епископ Арсений (Жадановский)

Жизнеописание епископа Арсения (Жадановского), написанное им самим1

Я родился 6 марта 1874 г. и наречен Александром в честь одного из мучеников (празднующихся 9 марта). Отец мой был заслуженный протоиерей, настоятель Рождество-Богородичной церкви г. Чугуева Харьковской области. Мать – Феодосия, кроткая, добродетельная матушка, родившая и воспитавшая 5 сыновей, в числе которых четвертым был и я.

В 1888 г. я поступил в Х[арьковскую] духовную семинарию. Трудно было в семинарии совершенно избавиться от греховных приражений. И, если Господь хранил меня, то только по Своей великой милости и по молитвам родителей; отчасти тут помогала еще моя слабая комплекция. С любовью вспоминаю товарищей своих. Жили мы дружно, по-братски, и особенно, в старших классах, где уже отходило в сторону засилье невоспитанных, грубых и преобладало взаимное уважение. Здесь уже можно было бороться с недостатками отдельных лиц.

Благодарю же вас, мои дорогие школьные друзья, за приветливость и ласку. Творю о вас всегда молитвенную память.

21 ноября 1893 г. преосвященным Иоанном, викарием Х[арьковским]2, надо мною совершена была хиротесия в мужском архиерейском Покровском монастыре3, при участии знаменитого протодиакона Вербицкого. Из числа трех посвящавшихся мне пришлось выносить, в стихаре, полотенце и блюдо при омовении рук архиерея.

В 1894 г. 4 июня я окончил семинарию со званием студента. С Божией помощью удалось пройти весь курс без задержки, не оставаясь ни в одном классе и не имея переэкзаменовок. В этом вижу особую милость Божию, ибо, когда стал просматривать список товарищей, поступивших со мною в приготовительный класс училища, в числе 50-ти, то усмотрел в нем только четыре лица, также благополучно прошедших школу, остальные же или были уволены, или отстали.

Слава Богу, благодеющему мне!

По выходе из семинарии Господь привел мне преподавать в приходской школе Закон Божий, вместо отца.

С удовольствием вспоминаю первые шаги моего общественного служения. Мальчики и, особенно, девочки с неиспорченными чистыми сердцами, легко воспринимали все божественное, святое. Они любили петь духовные канты и заучивать стихи религиозно-нравственного содержания.

Дети казались мне тогда такими милыми, добрыми, ласковыми, и общение с ними возвышало, назидало! Недолго, однако, я наслаждался любовию «малых сих», как вскоре поступил надзирателем в Сумское духовное училище.

Жизнь у родителей протекала тихо, покойно, в полном уединении. Досуг же свой я пополнял работой в саду и ухаживанием за цветами. Между тем односельчане, узнав о моем пребывании дома, стали искать общения со мною посредством кумовства. Мать, по своей доброте, убеждала не отказываться, и я постепенно входил с земляками в духовное родство. Мне самому приятно было знакомиться с религиозными людьми. Пойдешь, бывало, к ним вечером и так отрадно проведешь время в душеспасительной беседе.

С поступлением на вышеуказанную должность началась несколько иная жизнь. Молодые учителя и надзиратели составляли свой товарищеский кружок. В городе на них смотрели, как на хороших монахов. Меня, нового члена, также старались знакомить с миром. Не соответствовала, однако, моему настроению веселая жизнь, и я искал себе уюта и отдохновения в кругу серьезных, добрых людей, так как в ласке и покровительстве всегда нуждался, и Господь посылал мне это утешение.

Любил я в Сумах ходить к ранней литургии в соседнюю приходскую Троицкую церковь и, особенно, в соборный городской храм, где в то время прекрасно, задушевно пел со своим хором Ф. В. Коваленко – милый, симпатичный человек! Никогда не забуду проведенных им богослужений: пассии4 в Великом посту, Похвалы Божией Матери и др. Бывало, он управляет, а у самого от полноты чувства – слезы на глазах... Я убедился в той истине, что только при религиозной настроенности регент может быть художником своего дела; в противном случае, он является сухим, безжизненным знатоком пения.

Однажды я с другом отправился в соседнее с городом селение, в храме которого находился чудотворный образ Спасителя. Вблизи этой святыни мною пережиты были глубокие молитвенные чувства, которые, кажется, никогда не изгладятся из памяти. На Божественной литургии, совершенной приходским священником, мы удостоились Святых Животворящих Таин Христовых. Принятие Тела и Крови Господних сопровождалось вселением в наши души мира, небесной радости и умиления, начавшегося еще во время правила. Урок на всю жизнь! Если ты читаешь его со вниманием, слезами и покаянием, тогда и святая Евхаристия приносит благодатное утешение! Благодарю же Создателя за это; благую Десницу Его я всегда чувствовал!

Помню один бывший со мной опасный случай. Однажды вечером мне пришлось зайти к одному из своих товарищей по семинарии; он стал склонять меня на дурное, я медлил уходить, как бы соглашаясь на его предложение, но вдруг в моем настроении произошла внезапная перемена, заставившая быстро подняться с места и поспешить домой под предлогом крайнего нездоровья. Очевидно, Господь по Своей милости, через Ангела-хранителя, вывел меня из затруднительного положения.

Надзирательство являлось периодом моих исканий, наступала пора определить себя, в чувствах происходило раздвоение. С одной стороны тянуло к монашеству, а с другой – я не прочь был занять место приходского пастыря, так как это ласкало мою душу, и мне всегда хотелось служить Церкви и народу. Но то обстоятельство, что принятие священного сана сопровождалось тогда непременным вступлением в брак, окончательно привело меня к иночеству. Сам будучи исполнен всякого рода грехов, я создал себе идеал невесты слишком высокий. Мне думалось: матушка непременно должна быть богобоязненной, доброй, кроткой, чуждой современных недостатков, не любила бы нарядов, театров и знала бы медицину для пользы прихожан. Свои желания я высказывал матери.

Не скажу, чтобы я не пережил увлечения и чистой, юношеской любви. Было и это со мною. С раннего детства нравилась мне одна девица-сверстница: на ней сосредоточилось мое внимание. В семинарии образ ее часто вспоминался, и тогда не хотелось смотреть ни на кого из женщин, все они казались далекими, чужими и неинтересными. С мнимой же невестой, которая жила и воспитывалась далеко, я видался раза два в год, на каникулах, ждал встречи с нею с нетерпением, но своих чувств ей никогда не высказывал. То была, повторяю, чистая, святая любовь. Духовно-опытные люди говорят: хорошо, если она охватывает юношу, ибо застраховывает его от ненужных увлечений. Да, во мне, действительно, происходило инстинктивное искание любви. Когда же вопрос коснулся брака, я задумался и стал откладывать его под предлогом, что еще не совсем решился на этот шаг. Но пока, таким образом, медлил, знакомая девушка ускользнула из моих глаз... После еще раза два присматривался к невестам, но безрезультатно. Тем мое искание подруги жизни кончилось.

Одновременно меня не покидала мысль о монашестве; каждая жизненная неудача давала в этом отношении толчок вперед, а тут еще пришлось побывать с родными на богомолье в Киево-Печерской Лавре. До сего времени я не был близко знаком с монастырями и монахами, а тянулся к ним как-то безотчетно. Приехали мы в обитель утром и отправились к Божественной литургии, вошли мы в церковь, пели монахи с канонархом. Я стал в толпе близ клиросов. Благолепие храма, могучий умилительный напев, воздыхание и слезы богомольцев – произвели на меня потрясающее действие. Сердце дрогнуло и в тот момент окончательно приковалось к иночеству...

По возвращении домой, в Сумы, товарищи заметили во мне большую перемену и старались разочаровать в полученном впечатлении. Они говорили: «Стоит только показаться в Лавре, как вы на каждом шагу натолкнетесь на соблазнительное поведение братии».

Со всем юношеским жаром, помню, защищал я тогда монашество и гневался на его противников. В ответ на их речи приводил уже собственное наблюдение, и никто не мог меня разубедить в святости иноческой доброй жизни и их обитателей.

Монашество

В один из осенних вечеров в 1898 г. мною была получена телеграмма о постигшем отца недуге, что решило мою судьбу. Будучи 64-летнем старцем, отец занемог крупозным воспалением легких. По милости Божией, болезнь приняла сначала благоприятный оборот: он скоро встал с постели, но не выдержал себя, рано вышел в храм для служения и захворал вторично. Доктора признали его положение на этот раз безнадежным. По приезде домой, я застал семью в тревоге; мать и братья решили уже просить меня занять родительское место. Находясь в большом раздумье от такого предложения, после молитвы мне пришла в голову мысль написать о. Иоанну Кронштадтскому письмо с подробным изложением обстоятельств своей личной и домашней жизни и просить у него совета и ходатайства пред Господом за болящего. Батюшка написал мне следующее:

Многоуважаемый Александр Иванович! (так звали меня в миру).

После неудачных попыток избрать себе невесту по сердцу, я полагаю, уже не нужно более пытаться делать то же, но считать эту неудачу за указание Божие посвятить себя жизни девственной, созерцательной. Дай Бог здоровья вашему батюшке о. Иоанну. Ваше слабое здоровье тоже служит указанием Божиим избрать путь евангельский. Впрочем, ждите спокойно указания Божия с молитвой в сердце, да определит Сам Господь образ вашей жизни. Помните слова Спасителя в Апокалипсисе о целомудренных: «Со Мною будете ходить в белых одеждах, зане не осквернишася с женами»5 (Апок. 14 гл.). С Новым Годом! Кланяюсь вам и батюшке с матушкой.

Протоиерей Иоанн СЕРГИЕВ.

17 января 1898 г. Кронштадт.

Ответ великого пастыря произвел на меня сильное впечатление. Уже во время самого чтения письма тайная сила потрясла мое сердце и внушила непреклонную решимость принять монашество. Все сомнения, недоумения и затруднения по этому вопросу кончились. Некоторые шаги к принятию его предпринимались мною и прежде, но неудачно. Теперь же все пошло легко и свободно. О своем намерении я сообщил смотрителю училища о. Аркадию. Последний, ранее много говорив о браке, как лучшем образе жизни, на сей раз серьезно отнесся к моему заявлению и предложил написать на его имя прошение, каковое немедленно и отослал с отзывом к архиепископу Х[арьковскому] Амвросию6. Оно было подано в Великую Субботу 1898 г.; после Пасхи я уже лично представился Владыке.

Благостный архипастырь посоветовал мне съездить в С.-Петербург к бывшему в то время товарищу обер-прокурора Св. Синода с тем, чтобы подробно изложить обстоятельства дела и просить у него содействия. К счастью, мой друг взялся меня сопровождать в пути. Помолившись Богу, мы выехали с ним в конце мая из Сум, по дороге заезжали в Москву, были в Кремле и Свято-Троицкой Лавре. Помню, когда в Чудове монастыре я подошел к мощам святителя Алексия, точно какой-то свет, исходивший от раки угодника, осиял мою душу. В С.-Петербурге осматривали соборы, Александро-Невскую Лавру, дворцы и Эрмитаж. Проехали и на Валаам. Погода была не совсем благоприятная, пароход попался чухонский, весьма старый и плохой, пришлось испытать качку и холод. Подъезжая к монастырю, мне сообщили о существующем в нем обычае: осматривать всех на пристани, не окажется ли у кого табаку или вина, строго запрещаемых в пределах обители. Мы прошли в гостиницу и заняли, по указанию монаха, номер; с нами поместили еще четыре человека, из коих двое оказались курящими. Почувствовав ослабление режима, они тайком продолжали курить в форточки. Пожалел я тогда о нарушении доброй традиции «осмотра вещей», ведь богомольцы не могли претендовать на существующие здесь порядки, так как ехали каяться и исправляться.

Своею строгостью Валаам много выигрывал в глазах народа, но на сей раз, ввиду сказанного, пришлось огорчиться на его администрацию. Сам по себе монастырь произвел на меня хорошее впечатление: природой, истовым богослужением, скитами и множеством иночествующих. На обратном пути в Петербург мы зашли в Св. Синод, в приемной застали множество посетителей: преподавателей, студентов, чиновников и разных духовных лиц. Слышно было, как любезно беседовали в приемной. Дошла очередь до меня. Меня приветливо встретили и моему желанию принять монашество весьма порадовались: «Вот хорошо, вот хорошо, – говорилось мне, – сейчас будет написано письмо вашему Х[арьковскому] Владыке с просьбой не препятствовать вам, но только дайте обещание продолжать образование в Академии».

Никогда не забуду доброго участия, явившегося точно исполнителем воли Отца Небесного надо мною, грешным! И, в самом деле, кто был я в то время, чтобы оказать такое внимание? – Неизвестный, маленький, худенький надзиратель провинциального духовного училища. Очевидно, в Синоде нелицемерно, искренно ценилось иночество.

Получив благословение от великих русских святынь и заручившись одобрением от лица, близко стоящего к церковной власти, я вернулся в Харьков, к местному архипастырю Амвросию. Сей маститый старец без задержки разрешил пострижение, направил меня на жительство в Святогорскую пустынь7; оставалось испросить благословение от родителей и проститься навсегда с домом. Нелегко мне было, однако, это исполнить! Старики, видимо, загрустили. Отец стал серьезен и пытался несколько раз говорить о трудности монашеского подвига, а мать только плакала... Прошло несколько томительных дней; наконец, уступая моим настойчивым желаниям, домашние благословили меня на иноческий путь, и я уехал...

В препроводительной бумаге Владыки к архимандриту Вассиану было сказано:

Прошу студента Александра принять в Святогорскую пустынь, поместить прилично и постричь в монашество, а когда я буду в обители, к Успению, посвящу его в сан иеродиакона.

Архиепископ АМВРОСИЙ.

Замечание «поместить прилично» не понравилось строгим тамошним старцам. Они справедливо думали, что молодому человеку, ищущему монашества, следует пройти искус в том виде, как он положен для всякого новоначального. И о. настоятель, следуя существующему порядку, отвел мне первую освободившуюся келлию, которая оказалась весьма сырой, в полуподвальном этаже настоятельного корпуса.

Я ехал в монастырь с твердым намерением все терпеть и сразу же встретил искушение: келлия оказалась неподходящей для моего здоровья. В первую же ночь почувствовал сильную головную боль и стеснение в слабой, надорванной занятиями груди. Попытался, по примеру соседей, протопить печку, но вместо пользы получился еще больший вред: образовалась парная баня, так как стоял июнь месяц. Спать или, вернее сказать, дышать я не мог. Тогда пришел мне в голову следующий план: перебраться на широкий подоконник, пододвинуть к нему стол и на образовавшейся, таким образом, площадке устроить себе постель, а чтобы не было движения спертого воздуха изнутри, – завесить окно одеялом, с расчетом держать голову ближе к открытой раме, а ноги за преградой, в самой келлии. Явилась возможность дышать, но не спать. К несчастью, мое приспособление оказалось в уровень с землею, где прыгали лягушки, бегали мышки, козявки и другие летние обитатели травы и кустов, безцеремонно тревожившие меня...

Так прошло несколько дней, ко мне никто не показывался... Я призадумался. Начали безпокоить грустные мысли: неужели все лето придется мучиться, ведь моему слабому организму не вынести. Как быть? Не вернуться ли обратно в родной уютный уголок, к дорогим родителям, которые весьма жалели меня. Подобного рода желания становились все настойчивее; вдруг кто-то с молитвой постучался. Отворив дверь, я увидел слепого старца лет 80-ти, кроткого, приятного на вид. «Вы, – приезжий студент, здесь остановились? – спросил вошедший. – Я ваш сосед, только мое помещение посуше и окнами выходит на монастырский двор. Жаль, что вас тут устроили. Эта келлия у нас считается очень сырой, и кто в ней ни живал, непременно заболевали чахоткой. Вот и Кириака – послушника, вашего предместника, недавно похоронили. Надо поскорее отсюда уйти. Похлопотал бы и я с радостью, да меня, старика, плохо слушают, а все-таки как-нибудь постараюсь сказать о вас отцу архимандриту. А теперь позвольте немного посидеть и побеседовать: какие книги вы привезли с собой?» Я перечислил взятые мною из дома разные семинарские и академические учебники и пособия, они все оказались известными посетителю. О многих он даже дал свой удивительно правильный отзыв.

Монах Палладий, так звали моего нового покровителя, ослеп в детстве и был отдан на воспитание и обучение в Петербургский пансион. Попечительница Святогорской пустыни привезла его, еще юношей, в обитель8. О. Палладий отличался большими духовными дарованиями: хорошо знал аскетическую литературу, имел колоссальную память и, по вдохновению, составлял молитвы, каноны и даже стихи. Изучив наизусть преп. Иоанна Лествичника, Исаака Сирианина и др., он для лучшего пользования разбил творения их на пункты и при беседе с кем-либо, отвечая на вопрос, обыкновенно говорил: «Откройте такую-то страницу, прочитайте такой-то параграф». Отложивши превозношение и свое мудрование, сей чудный инок назидал приходящих только святоотеческими писаниями.

Прекрасными умственными способностями обладал он, но еще превосходнее было его сердце, отличавшееся незлобием, смирением, кротостью, всепрощением, любовию и неземною тихостью. Мы умилялись, когда пустынник изливал свои религиозные чувства в стихах и гимнах, которые любил читать друзьям. Вероятно оттого, как произносил их молитвенно настроенный слепец, хотелось тогда плакать и каяться...

Я ежедневно заходил к старцу поутешиться духовным общением с ним; тут же он угощал чашкой какао или чем-либо другим, что при скудной святогорской трапезе меня, физически слабого, поддерживало. Вот какого покровителя Господь послал мне в утешение при первых скорбях иноческой жизни!

О. Палладий сумел убедить монастырское начальство переменить мне келлию на сухую и светлую, так что в этом отношении он также явился моим благодетелем. Между тем время шло. По указанию настоятеля, я по порядку проходил все послушания: в просфорне, церкви, кухне и поле. С благодарностью вспоминаю архимандрита о. Вассиана, благословившего всесторонне пройти иноческий искус. Он говорил: «Для вас это полезно, впоследствии сами будете вспоминать послушническую жизнь в Святых Горах, когда удостоитесь быть начальником». И, действительно, как теперь люди ошибаются, считая монахов бездельниками. Если кто хочет навыкнуть простоте, безкорыстию, труду ради общей потребы – иди в пустынный монастырь. Там только ты научишься всему доброму, но не в миру, где грех и человеческая гордость разрушают всякое братолюбие.

Наконец, наступил день моего пострига, – 17 июля [1899 г.], когда положено празднование «Святогорской» иконе Божией Матери9. Предварительно духовник обители, иеромонах Мартиниан принял от меня так называемую «генеральную» исповедь, записанную мною на бумаге. Нужно было вспомнить все погрешности, начиная с раннего детства. О. Мартиниан говорил: «Блажен тот инок, который перед пострижением ничего не утаит, ибо тогда выйдет от принятой мантии обновленным, возрожденным и, как снег, убеленным; некоторые же грехи не только будут служить ему всю жизнь укором, но являться и в дальнейшей монашеской жизни корнем для развития других сугубейших страстей. Опытные старцы еще удостоверяют, – продолжал назидать меня духовный отец, – что враг сильно смущает человека перед постригом. Помните это и вооружитесь молитвою, верою и терпением». И, действительно, трудно мне было пережить ночь накануне монашества. В моей голове вдруг стали тучами тесниться воспоминания об оставленном; реально проносились родители, братья, усадьба, чудный садик, все удобства и прелести свободной мирской жизни. Если прежде я был холоден к ласке и любви своих домашних, то теперь от них не отказался бы. Рисовалась мирная, тихая и полезная пастырская деятельность, всегда меня привлекавшая; промелькнуло в мыслях предложение престарелого отца – занять место в родном приходе, где было столько друзей и добрых людей... Представлялось все это – и выступал холодный пот... Неужели я лишился возможности возвратиться к прежнему? А что, если в будущем предстоит тяжелая одинокая жизнь? Хорошо, если вынесу, а вдруг постигнет разочарование, духовное нечувствие, болезнь и гонения?..

По милости Божией, тревожная ночь, последняя в моем мирском звании, прошла. Наступило утро. В 8 часов на монастырской колокольне загудел редко ударяемый большой колокол, извещавший насельников о имеющемся быть постриге и всех звавший на торжество. Подкрепленный благодатию Божией, я бодро пошел в собор. Погода была солнечная, жаркая; лето стояло в полной красе. В храме собралась братия в количестве 600 человек и много посторонних молящихся. Прочитали часы, началась литургия, приблизилось время малого выхода и пострижения... Ко мне подошли попарно клиросные и старцы со свечами и, прикрывая мантиями, повели к амвону, при умилительном пении «Объятия Отча отверзти ми потщися»... Затрепетала душа, когда архимандрит Вассиан стал читать иноческие обеты... Как хотелось тогда выполнить их в дальнейшей жизни!

У святых отцев-аскетов написано: «Помни первый день твоего поступления в монастырь, помни воспринятый тобой ангельский образ и обещания, данные перед Богом и людьми – хранить себя от мира и прелестей его «даже до смерти», и сие будет спасать тебя от духовного охлаждения».

Господи, не отыми же и от раба Твоего эту память, да с ревностью всегда прохожду иноческий путь!

Я не плакал, но вокруг стоявшие монахи и мирские утирали слезы. Они, очевидно, жалели молодого: «А вдруг его постигнет нравственная гибель?» – Да, о судьбе инока можно призадуматься... Ведь нет несчастнее на земле человека, как приступившего служить Господу и возвратившегося вспять. «Никто, – сказал Господь, – возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:62). Постриг окончился. Отошла и литургия, за которою я сподобился принять Святые Животворящие Таины Христовы. При вручении старцу, о. архимандрит сказал мне назидательное слово, в котором призывал Божие благословение на мой путь.

По местному уставу новопостриженному полагается пребывать пять суток одному в храме в богомыслии и молитве; остался и я один в большом соборе. Наступила первая в моем иноческом звании, тяжелая и невыносимая ночь...

Нужно заметить, что летом в Малороссии, в храмах, после ухода богомольцев, остается невероятное количество насекомых. И, вот, эти-то голодные существа набросились на меня со всею, кажется, жадностью. Я, поистине, оказался в положении католического епископа Гаттона, снедаемого от мышей! Чтобы облегчить свои страдания, взбирался на свечной ящик, скамьи, высокие подоконники, что, однако, мало помогало. Вспоминаю сие и думаю: не предвещало ли такое нападение – натиска, какой иногда испытываешь от пасомых. Там я искал спасения на высоких местах, а тут временами приходится скрываться в уединенных, пустынных обителях... Я не осуждаю духовных своих чад, между которыми много добрых, святых, чистых рабов Божиих; общение с ними бодрит, возвышает и укрепляет дух, но тяжелы бывают надоедания отдельных лиц, от коих, действительно, хочется бежать...

Пять дней сидения, наконец, окончились, и я возвратился в келлию монахом, потому что почувствовал в себе большую перемену: все мирское отошло от меня и стало казаться чем-то далеким, чуждым и неинтересным. Много уже лет проведено мною в иночестве, причем жизнь до пострига представляется мне чистой, беззаботной, исполненной милостей Божиих. Чувствую и исповедаю, что благодать хранила меня во все дни детства и юношества. Она воодушевляла меня ко всему доброму, святому, давала твердость, крепость, силу противостоять дурному, скверному. Она, наконец, привела и к монашеству.

Кто внушил о. Иоанну ответить? Ведь я не был с ним знаком; написал ему простое письмо, и трудно было рассчитывать на отклик... Кто расположил ко мне лиц, от которых зависело пострижение? Все та же благодать Божия! Воспою же Господеви, благодеявшему мне, и пою имени Господа Вышняго (Пс. 12:7).

Итак, Святогорская Успенская пустынь явилась для меня второй родиной.

Святые Горы, как вы поэтому дороги моему сердцу! С восторгом вспоминаю вашу дивную природу, благорастворенный воздух, подкреплявший мою надорванную грудь и слабые силы... Благоговею перед вашею духовною мощью, истовым богослужением, а, особенно, строгим порядком хранения Св. Даров, для которых отводился в одном из храмов уединенный придел, получивший значение особого святилища. Здесь, на Горнем месте, у большой иконы «Моление о Чаше» и у престола на семисвечнике поддерживались неугасимые лампады. Вход сюда строго воспрещался, за исключением тех случаев, когда нужно было подымать Святые Дары для болящих, что совершалось с великим благоговением. Иеромонах с диаконом, облачившись в ризы, со свечей, сначала совершали каждение и троекратное поклонение, а потом уже приступали к вынутию Частицы. С неменьшим тщанием производилось «опрятование» Святых Таин во время причастного стиха на литургии.

Поражала меня в пустыни и вся внешняя церковная дисциплина: строго рассчитанные поклоны, метания, истовое совершение крестного знамения и пр. За всем этим там так внимательно следили, что посторонним священнослужителям, незнакомым с местными порядками, рискованно было принимать участие в богослужении, ибо они могли подвергнуться большой критике со стороны братии. Святогорцы считали свой устав единственно правильным, который, по их мнению, все должны были знать и судили о благонастроенности приезжих духовных особ по его выполнению. Приходилось поэтому предварительно изучать тамошние особенности и потом уже выступать в служении.

Хочу несколько сказать и о внутренней жизни монахов. К сожалению, у них не было правильно поставленного старческого окормления, как, например, в Оптиной пустыни. Иноки здесь в духовном отношении предоставлялись самим себе, вследствие чего одни из них, сосредоточиваясь на наружных подвигах, впадали в самообольщение и прелесть, другие, не выдерживая скудости и дисциплины, расслаблялись и заражались пороками, особенно винопитием. Но в Святые Горы шли люди в громадном количестве по призванию, с возвышенными стремлениями, и это служило причиной того, что многие незримо спасались в уединенных келлиях и невидных послушаниях.

Уставное богослужение, внешний порядок, изолированность от соблазнов мира и, особенно, земледельческие труды удовлетворяли сокровенных рабов Божиих и поддерживали в них подвижнический дух. С любовью, например, вспоминаю игумена Мартиниана, смиренного делателя умной молитвы Иисусовой; монаха Феофила – пасечника, старца с незлобивой, детской душой и многих других.

Описываемая пустынь при моем пребывании являлась, если так можно выразиться, чернорабочим монастырем. Жизнь братии во всем была простая. Архиепископ Амвросий, посылая меня туда, говорил: «Хорошо тебе каникулы пожить во Святых Горах, природа там дивная, только боюсь, ты «захлянешь» от скудной пищи!»

Трапеза здесь, действительно, не отличалась изысканностью. Хлеба, хотя давали много, но он часто был недопечен или, как выражались иноки-малороссы, «гливкой». Готовилось все на постном масле, иногда прогоркшем. Миски подавались на стол деревянные, темные, с накипом, последнее обстоятельство, между прочим, возбуждало у некоторых брезгливость. Я сам, боясь заразы, с недоверием брался за ложку, будучи предупрежден о распространенном среди братии туберкулезе. Порицаю эту свою изнеженность, мнительность и преклоняюсь пред суровою жизнью святогорцев! К Успению, согласно обещанию, приехал в пустынь архиепископ Амвросий. 14-го августа он рукоположил меня во иеродиакона, а 15-го, после обеда, благословил отправиться в Москву, в Академию.

Исполняя волю своего покровителя, я быстро собрался и через 2–3 дня был уже в стенах «Святилища духовной науки», где поместился на казенной стипендии.

Академия

Господь судил мне проходить курс Академии в иноческом звании. Должен, однако, сознаться, что трудно совмещать студенчество с монашеством. Но в этом есть и благоприятные стороны. Прежде всего великое значение имеет для студента-чернеца Лавра Преподобного Сергия. Жизнь в ней дает ему возможность, до вступления на общественное служение, освоиться со своим положением. Сам заступник земли Русской берет его под свое покровительство. Устанешь ли нравственно или физически, случится ли какая-нибудь скорбь, пойдешь к честным мощам, поклонишься от души и легко станет на сердце...

Да, рака Преподобного, обвеянная многими воздыханиями и слезами русских людей, является благодатным источником утешения. Одного молебна, совершаемого лаврской братией в два часа ночи, кажется, никогда не забудешь; а субботний параклисис рано утром, в келлии угодника Божия! Стоишь на сих дивных службах и радуешься, что святой Сергий благословил и тебе жить в стенах его обители. Пресвятая Владычица мира, 500 лет тому назад приосенившая Своим присутствием это место, не оставляет его и доселе. Как тут отрадно и спасительно!..

Большой простор, далее, в Лавре для священнодействия. Каждый день совершается одиннадцать литургий, вот и выбирай любую: в 3 часа утра – в церкви Святаго Духа, в 4 часа – у преподобного Никона, в 5 часов внизу под Успенским собором, а затем в храмах Смоленском, [преподобных] Зосимы и Савватия и др. Господь сподобил меня в сане иеродиакона послужить во всех указанных церквах. Любил я еще ходить буднями в Троицкий собор к вечерне – послушать пение стихир с канонархом. Чудное, стройное исполнение их могучим хором доставляло мне наивысшее духовное наслаждение.

Не только ученые монахи, но и все студенты академии ясно чувствовали над собой покров Преподобного Сергия. Наступит утро и потянутся добрые юноши из своих помещений к честной раке угодника Божия. Любовь учащейся молодежи к Преподобному меня всегда трогала.

Были проекты перевести академию в Москву. Если до конца разорять духовную школу, тогда понятно это стремление; при желании же ей богословского просвещения и церковного направления, – лучше места не найдешь, как именно в Свято-Троицкой Лавре.

Вторым излюбленным уголком иноков-студентов в мое время являлся Гефсиманский скит10 с Черниговскими пещерами11. Отрадно было пройтись сюда приложиться к чудотворному образу Божией Матери12 в подземельном храме. Приятный запах ладана и масла, полумрак, низкие своды, мерцание лампадок – вся таинственная обстановка располагала здесь к духовному созерцанию. Отыщешь укромное местечко, сядешь на скамью и приведешь в порядок разбитые мысли и чувства, потом зайдешь к чтимому народом иеромонаху Варнаве13.

Припоминаю следующий случай.

Помолившись, однажды, в пещерах, я с товарищем направился к его хибарке. Не успели мы войти на крыльцо, как вышел сам подвижник. Раздвигая собравшуюся в сенях толпу, он говорил: «Дайте пройти студентам, они люди занятые, их надо скорее отпустить». Подивились мы такой предусмотрительности и прозорливости старца, который в беседе со мной в этот раз предвещал: «Будешь неподалеку от Москвы архиереем, маленьким архиереем». Теперь пророчество исполнилось. Блаженна была кончина о. Варнавы, последовавшая в пятницу на первой неделе Великого поста, в храме Кротковского приюта в Сергиевском Посаде. Окончив исповедь, он вошел в алтарь, чтобы перед уходом приложиться к престолу, но, сотворив поклон, вместе с ним предал и дух свой Господу!

О. Варнава, как известно, устроил большой женский монастырь на Выксе14. Интересно его отношение к о. Иоанну Кронштадтскому. В рукописном дневнике последнего нам пришлось прочитать такую заметку: «Слышу, – пишет батюшка, – старец Гефсиманского скита, о. Варнава неодобрительно о мне отзывается. Что я ему сделал и чем не угодил? Нужно помолиться, чтобы Господь примирил наши сердца». По-видимому, между этими двумя праведниками была какая-то рознь. Но так ли на самом деле? Когда у людей одинаковых настроений возникают разногласия по тем или иным вопросам, обыкновенно говорят: они мало знают друг друга. Подобное хочется думать и относительно названных нами светильников. Оба они считаются преданнейшими сынами Православной Церкви, пастырями глубокой веры и духовного опыта, и неприязни у них не должно быть, а только критическое отношение одного к другому. Будучи строгим иноком, о. Варнава не одобрял, кажется, внешних приемов и сокращений в богослужении, какие допускал о. Иоанн. Но если бы он принял во внимание, что Кронштадтский протоиерей был не обычный священнослужитель, а духоносный молитвенник, тогда ему были бы понятны и особенности служения его, происходившие не от небрежности и неуважения к церковному уставу, а по соображениям высшего порядка.

Всем известно из истории расхождение преподобных Нила Сорского и Иосифа Волоколамского во взглядах на монастырские имущества.

В ту же бытность мою в академии развилась горячая книжная полемика между лаврским архимандритом Никоном, впоследствии архиепископом Вологодским15, и архимандритом Евдокимом16 по вопросу: какого типа и направления должны быть теперь монастыри: деятельного или созерцательного17? Недавно еще возник богословский спор об Имени Иисусовом18. Нам кажется, подобного рода разногласия нередко происходят от одностороннего взгляда или оттого, что затронутый предмет рассматривается с субъективной точки зрения, сообразно с обстоятельствами и интересами времени, и тогда одна только любовь может примирять спорящих по недоразумению, та любовь, о которой апостол говорит, что она долготерпит, не превозносится, не гордится, не ищет своего, не раздражается» (1Кор. 13, 4) , но ее-то, к сожалению, у нас часто не хватает...

В Гефсиманском скиту мы заходили еще к благостному о. Исидору19. Его домик находился между деревьями, в стороне от братских келлий. Тут был особый мир: доброта этого старца делала то, что к нему инстинктивно тянулись живые существа – птички, мышки, лягушки и т.п. Для всех их о. Исидор готовил обед, со всеми делился, отчего у него внутри помещения и около всегда можно было видеть множество расставленных по углам битых тарелок и черепков с остатками пищи, предназначавшейся для живущих вблизи воздушных и подземных обитателей.

Господь привел меня посетить старца за три дня до его смерти. Я застал его уже умирающим: прощаясь со мной, он говорил: «Примите в назидание и утешение свое последние мои слова: крестная сила и размышление о страданиях Господа спасают христианина от всяких бед; воспоминание же о язвах Спасителя предохраняет от скорбей»20. Отмечаю следующее интересное обстоятельство, имевшее место при кончине этого дивного подвижника. Никогда не затворявший для посетителей дверей своей келлии, он, почувствовав приближение исхода, велел всем уйти, заявив: «Я буду сейчас умирать, и вы мне не мешайте». Жизнь о. Исидора прекрасно и подробно описана профессором Московской духовной академии, священником Флоренским21.

Недалеко от Черниговских пещер, в глухом лесу, стоит уединенный скит Св. Параклита22. Это – особенная обитель. Дух Святый, Коему она посвящена, ощутительно на ней почивает. Тут поражает, прежде всего, простота насельников, а затем необычная тишина; последняя напоминает то благодатное, тихое веяние ветерка, о котором говорит пророк Илия (3Цар. 19:12). Никогда не забуду святых переживаний, полученных мною здесь.

Зимняя ночь... Идет утреня в нижнем, подвальном храме. Пахнет дымком от натопленной печи. Посторонних лиц нет: на богослужении присутствуют только иноки, из коих многие согбенны от трудов и старости. Прекрасно, внятно, с умилением читает канон послушник Николай. Каждое слово, произнесенное им, так и вкладывается в душу. Братия о нем отзывалась: наш Николай – выдающийся человек; Господь наделил его большими способностями: он прекрасно рисует, пишет и рукодельничает. И думалось тогда: о, если бы этот раб Божий безпреткновенно прошел весь свой путь! К великому прискорбию, начинающие иноческую жизнь с ревностью, часто не выдерживают взятых на себя подвигов, ослабевают и возвращаются вспять, в мир, причем уже с худшим настроением, нежели с каким поступали в монастырь. Духовная жизнь, говорят святые отцы, – наука из наук, и ее нужно изучать, проходить с большой осмотрительностью, под надзором и руководством опытных старцев.

Однажды в том же Параклите я посетил уважаемого о. Серапиона. Показывая в окно во время беседы на рядом стоящий с его хибаркой домик, старец сообщил: «Здесь поселился с полгода тому назад молодой послушник из Сибири, удивительный молитвенник. Мне видно, как он всю ночь бодрствует и кладет поклоны: дай Бог только вынести ему такие труды!» Но что же потом случилось? Юный подвижник, сильно натянув струны своей души, стал ослабевать телом; надорванный организм скоро запросил отдыха и более легкой, свободной жизни. Началась реакция – отступление назад; и вот, впавши в духовное нечувствие, инок сначала перепросился в Гефсиманский скит в надежде, что здесь легче будет спасаться, а когда ему и тут показалось не по силам, перешел в Лавру, откуда уже само начальство удалило его «за приготовление мясной пищи в келлии».

Так исполнились на нем слова Спасителя: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:62). И удивительно бывает то, что люди, не выдержавшие наружных подвигов, потом, при нравственном расслаблении, как бы стараются наверстать потерянное: если они повредили свое здоровье, усиленно начинают заботиться о пище; если проводили жизнь в скудости, хлопочут об удобствах и стяжании имения; если несли низкие послушания, стремятся к начальственным должностям и рады бывают повышениям, наградам и почестям.

Выше я упоминал об иеромонахе Серапионе, который поражал нас необыкновенной простотой, кротостью и смирением. У него одинаково находили привет и ласку: ученые и простые, знатные и бедные. Побывать у старца, побеседовать, попить чайку после литургии – являлось большим утешением. Уже подходя к его домику, каждый мог предугадать, что в нем живет раб Христов. К чистому душой, говорят, льнут голуби и садятся ему на голову, а у келлии нашего подвижника привитали всегда блаженные, юродивые, эти дети Божии. Незлобие и доброта обитателя, очевидно, притягивали их сюда. Полвека прожил о. Серапион в Параклите и, говорят, за все время ни разу не ездил в Москву, так что не имел никакого представления о современных изобретениях и новшествах. В указанном отношении он напоминал собою преподобного Павла препростого23: когда, например, ему рассказывали о машинах, телефонах, автомобилях, старец, совершенно не понимая их устройства, по-детски удивлялся. За такую простоту Господь наградил нашего авву по смерти великим почетом: не в пример прочим насельникам обители, его, по благословению Московского Архипастыря, похоронили внутри храма, в котором [он] в течении 50-ти лет неопустительно и усердно молился. О. Серапион оказывал мне большое внимание и, что особенно ценно, считал для себя непременным долгом – поминать моих родителей. Вечная ему память!

В том же Параклите пользовались еще известностью и уважением: схимонах Онуфрий, делатель молитвы Иисусовой, и иеромонах Порфирий24; последний являл собой пример нестяжательности, суровости к себе. В его келлии ничего не было, кроме угла с иконами, стола и голой, досчатой кровати. Пищу принимал только в трапезе, довольствовался простой, монастырской одеждой. О. Порфирий собственной жизнью свидетельствовал, что насельнику общежительной обители не следует иметь личных забот ни о хлебе, ни о лучшей рясе, так как все необходимое ему дается. Дух и сердце его должны безпрепятственно воспарять к горнему, небесному Иерусалиму! В действительности же часто приходится наблюдать следующее: как бы ни были в монастыре обезпечены иноки, к сожалению, они стремятся к улучшению своего келейного быта и тем теряют драгоценное время для духовных подвигов. Преклоняться поэтому приходится пред такими редкими подвижниками, каким был о. Порфирий.

Еще несколько слов о Параклите. Когда я ночью стоял в его храме, то при глубокой тишине думал: «В настоящее время спит мятежный мир, но за него теплится молитва рабов Божиих, – пустынников... Хорошо и уютно бывает в комнате, когда горит перед образом лампада – отрадно и на земле Русской, пока мерцают на ней, за страждущих в море житейском людей, живые светильники святой обители, горящие не вещественным елеем, а подвигами их насельников!»

Особенное же значение для меня имела Зосимова пустынь25, вызванная к жизни наместником Лавры, архимандритом Павлом26 и благоустроенная заботами строителя-игумена Германа27. Мне привелось знать ее в то время, когда она еще таила свое духовное сокровище внутри себя. Приезжали сюда только немногие. Припоминаю такую страничку из истории обители. Великий пост... В деревянной монастырской чистой, уютной гостинице – тишина; по-видимому, в ней из гостей никого нет. Но выходишь из номера в коридор и наталкиваешься на человека: посетители есть, но кто они, и почему присутствие их незаметно? Это такие же искатели безмолвия и уединения, как и ты, только люди разных профессий. Между ними можно встретить доктора, преподавателя, купца, архиерея, генерала, молодого студента, начинающего жить. Все приезжие – верующие. Трудно им, однако, вращаясь среди мира прелюбодейного и грешного, при действии там темных сатанинских сил, твердо держаться евангельских начал. Каждому из них нужна духовная поддержка, молитва святых старцев и проверка своей совести. Вот и стремятся они в святую обитель, эту духовную врачебницу и высшую школу христианской жизни.

Зосимова пустынь и приобрела в обществе значение духовной врачебницы. Тамошние старцы, игумен Герман и иеромонах о. Алексий28, получили всероссийскую известность. С первых же дней моего пребывания в Лавре они приняли меня в свою любовь, и уже более 20-ти лет я, по милости Божией, нахожусь с ними в святом общении; о них скажу более подробно потом, сейчас продолжу воспоминания об академической жизни.

Келлию отвели мне в больничном корпусе, внизу, с левой стороны, вторая дверь по коридору, а рядом в комнате поместили двух моих товарищей – вдовых священников. Они были добрые люди, но жизнь наложила свою печать: часто постигало их подавленное, угнетенное состояние духа или, как говорят, «хандра», и приходилось тоскующих утешать, ободрять; бывало, жалеешь их, и в то же время благодаришь Господа за то, что Он избавил меня от семейных уз... Теперь много говорят о тягостном положении вдовых священнослужителей.

Пропитанный земными, чувственными стремлениями, мир готов разрешить для них второбрачие, но с точки зрения высших евангельских начал – оно недопустимо. Вдовство лиц, находящихся в священном сане, может быть рассматриваемо только, как голос Божий, как испытание веры и преданности Церкви. В Москве мне пришлось знать одного иерея (о. Алексия Мечева29), показавшего в этом отношении удивительный пример: Господь взял у него спутницу жизни30, и он при погребении ее сказал следующее: «Дважды меня венчали: один раз с покойной супругой, а другой – с Церковью Божией и паствой при рукоположении в священный сан, причем, первое предварило второе, как бы уступая место более важному и высокому. От семейных обязательств Господь меня теперь освободил, оставив только священство. Как же я должен отнестись к совершившемуся? Не есть ли это призыв к свободному и всецелому пастырскому делу? Да, так и нужно понять, происшедшую по судьбам Божиим перемену в моей жизни, в противном случае я окажусь не служителем алтаря Господня, а рабом мира и страстей его».

Сильное впечатление, помню, произвела на присутствующих в храме произнесенная речь, ибо в ней был высказан взгляд святой и неоспоримо верный. Нет слов – трудно иерею, лишившемуся супруги, привыкать к своему положению, особенно, если остаются малые дети, но «вся могу о укрепляющем мя Иисусе Христе» (Флп. 4:13). Благодать Божия и собственные усилия всегда помогут в жизни. О вдовых священнослужителях и высшее духовное начальство должно иметь особое попечение, предоставляя им места в подходящих для них условиях.

На втором и третьем курсе я продолжал жить в том же больничном корпусе, но в другой келлии. Со мною помещался студент-иеродиакон Евгений, ныне епископ Благовещенский31; с любовью вспоминаю сего иерарха, в то время светлого, доброго, молодого инока. Мы с ним долго подвизались в диаконском звании, так как в академии мало было лиц в этом сане. Сознаюсь, у меня иногда проявлялась даже зависть к иереям, имевшим возможность самостоятельно совершать Божественную Евхаристию; хотелось самому поскорее литургисать, при посещении родины помогать престарелому отцу, но Господь для смирения не сразу даровал мне священство, а через три года.

Благодарю же Пастыреначальника Христа за трехлетнее мое диаконство, в течение которого я часто служил, причем всегда с приготовлением.

На четвертом курсе меня перевели в помещение, известное в академии под названием «Афона»; оно находилось против инспекторской квартиры и было сухим, светлым, удобным. После больничных сырых, темных келлий, я тут вздохнул легко. Сожителями моими оказались: иеродиакон Платон, вольнослушатель, инок Высокогорской пустыни Нижегородской губернии, о. Игнатий, поступивший из университета. Последний страдал припадками меланхолии, особенно усилившейся у него после принятия монашества. Недели две он казался милым, добрым, общительным, крепко верующим, но потом вдруг переменился: перестал ходить в храм, ни с кем не говорил, мало ел и всех сторонился. Удивительно то, что его настроение передавалось окружающим – какая-то тяжесть наваливалась, и мы с нетерпением ожидали просветления души отца Игнатия. На примере собрата я дознал, как трудно жить с человеком, подверженным этому недугу; мне думается, здесь нужна исповедь, откровение, от которых больной, обыкновенно, отклоняется. Необходимо себя нудить к указанным спасительным средствам и бороться с подавленным состоянием духа, а близким – относиться к страждущим унынием с любовию и терпением. О. Игнатий по окончании курса академии поступил в Томск заведующим церковно-учительской школой, где и скончался. Вечная тебе память, старец Божий!

Ректором при мне состоял преосвященный Арсений32, а инспектором – архимандрит Евдоким. Епископ Арсений отличался сильным характером и умением поддерживать дисциплину. Стоило ему только показаться, как все приходило в трепет. Такая строгость облегчала мое послушание – благочинного храма. В отсутствие ректора волнуешься, чтобы был порядок в храме, с приходом его водворялась тишина, и чувствовалось легко и свободно. Владыка выдерживал нас всегда и везде: на приеме стоишь в струнку и порядочно трусишь, зато к окончившим курс он проявлял отеческую любовь и попечение. Последнее испытал и я, явившись к нему после каникул в звании «кандидата академии». Сбросив с себя начальнический тон, «патер» приветливо принял меня, как сына и друга, в своем кабинете, куда студентом не смел «и одним глазком заглянуть». Умел еще преосвященный Арсений воодушевлять к пастырству и истовому совершению богослужения; церковная жизнь при нем процветала. С удовольствием вспоминаю Страстную седмицу, Пасху и, особенно, праздничные вечерни и собеседования с общенародным пением. Не будь последних, мы не имели бы примера образцового ведения их.

В 1902 году, мая 9 дня, о. ректор рукоположил меня в иеромонахи. Поздравляя с новым саном, он говорил: «Ты носишь имя «Арсений», что значит «мужественный», а посвящение твое случилось в день святителя Николая. Николай же, по переводу с греческого – «победитель народа». Это дает повод пожелать тебе крепости и сил в несении принятого тобою иноческого звания, а вместе успеха в апостольском уловлении людей ко спасению».

Инспектор архимандрит Евдоким как бы дополнял собою ректора. Он относился к студентам ласково, приветливо, а к инокам, кроме того, и покровительственно. Сидишь, бывало, в келлии над сочинением, устанешь, заскорбишь, почувствуешь какую-то оставленность, одиночество, – вдруг о. инспектор позовет к себе, предложит проехаться с ним в Гефсиманский скит, Параклит, Вифанию33, к Черниговской, и с прогулкой рассеется тоска. По праздникам он же устраивал для церковников чаепития с беседами на злобу дня. К сожалению, не умели мы ценить такого внимания начальника: многие начинали думать, что иначе и не может быть – отсюда малейший косой взгляд инспектора уже коробил нас и давал повод к осуждению и критике его действий и поступков. А авва Евдоким, как человек впечатлительный, действительно, не всегда был ровным и спокойным; всякие неприятности действовали на него гнетуще. Замечая, как он нравственно страдает, мы не хотели этого понять и требовали только ласки и привета. И выходило, что за свою же любовь и все доброе инспектор часто получал от студентов неблагодарность и нерасположение.

В академии я имел много профессоров. Из них вспоминаю Дмитрия Федоровича Голубинского34 – святого старца, читавшего так называемую «научную апологетику». От лектора требовалось – выводы науки согласовать с Божественным откровением. И Д. Ф., начиная с первой же лекции, являвшейся торжественным гимном Творцу мира, дивному «во святых делах Своих», блестяще выполнял поставленную ему задачу. О доброй настроенности, простоте и смирении его в академии много рассказывали интересного. Уже самый внешний вид Д. Ф. был необычайным: он носил старомодный костюм – длинный пиджак с черным шелковым галстуком на шее – и в таком одеянии весьма походил на служителя. Как-то раз во время вступительных экзаменов к главному подъезду подкатил извозчик с двумя провинциалами-семинаристами. Видят – около входных дверей стоит какой-то старик. Думают – сторож. «Помоги вынести вещи», – обращаются они к нему. И тот безвольно и покорно, с большим трудом, взваливает на себя чемодан и относит в приемную. Но каково было удивление молодых людей, увидевших на другой день знакомого им старца за экзаменационным столом в качестве профессора!

Нечто подобное случилось и со мной. В первый день по приезде в Академию я вошел в храм и встал сзади. Совершалось всенощное бдение, вдруг подбежал ко мне благоговейный пожилой раб Божий и попросил благословения. Будучи в то время иеродиаконом, я отказал ему и невольно подумал: «Какой приятный старичок, по всей вероятности, это здешний церковник». После же открылось, что подходил ко мне тот же профессор Голубинский.

Помню, однажды в Лазарево воскресение, пришел он к ранней литургии. Дневное евангелие, к сожалению, диакон произнес невнятно, что весьма неприятно подействовало на религиозно настроенного Д. Ф. По окончании службы он вызвал меня из алтаря, как благочинного, и выразил по сему поводу свое прискорбие в следующих словах: «А я целый год с нетерпением ждал нынешнего дня, чтобы послушать в храме, как Господь наш Иисус Христос воскресил мертвого Лазаря; ведь большая разница – читать Евангелие дома или же в церкви внимать ему, да еще такому, как сегодня, в котором указывается прообраз воскресения каждого из нас». Та же набожность заставляла Д. Ф. всегда ходить без фуражки по Лавре, а так как двор ее велик, наш же старец любил обойти все святыни, на что требовалось много времени, то его в зимнюю стужу можно было видеть путешествующим по монастырю повязанным, подобно ребенку, теплым платком. Иногда он звал к себе ректора, инспектора и некоторых духовных лиц из студентов для служения молебна и беседы, а во время его болезни мы сами, по личной инициативе, ходили к нему. Радость недугующего профессора тогда была неописуема.

Как посвященный в семинарии в стихарь, Д. Ф. считал себя чтецом Святой Православной Церкви и весьма дорожил своим званием. Один раз в году, на Покров, в храмовый праздник, ему предоставлялось читать шестопсалмие, что он выполнял с великим благоговением, предварительно со страхом входя в алтарь за благословением. Думается, ничего подобного нельзя было найти во всей России! Правда, долго продолжалось его чтение, но с этим мирились и профессора, и духовенство, и нетерпеливое студенчество.

Умирая, Д. Ф. завещал похоронить себя в стихаре, «на что», неоднократно говорил он, «я имею полное право». Трогательно было видеть святого старца, лежавшего в гробу в указанном одеянии и как бы дававшего такой урок: обязанности псаломщика часто исполняются у нас небрежно, звание его не почитается, тогда как чтец – необходимое лицо в дому Божием, а при разумном, серьезном отношении к делу он может приносить громадную пользу верующим. Недаром архипастырь при поставлении его, облекая в священную одежду, усердно молится о нем. Помня это, всякий православный, проникайся уважением и к названному служителю Церкви!

А вот другой профессор – пример благовоспитанности и необыкновенной выдержанности. К нему ходили на лекцию не столько ради науки, сколько поутешиться его обходительностью и мягкостью речи. Какие бы ошибки ни допускал студент, этот профессор не удивлялся, не раздражался, а спокойно говорил: «немножко не так», «почти так», «вы подумайте, а потом скажите», и когда спрашиваемый поправлялся, он победоносно восклицал: «совершенно правильно!» Эта деликатность происходила у него не из лести, потворства и человекоугодничества, а от природной нежности души и уважения к личности. Остроумные академисты не преминули составить о нем анекдот: «Предлагает он вопрос на экзамене: «Скажите мне, пожалуйста, что значит vester?» – «Топор», – отвечает студент. – «Немножко не так; топор бывает ваш и наш, так чей же?» – «Ваш», – говорит испытуемый. – «Совершенно правильно. Vester – ваш», – заключает профессор.

Еще один профессор библейской археологии35. Жил он одиноко, с родною матерью, которая была для него самым дорогим существом в мире, целью в жизни. Когда она скончалась, сын ходил ежедневно на ее могилу, проводил там целые часы и, говорят, беседовал с умершей, как с живой. Затем он принял священный сан. Что-то таинственное, мистическое наблюдается в подобной дружбе. Любящая мать, несомненно, является земным ангелом-хранителем для всякого сына, тем более единственного, застраховывая свое детище от дурных влияний и, особенно, от проявления в нем низменных инстинктов. Святые чувства служат здесь охраной чистоты и целомудрия. Случается, что ученый инок живет с матерью и, кажется, подобное совместное пребывание, кроме пользы, ничего другого не приносит.

Преклоняюсь пред почтенною памятью и прочих моих наставников. Почти все они отличались религиозной настроенностью, талантливостью и ровным отношением ко всем студентам, светским ли то или духовным. Исключение составляли немногие.

Старшим помощником инспектора был у нас иеромонах о. Анастасий36. Поражал он студентов выдержанностью. Последняя, обыкновенно, приобретается только многолетней работой над собой; этот же, будучи молодым, обладал уже ею, равно как и лучшими качествами инока: молитвенным вдохновением, истовым совершением богослужения, спокойным, ровным характером и проч. И удивительно то, что его манеры действовали как-то заразительно на других. Некоторые невольно начинали подражать ему в обращении с окружающими. О. Анастасий быстро пошел по иерархической лестнице, вплоть до архиерейства.

Перехожу теперь к воспоминаниям о студентах – молодых натурах, полных энергии, высоких стремлений, желаний и намерений. Всех их интересовали: будущая карьера, земные благополучия, всем хотелось осуществлять намеченные идеалы, все были люди способные, благонастроенные, чуткие к горю, нужде, несчастью и страданиям ближних. И понятно – в академию собирались лучшие воспитанники семинарий; они являли собой цвет духовного юношества. Меня предупреждали, что студенты презрительно относятся к своим товарищам-инокам, но я этого не испытал, напротив, получал от них только внимание и привет.

На моей обязанности, как благочинного, лежало наблюдение за ежедневным богослужением и воскресными беседами. Меня выручали те же светские коллеги. Они участвовали в хоре, за ранними литургиями прислуживали в храме, руководили общенародным пением.

Академию посещали иногда почетные лица. Так, приезжал бывший ректор Академии37. Мы давно жаждали видеть этого покровителя ученого монашества, о котором шла слава, как о весьма благостном, общительном и талантливом иерархе. И, действительно, он одни только сутки пробыл, а память о себе оставил надолго. Прежде всего, Преосвященный совершил Божественную литургию, после нее за чаем, в ректорской квартире состоялась его беседа с духовенством. Говорилось здесь много нового и интересного, затем высокий гость обошел номера студентов и келлии иноков, в том числе заходил и ко мне, причем так приветливо и благожелательно отнесся, как будто давно меня знал. В довершение всего вечером им же предложена была в первой аудитории лекция, внесшая в нашу жизнь большое оживление. Вспоминая Преосвященного, думаешь, какими иногда великими и исключительными талантами Господь наделяет людей! Я говорю «исключительными», желая подчеркнуть умение указанного Святителя подчинить своему нравственному влиянию учащееся юношество. Его знали слушатели не только духовных, но и светских высших учебных заведений. Многих он расположил к Церкви, а иных привел к монашеству. Жаль только, что у нас часто не признают гениев, – это случилось и с ним.

Закончу свои воспоминания об академии указанием на способ ведения учебных занятий. Студенты мало посещали лекции, не практиковалось и «репетиций». Главное внимание обращалось на писание «семестряков», а затем кандидатского сочинения. Оценка последнего, между прочим, была настолько важна, что устные ответы теряли всякое значение. Такая постановка ставила Московскую духовную академию в особое положение в ряду «святилищ богословской науки» в России, а именно: ее считали передовой по научным работам.

Я писал кандидатское [сочинение] о преподобном Макарии Египетском38. В мою задачу входило составить подробное житие святого, изложить в системе его творения и разобрать их с гомилетической стороны. Интерес к взятой теме охватил меня всецело; в течение всего года хотелось думать и говорить только о беседах Преподобного. Вспоминаю это и прихожу к следующему заключению: хочешь мыслить и переживать доброе, – погрузись тогда в чтение слова Божия, изучение святоотеческих творений, и ты наверное отвлечешься от суетного, мирского, греховного и сосредоточишься только на божественном, духовном.

Наступил последний экзамен по догматическому богословию, на который приехал Московский митрополит39. Меня вызвали первым. Около часа простоял я за столом, архипастырь предлагал много вопросов и в конце спросил: «Где находится текст: «Вся могу о укрепляющем мя Иисусе Христе?» (Флп. 4:13). – Я спокойно ответил.

По окончании испытаний в ректорской квартире мне позволили высказаться: желаю ли поступить на духовно-учебную службу или же остаться в монастыре? Я избрал последнее. «Вот и хорошо, – сказал Владыка, – у меня как раз свободное место казначея в Ч[удовом] м[онастыре], не угодно ли его занять?» – «Как благословите», – ответил я. – «Тогда направляйтесь в Москву, да поскорее, ибо там вас уже ждут».

Так произошло мое назначение, хотя и с некоторой заминкой, ибо в то же время Синод, не зная о совершившемся определении, при рассмотрении наших списков, предположил направить меня в Тифлисскую духовную семинарию. Только ходатайство того же благостного Владыки спасло меня.

Саровские торжества. Прославление преп. Серафима

(Из воспоминаний инока-очевидца)

Получив назначение после окончания Московской духовной академии, я решил последние каникулы провести дома у родителей: своим присутствием хотелось утешить их, помочь отцу в священнослужении. Между тем Святейший Синод обнародовал определение о времени прославления преподобного Серафима. Сей последний, будучи при жизни светочем для современников, оставался таковым и по смерти. По крайней мере, у нас в Академии иноки-студенты благоговейно чтили его память, а 2 января совершали торжественную панихиду. Как ни приятно гостилось на родине, а душа запросилась на предстоящее духовное торжество; и, слава Богу, мое святое желание осуществилось. С благословения домашних мы с братом отцом Андреем и глухонемым племянником, отроком Александром, отправились через Пензу в Саров.

Православный народ тысячами двигался сюда с разных сторон; оборудованы были так называемые «богомольческие поезда». Очевидно, благодатный свет преподобного Серафима, о котором только что упомянули, разлился теперь по всей необъятной России и особенно сказался на настроении паломников. Если в обычное время в вагоне мы встречали шум, смех, грубость, невежество, нежелание уступить место, густые облака табачного дыма и т. п., то в данный момент в нем царила приветливость и обходительность. Все были воодушевлены религиозными чувствами. Возьмем хоть наших пассажиров. Помню, недалеко от нас сидел человек с приятным лицом, окруженный калеками и расслабленными. Думаете, он случайно оказался среди них, или, быть может, они его родственники? Нет, направляясь к угоднику, этот раб Божий повстречался с ними на разных станциях и из милосердия пожелал довезти несчастных до святой обители.

Поместившиеся на следующей лавочке внимали душеспасительной книге, которая читалась какой-то верующей душой. Раздавалось по вагону тихое умилительное пение: это любители вполголоса восхваляли Владычицу мира гимнами: «Заступнице усердная», «Не имамы иныя помощи» и т. п.

Незаметно среди благочестивых спутников добрались мы до Сарова. Подъезжая к нему, заметили, что богомольцы расположились вокруг монастыря на довольно большом пространстве: в лесу, на лугах и по речке. Для них администрация устроила даже целый деревянный «городок» с бараками, гостиницами и лавками, в которых продавали хлеб и все необходимое. Громадное собрание народа казалось издали ярмаркой, но более близкое знакомство с толпой свидетельствовало совсем о другом: безпорядочный рыночный крик и ругательства не оглашали здесь воздуха, а слышался сдержанный благочестивый разговор и раздавались молитвенные вздохи; все проникались смирением, покаянным чувством и переживали светлое, радостное и умиленное состояние духа.

К сожалению, мы приехали довольно поздно, 17-го вечером; торжества уже начались, прошли крестные ходы из Дивеева и других мест. Гостиницы были переполнены; вход в ограду обители и в храмы разрешался только по билетам. Нам сначала тоже хотелось добиться пристанища и пропуска, но долгое стояние в толпе около управления не привело ни к какому результату. У нас создался тогда следующий план: если преподобный Серафим примет наше усердие и любовь, то мы все увидим, в противном случае удовольствуемся тем, что издали помолимся ему, а когда схлынет народ, приложимся к честным многоцелебным его останкам и уедем.

С таким чувством спустились к речке на лужайку с целью обосноваться. День склонялся к вечеру, потянуло холодком. Нами овладела робость: выдержим ли ночлег на сырой земле и как быть с вещами в случае ухода в монастырь? В раздумье стали рассматривать окружающую местность. Кругом виднелись палатки, временные часовни для служения всенощных и молебнов и кое-где домики с загороженными дворами. Не попытаться ли узнать, что это за строения, не пустят ли нас туда? Подходим к одному – стоит страж. Спрашиваем: «Нельзя ли у вас переночевать?» – «Здесь полицейский пост, а потому остановки нет никакой», – довольно серьезно сказал служивый. Идем дальше. Попадается какая-то хижина, но у входа ее встречается старенький монах (помню – отец Петр). Обращаемся к нему с тем же вопросом. И этот дает подобный же ответ, но более снисходительный, причем присовокупляет: «Поздно вы приехали, теперь нигде не найдете ночлега; разве уж мне взять вас к себе? Я тут выдаю хлеб и имею комнату. Идите, пожалуй». Добрый инок открыл двери хибары, и мы оказались в помещении. Скоро совсем стемнело, но свет не зажигался. Сложив наскоро свои пожитки, мы поспешили улечься на длинных лавках, чтобы идти [рано утром] к стенам обители и искать счастья, пропуска к духовному сокровищу.

Едва занялась заря, как мы были там. Народ уже стоял густыми колоннами. У святых ворот разъезжали конные стражники, а при входе стояли часовые и спрашивали пропускной билет. Не имея их, мы молитвенно воззвали к преподобному Серафиму и смело пошли прямо в ворота; нас никто не остановил, не задержал. Очутившись в ограде, не помня себя от радости, чуть не бегом отправились мы в больничную церковь преподобных Зосимы и Савватия к ранней литургии. Отстояв ее, везде походили, особенно же долго оставались близ могилы Преподобного, откуда так недавно извлекли его честные останки, и наконец присели на нижней площадке высокого крыльца настоятельского корпуса с мыслью пробыть здесь, не выходя, до самой всенощной. День показался весьма длинным. Время тянулось, мы не пили, не ели; на колокольне пробило лишь одиннадцать, как вдруг обительские ворота распахнулись настежь; вошел большой наряд полиции и пожарные. Первые стали удалять богомольцев, а вторые – производить поливку. Нам тоже грозила опасность. Что делать? Опять сердечный призыв к Преподобному. На наше счастье в этот момент из помещения вышел какой-то послушник, очевидно, один из келейников приезжих архиереев, и сел на верхней ступеньке; мы к нему присоединились. Перед нами как на ладони расстилался весь двор; видно было, что всех провожали, но нас никто не тронул, вероятно, принимая за обитателей корпуса. Через полчаса монастырь оказался совершенно пустым, лишь изредка какой-нибудь инок выглядывал из двери своей келлии или по делу быстрыми шагами проходил военный. Мы продолжали сидеть на одном месте.

Наконец пришло время всенощной. Загудел колокол, заставивший всех истово перекреститься; счастливцы стали по билетам входить в собор. «Хотя бы в ограде удалось помолиться!» С такими мыслями мы поднялись и подошли ближе к храму. Началось богослужение. Окна все были открыты и до нашего слуха долетало с ясностью пение и чтение. «Слава Богу, и мы не совсем лишены молитвенного утешения».

Во время литии вышло духовенство и направилось в церковь преподобных Зосимы и Савватия за мощами угодника Божия. Тут мы еще более утешились, так как могли видеть всю процессию и идти недалеко от священной гробницы, причем все это время в ограде наблюдалось мало народа: очевидно, до перенесения мощей не пускали богомольцев, боясь большого скопления. Крестный ход окончился; цельбоносные честные мощи Преподобного внесли в собор и поставили посредине. Мы продолжали оставаться вне храма, и опять к лучшему, ибо удостоились быть свидетелями безпримерной в христианской истории Саровской Вифезды. Пронесся слух, будто распорядились впустить всех болящих. Главные ворота отворились, и через них массами двинулись несчастные: слепые, хромые, бесноватые; кто стонал, а кто плакал и рыдал... Иных несли на носилках, других тащили на руках. Скоро весь двор наполнился калеками, большая часть которых расположилась вокруг собора. Открылась трогательная картина...

Немало страдальцев встречается в приютах, на улице и в домах, но какая разница между обычными больными и сюда прибывшими! Те ищут помощи у земных врачей и часто, не получая ее, приходят в уныние, отчаяние и раздражение. Эти же всю надежду возложили на Господа, дивного во святых Своих. Они с верой и слезами просили Преподобного утешить, исцелить, укрепить их, и такое упование не посрамило многих...

Вот кто-то сильно вскрикнул. Узнают причину, и что же оказывается? Слепой, не видавший долго света Божия, прозрел и – испугался... В разных местах особенно неистовствуют бесноватые. Окружающие их родные слезно за них молятся, и – о чудо! – они успокаиваются, приходят в себя и начинают призывать Угодника, которого только что в ужасных припадках проклинали.

Около нас проталкивается женщина, пропуская вперед отрока на костылях. «Это мой сын, – объясняет она всем радостно, – шесть лет не ходил он у меня, а вчера я искупала его в источнике, и тотчас, побросав палочки, сам пошел».

Дивится народ всему совершающемуся, бросается группами то в одну, то в другую сторону, где происходят исцеления.

Особенно умилителен был момент, когда в первый раз громогласно запели: «Ублажаем тя, преподобие отче Серафиме...» Это величание, вырываясь из окон храма, точно небесным потоком пронеслось по всему монастырскому двору. Как в теплую летнюю погоду, входя в липовую рощу или на луг, испещренный миллионами цветов, подует ветерком и тебя всего обдаст тонким благоуханием, так и тут при этом пении сердца всех наполнились неизреченным дыханием благодати Божией.

То было мгновение, подобное описанному в Святом Евангелии, когда Ангел Господень сходил и возмущал воду в Силоамской купели, и, кто первый спускался в нее, тот получал выздоровление (Ин. 5:4), с той только разницей, что здесь не один, а многие исцелялись. Нами при этом была замечена комиссия, составленная из нескольких докторов, гражданских чиновников и духовных лиц, которая все время ходила среди страждущих и записывала все случаи Божественной помощи.

Между тем всенощная окончилась. Первые счастливцы, успевшие приложиться к новооткрытым многоцелебным мощам, стали выходить, а находящиеся вне храма – постепенно входить. Заняли очередь и мы и скоро также достигли неоцененного сокровища, с трепетом и радостью припали к нему, молясь за себя и всех близких. По выходе из храма, после двадцатичасового напряженного стояния почувствовав, наконец, изнеможение, поспешили уйти на ночлег к своему доброму монаху отцу Петру. Пришлось проходить среди массы богомольцев и опять наблюдать дивную исключительную картину, которую, быть может, не всем участникам происходящих духовных торжеств удалось видеть.

Перед нами открылось всенародное «саровское моление». В разных местах слышалось громогласное, истовое чтение акафиста: группы людей, очевидно, избирали из своей среды благоговейных грамотеев и вместе с ними возносили хвалу новоявленному угоднику. Доносилось отовсюду плавное, расстилавшееся в воздухе пение «Воскресение Христово видевше», «Хвалите имя Господне» и других песнопений. Около часовни густая толпа продолжала стоять: там только что отслужили всенощную, и шли безпрерывные молебны. Была уже полночь, но никто не хотел идти на отдых, все продолжали молиться. Представьте себе при этом тихую летнюю ночь, вообразите каждого стоящего со свечой лицом к обители, купола храмов, которые блестели в ночном полумраке от множества зажженных огней, и вы поймете, сколь умилительным и необычайным являлось Саровское торжество. Воистину осуществлялось предсказание Преподобного: «Придет время, когда в Сарове среди лета запоют Пасху».

Возвратившись в свое пристанище, мы быстро улеглись с намерением опять при первом же появлении солнечных лучей идти в монастырь. Едва рассвело, как мы находились уже там и опять, никем не задержанные, вошли в ворота. Раннюю обедню по примеру 18-го отстояли в больничной церкви и чувствовали себя удовлетворенными и счастливыми. Казалось, можно было бы и домой ехать, но преподобный Серафим пожелал утешить нас до конца, дав возможность молиться в храме даже за поздней литургией, торжественно совершаемой митрополитом Антонием.

Случилось это так. Пробило восемь часов утра; мы стояли у собора. У всех дверей теснились богомольцы, предъявляя входные билеты. На правой стороне послышался какой-то шум. Оказалось – вышел из церкви распорядитель и стал удалять толпившихся, указывая им на другие входы. Стоящие неохотно соглашались и волновались, однако он достиг своей цели: крыльцо было очищено, остались только два сторожевых солдата. Все описанное совершилось перед нами, наблюдавшими издали за действиями начальника. Когда он исполнил взятую на себя миссию, нам как будто кто-то подсказал: «Теперь вы ступайте, вас не задержат». Подчинившись такому внушению, мы пошли, и, действительно, часовые нас пропустили, но с предупреждением: «Идите поскорее, а то выйдет начальник и опять накричит».

Итак, мы очутились в соборе. Тут повстречали знакомого, с которым ехали, брата арзамасского архимандрита Адриана, уже облачившегося в стихарь и приготовившегося прислуживать. Он с любовью взял нас под свое покровительство: прежде всего, посодействовал отслужить нам самим молебен у раки новоявленного Угодника, затем повел в алтарь и указал место, где стоять. Несмотря на то, что в Сарове в это время было около тысячи священников, из коих многие, не имея входного билета, не могли даже войти в храм, мы оказались в алтаре и видели, как во время малого входа вносили царскими дверями гроб с Преподобным и ставили на горнем месте, знаменуя его духовное соприсутствие с совершающими Божественную литургию.

Здесь воистину Небесное сходилось с земным, действие благодати Божией ясно ощущалось. Нам передавали, что в течение всенощной и литургии у священной раки на виду всех стоял, по желанию настоятеля монастыря40, один исцеленный, как живой свидетель чудотворной силы прославленного Церковью угодника Божия, преподобного Серафима.

По окончании службы, посетив источник, дальнюю и ближнюю пустыньки, мы, утешенные, уехали домой.

В Дивееве в этот раз мне не пришлось быть; туда я собрался, будучи уже на службе в Москве. Благодаря одному моему духовному сыну я заочно подружился с блаженной Пашей41, которой постоянно пересылал письма и гостинцы, и она отвечала тем же.

Наконец, выбрав время, я с ризничим нашего монастыря лично проведал старицу. Когда мы вошли в ее домик, старшая келейница, мать Серафима, приветливо встретила нас и торжественно объявила: «Мамаша, к нам приехали московские гости, принимайте их». Пашенька в это время сидела на полу в первой своей большой комнате, а около нее находились батюшка с матушкой. Наше появление заставило их проститься с блаженной, которая первому оказала ласку, дала даже поцеловать руку, вторую же погнала от себя.

Добрая мать Серафима затем посодействовала мне поближе познакомиться с Пашей. Она поставила около нее стул, пригласила сесть со словами: «Мы с батюшкой уйдем, а вы побеседуйте». Оставшись наедине со столь необыкновенным человеком, я долго не решался первым заговорить, а только смотрел, как она молча пряла, поглядывая на меня, то ласково, то сурово. Такое наше объяснение без слов продолжалось по крайней мере минут 45. Наконец старица окончила свою работу, поцеловала ее и дала мне со словами: «Смотри, как пряду, даром что старая!»

Говорят, нужно было попросить ее пряжу на память, но я постеснялся и это сделать, а только произнес: «Да, матушка, очень хорошо», после чего она кинула ее на кровать, а сама вздумала вставать с полу и, как грузная, кряхтела и затруднялась. Я бросился ей помогать, взял под руки и начал подымать, что, по-видимому, доставило ей удовольствие, так как блаженная улыбнулась и сказала: «Я тяжелая, смотри, как бы нам вместе не упасть». Затем со словами: «Я хочу отдохнуть», – подошла к дивану и легла, потягиваясь и зевая. Подвинув свой стул к ее изголовью, я наконец набрался смелости и заговорил. «Матушка, мне хочется устроить женский монастырь в память умерших моих родителей – благословите?» Ответ: «Моешь горох, и довольно с тебя, а заваришь кашу – трудно будет». Истолковал я это так: «Управляешь мужским монастырем и не берись за нелегкое, хлопотливое дело – создание женской обители». Второй вопрос: «Помолитесь за меня и за родных моих братьев». Тут Прасковья Ивановна стала произносить какие-то безсвязные речи: о темных коридорах, в которых ходят невестки, о каком-то лишенном слуха мальчике. Мне показалось, что она намекает на глухонемого моего племянника. И еще что-то толковала Паша, но непонятно и весьма неразборчиво. Затем, потянувшись и зевнув, закричала: «Давайте скорей чай гостям, пора чай пить». На зов появилась мать Серафима и, объявив, что самовар давно готов, быстро накрыла на стол; вошел отец казначей и мы вчетвером, помолившись, сели. Старица сама взялась разливать и угощать, причем слишком высоко поднимала чайник и, не попадая в стакан, проливала на сторону. Я подумал: «Зачем Пашенька так делает, только портит скатерть». В этот самый миг она, посмотрев на меня, произнесла: «Ты не безпокойся, скатертей у нас много». И тут же, обратившись к моему спутнику, заявила: «А ты паперти мой, мой!» Сделаю объяснение по поводу сказанных слов. Иеромонах монастыря, в котором я жил, был ризничим. По своей простоте он не всегда обращал внимание на чистоту храма и особенно папертей. Мне, как начальнику, не раз приходилось ему выговаривать, что не всегда нравилось старцу. И вот теперь блаженная за меня сделала внушение.

Сильное впечатление произвело это на моего спутника. Вернувшись домой, он, прежде всего, принялся за чистку церковных лестниц и уже до самой смерти держал их в образцовом порядке.

Выпили мы по несколько стаканов чая, причем старица любезно подкладывала сахар, давала кушать землянику, очищая ее от земли, которую бросала в полоскательную чашку. Вздумав последнюю выплеснуть, она быстро поднялась и направилась на крылечко. Там стояли какие-то приезжие женщины; одна из них, увидев блаженную, бросилась к ней, схватила за ногу и повалила. Это обстоятельство прервало наше пребывание у Пашеньки, оставшейся после случившегося в сенцах, где, сев на полу, предалась глубокому раздумью. Ни на какие заявления келейной она уже не обращала внимания. Подождав минут пятнадцать, мы простились с удивительной хозяйкой и поспешили в обительский храм ко всенощной. Мать Серафима приглашала еще зайти, вместе помолиться и погостить, но, к сожалению, нам не пришлось воспользоваться ее предложением, ввиду срочного отъезда в Москву. Побывав у Параскевы Ивановны, я дня три испытывал радость, мир и отраду.

Посещение блаженной заставило меня невольно поразмыслить о даре прозорливости. Отрицающие высший духовный мир и внутреннюю жизнь человека не признают его, но таковые не правы. Против них говорят, во-первых, история религии, свидетельствующая о существовании во все времена людей, способных предугадывать будущее, знать происходящее за пределами их телесного зрения и читать мысли и чувства присутствующих.

В Богоооткровенном Моисеевом Законе подобного рода лица назывались пророками, а в язычестве – прорицателями, гадателями, волшебниками, пифиями. Во-вторых, возможность прозорливости подтверждает наука психология, проследившая случаи ясновидения, которые, хотя и считаются патологическими, но начало свое берут от природных свойств нашего духа. В-третьих, в пользу того же говорят наблюдения каждого над жизнью сердца, могущего предчувствовать будущее и предугадывать настоящее, совершающееся вне нас.

Итак, человек обладает естественною способностью прозревать; в христианстве она может еще усугубляться, усиливаться, с одной стороны, наличием получаемого свыше дарования (как утверждает святой апостол Павел, «каждому дается проявление Духа на пользу ... иному пророчество, иному различение духов...» (1Кор. 12:7–10), а с другой – собственным развитием его, согласно словам того же апостола: «Духа не угашайте» (1Фес. 5:19). В частности же, вышеназванный дар изощряется очищением души от всякой скверны плоти и духа, высоконравственной жизнью, подвигами веры и благочестия. При перечисленных условиях приобретается та именно высокая степень прозорливости, которою так часто удивляют нас угодники Божии – эти земные ангелы и небесные человеки.

Там же, в Дивееве, мы заходили к Елене Ивановне Мотовиловой42, современнице преподобного Серафима, принявшей нас весьма любезно. С нею удалось немного побеседовать о великом Саровском угоднике-подвижнике. Все ее воспоминания о нем заключались в следующих выражениях: «Ах, если бы вы только видели угодника, какой он был добрый, ласковый! Этого не выразишь чувствами, не передашь словами! Меня, тогда еще небольшую девочку, он всегда любил и ставил на стол».

Утешившись лицезрением столь приятной старицы, а еще более получением от нее иконочки Преподобного, написанной на дереве от его келлии, мы возвратились в гостиницу, а затем выехали домой.

Чудов монастырь

...После возвращения с открытия мощей преподобного Серафима, пробыв несколько дней у родителей, я поспешил в Москву, на место моего нового служения.

Приехал я сюда 3 августа 1903 года, и прямо вошел в храм приложиться к мощам святителя Алексия – испросить благословение на вступление в обитель. Время было послеобеденное; в церкви царила тишина, по дороге попались лишь две-три старушки богомолицы. Молясь у раки угодника Божия, невольно думалось: «Если бы Святитель и меня преисполнил тем миром и благодатным утешением, каким обвеяны его многоцелебные мощи, тогда жизнь моя проходила бы спокойно и счастливо!»

Отсюда я направился представляться наместнику – архимандриту о. Иннокентию43. Последний любезно принял, накормил и отвел меня в казначейскую квартиру, находившуюся в самом древнем, небольшом двухэтажном доме, в углу, за Михайловской церковью. Монастырское предание гласит, что тут некогда помещалась келлия летописца Пимена, воспетого А. С. Пушкиным.

Москву я мало знал, а потому пожелал прежде всего познакомиться с нею. Я должен сказать – первое впечатление от нее получил весьма отрадное, особенно после моего родного Х[арькова], где давно я уже не был. Больше всего поразил нас Кремль со своими святынями. На всех четырех воротах неугасимо горели свечи в больших фонарях, что вечером и ночью, когда кругом замирала жизнь, придавало ему какой-то таинственный, священный вид. И не только здесь, но и по всей Москве на улицах, в учреждениях, в торговых помещениях и частных домах были развешены иконы и теплились лампады.

Многочисленные храмы по воскресным и праздничным дням переполнялись народом, особенно же за ранними литургиями. Однажды нам пришлось проезжать утром и видеть, как по окончании обедни, то из одной, то из другой церкви толпой выходил народ. А наступал Великий пост – народ, ища истовой, полной службы, устремлялся в Кремль и монастыри, чтобы исполнить священный долг говения и святого Причащения. Отрадно было смотреть на густые массы людей, теснившихся в обителях и ожидавших своей очереди к исповеди.

Чтимые часовни также привлекали к себе молящихся. Идущий мимо них считал своей обязанностью зайти приложиться к святыне и поставить свечу. Особенно в этом отношении выделялась Иверская44: ее целые сутки окружали москвичи. В 9 часов вечера она запиралась, но и это не отвлекало внимания богомольцев, продолжавших стоять в ожидании ночного бдения. То же нужно сказать и о Пантелеимоновской часовне45.

Насколько процветала набожность в Москве, – свидетельствовало празднование образу Боголюбской Божией Матери 17–19 июня, когда в продолжении трех суток безпрерывно стояла очередь на Варварской площади46, чтобы приложиться к чтимой иконе, которая в эти дни спускалась с проездных ворот.

Святыни, во множестве находившияся в соборах, часовнях, монастырях и приходских храмах, к тому же еще развозились по домам. Помню, я шел по Никольской улице. На углу, против Казанского собора, повстречался возок с Иверской, сделавший поворот на указанную улицу. Увидя приближение Небесной Покровительницы, толпа как бы застыла на месте. Все почли долгом обнажить головы, кто пал на колени, кто усиленно крестился, а кто, вперив свои глаза, долго смотрел вслед отъезжавшего дорогого духовного сокровища.

Следует вспомнить и о крестных ходах, всегда выходивших из большого Кремлевского Успенского собора и направлявшихся иногда через всю Москву, например, в Новодевичий и Донской монастыри. Их бывало в течение года – десять; последний был самый большой – в Октябре, вокруг Кремля, в память избавления столицы от нашествия галлов. Впереди шли хоругвеносцы со знаменами из десяти соборов: Успенского, Чудова, Вознесенского, Спаса на Бору, Благовещенского, Архангельского, Двенадцати Апостолов, Василия Блаженного, Казанского и храма Христа Спасителя.

Поражал еще в Москве благочестивого русского человека звон ее сорока сороков церквей, и особенно кремлевский, с первым четырехтысячепудовым колоколом на колокольне Ивана Великого. Особенно восхитителен и ясен он был в зимнее время, так как тогда всякий треск от мостовых на улицах прекращался и в воздухе водворялась тишина. Зазвонят, например, в 6 часов ко всенощной, и пойдет перелив по всему необъятному пространству Москвы. Исключительным моментом в этом отношении, была полночь Светлого Христова Воскресения, когда все с трепетом ожидали первого удара колокола в священном Кремле.

Привожу общую картину внешнего Московского церковного благолепия:

Священный Кремль с колокольней Ивана Великого, соборами, монастырями, дворцовыми церквами, безприходными храмами и часовнями.

Китай-город с соборами, монастырями, часовнями, подворьями и церквами.

Сама Москва с собором Христа Спасителя, монастырями мужскими и женскими, часовнями, подворьями, приходскими и домовыми церквами в больницах, богадельнях, приютах, учебных заведениях и частных домах.

А если в счет поставить не одни только храмы, но и все приделы в них, то и получатся как раз те «сорок сороков» престолов, о которых говорится в истории Москвы.

* * *

Немного мне пришлось быть казначеем в монастыре, всего пять месяцев, но и за это время я успел познакомиться с хозяйством обители.

Наместник монастыря о. Иннокентий, хиротонисанный во епископа Аляскинского, уехал в Америку, я же занял его место. В Великую Субботу, 24 марта 1904 г. состоялось мое посвящение Московским митрополитом в сан архимандрита.

Ставши начальником, я задумал духовно возвысить вверенную мне обитель и приблизить ее по внутреннему строю к лучшим современным монастырям, какими считались: Зосимова пустынь, Святые Горы и другие. С этой целью начал предпринимать некоторые шаги:

Прежде всего, следуя завету святителя Алексия, – запретил вход женщинам в ограду и келлии.

Братии внушалось непременно посещать все церковные службы. Благочинный должен был за этим следить и в выданном ему журнале отмечать неисправных. Разговоры певчих на клиросах строго воспрещались. Посещение трапезы считалось обязательным, причем, в рясе и клобуке. Курение табака и винопитие признавалось безусловно недопустимым.

Кроме внешних мер проводились и духовные. К таковым нужно отнести:

а) устройство послушнической школы, в которой преподавались – Церковная история, Богослужение, Катехизис и Аскетика. Только усвоившие означенные предметы приписывались к монастырю;

б) поддерживалось стройное пение и истовое богослужение, с расчетом удовлетворять богомольцев и нравственно воспитывать насельников обители;

в) священноиноки, к тому же, призывались к трезвению и духовничеству постоянным напоминанием о высоте носимого ими звания и важности приведения ближних ко спасению.

Трудно, однако, было налаживать монастырское дело: не хватало, как говорится, людей; приходилось со стороны приглашать благонастроенных иноков. Между ними особенно выделился о. Филарет, приглашенный сюда из Свято-Троицкой Лавры.

В бытность мою в Академии, он заведовал странноприемной и кормлением богомольцев. Это высокое и святое послушание как раз гармонировало с его внутренними качествами: гостеприимством, обходительностью и тихостью. Нередко мы, монахи-студенты, забегали к нему в его уединенную келлию, находившуюся под трапезным зданием, и утешались смирением и молитвенным настроением ее обитателя. Рукоположенный затем в иеродиакона, о. Филарет был назначен смотрителем митрополичьих покоев. После одного приема почетных гостей он, по своей общительности и доброте, без благословения начальствующих, поделился остатками стола с некоторыми друзьями. За такое самоволие строгий наместник лишил «милостивого» Филарета видного послушания и взял «провинившегося» под особое замечание. В то самое время мне пришлось приехать в Лавру. Узнав об опальном положении уважаемого инока, я решил просить митрополита перевести его в нашу обитель, чему не воспрепятствовал и Лаврский Духовный Собор. Положительные качества о. Филарета так пленили меня, что допущенный им промах – счел неважным.

Не всем, однако, нравились мои начинания; некоторые не выдерживали нового режима и уходили, но большинство старших братий радовались порядку и нравственному процветанию обители святителя Алексия.

Гораздо труднее было с клиросными: в них всегда был недостаток. Очевидно, молодые люди, расположенные к иночеству, минуя шумную Москву, шли спасаться в тихие, отдаленные пустыни; мы же оставались с так называемыми «кочующими» профессиональными певчими, которые были не то послушниками, не то мирянами. По виду – первыми, ибо носили длинные волосы и подрясники, а по внутреннему настроению – вторыми, так как курили табак, пили вино и любили свободу. Таких иноков приходилось исключать из обители, что увеличивало кризис в певчих, так что приходилось в шутку говорить: «Я уж решил с Ивановской колокольни кричать – не пойдет ли кто к нам петь».

Через год после моего поступления в обитель, в 1904 г., меня посетили родители. Отец, никогда не предпринимавший дальних поездок, на старости лет, движимый любовью ко мне, уже не совсем здоровый – решился на далекое путешествие в Москву. Радость моя была неизреченна при виде отца и матери и думалось тогда, что я принимаю самих Ангелов. Да оно так и есть: как назвать тех, в сердцах которых живет к тебе одно только желание блага, успеха, здоровья, счастья, мира и покоя, – если не Ангелами-хранителями? Посторонний человек, будь он первый твой друг, никогда не может заменить родителей.

Отцу весьма понравился монастырь. Неопустительно посещая все церковные службы и духовно утешаясь стройным пением и добрым настроением молящихся, он, возвращаясь из храма, обыкновенно в шутливом тоне говорил мамаше: «Мне так здесь хорошо, что я решил совсем остаться здесь, а ты – поезжай домой».

Наши богомольцы, узнав о приезде дорогих родных, всячески старались оказывать им внимание: подносили просфоры, приветствовали при встрече и т.п. Большое усердие проявила к нам раба Божия Евлампия, одна из первых моих духовных чад, ныне уже умершая. Такое доброе отношение москвичей до слез трогало родителей.

Между прочим, с ними познакомилась блаженная Дарьюшка из г. Владимира. Она гостила в это время в Кремле, в Вознесенском монастыре, куда ходила ночевать моя мать, так как по заведенному у нас порядку – женщины, не исключая матерей, не могли оставаться на ночлег в братских помещениях. К сожалению, келейницы игумении расстроили мамашу, внушив ей, что я не умею вести себя с народом, который осаждает меня, еще молодого и неопытного, благодаря чему я могу пострадать. Но, спасибо, Дарьюшка успокоила мать следующими словами: «Святитель Алексий и все Московские чудотворцы сохранят твоего сына от всякого зла». После этого я стал названную старицу считать своей покровительницей и молитвенницей. Кстати, скажу о ней несколько подробнее.

Дарьюшка, будучи небольшого роста, с детским лицом, поражала всех твердой верой и безстрастием. Полюбив ее всей душой, я старался постоянно поддерживать с нею духовное общение. Большую радость доставляла блаженная, посещая меня, что обыкновенно происходило раз в год, в конце лета, когда, закончив обычные путешествия по святым местам, она заходила в Москву проведать друзей.

Однажды и я ездил к ней, это случилось зимой, в декабре месяце. Помню – мороз стоял необычайный. После Москвы Владимир произвел впечатление патриархального города; извозчики и многие обитатели были закутаны в самые разнообразные одеяла. «Вот где, – подумал я невольно, – люди не забывают, что голод да холод не свой брат. Стесняться тут нечего: завертываться во все теплое, только бы не замерзнуть».

Дарьюшка жила в отдельном домике при женском Успенском монастыре47, прославленном мощами мученика Авраамия болгарского48. Между многочисленными иконами, находившимися в ее келлии, выделялся образ святителя Николая, перед которым особенно отрадно было молиться. Блаженная проявила ко мне необычайную заботливость: укутывала платками, чтобы не простудился, подстилала под ноги коврики и все время приговаривала: «Твоя мамаша просила не оставлять тебя, вот я и должна исполнять ее завещание». В своей обители Дарьюшка для всех являлась живой совестью: сестры боялись старицы, считая, что от нее ничего не скрыто. Особенно же она бичевала нравственную распущенность.

На другой день моего приезда рано утром мы с нею отправились прикладываться к мощам благоверных князей Владимирских, обошли все соборы, заказывая везде молебны по желанию моей спутницы. Весьма трогательно Дарьюшка провожала меня обратно в Москву: поехала на вокзал, ввела в вагон, где, став на колени, умоляла пассажиров дать мне место попросторнее и не безпокоить в пути; на платформе затем стояла до тех пор, пока поезд не тронулся, все время утирая слезы, молясь и безчисленное количество раз ограждая меня крестным знамением. Вот эта удивительная Дарьюшка и подружилась с моей матерью.

Родителям я показал все достопримечательности Москвы: побывали с ними в Кремлевских соборах, храме Христа Спасителя и проч. Видели они, между прочим, и большой крестный ход вокруг Кремля, совершаемый ежегодно в октябре в память избавления столицы от французов; он произвел на них неотразимое впечатление.

Недолго, однако, я утешался дорогими гостями, скоро уехавшими. С глубокой грустью пришлось расставаться с родными: сердце точно чувствовало, что это было первое и последнее их посещение; у отца усилился ревматизм ног до такой степени, что он с трудом стал ходить, а потом и совсем потерял способность обуваться. Болезнь его сильно повлияла на мать, которая вместе с ним начала прихварывать. К тому же весной, занявшись, по обыкновению, посадкой и поливкой цветов в саду, не поберегла себя, надорвалась и сама слегла в постель. У нее образовался рак печени, быстро сведший ее в могилу.

Два раза я проведывал страждущих родителей. Тревожно мне жилось в то время в Москве, каждая телеграмма безпокоила, и одна из них оказалась роковой. Старший брат, о. Алексий, извещал: «Немедленно приезжай, мама безнадежна». Наскоро собравшись, я поспешил домой, где застал ее еще живой, но весьма слабой, почти умирающей. Когда подошел к ее одру, она не выразила той радости, с какой раньше встречала меня, а только открыла глаза и тихо произнесла: «Это ты?» Очевидно, ничто земное ее уже не интересовало. После моего приезда родительница прожила только три дня, испытывая ужасные мучения.

Я много думал, почему этот тяжелый недуг послан был ей Господом Богом, и пришел к следующему заключению: мать отличалась впечатлительным характером, благодаря чему имела столкновения с людьми, не питая в то же время к ним неприязни. Говорят, что чем человек грешит, тем и наказывается, так и она: занемогла болезнью печени, которая считается органом раздражения. Но верю! Спаситель очистил ее телесными страданиями, удостоив приготовиться к смерти частым покаянием и причащением Святых Животворящих Таин.

Наступило 11-е октября, последний день ее земной жизни. С утра чувствовалось, что приближается развязка. Я не отходил от больной, просившей меня непрестанно читать акафисты, особенно Божией Матери «Всех скорбящих Радосте». К вечеру страждущей сделалось хуже, были моменты, когда она совсем замирала, тогда я начинал петь отходную, которую пришлось повторить несколько раз. В 10 часов мать стала тяжело дышать. У меня появилось желание крестить ее при каждом вздохе. Такое положение продолжалось около часа. В 11 часов дыхание стало реже и, наконец, прекратилось... Мать затихла, испустив дух с последним моим благословением... До сего времени мне никогда не случалось присутствовать при кончине человека. В лице матери впервые предо мною совершился великий акт разлучения души с бренным телом. Подкрепив себя молитвой и упованием на волю Божию, я со многими слезами похоронил дорогую родительницу и возвратился в Москву, к месту службы, оставив дома больного отца, крайне удрученного потерею спутницы жизни. Ровно через месяц пришлось лишиться и его. Скажу теперь о нем.

За несколько поколений восходит наше происхождение из духовного звания: прапрадед о. Афанасий, прадед о. Стефан, дед о. Андрей, отец и, наконец, брат – более ста лет священствовали в одном и том же приходе при Рождество-Богородичной церкви города Чугуева.

Отец родился в 1836 г. сентября 13-го, в слободе Дмитровке Изюмского уезда. По окончании в 1857 г. полного курса Духовной семинарии, он в 1859 г. был определен епископом Макарием49 священником Писаревской Введенской церкви Волчанского уезда, где прожил около 18 лет. В 1877 г. по прошению переведен в Чугуев, на место скончавшегося своего отца, протоиерея Андрея. Здесь прослужил 28 лет. Отец был покорным сыном Святой Православной Церкви. Унаследовал от родителей серьезность, необыкновенное трудолюбие, кротость и смирение. Литургию служил почти каждый день, так как сорокоусты по умершим в нашем храме были обычным явлением. Любовь к труду заставила его в свободное время заниматься садоводством, пчеловодством или каким-либо ремеслом, особенно же столярным, токарным и переплетным. Садик свой он так красиво разделал, что мы, дети, гордились его цветниками, дорожками и аллеями.

Нарушать пост считал для себя невозможным ни по каким причинам. Удивительный пример такого воздержания он показал во время своей тяжелой болезни, лет за восемь до смерти. Случилось это так: по обязанности председателя уездного отделения школ ему однажды осенью в дурную погоду пришлось отправиться в Духовную семинарию. Дорогой он простудился и захворал воспалением легких. Правда, заботливый домашний уход быстро поднял его с постели, надо было только некоторое время посидеть дома, чего, однако, стремясь скорее начать пастырские занятия, не исполнил и вторично слег. Был Филипповский пост. Доктора мало надеялись на выздоровление и, для поддержания сил больного, прописали ему мясной бульон; но отец даже в безсознательном состоянии не принимал скоромной пищи. Воду и лекарства пил, а когда подносили ложку горячего бульона, не открывал рта. Родные приходили в отчаяние и считали дни и часы, когда, наконец, настанет Рождество Христово и разговенье.

И, слава Богу, наш постник дожил до праздника, с наступлением которого, причастившись Святых Животворящих Таин Христовых, почувствовал себя лучше и скоро совсем поправился. Много здесь помогла также молитва о. Иоанна Кронштадтского.

Родитель всегда пользовался любовью и уважением своих прихожан и прежде всего в Писаревке. Когда он оттуда переезжал, все село вышло провожать, стремясь выразить ему в последний раз свое внимание. Писаряне продолжали оставаться для всех нас близкими. Эти «родичи», как мы называли их в шутку, считали долгом время от времени проведывать старого батюшку. Они интересовались всеми событиями, происходившими в нашей семье, как говорится, «радовались и печалились с нами», представляя собою, таким образом, добрый пример духовной связи паствы с пастырем.

То же расположение питали к отцу и чугуевцы, любившие его за простое отеческое отношение и за то, что он, довольствуясь доброхотным даянием, не обременял их платой за требоисправление. На нем, однако, исполнились слова Господа: «Всякий делатель достоин мзды своея»50 (Мф. 10:10), так как материально он всегда был обезпечен.

Уважали отца еще за исполнение пастырских обязанностей и за охотное удовлетворение всех благочестивых желаний прихожан. Он с любовию совершал поминовение усопших и не уклонялся провожать покойников на кладбище, расположенное на большой горе, далеко от храма. И такое усердие отца не было забыто: он скончался глубокою осенью; погода стояла дождливая, дороги были грязны, а идти надлежало около трех верст, и, несмотря на все это, нашлось немало охотников нести гроб его на руках. Трогательно было слышать, как они, вместо неудовольствия и ропота, говорили: «Батюшка никогда не отказывался сопровождать наших умерших, слава Богу, что и мы удостоились следовать за ним до могилы!»

Когда исполнилось 45 лет служения отца в священническом сане, признательные прихожане решили поднести ему золотой крест, украшенный камнями, испросив на это благословения покойного архиепископа Амвросия. После торжественно совершенной юбиляром Божественной литургии представитель церковного собрания приветствовал его такими словами: «Дорогой и многоуважаемый пастырь! Двадцать пять лет ты почти ежедневно возносишь в сем святом храме, пред престолом Божиим молитвы за нас, грешных, и своим примером учишь вере и добру! Просим же тебя не оставлять нас до конца дней, а в знак нашей любви и благодарности приими сей святой крест, а вместе и земной поклон».

Отец, глубоко растроганный такою преданностью своих духовных чад, прерывающимся от волнения голосом едва произнес: «Благодарю вас, дорогие мои, за ваше расположение и доверие ко мне». Да, паства ценила отца! Кажется, за все время у него ни с кем не было неприятностей или столкновения, и сердобольные богомолки нередко при встрече с ним награждали его эпитетами: «наша ягодка», «красное солнышко» и т. п. По отношению к своим детям он был опытным воспитателем, искоренявшим шаловливость, капризы и непослушание. Пока учились, мы видели в нем строгого и справедливого наставника, настойчиво требовавшего примерного поведения и хороших успехов, а по окончании курса – необыкновенно нежного и любящего родителя.

Случившееся с ним воспаление легких настолько, однако, подорвало его здоровье, что он за два года до кончины принужден был выйти за штат и передать приход старшему сыну о. Алексию.

9 мая 1904 года произошло прощание отца с прихожанами, прощание трогательное, умилительное, сопровождавшееся многими слезами. Окончив литургию, он обратился к ним с последним словом, являвшимся вместе и завещанием:

«Господь привел меня закончить пастырскую деятельность в вашем приходе. 27 лет, по мере сил, я здесь трудился. За столь долгий срок мною совершено множество крещений, бракосочетаний и напутствований в загробную жизнь. На моих глазах одно поколение выросло, а другое сошло в могилу. Должен сказать, что я всегда утешался любовью, которой вы меня окружали. Да наградит вас Господь за это! Теперь, по слабости здоровья, вынужден покинуть приход. Оставляю его с радостным чувством удовлетворения, так как вижу храм наш украшенным, обогащенным ризницей, на что даже обратили милостивое внимание архипастыри Амвросий, Флавиан51 и Арсений52 и высказывали нам по этому поводу свое удовольствие и благодарность. Радуюсь процветанию и церковно-приходской школы, считающейся лучшей во всем уезде. Вы знаете, что не только местные жители, но и горожане интересуются обучать в ней своих детей, так как здесь учат труду и благонравию. Полученное на Всероссийской Нижегородской выставке одобрение за рукодельные работы и похвальный лист Петербургского учреждения «Детский мир» также свидетельствуют о полезном и добром направлении нашего училища. Я ухожу от вас, а сын мой о. Алексий, по милости Божией и благоволению архипастыря Арсения, назначается моим заместителем. Окажите ему, мои дорогие, такую же любовь, как и мне. Он – человек опытный, благовоспитанный, будет вам примером благочестия и трудолюбия. Сегодня совершено мое последнее служение в качестве вашего пастыря. Простите все мои прегрешения, совершенные за время долголетней службы, простите великодушно, если кого чем обидел, оскорбил. Я же ни на кого не помню зла и от всего сердца прощаю... Бог Своею благодатию и человеколюбием да простит и помилует всех нас... А когда я отойду из этой жизни, что является уделом каждого человека, прошу молиться о многогрешном протоиерее Иоанне. Не забудьте записать мое имя и в ваши грамотки, которые с таким усердием давали мне для поминовения. Я же, со своей стороны, молюсь и буду молиться, да сохранит вас Господь от бед и скорбей и благословит жизнь вашу долголетием, счастьем и всяким благополучием».

По выходе за штат отец, пока позволяли силы, помогал брату, о. Алексию, и до последней возможности посещал церковь, где и занемог однажды, ушедши в нее без посторонней помощи, оттуда он уже прихожанами был принесен с ослабевшими связками колен. Это произошло на Рождественских праздниках в 1905 году. Но и потерявши способность ходить, больной не оставлял храма, куда его стали носить в кресле. От природы терпеливый, отец не падал духом, тем более, что за ним сначала усердно ходила моя сердобольная мать. К великому прискорбию, и она захворала и скоро скончалась, оставив своего скорбного, слабого, безпомощного супруга. Смерть матери сильно повлияла на родителя, который стал грустить, что выражалось у него в необыкновенной тихости и кротости. Пережив ее лишь одним месяцем, неоднократно напутствованный Святыми Тайнами, он незаметно для окружающих отошел ко Господу 11 ноября 1906 г. в 4 часа дня.

За несколько минут до смерти брат, о. Алексий, спрашивал его: «Как вы себя чувствуете?» Отец отвечал: «Не безпокойся, голубчик, ничего, хорошо». Сказав это, он как бы собрался заснуть и... уснул сном вечным и мирным до Второго Пришествия Господа нашего Иисуса Христа! Последние слова: «Мне ничего, хорошо», – да будут предвестниками его блаженного состояния за гробом.

Духовенство города Чугуева, узнав о кончине всеми уважаемого протоиерея, не замедлили прибыть для совершения первой панихиды.

Похороны состоялись на пятый день, 15 ноября. Отпевание совершал, по благословению архиепископа Арсения, преосвященный Евгений, епископ Сумский53, с многочисленным сонмом священнослужителей, при большом стечении молящихся. По окончании отпевания священник Покровской соборной церкви о. Николай произнес следующее слово:

«Блажени мертвии, умирающии о Господе» (Апок. 14:13).

«Давно ли, возлюбленные во Христе братие, мы в сем самом храме молитвенно проводили в загробную жизнь рабу Божию Феодосию, горячо любимую супругу ныне почившего вашего духовного отца, а нашего досточтимого сослужителя, о. Иоанна.

Еще не успела, как говорится, высохнуть земля на ее могильном холме, не успела покойная, по верованию Церкви, в сороковый день предстать пред Господом для выслушивания себе приговора и восприятия уготованного ей венца, как вслед за нею пошел и верный, и неразлучный друг ее жизни, о. Иоанн... Еще не изгладилась из нашей памяти та трогательная картина прощания его со своей усопшей супругой, при которой мы все, ровно месяц тому назад, присутствовали в сем храме у могилы почившей. Обезсиленный болезнью, а еще более скорбию о потере жены и друга, прикованный к постели, о. протоиерей, тем не менее, настоял на том, чтобы его принесли в храм на отпевание, желая вместе со всеми молиться об упокоении своей супруги и воздать ей последнее целование. Помню, без глубокого умиления нельзя было смотреть на прощание двух любящих сердец: одного уже переставшего биться, а другого – едва бившегося; здесь без слов подтверждалось, что воистину «любовь николиже отпадает». Это же чувство подвигнуло еле живого старца предпринять трудное для него путешествие к могиле погребаемой супруги, видеть собственными глазами место упокоения ее, к которому и сам стал стремиться, чтобы скорее быть возле своей неразлучной спутницы жизни. Казалось, что он один без нее – не жилец на свете, что он не вернется уже домой! Однако Господь судил о. Иоанну еще возвратиться в свое осиротелое жилище, впрочем ненадолго.

С этого времени страдалец, хотя и пребывал с нами немощным телом, но духом и сердцем вместе с той, без которой жизнь его сделалась тягостной. Он томился, скорбел и лишь во внутренней молитве о почившей, в любви, внимании своих детей и близких, а, главное, частом общении с Подателем жизни – Спасителем, в Таинстве Святаго Причащения, находил себе отраду и утешение. Смерть для него стала желанной, потому и кончина о. Иоанна была, воистину мирной, тихой, с улыбкой на устах.

«Блажени мертвии, умирающие о Господе»54, – невольно сказал бы каждый, видевший ее.

Едва весть о смерти всеми чтимого пастыря разлетелась по городу, как всякий, знавший его, поспешил поклониться праху умершего. Вот и теперь, невзирая на неблагоприятную погоду, в храм этот пришло большое количество молящихся, какое в нем редко бывает. У гроба твоего, досточтимый о. пртоиерей, собрались и старые, и малые, и твои, и чужие прихожане, учащие и учащиеся, близкие и дальние родственники и многочисленный сонм священнослужителей во главе с Преосвященным епископом Евгением, благоизволившим, к великому утешению осиротелых родных и всех здесь молящихся, совершать над тобою отпевание.

Что же нас всех сюда привлекло? Прихожане пришли отдать последний долг «своему горячо любимому, незабвенному пастырю», – как выражено в надписи на этом венке, опытному духовнику, учившему их доброй, благочестивой жизни и спасению не только словом, но и примером жизни: добротою, кротостью, незлобием, трезвостью, неутомимым трудолюбием, напоминавшим собою разве только Божиих пчелок, за которыми он так любил ухаживать. Учащиеся всех школ, имевшие тебя законоучителем, соединились здесь тесной, дружной семьей в единодушной и усердной молитве за наставника, в котором всегда чувствовали детскими чуткими сердцами не только учителя, но и отца, всю душу влагавшего в дело воспитания подрастающего поколения. Когда я два дня тому назад беседовал на уроке с бывшими ранее твоими, а ныне моими учениками городского училища о твоей мирной кончине и об обязанности каждого из нас не забывать о тебе в молитвах, на глазах многих я заметил слезы... А эти венки, возложенные на гроб твой всеми школами, не служат ли ясным доказательством любви к тебе?

О том, чем был ты для своих детей, внуков, близких и дальних родственников, лучше всяких слов говорит самое их присутствие, искренние слезы и глубокая скорбь, являющаяся, без сомнения, выражением добрых чувств к тебе.

Мы же, твои сослужители, ныне собрались здесь в последний раз молиться с тобою, хотя уже и бездыханным, но незримо присутствующим, и чтобы выразить воодушевляющие всех нас чувства искренней любви и глубокого уважения к тебе, дорогой собрат, за всегдашнюю готовность поделиться опытностью в деле пастырского служения, за постоянную приветливость, ласку и общительность.

Но моему ли слабому слову изобразить добрые качества твоей души, которые привлекли нас сюда? Прости же, глубокочтимый о. протоиерей, если я немощным словом нарушил твой святой покой! Одно лишь знаю, что оно сказано мною не для похвалы, ибо для чего хвалить, когда все здесь хорошо знают тебя, как доброго пастыря, и ты сам не нуждаешься в восхвалении, коль скоро предстоишь Господу, а для того, чтобы выразить сыновнюю любовь, зародившуюся во мне с первого же знакомства с тобою, и которую, я уверен, разделяют со мною и все собравшиеся у твоего гроба...

Прости же, прости, дорогой и высокочтимый отец Иоанн!

Да упокоит Милосердый и Нелицеприятный Судия, к Которому ты ныне грядешь, твою душу в невечернем Царстве света и любви, а грехи, присущие каждому человеку, «аще и один день жития его будет», да простит Он, яко Благий и Человеколюбец, – вот наше пожелание!

А теперь общая всех присутствующих к тебе просьба: когда предстанешь престолу Божию, помолись там о нас, ибо верим и надеемся, что Господь упокоит тебя с праведными, где нет места ни печали, ни воздыханию, но жизнь безконечная, со Отцем и Сыном и Духом Святым. Аминь».

Так потерял я и отца. На похороны съехались многие родные. К вечеру, когда все утихло, братья собрались на совещание. Все мы почувствовали, что со смертью родителей лишились семейного фундамента, путеводной звезды. Хотя никто из нас не оставался при них, имея должности на стороне, но сердце каждого было привязано к дому, ибо там хранилось общее сокровище – безценная жизнь дорогих родителей. С кончиною отца и матери утратился интерес к родине, исчезло желание и стремление бывать там.

На нашем собрании было решено почтить память усопших постановкой на могилах памятника с иконой и неугасимой лампадой, а оставшееся имущество распределить полюбовно. К утешению своему, должен отметить, что между нами царило взаимное уважение, мир и согласие. Говорят, это редко бывает при разделе наследства.

Вот краткое воспоминание о моих незабвенных и горячо любимых братьях:

О. Алексий, протоиерей Александро-Невской церкви в городе [Чугуеве] – добрейший, обходительный, ласковый и необыкновенно гостеприимный человек. В молодости хорошо играл на скрипке и пел первым тенором. Будучи старшим в семье, нас, младших, всегда баловал гостинцами. Поехать на каникулы в село Отраду, где он вначале священствовал, было величайшим счастьем, ибо у него жилось привольно. В 1922 г. на Пасхальной неделе, в четверг, о. Алексий скончался от общего склероза. Умер он мирно, по-христиански.

Следующий, о. Андрей, протоиерей Благовещенского собора [г. Чугуева] – настоящий брат милосердия. Бывало, никто из домашних так хорошо не понаблюдает за больным, как он. Все перевязки, растирания и т.п. – лежало на нем. Аккуратный и исполнительный во всем, о. Андрей подорвал свое здоровье, служа с 1918 года в нетопленном храме. Скончался он в сентябре 1920 года от горловой чахотки.

Антонин Иванович, инспектор мужской гимназии – любитель пения и музыки, честный, правдивый, обладающий светлым, ясным мышлением. Некогда сам управлял хором в духовном училище и прекрасно играл на флейте. Мне казалось прежде, что он мало был привязан к родным, так как держал себя изолированно, но в действительности в сердце его всегда жила любовь к родителям и братьям, выражающаяся в настоящее время в частом и нежном воспоминании о них. Он – мой преданный духовный сын, постоянно болеющий душой за мое здоровье и благополучие. Скончался он в Москве от склероза в 1936 году.

Наконец, брат Николай Иванович, преподаватель математики – серьезный человек, ныне священник. В дни юности очень порядочно играл на рояле, чем в каникулярное время всех весьма утешал. Спасибо ему за отца, любителя пения и музыки, с увлечением, бывало, слушавшего классические вещи из «Трубадура» и т.п., и при этом нравственно отдыхавшего. Иногда у нас составлялся даже целый квартет, и тогда родитель приходил в духовный восторг.

Итак, по милости Божией, все мои братья вышли трезвыми, трудолюбивыми, а, главное, глубоко верующими людьми. Умершим да будет вечная память!

***

В связи со смертью родителей находится мое участие в устроении женской общины «Гефсимания», близ города Зарайска, Рязанской губернии. Я всегда видел большую необходимость в насаждении женских монастырей, где труд насельниц соединяется с молитвой55.

Ко мне обратился монах из часовни Гефсиманского скита56 с предложением помочь двум монахиням устроить общину около г. Зарайска, на что требовалось разрешение епархиального архиерея. Я принял на себя заботы, и, получив разрешение Владыки, заложил первый камень обительского храма и общежития, затем туда направилось более 20-ти человек моих духовных чад. Я сам стал руководить жизнью вновь возникшей общины, получившей название «Гефсимания». Все доставшиеся мне от отца средства принес туда в дар.

Первоначальное мое намерение было таково: соединить устроение означенной обители с молитвенной памятью об умерших моих родителях, а так как первое благословение насельницам ее исходило от святителя Алексия, то хотелось, чтобы они находились под покровом сего угодника.

При открытии я говорил сестрам следующее, чтобы эти мои первые слова остались навсегда для них завещанием:

«Полюбите всей душой Сладчайшего Господа нашего Иисуса Христа, Его Пречистую Матерь и святителя Христова Алексия, ради которых вы оставили мир и пришли сюда. Тогда жизнь ваша в обители исполнится радости и утешения, тогда всемерно будете стараться о точном исполнении церковного устава, тогда безропотно понесете молитвенные подвиги, труды и всякое послушание, тогда, наконец, не ослабнете и в борьбе с врагом нашего спасения, искушениями и разными напастями.

Духовная жизнь – вот наша цель и стремление. Достижение ее, кроме первого условия – любви, облегчается еще постоянным обнаружением греховных язв на исповеди. Все же доброе да завершит в вас благодать Божия, которую стремитесь как можно чаще получать в таинствах покаяния и причащения Святых Животворящих Таин Христовых. Аминь».

Как сказано выше, принять участие в строительстве женской обители навел меня на мысль монах Гефсиманского скита, с которым я и начал работу, но у него скоро обнаружились свои взгляды. Прежде всего он не усвоил мысли соединить Гефсиманию с молитвенной памятью о моих родителях. Затем ему как лаврскому иноку хотелось считать покровителем ее Преподобного Сергия, а, главное, самому быть наставником сестер. Усмотрев в этом волю Божию, я отступился от забот по созданию обители, передав наблюдение над нею всецело иноку Лавры, так как держался того мнения, что одним и тем же пастырским делом не должны руководить два лица. Как по плоти не может быть двух отцов, так и по духу. Вот почему и святые апостолы, каждый отдельно, насаждали веру, как и говорит апостол Павел: «...Я старался благовествовать не там, где уже было известно имя Христово, дабы не созидать на чужом основании, но как написано: «не имевшие о Нем известия увидят, и не слышавшие узнают» (Рим. 15:2021; Ис. 52:15).

Совместное участие может только тормозить и задерживать дело, а главное – связывать и смущать руководимых, которые будут недоумевать, от кого им принимать благословение и наставление, не говоря уже о возможности проявления здесь чисто человеческих чувств: зависти, ревности и соперничества. Не оттого ли в приходах, где служат два или более священников, часто не бывает мира и согласия. У всякого духовного отца, тем более старца, должна быть своя, верная ему паства. Каждая река течет отдельно, а в совокупности они образуют бассейн, орошающий и оплодотворяющий целую страну. Так и в Церкви Божией: тот или другой пастырь работает над своей нивой, Богом ему указанной и предназначенной, а в общем получается единая жатва Христова.

Но если моя задача не вполне осуществилась при устройстве Гефсимании, то она всецело выполнилась в Москве, где духовные чада усердно молятся о моих родителях, особенно в дни их памяти. Тогда накануне бывает парастас с общенародным пением, а в самый день – заупокойная литургия с панихидой. Да воздаст Христос Спаситель всем им за такую любовь, а мне да поможет нелицемерно и усердно вести каждого ко спасению!..

Несколько раз я ездил на место погребения отца и матери. Они похоронены в городе Чугуеве у стены кладбищенской Скорбященской церкви.

* * *

1

Печатается по: Епископ Арсений (Жадановский). Автобиография. Машинопись из архива Е. В. Апушкиной. Сверена с рукописной ред. в тетрадях м. Арсении – духовной дочери вл. Арсения, хранящихся ныне у прот. Валериана Кречетова. Первая публикация: Епископ Арсений (Жадановский). Воспоминания. М. Свято-Тихоновский богословский институт. Братство во Имя Всемилостивого Спаса. 1995. С. 249–285.

Судя по содержанию, окончательная редакция «Автобиографии» была завершена не ранее 1936 г., но не позже 13 апреля 1937 г. – времени последнего ареста владыки.

2

Епископ Иоанн (Кратиров, 27.7.1839 †12.2.1909), Саратовский и Царицынский – сын протоиерея Вологодской епархии. Окончил Московскую духовную академию со степенью магистра богословия, принял монашество (1893). Хиротонисан во епископа Сумского, викария Харьковской епархии (1893). Епископ Елисаветградский, викарий Херсонской епархии (1895), епископ Саратовский и Царицынский (1899–1903). В течение десяти лет редактировал журнал «Вера и разум», автор статей, печатавшихся во многих русских духовных журналах. Осенью 1902 г. вызван членом Св. Синода в Петербург. Штатный член Московской Синодальной Конторы и управляющий Ставропигиальным Симоновым монастырем (12.3.1903). Уволен 5.12.1908. «Это повергло его в какое-то параличное состояние. Его перевезли из настоятельских покоев в убогую келлию, похожую на кладовую и лишенную света и теплоты. Это была просто-напросто могила, где преосвященный в глубоком раздумье провел остаток дней своей жизни. Он не принимал ни пищи, ни лекарств. Началось постепенное замирание. [...] Мирно скончался, не оставив после себя никаких денежных сбережений, настолько он был нестяжательным человеком» (Mitr. Manuil (Lemešeuskii). Die Russischen Orthodoxen bischöfe von 1893 bis 1965. T. III. Erlangen.1984. S.300–301).

3

Покровский мужской монастырь в Харькове был основан в 1726 г. епископом Белгородским Епифанием (Тихорским) и просуществовал до 1799 г., когда был обращен в архиерейский дом харьковских владык. В описываемое время там существовал один двухъярусный храм: верхний – во имя Покрова Пресвятой Богородицы и нижний – Крестовоздвиженский, в котором был погребен весьма чтимый местными жителями подвижник – архиепископ Харьковский Мелетий (Леонтович, 6.11.1784 †29.2.1840). Примечательно, что после переноса его тела в новоустроенный архиепископом Амвросием (см. прим. 5) храм Трех Святителей на месте его погребения был устроен придел во имя преп. Арсения Великого – тезоименитого святого владыки Арсения (Жадановского). Ныне Свято-Покровский мужской монастырь возвращен Церкви.

4

«В южно-русском крае, – пишет прот. Константин Никольский, – в пятки 1-й, 2-й, 3-й и 4-й седмиц Великого поста совершается церковно-богослужебный обряд, называемый пассиею (страданием). Он бывает на повечерии и состоит в том, что тут читается Евангелие о страстях Христовых (откуда название обряда) [...] Пред Евангелием поется церковная песнь: «Тебе одеющагося светом, яко ризою...», после Евангелия: «Приидите, ублажим Иосифа приснопамятнаго» – и затем говорится проповедь [...] В Цветной триоди, напечатанной в 1702 году при архимандрите Киево-Печерском Иоасафе Краковском, находится (в конце книги) прибавление к обыкновенному Церковному уставу, где описан обряд-пассия. Там сказано, что в четыре первые пятка Вел. поста, по установлению Митрополита Киевского Петра Могилы, в нарочитых монастырях и соборных церквах читаются на малых повечериях страстные Евангелия, с припевом пред чтением и после чтения: «Слава страстем Твоим, Господи». В первый пяток читается от Мф., гл. 26 и 27; во второй пяток – от Мк., гл. 14 и 15; в третий – от Лк., гл. 22 и 23; в четвертый – от Ин., гл. 18 и 19. Евангелие читает иерей, облеченный в черные ризы, стоя на амвоне пред царскими вратами; пред чтением после молитв повечерия: «Не скверная, не блазная» и «Даждь нам, Владыко», клир поет стихиру Великого пятка: «Слава и ныне», «Тебе одеющагося светом, яко ризою», а по прочтении Евангелия поет стихиру Великой субботы: «Приидите, ублажим Иосифа приснопамятнаго». После того повечерие оканчивается пением: «Помилуй нас, Господи, помилуй нас». В конце описания обряда пассии в упомянутой Цветной триоди сказано: «Сия вся вспоминаются по совету, а не по повелению, яже вся под рассуждение Церкве Святыя Православныя подаются». В «Церковных ведомостях» (1899, № 13) содержится также статья «Обряд пассии в Юго-Западном крае». В ней сказано, что обряд пассии установил Киевский митрополит Петр Могила. Поводом к установлению послужили происки католического духовенства к совращению православных в католицизм» (Прот. К. Никольский. Пособие к изучению устава богослужения Православной Церкви. Изд. 7-е испр. и доп. СПб. 1907. С. 585). После пассии обычно произносилась проповедь, которая большей частью поручалась профессорам Духовной академии. «...Об обязательном отправлении этого обряда в сельских церквах не может быть и речи, если только на этот счет нет особого распоряжения со стороны местной епархиальной власти» (Сборник решений недоуменных вопросов из пастырской практики. Вып. 1. Киев. 1903. С. 147).

5

В Отк. 14, 4: «Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники; это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел».

6

Архиепископ Амвросий (Ключарев, 1820 †3.9.1901), Харьковский и Ахтырский – сын священника Владимирской епархии. По окончании Московской духовной академии назначен профессором философии Вифанской духовной семинарии. Рукоположен во иереи (1848) в храме Казанской иконы Божией Матери у Калужских ворот в Москве, приступил к изданию журнала «Душеполезное чтение» (1860). Возведен в сан протоиерея (1864), принял монашество (1877), хиротонисан во епископа Можайского (1878), епископ Харьковский и Ахтырский (1882, с 1886 – архиепископ). Учредив при архиерейском хоре безплатную школу для псаломщиков, ввел в Харьковской епархии единообразный церковный напев. Благословил несколько крестных ходов с чудотворными иконами. Преобразовал местные епархиальные ведомости в философско-богословский журнал «Вера и разум». Его проповеди, затрагивающие многие злободневные темы, были изданы в отдельных томах. Погребен под полом устроенного им в Харьковском епархиальном доме (см. прим. 2) двухъярусного храма.

Особо следует сказать о сохранении владыкой памяти о чудесном спасении Царской Семьи во время крушения Императорского поезда 17 октября 1888 г. у ст. Борки (Змиевского у. Харьковской губ.). Во время крушения поезда погиб 21 человек прислуги, а 37 получили ранение. Однако вся Царская Семья и вообще все находившиеся в царском вагоне, несмотря на почти полное его разрушение, остались невредимы. В память этого события вл. Амвросий устроил на деньги, собранные духовенством епархии, серебряный колокол на колокольне кафедрального собора, а также основал (1889) Спасов скит при Святогорской пустыни (с 1906 – самостоятельный монастырь). Архитектура скита была выдержана в древнерусском стиле. Небольшой деревянный храм Нерукотворного образа Спаса был срублен в Москве из круглого соснового леса; стены по образцу старинных русских церквей выструганы рубанком, законопачены, но не окрашены. Рядом со Скитом, на том самом месте, где во время крушения находился царский вагон, была врезана прямо в железнодорожную насыпь сводчатая пещерная часовня. К западу от часовни был сооружен каменный храм во Имя Христа Спасителя, при котором находилась школа и колония для инвалидов железнодорожной службы.

7

Святогорская Успенская пустынь в Изюмском уезде Харьковской губ. при р. Северный Донец, в местности «Святые Горы». О времени создания обители достоверных сведений не имеется. Одни полагают, что она была создана монахами, бежавшими после разгрома татарами Киево-Печерской Лавры в 1240 г., другие, что основали ее иноки со Св. Горы Афон. Первые упоминания монастыря, как сторожевого пункта, относятся к XVI в. В 1679 и 1737 гг. пустынь разорялась татарами, в 1787 г. упразднена и обращена в приходскую церковь. Возобновлена в 1844 г. просьбами и хлопотами местного помещика и его жены. «По своему местоположению, – писал современник, – обитель представляет очаровательный вид, возносясь от светлых вод Донца до вершины горы; величественны, под навесом вековых дубов, уступы горнего ее крыльца, которое ведет на освященный утес, избранный жилищем для отшельников, хотя, казалось, природа создала его только для орлиного гнезда. С берега обитель представляет дивные ландшафты: среди зелени от горы, называемой «Фавор», спускается монастырь к берегу, и храмы его виднеются среди дерев то на возвышенностях, то в пропастях. [...] На гору Фавор устроена довольно удобная лестница, именуемая «Кирилло-Мефодиевскою». Эта лестница начинается аркой и разделяется в своем протяжении башнями и крытыми площадками, висящими над непомерно-глубоким обрывом. К верхушке горы, увенчанной храмом, ведут 511 ступеней и имеются скамьи для отдыха. Близ монастырского соборного Успенского храма находятся пещеры. Ход в пещеры начинается небольшим притвором с одним окном над дверью. Отсюда, за железной решетчатой дверью, идет узкий, длинный и темный коридор пещер, извиваясь зигзагами до самой скалистой вершины горы, где он и сообщается с наружной лестницей. Кроме этого хода есть еще четыре: два – через церкви: св. Иоанна Предтечи и св. Алексия человека Божия, один – под церковью св. Николая чудотворца и один – среди горы, обращенный к Северному Донцу. [...] Между пещерными келлиями есть немало затворов, а в стенах пещерных входов до 12 ниш, т. е. углублений, где, по единственному в мире Афонскому обычаю, складывались кости святогорских отшельников через 3 года после их кончины. К достопримечательностям монастыря относятся: полученная в Палестине послушником Глинской пустыни, впоследствии архимандритом монастыря Арсением, в благословение от Иерусалимского Патриарха Мисаила икона Успения Божией Матери древней арабской живописи, украшенная бриллиантами, сапфирами, рубинами и бурмитскими зернами (крупный жемчуг); она висит в Успенском соборе над царскими вратами и каждую неделю, в среду, спускается и перед нею читается акафист; находящаяся в иконостасе монастырского Покровского храма чудотворная Святогорская икона Божией Матери, украшенная сребро-позлащенной розой и драгоценными камнями; Грузинская икона Божией Матери, украшенная позлащенным серебром с эмалью и драгоценными камнями; известная с 1540 г. древняя чудотворная икона св. Николая чудотворца в сребро-позлащенной ризе, украшенной бриллиантами, яхонтами и рубинами; пред нею по четвергам читается акафист; иногда, по просьбе богомольцев, подымают и несут эту икону на скалу, где в монастырской Николаевской церкви читается акафист св. Николаю чудотворцу; как туда, так и оттуда, шествие сопровождается молебным пением. Немало здесь находится и других икон, замечательных по живописи и украшению. В соборной Успенской церкви также находится ковчег, сребро-позлащенный, с частицами Животворящего Креста Господня и мощей: св. Иоанна Предтечи и пр.-муч. Анастасии Римляныни; в монастыре хранятся также части мощей свв. апостолов, евангелистов и других угодников Божиих. Ежегодно 14 августа совершается из монастыря крестный ход на лодках, по реке Северный Донец, в скит, а 15 августа, по окончании Божественной литургии, – на скалу. Близ монастырских св. врат устроена книжная и образная лавка, где можно найти весьма многие духовные книги и священные предметы. Святогорская обитель безвозмездно ежедневно кормит сотни богомольцев, по праздничным же и воскресным дням – тысячи. В двух верстах от обители, на правой стороне Северного Донца, находится принадлежащий пустыни скит. преп. Арсения Великого, называемый «Святым Местом"" (Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. Издательский отдел Московского Патриархата. 1993. С. 1554–1555).

8

Некоторые дополнительные сведения о монахе Палладии вл. Арсений опубликовал в «Воспоминаниях о моем пострижении в монашество»: «Вообще этот старец, монах Палладий, оказался замечательным человеком во многих отношениях. Он происходил из благородного звания, ослеп в детстве, был обучен грамоте по слепой азбуке и помещен из Петроградского дворянского пансиона в Святогорский монастырь Татьяной Борисовной Потемкиной, благодетельницей монастыря. Прожил он в обители 60 лет» (Епископ Арсений Серпуховский. Духовная беседа. 1915 год. М. Печатня А. И. Снегиревой. [1916.] С. 3). Сами «Воспоминания...», как вошедшие в состав Жизнеописания, в помещенной в наст. томе «Духовной беседе» не воспроизводятся.

9

Этот местночтимый образ находился в иконостасе Покровского храма обители.

10

Гефсиманский скит при Троице-Сергиевой Лавре – основан в 1844 г. святителем Филаретом, митрополитом Московским (см. прим. 120) и наместником Лавры архимандритом Антонием (Медведевым, 1792 †12. 5.1877). В скиту был принят устав Саровской пустыни. Там хранилось немало безценных святынь: капля крови Христовой в золотом сосуде, часть древа Животворящего Креста Господня, ковчег с частью ризы Господней, камень от гроба Пресвятой Богородицы из Гефсиманской пещеры, корень масличного древа с места, где Спаситель молился о чаше, мощи святых; Иорданская икона Божией Матери из келлии преп. Иоанна Дамаскина, по преданию написанная им самим в благодарность за исцеление; распятие Спасителя, принадлежавшее преп. Феодору Студиту; схима преп. Сергия, в которой он был погребен; мантия преп. Серафима Саровского, лично полученная от него наместником Лавры Антонием; схимы святителя Митрофана Воронежского и Патриарха Никона. После закрытия Троице-Сергиевой Лавры (ноябрь 1919) часть братии перешла в Гефсиманский скит, а после ликвидации Черниговского монастыря (1922; см. прим. 10) – иноки и этой обители. В 1924 г. скит получил статус «сельскохозяйственной артели». В 1928 г. была закрыта последняя церковь скита, а братия была разогнана. В 1950-е гг. строения Гефсиманского скита были переданы военному ведомству, по распоряжению которого были взорваны. К скиту была приписана старинная часовня, сооруженная на том самом месте (в 10 верстах от Лавры), где некогда св. Стефан Пермский, проходя мимо обители Преп. Сергия, сделал последнему заочный поклон, на который, в свою очередь, ответил тем же и Великий Радонежский игумен, духовно прозревший близость св. Стефана.

11

Черниговский монастырь – в 1847 г. в Гефсиманском ските (см. прим. 9) поселился юродивый Филиппушка, впоследствии схимонах Филипп (Хорев, 9.11.1802 †18.5.1869) и ископал на севере от скита за прудом первую пещеру. Постепенно подобралась пещерная братия, в составе которой были его сыновья: Игнатий (позже иеромонах Галактион, †1900), Порфирий (позднее иеромонах Прокопий, †1905) и Василий (потом иеромонах Лазарь, †1.4.1915). Так было положено начало Пещерному отделению Гефсиманского скита. В средней молитвенной пещере святитель Филарет освятил пещерный храм во имя Св. Архистратига Михаила (27.9.1851), в который позднее была передана Чернигово-Гефсиманская икона Божией Матери (см. прим. 11). Псалмы в пещерах пелись по уставу св. Пахомия Великого. С 1873 г. Пещерное отделение стало центром московского старчества, что связано со служением там старца-утешителя о. Варнавы (см. прим. 12). В 1893 г. в Пещерном отделении был освящен храм в честь новопрославленной Чернигово-Гефсиманской иконы Божией Матери. С тех пор Пещерное отделение стало именоваться Черниговским монастырем. Он был закрыт властями в 1921 г. Служба в соборе продолжалась до осени 1922 г. Иноческое жительство в Черниговском монастыре возобновлено в начале июля 1990 г.

12

Чернигово-Гефсиманская икона Божией Матери – точный список XVIII в. несколько большего размера с Черниговско-Ильинской иконы Богородицы, написанный на полотне. Образ был получен священником Покровского в Хотькове монастыря о. Иоанном Алексеевым в благословение от одного лаврского монаха. Первое время он находился в его доме, где перед ним усердно молилась временно проживавшая там после смерти отца девица Александра Григорьевна Филиппова. Ею в 1826 г. и была получена в дар эта икона. В 1852 г. А. Г. Филиппова пожертвовала ее в Пещерное отделение Гефсиманского скита, где она находилась в левой части иконостаса пещерной церкви св. Архангела Михаила. Вскоре она прославилась многочисленными чудотворениями, первое из которых произошло 1 сентября 1869 г. Вскоре в честь чудотворной иконы был выстроен величественный пятиглавый храм в русском стиле XVII в. С закрытием собора осенью 1922 г., по ходатайству рабочих завода «Серп и молот», чудотворный образ был перенесен в Москву в храм Преп. Сергия, что в Рогожской Ямской слободе в Москве (ныне пл. Прямикова). Вплоть до закрытия там читали рукописный акафист Черниговской иконе Божией Матери (в пещерах перед образом читался акафист Благовещению Пресвятой Богородицы). А после закрытия и этого храма (1938) хранится у благочестивых людей «прикровенно, доступа к ней нет» (Православный путь. Джорданвилль. 1991. С. 124–125). Празднование иконе совершается 1 сентября и 14 апреля.

13

Иеромонах Варнава (Меркулов, 24.1.1831 †17.2.1906) Гефсиманский – старец-утешитель. Родился в семье крепостных крестьян Тульской губ. Находясь с отроческих лет под духовным руководством старца Геронтия, вступил в Троице-Сергиеву Лавру (1851), но уже через месяц перешел в Гефсиманский скит. Пострижен в рясофор; в мантию с именем Варнава (20.11.1866). Посвящен в сан иеродиакона (29.8.1871), а затем во иеромонаха (20.1.1872). Избран братией и утвержден священноначалием народным духовником Пещерного отделения. Вскоре он стал братским духовником Пещер (1890), а потом и духовником старцев Гефсиманского скита (1899). Блаженная кончина старца последовала в пятницу на первой седмице Великого поста 1906 г. в св. алтаре перед св. Престолом. В старческом служении о. Варнава подвизался 33 года, в Пещерах провел 47 лет. В настоящее время идет изучение материалов о возможности канонизации иеромонаха Варнавы. См.: Архим. Георгий (Тертышников). Житие преподобного иеромонаха Варнавы, старца Гефсиманского скита при Свято-Троице-Сергиевой Лавре. Фессалоники. 1995.

14

Иверский Выксунский монастырь в Ардатовском уезде Нижегородской губ. – первоначально существовал в качестве богадельни (1864–1875), переименован в Иверскую общину (1874). Главным занятием сестер, согласно составленным о. Варнавою правилам, была молитва. С 1887 г. – монастырь третьего класса. Сразу же после смерти старца-утешителя начались хлопоты выксунских монахинь о переносе тела усопшего в свою обитель, которые окончились безрезультатно. Также без последствий были оставлены ходатайства о переименовании монастыря в «Иверский Варнавинский». В монастыре имелись четыре храма: соборный – во имя Иверской иконы Божией Матери; под соборным, в склепе – в честь Собора Безплотных сил; больничный – в честь Успения Божией Матери и новый каменный – во Имя Пресв. Живоначальной Троицы.

15

Архиепископ Никон (Рождественский, 4.4.1851 †30.12.1918), Вологодский и Тотемский – выдающийся церковный деятель начала века, член Государственного совета (1907), церковный писатель. Окончил Московскую духовную семинарию, принял монашество (1880). Казначей Троице-Сергиевой Лавры (1893), председатель епархиального училища иконописания (1901). Хиротонисан во епископа Муромского, викария Владимирской епархии (1904). Епископ Серпуховской, викарий Московской епархии (1904–1906), епископ Вологодский и Тотемский (1906). В связи с назначением в 1912 г. членом Св. Синода уволен от управления епархией. Архиепископ (1913). Председатель Издательского совета при Св. Синоде. Кроме «Троицких листков», издатель «Божией нивы», «Троицких цветков», «Троицкой народной беседы» и «Троицкого слова». Оказывал постоянное покровительство духовному писателю С. А. Нилусу. С 1910 г. известен как автор постоянно публиковавшихся «Моих дневников» (до 1917). Похоронен в Троице-Сергиевой Лавре.

16

Архиепископ Евдоким (Мещерский, 1.4.1869 †1935), Нижегородский и Арзамасский – родился в семье псаломщика Владимирской губернии. Окончив Московскую духовную академию (1894), принял монашеский постриг (1894), преподавал в Новгородской духовной семинарии; магистр богословия (1898), сверхштатный экстраординарный профессор Московской духовной академии. Ректор Московской духовной академии (1903), архимандрит, доктор богословия. Епископ Волоколамский (1903); епископ Каширский, викарий Тульской епархии, архиепископ Алеутский и Северо-Американский (1914–1917). Участник Всероссийского Церковного Собора 1917–1918 гг. Архиепископ Нижегородский и Арзамасский (1918). Уклонился в обновленчество, подписав «Воззвание трех» (3/16.6.1922), один из основоположников обновленческого раскола, «митрополит Одесский» (1930). Председатель Высшего церковного управления (1923), председатель (1923), а затем постоянный член (1925) президиума обновленческого Синода. Запрещен в священнослужении и предан каноническому суду православного Собора Святителем Тихоном (2/15.4.1924). Еще св. прав. о. Иоанн Кронштадтский, которого, будучи студентом академии, посещал вл. Евдоким, предупреждал его, что обручать себя Господу надо трезво, с искусом и терпением, а не в лихорадке страсти. Этот чрезмерный восторг весьма заметен был уже в его речи при наречении во епископа: «Исповедую перед всей вселенной, что я любил Тебя всегда». После 3-летнего пребывания в Америке, приведшей его в восторг, он с презрением отзывался о России в следующих выражениях: «... Безпросветная тьма, курная грязная изба, мочальный хомут, допотопная соха, лапти, вонючий зипун, непролазная грязь, 5% грамотности и безпросветное пьянство, грубость нравов... тощий, убогий скот, убогие поля, отсутствие самых элементарных удобств жизни...» Большевицкий переворот был воспринят им восторженно: «Теперь на русской земле не стало ни первого, ни последнего, ни господина, ни раба, ни баловня судьбы, ни обреченного на вечные страдания... Да будут же благословенны дни октября, разбившие рабские узы и даровавшие народу истинную свободу» (В. А. Фловский. Епископ Варнава (Беляев), святитель и затворник, принявший подвиг юродства // Православная жизнь. Джорданвилль. 1993. № 3. С. 18). Одним из самых позорных деяний было его соболезнование по поводу смерти Ленина: «Председателю М. И. Калинину. Священный Синод Русской Православной Церкви выражает вам свое сожаление по случаю смерти великого освободителя нашего народа из царства векового насилия и гнета на пути полной свободы и самоустроения. Да живет же непрерывно в сердцах оставшихся светлый образ великого борца и страдальца за свободу угнетенных, за идеи всеобщего подлинного братства и ярко светит всем в борьбе за достижение полного счастья людей на земле. Мы знаем, что его крепко любил народ. Пусть могила эта родит еще миллионы новых Лениных и соединит всех в единую великую братскую никем неодолимую семью. И грядущие века да не изгладят из памяти народной дорогу к этой могиле, колыбели свободы всего человечества. Великие покойники часто в течение веков говорят уму и сердцу оставшихся больше, чем живые. Да будет же и эта отныне безмолвная могила неумолкаемой трибуной из рода в род для всех, кто желает себе счастья. Вечная память и вечный покой твоей многострадальной, доброй и христианской душе. Председатель Священного Синода митрополит Евдоким». Недаром блаженная Мария Ивановна Дивеевская звала его «красной свечой» и «красным архиереем», распевая о нем частушку: «Как по улице, по нашей, Евдоким идет с Парашей, порты синие худые, ноги длинные, срамные». Обращаясь к нему, митрополит Антоний (Храповицкий) в письме от 19.9.1923 предупреждал: «Да, для Вас все кончено: и бытие Божие, и безсмертие души, и будущий загробный суд [...] Конечно, Вам трудно теперь не поступаться на всяком шагу своими прежними святыми убеждениями. Имея любовниц и детей незаконных, Вы по необходимости должны постоянно озираться на все стороны и трепетать обличения, изгнания и бедности. [...] Покайтесь: ведь жить осталось нам немного; хотя Вы и мой ученик и, увы, постриженник, но и Вам 55 лет скоро исполнится, а при своих слабостях очень долго жить не будете, и на суде Божием ни евреи, ни нигилисты за Вас не заступятся» (Архиепископ Никон (Рклицкий). Жизнеописание блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого. Т. VI. Издание Северо-Американской и Канадской епархии. 1960. С. 132–133). Снял с себя сан, женился. С 1924 г. жил в Гагре, где и скончался, не соединившись с Православной Церковью. Погребен на Ваганьковском кладбище в Москве.

17

Подробнее см. в очерке «Строитель Зосимовой пустыни схиигумен Герман» в третьем томе наст. изд.

18

См. прим. 202

19

Иеромонах Исидор (Иоанн Андреевич Козин или Грузинский, 1814 или 1833 †4.2.1908) – старец Гефсиманского скита. «Еще нося в лоне своем Иоанна, – писал духовный сын старца о. Павел Флоренский, – мать его ходила в Саров к Старцу Серафиму; Святой вызвал ее из громадной толпы народа, поклонился ей при всех до самой земли и предсказал, что от нее произойдет великий подвижник и что имя ему будет Исидор». Поступил в Гефсиманский скит (1852). Был келейником у архимандрита Антония (Медведева, 1792 †1877), наместника Троице-Сергиевой Лавры. Пострижен в мантию одновременно с о. Германом Зосимовским (см. прим. 26); от Св. Евангелия их принял скитский старец иеросхимонах Александр (Стрыгин, 1810 †9.2.1878). Перешел в пустынь Св. Духа Параклит. Здесь был рукоположен во иеродиакона (1863) и иеромонаха (1865), схиму впоследствии не принял по смирению. Год прожил на Старом Афоне, но за неимением средств вернулся в Россию и снова поселился в Параклите. Духовный отец старца-утешителя Варнавы Гефсиманского (см. прим. 12), называвшего о. Исидора «вторым Серафимом». Братский духовник Гефсиманского скита (с 1906).

20

Имеется в виду Молитва о пяти язвах Спасителя, которой учил молиться своих чад духовных Старец Исидор

Полагая руку на чело, говори:

Господи, увенчанный терновым венцом в главу Твою, до крови и мозга, грехов моих ради;

Низводя руку на правую ногу, говори:

Иисусе, в правую ногу пробитый железным гвоздем грехов моих ради;

Полагая руку на левую ногу, говори:

Христе, в левую ногу пробитый железным гвоздем грехов моих ради;

Подымая руку на правое плечо, говори:

Сыне, в правую руку пробитый железным гвоздем грехов моих ради;

Переводя руку на левое плечо, говори:

Божий, и в левую руку пробитый грехов моих ради; и в ребро копием прободенный, от ребра источивый кровь и воду во искупление и спасение душ наших;

Богородицею вразуми мя.

Обратившись лицом к иконе Божией Матери, говори:

И Тебе Самой оружие пройде душу, да от многих сердец открыется источник покаянно благодарных сердечных слез всего человечества.

21

См.: Соль Земли, то есть Сказание о жизни Гефсиманского Скита иеромонаха Аввы Исидора, собранное и по порядку изложенное недостойным сыном его духовным Павлом Флоренским. Издательство Троице-Сергиевой Лавры. 1909 (1-е изд. в журнале «Христианин». 1908. № 10–11; 1909. № 1, 5).

22

Пустынь Св. Параклита – общежительная мужская пустынь, приписанная к Троице-Сергиевой Лавре, располагавшаяся от последней в 8 верстах в Александровском уезде Владимирской губернии. Основана в 1860 г. старцами-пустынниками, приглашенными наместником Лавры архимандритом Антонием. В 1861 г. был основан храм в честь Св. Параклита (т. е. Святаго Духа Утешителя), а позже еще один (находящийся под первым) – в память Обретения честной главы св. Крестителя и Предтечи Господня Иоанна, в котором находился образ св. Предтечи, написанный на Св. Афонской Горе в XI в. Пустынь была известна двумя своими правилами: предписанием братии причащаться каждый месяц, а также недопущением в обитель женщин. Закрыта в 1929 г.

23

Преподобный Павел Препростой Египетский (V в.). Память 4 октября.

24

Иеромонах Порфирий – по взаимному соглашению с женой поступил в монастырь, келейник старца Варнавы Гефсиманского (см. прим. 12). Позже – старец и духовник Черниговского монастыря, а затем и Гефсиманского скита. «Радушный, ласковый и немудреный, – вспоминала о нем Н. А. Верховцева (†1993), – на вид простец, он обладал громадной силой благодатного воздействия духа своего на прибегающих к его руководству умных и высокоразвитых людей. Отец Порфирий вел оставленную ему старцем Варнавой обширную переписку с духовной его паствой. [...] Господь сохранил батюшку отца Порфирия за небесное предстательство его возлюбленного старца от уз и заточения. Мирно скончался он, хоть и в сокровенном уголке, но в окружении оберегавших его чад духовных» (Верховцева Н. А. Сергиев Посад. (Страницы воспоминаний) // Московский журнал. 1992. № 10. С. 12).

25

Смоленская Зосимова пустынь в Александровском уезде Владимирской губернии – основана в конце XVII в., несколько раз упразднялась и вновь восстанавливалась, с 1867 г. приписана к Троице-Сергиевой Лавре, но окончательное и устойчивое существование получила в конце XIX в. В 1920 г. Зосимову пустынь превратили в сельхозартель, а в 1923 г. – закрыли (последняя Литургия была отслужена 5.5.1923 – на след, день после Вознесения). Начало возрождению обители положило письмо иеромонаха Троице-Сергиевой Лавры Филадельфа (Боголюбова), в схиме Моисея, епископу Владимирскому Евлогию с просьбой об открытии пустыни, написанное 15.3.1992, в день чествования Державной иконы Божией Матери. Летом 1992 г. в обитель приехали первые монахи; 20.6.1993, в день памяти Всех Русских Святых был освящен придел во имя Препп. Зосимы и Савватия, Соловецких чудотворцев храма Смоленской иконы Божией Матери. 26.7.1994 в пустыни состоялось торжество прославления святого угодника Владимирской земли преп. Зосимы, как местночтимого святого.

26

Архимандрит Павел (Глебов, †1904) – наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры (1891–1904), строитель Зосимовой пустыни (см. прим. 24), где был погребен.

27

Схиигумен Герман (Гавриил Симеонович Гомзин, 20.3.1844 †17.1.1923) – родился в Звенигороде Московской губ. в благочестивой семье стекольщика (отец его, Симеон Матвеевич Гомзин, завершил свои дни рясофорным монахом Гефсиманского скита). Учился живописи у известного художника И. И. Иванова. Вступил в число братии Гефсиманского скита (20.2.1868, на 2-й седмице Великого поста). Пострижен в рясофор (25.6.1870), а потом в мантию (29.11.1877) с наречением имени Герман – в честь святителя Германа, архиепископа Казанского. Наряду с прочими, проходил иконописное послушание. Ему принадлежали Черниговская и Скорбящая иконы Божией Матери. Им были поновлены почти все иконы пещерного храма, а также образа и настенные росписи Иверской часовни. Написаны им были портреты своего духовника старца Александра (Стрыгина, 878) и скитоначальника архимандрита Антония (Медведева, †1877). К этому времени относится его переписка со свят. Феофаном Затворником, впоследствии изданная под названием «Ответы Епископа Феофана, Затворника Вышенской пустыни на вопросы инока о молитве» (2-е изд.. М. 1910). Рукоположен во иеродиакона (5.7.1880) и иеромонаха (17.8.1885). Братский духовник Гефсиманского скита (13.3.1892), духовник больницы и богаделенного скита (1893). Среди его духовных чад были будущие митрополит Антоний (Храповицкий), епископ Арсений (Жадановский), игумения Иоанна – настоятельница Борисоглебской Аносиной пустыни (см. прим. 111). По благословению старца Варнавы Гефсиманского, с 12-ю учениками перешел в Зосимову пустынь, приняв настоятельство (26.9.1897). Иконы его письма (всего – 24) украшали соборный храм пустыни и келлии монахов. Среди них были образы Нерукотворного Спаса, Успения Богородицы, Черниговской и Тихвинской икон Божией Матери, изображение основателя пустыни схимонаха Зосимы. Из множества монастырских уставов он выбрал устав Саровской обители. Стремясь устроить внутреннюю духовную жизнь обители на основах старчества, процветавшего в Оптиной пустыни, о. Герман способствовал тому, чтобы характерной чертой Зосимовой пустыни стало откровение помыслов и всецелое послушание старцу-духовнику. Владыка Серафим (Чичагов) писал: «О. игумен Герман опытно изучал иноческую жизнь еще под духовным водительством известного старца Гефсиманского скита иеросхимонаха Александра, питомца основателя старчества в Оптиной пустыни о. иеросхимонаха Льва, и был в духовном общении с известным святителем-затворником Феофаном. Духовная опытность о. Германа и знание им всех сторон монашества содействуют спасительному устроению монашеской жизни в Зосимовой пустыни, которая имеет характерную особенность иночества – старчество. Этим благодатным даром обладал, как известно, основатель пустыни схимонах Зосима...» В результате наветов был ненадолго переведен в Махрищский монастырь (14.9–4.11.1909). Епископом Арсением (Жадановским) пострижен в великую схиму (28.7.1916). Скончался схиигумен Герман незадолго до закрытия обители. Погребен в пустыни.

28

Иеросхимонах Алексий (Феодор Алексеевич Соловьев, 17.1.1846 †19.9.1928) – родился в Москве в приходе Симеона Столпника в семье священника. После окончания Московской духовной семинарии (1866) и женитьбы (12.2.1867) на Анне Павловне Смирновой (†27.1.1872) рукоположен во диакона (19.2.1867) и назначен в храм Св. Николая в Толмачах. Рукоположен во иереи (4.6.1895) и определен пресвитером в Большой Успенский Собор Кремля. Переехал в Зосимову пустынь (24.10.1898), пострижен игуменом Германом (30.11.1898) с именем Алексий, в честь святителя Алексия, митрополита Московского. Постепенно к старцу Алексию за духовным советом и утешением стали стекаться люди со всех концов России. К нему (как и к о. Герману) за духовным советом обращалась и преподобномученица Вел. Княгиня Елизавета Феодоровна. Ушел в затвор (6.6.1916). Участвовал в монашеском съезде в Троице-Сергиевой Лавре (июль 1917), где был избран на Всероссийский Церковный Собор. Именно он, после литургии в храме Христа Спасителя, вынул из ларца перед образом Владимирской иконы Божией Матери жребий с именем Патриарха – Святителя Тихона. Пострижен в схиму (1919) с тем же именем – в честь Алексия человека Божия. После закрытия Зосимовой пустыни переехал вместе со своим келейником о. Макарием в дом духовных своих детей в Сергиевом Посаде на улице Дворянской. Там он и скончался. 26.7.1994 одновременно с прославлением преп. Зосимы состоялось перенесение мощей старца Алексия с городского кладбища Сергиева Посада в Зосимову Пустынь.

29

Протоиерей Алексий Мечев (17.3.1859 †9.6.1923) – настоятель московского храма Свят. Николая в Кленниках (на Маросейке), старец в миру. Подробнее см. в воспоминаниях вл. Арсения «Отец Алексий Мечев» в третьем томе наст. изд.

30

Анна Петровна Мечева скончалась 29 августа 1901 г. от «сердечной болезни». Похоронена была в Москве на Лазаревском кладбище, где ранее были погребены родители о. Алексия. Между прочим родитель о. Алексия – Алексей Иванович Мечев – был регентом Чудовского митрополичьего хора.

31

Митрополит Евгений (Зернов, 1877 †20.9.1937), Горьковский – родился в Москве в семье диакона. Окончил Московскую духовную академию (1902), принял монашество, рукоположен сначала в иеродиакона, а потом – во иеромонаха, преподавал сектоведение в Черниговской духовной семинарии. Архимандрит (1906), ректор Иркутской духовной семинарии. Хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии (20.1.1913). Епископ Приамурский и Благовещенский (11.6.1914, с 1923 – архиепископ). Арестован (27.8.1923). Член Св. Синода (май 1924). В заключении на Соловках (1924–1926), принимал участие в составлении «Памятной записки Соловецких епископов». В ссылке в Зырянском крае (1926–1929). Жил в Котельничах Вятской епархии (1929). Назначен в Белгородскую епархию (26.8.1930), но епархией не управлял и назначение отменено. Занимает разные кафедры (1931–1934). Митрополит Горьковский (16.5.1934), фактически епархией не управлял. Арестован (1935) и приговорен к трем годам заключения. В Карагандинском лагере был приговорен к расстрелу. Расстрелян.

32

Митрополит Арсений (Стадницкий, 22.1.1862 †23.2.1936), Ташкентский и Туркестанский – родился в Бессарабской губернии в семье священника. Окончил Кишиневскую духовную семинарию (1880), преподавал в ней, а потом в Единецком духовном училище. Окончил Киевскую духовную акадедмию (1885) со степенью кандидата богословия. Магистр богословия, пострижен в мантию (1895). Иеромонах (1896), инспектор, а позже ректор Новгородской духовной семинарии. Настоятель монастыря св. Антония Римлянина, архимандрит. Инспектор Московской духовной академии (1897), Ректор Московской духовной академии (1898). Хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии (февр. 1899). Епископ Псковский и Порховский (1903–1910). Доктор церковной истории (1904), ученый археолог. Член (1905), позже – председатель Учебного комитета при Св. Синоде. Архиепископ, член Государственного совета (1907). Архиепископ Новгородский и Старорусский (1910–1933, с 1917 – митрополит). Член Всероссийского Церковного Поместного Собора 1917–1918 гг., один из трех кандидатов на Патриарший Престол. Привлечен к суду вместе со Святителем Тихоном (1922), отбывал ссылку в Средней Азии. Постоянный член Временного Патриаршего Св. Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя митрополите Сергии (Страгородском). Фактически в заседаниях не участвовал. Митрополит Ташкентский и Туркестанский (1933 – 1936). Скончался в Ташкенте, погребен там на городском кладбище.

33

Вифанский Спасов монастырь, приписанный к Троице-Сергиевой Лавре, основан архиепископом (позже митрополитом) Платоном (см. прим. 196) в 1783 г. и окончательно устроен в 1787 г. До 1797 г. монастырь именовался пустынью. По указанию Императора Павла I при обители была устроена духовная семинария. В храме Преображения Господня, построенном митрополитом Платоном, по воспоминаниям современника, особенно замечательным был иконостас, «устроенный на искусственной горе, в виде Фавора, работы скульптора Конона Пескова. Гора покрыта мхом и цветами, под нею рог единорога, весом 2 пуда 17 фунтов, олений рог и китовые позвонки. Между иконами в этой церкви замечательны: образ Воскресения Христова, сделанный из камней и горных пород Сибири; резные изображения из кости – поклонения волхвов, Спасителя, Иоанна Предтечи и святителя Димитрия Ростовского; икона-картина Марии Магдалины, писанная на яшме, Рафаэлевой школы». В другом описании читаем: «Внутри храма Преображения сделана искусственная гора, наподобие горы Фаворской, и на вершине ее алтарь с круглым резным иконостасом, украшенным цветными стеклами и позолотой. По обеим сторонам горы устроены лестницы, которые ведут к южным и северным дверям алтаря, где в углублении, на горнем месте, сохранилось седалище преосвященного Платона и над ним рипиды, которые употреблялись во время его священнодействия. В алтаре замечательна икона, присланная королем Франции Людовиком XVI в дар митр. Платону, и резное из кости изображение «Поклонение волхвов» – вклад Императрицы Марии Феодоровны». Другой храм, построенный в Вифании митрополитом Платоном, – в честь воскресения Лазаря (под церковью Преображения Господня) – «имеет вид пещеры. В образ Воскрешения Лазаря врезан камень из гроба Лазаря, привезенный в 1849 г. из Палестины. При гробнице Платона, находящейся в этом храме, помещается гроб Преп. Сергия, в котором были положены его мощи по обретении до положения их в серебряную раку. В этом храме находится перламутровый образ Рождества Христова, присланный Платону Иерусалимским Патриархом Авраамом». Библиотека Вифанской духовной академии насчитывала 10 000 томов, здесь же хранилась замечательная библиотека митрополита Платона и его богатый архив. При Вифанской обители находилось кладбище для иноков Троице-Сергиевой Лавры.

34

Димитрий Федорович Голубинский (†1903) – сын проф.-прот. Ф. А. Голубинского (1797 †22.8.1854). По окончании Московской духовной академии (1854) преподавал в ней физику и геометрию. По уставу 1869 г. кафедра была закрыта, но из уважения к заслугам Д. Ф. Голубинского для него была оставлена кафедра естественно-научной апологетики. Лучшими его трудами считались: «Христианские размышления об устройстве земли», «Из истории естественно-научной апологетики в России» и др. Схожую характеристику находим в мемуарах митрополита Евлогия (Георгиевского, 1868 †1948): «Замечательный человек был и профессор Дмитрий Федорович Голубинский (сын знаменитого философа протоиерея Ф. А. Голубинского). Он читал естественно-научную апологетику – предмет, который ему было поручено читать пожизненно. Это был живой святой. Он напоминал юродивого. Одевался плохо, носил костюм фасона прошлого века; был другом всей нищей братии в Сергиевском Посаде, которая ходила за ним толпой. Каждое утро он молился у гроба Преподобного Сергия. Смирением он отличался необычайным. Один студент приехал впервые в Академию, вошел в ворота и видит: невзрачный старичок... Студент ему и крикнул: «Сторож, донести-ка мои чемоданы!» Старичок донес. А потом на экзамене – о ужас! – он за экзаменационным столом... Был Д. Ф. Голубинский большой любитель астрономии. В морозную, звездную ночь, весь завернутый в платки, уставит, бывало, на дворе телескоп и зовет нас: «Идите, идите смотреть, луна видна, горы на ней...» Помню, показывал он нам волшебный фонарь – портреты знаменитых людей: профессоров, ученых, святителей..., а потом показал Малешота, Карла Фогта, Штрауса... и при этом сделал заключение: «Смотрите, как неверие и соединенная с ним безнравственная жизнь искажает лицо человека». Студентам это показалось убедительным, и они разразились аплодисментами. Все над ним подсмеивались, а благотворное влияние он все же оказывал. Когда он умер, вся посадская беднота его оплакивала» (Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М. 1994. С. 44). Жил холостяком близ Ильинской церкви в Сергиевом Посаде. Воспоминания его опубликованы в «Прибавлениях к творениям Св. Отцев» (1863. Ч. XXII).

35

Речь о протоиерее Евгении Александровиче Воронцове (†1925) – профессоре еврейского языка и библейской археологии. Отличаясь редкостной эрудицией, свободно владея множеством древних и современных языков, он, тем не менее, был человеком маловерующим: академический храм он посещал раз в год, на Пасху, где читал Евангелие на еврейском языке. Революция подорвала его благополучие, вызвала разочарование в своей науке. Свою богатейшую библиотеку он раздал своим ученикам, а сам приблизился к Церкви. Стал часто бывать в академическом храме (особенно когда храм вынужденно обосновался за стенами Лавры – в Пятницкой церкви), произносил там глубокие по содержанию, но непонятные для большинства верующих, проповеди. Отказавшись от заведывания отделом восточных книг и рукописей в Румянцевском музее в Москве, стал настоятелем Пятницкой церкви. См.: Волков С. А. Последние у Троицы. Воспоминания о Московской духовной академии. 1917–1920. СПб. 1995. С. 123–133.

36

Архиепископ Анастасий (Грибановский, 6.8.1873 †9.5.1965), Кишиневский и Хотинский – родился в семье приходского священника Тамбовской губернии. Окончил Тамбовскую духовную семинарию и Московскую духовную академию (1897) со степенью кандидата богословия. Иеромонах (1898), помощник инспектора Московской духовной академии. Инспектор Вифанской духовной семинарии (1900). Архимандрит (1901), ректор Московской духовной семинарии. Хиротонисан во епископа Серпуховского (29.6.1906). Епископ Холмский и Люблинский (1914), епископ Кишиневский (1915), архиепископ Кишиневский и Хотинский (1916). Участник Поместного Собора Российской Православной Церкви 1917–1918 гг. Синодом Румынской Православной Церкви устранен с кафедры после захвата Бессарабии Румынией (апрель 1918). Выехал в Константинополь для управления русскими православными общинами (1919). Избран председателем Русского комитета в Турции (24.4.1922). Наблюдатель за деятельностью Русской Духовной миссии в Палестине (1924). Возведен в сан митрополита (1935). Первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей (1938–1964). С 1951 г. в США.

37

Речь идет о митрополите Антонии (Храповицком, 17.3.1863 †28.7.1936), Киевском и Галицком. Родился в с. Ватагино Новгородской губ. в дворянской семье. После окончания Санкт-Петербургской духовной академии (1885) и пострига в мантию преподавал в Холмской духовной семинарии (1886). Исполняющий должность доцента (1887), потом (1888) доцент С.-Петербургской духовной академии, магистр богословия. Ректор С.-Петербургской духовной семинарии (1889), архимандрит. Ректор духовных академий: Московской (1890) и Казанской (1895). Хиротонисан во епископа Чебоксарского (7.9.1897). Епископ Чистопольский (1899), епископ Уфимский и Мензелинский (1900), епископ Житомирский и Волынский (1902, с 1906 – архиепископ, одновременно состоял Экзархом Вселенского Патриарха для Галиции и Карпатской Руси). Член Св. Синода (6.5.1912), член Государственного совета (1906–1907). Архиепископ Харьковский и Ахтырский (1914). Сразу же после февральской революции 1917 г. уволен на покой в Валаамский монастырь. Архиепископ Харьковский (19.8.1917, с 28.11.1917 – митрополит), митрополит Киевский и Галицкий (30.5.1918). Участник Поместного Собора Российской Православной Церкви 1917–1918 гг., один из трех кандидатов на Патриарший Престол, член Патриаршего Св. Синода. Временно управляющий Екатеринодарской епархией, глава Высшего Церковного Управления в Новочеркасске (1918). Первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей. Перед кончиной принял схиму.

38

Сочинение о преп. Макарии Египетском публикуется в наст. изд. во втором томе.

39

Священномученик митрополит Владимир (Богоявленский, 1.1.1848 †25.1.1918) – в 1898–1912 гг. был митрополитом Московским, в 1912–1915 гг. митрополитом Санкт-Петербургским, в 1915–1918 гг. – митрополитом Киевским и Галицким. Один из старейших иерархов России, единственный, который последовательно занимал все три митрополичьи кафедры. Зверски убит большевиками. День его мученической кончины решением Всероссийского Поместного Церковного Собора стал «днем ежегодного молитвенного поминовения всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников» (Определение 5/18.4.1918). Причислен к лику святых Архиерейским Собором Российской Православной Церкви 1992 г.

40

Игумен Иерофей (в миру Иван Петрович Мелентьев, 1828 †21.9.1920) – происходил из купцов г. Кадома. Саровскую пустынь посещал с детства. Поступил в пустынь в 1865 г., был послушником при казначее, пострижен в монахи (1874), рукоположен во иеромонахи (1883), избран в казначеи (1888). 9 октября 1894 г. стал четырнадцатым настоятелем Саровской пустыни. Именно в годы его управления обителью состоялось прославление преп. Серафима Саровского. Примечательно, что сам о. Иерофей не был среди сторонников Саровских торжеств, опасаясь, что стечение богомольцев и приток больших средств отрицательно скажется на спокойной жизни пустыни и моральном состоянии монахов.

41

Блаженная Паша Саровская (схимонахиня Параскева, ок. 1790–1800 †22.9.1915) – в Серафиме-Дивеевском монастыре с 1884 г.

42

Елена Ивановна Мотовилова (урожденная Мелюкова, 17.5.1823 †27.12.1910) – племянница первых Дивеевских насельниц Прасковьи и Марии Семеновны Мелюковых, супруга Николая Александровича Мотовилова (3.5.1809 †14.1.1879), именовавшего себя «служкой Божией Матери и Серафимовым», хранительница его архива. Возможно, именно от Е. И. Мотовиловой получил будущий владыка Арсений (Жадановский) извлечение из записок ее супруга о преп. Серафиме, хранившиеся впоследствии в архиве иеромонаха Серафима (Орлова, 29.6.1890 †25.1/7.2.1975):

«Извлечение из воспоминаний Е. И. Мотовиловой из записок ее мужа Н. А. Мотовилова о преподобном Серафиме.

Так будет время, говорит батюшка о. Серафим, когда нечестие архиереев русских превзойдет то нечестие архиереев греческих, которое было во времена Императора Феодосия Юнейшего (См. Четии Минеи. 4 авг. Память 7 отроков Ефесских) и исполнится сказанное: «Приближаются ко мне люди сии устами своими и чтут Мя языком, сердца же их далече отстоят от Меня. Но тщетно чтут Меня, уча учением заповедям человеческим». Ибо под предлогом церковного и христианского прогресса, в угоду требованиям мира сего, будут изменять и извращать догматы (учение) и уставы Святой Церкви (Исая, 19:13» – рукописная пометка на полях машинописи. – С. Ф.), забывая, что они имеют начало от Самого Господа Иисуса Христа, научившего и давшего указания Своим ученикам, Св. Апостолам, о создании Церкви Христовой и ее правил, и заповедавшего им: «Шедше научите все народы тому, что Я заповедал вам» (Мф. 28:19).

Отсюда доныне сохранились дошедшие до нас правила и предания Св. Апостолов, которые разъяснены и утверждены окончательно раз навсегда и Св. Преемниками – Св. Отцами, руководимыми Духом Святым на семи Вселенских Соборах.

«Горе тому, кто одно слово убавит или прибавит, говорит батюшка о. Серафим, – наша Церковь не имеет никакого порока; горе тому, кто дерзнет внести какие-нибудь изменения в Богослужение и уставы той Церкви, которая есть «Столп и утверждение Истины» и о которой Сам Спаситель сказал, что даже врата ада не одолеют ее; т.е., что она пребудет неизменно до конца – до второго пришествия.

Всякое желание внести якобы усовершенствование, изменения в правила и учение Св. Церкви, есть ересь, желание создать свою особую Церковь по измышлению разума человеческого, отступление от постановления Духа Святаго и есть хула на Духа Святаго, которая не простится во век. Так поступали и будут поступать все отпавшие от единения со Святой Апостольской Церковию, о чем Апостол Павел говорит: «Такие апостолы – лукавые делатели принимают вид апостолов Христовых и не удивительно, ибо и сам сатана принимает вид Ангела Света, поэтому не великое дело, что и служители его принимают вид служителей правды, но конец их по делам их». (2Кор. 11:13–14).

По этому пути пойдут архиереи Русской земли и духовенство и гнев Божий поразит их. Иисус Христос вчера, днесь и во век все тот же и учения заповедей Его и все постановления утверждены Им раз навсегда без изменения, ибо все это есть истина, принесенная с Неба Самим Сыном Божиим. Науки, учения человеческие должны подлежать изменению в своем развитии, усовершенствовании, но данное нам Божественное учение не может быть изменено людьми, как неизменяем Сам Господь, установивший Св. Церковь и ея Таинства, поэтому, говорит батюшка о. Серафим, умствованиям человеческим здесь нет места. Почему Апостол и говорит: «Аще мы, или Ангел с Небесе благовестит вам паче, еже благовестихом вам, анафема да будет» (Гал. 1:8).

И вот тогда-то произойдет то, о чем батюшка о. Серафим, часто говорил всем: «Не то будет диво, что мои кости поднимут, а то будет диво, когда убогий Серафим плоть свою перенесет в Дивеев. Тогда Дивеев будет диво всемирное, ибо из него изведет Господь Бог Свет Спасения не только для России, но и для всего мира во времена антихриста. Антихрист родится в России между Петербургом и Москвой, в том великом городе, который образуется (по соединении всех племен славянских с Россией) из Москвы и Петербурга, будет столицей русского народа и назван Москва-Петроградом, или градом конца, как его именует Господь Бог – Дух Святый.

До рождения антихриста в Церкви Русской будет Патриарх, затем будет созван 8 Вселенский Собор, цель которого: 1. Последнее предупреждение миру против всеобщего антихристианского ослепления – отступления от Господа Иисуса Христа; 2. Также для объединения и воссоединения всех Святых Христовых Церквей против назревающего антихристианского направления под единую Главу – Христа Жизнедавца и под единый покров Его Пречистой Матери; 3. Для окончательного проклятия всего масонства, франкмасонства, иллюминатства, якобинства и всех подобных партий, под какими бы названиями они не появлялись, главные руководители которых имеют одну единую цель: под предлогом полного равноправного благоустройства земли с помощью нафанатизированных ими людей вызвать анархию во всех государствах и разрушить христианство во всем мире, и, наконец, силою золота, сосредоточенного в их руках, подчинить весь мир антихристианству в лице единого самодержавного богоборного царя – одного над всем миром.

До рождения антихриста произойдет продолжительная война и страшная революция в России. По точному выражению о. Серафима, «превышающая всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее: бунт Разинский, Пугачевский, Французская Революция ничтожны в сравнении с тем, что будет в России, произойдет гибель многих верных отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей, осквернение Церквей Господних, уничтожение и разграбление богатства добрых людей; реки крови русской прольются, но Господь помилует Россию и приведет ее путем страданий к великой славе.

Сатана был первый революционер и через то спал с Неба и между учением последователей его и учением Господа Иисуса Христа нет ничего общего, здесь огромная пропасть; Господь (через делание данных Им заповедей) призывает человечество на Небо, где обитает правда, дух тьмы обещает устройство рая на земле. Почему попытки лиц (даже духовных) доказать, что эти учения вытекают одно из другого, что они сходны между собой, слить эти учения воедино, помирить Бога с Велиаром, есть дело безумное и не только Богу не угодное, но даже Богопротивное. И Господь, о сем предупреждая, сказал: «Многие придут под именем Моим и будут говорить, что это Я» (т.е. многие похожее на Мое будут проповедывать) – не верьте им». Собака белая, черная, пестрая, – все останется собакой, так все тайные и явные революционные общества, под какими названиями они не появлялись бы и какой бы благовидной видимостью они не прикрывались, имеют одну общую цель – борьбу и разрушение христианства, подготовляя почву антихристианству в лице грядущего в мир антихриста.

Евреи и славяне суть два народа судеб Божиих, сосуды и свидетели Его, ковчеги нерушимые, прочие же все народы как бы слюна, которую извергает Господь из уст своих. За то, что евреи не приняли и не признали Господа Иисуса Христа – они рассеяны по лицу всей земли, но во времена антихриста множество евреев обратится ко Христу, т.к. поймут, что ошибочно ожидаемый ими Мессия есть никто иной, как тот, про которого Господь наш Иисус Христос сказал: «Я пришел во имя Отца Моего и не приняли Меня, иной придет во имя свое и примут его». Итак, несмотря на великое их пред Богом преступление, евреи были и есть возлюбленный Богом народ. Славяне же любимы Богом за то, что до конца сохраняют истинную веру в Господа Иисуса Христа, совершенно отвергнут антихриста и не признают его Мессией, и за это удостоятся великого благоволения Божия – будут первый и всемогущественный язык на земле, и другого царства, более могущественного Русско-Славянского в мире не будет, и сие и глаголал Господь Бог устами древних пророков Святого Израильского Божьяго народа. Изыдет из уст Его глагол и не возвратится к Нему тот дóндеже исполнит вся елико восхоте душа Его.

Во Израиле родился Иисус Христос – истинный Богочеловек – Сын Бога Отца – наитием Святаго Духа, а среди русских родится истинный антихрист бесочеловек, сын жены блудницы из Данова поколения и сын диавола чрез искусственное перенесение к ней семени мужского, с которым вместе вселится в утробу ее дух тьмы. Но некто из русских, доживши до рождения антихриста (подобно Симеону Богоприимцу, благовестившему отрока Иисуса и возвестившего рождение Его миру) – проклянет рожденного и возвестит миру, что он есть истинный антихрист» (Россия перед Вторым пришествием. С. 404–408).

43

Архиепископ Иннокентий (Пустынский, 1869 †1935? 1942?), Туркестанский и Ташкентский – уроженец Вологодской губ. После окончания Киевской духовной академии (1893) пострижен в монашество (1894) и рукоположен во иеромонаха. Помощник инспектора (1897), а позже (1898) инспектор Московской духовной академии. Инспектор Петербургского духовного цензурного комитета (1899), архимандрит. Наместник Московского Чудова монастыря (начало 1903). Хиротонисан во епископа Аляскинского, первого викария Северо-Американской епархии (14.12.1903). Епископ Якутский и Вилюйский (1.5.1909), епископ Туркестанский и Ташкентский (25.6.1912, с 1918 – архиепископ). На покое (март 1923). Уклонился в обновленчество. «Архиепископ Курский и Обоянский» (1923), «митрополит Киевский и Галицкий» (1924), «митрополит Архангельский и Холмогорский» (1929). Духовный писатель.

44

Иверская-Московская икона Божией Матери – заветная святыня древней русской столицы. Список этот написан специально для Иверской часовни у Воскресенских ворот, построенной в память встречи в Москве Афонской Иверской иконы 13.10.1648. Точная копия Иверской иконы была привезена в Москву архимандритом Афонского Иверского монастыря Пахомием в 1666 г. и сперва поставлена в Николо-Греческом монастыре, а потом (19.5.1669) в особой часовне, находившейся при Воскресенских воротах, но внутри Китай- города (принадлежала Николо-Перервенскому монастырю). В 1722 г. часовня значилась каменной, а в 1723 г., во время Петровских гонений, закрыта (до 1727). Перестраивалась в 1745 г. Окончательный вид она приняла в результате строительных работ 1782 г. и дополнительных в 1801 г. «С раннего утра до позднего вечера, – свидетельствовал современник, – вы увидите всходящий по чугунным плитам во внутрь заповедной часовни московский народ всех слоев. Многие представители крупных московских фирм не начнут торгового дня, не побывав у Иверской. Редкий учащийся не зайдет к ней перед экзаменами [...] Сколько тут произнесено молитв, сколько излито скорбей! [...] Но при таком стремлении москвичей в эту часовню, лишь очень малая часть богомольцев видит подлинную икону, так как ее возят почти круглые сутки по домам людей, желающих принять ее у себя. Во всякий час вы можете встретить тяжелую громадную, влекомую шестью лошадями, карету, в которой на передней стороне помещена громадная икона с зажженным перед нею большим, утвержденным на полу фонарем. Чем-то отрадным, счастливым веет на вас при всякой такой встрече. И когда икону вносят в дома, проходящий народ поспешно к ней подбегает и прикладывается. Около полудня икону привозят к часовне, для смены духовенства, и иногда на четверть часа вносят в часовню. По большей же части оставляют ее в карете, у которой распахивают обе дверцы. Тогда народ, толкаясь, спешит поскорей приложиться, и приходится силой закрывать дверцы, когда надо тронуться дальше. Затем, поздней ночью, после полуночи, икона возвращается опять к часовне, куда ее вносят на более продолжительное время, но и тут она не остается одна. Вообще замечательно, что Московская Иверская икона есть, быть может, единственная в мире святыня, которая никогда не бывает заперта, никогда не остается без присутствия людей. Казалось бы, ночью, особенно в зимнее время, народа могло бы не быть у Иверской часовни. А между тем на чугунном помосте лестницы и на ближайших панелях стоит и ходит народ, ожидая возвращения иконы. [...] Побыв какие-нибудь полчаса в часовне, икона опять увозится. Желание принять ее у себя так велико у москвичей, что они не останавливаются перед ночными часами... И так изо дня в день лик Богоматери объезжает град Богоматери... Ведь Москва при начале ее могущества была митрополитом Петром и Великим Князем Иоанном Калитой посвящена Богоматери и называлась «домом Богоматери"" (Сказание о чудотворных иконах Богоматери и Ее милостях роду человеческому. Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь. 1993. С. 160–161). В 1918 и 1922 гг. часовня дважды подвергалась ограблению неизвестными злоумышленниками при попущении, а может быть, и при соучастии властей. В том же 1922 г. все оставшиеся ценности были уже изъяты большевиками, а сама часовня передана обновленцам. Часовня была снесена в 1929 г., а чудотворная икона перенесена в храм Воскресения Христова в Сокольниках, где она находится до сих пор. Часовня восстановлена и передана Церкви в 1995 г. В ней находится Иверская икона Божией Матери, специально для этого написанная на Св. Афонской Горе. Об Иверской иконе Божией Матери см.: Маевский В. А. Иверская Богоматерь на Афоне, в Москве и Белграде. Белград. 1932; Мерзлюкин А. С. История Иверской иконы Пресвятой Богородицы. Париж. 1967; Запарина Л. С. Непридуманные рассказы. М. «Трим». 1995. С. 275–283.

45

Часовня Великомученика и целителя Пантелеимона Русского на Афоне Пантелеимонова монастыря у Владимирских ворот Китай-города. В 1866 г. со Св. Горы в Москву были принесены часть св. мощей влкмч. и цел. Пантелеимона и икона Божией Матери «Скоропослушница». Сначала они находились в специально для этого построенной небольшой часовне (1873, по проекту П. П. Зыкова) при Богоявленском монастыре. Молящихся было множество. По словам современника, «с раннего утра и до позднего вечера видите целыми группами входящих и выходящих людей, а также стоящих близ часовни в ожидании очереди приложиться к мощам св. великомученика и целителя Пантелеимона». В 1880 г. потомственный почетный гражданин И. И. Сушкин (его брат, архим. Макарий, был настоятелем Афонского Пантелеимонова монастыря) пожертвовал для строительства часовни земельный участок. Строительные работы по проекту архитектора А. С. Каминского начались в 1881 г. (освящение состоялось 2.6.1883). По размеру, красоте, убранству и местоположению в городе часовня имела вид настоящего храма. В 1932 г. власти закрыли часовню, а в 1934 г. снесли. В настоящее время на месте часовни находится сквер.

46

Часовня Боголюбской иконы Божией Матери в Варварской башне Китай-города. Еще в XVII в. на наружной стене Варварских ворот Китай-города, выходивших на Соляную площадь, была установлена Боголюбско-Московская икона Божией Матери (на этом образе, написанном в конце XVII в., Царице Небесной молитвенно предстоят св. блгв. Кн. Андрей Боголюбский, Святители Московские Петр, Алексий, Иона, Филипп, блаженные Василий и Максим Московские, Святитель Василий Великий, св. мч. Параскева, св. Симеон, сродник Господень, преп. Параскева, а также ап. Петр, св. Алексий, человек Божий, и преп. Евдокия). Во время чумы 1771 г. москвичи, узнав о чудесных случаях исцеления жителей Владимира, прибегавших к молитвам перед образом Боголюбской иконы Царицы Небесной, спустили икону с ворот и стали служить ей молебны. «В XIX в. июньское празднество в честь иконы обычно продолжалось в Москве три дня. Накануне, когда собирался народ, хор пел канон Пресвятой Богородице. Икону опускали со стены и устанавливали на возвышении. Служили молебны, народ поклонялся святыне. Начинался праздник благовестом ко всенощному бдению в храме во имя Всех Святых на Кулишках, расположенном неподалеку, и заканчивался крестным ходом, после которого икона снова утверждалась на своем месте – «на вратах». В 1880 г. по ходатайству митр. Московского Иннокентия была построена часовня у Варварских ворот, в которую перенесли чудотворный образ, а над вратами поместили его точный список, также прославленный чудотворениями» (Прот. А. Акимов. Московская Боголюбская икона Божией Матери / / Журнал Московской Патриархии. 1982. № 7. С. 16–17). В 1918 г. список иконы со стены, называвшийся «заместительница» (поскольку заменял главный, когда его уносили с крестными ходами), перенесли в храм Воскресения Христова в Сокольниках и поместили в украшенном киоте в приделе во имя первоверховных апостолов Петра и Павла (где он находится и до сих пор). Часовня была закрыта в 1923 г. (главная икона перенесена в храм Апп. Петра и Павла у Яузских ворот). Снесена в 1928 г.

47

Владимирский Княгинин Успенский женский монастырь – общежительная обитель,, основанная в 1119 г. Княгиней Марией (во иночестве Марфой), супругой Вел. Кн. Владимирского Всеволода Юрьевича. В 1311 г. монастырь был разорен татарами; возобновлен в н. XVI в., в 1855 г. пострадал от пожара, в 1865 г. восстановлен. В монастырском соборном храме в честь Успения Божией Матери (приделы Благовещения и Рождества Христова), построенного в 1200 г. (после реставрации освящался в 1902 г.), почивали мощи муч. Авраамия Болгарского (см. прим. 47). Там же были погребены супруги Св. блгв. Вел. Кн. Александра Невского – Кн. Александра и Кн. Васса, а также дочь Евдокия. В монастыре была еще теплая церковь во имя Казанской иконы Божией Матери с приделами Свят. Иоанна Златоуста и муч. Авраамия (XVI в.). При монастыре были школа, рукодельная мастерская и больница. Недавно обитель возвращена Русской Православной Церкви.

48

Святой Мученик Авраамий Болгарский (†1299) – родом из приволжских болгар; занимался торговлей. За исповедание христианства его соотечественники, магометане, подвергли тяжким пыткам и, наконец, отсекли ему голову. Русские купцы привезли его нетленные мощи во Владимир, где они почивали в Успенском соборном храме Владимирского Княгинина Успенского монастыря (см. прим. 46). На гробнице его лежали вериги, которые он носил под одеждой. Память 1 апреля.

49

Митрополит Макарий (Булгаков, 18.8.1816 †8.6.1882), Московский и Коломенский – русский богослов и церковный историк. По окончании курса Киевской духовной академии был назначен на кафедру русской церковной и гражданской истории. Перешел в Санкт-Петербургскую духовную академию (1842), где читал лекции по богословию. Хиротонисан во епископа Винницкого, викария Каменец-Подольской епархии (28.1.1851). Епископ Тамбовский и Шацкий (1857), епископ Харьковский (1859, с 1862 – архиепископ), архиепископ Литовский и Виленский (1869), митрополит Московский и Коломенский (1879). Среди многочисленных его сочинений особенно важны: «История Киевской духовной академии», «Введение в богословие», «Догматическое богословие», «История Русской Церкви» в 13 томах и др. Примечательно, что, будучи митрополитом Московским, вл. Макарий работал над фундаментальной «Историей Русской Церкви» на летней архиерейской даче в селе Черкизове за Преображенской заставой, куда впоследствии не раз выезжал на отдых и владыка Арсений (что нашло отражение в воспоминаниях и «Духовном дневнике» последнего). Отпевали митрополита Макария 12.6.1882 в Чудовом монастыре, а погребли в Успенском соборе Троице-Сергиевой Лавры.

50

Неточная цитата. Верная: «...достоин бо есть делатель мзды своея».

51

Митрополит Флавиан (Городецкий, 26.7.1840 †4.11.1915), Киевский и Галицкий – окончил юридический факультет Московского университета. По принятии монашества назначен начальником Православной миссии в Пекине. Перевел на китайский язык составленное им «Объяснение православного богослужения» и др. сочинения. Епископ Аксайский (1885), епископ Люблинский (1885), епископ Варшавский и Холмский (1891, с 1892 – архиепископ), экзарх Грузии (1898), архиепископ Харьковский (1901), митрополит Киевский и Галицкий (1903). За свою благочестивую жизнь ему было возвещено о грядущих судьбах России (см.: Всероссийский церковно-общественный вестник. 1915. Ноябрь).

52

Архиепископ Арсений (Брянцев, 27.8.1839 †28.4.1914), Харьковский – родился в семье дьячка. После окончания Смоленских духовных училища и семинарии поступил в Киевскую духовную академию, которую окончил (1867) со степенью магистра. Учительствовал. Рукоположен во священника (1868), служил в качестве законоучителя во многих мужских и женских учебных заведениях Киева. Ректор Таврической духовной семинарии (1893), протоиерей. Принял монашество (1875), удостоен сана архимандрита. Хиротонисан во епископа Ладожского, викария С.-Петербургской митрополии (1882). Ректор С.-Петербургской духовной академии (1883). Епископ Рижский и Митавский (1887). Изыскивая средства, построил много храмов, открыл немало приходских школ, ввел духовные беседы с народом, устроил библиотеки, издавал брошюры духовного содержания. Способствовали созданию Пюхтицкого Успенского женского монастыря и Троице-Сергиева монастыря в Риге. Архиепископ (1893). Архиепископ Казанский и Свияжский (1897), архиепископ Харьковский (1903). По воспоминаниям современников владыка Арсений был большим любителем церковного благолепия, службы любил длинные, торжественные, особенно ценил хорошее стройное пение.

53

Епископ Евгений (Бережков, 15.3.1864 †1922), Костромской и Галичский – уроженец Владимирской губернии. Окончил Московскую духовную академию (1897) со степенью кандидата богословия, принял монашество. Архимандрит (1899), ректор Владимирской духовной семинарии. Хиротонисан во епископа Сумского, викария Харьковской епархии (1905). Епископ Приамурский и Благовещенский (1909). Епископ Костромской и Галичский (1914). В 1918 г. епархией не управлял.

55

«Знаменательно, – писал С. А. Нилус, – что, начиная с отца Серафима, все наши великие старцы, все наши столпы Православия, основывают женские монастыри – таков о. Амвросий, о. Иоанн Кронштадтский, о. Варнава от Черниговской, о. Герасим из Тихоновой пустыни» (Нилус С. А. Великое в малом. Записки православного. Издание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 1992. С. 229). Имеются в виду основанные преп. Серафимом Серафимо-Дивеевский монастырь, преп. Амвросием Оптинским – Шамординская Казанская Горская пустынь, св. прав. о. Иоанном Кронштадтским – Иоанновский монастырь на Карповке (С.-Петербург) и Пюхтицкий Успенский монастырь, о. Варнавой Гефсиманским – Иверский Выксунский монастырь, старцем иеромонахом Герасимом (†1896) – женскую обитель Иверской Богоматери (где он и был погребен в подземной церкви).

56

Часовня Преп. Сергия Радонежского в Ильинских воротах Китай-города (северный угол Ильинки с Новой пл.) – принадлежала Гефсиманскому скиту при Троице-Сергиевой Лавре (см. прим. 9). Заложена 11.9.1862, освящена на след. год. В часовне были «прекрасные иконы Лавры, в том числе Владимирская Божия Матерь XV в.». Часовню сломали в 1927 г., а иконы передали в церковь Гребневской иконы Божией Матери.



Источник: Свете тихий. Жизнеописание и труды еписопа. Серпухого Арсения (Жадановского). В 3 т. Т.1. - Москва : Паломникъ, 1996. - 493 с.

Комментарии для сайта Cackle

Ищем ведущего программиста. Требуется отличное знание php, mysql, фреймворка Symfony, Git и сопутствующих технологий. Работа удаленная. Адрес для резюме: admin@azbyka.ru

Открыта запись на православный интернет-курс