Шестоднев

1. До такого ли самомнения дошли люди, что некоторые из них установили три начала всего – Бога, образец и вещество, – как Платон и его ученики! Они утверждали, что начала эти нетленны, не сотворены и безначальны. Бог же, по их словам, не как Творец вещества, но как Художник, взирающий на образец, то есть на идею, создал мир из вещества, которое они называют ὕλη и которое будто бы дало всем вещам причины возникновения. Да и самый мир они считали нетленным, не сотворенным и не созданным. А другие, как счел нужным рассуждать Аристотель со своими учениками, полагали два начала, вещество и вид, и с ними третье, называемое творческим, которому достает сил надлежащим образом совершить то, к чему оно сочтет нужным приступить.

2. Что же может быть нелепее, чем соединять вечность создания с вечностью всемогущего Бога или само создание называть Богом, так что небу, земле и морю воздаются божеские почести? Оттого и вышло, что они сочли богами части мира, хотя и о самом мире идет между ними немалый спор.

3. Пифагор утверждает, что мир один; другие говорят, что миров бесчисленное множество, как пишет Демокрит, за которым древность признала величайший авторитет в науке о природе. Аристотель берется утверждать, что самый мир всегда был и будет; Платон, напротив, отваживается доказывать, что он был не всегда, но будет всегда; а весьма многие свидетельствуют в своих сочинениях, что он и был не всегда, и не всегда будет⁶.

4. Как же среди таких разногласий распознать истину? Одни называют богом самый мир, поскольку ему, как они думают, присущ божественный ум, другие – его части, третьи – и то и другое. При этом нельзя постичь ни каков облик богов, ни каково их число, ни где их место, ни какова их жизнь и забота. Ведь если судить по миру, то бога придется мыслить вращающимся, круглым, пылающим, гонимым какими-то движениями, лишенным чувства – таким, который несется не своим, а чужим движением⁷.

5. Потому святой Моисей, Духом Божиим предвидя, что явятся эти людские заблуждения, а может быть, уже и появились, в самом начале своего слова говорит так: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1). Этим он охватил начало вещей, Виновника мира и сотворение вещества, чтобы ты познал, что Бог был прежде начала мира или что Он Сам есть начало всего. Так в Евангелии Сын Божий на вопрос: «кто же Ты?» – ответил: «Начало, как и говорю вам» (ср.: Ин 8. 25)⁸. И еще ты должен был познать, что Он Сам дал вещам начало возникновения и Сам есть Творец мира, а не подражатель веществу, ведомый некой идеей, – веществу, из которого Он будто бы образовывал Свои создания не по Своему произволению, а по предложенному образцу. Прекрасно сказал Моисей и «в начале сотворил», чтобы выразить непостижимую быстроту дела: он объявил о свершении законченного действия прежде, чем указал на его начало.

6. Нам следует обратить внимание, кто это говорит. Это тот самый Моисей, наученный всей мудрости Египетской (ср.: Деян 7. 22), которого дочь фараона, подобрав из реки, полюбила как сына (ср.: Исх 2. 5–10) и, обеспечив по-царски, пожелала обучить и наставить во всех науках мирской мудрости. Хотя имя свое он получил от воды, однако не счел нужным утверждать, будто все состоит из воды, как говорит Фалес. И хотя воспитан он был в царском дворце, однако из любви к правде предпочел подвергнуться добровольному изгнанию, а не стяжать в утехах, на вершине царской власти, наслаждение грехом (ср.: Евр 11. 25). Так, еще прежде чем его призвали на служение освобождения народа, он, побуждаемый природной любовью к справедливости, отомстил за соплеменника, терпевшего обиду (ср.: Исх 2. 11–12), навлек на себя ненависть и вырвал себя у наслаждений. Уклоняясь от всех тревог царского дома, он удалился в уединение Эфиопии и там, вдали от прочих дел, весь ум устремил к познанию Божества, так что узрел славу Божию лицом к лицу. О нем свидетельствует Писание, что «не восставал более в Израиле пророк, как Моисей, который знал Господа лицом к лицу» (ср.: Втор 34. 10). Не в видении и не во сне, но устами к устам говорил он с Богом Всевышним; не в образе и не в гаданиях, но ясно и открыто был он удостоен божественного присутствия (ср.: Чис 12. 6–8)⁹.

7. Итак, он отверз уста свои и излил то, что говорил в нем Господь, как и было ему сказано, когда Господь посылал его к царю фараону: «Иди, и Я отверзу уста твои и научу тебя, что тебе говорить» (ср.: Исх 4. 12). Ведь если от Бога он принял то, что должен был сказать об отпущении народа, то тем более – то, что говорил о небе. И вот не в убедительных словах человеческой мудрости, не в притворных прениях философии, но в явлении духа и силы (ср.: 1Кор 2. 4), как свидетель дела Божия, он дерзнул сказать: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1)¹⁰. Он не стал дожидаться, пока мир сложится от столкновения атомов, – дела долгого и праздного, – и не какого-то ученика вещества, который мог бы вылепить мир, созерцая вещество, но Бога счел нужным назвать Виновником. Ведь муж, исполненный мудрости, понял, что сущность видимого и невидимого и причины вещей содержит один только божественный ум. Он не думал, подобно философам, будто причиной постоянного пребывания служит более крепкое сцепление атомов. Он рассудил, что паутину ткут те, кто дает небу и земле столь мелкие и лишенные сущности начала: как случайно они соединились, так случайно и наобум и распались бы, если бы не держались божественной силой своего Кормчего. И недаром не знают Кормчего те, кто не познал Бога, Которым все управляется и направляется. Последуем же тому, кто познал и Виновника, и Кормчего, и не дадим увлечь себя пустым мнениям¹¹.

8. «В начале» (Быт 1. 1), – говорит он. Какой прекрасный порядок: первым он утверждает то, что обыкновенно отрицают, – чтобы узнали, что у мира есть начало, и чтобы люди не считали мир безначальным. Потому и Давид, говоря о небе, земле и море, сказал: «все соделал Ты премудро» (Пс 103. 24). Итак, Моисей признал за миром начало, признал и за творением немощь, чтобы мы не сочли мир ἄναρχον (безначальным), несотворенным и причастным божественной сущности. Прекрасно прибавил он и «сотворил», чтобы не подумали, будто в творении было промедление, и чтобы люди хотя бы отсюда поняли, сколь несравненен Создатель. Столь великое дело Он завершил в краткое и ничтожное мгновение Своего действия, так что исполнение воли опередило ощущение времени. Никто не видел Его творящим – узнали Его уже сотворившим. Где же промедление, когда ты читаешь: «ибо Он сказал, – и сделалось; Он повелел, – и явилось» (Пс 32. 9)? Значит, не пускает в ход ни искусства, ни силы Тот, Кто в одно мгновение Своей воли совершил столь величественное дело. Несуществующее Он привел в бытие так быстро, что ни воля не опередила действия, ни действие – воли¹².

9. Ты дивишься делу, ищешь Создателя: кто дал начало столь великому делу, кто так быстро сотворил его? Моисей тотчас прибавил: «Бог сотворил небо и землю» (Быт 1. 1). Ты услышал, Кто Виновник, – сомневаться не должен¹³. Это Тот, Которым Мелхиседек благословил Авраама, отца множества народов, говоря: «благословен Авраам от Бога Всевышнего, Который сотворил небо и землю» (ср.: Быт 14. 19). И Авраам поверил и сказал: «поднимаю руку мою к Богу Всевышнему, Который сотворил небо и землю» (ср.: Быт 14. 22). Видишь: это не человек измыслил, но Бог возвестил. Ведь Бог и есть Мелхиседек – Царь мира и правды, не имеющий ни начала дней, ни конца (ср.: Евр 7. 2–3). Потому не удивительно, что Бог, не имеющий начала, дал начало всему, чтобы начало быть то, чего не было. Не удивительно, что Бог, Который все содержит Своей силой и все объемлет непостижимым величием, сотворил видимое, раз Он сотворил и невидимое. А кто станет отрицать, что невидимое превосходнее видимого, когда «видимое временно, а невидимое вечно» (2Кор 4. 18)? Кто усомнится, что это сотворил Бог, Который сказал через пророка: «Кто измерил рукою воду, и небо пядью, и всю землю горстью? Кто поставил горы на весы, и скалы на безмен, и дубравы на коромысло? Кто познал ум Господень, или кто был Ему советником, или кто научил Его?» (ср.: Ис 40. 12–13). О Нем и в другом месте читаем, что Он держит круг земли и землю сотворил как ничто (ср.: Ис 40. 22–23). И Иеремия говорит: «боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес. Господь сотворил землю силою Своею, утвердил вселенную мудростью Своею и разумом Своим распростер небо и множество воды на небе» (ср.: Иер 10. 11–13). И прибавил: «Обезумел человек от знания своего» (ср.: Иер 10. 14). В самом деле, кто следует тленным вещам мира и думает по ним постичь истину божественного естества, как тому не обезуметь от ухищрений изворотливого спора?

10. Итак, слыша столько изречений, которыми Бог свидетельствует, что Он сотворил мир, не верь, будто мир безначален, на том основании, что его называют подобным шару, так что начала у него как будто не видно. И когда гремит гром, все словно сотрясается по кругу, так что нелегко уловить, откуда он начинается и где кончается: ведь постичь чувством начало круга считается невозможным. Не можешь ты найти и начало шара: откуда, например, начался шар луны или где он кончается при ежемесячном ее ущербе. Но если ты сам этого не улавливаешь, это еще не значит, что он не начался или никогда не кончится. Проведи сам круг чернилами или грифелем либо очерти его циркулем – и спустя некоторое время тебе нелегко будет ни глазами различить, ни умом припомнить, откуда ты начал и где кончил. И все же ты сам себе свидетель, что и начал, и кончил. Ведь если это и ускользнуло от чувства, то истины не опровергло. А что имеет начало, имеет и конец; и чему дан конец, тому, несомненно, дано и начало. О том же, что миру будет конец, учит Сам Спаситель в Своем Евангелии, говоря: «ибо проходит образ мира сего» (1Кор 7. 31), и: «небо и земля прейдут» (Мф 24. 35), и ниже: «се, Я с вами до скончания мира» (ср.: Мф 28. 20)¹⁴.

11. Как же они утверждают, что мир совечен Богу, приобщают творение к Творцу всего и доказывают, что оно Ему равно? Как считают возможным соединять вещественное тело мира с тем невидимым и неприступным божественным естеством? Тем более что и по собственному их суждению нельзя отрицать: если части чего-либо подлежат тлению и изменению, то и целое неизбежно подлежит тем же претерпеваниям, каким подвержены его собственные части¹⁵.

12. Итак, что начало есть, учит тот, кто говорит: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1). Начало относится либо ко времени, либо к числу, либо к основанию: так, при постройке дома начало – это основание. Что можно говорить также о начале обращения и о начале развращения, мы узнаем из свидетельства Писания (ср.: Притч 16. 5; Прем 14. 12). Есть и начало искусства – само искусство, от которого затем берет начало работа разных мастеров. Есть и начало добрых дел – наилучшая цель: так, начало милосердия в том, чтобы дела твои были угодны Богу, ибо это более всего побуждает нас подавать помощь людям. Есть и божественная сила, которая обозначается этим именем.

Ко времени начало относится, если ты хочешь сказать, в какое время Бог сотворил небо и землю, то есть при возникновении мира, когда он начал быть, – как говорит Премудрость: «Когда Он уготовлял небеса, я была с Ним» (ср.: Притч 8. 27). Если же отнести начало к числу, то следует понимать так: прежде всего Он сотворил небо и землю, а затем холмы, страны, обитаемые пределы (ср.: Притч 8. 25–26). Или так: прежде прочих видимых творений – дня, ночи, плодоносных деревьев, различных родов животных – Он сотворил небо и землю. Если же отнесешь к основанию, то ты читал, что начало земли есть основание, ибо Премудрость говорит: «Когда Он делал крепкими основания земли, я была при Нем устроительницей» (ср.: Притч 8. 29–30). Есть также начало доброго учения, как сказано: «Начало мудрости – страх Господень» (Пс 110. 10), потому что боящийся Господа уклоняется от заблуждения и направляет пути свои на стезю добродетели. Ведь кто не убоится Бога, тот не может отречься от греха¹⁶.

13. В том же смысле можно понять и слова: «месяц сей да будет у вас началом месяцев» (Исх 12. 2), хотя они понимаются и о времени, ибо речь шла о Пасхе Господней, которая празднуется в начале весны. Значит, в это начало месяцев Он и сотворил небо и землю: миру подобало получить начало тогда, когда стояло благоприятное для всего весеннее тепло. Оттого и год являет образ рождающегося мира: после зимних льдов и зимнего мрака яснее обычного сияет блеск весенней поры. Итак, первое возникновение мира дало образец будущему круговращению годов. По этому закону должны были сменяться годы, и в начале каждого года земля должна была производить новые ростки семян – в ту пору, когда Господь Бог впервые сказал: «да произрастит земля зелень травную, сеющую семя по роду и по подобию, и дерево плодовитое, приносящее плод» (ср.: Быт 1. 11). И тотчас «произвела земля зелень травную и дерево плодовитое» (ср.: Быт 1. 12). Здесь и божественный промысл, неизменно блюдущий меру, и быстрота, с какой произрастила земля, помогают нам заключить о весенней поре. Конечно, в любое время и Богу легко было повелеть, и земной природе – повиноваться, так что и среди зимних льдов и зимнего инея земля, согретая небесным повелением, дала бы ростки и принесла плод. Однако не таково было вечное устроение, чтобы поля, скованные жестоким морозом, внезапно разрешались зеленью плодов и чтобы цветущее смешивалось с колючим инеем. Итак, чтобы показать, что при устроении мира была весна, Писание говорит: «месяц сей да будет у вас началом месяцев, первым да будет он у вас между месяцами года» (Исх 12. 2), – называя первым месяцем весеннюю пору. Ведь подобало, чтобы начало года было началом рождения и чтобы само рождение лелеяли мягкие дуновения. Нежные начатки вещей не смогли бы ни вынести тягость сурового холода, ни стерпеть обиду палящего зноя¹⁷.

14. Вместе с тем можно заметить и другое, ибо это по праву сюда сходится: вступление в это рождение и в пользование этой жизнью даровано, как видим, в то самое время, в какое совершается законный переход от этого рождения к возрождению. Ведь именно весной сыны Израилевы оставили Египет и прошли сквозь море, крестившись в облаке и в море, как сказал апостол (ср.: 1Кор 10. 1–2). В это же время ежегодно празднуется Пасха Господа Иисуса Христа, то есть переход душ от пороков к добродетели, от страстей плоти к благодати и трезвению ума, от закваски порока и лукавства к истине и чистоте (ср.: 1Кор 5. 8). Потому возрожденным и говорится: «месяц сей да будет у вас началом месяцев, первым да будет он у вас между месяцами года» (Исх 12. 2). Ведь тот, кто омывается, оставляет и покидает того умопостигаемого фараона, князя мира сего (ср.: Ин 14. 30), говоря: «Отрекаюсь от тебя, диавол, и от дел твоих, и от велений твоих». И не будет уже служить ни ему, ни земным страстям этого тела, ни заблуждениям развращенного ума тот, кто потопил всякую злобу, словно свинец (ср.: Исх 15. 10), и, огражденный справа и слева добрыми делами, старается непреткновенной стопой перейти пучины века сего.

В книге же, называемой «Числа», Писание говорит: «Начало народов – Амалик, и семя его погибнет» (ср.: Чис 24. 20). Конечно, Амалик не первый из всех народов. Но имя Амалик в переводе понимается как «царь беззаконных», а беззаконные – это язычники; так смотри, не следует ли понимать здесь князя мира сего, который повелевает народами, творящими его волю, и семя которого погибнет. Семя же его – нечестивые и неверные (ср.: Пс 36. 28), которым Господь говорит: «Ваш отец диавол» (Ин 8. 44).

15. Есть и начало в таинственном смысле, как в словах: «Я есмь Первый и Последний, начало и конец» (ср.: Откр 1. 17; 21. 6), и особенно в том евангельском месте, где Господь на вопрос, кто Он, ответил: «Начало, как и говорю вам» (ср.: Ин 8. 25). Поистине Он и по божеству есть начало всего, потому что никого нет прежде Него, и конец, потому что никого нет после Него. По Евангелию же Он – начало путей Господних для дел Его (ср.: Притч 8. 22), чтобы через Него род человеческий научился следовать путям Господним и творить дела Божии. Итак, в этом начале, то есть во Христе, сотворил Бог небо и землю, потому что «все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин 1. 3). В Нем – потому что «все Им стоит» (Кол 1. 17) и Он есть первородный всей твари (ср.: Кол 1. 15): либо потому, что Он прежде всякой твари, либо потому, что Он свят. Ведь первенцы святы: так и Израиль назван первенцем (ср.: Исх 4. 22) не потому, что он прежде всех, а потому, что святее прочих. Господь же свят превыше всякого творения и по воспринятому телу, ибо Он один без греха, один без суеты, а всякая тварь покорена суете (ср.: Рим 8. 20).

16. Можно понимать слова «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1) и так: «прежде времени», – подобно тому как начало пути еще не путь и начало дома еще не дом. Потому иные и сказали: ἐν κεφαλαίῳ, как бы «во главе», и этим обозначается, что вся совокупность дела совершена вкратце, в ничтожное мгновение¹⁸. Итак, есть и такие, кто понимает начало не в смысле времени, а как то, что прежде времени, и как κεφάλαιον, или, говоря по-латыни, «главу», то есть как бы совокупность дела. Ведь совокупность видимых вещей – небо и земля. А они, как видно, служат не только украшению этого мира, но и указанию на вещи невидимые и некоему удостоверению того, чего не видно (ср.: Евр 11. 1), по пророческому слову: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь» (Пс 18. 2). Следуя этому, апостол другими словами выразил ту же мысль, сказав, что невидимое Его постигается через сотворенное (ср.: Рим 1. 20). Ведь мы без труда понимаем, что Создатель ангелов, господств и властей – Тот, Кто в одно мгновение Своего повеления из ничего привел в бытие столь великую красоту мира, которой не было, и даровал сущность несуществовавшим вещам и причинам.

17. Ведь этот мир есть образец божественного действия: когда созерцают создание, открывается Создатель. Ведь и среди искусств одни – деятельные: они состоят в движении тела или звуке голоса – прекратилось движение или звук, и ничего не осталось и не сохранилось для зрителей или слушателей. Другие – умозрительные: они упражняют силу ума. Третьи таковы, что и по окончании работы ее плод остается на виду, как строительство и ткачество: даже когда мастер молчит, они показывают его умение, так что создание свидетельствует о своем создателе. Подобным образом и этот мир есть знак божественного величия, чтобы через него открывалась премудрость Божия. Взирая на него и вместе с тем возводя очи ума к невидимому, пророк говорит: «Как возвеличились дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро» (ср.: Пс 103. 24)¹⁹.

18. И не напрасно, конечно, читаем мы «сотворил». Ведь многие из язычников, желая, чтобы мир был совечен Богу как некая тень божественной силы, утверждают к тому же, что он существует сам собою. И хотя они признают, что причина его – Бог, однако хотят, чтобы Он стал причиной не по Своей воле и распоряжению, а так, как тело бывает причиной тени. Ведь тень сопутствует телу и блеск – свету скорее по природной связи, чем по решению воли. Потому прекрасно говорит Моисей: «сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1). Не сказал: «дал существовать», не сказал: «доставил миру причину бытия», – но «сотворил»: как благой – то, что было полезно, как премудрый – то, что счел наилучшим, как всемогущий – то, что провидел величайшим. Да и как мог мир быть некой тенью там, где не было тела? Ведь у бестелесного Бога не может быть телесной тени. И как может быть телесным сияние бестелесного света²⁰?

19. Если же ты ищешь сияние Бога, то это Сын, образ Бога невидимого (ср.: Кол 1. 15). Каков Бог, таков и образ. Невидим Бог – невидим и образ, ибо Он есть сияние славы Отчей и образ ипостаси Его (ср.: Евр 1. 3).

«В начале, – говорит Моисей, – сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1). Итак, мир сотворен и начал быть, хотя прежде его не было; а Слово Божие в начале было (ср.: Ин 1. 1) и было всегда. Но и ангелы, господства и власти, хотя и они некогда получили начало, уже существовали, когда был сотворен этот мир. Ведь все сотворено и создано, «видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, – все, – сказано, – Им и для Него создано» (Кол 1. 16)²¹. Что значит «для Него создано»? То, что Он наследник Отца, поскольку от Отца наследие перешло к Нему, как говорит Отец: «проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе» (Пс 2. 8). Но это наследие, перейдя от Отца к Сыну, от Сына возвращается к Отцу. Потому превосходно апостол и здесь назвал Сына Виновником всего, содержащим все Своим величием, и в Послании к Римлянам сказал об Отце: «Ибо все из Него, Им и к Нему» (Рим 11. 36). «Из Него» – начало и происхождение сущности всего, то есть от Его воли и власти. Ведь все началось по Его воле, потому что один Бог Отец, из Которого все (ср.: 1Кор 8. 6); Он сотворил как бы из Своего, ибо сотворил из чего захотел. «Им» – связь всего, «к Нему» – конец. Итак, «из Него» – вещество; «Им» – действие, которое связало и скрепило вселенную; «к Нему» – потому что все, доколе Он хочет, пребывает и стоит Его силой, и конец всего возвращается к воле Божией, и по Его решению все разрешается.

20. Итак, в начале времени Бог сотворил небо и землю. Ведь время – от этого мира, а не прежде мира; день же – часть времени, а не начало²². По порядку чтения мы могли бы, правда, утверждать, что сначала Господь сотворил день и ночь, то есть смены времен, а во второй день сотворил твердь, которой отделил воду, что под небом, от воды, что над небом. Однако для нынешнего рассуждения вполне достаточно того, что в начале Он сотворил небо, от которого первенство и причина рождения, и сотворил землю, в которой заключалось бы вещество рождения. Ведь в них сотворены те четыре стихии, из которых рождается все, что есть в мире. Стихий же четыре: небо, огонь, вода и земля, и во всем они смешаны друг с другом. Так, и в земле найдешь огонь, который часто высекают из камней и железа; и в небе, хотя небосвод пламенеет и блещет сверкающими звездами, можно усмотреть воду, которая либо находится над небом, либо с той высоты часто проливается на землю обильным дождем²³. Мы могли бы подтвердить это многими доводами, если бы видели, что это хоть сколько-нибудь служит созиданию Церкви. Но так как заниматься этим – дело бесплодное, устремим лучше ум к тому, в чем преуспеяние для вечной жизни.

21. Итак, о свойстве и сущности неба довольно привести то, что находим в писаниях Исаии. Простыми и обычными словами он выразил свойство небесной природы, сказав, что Бог утвердил небо как дым (ср.: Ис 51. 6), и желая этим показать, что природа его тонка и не плотна. И о виде неба более чем достаточно того, что он же сказал о тверди небесной: Бог сотворил небо как свод (ср.: Ис 40. 22), – потому что в окружности неба заключено все, что происходит на море и на суше²⁴. На то же указывают и слова, что Бог распростер небо (ср.: Ис 40. 22). Ведь оно простирается либо как кожа для шатров – жилищ святых, либо как свиток (ср.: Ис 34. 4), чтобы на нем были написаны имена многих, кто верой и благочестием стяжал благодать Христову и кому говорится: «радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах» (Лк 10. 20).

22. Также и рассуждать о свойстве или положении земли нисколько не полезно для будущего. Для знания довольно того, что содержится в божественных Писаниях: Он «повесил землю ни на чем» (Иов 26. 7). К чему нам разбирать, висит ли она в воздухе или на воде? Отсюда ведь рождается спор: как тонкая и мягкая природа воздуха может выдержать земную громаду? Или, если земля на водах, как не погрузится в воду, рухнув, тяжкая громада суши? Или как не уступит ей морская волна и, сдвинувшись с места, не разольется по сторонам ее²⁵? Многие говорили также, что земля находится посреди воздуха и остается неподвижной в силу своей громады, потому что с равным стремлением простирается отсюда и оттуда во все стороны. Об этом, думаем, достаточно сказано Господом рабу Его Иову, когда Он, говоря из облака, сказал: «где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее?» (Иов 38. 4–6). И ниже: «Я затворил море воротами и сказал: доселе дойдешь и не перейдешь, но в тебе сокрушатся волны твои» (ср.: Иов 38. 8, 11). Не ясно ли показывает Бог, что все стоит Его величием, а не числом, весом и мерой (ср.: Прем 11. 21)? Ведь творение не дает закон, а принимает его или хранит принятый. Значит, не потому земля висит словно на ровных весах, что она посредине, но потому, что величие Божие скрепляет ее законом Своей воли, чтобы она пребывала устойчивой над зыбким и пустым. Об этом свидетельствует и пророк Давид: «Он основал землю на твердости ее: не поколеблется она во век века» (ср.: Пс 103. 5). Здесь, конечно, Бог возвещается не только как Художник, но как Всемогущий, Который подвесил землю не на каком-то средоточии, а на тверди Своего повеления и не дает ей поколебаться. Итак, мы должны принимать не меру средоточия, а меру суда Божия: это мера не искусства, а власти, мера правды, мера ведения. Ведь ничто не ускользает от Его знания как неизмеримое, но все подлежит Его ведению как измеренное. И когда мы читаем: «Я утвердил столпы ее» (ср.: Пс 74. 4), нельзя думать, будто она и вправду опирается на столпы: она опирается на ту силу, которая подпирает и держит сущность земли²⁶.

Наконец, насколько устройство земли во власти Божией, заключи и из того, что написано: «призирает на землю, и она трясется» (Пс 103. 32), и в другом месте: «Еще раз Я потрясу землю» (ср.: Агг 2. 6). Значит, не собственным равновесием пребывает она неподвижной, но часто колеблется по мановению и воле Божией, как и Иов говорит: Господь «колеблет ее от оснований, и столпы ее сотрясаются» (ср.: Иов 9. 6). И в другом месте: «Преисподняя обнажена пред Ним, и нет покрова у смерти. Он простирает север над пустотой, подвешивает землю ни на чем, связывает воду в облаках Своих. Столпы неба взметнулись и ужаснулись от прещения Его. Силою Он укротил море, разумением низложил кита, и запоры неба боятся Его» (ср.: Иов 26. 6–8, 11–13). Итак, волею Божией земля пребывает неподвижной и, по слову Екклесиаста, «пребывает во веки» (Еккл 1. 4), и по воле Божией движется и колеблется. Значит, она держится, не опираясь на свои основания, и устойчива не благодаря своим подпорам, но Господь поставил ее и содержит твердью Своей воли, ибо «в Его руке все концы земли» (ср.: Пс 94. 4). И эта простота веры превосходит все доводы.

Пусть другие с похвалой говорят, что земля потому никуда не падает, что по природе занимает свое место посредине: ей, по их словам, необходимо оставаться на месте и не склоняться ни в какую сторону, раз она движется не вопреки природе, а согласно с ней. Пусть превозносят превосходство божественного Художника и вечного Создателя: ведь кто из мастеров обязан своим умением не Ему и «кто дал женщинам мудрость ткать или умение вышивать» (ср.: Иов 38. 36)? Я же, не в силах постичь глубину Его величия и превосходство Его искусства, не вверяю себя равновесиям и мерам ученых споров, но полагаю, что все покоится в Его воле: воля Его – основание всего, и ради Него этот мир доселе пребывает²⁷. Это можно подтвердить и свидетельством апостола. Ибо написано: «тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде» (Рим 8. 20). Но и сама тварь будет освобождена от рабства тлению (ср.: Рим 8. 21), когда воссияет благодать божественного воздаяния.

23. А о природе и свойстве сущности неба к чему перечислять то, что соткали в своих рассуждениях философы? Одни утверждают, что небо составлено из четырех стихий. Другие вводят для его состава некую пятую природу, новое тело, и измышляют, будто это тело эфирное, к которому не примешаны ни огонь, ни воздух, ни вода, ни земля. Ведь у стихий этого мира есть, по их словам, свой путь, свой обычай и природное движение: тяжелые опускаются и несутся вниз, пустые и легкие поднимаются вверх – у каждой свое движение. В круговращении же сферы все это будто бы смешивается и теряет силу своего пути, поскольку сфера вращается по своему кругу и верхнее сменяется нижним, а нижнее – верхним. А у чего изменены природные движения, у того, говорят они, по необходимости изменяются обыкновенно и свойства сущности. Почему же мы отстаиваем, что это тело эфирное? Чтобы оно не казалось подвластным тлению: ведь составленное из тленных стихий неизбежно распадается. Уже потому, что эти стихии различны по природе, они не могут иметь простого и ненарушимого движения: различные движения стихий противоборствуют друг другу. Ведь одно движение не может подходить всем и согласоваться с несходными стихиями: удобное для легких неудобно для более тяжелых. И вот, когда небу нужно движение вверх, его тяготит земное; когда требуется нисхождение вниз, насильно увлекается та огненная сила, потому что ее принуждают идти вниз вопреки обычаю ее природы. А все, что принуждают к противному, служит не природе, а необходимости, скоро распадается и разделяется на то, из чего, как видно, составлено, причем каждая часть возвращается в свою область. Итак, рассудив, что все это не может быть устойчивым, другие и решили, что тело неба и звезд – эфирное, и ввели некую пятую природу тела, полагая, что благодаря ей сущность неба пребудет долговечной²⁸.

24. Но это мнение не смогло устоять против пророческого изречения, которое подтвердило в Евангелии и божественное величие Господа Иисуса Христа, Бога нашего. Ведь Давид сказал: «В начале Ты, Господи, основал землю, и небеса – дело Твоих рук; они погибнут, а Ты пребудешь; и все они, как риза, обветшают, и, как одежду, Ты переменишь их, и изменятся; но Ты – тот же, и лета Твои не кончатся» (Пс 101. 26–28). Господь в Евангелии подтвердил это настолько, что сказал: «небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф 24. 35). Значит, ничего не достигают те, кто ради утверждения вечности неба счел нужным ввести пятое, эфирное тело. Ведь и они видят, что часть одного члена, несходная с прочими, будучи присоединена, обыкновенно приносит телу скорее порчу. Заметь вместе с тем и то, что пророк Давид, назвав сначала землю, а потом небо, счел нужным возвестить, что это дело Господа. Ведь раз Он «сказал, и они сделались» (Пс 148. 5), то безразлично, что назвать прежде, поскольку то и другое создано одновременно. Сделано это и для того, чтобы хотя бы этим не казалось присужденным небу преимущество божественной сущности – будто по праву первородного творения оно должно считаться высшим. Итак, оставим их с их распрями: они сами опровергают друг друга во взаимных спорах. Нам же для спасения довольно не разноречия споров, а истины заповедей, не хитрости доказательств, а веры ума, чтобы нам служить не твари, а Творцу, Который есть Бог, благословенный во веки (ср.: Рим 1. 25; 9. 5)²⁹.

25. «Земля же была невидима и неустроена» (Быт 1. 2). Хороший мастер сначала закладывает основание, а потом, когда основание заложено, распределяет части здания и прибавляет украшение. Так и здесь: когда положено основание земли и утверждена сущность неба – ведь небо и земля суть как бы оси всех вещей, – сказано далее: «Земля же была невидима и неустроена». Что значит «была»? Как бы не стали иные простирать свое мнение до бесконечности и безначальности и говорить: вот, вещество, то есть ὕλη, как выражаются философы, даже по божественному Писанию не имело начала³⁰. Но тем, кто так говорит, ты ответишь, что написано: «а Каин был земледелец» (Быт 4. 2); и о том, кто назван Иувалом, Писание говорит: «он был отец всех играющих на гуслях и свирели» (Быт 4. 21); и еще: «Был человек в земле Уц, имя его Иов» (Иов 1. 1). Пусть же перестанут поднимать спор из-за слова, тем более что Моисей прежде сказал, что Бог сотворил землю (ср.: Быт 1. 1). Значит, она «была» с тех пор, как сотворена.

Ведь если они говорят, что она безначальна, и тем самым называют безначальным уже не только Господа, но и ὕλη, – пусть определят, где же она была. Если в каком-то месте, то выходит, что безначальным было и место, в котором находилось не имевшее начала вещество вещей. Если же думать так о месте кажется нелепым, смотрите, не придется ли нам счесть землю летающей: не имея основания, она, стало быть, держалась на весу взмахами крыльев. Откуда же мы возьмем ей крылья? Разве что притянем сюда и так истолкуем пророческое слово: «От крыльев земли мы слышали о чудесах» (Ис 24. 16) – и другое: «Горе крыльям кораблей земли» (Ис 18. 1)³¹. Но допустим, что мы так и поймем: в каком же воздухе летала земля? Без воздуха она летать не могла, а воздуха еще быть не могло: стихии еще не были выделены из вещества вещей, раз и сами стихии еще не были созданы. Где же находилось это вещество, поддерживаемое взмахами крыльев? В воздухе его не было, потому что воздух есть тело, принадлежащее миру. А что воздух – тело, учит чтение: «от стрелы, пущенной в цель, разделенный воздух тотчас опять сходится» (Прем 5. 12).

Где же была ὕλη? Разве что кто-нибудь с каким-то безумным упорством скажет, что она была в Боге. Выходит, Бог, по естеству невидимый и неприкосновенный, Который «обитает в неприступном свете» (1Тим 6. 16), непостижимый и чистейший Дух, был местом для вещества мира? И в Боге находилась часть мира, тогда как даже ум рабов Его не от мира сего, как у нас написано: «они не от мира, как и Я не от мира» (Ин 17. 14)?

26. Как же тогда невидимое сочеталось с видимым, а неустроенное – с Тем, Кто всему даровал порядок и красоту? Разве что они, раз сказано: «Земля же была невидима» (Быт 1. 2), считают ее невидимой по сущности – а не потому, что, покрытая водами, она не могла быть видима телесным очам, подобно тому как многое, лежащее в глубине вод, ускользает от зрения и самого острого взгляда. Ведь для Бога нет ничего невидимого; но о творении мира здесь, конечно, судят по мерке творения. Невидима была земля и потому, что еще не было света, который освещал бы мир, еще не было солнца: светила небесные созданы позже. Если же солнечный луч нередко освещает даже покрытое водами и блеском своего света обнаруживает погруженное в глубину, кто усомнится, что для Бога не может быть невидимым то, что находится в глубине? А может быть, «невидимую» землю нам следует понимать так, что ее еще не посещало слово Божие и Его покров³². На ней ведь не было человека, ради которого Господь призрел бы на землю, как написано, что Господь «призрел на сынов человеческих, чтобы видеть, есть ли разумеющий, ищущий Бога» (Пс 13. 2)³³. И в другом месте говорит: «С небес Ты возвестил суд; земля убоялась и утихла» (Пс 75. 9). И по праву она невидима, потому что неустроена: она еще не получила от своего Создателя подобающих ей очертаний и вида.

27. Но, пожалуй, скажут: почему же Бог не даровал возникающим стихиям сразу и подобающих украшений – так же, как «Он сказал, – и сделалось» (Пс 32. 9)? Разве не могло небо, едва сотворенное, тотчас засиять, усеянное звездами, а земля – одеться цветами и плодами? Конечно, могло. Но потому и возвещается, что они сначала созданы, а потом устроены, чтобы их не сочли поистине несотворенными и безначальными, если бы показалось, что вид вещей как бы врожден им изначала, а не придан после³⁴. Мы читаем, что земля была неустроена, – и все же философы чтят ее теми же преимуществами вечности, что и Бога; что бы они сказали, если бы красота ее цвела с самого начала? Она описана погруженной в воды, словно обреченной на какое-то кораблекрушение при самом своем начале, – и все же некоторые не верят, что она сотворена; что было бы, если бы она притязала на первородную красоту?

К этому прибавь, что Бог пожелал, чтобы мы были Его подражателями: чтобы мы сначала что-либо делали, а потом украшали, – иначе, берясь разом за то и другое, мы не сможем довести до конца ни того, ни другого. Вера же наша возрастает как бы по ступеням. Потому Бог сначала сотворил, а потом украсил, чтобы мы верили, что украсил Тот же, Кто сотворил, и сотворил Тот же, Кто украсил. Мы не должны думать, будто один украсил, а другой создал, но [должны верить], что один и тот же совершил то и другое: сначала сотворил, потом устроил, – чтобы в одно верили благодаря другому.

В Евангелии у тебя есть ясное свидетельство этому. Намереваясь воскресить Лазаря, Господь повелел иудеям отвалить камень от гроба, чтобы они, увидев мертвого, потом поверили, что он воскрешен. Затем Он позвал Лазаря – и тот воскрес и вышел вон, связанный по рукам и ногам (ср.: Ин 11. 39–44). Разве не мог отвалить камень Тот, Кто мог воскресить мертвого? И Тот, Кто смог вернуть умершему жизнь, не смог развязать узлы пелен? Кому Он дал идти со связанными ногами, тому не мог, разорвав узы, вернуть свободный шаг? Но мы, конечно, понимаем: Он пожелал сначала показать мертвого, чтобы они поверили своим глазам, затем воскресить, а в-третьих – повелеть, чтобы они сами развязали погребальные пелены. Так тем временем в неверующих должна была вливаться вера, а готовность верить – рождаться как бы по ступеням.

28. Итак, сначала Бог сотворил небо и землю, однако не как вечные: Он пожелал, чтобы они, принадлежа к тленному творению, были подвластны концу. Потому в книге Исаии Он говорит: «Поднимите глаза ваши к небу и посмотрите на землю вниз: ибо небо утверждено, как дым, а земля обветшает, как одежда» (Ис 51. 6). Это та самая земля, что прежде была неустроена. Ведь моря еще не были отделены своими пределами, и потому землю заливали блуждающие волны и глубокая пучина. Посмотри: и ныне земля, пропитанная болотной сыростью, обыкновенно дичает и не терпит плуга там, где напитавшая ее влага выступает через край. Итак, она была неустроена, поскольку не была вспахана трудами искусного земледельца: возделывателя еще не было. Была неустроена, потому что лишена была всего растущего: не зеленела травой по береговым склонам, не темнела рощами, не радовала нивами, не одевалась тенью на гребнях гор, не благоухала цветами, не услаждала виноградниками³⁵. По праву неустроена та, что нуждалась в украшениях, у которой не было венков из лоз, покрытых почками. Ибо Бог хотел показать, что и сам мир не имел бы прелести, если бы Создатель не украсил его разнообразным убранством. Само небо, затканное тучами, обыкновенно наводит ужас на глаза и уныние на душу; земля, размокшая от дождей, вызывает отвращение; а моря, возмущенные бурями, – какого только страха они не внушают! Прекрасен вид вещей; но чем был бы он без света, без умеренного тепла, без собрания вод, в которые прежде были погружены начатки этого мира? Отними у земли солнце, отними у неба шары звезд – все оцепенеет от тьмы.

Так и было, прежде чем Господь излил свет на этот мир. Потому и говорит Писание, что была «тьма над бездною» (Быт 1. 2). Тьма была, потому что не было сияния света; тьма была, потому что сам воздух темен. Сама вода под облаком темна, ибо «темна вода в облаках воздушных» (Пс 17. 12). Итак, тьма была над безднами вод. Я не думаю, что здесь надо понимать злые власти, как будто Господь сотворил их злобу: ведь злоба, конечно, не сущность, а нечто привходящее, уклонившееся от благости природы³⁶.

29. Итак, когда речь идет об устроении мира, мысль о зле пока оставим в стороне, чтобы не показалось, будто мы примешиваем к божественному действию и прекраснейшему творению то, что безобразно. Тем более что далее следует: «и Дух Божий носился над водою» (Быт 1. 2). Одни понимают здесь воздух, другие – дыхание, то дуновение животворного воздуха, которое мы вдыхаем и впиваем. Мы же, в согласии с мнением святых и верных, понимаем Духа Святого, чтобы в устроении мира воссияло действие Троицы³⁷. Ведь прежде было сказано: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1), то есть во Христе сотворил Бог, или Сын Божий, Бог, сотворил, или через Сына сотворил Бог, ибо «все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть» (Ин 1. 3). Оставалась еще полнота действия – в Духе, как написано: «Словом Господа утверждены небеса, и Духом уст Его – вся сила их» (Пс 32. 6)³⁸. Итак, как в псалме мы узнаем о действии Слова, Которое есть Слово Божие, и о силе, которую дал Дух Святой, так и здесь прозвучало пророческое изречение: Бог сказал, и Бог сотворил. И Дух Божий носился над водою.

Когда небесному своду предстояло украситься, а земле – произрастить, Дух весьма кстати носился над водою: ведь через Него семена новых порождений должны были пустить ростки, по слову пророка: «пошлешь Дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лице земли» (Пс 103. 30). Наконец, сирийский текст, который близок к еврейскому и по большей части созвучен и согласен с ним в выражениях, читает так: «и Дух Божий согревал воды» (ср.: Быт 1. 2), то есть животворил их, чтобы собрать в новые творения и Своим теплом одушевить для жизни. Ведь мы читаем, что и Дух Святой – Творец; так говорит Иов: «Дух Божий создал меня» (Иов 33. 4)³⁹. Итак, если над водами носился Дух Святой, то не могло быть над ними тьмы противных сил – там, где утверждала за собой место столь великая благодать. Если же, как хотят некоторые, понимать здесь воздух, пусть ответят, почему сказано «Дух Божий», когда достаточно было назвать просто дух.

30. Эти, стало быть, полагают, что Господь Бог наш сначала произвел четыре стихии – небо, землю, море, воздух, – поскольку причины вещей суть огонь и воздух, земля и вода, из которых состоит вид и облик мира. Где же тогда могла найти себе место тьма духов злобы (ср.: Еф 6. 12), когда мир облекался в красоту этого величественного образа? Неужели Бог вместе с тем сотворил и зло? Нет, оно возникло от нас, а не создано Богом Творцом; его порождает легкомыслие нравов. Оно не имеет ни преимущества творения, ни достоинства природной сущности: это порок изменчивости и заблуждение падения. Бог хочет искоренить его из души каждого – как же Он Сам стал бы его порождать? Пророк взывает: «перестаньте делать зло» (Ис 1. 16), и в особенности святой Давид: «Уклоняйся от зла и делай добро» (Пс 33. 15), – как же мы ведем его начало от Господа?

Но таково пагубное мнение тех, кто задумал возмутить Церковь. Отсюда Маркионы, отсюда Валентины, отсюда и эта чума – манихеи: все они пытались внести смертоносную заразу в умы святых. Зачем же мы сами при свете жизни ищем себе тьму смерти? Божественное Писание подает спасение, благоухает запахом жизни, чтобы ты, читая, вкушал сладость, а не подвергался опасности сорваться в пропасть. Читай в простоте, человек; не рой сам себе яму превратным толкованием. Слово это просто: «сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1) – сотворил то, чего не было, а не то, что было. «Земля же была невидима» (Быт 1. 2): она была с тех пор, как сотворена, и была невидима, потому что вода разливалась и покрывала ее. И над ней была разлита тьма, потому что еще не было дневного света, не было солнечного луча, который обыкновенно открывает и скрытое под водами⁴⁰.

Что же они говорят, будто Бог сотворил зло, когда от противоположного и враждебного никогда не рождается враждебное ему? Ведь ни жизнь не рождает смерть, ни свет – тьму. Рождения совершаются не так, как перемены душевных состояний. Перемены, при отклонении воли, обращаются из противоположного в противоположное; рождения же не уклоняются из противоположного во враждебное, но, созданные виновниками или причинами того же рода, воспроизводят подобие своего виновника⁴¹.

31. Что же мы скажем? Если зло и не безначально, как несотворенное, и не создано Богом, откуда оно в природе? Что в этом мире есть зло, не отрицал ни один мудрец: так часто в этом веке случается падение к смерти. Но из уже сказанного можно заключить, что зло – не живая сущность, а извращение ума и души, сбившееся со стези добродетели; оно часто подкрадывается к душам беспечных. Итак, большая опасность грозит нам не извне, а от нас самих. Внутри противник, внутри виновник заблуждения – внутри, говорю, он заперт, в нас самих. Наблюдай за своим намерением, исследуй расположение своего ума, выставь стражу против помыслов ума твоего и вожделений души. Ты сам себе причина порочности, ты сам вождь своих постыдных дел и подстрекатель преступлений⁴². Зачем ты призываешь чужую природу в оправдание своих падений? О, если бы ты сам себя не толкал, сам не низвергал, сам не опутывал – то неумеренными пристрастиями, то негодованием, то вожделениями, которые держат нас, словно в сетях!

А ведь в нашей власти умерять пристрастия, сдерживать гнев, обуздывать вожделения. В нашей же власти и предаваться невоздержности, разжигать похоти, воспламенять гнев или склонять слух к тому, кто его воспламеняет; скорее возноситься гордостью и изливаться в свирепости, чем смиряться и любить кротость. Что же ты обвиняешь природу, человек? Есть у нее как бы некие помехи – старость и немощь⁴³. Но сама старость в нас приятнее нравом, полезнее советом, готовее с твердостью встретить смерть, сильнее в обуздании похотей. И немощь тела есть трезвость ума. Потому апостол говорит: «когда я немощен, тогда силен» (2Кор 12. 10). Потому он и хвалился не силами, а немощами (ср.: 2Кор 12. 5, 9). Да и божественный ответ воссиял спасительным изречением: «сила совершается в немощи» (ср.: 2Кор 12. 9). Остерегаться надо того, что исходит от нашей воли, – грехов юности (ср.: Пс 24. 7) и неразумных страстей тела.

Итак, не будем искать вовне начал того, над чем мы сами господа, и не будем перекладывать их на других, но признаем своим то, что наше собственное. Ведь если чего-то мы можем не делать, когда не хотим, то выбор этого зла мы должны приписывать скорее себе, чем другим. Потому и в судах мира сего вина связывает и кара осуждает виновных по своей воле, а не принужденных необходимостью. Ведь если кто в безумии убьет невинного, он не подлежит смерти. Более того, и по слову самого божественного закона тот, кто причинит смерть по неведению, получает надежду на безнаказанность и возможность убежища, чтобы спастись (ср.: Втор 19. 4–5). Пусть это будет сказано о том, что считается злом в собственном смысле: ведь зло – только то, что опутывает ум преступлением и связывает совесть. А бедность, незнатность, болезнь, смерть никто из мудрых не назовет злом и не причислит к разряду зол, потому что и противоположное им не считается величайшими благами. Одно из этого, как видно, достается нам по природе, другое – к нашей пользе⁴⁴.

32. Не напрасно вышло у нас это отступление: мы хотели доказать, что тьму и бездну надо понимать просто⁴⁵. Тьма происходила от тени, которую отбрасывало небо. Ведь всякое тело отбрасывает тень и затеняет ею либо соседнее, либо лежащее ниже, а более всего – то, что оно покрывает и заключает в себе. Небесный же круг именно заключает в себе, потому что небо простерто наподобие свода, как мы показали выше. Значит, не было изначальной темной сущности, но мрак тьмы, словно тень, последовал за телом мира. Итак, мир, возникая в миг божественного повеления, заключил тень внутри себя. Так бывает, когда кто-нибудь посреди поля, залитого полуденным солнцем, вдруг огородит какое-нибудь место и покроет его густой листвой ветвей. Разве под этим нависшим косматым кровом его шалаш не становится внутри тем темнее, чем ярче сияет снаружи вид этого места? И отчего такое закрытое отовсюду место назвали пещерой, как не оттого, что оно страшит черной затхлостью и разлитой в нем тьмой? Такая-то тьма и была над безднами вод⁴⁶.

А что бездной называется множество и глубина вод, учит евангельское чтение: там бесы просили Спасителя, чтобы Он «не повелел им идти в бездну» (Лк 8. 31). Но Тот, Кто учил, что волю бесов исполнять не должно, велел им идти в свиней, а свиньи бросились в озеро. Так бесы не избежали того, от чего отказывались, но, по заслугам низвергнутые, были потоплены (ср.: Лк 8. 32–33). Таков, стало быть, был неустроенный вид и облик мира.

33. «И Дух Божий, – сказано, – носился над водою. И сказал Бог: да будет свет» (Быт 1. 2–3). По праву прежде упомянут Дух Божий там, где предстояло начаться божественному действию. «Да будет, – говорит, – свет». С чего и должен был начаться глас Божий в божественном Писании, как не со света? С чего и должно было получить начало украшение мира, как не со света? Ведь оно было бы напрасно, если бы его не было видно. Правда, Сам Бог пребывал во свете, ибо Он «обитает в неприступном свете» (1Тим 6. 16), и «был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин 1. 9). Но Он пожелал, чтобы возник тот свет, который воспринимается телесными очами. Кто хочет возвести здание, достойное служить жилищем отцу семейства, тот, прежде чем заложить основание, высматривает, откуда впустить в него свет. Это первая прелесть дома: если ее нет, весь дом отталкивает безобразной запущенностью. Именно свет придает цену прочим украшениям дома.

«Да будет, – говорит, – свет» (Быт 1. 3). Этот глас, полный света, означает не приготовление к устроению, но сияет самим совершением дела. Создатель природы изрек свет – и сотворил. Слово Божие есть воля, дело Божие есть природа: Он сотворил свет, осветил тьму. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1. 3). Не для того Он сказал, чтобы затем последовало действие, но самим словом завершил дело. Потому прекрасно сказано у Давида: «Он сказал, – и сделалось» (Пс 32. 9; ср.: Пс 148. 5), – ибо за словом исполнилось дело. Итак, Виновник света – Бог, а место и причина тьмы – мир. Но благой Виновник изрек свет так, чтобы, излив свет, открыть самый мир и украсить его вид. И вот внезапно засиял воздух, и тьма устрашилась блеска нового света: сияние, вдруг разлившееся по всему миру, оттеснило ее и словно погрузило в бездны. Поэтому прекрасно и точно сказано: «стал свет». Как свет быстро озаряет небо, землю, моря и в один миг, неуловимо для мысли, открывает страны сиянием восходящего дня и разливается перед нашим взором, так же быстро надлежало рассказать и о его возникновении⁴⁷.

Что удивительного, если Бог изрек свет – и во мраке мира блеснул свет? Ведь даже тот, кто, погрузившись в воду, выпустит изо рта масло, делает яснее то, что было скрыто в тайниках глубины. Бог сказал – но не так, чтобы через органы голоса исшел некий звук речи, не так, чтобы движение языка образовало небесное изречение и некий шум слов сотряс этот воздух. Он сказал так, чтобы явить познание Своей воли совершением дела⁴⁸.

34. «И отделил свет от тьмы, и увидел Бог свет, что он хорош» (ср.: Быт 1. 4). Сказал – и звука голоса никто не слышал; отделил – и усилий труда никто не заметил; увидел – и напряжения очей Его никто не видел. «И увидел, – сказано, – Бог свет, что он хорош». Не то Он увидел, чего не знал, и не то одобрил, чего прежде не ведал или не видел. Но добрым делам свойственно не нуждаться в постороннем хвалителе: когда их видят, они сами свидетельствуют о своей красоте. Одобренное взглядом значит больше, чем восхваленное словом: у него собственное свидетельство, а не чужой голос. Если и у нас суждение предоставляется глазам, которыми разом постигается и прелесть красоты, и природа вещей, то тем более Бог видит все, что одобряет, и одобряет, что видит, как написано: «Очи Господни обращены на праведников» (Пс 33. 16)⁴⁹.

Природа света такова, что вся прелесть его – не в числе, не в мере, не в весе, как у прочих вещей (ср.: Прем 11. 21), но в том, что он видим. Итак, Писание точными словами выразило природу света: он нравится, когда на него смотрят, потому что сам доставляет возможность видеть. И недаром свет смог найти себе столь великого Хвалителя. По праву он первым получает от Него хвалу, ибо он и сделал так, что прочие части мира достойны похвал. Итак, Бог увидел свет, и озарил его лицом Своим, и увидел, что он хорош. Это суд Божий не об одной стороне, но общий. Поэтому красота света одобряется не только в его сиянии, но и во всякой пользе от него. Потому и совершается разделение между светом и тьмой – чтобы видно было, что разлученные природы света и тьмы не имеют в себе никакого смешения⁵⁰.

35. «И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Быт 1. 5), чтобы и самим именем различить день и ночь. Итак, мы замечаем, что день, по-видимому, открывается восходом света раньше, чем восходом солнца. Ведь начало дня замыкает исход ночи, и ночи и дню, как видно, предписаны предел времени и граница пребывания. Солнце делает день ясным, а создает его свет. Часто небо затянуто облаками, так что солнце закрыто и ни один луч его не виден; однако свет показывает день и прячет тьму⁵¹.

36. «И был вечер, и было утро: день один» (Быт 1. 5). Некоторые спрашивают, почему Писание упомянуло сначала вечер, а потом утро: не кажется ли, что оно тем самым обозначает ночь прежде дня? Они не замечают, во-первых, что оно прежде назвало день, сказав: «И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Быт 1. 5); во-вторых, что вечер – конец дня, а утро – конец ночи. Итак, чтобы отдать дню преимущество и первенство рождения, оно сначала обозначило конец дня, за которым должна была последовать ночь, и уже потом прибавило конец ночи⁵². Писание настолько не могло предпочесть ночь дню, что время и дня, и ночи заключило в наименование дня и как бы утвердило его за днем властью главного имени. А что таков обычай Писания – давать наименование по важнейшему, – мы доказываем многими примерами. Так, и Иаков сказал: «малы и несчастны дни жизни моей» (Быт 47. 9); и еще: «во все дни жизни моей» (Пс 22. 6); и Давид написал: «дни лет моих» (ср.: Пс 89. 10), – и не сказал «и ночи». Отсюда мы видим: то, что ныне передается в виде истории, установило силу закона на будущее⁵³. Итак, начало дня – глас Божий: «Да будет свет. И стал свет» (Быт 1. 3). Конец дня – вечер. А следующий день наступает уже от конца ночи. Суждение же Божие очевидно: сначала Он назвал свет днем, а потом назвал тьму ночью.

37. Превосходно и то, что сказано «день один», а не «первый». Раз за ним должны были последовать второй, третий день и затем остальные, можно было сказать «первый» – этого, казалось, требовал и порядок. Но Писание установило закон, чтобы двадцать четыре часа, дневные и ночные, обозначались одним только именем дня, как если бы оно сказало: мера двадцати четырех часов есть время одного дня. Как исчисляется род мужей, а подразумевается и род жен, потому что второстепенное привязывается к важнейшему, так и считают дни, а ночи полагаются присоединенными к ним. Итак, как один круговорот, так и день один⁵⁴. Ведь многие и седмицу называют одним днем, потому что она возвращается в себя, как в один день, и как бы семь раз обращается в себе. А таков образ круга: с себя начинаться и в себя возвращаться. Потому и век Писание иногда называет одним. Правда, в других местах оно говорит о «веках», но, по-видимому, скорее обозначает различия общественных состояний или дел, чем определяет какие-то преемства веков. Ибо сказано: «велик день Господень и светел» (Иоил 2. 11); и в другом месте: «для чего вам этот день Господень? он тьма, а не свет» (Ам 5. 18). Ведь очевидно, что для людей с нечистой совестью и недостойных темен будет тот день, когда невинность воссияет (ср.: Мф 13. 43), а виновная душа будет мучиться. Впрочем, Писание учит нас, что тот непрестанный день вечного воздаяния не будет прерываться ночами и сменяться тьмой (ср.: Ис 60. 19–20)⁵⁵.

38. Прекрасно и то, что Писание, намереваясь назвать обе чередующиеся поры одним днем, заключило его утренним пределом: оно учит, что день и начинается со света, и оканчивается светом. Ведь время дня и ночи не цело, пока не исполнится. Потому и мы будем всегда вести себя благочинно, как днем, и отвергнем дела тьмы (ср.: Рим 13. 12–13)⁵⁶. Ведь мы знаем, что ночь дана для покоя тела, а не для исполнения какой-либо обязанности и дела: она проходит во сне и забвении. Да не будет у нас ни пирований и пьянства, ни сладострастия и распутства (ср.: Рим 13. 13). Не будем говорить: «Тьма и стены закрывают нас, и кто знает, увидит ли Всевышний?» (ср.: Сир 23. 25). Но да будет в нас любовь к свету и забота о благочинии, чтобы мы, ходя как днем, желали, чтобы дела наши светили пред Богом (ср.: Мф 5. 16). Ему честь, хвала, слава, власть с Господом нашим Иисусом Христом и Святым Духом от века, и ныне, и всегда, и во все веки веков. Аминь.

1. День первый, или, лучше сказать, день один, – пусть останется за ним преимущество, данное ему пророческим словом (ср.: Быт 1. 5), – мы, как могли, завершили⁵⁷. Мы узнали, что в этот день действием всемогущего Бога и Господа Иисуса Христа, а также Святого Духа создано небо, сотворена земля, излились в изобилии воды, разлит вокруг воздух и свет отделен от тьмы. Кто же не подивится тому, что мир, разнородный и составленный из несходных членов, вырастает в единое тело? Что столь далекое одно от другого сходится в общение и союз по нерасторжимому закону согласия и любви, так что разделенное по природе связуется узами единства и мира, словно неразрывным взаимным сочувствием? Или кто, видя это, станет немощным своим умом допытываться, на каком основании это возможно? Все это божественная сила, непостижимая для человеческих умов и невыразимая нашими словами, сплела воедино властью Своей воли.

2. Итак, Бог сотворил небо и землю и повелел им быть как Виновник [их бытия] – не как изобретатель очертания, но как Создатель природы. Ведь как могут сойтись между собою творческая сила бесстрастного Бога и страдательная природа вещества, словно заимствуя друг у друга то, в чем они нуждались? Если вещество не сотворено, то, выходит, Богу недоставало власти сотворить вещество и то, что подлежит [Его] действию, Он занял у него. Если же оно было неустроено, то весьма удивительно, что совечное Богу вещество не смогло сообщить себе красоты, – оно, получившее сущность не от Творца, но само обладавшее ею вне времени. Стало быть, Создатель всего больше нашел, чем дал: нашел вещество, над которым мог бы трудиться, а дал лишь очертание, которое принесло бы красоту найденным вещам. Поэтому тот день надлежит выделить из прочих как «день один», а не равнять с прочими как день первый. Ведь в этот день положены основания всех вещей и получили бытие причины, на которых держится сущность этого мира и всего видимого творения⁵⁸.

Теперь же пусть слово наше перейдет к дивным делам второго дня; их превосходство должно послужить к похвале Творца не по мере возможностей нашего толкования, но согласно Писанию.

3. Итак, прошу вас: соблаговолите судить о том, что мы говорим, по естественному чувству и взвешивать это благосклонно, простым умом и прилежной мыслью. Не подбирайте правдоподобное по преданиям философии и пустому обольщению искусной речи (ср.: Кол 2. 8), но [следуйте] правилу истины. Оно выражено в изречениях божественного слова и при созерцании такого величия вливается в сердца верных, ибо написано: «Утверди меня в словах Твоих. Рассказывали мне беззаконные свои измышления, но это не то, что закон Твой, Господи. Все заповеди Твои – истина» (Пс 118. 28, 85–86)⁵⁹. Итак, не по природам стихий, но по Христу, Который сотворил все, что восхотел, изобилуя полнотой Своего Божества (ср.: Кол 2. 8–9), будем рассматривать сотворенное и вопрошать о возможностях природы. Ведь и тогда, когда Он в Евангелии исцелял прокаженного, возвращал зрение слепым, народ, который был при этом и все видел, не усмотрел тут порядка врачебного искусства, но, дивясь могуществу Господа, как написано, «воздал хвалу Богу» (Лк 18. 43). И Моисей простер руку свою, чтобы разделилось Красное море (ср.: Исх 14. 21), не по египетским вычислениям, не по схождениям светил и не по мерам стихий, но повинуясь повелению божественной власти. Потому и сам он говорит: «Десница Твоя, Господи, прославилась силою; десница Твоя, Господи, сразила врага» (Исх 15. 6).

Итак, народ святой, туда возвысь свой ум и туда устреми всю душу. Бог видит не так, как человек: Бог смотрит на сердце, человек – на лицо (ср.: 1Цар 16. 7). Значит, и человек видит не так, как Бог. Ты слышишь, что Бог увидел и похвалил. Не оценивай же сотворенное своими глазами и не выводи заключений из догадок, а то, что Бог увидел и одобрил, не считай подлежащим пересмотру.

4. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И стало так» (Быт 1. 6). Слушай слова Божии: «да будет», – говорит Он. Это слово повелевающего, а не рассчитывающего: Он приказывает природе, а не подчиняется возможному, не исчисляет мер, не выверяет веса. Воля Его – мера вещей, слово Его – завершение дела. «Да будет, – говорит, – твердь посреди воды». Твердо все, что установил Бог. И весьма кстати Он сначала сказал «да будет твердь» и лишь потом прибавил «посреди воды», чтобы ты прежде поверил, что твердь создана по повелению Божию, чем усомнился из-за текучести вод. Если смотреть на природу стихий, как могла твердь отвердеть среди вод? Те текут – она скована; те бегут – она стоит. «И да отделяет она, – говорит, – воду от воды». Но воде свойственно смешивать, а не разделять. Как же Он повелевает то, что, как Он знает, противно закону стихий? Но раз слово Его есть начало природы, то по праву присваивает Себе власть давать природе закон Тот, Кто дал ей начало.

5. Но прежде рассмотрим, что такое твердь: то ли это самое, что выше названо небом, или иное, и два ли неба или больше. Есть такие, кто говорит, что небо одно и что для создания другого неба не могло достать сущности, поскольку ὕλη (вещество), как они выражаются, была одна. Вся она будто бы истрачена на первое небо, и не осталось ничего, что пошло бы на постройку второго или третьего неба⁶⁰. Другие же утверждают, что небес и миров бесчисленное множество. Над ними смеются свои же – ведь с нами у них брань не больше, чем со своими. Насмешники эти геометрическими числами и неизбежными выводами силятся доказать, что другого неба быть не может, что природа не допускает ни второго, ни третьего и что у Создателя не хватило бы силы сотворить много небес. И кто не посмеется над этим их искусным красноречием? Они не отрицают, что люди от одной и той же причины могут производить много вещей одного рода, а о Творце всего сомневаются, мог ли Он сотворить несколько небес. А ведь о Нем написано: «а Господь небеса сотворил» (Пс 95. 5), и в другом месте: «творит все, что хочет» (Пс 113. 11). Что же трудно Тому, для Кого захотеть – значит сотворить? Итак, шаток у них довод о невозможности, когда они рассуждают о Боге, Которому поистине говорится: «нет для Тебя ничего невозможного» (Иов 42. 2; ср.: Мк 14. 36).

6. Мы же не можем отрицать, что есть не только второе, но и третье небо, раз апостол свидетельством своих писаний подтверждает, что был восхищен до третьего неба (ср.: 2Кор 12. 2). И Давид поставил небеса небес в том хоре хвалящих Бога (ср.: Пс 148. 4)⁶¹. Подражая ему, философы ввели согласное движение шаров пяти звезд, солнца и луны; их кругами, или, вернее, шарами, по их словам, связано все. Они полагают, что эти шары, сцепленные и как бы вложенные один в другой, вращаются вспять и несутся движением, противоположным всему прочему. От этого толчка и движения самих кругов будто бы рождается некий сладостный звук, полный приятности, искусства и отраднейшего лада. Ведь воздух, рассекаемый столь искусным движением, которое соразмеряет высокие звуки с низкими, производит столь разнообразные и вместе стройные созвучия, что они превосходят всякую сладость музыкального напева.

7. Но если потребуешь удостоверения и пожелаешь, чтобы это было доказано нам чувством и слухом, они приходят в замешательство. Ведь будь это правдой, как могли бы мы этого не слышать при таком громе движущихся кругов? Тот небесный круг, к которому, как говорят, прикреплены непрестанно вращающиеся пути звезд, обращается стремительнее и издает высокий звук, а этот, лунный, – самый низкий; мы же обыкновенно слышим и более слабые звуки. Итак, если мы потребуем, чтобы достоверность этого рассуждения была подтверждена нашим свидетельством и даром слуха, они отвечают, что уши наши оглохли и чувство слуха у нас притупилось от привычки к этому звуку, воспринятому с самого нашего рождения. И в пример приводят Нил, величайшую из рек: в том месте, где он с высочайших гор низвергается в знаменитые Катадупы, он силой своего грохота заграждает уши окрестным жителям, так что они, как говорят, лишены дара слуха⁶². Но им без труда отвечает сама истина. Мы слышим громы, рождаемые столкновением облаков, – неужели же не услышали бы обращения столь великих кругов, которые, как полагают, несутся с большей скоростью, а потому должны издавать и более мощные звуки? Прибавляют еще, что звук этот не достигает земли вот зачем: иначе люди от восточных стран до самого запада, плененные его приятностью и сладостью, которую производит стремительнейшее движение небес, оставили бы свои занятия и труды. И все здесь замерло бы в праздности из-за некоего исступления человеческого ума, [увлеченного] небесными звуками. Но то, что чуждо нашему занятию и порядку божественного чтения, оставим внешним (ср.: 1Кор 5. 12–13), а сами будем держаться наставления небесных Писаний.

8. Итак, нам предстоит рассмотреть слова: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды» (Быт 1. 6). И здесь возникает вопрос, не называет ли Он твердью то, что уже сотворил прежде, о чем написано: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт 1. 1). Нам известно, что некоторые до нас так это и понимали. По их мнению, выше Писание сказало, что небо сотворено и создано Богом как его Виновником, а здесь пространнее изложило дело творения: там кратко охвачено как бы все дело в целом, а здесь образ действия разобран по отдельным видам соединяющихся вещей. Но нас побуждает [думать иначе] то, что и имя указано другое, и вид более плотный, и назначение особое, и присоединено лицо Содействующего. Ведь написано так: «И отделил Бог воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью» (Быт 1. 7)⁶³.

9. И прежде всего хотят ниспровергнуть то, что от частого чтения Писаний укоренилось и запечатлелось в наших умах: говорят, что вод над небесами быть не может. Ведь круг неба, в середине которого находится земля, по их словам, шарообразен, и на такой окружности вода устоять не может: она неизбежно стекает и скользит, потому что сверху вниз идет скат. Как же, говорят они, вода может стоять на сфере, когда сама сфера вращается? Вот оно, хитроумие диалектики: «Дай мне то, из чего я смогу тебе ответить». А если не дать, не последует в ответ ни слова. Они просят уступить им, что ось неба вращается стремительным движением, а круг земной неподвижен, чтобы доказать, что вод над небесами быть не может: ось, вращаясь, все бы их расплескала. Но уступим им то, чего они требуют, и я отвечу им по их же мнениям. Разве могут они отрицать, что в той высоте и глубине есть и долгота, и широта? Ее никто не может постигнуть, кроме того, кто исполняется всею полнотою Божиею, как говорит апостол (ср.: Еф 3. 18–19). Кто же способен с легкостью стать судьей божественного дела? Итак, в самой высоте неба есть широта. Есть ведь – скажем о том, что мы можем знать, – немало зданий, снаружи круглых, а внутри четырехугольных или снаружи четырехугольных, а внутри круглых, у которых верх плоский, и вода обыкновенно на нем задерживается⁶⁴. Говорим же мы это затем, чтобы они поняли, что их мнения можно опровергнуть мнениями более правдоподобными, и перестали мерить столь великое дело Божие, глядя на человеческую работу и наши возможности.

10. Мы же следуем связи и порядку Писаний и о деле судим, взирая на его Виновника: что сказано, Кто сказал и Кому сказал. «Да будет, – говорит, – твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды» (Быт 1. 6). Я слышу, что по повелению возникает твердь, чтобы ею разделялась вода и верхняя отделялась от нижней. Что яснее этого? Тот, Кто повелел воде разделиться твердью, вставленной посредине, позаботился и о том, как ей пребывать разделенной и разлученной. Слово Божие есть сила природы и долговечность сущности – до тех пор, пока хочет ее пребывания Тот, Кто ее установил, как написано: «поставил их на веки и веки; дал устав, который не прейдет» (Пс 148. 6). А чтобы ты знал, что это сказано о тех самых водах, которые, по-твоему, не могут находиться в высотах неба, послушай, что сказано выше: «Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес. Да хвалят имя Господа» (Пс 148. 4–5). Не тебе ли, как противящемуся, сказано: «ибо Он сказал, и они сделались, повелел, и сотворились; поставил их на веки и веки; дал устав, который не прейдет» (Пс 148. 5–6)? Или Он не кажется тебе Создателем, который вправе дать закон Своему делу? Говорит Бог – досточтимый естеством, неоценимый величием, безмерный в воздаяниях, непостижимый в делах Своих; а глубину Его премудрости кому легко исследовать (ср.: Еккл 7. 24)? Но говорит Он Сыну, то есть мышце Своей, говорит силе Своей, говорит премудрости Своей, говорит правде. И творит Сын – как могущественный, творит – как сила Божия, творит – как премудрость Божия, творит – как правда Божия. Слыша это, что ты удивляешься, если действием такого величия вода могла быть подвешена над твердью небесной?

11. Об этом заключайте по другим примерам – по тому, что видимо очам человеческим: как, если ты ищешь разумного основания, расступилась вода при переходе иудеев? Природе несвойственно, чтобы вода отделялась от воды и чтобы в глубине разлив вод разделялся сушей посредине. «Застыли, – сказано, – волны» (Исх 15. 8) и, уподобившись тверди, обуздали свой бег необычным пределом. Разве не мог Он и иначе освободить еврейский народ? Но Он хотел показать это тебе, чтобы благодаря такому зрелищу ты счел достойным веры и то, чего не видел. И Иордан, обратив течение вспять, повернул к своему истоку (ср.: Пс 113. 3). Чтобы вода, текущая вниз, остановилась – дело необычное; чтобы она без всякой преграды возвратилась вверх – считается невозможным. Но что невозможно Тому, Кто дал силу немощным, так что немощный говорит: «Все могу в укрепляющем меня» (Флп 4. 13)?

Пусть хотя бы скажут, каким образом воздух сгущается в облако, рождается ли дождь от облаков или собирается в лоне облаков. Мы часто видим, как облака поднимаются с гор. Спрашиваю: вода ли восходит от земли или обильным ливнем нисходит та, что над небесами? Если восходит, то это, конечно, противно природе: более тяжелая поднимается ввысь, и носит ее воздух, хотя воздух тоньше. Или же, если воду увлекает движение всей стремительно вращающейся сферы, то как в самом низу сферы она захватывается, так на самом верху разливается. Если она, как они хотят, не перестает изливаться, то, конечно, не перестает и захватываться: раз ось неба движется всегда, то и вода всегда черпается. Если же нисходит, значит, постоянно пребывает над небесами та вода, которой есть откуда нисходить. К тому же, что мешает им признать, что вода подвешена над небесами? Ведь на каком основании они говорят, что земля висит посредине и пребывает неподвижной, хотя она, конечно, тяжелее воды? На том же основании они могут сказать, что вода, которая над небесами, не низвергается от вращения той небесной сферы. Как земля висит в пустоте или пребывает неподвижной, отовсюду уравновешенная своей тяжестью, так и вода удерживается в равновесии тяжестью, либо большей, чем у земли, либо равной⁶⁵. Потому и море нелегко разливается по земле – разве только когда ему повелено выйти.

12. Далее, раз они сами говорят, что сфера неба вращается, сверкая пылающими звездами, то не по необходимости ли божественный промысл предусмотрел, чтобы внутри сферы неба и над сферой в изобилии была вода, которая умеряла бы пламень раскаленной оси? Оттого что огонь изобилен и жгуч, и вода в изобилии разлилась по земле, чтобы не выжег ее зной восходящего солнца и сверкающих звезд и чтобы непривычный жар не повредил нежным начаткам вещей. Сколько источников, рек, озер орошает землю, потому что ее согревает некий внутренний огонь! В самом деле, отчего бы деревья пускали побеги, отчего бы пробивались хлеба и посевы, а взойдя, созревали, если бы их не оживлял и внутренний огонь? Его нередко высекают и из камней, а часто он вырывается и из самого дерева, когда его рубят. Итак, как необходимо сотворение огня, чтобы все устроенное и расположенное по местам пребывало в целости и чтобы мягкость неба умеряла холод вод, так не излишне и изобилие вод – чтобы одно не было истреблено другим. Ведь если мера того и другого не будет соразмерной, то как огонь иссушает воду, так и вода гасит огонь. Потому Он и выверил все весом и мерой (ср.: Прем 11. 21); ведь, как читаем в книге Иова, «исчислены у Него и капли дождя» (Иов 36. 27). Он знал, что вещи легко оскудеют или вселенная распадется, если одно будет превзойдено другим. Поэтому Он так соразмерил убыль того и другого, чтобы ни огонь не иссушал, ни вода не прибывала сверх той меры, при которой убыль обоих остается умеренной и, отнимая излишнее, сберегает необходимое⁶⁶.

Итак, из земли вырывается столько потоков величайших рек. Нил, разливаясь, затопляет Египет. Дунай, идущий от западных стран, разделяет варварские и римские народы, пока сам не скроется в Понте. Рейн направляет свой бег от Альпийского хребта до глубин океана – достопамятная стена Римской державы против диких племен. По – верный перевозчик морских припасов в помощь Италии. Рона, стремительная и бурная, рассекает воды Тирренского моря, и там, говорят, мореходам грозит немалая опасность, когда морские волны и речные струи борются между собою. А с северной стороны Фасис, излившись с Кавказских гор, вместе со многими другими реками низвергается в Понт Эвксинский. Долго было бы перечислять имена всех рек, которые либо вливаются в наше море, либо изливаются в океан. И вот, хотя обилие вод так велико, все же земля полуденного края нередко иссушается зноем и, разрыхленная жаром, рассыпается в прах. Труд несчастного земледельца гибнет, и часто, когда высыхают колодцы и пересыхают потоки, недостает для питья самого необходимого для жизни. И настанет время, когда Он скажет бездне: «Опустеешь, и все реки иссушу» (Ис 44. 27), как возвестил Он о будущем через Исаию⁶⁷. Но и прежде чем придет тот день, назначенный божественным решением, сама природа стихий ведет между собою немалую борьбу. Оттого этот мир часто то сотрясается наводнениями, то страдает от чрезмерного зноя и засухи.

13. Итак, не считай невероятным множество вод, но взгляни на силу жара – и не будешь неверующим. Много поглощает огонь, и это должно быть нам ясно хотя бы из следующего. Врачи приставляют к телу особые сосуды – с узким горлом, сверху приплюснутые, внутри полые, – впустив в них слабый огонек светильника: как этот жар втягивает в себя всю влагу! Кто же усомнится, что огненный эфир, пылающий великим жаром, воспламенил бы и выжег все, если бы его не сдерживал некий закон его Создателя, так что ни реки, ни озера, ни сами моря не смогли бы угасить его силу? Потому и вода, с некоей стремительностью нисходя сверху, нередко разражается такими ливнями, что реки и озера внезапно наполняются, а сами моря выходят из берегов⁶⁸. Оттого мы часто видим и солнце влажным и роняющим росу.

14. Этим оно явно показывает, что приняло в себя стихию вод, чтобы умерить себя. Но в них так сильно рвение оспаривать истину, что они отрицают, будто само солнце горячо по природе, – потому что оно белое, а не красное или золотистое наподобие огня. И потому говорят, что оно не огненно по природе, а если и есть в нем сколько-нибудь тепла, то это, утверждают они, происходит от чрезвычайно быстрого вращения. Говорить так они считают нужным затем, чтобы казалось, будто оно нисколько не истребляет влаги, раз не имеет природного тепла, от которого влага убывает, а нередко и вовсе исчерпывается. Но, сочиняя это, они ничего не достигают. Нет разницы, от природы ли что-либо имеет тепло, или от испытываемого воздействия, или от иной какой причины: всякий огонь – истребитель влаги и всякого такого вещества, какое обычно сжигает пламя. Ведь добыт ли огонь из кусков дерева, вовсе не обожженных, а только потертых один о другой, и подхвачен листьями – пламя и тут жжет так же, как если бы ты зажег факел от огня. Зажигаешь ли ты свет от света пламени – вид и природа света те же, как если бы его возжег не природный огонь, а породила привходящая причина⁶⁹. Пусть хотя бы отсюда уразумеют жар солнца: Бог назначил ему разные места и времена его пути, чтобы оно, оставаясь всегда в одних и тех же местах, не выжгло их ежедневным зноем. Они сами говорят, что и в море вода соленая и горькая оттого, что вода, вливаемая в него реками, поглощается жаром и что дневным зноем истребляется столько же, сколько ежедневно приносится разными речными потоками. Происходит это, как утверждают, оттого, что солнце производит некое разделение: чистое и легкое оно похищает себе, а тяжелое и землистое оставляет; от этого и остается то соленое и иссушающее, что непригодно и неприятно для питья⁷⁰.

15. Но вернемся к предмету. «Да будет твердь посреди воды» (Быт 1. 6). Пусть не смущает, как я уже сказал, что выше Писание говорит «небо», а здесь – «твердь». Ведь и Давид говорит: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь» (Пс 18. 2). Это значит: мироздание, когда на него смотрят, хвалит своего Создателя, ибо невидимое величие Его познается через видимое (ср.: Рим 1. 20). И мне кажется, что имя «небеса» – общее, поскольку Писание свидетельствует о многих небесах, а «твердь» – имя особенное, раз и здесь сказано так: «И назвал Бог твердь небом» (Быт 1. 8). Выходит, что выше Писание сказало в общем смысле, что в начале сотворено небо, чтобы охватить все строение небесного творения. Здесь же оно говорит об особой плотности этой внешней тверди, которая называется твердью небесной, как читаем в пророческом гимне: «Благословен Ты на тверди небесной» (Дан 3. 56). Ведь небо, которое по-гречески зовется οὐρανός, по-латыни получило имя оттого, что на нем, словно чеканные изображения, оттиснуты светила звезд и оно как бы покрыто чеканкой, – подобно тому как чеканным мы называем серебро, блистающее выпуклыми изображениями⁷¹. А οὐρανός происходит ἀπὸ τοῦ ὁρᾶσθαι (от «быть видимым»), потому что оно видимо. Итак, πρὸς ἀντιδιαστολὴν (в противоположность) земле, которая темнее, оно именуется οὐρανός, потому что оно светло, то есть как бы «видимое». Оттого, думаю, и сказано: «птицы небесные всегда видят лицо Отца Моего Небесного» (ср.: Пс 8. 9; Мф 18. 10) и «птицы, летающие по тверди небесной» (ср.: Быт 1. 20), – ибо власти, пребывающие в том видимом месте, взирают на все это и имеют все открытым своему взору⁷².

16. Так, о временах Илии, когда в лице Ахава и Иезавели царствовало нечестие, а народ раболепствовал перед царским святотатством, сказано, что небо было заключено (ср.: 3Цар 17. 1; Лк 4. 25). А сказано так потому, что никто тогда не поднимал глаз к небу, никто не почитал его Создателя, но поклонялись дереву и камням. Из чего мы это выводим? Из того, что и в проклятиях народу Израиля Бог сказал: «И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом» (Втор 28. 23). Это о том времени, когда народ иудейский, платя за нечестие, наказывается суровостью неба и бесплодием земли; ведь от неба – причина плодородия. Потому и Моисей дал это в благословениях колену Иосифа: «от пределов неба и росы, от источников бездны внизу, и в свое время от течения солнца, и от схождения месяцев, и от вершины гор и холмов вечных» (ср.: Втор 33. 13–15), – ибо плодородие земли питается небесным благорастворением. Итак, железное небо – то, которое не изливает никакой влаги, когда ни один дождь не прорывается из облаков. Железное небо – это и сумрачный воздух, сгущенный и мглистый, цвета темного железа, когда землю сковывает лютый холод. Тогда кажется, что влага словно подвешена над нашей головой и с минуты на минуту готова обрушиться. Нередко также от ледяных дуновений ветров стынущие воды отвердевают в снег, и, когда воздух разрывается, сыплется снег⁷³. Ведь эта твердь не может разорваться без некоего грохота. Потому она и называется твердью, что не слаба и не податлива. Оттого и о громах, которые гремят с великим шумом, когда ветер, заключенный в лоне облаков, с силой ударяется, порываясь наружу, Писание говорит: «утверждающий гром» (Ам 4. 13). Итак, твердь названа так от твердости или оттого, что утверждена божественной силой, как учит нас и Писание, говоря: «хвалите Его на тверди силы Его» (Пс 150. 1)⁷⁴.

17. Небезызвестно нам и то, что некоторые относили «небеса небес» (Пс 148. 4) к умопостигаемым силам, а «твердь» – к действенным. Потому-де небеса хвалят или проповедуют славу Божию, а твердь возвещает (ср.: Пс 18. 2). Но проповедуют они не как духовные существа, а как создания мира, о чем мы сказали выше. Другие же истолковали воды, которые над небесами, как очистительные силы. Мы принимаем это как украшение толкования; однако нам не кажется неуместным и нелепым понимать здесь настоящие воды – по той причине, о которой мы сказали. Ведь и роса, и иней, и холод, и зной, согласно пророческому гимну, благословляют Господа, благословляет и земля, благословляют и звезды (ср.: Дан 3. 63–74), – и звезды мы относим не к умопостигаемым естествам, а понимаем в подлинном смысле. Хвалят Господа и змии (ср.: Пс 148. 7), потому что их природа и вид, когда на них смотрят, являют немало красоты и показывают, что есть в них немало разумного устроения⁷⁵.

18. «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт 1. 8). Сын творит то, чего хочет Отец; Отец хвалит то, что творит Сын. Нет ничего от выродившегося естества в Том, Чье дело ни в чем не отступает от Отчей воли. «Увидел» – конечно, не телесными очами взглянул, но определил, что это отвечает полноте красоты⁷⁶, – чтобы мне стал известен Его суд: мы ведь имеем обыкновение спорить даже о божественном. И что удивительного, если дело способны подвергать пересмотру те, кто поднимает вопросы о рождении Самого Создателя? Его Самого они зовут на суд, Его Самого силятся представить неравным и выродившимся. Потому ты и читаешь: и «сказал Бог», и «создал Бог» (ср.: Быт 1. 6–7) – Отец и Сын почтены одним и тем же именем величия. «И увидел Бог, что это хорошо». Он сказал – как Тому, Кто знает все, чего хочет Отец; и увидел – как Тот, Кто ведением объемлет все, что творит Сын, и совершает это общим с Ним действием. «Увидел, что это хорошо».

19. Конечно, Он не узнал то, чего не знал, но одобрил то, что было Ему угодно. Дело было угодно не как нечто неведомое, ибо и Отец, благоволивший в Сыне, не был неведом, как написано: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф 3. 17). Сын всегда знает волю Отца, и Отец – волю Сына; и Сын всегда слышит Отца, и Отец – Сына, по единству естества, воли и сущности. Об этом свидетельствует в Своем Евангелии и Сын, говоря Отцу: «Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня» (Ин 11. 42). Ибо Сын есть образ Бога невидимого (ср.: Кол 1. 15). Как образ Он отображает все, что есть у Отца; как сияние славы (ср.: Евр 1. 3) – освещает и являет нам все Отчее. И Сын видит дело Отца, как и Отец – дело Сына, о чем объявил Сам Господь: «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего» (Ин 5. 19). Итак, Он видит Отца творящим – видит в сокровенности невидимого естества – и так же слышит. Потому Он и говорит: «Как слышу, так и сужу» (Ин 5. 30), и «суд Мой истинен, потому что Я не один, но Я и Отец, пославший Меня» (Ин 8. 16).

20. Это – таинственный смысл, а вот нравственный. Для меня Он увидел, для меня одобрил. Что Бог одобрил, того ты не называй достойным порицания, – ведь ты помнишь, что тебе написано: «что Бог очистил, того ты не почитай нечистым» (Деян 10. 15). Итак, пусть никто не хулит того, что у Бога хорошо. И если хороша твердь, то сколь же более благ ее Творец – пусть и не хотят того ариане, пусть и возражают евномиане, худший плод выродившегося корня⁷⁷.

21. «Увидел, – сказано, – Бог, что это хорошо» (Быт 1. 8). Мастера обычно сперва изготовляют отдельные части, а потом соединяют их умелой пригонкой – как те, кто высекает человеческие лица или тела из мрамора, либо отливает из меди, либо лепит из воска. Однако они не знают, как подойдут друг к другу отдельные члены и какую красоту принесет будущее соединение. Поэтому они либо не решаются хвалить, либо хвалят лишь отчасти. Бог же, как судья целого, предвидя будущее, хвалит как уже завершенное то, что еще находится в самом начале первого дела, ведением предваряя конец дела. И неудивительно: у Него совершенство вещей заключено не в окончании работы, а в предопределении Его воли. Он хвалит отдельное как согласное с будущим, хвалит и полноту, сложенную из прелести отдельных частей. Ибо истинная красота в том, чтобы подобающее было и в отдельных членах, и в целом, так чтобы в отдельном хвалили прелесть, а во всем вместе – полноту стройного облика⁷⁸.

22. Но пора нам заключить второй день, чтобы, утверждая создание тверди, не сделать нам нетвердыми слушателей пространностью речи. Ведь слово затягивается до ночи, а ночь, еще лишенная света луны и звезд, – светила небесные еще не сотворены – может окутать тьмой возвращающихся домой. А вместе пусть и тела подкрепятся пищей и питьем, чтобы, пока пируют души, немощная плоть не стала жаловаться еще и на ночной пост⁷⁹.

1. Сегодня в нашем слове рождается день третий, уже взошедший в чтении, – славный день, избавивший землю от потопления, когда Бог сказал: «да соберется вода, которая под небом, в одно собрание» (Быт 1. 9)⁸⁰. С этого мне и хочется начать вступление. Сказано: «да соберется вода» – и она собралась; а как часто говорится: «да соберется народ» – и он не собирается! Немалый стыд, что повелению Божию покорны бесчувственные стихии, а не повинуются люди, которым Сам Создатель даровал чувство. И, быть может, этот стыд и сделал то, что сегодня вас сошлось больше: чтобы в день, когда вода собралась в одно собрание, не оказалось, что народ и сегодня вовсе не собрался в церковь Господню.

2. И это не единственный у нас пример послушания воды; ведь и в другом месте написано: «Видели Тебя, Боже, воды, видели Тебя воды и убоялись» (Пс 76. 17). И нет ничего неправдоподобного в том, что это сказано о водах, раз тот же пророк говорит и в другом месте: «Море увидело и побежало; Иордан обратился назад» (Пс 113. 3). Кто же не знает, что так и было на деле – что при переходе евреев море бежало? Когда волна расступилась, народ прошел, поднимая стопами пыль, и верил, что море исчезло, что волны бежали. Поверил этому и египтянин – и вошел; но к нему волна, прежде бежавшая, возвратилась. Итак, вода умеет и собираться, и бояться, и бежать, когда повелит Бог. Будем же подражать этой воде и будем знать одно собрание Господне, одну Церковь.

3. Здесь некогда собралась вода из всякой долины, из всякого болота, из всякого озера. Долина – это ересь, долина – это язычество, ибо Бог есть Бог гор, а не долин (ср.: 3Цар 20. 28). Потому в Церкви – ликование, а в ереси и язычестве – плач и скорбь. Оттого и сказано: «положил в долине плача» (ср.: Пс 83. 6–7). Итак, из всякой долины собран кафолический народ. Уже нет многих собраний, но есть одно собрание, одна Церковь. И здесь было сказано: «да соберется вода из всякой долины» – и составилось собрание духовное, составился единый народ. Из еретиков и язычников наполнилась Церковь. Долина – это театр, долина – это цирк, где бежит конь, ненадежный для спасения (ср.: Пс 32. 17), где низкое и презренное соперничество, где гнусное безобразие распрей. Итак, из тех, кто привык не отходить от цирка, возросла вера Церкви, и собрание что ни день умножается.

4. Болото – это распутство, болото – это неумеренность, болото – это невоздержание. Там грязные логовища похотей, рычание зверей, норы страстей; там тонут все, кто туда попадет, и уже не выплывают; там скользят стопы и зыбок шаг каждого. Там лысухи, моясь, пачкаются; там сверху слышны жалобные стоны голубей; там ленивая черепаха вязнет в илистой топи. Недаром вепрь – в болоте, а олень – у источников (ср.: Пс 79. 14; 41. 2). Итак, из всякого болота, где, словно лягушки, тянули старую жалобу, собрана вера, собрана чистота души и простота ума.

5. Собралась вода из всякого озера и из всякой ямы, чтобы никто не рыл брату своему ямы, в которую сам упадет (ср.: Притч 26. 27), но чтобы все любили друг друга, все друг друга согревали и, как разные члены единого тела, один другого поддерживали. Пусть услаждают их не смертоносные напевы театральных певцов, расслабляющие душу для любовных страстей, но стройное пение Церкви, но согласный голос народа, славящего Бога, и благочестивая жизнь. Пусть им будет в радость смотреть не на пурпурные ковры, не на драгоценные завесы, но на это прекраснейшее строение мира, на этот союз столь различных между собой стихий. Пусть смотрят на небо, раскинутое, как свод (ср.: Ис 40. 22), чтобы покрывать живущих в этом мире, на землю, данную для возделывания, на разлитый воздух, на замкнутые моря⁸¹. Пусть смотрят и на этот народ – орган божественного действия, в котором отзывается напев божественного слова и внутри которого действует Дух Божий; на этот храм, святилище Троицы, жилище святости – на святую Церковь, где блистают небесные завесы. О них сказано: «Распространи место шатров твоих и завес твоих, вбивай, не жалей, пусти длиннее верви твои и утверди колья твои, простирайся еще направо и налево; и потомство твое унаследует народы, и ты населишь опустевшие города» (Ис 54. 2–3). Итак, есть у нее завесы: ими она возносит добрую жизнь, покрывает грехи, осеняет вину.

6. Это и есть Церковь, которая на морях основана и на реках уготована (ср.: Пс 23. 2). Ведь на вас она утверждена и уготована – на вас, которые, подобно рекам, чистыми стекаетесь в нее из незамутненного источника. О таких реках сказано: «Возвысили реки, Господи, возвысили реки голоса свои от шума вод многих» (Пс 92. 3–4). И прибавлено: «Дивны волнения моря, дивен в вышних Господь» (Пс 92. 4). Добрые реки! Ведь вы почерпнули из того вечно текущего и полного Источника, от Которого вы и течете и Который говорит вам: «Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин 7. 38). А «сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него» (Ин 7. 39). Но теперь, подобно струям доброго Иордана, возвратитесь вместе со мной к истоку (ср.: Пс 113. 3).

7. «Да соберется, – говорит, – вода, которая под небом, в одно собрание, и да явится суша. И стало так» (Быт 1. 9). Быть может, кто-нибудь не вполне поверил прежним нашим беседам, где мы рассуждали, что земля была невидима оттого, что ее скрывал покров вод и телесными очами нельзя было ее увидеть. Ведь пророк сказал это применительно к себе, то есть к нашему состоянию, а не к величию божественного естества, которое, конечно, видит все. Но чтобы вы убедились, что мы взяли на себя труд этого толкования не ради того, чтобы показать свой ум, а ради вашего наставления, призовем в свидетели сам порядок чтения, согласный с нами. Он ясно показывает, что суша явилась после того, как вода, бывшая поверх земли, собралась и была отведена в моря. Пусть же перестанут досаждать нам диалектическими прениями и говорить: «Как это земля невидима, когда всякому телу по природе присущи вид и цвет, а всякий цвет доступен зрению?» Глас Божий взывает: «да соберется вода, и да явится суша». И снова Писание говорит: «собралась вода в одно собрание, и явилась суша» (Быт 1. 9). Зачем было повторять, если бы пророк не счел нужным предупредить вопросы? Не говорит ли он как бы так: «Я назвал ее невидимой не по природе, а из-за разлитых поверх нее вод»? Потому он и прибавил, что, когда покров был снят, явилась суша, прежде невидимая⁸².

8. Снова сеют иные вопросы. Если, говорят они, вода находилась в разных собраниях и эти собрания были на возвышенностях, то почему она не стекала в то место, куда отведена после повеления Господня? Ведь воды по природе сами скатываются вниз. Если же эти собрания были в низинах, то как вода вопреки своей природе поднялась вверх? Значит, либо естественное течение не нуждалось в повелении, либо вопреки природе вода и по повелению не могла двинуться. На этот вопрос я легко отвечу, если прежде они сами ответят мне, что и до повеления Господня природа вод была такова, чтобы струиться и течь. Ведь это свойство у воды не общее с прочими стихиями, а особенное и собственное, и оно не от какого-либо порядка вещей, но от воли и действия Всевышнего Бога. Они слышат, что повелел Бог; а глас Божий творит природу. За этим гласом последовало исполнение на деле: вода, прежде разлитая по землям и стоявшая во множестве вместилищ, начала струиться и стекаться в одно собрание. О течении ее прежде того я не читал, о движении ее прежде не узнал: ни глаз мой не видел, ни ухо не слышало. Вода стояла в разных местах – по гласу Божию она двинулась. Не видно ли, что такую природу дал ей глас Божий? Творение последовало повелению и закон обратило в обыкновение: закон первого установления оставил образец на будущее. Так, однажды сотворил Он день и ночь – и с тех пор пребывает ежедневная их смена и ежедневное возобновление. Повелено и воде бежать в собрание – и с тех пор она бежит: источники стекают в реки, реки бегут в пучину, озера изливаются в моря, вода сама себя опережает, теснит и сама за собой следует. Едино ее течение, едино тело. И хотя глубина ее различна, поверхность ее хребта остается нераздельно ровной. Оттого, думаю, морская гладь и получила свое имя⁸³, что поверхность ее ровна⁸⁴.

9. Я ответил на то, что они предложили; пусть теперь они ответят мне: неужели они никогда не видели, как источники бьют из глубины, как вода поднимается из-под земли? Кто ее гонит? Откуда она вырывается? Отчего не иссякает? Как получается, что отверстия в самой глубине почвы извергают волну? Это совершается по тайнам сокровенной природы⁸⁵. Впрочем, кто не знает, что вода, в стремительном порыве низвергаясь вниз, часто затем вздымается вверх и восходит на самый гребень горы? Что нередко и отведенная по трубам рукой мастера, она на сколько опустилась, на столько же снова поднимается? Итак, если она вопреки своей природе и собственным напором несется, и искусством мастера проводится и поднимается, то стоит ли вам удивляться, что действием божественного повеления к обыкновению ее природы прибавилось нечто, чего прежде в этом обыкновении не было? Пусть теперь скажут мне, как Он собрал, словно в мех, воды морские, как написано (ср.: Пс 32. 7), и как извел из камня воды (ср.: Пс 77. 16). Тот, Кто мог извести из камня воду, которой не было, не мог повести воду, которая была? «Он ударил в камень, и потекли воды, – восклицает Давид, – и полились ручьи» (Пс 77. 20), и в другом месте: «на горах стоят воды» (Пс 103. 6). Читаешь ты и в Евангелии: когда поднялась сильная буря и великое волнение на море, так что апостолы трепетали перед опасностью кораблекрушения, они разбудили Господа Иисуса, спавшего на корме. И Он, встав, повелел ветру и морю – и буря улеглась, и возвратилась тишина (ср.: Мф 8. 24–26; Мк 4. 38–39). Тот, Кто мог повелением усмирить все море, не мог повелением двинуть воды? А ведь и о потопе нам передано, что разверзлись источники бездны и что потом Он навел ветер и иссушил воду (ср.: Быт 7. 11; 8. 1). Если они не хотят признать, что природа повиновалась и что обыкновение стихии изменилось по повелению Божию, пусть хотя бы согласятся, что воды могли побежать от посланного ветра. Ведь мы каждый день видим на море, что воды бегут оттуда, откуда подул ветер. Если во времена Моисея море было осушено поднявшимся сильным южным ветром (ср.: Исх 14. 21), то разве не могло таким же образом быть осушено собрание вод? Разве не могла стечь в море та вода, которая впоследствии расступилась от самого дна? Но пусть узнают, что природа может изменяться, раз камень источил воды (ср.: Исх 17. 6) и железо всплыло на воде (ср.: 4Цар 6. 6). А ведь Елисей удостоился совершить это молитвой, не повелением. Итак, если Елисей вопреки природе поднял железо, то Христос не мог двинуть воды? Нет, двинул их Тот, Кто мог сказать: «Лазарь! иди вон» (Ин 11. 43) – и воскресил мертвого; ибо что Бог повелевает, то Он и совершил. Так же пойми и это слово: «да соберется вода» (Быт 1. 9) – и она собралась. А сказав «да соберется», Он не только сдвинул ее с места, но и поставил на месте, чтобы она не утекала дальше, но пребывала.

10. И вот что еще большее чудо: как это все собрания стеклись в одно собрание, а это одно собрание не переполнилось. Ведь и Писание числит это среди чудес, говоря: «Все реки текут в море, но море не переполняется» (Еккл 1. 7). Итак, и то, и другое – от повеления Божия: и то, что вода течет, и то, что она не переливается через край. Потому-то моря и замкнуты, очерченные положенным пределом, чтобы они, разлившись по землям, не затопили всего и, лишив пашни возделывания, не помешали дару земного плодородия. Пусть же узнают, что это – дело божественного повеления и небесного действия. Ведь Господь, говоря Иову из облака, сказал среди прочего и о затворе моря: «Я положил ему пределы, поставив запоры и ворота, и сказал ему: доселе дойдешь и не перейдешь, но в тебе самом сокрушатся волны твои» (Иов 38. 10–11). Разве мы сами не видим, как море нередко бушует, так что волна его вздымается ввысь, словно отвесная гора воды? Но едва оно ударит своим натиском о берег, как рассыпается пеной, отброшенное словно некими засовами низкого песка. Так и написано: «Меня ли вы не боитесь, говорит Господь, – Меня, положившего песок границею морю?» (Иер 5. 22). Итак, самым слабым из всего – прахом ничтожного песка – сдерживается неукротимая сила моря. Словно некой уздой небесного повеления, она отводится назад от предписанного ей предела, и движение яростной пучины сокрушается само в себе и дробится, отступая в свои излучины⁸⁶.

11. Впрочем, если бы не удерживала сила небесного установления, что помешало бы Чермному морю через равнины Египта смешаться с морем Египетским? Ведь Египет, как утверждают, весь равнинный и лежит в самых низких долинах. Это и показывают те, кто хотел соединить между собой эти два моря и перелить одно в другое: египтянин Сесострис, живший раньше, и Дарий Мидянин, который, полагаясь на большее свое могущество, пожелал довести до конца то, на что прежде покушался туземец. Это служит указанием, что Индийское море, в котором и Чермное, лежит выше, чем море Египетское, омывающее более низкий берег. И, быть может, именно затем, чтобы море, низвергаясь с высоты в низину, не разлилось слишком широко, оба царя и оставили свои начинания⁸⁷.

12. Теперь спрашиваю: раз Он сказал: «да соберется вода в одно собрание» (Быт 1. 9), как могло одно скопление вместить воды, разлитые по озерам, болотам и прудам, покрывавшие долины, поля и все равнинные места, бегущие в источниках и реках? И как это скопление одно, когда и поныне моря различны⁸⁸? Ведь мы называем морем и Океан, и Тирренское, и Адриатическое, и Индийское, и Египетское, и Понт, и Пропонтиду, и Геллеспонт, и Эвксинское, Эгейское, Ионическое, Атлантическое; многие говорят еще о Критском и о северном, Каспийском море. Поэтому рассмотрим слова Писания, взвешенные на точнейших весах.

13. «Да соберется, – говорит, – вода в одно скопление» (Быт 1. 9). Собрание вод одно, сплошное и непрерывное, но заливы моря различны, как говорит некто из внешних писателей⁸⁹. Ведь и Понт – обширнейший залив нашего моря. И по праву в разных местах имена разные: названия пристали к водам от названий областей. Собрание же вод одно, потому что сплошная и непрерывная волна от Индийского моря до берега Гадеса и оттуда до Чермного моря замыкает разлитым вокруг Океаном края круга земного. И внутри него с Тирренским морем сливается Адриатика, а с Адриатикой – прочие моря, различаемые именами, но не волнами. Потому и прекрасно сказано у тебя, что Бог «собрания вод назвал морями» (Быт 1. 10). Так что есть и одно общее скопление, которое зовется морем, и многие скопления, которые по областям именуются морями⁹⁰. Много земель – Африка, Испания, Фракия, Македония, Сирия, Египет, Галлия и Италия – называется по именам областей, а земля одна; так и морей по названиям мест насчитывают много, а море одно. Об этом говорит и пророк: «Твои небеса и Твоя земля; вселенную и что наполняет ее, Ты основал. Север и море Ты сотворил» (Пс 88. 12–13)⁹¹. И Иову Сам Господь говорит: «Я затворил море воротами» (Иов 38. 8).

14. Теперь, раз мы сказали об одном скоплении, встает такой вопрос. Воды были разлиты почти по всей земле и поверх земли – по низинам полей, впадинам гор и равнинам; могло ли одно собрание, раскинувшееся морской гладью, принять все эти воды и освободить от них земли, прежде затопленные повсюду разлившимся потоком? Ведь покрыто было все именно так: Писание не сказало бы «явилась земля» (ср.: Быт 1. 9), если бы не хотело показать, что она открылась повсюду. И если потоп во времена Ноя скрыл даже горы (ср.: Быт 7. 19–20), хотя воды уже были разделены на те, что над небесами, и те, что под твердью, то тем более нельзя сомневаться, что под тем разлитием таились и вершины гор. Куда же отведен весь этот избыток вод? Какие вместилища, столь сплошные и связанные между собой, могли его поглотить? Об этом мы можем сказать немало.

15. Во-первых, Творец всего мог расширить и сами пространства земель; это утверждали некоторые и до нас, высказав как собственное мнение. Я не умалчиваю о том, что Он мог сделать; но что Он сделал – этого я из свидетельства Писаний ясно не узнал и потому обхожу как тайну, чтобы и отсюда не стали выискивать себе новых вопросов. Утверждаю, однако, согласно с Писаниями, что Он мог расширить низины и открытые равнины, как Сам говорит: «Я пойду пред тобою и горы уровняю» (Ис 45. 2). Могла и сама сила вод углубить те места, где она осела, – при таком движении волн и таком кипении взволнованной стихии, какое ежедневно возмущает морские глубины и выворачивает пески со дна. Кто, далее, знает, как далеко разливается то великое море, на которое не отваживаются мореплаватели и которого не изведали корабельщики, – море, что замыкает Британию обильными водами и простирается в дальние, даже для сказаний недоступные пределы⁹²? Кто, наконец, не сообразит, сколько прибавило море, влившись в Лукринское и Авернское озера в Италии, в Тивериадское в Палестине и в озеро, что между Палестиной и Египтом тянется вдоль Аравийской пустыни, и в разные гавани – Августа, Траяна и прочие по всему кругу земному?

16. Но есть и озера и стоячие воды, не слитые с морем и не смешивающиеся с его волнами, – Ларий и Бенак⁹³, а также Альбанское и многие другие: как же собрание вод одно? Но как говорится, что Бог создал два светила (ср.: Быт 1. 16), то есть солнце и луну, хотя есть, конечно, и огни звезд, так и собрание называется одним, хотя их очень много: ведь не идет в счет то, что не идет в сравнение⁹⁴.

17. Но, кажется, говоря о море, мы и сами несколько вышли из берегов. Вернемся к предмету и рассмотрим, что значит сказанное Господом: «да соберется вода в одно собрание, и да явится суша» (Быт 1. 9), – а не сказал Он: «земля». Кто не заметит, как превосходно это сказано? Ведь земля может быть и смешана с грязью, и пропитана водой, так что облик ее под разлитыми водами не виден. «Суша» же относится не только к роду, но и к виду земли: это земля годная, сухая, удобная и пригодная для возделывания. Вместе с тем предусмотрено и то, чтобы не показалось, будто она высушена скорее солнцем, чем повелением Божиим: ведь сушей она стала прежде, чем было создано солнце⁹⁵. Оттого и Давид, различая море и землю, говорит о Господе Боге: «Его – море, и Он создал его, и сушу образовали руки Его» (Пс 94. 5). Ибо «суша» выражает природу, а «земля» – некое простое наименование предмета, имеющего в себе это свойство. Как «животное» есть обозначение рода, которому присуще нечто собственное и отличительное, – «разумное» же есть собственное свойство человека, – так и «землей» в общем смысле может называться и изобилующая водами, и пустынная, непроходимая и безводная (ср.: Пс 62. 2). Значит, и той, что изобилует водами, присуще свойство сухости: стоит удалить воду, и она становится сушей, как написано у тебя: «Он превращает реки в пустыню и источники вод – в сушу» (Пс 106. 33), то есть землю водную сделал сухой⁹⁶.

18. Итак, у земли есть свое собственное качество, как есть оно и у каждой стихии: у воздуха качество влажное, у воды – холодное, у огня – теплое. Это главное собственное свойство каждой стихии, которое мы выводим разумом. Если же мы захотим постичь их чувственно и телесно, то находим их как бы связанными и составными: земля суха и холодна, вода холодна и влажна, воздух тепел и влажен, огонь тепел и сух. Так через эти сопряженные качества стихии смешиваются одна с другой. Земля, обладая качеством сухости и холода, связана с водой по родству холодного качества, а через воду – с воздухом, потому что воздух влажен. Вода, стало быть, словно двумя руками – холода и влаги – обнимает одной землю, другой воздух: холодной – землю, влажной – воздух. И воздух, находясь посредине между двумя стихиями, враждебными по природе, то есть между водой и огнем, примиряет с собой ту и другую, потому что с водами соединяется влагой, а с огнем – теплом. Также и огонь, по природе теплый и сухой, теплом привязан к воздуху, сухостью же возвращается в общение и союз с землей. Так стихии сходятся друг с другом в этом круге и как бы хороводе согласия и союза. Оттого по-гречески и называется στοιχεῖα то, что по-латыни мы зовем стихиями: ведь они сходятся и согласно звучат друг с другом⁹⁷.

19. Мы дошли до этого потому, что Писание говорит, что Бог назвал землю сушей, то есть нарек ее по главному в ней – по свойству природы. Ибо природное свойство земли – сухость; это преимущество за ней и сохранено. Итак, главное – сухость. Присуще ей и то, что она холодна, но второе не ставится впереди первого. А влажной она бывает от соседства с водами. Значит, то – свое, а это – чужое: свое – что она суха, чужое – что влажна. Потому Создатель природы и удержал то, что даровал первым: ведь это – от природы, а то – от привходящей причины. Итак, свойство земли следовало определить по главному, а не по привходящему, чтобы наше познание складывалось сообразно преимущественному ее качеству⁹⁸.

20. «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт 1. 10). Не обойдем молчанием того, что, по мнению некоторых, ни в еврейском тексте, ни в прочих переводах нет слов: «собралась вода в свои скопления, и явилась суша. И назвал Бог сушу землею, и скопления вод назвал морями» (Быт 1. 9–10). Раз Бог сказал, что «стало так», то, полагают они, гласа Создателя довольно, чтобы указать на совершившееся действие. Но и о других творениях Писание содержит как определение повеления, так и повторное указание на действие или на его исполнение. Поэтому мы не считаем неуместным то, что, как утверждают, прибавлено, – пусть даже доказывают, что на стороне прочих переводчиков и истина, и авторитет. Ведь мы находим, что многое прибавлено и присоединено к еврейскому чтению семьюдесятью мужами не напрасно⁹⁹. Итак, увидел Бог, что море хорошо.

21. Пусть прекрасен вид этой стихии – и тогда, когда она белеет вздымающимися громадами и гребнями волн, а скалы орошаются белоснежными брызгами, и тогда, когда гладь ее, ласковая и подернутая рябью от кротких ветерков, являет пурпурный цвет ясной тишины. Этот цвет нередко разливается перед смотрящими издали, когда море не бьет яростными волнами в соседние берега, но словно обходит и приветствует их мирными объятиями. Как сладок тогда звук, как приятен плеск, как мил и согласен отклик! И все же я полагаю, что красота творения оценена не глазами: определено, что она по самому замыслу созидания сообразна и согласна с судом Создателя¹⁰⁰.

22. Итак, море хорошо прежде всего тем, что поддерживает земли необходимой влагой, тайно подавая им по неким жилам небесполезный сок. Хорошо море как пристанище рек, источник дождей, сток половодий, путь для подвоза припасов; им соединяются далекие друг от друга народы, им отстраняются опасности битв, им преграждается ярость варваров. Оно – помощь в нужде, убежище в опасностях, отрада в удовольствиях, целебная сила для здоровья, соединение разлученных, сокращение пути, прибежище страждущих, подспорье казне, пропитание в неурожай¹⁰¹. Из него изливается на земли дождь: ведь лучи солнца черпают из моря воду и похищают то, что в ней есть тонкого. Затем, чем выше это поднимается, тем больше остывает, охлаждаемое еще и тенью облаков, и становится дождем, который не только умеряет сухость земли, но и оплодотворяет тощие нивы.

23. Что перечислять острова, которыми море так часто оторочено, словно ожерельями¹⁰²? На них те, кто отрекается от соблазнов мирской невоздержности, в твердой решимости воздержания избирают жизнь, сокрытую от мира, и уклоняются от опасных извилин этой жизни. Итак, море – уединение умеренности, поприще воздержания, приют строгой жизни, гавань безопасности, тишина века, трезвость этого мира. А для мужей верных и благочестивых оно еще и побуждение к благочестию: с шумом тихо набегающих волн состязается пение псалмов, острова рукоплещут мирным хором священных волн и оглашаются гимнами святых. Откуда мне взять сил, чтобы объять всю красоту моря, какую увидел Создатель? Да и к чему много слов? Что такое это созвучие волн, как не некое созвучие народа? Потому Церковь так часто и справедливо сравнивают с морем. Сперва, когда вступает толпами народ, она изливает волны изо всех своих преддверий; затем, при молитве всего народа, шумит, словно от отхлынувших волн, когда при ответном пении псалмов голоса мужей, жен, дев и детей отдаются согласным плеском волн¹⁰³. А что сказать о том, что вода омывает грех и веет спасительное дуновение Святого Духа?

24. Да дарует нам Господь вот что: под дуновением удач бежать на быстром корабле, стать в безопасной гавани, не знать от духов злобы искушений тяжелее тех, что мы можем понести (ср.: Еф 6. 12; 1Кор 10. 13), не ведать крушений веры (ср.: 1Тим 1. 19), иметь глубокий мир. А если когда-нибудь что-либо поднимет на нас тяжкие волны века сего, да будет у нас бодрствующий ради нас кормчий – Господь Иисус, Который словом повелит, усмирит бурю, возвратит морю тишину (ср.: Мф 8. 26; Лк 8. 24). Ему честь и слава, хвала, вечность от века, и ныне, и всегда, и во все веки веков. Аминь¹⁰⁴.

25. Когда вода отступила, подобало дать земле вид и красоту, чтобы она перестала быть невидимой и неустроенной. Ведь многие называют невидимым и то, что не имеет вида. Потому они и понимают дело так: земля была невидима не оттого, что ее не мог видеть всевышний Бог или ангелы Его (людей тогда еще не было создано, да и скотов тоже), а оттого, что она не имела своего вида. Вид же земли – это произрастание и зелень поля. И вот, чтобы сделать ее видимой и устроенной, Бог говорит: «да произрастит земля зелень травную, сеющую семя по роду, и дерево плодовитое, приносящее плод по роду, в котором семя его» (Быт 1. 11)¹⁰⁵.

26. Послушаем слова истины: самая их связь – спасение для слушающих. Ведь этот первый глас Божий, обращенный к каждому из творений, которым предстояло родиться, есть закон природы. Он остался в земле на все века, чтобы дать правило будущему преемству: как впредь должно возрастать обыкновение рождать и плодоносить¹⁰⁶. Итак, сначала бывает произрастание, когда рождающееся, как мы видим, пробивается наружу; затем, когда росток пробьется и окрепнет, он становится зеленью; а зелень, немного поднявшись, становится травой¹⁰⁷. Как благотворно, как могущественно это слово: «да произрастит земля зелень травную» (Быт 1. 11)! Это значит: пусть земля произрастит сама собою, пусть не ищет чужой помощи, не нуждается ни в чьем служении.

27. Многие ведь обыкновенно говорят: если ласковое тепло солнца не прогреет землю и не взлелеет ее, так сказать, своими лучами, земля не сможет произрастить. Потому язычники и воздают солнцу божескую честь: оно, мол, силой своего жара проникает в недра земли, согревает брошенные семена и отворяет скованные морозом жилы деревьев. Так услышь же Бога, Который словно возглашает: да умолкнет нелепая речь людей, которая еще раздастся, да сгинет пустое мнение! Прежде чем возникнет светило солнца, пусть родится зелень, пусть ее первенство будет древнее солнечного. Чтобы заблуждение людей не окрепло, пусть земля произрастит раньше, чем получит тепло солнца. Пусть знают все, что не солнце – виновник растущего. Божия милость отворяет землю, Божия благость выводит наружу плоды. Как же солнце подает жизнь рождающемуся, если все это произведено животворящим действием Божиим раньше, чем солнце пришло послужить этой жизни? Оно моложе зелени, моложе травы¹⁰⁸.

28. Может быть, кто-нибудь удивится: почему корм для скота создан раньше, чем пища для человека? Здесь мы прежде всего должны приметить глубину Божию: Он не пренебрегает и самым малым. Так говорит в Евангелии Премудрость Божия: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» (Мф 6. 26). Если их питает милость Божия, никто не должен обольщаться своим усердием и своей силой. А затем – простое пропитание и природную пищу Ему надлежало предпочесть всем прочим яствам. Это пища трезвости, а прочие – пища наслаждений и роскоши; эта общая всем живым существам, та – достояние немногих. Вот пример умеренности, вот урок бережливости: всем следует довольствоваться простой травой, дешевыми овощами или плодами – той пищей, которую предложила природа, которую первой даровала щедрость Божия¹⁰⁹. Здорова и полезна та пища, что отгоняет болезни и пресекает несварение. Она не добыта никаким человеческим трудом, но излита даром Божиим – хлеб без сева, плод без семени; она так сладка и приятна, что и сытым служит в удовольствие и на пользу. Недаром, данная для первого стола, она осталась за вторым¹¹⁰.

29. Что же прибавить мне о чуде этого творения, какое представить свидетельство творческой премудрости? Ведь в этом виде ростков, в этом даре зеленеющей травы – образ человеческой жизни; здесь предстает некий знак нашей природы и участи, здесь сияет их зеркало. Эта зелень и цвет травы – образ человеческой плоти, как изрек орудием своего голоса добрый истолкователь Божества: «Возвещай! – Что мне возвещать? – Всякая плоть – трава, и всякая слава человеческая – как цвет на траве; засохла трава, и цвет ее опал, но слово Господне пребывает вовек» (Ис 40. 6–8; ср.: 1Пет 1. 24–25). Божие определение звучит человеческим голосом. Бог говорит: «возвещай», но говорит в самом Исаии. Тот ответил: «что мне возвещать?» – и, словно услышав, что ему говорить, прибавил: «всякая плоть – трава». И это правда: слава человека зеленеет во плоти, как трава, и та, что кажется высокой, мала, как былинка. Скороспелая, как цветок, недолговечная, как трава, она дает зелень на вид, а не прочность в плоде. Словно цветок, она сулит приятность веселой жизни, но в краткий срок ей суждено пасть, как зелени той травы, что «прежде, нежели будет исторгнута, засыхает» (Пс 128. 6). Какая же крепость во плоти, какое здоровье может быть долговечным¹¹¹?

30. Сегодня ты видишь крепкого юношу: он цветет свежестью мужающих лет, хорош собою, с нежным румянцем; а назавтра он встречается тебе изменившийся в лице и чертах. Кто накануне казался тебе блистательным в прелести своей красоты, на другой день предстает жалким, разбитым немощью какой-нибудь болезни. Многих или труд надламывает, или нужда иссушает, или несварение мучит, или вино губит, или старость расслабляет; иных нега лишает мужества, распутство – румянца. Разве не правда, что «засохла трава, и цвет ее опал» (Ис 40. 7)?

Другой знатен дедами и прадедами, украшен почетными знаками предков, славен отличиями старинного рода. У него множество друзей, толпа клиентов теснится вокруг и прикрывает его с обеих сторон, огромная челядь провожает его из дома и домой. И вдруг, сраженный тяжестью какой-нибудь нагрянувшей беды, он оставлен всеми, покинут товарищами, гоним близкими. Вот и правда, что жизнь человека – как трава: «прежде, нежели будет исторгнута, засыхает» (Пс 128. 6).

Бывает и так: человек еще недавно утопал в изобилии богатств, молва о его щедрости летала из уст в уста; он был славен почестями, возвышен властью, высоко восседал на судейском месте, величался на престоле, слыл в народе счастливцем. И вот, пока его провожают под клики глашатаев, внезапный поворот дел бросает его в ту самую темницу, куда он сам заключал других, и среди своих же подсудимых он оплакивает горечь близкой казни. Скольких еще вчера провожала до дома толпа рукоплещущих, завидное шествие многолюдного народа! И одна ночь уничтожила весь блеск этих славных проводов, а внезапная боль в боку примешала к разлившемуся веселью скорбную череду тяжкой печали. Такова, стало быть, слава человеческая – «как цвет на траве» (Ис 40. 6): даже когда она воздается, она ничего не прибавляет к делам. В ней не обретается никакого плода, а когда она утрачивается, то исчезает, разом покидая всю сцену человека – и то, что осеняла сверху, и то, что оживляла изнутри¹¹².

31. О, если бы мы подражали этой траве, о которой Господь говорит: «да произрастит земля зелень травную, сеющую семя по роду и по подобию» (Быт 1. 11)! Будем же сеять семя по роду. А что это за род, услышь от того, кто говорит, что нам должно искать Божество, не ощутим ли Его и не найдем ли, хотя Оно и недалеко от каждого из нас. «Ибо мы Им живем и движемся и существуем, – говорит он, – как и некоторые из ваших сказали: „мы Его и род“» (Деян 17. 27–28). По этому роду и будем сеять семя – не в плоть, а в дух (ср.: Гал 6. 8). Не плотские, а духовные семена должны сеять мы, желающие достичь вечной жизни (ср.: 1Кор 9. 11). А что такое подобие, ты и сам знаешь: ведь ты создан по образу и подобию Божию (ср.: Быт 1. 26). Трава верна своему роду, а ты своему роду не верен. Пшеничное зерно, брошенное в землю, возвращает красоту своего рода, а ты вырождаешься. Хлеба не подделывают чистоты своего семени, а ты подделываешь чистоту души, силу ума, целомудрие тела.

32. Ты не признаешь, что ты – создание Христово? Своими руками, как мы читаем, Он образовал тебя (ср.: Пс 118. 73), – а ты, манихей, берешь себе другого создателя. Бог Отец говорит Сыну: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт 1. 26), – а ты, фотинианин, говоришь, что при устроении мира Христа еще не было; а ты, евномианин, говоришь, что Сын неподобен Отцу. Но если Он образ, то уж конечно не неподобен, а всецело выражает Отца: Отец запечатлел Его единством Своей сущности. Отец говорит: «сотворим», – а ты отрицаешь Соработника. Что сказал Отец, то сотворил Сын, – а ты отрицаешь равенство Того, в Ком благоволение Отца (ср.: Мф 3. 17).

33. «Да произрастит земля, – говорит, – зелень травную по роду» (Быт 1. 11). У всего, что называют порождениями земли, сначала бывает росток. Чуть поднявшись, он становится зеленью, потом травой, а из нее выходит плод¹¹³. Есть растения, которые идут от корня: так деревья, никем не посаженные, рождаются от корня других деревьев. На тростнике мы видим, как у нижнего его конца, сбоку, образуется как бы некий узел, и из него вырастает другой тростник. Значит, в корне есть некая семенная сила. А привитое пускает ростки и на верхних частях. Итак, одним преемство рода дается от корня, другим – иным даром. Ибо в каждом растении есть либо семя, либо некая семенная сила, и притом «по роду»: рождающееся от нее вырастает подобным тому, что было посеяно, или тому, от чьего корня оно идет. От пшеницы – пшеница, от проса – просо; от груши белым цветом прорывается груша, и каштан поднимается от корня каштана¹¹⁴.

34. «Да произрастит земля, – говорит, – зелень травную по роду» (Быт 1. 11). И тотчас земля, мучась родами, излилась в новые порождения, облеклась покровом зелени, приняла прелесть плодородия и, убранная разными побегами, получила свои собственные украшения¹¹⁵. Мы дивимся, что она родила так скоро; но насколько больше чудес, если всмотришься в подробности! Вот брошенные в землю семена распадаются и, если не умрут, не приносят никакого плода; а если разрешатся как бы собственной смертью, то воскресают для обильнейших плодов (ср.: Ин 12. 24). Итак, рыхлая глыба принимает пшеничное зерно, борона прикрывает и удерживает посеянное, а земля словно на материнском лоне согревает его и обнимает. Потом, когда зерно это распадется, оно дает зелень. Приятен уже самый вид зеленеющих всходов: они сразу выдают своим сходством род посеянного, так что в самом начале стебля ты узнаешь, какого рода эта зелень, и уже в зелени виден плод. Понемногу она подрастает, становясь травой, и, мужая, поднимается и встает стеблем¹¹⁶.

Когда же на коленчатой уже соломине поднимется колос, для будущего зерна готовятся некие влагалища. В них, внутри, образуется зерно, чтобы его нежных зачатков не повредил холод, не опалил солнечный зной, не сбила суровость ветров или лютая сила ливней. Затем идут ряды колоса, образованные с дивным искусством: они и приятны на вид, и для защиты связаны между собой неким естественным сцеплением, которое устроил божественный промысл. А чтобы под тяжестью обильного зерна не подломилась, так сказать, опора стеблей, сам стебель заключен в некие влагалища: так, удвоив силы, он сможет нести умножившийся плод и не согнется к земле, изнемогая под ношей. Наконец, над самым колосом возводится частокол остей, чтобы нести стражу, словно в некоей крепости: пусть колос не терпит от клевания мелких птиц, не лишается своих плодов и не бывает затоптан их лапами¹¹⁷.

35. А что сказать о том, как милость Божия позаботилась о пользе человека? Земля возвращает полученное как взятое в рост – умножив его избытком лихвы. Люди часто обманывают и лишают своего заимодавца даже самого долга, а земля остается верной. Если же когда-нибудь она не заплатит – помешает ли суровый холод, или чрезмерная засуха, или безмерная сила дождей, – то на другой год она возмещает убытки предыдущего. Так что и тогда, когда урожай обманывает надежду земледельца, земля ни в чем не виновата; а когда он улыбается, плодородие щедрой матери изливается в порождения, и она никогда не причиняет никакого ущерба своему заимодавцу.

36. А каков вид полного поля, какое благоухание, какая сладость, какая отрада земледельцам! Что могли бы мы сказать достойного, пользуясь собственной речью? Но у нас есть свидетельства Писания: из них мы видим, что сладость поля уподоблена благословению и благодати святых, ибо святой Исаак говорит: «запах от сына моего, как запах от поля полного» (Быт 27. 27). К чему мне описывать пурпурные фиалки, белые лилии, алые розы, нивы, расписанные то золотистыми, то пестрыми, то желтыми цветами? Не знаешь, что в них услаждает больше – вид цветов или сила благоухания. Глаза насыщаются приятным зрелищем, вдаль и вширь разливается благоухание, и мы исполняемся его сладостью. Потому достойно говорит Господь: «и красота поля со Мною» (Пс 49. 11)¹¹⁸. С Ним она, ибо Он Сам ее создал: какой другой художник мог бы выразить такую прелесть каждой вещи? «Посмотрите на полевые лилии» (Мф 6. 28): какая белизна в лепестках, как сами лепестки, тесно прижатые друг к другу, словно поднимаются снизу вверх, образуя подобие чаши! И как внутри блестит что-то похожее на золото, которое, однако, ограждено кругом валом цветка и недоступно никакой обиде! Если кто сорвет этот цветок и разберет его на лепестки, – где рука столь великого мастера, что сумеет вновь сложить образ лилии? Найдется ли такой подражатель природы, что дерзнет восстановить этот цветок? А ведь Господь дал о нем столь великое свидетельство, что сказал: «и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» (Мф 6. 29). Богатейший и мудрейший царь признается уступающим красоте этого цветка.

37. Что перечислять целебные соки трав, лекарства, заключенные в кустах и листьях? Больной олень жует масличные веточки – и выздоравливает. И саранчу обглоданные листья маслины избавляют от болезни. Листья ежевики, брошенные на змею, убивают ее. Комары не тронут тебя, если сваришь полынь с маслом и натрешься этим¹¹⁹.

38. Но, может быть, скажут: как же это вместе с полезным рождается смертоносное и пагубное? Вместе с пшеницей – болиголов: находишь эту отраву среди того, чем питается жизнь, и, если не заметить его вовремя, он обычно вредит здоровью. И среди другой пищи, поддерживающей жизнь, попадается чемерица. Часто остается неузнанным и обманывает собирателя также аконит. Но это все равно что порицать землю за то, что не все люди добры. Услышь и большее: не все ангелы на небе добры. Само солнце от чрезмерного жара иссушает колосья, а первые всходы растений сжигает. И луна указывает дорогу путникам, но она же помогает и засадам разбойников. Так достойно ли нам, пренебрегая благодарностью Создателю за полезное, из-за чего-то вредного в пище умалять промышление Творца? Будто все должно было родиться ради чрева или будто мало того, что божественная щедрость подала нашему желудку! Нам назначены яства, и они всем известны: они доставляют и удовольствие, и здоровье телу.

39. Но каждое из порождений земли имеет некое свое особое основание, и все они в свою меру восполняют полноту всего творения¹²⁰. Одно рождается в пищу, другое – для иной надобности. Ничего праздного, ничего напрасного земля не произращает. Что ты считаешь бесполезным для себя, полезно другим; мало того, оно часто полезно и тебе самому, только для иного употребления. Что не годится в пищу, дает лекарство; и нередко то самое, что вредно тебе, птицам или зверям служит безвредным кормом. Так, скворцы питаются болиголовом, и он им не во вред: по устройству своего тела они избегают яда смертоносного сока. Сила этого сока холодна; но тонкие поры, ведущие к обиталищу их сердца, позволяют им переварить его раньше и упредить холод, прежде чем он коснется самых жизненных частей. А чемерица, как говорят сведущие люди, служит пищей и кормом перепелам: благодаря некоему природному сложению своего тела они избегают силы вредного корма. В самом деле, если искусством врачей она нередко приготовляется на здоровье даже человеческому телу, которому, казалось бы, противна, то насколько же легче по самому свойству природы идет в пищу то, что рука врача обращает во спасение! И мандрагорой часто вызывают сон, когда больные страдают тягостной бессонницей. А что сказать об опии, который и нам знаком едва ли не по ежедневному употреблению? Ведь им часто усыпляются тяжелейшие боли внутренностей. Не укрылось от нас и то, что болиголовом нередко усмиряли неистовство похоти, а чемерицей исцеляли застарелые недуги больного тела.

40. Итак, во всем этом не только нет никакого упрека Творцу, но есть даже приращение благодарности: ведь то, что ты считал созданным на погибель, служит тебе целебным средством¹²¹. Ибо и опасного можно избежать предусмотрительностью, и спасительное при усердии не теряется. Разве овцы и козы учились уклоняться от того, что им вредно? Не одним ли обонянием, по некоей тайне природы, они, хотя и лишены разума, познают, однако, разумный способ избежать опасности и сберечь здоровье, и различают равно вредное и полезное? Нередко, говорят, они, почувствовав в себе отравленные стрелы, ищут знакомые травы и ими врачуют рану. Так пища служит им лекарством: видишь, как стрелы выскакивают из раны, а яд уходит, не расползаясь. Оленям же и яд – пища: змея бежит от оленя, а льва убивает. Дракон опутывает слона, падение которого – смерть для победителя. Потому и бьются оба изо всех сил. Один старается связать ту ногу, где падение опутанного ему не повредит. Другой бережется, как бы его не схватили за заднюю ногу, когда он идет последним, или на узкой тропе: там он и сам не сможет повернуться и растоптать дракона тяжелой стопой, и не получит помощи от идущего следом слона¹²².

41. Итак, если неразумные животные знают, какими травами себя лечить и какими средствами себе помочь, неужели не знает этого человек, которому от рождения дан разумный смысл? Неужели он так далек от истины, что вовсе не понимает, что для чего пригодно? Или так неблагодарен к благам природы, что, раз глоток бычьей крови смертелен для человека, он думает, будто этому трудолюбивому животному следовало или не родиться, или быть созданным без крови? А ведь сила его полезна для возделывания полей, пригодна для повозок, приятна в пищу и разнообразной службой поддерживает земледельцев¹²³. Им-то – знай они только свои блага! – Бог и даровал все, сказав: «да произрастит земля зелень травную, сеющую семя по роду» (Быт 1. 11). Ибо этим Он обнял не только самородную пищу, какая есть в травах, кореньях, древесных и прочих плодах, но и ту, что добывается усердием и приобретается возделыванием и сельским трудом.

42. И как прекрасно, что Он не велел земле сразу излить семя и плоды, но постановил, чтобы поля сначала пускали ростки, потом зеленели, а после семя вызревало по свойству своего рода! Так нивы никогда не остаются без прелести: сначала они цветут приятной вешней красой, а потом приносят пользу плодов¹²⁴.

43. Но, может быть, кто-нибудь скажет: как же земля приносит семена «по роду», если брошенные семена часто вырождаются и от посеянной доброй пшеницы получается зерно и цветом бледнее, и обликом хуже? Но если такое случается, это следует относить не к переходу в другой род, а к некоей болезни и недомоганию семени. Ведь оно не перестает быть пшеницей, если его обожжет холод или размочит дождь: оно изменилось скорее видом, чем родом, а также цветом и порчей. И в самом деле, подмокшие хлеба часто возвращаются к виду своего рода, если их просушить на солнце или у огня либо если, порученные заботливым земледельцам, они будут согреты благорастворением воздуха и тучностью плодородной земли. Так в потомстве восстанавливается то, что выродилось в родителе. Потому нам не грозит опасность, что повеление Божие, действие которого укоренилось в природе, когда-нибудь утратит силу из-за порчи преемства: ведь и ныне в семенах сохраняется чистота их рода¹²⁵.

44. Что же до куколя и прочих подложных семян, которые часто примешиваются к хлебам, то из евангельского чтения мы знаем, что они зовутся плевелами. Но у них есть некий свой собственный род: они не перешли из пшеничного семени в другой род семян через порчу цвета и не получили оттого выродившейся природы¹²⁶. Этому и учит Господь, говоря: «Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы» (Мф 13. 24–25). Мы видим, конечно, что плевелы и пшеница различны как именами, так и родом. Потому и рабы сказали домовладыке: «господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы?» Он же сказал им: «враг человека сделал это» (Мф 13. 27–28). Одно семя – диавола, другое семя – Христово, которое сеется в правду. Стало быть, одно посеял Сын Человеческий, другое – диавол. Природа того и другого семени столь различна, что и сеятели противоположны. Что сеет Христос – это Царство Божие; что сеет диавол – это грех. Как же могут Царство и грех быть одного рода? «Царствие Божие, – говорит Он, – подобно тому, как если человек бросит семя в землю» (Мк 4. 26). Есть и Человек, сеющий слово, о Котором написано: «Сеятель слово сеет» (Мк 4. 14).

45. Этот Человек посеял слово на земле, когда сказал: «да произрастит земля зелень» (Быт 1. 11), – и вдруг проросли всходы земли и засияли разнообразные виды вещей. Здесь зеленеющая прелесть лугов дала изобилие корма, там желтеющий колос полей колыханием обильной нивы явил образ волнующегося моря. Сама собой земля принесла все плоды. Пусть она не могла быть вспахана без пахаря – земледелец ведь еще не был создан, – но и невспаханная изобиловала тучными жатвами, и, думаю, даже с большим урожаем: ведь и леность земледельца не могла отнять у земли плодородия. Ныне плодородие достается каждому по заслуге труда – там, где видно возделывание полей; а нерадение или вина карается бесплодием тучной почвы – то потопами дождей, то засухой земли, то градобитием, то по какой угодно иной причине. Тогда же земля сама собой всюду приносила плоды, ибо так повелел Тот, Кто есть полнота всего. Слово Божие плодоносило на земле, и никакое проклятие еще не осуждало землю. Ибо начало рождающегося мира древнее наших грехов, и моложе та вина, за которую мы осуждены в поте лица своего есть хлеб (ср.: Быт 3. 19), а без пота не знать пропитания¹²⁷.

46. Да и поныне плодородие земли являет древнее изобилие тем, что родит само собой. Сколь многое и теперь рождается без нашего труда! Но и в том, что добывается руками, по большей части остаются при нас Божии благодеяния, так что сами хлеба приносятся отдыхающим. Этому учит пример из предложенного чтения, где Господь говорит: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва» (Мк 4. 26–29)¹²⁸. Итак, человек, пока ты спишь и ничего не знаешь, земля сама собой производит свои плоды. Ты спишь и встаешь – и дивишься, как за ночь подросли хлеба.

47. Мы сказали о зелени травной; теперь скажем о «дереве плодовитом, приносящем плод по роду, в котором семя его» (Быт 1. 11). «Он сказал, – и сделалось» (Пс 32. 9): и вдруг земля, как прежде цветами и зеленью трав, так теперь оделась рощами. Сбежались деревья, поднялись леса, вершины гор внезапно покрылись листвой. Здесь сосна, там кипарис вознеслись высокими верхушками, сошлись кедры и ели. Вышла и пихта: не довольствуясь земными корнями и воздушной вершиной, она готовилась под надежными веслами встретить и морские превратности и спорить не только с ветрами, но и с волнами. Поднялся, источая свое благоухание, и лавр, которому никогда не суждено лишиться своего покрова. И тенистые каменные дубы вознесли вершину, готовые и в зимнюю пору сохранить косматую листву. Ибо то преимущество, которое природа получила в самый миг рождения мира, она в каждом растении удержала и на будущее. Оттого остается у каменных дубов, остается и у кипарисов их привилегия: никакие ветры не срывают с них одеяния их кудрей¹²⁹.

48. Прежде роза взошла среди земных цветов без шипов, и прекраснейший цветок цвел без всякого коварства. Потом шипы оградили прелесть цветка, являя как бы зеркало человеческой жизни, которая сладость своих наслаждений часто уязвляет соседними жалами забот. Ведь изящество нашей жизни обнесено валом и ограждено некими тревогами, так что к радости примкнула печаль. Потому, когда кто-нибудь радуется приятности разума или удачам благополучного течения жизни, ему следует вспомнить о вине, за которую нам, цветшим в прелести рая, по праву осуждения были присуждены шипы в уме и терния в душе¹³⁰. Итак, блистай, человек, сколько угодно – сиянием знатности, высотой власти или блеском добродетели: всегда рядом с тобой шип, всегда терние; всегда оглядывайся на то, что у тебя внизу. Над шипами ты цветешь, и недолго длится краса. Скоро каждый увядает, как только минует цвет его возраста.

49. Впрочем, знай: как бренное у тебя общее с цветами, так радостное – с виноградными лозами, от которых рождается «вино, которое веселит сердце человека» (Пс 103. 15)¹³¹. О, если бы ты, человек, подражал примеру этого растения и сам приносил себе плод веселья и радости! В тебе самом – сладость твоей благодати: из тебя она произрастает, в тебе пребывает, внутри тебя обитает; в самом себе надлежит тебе искать радость своей совести. Потому и сказано: «Пей воду из твоего водоема и текущую из твоего колодезя» (Притч 5. 15). Прежде всего, нет ничего приятнее запаха цветущей лозы: ведь сок, выжатый из ее цветов, дает питье, которое служит и удовольствию, и здоровью. Далее, кто не подивится тому, что из виноградной косточки лоза вырывается ввысь, до самой вершины дерева? Она словно согревает его в объятиях, как бы руками оплетает и обхватывает, одевает листьями, венчает гирляндами гроздьев. Подобно нашей жизни, она сначала пускает в землю живой корень; потом, будучи от природы гибкой и неспособной стоять, она усиками, словно руками, стискивает все, за что ухватится, и с их помощью выпрямляется и поднимается.

50. Ей подобен народ Церкви: он насажден как бы корнем веры и пригибается к земле отводком смирения. О нем прекрасно говорит пророк: «Из Египта перенес Ты виноградную лозу… и утвердил корни ее, и она наполнила землю. Горы покрылись тенью ее, и ветви ее как кедры Божии; она пустила ветви свои до моря и отрасли свои до реки» (Пс 79. 9–12). И через Исаию Сам Господь сказал: «Виноградник был у Возлюбленного на вершине, на месте тучном. И Я обнес его оградою, и окопал виноградник Сорех, и построил башню посреди его» (ср.: Ис 5. 1–2)¹³². Ибо Он обнес его как бы валом небесных заповедей и стражей ангелов: ведь «Ангел Господень ополчается вокруг боящихся Его» (Пс 33. 8). Он поставил в Церкви как бы башню апостолов, пророков и учителей (ср.: 1Кор 12. 28), которые обыкновенно стоят на страже мира Церкви. Он окопал ее, когда снял с нее груз земных забот: ведь ничто так не обременяет ум, как попечение об этом мире и жажда денег или власти.

Это показано тебе в Евангелии, где ты читаешь, что женщина, имевшая духа немощи, была скорчена, так что не могла поднять взор (ср.: Лк 13. 11). Согбенной была душа ее: она клонилась к земным выгодам и не видела небесной благодати. Иисус взглянул на нее и подозвал, и женщина тотчас сложила с себя земное бремя. Теми же вожделениями, как Он показывает, были обременены и те, кому Он говорит: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф 11. 28). Итак, душа той женщины, словно окопанная, вздохнула свободно и выпрямилась.

51. Но и сама лоза, когда ее окопают, подвязывается и выпрямляется, чтобы не клонилась опять к земле. Одни побеги обрезают, другие пускают на отводки: обрезают те, что буйствуют в бесплодном разрастании, а на отводки пускают те, которые добрый земледелец признает плодоносными. Что мне описывать ряды подпорок и стройность соединяющих их перекладин? Они поистине и наглядно учат, что в Церкви должно соблюдаться равенство: пусть ни богатый и знатный не превозносится, ни бедный не падает духом, ни незнатный не отчаивается. Пусть у всех в Церкви будет равная и единая свобода, пусть всем уделяются общая справедливость и благодать. Для того и башня посредине, чтобы всюду являть пример тех поселян, тех рыбаков, которые удостоились занять твердыню добродетелей. Пусть их примеры возвышают наше сердце, чтобы оно не лежало на земле, ничтожное и презренное, но чтобы ум каждого поднимался к высшему и дерзал говорить: «Наше же жительство – на небесах» (Флп 3. 20). А чтобы никакие бури века не могли согнуть его и непогода не увлекла вниз, он теми усиками и завитками, словно объятиями любви, обнимает всех ближних и находит покой в единении с ними. Итак, любовь – вот что связывает нас с высшим и прививает к небу. Ведь кто пребывает в любви, в том пребывает Бог (ср.: 1Ин 4. 16). Потому и Господь говорит: «Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне. Я есмь лоза, а вы ветви» (Ин 15. 4–5)¹³³.

52. Итак, Он ясно указал, что пример лозы следует привлечь для наставления нашей жизни. О ней говорят, что сначала, согретая весенним теплом, она пускает почки, а потом из самых сочленений побегов выпускает плод. Из них появляется и образуется гроздь; понемногу вырастая, она сохраняет терпкость незрелого плода и может стать сладкой, лишь когда уже созреет и поспеет. Между тем виноградник одевается зеленеющей листвой: она служит ему немалой защитой от холода и всякого вреда и укрывает от солнечного зноя. А что отраднее этого зрелища, что слаще этого плода – видеть свисающие гирлянды, словно ожерелья на нарядном поле, срывать гроздья, сияющие то золотым, то пурпурным цветом? Подумаешь, что это блещут гиацинты и прочие драгоценные камни, сверкают индийские самоцветы, сияет красота белых камней. И не замечаешь, человек, что все это напоминает тебе: пусть последний день не застанет твои плоды незрелыми, пусть пора зрелого возраста не принесет малых дел. Ведь незрелый плод обыкновенно горек, и сладким может быть лишь то, что доросло до зрелости совершенства. Такому совершенному мужу не вредят ни холод страшной смерти, ни солнце неправды: его осеняет духовная благодать, она гасит все пожары мирской алчности и плотской похоти и защищает от зноя.

Пусть хвалят тебя все, кто тебя видит, и дивятся полкам Церкви, словно гирляндам виноградных ветвей. Пусть каждый из верных созерцает прекрасные ожерелья душ, пусть радуется зрелости благоразумия, блеску веры, красе исповедания, красоте праведности, обилию милосердия, чтобы тебе было сказано: «Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем» (Пс 127. 3). Ведь богатым даром щедрости ты подражаешь изобилию плодоносной лозы.

53. Но что я задерживаюсь на одной лозе, когда полезны все роды деревьев? Одни рождены для плода, другие даны для употребления. Ведь и те, что не дают обильного плода, зато ценнее в употреблении. Кедр пригоден для возведения кровель, потому что такое дерево и в длину велико, и стен не обременяет. Для потолков и украшения кровель подходит кипарис. Потому и Церковь говорит в Песни песней: «Балки домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы» (ср.: Песн 1. 16). Она объявляет, что прекрасное убранство ее кровли – в тех, кто, словно балки, своей добродетелью держит верх Церкви и украшает ее кровлю.

Лавр и пальма – знак победы: лавром венчают головы победителей, пальма украшает победную руку. Потому и Церковь говорит: «Сказала я: взойду на пальму, овладею высотами ее» (ср.: Песн 7. 9)¹³⁴. Она видит превосходство Слова, надеется, что сможет взойти на Его высоту и на вершину знания, и говорит: «Взойду на пальму». Она хочет оставить все низшее и устремиться к высшему, к награде Христовой (ср.: Флп 3. 14), чтобы срывать и вкушать сладкие ее плоды: ведь сладок плод добродетели.

И тополь, тенистое дерево победных венков, и гибкая ива, пригодная для подвязывания лоз, – на что иное они таинственно указывают, как не на то, что благи узы Христовы? Они не причиняют вреда: это узы благодати, узы любви, так что каждый может хвалиться своими узами, как хвалился и Павел, говоря: «Павел, узник Иисуса Христа» (Флм 1). Связанный этими узами – узами воздержания, узами любви, – он говорил: «Кто отлучит нас от любви Иисуса Христа?» (ср.: Рим 8. 35). Связанный этими узами, и Давид говорит: «на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы» (Пс 136. 2).

И самшит, удобный для начертания букв, своей гладкой древесиной приучает к письму детскую руку. Потому и говорит Писание: «Напиши на самшите» (ср.: Ис 30. 8), – чтобы заодно само это дерево, всегда зеленое и никогда не теряющее листьев, напоминало тебе: никогда не обнажайся, пренебрегши своей надеждой, но пусть всегда через веру произрастает у тебя надежда спасения¹³⁵.

54. К чему мне перечислять, как разнообразны деревья, как различно и прекрасно убранство каждого? Как раскидисты буки, как высоки ели, как кудрявы сосны, как тенисты дубы, как двуцветны тополя, как густо разрастается и оживает каштан – стоит срубить его, и он пускает из себя как бы целый лес! К чему говорить, как по самим деревьям распознается возраст – старческий или юный? У молодых ветви тоньше, у старых сучья крепче и узловаты; у тех листья гладкие и раскидистые, у этих – сжатые и жесткие. Есть и такие деревья, которые, если их срубят, не умеют от старого и отмершего корня восстановить свое потомство. А другим – у которых либо юность в цвету, либо природа плодовитее – порубка идет скорее на пользу, чем во вред: они обновляются в оживающем потомстве, во многих своих наследниках¹³⁶.

55. И вот чему подивишься: есть пол у самих плодов, есть различие пола у деревьев. Так, можно видеть, как пальма, рождающая финики, нередко склоняет и покорно опускает свои ветви, являя вид вожделения и объятий перед тем деревом, которое сельские работники называют мужской пальмой. Стало быть, та пальма – женская, и видом покорности она признает свой пол. Поэтому садовники бросают на ее ветви семена мужских фиников или побегов; от этого в женское дерево как бы вливается некое чувство наслаждения и ему подается радость желанного соития. Получив этот дар, оно вновь выпрямляется, поднимает ветви и опять возносит свою крону в прежнее положение.

То же думают и о смоковнице. Поэтому многие, как говорят, сажают дикую смоковницу рядом с садовой и плодоносной: плоды этой плодовитой садовой смоковницы, тронутые каким-нибудь ветром или зноем, будто бы скоро осыпаются на землю. Оттого знающие это средство привязывают к плодоносному дереву незрелые смоквы дикого и так врачуют его немощь, чтобы оно могло удержать свои плоды, которые без этого лекарства вот-вот упали бы.

Этой как бы загадкой природы мы научаемся не избегать тех, кто отделен от нашей веры и общения. Ведь и язычник, если он будет приобретен, может стать тем более пылким защитником веры, чем упорнее отстаивал заблуждение. И если обратится кто-нибудь из еретиков, он может даже укрепить ту сторону, на которую перешел, переменив убеждение, – особенно если есть в нем природная прямота, так что суждение его может быть живым, и если опорой ему служат прилежная трезвость и хранимое целомудрие. Итак, не жалей на него усердия, чтобы, подобно той плодоносной смоковнице, от присутствия и соседства дикого дерева ты смог укрепить собственную добродетель. Тогда и ревность твоя не ослабеет, и плод усердия и благодати сохранится¹³⁷.

56. А как много такого, что учит: природную жесткость можно смягчить прилежным старанием! Примеры тому дает сельское хозяйство. Так, гранаты часто скоро зацветают, но не могут принести плода, если знатоки не ухаживают за ними подобающими средствами; часто сок внутри пропадает, а снаружи плод являет прекрасный вид. Гранат не напрасно сравнивают с Церковью, как сказано Церкви в Песни песней: «Как кожура гранатового яблока – ланиты твои» (ср.: Песн 4. 3), и ниже: «распустилась ли виноградная лоза… расцвели ли гранатовые яблоки» (Песн 7. 13). Ибо Церковь являет прекрасный блеск веры и исповедания: она украшена кровью стольких мучеников и, что еще важнее, наделена, как приданым, кровью Христовой. Вместе с тем она, по обыкновению этого плода, хранит внутри себя под одной оградой множество плодов и заключает в себе многие дела добродетелей; ведь мудрый духом скрывает дела (ср.: Притч 11. 13).

И миндаль, как говорят, земледельцы лечат вот каким способом, чтобы из горьких плоды его стали сладкими: просверливают корень дерева и вставляют в середину черенок того дерева, которое греки называют πεύκη (сосна), а мы – picea; после этого горечь сока исчезает. Итак, если земледелие изменяет качества растений, неужели усердие в учении и строгость воспитания не могут смягчить любые недуги страстей? Пусть же никто, стоя на скользком пути юности или невоздержности, не отчаивается в своем обращении¹³⁸. Деревья нередко обращаются на лучшее употребление – неужели не могут измениться сердца человеческие?

57. Мы показали, что плоды различаются не только у деревьев разного рода, но нередко и в одном и том же виде деревьев плоды несходны между собой. Один вид у плодов мужских, другой – у женских, как мы уже сказали выше о финиках. Но кто сможет охватить разнообразие, вид и прелесть плодов, пользу каждого и свойства соков – что к чему пригодно? Кто охватит, как горькие плоды врачуют больные внутренности человека и умеряют вздутие и внутреннее раздражение, как, напротив, едкость влаг смягчается сладкими плодами? Потому и древнее та медицина, что лечит травами и соками, и нет здоровья прочнее того, которое восстанавливается целебной пищей. Так сама природа учит нас, что одна лишь пища и есть наше лекарство. Травами, во всяком случае, закрываются открытые язвы, травами лечатся внутренние болезни; поэтому дело врачей – знать силы трав: отсюда и пошло искусство врачевания.

58. Но вернем перо к простым плодам: одни зреют на солнце, другие наливаются, заключенные в скорлупу и кожуру¹³⁹. Яблоки и груши, а также все сорта винограда открыты солнцу нагими. Плод же ореха и лещины, равно как и сосновый орешек, хотя и покрыт скорлупой и кожурой, все же и сам питается солнечным теплом; и насколько орешек скрыт в плотной шишке, настолько же питает его жар солнца.

59. И как велик промысл Господа: где плод нежнее, там плотный лист дает ему более надежный покров для защиты, – это мы видим на плоде смоковницы. Итак, более нежное надо ограждать более крепким, как учит и Сам Господь через Иеремию: «подобно этим смоквам хорошим Я признаю хорошими переселенцев Иудейских, которых Я послал из сего места в землю Халдейскую; и обращу на них очи Мои во благо им» (Иер 24. 5–6). Их, как нежных, Он оградил как бы более крепким покровом Своего милосердия, чтобы нежные плоды не погибли до времени. О них же Он говорит и далее: «Воспитанные у меня в неге пошли жесткими путями» (Вар 4. 26), а ниже говорит им: «Дерзайте, дети, и взывайте к Богу» (Вар 4. 27)¹⁴⁰. Вот единственный нерушимый покров и непроницаемая защита от всех бурь и обид. Итак, где плоды нежны, там покровы и защита листьев плотнее; напротив, где плоды крепче, там листья нежнее, как показывает яблоня. Ведь крепкий плод не слишком нуждается в помощи и защите; тень более плотного покрова могла бы скорее повредить плоду¹⁴¹.

60. Пусть, наконец, и виноградный лист научит нас красоте природы и сокровенным тайнам Божественной премудрости. Мы видим, что он так рассечен и разделен, что являет как бы вид трех листьев; средняя часть так обособлена, что, не держись она за нижние, смотрящим казалась бы отдельной. Природа, как видно, соблюла здесь тот расчет, чтобы лист и легче пропускал солнце, и давал тень. При этом средняя его часть вытянута длиннее и на самом конце утончается, так что являет больше красоты, чем прикрытия. Она как будто изображает победную награду и этим показывает, что виноградная гроздь первенствует среди прочих висящих плодов: по безмолвному суду природы, но с явным знаком ей прирождены вид и преимущество победы. Итак, гроздь имеет при себе свою награду. Этот лист и дает ей защиту от вреда – от ярости воздуха и дождей, – и не мешает принимать солнечное тепло, которым она, согреваясь, питается, окрашивается и растет¹⁴².

И лист смоковницы почти так же, как виноградный, рассечен на четыре доли, и это тем заметнее, чем лист крупнее; правда, он не курчавится, как виноградный, ни по всему краю, ни на верхушке. Насколько в листе смоковницы больше плотности, настолько в виноградном – изящества. Итак, плотность листа помогает отражать непогоду, а разрезы – прогревать прекрасный плод. Оттого этот плод не скоро чувствует град, но скоро – зрелость: он, как видно, и укрыт от невзгод, и открыт для милости.

61. К чему мне описывать различия листьев – как одни круглы, другие продолговаты, одни гибки, другие жестки, одни нелегко падают при любом ветре, другие осыпаются от легкого дуновения?

62. Невозможно исследовать свойства каждой вещи, ясным свидетельством различить их несходства или исчерпывающими доказательствами раскрыть причины, скрытые и тайные. Вода ведь одна и та же, а между тем часто меняет свой вид. Среди песков она желта, среди скал пениста, среди рощ зеленее, среди цветущих лугов пестра, среди лилий светлее, среди роз румянее, в траве прозрачнее, в болоте мутнее, в источнике чище, в море темнее: она течет, принимая цвет тех мест, по которым струится. Подобным образом меняет она и свой холод: среди дышащих жаром мест кипит, в тенистых стынет, под ударами солнца накаляется, а напоенная снегами белеет ледяной влагой. А как меняется самый вкус ее! Она бывает то терпкой, то горькой, то крепкой, то резкой, то сладкой – смотря по качеству того, во что она влита. Терпкой делают ее незрелые соки, толченая кожура ореха и растертые листья; от полыни она горька, от вина крепка, от чеснока резка, от яда становится пагубной, от меда – сладкой. Если же подмешать к ней мастику, плод теребинта или ядро ореха, она легко переходит в мягкую природу масла.

Она кормилица всех растений, но каждому служит по-разному. Омывает ли она корни или нисходит, пролившись из туч, – всему дает она свою особую силу: утучняет корень, поднимает ствол, раскидывает ветви, заставляет зеленеть листья, питает семена плодов, растит самый плод. И хотя кормилица у всех одна, одни роды деревьев дают соки горькие, другие сладкие, одни – поздние, другие – ранние. Да и сами сладости несходны между собой: одна сладость у винограда, другая у маслины, иная у вишни, иная у смоквы, особая у яблока, отличная от них у финика¹⁴³.

63. И на ощупь вода в одном месте мягка, в другом жестче, а часто и маслянистая. Весом она тоже нередко различается, как и видом: во многих местах ее находят более тяжелой, во многих – более легкой. Неудивительно поэтому, что, раз она сама с собой несходна, несходны между собой и слезы деревьев, которые рождаются от орошения той же водой. И хотя причина у всех одна, употребление и природа у каждой разные. Одну силу имеет слеза вишневого дерева, другую – мастичного. Иную, несходную с ними каплю бальзама источают, как передают, благовонные деревья Востока; иной род слез по некой силе сокровенной природы роняют стебли ферулы в Египте и Ливии. Что же сказать тебе – хотя молва об этом и нетверда – о том, что янтарь есть слеза растения и что слеза затвердевает до плотности такого вещества? Но подтверждается это нелегковесными свидетельствами: в янтаре часто находят листья, мельчайшие частицы веточек или каких-нибудь крохотных животных. Видимо, он принял их, когда был еще мягкой каплей, и, затвердев, удержал¹⁴⁴.

64. Но зачем я состязаюсь бедным словом с высоким и драгоценным устроением природы? Ведь слово это питается человеческим умом, а природу всего образовал Божественный промысл. Поэтому надо как бы некими вожжами сдержать разлив слов¹⁴⁵. Иначе покажется, будто мы самовольно беремся излагать то, что, как видно, особо было даровано свыше Соломону с даром премудрости, – различия деревьев, силы корней и все сокровенное и непредвиденное, как написано (ср.: Прем 7. 20–21). Впрочем, как передают, и он не открыл этого; и потому мне думается, что он мог рассуждать о родах растений (ср.: 3Цар 4. 33), но не мог вполне изъяснить законы всего творения.

65. Если от орошения водами и нивы обычно тучнее, и бобы зеленее, и многообразная красота садов рождается и возрождается, если берега разлившихся рек украшаются зеленеющим дерном, – то как же по слову Господа, которое обильнее всякого течения вод, внезапно расцвело все творение растений! Поспешили поля произвести жатву, которой им не вверяли, сады – прорастить неведомые роды овощей и чудеса цветов, берега рек – одеться миртовыми рощами. Заторопились деревья скорее подняться, скорее одеться цветом, подать пищу людям и корм скоту. Плод – общий для всех, и польза дана всем. Деревья разом произрастили и то, и другое: одно – чтобы мы питались, другое – чтобы прохладная тень защищала нас от солнца. Пища – в плоде, отрада – в листве. Но промысл Творца предвидел, что плод присвоит себе главным образом человеческая жадность, и потому позаботился о прочих животных, даровав им особое пропитание. И вот для них немалая пища – в листьях и лесной коре. Вместе с тем подано и то, что служит врачеванию: соки, слезы, побеги. Итак, все, что мы позднее узнали как полезное – из опыта, употребления, примера, – Творец от начала повелел произвести из лона земли, величием Своего предведения зная, для какой пользы это даровать¹⁴⁶.

66. Господь повелел, чтобы земля произрастила «зелень, траву… и дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его» (Быт 1. 11). А чтобы никто не говорил, что у многих деревьев не видно ни плода, ни семени, и не думал, будто Божие повеление в чем-то колеблется и истинность его сомнительна, пусть заметит вот что. Никак не может быть, чтобы все произрастающее либо не пользовалось семенами, либо не имело чего-то, что по силе своей равно семенам. И кто вглядится внимательно, сможет убедиться в этом по ясному свидетельству. Ивы, кажется, вовсе не имеют семени; однако у них на листьях есть некое зернышко, имеющее силу семени: если предать его земле, дерево поднимается, словно от посаженного черенка, и встает, словно из семени. Из этого зернышка сначала вырастает корень, а от корня поднимается целый лес – не только ивы, но и прочих деревьев подобного рода. Но и отпрыски корня имеют силу семени, отчего многие таким посевом умножали свои рощи¹⁴⁷.

67. Велика сила Божия в каждой вещи. И пусть никто не удивляется, что я назвал великой силу Божию в растениях: ведь Он Сам сказал, что великая сила Его – в саранче и гусенице (ср.: Иоил 2. 25)¹⁴⁸. Так Он сказал потому, что великое оскорбление Божественного величия искупалось умеренной карой – бесплодием и скудостью Иудеи. Великая сила – терпение, великая сила – промысл. Недостойны были пользоваться плодородием земли те, кто оскорбил Творца земли. И поистине велик Тот, Кто жалким голодом карает преступление такого нечестия. Итак, если великой силой Божией земля породила бесплодную гусеницу, то насколько более великой силой рождает она то, что плодоносно!

68. Кто, глядя на сосновую шишку, не изумится, какое искусство Божественным повелением вложено в природу и запечатлено в ней? Как от самой сердцевины, пусть и на разных расстояниях, она поднимается равным сцеплением, в котором лелеет свои плоды! Так по всей окружности соблюдается один и тот же вид и порядок, в каждой ячейке изобилует как бы приплод орешков, и по кругу возвращаются плод и красота. Итак, в этой шишке природа как будто отпечатлела собственный образ: она хранит преимущества, полученные от того первого Божественного и небесного повеления, и в некой череде и порядке лет приносит свои порождения, пока не исполнится скончание времени¹⁴⁹.

69. Но как в этом плоде природа запечатлевает привлекательный свой образ, так в мириках, то есть низкорослых кустарниках, она выразила образ бесчестного лукавства. Как двоедушные люди всюду оказываются под рукой – перед добрыми выставляют приветливость и простоту, а льнут к самым порочным, – так и эти кустарники, словно вопреки самим себе, растут и в местах водных, и в пустынных. Потому и Иеремия сравнил с мириками нравы двусмысленные и неискренние (ср.: Иер 17. 6)¹⁵⁰.

70. «Да произрастит земля», – говорит Он (Быт 1. 11), – и тотчас вся земля наполнилась восходящей порослью. А человеку говорится: «возлюби Господа Бога твоего» (Мф 22. 37; ср.: Втор 6. 5), – и не во все сердца влилась любовь к Богу. Сердца людей глуше, чем твердые камни. Земля, повинуясь Создателю, подает нам плоды, которых не должна нам; мы же отказываем в должном даре, не почитая Создателя.

71. Посмотри, каков промысл Божий в малом, и, раз не можешь постичь, подивись, как одни растения Он сохранил всегда цветущими, а другим определил перемены – обнажаться и одеваться. Среди седых снегов и морозного инея поля сохраняют свою зелень: сами скованные льдом, они все же одеваются немалой красой зеленеющих всходов. И между самими деревьями, одетыми долговечной листвой, различие немалое. Маслина и сосна всегда сохраняют свое одеяние, однако листья свои меняют часто. Они носят их для красы своего дерева не как долговечные, а как сменяющие друг друга, и за цельностью непрерывного убора скрывают саму смену. Пальма же остается всегда зеленой потому, что листья ее сохраняются и долго живут, а не сменяются: какие листья она пустила вначале, те и хранит, ничем их не заменяя¹⁵¹.

Подражай же ей, человек, чтобы и тебе было сказано: «Этот стан твой похож на пальму» (Песн 7. 8). Храни зелень своего детства и той природной невинности, которую получил изначально, чтобы, посаженный при потоках вод, ты имел плод свой готовым во время свое и лист твой не опадал (ср.: Пс 1. 3). Следуя этой зелени благодати, всегда цветущей во Христе, Церковь говорит: «Под сень Его стремилась я и села» (ср.: Песн 2. 3). Это преимущество зеленеющего дара получили апостолы: ни один лист их не мог опасть, так что даже тень их исцеляла больных (ср.: Деян 5. 15). Ибо вера ума и цветущие заслуги добродетелей осеняли телесные немощи. Пребывай же насажденным в доме Господнем, чтобы во дворах Его цвести тебе, как пальма (ср.: Пс 91. 13–14), чтобы взошла на тебя благодать Церкви и был «запах от ноздрей твоих, как от яблоков; уста твои – как отличное вино» (Песн 7. 9–10), чтобы тебе опьяняться во Христе (ср.: Песн 5. 1).

72. Кстати этот стих напомнил вернуться к тому, что мы едва не оставили. Мы сказали, что по повелению Господа произросла и виноградная лоза; между тем мы знаем, что позднее, после потопа, ее насадил Ной. Ведь так у тебя написано: «Ной был земледелец, и насадил виноградную лозу, и выпил вина ее, и уснул» (ср.: Быт 9. 20–21). Итак, Ной – виновник не лозы, а ее насаждения: он не мог бы насадить ее, если бы не нашел уже рожденной прежде. Значит, он возделыватель лоз, а не создатель. Бог же, зная, что вино, если пить его умеренно, дает здоровье и умножает благоразумие, а принятое без меры подает повод к порокам (ср.: Сир 31. 31–35), дал само творение, а изобилие оставил на волю человека. Так бережливость природы должна была стать уроком трезвости, а вред от излишества и падение от опьянения человек должен был приписывать самому себе. Ведь и сам Ной опьянел и уснул, усыпленный вином. Так через вино открылся для срама тот, кто через потоп возрос к славе. Но Господь и здесь сохранил благодать Своего творения: Он обратил плод его нам во спасение, чтобы через него приходило к нам отпущение грехов (ср.: Мф 26. 27–28).

Потому благочестиво сказал Исаак: «Запах Иакова – запах полного поля» (ср.: Быт 27. 27), то есть запах природный. Ведь что слаще полного поля, что приятнее запаха лозы, что отраднее цветущих бобов? И хотя некто до нас остроумно сказал: «Не лозой, не смоквой и не хлебом благоухал патриарх, но дышал благодатью добродетелей»¹⁵², – я все же и самый запах земли, простой и чистый, принимаю за благодать благословения. Его не изготовила никакая подделка, но излила истина небесной милости. Оттого и к священнейшим благословениям причисляется то, чтобы Господь даровал нам от росы небесной обилие вина, елея и хлеба (ср.: Быт 27. 28). Ему честь, хвала, слава, вечность от веков, и ныне, и всегда, и во все веки веков. Аминь.

1. Кто собирает виноград, тот прежде обычно очищает сосуды, в которые вливают вино, чтобы никакая нечистота не испортила его прелести. Ведь что пользы сажать лозу рядами, каждый год окапывать ее или проводить плугом борозды, обрезать ее, подпирать, приставлять к вязам и сочетать с ними как бы неким браком, если вино, добытое таким трудом, скиснет в сосуде¹⁵³? Так и тот, кто желает видеть утренний восход солнца, очищает глаза, чтобы не засела в них ни пылинка, ни соринка, от которой притупился бы взор, и чтобы никакая туманная мгла не застлала телесного зрения смотрящего. И у нас в чтении должно взойти солнце, которого прежде не было. Первый день мы уже прошли без солнца, второй провели без солнца, третий завершили без солнца; в четвертый день Бог повелевает быть светилам – солнцу, луне и звездам. Солнце начинает быть. Очисти же, человек, очи ума и внутренний взор души, чтобы никакой сучок греха не притупил остроты твоего разума и не смутил зрения чистого сердца. Очисти слух, чтобы принять светлые струи божественного Писания в чистый сосуд и чтобы не проникла с ними никакая скверна.

Выходит солнце, наполняя великим сиянием день, великим светом – мир и согревая его своим жаром. Берегись, человек, оценивать одно лишь его величие, чтобы чрезмерный блеск его не ослепил зрения твоего ума. Так тот, кто смотрит прямо на его луч, от ударившего в глаза света внезапно теряет всякое зрение. Если он не обратит лица и глаз в другую сторону, то думает, будто ничего не видит и лишился дара зрения; а стоит ему отвести взор – и способность эта остается у него невредимой. Берегись же, чтобы и твое зрение не помутил его восходящий луч. А потому взгляни прежде на твердь небесную, которая сотворена раньше солнца; взгляни на землю, которая стала видимой и устроенной прежде, чем вышло солнце; взгляни на ее произрастения, что старше солнечного света. Куст старше солнца¹⁵⁴, трава древнее луны. Не считай же богом того, впереди кого, как видишь, поставлены дары Божии. Три дня миновало – и никто не искал солнца, а света было в изобилии. Ведь и у дня есть свой свет, предшественник солнца.

2. Итак, не доверяйся опрометчиво столь великому блеску солнца. Да, оно око мира, отрада дня, красота неба, прелесть природы, превосходнейшее из творений; но когда видишь его, помышляй о его Создателе, когда дивишься ему, хвали его Творца. Если так отрадно солнце, которое делит с тварью ее удел и само к ней причастно, то сколь благо то Солнце правды (ср.: Мал 4. 2)! Если так быстро это солнце, что в стремительном беге за день и ночь обходит все, то сколь велик Тот, Кто всегда пребывает всюду и величием Своим наполняет все (ср.: Пс 71. 19)! Если достойно удивления то, которому велят взойти, то насколько выше удивления Тот, Кто, как мы читаем, «скажет солнцу, – и не взойдет» (Иов 9. 7)! Если велико то, которое что ни день со сменой часов в одни места приходит, из других уходит, то каков же Тот, Кто, даже уничижив Себя (ср.: Флп 2. 7), чтобы мы могли Его видеть, был Светом истинным, «Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин 1. 9)! Если так превосходно то, которое часто терпит затмения, когда его заслоняет земля, то каково величие Того, Кто говорит: «Еще раз Я поколеблю землю» (ср.: Агг 2. 6)! То солнце земля скрывает, а колебания, идущего от Него, она не может выдержать, если ее не поддержит твердая основа Его воли. Если для слепого потеря – не видеть красоты этого солнца, то какая потеря для грешника – лишившись дара истинного Света, терпеть мрак вечной ночи¹⁵⁵!

3. Итак, когда видишь солнце, посмотри на землю, которая основана раньше; посмотри на зелень травную, которая превосходит его преимуществом старшинства; посмотри на деревья, которые рукоплещут (ср.: Ис 55. 12), оттого что начали быть прежде светил небесных. Разве заслуги травы больше, чем заслуги солнца? Разве выше преимущество дерева? Да не будет, чтобы мы предпочли бесчувственное служителю столь великого дара! Что же предусмотрела глубина премудрости и ведения Божия (ср.: Рим 11. 33), когда деревья начали быть раньше, чем те два светоча мира, как бы очи небесной тверди? Не то ли, чтобы все узнали по свидетельству божественного чтения, что земля может быть плодородной и без солнца? Ведь та, что смогла без солнца произрастить первые семена вещей, может, конечно, и принятые семена питать, и собственным теплом, без солнечного жара, производить порождения¹⁵⁶.

4. И вот, природа взывает как бы голосом своих даров: «Хорошо солнце, но служением, а не владычеством; оно добрый помощник моего плодородия, но не творец; добрый кормилец моих плодов, но не создатель. Порой оно само опаляет мои порождения; часто оно само мне во вред и во многих местах оставляет меня без приданого. Я не неблагодарна к сослужителю: он дан мне на пользу, со мною отдан в труд, со мною покорен суете, со мною подчинен рабству тления (ср.: Рим 8. 20–21). Со мною он стенает, со мною мучится родами, чтобы пришло усыновление сынов и искупление рода человеческого (ср.: Рим 8. 22–23), дабы и мы могли освободиться от рабства. Предстоя вместе со мною, он хвалит Создателя, со мною воспевает гимн Господу Богу нашему (ср.: Пс 148. 3; Дан 3. 62). В чем высшая его благодать, в том у него общий удел со мною. Где благословляет солнце, там благословляет земля, благословляют плодоносные деревья, благословляет скот, благословляют птицы – вместе со мною (ср.: Пс 148. 9–10). Мореход среди моря его винит, а по мне тоскует; пастух в горах от него укрывается, а к моей зелени, к моим деревьям спешит, чтобы в зной найти под ними тень, к моим источникам бежит, томимый жаждой и усталый».

5. Но чтобы свидетельство глаз не показалось тебе малым, очисти слух и приклони его к небесным вещаниям: ведь «при устах двух или трех свидетелей будет твердо всякое слово» (2Кор 13. 1). Слушай Говорящего: «да будут светила на тверди небесной для освещения земли» (Быт 1. 14). Кто это говорит? Говорит Бог. А кому говорит, как не Сыну? Итак, Бог Отец говорит: «Да будет солнце», – и Сын сотворил солнце: ведь подобало, чтобы солнце мира сотворил Тот, Кто есть Солнце правды (ср.: Мал 4. 2)¹⁵⁷. Он, стало быть, вывел его на свет, Он просветил его, Он даровал ему власть изливать свет. Итак, солнце сотворено; потому и оно служит, ибо сказано: «Ты основал землю, и она пребывает; по устроению Твоему пребывает день, ибо все служит Тебе» (ср.: Пс 118. 90–91). В самом деле, если служит день, как же не служит солнце, которое сотворено во власть дня? Как не служат луна и звезды, которые сотворены во власть ночи (ср.: Пс 135. 8–9)¹⁵⁸? Ведь сколь великую красоту даровал им Творец! От сияния солнца воздух блещет ярче обычного и яснее светит день; блеском луны и звезд озаряется ночная тьма; небо, словно увенчанное цветами, так искрится огненными светилами, что подумаешь: оно расписано, как весенний цветущий рай, и сверкает живыми ожерельями благоухающих роз¹⁵⁹. И вот, чем больше, как видно, уделено им красоты, тем больше они и должны: кому больше вверено, тот больше и должен (ср.: Лк 12. 48). Потому и хорошо многие назвали это убранством неба: ведь это драгоценное ожерелье из звезд.

6. А чтобы мы знали, что плодородие земли надо приписывать не солнечному жару, а божественной милости, пророк говорит: «Все они от Тебя ожидают, чтобы Ты дал им пищу их в свое время. Даешь им – принимают, отверзаешь руку Твою – насыщаются благом» (Пс 103. 27–28). И ниже: «пошлешь дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лице земли» (Пс 103. 30). И в Евангелии сказано: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут… и Отец ваш Небесный питает их» (Мф 6. 26). Значит, не солнце и не луна – виновники плодородия, но Бог Отец через Господа Иисуса подает всем щедрый дар плодородия.

7. Прекрасно изъяснил нам пророк и то, что значат его собственные слова: сотворил Бог солнце во власть дня и луну во власть ночи (ср.: Пс 135. 8–9). Ведь в том же сто третьем псалме, о котором мы сказали выше, он написал: «Он сотворил луну для указания времен, солнце знает свой запад» (Пс 103. 19). Когда день завершает счет своих часов, солнце знает положенный ему закат. Итак, солнце во власти дня, а луна – во власти ночи: она принуждена повиноваться чередованию времен и то наполняется светом, то лишается его.

Впрочем, многие, как видно, понимают это место таинственно – о Христе и о Церкви. Христос познал страдание Своего тела, сказав: «Отче! пришел час, прославь Сына Твоего» (Ин 17. 1), – чтобы этим Своим закатом даровать жизнь вечную всем, кого теснил закат вечной смерти. И у Церкви есть свои времена – времена гонения и мира. Кажется, что она, подобно луне, оскудевает, но она не оскудевает. Затмиться она может, оскудеть – не может: в гонениях она умаляется оттого, что некоторые отступают, но лишь затем, чтобы восполниться исповеданиями мучеников и, прославившись победами пролитой за Христа крови, излить по всему кругу земному еще больший свет своего благочестия и веры.

Ведь и у луны убывает свет, а не тело, когда в месячном чередовании она, как кажется, слагает с себя свой свет, чтобы занять его у солнца. В этом легко убедиться при чистом и прозрачном воздухе, когда никакое облако не застилает и не затемняет ее. Круг луны остается целым, хотя и не весь сияет так, как его часть; величиной она такова, какой видится обычно в полноте света, но из-за некой тени является лишенной своего света. Оттого и блещут ее рога, что тело ее раскинуто по кругу и как бы обозначается, когда свет в одной части убывает¹⁶⁰.

8. Может, однако, смутить то, что сказано: «да будут светила… для освещения земли и для отделения дня от ночи» (Быт 1. 14), – ведь и выше, там, где Бог сотворил свет, уже было сказано: «отделил Бог свет от тьмы… И был вечер, и было утро: день один» (Быт 1. 4–5)¹⁶¹. Но рассудим: одно дело – свет дня, другое – свет солнца, луны и свет звезд, ибо само солнце своими лучами, как видно, прибавляет блеска дневному свету. Это может обнаружить и начало дня, и его исход. Ведь до солнца день хотя и светит, но не сияет, потому что еще ярче блещет он при полуденном солнце. Это показывает пророк, говоря: «и выведет, как свет, правду твою и справедливость твою, как полдень» (Пс 36. 6). Он сравнил правду святого не просто со светом, но с полуденным светом.

9. Далее, Он пожелал, чтобы у различия между днем и ночью был не один только знак, но два: чтобы различие создавали и свет, и восход солнца, и опять же чтобы угасание света и восход звезд разграничивали закат дня и начало ночи. Ведь когда зайдет солнце, еще остается некий остаток дня, пока тьма не покроет землю; и тогда восходят луна и звезды. О ночи это совершенно ясно: сияние луны и звезд свидетельствует о пределах ночи, поскольку днем взошедшее солнце скрывает блеск луны и всех звезд. О дне же сам зной солнца может научить нас, что природа дневного света и солнца различна и самый вид их несходен. У света вид простой – давать свет; солнце же имеет силу не только освещать, но и греть: оно огненно, а огонь и светит, и жжет. Потому Бог, желая показать Моисею чудо Своего действия, чтобы побудить Моисея к усердному послушанию и воспламенить его сердце к вере, явился в огне в терновом кусте; и куст не сгорал, но только, казалось, сиял видом огня (ср.: Исх 3. 2–3). Итак, одно свойство огня бездействовало, другое действовало: бездействовала сила жжения, действовала сила освещения. Потому и изумлялся Моисей, что огонь вопреки своей природе не сжигал терновника, хотя обычно сжигает и более крепкое вещество. Но огонь Господень имеет обыкновение освещать, а не сжигать.

10. Но ты, пожалуй, скажешь: как же написано: «Я – огонь поядающий» (ср.: Втор 4. 24)? Хорошо, что напомнил: он обыкновенно не поядает ничего, кроме одних грехов. И по воздаяниям за заслуги мы заключаем о природе божественного огня: одних он освещает, других жжет – освещает праведных, жжет нечестивых. Не одних и тех же он и освещает, и жжет; но освещение его неугасимо – в наслаждение добрым, жжение его сильно – в наказание грешникам¹⁶². Но вернемся к различию дня и ночи. Когда восходит свет дня, ночь обращается в бегство; когда день уходит, ночь разливается.

11. Ведь нет у света никакого общения с тьмой (ср.: 2Кор 6. 14): Господь установил это как закон природы при первом Своем действии. Когда Он сотворил свет, Он произвел и разделение между светом и тьмой. И вот, даже днем, когда солнце уже разлило свет по земле, мы видим, что тень – человека ли, куста ли какого-нибудь – отделяется от света. Утром она направлена к западу, вечером поворачивается к востоку, в полуденные часы склоняется к северу, но со светом не сливается и не смешивается, а уступает ему и бежит от него. Подобным образом и ночь, как видно, уступает дню и уклоняется от его света: ведь она, как доказали люди более сведущие, опередившие нас и возрастом, и служением, есть тень земли. Тень по природе пристает к телу и соединена с ним – настолько, что даже живописцы стараются изображать тени тех тел, которые пишут. Они утверждают, что искусство в том и состоит, чтобы не упускать силы природы; и чья картина не передает также и тени, тот считается как бы нарушителем естественного права. Итак, как днем, когда против солнца оказывается какое-нибудь тело, с той стороны, где свет прегражден, ложится тень, так и на исходе дня, когда против его света или солнца встает преграда земли, воздух покрывается тенью.

12. Отсюда ясно, что ночь происходит от тени земли¹⁶³. Итак, Он сотворил солнце, луну и звезды и назначил им меры времен: солнцу – дневные, луне и звездам – ночные, чтобы оно умножало красоту дня, а они освещали тень и мрак и были «для знамений, и времен, и дней, и годов» (Быт 1. 14). Времена у солнца и у луны со звездами разделены, а меры равны – сообразно чередованию месяцев; и служат они знамениями. Мы не можем отрицать, что по солнцу и луне выводятся некоторые знамения. Ведь и Господь сказал: «И будут знамения в солнце и луне и звездах» (Лк 21. 25); а когда апостолы спрашивали о знамении Его пришествия, ответил: «солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба» (Мф 24. 29). Это, сказал Он, будут знамения грядущей кончины мира; но в нашей пытливости должно соблюдать подобающую меру¹⁶⁴.

13. Так, некоторые попытались определять свойства рождений – каким будет каждый родившийся¹⁶⁵, – хотя это не только пусто, но и вредно для вопрошающих, и невозможно для обещающих. Что может быть вреднее, чем каждому убедить себя, что он есть то, чем родился? Тогда никто не должен менять свою жизнь, положение и нравы и стараться стать лучше, а должен оставаться при этом убеждении. И доброго ты не можешь похвалить, и дурного осудить, раз он, как видно, лишь отвечает необходимости своего рождения. И как же Господь назначил добрым награды, а дурным наказания, если образ жизни создается необходимостью, а поведение определяется течением звезд? И что это, как не совлечь с человека человека, если ничего не оставлено нравам, ничего – воспитанию, ничего – усердию?

Скольких мы видим исторгнутыми из преступлений и грехов и обратившимися к лучшему состоянию! Апостолы искуплены и собраны из грешников, конечно, не часом своего рождения: их освятило пришествие Христово, и час страдания Господня искупил их от смерти. Тот осужденный разбойник, что был распят с Господом, перешел в вечные обители рая не по милости своего рождения, а исповеданием веры (ср.: Лк 23. 42–43). Иону низвергла в море не сила рождения, а вина: он пренебрег божественным предречением; и кит, приняв его, через три дня изверг в знамение будущей тайны и сохранил ради заслуги пророческой благодати (ср.: Иона 1. 2–3, 15; 2. 1, 11). Петра, которому предстояло погибнуть близкой смертью, освободил из темницы ангел Христов, а не череда звезд (ср.: Деян 12. 7–11). Павла слепота обратила к благодати (ср.: Деян 9. 8); его же, ужаленного ехидной и потрясенного кораблекрушением, спасли не средства, данные рождением, а заслуги благочестия (ср.: Деян 28. 3–5). Что скажем о тех, кто, будучи мертвым, воскрес по их молитвам (ср.: Деян 9. 40)? Собственное ли рождение вернуло их или апостольская благодать? Какая была нужда [апостолам] предавать себя постам и опасностям, если они могли достичь желаемого по милости рождения? А поверь они в это – ожидая необходимости судеб, никогда не достигли бы столь великой благодати. Итак, вредно это убеждение.

14. Но мало того: оно еще и невозможно. Возьмем кое-что из их рассуждений – чтобы обличить, а не одобрить. Они говорят, что сила рождения велика и что вычислять его надо по неким мельчайшим и точным мгновениям; а если не вычислить вполне верно, расхождение будет огромным. Ведь кратким неделимым мигом, ничтожным мгновением отстоит, по их словам, рождение бессильного от рождения могущественного, нищего – от богатого, невинного – от преступного. И нередко в один и тот же час появляются на свет тот, кому суждено долголетие, и тот, кто умрет в раннем детстве, если прочее у них несходно и разделено хоть какой-нибудь точкой¹⁶⁶. Пусть ответят, как они могут это вычислить. Представь, что женщина рожает. Первой, конечно, узнает о младенце повитуха: она ждет крика, по которому заключают, что новорожденный жив, смотрит, мальчик это или девочка. Сколько, по-твоему, мгновений минует в этих промедлениях? Положим, математик наготове. Но разве может мужчина присутствовать при родах? Пока повитуха сообщает, а халдей выслушивает и ставит гороскоп, судьба родившегося уже перешла в чужой жребий: спрашивают об одном, а выставляют гороскоп другого. Допусти даже, что их мнение о необходимости, заключенной в рождениях, верно, – вычисление верным быть не может. Мгновения проходят, бежит невозвратное время¹⁶⁷.

Что время слагается из неделимого мига и мгновения ока, в том я не сомневаюсь: меня убеждает то, что все мы в неделимый миг, во мгновение ока воскресаем. Так свидетельствует апостол: «Вот, говорю тайну: все мы воскреснем, но не все изменимся – в неделимый миг, во мгновение ока, при последней трубе; и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся» (ср.: 1Кор 15. 51–52)¹⁶⁸. Между появлением младенца на свет, принятием его и положением, между его плачем и вестью о нем сколько пролетело таких мигов! И это я изложил дело попросту. Ведь они и сами делят тот «жизненный» круг двенадцати знаков на двенадцать частей. И поскольку солнце за тридцать дней проходит двенадцатую часть той сферы, которую считают неизъяснимой, – так что круговой путь солнца завершается за годовой оборот, – каждую из этих двенадцати частей они разделяют на тридцать частиц, которые греки называют μοῖραι (доли). Саму эту частицу они опять делят на шестьдесят, и каждую из шестидесятых рассекают еще шестьдесят раз¹⁶⁹. Как же неуловима эта шестидесятая доля от шестидесятой доли частицы, которой они определяют миг рождения, и то, каково движение или вид каждого из знаков при рождении младенца! А раз невозможно уловить столь тонкие дробности времени, малейшее же отклонение вносит ошибку во все целое, то все это дело полно тщеты. Рассуждающие об этом своего не знают – как же им знать чужое? Не ведают, что грозит им самим, – могут ли возвещать другим будущее? Смешно этому верить: ведь если бы могли, то скорее позаботились бы о себе¹⁷⁰.

15. А как нелепо вот что: если кто скажет, что родился под знаком Овна, его по обычаю этого животного считают превосходным в совете, потому что такое животное первенствует в стаде. Или считают богатым – оттого, что у барана одежда природная и он что ни год получает прибыток одеяния, а потому и тому человеку будто бы привычны прибыли и барыши. Подобным образом рассуждают и о знаках Тельца и Рыб, полагая, что движения неба и силы знаков надо толковать по природе ничтожных животных. Выходит, наша пища устанавливает нам законы жизни, и наша снедь – баран, бык и рыба – запечатлевает в нас строй нравов. Как же они выводят для нас с неба причины вещей и самое существо этой жизни, когда самим небесным знакам сообщают причины их движения от свойств дешевой пищи? Щедрым называют рожденного под знаком Овна – оттого что баран без неохоты расстается со своей шерстью; и такую добродетель предпочитают приписывать природе ничтожного животного, а не небу, откуда нам и ясная погода сияет, и нередко дождь нисходит. Трудолюбивыми и терпеливыми в рабстве называют тех, на чье рождение взирал Телец, – потому что это трудолюбивое животное само подставляет шею рабству, принимая ярмо. А драчливым, изрыгающим яд злобы, – того, чье рождение охватил своей частью неба Скорпион, – потому что это животное ядовито. Что же ты заявляешь, будто дашь закон жизни от достоинства небесных знаков, а доказательство своего утверждения берешь от каких-то пустяков? Ведь если такие свойства нравов, взятые от животных, отпечатлеваются на движениях неба, то и само оно, выходит, подчинено власти звериной природы, раз от нее получило причины жизненной сущности, чтобы сообщать их людям. Если же это чуждо истине, то тем смешнее, что они, лишенные опоры истины, отсюда берут подтверждение своим рассуждениям¹⁷¹.

16. Затем рассмотрим и то, что планетами [то есть блуждающими] они называют те знаки, движениями которых, как они утверждают, складываются неизбежности нашей жизни. Пусть они, как говорит само имя, вечно блуждают; пусть, как говорят сами астрологи, несутся быстрым движением и десять тысяч раз на дню – или, если это кажется невероятным, многократно – меняют свой вид в бесчисленных своих обращениях. В любом случае не заслуживает веры, будто при столь беспорядочном блуждании и столь стремительном движении они назначают нам твердое и неподвижное существо жизни и участь. Говорят, однако, что движения у всех не равны: у одних обращения быстрее, у других медленнее, так что в один и тот же час они часто и видят друг друга, и часто скрываются, когда одно обгоняет другое.

17. Говорят также, что весьма важно, благотворные ли знаки взирают на начало рождения или злотворные и вредоносные, и что в этом и состоит различие рождений: взгляд благотворного знака приносит великую пользу, а злотворного и вредоносного – великий вред. Так уж они привыкли называть те самые знаки, которые чтут; а я вынужден пользоваться наименованиями тех, чьи утверждения привожу, чтобы они не говорили, будто их доводы остались нам неизвестны, а не опровергнуты и разрушены. Итак, поскольку они не в силах уловить это блуждающее и быстрое движение, часто бывает, что из-за неуловимой тонкости точки и мгновения они полагают взгляд благотворного знака там, где на деле встречается враждебность знака тяжкого и готового вредить. И что удивительного, если обманываются люди там, где хулу возводят на безвредные знаки? Если верят, что они вредоносны по своей природе, то, значит, обвиняют всевышнего Бога, будто Он сотворил злое и стал создателем порока. Если же думают, что они по собственной воле усвоили то, чем вредят невинным, еще не знающим за собой никакого злодеяния, которым наказание назначается раньше вины, – то что столь же неразумно? Это превосходит даже дикость неразумных зверей: вред или милость отмеряются не по заслугам людей, а предоставляются движениям знаков. «Ни в чем, – говорят, – он не провинился, но на него взглянула вредоносная звезда: ему встретилось светило Сатурна. Чуть отвернулось оно – и унесло беду, сняло обвинение»¹⁷².

18. Но эта их мудрость подобна паутине: если попадет в нее комар или муха, то не может выпутаться; если же налетит какое-нибудь животное посильнее, оно проходит насквозь, рвет слабые сети и разметывает пустые тенета¹⁷³. Таковы и сети халдеев: слабые в них вязнут, а сильным разумом они помехой быть не могут. Итак, вы, кто сильнее, видя математиков, говорите: «Они ткут паутину» (ср.: Ис 59. 5). От нее не может быть ни пользы, ни уз, если только ты не налетишь на нее, как комар или муха, падая по своей немощи, но, как воробей или голубь, быстротой стремительного полета разорвешь бессильные сети (ср.: Пс 123. 7; 54. 7).

В самом деле, кто из разумных поверит, что движения знаков, которые за день часто меняются и многократно возвращаются к прежнему, приносят знаки власти? Будь это так, сколько за день складывалось бы фигур царских рождений! Тогда цари рождались бы ежедневно, и царское преемство не переходило бы к сыновьям, но всегда появлялись бы люди иного состояния, которые приобретали бы право на императорскую власть. Кто же из царей вычисляет гороскоп своего сына – причитается ли тому власть – и не передает преемство царства своим по собственному решению? Мы ведь читаем: «Авия родил Асу; Аса родил Иосафата; Иосафат родил Иорама; Иорам родил Озию» (Мф 1. 7–8); и далее все преемство – равно и рода, и сана – вплоть до пленения шло через царей. Неужели оттого, что они были царями, они могли приказывать небесным знакам, какие тем совершать движения? Кто из людей может иметь над этим власть¹⁷⁴?

19. Далее, если наши поступки и дела относить к необходимости рождения, а не к устроению нравов, то зачем установлены законы, зачем обнародованы постановления, которыми дурным назначается наказание, а невинным даруется безопасность? Почему не дают прощения виновным, раз они, как утверждают сами астрологи, согрешили не по своей воле, а по необходимости? Зачем трудится земледелец, а не ждет лучше, что по преимуществу своего рождения свезет в закрома житниц плоды, не стоившие труда? Если он так рожден, что богатство притекает к нему без труда, пусть себе ждет, чтобы земля сама, без всякого семени, родила ему доход. Пусть не вонзает лемеха в пашню, не прикладывает рук к кривому серпу, не несет расходов на сбор винограда: пусть вино само льется ему потоком во все бочки, пусть сама источает ему масло ягода дикой маслины, не привитая ни к какому стволу. И купец, переплывающий морской простор, пусть не страшится в тревоге опасности для собственной жизни: ведь к нему и праздному по какому-то, как они говорят, жребию рождения может приплыть сокровище богатств.

Но не таково общее мнение. Потому и неленивый земледелец, налегая на плуг, взрезает землю, нагим пашет, нагим сеет, нагим под палящим солнцем молотит на току иссушенные зноем хлеба; и нетерпеливый торговец под дуновением эвров на судне, большей частью ненадежном, бороздит море. Потому-то пророк, осуждая их неуемность и безрассудство, говорит: «Устыдись, Сидон, – сказало море» (ср.: Ис 23. 4), то есть: если опасности вас не трогают, пусть хоть стыд удержит, пусть совесть смутит. Устыдись, Сидон: нет в тебе места доблести, нет попечения о спасении, нет юношества, преданного войне и закаленного в оружии ради стражи отечества, но вся забота – о наживе, все усердие – к торговле. «Семя купцов, – сказано, – как жатва» (ср.: Ис 23. 3). Какая же награда христианину, если он устрояет свои заботы и дела не по воле, а по необходимости¹⁷⁵?

20. Ведь где предопределена необходимость, там усердие лишено чести. Многое мы сказали, большего не хотим, чтобы никто не подумал, будто то, что мы берем из их утверждений для опровержения, взято для изучения. Да и как можем мы стариками пересказывать то, над чем смеялись мальчиками? Теперь же направим перо к тому, что еще остается по порядку чтения¹⁷⁶.

21. «Да будут, – говорит, – светила… для знамений, и времен, и дней, и годов» (Быт 1. 14). О знамениях мы сказали; а что такое времена, как не чередование перемен: зима, весна, лето и осень? В эти времена солнце проходит свой путь то быстрее, то медленнее: одно оно лишь задевает своими лучами, другое воспламеняет зноем. Итак, когда солнце медлит в южных странах, у нас зима. Ведь когда солнце уходит дальше, земля цепенеет от мороза, сковывается стужей, и долгая ночная тень покрывает землю, так что ночи становятся гораздо длиннее дней. Отсюда и происходит, что с зимними ветрами изливается великое множество снегов и дождей. Когда же, покидая южные страны, оно возвращается и встает над землей, оно уравнивает время ночи и дня. И чем дольше оно медлит на своем пути, тем больше мало-помалу возвращает умеренность этому воздуху и вновь призывает мягкость ветров. Она же, согревая все, побуждает к новым рождениям: земля прорастает, оживают семена, истлевшие в бороздах, зеленеют деревья. А чтобы навсегда сохранялся род тех, что обитают на суше или любят воды, ежегодным приплодом продолжается их преемство. Но когда к летнему повороту оно поднимается на север, то удлиняет дни, а ночи теснит и сокращает. И чем больше оно постоянным общением соединяется и смешивается с этим воздухом, тем сильнее прогревает сам воздух, иссушает влагу земли, заставляет семена расти, а древесные плоды – созревать, словно наливаясь крепкими соками. Тогда, пылая жарче, оно делает тени в полдень короче, потому что освещает это место с высоты¹⁷⁷.

22. Потому и синагога говорит в Песни песней: «Возвести мне, Ты, Кого возлюбила душа моя, где пасешь Ты, где пребываешь в полдень, чтобы не оказаться мне закутанной возле стад товарищей Твоих» (ср.: Песн 1. 6)¹⁷⁸. Это значит: возвести мне, Христе, «Кого возлюбила душа моя». Почему же не «Кого любит»? Но синагога возлюбила, а Церковь любит и никогда не изменяет своей любви ко Христу. «Где, – говорит, – пасешь Ты, где пребываешь в полдень?» Я желаю следовать за Тобой как воспитанница – я, прежде державшая Тебя как супруга, – и искать Твоих стад, потому что своих лишилась. В полдень Ты пасешь – там, где Церковь, где сияет правда, где блистает суд, как полдень (ср.: Пс 36. 6), где не видно тени, где дни длиннее, потому что Солнце правды (ср.: Мал 4. 2) пребывает в них дольше, словно в летние месяцы. Вот и день Господень не краток, а велик, ибо написано: «прежде нежели наступит день Господень, великий» (Иоил 2. 31). Потому и Иаков говорит: «Все дни жизни моей, какие я провожу, кратки и недобры» (ср.: Быт 47. 9); ведь недобр сумеречный свет. Значит, краткие дни – это дни сумеречного света, полные теней; великие дни не имеют тени, как очень многие узнали по опыту и воочию в некоторых более жарких местах. Потому синагога – а ее прообраз, или прообраз этого народа, Иаков нередко являет в своем лице – во дни краткие и недобрые имела очень длинную тень. Она не видела Солнца правды – видела Его светящим не с высоты, над своей головой, но с юга, потому что у нее была зима. Церкви же говорится: «Зима прошла, удалилась; цветы показались на земле, время жатвы настало» (ср.: Песн 2. 11–12)¹⁷⁹. До пришествия Христова была зима; после пришествия Христова – весенние цветы и летняя жатва. Итак, синагога, видя Его светящим с юга – от обращения язычников, – остается в тени. Народ же язычников, бывший народом смятения, язычники, «сидевшие во тьме, увидели свет великий, и сидевшим в стране тени смертной воссиял свет» (ср.: Мф 4. 16; Ис 9. 2) – великий свет Божества, которого не прерывает никакая тень смертная. Он потому светит с высоты, что и об этом написано, как говорит Захария: «…которым посетил нас Восток свыше, просветить сидящих во тьме и тени смертной» (Лк 1. 78–79). Есть, впрочем, и некая тень спасения, а не смерти, как вот эта: «в тени крыл Твоих укрой меня» (Пс 16. 8). Это тень, потому что она от тела; тень, потому что от креста; но тень спасения, потому что в ней было отпущение грехов и воскресение мертвых (ср.: Лк 1. 77).

23. Итак, мы можем взять в пример то, что зимние дни коротки, но тени у них длиннее, а летние дни длиннее, но тени у них короче. И в середине дня тень короче, чем в начале или в конце дня. Так бывает у нас, в западной части [земли]. Но есть на юге и такие люди, которые два дня в году остаются без тени: солнце стоит у них над самой головой и освещает их со всех сторон вокруг, отчего по-гречески они и зовутся аскиями (бестенными). Многие рассказывают также, что солнце оказывается там прямо над головой, в вышине, так что сквозь узкие колодцы они видели, как блестит вода в глубине. А еще, говорят, живут на юге те, кого называют амфискиями (двутенными), потому что они отбрасывают тень в обе стороны. Ведь у идущих навстречу солнцу тень позади: в утренние часы – если идешь на восток, в полдень – если направляешься в южную сторону, на закате дня – если на запад. Итак, с трех сторон солнце бывает перед тобой: с востока, с юга, с запада. Утром и вечером оно бывает и за спиной, в полдень – и сбоку, но с севера солнца не бывает никогда. Поэтому, если держишь путь на север, тень не может быть позади ни утром, ни вечером, ни в полдень. Ведь только те, кто в населяемом нами круге земном живет на самом юге, отбрасывают, как видно, тень в южную сторону. Бывает же это, говорят, в самый разгар лета, когда солнце направляется к северу. Затем нас принимает осень: она сокрушает силу зноя, но, мало-помалу ослабив и уняв жар, через умеренную срединную пору без ущерба и без всякого вреда передает нас зимним ветрам¹⁸⁰.

24. «Да будут, – говорит, – и для дней» (ср.: Быт 1. 14): не для того, чтобы творить дни, но чтобы начальствовать над ними; чтобы солнце озаряло начало дня более щедрой красотой и чтобы весь день [светила] имели власть обозначать его служением своего течения. Так понимают некоторые слова пророка: «солнце – для управления днем… луну и звезды – для управления ночью» (Пс 135. 8–9), – поскольку они несут с собой свет. И для годов поставлены солнце и луна. Луна, двенадцать раз совершая свой путь по тридцати дней, завершает год: у евреев – с прибавлением нескольких дней, у римлян – с високосным днем, который справляют раз в четыре года, прибавляя один день. Есть и солнечный год: когда солнце, завершив круг по всем знакам, возвращается туда, откуда взяло начало своего пути. Ведь говорят, что весь этот путь оно совершает за год¹⁸¹.

25. Итак, «создал Бог два светила великие» (Быт 1. 16). Мы можем понимать так: они велики не столько в сравнении с другими, сколько по своему служению, как велико небо и велико море. Ведь велико и солнце, наполняющее круг земной своим жаром, и луна, [наполняющая его] своим светом, – и не только землю, но и этот воздух, и море, и лик неба. В какой бы части неба они ни были, они освещают все и равно видны всем. Поэтому каждый народ верит, будто они пребывают только в его краях, только с ним находятся и только ему светят, тогда как светят они одинаково всем; и никто не сочтет, что другой к ним ближе, чем он сам. Очевидное свидетельство их величины – то, что всем людям круг луны видится одинаковым. Ведь хотя свет ее порой прибывает и убывает, все же в одну и ту же ночь какой она является мне, такой и всем. А если бы тем, кто далеко, она казалась меньше, а тем, кто ближе, сияла большей, это выдавало бы ее тесноту и малость. Ведь все прочее мы издали считаем меньшим, а разглядывая вблизи – большим: чем ближе ты подойдешь, тем больше становится для тебя величина того, что видишь. Луч солнца ни к кому не ближе, ни от кого не дальше; так же и шар луны одинаков для всех. Одинаковым видится солнце в одно и то же мгновение и индийцам, и британцам, когда восходит. И когда оно погружается на западе, оно не кажется жителям востока меньшим, чем жителям запада; и когда восходит, жители запада не считают его меньшим, чем жители востока. «Как далеко, – сказано, – восток от запада!» (Пс 102. 12). Они далеки друг от друга, но солнце ни от кого не далеко.

26. Ни к кому оно не ближе, ни от кого не дальше¹⁸². И пусть не смущает тебя, что круг солнца при восходе кажется тебе величиной словно в локоть. Подумай лучше, как велико расстояние между солнцем и землей: наше немощное зрение не может одолеть его без большого ущерба для себя. Туманится наш взор – но разве туманится солнце или луна? Узок наш взгляд – но разве оттого он делает уже то, что видит? Уменьшается вид, а величина не убавляется. Ведь немощь, которой страдаем мы, нельзя приписывать светилам, словно это их страдание. Зрение наше лжет; не считай же его суд верным: меньше лишь образ, в каком небесные [тела] являются взору, а не собственный их облик. Если с самой вершины гор ты захочешь взглянуть на равнину, лежащую под твоими глазами, и на пасущиеся там стада, разве не сочтешь ты их тела подобными муравьям? Если посмотришь на море с какой-нибудь береговой вышки, разве не покажется тебе издали, будто самые большие корабли, сверкающие среди лазурных волн белыми парусами, покрывают море словно летящими голубями? А сами острова, которые разделяют море и расстилают [по нему] пашни суши, – в какие тесные пределы кажутся они заключенными! Как неровное представляется круглым, а редкое – плотным! Взвесь же эти немощи твоего зрения – и, как справедливый судья, в самом себе найдешь подтверждение тому, что мы утверждаем¹⁸³.

27. Но хочешь оценить величину солнца не только оком ума, но и телесным? Посмотри: сколько звездных шаров, как мы видим, усеивают небесный свод и украшают его бесчисленными огнями – и все же не могут они рассеять ни ночную тьму, ни сумрак неба. Но едва солнце пошлет вперед знаки своего восхода, все звездные огни меркнут в блеске одного светила, воздух раскрывается, и лик неба заливается пурпурным румянцем. Еще только дохнуло начало [дня] – и вот уже с мгновенной быстротой блещет сияние полного света и веет сладостный ветерок, предшествующий восходящему солнцу. Скажи мне, прошу: если бы круг его не был велик, как мог бы он освещать великий круг земной?

28. А что сказать о великой соразмерности и умеренности, [соблюденной] Создателем? Он уделил служению солнца такую меру, чтобы его огненный, как видно, жар, разлившись, не выжег жил земли и облика вещей. И чтобы, с другой стороны, остыв на столь великих пространствах мира, он не оказался бессилен вложить в землю хоть какое-нибудь семя тепла и, оставив ее тощей и лишенной плодов, не грел бы ее без всякой пользы для плодородия¹⁸⁴.

29. К луне приложимо подобное тому, что мы сказали о ее сотоварище и брате: ведь она облеклась в то же служение, что и брат, – освещать тьму, согревать семена, взращивать плоды. Но во многом она и отлична от брата: так, влагу земли, которую за целый день иссушил жар, в краткое время ночи возвращает роса; ведь и о самой луне утверждают, что она щедра росой. В самом деле, когда ночь яснее и луна светит всю ночь, тогда, как передают, и роса обильнее орошает поля. И многие, кто спал под открытым небом, замечали: чем дольше были они под светом луны, тем больше влаги собиралось у них на голове. Потому и в Песни песней Христос говорит Церкви: «потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои – ночною влагою» (Песн 5. 2). Затем, она убывает и возрастает: она мала, когда вновь восходит новой, а умалившись, опять наполняется. В этом великая тайна¹⁸⁵. Ведь ее убыванию сострадают и стихии, а с ее возрастанием наполняется то, что было истощено: например, мозг животных и влажные [части] морских тварей – говорят же, что устрицы и многое другое оказываются полнее, когда лунный шар растет. То же утверждают и о сердцевине деревьев те, кто узнал это на собственном опыте. Итак, мы видим, что ее нарождение и убывание – дело разумного устроения, а не немощи. Никогда не производила бы она такой перемены в вещах, если бы не имела превосходной силы и дара, полученного от Создателя¹⁸⁶.

30. Некоторые, даже ученые и христианские мужи, утверждали, что и воздух обыкновенно меняется с нарождением луны. Но если бы это происходило от некоего принуждения лунной перемены, то при каждом ее нарождении небо затягивалось бы тучами и лились бы дожди. Вот на днях зашла речь о дожде, который, говорили, был бы полезен, и кто-то сказал: «Вот, новолуние даст его». И хотя мы жаждали дождей, я все же не хотел, чтобы подобные утверждения оказались верными. И я порадовался, что ни одного дождя не пролилось, пока он не был дарован по молитвам Церкви и тем не показал, что ждать его надо не от начала луны, а от промысла и милосердия Творца. Правда, еврипы при прочих видах луны разливаются во все стороны, изливают обратно принятые волны, а то и сами несутся с великой стремительностью; при нарождении же ее, пока луна без света, они стоят спокойно. Когда же прибывающие дни вновь откроют ее, тогда они возвращаются к своим обратным течениям. Также и ампотис (отлив), который, как сообщают, бывает в океане, в прочие дни, говорят, сохраняет свой порядок, а при нарождении луны дает явное свидетельство перемены. Само западное море, где наблюдается ампотис, сильнее обычного приливает и отступает и несется с большим волнением: словно некие дуновения луны влекут его назад, а потом, вновь толкаемое и оттягиваемое ими же, оно возвращается в свою меру¹⁸⁷.

31. Поэтому если ты удивляешься, как это луна терпит ущерб, когда ее перемена имеет такую силу, то подумай: и в этом заключена великая тайна. На ее примере ты познаешь, человек, что из дел человеческих и во всем мирском творении не может быть ничего, что когда-нибудь не разрушилось бы. Ведь даже луна, которой Господь вверил столь великое служение – освещать круг земной, – и растет, и убывает. Да и все, что, возникнув из ничего, дошло до совершенства, убывает и, став совершенным, снова умаляется: ведь «небо и земля прейдут» (Мф 24. 35). Почему же тогда нам не усвоить такую умеренность, чтобы и в несчастьях не падать духом – ведь Тот, Кто сотворил все из ничего, легко может и тебя возвести к высшему и совершенному, – и в счастье не превозноситься? Не будем кичиться ни властью какой-либо, ни богатством, не будем хвалиться ни силами тела, ни красотой, где так легко тление и так часта перемена, но будем искать красоты душевной, пребывающей и в будущем. Ведь если тебя печалит закат луны, которая всегда восстанавливает и обновляет себя, то гораздо больше должно тебя печалить другое: когда душа, уже исполнившись преуспеянием в добродетели, потом по непостоянству ума и нерадению отклоняется от своего намерения и часто меняет свои стремления. А это свойственно неразумию и невежеству. Потому и Писание говорит: «безумный изменяется, как луна» (Сир 27. 11)¹⁸⁸. Мудрый же потому и не изменяется вместе с луной, но «пребудет с солнцем» (ср.: Пс 71. 5). Так что не луна причастна безумию: ведь не луна изменяется, как безумный, а безумный – как луна. Да и семя праведного, «как луна совершенная, пребывает вовек, и свидетель верный на небесах» (ср.: Пс 88. 37–38). Одно дело – исполнять служение, другое – носиться туда и сюда по своему нраву и по немощи ума не иметь твердого суждения. Луна трудится ради тебя и подчинена по воле Божией: ведь «тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде» (Рим 8. 20). Итак, она изменяется не добровольно, а ты изменяешься добровольно. Она стенает и мучится в своем изменении (ср.: Рим 8. 22), а ты не разумеешь и нередко радуешься. Она непрестанно ждет твоего искупления, чтобы освободиться от общего рабства всей твари (ср.: Рим 8. 21–23), а ты ставишь преграду и своему искуплению, и ее свободе. Значит, это твое, а не ее безумие – что она все еще изменяется, пока тебя ждут, а ты и поздно не обращаешься.

32. Не суди же о луне оком твоего тела, но живостью ума¹⁸⁹. Луна убывает, чтобы наполнять стихии. В этом и состоит великая тайна. Это даровал ей Тот, Кто всем даровал благодать. Он истощил ее, чтобы она наполняла, – Тот, Кто и Себя истощил (ср.: Флп 2. 7), чтобы наполнить всех. Ведь Он истощил Себя, чтобы сойти ради нас; сошел ради нас, чтобы взойти ради всех; ибо Он, как сказано, восшел «превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф 4. 10). И вот Тот, Кто пришел истощенным, от Своей полноты наполнил апостолов. Потому один из них и говорит: «И от полноты Его все мы приняли» (Ин 1. 16). Итак, луна возвестила тайну Христову. Не малого достоинства та, на которой Он положил Свое знамение; не малого достоинства та, что носит прообраз возлюбленной Церкви. На это указывает пророк, говоря: «Воссияет во дни Его правда и обилие мира, доколе не отнимется луна» (ср.: Пс 71. 7). И в Песни песней Господь говорит о Своей невесте: «Кто эта, взирающая, как заря, прекрасная, как луна, избранная, как солнце?» (ср.: Песн 6. 10)¹⁹⁰. И по праву Церковь подобна луне: она воссияла всему миру и, освещая тьму века сего, говорит: «Ночь прошла, а день приблизился» (Рим 13. 12). Прекрасно сказано «взирающая»: она словно смотрит на своих с высоты, как и написано: «Господь с небес призрел на сынов человеческих» (Пс 13. 2). Стало быть, взирающая Церковь, как луна, часто убывает и нарождается; но от своих ущербов она возросла и ими заслужила приумножение: гонения умаляют ее, а мученичества исповедников венчают. Вот истинная луна: от вечного света своего брата она заимствует себе свет бессмертия и благодати. Ведь Церковь сияет не своим, а Христовым светом и блеск свой берет от Солнца правды, чтобы говорить: «и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2. 20). Поистине блаженна ты, [луна], удостоившаяся такого отличия! Потому я назвал бы тебя блаженной не за твои новолуния, а за то, что ты прообраз Церкви: в них ты служишь, а в этом – любима.

33. Как же смешно, что люди часто верят, будто тебя можно свести [с неба] магическими заклинаниями! Это старушечьи басни и мнения толпы. Кто же подумает, что дело Божие, назначенное для столь великого служения, может быть поколеблено халдейскими суевериями¹⁹¹? Пусть пал тот, кто принимает вид ангела света (ср.: 2Кор 11. 14), – но и он низведен собственной волей, а не силой заклинаний. Правда, и в этом ты, Церковь, [подобна луне]: думают, будто и тебя можно как бы свести с твоего места и стояния. Многие искушают Церковь, но заклинания колдовского искусства не могут ей повредить. Бессильны заклинатели там, где ежедневно воспевается песнь Христова. Есть у нее свой Заклинатель – Господь Иисус: через Него она упразднила заклинания чародействующих волхвов и змеиный яд (ср.: Пс 57. 5–6). И сама она, как вознесенный змей, пожирает змей (ср.: Исх 7. 12; Чис 21. 8; Ин 3. 14); и пусть нашептывают губительное заклинание египтян – именем Христовым оно лишается силы. Так и Павел поразил волхва Елиму слепотой – не только бессилием его колдовского искусства, но и потерей очей (ср.: Деян 13. 8–11). Так Петр, разрушив силу заклинаний, низверг и поверг наземь Симона, который волшебным полетом устремлялся в высоты неба¹⁹².

34. Прекрасно, как я думаю, прошел день четвертый. Как же многие привыкли остерегаться четвертого дня и считают неблагоприятным что-либо начинать в то число, в которое весь мир заблистал новым светом? Или солнце получило начало при дурных предзнаменованиях? И как может оно другому знаменовать доброе, если себе не сумело выбрать дня собственного восхода? Или как они одобряют его знамения, не одобряя его рождения? А что скажем о луне, которая и возникла в четвертый день, и четырнадцатым [своим днем] отмечает день спасения (ср.: Исх 12. 6)? Или не нравится число, в которое совершается таинство искупления? Оттого-то демоны и внушают избегать того числа, в которое сокрушена их злоба. Оттого и язычники утверждают, что [в этот день] ничего нельзя предпринимать: они знают, что именно тогда их искусства впервые начали терять силу, а языческие народы – переселяться в Церковь. А ведь сами они считают, что луна на четвертый день, если она чиста и рога ее не притуплены, предвещает ясную погоду на остальные дни до самого конца месяца¹⁹³. Значит, они не хотят начинать с того начала, с которого начинается ясная погода. Но пора уже остеречься, как бы за беседой не закатился для нас день четвертый: вот уже длиннее падают с гор тени¹⁹⁴, свет убывает, сумрак густеет.

1. Одетая разнообразными произрастаниями, зеленела вся земля; сияло и небо, украшенное солнцем и луной, двумя светочами своего лика, и красотой звезд. Оставалась третья стихия, то есть море, чтобы и ей по дару Божию досталась благодать животворения. Ведь эфирным дуновением питаются все порождения земли; да и земля, разрешая семена, животворит все, и особенно тогда, когда, впервые получив от слова Божия повеление зазеленеть, она покрывалась ростками по дару своей животворящей силы. Вода же оставалась праздной и, казалось, была обойдена благодеянием Божественного действия. Есть еще у Творца, чем одарить ее, чтобы она могла сравняться с землей в служении. Он приберегал это для нее, чтобы и она присвоила себе нечто собственное и особенное – преимущество врученного ей дара. Прежде животворила земля, но лишь то, что не имело дышащей души; воде же повелевается произвести то, что являло бы силу и достоинство живой души и получило бы чувство, чтобы оберегать свою жизнь и избегать смерти¹⁹⁵.

2. Итак, сказал Бог: «да произведут воды пресмыкающихся, души живые, по роду, и птиц, летающих по тверди небесной» (Быт 1. 20). Пришло повеление – и вода тотчас разрешилась повеленным ей потомством: стали рождать реки, животворить озера, само море начало в муках производить разные роды пресмыкающихся и по роду изливать все, чему дало образ. Ни малые омуты, ни тинистые болота не оставались праздными: все принимало данную ему власть творить¹⁹⁶. Рыбы выпрыгивали из реки, дельфины резвились в волнах, раковины лепились к скалам, устрицы – ко дну, подрастали морские ежи. Горе мне! Прежде человека явился соблазн, мать нашей роскоши, прежде человека – лакомства. Значит, искушение людей старше, чем их сотворение. Но природа ни в чем не погрешила: она дала пищу, а не предписала пороки. Она дала это в общее пользование, чтобы ты ничего не присваивал себе как собственное. Для тебя земля производит свои плоды, для тебя воды рождают скаров, осетров и все свое потомство – а ты, не довольствуясь этим, вкусил запретной для тебя пищи. Все это собрано тебе в укор, чтобы тем тяжелее было преступление твоей жадности.

3. Но мы не в силах и перечислить, сколько тут видов и имен; и все они получили душу в единый миг Божественного повеления. Разом слагался облик тела и начинала действовать душа, да и жизненная крепость являла некую силу. Земля была покрыта произрастаниями, море наполнилось живыми существами. Там всходит бесчувственное, здесь движется наделенное чувством. Да и на суше воды притязают на свою долю. Рыбы водные лижут землю и ищут себе на ней добычу; комары и лягушки шумят вокруг родных болот: и они услышали повеление Господа, сказавшего: «да произведут воды пресмыкающихся, души живые» (Быт 1. 20).

4. Мы знаем, что пресмыкающимися называют породы змей, потому что они ползают по земле; но гораздо более всему плавающему присущ вид или природа ползания. Пусть те, что погрузились в глубину, как будто рассекают воду; но когда они плывут поверху, то ползут всем телом, влача его словно по хребту вод. Потому и Давид сказал: «Это – море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа» (Пс 103. 25). Более того, многие имеют ноги и способны ходить, потому что они земноводны и живут как в воде, так и на суше. Таковы тюлени, крокодилы, речные кони, которых зовут гиппопотамами, потому что они родятся в реке Ниле. Однако и они, оказавшись на глубокой воде, не ходят, а плавают и стопой пользуются не для того, чтобы ступать, а словно веслом – чтобы ползти: ведь и корабль, движимый веслами, скользит и бороздит воды килем¹⁹⁷.

5. «Да произведут воды пресмыкающихся» (Быт 1. 20), – сказал Господь. Краткое слово, но могучее и далеко простирающееся: оно сообщает общую природу и малейшим, и величайшим. В один и тот же миг производится кит и силою того же действия рождается лягушка. Не трудится Бог над величайшим, не гнушается малейшим¹⁹⁸. И природа не страдает, рождая дельфинов, как не страдала она, производя крохотных багрянок и улиток. Заметь, человек, насколько больше существ в море, чем на суше. Сочти, если можешь, роды всех рыб, и мельчайших, и величайших: каракатиц, осьминогов, черепокожих, лангустов, крабов, и в каждом из этих родов – бесчисленные разновидности. Что сказать о родах змей – о драконах, муренах, угрях¹⁹⁹? Не пропущу и скорпионов, лягушек, черепах, а также морских куниц и псов, морских тельцов, громадных китов, дельфинов, тюленей, львов²⁰⁰. Упомяну ли еще черных и пестрых дроздов, да и павлинов? Их расцветку мы видим и у птиц: черные дрозды черны, у павлинов спина и шея расписаны переливчатыми красками, у пестрых дроздов пестрое брюшко. Прибавлю ли и прочих, чей облик и чьи имена присвоила себе суша? Ведь сначала все это появилось в море и в разных реках, поскольку вода первой, получив повеление Божественным мановением, произвела пресмыкающихся, души живые.

6. Прибавь и ту прелесть, что страшное для нас на суше мы любим в воде. Ведь вредное на суше в воде безвредно, и сами змеи там без яда. Лев страшен на суше, сладок в волнах. Мурена, в которой, говорят, есть нечто вредоносное, – весьма дорогое кушанье. Лягушка, отвратительная в болотах, в водах хороша и превосходит едва ли не все яства. Кто хочет узнать больше, пусть расспросит рыбаков в разных местах: никто ведь не может объять всего²⁰¹. Псов, впрочем, остерегайся и в море: что они и в Церкви несносны и что их надо беречься, учит апостол, говоря: «Берегитесь псов, берегитесь злых делателей» (Флп 3. 2). У куницы на суше тяжелый запах, в воде – приятный. Земная умеет мстить за себя карой зловония, а эта пойманная не менее приятна, чем на воле. Не отпущу и тебя, хариус, не почтив нашим словом, – тебя, к кому имя пристало от цветка. Вскормила ли тебя волна реки Тицина или волна прелестного Атезиса – ты цветок. Свидетельствует о том и поговорка. О том, от кого веет приятным благоуханием, остроумно говорят: «Пахнет не то рыбой, не то цветком»; так и объявлено, что запах рыбы – тот же, что запах цветка. Что приятнее твоего вида, что отраднее твоего вкуса, что благоуханнее твоего запаха? Чем благоухает мед, тем веет от твоего тела²⁰².

Что сказать о нежности воронов, а также волков? Этих волков ягненок не умеет бояться. Такова благодать вод: от их тельцов бегут даже львы, так что к ним по праву приложимо то пророческое слово о святости Церкви: «Тогда волки и ягнята будут пастись вместе, лев и вол вместе будут есть солому» (Ис 65. 25). И не удивительно: ведь и в Церкви воды совершают то, что хищники, когда омыто их нечестие, уравниваются с невинными. Упомяну ли и о пурпурных улитках, которые украшают пиры царей и окрашивают их одежды? Значит, водам принадлежит то, чему поклоняются в царях, водам – та красота, что блистает на них. Прибавь морских свиней, приятных даже иудеям: ведь нет ничего нечистого, чего не омыла бы вода, и потому они не могут считать их нечистыми, как тех, что родились на суше.

7. Итак, бесчисленны обычаи, бесчисленны роды рыб. Одни мечут икру – как те крупные пестрые рыбы, что зовутся форелями, – и вверяют ее водам, чтобы те ее согревали. Так вода оживляет и творит и доныне исполняет службу того первого повеления, словно вечного закона, – ласковая мать живых существ. Другие производят из своего тела живых детенышей: таковы морские куницы, морские собачки и громадные киты, дельфины, тюлени и прочие подобные им морские чудища. О них рассказывают вот что. Родив детенышей и почуяв, что кто-то готовит их малышам засаду или угрозу, они раскрывают пасть и безвредно подхватывают своих детей зубами – чтобы защитить их или материнской любовью унять страх нежного возраста. Они даже принимают их внутрь тела и прячут в родившей их утробе²⁰³. Какое человеческое чувство способно подражать этому чадолюбию рыб? Нам довольно поцелуев, а им мало раскрыть свои недра, принять детей и возвратить их невредимыми. Они еще вновь оживляют их неким согреванием своего тепла, растят своим дыханием и живут вдвоем в одном теле, пока не доставят им безопасность или, заслонив своим телом, не защитят детей от опасностей. Кто, видя это, – пусть бы он и мог одержать верх, – не уступит такому чадолюбию рыб? Кто не изумится и не подивится тому, что природа хранит в рыбах то, чего не хранит в людях? Многие по одному подозрению убивали собственных сыновей, преследуя их с ненавистью мачехи; иные женщины в голод, как мы читаем, съедали своих чад (ср.: 4Цар 6. 28–29). Для человеческих детей мать стала могилой, а потомству рыб утроба родительницы служит стеной и, словно валом сокровенных недр, хранит детей невредимыми²⁰⁴.

8. Итак, у разных родов рыб разные обычаи: одни мечут икру, другие рождают живых и уже сложившихся детенышей. И те, что мечут икру, не вьют гнезд, как птицы, не берут на себя труд долгого высиживания, не выкармливают потомство с тягостью для себя. Упала икринка – вода, словно ласковая кормилица, приняла ее в некое лоно своей природы и, быстро согрев, вернула живым существом. Ведь едва упала икринка, одушевленная прикосновением родительницы, – и вышла рыба²⁰⁵.

9. А затем – как чисто и нерушимо у них преемство рода! Никто не смешивается с чужим, но только со своим родом: хариус с хариусом, волк с волком. И скорпена хранит целомудрие непорочного брака в своем роде. Так что стыдливость, свойственная ее роду, у нее есть, а яда, свойственного ее роду, нет²⁰⁶: скорпена ведь не жалит, а насыщает. Итак, рыбы не знают прелюбодейных союзов с сожителем чужого рода. А такие союзы с великим старанием устраивают люди, сводя между собой породу ослов и кобылиц или, наоборот, спаривая ослиц с жеребцами; вот поистине прелюбодеяния против природы. Ведь то, что совершается к осквернению природы, конечно, тяжелее, чем то, что наносит обиду лицу²⁰⁷. И ты, человек, хлопочешь об этом, сводник скотского прелюбодеяния, и считаешь более ценным то животное, которое поддельно, чем то, которое подлинно. Ты сам смешиваешь чуждые роды, сливаешь разное семя и к запретным соитиям нередко принуждаешь противящихся – и называешь это рачительностью. А с людьми ты этого сделать не можешь – чтобы смешение разных родов давало приплод. И потому ты отнимаешь у человека то, чем он рожден, совлекаешь мужа с мужа, отсекаешь часть тела, отрицаешь пол и делаешь скопца, – чтобы то, в чем отказала людям природа, восполнила дерзость.

10. А сколь добрая мать вода, рассуди и вот из чего. Ты, человек, научил отцов отрекаться от сыновей, научил разлукам, ненависти, обидам; узнай же, какова связь родительницы и детей. Рыбы не могут жить без воды, не могут ни разлучиться с обществом своей родительницы, ни оторваться от попечения своей кормилицы; и по некоему закону природы бывает так, что, разлученные, они тут же умирают. Ведь они не живут, как все прочие, дыханием этого воздуха: способность втягивать воздух и дышать им не дана. Иначе они не могли бы постоянно жить под водой, не получая притока воздуха. Что для нас воздух, то для них вода. Как нам воздух, так им вода доставляет средство к жизни. Мы, когда прегражден доступ воздуха, тотчас угасаем, потому что и краткого времени не можем обойтись без жизненного дыхания; так и рыбы, вынутые из воды, не могут существовать без того, чем держится их жизнь.

11. И причина ясна. У нас легкое принимает воздух через более просторные недра груди; само пронизанное множеством пор, оно притоком воздуха охлаждает внутренний жар. Грудь ведь, принимая пищу, отделяет излишки снеди от здоровых соков и крови; при этом легкое становится проходимым, отчего дыханию воздуха легче до него достигать. У рыб же – жабры, которые они то складывают и сжимают, то расправляют и раскрывают. И вот при этом сжатии и раскрытии, пока вода принимается, пропускается и проходит насквозь, исполняется, по-видимому, служба дыхания. Итак, у рыб своя природа, не общая с прочими, особый обычай и некий обособленный, отдельный от прочих способ жизни. Поэтому их не вскармливают как ручных, и они не радуются, подобно земным животным, прикосновению человеческой руки и какой-либо ласке, хотя бы и жили под присмотром в своих садках²⁰⁸.

12. А что сказать о густоте их зубов? У них зубы не с одной стороны, как у овец или быков, но обе челюсти вооружены зубами. Ведь они живут в воде, и, если бы они долго ворочали пищу во рту и не проглатывали ее быстро, ток воды мог бы унести ее с их зубов и размыть. Потому зубы у них частые и острые – чтобы быстро разрезать, быстро размельчить пищу и проглотить ее легко, без всякого промедления и задержки. Оттого они и не жуют жвачки; впрочем, один лишь скар среди них, как утверждают, жвачку жует – так передают те, кому случай, или опыт, или усердие дали это узнать²⁰⁹.

13. Правда, и сами они не избежали насилия сильных от своих же сородичей: повсюду низшие отданы во власть алчности сильнейших. Чем кто слабее, тем больше открыт для хищения. Многие, впрочем, питаются травами и мелкими червями; но есть и такие, что пожирают друг друга и кормятся собственной плотью. Меньший у них – пища большего, а на большего, в свой черед, нападает сильнейший, и похититель чужого становится пищей другого. Так и случается, что, пожрав другого, он сам пожирается третьим, и оба сходятся в одном чреве – пожранный вместе со своим пожирателем, и в одной утробе разом соединяются добыча и возмездие²¹⁰. Быть может, у них эта неправда выросла сама собой, как и у нас она началась не от природы, а от алчности. Или же, раз они даны на пользу людям, они поставлены нам и в знамение, чтобы мы видели в них пороки наших нравов и остерегались таких примеров: чтобы сильный не нападал на слабого, подавая тому, кто еще сильнее, пример неправды против самого себя. Так что вредящий другому готовит себе петлю, в которую сам попадет (ср.: Сир 27. 29).

14. И ты – рыба, ты, вторгающийся в чужие недра, топящий слабого, преследующий отступающего до самой глубины. Берегись, как бы, преследуя его, ты сам не наткнулся на сильнейшего и как бы тот, кто уходит от твоих козней, не завел тебя в чужие. Как бы тот, кто страшился своей беды, пока ты гнался за ним, не увидел прежде твою. Какая разница между богачом, который в ненасытной глотке бесстыдной алчности поглощает достояние слабых, и сомом, чье брюхо набито внутренностями меньших рыб? Умер богач (ср.: Лк 16. 22), и не помогла ему его добыча; напротив, дурная слава его хищений сделала его еще ненавистнее. Пойман сом, и обнаружилась бесполезная добыча: сколько в нем находят таких, что сами пожрали других! И у тебя, богач, за пазухой тот, кто ограбил другого. Он владел имуществом бедняка, которое захватил; ты же, подавив его, прибавил к своему имуществу два достояния. И все еще ты не сыт таким приращением и говоришь, будто отомстил за других, хотя сам делаешь то же, за что караешь, – несправедливее несправедливого, неправеднее неправедного, алчнее алчного. Смотри, как бы тебя не постиг тот же конец, что и ту рыбу: берегись крючка и сетей. Но ты уповаешь на свое могущество – будто никто не может тебе противостать. Уповал и сом, что никто не закинет на него крючка, никто не расставит сетей, а если он и попадется, то все разорвет, – и все же не ушел от остроги или угодил в путы прочнее, из которых не мог высвободиться. Без сомнения, и человеческая неправда чем тяжелее ее дела, тем менее может быть спокойна за свое злодейство: когда-нибудь она уплатит то, чего, как известно, в возмездие за преступления трудно избежать²¹¹.

15. Итак, ты рыба, человек. Слушай же, что ты рыба: «подобно Царство Небесное неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, сев, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон. Так будет при кончине века: изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную» (Мф 13. 47–50). Значит, есть рыбы и добрые, и худые: добрые сберегаются как ценность, худые тотчас горят. Добрую рыбу сети не опутывают, а поднимают; и крючок не губит ее и не умерщвляет, а орошает кровью драгоценной раны. В исповедании ее уст находится добрая плата, которой можно уплатить подать апостольскую и дань Христову. Ведь так написано – Господь говорит: «цари земные с кого берут пошлины или подати? с сынов ли своих, или с посторонних?» (Мф 17. 25). И когда Петр ответил: «с посторонних» (Мф 17. 26), Господь сказал: «пойди на море, брось уду, и первую рыбу, которая поднимется, возьми, и, открыв у нее рот, найдешь там статир; взяв его, отдашь за Меня и за себя» (Мф 17. 27).

16. Итак, не бойся, добрая рыба, Петровой уды: она не убивает, а освящает. Не презирай себя как ничтожную оттого, что видишь немощь тела: у тебя в устах есть то, что ты принесешь и за Петра, и за Христа. Не бойся сетей Петра, которому Иисус говорит: «отплыви на глубину и закиньте сети» (Лк 5. 4); ведь он закидывает не по левую сторону, а по правую, как повелел ему Христос (ср.: Ин 21. 6). Не бойся глубины его невода, ибо ему сказано: «отныне будешь животворить людей» (Лк 5. 10)²¹². Потому он и закинул сети и уловил Стефана, который первым поднялся из Евангелия, имея в устах своих статир праведности. Оттого он и воззвал в твердом исповедании: «вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога» (Деян 7. 56). За эту рыбу стоял Господь Иисус: Он знал, что в устах ее – плата Его подати. И вот славным мученичеством этот надежный поборник исполнил и суждение и учение Петра, и благодать Христову.

17. И пусть тебя не смущает, что вместо моря я назвал Евангелие. Евангелие – то море, по которому ходил Христос (ср.: Мф 14. 25). Евангелие – то, в котором Петр, хотя и поколебался, когда отрекся, все же обрел через десницу Христову укрепление веры и благодать устоять (ср.: Мф 14. 30–31; 26. 70). Евангелие – то, из которого поднялся мученик. Евангелие – море, в котором ловят рыбу апостолы, в которое закидывается невод, подобный Царству Небесному (ср.: Мф 13. 47). Евангелие – море, в котором прообразуются тайны Христовы. Евангелие – море, в котором еврей спасся, а египтянин погиб (ср.: Исх 14. 27–30). Евангелие – море, потому что на морях основана невеста Христова, Церковь, и полнота Божественной благодати, как сказал пророк: «Он основал ее на морях» (Пс 23. 2). Выпрыгни над волнами, человек, ведь ты рыба. Пусть не захлестнут тебя волны века сего. Если буря – уходи на глубину, на самое дно; если ясно – играй в волнах; если шторм – берегись скалистого берега, чтобы яростный прибой не разбил тебя об утес. Ведь написано: «будьте мудры, как змии» (Мф 10. 16).

18. И раз уж в пример приведены мудрые змеи, будем мудры в том, как искать и хранить супружество, будем любить данное нам сожительство. Если те, кого при рождении разделяли далекие страны, сошлись друг с другом или если муж отправился на чужбину, пусть никакая даль, никакое воздержание не умалит однажды избранной любви. Один и тот же закон связывает присутствующих и отсутствующих; одни и те же узы природы скрепили права супружеской любви между далекими и близкими. Одним ярмом благословения соединены выи обоих, хотя бы один и удалялся надолго в чужие края: ведь они приняли ярмо благодати на выю не тела, а души.

Ехидна – гнуснейшая порода тварей, хитрейшая из всего змеиного рода, – когда охватит ее желание соития, ищет уже знакомого ей союза с морской муреной или готовит новый. Выйдя на берег и свистом дав знать о своем присутствии, она вызывает ее на супружеское объятие; мурена же на зов является и дарит ядовитой змее желанное соединение. К чему клонится такая речь? К тому, что нравы супругов надо сносить, а если супруг в отлучке – дожидаться его возвращения. Пусть он суров, лжив, груб, ненадежен, пьяница – что хуже яда? А его мурена в супруге не избегает: на зов является и с усердной любовью обнимает скользкого змея²¹³. Он терпит твои пороки и легкомыслие женского непостоянства – а ты, жена, не можешь стерпеть своего мужа? Адам обольщен через Еву, а не Ева через Адама (ср.: 1Тим 2. 14). Справедливо, чтобы жена приняла кормчим того, кого призвала к вине, дабы не пасть снова по женской податливости. «Но он неотесан и груб». – Однажды он понравился. Разве мужа выбирают многократно? Своего напарника и бык ищет, и конь любит; и если его сменит другой, все же тот, кто был в паре с прежним, не умеет тянуть ярмо и считает себя неполным. А ты отвергаешь своего супруга, думаешь, что его можно часто менять, и, если он один день в отлучке, приводишь соперника и тотчас, не разобрав дела, словно оно уже разобрано, мстишь за оскорбление стыдливости. Ехидна ищет отсутствующего, зовет отсутствующего, кличет ласковым свистом, а когда почует приближение супруга, изрыгает яд, воздавая почтение мужу, благоговея перед брачной благодатью. А ты, жена, мужа, приходящего издалека, гонишь прочь бранью. Ехидна всматривается в море, выведывает путь супруга – ты же обидами преграждаешь мужу дорогу; ты возбуждаешь яд ссор, а не извергаешь его; ты в час супружеского объятия кипишь страшной отравой, не стыдишься брака, не чтишь мужа.

19. Но и ты, муж, – ведь можно понять это и так, – оставь надменность сердца, суровость нрава, когда заботливая жена выходит тебе навстречу; прогони негодование, когда ласковая супруга зовет к любви. Ты не господин, а муж; не рабыня тебе досталась, а жена. Бог захотел, чтобы ты был кормчим слабейшего пола, а не властелином. Воздай за усердие взаимностью, воздай за любовь благодарностью. Ехидна изливает свой яд – а ты не можешь отложить жестокость души? Но у тебя природная суровость? Ты должен умерять ее, помышляя о супружестве, и из почтения к союзу отложить свирепость души.

Можно понять и так: не ищите, мужья, чужого ложа, не посягайте на чужой союз. Тяжкий грех – прелюбодеяние, оно – оскорбление природы. Двоих сначала сотворил Бог, Адама и Еву, то есть мужа и жену, и жену – от мужа, то есть от ребра Адама, и повелел обоим быть в одном теле и жить в одном духе (ср.: Быт 2. 21–24). Зачем разделяешь единое тело, зачем рассекаешь единый дух? Это прелюбодеяние против природы. Этому учит объятие мурены и ехидны, которого они ищут не по праву общего рода, а по жару похоти. Узнайте, мужья, с какой змеей хочет сожительствовать тот, кто домогается чужой жены, и какой змее должен быть уподоблен он сам²¹⁴. Он спешит к ехидне, которая вползает на лоно мужа не прямой стезей истины, а скользким путем блудной любви. Он спешит к той, что вбирает свой яд обратно, как ехидна: та, говорят, по совершении соития снова всасывает яд, который изрыгнула. Ведь прелюбодейка – ехидна. Потому и Соломон говорит, что упившийся – ведь от вина обычно разгорается похоть – «вытягивается, словно ужаленный змеей, и словно от рогатой змеи разливается в нем яд» (Притч 23. 32). А чтобы ты знал, что он сказал это о прелюбодейке, он прибавил: «Когда глаза твои увидят чужую, уста твои заговорят развратное» (Притч 23. 33).

20. И пусть никто не думает, будто мы противоречим себе, воспользовавшись примером этой ехидны и к добру, и к худу. Ведь и то и другое служит к назиданию, если мы устыдимся либо не хранить любимому верности, какую хранит змея, либо, оставив святое супружество, предпочитать спасительному скользкое и пагубное, – а так поступает тот, кто соединяется со змеей.

21. Мы начали вплетать в речь слово о хитрости, с какой каждый силится обойти и обмануть своего брата и изощряется в новых кознях, чтобы того, кого не может одолеть силой, опутать лукавством и отвести ему глаза прикрасами своего искусства. Потому не обойду и известного коварства осьминога. Найдя на отмели у берега камень, осьминог прилепляется к нему и по своему темному хитроумию принимает его цвет. Одев спину подобным же видом, он ловит многих рыб, которые подплывают без всякого подозрения об обмане: не остерегаясь знакомого и думая, что это скала, они попадают в тенета его вороватого искусства, и он захватывает их как бы пазухой своей плоти. Так добыча приходит сама и ловится на такие же уловки, какие в ходу у тех, кто часто меняет свой нрав и пускает в ход разные способы вредить, чтобы испытать ум и чувства каждого. Оказавшись среди воздержных, они проповедуют воздержание; в собрании невоздержных – словно уклонились от ревности о целомудрии и погрязли в скверне невоздержания. И те, кто слышит их или видит, доверяются им с неосторожной легкостью и тем скорее падают, что не умеют ни уклониться, ни уберечься от вредного: ведь тяжелее и вреднее та бесчестность, что прикрыта покровом благожелательности. Потому и надо остерегаться тех, кто далеко и широко раскидывает пряди и руки своего обмана или принимает многообразный вид. Это ведь осьминоги: у них множество пут и множество ног изворотливого ума, которыми они могут оплести все, что наткнется на скалы их обмана²¹⁵.

22. А краб – какие уловки он строит ради пищи! Ведь и он лакомится устрицей и ищет себе яства из ее мяса. Но он столь же осмотрителен перед опасностью, сколь жаден до пищи, потому что охота эта и трудна, и опасна. Трудна – потому что лакомый кусок заключен внутри весьма крепких створок. Природа, истолковательница царственного повеления, оградила мягкую плоть словно стенами; она питает и согревает ее посреди створок, в некоем вогнутом лоне, и расстилает ее как бы в долине. Потому и тщетны все попытки краба: никакой силой он не может открыть сомкнутую устрицу. Опасна же – если она защемит его клешню. И вот он прибегает к хитрости и строит козни с помощью новой уловки. А поскольку всякая порода любит понежиться, он подстерегает, не раскроет ли устрица где-нибудь в месте, укрытом от всякого ветра, навстречу солнечным лучам этот свой складень и не отомкнет ли запоры створок, чтобы на вольном воздухе доставить некое наслаждение своей плоти. Тогда он, украдкой вбросив камешек, мешает устрице сомкнуться и, найдя таким образом запоры открытыми, безопасно запускает клешни и пожирает внутренность.

23. Итак, есть люди, которые по обычаю краба вкрадываются, чтобы обойти другого, и немощь собственной силы подпирают некой хитростью, плетут брату ковы и кормятся чужой бедой. Ты же довольствуйся своим, и пусть не питают тебя чужие убытки. Добрая пища – простота невинности. Имея свое добро, она не умеет посягать на чужое и не разгорается от факелов алчности, для которой всякая нажива – ущерб добродетели и пища для огня вожделения. Потому блаженна – если только знает свои блага – бедность, соединенная с истиной, и ее должно предпочитать всем сокровищам, ибо «лучше малое даяние со страхом Божиим, чем великие сокровища без страха» (Притч 15. 16)²¹⁶. Много ли нужно, чтобы прокормить человека? А если ищешь, чтобы оставалось и на угощение других, то и этого нужно немного: ведь «лучше угощение зеленью с любовью, чем приготовление тучных тельцов с раздором» (Притч 15. 17). Будем же пользоваться умом, чтобы снискать благодать и сберечь спасение, а не чтобы обойти чужую невинность. Нам позволено пользоваться морскими примерами на пользу нашему спасению, а не на гибель чужому.

24. Еж – я говорю о морском – животное малое, ничтожное и презренное, а между тем он нередко бывает для мореплавателей предвестником грядущей бури или вестником тишины. Когда он предчувствует бурю, он хватает увесистый камешек, несет его как балласт и влачит как якорь, чтобы его не выбросило волнами. Так он удерживает равновесие не своими силами, а утверждается и правит собой с помощью чужой тяжести. Моряки принимают эту примету как знак грядущего ненастья и остерегаются, чтобы внезапный вихрь не застал их врасплох. Какой звездочет, какой астролог или халдей может так постигнуть течение светил, движения и знамения неба? Каким умом он это вывел, от какого учителя перенял? Кто был для него истолкователем столь великого предвестия? Люди видят смятение воздуха и часто обманываются, потому что оно нередко рассеивается без бури; еж не обманывается, от ежа его приметы никогда не ускользают.

25. Откуда у малого животного такое знание, чтобы предвещать будущее? Чем меньше в нем самом того, от чего он мог бы иметь такую прозорливость, тем тверже верь, что и он получил дар этого предведения по милости Господа всего сущего. В самом деле, Бог так одевает траву, что мы дивимся (ср.: Мф 6. 30); Он питает птиц (ср.: Мф 6. 26); Он приготовил корм ворону, ведь птенцы его взывают к Господу (ср.: Иов 38. 41). Женщинам Он дал мудрость ткачества (ср.: Иов 38. 36); паука, который так тонко и искусно развешивает в дверях свои редкие сети, не оставил непричастным мудрости. Сам Он дал силу коню и снял с его шеи страх, так что тот ликует на поле, смеется, выходя навстречу царям, издали чует битву, воспламеняется от звука трубы (ср.: Иов 39. 19–25). Если же эти существа, большей частью неразумные, и другие, бесчувственные, как трава, как лилии, Он исполнил устроением Своей премудрости, то что нам сомневаться, что Он и ежу даровал благодать этого предведения? Ведь Он ничего не оставил неисследованным, ничего – без внимания. Все видит Тот, Кто все питает; все наполняет премудростью Тот, Кто, как написано, все сотворил премудро (ср.: Пс 103. 24). И потому если Он не обошел ежа, не оставил его непричастным Своему посещению, если Он заботится о нем и наставляет приметами будущего, то неужели о твоих делах Он не заботится²¹⁷? Напротив, заботится, как свидетельствует Его Божественная Премудрость, говоря: если Он взирает на птиц, если питает их, то «вы не гораздо ли лучше их?» (Мф 6. 26). «Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!» (Мф 6. 30).

26. Или мы думаем, что без некоего дара природы рыбам присуще и то преимущество, что у каждого их рода есть предписанные ему обиталища, за которые никто из этого рода не выходит и в которые не вторгается чужой? Какой землемер разделил им жилища, не нарушаемые вовеки? О землемере мы слышали, о моремере не слыхали никогда; и все же рыбы знают свою меру. Она не очерчена городскими стенами и воротами, не ограничена строениями домов и межами полей; это мера должного – чтобы каждому было довольно столько, сколько с избытком хватает на потребу, а не сколько присваивает себе безмерная жадность. Есть некий закон природы: искать лишь столько, сколько достаточно для пропитания, и мерой пищи оценивать свой наследственный удел. Один род рыб кормится и родится в том заливе моря, другой – в ином. Ты и не найдешь роды рыб смешанными: чем изобилует одно место, того нет в другом. Тот залив питает кефалей, тот – морских волков, тот – рыб, живущих у скал, иной – лангустов. Нет свободы бродить где угодно; и не то чтобы доступ был загражден горами или переход прегражден текущими между ними реками, – но природой запечатлен обычай каждому держаться как бы в пределах отечества, а выходить за них обитателям боязно²¹⁸.

27. А у нас совсем иные мысли: менять дома на изгнание, тяготиться земляками, искать расположения пришельцев, передвигать вечные межи, которые положили отцы наши (ср.: Притч 22. 28), прибавлять поле к полю, дом к дому (ср.: Ис 5. 8). Не стало людям хватать земли – застилают и моря; и, напротив, по прихоти каждого прорезают землю и впускают море, чтобы наделать островов и владеть проливами. Морские просторы присваивают себе по праву собственности и твердят, что рыбы подвластны им на положении рабства, словно домашние рабы. «Этот залив моря, – говорит такой, – мой, а тот – другого». Сильные делят между собой стихии. Для них в волнах выкармливают устриц, для них в садке запирают рыбу. Роскоши мало и моря, если нет хранилищ для устриц. Вот и считают их возраст и устраивают водоемы для рыб – как бы море не оказалось не в силах наполнить пир богача. А имя соседа – какими ушами они слышат его, какими глазами глядят на его владения! Как днем и ночью измышляют, чем бы поживиться у ближних! «Неужели вы одни будете жить на земле?» (Ис 5. 8) – взывает пророк. Знает это Господь и приберегает для отмщения (ср.: Ис 5. 9)²¹⁹.

28. Как чуждо рыбам хищничество жадности! Они ищут сокровенных мест природы и знают море за пределами круга земного – море, которое не прерывают никакие острова, где нет никакой земли ни посреди, ни далее. Там, где широко разлитое море преграждает и всякую возможность его обозреть, и дерзость плавать ради выгоды, – там, говорят, скрываются киты, эти безмерные породы рыб, с телами, равными горам, как передали нам те, кто смог их видеть. Там они проводят безмятежный век, удаленные от островов и отделенные от всякого соприкосновения с приморскими городами. У них свои области и распределенные жилища. В них они и пребывают, не нарушая границ соседей, и не ищут перемены мест, кочуя туда и сюда, но любят их как родную землю и почитают сладким в них оставаться. А избрали они их затем, чтобы проводить уединенную жизнь вдали от докучных свидетелей²²⁰.

29. Есть, однако, некоторые роды рыб, которые меняют места не по легкомыслию нрава, а по необходимости взлелеять потомство. Заботясь о нем в урочное и законное время, они сходятся из множества мест, из разных заливов моря, словно по общему решению, соединенным строем устремляются навстречу дуновению аквилона и по некоему закону природы спешат к тому морю северных стран. Увидев, как они поднимаются, ты сказал бы, что это некое течение: так они несутся и рассекают волны, стремительным напором изливаясь через Пропонтиду в Понт Эвксинский. Кто возвещает рыбам эти места, кто назначает сроки? Кто дал им распорядок пути, порядок следования, пределы и сроки возвращения? У людей, конечно, есть император, чьего приказа ждут; дается условный знак, вывешиваются указы, чтобы жители провинций собирались, рассылаются письма военным трибунам, назначается день – и все-таки многие не могут явиться к назначенному дню. Какой же император дал приказ рыбам, какой учитель преподал им эту науку, какие разметчики намечают пути, какие вожди направляют поход, так что никто не опаздывает к сбору? Но я узнаю, кто этот Император: Он Божественным распоряжением вливает Свое повеление в чувства всех; Он безмолвно сообщает немым животным порядок природной науки; Он не только проницает великое, но изливается и в самое малое. Рыба повинуется Божественному закону – а люди прекословят. Рыба неукоснительно слушается небесных повелений – а люди делают тщетными заповеди Божии. Или она кажется тебе достойной презрения, потому что нема и лишена разума? Смотри, как бы тебе не стать презреннее в собственных глазах, если окажешься неразумнее неразумного. А что разумнее этого перехода рыб? Разум его они, правда, не объясняют словами, но высказывают делами²²¹.

Ведь летней порой они направляются к Понтийскому морю, потому что этот залив преснее остального моря. Солнце не так долго медлит над его волнами, как над прочими, и оттого не вытягивает всей той воды, что сладка и годна для питья. А кто не знает, что и морские животные по большей части любят пресную воду? Потому-то, следуя вдоль рек и поднимаясь вверх по течению, рыбы чужой породы часто ловятся в реках. Итак, по этой причине Понт для них приятнее, или же потому, что зной там умеряет постоянное дуновение аквилона. К тому же они считают его удобнее прочих морей для того, чтобы рождать и выкармливать свое потомство: нежный приплод едва ли вынес бы тяготы чужого края, а там его лелеет ласковая мягкость воздуха. И вот, исполнив свое дело, все разом возвращаются тем же строем, каким пришли²²².

30. Рассмотрим, какова причина этого. Залив Понта открыт яростнейшим порывам борея и прочих ветров. Оттого, когда там свирепствует тяжкая буря, поднимается такое волнение, что песок переворачивается со дна. Свидетельство тому – волна, полная песка: вздымаясь выше от движения ветров и к тому же отягченная весом, она, без сомнения, невыносима не только для мореплавателей, но и для самих морских животных. К этому прибавляется и другое: в Понт вливается множество величайших рек, и потому зимней порой сам залив холоднее и стынет от притока потоков. Поэтому рыбы, словно знатоки течений, привыкли летом пользоваться там мягкостью свежеющего ветра. А насладившись ее приятностью, они спешат затем уклониться от суровости зимы и, убегая от лютости северного края, переходят в прочие заливы, где и ветры мягче и тише, и солнце обычно дарит весеннее тепло²²³. Итак, рыба знает время рождать – то, о чем как о великой тайне сказала премудрость Соломона (ср.: Еккл 3. 2); знает время уходить и возвращаться, знает время отрады и время волнения. И знает так, что не может ошибиться: ведь она пользуется не оценкой разума и не доводом рассуждения, а внушением природы, которая и есть истинная наставница чадолюбия. К тому же у всех животных есть установленные сроки для рождения, и только у человека они неразличимы и смешаны. Прочие породы ищут мягкой погоды, одни женщины рождают детей, не разбирая времени: ведь блуждающая и невоздержная похоть к зачатию делает блуждающей и пору родов²²⁴. Рыба переплывает такие моря, чтобы найти некую пользу для своего рода; и мы переправляемся через широкие морские просторы. Но насколько почтеннее то, что предпринимается из любви к потомству, чем то, что из жадности к деньгам²²⁵! Им переход вменяется в чадолюбие, нам – в корысть. Они приносят с собой потомство, которое дороже всякого товара; мы из жалкой страсти к наживе привозим товар, далеко не стоящий перенесенной опасности. Они возвращаются на родину, мы ее покидаем; у них плавание умножает род, у нас мореходство его убавляет.

31. Кто же станет отрицать, что такая смышленость и сила вложены в них свыше? Ведь видно, как одни с живой сметливостью устраивают столь правильное странствие на север ради продолжения рода, а другие в крохотном теле обретают такую мощь, что останавливают посреди волн величайшие корабли, бегущие на всех парусах. Так, малая рыбка прилипала, рассказывают, с такой легкостью удерживает на месте огромный корабль, что он, видишь, стоит, словно вросший корнями в море, и не движется: она ведь довольно долго держит его неподвижным. Или ты думаешь, что и у нее могло бы достать такой силы без дара Творца? Что говорить о меч-рыбах, о рыбах-пилах, о морских псах, о китах, о рыбах-молотах, что – о жале горлицы, и притом мертвой? Ведь как кость ехидны – если наступить на нее, пока она свежа, – вредит, говорят, тяжелее яда и рана расползается неисцелимо, так и горлица, по рассказам, мертвая опаснее своим жалом, чем живая. И зайчик, животное робкое на суше, в море страшен: он несет пагубу быструю и такую, которую нелегко отвратить. Ибо Творец твой захотел, чтобы и в море ты не был вполне безопасен от подстерегающих тебя. Из-за немногого, что может вредить, ты, словно поставленный на страже, всегда препоясанный оружием веры и щитом благочестия, должен ожидать защиты и спасения от Господа твоего (ср.: Еф 6. 16)²²⁶.

32. Перейдем к Атлантическому морю. Какие там огромные, безмерной величины киты! Когда они всплывают над волнами, подумаешь, что движутся острова, что высочайшие горы вершинами поднимаются к небу. Видят их, говорят, не у взморья и не у берегов, а в глубине Атлантического моря, так что один вид их отвращает моряков от дерзкого плавания в тех местах, и они не отваживаются подступать к тайникам стихий без крайнего, смертного страха²²⁷.

33. Но пора и нам самим подняться из глубины моря; пусть слово наше немного вынырнет и устремится ввысь²²⁸. Посмотрим на то, что многим привычно и исполнено прелести: как вода обращается в твердую соль, так что ее нередко рубят железом. Это и не диво, когда речь о британской соли: видом подобная крепкому мрамору, она блистает снежной белизной этого камня, целебна в пище для тела и весьма приятна в питье. Посмотрим, как не лишенный красоты камень коралл в море бывает травой, а перенесенный на воздух, отвердевает до крепости камня; откуда природа вложила в устриц драгоценнейшую жемчужину и как морская вода сгустила ее в столь мягкой плоти. То, что с трудом находится у царей, лежит на берегах повсюду, словно ничтожное, и собирается на шершавых камнях и утесах. Вода питает и золотое руно, и берега рождают шерсть, видом подобную названному металлу; цвету ее доселе не смог подражать никто из тех, кто красит руно разными красками. Настолько человеческое искусство не умеет достичь прелести морской природы. Мы знаем, с какой заботой ухаживают за овечьим руном, даже менее ценным; но, пусть оно и наилучшее, краска в нем все же не родится. Здесь же цвет природный, с которым доселе не сравнялась ни одна краска. А ведь и это – руно рыбы. Да и сами багрянки, дающие царское отличие, – морские²²⁹.

34. И какая прелесть лугов, какая приятность садов сравнится с живописной красой лазурного моря? Пусть на лугах цветы сияют золотом – блеском золота светится и в море шерсть; но те быстро вянут, а эта сохраняется надолго. В садах издали белеют лилии, на кораблях – паруса; здесь веет благоухание, там – ветер. Какая польза в лепестке? А на кораблях – сколько товаров! Лилии приносят усладу обонянию, паруса – спасение людям. Прибавь выпрыгивающих рыб и играющих дельфинов, прибавь волны, шумящие хриплым рокотом, прибавь корабли, бегущие к берегам или уходящие от берегов. Когда из ворот выпускают квадриги, с каким пылом и пристрастием спорят зрители! Но конь бежит напрасно (ср.: Пс 32. 17), а корабли – не напрасно: он напрасно, потому что порожний, они же – на пользу, потому что полны зерна. Что отраднее этих судов? Их гонит не бич, а дыхание ветров; здесь нет противников, а все – доброжелатели; здесь не бывает побежденным никто из достигших цели, но увенчиваются все корабли, какие дошли; здесь пальма – награда за спасение, победа – плата за возвращение. Как велика разница между бегом прямым и бегом, поворачивающим вспять! Первый длится, второй обрывается. Прибавь берега, окаймленные гребными судами, которым знак к отплытию подает ветер с неба. И вот возницы уносят с собой пустые рукоплескания, а эти, спасшись, исполняют обеты.

35. Что достойное скажу об Ионе, которого кит принял, чтобы сохранить ему жизнь, и возвратил для благодати пророчества? Вода исправила того, кого совратило земное; во чреве кита пел псалмы тот, кто скорбел на суше (ср.: Иона 2. 1–3). И – чтобы не умолчать об искуплении обеих стихий – спасение земли прежде было предварено в море, потому что знамение Сына Человеческого есть знамение Ионы: как тот во чреве кита, так Иисус – в сердце земли (ср.: Мф 12. 39–40). В обоих – врачевство; но больший пример милосердия – в море, потому что рыбы приняли того, кого отвергли люди, и кого люди распяли, того рыбы сохранили. И Петр в море колеблется, но не падает (ср.: Мф 14. 30–31); исповедник в волнах, он все же отрекся на суше (ср.: Мф 26. 70). И вот там его, как преданного, берут за руку, а здесь, как забывшего, настигает укоряющий взор (ср.: Лк 22. 61). Но помолимся уже Господу, чтобы слово наше, подобно Ионе, было извержено на сушу и не носилось дольше по волнам (ср.: Иона 2. 11). И кстати, выросла уже и тыква, чтобы осенить нас от наших бед (ср.: Иона 4. 6). Но и она, засохнув с восходом солнца, напоминает, что пора отдохнуть, – чтобы нам и на суше не начать изнемогать от зноя умом и чтобы не иссякли у нас и слова (ср.: Иона 4. 7–8). А нам, без сомнения, больше, чем ниневитянам, дано в водах отпущение грехов.

36. И, немного помолчав, он снова начал речь и сказал:

Ускользнуло от нас, возлюбленнейшие братья, необходимое рассуждение о природе птиц, и слово о них улетело от нас вместе с самими птицами. Так уж бывает по некоему природному свойству: кто во что-нибудь всматривается или хочет выразить это словом, тот перенимает свойство того, на что смотрит или о чем говорит. На медлительном мы и сами задерживаемся, за быстрым уносимся стремительным взглядом, и слог у нас становится то неспешным, то быстрым. Вот и я, остерегаясь, как бы не прошло мимо меня погруженное в море и не утаилось от меня скрытое водами, упустил все пернатое. Ведь пока я, склонившись, исследовал глубочайшие пучины вод, я не оглянулся на воздушные полеты, и меня не отвлекла даже тень быстрого крыла, которая могла отразиться в воде. Но когда я счел все дело оконченным, поверил, что свободен, и решил, что день пятый завершен, мне пришли на ум птицы: отходя ко сну, они, словно радуясь исполненному делу, имеют обыкновение услаждать эфир пением. Это они, как бы по торжественному чину, возобновляют на восходе и на закате дня, чтобы воздавать хвалу своему Творцу за истекшее или наступающее время – как ночное, так и дневное. Итак, я едва не упустил великое побуждение, способное возбудить в нас благочестивое усердие. Ведь кто, имея человеческое чувство, не устыдится завершать день без торжественного пения псалмов, когда даже самые малые птицы с неизменным усердием и сладкой песнью встречают наступление дней и ночей?

37. Итак, пусть вернется к нам крылатое слово, которое едва не ускользнуло из глаз и, подобно орлу устремившись ввысь, скрыло было свой полет в облаках. Но, омыв глаза водой и поднимая их от пучины к небу, мы увидели, как пустоту воздуха бороздят полеты, и сочли нужным вернуть его, ибо этого требует наше сочинение. Вы, ловцы слова, будете судьями: разумнее ли было бы ему улететь, или же оно с пользой вновь попало в ваши сети. И я не боюсь, что к нам подкрадется скука при исследовании полетов, раз она не подкралась при разыскании пучин, или что кто-нибудь из нас задремлет во время рассуждения, когда его может разбудить пение птиц. Напротив, кто бодрствовал среди немых рыб, тот, не сомневаюсь, не сможет почувствовать сна среди певчих птиц, когда такая прелесть зовет его бодрствовать. И пусть не сочтут маловажным то, что могло быть пропущено: ведь это третья часть одушевленного творения. Нет сомнения, что родов живых существ три: земной, пернатый и водный. Ведь так и написано: «Да произведут воды пресмыкающихся, души живые, по роду, и птиц, летающих над землею по тверди небесной, по роду» (Быт 1. 20)²³⁰.

38. Нас зовут назад, к прежнему, словно забывчивых путников: пройдя по неосмотрительности мимо, они возвращаются по собственным следам и платят за свою небрежность пеню – труд повторного пути²³¹. Впрочем, бывает и добрый путник, который потерю от возвращения возмещает спорой быстротой на оставшемся пути. Так, думаю, следует поступить и мне, тем более что речь идет о птицах, которые обыкновенно поражают взоры людей стремительностью полета. Пристало ли медлить там, где обычно нравится быстрота? Итак, пусть наша речь, сбившаяся с дороги и непривычная к такого рода сочинению, огласится и зазвенит певчими птицами.

39. Но откуда взять мне лебединые песни, которые услаждают даже перед тяжким ужасом близкой смерти? Откуда взять те природные лады напева, которыми даже звонкие болота издают песни сладчайшей прелести? Откуда мне голоса попугая и сладость черных дроздов? О, если бы запел хотя бы соловей, чтобы пробудить спящего от сна! Ведь эта птица обыкновенно возвещает восход встающего дня и на рассвете приносит особенно щедрую радость. Впрочем, если недостает их сладкозвучия, есть стонущие горлицы и хриплые голуби, да и ворона во весь голос кличет дождь²³². Итак, опишем сельский птичник такой речью, на какую мы способны, и с тем знанием, которому научили нас поселяне.

40. Поскольку мы говорили о водных пресмыкающихся, трудно нашей речи сразу подняться к птицам небесным. Поэтому скажем сначала о тех птицах, которые держатся у вод морских и речных: вместе с ними мы сможем вынырнуть. Начнем же речь с зимородка. Это морская птица, которая выводит потомство на побережье: яйца она кладет в песок почти в середине зимы. Для высиживания ей назначено именно то время, когда море особенно вздымается и волна с наибольшей силой бьется о берег. Тем ярче должна была воссиять милость, дарованная этой птице, в неизменно наступающей внезапной тишине. В самом деле, как бы ни волновалось море, стоит ей отложить яйца, оно вдруг смиряется, все порывы ветров стихают, дуновения воздуха успокаиваются, и море стоит не тревожимое ветрами, пока зимородок согревает свои яйца. Высиживание длится семь дней; по прошествии их птица выводит птенцов, и на этом рождение потомства завершается. Тотчас она прибавляет еще семь дней, чтобы выкормить своих детенышей, пока они не начнут подрастать. Не удивляйся столь малому сроку кормления, раз и на выведение потомства уходит так мало дней. И такую милость получила свыше эта крохотная птица, что моряки соблюдают эти четырнадцать дней как дни заведомо ясной погоды и называют их алкионидами; в эти дни они не страшатся никаких волнений и бурь. «Не дороже ли вы малых птиц?» – говорит Господь (ср.: Лк 12. 7).

41. Итак, ради малой птицы море и вздымается, и внезапно стихает; в суровую зимнюю пору, среди тяжких бурь и ненастных ветров, тишина, вдруг разлившаяся по всем стихиям, сгоняет с неба тучи и усмиряет волны. Если так, то ты, человек, созданный по образу Божию, понимаешь, сколь на многое должен уповать, – если только будешь с благочестивым усердием подражать вере этой птички²³³. Она, видя, как поднимаются бури, как свирепствуют ветры среди зимних ненастий, не отступает и не поворачивает назад, но устремляется вперед. Она ведь кладет яйца на самом берегу, где их принимает песок, еще влажный от отхлынувшей волны, и не страшится вздымающихся валов, хотя видит, как они с рокотом подкатывают к ней.

42. И не подумай, будто она пренебрегает яйцами: отложив их, она тотчас вьет гнездо и согревает потомство своим телом. За собственную жизнь она не страшится, хотя волны и омывают берег, но, уверенная в милости Божией, вверяет себя ветрам и волнам. Мало этого. Она прибавляет еще столько же дней для выкармливания и не боится, что за столько дней тишина коварного моря будет нарушена, и испытывает свое преимущество, уже упроченное постоянством природы. Нежных птенцов она не прячет в каких-нибудь укрытиях или под кровлей, не затворяет в пещерах, но вверяет голой и мерзлой земле. Она не защищает их от стужи, но полагает, что под божественным согреванием они будут тем сохраннее, чем больше она пренебрегает всем прочим. Кто из нас не укроет своих малюток одеждами, не спрячет под кровлей? Кто не затворит их за стенами спален, кто не заложит со всех сторон окна так тщательно, чтобы никакое дуновение не могло проникнуть даже слегка? И поделом: тех, кого мы так заботливо одеваем и согреваем, мы лишаем покрова небесного милосердия; зимородок же тех, кого бросает нагими, облекает божественным одеянием.

43. Не обойду и вас, нырки: это имя закрепилось за вами оттого, что вы постоянно ныряете. Как вы, то и дело ныряя, улавливаете приметы ветров и, предвидя грядущую бурю, поспешно летите прочь с середины моря и с криком уходите под защиту берегов! А как вы, лысухи, – любящие морскую глубь, – убегая от волнения моря, которое вы предугадываете, играете на мелководье! Даже цапля, привыкшая держаться болот, покидает знакомые места и, страшась ливней, летит выше туч, чтобы не чувствовать бурь, несомых тучами²³⁴. Посмотрим на разных морских птиц: как перед тем, как подняться ветрам, они перебираются на более безопасные и в ту пору более приятные для них тихие воды и в укромном лоне суши выискивают знакомую им пищу.

44. А кто не подивится ночным караулам гусей, которые и бдение свое свидетельствуют неумолчным криком? Этим они ведь и спасли римский Капитолий от врага-галла²³⁵. По праву им ты обязан, Рим, тем, что царствуешь. Боги твои спали, а гуси бодрствовали. Потому в те дни ты и приносишь жертву гусю, а не Юпитеру: ваши боги уступают гусям, зная, что те защитили их, чтобы и они сами не были захвачены врагами.

45. Кстати же после описания рыб речь пошла о тех птицах, которые привычны к водам: ведь и они точно так же находят отраду в навыке и деле плавания. Отсюда видно первое родство этих птиц с рыбами: у того и другого рода есть некая общность в плавании. Есть у птиц с рыбами и второе родство: летание есть вид плавания. Как рыба, плывя, разрезает воду, так птица быстрым полетом рассекает воздух. И тому и другому роду равно служат хвост и весла крыльев. Рыбы крыльями-плавниками подаются вперед и продвигаются дальше, а хвостом, словно кормилом, либо легко поворачивают, куда хотят, либо одним рывком направляют свой путь прямо. Так и птицы в полете плывут по воздуху, словно по водам, и как бы простирают некие руки, а хвостом то поднимают себя ввысь, то опускают вниз. И раз у них кое в чем одинаковы и образ действия, и вид, то оба рода по божественному повелению получили рождение из вод. Ведь Бог сказал: «Да произведут воды пресмыкающихся, души живые, по роду, и птиц, летающих по тверди небесной, по роду» (Быт 1. 20). Итак, не без основания обоим свойственно плавание, раз оба рода происходят из вод.

46. Правда, и скользкий уж, и все змеи – потому ведь змея и получила свое имя, что они не могут ходить, а только ползают²³⁶, – да и драконы, подобно рыбам, большей частью лишены ног. Но ни один род птиц не обходится без службы ног, потому что пропитание у всех – от земли. Оттого они и опираются на ноги, что нуждаются в такой помощи для поисков пищи. И вот, одни птицы вооружены когтями, чтобы хватать добычу, как ястребы и орлы, промышляющие хищной охотой; другим ноги приносят подходящую пользу и услугу либо при ходьбе, либо при добывании корма²³⁷.

47. Имя у птиц одно, а роды различны; и кто мог бы объять их памятью или познанием? Есть птицы, которые питаются мясом. Поэтому у них острые когти, изогнутый и острый клюв, быстрый полет: ведь они живут хищением, и им нужно легко схватывать добычу, которую они преследуют, и тотчас потрошить ее клювом или когтями. Есть и птицы, которые кормятся найденным семенем, а иные – разной и случайной пищей. Различны и их сообщества: этой отрады лишены те, что промышляют хищением. Из-за жадности к добыче или из-за того, что они высматривают ее из засады, у них и между собой нет согласия. Потому они избегают общества себе подобных – ведь алчность бежит от сообщества многих, – да к тому же скопление многих легко выдало бы само себя. Итак, у этих птиц нет ничего связующего, кроме супружеского союза. Таков образ жизни у орлов и ястребов; напротив, голуби, журавли, скворцы, во́роны и воро́ны, а также дрозды очень любят держаться вместе²³⁸.

48. Далее, одни роды птиц – ἐγχώρια (местные): они всегда остаются на своих местах; другие – пришлые: они отправляются в иные края и по окончании зимы возвращаются. Есть и такие, что зимой возвращаются, а на лето уходят от нас в чужие края: потому ли, что одни в зимнее время перебираются в места потеплее, или потому, что многие, напротив, проводят лето там, где, как они знают, приятнее²³⁹. Так, дрозды возвращаются в конце осени, на пороге зимы, словно отбыв свое лето. А мы с негостеприимной жестокостью строим им козни и на разные лады стараемся то обмануть их коварным насестом, то провести свистом, то изловить силками. Возвращение аиста поднимает знамя весны. Журавли, поскольку стремятся ввысь, любят часто странствовать.

49. Одни птицы идут в руки, привыкают к столу и любят, когда их гладят; другие этого страшатся. Одним по душе те же жилища, что и людям; другие любят уединенную жизнь в пустынных местах и трудность добывания пищи возмещают любовью к свободе. Одни лишь шумят своими голосами, другие услаждают звонким и сладким напевом. Некоторые по природе, а иные по выучке воспроизводят различия разных голосов, так что подумаешь, будто говорил человек, тогда как говорила птица. Как сладок голос черных дроздов, как отчетлив голос попугая! Кроме того, одни просты, как голуби (ср.: Мф 10. 16), другие хитры, как куропатки; петух кичливее, павлин наряднее²⁴⁰. Различны у птиц и образ жизни, и дела. Одни любят заботиться об общем благе, соединенными силами как бы печься о некоем государстве и жить словно под властью царя; другие предпочитают заботиться каждая о себе, отвергают власть и, если их поймают, стремятся вырваться из недостойного рабства.

50. Начнем же с тех, что явили себя образцом для подражания в нашей жизни. У них некое гражданское устройство и воинская служба – от природы, у нас же – по принуждению и рабские²⁴¹. Как без приказа, по доброй воле журавли несут ночью бдительную стражу! Ты увидишь расставленных часовых; пока прочие их сородичи спят, иные обходят кругом и высматривают, не готовится ли с какой-нибудь стороны нападение, и с неутомимым усердием обеспечивают полную безопасность. Затем, когда время стражи исполнится, отслуживший свое журавль располагается ко сну, но прежде издает крик, чтобы разбудить спящего, которому собирается передать свою очередь. А тот охотно принимает свой жребий и не отказывается от сна нехотя и лениво, как это водится у нас, но проворно поднимается с ложа, заступает на смену и за полученную услугу воздает такой же заботой и службой. Потому там нет побегов, что преданность – от природы; потому надежна стража, что воля свободна.

51. Тот же порядок они соблюдают и в полете и облегчают весь труд таким распределением, что обязанность вожака исполняют по очереди. Один журавль в назначенное ему время летит впереди остальных и как бы идет перед знаменами, а затем поворачивает назад и уступает следующему жребий вести строй²⁴². Что прекраснее этого: и труд, и честь – общие для всех, и власть не присваивают себе немногие, но она как бы по добровольному жребию переходит ко всем?

52. Это и есть служба древней республики и образ свободного государства. Так вначале люди и стали осуществлять гражданское устройство, воспринятое от природы по примеру птиц: труд был общим, общим и достоинство. Каждый учился по очереди разделять заботы, повиновение и начальство делили между собой, никто не был обделен честью, никто не избавлен от труда. Это было прекраснейшее положение дел: никто не надмевался от бессменной власти и никто не был сломлен долгим рабством. Ведь и возвышение, которое давалось по порядку службы и на умеренный срок, не возбуждало зависти, и стража казалась более сносной, раз жребий ее был общим. Никто не смел угнетать другого рабством: ведь тот сменит его в почетной должности, и ему самому придется в свой черед терпеть его пренебрежение. Никому не был тяжек труд, потому что его облегчало ожидаемое достоинство. Но потом страсть господствовать стала присваивать себе доставшуюся власть и не желала слагать принятую; военная служба стала не общим правом, а рабством; власть перестали принимать по очереди и начали домогаться ее захвата. С тех пор и само несение труда стало тягостнее; а что делается не по доброй воле, то скоро уступает место небрежности. С какой неохотой люди несут ночную стражу! Как тяжело каждому в лагере, кому выпал опасный жребий, стоять в карауле на посту, который царским повелением вверен его охране! За нерадение назначено наказание, и все же часто подкрадывается небрежность, и караулы не соблюдаются. Ведь необходимость, налагающая повиновение на того, кто не хочет, большей частью приносит отвращение; нет ничего столь легкого, что не оказалось бы трудным, когда делаешь это против воли. Итак, и постоянный труд отбивает охоту, и непрерывная, долгая власть рождает надменность. Найдешь ли среди людей такого, кто по своей воле сложил бы власть, уступил знаки своего предводительства и охотно стал в строю последним из первого? Мы же часто спорим не только о первом, но и о среднем месте, притязаем на первые места на пиру (ср.: Мф 23. 6) и, если что-то однажды нам предоставлено, хотим, чтобы это было навсегда. Оттого у журавлей – ровность духа в трудах и смирение во власти. Им напоминают, что пора заступать на стражу в свой черед, но не напоминают, что пора оставить власть: там ведь приходится прерывать естественный покой сна, а здесь – явить добровольное усердие.

53. Говорят, что аисты, если решат куда-нибудь направиться, выступают собранным строем, все разом прибывают во многие места на востоке и все вместе снимаются, как бы по военному сигналу. Подумаешь, что идет войско со своими знаменами: так все они блюдут порядок – кому идти в строю, кому сопровождать, кому лететь впереди. А ведут их и указывают им путь вороны; они провожают их, словно отряды телохранителей, так что, как думают, оказывают им некую помощь в битвах с враждебными птицами и на собственный страх берут на себя чужие войны. Свидетельство этому – то, что некоторое время в тех местах не найти ни одной оставшейся вороны и что, возвращаясь с ранами, они как бы явным голосом крови и прочими знаками говорят, что выдержали тяжкие сражения. Кто же объявил им наказание за побег? Кто предписал страшные кары за оставление военной службы, так что ни одна не пытается уклониться от проводов гостей, но все наперебой исполняют долг и службу сопровождения?

54. Пусть люди научатся блюсти права гостеприимства и от птиц узнают, какое благоговение следует оказывать гостям, какие услуги им назначать, – гостям, которым вороны обыкновенно не отказывают даже в том, чтобы подвергнуться ради них опасности. А мы запираем двери перед теми, за кого птицы полагают даже жизнь; кого те провожают, разделяя с ними опасность, тех мы не пускаем под гостеприимный кров; и на тех, чьи войны те берут на себя, мы нередко идем войной²⁴³. Пусть я окажусь лжецом, если не это было причиной казни содомлян (ср.: Быт 19. 1–25) и если не поплатилась ярость египтян, когда пыталась идти войной на гостивший у них народ: за вероломное негостеприимство она понесла кару – гибель своего народа в волнах (ср.: Исх 14. 23–28).

55. Стоит рассмотреть и то, как близко к благочестию и благоразумию существ разумных милосердие этой птицы; а между тем никто из нас не сумел подражать ему даже после примера, поданного неразумными. Когда у одряхлевшего отца члены от долгой старости лишаются покрова перьев и весел крыльев, потомство, обступив его, согревает их собственными перьями. И что уж говорить о том, что оно кормит его собранной сообща пищей, когда оно восполняет даже сами утраты природы? Поддерживая старика с обеих сторон опорой своих крыльев, дети вновь приучают его к полету и возвращают отвыкшие уже члены любящего отца к прежнему их делу. Кто из нас не тяготится ухаживать за больным отцом? Кто возложит усталого старца на свои плечи, – что и в самой истории считается едва вероятным? Кто, чтобы быть благочестивым сыном, не поручит эту службу рабам? А птицам не тяжело то, что исполнено благочестия, не обременительно то, чем выплачивается долг природе. Птицы не отказываются кормить отца, а ведь от этого отказывались многие люди, хотя обязанность эта предписана им под страхом наказаний. Птиц обязывает закон не писаный, а врожденный; птиц призывают к этой службе не предписания, а обязанности природной благодарности; птицы не стыдятся носить на себе члены почтенного старца. Ведь это ноша благочестия; и она настолько прославлена многими свидетельствами, что получила и достойную награду. По обычаю римлян аист зовется «благочестивой птицей»; и то, чего постановлением сената удостоился, как говорят, едва один император, эти птицы заслужили все сообща. Итак, у этих птиц есть постановления отцов в знак их милосердия: ведь благочестивых сыновей прежде всего и следовало прославить суду отцов. Есть у них и всеобщее одобрение: воздаяние за благодеяния называется ἀντιπελάργωσις, ибо аист зовется πελαργός. Итак, добродетель получила от них имя, раз благодарное воздаяние именуется словом, взятым от аиста²⁴⁴.

56. Мы имеем пример благочестия птичьего потомства в служении отцам; примем теперь великий урок материнской заботы о детях. Ласточка мала телом, но высока замечательным чувством любви; нуждаясь во всем, она строит гнезда драгоценнее золота, потому что гнездится мудро: ведь гнездо мудрости лучше золота (ср.: Притч 16. 16)²⁴⁵. В самом деле, что мудрее: она и пользуется вольной свободой полета, и вверяет своих малышей и свой кров человеческим жилищам, где никто не нападет на потомство? Прекрасно и то, что она с самого рождения приучает птенцов к общению с людьми и тем надежнее ограждает их от козней враждебных птиц. Замечательно и то, с каким изяществом она без всякого помощника, словно сведущая в ремесле, складывает себе дом. Она собирает клювом соломинки и обмазывает их грязью, чтобы можно было склеить. Но принести грязь в лапках она не может и потому окунает в воду кончики перьев, чтобы к ним легко приставала пыль и получалась глина; ею она понемногу скрепляет соломинки и мелкие веточки и заставляет их держаться друг за друга. Таким способом она возводит все строение гнезда, так что птенцы ее ходят в своем жилище, словно по ровному полу, не спотыкаясь; ни один не провалится лапкой в щели плетения, и к нежным малышам не проберется холод.

57. Но это усердное мастерство – почти общее для многих птиц. А вот что свойственно ей одной и в чем видны и славная забота любви, и знак разумного понимания и познания, и к тому же некая опытность во врачебном искусстве. Если птенцы ее ослепнут оттого, что им выкололи или прокололи глаза, у нее есть некое средство лечения, которым можно вернуть их очам утраченную способность видеть. Итак, пусть никто не жалуется на скудость, на то, что оставил свой дом без денег. Беднее ласточка: не имея ни гроша, она богата трудолюбием; строит – и не тратится, возводит кровлю – и ничего не отнимает у ближнего; ни нужда, ни бедность не толкают ее вредить другому, и при тяжкой немощи детей она не отчаивается. А нас и бедность удручает, и гнет нужды терзает, и многих скудость принуждает к бесчестию, толкает на преступление. Из жажды наживы мы и ум обращаем к обманам, и чувство к ним приспосабливаем; а в тягчайших страданиях оставляем надежду, падаем духом и слабеем, лежим беспомощные и бездеятельные. Между тем на милосердие Божие тогда и следует больше надеяться, когда иссякла помощь человеческая²⁴⁶.

58. Пусть люди учатся любить детей у ворон, у их обычая и родительской любви: они и летающих уже детей заботливо провожают и, тревожась, как бы те по нежности своей не ослабели, подносят им пищу и очень долго не оставляют обязанности кормления²⁴⁷. А женщины нашего рода быстро отнимают от груди даже тех, кого любят, а если побогаче – брезгуют кормить грудью. Те, что победнее, выбрасывают малюток, подкидывают, а когда подкидышей найдут, отрекаются от них. Да и сами богатые, чтобы имение их не делилось между многими, отрекаются от собственного плода еще во чреве и детоубийственными зельями губят залог своего чрева в самой рождающей утробе, так что жизнь отнимается раньше, чем дается. Кто, кроме человека, научил отрекаться от детей? Кто изобрел столь жестокие отцовские права? Кто при братской общности, данной природой, сделал братьев неравными? Сыновьям одного богача выпадает разная доля: один утопает в записях, отдающих ему все отцовское достояние, другой оплакивает свою истощенную и скудную часть богатого отцовского наследства. Разве природа разделила заслуги сыновей? Она всем поровну уделила то, что могло бы составить им достояние для рождения и для жизни. Пусть она научит вас не различать по наследству тех, кого вы уравняли именем братства. Ведь кому вы дали сообща быть тем, чем они родились, тем не должны отказывать в том, чтобы сообща владеть тем, чему они по природе поставлены наследниками²⁴⁸.

59. Говорят, что ястребы суровы и безжалостны к собственным птенцам вот в чем: как только заметят, что те пробуют первые начатки полета, они выбрасывают их из гнезд и тотчас изгоняют. А если те медлят, выталкивают их крылом и сбрасывают вниз, бьют крыльями и принуждают отважиться на то, чего те боятся, и впредь не оказывают им никакой помощи в пропитании²⁴⁹. Но что удивительного, если привыкшие похищать тяготятся кормить? Рассудим: они для того и созданы, чтобы и птиц страх приучал к осторожности, чтобы те не ослабляли повсюду своей бдительности, но предвидели опасности от хищников и уклонялись от них. Далее, поскольку им как бы от природы врождено ремесло добытчика, они, как видно, скорее смолоду приучают своих птенцов к добыче, чем отрекаются от них ради сбережения корма. Они остерегаются, как бы те в нежном возрасте не обленились, не изнежились от баловства, не увяли в праздности, не научились ждать пищи вместо того, чтобы искать ее, не утратили силы своей природы. Они оставляют заботу о кормлении, чтобы принудить их отважиться на хищный промысел.

60. Об орле тоже много говорят, будто он отрекается от своих птенцов – но не от обоих, а от одного из двух. Некоторые полагали, что это происходит от нежелания добывать двойное пропитание²⁵⁰. Но я не думаю, что этому следует легко верить, тем более что Моисей дал этой птице великое свидетельство о ее любви к птенцам, сказав: «Как орел покрывает гнездо свое и на птенцов своих надеется: распростер крылья свои, и принял их, и поднял их на плечи свои. Господь один водил их» (Втор 32. 11–12). Как же он распростер крылья, если одного убивает? Поэтому я думаю, что безжалостным он становится не от скупости в кормлении, а оттого, что испытывает и судит. Говорят, он всегда испытывает тех, кого родил, чтобы некое царственное величие его рода среди всех птиц не было обесславлено безобразием выродившегося потомства. И вот, утверждают, что он подставляет своих птенцов солнечным лучам и держит малышей в когтях на весу посреди воздуха. И если какой-нибудь, когда в глаза ему ударит солнечный свет, сохранит бестрепетную остроту очей и неповрежденную силу зрения, тот признается годным, ибо твердостью чистого взора доказал подлинность своей природы. А кто, ослепленный солнечным лучом, отведет глаза, тот отвергается как выродок, недостойный столь великого родителя; и не считается достойным воспитания тот, кто недостоин был признания. Итак, орел осуждает его не по жестокости природы, а по неподкупности суда и не отрекается от него как от своего, а отвергает как чужого.

61. Впрочем, эту безжалостность царственной птицы, как кажется некоторым, искупает милосердие птицы простонародной. Птица, имя которой фулика, а по-гречески φήνη, подбирает этого орленка – отвергнутого ли, непризнанного ли – и присоединяет к своему выводку; смешав его со своими, она кормит и растит его с той же материнской заботой и тем же обилием пищи, что и собственных птенцов²⁵¹. Итак, φήνη кормит чужих, а мы своих с безжалостной жестокостью выбрасываем. Орел же если и выбрасывает, то выбрасывает не как своего, а не признает как выродка; мы же – что хуже – отрекаемся от тех, кого признаем своими.

62. Но перейдем к горлице, которую закон Божий избрал как дар чистой жертвы. Потому ее и принесли, когда Господь принимал обрезание: ведь в законе Господнем написано, чтобы приносили в жертву «две горлицы или двух птенцов голубиных» (Лк 2. 24; ср.: Лев 12. 8). Вот истинная жертва Христова: целомудрие тела и благодать духа. Целомудрие относится к горлице, благодать – к голубю. Рассказывают ведь, что горлица, овдовев с утратой супруга, проникается отвращением к брачному ложу и к самому имени супружества, потому что первая любовь изменила ей, обманутой смертью возлюбленного. Ведь любовь эта оказалась и неверной в постоянстве, и горькой в отраде: смертью она причинила больше скорби, чем привязанностью – сладости. Потому горлица отказывается от нового союза и не нарушает ни прав стыдливости, ни завета с мужем, который был ей по сердцу; ему одному хранит она свою любовь, для него бережет имя супруги. Узнайте, жены, как велика красота вдовства, если его прославляют даже в птицах²⁵².

63. Кто же дал горлице эти законы? Ищу человека – и не нахожу. Ни один человек на это не осмелился, раз даже Павел не осмелился предписать законы о соблюдении вдовства. Он ведь сам говорит: «Итак я желаю, чтобы молодые вдовы вступали в брак, рождали детей, управляли домом и не подавали противнику никакого повода» (1Тим 5. 14). И в другом месте: «хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1Кор 7. 8–9). Павел лишь желает женщинам того, что в горлицах пребывает неизменно. А в другом месте он увещевает молодых вступать в брак, потому что наши женщины едва ли способны достичь целомудрия горлиц. Значит, это чувство вложил в горлиц Бог, эту добродетель воздержания дал им Тот, Кто один может предписать то, чему последуют все. Горлица не разжигается в цвете юности, не искушается приманкой удобного случая; горлица не умеет отвергать первую верность (ср.: 1Тим 5. 12), потому что умеет хранить целомудрие, обещанное в первом выпавшем ей супружестве.

64. Мы сказали о вдовстве птиц и о том, что эта добродетель впервые возникла у них; скажем теперь о девстве. Утверждают, что оно присуще многим птицам, так что его можно найти даже у грифов. Говорят, что грифы не предаются соитию и не сходятся ни в каком подобии супружеской близости и брачного союза. Они будто бы зачинают без всякого семени самцов и рождают без совокупления, а рожденные ими достигают глубокой старости: череда их жизни тянется до ста лет, и нескоро настигает их предел краткого века.

65. Что скажут те, кто привык смеяться над нашими таинствами, когда слышат, что Дева родила, и считают невозможным, чтобы родила не познавшая брака, чьей стыдливости не нарушило никакое общение с мужем? Неужели в Матери Божией считают невозможным то, возможность чего не отрицают у грифов? Птица рождает без самца, и никто этого не оспаривает; а оттого, что родила обрученная Мария, ее целомудрие ставят под вопрос. Разве мы не видим, что Господь заранее дал в самой природе множество примеров, чтобы ими доказать достоинство воспринятого Им воплощения и утвердить его истину²⁵³?

66. Теперь же расскажу, какие птицы словно бы пекутся о некоем государстве и проводят век этой жизни под властью законов. Отсюда ведь и государственный обычай: законы общи для всех и соблюдаются с общей преданностью; все связаны одними узами; у одного нет права на то, что другой считает для себя недозволенным, но дозволенное дозволено всем, а недозволенное всем не дозволено. Общее у всех и почтение к отцам, чьим советом управляется государство; общее для всех городское жилище, общий долг совместной жизни, одно для всех предписание, одно решение.

67. Велико это, но насколько превосходнее у пчел! Одни они во всем роде живых существ имеют общее для всех потомство, все обитают в одном жилище, замкнуты порогом одного отечества. Сообща у всех труд, общая пища, общее у всех дело, общие польза и плод, общий полет; что еще? – общее у всех порождение. Общая у всех и непорочность девственного тела и рождения: ведь они не сходятся между собой ни в каком соитии, не расслабляются похотью, не терзаются муками родов – и вдруг выпускают великий рой детей, собирая потомство ртом с листьев и трав.

68. Они сами ставят себе царя, сами создают народ и, хотя поставлены под царем, остаются свободными. Ведь они сохраняют и преимущество собственного выбора, и чувство верной преданности: любят царя как поставленного ими самими и чтят его столь многолюдным роем. Царь же не избирается по жребию, потому что в жребии – случай, а не суждение, и нередко неразумная случайность жребия предпочитает лучшим самого последнего. Не отмечает его и площадной крик несведущей толпы, которая не взвешивает заслуг добродетели и не доискивается выгод общей пользы, а колеблется по шаткости своего непостоянства. Не восседает он на царском престоле и по преимуществу наследования и рода: ведь тот, кто не знаком с общественной жизнью, не сможет быть осмотрительным и сведущим. Прибавь лесть и утехи, которые, укоренившись в нежном возрасте, обыкновенно расслабляют даже острый ум; прибавь и наставления евнухов, из которых многие склоняют душу царя больше к собственной наживе, чем к общей пользе.

У пчел же царя создает природа, и создает с ясными знаками отличия: он превосходит прочих величиной тела и видом, а также – что в царе главное – кротостью нрава. Хотя у него есть жало, он не пользуется им для мщения. Ведь есть законы природы, не буквами написанные, но запечатленные в нравах: чтобы обладающие величайшей властью были мягче в наказаниях. Но и те пчелы, которые не повиновались законам царя, сами карают себя покаянным приговором: умирают от раны, нанесенной собственным жалом. Говорят, что народы персов соблюдают это и поныне: в расплату за проступок виновные сами исполняют над собой смертный приговор. Итак, никто – ни персы, у которых законы для подданных самые суровые, ни индийцы, ни народы сарматов – не чтит царя с таким благоговением и преданностью, как пчелы. Ни одна не смеет ни выйти из жилища, ни отправиться на пастбище, пока царь не выйдет первым и не возьмет на себя первенство в полете²⁵⁴.

69. А путь их лежит через благоухающие поля – туда, где дышат цветами сады, где бежит в траве ручей, где прелесть берегов. Там игры резвой юности, там упражнения в поле, там отдых от забот. Сам труд их сладок. Из цветов, из сладких трав закладываются первые основания стана. Ведь что такое сот, как не некое подобие стана? Потому и отгоняют трутня от этих пчелиных яслей. Какой четырехугольный стан может вместить столько искусства и красоты, сколько решетки сотов, где крохотные круглые ячейки подпирают друг друга взаимной связью? Какой зодчий научил пчел складывать эти шестиугольные ячейки с неразличимо равными сторонами, подвешивать тонкий воск между перегородками жилищ, уплотнять мед и наполнять неким нектаром сплетенные из цветов житницы? Ты увидишь, как все состязаются в исполнении долга: одни неусыпно добывают пищу, другие бдительно охраняют стан, третьи высматривают грядущие дожди и следят за скоплением туч, иные лепят из цветов воск, иные собирают ртом росу, пролитую на цветы. Но ни одна не посягает на чужие труды и не ищет жить грабежом. О, если бы и им не приходилось бояться козней грабителей! Впрочем, у них есть свои жала: раздраженные, они и среди меда источают яд и в пылу мщения оставляют жизнь в ране. Итак, в самые углубления посреди стана вливается та росная влага и мало-помалу, с течением времени, сгущается в мед, хотя вначале была жидкой; а от соединения с воском и от запаха цветов она начинает благоухать медовой сладостью.

70. По праву Писание прославляет пчелу как добрую работницу, говоря: «пойди к пчеле и познай, как она трудолюбива, какую почтенную работу она производит; ее труды употребляют во здравие и цари и простолюдины; любима же она всеми и славна» (Притч 6. 8). Слышишь, что говорит пророк? Он посылает тебя, конечно, затем, чтобы ты последовал примеру этой пчелки, подражал ее работе. Видишь, как она трудолюбива, как приятна. Плода ее все желают и ищут; он не разнится для разных лиц, но с одинаковой для всех прелестью равно услаждает и царей, и простолюдинов. И служит он не только удовольствию, но и здоровью: услаждает гортань и лечит раны, вливает лекарство и во внутренние язвы. Итак, хотя пчела слаба силой, она сильна крепостью мудрости и любовью к добродетели (ср.: Притч 6. 8)²⁵⁵.

71. Так, своего царя они защищают со всем усердием и считают прекрасным погибнуть за него. Пока царь невредим, они не умеют ни менять решение, ни изменять образ мыслей; потеряв же его, перестают хранить верность своему служению и сами расхищают свой мед, потому что погиб тот, кто начальствовал над их служением.

72. И в то время как прочие птицы едва выводят потомство по одному разу в год, пчелы производят его дважды и превосходят остальных двойной плодовитостью.

73. Рассмотрим теперь, что значат слова: «Да произведут воды пресмыкающихся, души живые, и птиц, летающих над землею, по роду, и по тверди небесной» (Быт 1. 20). Почему сказано «над землею», понятно: пищу они ищут на земле. Но как же «по тверди небесной», если даже орлы, летающие выше прочих птиц, все-таки летают не по тверди небесной? Дело в том, что по-гречески οὐρανός называется то, что по-латыни мы зовем небом, а οὐρανός происходит ἀπὸ τοῦ ὁρᾶσθαι, то есть от «видеть». Потому, раз воздух прозрачен и особенно чист для зрения, Писание и сказало так о родах живых существ, летающих в воздухе. Пусть не смущает и то, что сказано «по тверди небесной». Слово «твердь» употреблено здесь не в собственном, а в переносном смысле: ведь в сравнении с тем эфирным телом и этот воздух, который мы можем охватить взором, как бы груб и более плотен и потому занимает место тверди²⁵⁶.

74. Мы сказали, какие есть летающие, какова их природа и прелесть, – и то лишь немногое из многого: недосуг описывать всех, раз они сходны и принадлежат к одному роду. Рассмотрим все же, чем сами птицы различаются между собой. Мы находим, что ноги вороны разделены и расщеплены как бы на некие далеко отстоящие пальцы, так же как у ворона и у кур; иначе устроены природой ноги птиц, питающихся мясом: они словно загнуты и изогнуты, как бы изготовлены к добыче. А те, кому привычно и свойственно плавать, имеют широкие ноги, и пальцы на них связаны и соединены между собой некой перепонкой. В этом открывается удивительный разум природы: одним ноги служат удобной опорой для полета или для захвата пищи, другим дают подходящее подспорье для плавания. Так им легче держаться на воде, и ногами, которые расширены натяжением той перепонки, они, словно веслами, отталкивают водные струи.

75. Ясно и то, почему у лебедя шея длиннее. Он несколько тяжеловат телом и не может легко проникать в глубину вод, а потому вытягивает к добыче шею, чтобы она, как бы идя впереди остального тела, хватала найденную пищу и извлекала ее из глубины²⁵⁷. Прибавь и то, что напев, проходя через длинную шею, звучит раздельнее, слаще и звонче и от более долгого упражнения раздается гораздо чище.

76. А как сладка песенка и в крохотном горле цикад! От их пения в разгар зноя трещат кусты: в полуденную жару они голосистее, и чем чище воздух, который они в это время втягивают дыханием, тем звонче раздаются их песни²⁵⁸. Да и сами пчелы поют не без приятности: в хриплом гудении их голоса есть своя отрадная сладость. Ей, как видно, мы и стали впервые подражать, только медлительнее, прерывистым звуком труб; а ведь считается, что нет шума, который лучше возбуждал бы в душах бодрость. И эта прелесть остается при них, хотя, как передают, у них вовсе нет ни легкого, ни способности и привычки дышать, а питаются они воздушным дуновением. Потому, если облить их маслом, они быстро погибают: поры закупориваются, и они не могут вбирать то воздушное дуновение. А если тотчас облить их уксусом, они сразу оживают, поскольку сила уксуса, как говорят, своей влагой быстро открывает поры, закупоренные загустевшим маслом²⁵⁹.

77. И раз уж мы говорим о летающих, не считаем неуместным включить сюда и то, что передают об индийском черве предание или рассказ тех, кто мог его видеть. Говорят, что этот рогатый червь сначала превращается в подобие стебля и принимает его природу, а затем, с течением времени, становится бомбилием²⁶⁰. Но и этой формы и облика он не сохраняет, а, как видно, обретает крылья из рыхлых и довольно широких листков. С этих-то листков серы и счесывают ту мягкую шерсть, которую богатые присвоили себе для собственного употребления. Потому и Господь говорит: «Что смотреть ходили вы в пустыню? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских» (Мф 11. 7–8). Говорят, что и хамелеон обманчиво принимает разные виды, меняя цвет. А что зайцы зимой белеют, а летом возвращаются к своему цвету, не подлежит сомнению: это мы легко узнали по близким наблюдениям.

78. Я слегка коснулся этого затем, чтобы и такие примеры побуждали нас верить в изменение, которое произойдет при воскресении, – но так, чтобы мы говорили о том именно изменении, которое ясно выразил апостол, сказав: «все мы воскреснем, но не все изменимся» (ср.: 1Кор 15. 51)²⁶¹. И ниже он говорит: «и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие» (1Кор 15. 52–53)²⁶². Ведь многие брались толковать о роде и образах изменения, о которых им ничего не было передано, и не избежали неуместных притязаний недолжной самонадеянности.

79. Рассказывают также, что в пределах Аравии обитает птица феникс и что она доживает до глубокой старости – до пятисот лет. Заметив, что близится конец ее жизни, она делает себе вместилище из ладана, мирры и прочих благовоний, а когда исполнится время ее жизни, входит в него и умирает. Из влаги ее плоти возникает червь; он понемногу подрастает, по прошествии положенного времени одевается веслами крыльев и восстанавливается в виде и облике прежней птицы²⁶³. Пусть же эта птица хотя бы своим примером научит верить в воскресение: она сама, без примера и без разумения, возобновляет в себе знамения воскресения. А ведь птицы существуют ради человека, а не человек ради птицы. Пусть же она будет нам примером того, что Виновник и Творец птиц не допускает, чтобы святые Его погибли навеки (ср.: Пс 15. 10; Деян 13. 35): ведь Он не допустил погибнуть единственной птице и восхотел, чтобы она, воскресая, продолжалась от собственного семени. Кто же возвещает ей день смерти, чтобы она сделала себе вместилище, наполнила его добрыми благовониями, вошла в него и умерла там, где приятные благовония могут истребить смрад погребения?

80. Сделай и ты себе вместилище, человек: совлекшись ветхого человека с делами его, облекись в нового (ср.: Кол 3. 9–10). Твое вместилище, твои ножны – Христос, Который покроет тебя и скроет в день злой (ср.: Пс 26. 5). Хочешь знать, что вместилище служит защитой? «В колчане Моем, – говорит, – Я укрыл его» (ср.: Ис 49. 2). Итак, твое вместилище – вера; наполни его добрыми благовониями твоих добродетелей, то есть целомудрия, милосердия и правды, и весь войди в самые недра веры, благоухающие сладким запахом превосходных дел. Пусть исход этой жизни застанет тебя облеченным в эту веру, чтобы кости твои могли утучниться и были как напоенный сад, где быстро поднимается зелень (ср.: Ис 58. 11). Итак, познай день своей смерти, как познал его и Павел, который говорит: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды» (2Тим 4. 7–8). Он вошел, стало быть, в свое вместилище, как добрый феникс, и наполнил его добрым благовонием мученичества.

81. Я спрошу тебя, а ты отвечай мне (ср.: Иов 38. 3): откуда у грифов обычай некими знамениями возвещать смерть людей? Каким указанием они научены и наставлены, так что, когда враждебные рати строятся друг против друга для плачевной войны, эти птицы следуют за ними большой стаей и тем дают знать, что множество людей падет на войне и станет добычей грифов? Очевидно, они неким рассуждением выводят это из самого вида человеческих приготовлений к бою.

82. Божественная благодать простерлась даже до саранчи. Заняв сомкнутым полчищем всю ширь какой-нибудь страны, она сперва пребывает в покое, никому не вредя своим постоем, и не поедает плодов во враждебном набеге, пока не получит знака божественного повеления. Ведь и она, как читаем в Исходе, совершает отмщение за оскорбление неба как служительница праведной кары (ср.: Исх 10. 12–15).

83. А ее саму пожирает птица селевкида – так эта птица называется по-гречески, – данная как лекарство от бедствий, которые обычно приносит саранча. Творец дал ей ненасытную в пожирании природу, чтобы своей неутолимой прожорливостью она могла истребить ту язву, о которой мы сказали выше²⁶⁴.

84. Но что это? Пока мы длим беседу, вот уже и ночные птицы летают вокруг тебя и тем самым, чем напоминают, что беседу пора кончать, побуждают упомянуть и о них. Разные птицы, которых вечер заставляет уступить место ночи, возвращаются в свои гнездовья и прячутся в своих убежищах, провожая закат дня звонкой песней, чтобы он не ушел без благодарений, какими все творение славит своего Творца.

85. Есть и у ночи свои песни, которыми она услаждает бдения людей; есть свои напевы и у совы. А что сказать о соловье? Неусыпный страж, он согревает яйца лоном и недром своего тела и сладостью песни утешает себя в бессонном труде долгой ночи. Мне кажется, главное его стремление в том, чтобы оживить согреваемые яйца сладкими напевами не меньше, чем теплом тела. Ему подражает та бедная, но целомудренная женщина, что рукой вращает насеченный жернов, чтобы у ее малюток не было недостатка в хлебе: ночной песней она смягчает печальное чувство бедности и, хотя не может подражать сладости соловья, подражает ему усердием любви²⁶⁵.

86. А сама сова! Большими светло-серыми зрачками своих глаз она не ощущает мглистого ужаса ночной тьмы, и чем темнее ночь, тем беспрепятственнее, вопреки обычаю прочих птиц, ее полет. Когда же настает день и разливается сияние солнца, зрение ее притупляется, словно она блуждает в какой-то тьме. Этим своим свойством она показывает, что есть люди, которые, имея глаза, чтобы видеть, обычно не видят и пользуются зрением только во тьме. Я говорю об очах сердца (ср.: Еф 1. 18): мудрецы мира имеют их – и не видят; при свете ничего не различают, ходят во тьме. Они исследуют темные дела демонов и думают, будто видят высоты неба, когда вычерчивают мир чертежной тростью и исчисляют меру самого воздуха; но, уклонившись от веры, опутываются мраком вечной слепоты. Имея рядом день Христов и свет Церкви и ничего не видя, они открывают уста, словно знают все, – острые для суетного, тупые для вечного, и извивами долгого спора выдают слепоту собственного знания. И вот, желая порхать в тонких речах, они обессилели, словно совы при свете²⁶⁶.

87. Летучая мышь, животное невзрачное, получила имя от вечера²⁶⁷. Она и летает, и вместе четверонога, и имеет зубы, каких у других птиц обычно не найдешь. Рождает она, как четвероногие, не яйца, а живых детенышей. Летает же она в воздухе по обычаю птиц, но появляется обыкновенно в вечерних сумерках. И летает, опираясь не на какие-нибудь перья, а на весла своей перепонки: поддерживаемая ею, она, словно на крыльях, носится туда и сюда и оживляется. Есть у этого ничтожного животного и такое свойство: они прицепляются друг к другу и свисают откуда-нибудь наподобие виноградной грозди, и стоит крайней отцепиться, как распадаются все. Это совершается неким даром любви, какую трудно найти среди людей этого мира²⁶⁸.

88. Сладостно ночами и пение петуха – и не только сладостно, но и полезно. Как добрый сожитель, он и дремлющего будит, и озабоченному подает знак, и путника утешает, звонким своим знамением свидетельствуя о ходе ночи²⁶⁹. Он поет – и разбойник оставляет свои засады; им пробужденная, восходит сама денница и озаряет небо. Он поет – и робкий мореход отлагает уныние, и стихает всякая буря и непогода, так часто поднимаемая вечерними ветрами. Он поет – и благочестивое усердие устремляется к молитве и вновь берется за труд чтения. Он поет, наконец, – и сама скала Церкви смывает свою вину, в которую впала отречением, прежде чем пропел петух (ср.: Мф 26. 74–75; 16. 18). С его пением ко всем возвращается надежда, облегчается недуг больного, утихает боль ран, смягчается жар лихорадки, к падшим возвращается вера, Иисус взирает на колеблющихся, исправляет заблуждающихся. Вот Он взглянул на Петра (ср.: Лк 22. 61) – и тотчас отступило заблуждение, изгнано отречение, последовало исповедание. А что это произошло не случайно, но по слову Господа, тому учит чтение. Ведь написано, что Иисус сказал Симону: «не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды» (Ин 13. 38; ср.: Мф 26. 34). И недаром Петр, крепкий днем, ночью приходит в смятение и падает до пения петуха, и падает трижды: знай, что он не просто оступился в необдуманно вырвавшемся слове, но был поколеблен и шатанием ума. Но он же после пения петуха становится крепче и уже достоин того, чтобы на него взглянул Христос, ибо «очи Господни обращены на праведников» (Пс 33. 16). Он понял, что пришло врачевство, после которого он уже не мог бы заблуждаться, и, обратившись от заблуждения к добродетели, заплакал горчайшими слезами (ср.: Мф 26. 75), чтобы слезами омыть свое заблуждение.

89. Воззри и на нас, Господи Иисусе, чтобы и мы признали свои заблуждения, загладили вину благочестивым плачем, заслужили прощение грехов. Мы для того и продлили нарочно беседу, чтобы и нам пропел петух и пришел на помощь говорящим: чтобы Ты, Христе, отпустил вину, если в слово вкралось какое-нибудь прегрешение. Дай, молю, слезы Петра; не хочу веселья грешника. Плакали евреи – и были избавлены, пройдя через море, когда расступились волны. Веселился фараон, что держит евреев взаперти, – и, потопленный в море, погиб со своим народом (ср.: Исх 14. 10–28). Ликовал и Иуда, получив плату за свое предательство, но удавился в петле собственной мзды (ср.: Мф 26. 14–16; 27. 5). Оплакал свое заблуждение Петр – и удостоился изглаживать заблуждения других.

90. Но уже время кончать и заключать беседу; время, когда лучше молчать или плакать; время, когда совершается отпущение грехов. Пусть и нам этот таинственный петух пропоет в священнодействиях, раз уж петух Петра пропел в нашей беседе. Пусть плачет за нас Петр, который благотворно оплакал себя, и да обратит к нам милостивый лик Христов. Да поспешит страдание Господа Иисуса, которое ежедневно прощает наши прегрешения и совершает дар отпущения.

91. Благой Господь не хочет отпускать неевших, чтобы никто не ослабел в дороге. Он говорит: «жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть; отпустить же их неевшими не хочу, чтобы не ослабели в дороге» (Мф 15. 32), – Он, чьему слову внимая, Мария отказывалась от приготовления трапезы (ср.: Лк 10. 39–40). Насколько же больше должны мы принять в расчет, что немногие живут словом Божиим (ср.: Мф 4. 4) и потому требуется подкрепление тела! И уж конечно, этот наш второй день труднее того трехдневия.

92. Поэтому мы, кто забавлялся с птицами и пел с петухом, воспоем теперь таинства Господни; и пусть к телу Иисуса соберутся орлы (ср.: Мф 24. 28; Лк 17. 37), обновленные омовением грехов (ср.: Пс 102. 5)²⁷⁰. Ведь тот великий кит уже возвратил нам истинного Иону (ср.: Иона 2. 11). Возрадуемся же, что настал для нас вечер, и да будет утро – день шестой (ср.: Быт 1. 23, 31).

1. Вот и шестой день, которым завершается возникновение сотворенного мира; а потому близок конец и нашей беседы о началах вещей, за которую мы взялись. Хотя и в прежние пять дней она подвигалась у нас с немалым трудом, сегодня бремя забот возрастает с лихвой: ведь на этот день приходится и риск всех прежних дней, и исход всего состязания. В самом деле, в игре на струнах, в пении и в состязаниях атлетов – пусть частых и величайших, но все же потешных – предыдущие дни проходят без всякого ущерба для венца. Последний же день решает судьбу венца: в нем и опасность решающей схватки, и позор отступившего, и награда победителя. Насколько же сильнее в этом великом состязании мудрости, перед столь важным судом не немногих, но всех, томит нас тревога сегодня, когда нам как бы выносят венец состязания! Как бы не расточить нам труд прежних дней и не навлечь на себя стыд в день нынешний. Ведь положение говорящего не то, что поющего или борющегося: у тех преткновение – забава, у этого падение – смерть. Там, если погрешишь, – досада зрителей, здесь – ущерб слушателям.

2. Итак, станьте подле меня как судьи, присуждающие венец, и войдите со мною в этот великий и дивный театр всего видимого творения. Кто поджидает прибытия новых гостей, тот обводит их по всему городу, показывает все самые замечательные сооружения и заслуживает этим немалую благодарность. Насколько же охотнее, без досады, должны вы принять то, что я в этом нашем общении, словно рукою слова, вожу вас по отечеству и показываю виды и роды отдельных вещей! Из всего этого я хочу вывести, насколько более щедрой благодатью Творец всего одарил вас, чем всех прочих. Итак, вам предлагается этот венец; вас хочу я сегодня увенчать вашим же приговором. Мы ведь не домогаемся, подобно атлетам, увядающих венков, но ждем неувядающего суждения вашей святости. Им вы и определите, что божественный промысл проникает все творения, но что с прочими у вас общий удел телесной немощи, а превосходите вы прочих силою души, которая одна не имеет с ними ничего общего²⁷¹.

3. Теперь же поговорим о природе зверей и о сотворении человека. Я ведь давно слышу, как некоторые перешептываются: «Доколе мы будем изучать чужое и не знать своего? Доколе нас будут учить знанию о прочих животных, а самих себя мы знать не будем? Пусть он скажет то, что мне на пользу, – чтобы я познал самого себя»²⁷². Жалоба справедлива, но нужно соблюсти порядок, который соткало Писание; да и не можем мы полнее познать себя, если прежде не узнаем, какова природа всех животных.

4. «Да произведет, – говорит, – земля душу живую по роду ее, четвероногих, и гадов, и зверей земных, и скот по роду его, и всех пресмыкающихся по роду их. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека» (Быт 1. 24–26). Знаю, что некоторые в этом месте толковали виды зверей, скота и гадов земных так, что относили их к свирепости преступлений, к безумию грехов, к порочности помыслов. Я же принимаю природу каждого рода в простом смысле²⁷³.

5. И я не боюсь, что кто-нибудь сравнит меня с самонадеянным бедняком-хозяином, который по радушию созывает множество гостей, а подает им одни лишь дешевые и обыденные кушанья. Скудным убранством бедного стола такой хозяин скорее навлекает на себя порицание привередливых гостей, чем заслуживает благодарность за гостеприимное расположение. Ведь и Елисея друзья не отвергли как дурного хозяина, когда он подал им дикие овощи (ср.: 4Цар 4. 39)²⁷⁴. Пустым толкованиям подобен тот изысканный, тщательно и пышно устроенный пир, где с виду подают фазана или горлицу, а внутри едят цыпленка; или вносят цыпленка, а он начинен устрицами или спондилами²⁷⁵; или пьют напиток, который переменой цвета и запаха доведен до чужого вкуса. Морское начиняют земным, а земное – морским. Это значит порицать промысл Творца, даровавшего нам все в пищу, за то, что Он не смешал одного с другим. Но такое сначала кажется сладким, а потом становится горьким: чем обильнее роскошь, тем пагубнее невоздержность. Елисей же подал горькое, но потом оно стало сладким. И те, кто прежде видел в этой пище смерть, потом обрели в ней сладость и благодать жизни (ср.: 4Цар 4. 40–41).

6. Не страшит меня, опять же, и то, что я, быть может, созвал больше гостей, чем могу накормить, и что вам не хватит хлебов моих слов. Ведь и Елисей – неподражаемый для нас заслугой, но достойный подражания верой – не считал, сколько у него хлебов, а пожелал разделить на всех те, что имел, и рассудил, что их хватит всем. И вот он велел слуге разделить народу десять ячменных хлебов (ср.: 4Цар 4. 42)²⁷⁶. «И сказал слуга его: что тут я дам ста человекам? И сказал он: отдай людям, пусть едят, ибо так говорит Господь: „насытятся, и останется“» (4Цар 4. 43). Итак, ваша вера сделает изобильным пир бедного языка. Не боюсь я и того, что пост сделает вас слишком жадными до еды и вы уйдете не насытившись, голодными и пустыми. Ведь написано: «праведников подкрепляет Господь», и «во дни голода будут сыты» (Пс 36. 17, 19). Гораздо прекраснее не стыдиться ячменных хлебов и подать то, что имеешь, чем отказать. Елисей, ничего не оставивший себе, для народа имел в избытке. Итак, Елисей не постыдился подать ячменные хлебы, а мы стыдимся понимать в простом смысле творения, которые обозначены простыми и собственными своими именами! Читаем «небо» – будем и понимать небо; читаем «земля» – будем разуметь плодоносную землю.

7. Что мне доискиваться, какова мера земной окружности, которую геометры оценили в сто восемьдесят тысяч стадиев? Охотно признаюсь, что не знаю того, чего не знаю, – вернее, знаю, что знать это нет никакой пользы. Лучше знать роды земель, чем их протяжение. Да и как нам охватить его, когда вокруг разлито море, когда посреди лежат области варваров, когда почва залита болотами и непроходима? Что это невозможно для людей, показывает Писание, где Бог говорит: «Кто измерил рукою воду, и небо пядью, и всю землю горстью? Кто поставил горы на весы, и скалы на безмен, и рощи на коромысло?» (Ис 40. 12). И ниже: «Он держит круг земли, и живущие на ней – как саранча; Он поставил небо, как свод» (Ис 40. 22). Кто же осмелится присвоить себе знание, равное Божию? Кто возомнит, будто человеку доступно познать то, что Бог собственным Своим изречением обозначил как принадлежащее Его величию?

8. Моисей, конечно, «научен был всей мудрости Египетской» (Деян 7. 22). Но, приняв Духа Божия, он как служитель Божий поставил то пустое и притязательное учение философии ниже разума истины. Он описал для меня то, что счел полезным для нашей надежды: что Бог сотворил землю и что земля по повелению Бога Вседержителя и действием Господа Иисуса произвела из себя растения и всякую душу живую по роду ее. А вот говорить о том, сколько воздушного пространства занимает тень земли, когда солнце уходит от нас и уводит день, освещая нижнюю сторону небесной оси, и как шар луны, попадая в область этого мира, производит затмения, – он не счел нужным. Что нас не касается, то он опустил как бесполезное. Ведь он видел в Духе Святом, что нужно не гоняться за суетными вымыслами уже увядающей мудрости, которые занимают наш ум неразрешимыми вещами и заставляют трудиться впустую, а описать то, что служит преуспеянию в добродетели²⁷⁷.

9. Итак, будем держаться пророческих слов и не станем пренебрегать речениями Святого Духа как чем-то маловажным. «Да произведет, – говорит, – земля душу живую», скотов, и зверей, и гадов (ср.: Быт 1. 24). К чему нам измышлять иное, когда здесь явно говорится об образовании природы земных тварей? Ведь при устроении мира слово Божие пробегает по всему творению, чтобы тотчас из земли вышли все роды животных, какие установил Бог. И впредь, по предписанному закону, все должны были преемствовать друг другу по роду своему и подобию, чтобы лев рождал льва, тигр – тигра, бык – быка, лебедь – лебедя, орел – орла. Однажды данное повеление навсегда укоренилось в природе. Потому земля и не перестает исполнять свое послушное служение: изначальные виды животных в возобновляющемся преемстве рода обновляются для новых веков²⁷⁸.

10. Но ты хочешь обратить сотворенное на пользу человеку? Не отказывай каждому роду в истине его собственной природы – и тем вернее приложишь все это к благу человека. Прежде всего, все роды скота, зверей и рыб природа простерла на чрево: одни ползают на чреве, а другие, хотя и держатся на ногах, из-за четвероногой поступи тела, как видишь, скорее придавлены и словно прикованы к земле, чем свободны. Не имея возможности выпрямиться, они ищут пропитания на земле и следуют одним лишь удовольствиям чрева, к которому склонены. Берегись, человек, сгибаться по-скотски; берегись склониться к чреву – не столько телом, сколько вожделением. Взгляни на облик своего тела и усвой сообразный ему образ возвышенной силы; пусть одни животные пасутся, склонившись долу. Зачем ты сам простираешь себя ниц за едой, когда природа тебя не простерла? Зачем находишь удовольствие в том, что оскорбляет природу? Зачем, дни и ночи занятый пищей, ты, как скот, пасешься на земном? Зачем, предавшись плотским обольщениям, бесчестишь самого себя, служа чреву и его страстям? Зачем отнимаешь у себя разум, которым наделил тебя Творец? Зачем равняешь себя со скотами, от которых Бог пожелал тебя отделить, сказав: «Не будьте как конь, как лошак несмысленный» (Пс 31. 9)²⁷⁹? Или, если тебе по душе прожорливость и необузданность коня и приятно ржать на женщин, пусть будет тебе по душе и то, что челюсти твои стягивают уздою и удилами (ср.: Пс 31. 9). Если тебя питает жестокость – а это бешенство зверей, которых за свирепость убивают, – смотри, как бы лютость твоей жестокости не обратилась и на тебя самого.

11. Ленивый осел, легкая добыча для хищника, тугой на понимание, – чему иному он учит, как не тому, что мы должны быть живее, не коснеть в лености тела и духа и прибегать к вере, которая привыкла облегчать тяжкое бремя?

12. А коварная лисица, что прячется по ямам и норам? Не показывает ли она, что это животное бесполезное, достойное ненависти за хищничество и презрения за слабость и потому беспечное к собственной жизни, пока оно покушается на чужую²⁸⁰?

13. Куропатка хитра: она похищает чужие яйца, то есть яйца другой куропатки, и согревает их своим телом, но плодами своего обмана воспользоваться не может²⁸¹. Выведя птенцов, она их теряет. Едва услышав голос той, что снесла яйца, они оставляют ее и по некоему природному дару и любви устремляются к той, в ком по рождению яиц узнали истинную свою мать. Этим они показывают, что одна исполняет должность кормилицы, а другая – родительницы. Так она напрасно расточает свои труды и платится за свой обман. Потому и Иеремия говорит: «Закричала куропатка и собрала то, чего не рождала» (Иер 17. 11)²⁸², то есть собрала яйца и закричала, словно торжествуя об успехе своего обмана. Но труд ее напрасен: приложив столько стараний, она выводит для другой тех, кого сама оживила теплом долгого усердного высиживания. Ей подражает диавол, который силится похитить порождения вечного Творца. Если ему и удастся собрать каких-нибудь неразумных, лишенных силы собственного разумения, и согреть их плотскими обольщениями, они все равно уходят, едва лишь голос Христов коснется слуха этих малых. Они устремляются к той матери, которая, как птица, с материнской любовью обнимает птенцов своих (ср.: Мф 23. 37). Ведь диавол собрал язычников, которых не создавал; но едва Христос подал голос в Своем Евангелии, они устремились именно к Нему. Он Сам принял их под сень Своих крыл (ср.: Пс 16. 8) и отдал на воспитание матери Церкви.

14. Лев, гордый свирепостью своей природы, не умеет смешиваться с другими породами зверей, но, словно некий царь, гнушается общества толпы. Он брезгует вчерашней пищей и отворачивается даже от остатков собственной добычи. Да и какой зверь осмелится стать ему товарищем? В самом голосе его от природы столько ужаса, что многие животные, которые могли бы быстротою уйти от его нападения, при звуке его рыка слабеют, словно оглушенные и пораженные некой силой²⁸³.

15. А о виде барса не умолчало и Писание: пестротою окраски он выдает переменчивые движения своей души²⁸⁴. Иеремия ведь говорит: «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс – пятна свои?» (Иер 13. 23). Это понимается не только о внешнем облике, но и о переменчивости ярости. Народ иудейский, запятнанный темными, беспокойными и непостоянными переменами неверного ума и духа, уже не может удержать благодати доброго намерения. Не может он и возвратиться к какому-либо исправлению и вразумлению, раз однажды облекся в звериную лютость.

16. Есть, однако, и в природе четвероногих то, чему пророческое слово призывает нас подражать. Этот пример учит нас остерегаться праздности, чтобы ни малость, ни немощь тела не отвращали нас от стремления к добродетели и не отзывали от величия этого намерения. Мал муравей, а отваживается на то, что выше его сил; не рабство принуждает его трудиться, но по добровольной предусмотрительности он заранее заготовляет себе запасы пищи на будущее. Писание увещевает тебя подражать его трудолюбию: «Пойди к муравью, ленивец, подражай путям его и будь мудрее его. Ведь нет у него никакой пашни, никто его не принуждает, нет над ним господина – а как он заготовляет пищу!» (Притч 6. 6–8). Он ведь собирает себе жатву от твоих трудов! И когда ты нередко терпишь нужду, он не нуждается. Нет для него запертых житниц, нет непроницаемой стражи, нет неприкосновенных куч зерна. Сторож смотрит и не смеет помешать краже; хозяин видит свои убытки и не взыскивает. Черным строем везут добычу по полям, тропы кипят толпою путников, а крупные зерна, которых не ухватить узким ртом, толкают плечами. Глядит на это хозяин жатвы и стыдится отказать благочестивому трудолюбию в столь скромной поживе²⁸⁵.

17. А что сказать о собаках? Им по некоему природному свойству присуще воздавать благодарностью и нести неусыпную стражу ради безопасности хозяев. Потому Писание и взывает к забывающим благодеяния, нерадивым и малодушным: «немые псы, не могущие лаять» (Ис 56. 10). Значит, псы – это те, кто умеет лаять за хозяев, умеет защищать свой дом. Потому и ты учись возвышать голос за Христа, когда на овчий двор Христов нападают лютые волки (ср.: Деян 20. 29). Учись держать слово в устах своих, чтобы не оказалось, что ты, как немой пес, неким предательским молчанием покинул вверенную тебе стражу веры. Такой пес – путник и спутник ангела. Не напрасно в пророческой книге Рафаил счел нужным взять его в спутники себе и сыну Товита, когда отправился прогнать Асмодея и скрепить брачный союз (ср.: Тов 5. 17; 11. 3; 3. 8; 8. 3). Ведь благодарностью памятливого сердца изгоняется демон и укрепляется супружество. Так образом бессловесного животного святой ангел Рафаил наставлял сердце юного Товии, которого принял под свою защиту, воздавать благодарностью. Кто не устыдится не воздать благодарностью своим благодетелям, видя, что даже звери избегают обвинения в неблагодарности? Они хранят память о данном им корме – а ты не хранишь памяти о полученном спасении?

18. Медведица хотя и сидит «в засаде», как говорит Писание (ср.: Плач 3. 10), – ведь это зверь, полный коварства, – однако, как рассказывают, рождает детенышей бесформенными, а потом языком вылепливает рожденных и придает им свой вид и подобие. Не дивишься ли ты в звере такому служению любящих уст, любовь которых ваяет саму природу? Итак, медведица образует своих детенышей по собственному подобию – а ты не можешь воспитать сыновей подобными себе?

19. А что сказать о том, что она не упустила и врачебного искусства? Тяжко избитая и израненная, она умеет лечить себя: прикладывает свои язвы к траве, которая, как говорят греки, зовется «фломос», и они заживают от одного прикосновения. И змея, поев фенхеля, прогоняет постигшую ее слепоту: почувствовав, что глаза ее заволакивает, она ищет знакомое лекарство и не обманывается в его действии. Черепаха, наевшись змеиных внутренностей и заметив, что яд расползается по ее телу, лечится душицей. Хотя она и погружена в болотную тину, однако умеет исцелять себя собственным противоядием и этим верным целебным средством доказывает, что и она знает силы трав. Увидишь и лисицу, которая лечит себя сосновой смолой и таким лекарством отдаляет срок близкой смерти²⁸⁶.

20. Сам Господь взывает в книге Иеремии: «Горлица и ласточка, полевые воробьи соблюли времена прихода своего, а народ Мой не познал судов Господних» (Иер 8. 7). Знает ласточка, когда ей прилетать и когда возвращаться; умеет благочестивая птица и возвестить свидетельством своего прилета знамение весны. Умеет и муравей разведывать время ясной погоды. Заметив, что его припасы намокли от дождя и отсырели, он тщательно исследует воздух, когда тот сможет удержать устойчивое тепло. Тогда он раскрывает свои кучи и на плечах выносит их из нор наружу, чтобы зерно просохло под неослабным солнцем. И во все эти дни ты ни за что не увидишь, чтобы из туч хлынул дождь, пока муравей не вернет свои плоды в собственные житницы²⁸⁷. Волы, когда надвигается дождь, умеют держаться у яслей. Они же, уловив природным чувством перемену погоды, смотрят наружу и вытягивают шеи за ясли, все на один лад, показывая, что хотят выйти. Овца перед наступлением зимы, ненасытная к пище, жадно хватает траву, предчувствуя, что в зимнюю стужу ее не будет: она спешит набить себя травяным кормом прежде, чем от жгучего мороза вся трава пропадет. А этот сухопутный еж, которого в просторечии зовут «ирицием», почуяв какую-нибудь западню, замыкается в своих иглах и сжимается под защиту собственного оружия, так что всякий, кто вздумает его тронуть, поранится. Тот же еж, провидя будущее, устраивает себе два отверстия для дыхания. Когда он поймет, что подует северный ветер, то закрывает северное; а когда узнает, что южный ветер разгоняет в воздухе тучи, переходит к северному, чтобы уклониться от ветров, которые дули бы ему прямо навстречу и вредили²⁸⁸.

21. Потому пророк и воздал Господу достойную хвалу, сказав: «Как возвеличились дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро» (Пс 103. 24). Все проникает божественная премудрость, все наполняет; и это полнее выводится из чувств неразумных существ, чем из рассуждений разумных. Ведь свидетельство природы сильнее, чем довод учения. Какому животному неведомо, как оберегать свою жизнь: если есть сила – сопротивляясь, если быстрота – убегая, если хитрость – остерегаясь? Кто научил их врачеванию и знанию трав? Мы – люди, а часто обманываемся видом трав и нередко находим вредными те, что считали целебными. Сколько раз к сладким яствам прокрадывалась смертоносная пища! Сколько раз, минуя самую стражу придворных служителей, губительная снедь проникала во внутренности царей! А звери по одному запаху умеют отличать вредное от полезного: без проводника, без отведывателя щиплют они траву, и она не вредит. Ибо природа – лучшая наставница истины. Она без всякого учителя вливает в наши чувства сладость здоровья, она же учит избегать горечи боли. Оттого жизнь слаще, оттого смерть горше²⁸⁹. Она вверяет львице ее детенышей и смягчает свирепого зверя материнской любовью. Она прерывает ярость тигрицы и отвращает ее, когда та уже нависла над добычей. Ведь, найдя логово пустым, а детенышей похищенными, тигрица тотчас устремляется по следам похитителя. Тот, хотя и скачет на резвом коне, видит, что зверь может опередить его быстротой и что ему неоткуда ждать спасения, – и пускается на такую хитрость. Заметив, что его настигают, он бросает стеклянный шар; тигрица же обманывается собственным отражением и принимает его за детеныша. Она останавливает свой бег, желая подобрать дитя. Задержанная пустым призраком, она снова изо всех сил бросается ловить всадника и, подгоняемая гневом, еще быстрее настигает беглеца. Тот опять бросает шар и задерживает преследовательницу; и память об обмане не подавляет в матери заботливости. Она вертит пустое изображение и садится, словно собираясь кормить детеныша молоком. Так, обманутая усердием своей любви, она теряет и отмщение, и потомство²⁹⁰.

22. То, что нам предписывает Писание, говоря: «Дети, любите отцов ваших; родители, не раздражайте детей ваших» (ср.: Кол 3. 20–21), – то природа влагает в зверей: они любят своих детенышей, дорожат своим потомством. Не знают они ненависти мачех; с переменой супружеского ложа родители не отвращаются от потомства и не умеют предпочитать детей от позднейшего союза, пренебрегая детьми от прежнего. Они знают своих детей, но не знают ни различий в любви, ни поводов к ненависти, ни раздоров из-за обид. Проста природа зверей, не знает она ухищрений против истины. Ибо Господь так все соразмерил, что тем, кому дал меньше разума, щедрее даровал чувство любви. Какой зверь не предпочтет сам пойти на смерть за своих детенышей? Какой зверь, пусть и окруженный бесчисленными отрядами вооруженных, не прикроет свое потомство собственным телом? Пусть надвигается целая нива копий – он, оградив малышей стеной своего тела, сохраняет их невредимыми от опасности. Что же скажет человек, который пренебрегает заповедью и изглаживает в себе природу? Сын презирает отца, отец отрекается от сына – и это считают правом, когда осуждается плодородие! Скорее отец осуждает самого себя, обращая в ничто то, что сам родил; и это считают делом власти, когда природа наказывается бесплодием²⁹¹!

23. Что собака лишена разума, в том никто не усомнится; однако если рассмотришь силу ее чувства, решишь, что остротою чутья она присваивает себе силу разума. То, что с трудом могли постичь немногие, проведшие жизнь в гимнасиях и истратившие на учение весь ее долгий срок, – умение сплетать связи силлогизмов, – это, как легко убедиться, собака постигает природной выучкой. Напав на след зайца или оленя и дойдя до развилки тропы, до некоего перекрестка, где путь расходится во многие стороны, она обходит начало каждой тропы. Молча рассуждает она сама с собою и, чутьем разбирая запах, как бы подает голос силлогизма. «Он свернул, – говорит она, – или в эту сторону, или в ту, или же подался вот в этот изгиб. Но ни на эту, ни на ту дорогу он не вступал. Значит, остается, что он без сомнения направился сюда». Чего люди едва достигают долгим упражнением в мудреном искусстве, то собакам дано от природы: сначала уличить ложное, а потом, отвергнув ложь, найти истину. Разве не тратят философы целые дни, расчерчивая перед собой посылки на песке? Палочкой они вычерчивают каждую и из трех, поскольку одна из них непременно должна быть истинной, сначала устраняют две как согласные с ложью – и так определяют, что сила истины заключена в оставшейся. А кто может так крепко помнить благодеяние и хранить благодарность? Ведь собаки умеют и на разбойников бросаться за хозяина, и не подпускать чужих по ночам, они готовы и умереть за хозяев, и умереть вместе с хозяевами. Нередко собаки давали и явные улики совершенного убийства для изобличения виновных, так что их немому свидетельству нередко верили²⁹².

24. Рассказывают, что в Антиохии, в отдаленной части города, в сумерках был убит человек, при котором была собака. Убийство совершил некий воин ради грабежа. Под покровом еще темного начала дня он ушел в другую сторону. Тело лежало непогребенным, вокруг стояла густая толпа зевак, а собака жалобным воем оплакивала беду хозяина. Случилось, что убийца – такова уж изворотливость человеческого ума – подошел к этому кругу глазеющего народа: смело появляясь на людях, он рассчитывал внушить веру в свою невиновность. Будто сострадая, он приблизился к мертвому телу. Тогда собака, на время оставив скорбный вой, взялась за оружие мщения: схватила его и держала и, словно в заключение речи, жалобно завывая, довела всех до слез. Доказательству придало веры то, что из многих она схватила его одного и не отпускала. Наконец тот пришел в смятение: столь явного обличителя нельзя было отвести ссылкой ни на ненависть, ни на вражду, ни на зависть или какую-нибудь обиду, – и он не смог дольше отрицать преступление. Так собака добилась более трудного – отмщения, раз уж не смогла защитить хозяина²⁹³. А мы чем достойным воздаем нашему Творцу, Чьей пищей питаемся? Мы и на оскорбления [Его] закрываем глаза, и нередко врагам Божиим предлагаем те яства, которые получаем от Бога²⁹⁴!

25. Что простодушнее ягнят, которых мы сравниваем с нежным младенчеством малых детей? Нередко в большом стаде ягненок, пробродив по всей овчарне, отбивается от матери и, не находя ее, частым блеянием зовет отсутствующую, чтобы вызвать ответный голос и на звук его направить назад свои блуждающие шаги. Пусть он бродит среди многих тысяч овец – он узнает голос родительницы, спешит к матери, ищет знакомые ему источники материнского молока. Как ни томит его желание еды и питья, он пробегает мимо чужих набухших сосцов, хотя бы они и переполнялись молоком. Он ищет одну только мать и показывает, что ему с избытком довольно скудных соков одного материнского вымени. И она среди многих тысяч ягнят знает одного только сына. У множества одно блеяние, один вид; а она отличает свое дитя от прочих и по безмолвному свидетельству любви узнает единственного сына. Пастух ошибается, различая овец, – ягненок, узнавая мать, ошибаться не умеет. Пастуха обманывает вид, но овцу любовь не обманывает. Запах у всех один, и все же у природы есть свой запах, которым милое дитя, кажется, благоухает как неким особым своим свойством²⁹⁵.

26. Есть у природы свои навыки и врожденные чувства. Едва у младенца начнут прорезаться зубы, а он уже умеет пробовать свое оружие. Нет еще зубов у щенка, а он, будто они у него есть, пытается отомстить пастью. Нет еще рогов у оленя, а он уже упражняется лбом и грозит оттуда оружием, которого еще не испытал²⁹⁶. Волк, если первым увидит человека, отнимает у него голос и презирает его, как победитель, отнявший голос; но если почувствует, что его увидели раньше, оставляет свирепость и не может бежать. Лев боится петуха, особенно белого. Раненая коза ищет диктамн и исторгает из раны стрелы. Знают и звери свои лекарства. Больной лев ищет обезьяну, чтобы съесть ее и тем исцелиться. Барс пьет кровь дикой козы и избавляется от силы недуга. Всякий больной зверь исцеляется, напившись собачьей крови; больной медведь пожирает муравьев, олень жует веточки маслины²⁹⁷.

27. Итак, звери умеют искать полезное для себя, а ты, человек, не знаешь своих лекарств. Ты не знаешь, как отнять силу у противника, чтобы он, словно волк, которого опередили, не мог от тебя убежать; чтобы оком ума своего ты уловил его нечестие и первым преградил течение его речей, притупил его бесстыдство и остроту его доводов. Если же он опередит тебя, то отнимет у тебя голос. Если онемеешь – развяжи одежду свою, чтобы развязать речь; а если волк на тебя бросится – возьми камень, и он бежит. Камень твой – Христос (ср.: 1Кор 10. 4). Если прибегнешь ко Христу, волк бежит и не сможет тебя устрашить. Этот камень искал Петр, когда колебался на волнах, – и нашел, ибо ухватился за десницу Христову (ср.: Мф 14. 30–31).

28. Что сказать о том, что люди услаждаются чесноком и употребляют в пищу то, от чего бежит леопард? Ведь стоит кому-нибудь где-нибудь растереть чеснок, как леопард выскакивает оттуда и не может устоять. Чей запах не может вынести ядовитый зверь, то ты принимаешь в пищу и вливаешь в свои внутренности! Но, скажешь, он иногда лечит боли. Так пусть его принимают как лекарство, а не как пищу; пусть принимают больные, а не пирующие. Ты ищешь лекарства, а от поста бежишь, как будто можешь найти какое-нибудь средство сильнее. Если змея отведает слюны постящегося человека, она умирает. Видишь, какова сила поста: слюною своей человек убивает змея земного, а заслугою – и духовного.

29. Какую мудрость Господь вложил даже в самых малых! Горлица, чтобы волк не напал на ее птенцов, набрасывает на свое гнездо листья морского лука: она знает, что волки обыкновенно бегут от таких листьев. Знает лисичка, как оберечь свое потомство, – а ты не знаешь, ты не заботишься о том, как в этой жизни надежнее оградить свое потомство от волков духовного зла (ср.: Еф 6. 12)?

30. Но вернемся к порядку творения и рассмотрим, по какой причине Господь одним зверям создал шеи покороче, как львам и тиграм, а также медведям, другим же – подлиннее, как слонам и верблюдам. Разве не очевидна причина? Зверям, питающимся мясом, длинная шея была не нужна: они ведь не опускают шею и пасть к земле, чтобы пастись, но либо нападают на оленя, либо терзают быка и овцу. А верблюд при его высоком росте как стал бы пастись на самой низкой траве, если бы не вытягивал до земли длинную шею, чтобы кормиться? Итак, верблюд получил шею подлиннее соразмерно своему росту, конь – соразмерно своему, подобным же образом и бык: ведь они питаются травой²⁹⁸.

31. У слона же есть еще и выступающий вперед хобот: слон возвышается над всеми и не может наклониться, чтобы пастись. Поэтому хобот служит ему для собирания пищи. Он же вливает в громадного зверя обильное питье и потому полый: чтобы утолить жажду такого исполина, он вычерпывает целые водоемы и может затопить пьющего набранным потоком. Шея же у него, правда, меньше, чем требует громада такого тела, – чтобы и она не была скорее в тягость, чем на пользу. Потому он и колен не сгибает: нужны были более жесткие ноги, чтобы на них, как на столбах, могло держаться столь громадное сооружение из членов. Он слегка сгибает пяту, а в остальном ноги его неподвижны сверху донизу. И не может такой зверь согнуться так, как мы часто опускаемся на подколенки; потому-то он и не способен, подобно прочим животным, ни перекатываться, ни сгибаться²⁹⁹. С обеих сторон его подпирают огромными брусьями, чтобы во сне он мог немного откинуться без опасности: ведь нога его не расчленена никаким сочленением суставов. Итак, для ручных слонов искусство тех, кто с ними обращается, готовит как бы некие подпоры; диким же и вольным никто не подставляет таких опор, на которые они могли бы опереться, и отсюда для них возникает опасность.

32. Ведь они, прислонившись к дереву, либо чешут бока, либо расслабляются во сне. А дерево порой не выдерживает, гнется под таким телом и ломается; и тот, кто на него откинулся, падает и не может ни встать, ни подняться. Лежа там, он погибает или, выданный собственным стоном, бывает убит, потому что брюхо и прочие соседние с ним мягкие части открыты для ран; спину же его и остальные наружные части нелегко пробить каким-либо оружием. Есть и такие, кто ради слоновой кости устраивает слонам вот какую западню. Деревья, к которым те привыкли прислоняться, они отчасти подрубают с другой стороны, которой слоны пользуются реже, – чтобы, когда слон откинется, деревья не выдержали тяжести его членов и повлекли за собой его падение.

33. Но если кто порицает это, пусть порицает и высоту зданий: ведь они скорее грозят тяжким обрушением и, упав, труднее восстанавливаются. Однако если здания мы нередко возводим высокими ради красоты или ради обзора, то и в слонах должны это одобрить, ибо они приносят большую пользу в военном деле. Оттого народ персов грозен в войнах, силен стрелами и всяким метанием копий: ведь сверху вниз снаряды летят с большей силой. Строй их выступает, словно огражденный шагающими башнями. Среди открытого поля они сражаются как будто со стены и, помещенные словно в некой крепости и на дозорной вышке, скорее смотрят на битву, чем вступают в нее; потому и кажется, что они вне опасности под защитой звериных громад. Кто же посмеет подступить к ним, если сверху его легко пронзят дротики, а снизу растопчет натиск слонов? Перед ними отступают и боевые ряды, и клинья вооруженных; распадаются и те четырехугольные построения. Ведь они несутся на врагов с неодолимым натиском, так что их не задерживает ни отряд бойцов, ни сомкнутый строй воинов, ни преграда щитов. Словно некие движущиеся горы, они кружат в битвах и, как холмы, возвышаются высокой вершиной, а громом своего рева у всех отнимают уверенность. Что сделает против них пехотинец, хотя бы сильный мышцами и скорый на руку, когда на него шагом надвигается стена, уставленная толпами вооруженных? Что сделает всадник, когда конь его, перепуганный громадностью такого зверя, бросается прочь? Что сделает лучник, когда закованные в железо тела воинов наверху не чувствуют удара стрелы? Да и зверя, даже не прикрытого, нелегко пробить железом, а защищенный бронею, он без опасности для себя рассекает встречные ряды и топчет конные отряды.

34. Итак, слоны, подобно огромным зданиям, держатся на более прочном основании; иначе, опираясь на несоразмерные ноги, они рухнули бы в короткий срок. Теперь же, как рассказывают, они живут триста лет и более, потому что все члены у них соответствуют величине. Потому и сочленения у них не раздельные, как у нас, а слитные – для большей крепости. Как скоро у людей, если они долго стоят, или слишком быстро бегут, или непрерывно ходят, начинают болеть колени и ступни! Ведь соединенное из частей и расчлененное суставами легче, чем сросшееся и отвердевшее, поддается ощущению боли или причине повреждения³⁰⁰.

35. И что удивительного, если их боятся, когда они облачены в доспехи? Они ведь всегда вооружены своими бивнями, словно природными копьями. Все, что обовьют хоботом, они ломают; все, что придавят ногой, умерщвляют, словно обвалом громадной развалины. Хоботом они обвивают целые рощи себе в пищу и, словно некие высочайшие драконы, змеиными кольцами хлещут тех, кого схватили. Чаще всего они свивают эти кольца в круг, особенно когда собирают пищу с земли или черпают питье. Итак, они служат нам доказательством, что ничто не создано излишним. И все же этот зверь столь громадной величины подвластен нам и служит человеческим повелениям³⁰¹.

36. Раз уж нам предстоит говорить о сотворении человека, следует заранее положить основание его похвале и дать ее предвкусить. Казалось бы, нет в творении ничего могучее слонов, ничего столь страшного и огромного, ничего столь свирепого, как львы или тигры. Но и они служат человеку и, обученные человеком, оставляют свою природу: забывают, чем родились, облекаются в то, что им велено. К чему много слов? Их учат, как малых детей; они служат, как немощные; их бьют, как робких, исправляют, как подвластных; они перенимают наши нравы, потому что утратили собственные порывы³⁰².

37. Итак, дивна природа в величайшем – ибо «дивен в вышних Господь» (Пс 92. 4), – дивна и в малейшем. Как равнинам полей мы дивимся не меньше, чем высотам гор, и высоте кедра изумляемся не больше, чем плодовитости низкорослой лозы или маслины, так и слону я дивлюсь за его рост не больше, чем мыши за то, что она страшна слону. Такова, стало быть, сила природы: страшное для одних само трепещет перед другими. Ведь каждому творению даровано некое преимущество, чтобы оно находило опору в собственных особых правах. Слон, грозный для быков, боится мыши. Лев, царь зверей, мечется от крохотного жала скорпиона и гибнет от змеиного яда. Несравненна красота льва: он потрясает на шее косматой гривой или, выпятив грудь, поднимает голову. Но кто не подивится тому, что из жала скорпиона, столь малого, что сочтешь его бестелесным, исходит смерть для огромных тел³⁰³?

38. И пусть никто не порицает Творца за то, что Он примешал к Своим творениям змей и другие ядовитые породы животных и трав. Они появились на свет для нашего вразумления, а не для обезображения [творения]. Ведь то, что малодушным, немощным или нечестивым чаще всего служит преткновением и внушает ужас, другим приносит пользу – как наставники малым детям. Те кажутся горькими, суровыми и докучными, страшны розгой, не дают воли резвиться, принуждают к учению, страхом обуздывают детские души, чтобы те не расслабились от неги. И оттого благодаря их строгости дети вырастают добропорядочными, трезвыми, воздержными, стремящимися более к похвале, чем к забаве. Видишь, сколько пользы от тех страшных бичей? Так и змеи – бичи для тех, чья душа пребывает в немощном возрасте и чей ум силен лишь по-детски; а более крепким они вредить не могут. Потому уповающему на Господа и сказано: «на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона» (Пс 90. 13). Павла ужалила ехидна, и думали, что он, как грешник, едва спасшийся от кораблекрушения, умрет от яда; но когда он стряхнул ехидну в огонь и остался невредим, то снискал у смотревших еще большее почтение (ср.: Деян 28. 3–6). Да и Сам Господь говорит всем: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк 16. 16). А знамения уверовавших, сказал Он, будут таковы: они станут гладить змей рукой, и яды, и все смертоносное, даже если они это выпьют, не смогут им повредить (ср.: Мк 16. 17–18). Итак, человек, тебе следует больше бояться своего неверия, чем змеиных ядов³⁰⁴. Бойся же их – пусть хотя бы страх перед ними побудит тебя к вере. А если не боишься Бога, страшись хотя бы ядов, мстящих за неверие.

39. Теперь же, раз ты видишь, что и слоны тебе покорны, и львы подвластны, познай самого себя, человек! Изречение это принадлежит не Аполлону Пифийскому, как рассказывают, а святому Соломону, который говорит: «Если ты не знаешь себя, прекраснейшая из женщин» (Песн 1. 7). Впрочем, гораздо раньше Моисей написал во Второзаконии: «Внимай себе» (Втор 4. 9)³⁰⁵. «Человек, внимай себе», – говорит закон, а пророк говорит: «Если ты не знаешь себя». Кому он это говорит? «Прекраснейшая, – говорит, – из женщин». Кто же прекрасна между женщинами, как не душа, которая в обоих полах обладает превосходством красоты? И по праву она прекрасна: она желает не земного, а небесного, не тленного, а нетленного, где красота не гибнет; все же телесное увядает с течением лет или от болезненного расстройства. Ей внимай, говорит Моисей: в ней весь ты, в ней лучшая часть тебя. Наконец, и Господь изъяснил, кто ты, сказав: «Берегитесь лжепророков» (Мф 7. 15), – ведь они расслабляют душу, подкапывают ум.

Итак, ты не плоть. Что такое плоть без кормила души, без силы ума? Плоть сегодня надевают, завтра слагают. Плоть временна, душа долговечна. Плоть – покров души, которая облеклась в некую одежду тела. Стало быть, ты не одежда, а тот, кто пользуется одеждой. Потому и говорится тебе, чтобы ты, совлекшись ветхого человека с делами его, облекся в нового, который обновляется не в свойствах тела, а в духе ума и в познании (ср.: Кол 3. 9–10). Ты, говорю, не плоть. Ведь не плоти сказано: «храм Божий свят; а этот храм – вы» (1Кор 3. 17), и в другом месте: «вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас» (1Кор 3. 16). Это говорится обновленным и верным, в которых пребывает Дух Божий. А в плотских Он не пребывает, ибо написано: «не пребудет Дух Мой в этих людях, потому что они плоть» (Быт 6. 3).

40. Но рассмотрим сам порядок нашего сотворения. «Сотворим, – говорит, – человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт 1. 26). Кто это говорит? Не Бог ли, Который тебя сотворил? А что есть Бог: плоть или дух? Конечно, не плоть, а дух (ср.: Ин 4. 24), и плоть не может быть Ему подобна: Он бестелесен и невидим, а плоть и осязаема, и видима. Кому же Он говорит? Конечно, не Себе: Он говорит не «сотворю», а «сотворим». И не ангелам: они служители, а у рабов с господином и у созданий с Создателем не может быть общности в действии. Он говорит Сыну, хотя бы иудеи того не желали, хотя бы ариане противились. Но пусть и иудеи умолкнут, и ариане онемеют вместе со своими родоначальниками: исключая Одного из общения в божественном действии, они вводят многих и преимущество, в котором отказывают Сыну, дарят рабам³⁰⁶.

41. Но пусть так: пусть вам кажется, что Бог нуждался для действия в помощи рабов. Если действие у Бога общее с ангелами, то неужели у Бога и ангелов общий и образ? Неужели ангелам Он сказал бы: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт 1. 26)? А кто есть образ Божий, послушай апостола. «Он избавил нас, – говорит апостол, – от власти тьмы и ввел в Царство Сына славы Своей, в Котором мы имеем искупление и прощение грехов, Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари» (Кол 1. 13–15). Он – образ Отца, Тот, Кто всегда есть и был в начале (ср.: Ин 1. 1–2). Наконец, образ – Тот, Кто говорит: «Филипп, видящий Меня видит и Отца. Как же ты, видя живой образ живого Отца, говоришь: „покажи нам Отца“? Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне?» (ср.: Ин 14. 9–10). Образ Божий есть сила, а не немощь; образ Божий есть премудрость, образ Божий есть правда – но премудрость божественная и правда вечная. Образ Божий – только Тот, Кто сказал: «Я и Отец одно есмы» (Ин 10. 30)³⁰⁷; Он так имеет подобие Отца, что имеет с Ним единство божества и полноты. Где Он говорит «сотворим», откуда взяться неравенству? А когда прибавляет «по подобию Нашему», где же неподобие³⁰⁸?

Так и в Евангелии: где Он говорит «Я и Отец», там, конечно, не одно лицо; а где говорит «одно есмы», там нет никакого различия ни в божестве, ни в деле. Итак, в Обоих не одно лицо, но одна сущность. И хорошо Он прибавил «есмы», ибо всегда быть – свойство божественное: так ты поверишь, что совечен Тот, Кого ты считал неподобным. Ведь вечен Тот, о Ком Моисей говорит: «Сущий послал меня» (Исх 3. 14). Прекрасно и то, что сначала Он сказал «Я», а потом – «Отец». Если бы первым Он назвал Отца, ты счел бы Сына меньшим. Но Он первым назвал Сына, Которого не подобает считать высшим Отца, и присоединил Отца, чтобы ты понял: для Бога Отца и Сына Его порядок [имен] ничего не предрешает.

42. «Внимай, – сказано, – себе» (Втор 4. 9), одному себе. Ведь одно – мы сами, другое – наше, третье – то, что вокруг нас. Мы – это душа и ум; наше – это члены тела и его чувства; а вокруг нас – деньги, рабы и все обзаведение этой жизни³⁰⁹. Итак, себе внимай, самого себя знай: не то, каковы у тебя мышцы, какова крепость тела, как велики владения, как велико могущество, но какова душа и ум. От нее исходят все замыслы, к ней возвращается плод твоих дел. Она-то и полна премудрости, полна благочестия и правды, ибо всякая добродетель – от Бога. Ей Бог говорит: «Вот, Иерусалим, Я написал стены твои» (Ис 49. 16)³¹⁰. Богом написана та душа, в которой сияет красота добродетелей и блеск благочестия. Хорошо написана та душа, в которой светится отпечаток божественного действия; хорошо написана та душа, в которой есть сияние славы и образ Отчей сущности (ср.: Евр 1. 3). По этому образу, что в ней блистает, и драгоценна картина. По этому образу был Адам до греха; но, пав, он сложил с себя образ небесного и принял облик перстного (ср.: 1Кор 15. 49). Будем же бежать от этого образа, который не может войти в град Божий, ибо написано: «Господи, в граде Твоем образ их Ты обратишь в ничто» (Пс 72. 20)³¹¹. Недостойный образ не входит, а если и войдет – изгоняется, ибо сказано: «не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи» (Откр 21. 27), а войдет тот, на чьем челе написано имя Агнца (ср.: Откр 14. 1).

43. Итак, душа наша – по образу Божию. В ней весь ты, человек, ведь без нее ты ничто: ты земля и в землю обратишься (ср.: Быт 3. 19). И чтобы ты знал, что без души плоть – ничто, сказано: «не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф 10. 28). Что же ты полагаешься на плоть, когда ничего не теряешь, лишившись плоти? Бойся другого: как бы не лишиться помощи твоей души. Ибо «какой выкуп даст человек за душу свою» (Мф 16. 26)? В ней – не малая часть его, но сущность всего человеческого целого. Ею ты владычествуешь над прочими живыми существами, зверями и птицами; она – по образу Божию, тело же – по виду зверей. В ней – священный знак подражания Богу, в нем – низкое сродство со зверями и чудищами.

44. Но разберем тщательнее, что значит «по образу Божию» (Быт 1. 27). Разве плоть – по образу Божию? Значит, в Боге есть земля, раз плоть – земля? Значит, Бог телесен, значит, немощен, как плоть, и подвержен страстям³¹²? Быть может, тебе покажется, что по подобию Божию – голова, потому что она возвышается, или глаза, потому что они смотрят, или уши, потому что слышат? Если говорить о высоте, то разве мы высоки оттого, что чуть поднимаемся макушкой над землей? Да и не стыдно ли называть нас подобными Богу потому, что мы выше змей и прочих пресмыкающихся или выше серн, овец и волков? А насколько выше нас в этом верблюды и слоны! Зрение, конечно, превосходный дар: созерцать стихии мира, узнавать то, о чем никто не возвещает, но что улавливает твой собственный взор. Однако много ли мы видим, чтобы из-за этого называть себя созданными по подобию Бога? Ведь Он все видит, все созерцает, улавливает скрытые чувства, испытывает тайны сердца (ср.: Рим 8. 27; Иер 20. 12). Не стыдно ли говорить такое, когда я и самого себя не могу видеть целиком? Что перед ногами – вижу, а что за спиной – видеть не могу. Шеи своей я не знаю, затылка не ведаю, поясницы своей увидеть не могу. Так же и со слухом: много ли мы слышим, если того, что чуть поодаль, я не могу ни видеть, ни слышать? Стоит стенам встать между нами – и преграждено зрение, прегражден слух. К тому же тело наше приковано к одному месту, заключено в тесном пространстве; любой зверь привольнее человека, любой и быстрее.

45. Итак, по образу Божию может быть не плоть, а душа наша. Она свободна и в широко разлитых помыслах и замыслах странствует повсюду, все обозревает созерцанием. Вот мы сейчас в Италии, а мыслим о том, что относится к странам востока или запада. Нам кажется, что мы пребываем с живущими в Персии; мы видим и обитающих в Африке, если эта земля приняла кого-нибудь из наших знакомых. Мы следуем за отъезжающими, не расстаемся со странствующими, соединяемся с отсутствующими, беседуем с разлученными. Даже умерших мы воскрешаем для беседы, обнимаем и удерживаем их, словно живых, и оказываем им все услуги и внимание, как при жизни. Итак, по образу Божию – та, что ценится не телесной силой, а силой ума. Она видит отсутствующих, обходит взором заморские страны, пробегает их взглядом, исследует сокровенное, в один миг обносит свои чувства туда и сюда – по пределам всего круга земного и по тайникам мира. Она соединяется с Богом, прилепляется ко Христу, нисходит в преисподнюю и восходит, свободно обитает на небе. Послушай же сказавшего: «Наше же жительство – на небесах» (Флп 3. 20). Так неужели не по образу Божию та, в которой всегда пребывает Бог? Но послушай, что она – по образу Божию. Апостол говорит: «Мы же все открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа» (2Кор 3. 18).

46. Итак, раз мы узнали, что душа – по образу Божию, рассмотрим теперь, могло ли быть сказано о душе: «Сотворим человека» (Быт 1. 26). Послушай же и о том, что душа называется именем человека. В Книге Бытия написано: «Сынов Иосифа, которые родились у него в Египте, девять душ. Всех душ, вошедших с Иаковом в Египет, семьдесят пять» (Быт 46. 27)³¹³. И гораздо уместнее называть душу по-латыни homo, а по-гречески ἄνθρωπος (человек): первое имя происходит от человечности (humanitas), второе – от живости взора, а это, без сомнения, больше подобает душе, чем телу. С этим по праву согласно и сказанное в Плаче Иеремии: «Благ Господь к надеющимся на Него, к душе, ищущей Его» (Плач 3. 25). Он сказал о людях и счел нужным прибавить «душу»: ведь она лучше ищет Его, когда остается одна, удаляясь от телесной грязи и плотского вожделения. Она-то и есть по образу Божию, она сообразна Господу Иисусу; а сообразные Сыну Божию – святые. Так мы читаем у Павла: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению святым, все содействует ко благу. Ибо кого Он предузнал, тем и предопределил быть сообразными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями. А кого Он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил» (Рим 8. 28–30). Так ответь, прошу, как тебе кажется: по телу или по душе дается оправдание? Но сомневаться ты не можешь, ведь праведность, от которой происходит оправдание, принадлежит, конечно, уму, а не телу.

47. Итак, ты написан, человек, написан Господом Богом твоим. Добрый у тебя Художник и Живописец. Не стирай же доброй картины, которая блистает не поддельной краской, а истиной, исполнена не воском, а благодатью. Ты стираешь картину, женщина, если покрываешь лицо вещественными белилами, если заливаешь его заемным румянцем. Это картина порока, а не красоты; это картина обмана, а не простоты; это картина временная: ее сотрет дождь или пот. Эта картина лжет и обманывает, так что ты и тому не нравишься, кому желаешь нравиться, ведь он понимает, что нравится в тебе не твое, а чужое; и Создателю своему ты неугодна: Он видит, что Его произведение стерто. Скажи мне: если ты вслед за одним художником пригласишь другого, чтобы он покрыл произведение первого новой росписью, разве не будет скорбеть тот, узнав, что его произведение подделано? Не отнимай картины Божией и не принимай картины блудницы, ибо написано: «отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет!» (1Кор 6. 15). Если же кто подделывает произведение Божие, он совершает тяжкое преступление. Ведь тяжкое преступление – думать, будто человек напишет тебя лучше, чем Бог. Тяжко, если Бог скажет о тебе: «Не узнаю Моих красок, не узнаю Моего образа, не узнаю лица, которое Я Сам создал. Отвергаю то, что не Мое. Ищи того, кто тебя расписал, с ним имей общение, у того получай благодать, кому ты заплатила». Что ты ответишь?

48. Если же тяжко подделывать произведение Божие, что скажем о тех, кто убивает произведение Божие, кто проливает человеческую кровь, кто исторгает жизнь, дарованную Богом, кто говорит: «Истребим праведника, ибо он нам бесполезен» (Прем 2. 12)? Потому и кстати читалось сегодня: «лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, где им покоиться, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Мф 8. 20). Итак, лисица прячется в норе, птицы находят защиту в гнезде; человек же в яме не прячется, а попадает в нее обманом³¹⁴. Яма – это уста человека; глубокая яма – грудь человека, где таятся вредные и коварные замыслы, злые помыслы. Ты идешь, а другой готовит тебе яму. Ты ходишь посреди сетей (ср.: Сир 9. 18), которые скрыли для тебя на пути враги твои. Так осматривай же все вокруг, чтобы спастись, как серна из тенет и как птица из силка (ср.: Притч 6. 5). Серна уклоняется от тенет благодаря зоркости взгляда; птица избегает силков, если устремляется ввысь и пролетает над земным: ведь в вышине никто не расставляет тенет, никто не прячет силка. Потому тот, чье жительство – в вышних (ср.: Флп 3. 20), обычно не попадается в добычу ловцу. Но что дивиться, если человек бывает обманут человеком, когда Сыну Человеческому негде было упокоиться? А ведь Он сотворил человека таким, чтобы приклонить в нем Свою голову. Но когда в груди нашей вместо покоя для ближнего оказалась яма, когда один стал плести козни другому, которому должен был помогать, Христос отвратил от нас Свою голову. И все же впоследствии Он предпочел отдать ее на смерть за нас. Не будь же коварным, жестоким, безжалостным, чтобы Христос приклонил в тебе голову.

49. Наконец, сотворив исполинских рыб, сотворив роды зверей диких и хищных, Он не почил; почил же после того, как сотворил человека по образу Своему (ср.: Быт 2. 2). На ком Он почивает, послушай Его Самого: «На ком Я почию, как не на смиренном и тихом и трепещущем слов Моих?» (Ис 66. 2)³¹⁵. Будь же смирен и тих, чтобы Бог почил в твоем сердце. Не почивший на зверях тем более не почивает в зверином сердце. Ведь есть души звериные, есть звери, облеченные в человеческий облик; о них говорит Господь: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф 7. 15). В таких Бог не почивает, а почивает в тех, чей нрав человечен: их Бог сотворил по образу Своему и подобию, когда сотворил мужа, который «не должен покрывать голову, потому что он есть образ и слава Божия» (1Кор 11. 7). Душе этого мужа Он говорит: «Вот, Я, Иерусалим, написал стены твои» (Ис 49. 16). Не сказал: «Я написал чрево твое», не сказал: «Я написал нижние части твои», а говорит: «Я написал стены твои». Этим Он свидетельствует, что дал человеку крепкую защиту стен: если на стенах будет неусыпный страж, он сможет отразить опасность осады. Итак, Он говорит: «Не наслаждения Я дал тебе, не приманки вожделений, не разжжение сладострастия, не похоть к чужой красоте». Нет: «Я дал тебе основания стен, дал тебе высокие вершины башен: стоя на них, ты не будешь бояться, что тебя одолеет враг, и не устрашишься натиска наступающих полчищ, как бы он ни был грозен». И у Исаии ты читаешь, что душа праведника или Церковь говорит: «Я город укрепленный, я город осажденный» (Ис 27. 3)³¹⁶, – укрепленный Христом, осажденный диаволом. Но не должен бояться осады тот, кому помощник Христос: он укрепляется духовной благодатью, а осаждают его опасности века сего. Потому и в Песни песней сказано: «Я – стена, и сосцы у меня, как башни» (Песн 8. 10). Стена – это Церковь, башни ее – священники, у которых в изобилии и слово о природе, и наставление о нравах.

50. Итак, познай себя, прекрасная душа: ты – образ Божий. Познай себя, человек: ты – слава Божия (ср.: 1Кор 11. 7). Послушай, почему слава. Пророк говорит: «Дивным стало ведение Твое от меня» (Пс 138. 6), то есть: в моем создании дивнее являет себя Твое величие, в разуме человека прославляется Твоя премудрость. Взирая на себя, которого Ты постигаешь в самых тайных помыслах и внутренних чувствах, я познаю тайны Твоего ведения³¹⁷. Итак, познай, человек, как ты велик, и внимай себе, чтобы не опутали тебя сети диавола и ты не стал добычей ловца³¹⁸, чтобы не попал ты в пасть того лютого льва, который рыкает и ходит вокруг, ища, кого поглотить (ср.: 1Пет 5. 8). Внимай себе: рассматривай, что в тебя входит и что из тебя выходит (ср.: Мф 15. 11). Не о пище говорю, которая поглощается и извергается; говорю о помысле, разумею слово. Пусть не входит в тебя вожделение к чужому ложу, пусть не вкрадывается в твой ум; пусть глаз не похищает красоты проходящей мимо женщины, а душа не затворяет ее в себе. Пусть речь твоя не сплетает уловок соблазна, не предает коварно, не пятнает ближнего злоречивым поношением. Ловцом сделал тебя Бог, а не разорителем, – Тот, Кто сказал: «Вот, Я посылаю многих ловцов» (Иер 16. 16)³¹⁹, – ловцов не преступления, а прощения, не вины, а благодати. Ты рыбак Христов, которому сказано: «Отныне будешь животворить людей» (Лк 5. 10)³²⁰. Так забрасывай свои сети, так бросай взгляды, так бросай слова, чтобы никого не потопить, но поднять носимого волнами.

«Внимай, – сказано, – себе» (Втор 4. 9). Стой так, чтобы не упасть (ср.: 1Кор 10. 12); беги так, чтобы достичь награды (ср.: 1Кор 9. 24); состязайся так, чтобы часто выходить победителем, ибо венец подобает законному состязанию (ср.: 2Тим 2. 5)³²¹. Ты воин: зорко выслеживай врага, чтобы он не подкрался к тебе ночью. Ты кулачный боец: будь ближе к противнику руками, чем лицом, чтобы он не поразил твоего глаза. Пусть взгляд будет свободен, поступь ловка, чтобы нападающего опрокинуть, отступающего настичь, от удара уйти бдительным взором, отразить его крепкой схваткой³²². Если же будешь ранен, внимай себе: беги к врачу, ищи лекарства покаяния. Внимай себе: ты носишь плоть, которая скоро падает. Пусть придет к тебе добрый врач душ – божественное слово, пусть окропит тебя изречениями Господа, словно целебными снадобьями³²³. Внимай себе, чтобы не явилось в сердце твоем тайное слово беззакония (ср.: Втор 15. 9): оно расползается, как яд, и несет смертельную заразу. Внимай себе, чтобы не забыть Бога, сотворившего тебя (ср.: Втор 8. 11), и не произносить имени Его напрасно (ср.: Втор 5. 11).

51. «Внимай себе, – говорит закон. – Когда будешь есть и насытишься, когда построишь дома и поселишься в них, когда умножится скот твой и будет в изобилии золото, и серебро, и все, что у тебя есть, – не превознесись сердцем и не забудь Господа, Бога твоего» (ср.: Втор 8. 11–14). Ибо что ты имеешь, человек, чего бы не получил (ср.: 1Кор 4. 7)? Не проходит ли все это, как тень (ср.: Еккл 6. 12)? Не прах ли и развалины этот твой дом? Не обманчиво ли все это? Не суета ли сокровище века сего? Не пепел ли ты сам? Загляни в гробницы людей и посмотри, что останется от тебя, то есть от тела твоего, кроме пепла и костей. Загляни, говорю, и скажи мне, кто там богач и кто бедняк. Различи неимущих и могущественных³²⁴. Нагими мы все рождаемся, нагими умираем. Нет различия между телами умерших – разве только тела богачей, раздутые роскошью, смердят сильнее. Слышал ли ты, чтобы бедняк умер от несварения? Нужда ему на пользу: она упражняет тело, а не отягощает его. И однако, мы не слышали, чтобы праведник был оставлен и потомство его просило хлеба (ср.: Пс 36. 25), ведь кто усердно трудится на своей земле, у того пища в изобилии (ср.: Притч 12. 11). Итак, внимай себе, богач: и ты носишь плоть, как бедняк.

52. Внимай себе, бедняк: душа твоя драгоценна. Пусть плоть смертна – душа долговечна; пусть нет у тебя денег – есть благодать; пусть нет просторного дома и обширных владений – небо открыто, земля свободна. Стихии дарованы всем сообща; украшения мира равно открыты богатым и бедным. Разве золоченые потолки самых дорогих домов прекраснее, чем лик неба, усеянный сверкающими звездами? Разве поместья богачей пространнее, чем просторы земли? Потому тем, кто прибавляет дом к дому и поместье к поместью, сказано: «Неужели вы одни будете жить на земле?» (Ис 5. 8). У тебя, бедняк, дом больше – тот, в котором ты взываешь и бываешь услышан. «О, Израиль! – говорит пророк, – как велик дом Божий, и как пространно место владычества Его! Велик он и не имеет конца, высок и неизмерим» (Вар 3. 24–25). Дом Божий – общий для богатого и бедного; однако «трудно богатому войти в Царство Небесное» (Мф 19. 23).

Но, быть может, тебе горько, что не сияет для тебя свет золоченых светильников? Зато гораздо ярче сияет тебе луна, разливая свой свет. Быть может, ты жалуешься на зиму, потому что не топятся для тебя подпольные печи, пышущие огнем? Но у тебя есть тепло солнца: оно согревает для тебя весь круг земной и защищает тебя от зимней стужи. Или ты считаешь блаженными тех, кого окружают толпы идущих следом рабов? Но кто ищет чужих ног, тот не умеет пользоваться своими: немногие идут перед ними, а многие их несут. Или, быть может, ты дивишься тому, что у них в изобилии золото, серебро, деньги? Ты видишь, сколь многим они изобилуют, а сколь во многом нуждаются – не видишь. Ты считаешь драгоценным возлежать на ложах из слоновой кости и не думаешь о том, что драгоценнее земля, которая стелет бедняку постель из трав. На ней сладок отдых и приятен сон, а тот, кто улегся на золотом ложе, всю ночь без сна ищет его и не находит³²⁵. О, насколько же блаженнее себя считает он тебя – бодрствующий спящего! Прибавь и то, что гораздо важнее: праведник, терпевший здесь нужду, там будет жить в изобилии, и понесший здесь труд там получит утешение; а получивший блага здесь не сможет надеяться на воздаяние за них там (ср.: Лк 16. 25). Ведь бедность сберегает свою награду, а богатство ее истощает.

53. Итак, внимай себе, бедняк, внимай, богач: искушения есть и в бедности, и в богатстве. Потому мудрец и говорит: «нищеты и богатства не давай мне» (Притч 30. 8). И объясняет, почему он об этом просил: человеку довольно иметь столько, сколько ему достаточно, потому что богатство распирает душу заботами и тревогами, как яства – чрево. Потому он и просит назначить ему необходимое и достаточное: «чтобы я, – говорит, – пресытившись, не стал лжецом и не сказал: „кто меня видит?“ – или, обеднев, не стал красть и клясться именем Господа» (Притч 30. 9). Итак, искушений мира нужно избегать или остерегаться, чтобы бедный не отчаивался, а богатый не надмевался. Ибо написано: когда изгонишь народы и начнешь пользоваться землями их, не говори: «моя сила и моя рука приобрели мне это владение» (ср.: Втор 8. 17; 9. 4). Таков тот, кто приписывает свое богатство собственной заслуге и потому, словно получив одобрение, не признает своего заблуждения, но влечет за собой грех длинной вервью (ср.: Ис 5. 18). Ведь если бы он верил, что приращение денег – дело случайной удачи или постыдной хитрости, то не было бы места надменности: в таких делах либо нет никакой заслуги и труд пуст, либо есть бесстыдная алчность, не умеющая положить меру наслаждению.

54. Но пора уже сказать кое-что и о самом теле человека. Кто станет отрицать, что благообразием и красотой оно превосходит прочие? Пусть сущность всех земных тел, по-видимому, одна и та же, пусть крепости и роста у иных зверей больше – все же облик человеческого тела прекраснее, стан его прям и высок. Нет в нем ни непомерного роста, ни жалкой и презренной малости. Да и само сложение тела приятно и привлекательно: ни звериная громадность не внушает ужаса, ни тонкая худоба не ведет к немощи.

55. Прежде всего уразумеем, что строение человеческого тела подобно миру. Ведь как небо возвышается над воздухом, землей и морем, которые суть как бы члены мира, так и голова, мы видим, возвышается над прочими членами нашего тела и превосходит их все, как небо – стихии, как крепость – прочие стены города. В этой крепости обитает некая царственная премудрость, по слову пророка: «у мудрого глаза его – в голове его» (Еккл 2. 14); она защищена надежнее прочего, и от нее всем членам подаются сила и попечение. Какой прок в крепости и мощи мышц, какой – в быстроте ног, если их не поддержит как бы державная власть головы, их государя? Ведь от головы все либо остается без опоры, либо получает поддержку. Что сделает храбрость, если в сражении ее не поведет глаз? Что даст бегство, если нет зрения? Все тело – темница, страшная мрачным запустением, если не освещает его взор очей. Что солнце и луна на небе, то глаза в человеке. Солнце и луна – два светила мира, а глаза – некие звезды на голове: они сияют сверху, озаряют ясным светом то, что ниже, и не дают нам погрузиться как бы в ночную тьму. Это наши дозорные, которые несут стражу днем и ночью. Они ведь и от сна пробуждаются скорее прочих членов и, бодрствуя, озирают все вокруг: они ближе всего к мозгу, откуда исходит вся способность зрения. И пусть никто не думает, будто я слишком поспешно спустился сюда и, оставив темя, восхваляю глаза: нет ничего странного в том, чтобы хвалить целое в его части, а глаза, несомненно, – часть головы. Итак, голова глазами разведывает все, ушами выведывает скрытое, узнает сокровенное, слышит, что делается в иных землях.

56. А само темя головы – как оно приятно и красиво! Как прекрасны волосы: как почтенны у старцев, как досточтимы у священников, как грозны у воинов, как красивы у юношей, как убраны у женщин, как мягки у детей! Одному полу длинные волосы не к лицу, другому не к лицу остриженные (ср.: 1Кор 11. 14–15). По деревьям можно судить, какова красота человеческой головы. На вершине дерева – все плоды, там вся его красота; его кудри укрывают нас от дождей или защищают от солнца. Сними с дерева кудри – и все оно некрасиво³²⁶. Как же велико убранство человеческой головы! Оно волосами ограждает и одевает наш мозг, то есть седалище и начало наших чувств, чтобы он не страдал ни от холода, ни от зноя. Ведь там источник всего, и потому, где вред опаснее, там и красы больше.

57. Что такое человек без головы, когда он весь – в голове? Увидишь голову – узнаешь человека; если же головы нет, узнать его невозможно: лежит обрубок безвестный, без чести, без имени. Одни лишь головы государей, отлитые из меди, и лики их, изваянные из меди или мрамора, принимают поклонение от людей³²⁷. Поэтому не напрасно прочие члены служат голове, как своему советнику: по-рабски носят ее на себе, словно божество, и возят, поместив на высоте. Оттуда она властью цензора направляет, куда хочет, услуги своих как бы слуг и назначает каждому, какие повеления исполнить. Ты увидишь, что все они несут воинскую службу своему императору без жалованья. Одни носят, другие кормят, третьи защищают или исполняют свое служение; повинуются, как государю, прислуживают, как господину. Оттуда исходит как бы воинский приказ: какую местность обойти ногам, какие ратные обязанности исполнить рукам в совершении дел, какого правила воздержания или еды держаться чреву по наложенному на него уставу.

58. У головы чело свободно, открыто, с обнаженными висками. Самым видом своим оно выдает состояние ума: то оно радостно, то печально, то напряжено в строгости, то смягчено в кротости; внешними знаками оно выражает внутреннюю волю. Некий образ души говорит в лице; это подножие веры, на котором ежедневно пишется и хранится имя Господне (ср.: Откр 22. 4). За челом следуют две изгороди бровей: они выставляют перед глазами укрепление и окаймляют их красотой, так что здесь и прелесть убранства улыбается, и заботливая охрана стоит на страже. Ведь если с головы упадет какая-нибудь нечистота – песчаная пыль, или роса тумана, или пот увлажнившегося темени, – ее перехватывает бровь, чтобы она, попав в зрачок, не смутила нежного зрения мягких глаз³²⁸.

59. Глаза лежат как бы под некими бровями гор³²⁹, чтобы под защитой горной вершины быть в большей безопасности и, находясь на высоте, словно с некоего верхнего помоста обозревать все. Им и не подобало быть внизу, как ушам, или рту, или самим внутренним пазухам ноздрей. Ведь дозорная вышка всегда на высоте, чтобы можно было разведать приближение вражеских полчищ и чтобы те не захватили врасплох беспечных – жителей ли города или войско императора. Так уберегаются и от набегов разбойников, если разведчики поставлены на стенах, на башнях или на гребне высокой горы и сверху озирают равнины, где уже не укрыться разбойничьим засадам. И в море, если кто догадывается, что приближается к земле, он, высматривая желанное, взбирается на самую вершину мачты и на высокие концы рей и издали приветствует землю, еще не видимую прочим плывущим³³⁰.

60. Ты, может быть, скажешь: если нужна была вышка повыше, почему глаза не помещены на самой макушке головы, как у раков и жуков? У тех они на самом верху: хотя головы у них не видно, шея и спина все же выше остального тела. Но у них крепкий панцирь, а не такая тонкая оболочка, как у нас, которую легко повредить и рассечь терновником и прочими колючками. И у других животных строение таково, что они могут приклонять глаза либо к шее, как кони, быки и почти все звери, либо к своим крыльям, как птицы, и так наслаждаться безопасным покоем. Нам же надлежало и поместить глаза в самой верхней части тела, словно в крепости, и защитить их от всякого, даже малейшего повреждения, а эти два требования, казалось, противоречили друг другу. Будь глаза внизу ради безопасности – пострадало бы их служение; будь они на темени – оказались бы открыты для вреда. Итак, чтобы и от пользы их служения ничего не отнять, и не упустить ничего для отражения вреда, [Создатель] поместил глаза в таком месте, где сверху брови дают им немалую защиту, снизу слегка приподнятые щеки прибавляют изрядное укрепление, а с внутренней стороны их ограждает нос. С внешней же стороны их словно валом обносят выдающиеся бугры лба и скул и смежные с ними места, хотя и связанные скреплением костей и сглаженные. Посреди всего этого лежат шары глаз – и безопасные от вреда, и свободные для взора, и прекрасные видом, ибо блещут, подобно хрусталю. В середине их – зеницы, которые и совершают дело зрения. А чтобы их не повредил удар какой-нибудь случайной напасти, они кругом ограждены, как неким частоколом, волосками, сомкнутыми с той и другой стороны³³¹.

Потому и пророк, прося себе надежной помощи, говорит: «Храни меня, Господи, как зеницу ока» (Пс 16. 8). Он просит, чтобы охрана божественного покрова была для него столь же заботливой и надежной, как та, какой [Бог] соблаговолил оградить зеницу ока, – надежнейшим валом самой природы. А вместе и потому, что невинность и чистота оскверняются, если их забрызгает и малая грязь, и теряют дар своей красоты. Поэтому надо беречься, чтобы не занесла их никакая пыль заблуждения и не поранил никакой сучок греха, ибо написано: «вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» (Мф 7. 5).

61. Итак, сведущие во врачевании говорят, что мозг человека помещен в голове ради глаз, а прочие чувства нашего тела ради мозга поселены как бы в соседнем жилище. Ведь мозг – начало нервов, всех чувств и произвольного движения, и от него исходит вся причина того, о чем мы сказали. Началом же артерий и врожденного тепла, которым оживляются и согреваются жизненные органы, большинство считает сердце. А нервы – как бы орудие каждого из чувств: словно некие струны лиры, они берут начало от мозга и расходятся по частям тела, каждый на свое служение. Потому мозг и мягче прочего, что он принимает все ощущения; потому [мягки] и нервы, которые доносят все, что увидит глаз, услышит ухо, вдохнет обоняние, произнесет язык или какой вкус ощутят уста. Ведь мягкое способнее воспринимать, а твердое, благодаря некоторой жесткости нервов, пригоднее к действию.

62. Превосходен и дар слуха, и прелестью он почти равен зрению. Уши потому выступают наружу, чтобы и красоваться как украшение, и принимать всякую нечистоту и влагу, какая стечет с темени, а вместе чтобы голос, отразившись в их изгибах, без вреда входил во внутренние извилины³³². Не будь это так, кого не оглушал бы всякий звук голоса посильнее, когда мы и при такой защите нередко чувствуем, что глохнем, пораженные внезапным криком? Кроме того, ты увидишь, что уши выставлены как некие укрепления против суровости холода и палящего зноя, чтобы ни холод не проникал в открытые проходы, ни чрезмерный жар не опалял их. Извитость же внутреннего уха сообщает [звуку] некий размер и строй: ведь в извилинах ушей возникает своего рода ритм, и звук вошедшего голоса складывается в известные лады. Кроме того, сами извилины ушей удерживают услышанную речь – этому учит нас сам опыт: ведь и в горных впадинах, и в глубине скал, и в излучинах рек голос слышится слаще, и эхо, отдаваясь, возвращает приятные ответы³³³. Даже ушная сера не бесполезна: она связывает голос, чтобы прочнее были в нас и память о нем, и его приятность.

63. А что сказать о ноздрях? Двойным и длинным отверстием они образуют как бы пещеру для принятия запахов, чтобы запах не проходил мимоходом, но дольше задерживался в ноздрях и по их протоку питал мозг и чувства. Потому воспринятый запах благоухает дольше, чем звучит речь или предстает зримое. Часто то, что ты обонял краткое мгновение, целый день веет у тебя в ноздрях. Через них же стекают нечистоты головы и отводятся без всякого ущерба и вреда для тела.

64. Немалое чувство заключено и в осязании: в нем и приятнейшее удовольствие, и верное суждение; ведь часто мы осязанием проверяем то, чего не можем проверить глазами.

65. Последним стоит служение уст или языка, но именно оно подает силы всем. Ведь и глаза не имели бы силы видеть, если бы не получали крепости телесного состава, которую доставляют пища и питье; и уши не имели бы силы слышать, ноздри – обонять, руки – осязать, если бы все тело не укреплялось пищей. Мы лишаемся сил, если не восстанавливаем их постоянным приемом подобающей пищи. Оттого изнуренные голодом не услаждаются никакими удовольствиями чувств, но, словно лишенные их, не ощущают их приятности.

66. Нужно ли описывать ограду зубов, которой измельчается пища и создается полнозвучная речь³³⁴? Какая пища услаждала бы без зубов? Недаром мы часто видим, что люди зрелых лет оттого и стареют быстрее, что, лишившись зубов, не могут принять силу более крепкой пищи. Потому и младенчество немо, что еще не имеет орудия голоса.

67. И у языка драгоценнейшее служение не только в речи, но и в еде. Он – как бы плектр говорящего и своего рода рука едящего, которая подводит и подает зубам ускользающую пищу. Голос же несется как бы на воздушных веслах и переносится через пустоту; он же своей силой ударяет воздух, то волнует, то успокаивает чувство слушающего, гневного смягчает, сокрушенного ободряет, скорбящего утешает. Пусть же певучесть будет у нас общей с птицами; но перед кем каким звуком голоса пользоваться – это дело разума, и оно не может быть общим со всеми живыми существами, то есть с неразумными. Ведь и сами чувства у нас общие с прочими животными, однако прочие живые существа пользуются ими не с тем же искусством. Поднимает глаза к небу и телка, но не знает, на что смотрит; поднимают звери, поднимают птицы; у всех взор свободен, но одному человеку дано чувство, истолковывающее то, что он видит. Он наблюдает глазами восходы и закаты созвездий, видит убранство неба, дивится кругам звезд, различает и неодинаковый блеск каждой. Он понимает, когда восходит вечерняя звезда, когда – утренняя, почему та сияет вечером, а эта утром, каковы движения Ориона, каковы ущербы луны. Понимает он и то, как солнце знает свой запад (ср.: Пс 103. 19) и хранит круги своего пути в установленном порядке³³⁵.

Слышат и прочие живые существа, но кто, кроме человека, познает через слух? Тайны премудрости из всех родов, какие есть на земле, один лишь человек постигает слухом, размышлением и разумением – он, кто может сказать: «Послушаю, что скажет во мне Господь Бог» (Пс 84. 9)³³⁶. Вот что драгоценнее всего: человек становится орудием божественного голоса и телесными устами произносит небесное прорицание, как, например, это: «Возвещай! – Что мне возвещать? – Всякая плоть – трава» (Ис 40. 6). Он получил, что сказать, – и возвестил. Пусть оставят при себе свое разумение те, кто чертежной тростью описывает пространства неба и земли³³⁷; пусть оставят при себе свой разум, о котором говорит Господь: «и разум разумных отвергну» (1Кор 1. 19; ср.: Ис 29. 14). И размеров речи, ладов и напевов музыки я не поставлю здесь на место премудрости, но премудростью называю ту, о которой говорит пророк: «безвестное и тайное премудрости Твоей Ты явил мне» (Пс 50. 8).

68. А что сказать о поцелуе уст, знаке привязанности и любви? Целуются и голуби, но что это перед прелестью человеческого поцелуя, в котором сияет знак дружбы и человечности, в котором выражается верное чувство полной любви? Потому и Господь, осуждая в предателе как бы нечто чудовищное, говорит: «Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (Лк 22. 48). Это значит: обращая знак любви в знак предательства и свидетельство неверности, ты этот залог мира употребляешь для дела жестокости? Так прорицанием божественного голоса Он обличает того, кто звериной услужливостью уст скорее нес смерть, чем приносил союз любви. Особенно же важно то, что одни только мы, люди, выражаем устами то, что чувствуем сердцем, и так речью уст обозначаем помышления безмолвного ума. Что же такое уста человека, как не некое святилище речи, источник рассуждения, чертог слов, сокровищница воли?

Итак, мы закончили описание как бы царского дворца человеческого тела: хотя по величине это лишь часть, обликом своим он являет целое.

69. Далее следует горло, через которое всему телу подаются жизненный обмен и приток этого воздуха. За ним идут руки и крепкие мышцы плеч, кисти, сильные для работы и благодаря длинным пальцам ловкие, чтобы держать. Отсюда – лучшая способность к работе, отсюда – изящество письма и та «трость скорописца» (Пс 44. 2), которой запечатлеваются прорицания божественного голоса. Рука подает пищу устам; рука славится прекрасными деяниями; она, снискивая божественную благодать, простирается к святым алтарям; ею мы приносим и принимаем небесные таинства. Рука совершает и вместе раздает божественные тайны; ее именем не погнушался назвать Себя Сын Божий, как говорит Давид: «Десница Господня сотворила силу, десница Господня вознесла меня» (Пс 117. 15–16). Рука сотворила все, как сказал Бог Вседержитель: «Не Моя ли рука сотворила все сие?» (Деян 7. 50; ср.: Ис 66. 2). Рука – оплот всего тела, защитница головы. Хотя она и расположена ниже, она причесывает все темя и украшает его благопристойным убранством.

70. Кто достойно изъяснит решетку груди и мягкость живота? Ведь иначе нельзя было бы согревать более мягкие внутренности, и изгибы кишок, без сомнения, повреждались бы твердыми костями. Что может быть спасительнее того, что легкое соединено с сердцем общей границей, чтобы сердце, когда оно воспламенится гневом и негодованием, скорее умерялось кровью и влагой легкого? Потому легкое и мягко, что оно всегда влажно, а вместе и для того, чтобы смягчать жесткость негодования. Мы пробегаем это вкратце, чтобы видно было: мы, как люди неученые, лишь слегка касаемся очевидного, а не исследуем полнее, подобно врачам, и не доискиваемся того, что скрыто в тайниках природы.

71. И у селезенки полезное соседство с печенью: принимая то, чем питается сама, она счищает всю нечистоту, какую найдет. Так через мельчайшие волокна печени могут пройти лишь легкие и тонкие остатки пищи, которые обратятся в кровь и пойдут на пользу силам, а не будут извергнуты с нечистотами кала. А свернутые кольца кишок, хотя и без единого узла, но все же сплетенные друг с другом, – что иное они показывают, как не божественную предусмотрительность Творца? Это устроено для того, чтобы пища не проходила быстро и не стекала тотчас из желудка. Случись это, у людей рождался бы непрестанный голод и постоянная жажда пожирать. Ведь если бы внутренности пустели и истощались, опорожняясь мгновенным излиянием, неизбежно рождалось бы ненасытное и неутолимое желание пищи и питья, а за ним, без сомнения, следовала бы ранняя смерть. Потому предусмотрительно устроено, что пища сначала перерабатывается в верхней части чрева, затем варится в печени. Сок ее, распределенный жаром печени, переливается в остальные части тела, и этим веществом питаются члены человека: юноши получают его для роста, старцы – для поддержания сил. Остальное же, как излишнее, отводится через кишки и выводится через ту дверь, что сбоку.

72. Недаром и в книге Бытия Ноев ковчег устрояется по подобию строения человеческого тела. О нем Бог сказал: «Сделай себе ковчег из четырехугольных бревен, и устрой в нем гнезда, и осмоли его смолою внутри и снаружи. И сделай ковчег так» (Быт 6. 14–15), и еще: «дверь же сделай сбоку, а нижнюю часть ковчега устрой в два и в три яруса» (Быт 6. 16). Этим Господь указывает, что дверь, через которую извергаются излишки пищи, находится сзади. Ведь Творец наш ради благопристойности отвел проходы для остатков прочь от лица человека, чтобы мы, нагибаясь, не оскверняли своего взора. Заметь вместе с тем и то, что исполненное стыда помещено там, где оно, прикрытое одеждой, не может оскорблять приличия³³⁸.

73. Биение жил – вестник либо болезни, либо здоровья. И хотя жилы разлиты по всему телу, они не обнажены и не открыты, но прикрыты столь легким слоем плоти, что их можно исследовать и быстро ощутить, ибо нет толщи плоти, которая могла бы заглушить биение. И кости все покрыты тонкой плотью и связаны сухожилиями, особенно же кости головы: они прикрыты легкой кожей и, чтобы иметь какую-то защиту от дождей и холодов, одеты более густыми волосами. Что сказать о детородных членах, которые по жилам, проведенным от области шеи через почки и чресла, принимают родотворное семя для служения и дара деторождения?

74. Что сказать о служении ног, которые держат все тело, не терпя никакого вреда от тяжести? Гибко колено: им более всего смягчается негодование Господа, утишается гнев, призывается благодать. Ведь таков дар высочайшего Отца Сыну: «дабы пред именем Господа преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус – в славе Бога Отца» (Флп 2. 10–11)³³⁹. Ибо две вещи более прочих умилостивляют Бога: смирение и вера. Итак, нога выражает чувство смирения и послушание усердного служения, а вера уравнивает Сына с Отцом и исповедует у Обоих одну и ту же славу. И справедливо у человека не много ног, а две: по четыре ноги у зверей и скотов, по две – у птиц³⁴⁰. Потому и человек – как бы один из пернатых: взором он стремится к высоте и, словно на крыльях, парит проницательностью возвышенных помыслов. Потому и сказано о нем: «обновляется, подобно орлу, юность твоя» (Пс 102. 5), ибо он ближе к небесному и возвышеннее орлов – он, кто может сказать: «Наше же жительство – на небесах» (Флп 3. 20).

75. Но пусть уже будет конец нашему слову, ибо завершился день шестой и все дело мироздания пришло к своему итогу: совершен человек, в котором – главенство над всеми живыми существами, как бы итог вселенной и краса всего мирового творения. Принесем же в дар молчание, ибо почил Бог от всех дел мира (ср.: Быт 2. 2). А почил Он в сокровенной глубине человека, почил в его уме и произволении; ведь Он сотворил человека причастным разуму, подражателем Себе, ревнителем добродетелей, жаждущим небесной благодати. В таких почивает Бог, сказавший: «На ком же почию, как не на смиренном, и тихом, и трепещущем слов Моих?» (Ис 66. 2)³⁴¹.

76. Благодарю Господа Бога нашего, сотворившего такое создание, в котором Он мог бы почить. Сотворил небо – и не читаю, чтобы Он почил; сотворил землю – и не читаю, чтобы почил; сотворил солнце, луну и звезды – и тут не читаю, чтобы почил. Но читаю, что сотворил человека и тогда почил, имея, кому отпускать грехи. А может быть, уже тогда была предуказана тайна грядущего страдания Господня. Ею было открыто, что почиет в человеке Христос, предназначавший Себе покой в теле ради искупления человека, как Сам Он сказал: «Я уснул, и почил, и восстал, ибо Господь принял Меня» (Пс 3. 6). Ибо почил Тот Самый, Кто сотворил. Ему честь, слава, вечность от веков, и ныне, и присно, и во все веки веков. Аминь.