бла­го­дар­ность. Только бла­го­дарньтй чело­век спо­со­бен к под­лин­ной радо­сти. И наобо­рот, если этой радо­сти нет в жизни, значит при­чина тому — неспо­соб­ность к бла­го­да­ре­нию, невос­при­им­чи­вость к любви дру­гого. Какие бы мило­сти Гос­подь ни изли­вал на меня — един­ствен­ные врата радо­сти, врата бла­го­дар­но­сти закрыты во мне и мною, я недо­ся­гаем для радо­сти. Поэтому мы и молимся перед При­ча­стием: Возь­мите врата, князи ваша, и возь­ми­теся врата вечная, и внидет царь славы (Пс. 23:9).

Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов пишет: “Мы полу­чили бытиё, чтобы бла­го­ден­ство­вать”. дру­гими сло­вами, мы живём, чтобы жить и полу­чать от этого радость. Гос­подь создал чело­века для того, чтобы он полу­чал радость от того, что он делает. Не удо­воль­ствие, а радость. Удо­воль­ствие сопря­жено с эго­из­мом, радость — с бла­го­дар­но­стью. Тогда не будет дер­зо­стью ска­зать, что радость и есть смысл жизни, и даже: радость и есть жизнь. То, что мак­си­мально про­ти­во­сто­яло жизни — смерть, побеж­дено Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым, и потому радость Евха­ри­стии, радость Жизни есть радость Пасхи. Радость Пасхи — радость вос­ста­нов­лен­ного, исце­лён­ного и цель­ного чело­века, радость бес­смер­тия, бес­смер­тия всего чело­века, а значит и — радость тела. Пасха воз­вра­щает нам радость тела. Она есть у детей. Когда мы видим, как тан­цуют дети, как они бегают, дура­чатся — это радость тела, при­су­щая только детям, дале­ким от паре­ния похоти. Они живуг в первый раз и ещё неда­леко отошли от начала жизни и не утра­тили воз­мож­но­сти радо­ваться телу, радо­ваться телом. Для взрос­лых чаще всего эта радость закрыта, потому что с радо­стью тела в них спорит удо­воль­ствие плоти. Тело даёт радость, плоть — удо­воль­ствие. Радость тела открыта для дев­ствен­ни­ков, живу­щих в бла­го­дар­но­сти и бла­го­да­ре­нии, для цело­муд­рен­ных, но это только начатки, пред­вос­хи­ще­ния той цель­ной радо­сти всего исце­лён­ного чело­века, кото­рая воз­вра­ща­ется нам, воз­вра­щая нас в дет­ство через Пасху. Пасха — это радость тела, тела вос­кре­шён­ного, обо­жен­ного, а значит, про­ни­зан­ного Боже­ствен­ным совер­шен­ством, Боже­ствен­ным бла­жен­ством и Боже­ствен­ной радо­стью. Пасха воз­вра­щает нас в дет­ство, а значит — к самому Источ­нику Жизни, изобиль­ному и неис­ся­ка­е­мому. Только во Христе мы спо­собны при­об­щиться под­лин­ной радо­сти. И эта радость всё чело­ве­че­ское пре­об­ра­жаёт и исце­ляет, наде­ляет под­лин­ным цветом и зву­ча­нием. Поэтому только хри­сти­ане спо­собны чисто и светло радо­ваться про­стым чело­ве­че­ским радо­стям. В оте­че­ских книгах их назы­вают “уте­ше­ни­ями”. При­ня­тое с бла­го­дар­но­стью и бла­го­да­ре­нием достав­ляет под­лин­ную радость — радость уют­ного дома, теплой постели, радость конфет, хоро­шей книги, удоб­ной одежды и т. д. Под­лин­ная радость осво­бож­дает от раб­ства вещам и дарит вещи, осво­бож­дает от страха и учит радо­ваться Богу с тре­пе­том (Пс. 2:1 1), осво­бож­дает от стра­стей и воз­вра­щает радость быть чело­ве­ком.

Бес­цен­ный и живи­тель­ный дар Евха­ри­стии, “ложечка Жизни”, как гово­рят дети, досту­пен нам бла­го­даря подвигу Бого­че­ло­века. Бог-Слово при­хо­дит на землю, при­ни­мает в Свою Ипо­стась всю пол­ноту чело­веч­но­сти — воче­ло­ве­чи­ва­ется, исце­ляет чело­века в Самом Себе, ста­но­вится родо­на­чаль­ни­ком нового, живого чело­ве­че­ства и вет­хого чело­века — тру­по­носца — насы­щает Жизнью, при­об­щая его исце­лён­ному и обо­жен­ному чело­ве­че­ству. Это не просто повод для радо­сти и бла­го­дар­но­сти, это и есть Радость в её чистом виде. И сего­дня мы при­ни­маем эти дары Чело­ве­ко­любца и всем своим суще­ством, душой и телом, серд­цем и помыш­ле­нием бла­го­дар­ственно славим Того, Кто для нас есть истин­ное жела­ние и неиз­ре­чен­ное весе­лие и Кого ныне поет вся тварь. Аминь.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки