III. Современное положение отечественных миссий

...Я всегда держался того убеждения, что верно поставленное дело образования инородцев (об них только хочу писать) может служить одним из лучших средств обращения их к христианству. А при настоящем соединении в лице графа Д.А. Толстого ведомства духовного и ведомства народного просвещения это становится и вполне удобоисполнимым. Его взгляд на этот предмет хорошо выражен в речи, сказанной им в 1866 году в Казанском университете. К сожалению, дело образования инородцев так неверно поставлено в здешнем крае, что более вредит обращению их к православию, чем пользует и, что особенно прискорбно, ошибочное направление тем сильнее проявляется, чем ближе образование их находится в русских руках.

Меня удивило замечание г. Болдонова, будто бы буряты-родители негодуют на передачу детям их событий из Свящ. Истории. Действительно, в Иркутской губернии, в одном Балаганском училище не преподаётся бурятам Закон Божий. От кого эта особенность зависела, не знаю; но хорошо знаю, что даже Забайкальские буряты-ламайцы нигде не негодуют на передачу их детям событий из Свящ. Истории. Агинское ведомство отличается особенным фанатизмом сравнительно со всеми прочими бурятскими ведомствами за Байкалом, но и там даже язычник-учитель преподаст символ веры и христианские молитвы детям язычников. Я сам испытывал в бурятских училищах мальчиков-язычников в знании закона Божия и бывшие при этом родители их весьма довольны оставались моими похвалами познаниям их детей в законе Божием.

Такое, по-видимому, странное явление объясняется понятием бурят о вере вообще, как одной из принадлежностей национальности. «Бог каждому народу дал свой язык и свою веру: след., все они святы, все божественны; но русская, как соединённая с лучшей цивилизацией и с господствующей национальность, есть первая вера, – всем верам вера; ламская вера – вторая, а шаманская, ныне существующая, есть поганая вера, служение диаволу, потому что первая вера, данная Богом бурятам, давно съедена овцами, когда родоначальник их неосторожно положил её (т. е. книгу с изложением веры) в стог сена. По поскольку русская вера есть первый предмет образования у русских, то, чтобы и буряту быть образованным по-русски, необходимо начинать с того же». Всё старое поколение грамотных бурят начинало образование с часослова и псалтыри.

Учебная администрация, к сожалению, большей частью этого не понимала, трактуя язычество, как какое-нибудь христианское неправославное исповедание. В преподавании закона Божия она видела какое-то посягательство на убеждения (как ни странно рассуждать об уважении к суеверным убеждениям идолопоклонников); потому вопреки желанию самих бурят-язычников вдруг ни с того, ни с сего являлись предписания учителям приходских бурятских училищ – не преподавать детям язычников Закона Божия. Когда в 1863 г. получено было такого рода предписание от Верхнеудинского смотрителя в Кударинском бурятском училище, один шестнадцатилетний мальчик тут же изъявил желание креститься, чтобы продолжать обучение св. истории, в Посольском монастыре. В 1866 г. исправляющий должность смотрителя Верхнеудинского уездного училища запретил священнику посещать Хоринское бурятское училище для преподавания закона Божия даже мальчикам-христианам, в том ошибочном убеждении, что этим отобьёт охоту у язычников отдавать детей в училище. Но когда весной 1867 года приехал он в Хоринское училище и стал продавать русские Евангелия крещённым мальчикам, между ними подходили и язычники с требованием Евангелия и, по отказе его удовлетворить их желанию, приобретали у него же Евангелия через христиан.

В уездных училищах нигде не преподаётся закон Божий бурятским детям и этим выразительно даётся им чувствовать, что они не русские, что у них есть своя вера, своя национальность. Жалкие плоды этого в образованных бурятах, получивших университетское образование, но не бросивших по гордости дикого идолопоклонства, Вам вероятно известны не менее, чем мне.

Впрочем, последнее обстоятельство является плодом не одного отказа в обучении бурят закону Божию. Были и есть положительные причины, развивающие в образованных бурятах национальную гордость.

Когда русское правительство принимало «мунгалов» в русское подданство, оно официально обязывало их не называться вперёд мунгалами, а «братскими мужиками». Архивы степных дум показывают, что до настоящего столетия деловым языком для бурят был язык русский. В учреждении о Сибирских инородцах монгольский язык является уже допущенным в делопроизводство, но пока только для переписки дум с инородными управами и родовыми управлениями. А теперь на нём составляются уже все общественные приговоры, представляющиеся высшему начальству края, на нём же часто подаются бурятами просьбы начальнику области, который для этого обязывается иметь при себе особого переводчика. Начальники из бурят и при знании русского языка предпочитают объясняться с русским начальством через переводчиков, потому что, в их глазах, так гораздо важнее и почётнее. Слабость самих русских уважать всё чужое также подмечена бурятами, и они готовы перед начальством показывать себя более бурятами, даже монголами, нежели как они себя чувствуют у себя дома.

Пробудив в бурятах сознание своей, особой от русской, национальности, нельзя было и образование их начинать с часослова и псалтыри. Нужно было ввести в их училища преподавание монгольского языка. Книжный монгольский язык, без нарочитого изучения его, не понятен бурятам; но этого, вероятно, не знала администрация, забывшая и то, что нашим монголам давно строго воспрещено даже называться монголами. За Байкалом он преподаётся во всех приходских бурятских училищах и даже в Селенгинской бригадной школе. Оставалось одно Кударинское училище, где монгольский язык ещё не преподавался. Буряты Кударинского ведомства все знают русский язык; некоторые знают и русскую грамоту; но монгольского языка, как и монгольской грамоты, никто из них не знает, как и Иркутские буряты. Несмотря на то в 1861 г. учебной администрацией назначен был туда учитель-монголист – бурят из Хоринского ведомства, и когда он выбыл из училища, его место долго было не занято, потому что не находили другого монголиста. Потом определён был русский. Как ни рационально было такое назначение, которому не могли не сочувствовать и сами буряты, в 1866 году его снова заменили монголистом – бурятом из Хоринского ведомства, несмотря на то, что в это время в училище в числе 18 учеников было только два язычника, а многие из христианских мальчиков не умели говорить по-бурятски. А в Читинском пансионе или прогимназии христианская администрация простёрла заботу свою на самое идолопоклонство, вызвав ламу в законоучители и обещав бурятам построить для их детей в Чите кумирню: (о чём сами буряты доселе и помышлять не могли, считая обучение своей вере делом одних лам, а кумиренным служением довольствуясь раз или два в год).

Что буряты не прогневались бы, если бы администрация оставила заботу о монгольском образовании их, доказательством может служить приходское училище при Селенгинской степной думе: там теперь другой год не преподаётся монгольский язык и, несмотря на то, от бурят не слышно никаких на то жалоб. Если бы и вообще, предоставив самим бурятам, если хотят, обучать детей своих монгольскому языку (только не в дацанах, в которых обучать детей запрещено Положением о ламайском духовенстве 1863 г.), в приходских инородных училищах, состоящих в ведении министерства народного просвещения, ввести преподавание исключительно одного русского языка, – потому что русское правительство должно заботиться только о русском образовании: – буряты не обратили бы на то никакого внимания, а общее образование весьма много выиграло бы через это. Теперь всякий бурятский начальник, знающий монгольскую грамоту, довольствуется ею одной при исполнении своих обязанностей, а без этого он по необходимости заботился бы об изучении русского языка и детей своих приучал бы к тому же. Между тем монгольский язык, имеющий одну буддийскую литературу, не даёт ему никакого образования, тогда как русский язык открывает ему все сокровища европейского образования. Делать переводы учебных книг с русского языка на монгольский, как предполагал бывший в Иркутске 1863 г. Комитет по этому предмету, значило бы, дав малую крупицу образования, ещё решительнее удалить бурят от источника образования русского языка. Вообще, насколько мы будем заботиться об образовании бурят на национальных началах, настолько будем удалять их от русского и вообще европейского образования. Ориенталисты, пожалуй, станут возражать против этого по естественной любви к своей специальности; но опыт свидетельствует, что не имеющие своей грамоты буряты гораздо ближе к русским и русскому образованию, нежели те, которые имеют её.

Я нарочно распространился об этом предмете, потому что с обрусением бурят идёт заодно обращение их к христианству, или, как они говорят, к русской вере. Забайкальский крещёный бурят страшно обиделся бы, если бы Вы назвали его бурятом, а не русским. Не знающие русского языка буряты здесь почти совсем не крестятся, потому что русскую веру почитают нераздельной с русским языком. Обрусение крещёных бурят есть и единственно верное средство к утверждению их в христианстве со всем потомством. С другой стороны, сколько бы ни учили бурята, без крещения он всегда будет считать себя бурятом и никогда не переделается в русского. Пример пред глазами: христианство сделало более двенадцати тысяч оседлых ясачных инородцев за Байкалом русскими, тогда как образование без христианства ни одного ещё бурята не сделало русским. Мало этого, образование без христианской веры пробуждает в буряте национальную гордость и он становится фанатиком самого невежества бурятского, потому только, что оно национальное.

Военный губернатор Забайкальской области в представлении своём к председательствующему в Совете главного управления Восточной Сибири от 5 января 1867 года, по поводу возбуждённого вопроса об устранении некоторых препятствий к обращению бурят к христианству, отвергнув нужду в таком уничтожении препятствий, рекомендует в замену христианства, учреждение смешанных школ для бурятских и русских мальчиков, подобно учреждённому им в Чите пансиону. Совершенно справедливо, что учреждение смешанных школ может содействовать обрусению бурят (хотя этим ещё не отрицается нужда для них христианской веры); но это дело до́лжно вести далеко не так, как ведеёся оно в Чите) где хотя и выводят их на сцену в спектаклях и маскарадах и учат танцам; но зато не менее того развивают в них и чувство национальной гордости. Не повторяя сказанного об обучении языческому суеверию через ламу (чего не делают сами буряты), исключительные поощрения и некоторого рода заискивания, которые ежедневно видят они со стороны администрации, осязательно дают им чувствовать, что этим они обязаны своему бурятизму, и тем крепче заставляют их держаться своей уважаемой национальности. Что они одеты в сюртуки, пляшут и говорят по-русски, это нисколько не помешает им впоследствии писать прокламации, как не помешал писать их и русский мундир. Нужно, чтобы они душей сделались русскими, дорожили именем русского, а этого возможно достигнуть только через обращение к христианской вере.

Бывший генерал-губернатор Восточной Сибири Η.Н. Муравьев на предложение министра народного просвещения об изыскании мер к образованию инородцев, вот что писал в 1853 году: «водворению между инородцами образования должно необходимо предшествовать обращение их в православие; затем меры к распространению между ними образования должны быть те же, какие и среди государственных крестьян и необходимо принимать их нераздельно друг от друга». Хотя я и не разделяю того мнения, что нужно ждать прежде обращения бурят к христианству, чтобы потом начать образование их, (образование может и предварять обращение к христианству), но цель такого образования должна непременно быть в христианстве, если хотят, чтобы оно служило в пользу – (к обрусению бурят), а не во вред – (к возбуждению в них сепаратистских стремлений). Обучение должно идти совершенно не раздельно с русскими, во всех тех предметах, которым учатся русские, и без всяких исключительных поощрений для них, как инородцев. Чем меньше они будут видеть к себе исключительного внимания; тем скорее пожелают сделаться русскими. Через это же скорее всего достигнется и обучение их русскому языку. Бурятские мальчики, как знаю я по опыту, в полгода и даже менее выучиваются говорить по-русски, без всяких особенных методов, через одно обращение с русскими. Необходимо только сделать, чтобы во всех бурятских училищах были русские мальчики или крещённые обрусевшие, и чтобы говорили они непременно по-русски. Для изучения языков у детей есть своего рода инстинкт, действию которого придуманные методы скорее могут вредить, чем приносить пользу. В своём детском обществе они скорее и легче выучатся русскому языку, чем под руководством учителя, где требуется усиленное напряжение юного ума, делающее ненавистным самое обучение.

Так как на педагогическом съезде выражено желание знать мнение миссионеров о преподавании в инородческих училищах: то я покорнейше просил бы Вас, Милостивый Государь, в будущий съезд принять во внимание и изложенные мною мысли, насколько они заслуживают такого внимания.

(этнографический очерк).

Быт наших многочисленных инородцев до сих пор в русской литературе недостаточно исследован, особенно со стороны их верований и нравственной жизни. Между тем тщательные исследования бытовых особенностей их были бы весьма полезны во многих отношениях вообще и в частности – в целях миссионерских. Считаем поэтому не излишним предложить вниманию наших читателей настоящий этнографический очерк быта крещёных татар Казанской губернии. Очерк этот составлен нами главным образом на основании личных непосредственных наблюдений над жизнью современных крещёных татар двух уездов: Мамадышского и Лаишевского, где нам удалось провести несколько летних месяцев 1891 и 1892 гг. и святки 1893 года.

Результаты наших наблюдений над жизнью крещёных татар только двух названных уездов мы нашли возможным обобщить по отношению ко всей Казанской губернии потому, что, насколько нам известно, бытовые особенности крещёных татар всех уездов губернии более или менее одинаковы. Если и встречается различие в национальных обычаях и понятиях крещёных татар одного какого-нибудь района или местности, сравнительно с обычаями крещёных татар других местностей губернии, то это различие вообще незначительно: оно заключается большей частью только в лёгких вариациях одних и тех же общих всем крещёным татарам Казанской губернии бытовых особенностей. Такое различие мы видим, напр., в нарядах и украшениях особенно женских костюмов: в разных местах одной и той же губернии и даже одного и того же уезда они бывают иногда разнообразны; но общий тип костюмов от этого разнообразия не изменяется и остаётся одинаковым у всех крещёных татар.

В нашем очерке преимущественное внимание обращено на духовную сторону жизни крещёных татар, на особенности, замеченные нами в области религиозных верований, нравственных понятий и обычаев и частью в семейной жизни. Что касается других особенностей в быте их, то мы сочли нужным ограничиться указанием или описанием лишь тех из них, которые представляют собой особенный интерес в том или другом отношении.

– Число крещёных татар и татар-мухаммедан Казанской губернии.

– Внешний вид татарина-мухаммеданина и крещёного татарина.

– Одежда.

– Домашняя обстановка.

– Характеристика крещёных татар.

– Отношения их к русским и к татарам.

– Муллы.

– Ишаны.

– Хальфя.

– Отношения татар-сымаков и татар-отступников к татарам-мухаммеданам.

Крещёные татары Казанской губернии сосредоточиваются в настоящее время главным образом в Мамадышском и Лаишевском уездах. В меньшем количестве они живут также в уездах: Тетюшском, Чистопольском и Казанском.

По статистическим сведениям, (заимствуемым нами из «Памятной книжки Казанской губернии» за 1891–92 год г. Люстрицкого), численность всех крещёных татар в губернии значится: 22.115 мужеского пола и 22.093 женского, а всего – 44.208 человек. По городам и уездам это число распределяется так:

В г. Казани всех крещёных татар 64 муж. и 70 женщ.; в уездах: Казанском – 1.106 м. и 1.125 ж., Мамадышском – 9.252–9.173, Лаишевском – 5.253–5.289, Тетюшском – 2.803–2.837, Чистопольском – 1.705–1776, Цивильском – 1.113–1.045, Спасском – 431–420, Чебоксарском – 360–339, г. Царевококшайске – 3–2, в уезде – 25–17. Итого всего в городах Казанской губернии крещёных татар значится 67 муж. и 72женщ., а в уездах – 22.048 м. и 22.021ж.

Для сравнения указываем здесь и число, татар-мухаммедан Казанской же губернии. Всего в губернии их значится – по сведениям той же «Памятной книжки» – 309.883 м. и 293.983 ж., а обоего пола – 603.866 человек. Татарымухаммедане сосредоточиваются главным образом в тех же уездах, где и крещёные татары.

Несмотря на племенное родство крещёных татар с татарами мухаммеданами, первые по своей физиономии довольно резко отличаются от последних. Кто не видал татарина-мухаммеданина с его худощавым, бледным или желтоватым лицом, с его гладко выбритой головой, с короткой и большей частью жиденькой бородой и с выбритыми волосами вокруг губ? Типичная физиономия его, думаем, всем известна. Внешняя фигура татарина-мухаммеданина, вообще говоря, представляет мало симпатичного. Ещё более не симпатичны некоторые черты его характера. Татарин горд, хитёр, лукав; к русским и вообще ко всему русскому он относится неприязненно. Эта последняя черта характера татарина нашего, впрочем, естественно объясняется как историческими причинами, так и религиозными.

Не такова физиономия крещёного татарина. Лицо его – приятное, открытое; оно не выглядывает вялым, апатичным и безжизненным, как это зачастую встречается у других инородцев, напр. у вотяков; не замечается в нём и излишне развязной бойкости или той беспокойной и подозрительной юркости, которая так свойственна и замечается у всех евреев и у татар-мухаммедан. Если справедливо, что лицо – зеркало души, то по симпатичной вообще физиономии крещёного татарина мы имеем право заключать и о привлекательности его душевных качеств. Особенно характерны и выразительны глубокие (большей частью чёрные), живые и красивые глаза крещёных татар. В этих глазах не просвечивается ничего недоброго, злобного, как в глазах татар-мухаммедан: напротив, в них видится какая-то доброта, сердечность, невольно располагающие к себе всякого, кто смотрит в эти глаза. Вообще внешний вид, или тип лица крещёных татар настолько отличен от татарского, что можно всегда почти безошибочно, с первого же взгляда, отличить их от татар-мухаммедан.

Различаясь от татар-мухаммедан по своей физиономии, крещёные татары отличаются от них и по своей одежде. Различие в этом отношении представляется в следующем. Мужчины-мухаммедане – говорим только о сельских жителях, т. е. о крестьянах – носят кафтан (чикмян) из белой шерсти, а крещёные татары – из серой. Рубашки у первых короче, чем у последних и при том у татар они бывают исключительно почти белого цвета, а у крещёных – синего цвета. Есть различие и в материале, из которого шьются рубашки и штаны. Материалом для белья мужчин, равно как и женщин, у крещёных татар служит почти повсеместно (в Мамадышском, напр., уезде) холстина домашнего изделия, тогда как у татар употребляется безразлично и холстина, и бумажные материи. Далее, крещёные татары отличаются от мухаммедан и фасоном фуражек. Летом они носят большей частью шляпы из шерсти серого цвета, а татары – белого цвета. Что касается зимних фуражек – шапок, то покрой их почти всегда одинаков с татарским. Ещё одна особенность, которую нужно иметь в виду всегда, когда дело идёт об отличиях по внешнему виду или по одеянию татар-мухаммедан от татар крещёных: все татары-мухаммедане всегда и везде носят, так называемые, тебетейки (или тюбятейки) – род небольших шапочек. Тебетейка – отличительный признак всякого мухаммеданина, а, следовательно, и татарина мухаммеданина, тогда как из крещёных татар её носят только те, кто по своим религиозным убеждениям склоняется более на сторону мухаммеданства или явные уже отступники от христианства. Таковы отличия в одежде мужчин. Что касается платья и нарядов женских, то в этом отношении отличие между крещёными и татарами ещё более значительно. Отличие это можно видеть прежде всего в фасоне платья. Платье у татарских женщин бывает очень широко, с широкими же рукавами, с оборками на подоле; а у крещенок оно делается уже как в подоле, так и в рукавах, и оборки нашиваются не на самом подоле, а несколько выше. Материалом для платья и для шаровар¹⁴ у татарок служат большей частью бумажные материи, ситцы, а у крещенок – холстина домашнего производства. Татарские женщины носят на голове платок, распуская его во всю длину и ширину (татарский покрой), и сверх платка кроме того надевают ещё шапочку; а крещенки шапок не носят и платком покрываются так, как обычно покрываются и русские женщины. Серебряные украшения (из серебряных монет разного достоинства), которыми так любят щеголять крещенские девушки и замужние женщины, большей частью отсутствуют в нарядах женщин-татарок¹⁵.

Кроме указанных отличий в одежде заметно бросается в глаза разница между крещёными и татарами-мухаммеданами и в домашней обстановке. Обыкновенно при входе в дом татарина замечается отсутствие стола, заменяемого у них нарами. Столы, а также и стулья, введены в настоящее время только в домах наиболее богатых татар. В крещенских же домах столы считаются необходимою и потому обычной принадлежностью, исключения, конечно, бывают и здесь, но они крайне редки; Далее, обычной принадлежностью каждого татарского дома служит кувшин (кумган) и таз, употребляемые для религиозных пятикратных омовений. В домах крещёных татар – особенно в домах, где есть «татарсымаки», т. е. придерживающиеся мухаммеданства, – также нередко можно встретить эти обиходные предметы; но назначение их у крещёных татар другое, кувшин и таз служат здесь для обычного (не религиозного) умовения лица и рук.

Но самое главное и заметное отличие домов крещенских от татарских представляют собою иконы с божницами, которых, конечно, нет в домах мухаммедан. Правда и в домах крещёных татар иконы иногда отсутствуют; но это уже считается исключением: в значительном большинстве домов крещёных иконы вместе с божницами для них введены окончательно.

Впрочем, рядом с указанными отличиями в домашней обстановке крещёных татар от обстановки татар-мухаммедан находится у них и кое-что общее в этом отношении. Так, напр., у всех крещёных татар существуют нары, как и в домах татар-мухаммедан; на этих нарах – также по татарскому обычаю – расстилаются войлоки и складываются подушки и перины. Стены домов, как у крещёных, так и у татар-мухаммедан, одинаково украшаются полотенцами, называемыми бистяр. Дома́ крещёных, подобно татарским, разделяются на две половины, и только у наиболее бедных, жилое помещение состоит из одной сплошной, ничем не отгороженной комнаты.

(Продолжение следует).

(Этнографический очерк).

По темпераменту своему, крещёные татары занимают срединное место между вотяками с одной стороны и черемисами и татарами-мухаммеданами с другой. Они не так вялы и апатичны, как вотяки, но и не так сангвиничны, как черемисы. Крещёного татарина нельзя так скоро привести в раздражённое состояние, как это можно сделать с татарином-мухаммеданином; спокойный и хладнокровно-рассудительный, он ещё менее способен доходить до буйной дерзости или грубости в отношении ко властям или вообще к кому бы то ни было, хотя бы внешние обстоятельства и побуждали его к этому. Мухаммеданин-татарин напр., при встрече с какой-нибудь неправдой, сильно возбуждается и переходит меру в своём негодовании из-за этой неправды: он кричит и бунтует; крещёный же, хотя, с одной стороны, не остаётся пассивным зрителем обиды или неправды, но, с другой стороны, он и не дозволит себе кричать и говорить своему начальству дерзости или грубость. Нам приходилось наблюдать, напр., такие случаи. Писарь или старшина волости с резкостью и даже бранью обращается по какому-нибудь делу к крещёному татарину. Но на все свои вопросы, перемешанные с бранью, он слышит от последнего лишь крайне сдержанное, но смелое нравоучение: «ты делай своё дело... зачем кричишь, зачем бранишься? Не для этого, ведь, ты поставлен».

Замечательна и ещё одна черта в характере крещёного татарина. Говорим о том высоком понятии, какое он имеет относительно чести. Эта особенность отличает его не только от других Казанских инородцев, но и от русских. Обычный, например, факт: ругает русского крестьянина кто-нибудь из мелкого чиноначалия, и он молча выслушивает эту брань. Но крещёный татарин этого не дозволит сделать по отношению к себе. Он уважает себя больше русского и поэтому-то не молчит при подобных обстоятельствах, а протестует. Такое, сильно развитое понятие о чести у крещёных татар, коренится, нужно думать, в национальном характере их.

Отношения крещёных татар к русским нельзя признать вполне удовлетворительными. С одной стороны, племенная и религиозная рознь, а с другой – не всегда справедливые отношения русских к инородцам были причиной того, что инородцы подозрительно смотрели на русских и боялись входить с ними в какие-нибудь житейские сношения и сближаться с ними.

В настоящее время, под влиянием начал целесообразного воспитания и умственного просвещения, эта антипатия и недоверчивость к русским в значительной степени потеряли свою прежнюю силу и устойчивость. Но тем не менее некоторая ненормальность во взаимных отношениях крещёных к русским чувствуется и теперь заметным образом. Привыкши считать себя неизмеримо выше инородцев, наш русский простой народ мало обращает внимания на многие добрые стороны в жизни последних: он все огулом осуждает. Но всего более эта ненормальность примечается на почве религиозной. Вместо того, чтобы приблизить к себе инородца и стать по отношению к нему добрым, посильным учителем, вместо того, чтобы взять на себя миссию – передать ему то достояние христианской цивилизации, какое он сам успел получить в продолжительный период тысячелетней гражданской жизни, – наш русский православный крестьянин часто действует как раз наоборот. Сталкиваясь с инородцами на религиозной почве, он нередко обнаруживал по отношению к ним большую нетерпимость, особенно к их религиозным верованиям. Естественно, что и инородцы отплачивают русским той же монетой. Обычно негодование инородца, по поводу презрительного отношения к нему co стороны русских, сдерживается внутри и часто ничем не обнаруживается вовне. Но достаточно бывает иногда какого-нибудь, даже и незначительного повода, чтобы это, долго сдерживаемое негодование, вылилось наружу в горьких жалобах и укоризнах по адресу русских. В июле месяце прошедшего года я был на торжестве поднятия колоколов в одном из русско-черемисских селений Мамадышского уезда. Чин освящения колоколов совершался на площадке, перед церковью, в присутствии собравшегося со всех окрестных селений народа. Нужно заметить, что в этом приходе черемисы составляют преобладающее большинство. Но на этот раз их так мало явилось для участия в церковном торжестве, что они совершенно терялись в толпе; по крайней мере я, при всём моём желании, не мог увидеть ни одного из них, почему и обратился к стоявшей возле меня жене местного священника с просьбой указать мне хотя одного черемисина. Та на мою просьбу молча показала рукой назад. Оглядываюсь назад и слышу недовольное и суровое ворчание:

«Что же, разве черемисы не народ, разве им и молиться нельзя!?»...

Это говорила стоявшая сзади меня черемисянка. Я спокойно спросил её:

«За что ты осердилась, что ты нашла обидного в моем желании видеть черемис?»

«Ты русский, а русские насмехаются над нами и я думала, что ты затем и спросил об нас, чтобы посмеяться над нами»...

То же самое можете вы услышать и от крещёных татар. «Русские всегда смеются над нами», – вот что обычно отвечают они на ваши вопросы касательно поведения русских крестьян в отношении к ним. И, конечно, подобные бытовые явления не могут обусловливать собой близости и солидарности интересов между русскими и крещёными татарами...

Здесь нелишне будет сказать несколько слов об отношениях, в каких находятся в настоящее время крещёные татары к татарам-мухаммеданам вообще и к муллам в частности.

При рассмотрении вопроса об отношениях крещёных татар к татарам-мухаммеданам, нужно иметь в виду, во-первых, – степень привязанности первых к христианству и, во-вторых, – бытовые условия, в которых они находятся в той или другой местности. Для тех крещёных татар, которые успели более или менее совершенно окрепнуть в христианстве и полюбить его, мухаммеданство потеряло своё прежнее обаятельное значение. Вместе с этим, конечно, утратилось и нравственное влияние, какое имели татары-мухаммедане на крещёных в былое время. Такие крещёные живут изолированно от татар-мухаммедан, от их нравственного влияния, и вообще мало имеют с ними каких бы то ни было сношений. Но есть и такие крещёные, среди которых христианство ещё доселе не успело пустить глубоких корней. Эти крещёные татары, относясь более или менее безучастно к православной церкви, продолжают тяготеть к мухаммеданству, поддерживать связи с татарами-мухаммеданами. Родственных связей у таких крещёных с татарами-мухаммеданами, конечно, не бывает, благодаря законам, воспрещающим браки православных с мухаммеданами. Но дружественные связи, знакомство с ними поддерживаются. Это особенно заметно обнаруживается во время тех или других праздников. Если случается какой-нибудь праздник у крещёных, татарин-мухаммеданин всегда бывает у них почётным и дорогим гостем. Если бывает праздник у татар-мухаммедан, крещёные в свою очередь идут к ним тоже в качестве званых гостей. Если такие крещёные живут вместе с татарами в одних селениях, то, благодаря различным житейским отношениям, поводы к дружественным сношениям их между собой делаются ещё многочисленнее, связи становятся прочнее, крепче.

Когда крещёные татары, по незнанию главным образом христианства, обнаруживали сильное тяготение к мусульманству, то, естественно, они стремились при этом всячески избегать православных священников. Татарские муллы воспользовались этим обстоятельством, весьма для них выгодным. Они постарались стать по отношению к крещёным в такое же положение, в каком они находились и находятся и по отношению к татарам-мухаммеданам, т. е. в положении главных и непосредственных учителей веры и жизни и даже в качестве совершителей различных религиозных треб, какие только практикуются у мусульман.

В таких случаях для крещёных татар не могли не быть особенно любезными и те из мухаммедан, которые в мусульманском мире считались за святых (ишаны). Таких святых у наших казанских татар всегда бывало и теперь есть не мало. Пользуясь своим авторитетным влиянием на массу народную, ишаны нередко являлись самыми ревностными проповедниками ислама в крещено-татарской среде. Они смело разъезжали по многим окрестным и дальним селениям крещёных татар и везде почти, куда только они не являлись, производили в народе религиозное возбуждение вместе с ненавистью к русским и к русскому правительству¹⁷. Насколько громадно было значение этих ишанов в рассматриваемом отношении, показывает, например, то обстоятельство, что их влияние не прекращалось и после их смерти: память об них очень долго сохранялась в народе. Чтобы дать более полное представление о действиях ишанов и их влиянии на народную массу, не лишним считаем привести некоторые любопытные подробности об одном из таких ишанов, сообщаемые в статье М.А. Машанова «Религиозно-нравственное состояние крещёных татар Казанской губернии, Мамадышского уезда» (Казань, 1875 г.) и относящиеся к 1875 году. Вот что говорит автор названной статьи об этом ишане.

«Ишан этот был халъфою, т. е. человеком учёным. Он жил лет за полтораста тому назад или даже раньше. За святость своей жизни он пользовался высоким уважением не только между мухаммеданами, но и между крещёными; как те, так и другие возвели его в достоинство святого и начали даже думать, что его тело нетленно, а также приписывали ему многие пророчества и чудеса, которые он будто бы совершал при жизни. Смерть этого ишана-хальфы также в воображении народа обставлена была чудесами. Могила его находится в деревне Чаллы, Мамадышского уезда, где он жил, и где, может быть, и родился. Многие мухаммедане, проезжая мимо этой деревни, заходят на его могилу совершить молитву. После хальфы осталось потомство, которое пользовалось огромным уважением. Вёрст за сто и даже далее, – говорит г. Машанов, – крещёные и мухаммедане не пропускают случая, чтобы завернуть к этому, по их мнению, святому семейству, привезти что-нибудь в подарок: кто везёт овцу, кто – курицу, кто – гуся. Кроме животных, везут также для подарка яйца, масло, одежду и проч. Я много раз, – продолжает г. Машанов, – старался показать крещёным ложность их убеждения в святости хальфы, как мухаммеданина, незаслуженность уважения, которым пользуются женщины – его потомки, но, кажется, мои слова оставались бесплодными».

В таких, поистине весьма печальных отношениях находилось в былое время большинство крещёных татар к магометанским муллам и ишанам, как представителям ислама, учителям веры и жизни. Теперь, говоря вообще, таких отношений уже более не встречается. Под влиянием разумного просвещения и христианского воспитания, крещёные (говорим, конечно, о большинстве), разорвав мало-помалу почти все прежние связи, связывавшие их с магометанством и с магометанами, освободились и от подчинения авторитету мулл и ишанов. Освобождение это состояло главным образом в том, что они перестали смотреть на них, как на учителей своих и тем более – как на лиц священных: если в прежние времена крещёные, наравне с магометанами, обращались к муллам и за разъяснением своих вопросов и недоумений, особенно религиозных и для совершения молитв или треб по мухаммеданскому обычаю, то в настоящее время все такие отношения между ними и муллами прекратились. Даже и наиболее уважаемые ишаны, и те потеряли всякое значение в глазах крещёных. Тот самый хальфа например, сведения о личности которого мы привели выше, теперь совершенно или почти совершенно забыт крещёными. Мы много расспрашивали у крещёных татар, ближайших к дер. Чаллы, где жил и умер упомянутый выше хальфа, о том, в каких отношениях находятся теперь они к потомству хальфы и оказалось, что даже эти, ближайшие к Чаллам селения, которые, в силу уже самой близости своей к месту деятельности ишана, должны бы хорошо помнить его, перестали оказывать знаки своего уважения и почтения к его памяти. В настоящее время никто почти из крещёных татар не ходит на могилу хальфи, равно как никто не даёт никаких подарков его родственникам.

Говоря здесь о перемене в отношениях большей части крещёных татар к муллам и ишанам мы не имеем здесь в виду другой категории крещёных, представляющей из себя значительное меньшинство в сравнении с первой – категории «татар-сымаков», т. е. склонных к мухаммеданству и татар-отступников. Крещёные татары этой категории в своих отношениях, как ко всем вообще татарам, так в частности и к муллам, значительно разнятся от крещёных татар первой категории. Они доселе поддерживают самые деятельные сношения с муллами. Правда, сами муллы из-за страха ответственности пред нашими законами волей-неволей воздерживаются от таких сношений. Но в тех случаях, когда не опасаются бдительного надзора за своими действиями со стороны местных русских властей или со стороны духовенства нашего, муллы охотно идут навстречу татарам-вероотступникам: дают им дозволение тайно ходить в мечеть, совершают тайно же некоторые религиозные обряды и молитвы по частным нуждам, принимают крещено-татарских детей в свои школы и обучают их мусульманскому закону и т. п. Впрочем, в некоторых селениях, где крещёные татары числятся и официально отступниками, обязанности муллы нередко исполняются у них самими же крещёными. В этих случаях все отношения крещёных татар к законным магометанским муллам, которые возникают на религиозной почве, естественно прекращаются сами собой.

(Продолжение следует).

(Этнографический очерк).

Два периода в истории религиозной жизни крещёных татар. Старо-крещёные и ново-крещёные татары. Печальное состояние религиозной жизни тех и других. Причины такого состояния. Меры к ослаблению магометанского влияния и развитию христианства среди крещёных татар совместно с другими инородцами (приволжскими). Отпадения от христианства. Н.И. Ильминский и его программа религиозного образования и воспитания инородцев. Братство Св. Гурия.

Чтобы очертить современное состояние крещёных татар в религиозном и нравственном отношениях, необходимо обратиться назад и взглянуть, хотя бегло, на прошедшую историю религиозной и нравственной жизни их. Историю религиозно-нравственной жизни крещёных татар можно разделить на два периода – с XVI столетия до 60-х годов текущего столетия; и – с 60-х годов до настоящего времени.

До принятия христианства предки настоящих крещёных татар были магометанами. Крещение одной части татар восходит к временам Грозного, когда, по взятии Казани, целые тысячи их принимали христианство, и не всегда добровольно. Потомков этих крещёных татар обычно называют старо-крещёными татарами. В последующее время – большей частью в конце прошедшего столетия приняли христианство ещё несколько десятков тысяч татар. Потомки этих новых крещёных называются ново-крещёными.

Как во время Грозного, так и в последующие, татары, за небольшими исключениями, принимали христианство не по убеждению в истинности его, а благодаря или внешнему принуждению, или вследствие различного рода льгот, которые наше правительство предоставляло инородцам, принимавшим крещение. Христианства такие крещёные почти не знали, да и не могли знать по отсутствию грамотности и живой проповеди о Христе, и потому симпатии их были по-прежнему на стороне магометанства, от которого они только внешним образом были оторваны, и частью даже на стороне старых языческих верований, в которых жили их предки ещё до принятия мухаммеданства. Таким образом, ввиду указанных обстоятельств религиозное состояние крещёных татар до самых 60-х годов текущего столетия было можно сказать самое печальное. Отрёкшись внешним образом от магометанства, они не сделались, однако, и христианами. Наше православное духовенство, на обязанности которого должна была лежать забота о христианском научении и воспитании этих членов Христовой церкви, не могло иметь на них действительного руководительного влияния уже потому самому, что не знало своей паствы, не знало её языка, да к тому же и не владело, как следует, миссионерскими познаниями. Равным образом не могли крещёные татары познакомиться с христианством и из других источников, напр., через христианское богослужение, которого они вовсе не понимали, не говоря уже о том, что иногда и не имели возможности слышать и видеть это богослужение, так как сельские церкви отстояли от инородческих селений нередко за 25, 50, 100 и даже более вёрст. Случалось, что иной крещёный татарин во всю свою жизнь не видал ни разу ни церкви, ни священника. Нетрудно понять, насколько было опасно такое состояние юной инородческой паствы. Если же принять во внимание племенное родство крещёных, их соседские и родственные связи с татарами-магометанами – с одной стороны, ревностную, фанатическую пропаганду мусульманскую – между ними – с другой, то легко понять неизбежность и отпадений крещёных татар в мусульманство, – которые и действительно случались во множестве и часто.

Правительство и духовное и гражданское со своей стороны принимало некоторые меры к ослаблению в крещёных татарах магометанских симпатий и к утверждению их в христианстве. Но меры эти были недостаточны и не всегда соответствовали потребностям инородческого края; а некоторые из этих мер к тому же и не исполнялись на деле, часто по небрежности лиц, на которых возлагалось исполнение их, частью по другим причинам. Наиболее важной мерой в этом отношении было основание так называемой «Конторы новокрещенских дел», которая ведала ново-крещёных девяти инородческих губерний (казанской, самарской, вятской, пермской и др.) и должна была заботиться об утверждении их в христианской вере путём устройства школ с учителями, знающими инородческие языки и приготовления священноцерковнослужителей из самих инородцев¹⁹. Эта контора была основана в 1740-м году, но просуществовала недолго, – в 1764 г. она была уже закрыта. Инородческие школы, открытые ею – правда остались, но состояние их было жалкое и к началу настоящего столетия учение в них и совсем прекратилось. Оставалась в Казани единственная школа для инородцев, но и она была закрыта (1800 г.). «Контора новокрещенских дел» с её школами не достигала своей цели главным образом по двум причинам: во-первых, ученики каждого инородческого училища были разноплемённые и разноязычные; во-вторых, учение велось на русском языке с учителями, не знавшими языков своих учеников. К этому нужно ещё добавить, что инородческие дети набирались в школы насильно, против желания их родителей, что ещё более возбуждало в инородцах антипатичное отношение к заботам русского правительства об образовании их детей в христианском духе.

По прекращении деятельности конторы новокрещенских дел в 1764 году, для утверждения в вере всех крещёных инородцев и для проповеди слова Божия повелено было учредить в инородческих губерниях, на которые распространялся круг деятельности бывшей конторы, должность учёных и честной жизни проповедников. Но в 1799 г. и эта должность как более не нужная – по выражению Сенатского указа – была уничтожена.

Между тем магометане не дремали. Они, как нельзя лучше, воспользовались этим печальным состоянием религиозной жизни крещёных татар. Благодаря, с одной стороны, сильной материальной поддержке наиболее богатых членов своего стройно организованного религиозного общества, с другой стороны, благодаря пылкому фанатизму всех вообще мусульман и особенно мулл, татары-мусульмане деятельно повели свою пропаганду среди инородцев всего Поволжья, особенно же среди крещёных татар. Этой пропаганде, между прочим, много способствовало и то обстоятельство, что в распоряжении мухаммедан была собственная типография, переведённая из С.-Петербурга в Казань в 1802 г. по просьбам мусульман. Типография снабжала все татарские селения Поволжья массой магометанских книг религиозного содержания. Эти книги, очень доступные по цене, усиленно и во множестве распространялись и среди крещёных татар. Таким образом, все обстоятельства складывались в пользу отпадения от христианства не утвердившихся в нём крещёных татар.

Отдельные случаи отпадений сначала не в больших размерах начались в царствование Императора Александра I: в 1802 г. в Нижегородской Епархии, в 1803 г. в Нижегородской и Казанской, в 1811 и 1824 г. в Казанской. С 1827 года открылось первое массовое отпадение – в этом году отпало от христианства до 138 деревень, – и с того времени массовые отпадения продолжались до 70-х годов, при чём наиболее значительные отпадения были в 50 и 60 годах. Переходили в магометанство преимущественно татары ново-крещёные – и в таких больших размерах, что от 10–15 тысяч их осталось всего в Казанской губернии несколько сотен. Внешним толчком, возбуждавшим крещёных к окончательному отпадению, служили главным образом распространяемые между ними слухи о том, что наше правительство дозволяет свободно, кому угодно, переходить в мухаммеданство, – что относительно этого есть даже царский указ, запрещавший, будто бы, преследовать за веру, за отпадения и т. п. Подобные слухи распространяли и вообще вели пропаганду – татары-мухаммедане, а по следам их шли вожаки и из среды увлечённых ими крещёных татар.

Духовные и гражданские власти были сильно встревожены начавшимися повсеместно массовыми отпадениями и начали принимать со своей стороны некоторые репрессивные меры к прекращению их. Но что можно было сделать этими мерами при том сильном движении, которое поднято было во имя религии? Как это часто бывает при подобных обстоятельствах, внешние репрессивные меры не только не способствовали прекращению отпадений и успокоению сильно возбуждённых народных страстей, но ещё более разжигали их. Так, главные вожаки – руководители отпадений за подстрекательство народа к переходу в мусульманство судились и ссылались в тюрьмы, в Сибирь. Но в глазах народа эти вожаки были мученики, а не преступники. Их место всегда заступали другие, которые в свою очередь так же смело продолжали волновать народ... Если потерпевшие наказание, по отбытии срока, возвращались на место своего жительства, то окружавший их ореол святости и мученического подвига ещё более возвышал их в глазах народа и способствовал успеху их пропаганды.

В частности, духовное правительство не имело в руках и верных средств к прекращению начавшихся отпадений и к удержанию в христианстве ещё не отпавших. Ещё при первом известии об отпадении крещёных татар в 1802 г. вышел именной Высочайший указ, которым предписывалось:

1) чтобы переведены были на татарский язык Символ Веры, десятословие и некоторые молитвы;

2) чтобы в семинариях введено было обучение татарскому языку кандидатов на священнические места в татарских приходах и

3) чтобы духовные, руководясь духом кротости и снисхождения, старались приводить сих непросвещённых к познанию истинной веры, а коренных русских увещевали не презирать ново-крещёных татар, не чуждаться сообщества их и входить с ними в родственные и брачные связи²⁰. Во исполнение этого указа, были переведены на разные языки (инородческие) и в том числе и на крещено-татарский, отпечатаны и пущены в обращение некоторые книги религиозно-нравственного содержания (катехизисы, молитвы, библейские книги). Открыты были в семинариях и низших духовных училищах епархий: Казанской, Нижегородской, Вятской, Оренбургской и др. классы инородческих языков, с целью приготовления для инородческих приходов духовенства, знающего местные языки. Вслед за переводом библейских книг (трудами главным образом Библейского Общества) – и поучительных – катехизических, появились на инородческих же языках и книги богослужебного характера. Но меры эти не оказали существенного влияния на религиозно-нравственную жизнь крещёных татар и других инородцев. Все почти переводы, сделанные в период времени от 1803 до 60-х годов, оказались очень неисправными и малопонятными для инородцев. Равным образом и введение классов инородческих языков в некоторых инородческих епархиях также не могло отразиться благотворным образом на деле, ради которого задуманы были эти классы, вследствие плохой постановки их.

С 60-х годов начинается новый период в истории религиозной, духовно-нравственной жизни крещёных татар. В самом начале этого периода Господу угодно было воздвигнуть, как для всех приволжских инородцев, так в частности и для крещёных татар, великий светоч, озаривший собой новый путь, по которому отселе должны были пойти эти инородцы. Говорим о покойном Н.И. Ильминском, так как он преимущественно и более всех других деятелей-миссионеров способствовал и был главным виновником возрождения христианской жизни означенных инородцев. Личность Ильминского и его труды по христианскому просвещению инородцев и особенно крещёных татар, более или менее известны всякому образованному читателю²¹. Поэтому мы ограничимся здесь лишь самым кратким указанием его программы образования и христианского воспитания инородцев.

В основу системы воспитания инородцев было положено им школьное обучение инородческих детей на родных их языках. Это обучение носит характер преимущественно религиозно-христианский. Главные положения программы, а равно и метода и способов обучения, состояли в следующем:

1) Образование крещёных инородцев должно быть прежде всего православно-христианское, религиозно-нравственное. Чем более та или другая народная школа будет достигать этой цели, тем большим она будет пользоваться доверием и расположением инородцев.

2) Спорный вопрос – употреблять ли при преподавании в народных инородческих школах русский или родной язык, опытом положительно решается в пользу родного языка. Первое возбуждение христианского религиозного чувства и мысли возможно только в том случае, когда ученики вполне понимают предлагаемые им уроки, а это возможно только на родном их языке, тем более, что при первом поступлении в школу, русский язык для большей части их совершенно не знаком.

3) Для инородческих школ лучшими учителями могут быть лица, единоплеменные ученикам. Вообще, первоначальное образование народа всего успешнее может быть ведено учителями из среды самого же народа, потому что они, естественно, должны пользоваться доверием и сочувствием сродственного им общества.

На первых порах учебная система Н.И. Ильминского встретила сильное сопротивление со стороны многих частных лиц и некоторых учёных обществ и учреждений. Не прекратились возражения из-за введения инородческих языков в начальных школах и в настоящее время. Тем не менее эта система восторжествовала и дело инородческого образования на началах, выработанных Ильминским, быстро и успешно пошло вперёд, особенно с того времени, когда в Казани открылось (1867 г.) Братство Св. Гурия, поставившее преимущественной задачей своей деятельности – христианское образование и воспитание инородцев в целях наилучшего сознательного упрочения среди них христианства.

Казанское Гурьевское Братство, соответственно своей задаче, главное внимание обратило на школы инородческие, как на могущественнейшее и самое надёжное средство проведения христианских начал в среду инородческого населения. Первая инородческая крещено-татарская школа основана была Ильминским в самой Казани, в 1863 г. В последнее время, при материальной поддержке главным образом Братства Св. Гурия, возникло в разных уездах Казанской губернии до 60 школ для детей крещёных татар.

Вскоре после открытия Братства Св. Гурия, как бы на помощь последнему в его просветительной инородческой деятельности, открыта была в Казани (1870 г.), по мысли и вследствие представления тогдашнего попечителя Казанского учебного округа И.Д. Шестакова, Учительская инородческая семинария для воспитания наравне с русскими и детей инородцев всего Поволжья. Со времени открытия в Казани инородческой семинарии образование всех приволжских инородцев, в том числе и крещёных татар, приобрело большую устойчивость главным образом в том отношении, что получилась возможность назначать учителями в инородческие школы лиц основательно подготовленных к учительской деятельности и более или менее обруселых.

Помимо школьного обучения важными орудиями в деле религиозного просвещения и нравственного воспитания инородцев стали служить ещё с того времени и новые переводы книг богослужебных и религиозно-нравственного содержания и открытие богослужения на инородческих языках.

(Продолжение следует).

(Этнографический очерк).

Неодинаковое отношение к религиозно-образовательным мерам нового (2-го) периода со стороны современных крещёных татар. Отступники. Отношение к братским школам со стороны крещёных татар, оставшихся верными православию. Остатки языческих и мухаммеданских верований. Три категории крещёных: ак кряшенняр, кара кряшенняр и таза кряшенняр. Преобладающее большинство крещёных татар последней категории. Отцы и дети. Различие их взглядов и отношений к христианству. Корманы. Шейлык. Сорян. Таук корман. Отношения к корманам русских. Домашние корманы. Суеверные обычаи и представления, относящиеся до семейной жизни. Церковные праздники. Святки. Гадание. Нецерковные праздники. Общий взгляд на современное религиозное состояние крещёных татар.

Открытием крещено-татарских школ и казанской учительской инородческой семинарии в связи с изданием и распространением среди крещёных татар разнообразных переводов, введением богослужения на родном их языке и увеличением числа храмов в их селениях был положен прочный фундамент для упрочения христианства среди крещёных татар. Но указывая благодетельные действия этих религиозно-воспитательных средств на религиозную жизнь крещёных татар, мы допустили бы очень большую ошибку, если бы стали думать, что религиозная жизнь их под влиянием новых мер успела подвергнуться повсеместному изменению в пользу христианства. Большинство тех отступников, которые успели ещё до начала новой реформы инородческого просвещения отпасть от христианства и разорвать с ним все связи, и доселе продолжает упорно тяготеть к мухаммеданству, т. е. продолжает жить по-прежнему, – так, как жили и отцы этих отступников. Были случаи отпадений от христианства и после того уже, как начало свою деятельность Братство св. Гурия, т. е. в конце 60-х и в начале 70-х годов. Эти недавние отступники, как и старые, тоже в большинстве случаев очень упорно держатся мухаммеданства и не дают надежды на скорое возвращение их в христианство. В некоторых селениях отступники живут вместе с крещёными татарами, остающимися в православии, а иногда и вместе с русскими. В таких селениях везде существуют школы. Но все почти отступники доселе чуждались наших школ и предпочитали лучше оставлять своих детей вовсе безграмотными, чем обучать их вместе с христианскими детьми. Причина этого явления простая: фанатизм в отступниках очень велик, и он-то и заставляет их держаться вдали и чуждаться православных школ, из опасения известных последствий школьного обучения их детей, т. е. перехода последних в христианство. Правда, с недавнего времени стали появляться некоторые благоприятные признаки, показывающие, что для отступников близится заря новой жизни. Так, в некоторых селениях дети отступников – очень немногие, впрочем, в прошедшем учебном году обучались (и вероятно обучаются и теперь) в православных школах. Эти дети сначала, при своём поступлении в школу, вели себя как истые дети мухаммедан: сидели в тюбетейках, во время чтения или пения молитв христианских и на время уроков по Закону Божию уходили из школы и т. п. Но потом мало-помалу влияние школы давало себя чувствовать: мальчики переставали обнаруживать мухаммеданские привычки, бросали тюбетейки и начинали спокойно выслушивать христианские молитвы. Это явление очень знаменательно: по крайней мере, в прежние годы нельзя было и думать, чтобы отступники дозволили себе обучение детей в христианских школах. Если таким образом кое-где по местам с их стороны начинает обнаруживаться уступка в пользу школ с христианским направлением, то это показывает уже некоторое уменьшение их обычного фанатизма... Но при всём том случаи, о которых мы говорим, настолько пока редки, что можно с полным правом сказать про отступников, что они очень далеки ещё от Церкви. И нужно время и, кажется, продолжительное, чтобы среди них явилось более или менее значительное массовое движение в пользу христианства.

Более доброй и благодарной почвой, принёсшей хотя и различные, но тем не менее богатые плоды, оказались по преимуществу старо-крещёные татары, которые, в противоположность ново-крещёным, остались по большей части верными православной церкви. Эти крещёные татары с большим сочувствием и благодарностью откликнулись на сделанный к ним призыв к образованию их детей путём школ. Они полюбили доступное для их детей учение настолько сильно, что всегда почти все школы, устроенные в их селениях, оказывались переполненными учащимися и иногда более, чем даже дозволяли это школьные помещения.

Такое отзывчивое, любовное отношение крещёных татар к школе успело отразиться самым благоприятным образом на религиозном сознании всего младшего (грамотного) поколения их. Влияние школы сделало то, что это поколение по знанию истин христианской веры в настоящее время может быть поставлено почти наравне с русскими. Благодаря школе же, все грамотные из крещёных татар окончательно оставили вековые религиозные заблуждения языческого и магометанского характера. Тьма невежества, выражающаяся у крещёных татар в бесчисленных суевериях, в страхе или благоговении пред грозными и милостивыми божествами, жившими в воображении народа, пред различного рода киреметями и т. п., а также в корманах – жертвах в честь этих божеств, – эта тьма окончательно рассеялась перед сознанием грамотного поколения крещёных татар. Равным образом вытеснены, рассеяны и многие магометанские верования.

Но если старые религиозные понятия со всеми ненормальностями, внесёнными отчасти язычеством, отчасти мухамедданством, в жизни младшего, грамотного поколения уступили место новым, христианским, то в жизни старшего, оставшегося вне влияния школы, поколения они остаются и доселе крепкими. Не говорим, чтобы влияние школы, Церкви и духовенства совсем не действовало на старшее поколение. Нет: благодаря школам, благодаря духовенству, впервые заговорившему с крещёными татарами на понятном, родном их языке и наконец, благодаря церковным, общественным и частным службам, совершаемым также на родном языке – и старшее поколение неминуемо должно было ближе подойти к христианству, лучше узнать его, расширить круг своего знакомства со многими истинами Православной Церкви, дотоле неизвестными ему. Особенно в этом случае благотворно было влияние школы. «Дети, обучаясь в школе и усвояя здесь высокие истины христианства, по приходе домой, естественно, рассказывают об этом старшим членам семейства. Таким образом, знание этих истин распространяется от младших к старшим, чему способствует сильная любознательность инородцев, вследствие которой они с крайним любопытством расспрашивают детей, чему и как их учат в школе. А те, удовлетворяя их любопытству, незаметно для себя, служат рассадниками христианских понятий между своими родичами»²³. Тем не менее, несмотря на всё это, прежнее религиозное миросозерцание старшого поколения в значительной мере сохранилось; в глубине его души по-прежнему живёт ещё та наивная, но и по тому самому глубокая вера, которой жили отцы и прадеды этого поколения. Быть может некоторым покажется странным то, что мы приписываем старшему поколению крещёных татар параду с возвышением его христианских познаний сохранение прежних языческих и отчасти мухаммеданских верований. Но в данном случае противоречия в наших словах нет. Эти крещёные татары, очевидно, подчиняются тому же закону последовательного развития, какому подчинялись и мы, русские; в жизни наших предков мы встречаем, уже много лет спустя после принятия ими христианства, ещё много языческих понятий и суеверий.

Итак, в противоположность детям или младшему поколению их отцы ещё крепко держатся старых языческих понятий, грозные киремети ещё властвуют над ними, по местам ещё льётся умилостивительная в честь их кровь жертвенных животных. Равным образом не потеряли в их глазах своей прелести и некоторые из мухаммеданских понятий и обычаев.

Жители тех селений, в которых или возле которых есть татары-мухаммедане или отступники, чаще и более других сохраняют в своей жизни следы мухаммеданского на них влияния. Насколько велико и теперь это влияние видно из того, что некоторые из них если и не разрывают формальным образом связей с православной церковью и продолжают наружно показывать себя добрыми христианами, то зачастую живут совершенно как мухаммедане или отступники. Такие крещёные носят тюбетейки, бреют головы, в церковь не ходят, креста на шее не носят, икон в домах не имеют, празднуют вместе с мухаммеданами, т. е. в пятничные дни, вместо воскресных, едят конину и проч. в этом роде. Некоторые из них даже обрезывают своих детей. Пред официальными лицами, напр. пред священниками они скрывают, правда, свой магометанский образ жизни; но пред теми, которых не опасаются, вполне обнаруживают его.

Впрочем, таких крещёных, о которых здесь идёт речь и которых обыкновенно называют татарсымаками, т. е. склонными к мухаммеданству, не много в Казанской губернии.

Гораздо больше крещёных татар другой категории. Эти последние в противоположность магометанствующим крещёным большей частью живут изолированно от татар-мухаммедан и потому-то, быть может, в их религиозной жизни гораздо сильнее отражается влияние языческой старины, чем мухаммеданских верований. Эти крещёные в устах татар-мухаммедан слывут под названием таза кряшен, чиста кряшень, чей крашен (чистый, невареный или сырой крещенин, т. е. настоящий крещенин).

Есть ещё третья категория крещёных татар – так называемые урыссымаки или кара крашен (похожий на русского, чёрный крещенин). Эти крещёные, как показывает самое название их урыссымаками, по своей жизни религиозной (равно как и по жизни семейной, домашней) ничем не отличаются от русских: они совершенно обрусели и потому не представляют в рассматриваемом отношении никаких резких особенностей сравнительно с русскими.

Мы остановимся на рассмотрении характерных черт религиозного миросозерцания крещёных татар лишь второй категории в силу значительного преобладания их в Казанской губернии над крещёными татарами других категорий.

Отличительная черта в религиозной жизни этих крещёных – их двоеверие, являющееся естественным следствием с одной стороны остатка прежних языческих верований и с другой стороны – христианских убеждений. Крещёные этой категории в противоположность мухаммеданствующим крещёным вполне искренно полюбили христианскую веру; но в то же время среди них крепко держатся и прежние языческие понятия и убеждения. Так как представителями этого двоеверия служит лишь старшее поколение, поколение отцов, то с несомненностью можно думать, что оно (двоеверие) доживает свои последние дни: оно неминуемо должно кончиться, перейти в область предание, как скоро сойдут с жизненной сцены его представители. Но пока живы эти представители-отцы, продолжает жить с ними и старая вера – язычество.

Так как отцы по своей религиозной жизни представляют диаметральную противоположность своим детям, то прежде всего является вопрос – об отношениях первых к последним, возникающих на религиозной почве. Отношения эти представляют собой много интересного. Отношения эти принимают иногда даже трагический характер, который является, как необходимое следствие, при столкновении религиозных верований отцов, дорожащих старинным наследием язычества, с детьми, отбросившими это наследие. Отцы требуют от детей должного почтение и уважение чтимых ими божеств – киреметей, а дети, естественно, не могут питать к ним никакого уважения, даже напротив – они деятельно стараются открыть глаза своим отцам, показать им неосновательность их требований. К этому присоединяется постоянный страх различных бед, несчастий от грозных киреметей за непочтительное отношение к ним со стороны всего младшего поколения. Благоговение пред киреметями в связи с этим страхом заставляет иногда отцов вести борьбу, употреблять все усилия, чтобы только победить непокорных в данном отношении детей. Случается, что победа оказывается и на стороне отцов. Так, в прошедшем и в 1891 годах в некоторых селениях Мамадышского, Лаишевского и др. уездов отцам удалось совершить те или другие жертвоприношения («корманы») в честь киреметей, несмотря на то, что в прежние годы в этих селениях корманы прекратили было своё существование. Это была уже победа отцов, которые, поддавшись сначала влиянию своих детей, бросили было на время своих киреметей, но потом, под влиянием неурожайных годов, сочли эти бедствия за проявление гнева обиженных киреметей и захотели их умилостивить, несмотря на протесты детей. Но подобные победы редко бывают на стороне отцов: дети в большинстве случаев оказываются сильнее их. Нам известны многие селения, где, несмотря на настойчиво проводимую отцами мысль о необходимости совершать известные корманы, они не имели никакого успеха: дети побеждали и корманов не было. Так, например, не далее, как прошедшим летом, в селе Шеморбашах (Мамадыш. у.) ещё задолго до времени, в которое обычно происходит в этом селе «сыир корман», старики-отцы неоднократно поднимали речь относительно этого кормана. И все они были твёрдо уверены, что сыир корман, которого, нужно заметить, не было в их селении уже пять лет, в то лето состоится непременно. Назначался даже самый день совершение кормана, а резак-жрец уже ходил по окрестным селениям и высматривал, не найдётся ли где для предстоящего жертвоприношения коровы известного цвета... Но в это же самое время не дремали и дети. Они являлись в собрание своих отцов и вели с ними препирательства по поводу предполагаемого совершения кормана, доказывали им бесполезность и греховность этого жертвоприношения. Не надеясь на свои силы, дети искусно вербовали на свою сторону наиболее влиятельных в обществе лиц из самих же отцов, – разумеется, тех, которые менее других были привязаны к вере в киреметей. Результат всей этой борьбы был тот, что кормана отцам так и не удалось совершить. Помню, мне случилось быть в доме одного из самых усердных почитателей всех киреметей, крещенина лет 75. Это было незадолго до предполагаемого и всеми отцами ожидаемого кормана. В разговоре с этим почтенным стариком – он был, к слову сказать, искренним и очень набожным христианином – я, между прочим, спросил его о кормане и выразил сомнение в возможности совершения его, так как до меня уже дошли слухи о сильной оппозиционной партии составившейся с целью не допустить совершение кормайа. – «Как не бывать корману?» отвечал на моё сомнение мой собеседник, «корман будет, непременно будет... вот в ближайшее воскресенье мы сделаем его. Пустое, что^: говорят другие, будто его не будет; не верь этому. Приходи в воскресенье и сам увидишь»... В этом же духе говорили мне и другие некоторые отцы.

Можно себе представить, насколько тяжело бывает моральное состояние отцов в том случае, когда дети одерживают над ними верх. С каким сожалением, с какой тревогой смотрят они в этом случае на своих победителей! В самом деле, они рады были бы оказать все требуемые почести своим грозным и милостивым киреметям; но чувствуют в то же время полное бессилие перед своими непокорными детьми, видят, что предание старины глубокой должны волей-неволей уступить место новым порядкам... А к этим чувствам прибавляется и ещё одно новое – ожидание беды, какого-нибудь несчастия, что̀ непременно должно быть, по их убеждению, в наказание за плохое поведение детей в отношении к киреметям.

В этой борьбе отцы употребляют разные средства для того, чтобы привлечь, расположить детей к почитанию киреметей и совершению карманов. Одно из таких средств состоит в следующем. Так как почитание киреметей инородцами возникло вследствие верования их в могущественную силу и власть различных духов – обитателей известных излюбленных ими мест, – в силу, могущую и принести людям пользу и вред, то, естественно, среди суеверных инородцев должны были появиться различные мифические, рассказы о тех или других проявлениях силы могущественных киреметей. Таких рассказов у крещёных татар существует очень много даже и в настоящее время, а в старину было их, вероятно, ещё больше. Эти рассказы иногда бывают чересчур наивны, фантастичны. Но благодаря совершенному отсутствию среди инородцев образования, они в былое время находили себе полную веру. В настоящее время вера в непосредственное вмешательство различных духов в жизнь людей, что по преимуществу служит предметом этих рассказов, сохраняется только у стариков. Младшее поколение, прошедшее школу, в большинстве случаев уже открыто смеётся над этой верой. Тем не менее, несмотря на эти насмешки со стороны детей, отцы хватаются при всяком удобном случае за означенные мифологические рассказы. Делают они это тогда, когда им нужно бывает доказать детям, внушить мысль, как опасно бывает непочтительное поведение их – детей пред киреметями.

Запугивая детей подобными рассказами, старые люди сами крепко убеждены в том, что основа этих рассказов – вполне достоверная, что все действия киреметей, как они изображаются в этих рассказах – действительно имели место при тех или других обстоятельствах. Хуже всего здесь то, что этой верой затемняется в них и правильное христианское представление о Боге. Так, в недавнее время – года три тому назад – в одном из селений Мамадышского уезда строили новую церковь. Потребовался камень для фундамента и так как его оказалось очень много в киреметной горе, т. е. в горе, на которой росла роща, посвящённая киреметям, то строители хотели взять камень именно оттуда. И что же? Крещёные татары, которым принадлежала означенная роща, отказались дать камень для церкви, опасаясь наказания за это со стороны киремети. Такова сила веры, заставляющая крещёных оберегать и считать неприкосновенным и землю, и камни и даже малейшие сучки и веточки деревьев и рощ, находящихся в местах посвящённых киреметям!

(Продолжение следует).

В статье о. Березина: Забайкальская Православная миссия в царствование Императора Александра II, напечатанной в №№ 22–24 «Православного Благовестника» за минувший год указаны с достаточной ясностью и полнотой те особенные, весьма значительные препятствия, с которыми в указанный период времени была соединена деятельность наших миссионеров среди бурят Забайкалья и которыми обусловливались недостаточные успехи сей деятельности. С 1862 года, со времени организации Забайкальской миссии в её нынешнем виде и составе, и до 1881 года деятелями сей миссии было крещено в Забайкальской Области всего лишь 6.497 душ, то есть средним числом около 342 душ ежегодно. Нельзя сказать, чтобы и последующее, ближайшее к нам десятилетие было отмечено бо́льшей благоуспешностью. Отчёты начальников Забайкальской миссии за это время представляют множество фактов, которые свидетельствуют о том, что в районе действий вышеозначенной миссии каждое приобретение нового члена церкви Божией среди бурят сопряжено с великими затруднениями, которые при том не только не уменьшаются, но более и более возрастают.

Действительно, судя по количеству просвещённых св. крещением в Забайкальской миссии, нельзя не прийти к заключению, что и в новейший период своей деятельности эта миссия оставляет ещё желать многого в смысле благоуспешности и значительности достигаемых ею результатов.

В чём же дело? Что так сильно и так уже давно тормозит в Забайкалье святое дело Евангельской проповеди, во главе которого стояли, в качестве руководителей, такие замечательные, самоотверженные труженики на поприще миссионерства, как покойные Иркутские Архиепископы Парфений, Вениамин и др.

Причины такого печального явления давно уже составляют предмет, ближайшему рассмотрению которого начальники Забайкальской миссии посвящают значительную часть своих ежегодных отчётов. В минувшем году этот же самый предмет был обсуждаем на съезде миссионеров Забайкальской духовной миссии, который происходил в конце октября в г. Верхнеудинске, под председательством Преосвященного Георгия, Епископа Селенгинского²⁴. Заслуживают особенного внимания те выводы к которым пришли члены Верхнеудинского съезда и которые опубликованы в №№ 51–52 «Иркутских Епархиальных Ведомостей» за минувший год. Вот эти выводы, в полном, систематическом виде представляющие те многоразличные и своеобразные препятствия, которыми обставлено дело православной миссии в Забайкалье.

I. Успеху христианской проповеди в Забайкалье более всего препятствует многочисленное ламское сословие. Лам штатных, заштатных и просто лам в районах деятельности Забайкальских миссионеров насчитывается в настоящее время громадное количество. Трудно с точностью определить цифру лиц, именуемых и признаваемых бурятами за лам, находящихся в среде собственно забайкальских бурят, по невозможности иметь непосредственное знакомство с представителями сего сословия малочисленной горсти миссионеров Забайкальских. Можно лишь, судя по одному внешнему облику (одежде) встречаемых миссионерами при поездках по улусам лам, с некоторой достоверностью заключить, что на 10 душ бурят обоего пола приходится, по крайней мере, один лама. Откуда же такое многочисленное и трудно определимое в цифрах количество лам среди бурят, назад тому 150 лет не знавших ламаизма? Положение о ламайском духовенстве. Высочайше утверждённое 15 мая 1853 года, имело целью ограничить количество лам, уже в то время весьма многочисленное. Упорядочив внешний быт этого сословия означенным положением, правительство, однако же, не достигло намеченной цели, а напротив, дало в руки сему сословию лишь твёрдое, санкционированное Высочайшим авторитетом, документальное основание, опираясь на которое ламство не уменьшается, а более и более возрастает. Указывая на § 27 положения, где сказано: «кто имеет более двух сыновей, тому дозволяется одного из них отпускать в духовное звание» и умалчивая о других §§ положения, ограничивающих число лам, ламское сословие стало до того усиленно пополнять свои ряды, что почти в каждом бурятском семействе мало-помалу появились свои ховараки от 1 до 28-летнего возраста, по достижении которого они произвольно присваивают себе права штатных лам.

II. Подавив бурят своею многочисленностью, ламское сословие естественно завладело авторитетом среди кочевников и остаётся на высоте оного. Набираемых в улусах в громадном количестве мальчиком штатные ламы помещают, вопреки § 24 положения, при всех штатных, и секретно открываемых дацанах, и, воспитывая в них языческий фанатизм, облекают их правом быть руководителями религиозного самосознания бурятского народа, вручая им в то время и атрибуты ламского идолослужения.

III. Умножаясь таким образом и постепенно сплачиваясь, ряды этого сословия выступили на борьбу с просветительным началом миссии и общими силами устремились к парализации деятельности незначительного числа Забайкальских миссионеров. Мало этого, более фанатичные из лам, нисколько не стесняясь обязанностью жить в дацанах, стали не только постоянно разъезжать по улусам, поджигая в народе фанатическую преданность к ламаизму, но и располагаются на постоянное жительство в оных. Для привлечения к себе доверия кочевников ламство, с первых же лет своего появления, выступило и в роли сначала простых знахарей, а впоследствии и лекарей, практикуя Тибетскую медицину среди не только бурятского населения, но и весьма нередко среди окрестного русского.

IV. Авторитет лам увеличивается от материальных средств, в изобилии получаемых ими как из источников, назначенных для их содержания § 47 положения, так и от обязательных поборов с бурят. Случаи к этим поборам весьма многочисленны; но чаще других, как более прибыльный для лам, практикуется ими следующий приём: Каким-нибудь ламой избирается известная местность, на которой предположено отправить хурал или гурум. Этим же ламой оповещаются окрестные буряты; по его требованию, в назначенное время и место все они собираются и, по подобию православных крестных ходов, совершают торжественное шествие к обонам, где ламой отправляется идолослужение. Кроме добровольных приношений, вызываемых религиозным чувством, лама за этот труд получает и обязательную, по ранее составленному зайсаном расписанию, плату с каждой юрты, с каждого бурята: с кого полкирпича чаю, с кого 1 р. денег, с кого барана, с кого быка, с кого лошадь. Так как в таком идолослужении участвуют все домохозяева данной местности, то и сумма, собираемая с них, составляет весьма солидное вознаграждение за труд ламы. Каждый миссионер совершение подобных хуралов в тёплое время видит почти на каждой горе и в каждой пади.

V. Поборы на содержание дацанов существуют особые и производятся нераздельно от общих государственных и общественных повинностей по раскладкам на сугланах, коими руководят сами родоначальники, почти всегда близкие родственники ламам и ширетуям. Разграничить и разъединить эти поборы нет возможности в виду того, что родовые головы никогда ни кем не ревизуются, так что сборы на дацан производятся и с крещёных. Хотя, по распоряжению генерал-губернатора, родовые начальники и должны выдать при производимых сборах квитанции с указанием, на какой предмет идёт сбор, но они этого не исполняют, особенно по отношению к крещёным. Языческие религиозные процессии с бурханом «арязболо», называемые «мунху-мани», правительством строго запрещённые, тем не менее ламами всех дацанов беспрерывно совершаемые по всем улусам, также дают ламам громадный доход, напр., за одно только принесение этого идола в юрту обязательно платится не менее трёх рублей.

VI. Хотя, в силу § 39 положения о ламстве, ламы не должны иметь никакой собственности, однако же каждый лама – человек богатый, что доказывает их бытовая обстановка. Страсть к наживе, столь естественная человеку, не имеющему никаких высших интересов, и родственная связь лам с языческими властями, многим богатым ламам даёт возможность безнаказанно давать бурятам деньги за большие проценты. А это, в свою очередь, для них служит весьма сильным средством держать угнетённый и неразвитый народ в порабощении и безусловном повиновении.

VII. Это же богатство, которым ламское сословие владеет бесконтрольно, создав ему весьма приличную внешнюю обстановку, даёт в то же время средства к развитию и возвышению своего авторитета далеко и вне пределов народных масс. От прошедшего времени у миссионеров накопилось достаточно данных, на основании которых с достоверностью можно предполагать, что местная власть не всегда безразлично относилась к ламам и что, напротив, ламы нередко успевали приобретать себе сторонников и покровителей всему бурятству даже среди местной высшей администрации. Не избегают ламских сетей и учёные мужи, и другие туристы, по временам посещающие Забайкалье. Находя в ламских помещениях радушное хлебосольство и ласковое гостеприимство, часто по невозможности найти в данной местности даже сносного ночлега, учёные и неучёные туристы невольно, так сказать, пользуются ламскими услугами. Представителю науки, с первого же раза попавшемуся, таким образом, в ламскую западню, трудно не поддаться льстивым речам лам, в мрачных красках рисующих якобы угнетённое положение бурятского племени. А так как вообще принято лам считать людьми довольно образованными, которым по одному этому не верить нельзя, и, с другой стороны существует по каким-то несчастным обстоятельствам сложившееся предубеждение против действия православного духовенства, якобы деспотически относящегося к меньшей братии, каковыми предубеждениями, к несчастью, заражены и многие путешественники, – то наговоры лам без достаточной критической проверки принимаются и выдаются потом в печати, как чистая истина. Авторитет лам, приобретаемый таким образом в высших сферах как административного, так и учёного мира, придаёт им в глазах бурят столько силы и могущества, что каждое слово их становится истиной, каждое требование их должно исполняться без рассуждения, что от лам зависит жизнь и смерть каждого бурята. Одним словом, по всем этим, как и по другим причинам, о которых говорилось раньше, сословие лам, под главой хамболамы тесно сплотившееся, на иезуитских началах развившееся и укрепившееся, такой обладает среди бурят силой и могуществом, что едва ли не позавидует ему в данном случае даже сам могущественный еврейский кагал.

VIII. Привольная жизнь ламского сословия в пределах Забайкальской области служит приманкой и часто вызывает из соседней Монголии тамошних лам, находящихся в крайне бедном положении. Они в неопределённом количестве являются сюда ежегодно под видом торговых людей. Облёкши себя священным для бурят званием гыгэнов и хубилганов, они часто, в сопровождении большой свиты лам, с большой торжественностью путешествуют из дацана в дацан. Для привлечения к себе возможно большого количества народа, они выдумывают и пускают в ход всевозможные средства: и прорицания, и талисманы и другие прерогативы буддийского культа. Где только и когда только возможно, при своём путеследовании, они, окружённые часто тысячной толпой, совершают общественные и частные идолослужения и нередко настолько овладевают суеверной толпой, что приношения к ним – деньгами и натурой – льются беспрерывно; самые бедные из бурят считают своим священным долгом взглянуть на такого выходца, получить от него благословение и принести ему хоть рублёвую жертву. Все эти проходимцы, исполнив свою тёмную миссию, уходят, разумеется, за границу, но впечатление, произведённое ими на тёмную и суеверную массу народную, долго живёт в этой последней. После такого нашествия врага христианства, чрезвычайно трудно, да едва ли и возможно в скором времени миссионеру найти сколько-нибудь восприимчивую почву для Слова Божия.

IX. Паломничество в Ургу для поклонения монгольскому хутухте, ежегодно совершаемое в громадных массах бурятами, воспитывает их в благоговении к ламаизму.

Х. Многочисленность бурят-идолопоклонников Забайкальской области, разбросанность их кочевьев на огромных пространствах, неудобство путей сообщения и крайнее затруднение в получении лошадей в посещаемых улусах – всё это такие препятствия, которые требуют чрезвычайно много времени от миссионера. Каждому миссионеру, для полного объезда своего района, имея в виду при этом посетить каждую юрту, требуется не менее года.

XI. Сплочённость бурят под властью языческого начальства в административном отношении, ибо в думах Хоринской, Агинской и Селенгинской тайшами и помощниками их, – и родовыми головами выбираются всегда фанатики язычники, делает невыносимым положение ново-крещёных, что конечно не может не удерживать язычников от крещения.

XII. Малочисленность миссионеров и необеспеченность их в материальном отношении делает их бессильными в борьбе с многочисленным и богатым ламством.

XIII. Малочисленность миссионерских станов и крайне бедная обстановка их также должны быть поставлены в числе причин безуспешности миссионерского дела; при миссионерских станах нет ни богаделен, ни аптек, ни общежитий для учеников при школах, ни библиотек, словом, нет никаких средств, пользуясь которыми миссионеры могли бы увеличить своё влияние на инородцев язычников.

В № 3 «Православного Благовестника» за нынешний год (стр. 91–98) были указаны причины, какими обусловливается сравнительная малоуспешность Евангельской проповеди за Байкалом. Нашим немногочисленным миссионерам приходится иметь здесь дело с препятствиями, которые не ограничиваются ламством, собственно как религиозной системой, но в то же время захватывают отчасти всю вообще область своеобразных бытовых и экономических отношений в жизни Забайкальских бурят. Не вдруг конечно выросли и усилились эти препятствия: они представляют собой сложный результат влияний, уже давно отзывающихся ущербом на святом деле просвещения бурят христианской верой. Но чем значительнее препятствия, которыми обставлено это дело в силу разных неблагоприятных для него обстоятельств, тем целесообразнее должны быть средства для успешной борьбы с сими препятствиями. И этим характером целесообразности в значительной степени запечатлены некоторые из мероприятий к улучшению и возвышению православно-миссионерского дела за Байкалом, на которых остановились члены Верхнеудинского съезда Забайкальских миссионеров в своих рассуждениях по поводу этого жгучего вопроса.

По мнению членов миссионерского съезда:

I. Положение о ламайском духовенстве Высочайше утверждённое 15 мая 1853 года, должно быть отменено и заменено новым, составленным в ином духе, которое, не стесняя вероисповедных суеверий ламства, ограничивало бы злоупотребления и произвол лам, весьма вредный и для материального благосостояния бурят язычников.

II. Чтобы в настоящее время ограничить хоть в некоторой степени произвол Забайкальских лам и их постоянные разъезды по степям и улусам для совершения идолослужений и обирания простодушных бурят – просить гражданское начальство непременно наблюдать за исполнением Высочайше утверждённого распоряжения, Министра Внутренних Дел, от 14 августа 1874 года, по которому ламам запрещено совершение идолослужения вне дацанов.

III. Чтобы ограничить свободный наплыв в Забайкалье гыгэнов и хубилганов монгольских лам, являющихся якобы с торговой целью просить тоже гражданское начальство наблюсти за исполнением другого распоряжения Министра Внутренних Дел от 27 марта 1879 года за № 1102, по которому монгольские выходцы, занимающиеся идолослужением, должны быть, наравне с китайцами, торгующими золотом, немедленно выдворяемы в пределы Монголии.

IV. Возбудить ходатайство пред гражданским начальством о том, чтобы среди языческих властей, заседающих в думах, кроме существующих в настоящее время в малом количестве представителей от крещёных инородцев, тайша или помощник его были христиане избираемые крещёными инородцами и утверждаемые гражданским начальством, хотя бы и вопреки желанию язычников.

V. В высшей степени желательно:

а) чтобы инородческие думы были преобразованы и разделены на родовые управления с определённым для каждого управления районом местности, с тем, чтобы каждое таковое управление ведало бурятами без исключения всех родов данной местности;

б) чтобы начальники сих родовых управлений не были в родственных связях с ламами;

в) чтобы в каждой управе обязательно был представитель от крещёных.

VI. Желательно только, чтобы при осуществлении проекта привлечения бурят к отбыванию воинской повинности, принимающим христианство давалась льгота до 4 поколения.

VII. Открыть новый стан, по 1-му отделу миссии ведомств Кударинского и Баргузинского, (благочиния протоиерея Симеона Миронова), в местности под названием «под хребтом» в вершине р. Баргузина.

VIII. Открыть новые станы по второму отделу миссии ведомств Селенгинского и Закаменного:

1) в Алтане,

2) при Нижне-Убукунском селении, где есть приписная церковь к Селенгинскому собору,

3) в урочище Иро,

4) в урочище Санаге,

5) в казачьей станице Тахае и

6) возобновить Аракиретский миссионерский стан.

IX. По третьему отделу миссии Хоринского ведомства (благочиния священника Алексея Шергина):

1) Курбинского миссионера сделать сотрудником миссии с оставлением для него получаемого содержания, поручив ведению его бурят кочующих от г. Верхнеудинска до Курбы,

2) на место Курбинского стана открыть стан в селении Хусуртаевском, где имеется церковь,

3) открыть новые станы:

а) на Киченгуйской степи по правому берегу речки Киченги пониже Киченгуйского дацана для бурят кочующих по степям Киченгуйской, Коркинской и Чесановской,

б) на место Тарбагатайского стана открыть новый на Бауинской степи,

в) при Сосновом озере, где имеется церковь,

г) на Кондинской станции,

д) на Тугнуйской степи при устье р. Сулхары около Сулганского дацана и

е) около Хахюртафвского дацана. Тарбагатайского миссионера сделать сотрудником миссии, поручив ему бурят кочующих по низовьям р. Хилка.

Х. По четвёртому отделу миссии ведомств Агинского и Урульгинского (благочиния протоиерея Симеона Стукова):

1) Открыть новые станы, в урочище «Зулагай» на том месте, где открыт в настоящем году тайный дацан,

2) в местности Хараксар на правом берегу р. Онона,

3) при Маньковской управе,

4) в Кличенском руднике, где уже выстроен храм и дом для священника,

5) при Бырце где строится храм,

6) при Кужиртае. При Урульгинской же степной думе, при 2-й Чиндантской крепости, при Дурульгинской станице и при Зюльзинской церкви – открыть в качестве миссионеров вакансии вторых священников.

XI. По благочинию протоиерея Иоанна Титова Хоринского ведомства открыть новый стан на Телембинской степи, где ранее была церковь Телембинского острога.

XII. При начальнике миссии для орочен и тунгусов кочующих по округам Баргузинскому и Нерчинскому открыть две походные миссионерские церкви с местом жительства миссионеров в центральном городе Забайкальской области – Чите.

XIII. Вследствие дороговизны на жизненные предметы, которую испытывают в особенности миссионеры как жившие вдали от торговых центров, а также и для привлечения лучших сил для служения делу миссии, необходимо увеличить содержание миссионеров как при существующих в настоящее время станах, так и при тех, кои имеют быть вновь открываемы, именно:

а) каждому миссионеру назначить жалованья при готовой квартире и отоплении, 1.200 руб. в год с тем, чтобы он имел на эту сумму свои подводы и человека для разъездов по миссии и занимался законоучительством при школе;

б) псаломщику, который должен быть вместе и учителем местной школы, назначить в год 400 р., также при готовой квартире и отоплении;

в) катехизатору с обязательством хорошего знания разговорного бурятского языка, определить в год от 200 руб. до 600 р. смотря по тому, какого он образования, так как катехизатором может быть допущен и простой грамотный, крещёный инородец, достаточно знакомый с вероучением и священной историей. Квартиру и разъездные деньги отнести в счёт этого же жалованья²⁵.

XIV. При станах открыть, где нужно, богадельни или приёмные покои.

XV. В каждом отделе миссии учредить центральные аптеки, из которых миссионеры должны получать медикаменты с обязательством самим заниматься медицинской практикой. Кроме сего желательно, чтобы на каждый отдел миссии был назначен фельдшер с жалованьем 300 руб. в год.

XVI. В каждом отделе миссии учредить центральные библиотеки, из которых миссионеры могли бы получать книги, как для раздачи инородцам, так и для собственного употребления.

В одном из заседаний Верхнеудинского съезда обсуждался вопрос о земельных наделах крещёных бурят. Несоразмерность земельной собственности у бурят, принявших крещение и бурят-язычников, а также и кочевой образ их жизни крайне неблагоприятно отзываются на успехах Христовой проповеди среди них. Земли, в настоящее время занимаемые бурятами-язычниками, так обширны, что, по приблизительному вычислению, на каждого бурята-работника можно положить только одной удобной земли до 140 десятин, тогда как для принимающих св. крещение отводится земля лишь в количестве 15–23 десятин, да и то всегда с крайней затруднительностью и убыточными проволочками, доказательством чему служат все тяжебные земельные дела крещёных инородцев: при том зе́мли отводятся им всегда крайне неудобные для сельского хозяйства. Так как русские крестьяне в Забайкалье получают земли не более 14 десятин на душу, то буряты, естественно, не могут допускать даже мысли о слиянии с русским населением. Если возбуждённый бурятами вопрос об утверждении за ними земель, находившихся доселе в их пользовании, разрешится благоприятно для них, согласно их ожиданиям, тогда, судя по всеобщему настроению язычников-бурят, ни от кого не скрываемому, ещё меньше нужно рассчитывать на успех христианской проповеди между ними. Это и естественно, так как бурят, не имея никаких высших интересов и до страсти любя кочевую жизнь, всё своё счастье полагает в пользовании материальным довольством и свободным передвижением со своим скотом по необозримым степям Забайкалья.

Чтобы христианская проповедь имела успех среди бурят, члены съезда находят нужным следующее:

I. Принявший св. крещение не должен быть лишаем права на владение землёй в том именно количестве, каким он владел до крещения.

II. Если этого сделать почему-либо невозможно, то при избрании ново-крещёными местности для оседлой жизни, необходимо наделять их удобной к хлебопашеству землёй в достаточном количестве из окрестных дач, примерно до 30 десятин на работника, и избавить их от всяких хлопот и проволочек по наделу землями.

III. Земельные дела крещёных инородцев, ныне оседло живущих при миссионерских станах и почтовых станциях, возбуждённые ими о замене неудобных земель удобными для сельского хозяйства, решить нужно немедленно и законные желания их удовлетворить, о чём и просить высшее духовное и гражданское начальство.

IV. Вообще, при ожидаемом разделе земель, в высшей степени желательно, как для успеха христианской проповеди, так и по чувству справедливости и законности, чтобы язычники уравнены были в земельных наделах со всеми православными, без оказания им каких бы то ни было преимуществ и привилегий; оставшиеся от общего раздела земли могут быть отдаваемы в арендное пользование или употребляемы для водворения русских переселенцев.

В вопросе о школах, потребных для бурятского населения Забайкальской области, члены Верхнеудинского Миссионерского съезда исходной точкой своих рассуждений поставили следующее положение: школы, заводимые для бурят, будь это миссионерские или министерские – должны служить верными и надёжными рассадниками и проводниками в среду язычников православно-христианских понятий и взглядов и самым главным средством к сближению кочевников с русским образом жизни и с русской национальностью. Выходя из этой точки зрения, члены съезда находят, что школ, существующих в настоящее время при миссионерских станах, во-первых, недостаточно, и что, во-вторых, школы эти, при настоящей своей обстановке, выполняют свою задачу только на половину: ибо обучая в своих стенах детей только крещёных инородцев, они, очевидно, служат на пользу только этих последних, сообщая и развивая в своих питомцах христианские знания и убеждения и через них уже действуя на ближайшую среду, в которой им приходится обращаться, каковою естественно является семья ново-крещёного. Дальше этой семьи, при известной враждебности некрещёных к крещёным, влияние христианской школы, разве за редкими исключениями, не простирается. Эта же враждебность препятствует некрещёным отдавать детей своих в миссионерские школы. Если иногда миссионеру и удаётся привлечь некрещёного мальчика для обучения в свою школу, то он всегда отдаётся миссионеру со строгим наказом не обучать его христианскому Закону Божию; при малейшем же подозрении на миссионера, мальчик тотчас отбирается.

Училища министерские инородческие, контингент которых составляют исключительно дети некрещёных бурят, с данной точки зрения не могут быть признаны полезными, не только для дела православной миссии, но и вообще для государственных интересов. Огромное большинство учителей в этих школах – завзятые фанатики ламаиты. И неудивительно, что питомцы этих школ выходят распространителями антихристианских, и, пожалуй, антирусских взглядов и идей. Таким образом, существующие языческие школы, по невозможности надлежащего надзора за ними со стороны министерства народного просвещения, при сильном влиянии языческих властей, ближайшим образом заведующих ими и при язычниках учителях служат в настоящее время надёжным и верным средством к большой сплочённости всего бурятского племени и держанию его ламами вдали от русских и от всего русского.

После сейчас сказанного, нечего много распространяться о школах, содержимых бурятами секретно при каждом дацане. Здешние ученики, известные под названием ховараков, не только специально изучают предметы ламского суемудрия и идолослужения и фанатически настраиваются против всего русского, но, что всего печальнее, из этих школ и через эти школы распространяется и подпольная ламская литература, здесь и печатаемая.

Вследствие всех сих соображений, члены съезда полагали бы нужным:

I. Открыть при каждом имеющем образоваться стане церковно-приходские миссионерские школы с катехизаторским направлением; стараться также и в существующих школах более взрослых и более развитых мальчиков приучать к матихизации, т. е. к передаче и на бурятском языке изучаемых ими религиозных истин. А чтобы облегчить доступ в школу для бедных и живущих вдали от стана, открывать, по возможности, при каждой миссионерской школе общежития для 7–15 учеников.

II. Полезно на каждый Отдел миссии открыть по нескольку (приблизительно по три) подвижных школ. Эти школы, находясь под ближайшим ведением начальника отдела миссии, могли бы направляться им в местности с более густым населением, замечаемым в особенности при дацанах.

III. Для тех школ, в которых будут обучаться исключительно дети язычников, изменить несколько программу церковно-приходских школ, заменив уроки Закона Божия русской историей и географией.

IV. В министерских школах учителей ламаитов заменить христианами, искренно преданными православной церкви и русской народности. А самый надзор за школами и обучением в них, не устраняя от сего дирекции народных училищ, поручить ближайшему наблюдению местного миссионера и благочинного, и

V. Просить высшее гражданское начальство о немедленном уничтожении секретных школ, содержимых при дацанах.

В заключение начальником миссии, Преосвященным епископом Селенгинским Георгием предложено было всем миссионерам изучить бурятский язык – книжный и разговорный – до такой степени, чтобы могли без затруднения, не пользуясь услугами переводчика, передавать бурятам религиозные истины²⁶.

По завоевании и присоединении к России обширного Туркестанского края, (в 1867 г.) там не было открыто самостоятельной епархии. Духовенство же, какое явилось вместе с занятием края, и дела церковные вообще были подчинены – в Семиречье Томскому преосвященному, а в Туркестане – Оренбургскому. Само собой понятно, что такой порядок церковного управления в новозавоёванном крае представлял величайшие неудобства и затруднения уже по одной только чрезмерной отдалённости этого края от указанных центров церковного управления, вследствие чего очень скоро явилась настоятельная нужда в учреждении здесь самостоятельной епархии. Туркестанская епархия была открыта в 1872 г.; епископу её присвоено наименование Туркестанского и Ташкентского, а местопребыванием назначен главный город Семиреченской области – Верный.

Первым Епископом Туркестанским был преосвященный Софония. Глубокий уже старец и при том озабоченный большими хлопотами по организации своей обширной, новой епархии и введении в ней церковного порядка и управления, он не мог обратить внимания на учреждение миссии в крае, населённом преимущественно инородцами и иноверцами; при том же преосвященный Софония недолго и служил в Туркестане.

Преемником ему назначен был в 1877 г. преосвященный Александр. Это был – человек живой и деятельный, с обширным и основательным образованием, частью приобретённым и восполненным во время продолжительного служения в наших заграничных миссиях, с широкими и возвышенными взглядами на задачи своего служения. Прибыв в Туркестан и ознакомившись с состоянием своей новой епархии, преосвященный Александр пришёл к убеждению в крайней необходимости учредить здесь православную миссию, признавая за нею, по местным условиям, не только чисто религиозное, но и государственное значение.

Для учреждения миссии необходимо было прежде всего согласие и содействие начальника края. Поэтому преосвященный представил исправлявшему в то время должность Туркестанского генерал-губернатора генералу Г.А. Колпаковскому обстоятельную записку (от 19 июня 1881 г.), в которой подробно изложил религиозно-нравственное состояние различных инородцев края, их отношение к русским и православной вере, и отсюда вывел заключение о необходимости и совершенной возможности учреждения в крае миссии, в форме на первое время учреждения монастыря с миссионерским характером, – и в заключение испрашивал согласия на это начальника края и содействия его благому начинанию²⁷. Для устройства монастыря намечено было и удобное место, – именно при озере Иссык-Куль, в местности, называемой Курмэкты, в 12 вёрстах от русского селения Преображенского.

Г.А. Колпаковский, тогдашний главный начальник края, человек истинно русский, глубоко верующий и преданный сын св. церкви, вполне правильно понял и оценил важное значение для края православной миссии, с живейшим сочувствием отнёсся к намерению преосвященного Александра и выразил полную готовность всеми зависящими от него средствами содействовать его осуществлению. «С живейшим интересом и глубокой благодарностью прочитал я, – отвечал он на записку преосвященного Александра от 18 июля 1881 г., – высокопоучительное послание Вашего преосвященства, обращённое ко мне 19 июня сего года, в коем Вы изволите указывать на необходимость, своевременность и полную возможность приступить ныне же к постепенному осуществлению великой задачи духовного воссоединения с нами туземцев Туркестанского края, путём учреждения в Курмэкты миссионерского монастыря, благочестивой школы будущих, – основательно подготовленных и образованных, – проповедников православия.

Вполне и сердечно сочувствуя высокой мысли Вашего преосвященства, я не только не имею в виду никаких препятствий к её осуществлению, а, напротив, обязываюсь оказать всё зависящее от меня содействие и, по возможности, облегчить дело устройства монастыря отпуском леса, отмежеванием земли, отводом рыбных ловлей, назначением техника для присмотра за правильным выполнением работ и всеми другими материальными средствами, какими может располагать администрация к скорейшему и благоприятнейшему окончанию этого важного и полезного дела»²⁸.

После столь благоприятного ответа главного начальника края уже можно было, с доброй и основательной надеждой на успех, смело приниматься за осуществление планов относительно учреждения миссии в Туркестанском крае, – а планы эти у преосвященного Александра были дальновидные и широкие. Даже, быть может, слишком широкие, превышавшие те материальные и нравственные средства, какие, по местным условиям, имелись для практического их осуществления. Но, во всяком случае, нельзя не отдать полной справедливости тем вполне разумным и возвышенным взглядам на миссию, какие имел и высказывал преосвященный, – нельзя не отнестись с полным уважением и сочувствием к его ясному, широкому и правильному пониманию, основанному на близком знакомстве с духовными нуждами и потребностями своеобразного края, тех высоких целей и задач, которым должна была удовлетворять православная миссия в Туркестане. Просвещённому уму архипастыря ясно представлялся широкий круг религиозно-просветительной деятельности, в разнообразных её формах и проявлениях, распространяющейся из миссии, как религиозного центра, по всему краю.

Из вполне понятной осторожности, на первое время Туркестанская миссия предположена была в форме монастыря с миссионерским характером, – но с этим скромным учреждением соединялись, по мысли преосвященного Александра, разнообразные задачи и надежды. Миссионерский монастырь предназначался быть центром не только миссионерской деятельности в собственном смысле, но он должен был служить для края центром просвещения и русской культуры вообще; наконец, он мог быть до некоторой степени даже и учёным учреждением.

Прежде всего миссия, по мнению преосвященного Александра, должна состоять из людей образованных. «Ваше преосвященство будете так добры, – писал он помощнику председателя Миссионерского Общества, преосвященному Амвросию, первому викарию Московскому (теперь архиепископу Харьковскому) от 5 августа 1881 года, – что не откажетесь поддержать и провести, при случае, моё мнение о том, что проектируемая Туркестанская миссия должна быть непременно учёная, т. е., что в личном её составе по меньшей мере одна половина членов должна быть с академическим, а другая – с полным семинарским образованием. Само собой разумеется, что на такие послушания, как, напр., заведывание хозяйством монастыря в качестве эконома, заведывание ризницей и совершение очередных служений в церкви, могут быть приглашаемы миссией иеромонахи и не получившие полного богословского образования. Но эти служебные чины, конечно, не будут ни считаться миссионерами, ни заниматься миссионерством, так как это дело им не по силам. Настоящий миссионер, на которого можно было бы положиться и за успех которого можно было бы поручиться, по моему крайнему разумению и убеждению, должен, по меньшей мере, знать и знать отчётливо, знать основательно, как то, что̀ он проповедует, так и то, против чего он вооружается, – например, у нас, в Туркестане, он должен знать, что̀ такое магометанство, буддизм, Шаманство и Конфуцианство. От настоящего миссионера нельзя не потребовать, чтобы он изучил местные наречия туземцев и не срамил себя ведением бесед через бестолковых толмачей. Настоящему миссионеру, безусловно, нужно пользоваться почётом, уважением и считаться авторитетом как в глазах туземцев, так и в среде русских, хотя бы для этого, в крайнем случае, понадобилось повесить на стене учёный диплом. Очевидно, что такие требования и многие другие в этом же роде могут быть обращены только к образованным монахам. Что же касается того замечания, что для образованных миссионеров потребуются более усиленные оклады жалованья, то на это можно возразить, что несравненно полезнее для дела составить миссию в самом скромном размере, напр., не более как из четырёх лиц, но образованных и способных, чем из 8 и даже из 16 невежественных и неспособных»²⁹. Такой взгляд на характер и состав Туркестанской миссии преосвященный Александр неоднократно и настойчиво повторял и после, по разным случаям.

При том составе миссии, какой предполагал преосвященный Александр, – миссионерский монастырь мог бы сделаться просветительным центром, из которого различными путями распространялся свет христианского просвещения по всему малокультурному краю. Просвещённые иноки-миссионеры прежде всего, конечно, должны были трудиться для выполнения своей прямой миссионерско-просветительной задачи посредством живой проповеди, а затем школы и издания доступных для инородцев сочинений на их природных наречиях; для этого миссионеры, конечно, прежде всего должны изучить туземные наречия.

Сверх этой ближайшей и прямой своей работы, образованным миссионерам с пользой для себя, для своего дела и для науки можно было бы заняться изучением истории и древностей Туркестанского края, который некогда играл столь важную историческую роль, составляя средоточие обширного и могущественного царства Тамерланова и который, поэтому, полон весьма важных и любопытных исторических памятников, тщетно пока дожидающихся внимательной любознательности учёных исследователей. Множество различных исторических памятников древности оказалось даже на самом месте, предназначенном для миссионерского монастыря при о. Иссык-Куле и около него, – что тотчас же было замечено опытным глазом просвещённого архипастыря, при первом же посещении им этого места. В мае месяце 1883 г., приехав на Иссык-Куль на несколько только дней для личного осмотра и выбора места под монастырь, преосвященный сделал несколько важных археологических находок и, заинтересованный ими, успел собрать довольно порядочную коллекцию разных древних предметов – сосудов, орудий и т. п., которую он и предназначил для будущего музея монастырского. Библиотека и музей древностей, по его мнению, должны вообще составлять необходимую принадлежность миссионерского монастыря, в основание которых он предлагал безвозмездно отделить из своего собственного собрания – до двух тысяч томов книг на разных языках и значительную часть разных археологических предметов. «Далее, – миссионерский монастырь, при своём благоустройстве, – помимо собственно миссионерско-просветительной деятельности, – мог оказывать весьма благотворное религиозно-нравственное влияние и на православных, и на иноверцев, как место молитвы и подвигов благочестия, как местный религиозный центр, святыня, в которой находило бы для себя удовлетворение религиозное христианское чувство; тогда сами собой устранились бы и многие нестроения и беспорядки в религиозной жизни православного населения, неизбежные при теперешних условиях его положения в отдалённом крае»³⁰. «С появлением настоящих действительных монахов в крае, – писал, между прочим, преосвященный Александр, выясняя значение для края миссионерского монастыря, – быстро исчезнут имеющиеся почти в каждой деревне и возбуждающие справедливые жалобы стариков, чернецы и чернички, под предлогом благочестивых упражнений в посте и молитве уклоняющиеся от трудовых занятий, либо совсем уходящие в степь спасаться в самую страдную пору. С учреждением в крае монастыря, который сам по себе есть уже святыня, и в котором, сверх того, будет ещё водворена, как надобно надеяться, либо прославленная какая-либо св. икона, либо часть нетленных св. мощей чтимого народом угодника, – образуется местный центр, к которому будут направляться, как приношения благочестивых людей, желающих пожертвовать непременно на монастырь, так и сами обетчики, желающие помолиться и отговеть непременно в монастыре, вблизи какой-либо святыни, для каковой цели вынуждены в настоящее время совершать отдалённые путешествия. Когда откроется возможность в дни важнейших праздников церковных снабжать иеромонахами монастыря приписные церкви и даже молитвенные дома́, тогда прекратятся собрания в означенных местах и чтения в них полуграмотными мужиками часов, равно как и других служб, – собрания, терпимые лишь ввиду крайнего недостатка в священниках и опасные уже одним тем, что приучают народ обходиться без священнослужителя. Наконец, монастырь, без особенных усилий и специальных затрат, станет выполнять роль школы, образуя из служащих при нём молодых людей местного населения хороших церковных певцов, чтецов и проч.»³¹.

Наконец, миссионерский монастырь мог бы принести громадную пользу краю благоустройством своего хозяйства и распространением улучшенных способов и приёмов земледелия и разных других отраслей сельского хозяйства. Для монастыря отводится весьма значительный участок земли (на первое время 500 десятин), представлявший все благоприятные условия для правильного и выгодного ведения на нём хозяйства – по составу почвы, орошению и проч. Поэтому правильное и разумное монастырское хозяйство с одной стороны – могло бы доставлять монастырю значительный доход, а с другой – могло бы сделаться для местного населения практической школой разумного пользования землёй и улучшенных способов и приёмов хозяйства, а в этого рода знаниях оно крайне нуждается. Кроме того, при знании и энергии могли бы быть при монастыре открыты и заведены и новые отрасли хозяйственной культуры. Преосвященный Александр не упустил из внимания и этой стороны дела. «По отзывам Иссык-кульских поселенцев, одна десятина земли в этой местности (т. е. отведённой для монастыря) даёт сбор, средним числом, от 100 до 150 пудов чистого зерна, – писал он, между прочим, преосвященному Амвросию от 23 июня 1883 г. – Случается получать и 200 пудов и не считается дивом, если кто снимет и 300 пудов. На том же участке имеются прекраснейшие луга, дающие ежегодно богатейший и отличного качества укос. Если под пашни и сенокос отделить 300 десятин, то ещё останется 200 под пастбище для отборного скота, сверх вольных выгонов по припобережью озера, по подгорьям и в самых горах. Очевидно, что таких превосходных качеств 500 десятин земли будет достаточно, на первых порах, для хозяйства монастыря. Сверх прекрасных качеств почвы и благоприятных атмосферных условий, местность Курмэкты имеет и другие преимущества».

Так, между прочим, из 72 рек и речек, впадающих в Иссык-Куль, река Курмэктинка пользуется особенным вниманием, прежде всего, за качество её вод, чистых, прозрачных и настолько доброкачественных, что залив Узкий, в который она впадает, предпочтительно пред другими заливами посещается рыбами озера и считается лучшей, обильнейшей и удобнейшей рыбалкой.

– Монахи не будут покупать рыбы, – показывая на залив, говорили мне многие.

«Как на лучший, простейший и более прибыльный способ утилизирования отводимых 500 десятин сведущие Иссык-Кульские люди указывали мне не столько на земледелие, – с которого, впрочем, необходимо будет начать, – сколько на скотоводство вообще, главным же образом – на разведение улучшенных пород рогатого скота, породистых лошадей, тонкорунных овец и т. п.

На всё это не потребуется слишком большой за один раз затраты капитала, если начать дело в скромных размерах и продолжать с настойчивостью и постоянством.

Не маловажной статьёй дохода может быть ещё пчеловодство, для которого, как в ближайших горах, так и на Курмэктинской площади имеются все благоприятные условия. Мёд и воск охотно и по весьма хорошим ценам приобретают как наши инородцы, так и купцы из Кашгара.

Впоследствии, с развитием скотоводства, на монастырской ферме можно будет сделать опыт сыроварения. У окрестных поселян, равно как и у Киргизов, рогатого скота очень много и часто они не знают, куда деваться и что поделать с молоком.

То же впоследствии, опытный эконом мог бы измыслить, либо перенести сюда из Европейской России лучший способ, заготовляя впрок Иссык-кульской рыбы, так как ныне существующий способ, практикуемый поселенцами, весьма первобытен и только портит и переводит рыбу.

Для искусственного разведения новых пород рыб, недостающих в Иссык-Куле и во всём нашем крае, имеются поблизости монастыря готовые резервуары, наполняемые водой горных речек и родников»³². Так как на монастырской стороне Иссык-Куля есть многие признаки минеральных источников, что подтверждается, между прочим, и высокой температурой воды в Иссык-Куле, не замерзающей и в самые суровые зимы (и самое киргизское название озера – Иссык-Куль значит тёплое озеро), то, по указаниям знающих людей, на Курмэкты «можно устроить телесную врачебницу поблизости врачебницы духовной, для пользы ближних и без убытка для себя... Вообще на Иссык-Куле работы всякой, – как практически-экономической, так и учёной, как говорится, – ещё непочатый угол», – заключает свои соображения по устройству будущего монастыря преосвященный Александр.

Из сказанного видно, как широко смотрел преосвещенный архипастырь на деятельность будущей Туркестанской миссии и какие разнообразные цели и задачи указывал для этой деятельности. И нет никакого сомнения, что, если бы миссия учреждена была в этом именно виде, то она, помимо прямого своего назначения – утверждения и распространения в иноверном крае православия, принесла бы этому краю великую пользу и в культурном отношении вообще.

Преосвященный Александр указывал довольно широкие и разнообразные задачи для Туркестанской миссии. Но не следует думать, что он не понимал и не представлял тех трудностей, какие должно было встретить осуществление его планов; напротив, он ясно предвидел эти трудности, заключающиеся главным образом в недостатке и материальных и нравственных средств для надлежащего устройства миссии в новом крае, согласно его намерениям. Он по опыту знал, как трудно у нас находить и благонадёжных для миссии людей, и материальные средства, особенно если они требуются сразу в значительных размерах, и потому предполагал устраивать миссию постепенно, начав на первое время с самого необходимого, но с условием продолжать начатое «с настойчивостью и постоянством». Постройки должны быть возведены только самые необходимые и простые для первоначального жительства и хозяйства миссионеров, – остальные же предполагалось отложить до «будущих лучших времён, менее подверженных эпидемии сбережений и разных сокращений». Точно также и личный состав миссии должен был явиться не вдруг, а постепенно. «Предполагается, – писал преосвященный Александр от 23 июня 1882 г. преосвященному Амвросию, что миссия прибудет на Иссык-Куль не вся вдруг, не за один раз в полном своём составе. Примерно, к концу предстоящей зимы прибудет эконом; осенью будущего года могут прибыть настоятель, либо его помощник с одним иеромонахом. До окончания постройки храма – и достаточно. Осмеливаюсь так думать потому что, при одновременном полном укомплектовании миссии, сверх трудности – вдруг набрать требующееся число лиц, по неизбежной поспешности обыкновенно поступают в состав миссии не подумав и ровно ничего не зная о том: куда едут, и что там от них потребуется? почему, прибыв на место, скоро разочаровываются, скучают и бегут. Во избежание этого, пусть сперва прибудут разведчиками: настоятель, эконом и иеромонах. Прожив здесь годик-другой, они будут знать: кого приглашать, с какими качествами, о чём предупредить приглашаемого, что ему обещать наверное и проч.»

Точно также преосвященный Александр не обольщался и быстрыми успехами Туркестанской миссии. Напротив, имея обширный и долголетний миссионерский опыт и хорошо знакомый, по продолжительной своей службе в разных заграничных наших миссиях, с положением разных народностей и вер, он лучше чем кто-либо другой, понимал, что обращение язычников ко Христу совершается очень медленно и постепенно и достигается только продолжительным и настойчивым трудом миссионеров. Для характеристики взглядов преосвященного Александра на миссионерскую деятельность вообще весьма замечательно одно место из письма его к преосвященному Амвросию от 20 июня 1881 г., в котором он, между прочим, объясняет и отстраняет некоторые неправильные мнения о духовной миссии, какие ему приходилось слышать от людей, принадлежащих к администрации края. Оговорившись, что отнюдь не желает унижать, а тем более клеветать на «наших светских администраторов, глубокоуважаемых за их несомненные военные и гражданские доблести, я, – говорит преосвященный Александр, – утверждаю чистейшую правду, безобидную для этих высокопоставленных лиц уже потому, что предмет, о котором идёт речь, миссионерство, совершенно чуждо их специальности». «Наша местная администрация, – продолжает преосвященный, – состоя почти исключительно из военных, усвоила себе издавна особенный, своеобразный, чисто военный взгляд на духовную миссию. В её представлениях духовная миссия для обращения, положим, Киргизов ли или Калмыков – совершенно сливается с представлением о военном отряде, которому приказано, допустим, завоевать Кашгар, либо овладеть Китайским городом Ши-хо. Понятно, что военный отряд, по чувству долга, не слишком строго разбирая средства и чем скорее, тем лучше, должен либо выполнить указанную ему задачу, либо лечь костьми. Духовная миссия, – по понятиям некоторых не только туркестанских, но и российских наших светских администраторов, – обязана рассуждать и действовать так же, если не желает подвергнуться остракизму и прослыть учреждением бесполезным. Никакого niezzo-termine³⁴ и для духовной миссии не допускается точно так же, как не допускается ничего подобного для дорожащего своей воинской честью отряда, долженствующего быть всегда верным классическому принципу: либо со щитом, либо на щите. О мирном, терпеливом, настойчивом, незаметном для поверхностного наблюдателя, но тем не менее действительном, благотворном влиянии духовного миссионера на иноверческие массы, об ослаблении в них мало-помалу фанатизма, нетерпимости, предубеждения и недоверия; о разъяснении недоразумений и ложных понятий, о рассеянии предрассудков и суеверий; о сближении исподволь с русским православным населением на почве честного труда и общих как тем так и другим патриотических чувств, повиновения закону, уважения к властям, заботливости об общественном благе и проч. и проч., одним словом, обо всей этой мелкой, но безусловно необходимой подготовительной работе, требующей и ума, и много настойчивости и терпения, не бьющей на эффект и скромной, но тем не менее фундаментальной, – светские администраторы обыкновенно отзываются слишком легко, с недоверием и в умных дельных миссионерах подобной наклонности к толчению воды не допускают».

Вот с какой стороны смотрел преосвященный Александр на православную среднеазиатскую миссию нашу и в чём полагал задачи её деятельности. Но вместе с тем он был вполне уверен в успехе миссии и ни на минуту не сомневался в торжестве православия над магометанством, равно как и вообще в победе европейского просвещения и культуры над среднеазиатским невежеством и неподвижностью. В этом отношении весьма интересны впечатления преосвященного, вынесенные им из первого своего путешествия по обширной епархии, во время которого он подробно осмотрел все замечательнейшие мусульманские святыни в среднеазиатских городах, особенно же в Самарканде. Свои мысли по поводу виденного там он сообщает, между прочим, в письме к преосвященному Амвросию от 27 октября 1881 г. Упомянув о последней своей поездке в интереснейшие страны Фергана и Заравшана, он пишет: «То, что я там видел, весьма не трудно будет привести в самую тесную связь с учреждением на Иссык-Куле миссионерского монастыря. Видел я, напр., в Самарканде величественную мечеть Тимура. Войдя во внутренний двор её, я невольно остановился и некоторое время не мог дать себе отчёта: где нахожусь? что такое вижу в этот момент пред своими глазами.

Как есть – palazzo дожей в Венеции! только размеры как будто меньше; недостаёт посредине двора фонтана, и богатейшие из лазури и кармина орнаментации арок и галереи мечети, очевидно давно не возобновляемые, заметно потускнели, а в некоторых местах и совсем отвалились. На мой вопрос, обращённый к муллам: как это так они допускают гибнуть бесследно таким бесценным и редким сокровищам искусства? – один из них отвечал, что в настоящее время они не имеют ни денежных средств, ни достаточно искусных мастеров под руками, чтобы предпринять требуемые починки.

Нет, не то... подумалось мне, – и я перешёл к осмотру других достопримечательностей Самарканда: входил в усыпальницу Тамерлана... восхищался грандиозностью форм и чарующим взор величием наклонных башен соседней медресѐ; дивился искусству зодчих, осматривая многие другие сооружения священного города, и везде замечал те же следы упадка и близкого разрушения; и опять в ушах моих раздавался голос мулл: нет теперь у нас ни денежных средств, ни искусных мастеров... и опять, с жестом самого решительного отрицания, я повторил про себя: нет, не то. Самарканд ещё долгое время будет привлекать к себе толпы поклонников и массы промышленного народа из соседней Бухары, из Кокана, Маргелана и даже Индии и Кашгара, как это было до сих пор. Но чем они здесь будут любоваться, на чём остановится их взор, когда падут эти наклонные башни, когда разрушится без поддержки бо́льшая часть мечетей и медресѐ?

Как бы в ответ на эти мысли, при въезде в так называемый здесь – европейский квартал Самарканда, пред нами открылась роскошнейшая аллея, заставившая вспомнить Итальянский бульвар в Париже, и на одном её перекрёстке мы увидели уже несколько поднявшиеся над фундаментом стены будущего самаркандского городского собора. Так как я раньше видел прекрасный рисунок этого собора, то мне легко было в моём воображении возвысить его стены до надлежащей высоты, поднять над ними величественный купол, украсить его ярко вызолоченным крестом, сияющим на далёкое расстояние моих построений и я воскликнул: вот будущая краса Самарканда! вот что впредь будет привлекать сюда людей! И у нас в настоящее время мало материальных средств; и мы, подобно вам, не имеем под руками искусных мастеров, – но всё это – не то! у нас есть вера, энергия и знание, которых вам недостаёт, Вот в чём собственно, секрет!»

Таковы были чаяния и надежды Преосвященного Александра, соединённые с учреждением Православной миссии в Туркестане!

Из области предположений и надежд надобно было переходить к делу, и Преосвященный Александр усердно и энергично принялся хлопотать об осуществлении своих планов и намерений. Прежде всего, конечно, нужно было найти материальные средства, – и средства немалые, если начинать дело даже и в скромных размерах, – и Преосвященный обратился за ними в Православное Миссионерское Общество, подробно изложив все обстоятельства и условия предпринимаемого дела. Здесь просьба его была принята весьма сочувственно и удовлетворена скоро, без задержки. Совет Общества 17 сентября 1881 г. назначил на первоначальное устройство Туркестанской миссии из запасных средств Общества единовременно 20.000 руб., – о чём, для ускорения дела, на другой же день сообщено было Преосвященному Александру телеграммой. Не лишён интереса и значения и тот мотив, которым руководился Совет, при назначении столь щедрого пособия. «Взаимное сочувствие церковного и гражданского начальства Туркестанского края учреждению местной миссии, как залог благоуспешности предначинаемого дела, особенно располагает Православное Миссионерское Общество к готовности оказать всякое возможное своё содействие в этом предприятии», – сказано в определении Совета. Весьма сочувственно также отнёсся к предпринимаемому делу и обещал ему своё содействие и г. Обер-Прокурор Св. Синода К.П. Победоносцев, до сведения которого было доведено об Иссык-кульском начинании пока частным образом.

Обрадованный и обнадежённый сочувствием к своему предприятию а, главное, имея уже в своём распоряжении нужные – по крайней мере для его начала – средства, Преосвященный Александр немедленно и с большой энергией двинул дело дальше. Он опасался, чтобы не затянулась на долго официальная переписка о разрешении устройства миссионерского монастыря и отвод необходимых для него земель и угодий, и потому очень заботился о возможно скором получении этого разрешения, без которого нельзя было и начинать дела, – тем более, что было ещё и особое, чисто местное обстоятельство, заставлявшее торопиться хлопотами об отводе нужного монастырю земельного надела. Будущей весной ожидался в Семиречье большой наплыв дунган и таранчинцев, изъявивших желание переселиться сюда из только что уступленной Китаю Кульджи, и потому большая потребность в свободных землях для их поселения могла стеснить местную администрацию в отводе земельного участка монастырю. Вообще преосвященному очень хотелось будущей же весной начать, если не постройку необходимейших монастырских зданий, то, по крайней мере, – расчистку для них места и заготовку нужного материала. Прежде всего, конечно, нужно было испросить официально разрешение и благословение Св. Синода на устройство миссионерского монастыря при озере Иссык-Куле. В октябре месяце 1881 г. преосвященный Александр отправил в Св. Синод официальное представление, в котором, изложив подробно обстоятельства дела, испрашивал разрешения на учреждение миссионерского монастыря, хотя бы пока только в принципе, не определяя подробностей его устройства (штата миссии и проч.), но по возможности скоро. Вместе с официальным представлением посланы были и частные письма к первенствующему члену Св. Синода (покойному) Митрополиту С.-Петербургскому Исидору и г. обер-прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву, с просьбой поддержать пред Св. Синодом дело об Иссык-Кульском монастыре.

В январе следующего 1882 г. в Верном получено было уже официальное письмо г. Обер-Прокурора Св. Синода к начальнику Туркестанского края об отводе и укреплении за предполагаемым на Иссык-Куле миссионерским монастырём местности Курмекты. Это письмо дало Преосвященному уверенность в том, что в непродолжительном времени последует разрешение и благословение Св. Синода на учреждение означенного монастыря, и он, в ожидании официального о том распоряжения, поспешил принять некоторые меры для ускорения дела. Прежде всего было условлено с начальником края, который с полной готовностью и предупредительностью оказывал всяческое содействие миссионерскому делу, – что, с наступлением весны, Преосвященный лично отправится на Иссык-Куль для подробного осмотра и выбора местности и угодий для монастыря, и что к этому времени, по распоряжению администрации, там будет уже находиться землемер, который отмежует и нанесёт на план отводимый участок. Вместе с тем преосвященный (от 9 февраля 1883 г.) обратился в Совет Миссионерского Общества с двумя просьбами:

1) выслать ему на первоначальные подготовительные работы по устройству монастыря от 5 до 6 тысяч рублей, в счёт ассигнованных уже 20 тысяч рублей и

2) поискать в Москве благонадёжного человека, которому бы, в качестве ли временного строителя, или будущего эконома монастыря, можно было поручить как надзор за постройками, так и первоначальную организацию и распоряжение монастырским хозяйством; – на этом месте желательно было иметь иеромонаха. Последней своей просьбе преосвященный придавал особенное значение и настойчиво повторял её несколько раз, так как благонадёжный человек для надзора за постройками был настоятельно нужен, от него зависел теперь главным образом весь успех дела, а на месте такого человека не было.

С наступлением весны, как только открылась возможность проезда, в мае месяце, преосвященный немедленно отправился на Иссык-Куль. Все обстоятельства к этому времени сложились благоприятно. Почти накануне отъезда из Верного, получены были от Совета Миссионерского Общества 6 тысяч рублей на первоначальные расходы по устройству монастыря и, следовательно, тотчас же можно было предпринять нужные работы. По приезде в г. Каракол (теперешний Пржевальск), преосвященный получил там Указ Св. Синода (от 6 апреля 1882 г. за № 1025), которым разрешалось ему принять для монастыря земли и угодья от администрации Туркестанского края и приступить ныне же к устройству миссионерского монастыря на средства, отпущенные миссионерским Обществом.

Прибыв на Иссык-Куль, преосвященный остановился в ближайшем (в 12 вёрстах от Курмекты) с. Преображенском и отсюда приступил к самому подробному и тщательному осмотру местности, намеченной для монастыря. С этой целью он, в течение нескольких дней, лично верхом объехал и осмотрел всё урочище Курмекты, и, кроме того, собрал всевозможные сведения от местных жителей. Место собственно для монастыря выбрано было на западном берегу залива Узкого потому, во-первых, что берег этот более возвышенный, а во-вторых, потому, что от него к югу, западу и северу идёт совершенно ровное пространство, дающее возможность впоследствии, если окажется нужным, свободно развернуться усадьбе монастырской в любом направлении. Избрав окончательно местность для будущего монастыря, преосвященный Александр немедленно отправил начальнику Туркестанского края Г.А. Колпаковскому следующую телеграмму: «Облюбовал для усадьбы монастыря западный берег залива, при впадении Курмэктинки. Прошу закрепить. При водружении креста на избранном месте, окрестные поселенцы и я будем усердно молиться о здравии главного пособника в предпринимаемом святом деле». Ответ последовал немедленно: «Избранное Вашим Преосвященством место для усадьбы монастыря закрепляется за ним окончательно. Губернатору дано надлежащее указание. Генерал-Лейтенант Колпаковский». По получении столь благоприятного ответа, 21 мая на берегу залива Узкого, при большом стечении народа, отслужен был торжественно молебен, избранная под усадьбу местность окроплена Св. водой и на месте, где предположено быть храму, в 20 саженях от крутого берега, водружён большой крест с надписью на одной стороне: «Во имя Живоначальной Троицы», а на другой: «21 мая 1882 г.»

Так положено основание Троицкому миссионерскому монастырю при о. Иссык-Куле.

(Продолжение следует).

Освятив 21 мая 1882 г. назначенное для монастыря и храма место, преосвященный Александр немедленно озаботился постройкой жилья, необходимого для тех лиц, которые будут охранять монастырскую усадьбу и наблюдать за постройкой монастырских зданий. С этой целью вскоре заложен был довольно большой флигель, постройка которого была сдана с торгов двум местным подрядчикам за 2.700 р.; по условию, здание должно быть совершенно готово и сдано в полной исправности в ноябре месяце этого же года, – чтобы первые насельники будущего монастыря с осени уже могли поместиться в своём собственном доме. Вместе с тем составлены были план и смета и на постройку необходимых на первое время хозяйственных монастырских служб, которые предположено было начать ранней весной будущего 1883 г., воспользовавшись предстоящей зимой для заготовки нужного материала.

Но это было только начало дела, – нужно было заботиться о дальнейшем его продолжении. Для монастыря прежде всего нужен храм, – постройка которого, особенно по местным условиям, представляла большие трудности и требовала больших расходов, – так как всё нужно было доставать издалека, за всё платить втридорога: место было пустынное, и край только ещё начал населяться и устраиваться. Мысль о скорейшей постройке храма особенно озабочивала преосвященного Александра.

Он хорошо понимал, что монастырь тогда только станет настоящим монастырём, тогда только будет пользоваться надлежащим авторитетом в глазах окружающего его населения и оказывать на него доброе и сильное нравственно-религиозное влияние, когда в нём устроится благолепный православный храм и откроется правильное и благолепное богослужение. Так понимали это дело и простые русские православные люди, заброшенные судьбой в этот отдалённый край. «О необходимости сейчас же, т. е. весной будущего года приступить к сооружению храма на избранном для усадьбы монастыря месте, – писал преосвященный Александр преосвященному Амвросию от 23 июня 1882 г., – мне не следовало бы и заводить речи, так как это само собой разумеется. После водружения креста на берегу залива Узкого, многие из присутствовавшей здесь публики и народа спрашивали меня: а когда будет закладка храма? По окончании молебствия, на столике, вокруг водосвятной чаши, оказалось много медных монет, а по сторонам столика – куски холста, платки, полотенца и т. п. Когда я спросил жертвователей о назначении их приношений, то они мне отвечали: а на храм Божий, который здесь будет строиться. Наконец, когда я направлялся в обратный путь, то жители Каракола, Преображенского, Уйтала, Сазановки и Пишпека просили меня выдать им подписные листы для сбора добровольных приношений, опять-таки на храм, который будет строиться на Курмэкты. Положим, что эти приношения – деньгами, хлебом, холстом и даже одушевлёнными предметами, – так как иные имеют обыкновение жертвовать пару овец, телёнка и т. п., – не превысят суммы в несколько сот рублей; но ценно и драгоценно здесь не количество пожертвованной суммы, а то оживление религиозного чувства, охладить которое замедлением постройки монастырского храма было бы весьма грубой и непростительной ошибкой в переживаемое теперь нами время. Что же делать? Указом Св. Синода мне разрешено немедленно приступить к устройству мужского миссионерского монастыря на Иссык-Куле. И так как монастырь не мыслим без храма, то я считаю себя уполномоченным приступить тоже немедленно и к сооружению сего последнего. Но как? И, главным образом, на что̀ сооружать?» Относительно наименования и святыни нового монастырского храма преосвященный Александр также имел особые намерения и предположения. «Не скрою – писал он преосвященному Амвросию от 7 февраля 1882 г., – что задушевное моё желание заключается в том, чтобы если не при наименовании монастыря, то при закладке храма не было вовсе пропущено имя, принадлежащее двум знаменитейшим миссионерам в Азии, т. е. имя Святителя Иннокентия, Иркутского Чудотворца, и другого Иннокентия, тоже достопамятного Святителя, сверх успешной миссионерской деятельности на крайнем востоке земли русской, оставившего после себя незабвенную память учреждением Православного Миссионерского Общества. Сбудется ли, или нет, это моё пламенное желание, я всё-таки вскоре намереваюсь начать сперва частную, а потом, может быть, и официальную переписку с Высокопреосвященнейшим Иркутским Вениамином об отделении, в дар и благословение будущему миссионерскому монастырю на Иссык-Куле, частицы мощей Святителя Иннокентия, нетленно почивающего в Вознесенском монастыре». Постройка храма, по мнению преосвященного, в самых скромных размерах и с соблюдением самой строгой экономии должна обойтись не менее 30 тысяч рублей.

О движении дела, а равно обо всех своих распоряжениях и предположениях по устройству монастыря преосвященный Александр своевременно сообщал частным образом в обстоятельных письмах помощнику председателя Миссионерского Общества, преосвященному Амвросию. Когда же дело окончательно наладилось и началась фактическая постройка монастыря, тогда он (в октябре месяце 1882 года) послал официальное донесение Совету Общества с подробным отчётом о том, что сделано по устройству монастыря, что ещё необходимо на первое время сделать и приблизительной сметой потребных на всё это расходов, – испрашивая утверждения Советом всех своих планов и сметных предположений, а равно и дальнейших указаний. На первое время необходимо устроить флигель для житья первых иноков-миссионеров (постройка которого уже близилась в это время к концу), разные хозяйственные службы с необходимым для хозяйства инвентарём (лошади, волы, плуги и проч.), и наконец, храм, без которого немыслим монастырь.

– На все эти расходы (кроме храма), – даже с присоединением сюда посадки деревьев вокруг монастырской усадьбы, проведения небольших арыков (оросительных канав), и возведения глинобитной ограды для образования внутреннего двора при флигеле и службах – преосвященный считал достаточным тех 10.000 руб., которые уже были ассигнованы Обществом из своих средств на расходы по постройке монастыря в текущем (1882) году. Устройство храма должно обойтись, по самой малой мере, тысяч в 30. Таким образом, необходимые расходы на первоначальное устройство миссионерского монастыря на Иссык-Куле определились приблизительно в 40.000 рублей. Миссионерское Общество, как уже сказано раньше, назначило из своих средств на этот предмет 20.000 руб.; нужно было найти ещё столько же.

Но озабочиваясь материальной стороной дела, преосвященный ни на минуту не упускал из виду другой важнейшей стороны своего предприятия – устройства и скорейшего открытия действий самой миссии. В заключение своего донесения Совету, он прибавляет: «Изложив почти всё, относящееся до материальной стороны учреждаемого на Иссык-Куле монастыря, беру смелость высказать перед Советом Общества одно моё задушевное желание, касающееся того же монастыря, но уже как монастыря миссионерского. Монастырский флигель – почти уже готов, в нём, сверх эконома, весьма удобно могли бы поместиться и жить ещё два лица, напр., два миссионера. Моё воображение представляет их себе людьми молодыми, энергичными, окончившими – по меньшей мере – полный семинарский курс, но ещё жаждущими дальнейшего развития и усовершенствования, – главным же образом, – искренно желающими потрудиться во славу Божию среди разноплемённых, разноязычных и разноверных туземных обитателей Средней Азии. Если бы Совет Общества нашёл возможным прислать сюда таких двух деятелей, то, со своей стороны, я употребил бы всё моё старание к тому, чтобы эти юные воины Христовы могли выступить на брань с неверием во всеоружии не только Евангельской правды, но и разумной человеческой предусмотрительности». (Отношение в Совет от 27 октября 1882 г. за № 458). В этом же своём донесении Совету, преосвященный снова повторяет свою прежнюю просьбу, – и повторяет сильно и настойчиво, – о присылке благонадёжного лица для распоряжения и заведывания монастырскими постройками и хозяйством, так как на месте такого лица решительно не было, а между тем для дальнейшего движения дела такой человек был необходим.

Совет Православного Миссионерского Общества, с первого же раза столь сочувственно отнёсшийся к устройству миссионерского монастыря на Иссык-Куле и так близко принявший к сердцу это предприятие, со своей стороны прилагал всё своё старание и употреблял все меры к тому, чтобы привести его к благополучному концу. Ассигновав на первое время из своих собственных средств 20.000 р. – сумму, какая только была возможна по состоянию этих средств, – Совет очень хорошо понимал, что этих денег будет слишком недостаточно для такого большого предприятия, как устройство монастыря и при том в столь отдалённом крае, где ничего почти нельзя было найти на месте, а всё нужно было доставать и привозить издалека. Поэтому Совет ещё до получения соображений преосвященного Александра о предстоящих расходах по устройству монастыря, по собственному почину, принял меры к изысканию нужных для того средств. С этой целью Совет прежде всего решил обратиться с просьбой о пожертвованиях к более достаточным монастырям Московской и других епархий, – и мера эта до некоторой степени увенчалась успехом: в непродолжительное время таких пожертвований поступило 3.113 р. 14 к. (самое большое пожертвование сделала Вознесенская Давидова пустынь – 3 т. р.), которые без замедления и были посланы в Верный. Затем Совет обратился с просьбой о помощи к высшему церковному управлению, ходатайствуя частью о безвозвратном пособии, частью же о ссуде нужной суммы, с рассрочкой уплаты её частями в течение нескольких лет. Эта просьба увенчалась полным успехом. Благодаря доброжелательному посредничеству и сочувственному отношению к начатому делу г. Обер-Прокурору Св. Синода К.П. Победоносцева, просьба Совета удовлетворена была в полной мере: Св. Синод определил отпустить в пособие на устройство в Туркестанской епархии Иссык-Кульского Троицкого миссионерского монастыря 5.000 р. безвозвратно, и сверх того выдать Православному Миссионерскому Обществу в ссуду 20.000 р. с рассрочкой уплаты оной в течение 10 лет, по равной части в год, без начёта процентов, с отнесением всего расхода на счёт капитала на распространение Православия между язычниками в Империи (Указ Св. Синода от 31 января 1883 г. за № 238).

Что касается предположений преосвященного относительно устройства храма и необходимых на первое время монастырских зданий, – предположений, изложенных в представлении его Совету от 27 октября 1882 г. (о которых сказано выше), то и они были разрешены удовлетворительно и скоро. Советом 17 декабря было постановлено:

1) составление плана и сметы на храм предоставить преосвященнейшему Александру, но просить его, по составлении, представить оные на рассмотрение Совета, – при чём выразить желание, чтобы план храма был составлен в размерах, удовлетворяющих необходимости, и смета на построение его – сообразно с имеющимися в виду средствами.

2) Расходование сумм по построению флигеля с необходимыми принадлежностями и вообще по всем неотложным надобностям, не требующим крупных затрат, предоставить преосвященному Александру производить, сообразно со средствами, без предварительных сношений с Советом.

3) Что же касается эконома и миссионеров для Иссык-Кульского монастыря, то сообщить ему, что таковые отыскиваются. В приискании же их просить содействия помощника председателя Совета преосвященнейшего Алексия, епископа Можайского.

Это определение Совета для ускорения дела, ввиду медленности письменных сношений с отдалённой окраиной, тотчас же сообщено было преосвященному Александру по телеграфу.

Наконец, к этому же времени получило формальное решение и утверждение и дело об отводе монастырю земельного надела. Выбранный преосвященным участок земли для монастыря, по распоряжению г. генерал-губернатора, летом 1882 г. был обмежёван и нанесён на план, который был рассмотрен и утверждён общим присутствием Семиреченского областного правления 31 января 1883 г.; после того монастырь немедленно введён был в пользование своим участком.

Таким образом, к началу 1883 г. материальная сторона дела об учреждении миссионерского монастыря на Иссык-Куле, благодаря главным образом энергии преосвященного Александра, устроилась совершенно удовлетворительно и – нужно прибавить – очень быстро, если принять во внимание отдалённость края и медленность и трудность сношений его с правительственными центрами. Теперь земельный участок для монастыря был формально отведён, денежные средства совершенно достаточные для первоначального его устройства были готовы, – оставалось только приступить к делу, к работе... Но недоставало нужных и способных для дела людей: не было пока в виду не только миссионеров для новой миссии, но даже и хозяина-строителя, который бы мог распорядиться строением монастырских зданий и устроением монастырского хозяйства. Этих людей искали, но пока не находили, а они были очень нужны и нужны скоро... И этот факт ещё лишний раз со всей очевидностью показал, что для такого важного, высокого и трудного дела, как миссионерство, несравненно легче находить материальные, чем нравственные средства и силы, и что от недостатка нужных и пригодных для этого особенного служения людей, при всех других благоприятных условиях, могут оставаться неосуществлёнными самые важные миссионерские предприятия, – что, к сожалению, часто случалось и случается в истории нашей миссии...

Отсутствие деятельного и способного строителя миссионерского монастыря, конечно, было чувствительнее всех для лица ближе всего заинтересованного в устройстве новой обители – преосвященного Александра. Другие могли только теоретически, так сказать, издалека представлять себе происходящие отсюда трудности и неудобства, а он постоянно и непосредственно чувствовал и испытывал их на себе и ясно видел, что без такого лица дело не может двигаться вперёд, – дело которому он предан был всей душой и за которое он нёс нравственную ответственность. Ко всему этому стали давать себя чувствовать и разные телесные немощи и недуги, которые явились естественным следствием его многотрудной и скитальческой жизни. Поэтому преосвященный Александр сделал новую (и последнюю) попытку найти нужного ему человека. От 22 января 1883 г. он обратился в Совет Православного Миссионерского Общества со следующей просьбой: «чувствуя всё больший и больший упадок моих физических сил и, в то же время, почти ежедневно на опыте убеждаясь, что вести дело по устройству миссионерского монастыря на Иссык-Куле, в 600 вёрстах расстояния от Верного, заочно, одному, без постоянного на месте верного и способного пособника – очень трудно, почти невозможно, сим покорнейше прошу Совет Общества назначить настоятелем Иссык-Кульского монастыря помощника начальника Алтайской миссии игумена Макария (теперешний епископ Томский), как человека вполне способного не только поставить в самом начале надлежащим образом экономическую часть устраиваемого монастыря, но и направить деятельность первых Иссык-Кульских миссионеров разумно и твёрдо». При этом преосвященный прибавлял, что если о. Макарий нужен и на Алтае, то не будет ли признано возможным отпустить его на Иссык-Куль хотя на время, года на два, на три. Назначение это, впрочем, не состоялось. От 12 марта 1883 г. преосвященный прислал Совету отчёт за 1882 г. о приходе и расходе суммы, ассигнованной на постройку монастыря, из которого видно, что им получено было всего 9.105 р. 68 к. и израсходовано 3.241 руб. 41 коп.; а затем, через несколько месяцев, и совсем оставил Туркестанский край, вследствие перемещения на кафедру Костромской епархии. В самом начале июня месяца 1883 г. преосвященный Александр уже был в Москве.

(Окончание следует).

Перемена лиц, стоящих во главе управления Туркестанской епархий естественно должна была замедлить устройство миссионерского монастыря, тем более, что на месте, как мы видели, не было человека, которому было вверено ближайшее и непосредственное распоряжение монастырскими постройками и хозяйством. Для нового же архипастыря немало нужно было времени для ознакомления с новым краем, с новым делом, чтобы можно было сделать соответствующие распоряжения и дать ему дальнейшее движение. Так оно, действительно, и случилось. В свою очередь и Совет миссионерского Общества решил пока приостановиться своими распоряжениями по устройству Иссык-Кульского монастыря в ожидании от нового преосвященного сообщения о его предположениях, по ознакомлении с делом на месте.

На место преосвященного Александра в Туркестан назначен был преосвященный Неофит, который прибыл в свой епархиальный г. Верный в половине ноября 1883 г. На Иссык-Куль он мог отправиться только уже весной следующего 1884 г., когда после весенней распутицы открылась туда проезжая дорога. На монастырское место он прибыл 4 мая. Осмотрев лично всё сделанное, преосвященный за тем занялся обозрением приходов Семиреченской области и других местностей обширной епархии, которое заняло всё лето и осень этого года; поэтому преосвященный свои сведения о вновь устрояемом монастыре и свои соображения о дальнейшем движении этого дела мог сообщить Совету только уже в начале 1885 г. (от 30 января этого года). Невесёлое и не радостное впечатление вынес преосвященный из своего посещения начинающегося монастыря.

«На этой местности, – пишет он в своём донесении Совету, – я увидел флигель с пристроенными к нему службами; вблизи флигеля небольшую землянку, немного подалее, шагах в 50, деревянный высокий крест, означающий место для предположенной церкви, а вдали малые всходы посевов да малые же стога старого сена, – вот и всё. Ни ограды кругом построек, ни деревца подле них, – ничего. В землянке и во флигеле не было жильцов; в одной лишь кухне жил сторож со стариком, желавшим послужить в монастыре. При ближайшем осмотре дома только так называемая „моленная“, где хранились церковные вещи и книги, была под замком и, когда отпёрли её, несколько походила на приличную комнату; в прочих же комнатах, где я с моими спутниками расположился ночевать, двери оказались без задвижек, окна без крючков, стены с облупившеюся побелкой, а местами и в трещинах, полы грязные... Как нарочно, частый и холодный дождь, лившийся из неоглядной тучи, сквозь щели крыши проникал до потолка и кругом флигеля производил вязкую грязь.

Впечатление от всего, представлявшегося глазам, тяжело отуманивало душу, – и всю почти ночь пришлось мне продумать: „что делать с так называемым монастырём, – Господи, что делать?“».

Главное препятствие к устройству монастыря и преосвященный Неофит видит в том же, в чём и его предместник, – в отсутствии лица, которому бы можно было поручить это дело.

«Устройство (монастыря) и доселе не состоялось и впредь не состоится без того „вожделенного и по местным условиям совершенно необходимого строителя“, о котором преосвященный Александр неоднократно просил Совет Мисс. Общества», – пишет в своём донесении преосвященный Неофит, – и со своей стороны снова настойчиво повторяет эту просьбу. Оставляя до более благоприятных обстоятельств более широкие планы устройства миссионерской обители, преосвященный говорит: «а теперь необходимее всего присылка благонадёжного строителя, который сумел бы приспособить к жилью запущенный дом, в его моленной освятить малую временную церковь, образовать в других комнатах его смиренную трудолюбивую братию, – и вместе с этой братией обнести дом простой глинобитной, здесь употребительной, оградой, обсадить деревьями, окружить садом, огородом, сенокосом, посевом, короче: при помощи Божией положить прочное основание монастыря и монастырского хозяйства, хотя бы в самом смиренном виде. Вот о присылке такого строителя первее всего и более всего прошу, молю, умоляю Совет Общества. Самому мне строить монастыря нельзя». Наблюдение за монастырскими постройками и усадьбой временно поручено было священнику ближайшего к монастырю (в 12 вёрстах) селения Преображенского, но понятно, что заглазное наблюдение не могло быть постоянно и бдительно, – особенно же при соседстве Киргизов, которые не привыкли уважать чужую собственность. И Преображенский священник неоднократно доносил преосвященному, что киргизы пасут свои тысячные табуны лошадей на монастырской земле, при чём не только выбивали оставшиеся покосы, нужные для монастырского скота, но даже травили сено и хлеб, когда подножного корма ещё было довольно везде, – и он, конечно, ничего с ними не мог поделать. Что касается собственно открытия и деятельности в Туркестанском крае православной миссии, то преосвященный Неофит разделял в этом случае взгляды своего предместника: он находил её и нужной и вполне возможной.

Ознакомившись с киргизами, главным инородческим племенем, населявшим Семиречье, частью по личным наблюдениям во время своих поездок по епархии, частью по рассказам и отзывам русских людей, – преосвященный составил доброе мнение об этом народе. «Киргизы, несмотря на некоторые свои недостатки, – говорит он, – вообще народ хороший, трудолюбивый, воздержный, терпеливый, способный, добродушный, только придерживающийся магометанства, но духом его не пропитанный и чуждый фанатизма его»... И потому у него невольно сложилось убеждение, что «скоро ли, не скоро ли, а Господь Спаситель наш И. Христос призовёт Киргиз к православию, – не смотря на усилие казанских мулл, посредством тайных училищ омусульманить киргиз до фанатизма, – несмотря даже на поместное и повременное отталкивание их от православия самими же православными то посредством разгульной жизни, то посредством обмана и обиды. Пускай покамест нельзя определить времени обращения киргиз ко Христу; но может быть в Божиих очах здешние нивы, – говоря Евангельским словом, – уже побелели и готовы к жатве (Ин.4:35). В таком случае – жатвы много, а делателей мало (Мф.9:17). В этом последнем трудно сомневаться. На речи о расположенности Киргиз к православию, о подготовлении их к нему ждёшь – не дождёшься не то, чтобы горячего, а хоть бы живого отзыва... Остаётся, по наставлению Самого Господа, молить Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву свою (Мф.9:38). Выслал же Он Человеколюбец архимандрита Макария на Алтай. Потрудился Божий человек со всем для него возможным самоотвержением. Он уже совершил своё земное течение, а возлюбленный им Алтай живёт и цветёт православием. Послал бы Господь такого самоотверженного подвижника на берега Иссык-Кульского озера, – и построенный там скромный дом, теперь не обитаемый и даже не огороженный, мало-помалу обратился бы в настоящий миссионерский и благоустроенный монастырь. И к современному монастырю можно применить древнее пророческое слово: семя свято – стояние его. Лишь самоотверженный труженик своим одушевлённым словом, своим наглядным примером может образовать самоотверженных благовестников, готовых проповедовать Христово Евангелие кочевникам, несмотря на разные опасения и неудобства. Но молясь Господину жатвы, да пошлёт своих делателей на здешнюю жатву, заключает преосвященный, не только можно, а и должно не оставлять и человеческих усилий: поищем и сами нужного нам человека для устройства, если не миссионерского, то по крайней мере обыкновенного монастыря». А как необходим был этот строитель, мы уже видели.

Итак, дело стояло пока на той же точке, на которой оно остановилось ещё при преосвященном Александре: положено было некоторое начало монастыря, но он пока был мёртвый, если можно так выразиться, – без людей; самые постройки, оставаясь необитаемыми, запускались, ветшали, портились, как и всякий дом без хозяина... Не находилось человека, который бы принял к сердцу столь важное дело, – не говорим уже основание миссии, – а даже простое устройство малого монастыря при готовых средствах...

Но вот в апреле месяце 1885 г. обратился в Совет Миссионерского Общества монах Свято-Троицкой Сергиевой лавры Иона³⁷, в котором объяснил, что имеет желание потрудиться по силе своей в служении миссионерскому делу, и потому просит Совет Общества принять его в своё распоряжение и оказать ему содействие к осуществлению этого давнего и сердечного его желания.

Когда ещё до подачи формального прошения, о. Иона наводил частным образом справки, где есть нужда в миссионерах, куда именно и на какое дело он может быть послан, то ему указано было на вновь созидаемый Туркестанский монастырь, для которого крайне нужен был инок-строитель. О. Иона с полной откровенностью объявил, что столь ответственное и трудное послушание, как строительство нового миссионерского монастыря он не может взять на себя: он ещё человек сравнительно молодой (33 л.), образования небольшого – окончил курс учения в начальном городском московском училище, хорошо знает церковный устав, чтение и пение и даже нотное, так как всё время пребывания своего в монастыре – в течение 8 лет проходил клиросное послушание, а последние 2,5 года состоит помощником регента монастырского хора, хозяйственными же делами никогда не занимался, и потому с этой частью не знаком. Он находил возможным принять на себя предлагаемое ему дело разве только в качестве помощника и сотрудника другого более опытного лица.

Но так как о. Иона, хотя и не получил большого школьного образования, но оказался человеком весьма начитанным, разумным и с добрыми нравственными качествами и при том шёл на миссионерское служение по искреннему к нему расположению, – то Совет и решил отправить его в ведение и распоряжение преосвященного Туркестанского Неофита, под руководством которого он мог быть весьма полезен для дела. 10 июля 1885 г. о. Иона уже был в г. Верном, где и явился к преосвященному.

Прежде чем отправить нового человека к месту его служения, преосвященный, естественно, пожелал с ним поближе познакомиться, и с этой целью тотчас по приезде поместил его в архиерейском доме и ежедневно виделся с ним и беседовал. О. Иона и на преосвященного произвёл очень хорошее впечатление своими добрыми качествами. «Разговаривая с Ионой ежедневно, пишет в своём донесении Совету Мисс. Общества преосвященный (от 19 июля 1885 г.), я заметил в нём скромность, дельность и готовность на самоотверженный труд, – посему и решил ему преподать божественную благодать, всегда немощная врачующую и оскудевающая восполняющую, чтобы он в силе полученной им благодати усерднее и успешнее мог приняться за дело немалое и нелёгкое». О. Иона был рукоположен во диакона и 19 июля из Верного отправился на Иссык-Куль к месту своего служения. С ним отправились ещё два спутника, согласившиеся вместе потрудиться для спасения души: один из них молодой туземец окрещённый ещё в детстве и учившийся в Ташкентской учительской семинарии, где хорошо ознакомился с русским языком и научился столярному ремеслу; другой же бодрый старик, 50 лет, отличный и честный работник. Первый мог быть полезен о. Ионе в изучении Киргизского языка и, как столяр, при устройстве в Иссык-Кульском доме временной моленной и вообще разных домашних поделках, а второй – как хороший работник мог быть опытным помощником по устройству и ведению монастырского хозяйства. Оба эти лица раньше жили в архиерейском доме и потому лично были известны преосвященному с хорошей стороны. Отъезжавших путников преосвященный благословил св. иконами – Пресвятой Богородицы-Одигитрии, преподобных Сергия Радонежского и Саввы Звенигородского, выразив при этом желание и намерение – и первую временную домовую церковь монастыря устроить во имя чудотворной иконы Богоматери-Одигитрии (т. е. путеводительницы). При отъезде преосвященный приказал о. Ионе, кроме официальных донесений, писать обо всех монастырских делах – и больших и малых, – как можно, чаще и прямо ему частным образом; вместе с тем он дал письмо к ближайшему от монастыря священнику с. Преображенского, наблюдавшему раньше за монастырскими постройками, в котором просил этого священника с христианской любовью помогать новоприбывшему труженику во всём относящемся к благоустройству возникающей обители. Путники благополучно прибыли на Иссык-Куль 23 июля.

Прибыв со своими спутниками в монастырь, о. Иона бодро и усердно принялся за дело. Прежде всего он озаботился привести в порядок монастырские постройки и сделать их удобными для жилья и приобрести необходимые для начала хозяйства вещи. Куплены были лошадь, телега и т. п. предметы, нужные для домашнего обихода. Затем оштукатурены были и выбелены заново монастырские постройки и сделана была около них ограда, так что из глаголя, образуемого двумя зданиями (жилым флигелем и службами) вышел продолговатый четырёхугольник, который вмещал в себе экономический двор. В этом случае о. Иона обнаружил замечательную распорядительность и благоразумие, – что засвидетельствовал потом и сам преосвященный Неофит: по архитекторской смете все исправления были исчислены в 566 р., а о. Иона сделал их хозяйственным способом за 142 р. К концу сентября – все работы были кончены и в одной из более просторных комнат флигеля была устроена моленная, принявшая вид малой домовой церкви. А так как на это же время приходится празднование памяти преподобного Сергия Радонежского Чудотворца (25 сентября), то и решено было торжественно отпраздновать этот день и освятить монастырские здания, – тем более, что в моленной находился и образ этого угодника Божия, – тот самый, которым был напутствован преосвященный Неофит в проезд его в Туркестан в Сергиевой лавре при самых мощах преподобного и которым он в свою очередь благословил первых насельников монастыря. К этому дню приглашены были настоятели ближайших приходов: о. архимандрит Феодосий, настоятель Сазоновской церкви (42 в. от мон.) и священник с. Преображенского (12 в. от мон.) о. Александр; – последний приехал с причтом и порядочным хором певчих из своих прихожан, – так что составился собор служащих, и богослужение вышло торжественное и благолепное. К празднику собралось и посторонних богомольцев человек до 20. Накануне в моленной комнате совершено было водоосвящение, после которого все здания были окроплены св. водой. Потом совершено было всенощное бдение с отправлением службы преподобному Сергию. В самый день праздника отслужили часы и обедницу и затем общий молебен: Пресвятой Троице, Божией Матери и преподобному Сергию. После службы всем гостям предложен был чай и скромная трапеза.

Так началась мирная и трудовая жизнь первых обитателей миссионерского монастыря на дальней окраине нашего отечества. Конечно, эти простые люди не могли быть миссионерами в собственном смысле, – но и они в некотором отношении могли не без пользы потрудиться для этого святого дела. Скромный и рассудительный о. Иона очень правильно понимал и оценивал такое значение и монастыря и своей деятельности. «В настоящее время, – писал он в одном из своих писем в Москву (от 1 дек. 1885 г.), – нас живёт в монастыре четыре человека, – кроме меня ещё трое почтенных, честных и трезвых людей, изъявивших желание до конца дней своих потрудиться в обители по мере сил своих. Разумеется, от нас, простецов, нельзя ожидать пользы в деле просвещения инородцев, и мы одни не можем оправдать миссионерского значения монастыря, но, тем не менее, когда благоизволит Бог избрать и прислать к нам истинных и просвещённых ревнителей сеяния словес Евангельских, тогда и мы, с помощью Божией, можем оказывать посильную услугу сему святому делу посредством успокоения их от трудов, понесённых ими на поприще миссионерской деятельности, доставлением у себя на первое время приюта для ново-просвещённых и утверждением их в истинах веры, оказанием пособия к существованию бедным и больным из них, можем воспитывать инородческих сирот, обучать их русской грамотности, наставлять уроками христианского благочестия, приспособлять их к разным ремёслам, или правильной оседлой жизни; вообще будет дела и на нашу долю, только бы Бог дал всему этому скорее осуществиться. Кроме того жизнь братства, основанная на истинных началах христианского благочестия, может незаметным образом благотворно влиять на среду иноверных, и много способствовать успешному ходу дела обращения их в недра Христовой церкви. Итак, Иссык-Кульский монастырь будет не бесполезным учреждением в крае, хотя, быть может, нам самим и не придётся вкушать сладких плодов его прозябения».

Тихо и мирно прожила малая братия монастыря осень и зиму (1885–1886 г.), трудясь, по силам своим, над устройством своего жилища и хозяйства. О. Иона, сделавшись временным строителем и хозяином монастыря, действовал очень благоразумно и с большим тактом. Он сразу установил добрые и согласные отношения со своими сожителями и сотрудниками; в хорошие и дружественные отношения он сумел войти и с ближайшими своими соседями – особенно со священником и прихожанами ближайшего к монастырю с. Преображенского. Имея связи и сношения с Москвой, о. Иона неоднократно оказывал добрые услуги своим соседям, через посредство своих знакомых выписывая разные нужные для церкви этого села вещи, а иногда находил и жертвователей, помогавших этой небогатой церкви; в свою очередь и соседи очень дружелюбно относились к монастырю, и помогали братии его всем, чем могли; Преображенский священник, напр., охотно по просьбе о. Ионы приезжал в монастырь со своими певчими для совершения богослужения по праздникам; будучи опытнее в хозяйстве и лучше зная местные условия – был полезен монастырю своими указаниями и советами и т. п.

Главной заботой о. Ионы, которой болело его сердце, было устройство хотя бы временного храма, более всего нужного для монастыря и отсутствие которого было очень тягостно и лично для о. Ионы, лишая его возможности послужить и помолиться даже в праздничные дни. «О! скоро ли приедут ожидаемые о. Игумен с братией, – со скорбью говорит он в одном письме, – и в монастыре будут отправляться богослужения по чину монастырскому? Тогда будет с кем и послужить и кому попеть и почитать. Я же теперь один со своими безграмотными стариками, что сделаю в моленной?» Поэтому о. Иона очень хлопотал об устройстве помещения для временной церкви и заботливо собирал постепенно всё нужное для храма – облачения, иконы и т. п., обращаясь за ними в Москву к знакомым и в Совет миссионерского Общества.

Несмотря на затруднения, всё-таки временами, в дни больших праздников в монастыре, благодаря добрым соседям, совершались и богослужения. Так храмовой праздник обители (Троицын день) ознаменован был торжественным богослужением³⁹. В Троицын день к вечеру прибыл из Преображенского о. Александр Юзефович со своими певчими. С вечера, как обыкновенно, совершена была всенощная, а на другой день – обедница и молебен Пресвятой Троице. И богомольцев на этот праздник собралось довольно много: в моленной было уже тесно, и многие стояли в коридоре и на улице.

Летом 1886 г. Иссык-Кульский монастырь снова посетил преосвященный Неофит; он пробыл в нём целую неделю с 30 августа по 7 сентября и весьма подробно осмотрел не только все постройки, но и всю отведённую монастырю местность. На этот раз монастырь произвёл на него более благоприятное впечатление, чем в первое посещение. Вот что, между прочим, писал преосвященный Совету Мисс. Общества по этому поводу (от 31 марта 1887 г.): «С приездом иеродиакона Ионы на монастырский участок, образовалась малая, но усердная братия, три старца мирянина, по собственным выражениям Ионы, его домашние сотрудники, которые под его руководством безвозмездно трудились без всякого ропота, с полной готовностью на всякое дело. Бог благословлял их делание, – и монастырские постройки благоустроились. Монастырское хозяйство шло добрым порядком. В этом я убедился лично, прожив на монастырском участке с 30 августа по 7 сентября 1886 г.»

При ближайшем осмотре прежний монастырский дом, или, как его обычно называют, флигель снаружи и внутри отличался порядком и исправностью. Его «моленная» комната, украшенная образами, присланными от разных благотворителей через Совет Православного Миссионерского Общества, живо напоминала церковь: там я дважды отслужил всенощное бдение и ежедневно по утрам и вечерам молился с монастырской братией. Монастырские службы также содержались исправно; за ними оказался скотный двор, временно обнесённый деревянной изгородью. Особенную распорядительность, по отзыву преосвященного, о. Иона обнаружил при ремонтировке монастырских построек. Инженер, осматривавший их, определил в смете сумму на исправление их в 566 р. 24 к.; иеродиакон же Иона всё привёл в порядок хозяйственным образом, истратив только 142 р. 41 к. Осмотрев подробно всю местность, отмежёванную для монастыря, преосвященный убедился, что «положение монастырского участка действительно удобно для благоустройства и процветания общежительной обители».

Вскоре после посещения монастыря преосвященным число братии увеличилось и прибыл сюда давно ожидаемый назначенный Св. Синодом настоятель монастыря. Это назначение имеет свою небольшую историю. Мы уже видели, что, несмотря на усиленные старания, настоятель и братия для вновь основанного миссионерского монастыря не отыскивались. Преосвященный Неофит ещё в начале 1885 г. послал в Св. Синод донесение о состоянии Иссык-Кульского монастыря и вместе с тем ходатайствовал о назначении в него настоятеля. Св. Синод поручил указать подходящего для этого назначения человека преосвященному Кавказскому (вероятно, имея в виду сходство условий епархий Кавказской и Туркестанской); последний донёс Св. Синоду, что желающие отправиться в Туркестан иноки (в числе 10) нашлись в Свято-Михайловско-Афонской Закубанской пустыни, с условием, впрочем, если новый монастырь будет, по своему уставу, общежительный; что, по отзыву настоятеля пустыни, лица эти, хотя не получили образования, но по личным своим качествам вполне заслуживают доверия и из них иеромонах Михаил может занять место настоятеля в ново-основанной обители. На основании этого донесения Св. Синод определил – настоятелем Свято-Троицкого монастыря назначить Закубанской Михайловской пустыни иеромонаха Михаила, с возведением его в сан игумена, и вместе с ним переместить из той же обители монаха Лазаря и 8 послушников, изъявивших желание служить в Туркестане. Новоназначенный настоятель сначала с немногими послушниками прибыл в Троицкий монастырь в половине сентября 1886 г. и вступил в управление монастырём⁴⁰.

Вся назначенная в монастырь братия, не исключая и настоятеля, были люди без всякого образования, малограмотные; из них один только годился даже для клироса, умея петь и читать по-церковному, прочие же могли быть только рабочими по хозяйству. Само собой понятно, что при таком составе монастырского братства нельзя было и думать о выполнении миссионерской задачи монастыря; след., та цель, с которой он первоначально был задуман, отодвигалась на задний план и достижение её отлагалось до более или менее отдалённого будущего. Даже и совершение постоянного и благолепного монастырского богослужения, за неимением в числе братии нужных и знающих это дело людей, являлось затруднительным. Вновь назначенная братия монастыря пригодна была только разве для хозяйственных монастырских работ, и могла содействовать экономическому благоустройству монастыря.

С прибытием нового настоятеля и увеличением числа братии, конечно, прежде всего явилась настоятельная нужда в наискорейшем устройстве временной церкви, и учреждении в монастыре постоянного богослужения. Совокупными стараниями настоятеля и о. Ионы к началу нового 1887 г. временной храм был вполне устроен в двух комнатах монастырского флигеля и приготовлен к освящению; были получены и все нужные для храма предметы: церковная утварь, иконы и даже небольшой звон колоколов. Храм вышел хотя и небольшой по размерам, но пока был достаточен для немногочисленной братии монастыря; благодаря же щедрым пожертвованиям, полученным через Совет Миссионерского Общества, обстановка храма была скромная, но вполне приличная и благолепная. 11 января 1887 г. он был освящён во имя иконы Божией Матери – Одигитрии, как и предположено было первоначально. Освящение было совершено весьма торжественно. Служили собором: архимандрит, иеромонах и священник. Из Преображенского обязательный о. Александр Юзефович прибыл с довольно хорошим хором певчих. Столь редкое и, можно сказать, невиданное в том крае церковное торжество собрало в монастырь множество богомольцев. Весь монастырский двор был запружен подводами приезжих, – многие приехали вёрст за 50, за 80. Храм далеко не мог вместить всех богомольцев. К этому важному случаю первый основатель монастыря преосвященный Костромской Александр (бывший Туркестанский) прислал в дар и благословение обители замечательный и по художеству и по мысли образ, на котором помянул имена всех лиц, содействовавших основанию монастыря. На иконе изображены: вверху Пресвятая Троица в образе трёх ангелов, Пресвятому имени Которой посвящён монастырь; ниже Её – св. Амвросий Медиоланский, ещё ниже – стоят рядом – св. Равноапостольный Царь Константин и св. Благоверный Князь Александр Невский, под ними изображён преподобный Герасим, держащий в руках развёрнутый свиток, с начертанной на нём картой всего Иссык-Кульского озера с окрестностями. Внизу иконы подпись: «св. отче Амвросие, Равноапостольный царю Константине, Благоверный княже Александре и Преподобне отче Герасиме помяните у престола Пресвятые Троицы усердие соименных вам рабов Божиих: епископа Дмитров. Амвросия, К.П. Победоносцева, епископа Александра Туркест. и Г.А. Колпаковского, подъявших труды при учреждении Св.-Троицкой Иссык-Кульской миссионер. обители».

С устройством и освящением храма в монастыре началось совершение постоянного богослужения и стала устанавливаться более или менее правильная монастырская жизнь. Братия монастыря, не имея ещё определённого устава, держалась вообще правил общежития и, вероятно, в той форме, какая принята была в обители, из которой пришли иноки. Явились предположения о некоторых новых постройках монастыря, расширении хозяйства и проч. Но к величайшему прискорбию и сожалению, мирная монастырская жизнь скоро замутилась недовольством и отчасти несогласиями среди братии. Причины этих нестроений нам в точности неизвестны, но есть основания думать, что они в значительной мере вызваны были следующими обстоятельствами:

1) отсутствием определённого устава, который бы с первого же раза точно определял весь строй и порядок монастырской жизни;

2) несколько преждевременный, кажется, отказ в пособии на содержание братии, которой в январе 1888 г. указом консистории было объявлено «не рассчитывать на содержание от Миссионерского Общества, но настолько трудиться, чтобы содержать самим себя». При скудных средствах монастыря и слабом пока развитии хозяйства такое требование показалось некоторым из братии слишком суровым и тяжёлым;

3) но что всего важнее – новый настоятель монастыря по своим нравственным и административным качествам, кажется, не оказался на высоте своего положения, и скоро был устранён от управления монастырём. О. Иона, огорчённый и утомлённый разными неприятностями и неопределённостью своего положения, также оставил монастырь весной 1888 г. и возвратился в свою родную обитель – Троицкую Лавру. Таким образом, монастырь опять остался без хозяина, опять, как и раньше, дело остановилось за недостатком человека, способного прочно организовать монастырское общежитие и дать правильное и успешное движение устройству миссионерского монастыря...

Так дело продолжалось до лета 1889 г., когда над монастырём, Божиим попущением, разразилась страшная катастрофа. Памятное ещё и доселе всем, по своим страшным опустошениям, землетрясение, захватившее всё Семиречье, коснулось и Иссык-Кульского монастыря. 30 июня 1889 г., на рассвете, страшными подземными ударами совершенно были разрушены и обращены в груду развалин все монастырские постройки. К счастью при этом, по милости Божией, никто из людей не пострадал, а также удалось благополучно вынести из церкви все вещи и принадлежности церковные в целости. Таким образом, всё, что с такими трудностями и усилиями было сделано по устройству монастыря, было уничтожено катастрофой, – и дело приходилось начинать опять почти сначала...

Совет Миссионерского Общества, получив известие об Иссык-Кульской катастрофе, немедленно обратился к преосвященному Неофиту с вопросом о том, настоит ли, по строгом и всестороннем соображении местных условий, надобность в восстановлении разрушенного землетрясением Троицкого Иссык-Кульского монастыря? Прежде нежели отвечать на этот вопрос, преосвященный предложил его на обсуждение местной консистории, которая и представила очень подробно и основательно мотивированное мнение поэтому делу с заключением, чтобы «предпринятое и начатое уже с благословения Св. Синода святое дело устройства Иссык-Кульского монастыря, имеющего цели миссионерские, не прекращать, а, при помощи Божией и содействии Миссионерского Общества, потрудиться, по мере сил, привести оное к окончанию, тем паче, что оно не представляет непреодолимых препятствий». Преосвященный вполне согласился с мнением консистории и в этом смысле отвечал Совету Мисс. Общества. Совет от 22 марта 1890 г. уведомил преосвященного, что он со своей стороны не отказывается содействовать восстановлению монастыря через постепенный, по мере надобности, отпуск из кассы Совета сумм, ассигнованных на построение Иссык-Кульского монастыря. Но преосвященному Неофиту не пришлось уже трудиться над восстановлением разрушенного монастыря, так как он вскоре получил другое назначение и выбыл из Туркестана.

Монастырь, впрочем, скоро, хотя и в малом виде, но возродился из развалин. Месяца через полтора после разрушения, благочинный монастыря, о. Архимандрит Феодосий успел из монастырских развалин наскоро устроить три временные здания: жилое для братии, кухню и часовню, в которую были перенесены все церковные вещи, уцелевшие после землетрясения; в них пока и приютилась малая братия монастырская.

(Окончание следует).

Преемник преосвященного Неофита, нынешний Туркестанский епископ, преосвященный Григорий, вновь возбудил дело об устройстве Троицкого Иссык-Кульского миссионерского монастыря, и в октябре месяце прошлого года обратился с ходатайством по сему предмету в Совет Православного миссионерского Общества. Совет прежде, чем сделать какие-либо распоряжения, пожелал получить от преосвященного более подробные сведения как о настоящем положении монастыря, так и о дальнейших предположениях, касающихся его устройства.

Преосвященный Григорий не замедлил ответом. От 20 декабря 1893 г. он сообщил Совету подробные сведения, и соображения как о материальной стороне дела, так и об устройстве и организации самой миссии в Туркестане, – Землетрясением 30 июля 1889 г. все здания монастыря обратились в груду развалин; вместо них, по распоряжению ещё преосвященного Неофита (в 1889 г.), было предположено выстроить новые здания, все деревянные, – а именно:

а) церковь, причём, во избежание несчастных случаев от огня, поставить её отдельно от прочих зданий;

б) два отдельных деревянных корпуса, из коих один для келий, а другой для кухни, трапезной и людской и

в) деревянный амбар для хранения хлеба и проч., ледник и необходимые навесы для склада дров, для монастырских лошадей, скота и проч., с обнесением всех названных построек глинобитной оградой. Постройка церкви по составленной смете обойдётся в 12.842 р. 05 к., а прочих зданий – 14.980 р. 47 к. На постройку церкви и монастырских зданий г. Степным генерал-губернатором разрешено бесплатно вырубить из казённых дач 400 корней (1.200 брёвен) от 14–16 вершков.

Хозяйство монастыря и доходы от него пока весьма незначительны: земля, отведённая монастырю в количестве 500 десятин, частью обрабатывается братией монастыря для своих нужд, частью за очень небольшую плату отдаётся в аренду, а равно и участок для рыбной ловли в о. Иссык-Куле. Извлекать выгоды более значительные от угодий, – что очень возможно в будущем, – пока нельзя: по малочисленности братии, недостаточности рабочего скота и другого рабочего инвентаря, – и вообще неустроенности пока монастырского хозяйства.

В монастыре в настоящее время живёт 7 человек братии; архимандрит Феодосий, которому поручено исправление должности настоятеля, иеромонах, иеродиакон, монах и 3 послушника. Вся эта братия, по отзыву преосвященного, для миссионерского собственно служения не пригодна: архимандрит и иеромонах – по преклонной старости и болезням, а прочие, как не получившие никакого образования; они могут быть только чтецами и певцами при церковном богослужении.

Что касается организации Туркестанской миссии, то преосвященный высказывает относительно неё следующие соображения и предположения. Организовать её на первое время можно по образцу Алтайской миссии, как ближайшей к Семиречью, заселённому киргизами, среди которых по преимуществу и можно ожидать прозелитов. Центром миссии должен служить возобновляемый Иссык-Кульский монастырь, в котором будет жить и начальник миссии. Число и местонахождение второстепенных миссионерских пунктов (станов) на первых порах следовало бы приурочить к гражданскому управлению области и открыть по числу уездов или в самых уездных городах, или около них, смотря по удобству, – именно: в Семиреченской области по числу уездов, сверх Иссык-Кульского, открыть 6 станов, и в Туркестанском крае – 4 в городах: Ташкенте, Самарканде, Маргеллане и Петро-Александровске, – а всего с центральным – 11 станов. Что касается лиц, способных потрудиться на миссионерском поприще и сколько-нибудь подготовленных к нему, – то на месте их решительно нет; можно разве рассчитывать на то, что найдутся, быть может, немудрые переводчики, да со временем при монастыре можно будет подготовлять толмачей-переводчиков. Теперь же единственная надежда получить надлежащим образом подготовленных миссионеров возлагается на существующие при Казанской Академии миссионерские курсы.

Совет Миссионерского Общества, обсудив сведение, сообщённые преосвященным Григорием, в заседании 16 марта настоящего года постановил: не предрешая пока вопроса об организации миссии в пределах Туркестанской епархии, просить преосвященного Григория продолжать восстановление и приведение в благоустроенный вид Троицкого Иссык-Кульского монастыря; на строительные же надобности выслать немедленно в распоряжение преосвященного 6.000 р., а остальные деньги, в счёт кредита, в 20.000 т. р., открытого при самом начале дела о постройке Иссык-Кульского монастыря, высылать постепенно, соответственно ходу строительных работ.

Вот в каком положении находится теперь дело о постройке миссионерского монастыря на Иссык-Куле и учреждении миссии в Туркестане. Можно надеяться, что монастырь, хотя и в скромных размерах, скоро устроится и может приютить братий-миссионеров. Но затем остаётся ещё великая и самая трудная часть дела – организовать самую миссию, найти для неё способных и подготовленных людей, а также и материальные средства, которых понадобится немало... Дай Бог, чтобы всё это нашлось и устроилось благополучно. А открыть православную миссию в обширном Туркестанском крае настоятельно нужно и давно пора; это живо сознаётся не только властью церковной, но даже и людьми светскими, которым близки и до́роги интересы православия. Преосвященный Григорий высказывает решительное убеждение, что миссионеры здесь должны быть непременно с основательным образованием и дело миссии должно быть организовано без проволочек и прочно, и ссылается при этом на мнение одного из своих предшественников, приснопамятного Епископа Александра (взгляды которого на это дело подробно изложены в его известной записке, напечатанной в № 20 «Правосл. Благов.» за прошлый 1893 г.), а также и некоторых светских людей, хорошо знакомых с местными условиями.

Мнения последних изложены в особых записках, из которых мы в заключение своего очерка, приведём некоторые выдержки, тем более, что они имеют и общий исторический интерес. Вот что, напр., пишет в докладной записке преосвященному Григорию, г. Пантусов (старший чиновник особых поручений при военном губернаторе Семиреченской области): «Исторические записки и описания путешествий разных католических монахов и путешественников, посещавших пределы Средней Азии и толковавших о распространении здесь христианства, подтвердились в последние годы камнеписными памятниками, найденными на местах упокоения древних христиан в Семиречье, пока ещё в двух пунктах: в Токмаке и Пишпеке (Семиреч. области).

Эти памятники, в связи с добытыми близь Мерва, наглядно удостоверяют справедливость средневековых сведений о существовании здесь, в Средней Азии, христианских общин с епископами и митрополитами во главе (в Кашгаре, Самарканде и Мерве).

Таким образом, почва, которую мы попираем, – древнехристианская и орошена кровью христиан и мучеников, избиенных нахлынувшими в XIII–XIV столетиях ордами монголов.

После долгого запустения края, лучи христианства вновь проникли сюда с водворением в крае русской гражданственности. Стали организовываться христианские общины, образовалась обширная епархия на развалинах древне-христианских городов и на некрополях, отошедших в вечность исповедников Христа.

И христианскому Епископу, и христианским общинам предлежит задача восстановить здесь христианство, процветавшее высокой культурой, судя по археологическим остаткам его быта, десяток почти столетий.

Но нива в этом отношении обширна, а делателей, в специальном смысле слова и со специальной подготовкой, нет ни единого. Те тюрки, предки коих исповедовали христианство, не понимают языка пришедших сюда их просветителей, и наоборот. Правда, среди гражданских лиц найдётся десяток-другой знающих язык и быт здешних аборигенов, но зато среди духовенства нет ни единого пастыря, который бы мог даже мало-мальски понимать язык туземцев и с кое-каким успехом оглашать и приготовлять желающих присоединиться к церкви назиданием на родном их, понятном им, языке.

Первая попытка – насколько я знаю – сделать что-нибудь в миссионерском отношении была сделана преосвященным Александром. Он задумал устроить небольшой монастырь на берегах Иссык-Куля, – где в древности был христианский монастырь с мощами Апостола и Евангелиста Матфея, – с небольшим числом учёной братии, пригодной для миссионерского дела и христианских подвигов; но отъезд преосвященного из края в Кострому не позволил ему довести дела до конца. А дальше не было предпринято ничего основательного в целях миссионерства.

Итак, нива многа, а делателей нет. Об этих-то делателях и предлежит нам позаботиться и пора к тому наступила: прошло уже более 25 лет, как восстановлено здесь христианство, как существует здесь епархия, а специального делателя на широчайшей миссионерской ниве нет ни единого.

Дальнейшее понятно: остаётся позаботиться о подготовке специальных лиц, способных к миссионерской деятельности. Подготовить их можно на известных курсах при Казанской Духовной Академии»⁴².

«Весьма серьёзной ошибкой было со стороны русской власти, – пишет другое светское лицо (г. Дингельштедт)⁴³, что она допустила, путём суда, проникнуть шариатским тенденциям в среду совершенно ещё в то время индифферентного, в религиозном отношении, киргизского народа, весьма быстро поддавшегося этой пропаганде, при совершенном отсутствии всяких признаков миссионерской деятельности с нашей стороны. За этот длинный промежуток времени православная церковь в крае едва ли приобрела и десяток новых прозелитов среди киргиз, между тем как мусульманство их насчитывают сотни тысяч и, наверно, не выпустит из своих рук новых последователей ислама, если бы даже теперь мы проявили усиленное миссионерское рвение. Мы не хотим, разумеется, этим сказать, что господствующая в государстве церковь должна была приняться за обращение киргиз в православие тотчас, как только приняла их в своё подданство (?), но – не в укор местной власти будь сказано, – что она должна была менее спокойно смотреть на обращение киргиз в мусульман и, допустив столь беспрепятственную мусульманскую пропаганду, сделала серьёзную ошибку. Теперь это дело уже непоправимо (?). Нельзя даже сказать, чтобы мы смотрели только равнодушно на повальный переход киргиз в ислам; некоторые действия администрации имели даже такой вид, что они как бы хотели усвоить киргизам чуждое для них учение Магомета. Так, напр., при отобрании от киргиз, по разным случаям, присяги, их почему-то издавна третировали, как настоящих мусульман и навязывали пм присягу по Корану, между тем как „обычная“ киргизская присяга никакого сходства с присягой по Корану никогда не имела и не имеет»...

Минувший 1893 год, одиннадцатый год со времени открытия Киргизской миссии в Букони, может быть отнесён к числу благоприятных в жизни этого старейшего, по времени основания, стана миссии.

Так как миссионерские поездки с Евангельской проповедью были совершены в разное время и при разных обстоятельствах, то представляется необходимым изложить их в хронологическом порядке.

В январе месяце, возвращаясь с миссионерского съезда, происходившего в Бийске, я подолгу останавливался в лежавших на моем пути селениях с целью поучить молитвам ново-крещёных и побеседовать с ними о правилах христианской жизни; такие ново-крещёные имеются почти в каждом селении. В Змеиногорске я нашёл несколько семейств, весьма хорошо живущих и совершенно обрусевших, только один из них, ново-крещёный Василий, давал повод думать о нестрогом исполнении им христианских обязанностей; впрочем, он знает несколько молитв, которые я с ним повторил объяснив подробно значение их и крестного значения. Мы объяснялись на киргизском языке, благодаря чему он всё сказанное мной понял очень скоро. Я старался внушить ему, чтобы он чаще посещал храм Божий и вообще жил по-христиански, служа примером для других своих единоплеменников, а не соблазном; он всё это обещал исполнить и поблагодарил меня за посещение и за наставления.

Я имею желание слушать наставления о той христианской вере, которую принял, но плохо понимаю русский язык; теперь я – в большой радости, при виде у себя русского священника, хорошо объясняющего мне ясным киргизским языком сведения о христианстве. С тобой я говорю от души, сказал Василий.

27 января я приехал в селение Красноярское. Здесь отыскал ново-крещёного Георгия, побеседовал с ним о том, как подобает жить по христиански, а детям дал по крестику, и в доме у них оставил Псалтирь. Георгий был весьма рад моему посещению и не знал как благодарить за это, при чём заявил, что, со дня крещения, несколько уже лет, он не видел у себя в землянке священника.

Георгия я взял с собой, походил с ним по селению, останавливаясь в некоторых домах, где были работники-киргизы, говорил с ними о вере. Во время одной такой беседы ново-крещёный Георгий сказал, обратившись к киргизам.

– Вот вы упрекаете меня за то, что я крестился, говорите, что креститься не нужно, что магометанство лучше, что русские не знают наш язык и нашу татарскую грамоту, потому и приглашают других креститься, а вот этот батюшка – русский, хорошо знает русскую грамоту и татарскую, так что едва ли между вашими муллами найдутся знающие столько, сколько он обо всём; вот, его послушайте, как он говорит о превосходстве христианства и о пагубности татарской веры. Тогда вы не будете упрекать нас; этот батюшка вас наставит на путь, так докончил свою речь Василий.

Вечером того же дня явился 24-летний юноша Оспан и заявил мне.

– Как я утром слышал от тебя, Магомет жил грешно, умер и лежит в земле в земле сгнившим; поэтому веровать тому, кто сгнил и лежит в земле, не следует, а более справедливо веровать в вознёсшегося на небо Христа. А так как ты, молда (священник), хорошо знаешь тот и другой закон, то я желаю быть христианином, но только посмотри в свои книги и скажи мне, не будет ли худо за измену веры? сказал он.

Я ему объяснил спасительность христианской веры, прочитал из Евангелия беседу Иисуса Христа с Никодимом о рождении от воды и Духа, – это ещё сильнее подействовало на него. Юноша Оспан был в числе слушателей утренней моей беседы, в которой я проводил параллель между христианством и магометанством. Я говорил о рождении Иисуса Христа от Девы Марии по наитию Св. Духа, о святой жизни Спасителя, о его чудесах, смерти, воскресении и вознесении на небо. А Магомет, сказал я, родился от язычников, вёл жизнь плотскую, нечестивую, чудес не творил, умер и похоронен в земле, как и прочие обыкновенные люди, и тело его предалось тлению. В заключение я спросил:

– В кого же теперь веровать: во Христа ли, вознёсшегося на небо и Седящего одесную Отца, или в схороненного в земле и сгнившего Магомета?

О намерении Оспана креститься услыхал десятник над джатаками в Красноярском, грамотный киргиз Сирекпай, и стал говорить всем, что он не допустит Оспана ко крещению – из церкви вытащит его силой, посему и жители этого селения стали опасаться быть восприемниками Оспана, боясь угроз Сирекпая. Мне крестьяне не советовали крестить Оспапа в виду тех же угроз Сирекпая. Услыхав об этом, я взял Евангелие и Коран и отправился к нему на дом. Сирекпай встретил меня, посадил и спросил:

– Ты хочешь крестить Оспана? ты введёшь его в грех через перемену веры.

Я стал ему доказывать, на основании Евангелия, истинность христианства, и, между прочим, говорил о чудесах Спасителя, причём Евангельский рассказ об исцелении Христом расслабленного услыхала болящая мать Сирехпая. Она, останавливая моё чтение, просила, чтобы я открыл Евангелие и прочитал ей целительную молитву. Я прочитал несколько случаев исцеления Спасителем больных.

Тогда она сказала.

– Могу-ли я по вашему Евангелию исцелиться от болезни?

– Господь тебя исцелит, если ты будешь иметь веру в Евангелие и во Христа. Из прочитанного мной ты узнала, что больные получали исцеление лишь только по вере во Христа, а потому и тебе необходимо веровать в Него, сказал я.

С Сирекпаем долго беседовали мы и последствием этих бесед было то, что Сирекпай не только уже не препятствовал крещению, но и сам, по-видимому, изменил свой взгляд на христианство, что ясно из следующих слов его, сказанных жителям Красноярского.

– Ну, ваш священник – знает всякие веры, а наша вера оказывается слабой пред вашей. Если он всё будет так рассказывать, то я не только не стану других удерживать от крещения, но и сам, пожалуй, крещусь.

Оспана я окрестил 1 февраля, нарёк его Ефремом; юноша оказался богобоязненным, послушным, работящим.

2 февраля приехал в Убинский форпост. Заходил в избушки киргизов, беседовал с ними. Вечером того дня они заинтересовались моей беседой, сами пришли на земскую квартиру ко мне послушать мою беседу. Всех слушающих было 14 киргизов. Я читал им Евангелие на татарском языке, библию на арабском языке, толковал им тексты священного писания, читал и объяснял противоречивые места Корана. Все слушали с полным вниманием и доверием ко мне; беседой остались весьма довольны. Один из слушавших – работник моего хозяина Садык, изъявил желание креститься, но я оставил его до приезда миссионера ближайшего Шульбинского стана. В ту же ночь ещё десять человек из моих слушателей поехали ночью в дер. Зевакину, чтобы там креститься; ехали они ночью ко мне, во избежание преследования со стороны родичей-киргизов, но, к сожалению, меня в Зевакине не застали, я уже успел уехать дальше.

4 февраля приехал в Усть-Каменогорск. Там беседовал со знакомым муллой Усть-Каменогорской мечети. Здесь я окрестил шестнадцатилетнего мальчика Жанкея и нарёк его Симеоном. В феврале крестил целое семейство киргизов: отца с матерью и двух их детей.

8 февраля приехал в Буконь. Всё последующее время великого поста было посвящено службам церковным.

У исповеди и св. причастия были почти все жители посёлка Буконского, а ново-крещёные все без исключения. Для ново-крещёных служил особо 4-ю и 5-ю недели великого поста. Богослужение для них совершалось на киргизском языке.

После Пасхи, когда стаял снег, я предпринял свои миссионерские поездки в степь и прежде всего направился в ближайшую к Букони Кулуджунскую волость. Со мной спутником был толмач, ново-крещёный Михаил. Мы желали ближе познакомиться с киргизами и потому решили иметь днём и ночью пребывание в той же юрте, где помещались и сами хозяева. Разумеется, о каких-либо удобствах помещения не могло быть и речи. В юрте было сыро, холодно, грязно. В урочные часы, ночью, киргизы вставали на намазы.

– Теперь у нас пришло время такого-то намаза, дозвольте совершить намаз, – предварительно они спрашивали нас.

Когда наступал вечер, я тоже спрашивал у них дозволения совершить и нам молитву на сон грядущий. Они дозволяли. Тогда я прочитывал вечерние молитвы. По окончании молитв, любопытство слушавших киргизов заставляло нас сидеть с ними далеко за полночь. Киргизы спрашивали значение то той, то другой молитвы, а также о значении крестного знамения. Приходилось вообще познакомить их вкратце с нашим богослужением. Утром повторяли мы то же. Киаргизы везде нас принимали радушно и слушали со вниманием.

24 апреля я, в числе соборного духовенства, встречал Преосвященного Макария, Епископа Томского и Семипалатинского, в Семипалатинском Знаменском монастыре. На пути; от Семипалатинска до Усть-Каменогорска я имел счастье ехать одну станцию в одном тарантасе с Его Преосвященством. Владыка спрашивал о положении миссионерского дела в Букони, дал несколько мудрых советов о том, как нужно вести дело проповедничества, школьное обучение и посоветовал открыть приходское попечительство.

– Нужно, чтобы ново-крещёные не смотрели на ту помощь, которая, в самых лишь крайних нуждах, даётся им из скудных средств миссии, как на казённую; а хорошо бы соединить это с учреждением приходского попечительства; тогда ново-крещёные смотрели бы на оказываемую им помощь, как на христианскую добродетель, – говорил Владыка.

9 мая в храме Святителя и Чудотворца Николая в Буконском стане миссии празднуется храмовой праздник. К этому празднику прибыл помощник начальника Киргизской миссии, о. иеромонах Сергий вместе с диаконом Усть-Каменогорского Покровского собора. Приезд помощника начальника миссии усугубил торжество престольного праздника в стане. Богослужение было совершено соборно. Кроме всех почти жителей Буконского стана были ещё богомольцы Бийского округа, Усть-Каменогорского уезда, даже из-за Семипалатинска, пришедшие для поклонения чудотворной иконе Св. Великомученика Пантелеймона. Всего богомольцев было около 200 человек. Вечером того же дня мной был отслужен акафист Св. Великомученику Пантелеймону.

20 мая Господь привёл мне просветить св. крещением целое семейство: отца, мать и двух сыновей. Крещение было совершено в реке.

9 июня мы отправились на Караджальский чрезвычайный съезд, желая познакомиться с многочисленным обществом представителей степи, почётных киргизов. На такие съезды собираются все волостные управители, бии, аульные старшины и почётные киргизы. Таким образом, представлялась возможность в один день познакомиться с большой толпой киргизов. В настоящий раз собраны были шесть волостей Зайсанского и несколько волостей Усть-Каменогорского уезда. Каждый день в удобное время я из своей юрты посещал юрты других киргизов, которые были не на большом расстоянии от моей. Меня принимали и приветствовали вежливо. По временам киргизы сами приходили в мою юрту беседовать со мной. В особенности интересна была беседа в юрте Базаровского волостного управителя, где собрались киргизы всех волостей, участвующих на съезде. Тут из толпы был выбран для беседы со мной один грамотный киргиз, играющий в степи роль муллы и знатока законов. Он, видимо, желал публично похвастаться своими знаниями. Я стал доказывать ему из подлинных текстов Евангелия и Корана спасительность Евангельского учения и пагубность учения Корана. Тогда он скоро замолчал и всё остальное время слушал со вниманием мой продолжительный и, по-видимому, понравившийся ему рассказ, в котором пришлось коснуться ветхозаветных пророков, событий из жизни Иисуса Христа, а также и некоторых фактов из жизни Магомета. Киргизы, по выслушании беседы, обратились к моему собеседнику-мулле и, посмеиваясь над ним, проговорили ему: ты-де рта не мог открыть при этом русском мулле. Беседа эта имела большое значение, потому что здесь вкратце были ознакомлены с христианством все представители обширной степи. С Караджала мы ехали горами через Иарынскую, Карабугинскую, Богасовскую и Калбипскую волости. Заезжали в каждый аул и при всяком удобном случае проповедовали слово Божие. Ехали мы днём и ночью безостановочно, спешили скорее приехать ещё на Дельбегетейский чрезвычайный съезд, при речке Кызыл-Су, Семипалатинского уезда. К великому нашему удивлению, мы там встретили помощника начальника Киргизской миссии о. иеромонаха Сергия. Приятна была эта неожиданная встреча в такой обширной степи. Нам необходимо было вследствие безостановочной верховой езды отдохнуть; особенно это нужно было моему спутнику толмачу Михаилу, который сильно утомился от продолжительной верховой езды. Я это время употребил на подробное сообщение о. Сергию всего, что касалось до моего стана. Недалеко от юрты о. Сергия была юрта Г. Семипалатинского уездного Начальника М.И. Казанцева, с которым я не был до сего времени знаком. Через о. Сергия я познакомился с Михаилом Ивановичем.

24 июня благополучно вернулись в Буконь.

2 июля я выехал из Букони по направлению к северо-востоку в Заиртышную сторону. Спутником себе на этот раз я взял своего псаломщика Иннокентия Васильченко с целью познакомить его с киргизским бытом и языком. На другой день мы благополучно переправились Иртыш; нам желательно было посетить летние кочевья киргизов в Алтайских горах. Мы поднимались вверх по речке Курчуму в горы. По дороге заезжали в аулы и проповедовали слово Божие, при чём я, со скорбью в сердце, увидел, что в ближайших к Курчуму волостях, Майтерековской и Калджирской, ещё ни разу не ступала нога миссионера. Киргизы здесь нефанатичные; они изолированы от бессовестных эксплуататоров-татар, характером и обычаями походят на алтайских инородцев-язычников, занимают богатую и плодородную долину по речке Курчуму, которая отличается многоводностью, может дать много воды для искусственного орошения всей этой долины; есть здесь и лес.

4 июля приехали в урочище Кысеав-Курчум, где есть и русские. По случаю воскресного дня, служили там часы и молебен с водосвятием, крестили двух младенцев. В полдень собрались вокруг меня киргизы, с ними я беседовал о заповедях Божиих. На другой день, через горы выехали мы на урочище Май-Капчагай. По трудности пути через горы и ущелья, мы запоздали, наступила тёмная ночь. Мы долго бродили по вершинам скал, лошади устали, нам пришлось ночевать в долине между горами, но лишь только мы слезли с седла, послышался рёв медведя. Тогда мы перебрались на вершину утёса, где и остались до утра. На другой день мы благополучно доехали до Май-Капчагай, что значит жирная долина. Название это получилось от того, что киргизы откармливали здешней травой скот, от чего последний скоро жирел.

8 июля крестил здесь двух младенцев и пел литию о усопших. Дальше нам пришлось подниматься вверх до озера Марка-Куль по бурной речке Калджиру. По труднопроходимым ущельям между горами пришлось нам ехать три дня. На четвёртый день благополучно приехали к озеру Марка-Куль. Кругом этого озера высокие горы, а между горами – кочевья киргизов. Несмотря на июль, мы почувствовали сильный холод.

Здесь я встретился с письмоводителем Калджирской волости, человеком по происхождению русским. Он отрекомендовался мне коллежским асессором, но костюм его: халат, шапка, бельё, кибисы, – всё это было магометанское. Он не пренебрёг даже и турецкой феской. Я призвал его и дал ему надлежащее назидание по поводу его соблазнительного костюма.

– Правительство заботится не только о материальном благе своего народа я, сказал, но и о духовном его благе. Открывая миссию, правительство желает, чтобы подданные просветились светом Христовой веры. Всякий русский человек, облечённый доверием начальства, должен служить этому святому делу своим примером, а не быть соблазном, как вы. Я впоследствии слышал, что уездная администрация устранила от службы этого асессора в халате и тюбетейке.

11 июля доехали до урочища Ак-Жяйляу, находящегося на самой границе русской земли. Доро́гой заезжали в аулы, беседовали. В ауле Ак-Курсак встретил муллу, занимающегося обучением детей грамоте. В небольшой юрте, по краям, сидели на корточках дети: мальчики и девочки. При входе нашем в юрту, мулла, чтобы похвастаться, приказал детям читать громче, желая тем показать искусство детей в чтении. В это время дети читали биографические заметки о Магомете:

«Мухамят галяи ги сялямнен,

асты öстö нур булган,

анын кулянкясе гичтя

жиргля тошмяде...»

В переводе на русский язык это значит:

«Мухамед, мир ему,

сверху до низу был наполнен светом,

его тень никогда не падала на землю».

Я спросил значение этих слов. Мулла стал объяснять.

– От нашего Магомета и тень на землю не падала, вот он до какой степени был свят, – сказал мулла.

– Магомет жил под экватором, – говорил я, – где лучи солнца падают по перпендикулярному направлению, а потому там в известное время действительно не бывает тени не только от людей, но и от других предметов, там от коровы тоже не падает тень, но корову за то мы не называем святой, значит, из этого нельзя ещё заключить о святости человека.

Я ещё кое-что прибавил на счёт Магомета. Мулла замолчал. Затем я простился и уехал дальше.

12 июля приехали в пограничный казачий пост, откуда направились к долине, окружённой со всех сторон непроходимыми горами. Место это находится на самой окраине нашего государства. Тут поселились раскольники. Последние забрались в такое недоступное место не столько с целые охранения своей веры, сколько с целью избежать казённых повинностей и налогов. Таких раскольничьих деревень три: Чиганыкатты, Тюскаин и Березовая, У каждого из раскольников есть берданка. Как слышно, они не отбывают воинской повинности, сильно обижают киргизов и жестоко обращаются с ними; случалось так, что они выстрелами из ружей разгоняли поселившихся вблизи них киргизов. Мы приехали к вечеру; жители были весьма озадачены нашим приездом. Я стал их расспрашивать о житье-бытье, хозяйка стала нам объяснять.

– Мы со стариками чашечники, т. е. не садимся за стол вместе с другими; сама я была венчана в церкви, тогда я прокляла свою веру. Потом, когда я пришла к своему Ивану-попу, Иван-поп мне и говорит, что ты была в православной церкви, теперь, если желаешь к нам, то прокляни православную церковь. Я, послушав Ивана-попа, и вашу-то, и свою-то веру прокляла, и теперь – ни вашим, и ни нашим, – сказала хозяйка.

Я объяснил ей, что постоянно бывает так, если слушать Иванов-попов, а не служителей св. Апостольской церкви. Русские этих жителей называют беловодцами, потому что они, избегая отбывания воинской повинности и других повинностей, ушли далеко к беловодъю, т. е. к таким местам, где кисельные берега и молочные реки. А киргизы ихние деревни назвали «Жаман-Кала» т. е. дурные деревни, а самих жителей называют «жаман-урыс», – дурной русский. И киргизы вполне правы со своей точки зрения: киргизы весьма гостеприимны; если случится в юрте кусок хлеба, киргиз делится им со всеми присутствующими, и никакому проезжающему не откажет дать приют в своей юрте, а эти раскольники не только киргизов, но и русских не принимают у себя. Если же случается, что русские заходят к ним, то они, пренебрегая ими, не сядут с ними за общий стол. Есть между раскольниками два дома православных, которые находятся в зависимости от раскольников. Я призывал их к себе, предложил им отслужить молебен с водосвятием, но они, из страха перед раскольниками, отказались от моего предложения. Несмотря на всё это, я увещевал их быть твёрдыми в православии. Вскоре одна женщина привела всех своих детей и просила, чтобы я благословил их. Я благословил их. Между ними один был болен, мать обратилась с просьбой, чтобы я его причастил, но, к сожалению, я не имел с собой Св. Даров и предложил ей свозить младенца в Катон-Карагай, где есть православная церковь.

С Жаман-Кабы мы выехали вечером, сделали перевал через большие горы в Катон-Карагай. Расстояние здесь 70 вёрст; вся дорога представляет каменистые скалы, поэтому можно ездить с большим трудом, и то лишь, на привычных лошадях. Узкая тропинка тянется извилисто поперёк ската горы так, что, когда лошади шли по этой тропинке, пришлось им то круто подниматься, то спускаться вниз.

Через самую речку Жаман-Каба переправлялись несколько раз. Речка весьма быстрая, русло устлано большими камнями; поэтому, и привычная лошадь ступает здесь с большой осторожностью. На другой день приехали в Катон-Карагай. 14 и 15 были в Зыряновском руднике, где жили некоторые ново-крещёные, а 20 благополучно возвратились в Буконь.

27 июля, в день памяти св. Великомученика Пантелеймона, в Буконском храме, где есть часть мощей св. Великомученика, богослужение было совершено с особенной торжественностью. Было много молящихся, которые пришли помолиться из других мест.

(Окончание следует).

Объехав более половины своего района, я возымел намерение съездить в Китайский город Чугучак, где находились некоторые ново-крещёные, которые по обольщению фанатичных киргизов, были сюда уведены.

В Букони остались их семейства и дети. Сожаление о них побудило меня предпринять это трудное и опасное путешествие.

28 июля я отслужил напутственный молебен и хотел выехать из дому в тот же день, но – вот препятствие: сколько я ни искал, никак не мог найти себе спутника.

Мне прямо в глаза говорили, что не вернуться мне из Чугучака живым. Тогда я решился нанять киргиза Базаровской волости Абдуллу, хотя он пользовался в степи не совсем хорошей репутацией. Через полтора часа всё уже было готово и, навьючив на одну лошадь рясу и шубу с дорожной провизией, на другую я сел верхом и мы выехали в Чугучак.

От Букони до Чугучака считают более 600 вёрст. Мы должны были сделать ещё больше вёрст, потому что пришлось ехать на киргизских лошадях, а киргизские аулы, где нужно было нам брать этих лошадей, расположены в разных местах, не по прямому направлению.

Более половины дороги ехали голой степью, где от сильного зноя захворал мой проводник-киргиз. На третий день мы благополучно доехали до подошвы Тарбагатайского хребта.

Нужно было взять здесь хороших, сильных лошадей, потому что горами езда для лошадей весьма изнурительна, а проехать нужно было 70 вёрст очень опасного пути. Не проходит дня, чтобы здесь китайские разбойники не увели лошадей у проезжающих, часто случается, что убивают и самих путешественников.

Хребет Тарбагатайский служит для воров как бы стеной, разделяющей степь на южную и северную часть: здешние воры (т. е. по сю сторону хребта, на север), обыкновенно отправляются за добычей на южную сторону хребта, и наоборот, с той стороны воры приезжают сюда. В виду большой опасности при переходе через эти горы опытные киргизы посоветовали нам ехать ночью, и при том не по дороге, где могут ожидать нас разбойники – барантачи, а по ущельям гор. Барантачи залегают обыкновенно на вершинах гор и днём издалека могут видеть проезжающих. Как нам посоветовали, мы так и сделали: выехали ночью и ехали всю ночь не дорогой, а по ущельям.

Проехали вёрст 40, доехали до самой вершины хребта. Между тем лошади наши от постоянных подъёмов и спусков с горы на гору, постоянных объездов при отыскании более удобных для езды мест, весьма утомились и совсем стали. Поневоле пришлось остановиться и покормить лошадей. На другой день мы с трудом добрались до киргизов Сергиопольского уезда, где переменили лошадей и отправились прямо в Чугучак.

В Чугучак я приехал в 11 часов ночи. Когда стали подъезжать к Чугучаку, послышался сильный лай целой стаи собак и рёв верблюдов и лошаков. Собаки встретили нас ещё за городом и проводили до консульского дома. Подъехали, вызвали человека. Вышел подхорунжий, которому поручено заведовать караулом в консульском доме и спросил меня, откуда я. Я объяснил, кто я и откуда. Подхорунжий сказал мне.

– 4 июля Императорский консул застрелился. Здесь – строгий караул, консульский дом – пока в не в благополучии.

Действительно, в доме все было опечатано, была только одна свободная комната, которую и отвели мне. На другой день, от некоторых киргизов я узнал, что ново-крещёные живут не в Чугучаке, а вёрст за 20 от этого города. Прежде они жили в Чугучаке, но татары и сарты узнав, что они крещёные, стали изнурять их тяжёлыми работами и удерживали у них плату за работу. Это побудило ново-крещёных направиться за город, в окрестные селения к китайским земледельцам, которые исправно платят своим работникам.

Обстоятельства требовали, чтобы я по делу о возвращении ново-крещёных на родину вошёл в сношение с китайскими властями. Я просил Гаадая-ин (гражданского чиновника) прибыть в дом нашего консула, что тот и исполнил явившись сюда со своими жямпасами⁴⁵. Служащие в консульском доме приготовили в гостиной китайскую водку «жун-жун», которую чиновник выпивал понемногу, при чём трубку курил постоянно. Удивлялся он немало русскому искусству, видя ломберный стол столичной работы и, завёртывая скатерть на столе, царапал ногтями стол. Гаадай-ин обещал мне полное своё содействие в деле, за которым я приехал в Чугучак. Действительно, к вечеру были приведены ново-крещёные Павел, жена его Матрена и Леонтий, которых я принял с любовью. Они подошли под благословение и, по моему приглашению, прочитали несколько молитв. Я спросил их о причине бегства, они объяснили, что их обольстили татары и киргизы, упрекая их за принятие христианства и силой заставляя их скрыться в Чугучаке, где обещали хорошо устроить их житьё-бытьё.

– Теперь мы сами убедились в обмане, в который вовлекли, нас татары, – говорили ново-крещёные, – живём здесь худо и находимся у всех в презрении. Нам в Букони было лучше жить; возвратиться обратно мы опасались, чтобы нас не наказали за бегство.

Наши беглецы отправились теперь в Буконь, а я следующие три дня посвятил осмотру Чугучака. Улицы в Чугучаке очень узки и тесны. На главной улице по обе стороны – стояли низенькие глиняные избушки; тут же встречались рядом лавочка с мелочным товаром, кузница, кухня, где приготовляются пельмени из чеснока, величиной с маленький арбуз, ручная мельница, где мелют пшено сорочинское и нюхательный табак, и т. д. По улицам проведены арыки, местами запруженные убитыми собаками и всяким мусором. Арыки эти ещё более увеличивали грязь и вонь, которая на каждом шагу встречается здесь. Рядом с крепостью расположены бакалейные, мануфактурные и др. магазины. В этих магазинах есть китайские чашки, вазы искусной работы, трубки, опиум, есть на верхней полке, в банках и консервы.

Расположение в торговых помещениях такое же, как и в наших русских маленьких лавочках: есть прилавки, куда может заходить без спроса всякий покупатель и выбирать себе всё нужное, а затем уже он подходит к хозяину магазина сидящему в полупьяном (от опиума и от водки «жун-жун») виде и начинает торговаться о нужных вещах. Я из любопытства спросил одного лавочника:

– Почему у вас так дозволяют каждому покупателю заходить внутрь лавочки и самому выбирать что нужно?

– У нас воров нет, отвечал китаец, – если появятся, мы их – вот как!.. (при чём он повёл рукой поперёк шеи). Вон там, за той лавкой лежит один убитый, которого убили за кражу водки, сказал китаец.

Действительно, невдалеке, около забора лежал мёртвый. В городе имеются три кумирни. Самая большая кумирня – в старой крепости Я зашёл во двор большой кумирни. Двор огорожен кирпичной стеной, на воротах есть изображения идолов. При входе встретили нас семь полупьяных от опиума жрецов, с прожжёнными лбами (это знак отличия жреца от простого китайца). Я сейчас же спросил, от чего это у них шишки на лбу? Они объяснили.

– Нам так много приходится кланяться бурханам, что от частых поклонов на лбу у нас кожа отстаёт, сказал жрец.

Мы разговорились. К счастью, один из них хорошо знал по-киргизски. Я объяснил им, что я русский подданный, чему они очень обрадовались.

– Мы русских любим, – говорили жрецы, – а сартов, татар и арабов не любим. В большой кумирне, при самом входе в неё, прямо стоят два идола: один имеет вид мужчины с золочёным шлемом на голове, с длинными усами из лошадиного хвоста, а другой – вид женщины с длинными волосами; к этим двум идолам был прислонён ещё маленький идол. Я спросил, что представляют собой эти идолы и жрец, знающий по-киргизски, начал мне объяснять так:

– Эти два большие – старые бурханы, – говорил он, – сначала они были сострадательны к нам, а теперь уже постарели, стали непослушны и не внимательны к нашим нуждам. Нынешним летом не было дождя, много мы скота перекололи в жертву этим бурханам, но они нас не послушали, не давали дождя; тогда их подвергли наказанию розгами и запретили колоть кого-либо в жертву, после чего родился новый милостивый бурхан, который, впрочем, ещё очень молод, даже сам, как видишь, не может держаться.

– А если и этот не будет милостив, тогда как? спрашиваю я.

– Нет, этот ещё молод, он не знает ещё хитрости, он будет бояться нас, сказал жрец.

– А если он не будет бояться?

– Если будет упрямствовать, то и его так же накажут розгами, сказал жрец.

Перед бурханами в кумирне стоит таз с золой.

– Всё, что остаётся после сожжения жертв, кладётся в этот таз перед бурханами, а также сюда поступает зола из трубки. Каждый посетитель оставляет в нашей кумирне в жертву бурханам что-нибудь. Если вы что дадите, то вот здесь на стене запишется, что такими-то посетителями дано для бурханов то-то, ответил жрец.

Действительно, на стене много было наклеено лоскутков бумаги с надписями.

Сопровождавший меня казак предложил жрецам две папиросы. Жрецы выкурили, а пепел и самый окурок бросили бурханам в таз.

Побывал я и в крепости, которую особенно красит дом воинского начальника. Туда ведут несколько ворот, у которых жямпасы лежали полупьяные, благодаря чему я вошёл в крепость и вышел оттуда свободно.

Наступило 6 число августа и я уехал к литургии в ближайшую Бахтинскую церковь, Туркестанской епархии. За богослужением я заметил в числе молящихся в храме несколько инородцев. От Бахтинского священника я узнал, что в Сергиопольском уезде много крещёных киргизов, что здесь существовала прежде миссия. Киргизы здесь не отличаются фанатизмом. Из Бахтов я ездил по Сергиопольскому уезду с целью познакомиться с тамошними киргизами. В степи пришлось встретиться с арабом, который обманно выдавал себя за потомка Магомета, хвалился своею мудростью, и раздавал якобы целительные камешки от болезни глаз, полученные им из колодца Зем-Зем. Эти камешки раздавал он за большие деньги. Всего замечательнее то, как этот араб учил киргизов приближаться к Богу. Делал он это так: поставит киргиза перед собой на колени, смотрит ему в глаза и затем приказывает ему повторять по 300 раз ежедневно в течение трёх лет слова «Ляиляги ля илаллаги, Ля иляги ля илаллаги» (нет Бога кроме Бога). По исполнении трёх лет, киргиз должен повторять покороче фразу «Алла-ги экбяр, Алла ги экбяр» (Бог велик). По прошествии ещё трёх лет, киргиз повторяет фразу ещё попроще и короче, именно: «Аллагу, Аллагу» (Бог он). Теперь киргиз ещё ближе становится к Богу и может называть Его следующие три года: «гуа, гуа, гуа» (Он, Он, Он) и ещё три года «антя, антя, антя, антя» (Ты, Ты, Ты). По выполнении всех этих предписаний, данных арабом, киргиз уже до такой степени становится близким к Богу, что может только пальцем указывать на Него, произнося: «ги, ги», (вот, вот, вот).

12 августа я благополучно возвратился в Буконь.

В истекшем отчётном году Буконская новокрещенская паства увеличилась приобретением двадцати новых чад православной Церкви, из них 16 мужского пола и 4 женского пола.

Из моих поездок по степи особенно продолжительны были поездки на Караджальский и Дельбегетейский чрезвычайные съезды киргизов, на Кыстав-Курчум, Калджир, озеро МаркаКуль, в ущелье ТюсКаин, Жамин-Каба, в пограничный Китайский город Чугучак, на озеро Зайсан и в Зайсанский пост, при чём сделано мной, большей частью верхом, приблизительно 7.600 вёрст.

...Позвольте выразить вам сердечное пожелание, чтобы познания докторов дали вам возможность полного выздоровления, так необходимого для успеха вашего святого дела – проповеди слова евангельского бедным, со всех сторон отатариваемым и фанатизируемым в духе ислама киргизам. Поздравляю вас с новым годом и от всей души молю Господа, да пошлёт вам здоровье и энергию, чтобы в этом же году поставить на твёрдую ногу высокое дело православной миссии в киргизской степи. Я вполне согласен с мнением, что для успеха православной миссии среди киргизского населения, вначале придётся действовать отчасти вразрез с прежними порядками и отношениями администрации к киргизскому народу. Но ведь существует же русская пословица: «терпение и труд всё перетрут», и, в надежде на сугубую помощь Божию, я твёрдо верю в полный успех вашего святого труда привлечения к святой православной Церкви полудикого киргизского населения степных областей. Вспоминая при этом римлянина Катона, решаюсь повторить, что, вместе с началом обрусения киргизов, необходимо приостановить безусловно вредное влияние на киргизов татарского давления этого главного рычага в фанатизировании киргизов и в возбуждении в них ненависти ко всему русскому. Помимо постоянных разъездов по степи татар и татарских мулл, весьма серьёзное значение в деле фанатизирования степняков имеет, бесспорно, обучение киргизских детей в татарских школах мехтебе, существующих при мечетях, а их в одном Семипалатинске – до десятка...

Знакомый отчасти с уходом за растениями, я знаю, какое влияние на растение имеет уход за его корнем, и думаю, что для действительности мероприятий против мусульманского фанатизирования необходимо прекратить влияние его на корень киргизского населения, т. е. прекратить или, по крайней мере, ослабить фанатизирование киргизских детей в татарских мехтебе. Не могу не согласиться с тем, что такое действие может исходить только от высшей власти и, притом, с особой осторожностью и отнюдь не касаясь магометанского вероучения. Одним из очень немногих удобных для сего путей – я полагал бы установление правила о причислении всех обучающихся в мехтебе киргизских детей к числу оседлых жителей, подлежащих воинской повинности. Я полагаю, что такое постановление способно совершенно прекратить поступление киргизских детей в мехтебе. Вместе с этим вполне необходимо устроить русские школы грамотности для киргизского населения и обставить их сначала так, чтобы киргизы не могли видеть в этих школах совращения их из магометанства, которое необходимо бы вовсе игнорировать в степи, как это делается в Семиречье, а не утверждать для киргизов мулл с указами и свидетельствами от областного правления, по избирательным приговорам обществ целой волости. Такие муллы, вооружённые метрическими книгами, являются уже лицами власть имеющими и не сменяемыми, т. е. твёрже чем сами волостные управители и народные судьи, избираемые лишь на три года. Для того же, чтобы возбудить в киргизах интерес к русской грамоте и к знанию русского языка, думаю, что теперь уже вполне своевременно потребовать, чтобы к следующим выборам на должность волостного управителя могли быть избираемы такие киргизы, которые знакомы с русской речью, и обязать, чтобы через 2–3 трёхлетия не были допускаемы к выборам лица, не знакомые с русской грамотой. За это же время хорошо было бы озаботиться приготовлением честных и грамотных людей, знающих киргизский язык, к обязанностям волостных писарей. Волостной писарь – больное место в степи. Это по большой части очень невысокой нравственности человек, который обманывает киргизов на каждом шагу, берёт с них взятки, и при всяком удобном случае пьянствует и бесчинствует. С замещением, по мере возможности, должностей волостных писарей катехизаторами, – на которых можно бы было возложить и обучение киргизских детей русской грамоте, мало-помалу уничтожилось бы предубеждение киргизов против русского человека вообще, а против писаря в особенности, предубеждение, вполне заслуженное этими представителями русской народности, которых только и видит настоящий степняк, живущий вдали от городов и линии русских (казачьих) селений.

Полезно бы было также получше организовать издание пресловутой «газеты Пустынного виляйэта»⁴⁷, печатающейся арабскими буквами на испорченном татарском наречии. О содержании этого органа бесцельного и безграничного пустословия и говорить нечего; так что киргизы справедливо смотрят на это издание, как на косвенный налог на киргизское население. Интересно бы было, разумеется, редактирование этого органа дать в руки действительно русского душой, энергичного и образованного человека, а не отдавать его на произвол какого-нибудь малограмотного переводчика. Всё это, вместе взятое, если будет исполнено и поведено энергично и разумно, – конечно может основательно подготовить почву для деятелей православной миссии и значительно облегчит её святой труд, встречающий в настоящее время препятствия на каждом шагу и не только от киргизов и татар, но даже, может быть, и от православных русских: разумею преимущественно таких, которые способны бояться всякого света и предпочитают муть и темноту...

Сердечно благодарен Вам за любезное внимание ко мне и к мыслям, высказанным в моём первом письме. Боюсь только, не слишком ли важное значение придаёте Вы моим скромным предположениям о крайней необходимости возможного обрусения киргизов и отклонения их от вредного и враждебного всему русскому татарско-магометанского влияния. Я высказал по этому поводу свои мысли, как русский патриот, знакомый с обстановкой киргизской жизни и от души скорбящий о быстрых успехах ислама и татарщины среди киргизского народа. Прогрессивность таких нежелательных успехов тем более тяжела, что в числе причин распространения ислама среди киргизов следует указать между прочим на содействие и покровительство исламу и его проповедникам со стороны нашей администрации в былое и при том недавнее время. Земля русская – искони православная и поборница православного христианского учения уже более 150 лет считает киргизов своими подданными; а этого времени было бы, кажется, совершенно достаточно для того, чтобы если не присоединить к Церкви Христовой киргизский народ (ещё так недавно – довольно безразлично относившийся к учению ислама), то, по крайней мере, ознакомить его с русским языком и гражданственностью. Что сделано на этом поприще, – Вам хорошо известно, глубокоуважаемый отец миссионер.

Вот о начале, хотя теперь, некоторого обрусения киргизов и о начале более успешного посева семян русской грамотности между ними я и ратую в своих мыслях, высказанных в письме к Вам, допуская для этого и административное влияние и некоторое содействие и даже некоторый, но вполне, по моему мнению, необходимый репресс сверху.

Возможность осуществления моих предположений может дать надежду, что, ознакомившись с русским языком, русской грамотой, а потом, при помощи дельных честных катехизаторов и с некоторыми догматами православной веры, киргизы поймут преимущества Христова учения перед магометанскими измышлениями и будут представлять несравненно более благодарную почву для деятельности проповедников Православия, чем теперь, когда киргизский народ находится под влиянием татар.

Я очень далёк от мысли обращения киргизов силой администрации и путём усиления над ними полицейского надзора и, разумеется, хорошо знаю, что для распространения известного учения, как бы высоки ни были его догматы, такие агенты могут принести скорее вред, чем пользу; но в то же время я помню хорошо и Евангельское слово о том, что плевелы следует вырывать с корнем, и место им – огонь...

С точки зрения государственной думаю, что всякая мера против враждебного для русского государственного строя магометанства не будет слишком строга, лишь бы она была справедлива, тактична, целесообразна и своевременна.

Твёрдо убеждённый в том, что служители Церкви Христовой всегда готовы действовать свойственными им средствами для ослабления влияния враждебного и Церкви и Православному Российскому Государству фанатического магометанского вероучения, я никогда не допускал и мысли о возможности воздействия на народную совесть со стороны администрации или полиции, для распространения Св. Веры Христовой. Администрация и полиция совершенно для этого не пригодны; это дело по преимуществу служителей церкви и катехизаторов – лиц, специально для этого дела подготовленных и имеющих возможность всецело отдаться святому делу. Но, в то же время и светское правительство и администрация должны помогать миссионерской деятельности пастырей церкви всякими справедливыми и не противными духу Христова учения мерами со своей стороны...

Я буду очень счастлив, если мои скромные мысли будут признаны достойными Вашего внимания.

Одежда и обувь как Самоедов, так и Остяков делаются из оленьих кож. Малица – главное их платье летом и зимой шьётся из оленьей кожи, в виде мешка, длиной по колени, с рукавами, пришитыми к рукавам рукавицами и с отверстием для головы. Подол малицы обшивается сперва несколькими тонкими полосками из оленьих шкурок разного цвета шерстью наружу, а затем оканчивается широкой полосой, вершка в два – три, обыкновенно тёмного цвета; но самой лучшей и красивой обшивкой считается сделанная из длинного собачьего меха. Для обшивки употребляется иногда и волчий мех. Малицу надевают шерстью к телу, и по ней подпоясываются довольно низко широким кожаным поясом, усаженным медными пуговицами в несколько рядов, и снабжённым широкими пряжками, сделанными из меди, или из оленьего рога. К этому поясу привешивается сбоку нож, в кожаном или деревянном чехле, сумочка из оленьей кожи с точилом и, по большей части, клык белого или бурого медведя в предохранение от поясничной, зубной и желудочной боли.

Нижнюю одежду составляют короткие замшевые брюки с такими же чулками выше колен, имеющими подошву из твёрдых частей оленьей кожи. Зимой, сверх малицы, мужчины надевают другую одежду, сшитую также из оленьих шкур, наподобие малицы, только подлиннее и шерстью вверх. Одежда эта называется паркой или гусем, смотря по тому, из молодых или старых оленей она сделана. Парка легка и узорчата; гус же из толстых длинношерстных кож прочен и хорошо защищает тело от сильнейших морозов и метелей. На ноги зимой надевают чулки, из оленьей шкуры, шерстью внутрь; это – кес или чижи; чулки простираются до колен. Поверх чулок надеваются сапоги тоже из оленьей кожи, только шерстью наружу – öрн уай или пимы, длиной выше колен. В сильные холода или в дальнюю дорогу на пимы надевают ещё другие громадные сапоги из оленьей, или чаще из лосиной шкуры шерстью наружу; ходить в этих последних сапогах нельзя, в них только ездят. Женщины носят тоже малицы, но редко; по большей части их одежда состоит из оленьей шубы, шерстью вверх, наподобие капота, спереди с частыми завязками. Шуба эта, украшенная у некоторых, особенно у девиц, кисточками и различными побрякушками, снизу подбивается песцовым, заячьим или беличьим мехом, смотря по достатку; надевается прямо на тело.

Шапка, которая приготовляется из двойной оленьей шкуры шерстью внутрь и наружу, мало употребляется Самоедами и Остяками. Если она носится, то редко носится отдельно; но всегда почти пришивается или к малице, или к парке, или к гусю. Женщины и девицы-Остячки носят головные платки; девицы реже, нежели женщины. Платки употребляются цветные и обшиваются бахромой; женщины закрывают платками почти всё лицо. Самоедские женщины носят большие меховые шапки вроде чепцов. Кроме вышеуказанных, необходимых одежд, Самоеды и Остяки употребляют иногда некоторые другие одежды, как предметы роскоши, в особенных, торжественных случаях. Так, у них употребляется так называемый сахай, род халата из шкур молодых оленей, шерстью наружу и большей частью без подкладки; если же она и бывает, то преимущественно из птичьих шкурок – уток и гусей; одежда эта шьётся или без воротника, или с отложным воротником, причём спереди – сверху до низу – идут ремешки для завязки. Сахай надевается дома при гостях как летом, так и зимой; иногда его же надевают, когда идут, или едут в гости на близкое расстояние. Кроме того у Остяков есть ещё одежда, которую они надевают только во время жертвоприношений и плясок в честь медведя; эту же одежду Остяки обыкновенно приносят в жертву своим богам. Она делается в виде халата довольно длинная с отложным воротником и застёжками или пуговицей наверху. Материалом для неё служит хороший ситец, яркого цвета сукно, большая шаль. По краям рукавов, по подолу и спереди она обшивается бусами, бисером, позументами и проч.

Бельё как у Самоедов, так и у Остяков в малом употреблении. Только Остяки, живущие в русских селениях или находящиеся в частых сношениях с Русскими, употребляют нечто, подобное белью. Именно последние, вместо малиц, носят рубахи русского покроя, с воротниками и нарукавниками, из толстого цветного сукна. Впрочем, и эти рубахи употребляются не как бельё, а скорее как верхняя летняя одежда. Такую рубаху обыкновенно никогда не моют и не чинят, а носят без смены, пока она не свалится с плеч. Самоедские женщины и девушки употребляют бельё (яндицы – белые рубахи) довольно часто. Но у женщин-Остячек бельё почти не встречается. Только те женщины-Остячки, которые живут постоянно при реках, в особенности близ русских селений, носят дома длинные рубашки из толстого крапивного холста, вышитые внизу разными узорами.

Пищей Самоедов и Остяков служит то, что непосредственно доставляют им их промыслы, и потому, говоря об их пище, необходимо говорить вместе с тем и о том, чем они промышляют.

Самоедов и Остяков по их промыслам можно разделить на оленеводов и охотников, промышляющих зверя, птицу и рыбу.

Оленеводы постоянно ведут кочевую жизнь, что необходимо для оленей, которые не могут существовать, оставаясь постоянно на одном месте. Так в тёплое время сама природа – так сказать, – влечёт оленя к берегам Ледовитого моря, потому что толстая шкура оленя требует более холодной атмосферы и, кроме того, здесь его не так мучат комары и оводы, причиняющие ему невыразимые страдания летом, в то время, когда он линяет. С приближением зимы, лишь только станет холоднее и исчезнут комары и оводы, Остяки и Самоеды начинают уходить с побережий Ледовитого океана и приполярных тундр, на юг, в лесные страны, главным образом для того, чтобы найти себе и своим оленям убежище от страшных осенних и зимних бурь. Ранней весной оленеводы снова поворачивают на север и опять держат путь к Ледовитому океану. Кроме того перекочёвки инородцев-оленеводов обусловливаются обилием или скудостью в той или другой местности оленьего мха и вообще трав, которыми олени могут питаться. Для того, чтобы всегда иметь для оленей удобные пастбищные места, нужно постоянно передвигаться, тем более, что северная растительность вообще скудна, стада же оленей у северных сибирских инородцев довольно многочисленны. Так у Самоедов и Остяков на севере Западной Сибири считалось оленей к 1893 году 240 тысяч голов; у некоторых отдельных домохозяев стада этих животных простирались до 7–10 тысяч штук; в Енисейской губернии, преимущественно в Туруханском крае, к тому же времени имелось 35 тысяч оленей на 6 тысяч оленеводов, в том числе 13.000 штук принадлежало одним Самоедам и Остякам. Кроме материала для одежды, обуви и устройства жилища, олени доставляют своим владельцам превосходную пищу. Оленье мясо питательно и вкусно, язык, мозги и сало служат лакомством для инородца, оленье молоко густо, вкусно и питательно, кровь, кроме того что она хорошее антискорбутное средство, употреблённая в свежем виде, тотчас после убоя, не только питательна, но и лучшее согревательное средство в холодные полярные зимы.

Звериная ловля составляет в известные времена года общий промысел всех Самоедов и Остяков без исключения – как оленеводов, так и рыболовов. Охота на зверей производится, главным образом, зимой. Обыкновенно она начинается с октября. К этому времени белка успевает совершенно вылинять и мех её находится в наилучшем состоянии; лисица оканчивает воспитание своих детёнышей, соболь становится смелее и чаще выходит из непроходимых трущоб на открытые места; по молодому только что выпавшему снегу делается сравнительно удобным настигать зверя по его свежим отчётливо обозначившимся следам. Инородцы-оленеводы занимаются звериным промыслом попутно, во время своих перекочёвок с севера на юг, не делая к охоте особых приготовлений. Для рыболовов приготовления к охоте неизбежны, так как они уходят в леса одни, семейства же, за немногими и редкими исключениями, оставляют на месте. Снаряжаясь осенью на звериный промысел в леса, Остяк нагружает маленькую нарту (санки) запасом сухарей, крупы, соли, частью говядины, в числе своих запасов он помещает также в нарту нужно количество пуль, дроби, пороха, стрел, сухих рыбных костей для собак, которых и впрягает в нарту, сколько у него их есть. Собаки являются необходимыми для инородцев-охотников во время лесных охот. Остяк, лишившись по каким бы то ни было причинам собак во время промысла, может подвергнуться всем лишениям; тогда все запасы, всю вообще тяжесть ему придётся тащить на себе. Притом же жизнь в дремучих сибирских лесах очень угрюма и мертвенна; собаки, по крайней мере, облегчают тяготу глубокого лесного одиночества и таким образом живительно влияют на настроение духа.

Звери, населяющие северные Сибирские леса и служащие предметом охоты инородцев, очень разнообразны. Остановимся на некоторых из них, именно на тех, охота за которыми имеет преимущественное значение для пропитания и вообще для материального благосостояния инородцев и так или иначе влияет на образ их жизни.

Из крупных животных охотятся на медведей, диких оленей и лосей.

Остяки на медведя охотятся зимой, когда он залёг в берлогу. Ловят медведя петлёй, привязав предварительно верёвку к толстому деревянному обрубку; попав в петлю, медведь таскает обрубок за собой до тех пор, пока не утомится и не выбьется из сил. Охотники за ним следят, и как только он изнеможет, тотчас же его и убивают.

В северных сибирских лесах встречаются нередко медведи, которые вовсе не ложатся в берлоги и бродят по лесам и зимой. Эти медведи отличаются свирепостью и очень опасны для охотника, тем более что появление их бывает всегда неожиданным и бороться с ним приходится всегда один на один. Но зато как торжествует Остяк, когда ему удаётся убить злого и опасного лесного обитателя!

Убитый бродячий медведь доставляет торжество не только тому, кто убил его, но и всем его сородичам, всему селению, в котором живёт убивший медведя. Остяк, убивший в лесу медведя, снимает с него шкуру целиком, с лапами и когтями, отбирает лучшие части тела для пищи, вынимает желчь как лекарственное средство. Отрубив голову, он сохраняет её как трофей; мозг съедается. По доставлении убитого из леса, в юрту хозяина-охотника собираются соседи и вечером устраивается пирушка. За пирушкой пьют водку, едят медвежье мясо и даже нарочно убивают при этом других животных. Вечерние пирушки по случаю убитого медведя иногда повторяются в продолжение 4–5 дней, пока не съедается всё мясо убитого медведя.

Очень значительную охоту на лося ведут тобольские Остяки, – так как этот зверь водится в северных лесах Западной Сибири в довольно большом количестве. Всякий рядовой зверопромышленник-Остяк убивает в год, по меньшей мере, одного-двух лосей, а порядочный зверовщик добывает лосей от 5 до 20 штук, особенно если он ведёт охоту постоянно. Во многих местах охотятся на лося постоянно, но существуют и заповедные леса, служащие исключительным местопребыванием лосей. В этих лесах всякий промысел воспрещён обычаем, здесь не позволяется охотиться ни за соболем, ни за белкой, хотя бы они там и водились; для промысла этих зверков Остяк не должен входить в заповедные леса ни зимой, ни осенью. Доступ в эти леса открывается только весной с первыми признаками оттепелей. Тогда Остяки идут на промысел целыми обществами, многочисленными артелями в несколько десятков человек.

Промысел дикого оленя производится на севере Енисейской губернии. Производится он у каждого инородческого общества на известном, принадлежащем ему по обычному праву, пространстве. Отправляясь на свои участки, инородец вполне уверен, что здесь никто до него не спугнул зверя, и это свято всеми соблюдается. В первый вешний месяц олень обыкновенно выходит из лесов, куда он укрывается от зимних стуж, на открытые северные равнины. Самоеды промышляют оленя загоном в сети, расставленные в конце аллеи, устроенной из кольев. Загнанные умелыми загонщиками, олени стремительно бросаются в сети, где их и убивают копьями и стрелами. Олени переходят с места на место большими стадами, а потому в один загон иногда попадает до сотни оленей. В летнее время в тундрах, куда собираются олени, промысел на них производится таким же способом, с тем лишь несущественным различием, что аллеи из кольев упираются не в ряд сетей, а в озеро или реку, где оленей стерегут на лодочках инородцы, и как только олени ворвутся в озеро или реку, их начинают колоть. Осенью, когда олени перекочёвывают из тундр в леса на зимовку, за ними охотятся при их переправах через большие реки. В зимнюю пору самоеды и остяки преследуют оленей по снегу, на лыжах, причём самоед-охотник бьёт зверя стрелами, а остяк из винтовки.

Из более мелких зверей самоеды и остяки промышляют волка, лисицу, белку, песца, собак, и др.

Птицеловство и охота на дичь производятся Самоедами и Остяками повсюду, где они обитают, но преимущественно в северных частях Тобольской и Енисейской губерний. Здесь промышляют гусей, уток, лебедей, гагар. По рекам Оби, Тазу, Енисей и их притокам, по мокринам тундр, на прибрежье Ледовитого Океана водятся мириады названных водяных птиц. Их ловят силками, перевесом, стреляют из дробовиков и из лука. Ловля перевесом – ловля замысловатая. Обыкновенно выбирают на реке выдающиеся лесные мысы, или протоки и заливы, закрытые с берегов мелким лесом, и делают для пролёта птиц просеки, шириной не более сажени. В этой просеке ставят высокие шесты с прикреплёнными сверху блоками и пропущенными в них верёвками, привязанными к сети, которая лежит на земле до пролёта птиц. Стая птиц, спугнутая с реки едущим по ней человеком, или произвольно перелетающая, поднявшись несколько от поверхности воды, стремится в первую прогалину леса, где видна вода или значительно открытое место; в это время ловец поднимает сеть, и вся стая в неё попадает. Эту ловлю обыкновенно производят поутру и вечером на заре.

Ловля водяных птиц перевесом практикуется весной и в начале лета и главным образом Самоедами и Остяками Западной Сибири. Но среди лета птиц ловят сланцами, или сетями. В это время водяная птица линяет и, потеряв возможность летать, большими массами скрывается в глухих местах, по большей части в заливах, заросших травой, или около островков, покрытых кустарником. Птицу, с помощью крика ловцов и стука палок о деревья, заставляют выйти на берег и гонят по направлению к сетям, в которых она, не имея возможности улететь, запутывается. Улов сетями линяющей птицы бывает особенно обилен. Птица попадает в сети целыми сотнями. Наловленная перевесом и сетями птица, кроме идущей на еду в свежем виде, заготовляется впрок. Гусей и уток вялят и коптят, или просто зарывают в ямы; в промёрзшей почве в ямах дичь не очень портится, а потом хоть и бывает с душком, но на это особенного внимания не обращается, по неприхотливости инородческого вкуса. В последнее время дичь, заготовляемая впрок, солится.

Во́ды тех местностей, где обитают Самоеды и Остяки, изобилуют рыбой и потому рыболовство можно признать главным промыслом названных инородцев. Ледовитый океан снабжает превосходной рыбой и притом в несметном количестве впадающие в него сибирские реки – Обь, Таз, Енисей и их притоки. Далее – по берегам сибирских рек, особенно Иртыша разбросано множество небольших озёр, из которых почти каждое или изливает из себя, или в себя принимает речки и ручьи. Эти озерки, глубиной от 2 до 8 аршин с глинистыми берегами, окружённые мелким лесом и кустарником, кишат также рыбой. Затем в лесистых местностях почти все протекающие через них реки, окружены болотами, простирающимися на много вёрст в длину и ширину и наполненными бесчисленными ручьями и ручейками, прорезывающими их в разных направлениях. Болота, лежащие, вблизи рек, во время весенних разливов заливаются водой. Рыба, стремясь в глубокие и тихие места, направляется в озера находящиеся среди болот и переполняет их. Наконец, множество рыбы водится в Васьюганских озёрах или Васьюганморе, а также в многочисленных озёрах и озерках, лежащих в северных, приполярных тундрах. Благодаря такому обилию рыбы, лов её производится почти круглый год. Ловить начинают после освобождения рек от льда и по спаде весенних вод. На Оби ловят в июне и июле, на низовьях Енисея в августе и сентябре, в озёрах при начале зимы, когда они уже покроются льдом. Для ловли рыбы употребляются самые разнообразные снаряды: невода, сети различного устройства и различных наименований, выплетенные из ниток, конского волоса, лык, верши или морды, устроенные из ивовых прутьев. Ловят рыбу также острогой и бьют из лука. Последние способы ловли практикуются инородцами, между прочим Остяками, в одиночку, с небольших, лёгких лодок. Ловля неводами и сетями производится обществами или артелями. Часть пойманной рыбы Остяки и Самоеды немедленно употребляют в пищу, часть приготовляют в запас – сушат, коптят и вялят, наконец, излишек выменивают на предметы, необходимые в их домашнем обиходе. Рыбий жир Остяками и Самоедами употребляется в пищу. Рыбьи кости высушиваются и из них время от времени приготовляется суп, приправляемый мукой. К рыбьим костям, впрочем, обращаются уже тогда, когда истощились все другие запасы.

Таким образом, Самоеды и Остяки имеют в своём распоряжении самые разнообразные пищевые продукты, притом высокого качества и, по временам, в поразительном изобилии. И при всём том они питаются плохо, скудно и даже иногда голодают.

Причина плохого питания Самоедов и Остяков заключается прежде всего в их неумении приготовлять надлежащим образом пищу и хранить съестные припасы в неиспорченном виде более или менее продолжительное время. Способы приготовления пищи у Остяков и Самоедов самые первобытные; наиболее изысканный из них, пожалуй, следующий. Берётся желудок белки, вздевается на палку и поджаривается. Поджаренный желудок белки в то время, когда она питается исключительно кедровыми орехами, имеет вид колбасы, начинённой орехом, тогда он внутри и снаружи совершенно белый и пользуется наибольшим почётом. Когда же белка, вместе с орехом, ест грибы, тогда желудок чёрен в разрезе. Остяки и Самоеды употребляют пищу и в сыром виде. Они приступают к сырой рыбе – нельме, муксуну и другим – следующим образом: тщательно снимают с рыбы чешую, срезывают с неё очень искусно все мягкие части тела, боковые и спинные мускулы, в виде красивых лент, отдельно чревко – брюхо, с которого и начинают еду, как с наиболее мягкой и жирной части, а затем уничтожают и другие ленты, внутренности – печень, сердце и жир, лежащий около желудка и кишок, служит для них последним, хотя не великим, но лакомым куском. Очищенные таким образом рыбьи кости высушиваются и хранятся, как уже замечено, на всякий случай. Подобным образом Остяки и Самоеды поступают и с оленем. Прежде всего съедают сырые внутренности, особенно печень, причём всякий отрезанный кусок обмакивают в горячую, ещё дымящуюся кровь убитого животного; кроме того эту же горячую кровь они пьют ковшами; от внутренностей переходят к мускулам.

Неумение Остяков и Самоедов приготовлять себе пищу надлежащим образом сказывается также и в том, что они не в состоянии испечь кислого ржаного хлеба, хотя и очень любят его. Поэтому они покупают уже печёный хлеб, притом изредка и, по большей части, дурного качества. Что же касается ржаной муки, которую они, по возможности, всегда имеют в запасе, то из неё или пекут в горячей золе пресные лепёшки, или же приготовляют так называемый «салым» – нечто вроде супа, причём к муке, разболтанной в воде прибавляют то рыбьего жиру, то, иногда, рыбьих костей высушенных и истолчённых. Но если из свежих припасов высокого, при том, качества, Самоеды и Остяки не могут приготовить здорового, питательного кушанья, то из припасов, заготовляемых ими впрок, этого и невозможно сделать. Мы уже знаем, что дикую птицу, добываемую в больших количествах, они не умеют предохранить от порчи и употребляют в очень не свежем виде; но то же следует сказать и о других, запасаемых ими, пищевых материалах. Так диких оленей, убиваемых ими в большом количестве, они держат в воде – в реках и озёрах – стараясь предохранить их лишь от слишком быстрого разложения. Правда рыбу, приготовляя впрок, они сушат, вялят и коптят, но так неискусно, что эти домашние консервы употребляются всегда в состоянии большого или меньшого разложения. Но питаясь плохо, несмотря на превосходные съестные припасы, Самоеды и Остяки питаются, вместе с тем, очень скудно, хотя их рыбные и охотничьи промыслы доставляют им обильную, по-видимому, пищу.

Так как причины скудного питания Самоедов и Остяков те же самые, которые довели их вообще до великой бедности, то эти причины мы назовём, говоря о экономическом положении упомянутых инородцев.

(Продолжение следует).

В тех местностях, в которых обитают Самоеды и Остяки, нет никаких искусственных дорожных сооружений, особенно же в Северных частях Тобольской и Енисейской губерний. Здесь не существует даже, точно определённых и заметных для всякого проезжих следов и тропинок. Поэтому способы передвижения Самоедов и Остяков самые первобытные.

Прежде всего Самоеды и Остяки совершают свои путешествия на оленях и собаках – животных, которые вполне привыкли к холодным и диким пространствам Северной Сибири и которые могут провозить своих обладателей по самым глухим и, по-видимому, совершенно непроезжим местам.

Олень совершенно незаменим для переездов по северной Сибири. В пище олень неприхотлив; был бы лишь белый мох или даже вообще какой бы то ни было мох, и он доволен. Он делается скоро ручным, становясь при этом смирным и послушным; на ходу очень быстр. В прибрежных тундрах Ледовитого океана, в трясинах, зыбунах, болотах по Оби и её притокам, а также в глубоких снегах только широкие и раздвоенные копыта оленя могут пролагать себе путь без риска завязнуть и провалиться. И только владея ручными ездовыми оленями, Самоеды и Остяки могут легко и свободно перекочёвывать с места на место, что происходит довольно часто. Когда это окажется необходимым, т. е. когда станет ощущаться недостаток в корме для оленей, тогда кочевники разбирают свой чум, раскладывают свои пожитки на нарты (сани), запряжённые оленями и всё семейство тянется длинным караваном по горам, топям, голым камням, по чаще леса, находя везде для себя проезд, чему много способствует лёгкость нарт и упряжи оленей. Действительно для езды на оленях в запряжке употребляются, как зимой, так и летом, очень лёгкие нарты или санки. Эти санки делаются с высокими копыльями, утверждёнными в тонкие и узкие берёзовые полозья, загнутые спереди. Полозья обыкновенно далеко отстоят друг от друга, так что нижняя часть нарт обыкновенно бывает значительно шире, нежели верхняя. Вследствие лёгкости нарт и такого их устройства, они почти не вязнут в снегах и даже в болотах и свободно скользят по этим неустойчивым поверхностям. Что касается упряжи, то она состоит из лёгкого хомута, который надевается на шей оленя, и из довольно толстой верёвки, прикреплённой одним концом к нижней части хомута. Эта верёвка проводится между ног оленя и затем другим концом привязывается к кольцу, приделанному к полукруглой перекладине, соединяющей полозья спереди. В нарту запрягается иногда один олень, обыкновенно – два, реже – три и четыре. На оленях перевозятся, как мы сказали, различные тяжести; на нарту грузят от 4 до 9 пудов.

С грузом олени проходят в сутки до 30, а налегке, по ровной дороге, пробегают до 150 и более вёрст.

Олени оказываются полезными и во время охоты. Именно на олене, запряжённом в лёгкую нарту, инородец-охотник преследует, по временам, зверя и далеко не безуспешно.

Для Самоедов и Остяков, живущих на крайнем севере Сибири в полярных тундрах, очень полезным для езды животным служит собака. Ездовая сибирская собака – среднего роста, остромордая, с приподнятыми кверху ушами, пушистой шерстью разнообразного цвета (белого, чёрного, рыжего и др.); она кротка, вынослива, неприхотлива, сильна и чутка. Собачья упряжь, так же, как и оленья, очень проста. Она состоит из петли, приготовленной из оленьей шкуры или холста, надеваемой около задних ног, на поджарую часть туловища животного. От этой петли, между задними ногами пропускается ремень и привязывается к передку нарты. Собаки запрягаются в нарту от 3-х до 11-ти. Их обыкновенно запрягают попарно гуськом. Бегут они быстро, без всяких понуканий, без уздечек и вожжей. Но для того, чтобы путь совершался надлежащим образом, без напрасных остановок и блужданий, необходима опытная и хорошо выезженная передовая собака. Такая собака, предводительствуя всей запряжкой, никогда не собьётся с однажды проложенного следа, даже в метель. Передовая собака поворачивает и останавливается по слову ездока. Но во время путешествия на собаках иногда нужно бывает затормозить нарту, чтобы поскорее остановить всю запряжку. Для этого путешественник употребляет так называемое торило, т. е. длинный шест с железным наконечником. На каждую собаку полагается клади до 3-х пудов; в упряжи, налегке бегут они от 10 до 15 вёрст в час. Запас корма для собак, состоящий из сырой или вяленой рыбы, берут обыкновенно в дорогу, что составляет одно из неудобств путешествия на собаках. Сырой рыбы на собаку в сутки выходит до 4 фунтов, вяленой – до 3-х. Обыкновенные ездовые собаки не имеют особенной цены; но хорошая передовая собака ценится очень высоко – от 60 до 70 рублей.

Самоеды и Остяки, живущие по берегам рек, путешествуют в летнюю пору, на лодках. В тех случаях, когда настоит нужда в особенно быстром сообщении, употребляются лодки-одиночки, так называемые ветки. Их устраивают из берестяной коры, или из лёгких осиновых досок, причём швы заливаются лиственничной смолой. Ветки эти, сравнительно, очень малы, удобно переносятся на голове одного человека. Их существенный недостаток состоит в том, что они на воде очень неустойчивы, так что требуется большой навык, большая опытность для надлежащего управления ими; иначе они, при малейшем неосторожном движении, могут опрокинуться. Но под вёслами опытного гребца они идут хорошо и чрезвычайно быстро. При хорошем гребце в ветке могут ехать два человека.

В Западной Сибири существуют такие местности, проникнуть в которые невозможно ни на оленях, ни на собаках, опасно пробраться даже пешком, хотя такие местности посещаются инородцами и в них иногда устраиваются на некоторое время инородческие жилища. Это густые, дремучие леса, обильные, притом, обширными зыбунами и болотами. Таких местностей немало между восточными склонами уральского хребта, но особенно много по Иртышу и его притокам. В эти местности проникают или с помощью шестов, опираясь на которые перебираются с кочки на кочку, или с помощью дранок, которые путник стелет впереди себя и которые препятствуют его ногам быстро погружаться в трясину, или, наконец, с помощью ходуль примитивного устройства, т. е. длинных палок с оставленными на их концах сучьями. Но и для того, чтобы воспользоваться подобными не очень удобными способами передвижения, нужно предварительно пробраться в дремучий и необъятный болотистый лес по лесной реке или речке, что и совершают – летом на лодках, зимой на лыжах. Ясно, что к тем горемычным инородцам, которые изредка и в малом количестве рассеяны в таких, едва проходимых местах, некому заглянуть, особенно по доброй воле. Исключение составляют русские и татарские торговцы.

Время-от-времени они рискуют по лесным зыбунам и болотам разыскивать Самоедов и Остяков с тем, чтобы купить у них, что окажется: кедровые орехи, сушёную малину, шкурки белок и других зверков, или же мясо лосей и оленей.

Из того, что было доселе сказано о жилищах, одежде, пище Самоедов и Остяков, можно не без основания заключить, что их внешнее, материальное положение крайне неудовлетворительно. Действительно, состояние их в этом отношении есть состояние крайней нищеты, говоря, конечно, вообще. Эта нищета особенно наглядно даёт себя видеть в пропитании названных инородцев. Живут они, по большей части, впроголодь и никогда не имеют пищевых запасов в достаточном количестве и на более или менее продолжительное время, хотя, как мы уже знаем, им доступны очень нескудные и очень ценные источники пропитания. Особенно это следует сказать об Остяках. Эти несчастные в голодные дни не только питаются мелкими хищными зверками, но иногда ловят кротов и варят в котлах их мясо, приготовляя таким образом для себя горячее кушанье. Но и в подобной пище оказывается по временам недостаток. Тогда, томимые голодом, Остяки выходят на берега рек ловить плывущую по воде падаль с тем, чтобы питаться ею. Доходит дело даже до людоедства. Так случаи людоедства нередки в тымско-караконском роде енисейских Остяков, который бродит по реке Тазу и его притокам. Об этом обстоятельстве известно всем, и потому инородцы других родов опасаются близко подходить к стойбищам тазовских Остяков.

Но в чём же причина подобной нищеты? Этим вопросом задавались почти все исследователи инородческой жизни в северной Сибири и почти все дали на него один и тот же ответ, который с совершенной ясностью изложен, между прочим, у Кастрена. По словам Кастрена и других, причина эта заключается в себялюбивых и не совсем честных отношениях к инородцам со стороны русских промышленников и торговцев. Эти промышленники и торговцы ввели пагубную систему кредита и приохотили, между прочим, Остяков к разным произведениям роскоши, которым назначают самые произвольные цены, непомерно возвышая последние; и наоборот: инородческие товары, которые берут в обмен за свои, обесценивают до последней степени. Оттого долги Остяков сделались неоплатными, и они попали, подобно другим инородцам северо-западной Сибири, в неисходную кабалу не только за себя, но и за детей. Короче – торговые сношения русских промышленников с Самоедами и Остяками, в сущности, не иное что, как систематическое ограбление инородцев, ограбление, которое совершается из года в год с одной стороны при покупке инородческих товаров, особенно рыбы и звериных шкур, с другой – при продаже инородцам того, что сделалось для них необходимостью, или к чему они пристрастились, преимущественно же при продаже хлеба и водки.

В рыбной торговле с инородцами единицей ценности служит вкусная и нежная рыба муксун (corregonus Muksun – из породы сигов). Впрочем, муксун, для того чтобы представлять определённую единицу ценности, должен быть известного размера, не менее девяти вершков от хвоста до глаза; если же он будет хотя немного менее, то уже считается подмуксунком. Рублю соответствует известное количество муксунов, в различных местностях различное. Так около устья Иртыша на рубль идёт 8 штук, в Берёзове – 10, в Обдорске – 15, на низовьях Оби – 20, в Надыме – 25 и даже 30 штук. Подмуксунков идёт вдвое более. Далее: прекрасная и ценная рыба нельма⁵¹ равняется по цене 2 или 3 муксунам; осётр около пуда принимается промышленниками за рубль, а двух и трёх-пудовой – за 2 рубля. Что такая оценка крайне низка, можно видеть из того, напр., что осётр в Тобольске продаётся от 4 до 5 рублей за пуд, в Тюмени же стоит 5 и 6 рублей; следовательно, на осётре русский купец-промышленник наживает в Тобольске до 400%, в Тюмени – до 500%. Но этот баснословный процент в действительности возрастает вдвое и втрое, если принять во внимание, что за рыбу расплачиваются не наличными деньгами, а различными товарами, обыкновенно очень низкого качества, которые, однако же, при промене оцениваются очень высоко.

То же, что с рыбой, происходит и с мехами, которые приобретаются у инородцев русскими торговцами. В этом отношении заслуживает внимания следующее сообщение г. Полякова, путешествовавшего по западной Сибири: «В низовьях Оби существует село Шаркалинское, почти исключительно населённое Новицкими, предок которых, Григорий Новицкий, в первой четверти XVIII века был поставлен наблюдать за исполнением христианских обязанностей между ново-крещёными Остяками. Эти Новицкие кормят Остяков, одевают и обувают, вносят за них ясак и подати на огромном протяжении от Кандинска и Шаркалов до Берёзова. При этом ставятся Остякам следующие условия: за пуд хлеба, стоящий на Оби от 30 до 35 копеек, берут 10 белок, за 2 фунта соли – белку за 1 ф. табаку – 5 белок и т. п. Таким образом, пуд хлеба приходится остяку, считая белку, в 12 коп.. 1 р. 20 коп., а белка придёт Новицким в 4 коп., вместо 12 коп.; пуд соли обойдётся Остякам в 2 руб. 40 коп., а стоит она 80 коп.; табак, стоящий 5 коп., обойдётся Остяку в 60 коп.; 100 медных колец стоят в Ирбите 50 коп., а Новицкие берут за 5 колец по белке или 12 коп., за сальную свечку – белку и т. д.

Особенно невыгодно для Самоедов и Остяков приобретать хлеб, вкус к которому у них развился со времени прихода в Сибирь Русских. Для северо-западных сибирских инородцев, преимущественно же для Остяков, хлеб сделался необходимостью. Между тем сами Самоеды и Остяки земледелием не занимаются, что на севере Тобольской и Енисейской губерний и невозможно, а потому они неминуемо должны приобретать хлеб от купцов. Торговля хлебом с инородцами-рыболовами производится в летнее время. Промышленники из Обдорска, Берёзова и Тобольска, нагрузив суда свои различными товарами, нужными для инородцев, главным же образом ржаной мукой, целое лето разъезжают по Оби. Здесь, останавливаясь близь населённых рыболовами мест, они отпускают инородцам муку и берут вместо неё рыбу. И так как без хлеба инородцу обойтись уже нельзя, то он платит торговцу без всяких возражений всякую цену, какая бы ни была назначена. Но при низких ценах на рыбу и всегда высоких на муку, мука никогда не оплачивается сполна, а забирается в долг, который с каждым годом увеличивается, тем более что с мукой забираются и другие товары, нужные инородцу. Этот, преимущественно хлебный, долг обременителен и сам по себе; но он становится для инородца особенно тягостным по той причине, что инородец обязывается отдавать свою рыбу исключительно тому торговцу, которому задолжал, и только у него забирать хлеб, причём произвол со стороны торговца при назначении цен, конечно, всё более и более возрастает. При этом нужно заметить, что мука, доставляемая инородцам, нередко оказывается затхлой, а приготовленный для них хлеб – очень дурно выпеченным.

Но в высшей степени невыгодной и крайне бедственной для Самоедов и Остяков следует признать покупку ими водки. Пристрастие к водке развито у инородцев до болезненности, до безумия. При виде водки они всё готовы отдать за неё и действительно отдают. Этой-то прискорбной слабостью и пользуются промышленники для того, чтобы за бесценок отобрать у инородца лучшую часть его промысловой добычи и вообще его имущества. Так бутылка водки, стоящая в Берёзове 30 коп., на Обдорской инородческой ярмарке ценится самое малое в рубль и здесь, следовательно, водка стоит более чем втрое по сравнению с настоящей её ценой. Притом же при продаже она сильно разбавляется водой, а затем меняется на меха, ценность которых продавцом водки понижается. Таким образом, житель Берёзова – торговец водкой приобретает, при сбыте своего товара, на рубль, по крайней мере, 400%. Инородцы, приезжающие на Обдорскую ярмарку, живо чувствуют всю тяготу водочных цен и изыскивают способы облегчить, хотя несколько, эту тяготу; но попытки их в этом отношении, по большей части, оказываются неудачными. Так, между прочим, Остяки воздерживаются от покупки на Обдорской ярмарке водки в большом количестве, а по окончании ярмарки посылают за водкой в Берёзов своих собственных комиссаров. Но и с комиссарами случается беда: несколько пробных вёдер они получают сносной водки, а больше таких, содержимое которых, чересчур богатое водой, дорогой замерзает. Хотят на радостях принести жертву какому-нибудь истукану, раскупоривают ведро, а в нём – лёд; кладут в котёл и на огонь – выходит вода, лишь пахнущая водкой. Торговля водкой проникла в самые глухие северные тундры. Здесь около временных инородческих жилищ иногда появляется чум с вывешенной над ним бутылкой, – знак, что здесь можно получить желанный для инородца напиток. В северных тундрах цена водки положительно баснословна и довольно прочно установилась в следующем виде: 1/4 ведра – олень, цена которого начинается от 3 и доходит до 7 рублей; одно ведро – 4 оленя. Иногда же бывает 1 штоф за оленя или 10 оленей за ведро».

Меновая торговля между русскими промышленниками и Самоедами и Остяками, особенно кочевыми оленеводами, производится, главным образом, на Обдорской ярмарке, которая является самым крупным и характерным событием в жизни названных инородцев. И потому сказать здесь несколько слов об этой ярмарке представляется не излишним. Прежде всего – о самом Обдорске.

Обдорск, по-самоедски «Сале-Харат», находится в 375 вёрстах от Берёзова, вниз по течению Оби, уже за полярным кругом, под 66°34' сев. шир. и 84°15' в. дол. на правом и высоком берегу реки Полуя, которая в 8 вёрстах отсюда впадает в Обь с левой стороны. Окрестности Обдорска пустынны и безотрадны. Лес доходит сюда уже не сплошной массой, но редкими перелесками. Здесь появляются голые безлесные пространства, покрытые тощими, полярными кустарниками. Обдорск основан в 1593 году и имел прежде деревянное укрепление с башнями (уничтоженное в 1807 г.). В настоящее время Обдорск – село, имеющее одну деревянную церковь и не более 60, тоже деревянных, домиков с 4-мя – 5-ю сотнями жителей. В летнюю пору Обдорск окончательно замирает; его домики, более чем наполовину, наглухо заколачиваются, потому что обыватели их целыми семьями выезжают далее на север для рыбной ловли. К концу лета и в начале осени в Обдорске пробуждается жизнь; к селению, дотоле пустынному, постепенно пристают различных размеров суда, число которых с каждым днём увеличивается и которые подвозят по Оби из Тобольска товары к предстоящей ярмарке. Товары состоят в ржаной муке, табаке в папушах, сукнах ярких цветов, красном товаре, железной и медной посуде и мелких металлических изделиях; всё подвозимое складывается в нарочно для этого устроенных амбарах. К тому же времени возвращаются в Обдорск и его обыватели с рыбной ловли; добычу (уже засоленную) привозят по реке в лодках и других более крупных судах. Но полное оживление в Обдорске настаёт с наступлением зимы. Уже с октября здесь начинается усиленная деятельность в ожидании ярмарочных гостей-инородцев; обдорские обыватели приступают к заготовлению самого необходимого для инородцев предмета – именно ржаного хлеба. Его выпекают к ярмарке до 80.000 ковриг. Приготовляемый и выпекаемый крайне спешно и небрежно, хлеб по большей части, выходит очень дурного качества. Испечённые ковриги складываются в амбарах и сараях в поленницы, как дрова; здесь они слёживаются, покрываются плесенью, смерзаются и заносятся снегом, что ещё более понижает их качество. Но ожидаемые в Обдорск гости, покупщики хлеба неприхотливы; они с охотой разберут приготовленное на их долю. Между тем эти гости, кочевые Остяки и Самоеды, оставив свои летние кочевья, вытравленные оленями, мало-помалу приближаются к Обдорску отовсюду – и с Урала, и с берегов Ледовитого океана, и от Тазовской губы.

По пути к Обдорску олени всюду под снегом находят для себя достаточный корм, так как летом в этих местах мох и лишайник остаются нетронутыми; а владельцы оленей, подвигаясь постепенно вперёд, промышляют песца, лисицу, выдру, белых куропаток. Передовые отряды кочевников прибывают к Обдорску в конце ноября и в начале декабря, но главные их массы появляются к началу января – в разгар ярмарки (ярмарка продолжается с 20 декабря до 15 января). Самоеды и Остяки останавливаются, значительно не доходя Обдорска. Старейшие и наиболее опытные из них начинают ежедневно наезжать в село с малым количеством товара; всего разом не везут, опасаясь слишком продешевить. Желая продать какой-либо мех, они подходят к амбару купца, высматривают – нет ли у него кого-либо стороннего, особенно чиновника, и удостоверившись, что купец один, быстро входят, заслоняют спиной дверь и, вынув из-под полы соболя или лисицу, торгуются условными знаками. Когда мех спрятан за прилавок, продавцы успокаиваются и начинают забирать, что им нужно, или рассчитываются за прежние долги. Так начинается торговля, сопровождаясь обычными попойками, драками, шумом. С началом торговли начинаются и невзгоды Самоедов и Остяков. Так не редко случается, что Остяк или Самоед, отпраздновав день с друзьями, пропьёт всё, что приобрёл продажей пушнины, и проведёт ночь в снегу, под забором, в бесчувственном состоянии; в ту же ночь находящееся в окрестностях Обдорска стадо оленей, принадлежащих ему, пропадает: его крадут. Нужно заметить, что оленекрадство в последнее время на обдорской ярмарке сделалось обычным явлением и в значительной мере влияет на обнищание приезжающих сюда инородцев. Здесь же, главным образом, приходится кочевникам за бесценок отдавать свою, на самом деле дорого стоящую, пушнину и по непомерно высоким ценам приобретать низкого качества хлеб и другие товары, к употреблению которых он привык, как-то сукна, ситцы, бусы и различные женские украшения из меди. Здесь же, преимущественно, расходуются они на водку, наполовину разбавленную водой, потребляя её в большом количестве на месте и покупая её для контрабандного вывоза в тундры. Вычислено, конечно, приблизительно, что на обдорской ярмарке Самоеды и Остяки на одной водке переплачивают до 60 тысяч рублей лишних.

* * *

Таков характер меновой торговли между русскими промышленниками с одной стороны и Самоедами и Остяками с другой. Ясно, что следствием подобной торговли может быть только обнищание инородцев. И действительно, их состояние есть, как мы уже сказали, состояние положительной нищеты.

(Окончание следует).

Доселе мы говорили о наиболее характерных особенностях внешнего быта Самоедов и Остяков. В настоящий раз обратим внимание на духовную сторону их жизни, а именно – постараемся ознакомиться, хотя в общих чертах, с их религиозными понятиями и представлениями, обычаями и обрядами.

Состояние Самоедов и Остяков в религиозном отношении не может быть названо удовлетворительным. Язычество между этими инородцами, можно сказать, процветает. Так Сибирские Самоеды, за немногими исключениями, остаются ещё идолопоклонниками; значительная часть Остяков также находится в идолопоклонстве. Правда Остяки, в большинстве, считаются православными христианами; но будет, кажется, правильнее отнести их к разряду так называемых двоеверных; т. е. хотя они сами выдают себя за христиан, но в то же время придерживаются чисто языческих понятий о божестве, в своей домашней жизни, во время кочёвок и охоты неуклонно следуют языческим обычаям и принимают живое участие в исполнении языческих обрядов, наравне с коренными идолопоклонниками. И только южные Остяки, вполне обрусевшие, могут назваться, по своим религиозным понятиям и обычаям, настоящими христианами.

Языческие представления о богах у Самоедов и Остяков вообще сходны; но представления Самоедов более чисты и возвышенны и более определённы, нежели Остяцкие.

Главное божество Самоедов Нум восседает на воздухе и посылает оттуда гром и молнию, дождь и снег, вёдро и бурю. Его часто смешивают с видимым небом, которое тоже зовётся Нумом. Звёзды считаются частями Нума, радуга – краем плаща Нума. Солнце также называется Нумом.

Некоторые Самоеды утверждают, что и земля, и море, и вся природа – Нум. Другие же, вероятно, под влиянием христианства, обыкновенно почитают Нума творцом мира и твёрдо убеждены, что он самый и есть мироправитель, что он дарует человеку и счастье, и благо, и оленей, и лисиц, и всякого рода богатство. Нум же хранит оленей от диких зверей. Нум всё знает, и видит, что ни делается на земле, и, видя человека добродетельного, во всём дарит ему удачи, даёт ему оленей и счастливый лов, долголетнюю жизнь и т. д. Если же люди согрешают, то он ввергает их в нищету и напасти и посылает им преждевременную смерть. Не имея ясного представления о жизни будущей. Самоеды вообще думают, что возмездие, безусловно, существует в жизни настоящей. Эта вера воспитывает в них безграничное отвращение к грехам и злодеяниям, особенно к убийству, воровству, клятвопреступлению, к прелюбодеянию. Хотя сами они употребляют вино, но пьянство считают грехом. Что касается до отдельных наказаний, которыми посещает Нум грешников, то убийство и клятвопреступление наказываются смертью, воровство – бедностью, нецеломудрие – несчастными родами. и т. д.

Кроме Нума Самоеды почитают также Тадебциев и своих домашних богов, фетишей, или так называемых Хаев, открывают им свои желания и нужды, обращаются к ним за помощью во всех своих предприятиях и особенно в охоте. Хаи и Тадебции, сходные между собой, Нуму подчинённые божества; между ними существует только та разница, что Тадебции – существа духовные, видимые только изощрённому взору колдуна, тогда как одарённые телом Хаи могут быть вопрошаемы и непосвящёнными в таинства волшебства. Эти Хаи бывают двух родов: или естественные или искусственные. К первым принадлежат или необыкновенные каменья, деревья и другие предметы природы. Наткнётся Самоед на подобную редкость, которая, по его понятиям, может быть богом, он окутывает её разными пёстрыми повязками и платками и возит её всюду, куда ни отправится. Язычники – Самоеды имеют для этого особые сани. В них они прячут своих домашних богов и берут их с собой в дорогу. Если божественный предмет такой величины, что в сани не уложится, то его чтут, как общее народное божество. Таких народных богов много на острове Вайгаче. Они все состоят из скал и каменьев. Главный из них находится посереди острова и называется Хай – хозяин земли. Кумир этот из камня и стоит при пропасти. По виду он похож на человека, за исключением головы, где у камня острие. По этому образцу, говорит предание, составили Самоеды из дерева большие или меньшие кумиры, которых называют они Сядеи. Это по большей части божества мужские или женские, одеты в обыкновенный самоедский наряд, украшены разными поясами, повязками и всякими блестящими безделушками. Но встречаешь и совершенно нагих Сядеев, на местах охоты Самоедов, с лицом, обращённым на запад.

За недостатком дерева, Самоеды делают себе фетишей из земли и снега, которые подобно всем фетишам, носят общее имя Хаев. Кумиры эти и особенно снежные, естественно годны только на короткое время, на известный случай, напр., при совершении присяги. К этому религиозному обряду часто прибегают Самоеды-язычники. Обокрадут ли Самоеда и подозрение падёт на кого-нибудь, сейчас прибегают к присяге: делают истукана из камня, дерева, земли или снегу, потом убивают собаку, разбивают истукан и обращаются к заподозренному в воровстве со следующими словами: «Если ты украл, то падёшь, как эта собака». Обряд этот пользуется таким почтением у Самоедов, что преступник никогда не решится к нему приступить, но скорее признается в преступлении. Вместо Хая при присягах употребляют и медвежью голову, которую разрезают на куски. Такая присяга считается самою сильной; ибо в представлениях Самоеда медведь тоже могучее божество, ещё могучее Хая. В тех случаях, когда умоляют Хая или Сядея о помощи, всегда бывают необходимы жертвы. Если просят о счастливой охоте, то всякий может приносить жертву; при более же важных обстоятельствах должен жрец (тадиб) совершать жертвоприношение. Обыкновенно Хай через жреца обещает исполнить все желания, только под тем условием, что получит в жертву оленя, телёнка и т. п. Нередко случается, что проситель начинает торговаться с богом и просит его взять менее или же упрашивает об отсрочке жертвоприношения, что, смотря по делу, божество отказывает или позволяет. При жертвоприношениях женщины не могут присутствовать. Пред божество приводят оленя; тут его закалывают. Голову, рога и кожу вешают обыкновенно на дерево перед Хаем; лице его жрец (тадиб) орошает кровью и сжигает немного жира на огне. В этом и состоит угощение божества; всё же остальное съедает сам тадиб, вместе с присутствующими при жертве. Здесь всегда строго соблюдается, чтобы не пролить на одежду ни капли крови; то большой грех и приносит несчастие.

Высший небесный бог Остяков называется Туро́м. Туром говорит с людьми разгневанным голосом грома и ветров. Он всюду следит за человеком, от него ничто в мире, ни худое, ни хорошее, не укроется, и каждому воздаёт он по заслугам; но несмотря на это, он – существо, страшное для людей. До него не достигают никакие мольбы; он правит судьбами мира и людей по неизменным законам справедливости. Его милости нельзя заслужить никакими жертвами, потому что он глядит только на внутреннее достоинство человека, а не на жертвы и молитвы. Туром – буквально значит свет. Это значение даёт основание заключать, что вотяки обоготворяют свет и что их Туром служит прежде всего представителем света. Действительно Остяки, по крайней мере, южные, благоговейно преклоняются пред восходом солнца, как бы считая свет восходящего светила сущностью всего мироздания, божеством. Местопребыванием Турома считается небо. Изображений Турома – этого верховного доброго божества Остяков – не существует.

Остяки, кроме верховного бога, имеют множество других второстепенных богов, служащих, по большей части, помощниками Турому и стоящих к нему в близких, иногда родственных, отношениях. Вот главные из них.

1. Ортик; его почитают другом и ближайшим помощником Турома. Идол, изображающий Ортика, имеет такое устройство: голову составляет деревянный обрубок; к нему приделано лицо, выбитое из серебра; туловищем служит мешок, туго набитый мягкой рухлядью, посвящённой Ортику; руки состоят из суконных рукавов, надетых один на другой; ног он не имеет. Идол одет в суконный кафтан, и стоит в переднем углу назначенного для него помещения на возвышении, сделанном в виде стола, и окружён копьями и саблями, воткнутыми в стол. Ортику приносят всякие жертвы и приходят к нему со всякими просьбами. При неудачной охоте на зверя, Остяки берут у Ортика взаймы рухлядь для уплаты ясака.

2. Лонг. Лонга считают помощником Ортика, посланником, или вестником воли богов, также и богом здравия. Идол Лонга – не иное что, как большой мешок, набитый мешками разного размера и весьма туго сверху завязанный. Посредине этого мешка привязана серебряная тарелка углублением наружу. Больной, требующий от Лонга исцеления, непременно должен сшить ему новый мешок холстинный, суконный, или из шёлковых каких-либо материй; мешки, сшитые из кож, в жертву не принимаются. Усердные кладут ему также серебряные вещи и деньги; рухлядь ему не посвящается.

3. Елян. Этот бог считается прислужником высших богов. Он сделан из деревянного обрубка, на котором вырезано лицо; голова у него не круглая, а несколько заострённая. Остальная часть обрубка немного поскоблена. Идол Елянь ни рук, ни ног не имеет и ставится или без всякой покрышки или обвёртывается весь, кроме головы, в сукно. Голову его также иногда убирают в шапочку, сделанную из чёрной собачьей шкуры. Приходящие к нему с просьбами вешают кольца, пуговки металлические, кладут сукно; приносят ему в жертву также оленей.

4. Мейк, бог зла. Он делается из дерева и одет в бобровую парку, и кроме сего убора, в другой его не наряжают. Заблудившиеся в лесах или степях просят его покровительства и защиты и умилостивляют его различного рода жертвами. Мейк имеет у себя много помощников и прислужников.

За поименованными божествами у Остяков следуют так называемые «шайтаны», которые, будто бы, обитают только в определённых местностях и потому для их чествования поклонники их обыкновенно отправляются именно в эти местности. В ряду остяцких «шайтанов» выдающееся место занимают «шайтаны» троицкий и васпухольский. Имя троицкого шайтана Урт-игэ. Местопребыванием его почитают окрестности Троицких юрт, где он пребывает в образе птицы (лебедя). До времён Сибирского митрополита Филофея Лещинского здесь находился истукан, представлявший Урт-игэ и имевший форму сидящей птицы. Но Остяки, обращённые Филофеем в христианство, склонились на увещания своего просветителя и согласились на сожжение этого истукана. Урт-игэ славится своей добротой и потому Остяки приходят к нему на поклонение из местностей, отстоящих от Троицких юрт тысячи на полторы вёрст, и юрты эти, несмотря на скромный свой вид, служат для Остяков чем-то вроде Мекки.

Местопребыванием Васпухольского шайтана считается река Васпухол, впадающая в Обь слева, севернее Троицких юрт. Васпухольский «шайтан» – сын Троицкого Урт-игэ. И если отец добр, то сын, наоборот, – строг и сердит – непременно карает недостаток почтения к нему и неисполнение данного ему обещания. Остяк, идя на промысел, должен прежде прийти для поклонения Троицкому или Васпухольскому «шайтану»; в случае благополучного промысла, Остяк обещает принести в жертву божеству часть добычи; если убьёт несколько соболей, то один приносится в дар шайтану. Соболи приносятся преимущественно «шайтану» Троицкому, Васпухольскому, вместо соболя, составляющего сравнительно редкое приношение, жертвуются другие предметы. Васпухольский шайтан преимущественно заведует лосями; он бог и покровитель лося; поэтому, для умилостивления его, ему приносится животное, по мнению Остяков, сродное с лосём – лошадь. Лошадей покупают для жертвы и съедают их или отдают живыми сборщикам религиозных приношений.

Остяки, кроме главного божества и божеств второстепенных, известных всем и всеми почитаемых, имеют ещё богов более низшего порядка, которые составляют или только родовую собственность, или даже принадлежат отдельным семьям и лицам. Оба эти разряда идолов мало между собой отличаются. По большей части они бывают из дерева, имеют человеческий облик и представляют собой мужские и женские существа. Идолы, представляющие собой существа женские, украшаются богаче, нежели остальные; их наряжают в красные одежды, надевают на них бусы и пр.; на лица их часто накладывают железные бляхи; а идолы мужские нередко имеют при себе меч, с боку, и броню. На ряду с идолами, искусственно приготовленными, у Остяков встречаются нередко идолы, состоящие из предметов в их естественном виде, напр., из камней, имеющих какую-нибудь редкую, оригинальную форму. Каждая семья, каждое отдельное лицо имеют одного или нескольких идолов, которые служат Остякам хранителями в их странствованиях. Остяки, подобно Самоедам, кладут идолов, во время переездов в особые сани. Часто каждый из этих идолов имеет своё особое назначение: одни покровительствуют стадам, другие – успешной охоте, третьи пекутся о здоровье, четвертые о семейном счастье, и т. д. Остяки не любят выставлять напоказ посторонним людям своих идолов, даже тех, которые пользуются среди них общим почитанием. Этих последних Остяки стараются хранить в местах отдалённых, малопосещаемых, напр., в глухих, едва доступных лесных местностях. Здесь они расставляют своих идолов или под каким-либо деревом или же в нарочно устроенном для этого капище. Сюда они приносят свои дары: меха одежду, иногда деньги. Остяки совершают перед своими идолами нечто, подобное богослужению. Это богослужение состоит из молитвенных отрывочных восклицаний, жертвоприношений и некоторых торжественных церемоний; ими в этих церемониях допускаются, между прочим, пляска и вообще быстрые, неистовые движения. Остяки имеют некоторые представления о загробной жизни; но эти представления очень чувственны, очень смутны и неопределённы. Так, напр., они полагают, что и в загробной жизни они будут кочевать, охотиться и т. п. Но эта загробная жизнь не может быть, по их мнению, продолжительна; она окончательно прекратится вместе с окончательным разложением тела в могиле, после чего человек исчезнет весь, без остатка.

К числу особенностей, характеризующих собой языческую религию Самоедов и Остяков, принадлежит то, что они воздают божеские почести медведю и в то же время охотятся на него, как и на всякого другого зверя, и едят его мясо; такие, на первый взгляд, странные отношения к медведю объясняются теми своеобразными представлениями, какие Самоеды и, особенно Остяки имеют о происхождении медведя и постигшей его, по воле верховного божества, оригинальной судьбе.

Медведь, по верованию Остяков, был сначала сыном Турома и жил с ним вместе на небе. Когда медведь смотрел с высоты на землю, то летом, покрытая зеленью, она казалась ему раскрашенной; зимой же, от лежащих на ней снегов, она представлялась ему устланной кошмами и белыми тканями. Медведя это занимало, и он стал проситься у отца, чтобы тот пустил его на землю. Туром сначала отказывал и говорил медведю: Ты парень злой от природы; передавишь у меня всех людей и скот, – не пущу тебя на землю. Но наконец, уступая настойчивым просьбам медведя, Туром спустил его на землю в люльке, как ребёнка, и дал ему при этом такое наставление: «иди на землю и не трогай там ни тех людей, которые мне угодны, ни скота, который мной создан. А ешь только тех людей и тот скот, на которых я тебе укажу; если же будешь поступать неправо, то тебя будет убивать сам человек». Итак медведь, благодаря своему божественному происхождению и завету Турома – быть представителем на земле правды, не трогать ни невинных людей, ни скота, выполняет, вообще говоря, задачу своей жизни; он является строгим божественным судьёй всех поступков Самоеда и Остяка; он не тронет невинного, но накажет порочного. Однако же медведь иногда увлекается и отступает от правды; поэтому дозволено на него охотиться и убивать его. И победа над медведем есть признак, что победитель – человек, угодный Турому, медведь же совершил неправду, за что и наказан со стороны Турома смертью. Впрочем, и убитый за неправду, медведь не теряет своего божеского достоинства. Медведь, хотя и не живой, видит всё, как живой, всё равно – целый ли он при этом, шкура ли его, или только лапа, коготь или другая часть тела. Отсюда-то даже убитому на охоте медведю воздаются божеские почести, высоко ценятся, как талисманы, его кости и зубы, и присягу, совершенную на медвежьей шкуре, Самоеды и Остяки считают наиболее торжественной и совершеннейшей формой присяги.

* * *

Языческая религия Самоедов и Остяков, как и всякая языческая религия, есть натурализм, т. е. обожание природы, но натурализм в наименее совершенной его форме – форме шаманства. В шаманстве идолы не считаются богами сами по себе, но признаются символами, носителями таинственных демонических сил, или духов, живущих и действующих в природе. С этими таинственными силами, или духами, можно сноситься; но на это способны не все, а лишь люди особенные, избранные – шаманы или колдуны, чародеи, с чем именно мы и встречаемся в религии Самоедов и Остяков.

Самоеды и Остяки не отличаются привязанностью к своей языческой религии. К почитанию богов их побуждает не глубокая религиозная потребность в этом, а самый грубый эгоизм. Они приносят идолам жертвы не ради их самих, а единственно с расчётом склонить их к исполнению своих желаний, к удовлетворению своих нужд. За свои жертвы они ждут и требуют от своих богов-идолов соответствующего вознаграждения. Если ожидаемое вознаграждение не последовало, отношения быстро меняются: вместо чествования совершается издевательство; боги наказываются или лишением обычной жертвы, или даже ударами. Поэтому – если Самоеды н Остяки остаются доселе язычниками или плохими христианами, то не по привязанности к своей языческой религии, а по совершенно иным причинам и, между прочим, потому, что во время кочёвок и промыслов они долгое время скрываются в местах малодоступных, куда никак не может проникнуть влияние православного миссионера; затем – потому, что, вследствие своей бедности, они постоянно и исключительно заняты добычею насущного пропитания и не имеют времени подумать о чём-либо другом; наконец потому, что, будучи крайне невежественными, они не в силах понять и усвоить высоких истин христианства.

(Из письма православного псаломщика)⁵³.

... Вот уже слишком 3 месяца, как я нахожусь в Америке и могу теперь сказать о ней нечто положительное. Много есть в здешней жизни и хорошего и дурного, но всё это совершенно не похоже на наше русское...

Здесь всё полно движения и суеты, точно на базаре. И на улицах, и в магазинах, и в бесчисленных конторах (или офисах) и даже в частных домах, как я заметил, царствует постоянная суета и деятельность в погоне за «долларом».

Законы общественной жизни здесь довольно строгие, особенно у нас в Пенсильвании. Например, в воскресный день, который строго почитается, нельзя свободно петь песни, пить открыто и т. п. и за нарушение этих правил, без всякого послабления, взимается штраф, или полагается заключение в тюрьму.

Города Американские красивее русских и устроены богаче и удобнее (американцы удобства жизни поставляют выше всего), но так же грязны, как и русские, а к тому ещё здания имеют тёмный и мрачный цвет. Я был в Нью-Йорке, Чикаго, Вилькесбарре, Питсбурге и др. и не один мне так не понравился, как родной Петроград, в котором был также лишь один раз. Чикаго, кроме выставки своей, которая правда была блестяща – особенно мне не понравился за свою громадность, грязь и туманы. Нью-Йорк поражает с первого взгляда чудесами Нового Света, которые в нём выставлены как бы напоказ иностранцу, – но когда привыкнешь к ним, так тоже не имеет ничего особенного. Хотя всё же нельзя не похвалить предприимчивость и технический гений американцев. Постройки есть замечательнейшие. Видел потом и Ниагарский водопад – это действительно чудо и притом в моём вкусе (я любитель природы). Представьте себе великолепный пейзаж и среди его громадный столб воды, падающий с высоты 30 саж., а над ним водяное (из пыли водной) облако; кругом же разные дорожки, цветнички, статуи, скалы и островки зеленеющие – это чудесно. Деревенские виды также мне понравились за господствующую чистоту, порядок и умение всё приладить.

Переезжая океан на пароходе «Лан», я был очень спокоен. Увидев необозримую водную равнину в первый раз в жизни, а также все человеческие сооружения для борьбы с водной стихией, я сначала с любопытством на всё поглядывал и многому дивился, но недолго. И океан с его громадными волнами, величиной с порядочные горы, и чайками, и пароход, пересекавший его со скоростью 20 вёрст в час, скоро примелькались моему глазу и на 7-й день даже надоели. Ехать на громадном и прекрасно устроенном пароходе очень приятно, если бы только не морская болезнь, которая отвратительна. На 8-й день доехали до Америки и ступили на землю Нового Света. Сразу многое бросилось в глаза и как бы отуманило непрерывным движением и оживлением. Но надо было оправиться и действовать самому, так что собственно, как следует, я увидел Америку на другой день 28 октября из окна «Hotel’a Meyers» в Нью-Йоркском предместье – Hoboxen’е. Нью-Йорк, опять скажу, поразил нас разными техническими усовершенствованиями и применениями. Мосты без всяких быков в версту длины, воздушная железная дорога, здания в 13–17 этажей, высоченные и тонкие башни, поднимающиеся к небесам, канал, кипящий пароходиками и др. судами, а над всем тем суета сует людская – способны удивить всякого.

Со статуи Свободы, на которую мы лазили, прекрасный и величественный вид на Нью-Йорк, его окрестности и залив – ворота Нового Света. Одним словом Нью-Йорк хорош, а дальше пошло всё хуже. На третий день мы выехали в Чикаго и проездом останавливались в Ниагаре. В Чикаго с большим трудом (не зная английского языка) разыскали русскую церковь и виделись со священником о. Гринкевичем, от которого получили архиерейское предписание прямо отправляться к местам службы, заехав лишь для представления к благочинному округа. По жребию местом моей службы пришёлся город Питтсбург, или собственно заречная особая его часть, называющаяся отдельно Аллегени. Так из Чикаго мы поехали к благочинному в Вилькесбарре по другой железнодорожной линии – знаменитой и самой богатой Пенсильванской железной дороге. Благочинный, протоиерей Алексей Товт родом русин с Угорской стороны и представляет собой тип малоросса старого времени Киевской академии. Энергичная и очень симпатичная личность. Православие в Америке (Штатах) с него началось и им более всего держится до сих пор среди его соотечественников – угро-руссов. Принял он нас очень ласково и просто и выяснил отчётливо всё, касающееся нашей службы и нравов наших прихожан, так что ознакомившись вмале со всем тем, мы могли действовать увереннее и смелее. А дела нашлось очень не мало, и особенно для меня в Аллегени, где ещё нужно было устроить церковь.

Питтсбург-Аллегени славится по всей Америке и, пожалуй, по всему свету своими железными заводами. От этих заводов, которых тут до 300, извергающих из труб своих массу дыма и копоти, весь город стоит в дыму. Вы не можете представить себе, до чего тут дымно, смрадно и чёрно. Нужно привыкнуть к такой атмосфере и увидав первый раз из вагона этот дым-город я пожалел себя, что попал в такой угар. Хорошо ещё, что собственно в Аллегени посвежее несколько. Приехав в город и ознакомившись с прихожанами лично, я поселился временно у одного из них и приступил к устроению только что купленного под церковь здания. После многих соображений, хлопот и разговоров, дело пошло и хотя очень медленно, но подошло и к концу. Мудрено здесь мне приходилось. Прихожане все люди простые и ничего не понимают (сначала и меня-то не понимали равно как и я их), я ещё зелен, неопытен и притом совершенно но знаю американских порядков и обычаев, а между тем предоставлен был совершенно самому себе, – делай, как знаешь; совсем по-американски. Писал благочинному, но до сих пор, не знаю почему, ответов не получал. Чтобы была церковь, нужно было что-нибудь делать, и я делал, как умел; куда и лень девалась, – целый день или разговаривал о церкви с приходскими выборными – кураторами, или по Питтсбургу разыскивал разные потребные для церкви вещи и при Божьей помощи к Рождеству всё дело уладил, церковь была готова. Тогда и сам перебрался поближе к церкви на квартиру, которую сверх чаяния приходится нанимать самому, ибо прихожане хотя и обещали, но не дают. Пребываю теперь в гостинице недалеко от церкви и плачу 5 долларов в неделю за чистенькую, уютную комнату с мягкой мебелью, камином и балконом на улицу. Стол за ту же цену имею здесь же, внизу за общим столом (табльдот) и уже привык к американскому столу. Что удивительно для меня самого, совершенно отвык пить чай, хотя и в Америке все его пьют. Дожили и до Рождества, а священника нашего всё ещё не было. Посему пришлось просить священника из ближайшего православного прихода, где состоит кантором мой товарищ – С. Соколов. Священник Виктор из угро-руссов прибыл к нам поэтому, освятил вновь устроенную церковь и служил в ней несколько раз. Таким образом, церковь открылась и св. служба Божия была в ней заведена.

После святок занимался больше письменными делами, писал по требованию Владыки разные счета, сметы, рапорты и т. п. официальные бумаги. Владыка по приезде нашем к местам службы писал нам ласковое послание и после опять писал уже лично мне письмо с благословениями и наставлениями. Я написал ему свой рапорт на 3 листах и, сверх чаяния, получил за то от Владыки одобрение.

Жалованья я получаю 540 долларов в год, так что нужды материальной, во всяком случае, не имею, хотя никак не могу приучиться откладывать что-нибудь на будущее, да при здешней дороговизне жизни это и трудно пока. Горе наше в том, что в Америке теперь по политическим замешательствам повсюду прекратились работы и народ, живший работой на фабриках, теперь терпит крайнюю нужду, наши же прихожане особенно, – чем и объясняется сравнительная бедность и неустройство нашей церкви. Нечего пока и думать о каких-либо доходах. Но когда пойдёт работа и все оживут, здесь будет прекраснейший приход. Прихожане – народ довольно грубый и упорный, к тому же всегда друг с другом не согласны. Мне немало-таки пришлось толковать с ними и даже настаивать относительно церковной православной обрядности и обычаев. Очень медленно отстают от укоренившихся униатско-католических привычек. Но всё-таки отстают и слушают, когда умеешь половчее им всё растолковать и показать.

Теперь я стараюсь завести маленькую школу, устроить порядок в Братстве, которое здесь существует, но беспорядочно, установить некоторые формальности по ведению церковных книг и забочусь о приобретении для церкви иконостаса, устройстве колокольни и др. потребностей и украшений.

Пока же храм наш совсем особенный, хотя красив и напоминает по внутреннему устройству наши аристократические домовые церкви. Помогай Боже устроить всё получше, чтобы не стыдно было показать американцам и ознакомить их с православием.

О положении в Америке православной церкви и её распространении буду скоро особо писать в «Православный Благовестник», а теперь скажу лишь, что уния здесь слабеет с каждым днём. Горе, что нет православных священников – в них крайняя нужда.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Вилькесбарре, Пенсильвания.

25 сентября 1894 года.

Сегодня в нашем городке, среди малого общества православных, праздновался знаменательный день 100-летнего юбилея православной миссии в пределах Сев. Америки.

Сто лет тому назад луч православной веры проник в далёкую Америку и светом своим озарил и согрел сердца диких, суровых обитателей холодной, пустынной страны Алеутской и Аляскинской. Много трудов и лишений претерпели там первые наши русские миссионеры-подвижники на поприще проповедания св. веры Христовой, но труды их не пропали даром, и вера православная укрепилась в тех далёких странах. А в конце протекшего столетия совершилось ещё радостное событие, усугубляющее юбилейное торжество православия. Уже в цивилизованных странах Америки, в Соединённых Штатах, несколько тысяч поселившихся здесь русских униатов из Австро-Венгрии возвратились к вере своих предков и воссоединились со св. православной церковью. Так засветилась св. вера среди массы просвещённых, но доселе отторгнутых от истинной отеческой веры людей – американского общества. Тихо, робко вошла сюда св. православная вера, кротко и смиренно пока движется она здесь, однако движение её идёт твёрдо и при помощи Божией, а также поддержке из центра православия – великой России, последствия его могут быть велики.

Ещё задолго до наступления настоящего дня к нам были присланы от Преосвященного епископа нашего Николая предписания о праздновании юбилея, а также нарочито составленные и утверждённые Св. Синодом программы празднования, которые были отпечатаны отдельно на русском, английском и словацком языках для раздачи народу. Множество этих листков разошлось очень быстро.

Самое торжество началось у нас в субботу 24 сентября заупокойной литургией и поминовением усопших деятелей православия в Америке, между которыми останутся здесь незабвенны имена: епископа Иоасафа, иноков Германа, Ювеналия, Афанасия, Феофила; преосвященных Иннокентия, Петра, Павла и Нестора. Несмотря на рабочий день, в церковь собралось довольно много народу. Но панихиду на кладбище пришлось всё-таки отложить до следующего дня, хотя это более приличествовало бы сегодняшнему дню. В субботу вечером была отслужена торжественная всенощная, а в воскресенье 25 сентября таковая же литургия. Перед литургией с особой торжественностью было совершено водоосвящение перед церковью. Трогательное и прекрасное зрелище представляло это молебствие; на суровых, загорелых лицах присутствовавших, ещё недавно принявших православие людей, явно отражалась внутренняя радость, что они смело, свободно и открыто исповедуют свою веру, за которую были преследуемы и угнетаемы у себя на родине более 200 лет. Мои школьники, разряженные и весёлые с восторгом пели за мной священные молитвы и своими пёстрыми рядами оживляли скромное наше торжество. Была ясная, тихая погода и солнышко ярко светило и играло на золочёных св. иконах, облачениях и радостных лицах людей. Весьма необычно в Америке такое зрелище. На литургии по прочтении Евангелия настоятелем нашей церкви о. протоиереем А. Товтом сказана была проповедь, в которой подробно и красноречиво выяснялись народу смысл и значение празднуемого события. После обедни был совершён крестный ход вокруг церкви, при пении «Спаси Господи» шедшими попарно детьми.

В память сегодняшнего торжества нашими прихожанами был сооружён для украшения кладбища большой деревянный православный крест. Чтобы освятить этот крест и кладбище, а, кстати, совершить там панихиду по усопшим близким и сродникам прихожан, в 3,5 часа дня мы отправились на кладбище, отстоящее от церкви миль на 5. Всё нужное для богослужения было перевезено туда в каретах, предложенных нашим церковным старостой Мих. Евчаком. Когда мы прибыли на кладбище, там собралось уже очень много народу как наших «верников», так и посторонних из окрестных местечек. Было немало упорных униатов, которые под влиянием своего священника относятся к нашей церкви весьма неприязненно и называют нас «москалями». Однако беспорядков, которых можно было ожидать от этих грубых людей, благодаря такту распорядителей наших, не произошло никаких. Посторонние же люди, американцы с большим любопытством и почтением смотрели на предметы нашей служебной утвари, слушали службу, и – не смотря на то, что это были простые рабочие, – держали себя чинно и без обычных насмешек над «унгарами», как они зовут здесь русинов и словаков. Был совершён чин освящения креста, панихида и окропление кладбища св. водой, – при чём опять было сказано народу краткое поучение. По окончании всего мы возвратились домой. В 6 ч. вечера перед вечерней дети с их родителями были собраны в школе, где было устроено подобие акта. Дети пели молитвы, выслушали поучение о. протоиерея, обращённое к ним по поводу нынешнего дня, затем торжественно пропели «Боже Царя храни» и кричали «ура» президенту Соедин. Штатов и присутствующим. После этого о. протоиерей раздавал детям шейные крестики, иконки и книжки, присланные для того от Преосвященного. Взрослым также раздавались книжки в память торжества. Радость детей, да и всех присутствующих была великая.

Торжество закончилось воскресной вечерней.

Всё наше торжество отличалось скромностью и простотой, столь приличествующими торжеству православному, и имело так сказать домашний характер в среде православного общества.

По известиям из Осцеольского прихода, там юбилей был отпразднован торжественно, но также скромно, по-деревенски, так как и самое местечко представляет собой не более как живописную деревню. Здесь недавно присоединились к православию и были приняты его преосвященством русские жители соседнего городка Филипсбурга. Таким образом, торжество матери Церкви было особенно светло. Филипсбург соединён в один приход с Осцеолой и священник ездит туда служить через воскресенье. Для службы там устроена часовня в частном доме.

Напротив, в Чикаго юбилейное торжество имело более парадный характер. Там в этот день соединились наша приходская община и греческая и совершали торжество вместе. Литургия совершалась на греческом и славянском языках и служили 2 священника: наш, – о. Амвросий Бретта и греческий – о. Фиамболис. После литургии и молебна совершён был крестный ход по улицам г. Чикаго в ближайший сквер, где служили водосвятный молебен. В крестном ходе принимал участие г. русский консул и присутствовало до 1.000 человек народу. Ход был совершён в таком порядке:

1) оркестр музыки, по принятому здесь обычаю, исполнявший священные песнопения;

2) русский и американский флаги;

3) св. крест,

4) хор, окружённый выборными из прихожан, которые несли хоругви и св. иконы,

5) русское и греческое духовенство,

6) русский консул,

7) члены русского и греческого приходов в Чикаго, а также прихожане г. Стритера, соединённого пока с Чикаго и

8) множество народа разных национальностей; тут были русские, сербы, греки, арабы, болгары, финляндцы и американцы.

Таким образом, праздник в Чикаго был очень торжествен и привлёк внимание чикагсцев в значительной степени. Газеты отзывались о нём сочувственно, хотя по незнанию и привычке многое переврали.

Торжество столетнего юбилея православия в Америке всюду произвело хорошее впечатление на народ. Карпато-русский народ (большинство наших прихожан из него) вообще очень любит церковные торжества и парады, а здесь в чужой земле они особенно приятны ему, воспитывая и укрепляя в нём любовь и преданность св. православной церкви.

Да поможет нам Всевышний начать новое столетие церковной жизни и да даст нам успех в дальнейшем утверждении и распространении св. православной веры в Америке.

Просим молитв и сочувствия дорогих наших братьев в великой русской земле.

Шаманство является одной из древнейших форм религиозного сознания язычества.

Между народами России шаманство никогда не представляло из себя стройной религиозной системы.

Недостаток грамоты и школ, войны, тревожившие инородческие племена, переселения, кочевой быт, приток новых преданий и верований, разрушавших и изменявших прежнее миросозерцание, перевороты вследствие такой неустойчивости, грубое шарлатанство шаманов при их невысоком умственном уровне, – всё это нимало не способствовало младенчествующим племенам остановиться сознательно на религии и выработать определённый культ. И стремление к богопочтению выразилось у них в грубой форме идолослужения.

Укажем на некоторые характерные черты шаманства.

Существует у инородцев убеждение, что шаманы свыше призваны на своё служение. Признаком этого призвания служат судороги, родимцы и др. припадки, случающиеся с человеком в детстве. У Тунгусов, Бурят и некоторых других инородцев такие служители божества называются шаманами, что означает воздыхающего пустынника и подвижника; у Телеут и Калмыков – Калами или Камами т. е. владыками или пророками: у Якутов – Оюнами или Абысями – (оба эти названия одинаковы у Татар); у Самоедов – Талибами и т. д.⁵⁵ Шаманы и Шаманки ничем от обыкновенных смертных не отличаются: ни состоянием, ни особыми подвижническими правилами и поведением. Они отличают себя платьем, которое надевают во время шаманства и тем знанием верований и обрядов, коим промышляют как ремеслом. Содержание они получают в виде подаяний и жертв, приносимых духам от суеверных поклонников; но в то же время не оставляют своих обычных занятий звериной ловлей и рыболовством, как подспорьем к даровому содержанию. Простой народ думает, что только шаманы, как люди, обрёкшие себя на служение богам, обладают знанием закона и находятся в непосредственной близости с божеством. Поэтому все стараются расположить шаманов в свою пользу, задабривают их, боятся и оказывают уважение: впрочем, нередко и ненавидят, особенно когда откроются злоупотребления этих посредников между человеком и божеством. Часто шаманы теряют зрение от тех нервных потрясений, которые им приходится испытывать при колдовстве – это считается особенным благоволением божества. Шаманы не составляют замкнутой касты; подготовки особенной от вступающих в их ряды не требуется. Призвание к шаманству зависит от случая. Поэтому шаманов и шаманок⁵⁶ бывает то много, то слишком мало. Старые шаманы посвящают вновь поступающих во все приёмы и секреты своего ремесла. Иные шаманы исправляют свою должность до самой смерти, иные же только временно и сдают её другим ещё при своей жизни.

При своих служениях шаманы иногда приходят в сильный экстаз и производят потрясающее впечатление на зрителей, а иногда нагло их обманывают; в большинстве случаев и то и другое вместе.

Одеяние своё шаманы и шаманки увешивают лентами и нашивками, которые и играют роль амулетов; а то иногда и просто с целью произвести впечатление странностью своего наряда. Тунгусские шаманы надевают длинное восточное одеяние, чаще кожаное, и сапоги наподобие чулок (унты). К одеянию прицеплено множество жестяных фигурок идолов, навешано цепочек, колокольчиков, колец и разных побрякушек; тут и орлиные когти, змеиные чучела, обрезки сыромятной кожи и т. п. На голову надевают высокую шапку, также увешанную разными чучелами и украшенную совиными перьями.

Такой наряд шамана или шаманки, кривлянья и прыжки, звон побрякушек – при ярком вспыхивании огня на очаге всё это действует на присутствующих подавляющим образом.

Когда шаман только что начинает одеваться у жертвенного огня, тело его начинает вздрагивать, кривляться, лицо принимает напряжённое выражение. Этим он хочет показать как будто, что вместе с одеждой в него вселяется какой-то дух

У некоторых инородческих племён шаманская одежда короче обыкновенной и надевается поверх её. Но всё-таки необходимыми украшениями её служат изображения божков, побрякушки и ленточки.

Необходимым атрибутом шамана является бубен; обод его вышиной в четверть и менее обтянут сыромятной кожей. С внутренней стороны делается для прочности поперечинка; она же служит и рукоятью. По ободу и внутри бубен увешан побрякушками, изображениями божков и «заручительнымм знаками». Колотушка, которой ударяют по бубну, бывает обтянута невыделанной кожей для того, – чтобы бубен при ударе издавал глухой звук, как будто исходящий откуда-то издалека – из жилища духов. Иногда шаман приделывает к колотушке два рожка, – в видах большого эффекта. Сила удара и характер звука изменяется смотря по тому – имеется ли в виду призвать или прогнать духа.

Можно полагать, что барабаны, употребляемые в войсках ведут своё начало от шаманского бубна, если принять во внимание то, что шаманы и вообще жрецы языческих народов сопровождали дикие орды в их походах и набегах., напр., при Чингисхане, как исторически известно, состоял шаман – жрец, который гадал об исходе военных предприятий и в них участвовал.

Иные шаманы вместо бубнов употребляют две палки, длиной фута в три, увешанные побрякушками, ленточками, идольчиками и т. п. украшениями. Бурятские шаманы при своих моленьях потрясают лиственничной веткой, разукрашенной тряпочками и ленточками всевозможных цветов. Якутские шаманы вместо этого употребляют конский хвост.

Сибирские шаманы при своих моленьях местом не стесняются, не нуждаются ни в капищах, ни в «кереметях», – как татары и черемисы. Но всё-таки некоторые пункты известной местности предпочитаются. «Кырыки», напр., у бурят бывают у высоких деревьев, на холмах, у берегов рек; или иногда и в юртах. Время также не имеет значения; хотя большинство отдаёт предпочтение ночи, когда свет костров увеличивает впечатление. На кострах жарится и варится жертвенное мясо, которое и поедается присутствующими после моленья.

Религиозное миросозерцание шаманистов не представляет ясной и стройной системы; в нём масса воззрений прямо противоречащих здравому смыслу. Но основу его всё-таки составляет вера в бытие Божие и необходимость спасения и загробную жизнь.

Они веруют, что Бог один, Он создал всю вселенную, всем управляет.

На тунгусском языке Верховное Существо называется – Боа, на бурятском Тынгыры-Бурхан (Бог небесный), на телеутском – Кудай, на камчадальском – Кутка, на остяцком и вогульском – Туром т. е. свет, на самоедском – Нум или Ном и т. д. Они думают, что Бог тварь свою любит, всеведущ и всемогущ, но не обращает внимания на частные дела человеческие и не входит в их оценку и разбирательство. По их понятию до Бога так высоко, что его нельзя ни оскорбить, ни привлечь к себе Его благословения. Он не наказывает и не награждает; следовательно, не для чего Его бояться и любить. (Но подобный индифферентизм не всеобщ). Камчадалы, до принятия христианства отличались крайне странными понятиями о высочайшем Существе Божием. В тех бедствиях и несчастиях, которыми полна земная жизнь, – они видят недостаток ве́дения и всемогущества Божия, и даже издеваются над своими идолами, если не получают просимого; что бывает особенно при крупных бедствиях.

Язычники представляют Бога в виде человека, жилищем Его считают небо, или солнце; иные же самое солнце считают божеством.

Телеуты и Алтайские татары думают, что откровения и явления Всевышнего бывают в сновидениях и что с виду он похож на престарелого старца; а одеяние его подобно одежде Драгунского офицера: лучше и великолепнее такого одеяния они не могут вообразить. Воображают также, что у Бога есть великолепный придворный штат и множество лошадей. Когда он ездит верхом, от конского топота происходит гром, а молния от искр, вылетающих из-под копыт при ударах о камни, находящиеся на небе. Управление миром и судьбами человеческими Высочайшее Существо разделило между многими второстепенными божествами, подвластными Ему. Однако же они могут поступать по своему произволу, поэтому необходимо снискивать и их благоволение. Вообще говоря, понятия их о божествах и об отношении их как к людям, так и между собой, – слишком неясны и запутаны.

Божества по их понятию делятся на добрых и злых. Как каждое доброе, так и злое божество, – могут проявить свою власть только по отношению к известным явлениям. В этом воззрении заключается объяснение того факта, что небесная иерархия шаманистов так многочисленна: под каждым явлением природы, во всех отраслях человеческой деятельности скрывается какое-нибудь божество. В своих представлениях о божествах они не могли возвыситься до мысли об их совершенстве во всех отношениях; и часто приписывают им обыкновенные человеческие недостатки: мстительность и пристрастие. Финские язычники даже думают, что боги вступают между собой в брак. Они обоготворяют небесные светила, грандиозные явления природы: гром, молнию, – скалы, производящие впечатление странностью своей формы. Жилищем богов считается небо, вода и преисподняя. Буряты, напр., при своих моленьях призывают духов гор. Тунгусы обращаются к богу здравия, богу звериного промысла, путешествий богу жён, женских болезней и добродетелей, богу детей, оленей и т. п.

Штат злых божеств многочислен; он подчиняется одному главному божеству, которое называется Шайтаном, у Тунгусов – Буном, у Бурят – Окодилом, и Камчадалов – Канной и т. д. В Шайтане – нет ни на волос добра. Однако же он может быть укрощаем. Он удостаивает шаманов своего благоволения. Сатаны низшего ранга или злые духи разделяются по роду творимых ими зол и причиняемых людям несчастий. Под злыми духами они разумеют отчасти олицетворённые наказания Божии, отчасти самое несчастие и зло, происходящее на свете. Злые духи живут в воде, в преисподней, в огнедымящих горах и в лесах. Посему и существуют по их верованию, русалки, горные духи, лешие. В правлении миром боги употребляют их как советников и помощников, имеющих сведения о преисподней. По причине бесчисленного множества таких святых и полубогов, они смешивают их с богами и духами и моленья свои воссылают совсем не к тем лицам, коим приписывают обладание и силу в природе. Живущие вблизи русских перенимают обычаи русских и по-своему чтут Святителя Николая, приписывая ему своё благосостояние, и вместе с христианами молятся о своём благополучии. Боги и святые, по их мнению, живут так же, как люди, только великолепнее, нуждам своим удовлетворяют не одной волею, но и трудами. Когда переменяют место своего жилища, кочуют, то идут пешком, или верхом едут, либо в повозках. Камчадалы имели поверье, что бог их Туй ездит на шестёрке громадных собак, которые если встрепенутся, причиняют землетрясение. К таким понятиям о богах язычники приноравливают свой быт, напр., для жилища богов строят в степях шалаши, считая первых покровителями скота. Некоторые верят также, что их божки для утоления голода, производят звериный промысел, ловят рыбу, вырывают коренья и т. п. Божки являются шаманам чаще всего в виде медведей, змей и сов. Почему и почитают этих животных. Пихта, некоторый род полыни, называемый у Качинцев ирвенфм, особая трава в Камчатке посвящены богам и употребляются для курения, как любимый ими фимиам. Этими травами украшают своих идолов, окуривают ими поганые вещи, напр., посуду, употребляемую женщиной. Нечистыми и негодными для жертвоприношения считаются свиньи, лягушки, насекомые и черви.

Представление, о мире и природе у них ограничивается степями, среди которых живут. Видимый мир они считают бесконечным. О загробной жизни думают, что люди и животные будут жить там так же, как здесь. Поэтому, разговаривают с медвежьими, китовыми и др. трупами, как с живыми. Финны и др. северо-восточные племена особенно уважают медведей и думают, что их души также бессмертны, как души людей. От этого звериная ловля у них сопровождается некоторыми обрядами⁵⁷. У древних Финнов были особенные песни, которые они всегда пели при убиении медведя. Мы приведём здесь нарочно переведённую с финского языка такую песню, чтобы читатель мог составить о них некоторое понятие.

Дорогой ты, одоленный, тяжело раненый, лесной зверь!

Надели хижины наши здоровьем и добычею, самому тебе милой, во сто крат.

И постарайся, когда к нам возвратишься, о исправлении наших нужд;

Мне надобно приступить к богам, ниспославшим мне в сей день столь славную корысть.

Когда, по скрытии за Алтайские горы дневного светила, возвращусь домой,

То пусть в хижине моей целые три ночи процветает радость.

С охотой и весельем взлезать буду впредь на горы.

С радостью стану домой возвращаться и злодей не посмеет ко мне подойти.

Весело начался сей день, весело и проходит.

Беспрерывно стану тебя почитать, и буду от тебя ждать добычи,

Чтобы не позабыть любимой моей медвежьей песенки.

Орочоны, убив, медведя, также делают ему разные причитания и приговаривают: не мы тебя убили, а русаки, не мы тебя едим, а вороны (при этом кричат по-вороньи); мы же нашли твои кости и похоронили; они воображают, что медведь слышит и понимает⁵⁸.

Живой человек, по понятиям шаманистов, состоит из тела и жизненности т. е. души. Человек действует произвольно. Но успех, счастье и неблагополучие зависят от богов, бесов и действий других людей. Почему иные боятся гнева богов, а другие ничего не боятся, не уважают ничего, как неверующие.

Почтение и благодарность к Богу шаманисты выражают в жертвах, уважают честность и человеколюбие. Напротив, нечестие, лукавство и жестокость ненавидят (естеством законная творят). По их понятию, человек может быть честным исполнителем закона; и не скоро может согрешить, если к тому не располагают обстоятельства разного рода. Богам нужды нет, ленив ли человек, или прилежен, соблюдает ли супружескую верность или нет, много или мало ест и пьёт, краденой дичью питается, или самим добытой и т. п. Злые духи вредят людям во всяком деле. Почему и до́лжно, по понятиям язычников, предотвращать их напасть от себя при посредстве шаманов жертвами, подарками, ласковыми словами, угрозами и т. п. Благополучие поставляется в здоровье, изобилии скота и детей, прибыточном зверином промысле, рыбной ловле и плотоугодии. Несчастие же состоит в противоположном, а особенно в смерти. Все шаманств. язычники крепко уверены в том, что и после смерти будут жить. Но жизнь эту они представляют подобной настоящей. И те, чья жизнь на земле была незавидна, смерти боятся. Боятся покойников все. Они все боятся, чтобы покойники не явились к ним снова. Почему многие, идя обратно с похорон, стараются разными суеверными приёмами отвратить возвращение покойника. Они скачут для этого через огонь, пролезают промеж жердей. При чём шаман угрожает смерти жезлом, чтобы запугать и отогнать её. Потом окуривают себя и хижины или и совсем покидают. Боясь воспоминания умерших, никогда их по именам не называют. Родственники же покойников переменяют свои имена и тем спутывают свои генерационные таблицы, чтобы порвать свою связь с умершими. Кончину жизни они считают превращением земной жизни в подземную, впрочем, подобную нынешней. Поэтому они закапывают вместе с покойником те вещи и животных, которые полезны будут для него в будущей жизни. В преисподней господствуют подземные духи, старающиеся причинить им много зла. Почему Телеутские и Коряцкие шаманы при похоронах заклинают злых духов и стараются удержать их от зловредных действий против покойников. Многие же, особенно в диких отдалённых местностях, ставят своих покойников на дерева, или оставляют для истления поверх земли, или же сжигают, единственно для избежания от злых духов. Стада умерших остаются на сем свете, а то, что даётся им при похоронах из платья, домашнего скарба, оружия и убитых зверей, то этот запас служит только на обзаведение в будущем подземном или преисподнем хозяйстве. Всякое животное по окончании земной жизни явится в преисподней точно так же, как и его хозяева. Но скот умирает исподволь и доставшись другим хозяевам. Будут ли там для звериного промысла и рыбной ловли такие угодья, какие есть поверх земли, для них отчасти сомнительно. За мужьями туда последуют отжившие век жёны.

Живущие на востоке Сибири инородцы и жители островов полагают, что будущая жизнь будет продолжением настоящей в том же чувственном виде, но несколько ином. Ожидают там сугубого удовлетворения своих прихотей, умножения стад, отличных ездовых собак, удачных звериных промыслов, проворных жён или мужей, – вообще всего того, что бывает здесь предметом их желаний, часто несбыточных. Подобные ожидания делают их иногда очень хладнокровными пред лицом смерти; и нередко они сами налагают на себя руки. О христианах, ожидающих после смерти царства небесного без всяких чувственных удовольствий, – они сожалеют, и чувствуют себя несказанно счастливыми при своих воззрениях на загробную жизнь. Шаманы в большинстве случаев умирают хладнокровно. Так как они при жизни были любимцами богов, то и за гробом ждут себе лучшей участи.

Для избежания искушений от злых духов и для собственного очищения приказывают свои тела по смерти сжигать.

(Окончание следует).

Все шаманствующие язычники стараются снискать себе благоволение богов и умилостивить их жертвами. Свою бедность и своё приниженное положение они приписывают нерадению своих предков о служении «кырыков», молений. Жертвы приносятся и моления совершаются перед идолами.

Идолы фабрикуются, по большей части, шаманами. По понятиям большинства идолы-то и суть самые боги, а, по мнению более разумных, – только подобия богов. Шаманы устраивают идолов из кривых отростков деревьев, или из обломков камней, имеющих некоторое сходство с человеческой фигурой. Нередко и целые горы и скалистые утёсы, удивляющие своей грандиозностью или оригинальным видом, считаются священными и служат предметом поклонения, как идолы. Таковы – Шаманский камень на о. Байкале при истоке из него р. Ангары, утёс на р. Лене «Аграфена», и др. Идолы бывают различной величины и формы, бывают набивные, резные и литые. Деревянные, кукольные идолы у Тунгусов называются шовоками, у Камчадалов – камулами, у Бурят – онгонами. Длиной бывают в четверть аршина и больше. Одеяние их имеет сходство с шаманским. У некоторых лицо покрывают красной листовой медью. Бурятский бог борьбы – Имегильшин представляет из себя куклу, обвитую кольцом из тальника. Курильцы выделывают идолов довольно красиво из щепок. Набивные идолы употребляются у всех инородцев. Чулымцы называют их шайтанами. У Телеутов встречаются идолы длиной дюймов в 8 и шириной в половину – в виде тюфячка, с одного конца расписанного наподобие человеческого лица с глазами из бисеринок или дробинок; украшают их иногда совиными перьями. Их называют – чалу сами. Бурятский бог овец – не иное что, как шкура барашка с ногами и хвостом и резным человеческим лицом. Жестяные идолы встречаются у всех шаманствующих инородцев. Чаще всего они привешиваются к шаманскому платью, бубнам, колыбелям и т. п. Это маленькие жестяные фигурки людей, медведей, оленей, птиц, рыб, змей, звёзд и пр.⁶⁰ Эти жестяные фигурки имеют иногда символическое значение: человеческое лице означает солнце, полукруг – луну, судёнышко – воду, треугольник – огонь, решётка – землю. Войлочные идолы в большом ходу у бурят и были у якутов. Бурятский «Иргекин» есть не иное что, как кожа, изрезанная наподобие гребня, в четверть длиной и шириной. Ремешки эти представляют целый собор божков. Маленькие идолы, называемые у бурят ногатами, и употребляемые многими инородцами Сибири, представляют рисунки человеческих фигур, выведенные или кровью из сердца жертвенного животного, или просто красным карандашом; вместо глаз вставляются дробинки или бисер; голова украшается совиными перьями. Камчадалы ставят в своих пустынях небольшие столбы, обвивают их особой травой, и они играют у них роль идолов. Подобные идолы стояли и у бурят на Ольховском острове (на Байкале). Фигуры волков делаются иногда из разных трав. Их ставят в юртах вместо идолов. Эти фигуры называются «хайту». «Чипчи кан» у лесных, бродячих Тунгусов ни что иное, как небольшие ворота из ельника, на которых висят принесённые в жертву птицы, «дой» представляет из себя стоячий крест с распростёртой на нём птицей (совой), чаще всего над входной дверью во время эпидемических болезней. Чучело из ельника называют они «боге». Качинский «тус» – это деревянная вилка, на которую вешается лисья голова или изображения птиц.

Можно себе представить безобразие всех этих изделий дикарей, – при недостатке вкуса, искусства, при отсутствии ремесленных инструментов. И замечательно количество этих святынь. При всяком жертвоприношении семья идолов увеличивается новым членом. Поэтому в иной юрте их можно встретить громадное количество. Идолы ставятся в одном углу; у Бурят иногда вешаются с левой стороны, в летнее же время у входа в юрту становится столб, на котором в мешке и висят идолы. Тунгусы вешают их на трёх колышках (шонем). Качинский тус ставится на кровле. Идолам и божкам бурятских стад и табунов строятся обо на горах. Иногда идолов прячут в ящички.

У идолов висят шкурки горностаев, ласочек и др. зверков, кости жертвенных животных, волоса священных лошадей и др. мелкие предметы.

Почтение язычников к идолам выражается в поклонах и молитвах; окуривают их салом, мясом, кровью, ельником, ирвенем; кормят их, т. е. намазывают им губы тем, что едят сами. При неисполнении прошения, при неудачах и несчастиях всякое почтение исчезает, – идолов ругают, бросают о землю или в воду, вообще наносят им различные оскорбления.

Моленья идолам бывают и частные – в каждой юрте, и общественные, отличающиеся особенной торжественностью.

Жертвоприношения и праздники всегда сопровождаются молитвами. Молитвы эти отрывисты, а иногда бывают без слов и состоят из одних вздохов. При совершении моления обращаются лицом к солнцу, горам, рекам, идолам. При этом взывают или к одному какому-нибудь божеству или, как чаще бывает, обращаются к разным, тут же присоединяют имена наиболее чтимых святых (онгонов). Предметом молитвы являются различные нужды их быта. Например, Бог (такой-то), или боги, и святые! наделите меня и моих домочадцев здоровьем, размножением скота, удачей в промыслах и т. п.

Когда приносят жертву, то обязательно требуют за неё вознаграждение. «Боги! жертву сию приношу вам!» или: «питаю вас ею! наделите и вы меня взаимно детьми, скотом и долгоденствием. Отвратите смерть от моей жены, детей и меня».

Страха смерти они никак не могут преодолеть и, относясь иногда к ней совершенно хладнокровно, всё-таки готовы сделать всё для её предотвращения. Иногда даже слышатся укоры по адресу богов: «чем я вас огорчил, боги, шайтаны, святые, – что вы похищаете меня от земли, в чём я провинился перед вами? За что вы меня умерщвляете; за что предаёте богам преисподней?» Те же укоризны бывают и во время несчастий: «в чём я провинился, что скотину мою терзают хищные звери; что стрелы мои не поражают зверя?».

У шаманов на все случаи имеются особенные молитвы. Они содержат или просьбы, или иногда и угрозы, заклинания злых духов. Вот образец Телеутской молитвы: «Боже, царю небесный, кудай-кам! воззри на нашу жертву, соблюди Государя, даруй нам здравие, долгоденствие, детей, скот, хлеб и счастье!..» Молитвы свои они выпевают, называют поимённо одно божество за другим, просят у каждого того, что от него зависит, как напр., у солнца – вёдра, у бога жён – детей, у бога зверей – дичины, а у онгонов – предстательства. Перед произнесением молитвы шаман бьёт в бубен: он думает этим возбудить внимание божеств и онгонов, затем произносит обращение с перечислением всевозможных божеств, и излагает свои прошения. Содержание этих прошений у всех одинаково, потому что одинаков их быт, одинаковы и нужды. Присутствующие после каждого возгласа шамана кричат: угурэй! (услыши), гегеа (помоги), и повторяют это по два, по три раза. Наконец, шаман лишь называет богов поимённо, а. народ повторяет: «услыши, умилосердися, пособи».

После молитв шаман начинает заклинания бесов. Заклинания эти никогда не опускаются и важность их равна важности молитв. Они сопровождаются различными кривляньями, гримасами и неистовством шамана.

Дикарь в своих религиозных обрядах руководится естественным чувством удовлетворить потребностям своего духа по отношению к Божеству. Жрецы и шаманы злоупотребляют этим чувством. Сами будучи также невежественны в делах веры, как и прочие смертные, они между тем претендуют на высшее знание; стараются выдать свои кривляния за знаки присутствия в их теле какой то высшей силы. Корыстные расчёты и соблюдение своей личной выгоды здесь слишком очевидны.

Шаманисты верят в силу злых духов, которые, по их мнению, распущены по всему свету для того, чтобы вредить людям. Шаманы уверяют, что они имеют знакомство с духами, будто состоят с дьяволом в панибратстве, обладают некоторой властью над духами, могут заклинать их, могут выспрашивать их и даже оградить при их посредстве жизнь человека от опасностей и разных житейских неприятных случайностей. Собеседование с духами совершается при помощи бубна. У некоторых шаманов есть особенный музыкальный ворожейный инструмент. В этих беседах всегда фигурирует требование духам какой-нибудь жертвы, которая конечно дальше рук шамана не уйдёт. Или шаман сообщает, что верные ему духи открыли ему причину такого то несчастия и указали способ умилостивления разгневанного божества. Власть свою над духами шаман показывает тем, что приказывает узнать, что̀ делается в отдалённых местностях, приказывает идти к известному человеку, помочь ему в его жизненных обстоятельствах или внести дух вражды и несчастия, – смотря, конечно, по тому, угоден ли этот человек шаману, или нет. При помощи тех же духов шаман изъясняет сны, даёт предсказания и вообще разыгрывает роль оракула.

Отсюда вполне естественно вытекает то безграничное уважение, которым пользуются шаманы между дикими инородческими племенами.

В способах призывания духов, собеседования с ними, у каждого шамана есть особенности, потому что определённых форм не было выработано и всё предоставлялось личной изобретательности каждого шамана. Нечто общее, впрочем, всё-таки замечается.

Когда шаман, кам или хам, желает узнать что-нибудь от духов о прошедших и будущих судьбах человека, о причине несчастий и болезней, – или укротить и заклясть злых духов, – он надевает своё шаманское одеяние, садится к ярко горящему костру, закуривает свою трубку, и мало-помалу начинает приходить в особенное нервозное состояние, вздрагивает, дико поводит глазами, затем вскакивает, ударом в бубен сзывает духов и начинает свою бешеную пляску вокруг костра. Лицо делается ужасным, из груди вылетают дикие, бессвязные звуки. Впечатление на зрителей ужасно потрясающее. Спустя полчаса шаман делает вид, что бесы явились и будто он с ними сражается. Вопрошает их, грозит, просит, обещает и т. п. Затем, бросает вверх колотушку от бубна или что-нибудь из вещей человека, который желает получить ответ, – шапку, платок и пр., и по падению этой вещи даёт благоприятный или неблагопр. ответ. Потом всовывает голову в бубен, как будто со вниманием к чему-то прислушивается, – дрожит, вздрагивает, потеет. Якутские, Чулымские, и др. шаманы уверяют, что при этом душа их отлетает от тела. Пробормотав что-то непонятное (из чего присутствующие стараются извлечь что-нибудь осмысленное), шаман падает в обморок. Когда припадок кончится, шаман приходит в сознание – он начинает рассказывать о том, где путешествовала в это время его душа, каких духов видела, в каких образах (в большинстве случаев в виде медведей, сов, орлов, пауков и пр.) Ответ или прорицание, которое шаман в заключение произносит, бывает двусмыслен и неопределён, так что даёт простор всевозможным толкованиям и конечно поэтому в большинстве случаев исполняется и вообще оправдывается дальнейшими обстоятельствами. Часто они сообщают о состоянии отсутствующих, о будущей участи за гробом. Тон их при этом бывает настолько уверен, что поневоле заставляет покоряться и без того уже легковерного дикаря.

Шаманам же принадлежит и роль гадателей, они, подобно нашим карточным и кофейным ворожеям, гадают – о чём угодно. Гаданье производится по заячьей или бараньей лопатке; для этого её бросают в огонь и по трещинам и пятнышкам, которые на ней образуются, Дают ответ. Якутские оюны и удаганки (ворожейки) употребляют для той же цели грудную птичью кость. Тунгусские шаманы предсказывают по извивам пущенной стрелы или дрожанию натянутой тетивы. Телеутские, Саянские и Абинские гадатели бросают на бубен сорок палочек и в положении, которое они займут, – находят ответ. У Якутских оюнов есть следы и хиромантии; они дают вопрошающему в руку монету, а затем смотрят на ладонь и узнают судьбу человека.

О погоде они гадают по ущербу и рождению луны. Для призывания ветра вешают на дерево камень из желудка птицы или рыбы – с различными привесками и украшениями. Для большого успеха в предсказаниях у них требуется отречение от отца и матери: «я отрекаюсь от отца и матери, дабы видеть твою силу». Не упоминаем о других проделках, посредством которых шаманы эксплуатируют своих доверчивых собратий.

При всей нестройности и темноте шаманства, в нём нельзя не видеть общих основ религии естественной и даже (как это ни странно) влияния обрядов Моисеева закона. Так, напр., священный огонь, жертвоприношения, символические образы, моленья, понятия о нечистоте женщины. Когда и как это влияние сказалось, это составляет довольно загадочный вопрос.

Просвещению этих детей природы препятствует их неспособность к отвлечению и та непосредственность воззрений, которая выражается и в их представлениях о загробной жизни. Затем, условия их быта, невозможность распространения между ними грамотности, условия их государственного положения. Между тем, доверчивость их, стремление к уяснению своих отношений к Богу и человеку, могли бы служить благодарной почвой, на которой при любви и уменье, слово Божие возрастёт и даст сторицей свой плод. Рано или поздно Евангельские истины распространятся; чему средством должна служить проповедь преданных своему делу избранников Божиих, выступающих на миссионерское поприще.

В нынешнем евангельском чтении повествуется о призвании Господом к апостольскому служению первых учеников Его – Петра и Андрея, Иакова и Иоанна: две «чудные двоицы» родных братьев! Все они были уже знаемы Иисусу Христу и веровали в Него, как обетованного пророками Мессию – Спасителя мира; но не оставляли ещё ни домов, ни семейств, ни обыкновенных занятий своих. Проходя близ моря Галилейского, Господь увидел их – одних закидывающих сети в море, других на берегу починяющих свои сети, и сказал тем и другим: грядита по Мне, и сотворю вы ловца человеком, и они тотчас же оставив всё, по Нем идоста (Мф.4:19–20). С тех пор эти истинные израильтяне, чаявшие царствия Божия, всецело и навсегда предали себя Господу, посвятили всю жизнь свою проповеданию Евангелия Христова, с радостью готовые терпеть ради Него всяческие лишения, поношения, гонения, страдания и самую смерть. И как Сам Господь Иисус Христос, проходя грады и веси земли иудейской с Своим Божественным учением, в подтверждение непреложной истинности и спасительности его творил различные чудеса – исцелял всяк недуг и всяку язю в людех (ст. 23): так, и посылая Своих апостолов проповедовать то же учение сначала одним лишь иудеям, а потом и всем народам мира, даде им власть на дусех нечистых, да изгонят их, и целити всяк недуг и всяку болезнь (Мф.10:1). «Благословен Христос Бог наш, Иже премудры ловцы явлей в лице Своих апостолов, ниспослав им Духа Святого, и теми уловлей в лоно святой Церкви Своей тогдашнюю, вселенную!»

Затем, с течением веков, стали открываться и населяться новые страны, нарождаться новые народы, не ведающие единого истинного Бога и, Егоже посла Он, Иисуса Христа, а поклонявшиеся, подобно предкам своим, древним мнимым богам – идолам, или перенимавшие новоизмышленное, не менее пагубное, лжеучение, как магометанство, и «единонравные апостолом» избранники Божии, с таким же самоотвержением оставляя свои дома́, семейства и житейские дела, шли проповедовать тем народам святую веру Христову.

Вот уже около тысячи лет святая православная вера насаждена и в Русской земле учениками, хотя и не непосредственными, первоучителей славян, родных братьев Солунских, «богомудрых» Кирилла и Мефодия. Изобретением славянской азбуки и переводом с греческого на этот язык Священного Писания и книг богослужебных, они – приснопамятные тогда же положили основание особой самобытной письменности и просвещению, а через то самому граждански общественному устройству у славян, в частности и посредственно у славян Русских; ныне, по милости Божией, семя христианского учения, возвещённого нашим предкам на родном, живом и общедоступном языке, разрослось в многоветвистое дерево церковно-богословской и светской науки и так называемой литературы, как и сама Русь стала обширнейшим, могущественным государством. Но и в пределах нынешней России, особенно в областях, присоединённых к ней в позднейшие времена, очень много ещё не ведающих триединого истинного Бога и чуждых христианского просвещения и правильной семейно-общественной жизни: в северной и восточной Сибири, на тысячевёрстных пространствах – несколько миллионов язычников-идолопоклонников, а внутри России в поволжских краях, также на Кавказе, в Крыму и Туркестане – магометан, последователей лже-пророка. Среди православно-русского общества и прежде являлись, и теперь являются самоотверженные, Христолюбивые труженики, готовые покинуть свой родной кров и идти в отдалённые страны, к народам незнаемым с проповедью Евангелия Христова. И Господь благословляет труды таковых благовестников: каждый год сотни и тысячи новых верующих прилагаются к Церкви Христовой и становятся нашими братьями и сёстрами о Господе. И что особенно поразительно: обращение некоторых из них сопровождается явно чудесными знамениями, напр., исцелением от болезни, избавлением от опасности, или же предваряется собственными обетами их в подобных случаях, как бывало и в древние времена христианства. Воистину Иисус Христос вчера и Днесь, тойже и во веки, подающий и ныне вседейственную благодать Святого Духа – одним, чтобы со всяким дерзновением глаголати Слово Божие (Деян.4:29), другим, чтобы с умилением сердца слушать и любезно воспринимать (11, 37 и 41) это спасительное Слово!

Братия-соотечественники! Наш общий долг и христианский, и патриотически-гражданский – помогать святому делу обращения к Христу Спасителю остающихся во тьме суеверного язычества и чувственного магометанства, – к чему и призывает нас Православное Миссионерское Общество, празднующее ныне 24 годовщину своего существования. Ибо просвещаемые светом Евангелия, напр., сибирские кочевники-инородцы не только делаются христианами, членами Церкви православной, участниками даров Божественной благодати, но и приучаются к русской гражданственности, становятся русскими гражданами, входят в семью русского народа и начинают жить его жизнью, его воззрениями, надеждами, идеалами.

Как же и чем именно можем мы помогать этому святому делу? Первее всего и более всего – молитвой как о самих проповедниках веры, так и о тех, к кому обращается их проповедь, – молитвой, растворенной искренним братским сочувствием и благожеланиями тем и другим. О первых, чтобы Господь дал им силу – уста и премудрость достойно проходить своё служение, помог им преодолевать многоразличные трудности и даже опасности от стихий и злых людей, не попустил им впасть в уныние и ослабеть в своём подвиге, но благодатным наитием всегда согревал их душу любовью и ревностью к нему; о вторых, чтобы Он отверз их сердца внимати евангельскому учению, затем помог им крепче и искреннее утвердиться в святой вере и добрых христианских нравах и избавил их от всяких наветов и соблазнов. Сами апостолы Христовы просили у верующих молитвенного вспомоществования себе и совершаемому ими делу благовестия, и апостол Павел находил в этих молитвах великое утешение себе и сильное содействие своим благовестническим трудам (Рим.15:30; 2Кор.1:11; Флп.1:19), а молитва церкви Иерусалимской явным образом спасла апостола Петра от руки жестокого Ирода (Деян. гл. XII).

При усердной молитве об успехах евангельской проповеди, при искреннем горячем сочувствии этому великому делу, каждый из нас может, далее, помогать ему вещественными дарами и приношениями. В первенствующей христианской Церкви верующие также помогали апостолам своими вещественными приношениями, и святые апостолы с радостью и любовью принимали такие жертвы, видя в них выражение любви христиан и усердия их к делу Божию. Так апостол Павел, находясь в темничных узах Рима, с радостью принял посланные ему от Филиппийских христиан дары, яко воню благоухания, жертву приятну, благоугодну Богови, не потому, объясняет он, чтобы лично искал какого либо даяния, но потому, что видел в этом приношении плод веры и любви к делу Божию (Флп.4:10–19), И мы своими посильными пожертвованиями для удовлетворения, естественно, по времени, всё увеличивающихся нужд Православного Миссионерского Общества тем очевиднее засвидетельствуем, что хотим быть добрыми и послушными чадами Православной Церкви, что любим святую веру Христову и ревнуем о спасении ближних – наших соотечественников и сограждан не словом, ниже языком, но самым делом и истиной (1Ин.3:18).

Да не охладевают же сердца и да не оскудевают руки дающих на святое, истинно христианское дело распространения истинной веры между заблуждающимися, – дело, во главе которого стоит сама Благочестивейшая Государыня Императрица. Подвиг этот высокий; ибо если кто уклонится от истины, то обративший его от ложного пути его, по слову св. апостола Иакова, спасёт душу от смерти и покрыет множество грехов (Иак.5:19–20). Аминь.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

В № 18 нашего журнала за прошлый год напечатано было сообщение об устройстве миссионерского приюта-фермы для ново-крещёных инородцев в Красно-уфимском уезде Пермской губернии. Пермский епархиальный Комитет Православного Миссионерского Общества решил основать центральный миссионерский приют как для бедных учащихся инородческих детей, так и вообще для бездомных черемис и в особенности для ново-крещёных из инородцев, которые, по принятии св. крещения, часто остаются в безвыходном положении, не имея себе ни крова, ни занятий и подвергаясь всевозможным притеснениям со стороны своих сородичей-язычников. Приюту предположено придать характер фермы и завести при нём в небольших размерах сельское хозяйство, которое бы, доставляя живущим в приюте заработок и средства к жизни, в то же время служило источником для содержания и самого приюта-фермы и знакомило всё окрестное инородческое население со способами более рационального ведения хлебопашества, которое много страдает от предрассудков и суеверий черемис и татар. К этому предприятию Комитета весьма сочувственно отнеслось уездное земство. Оно отдало Комитету для устройства приюта в аренду на весьма выгодных условиях обширный участок земли, известный под названием «Шавкуновского поля» и оказало значительное пособие на устройство приюта. Но вместе с тем оно предложило присоединить к приюту и другое ещё учреждение, одинаково полезное и для миссионерских целей и для земского дела, – именно на уступленном приюту участке устроить ещё двухклассную церковно-приходскую школу с педагогическими и сельскохозяйственными курсами. Цель этой школы – приготовление учителей для инородческих школ, знакомых и с педагогическим делом и вместе с сельским хозяйством. Вот об устройстве этой именно школы и сообщаются не лишённые интереса сведения в настоящей корреспонденции. Ред.

* * *

Инициатива открытия церковно-приходской школы с учительскими курсами и курсами сельского хозяйства на Миссионерском хуторе, близ с. Савиновского, принадлежит Красно-уфимской Уездной Управе.

Цель и задачи этой школы состоят в приготовлении учителей школ грамоты из среды крестьянских детей русских и инородческих селений и увеличении возможно большего количества этих школ в захолустных селениях Красно-уфимского уезда, особенно же в селениях инородческих. В настоящее время среди инородцев почти нет школ, и именно потому, что нет учителей-инородцев.

Красно-уфимский уезд как по пространству, так и по количеству населения весьма обширен; поэтому Уездное Земство имело возможность открыть свои школы только в многолюдных сёлах и заводах, маленькие же и захолустные деревеньки, особенно инородческие, пребывают в глубоком мраке невежества. Церковно-приходская школа с курсами и предназначена служить рассадником просвещения в самых глухих уголках уезда, куда до сего времени не проникал ни один луч духовного просвещения. Количество школ грамоты будет увеличиваться соразмерно с количеством выпускаемых учеников. В церковно-приходскую школу с курсами будут приниматься крестьянские мальчики тех деревень, где нет школ грамоты и где особенно необходимы эти школы; по окончании курса, эти мальчики будут назначаться учителями школ грамоты в свои родные деревни. Содержание таких школ не потребует больших затрат, так как учителя их, не привыкшие к комфорту интеллигентных людей, будут довольствоваться малым; жизнь таких учителей (их домашняя обстановка и пр.) будет одинакова с крестьянской; занимаясь же хлебопашеством, только более культурным, они будут вполне обеспечены материально, вследствие чего им и не потребуется жалованье в том размере, в каком получают его учителя земских школ; они будут довольны лишь посильным вознаграждением со стороны родителей учащихся по обоюдному соглашению.

Об открытии вышесказанной церковно-приходской школы Красно-уфимская Уездная Управа представила доклад на рассмотрение минувшего XXIV очередного Земского Собрания, находя Миссионерский хутор самым удобным местом для подобной школы. Собрание, выслушав доклад Управы, вполне согласилось со всеми пунктами его и постановило:

1) ассигновать ежегодно по смете на народное образование 1.142 руб. на содержание двухклассной церковно-приходской школы с курсами;

2) 1.000 рублей единовременно на постройку здания для вышеозначенной школы и

3) уполномочить Управу на ходатайства:

а) перед Епархиальным начальством об уступке Земству здания Каршинского училища;

б) перед Министерством Государственных Имуществ об ассигновании по 1.200 рублей ежегодного пособия на содержание сельскохозяйственных курсов.

Епархиальное начальство не нашло удобным перевозить здание Каршинского училища на Миссионерский хутор, вследствие чего пришлось строить новое знание для школы, учительских квартир и общежития. Но так как от Министерства Государственных Имуществ ещё не получен ответ на ходатайство Управы, то средствами на постройку являются пока лишь ассигнования Земства, которые далеко не достаточны, других же средств пока никаких не предвидится. Тем не менее Красно-уфимское Земство, с разрешения Епархиального Училищного Совета, уже приступило к постройке. В настоящее время постройка помещения, предназначенного собственно для школы, уже приходит к концу, после чего приступят к постройке учительских квартир и общежития. Наравне со школьными зданиями воздвигаются и хуторские постройки. В настоящее время на хуторе возведены следующие хозяйственные строения, кроме дома и завозни, ранее построенных: 1) баня, 2) сарай для склада земледельческих орудий и 3) погреб с погребным амбаром.

Заготовкой лесных и др. материалов, наблюдением за постройками школьных и хуторских зданий и ведением всего хуторского хозяйства занят вновь назначенный учитель и заведующий школой.

Составляется путём пожертвования и библиотека. Собрано книг уже более 300 экземпляров. Кроме того, Комитетом по улучшению экономического благосостояния населения Красно-уфимского уезда пожертвована, находившаяся до сего времени в распоряжении агрономического смотрителя, сельскохозяйственная библиотека на сумму 40 руб. и Красноуф. Уездной Управой пожертвован слесарный инструмент на сумму до 70 рублей. Тем же путём благотворительности собрана, исправлена и выкрашена ветхая мебель, а именно: 12 ученических парт, 4 шкафа, диван, стулья и пр.

В настоящее время вырабатывается проект устава школы, инструкции для преподавателей и правил для классной и домашней жизни учеников. Программы преподавания общеобразовательных предметов, педагогики и сельского хозяйства уже составлены; последняя программа составлена сельскохозяйственным советом при Красноуф. Промышленном училище⁶¹.

В заключение до́лжно признать весьма желательным, чтобы те беседы, в которых излагаются особенно важные для практики данной местности сельско-хозяйственные вопросы, принял на себя местный агрономический смотритель, для чего от времени до времени он мог бы приезжать в школу. Желательно это потому, что, во-первых, агрономический смотритель, во всяком случае, лучше учителя знаком с местными условиями сельского хозяйства, а, во-вторых, потому, что у каждого агрономического смотрителя намечены известные меры улучшения сельского хозяйства в данной местности, которые он лучше всего может пропагандировать через учеников подобной школы. Вообще же можно сказать, что чем шире будет участие агрономического смотрителя в деле обучения сельскому хозяйству, тем более осязательные результаты получатся в будущей деятельности окончивших курс учеников.

Ещё желательно было бы, чтобы экономия и вообще хозяйственная часть как по Миссионерскому Хутору, так и по школе была общая, и вообще, чтобы школа составляла как бы принадлежность Миссионерского хутора. В этом чувствуется положительная необходимость, так как трудно разграничивать, что относить к расходам по хутору, и что – по школе, а именно: надворные строения, земледельческие орудия и машины, скот, хуторские запасы (хлеб, овощи и пр.) и т. д. одинаково нужны как хутору, так и школе. Наконец, следовало бы учредить общую экономию и потому ещё, что цель обоих учреждений общая: церковно-приходская школа, кроме общего, одинаково имеет и миссионерский характер. Вот факт, довольно характерно доказывающий, насколько важно и полезно для Православного Миссионерского Общества иметь подобную учительскую школу: в Артинской волости Красно-уфимского уезда есть д. Мороканова, от неё в 2 вёрстах лежит черемисская д. Афонаскова и в 4 вёрстах – черемисская же д. Курки; тут необходимо иметь общую школу для этих 3 деревень, а где взять учителя, знающего черемисский язык? За неимением таких учителей ныне не открыты две здесь предполагаемые школы, хотя Земским Собранием и даны на их открытие средства. Вполне надеемся, что Пермский Комитет Православного Миссионерского Общества вполне согласится с неудобством ведения отдельного хозяйства хутора и школы и разрешит соединить их в одно целое, – без разграничений.

Будем надеяться на Господа Бога и начатое дело, встречая сочувствие и поддержку со стороны учреждений и лиц, преданных великому и святому делу духовного просвещения инородцев, не заглохнет, но принесёт желанный плод.

20 Мая 1862 года в Иркутском Вознесенском монастыре, при мощах Святителя Иннокентия, совершилась хиротония ректора Костромской семинарии архимандрита Вениамина во епископа Селенгинского, викария Иркутской епархии⁶². Новопоставленный епископ, назначенный первым начальником Забайкальской миссии, должен был проходить своё служение в стране, где свет Христовой веры слабо светился, среди окружавшей тьмы язычества. Хиротонисавший Архимандрита Вениамина, Иркутский архиепископ Парфений, вручая ему жезл первого проповедника во языцех Монгольских св. Иннокентия, между прочим, сказал. «Преосвященный! Вас первого посылает Господь в высоком сане святителя с дарами апостольскими служения в эту безотрадную страну тьмы и сени смертной; приимите в свою отеческую любовь этот жалкий, но добрый народ (монголо-бурят), приложите с апостольской ревностью попечение о их просвещении светом Христова Евангелия... Гряди, яко избранник Божий, в дело указанного тебе свыше служения. В страну нравственной тьмы и идольского заблуждения исход твой, но да не смутится душа твоя! Приими от Самого Бога, Спаса нашего, жезл, осиянный чудным светом святительства! С ним благоспешно вступишь в страну слепотствующих людей и упасёшь седящих во тьме к вожделенному свету Христову»⁶³.

Свято следуя этому архипастырскому призыву, преосвященный Вениамин все замечательные качества своего ума и сердца приложил к исполнению возложенного на него высокого миссионерского служения.

По прибытии за Байкал, преосвященный Вениамин прежде всего приступил к тщательному изучению той почвы, на которой ему приходилось сеять слово Божие. Для этой цели он предпринимал частые поездки по бурятским улусам, входил в беседы с бурятами и внимательно изучал условия предстоящей ему деятельности. Плодом знакомства преосвященного со своей паствой явились в 1862–1863 годах письма его из Посольского монастыря, представляющие глубокий интерес⁶⁴. Мало известный бурятский мир, положение миссионерского дела в Забайкалье, личная деятельность преосвященного Вениамина, как миссионера, живо обрисовываются в письмах из Посольского монастыря. Не отрадны были впечатления, вынесенные преосвященным из первого знакомства с паствой.

«Вы, кажется, полагаете, – писал он в первом письме, – что стоило только нам переплыть через Байкал и язычники тотчас пойдут к крещению, по первом представлении Евангельской истины их здравому смыслу.

В самом деле, какая противоположность между светом Евангельской истины и тьмой грубого шаманства! И чего бы, кажется, легче убедить шаманца переменить нелепое суеверие на непреложную истину святой веры! Так, большей частью, и судят издали, так отчасти судил и я. Но трёхмесячный опыт достаточен был для того, чтобы не умом только убедиться, а всей душой почувствовать всю глубину и силу слов Господа: никто же может приити ко Мне, аще не отец, пославый Мя, привлечет его (Ин.6:44), Есть шаманцы (не говорю о буддистах-ламайцах), которые сами не раз читали Евангелие и всё-таки не только не расположились к вере в Евангелие, но ещё к каким-то непонятным изуверством стоят за своё суеверие. Такие явления, понятные истинным христианам, разрушают всякую уверенность в достаточности собственных наших сил к обращению суеверов и побуждают больше всего молить Господа, чтобы Он Сам, ими же веет судьбами, привёл заблудших на путь правый и просветил светом Своего Евангелия».

С крепкой верой в Божественную помощь, одушевлённый апостольской ревностью приступил преосвященный Вениамин к организации миссионерского дела в Забайкальской области, где до него не было правильно организованной миссии. Миссионерская деятельность приходских священников, занятых приходской службой, не находивших себе достаточной материальной и нравственной поддержки, была вообще мало успешна. Первым делом преосвященного было открытие миссионерских станов с назначением в них особых миссионеров. При станах были устроены церкви с помещениями для миссионеров и таких станов было устроено 11. С каждым годом число станов постепенно увеличивалось. Материальные средства для миссии преосвящ. Вениамин нашёл в частных пожертвованиях⁶⁵, а с 1866 года – в пособиях со стороны миссионерского общества⁶⁶. Своими письмами о Забайкальской миссии преосвященному удалось возбудить в обществе сочувствие к ней, которое выразилось в благотворительности миссии со стороны некоторых состоятельных лиц. Нашлись вскоре и такие лица, которые на призыв первого начальника миссии отозвались предложением трудиться с ним на поприще миссионерского служения. Архимандрит Мелетий, архимандрит Вениамин, игумен Платон, иеромонахи Антоний и Феодосий, протоиереи Малков, Никольский, священники Литвинцев, Стуков и другие с ревностью принялись за святое дело⁶⁷. Сам преосвященный начальник принимал деятельное участие в просвещении христианством инородцев обширного Забайкалья. Из Посольского монастыря, который был главным миссионерским станом и местом пребывания начальника миссии, он предпринимал неоднократные миссионерские путешествия, проповедуя слово Божие язычникам, утверждая новообращённых, оживляя духом ревности миссионеров и руководя их своими опытными советами и наставлениями. При такой энергичной деятельности преосвященного Вениамина Забайкальская миссия в шестилетний период его управления приобрела православной церкви до 1850 человек⁶⁸, Приобретение это представляется очень значительным, если обратить внимание на те препятствия, какие представлялись на пути обращения Забайкальских инородцев. Стоит развернуть любой отчёт преосвященного Вениамина, или прочитать несколько страниц из записок его сотрудников, чтобы видеть, с какими трудностями приходилось бороться проповедникам Христовой веры в Забайкальской области. К таким трудностям относятся: кочевой быт инородцев, преследование новообращённых со стороны языческих начальников и в особенности противодействие лам. Старания преосвященного устранить эти преграды к просвещению инородцев представляют замечательную черту в его миссионерской деятельности. Устрояя станы преимущественно в таких местах, к которым бывает наибольший прилив кочевых инородцев и где удобно завести селение, располагая их через миссионеров к оседлой жизни, ходатайствуя пред гражданским начальством о наделении ново-крещёных землёй, преосвященный Вениамин постепенно устранял препятствия к обращению инородцев, которые заключались в условиях их кочевого быта⁶⁹. Направляя деятельность миссии к водворению среди инородцев русского оседлого быта, который был лучшим средством к успешному утверждению их в вере, преосвящ. Вениамин имел в виду и государственные интересы, но, к сожалению, эта высокая, патриотическая деятельность его в то время не встречала должного сочувствия. Для устранения вредного влияния на новообращённых со стороны языческих властей архипастырь миссионер хлопотал о том, чтобы в степных думах были заседатели из христиан для защиты от обид и притеснений, каким подвергались новые члены церкви Христовой. Представительство христиан в думах в значительной мере ослабляло враждебные отношения язычников к ново-крещённым⁷⁰.

Но главным подвигом преосвященного Вениамина в борьбе с препятствиями миссионерству в восточной Сибири были его старания устранить противодействие христианской проповеди со стороны сильного ламства. В 1863 году он представил высшему начальству записку «о ламском идолопоклонническом суеверии в Восточной Сибири», в которой указал на вредные последствия положения 1863 года о ламском духовенстве. Содержание записки, подробной и обстоятельной, сводится к следующему⁷¹, Положение составлено в духе, покровительственном ламству, потому что правительство приняло на себя обязанность содержать лам, поддерживать языческие капища и утвердило правила ламского суеверия, определив наказания за нарушения их. Сделанные в положении ограничения ламского произвола существуют только на бумаге, потому что наблюдение за исполнением ограничений поручено самим тем лицам, которым предписываются ограничения. В основе положения лежит неправильная мысль, что ламство есть буддизм, что ламы между бурятами то же, что священники у христиан. Положение о ламайском духовенстве оказывается вредным, потому что, утверждая язычество, вредит распространению христианства, держит народ в неподвижности кочевой жизни и поддерживает сочувствие к интересам, вредным для России. В заключение, указав меры к ограничению ламского произвола, записка выражает надежду, что изложенные в ней сведения и соображения не будут оставлены без внимания. Борьба с ламством причинила ревностному архипастырю-миссионеру много нравственных страданий. Тяжело было ему видеть, как с трудом созидаемое святое дело обращения бурят в Христову веру разрушалось ламами, так что чем шире распространялось христианство среди бурят, тем сильнее сказывалось противодействие лам. «По той мере, – писал преосвященный в своём отчёте о состоянии Забайкальской миссии в 1866 году, – как истины христианства через проповедь стали распространяться между бурятами, – и враги стали хитрее: от чего прежде они смыкали уста, на то теперь уже готов ответ. Пользуются большей частью способом ассимиляции: христианские понятия о Боге усвояют своим богам, а Шигмуни-Будду, основателя буддизма, выдают за одно лицо с Христом-Спасителем. Иезуиты в Индии пользовались этим для привлечения язычников к католичеству: наши ламы употребляют сие средство для удержания язычников в своём суеверии. Даже некоторые обряды, по-видимому, заимствованы ламами от православной церкви, таковы, например, торжественные ходы с кумирами вокруг дацанов, с остановками как бы для служения литий, такие же ходы на поля по случаю бездождия и проч. Наконец, ламы стали внушать бурятам, что хотя русская вера есть первая вера, однако для бурята, рождённого в ламской вере, не только обращение к ней, но и слушание миссионера есть тяжкий грех и что крестившиеся будут наказываемы Буддами до трёх поколений». В своих официальных отчётах преосвященный постоянно и настойчиво указывал правительству на чрезмерное, противозаконное размножение лам у бурят в Забайкальской области, раскрывал вред, какой они приносили миссионерству, и впоследствии он достиг того, что ламы были ограничены в своей вредной, противохристианской деятельности⁷².

Преосвященный Вениамин положил прочное основание миссионерству в Забайкальской области своими заботами об учреждении школ при миссиях. Им был выработан учебный курс и план занятий в этих школах, сообразный с нуждами инородцев и потребностями миссии. Главная центральная школа устроена им при Посольском монастыре, где обучение велось первоначально на бурятском языке, а потом постепенно переходило к преподаванию на русском. Ученики разделялись на два отделения: старшее и младшее. Первые обучались: чистописанию, св. истории, пространному катехизису, объяснению богослужения, церковному пению, арифметике, русской грамматике, географии, русской истории и книжному монгольскому языку. Младшие учились: русскому чтению и письму, молитвам, начаткам христианского учения, некоторые чтению и письму монгольскому и пению. За недостатком учителей, преосвященный сам преподавал иногда в старших классах закон Божий. Из этой школы вышло несколько полезных сотрудников миссии, подучивших впоследствии сан священства и звание миссионера и учителя миссионерских школ. В Посельском монастыре была устроена иконописная мастерская, в которой, инородческие дети обучались иконописанию. Заботами архипастыря была заведена при монастыре богадельня для престарелых и больных бурят.

После шестилетнего управления Забайкальской миссией преосвященный Вениамин 18 марта 1868 года был перемещён на самостоятельную кафедру епископа Камчатского, Курильского и Алеутского. Призванный насаждать и утверждать св. веру в обширной Камчатской епархии, он явил себя достойным преемником знаменитого миссионерской деятельностью первосвятителя Камчатского Иннокентия Вениаминова. С успехом действовавшая в продолжение ста с лишним лет, Камчатская миссия успела распространить христианство среди камчадалов, но усвоение ими веры было ещё слабое. Об утверждении обитателей Камчатки в правилах христианской веры особенно заботился преосвященный Иннокентий; это же имел в виду и его преемник. В первый же год, по вступлении своём на Камчатскую кафедру, преосвященный Вениамин объехал большую часть своей новой обширнейшей епархии, устрояя повсюду порядок в клире и просвещая учением Христовым паству. Ревностно заботился архипастырь и о распространении христианства среди смешанного инородческого населения Амурского края, где продолжала действовать миссия, учреждённая в 1856 г. Он посещали, самые отдалённые миссионерские станы, всюду наставляя деятелей миссии не только крестить инородцев, но и учить их удобопонятно истинам веры, открывать школы и учить детей грамоте. Преосвященного Вениамина сильно занимала мысль перенести православную миссионерскую деятельность в Манчжурию. С этой целью он заботился об изучении маньчжурского языка в Благовещенской семинарии, выписывал из Пекина книги св. Писания, переведённые членами Пекинской миссии на маньчжурский язык, ходатайствовал пред св. Синодом об отпуске средств на перевод и напечатание в Пекине православного катехизиса на маньчжурском языке. Среди маньчжуров обнаружилось стремление к христианству. Маньчжуры и китайцы весьма часто сами приходили в дом русского епископа (в Благовещенске) и заводили с ним разговоры о вере. Когда на русскую территорию перешло до четырёх тысяч корейцев, преосвященный озаботился обращением их ко Христу, поручив это дело двум миссионерам. Из отчётов о деятельности Камчатской миссии видно, что в продолжение трёх лет было крещено 807 корейцев. Для поселившихся на Амуре близь Благовещенска корейцев преосвящ. Вениамин построил храм и учредил школу в корейском селении Благословенном. В 1870 г. амурская миссия состояла уже из 4-х станов.

В марте 1873 года преосвященный Вениамин был переведён на кафедру Иркутскую на место скончавшегося архиепископа Парфения, под руководством которого он начал своё миссионерское служение. По близкому знакомству с населением восточной Сибири, глубокой опытности в миссионерском деле и уменью вести его новый Иркутский архипастырь был достойным и желанным преемником преосвященного Парфения. Ко времени прибытия преосвященного Вениамина на Иркутскую кафедру почва для сеяния слова Божие среди Иркутских инородцев была уже значительно возделана трудами его предместника, архиепископа Парфения, в 12-летнее управление которого Иркутской епархией было устроено 11 станов и просвещено крещением 7174 бурята. Надлежало продолжать начатое дело и начатому делу дать такую постановку, которая обеспечивала бы успех его. Преосвященный Вениамин со свойственным ему умением и энергией выполнил эту задачу. Прежде всего он назначил для непосредственного управления Иркутской миссией особого начальника. Должность начальника возложена была на архимандрита Мелетия, с отличной ревностью трудившегося под его начальством, в Забайкальской миссии. Затем преосвященный позаботился расширить деятельность миссии устройством новых станов, которых было открыто восемь. При миссионерских храмах были устроены школы для бурятских детей с общежитиями. Устройством общежитий обеспечивался больший прилив учащихся в школы, так как, при отдалённости населённых мест от храма, затруднительно было для детей хождение в школу. Кроме школ, заботливостью архипастыря открыто много новых приходов, построены сотни приписных храмов и молитвенных домов, что давало возможность богослужением и таинствами утверждать новообращённых в вере. В миссионерской деятельности преосвященного Вениамина обращают также на себя внимание его заботы о переводе церковно-богослужебных и назидательных книг на бурятский язык. Для ознакомления с лучшими способами перевода на инородческие языки архимандрит Мелетий был нарочито командирован в Казань, в тамошнюю Переводческую комиссию. Вопрос о богослужебном употреблении переводов на инородческие языки поднят был преосвященным Вениамином на бывшем в июле и августе 1885 года собрании Сибирских епископов. На этом съезде он высказал своё убеждение, что существующий перевод церковно-богослужебных книг на книжно-монгольский язык, сделанный в 50-х годах, далеко не может быть признан удовлетворительным. Съезд, выслушав заявление архипастыря, постановил обязать миссионеров Иркутской и Забайкальской миссий заняться исправлением существующего перевода церковно-богослужебных книг и составлением новых переводов, с применением их к живому разговорному языку, употребляемому в районах их миссионерской деятельности.

Близко принимая к сердцу миссионерское дело, преосвященный Вениамин и при существовании отдельного начальника миссии ежегодно обозревал миссионерские станы и каждая поездка его сопровождалась приобретением значительного числа чад православной церкви, при чём архипастырь в каждой миссионерской церкви совершал торжественное богослужение, привлекавшее множество крещёных и не крещёных бурят. Но не одной только торжественностью богослужения привлекал к себе крещёных бурят архипастырь. Своей необыкновенной добротой, ласковостью и простотой обращения он приобрёл себе уважение даже и у язычников, ближайшим последствием чего было то, что его христианская проповедь, отличавшаяся задушевной простотой, проникнутая глубокой любовью к седящим во тьме людям, невольно располагала их к принятию Христова учения.

Неутолимая, самоотверженная деятельность преосвященного Вениамина дала благие плоды. Во время его управления Иркутской епархией в одной только Иркутской миссии было просвещено св. крещением 34.283 чел. обоего пола⁷³. Неожиданная кончина его 2 февраля 1892 года была великой утратой для православной миссии и вообще для русской церкви. «Это был муж, – скажем словами прекрасной характеристики отчёта Православного миссионерского Общества, – глубокого, многосторонне-образованного ума и высоко-подвижнической жизни, все свои богатые духовные дарования положивший на дело служения Евангельскому благовестию во языцех Мунгальских и наилучшему устроению сего святого дела. В глубоком сознании правоты и величайшего государственно-церковного значения, какое, несомненно, имеет православная миссия, архипастырь мужественно и неутомимо боролся с препятствиями, какие с многих сторон воздвигаемы были явными и тайными врагами миссии и, с Божией помощью, он препобеждал многие из сих препятствий».

В речах, сказанных по поводу кончины преосвященного Вениамина в Иркутске, лицами, знавшими близко почившего архипастыря, ярко обрисованы некоторые черты его, как миссионера. О любви его к миссионерскому делу о. протоиерей А.А. Виноградов говорил: «это было твоё любимое дитя, о котором думал ты день и ночь, это было твоей любимой темой беседы со всеми людьми, могущими оказать содействие миссии, или воспрепятствовать ей; об этом предмете ты счёл долгом и имел счастье беседовать с Наследником русского престола. Единственный предмет, который мог вывести тебя из Твоего всегдашнего спокойного состояния духа, это противодействие христианской миссии, со стороны тех, которые по своей должности обязаны заботиться об её процветании»⁷⁴.

О глубоком понимании преосвященным Вениамином задач миссионерства инспектор Иркутской семинарии И.Л. Брызгалов говорил: «Волею Божией поставленный на поприще своей деятельности сюда, в полуинородческую Восточную Сибирь, ты с истинно-русской точки зрения определил свою задачу. Ты тридцать лет проводил в жизни своё твёрдое убеждение, что быть русским, значит, прежде всего, быть православным христианином, и чтобы инородцы Сибири сделались настоящими детьми русского отечества, для этого им необходимо прежде всего стать православными. Ты всегда прямо и открыто заявлял, что этого требуют самые дорогие интересы отечества, что к этому должны быть направлены все усилия не только церкви, но и правительственной власти и всего русского общества. Ты ставил великую задачу! И ныне, после бесчисленных, подъятых тобой трудов, после многолетних усилий, далека от осуществления твоя заветная мысль – видеть всё население Сибири христианским. И ныне ещё распространено в образованном обществе странное для христианина и русского человека мнение, что гуманность требует сохранения племенных особенностей инородцев, сохранения и развития оригинальных начал их жизни, в том числе религиозных языческих верований. А как мало это общество сочувствовало твоим идеям в начале твоей просветительной деятельности! Какое равнодушие к христианству, какое полное непонимание государственных русских задач господствовало тогда в нём! Как от этого должен был страдать ты, православный архипастырь! Как глубока была твоя скорбь истинного христианина! Как оскорблялось твоё патриотическое чувство! Как сильно тебя мучило сознание, что труднее и важнее борьба с предрассудками русских образованных людей, чем борьба с языческими суевериями инородцев. Но крепка была твоя вера в торжество истины, и ты обеспечил его... В умах, тобой направленных, твоя мысль будет жить, развиваться; в сердцах, тебе преданных, будут гореть зажжённые тобой чувства; воля твоя будет двигать созданные тобой силы»⁷⁵.

История нашей отечественной церкви, без сомнения, отведёт преосвященному Вениамину весьма почётное место в ряду тех иерархов, деятельность которых оставила глубокий и видный след.

Печатаемые ниже «Мысли» Высокопреосвященнейшего Вениамина († 2 февраля 1892 г.) высказаны около тридцати лет тому назад в бытность Владыки Иркутским викарием и начальником Забайкальской миссии и извлечены из его письма к секретарю Петербургского Миссионерского Общества Е.С. Б-ку (от 5 июля 1866 г.) и отчёта о действиях Забайкальской духовной миссии за 1865 год⁷⁶. «Мысли» касаются весьма важного в миссионерской практике предмета и представляют особый интерес, как голос лица, близко поставленного к миссионерскому делу и практически с ним знакомого. Доселе обстоятельства не благоприятствовали учреждению Православного Миссионерского Института, но это не значит, чтобы мысль о сем Институте была обречена на постоянное незаслуженное забвение. Как мысль сама по себе живая и плодотворная, она может снова возникнуть и даже потребовать ближайшей, детальной разработки в недалёком, может быть, будущем... Нет сомнения, что мнение лиц, подобных Высокопреосвященному Вениамину, должны быть приняты в соображение при возникновении попыток к практическому осуществлению мысли об учреждении в России Миссионерского Института. Ред.

* * *

... Что касается до приготовления миссионеров, то призовём в свидетели опыт иностранный и свой, русский. Единственное заведение, где сами азиаты приготовляются к миссионерскому служению, есть училище пропаганды в Риме; но у англичан, немцев и американцев миссионеры приготовляются из своих; но самые воспитанники римского училища пропаганды ничуть не заменяют собой европейцев-миссионеров, а только служат им помощниками. В России инородцев приготовляли⁷⁷ к миссионерской службе в крещенской школе в Казани и в недавнее время в Вятской семинарии. Из воспитанников крещенской школы никто не известен по миссионерской деятельности. Вятскую семинарию я ревизовал в 1856 г., спустя 15 лет после того, как по ходатайству преосвященного Нила, когда он был ещё Вятским епископом, стали обучать там черемисов с миссионерской целью. Из десяти человек, ежегодно поступавших в семинарию, в пятнадцать лет кончил курс только один; прочие или были неспособны, или заимствовали от русских одно худое, не усвоив доброго. Но и кончивший курс не с уважением принят был черемисами: им смешным казалось, что такой же черемис, как и они (т. е. человек не белой кости), будет учить их. Здесь протоиерей Доржеев, несмотря на то, что вышел из лам и принял крещение по искреннему убеждению, также неуважаем бурятами и ламы нарочно распускают про его прежнюю жизнь разные сплетни. Русские миссионеры гораздо более уважаются бурятами. Но я уже писал Вам, что я не против приготовления инородцев к миссионерскому служению. В следующем году надеюсь ещё одного мальчика выпустить на службу в миссии из своих Посольских воспитанников. Миссионерам всем давно заказано искать способных мальчиков из инородцев для приготовления в миссию, потому что обучать неспособных значит напрасно тратить мне и монастырские и свои деньги (пищу они получают от монастыря, одежду от меня). В Иркутской семинарии есть четыре вакансии для инородцев: и преосв. Евсевий и преосв. Парфений искали охотников и – не находили; был один, но оказался мало способен. И, во всяком случае, они никак не могут устранить собой нужду в русских миссионерах; они могут действовать только под рукой. Если в духовенстве в России не находится ревнителей миссионерского дела, посылайте нам светских: мы и их примем с равной любовью. Я держусь одного мнения, что без Миссионерского Института не иметь нам достойных миссионеров.

* * *

... В настоящее время (в 1865 г.) на Алтае на каждый миссионерский стан причитается около двух тысяч язычников, за Байкалом – около десяти тысяч. Чтобы сравнить число миссионерских станов за Байкалом с числом, их на Алтае, применительно к числу нуждающихся в просвещении язычников, здесь необходимо открыть не менее, как шестьдесят станов. Но где же найти людей на такое число станов?

Главное затруднение в этом отношении состоит: для желающих поступить в Миссию в совершенной не подготовленности к миссионерскому служению, а для Епархиального Начальства, вызывающего в Миссии, в неизвестности лиц, изъявляющих желание служить в Миссии.

Имея это в виду и подготовляющиеся материальные средства для развития, миссионерского дела в России, позволяю себе обратить внимание духовного правительства на учреждение предполагаемого Миссионерского Института, который вполне может устранить это важное затруднение; вместе с тем осмеливаюсь изложить вкратце основания к этому важному учреждению, насколько позволяет мне четырёхлетний мой опыт.

Чтобы не иждивать лишних средств, нужных для миссий, на одно подготовление к миссионерскому служению и не обязывать Института к тому, что было бы не под силу ему, как учебному заведению, и во вред основательному изучению того, чему он научить может, весь курс Института должен ограничиться изучением двух книжных языков – Татарского и Монгольского, с кратким очерком книжных же Магометанства и Буддизма и Медицины. Изъяснюсь подробнее.

Все почти русские инородцы, нуждающиеся в христианском просвещении от Миссий, делятся на два главных племени: Татарское и Монгольское. Татары населяют Крым, Кавказ, Казанскую, Симбирскую и Оренбургскую губернии, Киргизскую степь и Алтай. К Монгольскому племени принадлежат: Саратовские, Астраханские и Алтайские Калмыки и Иркутские и Забайкальские Буряты. Прочие племена почти все уже приняли христианство, и, если есть небольшое число между ними некрещёных, то они не требуют училищного занятия их разнообразными языками, по своей малочисленности и по знакомству их, обусловливаемому самою малочисленностью их, с языками русским, или татарским, или монгольским, как языками большинства, среди которого они обращаются. Во всяком же случае, обучение многим языкам малочисленных племён, не имеющих грамоты, было бы не под силу учебному заведению, вдали от них находящемуся, и бесцельно, при требовании для каждого: из них не более одного миссионера.

Самые татарский и монгольский языки слишком разнообразны в разных местностях, чтобы учебное заведение могло обучить разговорному языку всех сих местностей. Но книжный язык служит корнем для всех разветвлений его в разных наречиях. Потому основательно изучившему его не будет уже труда практически изучить производное наречие, в какой бы местности ни пришлось ему действовать.

Магометанство и Буддизм, особенно последний, от смеси с древними религиозными верованиями, также слишком много имеют различных изменений в устах народа разных местностей. Изучить все их в учебном заведении, вдали от практики, было бы непосильным трудом. Для выступающего на практику довольно иметь ключ к ним в обзоре магометанства и буддизма, как они исповедуются учёными книжниками.

Изучением медицины или медицинской практики желалось бы сделать из миссионеров не столько теоретиков-медиков, сколько практиков-фельдшеров. Во всяком случае, знание её столько же важно для миссионера, если не более, как и знание самого инородческого языка.

Всё прочее, относящееся к миссионерской практике, и легче, и скорее, и основательнее может быть узнано на месте самого миссионерского служения.

Для основательного преподавания всех означенных предметов потребуется не более трёх профессоров, которых найти не трудно в самом духовном ведомстве, и не более двух лет, – чтобы продолжительностью приготовления к миссионерскому служению не отбить охоты к самому миссионерству.

Разделение учебного времени на два одногодичных курса даёт возможность каждый год снабжать миссии способными воспитанниками, а разделение самих воспитанников также только на два отделения (Татарское и Монгольское) избавит от затруднения при распределении их по местам служения.

Более обширное развитие Института должно зависеть от дальнейшего, развития самого миссионерского дела.

Само собой разумеется, что поступать в Институт, должны юноши на столько развитые общим образованием, чтобы были способны к обучению в Институте, и, если будут светские, на столько знали Богословские предметы, сколько требуется по крайней мере уставом гимназий или духовных уездных училищ, всё же вообще должны быть с известным религиозным настроением, и не моложе двадцати лет, когда больше может быть ручательств за прочность религиозного направления.

Печатаемый ниже «походный журнал священника Усть-Майской Матфиевской церкви, Якутской Епархии, за 1893 год» представляет много любопытных черт для знакомства с теми крайне тяжёлыми условиями, среди которых в наших сибирских окраинах совершается не только проповедь Евангелия инородцам-язычникам, но и утверждение их в преподанном им Св. учении через Богослужение и Св. Таинства. На четыре почти месяца священник бросает свой дом и свою семью и пускается в путь по громадным, бездорожным снежным пространствам – то на лошадях, то на оленях, то в повозке, то верхом, в пургу и страшный мороз, затем чтобы там, в некоторых весьма отдалённых местах, куда предположительно могут в известное время собраться бродячие тунгусы и якуты, поучить их вере Христовой, преподать св. таинства некоторым из них, привить им предохранительную оспу... Сколько надобно было иметь мужества, терпения и самоотвержения для того, чтобы, предприняв сие путешествие, преодолевать препятствия, на каждом почти шагу воздвигаемые стихийными силами суровой, негостеприимной природы. И как просто, как скромно описываются изо дня в день эти, наводящие на глубокое раздумье приключения безвестного труженика, священника-миссионера! «Делали из лесин и хвойнику „живой“ мост для переправы через реку... Ночевали па снегу, под открытым небом... От холода св. миро замёрзло... Олень мой при переправе бросился со всех ног вперёд и я упал в воду» и т. д. и – ничего похожего на ропот или жалобу: как будто всегда и везде так бывает и так должно быть тому. Да, глубокое сознание долга одушевляло автора «походного журнала» – о. миссионера, побуждая его со спокойствием и ясностью духа относиться ко всем невзгодам его многотрудного служения. А как многозначительна и содержательна эта, например, простая запись в походном журнале: «Сегодня 29 взрослым и 33 младенцам была привита предохранительная оспа. Прививке тунгусы были очень рады». Ещё бы – не рады. Ведь оспа, это – настоящий бич Божий, ежегодно почти производящий среди наших Сибирских инородцев (и не одних только сибирских) поистине ужасные опустошения. Инородцы нередко мрут тысячами и – несть помогаяй им. Какой, в самом деле, доктор или фельдшер решится ехать в эти края спасать от оспы кочевников-тунгусов или якутов, обрекая себя на всевозможные лишения и иногда подвергая опасности самую жизнь свою. Но если сего не могут почему-либо делать лица, получившие специально-медицинское образование, то это делает православный священник-миссионер, который давно научился лишатися во всём, давно уже отвык от сколько-нибудь сносных условий и удобств цивилизованной жизни. Отвык... но каких нравственных мук стоила эта «отвычка» человеку более или менее образованному, вышедшему из той же среды и из той же самой школы, из которой доселе выходили и выходят прочие его собратья и сослужители, трудящиеся на пастырском поприще в других местах, при иных неизмеримо лучших, благоприятных условиях!.. И не лежит ли на сих собратьях, поставленных во всех отношениях в более счастливые условия жизни и деятельности, сугубая священнейшая обязанность, всячески – и нравственно, и материально – поддерживать тех тружеников благовестия Христова, которым указано место служения в сибирских тундрах и тайге и которые в своей деятельности являют столько опытов самоотречения и нравственного подвижничества? Ред.

3 марта, среда. Сегодня, после напутственного молебна, около полудня, я с псаломщиков выехал на двух обывательских одиночках к первому станку по Аянскому тракту, по направлению к урочищу Нелькану. Кладь отправлена вперёд ещё накануне на четырёх лошадях, нанятых тунгусским обществом. Дорогу пурга ещё за несколько дней замела и мы с трудом на станок прибыли к полночи.

4 марта. Сегодня утром мы поехали далее на лошадях, запряжённых в простые кошевни. Я поместился в своей лёгкой дорожной повозке с окошечком для чтения в продолжение долгого, медленного и скучного путеследования по реке Мае до Нелькана. Повозка была необходима ещё потому, что, перед самым выездом, был я болен две недели и не выходил из дома, а дорога ныне, по рассказам, особенно трудная, по причине глубоких снегов. На четырёх своих лошадях тянемся шагом: дороги нигде не заметно, замело совершенно, так что кони с трудом месят снег и тащат с кладью сани, идущие глубоко в снегу. Сделав 15 вёрст, прибыли к тунгусу Гавриилу Винокурову – старику преклонных лет. Старик, видя, что путь наш затруднителен, помог нам добраться до 2 стана Уряхского, куда, протащившись 18 вёрст, прибыли к вечеру.

6 марта. Накануне, окрестив одного младенца, а утром исповедав и приобщив трёх человек, направились далее. С раннего утра шёл снег и стояла пурга, поэтому, предполагая, что далее дорога ещё будет труднее, оставили из клади на станке одну большую суму, которую должны отправить с задними попутчиками. С Уряха хозяин дома на подмогу нам дал одного коня; до ночлега было далеко. Дорогой взобрались на высокий и утёсистый берег Маи и кое-как, при сильном ветре, позавтракав, двинулись далее. Дороги не было даже следа, было одно снежное поле; поэтому проводник принуждён был на лыжах идти впереди и ощупывать тростью дорогу и вести коней. Временами и он, однако, сбивался с дороги, и лошади от устали то и дело останавливались. Наконец, к полночи, во время пурги, прибыли к Чабдинской станций. Тропинку на крутой и высокий берег станка замело, и мы по сумету, в потёмках кое-как взобрались на берег. Хозяина – крестьянина дома не было (уехал за 63 версты молотить свой хлеб), а дверь его хаты была замкнута, и деваться в ночную пору было некуда; поэтому, будучи хорошо знакомы с хозяином, мы принуждены были вывернуть пробой двери и войти в холодную избёнку. Наскоро развели в камине огонь и обогрелись чаем.

6 марта: Утром прибыли четверо тунгусов и все они исповедались, а к причастью не были готовы. У них совершён один брак. Сегодня решили дать отдых коням, поэтому остались дневать. К вечеру, вслед за нами, прибыл один скопец, едущий в Юдомскую станцию; он нам передал, с каким трудом ехал, и как от наших четырёх возов и следа не осталось – замело в короткое время.

7 марта. Утром двинулись далее. С Чабды на одном коне помог нам тунгус Афанасий Никифоров. Сегодня, сделав 38 вёрст, ночевали за 3 вер. за Улукучном.

8 марта. Сегодня, сделав 28 вёрст, прибыли к станции Чая. Дорога Заметена снегом в виде больших гряд, что особенно затрудняло коней. Хорошо, что и сегодня один из жителей – тунгусов помог нам на одном коне. Лошади наши прибыли к ночлегу совершенно мокрые и усталые, а тут ещё корму нет для них. В нынешнем году по Мае сена мало, поэтому некоторые хозяева кормят свой скот тальником.

9 марта. Сегодня, сделав 42 версты, прибыли в Юдомскую станцию. С половины дня шёл снег, который затруднял нашу дорогу. Сегодня тоже помогли нам на одном коне.

10 марта. Сегодня, проехав 30 вёрст, прибыли к Хандынской станции. С Юдомской станции на одном коне провожал нас тунгус Лука Бубякин.

11 марта. Сегодня, сделав 35 вёрст, ночевали в 7 вёрстах за Лохандинской станцией.

12 марта. Сегодня, сделав 22 версты, часу в 5-м вечера прибыли на Кумахинскую станцию.

13 марта. Сегодня, желая дать отдых лошадям, решили выехать попозднее, Пользуясь этим случаем, я вёл беседу с проживающим на Кумахинской станции скопцом И. Шанковым и его матерью. Часу во 2-м дня двинулись далее и, сделав 22 версты, ночевали в 7 вёрстах за Аимом, в тесной юрте одного тунгуса. Здесь был один причастник и четыре исповедника. Вообще ныне по Мае говеющих мало: тунггусы ошиблись в счёте дней и не приготовились к принятию Святых Таин, а ждать их причту на стоянках не позволяют условия дороги. Наше путешествие с Усть-Маи до Аима было особенно трудное, потому что ранее нас, в близком времени, проездов не было и потому не была проложена дорога. С Аима наш путь должен облегчиться: олени купца Жиркова, по доставке чаёв через Чалаху, уже возвратились обратно в Нелькан и нам утоптали дорогу.

14 марта. Сегодня, сделав 23 версты, расположились ночевать за ст. Березино. Здесь встретила нас одна тунгусская семья, у которой надобно было крестить одного младенца. Сегодня с Усть-Маи – первая ночь под открытым небом. Коней отпустили на подножный корм, и они должны были доставать себе траву из-под глубокого снега. Так как мы прибыли ночью, то крещение отложили до утра. Утром, перед отъездом, несмотря на холод, приступили к крещению. Младенец оказался ранее погружённым, оставалось только дополнить крещение. Из тесной тунгусской урасы огонь убрали с средины к дверям; посреди урасы поставили два оленьих ящика на поленьях, а наверх их требный ящик, что заменило нам стол. От холоду св. миро замёрзло, поэтому его пришлось отогревать вместе с прозябшими руками.

15 марта. Сегодня проехали только 19 вёрст и ночевали под открытым небом, не доезжая 2-х вёрст до ст. Тархова.

16 марта. Сегодня проехали Тархово и Ингили и за Се-лендой, в 5 вёрстах, остановились у тунгуса Петра Наумова.

17 марта. Сегодня, желая дать отдых коням, мы решили продневать. Здесь нас ожидали два семейства тунгусов. Вечером всем читалась брошюрка «Поучение о православной вере» на якутском языке: о Боге, о творении, промышлении, явлении Спасителя и его жизни и учении, чудесах, страдании, смерти, воскресении и вознесении на небо.

18 марта. Утром, исповедав 7 человек тунгусов, двинулись далее и, сделав 35 вёрст, ночевали в местечке Догуяр.

19 ма.рта. С утра, проехав 28 вёрст, прибыли в местечко Аппая. Дорога отсюда идёт по протоку, который, весь в полыньях, но под утёсом мы себе нашли проход, занесённый массой снега. Деваться было некуда; несмотря на снег, потянулись по найденному месту. Лошади по брюхо проваливались в снег; высвобождая себя, они ещё должны были тащить тяжёлые воза, которые вязли в снегу. Таким, образом, с большим трудом мы кончили объезд и спустились на лёд, где снег был выдут ветром; тут для коней новая беда: скользят и падают и с большим трудом двигают воза. Проехали немного – опять сугробы снега, наметённые пургой, и коням предстоит новая работа. Проехав таким образом вёрст шесть, остановились ночевать на открытом месте. Жителей близко не было, поэтому намаявшихся и голодных лошадей отпустили на подножный корм.

20 марта. Сегодня, проехав 35 вёрст, прибыли к местечку Хахыр. Здесь было 1 крещение и 3 причастника.

21 марта. Сегодня проехал 33 версты, остановились ночевать под открытым небом вблизи Семипроточной станции.

22 марта. Сегодня, сделав последних 43 версты, приехали в урочище Нельканское. Не успели въехать, – слышим благовест в часовне. На наш вопрос о благовесте, нам ответили, что приехавший с Аяна, заштатный священник. Михаил Репин, для говения и Св. исповеди, в ожидании: меня, служит вечерню Великого Понедельника.

С 23 марта по 18 апреля в Нельканской часовне службы страстной седмицы и пасхальной, воскресных и праздничных дней мной отправлялись неопустительно. В продолжение всего этого времени было 8 крещений, 52 причастника и один брак. Как по Мае, так и в Нелькане читалась упомянутая брошюрка, кроме сего на понятном тунгусам якутском языке велись с ними беседы разнообразного содержания, применительно к обстоятельствам.

18 апреля. Сегодня, с Божией помощью, решили ехать на верховых оленях в Учурские края. Доставить туда нас взялся новый тунгусский староста Бытальского бродячего рода Константин Стручков. Мы заняли под себя, особо от подрядчика, 16 оленей для вьюков, да одного верхового – я, а другого – псаломщик. У подрядчика было 11 оленей, всего было 27 оленей. За нашу доставку подрядчик взял с общества тунгусского только (рублей на 50) двух оленей, а нам самим на эту сумму никого бы не нанять. Вьючных оленей отправили ранее, около полудня, а сами, отслужив путевой молебен и простившись с гостеприимными Нельканцами, на верховых своих оленях пустились догонять передних и, сделав 18 вёрст, прибыли на место Крамкин.

19 апреля. Желая на хорошем кормовище достаточно накормить оленей, остались дневать.

20 апреля. Сегодня собрались поздно, потому что долго искали потерянных оленей, поэтому, сделав только 10 вёрст, остановились за речкой Батомой.

21 апреля. Так как снег днём оттаивает, а ночью замерзает и олени не могут доставать себе корму достаточно в продолжение ночи, то сегодня выехали во 2-м часу дня и, сделав около 20 вёрст, остановились ночевать на склоне одной горы. Дорогой переехали мар – место безлесное, кочковатое и мокрое, вёрст в десять. Нужно заметить, что Нелькан около 5° южнее Якутска, а Учурские края ещё южнее, поэтому здесь климат теплее, чем в Якутске и весна приходит ранее: снег день ото дня тает быстрее на местах, открытых для солнечных лучей, а на хребтах и в местах, защищённых от лучей солнца, он держится долее. Сначала вскрываются мелкие ручьи и речки; когда же они дадут достаточное количество воды, то поднимается лёд и на больших реках, и они уже вскрываются позднее. Этим объясняется, почему во время путешествия с Нелькана в Учур встречаются места, покрытые снегом и наряду с ними места без снега или с ничтожным количеством льда. Езду по Мае причт делает в марте, в более холодное время, чем время в последних числах апреля, когда устанавливается поездка с Нелькана в Учур. Поэтому по Мае в марте снег был цел и можно было ехать на санях, хотя в последних числах и здесь снег значительно подтаивает, а в конце апреля, с приближением весны, по местам снегу не было или было мало, и ручьи и речки вскрывались.

22 апреля. Имея в виду впереди снежный хребет и плохие отавы для оленей, мы здесь на хорошем кормовище решили продневать. К вечеру к нам прибыли тунгусы; когда они установили свои урасы и убрались, священник, при посещении их, читал им вышеупомянутую брошюрку на якутском языке, с дополнениями о кончине века, о будущем воскресении мёртвых, о страшном суде, об участи праведников и грешников. Затем изустно, на якутском языке изучались краткие молитвы: молитва Иисусова и Божией Матери. Наконец, объяснена необходимость, в случае крайней нужды, погружения младенцев в воду и сообщена по-якутски формула крещения.

23 апреля. Сегодня выбрались с места в 4-м часу дня. Рано ехать – трудно для оленей: днём подтаявший снег ночью замораживает и идти оленю по такому снегу рано утром невозможно.

24 апреля. Поднявшись в 11 часов дня, дорогой перевалили один хребет, покрытый местами снегом до 1,5 аршина толщины. К вечеру прибыли к речке Апкыджах, впадающей в Маймакан, которую бродом перейти было невозможно, поэтому устроили «живой мост»: свалили несколько лесин рядом и промежутки их заложили мелким ельником и хвоями, а затем по этому мосту все перешли. Думали – избавились от речки, но она впереди представляла ещё больше препятствий. Речка, оказывается, вышла из берегов и разлилась по лесной чаще и по ледяной поверхности. Олени брели в воде по брюхо и скользили по ухабистой ледяной поверхности дна. Вьюки до половины шли в воде. Я с псаломщиком, приладив седла и подтянув подпруги, ехал позади всех, боясь как бы не упасть в воду. У одного тунгуса олень поскользнулся и всадник упал в воду и, стоя в воде, он указывал нам, как миновать глубокое место. Несмотря на то, что кусты чащи цеплялись за нашу одежду и могли стащить нас в воду, мы перешли благополучно, и, проехав около 25 вёрст, остановились ночевать поневоле на болотистом месте. Далее ехать было поздно.

(Окончание следует).

25 апреля. Сегодня, сделав 8,5 вёрст, вышли на реку Маймакан; так как лёд Маймакана уже подняло, то мы поехали вверх по гористому берегу реки. Доро́гой пришлось переезжать один горный поток очень быстрый. Несколько вьючных оленей перебрели – было благополучно, но тут у одного нашего спутника – тунгуса олень поскользнулся и всадник свалился в воду. Винтовка, висевшая на его плече пошла ко дну, а самого его чуть-чуть быстрина не унесла с собой: вовремя он успел ухватиться за палку и был спасён. После такого случая мы, задние, не решились следовать по этому месту, а направились выше по течению искать более удобной переправы и, наконец, нашли старый мостик и по нему перешли благополучно. Проехав далее около 2-х вёрст, нашли удобное место для переправы через Маймакан: лёд хотя был поднят и разломан, но стоял плотно и спокойно; полое место у берега мы замостили сосняком и поспешно стали перебегать с вьючными оленями на другой берег. Некоторые из простых и вьючных оленей проваливались между льдинами и их приходилось вытаскивать, а один простой олень, отделившись от прочих, побежал было по мелким льдинам и не мог выбраться оттуда. Побежали к нему на помощь двое из тунгусов, но ближе 10 сажен не могли подойти и, накинув на него аркан, вытащили на лёд и чуть было не задушили. Переправа по льду для нас – дорога̀. Если не успеть в своё время перейти по льду, то ледоход надолго задержит, а время дорого. Может даже в других местах случиться так, что, не успев переправиться по льду, вы останетесь на низких местах и разлив реки мигом может затопить место, где вы находитесь. Перебравшись через Маймакан, наткнулись на её узкий проток, через который, устроив живой мост, перебрались благополучно и, продвинувшись ещё около 10 вёрст, остановились среди обширного мокрого мара, но богатого оленьей отавой; некоторые олени едва-едва дотащились, а иные остались доро́гой; при них оставлен человек, который должен был после их привести. Тунгусы на краю мара застрелили двух диких оленей и тем доставили нам свежее мясо.

26 апреля. Предполагая дать отдых уставшим оленям, сегодня решили дневать.

27 апреля. Сегодня проехали около 30 вёрст; доро́гой перевалили один хребет и через одну речку устраивали живой мост.

28 апреля. Сегодня, сделав около 30 вёрст, прибыли к устью р. Чумукана.

29 апреля. Сегодня проехали только 15 вёрст: задержались долго устройством через одну удивительно быструю горную речку «живого моста».

30 апреля. Сегодня встретили на пути две речки. Одну, подмочив свои вьюки, перебрели, а другую не посмели: текла по тайге, поэтому ни моста устроить, ни бродом перейти было невозможно, а поехали вверх по ней искать мелкого места и, до вечера не нашедши, остановились ночевать.

1 мая. Утром, проехав ещё версты две, нашли переправу и проехали всего около 30 вёрст.

2 мая. Утром, в 9 часов, тронулись далее. Доро́гой переезжали одну речку, текущую по тайге; вдруг мой олень, испугавшись от прибежавшей сзади Тунгусской собаки, кинулся со всех ног вперёд, и я упал в воду; хорошо, что оказалось место мелким. Проехав ещё немного, прибыли к быстрой горной речке Эсанга, нашли место поуже и, устроив «живой мост», начали переходить: сначала перевели двух вьючных оленей, затем мы с псаломщиком перешли пешком; между тем вода всё сильнее и сильнее напирала на наш мост. Когда намеревались вступить на мост задние, вдруг сильный напор воды переломил одну из нижних лесин моста, и мост наш обрушился в воду, и был унесён мигом. От моста остались перекрещёнными только две лесины, по ним тунгусы на плечах стаскали все вьюки, рискуя ежеминутно, при малейшей оплошности, сорваться и быть унесёнными быстриной. Оленей перегнали и, затем снова навьючив их, направились далее. Сегодня сделали около 20 вёрст.

3 мая. Сегодня сделали около 20 вёрст. Доро́гой перебрели три горных потока и две речки, через последние устраивали мост. При переезде, один вьючный олень с этого моста сорвался и повис на поводах, но его успели вытащить.

4 мая. Сегодня утром хотели – было ехать далее, но у псаломщика разболелась нога и он не мог ходить, поэтому – решили дневать.

5 мая. Сегодня псаломщику несколько лучше, но он с трудом сидел на седле, а тут ещё лесная чаща беспокоила его ногу и он временами от боли вскрикивал, что, конечно, неприятно действовало на всех едущих, а помочь не было средств. Жалею, что, в мою бытность в семинарии, нам не преподавали медицины. Сегодня, проехав около 20 вёрст, прибыли к местечку «Никола Тумула» и, к удивлению, здесь встретили русских людей. Оказалось, что это была поисковая партия Ниманской золотопромышленной компании. С декабря месяца 1892 года этой партией пробито до 16 шурфов по притокам Учура и Цумукана, но – пока результатов никаких.

6 мая. Утром тронулись далее; с нами на 29 оленях собрался и доверенный приисков с некоторыми своими рабочими к урочищу Хотунья. Всего было у нас до 70 оленей. Дул сильный ветер и моросил дождь. Всего сегодня сделали 10 вёрст.

7 мая. Сегодня, сделав около 20 вёрст, прибыли к верхнему течению р. Учура; доро́гой переходили один мост, с которого оборвался один олень и повис; успели перерезать повод и он вышел на берег.

8 мая. Сегодня сделали около 10 вёрст. Ехали более по кочковатому и мокрому мару.

9 мая. Утром, отслужив молебен Св. Николаю, поехали далее и сделали около 35 вёрст.

10 мая. Сегодня проехали около 25 вёрст, доро́гой перевалили два больших горных хребта.

11 мая. Сегодня проехали около 30 вёрст и прибыли к большой Эльге. Здесь встретили нас три урасы тунгусов, которым были говорены поучения на якутском языке и читалась упомянутая выше брошюрка.

12 и 13 мая. Дни эти провели на месте – Хатунья.

14 мая. Сегодня в полдень с прочими тунгусами направились далее и, сделав 15 вёрст, переправились на готовой байдаре через р. Уян и прибыли к Хатуньинской Николаевской часовне. Здесь, кроме некоторых якутов, прибывших с Нимана, никого не было.

15 мая. В своё время отправлена в часовне обедница и положенный дню молебен.

16 мая. Тунгусы постепенно начали съезжаться. Ранее они жили в окрестностях, при своих оленях.

17 мая. С сегодняшнего числа тунгусы приступили к говению; и мной было совершено 12 крещений.

19 мая. Сегодня 29 взрослым и 33 младенцам была привита предохранительная оспа, вывезенная мной с немалыми хлопотами из Якутска. Прививке тунгусы были очень рады, так как в ноябре и декабре 1892 года на Амуре, за Становым хребтом, свирепствовала оспа и жертвами её преимущественно были таёжные тунгусы; на Хатуньинское собрание эту заразу могли занести приезжающие с Нимана якуты, поэтому многие из тунгусов не явились теперь на собрание, боясь поветрия.

23 мая. Приобщено Св. Таин 46 человек. Во время говения, с 17 числа ежедневно в часовне совершались обедницы, после которых по частям читалась брошюрка «Поучение о православной вере», с некоторыми дополнениями. Пред причащением и после оного говорилось поучение о значении и плодах Св. Причастия и о достойном хождении и исправлении своей жизни.

26 мая. Ещё привита оспа 12 лицам.

27 мая. Сегодня, по просьбе тунгусов, отслужили молебен с водоосвящением и затем напутственный и направились на верховых оленях к плоту, который был устроен вёрстах в десяти ниже часовни.

28 мая. Сегодня утром, часа в три, отвалили от берега и, проплыв около 100 вёрст, остановились близ устья реки Уяна, впадающей в Учур. Здесь нас встретили тунгусы; у них было 2 крещения и все они (13) исповедались. Перед отъездом привита оспа 11 взрослым и 9 малолетним. Перед исповедью и причастием говорено поучение, разъясняющее силу и значение сих Таинств.

29 мая. В 9 часов утра поплыли далее и, сделав приблизительно около 100 вёрст, в 11 часов ночи остановились в 20 вёрстах, не доезжая до Учурской часовни. Воды по Уяну и Учуру ныне мало, поэтому плоты наши часто садились на мель, и нам плыть ночью было опасно.

30 мая. Утром, с зарёй, тронулись далее и, сделав 20 вёрст, приплыли к Учурской часовне. Здесь был напутствован один якут, ехавший с Нимана, и исповеданы 4 тунгуса, и 5-ти лицам привита предохранительная оспа. Так как вода Учура была на убыли, то мы к вечеру двинулись далее и, сделав 20 вёрст, остановились при устье р. Губин, где служили общий молебен.

31 мая. Утром сообщили, что недавно напутствованный мной якут умер. Время было дорого. К счастью, все наши плоты были вместе и мы все дружно принялись: кто за могилу, кто за гроб и в короткое время всё было готово, и, после христианского отпетия, умерший был предан земле. Затем тронулись далее и, сделав около 115 вёрст, остановились у самых порогов.

Июнь 1. Сегодня в 4 часа утра плоты тронулись и пороги миновали благополучно. Только, по мелкости воды, попадались подводные камни; к счастью, миновали их благополучно. Один, впрочем, плот вдруг попал на камень и завяз, а задний за ним плот столкнул его с камня и сам занял его место. После немалой возни, и этот успели освободить; далее плыли благополучно. 3 июня спустились в Алдан. На Алдане мы плот свой оставили и пересели в лодку, которая плыла в Усть-Маю за приёмкой оттуда хлеба. По Алдану плыли без всяких приключений, благополучно и 17 июня приплыли в Усть-Майское селение. Плывя по Алдану, совершили 26 крещений и 9 браков. Отпели к погребению 6 умерших. Было в это время немало причастников (313) и исповедников (46). Кроме того, 247 лицам разного возраста была привита предохранительная оспа.

В своей статье: «Школа для первоначального обучения детей крещёных татар В Казани»⁷⁹ Н.И. Ильминский между прочим говорит: «Мы рассчитываем на своих воспитанников, как на проводников христианского просвещения в массу крещёных татар. Поэтому стараемся, при главном христианском направлении, дать по возможности общее образование и языком Преподавания поставили язык татарский. Основанием и орудием школьного образования непременно должен быть родной язык, чтобы воспринимаемые учениками понятия религиозные, нравственные и научные сделались ясны и определённы для их ума и имели благодетельное влияние на их сердце и нравственное чувство. Русский же язык у нас (в крещено-татарской школе) есть один из учебных предметов, который они усвояют тоже через посредство своего родного языка». В другом месте, в предисловии к дневнику старо-крещёного татарина⁸⁰ Н. И-ч говорит: «успех христианского просвещение инородцев вполне будет обеспечен только тогда, когда сами они будут не пассивными только восприятелями наставлений, но передовые и более одарённые люди из среды их будут деятелями в распространении сего просвещения в целом племени... Предпочтительность туземных учителей и проповедников я основываю:

1) на силе единоплеменности, которая привлекает большое доверие и сочувствие народа;

2) на применительности: учитель, вышедший из среды инородцев, по себе знает меру и образ понимания своего племени;

3) туземец в самой дикой, родной дебри, в самом необеспеченном и скудном быту, будет чувствовать себя уютно, тогда как для иного человека будет ощутительно и тяжело отсутствие удобств цивилизованной жизни.

А потому даже в экономическом отношении полезно воспитать до степени миссионерского служения туземцев, не говорю уже о том, что сама справедливость требует возвышать до своего христианского и церковного уровня: тех инородцев, которые того заслужили бы по своей сколько горячей, столько же сознательной преданности делу христианства».

Смотря так на воспитанников казанской крещено-татарской школы и признавая как их, так и воспитанников других инородческих школ, устроенных по образцу казанской, более, подходящими учителями в начальных инородческих школах, Н.И. Ильминский всегда находил полезным и даже необходимым, кроме православно-христианского просвещения и церковности, по возможности, знакомить своих воспитанников и со светскими знаниями. Он только ставил непременным условием, чтобы дальнейшее развитие этих воспитанников, когда они делались уже учителями, или же, для продолжения образования, поступали в другие учебные заведения, происходило под непосредственным его наблюдением, или лиц, достаточно ознакомленных с его системой образования. Инородцев, обучавшихся в русских учебных заведениях, как светских так и духовных, он находил непригодными для занятия должностей учителей в начальных инородческих школах. Вот почему, когда бывшим казанским архиепископом Антонием было предложено председателю совета Братства свят. Гурия, епископу чебоксарскому Викторину, вместе со специалистами инородческого села (Н.И. Ильминским, Е.А. Маловым и В.Т. Тимофеевым); обсудить, насколько был бы полезен удобный, доступ в духовные училища и семинарию детям природных инородцев казанского края, то комиссия, составленная из вышепоименованных лиц, руководствуясь соображениями Н. И-ча о том, что инородческих детей нельзя помещать в русские училища и семинарии прямо из инородческой семьи и своеобразной обстановки, – отклонила это предложение. В подробно изложенном мнении комиссии, представленном на благоусмотрение бывшего архиепископа, высказываются различные опасения за любознательных, прилежных, религиозно-настроенных и нравственных инородческих юношей, попавших в кружок своих новых, русских товарищей. Во мнении комиссии ярко обрисовывается тот крайне симпатичный облик будущего инородческого учителя, о котором неоднократно беседовал этот незабвенный руководитель в деле инородческого образования, и в том же мнении вполне убедительно доказывается, насколько необходим бережный уход за таким искренно-верующим и глубоко-преданным своему делу учителем... Мы вполне убеждены, что этот облик так же, как и величавый нравственный образ самого руководителя, ещё более обрисуются, когда будет обнародована обширная переписка этого руководителя со своими воспитанниками.

Часто, когда в детских журналах и в книгах для народного чтения встречались статьи, в которых авторы с недостаточной осторожностью относились к народным верованиям и пытались объяснить научным путём то, что иногда и не поддавалось такому объяснению, Н.И. Ильминский советовал или не читать такие статьи, или же указывал на их слабые стороны и давал советы, как пользоваться ими при чтении с народом или детьми.

Вообще нужно заметить, что у русского народа и наших инородцев есть много таких верований и примет, с разъяснениями по поводу которых и вразумлениями нашим народным учителям и миссионерам следует как можно осторожнее обращаться. Часто, заботясь только о том, чтобы выказать свои знания, можно поставить себя или в смешное положение по отношению к простолюдину, или же можно вовсе не достигнуть того результата, какой имелся в виду.

Кстати нам припоминается здесь один из рассказов польского поэта Сырокомли, перевод которого в стихах был помещён несколько лет тому назад в одном из русских периодических изданий. Полагая, что этот рассказ может служить некоторым подтверждением и пояснением всего высказанного нами, приводим здесь его содержание.

Старик-крестьянин носит по деревням разные священные книги, читает их желающим послушать и продаёт по дешёвым ценам. На расспросы окружающих его и его коробе с книгами детей о том, как он сделался книгоношей и не ропщет ли он на свою трудную Долю, старик отвечает:

«Тружусь, не ропщу,

На согнутой спине втихомолку

Кое-как связку книжек тащу,

Но не светских: не вижу в них толку.

Книги есть у меня только те,

Пред которыми мудрость смирится.

О Распятом за нас на кресте

В этих книгах святых говорится.

Книги светские, – Боже храни!..

Пусть читают их умные люди.

Но согреют ли, детки, они

Этим чтеньем холодные груди?

Я видал мудрецов: напролёт

Дни и ночи за книгой проводят

И потом, охладевши, как лёд,

Правды в ней ни на грош не находят,

Не хотят стариной дорожить,

Не берут из былого примеры,

Сушат сердце... А можно ли жить

Нам без сердца, без чувства, без веры?

Пусть наука – светла, хороша,

Вечно движется, мир улучшая,

Но рассудок и сердце, душа –

Тут есть разница, детки, большая»

Затем старик рассказывает, что у него было три сына. Он их вырастил и счастливо жил с ними до тех пор, пока они не отправились на войну со шведами. Расставшись со своими детьми, старик, чтобы рассеять себя от печали, поступил в услужение к одному польскому пану. Пан был очень добр и ласков к старику, но последнему не нравились его занятия. Он говорит:

«Добрый пан страшно книги любил,

Но не верил он верою детской,

А наукой заморкой, немецкой

Крепко голову, бедный, набил».

Пан был также страстный охотник и старик часто бывал с ним на охоте. В продолжительные осенние ночи, которые охотники нередко коротали в лугах, старик подолгу рассматривал небо и следил за движением звёзд. Из всех этих звёзд он дольше всего останавливался на трёх небольших звёздочках, которые и назвал именами своих сыновей, Раз на охоте пан заметил, что старик очень грустен и, когда он спросил о причине грусти, старик ему говорит:

«Видел я, притаясь меж ветвей,

Как три звёздочки скрылись – и верю,

Что они означают потерю

На войне трёх моих сыновей».

Пан начинает смеяться над ним и объясняет, что между пропавшими звёздочками и предполагаемой им смертью его сыновей не может быть ничего общего:

«...Чудак, постыдись

Верить глупым старинным преданьям.

Беспредельная звёздная высь

Не сочувствует нашим страданьям.

По земле мы бредём как-нибудь,

Такова уж судьба человека!

Но звезда – совершает свой путь

Неизменно, от века до века.

Эти звёзды – собранье планет.

Не столкнёшь их с небесной опоры

И не звёзды к нам падают, нет, –

Метеоры, одни метеоры...

Только фосфор и газы, пойми,

Нас пугают обманчивым светом.

Что же будет с твоими детьми,

Верь мне, звёзды не знают об этом».

Однако старик действительно получил вскоре известие, что сыновья его были убиты все разом,

«В самый час тот, в то время, когда

Умный пан объяснял „метеоры“».

С этого-то времени и сделался старик книгоношей...

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

В мае сего 1894 года в разных местах Ставропольской губернии было окрещено значительное число калмыков-буддистов или ламаитов. Так, 3 мая на участке Руднева, сразу крестилось 112 человек; затем были случаи крещения 5 мая – на участке Делева; 7 мая – на участке Соломатина и 30 мая – в селении «Большая-Джалга». Во всех сих случаях стечение народа было громадное, простиравшееся, напр., при крещении калмыков 3 мая до 10.000 человек. Особенной торжественностью отличалось крещение калмыков 5 мая на участке Делева. Крещение началось с 8 часов утра и продолжалось до 12 часов пополудни, т. е., 4 часа. Св. таинство совершил сам Владыка, Преосвященнейший Агафодор, епископ Ставропольский и Екатеринодарский, в сослужении 9 иереев, 1 иеромонаха, 1 протодиакона, 2 диаконов и 2 иподиаконов. Церковная процессия от дома Делева направилась на пруд, где была устроена особая временная крещальня и палатка, вправо от неё, для раздевания и облачения крещаемых. Дорога от дома Делева до пруда шла среди тенистых деревьев и была усыпана песком, сама крещальня и спуск к ней были украшены полевыми цветами и зеленью. Как только пришли на место крещения, Владыка начал чин св. крещения обычным возгласом. Все, положенные в сем чине молитвословия и священнодействия, а равно и таинство св. ммропомазания были совершены самим Владыкой, только пострижение власов Владыка совершил совместно с противобуддийским миссионером, иеромонахом Мефодием. Символ веры был прочитан наизусть одним из крещаемых, юношей лет 17, очень внятно и громогласно. После погружения в купель как женщины, так и мужчины были одеты в русские костюмы. После крещения Владыка обратился с кратким, но глубоко назидательным словом к ново-крещёным, которым затем была предложена трапеза в саду Делева. Важнейшие моменты св. крещения были сняты фотографией, а именно:

1) крестный ход на место крещения,

2) начало св. крещения,

3) погружение крещаемых в воду,

4) св. миропомазание и

5) пострижение власов.

Почти в таком же порядке, как на участке Делева, было совершено св. крещение над калмыками и в остальных, указанных выше пунктах. Нужно было быть очевидцем, чтобы понять великую общую радость как русских, присутствовавших при крещении, так и самих калмыков.

В сем радостном событии особенно важно то, что калмыки, по собственной инициативе, решились креститься, подав о сем прошение Ставропольскому епископу в числе 153 человек сразу. В своём прошении они, между прочим, писали, что давно уже убедились в превосходстве православия над ламайством из долголетней жизни среди русских, вблизи христианских храмов. Действительно, большинство из ново-крещёных калмыков даже родились в русских сёлах, а поэтому своей орды не видали и в хурулах (капищах) не бывали ещё ни разу. Вообще у нас изъявляют желание креститься преимущественно только те калмыки, которые сравнительно долго обращались среди православного населения; те же из них, которые покинули орду недавно и потому не успели ещё достаточно уразуметь разницу между христианством и ламайством, те пока отлагают своё крещение на неопределённое время. «Мы, – говорят они, – недавно ещё прикочевали сюда, а поэтому не успели ещё освоиться с жизнью русских и от кочевой жизни ещё не отвыкли». Факт последнего массового крещения калмыков ясно говорит о том, что лучшим средством насадить среди калмыков русскую культуру и православие служит расселение калмыков среди русских, или же, наоборот, поселение русских среди калмыков. В обоих случаях калмык во всех отношениях должен будет поддаться влиянию русского, как более культурного человека и, живя с ним совместной жизнью, прийти к убеждению в ненормальности своего положения и к необходимости перемены прежних бытовых условий своей жизни и пр. И для достижения сей цели представлялось бы очень полезным – свободную калмыцкую землю отвести под русские поселения, приписав к последним, на крестьянском положении, и ближайшие калмыцкие хотоны. Ведь, свободной калмыцкой земли чересчур много, напр., один Большедербетовский улус имеет 57.400 десятин оброчных участков, отдаваемых в аренду в пользу инородческого общественного капитала; кроме того, в общем владении калмыков того же улуса имеется 226.903 десятины⁸¹. Если бы найдено было возможным отмежевать хоть 57.400 десятин оброчных участков свободной калмыцкой земли, то здесь легко могли бы образоваться три огромнейших русских селения, которые перерезали бы Большедербетовский улус по всей его площади и могли бы быть надёжными, прекрасными рассадниками и русской культуры, и христианства среди калмыков Большедербетовского улуса. Всем известно, что русских крестьян, ищущих новых мест для поселения, теперь скитается по южным нашим губерниям весьма много. Все они, с наступлением весны, бродят с места на место, из одной губернии в другую, ища свободной земли, где бы они могли приложить к делу свою силу и свои земледельческие познания; не имея возможности приписаться к тем или другим селениям, они по большей части поступают в скопщики к арендаторам, или, как они сами говорят, «на скипшину к благодетелям», вследствие чего половину их труда уходит на этих благодетелей. Между тем, если бы поселенцы в Калмыцкой степи получили земельный надел, то это послужило бы источником благоденствия для этих скитальцев, которые, прочно осев на новых местах, рядом с калмыками, несомненно, оказали бы незаменимые услуги церковно-государственному делу православной миссии в смысле привития им начал православия и русского быта.

В настоящее время, хотя калмыки официально и платят кибиточный сбор в размере 6 рублей в год за 30 десятин земли, но в действительности за них платит тот же русский переселенец, который арендует землю у калмыков, – причём эти арендные деньги идут на уплату вышеупомянутой подати (албана), остатки же употребляются на общественные нужды калмыцких хотонов. Таким образом, пришлый русский элемент находится здесь в известной экономической зависимости от калмыков, отбывая за них государственные повинности, что представляется явлением не совсем нормальным и желательным.

Недавно в Большедербетовском улусе умер Бакша Санджа Иванов, пользовавшийся большой популярностью не только среди Ставропольских калмыков, но и Астраханских и даже Донских. Поэтому сожжение трупа сего бакши было совершено калмыками с особенной торжественностью, при весьма многолюдном стечении его почитателей – ламаитов. Эти почитатели нарасхват и за высокую цену приобретали некоторые вещи, оставшиеся после умершего бакши. Так, его никуда не годные туфли были проданы за 25 рублей и пр.

После окончания курса Духовной Академии и прежде чем выступить на общественную деятельность, мне хотелось уединиться, обдумать своё положение, окрепнуть сколько-нибудь телом и духом и тогда уже приняться за то дело, какое укажет мне Господь. Живя в общежитии, невольно как-то сливаешь жизнь свою с жизнью товарищей, невольно, так или иначе, рассеиваешься. Побыть поэтому побольше наедине с самим собой в подходящей обстановке стало для меня тогда непреодолимой потребностью. С этой целью я избрал, с согласия и благословения Высокопреосвященнейшего митрополита Палладия, Оптину пустынь. Многое привлекало меня в эту славнейшую из обителей наших настоящего времени: и живое предание о подвизавшихся здесь достопамятных старцах, особенно Леониде, Макарии, Иларионе, архимандрите Моисее и этом чудном муже старце Амвросии, который почти во всю свою жизнь был изнуряем тяжкими болезнями телесными, но подавал здоровье и жизнь душевные многим тысячам людей всякого звания и состояния. Привлекал меня сюда и тот дух внутренней, сокровенной в Боге жизни, носителями которого были названные старцы с их многочисленными сподвижниками и учениками и который долго ещё будет составлять крепость, и спасение и не земную только, но и небесную славу смиренных насельников этой св. обители. Прибыв сюда, я действительно, как и предполагал, многое нашёл здесь привлекательного и поучительного. Даже внешний вид св. обители, стоящей несколько вдали от «мира», наполовину сокрытой в чаще дремучего соснового бора и только возвышающимися главами и крестами храмов Божиих возвещающей о месте святе, заключает в себе нечто чарующее. А что сказать о насельниках этой св. обители? Правда, мне не долго довелось жить среди них; но и в короткое время нельзя было не заметить господствующего среди здешнего братства духа любви, смирения, благоговения, терпения в труде и скорби... Для любителя иноческого уединения особенно привлекателен оптинский скит. Он со всех сторон окружён дремучим лесом, как бы прикрывающим своими вековыми деревьями приютившихся здесь беглецов от мира. На небольшом расстоянии друг от друга стоят отдельные домики, в несколько комнат каждый, с их немногочисленными хозяевами. Кругом и между домиками плодовые деревья и цветники, так что весной и летом скит весь кажется каким-то раем земным. Посредине скита возвышается небольшая, но весьма уютная церковь, в определённые времена собирающая скитян, как одну семью, для единодушной молитвы и оглашаемая их возвышенным, хотя и неизысканным пением. Кругом и везде тишина невозмутимая. Любителю общества и веселья здесь и одного дня не прожить: ему будет тяжело и скучно. Но зато, как эта тишина привлекательна и отрадна для любителя безмолвия? Здесь полный простор для самоуглубления, сосредоточенного чтения божественных и отеческих книг, благоговейного размышления, молитвы. Вот, думал я, где могу с большой пользой для своего духовного развития провести некоторое время. И вот начал я устраиваться на житьё в ските. Сосед мой по келье благодушнейший и благоговейнейший монах-старец о. Т. был мне усердным помощником в этом деле. Он около 30 лет, с тех пор, как «вышел из мира», не бывал в нём и отличался младенческой простотой о Господе. При мне уже он стал прихварывать и на Алтае я узнал, что он зимой почил блаженной кончиной. Здесь также я получил известие о кончине начальника скита о. игумена Анатолия, который отличался замечательной добротой, начитанностью в аскетических писаниях и духовной опытностью старца, но, к сожалению, давно уже страдал от тяжёлого телесного недуга, который и свёл его в могилу. С радостью иногда беседовал я с о. И., заместившим о. А. в управлении скитом. Он был ближайшим учеником и помощником почившего достопамятного старца о. Амвросия и с любовью преданного ученика рассказывает вопрошающим об удивительной жизни старца. Вообще, как в монастыре, так особенно в ските Оптинском имя почившего старца весьма часто вспоминается с молитвой и благоговением. Кто заговорит об его мудрости духовной, кто об его чудной любви ко всем братиям, любви, казалось, ко всем одинаковой, однако выражавшейся не одинаково, применительно к духовному состоянию и личным особенностям каждого. Один вспоминает его удивительное терпение в долголетней, тяжёлой и непонятной болезни, другой – об его благодатном даре чудотворений, какой он неоднократно замечал на других или испытал на самом себе. Вообще благотворное веяние благодатного духа почившего старца чувствуется на всех и во всём. Познакомился я здесь также с о. И., теперь благоговейным монахом, а прежде бывшим, кажется, чуть ли не полковником при Главном Штабе в г. К. От прежнего полковника не осталось теперь и следа в о. И., даже во внешности, хотя военный мундир на чёрную рясу он переменил всего лишь 3–4 года тому назад. Он нисколько не жалеет о радостях своей прежней жизни, но, напротив, благословляет Бога, направившего его сюда, в Скит. И сколько, действительно, эти нищие духовно и телесно простецы испытывают радостей, непонятных и не доступных весьма многим из людей мира сего, часто в погоне за радостями и удобствами жизни проживающих целые десятки и сотни тысяч в короткое время, изживающих свою жизнь, но не достигающих того, чего они так настойчиво добиваются. И как многие из этих людей, подобно этому о. И., променяли бы свою суетливую и дорого стоящую жизнь на скромную трудническую или подобную ей жизнь оптинских скитников, если бы уразумели непреложное слово Господне: царство Божие внутри вас, сокрыто в душах ваших.

Но не долго, не более месяца мне пришлось наслаждаться тихой жизнью в мирном ските, среди смиренной и любвеобильной братии, тогда как я рассчитывал было прожить здесь около года. 22 октября, в день Казанской Богоматери, я получил указ, по которому назначался «Заведующим Миссионерским Катехизаторским Училищем на Алтае». Такое назначение, при том в столь дальнюю страну, было для меня полной неожиданностью. Боже мой! Сколько дум, сколько различных чувствований пришлось пережить мне в своей душе в короткое время! Отправляться в Сибирь, в зимнее время, и приниматься там за дело, совершенно, как казалось, мне не знакомое, в новых условиях и среди не известных мне людей! Но делать нечего, нужно было собираться в путь-дорогу. Но я не бывал ещё в Киеве, этой колыбели и купели Св. Руси, и мне не хотелось ехать на Алтай, откуда, Бог знает, когда вернёшься, не поклонившись Киевским Святыням. Поэтому, со слезами простившись со св. обителью, я и направился прямо в Киев. Нечего и говорить, что многочисленные святыни киевские, стройное и величественное лаврское пение, красота самого города – всё это произвело на меня невыразимо глубокое впечатление. Жаль, что жить там пришлось нам очень недолго. Нужно было спешить дальше, на родину. Отсюда начался для меня целый ряд прощаний: с родными и родиной, с воспитывавшими меня школами и наставниками, от начального училища и до Академии. Пришлось переживать целую вереницу воспоминаний детства, отрочества и юности. Одни впечатления быстро сменялись другими. Я спешил в Петербург, чтобы здесь окончательно снарядиться в дальний путь, получить указания высшего начальства, узнать подробнее о месте и условиях ожидающей меня деятельности. Но сколько в последнем отношении я ни спрашивал, мне удалось узнать очень и очень немногое. Одни пугали меня суровостью Сибири, другие, напротив, расхваливали прелести дикого Алтая. Здесь я убедился, насколько Сибирь наша, в частности Алтай является какой-то неведомой землёй для очень большой части даже образованного нашего общества. Многие из товарищей и из посторонних светских людей не шутя, но вполне серьёзно спрашивали меня: как мне придётся ехать на Алтай: на оленях или на собаках? Но вскоре же я лично убедился, что Сибирь далеко не так страшна, как это многим кажется, и что напротив она имеет даже некоторые важные преимущества пред самыми населёнными и цивилизованными местами нашей европейской России.

Иеромонах Амвросий.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

8 сентября 1894 г., в день Рождества Пресвятой Богородицы, в Княземихайловской миссионерской церкви было совершено крещение двух калмычек ламайского вероисповедания: Ошле Машевой Гангеновой 20 лет и Элзе Сюрьтиновой 19 л. Первая наречена была во св. крещении Верой, а вторая – Елисаветой. Таинство крещения совершил миссионер иеромонах Мефодий пред Божественной литургией, за которой ново-крещёные были приобщены св. Христовых Таин. Ещё раньше миссионером иеромонахом Мефодием было просвещено св. крещением несколько человек, но из них особенно замечательно обращение одного нештатного манжика Чоноского хурула (капища) Манже Хангенова двадцатидвухлетнего возраста с наречением имени «Алексий». Немало пришлось беседовать миссионеру с ним, чтобы он познал свою суету и ложность своей веры. Первую беседу с ним миссионер иеромонах Мефодий имел ещё в прошлом году, но безуспешно. Теперь же, Господь Своей благодатью призвал в число верующих в Него. Дай Бог, чтобы принятие Хангеновым христианства оказало благодетельное веяние и на других служителей ламайского культа. Есть слух, что жрецы соседнего со станом хурула, «Чоноского», поговаривают о принятии христианства в числе 130 человек, особенно склонны к сему молодые из них, но боязнь потерять своё теперешнее привилегированное положение среди калмыков удерживает ещё их от решительного шага. Есть такая надежда на принятие христианства целым родом Будульчинеровым, в числе 360 человек. Означенные калмыки живут на границе Рассыпянских хуторов, где предполагается открыть новый миссионерский стан.

Недавно совершилось у нас открытие двух школ грамоты в двух калмыцких родах: Лапинском и Хадоликинском для некрещёных калмыков; в обеих школах будут учителями природные калмыки, один крещёный, а другой некрещёный, но расположенный к принятию христианства. Крещёный калмык получил образование в разных городских училищах, начиная со Ставропольского и кончая Нижегородским, как крестник нынешнего архиепископа Казанского Владимира; некрещёный же получил образование в Ставропольском дух. училище при преосвященном Германе и учился отлично, но не был допущен в духовную семинарию только потому, что не восхотел креститься. Кроме образования, он имеет достоинство безаймачного зайсана и пользуется почётом и уважением среди некрещёных калмыков, так что его обращение не останется, кажется, без влияния на его почитателей в смысле обращения их в христианство. Из числа нештатных, незаконно открытых хурулов на днях закрыт один хурул на Менгуте, но ещё осталось таких, существующих не в законном положении хурулов ещё 3, кроме 5 штатных хурулов. Наше улусное начальство начинает оказывать содействие миссии, напр., на днях оно по собственной инициативе открыло две школы грамоты на Кердате и Менгуте.

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

18 сентября 1894 года в селе Дербетовке были просвещены св. крещением два семейства (в количестве 9 человек) калмыков Астраханской губернии Малодербетовского улуса Бага-Манлан-Шебенерова рода, а именно: Педер Иванов 48 лет, жена его Бадма Азадкина 42 л. и дети их: Поган 12 л., Эриндже 10 л., Сандже 7 л., Халга 0,5 г.; Дордже 28 л. с женой Бульдин Болотовой 23 л. и сыном Картык 0,5 г. Таинство крещения совершал миссионер иеромонах Мефодий соборно после утрени, перед началом Божественной литургии. Во время литургии ново-просвещённые стояли на солее с возожжёнными свечами и были в своё время приобщены Св. Таин. По окончании литургии, новым чадам Православной Церкви была предложена трапеза в доме Дербетовского торговца Ф.Я. Рокотяна, который много содействовал обращению ново-крещёных калмыков в православие. За трапезой, по предложению Дербетовского священника о. Алексия Остроумова, были собраны пожертвования на нужды только что просвещённых св. крещением. Пожертвований оказалось весьма достаточно, так что ново-просвещённые теперь могут жить безбедно. Ново-просвещённые получили следующие христианские имена: Педер назван Петром, Бадена – Верой, Поган – Надеждой, Эриндже – Андреем, Санже – Алексием, Халга -– Любовью, Дордже Николаем, Бульдин – Софией и Картык – Александром. Через месяц жители села Дербетовки опять были свидетелями крещения калмыков. На сей раз было окрещено шесть человек, т. е. одно семейство или, выражаясь калмыцким термином, одна кибитка. Крещение было совершено 27 октября при многочисленном стечении молящихся, при чём пять человек приняли св. крещение в церкви, а старуха – мать семейства, вследствие тяжкой болезни, была крещена в частном доме. Первую свою беседу с сими калмыками миссионер иеромонах Мефодий имел 18 сентября. Сначала они, несмотря на то, что родились и выросли в Ставропольской губернии среди русского населения, вследствие чего, между прочим, и носили русские имена, не хотели слушать беседы и просили миссионера оставить их в покое, так как они не желают креститься; но миссионер упросил их послушать: «хотя вы и не желаете креститься», говорил им миссионер, «но всё-таки, послушайте, – я буду говорить вам о вашей вере». Тогда они согласились беседовать о вере, но результат беседы был не утешительный – слушатели остались при прежнем упорном противлении Евангельской проповеди. Старуха, мать калмыков, выразилась так: «я не только сама не буду креститься, но не позволю и своим детям креститься; а если кто-нибудь из них крестится, то зарежу». Вторую беседу с калмыками миссионер иеромонах Мефодий имел 24 октября уже в селе Вознесеновке, так как они почти на другой же день они оставили свою кочёвку около Винодельного и переселились на хутор Медведева, вероятно, не желая, чтобы их беспокоил миссионер своими увещаниями. Вторая беседа также, по-видимому, не обещала успеха, но когда миссионер хотел 26 октября уехать, по делам службы, из Дербетовки к нему неожиданно явился Иван Хорулов с таким заявлением: «После вашей беседы мы долго рассуждали и, наконец, решились креститься». Вечером 26 октября изъявившие желание креститься прибыли в Дербетовку, а утром 27 октября они сподобились св. крещения, при чём мать семейства Марфутка Шамшаева 46 л. была наречена Марфой, сын её Иван Хорулов 21 г. – Иоанном, жена его Параска 20 л. – Параскевой, дети их – близнецы – Неонилой и Анастасией, сестра его Надежка 15 л. – Надеждой. И теперь, как при крещении калмыков 18 октября, по предложению приходского священника о. Алексия Остроумова, дербетовцы оказали пособие ново-просвещённому семейству своими посильными пожертвованиями.

22 октября иеромонахом Мефодием в Дивинской церкви были просвещены св. крещением татарин – магометанин Али-Кистили-Оглы с именем Александра и одна молоканка Екатерина Федорова Дабарина с именем Екатерины.

20 октября в Михайловской церкви сподобились св. крещения два калмыка-ламаита Хурул ІПамшалов 52 л. с именем Симеона и сын его Чолун 30 л. с именем Петра. Таким образом, в течение октября было приобретено для Православной Церкви десять новых чад: 8 калмыков-ламаитов, один татарин и одна молоканка.

Улусное начальство, желая улучшить сельское хозяйство крещёных калмыков, купило для них 10 коров, которые теперь розданы вдовам и беднейшим калмыкам. Попечитель улуса г. Тустановский, задавшись благой целью приучить калмыков к полезным в их быту ремёслам, заказал красноуфимский станок для приготовления соломенных ковров и сам предполагает изучить сие искусство, а потом обучить ему крещёных калмыков. Вообще нужно сказать, что улусное начальство оказывает деятельное содействие православной миссии, за что нельзя не быть благодарным ему.

В Московских Ведомостях 1894 года № 156 сообщено, что Святейший Синод признал своевременным положить начало учреждению иноческой обители в Приамурском крае. На вопрос об учреждении мужского монастыря в Приамурском крае – вопрос не новый; он возник одновременно с перенесением Камчатской архиерейской кафедры из Якутска в г. Благовещенск на Амуре. Вот что писал преосвященный: Иннокентий – первый архиепископ Камчатский – в отчёте за 1862-й год, представленном Святейшему Синоду при донесении, от 18 декабря 1862 года за № 1102: «Монастыри всегда считались и действительно были необходимыми в тех окраинах, где вновь насаждалась православная вера. И потому весьма бы было полезно и даже необходимо устроить хотя один монастырь в Приамурском крае. По устроению монастыря обыкновенными казёнными способами (если бы даже и нашлись они) будет затруднительно и потребует несколько лет. Лучше бы было, если бы нашлись люди, подобно отцам, пришедшим некогда в Иверию, которые бы взяли на себя устроить монастырь или хотя бы даже пустынь и которые бы положили в них начало иноческого жития, но ныне не те времена. Знаю я человека весьма способного для такого дела; это архимандрит Доримедонт, бывший настоятель Посольского монастыря в Иркутской епархии и который изъявляет на это желание».

Ещё до перенесения архиерейской кафедры в Благовещенск, во время поездок из Якутска через Иркутск на Амур, преосвященный Иннокентий виделся с архимандритом Доримедонтом и беседовал с ним об устроении монастыря в Приамурском крае; но беседы эти тогда не получили характера окончательного решения. Однако же преосвящ. Иннокентий не оставлял мысли об устройстве монастыря на Амуре и время от времени письменно сносился с архим. Доримедонтом по этому вопросу. Так преосв. Иннокентий в письме к архимандриту от 7 апр. 1863 г. писал, между прочим, следующее: «Вы уже знаете моё мнение, что устроение обители в Приамурском крае должно быть не административным порядком, но частным лицом или лицами, и своими способами и даже помимо епархиального начальства, по крайней мере, помимо консистории; следовательно, за это дело может и должен приняться человек энергичный, или, говоря по-нашему, проникнутый непреодолимым желанием устроить обитель во славу Божию и для спасения братии, не смотря ни на какие труды, трудности, затруднения и даже препятствия, и даже, в случае, быть в состоянии своими руками устроить первые жилища. Ибо здесь за неимением рабочих свободных рук весьма трудно найти работников.

Теперь спросите себя со всею искренностью: имеете ли такое желание? Если имеете (а по-моему Вы всё имеете кроме денег), то с Богом! Подавайте прошение в свят. Синод помимо меня, на основании предложение моего Вам устроить обитель на Амуре своими, т. е. не казёнными, способами, и потом устраивайте с Богом: как хотите и где хотите».

Между тем в служебном положении архимандрита Доримедонта произошла крупная перемена: он был назначен святейшим Синодом на Кавказ в настоятели Екатерино-Николаевской Лебяжской пустыни в земле войска Кубанского. Уже отсюда он отправил преосвященному Иннокентию обширнейшее письмо, в котором обстоятельно описывает положение монастыря и его угодья, богатство и довольство во всех отношениях; «но, несмотря на всё это, – заключает архимандрит – я готов сегодня же не ехать, а просто даже идти к Вам на Амур. Такое моё желание да послужит Вам полным и искренним ответом на то Ваше предложение, где Вы говорите: чтобы я спросил сам себя со всею искренностью, имею ли я таковое желание?.. Итак святейший Владыко! Примите всё выраженное мною в сих строках за ультиматум, а потом, какой Господь положит на ваше сердце ответ, ускорите удостоить меня таковым, дабы и я мог уже решиться на что-нибудь одно; на Амур, так на Амуре, а не то так оставаться на Кавказе». В ответе на это письмо преосвящ. Иннокентий повторил свои прежние мысли об устройстве монастыря на Амуре и снова выразил желание видеть во главе этого дела архимандрита Доримедонта. Тогда архимандрит подал в святейший Синод прошение о выдаче ему книжки для сбора пожертвований на устройство монастыря на Амуре, согласно желанию преосвящ. камчатского Иннокентия. Прошение архим. Доримедонта было переслано свящ. Синодом преосвящ, Иннокентию на заключение. В своём ответном донесении от 9 февраля 1865 года преосвященный, упомянул о своём желании видеть монастырь в Амурском краю, выразил готовность помогать лицу, которому будет поручено устройство монастыря, но помогать не деньгами и людьми, а чем только может. В виду того, что Камчатское епархиальное начальство не имело средств к устроению обители, св. Синод признал «неудобным предпринимать со своей стороны какие-либо распоряжения по учреждению иноческой обители в Приамурском крае и потому определил предоставить преосвященному Иннокентию войти в св. Синод, если признает нужным, с особенным представлением об учреждении во вверенной ему епархии монастыря в то время, когда изысканы будут к тому определённые средства».

Тем кончилась возбуждённая переписка по вопросу учреждения иноческой обители в Приамурском крае. Затем ни преосвященный Иннокентий, и никто из его преемников вопроса вновь не возбуждал, так как Камчатское епархиальное начальство, как прежде, так и ныне, не могло изыскать определённых средств на устроение обители по малолюдности населения епархии, несмотря на её географическую обширность, и бедности этого населения.

Ныне вопрос об учреждении иноческой обители на Амуре возбудил св. Синод, согласно рапортам преосвященного митрополита С.-Петербургского, признающего учреждение в Приамурском крае мужского монастыря делом полезным и желательным, и согласно приложенным к ним запискам иеромонаха Алексия (Осколкова). Иеромонах Алексий послан на Амур, с зачислением на службу в штат Камчатского архиерейского дома, и на него возложен труд как по изысканию места для предполагаемого монастыря, так и средств для его содержания в будущем. Самое же дело устроения сего монастыря поручено особенному вниманию и попечению местного преосвященного и его ближайшему руководству. К содействию в этом деле призван начальник края Приамурский генерал-губернатор, генерал-лейтенант Духовской. Таким образом, иеромонах Алексий, взявший на себя миссию устроения монастыря в Приамурском крае, который тридцать лет тому назад хотел посвятить свои силы, труды и дарования архимандрит Доримедонт, обставлен лучшими условиями, чем последний, и можно ожидать, что при содействии свят. Синода, местного преосвященного и начальника края вопрос об устроении иноческой обители в Приамурском крае – получит практическое разрешение.

(Камчатские Епарх. Вед. 1894 г. № 4).

Надежду на то, что иноческая обитель на Амуре будет, наконец, устроена, внушает и укрепляет, между прочим, личность о. Алексея Осколкова, которому поручено это устройство. О. Алексей, по сообщению Моск. Ведомостей, личность замечательная и по происхождению, и по обстоятельствам жизни, и по подготовке к тому делу, которое предстоит ему совершить.

Отец Алексей происходит из старинного дворянского рода Осколковых, из Великого Новгорода, где ещё в 1375 году Осколковы были «именитыми людьми». Замечательно, что предки о. Алексея немало были замешаны в сибирские дела. Сначала они конкурировали со знаменитыми Строгановыми. Затем одного из предков, Григория Афанасьевича Осколкова, мы встречаем уже на Байкале, где, совместно с иеромонахом Макарием, в 1681 году, он учреждает Посольский монастырь. В 1713 году Григорий Осколков прибыл с караваном в Пекин и послал богдыхану просьбу о дозволении присылать в Пекин православных священников; эта просьба была богдыханом уважена.

Не менее интересна жизнь о. Алексея. Окончив курс во 2-м кадетском корпусе в 1853 году, он был произведён в офицеры артиллерии и 18 лет от роду начал жизнь – под Севастополем, где обнаружил полную отвагу. Затем он по окончании войны, служил в Главном Артиллерийском Управлении и в мастерской Технологического Института. Оставив военную службу, Осколков поступает членом литовской поверочной комиссии, в Кобринский уезд. Затем мы его видим уже в качестве крупного железнодорожного подрядчика. Вследствие неизвестного душевного потрясения он бросает подряды, ликвидирует дела и, оставив все свои имения и дома́ на руки управляющих, уезжает в Америку в 1873 г. Прожив в Америке несколько лет и, кстати, объехав весь свет, Осколков узнаёт о войне с Турцией, и в 1877 году он уже на Балканах с просьбой принять его в действующую армию, но Плевна уже была взята; война скоро кончилась, и вот мы видим Осколкова на Афоне, где он весьма близко подружился с покойным настоятелем Русского Пантелеймонова монастыря о. Макарием и тоже покойным настоятелем. Иерусалимской миссии о. Антонином. Здесь, на Афоне, наконец, Осколков нашёл душевный покой, коего искал по всему свету и во всех профессиях. Несколько лет о. Алексей прожил здесь отшельником, когда, в 1892 году, о. Антонин пригласил его расписать (о. Алексей отличный живописец) храм св. ап. Петра, в Яффе, в саду св. Тавифы. Вскоре за тем он перешёл в Камчатскую епархию с поручением как уже мы знаем, устроить на Амуре иноческую обитель.

Отлично зная несколько языков, о. Алексей в то же время – и инженер, и архитектор, и сельский хозяин и т. д. и. наконец, примерный инок. О. Алексей вполне отдался порученному ему делу и уже приступил к осуществлению с юношеской энергией, несмотря на свои преклонные лета (в 1853 году ему было 18 лет). Так он нашёл подходящее для монастыря место и составил подробный его план. Намеченное место лежит в 50 вёрстах от Хабаровска и, следовательно, Сибирской железной дороги. Этот участок имеет вид четырёхугольника, площадь которого состоит приблизительно из 30.000 десятин. Значительную часть этого участка занимает озеро Петропавловское. Озеро это глубоко и весьма, обильно рыбой. Монастырь предположено построить на мысе, выдающемся в озеро, в северной его части. На первое время главное богатство обители будут составлять рыболовство и скотоводство; затем, конечно, будут произведены запашки. Итак, место найдено; но нужны люди, которые могли бы положить на этом месте прочное основание иноческой обители, нужны для о. Алексея надёжные помощники и сотрудники. И вот о. Алексей предпринял путешествие с берегов Амура и Уссури на знакомый ему Афон, чтобы здесь, среди русской монашествующей братии, привыкшей к суровым подвигам, найти 5–6 человек, которые решились бы, вместе с ним, на великий труд – ехать в далёкий край для устройства монастыря в малолюдной, дикой пустыне. О. Алексей прибыл на Афон ещё в июне (сего 1894 года) и пробудет там до конца августа, чтобы остановиться на лицах вполне подходящих для данной цели.

(См. Моск. Вед. 1893 года №№ 198 и 200).

Монастырь на Амуре будет строиться на добровольные пожертвования благочестивых чтителей церквей Божиих и святых обителей, как того некогда желал Высокопреосвящ. Иннокентий. В № 23 Церковных Ведомостей, издаваемых при Святейшем Синоде, за 1894 год, объявлено, что пожертвование как деньгами, так и вещами на устроение монастыря (на Амуре) принимаются:

а) в Хозяйственном при Святейшем Синоде Управлении,

б) в Камчатской духовной консистории (город Благовещенск) и

в) в канцелярии Приамурского военного генерал-губернатора (г. Хабаровск). По сообщению названных Ведомостей (№ 26) пожертвования уже начались: в Хозяйственное Управление от неизвестного жертвователя доставлено на устройство монастыря на Амуре 1.000 р.

На основании вышеизложенного можно думать, что устройство монастыря на Амуре пойдёт теперь безостановочно и что монастырь этот скоро начнёт свою миссионерскую деятельность, которая крайне желательна для того края, так как в Амурской области и Уссурийском крае, влиять на которые предстоит возникающему монастырю, находится немало инородцев, по большей части не знакомых с христианством. Именно в Амурской области на 90 тысяч жителей об. п. приходится 20% инородцев. В это число прежде всего входит 3.000 бродячих туземцев. Большинство этих туземцев принадлежит тунгусским племенам (Орочоны, Мангунцы, Бирары и проч.) и ментинство – Гилякам, которые в этнографическом отношении не имеют ничего общего с Тунгусами и говорят особым языком. Гораздо многочисленнее этих слабых племён в Амурской области оседлое земледельческое племя Маньчжур. Маньчжуры эти, в числе ныне до 14 тысяч, заняли, ещё во времена, предшествовавшие русскому владычеству, прекрасную колонизационную площадь, на левом брегу Амура, против китайского города Айгуна и, по условиям Айгунского и Пекинского договоров, остаются водворёнными на русской территории, но на собственных землях – китайскими подданными. К этому оседлому инородческому поселению примыкает ещё до 1.000 водворившихся в крае Корейцев.

Что касается Уссурийского края, составляющего южную часть Приморской области, то в нём, вместе с островом Сахалином, тоже на 90 тыс. жителей приходится 6,5 тысяч бродячих тунгусских (Мангуны, Гольды, Орочи) и гилакских (Ай-носы, Курильцы) племён, затем 13 тыс. оседлых Корейцев и 8 тыс. Китайцев. Притом же Маньчжуры, Китайцы и Корейцы совершенно чужды русскому народу, даже враждебно настроены по отношению к нему. В виду этих-то обстоятельств и желательно скорейшее устройство на Амуре миссионерского монастыря. Деятельность иноков-миссионеров, подобных о. Алексею, ознакомив инородцев с началами христианской жизни, несомненно, послужит к постепенному сближению и мнению этих инородцев с русскими православными людьми и, таким образом, к правильному и всестороннему развитию русской жизни в самой отдалённой окраине русского царства.

В текущем сентябре исполнится сто лет со времени насаждения православной веры в Северной Америке⁸². История православия в этой стране, мало ещё исследованная, представляет особый интерес в настоящее время, когда, благодаря миссионерской деятельности православного духовенства в Америке, среди некоторых обитателей её обнаруживается сильное влечение к православной церкви. Богатый материал для истории православия в Северной Америке предоставляет известная книга г. Барсукова: Иннокентий, Митрополит Московский. Ценным дополнением к этому материалу могут служить письма одного из сотрудников святителя Иннокентия, преосвященного Петра, который первоначально проходил архипастырское служение там, где начинал свою славную миссионерскую деятельность Иннокентий, – в бывших русско-американских владениях.

Преосвященный Пётр Екатериновский был сын священника Саратовской епархии. По окончании семинарского курса в 1840 году, он поступил в Московскую Духовную Академию и здесь в начале академического курса принял монашество. Из академии в 1844 году он поступил на должность инспектора Иркутской семинарии. После 12-летней учебной службы в Иркутске, его, в сане уже архимандрита, назначили ректором Новоархангельской семинарии на острове Сихте. Из Новоархангельска он был переведён, вместе с семинарией, в Якутск. В 1859 году, 29 марта, архимандрит Пётр в Иркутске был хиротонисан во епископа Новоархангельского Архиепископами Иннокентием Камчатским и Евсевием Иркутским, и в октябре того же года отправился на прежнее место своей деятельности – остров Ситху.

Письма епископа Петра, писанные с острова Ситхи, сообщают любопытные сведения о природе края, быте его обитателей, положении миссионерского дела и вместе с тем знакомят с личной деятельностью и жизнью архипастыря, которая, по его словам, была трудная и безотрадная. Трудность архипастырского служения в Северной Америке неблагоприятно отразилась на здоровье преосвященного Петра и побудила его просить Св. Синод об увольнении на покой.

1861 г. мая 15, Ситха.

Во время плавания с реки Амура в Ситху в октябре 1859 г. случилось с нами несчастье. На половине морского пути, от большего волнения и сильных ударов волн наш железный пароход расстроился, вдруг открылась сильная течь в среднем трюме, в котором находились бочки с краской и китовым жиром, каменный уголь, запасные брёвна, дрова, разные железные вещи, тут же лежали и все мои вещи и архиерейская ризница. При большой качке бочки разбились; моих вещей уже нельзя было вынуть из воды, брёвнами стало сильно разбивать стены парохода и, если бы пробило хоть одну доску, то погибель наша была бы неизбежна. Стали было выливать воду вёдрами и помпами, но безуспешно и пароход носом стал значительно погружаться в воду, а волны то и дело хлестали на палубу. Капитан, видя крайнюю опасность потопления, решился плыть на ближайший к месту несчастия Алеутский остров Атту. Хотя этот остров отстоял от нас только около 200 вёрст; но при противном ветре мы едва на 5-й день добрались до него и в каждую минуту боялись за свою жизнь, так что я не мог и спать ночью, пока не доплыли до острова. Опасность была велика и только Господь по своему милосердию спас нас от потопления. При разгрузке парохода в пристани, оказалось, что все мои вещи и ризница дровами и железом изорваны, истёрты были в мелкие тряпки, металлические вещи изломаны, иные и вовсе потерялись, и я остался только в дорожной одежде, с одной старой рясой. Моего имущества погибло на 1.700 руб. с лишком и ризницы на сумму около 1.000 руб. сер. На острове мы прожили три месяца и много горя потерпели от дурного помещения в сырых, холодных, удушливых землянках, от недостатка съестных припасов, особенно свежей рыбы и от постоянно ненастной погоды, которая редко дозволяла выходить на свежий воздух для прогулки. А когда выйдешь освежиться на чистом воздухе, – куда ни посмотришь, всё наводит только грусть: небо всегда мрачно, бурный ветер с ног сбивает, море страшно шумит, и думаешь: как нам плыть зимой по бурному морю на пароходе ненадёжном! Утонуть страшно, а до лета жить на острове тоже – горе, потому что не достанет и хлеба. Я не помню, чувствовал ли я когда-нибудь такую скорбь, как в это время. Самое жилище казалось мне предместьем ада. За неимением леса на острове, из которого бы можно было построить избушки, Алеуты до 240 душ обоего пола живут в сырых, холодных, удушливых от невыносимого смрада от испорченной юкапы (засушенной рыбы) и нерпичьего жира землянках, даже пищи нечем сварить, и живут, можно сказать, в бедственном положении, часто терпят голод от недостатка рыбы, а других хлебных припасов у них вовсе нет; иногда утоляют голод травными корнями или морской горькой капустой. Но все неудобства и лишения переносят терпеливо. У меня в каюте уцелела священническая риза с епитрахилью и в ней я с дьяконом, плывшим со мной, служил в часовне всенощные и часы с обедницей в праздники и молебны Алеутам. Алеуты почти все всегда с усердием ходили к Богослужению. К концу января 1860 года пароход кое-как починили; и мы хотя со страхом, да делать нечего, опять поплыли. Хотя штормы бывали, но ничего особенного не случилось, Господь благополучию донёс нас до Ситхи в феврале. Отдохнув немного, летом я поплыл для обозрения епархии, проплавал три с половиной месяца и обозрел только третью часть епархии, – был в 4-х местах на Американском материке и в 8-ми местах на островах, и нигде ничего особенного не видел. Везде северная приморская природа дика, угрюма, печальна, как и в Ситхе. Хуже всего у нас климат: небо постоянно мрачно, осенью и весной почти непрерывно льёт дождь, зимой то мокрый снег, то дождь, ясных дней очень мало бывает, да и летом, кажется больше ненастных дней, чем ясных⁸³. Дурная погода имеет неблагоприятное влияние на моё здоровье, особенно золотуха стала усиливаться в голове, – хочет выйти через ухо. Я отгонял её то камфарой, то мушкой, но всё мало успеха. Ненастная погода, дурно действуя на телесное здоровье, производит неблагоприятное влияние и на расположение духа, особенно при однообразной жизни. При архиерейском доме нет ни сада, ни двора, некуда и выйти прогуляться на свежем воздухе, кроме морского берега, да и редко можно выходить, по причине ненастной погоды. Содержание здесь очень дорого; всё привозное из Европы, кроме картофеля. Овощи почти никуда не годятся у нас; лук, морковь, свёклу и свежую капусту иногда в малом количестве привозят из Калифорнии, но очень дорого продают, – по 6 руб. асс, за пуд, огурцов вовсе не бывает, бутылка молока продаётся по 1 рублю, да и то очень мало его бывает, яйца куриные продаются от 30-ти до 75 руб. ассиг. за сотню. Вообще, с внешней стороны, здешняя жизнь не представляет ничего отрадного. В городе нашем до 800 жителей обоего пола – Русских, Финляндцев и Креолов. Кроме губернатора, я почти ни к кому не хожу в гости, кроме визитов в Пасху и Рождество Христово. Возле самого города живут дикари-колоши до 800 душ. Этот народ совершенно дикий, гордый, свирепый до зверства. Опасность от них немалая для нас. Из них есть до 300 крещёных, но и крещёные почти не лучше язычников живут, к христианской вере мало расположения имеют. Я доволен только тем, что у нас очень мало дел епархиальных, а следственных, тяжебных дел вовсе нет, и я имею довольно времени заниматься, и занимаюсь с удовольствием любимыми учёными предметами, читаю книги, иногда пишу проповеди для сказывания в церкви и большей частью резкие проповеди говорю – по требованию расстроенной нравственности жителей.

1863 г. мая 8, Ситха.

В прошлое лето около трёх месяцев я проплавал по гряде Алеутских островов. Особенно замечательного нигде ничего не видал. Везде природа дикая, суровая, угрюмая. Острова все гористые, леса нигде нет на них, дома̀ не из чего строить. Поэтому Алеуты живут в землянках сырых, душных, холодных зимой по неимению дров, кроме выбрасываемых из моря в малом количестве, – и протапливать нечем, даже пищу или чай сварить нечем. Везде Алеуты живут бедно, хозяйства никакого не имеют, живут только из-за того, чтобы только чем-нибудь утолять голод и прикрыть наготу для приличия и защиты от холода. В иных местах, особенно на островах Атхе, Амле и Берингове, Алеуты живут, можно сказать в бедственном положении; я подивился их терпению, с каким они переносят разные трудности житейские и климатические, недостатки в пище и одежде. Пищу Алеутов составляет большей частью рыба – летом свежая, красная, вроде Архангельской сёмги, только хуже, а осенью и зимой юкола, т. е. сушёная рыба. Свежую рыбу осенью и зимой трудно и редко можно достать по причине бурного состояния моря. Алеуты шьют себе одежду из птичьих шкурок, наподобие мешка с рукавами и отверстием для головы. Эта одежда, называемая парка, у иных служит и зимой и летом, заменяет и рубашку, которую не на что приобрести, как, например, на острове Берингове. Живя среди тесных обстоятельств, при недостатке в пищи, одежде, Алеуты, кажется, больше, нежели другие народы на материке, чувствуют, что они в своей жизни вполне зависят от благодетельного Промысла Божия. Оттого, может быть, и христианская вера лучше прививается к их сердцу, чем у других народов, например у Колош, живущих возле нашего порта. Все Алеуты имеют большое усердие к церкви Божией, с охотой все ходят к Богослужению. У них во всяком селении есть часовня, построенная и украшенная, по возможности, их старанием. В поход я брал с собой иеромонаха для совершения Богослужения в праздники на судне и для исправления духовных треб. Он во всех селениях, где мы бывали и где в тот день не мог быть приходский священник, дня по три совершал Богослужения, по желанию Алеутов, которые с усердием все молились, исповедовались и приобщались Св. Таин. И очень благодарны были, что доставлен был им случай к этому. Алеуты живут мирно, тихо, нет между ними ссор, драк, как между дикарями на материке, или Колошами. Странно, что Колоши, давно живя возле нашего порта, давно бы должны были сблизиться с русскими, улучшить свои нравы, сделаться лучшими прочих дикарей христианами, а между тем они доселе остаются в одинаковом состоянии невежества, дикости, даже не хотят ничего русского усвоять, подражать, например, в одежде, постройке домов, образе жизни и ремёслах. А христиане они – самые худые, и в церковь почти не ходят, хотя совершается Богослужение в церкви, построенной собственно для них между Портом и их населением. Это – чистые звери.

1864 года, мая 15. Ситха.

Жизнь в Ситхе очень трудная, безотрадная со стороны житейских обстоятельств, – большой зависимости от начальства Компании, недостатков, лишений, и со стороны весьма тяжёлого климата, да и в обществе нет ничего утешительного. Общество наше состоит из людей разноплемённых, разнохарактерных, – Русских, Немцев, Финляндцев. Служащие у нас большей частью меняются через 5 и 7 лет, одни уезжают, на место их другие приезжают; собираются со всех почти сторон России, и, за исключением не многих, занимающих лучшие должности, большей частью бывают искатели приключений, – люди с потерянной честью и совестью; пьянство и распутство, особенно между чернорабочими из Русских, Финляндцев и Креолов – господствующие пороки. Обыкновенными проповедями не вразумляются, а проповедями с обличениями раздражаются, да и в церковь очень мало ходят. К сожалению, и священники присланы не по моему нраву, – люди с мирским духом. Нет при мне ни одного человека с добрым, христианским духом. С такими людьми и жить тяжело. Потому хотелось бы мне поскорее вырваться из Ситхи в Россию, хотя бы в монастырь на покой. Если проживу ещё года четыре, то и хорошо, а потом буду просить увольнения из Америки. В конце мая думаю плыть для вторичного обозрения одного отдела своей епархии. Хотя и жестоко мучит меня качка, да делать нечего, а придётся проплавать около четырёх месяцев.

1865 года, мая 15. Ситха.

В прошлое лето я проплавал по морю около 4 месяцев; измерял больше 7 тысяч вёрст, но ничего особенного не видал и не испытал, кроме качки, которая жестоко мучила меня, в продолжение почти всего плавания. И на берегу у нас очень тяжело жить, особенно по причине весьма тяжёлого климата, а на море – чистая беда, невыносимое страдание как от ненастья, холода, так ещё более от качки. Во время обозрения колоний я служил во многих местах. Хотя обстановка была и не блестящая, – служили со мной только один священник, один дьякон и иподиакон, который был и чтецом, и певцом, но Алеуты, и особенно дикари, смотрели на службу с большим любопытством. Заранее узнав, что я буду у них служить, повестили об этом в ближайших селениях и к назначенному дню все старые и малые – кто пешком, кто морем на байдарах и байдарках собрались, многие не могли и вмещаться в церкви, всех своих детей приобщали и смотрели с удивлением. После, как я слышал, с восторгом повторяли друг другу всё, что видели, и не видевшим подробно пересказывали все священнодействия, облачения, кто в каком был, называя всякую вещь и всякое действие по-своему, Рассказ их был чрезвычайно наивный, забавный.

1865 года, ноября 12. Ситха.

Из газет видно, что в России постоянно происходит много разных преобразований, улучшений, успехи наук также усиливаются, широко распространяется свет их; а мы находимся в стране сени чуть не смертной, покрытой как физическим, так и духовным мраком. В нашу отдалённую страну не скоро доходит и весть о выходе в свет хороших книг, а самых книг вовсе не видим. У нас никто не выписывает книг, да и охотников читать их нет. Я один выписываю себе книги, и то очень немного, потому что, в случае выезда из Ситхи, некуда их сбыть, а с собой везти в Россию не стоит.

В прошлое лето я никуда не плавал как потому, что уже все колонии мной обозрены и не один раз, так и потому, что мучение от качки на корабле становится уже невыносимо, да и опасности встречаются. Я уже не раз подвергался опасности. Летом 1864 года у одного острова пароход наш стоял на якоре; вдруг подул сильный ветер, сорвал наш пароход с якоря и потащил на камни, паровая машина не действовала; без паров невозможно было отойти от камней. К счастью нашему, вода была высокая, т. е. был прилив к берегу и пароход тихо пронесло ветром; а в малую воду он непременно сел бы на камни и волнами стало бы разбивать его о камни. Хотя берег был недалёк, но иногда и у берега нельзя спастись, особенно где бывает сильный бурун, т. е. прибой волн. В прошлое лето одно судно наше разбилось у Курильского острова. Когда судно стало приближаться к Курильской гряде, командир по компасу направил его на средину пролива между Курильскими островами. Между тем наступила ночь, сделался густой туман и безветрие, паруса сняли, сильным течением в полночь нанесло судно на камни близ острова, стало его разбивать и вода быстро начала заливать. Люди до рассвета ещё продержались на нём, но увидев, что нет никакой возможности спасти судно, должны были сами спасаться на остров. Но, при всегдашней зыби на море и при сильном точении у острова, бурун у крутого берега острова был сильнейший, судно качало во все стороны, люди должны были уже по верёвке спускаться с кормы на шлюпки с большой опасностью. У берега несколько раз бурун опрокидывал лодки и некоторые едва не тонули, а сухим никто не вышел на берег. Ящики с бобрами, соболями, тюки с товарами и мешки с мукой бросали с судна в воду; иные вещи буруном выброшены на берег, а многие унесены в море. Люди, до 80-ти душ, на безлюдном, бесплодном острове прожили два месяца. К счастью их, в то время был наш пароход на Курильском острове; узнали о разрушении судна и всех людей взяли на пароход и возвратили в Ситху. На разбившемся судне были наши официальные бумаги и частные письма, которые в целости возвращены и уже в сентябре отправлены заграничным путём.

1866 года, января 24. Ситха.

Обстоятельства жизни в Ситхе очень затруднительны со всех сторон; скорбей немало происходит от них, только я, к сожалению, не умею обращать эти скорби к душевной пользе, – то ропот лишает плодов их, то внутренние брани, возмущая душу, омрачают её и лишают утешения. Климат здесь тяжёлый и суровый, расслабляет и телесные и душевные силы, подавляет всякую бодрость. Поступающие на службу компании обязываются прослужить только 5 лет, чернорабочие 7 лет, больше этого срока никто не соглашается жить в Ситхе, преимущественно по причине тяжёлого климата и трудных обстоятельств. От вредного влияния климата у меня часто стали случаться приливы крови к голове и головокружение, которое угрожает апоплексией, особенно осенью и зимой, когда почти непрерывно льёт дождь и часто бывают бурные ветры. А о страданиях от качки на корабле во время плавания по колониям нечего и говорить, – становятся невыносимы. Да и по службе нет ничего утешительного⁸⁴. В Ситхе нужен один миссионер и в дальние миссии давно нужно бы послать двоих миссионеров, да некого послать. В соборе у нас остаётся только один протоиерей, который и церковные службы и духовные требы по приходу исполняет, в двух училищах преподаёт закон Божий, один делает дела в Духовном Правлении, в котором нет ни столоначальника, ни писца, и, по неопытности, делает дела кое-как, миссионерскую должность уже не может исполнять, и притом человек совершенно с мирским духом. Другой священник осенью 1864 г. прислан для служения в моей домовой церкви, но по малограмотности, кроме церковной службы, ни к чему не способен, ни к миссионерской деятельности, ни к занятию делами Духовного Правления. Я решился оставить свою службу в Ситхе, – просил Высокопреосвященнейшего Иннокентия походатайствовать пред Св. Синодом о переведении меня куда-нибудь в Россию – на викариатство ли, или на должность настоятеля монастыря. Если же не будет ни той, ни другой должности, то просил уволить меня на родину, в Саровский монастырь на покой. В следующее лето думаю послать ещё в Синод прошение в том же смысле. Мне не совсем хочется обязываться какой бы то ни было новой должностью в России, с которой бывает соединено много забот и развлечений. Думается, что, при частом головокружении, едва ли проживу 10 лет и в хорошем климате, в Ситхе же и скорее можно умереть, а я вовсе не готов к смерти. Потому лучше желал бы поступить в монастырь, в уединение, отрешённое от всяких забот. Я думал бы на родине пожить год или два, а потом перейти в Саровскую пустынь – поучиться монашеской жизни. Не знаю, как Господь устроит мои обстоятельства.

* * *

Просьба преосвященного Петра об увольнении его на покой была уважена. В 1867 году он получил в управление Ставропигиальный Воскресенский монастырь. В 1869 году преосвященный Пётр был назначен на Уфимскую кафедру, а в 1876 году был перемещён в Томскую епархию. В 1883 г. он, согласно прошению, уволен на покой в Оптину пустынь, а в 1885 году назначен управляющим сначала Московским Заиконоспасским, потом Новоспасским монастырём. Скончался в мае 1889 года в Новоспасском монастыре.

В Закавказье – между Сигнахским уездом (Тифлисской губернии), Дагестанской областью и Нухинскпм уездом (Елисаветпольской губернии), находится провинция, называемая Закатальским округом. Частнее, границы Закатальского округа следующие: с юго-запада – река Алазань и склон Ширакской степи, с юго-востока – Канлы-куб (кровавая канава), с северо-запада – река Мазим-чай и северо-востока – главный Кавказский хребет.

По управлению, этот край – военный округ. Главный город в ном Закаталы. Весь округ делится на четыре участка (или наибства): Кахский, Джаро-Мухахский, Алиабадский и Белаканский.

Народонаселение страны состоит из грузин (или инги-лойцев), аборигенов округа, лезгин и татар (или мугал); число всех их, по статистическим данным, в последнее время простиралось до 75 тысяч. Грузины-ингилойцы ныне занимают только два участка: Кахский и Алиабадский. Их насчитывают до 16 тысяч.

В вероисповедном отношении население округа делится на христиан и мухаммедан. Первых очень мало – всего 5.062 душ из ингилойцев; остальное же население – все мусульмане.

Мусульманство в Закатальском округе укрепилось два с половиной века тому назад. Не так было раньше. До начала XVII века в этой стране процветало христианство. Правда, элемент мухаммеданский выдвигается тут ещё с XIV столетия, когда монголы – остатки полчищ Тамерлана, начали исповедовать ислам, но Православие в этом крае было сильнее.

Его поддерживали грузинские цари Кахетии: в те времена Закатальский округ входил в состав Кахетинского царства. Он назывался Еретией⁸⁵ и был населён, преимущественно, иверами или грузинами. Нынешние грузины-ингилойцы суть потомки тех Иверов и доныне хранят православную веру. Предки ингилойцев обращены в христианство теми же самими лицами, которые крестили и прочих иверийцев, в частности же кахетинцев,

Св. равноапостольная Нина, просветительница Иверии, первая призвала ко Христу древних обитателей Закатальского округа в IV веке⁸⁶. После св. Нины об их просвещении Евангельским светом заботился Мириан, первый христианский царь Грузии⁸⁷. В половине VI века грузин Закатальского округа обращал в христианство ещё новый благовестник слова Божие. Это был св. Авва Иосиф Алавердский⁸⁸, один из 13 Сирских отцов⁸⁹. Пришедши в Кахетию вместе с св. Стефаном Хирским⁹⁰ и Авивом Некресским⁹¹, он уничтожал остатки язычества между жителями Алазанской долины и обращал неверных в христианство. В числе последних, кроме предков ингилойцев, были и многие из Дагестанцев⁹². Достойно внимания, что имя св. Аввы Алавердского доныне хранится в памяти ингилойцев: они считают своей священной обязанностью совершать путешествие на богомолье в Алавердский собор ко дню храмового праздника (14 сентября), по обычаю предков своих. Впрочем, Авва Иосиф не успел окончательно рассеять языческий мрак в Еретии. Христианство окончательно утверждено в Закатальском округе в последующем VII веке царём Грузии, Арчилом II, воздвигшим на одной горе селения Кахи храм в честь 40 мучеников⁹³.

Что христианство в Закатальском округе процветало в древности, это подтверждается многими достоверными историческими свидетельствами. Так, из церковных «гуджар» (грамот), переведённых на русский язык г. Пурцеладзе для V археологического съезда (в г. Тифлисе), видно, что Закатальский округ входил в состав Гишской епархии⁹⁴. Об этом свидетельствует и царевич Вахушти в своей грузинской географии. Он говорит, что Гишский грузинский епископ, кроме Шекихи (Нухинский уезд), управлял и Цукети (Кахским участком) и Елисени (Алиабадским и Джаро-Белоканским участками). В грамоте грузинского католикоса (патриарха) Мельхиседека, утверждённой царём Грузии Багратом IV, Великим, в XI веке, упоминаются: монастырь Еретский и Катехская церковь⁹⁵. А Катехи – селение, находящееся в 9 вёрстах от г. Закатал. Далее, исторически известно, что в конце XIII века в Белоканских горах подвизались двое грузинских монахов: – св. Пимен юродивый, инок Гареджийский и Антоний (Наохребелидзе)⁹⁶. Первый из них, по свидетельству царевича Вахушти, обратил ко Христу множество горцев-лезгин⁹⁷. Но ничто так наглядно не говорит о процветании христианства в Закатальском округе в древнее время, как существование там многочисленных храмов, доныне уцелевших. Надписи грузинские и греческие, остатки церковной живописи, начертание крестов на стенах сиротствующих древних церквей округа всё это ещё не совсем изглажено временем. Остатками старых церквей особенно славятся подгорные селения: Кахи, Кум, Лякит, Гуллюг, Мухах, Талы, Катехи и Белакани. Некоторые из сих церквей расположены близ Закатальской почтовой дороги так, что видны для путешественника, проезжающего по этому тракту. Из ветхих храмов, существующих на равнине округа, лучше всех уцелела церковь Бахталинская⁹⁸. Алиабадские грузины-ингилойцы, мусульмане по вероисповеданию, до настоящего времени почитают, хотя и скрытно, эту древнюю святыню. Но среди всех древних храмов Закатальского округа, в настоящее время пришедших в ветхость, особенной известностью пользуется Свято-Георгиевский Курмухский храм. Он находится в 3 вёрстах от сел. Кахи, на горе, и известен в народе ещё под именем «дид-сакдари», что, в переводе с грузинского языка, значит – великая церковь. Построение этого храма народное предание относит к царствованию знаменитой царицы Грузии, Тамары (XII в.); то же предание говорит, что он был прежде монастырём.

Благосостояние христианской церкви в Закатальском округе продолжалось только до конца XVI века. В начале XVII столетия для христианства в этой стране наступили тяжёлые времена.

В 1602 году шах персидский Аббас Великий отнял у Кахетинского царя Александра II провинцию Кахи или нынешний Кахский участок Закатальского округа и, присоединив его к Персии⁹⁹, начал постепенно подавлять в нём христианство. Тогда Кахетинцы взялись за оружие и скоро очистили округ от мухаммедан.

Это обстоятельство ещё более побудило персидского шаха осуществить своё давнишнее намерение относительно Кахетии, – мечом и огнём обратить всех её жителей в ислам, или поголовно истребить их. Но, однако, зная храбрость Кахетинских христиан и неприступность их страны¹⁰⁰, шах понадеялся одними собственными силами достигнуть намеченной цели и потому заключил союз с воинственными Дагестанскими лезгинами. В 1616 году шах Аббас писал, между прочим, в Дагестан к лезгинам: «я желаю опустошить Кахетию; если жители её станут укрываться в горах ваших, то истребляйте их и берите в плен, за это богато я одарю вас»¹⁰¹. Лезгины охотно согласились на предложение персидского шаха и война скоро открылась. Так как Закатальский округ составлял главный оплот для царства Кахетинского и ближе примыкал к Дагестану, чем другие части Кахетии, то передовые силы неприятеля устремились на эту страну. В то же время шах приказал войскам напасть на Кахетию и с запада. Грузины начали спасать свои семейства и имущество в ущельях Кавказских гор. Но уйти от меча мусульман не все успели: неприятель шёл и сзади, и спереди. С северо-востока, по ущельям гор Кавказа, врывались лезгины, а с противоположных сторон надвигались персы. Печальную картину представляла тогда живописная Алазанская долина! Мусульмане беспощадно истребляли христиан. Они отыскивали их в потаённых местах, горных ущельях, и резали не только взрослых, но и грудных детей, не только мужчин, но и женщин. Не было пощажено и духовенство: погибло множество епископов, монахов, священников и диаконов. Алтари Божии, предназначенные для совершения бескровной жертвы, окрасились кровью исповедников Христовых. Города и селения, церкви и монастыри были преданы огню или же разрушению и разграблению¹⁰². Немало, впрочем, погибло и мухаммедан в этой жестокой религиозной войне. Так, напр., известно, что один из сильных корпусов, посланный шахом Аббасом против жителей верхней или горной Кахетии (тионетцев) совершенно был истреблён последними. Но, несмотря на своё мужество, грузины пали в неравной борьбе и должны были покориться неприятелю.

По словам персидского историка Искандера Мунджи, число убитых шахом Аббасом кахетинских христиан-грузин простиралось до 70 тысяч. Но этим не кончились бедствия христиан. Шах выселил в Персию тех христиан-грузин, которые уцелели от меча, в количестве 100 тысяч, и поселил их в провинциях Хоросане, Мазандаране и. Ферии (Гилане); а на место их он водворил из Адербайджана 15 тысяч дымов татар¹⁰³. И лезгины со своей стороны также отвели в плен многих христиан и поселили их в Дагестане¹⁰⁴.

Опустошив Еретию и Кахетию, шах Аббас ушёл восвояси¹⁰⁵, а Закатальский округ сделался достоянием лезгин. Лезгины заняли тут подгорные грузинские селения, остававшиеся пустыми вследствие выселения, или истребления в них христиан-грузин и поселились там навсегда. К числу этих селений принадлежат: Джары¹⁰⁶ (Пининети), Талы, Катехи, Белакани, Мацехи, Кобахчол, Мухах, Гюллух, Лекит, Кум, Елису и др.¹⁰⁷ Из множества селений в руках грузин округа остались только: Кахи, Алиабад, Алибегло, Корагани, Тасмало, Загани, Енгиани, Мосул, Лала-паша, Котукло, Мешабаши, Соскапи и немного других. Лезгины, завладев страной, принялись за довершение того, чего не успели сделать персияне, – за насильственное введение ислама среди христиан округа. Это было для Лезгин тем более удобно, что они были полновластными господами в Закатальском округе, имели там независимое правление¹⁰⁸, и в мероприятиях своих по отношению к грузинскому населению никем не были сдерживаемы и ограничиваемы. Взамен христианских священников, лезгины отправили к грузинам мулл для распространения и утверждения у них ислама. Муллы, разосланные по грузинским деревням, стали требовать, чтобы христиане соблюдали мухаммеданские обряды: – совершали «намаз» (молитву), «суннет» (обрезание) над детьми с наречением мусульманских имён, соблюдали пост «Рамазан» (или «орудж»), брили головы и проч.

Но глубоко преданные Православной церкви грузины в иных местах твёрдо стояли за веру своих предков. Особенно стойкими оказались в настоящем случае жители селения Кахи. Почти до конца XVIII века они имели у себя приходских священников, которые открыто совершали у них христианские требы. Последним священником в селении Кахи был Димитрий Хуцишвили. Он ревностно охранял Православие в своей пастве среди преследований со стороны лезгин и тайно поддерживал связь с царём Грузии, Вахтангом VI, Законодателем. Вахтанг VI подарил сему священнику Св. Евангелие, отпечатанное в первый раз в открытой им в Тифлисе грузинской типографии, св. чашу, дискос, лжицу, полное священническое облачение и карманные часы¹⁰⁹. Это конечно не могло нравиться мусульманам, которые и употребили свои меры к тому, чтобы избавиться от ревностного христианского пастыря. Елисуйский султан, Амебек Куцум, явился в Кахи и настойчиво потребовал от священника Димитрия указать ему скрытые церковные сокровища, но это его требование не было исполнено. Тогда султан, раздражённый таким поступком кахского священника, приказал повесить его на дереве. Гонению подвергся и брат священника (Алаверда), но он успел спастись бегством¹¹⁰. По убиении Кахского священника Елисуйским султаном, положение христианства в округе значительно ухудшилось. Под давлением своих теперешних повелителей-магометан, грузинское население принуждено было согласиться, хотя и притворно, на исполнение некоторых предписаний ислама. Многие из грузин начали приветствовать мусульман по-арабски, словами: «салям алей кум» (мир над вами), совершать омовение рук и ног пред вкушением пищи, называться мухаммеданскими именами¹¹¹, брить головы и проч. В день «джума» (пятница), по приказанию Джарских старшин и Елисуйского султана, грузины должны были собираться на общественную молитву, под опасением разорения своих домов лезгинами. Для «джума-намаза» стараниями мулл в некоторых селениях положено было основание мечетям, а где не было их, там имамы созывали грузинских крестьян (преимущественно глав семейств) в каком-либо дворе или на площади. Собранные сюда крестьяне-грузины волей-неволей должны были принимать участие в обряде «джума-намаз» и слушать проповедь (ваиз) муллы об обязанностях, мусульманина. Разумеется, проповедь эта не могла нравиться грузинам и они при каждом случае оставляли муллу и уходили от него в сторону. Вообще грузинские крестьяне почти не знали обрядов ислама¹¹². Тем не менее муллы и прочие мусульмане Закатальского округа были вполне уверены в том, что христиане здесь в скором времени сделаются настоящими, ревностными почитателями Мухаммеда. Они дали даже грузинам, аборигенам округа, новое прозвище – «енгилу» или «янгилов», что значит: вновь обращённый, оглашенный или прозелит¹¹³. Такое название у грузин Закатавского округа удержалось до настоящего времени, причём ингилойцами называются не только мусульманствующие грузины округа, но и присоединившиеся к Православной церкви, хотя очевидно, к последним это имя не подходит теперь.

Мы упомянули выше, что грузины-ингилойцы для избежания преследований от лезгин притворно согласились исполнять некоторые религиозные предписания ислама. Одновременно с тем ингилойцы старались быть и православными: молились христианскому Богу, соблюдали посты и праздники, установленные Св. Церковью, наблюдали дни поминовения усопших. Кроме того, они по ночам отправлялись на богомолье в Курмухский храм Св. Георгия (10 ноября). Пред развалинами этой церкви, величайшей святыни Закатальского округа, грузины-ингилойцы обнажали свои бритые головы и, осенив себя крестным знамением, молились: «Боже и великая Курмухская церковь, помоги нам!» Далее, так как ингилойцы больше не имели священников, то для совершения у себя необходимых христианских треб они тайно приводили священников из соседнего Сигнахского уезда, переодетых в крестьянское платье. Разумеется подобный способ удовлетворения религиозных потребностей соединён был с большим риском и не мог служить надёжным оплотом против усиливающихся магометанских влияний.

Действительно, с течением времени, ингилойцы стали привыкать к исламу, перенимали нравы и обычаи лезгин и татар, усвоили язык турецко-татарский (азербайджанский), испортив через это свой, родной, грузинский. Недалеко было вообще до совершенной утраты ингилойцами своей народности¹¹⁴.

Россия, приняв Грузию под своё покровительство, простёрла свою мощную руку и к Закатальским грузинам, ингилойцам. В 1803 году, Главноуправляющий Грузией князь Д. Цицианов обязал депутатов от лезгинских вольных обществ Джарской провинции и от Елисуйского султана, составлявших мирный трактат о своём верноподданстве Русскому престолу, внести в этот трактат следующий пункт: «Алиабадские грузинские деревни (Ингилой) оставить свободными в отправлении Христианской веры и в богослужении не чинить никакого препятствия»¹¹⁵. Это своё обязательство депутаты подтвердили присягой пред Аллахом, Мухаммедом и Кораном, поцеловав в последнем страшные для мусульман клятвенные слова: «валлахи, биллахи, таллахи» (клянусь Богом, клянусь Богом, клянусь Богом)¹¹⁶. Но скоро воинственные лезгины подняли восстание против русских и вышеупомянутое обязательство депутатов оказалось не имеющим практического значения. Тогда русское войско, соединённое с грузинской милицией, двинулось к Джары, главному селению Закатальских лезгин, под предводительством храброго генерала Гулякова. В конце 1803 года под Джары произошла знаменитая битва лезгин с русскими. Лезгины дрались отчаянно и в начале сражения перевес был на их стороне. Генерал Гуляков был убит. Тем не менее победителями остались русские. Джары был взят, и господство русских в стране постепенно начало упрочиваться. Окончательное умиротворение Джарской провинции было поручено князю Орбелиани, принимавшему деятельное участие в сражении с Джарцами¹¹⁷. На месте битвы, под Джары, построена крепость (Закаталы) для всегдашнего и безопасного пребывания там русского гарнизона.

(Окончание следует).

С великой радостью грузины-ингилойцы встретили покорение Закатальского (Джарского) округа русскими. Во время дальнейших действий русского войска в округе они старались оказывать ему своё содействие указанием дорог, проходов через горные ущелья, доставлением провианта и проч. Вместе с тем ингилойцы, справедливо рассчитывая на защиту и покровительство русских, начали оставлять ислам и переходить в православие. Так в 1822 году шесть крестьян из селения Кахи прибыли в Тифлис, к экзарху Грузии, митрополиту Ионе и, при его отеческом участии к их положению, приняли св. крещение в кафедральном Сионском соборе. К ново-крещёным был послан священник Михаил Нацвалов, а затем – князь Шермазан, для содействия ему в деле христианской миссии между совращёнными в магометанство ингилойцами. Вскоре присоединились к православию ещё 17 человек¹¹⁹. Но дальнейшие успехи христианства в Закатальском округе были остановлены мусульманами. Сын Кахского (Елисуйского) султана, находившийся на службе в 7-м Карабинерном полку, подпоручик Алхаз вместе с братом своим однажды приехал в селение Кахи, созвал ночью народ и начал отвращать его от перехода в христианство, в чём и успел¹²⁰ значительно. Этот приезд Алхаза в Кахи послужил как бы сигналом к гонению на ингилойцев-христиан. Лезгины-мусульмане врывались в их дома́ и били их беспощадно, похищали имущество, отнимали у богатых семейств мальчиков и передавали их на воспитание муллам. Тех, которые оказывали сопротивление, лезгины мучили самым бесчеловечным образом¹²¹. К сожалению, защита гонимых христиан не могла быть со стороны русских властей достаточно решительной и энергичной ввиду волнений, происходивших во то время в соседних мусульманских областях. Здесь нельзя не вспомнить о митрополите Бодбийском Иоанне, который принимал к себе, в монастырь св. Нины, гонимых за веру грузин-ингилойцев и делал распоряжение об отправлении к ним в Закатальский округ священников для совершения там христианских треб¹²². Рассказывают, что этот святитель обыкновенно посылал к Кахским ингилойцам 30 больших восковых свечей ко дню св. Пасхи и что вообще он часто ободрял их своим благословением¹²³. Сo смертью митрополита Иоанна († 1837 г.) упразднилась Бодбийская митрополичья кафедра и вместе с тем прекратилось благодетельное влияние христианства, распространявшееся из монастыря св. Нины на южное предгорье Дагестана. Впрочем, скоро обстоятельства начали складываться более благоприятным образом для христианства в Закатальском округе. В 1844 году резиденция Кахского султана Елису, была взята русскими. Султан Даниел-бег, этот ожесточённый враг христиан-ингилойцев, убежал в Дагестан к Шамилю, и хотя наибы и мюриды из Дагестана нередко врывались в мирную Кахетию и наводили ужас на тамошних христиан, однако многие из ингилойцев начали открыто принимать православие. Вот что пишет по этому поводу ингилойский священник о. Джанаев: «В 1850 году, – говорит он, – мой родной дядя Георгий Джанашвили и его зять Иван-Баба Булугишвили взяли с собой пять человек ингилойцев из разных селений и отправились в г. Тифлис для принятия христианской веры. В следующем 1851 году они взяли туда же и с той же целью ещё 72 человека, которые, приняв христианскую веру, просили наместника Кавказского, князя Воронцова, отправить к ним в округ священников для крещения всех ингилойцев. В числе последних, – продолжает о. Джанаев, – был и я. Просьбу ново-крещёных уважило начальство. Приехал в селение Кахи священник Иоиль Цискаров, а за ним и двое других священников. В продолжение семи лет окрещены были жители 18-ти селений и было открыто семь приходов»¹²⁴.

После покорения русскими Дагестана (в 1859 г.), начали принимать христианство в Закатальском округе даже те лица, которые раньше преследовали его. Так, один из придворных мюридов Шамиля, Мухаммед из рода Кичигхановых, после того как Шамиль был взят в плен, спустился с вершин Кавказа в Закаталский округ и, заняв в селении Фардало должность имама или муллы, удостоился войти в спасительную ограду церкви Христовой. После долгих и глубоких изысканий, убедившись в решительном превосходстве христианства пред мухаммеданской, он отправился в Тифлис и там, в кафедральном Сионском соборе, принял св. крещение. Этот новообращённый был Александр Иваницкий, впоследствии ингилойский священник и сверхштатный помощник миссионера Закатальского округа¹²⁵. Пример Фардалинского имама, принявшего православие, не остался без подражателей. В 1860 году из среды мусульман селения Фардало принял св. крещение Мамед Рамазан-оглы, а потом обратилась в христианство ещё одна женщина. Печальная участь постигла Мамеда сына Рамазанова: за измену мухаммеданству: односельцы Мамеда умертвили его самым зверским образом¹²⁶.

Оставление ислама жителями ингилойских селений и переход их в христианство не на шутку встревожили лезгин и татар, и они ожидали только удобного случая к тому, чтобы проявить свой фанатизм и так или иначе положить преграду успехам христианства в Закатальском округе. Этот случай скоро представился. В 1863 году взбунтовались в селении Белокани лезгины. Бунт был произведён Аджи-Муртузом, человеком в высшей степени фанатичным и крайне враждебно настроенным относительно русских. Глубоко скорбя о пленении Шамиля, Аджи-Муртуз никак не хотел помириться с господством русских, кяфиров над лезгинами-мусульманами и во что бы то ни стало решился добиться независимости. Ближайшим поводом к восстанию Аджи-Муртуза послужила закладка фундамента церкви на развалинах древнего христианского храма в Белакани, по инициативе местных христиан, бегов (дворян) Галаджевых, в 1862 году. Белаканские лезгины, предводительствуемые Аджи-Муртузом, с оружием в руках, ни за что не позволяли строить христианский храм¹²⁷. Но когда восстание было подавлено отрядом русского войска, местная мусульманская администрация, сочувствовавшая Аджи-Муртузу и его затее, причиной бунта постаралась выставить распространение христианства в округе и самых христиан и дело приняло для последних неблагоприятный оборот. Начальственные распоряжения, вызванные восстанием и в сущности нисколько не направленные против христианства, были однако истолкованы в том смысле, что будто бы само правительство теперь приказало ингилойцам оставлять христианство и переходить в ислам. Невежественный народ поверил этим толкованиям и начал переходить в мухаммеданство из страха наказания за ослушание пред русской властью¹²⁸. Так отпали в магометанство загамцы, тасмалинцы, жители села Енгиани, часть кораганцев и много других ипгилойцев. Из 18 селений остались верными православию только: Кахи, Али-бегло, 50 дымов Кораганцев, Котуклинцы и Мешабашцы. Впрочем, относительно тасмалинцев надобно заметить, что многие из них продолжали оставаться христианами и окончательно отпали в магометанство уже в период времени 1881–1891 гг., когда у них не было ни православного священника, ни церкви. В 1892 году в Тасмало была построена церковь на месте древнего храма и при миссионере Закатальского округа иеромонахе Леониде часть тасмалинцев обратилась из магометанства в христианство. Обращено было 62 души обоего пола и тогда же был открыт здесь новый православный приход.

В настоящее время всех приходов в Закатальском округе пять: Кахский, Алибеглинский, Караганский, Тасмалинский и Белаканский. Впрочем, в Белоканах христианство исповедуют только несколько человек из местных бегов Галаджевых; остальные же – лезгины-мусульмане упорно стоят за ислам. Все эти приходы составляют одно благочиние (Ингилойское).

Совет Общества восстановления Православного христианства на Кавказе принимает меры для утверждения крещёных грузин-ингилойцев в христианской вере и нравственности и для обращения в христианство их собратьев, коснеющих в магометанском лжеверии. Кроме устройства школ в ингилойских селениям, Совет означенного Общества озабочен в настоящее время возобновлением в округе древних храмов. Он уже успел возобновить Свято-Георгиевский Курмухский храм, составляющий главную святыню в округе, чествуемую не только христианами, но и мусульманствующими ингилойцами. Есть и особый миссионер для обращения мусульман Закатальского округа в православие.

Нельзя, однако же, не заметить, что дело христианской миссии здесь подвигается вперёд очень туго, как ни странным с первого взгляда может показаться это обстоятельство. В самом деле, ингилойцы-мусульмане не так по-видимому фанатичны, как лезгины и татары. Весьма многие из них доныне ещё помнят своё христианское происхождение: у них живы пока некоторые обычаи, напоминающие об утраченном ими христианстве, как-то: возжжение восковых свечей, воскурение фимиама при известных случаях, почитание древних христианских храмов и пр. При встрече и разговоре со священником, они называют его, подобно грузинам-христианам не иначе, как: «мамао» (т. е. отец, отче или батюшка) и проч. Чем же объяснить эту медленность в обращении ингилойцев в православие?

Прежде всего в настоящем случае имеет важное значение то обстоятельство, что, по отпадении грузин-ингилойцев в мухаммеданство, вслед за Аджи-Муртузиевским бунтом в Белаканах, во всех ингилойских селениях появилось разом по нескольку мулл, которые построили там мечети и, открыв при них школы, весьма деятельно занялись воспитанием народа в строго мусульманском духе. Эти школы и до настоящего времени служат одним из самых твёрдых оплотов магометанства в Закатальском округе.

Далее, камнем преткновения для желающих принять христианство в Закатальском округе служит то, что в этом округе мусульмане пользуются некоторыми особыми привилегиями. Они, например, судятся здесь по шариа.ту (свод законов из Корана и других мухаммеданских духовно-юридических книг) и по адату (обычаям). Притом, по шариату мусульманские казии или кадии судят не только мухаммедан, но и христиан, провинившихся в чём-либо. Между тем шариат, несомненно, представляет такую систему законодательства, которая проникнута тенденциями, явно рассчитанными на унижение христиан пред мусульманами и вообще враждебными первым. Так, например, когда на суд кадиев явятся мусульманин и христианин, то казий, на основании шариата, первому может дозволить сесть, а последний, т. е. христианин непременно обязан стоять перед ним; далее, по шариату мусульманин от христианина-родственника наследует свою законную часть, а последний не получает никакого наследства от первого; свидетельское показание христианина за или против мухаммеданина вообще не допускается и т. д.¹²⁹.

Наконец, время и обстоятельство значительно утвердили в Закатальском округе авторитет кадиев и эфендиев, которые пользуются здесь большим влиянием среди тёмного, невежественного народа. Простой мухаммеданин, когда речь зайдёт о превосходстве христианства над магометанством, обыкновенно так будет отвечать вам: «у нас есть учёные, муллы, казии и эфендии, они дадут вам должное разъяснение этого вопроса; мы сами не сведущи в Коране и в других наших книгах (китабах)». Конечно, для успехов христианской миссии весьма полезно было бы обращение в христианство самих вождей мусульманских, имамов или мулл и эфендиев, но это дело очень трудное; даже и в том случае, когда вышеозначенные лица приходят к мысли о спасительности Евангельского учения и душевредности Корана, они обыкновенно никак не решатся изменить окончательно исламу: дело в том, что в ингилойских селениях муллы получают большие доходы и вообще прекрасно обеспечены в материальном отношении, на что они не могут рассчитывать с переходом в христианство...

Вот некоторые из причин малоуспешности христианской миссии в Закатальском округе. Нельзя думать, что все эти, указанные выше и им подобные причины, могут быть совсем устранены или значительно ослаблены в своём действия в самом близком будущем, но однако нечто в пользу успехов христианства в Закатальском округе, кажется, можно сделать и теперь.

Мы думаем, что даже одно освобождение христиан округа от подсудности шариату осталось бы не без значительного влияния на обращение в Православие как отпавших от него грузин-ингилойцев, так и самих татар и лезгин...

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Возвещаю вам радость велию. Наши Лопари имеют возможность слышать Слово Божие на своём родном языке. К 30 августа вышел в свет перевод Евангелия от Матфея. Издание весьма изящное. Перевод сделан старательно и редактирован удачно. Переводил священник Щеколдин, живущий в Позрецком приходе, недалеко от Печенгского монастыря. Таким образом, можно сказать, что дело св. Трифона, просветителя Лопарей и основателя Печенгского монастыря, продолжается и притом, так сказать, фундаментально, ибо издание печатного Евангелия есть упрочение дела вековечное.

Несомненно, было несколько других переводов на Лопарский язык. В том числе были и наши русские переводы, но они не были отпечатаны. И вот они лежат в разных архивах, не принося никакой пользы, покрытые глубоким мраком неизвестности. Счастливее в этом отношении труженики иностранные. Их труды печатаются скорее и потому имеют большее распространение, поэтому неудивительно, что иностранцы упредили нас и в этом деле, издав Евангелие на Лопарском языке в Гельсингосе в 1878 году. Оно, конечно, сослужило немалую службу при составлении нашего перевода. Но, быть может, при втором издании и в нём окажутся поправки, на которые может навести наш перевод, могущий тоже исправляться в последующих переводах, ибо такова уже судьба переводов, особенно на языки мало разработанные и имеющие множество говоров, к каковым принадлежит и Лопарский язык. На первый раз издано Евангелие только в 500 экземплярах. Это конечно стоило дорого, но так мало печатать было нужно, имея в виду дальнейшее усовершенствование нашего перевода. За сим предполагается печатать Азбуки: Лопарскую, Карельскую и Самоедскую. Всё это будет стоить немало, а средств у нас нет. Думаем просить Совет Православного Миссионерского Общества о помощи в деле, важность которого для успехов православной миссии среди Лопарей очевидна.

Другая ложная вера, которую исповедует значительная часть наших инородцев и с которой приходится бороться нашим миссионерам, есть буддизм. К буддистам принадлежат сибирские инородцы – преимущественно Буряты, живущие в Забайкальской области, а также и Калмыки, обитающие в прикаспийских степях – Астраханской, Ставропольской губерний и отчасти земли Войска Донского. Миссионерская борьба с буддизмом и обращение буддистов в христианство представляют несравненно большие трудности, чем обращение язычников-шаманистов, потому что буддизм есть религия, довольно выработанная и прочно организованная: с подробно и стройно раскрытым вероучением, с богатым и до мельчайших подробностей, охватывающих всю жизнь человека, разработанным культом и обрядностью, наконец, с многочисленным превосходно дисциплинированным и организованным в одно крепкое сословие духовенством. Понятно, что с такой верой бороться нелегко, и только с большим трудом и терпением удаётся нашим миссионерам делать приобретения между буддистами.

В настоящем случае буддизм занимает нас преимущественно по его отношениям к нашему миссионерству, но и независимо от того эта религия может иметь большой интерес для всякого мыслящего и образованного человека. Достаточно сказать, что число последователей буддизма, по умеренному счёту, определяется слишком в 400 миллионов, т. е. очень близко подходит к числу христиан всех исповеданий взятых вместе. Последователи буддизма живут исключительно в Азии: на о. Цейлоне, в Бирме, Сиаме и Непале (южные буддисты), Японии, Китае и Тибете (северные буддисты); из последнего буддизм перешёл и к нам, в Сибирь. Религия, исповедуемая столь значительной частью человечества и определяющая в значительной мере её воззрения, нравы, весь склад духовной жизни – не может не представлять собой крупного исторического явления, способного возбудить внимание всякого образованного и мыслящего человека.

Далее, в последнее время буддизм возбудил в западных христианских странах не только между учёными, но и в обществе живой интерес к себе. Буддизм не только как философская система, но и как религия пришёлся по сердцу многим европейцам, и уже, – как это ни странно, – по недавним сообщениям газет, появились буддийские храмы (напр., в Париже); буддийское же миросозерцание, буддийские идеи оказались очень сходными с некоторыми новейшими направлениями мысли и нашли себе отголосок в некоторых новейших философских теориях (пессимистического направления). Новейшее религиозное неверие имеет много сродного с буддизмом и потому относится к нему очень сочувственно и ставит эту религию очень высоко. По всем этим соображениям, не выходя из рамок нашего издания, мы считаем полезным изложить здесь кратко историю и учение первоначального буддизма, и затем уже перейти к сибирскому ламайству, как его видоизменению; тогда для нас будет понятнее и последнее с его особенностями в учении и организации, а также и влияние его на жизнь инородцев, его исповедующих.

Исторические сведения о жизни и деятельности Будды, как впрочем и всех других основателей ложных религий, напр., Магомета, – до крайности запутаны и затемнены разными совершенно фантастическими рассказами и легендами; пылкая, необузданная индийская фантазия до такой степени изукрасила действительные факты из жизни Будды, столько привнесла сюда совершенно вымышленного, чудесного, что разобраться в них, отделить фантазию от исторических фактов и восстановить точную историю первоначального буддизма невозможно. История затемнена здесь вымыслом, накоплявшимся и разраставшимся веками, до такой степени, что некоторые учёные сомневаются даже в самом существовании исторического Будды и считают его мифом.

На основании тщательного исследования учёными буддийских памятников, можно считать наиболее твёрдо установленными, по крайней мере, в общих и главных чертах, следующие факты из жизни Будды и первоначальной истории буддизма.

Основатель буддизма Сидгарта Гаутама¹³¹ происходил из царского рода. Он был старший сын Судгоданы, правителя небольшого арийского племени Сакиев, или Шакиев, жившего на берегах Коганы, в виду величественного хребта Гималаи. Главным городом племени Шакиев был город Капилавасту¹³². В добром соседстве с Сакиями жило племя колианов, и две дочери правителя их вышли замуж за Судгодану. Обе жены долго были бездетны; наконец к общей радости мужа и народа старшая из них, Магамайя, имея уже 45 лет от роду, объявила мужу, что чувствует себя матерью. Однажды она отправилась к своим родителям и на дороге родила сына, будущего будду. Время рождения его в точности неизвестно, но с большой вероятностью его можно отнести к половине VI века до Р.X.¹³³ Мать ребёнка умерла через неделю по рождении мальчика и сестра её Магападжапати, вторая жена Судгоданы, заменила ему мать и воспитала, как своего родного сына. Как проводил будда своё детство – не сохранилось никаких исторических известий. Девятнадцатилетним юношей он женился на своей двоюродной сестре Язодгаре и предался всей неге и роскоши восточной жизни, обычным для правителей индийских государств и доселе. Страсть к удовольствиям и роскоши у молодого Гаутамы дошла до такой сильной степени, что родственники его, по одному южно-буддийскому преданию, открыто обратились с жалобой к его отцу, говоря, что сын его, будущий наследник престола, живёт только в своё удовольствие, ничему не учится, ничем дельным не занимается, и они опасаются, что он будет впоследствии дурным правителем. Гаутама, узнав об этом, попросил назначить для себя день публичного испытания, на котором поразил всех своими познаниями.

Вскоре произошла решительная перемена в жизни и поведении молодого принца: он резко изменил свой образ жизни, оставил не только прежнюю роскошь и удовольствия, но и свой дом и семью, и сделавшись нищенствующим, бесприютным отшельником, предался самым суровым аскетическим подвигам. Это случилось на 29 году его жизни. Трудно удовлетворительно объяснить столь решительную нравственную перемену в молодом человеке, тем более, что для этого нет и достаточно данных. Возможно допустить предположение, что среди однообразия бездеятельной жизни и пресыщения чувственными удовольствиями в сильной и глубокой натуре естественно могло явиться разочарование в этой пустой и животной жизни, сознание ничтожества мирской жизни и ничего не дающих для души наслаждений, а вместе и жажда борьбы, подвига ради достижения высших целей духовной жизни человека. Это стремление, а равно и самая форма аскетического подвига являлись для Гуатамы уже готовыми в господствовавшей тогда в Индии браминской религии. У браминов (жрецов) аскетическое уединение было общепринятым и чрезвычайно распространённым. Ищущие высшего нравственного совершенства брамины нередко порывали все семейные связи и отношения и удалялись обыкновенно в уединённый лес, и здесь, подвергаясь всяческим лишениям, проводили созерцательную жизнь в различных занятиях и истязаниях, имевших конечной целью заглушить страсти и довести человека до полного равнодушия ко всему мирскому и плотскому. Очень естественно, что и Гаутама на первое время пошёл тем же обычным путём нравственного совершенствования.

В буддийских источниках так изображается происшедшая с Гаутамой перемена. Однажды он поехал в свою загородную дачу и повстречался с совершенно дряхлым стариком; в другой раз ему встретился человек, страдавший отвратительной болезнью, а в третий раз он наткнулся на разлагающийся труп человека. Всякий раз возница его, по имени Чанна, говорил ему, что такова участь всех людей, которой никто не избежит. Вскоре после этого Гаутама встретил брамина-аскета, и тот же возница объяснил ему, что это за человек и к чему он стремится. Все эти встречи произвели глубокое впечатление на Гаутаму и заставили ум его, вероятно уже и раньше настроенный в этом направлении, сильно работать: все земные удовольствия и блага потеряли в глазах его цену, он стал смотреть на все земные радости и надежды, как на суетные и скоропреходящие вещи, мечтал о тихой аскетической жизни и искал случая отдаться всецело воздержанию и размышлению. И вот у него скоро созрела решимость осуществить мечты на деле. Дальнейшие его поступки вполне подтверждают это.

Когда он садится снова в экипаж, ему сообщают о рождении сына Рагулы. «У меня родился сын, – этим скована для меня новая цепь, которую мне придётся разбивать», – сказал Гаутама в ответ на радостное известие, давая этим понять, что рождение сына ещё крепче привязывает его к семейной жизни, которую он уже решился покинуть. Население Капилавасту было в восторге от рождения будущего наследника царского престола. Поэтому и вернувшийся Гаутама был встречен весьма торжественно ликовавшим народом, – с музыкой и восклицаниями. Одна царевна, стоявшая на пороге дворца, увидев приближающегося принца, воскликнула: «блажен покой матери, блажен покой отца, блажен покой жены, обладающей подобным мужем!» Он слышит её слова и думает про себя: «быть может, она и права, говоря, что сердце матери должно испытать чувство блаженного покоя, при виде подобного сына; что сердце отца и сердце жены испытывают также чувства блаженного покоя. Но откуда приходит покой, дарующий сердцу блаженство?

Когда угаснет в нас огонь похоти, когда угаснет в нас пыл ненависти, ослепления, когда угаснут в нас высокомерие, все заблуждения, все грехи и страды, тогда сердце наше познает блаженство покоя», – решил Гаутама¹³⁴. После того уже он не обратил никакого внимания на всё великолепие пира, на пение и пляски прекрасных рабынь и даже в это время заснул. Проснувшись ночью, он вскочил «готовый к работе, как человек, узнавший, что горит его дом», – по выражению одной буддийской хроники. Он решил оставить дом и немедленно приказал своему преданному слуге Чанне оседлать себе коня. Между тем ему захотелось ещё раз взглянуть на жену и новорождённого сына. По первому движению чувства ему хотелось взять ребёнка на руки и поцеловать его, но боясь разбудить жену, он решил оставить родной дом не простившись и вернуться, когда ум его просветится и он сделается буддой. Гаутама тотчас же ночью тайно оставляет дом и царство в сопровождении одного только верного Чанны, не взяв с собой ничего решительно, и бедным бесприютным странником идёт по белу свету искать мира и успокоения своей смятенной душе.

Дальнейшая жизнь будды, по буддийским сказаниям, преисполнена необыкновенных приключений и, благодаря пылкой восточной фантазии, представлена в совершенно легендарном и чудесном виде. Между прочим та сильная внутренняя борьба, которую в новом своём положении неизбежно должен был вынести Гаутама, олицетворена в виде многочисленных искушений со стороны злого духа Мары, неотступно следовавшего за Гаутамой и употреблявшего всевозможные средства и усилия, чтобы совратить его с избранного им пути.

По отъезде из родительского дома для Гаутамы наступает период скитаний, жизнь аскета. Прошло целых семь лет с той поры, как он оставил свой родной города и до того времени, когда он почувствовал, что желанное благо им найдено, что он получил откровение свыше, стал Буддой и мог уже выступить открыто с проповедью нового учения. И много пришлось ему за это время переиспытать и перетерпеть. Прежде всего он обратился за наставлением и руководством к знаменитым тогда браминам, которые считались мудрецами, обладающими истинным знанием, – сначала к Алору, а потом Удраке, от которого в совершенстве узнал всё, чему учила тогдашняя индийская философия и религия. Гаутама сам сделался брамином. Но браминская мудрость не удовлетворила его. Тогда он удалился в леса близь местечка Урувелы и прожил там целых шесть лет с пятью верными учениками в самом суровом посте и самоистязаниях, отказываясь до последней возможности от удовлетворения даже самых необходимых потребностей – пищи, сна и т. п. Слава о его необыкновенных подвигах разнеслась повсюду. Чрезмерным самоистязанием он довёл себя до такого истощения, что с ним сделался однажды глубокий и продолжительный обморок принятый окружающими за смерть. Но он скоро оправился и с тех пор прекратил неумеренные самоистязания, – начал принимать обыкновенную пищу и вообще вести правильную умеренную жизнь, убедившись на опыте, что умерщвление плоти само по себе не даёт человеку истинного знания. Тогда пять спутников покидают его: по их мнению, он не выдержал до конца подвига, изменил самому себе и своему призванию, а такой учитель не может быть надёжным руководителем других. Гаутама остался один. Этот момент в жизни Гаутамы был самый критический и вместе с тем самый решительный. Глубокое сомнение и отчаяние охватили его душу: все испытанные им обычные средства – изучение мудрости, подвиги телесные – не дали ему истинного знания и мира душевного: самые близкие друзья и ученики оставили его и перешли к другим учителям. И вот однажды он направился к берегам Неранджары и сел под тенью громадного дерева, известного с тех пор под именем дерева Бо или священного (Ficus religiosa). Тут он провёл весь день, борясь с собой и раздумывая, что ему дальше делать. Но к закату солнца, вера победила все сомнения; в уме его всё стало совершенно ясно и с этого момента он сделался Буддой, т. е. просвещённым, озарённым. Весь остаток ночи провёл Будда под этим деревом, но уже в мирном и радостном сознании своего просветления и спасения. Ночь, проведённую Буддой под священным деревом, на берегу р. Неранджары, Буддисты считают за священную ночь и за таинственное начало своей общины. С этого момента действительно совершился решительный перелом в мыслях, жизни и деятельности Будды.

Что же такое действительно случилось с Гаутамой под священным деревом, и в чём состояла происшедшая с ним здесь перемена?

В буддийских сказаниях этот момент в жизни основателя буддизма описывается в таких туманных и смутных выражениях, что по ним трудно составить себе сколько-нибудь ясное и отчётливое понятие, соответствующее действительности. Но, в сущности, факт этот не представляет чего-либо чрезвычайного и особенного; в истории всех языческих религий, а равно и в истории христианства (именно – в некоторых христианских сектах) не трудно указать множество аналогичных ему фактов, обыкновенно обозначаемых общим названием мистицизма¹³⁵. Сущность этого направления, при всех его разнообразных формах и проявлениях, составляет – вера людей в возможность непосредственного духовного общения человека с божеством, от которого он прямо может получать просвещение, научение и нравственное возрождение. Такая вера была присуща многим христианским сектам очень раннего происхождения, напр., гностикам (2 века по Р.X.). Не довольствуясь познанием о Боге, открытым человеку в Слове Божием, они старались проникнуть сокровенные тайны божества и стремились к непосредственному единению и общению с Богом, и многие из них – в самообольщении – считали себя действительно достигшими такого единения, а вместе с тем и высшего просвещения и знания. И через всю последующую историю христианства проходит это направление, последователей которого обыкновенно принято называть общим именем – мистиков¹³⁶. Но настоящая родина мистицизма – восток, откуда он проник и в мир христианский. Жители востока, отличающиеся живым чувством и сильным воображением, живущие среди грандиозной и роскошной природы, особенно склонны ко всему таинственному и чудесному. В странах восточных – Персии, Индии, Египте всегда процветали волшебство и разные тайные знания – магия, астрология и проч.

В Индии в то время, когда является Будда – вера в возможность внезапного просветления человека, внезапно совершающегося в нём действием высшей силы внутреннего перерождения и избавления от страданий – была общераспространённым верованием и убеждением. Под руководством браминов-учителей многие надеялись найти «искупление от смерти»; учители-брамины в свою очередь обещали своим ученикам, вступившим на истинный путь «через сравнительно короткий промежуток времени сообщить познание того, ради чего благородные юноши покидают родину и идут странствовать в чужие края; высшие блага священных стремлений сделаются их достоянием; ещё в этой жизни постигнут они истину, станут к ней лицом к лицу»¹³⁷. Чтобы достигнуть такого состояния – одни, считая потребности и похоти телесные главным препятствием к духовному совершенству, прибегали к помощи жестоких истязаний своего тела, другие, – погружаясь в самосозерцание, обрекали себя на долгое, томительное неподвижное пребывание в одном и том же положении... И все подобные мечтатели и созерцатели возбуждённо, жадно ждали наступления желанного момента. И нет ничего мудрёного, если столь напряжённое душевное состояние человека иногда доходило до степени сильного экстаза и доводило человека до самообольщения, разрешаясь радостным чувством обладания, наконец, искомым благом, чувством внутреннего обновления и просветления...

К таким душевным состояниям наиболее склонны и способны натуры сильные, обладающие особенно развитой чувствительностью и фантазией. Внутренняя борьба такими людьми переживается особенно живо и стремительно, и потому они легко впадают в самообольщение: занимающие их сомнения, мысли, планы сильно возбуждают и потрясают чувство и при живой игре фантазии, облекаясь в яркие и сильные образы, кажутся им и переживаются, как живая действительность и легко принимаются ими за ниспослание, за откровение свыше, за призвание их высшей божественной силой к какому-нибудь особому делу, подвигу, о котором они раньше мечтали и к которому стремились. Естественным следствием такой веры самообольщённого должен явиться период душевного успокоения и мира, который должен дать иное направление всей последующей жизни и деятельности человека. Сомнение кончено, – дело найдено; отселе должно всецело посвятить себя выполнению той миссии, в которую человек уверовал, и которая, по его убеждению, предназначена и указана ему свыше... Такие примеры известны в истории особенно тех людей, которым приходилось прокладывать новые пути религиозной мысли и религиозному чувству людей, напр., Магомета, основателей разных сект...

Такое объяснение вполне приложимо и к Гаутаме-будде. Сын своего века и народа, человек, бесспорно, больших дарований и с возвышенными стремлениями, Гаутама добровольно отказывается от своего высокого положения, от всех благ жизни и обрекает себя на тяжёлую скитальческую жизнь нищенствующего аскета, с целью познания высшей истины, всепросветления и успокоения. Долго, много лет проводит он в этом искании: собственным опытом прошёл он все известные тогда пути и способы к высшему духовному совершенству, воспринял и изучил от лучших мудрецов всю тогдашнюю премудрость – и ни в чём не нашёл для себя удовлетворения и разрешения волновавших его сомнений. За это время, без сомнения, он много передумал, переиспытал, пережил; в его душе, – хотя, быть может, пока не совсем ясно и отчётливо, – словом сложилось известное миросозецание, оригинальное, отличное от всех известных тогда учений, но ему недостаёт пока веры в себя и своё дело, чтобы выступить открытым его проповедником и принять на себя роль религиозного реформатора. И вот для Гаутамы наступает решительный и – можно сказать – трагический момент жизни: в браминстве и его подвижничестве он разочаровывается и разрывает с ним окончательно: около него нет ни единого сочувствующего ему человека, – все его оставили и он остался один сам с собой... Забыв весь остальной мир, замкнувшись в себе, погрузившись в глубокое созерцание своего духа, Гаутама естественно переживает мучительную внутреннюю борьбу, ища выхода из своего ужасного положения; в то же время ему с особенной силой и ясностью должны представляться те мысли и планы, до которых он додумался раньше, потому что на них теперь сосредоточивались все его помыслы и надежды, ими наполнена была вся его душа... С другой стороны в таком состоянии души вполне естественно человеку, особенно же религиозному, обращать взоры в высший мир духовный, и ждать помощи и вразумления от высшей божественной силы. И в буддийских сказаниях действительно повествуется, что во время пребывания Гаутамы под священным деревом ему многократно являлся Брама для беседы и наставлений. Подобные сказания, получившие своё начало, вероятно, от самого Гаутамы, очень характерны для объяснения происшедшей с ним перемены; они показывают, что Гаутама верил, что в это время он находился в особом непосредственном общении с высшим существом и от него получал указания и вразумления. И это предположение тем вероятнее, что переживаемое Гаутамой состояние, – именно то, которое более всего благоприятствует религиозному самообольщению, разным религиозным галлюцинациям и видениям, в которые и действительно впадали различные религиозные фанатики и мечтатели, подобные будде... И вот когда такое самообольщение явилось у Гаутамы, когда он уверовал, что занимавшее его учение внушено ему высшей силой, и следовательно для него получило авторитет божественный, тогда душевный кризис, душевная борьба кончились сами собой: все сомнения, колебания кончились, потому что он нашёл и познал истину. В нём явилось чувство внутреннего душевного мира и успокоения, которое он признал за ниспосланную ему свыше благодать, и принял как доказательство дарованного ему просветления и обновления. И чем сильнее была предварительная борьба, чем мучительнее пережитое страдание и томление, тем дороже он ценит полученное им успокоение, тем крепче в него верит, как в своё особенное призвание свыше, которому уже следует до конца своей жизни... Так было со многими известными в истории самообольщёнными религиозными мечтателями, основателями ложных религий и сект, – так было и с Гаутамой-буддой...

В настоящее время можно уже считать вполне установившимся и общепризнанным мнение, что орудием обращения ко Христу и христианского просвещения инородцев, обитающих в пределах Российской империи, должен быть их родной язык. Отсюда сама собой понятна и необходимость перевода и издания нужных для этой цели книг на многочисленных инородческих наречиях разных племён, обращение которых в христианство составляет прямую обязанность православной русской церкви.

Новые христианские верования, новые понятия только тогда могут быть восприняты сознанием человека, и сделаются живым достоянием его духа; когда они воплощены в соответствующее слово его родного языка, на котором он мыслит и говорит. Это общий и неизменный закон духовной жизни и развития человека. Новая мысль, новый образ, новое верование – сообщённые чужим языком и словом могут только внешним образом запечатлеться в уме человека, и наоборот – только родное слово может усвоить человеческому духу новое, доселе неведомое для него, понятие и ввести в живой оборот его жизни и деятельности. Божественная Премудрость, устрояя человеческое спасение, когда пришло время посылать в мир первых провозвестников христианства, чудесным образом преподала им дар языков, конечно с той целью, чтобы новое учение было возвещено всякому народу и племени на его родном наречии. Преемники и последователи апостолов по миссионерской деятельности должны подражать им в этом случае. Направляясь с евангельской проповедью к различным инородцам, они непременно должны хорошо знать язык этих инородцев и говорить им новое и пока чуждое для них учение на их языке. Следовательно, хорошее знание, основательное изучение инородческих языков – есть одно из первейших условий благоуспешной деятельности миссионера и одна из главнейших его обязанностей.

Но вместе с устной проповедью, как её необходимое дополнение и утверждение, необходима также и книга на инородческом языке. Такая книга необходима во многих отношениях. Прежде всего необходим перевод на инородческие языки книг Св. Писания; перевод этот даёт возможность открыть уму и сознанию инородца основной и чистейший источник христианской веры и пользоваться им при всяком удобном и потребном случае во время миссионерской проповеди. Чтение же слова Божие самими грамотными инородцами будет утверждать в их душе проповеданное миссионером. За тем – необходим перевод на инородческие наречия книг богослужебных, потому что только при этом условии наше прекрасное, возвышенное, умилительное и назидательное православное богослужение может производить сильное и благотворное действие на инородца, иначе совершаемое на чуждом для него языке оно будет для него непонятным, и не имеющим смысла и значения звуком и действием. Наконец – необходимы книги на инородческих наречиях для инородческих школ и вообще для чтения грамотными инородцами. Школа составляет одно из самых могущественных средств христианского просвещения инородцев и является необходимым дополнением и завершением миссионерской проповеди, а часто даже и средством обращения инородцев в христианство, просвещая их ум, внушая им здравые понятия и взгляды, сближая с русскими и таким образом постепенно и незаметно приводя их к русской вере. Благодаря школам, и главным образом миссионерским, теперь уже среди инородцев немало грамотных людей, для которых книга сделалась потребностью. Между тем количество школ растёт, число грамотных людей увеличивается, а, следовательно, и требование на книгу расширяется. И этому, конечно, можно только радоваться и нужно спешить удовлетворять, как можно шире и полнее, эту разумную потребность...

Из сказанного нетрудно видеть, какая большая и не отложная настоит надобность в усиленном и по возможности широком распространении разного рода книг и изданий на инородческих наречиях. Но дело это в высшей степени в тоже время и трудное. Помимо значительных материальных средств, для него нужных, – оно представляет огромные затруднения по самому своему существу. Инородческие наречия в огромном большинстве – очень бедны словами и формами и мало развиты и обработаны в грамматическом отношении, не имеют даже своего алфавита, поэтому перевод на эти языки напр., книг Св. Писания в высшей степени затруднителен: недостаёт слов, нет пригодных форм и оборотов для выражения возвышенных христианских понятий. Потому приходится преодолевать величайшие затруднения при переводе книг Св. Писания и богослужебных, а также при изложении и передаче вообще научных и свойственных просвещённым людям понятий и предметов. И нужны – большая любовь и преданность делу, огромное внимание и трудолюбие, и наконец, основательное знакомство с инородческими наречиями, – чтобы удовлетворительно и успешно вести это огромное и трудное дело. К тому же и учёных знатоков инородческих языков у нас вообще немного.

Такое большое и важное дело совершается пока весьма скромным и с очень небольшими сравнительно материальными средствами учреждением – Переводческой комиссией православного миссионерского Общества, учреждённой при Братстве Св. Гурия в г. Казани. Учреждение это единственное на всю Россию, и снабжает всю восточную Россию книгами на многочисленных инородческих наречиях. Оно не пользуется широкой известностью, а между тем по своей симпатичной и полезной деятельности заслуживает живейшего сочувствия и поддержки.

Исторический обзор деятельности переводческой комиссии с самого начала её (в 1875 г.) и до прошедшего года был уже сделан в нашем журнале («Правосл. Благов.» 1894 г. №№ IV, XI и XII), и потому мы изложим здесь сведения только о деятельности Комиссии за прошедший год (1 мая 1893 г. – 1 мая 1894 г.), руководствуясь имеющимся у нас под руками её отчётом.

Состав Комиссии очень не велик; она состоит: из 2-х профессоров Казанской духовной академии М.А. Машанова (председатель) и И.А. Юнгерова, священника В.Т. Тимофеева, практиканта калмыцкого языка при академии М. Бадмаева, инспектора инородческих школ Оренбургского округа В.В. Катаринского, инспектора чувашских школ Казанского округа И.Я. Яковлева и директора Казанской учительской семинарии Н.А. Бобровникова. Все эти лица – вполне преданные делу люди, отличные знатоки быта и языков инородческих – и научно и практически по своей служебной деятельности среди инородцев.

В прошедшем году Комиссией напечатано в Казани 34 издание, в количестве 127.350 экземпляров, в Симбирске 3 издания, в количестве 14.200 экземпляров, в Оренбурге 3 издания в количестве 3.600 экземпляров, а всего 40 изданий, в количестве 145.150 экземпляров, которые составляют слишком 650 тысяч печатных листов разного формата, исключая оболочек.

В Казанских типографиях заканчиваются печатанием и будут выпущены в свет в течение лета ещё 8 изданий в количестве 36.000 экземпляров. Издания эти разделяются на:

1) имеющие ближайшее отношение к миссионерству, как-то: переводы Св. Писания, богослужебные, нравоучительные и

2) учебные в собственном смысле – буквари, грамматики и т. п. – для школ.

Комиссия заявляет, что несмотря на столь значительное увеличение числа изданий, она не в состоянии удовлетворить всех обращаемых к ней требований. Книга всюду сделалась необходимым орудием религиозного воздействия на инородцев; особенно значительный спрос существует на школьные издания Комиссии: буквари, молитвенники, священные истории, учебники русского языка и проч. При малом числе училищ, существующих в инородческих местностях, настоит большая нужда в открытии там школ грамоты, но местное духовенство имеет весьма мало средств к этому.

Инородцы живут в Казанской губернии сплошными полосами; некоторые приходы населены исключительно инородцами, так например, в Чебоксарском, Цивильском, Ядринском, Козмодемьянском, Царевококшайском и Мамадышском уездах есть много волостей, в коих русские составляют ничтожный процент – иногда даже менее одного. Положение духовенства в таких приходах весьма тяжело: население, находящееся в двоеверии и весьма бедное, неохотно даёт средства на православную церковь и школу.

В Казанской губернии инородческое население составляет 61% общего числа жителей. Общее число инородцев Казанского и Оренбургского края, для которого нужна миссионерская помощь, достигает 5 миллионов. Отдельные епархиальные миссионерские комитеты не имеют в своём распоряжении способов для издания книг для школ грамоты в инородческих местностях, да и средств для содержания таковых школ у них весьма мало, весьма мало и учителей.

Переводческая Комиссия считает своим долгом оказывать помощь всем инородческим школам, действующим в миссионерском направлении, и снабжать их по мере возможности миссионерскими изданиями, а также раздавать книги и брошюры населению. Для удобнейшего достижения этого, Комиссия с разрешения епархиальных преосвященных, открыла 27 складов, в том числе в Казанской епархии 16 складов, в Вятской – 2, в Пермской – 1, в Уфимской – 3, в Самарской – 2, в Симбирской – 2 и Оренбургской – 1. Комиссия считает своим долгом принести глубокую благодарность священникам, заведующим складами и выразить надежду, что в ближайшее время найдётся ещё немало священников, готовых устроить у себя книжные склады; в настоящее время многие инородческие местности их ещё не имеют.

Существование складов значительно облегчает распространение изданий Миссионерского Общества и упорядочивает бесплатную раздачу книг, так как только местные священники имеют возможность отчётливо знать, кому из прихожан и какую книгу следует дать.

1) На татарском языке Комиссией напечатано 8 изданий. Самое важное между этими изданиями есть Четвероевангелие. Необходимость издания Четвероевангелия признавалась давно, но чрезвычайные трудности, сопряжённые с составлением точного перевода Четвероевангелия на татарский язык, доселе мешали Комиссии исполнить эту работу. В 1866 г. Н.И. Ильминким напечатано было Евангелие от Матфея на татарском языке, и около того же времени приготовлены были черновые переводы остальных Евангелий, но надлежало придать этим переводам точность и определённость языка, все параллельные места выразить одинаково и найти в татарском языке точные выражения для ясного и благоговейного перевода всех мест Евангелия, которые вызывают нападки мусульман.

Работа эта исполнена священниками В.Т. Тимофеевым, Т.Е. Егоровым и гг. И.А. Юнгеровым, М.А. Машановым, И.В. Троицким. Эти лица в течение двух последних лет каждую неделю собирались 3–4 раза в квартире И.А. Юнгерова, который собрал все необходимые пособия и систематически, слово за словом, проверяли перевод. Он сделан с одобренного Св. Синодом Четвероевангелия на четырёх языках: еллинском, словенском, российском и римском (СПб. 1886–1890 гг.). Имея в основании церковный православный, греко-славянский текст, переводчики по нужде обращались и к русскому Синодальному переводу, а также и к православному Свято-Отеческому пониманию и толкованию Евангелия, пользуясь при этом преимущественно толковым Евангелием Архимандрита Михаила (М. 1870–1873 гг.) и Сборником русских толковательных статей М. Барсова (СПб. 1890–1891). В случае разности между греческим, славянским и русским переводами, старались держаться текста напрестольного Славянского Евангелия, иногда сличая его с древним славянским текстом Евангелия, изданным Η.И. Ильминским (Казань, 1889 г.).

Прочие татарские издания Комиссии сделаны трудами учащего персонала Казанской учительской семинарии и крещено-татарской школы.

(Окончание следует).

По мысли и почину Высокопреосвященнейшего Архиепископа Феогноста и при деятельном личном участии Владыки, в Новгороде учреждён Комитет или отделение Православного Миссионерского Общества. Ещё в июне месяце от имени самого архипастыря были разосланы к разным учреждениям и лицам Новгородской епархии особые письменные воззвания с приглашением изъявить так или иначе участие в новом предполагаемом в епархии учреждении, Комитете Миссионерского Общества. На зов Владыки откликнулось немалое количество православных людей, желающих и обещавших посильными своими жертвами оказать содействие доброму начинанию архипастыря; – вследствие этого к концу сентября месяца явилась уже возможность приступить и к действительному открытию в Новгороде Комитета Миссионерского Общества.

Открытие Комитета назначено было на 25 число сентября. День этот не вовсе безразличен для православного миссионерства. В истории отечественных наших миссий он будет памятен тем, что ровно 100 лет тому назад как раз в этот именно день получила своё начало наша Американская миссия и в этот же день она ныне отпраздновала столетнюю уже годовщину своего существования и своей просветительной деятельности на поприще высокого своего общественного служения. Отсюда является особенно благовременным назначение открытия Новгородского Комитета Миссионерского Общества на 25 сентября. Действительно, этот, памятный в истории наших отечественных миссий, день через вновь возникшее миссионерское учреждение вполне приличным и соответственным образом ознаменован и воспомянут и в пределах Новгородской епархии. Самое открытие Комитета Миссионерского Общества состоялось при следующих обстоятельствах. За несколько дней до открытия Комитета Высокопреосвященным Архиепископом Феогностом сделано было особое письменное оповещение; в день открытия самим же Высокопреосвященным Владыкой в кафедральном Софийском соборе торжественным образом была совершена Божественная литургия; по окончании её, Архипастырь после заамвонной молитвы произнёс к присутствующим соответственное случаю слово, в котором, изложив пред слушателями смысл и цели открываемого нового учреждения, – призывал их к деятельному в нём участию во имя ревности о вере Христовой и о распространении св. Христова Евангелия. Владыка говорил приблизительно следующее:

Шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца, и Сына, и св. Духа. (Мф.28:19).

«Так заповедал Господь Спаситель наш Иисус Христос Своим Апостолам, а в лице их святой церкви, которую Он стяжал кровью Своей и обручил Себе во век. Просвещение св. верой Христовой всех людей есть самое существенное дело святой церкви.

Благословенное отечество наше уже весьма давно просвещено Св. верой Христовой. Повсюду в нём господствует она, – законоположница нашей духовной жизни и сокровищница спасения нашего. Везде, по градам и весям отечественным высятся и красуются св. храмы, увенчанные символом нашей веры – св. крестом. В храмы Божии, особенно в воскресные и праздничные дни, во множестве собираются верующие, чтобы едиными устами и единым сердцем исповедовать Отца, Сына и св. Духа, – Троицу единосущную и нераздельную, чтобы славить и благодарить Господа. Тем не менее в разных местах, а особенно на окраинах нашего отечества живут ещё люди, погруженные в тьму язычества и не ведающие истинного Бога.

Достойно глубочайшего сожаления положение подобных наших соотечественников. Они – творения Божии, обитают на земле, сотворённой Господом и ущедренной от Его десницы многоразличными благами. Господь сияет солнце Своё на них, ниспосылает им пищу и питие и хранит их Своим Промыслом, но им не ведом Творец и Промыслитель их. Господь И. Христос приходил на землю для спасения людей, всегда хочет всем спастись; но, погружённые во тьму язычества, они не ведают своего Господа и Спасителя. Они лишены благодати св. Духа, везде сущего и вся исполняющего. Им совершенно не известны требования воли Божией, благой и совершенной; они совершают самые беззаконные и самые постыдные дела без сознания преступности и гнусности их. Мы имеем надежду ради крестных заслуг И. Христа, по смерти, наследовать вечно-блаженную жизнь. Этой сладчайшей надежды не может быть у людей, не ведающих истинного Бога. Их вечная участь – мучительнейшая смерть духовная.

В попечении о благе и спасении неверующих соотечественников наших святая церковь употребляет разные меры к просвещению их светом веры Христовой. Из среды членов своих она избирает особых ревнителей св. веры Христовой, известных под именем миссионеров, благословляет и посылает их на проповедь Евангелия соотечественникам нашим, чуждым веры Христовой и её великих благ. Нельзя в коротких словах и описать, как многотрудно служение миссионеров, назначенных для просвещения верой Христовой язычников; сколько затруднений и даже опасностей им встречается на поприще их самоотверженной деятельности. Главное же, надобно обратить внимание на необходимость обильных средств для них: миссионерам нужны значительные средства для содержания себя, своих сотрудников и помощников, для пособия в жизни ново-просвещённым верой христианам, которые даже родителями, остающимися в язычестве, оставляются без всякого призрения, для устройства среди просвещённых св. верой храмов, для открытия школ, в которых бы воспитывались дети их, для установления семейной жизни ново-просвещённых христиан, сообразно духу и правилам христианства.

Для содействия миссионерам в их просветительной деятельности и для удовлетворения их миссионерским потребностям в отечественной церкви нашей открыто под Всемилостивейшим покровительством Государыни Императрицы Православное Миссионерское Общество т. е. собрание христиан, имеющих усердие и изъявивших готовность своими трудами, особенно же своими пожертвованиями, содействовать просвещению не христиан светом святого Евангелия. Состав Миссионерского Общества не может оставаться неизменным, число членов его должно более и более увеличиваться. Ревность о славе Божией, о распространении веры Христовой и о спасении ближних, которая, как добродетель, должна быть присуща всякому христианину, должна располагать всех нас к возможному содействию просвещению св. верой не ведущих её.

Чтобы дать полную возможность всем ревнителям веры Христовой, где бы они ни имели пребывание, принять деятельное участие в деятельности Миссионерского Общества, положено открывать отделения, или Комитеты Миссионерского Общества во всех епархиях или губерниях России, имеющие те же цели, какие поставило себе Миссионерское Общество. Подобный Комитет Миссионерского Общества в нынешний день открывается и в нашем Великом Новгороде. Именем Господним призываем православных христиан, живущих в Новгороде и всех, принадлежащих к Новгородской пастве, присоединиться к Миссионерскому Обществу и заявить о сем открываемому ныне Комитету Миссионерского Общества, чтобы доброхотными, посильными пожертвованиями содействовать просвещению верой Христовой чуждых её наших соотечественников.

Первыми просветителями, или первоучителями славян, к потомкам которых и мы все принадлежим, были св. равноапостольные Кирилл и Мефодий. В честь их Миссионерским Обществом совершается особое празднество в день, установленный св. церковью. Помолимся же этим великим угодникам Божиим, дабы они на небе ходатайствовали пред престолом Божиим о процветании открываемого Комитета Миссионерского Общества».

Преподав архипастырское благословение на отпусте литургии, Владыка вместе со своим викарием, преосвященным Арсением, и с соборным и городским духовенством совершил св. Кириллу и Мефодию торжественное молебное пение, в заключение которого было возглашено многолетие всем ревнителям и сотрудникам на поприще миссионерской деятельности. Затем записавшиеся в члены Комитета Миссионерского Общества собрались в покоях Высокопреосвященного Архиепископа на открытие Комитета; здесь, по распоряжению Владыки, секретарём Его Высокопреосвящества была прочитана пред присутствующими особая докладная записка, в которой сообщено было о побуждениях и задачах вновь открываемого Новгородского Комитета Миссионерского Общества.

В записке говорилось:

«В 1869 году Высочайше утверждено учреждение в г. Москве Православного Миссионерского Общества под Всемилостивейшим покровительством Её Императорского Величества Государыни Императрицы. Главная цель Общества – содействовать обращению в православную веру обитающих в пределах Русской империи нехристиан и утверждать обращённых в истинах св. веры и правилах христианской жизни.

Уставом Миссионерского Общества положено в губернских или епархиальных городах открывать, под председательством епархиальных преосвященных, епархиальные Комитеты Миссионерского Общества. Комитеты, как и самое Общество, образуются из лиц всякого звания, состояния и обоего пола, пожелавших принадлежать к Комитету и ежегодно вносить в пользу его – 3 рубля. Впрочем, Комитетом с благодарностью принимаются и частные пожертвования единовременные – деньгами или вещами. Цель Комитетов – та же самая, как и Общества.

Во всех почти епархиальных городах России уже открыты Комитеты Миссионерского Общества. Но в Новгороде до сего времени не существовало такого Комитета. Чтобы в этом отношении сравнять свою епархию с другими, Новгородский архипастырь предпринял открыть в Новгороде Комитет Миссионерского Общества и, надеясь, что как в Новгороде, так и в Новгородской епархии найдутся желающие и готовые принести посильные жертвы во славу Божию и во благо св. церкви на святое дело обращения в православную веру нехристиан, обратился с приглашением ко всем начальствующим в Новгороде лицам, а через них и к их подчинённым, а равно и ко всей Новгородской пастве – вступить в число членов открываемого в г. Новгороде Комитета Миссионерского Общества. По приглашению владыки, многие изъявили желание и готовность быть членами Комитета Миссионерского Общества, другие же обещали своими пожертвованиями содействовать святой цели открываемого Комитета. Изъявивших желание быть членами Комитета Миссионерского Общества – 140 лиц.

Членских взносов поступило 324 р. 00 к.

Пожертвований от разных лиц и учреждений 40 р. 27 к.

Есть надежда, что в будущем найдётся ещё большее число благочестивых христиан, которые сочувственно отнесутся к предпринимаемому благому делу и принесут свои пожертвования, каждый по мере своих средств и возможности, во славу Божию и во благо св. церкви, на дело обращения в православную веру живущих в пределах нашей империи нехристиан».

По прочтении докладной записки, собравшиеся, по приглашению Владыки, приступили к избранию членов вновь открытого Комитета Миссионерского Общества. Избранными оказались: делопроизводителем Комитета – преподаватель духовной семинарии А. Гедевский, казначеем – преподаватель той же семинарии И. Вольский; членами Комитета – пять лиц: директор народных училищ Ф. Павлинский, директор гимназии – А. Колоколов, ректор семинарии – архим. Михаил, преподаватель семинарии – Н. Кудрявцев и кафедральный протоиерей В. Орнатский.

Затем Владыка, преподав присутствующим своё архипастырское благословение и поблагодарив за внимание и сочувствие к вновь возникшему в епархии миссионерскому учреждению, объявил собрание закрытым¹³⁸.

В этнографический состав населения Красноуфимского уезда входит наряду с другими иноверцами и довольно многочисленное племя восточных черемис. Прошло уже достаточно времени с той поры, как этот народ бродячий образ жизни и звериный промысел переменил на более мирное занятие хлебопашеством и избрал для проживания постоянные пункты осёдлости, тем не менее степень культурного развития черемис носит на себе ещё первобытный характер. Не имея письменности, ни славного исторического прошлого, способного вдохнуть свежие силы в угасающую народность, инородцы эти как бы самою судьбой предназначены ассимилироваться с другой народностью, духовное развитие которой окажется выше.

В пределах уезда всего черемис насчитывается до 15 тысяч душ обоего пола в 49 селениях. По общим отзывам они существенно отличаются от горных и луговых черемис кротким нравом, честностью и примерным трудолюбием. Принадлежат черемисы к финской народности «Меря» (более точное: «Мари» – человек). Как и у большинства первобытных народов, культ черемис – многобожие. Главное божество Куго-юма (великий бог), зла людям не делает. Как символ этого бога черемисы носят белую одежду – знак чистоты и непорочности. Молятся этому богу раз в год около Петрова дня (главное мольбище) без участия женщин; – последние приглашаются только для участия в праздничном угощении. Далее следуют: Ереге-Пуерша-Юма (сын божий), Тюньзя-Пуерше-Юма (мира творец), Тул-Волдырш (посредник, передающий молитвы и жертвы богам), Киамат-Тера (верховный судья мёртвых), Киамат-Ссяус (помощник верховного судьи). Кроме того существует множество богов, олицетворяющих разные стихии: Каче-Ава (мать солнца), Мланде-Ава (мать земли, молятся во время пашни об урожае хлеба и просят позволения пахать землю), Мардеме-Ава (мать ветра) и т. д. Всякое явление зла черемисы относят к кереметю (злой дух); в каждом роде имеется свой кереметь и ему молятся об избавлении от разных напастей, для умилостивления этого бога в вековых рощах совершаются кровавые жертвоприношения. Существует класс ворожей, указывающих на более угодную богу жертву. Женщина у черемис пользуется большим влиянием в семье, хотя брак и совершается при калыме. Она не служит рабой, как у татар, а товарищем и другом. Женщины чрезвычайно фанатичны и слепо держатся языческих суеверий и являются вследствие этого главным тормозом влиянию другой какой бы то ни было веры и народности. Способствует этому ещё и самое положение инородческих селений. Черемисы в здешнем уезде являются пришельцами, поселились на башкирских землях в качестве припущенников за незначительную плату, а иногда только за одно обязательство чинить мосты и дороги. Таким образом, создалась некоторая экономическая зависимость между хозяевами и припущенниками. Башкиры с давних пор составляют вполне сложившуюся народность, со всеми характерными признаками магометанства, с определённым миросозерцанием и твёрдыми религиозными воззрениями. Естественно, что эта прочно сформировавшаяся народность оказала весьма заметное влияние на более слабое племя черемис. Можно с уверенностью сказать, что башкиры, не встречая проповеди другого вероучения, скоро совратили бы почти всех инородцев в ислам, как это и было в Белебеевском уезде, Уфимской губернии. Этого нельзя было допустить в целях чисто государственных. Предопределение играет главную роль в вероучении мусульман. Благодаря ему, башкиры апатично и враждебно относятся ко всякой попытке улучшить их быт в экономическом отношении. Долголетнее пребывание на привольных землях приучило башкир к жизни на чужой счёт и вырастило из них упорных лентяев-паразитов. Необходимо было во что бы то ни стало пресечь их пагубное влияние на слабый народец. Правительство давно сознавало это, но было бессильно помощь беде до той поры, пока рядом с инородческими селениями не вырос ряд русских деревень, охвативших черемис плотным кольцом. Русские поселенцы потянулись в здешний край последними. Они постепенно начали стеснять инородцев и захватывать пустующие земли. Как и всегда, большинство наших колонистов не несёт с собой задатков культурного развития, коими могли бы заимствоваться от них тёмные инородцы. Между пришельцами и старожилами могла быть только вражда вследствие разных земельных неурядиц. От русских черемисы переняли за всё время сближения только страсть к спиртным напиткам, вредно отзывавшуюся на экономическом положении инородческого населения.

Вместе с сооружением православных храмов в крае был положен краеугольный камень великого дела обращения язычников в православие. Тем не менее без просвещённого содействия высшей светской и духовной власти трудно было поставить дело миссионерской проповеди сразу на прочный фундамент. Надо было бороться с влиянием магометан. Надо было воздвигнуть храмы для служения Триединому Божеству в самом центре язычества – не встречавшего себе препоны в течение многих веков. Работа великая и трудная – требующая самоотверженных людей для апостольской деятельности. С Божией помощью, всё это устроилось понемногу. Как и всегда потребности времени выдвигают на сцену необходимых деятелей. Таким необходимым учреждением явилось Православное Миссионерское Общество. Выработанный митрополитом Иннокентием при участии компетентных лиц устав Православного Миссионерского Общества удостоился Высочайшего утверждения 21 ноября 1869 года. Действия общества открылись с 25 января 1870 года. Прямым источником средств для развития его должно быть сочувствие к нему и усердие всех православных христиан.

Деятельность вновь открытого Миссионерского Общества, благодаря опытному руководителю, сразу получила широкое развитие. Мы бросим здесь беглый взгляд на всё сделанное Миссионерским Обществом только для небольшой части Пермского края, Красноуфимского уезда.

Согласно § 49 устава, Миссионерское Общество может открывать Епархиальные Комитеты под председательством местных архиереев. Такой Комитет Православного Миссионерского Общества был открыт в г. Перми в 1872 году¹³⁹.

Пермский Комитет, состоявший в то время под председательством преосвященнейшего Антония, задавшись целью распространения Христовой веры между инородцами, признал за лучшее и более верное средство к достижению этой цели подготовление к принятию христианства подрастающего поколения через особого рода школы. В августе 1873 года Комитет командировал в Красноуфимский уезд члена Миссионерского Общества протоиерея Е. Попова для ознакомления с инородцами, выбора удобных пунктов для устройства в них школ и учреждения последних по образцу крещено-татарских и черемисских школ Казанской губернии, где братство Св. Гурия с успехом уже действовало в этом направлении в течение нескольких лет. Такими подходящими местами были признаны дд. Юва, Тебенякова, Большая Тавра, Верхний Нотам и, Большая Карзя. В первых трёх деревнях школы были открыты в том же 1873 году, а в двух последних в 1874 году. Перед открытием школ Комитету удалось заручиться согласием местных обществ на обучение их детей, но впоследствии, когда школы уже были открыты, оказалось, что залучить в них учеников не особенно легко. Магометанское население, подстрекаемое муллами, постаралось вооружить против миссионерских школ черемис, говоря, что их будут насильно крестить. Миссионерскому Комитету в силу сказанного положения вещей пришлось, при открытии школ, испытать массу затруднений, – трудно было даже найти удобную квартиру для школы и сторговать её. При этом в д. Тавре дело доходило, напр., до того, что черемисы незнакомую для них классную мебель сочли за нечто опасное и чуть не изрубили все парты. Однако, благодаря настойчивости Комитета, школы всё же были открыты. На первых порах школы эти, благодаря скудости своей обстановки, неудобству квартир, бедности библиотек, а главное вследствие недостатка пригодных учителей, знакомых с бытом местного населения, развивались ненормально. Но всё же почин был сделан и школы, просуществовав несколько лет, оказали уже ту услугу населению, что внесли вместе с собой совершенно новый элемент в глухую черемисскую деревню и успели до известной степени приучить к себе черемис. С 1877 года начинается лучшая пора для школ миссионерских. В этом году Комитетом был командирован для обозрения школ протоиерей о. Г.И. Остроумов, по докладу которого Комитет сделал сверхсметное ассигнование в 100 рублей на улучшение училищной обстановки и пополнение библиотек. Попечителем миссионерских школ был назначен мировой посредник И.И. Архангельский, который, благодаря своему служебному положению и сочувственному отношению к учебному делу, немало принёс пользы. Красноуфимское земство со своей стороны впервые оказало довольно значительное пособие школам. Черемисы, уступая убеждениям г. Архангельского, отвели в д. Большой Тавре и Больших Карзях усадебные места для постройки на них училищных домов, а в Юве даже пожертвовали для школы избу. В 1879 году к числу энергичных деятелей по миссионерскому делу прибавился ещё один – А.Я. Надеждин, много сделавший полезного для инородческих школ, в частности для Нижне-Потамской, где им был выстроен для школы дом на пожертвования частных лиц. Здесь нет места и необходимости перечислять все многочисленные жертвы, принесённые разными лицами на пользу развития миссионерских школ. Благодаря заботам попечителей: И.И. Архангельского, В.В. Корватовского, А.Я. Надеждина, И.А. Шевелина, С.А. Свиридова и др., инородческие школы во всех отношениях стоят теперь наравне с земскими училищами. Ниже нарочито прилагается ведомость о количестве учащихся в миссионерских школах за всё время их существования, из которой можно усмотреть, как прогрессировало влияние школ на население в смысле увеличения числа, учащихся, в то время, как в училищах Министерства Народного Просвещения для детей магометан было самое незначительное число учеников.

На образование черемисских девочек также было обращено должное внимание. Как уже выше замечено, черемиски имеют большое влияние на семью и упорнее мужчин коснеют в языческих заблуждениях. Ввиду этого была открыта в Нижнем-Потаме женская школа, в которой, к сожалению, в настоящее время нет учительницы. Преосвященным Владимиром, бывшим Пермским епископом, предложена была мысль о необходимости устроить при каждой миссионерской школе общежития, с принятием учеников на полное содержание Комитета, дабы иметь больше возможности влиять на них и тем легче располагать их к крещению. Мысль прекрасная. Черемисы, учащиеся в школе, проводят в ней только несколько часов, и как бы ни было велико нравственное на них влияние учителя, оно парализуется влиянием на восприимчивую детскую душу домашней среды инородца, с её грубыми языческими предрассудками. Проект устройства общежитий, несмотря на всю их желательность, пока ещё не осуществим по недостатку средств, и отчасти из опасения, что, окрестив одного или двух учащихся, школа эта может совсем лишиться всех своих учеников и потеряет то доверие, которого она с. таким трудом добилась.

Как бы ни была скудно обставлена миссионерская школа, содержание её всё же стоит дорого. В виду этого обстоятельства Комитет остановился на необходимости открывать в черемисских деревнях с небольшим населением – школы грамоты. На содержание этих школ потребуется весьма мало, учителем же должен быть кто-нибудь из местных жителей – черемис, получивший должное образование и принявший св. крещение. Но осуществление этой благой мысли тесно связано с учреждением такой школы, которая могла бы приготовлять учителей из черемис для занятия вышеуказанных мест. Инородческие учительские семинарии не могут быть пригодны для этой цели; окончившие в них курс всегда будут здесь чужими людьми, да и кроме того, они сами не пойдут в бедную черемисскую деревушку, где их не ждёт ничего кроме лишений. В настоящее время вопрос о приготовлении учителей для черемисских школ грамоты уже можно считать решённым. На средства, отпущенные последним очередным Красноуфимским земским собранием, строится и будет готова к открытию осенью текущего года двухклассная церковно-приходская школа с курсами сельского хозяйства и учительскими курсами¹⁴⁰. Устраивается эта школа на миссионерском поле «Шавкуновском». Землю эту в количестве до 300 десятин владельцы-башкиры Сызгинского общества согласились продать Красноуфимскому земству в вечное пользование по 15 руб. за десятину. Красноуфимское земское собрание последней очередной сессии в виду просветительных задач предполагаемых к постройке на этой земле учреждений постановило приобрести за счёт земства «Шавкуновское поле» и передать его в пользование миссионерского Комитета навсегда безвозмездно. Причём возбуждено ходатайство об испрошении Высочайшего соизволения на покупку этой земли. В школу будут приниматься на полное содержание ученики, окончившие курс в народных училищах, а также в школах грамоты, выдержавшие испытание на льготу 4 разряда. Во время двухлетнего курса в ней, кроме других предметов, будут преподаваться теоретически и практически основания сельского хозяйства. Программа преподавания этого предмета уже удостоилась одобрения компетентных лиц. Окончившим курс школы будут предоставляться места учителей школ грамоты. Насколько велика потребность в этих учителях, показывает тот факт, что несколько предположенных к открытию школок грамоты не открылись пока единственно по недостатку учителей и принуждены ждать первого выпуска из двухклассной школы, с учреждением которой Миссионерское Общество будет иметь вполне законченную стройную систему обучения инородцев. Весьма велико также влияние миссионерских школ на язычников – из отзывов компетентных лиц видно, что черемисская молодёжь неохотно уже идёт на общие мольбища в весенний праздник земли и только зависимое их к старикам – своим отцам и дедам и влиятельным жрецам – отношение, заставляет ездить на мольбища, а «кереметь» потерял для них всякое значение. Приняв православие, язычники совершенно забывают свою прежнюю народность, во всём стараются подражать русским и страшно оскорбляются, когда их кто-нибудь назовёт «черемисином» или «татарином». В текущем году Миссионерский Комитет сделал первую попытку устраивать в инородческих школах чтения с туманными картинами. На остатки от содержания школ в 1893 году был выписан из Москвы волшебный фонарь. И вот, в убогой обстановке деревенской школы, пред собравшейся толпой полудиких инородцев обоего пола и разных возрастов, одна другую последовательно сменяют на экране величественные картины событий из ветхого и нового завета, страдания и смерти Богочеловека. Всё это производит громадное впечатление. По окончании чтений, простодушные язычники высказывали свою радость, жали руку о. Аптриеву, который демонстрировал фонарь. Благодаря заботам Казанского братства св. Гурия, в минувшем году сюда был командирован от Переводческой Комиссии отец Тимофей Семёнов для сличения наречий восточных черемис с луговыми и горными. Скоро будут напечатаны на восточном наречии Священная история и Евангелие.

Во внимание к столь плодотворной деятельности Миссионерского Общества, по ходатайству последнего, правительство в 1892 году из сумм, назначенных на общественные работы, отпустило 15 тысяч рублей на сооружение школьных зданий для миссионерских училищ особого типа: церковь-школа. Такого рода здания решено было воздвигнуть в двух пунктах уезда, а именно: Юго-восточной его части, почти сплошь населённой инородцами и магометанами – в дд. Большой Тавре и Сарсе втором. Землю под здание пожертвовали землевладельцы Кунгурцевы и Краснолужское сельское общество. Но отпущенных правительством средств хватило на возведение одних только стен; внутреннюю же отделку и приобретение потребной для совершения Богослужения церковной утвари предполагается произвести на пожертвования частных лиц. Таких пожертвований поступило довольно, и они продолжают поступать. Особенно крупное пожертвование сделано о. Иоанном Кронштадтским, приславшим 300 рублей, купцами бр. Серебряниковыми, пожертвовавшими вещей на 150 рублей и др. Одна из этих церквей-школ предполагается к освящению летом текущего года. Священники этих церквей вместе с тем будут и учителями школ. Почему на должности будут назначены опытные лица, пользующиеся доверием местного населения.

Не одними заботами об устройстве инородческих школ было занято Миссионерское Общество. Приобретая известное доверие и сочувствие инородцев, оно попыталось расширить программу миссионерской деятельности. Первая проба была сделана в Нижнем-Потаме, небольшой деревушке, где всё молодое поколение почти успело переучиться в школе. По ходатайству учителя, черемисы пожертвовали землю под постройку церкви, желая почтить этим даром память покойного Государя Императора Александра II. Постройку церкви взял на себя И.А. Шевелин. Начался сбор пожертвований и дело пошло так быстро, что кончилось в один год. Осенью 1887 года храм был освящён преосвященным Кириллом. В другой черемисской деревне – Больших-Карзях предполагалось устроить походную миссионерскую церковь, но дело это почему-то затянулось. Между тем в православном храме ощущается крайняя необходимость: около одной трети черемис приняли св. крещение, причём в числе их много зажиточных и влиятельных домохозяев; между тем приходский Сажинский священник, по обширности прихода и по незнанию черемисского языка, не может уделить достаточно времени новообращённым. В окрестном же русском населении довольно сильно распространён раскол, и его последователи влияют дурно не только на православных, но и на черемис, отталкивая их от церкви. В настоящее время тем более удобно привести в исполнение мысль об устройстве в Больших-Карзях походной миссионерской церкви, что учитель местного миссионерского училища В.П. Марченко принят в духовное звание. Соединённые усилия церкви и школы увенчались заметным успехом; помимо того, что языческая молодёжь получает воспитание в духе христианского учения, святое крещение приняли многие и взрослые язычники. Из наиболее преданных делу миссионерской проповеди оо. миссионеров выделяется своими заслугами о. Аптриев, заведующий Ювинской инородческой школой. В голодный 1891 год о. Аптриев состоял членом Ювинского продовольственного Комитета. При раздаче ссуд хлебом нуждающемуся населению – язычникам, он горячо проповедовал им начала христианства и склонял к воспринятию св. веры. Язычники внимательно слушали миссионера и доброе слово очевидно глубоко западало в их душу. В Нижнем-Потаме в православие перешёл некто Тихон Яметев из зажиточной языческой семьи, – перешёл, несмотря на запрещение своего отца. Примеру Яметева последовали некоторые другие черемисы. Здесь же, в Нижнем-Потаме, умирающее язычество сделало последнюю попытку силой воспротивиться свету христианского учения. Толпа фанатиков избила присоединившихся к святой Церкви. Но это прискорбное событие послужило только для вящего посрамления язычества. Обиженные новообращённые перенесли побои с истинно-христианским смирением и не стали искать с обидчиков. Обстоятельство это поразило изуверов и заставило их с уважением и доверием отнестись к новой для них религии. Большую пользу миссионерскому делу принёс и о. Иоанникий Варфоломеев, кандидат Московской Духовной Академии. Задавшись целью устроить монашескую обитель для новообращённых язычников, о. Иоанникий поселился в д. Нижнем-Потаме. Он, вследствие своего болезненного состояния, не мог привести своего намерения в исполнение, тем не менее кратковременное его пребывание среди язычников оставило надолго глубокий след. О. Иоанникий своей высоконравственной подвижнической жизнью и бессребренничеством дал новообращённым хороший пример для подражания и показал, на какую духовную высоту может стать истинный христианин. Простодушные язычники полюбили о. Иоанникие и только проповеди последнего мы обязаны переходом в православие Тихона Яметева и др. язычников, в числе 15 человек.

Устройство быта и хозяйства ново-крещённых инородцев всегда сильно озабочивало наших миссионеров. Инородцы-язычники естественно враждебно смотрят на своих единоплеменников, обращающихся в христианство, как на отступников своей веры и судьба последних, после обращения в христианство, особенно там, где большинство населения пребывает ещё в язычестве, бывает поистине печальна. Язычествующие однодеревенцы всячески вредят им: отводят худшую землю, не дают работы, и т. п. Ввиду сказанного Миссионерским Комитетом предпринята была попытка устроить приют-ферму для ново-крещёных инородцев. Приют устраивается при деятельном участии и значительном денежном пособии местного земства; для устройства сказанного приюта была приобретена в долгосрочную аренду земля в количестве до 300 десятин под названием «Шавкуновское поле». Земля эта была лично осмотрена преосвященным Владимиром, убедившимся в полной её пригодности для устройства в ней центрального приюта для ново-крещёных. Арендованная на 12 лет земля была разбита на участки, из которых 50 десятин оставлено для пользования приюта фермы, а остальная часть земли сдана в аренду окрестным крестьянам. На вырученные таким путём суммы и поступающие добровольные пожертвования на хуторе этом устраиваются необходимые хозяйственные постройки и приобретается нужный инвентарь. Уже в настоящее время в приюте-ферме помещаются несколько человек крещёных инородцев, трудами коих обрабатывается потребное количество десятин земли (в 1893 году было засеяно 10 переездов разного хлеба и приготовлено пара 15 переездов). Стоимость приютского хозяйства определяется уже в 597 руб. 63 к. Как уже выше сказано, бок о бок с приютом-фермой на той же земле созидается двухклассная церковно-приходская школа с учительскими курсами и курсами сельского хозяйства. От взаимодействия этих двух учреждений можно ожидать большой пользы для успеха миссионерского дела в здешнем крае.

Необходимо подвести итоги всему сказанному выше. К концу двадцати двухлетней годовщины открытия Пермского Комитета Православного Миссионерского Общества, как результат неусыпной деятельности духовенства рука об руку со светской властью, земскими учреждениями и ревнителями святой веры мы видим в Красноуфимском уезде:

1. Храм для инородцев, устроенный на частные пожертвования в селе Нижне-Потамском.

2. 10 инородческих школ, с 158 учащимися обоего пола черемис. На содержание этих школ Миссионерский Комитет до сего времени израсходовал 25.434 руб. и ежегодно отпускает 1.600 рублей. Красноуфимское уездное земство даёт в пособие 870 руб., а всего же земством на миссионерские школы употреблено 10.234 руб.

3. Двухклассную церковно-приходскую школу с учительскими курсами и преподаванием сельского хозяйства, для приготовления учителей для инородческих школ грамоты. На содержание этой школы земство ежегодно отпускает по одной тысяче рублей и ассигновало на постройку здания тоже больше одной тысячи рублей. Со стороны Министерства Государственных Имуществ испрашивается пособие В 1.200 рублей.

4. Приют-ферму, устроенную на «Шавкуновском поле» для помещения ново-крещёных инородцев.

5. Недвижимую собственность – около 300 десятин земли, переданной земством в вечное пользование Миссионерского Общества для его целей.

6. Устраиваемые на остатки от отпущенных на производство общественных работ сумм два здания для помещения церквей-школ и три школьных помещения в дд. Васькиной, Верхнем-Потаме и Каршах.

Ближайшее заведывание всем этим делом возложено ныне на Красноуфимское Отделение Пермского Комитета Православного Миссионерского Общества, открытое здесь в 1893 году. Председателем отделения состоит о. протоиерей Иаков Братчиков, много потрудившийся для миссионерского дела, товарищем председателя назначен о. Тихон Чижев, кандидат Казанской Духовной Академии.

За всем тем нужды миссионерского дела, как дела великого и святого с каждым днём разветвляющегося по разным направлениям, ещё велики и требуют такой же совместной работы, как это было и до сих пор.

1. Подобно тому, как в первые века христианства Св. Нина, просветительница Грузии, и другие диакониссы своим громадным влиянием на женщин-язычниц оказали незаменимую услугу успеху христианской миссии, и в здешнем уезде можно достигнуть скорейшего слияния инородцев с русскими подобным же путём. В инородческие деревни можно было бы послать таких женщин-миссионерок, дав им какое-нибудь назначение: сестёр милосердия, акушерок, фельдшериц и т. п. Медицинские знания сблизят их с родильницами и больными, а где сердце более чутко и восприимчиво, как не у больного человека? Такая бабушка-акушерка, хотя и не знающая черемисского языка, но исполненная любви к страждущему человеку, своим самоотверженным уходом за больными и собственной безупречной жизнью, оказала бы большое влияние на впечатлительных черемис и была бы для миссионерского Комитета большим приобретением.

2. Можно пожелать, чтобы начатое иеромонахом Иоанникием дело устной проповеди и наставления новообращённых в правилах Святой веры не было оставлено и чтобы Миссионерский Комитет пригласил специального миссионера-проповедника для разъездов по Красноуфимскому уезду. Местные священники, по обширности приходов, положительно не имеют времени входить в тесное общение с новообращёнными язычниками, вследствие чего последние часто не придают значения исполнению разных треб, заключают смешанные браки, живут невенчанными и т. д.

3. Необходимо в самом скором времени двинуть дело по устройству в деревне Больших-Карзях походной миссионерской церкви, в виду потребностей, о которых говорено выше¹⁴¹.

4. Если бы состоялось Высочайшее соизволение на приобретение от башкир Красноуфимским уездным земством «Шавкуновского поля», в размере до 300 десятин, передаваемого земством в безвозмездное вечное пользование Православного Миссионерского Общества, то деятельность последнего была бы обеспечена в материальном отношении, а, следовательно, тем самым застрахована от разного рода случайностей. Вместе с тем, всё сделанное до сих пор для просвещения инородцев было бы закреплено навеки и имело бы твёрдую гарантию успеха.

5. В целях объединения миссионерской деятельности и выработки общего плана крайне необходимо созвать на общее совещание в городе Красноуфимске учителей инородческих школ, наблюдателей за школами и членов Православного Миссионерского Общества.

* * *

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарёва: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1804 г.)

Наконец-то, после более чем полустолетнего лежания под спудом, полностью напечатан означенный миссионерский проект приснопамятного основателя Алтайской духовной миссии. Не будем входить здесь в оценку этого проекта.

Лучшая оценка его сделана теми, уже совершившимися, крупными событиями в церковной нашей жизни, которые в нём составляли только предмет желаний и надежд. Так – теперь мы уже пользуемся полной Библией на русском наречии, видим усиленное распространение в народе религиозного просвещения, имеем Православное Миссионерское Общество со специальным печатным органом, располагаем несколькими благоустроенными миссиями для обращения инородцев.

Но, к сожалению, доселе ещё не может осуществиться мысль о. Макария касательно учреждения образовательных, специально-миссионерских, учебных заведений для приготовления благонадёжных миссионеров и подвижниц, достойных того же звания. Такие заведения составляют, можно сказать, душу Макарьевского проекта. Целая половина последнего, т. е. 17 полных глав (X–XXV и XXIX–XXX), занята рассуждениями о них: – среде, в которой они должны находиться, уставе их, курсе наук, подробнейших правилах относительно религиозно-нравственного воспитания будущих миссионеров и миссионерок и т. д. и т. д. Рассуждения эти, чрезвычайно живые и увлекательно изложенные, обратили на себя внимание даже тогда, когда «Мысли» о. Макария находились ещё в рукописи. Целый ряд статей Η.И. Комарова, помещённых в «Миссионере»¹⁴², статьи А.А. Беляева и свящ. Д.Ф. Касицына, напечатанные на страницах «Душеполезного Чтения»¹⁴³, с восторгом популяризовали Макарьевский проект о миссионерском институте, горячо настаивали на неотложной необходимости у нас такого учреждения. Свящ. Д.Ф. Касицын вдался даже в полемику с противниками: – вескими выдержками из отчётов наших миссий и обер-прокурора Святейшего Синода, сетующих на малоплодность евангельской проповеди среди наших инородцев, происходящую от незнания многими миссионерами инородческих языков и быта, также примерами церквей инославных, особенно Римской, он доказывал нужду для России Православной Миссионерской Академии. К голосу о. Касицына сочувственно присоединился протоиерей Михаил Путинцев¹⁴⁴, в настоящее время миссионер Киргизской миссии в Тобольской епархии.

Ныне, по отпечатании Макарьевских «Мыслей», слышно, что некоторые ревнители православно-русского миссионерства живо заинтересовались вопросом об открытии образовательного (мужского только) заведения для приготовления проповедников Евангелия подвластным России инородцам. Есть даже такой слух, что предполагается основать упомянутое заведение в Московском Покровском монастыре в память 25-летия Православного Миссионерского Общества, имеющего наступить 25 января 1895 года.

В виду возбуждённого интереса к вопросу об учреждении веропроповеднического заведения, в виду также того, что вопросом этим занимались, кроме о. Макария Глухарева, и некоторые другие, даже выдающиеся в иерархическом мире лица, нам представляется не лишним, хотя вкратце, восстановить в памяти историю сего вопроса. Быть может, для ревнителей мысли о миссионерском училище найдутся в этой истории небесполезные руководственные указания.

Мысль создать правильно организованные учреждения для образования миссионеров возникла в Духовном Ведомстве с конца 20-х годов текущего столетия, по поводу случившихся тогда массовых отпадений крещёных инородцев от православия. С тех пор и доселе Духовное Ведомство занималось, временами, разработкой означенной мысли, и в разрешении её ясно определились три, хотя существенно-различных, но не исключающих друг друга, направления.

Одни, в виду трудности и значительных особенностей миссионерского служения, полагали прямо необходимым учредить на особых началах специальное, миссионерское учебное заведение. Другим же казалось возможным совместить специальную задачу приготовления миссионеров с общей задачей духовно-учебных заведений. Наконец, третьи, исходя из положения, что на инородческие массы удобнее действовать через единоплеменных им лиц, воспитанных в православном христианском духе, и принимая во внимание особенности умственного и битового склада инородческой жизни, считали наиполезнейшим основывать особые миссионерские школы, специально приноровлённые для образования веропроповедников из наиболее способных инородцев, но так, чтобы это образование не отрывало их от единоплеменной им среды и её образа жизни.

Сделаем краткий обзор каждого в отдельности из этих трёх направлений.

I. Архимандрит Макарий Глухарев является первым поборником мысли об учреждении особого, специально миссионерского, учебного заведения. Он же первый начертал идеальную организацию миссионерского института и удачно указал среду, где последний должен находиться, – именно монастырь. Основать миссионерское училище в монастыре о. Макарий считал необходимым ввиду особенностей благовестнического служения.

Для миссионера, кроме теоретической подготовки, нужна ещё и, даже гораздо более первой, нравственная, которая должна состоять в постоянном внутреннем самоиспытании, в постоянной поверке искренности своего расположения служить святому делу, в постоянном отрешении себя от мелких личных и земных интересов, привязанностей и различных удобств жизни, и наконец, в постоянном навыке жить общей жизнью общины и с искренней готовностью служить другим всем, чем только можно.

Мы не будем передавать здесь содержание Макарьевских «Мыслей» о миссионерском институте, предполагая их уже хорошо известными читателям «Православного Благовестника»¹⁴⁵. Упомянем только, что идеал подготовленного проповедника Евангелия, идеал православного миссионера – убеждённого и самоотверженного богослова, врача и сельского хозяина, рисовался о. Макарием, на основании опытов и жизненных потребностей собственной его миссионерской практики¹⁴⁶. По такому идеалу он постоянно старался образовать и себя, и двоих своих молодых сотрудников – Нигрицкого и Ландышева¹⁴⁷. В конце 1836 г. о. Архимандрит Макарий обратился к Святейшему Синоду с просьбой, в коей, между прочим, писал.

«Обретаю в себе... желание, не сходя с пути миссионерской службы, посвятить остаток сил своих приготовлению двух юношей, имеющих весьма благонадёжные способности, нравы и желания, моих сотрудников при миссии,.. к плодоноснейшему служению в распространении царствия Божия между евреями, магометанами и язычниками, находящимися в державе Российской. Предположения, по которым, с их благодушного желания и усердного прошения, желал бы я, чтобы сие приготовление их производилось, суть следующие:

1) служащие при здешней миссии Михаил Нигрицкий и Стефан Ландышев, приехав вместе с архимандритом Макарием в Москву, под его надзором, учатся в Московской духовной семинарии: С. Ландышев – богословским наукам, М. Нигрицкий – словесным, философским и богословским.

2) Между тем они, сколько могут, собирают в Московском университете познания по части естественной истории, физики, анатомии и важнейших, по особенному назначению их, медицинских наук.

3) Языкам обучаются: в семинарии – еврейскому, а в университете – немецкому и французскому и тем, которые в особенности потребны по назначению миссионерскому, каков, напр., арабский, на котором Алкоран первоначально писан; греческим же и латинским сами занимаются в келье, ежедневно читая Новый Завет на греческом языке и некоторых латинских авторов.

4) По части истории церковной, мирской – всеобщей и российской они читают лучшие учебные книги в келье.

5) Архимандрит Макарий получает право увольнять их от некоторых повинностей классических, которые, будучи несовместны во времени с другими занятиями их, не суть необходимы в соответственном особенному назначению их образовании, от изучения наизусть некоторых статей в уроках (напр., истории философии), и, по временам, от хождения в класс, однако так, чтобы изучение систем не прерывалось, и чтоб они возвращали посредством келейных занятий нужное, опущенное по нужде в классе, и в том давали отчёт архимандриту Макарию.

6) Они по всем занятиям и отношениям находятся в зависимости от архимандрита Макария: живут в одном с ним месте и по тем же правилам иноческой общины, которых они доселе охотно держатся.

7) Они должны, по возможности, знакомиться в Москве с искусствами, нужными в общежитии, и запасаться разнообразными способами к служению человекам. Для них будет полезно искать сношений с экономическим обществом, с профессором по части сельского хозяйства, с ландкастерскими школами, с училищем глухонемых; в особенности потребно, чтобы они имели право входить в клинику университета, служить больным, внимать врачам и исполнять их приказания, относящие к больным»¹⁴⁸.

Св. Синод, определением от 25 января / 3 марта 1837 г., отклонил вышеприводённую просьбу о. Макария. По этому поводу вот что частно написал митрополит Московский Филарет о. Архимандриту: – «проект ваш никому из нас не показался удобным и благонадёжным к исполнению... Долгий путь, годы, Москва, светский круг в Университете, множество предметов учения, арабский язык, медицина, ландкастерская метода, – обо всём этом думая, право боюсь за Нигрицкого и Ландышева. То же, кажется, думали и другие; а потому положили оставить вас там, где вы обретаетесь, и пожелать вам, чтобы вы, о. Макарий, были для Нигрицкого и Ландышева семинарией, академией и университетом»¹⁴⁹.

После этого отказа, Архимандрит Макарий начал составлять свои знаменитые «Мысли», где, как можно видеть, в основу миссионерского института положил те самые предположения, по коим он хотел приготовлять в Москве своих сотрудников к миссионерскому служению. 20 января 1839 г. он отправил свои «Мысли», вместе с рукописью собственного перевода книги пророка Исаии, Государю Императору при прошении, в котором старался обратить внимание самого Государя на миссионерское дело. Вслед за тем, через месяц, о. Архимандрит направил другой экземпляр «Мыслей» и в Святейший Синод. 28 марта статс-секретарь Лонгинов, по Высочайшему повелению, препроводил прошение и рукописи о. Макария к обер-прокурору Святейшего Синода.

Так как и в прошении, и в «Мыслях» горячо отстаивалась необходимость перевода Библии на русский язык, которой тогда многие не сочувствовали, то неудивительно, что Св. Синод, определением от 14 апреля 1839 года, постановил следующее: «прошение миссионера архимандрита Макария оставить без действия, а рукописи возвратить к преосвященному Томскому при указе»¹⁵⁰. Вследствие такой резолюции, «Мысли» о. Макария не были оглашены и, к глубокому сожалению, были совершенно забыты до 1870 годов. А между тем они могли бы принести великую пользу в конце 50-х и начале 60-х годов, когда в Св. Синоде поднят был вопрос об открытии миссионерского института. Вопрос этот, по разным причинам не получил, удовлетворительного разрешения. Но всё-таки интересно проследить ход и судьбу этого дела.

Дело об открытии миссионерского института поднято было первенствующим членом Св. Синода, Высокопреосвященным Григорием, митрополитом Новгородским и С.-Петербургским, учёным и усерднейшим борцом с русским расколом. В бытность свою архиепископом разноплемённой и разноверной Казанской епархии (1848–1856), преосвященный Григорий чрезвычайно деятельно занимался миссионерскими вопросами. Горячее участие принял он в судьбе миссионерских предметов, хотя преподававшихся тогда в Казанской духовной академии, но приватно. По ходатайству его, указом Св. Синода из этих предметов составлены были особые миссионерские отделения, противо-раскольническое, противо-магометанское и противо-буддийское, кафедры их сделаны штатными с определёнными окладами. Тут-то, при заботах об указанных отделениях, вероятно, и созревал у преосвященного Григория план особого, отличного от обыкновенных духовно-учебных заведений, института, специально приноровлённого к приготовлению миссионеров и для многочисленных инородцев, и для русских раскольников. Сделавшись митрополитом Новгородским и Петербургским (1856 г.), Высокопреосвященный Григорий задумал привести в исполнение созревший план. К намерению митрополита сочувственно отнёсся граф Путятин, пожертвовавший на предполагаемое заведение 1.000 рублей. И вот, 12 декабря 1858 года митрополит Григорий представил Св. Синоду свой рапорт следующего содержания. – «В Российском государстве по разным местам довольно не в малом количестве находятся разного рода язычники и магометане, а кроме их также не в малом числе находятся разных толков раскольники, чуждающиеся Православия и враждебные Православию. Для изменения сего жалкого положения Православной Церкви, Св. Синодом употребляемы были довольно сильные меры, но они, частью по недостатку надзора, а наипаче по недостаточному единству в надзоре, доныне недовольно соответствовали своей цели.

Посему необходимым нахожу представить и убедительнейше просить Святейший Синод об исходатайствовании у Его Величества, Государя Императора, дозволение – устроить особое от обыкновенных духовных училищ заведение, в которое бы собираемы были способнейшие из всех семинарий молодые люди, по окончании курса в среднем, или даже и в низшем отделении, и образовывались к дальнейшему прохождению святой должности апостольства во всех местах, где они будут нужны.

Существенные науки, в которых воспитанники сего заведения должны усовершаться, суть, во-первых, – общие для всех богословские и исторические, во-вторых, – частные, именно языки, употребляющиеся в тех местах, куда они, по предположению, должны быть посланы. В сем отношении воспитанники должны быть разделены на столько отделений, сколько будет изучаемо разных языков.

Воспитанники избираются, наипаче по их желанию, из надежнейших учеников, преимущественно тех семинарий, где могут найтись ученики, несколько знакомые с языками, которым должны быть научаемы в заведении.

Все воспитанники должны быть образованы в означенных науках и языках в возможно высшей степени; но при сем в то же время преимущественно в высшей степени они должны быть образованы и в жизни по учению нашего Господа Иисуса Христа, дабы, по окончании курса, они с достаточной надеждой могли вступить прямо на ступень Апостольства и со всей ревностью непостыдно жить и действовать по примеру нашего Господа Спасителя для спасения человеческих душ, кто бы они ни были, надеясь награды только от Него же Бога – Спасителя.

Курс образования нужно назначить в семь лет. Оказавшиеся, по окончании курса, почему-нибудь ненадёжными для поступления в Апостольскую должность препровождаются с их аттестатами в ведомство тех епархий, из которых поступили в заведение.

Штат заведения назначается в 200 воспитанников. Для помещения заведения очень удобным нахожу здания, Высочайше в 1845 году назначавшиеся для помещения двух неранжированных рот Новгородского графа Аракчеева и Полоцкого кадетских корпусов, существующие в селе Грузине, Новгородской губернии, в настоящее время остающиеся пустыми.

Заведение может существовать под именем Апостольского, миссионерского, или духовно-педагогического института. Первое наименование несколько дико, и для некоторых может предполагать в себе духовную гордость, но оно самое приличное и самое способное для спасительного действия на воспитанников»¹⁵¹.

Святейший Синод того же 12 декабря постановил: – через г. обер-прокурора испросить Высочайшее соизволение как на исполнение предположения об открытии миссионерского заведения, так и на передачу для сказанного учреждения зданий, предназначавшихся к помещению неранжированных рот Новгородского графа Аракчеева и Полоцкого кадетских корпусов¹⁵².

По получении же Высочайшего соизволения, журналом Св. Синода от 31 декабря 1858 года, определено было дать знать о сем трём митрополитам с предписанием, чтобы каждый из них избрал кандидата для занятия должности ректора миссионерского института и поручил ему начертать проект устава означенного учреждения.

Однако избранным местом для института некоторые члены Св. Синода остались недовольны. Находили неудобным как место, так и испрошенное здание. Митрополит Филарет в письме к обер-прокурору писал от 2 апреля 1859 г. следующее. «Не очень расположен я скорбеть и почти готов остаться довольным тем, что здания Грузина оказываются неудобными для миссионерского института. Выбор места, по моему мнению, не лучший. Это место пустое, удалённое от святыни, от учебных пособий, от общения с учёными. Надобно учащихся удалять от шумного многолюдства и от рассеяния, однако не в пустое место, где они могут одичать, заглохнуть, сделаться несвободными и подверженными затруднению в непривычном обращении с людьми. Не легко здесь вдруг составить библиотеку, нужную для наставников.

Не лучше ли избрать для сего учреждения Юрьев монастырь? В его зданиях и в доме, близ его, приснопамятной благотворительницы (графини А.А. Орловой-Чесменской) может найтись почти готовое помещение для института, который вначале не должен быть многолюден. Здесь близко святыня древнего Новограда, близко семинария и при ней значительная библиотека, но есть и уединение»¹⁵³.

Замечания Московского Святителя остановили пока начатое дело. Стали даже подумывать, – не учредить ли институт в самом Петербурге. Пламенно желая возможно скорее привести своё намерение в исполнение, митрополит Григорий 7 сентября 1859 года вошёл в Святейший Синод с новым рапортом. «Предположение об устроении давно чувствуемого необходимым миссионерского заведения, – писал он, – остановилось так, как будто и нужда в нём прекратилась. Но крайняя нужда отнюдь не прекратилась и не прекратится до тех пор, пока Православная Церковь не перестанет быть Православной, т. е. такой церковью, к которой сказано, и которая, как Православная, непременно должна исполнять повеление Господа: шедше научите вся языки.

Для означенного заведения прежде предполагалось взять флигель, построенный в имении графа Аракчеева для корпуса 200 малолетних, но этот флигель оказался неудобным для помещения в нём 200 взрослых воспитанников. Притом здесь нет нисколько земли, которую бы можно было обратить в сад, дабы воспитанники временем могли пользоваться чистым воздухом; нет также здесь здания для помещения смотрителя за заведением и учащих в нём.

От сего флигеля внимание обратилось на Юрьев монастырь, но, по осмотру, здесь оказалось ещё менее помещение. Упразднить же сей монастырь весьма предосудительно по его глубокой древности и по завещанию обновившей его благодетельницы.

После, думали построить новый училищный дом вместо состаревшего при Петропавловской крепости и туда перевести Александро-Невское училище; здешнее же училище занять предполагаемым заведением. Но эта дума придёт ли в исполнение через пять лет, неизвестно, а миссионерское заведение крайне нужно теперь же.

Дабы миссионерское заведение не оставалось неустроенным долго, или, может быть, и совсем не было бы оставлено, вынуждаюсь благопочтительнейше просить Св. Синод обратить на означенное заведение должное внимание и ходатайствовать пред Его Величеством о предоставлении для помещения миссионерского заведения означенного в имении графа Аракчеева флигеля со всем находящимся при нём парком и со всеми ближайшими к оному зданиями, кроме дома, в котором жил покойный владелец места. Ибо предполагаемое число воспитанников до времени можно сократить до половины, а для сего числа означенных флигелей будет достаточно»¹⁵⁴.

По докладу о сем Государю Императору, 25 октября, последовало Высочайшее повеление:

1) предоставить распоряжению Духовного Ведомства всю мызу села Грузина, т. е. весь сад до парка и все, заключающиеся в этом пространстве, строения каменные и деревянные, исключив из передачи только находящийся в саду собор, так как он составляет приходскую церковь ближайших селений.

2) Для покрытия расходов на содержание всех передаваемых строений как по наружной, так и по внутренней частям, на чистку сада и содержание монумента Императору Александру І-му и наем инвалида при нём, передать духовному ведомству вместе с мызой и имеющиеся на то два капитала: один в 50.142 руб. 85 коп. и другой в 2.857 руб. 15 коп. – всего 53.000 руб.

3) Независимо от означенных капиталов, предоставить в пользу и распоряжение Духовного Ведомства весь доход от сада и оранжерейных заведений, и затем отопление всех зданий мызы производить распоряжением и иждивением Духовного Ведомства, без всякого требования от имения, подобно порядку, существовавшему во всё время нахождения означенной мызы в заведывании Военного Министерства.

4) Для избежания столкновений разноведомственных учреждений, переместить из мызы в ближайшие селения крестьянский лазарет и квартиру медика, училище и сельский приказ, оставив их в мызе только временно, до устройства новых помещений¹⁵⁵.

Для приёма Высочайше пожалованных мызы и зданий Св. Синод назначил особую комиссию, которая нашла все принятые здания требующими капитального ремонта, чтобы сделать их пригодными для предположенной цели. На время же, до открытия института, наблюдение за мызой и всеми строениями Духовно-учебное Управление поручило особому смотрителю с жалованьем 50 руб. в месяц, двум унтер-офицерам с жалованьем по 15 руб., 14 служителям – по 11 руб. и садовнику с платой 15 руб. ежемесячно¹⁵⁶.

Надлежало теперь, согласно определению Св. Синода, трём митрополитам избрать кандидата для занятия должности ректора института и поручить ему выработать проект устава заведения. Но в это время скончался инициатор дела – митрополит Григорий, не успев указать подходящего кандидата на означенную должность. Московский же святитель затруднился выбором. Св. Синод проектировал даже сделать ректором епископа, так как институт, по предположению, должен был стать высшим учебным заведением, находящимся, вдобавок, под особенным покровительством первенствующего члена Св. Синода. Обер-прокурор, в частном письме к митрополиту Филарету, уже поименовал некоторых епископов в качестве кандидатов на ректорский пост, но вот что̀ писал по этому поводу Московский иерарх: «Мысль назначить начальником сего учреждения епископа – неудобна. Защищаемое епископство здесь было бы только украшение. Святая церковь, по своим коренным правилам, употребляет оное, как подвиг для паствы более или менее обширной. Думать, что епископ был бы полномочнее, и менее подвержен посторонним влияниям, нежели архимандрит или протопресвитер, не представляет сильных убеждений. Тот или другой должны быть в ближайших отношениях к первенствующему члену Свят. Синода и к синодальному обер-прокурору. Если бы епископа поставить без приличной свиты и предоставить ему совершать священно-служение по подобию священника, сие представляло бы зрелище необычное. Составить же ему довольно полную свиту, и по месту мало удобно, и в хозяйственном отношении обременительно. Да и пойдёт ли епископ с епископского епархиального положения в начальники училища с радостью, а не воздыхая?»¹⁵⁷.

Затрудняясь сам избрать кандидата, митрополит Филарет, всё-таки, посоветовал обер-прокурору обратить внимание на архимандрита Феофилакта (Губина), ректора Волынской семинарии, находившегося тогда в Петербурге на чреде священно-служения. «Он ещё, писал Святитель, в Московской академии был усмотрен, как основательный студент и добрый монах. И в продолжение службы его, сведения о нём были добрые. Не угодно ли обратить на него внимание, тем более, что он на глазах»¹⁵⁸. Феофилакт, однако, почему-то не был назначен. После него, по рассказам, остановили внимание на Московском протоиерее А.О. Ключареве, но последний решительно отказался от предложенного места.

Наконец, более чем через год, именно 26 мая 1861 г. новый митрополит Новгородский и С.-Петербургский Исидор, бывший Киевский, представил к занятию должности ректора миссионерского института законоучителя Тифлисской губернской гимназии вдового протоиерея Иоакима Романова. Св. Синод того же числа постановил вызвать о. Романова в Петербург и поручить ему составить устав и штат предположенного заведения с тем, чтобы, при составлении, были приняты в соображение и преднамеченные бывшим митрополитом Григорием правила¹⁵⁹ для приготовления проповедников веры язычникам. Протоиерей Романов явился в Петербург 3 сентября 1861 года. Помимо единовременного пособия в 400 рублей, ему тотчас же было положено из духовно-учебных капиталов жалованье по 1.700 рублей ежегодно и номинальный ректор занялся составлением порученного ему проекта. Руководящие соображения для своей работы о. Иоаким нашёл – частью в первом, вышеприведённом рапорте Высокопреосвященного Григория, главным же образом в «некоторых мыслях о учебном и приготовительном учреждении для распространения христианской православной веры» митрополита Филарета, представленных последним Св. Синоду, при донесении от 17 мая 1860 года. Эти «некоторые мысли» Московского Святителя заслуживают того, чтобы здесь остановить на них внимание.

Исходя из положения, что для распространителя веры, кроме необходимых познаний, нужны ещё – ревность и одушевление, расположение к самопожертвованию и к перенесению трудностей и лишений, митрополит Филарет считал самым удобным учреждением для образования миссионеров – веропроповеднический монастырь. «Для сего можно было бы, – писал он, – назначить один из существующих монастырей, нескудный способами содержания, не подверженный большому приливу народа. Настоятелем сего монастыря надлежало бы назначить избранного мужа, способного быть вместе и начальником веропроповеднического учреждения. Часть братии, в готовом уже устройстве, исполняла бы церковно-богослужебные и хозяйственные обязанности, другую часть составляли бы наставники и руководители учеников веропроповедничества. Сии жили бы под дисциплиной, подобной монастырской, и имели бы удобство, принимая наставления, соответственные их назначению, в то же время непрерывно пользоваться богослужением, и клирически участвовать в оном, и изучить оное так, чтобы после, при действительном вступлении в звание веропроведников, они уже достаточно знали и церковное дело, им предлежащее. Но мысли о таком монастыре теперь, конечно, надобно сказать: мимо идет, потому что для учреждения избрано уже место не монастырское.

На месте, где нет готовой монашеской стихии, устроять веропроповеднический монастырь, значило бы увеличивать один труд другим. Притом монашество неудобно сделать обязательным для всех веропроповедников. Такое обязательство заградило бы вход в веропроповедническое служение некоторым способным к сему, но не чувствующим в себе призвания к монашеским обетам. Надобно помыслить об учреждении особого рода, которое было бы ближайшим образом приспособлено к образованию веропроповедников.

Нельзя ли учредить веропроповедническое братство, или братское веропроповедническое общество?

Братство, под начальством архимандрита или протопресвитера, составляли бы священнослужители и клирики, числом от 12 до 20, сообразно с потребностями и удобством. Все эти лица были бы безбрачны, и между ними распределялись бы, по способности, познаниям и опытности каждого, должности – духовника, наставника (профессора), руководителя (гувернёра), эконома, делопроизводителя. В ведении этого братства должно состоять веропроведническое училище, число воспитанников которого на первый раз должно быть незначительно от 25–40. Что касается состава учащихся и предметов преподавания, то, по мнению митрополита Филарета, для веропроповеднического образования, по желанию и испытанию, принимаемы быть могут:

1) священники и диаконы, получившие семинарское образование и не обязанные супружеством,

2) студенты академии,

3) ученики семинарии не ниже среднего отделения и не моложе 18 лет,

4) желающие из светского звания, получившие образование не ниже гимназического и не моложе 18 лет.

Срочное время веропроповеднического образования (курс) можно положить в четыре года. Некоторые могут оставаться долее, для большего усовершенствования, или для достижения большей зрелости возраста.

1) Чтение Священного Писания с кратким истолкованием и назидательными применениями.

2) Православный катехизис и православное богословие, преподаваемое основательно, без большой обширности, с применением к потребностям веропроповедника.

3) Учение о неправославных христианских вероисповеданиях краткое, с целью дать более точности православному знанию, и на случай разных встреч.

4) Учение о нехристианских религиях, с направлением к тому, как вразумить заблуждающихся, что они действительно заблуждают, и возбудить в них желание истинного богопознания.

5) Священная и церковная история, с обращением внимание на историю веропроповедничества, чтобы представить образуемым примеры руководящие и возбуждающие.

6) Учение словесности, особенно направляемое к тому, чтобы образуемые могли составлять беседы и поучения о предметах веры и нравственности на письме и приобрели навык произносить таковые и без приготовления письменного.

7) Языки греческий и латинский, и, для желающих, еврейский, а если можно, и некоторые языки народов, у которых должны действовать веропроповедники. Может быть не излишним и французский язык, на случай встречи с образованными иностранцами у необразованного народа.

8) Для облегчения ума от занятий более трудных, и для пользы будущего служения не излишни некоторые понятия из познания природы, напр., о силе и действии некоторых растений и минералов в отношении к болезням и здоровью человека.

Сообразно с целью учреждения, упражнения религии должны в нём быть в особенной силе: день, учение, стол – всё начинается и оканчивается общей молитвой. И наставники, и образуемые каждый день, а по нужде, по крайней мере, в среду, пятницу и субботу слушают раннюю литургию; в воскресные же и праздничные дни – полную церковную службу. В день, в который не слушают литургии, слушают утреню полную, или, по нужде, до кафизм (подобно как в монастырях находящиеся на работных должностях). По должном приготовлении, исповедуются и причащаются святых тайн в начале и в конце великой четыредесятницы и рождественского поста, в прочие посты по-однажды, и, кроме постов, в великие праздники, по кратком приготовлении. Должно поощрять духовные сношения с духовником и кроме исповеди. Для сего, в помощь общему духовнику, могут быть назначаемы и другие священники, по преимущественной способности и опытности. Чтение Священного Писания должно принадлежать к ежедневным обязанностям образуемых. Между упражнениями в сочинениях иногда можно назначить составление молитв. Во время стола обедающие и ужинающие безмолвно принимают духовную пищу назидательного чтения, производимого по назначению, или по очереди»¹⁶⁰.

(Продолжение следует).

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.).

Под руководством приведённых «мыслей», протоиерей Романов и составил к концу 1863 года свой проект устава миссионерского института с приложением и проекта штата его, каковые проекты митрополит Исидор внёс в Св. Синод при своём рапорте от 28 ноября 1863 года. Сделаем существенные выдержки из этого проекта, пока нигде ещё не напечатанного.

«Миссионерский институт учреждается для приготовления проповедников православной веры между язычниками, магометанами и уклонившимися, в пределах империи, от православия...

В институте учреждается два отделения: одно – для общего изучения наук богословских теми лицами, кои не получили специального богословского образования, и другое для практического приготовления к миссионерскому служению лиц, получивших богословское образование...

В институт могут поступать воспитанники духовных академий и семинарий, вдовые священники и диаконы, иеромонахи, иеродиаконы и вообще монашествующие, а также лица прочих сословий, окончившие гимназический курс и имеющие не менее 18 лет от роду...

Священники и диаконы, равно иеромонахи, иеродиаконы, и вообще монашествующие, имеющие полное академическое или семинарское образование, поступают прямо в класс практического приготовления к миссионерскому служению; прочие лица поступают в класс богословский для ближайшего ознакомления с учением Православной веры...

От инородцев, желающих вступить в миссионерский институт, требуется, по крайней мере, знание Священной Истории, Катехизиса, общих понятий из географии, истории и арифметики...

Учебный курс в богословском и специальном отделении миссионерского института продолжается по два года.

В богословском отделении института преподаются следующие науки:

1) Богословие догматическое,

2) Нравственное,

3) Пастырское,

4) Священная История и

5) Археология.

Из языков назначается обязательным изучение татарского языка, так как бо́льшая часть неверующих говорит этим языком, или наречием оного. Обучение же другим языком может быть вводимо по указанию опыта.

В числе необязательных предметов сего курса преподаётся общенародная медицина...

На курсе, специально приготовительном к миссионерскому служению, преимущественное внимание должно быть обращено на:

1) учение Священного Писания и отцов церкви,

2) приучение излагать истины веры в простых катехизических и наставительных беседах, и

3) ближайшее знакомство с заблуждениями шаманства, магометанства и раскола, и способами опровержения их.

Потому в сем классе необходимо:

1) постоянное занятие Священным Писанием,

2) изучение творений отцов церкви,

3) сравнительное Богословие с подробным изложением заблуждений язычества и магометанства и способов их опровержения,

4) история и литература русского раскола с указанием на лучшие способы обличения неправд раскола.

Вместе с тем в сем отделении также преподаётся татарский язык...

Общим характером занятий в специальном классе должно быть практическое приложение богословских знаний к делу миссионерского служения.

Потому отчёт в усвоении Священного Писания, творений святоотеческих возможен только в той форме, когда приготовляющиеся к миссионерству будут приучаемы передавать своё разумение Священного Писания в виде кратких размышлений и наставлений, догматические познания в виде огласительных поучений, опровержения заблуждений в виде устных полемических бесед.

Изучающие татарский язык приучаются по возможности предлагать на оном свои беседы и изъяснения Писания, упражняются в переложении на татарский язык Священного Писания, церковных молитв, а также в составлении кратких книжек религиозно-нравственного содержания

Прочие статьи устава, касающиеся части нравственной, должностных лиц, институтского совета, части хозяйственной, – не представляют ничего особенного, и во многом сходны с соответственными статьями уставов духовно-учебных заведений.

С целью поднять значение нового учреждения, оно поставлялось под непосредственное покровительство первенствующего члена Святейшего Синода, должно было иметь права и преимущества высшего духовно-учебного заведения, а для привлечения в него лучших преподавательских сил, наставникам института полагались оклады жалованья высшие, чем бакалаврам духовных академий. Воспитанники института, по окончании курса, должны были прослужить в звании миссионеров не менее 10 лет, при чём, через каждое пятилетие полагалась прибавка к их жалованью в размере четверти получаемого ими оклада жалованья. По истечении 20 лет, миссионер получал право на полную пенсию. Если же миссионер, по окончании 10 летнего срока обязательной службы, не изъявит желания продолжать миссионерское служение, в таком случае он может возвратиться на свою родину, или куда пожелает, где ему предоставляется лучшее, открывшееся в епархии, место, и вообще он пользуется особой попечительностью своего епархиального начальства.

По, приложенному к уставу, проекту штата миссионерского института требовалось на содержание всего – учащих, учащихся, дома и прислуги 29.000 рублей ежегодно»¹⁶².

Св. Синод передал проекты о. Романова на рассмотрение преосвященных – Арсения, митрополита Киевского, и Платона, Архиепископа Рижского, которые, сделали на них несколько, несущественных, впрочем, замечаний, а штат сократили до 24.780 рублей ежегодного расхода.

Несколько ранее, ещё до назначения протоиерея Соманова ректором миссионерского института, Святейший Синод сделал распоряжения – как о подборе подходящих воспитанников для такого учреждения, так и об изыскании необходимых средств на содержание его. Для достижения первой цели, Св. Синод, от 1861 года, постановил: «предписать епархиальным архиереям циркулярными указами, чтобы они, объявив об учреждаемом в селе Грузине миссионерском институте окончившим курс в высшем и среднем отделениях семинарии воспитанникам, как не получившим ещё мест на епархиальной службе, так равно и вдовым священникам и даже монашествующим, и по отобрании от них надлежащих отзывов, донесли Святейшему Синоду, – кто из поименованных лиц пожелает и может с полной благонадёжностью быть определён в миссионерский институт на казённом содержании. При этом изъяснить преосвященным, что первым и самым главным условием для готовящихся поступить в миссионерский институт должно быть искреннее со стороны их желание и совершенная готовность посвятить себя всецело тому великому служению, на которое они призываются; вторым условием должно быть безукоризненное поведение означенных лиц и достаточные познания их в тех предметах, которые преподавались им в семинариях, и наконец, третье условие будет состоять в крепком и способном переносить климатические перемены телосложении, почему о состоянии здоровья тех лиц и должны быть представлены медицинские свидетельства»¹⁶³.

Что касается средств на содержание института, то изыскание их возложено было на Духовно-учебное управление. По примерному исчислению синодального обер-прокурора А. Толстого требовалась на означенный предмет солидная сумма ежегодного расхода в 38.940 рублей¹⁶⁴. Изыскивая её, Духовно-учебное управление долгое время усиленно переписывалось с хозяйственным управлением. Наконец Св. Синод, истребовав от Духовно-учебного и хозяйственного управлений сведения об источниках, из которых эта сумма могла бы быть заимствована, определением 10 августа 1862 года предоставил и. д. обер-прокурора князю Урусову «испросить Высочайшее соизволение на прекращение производством из духовно-учебного капитала 42.852 рублей, отпускавшихся ежегодно в пользу епархиальных попечительства, и на перечисление суммы, определённой на содержание городского и сельского духовенства 771 руб. 10 коп., производившихся из того же капитала на вспомогательные оклады некоторым причтам Кавказской и Пермской епархий, для обращения сих денег в счёт следующих на содержание учреждённого в Новгородской епархии миссионерского училища»¹⁶⁵. По получении Высочайшего соизволения, Св. Синод, журналом от 17/27 октября 1862 г., возложил исполнение вышеизложенного дела на Духовно-учебное и хозяйственное управления. Таким образом, средства, и довольно значительные, были найдены. Можно было бы приступить к ремонтировке и приспособлению Грузинских зданий для миссионерского института. Но протоиерей Романов слишком замедлил составлением устава и штата (представлены в ноябре 1863 г.). Без последних же затруднялись и начать что-либо делать.

Между тем, на призыв Св. Синода от 15 февр. / 20 марта 1861 г., не замедлили откликнуться из семинарий и из епархий ревностные молодые люди. С июля 1861 года начали уже поступать в Св. Синод рапорты епархиальных преосвященных со всеми нужными документами о молодых людях, изъявивших желание поступить в миссионерский институт. В числе кандидатов большинство были воспитанники семинарий, затем несколько молодых вдовых священников и несколько монашествующих. Все эти лица, ожидая немедленного вызова, уволились от своих занятий и должностей. Но прошёл целый год томительных ожиданий, а вызова не было. Молодые кандидаты, оставшиеся без мест и средств содержания, да, к тому же, и без необходимых документов, стали обращаться к епархиальным архиереям со слёзными просьбами: – или послать их скорее в институт, или исключить из числа кандидатов в него и определить на прежние места. Преосвященные осведомились у Св. Синода о времени открытия института. Им отвечали, что не откроется в 1862 году. Через год, а потом и через два, они повторили тот же вопрос; – в ответ получено, что миссионерский институт не будет открыт ни в 1863, ни в 1864 году. Медлительность эта повела к тому, что все, изъявившие желание быть миссионерами, отказались от данного обещания, и епархиальными преосвященными определены на прежние места.

И поминальный ректор предположенного института протоиерей И. Романов, тяготясь неопределённостью своего положения, испросил себе, наконец, у митрополита Исидора новое назначение. Рапортом от 17 сентября 1864 г. Его Высокопреосвященство донёс Св. Синоду, что протоиерей Романов 10 сентября определён им, митрополитом, на священническую и законоучительскую вакансию в 1-ю С.-Петербургскую военную гимназию. Вследствие сего, производство жалованье о. Романову, по 1.700 рублей ежегодно, тотчас же было прекращено из хозяйственного управления.

С переназначением протоиерея Романова, дело о миссионерском институте совсем остановилось. Но грузинская мыза со всеми строениями продолжала ещё оставаться принадлежащей Духовному Ведомству, принося ежегодно значительный убыток. Как уже было сказано, Комиссия, принимавшая мызу, нашла все строения на ней требующими капитального ремонта. К тому же, до приспособления зданий к преднамеченной цели, потребовалось, для охранения их, назначение значительного комплекта служащих. Доходы с капиталов, сада и оранжерейных заведений мызы были вообще незначительные; между тем как текущие расходы на неё потребовали в первые же 1,5 года свыше 5.000 рублей передержки. Не удивительно, поэтому, что духовное ведомство скоро стало тяготиться столь убыточным имением и, после смерти Высокопреосвященного Григория, ждало только случая передать его в другие руки. Случай скоро представился. В августе 1861 года министерство народного просвещения обратилось с просьбой к духовному ведомству – не найдёт ли оно возможным предоставить в распоряжение министерства то здание в селе Грузине, в котором предположено было поместить миссионерскую академию, для устройства в оном воспитательного заведения. Св. Синод, определением от 28 августа / 4 сентября 1861 г., предоставил обер-прокурору уведомить министра народного просвещения, что со стороны духовного ведомства не встречается препятствий к передаче всей мызы с. Грузина в ведомство министерства народного просвещения по тем планам и описям, по каким она поступила в духовное ведомство, вместе с назначенным на содержание её капиталом в настоящем его виде, и что самая передача означенной мызы может быть сделана тотчас же, как только будет назначен для приёма таковой со стороны министерства народного просвещения чиновник; при чём поручено было обер-прокурору просить о возврате передержанных на означенную мызу из капиталов духовно учебного ведомства 5.813 руб. 35 коп.¹⁶⁶

Однако передача мызы министерству народного просвещения почему-то не состоялась. Она продолжала оставаться в духовном ведомстве до половины 1866 года, пока, наконец, 17 июня обер-прокурор испросил Высочайшее соизволение на передачу упомянутой мызы, как вовсе излишней для духовной ведомства, и принадлежащего ей капитала в заведывание министерства государственных имуществ. Определением от 10 августа / 3 сентября 1866 года Св. Синод постановил:

1) «поручить духовно-учебному и хозяйственному управлениям сделать зависящие с их стороны распоряжения к исполнению Высочайшей воли относительно передачи мызы Грузино и принадлежащего ей капитала в ве́дение министерства государственных имуществ и о последующем довести до Св. Синода;

2) представленный митрополитом Петербургским проект устава и штата миссионерского училища оставить при деле, на случай возбуждения вопроса об учреждении миссионерского училища в каком-либо другом месте».

26 февраля 1867 г. хозяйственное управление уведомило синодальную канцелярию, что вышеприведённое решение Св. Синода исполнено.

Так неудачно, после смерти Высокопреосвященного Григория, кончилось дело об учреждении специального миссионерского училища.

Почти одновременно с митрополитом Григорием, начал горячо ратовать за учреждение особого образовательного заведения Евсевий, архиепископ Иркутский. В донесении своём Св. Синоду от 27 декабря 1859 года «о мерах к обращению в православную веру монголо-бурятов ламского и шаманского суеверия», он решительно высказал: «необходима миссионерская семинария». По мнению его, было бы вполне справедливо и сообразно с нуждами православной церкви, не прибегая к новым издержкам, из всех существующих духовных семинарий хотя одну сделать специально миссионерской. В таковую он проектировал обратить Иркутскую, как находящуюся среди массового инородческого населения. На каких же началах и какое устройство дать проектируемой семинарии, об этом соображений преосвященный Евсевий не успел составить, будучи вскоре переведён на Могилёвскую кафедру. Заступивший же его место, новый преосвященный Парфений, в своём отзыве «о мерах» Евсевия, нашёл мысль о превращении Иркутской семинарии в миссионерскую одностороннею; так как епархия Иркутская состоит не из одних только инородцев. Через несколько времени архиепископ Парфений представил Св. Синоду, при рапорте от 27 ноября 1862 года; свой проект обращения в христианскую веру монголо-бурят, где, между прочим, способных миссионеров предлагает находить посредством вызова усердных и благонадёжных иноков из внутренних губерний России¹⁶⁷. Св. Синод передал Парфениевский проект на заключение Евсевия, архиепископа Могилёвского, который донесением Св. Синоду от 26 мая 1864 года, вновь настойчиво высказал мысль о необходимости особого заведения для приготовления миссионеров. Вызов же способных монархов назвал ненадёжным средством. «Неудовлетворительность показанного способа приготовления миссионеров, – писал он, – хорошо дознал из опыта сорокалетней миссионерской деятельности преосвященный Иннокентий, архиепископ Камчатский, о чём он доносил Св. Синоду, раскрывая необходимость образовать при своём доме в Благовещенске приготовительное братство, в котором желающие посвятить себя миссионерскому служению, были бы испытываемы в их способностях к прохождению предпринимаемого подвига... Если, – читаем далее, – учреждение миссионерского училища, или академии (разумеется Грузинский институт) замедлится, то, по крайней мере, необходимо было бы, согласно предположению Камчатского преосвященного, какой-нибудь монастырь в центре России сделать миссионерским, чтобы желающие предпринять подвиг евангельской проповеди в Сибири или Америке, в этом монастыре... приготовились к означенному подвигу. Преосвященный Иннокентий предполагал сделать это на Амуре, при своей кафедре в Благовещенске, но... встретилось непреодолимое затруднение найти для него монахов»¹⁶⁸.

С назначением преосвященного Иннокентия митрополитом Московским открылась возможность осуществить предположение о назначении какого-либо монастыря в центре России для миссионерских целей. И таким миссионерским монастырём назначен заштатный Покровский монастырь в Москве¹⁶⁹.

Наконец, в позднейшее время известна попытка преосвященного Александра, покойного епископа Костромского († 16 декабря 1888 г.), бывшего Туркестанского, основать веропроповеднический монастырь с миссионерским институтом при озере Иссык-куле. С подробной историей этой попытки, пока не увенчивающейся успехом, можно ознакомиться по статьям Η.И. Комарова, напечатанным в «Православном Благовестнике» за текущий год.