№ 2. Февраль

Бл҃говѣсти́те де́нь ѿ днѐ сп҃се́нїе Бо́га на́шего, возвѣсти́те во ꙗ҆зы́цѣхъ сл҃вꙋ Е҆гѡ̀, во всѣ́хъ лю́дехъ чꙋдеса̀ Е҆гѡ̀.

(Пс.95:2–3).

Ше́дше ᲂу҆̀бо наꙋчи́те всѧ̑ ꙗ҆зы́ки, крⷭ҇тѧ́ще и҆̀хъ во и҆́мѧ ѻ҆ц҃а̀ и҆ сн҃а и҆ ст҃а́гѡ дх҃а, ᲂу҆ча́ще и҆̀хъ блюстѝ всѧ̑, є҆ли̑ка заповѣ́дахъ ва́мъ:

(Мф.28:19–20).

Свѣ́тъ Хрⷭ҇то́въ просвѣща́етъ всѣ́хъ.

Рцы́те во ꙗ҆зы́цѣхъ, ꙗ҆́кѡ Гд҃ь воцари́сѧ.

(Пс.95:10).

Слова Божию служительницу, во апостольской проповеди первозванному Андрею и прочим апостолам подражавшую, поминаем и прославляем сегодня святую равноапостольную Нину, просветительницу Грузии, – прославляем молитвенно и церковно, в присутствии сынов Грузии, проживающих в Москве, верных своей вере и памяти просветительницы своего родного народа.

Тысяча шестьсот лет минуло с того дня, как святая Нина ступила своими стопами на землю Иверскую, неведомая дотоле, неизвестная собственно и теперь по своему настоящему имени, и, как думают, нарицательное имя полна, – монахиня, подвижница – соделавшая своим собственным⁸⁸. Какие памятники остались целы с того времени? В далёкой единоверной нам Грузии какие мы найдём памятники царей и воителей, переносящие нас за 1600 лет назад? Что найдём из того же времени в Европе, не говоря уже о не существовавшей в то время России? Ничего.

Но вот, прежде неведомую девушку, явившуюся в неведомую страну, девушку, только что избегшую смерти в Армении от руки гонителя христианства, вдохновляемого из всемирной столицы Рима, беззащитную и слабую по своему положению вообще, беззащитную особенно в то время, среди полудикого языческого народа, – эту смиренную и кроткую деву в течение 16-ти столетий неизменно и благодарно воспоминает и славит целый народ, ею приведённый ко Христу, ею просвещённый словом святого евангелия и апостольским её подвигом.

Равноапостольный подвиг св. Нины дал ей памятник в роды родов! Сколько было препятствий для её подвига! Сколько перенесено было ею трудов! Сколько потребовалось истинного мужества! Вспомним только, сколько мест ей пришлось переменить, сколько чувств пережить, сколько опасностей избегнуть и преодолеть: Рим, Иерусалим, снова Рим, Армения, здесь осуждение на смерть, потом путешествие в отдалённый край, среди неизвестных племён, с неизвестным языком, дикие нравы жителей, трудность изучения языка, приспособления к быту, отсутствие всяких внешних пособий, отдалённость церквей христианских, отсутствие их поддержки, борьба в самой Грузии между религиозными языческими влияниями Персы, Греко-римской империи и местным язычеством, бедность и беспомощность, необычное и исключительное положение одинокой девушки в положении проповедницы христианства, трудность для неё созидания иерархии, богослужения, путешествия по дикой горной стране... Трудно не видеть явного чуда в успехе того дела, которое приняла на себя св. Нина. Трудно было и выступать на служение этому делу без твёрдой, непоколебимой надежды только на единую силу Господа, творящего чудеса Единого... Но слова Божия служительница не устрашилась препятствия, и всё превозмогла. Дело её жизни устояло и стоит, и памятник её подвига – пред нами: это, повторяем, целый православный народ, который с такой же твёрдостью, с такой же преданностью воле Божией, как и св. Нина, среди необычайных трудов и напастей полторы тысячи лет отстаивал Крест Христов среди мглы зловерия, под железным натиском зловерного мухаммеданства.

Много великих и славных святых у грузинского народа, но больше всех им прославляется св. Нина, духовная мать Грузии; она положила свою печать на народ, на его характер кроткий и добродушный, нежно-женственный, на его поэтический язык, на его поэтические обычаи; она завещала ему то христианское терпение, с которым он прошёл свою тяжкую историю, ту преданность православной Церкви, которая спасла его от расколов и ересей. Радостно сегодня нам видеть сынов Иверии, верных заветам св. Нины, радостно слышать это богослужение на том языке, которым просветила и огласила св. Нина горы и ущелья прекрасной Грузии, эти напевы, в которых сказалось столько вековой скорби в борьбе за веру, но скорби, растворённой надеждой на Бога.

Память равноапостольной – «память с похвалами» не в одной Грузии. Мы видим здесь сегодня столько русских женщин, носящих имя св. Нины, пришедших сюда на молитву; мы с умилением видим сегодня столько младенцев-девочек и отроковиц, подносимых к святой чаше жизни для причащения, в день памяти их небесной покровительницы, ей соимённых. В русском единоверном Грузии народе славится имя святой Нины, ведомо оно до последних пределов нашей земли; я встречал женщин с этим именем – где же? На краю света, в далёкой Камчатке!

О чём всё это говорит?

Простите, если слово моё больше всего коснётся вас, присутствующие здесь молодые люди, уроженцы Грузии, учащиеся в разных высших учебных заведениях нашей столицы.

Не ищите мира и того, что в мире – похоти плоти, похоти очес и гордости житейской; не гонитесь за мирской славой, за морскими блистательными заслугами и подвигами; смотрите, подвиг равноапостольной Нины оказался выше и ценнее всех подвигов на свете! Не гонитесь за тем, что любит мир и чем он манит к себе по преимуществу людей молодых – поприщем якобы славной борьбы за права, за обогащение народа материальными благами, за приобщение его к выгодам и пользам чисто материальной культуры. Всё это – тлен без духовной основы, всё это преходит и прейдёт, всё кратковременно: а быть слова Божия служителем, участвовать делом и словом в апостольском деле, – это величайший и славнейший удел христианина, это достойное дело всей жизни, это вечное дело для всех родов и поколений человеческих.

В горах и ущельях Грузии, вы знаете, ещё живут «беры», «деканозы», – языческие жрецы, существуют капища, держатся остатки язычества и языческих жертвоприношений: с ними должна бороться христианская специальная миссия. Вам не идти туда, хотя нельзя и забывать о том, что дело св. Нины ещё не закончено среди вашего народа.

Но и в жизни нашей, в жизни, которой мы окружены и живём, как много и доныне пережитков язычества! Эта погоня за материальной культурой, это увлечения социализмом и политической похотью во всех её видах, это безумие отчаяния у юношей, в сущности, ещё не живших, но уже всё проживших, эта пустота души и убожество духовной жизни, эти самоубийства, которыми наполнилась вся жизнь; этот разврат и господство чувственных вожделений и удовольствий, эти картины растлённой животно-похотливой жизни, который вскрываются теперь так часто судебными процессами и в которых молодые люди выступают, как жрецы нынешнего культа Ваала и Астарты: разве это не язычество?

Надобно непрестанно евангелизировать, христианизировать жизнь: здесь тоже апостольский подвиг; но это можно делать не иначе, как имея пред собой за образец смиренный подвиг равноапостольной Нины. Не своеобразным, самохотным пониманием христианства, не сведением его к одной морали, не одними рассуждениями о христианской культуре, а живой верой, верой религиозной, а не рассудочным горделивым рассуждением, живой жизнью в живой Церкви, а не отдельными действиями и словами, по собственной похоти направляемыми якобы к просвещению народа: вот чем можно и до́лжно служить жизни. Надобно быть служителем слова Божия; надобно покорить душу в свободный плен этой вечной Божественной мудрости; надобно не эту мудрость проверять своим кичащим разумом, а себя самих и свой разум проверять разумом Божьим; надобно в слове Божьем искать разрешения всех вопросов века, волнующих наши умы, им, как в зеркале, проверять все течения мысли и жизни, проносящихся перед нами, и только то принимать, что согласно с Божьим законом и Откровением, – со словом Божьим, которого св. Нина была служительницей.

Словом Божьим ещё именуется и Сам Иисус Христос. И Ему отдала св. Нина свою жизнь, всю без остатка, отказавшись от всего личного и земного, отдала все силы духа, все помыслы ума, все желания и стремления, весь подвиг и дело жизни. В широком и общем смысле слова, этот путь не только доступен, но и обязателен для всякого верующего сердца. Только лукавство злой воли и лицемерие сердца, ищущего оправдания греху, будут возражать против этой истины. Прекрасный духовный образ св. Нины, дышащий доныне из дали веков такой свежестью и непосредственностью, на этом пути служения нашего Слову Божию, Христу, нашему Спасителю и Учителю, светит нам одобрением, даёт поддержку, звучит укором нашему небрежению...

Славься, святая равноапостольная дева, слова Божия служительница, славься вечно в народе грузинском! Славься в единоверном русском народе, во всей Христовой Церкви, славься в веках и родах! Славься вечной славой у Бога! Славься: и нас приобщай к твоему великому апостольскому подвигу вечного проповедания, насаждения и осуществления в мысли, слове и жизни людей великого и святого и вечного Слова Божия! Аминь.

Основание Русского Государства относят к 862 г. Первой столицей его, по общераспространённому мнению, был город Новгород, – главный город ильменских славян. При этом мнении приходится держаться и другого мнения, – именно того, что самое название – «русский», «русские славяне» собственно не принадлежало ни одному из тех славянских племён, который расселились по Днепру, его притокам и на севере до Ладожского озера, а принесено варягами, призванными «княжить и володеть» в Новгород. Из этого города владения основанного княжества распространились на юг, в область славянского племени полян, с главным городом их Киевом.

Не входя в разбор этих наиболее распространённых мнений о начале русского государства, мы заметим, что принятие их, как несомненных, значительно затрудняется многими, как историческими и вполне достоверными событиями, так и разными отвлечёнными соображениями. Более естественным представляется, что зародилось русское княжество на берегах Днепра, и первой столицей был гор. Киев, что одновременно с возникновением этого первичного центра государственности начали своё существование и некоторые другие города, а с ними и княжества среди славянских племён – кривичей, собственно славян, древлян, северян, полочан. Из этих городов наибольшую известность в начале же русской истории получили – Чернигов, Смоленск, Полоцк, Новгород, Ладога. Но как бы то ни было, русская история с первых же лет существования русского государства сосредоточивается вокруг Киева, едва-едва коснувшись в начальных своих страницах Новгорода и сопредельных с ним славянских земель и городов. Поэтому вполне естественно, что и история христианства на Руси, в русском государстве начинается в городе Киеве и ближайших к нему областях.

Для исследователей прошедших судеб русского народа особенно важным является то обстоятельство, что первые же страницы русской истории вполне определённо говорят о сношениях Руси с Византией, что самое начало этой истории связывается с походом русских Киевских князей на Византию. В летописи говорится о походе князей Аскольда и Дира, как о набеге Руси на Константинополь, совершившемся как бы впервые. Но несомненно, что этому походу (865 г.) предшествовали неоднократные набеги, а равно и мирные сношения за много не только лет, но и десятилетий до названных едва ли исторических князей. Наиболее достоверным известием о таковых сношениях является, напр., известие о посольстве от племени Рось к византийскому императору Феофилу, относящееся к 839 году; это посольство явилось в Царьград для изъявления дружбы от своего князя, называвшегося хаканом (Каганом); но так как возвратиться к пославшему его князю посольству мешали заступившие ему дорогу дикие народы, то император отослал посланников хакана восвояси кружным путём, через немецкие земли. Немало существует и других более и менее достоверных известий о мирных и враждебных сношениях Руси с Византией ещё задолго до времени основания русского государства (862 г.). Всё это имеет чрезвычайно важное значение для объяснения, почему Русь рано познакомилась с христианством, и какими путями последнее проникало к славянам, поселившимся на берегах р. Днепра и по его притокам. Если же мы примем во внимание всё то, что говорилось о распространении христианства в странах при-Понтийских (при Черноморских), где, несомненно, в составе ли других народов или самостоятельно, Русь очень рано пришла в соприкосновение с греками, то должны будем признать, что Христова вера и в странах собственно-русских, в пределах первоначального русского княжества очень рано стала известной, находила последователей. Вынужденное же путешествие посольства русского Хакана к императору Феофилу в 839 году, в немецкие земли к Людовику благочестивому должно нам говорить, что и с западом, а, следовательно, с западным христианством Русь ознакомилась очень рано.

Такое раннее знакомство русского народа с христианством всё-таки долгое время не давало надлежащих плодов. Очевидно, было немало причин, препятствовавших массовому крещению Руси. На значительную часть этих причин нами уже указано. К сказанному присоединим ещё следующее. Русь, издавна расселившаяся на пути народных движений, долгое время не могла перейти от кочевого быта к оседлому, долгое время жила исключительно родовым бытом и не могла положить прочных начал государственности. Все, кто был провозвестником христианства среди кочевников, не имеющих определённого местопребывания, живущих отдельными семьями, разбросанными часто на огромных пространствах, знают, как трудно обращать их в веру Христову и ещё труднее поддерживать в них воспринятое учение в надлежащей чистоте и крепости. Передвигаясь вольно, а чаще невольно с места на место, не имея определённых и крупных поселений, Русь не могла более или менее продолжительное время сохранять те сведения, которые она получала от греков или других людей о новой вере. Учение Христово, являясь истинным светом для души человеческой, конечно, доступно для всех людей, какой бы образ они не вели. Но в то же время несомненно, что оно для наилучшего усвоения и влияния на жизнь требует устройства общественного быта. Вот почему, прививаясь с большим трудом к душе бродячего человека и кочевника, вера Христова неизбежно в конце концов приводит и того и другого к оседлому быту, к гражданственности, к устроению государства среди не имевших его. Для проповедников христианства такое влияние последнего давно известно и вполне понятно. Поэтому-то они одновременно с проповедью учения Христова кочевым народам ведут обучение их разного рода ремёслам, вносят в жизнь их не только новые понятия, неизвестные им взгляды на отношения людские, но и новые обычаи, порядки и в числе их всё то, что принято называть в общей сложности гражданственностью (цивилизацией, культурой).

Успехи проповеди Христова учения среди Руси стали более значительными с тех пор, как Русь стала оседать и постепенно укреплять свой гражданский быт на началах государственности. Вот почему с первыми же известиями о начале русского государства начинают всё более и более учащаться известия и о принятии отдельными лицами даже князьями христианства. Следуя летописному сказанию, мы и видим, что при первом же князе – Рюрике, правда, не владевшем ещё Киевом, Аскольд и Дир, – мужи Рюрика, т. е. важнейшее дружинники, после набега на Византию принимают христианство; по сказанию того же патриарха Фотия – после этого набега (860 г.) из Константинополя идут на Русь нарочитые проповедники, которые многих обращают ко Христу. Всё это многознаменательно и поучительно. Невольно приходится твёрдо держать в памяти, что христианство несёт вместе с собой не только небесный свет, освещающий и освящающий душу человеческую, но и семена государственного быта, т. е. всё то, что особенно дорогим и важным почитается современным просвещённым человечеством.

Но в истории христианства на Руси, и именно в самом начале её, рука Промысла Божественного особенно ясно и благодетельно открылась в особом необычайной важности для всего славянского мира и в частности для русского народа событии. В то время, когда полагалось твёрдое основание для русского государства, и пошли вполне определённые вести о начале последнего, – когда вместе с тем в новообразующееся царство стали проникать первые лучи святой веры, – совершается перевод священного Писания и богослужебных книг на славянский язык равноапостольными братьями Солунскими свв. Кириллом (Константином) и Мефодием. Перевод этот совершается не в русском княжестве и, по-видимому, не для русского народа. Но этот перевод, как дальнейшие судьбы славянских народов показали, как бы нарочито предназначался именно для русского народа, ибо, явившись лучшим предуготовительным средством к скорейшему распространению веры Христовой в нашем отечестве, он стал принадлежать нам более, чем другим славянам, даже тем из них, в среде которых и для которых он первоначально был совершён святыми учителями славянскими. И это великое дело св. братьев тем более многознаменательно, что, несомненно, существовавшие до них попытки перевода книг богослужебных и священного Писания на то или другое наречие славянского языка не имели успеха, как в смысле распространения в среде славян, так и в целях облегчения среди них самой проповеди христианства.

Подробное изложение самого события – перевода богослужебных книг и св. Писания на славянский язык свв. Кириллом и Мефодием не входит в нашу задачу. Необходимым считаем отметить только следующее. Перевод совершён был на славяно-болгарский язык, как наиболее известный и, вероятнее всего, наиболее развитой в то время среди других наречии. Но это нисколько не мешало и не могло мешать ему стать достоянием всего славянского племени, так как глубоких и даже более или менее значительных различий между славянскими наречиями в то время не было. Самый перевод сделан с удивительным совершенством, так что самые возвышенные понятия христианского вероучения переданы вполне точно, и самые тонкие в словесном отношении построения греческой речи нашли соответствующие выражения в славянском переводе Очевидно, святые братья владели в совершенстве и греческой, и славянской речью. Несмотря на то, что славяно-болгарский язык ко времени перевода не был литературным языком и, следовательно, не мог быть обработанным, – перевод поражает своей точностью и стройностью речи. Достаточно одного этого, чтобы прийти к заключению, насколько богато одарено духовными силами славянское племя, так как язык, как количеством своих слов, так и построением речи является самым неложным свидетелем духовной, внутренней жизни данного народа. Особенная вдумчивость св. переводчиков в дело, ими предпринятое, видна из того, что они употребили все средства для возможно точного и близкого к подлиннику изложения не только мыслей, но и оборотов речи переводимых книг. И в настоящее время, несмотря на то, что все славянские наречия и в особенности русский язык далеко отошли от первообраза и первоосновы своей, красота языка богослужебных книг и Св. Писания, а равно и неуничтожимое временем родство его с современным нам языком – поражают своей яркостью, величественностью и доступностью для понимания. И теперь, когда прошло более тысячи лет (перевод совершён 862–863 г.) со времени св. братьев, самые непримиримые враги церковно-славянского языка – в школе и в храме не могут сказать, что богослужебные книги и Св. Писание в общем их составе непонятны народу, и если в своих поисках этого непонятного что-либо и находят, то только единичные случаи. Это именно те места в книгах, где св. братья вынуждаемы были разными неустранимыми обстоятельствами или к созданию новых слов или к удержанию в переводе не только построения греческой речи, но и самого количественного состава этой речи. Необходимо при этом помнить ещё и то, что свв. Кириллу и Мефодию довольно часто приходилось прибегать, так сказать, к объединению двух-трёх наречий для возможно более доступного для понимания изложения высоких мыслей, а потому естественно, что в их трудах иной раз должна была сказываться некоторая искусственность, и в их времена, вероятно, ощущавшаяся. Но таких мест и случаев в богослужебных книгах и Св. Писании очень мало, и они нисколько не вредили, да и теперь не вредят усвоению народами славянскими истин Христовой веры. Таким образом – простой язык болгарского народа, а с ним и язык всех других славян трудами свв. братьев возведён сразу на степень языка книжного, высокоразвитого, учёного, принявшего некоторые отличия от обыкновенных разговорных наречий и стал языком церковным и первоосновой для дальнейшего развития всех ветвей славянского языка. Ясно уже из одного этого, какое великое просветительное дело совершено было свв. равноапостольными братьями, если даже на это дело смотреть только с точки зрения светского просвещения.

Останавливаясь с глубоким благоговением перед великим трудом свв. первоучителей славянства, мы не можем не указать ещё на одну сторону их великого подвига. Несомненно, что славянский язык, на который были переводимы книги Св. Писания и богослужебные, был достаточно гибок и богат словами, чтобы в возможной вообще для человеческого языка точности передать Божественные истины. Но в той же мере несомненно, что свв. Кирилл и Мефодий приложили всё своё внимание и все силы своего ума для того, чтобы избежать в переводе нарочитого «приближения к пониманию народному», – всего того, что придаёт переводам характер вульгарности, что вносит в понимание вновь распространяемого и принимаемого учения – представления из мира религиозных воззрений оставляемого язычества. Указываем на эту сторону славянского перевода ввиду того, что в истории христианского благовестия среди язычников бывали случаи, когда, как думали и думают, для удобнейшего и скорейшего восприятия проповедуемого учения язычниками делали и делают сознательные сближения высоких истин христианских с низменными языческими представлениями просвещаемого народа. В этом отношении много грешили католические с иезуитским направлением проповедники Христовой веры в Китае и других странах Азии и Африки. В этом оказываются невольно и иногда прегрешающими и те из переводчиков, которые занимаются переводами с наиболее совершенного языка на совершенно младенческий язык язычника вдали, так сказать, от непосредственного соприкосновения с последним, – иначе говоря – занимаются исключительно на основании теоретического знакомства с языком язычников. Вследствие этого в сознание язычников христианство входит не только в несовершенном виде, но даже иногда и в извращённом и надолго принявшие христианство остаются, в сущности, язычниками, мировоззрение которых только прикрывается именем Христовым, и двоеверие которых в житейской обстановке проявляется нередко в самых уродливых формах. Несомненно, во время самой проповеди миссионер бывает вынуждаем прибегать к разного рода уподоблениям истин проповедуемого учения понятиям и представлениям просвещаемого язычника. Но закреплять такие уподобления в богослужебных книгах, тем более в Св. Писании – значит совершать грубейшие ошибки. Не говоря о некоторых переводах на чувашский и др. подобные ему языки, мы не можем, пользуясь настоящим случаем, не указать, что даже такой перевод, как перевод на т. наз. малорусский язык, не избежал в некоторых случаях ничем не вызываемой и явно бросающейся в глаза вульгарности в выражениях, что, между прочим, и служит одной из причин нежелания населения пользоваться этим переводом. Великий труд первоучителей славянства должен служить для всех провозвестников Христова учения – образцом того, как нужно совершать такое великое дело, как изложение высочайших истин, равноценных как для ума, так и для сердца на родном языке того или другого народа.

Великое значение перевода на славянский язык книг Св. Писания и богослужебных для славянского мира и в частности для русского народа – всем понятно. Облегчая дело благовестия Христова в странах славянских, этот перевод вместе с тем послужил многоплодовитым корнем и для всестороннего развития тех славянских племён, которым удалось в водовороте времён сохранить свою политическую и духовную независимость. Как известно, перевод совершился свв. Кириллом и Мефодием первоначально для моравян, чехов и болгар. Но ещё при жизни свв. братьев в Моравии и Чехии началась борьба между влияниями, шедшими из Византии и Рима. К делу веры скоро примешались политические интересы и самому св. Мефодию, отстаивавшему славянское богослужение, пришлось пострадать, – пробыть довольно долгое время в темнице. Когда же он скончался (885 г.), славянское богослужение в Чехии и Моравии подверглось сильнейшему гонению, и ученики свв. братьев должны были бежать в Болгарию, где и утвердили Церковь Христову и славянское Богослужение. Это совершилось в такие времена, когда русский народ милостью Божией всё более и более приближался к Истинному Свету, когда, укрепляясь государственно, он вместе с тем открывал двери своего сердца к восприятию Богооткровенного учения. И вот, когда настал час милости Божией, когда от Киева простёрлись руки к Царьграду не только за богатствами земными, но и за сокровищем небесным, тогда учение Христово принесено было к русским великим и малым людям на родном для всех доступном языке. Болгария, приютившая изгнанников из Чехии и Моравии, дала книги и учителей для русского народа, и великий труд свв. Кирилла и Мефодия стал достоянием последнего. И суждено было этому труду именно на этой новой ниве Господней принести наиболее обильный плод. Вся дальнейшая духовная жизнь русского народа основалась на этом труде. Язык, мысль, чувство, направление всего миросозерцания, – всё, чем так богата современная нам Русь, всё, чем жила в прежнее время она, всё, что спасало её от гибели в самые тяжкие исторические минуты, – всё это дано великим трудом первоучителей славянства. Возблагодарим Господа и достойно почтим память равноапостольных просветителей славянства, ныне стоящих у престола Вседержителя и непрестанно молящихся за род славянский.

Начало русского княжества относится к 862 г. Рюрик, говорит летописное сказание, положил начало государству в Новегороде. А его мужи – Аскольд и Дир, по тому же сказанию, положили первые семена Христовой веры в Киеве. Как известно, Русь неоднократно делала набеги на области Византийские. Её влекло, несмотря на великие опасности, богатство городов и стран Империи. Немало страдали южные берега Чёрного моря от воинственных руссов. Но вот совершилось в жизни Византии и самих руссов небывалое. Предводительствуемые воинственными князьями – Аскольдом и Диром, только что взявшими г. Киев, до сего времени плативший дань хазарам, – руссы напали (865 г.) на Византию и едва было её не взяли: только покаяние многогрешных византийцев и заступление Богоматери спасло город от разграбления. Когда опасность для города от руссов достигла крайних пределов, когда земляной вал, насыпанный вокруг Византии, вырос в уровень со стенами города, – патриарх Фотий, по просьбе императора Михаила и каявшегося всего народа, вынес из Влахернского храма чудодейственную ризу Богоматери на берег моря, и едва она коснулась поверхности воды, как море, дотоле тихое и спокойное, всколыхнулось жесточайшей бурей, и суда безбожных руссов были рассеяны ветром, опрокинуты и разбиты о берег, и только малое количество руссов избежало погибели. Русь ушла от Царьграда. Но вскоре, почти вслед за нею, патриархом Фотием, по просьбе самих же руссов, поражённых чудом у стен Царьграда, были посланы проповедники веры Христовой в самую страну руссов, и во главе этих проповедников поставлен был епископ. Прибывшие к царям руссов проповедники убеждали последних оставить безбожие и принять веру Христову и для вящего убеждения собравшихся на вече язычников совершили чудо: брошенное в огонь св. Евангелие осталось невредимым. Тогда многие руссы немедленно крестились. Об этом событии патриарх Фотий известил окружным посланием восточные Церкви. После Фотия патриарх Игнатий посылал новых проповедников, которые, будучи поддержаны послами императора Василия Македонянина, ещё с большим успехом проповедовали Христову веру среди руссов (866–867 г.).

Так в общих чертах описывается не только русским летописцем, но и греческими писателями, отчасти современными событию, в том числе самим патриархом Фотием, – первое крещение Руси. Немало разнообразных вопросов, оставшихся отчасти неразрешёнными и до сего времени, поднято наукой вокруг этого события. Кто были руссы? Киевские ли они? Кто был посланный Фотием епископ? Но многое из действительно бывшего в то время погребено под тяжестью и мраком давно минувших времён, и потому для догадок и предположений остаётся ещё и до сего времени обширное поле. Среди сохранившихся сказаний о первом крещении Руси и основывающихся на них предположений невольно обращает на себя внимание следующее. Один польский историк (Стредовский) передаёт древнее сказание, что свв. Кирилл и Мефодий, занимаясь сами обращением болгар и моравов, посылали от себя к другим славянам миссионеров, и что при этом к русским отправлен был некто Наврок. Замечательно, что время отправления Наврока совпадает со временем обращения наших предков, когда, по словам патриарха Фотия, приняли они (руссы) епископа и пресвитера и все христианские обряды, причём не указывается – откуда были направлены эти епископ и пресвитер, – непосредственно ли из Константинополя или по приказанию патриарха из Моравии или Болгарии от первоучителей славянских. Другое сказание, взятое из отрывка одной греческой рукописи, повествует, что крещение (первое) Руси совершилось при Василии Македонянине, отправившем к ней епископа, что вместе с епископом были присланы два знаменитые мужа – Кирилл и Афанасий, которые, видя, что руссы не понимают греческого языка и алфавита, и опасаясь, чтобы за неумением читать и писать руссы вскоре не отпали от веры, начертали для них тридцать пять букв, которые называются – аз, буки, веди и т. д., и при пособии которых руссы остаются доселе непоколебимы в познании христианской веры. Как ни спутанно передаётся в этих сказаниях, собственно в подробностях, самое событие – крещения Руси, основная мысль их – именно мысль о проповеди христианства у нас на славянском языке и внесении при самом начале христианства – славянской азбуки и через неё славянского богослужения – невольно привлекает к себе достоверностью своей. В Болгарии и Моравии уже около четырёх лет совершали богослужение по-славянски, и существовали уже школы для приготовления из природных славян пастырей Церкви. Вполне возможно и даже необходимо это должно было быть, что послы, посланные Аскольдом и Диром, или другими скрывшимися под этими именами русскими Киевскими князьями, проходившие через Болгарию или вблизи её, во всяком случае, знавшие о крещении Болгары, попросили себе в Царьград проповедников новой веры из славян, или по крайней мери из лиц, знающих славянский язык. Не маловажно в данном случае и то обстоятельство, что Византийским императором в то время был природный славянин – Василий Македонянин. Не потому ли патриарх Фотий, извещая восточные церкви о крещении Руси, говорит, что руссы христианское богослужение с великим усердием и тщанием прияли: оно, данное им на родном языке, было понятно и стало сразу близким и дорогим⁸⁹. К этому нужно присоединить ещё следующее. Около времени первого крещения Руси Русь подчинила себе то болгарское племя, которое ещё продолжало обитать в устьях реки Кубани и в восточной части Крыма, и которое было только что освобождено той же Русью от хазарского ига. Часть этих, так наз. чёрных болгар, уже исповедовала христианство, проникшее к ним из соседних греческих городов – Херсонеса, Сугды; эти болгары имели Евангелие и некоторые другие священные книги на родном языке. Ничего нет невероятного в том, что церковно-славянское письмо и богослужение могло проникать в Киев и с этой стороны. Как бы то ни было, с первыми же шагами на всемирно историческом поприще в качестве сильного и опасного народа, сделавшего нападение на Царьград, историческая жизнь Руси ознаменовалась принятием христианства, и политическая жизнь великого в будущем народа озарена светом Христова учения, под непрестанным водительством которого и должна была совершаться вся дальнейшая история Руси. Конечно, первое крещение коснулось пока небольшого количества русских; вероятно, что и до этого крещения по Днепру, среди полян и в самом Киеве были уже христиане. Но посеянные в начале второй половины IX века семена христианства уже не погибли, а всё более и более возрастали. Русь подготовлялась к крещению в общей купели и во всей своей совокупности.

По преданию, записанному в нашей летописи, Аскольд и Дир умерли в 882 году от руки Олега, завладевшего Киевом и управлявшего им от имени малолетнего князя Игоря. Естественно думать, что в течение всего своего княжения, со времени крещения Аскольд и Дир (или те, кто под этими именами скрываются в летописи) заботились об утверждении и распространении в Киеве и среди подвластных ему славян. В чём выражались эти заботы, и каков был их успех, – история нам сведений об этом не сохранила. Она занята была геройскими, своего рода, в глазах тогдашнего времени чудодейственными подвигами вещего Олега, несомненно, и ревностного язычника. Известен его поход на Царьград. Известен и его знаменитый договор с греками. Но неизвестно, в каком положении в его княжении находились христиане в Киеве, как отразились его громкие и победоносные походы на Царьград и заключённый им весьма благоприятный для русских гостей-торговцев договор с греками. Одно только несомненно, что сношения с Византией у Руси увеличились, а с ними и влияние христианской Греции на Киев и притом не в том, только, что в Киеве стало больше паволок и золота византийского, но и в том, что и людей, знакомых с Христовой верой, стало тоже больше. В княжение преемника Олегова, вполне уже исторического князя Игоря, несомненно, св. вера значительно распространилась и даже привлекла к себе такую часть киевского населения, которая всегда и у всех народов всего упорнее отстаивает язычество – именно часть дружины княжеской.

При Игоре, как и при его предшественнике, Русь совершила большой поход на Царьград. Начавшаяся после этого похода, не совсем удачная для Киевского князя, война закончилась мирным договором между Киевом и Царьградом. Подробности этого договора и открывают нам, как пути, которыми вера Христова проникала на Русь, так и количества христиан в Киеве. Во-первых, русские гости (купцы), приезжавшие в Царьград, останавливались у монастыря св. Мамы; здесь они проживали нередко очень долгое время; невозможно допустить, чтобы греки, отводя такое местопребывание для русских купцов и сопровождавших их лиц, не принимали никаких мер к тому, чтобы грубых и опасных руссов не просветить всеумягчающим светом Христовой веры; несомненно, были принимаемы все меры и к тому, чтобы отъезжавшие на родину русские купцы не забывали преподанного им учения, – а для этого их одаривали не только поволоками, но и книгами и другими предметами церковного обихода; помимо этого нарочитого воздействия на сердце руссов со стороны греков и монастырской братии св. Мамы, – сами руссы, ежедневно находясь в общении с монастырём, не могли не знакомиться с богослужением христианским, с порядками церковной жизни, с уставами, и, приезжая на родину, даже в тех случаях, когда они даже ещё оказывались некрещёнными, не могли не вводить и в свою жизнь некоторых смягчающих обычаев, к чему могли и должны были ободрять и жившие уже в Киеве христиане. Когда установился у греков обычай помещать приезжих руссов-купцов у монастыря св. Мамы, трудно с точностью установить, во всяком случае, этот монастырь известен был русским до Игоря, Кроме того, вообще долговременное пребывание русских купцов, воинов, даже рабов в Константинополе само собой и неизбежно влекло их к более или менее основательному знакомству с христианством и всем церковным укладом жизни Византии уже по тому одному, что вся жизнь столицы Восточной империи проникнута была именно церковностью. А если к этому присоединить торжественность богослужений, церковных процессий, великолепие храмов, особенно св. Софии, то для нас будет вполне понятно, что многие бывшие в Византии, особенно те из них, которые бывали не раз, являлись в Киев принявшими христианство или в худшем случае совершенно освоившимися и примирившимися с ним. Служащие и служившие в греческих войсках, особенно же в гвардии и во флоте, даже помимо своего расположения к христианству, в силу одной только дисциплины, должны были исполнять многие, так сказать, обязанности христианские. Во-вторых, – из того же договора Игоря с греками явствует, что в Киеве в это время было уже много христиан. Так, когда греческие послы, прибыв в Киев, чтобы присутствовать при присягании Игоря с дружиной и принесении клятвы по обычаям своей страны относительно точного исполнения заключённого договора, то оказалось, что «крещённая Русь» присягала в соборном храме пророка Илии над Честным Крестом. Обращает здесь на себя внимание – деление Руси на крещённую и некрещённую: в то время, как князь с некрещённой Русью идёт на холм, где стоял идол Перуна, и здесь присягает, крещённая Русь идёт на Подол к соборному храму Илии. Такое противоположение крещённой и некрещённой Руси, притом при событии столь великой важности, как подтверждение договора, – ясно говорит, что первая Русь была уже весьма значительной. Об этом же свидетельствует и наименование церкви св. пророка Илии соборной: очевидно, что в Киеве были и другие церкви, и что при них, как и при церкви св. пророка Илии, было духовенство. Что храмов во время Игоря в Киеве было много, можно видеть из последующих сведений о Киеве, относящихся к временам уже св. Владимира: именно – Дитмар, немецкий писатель и современник Владимира, свидетельствует, что в его время в Киеве было до четырёхсот церквей; возможно, что здесь преувеличение; но очевидно, что в Киеве было вообще много храмов, которые не могли, во всяком случае, возникнуть сразу же после крещения Владимира, но которые существовали ещё до него. Существование в Киеве соборной церкви, но на Подоле, в то время покрытом мелким лесом, свидетельствуя о многих церквах в Киеве того времени, в то же время указывает, что, несмотря на бытие в Киеве крещённой Руси и как бы на признание её со стороны князя, эта Русь ещё боялась особенно открыто выставлять напоказ перед язычниками свою веру и потому продолжала молиться в тех ещё храмах, которые в прежнее время, несомненно, тайком были выстроены в лесистой местности Киева и потому были сокрыты от взоров ревностных язычников. Что крещённая Русь имела основания опасаться некрещённой, – показали события во времена Святослава и самого Владимира. В Игоревом договоре есть ещё один пункт, для нашей цели важный. Именно – пункт о беглых рабах, скрывающихся в Грецию, за каковых рабов должны получать условленную плату одинаково, как крещённая, так и некрещённая Русь. Эти рабы, убегавшие в Грецию, скрывавшиеся греками, были, конечно, большей частью греки же и вообще христиане, – а те, которые таковыми ещё не были, должны были, чтобы их не выдали, принимать крещение в местах своего укрывательства. История Христовой Церкви неоднократно свидетельствует, что рабы-христиане бывали провозвестниками Христова учения среди своих господ.

Воинственный Игорь, как и его предшественники, больше всего обращал своё внимание на войны с соседями, на собирание разбросанных племён русских под своей властью, а потому не обращал внимания на дела веры – ни языческой, ни христианской, – по крайней мере – нет более или менее ясных указаний на тот или иной характер его отношений к крещёной Руси. Одно только можно предположить, что, зная расположение к христианству супруги своей Ольги, он не преследовал христиан и как бы предоставил дело торжества христианства естественному его течению. Отсутствие со стороны князя ревности прадедовской вере, видимое для всех равнодушие к тому, что верные язычеству постепенно убавляются, что даже суровая дружина заражается новой верой, естественно, способствовали всё большему и большему смягчению отношений язычников к христианству и христианам, а взаимное житейское постоянное общение между теми и другими усиливало влияние последних, как в областях общественно-государственной жизни, так и на самое настроение первых.

После смерти Игоря государством Киевским до совершеннолетия сына его Святослава управляла мать последнего – Ольга. Летописец называет её денницей пред солнцем, зарёй пред светом. Она – первая на престоле русских князей – христианка. Она – по мысли Церкви русской – равноапостольная, ибо не только крестилась сама, но ради устроения государства и проповеди христианства обтекала грады и веси русские. Она же вложила первые семена Христовой веры в детские души своих внуков, Олега и Ярополка, воспитывавшихся под её непосредственным руководством. Действительно, восходила с началом её правления в славе заря ясная пред Грядущим солнцем вечной истины.

Как относительно происхождения кн. Ольги, так и относительно времени и места её крещения существуют различные мнения. Одни говорят, что она псковитянка (родом из г. Плескова), другие – выводят её из г. Плескова болгарского и этим хотят объяснить упорные домогательства Святослава завоевать Болгарию (Дунайскую) и все его войны с Византией. Заметим, что Степенная книга и некоторые летописи наши говорят, что Ольга послала много злата и серебра на создание церкви св. Живоначальной Троицы во Псков. По общераспространённому мнению, Ольга, сдавши управление княжеством сыну, возымела намерение принять св. крещение в Царьграде, куда и отправилась вместе со своим священником (папой) Григорием, когда ей было уже шестьдесят семь лет (957 г). В Царьграде она была крещена самим патриархом, восприемником её от купели был император Константин Багрянородный; одновременно с нею крестились и многие из сопровождавших её в этом путешествии. Какие побуждения заставили Ольгу предпринять тяжёлое путешествие в Царьград на склоне дней своих, когда она могла креститься и в Киеве, когда она имела у себя и священника (а по мнению иных – епископа) Григория, – трудно, конечно, сказать. Невольно при этом вспоминается то обстоятельство, что Царьград недаром назывался именно Царём-градов: он, как и Рим для германцев, сам собой притягивал взоры молодых народов, и всё, полученное непосредственно из рук этого города, почиталось необыкновенно высоким и почётным, даже, быть может, и единственно действительным. И Владимир святой, имевший ещё бо́льшую возможность креститься у себя в Киеве, пожелал получить, если не непосредственно от рук патриарха, то всё-таки из Византии. Ольга, пленённая лучом сего нового света (христианства), захотела быть христианкой, и сама отправилась в столицу империи и веры греческой, чтобы почерпнуть его в самом источнике (Карамзин). Очевидно, как многих других, так и её тянуло взглянуть на роскошный город, полный богатств, храмов чудных, святых мощей и других священных предметов. Крестившиеся и просто бывавшие в Царьграде не раз, быть может, великой княгине с особой восторженностью рассказывали о чудном городе, и эти речи возожгли пламень в сердце княгини, и она, следуя указаниям своего священника Григория, решилась своими глазами увидеть чудный город с его чудными святынями. Правда, княгиня, побывав в Константинополе и осуществив своё желание – креститься именно здесь, осталась не особенно довольной оказанными ей здесь приёмом. Но то, что она получила в нём самого ценного, она с любовью принесла в стольный город Киев. Можно очень легко представить, какое великое впечатление произвело на киевлян крещение великой и всеми любимой княгини, – как это ободрило всех христиан и подвигло к перемене веры тех, кто ещё колебался! Св. Ольга, конечно, прежде всего обратила своё внимание на обращение ко Христу сына своего Святослава. Но воинственный князь, почти никогда дома не бывавший, не соглашался принять христианство: против меня, говорил он матери, встанет вся дружина; а эта последняя, увеличенная многими выходцами из варяжской земли, особенно нужна была войнолюбивому князю. Так он и остался до своей смерти у порогов Днепровских язычником. «Сияя, аки луна в нощи», св. Ольга старалась просветить светом Христовым ещё некрещённых Киевлян и других подданных великого князя киевского, обтекая грады и веси по всей земле русской, проповедуя Еваниелие, яко истинная ученица Христова и единоревнительница апостолов, и многие, дивясь о глаголех ея, ихже николиже прежде слышаша, любезно принимали от ея слово Божге и крестились. Во время этих путешествий на местах, где прежде стояли кумиры идольские, св. Ольга поставляла кресты, и от тых крестов многа знамения и чудеса содевахуся и до сего дне. Так повествует о деяниях приявшей св. крещение св. Ольги позднейший летописец. Несомненно, прожив после своего крещения довольно долгое время, св. Ольга много сделала для подготовления своих современников и сограждан к принятию христианства не в одном Киеве и Вышгороде, где она имела постоянное местопребывание. Есть известия, говорящие о том, что она построила в Киеве деревянную церковь св. Софии и при ней монастырь. Об этом храме говорится, что он в 1017 году сгорел, а о монастыре, что в нём в 1018 году «киевский архиепископ» встречал польского короля Болеслава; несомненно, великой княгиней построены были и другие церкви, как в Киеве, так и других городах, где оказывалось христиан достаточное количество. Проводя жизнь свою в трудах и подвигах благочестия, св. Ольга достигла глубокой старости и «первая от Руси в царство небесное вниде». При смерти великая княгиня заповедала «послати злато к патриарху», не совершать над ней языческой тризны, а погрести её по закону христианскому. Её воля была свято исполнена, ибо её любили не только христиане, но язычники.

Пред возвращением в отечество после крещения св. Ольга получила от патриарха благословение, который вручил ей св. крест со следующею надписью: «Обновися русская земля к Богу святым крещением, его же прияла Ольга, благоверная княгиня». Крест этот долго хранился в Киево-Софийском соборе, созданном правнуком её Ярославом и стоял в алтаре на десной стороне, как живой свидетель о достопамятном событий и как святыня, сугубо драгоценная для русских. Святейший патриарх по выходе св. Ольги из купели сказал ей: «благословенна ты в женах русских за то, что возлюбила свет и оставила тьму; сыны России не престанут благословлять тебя в роды родов при самых поздних твоих потомках»⁹⁰. И действительно, крещением св. Ольги земля русская обновилась, и потомки великой равноапостольной княгини непрестанно славят и величают её.

При великой княгине Ольге совершилось ещё одно событие, которое необходимо отметить. О нём упоминается у западных летописцев. Они повествуют, что в 959 году к германскому императору Оттону прибыли послы от русской княгини Елены и просили у него епископов и священников для своего народа. Император отправил к Елене епископа Адальберта, «который, будучи щедро всем снабжён, немедленно отправился к ругийскому народу. Однако ж не успевая ни в чём, за чем был послан, и видя напрасными все свои усилия, возвратился обратно, будучи изгнан язычниками, причём он едва спасся с величайшим трудом от рук их, а некоторые из его спутников были даже убиты». Вероятно, это обстоятельство и дало повод западным летописцам выразиться об этом посольстве Адальберта, что послы, пришедши к Оттону, коварно просили у него епископа и священников. Знаменательно и ещё одно замечание у западных летописцев по поводу этого посольства. Именно: «в 959 году после ругийской княгини Елены, которая при Романе константинопольском крещена в Константинополе, пришедши к Оттону, коварно просила и т. д.». Очевидно, на Западе знали о крещении Ольги в Константинополе. И зная это, – быть может, потому только, что узнали об этом, – посылают епископа к только что крестившейся княгине. Слышится в этом сказании всё более и более разгоравшееся соперничество между двумя частями ещё окончательно не разделившейся Вселенской Церкви, Восточной, и Западной, – из-за духовного господства над славянским миром. Очевидно, среди главнейших руководителей этих половин Церкви уже сознавалось, что жизнь их идёт различными путями, что должно наступить время окончательного разрыва ещё существовавшего единства, и потому половина, наиболее заражённая властолюбием, употребляла все усилия к обеспечению за собой возможно большего внешнего могущества. Самое посольство великой княгини, только что прибывшей из Константинополя, к императору Оттону и притом с нарочитой целью – просить епископа и священников представляется невероятными хотя бы уже по тому одному, что в это время великая княгиня Ольга не была уже правительницей, а, следовательно, не могла искать особых миссионеров для своего народа; и это тем более вероятно, что она очень хорошо знала нерасположение своего сына к перемене веры. Вероятно, если и было какое либо посольство, то с совершенно другими целями. Необходимо иметь в виду, что с Карла Великого, восстановившего в своём лице западного римского императора, – германские государи и в особенности Оттон Великий отличались необыкновенной ревностью к распространению христианства или точнее западно-римского христианства среди язычников, – такой же ревностью к утверждению своей власти при посредстве Христовой веры и всё более и более усиливающейся власти римского первосвященника в странах, ещё не признававших власти западного римского императора. А такими странами были славянские земли, лежащие на Эльбе (Лабе), Одере, Висле, Мораве и верхнем и среднем Дунае. Сюда направлена была вся воинственная энергия германцев, упёршихся на западе в Атлантический океан и поворотившихся вследствие этого фронтом на восток. С этого именно времени началась непосильная борьба мелких славянских племён с объединёнными в могущественную империю германцами; с этого же времени и началось постепенное исчезновение этих племён в германском море. Особенно много предприимчивости в борьбе со славянами проявили Оттоны и во главе их Оттон I. Между только что возникшим (исторически) Киевским княжеством и германцами лежали обширные владения поляков и чехов. Но, очевидно, и эта чересполосица не останавливала предприимчивых и властолюбивых германцев. Попытка обращения русских к единому церковному корню западных народов во времена Ольги и Святослава, окончившаяся плачевно для некоторых спутников Адальберта, вызвана была, несомненно окончательно уже выяснившимся к этому времени направлением всей деятельности и Рима, и Германской Империи. Эта попытка была первой, но не последней. Насколько силен был натиск германизма и католицизма, можно видеть из того, что только русский народ остался вне власти того и другого, что даже Польша и Чехия с Моравией подпали этой власти и в значительной степени потеряли свой чисто славянский облик, и что властолюбие Запада не раз угрожало самобытности русского народа, подвергая весь его и особенно некоторые его части крайне тяжёлым испытаниям. Самыми опасными были, конечно, попытки Запада подчинить Русь западно-римскому водительству при самом начале и государственной и церковно-христианской жизни Руси. Но Провидение отвратило эту величайшую опасность от русского народа.

После смерти св. Ольги Святослав княжил всего три года, да и те провёл большей частью вне Киева, в походах и войнах. Погиб он (972 г.) у Днепровских порогов от печенегов. Есть краткие известия, что христианству в Киеве и других подвластных Святославу землях угрожала при нём большая опасность: воинственный князь в своих отношениях к новой вере сдерживался только матерью; предание говорит, что после одного неудачного похода, дружина князя настойчиво советовала истребить христианскую веру, так как-де боги, разгневанные отступничеством, мстят князю неудачами, и князь, действительно, воздвиг гонение, разрушил будто бы несколько храмов в Киеве; после же крайне неудачной для него войны с византийским императором из-за Болгарии он решился совершенно искоренить христианство в своей стране; но не суждено было ему это своё намерение осуществить, – смерть помешала. Насколько достоверны эти сказания, трудно определить. Во всяком случае, невозможно сомневаться, что со времени св. Ольги в Киеве шла оживлённая борьба между язычеством и христианством и всеми, – как язычниками, так и христианами, – понималось, что наступают решительные минуты в жизни язычества, а потому оно и хваталось за каждый благоприятный случай, чтобы низвергнуть своего противника, нёсшего ему неизбежную смерть.

Насколько такое напряжённое состояние охватывало живущих в г. Киеве, видно из того, что после смерти Святослава в столице тотчас же образовались две партии, сгруппировавшиеся вокруг оставшихся после Святослава сыновей его и в основу своих сначала скрытых, а потом и явных целей положившие именно принадлежность к той или другой вере. Как известно, Святослав оставил трёх сыновей Ярополка, Олега и Владимира, причём первые двое воспитывались в Киеве под руководством св. Ольги, а последний ещё в раннем детстве (двух лет) был увезён в Новгород, где язычество сильнее было развито, где и влияние варягов было значительнее. Окружавшие Ярополка и Олега дружинники скоро поссорили князей, следствием чего была смерть Олега и объединение всех киевских владений под властью великого князя Ярополка. Есть известия, что так печально кончившаяся для Олега борьба с Ярополком возбуждена была собственно приверженцами Владимира, тотчас же после смерти Олега начавшими борьбу с самим Ярополком. Последний был кроткий князь, любил христиан и только выжидал удобного случая, чтобы креститься; другим креститься не запрещал. Видимая склонность Ярополка к христианству раздражала язычников, и вот они делают решительную и, как показали дальнейшие события, последнюю попытку отвратить грядущую перемену веры. Для этого они вошли в сношения с новгородским князем Владимиром и его дядей Добрыней. Не без основания язычники киевские могли рассчитывать, что воспитанный на севере, вдали от св. Ольги и тех веяний, которые так усилились при ней в Киеве, Владимир чужд христианству и даже, быть может, совершенно не знает его. В этом они и не ошиблись. Начавшаяся борьба между Ярополком и Владимиром, по-видимому, предвещала победу первому: он был сильнее, его дружина закалена была в боях; но в действительности произошло совершенно иное; в решительном бою Владимир одержал победу. Почему? А потому, что часть дружины Ярополка перешла на сторону Владимира под предводительством главного советника Ярополка-Блуда. Вероятным является мнение, что измена произошла вследствие религиозных побуждений: язычники давали победу Владимиру в расчёте, что он даст им победу над христианством. Последовавшая за победой деятельность Владимира, как великого князя, подтверждает это предположение. Ярополк, как известно, был изменнически убит во время его свидания с Владимиром (980 г.).

Княжение Ярополка и его память связаны со следующими двумя событиями. В 979 году к Ярополку приходили послы от папы. Очевидно, неудача Адальберта не остановила покушений Рима на распространение власти папы среди русского народа. Каковы были последствия этой второй попытки римского первосвященника к осуществлению заветных его желаний, – неизвестно. Во всяком случае, и эта попытка окончилась неудачей и уже по тому одному, что Ярополк сам вскоре погиб. Второе событие, связанное с памятью Ярополка, – это крещение Ярославом в 1044 году костей Ярополка и Олега и погребении их в церкви св. Богородицы. Не ясно ли каково было настроение этих печально скончавшихся князей в отношении к христианству?

Владимир остался победителем в борьбе с братом и стал единодержавным. То, чего ожидали от новгородского князя язычники, должно было теперь осуществиться. И действительно, с первых же шагов своей правительственной деятельности Владимир показал, что он хочет идти по стопам своего отца, Святослава, и вместе с тем дать язычеству не только полное торжество, но и определённые, более устойчивые и возбуждающие благоговение формы. Начались победоносные войны. Отпавшие было от Киевского князя окраинные славянские племена вновь подчинены власти этого князя. Пределы киевского княжества значительно расширились, как на востоке, за счёт земель камских болгар, так и на западе, в сторону Карпат. Воюя с врагами внешними с необыкновенной удачей, Владимир с особенной ревностью занялся возвеличением язычества. В Новгороде и Киеве, несомненно, и в других городах поставлены были новые идолы богам Перуну, Даждьбогу, Волосу, Стрибогу. Летопись говорит, что на холме Перуна князь поставил деревянного идола Перуна с серебряной головой и золотыми усами. Установлены были торжественные жертвоприношения. Дошло до того, что стали совершать человеческие жертвы. Киевляне стали приносить в заклание богу Перуну своих сыновей и дочерей, выбирая их по жребию. То же самое делалось в Новгороде. Язычники торжествовали; с радостью они спешили на свои священные высоты, где перед истуканами совершали свои требы. Существует сказание (в житии Владимира), что Владимир приказывал приводить на поклонение идолам самих христиан и тех, которые не покорялись его воле, предавал смерти. Поэтому некоторые из христиан вынуждены были скрывать свою веру, другие бежали из Киева, третьи, будто бы, снова обращались в язычество. Несомненно, для христиан настали тяжёлые времена, и всё грозило ещё худшим, так как сам князь предался необузданному языческому времяпрепровождению. Жизнь его, дружины и вообще всего великокняжеского двора стала до крайности распущенной. Устройство нескольких вне Киева дворцов с тем же характером жизни должно было способствовать ещё большему распространению языческого веселья, а с ним и привлекательности для язычников и слабых из христиан.

Гонения на христиан стали усиливаться. Насколько достоверно сказание, что язычники киевляне, пользуясь покровительством князя, разрушили в Киеве все христианские церкви, трудно сказать. Но несомненно следующее событие. После удачного похода на ятвягов Владимир в благодарность богам велел принести им человеческую жертву. Жребий пал на сына одного варяга, который по причине службы или торговли бывал в Греции, принял там христианство и содержал свою веру, по-видимому, втайне. Отец отказался выдать своего сына в жертву богам. Даже более, – он всенародно обличал язычников и их веру: «ваши боги, – говорит, – не боги, а бездушные истуканы, дело рук человеческих; есть единый Бог, Творец неба и земли». Послы, приходившее к варягу, в раздражении удалились и рассказали всё слышанное ими другим; произошло смятение; народ направился во двор христианина с оружием в руках, разметал ограду и настоятельно стал требовать, чтобы отец выдал сына. Отец с сыном стоял в это время в сенях своего дома и продолжал обличать язычников: «если ваши боги точно суть боги, то пусть они пошлют из среды своей одного, чтобы взять сына моего, а вы чего требуете»? Раздражённые язычники подрубили столбы, на которых утверждены были сени, и под развалинами их погребли отца и сына. Это были первые мученики в России, память коих под именами Феодора и Иоанна Церковь чтит доныне 12 июля. Так резко в этом событии выражены – с одной стороны – стремления язычества, старательно и мощно поддерживаемого самим князем, а с другой – безбоязненное и всенародное, открытое похуление того же самого язычества со стороны христиан, утвердившихся в своей вере и, несомненно, неоднократно имевших случай и нужду выступать с обличениями своих сограждан в языческом нечестии Конечно, таковые обличения прежде всего раздражали язычников, вызывали их на дальнейшие утеснения христиан. Но с другой стороны они же не могли не возбуждать среди самих же язычников сомнений, колебаний. Особенно же часто такие сомнения должны были посещать тех из них, которые или бывали в Греции, или были близки ко двору Ольги и видели её заботы о насаждении новой веры среди народа, – ею, как это было очевидно для всех, любимого. Не могли вести о христианах, их стойкости, их обличениях не доходить и до самого князя. Умный, впечатлительный, он не мог оставаться равнодушным к той, сначала скрытой, а потом всё более и более разгоравшейся открыто уже борьбе между язычеством и христианством, которая охватила всех жителей Киева. И убиение, мученическая кончина Феодора и Иоанна стали последней вспышкой воинствовавшего язычества. Наступил решительный перелом душевного настроения, как в самом князе, так и в его дружине и народе.

Город Киев, по всем известиям, дошедшим до нас от далёких времён, был в дни Владимира городом большим и сосредоточием обширной торговли. Вследствие этого в нём было немало представителей разных народностей, особенно же тех, с которыми велись оживлённые торговые или политические сношения. Быстро возвышавшееся русское княжество, владевшее уже огромным пространством от Карпат до Волги, от Азовского моря до Финского залива, – невольно привлекало к себе внимание соседей и с запада, и с востока, и юга. Разнородность населения в столице княжества должна была усилиться со времён св. Ольги и Святослава. Уже одно упоминание о том, что в числе жён Владимира были – гречанка, болгариня, чехиня, ясно говорит, каким разнообразием народностей в то время Киев выделялся среди других городов. Естественно, что при этом разнообразии шла и разнообразная религиозная проповедь. И это тем более естественно, что до Владимира и при нём самом языческая вера Киевлян не представляла из себя чего-либо строго определённого, не имела ни жрецов, ни храмов, ни даже установленного и для всех одинаково обязательного богослужения. Толпившиеся в Киеве по своим торговым и иным делам болгары-славяне из-за Дуная, болгары-магометане из-за Волги, немцы, евреи из Хазары, греки, – все видели и понимали действительную ценность русского язычества и, конечно, не упускали случая свою веру возвеличить и перед киевлянами, а веру последних унизить. Правительства тех народов, представители которых во множестве жили или бывали в Киеве, точно также мало-помалу становились заинтересованными в делах киевского княжества не только в политических вопросах: крайне важным для них являлось, на сторону какой веры склонится могущественный Киевский князь. В силу только этого одного окружающие Киевское княжество государства должны были свои желания и намерения относительно привлечения на свою сторону могущественного государства выразить какими-либо многозначительными выступлениями. Но мы при обсуждении тогдашнего международного положения Киева должны иметь в виду и другую, быть может, более существенную сторону народной жизни. Дело в том, что времена, о которых идёт речь, были временами особенного и повсеместного религиозного воодушевления, когда вопросы веры признавались исключительно важными, когда стремления привлечь к своей вере возможно большее количество исповедников были свойственны не только единичным личностям или отдельным группам тех или других народов, но и целым народам во всей их совокупности. Живость религиозного чувства, сказывавшаяся во внутренней жизни народов, – близких соседей Киева, – в разнообразных формах и даже в переходе от одной веры к другой (как это было у камских болгар), должна была так или иначе выразиться и во внешних отношениях и сношениях этих народов с киевским князем.

В истории обращения Владимира в христианство, как она излагается нашим летописцем, как нельзя более ярко, всё только что указанное и проявилось.

Летописец повествует: когда соседние народы узнали, что Владимир хочет переменить веру, они прислали своих послов, которые и должны были убедить великого князя киевского принять именно ту веру, которой держится приславший их народ (вернее царь, князь, вообще правитель). Пришли послы от камских болгар. С этими последними у киевского князя только что закончилась победоносная война. К тому же болгары только перед этим приняли магометанство, фанатическая ревность которого к распространению известна. Послы очень хорошо знали склонности и вкусы киевского князя и потому, выясняя преимущества веры своего народа, старались соблазнить Владимира тем, что в магометанстве особенно было соблазнительного для чувственного князя. Но, по словам летописи, внимательно и видимо с удовольствием слушавший послов Владимир решительно отказался принимать магометанство, когда услыхал, что последнее запрещает пить вино. Пришли послы и от жидов хазарских. Нужно заметить, что в Киеве представителей этого народа было очень много, так что одна улица так и называлась Жидовской. Киевскому князю, несомненно, были известны и качества этого народа. Во-первых, когда-то поляне платили дань хазарам; во-вторых, торговля Киева в значительной степени находилась в руках евреев. Последнее обстоятельство уже во времена Владимира составило для евреев крайне нелестную репутацию, а после него было не раз причиной киевских погромов. Потому-то в повествовании летописи о переговорах Владимира с послами хазарских жидов и слышится какая-то тонкая, для евреев тяжёлая, грустная насмешка. «Мы слышали, – говорили послы хазарские, – что к тебе, князь, приходили проповедники христианские. Но они проповедуют веру в Того, Кого мы распяли. А мы проповедуем Бога Авраама, Исаака и Иакова, единого, истинного».

– А где ваше отечество? – вопросил Владимир.

– За грехи наши Бог разгневался на нас и рассеял по лицу земли.

– Так не хотите ли, – продолжал князь, – чтобы и нас Бог лишил отечества?

И с этим отпустил послов. В объяснение того, что и жиды хазарские могли возыметь желание идти с проповедью к киевскому князю, нужно припомнить, что они, как свидетельствует история посольства из Византии к хазарам св. Кирилла и Мефодия, отличались в рассматриваемое время особенной ревностью к распространению иудаизма; по примеру Хазарии, где они имели значительный успех не только в религиозном, но и в политическом отношениях, теперь, при Владимире, евреи возымели особенное желание просветить своей верой и русское княжество, которое когда-то платило дань хазарам, и столица которого была уже в значительной степени заполонена ими.

Приходили к Владимиру и послы от немецких католиков. Это уже третье посольство и третья попытка обращения русских в латинство. Но эта попытка окончилась ничем. Замечательно, что, по сказанию летописи, отображавшей отношения русских к латинству не только времени Владимира, но и времени летописца, т. е. спустя столетие, – Владимир принял посольство крайне сухо и ответил ему кратко и неприветливо: «идите обратно, отцы наши не приняли сего учения». Вероятно, Владимиру известны были не только явные, но и тайные цели миссионерских посольств из Рима и немецких земель. Нужно заметить, что папа рассылал тогда своих проповедников по всем странам Европы, где только не было ещё утверждено католичество; они в это время действовали в Польше, Швеции, Норвегии, Венгрии и др. государствах. Особенно же папа старался привлечь на свою сторону возникавшие тогда славянские государства, куда проникало христианство из Греции. С этой целью на границах Руси и Польши учреждено даже было нарочитое общество миссионеров – in partibus infidelium, из числа которых в качестве титулярного русского епископа приходил известный уже нам Адальберт (или Альберт) при великой княгине Ольге. По словам западного летописца – монаха Адамора, около именно Владимирова времени действовал на Руси западный миссионер, присланный императором Оттоном III (царств, 983–1002 г.), некто Бруно, который даже будто бы привлёк к своему учению некоторых русинов, но прибывший, по его словам, на Русь через нtсколько дней греческий епископ совершенно уничтожил его успехи и обратил всю страну к греческому исповеданию. Совпадение сказаний Адамора с повествованием нашей летописи только подтверждает последнее.

Последним явился к Владимиру со своей проповедью философ-грек. Он в пространной, – по желанию самого князя, – речи объяснил важнейшие части христианского вероучения и в заключение показал Владимиру картину страшного суда. По сказанию летописи, эта картина произвела особенно сильное впечатление на внимательно слушавшего князя. «Хорошо сим одесную и горе сим ошуюю», сказал князь на объяснения философа о значении изображённого на картине. «Если и ты желаешь стать с праведниками, – заметил ему проповедник, – крестись». Владимир положил это слово на сердце и ответил: «пожду ещё немного». Философа же щедро одарив, отпустил с великой честью. Посольства от разных народов с предложением веры летописец относит к 986 году. В следующем году уже сам Владимир посылает посольство к этим народам для того, чтобы на месте убедиться, какая вера лучше. Это посольство было снаряжено после совещания Владимира с дружиной и городскими старейшинами, которым князь сообщил, что к нему приходили послы от разных народов и предлагали принять свою веру. «Князь, – говорили бояре и старцы, – ты знаешь, что никто своего не хулит; если хочешь разузнать дело получше, – у тебя есть мужи; пошли их испытать предложенные тебе веры на месте». И вот послано было десять разумнейших мужей. Были они у болгар Камских, но магометанская вера им не понравилась; были и у немцев, но и здесь богослужение католическое тоже не понравилось: служб у немцев много, но красоты никакой. Когда послы прибыли в Царьград, их привели в чудный храм св. Софии, где сам патриарх совершал литургию с необыкновенной торжественностью. Это богослужение поразило русских послов, и они в немом благоговении простояли всё время. По возвращении своём в Киев послы на собранном вновь Владимиром совещании сообщили князю, боярам и старцам что, присутствуя там, где греки служат своему Богу, они не знали, где они находились – на небе или на земле: «потому что на земле нет такого вида и красоты, и мы не в состоянии их описать; знаем только, что там с людьми обитает Бог, и что богослужение греческое лучше всех других. Забыть этой красоты мы не можем: ибо всякий человек, вкусив сладкого, отвращается от горького; так и мы не имамы зде быти», т. е. не хотим оставаться в языческой вере. Выслушав слова послов, присутствовавшие на совещании заявили князю: «Если бы был не хорош закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга; а она была мудрейшая из всех людей». Тогда Владимир спросил: «Где примем крещение?» Где ти любо, – ответили бояре и старцы.

Так описывает летописец двухлетние приготовления Владимира к принятою христианства. Как бы мы ни смотрели на этот рассказ нашей летописи, – соответствует ли он во всех подробностях действительности, или представляет из себя более или менее художественное изображение обобщённых в одной картине совершавшихся в Киеве перед крещением князя и народа событий, – во всяком случае, этот рассказ летописный рисует пеед нами внешнее и внутреннее состояние и князя и населения г. Киева в чертах, наиболее соответствующих тогдашней действительности. Замечательно, что во время совещаний князя с дружиной и старейшинами Киева, никто не возвысил голоса в защиту старой языческой веры. Не менее замечательна и ссылка присутствовавших на совещании у князя на пример св. Ольги. Очевидно, высшие классы населения и дружина всем своим предшествовавшим знакомством с христианством достаточно были подготовлены к принятию его, и попытки возвысить язычество и принудить отрёкшихся уже от него вновь вернуться к нему уже не производили желаемого впечатления и последствий. Нужно думать, что среди и послов, на которых возлагалось поручение на месте наследовать, чья вера лучше, и бывших на совещании у великого князя дружинников были лица, уже хорошо знавшие христианство, быть может, и такие, которые вместе со св. Ольгой путешествовали в Царьград и были свидетелями её крещения. Да вообще Русь давно уже была знакома с окружающими её народами, их верой и видела в своей среде обращённых в ту или другую веру, более же всего, конечно, в христианство. Несмотря на воздвигнутые было гонения, восточное христианство продолжало действовать неотразимо. Не только в народе, среди торгового класса, но и в дружине и даже в семействе самого князя были уже христиане. Наиболее усердными распространительницами новой веры на Руси, как и везде, были женщины. Упоминаемые в числе жён Владимира – чехиня, болгарыня, гречанка (одна даже монахиня) без всякого сомнения были усердными миссионерами в семье князя и в среде приближенных к нему лиц. И русский князь, окружённый отчасти христианами, постоянно встречавший напоминания о деятельности своей бабки св. Ольги, имевший в своём обладании целую христианскую область (Тмутаракань – область чёрных болгар по соседству с Корсунем), не мог не чувствовать не только всю бесполезность, но и всю зловредность воздвигнутого было гонения на христиан, а равно и всю безнадёжность язычества. Усилившаяся же вследствие замеченных в князе религиозных колебаний пропаганда разнообразных вер ещё более должна была укрепить Владимира в решимости последовать примеру своей бабки и креститься.

Но каковы бы ни были так наз. естественные причины, подготовившие принятие Владимиром крещения, они одни не могут вполне объяснить того сильнейшего душевного перелома, который должен был совершиться в князе – гонителе христиан, князе, – призванном в Киев для восстановления славы и могущества язычества, пред принятием им христианства. Одна только благодать Божественная могла так быстро и сильно поколебать сердце, загрубелое в великих пороках, глубоко утверждённое в отеческих суевериях; одна только она могла пробить в нём голос совести и показать этому человеку всю преступность его жизни и всю тщету идолослужения; она одна могла таким образом приуготовить его к слушанию разных проповедников и предрасположить к верованию в Евангелие: ибо спасительная вера есть дар Божий (Еф.2:8, 4:7), а человеческие средства могут лишь отчасти содействовать к её утверждению (1Кор.3:7, 9). Вот где истинное начало великого подвига Владимирова! Начало, которое без сомнения не раз исповедовал впоследствии сам великий князь, сознавали и исповедовали его современники и ближайшие потомки. «Когда жил он, – говорит один из подобных людей (Иларион Митр. Киевск.), и землёй своей управлял с правдой, мужеством и смыслом, – пришло на него посещение Вышнего, призрело на него всемилостивое око благого Бога, и воссиял в сердце его разум; он уразумел суету идольского служения и взыскал единого Бога, сотворившего всё видимое и невидимое»⁹¹.

Решив окончательно вопрос о перемене веры, Владимир предпринял поход на греческий город Корсунь (Херсонес). Город этот был после долговременной осады взят войсками Владимира. После этого великий князь послал в Царьград послов с требованием к царям Василию и Константину: «ваш славный город я взял; так я поступлю и с вашей столицей, если не отдадите за меня сестры своей ещё не замужней, которая, как слышно, есть у вас». Императоры согласились отдать свою сестру замуж за Владимира, если только он крестится. Владимир выразил своё согласие на крещение: «Скажите царям вашим, – отвечал Владимир послам греческим, – что я крещусь, что я ещё прежде испытал закон ваш через нарочитых своих мужей и полюбил вашу веру и ваше богослужение». Вскоре прибыла в Корсунь царевна Анна. Владимир в это время сильно заболел глазами. Анна уговорила его поскорее креститься. Владимир крестился и тотчас же прозрел. Вместе с Владимиром крестились многие из его дружины. Крещение происходило в церкви св. Василия, стоявшей посреди Херсона на площади. Крестивший Владимира архипастырь преподал ему подробнейший Символ веры, как образ здравых словес, которого бы постоянно держался князь, чтобы не быть увлечённым ложными мнениями еретиков её отщепенцев. Вскоре за тем последовало и бракосочетание Владимира с царевной Анной. Создавши в память всего совершившегося храм в Херсонесе и возвративши этот город греческим императорам, Владимир со всем войском отправился в Киев. Поход Владимира на Корсунь, взятие этого города, крещение и возвращение его в Киев, по летописи, относятся к 988 году.

Поход Владимиа на Корсунь сам по себе не представляет ничего необыкновенного в истории мирных и враждебных сношений Руси с Царьградом. Но последствия этого похода придают ему чрезвычайное значение и потому не мало приложено стараний, чтобы выяснить побудительные причины, заставившие Владимира предпринять тяжёлый и с большими вооружёнными силами поход именно в это время. Несомненно, целью похода было «завоевание веры», а не какие-либо земельные приобретения. Об этом говорят все предшествовавшие события в Киеве, настроение князя и значительной части его дружины и населения Киева. В этом стремлении «завоевать веру» нельзя усматривать чего-либо неестественного. История и западных, и восточных народов говорит, что проповедью веры, обращением владетелей и их народов в новую веру просветители почти всегда пользовались и как средством установления политической зависимости от них новопросвещённых. Через устанавливаемую церковную иерархию и весь вообще новый порядок жизни политическая зависимость незаметно, но почти всегда неизбежно входила в жизнь новых христиан, особенно, если государство их было недостаточно сильным. К этому средству распространения своей власти особенно часто и настойчиво прибегали немецкие императоры. И Владимиру такая политика, без сомнения, была известна. Поэтому он, чувствуя себя достаточно сильным и желая показать грекам, что он и народ его получают веру по праву завоевателя, а не как милость от сильнейшего, и предпринял поход на один из важнейших городов Греции в Тавриде. Мог, конечно, Владимир креститься и в Киеве, так как и здесь немало уже было священников. Но такое крещение не имело бы ни столь желанной торжественности, ни вместе с тем и той обязательности его для населения Киева, сознание которой могло значительно облегчить обращение всего народа ко Христу. Крестившись в Киеве, Владимир совершил бы в глазах народа то, что обыкновенно и, вероятно, довольно часто делали рядовые люди в Киеве. К тому же и св. Ольга сама путешествовала для принятия новой веры в Царьград. Наконец, могло входить в намерения князя – возвысить себя, своё дело и весь свой род вступлением в родственные связи с самими Византийскими императорами. Окружённый необычной для киевлян пышностью, в сопровождении новой христианской супруги – царевны греческой империи, множества духовных лиц и обычной для царевны свиты, Владимир после Корсунского похода предстал пред киевлянами в совершенно ином величии, чем он отправлялся в поход. И всё это могло быть вследствие только победоносной войны. Всё это явилось только вследствие приобретения новой веры силой оружия, а не выпрашиванием и не унижением. Владимир, крестившийся в важнейшем городе греческом, им самим завоёванном, вступивший в брак с греческой царевной и притом опять при условии победы над греками, – в глазах народа сразу стал на ту же высоту внешнего величия, на которой во мнении народа стояли греческие императоры. Исполняя влечение своего сердца, Владимир не мог оставлять без внимания и политических расчётов и требований самой жизни.

По возвращении своём Владимир немедленно приступил к крещению киевлян. Из Корсуня с ним прибыли епископ и священники; принесены были священные книги и церковная утварь, части мощей св. Климента, папы римского и его ученика Фива; привезены были многие сосуды и иконы для будущих киевских храмов; кроме того из Корсуня взяты были две медные статуи и четыре медных коня для украшения г. Киева. Крещению киевлян предшествовала проповедь и наставление их в вере Христовой. Священники ходили по городу, проповедовали и желающих крестили. Прежде всего крестилось всё княжеское семейство и много бояр. Потом приступлено было к уничтожению идолов. Идол главного бога Перуна, стоявший на высоком холме над Днепром, был привязан к конскому хвосту и в таком позорном виде стащен был по Боричеву взвозу в Днепр; особые воины поставлены были вдоль берега Днепра, чтобы отталкивать плывшего идола от берега, и они, будто бы, проводили его до самых порогов. Когда идола тащили и били палками, народная толпа, сопровождавшая его, плакала, а стоящая на берегу Днепра взывала: «выдыбай, боже, выдыбай»! По истреблении идолов, крещение киевлян пошло быстрее. Многие крестились с радостью; иные же колебались, но были и такие, которые не хотели слушать проповеди. Тогда князь издал повеление, чтобы киевляне, некрещённые ещё, в определённый день явились все на реку, и что, если кто не явится, тот будет противником князя. Это подвигло всех нерешительных и сомневающихся принять крещение. «Если бы новая вера была не хороша, то князь и бояре не приняли бы её», – думали киевляне и пошли креститься; другие явились на реку из страха перед князем. На другой день по изданию повеления, народ собрался к реке, вошёл в воду, и над ним совершено было крещение. Тогда, по словам летописца, земля и небо ликовали, видя множество спасаемых. «Боже великий, сотворивый небо и землю, – взывал Владимир, – призри на новых людей Своих, дай им, Господи, уведать Тебя, как уведали страны христианские, и утверди в них веру правую и несовратимую». Крестилось одновременно очень много киевлян. Но нашлись и такие, которые не хотели слушать ни проповедей духовенства, ни приказания князя: они бежали из Киева в степи и леса. Только таким образом – в слезах и в этом бегстве – и выразился протест язычества в Киеве. Очевидно, население было достаточно подготовлено к принятию Христовой веры: христианство так уже было сильно в Киеве, что киевский народ не решился не только на какое-либо враждебное действия в защиту старой веры, но даже и более или менее резкое ослушание воле князя, хотя эта воля при совершавшемся глубоком повороте и не опиралась на ясно выраженную вооружённую силу.

Так совершилось величайшее событие не только в жизни русского народа, но и всего человечества. Принял св. крещение из Византии русский народ во времена многознаменательные. Прежде всего, мысли невольно останавливаются на таком совпадении: почти одновременно, год в год, полагается начало русскому государству (862 г.) и происходит первое крещение Руси (866 г.); начинается благоустроение киевского княжества великой княгиней Ольгой, установившей по весям и градам уставы и уроки, и она же, – эта первая мудрая установительница гражданского порядка на Руси, принимает св. крещение; окончательно и прочно при Владимире киевское княжество устанавливается в ряду других государств, широко раскинувши свои пределы по Днепру и его притокам до самой Волги на восток, до берегов Азовского моря, до самых Карпат, совмещая уже в себе всё восточное славянство, и в это же время и тем же князем Владимиром принимается св. крещение, а с ним крестится вся Русь. Не ясно ли таковым дивным совпадением предуказывалось русскому народу в его государственном строительстве идти под непременным водительством Церкви православной, в самом тесном союзе с нею? Не менее знаменательно и такое совпадение. Русь принимает первое, второе (в лице св. Ольги) и последнее окончательное крещение из Византии именно в такое время, когда сначала обозначилось, а потом и окончательно совершилось отпадение западной половины вселенской Церкви от восточной. Именно в дни Аскольда и Дира, св. Ольги и св. равноапостольного князя Владимира собираются многолюднейшие соборы в Византии для обсуждения неправославных новшеств в Римской Церкви и для отвержения этих новшеств; на этих соборах после подробных исследований устанавливается, что Западная Церковь отходит от правого святокафолического учения, заражается, сверх того, необыкновенным властолюбием, исключительным стремлением к мирскому владычеству. Русь добровольно, по влечению сердца и ума лучших своих людей, принимает Христову веру из Византии, остаётся свободной от властительства Рима, независимой в гражданском отношении от своей даже просветительницы, независимой во внутренней своей церковной жизни от матери своей – Церкви Константинопольской; ей дано величайшее сокровище, ей же дана и свобода для развития своих духовных, нравственных и материальных сил.

Русь принимает христианство в тяжёлые времена для восточных христианских стран. Малая Азия и Египет, – значит, патриархаты иерусалимский, Антиохийский и Александрийский, оказываются уже во власти магометан-арабов. Великое множество христиан восточных гибнет в борьбе с исламом. Сокращаются пределы и Константинопольского патриархата. В будущем предвидятся великие опасности и для самого Царьграда. Они идут одновременно и с запада (крестовые походы) и с востока (нашествия и завоевания турок-османов). И вот, в это время созидается волей Божьей новая ветвь Церкви православной, созидается среди народа молодого, сильного и притом при самом начале его государственной жизни, – когда, следовательно, Церковь могла с особенной пользой для народа взять под своё руководство молодые богатые силы этого народа и воспитать его в глубокой преданности учению Христову.

Заняв обширные пространства восточной Европы, во многих местах совершенно незаметно переходящие в степи Азии, – став в сравнительной дали от запада, Русь тем самым, как бы нарочито ограждена была, как от бурных тревог запада, вызывавшихся не раз борьбой светской и церковной власти и пагубным соперничеством востока и запада в церковном отношении. Были на Руси свои бури, свои потрясения, – но уже совершенно иного характера. Эти бури и потрясения пережиты, и Русь вышла из них ещё более окрепшей. Почему? Да именно потому, что не знала долгое время западной жизни и, получив всё самое ценное из духовного мира Византии, не была причастной и тех смут государственных, которые погубили и Византию.

Далее. Нами указано на совпадение таких событий, как апостольская деятельность свв. братьев Кирилла и Мефодия, положивших начало славянской письменности, и как начало русского государства и крещения Руси. Чем больше приходится вдумываться в эти события и особенно в их одновременность, тем более убеждаешься в проявлении в них особого Промысла Божия. Русь призывается к жизни в ряду других народов, но призывается на особых началах. В её молодые руки даются все необходимые средства, для самостоятельного развития своего духа. С самых первых шагов своей государственной жизни ставши под водительство Церкви, русский народ получил и необходимое для служения Богу и людям великое слово, – слово родное, возведённое богомудрыми просветителями славянства на высокую степень художественного развития и богословия. Редкому народу в истории человечества такие блага были даруемы в начале его жизни.

Наконец, стоя на границе Европы и Азии, между миром арийского корня и миром разных мелких и великих народов монгольского и иных корней, русский народ тем самым призывается к просвещению последних тем же немерцающим и спасительным светом Христова учения, которым и сам был вызван Божьим произволением от тьмы язычества. И русский народ исполнил и исполняет до сего дня своё призвание.

Высочайший указ 17 апреля 1905 года о свободе вероисповедания руководителями ислама был истолкован в угодном для ислама смысле так, что оренбургский муфтий Султанов 1905 года 24 ноября издал на имя подчинённого ему «Духовного собрания мулл» циркуляр за № 380, в котором прямо предлагает муллам беспрепятственно принимать в ислам наравне с язычниками и христиан. Вследствие этого, всегда по самой природе своей воинственный ислам с этого времени принял особенно воинственное направление, и пропаганда его среди крещённых и некрещённых инородцев, как это выяснилось на миссионерском съезде в Казани, приняла небывалые ужасающие размеры.

В виду того, что главной причиной распространения ислама служит религиозное невежество инородцев, а деятели православной инородческой миссии, живя в глуши, не имеют ни библиотек, ни средств для приобретения нужных для борьбы с исламом книг, и они очень дороги, – мы решили дать труженикам на тернистом поприще миссионерства среди инородцев, особенно инородцу-учителю, вызываемому на борьбу с исламом самим течением современной жизни, достаточные популярные сведения для борьбы с открытой и назойливой пропагандой ислама. Идя навстречу нуждам тёмного инородца, мы в этой работе в порядке катехизиса излагаем православное учение, затем вероучение мусульман, делаем сравнение этих вероучений, с указанием по каждому данному вопросу слабых сторон, лживости и несостоятельности вероучения ислама и полного превосходства над ним христианского вероучения, и, наконец, даём ответ на все те вопросы и возражения, какие обычно делаются рядовыми мусульманами.

Пользу и благовременность такого труда в настоящее время едва ли нужно и доказывать ввиду того, что мусульмане ныне буквально осаждают не только язычников и христиан-инородцев, но даже и живущих среди них православно-русских людей проповедью ислама и нередко торжествуют свою страшную победу главным образом потому, что ни учитель, ни даже священник не располагают нужными, хотя бы даже элементарными сведениями по обличению лживой религии ислама; причём и в литературе до сих пор к этому почти нет ни руководств, ни популярных пособий, кроме учёных трудов, изданных Казанской Духовной Академией, которые в инородческой глуши крайне редки, ибо мало доступны и по цене и по обширности, так как составляют учёные исследования по одному взятому вопросу. С этой стороны, наш труд в полемической литературе является новинкой. В то же время мы далеки от мысли выдавать свой скромный труд за какое либо новое и оригинальное исследование и открыто признаёмся, что при написании его широко пользовались учёными исследованиями всех известных русских тружеников на научно-миссионерском поприще борьбы с исламом, что видно и из многочисленных сносок, где эти труды указаны.

Делали мы эти заимствования в уверенности, что писались эти труды первее всего на пользу святой вере и Церкви, и что, популяризуя их, мы идём навстречу заветному желанию каждого учёного труженика посильно выступить на защиту св. Церкви и всемерно стремиться поддерживать сомневающихся в православии и споспешествовать отражению всякого рода нападок на одинаково всем нам дорогую святую православную веру, какова цель написания и нашей книги.

Если же кто из них думает иначе и выше всего ставит не интересы миссии и не заботу по ограждению в вере чад Церкви православной, а исключительно свои личные интересы, у тех усердно просим извинения.

Если изложенные нами сведения по обличению ислама, попав в глушь, дадут возможность отразить нападки врага и укрепиться в православии хоть одному колеблющемуся в вере, цель труда автора будет достигнута.

Всякое указание существенных недостатков в нашей работе будет принято с глубокой благодарностью.

Священник Алексем Урбанский.

Г. Петровск, Саратовской губернии.

Религия, как показывает самое слово (religo – связываю, соединяю), есть союз между Богом и разумно-свободной тварью вообще, в частности же между Богом и человеком.

Союз этот, по неизреченной благости Творца-Бога, установлен Им при самом сотворении человека.

Религий на земном шаре множество, но далеко не все они заслуживают одобрения, так как не все они ведут к соединению с Богом и спасению, ибо можно не только исповедовать ту или другую религию, но и быть великим подвижником, делая и исполняя какие-либо очень трудные предписания той или другой религиозной общины, но, вместе с тем, быть и смешным, надеясь на такой предмет веры, который не отвечает действительности, не заслуживает одобрения и не согласен с представлениями здравого разума.

Религия, как союз между Богом и человеком, по самому существу своему предполагает следующие существенные признаки всякой религии:

1) веру в бытие живого, личного Бога, потому что только между личными существами и возможен союз; если же некоторые из рационалистов (пантеисты) допускают существование безличного всеобъемлющего Бога, а другие из них (материалисты) принимают за Бога материю, то, допуская такое учение, они опровергают сами себя, так как без живого, личного предмета веры невозможен никакой союз, следовательно, невозможна и никакая религия;

2) веру в невидимый духовный мир;

3) веру в божественное откровение;

4) выражение этой веры во внутреннем благочестии и внешнем богопочтении, или в том или ином культе;

5) Церковь – в смысле религиозной общины одинаково верующих и, наконец,

6) веру в бессмертие души, что тесно связано с верованием в бытие сверхчувственного духовного мира.

Отсюда же и убеждение, что видимый мир есть лишь отображение другого лучшего мира, и что человек, не достигая вполне своего назначения в земной жизни, конечной цели своего бытия достигнет в будущей загробной жизни.

Рассматривая религию, т. е. союз с Богом христиан и мухаммедан, мы видим, что в учении об этом между ними есть громадная и очень существенная разница.

I. Христианская религия есть по преимуществу религия любви. Понятие о Боге, как Отце, как нравственной личности, проливает яркий свет на всё христианское учение и делает его по преимуществу учением нравственным.

Наоборот, мухаммеданство – ислам (рабская преданность), как показывает и самое слово ислам, – совершенно не знает любви. Признавая Бога-деспота, ислам не имеет под собой духовно-нравственной почвы и потому вдался исключительно во внешнюю, чисто формальную сторону религии и разными обрядовыми постановлениями силится восполнить недостаток нравственных положений.

II. В христианской религии на первый план выступает дух со всеми присущими ему требованиями и условиями. Возвышение и усовершение духа человека во всех отношениях – вот что составляет для христианина истинную задачу и идеальную цель его жизни и деятельности.

Напротив, вероучение ислама совершенно не касается духа человека, ибо не идёт дальше видимого, внешнего; буква и обряд в исламе составляют всё; – так что в этом отношении ислам диаметрально противоположен христианству. По самому духу религии ислама последователю Мухаммеда чужды внутренние расположения души в деле религии; и заповеди Бога в исламе исполняются без всякого участия сердца. Дело в том, что самый закон в исламе положительно предписывает мусульманину только внешние обрядности, как то: соблюдать пост, молиться положенное число раз в день, творить дела милосердия и т. п. – и только. На этот счёт у мухаммедан есть такое предание: «Раз⁹² Архангел Гавриил явился Мухаммеду в виде бедуина и спросил его: „в чём состоит ислам?“ Мухаммед ответил ему: „Ислам состоит в том, чтобы исповедовать, что нет Бога, кроме Аллаха, и что я пророк Его; чтобы наблюдать часы молитвы, подавать милостыню, поститься в месяц Рамазан и совершать, если возможно, путешествие в Мекку“».

«Совершенно так», – сказал Гавриил, открывшись ему. Этот ответ Мухаммеда очень важен потому, что очень хорошо выражает, как сам основатель ислама понимал сущность основанной им религии, и совершенно ясно подтверждает справедливость того, что о внутренних чувствованиях в исламе нет и помину. Больше этого. Они даже почти запрещаются; – так например: вздох во время молитвы делает эту молитву уже не действительной. Таким образом, что освящено в исламе, как самое главное, важное и существенное, как напр., механическое совершение пятикратной молитвы, совершение милостыни, исполнение постов и т. п., то в христианстве или совершенно не имеет никакого нравственного значения, или во всяком случае явилось лишь как дополнительное и второстепенное, ибо в христианстве, как обрядовая сторона благочестия, так и дела милосердия без внутренних чувствований положительно не имеют никакого значения.

Чтобы наглядно видеть превосходство христианского вероучения в этом отношении над исламом, достаточно указать на нагорную проповедь Иисуса Христа, в которой указан высший идеал нравственного совершенства человека, указан и путь к достижению этого идеала.

III. Истинный христианин исполняет заповеди Божии вовсе не из-за страха наказания и гнева Божия, а из любви и благодарности к Богу, как своему Творцу и Благодетелю. Движимый этой любовью к Богу, христианин верует, что Бог по самому существу своему есть любовь (Ин.4:16) и потому всегда чувствует свою близость к Богу и, молясь, называет Бога Отцом своим Небесным.

Напротив, мусульманин, будучи только бесправным рабом, в своих отношениях к Богу руководится не любовью, а страхом и, рабски исполняя предписанные ему религиозные обрядности, всегда имеет в виду только избежание гнева и наказания от безмерно удалённого от мира Бога-деспота, – каковая добродетель, по принуждению, в христианстве не имеет никакого нравственного значения.

IV. Религия есть как бы завет между Богом и людьми. Для исполнения этого завета христианская религия даёт человеку всё необходимое: Бог открывает человеку о Себе, о Своих свойствах и совершенствах, сообщает Свою волю, даёт ему заповеди, для совершения которых подаёт человеку Свою благодатную помощь, – словом, руководя человека ко спасению и приближая его к Себе, Бог дарует ему и все потребные силы и средства «яже ко животу и благочестию» (2Пет.2:3).

Напротив, у мухаммедан в религии не завет любви, а своеобразный контракт с Богом, и нет положительно никаких средств к исполнению этого религиозного контракта, – они как бы заброшены Богом и, находясь вдали от Бога, лишены всякой Его помощи, и поддержки. Основатель ислама – Мухаммед не усвоил себе христианского учения о таинствах, как благодатных средствах общения и воссоединения человека с Богом. Всё таинственное и возвышенно-отвлечённое, как такое, что было недоступно для младенческой души арабского пророка⁹³, не воспринято им, а потому и основанная им религия явилась какой-то только внешней и чисто искусственной связью человека с Богом.

Нужно ли говорить, что, получая такой чисто внешний и формальный, чуждый любви и полный рабского страха, взгляд на союз Бога с человеком, каждый мусульманин, сколько бы он ни молился, сколько бы ни творил дел милосердия и не вёл жизнь праведника, – он всегда чувствует свой обособленность от Бога, и Бог страшен ему.

Поэтому-то и лежит громадная разница и между христианскими аскетами-подвижниками, и мусульманскими факирами и дервишами. Хотя факиры и молятся, а порой, как бы для Бога, исполняют самые трудные, почти невозможные вещи, например, смотрят на кончик носа до тех пор, пока не потеряют зрения, вертятся на одной пятке до исступления и т. п., – всё же они всегда чувствуют себя вдали от Бога и трепещут Его. А в глазах людей, знакомых с истинным откровением Божьим, несмотря на все свои очевидные и труднейшие религиозные подвиги, они, как и все мусульмане, остаются жалкими и смешными, ибо Коран (который, как увидим ниже, полон противоречий, нелепостей, бессмыслицы и явной лжи) они почитают за откровение Божие, а автора его – Мухаммеда – за величайшего пророка, – то есть имеют предметом своей веры то, что не отвечает действительности и делает все их труды и подвиги не только смешными и напрасными, но и душевредными. Ту же противоположность мы видим и в способе распространения в мире христианской и мусульманской религий и в их отношениях к общественной жизни народов. Из христианской истории мы знаем, что новые верования, новый порядок вещей и новую жизнь христианство вносило и утверждало в человечестве исключительно любовью, без всякого шума, без всякого насильственного переворота, тихо и незаметно. Самое преобразование жизни как отдельного человека, так и целого общества совершалось в христианстве не снаружи, а внутри. Путём нравственного влияния и убеждения оно постепенно подготовлялось в духе каждого отдельного человека и, только после этого подготовления, так же постепенно, но уже само собой переходило и на всё общество.

Напротив, ислам распространялся и утвердился мечом и вносил свои понятия и обряды в жизнь людей путём насильственных мер. Побеждённых и не думали убеждать в истинности ислама, им просто предлагали одно из двух: или мучительную смерть, или принятие ислама, причём эта мера распространения ислама и война за веру «джигад» рекомендована в Коране самим основателем этой религии – Мухаммедом (Коран. 8, 40, 68; 9, 29; 22, 77; 66, 9 и мн. др.).

Всякий человек, исповедующий ту или другую религию, должен не только веровать, но и знать твёрдые и разумные основания своей веры, дабы дать прямой ответ всякому желающему узнать эту веру «и вопрошающему о уповании». (1Пет.3:15). Это и было причиной появления в христианской философии учения о доказательствах бытия Божия. Истина бытия Божия составляет необходимую основу всякой религии. В этой истине всегда было убеждено всё человечество. Одним из глубочайших оснований этой всеобщей уверенности в бытии Бога служит непосредственно присущая нашему духу идея о Боге. Среди, так называемых, рациональных доказательств бытия Божия, ведущих к утверждению истинности христианского учения о Боге и Его свойствах известны:

1) Космологическое доказательство (Космос – мир, – нечто стройное целое), заимствованное из рассматривания мира: в мире всё случайно, условно, видна нуждаемость, ограниченность, разрушаемость а это, неизбежно ведёт к заключению о необходимости Существа высшего, ненуждаемого, самобытного, всесовершенного, а потому и единого, так как всесовершенным может быть только один, – Творца всего существующего. Без признания этой безусловной причины бытия мира, мир не имел бы основы и, следовательно, не мог бы существовать. Священное писание также указывает на сотворённый мир, как на ясное свидетельство о бытии его Творца; так, св. ап. Павел говорит, что «невидимые свойства Божьи, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим.1:20), и пророк Давид говорит: «Небеса возвещают правду Его, и все народы видят славу Его» (Пс.96:6).

Космологическое доказательство бытия Божия опирается на два логических закона: на закон причинности и закон достаточного основания. По требованию первого закона оно утверждает, что без первой причины мир не имел бы истинной причины своего бытия; в силу второго закона утверждает, что «ничто, кроме высшей премирной причины, не может быть признано на достаточном основании истинной причиной мира». Завершением этого доказательства служит доказательство.

2) Телеологическое (τελεος – конец, цель). Телеология есть учение о конечных целях; – теория, что всё в природе происходит не механически, но что происхождение, устройство мира и порядок явлений в мире зависят от разумной цели, постепенно осуществляющейся в их течении. Доказательство это принимает во внимание целесообразность, господствующую в мире и придающую миру порядок, гармонию и красоту. Рассматривая предметы сами по себе, мы находим в них разумность устройства, выражающуюся в правильном взаимоотношении их частей, премудро направленном к одной общей цели – поддержанию их бытия. И в целом мире мы видим стройное и единое целое, – как бы своего рода громадный организм, в котором каждый член находится в тесном соотношении с другими, в котором всё взаимно служит средством и целью, направляясь к одной общей цели. Это дивное устройство природы, в котором всё подчинено строго определённым законам, указывает на разумное начало вселенной; очевидно, это начало не в веществе, которое бессознательно принимает различные формы и производит различные явления, и не в человеке, ибо человеческий разум способен только понимать законы природы, но не создавать их, следовательно, начало разумного порядка природы надобно искать в премирном и всесовершенном Разуме. На основании этой целесообразности явлений в мире, это доказательство и утверждает, что мир создан по заранее составленному разумному плану и что, следовательно, творческая причина мира есть Существо разумное, премудрое, личное. В Священном Писании доказательство это приводится весьма часто; – так, псалмы Давида переполнены созерцаниями красот мира и умозаключениями о премудрости Божией, а последние главы книги Иова представляют собой как бы специальное раскрытие этого доказательства.

3) Онтологическое доказательство (ὄντος – сущий), выводимое из бытия – присутствия в нас идеи о высшем, всесовершенном, бесконечном Существе, хотя в мире всё ограниченно, а конечное, как известно, не может предполагать бесконечного. Доказательство это утверждает, что в нашем уме есть понятие о Существе всесовершенном и бесконечном – понятие всеобщее и необходимое. Понятия этого не могла дать нам ни внешняя природа, как ограниченная по своему бытию и совершенствам; не могли мы и сами образовать этой идеи, потому что тогда мы могли бы помнить её происхождение в себе, и она не предшествовала бы в нас полному развитию сознания. Отсюда ясно, что идея эта врождённа нашему уму Творцом, даровавшим нам и самое бытие.

4) Психическое доказательство (ψυχὴ – душа), заключающееся в том, что, вникая в психическую жизнь от её низших, только сознательных проявлений до высших нравственно-мыслительных, мы должны прийти к твёрдому убеждению, что она не есть последовательное видоизменение жизни физиологической, а обнаруживает в нас существование особого начала, отличного от организма, которое мы и называем «душой». Отсюда неизбежный вопрос: какое же происхождение этого начала? Если оно не есть прямой продукт телесного организма, то само собой понятно, что оно не есть и произведение вещественной природы. Что оно не самобытное, это ясно видно из его временного и условного появления в организме; следовательно, на этот вопрос возможен один ответ: должно существовать некое самобытное и невещественное Начало, не тождественное с миром, но входящее в него и порождающее в его недрах новый разумно-психический и невещественный мир.

5) Нравственное доказательство основывается на общепризнанном факте, что кроме внешних законов, постановляемых в гражданском обществе законодательной властью, существует в самом человеке внутренний закон – совесть, предписывающая или воспрещающая человеку многое такое, чего внешнее законодательство не касается. Закон необходимо предполагает законодателя, поэтому этот факт существования в человеке внутреннего закона издревле понимается в том смысле, что кроме человеческой законодательной власти есть иная Высшая власть, власть Божественная, действующая непосредственно на душу человека, а идеальное совершенство этого закона показывает, что законодателем его может быть только высочайшее, совершеннейшее Существо – Бог.

6) Присущая человеку идея блага также приводит к необходимости признания бытия Божия. Под именем высочайшего блага, как последней цели стремлений человека, разумеется такое благо, которое удовлетворяет всем естественным стремлениям человеческого духа – стремлениям ума, чувства и воли; оно должно совмещать в себе и высочайшую истину, и высочайшее добро, и совершеннейшую красоту. Все эти три высшие цели стремлений человеческого духа, соответственно единству природы духа, могут быть объединены в одном понятии: высшее, абсолютное, безусловное совершенство. Но если абсолютное совершенство, как высочайшее благо, должно быть последней целью стремлений человека, то, очевидно, оно должно действительно существовать и быть чьим-либо совершенством, принадлежать известному лицу; иначе вся деятельность человека была бы жалким трагикомическим преследованием теней, – стремлением к тому, чего на самом деле нет. Таким образом, идея абсолютного совершенства необходимо предполагает бытие абсолютно совершенного Существа, обладающего полной истиной, полной святостью и полными блаженством, – так же как, напр., голод необходимо предполагает существование пищи для его утоления.

Все эти и другие доказательства бытия Божия св. отцы называют «показанием Бога», и существенны они только при идее о Боге. Лучшим же и самыми сильным доказательством бытия Божия ими почитается –

7) Доказательство опытное, основанное на сознании в себе действия Божия, когда человек ведёт богоподобную жизнь. Сущность его заключается в следующих немногих словах: живи так, как бы жил пред очами Божьими, и ты не усомнишься в том, что есть Бог; соделай себя образом Божьим и в этом образе увидишь Первообраз.

В учении о доказательствах бытия Божия мухаммедане совершенно сходны с учением христиан. Причина этого сходства произошла оттого, что арабы в период своего господства и высокого умственного развития позаимствовали эти доказательства у греческих писателей и св. отцов нашей церкви и, благодаря этому, истину бытия Божия стали доказывать так же, как и греки-христиане. С XVI же века, когда в христианском мире вновь стали возрождаться науки и искусства, христиане в свою очередь взяли их у арабов обратно. Таким образом, метод доказательства бытия Божия является общим и одинаковым и в христианском и в мухаммеданском учениях. Получив начало в христианстве, метод этот перешёл через руки арабов и потом снова перешёл к христианам.

Под бессмертием души разумеется бесконечное продолжение личного, сознательного её пребывания после смерти тела. Несмотря на окружающие нас отовсюду явления разрушения и смерти, вера в бессмертие души человека – есть исконное и всегдашнее достояние всего человеческого рода. К вере этой, несомненно, приводит нас

1) собственное наше сознание и ежедневный опыт. Сознание всегда всем и каждому говорит, что в нашем материальном теле есть единое внутреннее начало, которое управляет всеми движениями его; что это начало совершенно отлично от тела, независимо от него, хотя тесным образом и связано с ним. Наше тело, как материальное, не может ни мыслить, ни чувствовать, ни желать и свободно действовать. В то время как жизнь тела подчинена естественному закону необходимости, душа действует свободно и всегда свободно может распоряжаться своими мыслями, желаниями, чувствованиями. Ежедневный опыт ясно показывает, что, несмотря на постоянную смену тех или других душевных явлений, несмотря на всё их разнообразие, душа наша всё-таки сознаёт себя единой не разделяющеюся на части и всегда все свои самые разнообразные проявления относит к самой себе, как к единому, всегда живому и неизменному началу.

2) Наблюдения над явлениями душевной жизни также ясно доказывают, что душа наша есть нечто отдельное от тела и независимое от него. Так, например, случается, что в минуты болезней и страданий телесных душа наша радуется, при здоровье же скорбит и мучается. Далее, нередко случается, что углубившись в самого себя, будучи всецело заняты какой-либо мыслью, мы ничего не видим и не слышим, хотя органы зрения и слуха совершенно открыты для восприятия внешних впечатлении Если же душа наша отлична и отдельна от тела и независима от него, то понятно, что и жизнь её может быть жизнью отдельной и независимой от жизни телесной. Тело, как материальное, умирает, разлагается на составные элементы, а душа, как сущность не материальная не сложная, или иначе духовная, никогда не умирает, всегда жива.

3) Как образ живого Бога, душа наша, по самой природе своей, стремится к своему Первообразу. Умом своим она стремится к безусловной истине, волей – к безусловному добру, чувством – к совершеннейшей красоте, вот почему в здешней жизни ничто и не может удовлетворить этим стремлениям, так как здесь всё условно, несовершенно, ограниченно.

4) Вместе с этим стремлением к совершенству в каждом из нас есть ничем ненасытимая жажда жизни. Живя, мы никогда не ограничиваемся настоящей жизнью, а всегда думаем о будущем. Так, если настоящее нас утешает, мы желаем возможно дольше удержать его, если огорчает, то закрываем на него глаза и стремимся в даль будущего, утешая себя надеждой на него. А при таком стремлении нашего духа к большему совершенству и продолжению нашей жизни необходимо допустить, что всеблагий и премудрый Бог, создавший нас с этими бесконечными стремлениями, соответственно этому стремлению предопределил для них и жизнь бесконечную, вечную и бессмертную.

5) Бог бесконечно правосуден, между тем, полного проявления Его правды в настоящей жизни мы не видим.

Теперь обыденное явление, что люди порочные наслаждаются всеми благами мера, благочестивые же напротив бедствуют, необходимо, поэтому, допустить будущую жизнь, когда Бог воздаст каждому по делам его; и

6) наконец, в силу того, что идея бессмертия имеет свою основу, главным, образом в религиозном сознании, то для искренно верующего в Бога, как Существо всемогущее, всеблагое и правосудное, в этой самой вере и заключается неоспоримое доказательство и бессмертия души. «Жив Бог – жива душа» – вот самое главное доказательство бессмертия души для верующего человека. Священное Писание свидетельствует, что все праведники ясно и живо сознавали, что здесь на земле они лишь странники и пришельцы и что истинное отечество их на небе. (Быт.43:4, 47:9; Евр.11:13 и мн. друг.).

Мухаммедане, хотя тоже признают существование и бессмертие души, но между их и христианским о сем учении есть существенная разница. Так, по христианскому учению, душа находится в теле так же, как огонь в раскалённом железе, и с телом так тесно связана, что их совсем разъединить нельзя, как нельзя отделить огонь от раскалённого железа. Где находится душа после смерти – неизвестно; известно только, что после мытарств душа предназначается к предначаткам или блаженства или мучения, но где она страдает или блаженствует, мы не знаем. Упрекать в этом христиан нельзя, так как по слову Божию (Мф.18, 27, 25:32; 2Кор.5:10), – полное блаженство или наказание предопределено Богом получить полному человеку, состоящему из души и тела, а не одной душе. Мухаммедане допускают совершенную независимость души от тела, поэтому точно определяют, где находятся души умерших. В своих вероучительных книгах они говорят, что как только тело умершего человека засыплют землёй, и затихнет шум сандалий уходящих могильщиков, то душа снова соединяется с телом, и для допроса о её упованиях являются два ангела Мункир и Някир, которые после допроса берут душу, и если это душа праведника, то относят её в рай, там сажают её в зоб какой-то зелёной птицы, где она и хранится до дня воскресения; если же это душа грешника, то она относится в ад. Христианство учит, что душа творится вместе с телом, а мухаммедане допускают предсуществование душ. Так, они учат, что по сотворении человека – Адама, Бог ввёл его в рай, где он и заснул. Проснувшись Адам видит кругом себя бесчисленное множество мурашек трёх цветов: блестящих, светлых и чёрных. Адам спрашивает у Бога: что это? Бог ему и отвечает: «а это души твоих потомков, а что они разных цветов, то это означает разное их состояние: блестящие души – это души пророков, светлые – души праведников, а чёрные – души грешников. И смотря по тому, в ком какая душа, тот пойдёт или в рай, или в ад»⁹⁴.

Но допуская это учение о предсуществовании душ, они никак не могут объяснить сходства душевных сил и способностей детей с родителями, потому что если бы действительно души были сотворены прежде, то дети не могли бы наследовать от родителей их душевных качеств и наклонностей, а так как этот факт наследственности неоспорим, то он и является изобличителем магометанского заблуждения. В силу этого же неправильного учения о предсуществовании душ мухаммедане отвергают и первородный грех.

Религия, понимаемая в общем смысле, есть «добровольный» союз Бога с человеком.

Под именем христианской религии разумеется новый такой союз между Богом и человеком, союз, восстановленный Богом через Единородного Сына Божия и завершённый крестной смертью Господа нашего Иисуса Христа, по неизреченной Его благости и любви к падшему человечеству. В этом союзе Бог ради искупительных заслуг Иисуса Христа дарует человеку прощение грехов и всё необходимое для примирения и теснейшего единения с Собой.

Со своей стороны человек добровольно с готовностью принимает предлагаемые ему Божественные средства к усвоению себе этих искупительных заслуг Иисуса Христа для возрождения через веру, надежду и любовь, от прежней греховной жизни в жизнь новую, святую.

Начало этому союзу было положено самим Богом ещё в раю, когда Бог, непосредственно после изречения праведного своего приговора падшим нашим прародителям, дал им обетование о «семени жены, которое сотрёт главу змия», т. е. диавола (Быт.3:15). С тех пор вера в обещанного Спасителя в человеческом роде никогда уже не прекращалась (Евр.11, 2–32, 12:2), как никогда и не прекратится (Мф.16:18). До явления Иисуса Христа на землю союз этот утверждался на вере в грядущего Спасителя и поддерживался сверхестественным откровением о Спасителе через обетования, пророчества и прообразования. По появлении же Христа Спасителя на землю, союз этот восстановлен был кровью Спасителя, излиянной за всех людей на кресте. Этой бесценной кровью своей Спаситель не только примирил нас с Богом и утвердили новый завет Бога с людьми, но и приобрёл для нас все необходимые средства для принятия и усвоения себе искупительных заслуг Иисуса Христа и для теснейшего соединения нас с Богом. Так что человеку остаётся только воспользоваться этими спасительными средствами примирения и воссоединения с Богом, т. е. сделаться истинным христианином, – учеником и последователем Христа.

Христианская религия есть единственная религия – всеобъемлющая, всеобщая и удовлетворяющая всем потребностям духовной жизни человека. Такой она заявила себя при своём появлении и распространении, такова она и по существу своему. Она не знает различия, ни племени, ни народа, ни пола, ни возраста, одинаково обнимая собой всё человечество (Мф.28,19; Мк.16:15; Гал.3:28; Кол. 3:11).

Учение Евангелия свободно от всего, что носит на себе следы духа времени, условий местности, национального характера страны и проч., – словом, свободно от того, от чего не может быть свободно никакое человеческое учение, и что особенно заметно отразилось на учении Корана. Во всех местах земного шара и ныне, как и тысячу девятьсот лет тому назад, слово Евангелия одинаково проявляет свою животворную силу, и его благодетельное влияние одинаково чувствуют на себе богатые и бедные, знатные и незнатные, господа и рабы, философы и простолюдины. Христианской истине одинаково обязаны все люди и успехами цивилизации, т. е. внешнего гражданского быта и внутренним преобразованием духовно-нравственной жизни. Христианская религия в высшей степени удовлетворяет всем потребностям духовной жизни человека, и не только не было и нет, но и нельзя представить другой какой-либо религии, которая более бы отвечала стремлениям человеческого духа. Нет и не может быть цели выше той, какую указывает нам христианство и которая состоит в теснейшем соединении с самим Богом. Все другие цели жизни совмещены в этой цели и находят в ней своё высшее оправдание и осуществление: и умственное просвещение, и нравственное развитие, и господство человека над природой, – всё обнимается этой целью, и всему указывается в ней истинное направление и безошибочный идеал совершенства. С другой стороны, нет и не может быть более действительных средств к достижению этой высшей цели, как те средства, какие предлагает христианство в благодатных силах, даруемых человеку свыше, от самого же Бога, к соединению с Которым в вечности должен стремиться дух человека. Такая безграничная цель жизни, указываемая человеку христианством, естественно указывает и на безграничную усовершимость, к которой призван человек в христианстве; поэтому христианство есть религия, способствующая бесконечному развитию человеческого духа. Указывая вечный, недосягаемый идеал жизни – в Боге и в соединении с Ним – христианство в то же время возбуждает все силы человеческой души к самодеятельному развитию, сообразно с их общим Первообразом: ничему истинно-человеческому не препятствуя в развитии, оно всё в человеке направляет только к высшей цели.

Вероучение мухаммеданской религии, главным образом, разделяется на две части: теоретическую, – иман и практическую, – дин. Сущность имана составляют: тавхид, т. е. исповедание единого Бога, и ислам, т. е. всецелая, совершенная, рабская преданность Ему. Сущность ислама касается двух вопросов: веры и благочестивых дел. Вера разделяется на шесть пунктов или отделов:

1) вера в Бога,

2) в Его ангелов,

3) в Его Писания,

4) в Его пророков,

5) в воскресение и последней суд и

6) в предопределение добра и зла (Коран 2, 172).

Благочестивые дела разделяются на четыре рода: молитва, включая сюда и омовение, милостыня, пост и путешествие на богомолье в Мекку.

С первого взгляда и религия ислама представляет собой нечто, подобное христианскому союзу Бога с человеком. И там мы видим кажущуюся свободу, и там Бог предписывает человеку то-то и то-то, а во многих местах Корана расточаются обещания наград верным последователям пророка; – но это только по-видимому; – на деле же в исламе Бог просто без всяких условий и желания со стороны человека возлагает на него известные обязанности, которые человек и должен нести и исполнять; но при этом исполнение или неисполнение человеком этих обязанностей и предписаний в будущей судьбе мухаммеданина не играет ровно никакой роли, так как всё это, по учению мухаммеданской религии, зависит от полного, безусловного и неизменного предопределения Божия. Да и судиться-то мухаммеданин будет не за дела, а за веру. Так, по общему верованию мухаммедан могильные ангелы: Мункир и Някир⁹⁵, придя к умершему в могилу для допроса, от которого решается судьба человека, предлагают ему вопросы: «кто твой Господь? какова твоя вера? кто твой пророк?» и пр., а о делах при этом нет и помину. (Кырк-сюаль, вопр. 13-й). Значение дел благочестия при определении будущей участи мухаммеданина так ничтожно, что, по мухаммеданскому учению, «Бог человека, одной ногой уже стоящего в раю, может определить в ад, – и наоборот». А при таком положении вещей по меньшей мере странно говорить, что религия ислама есть союз человека с Богом. Отсюда же всякому должно быть ясно, что в этом отношении мухаммеданская религия неизмеримо ниже религии христианской.

Выше мы говорили, что христианской истине одинаково все люди обязаны и успехами цивилизации и внутренним преобразованием жизни духовно-нравственной, и что, указывая человеку вечный, недосягаемый идеал жизни – в Боге и в соединении с Ним, христианство в то же время возбуждает все силы души человеческой к самодеятельному развитию, сообразно с их Первообразом.

Мухаммеданская религия, наоборот, отделяет Бога от мира и человека; и Бог и человек представляются в исламе, как величины, ни в чём и никаким образом несоизмеримые, так что никаких живых, личных и свободных отношений между ними быть не может. Поэтому нравственность и духовное развитие человека в исламе становятся неестественными, прямо невозможными; короче сказать: ислам в самой основе уничтожает как истинную нравственность, так и духовное совершенствование человека.

Усвоив себе сухое деистическое понятие о Боге, ислам проложил между Богом и людьми пропасть, которую ничем нельзя наполнить. Такое полное отсутствие в мухаммеданской религии учения о человеческом духовном развитии и совершенстве и о совершенном единении человека с Богом, отсутствие в исламе идеала истинной богочеловечности является основным недостатком возвещённой Мухаммедом религии. Этот громаднейший недостаток не только свидетельствует о значительной ограниченности миросозерцания самого Мухаммеда – основателя ислама и о лживости этой религии, но всем несчастным последователям Мухаммеда всегда приносит неисчислимые и непоправимые бедствия. Дело в следующем.

Ислам требует от верующего не бесконечного совершенствования, а только акта безусловной преданности Богу. Конечно, и с христианской точки зрения без такого акта невозможно достижение совершенства для человека; но сам по себе этот акт далеко ещё не составляет совершенства, а есть лишь одно из условий для его достижения. Между тем, Мухаммед в проповеданной им религии совершенно ошибочно ставит это первое условие истинной духовной жизни на место самой этой жизни.

Ислам не говорит своим последователям: «будьте совершенны как Отец ваш Небесный», то есть совершенны во всём, а требует от них только общего подчинения себя Богу и формального соблюдения в своей натуральной жизни разных внешних обрядов, которые им установлены. Отсюда в прямую противоположность христианской религии, служащей внутренним содержанием, смыслом и целью человеческой жизни, религия ислама служит лишь внешней неизменной и неподвижной рамкой человеческого существования. Рамкой, в корень убивающей духовную жизнь человека, ибо за отсутствием в исламе совершенного идеала, который человек и человечество должны осуществлять в своей жизни своими силами, для этих сил нет никакой определённой задачи или цели, а если нет цели для достижения, то не может быть и движения вперёд. Здесь-то именно и кроется основная причина того крайне печального явления, что народы, исповедующие ислам, по духу своей религии, будучи чуждыми самой идеи прогресса, неизбежно всегда идут к регрессу и влачат самое жалкое существование. Пусть же такие явно гибельные и всеми признанные плоды религии ислама для каждого беспристрастного человека служат ясным доказательством её лживости и душевредности.

Далее. Учение христианской религии о Боге, как Существе любящем, всегда имело и имеет громадное возвышающее влияние как на нравственное развитие каждого человека, так и на характер всей христианской цивилизации с её нравственными понятиями о любви, как руководящем нравственном принципе для людей в их отношениях к Богу и ближнему.

– Напротив, учение мухаммеданской религии с его проповедью Бога-деспота унижает человека, затемняя ему самые понятия о Боге и нравственности. Понятое нравственность само собой предполагает взаимность отношений между Богом и человеком с одной стороны и отношений людей между собой – с другой. Понятно, что в нравственных отношениях каких бы то ни было, необходимо должно проявляться чувство свободы. Быть нравственным для человека значит, прежде всего, сознавать себя самостоятельной личностью, одарённой силой самоопределения и способного на каждое своё действие налагать отпечаток собственного решения.

В исламе же самая способность самоопределения человека убивается представлением собственного ничтожества и мыслью о безусловной и слепой зависимости его личности от тяготеющего над ним другого деспотического начала, – отчего личность и свобода человека в исламе совершенно подавлены. Самые отношения Бога к человеку в исламе представляются в виде отношений крайнего деспота к совершенно бесправному рабу, – следовательно, истинно-нравственным отношениям между ними не даётся места. А вышеуказанное учение Корана о безусловном предопределении наносит уже окончательный удар нравственной свободе человека и, следовательно, убивает нравственность в самом принципе, не оставляя места ни для какого её проявления, ибо человек по этому учению делается слепым орудием капризной и неумолимой судьбы. Но этого мало: по учению мухаммеданской религии, человек настолько безличен, слаб и ничтожен, что сам по себе, без помощи Бога не может двинуть ни рукой, ни ногой; так что, если я, например, пишу, то собственно я-то тут совершенно ни при чём⁹⁶, ибо это Бог держит мою руку, Он же движет пером и выводит буквы и т. д. Из такого учения выходит, что не только Бог является господином – деспотом, а человек – бесправным рабом, а скорее даже, человек является просто механической куклой в руках Бога-деспота. Отсюда ясно, что у мухаммедан совершенно нет нравственной свободы, а, следовательно, нет и никакого союза с Богом, да, очевидно, и быть его не может.

– В христианской религии для выполнения союза с Богом человеку подаются «вся Божественныя силы, яже к животу и благочестию» (2Пет.2:3). Так: в таинстве Крещения человек духовно возрождается и становится «новой тварью»; – в таинстве Миропомазания он получает благодатные дары Святого Духа, выну пребывающие в нём (до падения) и внутренне руководящие его ко спасению и утверждающие на пути к царствию Божию.

Церковная иерархия является внешним учителем и руководителем христианина в сей жизни; она сообщает ему истины веры, утверждает его в добрых нравственных навыках и пр. и пр.

В мухаммеданской же религии ничего подобного нет. У мухаммедан нет ни иерархии, в точном значении этого слова, нет ни таинств, ни даров Святого Духа. Они отвергают первородный грех и его последствия, отвергают и необходимость для человека благодатной Божьей помощи. Хотя это их учение явно несостоятельно, ибо вызывает целый ряд недоумений и вопросов о явлениях и неустройстве видимого мира, на которые мухаммедане, стоя на точке зрения своей религии, остаются безответными. Так, по учению христианской религии, грех наших прародителей был не только причиной изгнания их из рая, но грех же был виной и того, что весь видимый мир изменился к худшему, и в нём появились разные нестроения, разрушения и т. п.

Да и сам человек изменился к худшему как нравственно, так и физически. Нравственно в том, что ум его помрачился, стал слабым в распознавании истины; воля сделалась удобопреклонной более ко злу, нежели к добру; чувство (сердце) привязалось более к предметам чувственным, мирским, – нежели к благам духовным. А с изменением этих трёх главных сил души изменился в человеке и образ Божий.

Физически человек стал подвергаться различным болезням, скорбям, мучениям и сделался смертным.

По учению же мухаммеданской религии, все эти изменения в человеке и нестроения в видимой природе приписываются не следствиям прародительского греха, а самому Богу. На основании слов Корана (гл. 2-я, 34–36), мухаммедане учат, что после того, как Адам и Ева раскаялись, Бог простил им их грехи, и никаких последствий от этого греха не произошло, так как Бог удовлетворился их раскаянием.

Такой взгляд мухаммедан на первородный грех, и происходящее отсюда их учение не выдерживают критики. Во-первых, потому, что представляют Бога Творцом всех нестроений – следовательно, злым и несовершенным, что несогласно с учением о Боге, как Существе Всесовершеннейшем; во-вторых, потому, что одного раскаяния прародителей далеко недостаточно для прощения их греха и уничтожения его последствий, ибо тогда не соблюлась бы справедливость в отношении к Богу, так как раскаяние, сколько бы оно ни было сильно, не может явиться удовлетворением за понесённую обиду. Это можно ясно видеть на примере. Если, например, слуга, выйдя из повиновения своему господину, нанесёт ему жестокую обиду и побои и промотает вверенное господином, имение, – то сколько бы впоследствии при обличении он ни каялся, одним своим раскаянием он не мог бы ни удовлетворить своего господина, ни возвратить ему растраченного имения. В-третьих, потому, что раскаяние есть обещание не делать известного дела в будущем (только), но оно не может ни возвратить, ни изменить прошедшего, следовательно, последствий-то греха, уничтожить оно никак не может. В лучшем случае раскаяние только прекращает грех, но не выводит человека из его естественного греховного состояния; и человек, через грех раз впавший в тление, через одно раскаяние никоим образом уже не мог достичь нетления. Таким образом, данное сравнение вероучений христианской и мухаммеданской религий наглядно показывает, что вероучение ислама во многом лживо и явно несостоятельно, а, следовательно, и религия мухаммедан лжива и, как таковая, неизмеримо ниже божественной религии христианской.

Религия есть союз Бога с человеком. Для того, чтобы возник этот союз, необходимо, чтобы Сам Бог открыл Себя людям, т. е. явил им Свои свойства, действия и волю о Нём, так как без этого невозможна была бы и религия. Под именем Божественного откровения и разумеются те истины, который Сам Бог открыл людям, чтобы они могли право и спасительно веровать в Него и достойно чтить Его. Откровение Божье двух видов: – естественное и сверхъестественное.

Под именем естественного откровения разумеется всё то, что Бог открывает о Себе, Своих свойствах и действиях в неразумной видимой природе, в человеке и исторических судьбах его. Видимая природа есть как бы книга, которая красноречиво проповедует всем людям о всемогуществе, премудрости, благости и других свойствах Божьих.

Душа человеческая своим устройством, силами и способностями с их высшими потребностями и стремлениями ещё убедительнее видимой природы свидетельствует о своём Творце-Боге, сотворившем человека «по своему образу и подобию» и давшем ему высокое предназначение.

Указывая на это откровение, апостол Павел говорит: «Не видимая бо Его от создания мира твореньми помышляема видима суть и присносущная сила Его и божество». (Рим.1:20). Св. Василий Великий об этом говорит так: «в рассуждении веры в Бога предшествует помышление, то, что Бог есть, которое (помышление) мы снискиваем через сотворённые вещи. Прилежно рассматривая творение мира, познаём, что Бог премудр, всемогущ и благ: познаём так же и все невидимые Его свойства. Таким образом, Его, как верховного Правителя приемлем. Поэтому всего мира Творец есть Бог, а мы составляем часть мира: следовательно, Бог есть Творец и наш. За сим познанием следует вера, а за сею верой поклонение» (Вас. Вел. посл. 232). Под именем сверхъестественного откровения разумеется сообщение Самим Богом человеку новых невидимых ему истин религии вышеестественным образом через непосредственное воздействие Бога на дух человеческий, через слово Божие или другие непосредственные действия Божьи. Это откровение восполняет собой откровение естественное и необходимо всем людям, призванным к союзу с Богом, потому что для этого союза каждому нужно право и спасительно веровать в Бога и достойно чтить Его. Но так как не все люди, по своей греховной нечистоте и немощи телесной и душевной, способны непосредственно принять такое откровение от Бога, то Бог и употребил особых провозвестников Своего откровения, которые передали бы его всем, кто желает принять и сохранить его.

Так, в книге Моисеевой Исход повествуется, что когда Господь изрёк в слух всего народа Израильского десять заповедей, то «вси людие, убоявшеся, сташа издалеча, и рекоша к Моисею: Глаголи ты с нами, и да не глаголет к нам Бог, да не когда умрем». (Исх.20:18–19). Отсюда видно, – народ сам сознавал свою неспособность принимать откровение непосредственно от Всесвятейшего Бога, поэтому и просил Моисея быть посредником между ним и Богом.

Такими провозвестниками откровения Божия были: Адам, Ной, Авраам, Моисей и все ветхозаветные пророки, которые проповедовали людям только лишь начатки откровения Божия, в полноте же и совершенстве принёс его на землю воплотившийся Единородный Сын Божий Господь наш Иисус Христос и, через Своих учеников и апостолов, распространил его по всей вселенной. Об этом ясно говорит апостол Павел: «Многочастне и многообразие древле Бог глаголавый отцем во пророцех, в последок дний сих глагола нам в Сыне. Его же положи наследника всем, Им же и веки сотвори» (Евр.1:1–2).

Мухаммедане, подобно христианам, учат, что Бог открывает людям Свою волю двумя способами: естественным и сверхъестественным. В учении о естественном откровении мухаммедане от христиан разнятся в том, что по христианскому учению познание Бога через одно естественное откровение, особенно после грехопадения людей, бывает несовершенно и недостаточно и может служить только приготовлением к вере или некоторым пособием к познанию Бога из Его сверхъестественного откровения. Мухаммедане же учат, что Бог познаваем, и что сверхъестественное откровение нужно только о некоторых вещах, напр., о характере наград и наказаний в будущем веке и др.; а учение о свойствах Божьих они основывают не на откровении, а на логике и философии. В учении же о сверхъестественном откровении эта разница ещё значительнее.

По их учению, Бог ниспослал на землю 124 тысячи пророков, из них 313 посланников (расуль), остальные наби. Посланниками расуль называются только те из пророков, которыми Гавриил Архангел сообщил пророческое достоинство и с которыми явно беседовал. Остальными же пророками Гавриил сообщал пророческое достоинство или во время сна, или через голос (речь). Из 313 посланников о 28-ми упоминается в Коране, из них 27-й Адам, а 28-й Магомет. Из этих 28 посланников есть семь таких, коим были ниспосланы книги и свитки. Первый – Шис (Сиф), второй – Идрис (Енох), третий – Ибрагим (Авраам), четвёртый – Муса (Моисей), пятый – Давид, шестой – Гайса (Иисус) и седьмой – Мухаммед.

Всех книг ниспослано 104; 100 свитков и четыре книги. 50 свитков ниспосланы Сифу, 30 – Идрису, 20 – Аврааму; Таурят (закон) – Моисею, Зябур (псалмы) – Давиду, Евангелие (Инджиль) – Иисусу и Коран – Мухаммеду.

Все эти книги ниспосланы в месяц Рамазан. Закон – в первый день, псалмы – в седьмой, Евангелие – в тринадцатый, а Коран – в 27 день этого месяца Рамазана. Христиане учат, что истины веры преподавались согласно нравственному развитию людей, раскрывались от меньшего к большему; так, для того, чтобы люди могли принять и усвоить себе совершеннейший закон Христов, нужно было предварительно приготовить их к этому. А потому Бог, снисходя к немощи людей, прежде даёт им через пророка Моисея ветхозаветный закон, который, по словам апостола, «был для нас детоводителем ко Христу» (Гал.3:24). При этом и в Ветхом Завете откровенные истины сообщались не вдруг, а постепенно, сообразно со степенью развития людей и способностью их понимания. По мухаммеданскому же учению, Ислам был открыт во всей полноте ещё Адаму, а Ной, Авраам и другие пророки только восстановляли Ислам во всей его полноте. Мухаммед же восстановил его так, что он никогда уже не может испортиться, но, раскрыв прежнее, и Мухаммед не сообщил ничего нового. На этой мысли о тожественности божественного откровения, посылаемого по временам разным народам через разных пророков и посланников, Мухаммед сильно настаивает в своём Коране. По его мнению, на исторической сцене меняются лишь лица пророков, но не учение, проповедуемое ими; божественное откровение всегда и везде одно и то же и никогда не меняется, так как сам Бог никогда не меняется (Коран. 6, 115; 4, 161; 2, 29–30; 42, 11 и др.); поэтому между учением Иисуса Христа и учением, положим, Авраама или кого-либо из других ветхозаветных пророков, по мнению Мухаммеда, не было и не могло быть никакой разницы. Вот почему он и призывает своих последователей веровать в «Писание, какое Бог ниспослал своему посланнику и в Писание, которое ниспослал Он прежде» (Коран. 4, 135). «Скажи: мы веруем в Бога и в то, что свыше ниспослано нам, в то, что ниспослано Аврааму, Измаилу, Исааку, Иакову и коленам его, в то, что дано Моисею, Иисусу и пророкам от Господа их; не делаем различия между всеми ими, и Ему мы покорны» (Коран. 3, 78). Из этого следует, что Мухаммед не допускал на первых порах и мысли о возможности отменения одного откровения другим, и, следовательно, абсолютно отвергал выдуманную им после теории отменения, что он прямо и заявляет в Коране: «с искренностью держи лице твоё постоянно обращённым к этому вероуставу... Нет перемены творению Божию; это – истинный вероустав» (Коран. 30, 29).

По теории Мухаммеда, пророки возвышались Богом среди своих единоплеменников по очереди, т. е. по истечении известного периода времени, и все они, хотя являлись к разным народам, но проповедовали одну и ту же религию, одни и те же религиозные обряды, один и тот же религиозно-гражданский кодекс и т. д. – словом, передавали своим народам одно и то же божественное откровение. Появление же их было необходимо часто потому, что Божественная благодать требует, чтобы всем без исключения был возвещён Его закон, чтобы в день суда никто не жаловался на то, что он ничего не знал о Божьей воле (Коран. 28, 47, 59), частью же потому, что божественное откровение может быть со временем позабыто и даже отвергнуто некоторыми народами. А для того, чтобы известный народ мог понять божественные заповеди и руководиться ими, необходимо, чтобы этот закон был написан на родном языке этого народа и изъяснялся человеком, хорошо владеющим этим языком; отсюда Мухаммед заключает и убеждению говорить в Коране: «Не было ни одного народа, к которому бы не было проповедника, будет день, когда мы в каждом народе воздвигнем свидетеля о нём из среды его самого» (Коран. 16. 91; 35, 22; 16, 38). Такой посланник должен был явиться в своё время и арабам (Коран. 7, 184; 10, 50; и мн. других), таковым посланником к арабам, к которым, по мнению Мухаммеда, ещё не было послано ни одного «проповедника», Мухаммед открыто и объявил себя. «Милость Господа твоего к тебе в том, говорит Бог Мухаммеду, что ты учишь народ, к которому прежде тебя не приходил ни один учитель» (Коран. 28, 46). За исключением того, что Мухаммед был араб, явился среди арабов, проповедовал на арабском языке и написал свой вероустав – Коран на языке арабском, – он ничем другим не отличался от других пророков-посланников, бывших до него (Коран. 42, 5; 46, 11; 21, 92; 62, 2; 7, 33, 65–66; и мн. др.). Вся его миссия состояла в том, чтобы верно передать божественное откровение, ниспосланное ему Богом через ангела Гавриила (Коран. 3, 19; 5, 93, 99, и мн. др.). Всё, что с ним случилось, должно было случиться потому, что то же самое случилось и с другими пророками-посланниками до него (Коран. 2, 81, 85; 5, 61–62; 6, 10; 22, 43; и др.). Главное же, в чём Мухаммед видел своё полное сходство с прежними пророками, это учение, которое открыл ему Бог. «Скажут ли они (арабы): он выдумал его (учение), – спрашивает себя Мухаммед. – Нет, он – истина от Господа твоего, чтобы ты учил людей тому, что передавалось каким-либо учителем прежде тебя» (Коран. 32, 2). Эту мысль, что в его учении нет ничего нового, чего не было бы у прежних пророков, Мухаммед настойчиво повторяет во многих главах Корана (Коран. 11, 92; 36, 5; 2, 85, 91; 3, 60–67; 78–79; и мн. др.). Для Мухаммеда все богооткровенные религии одинаковы, так как Бог, дающий их, один. Достаточно верить в откровение, данное кому-либо из многочисленных посланников Божьих и творить добро, чтобы этим спастись, или, как он своеобразно выражается, «стоять на прямом пути» (Коран. 2, 130, 105–106). Словом, Мухаммед всё внимание обращает на учение, а не на лиц, проповедующих это учение и представляющих из себя простое механическое и бессознательное орудие в руках Аллаха. Отсюда для Мухаммеда Иисус Христос нисколько не выше любого из знакомых ему пророков и посланников, и, наоборот (Коран. 4, 169), и религия, напр., Авраама, ничем не отличается от религии Христа или Мухаммеда (Коран. 5, 50) и всякого, кто может думать иначе, он считал безрассудным (Коран. 2, 124). Эту, одинаково всеми пророками проповеданную, религию Мухаммед называет «религией Авраама». Главной отличительной чертой этой всемирной «религии Авраама» служит покорность (ислам) и поклонение одному лишь Богу (Коран. 3, 19; 23, 33). К принятию этой всемирной и единственно верной религии Мухаммед и призывал своих арабов-язычников: «Мы возвестили тебе в откровении, – говорит Бог Мухаммеду, – следуй религии Авраама, который был истинной веры, не был в числе многобожников» (Коран. 16, 124). Из этого всякому видно, что сначала Мухаммед не только не думал основывать новой всемирной религии, но и никакой религии вообще. Вся его миссия, как он сам неоднократно заявляет в Коране, состояла в точной передаче арабам, и только одним арабам, старой Авраамовской веры (Коран. 3, 61). Однако многие обстоятельства заставили Мухаммеда свернуть с этого пути и идти по совершенно новой дороге. Одним из таких обстоятельств служил отказ христиан и иудеев признать его пророком. С точки зрения выдуманной им теории, Мухаммед предполагал встретить со стороны «людей писания», т. е. представителей откровенной религии, полное к себе и своему учению сочувствие, так как ведь и он повторяет старое откровение, данное раньше этим народам, и, следовательно, призывает арабов к их же, христиан и евреев, религии, а потому они должны бы оказать содействие в достижении общей цели, а не преследовать его, как лжепророка, врага и проповедника новой религии. Такая неожиданность навела Мухаммеда на сомнение: не объясняется ли эта их враждебность к нему тем, что не исказили ли они своё откровенное учение и не выдумали ли свою религию, не похожую на истинную религию Авраама? Основываясь на своей теории о тождестве всех откровенных религий, Мухаммед находил странным и непонятным как разделение «людей писания» на иудеев и назорян и др., так и вражду, которую он замечал между ними, каковая вражда основывалась на различии их религиозных принципов (Коран. 2, 129). Ещё непонятнее была для него та монополия спасения и истины, которую каждая из этих религиозных общин присваивает своей церкви (Коран. 2, 107), почему и пришёл к мысли, что они своё учение частью забыли, частью исказили: «С теми, которые называют себя назорянами, – говорится в Коране, – мы вступили в завет, но они забыли часть того, чему были научены» (Коран. 5, 17). «Посланник! не печалься... о тех, которые иудействуют, внимательно слушают ложь, внимательно слушают других людей, не приходящих к тебе: они переставляют эти слова из своих мест»... (Коран. 5, 45). Оттого-то, заключил Мухаммед, они и не признали своим то старое Авраамовское учение, которое он проповедовал, и которое должно быть совершенно, точь в точь таким же, какое было у евреев и христиан. А эта мысль об искажении «людьми писания» божественного откровения побудила Мухаммеда и их призвать к истине, к старой их религии, которую они оставили. Таким образом, Мухаммед обращается с проповедью не только к арабам, к которым он был исключительно послан, но и к христианам и иудеям: «Знающие Писание! к вам пришёл посланник наш; он ясно укажет вам много из того, что скрыли вы из Писания, и отменит многое. К вам от Бога пришёл свет и ясное Писание: им Бог поведёт прямо на путь мира тех, которые исследуют воле Его»... (Коран. 5, 18). Отсюда и получается у Мухаммеда представление о себе, как о последнем пророке, и завершителе круга посланников, или, как он образно выражается «печати пророков» (Коран. 23, 40). С этого времени Мухаммед мало того, что почитает себя, «как всеобщего пророка», выше всех других пророков, которые, по его представлению, посылались только к одному народу, но заметно начинает выдвигать и свою личность, своё я. Теперь он требует от всех покорности не только одному Аллаху, но и его пророку (Коран. 2, 174; 4, 101) и льготы даются «от Бога и посланника Его» (Коран. 9, 1–3) и вера требуется не только в Бога, но и в Мухаммеда (Коран. 7, 158; 9, 66, 81, 85 и мн. др.). Интереснее же всего то, что Мухаммед теперь не довольствуется тем, что сам изменил своему прежнему мировоззрению, а старается и своего Аллаха направить на ту же скользкую дорогу. Мысль об отменении чего-либо и замене его другим, ранее считалась Мухаммедом невозможной, но теперь она становится самой обыкновенной для него; он к ней часто прибегает, а Бог для своего посланника охотно отменяет прежние свои постановления. Но этого мало, из сравнения меккских глав Корана с позднейшими мединскими, которые представляют из себя дневник Мухаммеда, в коем обрисовывается вся его личность, видно, что Бог в угоду своему пророку и для его удовольствия сам даже меняется. Он раньше был только любвеобильным, милостивым, милосердным, а теперь делается ещё мстительным, коварным и самым «хитрым из хитрецов». Раньше он обращается к своим рабам с такой речью: «Рабы мои, вы, которые неправильно тратите свои силы! не отчаивайтесь в милости Божией: Бог прощает все грехи, потому что Он прощающей, милосердный. С раскаянием обратитесь ко Господу вашему и будьте покорны Ему» (Коран. 39, 54–55). Теперь же Он даже запрещает им обращаться с раскаянием к Нему (Коран. 9, 114), потому что раскаяние всё равно не принесёт им пользы (Коран. 9, 81 и др.). Такие и подобные примеры ясно показывают, что Аллах Мухаммеда применялся к его настроению, думал так, как думал сам Мухаммед и делал только то, что было нужно последнему в том или другом случае. Словом, Аллах теперь рабски следует по стопам своего «пророка». Нужно ли после этого говорить, что в силу этой бесцеремонности Мухаммеда Коран оказался сборником иногда диаметрально противоположных взглядов, идей и предписаний. На этот вопиющий недостаток Мухаммеду много раз указывали арабы, евреи, христиане. Всячески стараясь выпутаться из своего затруднительного положения: то он ссылался на неисповедимые пути промысла Божия и ограниченность человеческого разума в понимании этого промысла, выразившегося отчасти в даровании Мухаммеду противоречивых и двусмысленных стихов (Коран. 3, 5), то прямо и под страхом наказания запрещал говорить об этом (Коран. 3, 5), то внимая голосу совести и разума – отменял некоторые из противоречий. Вот почему, несмотря на хвастливое заявление Мухаммеда, что его Коран свободен от противоречий и ошибок (Коран. 4, 84), мы видим, что он почти полон ими. Здесь речь идёт не об исторических, географических и лексических ошибках в Коране, а и о принципиальных догматико-нравственных противоречиях, которые явились вследствие перемены мировоззрения Мухаммеда⁹⁷. Из сказанного видно, что понятие Мухаммеда и его последователей о божественном откровении не только, разнится от христианского, но, можно сказать, вполне противоречит ему. Ниже мы увидим, что это их учение в корне своём лживо и несостоятельно; а это наглядно показывает несостоятельность и самой проповеданной Мухаммедом религии, которую он выдавал за откровение Божие. Громаднейшая разница между христианством и исламом заключается и в их учении о способах откровения.

Божественное откровение распространяется между людьми двумя способами: посредством Св. Писания и Св. Предания. Священным Писанием называются книги, написанные Духом Божьим через освящённых от Бога людей-пророков и апостолов. Совокупность этих книг называется «Библией», что по переводу с греческого языка значит «книги» в знак того, что эти книги, как священные, преимущественно перед всеми другими, достойны внимания и изучения.

Книги свящ. писания написаны в разное время: одни прежде Рождества Христова, а другие после. Книги, написанные прежде Рождества Христова, называются книгами «ветхого завета», а те, которые написаны после Рождества Христова, называются книгами «нового завета». Ветхозаветных книг св. писания считается двадцать две применительно к тому, как их считали евреи на своём первоначальном языке. У них двадцать две буквы алфавита, а так как каждая книга обозначалась буквой, то, чтобы не превышать числа букв алфавита, некоторые книги собраны в одну, если же считать их отдельно, – их тридцать восемь. Новозаветная церковь удержала счёт евреев, по уважению к тому, что им по слову апостола «вверена быша словеса Божия» (Рим.3:2).

Для удобства обозрения и более точного определения содержания, ветхозаветные книги принято разделять на четыре разряда: законоположительные, исторические, учительные и пророческие.

Законоположительными книгами считаются пять книг, написанных Моисеем: 1) Бытие, 2) Исход, 3) Левит, 4) Числ, 5) Второзаконие. Этим книгам сам Иисус Христос дал общее название «Закона Моисеева» (Лк.16:16; Ин.8:17).

Исторические книги следующие: 6) Иисуса Навина, 7) Судей, и вместе с нею, как бы её прибавление, книга Руфь, 8) первая и вторая книги Царств, как две части одной книги, 9) третья и четвёртая книги Царств, 10) первая и вторая книги Паралипоменон, 11) книга Ездры и Неемии, 12) Есфирь.

Учительные: 13) Иова, 14) Псалтирь, 15) Притчи Соломона, 16) Екклезиаст его же и 17) Песнь Песней его же.

Пророческие: 18) книга пр. Исаии, 19) Иеремии, 20) Иезекииля, 21) Даниила и 22) двенадцати малых пророков.

Законоположительные книги составляют главное основание ветхого завета. В первой из них содержится повествование о сотворении мира и человека и потом история и установление благочестия в первые времена человеческого рода, а в остальных 4-х – история благочестия во времена Моисея и через него данный от Бога закон.

В исторических книгах содержится преимущественно история благочестия; в учительных – учение благочестия. Из них особенного внимания заслуживает Псалтирь. В ней, кроме учения благочестия, есть указания и на историю его, а также и многие пророчества о Христе Спасителе. Она служит прекрасным руководством к молитве, а потому всегда употребляется в церковном богослужении.

Пророческие книги содержат в себе пророчества, или предсказания о будущем, особенно же об Иисусе Христе, обещанном Спасителе мира.

Священных книг нового завета двадцать семь. Подобно ветхозаветным, они разделяются на законоположительные, исторические, учительные и пророческие.

Законоположительной книгой нового завета по справедливости считается Евангелие, которое составляют четыре книги евангелистов: Матвея, Марка, Луки и Иоанна.

Евангелие слово греческое, – значит «благовестие», т. е. добрую или радостную весть. В нём повествуется о Божестве Господа нашего Иисуса Христа, об Его пришествии на землю, о житии Его на земле, о Его чудесах и спасительном учении, наконец, о Его крестной смерти, славном воскресении и вознесении на небо, – словом, о таких событиях, которые составляют сущность и основу новозаветного откровения, единственное начало и основание нашего спасения.

К историческим книгам относится книга Деяний св. апостолов. Она содержит повествование о сошествии святого Духа на апостолов и о распространении через них веры христианской.

Учительные книги нового завета следующие 1) семь соборных посланий апостолов: Иакова; 1 е и 2-е Петра; 1-е, 2-е и 3-е Иоанна и ап. Иуды; и 2) 14 посланий апостола Павла; к Римлянам, к Коринфянам 2, к Галатам, к Ефесеям, к Филиппийцам, к Колоссянам, к Солунянам 2, к Тимофею 2, к Титу, к Филимону и к Евреям.

Пророческую книгу нового завета составляет Апокалипсис – откровение Иоанна Богослова. Она содержит в себе таинственное изображение будущей судьбы церкви Христовой на земле и всего мира.

При чтении Св. Писания необходимо нужно соблюдать следующие правила: во-первых, нужно читать его с благоговением, как слово Божие, и с молитвой об уразумении оного; во-вторых, с искренним намерением получить из него наставление в вере и побуждение к добрым делам; и, в-третьих, понимать его нужно согласно с учением св. Церкви православной и святых отцов.

Магометанская религия имеет своим основанием Коран, в коем заключены основы их религии. Слово Коран – значит чтение. Основатель ислама Мухаммед присвоил это название своей законодательной и единственной книге потому, что это слово близко к тому, которым современные ему евреи называли Св. Писание; этим сближением названий Мухаммед хотел показать на близость учения Корана с учением Св. Писания; а потому-де эта книга, «как указывающая прямой путь к Богу» (Коран. 3, 1–2), по преимуществу достойна чтения.

Каждый магометанин между другими догматами своей религии исповедует и свою веру «в книги Его» (Бога) (Коран. 2, 172).

Под «книгами» или «Писанием» они разумеют те божественные откровения, которые в разное время давались разным пророкам, и которые, по их мнению, имели своё особенное частное назначение и даваемы были применительно только к известному времени и народу. «На каждое срочное время было своё Писание», – убеждённо говорит Мухаммед в Коране (Коран. 13, 38). Это Писание, посылаемое в разное время разным народам, есть ни что иное, как верная копия с находящейся у Бога обширной книги, называемой «Ляуху-ль махфуз» или «матерью писания». «У Бога, – говорит Мухаммед, – первоначально написанный свиток писания» (Коран. 13, 39). Что представляет из себя этот «свиток писания»? – кем и когда он был написан? – На эти вопросы Коран не даёт удовлетворительного решения. Всё учение Корана об этом сводится к тому, что «первоначальный список» или, по верованию мухаммедан, что то же – «Коран – есть слово Божие» (Коран. 9, 6):, написанное на «хранимой скрижали» (Коран. 65, 22), «на свитках досточтимых, высоких, чистых, начертанных руками писцов, сановитых, праведных» (Коран. 80, 13–15). К этим свиткам могут прикасаться только чистые. Что касается до предания, то оно в этом отношении противоречит Корану, считая «писцом Корана не сановитых, праведных людей, а самого Бога». По этому преданию «всевышний Бог, – говорил будто бы пророк, – написал Тору (книги Св. Писания ветхого завета) своей рукой, сотворил эдемский рай своей рукой и создал Адама своей рукой»⁹⁸. Принимая во внимание убеждение магометан, что Тора и Коран по содержанию одно и то же, сунниты верят, что Коран был написан божественной рукой. Под влиянием талмудических легенд, у Мухаммеда образовалось представление о реальном существовании на небе первоначального Корана «матери писания» в виде отдельной книги, по отношению к которой настоящий мусульманский Коран есть лишь верная копия. Этому подлиннику Корана Мухаммед при помощи арабской фантазии дал надлежащую обстановку и подобающий ореол. Сначала появилась скрижаль, на которой написан Коран (Коран. 85, 22), затем «письменная трость» (Коран. 65, 1), а затем уже и писцы, да не простые, а «сановитые, праведные». (Коран. 80, 13–15). Представив таким образом весь процесс составления Корана-Подлинника, Мухаммед позабыл однако отдать его в переплёт и вложить в подобающий достоинству книги футляр. Но что сам Мухаммед позабыл сделать, то добросовестно было исполнено его рьяными последователями. Они измыслили предание, по коему «превосходнейший и изящнейший небесный Коран находится в атласном зелёного цвета переплёте с золотообрезными листами и весь осыпан драгоценными каменьями. Этот Коран сам Мухаммед видел у Гавриила на небе по однажды в год и лишь в последний год жизни удостоился зреть его два раза»⁹⁹. Из приведённых слов Корана и предания видно, что магометане в вопросе о Коране держатся грубо-антропоморфических представлений. Но этого мало, вот что говорит о них известный писатель Иджи: «Ханбалиты утверждают, что слово Божие – Коран вечно и состоит из членораздельных звуков, которые зависят от Его сущности. Некоторые из них дошли в этом отношении до того, что в своём неведении стали доказывать, что обложки и футляр Корана так же вечны»¹⁰⁰.

Веруя в книги, ниспосланные Богом пророкам, магометане считают себя обязанными признавать только один Коран, во-первых, потому что, по их мнению, он содержит в себе всё, что было в прежних книгах, во-вторых, потому что уцелевшие доселе свящ. книги, напр., Закон, псалмы, Евангелие они почитают испорченными, искажёнными; в них-де привнесено много человеческого, недостойного Бога. Поэтому, признавая Божественное происхождение книг св. Писания, магометане на самом деле веруют только в свой Коран, как в книгу превосходную, отменившую все прочие св. книги.

Коран писался не в один раз, а постепенно, по мере надобности (Коран. 17, 107; 25, 34–35). Писался он на пергаменте, пальмовых листьях, бараньих и верблюжьих лопатках, писали его пять секретарей, и хранился он в сундуке у одной из жён Мухаммеда по имени Хавсы. При жизни Мухаммеда никто не позаботился соединить их в одно целое, и даже после его смерти они долго сохранялись в изменчивой памяти его последователей.

При халифе Абу-Бекре, 11–13 г. гиджры, то есть бегства Мухаммеда в Медину, были собраны материалы для первой редакции Корана. Дело это было поручено Зейд-ибн-Табету, одному из бывших секретарей Мухаммеда, который утверждал, что знает многие части Корана наизусть, записывая их со слов пророка. Им были собраны из разных рук все отрывки Корана и частью дополнены устными изречениями Мухаммеда; причём для внесения того или другого изречения в Коран требовалось трое свидетелей, которые единогласно бы передали известное изречение. Разнообразные частицы, таким образом собранные, записывались без разбора, без хронологического порядка и без всякой системы и составили целый том. Но часть материалов осталась в предании. А так как Коран написан на арабском языке, который не имеет гласных букв, да и Коран-то изложен часто очень темно, то представлялось широкое поле разнообразному чтению и пониманию Корана. Есть даже указания на то, что сам Абу-Бекр в первые годы своего халифатства счёл нужным из политических видов подправить некоторые места в Коране, ради того, чтобы иметь возможность опираться на него в затруднительных случаях и тем утвердить господство ислама. О том, какие добавления и искажения могли быть сделаны в Коране после смерти Мухаммеда другими менее стеснявшимися личностями, можно судить по тем вольностям, которые допустил Абдаллах-ибн-Саад, один из секретарей Мухаммеда ещё при его жизни¹⁰¹. В силу того, что в это время между мусульманами была великая вражда из-за халифатства, и каждая из враждебных партй измышляла свои предания, дабы ими объяснить смысл и значение стихов Корана, и на них основать свои права и ими доказать справедливость своих притязаний, предания, а с ними и чтение, и толкование Корана подделывались и искажались самым бесцеремонным образом и часто противоречили друг другу, и противоречия эти всё увеличивались, – потребовалась новая редакция Корана. По распоряжению 3 халифа Османа, 30 г. гиджры, все существующие в то время списки Корана были собраны, и из них был составлен один, который и был положен в мечеть в Медине, а копи с него были выданы народу; другие же все были сожжены. Благодаря этому Коран в настоящее время отличается сравнительным однообразием.

Касательно исторической судьбы Корана магометане верят:

1) что «всё, находящееся между двумя обложками Корана, есть слово Божие, ниспосланное Мухаммеду через ангела Гавриила; оно написано на скрижали; его слышат праведные в раю непосредственно от самого Бога»¹⁰².

2) Что Коран не произошёл ни от самого Мухаммеда потому, что он не умел ни читать, ни писать; ни от какого-либо другого жителя Аравии, потому что книга эта слишком необыкновенна, о чём и в Коране сказано, что «если бы собрались все люди и гении для составления чего-либо, подобного Корану, то и тогда они не достигли бы цели, и усилия их остались бы напрасными» (Коран. 17, 90).

3) Что Коран вечен, не сотворён, потому что небесный подлинник его всегда существовал, будучи написан на некоторой необыкновенной величины скрижали, называемой Ляух-уль-Махфуз (Коран. 85, 21–22), что «сонмы ангелов охраняют эту скрижаль, чтобы демоны не проникли как-нибудь на небо и не похитили или не испортили точного смысла её». На этой скрижали всё написано, и настоящее и прошедшее от вечности и будущее до бесконечности, и она так длинна, как пространство между небом и землёй, так широка, как расстояние между востоком и западом. Некоторые из магометан думают даже, что Коран хранится в самом существе Божием.

4) В месяц Рамазан в ночь, называемую «ляйлят-улькадр», т. е. ночь могущества или определения, Коран был ниспущен с верхнего неба от престола или из самого существа Божия на 4-е небо; в это время Мухаммед получил и первое откровение (Коран. 97, 1–5).

5) Что с лунного неба ангел Гавриил в течение 23 лет открывал Мухаммеду содержание Корана, разными количествами и в разных местах в Мекке и в Медине, и что пророк их как только получал от Гавриила какой-либо стих Корана, то тотчас же прочитывал его народу и после отдавал писцу для записи и хранения¹⁰³.

Значение Корана для магометан всеобъемлюще. Мухаммед говорит в Коране, что «Коран есть истолкование и объяснение всех вещей» (Коран. 12, 111, 16, 91) и что «в нём ничего не опущено» (Коран. 6, 38). «Нет ни зерна во мраке земли, нет былинки ни свежей, ни сухой, которые не были бы обозначены в ясном писании» (Коран. 6, 59). Поэтому магометане верят:

а) что в их Коране, если не в букве, то в духе, определены и окончательно разрешены все отношения людей, все события и все случаи, какие только возможны в жизни как частных людей, так и целых обществ.

б) Что Коран есть основание и зерно всех наук, что в нём и Богословие, и философия, и история, и риторика, словом – всё. На этом основании многие из них с презрением смотрят на все науки, довольствуясь изучением одного лишь Корана, этой всё разрешающей и непогрешимой книги.

в) Что в Коране содержатся лишь одни истины чистые, святые, сверхъестественные, божественные.

г) Что в Коране имеются стихи: отменяющие, которые называются «насих», и отменённые – «мансух». Вера эта основывается на словах самого Корана (Коран. 2, 100; 16, 103).

д) Что Коран неподражаем, как по мысли, так и по слогу, ибо Мухаммед говорит в Коране, что сами ангелы не в состоянии написать чего-либо подобного хотя бы одному стиху Корана (Коран. 19, 38–39).

е) Что Коран имеет внутреннюю сверхъестественную силу, потому что в Коране сказано: «Если бы Мы (Бог) ниспустили Коран на гору, то они (враги Мухаммеда) увидели бы её понижающейся и распадающейся от страха Божия» (Коран. 59, 21).

Поэтому магометане очень высоко почитают Коран и в этом отношении очень требовательны и предписывают ставить Коран выше всех других книг; носить его на груди или на голове, но никак не ниже пупа; прикасаться к нему только чистыми руками. Нечистый же и неомывшийся никак не смеет и прикоснуться к нему, – почему в каждом списке Корана на 1 странице сделана надпись: «Да не прикасается к сей книге никто, кроме чистых». Причём одни из них, напр., Абу-Ханифа и последователи его толка признают под этой чистотой чистоту тела, а другие – чистоту веры.

Это почитание Корана переходит у магометан в суеверие; так, напр., они гадают на нём, для чего вертят его на голове, после чего раскрывают где попало и 7 строчку читают; делают из него амулеты, лечат им болезни, напр., лихорадку и пр. В этом отношении они отдают преимущество 4 главам, которые начинаются словом (L каль) «скажи»! и особенно фатихе, о которой верят, что с нею можно исцелять всякие недуги душевные и телесные, можно предсказывать будущее и пр.

Когда набожный магометанин хочет читать Коран, то обыкновенно сначала приложит его ко лбу, потом поцелует его, произносит молитву: «я прибегаю под покровительство Божие, от прогнанного камнями диавола», открывает книгу и начинает чтение, по общему азиатскому обычаю, нараспев. При чтении Корана магометанами наблюдается величайшая осторожность, чтобы каким-нибудь образом не произнести какого-нибудь слова ошибочно, чтобы не пропустить какого-нибудь знака, чтобы не сделать голосом остановки там, где её не положено, или не забыть сделать её там, где она положена и т. п. В противном случае всё бесполезно. Бог не услышит читающего.

Замечательно суеверие магометан при чтении Корана, по которому умственное утомление или просто рассеянность при чтении почитается лучшим признаком угодности для Бога этого чтения. Как только мусульманин, читающий Коран, приходит в такое состояние, что из читаемого ничего не понимает, так закрывает Коран и бывает очень доволен в уверенности, что угодил Богу своим чтением. У магометан есть предание, что Мухаммед запретил им понимание и разъяснение Корана, сказав: «Кто будет разъяснять Коран правильно, тот согрешит, а кто ошибочно, тот сделается неверным»¹⁰⁴. Поэтому громадное большинство магометан довольствуется чтением Корана без всякого понимания его смысла, считая спасительным для себя самый процесс чтения. Истинная причина этого кроется прежде всего в том, что большинство магометан совершенно не понимает чуждый им арабский язык, на котором написан Коран, а затем и в неясности, темноте и запутанности в речах этой книги. Даже хорошо знающему арабский язык весьма трудно следовать за мыслями Корана, ибо в нём они часто перемешаны словами, которые не имеют никакой связи ни с предыдущим, ни с последующим.

По внешней форме Коран представляет собой книгу, разделённую на 114 глав, называемых сюрами или сюратами, которые расположены в Коране по большинству стихов. Сначала идут главы по 200 слишком стихов, затем всё меньшие и меньшие, наконец, главы по 4 и даже 3 стиха. Каждая глава имеет своё название, напр., 1-я гл. называется «Фатиха», т. е. открывающая книгу, 2-я «Бакарат», т. е. корова, 3-я «Семейство Имрана», 4-я «Жены», 5-я «Стол», 6-я «Скот» и проч. Эти названия даны уже после Мухаммеда и указывают иногда на содержание главы, больше же всего указывают на первый стих или какое либо обстоятельство, упоминающееся в главе, будет ли то в средине или даже в конце её. Кроме этого Коран разделяется ещё на 30 равных частей, называемых «джиза». Это деление сделано для чтецов в главных мечетях в Мекке, Медине, Стамбуле, Каире и др., в коих положено в течение суток прочитывать весь Коран; для этого по числу чтецов и разделили Коран на 30 тетрадей, чтобы каждый чтец имел свою тетрадь и прочитывал её в мечети. В Казани Коран издаётся с этим разделением. Кроме того Коран делится ещё на 14 сяджатов. Сяджаты суть указания на те места в известных главах Корана, где говорится о поклонении Богу, и при чтении которых магометанин непременно должен остановиться и совершить несколько рикягятов и прочитать положенную молитву. Класть поклоны магометанин должен и тогда, когда он увидит, что кяфор читает эти сяджаты. Если же магометанин захочет избежать этого, то он должен закончить чтение Корана за три стиха ранее сяджата. Касательно изложения и расположения материала Коран не представляет собой ни хронологического порядка, так как первая глава стоит в нём 96-й, а последняя 9-й, – ни порядка предметного; словом, Коран не имеет никакой системы. Вообще нужно сказать, что изложение Корана по большей части не естественно, насильственно, – соединяет различного рода материи без всякой внутренней связи. Эта последняя черта изложения Корана бросается читателю в глаза с самых первых страниц его, делает чтение Корана крайне скучным и тяжёлым и, удивительно, говорит не в пользу, как автора, так и собирателя Корана, и можно сказать, в корень разбивает и уничтожает всё заведомо предвзятое высокое представление мухаммедан о Коране.

Другую характерную и также отрицательную черту изложения Корана составляет беспрерывное повторение в нём одного и того же. Прочитав одну главу, особенно из первых больших, можно быть уверенным, что и во 2-й, и в 3-й, и в 4-й встретится то же самое, разве только с некоторыми незначительными изменениями.

Третье отличительное свойство изложения Корана состоит в том, что в нём представляются говорящими: то сам Бог, то Гавриил, обращающие свои слова к Мухаммеду; то Мухаммед говорит своим последователям и особенно иудеям и христианам; в иных листах говорит всё собрание верующих; в других – осуждённые в геенну, в третьих – блаженные в раю и проч. Так что Коран представляет собой как бы драматическое произведение со многими выведенными на сцену различными разговаривающими лицами, и при том без всякого порядка, смысла и системы. Четвёртое отличительное свойство Корана составляют многочисленные противоречия, которые в нём встречаются, вопреки уверению самого Корана, что «если бы кто-нибудь другой, а не Бог был виновником Корана, то в нём нашлось бы множество противоречий» (гл. 4, 84). В действительности таких явных противоречий в Коране считается свыше 225, количество сравнительно с объёмом книги – громадное. Пятое отличительное свойство изложения Корана составляет его полемическое направление, которое совершенно не свойственно духу и тону боговдохновенной книги. В Коране почти нет главы, при написании которой Мухаммед не имел бы в виду возражений и упрёков, которые делались его современниками, то на его учение, то на его поведение, так что весь Коран есть как бы апология Мухаммеда. Вообще содержание Корана определяется следующими предметами: догматами веры, правилами нравственности, обрядовой внешностью, историями, как и всё содержание Корана, заимствованными частью из апокрифических евангелий, или из свящ. книг ветхого и нового завета, частью из преданий арабских и особенно из талмуда. Общий характер исторических повествований Корана состоит в том, что они рассказываются без всякого хронологического порядка, так что в них часто и лица, и самые события перемешаны: напр., известное событие относится Кораном к такому-то лицу, тогда как в действительности это событие вовсе и не того времени, и деятелем его было другое лицо; и кроме того в повествованиях Корана истинные события нередко бывают искажены и украшены баснями. Вообще надо сказать, что все эти рассказы Корана не выдерживают самой снисходительной критики и самым очевидным образом показывают, что то высокое мнение, которое имеют магометане о Коране, основано на крайнем предубеждении, невежестве и полном незнакомстве последователей Мухаммеда с истинным божественным откровением. Ниже мы делаем сравнение рассказов Корана с повествованием книг Свящ. Писания, каковое сравнение и послужит самым лучшим и беспристрастным средством для оценки Корана в этом отношении.

Чтобы уничтожить разницу в понимании и обличить смысл содержания Корана, у мухаммедан явилось множество его толкователей, из них особенно замечательны: тафсир – толкование Шейха Измаила Хакки, известное под именем «Рухуль-Баяк», толкование Казы Бейзавия и толкование Имама Фахру-Разые, известное под именем «Тавсир-Кябир»¹⁰⁵ – великое толкование. Как мы понимаем и толкуем библию согласно с учением св. отец и преданием, так и магометане толкуют и понимают свой Коран сообразно с учением асхабов, – непосредственных слушателей Мухаммеда и табиинов – т. е. учеников непосредственных слушателей Мухаммеда, и преданию с той разницей, что, по учению мухаммедан, текст Корана имеет 8 смыслов: твёрдый, толкуемый, основной, явный, скрытый или тёмный, трудный, сжатый и непонятный.

Хыяли (Ахмед бен-Муса Хыяли Бактачий) в своих схолиях на Аканд Нясяфиев так объясняет эти восемь видов текста: «Относительно текста знай, что когда из него явно видна мысль, то если он не допускает отменения, в таком случай он „мюхкямь“ – твёрдый, если допускает отменение, но не допускает инознаменательного толкования, он есть „мюфессер“ – толкуемый, если текст направлен, как посылка, к выведению мысли, – то он есть „насс“ – основание или основное положение, а в противном случай это просто явный – „загир“».

Когда же мысль самого текста не видна, то если это зависит от причины посторонней, он есть «хафий» – просто скрытый или тёмный; если же мысль скрыта по свойству самого текста, и если при этом мысль понимается собственным рассуждением, это есть «мюшкиль» – трудный; или если понимается при помощи внешних данных, то «мюджмяль» – сжатый; а если вовсе не понимается (ни собственным рассуждением, ни при помощи посторонних данных), это есть «мюташагиб – непонятный»¹⁰⁶. Кроме того между христианским пониманием и толкованием текста Св. Писания и мусульманским учением о том же есть разница и в том, что у христиан Предание может служить только к разъяснению Св. Писания; у мусульман же предание может отменять стихи и смысл Корана и придавать ему совсем другое, часто совершенно противоположное значение, а Коран не имеет права отменять предания.

Современная система мухаммеданского вероучения зиждется на четырёх основах. Коран, как мы видели, составляет главный и самый важный источник религии – ислама. Но как ни всеобъемлюще значение этой книги для последователей Мухаммеда, всё же она далеко не могла ответить на все запросы современников Мухаммеда, поэтому, когда был жив Мухаммед, в нужных случаях для разъяснения сомнений его последователи обращались к нему, а после его смерти эти разъяснения и поступки самого Мухаммеда частью запоминались, частью записывались, и, таким образом, составился другой источник вероучения мухаммедан – предание.

Но ни Коран, ни предания не могли обнять всех сторон жизни, а, между тем, религия мухаммедан развиваться не могла и не может, так как Мухаммед – «печать пророков», и в то же время, по мусульманскому учению, религия должна обнять все стороны жизни человека, то появилась третья основа мусульманской религии «Кыяс» – аналогия, – заключение от сходного к сходному. Так, например, в Коране повелевается призревать слепого, – отсюда по аналогии следует заключение, что надо призревать и безногого и глухо-немого, ибо они одинаково беспомощны, хотя в Коране прямо о призрении этих несчастных ничего и не сказано.

А так как современники Мухаммеда, его последователи-арабы вели жизнь патриархальную, простую, а завоевав, после смерти Мухаммеда христианские народы, они столкнулись с более себя развитыми народами, жившими в таких условиях и обстановке, о которых арабы не имели и понятия, то для уяснения этих новых сторон жизни ни Корана, ни преданий, ни кыяса было недостаточно, поэтому появилось новое основание мусульманской религии «Иджмаа», т. е. единогласное мнение о том или другом предмете веры асхабов – непосредственных учеников Мухаммеда и табиинов – их учеников, каковым мнением и руководствуются мусульмане в нужных случаях.

Книги Священного Писания называются боговдохновенными, потому что священные писатели писали их по непосредственному озарению от Святого Духа. О чём ясно говорит св. апостол Пётр: «Ни бо волею бысть когда человеком пророчество, но от Духа Святого просвещаеми глаголаша святии Божьи человецы». (2Пет.1:21).

Христиане учат, что силы и способности пророков и апостолов были охраняемы от уклонений к заблуждению и получали возможность не только воспринимать божественные истины, но и выражать их в соответствующем им слове, без всякого однако насилия и стеснения их естественных способностей.

Другими словами, священные писатели возвышались нравственно до такой степени, что были способны непосредственно от высшего духовного мира воспринимать откровения и постигать предметы невидимые.

Учение мухаммедан о способах божественного откровения следующее: На седьмом небе есть необъятно большая скрижаль или книга, называемая «Ляух-уль-махфуз». (Коран. 85, 21–22). В этой скрижали или книге записано Богом всё, что было, есть и будет от вечности и до бесконечности. Каждогодно из этой книги делаются выписки, и в 27 день месяца Рамазана, в ночь, называемую мухаммеданами «Ляйлятуль-кадр», т. е. ночь могущества, или определения, выписки эти спускаются с верхнего неба, от престола, или из самого существа Божия, на четвёртое небо, а оттуда заведующий откровением Архангел Гавриил выписки эти, по мере надобности, уж и сообщает пророку.

В это время, по словам Корана, и Мухаммед получил первое откровение: «Мы, – говорит Бог в Коране, – послали его (Коран) в ночь Аль-Кадр. О, если бы кто вразумил тебя (Мухаммеда), что такое ночь определений! Ночь определений – лучше тысячи месяцев. Во время её ангелы и духи, по изволению Господа их, нисходят со всеми повелениями Его. Она мирна до появления зари» (Коран. гл. 97). Так это-то исходящее из самого Существа Божия слово Божие, которое, по верованию мухаммедан, неотделимо от Бога¹⁰⁷, в течение двадцати трёх лет Архангел Гавриил и открывал Мухаммеду для записи в Коране иногда по одному только стиху, иногда по несколько вдруг; открывал в различные времена и в разных местах в Мекке и Медине. Сообщается откровение пророкам двояким способом: или Архангел Гавриил прямо является к пророку и на словах передаёт ему откровение, а пророк после сего записывает оное; или же Бог производит в ушах пророка звон; ум пророка приходит в туманное состояние и затем проясняется, после чего у пророка остаются целые фразы откровения, которые он буквально и записывает. Мухаммед, как величайший из пророков, удостоен и третьего способа откровения, каковым был миградж или путешествие Мухаммеда на небо¹⁰⁸.

Из такого учения мухаммедан об откровении Божием и его способах является много несообразностей и нелепостей: во-первых, если Бог раз навсегда изложил в своей книге безусловные истины и определения для всех людей и не пременяется ни к лицам, ни к месту, ни ко времени, то ясно что предначертания Бога не могут достичь своей цели, так как люди находятся далеко не на одинаковой ступени умственного развития и нравственного совершенства. Несообразно, а, следовательно, и бездельно было бы, если бы, напр., людям простым неучёным мы стали говорить откровенные истины высоким книжным слогом, ибо они никогда нас не поняли бы; равным образом не достигла бы цели наша проповедь и в том случае, если бы подвижникам, уже достигшим высокой степени нравственного совершенства, мы стали бы проповедовать о необходимости воздерживаться от разврата, воровства и т. п. пороков, так как само собой понятно, что эта проповедь для них была бы излишня, ибо этим людям нужно говорить о царствии Божием. Другое дело, если о воздержании от этих пороков мы будем говорить людям безнравственным, для них это будет полезно, и мы этим можем содействовать им в исправлении их нравственности. Из этого примера видно, что откровение Божие, необходимо должно быть применяемо к личности каждого человека. Во-вторых, несмотря на учение мусульман о том, что Бог написал откровение без применения к нравственному состоянию каждого человека, и что предопределения его неизменны, мы всё-таки, в самом же Коране находим и то, что, во-первых, Бог пременяется к людям, так напр., в 34–35 стихах 25 главы Корана Мухаммед от имени Божия говорит: «Неверующие говорят: о если бы Коран был ниспослан ему в одном полном составе! Но так для того, чтобы укрепить твоё сердце: мы разделили его на отделы. Как скоро они дают какой-либо вопрос. Мы тогда же даём тебе истину и наилучшее истолкование». Отсюда видно 1-е, что Коран давался не сразу, – для упражнения сердца Мухаммеда, и 2-е, что откровения давались ему по случаю вопросов неверующих; пременение очевидное. Далее из 103–104 ст. 16 гл. Корана ясно видно, что откровения давались Мухаммеду, когда «один устав нужно заменить другим уставом» – и наконец, в 36–40 ст. 33-й главы Корана содержится оправдание развода Зейда приёмного сына Мухаммеда, которому Зейд уступил свой жену. Отсюда опять-таки ясно видно, что Бог в Коране настолько пременяется к обстоятельствам жизни Мухаммеда, что не только оправдывает в своём откровении многие нравственно некрасивые поступки Мухаммеда; но даже вмешивается и в его семейные дрязги. – Коран, глава 66.

Но этого мало. Из Корана и истории мы видим, что Бог настолько пременялся к обстоятельствам жизни Мухаммеда, что сообразно с ними Бог даже меняет свои откровения. Для примера возьмём учение о предопределении Божием. Мухаммеду нужны люди для войны – он учил о безусловном предопределении и говорит, что «в силу этого предопределения Божия» человек не может избежать смерти и дома, хотя бы на войну он и не ходил, и на войне не убьют его, если Бог не положил конца его жизни» (Коран. 3, 148). Начнут упрекать Мухаммеда за то, как это Бог, без всякой на то причины, безусловно, предопределил к мучению тех людей, в которых попала чёрная душа, и почему Бог не всех людей предопределил к блаженству? Мухаммед учит: «о свободе действий человека и о том, что будто бы «блаженство или наказание человека находятся в тесной зависимости от добрых или злых дел его» (Коран. 42, 19; 17, 86); и выходит, что Бог применяется и к людям, и к обстоятельствам, и, таким образом, в учении Корана получается противоречие, ясно свидетельствующее о том, что Коран не откровение Божие, а произведение человека, ибо своими противоречиями Коран указывает на ограниченность ума и несовершенство своего автора.

В-третьих, мухаммедане учат, что Коран, как божественное откровение, есть «точный список с божественной книги Ляухуль-Махфуз», и что «Мухаммед не мог изменить в нём ни одной буквы», и в то же время допускают учение об отменении, в силу которого сами же признают, что «Мухаммед менял не буквы только, а изменял целые определения и заменял их другими, часто противоположными»¹⁰⁹, а так как от вечности записанные предопределения Божьи изменяться не могут, то ясно, что, изменяя предписания Корана, Мухаммед искажал откровение, и потому Коран никоим образом уже не может быть точной копией с божественной книги «Ляухуль-Махфуз».

В-четвёртых, если, как учат мусульмане, воля Божия от вечности записана в книгу, то эта книга, написанная от вечности, несомненно, была бы написана одним стихом, в ней было бы одно беспристрастное изложение и не было бы выражений ни радости, ни горя и т. п.; а отсюда – если пророк, получивши копию с этой книги, по учению мусульман, должен записать её в свою книгу и... только; и следовательно, всё его участие при передаче откровения бывает только чисто механическое, то из такой книги пророка мы положительно не могли бы составить себе никакого понятия о личности и духовном настроении пророка. Но этого ни у Мухаммеда, ни в священных книгах христианских мы не видим. Напротив, в каждой пророческой книге ясно выступает личность пророка. Возьмём Псалтирь Давида. Разные псалмы выражают разные чувства, – в них слышатся; то радость, то скорбь, то хвала Творцу. Возьмём апостолов Иоанна и Павла, в их писаниях нет лирики, а одно высокое философско-богословское учение. Возьмём и «копию с божественной книги» – Коран и в нём мы не только увидим выражения разнообразный по меткости и по стилю, но Коран ясно выражает и различные настроения своего автора Мухаммеда: неудача выражается горем, скорбью, счастье – радостью.

По христианскому учению, этот различный слог и стиль пророческих писаний объясняется просто: Бог, хотя и возвышает нравственно человека, но человек остаётся с прежними своими наклонностями или душевными способностями, иначе – «Бог не уничтожает личности пророка, возвышая его нравственно», а потому в своих писаниях пророк излагает данные ему откровения в духе, согласном с настроением его души. По учению же мухаммедан, напротив, получив копию небесной книги, Мухаммед должен был буквально записать её, и только; а сам по себе не только не мог выражать своих чувств, но «не смел изменить ни одной буквы откровения»; в действительности же в Коране отобразилась вся личность лжепророка. Коран – это зеркало Мухаммеда, или, по арабской пословице: «его характер – Коран»¹¹⁰. Отсюда для каждого очевидно, что Коран Мухаммеда уже не может быть и почитаться «копией с божественной книги». А потому, как несогласный с мухаммеданским учением об откровении, Коран даже и с мусульманской точки зрения не может считаться ни за произведение Божие, ни за откровение божественное, а только за произведение простого человека.

В-пятых, в каком смысле понимать божественную книгу «Ляухуль-Махфуз»? Если в метафорическом, то с неё не может быть дана копия, как не может быть дана копия с «книги живота». Если в буквальном смысле, то опять выходит несообразность. По учению мусульман, в «Ляухуль-Махфуз» записано всё, что было, есть и будет «от вечности и до бесконечности», а, следовательно, чтобы вместить это, и книга должна быть бесконечна, так как бесконечное нельзя поместить в конечном, как, напр., нельзя поместить ведро воды в чайной ложке. Но бесконечен только Бог, – и два бесконечных существа – книга и Бог быть не могут, потому что они взаимно уничтожают один другого.

В-шестых, о способе передачи Корана через Мухаммеда в Коране говорится: «Не спеши читать Коран прежде того, как кончится откровение его тебе» (Коран. 20, 113) и потом как бы поясняется: «не произноси его языком твоим торопливо. Наше дело составить его и прочитать его; потому, когда мы читаем его, тогда и ты читай его, следуя за нами» (Коран. 75, 16–19). Отсюда видно, что Мухаммеду не с 7-го неба сносились списки Корана как готовая копия с небесной книги Ляухуль-Махфуз, а подсказывались только слова и притом, как видно из 9 стиха 2 гл., «через сердце». К этому нужно прибавить, что в Коране нередко говорится о забвении Мухаммедом уже сообщённого ему откровения, напр., (Коран. 87, 6–7; 2, 100). А всякому понятно, что если откровение дано в рукописи, то его позабыть нельзя, так как его всегда можно видеть. Поэтому Коран уже по самому свойству своей передачи не отвечает мусульманскому учению об этом; не сообразен он и с достоинством божественного откровения, ибо передача его была не озарением души и ума, а каким-то будто школьническим заучиванием под диктовку ангела.

В-седьмых; На каком языке написана эта «божественная книга»? Мухаммедане говорят, что на арабском. Но Адам говорил на сирийском языке, – следовательно для него нужно было сделать перевод с арабского языка на язык сирийский, да и из других, признаваемых мухаммеданами, пророков никто, кроме Мухаммеда, по-арабски не говорил, следовательно, все они нуждались в переводе; к чему же тогда нужно было писать эту книгу по-арабски? Когда и вообще-то арабов очень немного, да и произошли то они уж от Авраама? А перевод кем бы он ни был сделан и как бы близко ни подходил к подлиннику – всё же никогда не может быть «точной копией» с подлинника.

Из сказанного видно, что это учение мухаммедан о способе откровения, как несообразное, принято быть не может, а принятое оно в корень уничтожает Коран и его учение.

Другой способ магометанского откровения, так называемый Эльгам, несколько приближается к христианскому учению об откровении. Как сказано выше, он состоит в том, что сначала Бог возбуждает в пророке внутренне во сне или наяву какую-либо откровенную мысль. Сначала возбуждение бывает лёгкое, а потом у пророка уже не хватает сил противиться этому возбуждению, и он высказывает или записывает бывшее ему откровение. Но при этом у магометан нет учения о предварительном приготовлении и нравственном возвышении пророка, а без этих условий и этот способ откровения является несостоятельным, что можно видеть из примера.

Если бы кто-нибудь стал делать намёк спеть какую-нибудь песню или какой-либо отрывок из музыкального произведения человеку, не имеющему ни музыкального слуха, ни образования, то сколько бы он ни трудился намекать и даже учить его, труд этот был бы напрасным, так как, и выучив напев, мелодию, такой человек непременно исказил бы её; если же сделать такой намёк хотя бы и более слабый, но человеку, имеющему слух и музыкальное образование, то он очень скоро поймёт и пропоёт то, о чём ему намекают. Точно так же и в нравственном отношении возбуждение – намёк не может привиться, если пророк нравственно не подготовлен – не озарён свыше; даже больше этого, – неподготовленный к пророческому служению человек, если и примет этот намёк, то может по неспособности не только исказить его, но и дать ему совершенно другое ложное и дурное направление. Стоит рассмотреть Коран, и полная неспособность Мухаммеда к принятию такого откровения не будет подлежать сомнению. Так, из Корана мы знаем, что «Мухаммед часто забывал сложившееся в его душе складно и рифмованно стихи Корана» (Коран. 2, 100; 87, 6–7). Знаем, что «он твердил стихи Корана и через то перепутывал смысл их, когда мнимый ангел приносил ему мнимые откровения» (Коран. 75, 16–21) и кроме того и в содержании и в изложении речей Корана Мухаммед оставил такие перлы своего невежества, которые с несомненностью убеждают, что эта книга, претендующая на авторитет вечного несотворённого слова Божия, могла быть произведением только малограмотного и малосведущего автора, – ибо в Коран под видом Божественного откровения вошли простые чисто народные представления об окружающей нас природе и притом в самой грубой фантастичной форме. Вот примеры: – милость Бога к людям по Корану состоит в том, что Он землю разостлал ковром, чтобы люди ходили по ней широкими дорогами (Коран. 71 гл. 18–19 ст.). Могущество Своё Бог проявил тем, что сделал свод небесный чуждым всяких трещин (Коран. 50, 6; 76, 3). Горы, по убеждению Мухаммеда устроены с той целью, чтобы земля не колебалась (21, 32; 16, 15; 67, 3–4; 78, 7). Смена дня и ночи зависит от того, что ночь скрывается внутри дня, а день внутри ночи (3, 26; 31, 28; 35, 14). На небе Бог поставил весы, т. е. созвездие зодиака, чтобы люди не уклонялись от правильности в весе (55,6–7). Звёздный мир существует для того, чтобы преградить диаволам доступ на небо, а, так называемые, падающие звёзды суть ни что иное, как «зубчато-мелькающий пламень», которым небожители поражают диаволов, покушающихся подслушать тайны надзвёздного мира (37, 6–10). От земли до неба где-то есть лестница, по которой ангелы восходят к Богу в течение дня (Коран. 70, 3–4). Эти, а равно и другие многочисленные изречения мнимого пророка, которые касаются разнородных предметов его убеждения, и которые мог высказать, а равно и принять только неразвитый восточный человек, имеющий врождённую способность на всё смотреть сквозь восточную оболочку. К таким изречениям можно отнести стихи Корана о том, что Коран находится в свитках на небе, что к Мухаммеду приходил ангел и беседовал с ним «на расстоянии двух луков», что в войнах мусульманам помогали тысячи ангелов и диаволов, что «спутников слона» – некогда поражали стаи птиц обожжёнными каменьями (Коран. 105) и т. п. Эти откровения Корана всякому непредубеждённому человеку ясно показывают, что, содержащий в себе эти перлы невежества своего автора, Коран никоим образом не может почитаться ни вечным словом Божьим, ни даже боговдохновенным¹¹¹. Что касается тех элементов Корана, которые, по верованию мусульман не сотворены Богом, существуют от вечности, неотделимы от Бога и в то же время заключены в книге, то понятия о них заключают в себе столько противоречий, что ни один трезвый и здравомыслящей человек признавать их не может, и они могут иметь место только в голове суеверных и тёмных мистиков, каковыми и являются в огромном большинстве невежественные последователи Мухаммеда.

(Продолжение следует).

Религиозно-нравственное воспитание в древней Греции не одинаково было в разные эпохи. Нельзя, например, отожествлять воспитание богатырской эпохи с воспитанием в эпоху позднейшего существования Греции. На этом основании настоящий труд по необходимости должен иметь характер исторического исследования с обычным делением его на части, соответствующие тому или другому периоду греческой жизни. Конечно, между различными периодами, в силу исторического закона постепенности, не может существовать весьма резких граней. История не делает крупных скачков, и жизнь общества развивается часто настолько медленно и незаметно, что не только отдельные года, но даже десятки и сотни лет не производят в ней существенного изменения. Тем не менее нельзя отрицать, что в жизни чуть ли не каждого народа, способного к культурному развитию, на длинном пространстве времени случались, хоть и изредка, такие выдающиеся события, которые быстро и в заметной степени изменяли его социальную физиономию. События эти, правда, иногда обнимали собой несколько лет и даже, пожалуй, несколько десятилетий, но для исторического исследователя это не может иметь большого значения, так как на протяжении целых веков и тысячелетий такая продолжительность может представляться ему лишь кратким моментом. Для него важнее выбрать из обширной серии исторических явлений такие опорные пункты для своего исследования, основываясь на которых он мог бы найти ключ к разъяснению всех перемен в сложной жизни общества.

В основу деления нашего очерка мы принимаем прежде всего следующие два крупные события, имевшие безусловное значение для всего строя греческой жизни:

1) переселение дорян и

2) греко-персидские войны.

Эти события обыкновенно принимаются историками и в основу деления политической истории древней Греции. Но не следует забывать, что влияние их на политическую жизнь греческой нации по силе своей далеко не тожественно с влиянием их на внутренний быт её. Явления такого рода, как религия и воспитание, относятся к самой интимной, так сказать, жизни народа и не всегда всецело поддаются влиянию даже наиболее серьёзных событий. Дорогие для него обычаи, долго лелеемые им привычки нередко переживают даже самое политическое существование его. В виду последнего обстоятельства, мы намерены для полноты и цельности очерка хоть в кратких чертах представить ещё картину религиозно-нравственного воспитания у греков в тот период, который простирается от политического падения Греции до слияния эллинской цивилизации с римской и, главным образом, с восточной, т. е. вплоть до распространения христианства, существенно изменившего всю внутреннюю жизнь древнего общества.

Таким образом, наше исследование распадается на четыре отдела, обнимающие собой следующие периоды:

1) доисторический период,

2) период от переселения дорян до греко-персидских войн,

3) период от греко-персидских войн до политического падения Греции и

4) александрийский период.

Начатки религиозно-нравственного воспитания у греков скрываются во мраке седой древности и неразрывно связаны с началом греческой культуры вообще и греческой религии в частности. Трудно не только определить время возникновения этой культуры, но даже сказать с точностью, какие племена впервые поселились на месте позднейшей Греции. Принято, однако, думать, что древнейшим племенем в Греции были пеласги. Им и приписываются начатки тех религиозных верований, которые потом у позднейших поколений получили широкое развитие и создали богатую содержанием греческую мифологию. Этому много способствовало сближение пеласгов с соседними фракийскими племенами, отличавшимися уже в глубокой древности значительным культурным развитием, а также с финикиянами, египтянами и малоазиатскими народами. Благодаря этому сближению в первобытную религию пеласгов состоявшую в почитании грубых сил природы, впервые были внесены нравственные элементы. Древнейшие божества их постепенно заменились новыми божествами, отнявшими у них владычество и давшими перевес нравственному порядку вещей над грубым произволом стихийных начал. Перевес этот был достигнут только после целого ряда катастроф, предания о которых сохранились в мифологических рассказах о борьбе олимпийских богов с титанами и гигантами. Вместе с преобразованием богов первобытной эпохи в духовно-нравственные силы постепенно стало увеличиваться и число греческих божеств, чему много содействовала раздробленность греческих племён с одной стороны и их богатая фантазия – с другой. Различия в характере населяемых ими стран, разнообразие стремлений и деятельностей, сношения с другими народами и исторические события – всё это заставляло усиленно работать их мысль и обогащало их религиозные представления. Таким образом, возникло множество местных богов и богинь, которые, однако, все имели тесную связь, как с общими божествами, так и между собой, потому что все части греческого народа имели общую национальную жизнь. Раздробляя далее представления о главнейших богах, творческая фантазия греков легко создавала из разных особенностей какого-нибудь разряда явлений природы или духовного мира новые божества второстепенного порядка, наделяя их новыми именами и изобретая для них особые мифы. Но и эти второстепенные божества обыкновенно ставились в подчинение основным божествам, из представлений о которых они возникли, так что все греческие боги и богини сохраняли строгое единство и находились между собой в известном соотношении. Вся вселенная была разделена на три царства, и каждое божество имело в ней своё место и своё назначение. Самое главное царство составляли божества небесного мира, сгруппированные около Зевса, царя богов, и жившие на уходящей в небесную высь вершине Олимпа. Этому царству до некоторой степени были подчинены два других царства, водное и подземное, из которых первым управлял мощный Посейдон, а вторым – мрачный Гадес.

При полном развитии греческих религиозных представлений вся вселенная для грека стала одушевлённым целым, в котором заявлениями действительности жил фантастический мир бесчисленных существ, подобных человеку и телом и душой, имеющих одинаковые с ним ощущения и страсти, но более совершенных и могущественных, бывающих доброжелательными к одним людям и неприязненными к другим.

Предки людей и, в частности, предки племенных вождей, называвшееся героями, считались происшедшими от этих существ, и, таким образом, мир божеств был соединён с миром человеческой жизни и, по верованию греков, принимал в нём часто весьма деятельное участие. Число рассказов об этих предках очень велико, и они особенно богаты содержанием, так как греки любили разукрашивать легендарными подробностями предания глубокой старины и всячески старались возвеличить память о своих родоначальниках, равно как и о тех выходцах из других земель, которые оказали их стране великие услуги.

Сказания о героях имели бесспорное влияние на религиозно-нравственное воспитание греков не только в первобытную эпоху их исторической жизни, но даже в более поздние времена, когда их передовые мыслители уже значительно подорвали древние верования. В этих сказаниях, как и в мифах о богах, с представлением о физической силе были связаны и известные нравственные идеи. Герои – это воплощение всего, что считалось хорошим в греческом народе, который отразил в них свои культурный стремления. Правда, герои иногда злоупотребляют превосходством своих сил, выказывают высокомерие и совершают ужасные преступления; но вообще их деятельность полезна для людей: они обращают свои мощные силы на освобождение земли от чудовищ, ведут борьбу с врагами своего народа, защищают святыни богов и вводят порядок, благоустройство, культуру. Мифы о героях в основных своих чертах были известны всему греческому народу, а те из них, которые относились к известному городу, племени или государству, были особенно до́роги местному населению, и потому поэты и художники любили почерпать из них сюжеты для своих произведений. Образы героев, как идеальных представителей народа, служили весьма удобным материалом для художественной обработки: в них легко было влагать то или другое нравственное значение в полной надежде повлиять таким образом на благочестивую и простодушную массу. Подымаемые в художественных произведениях на идеальную высоту герои, хотя и считались детьми богов, не переставали однако быть и людьми и представлять для своей нации живые и наглядные образцы всевозможных доблестей. Это, несомненно, заключало в себе большую воспитательную силу. Отвлечённые нравственные поучения далеко не могли бы иметь такого могущественного влияния на жизнь греческого общества, как уроки, даваемые ему жизнью лиц, которые были близко знакомы каждому греку с раннего детства, о деятельности которых свидетельствовали ему многочисленные памятники, которые были основателями храмов и установителями праздников и обрядов, и существование которых поэтому не подлежало никакому сомнению. В первобытную эпоху греческой истории, когда у греков фантазия господствовала над всеми прочими душевными способностями, мир героев был для них живым выражением всех возвышенных понятий. Но и позднее, когда действительность уже утратила для грека свой прежний поэтический колорит, он всё-таки любил переселяться душой в своё историческое прошлое, которое было так богато идеальными образами и удивительными подвигами и отражение которого он находил в искусстве и поэзии, в народных рассказах и детских воспоминаниях. Ему трудно и тяжело было расстаться с этим прекрасным миром идеальной мечты, сохранявшим под собой до последних времён твёрдую почву в религиозных обрядах и праздниках, в общественных учреждениях и обычаях.

Большинство греческих героев имели местное значение и не везде пользовались одинаковым почитанием. Но гений греческого народа создал себе также тип такого богатыря, который совмещал в себе, как бы в фокусе, природные качества всех греческих племён и повсюду чтился с глубоким благоговением. Таким именно типом является Геракл, представляющий собой законченный и идеальный образ греческого героя. Он был верным олицетворением многостороннего развития эллинского национального характера. Во всех частях греческого мира, на всех берегах, куда только ни заходили греки с целью завести торговые сношения или основать себе новые поселения, – всюду они видели следы деятельности своего любимого героя, пролагавшего себе путь к славе своей отвагой и выносливостью во всех опасностях, лишениях и бедствиях.

В цикле сказаний о Геракле отражается постепенный ход развития греческих представлений о нравственности, так как каждое поколение влагало в этот совершенный тип черты своих понятий, влечений и интересов. Первоначально он, по-видимому, был только олицетворением физической силы, поражавшей воображение греков своей мощностью и грубыми проявлениями; но потом постепенно он сделался представителем чисто человеческой нравственности, который силою воли, силой работы над своим нравственным совершенствованием, борьбой против всего дурного и во внешнем мире и в собственной душе становится, наконец, достойным неба. В древнейшей поэзии его тяжкие подвиги объяснялись просто гневом раздражённой против него богини Геры; но впоследствии на его трудный жизненный путь стали смотреть, как на результат его внутренней борьбы, которая закончилась в нём торжеством нравственной силы над порочными влечениями сердца. Борьба эта художественно изображается софистом Продиком в его сочинении о Геракле¹¹³. Здесь юный герой, готовясь вступить в жизнь, выбирает себе не тот путь, на который старается увлечь его Афродита, обещая ему наслаждения неги и любви, а тот, на который зовёт его Афина, – путь труда, борьбы и лишений, ведущий к славе и к жилищу богов.

Нравственный характер Геракла находится в тесной связи с его благочестием. Он всецело повинуется добрым внушениям мудрой Афины и находится поэтому под постоянным её покровительством. Он – защитник дельфийского оракула и распространитель культа Аполлона. Под влиянием сильной страсти Геракл способен, правда, совершать тяжкие преступления; но им скоро овладевает глубокое раскаяние, и он готов искупить свою вину полным самоотречением и самыми трудными подвигами. Такое именно значение греки приписывали двенадцати подвигам Геракла, совершённым им с безропотной покорностью по приказанию ничтожного царя Эврисфея и во исполнение божественной воли Аполлона, который повелел ему известный период времени находиться в услужении у этого царя. Искупительное значение имеет также и служение Геракла либийской царице Омфале после убийства Ифита. Нет сомнения, что рассказы о таком герое не могли оставаться без благотворного влияния на нравственность и религиозные чувства греков. Его самоотречение и добровольное подчинение божественным заповедям сделали из него в их глазах идеал нравственного совершенства и глубокого благоговения пред богами.

Уже в самую древнюю пору мифической эпохи у греков обнаруживаются первые следы воспитания в смысле специальной деятельности, составляющей плод сознанной потребности.

Даже у богов были свои воспитатели, хотя их воспитание ограничивалось только кормлением и холею тела. Поручалось оно преимущественно нимфам гор и источников. Нимфы кормили молоком и мёдом маленького Зевса, когда он укрывался от своего отца на Крите. Нимфы вскормили и вырастили Пана и купали в роднике юного Гермеса. Религиозный характер воспитания в эту эпоху обнаруживается уже в том, что боги вследствие своего совершенства являются первыми наставниками людей, и воспитанные под их руководством делаются также совершенными. Деметра считалась воспитательницей Демофонта и Триптолема. Она же чествовалась как учительница земледелия, приучившая этим занятиям людей к осёдлости и учредившая по земле граждански порядок, брак и мирную жизнь. Аполлон и Гермес также чтились как наставники человеческого рода. Геракл являлся покровителем физического воспитания, и ему впоследствии посвящались греческие гимназии. Всё это доказывает, что уже в героическую эпоху воспитание считалось чем-то необходимым для совершенства жизни и ставилось прямо под покровительство богов. Поэтому родители и воспитатели старались внушить детям понятия о благочестии и воспламенить их души к доброй жизни увлекательными рассказами о тех славных героях, которые могли для этой цели служить наглядными образцами. Рапсоды, специально посвятившее себя делу восхваления богов и героев, всюду были желанными гостями и также являлись проводниками религиозно-нравственных идеалов, как их понимала патриархальная древность.

Символическим представителем всякого обучения и воспитания в богатырскую эпоху является Хирон, сын Хроноса, справедливейший и мудрейший из центавров. Он совмещает в себе всю мудрость этой эпохи и считается воспитателем самых знаменитых героев: Язона, Махаона, Нестора, Тезея, Одиссея и др. В числе предметов, которые преподавал Хирон, упоминаются, между прочим, пение и музыка, искусство прорицания и преимущественно нравоучение: он давал наставления относительно святости клятвы, мщения богов и средств умилостивить их.

Полного своего развития религиозно-нравственное воспитание мифического периода Греции достигает в гомеровскую эпоху. В это время жизнь греческого народа вошла уже в более или менее определённые формы. Образ правления повсюду сложился монархический. Царь был верховным управителем и безапелляционным судьёй. Ему приписывали божественное происхождение, в силу чего он совершал за народ жертвоприношения богам и распоряжался празднествами. Право было основано на обычае и производилось от Зевса, как высшего источника. Боги вообще считались руководителями человеческих судеб, правителями мира и изобретателями и учителями разных искусств и ремёсел. У них грек жертвоприношениями и молитвой в храмах и рощах, на горах и у взморья испрашивал себе долгую жизнь, благословение для семьи и удачу в предприятиях. Правдивость, благоволение к иноземцам, красноречие, храбрость и благочестие были главными добродетелями, хотя различие между добром и злом ещё не сознавалось достаточно ясно, так что разбои на море и грабежи по городам, как проявления отваги и хитрости, не считались позорными. Чужестранцев и беглецов охранял страх пред богами, карающими за нарушение священного обычая гостеприимства. Боги также охраняли личность преступника, укрывшегося в храме или прибегшего к какому-либо жертвеннику.

При таком положении вещей и семейная жизнь в гомеровскую эпоху отличалась здоровым характером. Ахилл требует, чтобы всякий добродетельный и разумный муж берёг и любил свою жену¹¹⁴. Одиссей не может пожелать для Навзикаи ничего лучшего, как счастливого брака. «Да исполнять, – говорит он, – боги все желания твоего сердца! Да даруют они тебе и мужа, и дом, и полное согласие! Ведь нет ничего лучше и славнее, как-то, если муж и жена в полном единомыслии управляют своим домом»¹¹⁵. Особенно трогательный пример добрых супружеских отношений представляет сцена прощания Гектора с Андромахой. Последняя, усиленно упрашивая своего мужа не подвергать свою жизнь опасности, говорит ему:

«Гектор, ты всё мне теперь, и отец, и любезная матерь.

Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный.

Сжалься же ты надо мной и с нами останься на башне!»

Гектор же отвечает ей:

«Твёрдо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью, и сердцем,

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Но не столько меня сокрушает грядущее горе

Трои, Приама родителя, матери дряхлой Гекубы,

Горе тех братьев возлюбленных, юношей многих и храбрых,

Кои полягут во прах под руками врагов разъярённых.

Сколько твоё, как тебя аргивянин, медью покрытый,

Слёзы лиющую, в плен повлечёт и похитит свободу...

Но да погибну и буду засыпан я перстью земною,

Прежде чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу»¹¹⁶.

Точно также и отношения между Пенелопой и Одиссеем представляют высокий пример супружеской верности.

Глубокое благочестие и прочные основы семейной жизни не могли не влиять благотворно и на религиозно-нравственное воспитание этой эпохи. Родители относились к детям с нежной любовью и старались воспитать их так, чтобы они не только не уступали им, но даже превосходили их своими добродетелями. В вышеприведённой прощальной сцене Гектор,

«...на руки взявши

Милого сына, целует, качает его и поднявши,

Так говорит, умоляя Зевса и прочих бессмертных:

Зевс и бессмертные боги! О сотворите, да будет

Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди граждан...

Пусть о нём некогда скажут, из боя грядущего видя:

Он и отца превосходит! И пусть он с кровавой корыстью

Входит, врагов сокрушитель, и радует матери сердце!»¹¹⁷

Дети, в свою очередь, считали священнейшим долгом своим чтить родителей и вознаграждать их на старости лет за все заботы и попечения об их воспитании. Андромаха, предчувствуя кончину Гектора, с горечью высказывает, что её сын никогда не будет отрадой для своего отца. Телемак проявляет необыкновенную почтительность по отношению к своей матери и страстно желает отыскать своего странствующего отца. Вообще в эту эпоху мы почти совсем не встречаем примеров непочтительного отношения детей к своим родителями. Орест, убивший свой мать, испытывает страшные мучения совести, несмотря на то, что он мстил за смерть своего отца, и что это убийство внушено было ему самим Аполлоном.

При воспитании детей особенную важность придавали религиозному направлению их нрава. В этом отношении первым долгом предписывалось детям бояться и чтить богов. Сами боги были идеалами человека вообще, но в особенности идеалами юношества. Те люди, которые стремились уподобиться этим идеалам и покорно исполняли божественную волю, пользовались, по мнению древних греков, не только покровительством небожителей, но даже и непосредственным общением с ними. В таких отношениях к богам находились Ахилл, Одиссей, Диомед и многие другие герои древности. Участие детей в богослужении, как дома, так и в общественной жизни, естественно должно было пробуждать и развивать в них религиозные чувства. Разного рода жертвоприношения, торжественные моления и песнопения располагали их души к благочестию, а прорицатели, предвещая будущее по указаниям богов, поселяли в них глубокое благоговение и невольный страх по отношению ко всеведущим властителям вселенной. Рассказы о богах и славных героях внушали им чувства удивления и соревнования, настраивая их души к добродетелям, которые кроме того передавались им путём наставления в основанных на опыте истинах.

Могущественными факторами в деле развития религиозно-нравственных чувств служили поэзия и музыка, находившиеся под покровительством религии. Вдохновение поэтов и певцов считалось даром муз и ценилось очень высоко. Первым источником греческой поэзии было религиозное чувство. Содержанием её в самом начале, как надо думать, служили исключительно священные песни, которые пелись во время богослужения. При разнообразии этих песен по содержанию и напеву религиозная поэзия необходимо должна была рано сделаться профессиональным занятием жреческих фамилий, устанавливавших содержание и напевы гимнов и передававших эти знания по наследству из рода в род. Жрец, совершавший богослужение и заведовавший храмом и праздниками, был в то же время и хранителем содержания и формы священных песен. Он управлял пением и музыкой и учил других правильному напеву и богоугодным словам гимнов. Такими жрецами-поэтами были Орфей, Эвмолп, Музей, Олен и др. Им приписывались священные песни, которые впоследствии, в историческую эпоху, употреблялись во время совершения мистерий и разных других богослужебных обрядов.

С течением времени короткие лирические песнопения в честь богов переходили в более спокойные и более обширные эпические рассказы, в которых прославлялись их славные деяния и их совершенства. Наконец, греки вместе с богами стали воспевать и своих героев и таким образом совершенно отделили эпические песни от богослужения. Эти песни точно так же, как и гимны чисто религиозного содержания, заучивались наизусть или переделывались группами людей, примыкавшими к знаменитым певцам и составлявшими школы, который носили имена своих наставников. К таким школам относятся, между прочим, школы Креофила и Гомера. Последняя пользовалась наибольшей известностью и славой, и ей-то именно и приписывается составление двух великих поэм: «Илиады» и «Одиссеи».

Значение, какое сами греки придавали эпическим песням, обрисовывается следующими словами Гезиода: «Блажен тот, к кому благосклонны музы: из уст его льются сладкие звуки. И если душу человека посетила печаль, и сердце его изнывает от скорби, а пред ним певец, служитель муз, станет воспевать славные подвиги древних мужей и прославлять блаженных богов, обитающих на Олимпе, то быстро проникает в его душу забвение печали, перестаёт он думать о своём горе, и дар богинь отклоняет его сердце от скорби»¹¹⁸. Вот почему странствующие певцы, приходившее с китарой или форминксом во дворцы царей и дома вельмож, всюду принимались, как приятные, уважаемые гости, радующие сердце своим божественным искусством. Герои, изображаемые в их песнях, являются также любителями этого искусства, которому и посвящают часы своего досуга.

Влияние эпических рассказов значительно усиливалось тем обстоятельством, что рапсоды не только пели эти рассказы, но и сопровождали своё пение аккомпанементом какого-либо музыкального инструмента. Греки вообще любили музыку и с древнейших пор признавали за ней большую силу смягчать и облагораживать нравы. Самое слово «музыка» (ἡ μουσική или τά μουσικά) показывает, что вначале ему приписывалось более широкое значение, чем впоследствии. Под музыкой сначала разумелось искусство муз вообще, и к ней относили всякую духовную деятельность, по преимуществу же поэзию, философию, орхестику и даже мантику¹¹⁹. Вследствие такого соединения понятия о мудрости с понятием о музыке Аполлон, владеющий лирой, является мудрейшим между богами, а Орфей – между певцами. Но, так как древние греческие мудрецы, излагая в стихах плоды своей духовной деятельности, передавали другим свои познания обыкновенно посредством пения и игры на каком либо музыкальном инструменте, то за музыкой постепенно и укрепилось то самое понимание, какое мы приписываем этому слову в настоящее время. В мифах изобретателем музыки рядом с Аполлоном считается Гермес, который, говорят, на берегу Нила нашёл трёхструнную или семиструнную лиру, или Афина, которой приписывается изобретение флейты, или же Пан, изобретатель пастушеской свирели. Кроме того музыкальными божествами являются Дионис, музы, сатиры и Силен. Приписывая музыке божественное происхождение, греки, очевидно, имели в виду указать этим, на её великое значение в деле улучшения человеческих нравов и вместе с тем объяснить её могущественное влияние на души людей, которое в мифах принимает даже сверхъестественный характер. Про Орфея рассказывают, что он своим искусством не только приводил в восхищение людей и животных, но и заставлял следовать за собой камни и деревья. Поэтому в героическую эпоху музыка играла весьма выдающуюся роль в общественной жизни греков: ни одно важное дело не обходилось без музыки.

Уже в это время обнаруживаются попытки привести религиозные и нравственные представления в известную систему и создать таким образом нечто в роде теоретического руководства для жизни грека. Плодом таких попыток явились «Феогония» и «Труды и дни», приписываемые Гезиоду и изложенные в виде поэм с сильным дидактическим направлением. Первое произведение излагает религиозное учение греков, а второе даёт наставления о том, как устроить свою жизнь. По словам Гезиода, сами музы поручили ему воспеть бессмертных богов, говоря о них только одну правду. Это повеление он и исполнил своей поэмой «Феогония». В ней соединяются в одно связное целое разные мифы о богах, существовавшие в народном предании, и даётся распределение богов в генеалогическом порядке. Эта теологическая система не получила официальной санкции, но, без сомнения, она имела громадное влияние на религиозные убеждения греческого народа, так как удовлетворяла потребности объединить их и соответствовала религиозным представлениям всех важнейших племён.

Поэма «Труды и дни» имеет характер наставления, обращённая к брату Гезиода Персесу, который, по-видимому, был моложе его. Это обстоятельство даёт нам право смотреть на это произведение, как на педагогическое руководство, в котором высказываются нравственные взгляды одного из лучших людей данной эпохи. Поучения Гезиода от начала до конца проникнуты религиозным духом: всякого рода житейские отношения и занятия, даже самые маловажные, ставятся у него в тесную связь с требованиями религии. Поэму свой он начинает с восхваления Зевса, волей своей унижающего гордых и возвышающего смиренных. Сделав это вступление, Гезиод обращается к своему брату, с которым он имел тяжбу из-за наследства, и говорит ему, что есть два рода состязания: дурной и хороший. Дурное состязание – судебная тяжба, а хорошее – соревнование в земледелии и ремёслах. Пусть, же он, Персес, уклоняется от дурного состязания и пусть не подкупает судей, чтобы отнять у Гезиода его собственность, а пусть приобретает себе имущество честным трудом. Зевс постановил, чтобы жизнь человека была подвержена труду и бедствиям. Когда Прометей тайно принёс с неба огонь людям для облегчения их жизни, Зевс послал к ним Пандору с коробочкой, в которую были вложены всевозможные бедствия. С той поры владычествуют на земле нужда и страдание. Особенно сильно стали господствовать страдания в нынешнем железном веке, когда к физическим бедствиям присоединились пороки, неверие и несправедливость. Прежние добрые отношения между родителями и детьми, между братьями и между товарищами заменились непочтительностью и враждой. Дети стали злословить своих старых родителей и, оставив страх перед богами, перестали воздавать им благодарность за своё воспитание. Верность клятвам, справедливость и добродетель уже не пользуется уважением; напротив, злодей и наглец находятся в почёте. Цари уподобились ястребу, терзающему соловья и на жалобы его отвечающему: «Я сильнее тебя». Но только то государство пользуется спокойствием и благоденствует, в котором оказывается справедливость и гражданину и пришельцу; а где сильные люди, подкупленные подарками, судят неправо, на ту страну Зевс посылает мор и голод, народ её гибнет, война опустошает её, и корабли её тонут. Бесчисленные сонмы бессмертных существ приставлены Зевсом к смертным людям в качестве стражей: облечённые скрывающей их мглой, они обходят всю землю и наблюдают за делами людей, справедливы ли они, или беззаконны. Уважаемая обитателями Олимпа, славная дочь Зевса, Справедливость (Δίκη), всякий раз, как заметит, что кто-нибудь относится к ней с пренебрежением, тотчас садится около своего отца и жалуется ему на несправедливости людей до тех пор, пока народ не искупит вины царей, извращающих правду. По праву сильного поступают звери, а человеку Зевс дал справедливость, величайшее из всех благ, и кто решился говорить правду, тому широковидящий Зевс ниспосылает счастье. Боги постановили, чтобы добродетель приобреталась в поте лица; длинен и крут путь, приводящий к ней, но зато, когда достигнешь вершины, становится легко и хорошо. Труд приятен богам, а безделье позорно. Только то, что приобретено честно, служит в пользу; если же человек приобретает себе богатство силой и неправдой, то его скоро карают боги, богатство его недолго держится. Кара богов постигает и того, кто вступает в связь с женой своего родственника, обижает сирот и бранными словами поносит своего престарелого родителя. Жертвы богам следует приносить из своих достатков чистыми руками и с чистым сердцем. Возлиянием и курением до́лжно умилостивлять их как перед сном, так и после сна. После этих наставлений общего характера Гезиод излагает подробные правила относительно земледелия и мореходства, а затем переходит к домашнему быту: «Когда ты достигнешь зрелого возраста.., то женись... Женись на девушке честного поведения... Добродетельная жена – драгоценное сокровище, лучше которого ничего нет для мужа; зато нет ничего хуже дурной жены, от которой преждевременно седеют волосы даже у сильного мужа». Далее Гезиод советует быть верным другу, не лгать перед ним, не причинять ему зла и охотно мириться с ним, если тот после ссоры захочет восстановить дружбу.

Из всех произведений греческой поэзии доисторической эпохи поэмы Гезиода имели наибольшее, после поэм Гомера, влияние на мысли греков и долгое время служили умственной пищей для юного поколения. Цитаты, взятые у Гезиода, постоянно встречаются у позднейших поэтов и философов в качестве мудрых изречений глубокой старины.

Что же касается до произведений Гомера, то влияние их на греков было настолько же сильнее влияния поэм Гезиода, насколько живые и художественно нарисованные образы стоят выше сухих моральных наставлений. «Илиада» и «Одиссея» были неистощимым источником возвышенных мыслей и примеров, возбуждавших патриотизм, чувство изящного и привязанность к религии отцов. Грек видел в них полное изображение своих национальных качеств: глубокого благочестия, любви к порядку, благородного мужества и рассудительности. Изобилуя великолепными образами первобытной фантазии, эти прекрасные песни могущественно и очаровательно действовали на восприимчивые сердца эллинов не только доисторической эпохи, но и всех последующих эпох. Знать поэмы Гомера считалось необходимой принадлежностью греческой национальности. В исторические времена они служили первым и самым важным руководством в греческих школах. По ним учили детей чтению и письму и знакомили их с первобытными формами религии, нравственности, искусства и науки. Отрывки из них заучивались наизусть и цитировались при удобном случае, как боговдохновенные тексты. Повсюду, где только жили греки, не исключая даже отдалённейших колоний по берегам Чёрного моря, в Галлии и Испании, Гомер глубоко пользовался уважением и поддерживал, таким образом, между ними сознание своего национального единства.

Но не следует преувеличивать степень благотворного влияния Гезиода и Гомера на религиозно-нравственное воспитание древних греков. Их поэмы значительно изменили прежние простые и более возвышенные отвлечённые представления о богах, как олицетворениях могучих сил природы. Стремление привлечь их к деятельному участию в делах человеческой жизни и придать их действиям нравственный характер, правда, оживило древнейшую религию и сделало её более понятной для простой массы, но вместе с тем повлекло к тому, что наряду с человеческими свойствами божествам были приписаны также и человеческие слабости и пороки. Неизмеримо превосходя людей своей силой, умом и знаниями, эти божества по своим нравственным побуждениям совершенно сходны с ними: над ними владычествуют те же чувства и страсти, увлекающие их к пороку и преступлению. Интересы богов и богинь часто бывают противоположны между собой и ведут к крупным ссорам, кончающимся обыкновенно торжеством сильнейшего. Особенно шатки между ними супружеские отношения: Зевс постоянно изменяет Гере, Афродита – Гефесту и т. д. По отношению к людям боги далеко не беспристрастны. Никакие мольбы троянок перед Афиной не могут спасти Трою от гнева этой богини, расположенной к грекам. Доблестный Гектор погибает от руки Ахилла опять-таки вследствие пристрастия богов и, главным образом, Зевса, пожелавшего возвеличить сына любимой им богини Фетиды.

Пока нравственные понятия народа не были ещё достаточно выяснены и отличались первобытной простотой и нетребовательностью, до тех пор он мог ещё довольствоваться такой религией. Но уже рано лучшие люди Греции стали находить, что она не может удовлетворить более высоким требованиям нравственного и религиозного чувства, и что грубый антропоморфизм Гомера только унижает богов, лишая религии существенного её признака, святости.

От вредного влияния антропоморфических религиозных представлений до некоторой степени охраняло убеждение в том, что боги, при всех своих слабостях, в своих действиях всё-таки руководятся вообще нравственными принципами добра и справедливости, что они следят за правильностью мирового порядка вещей и, наконец, что все боги, как и люди, подчинены тому неизменному физическому и нравственному закону, который древние греки называли словом «Мойра» (судьба). Мойра для богов есть то же, что чувство законности для земных царей, – нравственная сила, с которой должны сообразовываться все их действия. В частности, привлечение богов к участию в событиях человеческой жизни укрепляло греческий народ в той благотворной мысли, что поступки человека всегда находятся под божественным контролем, и что благоговейное исполнение высшей воли есть необходимое условие человеческого совершенства и благоденствия как в этом мире, так и в загробном.

(Продолжение следует).

30 января во Владимирском Епархиальном Доме торжественно открыто Законоучительское Братство в Москве, устав которого, выработанный особой комиссией, организованной бывшим в сентябре законоучительским съездом, 30 декабря утверждён Владыкой Митрополитом.

Нельзя не приветствовать этого благого начинания, и нельзя не пожелать так важного для успешной его деятельности, сочувственного отношения к нему общества и духовенства, потому что задачи этой деятельности существенно нужны в настоящее именно время.

Ни для кого не тайна, что положение религиозно-нравственного образования нашего юношества, главная нить которого, конечно, должна быть в руках именно законоучителей, в последнее время ухудшилось не только в смысле действенного влияния его на религиозно-нравственную и вообще духовную жизнь нашей молодёжи, а и в самой постановке его в школе, о чём непререкаемо свидетельствуют бывшие прошедшим летом во всех губернских городах России законоучительские съезды. Много причин этого печального явления и внешних, устранить которые вне власти и силы самих о.о. законоучителей, каковы, например: отсутствие храмов во многих учебных заведениях, затрудняющее пастырско-церковное воздействие законоучителей на своих питомцев, и исправное исполнение последними своих церковных обязанностей, отклонение о.о. законоучителей от участия в дисциплинарно-воспитательном надзоре за воспитанниками, который сосредоточивается в руках школьной инспекции и классного наставничества, ограниченное число уроков по Закону Божию, особенно в старших классах и т. п. Но есть недочёты законоучительского дела, если не устранение, то ослабление которых может и должно быть признано доступным самим о.о. законоучителям, но только опять не каждым из них в отдельности, а общими и дружными усилиями, если не всех, то, по крайней мере, большинства. Если вообще справедливо, что в единении – сила, то в духовном делании законоучителей тем более: уже один взаимный обмен мыслями законоучителей в братском собрании как много может помочь делу в смысле взаимной поддержки, помощи и одобрения, особенно для молодых и малоопытных! Кроме того есть не мало и таких вопросов, практически благоплодное решение которых возможно только общими силами; напр., как ни важна, как ни неотложно-потребна борьба с разного рода антихристианскими и антицерковными учениями и явлениями, неотразимо и пагубно действующими на детей, особенно в старшем юношеском возрасте, борьба с этими учениями и явлениями для каждого законоучителя в отдельности прямо непосильна. Для обстоятельного и тогда только убедительного опровержения таких учений, как, напр., дарвинизм, социализм и т. п., на классных уроках, на которых едва успевается прохождение курса, положенного по программе, совсем нет времени; да и нельзя требовать, чтобы каждый из-законоучителей был на высоте своего положения для такого дела во всех случаях. Для этого нужно знакомство не с одними учебниками, а и их в последнее время выходить очень много, а и с научной богословской литературой, хотя бы периодической; а многие ли из о.о. законоучителей в состоянии и многие ли школы захотят приобретать все такого содержания книги? Ещё труднее это в отношении, напр., картин религиозно-церковных предметов. Одним из существенных и действенных средств воспитания, религиозно-нравственного воспитания в духе православной церкви, несомненно, служат разного рода паломничества и вообще обозрение святынь православной церкви, и это средство особенно приложимо к Москве и её окрестностям; но и это дело сподручнее делать не каждому законоучителю в отдельности, а сообща, соединёнными силами.

Словом, законоучительского дела, существенно важного, каждому законоучителю в отдельности непосильного и в то же время вполне доступного для собрания законоучителей, очень много, и вот почему нельзя не приветствовать открытия Законоучительского Братства в Москве, бывшего 30 января.

Но для того, чтобы дело это было благоуспешно и благоплодно, оно требует дружного и усердного отношения к делу прежде всего самих законоучителей, чтобы не было между ними ни распрей, ни соперничества, ни равнодушие, ни взаимной отчуждённости; иначе дело может погибнуть в самом начале. Нужно далее, чтобы открываемое Братство нашло себе сочувствие и содействие и со стороны внешнего по отношению к нему православного общества и особенно учителей и родителей; равнодушное и тем более несочувственное отношение тех и других к деятельности Братства может парализовать самые благие начинания братчиков. Это последнее единение – это общение с о.о. законоучителями внешнего общества, и особенно учителей и родителей, нарочито отмечаемое и в уставе Братства, мы считаем особенно важным в нравственно и религиозно воспитательном отношении в виду обилия препятствий этому делу воспитания именно с внешней – независимой от с.о. законоучителей стороны – со стороны улицы и нередко самой семьи. Нужно, наконец, чтобы на стороне Братства были и власть имущие, особенно духовные.

Всё это, конечно, истины самоочевидные; но, высказывая их, мы имеем в виду саму жизнь, которая горьким опытом говорит иногда о другом. В этом смысле не лишено, может быть, интереса и значения сказать нечто из истории этого Братства, которое, едва начинаясь, имеет за собой уже более чем двадцатилетию давность. Как это ни странно, а это так.

Вот уже больше двадцати лет прошло с тех пор, как об открытии этого Братства подано было прошение преосвященному Александру, епископу Дмитровскому, за болезнью митрополита Леонтия, управлявшему тогда московской митрополией. Это было в феврале 1893 г.

Преосвященный Александр († в 1898 г. еп. Калужским), прежде сам бывший более 10 лет законоучителем (в Нижнем Новгороде) и составивший несколько руководств и пособий по Закону Божию, с полным вниманием и отеческой любовью отнёсся к делу; для практической разработки вопроса составлена была комиссия под председательством (ныне уже покойного) пр. Гр. П. Смирнова-Платонова из нескольких московских законоучителей; выработанный ею проект устава Братства вместе с прошением о разрешении открыть проектированное Братство преосвященным Александром был представлен в Св. Синод. Члены Синода с полным сочувствием отнеслись к задуманному делу и мы были преисполнены самыми радужными ожиданиями; к сожалению, не то вышло на деле.

30 июля скончался митрополит Леонтий, и в августе на его место митрополитом Московским назначен был архиепископ Сергий. Так как предполагавшееся к разрешению Братство должно было состоять в ведении вновь назначенного митрополита, то Св. Синодом дело о нашем Братстве прежде его утверждения и было передано на рассмотрение нового митрополита, который и положил на него своё veto.

К счастью, идея законоучительского Братства вообще не умерла от этого запрета. Благодаря известиям духовной периодической печати того времени, идея эта возбудила общественное внимание не одного духовного законоучительского мира, а и светского общества и в других даже отдалённых от Москвы епархиях; в Москве же, в 1895 году в основанном тогда при Московском университете «Педагогическом Обществе» открыто было «Отделение по вопросам религиозно-нравственного образования и воспитания», и во главе его стал бывший тогда профессором богословия в университете о. прот. Н.А. Елеонский. Правда, в 1905 году, вследствие проникших в педагогическое общество политических тенденций, Отделение прекратило своё существование; но оно трудами своими всё-таки доказало жизненность идеи Братства и принесло немалую пользу делу законоучительства. Из многого сделанного укажу хотя бы на то, что в этом Отделении положено было начало существенно важному, главным образом, в деле преподавания учения о богослужении музею, в котором собраны были разного рода рисунки духовного содержания, списки с икон, храмов, монастырей и даже предметы церковной утвари и т. п. Главное же достоинство этого Отделения было то, что в нём принимали посильное участие не одни о.о. законоучители, а некоторые и из светских лиц, готовые в деле религиозно-нравственного образования и воспитания юношества идти рука об руку с о.о. законоучителями.

Почти одновременно с открытием названного «Отделения» новый митрополит Московский Высокопреосвященный Владимир, на первых порах особенно горячо ревновавший о возрождении уже тогда замиравшего «Общества Любителей Духовного Просвещения», предложил некоторым членам этого Общества восстановить проектированное Братство при Обществе, как один из отделов его. Отдел этот и был тогда же образован при Обществе. К сожалению, с течением времени деятельность его стала заметно ослабевать и замирать; очень может статься, что причиной этого служит то, что отдел, входя в состав Общества, имеющего более широкие задачи, не имеет благоприятных для своей деятельности условий, главнее же того, вероятно, вследствие замкнутости отдела и разобщённости его от внешнего общества, духовенство не встречало поддержки своим начинаниям со стороны этого общества в борьбе, напр., с улицей.

Вот почему и можно только с радостью приветствовать открытие возродившегося Законоучительского Братства, как самостоятельного учреждения и от всей души пожелать предстоящей ему деятельности лучшей против прежнего участи и более единодушной и плодотворной работы.

(Нужда татар в русской грамоте)

Когда я года четыре тому назад поступил на службу в X-ский уезд, С-ой губ., то первоначально был назначен в городскую церковно-приходскую одноклассную школу, расположенную вблизи окраины городка, населённой беднейшим людом, а поэтому в моей школе училась самая отборная беднота, ещё более неприкрытая и жалкая, чем таковая же в сёлах.

Половина населения окраины состоит из татар, которые, имея свою татарскую школу, всё же посылают детей в русскую и даже в церковную школу.

Я был удивлён большим процентом татарских детей в русской школе: из 40 учеников моего отделения 10–12 было татарчат¹²¹. В своё время я не обратил большого внимания на это явление, считая его случайным и местным.

По некоторым причинам я пробыл в этой школе всего лишь полмесяца, а поэтому не могу ничего сказать о дальнейшем обучении этих татарчат.

Скажу лишь, что они произвели на меня самое благоприятное впечатление.

Все они почти имели возраст более приёмного и как более взрослые отличались хорошими успехами, обладая, к тому же, природными способностями; как «чужаки» в школе, они держали себя очень скромно и никогда не являлись обидчиками и зачинщиками в детских ссорах, хотя и их русские сотоварищи, нужно им отдать справедливость, не давали своим поведением относительно магометан поводов к «племенным» раздорам; от русских татарчата как-то сторонились и очень близко, по-моему, так и не должны бы сойтись: в классе сидели отдельно и на переменах не играли даже и между собой, – впоследствии эта отчуждённость, конечно, сравнялась, но в первое-то время их было и жалко; на уроках татарчата отличались вниманием и усердием (это, кажется, отличительные черты инородцев-учеников, подмеченные мной и в иных школах – второклассной и церковно-учительской).

Ученики-магометане освобождались от уроков Закона Божия и от присутствия на общей утренней молитве, во время которых выходили в коридор или на двор; на кратких же молитвах пред каждым уроком они почтительно вставали и имели серьёзный вид взрослых иноверцев, уважающих чужую религию.

Нужно заметить, что упоминаемые татарчата были детьми самых лучших магометан, понимающих практическую пользу русской грамоты, а поэтому благоповедение юных мусульман объяснялось, конечно, и влиянием родителей и домашних.

Через год судьба опять возвратила меня в этот же уезд, в другую (второклассную) школу, вёрстах в 45–50 от упомянутого городка.

В X-ском уезде около трети населения составляют татары и др. инородцы – мордва (арзя) и чуваши, причём – татары значительно преобладают, а поэтому и в уезде я столкнулся опять с тем же явлением – стремлением татар в русскую школу (об остальных инородцах – мордве и чувашах, разумеется, не говорю, потому что для них широко открыты миссионерские церковные школы уезда).

Бывало, приходит во второклассную школу татарин и спрашивает – можно ли отдать в эту школу малайку (мальчика). Объясняешь ему, что, пожалуй, можно, разумея образцовую школу, и отсылаешь к о. заведующему, к «русскому мулле», как называли его по своему татары.

Но по причине особенности своих задач и целей второклассная школа не могла приютить у себя иноверцев, и поэтому татарам-просителям отказывали, советуя отдавать детей в другие одноклассные школы.

Мои товарищи учителя, случайные и недолговременные гости в уезде, объясняли визиты татар в русскую школу простым любопытством последних, но, как оказалось, причины интереса лежали гораздо глубже, нежели простое и праздное любопытство.

При более близком знакомстве я убедился, что интерес татар к русской школе не редкость, что татар, желающих обучить детей русской грамоте, весьма много.

Встречаясь с учителями из разных уголков уезда, из их рассказов я узнал, что очень часто учителя в сёлах или со смешанным населением или лежащих поблизости к татарам имеют каждую зиму учеников из татар.

Иные учителя обучают татар в классе вместе с русскими школьниками, другие отдельно, после обеда.

Обе стороны – и ученики и учителя извлекают свою пользу. Захолустный учитель начальной школы или школы грамоты, тем более – семейный, не настолько богат и сыт, чтоб отказаться от сподручного стороннего заработка, который даёт ему хотя и небольшой плюс к учительскому жалованию. Нечего и говорить, что «платные» ученики для учителя – находка.

Размер и вид платы в разных местах бывает различен. Некоторые татары вознаграждают учителя за его труды «натурой»: пшено, мука, крупа, картофель; бесплатные услуги, как-то, – поездка в город, привоз дров из лесу и т. п.; подарок к празднику – гусь или пара уток к Рождеству, воз корму для коровы и т. д. Иные платят деньгами, рубля 1½–2, не то и более в месяц, в зависимости от уговора и состоятельности татарина. Зажиточные, а также мусульманское духовенство – муллы и аза́нчи платят дороже и охотнее.

Часто, если в своём селе нет русского учителя, отдают детей в соседнее, помещая татарчат на квартиру к русскому крестьянину со своим хлебом и провизией.

Наравне с учителями церковных школ, не отказываются от обучения татарских детей и земств учителя, более обеспеченные в материальном отношении.

Кроме обучения по зимам, более состоятельные татары отдают детей в обучение по соседним сёлам и летом, в свободные, междурабочие промежутки. По летам с большим удобством занимаются обучением татарских детей земств учителя, которые, являясь хозяевами школьного здания, отдают свободную его часть под квартиру ученикам-татарам; был бы кров, а питаются кое-чем. Пишущему эти строки одним летом пришлось близко наблюдать такое татарское общежитие в шесть человек, из коих двое имели от 18 до 20-ти лет; один малолетка готовился для поступления в русскую гимназию.

С уверенностью можно сказать, что кроме учителей татар обучают грамоте и вообще лица, знающие русский язык – русские жители в татарских сёлах или те же грамотные по-русски татары, чего мне наблюдать и проверить, к сожалению, не приходилось, но что тем более возможно, так как такие учителя – не профессионалы являются более дешёвыми и подходящими, если они живут под рукой.

Последнее вполне достоверное предположение ещё более увеличивает значение и размеры описываемого явления.

Пока я описывал всё же ещё случайные, мелкие факты, хотя и повторяющиеся часто. Но у меня есть под руками и довольно крупный факт, показывающий, что при более благоприятных условиях число татар, желающих обучаться русской грамоте, может возрасти весьма и весьма значительно.

Я знал одного учителя церковной школы, который имея жену и пару подрастающих детей, получал всего только 15 руб. в месяц. Происходя из безземельных крестьян, он на родине надела не имел, да если бы и имел, то за дальностью расстояния не мог бы лично пользоваться им, кроме разве малоприбыльной отдачи земли в аренду. При школе нет даже огорода для учителя, а двор для домашнего хозяйства вообще-то является большой редкостью. Село хоть и очень большое, но глухое и чёрное: предложить свои «интеллигентные» услуги за плату совершенно некому. Знает учитель переплётное ремесло, но только как любитель, а переплётчику-любителю в настоящее время с повсеместным развитием типографий переплётных даже в маленьких городах, с дешевизной, чистотой и прочностью работы последних, конкурировать стало трудно, почти невозможно: машина и здесь, в глуши, побивает кустаря.

Таким образом, летом учитель оказывался совершенно без дела, с охотой потрудиться при невозможности отыскать подходящее занятие.

Изворотливый учитель нашёлся, превратившись на лето из русского учителя в татарского и довольно оригинальным образом. Хоть и обидно будет немного для учителя, а поневоле скажешь пословицей, что «голь на выдумки хитра» (правдив до обиды, до жестокости подчас русский народ в своих пословицах).

Учитель не ждал, когда «Магомет пойдёт к горе, а сам шёл навстречу Магомету».

Весной, окончив свои дела по школе и проведя экзамен, выждав, пока пройдут горячие весенние работы, учитель – теперь свободный как птица – отправлялся в какое-либо большое центральное татарское село уезда, останавливался в татарской хате и объявлял, чтобы приходили желающие обучаться русской грамоте.

Через два-три дня у него сформировывалась целая правильная школа человек до 25–30-ти. (Пользовались удобным случаем и татары соседних сёл).

Ранее этот учитель служил в селе со смешанным русско-татарским населением и знал говорить кое-что по-татарски, что значительно помогало работе.

Занятия проходили иногда в избе, нарочито для этого снимаемой, когда и на воле; мебель была, конечно, сборная, случайная и разнообразная.

Буквари учитель приносил с собой: брал из школы те, что отслужили свой век и не могли быть употребляемыми в настоящей школе, а здесь-то сходили; татары побогаче приобретали свои буквари, покупая их у того же запасливого учителя, приносившего с собой десяток или два новых для продажи.

Обучал учитель сравнительно дёшево: брал по 2 р. с ученика в месяц, – с кого деньгами, с кого натурой.

Обучались в течение лета от 1½ до 2 месяцев. Венцом такого обучения считалось, конечно, то вожделенное время, когда оканчивался алфавит и ученики научались относительно порядочно читать и писать.

Принимая во внимание, что описываемая импровизированная школа представляет одно отделение и что усердия к занятиям, пожалуй, с обеих сторон больше, то – при условии напряжённости работы и большого количества времени – она достигала почти таких результатов, что и обычная школа в первую половину года и даже более, потому что здесь нет уроков Закона Божия, пения, чистописания; уроки счисления (методического) тоже отсутствуют. Большего татарам не нужно, да это и обошлось бы дороже.

Это подведён итог обучения. А денежный итог – у учителя за 1½–2 месяца 70–90 рублей в кармане. Это поистине великие деньги для человека с 180-ти рублёвым годовым окладом. Из 70–90 руб. только отдать 3 руб. за квартиру да пищевое содержание обойдётся рублей 10–12 за всё время.

Это – отхожий учительский промысел.

Но, насколько мне известно, до такой оригинальной предприимчивости додумался только один упомянутый учитель; да и он занимался этим делом лета 3–4. Неизвестно, какие причины помешали его подобной деятельности: быть может, косо посмотрело начальство и просто запретило.

Остальные учителя занимаются обучением татарских детей в небольшом вышеуказанном размере.

Интересно рассмотреть причины и побуждения, которые заставляют татар интересоваться русской грамотой и изучать её, несмотря на различные к тому неудобства и препятствия.

Причин много, но все они сводятся к одной главной: необходимость заставляет приспособляться к жизненным условиям.

Спрос на грамотных в настоящее время повсеместно очень большой; даже профессии, где грамотность как будто совсем и не нужна, заполняются предпочтительно грамотными.

Недостаток работы дома, по причине быстрого прироста населения, заставляет жителей идти на сторону, преимущественно в города. Много татар Х-ского уезда уходит на работу в города с мусульманским населением, каковы – Самара, Казань, Оренбург, Ташкент, Андижан и т. п.; здесь они поступают, обычно, в разные торгово-промышленные заведения, содержатели коих единоверцы-татары: бакалейные, мелочные, овощные, москательные, фруктовые лавки; салотопенные, кожевенные, мыловаренные, поташные заводы; чайные, гостиницы, трактиры, скотобойни и т. д. А здесь на лучшие места с более лёгкой работой и хорошей платой, более желательны грамотные по-русски, ибо покупателями и посредниками торговли является русское население.

Многие татары уезда занимаются торговлей разного рода на местах, а мелкому торговцу-татарину в сношениях с крупным оптовиком-русским необходимо знать русский язык.

Аренда земли у русского арендатора, покупка её у Крестьянского банка и т. п. частные и общественные нужды; сношения с различными учреждениями; даже простая посылка письма по русской почте с русским адресом – всё, от большого до пустяка, вынуждает татар встречаться с русским господствующим языком.

Не с каждым же пустяком обращаться к русскому? А иные «пособники» из русских, вроде писаря, за совет и указание и оберут, как следует.

То же самое в солдатской службе. Грамотный скорей пробьёт себе дорогу, меньше вытерпит мытарств и нелёгкой муштровки, а порядочный грамотей на службе устраивается даже с некоторыми удобствами, освобождаясь, напр., от трудной строевой службы.

Отбыв солдатчину, грамотный весьма легко устраивается, напр., на полицейскую службу – стражником, урядником, околоточным, а в Х-ом уезде даже помощник исправника до последнего времени (1911 г.) был татарин, чем не без основания гордились его единоплеменники.

А честолюбивый и зажиточный татарин разве не мечтает, что его сын может быть членом управы, гласным, членом землеустроительной комиссии, волостным старшиной и т. п. почётным лицом волости или даже уезда? При большом количестве татарского населения это вполне возможно, но все эти блага мыслимы при условии, если татарин будет знать русскую грамоту.

Словом, татары, не представляющие отдельного государства в государстве (к счастью, они об этом и не помышляют), имеющие одни и те же интересы с своими русскими соседями, вынуждаются силою обстоятельств, самой жизнью знакомиться с господствующим языком страны, чтоб защищать свои интересы и отстаивать своё правовое положение.

Это ещё не всё. Кроме внешних причин, заставляющих татар учить русский язык, есть побудительная к этому причина, лежащая в самом мусульманстве, хотя и она обусловливается всё той же главной причиной.

В последнее время с мусульман, держащих экзамен на звание муллы, требуют знание русской грамоты – умения читать (с пересказом) русскую книгу и писать незамысловатые предложения.

Это распоряжение в мусульманском мире объясняется, конечно, назревшим сознанием (по крайней мере, у руководителей народности) необходимости для мусульманского духовенства знание русской грамоты, потому что муллы, являясь представителями татарских общин и как бы интеллигенцией мусульманства, по своему положению часто приходят в близкое соприкосновение с представителями гражданской и военной русской власти, с различными казёнными и местными учреждениями по вопросам и нуждам своих общин.

У татар же, при большом количестве общин (вроде наших православных приходов, только с меньшей численностью душ), много и духовенства, а потому и ещё больше кандидатов на должность мулл. Каждый «правоверный» лелеет заманчивую мечту видеть своего сына носителем белоснежной чалмы (головное украшение муллы и «хаджи») и старается, кроме необходимого обучения своему вероучению и родному языку, дать ему знание и русской грамоты, раз это обязательно требуется при экзамене на звание муллы.

Это последнее обстоятельство ещё в бо́льшей степени усугубляет стремление татар к чужому для них русскому свету – к знакомству с русской грамотой и русской книгой.

Описанного интересного явления я коснулся не потому, что оно имеет какое-либо крупное значение и от него можно ожидать «великих» следствий, а лишь в виду того, что оно имеет некоторую связь с русской школой и русским учителем.

От простого знакомства татар с русской грамотой до полной их ассимиляции с русским населением, конечно, неизмеримо далеко, особенно при строгой религиозной и бытовой обособленности мусульманства, но всё же проникновение государственного языка и грамоты в мусульманскую среду намного сблизит эти две народности, живущие под покровительством одной общей Верховной Власти и охраной одних законов, умерит между ними племенной антагонизм, который мешает им выполнять, как следует, общие гражданские обязанности.

Характерно, что это частичное, в одну сторону, «обрусение» началось по почину самих мусульман. Приятно сознавать, что мост, имеющий соединить две народности, начат и ведётся умелыми руками – при участии русского учителя.

Оренбург

Территория Уральской области по левую сторону реки Урала, занимающая площадь приблизительно в 23.160.832 десятины земли, называется Киргизской в отличие от Казачьей, находящейся по правую сторону реки Урала. Земля эта называется Киргизской и потому ещё, что, будучи Государственной собственностью, находится во временном пользовании киргиз.

Киргизы Уральской области принадлежат к племени, так называемому, – «киргиз-кайсаков» или, правильнее – «кизык киргизов», которое занимает, между прочим, степи в Астраханской губернии и в областях: Тургайской, Акмолинской, Сыр-Дарьинской, Семиреченской, Семипалатинской, Самаркандской и Забайкальской. Киргиз-кайсацкое племя, в свою очередь, разделяется на несколько родов – руу, таковы по роду киргизы в Уральской области: адаевцы, табынцы и др. По переписи 1897 года, в Уральской области насчитывалось киргиз до 478.695 душ обоего пола, а в настоящее время цифра эта должна приблизительно увеличиться до миллиона душ обоего пола. Рост этой цифры увеличился, вернее всего, не на счёт большего % рождаемости, чем % смертности киргизского населения, а на счёт проникших в массе в киргизскую среду татар и совместно живущих с ними, в качестве торгашей, ремесленников и рабочих, так как сами киргизы, благодаря неправильному образу жизни и плохому питанию, склонны к вырождению. Проникшие в киргизские степи татары усиленно навязывают киргизам мусульманство, сами же по себе киргизы мало склонны к этой религии, и она с большим для татар трудом прививается к ним. Киргизы и в настоящее время, хотя и принадлежат к мусульманам суннитского исповедания и хангиритского законоположения, т. е. у них дела религиозного характера решаются по преимуществу по законоведению Абу-Хинифы Нумана бен Сабита, жившего в 699 по 767 год от Р.X., но во многом в своих религиозных воззрениях проявляют себя полуязычниками – шаманами.

Заметно, что ислам пустил более глубокие корни у киргиз там, где среди киргиз проживает немало татар или сартов. Здесь, в киргизском ауле, состоящем из нескольких киргизских землянок – кыстау (зимовка, зимнее жилище), обязательно имеется мечеть или, в крайнем случае, молитвенный дом, но непременно с минаретом для азанчи, чтобы последним несколько раз в сутки окрестность оглашалась призывом правоверных к мусульманской молитве. Здесь же, в той же киргизской землянке можно увидеть на стенах и отрывной календарь с арабским численником и с изречениями из Корана, и немало картин с изображением мечетей и особого типа турецких кораблей, идущих по морю с хаджиями, мусульманскими паломниками к мусульманским святыням.

У киргиз же, отдалённых от влияния татар и сартов, сохраняются до сих пор остатки прежней их религии, шаманства. К наиболее крупным остаткам относится почитание знахарей, называемых баксами. Баксы, главным образом, сохранились у киргиз, постоянно кочующих, т. е. в течение целого года переходящих с места на место, например, в Уральской области: у адаевцев и табынцев.

Баксы играют у киргиз ту же роль, как и шаманы у восточно-сибирских племён. Далее, из шаманства остался обычай зажигания светильников вокруг кибиточного огня, потом гадания на жжёной бараньей лопатке и встречи первого грома постукиванием углов кибитки (летнее кочевое жилище) по течению солнца. С проникновением в религиозную жизнь киргиз мусульманства слова и фразы, сопровождающие то или другое из указанных действий, приправляются именами Мухаммеда.

Обряды при наречены имени, обрезании, женитьбе и погребении – все справляются у киргиз по мусульманскому положению, но дела, касающаяся развода (талака), по адашу – обычному праву.

Много существует у киргиз заговоров, молитв, поверий и легенд, который проникли к ним вместе с исламом; но уже считаются неприемлемыми строгими мусульманами, как не согласные и противные, будто бы, древнему, наиболее чистому исламу. Так, киргизы верят в духов гор, вод, степей, жилищ и огня и спасаются от них разными нашёптываниями. Самая употребительная мусульманская молитва при изгнании духов, которой пользуются киргизы, – это изречение Корана: аузю биляги мина шайтани раджим биемилляги рахмани рахими.., т. е. прибегаю к Богу за помощью от диавола, побиваемого камнями во имя Бога Милостивого и Милосердого... Изречение это, в виде печатного листка, приклеивается, обыкновенно, в домах над косяками дверей. Таблиц с разными душеспасительными заговорами и молитвами особенно много печатается в казанских литографиях. Здесь же, в Казани киргизы получают и бо́льшую часть своих религиозных книг и книг литературных, писанных по-арабски и по-татарски.

Письменность у киргиз только татарская, а самостоятельной киргизской нет. Так, например, по-татарски можно найти у киргиз биографии ветхозаветных патриархов, пророков, судей и царей, начиная с Адама и кончая Иисусом Христом (Иса или Айса), биографии Мухаммеда, его родни и его сподвижников и пр. Киргизам известно также сказание о 7 ефесских отроках (асха-буль-кахер). По влиянию Корана и его комментариев киргизы признают, подобно другим мусульманам, в числе святых и Александра Великого (Искандэр Зуль Карнейн, Александр Двуропе), который вместе с пророком Ильёй (Кыдыр) ходил искать источник живой воды, т. е. воды бессмертия. По поверию киргиз, имя пророка Ильи (Кыдыра) спасает человека от опасностей, имя Соломона (Сулеймана) – от злых духов, семь ефесских отроков спасают от врагов, кредиторов, огня и воды, хлеб – от саранчи, имя Ноя (Нуха) спасает от потопления, имя Иисуса спасает людей от злых духов, а Иосифа (Юсуфа) – от последствия дурных снов.

Подобно татарам, киргизы прибегают к заступничеству скрытых от чужого взора амулетов, которые носят в кушаках, за пазухой, в волосах (женщины), подмышками, а также держат в щелях и углах своих жилищ. Киргизы, сделавшись мусульманами, стали считать Коран поучительной для себя книгой, а также и шариат Имани-мусульманский катехизис, в котором изложены главные обязанности мусульман в отношении религии. Коран употребляется киргизами и для гадания. Но в этом случае у киргиз осталось много видов гаданий и от прежней религии, шаманства. Так, кроме гадания на бараньей лопатке, существует гадание по цвету пламени, в которое бросается сало, по звёздам, по экскременту овец и по камешкам. Молитвы, омовения и посты у киргиз соблюдаются по правилам ислама. Причём, как и другие мусульмане, киргизы допускают для себя в этом отношении разные льготы, например: 5 положенных в сутки молитв можно читать и порознь, и вместе, когда порознь не удаётся; если воды под руками нет, или если она дорога, например, в пустыне, то вместо воды можно употреблять песок. От молитв, омовений и постов можно откупаться пшеницей или другим хлебом, например, молитва стоит 4¼ ф. пшеницы по толкованию мусульманской книги «Джамиур-румуз» – (собрание намёков).

В общественной и семейной жизни киргизы живут патриархальной жизнью. Мелкие судные дела решаются у них большей частью по адату – своду обычаев. К Государственному закону в этих случаях они прибегают редко и большей частью тогда, когда одно из пострадавших в деле лиц не киргиз, а из другого племени. К адату, – обычному праву, киргизы прибегают, например, в делах, касающихся владения, отчуждения, раздела имущества и, как было упомянуто выше, и при разводе. Характерен в этом случае киргизский самосуд, когда развод не состоялся за неудачным похищением замужней женщины. Похищение замужних женщин у киргиз – явление обычное. Когда похититель и выкраденная женщина найдены, их наказывают 80-тью ударами нагайкой и кроме того – дарбазола асада, т. е. виновника в похищении чужой жены вешают на верёвку, которую перекидывают через перекладину между двумя столбами так, чтобы он не мог некоторое время совсем затянуться. И похититель висит до тех пор, пока не заметят, что он близок к смерти, только тогда его, полумёртвого, снимают с верёвки.

В делах, которые решаются у киргиз по адату – обычному праву, главную роль играют бии, т. е. народные судьи. В бии избираются, обыкновенно, родовые старшины. Разводный лист (томак) выдаётся у киргиз только после решения развода биями. При этом томак выдаётся, при условии, если похитивший чужую жену согласится уплатить пострадавшему калым (приданое) и возместить все свадебные издержки. В противном случае томак не выдаётся, и женщина, не получившая томака считается развратной, а дом, где она будет проживать незаконно с другим мужем, называется арам, нечистое место.

Нередко у киргиз решаются дела и самосудом, проявляющимся в форме баралиты, т. е. грабежа скота и родовой мести. Причём бывает иногда так, что за убийство одного человека целый род возникает на другой и мстит до тех пор, пока не нанесёт тяжких бедствий противнику. При решении дел религиозных и мелких житейских киргизы пользуются кроме большого законоведения (фикх акбир) упомянутого Абу-Ханифы, называемого, обычно, Имам Азам, т. е. великий Имам, – сочинениями: Гадая (руководство), Джамиур-румуз (собрание намёков) и другими, писанными на арабском языке. Ввиду трудности понимания и толкования арабского языка при таких делах выигрывает у киргиз та сторона, где яснее истолковывается соответствующее делу место.

Киргизы – большие охотники учиться. Учатся они в мусульманских школах: мектебе и медресе, где преподаётся им, главным образом, ислам по хефтьеку (т. е. 1/7 Корана), шариату Имани – мусульманскому катехизису и другим книгам.

Редко киргизы Уральской области отправляются для продолжения своего мусульманского образования в высшие медресе Стамбула (Константинополя), Каира, Бухары и другие, а чаще всего в медресе, что в Карала-кинском (Сиидском) посаде Оренбургского уезда. Однако менее желания у киргиз учиться в мусульманских школах, чем в русских, когда киргизы не находятся под влиянием татар и сартов за отсутствием последних в киргизских аулах, из таких аулов киргизы с особой охотой отдают своих детей в русские школы.

Посему, с разрешения правительства, в киргизах существует немало школ русских, находящихся в ведении М.Н.П., в которых преподаются те же предметы, что и в начальных школах среди русских: одноклассных и двухклассных.

В некоторых таких школах допущены и мусульманские муллы для преподавания в них мусульманского вероучения... В настоящее время киргизы мало, стесняются отдавать своих детей и в школы церковно-приходские, так что в Уральской области в двухклассном миссионерском училище на Чиликском базаре ежегодно обучается до 30 киргизских мальчиков.

Что характерно в этом случае, так это то, что киргиз, например, отдалённого от Чилика Гурьевского уезда отдаёт своего сына в названное училище всецело на попечение заведующего миссионерским училищем священника на всё учебное время в году и говорит при этом, что он поручает ему своего сына с тем, чтобы священник заменил ему родного отца, научив его сына всему хорошему. В то же время в Чилике бывают случаи и крещения киргиз.

Такие школы, действительно, скорее могут перевоспитать киргиз в русско-христианском духе, так как эти школы ограждены, по крайней мере, в своих стенах от татарской опеки над киргизами, ибо поручены постоянной бдительности и надзору за ходом учебно-воспитательного дела в них, кроме учителей, заведующему школой священнику-миссионеру. Но их, таких школ, за ограниченностью миссионерских средств, весьма мало среди киргиз, так что в Уральской области всего одно училище на Чиликском базаре.

Немало среди киргиз и в Уральской области упомянутых выше русских школ М.Н.П.: одноклассных и двухклассных. И за этими школами надо признать большую заслугу в том, что в них киргизские дети научаются читать и писать по-русски и объясняться с русскими, хотя бы на ломаном русском языке.

Татары и сарты, проникающие в самые отдалённые и глухие уголки киргизской степи в качестве весьма невыгодных для киргиз сначала молочных торгашей, а потом скоро зажиточных торговцев, по своей привычке сбывать среди киргиз гнилую и ничтожную вещь втридорога, зорко следят за обрусением киргиз в русских школах, стараются всеми мерами враждебно настроить киргиз как против русских школ, так и вообще против русских, и убедительно внушают киргизам поступать в русские школы лишь при том условии, если допущен будет в школу мусульманский мулла; а этот последней старается поставить в школе дело так, что многие киргизские мальчики показно и механически изучают в школах русский язык и другие предметы, большую же часть времени и всё внимание своё уделяют изучению мусульманского вероучения. Так, за уроком русского языка или арифметики часто можно найти у ученика-киргиза за партой мусульманскую книгу: Хефтьек, Шартат, Имани и др.

Благодаря постоянной и усиленной деятельности среди киргиз мусульманских мулл, большинство которых из татар, Хаджиев, Имамов и Хазретов, мусульманство среди киргиз Уральской области, по крайней мере – наружно крепнет.

Мечети в области далеко превышают числом своим православные храмы. Как капля в мусульманском море существуют в области на всю киргизскую степь один миссионерский стан с одним заведующим этим станом миссионером-священником.

Но, вот, – когда и в киргизские степи Уральской области двинулась могучая волна переселенцев, татары и сарты стали вести свою мусульманскую пропаганду среди киргиз не с прежним рвением и охотой, ибо надежда их на то, что путём омусульманивания киргиз они завладеют со временем и их благосостоянием и даже земельными угодьями, не оправдывается. Да и сами киргизы, прежде вялые, как бы не способные к труду или какой-либо деятельности, лениво и беспечно проводившие долгие летние дни в своих кочёвках и на открытом воздухе, выслушивая, от нечего делать, подле своих кибиток рассказы татарских проповедников ислама о прелестях мусульманского вероучения и нравоучения, теперь проснулись и оживились. Теперь стало мало заметно праздношатающихся из них по обширной киргизской степи на скакунах и двугорбых верблюдах, лениво распевающих длинные, монотонные и заунывные киргизские песни и развозящих по степи разные новости. Вместо этого и они, по примеру переселенцев, как видно, занялись возделыванием земли, сенокошением, не оставляя в то же время и своего любимая занятия – скотоводства, только прилагая больше усердия и забот к разводу и улучшению породы и доброкачественности своего скота. А посему, как заметно, мало остаётся у киргиз свободного времени выслушивать от татарских проповедников рассказы о книге – «Ляухуль-Махфуз» (небесная скрижаль) и о том, что всякая продаваемая татарином книга есть часть этой книги. Мало, очевидно, стали интересовать киргиз и легендарные рассказы татар из мусульманской книги – «Хисса-Зархум», в которой повествуется, между прочим, о воинственном подвиге Алия, зятя Мухаммеда, с Джанабелем из стана кяфиров (русских). В этом выдуманном мусульманском рассказе внушается киргизам та мысль, что мусульманам при столкновении с русскими помогает взять перевес сам Бог – Алла.

Известно, что война России с Турцией в 1877 году вызвана была бесчеловечным преследованием православных славянских народов турками-магометанами на Балканском полуострове. Последствием этой войны было, между прочим, освобождение Болгарии, дарование некоторых прав христианам турецким к более лучшей жизни, присоединение Бессарабии, Батумской и Карсской областей по мирному трактату, заключённому недалеко от Константинополя, в Сан-Стефано, и подтверждённому на конгрессе в Берлине.

В то время, когда шла в 1877 году освободительная война, Миссионерское Противомусульманское отделение Казанской Духовной Академии выпустило в свет два основательных печатных труда, по содержанию подходивших к обстоятельствам того времени:

1) «Мухаммеданское учение о войне с неверными, (Джигад)» и

2) «Мировоззрение мухаммеданства и отношение его к христианству», каковые труды, по рассмотрении профессором Академии протоиереем Евфимием Маловым, помещены в 1877 же году в «Миссионерском Противомусульманском Сборнике», выпуске XIV-м, издаваемом при той же Академии. Названный Сборник продаётся отдельной книгой и представляет своим содержанием большой интерес. В настоящее время, когда воспоминания об освобождении православных христиан на Балканах от гнёта магометанской Турции по поводу 25-летнего юбилея ещё не преданы забвению, мы считаем более уместным посвятить несколько строк к изложению тех главных требований ислама, по которым положение славян в Турции было невыносимым, не говоря уже о том, что изложение этих требований ислама по первоисточникам магометанских законов (шариата) имеет, вообще, научный интерес. Условия жизни иноверных подданных в мусульманских царствах, не исключая и христиан, определяются многими постановлениями магометанского права, но из них особенное внимание обращают на себя двадцать статей постановления Халифа Омара, каковые статьи мы излагаем здесь из вышеназванного Миссионерского Сборника, вып. XIV, в переводе на русский язык. Содержание этих законов ясно будет говорить о тяжком положении христиан в магометанских государствах без описывания фактов их плачевной жизни.

«Из книги, которая надписывается „Сокровище царей“ Сеида-Али-Хамаданского, гробница которого считается святой».

«Вот требования, которые Омар, – да будет милостив к нему Бог! – написал в своём постановлении об обязанностях данников. Неисполнение этих требований влечёт за собой потерю жизни и имущества виновных»:

1) Не строить на мусульманской земле новых храмов (церквей) и синагог.

2) Не восстановлять разрушенных.

3) Не запрещать путешествующим мусульманам останавливаться в них (или пользоваться ими, как общественными гостиницами).

4) Не отговариваться принять мусульман в дом свой на три дня.

5) Не следить за мусульманами и не передавать об их делах неверным.

6) Если кто из ближних пожелает принять ислам, то не должно ему препятствовать¹²².

7) Мусульман почитать.

8) Уступать мусульманам своё место, если они придут к ним; так как мусульмане – господа этих мест.

9) Не быть похожими в одежде и убранстве на мусульман.

10) Не носить имён мусульманских.

11) Не ездить на лошадях, осёдланных и взнузданных.

12) Не носить лука, стрел, мечей и других подобного рода оружий.

13) Не носить колец с камнями и резьбой для печатей.

14) Не продавать вина и не пить публично.

15) Не надевать идолопоклоннических одежд¹²³.

16) Не обнаруживать языческих нравов и привычек.

17) Не покупать домов и зданий в соседстве мусульман.

18) Не хоронить умерших вблизи мусульманских могил.

19) Не поднимать вопля, если случилось какое-нибудь несчастье и не производить громкого плача при погребении близких своих.

20) Не покупать рабов – мусульман.

В конце постановления Омар прибавляет: если они (иноверные подданные) нарушать какое-нибудь из этих требований, то мусульманам дозволяется убивать их, не взыскивая с них (мусульман) никакой пени за убийство.

Эти требования Омара обязательны в магометанских царствах не потому только, что они составлены преемником основателя ислама, Мухаммеда, а потому ещё, что они обоснованы на учении Корана об отношениях мусульман к иноверцам, в частности к христианам. Коран предписывает мусульманам иметь мирные, дружеские отношения только между собой, единоверцами; а к иноверным, не исключая и христиан, рекомендуется иметь враждебное настроение, обращаться с ними жестоко, как со своими рабами, если последние их подданные; а если иноверцы – жители других государств, Коран учит вести с ними непрерывную священную войну (распространять ислам огнём и мечом); а кто не примет ислама, тех или поголовно истреблять, ссекая с них головы, или часть из них истреблять, а часть пощадить с целью порабощения. (См. Коран, сура, IX, ст. 5, 13, 14, 74; сура XLVII, ст. 4 и 5, сура V, ст. 17–20, 56, 62–69; сура VIII, ст. 68; сура LXVI, ст. 10–11; сура XLVIII, ст. 29; сур. LX, ст. 1–3, 10–13; сур. II, ст. 186–191. – «Мухтасар», издан. 1879 г. стр. 173. – «Ас-сайру мин китаби алькудури фиаль-фик-и». (Постановления мухаммеданского права относительно войны с неверными), стат. 1, 3, 5, 12, 13, 16, 22 и др. В этой последней книге (входящей в состав шариата) помещены прямо-таки смертоносные законы по отношению отступников от ислама, каковых много в Турции, ибо христиане бывали там обращаемы «огнём и мечом» (буквально) и обманом, почему после отпадали тайно и явно от ислама. А за отпадение насильно совращённые в ислам христиане наказываются смертью. По шариату «отступник должен быть на три дня заключён в тюрьму; ежели он возвратится в три дня увещаниями в ислам, то это хорошо, а если нет, то должен быть убит. Если кто отступника от ислама убьёт прежде, чем будет разъяснено ему мусульманское учение, то это в высшей степени предосудительно, но против убийцы, впрочем, ничего предпринимать не следует» (ст. 55). «Женщина, если отпадёт от ислама, не подвергается смерти, но содержится в тюрьме, пока не возвратится в ислам» (ст. 56). «Кто отпадёт от ислама, тот этим самым теряет право на своё состояние до возвращения обратно в ислам» (ст. 57). «Когда отступник от ислама умирает, или бывает убит, то всё, что он приобрёл, пока был мусульманином, переходит к его наследникам мусульманам, а то, что приобрёл во время отступничества, это обращается в казну» (ст. 58). В виду этих правил многие из христиан в Турции бывали между двух огней: или должны были быть убитыми, и лишёнными имущества наследники их, или из-за страха смерти совершать обряды магометанства во избежание мучений. Жестокости ислама по отношению христиан и всех немусульман, выраженные в вышеперечисленных требованиях, кажется, настолько невыносимы, что при одних этих условиях жизнь славян на Балканах, бесспорно, была многострадальна. Но халиф Омар для возбуждения в фанатичных своих последователях ещё более сильной вражды завещал им: «мы, мусульмане, должны поедать христиан, и наши потомки должны поедать их потомков до тех пор, пока будет существовать исламизм» (см. «Православный Собеседник»; изд. Казан. Духов. Академ. за 1872 г., книж. 9, стр. 7, ст. г. Остроумова «О значении мухаммеданства в истории христианства и в истории человечества вообще»). Халиф Омар дал пример преследования своим преемникам не по отношению только к лицам из христиан, с коими он, как с людьми, мог ещё иметь те или иные корыстные счёты или притязания. Этим Омар не довольствовался. Он не мог терпеть всего того, что напоминает о христианстве или немагометанстве, вообще; и такой дух нетерпимости он завещал и другим мусульманам, властелинам. Когда полководец Амру завоевал в 640 году Александрию), он просил повелителя своего, Омара, определения относительно знаменитой Александрийской библиотеки. Омар ответил: «если греческие книги согласны с Кораном, в таком случае они бесполезны и нет нужды сохранять их; а если они не согласны с Кораном, то они опасны и должны быть уничтожены». Воины мусульмане исполнили повеление Омара: папирусами, пергаментами, хартиями и кодексами библиотеки топились в продолжение четырёх месяцев бани Александрии¹²⁴.

Султаны турецкие и шахи персидские, считающиеся преемниками халифов (первые у суннитов-турок, вторые у шиитов-персов), считали свящ. обязанностью своей подражать лжепророку Мухаммеду и халифам в жизни и деятельности. По отношению к подданным своим христианам, они применяли статьи закона халифа Омара и вообще шариата. Это ставило христиан в рабское положение по отношению к мусульманам Считая себя господами христиан, мусульмане злоупотребляли и без того несносными условиями жизни православных. Шариат, как сказано выше, обязывает, например, христиан: принимать в дом свой на три дня всякого путника мусульманина, предоставлять им церкви во время путешествия под гостиницу, не поднимать вопля при погребении близких и проч. Но вот, случилось, что христианину по бедности или неимению места затруднительно принять в дом свой несколько магометан вместе, или угостить их, накормить их лошадей; – или, священник неохотно отворяет храм для остановки путников-мусульман; – или же: дочь не удержалась от вопля при погребении дорогой матери; мать зарыдала и с воплем провожает единственного сына своего на кладбище. Вот и повод для магометанской черни по законам ислама избивать христиан, не отвечая ни пред кем за убийства. Если христиане примут меры против нападающих на них мусульман, то шариат дозволяет воздвигнуть на них общее преследование. В подобных гонениях фанатики избивали мужчин и детей, а женщин уводили в плен, как добычу. Мы не станем перечислять фактов бесчеловечных избиений славян и греков турками. Эти плачевные события в истории христианской церкви очень подробно изложены в любой истории со времени падения Константинополя в 1453 году до последней Русско-Турецкой войны 1877–1878 гг. Но жестокости законов ислама по отношению иноверных подданных послужили бедствиями не для христиан только, а для самих магометанских государств. Не потому ли Турции пришлось сокращать свои границы на Балканском полуострове? Не потому ли обессилена она под давлением православной России и некоторых держав западной Европы? Не тирания ли ислама послужила причиной образования независимых мелких государств для православных христиан на Балканах? Под давлением могущественной православной России и шаху персидскому пришлось отказаться от своих притязаний на православную Грузию, которую Персия, побуждаемая предписаниями ислама, постепенно опустошала, грабя монастыри и церкви её, увозя в плен христиан тысячами, совращая многих мечом в ислам и проч. И вершины Кавказа во главе с Шамилем, с мюридами газавата (свящ. войны) сложили своё оружие, пропитанное кровью православных грузин. Поистине, Бог избрал Россию для покровительства всем православным, и дал Он ей на это святое дело могущество!

Православная Россия управляет всеми своими подданными без различия вероисповедания и национальности по основам евангельской любви и братства. У нас мусульмане благоденствуют; христиане же у них бедствуют. Доброта и братское отношение наше на фанатиков в Турции не действуют. Периодическая печать извещает теперь о жестоких гонениях славян в Македонии. Дай Бог им мира и спасения от бедствий! Дай Бог всем народам благополучия!

5 Декабря 1902 г.

Г. Сухум.

Очень важной пособницей для миссионера в его просветительной деятельности должна быть правильно организованная и вполне оборудованная школа для детей инородцев. Школы, действительно, были открыты при всех миссионерских станах, учреждены были при этих школах и пансионы на десять детей в каждой.

К сожалению, и эти рассадники христианского просвещения и русской культуры далеко не отвечали своему назначению. Бурятские улусы, при малочисленности населения, в большинстве разбросаны на целые вёрсты и даже десятки вёрст. При таком характере бурятских поселков (улусов), школа естественно всегда и везде должна быть очень отдалённой от юрт, так что посещение детьми школы или очень затруднительно или совершенно невозможно. При таких условиях в школе могли обучаться только дети тех родителей, которые могли содержать их в пансионе. Но и помимо этого миссионерская школа не могла завоевать симпатии инородцев ещё и по следующим причинам. Эти школы в большинстве случаев не имели собственного здания, они ютились в одной из комнат дома священника-миссионера, в этом же доме ютился и так называемый пансион. Теснота помещения, отсутствие более или менее сносной школьной мебели, наглядных пособий и сносных учебников не могли служить достаточной приманкой для бурятского населения. Убогая по внешней обстановке миссионерская школа была ещё беднее по своему внутреннему содержанию, по постановке учебного и воспитательного дела. Миссионерская школа не имела специального учителя с достаточной и даже более или менее сносной педагогической подготовкой. Обязанности учителя совмещались с обязанностями псаломщика. При бедном окладе жалования по обеим должностям трудно было найти лиц правоспособных, приходилось определять лиц совершенно неопытных, без всякой педагогической практики, без специальной подготовки и совершенно незнакомых ни с бытом, ни с языком инородцев. При всём даже желании своём такой учитель мало что мог сделать для просвещения бурятских детей. Да и желание в большинстве случаев отсутствовало. При маленьком жаловании при тяжёлых жизненных условиях такой учитель-псаломщик думал не о деле, не об ознакомлении с бытом бурят и с их языком, не о выработке системы обучения, а о том, чтобы поскорее выбраться отсюда и перейти в приход – в псаломщики или в диаконы на лучшие материальные условия. Миссионерская школа была для него только переходной ступенью к более обеспеченной и менее ответственной должности. Не удивительно, что в жизни миссионерской школы имели место такого рода печальные явления. Посещает школу ревизующее лицо. Начинает разговаривать с учащимися, предлагает им вопросы. Дикари тупо смотрят в лицо вопрошающего, и – ни одного звука на слова вопрошающего. Ревизующий в недоумении обращается за разъяснением к учителю и получает ответ, что дети не понимают по-русски. Ревизующий просит учителя поговорить с ними, но к крайнему своему удивлению получает совершенно серьёзный ответ: «я бурятского языка не знаю». Учитель русский не знает бурятского языка, а ученики-буряты не знают русского языка. Сами священники-миссионеры мало интересовались школой, не входили во внутреннюю жизнь школы и не могли быть руководителями учителей. Некоторые миссионеры даже Закон Божий не преподавали в своих школах, предоставляли всё школьное дело учителю. С большими усилиями в течение 4–5 лет удавалось немногих избранных научить грамоте, т. е. русскому чтению, письму и счёту. Про обучение Закону Божию говорить нечего, потому что оно велось по самой примитивной методе: бурятского мальчика со слов обучали христианским молитвам и краткой священной истории; учитель говорил непонятные для учеников слова, а они повторяли их за ним до тех пор, пока не запоминали. Таким путём добивались того, что в течение нескольких лет бурятские мальчики твёрдо запоминали молитвы, краткую священную историю, бойко читали на память, не понимая ни одного слова из-заученного. При такой постановке учебного дела школа, естественно, не могла быть рассадником и проводником христианского просвещения среди инородцев, не могла быть и верной пособницей миссионеру в его просветительной деятельности.

В миссионерских школах, как сказано выше, были открыты пансионы с даровыми стипендиями от Миссионерского Общества по десяти на каждую. Идея очень разумная. Предполагалось, что стипендиаты – сироты или дети беднейших родителей бурят, – в течение учебного периода находясь под постоянным религиозно-нравственным водительством учителя, миссионера-священника и его семьи (пансионы как и школы помещались в доме священника), выйдут из школьного пансиона сознательными христианами по вере и жизни, прекрасно усвоят христианский уклад жизни, приобретут христианские привычки, совершенно отступят от своих языческих верований и обычаев и будут проводниками жизни христианской среди своих сородичей. Но эта прекрасная и целесообразная идея не могла во всей полноте осуществиться на практике. По сознанию самих миссионеров, некоторые из них не прочь были видеть в выдаваемых на содержание пансионеров деньгах пособие себе, добавление к своему недостаточному жалованию. Такие миссионеры неисправно содержали пансионы, имели не полный комплект пансионеров и не весь учебный год, не говоря уже про каникулярное время. Пансионеры помещались в большинстве случаев на кухне у миссионера, иногда не имели даже нар для спанья и располагались на полу. Семья миссионера тяготилась этой обузой и употребляла все усилия к сокращению числа пансионеров и срока их содержания, стараясь хотя что-либо сэкономить в свою пользу от получаемых на пансион денег. Неприглядная обстановка, скудость содержания, иногда грубое обращение были причиной того, что дети под разными предлогами уходили из пансиона и целыми неделями проживали в родных улусах. К возвращению беглецов в большинстве случаев мер никаких не предпринималось, потому что такие отлучки были не безвыгодны для семьи миссионера. Само собой разумеется, что по отчётам всё обстояло благополучно, законное число пансионеров регулярно регистрировалось, и аккуратно получались за их содержание деньги. Были такие миссионеры, которые в течение нескольких лет не имели в своём пансионе ни одного пансионера, получая в то же время деньги на полный комплект, да ещё прося прибавки, ссылаясь на дороговизну содержания. При некоторых станах, при которых нет русского населения, школа состояла только из пансионеров. При полном отсутствии таковых школа совершенно не функционировала, хотя содержание на школу, на пансионеров и жалование учителям получалось исправно. Злоупотребления доходили до таких размеров, что жалкая классная мебель совершенно выбрасывалась из классного помещения и годами валялась в заднем углу каретника, вся покрытая толстыми слоями птичьего помёта. Редкие случайные ревизии открывали злоупотребления, причём миссионеры всячески изощрялись в изыскивали всевозможного рода оправданий, прибегая нередко к явным и даже курьёзным обманам. Вот пример такой миссионерской изворотливости. В октябре месяце, когда по отчётам миссионера, школа должна уже функционировать, вечером миссионер узнаёт, что завтра посетит его школу член Миссионерского Комитета по поручению архиепископа. Не имея в наличности пансионеров и следовательно учеников в школе, застигнутый врасплох, он не мог нигде отыскать подставных мальчиков, кроме малолетка лет семи. Приходят в школу. Парты на местах и учитель-псаломщик тут же. На классной доске написаны палочки. За партой сидит мальчуган-бурят, пред ним аспидная доска, на которой рукой учителя написаны такие же палочки, какие виднелись на доске. На все вопросы прибывшего ревизора мальчуган сначала отвечал только морганием глаз, а потом совершенно расплакался. Миссионер не смутился. Он объяснил что это новичок; остальные же ученики отозваны своими родителями для экстренных работ домашних. Подвернувшийся потом бурят под секретом сообщил, что мальчик взята напрокат, что никаких учеников ни в школе, ни в пансионе нет и не бывает. От случайных ревизоров можно, пожалуй, скрыть злоупотребления, так или иначе замаскировать. Но трудно было всё это скрыть от бурята. Мог ли такой миссионер пользоваться малой дозой доверия, уважения и авторитета среди инородцев, хотя и крещённых уже; мог ли он выступить со словом христианского учения и тем более обличения пред своей язычествующей паствой? Мог ли он в глазах инородца стоять на одинаковом уровне с умными, энергичными ламами, которые неопустительно разъезжали по улусам, неделями проживали здесь, горячо пропагандируя свою религию, умело при том играя на струне национализма. Мог ли бурят охотно отдать своего сына в миссионерскую школу, если он прекрасно знал, в каком положении эта школа, и как к ней относится миссионер. Разумеется, он предпочитал школу в дацане, школу руководимую ламами, которым он доверял, пред авторитетом которых он преклонялся.

Справедливость требует оговориться, что не все миссионеры Тункинского края были таковы.

Среди миссионеров были люди и идейные, горячо преданные миссионерскому делу, с достаточной подготовкой и со знанием бурятского языка. Они добросовестно занимались проповедью христианства, умело вели школьное дело, в противовес ламам не без пользы оказывали медицинскую помощь бурятам, лечили скот, входили в близкие сношения с бурятами, участливо входили в их семейные и материальные нужды, были озабочены переводом священных книг и другой полезной литературы на бурятский язык, старались совершать требы и даже богослужение на родном для бурят языке. Но могли ли они одни везти на гору тяжёлый воз в то время, когда другие с усилием тянули его под гору? По пословице – одна ложка дёгтя портит целую кадку мёда – плодотворная деятельность лучших миссионеров обесценивалась обратной деятельностью других. Это обстоятельство тяжёлым гнетом ложилось на них, они не выдерживали и, отчаявшись в успехе своей работы, оставляли миссию и уходили в приходы с русским населением; другие же, оставаясь на своём посту, опускались, из истинных пастырей превращались в простых наёмников.

Богослужебные книги, переведённые на монголо-бурятский язык при деятельном участии архиепископа Нила и изданные Синодальной типографией (служебник, требник, начатки, часослов, ирмологий, молитвослов, октоих, служба на господские праздники, триодь постная, пекдикостарион, минея общая) до 1887 года без движения лежали в Духовной Консистории с 1875 года. Только в 1887 году, по инициативе казначея Консистории, сделано было архиепископом Вениамином распоряжение о рассылке по одному экземпляру этих книг по миссионерским станам, остальные все сданы для хранения в Миссионерский Комитет. Сделанный под наблюдением архиепископа Нила перевод евангелия, деяний и посланий св. апостолов встречен был неодобрительно.

«Созданный перевод богослужебных книг, – пишет начальник Забайкальской миссии епископ Мартиниан, – которому архиепископ поручил эти переводы для отзыва, в своё время принесёт все те многозначительные плоды, которые доставлялись церкви Христовой через переводы книг на разные языки. Но это благодатное время настанет тогда, когда в недра церкви будут вступать инородцы не единицами, не десятками, как было доселе, а целыми массами, и когда храмы Божьи будут сооружены среди их пустынных стойбищ».

Стараниями начальника Иркутской миссии, архимандрита Мелетия в 1874 году было напечатано «Поучение архиепископа Вениамина к новопросвещённым о святой православной Христовой вере», с переводом на бурятский разговорный язык. Казанской переводческой Комиссией при Братстве св. Гурия переведены были:

1) «учение пред принятием св. крещения (1875 г.) с русскими текстами, изложенное архимандритом Макарием, начальником Алтайской миссии»;

2) «учение пред принятием св. крещения» (1877 г.);

3) «учение о св. Христовой вере, изложенное в беседах с бурятами» (1877 г.);

4) священная история ветхого и нового завета (1878 г.);

5) житие св. Николая (1879 г.);

6) каждодневные молитвы (1882 г.).

Все эти книжки давно разосланы и в настоящее время составляют библиографическую редкость.

Изданные Казанской переводческой Комиссией бурятские переводы встречены были недружелюбно со стороны Иркутских миссионеров. 13 января 1883 года объявлено распоряжение Святейшего Синода, которым в видах духовного просвещения инородцев и утверждения их в вере православной предоставляется епархиальным архиереям разрешать по ближайшему своему усмотрению, совершение богослужения на инородческих языках на следующих условиях:

а) где есть более или менее значительное количество крещённых инородцев;

б) при богослужении должны быть употреблены издания Православного Миссионерского Общества, напечатанные Казанской Переводческой Комиссией, можно допускать временно и рукописные переводы, но одобренные означенной Комиссией;

в) при исполнении богослужения на инородческих языках обращать внимание на то, производит ли оно на инородцев благотворное и религиозное впечатление, и

г) если с инородцами присутствуют русские, то полезно соединять пополам или в известных пропорциях богослужение на славянском и инородческом языках.

Такое важное распоряжение Святейшего Синода осталось, по-видимому, как бы незамеченным Иркутской епархией, по крайней мере в отчётах Иркутской миссии об этом распоряжении даже не упоминается.

О необходимости богослужения на бурятском языке, о книгах священного писания и религиозно-нравственного содержания, об учебниках, о книгах для школьного чтения на этом языке замолчали, забыли о самой важности переводческого дела; по-видимому, затерялись даже ранее изданные переводы.

Между тем жизнь настойчиво напоминала об этом, она требовала подобной литературы, без которой невозможна была более или менее правильная и успешная постановка миссионерского делания среди бурят.

Например, учитель миссионерской школы чуть не в отчаянии прибегает к заведующему школой о. миссионеру и говорит: «ну как я буду учить их грамоте и языку, когда по-русски они не знают ни слова, и когда нет ни одной книги, по которой я мог бы учить их русскому языку?».

Все попытки разыскать такие пособия оказывались тщетными, потому что их не было. Оставалось одно: возобновить начатое архиепископом Нилом и впоследствии забытое важное дело распространения среди бурятского населения на их родном языке книг и брошюр, могущих вспомоществовать их религиозно-нравственному и умственному просвещению.

28 ноября 1892 года при Иркутском Комитете Православного Миссионерского Общества, по благословению архиепископа Тихона, под его председательством была основана «Комиссия для перевода священных, богослужебных и религиозно-нравственных книг на бурятский язык». Указом Святейшего Синода от 26 января 1895 года было разрешено Иркутской переводческой Комиссии редактировать и печатать в Иркутске с утверждения преосвященного всё имеющее быть составленными этой Комиссией переводы священных, богослужебных и религиозно-нравственных книг на бурятский язык.

С начала девяностых годов Иркутская миссия вступила в третий период своей жизни и деятельности. Практиковавшаяся ранее система крещения бурят при усиленном пособии светских властей и без предварительного оглашения прекратилась со вступлением на Иркутскую епархию архиепископа Тихона и с назначением начальника миссии епископа Агафангела на Тобольскую епархию. С переменой главных деятелей изменилось и отношение гражданских властей к делу миссии. Новые лица, ничем не связанные с миссионерским делом за предыдущее года, были не в курсе положения и не могли проявить энергии своих предшественников, точно так же не могли придерживаться прежнего принципа. Крещение взрослых бурят, особенно в Тункинском крае, почти прекратилось, потому что не оказывалось желающих принимать крещение, так как прекратились те внешние побуждения, из-за которых ранее – в предыдущие периоды, – инородцы шли навстречу предложений о крещении. Прежние льготы для новокрещённых прекратились; благотворительность миссии – в виде выдачи подарков – белья, одежды, чая, хлеба и, главное, денег – теперь также уже отошла в область преданий; высшая гражданская власть губернии в лице генерал-губернаторов и губернаторов совершенно прекратила своё содействие в деле привлечения бурят к принятию крещения; вслед за высшими властями и местные её агенты совершенно отстранили себя от какого бы то ни было участия в помощи миссионерам. Это последнее обстоятельство как нельзя лучше усчитано и использовано было бурятами Тункинского края. Не видя более давления со стороны гражданского начальства, они почувствовали свободу и, не будучи ранее предрасположенными к христианству, вскоре встали в оппозицию к нему, хотя пока тайную. Крещёные стали усиленно скрывать от миссионеров своих детей; розыски в большинстве случаев не приводили к желаемым результатами благодаря бездействию местных властей. В юртах крещёных инородцев свободно начали появляться предметы буддийского религиозного культа, не скрывавшиеся даже и пред миссионерами; св. иконы снимались со стен и снова появлялись только к приезду миссионера или по его просьбе и в его присутствии. От исполнения христианских обязанностей под разными предлогами буряты начали усиленно уклоняться. Ламские семьи начали непомерно умножаться за счёт семей крещёных. Ламы и местные и приезжие из Монголии усилили свою пропаганду; они в буквальном смысле наводняли бурятские улусы, подолгу жили в них, устно и письменно – путём листков тибетской священной литературы и всевозможных священных изображений, – пропагандируя свою национальную религию; успешно в своих целях разъяснялось бурятам бездействие властей в деле обращения бурят в христианство и утверждение их в нём. Кырэнский дацан обогащается, расширяется, число его насельников-лам увеличивается, в его школе без всякого опасения с какой бы то ни было стороны получают подготовку более сотни молодых людей в духе ламаизма и монголо-бурятского национализма. Кроме дацана в населённых улусах неофициально устраивается нечто вроде молитвенных домов, в которых ламы тайком, хотя и открыто, совершают богослужения, привлекая массы молящихся. Распропагандировав тункинских бурят, ламы отсюда свободно переносят свою деятельность среди бурят уездов Балаганского и Верхоленского. В последнем уезде они усиленно распространили ламаизм среди как бурят-шаманистов, так и среди крещёных, располагая всякими средствами бурят к возбуждению ходатайства об открытии здесь дацана. (В Балаганском уезде уже ранее существовал дацан вблизи Аларского стана). Об энергии лам, о том, как ревниво оберегали они Тункинский край от влияния русской христианской миссии, может отчасти свидетельствовать следующей факт. Летом 1902 года Тункинскую миссию посетил начальник миссии преосвященный Филарет. Летом следующего 1903 года для ревизии Тункинской миссии экстренно был командирован член Миссионерского Комитета, кафедральный протоиерей Михаил Фивейский. Поездка означенного члена Комитета в сопровождении только что возвратившегося с благочиннической ревизии местного миссионерского благочинного произвела сенсацию среди бурятского населения края и лам. Последние очень взволновались, очевидно, в этой учащённой ревизии усматривая для себя и для своего дела опасные шаги православной миссии. Распоряжения об этой ревизии не дошли ещё до местных миссионеров и властей, а ламы уже были в курсе дела, они уже знали об этом и по их «любезному распоряжению» на двух станциях в Мондинской и Гарганах были для едущих ревизоров приготовлены верховые лошади с проводниками. Очевидно, иркутские агенты немедленно известили лам, как только в губернском правлении получилось извещение о командировке данного лица для ревизии миссионерских станов. На обратном пути на всех стоянках едущих поджидали один-два ламы, заводили разговоры, живо интересуясь результатами ревизии, сообщая интересные сведения о личности и деятельности местных миссионеров и в то же время как бы не выпуская из виду ревизора. Мало этого. На протяжении района Окино-Мондинского стана, около двухсот вёрст, целые кавалькады лам с учениками, человек в десять, двадцать и более, как бы случайно, разъезжали по данному пути, то обгоняя, то попадаясь навстречу. В попутных улусах лам встречали с подобающей честью; с разных сторон подбегали к остановившимся путникам буряты всех возрастов и подобострастно предлагали свои услуги и гостеприимство. Почти всё население улуса группировалось около приезжих лам, заметно было настроение праздничное, встречали, или, по крайней мере, показывали вид, желанных гостей, близких, дорогих. Для представителей русской миссии указывалась юрта, около которой, по распоряжению властей, были приготовлены лошади. Кроме хозяина и проводников – ни одного человека; ни встреч, ни проводов не полагалось. Правда, в одном улусе в юрту, в которой пили чай русские представители миссии, зашло несколько монгольских гостей в богатых ламских одеждах, в сопровождении местных влиятельных бурят. На русских гостей не обратили почти никакого внимания, вели себя очень непринуждённо и, пожалуй, даже вызывающе. Их поведение и манера вести себя ясно показывали, что они здесь господа положения. От благочинного член Комитета узнал, что рядом с юртой находится богатый буддийский молитвенный дом-юрта и изъявил желание осмотреть эту кумирню. С внешней стороны посмотреть удалось, но проникнуть внутрь, очевидно, помешали ламы: хозяин, посуетившись, побегавши взад и вперёд, заявил, что ключи где-то затерялись, а юрта-кумирня была, действительно, на замке. Очевидно, и визит лам имел целью воспрепятствовать осмотру кумирни. На всём протяжении от Окинского до Мондинского стана благочинный делал несколько попыток зайти в ту или другую юрту небольших улусов. Но эти попутные юрты или были пусты, или же в них были одни только женщины, которые делали рукой отрицательные знаки, твердили «нет» – «угэй», иногда добавляя: «были ламы». Ламы, очевидно, побывали по всему пути, везде предупредили и дали строгие соответствующие инструкции.

Что могла Иркутская православная миссия противопоставить в данное время идейной деятельности многочисленных лам, их необыкновенной сплочённости и силе нравственного влияния на местное бурятское население? Какими интеллектуальными и моральными силами и средствами она располагала для борьбы с сильным врагом и для поддержки своего авторитета?

К сожалению, необходимых сил и средств в распоряжении миссии не было: не было отвечающих своему назначению миссионеров, не было правильной строго выработанной системы, не было и надлежащего надзора.

Миссионером самого отдалённого стана Окинского был человек, не получивший среднего богословского образования. Он, состоя в должности миссионера, занимался всем, но только не миссионерским деланием. О проповеди христианства среди бурят он и не думал, да и не мог бы проповедовать, если бы и имелось у него это желание; богослужение в своём миссионерском храме не совершал даже и в великие праздники; школа при его стане существовала только номинально; учительницей числилась его престарелая мать, а он получал жалование и деньги за несуществовавших пансионеров. Правда, бурятский язык он знал очень хорошо, говорил на нём как природный бурят. По словам самих бурят и лам, этот миссионер не мог иметь никакого нравственного влияния на инородцев, совершенно не пользовался с их стороны уважением. Он своим поведением мог только дискредитировать христианство и христианскую русскую миссию.

Мондинским станом заведовал псаломщик, он же был и учителем миссионерской школы при этом стане. Заведывание станом ограничивалось только окарауливанием зданий стана-храма, причтовых домов с надворными постройками. Этот заведующий едва справлялся со школой, в которой училось не более пяти человек. О какой бы то ни было миссионерской деятельности с его стороны не могло быть и речи. С большим рвением и пользой для себя он занимался торговыми операциями и заведованием метеорологической станцией.

Заведующий станом при Ниловой пустыни – не окончивши курса министерской учительской семинарии – был миссионером номинальным. При необыкновенной инертности, он был совершенно слабый и безвольный человек. Буряты для него не существовали; он не объезжал их улусы; даже с теми из бурят, которые приезжали в Нилову пустынь для лечения в горячих водах и живали здесь подолгу, он не входил ни в какие общения; даже не разговаривал с ними. Хозяйством стана заведовала его супруга. Миссионерская школа не имела учеников, хотя и регистрировалась, как в действительности функционировавшая. Часто нетрезвый, этот миссионер представлял из себя очень жалкую картину. Буряты немилосердно третировали его, называя пьяной собакой.

В Шимковском стане в девяностых годах переменилось два миссионера из студентов Иркутской семинарии. Не имея под собой твёрдой почвы, не имея возможности рассчитывать на какие-либо благие результаты своих трудов, эти честные люди оставили миссию, предпочитая работать в русском приходе. С начала девятисотых годов заведовать этим станом стал бывший приходский священник, не имевший среднего образования. Без всякой научной подготовки, без знания религии, языка и быта бурят, этот случайный миссионер при других положительных качествах не мог быть на высоте своего положения, как миссионер. Как бывший приходский священник, он, прежде всего, и главным образом и на этом новом месте обратил внимание на русское население при стане казаков, озабочиваясь удовлетворением их религиозно-нравственных нужд. Как человек практичный, он занялся упорядочением зданий для себя и псаломщика и миссионерской школы. Благодаря его настойчивости и личной энергичной деятельности, при стане построено прекрасное здание для школы с помещением для пансиона, он выстроил новый удобный дом для миссионера и перестроил дом для псаломщика. Старанием его же здесь открыт был и приёмный покой. Занятый этими хозяйственными заботами и хлопотами и способный к ним, он в то же время не имел сил, знаний и умений для деятельности миссионерской среди бурят. Что делалось в улусах его стана, он, вероятно, не знал, потому что точек соприкосновения с бурятами у него было очень мало. Божественную службу в своём храме он совершал, но не для бурят, а для русского населения; школа была заполнена учащимися, но опять-таки не бурятами, а детьми русского казачьего населения. Да и трудно было этому миссионеру влиять на бурят, когда в семи вёрстах от его стана существует обширный и населённый Кырэнский дацан.

В соседнем Жимыгытском стане с 1889 года был молодой миссионер из студентов Иркутской семинарии. Теоретически подготовленный ещё в семинарии к миссионерской деятельности, знакомый с монголо-бурятским языком, с историей и обличением буддизма, молодой миссионер всего себя посвятил миссионерскому делу. Он неленостно посещал бурятские улусы своего стана, сближался с бурятами, умело и с любовью удовлетворяя их религиозно-нравственные нужды. Беседы на родном языке, совершение треб и отчасти богослужения на том же языке, внимательное отношение к нуждам населения, не исключая подачи медицинской и ветеринарной помощи, – всё это расположило бурят в пользу молодого миссионера. Он пользовался их любовью и уважением. Храм данного стана охотно посещался бурятами из соседних улусов, его небольшая миссионерская школа была поставлена хорошо и правильно функционировала. Прекрасно понимая великое значение в деле религиозно-нравственного просвещения инородцев распространения среди них христианской религиозной письменности, этот молодой миссионер вместе с Коймаровским миссионером – из природных бурят – серьёзно и энергично начал проводить идеи необходимости переводов на разговорный бурятский язык Св. Писания, богослужебных книг и другой полезной письменности. Можно было надеяться, что, если бы означенный миссионер остался на своём посту, много добра для миссии было бы сделано при деятельном его участии и по его благому примеру. К сожалению, он не встретил надлежащего себе сочувствия, сильной поддержки и разочарованный сошёл со сцены и оставил миссию. Его место занял тоже молодой студент семинарии, но без тех положительных качеств, которыми отличался его предшественник. За десятилетнее своё заведывание станом он не только не развил начатое до него доброе дело, но окончательно его погубил. Хороший хозяин, заботливо устраивавший своё домашнее хозяйство, ревниво оберегавший свои личные интересы, он очень мало заботился о духовных нуждах тех, которые вверены были его пастырскому водительству. Очевидно, на свой пост миссионера он смотрел только со стороны личных интересов, собственного своего удобства. По своей инициативе улусов не посещал, богослужения в храме на бурятском языке не совершал, с бурятами обращался не как пастырь, – всегда грубо, дерзко и вызывающе, за своим поведением не следил, подавал дурной пример и ронял авторитет христианского пастыря. Однажды, по поводу одного неблаговидного поступка, его нетрезвого связали, избили и остригли. Опускаясь всё ниже и ниже, означенный миссионер прекратил всякую миссионерскую деятельность: Христово учение совершенно не проповедовалось, богослужение в храме месяцами не совершалось даже по великим праздникам, миссионерская школа существовала только номинально. Внутренняя и внешняя связь миссионера с инородцами совершенно порвалась. Так дело продолжалось до 1904 года, когда означенный миссионер переведён был на приход.

В лучших, по-видимому, условиях находились станы Коймаровский и Иркутский: в первом миссионером состоял священник из природных бурят. Как бурят, он любил своих сородичей, как христианин искренно желал им всякого добра и хотел всех их видеть христианами. Буряты ему доверяли, по его убеждению многие приняли крещение, взаимные добрые отношения не нарушались серьёзными недоразумениями; на те или другие слабости своих крещёных сородичей миссионер смотрел снисходительно, больших требований к ним не предъявлял. Заботясь главным образом о большем количестве вступающих через крещение в лоно христианской церкви, он мало обращал внимания на оглашение изъявивших желание креститься и на просвещение уже принявших крещение. В улусах района его стана, правда, много было крещёных, но христиан среди них, в сущности, было немного. Очевидно, между именем «христианин» и религиозными убеждениями разница была большая. И в улусах этого стана, в конце концов, христианство насаждалось только внешним образом без внутреннего убеждения, и бурят-христианин, в сущности, ничем не отличался от бурята-язычника. К чести этого миссионера следует отнести то, что он был убеждённым поборником идеи просвещения бурят путём развития грамотности на их родном языке. Ещё до назначения на должность миссионера он дважды вызывался в Казань для участия в переводах на бурятский язык в 1874 и 1877 гг. Будучи миссионером, он лично перевёл объяснение праздников Св. Церкви и «Св. Евангелие от Матвея». (К сожалению, первый перевод лежал без всякого движения более 20 лет до 1907 года, а второй, сданный в Иркутскую переводческую комиссию в феврале 1901 года, пролежал без всякого движения у члена комиссии в течение 6 лет и найден был в его бумагах только после его смерти). Тот же миссионер принял деятельное участие в трудах Иркутской переводческой комиссии, учреждённой при Иркутском Миссионерском Комитете в 1892 году.

Гужирским станом с 1870 года заведовало до последнего времени одно и то же лицо. Продолжительная его служба в этом стане дала ему возможность освоиться с языком и бытом бурят. Как благочинный всей Тункинской миссии, этот миссионер мог бы иметь большое значение в Деле поступательного развития миссионерского дела в этом крае и мог бы быть хорошим руководителем часто сменявшихся миссионеров. Как старожил в крае, он был известен среди всех инородцев края, пользовался известной долей уважения и любовью бурят и даже некоторым авторитетом.

К сожалению, он был учеником архиепископа Парфения и половину своего миссионерского служения прошёл под руководством архиепископа Вениамина. На дело миссии он смотрел глазами архиепископа Вениамина и строго придерживался принятой последним системы. Поддерживая всегда дружеские отношения с местными властями, пользуясь поддержкой высшей власти епархиальной и губернской, он прежде всего и главным образом заботился о возможно большем количестве присоединяемых к православной церкви бурят, того же требуя и от ведомых ему миссионеров. К принятию христианства привлекал он язычников не силой убеждения внутреннего, не словом миссионерской проповеди, не путём раскрытия пред ними сущности христианского веро- и нравоучения, – а средствами внешними – авторитетом христианства как религии государственной, религии, которую исповедует Великий ГОСУДАРЬ Русский и Его высшие сановники; он всегда развивал пред бурятами мысль, что ГОСУДАРЮ угодно, чтобы все его подданные были одинаковы с ним по вере, т. е. христианами, что ГОСУДАРЬ и высшее начальство недовольно отказами бурят от принятия крещения. На местных инородческих властей он воздействовал таким же путём: с одной стороны запугивание строгой тяжёлой ответственностью за несочувствие делу миссии, с другой – обещание наград и действительные ходатайства о награждении податливых лиц, всё это в широких размерах практиковалось этим миссионером. Посещая улусы своего стана, присутствуя на сугланах всех ведомств Тункинского края, как благочинный, – он всегда и везде являлся, главным образом, не как христианский священник, проповедник-миссионер, а как представитель русской высшей власти, с авторитетом не христианства, а власти и не столько церковной, сколько гражданской. Далее этого в большинстве случаев он не шёл. Цель при существовавшей в то время системе достигалась. С внешней стороны, так сказать показной, Тункинская миссия процветала; тысячи инородцев регистрировались христианами. Действуя преимущественно в этом направлении, Гужирский миссионер, как и другие его собратья, мало обращал внимания на внутреннюю сторону дела на религиозно-нравственное в духе христианства просвещение как язычествующих, так и уже принявших крещение. Результаты и в этом стане были аналогичны с результатами других станов всего Тункинского края. Миссионер мог стоять на высоте своего положения только тогда, когда высшая власть гражданская всякими средствами поддерживала авторитет и дело миссии. С прекращением этой поддержки, с начала девяностых годов, и этот миссионер оказался на зыбкой почве; его миссионерская деятельность должна была прекратиться, так как иной путь ему не был известен, к новой в собственном смысле миссионерской деятельности он, как и все его соработники по миссии, не был подготовлен.

С девяностых годов миссия должна была бы изменить свой характер и тактику, встать на новый путь. Миссионеры отчасти сознавали это, видели необходимость нового направления в своей деятельности, но выбраться на этот новый путь по собственной инициативе не были в состоянии без толчка сверху, без внешнего разумного руководительства.

Такая инициатива и руководство должны были идти прежде всего, и главным образом, со стороны начальников миссии Иркутской епархии, как главных руководителей и наставников миссионеров.

К крайнему сожалению, миссионеры в своих начальниках не могли иметь желательных в данное время руководителей по следующим причинам.

На пост начальника Иркутской миссии назначаются лица в сане Епископа, Викария Иркутской епархии. По идее – начальник миссии должен быть в сане епископа с титулом Викария Иркутской епархии. В действительности же было несколько иначе: лицо, назначаемое на кафедру Иркутского Викарного епископа, через это самое должно занимать и пост начальника миссии. Не зная ни языка, ни быта, ни религиозных воззрений бурят, не зная условий местной жизни, не имея не только практической, но даже и теоретической миссионерской подготовки, не будучи знаком ни с историей, ни с положением Иркутской миссии, вновь назначенный начальник миссии, разумеется, не мог с первых же шагов своей деятельности войти в курс миссии, как следует ознакомиться с положением дела, встать во главе его и быть активным руководителем. Целые годы усидчивой кабинетной работы, ежегодные продолжительные разъезды по обширным районам бурятских населений, непосредственное общение с бурятами, совместная с миссионерами работа на местах, желание самому быть миссионером, – вот условия, при которых начальник миссии может быть действительным, а не номинальным только руководителем миссионеров. Иркутские начальники миссии в сане епископа не могли быть таковыми даже при искреннем желании. В девяностых и первой половине девятисотых годах переменилось шесть начальников Иркутской миссии. По краткости своего служения некоторые из них ни одного раза не посетили миссионерские станы, не были среди инородцев, не видели большинства миссионеров. Другие, если и посетили некоторые станы, проехали населённые инородцами местности, – всё же в силу необходимости должны были ограничиться только внешним обзором миссионерских станов, т. е. построек станов, совершением богослужения в некоторых храмах и краткими беседами через переводчика с теми из бурят, которые по приказанию начальства должны были являться для встречи епископа. Такие случайные, внешние и притом редкие посещения не могли дать начальнику миссии настоящей картины положения и состояния миссионерского делания, не помогли ему войти в курс дела. Естественное желание миссионеров открыть и показать только лицевую сторону, произвести хорошее впечатление на своего начальника, выслужиться и получить одобрение и в будущем награду, заставляло их скрывать теневую сторону дела, его недостатки. О нуждах миссии по существу в большинстве случаев не было и речи. Если и бывали оживлённые беседы, то только о материальных нуждах самих миссионеров.

Не ознакомившись с действительным положением дела, не освоившись со своими обязанностями, не проявив никакой инициативы, один начальник миссии уступал место другому, который вступал в отправление своих обязанностей и оставлял свой пост при тех же условиях, как и его предшественник. Вполне понятно, что миссионеры при такой частой смене начальников миссии предоставлены были сами себе и миссия не в состоянии была выйти из того тупика, в который завела её сила всевозможных обстоятельств. Не имея над собой надлежащего надзора, не получая никаких указаний, опытного практического руководства, миссионеры в данный период как бы застыли, потеряли интерес к миссионерской работа, очевидно уверенные, что настоящее положение вещей нормальное, что так и должно быть, нисколько не подозревая надвигавшейся уже грозы.

Если начальники миссии, непосредственные руководители живого дела, в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств не имели возможности держать на подобающей высоте знамя христианской миссии, твёрдой и умелой рукой нести его в среду языческого заблуждения, собрать вокруг себя добрую рать разумных идейных работников, научить одних, воодушевить других и заинтересовать третьих, – то Иркутский миссионерский Комитет ещё менее мог сделать что-либо в этом направлении.

Не имея живой непосредственной связи с делом на местах, оперируя только с бумажными донесениями и отчётами, притом краткими, шаблонными и в большинстве случаев не соответствующими действительности, Комитет находился в спокойном неведении относительно горькой действительности. Уверенный, что миссионерское делание организовано надлежащим образом, поставлено нормально, функционирует правильно, что каждый миссионер на своём месте, умело, добросовестно и продуктивно исполняет свои обязанности, миссионерский Комитет сосредоточивал свой деятельность по преимуществу в сфере материальных нужд миссии, заведуя только экономической её стороной. Не располагая в достаточном количестве денежными средствами, Комитет не мог как следует обеспечить материальное положение деятелей миссии – священников, псаломщиков и учителей. В силу необходимости содержание давалось минимальное: священнику-миссионеру – 500 руб., псаломщику и учителю – по 200 руб., а по местам и менее; ради экономии приходилось совмещать должности учителя и псаломщика. Такой оклад жалования, при отсутствии почти побочных доходов, при сравнительной дороговизне содержания, естественно, не мог служить хорошей приманкой для подходящих к делу работников. На должность учителя приходилось назначать лиц неправоспособных, едва-едва отвечающих требованиям простой школы грамоты, иногда без всякой педагогической, теоретической и практической подготовки. Должности псаломщиков замещались также лицами дешёвенькими, неудачниками, которым некуда было главы приклонить. Ни разумного, осмысленного чтения, ни правильного мелодического пения от таких чтецов и певцов ожидать было нечего. Такие лица, конечно, были плохими пособниками миссионеру, или вернее не приносили никакой пользы миссионерскому делу, иногда даже давая минус вместо плюса. Эти случайные лица смотрели на свои должности как на переходные ступени на места, более обеспеченные, часто сменялись, уступая место себе подобным.

Несколько отрадное явление за этот период представляет учреждение в 1892 году при Миссионерском Комитете переводческой комиссии для перевода священных, богослужебных и религиозно-нравственного содержания книг на бурятский язык. До сего времени в распоряжении агентов русской среди бурят миссии не было соответствующей литературы как на русском, так и на бурятском языках. Между тем, нужда в подобной литературе была существенная. Помимо хорошо составленных учебников и учебных пособий необходимо было широкое распространение среди бурят книжек и брошюр религиозно-нравственного содержания, исторических, бытовых и т. п. Кроме св. Евангелия в полном объёме весьма полезным было бы распространение отдельных рассказов из евангельской истории и из истории деятельности св. апостолов, сказания о св. мучениках – героях христианства, жития христианских и в особенности русских св. подвижников, знаменитых св. миссионеров; отдельные рассказы из русской истории, в которых рельефно изображается величие русского христианского народа и русского государства. Бурят должен знать, что если не теперь, то по крайней мере ранее были великие люди-герои среди христиан вообще и русских в частности. Русские былины с их героями, борцами с враждебными злыми силами, русские сказки, действуя на воображение детей степей и гор, незаметно приохотили бы бурят к чтению книжек и брошюр русского издания, и такое чтение могло сделаться любимым занятием падких до таких рассказов бурят. Распространение книжек и брошюр, в которых в положительных типах изображается жизнь культурного русского народа, как нельзя более поднимет в глазах бурят авторитет русских, возбудит естественное желание и стремление перенести в собственную жизнь прочитанное в книжке и брошюрке. Дитя природы, в душе мечтатель и по-своему поэт, бурят в то же время и человек жизни действительной; он любит и умеет смотреть на вещи с практической, утилитарной точки зрения. Поэтому в высшей степени важно было распространение среди бурят книжек, брошюр и листков чисто житейского, практического содержания, т. е. относящихся к различным отраслям домашнего хозяйства, огородничеству, птицеводству, скотоводству, молочному хозяйству, коневодству, земледелию и всевозможным ремёслам. Такие книжки-брошюры должны бы быть просто, но серьёзно изложены. Бурят – человек чуткий. Серьёзная, основательная статейка покажет ему, что с ним не шутят, не смеются над ним; что на него смотрят тоже как на человека серьёзного, что ему желают дать основательное руководство, знание действительно полезное для него. Такой литературе он сам пойдёт навстречу, с удовольствием будет брать, хранить и распространять её. Имея в руках такую полезную и разнообразную литературу, он совершенно правильно оценит её и не будет с жадностью голодного набрасываться на литературу заграничную – тибетскую. Этой-то насущной нужде и должна бы была дать удовлетворение переводческая комиссия. Но для этого важного и очень сложного дела требуются большие силы интеллектуальные и средства материальные, правильная организация, с определённой строго выработанной программой. Основанная в 1892 году переводческая комиссия в составе только четырёх человек с ежегодным бюджетом в 500 рублей не могла, разумеется, развернуться так, чтобы осуществить, хотя бы в минимальных размерах, то, что должно было войти в её задачи и программу. Что могла она сделать при наличности сил и средств, она делала и сделала. Комиссией изданы следующие переводы:

1) «Огласительное поучение готовящимся ко св. крещению язычникам» 1896 г. ц. 26 коп.;

2) «Чин Божественные литургии св. Иоанна Златоустого, с переводом на наречие Северо-Байкальских бурят». 1896 г. ц. 40 коп.;

3) «Последование о исповедании и чин, егда случится вельми скоро больному дати причастие». 1898 г. ц. 25 коп.

4) «Первоначальный учебник русского языка для бурят». 1896 и 1900 г.;

5) «Правдивое слово к бурятам». 1901 г.;

6) «Книги для чтения в бурятских школах с приложением русско-бурятского и бурятско-русского словаря». 1903 г.;

7) «Священная история ветхого и нового завета». 1908 г.;

8) «Св. евангелие от Матвея». 1909 г.;

9) «Некоторые церковные песнопения в переводе на бурятский язык», перевод Забайкальской духовной миссии;

10) «Столетие 1812–1912 года»;

11) «Св. евангелие от Марка, на бурятском и русском языках», 1912 г. ц. 50 коп.;

12) «Букварь для обучения грамоте в бурятских школах»;

13) «Чтение о св. христианской вере, изложенное в беседах с бурятами»;

14) «Житие св. Николая, епископа Мирликийского» и

15) готовящийся к изданию перевод «Св. евангелия от Луки».

Этого небольшого количества трудов и изданий переводческой комиссии, притом уже запоздавших в своём появлении, конечно, было недостаточно для того, чтобы помочь делу Иркутской миссии и спасти Тункинскую миссию от полнейшего краха, даже при условии, если бы миссионеры пожелали как следует воспользоваться этими изданиями.

Совокупность всех вышеизложенных обстоятельств создала такое положение Иркутской миссии, которое неминуемо должно было привести её и, действительно, привело к печальному концу.

Когда разразилась гроза 1905–1906 гг., – оказалось, что дело, по-видимому правильно организованное и прочно поставленное, не имело под собой прочного основания. Здание оказалось построенным на почве зыбкой, на песке: подул сильный ветер, и от него ничего не осталось.

Когда перед глазами миссионеров раскрылось действительное положение вещей, когда почти все крещёные инородцы Тункинская края открыто заявили, что они не христиане, что они таковыми никогда и не были, что они и их предки всегда исповедовали языческую религию и жили по обрядам этой религии, а не христианской, что связи с христианством у них нет никакой, что они не имеют никакого понятия о христианстве и слышать о нём не желает, что не от их доброй воли зависела регистрация их в числе членов Христовой церкви, – миссионеры оказались в безвыходном положении. Они оказались настолько не подготовленными, что решительно не в состоянии были так или иначе реагировать на это несчастье; у них не оказалось никаких средств к тому, чтобы собрать своих разбежавшихся овец, – и остались пастырями без стада. Они в состоянии были только констатировать факты и справедливо сознаться, что борьба с неожиданно разразившимся несчастьем им не под силу; нет у них для этого ни средств, ни сил, ни умения. Они, хотя и очень, к сожалению, поздно, единогласно пришли к следующему положению: «просветительная и благотворительная деятельность миссии должна быть усилена, а в каких именно формах, – это определится тогда, когда движение против православия отольётся в определённые окончательные формы, и будет проведена широкая земская реформа в крае. На предписания Епархиальной власти усилить миссионерскую деятельность именно в данный момент, идти к бурятам, нести в их улусы глаголы живота вечного, просить, разъяснять, увещевать, – от них получался один ответ: буряты и слышать не хотят о христианстве, не желают разговаривать с ними по религиозным вопросам и будто бы даже не допускают их в свои улусы, в свою среду. Внешняя связь порвалась, и всё дело при отсутствии прочной внутренней связи погибло».

Резюмируя всё вышеизложенное, на основании исторической действительности, необходимо приходим к следующим положениям, объясняющим печальный факт массового отпадения бурят от христианства в язычество в Иркутской епархии и в частности в Тункинском крае.

1) До шестидесятых годов бурят крестили массами без предварительного оглашения при содействии гражданских и местных инородческих властей, поощряя последних подарками, наградами, а иногда принуждая их к тому силой.

2) Буряты принимали крещение или по принуждению со стороны местных властей или из-за подарков и различных льгот.

3) Крещение бурят совершалось наезжими священниками, которые оставляли их без всякого со своей стороны пастырского водительства.

4) Крещёные инородцы в храмы к богослужению не ходили, потому что храмов в их улусах или поблизости не было, христианских религиозных обязанностей не исполняли, потому что специальных миссионеров-священников не было, некому, следовательно, было внушать им об этих обязанностях, по собственной же инициативе они этого не делали, потому что не имели никакого понятия об этих обязанностях.

5) Ознакомление крещёных с истинами христианской веры и правилами христианской жизни отсутствовало опять-таки потому, что не было миссионеров.

6) Крещёные буряты, лишённые религиозно-нравственного водительства, живя среди своих сородичей-язычников, ничем не отличались от них, спокойно жили по верованиям и обрядам язычества.

7) Подрастающее поколение крещёных, благодаря отсутствию школ, росло под влиянием окружающей их среды, т. е. росло и воспитывалось под влиянием язычества.

8) В семидесятых и восьмидесятых годах, при внешней организации миссии – открытие миссионерских станов, постройки домов, школ, назначении специальных постоянных миссионеров, – мало придавалось значения внутренней организации, правильной постановке религиозно-нравственного просвещения бурят.

9) В эти годы систематически осуществлялся принцип: поскорее и побольше окрестить бурят, через крещение сделать их русскими.

10) Как и ранее, бурят крестили при содействии высших и местных властей без всякого предварительного оглашения, или располагая их подарками и льготами.

11) Обучение истинам веры и правилами христианской жизни рекомендовалось отодвигать на время после крещения.

12) Успехи миссии определялись, и деятельность миссионеров оценивалась только количеством крещений взрослых и детей.

13) Миссионеры, следуя принципу высшей власти, осуществляли его в большинстве случаев только наполовину, т. е. заботились главным образом о большем крещении, мало обращая внимания на просвещение новокрещёных.

14) Христианской проповеди в улусах не слышно было, потому что миссионеры редко их посещали, а в миссионерских храмах некому было проповедовать, так как буряты или за дальностью расстояния, или по непониманию самого богослужения, или же, и главным образом, по отсутствию навыка, – в храмы к богослужению не ходили за редкими исключениями.

15) Таинства и требы для бурят совершаются на славянском языке и при обстановке, не соответствующей святости таинства и важности требоисправления.

16) Миссионерские школы с небольшими пансионами обставлены были бедно; обучение – на языке русском и по русским учебникам, учителя, – благодаря ограниченности содержания, неправоспособные, едва-едва справляющиеся с делом; преподавание Закона Божия неудовлетворительно, в большинстве случаев – бессмысленное заучивание по-славянски молитв и краткой священной истории.

17) Миссионерская школа не пользуется симпатиями бурят, в неё поступают или сироты или дети бедняков. Учащиеся вследствие отсутствия правильной постановки учебного и воспитательного дела выносят из школы очень мало, да и приобретённое скоро забывают. Благодетельного влияния школы на бурят не заметно.

18) Богослужебные книги на бурятском языке, книги Св. Писания, книжки и брошюры религиозно-нравственного и другого содержания на бурятском языке не имелось; литература переводная не встречала сочувствия среди епархиального начальства, так что у бурят не было ни устных, ни письменных пособий к религиозно-нравственному просвещению.

19) С открытием станов, постройкой храмов, школ и причтовых домов буряты привлекаются к материальному содержанию зданий, принадлежащих стану, что порождает сильное неудовольствие среди бурят.

20) Крещёные буряты неохотно исполняют свои религиозные обязанности, уклоняются от их исполнения, укрывают даже от крещения своих детей, продолжают жить по языческим обрядам и вместе с христианскими иконами имеют в своих юртах предметы языческого суеверия.

21) Миссионеры прибегали к внешним средствам для привлечения бурят к исполнению ими христианских обязанностей и крещению детей, к помощи полиции и местных инородческих властей; силой отбирали иногда очень ценные, языческие бурханы и онгоны.

22) Репрессивные меры, насилия вызывают неудовольствие среди бурятского населения, раздражение, нелюбовь и вражду по отношению к миссионерам и самому христианству.

23) Ламы, сначала гонимые и стесняемые в своей деятельности, с изданием Положения о ламском духовенстве усиливают свою пропаганду, наводняют бурятские улусы, успешно агитируя против христианских миссионеров и подчиняя своему влиянию как язычников, так и крещёных бурят.

24) Миссионеры, не обладая ни знанием языка бурятского, ни достаточной миссионерской подготовкой, ни миссионерским опытом, ни апостольской ревностью, не стоят на высоте своего призвания (за некоторыми исключениями), не пользуются нравственным авторитетом среди бурят, не в состоянии противодействовать умелой и энергичной ламской пропаганде.

25) Миссионеры и миссия держатся пока благодаря покровительству и внешней поддержке высшего губернского и местного начальства. Не только единичные, но и массовые случаи крещения бурят, благодаря внешнему влиянию, совершаются в широких размерах.

26) С внешней стороны миссия господствовала и процветала, зарегистрированные христиане из бурят считались тысячами, по существу оставаясь чистыми язычниками.

27) В девяностых годах и до последнего времени положение миссии изменилось, но не к лучшему, а к худшему.

28) Содействие миссии со стороны гражданской власти губернии прекратилось.

29) Льготы за крещение, подарки в виде белья, одежды, хлеба и денег прекратились.

30) Буряты быстро усчитывают перемену направления в ходе миссии и по-своему реагируют на это явление: желающих креститься не оказывается (нет материальной выгоды), крещёные совершенно уклоняются от исполнения христианских обязанностей под разными предлогами и усиленно скрывают от крещения своих детей.

31) Местные власти не идут, как это было ранее, навстречу миссионерам и игнорируют их требования и просьбы о содействии.

32) Добрая половина миссионеров, оставаясь на своём посту, прекращает всякую миссионерскую деятельность; прекращая почти совершенно всякую связь с бурятами: проповедь, как и ранее, отсутствует, требоисправление и даже совершение богослужения в миссионерских храмах постепенно прекращается; миссионерские школы или влачат жалкое существование бесплодное, или служат только для детей русского населения, или же совершенно не функционируют, фигурируя только в отчётах.

33) Другие миссионеры, в сознании бесплодности пребывания на миссионерском посту при создавшемся положении, оставляют миссию и заменяются лицами совершенно неподготовленными к миссионерской деятельности.

34) Начальники миссии при частой их смене были лишены возможности быть активными руководителями миссионеров; они или ограничивались только одними внешними редкими обзорами миссионерских станов, проездом по путям расположения станов, или совсем лишены возможности посетить хотя бы один миссионерский стан.

35) Миссионеры предоставлены были самим себе и при отсутствии действительного контроля ограничивали свою деятельность представлением отчётов, далеко расходящихся с действительным положением вещей.

36) Миссионерский Комитет, занятый исключительно экономической стороной миссии, не мог по существу давать то или другое направление миссионерскому делу, и, располагая незначительными средствами, не был в состоянии привлекать к миссионерской работе лучшие силы, лиц соответствующих нуждам миссии особенно в данное время.

37) Переводческая комиссия при Иркутском Комитете вследствие малого числа интеллектуальных сил, незначительного бюджета, трудности и сложности работы и короткого сравнительно времени, не могла дать в должном количестве и с соответствующим нуждам содержанием переводческой литературы и этим хотя бы сколько-нибудь прийти на помощь миссии.

38) Ламы, как нельзя лучше, пользовались печальным положением миссии, беспрепятственно вели широкую пропаганду своей религии и, умело играя на струне монголо-бурятского национализма, приобрели в глазах бурят громадный авторитет, овладели сознанием и волей бурят и энергично, умело, тактично подготовляли торжество буддизма и крах христианской миссии.

39) Так называемое освободительное движение в России и Высочайшие указы 17 апреля и 17 октября 1905 года дали возможность ламам довести до конца давно начатое и умело подготовлявшееся дело. Вышеозначенные указы ламы разъясняли бурятам в смысле не только разрешения некоторым из них возвратиться в религию предков, но даже в смысле повеления всем бурятам иметь только одну бурятскую веру, т. е. ламаизм.

40) Распропагандированные ламами и другими влиятельными лицами из своей среды, соблазнённые перспективами разных свобод, будучи христианами только по имени, а в душе и жизни язычниками, крещёные буряты Тункинского края почти все поголовно – одни за совесть, а другие за страх пред сильными своими сородичами, формально отказались от христианства и перешли в язычество. Епархиальное начальство за последние 40 лет слишком доверяло донесениям миссионеров и с своей стороны не учиняло никаких понудительных и карательных действий в отношении нерадивых миссионеров.

Этот печальный факт в истории Иркутской миссии ясно указывает на то, что путь, по которому шла миссия, путь ложный, что принцип и система, принятые издавна Иркутской миссией, неверны, не ведут к желаемой цели. Иркутская миссия должна быть реорганизована, в её основу до́лжно положить новые принципы, выработать другую систему и совершенно переменить условия. Без этого миссия долгое время будет только влачить своё жалкое существование, не принося существенной пользы, и в худшем, – должна умереть, так как она может остаться без работников: служить мёртвому делу, наперёд зная, что работа будет бесполезна, продуктивна, едва ли согласится живой, добрый, честный человек.

Хотя несчастье разразилось только над частью Иркутской миссии – Тункинской, хотя в Верхоленском и Балаганском уездах дела миссии по-видимому обстоят благополучно, нет явлений, подобных тем, которые разразились в Тункинском крае, однако нет оснований оптимистически смотреть и на эти районы. И в Тунке до последних моментов не замечали надвигавшейся опасности и не придавали значения некоторым подозрительным симптомам. Пропаганда лам, сосредоточенная ранее только в Тунке, как местности, пограничной с Монголией, с населением почти только бурятским и, следовательно, более удобной, сделавши там своё дело, не остановилась в своём поступательном движении. Агенты ламаизма и монголо-бурятского национализма уже перенесли свою деятельность и в среду балаганских и верхоленских бурят. Если в настоящее время не замечается здесь движения аналогичного с тункинским, то это не значит, что его совсем и нет здесь. Брожение и здесь есть, но только оно, в силу местных условий, не принимает такой резкой формы: а, быть может, в некоторых местах оно ведётся и открыто, но только агенты миссии не замечают её, или не придают ей важного значения. Про балаганских и верхоленских бурят крещёных тоже нельзя сказать, чтобы они были убеждёнными христианами и не тяготели к религии предков: условия их крещения одинаковы с теми, при которых были крещены и тункинские буряты, и здесь принцип и система те же самые; при усилении ламской агитации, при их энергии, тактичности и ловкости возможен и здесь поворот в пользу религии предков или к ламаизму, как к религии, под знаменем которой может совершиться объединение всех бурят, о чём так усиленно и горячо мечтают, говорят, в пользу чего с необыкновенной энергией и последовательностью работают здесь поборники идеи монголо-бурятского национализма.

Если тункинские буряты, быть может, на долгое время потеряны для Христовой церкви, – то, чтобы, хотя в отдалённом будущем, иметь возможность снова возвратить отпадших, чтобы не упустить момента и предупредить возможность подобного же явления среди балаганских и верхоленских бурят, – необходимо Иркутскую миссию поставить на правильный путь, изменить её положение и улучшить условия, не отодвигая этого важного и необходимого дела в далёкое будущее. Свои нужды, свои pia desideria Иркутская миссия подробно изложила на бывшем в 1910 году в Иркутске Сибирском Миссионерском съезде. Все постановления съезда, касающиеся Иркутской миссии и представленные в 1910 году в Святейший Синод, необходимо рассмотреть в возможно непродолжительном времени, все их провести в жизнь. Только при осуществлении их возможна всесторонняя реорганизация Иркутской среди бурят миссии, правильная постановка миссионерского дела и его продуктивность. И тогда можно надеяться, что возрождённая Иркутская миссия сумеет привлечь в свои ряды свежие силы идейных, образованных, хорошо подготовленных, честных и самоотверженных тружеников, высоко поднимет свою христианскую хоругвь и смело поведёт свои дружины на борьбу с язычеством и врагами христианства.

Иркутск, 1913 г.

В дни былые.

«4 марта рясофорный монах

Михаил Невский отпущен

с толмачом в деревню Билюлю»...

(Из дневника о. Стефана Ландышева.

Март, 1859 г.).

Забота томила отца Стефана¹²⁵: дунула буря и такая сильная, что, казалось, надолго затмила свет. Он прошёл в комнату лежавшей в постели жены и сказал ей:

– В тревоге я за брата Михаила¹²⁶... И зачем отправил? Надо бы подождать: юн он и горяч на дело, да и места́ ещё мало знает; и проводник толмач – неразумный, юный, а, ведь, двадцать вёрст пути!.. Ну, как собьются с дороги? и погибнуть недолго!.. Тревожу я тебя, бедную!..

– Нисколько, – сказала жена, – я думаю, Господь его сохранит... Сам же ты говоришь, что видишь в нём миссионера будущего доброго. Сотвори молитву о нём... Жаль, что не могу я встать: слабость, да и не спал Саша ночь целую, к буре, видимо... И кто бы мог ожидать её? Такое утро встало прекрасное, и март, ведь!.. только что тепло было: Маша на днях цветов мне принесла с гор... Что дети?..

– Оля и Колюшка – с сестрой Евдокией...

– Это хорошо. Дай мне Сашу, отец Стефан, и позови Анюту: я ей отдам его и попробую сесть: неприлично жене миссионера в постели лежать, когда муж в заботе...

– Лежи, – сказал он ласково.

И, взяв на руки двухдневного сына, прибавил:

– Сашу я унесу... Сегодня позабочусь о вас, а завтра в Билюлю сам поеду: тогда уже поручу тебя детям и просфорне... Ох, малы ещё помощники наши: Анюте едва двенадцать лет минуло!..

И ушёл с ребёнком, полный забот, отблеск которых сейчас же отразился в тёмных глазах его жены, всегда чутко относившейся к его печалям.

А буря точно сошла с ума. Зима словно захотела вернуться на Алтай: снег сыпался, не переставая, и ветер наметал его, крутясь, как в котле, в долине Улалы.

На Билюлинской дороге не видно было света. Лошади с трудом шли по тропе, проложенной косогором, и тот, о ком заботился отец Стефан в Улале, рясофорный монах Михаил Невский, ещё совсем юный, тёмными глазами, усиленно вглядывался вперёд, сквозь сетку колючего снега, ободряя своего спутника, толмача-инородца.

– Ой, однако собьёмся с пути! – говорил тот. – А, ведь, недалеко совсем было доехать... И откуда дунула буря, Господи? точно её курюмесь¹²⁷ сбросил: выехали – солнце, а теперь снег в колено...

– Брось курюмеся, – сказал Невский, – стыдно тебе поминать его, ты – христианин... Держись ближе ко мне: я помню несколько путь: как будто, мы едем там, где нужно, хотя давеча мне показалось, что мы взяли другое направление...

– Нет... Истинный Бог нет... Глядите, косогор какой крутой: нету такого на билюлинской дороге... Не та дорога... Так и есть, заблудились... Глядите, камни пошли и потихает: значит, мы под ветер заехали... Ума не придать – где бродим... Говорил я вам с краю вернуться надо, как буря дунула, а вы говорите: «до сорока человек ждут»...

– Всё по воле Божией делается! – заметил Невский. – Ты замёрз? Продувает тебя?..

– Я-то не замёрзну: у меня шуба, а у вас не больно-то тепло на себе... Только надо же обдумать нам – где мы: этак мы тут прокрутиться три дня можем: занесёт, заметёт – и костей не найдут! – горячился он.

– Да, ведь, ты сколько ни заботься, дороги не найдёшь! – совершенно покойно сказал молодой монах – Мне кажется, бояться нечего: поедем туда, куда лошади пойдут: они довезут нас до какого-нибудь жилища... Жаль только ожидающих и отца Стефана: заботиться он будет о нас... Читай «Отче наш» и предай себя в руки Божьи...

Они ехали медленно, потому что лошади брели по наметённому снегу с трудом; из-за поворота скалы дунул порыв такого сильного ветра, что брат Михаил невольно закрыл глаза рукой: его лицо разом засыпало колючими снежинками и залепило глаза.

– Ну, вот, говорите «потихает»... Господи, да тут настоящая падера поднимается!.. Воротиться что ли? – совсем испугался толмач. – Ведь, этак до ночи добьёмся и погибнуть недолго... Куда вы?.. Там ещё хуже будет! – кричал он, подгоняя, однако, лошадь за отцом Михаилом.

Они пробродили ещё с час между занесённых снегом камней по руслу какой-то реки, на которой проваливался лёд, подточенный тёплыми днями.

Монах с невольной тревогой стал думать о спутнике.

– Не замёрз? – спрашивал он его часто. – Нет?.. Вон, какие-то горы и лес из снега мерещатся... Кажется, тише стает... Ты не горюй: Господь выведет: бури весенние кратки, а в лесу потише будет.

Но, словно смеясь над ним и его надеждой, буря дунула ещё сильнее.

– Надо повернуть под ветер! – подогнав лошадь бок-обок с лошадью брата Михаила сказал толмач, по телу которого пробегала дрожь. – И опять до реки добраться: рекою мы куда-нибудь доедем... Направо – должно быть лёд; я в полынью загляну – куда вода бежит, и поедем тогда вверх по течению: всегда аилы есть в речных вершинах.

– Постой, остановил его монах, – точно кричит кто...

– Господи... Буря воет... Откуда крик?.. Теперь всякая зверушка в нору утянулась, не только что человек: это нас только водит...

– Брось роптать! – строго сказал молодой человек.

И эта непривычная строгость заставила смолкнуть его спутника.

– Слушай.

Действительно, где-то, совсем недалеко от них, раздался слабый крик: это не был рёв зверя, то был голос человека, который донесли порывы ветра.

– Вот, видишь, и не одни мы с тобой тут: человек какой-то ещё бродит и зовёт: помощи, видимо, просит... Слушай внимательно: надо ехать к нему...

– Не езди, брат Михаил... не езди! – вцепился в его руку толмач. – Это курюмесь манит: заманить куда-нибудь и...

– Замолчи ты душа суеверная; ведь, крест Христов на тебе... Слышишь?..

Новый порыв ветра опять донёс до их слуха крик человека.

– Поедем! – решительно сказал монах и, напрягая слух в хаосе бури, двинулся по направлению человеческого голоса.

Голос становился всё ближе, и, наконец, в сетке снега путники увидели какую-то темнеющую кучу у большой сосны.

– Эй, кто ты? – звонко крикнул Невсгай по-русски и по-алтайски повторил вопрос.

– Я тут, – ответил по-алтайски же голос, – тербезень (нищий) Маакай: из Барабошева шёл: ветер, буря... снег... ноги закоченели, идти не могу... Ой, помогите мне, помогите: не дойду я, замёрзну...

– Вот не было горя... – испугался толмач. – Ну, куда мы его?..

– Куда?.. А лошадь-то моя?.. – сказал брат Михаил, быстро спешиваясь. – Я моложе вас обоих и сильнее... пешком пойду... Слезь, помоги мне поднять его и посадить на коня...

Тон его был серьёзен, и толмач покорно слез с лошади.

Они общими силами с трудом подняли из сугроба жалкого старика алтайца в плохой шубе, с мешком на плече, и с ещё большим трудом посадили его на лошадь отца Макария.

– Абыз! – узнал тот одежду. – Ой, спасибо... ой, устал... шёл, шёл, думал: помру, не дойду... дорогу знаю, а сил нету... бреду, бреду – упаду: стары ноги... сына нет, дочери нет... здесь ночь, там ночь... в Барабоше надоел, говорит: «иди в Билюлю, там живи, в Улале живи»... Я думал – тепло и пошёл... Половина до Билюли, половина – до Барабоша, а сил нету... Спасибо тебе...

– Ты дорогу знаешь? – обрадовался толмач. – Ну?.. Можешь рассказать её?

– Могу! – прошамкал тербезень. – У камней – до реки, а потом на гору пойдёмте... Ой, только буря, снег за шею... Холодно... старое тело не греет; худо старым...

Отец Макарий снял шарф, которым был подпоясан, и повязал им голову старика поверх шапки, укутав ему лицо.

– Туда! – указал тербезень.

Увязая в снегу, брат Михаил, молча, повёл его лошадь.

– Сядьте на мою! – сказал толмач, следуя за ним.

– Брось... к чему?.. у меня крепкая обувь, и сейчас мы доберёмся до льда.

– Ну, сзади его заберитесь! – не отставал толмач.

– А лошадь?.. Разве под силу ей будет везти по уброду двоих?.. Потом он же сказал: «до реки, а потом на гору»... Заезжай сюда и загороди его от ветра...

И, как новый самарянин, бережно поддерживая качавшегося на седле Маакая, он пошёл, как можно, быстрее до льда, мимо камней, и потом по горе, на которую было особенно трудно взбираться, благодаря ветру и снегу.

– А, ведь, и правда, билюлинская дорога! – радостно сказал толмач после более чем часового пути. – Вот и сосна кривая, толстая, видите?.. Вон она, приметна!.. Вёрст семь осталось: мы, видать, блудили не мало: уже вечеряет...

– И блудили бы до сих пор, если бы не Господь, – сказал брат Михаил. – Я говорил тебе, что во всём воля Божия: мы сбились, чтобы найти этого бедняка, и, вот, он нас выводит на дорогу... Боюсь я, что окоченеет он совсем...

– Да вы сядьте за него – и согреете его: ведь, на дорогу выбились, и коню уже не трудно будет тут, а то он ещё упадёт... и опять же вы, шагая так, сколько времени пройдёте? Подумайте сами: лошадь или человек? Ведь, он, пока вы идти будете, замёрзнет...

И этот довод подействовал: брат Михаил с жалостью посмотрел на лошадь, но взобрался на неё, обнял рукою старика и положил к себе на плечо его голову, прикрывая его лицо шарфом.

Кони пошли быстрее, хотя дорога была переметена и здесь.

– Подгоняйте его, – говорил толмач, – у меня и то ноги закоченели... застынет старик... Ведь, вот, живут же такие бездомные!.. Кому они нужны?..

– А если бы не бездомный этот, мы бы с тобой плутали сколько... Господи... смотри, обувь какая: сено натолкано в кысах¹²⁸. Гони лошадь, и моя не отстанет! – вдруг встревожился брат Михаил. – Вон, и мостики. Слава Богу, на дороге мы, и буря точно утихает... Сохрани и спаси, Господи, нашего старика несчастного...

А у самого коченели пальцы, Державине тербезеня и повод, и сердце тревожно сжималось заботой о бедном Маакае, жизнь которого лишь слабо проявлялось под старой, дырявой, прокопчённой дымом шубой.

Брату Михаилу казалось, что никогда не окончится их путь; хотя снег перестал давно идти, но ветер крепчал, налетая на них холодными порывами, и когда Билюля была уже на виду, тучи, разорванные им на западе, открыли багровую полосу заката, от которого розовый отсвет падал на снег.

– Завтра же стает! – угрюмо и озлобленно сказал толмач. – Замёрз, кости застыли... Теперь бы давно тут были, кабы не этот...

– Ты злой человек и неблагодарный! – сказал брат Михаил. – Если бы не «этот», мы бы теперь окончательно забрели куда-нибудь: ты же хотели идти вверх по воде... Стыдно... Ступай впереди и скажи, чтобы вышли и помогли мне снять его...

Тербезеня сняли с лошади и внесли в избу; достали где-то немного спирта, и, забыв усталость и едва отогрев замерзшие руки, потом напоил его горячим баданом¹²⁹ и, укрыв своим подрясником, спросил спутника, собрались ли те, для кого они приехали в Билюлю?

– Сегодня бы не служить уже, – робко сказали отогревшийся и отошедший толмач. – Устали вы...

Ему было стыдно своего ворчания и неловко смотреть на молодое спокойное лицо.

– Вот, и горячего не выпили...

– Ты можешь отдохнуть, – сказал брат Михаил мягко, – и прийти потом. Последи за ним: он уснул, бедный... а я после напьюсь горячего: я согрелся вполне; а, ведь, нас ждут с утра!..

И ушёл служить часы, накинув что-то на плечи.

Потоми он долго говорил билюлинской пастве о значении поста и о таинстве причащения.

– Как тебя Бог принёс? – обступили его после беседы. – Ведь, откуда буря пришла – неведомо... теперь ясно стало: звёзды сейчас... В Улалу димича едет... хорошо ехать будет: снег подстынет ночью...

– Позовите его ко мне, – попросил брат Михаил, – я с ним отцу Стефану весть пошлю, что жив и здоров.

И наказал димиче непременно заахать к отцу Стефану.

– Скажи, что через два дня приедем в Улалу все... успокой его! – говорил он.

Звёзды разгорелись и сияли на тёмно-синем, весеннем небе, светя сквозь прихотливые и красивые клочья облаков, уходивших куда то в неведомое; хвоя сверкала миллиардами снежных блёсток, и лёгкий мороз заставлял скрипеть снег под ногами.

– Вот так Курюк-ай (март месяц)! – шутил какой-то инородец. – Тот старик как замёрз: буран его бы замёл... Пристал ты? – обратился он к брату Михаилу.

– Немного! – сказал тот сдержано.

– Завтра тепло будет, – утешил его кто-то из окружающих добродушно.

И это утешение вызвало невольную улыбку на мягко очерченные уста монаха.

В избе он увидел толмача: сморённый усталостью, тот уснул за столом, положив голову на руки.

И опять добрая и мягкая улыбка на минуту осветила тонкие черты Невского, но он сейчас же озабоченно нахмурился и подошёл к печи, на которую добрые хозяева переложили тербезеня.

– Спотел, только ноги отойти всё не могут, – сказала алтайская женщина. – Я его знаю: это – барабошевский Маакай... Куда ты его повезёшь?..

– Увезу в Улалу: – ответил брат Михаил, – там у нас изба есть для таких.

– Горе! – протянула женщина. – Кому его надо? больной, старый, детей нет, заботиться о нём некому!..

– У него Господь есть, Отец Милосердный, – обернул он к женщине утомлённое лицо. – Окрестит его отец Стефан, и будут на небе радоваться ангелы.

– О тербезене? – изумилась женщина.

– О тербезене, – повторил горячо брат Михаил, – да, о тербезене... Ты знаешь, что Кудай (Господь) любит таких больше, чем богатых, сильных и здоровых?.. ты не знаешь, понять не можешь, как Он добр...

Он забыл усталость и говорил ей о милосердии Христа, и она, и её муж, и проснувшийся толмач слушали его, и по щёкам женщины потекли слёзы.

Ложась спать, она бережно прикрыла тербезена Маакая шубой и долго не могла уснуть, вспоминая все слова, которые услыхала.

А брат Михаил, приткнувшись в углу, на лавке и забыв выпить бадан, остывший на столе, уснул, сморённый усталостью: мирное, спокойное выражение легло на его молодое, красивое лицо. Толмач укрыл его подрясником и с минуту, задумавшись, смотрел на него, а потом насупился и поник головой: ему живо представилась сетка снега, сугробы и фигура брата Михаила около лошади, без ропота шагавшего долгие часы, поддерживая старого, никому не нужного нищего.

Наутро ярко светило солнце: оно то лило снег, её радостно сверкали таявшие снежинки. Монаху нездоровилось: болела голова и ломило тело, но яркое утро обрадовало его: он любил солнце, и его душа тянулась к свету; но, прежде чем выйти на улицу, он подошёл к печи.

Старик сидел на ней и что-то ел, с трудом разжёвывая пищу беззубым ртом. Увидев брата Михаила, они закивал головой:

– Здрастуй, здрастуй, спасибо тебе... тепло стало, ноги только ноют... не холодно: сердце не замёрзло... спасибо...

– Я тебя ещё поведу далеко, – сказал брат Михаил, – к самому Кудаю: там вечное тепло будет греть твоё тело, и никто не станет тебя ругать... Хочешь слушать меня?.. Пойдёшь к Нему, Милосердному?..

– Я везде пойду, куда ты пойдёшь, – сказал тербезень кротко, – ты добрый... тербезеню худо жить, все ругают: много ешь, мешаешь... худой, собака... ты не ругаешь меня; тебе жалко Маакая... я хочу с тобой, только не бросай меня, пожалуйста, не бросай...

Старики не знал, какая светлая радость зажглась в сердце его покровителя.

– «Бросить его?.. Господи, он на руках готов были унести его в Улалу: ведь, это была душа, драгоценная человеческая душа, а за души людские Сам Господь страдал на земле».

Ласково, как ребёнка, он утешил и успокоил старика обещанием не бросить его никогда и научить его любить Великого Кудая.

Брат Михаил забыл своё недомогание: радостно служил он часы и вёл беседу с инородцами, а после часов изумлённо воззрился на толмача: тот подошёл к нему как-то робко, и его добродушное, алтайское лицо виновато потупилось под взглядом брата Михаила.

– Прости, – сказал он, с холоду я тогда злился... стыдно так, знаю, а ты прости... ты шибко хороший, а я – худой... ты любишь самых негодных, а я не умею... Пожалуйста, поучи меня, чтобы и я добрый стал... пожалуйста, поучи...

Теперь брат Михаил опустил глаза перед поднятым на него умоляющим взглядом и сказал смиренно, ласково и растроганно:

– Брось, не проси меня, грешного: мне у тебя надо поучиться сознанию ничтожества своего... Забудем обо всём... Смотри, как сияет солнце... Прославим Господа, из печалей радость творящего и к спасению души приводящего, буди благословенно и прославлено Его имя...

12 Января 1914 года.

Нет воли Отца вашего Небесного,

чтоб погиб один из малых сих.

(Мф.18:14).

У богатого бурята-ламаита Очира Дабанова родился сын-первенец.

Отчаявшийся уже иметь наследника своих громадных стад, Очир Дабанов дал обет:

– Если у него будет наследник, он построить хурэ¹³⁰.

И вот у него родился сын.

Обрадованный Очир поспешил сейчас же с совершением «хухэт аршалаху», т. е. с обрядом приобщения младенца к своей религии.

Не меньше его были обрадованы появлению младенца и ламы: обет Очира был им давно известен.

Поэтому, при первом же известии, не дожидаясь приглашения, старший из лам, цорчжи-лама, в сопровождении многочисленных хувараков (сослужащих) и баньди (послушников), отправился в юрту к Очиру Дабанову.

Такая честь, какая ещё никому не оказывалась, польстила Очиру, и он, услышав о прибытии самого цорчжи-ламы, поспешил ему навстречу.

Обряд «хухэт аршалаху» был совершён с большой торжественностью.

Прежде всего лама, чтобы предсказать будущее новорождённого, приступил к совершению дияны, т. е. погрузился в созерцание.

Долго сидел он, смотря сначала на кончик своего носа, дабы сосредоточить мысли.

Хувараки и баньди, затаив дыхание, стояли, преклонив колена и устремив взоры на учителя; с благоговением взирал на него и счастливый отец.

Успокоив свои мысли, цорчжи-лама перевёл взор свой на своё чрево, сосредоточив его на пупке и погрузился в дияну.

Ещё дольше сидел он так. У хувараков и баньди затекали, деревенели ноги, но они терпели, боясь нарушить хотя бы малейшим движением созерцание ламы.

Наконец, лама очнулся.

– Сайн! – проговорил он, обведя блуждающим взглядом присутствующих.

Т. е. – всё хорошо.

И сообщил, что никогда ещё он не видел такого множества будд, вышедших из его пупка, как на этот раз.

Видел, рассказывает лама, как на чреве его образовалось возвышение, похожее на яйцо; возвышение это разрослось, лопнуло и из него вышла великолепная падма (цветок лотоса), стебель которого был из сапфира, а самый цветок из чистого золота, а на цветке сидел сам Шагъэмуни; из пупка его вырос другой такой же цветок лотоса, и на нём сидел новый будда, от которого также шёл цветок лотоса с другим буддой...

Итак, многое множество будд вышло из него, и поднялись они высоко-высоко вверх.

Такое видение должно иметь счастливое предзнаменование для новорождённого:

– Большой человек будет! – заключил свой рассказ лама.

В юрту принесли большую серебряную чашу. Лама наполнил чашу водой, смешав её наполовину с молоком и бросил в чашу несколько щепоток благовонных трав, употребляемых для курения перед бурханами, после чего накрыл чашу книгой.

Читая книгу, он время от времени приподнимал её и дул на воду:

– Отгонял нечистых духов.

Затем, омакнув в чашу средний палец левой руки, помазал им рот ребёнка.

Ребёнок должен отплюнуться, но так как он сделать это не может, то лама своим ртом высосал из его рта попавшую каплю воды с молоком и отплюнулся.

Так повторил он три раза.

Потом налил из чаши на ладонь воды и смочил ею лицо и голову новорождённого.

Этим младенец должен очиститься от грехов, совершённых им до перерождения, так как предполагается, что душа его раньше жила в ком-нибудь другом.

Совершив омовение, лама взял клочок бумаги и начертил па ней имя новорождённого и несколько изречений, положив эту бумажку в красную тряпку, которую тут же зашили и надели на шею новорождённому.

– Сайн! – возвестил лама о данном ребёнку имени.

Что означало: благой. У юрты Очира уже толпился народ, и кипели на кострах чугунные котлы – чаши с варящейся в них жирной бараниной. Целое стадо хуца¹³¹ было уничтожено для такого торжественного случая.

Три дня продолжались празднества; три дня буряты, которых съехалось множество, пили тарасун и крепкую араку¹³², заедая их бараниной.

Были устроены конские состязания в беге, игры и проч.

Наконец, торжества окончились, и лама со своей свитой, напутствуемый благопожеланиями хозяев и гостей, отправился в обратный путь.

За ним гнали косяк¹³³ лошадей и стадо баранов: дар монастырю.

Одарённый богатыми дарами, цорчжи-лама заручился ещё полномочием: приступить к изыскании места для постройки хурэ.

* * *

Целый месяц сонм лам и гэлунов с самим цорчжилама во главе ездили по степи, переезжая с одного места на другое, совершая моления и гадая:

– Где быть хурэ?

Наконец, место было выбрано: духи указали постройку хурэ в Монголии.

Выбранное место – довольно красивая возвышенность, с которой на три стороны открывался вид на необъятную степную ширь, сливающуюся своей синевой с голубым сводом неба, и только с четвёртой, где холмы переходили в высокие горы, шумел зелёный лес, а вблизи его, как огромное зеркало в зелёной раме, расстилалось заросшее у берегов высокими камышами озеро, со светлой, прозрачной водой.

Теперь надо было совершить новые гадания:

– Где взять лес на постройку?

И хотя рядом было вполне достаточно леса, духи указали на лес в весьма далёком расстоянии и в трудном для вывозки месте.

Ламы объяснили, что:

– Духи, будущие покровители хурэ, желают, чтобы больше потрудились при постройке.

Отправились ламы в намеченный лес.

Здесь, прежде чем приступить к рубке, две недели творили моления, испрашивая разрешения у духа, владеющего этим лесом; потом подходили к каждому дереву, предназначенному для сруба, и извещали живущего в нём духа о разрушении его жилища, чтоб он заблаговременно мог избрать себе другое и не остался бы без крова.

Нарублен и свезён лес, заготовлены материалы, надо приступить к закладке хурэ.

Приехал на торжество закладки и сам жертвователь Очир Дабанов с женой и маленьким сыном, которого он уже решил отдать после постройки хурэ в убаши (ученики), дабы из него вышел впоследствии лама.

Чуть не со всей степи съехались буряты, монголы. Большинство их, конечно, привлекло сюда не религиозное чувство: буряты, как и монголы, любят всякие общественные торжества, где можно хорошо поесть, а ещё больше попить даровой араки, которую все они очень любят и напиваются ею до потери сознания.

После совершения хурала¹³⁴ и заклинаний для отогнания от места постройки злых духов, было приступлено к закладке.

Цорчжи-лама, взяв чугунное изображение черепахи, протащил его, делая «сакму» (след), которой должно обозначиться место возведения стен кумирни; за ним ламы рогом оронго провели по сделанной сакме черту.

В средине очерченного места вырыли яму и, взяв красной меди сосуд, называемый «бумби», положили в него золотые и серебряные вещи, мелкий жемчуг и камни: рубин, сапфир, мусарагу (опал) и, накрыв всё это листками с изречениями и посыпав душистыми травами, завернули в жёлтый ходак и зарыли в яму.

Так совершилась закладка хурэ.

Торжество продолжалось несколько дней. Были обычные у степняков при всяких торжествах лошадиные бега.

Довольный, что исполнилось давнее желание, Очир, выпив с гостями изрядно араки, вспомнил свой молодость, и вдруг вскочив на дикую, только что заарканенную лошадь, бешено поскакал на ней по степи. Целая кавалькада бурят и монголов, поскакав на своих лошадей, понеслась за ним вдогонку.

Одно из любимых удовольствий степняков.

Как вихрь, неслась маленькая лошадка Очира, чувствуя за собой погоню.

Опьянённый аракой и быстротой бега, Очир то и дело стегал ещё её плетью по взмыленным бокам. И лошадь неслась, как бешеная.

Не выдержала она: шарахнулась в сторону, грохнулась на землю и – пар вон! Перелетев через неё, распластался на земле и всадник...

Не ожидая такого случая, скакавшие сзади монголы, не успев сдержать лошадей, пронеслись дальше, и одна из лошадей наскочила на лежавшего на земле Очира.

Чуть живого подняли его с земли.

Этот несчастный случай омрачил торжество.

Ламы истолковали его по-своему:

– Злые духи противятся постройке хурэ!..

Были усилены моления об изгнании злых духов, заклинания.

Беспрестанно молились и над пострадавшим...

Но ему с каждым часом становилось всё хуже и хуже...

Было решено сделать вызов:

– Не примет ли кто-нибудь на себя его болезнь?

Но охотников взять на себя болезнь не оказалось, а напуганные гости один по одному потихоньку стали исчезать, рассуждая про себя:

– Очир – укуджи! Т. е. умрёт.

А монголы, как и буряты, надо заметить, очень боятся покойников.

Когда желающих взять на себя болезнь Очира не оказалось, ламы решили прибегнуть к такому способу.

Достали где-то муки, сделали тесто и из теста вылепили человеческую фигуру в ¾ аршина длины.

Фигуру эту положили рядом с больным и, производя установленные в таких случаях манипуляции, один из лам перенёс с больного его болезнь на фигуру.

Фигуру надо было опустить по текущей воде, но так как речки вблизи не было, то решили отвезти её возможно дальше и бросить в степи.

Ещё лучше:

– Зверь или птица съесть её, и на них перейдёт болезнь.

Рассуждают и пересуживают на разные лады о болезни Очира оставшиеся буряты, между которыми находится один шаманист: пастух Очира – Цыренпил Дорчжиев, довольно молодой ещё бурят.

– Очир – укуджи!.. лама – мухой, – говорит он. Т. е. Очир умрёт, потому, что ламы плохи, – лечить не умеют.

– Шамана надо! – добавляет он. – Шаман лучше...

– Чем лучше? – вступают с ним в спор другие.

– Шаман смерти избавлять может...

И рассказывает, как однажды бурхан послал к богатому буряту за душой; шаман узнал об этом и вышел навстречу.

Идёт рядом с ним.

– Кто ты? – спрашивают его духи.

– Я дух умершего, но ещё не переродившийся, – отвечает шаман.

– А почему когда ты идёшь, оставляешь след на траве? У нас следа нет...

– Я ещё не привык так ходить, – говорит шаман.

– Куда вы идёте? – спрашивает он духов.

– Нас бурхан послал за душой...

– Возьмите меня с собой!

– Пойдём!

Идут.

Шаман опять спрашивает:

– Чего вы боитесь?

– Мы боимся шипишки и боярки. А ты чего?

– Я боюсь жирного мяса.

Пришли в юрту к буряту. Душа его увидела, что за ней пришли, выскочила из тела да бежать. Духи за ней, и поймали её.

Как ни отбивалась, как ни плакала она, понесли.

Идут.

Дорогой шаман и говорит:

– Вы устали, дайте я понесу.

– Неси!

Шаман взял на руки душу, и только его и видели; скрылся в кустах боярки и шипишки.

Звали, звали духи его оттуда, – не выходит!

Вспомнили они:

– Он боится жирного мяса!

Достали мяса и стали бросать в кусты.

Шаман кричит:

– Ой, боюсь, боюсь!

А сам подбирает мясо, да ест.

Так и не могли выжить его из кустов, а тут надо было идти за другой душой, и ушли.

А шаман потихоньку выбрался из кустов и отнёс душу буряту.

Буряты терпеливо дослушали до конца эту наивную сказку, лишь время от времени понукая, да выпуская из своих маленьких с длинными чубуками трубочек (ганза) густые клубы дыма.

Кончил рассказчик и ждёт, что вот раздадутся одобрения по адресу хитрого шамана, но буряты глубокомысленно молчат, продолжая сосать свои трубки. И только один из них, постарше, невозмутимо сосавший ганзу, и ни разу не поддакнувши, спокойно, не торопясь, вынул изо-рта ганзу, «чиркнул» сквозь зубы и так же спокойно заметил:

– Мухой твой бурхан! Т. е. плох твой бурхан.

– Как мухой?! – вспылил было рассказчик.

Но старый бурят невозмутим: посопел он своей трубочкой, выколотил из неё золу и тогда только ответил:

– Почто держит таких духов, которые не знают, что мясом никого не испугаешь!..

Пыл бурята, готового было уже вступиться в защиту бурхана, вмиг остыл.

– И в самом деле! Как я не подумал об этом раньше! – мысленно согласился он со стариком, и от стыда, молча, удалился, под предлогом:

– Пойти посмотреть лошадей!

Но буряты и не подумали посмеяться над ним.

Просты и наивны степняки, верят они, как дети, всяким сказкам, чем и пользуются их шаманы и ламы.

* * *

Из юрты сообщили:

– Очир умирает!

Там уже сидел один из лам у изголовья умирающего, положив ему на грудь свой гусун-тук, в знак того, что больной безнадёжен.

Умирающий мечется в агонии, а лама невозмутимо спокойным голосом рассказывает ему о том, что он встретит после смерти и по каким признакам должен судить куда пойдёт его душа.

Видит лама, что уже настал конец для умирающего, зовет прислужников и поворачивает его ниц лицом.

Умер Очир.

Тело его завернули в дабу¹³⁵. Лама подложил его правую руку под правую же щеку, а безымянный палец этой руки заткнул в правую ноздрю; левую же руку сильно вытянул и положил ниже живота; правую ногу согнул в колене, а левую вытянул.

Так скончался Шагъэмуни.

Уложив покойника, лама вдруг с ужасом заметил:

– У покойника открыт рот!

Признак, не предвещающий ничего хорошего.

Торопливо нарисовал он на бумажке фигуру человека и заклеил ею рот.

Этим он, по его мнению, предотвратил возможность ещё чьей-нибудь смерти.

Упорно не закрывались глаза покойника – пришлось их зашить.

После этого сделали из теста девять человеческих голов, которые и вынесли из юрты одновременно с выносом покойника.

Этим тоже предотвращалась возможность дальнейших жертв смерти, ибо, по мнению бурят, одна смерть влечёт за собой другие.

* * *

Прошло некоторое время.

Кумирня была уже построена. На постройку и украшение её ушло более половины состояния покойного Очира. Остальное тоже должно перейти монастырю, так как надлежало исполнить второй обет покойного: сын его должен поступить в убаши (ученики) при монастыре, с тем, чтобы впоследствии принять духовный сан.

Пришёл этот день.

Распростившись с домашними и родичами, Сайн, взяв с собой любимого пастуха Цыренпила Дорчжиева, того, что рассказывал о хитром шамане, и захватив с собой богатые дары монастырю, отправился исполнить волю покойного отца.

Ещё не доехали они до монастыря, как их встретили посланцы цорчжи-ламы.

Три раза обвели их вокруг ограды монастыря, останавливаясь по углам и повёртывая вращающиеся на осях цилиндры (манши хурдэ) с вложенными в них сотнями листков молитв (мани), что было равносильно прочтению этих сотен молитв.

Наконец, ввели их в ворота и поставили перед большим, высящимся на столбах чугунным сосудом, по виду напоминающим льва, в котором курился можжевельник; на помосте один из лам трубил уже в трубу, сзывая лам и гэлунов на хурам.

Собрались ламы.

Сайна ввели во внутренность кумирни. Ламы уселись по лавкам, на положенных на них войлоках и коврах (облоках).

Сам цорчжи-лама сел отдельно, по левую сторону громадного медного бурхана, положив перед собой на столике шапку и чётки.

Принесли чашу с водой, и Сайн, склонив колена, подал её цорчжи ламе; приняв чашу, цорчжи-лама, вылив несколько капель воды себе на руки и перед подавшим и взяв в руки падму (цветок лотоса), сел на своё место.

Со страхом склонился Сайн перед огромным изображением будды, сделав девять поклонов; затем, сделав три поклона цорчжи-ламе, остановился пред ним коленопреклонённым со сложенными на груди руками.

Принимающий поставление в убаши, – обратился к нему цорчжи-лама, – должен рассуждать: есть три царства мира, но в котором бы ни родился, должен будешь претерпеть страдания. Чтоб избавиться от них, делай только то, что способствует приобретении совершенств будды. Дай обеты убаши – пять заповедей – и сохрани их с этого дня до смерти.

– Тойн, – едва слышно, дрожащим голосом начал Сайн: – соизволь ведать: я буду с этого дня жить и верить в будду, высочайшего из двуногих, в его учение, в духовенство – величайший сонм, – соизволь только, тойн, принять меня.

Три раза произносил он эти заученные ответы. При произнесении в последней раз лама омочил в воде пальцы и сделал ими в воздухе щелчок, что считалось знаком принятияубаши.

– Отказываешься ли от лишения жизни других существ? – снова обратился лама с вопросом к поставляемому.

– Отказываюсь, учитель.

– Отказываешься ли брать не дарёное?

– Отказываюсь, учитель.

– Обещаешься ли воздерживаться от вина?

– Обещаюсь, учитель.

– От греховных помыслов?

– Обещаюсь, учитель.

– От лжи?

– Обещаюсь, учитель.

– Ты получил обеты убаши! – закончил цорчжи-лама.

Убаши должен избрать себе учителя – руководителя. Таким руководителем согласился стать сам цорчжи-лама, – честь ещё никому до сего времени не выпадавшая. Этим вновь принятый убаши сразу был выделен из ряда других.

* * *

Начался хурал¹³⁶. Цорчжи-лама, взяв в левую руку серебряный колокольчик (хонхо), начал звонить, призывая лам и гэлунов к служению. Из этих последних кто взял барабан (кэнгэргэ), кто медные тарелки (цан); один из гэлунов взял большой медный таз (харанга), а большинство взяли трубы, из которых одна была громадных размеров (ухэр-бурэ).

Позвонил серебряный колокольчик, вторя ему, прозвучала, словно свирель, маленькая бикшур, зазвенели медные тарелки, рассыпался грохот барабана, и удары по харанга (медный таз) покрыли всё; звуки смешались в хаос. Ламы монотонно, тягуче запели.

Стоявший в притворе и всё время внимательно наблюдавший за происходившим Цыренпил был поражён. А когда заревела огромная ухэр-бурэ, он не мог удержаться на ногах и в страхе опустился на колени: ему показалось, что большой, страшный истукан с громадной получеловеческой, полубычачьей головой и звериными ногами закивал своей головой, и закачались на ней человеческие черепа... Задвигались окружающее его гады, подняли головы медные змеи...

Цыренпил упал ниц лицом и боялся поднять глаза.

Заметив его лежащим, ламы страх его приняли за усердную молитву, а когда узнали, что он шаманист, хотели изгнать его, но цорчжи-лама остановил хувараков:

– Не напрасно пришёл сюда этот человек: он должен остаться здесь...

И Цыренпилу предложили стать ламаитом.

Поколебленный со времени замечания старого бурята по поводу его рассказа о хитром шамане в своей и без того не твёрдой вере, Цыренпил жил без определённого верования во что-либо, и только страх пред грозными явлениями природы, которые он приписывал деянием особых духов, заставлял его верить в них и бояться: по его мнению, все их помыслы направлены к тому, чтобы вредить человеку: он видел как лютые «пурги» губили оставленный в степи скот; как огонь пожирал всё, что встречалось ему на пути; как разбушевавшаяся река топила скот, уносила сено, жилища; как молния поражала людей, скот...

Ему казалось, что духи эти властвуют каждый сам по себе в своей стихии и ведут даже между собой борьбу: вода гасит огонь, мороз сковывает воду...

Здесь же он увидел что-то новое, поразившее его своей торжественностью, и, не колеблясь, согласился.

Присоединили его ламаитству и тут же, не откладывая, поставили в убаши.

Последним Цыренпил был весьма обрадован: он будет жить вместе с Сайном, к которому был очень привязан.

– Да и всё равно надо же где-нибудь искать место, – рассуждал Цыренпил. – А тут житье не плохо...

* * *

Через некоторое время Сайн и Цыренпил из убаши превратились уже в баньди (послушников). Послушание их заключалось в прислуживании самому цорчжи-ламе, а в свободное время они должны были предаваться созерцанию, какое назначал им учитель.

Созерцайте им было назначено такое: полузакрыв от света глаза, умерив дыхание и сосредоточив свои мысли, они должны были смотреть на большой палец левой ноги, мысленно представляя на нём нарыв, который (тоже, конечно, мысленно) должен лопнуть, а образовавшаяся язва должна всё разрастаться больше и больше, охватывая сначала ногу, а потом и всё тело; мускулы должны им представляться гниющими и отваливающимися от костей, а обнажённые кости должны распадаться с треском, и выходящее из земли пламя должно сжигать их. Так должны они мысленно освобождаться от своего тела.

Впечатлительный Сайн в третье же упражнение в таком созерцании погрузился в сон и видит: пузырёк на пальце вздулся и лопнул, образовав отвратительную язву, которая стала расти, и быстро всё тело его, покрываясь такими же лопающимися пузырями, образовало одну сплошную язву; сгнившее мясо отвалилось от костей, а обнажённые кости, ломаясь сами собой, затрещали... И раздирающей душу крик вдруг вырвался из его груди.

Покрытый холодным потом в ужасе проснулся он и видит: пред ним стоит сам цорчжи-лама.

Смущённый Сайн рассказал ему о своём видении.

Лама одобрил, сказав, что созерцание идёт успешно.

– Старайтесь, дети, и вы избегнете мук в царстве Эрлик-Хана, – наставительно говорил цорчжи-лама. – Сидит там Эрлик-Хан с толи (зеркалом) в руках и видит в нём все дела людей и каждому воздаст по заслугам...

– А муки там страшны, дети мои, – помолчав с минуту, продолжает лама: – и на огне там жгут, и в котле варят, и гвозди в тело вбивают, и деревянной пилой на куски распиливают... Есть ещё мука: голода и жажды. Будут мучить голод и жажда и будут давать тебе и маха (мясо) и уссу (вода), а горло у тебя вдруг станет тоньше соломинки...

– Продолжайте, дети мои, – наставляет лама, – и вы достигнете многого... Будете видеть, как Шагъэмуни будет выходить у вас изо лба... Но если вы увидите, что у вас изо лба вышли один за другим несколько будд, и, отойдя недалеко, вернулись обратно, – это ещё не много... Если они будут удаляться дальше, то вы на пути к большому достижению, а когда будет выходить бесчисленное множество будд и не возвращаться, – вы достигли высокой степени... И будут они выходить у вас из глаз, изо лба, изо рта, из сердца, из каждой поры вашей кожи...

И назначил им пройти созерцание ещё отвратительнее первого.

* * *

Однажды в монастырь приехал бедный бурят.

Бурят этот был когда-то очень богат: коров и лошадей у него было тысячи, а овцы даже не считались, – их меряли загонами: загонят в загон, сколько может вместиться, закроют ворота, затем в другие ворота выпустят, а загон наполняют новыми.

Но забрались болезни в его стада, и в один год перепропал у него весь скот, а неожиданно ударившая весной «пурга» погубила всех овец. И бурят был вконец разорён, т. к. всё его богатство заключалось в скоте. Дошёл до того, что есть нечего.

Когда он был богат, он щедро жертвовал на монастыри, и не только как полагалось по уставу – из двадцати овец одну и соответственно из лошадей и коров – а целыми стадами.

Теперь, разорившись, он приехал в монастырь в надежде:

– Ламы помогут чем-нибудь...

Но ламы решительно отказались оказать какую-либо материальную помощь:

– Своих нужд много у монастыря!

Обещали лишь усиленно молиться о нём, как прежнем щедром своём жертвователе:

– Шагъэмуни сам поможет ему...

И своё обещание исполняли добросовестно.

Отказ в помощи, хотя бы небольшим количеством скота, когда монастырские стада были неисчислимы, произвёл на Цыренпила нехорошее впечатление:

– У него брали, а когда случилась у него нужда, ему дать отказались...

Теперь вся надежда:

– Что сделает Шагъэмуни? Он, который велел обмахивать веничком воду, прежде чем пить её, дабы нечаянно не погубить случайно севшей на край сосуда мухи, не должен дать погибнуть человеку: человек больше мухи...

И решил во что бы то ни стало добиться чуда: усиленной молитвой он хотел испросить помощь бедняку.

Тайком от всех он запирался на ночь в кумирню и целую ночь не вставал с колен, устремив полный веры и ожидания взор на статую будды.

– Ну, хоть ныче мори, ныче уке, ныче хуца! – шептал он засохшими губами.

Т. е. хоть одного коня, одну корову, одну овцу...

Но неподвижно стоял истукан, смотря своими холодными, безучастными глазами.

И пламенная вера Цыренпила слабела; со скорбью в душе переходил он к другой статуе, прося уже только:

– Ныче уке, ныче хуцае.

Две ночи провёл он так, изнемог, а чуда не совершалось...

На третью ночь решил он, что не встанет с колен, не пойдёт принимать пищи, пока не будет исполнена его просьба.

Но уже не просил, а требовал:

– Аца ныче хуца! Т. е. дай хоть одну овцу!

И чуда всё-таки не было...

Вдруг утомлённый взор его упал на статую Эрликхана. Пляшущая поза фигуры с искажённым злобной усмешкой получеловеческим, полубычачьим лицом и звериными ногами, подмявшими обнажённую женщину, украшенная драгоценными камнями и золотыми браслетами и запястьями на руках и ногах, раздражала его...

– Чудо совершится! – вдруг пронизала его мозг внезапно явившаяся мысль. – Сделаю это я сам...

И устремил свой взор на крупный красный камень, вставленный в диадему Эрлик-Хана, который, как он слышал от лам, стоит много денег.

Как большая капля крови, сверкал камень, освещаемый падавшим на него светом светильника.

– Тут хуца байна, уке байна, мори байна! – рассуждает, смотря на камень, Цыренпил.

Т. е. – тут есть и овцы, и коровы, и лошади...

Но всё ещё не решается встать с колен и взять камень: страх колеблет его решимость...

Но вот, наконец, преодолев страх, он решается...

Но лишь только хотел встать и чувствует, что ноги его точно прикованы к полу, а вдруг появившееся перед глазами беловатое облако расплылось и заволокло всё...

Утомлённые за три ночи напряжённого бодрствования нервы его не выдержали: он заснул...

* * *

– Сайн! Сайн! Т. е. хорошо, хорошо! – произнёс вполголоса лама, войдя утром в кумирню и найдя Цыренпила, распластавшимся на полу, думая, что он упражнялся в созерцании и погрузился в дияну.

Но очнувшейся Цыренпил рассказал ему всё: как хотел он чуда и его не было, и он чуть было не стал вором, но вдруг появившийся белый туман помешал ему...

– Это спасла тебя Цаган-Дара-Эхэ – белая дева, – спокойно выслушав его, говорит лама. – Дева эта спасает многих... Раньше она называлась Як-Чжан-Ма – благополучная дева – но, чтоб истребить врагов буддизма, превратилась в злую женщину. И многое сделала... Потом переродилась: родилась в семье благоговевшего пред учением будды хана Ишгэ-Дала – мужа высокой премудрости – и стала кроткой и доброй, но твёрдой в вере. И явился ей хубилгэн, – переродившейся знаменитый своим учением гэлун, – и сказал ей:

– Ты добра и тверда в вере, перемени своё тело на тело мужчины и исполни долг веры, проповедуя учение будды... Все желание твои будут исполнены...

Но дева ответила ему:

– В мире много было мужчин, достигших высокого совершенства, но мало женщин...

И осталась Девой.

Живя в своём царском дворце, она достигла совершенства, достигла того, что стала «спасительница существ»... Ни днём, ни утром, ни вечером она не принимает пищи, пока не спасёт многих...

– Ты должен быть счастлив, что тебе явилась Дара-Эхэ... Это великое предзнаменование: велик будешь ты, – ты будешь вещать меру учения Шагъэмуни и будешь вознесён на такую же высоту, как высоко поднимаются падмы в минуты созерцания... Поэтому говорю тебе, ты достиг многого, тебе надо готовиться к принятию пострижения в высокий сан гэлуна... А за твой греховный помысел, чуть было не доведшей тебя до нарушения обета, ты должен ежедневно делать по пятьсот поклонов, пока я не освобожу тебя от этого, и пусть всё останется тайной...

– Пусть будет так, как соизволишь ты, тойн! – низко поклонился Цыренпил

Но вера его была уже поколеблена.

– Всё хорошо, – рассуждал он, – но нет самого главного: нет жалости к живому человеку...

Через несколько дней было объявлено по хурэ о пострижении Цыренпила.

Настал день пострижения. Собрались ламы и гэлуны.

Так же, как при поставлении в убаши, цорчжи-лама уселся на своём месте, окружённый рассевшимися по лавкам хувараками.

Перед ним склонил колени, сложив на груди руки, постригаемый.

Совершив краткую молитву, цорчжи-лама обратился к постригаемому с установленными вопросами:

– Не исполнен ли ты еретического учения?

– Нет, тойн-учитель.

– Не находишься ли ты в возрасте менее пятнадцати лет?

– Нет, учитель-тойн.

– Если тебе более пятнадцати лет, то в состоянии ли ты, силен ли настолько, чтоб прогнать ворон?

– Да, тойн-учитель.

– Не раб ли ты чей-нибудь?

– Нет, тойн-учитель.

– Не должник ли ты чей-нибудь?

– Нет, тойн-учитель.

– Имеешь ли разрешение родителей, хана?

Цыренпил замедлил ответом – родителей у него не было, а хана он не знал, но один из хувараков подсказал ему: «да».

– Да, тойн-учитель, – ответил он тогда.

– Не болен ли ты?

– Нет, тоин-учитель.

– Не призрак ли ты, не оборотень ли?

– Нет, тойн-учитель.

– Не бессловесное ли ты животное?

– Нет, тойн-учитель.

– Не обросший ли ты волосами?

– Нет, тойн-учитель.

– Не принадлежишь ли ты к имеющим один ноготь?

– Нет, тойн.

– Не женщина ли ты, подобная мужчине?

– Нет, тойн.

– Не принадлежишь ли ты к существам, отдельным от людей?

– Нет, тойн-учитель.

– Не зловещ ли ты?

– Нет, тойн.

– Не убил ли ты отца и мать?

– Нет, тойн-учитель.

– Не клеветал ли на духовенство, не осмеивал ли?

– Нет, тойн.

– Не имеешь ли отличительных греховных примет?

– Нет, тойн.

Получив на все вопросы удовлетворительные ответы, цорчжи-лама велел принести «номту-дэбнэкэр» (ковёр духовных особ), на него поставили чашу (алга) с насыпанным в неё рисом и рядом положили веничек для обмахивания воды (усун-у-шухур, – одна из принадлежностей лам.

Цорчжи-лама обратился к старейшему из лам:

– Друг добродетели, доложи собранию хувараков о поставлении в духовное звание Цыренпила Дорчжиева.

– Совершенно ли он свободен от духовных препятствий? – спрашивает собрат.

– Совершенно свободен.

Тогда старший из гэлунов взял его под руку и велел сделать три поклона сидящим ламам и снова поставил на колени. После этого надели на него белую рубашку, и цорчжи-лама опять обратился к собранию:

– Так желаете ли принять его?

– Если свободен, можно! – отвечают ламы.

Поставляемый делает ещё три поклона ламам и садится уже рядом с ними.

– Гэлун Очир Гомбоев, исполните обрезание косы! – приказывает цорчжи-лама.

Гэлун собирает в пучок волосы и спрашивает поставляемого:

– Рад ли постригаемый?

– Радуюсь! – отвечает Цыренпил.

Тогда гэлун отрезает ножницами волосы и передаёт цорчжи-ламе.

Цорчжи-лама рассыпал их перед статуей будды, громко воскликнув;

– Тэнгри, веселитеся! Т. е. – духи, веселитеся!

Принесённой водой постригаемый омыл голову, лицо, руки и склонил колена перед статуей будды.

Надели на него духовные одежды, а цорчжи-лама возложил на него номту-дэбнэкэр.

Эта номта-дэбнэкэр, – произносит он, – отличит тебя от остальных людей, возвысит твой дух и защитит тебя от холода, зноя, гнуса...

– А этим веничком, – передавая веничек, говорить цорчжи-лама, – ты должен каждый раз, перед тем, как пить, обмахивать воду, дабы нечаянно не проглотить или не погубить мухи или какого другого насекомого и тем не сделать великого греха.

После этого, возложив на голову поставляемого цветок лотоса, обратился к собранию:

– Соизволит ли собрат хувараков сказать благопожелания?

Ламы осыпали голову поставляемого цветами, произнося:

– Да утвердится! Да будет исполнена чаша обетов!

В заключение было наречено новое имя поставляемому.

Назвали его, по его желанию, – Дорчжи.

Торжественность пострижения расположила постриженного к молитве. Оставшись один в кумирне, ночью он почувствовал потребность молиться.

В кумирню тихо вошёл убаши Сайн и опустился на колени рядом с молящимся.

В кумирне так тихо, что слышен полет мухи; слабо мерцают в темноте светильники, чуть-чуть освещая страшные лица бурханов, которые в полумраке кажутся ещё страшнее; а огромная больше чем в две сажени высотой медная статуя «Майдари», выступая из темноты, кажется ещё больше.

Такими маленькими, ничтожными чувствуют себя перед нею молящиеся Дорчжи и Сайн.

Распростёрлись они на полу и лежат ниц лицом.

Тихо...

Вдруг как будто скрипнула дверь, и через минуту громкий голос, чистый, отчётливый, словно металлический, прорезал немую тишину:

– Что вы лежите ниц перед бездушными истуканами?!.

Есть Бог Живой, Всевидящий, Всеслышащий, Вездесущий!.. К Нему обратите свои взоры!..

Гром при ясном, безоблачном небе не поразил бы так Дорчжу и Сайна, как поразил их этот голос.

Испуганные они воспрянули с колен и обернулись к двери, но там никого не было... Обводят глазами лица истуканов, но неподвижны тупые, застывшие лица их богов...

Страх овладел Дорчжи и Сайном, и хотя в кумирне по-прежнему царит полумрак, но им кажется, что откуда-то ворвался и разливается ослепительный яркий свет...

(Окончание следует).

Из путевых заметок.

7 августа. В 5 час. утра «Дайреи-мару» остановился против д. Наяси, крайней цели моего путешествия. На берегу видны японские строения рыбных промыслов. В глубине долины, на значительном расстоянии от берега, раскинулась русская деревня. Вот издали выделяется новенькое здание церкви... Невольно поднялась рука... Снимаю шляпу и молюсь на высоко к небу поднимающийся крест... Но горько разочаровывает меня японец: теперь это уже не храм Божий, а всего лишь временное помещение «кейсацу» (полиции)... (Рис. 11).

Лодочка доставляет нас на берег... Тихо море... Прозрачна зеркальная поверхность воды: виден на дне каждый камешек... Солнышко начинает пригревать и обещает день жаркий. На берегу одним из первых нас встречает городовой, которому и вручил я свою визитную карточку. «Русские в Наяси есть; их здесь до 50 человек», – вот положительное, что я узнал от него. Он же любезно довёл нас с о. Николаем до деревни и передал нас первому встретившемуся русскому. Растерялся земляк от неожиданной встречи: «батюшка, пойдём к старосте; уж он тебе всё изъяснит»... Пошли к старосте.

Высокий, широкоплечий мужик Евстафий Емельянов Лысенко, несмотря на ранний час, уже был на ногах. Справила печку и его жена Анна. Вхожу я в дом, – обомлела она от неожиданности. Евстафий пинками будит своих детей, – а их шестеро... Ползут из-под полога белоголовые ребятки. Наскоро подметает избу Анна. А Лысенко расспрашивает, какими судьбами и откуда Господь привёл меня к ним, в д. Наяси...

Как молния, разносится весть по деревне: «батюшка приехал»... А батюшка в последний раз был здесь ещё перед войной... С тех пор, лет 6, никто из духовных в д. Наяси не приезжал.

Идут мужички, бегут бабы, толкутся дети... Бабы берут благословение и плачут...: ручьём льются их слёзы!..

«Да чего вы, тётушки, расплакались»?

«Батюшка, да что Христа тебя видим! И откуда тебя Господь прислал? Шесть лет, что гиляки, живём: священника не видели»...

И опять слёзы...

«Нет, – неужто это не сон? И кто нас, ссыльных, мог вспомнить»?..

Слёз вначале так много было, что даже мужички не сдержались: «ну, чего расплакались? Приехал батюшка, – слава Богу: всё нам теперь, значить, справить», – утешает Кузьма Ефимыч... А сам говорит дрожащим голосом и рукавом слёзы утирает.

Выталкивают детей, толпящихся позади... «Складывай руки!.. Ишь, дурни!..»

«Да ты, батюшка, уж прости: только что, кажется, креститься не забыли!».

* * *

Поуспокоились земляки. Мне и о. Николаю подали чай.

«Батюшка! А это кто же с тобой будет»? – спрашивают...

«Да это о. Николай, священник из японцев»...

«Японец, и – священник?.. И у них, стало быть, есть православные»?..

И как же поражены были земляки, когда узнали, что православных в Японии – до 31.000; и что я среди них-то, и для них и служу!..

«Говорит батюшка, что священник, – бери благословение... Что ж, что японец», – наставляет староста...

И о. Николай благословил всех, и все ему целовали руку.

Поразвеселились все... Разговорились... Друг другу рассказывают, как кто узнал о моём приезде, где узнал, от кого узнал...

«Батюшка приехал»!..

«Откуда? Из Александровки что ли?»

«Нет, не из Александровки, а из Японии»...

«Русский?»

«Да говорит по-русски; стало быть, русский».

«Врёшь! Бабья брехня! Кто нас здесь вспомнит!..»

Но все по «бабьей брехне» бежали, смотрели, плакали и радовались! Уже одни эти слёзы; слёзы искренней радости, показали мне, как я здесь был нужен. А что было дальше в течение дня?! Как русская душа постаралась от батюшки взять всё, что только ей хотелось!.. И с какой радостью сердце моё рвалось всё это им дать!..

* * *

Рис. 11. Церковь в Наяси. Ночью.

В церкви, правда ещё не освящённой, а лишь пред войной построенной, «полиция». Где же будем молиться? После некоторого совещания выбрали избу Кузьмы Евфимова, хозяйка которого Марина и побежала всё приготовлять для молитвы. А я той порой намечал себе, что же я должен сегодня сделать?

Чем я должен утешить этих русских, истинно-забытых сирот!..

Вижу, есть грудные дети... Вероятно, есть некрещённые...

Вот – думаю – первое дело...

«Тётушки, а некрещённые дети есть у вас»?

«Ой, батюшка! Да уж в тайгу за ягодами ходят; а всё ещё не крещены! Это Бог тебя прислал к нам, кормилец наш! А если бы, чего не дай Бог, да умерли некрещёнными?.. Да по смерть сего греха не отмолить бы! Глаза все выплакали бы»!..

И опять слёзы!.. А ведь слёзы – заразительные.

«У кого же дети некрещённые?..»

«Да у меня – Федька, пятый годок; у Мусатова – Антошка, пятый годок; у Суворова Павлушка, на четвёртом году»...

Всех оказалось шестеро. Однако, всем уже даны христианские имена... – Я распорядился найти чистую кадку, вымыть её и приготовить воду. Да и детей хорошенько вымыть.

Шесть лет не был здесь священник... А люди-то, кроме детей, да частью жён, ссыльные... Исповедь, вероятно, им нужна, – рассуждаю я...

«Конечно, братцы, вы все должны будете исповедаться; а кто достоин будет, тех я и Св. Таин приобщу», – предлагаю я.

«Родимый наш! Да есть у нас по 18 лет „на духу“ не бывшие! Живём, что гиляки! Грешим, а душу открыть некому! Вот моя девка-то: „а что я батюшке сказывать-то буду на духу“, – спрашивает. Забыла, как и исповедаются то! А ведь 16-й год ей пошёл»!..

Я распорядился, чтобы все, кто сегодня думает принять Св. Причастие, отнюдь ничего не пили, не ели, не курили. Вместе помолимся усердно; и Господь, видя наше желание и усердие и один день нашего говения не отринет!..

Однако, среди общего хора радующихся, нашлись и «уроды»...

«Мы – что ж? Исповедаться – не прочь! Только, батюшка, отпусти нас сейчас: нужно идти в тайгу, на соболя», – упрашивают меня трое, все не старше 30 лет... Один – из бывших фельдшеров...

«Не в тайгу вам, а водки захотелось! Бесстыжие! ужо, – успеете насосаться! Не слушай ты их, батюшка! Непутёвые они у нас», – шумят мужички...

«Соболи от вас, братцы, не уйдут; а я от вас сегодня уеду. Шесть лет священника не было. Я вот приехал сегодня... А когда в следующей раз священник приедет, – знаете ли? Пьёте, – значить: грешите. А если Бог по душу пошлёть? А если вас в тайге медведь заломает? Кому вы на том свете в пасть попадёте?.. И погибнет на веки душа ваша!.. Подумайте: я для вас откуда приехал? А вы от меня в тайгу бежите!.. Душу свою на соболя меняете... А может быть – и на водку? Нехорошо!.. Должны остаться и усердно Богу молиться».

И остались! и со всеми исповедались сии ветром колеблемые трости.

«А много ли, братцы, похоронено у вас за это время неотпетых»? – спрашиваю я.

Начинают считать: Иван, Петра... Насчитали 11 человек. Да кроме них – ещё два католика... Все особенно жалеют бабушку Пелагею: «всех детей у нас припринимала; и всё боялась, как бы не умереть без священника... Вот, двух неделек только не дождалась: схоронили её»...

«Да как же вы, братцы, погребали то без священника»? спрашиваю.

«Вестимо как, батюшка! Книжки, по чему бы читать, нет. Да и грамотных нет! Почитаем молитвы, кто что знает. Разумеется, свечи зажжём. И ладану курим много. Вот и всё»!..

Конечно, решили непременно побывать на кладбище и там совершить общую панихиду по всем усопшим, поминая неотпетых поимённо.

«Батюшка! Воды священной который год уже нет», – перебивают друг друга бабы. «Коровушку подмыть, или в колодезь касть попадет, – нет водицы! Насвяти ты нам её побольше»!

«Чего затараторили? Вишь – сам приехал: всё нам, значит, исправит батюшка», уже обещают за меня мужики.

И разве можно было в чём-либо отказать этой, скучающей без святой воды русской душе?.. О, глубоко – в самые тайники русской души залегла православная церковность! Лежит она часто годами, не питаемая... Питают её иногда все, только не мы, пастыри... Питают, и в «ин двор сманивают»... И кто виноват в этом блуждании забываемых овец нашего стада? Умолчим мы пред своею совестью? Но сурово взыщет с нас эту погибшую, но русскую, значит – в основе православную, душу Господь!..

* * *

Труды дня намечены. Необходимые приготовления сделаны. Да и 8 часов уже! Перешли мы в избу Кузьмы Евфимовича. В переднем углу обычные деревенские иконы. Прилеплены к киотам свечи. Под иконами столик, предназначенный для Дароносицы и прочего, нужного для св. таинств и молитв. Но... тараканов, клопов!.. И откуда только они брались? Особенно клопы, и большие, и маленькие ползли и по книжкам, и в книжки! Вероятно, намереваясь почистить угол, растревожила их Марина... Пришлось просить что-нибудь другое, свободное от насекомых, на чём можно было бы расположиться... Принесли тогда большой стол. И хотя он стеснил нас, но можно было, не видя на книжке клопов, начинать св. Таинства.

Пеед купелью выстроились кумовья с детьми. Полная изба народа. Здесь же и один японец, пришедший «посмотреть», как мы молились (и смотревший до отъезда...)

Особливо внятно стараюсь читать я молитвы. Молятся мои земляки. Каждую попытку малюток заплакать успокаивают словами: «не плачь, батюшка крестик даст». Вот всех уже я троекратно погрузил; спели уже «Елицы во Христа крестистеся»... А вот и конец св. крещения!

«Батюшка! Да думали ль мы, что нам сегодня такую радость Бог пошлёт?! Целуйте батюшку, ребятишки»! Благословил я новокрещённых, поцеловал их. А они – какими «именинниками» выглядывали весь, день! Все-то их особенно ласкали, с особенным вниманием все к ним относились. Чувствовало русское сердце, что сии малютки сейчас больше, чем когда-либо после, дети Божии.

* * *

Терять времени нельзя было. Я собрал всех. Прочитал «покаянный канон», вычитал молитвы перед исповедью и обратился к исповедникам «приблизительно» с такими словами:

«Братия и сестры! Если кто-либо из нас упадёт в грязь, ведь не остаётся лежать в ней? Если таковой в разуме, если он не пьян, – сразу же встаёт и прежде всего „обчищается“: он вытирает руки, он чистит шапку, одежду, он моет ноги. И только вычистив всю грязь, трезвый человек не стыдится продолжать путь свой.

Что для тела – грязь, то для души нашей – грехи. К сожалению, подобно телу, и душа наша часто падает в разную грязь – грехи и этими грехами грязнит себя!

И кто из нас не осквернял своей души грехами? Кто?.. Все мы постоянно грешим!.. Нет дня, чтобы мы не согрешали, души своей не пачкали!

Конечно, – согрешали и вы, братия и сестры! Может быть, тяжко согрешали, душу свою грехами пачкали...

Но вставали ли вы из грязи духовной? Пытались ли вы очистить душу свой от грехов?..

Вы плачете?.. Чувствую, что грехи, – эта грязь духовная давила вас... Но знаю, что у вас и священника не было, который помог бы вам душу вашу очистить...

Вот теперь Господь привёл мне приехать к вам и для вас... Очистите же свои души от всякого греха, как бы тяжки они ни были, как бы давно они ни были совершены!

Вы среди горя роптали на Бога; вы думали о дурных делах: кайтесь! И Господь рукой моей грешной очистить помыслы ваши.

Ваше сердце сквернилось при виде чужой красоты, чужой женщины, чужого богатства; вы в сердце носили вражду на брата, завидовали ему: кайтесь! И сделаетесь чистыми в сердцах своих!

Вы своими руками били брата, убивали человека, воровали вещи соседа; ваши ноги носили вас в тайгу красть соболей товарища, ваши ноги не ослабевали, увлекая вас в заведения пьянства и разврата: кайтесь! И Господь не помянёт вам беззаконий ваших, простив вам всё прошлое, дурное!

Кайтесь и ничего не утаивайте! Иначе – сокрытый грех вдвойне вам поставится в вину! Вам каяться стыдно? Вот именно: пристыдите себя пред Господом. И тогда вперёд не сделаете многого из того, ради чего вам было стыдно!

А очистив свою душу, берегите её, как новую, чистую, дорогую одежду! Ведь всех нас ждёт Господь в Своём царстве, на Своём брачном пиру... Как же мы войдём туда, если будет у нас одежда-то небрачная, нечистая?

Подходите же сюда! И кайтесь не мне, а Самому Христу, обременённые грехами братия и сестры! И от Самого Христа рукой моей грешной получите полное грехов отпущение!

С сердцем сокрушённым сюда приступайте, – и тогда с миром душевным отсюда возвратитесь».

* * *

Конечно, трудно после записать чернилами то, что говорила душа!.. Исповедь началась.

Идут девочки, мальчики. Крестятся все хорошо. И краткие молитвы знают.

Идут подростки – девушки, юноши... На последних пьяные примеры уже налагают свой печать.

Подходят к тебе женщины, мужчины, начиная с молодых... Сколько слёз! Сколько и в слезах, и в речах чувствуешь пережитых скорбей! Но... жизненные катастрофы почти у всех были «из-за вина»... И все эти катастрофы – дело прошлого. А теперь, в общем, как добра, хотя и позаросла тернием, сия нива Божия!

Да, святое дело делалось в сей час в убогой хижине: души грешные к Богу возвращались! В душе – возвышенное настроение. И как иногда, помимо твоей воли, в сие святое дело врывалась улица!..

Вот я исповедую девочку. Открывается её детская душа... А сзади слышится из сеней: «ишь ведь руками заходила! Отпусти руки»!.. И душа малютки на время опять скрылась в раковину, что улитка...

А вот и ещё... Исповедую... Первый взрослый даёт несколько серебряных мелких монет... Не беру, – оставляет. От второго решительно не беру и первому деньги возвращаю... И вот, слышу под окном: «а сколько ему готовить?»

«Готовь-то, пожалуй, готовь. Только этот что-то не берёт»...

И так больно на душе стало, тяжело!.. Не за себя, ибо сам я не брал просто потому, что и нужды не имел брать, служа на жаловании... Горько за тех, кои, если не возьмут, – с голоду помрут!.. А разве возможно при этом сохранять ту поэзию отношений, какая наблюдалась, напр., у нас в д. Наяси?.. Скоро ли, когда-то и все пастыри получать возможность «не брать»?..

Кончилась исповедь. Я прочитал канон и молитвы ко св. Причащению; совершил обедницу. Трудно петь одному, но пришлось; ибо помогавший временами староста Евстафий лишь приводил меня в замешательство: слишком немузыкален он.

Все удостоились св. Причастия... Конечно, мало было говения! Да и не было его почти! Но Господь видел сердце сокрушённое и смиренное земляков моих. И верю, что «веру вместо дел вменил» Он им. И они приобщились Св. Таин не в осуждение, но во оставление соделанных ими грехов и в жизнь вечную...

* * *

Уже 12 часов миновало. Пересохло горло. Чувствуется усталость. Жара и в избе, и на улице большая. Решили с часок отдохнуть.

Мне подали чай. Пересматриваю запись оказавшихся налицо крестьян в д. Наяси: Павлюк Соколов, Тарнешинский, Осинцов, Ананиев, Иванов, Таскиных двое, семья Ефимовых – восемь человек, семья Лысенко – восьмеро, семья Рачук – девять человек, семья Стрюкова – четверо, семья Суворова – восемь человек, семья Мусатова – четверо. Всех русских в д. Наяси нашёл 49 человек. Сверх сего семья Лех, католика, состоящая из 10 человек, живёт с русскими душа в душу. Итак: 59 человек заброшены, забыты, оставлены без религиозного утешения, без нравственного назидания!.. Прибавить сюда не только мной посещённых на юге японского Сахалина, но и рассеянных сверх сего по восточному берегу единицами, – какая нива, жаждущая влаги, пастырской о ней заботы!..

Пью чай... Но чём бы закусить?.. Пост. Молока, масла, яиц – нельзя, хотя всего этого в д. Наяси – в изобилии... Подали рубленой кислой капусты, да принесли малосольную горбушу с чёрным хлебом, которого я так давно не видал, показалось мне всё это роскошнейшим обедом. Хотя всё же я недоумевал, почему бы меня не угостить было хотя бы деревенскими щами и кашей?.. Или постеснились предложить столь «грубую» пищу?.. Жаль лишь о. Николая: без риса он, вероятно «страдает»...

Солнышко после полудня всегда как-то скорее катится к западу. Нужно временем дорожить... Принесли чистое железное ведро с водой из ключа, и я начал чин водоосвящения. Староста по-прежнему старается подпевать; подтягивает, но лишь путает меня. Отец Николай читает «апостол» по-японски (умеющего читать по-русски не нашлось). Но вот и погружение св. Креста. «Спаси, Господи, люди Твоя», – запеваю я... И ушам не верю... «И благослови достояние Твое», – подхватывают, и не очень уж врозь, и правильно поют до конца... Вторично запеваю: «Спаси, Господи, люди Твоя»... На этот раз староста даже пальцем кому-то пригрозил: рано де... И как дружно допевался тропарь св. Кресту!.. Проявились и тенора на словах «победы благоверному Императору нашему»...

Да, проснулась русская душа, когда запели «Спаси, Господи»... Проснулась, ибо услышала пришедшуюся ей по духу песнь церковную, молитву за своего Царя-Батюшку, за Его победы... И никакими гимнами не заменить для сердца народного сей чудной церковной молитвы-гимна!

Освящена вода. Как в деревне вечером под Крещение Господне, – звон бутылок, начавшаяся было толкотня. И как в деревне же, – покрывающий этот шум голос старосты: «тише, не напирай, всем хватит! Не хватить, – батюшка ещё насвятит»... Радовался я... Не шуму, конечно, а тому живому религиозному чувству, которое «нудить» поскорее взять св. водицы... А без неё – так тяжело в быту русского человека!

* * *

В чашку взяли св. воды, и пошли по русским домам... Был второй день Преображения Господня. С пением «Преобразился еси на горе, Христе Боже»..., «Спаси, Господи, люди Твоя»... и «На горе преобразился еси»... я обошёл все русские избы. Везде непременно св. иконы. Обстановка везде самая русская... Окропил я св. водой давно, вероятно, не окроплённые жилища земляков.

«Отец просит зайти и к нам», заявляет Лехе-сын. Просят за него и все русские. Захожу я и к Фабтану Леху. Фабиан и Франциска, сыновья Теофиль с Михалевой, Войцех с Юзефой, Ян, Францишек, Болеслав, Изидор... Трое последних, начиная с 10-летнего (!) Франциска – не крещены; вторично женатый Фабхан и оба сына – не венчаные. «Батюшка! Да нет ли у вас в Японии и наших-то? Скажи им, что совсем забыли нас»... И заплакал старик!..

В углах его дома – православные иконы, лампадки...

«Да он лучше нас», – нахваливают русские...

«Это они, батюшка, сейчас говорят... А вот напьются пьяные и кричат: твоя вера – польска вера!.. Нет и моя вера – не польска вера, а Христова вера», – рассуждает Фабхан.

Чтобы быть понятнее душам католиков, я спел краткий молебен Спасителю («Пречистому Твоему образу») и Божией Матери («К Богородице прилежно ныне притецем»...). Молились все на коленях, но крестились, конечно, по-своему. Ко св. кресту подползали на коленях, приняли кропление св. водой. Окропил я их дом. А старик даже скотный двор просил окропить!

Живёт он зажиточно. Хозяйство большое. Дом широкий. Семья согласная. Здесь, закончив дневные труды свои в деревне, я и отдохнул несколько, уложив свой багаж. Ибо время было уже направляться и к пароходу, куда пойдём не прямо, а зайдя прежде на кладбище...

* * *

Вся деревня, как один человек, пошла со мной. Идём мимо бывшей церкви. В открытые двери видны перегородки с проволочными решётками: совсем присутственное место. Чины полиции смотрят на нашу процессию из дверей.

Вот строят новый дом: не то – для полиции, не то – для солдат, говорят. Спускаемся в очень мокрую долину и с подмоченными ногами поднимаемся на пригорок, с недавно вырубленным еловым лесом: здесь-то и находится кладбище. Обнесено забором. Всё заросло травой саженной вышины. Пришлось ломать и утаптывать её, чтобы пробраться к могилке недавно погребённой бабушки.

Вместе с нами пришли и католики. Просят помянуть и их умерших, двое из коих погребены тоже без отпевания.

Под открытым небом начал я панихиду... Горячо молились земляки... Ладонь высоко поднимался к небу... Посылало нам свои мягкие лучи, клонившееся к закату солнце... Молились души наши за души страдальцев, тела коих сокрыты под сими крестами. И верилось, что к небу, мощно раздвигая пространства, несётся наша соединённая молитва за почившую скорбную русскую душу; и милостивым оком, как это солнышко, взирает Господь на молитвы наши...

* * *

Свисток... Первый!.. Спешно собираем свои узелки и берегом идём до лодки...

«Батюшка! А всё же возьми хоть на дорогу! Ведь ты же расходовался из-за нас», – уговаривают дорогой земляки.

«Нет, я не возьму: я жалование получаю, и ваших денег мне не нужно. А если другой батюшка приедет, да без жалования, – не обидьте его»...

«Что вам прислать из Токио»? – спрашиваю...

«Батюшка, свечей пришли: без них и праздник не в праздник; что нужно будет, заплатим», просят одни.

«Батюшка, да пришли ты к нам хоть какого-нибудь „учителишку“. Стыдно нам пред японцами»!..

Даже не учителя, а хотя бы лишь «учителишку», – просят другие.

«Батюшка, если уж священника нельзя к нам, хоть бы сам-то приезжал! Часто ты не можешь? Ну – раз в год», – просят все...

Вот чего просили у меня земляки на прощание! Дай им священника питать их душу, дай им учителя питать ум их ребят, дай им свечей (а иконы есть у них)... И заброшенная на чужбину, когда-то преступная, а теперь добрая душа русского сахалинца будет довольна.

О посылке свечей я сразу же написал в Токио владыке архиепископу. И он послал в Наяси не только свечей, но и иконок, и даже псалтирь.

А сам в душе дал себе слово: ещё раз побывать у сахалинцев, и по возможности – в будущем году.

* * *

Взяли все благословение...

«Отец ты наш родной! Вечно твоё имя поминать будем», – причитывают, крестясь, женщины... Спускают с песку на воду свой лодчонку мужички. Последнее благословение издали ещё стоящим на берегу русским... Последнее «прощайте» проводившим меня на своей лодке мужичкам... Я поднялся по трапу на «Дайрей-мару». А через каких-нибудь полчаса он уже снялся с якоря... Мы вышли в море, и взяли курс на юг: возвращаемся опять в Отару...

Д. Наяси, где столько святых часов провёл я в этот день, быстро скрылась из виду. Но остались навсегда в моём сердце её обитатели! Управь и утешь их Ты, Господи!

* * *

8 августа весь день шли морем. В Кусуннай не заходили: не было ни туда, ни оттуда груза.

9 августа часов пять провёл я на берегу, у христиан г. Маука. (Рис. 12).

Рис. 12. Г. Маука. Главная улица.

10 числа, не заходя в Оотомари, пароход мой «Дайрей-мару» благополучно возвратился в порт Отару, откуда я и направился 1 августа на Сахалин.

В девять дней объехал я и юг, и запад японского Сахалина: слава Богу. А восточный берег – делать нечего – посетить придётся в другой раз...

Вторично пришлось мне побывать у русских на южном Сахалине гораздо раньше, чем сам я мог думать в прошлом году, прощаясь с земляками в д. Наяси. Дело в том, что в первых числах мая я снова отправился на остров Хоккаидоо, докончить обозрение тех церквей, коих не успел обозреть прошлой осенью. Опять я буду около гор. Отару... А от Отару таки близко и до Сахалина!.. И вспомнилась мне та великая духовная радость, какую я принёс русским «сиротам» на Сахалине в прошлом году... И неодолимо влекло сердце ещё раз съездить на Сахалин и ещё раз порадовать русскую душу ссыльных.

Но и рассудок оправдывал мне эту поездку... В прошлом году краткие строки мои о сахалинцах в «Московских Ведомостях» вызвали такую горячую редакционную статью... А отзывчивые души стали даже жертвы присылать в «миссию, вспомнившую сахалинцев»... Не обязан ли я был нравственно пред сими жертвователями ещё раз съездить к русским ссыльным?..

А с другой стороны, – в июле-августе мне придётся быть на Иркутском миссионерском съезде... И там могут заинтересоваться остатками нашего православия на южном Сахалине... А съезд – величина настолько почтенная, что не хотелось являться на него с впечатлениями только «прошлогодними». Нужно было пережить и видеть всё вторично, чтобы при докладе чувствовать себя твёрдым.

А так как и сердце, и рассудок только «поддакивали» друг другу, то я и поехал, получив разрешение своего владыки-архиепископа. Но для сокращения путевых расходов наполовину, поехал на этот раз один, без спутника.

* * *

17 мая. Я выехал из Отару на пароходе «Цуруга-Мару». Небольшой, тонн в 700, грязненький пароход... Какой роскошью мне представились прошлогодние «Камикава-мару» и «Дайрей-мару», когда я познакомился с сей посудиной. Совершает «Цуруга-мару» рейсы срочные, по восточному берегу Сахалина... И конечно, имея грузов всегда больше, чем пассажиров, он не особенно-то и заботится о сих последних!..

По II кл. кроме меня едет ещё какой-то японец. В III классе пассажиров много. Преобладают женщины и молодые, и средних лет. Распоряжается ими какая-то уж очень бойкая женщина... Что же бы это за компания, думаю я... Но вот эта бойкая женщина с помощником капитана заходит в нашу столовую. Не удивила она меня своим табаком... Но этот звонкий, деланный смех, с откидыванием головы на спину... Но это хлопанье руками по рукам и коленям соседа!.. Ах – думаю – вот кто ты!.. Идут к ней одна за другой, якобы по делу, девицы... Одни – с открытым лицом, другие – закрывают рот передником, третьи – даже нос почему-то прячут... Нет сомнения: в новоприобретённые владения высылаются передовые отряды населения, пересылается на южный Сахалин людской «товар».

На палубе – оживление среди служащих. А полчаса пробыл я там, – и противно стало... Противно не среди гор зелёного луку, не среди тюков рогож и соломенных верёвок (для рыбного груза), а среди той «развязавшейся» нравственно команды, которая, вероятно, решила: «и стоит ли одного стесняться». И я поспешил заключить себя в каюту.

«Сергий – сан! Сергий – сан! Интересное явление», – кричит, вбегая в мою каюту бой.

Я поднялся на палубу... Оказывается, мы окружены дельфинами... Вот они в стороне идут стадом, – потемнело полосой море! А здесь одиночки, пары, тройки сопровождают... Вот изгибается в полудугу их зеленоватая спина: дельфин выпрыгивает из воды и затем «ныряет»; но движение его тела и на двухсаженной глубине так прекрасно видно с палубы!.. Нет-нет, – и далеко отстанут они... Но потом опять сзади видны их прыжки... Всплески воды всё ближе и ближе... А вот наш «почтенный конвой» и опять уже с нами!..

Долго я наблюдал жизнь этих созданий Божьих... Что их влечёт к нам, к пароходу, к опасности?.. Конечно, – жажда пищи!.. И неразумная тварь так разумно и «смело» ищет себе пищи.

А на палубе... увы!.. Разумные творения, испугавшись труда, торгуют собой... Хочется верить всё же, – торгуют для получения «пищи», а не для развлечения... Как мы часто в своей пошлой жизни бываем ниже неразумных тварей!..

* * *

Пароход вышел из Отару в 3 часа дня. Было пасмурно... Не летел, а как бы «пылил» дождик... Погода ускорила сумерки... А вот и ночь – благодетельница, так помогающая коротать морские переходы!

* * *

18 мая. В 6 часов утра прошли маяк «Вакканай». Вот его башня, которую с её фонарём я осматривал в прошлом году. За стеной виднеется дом, где я молился у чиновника маяка Григория Ивата и где потом кратко беседовал о Боге и Христе для всех обитателей маяка... Заглохло ли посеянное слово Божие? Или, сохраняемое благодатью Божией, мало-помалу растёт, корни даёт; а может быть, есть и ростки уже...

Направляясь к северо-востоку, вошли в пролив Сооя. Говорят, всегда в нём покачивает. Но на этот раз нас качало весьма сильно. Пытался я писать что-нибудь. Но неожиданно вдруг как бы исчезает под тобой стул, куда-то вниз уплывает бумага... И ты прерываешь работу в недоумении... Полчаса напрасных попыток, – и я пошёл поближе к машинному отделению, на палубу, где качка не ощущается столь сильно.

В 10 ч. у., пересёкши пролив, прошли мимо мыса Ниси – «Ноторо-Мисаки» (мисаки – мыс; у нас – Крильон). Солидные, кирпичные здания маяка говорят тебе, что они прежней, русской постройки... Случайно услышал я здесь, что на днях «Цайрей-мару», на котором я с таким удобством путешествовал в прошлом году, во время тумана идя из Оотомари в Маука, несколько «взял вправо» и всем корпусом перескочил через гряду камней. Счастливо «проскочив», он, однако, сейчас в доке исправляет помятое днище, и едва ли мне придётся воспользоваться его услугами.

Пароход наш плетётся по-черепашьи... Но всё ближе и ближе берег, к которому направляешься. Фиолетовые краски заменяются постепенно зелёными. На зелёном поле начали выясняться подробности – ущелья, лес, кустарник... А вот уже успевшие как-то посереть, потускнеть так ярко блиставшие своей белизной здания бывшего Корсаковского Поста, ныне Оотомари... Раздаётся свисток, а через ¼ часа уже мы на якоре, вдали от берега.

* * *

Что муравьи найденного червяка, сразу же окружили пароход и как бы присосались к нему многочисленные баржи. Вот здесь сбрасывают в лодку под почтовым флагом почту... Много тюков!.. И все, конечно, газеты!.. Ибо разве можно представить себе японский дом без газеты и свежих новостей?!. Вот почему во всякую минуту, от Сахалина до Формозы, вся страна от верхов до низов её населения знает, что она желает, – ибо она дышит одним воздухом, питается одной пищей, по всем её органам течёт одна и та же кровь... А когда нужно, – и встаёт опять вся страна, как один человек... Вспомнить хотя бы 1904–1905 годы!.. А достигнуто это с одной стороны образованием всеобщим, а с другой – дешевизной газет поразительной!.. Совершенно в другом конце выгружают в баржу рис, рогожи, верёвки... Бережно укладывают старые комоды... А вот баржа и для нас, пассажиров... Показываются из «нутра» парохода невиданные, позеленевшие лица: сильно, вероятно, пострадали они в море... А вот и «они», несчастный женщины!.. Но как они изменились! В шёлковых кимоно, в роскошных «оби» (поясах), с белыми лицами! С «белыми» больше, чем у европейцев! При этом белизна лица на шее постепенно принимает оттенок широкого воротника, то розоватого, то голубоватого, то фиолетового... Ловко выкрасили снаружи «смердящий изнутри духовный гроб»... И жалко их... Но не одни «они» красятся! Бо́льшая часть женщин здесь при выходе «в свет», в парадных случаях красятся... И невольно улыбнулся я, вспомнив одну карикатуру в японском журнале... Причёсанная по всем правилам голова японки по плечи... Недостаёт ей чего-то... И вот около головы масса «пожарных лестниц», а взобравшиеся на них маляры своими громадными кистями наводят «белизну» на эту голову...

Рис. 13. Г. Остомари. «Хончёо» (главная улица). Бывший Корсаковский Пост.

Все высадились... Выгрузили сюда же наш багаж. Заскрипело заднее весло, и управляющее лодкой, и дающее ход лодке, наподобие рыбьего хвоста... Полчаса езды... Заплачены 25 сен (коп.), – «хаскецин» плата за «хасике», за лодку... И мы уже на берегу, но не в Оотомари собственно, а в так называемом «Сакаи-маци».

Рвут друг у друга мой багаж «банто̀» приказчики гостиниц. Но я предложил им самим выбрать не самую роскошную, а самую тихую («сидзука-наядоя») гостиницу. Задумались они, посовещались... И я оказался в одной из ближайших гостиниц «Муц-кан». 3 часа дня уже миновало. Последний поезд в Тоёхара (быв. Владимировка) уже ушёл. И мне предстояло в «Муц-кан» непременно ночевать.

* * *

До обеда и наступления сумерек время ещё есть. Можно и город посмотреть, – а в прошлом году я его видел мельком.

Пошёл я ненадолго, а прогулял 2 часа. Широкая шоссированная улица (рис. 13), длина её вёрсты 2. По обе стороны улицы японские дома, вернее – магазины. Всё, что в обычном японском городе, то же и здесь: ничего нового, оригинального. Те же «гетая» (магазины «гета» – деревянной, японской обуви; «я», прибавленное к названию предмета, даёт понятие магазина, лавки, где им торгуют; напр. «сакана+я» – «саканая» – рыбная торговля, лавка), те же «о-касея» с гостинцами на сумму в 1½ рубля; неизбежный лавки с зеленью (из Японии) и всякими «солениями»; вяленая и солёная рыба; парикмахерские, часто в избушках на курьих ножках, но с зеркалами... В белых кимоно, с белыми наносниками и наротниками стригут и бреют и лица и головы положительно всей мужской половины Японии парикмахеры... Много им дела!.. Вот книжный магазин. Здесь – игрушки детские... Вот грохочет молот кузнеца... Обычная картина всякого японского города...

Но необычно то, что так много домов пустых и заброшенных!.. Дома, заколоченные досками... Выбитые стекла... Изорванные бумажные сеодзи (ширмы)... В другом месте – навешанные замки, покачнувшееся столбы... Нередко увезённые уже сеодзи, амадо (дождевые ставни), татами (соломенные маты)... Уныло лишь на столбах висит крыша!.. Но ветер своё дело делает, – и вот в ином месте столбы, потолок, крыша – всё обрушилось в одну общую груду... На одной только главной улице (Ханчёо) я видел до 120 сих развалин-домов!.. А такие же развалины и на боковых улицах...

Что это значит? – недоумевал я... Но случайно приставший ко мне японец-спутник всё мне разъяснил!.. «Было до 1.300 домов жилых. Но только теперь половина из них опустела»! – Куда же делись? – «О-куние кафимасита» – возвратились на родину, в Японию... Не мог я не поверить сему японцу... Ведь «дом», по понятию японскому, это «квартира» (а не крыша!). Если под одной крышей – пять квартир, по-японски будет – «пять домов» (так получаются страшные цифры пожаров: в Оосака сгорело 15.000 домов, в Аомори – 7.000 с большим. Не домов, а квартир!). А в таком случае и виденные мной с 150 домов-крыш дадут 150*3 (а может-быть, и 150*5) – 450 или даже 750 пустых «домов»...

Словом – невесёлая картина, картина запустения... Что случилось?.. А вероятно: новые владения, неведомые владения, неиспользованные русскими сокровища, северная Калифорния, новый Тайвань (Формоза), – так вообразили себе некоторые предприимчивые победители.

А им ещё вторили: скорее заселить, скорее утвердить, удивим мир «культурой» на бывшей пустыне... И размахнулась широко страна, кинула туда большую волну предпринимателей... Понастроили они города... Вот вырос из земли Оотомари...

Но чём жить? Рыбный промысел – с мая по сентябрь... Хлеб и овощи – плохи... О рисе и думать нечего... В недрах острова или мало, или ничего... А что есть, – то удел богачей... Лесные дачи?.. Поставка шпал?.. Но и это не дело мелких!..

Пришлось друг у друга покупать гета (обувь), каси (гостинцы), зелень, соления, посуду.., саке... Но стоило ли для сего ехать сюда? А наступившая зима заставила многих поторопиться с ответом... «Не стоило сюда ехать», многие – полагаю – со слезами сказали, бросая понастроенные ими дома... И вот, – всюду пустые дома, разваливающиеся и развалившиеся дома.

* * *

Рис. 14. Тера (кумирня) буддийской секты «Ниси-Хонгангдаи». Оотомари.

* * *

На склоне горы устроена большая начальная школа... без школы японское население немыслимо. Тем более – город, имеющий всё же тысячи жителей!

Вот буддийская кумирня (тера)... Это «Хигаси-Хонгандзи», восточный Хонгандзи... Довольно скромное помещение... «Амида» рисованный: здесь статуй не признают.

А вот довольно изящное здание буддийской кумирни, с тремя башенками: это «Ниси-Хонгандзи», западный Хонгандзи... (Рис. 14). Место для богомольцев в 72 татами (36 к. саж.), золотом горящей «буцудан» (нечто вроде «божницы», со статуей «буду», т. е. будды...). Кроме главного, ещё два боковых, т. ск. «придельных» буцуцана... Впрочем, богатство секты «Монтосио» (или Хонгандзи), особенно его западный (Ниси) ветви – общеизвестны...

Зашёл я к главному «бонзе» (боозу, или осёо-сан)... Но и он, несмотря на свои блестящие буцуданы, жалуется, что и их секта здесь не процветает... Бросая насиженные места, родство, связи, привычки, – японцы часто вместе с этим как бы освобождаются от связывавших их пут, цепей... Ни «свои» кумирни, с их праздниками; ни «свои» кладбища с неизбежными буддийскими панихидами; ни родство с банзами; ни влияние консервативных дедов и бабушек, – ничто не связывает уж их... И вот «не процветает», – жалуется бонза...

Но где у них «не процветает», – почти всегда «процветает» у нас, христиан... И кто знает, не будет ли успешна проповедь Христова и среди японцев Сахалина так же, как она успешна среди переселенцев Хоккандоо?.. И не ждут ли уже её здесь?.. Ведь вот: прохожу мимо большого пустого дома... «Что здесь»? – спрашиваю... «был клуб; да прекратился. А теперь, говорят, приедет от Николая учитель и откроет здесь проповедь», – так мне уже толковал мой собеседник, не подозревавший, что и я ведь от Николая!..

* * *

Рис. 15. Г. Оотомари. Казармы.

Рис. 16. Г. Оотомари. Почта.

Совершенно особняком стоят казармы местного гарнизона... (Рис. 15). Среди зданий есть и безусловно хорошие: напр., почтовая контора... (Рис. 16). Собственно, в Оотомари можно видеть и рубленые из брёвен дома: это то, чего не успели сжечь русские... К 6 час. веч. я уже добрался в свой «Муцкан»... Добрался никем не потревоженный... Лишь сотни сахалинских собак, несмотря на их видимую скромность, всегда тебе напоминали «бди»... Да возмущали часто твою душу эти «зазывания» ударами в стёкла из многих домов... «Где я?.. Неужели в каждом доме – притон»?.. И быть может, в этом вопросе не так много преувеличения?! Ведь сколько «их» вышло сегодня навстречу вновь прибывшему товару!..

По возвращении в гостиницу пообедал. Что за обедище предложили мне! Мисосиро (кисловатый суп – щи), суп из камбалы со стручковым горохом, сырая рыба с морской капустой, раки (омары) с зеленью, печёные рыбки со свежими огурцами, раковины «хотате», жареная по-европейски рыба... Для «Сахалина» более чем замечательно!

Прямо, против окон моей комнаты, по ту сторону долины, по склону горы видна большая русская деревня «Порандомари» (рис. 17). На крышах заплаты белые, красные, серые; то японцы уничтожили печи, посрывали трубы, заделав их отверстия железными листами и дранками.

Вечером пришёл городовой... Кто я, откуда, куда направляюсь, по какому маршруту буду путешествовать; что я проповедую... Вот темы нашей более чем часовой беседы. Что ему нужно было, – он записал в свой книжку. Моей же проповеди ему о Боге, о Христе и Его учении он, кажется, совершенно не уразумел!.. По крайней мере, уже простившись, уже выйдя в коридор, – он снова возвратился ко мне, и видимо, собравшись с силами, вопросил: «а всё же я, сюкео Сергий и находящийся в Токио Дай-Сюкёо Николай – „ками-сама“, или нет (боги, или нет)». И был порадован моим категорическим заявлением, что мы решительно не боги, а такие же, как и он люди, – лишь верующие в истинного Бога...

Ушёл городовой, – пришли юноши Акила Симода (служит в пароходной конторе) и Сергий Исе (служит на телефонной станции), – их я через приказчика гостиницы вызвал к себе. Совершил для них краткий молебен, наставлял доброй жизни в этом городе разврата, одарил их образочками, крестиками. Добрые, честные, верующие юноши!.. Незаметно за разговорами и чаем летело время. Простились мы до утра, а я попросил себе постель.

Рис. 17. Порандомари; деревня.

Рис. 18.

* * *

19 мая. Но плохо спалось ночью. С одной стороны, – в соседней комнате поместились очень беспокойные люди. Да и через улицу, в разукрашенном японскими фонарями большом доме, всю ночь раздавались дребезжащие звуки японского «сямисень», коим вторили визжащие какую-то песню женщины, и гогочущие мужчины. Лить перед рассветом кончилась эта оргия!.. Уж не дебют ли вчера прибывшей партии?..

В 7 час. 20 м. утра я уже уехал в Тоёхара (Владимировку), провожаемый на станции Акилой Симода.

Поезд ходит в составе II и III кл. и нескольких товарных платформ. До Третьей Пади линия проходит исключительно берегом (рис. 18); а затем на полпути к Соловьёвке, море остаётся налево и позади, а линия направляется прямо на север, до Тоёхара, по низменной равнине.

С 16 августа (н. ст.) 42 г. Меидзи (т. е. 1909 г.) действует на линии следующий тариф:

Принимая во внимание, что расстояние между Сакаемаци и Тоёхара всего вёрст 36, – плата 1 ен 30 сень по II классу и 70 сен – по III кл., безусловно, высокая.

В сторону Сакаемаци почти все товарные поезда идут гружёные лесом, и, главным образом, шпалами. 60 шпал на платформу, 10 платформ в поезде, – и 600 шпал поездом уже доставлены... Целые штабели шпал занимают берег в Сакаемаци. А небольшой пароходик постоянно подвозит баржи с ними от берега к пароходу: шпалы идут для постройки железных дорог в Корее. При мне пришёл и начал погрузку шпал большой пароход «Модзи-мару».

Рис. 19. Селёдки.

Рис. 20. Из селёдок добывают «рыбий жир».

Рис. 21. Просушка кас (рыбьего тука).

Лесные заготовки – около ст. Хомутовка и г. Тоёхара, главным образом. Везут лиственницу.

Все берега моря в 1-й, во 2-й, в 3-й Пади заняты селёдками. Ловится она здесь во множестве (рис. 19). Но её, селёдку, не солят японцы! Часть её сушат на солнце, на мухах. Массу же варят, добывая рыбий жир (рис. 20). Вываренные же остатки сушат, или прессуют, или просто в кулях отправляют в Японию для удобрения «хатаке» (сухих полей) и «та» (водяных, рисовых полей). Это – т. наз. «кас» (рис. 21).

На ст. Мицулевка Миша Любовицкий, полячок, опять продаёт хлеб. Их здесь – семья: отец, мать, 3 брата, 4 сестры. Имеют пашню, скот. Пекут к проходу поездов хлеб. Все католики. В прошлом году посетил их ксёндз-француз. Но они все – неграмотны! Миша благоговейно принял благословение.

Говорят, что дековильку между Оотомари и Тоёхара нынче перешьют в обычную линию типа японских железных дорог; и железную дорогу протянут далее на север до селения Дубки (Найбуци), – земляные работы на этом последнем участке уже производятся.

Таким образом, железнодорожная паутина, начавшись на крайнем юге японского Сахалина, постепенно расширяется к северу. И никто не заметит, как сия паутина в самом скором времени дойдёт до 50° сев. широты!

Выехав из Сакаемаци в 7 ч. 20 м. у., в 10 ч. я прибыл в г. Тоёхара, где и остановился в гостинице «Хокунцукан». Станция жел. дороги – уже на новом месте, в связи с перешитием и удлинением всей железнодорожной линии.

(Продолжение следует).

Давно это было. Теперь и пней-то не осталось на том косогорчике, а не только лесу, на котором стояла юрта Самитара и жены его Кöрмöк и сына-то их Турука нет в живых. Всё покрыто мраком вечности, всё исчезло, всё забылось. То место, где юрта подле речки стояла, заросло травой, всё сравнялось землёй... Всех и признаков от старины осталось, что пепелище... Но это пепелище историческое... Возле этого пепелища в старое, доброе прошлое время интересное событие было... Да, когда-то было...

Издавна у алтайцев существовал и до сего времени существует обычай долговать. Он и в старину, как и теперь, сопровождался некоторыми обрядностями. Тот, кто хочет просить денег в долг, наготовляет араки. И вот, с этой аракой едут к тому, у которого хотят занять денег. Часть араки передают тому, к которому приезжают, часть идёт на угощение.

Самитар и Кöрмöк жили хорошо, слыли за добрых и богатых людей. Скота у них было много, денег тоже не пересчитаешь. Они почти всех выручали в нужде. К ним беднота со всех краёв съезжалась и все с вином. Те везли вино, которые уплачивали долг, не ехали без вина и те, которые просили денег или отсрочки платежа. Все и угощали. Самитар и Кöрмöк трезвыми почти и не были. Самитар и Кöрмöк так привыкли к этому, что без вина и жить не могли, и день тот был скучный, в который к ним никто не приезжал. Они сами денег не брали и не давали, а их кассой владел их сын Турук. Турук был послушный сын родителям, он всö исполнял, что приказывали родители.

Вот летом как-то раз к ним приехал уплатить крупный долг один зажиточный калмык по имени Агас. Приехал и привёз с собой русского вина два ведра. Отдал деньги, в благодарность подал им ведро вина, а другое ведро распили тут же возле комелька.

Агас собрался ехать ночью дальше. Самитар велел своему сыну Туруку этого почётного гостя проводить до следующего аила, это вёрст пять будет.

Проводить почётного гостя – это обычай алтайцев.

Турук поехал провожать Агаса, родители же остались сидеть возле комелька. Они хотя и пьяны были, но сознание не теряли, ходить, двигаться могли.

Когда гость с Туруком уехали, Кöрмöк подложила ещё дров в комелёк. Самитар же достал подаренное вино Агасом и стали со старушкоё попивать, сидя возле комелька.

Сидят, выпивают. Огонь разгорается, их жарит. Но они пьют. Пьют и чем дальше, тем больше слабеют и слабеют. Вино их побороло. Скоро дошло до того, что они языком не могли слова вымолвить, глазами хотя и смотрели, но ничего не видели, ушами хотя и слушали, но ничего не слыхали, чувствовали жар от огня до боли, но пошевелиться не могли.

Сидели, сидели и тут же возле огня и свалились в бесчувствии.

Кöрмöк и Самитар опустили головы на таганчик прямо над огнём... Пламя огня их охватывало, но они не в силах были избавиться от него... Волосы на головах обгорели, лица на огне жарились, загорелись и их шубы, но они беспомощны были пошевелиться... Заживо горят... стонут... охают, но их стонов и охов никто не слышит. В глубокую полночь сын вернулся, и ужасу его не было конца. Отец и мать его сидели над комельком, но без голов. Головы отвалились и лежали в пепелище.

Сын обезумел, натаскал кучу дров в комелёк, на них свалил трупы своих родителей. Огонь запылал. Пахло палининой от шуб, мясом от тела.

Затем их сын вышел на улицу, обратившись к юрте, сказал: «езен болзын дорогие родители... от вина бедные ваши головы сгорели, сгорите и вы сами вместе с головами»... Сам упал на землю в бесчувствии.

В чувство его привели уже приехавшие посторонние люди.

Он очнулся, но юрты, родителей, богатства уже не было... всё сгорело... где-где только ещё шёл дымок...

Он взглянул, из глаз его выкатилась слезинка, и больше уже не дышал.

Вот что было когда-то...

И от этого события только пепелище осталось...

Ох уж эта проклятая арака – сколько она добрых людей губит... сколько разорения и несчастия несёт...

Только трупы да пепелища от неё остаются... всё сжигает... и ум и сердце разрушает.

Печатаемое ниже письмо¹³⁷ принадлежит покойному Преосвященному Феофану затворнику¹³⁸. Как видно из отметок на письме, оно писано из Шацка 16 октября 1866 года и является ответом на обращённые к святителю вопросы, интересовавшие тогда князя Н.С. Голицына. Но кто этот князь Голицын? Это был второй председатель (Петербургского) Миссионерского Общества. Общество это открыто в Петербурге 21 ноября 1865 года. Во главе Миссионерского Общества стал избранный Общим Собранием Совет, в состав которого вошли: Преосвященный викарий С-Петербургской епархии Епископ Ревельский Герасим, как председатель, и в качестве членов: архимандрит Владимир (Петров), архимандрит Герман (Осецкий), известная благотворительница, близко стоявшая ко Двору Т.Б. Потёмкина и некоторые другие лица с видным, общественным положением. Обязанности секретаря Совета принял на себя Профессор С.-Петербургской духовной Академии И.Т. Осинин. Не при добрых, однако, предзнаменованиях образовался этот первый состав Совета Миссионерского Общества. Дело в том, что через месяц, по его образовании, именно в январе 1866 года председатель Совета Преосвященный Герасим отбыл из С.-Петербурга за назначением на Самарскую Архиерейскую кафедру¹³⁹. Должен был покинуть Совет и главный учредитель Миссионерского Общества и составитель его устава, архимандрит Владимир¹⁴⁰, уехавший на Алтай в качестве начальника Алтайской миссии. Что касается несомненно влиятельной в Совете особы – Т.Б. Потёмкиной, по просьбе которой ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА изволила принять Миссионерское Общество под своё покровительство, то Т.Б. Потёмкина вследствие старости и болезней не могла часто посещать советских собраний¹⁴¹. Это вынужденное обстоятельствами невольное отсутствие главнейших деятелей в Совете оказалось чревато важными последствиями... Через три месяца, по открытии Общества, именно 27 февраля 1866 года было созвано общее собрание, на котором генерал-майор (в отставке) С.О. Бурачек и его сын Б.С. Бурачек, редактор «Маяка», выступили с крайне оскорбительными заявлениями¹⁴² по адресу духовенства, находя весьма вредным его участие в управлении делами Общества, в качестве членов Совета. Был затронут и Св. Синод... Вообще на этом собрании ясно сказалось резко оппозиционное отношение и к церкви, и к церковному правительству, выросшее на почве отрицательных, разрушительных идей того времени... Страсти разгорелись до крайности и, под их влиянием, были произведены выборы нового состава членов Совета. Как и следовало ожидать, избранными оказались исключительно одни лишь светские лица. При этом главный агитатор, который вместе со своим отцом возвёл столь нелепые тяжкие обвинения на духовенство, В.С. Бурачек был избран секретарём Совета на место сложившего с себя это звание И.Т. Осинина¹⁴³. Ушёл немедленно из Миссионерского Общества и Архимандрит Герман¹⁴⁴. Что касается председателя этого второго Совета Миссионерского Общества, то таковым был избран князь Николай Сергеевич Голицын. Вот к нему-то и было написано Преосвященным Феофаном интересное во многих отношениях письмо, на котором мы считаем не излишним остановить внимание читателей «Православного Благовестника». Вот это письмо.

Ваше Сиятельство

Милостивый Государь!

Милость Божия буди с Вами!

Задолжал я Вам ответами. Из Владимира некогда было. Отсюда ещё не собрался с духом.

1) В письме Вашем во Владимир, Вы писали, что Совет намерен сделать особые отделения в Москве, Киеве, Казани и ещё где-то. Если уже сие сделано, так и быть. А если не сделано, лучше не делать. Пользы мало, – и будет ли?

Проси́те Преосвященных, проси́те Губернаторов, Губернаторш, Предводителей и Предводительш, – проси́те их, чтобы взяли книжки (сборные) и для себя и для других. Докучать надо в прошениях. Это вернее. А отделы – только лишняя трата.

Когда я посылал книжку сборную и деньги, – то за эту книжку, как документ, взяли рубля полтора, несмотря на объяснение им, что за книжка.

Если со всякой книжки будут постольку брать, то сбор будет на почтамт.

Надо устранить сие неудобство. Или снестись с Департаментом, или сборщикам давать наказ, – чтобы пересылали книжки особо от денег.

2) Спрашиваете об иеродиаконе Феодосии Попове – Лебедянского монастыря.

Не знаю его, и узнать затрудняюсь. На другом конце епархии монастырь сей. Надо обратиться к Преосвященному Тамбовскому Феодосию, который и даст Вам надлежащее сведение.

3) Главное дело – училище, – Во-первых, рано, во-вторых совсем не следует ему быть. Ведь надо – дом, учителей, прислугу, кошт для учеников, одежду и обувь и прочее... Сколько на это надо денег? А у нас их ещё нет. Есть уже начатое дело – устройство монастыря на Алтае. Кончите прежде тот, – а там заведите народное училище.

Это насущная необходимость. А без миссионерского училища пока обойтись можно. Кроме этого, каких учеников вы будете принимать?

Вон иеродиакон хочет, в ином месте мужичок захочет, и – иной подлеток, а иной муж совершен. Как вы их в училище-то засадите?

Училище для молодёжи идёт. А из молодёжи сомнительно, чтобы кто порывался на дело миссионерства. Оно и по натуре своей требует созрелого характера. Пусть пойдёт молодёжь... 15–20 лет... Раньше этого возраста и растолковать трудно, что за дело – миссионерство. Пока до школы – ревность. Поучится и выучится и – охладеет. Надо посылать на дело, а он на попятную. Труды, деньги, время потрачены напрасно. Что Вы с ним сделаете? Вы должны отказаться от него, потому что у него не стало существенной силы – ревности. По-моему, мысль об училище миссионерском для приготовления миссионеров, совсем бросить надо. Это значит убивать напрасно деньги и самое дело. Между тем, полезно бы завести какое-либо приготовилище для изъявляющих желание миссионерствовать, чтобы и подготовить их и разведать, каковы они.

Лучше всего этому быть в каком-либо монастыре, там поблизости к Совету.

Монастырь с настоятелями и монахами своим чередом. А это – отдельное, особое в монастыре со своим начальником. По церкви и столу они вместе с монахами, а по занятиям или послушаниям особо ведут дела и живут в особом корпусе.

Начальник этого отделения – учёный Архимандрит. У них библиотека, приспособленная к ним. У каждого маленькая каютка и одно большое зало собрания. Классов нет и преподавания уроков. Но всякий сам доучивается в том, чего не знает. Начальник только руководит занятиями и смотрит, чтоб не болтались. На каждый день собрание в зале на несколько часов, где (всякий) рассказывает по очереди, что кто выучил. Всякий, таким образом, изучает свой предмет и другим его преподаёт... Выйдет – взаимообучательное училище.

Всё сие можно ввести в программу стройную.

Срок приготовления не назначать... Кто готов, тот и ступай на дело.

Если так устроить, – расходов будет немного, а может, быть попадёт монастырь, который сам будет кормить. Ведь нельзя много людей ожидать. 10–15 наберётся ли?

Тогда расходы будут только на книги и ещё кое-что.

Ещё, по-моему, дело сие не может быть решено Советом. Надо подождать общего собрания.

Будет ли или не будет сие приготовилище или ещё что, – но отступать от начатого не следует – разумею... устройство монастыря и училища при нём. Там есть женская обитель... и в ней училище заведите. И пусть они сделают своё дело. Потом и смотреть, что ещё следует делать. Можно так и продолжать. Мало-мало открылась возможность, – то лучше обитель и училище...

4) Кстати помянуть. Я до сих не знаю, как адресовать – в Совет Миссионерский, где его найти. Верно, есть и другие подобные невежды. Но ведь мы не виноваты. Совет виноват, что спрятался.

К тому же Совет должен бы избрать газету какую, – и даже не одну, и в ней печатать всё, относящееся до миссионерства и действий Совета. Пригласить, напр., Каткова в члены-покровители и просить его печатать все сообщения Совета. Также бы печатать и ход сбора. Все видели бы и разгорались желанием делать более, – и «Петербургские Ведомости» можно упросить, – и других газетчиков, – какие широко разбираются по России. Тогда можно бы каждую неделю что-либо печатать. Все читали бы и знали о существовании Общества. А то всё уж забыли.

Своего органа не следует иметь – лишняя трата. Когда миссии будут у нас в бо́льшем разгаре и будет что печатать, тогда можно, а дотоле не следует.

5) Странно мне кажется устройство Совета. Всё светское.

Когда сказали мне это, подумалось, что это дурно.

Миссионерское общество – дело первой важности, – но дело есть чисто церковное. Особняком идти ему, как теперь, не следует. Оно должно непременно состоять под блюстительством и руководством Св. Синода.

Для нашей Русской церкви там изрекает свою волю Господь. Как такому делу быть без связи со Св. Синодом? И думалось бы – упросить Владыку вашего – принять на себя почётное – неизменное председательство в Совете. Председатель действующий своим чередом. Но коль скоро нужно что, он бежит к Владыке и перетолковывает с ним обо всём. Владыка же, если нужно что, поговорит в Синоде. Таким образом будет живая связь с центром церкви Русской.

Отчуждённость от Владыки неприятно действует.

Пишу всё сие частно Вашему Сиятельству. Что угодно будет Вам, то заявите в Совете, а что неугодно, оставьте без внимания. – Спаси Вас Господь и помилуй.

Ваш богомолец Епископ Феофан.

Халкинское училище устроено, как и всякое. Особенности – что оно – монастырское, на острове; каждый ученик имеет келью, давшие уже обет быть в духовном звании ходят по-послушнически, прочие – по-светски; каждый день утреня, обедня и вечерня. Служат сами... и иереи, и диаконы, и поющие, всё сами. Но стол мирской.

Предметы обучения – школьные, как у нас в семинариях. Преподавание, экзамены, задачи – всё одинаково... и надзор и шалости также и ещё... Человеки – везде человеки.

Школы без недостатков не дождёте.

Сначала ничего не было: ни неба, ни земли. Был только один Бог. Всё видимое и невидимое создал Бог, и всем Он управляет. Всё создал Бог из ничего; небо, моря и реки, травы и деревья, рыб, птиц, скот и зверей, всё это Он создал единым словом: «Той рече и быша, Той повеле и создашася» (Пс.148). А после всего Бог создал человека; сперва мужа, а потом жену. Имя мужу было Адам, а жене имя Ева. Господь создал человека по образу и по подобию Своему. Он, Бессмертный Бог, дал и человеку душу бессмертную; вложил в него разум, чтобы он мог уразуметь Бога и всё созданное Им; дал человеку сердце, чтобы он мог любить Бога, радоваться о Боге, а также любить всякое создание Божие и за всё благодарить Бога. Бог дал человеку совесть, чтобы она показывала ему, что он должен делать и чего не должен. Вседержитель Бог поставил человека царём всей земли, всё подчинил ему – и рыб, и птиц, весь скот и всех зверей.

И поселил Бог человека в раю, т. е. в прекрасном саду; а в этом раю было дерево жизни, плодом которого Бог повелел человеку питаться, чтобы тело его никогда не болело и не умирало. Человек мог есть плоды и с других райских деревьев; только плоды одного дерева есть Бог запретил человеку. Это было «дерево познания добра и зла». И сказал Бог человеку об этом дереве: в который день вкусишь от него, смертью умрёшь. Но человек не послушался Бога: он вкусил плодов от запрещённого дерева; а научил его этому диавол. И постигло человека то, чем Бог угрожал ему. Бог изгнал человека из рая, повелел ему работать и в поте лица добывать свой хлеб; мужу сказал: «проклята земля в делах твоих»; а жене сказал: «в болезни ты будешь рождать детей». И пришли на человека печали, болезни, а потом и смерть. Праведен Господь, но и милостив. Во гневе Своём наказал Он грешника, а по милости Своей обещал ему послать Спасителя.

От Адама и Евы родились дети, подобные им, склонные к греху. Стал умножаться род человеческий, стали множиться и грехи человеческие; и дошли люди до такого развращения, что Бог в гневе Своём определил наказать всех их потопом. Пришла вода и истребила людей и всё живое на земле. От потопа остался только один праведный Ной и семья его – всего восемь человек. Ной спасся в ковчеге, или корабле, который устроить ему велел Бог. Бог не погубил людей тогда, когда их было только двое – Адам с Евой, и когда они нарушили заповедь Его; не истребил совершенно и тогда, когда люди и беззакония их умножились. Бог потому явил такую милость к людям, что Он, по милосердию Своему, определил спасти их от грехов и от наказаний, определённых за грех.

После потопа люди опять развратились и забыли Бога. Тогда Бог избрал из всех людей одного праведника Авраама, являлся ему, беседовал с ним и обещал ему, что из его потомства произойдёт обещанный Адаму Спаситель. От Авраама произошёл народ еврейский. Бог дал этому народу свой закон, посылал к нему пророков. Пророки учили народ знать и почитать истинного Бога, предсказывали о том, что придёт на землю Спаситель, учили, кто будет этот Спаситель, как родится и как спасёт людей.

Бог наш есть Святая Троица: Отец, Сын и Святой Дух не три Бога, а Един Бог, един по естеству, но троичен в лицах: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. У сей Святой Троицы – едино естество, едина воля, едина сила. Никто из них не больший, и никто не меньший, Отец не рождён, Сын рождён от Отца, Дух Святой исходит от Того же Отца. Тайна сия непостижима. Мы знаем о ней и исповедуем столько, сколько Сам Бог открыл нам о том в святых писаниях и научил через боговдохновенных мужей. Сия Святая Троица – Отец, Сын и Святой Дух создала человека; Она определила и спасти грешных людей. Для спасения людей от грехов и от наказаний, определённых за грех, в совете Божием определено было послать к ним Спасителя. Таковым Спасителем людей сделался не Ангел, не Архангел, а Сам Господь, Второе Лицо Святой Троицы, – Единородный Сын Божий. Он благоволил прийти в мир для избавления человека. Но так как Бог есть Дух, тела у Него нет, то Сын Божий изволил воплотиться, сделаться человеком, пожить на земле и спасти человека следующим образом.

Когда настало время Спасителю прийти в мир, тогда послан был от Бога великий пророк Иоанн Предтеча. Предтечей он назван потому, что послан был приготовить Спасителю путь и возвестить людям о пришествии Его. О рождении Иоанна Предтечи возвестил отцу его, священнику Захарии, Архангел Гавриил. После сего тот же Гавриил Архангел был послан от Бога и к Пресвятой Деве Марии – возвестить Ей, что от Неё родится Спаситель мира – Христос. А когда Пресвятая Дева сказала: «как будет сие, когда Я мужа не знаю?» то Архангел возвестил Ей: «Дух Святой найдёт на Тебя, и сила Вышнего осенит Тебя». Святая Дева приняла эту Ангельскую весть со смирением и радостью. В память этого события установлен праздник Благовещения, который совершается 25 марта.

Когда пришло время рождения Сына Божия, зачатого от Духа Божия в утробе Пречистой Девы, то Она родила Его не так, как прочие жены: но зачавши бессеменно, родила Его безболезненно. Как до рождения Сына Божия Пречистая Матерь Его была Девой, так и в рождении пребыла Девой и по рождению осталась Девой: Она – Приснодева. Сын Божий как до рождения по плоти от Пресвятой Богородицы был Богом, так и по рождению остался Богом: Он – Бог и человек. Пречистая Дева родила Богочеловека Иисуса Христа.

Когда родился на земле Спаситель, Сын Божий, Иисус Христос, тогда Ангелы явились на небе и воспевали: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение!». А один Ангел сшёл на землю и возвестил пастухам, что в городе Вифлееме родился Христос Господь и положен в пещере, в яслях. Пастухи пошли и нашли Христа Спасителя, поклонились Ему и возвестили людям, что они видели и слышали. Рождество Христово празднуется 25 декабря.

В сороковой день по рождению младенца Христа, Пресвятая Богородица принесла Его по закону в храм. По устроению Божьему, туда же пришёл в это время праведный старец Симеон. Духом Божьим Симеону было открыто, что он не умрёт дотоле, пока не увидит Христа Господня. Симеон узнал Христа, взял Его из рук Пречистой Богородицы на руки свои, назвал Его Владыкою и возвестил, что Он устроит спасение людей, будет светом для язычников и славой для Израильского народа. Это Сретение Господне празднуется 2 февраля.

Иисус Христос, будучи двенадцатилетним отроком, приходил в Иерусалим и там, в храме, сидя среди учителей и старцев, слушал их, спрашивал и отвечал им, и все слышавшие удивлялись Его разуму и ответам Его; ибо, хотя Он был по летам Своим и отроком, но мудрость Божия действовала в Нём и показывала, что в этом Отроке от рождения был разум не человеческий, а божественный.

Когда Иисус Христос был тридцати лет, пришёл к Иоанну Предтече креститься от него. Иоанн Предтеча в это время учил и крестил людей. Узнав в пришедшем к нему Иисусе Христе обещанного всем Спасителя, Иоанн Предтеча отказывался крестить Его, говоря: «мне нужно креститься от Тебя». Но Иисус Христос сказал, чтобы Иоанн не противился, а крестил бы Его. Иоанн послушал Сына Божия, как раб Владыку, и крестил Его. Когда Иисус Христос выходил из воды, то разверзлись небеса, и послышался голос с неба: «Ты еси Сын Мой возлюбленный, о Нём же благоволих»; а Дух Святой, в виде голубя, сходил на пречистую главу Господа. Христос крестился не ради очищения скверны, как прочие люди, ибо в Нём не было скверны никакой; но чтобы нас очистить от скверны греховной, освятить Своей пречистой плотью водное естество для нашего крещения. Крещение Христово празднуется 6 января.

После крещения Иисус Христос пошёл в пустыню и там сорок дней и сорок ночей ничего не ел и был искушаем сатаной. Три раза приступал сатана ко Христу с искушением, и три раза Христос препобедил искушение и отразил искусителя. Ради нас Христос постился, ради нас испытывал сатанинское искушение. Наш прародитель Адам согрешил невоздержанием, вкусив запрещённого плода; а Христос искупил грех его невоздержания сорокадневным постом. Адам был искушаем сатаной и не устоял против искушения; за него Христос, Сын Божий, подвергался искушению через того же сатану и победил искусителя. И нам Христос показал на Себе образ того, что, кто хочет работать Господу, тот также будет подвергаться искушению. Но как Христос победил искусителя, так и мы, подражая Ему, когда постигнут нас искушения, будем побеждать их, при помощи Божьей, Божественной силой, словом Божиим и молитвой. В память сорокадневного поста Христова установлен великий пост перед Пасхой, называемый четыредесятницей.

Возвратившись из пустыни, Господь Иисус Христос начал проповедовать Евангелие о том, что приблизилось Царствие Божие. И ходил Господь из града в град по всем селениям, всех учил и всем добро творил. И стал приходить к Нему народ и повсюду ходить за Ним. Одни приходили к Нему, чтобы слышать Его учение, другие – чтобы исцелиться от болезней своих. Иисус Христос учил, что путь на небо тесен; что в Царствие Божие нужно входить тесными вратами, а широкий путь ведёт в погибель.

В. Царство Небесное войдут те, кто кается и плачет о грехах, – смиренные духом, кроткие, милостивые, чистые сердцем, гонимые за правду, – кто желает угождения Богу, как голодный – хлеба, кто прощает обиды, кто не желает другому того, чего себе не желает.

Но трудно войти в Царствие Божье богатым, не милостивым; горе пресыщенным: они взалчут и возжаждут; горе смеющимся ныне: они восплачут и возрыдают. Лучше потерять глаз, лишиться руки или ноги, чтобы не согрешить и войти в Царство Небесное, чем согрешившему с глазами, с руками и ногами быть вверженным в геенну огненную, где червь не умирает и огонь не угасает. Иисус Христос учил, что больше всех заповедей есть та, чтобы любить Бога больше всего и любить всякого человека, как себя самого.

Утешительно и вразумительно было учение Христово для всех слушающих Его с верой; сладостно оно было для всех печальных и отрадно для грешников. Учение Христово называется Евангелием, т. е. благовествованием. Поистине, это было благовестие, т. е. благая весть, принесённая с неба на грешную землю Сыном Божьим. Это была и радостная, и страшная весть о том, что Бог ради примирения с Собой мира отдаёт Своего Сына; что Он послал Единородного Сына Своего для того, чтобы Он, Невинный, принял на себя вину всех людей, чтобы Он, Праведный, пострадал за грешников, Своей кровью омыл и очистил грехи мира; чтобы Он страданиями Своими искупил людей от вечных страданий, смертью Своей заплатил за смерть всех людей и воскресением даровал бы воскресение всем людям. Это была радостная весть о том, что Бог пришёл на землю, как свет к людям, во тьме сидящим: пришёл для того, чтобы просветить их учением Своим, открыть им то, чего они не знали, сделать ясным то, чего не понимали. Жизнью Своей Иисус Христос показал им путь, ведущий на небо, в Царство Небесное. Иисус Христос говорил о Себе, что Он – Сын Божий, Единородный; что Он и Отец – одно, что Он пришёл от Отца не судить мир, а спасти его; что для спасения мира Он положит душу Свою; что Он есть хлеб жизни, сошедший с небес и дающий жизнь миру; кто будет есть хлеб сей, жить будет во веки: а хлеб, который Он даст, есть плоть Его, которую Он даст за жизнь мира; кто ест Его Тело, пьёт Его Кровь, тот будет жить во веки; если и умрёт, оживёт: Он воскресит его в последний день мира.

Учение Христово было столь сладостно, убедительно, что слушавшие Его говорили: никогда не говорил человек так, как сей человек. А чтобы люди могли верить тому, чему учил Христос, чтобы не сомневались в том, что Он есть истинный Христос, Сын Божий, пришёл от Отца, чтобы спасти людей учением, страданиями и смертью Своей, Иисус Христос творил великие чудеса: одним словом или прикосновением рук Он исцелял всякие болезни; слепым давал зрение, глухим слышание, немым глаголание, хромым хождение, прокажённым очищение от проказы; словом Своим изгонял бесов. От Него исходила сила и исцеляла всех: кто касался к Нему с верой, тот исцелялся от болезни. Он ходил по водам, как посуху; слову Его повиновались и ветры, и море; в пустынном месте Он напитал однажды более пяти тысяч народа пятью хлебами и двумя рыбами: а в другой раз – четыре тысячи семью хлебами. Иисус Христос воскрешал мёртвых; Он воскресил сына вдовы Наинской, дочь начальника Таира и других, Он знал помышления человеческие и не требовал, чтобы Ему кто-либо свидетельствовал о человеке: ибо Сам знал, что есть в человеке. Он предвозвещал будущее близкое и далёкое. Он знал заранее, что Он пострадает, умрёт и воскреснет, и предвозвещал об этом.

Из людей, приходивших к Иисусу Христу и слушавших Его учение, Он избрал двенадцать учеников, чтобы посылать их на проповедь, и назвал их Апостолами; с ними Он ходил, с ними часто беседовал, им открывал Своё учение особо от народа. Весь народ слушал учение Христово с великим усердием. Слушавшие это учение дивились ему, потому что Он учил их как власть имеющий, а не как другие народные учители – книжники и фарисеи.

Первосвященники Иудейские, книжники и фарисеи, видя, что простой народ ходит за Иисусом Христом, слушает Его учение, что Иисус Христос творит много чудес, позавидовали Ему; а за то, что Он обличал их гордость, лицемерие, любостяжание и другие пороки, возненавидели Его, и не раз сговаривались и пытались погубить Его; но не могли взять Его, потому что не приходило время страдания Христова.

Когда стало приближаться время страдания, Иисус Христос взял троих учеников Своих, возвёл их на гору высокую и преобразился пред ними: лице Его сияло как солнце, одежды были белы, как свет; и явились два пророка Моисей и Илия, которые говорили о том, что Иисусу Христу нужно идти в Иерусалим, чтобы там пострадать и умереть. И слышен был голос с неба: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, Того слушайте!» Это был голос Бога-Отца. Апостолам была показана такая слава Иисуса Христа для того, чтобы, когда они увидят Его распинаемым на кресте, знали, что Он страдает добровольно и чтобы потом проповедовали миру, что Иисус Христос есть Свет от Света, сияние Бога-Отца. Иисус Христос также и для того показал ученикам славу Свою, чтобы они знали, а через них и мы узнали бы, какая слава уготована праведникам на небесах за их добродетельную жизнь; а зная это, переносили бы всякие лишения, труды, страдания и самую смерть за правду. Преображение Господне празднуется 6 августа.

После этого, сошедши с горы, Иисус Христос стал говорить ученикам Своим, что Ему до́лжно пострадать, умереть, и что Он в третий день воскреснет. Идя в Иерусалим на страдание, Иисус Христос сотворил много чудес; из них особенно великое было близ Иерусалима, в селении Вифания: там Иисус Христос воскресил умершего Лазаря, который уже четыре дня лежал в гробе. Когда после этого Иисус Христос пошёл в Иерусалим, народ, слышавший о воскрешении Лазаря, вышел из города и встретил Иисуса Христа, как встречают царей, держа ветви в руках и громко взывая; «Осанна! благословен грядый во имя Господне, Царь Израилев!» Иерусалимские архиереи, книжники и фарисеи, услышав о такой встрече народом Иисуса Христа, вознегодовали и, собравшись тайно, советовались между собой, говоря: этот человек много делает чудес; если оставим Его так, то все уверуют в Него. И положили убить Его, но только не в наступившей праздник, потому что боялись народа.

Тогда пришёл к ним один из учеников Христовых – Иуда, наущенный диаволом, и обещал им предать Иисуса Христа тайно. Они обрадовались этому и дали Иуде тридцать сребреников. Иисус Христос, зная всё это, в последней вечер перед страданиями Своими имел с учениками прощальную беседу. Здесь Он ясно указал им, что время Его страдания приблизилось, что Его предаст один из них – Иуда, а другой – Пётр, отречётся от Него, и что Он пострадает, воскреснет и явится им. Здесь Господь преподал ученикам Своим пречистое Тело и пречистую Кровь Свою и заповедовал им, а через них и всем верующим, творить сие всегда в память о Нём, т. е. приобщаться Тела и Крови Его. Как прорёк Господь, так всё и исполнилось. Иуда, взяв от начальников Иудейских служителей и воинов, привёл их туда, где находился Иисус Христос с учениками, и выдал Его им льстивым целованием своим. Когда же служители боялись приступить к Иисусу Христу и, услышав голос Его, пали на землю, тогда Господь Сам предал Себя в руки их, ибо знал, что настало время пострадать Ему.

Служители первосвященнические взяли Иисуса Христа, связали Его и привели к архиереям Анне и Каиафе, куда собрались все старейшины народа. Они сотворили неправедный суд над Иисусом Христом и признали Его повинным смерти. Тогда начали издаваться над Ним, плевать на Него, закрывши лицо, бить по голове и говорить: «прореки, кто Тебя ударил»? Надругавшись над Ним, связанного привели Его к правителю Пилату и принудили его осудить Христа на распятие. Итак, по перенесении многих страданий, оплеваний, злохулений и ран, Иисус Христос был наг повешен на кресте между двумя разбойниками. Это было в пятницу. Когда был распят Иисус Христос, померкло солнце, и была тьма по всей земле три часа. После этого Иисус Христос возгласил громким голосом: «Совершилось! Отче, в руки Твои предаю дух Мой» и, преклонив главу, испустил дух. И сделалось великое землетрясение; завеса в храме разорвалась, камни растрескались, гробы открылись, и многие тела усопших святых восстали и явились многим. К вечеру Умерший был снят с креста и погребён в новом гробе.

В третий день Иисус Христос воскрес из мёртвых, смертью смерть поправ и сущим во гробех живот даровав. По воскресению Своём Он неоднократно являлся ученикам Своим и беседовал с ними о Царствии Божием. В сороковой день по воскресению Своему, когда пришло время вознестись на небо, Иисус Христос повелел им идти во весь мир, проповедовать Еваниелие всем народам, крестить людей, учить их всему, что Он заповедал. Он обещал пребывать с ними до скончания века; но прежде этого повелел им ожидать пришествия Святого Духа, Который научит их всему и напомнит о том, что Он говорил им. После сего Иисус Христос благословил учеников Своих, вознёсся на небо и воссел одесную Бога Отца, чтобы царствовать со Отцом и Св. Духом и на небе, и на земле.

В пятидесятый день по воскресению Христовом, сошёл на Апостолов Дух Святой в виде огненных языков. Исполнившиеся Св. Духа Апостолы стали говорить разными языками и творить чудеса и проповедовать народу о Христе. Затем Апостолы пошли ко всем народам, учили, творили чудеса и крестили веровавших, устрояли церкви, поставляли пастырей церковных: епископов, священников, а также и диаконов. Они написали четыре Еваниелия, в которых изображено то, чему учил и что творил Иисус Христос. Они написали и другие боговдохновенные книги, в которых изложено отчасти то, что творили и чему учили святые Апостолы. Все эти книги называются Новым Заветом.

В последний век Иисус Христос опять придёт на землю со славой, судить живых и мёртвых. Тогда все мёртвые воскреснут, живые изменятся. После страшного и праведного суда Христова праведники пойдут в жизнь вечную, а грешники в вечные мучения.

Вот сколько милостей показал нам Господь! Не было нас, – Он создал нас; согрешили мы пред Ним, но Он не оставил нас до конца. Мы были врагами Ему, а Он возлюбил нас; и так возлюбил, что послал Своего Сына для спасения нашего. Сын Божий послушал Отца и Сам возлюбил людей – создание Своё: ради спасения людей Он сошёл с неба, воплотился от Пресвятой Девы Марти и Духа Святого, сделался человеком, жил на земле, открыл нам Своего Отца и всё, что нам нужно знать об Отце и Сыне и Св. Духе, научил словом и показал примером на Себе, как следует нам жить; претерпел за нас уничижение, оплевание, раны, страдания на кресте и смерть. Он сошёл на землю, чтобы нас на небо возвести; принял всё наше человеческое, кроме греха, чтобы обожить это и дать нам Божественное Своё Тело и Кровь. Он пострадал за нас, чтобы нас от страданий спасти, умер за нас, чтобы смертью Своей уплатить за нашу смерть и воскрес, чтобы, победив смерть, даровать всем нам воскресение; восшёл на небеса, чтобы послать нам Духа Святого, освящающего нас, утешающего работающих Богу, и уготовать нам место на небесах; седит одесную Бога Отца, царствуя над Ангелами, чтобы посылать их на спасение людей, и пребывая неотлучно с людьми, перешедшими на небеса и пребывающими на земле в Церкви Своей, которой управляет через пастырей церковных. Он царствует и над вселенной невидимо через Архангелов, Властей и Господств, а видимо через благочестивых царей; а в последний век Он придёт судить всех, воскресив мёртвых и всех очищенных Его кровью; праведников призовёт в жизнь вечную, а грешники преданы будут на мучения вечные.

Что воздадим Господеви о всех, яже воздаде нам? Чем возблагодарим Его? У нас нет ничего своего, кроме греха. Будем ли уплачивать опять грехами, которыми оскорбляли Его? Будем ли опять грешить, чтобы опять оскорблять Его, другой раз распинать Его? Да не будет! Что же принесём Ему? Одно нужно Ему от нас – благодарное сердце, покаяние и исправление от грехов. Он хочет, чтобы мы заботились о своём спасении, ради которого Он пострадал за нас; Он хочет, чтобы мы исполнили то, что Он заповедал нам, а заповедал Он: любить Бога больше всего и помогать друг другу. То добро, какое мы сделаем для других, Христос принимает, как сделанное для Него Самого; кто принимает служителей Христовых: священников и диаконов, принимает Христа. Кто слушает их, слушает Христа; кто посетить больного, оденет нагого, напоит, накормит бедного, тот сделает это Самому Христу. Господь Иисус Христос заповедал также, чтобы мы часто, непрестанно молили, чтобы грешники каялись во грехах, исповедовали грехи свои пред Самим Христом и приобщались Его пречистого Тела и пречистой Крови во оставление грехов и жизнь вечную. Сим воздадим Господу нашему, сим возблагодарим Его!

Православные христиане приняли от Св. Отец и исполняют во всём мире следующее обычаи:

1) Войдя во святый храм и осеняя себя крестным знамением, творят три малых поклона, произнося:

«Боже, милостив буди мне грешному».

«Создавый мя, Господи, помилуй мя».

«Без числа согреших, Господи, прости мя».

2) Затем, поклонившись направо и налево, стоят на месте и слушают псалмы и молитвы, читаемые в церкви, но не говорят про себя собственных молитв и не читают по книжкам отдельно от церковного пения, ибо таких осуждает Святой Апостол Павел, как удаляющихся от церковного собрания (Евр.10:25).

3) Поклоны малые и великие до́лжно творить не по своему произволению, а по установлению Св. Апостол и Св. Отец; именно: при чтении трисвятого («Святый Боже»), «Приидите, поклонимся» и троекратного «аллилуиа» трижды осенить себя крестным знамением, совершая малые поклоны: также и при чтении: «Сподоби, Господи», а равно и в начале Великого славословия («Слава в вышних Богу»), и после слов священника: «Слава Тебе, Христе Боже, упование наше». После каждого возгласа священника, а также при чтении чтецом «Честнейшую Херувим» осенять себя крестным знамением и творить малый поклон.

В дни будничные творить земные поклоны на литургии.

а) когда оканчивается молитва «Тебе поем»,

б) в конец молитвы «Достойно есть» или Задостойника,

в) в начале молитвы «Отче наш»,

г) при изнесении Св. Даров для причастия,

д) и при словах: «всегда, ныне и присно».

е) На утрени или всенощной, когда возглашается: «Богородицу и Матерь света в песнех возвеличим».

4) В дни воскресные, а также от дня св. Пасхи до вечера дня св. Троицы, а равно от дня Рождества Христова по день Крещения, также в день Преображения, Воздвижения¹⁴⁵ воспрещается вовсе преклонять колена и творить земные поклоны; о сем читаем у св. Василия Великого в послании к блаженному Амфилохию. То же самое утвердили и Вселенские соборы I и VI; ибо воскресные и прочие Господские праздники содержат воспоминание о нашем примирении с Богом, по слову апостола: «Уже неси раб, но сын» (Гал.4:7); сынам же не подобает рабское поклонение творити.

5) Православным христианам не свойственно стоять на коленях, поднявши голову, но при словах священника: «Паки и паки, преклонше колена» и проч. повергаться ниц на землю; обычай же становиться на колена по собственному произволению, складывать руки и ударять себя в сердце воспринят от западных еретиков, а в Христовой Церкви он не допускается.

Православные христиане, согласно уставу церковному, только в положенное время творят земные поклоны, повергаясь ниц и снова становясь на ноги.

6) Когда в церкви осеняют народ крестом, или Евангелием, или образом, или чашей, то все крестятся, преклоняя главу; а когда осеняют свечами, или рукой, или кадят народу, то православным христианам не должно креститься, а только наклонять голову; лишь во св. седмицу Пасхи, когда кадит священник с крестом в руке, то все крестятся и говорят: «воистину воскресе».

Так должно различать поклонение пред святыней и пред людьми, хотя и священными.

7) Принимая благословение священника или епископа, христиане целуют его десницу, но не крестятся пред этим. Не должно целовать у духовных лиц левую руку, ибо сие свойственно только иудеям, но правую, через которую преподаётся благословение.

8) Крестное же знамение, по учению Св. Отец, до́лжно совершать так: сложив троеперстно правую руку, возлагать её на лоб, на чрево, на правое плечо и на левое и потом уже, положив на себя крест, наклонять голову; о тех же, которые знаменуют себя всей рукой, или кланяются, не окончив ещё креста, или махают рукой по воздуху или по груди своей, сказано в Златоусте: «тому неистовому маханию беси радуются». Напротив, крестное знамение, совершаемое истово с верой и благоговением, устрашает бесов, утешает греховные страсти и привлекает Божественную благодать.

Креститься без поклонов:

1) В средине шестопсалмия на «аллилуйя 3 раза».

2) В начале «Верую».

3) На отпусте: «Христос истинный Бог наш».

4) В начале чтения Св. Писания: Еваниглия, апостолов, паремии.

Креститься с поясным поклоном:

1) При входе в храм и при выходе из него – 3 раза.

2) При каждом прошении ектений – желательно; обязательно при первом и последнем прошении и на возгласе священника.

3) При возгласе священнослужителя, воздающего «Славу Св. Тройце!».

4) При возгласах: «Приимите, ядите», «Пийте от нее вси» и «Твоя от Твоих», «Святая Святым».

5) При словах «честнейшую... величаем».

6) При каждом слове: «Поклонимся», «поклонение», «припадем».

7) Во время слов: «аллилуйя», «Святый Боже», и «приидите поклонимся», и по возгласе «Слава Тебе Христе Боже», перед отпустом – по 3 раза.

8) На каноне на 1-й и 9-й песне при первом взывании к Господу, Божией Матери или Святым.

9) После каждой стихиры.

10) На ектеньи литии три раза по 3, и два по 1, после прошений.

Креститься с земным поклоном:

1) В пост при входе в храм и при выходе из него, 3 раза.

2) В пост после каждого припева в песне Богородицы «Тя величаем».

3) После «Тебе поем».

4) После! «Достойно» или Задостойника.

5) При возгласе: «И сподоби нас, Владыко».

6) При выносе Свят. Даров, при словах: «Со страхом Божиим» и второй раз – при словах «Всегда ныне и присно».

7) В пост, при пении: «Пресвятая Владычица», «Вси святии» и т. д., всего 3 земных поклона.

8) В пост, при молитве «Господи и Владыко Живота моего» 3 земных, 12 малых и 1 земной поклон.

9) В пост, при пении: «Помяни мя, Владыко, егда приидеши во Царствии Твоем». Всего 3 земных поклона.

Поясной поклон без крестного знамения.

1) При словах «Мир всем»;

2) «Благословение Господне на вас»;

3) «Благодать Господа нашего Иисуса Христа»;

4) «И да будут милости Великого Бога» и

5) При словах: диакона «и во веки веков» (после «яко свят еси Боже наш»).

Креститься не положено:

1) Во время псалмов;

2) Вообще во время пения;

3) Во время ектений тому клиросу, который поёт ектенийные припевы. Креститься и класть поклоны нужно по окончании пения, а никак не при последних звуках.

Не допускается земных поклонов:

В дни воскресные, от Рождества Христова до Крещения, от Пасхи до Пятидесятницы, в дни Преображения и Воздвижения (в сей день три земных поклона кресту). Поклоны прекращаются от вечернего входа под праздник до «Сподоби Господи» на вечерне в самый день праздника.

1.

В бездне зол утопая, ты руки свои

К Милосердому Богу простёрла, –

И Господь, обращенья ища твоего,

Не погибели, руку святую Свою

И тебе, как Петру, простирает.

2.

Тому, Кого избрала ты,

Кого всем сердцем, всей душою

Ты возлюбила, для Кого

В пустыне подвигом суровым,

Святая, подвизалась ты,

Тому молись о нас, Мария,

Чтоб любящим Его рабам

Явил Свою Спаситель милость

И миром нас благословил!

3.

Христа, незаходящий Свет,

Родившая Святая Дева,

Страстей твоих рассеяв мрак,

Тебя, Мария, просветила;

Твой ум и сердце осенила

Святого Духа благодать.

Тебя мы чтим, тебя мы славим

И молим: просвети ты нас!

4.

Воистину новое чудо

Увидел, Мария, в тебе

Божественный старец Зосима –

И был поражён: перед ним

Был ангел во плоти! «Вовеки

Хвала Тебе, Боже отцов!»

Спасителя всех воспевая,

Воскликнул отшельник святой.

Господь небесных сил! Заступник Ты в скорбях

Единственный у нас: другого мы не знаем.

Не оставляй же нас, но с нами будь, Господь наш!

Господь небесных сил, спаси, помилуй нас!

Хвала Отцу и Сыну,

Хвала Святому Духу!

Господь, Спаситель наш! осмелились ли б мы

Устами грешными Тебя хвалить и славить,

Когда Тебе, не умолкая,

Святые ангелы хвалебный гимн поют?

Но молятся за нас Тебе Твои святые,

И грешных милует любовь Твоя, Господь!

Ты видишь всё: сердца и души

Раскрыты пред Тобой! Спаси нас и помилуй

И души наши пощади!

Отныне и до века

Хвала и честь! Аминь.

Тебя одну, Святая Дева,

Благословляют всех уста!

К Тебе я ныне прибегаю:

Гнетут меня мои грехи.

Им нет числа... О Богоматерь,

Спаси меня! Моей больной

Душе даруй Ты исцеленье

И Сыну Твоему молись,

Чтоб Он послал мне избавленье

От бремени грехов моих!¹⁴⁸.

Не оставляй меня, Святая,

Доколе жив Твой будет раб,

Не поручай меня защите

И помощи сынов земли,

Но будь, о Дева-Богоматерь,

Сама Заступницей моей!

О Богоматерь, всю надежду

Я возлагаю на Тебя!

От волн и бурь в житейском море

Защитой будь моею Ты!¹⁴⁹

Постясь телесно, не забудем

Поститься, братья, и духовно:

Неправды узы все расторгнем,

Избавим ближних от сетей

Суровых, тяжких договоров,

От всяких записей жестоких

Избавим наших должников,

Дадим голодным братьям хлеба,

Дадим приют бездомным нищим –

И нас помилует Христос.

Царь славы идёт! Окружают

Небесные силы Его

И с нами Таинственной Жертве

Невидимо служат – Ему.

Приступим к Нему мы с любовью

И верой – и будет дана

Нам вечная жизнь! Аллилуйя!¹⁵¹

Того, Кто мой Господь, мой Бог,

Всегда благословлять я буду,

И петь Ему хвалебный гимн

Уста мои не перестанут.

Пусть вашим хлебом, братья, Хлеб

Небесный будет, вашу жажду

Пусть Чаша жизни утолит,

И вы увидите, как благ

Господь и Бог наш! Аллилуйя!

Пред образом Твоим святым

Колени преклоняем мы

И молимся Тебе: прости,

Прости, о Боже, нам грехи!

Ты плотию взошёл на крест

(На то, Господь, была Твоя

Святая воля)! Ты страдал,

Чтоб нас, Твоих созданья рук,

Избавить от сетей врага!

И слышишь Ты из наших уст:

«Хвала Тебе, Спаситель наш!

Чтоб мир спасти, пришёл Ты в мир;

Пришёл – и радость Мир узнал!»¹⁵².

Кто мог изобразить Отца Святое Слово?

Но Сыном стал Твоим, о Дева, Божий Сын –

И мы, сыны земли, Его изображаем.

Грехом Адама был наш образ осквернён –

И снова красотой Божественной Спаситель

Его украсил. Мы и не таим

Спасенья нашего: и красками и словом

Изображаем мы его.

Зачем, душа, греху беспечно служишь ты?

Зачем, страдая, ты к Врачу не прибегаешь?

Настал спасенья день, спасенья час настал!

Проснись, умой лицо слезами покаянья,

Светильник свой укрась! Наполни ты его

Любви и милости святым елеем, чистым –

И будет милостив Создатель твой к тебе!

Ты небо звёздами украсил,

Ты озарил, Господь, всю землю

Сиянием Твоих святых.

Тебя, Творца Миров, мы славим.

Прими от нас хвалу, Создатель,

И нас помилуй и спаси!

Души, от Бога-Творца удалённые,

Души, лишённые Божьих даров!

С жаркой к Нему обратимся молитвою,

С юношей грешником¹⁵⁴ скажем Ему:

«Все перед небом, Отец, согрешили мы,

Все пред Тобой*¹⁵⁵ согрешили, Отец!

Молимся ныне Тебе, Милосердому:

Сжалься над нами, спаси нас, Господь!»

Я согрешил, Господь: распутно жил Твой раб!

Я согрешил, и возвести не смею

Очей моих туда, откуда изгнан я.*

Пред небом согрешил и пред Тобою, Боже,

Твой раб (уж не достоин я

Твоим, Господь мой, сыном называться)!

Я сам себе изрёк суровый приговор,

Без обвинителей – я сам свой обвинитель –

И без свидетелей: мой грех – свидетель мой!

Вся жизнь моя меня, Создатель, обличает,

И нагота моя, и рубище, и стыд.

Отец, любви и милости Источник!

Отца Небесного Единородный Сын

И Дух Святой! спаси меня, помилуй,

Прими раскаянье моё!

Из уст Петра святые льются речи –

Умолк Платон; бледнеет Пифагор¹⁵⁶

Перед апостолом язычников¹⁵⁷ – пред Павлом.

И всех апостолов о Боге, о Христе

Святая проповедь могилою была

Для слова эллинов¹⁵⁸, для эллинов ученья,

А мир она призвала к новой вере –

И служит он Спасителю Христу.

Отныне пламенным мечом

Врата эдема охраняться

Не будут – чудо совершилось:

Животворящий угасил

То пламя крест, и смерти жала

Отныне нет! Настал конец

И царству тьмы, когда, Спаситель,

Под своды ада Ты сошёл

И узникам темницы вечной

Сказал: «войдите снова в рай!»

Три креста водрузил на Голгофе Пилат:

Для разбойников два водрузил он

И один – для Христа. Искупителя крест

Преисподней увидел властитель

И сказал: «Силы ада и слуги мои!

Кто гвоздями пронзил моё сердце?

Кто копьём поразил деревянным меня?

Мои раны горят, моё тело

Нестерпимые муки терзают и жгут,

И покоя мой дух не находит!

Я лишаюсь Адама и рода его:

Древо рая ко мне привело их,

Но для них, моих пленников, рая врата

Древо крестное снова открыло!»

Твоему кресту святому

Поклоняемся, Господь,

И святое славословим

Воскресение* Твоё.

Вы, верные поклонники Христа!

Поклонимся кресту Его святому,

Животворящему кресту!

Коварный враг от Бога удалил

Детей земли, прельстив их древом рая,

Но распростёр Царь славы на кресте

Свои святые руки –

И вновь нам райское блаженство даровал.

Вы, верные поклонники Христа!

Поклонимся кресту Его святому:

Крестом невидимых сразили мы врагов!

Почтим же все мы крест, все племена земные,

И будем петь хвалебный гимн ему:

«Привет тебе, святое древо!

Тобой наш праотец от смерти призван к жизни;

Ты – слава христиан, ты – гордость их царей;

Твоею силою, животворящий крест,

Они Измаила¹⁵⁹ потомков побеждают.

С благоговением целуем мы тебя

И славим на тебе распятого Христа*».

«Спаситель наш», от нас Он слышит,

«Распятый на кресте! и праведных Ты любишь

И грешных милуешь: помилуй нас, Господь!»

Святой отец¹⁶⁰! евангельский завет

Исполнил ты: презрел богатство, славу,

Оставил мир, в пустыню удалился

И всех учил: «Любите Бога, братья, –

И даст Он вечное блаженство вам!

Любовь к Нему пусть будет всё для вас –

И вы покой найдёте со святыми,

Когда со славою придёт на землю Бог».

Святых Твоих услышь, Господь, молитвы

И души наши пощади!

Как тот, что шёл в Иерихон,

Разбойниками был изранен¹⁶¹,

Так тяжкими грехами, Боже,

Душа изранена моя.

И где искать мне исцеленья?

У одного Тебя, Господь:

Ты – душ и тел Небесный Врач!

Излей в мою больную душу,

Спаситель мой, святой елей

Великой милости Твоей!

Ты распят – и меня спасаешь;

Ты умер – и даёшь мне жизнь.

Нет равного Тебе, Создатель,

В любви! Кто видел, кто слыхал,

Чтоб за раба страдал и умер

Позорной смертью господин?

Хвала Твоей любви, Спаситель:

Нет слов, чтоб выразить её!

Пусть любовь Твоя святая

Встретит тех, что отошли

В царство вечности по слову,

Всемогущий, Твоему!

Пусть Твоя, Создатель, милость

Окружит их! Пусть она

Путь рабам Твоим укажет

К тем обителям святым,

Где сияют вечным светом

Твоего лица лучи!

В порфиру и виссон¹⁶² Израиль облачался:

Блистал одеждами священника, царя;

Богатством обладал: имел закон, пророков

И услаждал свой дух

Святыми службами священного закона.

Но он распял Того, Кто дал ему богатство,

Кто, Сам Себя умалив, обнищал:

Тебя, Господь, распял он за вратами¹⁶³!

Из мёртвых Ты воскрес, но он отверг Тебя,

Отверг Того, Кто почивает

На лоне Бога и Отца!

И жаждет капли он небесной благодати,

Как облегченья ждал от нищего богач,

Когда оставил он порфиру и виссон,

И жёг его в аду огонь неугасимый.

И с болью видит он язычников Твоих:

И крохи истины им не были знакомы,

А ныне вечное блаженство им дано

На лоне веры Авраама.

Порфира их – святая кровь Твоя,

Виссон – крещения купель святая,

И в изобилии даёшь Ты им дары.

«Хвала Христу, Спасителю и Богу!»

Ты слышишь от рабов Твоих.

О вы, чья кровь за Господа лилась!

Ни скорбь, ни бедствия, ни голод, ни гоненья,

Ни звери лютые, мучения и раны,

Огонь и меч – ничто вас не могло

С Небесным разлучить Отцом!

Любовь к Нему дала вам силы,

Забыв природу, подвизаться

Кровавым подвигом как бы в чужих телах;

Презренье к смерти вам любовь к Нему внушила!

За ваши подвиги ждала награда вас –

Венцы в небесном царстве.

Молитесь же Творцу о ваших братьях,

Молитесь Господу о нас!

Над гробом Лазаря, Христос, Ты прослезился –

И миру показал, что Ты – Адама Сын;

Из гроба мертвеца Ты вызвал к новой жизни –

И Сына Божия в Тебе увидел мир.

Чтоб мир уверовал пред страстию Твоей,

Что будет общее из мёртвых воскресенье,

Ты Лазаря, Спаситель, воскресил.

И мы, как отроки, приветствуем Тебя,

Приветствуем Того, Кто – смерти Победитель,

И символы Твоей победы

В руках у нас. «Благословен

Во Имя Господа Грядущий!

Осанна в вышних!» слышишь Ты

От нас, как слышал от детей.

Святого Духа благодать

Сегодня всех собрала нас,

И все Твой крест, Господь, мы взяли.

«Осанна в вышних!» – слышишь Ты

Из наших уст: «Благословен

Во Имя Господа Грядущий!»

1

Твоя всесильная рука

Дала избранному народу

В пустыне воду из скалы –

И жажду утолил Израиль.

Скала Святая – Ты, Христос!

Ты – Жизнь, Спаситель: на Тебе

Утверждена святая Церковь.

«Хвала Грядущему! Осанна!»¹⁶⁵

Ты слышишь, Боже, от неё.

Трепещет пред Тобою ад:

По Твоему, Господь, веленью

Свободу он даёт тому,

Кто был четыре дня во гробе!

Ты – Воскресение и Жизнь,

Христос-Спаситель: на Тебе

Утверждена святая Церковь.

«Хвала Грядущему! Осанна!»

Ты слышишь, Боже, от неё.

С благоговением в Сионе

Христу воспойте, люди, песнь

И вознесите вы Ему

Молитву в Иерусалиме:

Вот Он торжественно идёт,

Идёт во славе Тот, на Ком

Утверждена святая Церковь.

«Хвала Грядущему! Осанна!»

Как Бог, Он слышит от неё.

2

Ликуй, столица Иудеи!

Друзья Сиона, торжествуйте!

Он здесь, Господь небесных сил,

И будет царствовать вовеки!

Пусть вся земля благоговеет

Перед лицом Его и пусть

Воскликнет: «Все творенья Божьи

Творцу хвалебный пойте гимн!»

3

Господь наш – Бог, и нам явился.

Пусть будет праздником для нас

Явленье Господа! Ликуя,

С ветвями встретим мы Христа,

И пусть от нас Господь услышит

Хвалебный гимн: «Благословен

Во Имя Господа Грядущий!»

На небесах Ты – на престоле,

Спаситель наш, а на земле

Тебя, Господь, ослёнок носит!

Там славят ангелы Тебя –

Здесь от детей хвалу Ты слышишь:

«Благословен» они поют

«Идущий воскресить Адама!»

Вот полночь – и Жених идёт!

И счастлив тот среди рабов

Его, кто бодрствует! Зато

Лишится милости Его

Ленивый раб. Душа, душа!

Чтоб не постигла смерть тебя,

Чтоб царства не лишилась ты,

Смотри, не будь во власти сна,

Но воспряни, и пусть Христос

Услышит от тебя: «Ты свят!

Ты свят, Господь, Ты свят, наш Бог!

Молитву Матери Своей

Услышь, Господь: помилуй нас!»

«Пример вам дал Учитель ваш»

Апостолам сказал Ты, Боже:

«Пусть гордость будет вам чужда,

Пусть осенит вас дух смиренья!

Моих страданий пейте чашу –

И в царстве Моего Отца,

Где буду дивно Я прославлен,

Со Мной прославитесь и вы!»

Душами чистыми и чистыми устами

Восхвалим, воспоём Родившую Того,

Чьё Имя «С нами Бог»¹⁶⁶, и Дева Пресвятая

Тому, Кто от Неё родился,

Молитву нашу вознесёт,

Чтоб наши души пощадил Он

И нам спасенье даровал.

Чертог Твой вижу, мой Спаситель,

Украшенный – и не могу

Войти в него: одежды не имею.

Податель света, просвети

Души моей одежду – и спаси меня!

Идёт Господь на вольные страданья

И говорит апостолам Своим:

«Вот мы идём в столицу Иудеи,

И предадут Меня врагам Моим:

Так писано о Мне». Последуем и мы

Душою чистой, чистым сердцем

За Господом! Распнёмся с Ним и мы!

Умрём для радостей, для суетного света,

Чтоб и воскреснуть со Христом

И от Него услышать:

«Уж не в земной иду Я Иерусалим,

Уже не ждут Меня страданья:

Иду Я к Моему и вашему Отцу,

Иду Я к Богу Моему

И Богу вашему! С Собою вознесу Я

И вас на небеса, в Моё святое царство,

В небесный Иерусалим!»

Пускай смоковницы проклятье

Страшит и нас! Она была

Бесплодной – и засохла. Будем

Великой милости Христа

Достойны, братья! Принесём

Ему, как Богу, покаянья

Достойные плоды!

Братья, пусть горят любовью

К Жениху сердца у нас!

Для Него, друзья, украсим

Мы светильники свои:

Просветим себя мы светом

Правой веры, добрых дел!

Мудрым девам подражая,

Будем мы войти готовы

С Женихом на брачный пир!

Кто войдёт, венок получит.

Не увянет тот венок:

Жениха он дар нетленный,

Божий праведникам дар!

Настанет час конца! Не забывай о нём,

И пусть смоковницы бесплодной участь

Страшит тебя, душа!¹⁶⁷

Трудись: пускай умножится талант,

Царём тебе Небесным данный!

И бодрствуй и молись,

Несчастная, чтоб не остались мы

Вне Царского чертога!

Я – раб недостойный: могу ли войти

Туда, где сияют святые Твои?

Осмелюсь войти я с Твоими друзьями

Не в брачной одежде в чертог Твой небесный –

Одежда, Спаситель мой, выдаст меня,

И ждут меня узы, изгнание ждёт:

Я встречу там ангелов · мстителей грозных!

Ты праведных любишь и милуешь грешных:

Очисти же грешную душу мою,

Спаси и помилуй, Спаситель, меня!

Ты слышала о том рабе,

Что скрыл талант и впал в немилость?

Ни слова Божия, душа,

Ни Божьих не скрывай чудес,

И пусть Царём Небесным данный

Тебе умножится талант,

Чтоб ты «Войди в Мою ты радость!»

Услышала из Божьих уст.

О Ты, что краше всех сынов земли!

Жених, призвавший нас к Своей святой трапезе

В небесный Свой чертог! прими меня, Господь,

Участником Твоих страданий крестных!

Сними с меня греховный образ мой

И дай одежду мне Твоей, Спаситель, славы,

Укрась меня Твоею красотой

И удостой, мой Боже Милосердый,

Твоей трапезой наслаждаться

И царствовать с Тобой!

Вот Господь талант тебе вверяет,

О душа! Прими со страхом дар!

Дай взаймы Тому, Кто дал: дай нищим¹⁶⁸,

Заслужи Спасителя любовь,

Чтоб, когда со славою придёт Он,

Ты могла с Его друзьями стать,

Чтоб и ты: «Войди в Мою ты радость,

Верный раб!» услышала, душа!

Нет границ любви Твоей, Спаситель!

Грешен я, но удостой меня

«Верный раб!» из уст Твоих услышать

И войти мне в радость дай Твою!

Слепой безумец! жажда злата

Заставила тебя забыть

Слова Учителя: «Душа

Дороже всех сокровищ мира» –

И ты с отчаянья, предатель,

Расстался с жизнью!

Пощади

Ты наши души, Искупитель,

Спаси рабов Твоих, Господь!

Сегодня к фарисею в дом

Пришёл Христос. К Его ногам

Припала грешница. «Господь,

Взгляни, – сказала, – на меня:

Готова поглотить меня

Волна греха и глубина

Отчаянья!

Но вижу я,

Что не гнушаешься Ты мной.

Ты благ и милостив, Господь:

Прости же мне мои грехи,

Помилуй и спаси меня!»

Великой грешницей, Господь,

Она была, но сердца голос

Сказал ей о Тебе, Спаситель,

Сказал, что Ты – Творец и Бог.

Спешить она к Тебе и миро

Тебе приносит со слезами

Пред погребением Твоим.

У ног Твоих она рыдает,

И слышишь Ты из уст её:

«О горе мне! Греху служила,

Рабою страсти я была,

И мрак меня густой окутал:

То – тёмной ночи мрак, то – мрак

Моих грехов! Из вод морских

Небесным облакам рождаться

Повелеваешь Ты, Создатель:

Прими источники слёз моих!

Своим сошествием на землю

Склонил Ты небеса, Господь:

Склонись же ныне, Боже мой,

К моим сердечным воздыханьям!

Дай ноги мне облобызать

Твои святые, волосами

Моими дай мне отереть

Твои стопы! Их шум в раю

Услышала праматерь наша

В вечерний час – и страх её

Заставил скрыться...

Кто сочтёт

Мои грехи, и кто измерит

Всю глубину Твоих судеб?

Спаситель душ, Спаситель мой!

Твоя любовь границ не знает:

Прими раскаянье моё!»

Твой поцелуй – коварный поцелуй:

Твои уста сказать готовы «здравствуй»,

Твоя рука вонзить готова меч!

О дружбе говорит лукавый твой язык,

А сердце ненависти полно:

Христа-Спасителя безбожным фарисеям

Ты предаёшь, коварный раб!

С друзьями пасху разделяя

На Тайной вечере, таинственно, Господь,

Ты указал на то, что жертвою Ты будешь,

Святой жертвою за мир.

И Ты страдал! Мы чтим Твои страданья:

Они спасли от вечной смерти нас!

Когда любви и братства светом

На Тайной вечере сердца

Друзей Христовых просвещались

При умовеньи ног, душа

Раба Иуды омрачалась:

Он был недугом одержим,

Недугом алчности: за злато

Он судьям предал беззаконным

Того, Кто истинный Судья!

О ты, что в деньгах счастье видишь!

Смотри: Иуда из-за них

Расстался с жизнью! Будь же ты

Далёк от алчной, ненасытной

Души: Учителя предать

Не содрогнулся он!

Господь!

Любовь Твоя границ не знает:

Прими хвалу из наших уст!

(Продолжение следует).

Прежде чем перейти к обзору протестантских миссий, скажем нисколько слов о протестантстве.

С тех пор, как существует Церковь, всегда существовали и «протестанты». Можно пойти дальше и видеть «протестантов» в лице Корея, Дафана и Авирона, спрашивавших Моисея и Аарона: «Полно вам! Всё общество, все святы, среди них Господь! Почему же вы ставите себя выше народа Господня?» (Числ.16:1–3).

Когда Господь наш учил в Капернаумской синагоге о Евхаристии, многие из учеников Его сказали: «Жестоко есть слово сие: кто может его послушать»? (Ин.6:60), и «идоша вспять и ктому не хождаху с ним» (ib. 66).

И в чудной картине развития Христовой Церкви со времён Апостолов до наших дней мы всё время видим отдельных лиц, выказывающих протест против безраздельной и всецелой веры в Евангелие и беспрекословного повиновения Апостолам и их преемникам. У всех их на устах слова Корея: «Разве не все святы? Почему ты хочешь властвовать над нами? Глаза людей сих ты хочешь ослепить»! (Числ.16:13–14). И как логическое следствие этого протеста, уничтожается у протестантов иерархия, церковное предание, как основанное на авторитете отдельных лиц и, наконец, почитание святых, авторитет которых отвергнут. Протестантство само по себе есть возмущение против церковного авторитета, и недаром вожди протестантства считали своими предтечами каждого, который так или иначе возмущался против законного церковного авторитета. Иногда самые незначительные причины делались поводом для возмущения, иногда эти причины изыскивались, чтоб оправдать отступничество. В последнем случае настоящей причиной служили личные страсти, которым помехой стоял церковный авторитет.

Протестантство есть покатая плоскость. Оно само в себе носит гангрену разложения. Начав отрицать часть Богооткровенного учения, содержимого св. Церковью, вожди протестантства стараются удержать своих последователей в тех или других границах и с ужасом созерцают, что они катятся в бездну. Но как удержать, когда авторитет нарушен? Тогда они прибегают к авторитету Священного Писания, забывая, что и канон, и текст св. Библии обязаны своим сохранением и авторитетом той же Церкви. Это не помогает, так как без надёжного руководства св. Церкви и свв. отцов, каждый читающий понимает Св. Писание по-своему и объясняет на различные лады.

Таким образом, одна реформа сменяет другую, секта порождает секты, которым в конце концов приводят или к полному индифферентизму и безбожию, или среди лиц, у которых религиозное чувство не атрофировалось, ищет выхода к мистическому богоискательству, мучительному и бесплодному, так как ищут не там, где следует.

Поэтому явление протестантизма неточно называется реформацией. Протестанты никаких реформ в церкви не произвели. Они от неё ушли. Нельзя назвать ремонтом дома, если жилец выйдет и построит себе новый домишко. Можно сказать как раз наоборот: формы, внешний облик, остались, как бы застыли в том виде, в каком были во время реформации Вот отчего народ так легко её принял там, где она вводилась сверху. Храмы остались те же, их и сейчас не отличить от латинских-готических, те же скамьи, тот же орга́н. Тот же облик августинских монахов того времени у лютеранских пасторов, тот же склад и характер бенедиктинских аббатов той эпохи в англиканских храмах и духовенстве.

Народы не меняют своего характера даже при перемене религии. Дух остаётся тот же, и потому в протестантстве остаётся дух западного католичества, подобно тому, как в старообрядчестве слышится дух восточного православия.

Благодаря этому можно и в протестантстве и в старообрядчестве найти немало симпатичных черт, но как в том, так и в другом это не есть что-нибудь новое, а оставшееся у них наследие от истинной Церкви, которое они особенно истово берегут, как одно из немногих сокровищ, которое они боятся потерять и которым они стараются подчеркнуть свой верность в малом, раз уже не сохранили верности во всём. Так мы видим, что протестанты очень благоговейны, чтут воскресный день, живут в страхе Божьем. Пасторов своих они уважают и слушаются. Пасторы им показывают пример доброй семейной жизни; дети воспитываются в почитании родителей и честности. Если у протестанта есть достаток, он часто делится с неимущим. Но разве необходим «протест», чтоб практиковать христианские добродетели? Разве Церковь учит иначе? Нет, христианская жизнь не может назваться характеристикой протестантства, это только момент, точка опоры на покатости, стоя на которой протестанты на ней удерживаются и не катятся далее, что неминуемо будет, как только они её потеряют и заблудятся в богословских разногласиях. Нет, эта христианская жизнь может быть названа характеризующей протестантство только своими отрицательными качествами, своей неполнотой. Соблюдающий воскресный день не вкушает Тела и Крови Господних и потому «живота не имать в себе» (Ин.6:53). Благочестивый сын не молится за своего усопшего родителя. Хороший семьянин и гражданин не чувствует себя сыном преемственной Апостольской семьи, ни гражданином небесным, так как не собеседует с друзьями Божьими, прославленными святыми.

Теперь надо принять во внимание, что протестантство вкралось незаметно в народ в тех странах, где оно вводилось князьями и владыками. Привыкшие к авторитету своих пастырей, люди одинаково слушали, кто бы ни говорил с кафедры их приходской церкви. Критиковать своего пастыря не в духе западного простолюдина. Поколение за поколением простой народ очутился в протестантизме, сам того не сознавая, думая bona fide, что он принадлежит к истинной Христовой Церкви. Большей частью и сами пасторы искренне убеждены, что их религия истинная, и раз они стараются жить по-христиански и практиковать христианские добродетели, надо молиться о них, чтобы Господь их вразумил и вернул в ограду Своего стада.

Итак, раз среди протестантского духовенства являются люди искрение, богобоязненные и самоотверженные, то ничего нет удивительного, что таковые отправляются в миссии проповедовать Христа язычникам, и что эти миссии пользуются успехом и Божьим благословением постольку, поскольку они производятся во имя Божие и в Его славу. Поэтому на эти миссии надо смотреть скорей с положительной, а не с отрицательной точки зрения, тем более, что всякий христианский миссионер, к какому бы исповеданию он ни принадлежал, благовествует язычникам слово Божие, которое можно вместе с св. ап. Павлом сократить в следующих словах:

«Веруй в Господа Иисуса Христа и спасёшься ты и весь дом твой».

Работая совместно на Божьей ниве проповедания Евангелия, добросовестные миссионеры умеют ценить заслуги своих соработников, к какому бы исповеданию они не принадлежали. Среди многих, к сожалению, существует предрассудок, что хвалить чужеземное, а тем паче иноверное, чуть не преступление и значит унижать своё собственное. Эта мысль противна христианскому духу. Христианин должен отдавать справедливость даже врагу и тем более оставаться всегда правдивым и не прибегать ко лжи для умаления чужих заслуг. Не лучше ли знать это хорошее, чтобы, если его у нас нет, перенять с пользой для себя, а если уже есть, то усилить это доброе, чтобы оно стало ещё лучше? Пример этому дают нам миссионеры, соревнуя между собой и отзываясь друг о друге с полной добросовестностью. Вот что пишет в своём докладе католический епископ Александр Леруа, апостольский викарий в Занзибаре, в своём отчёте о протестантских миссиях.

«Мы не должны относиться с пренебрежением к деятельности протестантских миссионеров. Правда, они получают приличный оклад, дающий им возможность вести беззаботную жизнь, воспитывать семейство и даже скопить себе кое-что на старость; это одно из отличий их от католических, и многие находят, что разница эта довольно чувствительная. Но тем не менее верно, что протестантский миссионер предан своему делу, самоотверженность его вне сомнений, успех его проповеди часто действителен, и деньги, который он зарабатывает, вполне им заслужены». В то же время протестантские миссионеры пишут о католических: «те из нас, кто наблюдал внутреннюю работу христианских миссий в концах земли, если мы честны, должны дать эмиссарам Рима пальму первенства в самоотвержении, в бесстрашии, в дисциплине и в готовности умереть. Много великого сделали наши английские миссионеры, но мы должны сознаться, и в этом со мной согласны все путешественники и особенно наши моряки и военные люди, возвратившиеся из наших колоний, что, как миссионеры, аскетические и неженатые отцы иезуиты превзошли оплаченных, женатых и политиканствующих протестантских пасторов, которые в далёкой земле отдали для Христа кое-что, но не всё, как первые». (Арнольд Уайт).

Точно также с величайшей похвалой и уважением отзывался католический архиепископ Токио о русской японской миссии и о её начальнике, преосвященном, теперь покойном, архиепископе Николае, и в свой очередь наши русские миссионеры с восторгом отзываются о католических и протестантских.

Миссии протестантские недавнего происхождения. До начала XIX века, несмотря на сильное развитие к тому времени протестантства в Европе и в Америке, их не существовало. Причин тому было много: не было ни железных дорог, ни паровых судов и пускаться в неведомую даль не представляло ничего заманчивого. Правда, являлись отдельный личности, подымавшие голос о необходимости миссионерства, вроде барона Вельца, в Хемнице, но на них сейчас же ополчались единоверцы, считая их затеи «католическими» и уверяя, что «обращение неверных встретит препятствия, и трудно найти способных людей к этому делу» (Урсин Ратисбонский). Но главной причиной было, по историку Варнену, то, что протестантство ещё не умело укрепиться и пустить корни в самой Европе, и что до этого нельзя было думать о распространении своего влияния на чужбине. Притом, в то время, все новооткрытые земли были разделены между Испанией и Португалией, и эти обе католические страны, короли которых считали за честь носить титулы «диакона» и «иподиакона» папского престола, ревниво оберегали свои привилегии и не допускали ни одного протестантского проповедника высадиться на свои земли.

Первыми протестантскими миссионерами были голландцы. Когда последние начали эксплуатировать отнятые у Испании и Португалии колонии, то для духовных нужд тамошних колонистов из новообращённых они стали посылать пасторов, которые нанимались по контракту на известный срок, после чего, выслужив пенсию, возвращались на родину. Ревности к делу у наёмников не было. Они толпились в городах и приморских портах, но внутрь страны не заглядывали вовсе. Так как в свою очередь голландцы не допускали в свои колонии католических миссионеров и даже в случае кораблекрушения предавали смерти каждого ступившего на их почву католического священника, то обращённые когда-то туземцы, оставались без всякой духовной помощи, возвращались в язычество, если только власти обращали на них внимание и не сгоняли их массами для получения крещения у какого-нибудь приезжего миссионера.

Первым протестантским миссионерским обществом, начавшим правильную посылку миссионеров для благовествования в дикие страны, было «Лондонское общество распространения Евангелия», основанное в 1701 году. Но так как правительство его не поддерживало, и охотников к миссионерской деятельности было мало, то в первое время успехом оно не пользовалось. Но мало-помалу пример этого общества нашёл подражателей на континенте; вслед за голландцами и англичанами мы видим немцев, преимущественно принадлежащих к сектам Моравских братьев, Гернгутеров и анабатистов, переселяющихся в Северную Америку для пропагандирования своего учения. Но настоящие миссии, устроенные по образцу католических, начались только в начале прошлого столетия, благодаря английским методистам, главой которых был Уэслей.

Уэслей и Уайтфильд, возмущённые косностью протестантства, стали проповедовать в Англии смирение духа и самоотверженность, более строгую жизнь в духе, чтения мистических книг и благочестивые размышления. Этот новый взгляд на христианскую жизнь дал толчок протестантской косности. Раз явились люди, готовые с самопожертвованием идти проповедовать Христа в далёкие страны, отчего не воспользоваться ими для блага церкви, во-первых, для расширения своего влияния, во-вторых? Правительства стран протестантских сознали свою выгоду. Миссионеры сделались пионерами распространения влияния не только религиозного, но и политического и субсидируемые казной стали одновременно работать и для церкви, и для государства.

Каждый отъезжающий на место назначения миссионер получает инструкцию.

Эта инструкция гласит:

I. «Миссионер не должен терять из виду своей святой и высокой цели: работать для славы Божией и для спасения душ, просвещая их благовествованием Господа и Спаса нашего.

II. Миссионер должен часто размышлять о необходимых для этого условиях и качествах, которыми он должен обладать для достижения этой цели: он должен обладать знанием христианской религии, сопровождаемым глубокой верой; ревностью апостольской ограждаемой благоразумием (prudentia), смирением, кротостью и терпением; милосердием (charitatem) для спасения дуга и умеренностью, этой силой и доблестью, которая делает человека добрым Христовым воином.

III. Для того, чтоб получить и сохранить эти добродетели миссионер должен непременно упражняться в молитве и благочестивых размышлениях. Он должен уделить себе несколько часов уединения для того, чтоб предстать, удалившись от дел мирских, пред лицом Божьим с горячей молитвой, прося Господа, чтоб Он Сам его наставил и направил и помог ему в его работе».

Размышлять об этих правилах миссионер должен на пароходе, отправляясь в миссию. Эти правила заменяют ему долгую тренировку, которую годами получают воспитанники католических миссионерских школ. Специальных миссионерских школ англиканская церковь не имеет, как не имеет духовных семинарий. Молодые люди, получив светское образование в одном из колледжей, если имеют призвание, проходят в одном из университетов богословский факультет, после чего считаются совершенно подготовленными для духовной деятельности. Если они желают быть миссионерами, они обращаются не к духовной власти, а к светской, и от губернатора колонии зависит зачислить их в штат или нет. Если они намерены посвятить себя миссионерству в землях, не принадлежащих английскому владычеству, или где ещё оно не утвердилось окончательно, то они записываются членами одного из миссионерских обществ.

В начале прошлого столетия в Англии образовалось несколько обществ, задавших себе целью пропаганду христианства среди язычества. Одной из побудительных причин их возникновения послужили рассказы путешественников о диких народах, не имеющих понятия о Боге и о тех жестокостях, которым они подвергаются со стороны просвещённых европейцев, заинтересованных в коммерческих предприятиях и участвующих в постыдной торговле неграми. Общественное мнение было возмущено. Англиканская церковь умело воспользовалась этим настроением, чтобы лиц индифферентных к религии заинтересовать в поддержке религиозных миссий, направленных к просвещению народов и к борьбе с злоупотреблениями и насилиями европейских колонизаторов.

В ту эпоху двенадцать баптистских проповедников основали «Баптистское общество распространения Евангелия среди язычников». Один из основателей Вильям Каррей отправился лично обращать неверных в Полинезию. Но ему не удалось туда доехать. Корабль, на который он сел, принадлежал коммерческой индийской компании, с неудовольствием относившейся к новым идеям. Каррея высадили в датской колонии Сирампур, в Индии, близ Калькутты. Видя в этом проявление воли Божией, Каррей покорился своей участи и десять лет провёл в этой местности, изучая язык бенгалов и переводя на него Священное Писание. Агенты компании продолжали его преследовать, и он, следуя из одного города в другой, изучил все местные наречия и перевёл Евангелие на 34 языка. Таким образом, он подготовил почву для миссии баптистов, которая впоследствии была ими устроена в Бенгалии и на Цейлоне.

В то же время появляется «Лондонское миссионерское общество», совершенно светская организация, задавшаяся целью объединить все протестантские общины различных наименований. Это объединение не могло быть прочным. Из неё понемногу выделились различные группы, по исповеданиям, и раньше всех церковная группа господствующего исповедания, назвавшаяся «Церковным миссионерским обществом». В Лондонском обществе остались, в конце концов, протестанты «независимые», (Un denominated, не подходящей ни под одно наименование) но, несмотря на понесённые потери в числе своих членов, это общество продолжает и доныне пользоваться большими средствами, большим влиянием и большим успехом.

Церковное миссионерское общество сделалось органом массы англиканской церкви, с её крайним протестантским направлением. Члены «высокой церкви», тяготеющей к католичеству и обрядности, образовали свою группу под названием «общество распространения Евангелия в чужих краях».

Чтобы понять это разделение обществ, принадлежащих к одному и тому же официальному исповеданию и направленных к одной и той же простой цели распространения Слова Божьего среди язычников, надо познакомиться с различными богословскими направлениями самой англиканской церкви.

Англиканская церковь, официально именующая себя Established Church of England – «Государственная (от слова Estate, государство) церковь Англии» – есть государственное учреждение, глава которой царствующий монарх или монархиня. Она находится в общении с Епископальной церковью Северо-Американских Соединённых Штатов, ставшей самостоятельной со времени отделения штатов от Англии. Вероучение её состоит из отдельных пунктов (Articles of faith), состоящих сплошь из одних отрицаний католических догматов. Король, епископы и новопоставляемые пресвитеры присягают в верности этим «членам веры». Эти догматы дают полный простор самым крайним мнениям и самым разнообразным толкованиям. Притом, многие англиканские епископы считают эти «члены веры» и присягу на исповедание их простой формальностью и не придают им значения символа веры и непогрешимости. Таким образом, англиканское вероучение заключено между двумя границами: сверху католичество – снизу кальвинизм, лёгший в основание реформы при королеве Елизавете. Придерживающиеся верхов называют себя «высокой церковью», а низов – «низкой церковью», а широкого простора между обеими – «широкой церковью».

Члены высокой церкви ищут сближения со старокатоликами и с восточными православными церквами.

Английские миссии развивались двумя путями. Или миссионеры следовали за правительством в новооткрытые колонии, или правительство следовало за миссионерами, открывая колонии там, где подготовили почву миссионеры. Благодаря этому на миссионерство англичане начинают смотреть, как на национальное дело, и как казна, так и общество не жалеют на него средств. В 1797 году является первый миссионер на Сандвичевых островах, в следующем году – на мысе Доброй Надежды, который делается английской колонией. В 1804 году Лондонское общество учреждает миссию в Индии, в том же году церковное общество посылает миссионеров, в числе которых был англиканский епископ, в африканскую колонию Сьерри Леоне. В 1807 году китайцы первые видят протестантского проповедника. К 1820 году миссии учреждены по всей Индии, в Цейлоне, в Новой Зеландии и Мадагаскаре Успех обществ разрастается вместе с их деятельностью. К концу столетия Лондонское общество обладает бюджетом в полтора миллиона рублей, а церковное – до 4 миллионов. Общее количество миссионеров достигает только в этих двух тысячи человек, из которых 12 «епископов», пятьсот «пресвитеров» туземцев, до трёхсот «миссионерок», большей частью жён, сопровождающих миссионеров, и сестёр милосердия. Кроме этих двух главных обществ, существует до сорока различных второстепенных, выделившихся из первых и поставивших себе какую-нибудь определённую задачу: например, евангелизацию негров в Америке, кафров и готентотов и борьбу с невольничеством и пиратами. Над всеми обществами по своему значению царит известное всему миру библейское общество, распространяющее в год до 8 миллионов экземпляров св. писания. Затем идут комитеты, заботящиеся о средствах этих обществ. Некоторые из них специально дамские, другие составлены исключительно из духовных лиц, из аристократии, из рабочих, из студентов коллегий, из детей среднего возраста. Каждый англичанин по силе вносит свою лепту в национальное дело.

Англиканские миссии по широкому распространению своей деятельности занимают первое место после католических. Это объясняется двумя причинами: (первая) – раскинутостью по всему свету британских владений и (вторая) громадной поддержкой, которую оказывает государство и общество национальной церкви. Где только развивается английский флаг, есть и английская миссия. В диких странах, где ещё никакого европейского флага не водружено, – работают английские миссионеры, предвестники и пионеры будущего английского захвата. Прибавив к этому миссии Епископальной Американской церкви, практикующие не только среди своих колоний, но также в дебрях Азии и Африки, то почти весь земной шар окажется покрытым англиканскими миссиями.

Там, где Британское владычество вполне утвердилось и составляет неотъемлемую часть Империи, территория разделена на епархии, а епархии – на приходы, совершенно так же, как и в самой Англии. Епископов на эти кафедры назначает король по представлению губернатора из числа кандидатов из среды самого духовенства. В странах как Канада, Австралия и Индия есть и архиепископы, но они уступают шаг английским приматам: Кентерберийскому и йоркскому и не имеют титула лорда. В англиканской церкви епископ считается единственным настоятелем всех церквей своей епархии, а епархия – как бы одним приходом. Приходы в тесном смысле считаются как бы филиальными по отношению к кафедральному храму, и священники их именуются «викариями», т. е. епископскими наместниками. Их помощники называются «кураторами», как раз наоборот, чем в католической церкви, где куратором обычно называется настоятель прихода, или где приход смешанный, – то духовный отец группы прихожан одного языка и племени. Помощники же настоятеля в католическом приходе именуются викариями. Таким образом, оказывается, что англиканский священник, стоящий во главе общины, есть только заместитель епископа, действующий по его доверию, а не полномочный пастырь и отец духовный своего словесного стада, как в католической. Чтобы наглядно пояснить эту тонкость католического права, скажем, что английский викарий не может самостоятельно обвенчать своего прихожанина, не будучи на то уполномочен епископом.

Таким образом, в миссиях англиканских центральным лицом и начальником её является епископ. Это даёт гарантию тому, что миссионер не будет в своих проповедях уклоняться от доктрины своей церкви и даже не пойдёт вразрез с направлением той церковной партии, которой держится его епископ.

То же самое делается и в таких миссиях, где англиканская иерархия ещё не учреждена. Руководство ими поручается непременно епископу, с таким расчётом, чтобы на одного епископа не приходилось более ста пресвитеров. Там, где миссия слишком мала и состоит из одного, двух или нескольких миссионеров, углубляющихся на свой страх в недра какой-нибудь дикой страны, всё же они подчиняются тому епископу, в сфере влияния которого работают.

Англиканская миссия состоит из храма, над которым возвышается крест, делающий его похожим на католическую церковь (в самой Англии только храмы «высокоцерковников» имеют над собой кресты). Над остальными на флюгере петух, излюбленный символ протестантизма, означающий «бодрствование», и рядом с храмом дом для общежития.

Женатые миссионеры имеют свои особые домики, в которых живут по-семейному, как колонисты, отправляясь на службу утром и возвращаясь к обеду.

Служба состоит в том, что по утрам в церкви бывает утренняя молитва, особенно торжественно отправляемая в воскресные дни. Затем в будни бывают занятия в школах или на открытом воздухе с детьми туземцев, которых учат английскому языку, английской истории и английской географии, замечательной тем, что по ней оказывается, что весь свет принадлежит Англии. Учат мастерствам и рукоделию. Вся система преподавания направлена к тому, чтоб создать просвещённых и преданных Англии граждан. Когда дети научатся читать и понимать по-английски, их учат Закону Божию, молитвам и чтению библии на английском языке. Взрослых же знакомят с христианством на туземном наречии, на котором они сами говорят. Если у них нет письменности, миссионеры приспособляют для выражения звуков их языка европейский алфавит и обучают их чтению и письму. Затем переводят на этот язык молитву Господню и св. писание. Эти переводы они не тотчас вручают новообращённым. Они отсылают свои труды в Европу, где их проверяют лингвисты-знатоки, после чего они возвращаются миссионерам для новой проверки, и только тогда их печатает библейское общество, и они поступают в общее пользование.

Во дворе миссии с утра толпится народ. Не миссионерам приходится отыскивать слушателей, а эти последние, передавая из уст в уста о «белых людях», которые «всё знают», «исцеляют» и «помогают в нужде», привлекают адептов иногда за несколько сот вёрст к миссионерскому жилищу.

Среди миссионеров обязательно есть врачи и хирурги. Они подают помощь больным и посещают их по первому требованию. Есть фельдшерицы и сестры милосердия, которые ухаживают за больными, делают перевязки и нянчат больных детей.

Особенной любовью и уважением, граничащим с обожанием, пользуются члены семьи пасторов, к которым приходят местные женщины за советом и помощью. Нередко жёны пасторов обучают женщин шитью и рукоделию, уходу за детьми и разным домашним искусствам. Нередко они собирают маленьких ребят, ходят за ними и обучают их грамоте.

Образцовая семейная жизнь пастора много способствует поднятию нравственности и утверждению христианских семейных начал среди туземного населения. Даже дети пасторов оказывают благотворное влияние на своих сверстников, являясь для них примером почитания родителей и послушания. В некоторых странах, как в Индии или пустынях Австралийского материка, часто свирепствует голод. В этих случаях миссия служит центром раздачи хлеба и кормовых припасов. Помощь подаётся безразлично каждому христианину или язычнику, врагу и другу. Это сильно упрочивает положение и влияние миссии. Самоотверженный уход за больными заразными болезнями заставляет туземцев смотреть на миссионеров, как на людей высшего мира и окружать их ореолом святости, которой многие из них заслуживают.

Катехизация туземцев происходит как в самой миссии, так и в деревнях, куда они заходят всегда по двое. Пока один миссионер говорит – другой за него молится, чтобы Бог его укрепил и наставил. Если первый остановится, другой тотчас же его поддержит и продолжает начатое. Потом, когда другой говорит – первый молится, и так поочерёдно. Когда слушающие изъявят готовность креститься, их направляют в помещение миссии, где им и разъясняют основные христианские истины. И только, когда они вполне их усвоят, иногда через год или два, но никогда (кроме смертных случаев) не раньше как через несколько месяцев, они допускаются к крещению, которое совершается при самой торжественной обстановке.

Детей крестят только у родителей христиан или в случае опасной болезни.

В тех странах, где миссии англиканские существуют рядом с католическими, первые стараются подражать последним и перенимать у них всё хорошее, что они у них видят и всё то, чем те пользуются успехом в своей проповеди. В Дели (Индия), в Калькутте (там-же), в Меланезии (Австралия) и в Конго (Центральной Африки) вы не отличите миссии англиканской от католической. В 6 час. утра благовест к «мессе». Пасторы в католических облачениях, на престолах свечи и распятие (как и вообще у «высокоцерковников», но не допускается англиканским ритуалом «широкой церкви»), даже более: латинский язык богослужения, напоминающего римскую литургию.

Катехизация, благотворительные заведения устроены на католический лад. Устроены даже «семинарии» для будущего местного клира, нечто вроде миссионерских училищ. Сёстры милосердия носят костюм католических монахинь, а миссионеры не допускают в свою среду женатых и живут в общежитии, исполняя правила и служа перед заходом солнца вечерню с возжжением свеч и курением фимиама. Они убеждены, что они – кафолики. Не римские католики, а кафолиши Англии. Они поясняют это в своём катехизисе. (Англ. кат. на первой странице).

«Существуют три кафолические церкви:

Римская кафолическая, Греко-кафолическая и Англо-кафолическая.

Первые две заблудились, а третья истинная...

Мудрость Церкви Англии (It was the Wisdom) состояла в том, что она отвергла заблуждения первых»...

Итак, в сущности эти миссии, при внешности чисто католической, всё же остаются протестантскими, и обедни, которые они совершают, не суть настоящие обедни, так как таинства в них не совершается, а священнослужители не получали преемственной благодати: это отличительный признак всего протестантства, не признающего евхаристию – жертвой, а священство – таинством.

Но недостаток того и другого ими ощущается, что видно из стремления обставить эти два обряда возможно торжественнее, чтобы дать им характер тайнодействия.

Известно, что некоторые англиканские и методистские епископы, не доверяя своему англиканскому рукоположению, вновь принимали его секретно от старокатолических епископов в Утрехте!

Миссионерский день заканчивается общей молитвой, после которой миссионеры удаляются на отдых, вполне ими заслуженный. Надо отдать справедливость миссионерам, что ведут они жизнь полную трудов и при этом вполне умеренную, проповедуя воздержание примером и не иначе приступая к трапезе, как прочтя молитву Господню. Они подвергаются всевозможным опасностям: от перемены климата, от местных эпидемий, от диких зверей и змей во время их странствий, от нападения недобрых людей и фанатиков. Ничто их не останавливает, и прав католически автор «о протестантских миссиях» о. Пизани, когда говорит, что «проповедь их вполне христианская и труд их, если можно так смело выразиться, пастырский». «И если, – продолжает он, – миссионер по истечении срока своего служения возвращается на родину, с пенсией и скопив себе кое-что на старость, доживает свои дни без заботе, окружённый внучатами, и получает дань всеобщего уважения, то всё это по заслугам. И если он работал искренне, как почти всегда и бывает, и нёс эти труды во славу имени Христова и для пользы Церкви и Отечества, он действительно заслуживает полного уважения, и едва ли можно сомневаться, что и на том свете, справедливый и нелицеприятный Судья воздаст ему как верному и доброму рабу по его делам».

Татарская газета «Юлдуз» (издающаяся в Казани) приводит в высшей степени интересные соображения об отношении России к мусульманству.

«В последнее время, – по словам этой газеты, – русские и западноевропейские газеты начали писать статьи о русских мусульманах, причём западноевропейская пресса пишет о притеснениях Россией подвластных ей мусульман; русская же пресса, конечно, это опровергает. Мусульманская печать не может оставаться праздным зрителем в столь противоречивых мнениях, и поэтому мы нашли нужным сказать несколько слов для разъяснения этого серьёзного вопроса. Нет совершенно оснований обвинять русское правительство в жестоких притеснениях мусульман. 300 лет тому назад, правда, наблюдались некоторого рода давления на религиозной почве, но они не продолжались долго. Половина отпавших в то время от ислама в настоящее время снова утвердилась в мусульманстве, уже это одно доказывает о религиозной терпимости русских в отношении мусульман.

В течение 3-х веков правительство не вмешивалось в дела мусульманских „медресе“ и мы могли беспрепятственно преподавать в них всё, что угодно; что мы не могли поставить дело образования на должную высоту, то в этом исключительно наша вина.

Сказанное относится к прошлому; что же касается настоящего и будущего, то об этом ничего определённого сказать нельзя. В настоящее время почему-то многие из „мектебов“ и „медресе“ закрываются, и правые партии заняты разными планами об их преобразовании и о реорганизации мусульманского духовного управления. Если это обстоятельство является следствием опасения различных политических движений, то эти выступления правительства имеют своё оправдание. Пройдут опасения – пройдут и эти репрессии. Если же подобные меры являются посягательством на самые „мектебы“, то это не заслуживает похвалы».

«Юлдуз» очень хорошо делает, останавливаясь на этих если, помимо охраны религиозной свободы мусульман, у Русского Государства существуют тысячи других задач, в том числе политические и национальные. Например в Туркестанском крае закон воспрещает пришлым мусульманам приобретать недвижимое имущество; по мнению «Юлдузи» это «не достойно похвалы»; но что бы вышло, если бы Русское Государство удостоившись мусульманской похвалы, заселило окраины чуждыми нации элементами, легко могущими примкнуть к врагам во время войны?

Затем «Юлдуз» пишет:

«До последнего времени мусульманам повсеместно разрешалось торговать по воскресениям; по пятницам же они закрывали свои лавки и праздновали; это последнее обстоятельство также служило доказательством свободы мусульман».

Но тут свобода сталкивается с экономическими интересами различных групп. Взамен пятницы, мусульманам разрешали торговать в воскресение. А так как празднование пятницы правительство не могло сделать обязательным для всех мусульман, то многие из них стали торговать и в пятницу, и в воскресение, что существенным образом нарушало закон о праздничном отдыхе служащих и интересы русских торговцев, обязательно празднующих воскресение.

В результате к правительству начали поступать самые разноречивые петиции, из которых выяснилось, что день праздничного отдыха должен быть один для всех.

Но какой? Пятница или воскресение?

Пусть бы правительство остановилось на пятнице, но тогда запротествовали бы евреи: почему не суббота? А кроме того русская власть при всём желании не может игнорировать русские национальные интересы; в противном случае она повиснут в воздухе.

«Юлдуз» лишь отчасти приближается к пониманию этой необходимости и поскольку он понимает её, постольку делает правильные выводы.

Но вообще, констатирует «Юлдуз», «русские мусульмане, за некоторыми исключениями, довольны своим положением». «Нет достаточно сильных выражений, чтобы описать те дружественные отношения, которые существуют между мусульманами и отзывчивыми по натуре русскими. В городах и сёлах русское с мусульманами живут в трогательной дружбе и никакой национальной вражды между ними не наблюдается».

А.И. Емельянов в «Православном Собеседнике» (ноябрь 1913 г.) даёт подробный отчёт о мухаммеданской неповременной печати на татарском языке в приволжском и оренбургском крае за 1912-й год.

Неповременных изданий на татарском языки в приволжском и оренбургском крае в 1912 году было 395 названий, что составляет в общей сложности печатный материал в 2.006.057 экземпляров.

В некоторых из этих изданий вместе с татарским текстом имеются более или менее цельные выдержки из сочинений на арабском и персидском языках, приводимые для перевода и толкования, в некоторых параллельно с татарским текстом помещается и русский; – такого рода издания могут быть выделены в особые рубрики книг на татарско-арабском, татарско-персидском и татарско-русском языках. Первых вышло в течение года 59 названий, вторых – 1 и третьих – 2.

Литературный татарский язык, на котором написаны указанные издания, как по своему лексическому составу, так и по грамматическому строю, является языком ещё неустановившимся. При том рабском преклонении пред языками арабским, турецким и персидским, какое замечается у татар-мухаммедан вообще, – употребление арабских, турецких и персидских слов и оборотов наравне и даже в ущерб татарским признается явлением вполне законным. Каждый татарский автор считает себя вправе искажать свою родную речь на иностранный лад по мере своего желания и умения. Следствием такого нецеремонного обращения с законами своего родного языка является крайняя пестрота и разнообразие в слоге татарских авторов, лишающие читателей возможности судить о качествах этого слога с точки зрения одного какого-нибудь общего критерия. Кроме того, ввиду отсутствия определённых законов для литературного слога, каждый автор со спокойной совестью вводит в свою речь разного рода провинциализмы, не для всех читателей понятные; поэтому самой насущной потребностью для всестороннего изучения татарского литературного языка является в настоящее время составление словарей. Серьёзных трудов по данной научной отрасли в татарской литературе почти нет, за неимением, очевидно, потребных для этого научных сил. Как некоторый почин в данном случае можно приветствовать появление в печати «Краткого татарско-русского словаря» Н.Ф. Катанова. Казань 1912 г. Литография Императорского Университета. 4°. 100 экз.

Замечавшееся в последнее годы появление у татарских авторов симпатий к своему родному языку вместе со стремлением очистить от наводнивших его барбаризмов в отчётном году нашло себе выражение главным образом в издании целого ряда сборников народных песен, пословиц и поговорок.

По характеру своему мухаммеданская литература на татарском языке разделяется на две категории. К первой относятся произведения, написанные в старом традиционном духе с односторонним освещением фактов, исключительно с религиозной точки зрения и с неизменной «бисмиллою» в начале. Прикрываясь авторитетом Мухаммеда и ссылаясь на целый ряд преданий от него, литература этого направления даёт самые категорические решения всевозможных вопросов, исстари волнующих пытливый ум человека. Отсюда мухаммеданин заимствует свои космогонические представления о небе и земле, состоящих из 7 ярусов, о большой рыбе, поддерживающей землю, об огромных ангелах, на шеях которых утверждаются этажи неба, и т. д. Здесь он удовлетворяет и свою потребность в истории, читая о подвигах, Сеида, Баттала или какого-нибудь Кагырмана Катыла, перебивавших единолично целые войска врагов, победоносно сражавшихся с дивами и проявлявших всевозможные чудеса храбрости. Здесь он может найти и самый подробный кодекс нравственных правил, указывающих, например, какой ногой должен мухаммеданин перешагивать через порог отхожего места и куда его лицо должно быть обращено во время отправления естественных потребностей и т. д. Здесь же, наконец, мухаммеданину предлагаются и действительные средства для избавления от всевозможных несчастий и бед в его личной жизни и в жизни его семьи. Чтобы получить, например, исцеление от какой угодно болезни, достаточно написать шафранными чернилами на бумажке текст арабской молитвы и, положив её на время в воду, выпить затем этот настой, и болезнь как рукой снимет. Тот же самый рецепт одинаково силен и для того, кто желает иметь удачу в своих делах, кто хочет предохранить свой дом от пожара и т. п. Для читающего мухаммеданина даже будущее в известной степени может быть открыто, ему нужно только взять в руки Тагбир-намя (Сонник) и он найдёт здесь разные приёмы толкования снов, ведущее своё начало от патриарха Иосифа через Мухаммеда и его сподвижников. Одним словом, помимо литературы данной категории мухаммеданину нет нужды обращаться куда-либо за разрешением волнующих его вопросов или указанием и советом для выхода из того или иного трудного положения, так как здесь он найдёт всё, что ему нужно.

Вредное влияние такого рода литературы на внутренний мир её читателей, по сознанию некоторой части и самих мусульман едва ли подлежат сомнению. Она убивает любознательность мухаммеданина, на все вопросы давая ответ по раз навсегда выработанной формуле; извращает здравый вкус его, приучая услаждать себя самыми причудливыми вымыслами фантазии вместо действительных фактов исторической жизни; парализует всякое стремление его к развитию и прогрессу, внушая ему, что он может считать себя совершенным, если выполнит внешние предписания шариата. В результате получается хорошо известный тип благочестивого мухаммедана «суфия», поразительно ко всему равнодушного, инертного, в полусонном состоянии бормочущего какую-нибудь суру Корана или перечисляющего прекрасные имена Божьи.

В отношении количества наименований (86) литература традиционного направления не отличается особенным богатством. Если не иметь в виду учебников и учебных пособий, которые, хотя и продолжают сохранять в общем прежний характер и направление, но печатаются уже с некоторыми изменениями и усовершенствованиями, главным образом в отношении языка; большая часть произведений литературы данной категории состоит из сочинений давно уже существующих и ежегодно перепечатываемых почти без всяких изменений. Новых или сколько-нибудь оригинальных произведений в традиционном духе за год можно указать не больше 6–7 названий, причём авторы этих произведений, по-видимому, сами не уверены в успешном распространении своих трудов, так как издают их в сравнительно ограниченном количестве и иногда, начав печатать свой труд, прекращают издание его на средине. Такая скудость новых оригинальных произведений свидетельствует, по-видимому, о том, что литература традиционного направления уже исчерпала своё содержание и в настоящее время не имеет задатков к дальнейшему развитию.

Небогатая сравнительно количеством названий литература данной категории обращает, однако, на себя внимание количеством экземпляров каждого печатаемого издания. Не говоря уже о мелких брошюрах с разного рода молитвами и объяснениями их свойств, печатаемых по нескольку раз в год десятками тысяч экземпляров (от 10.000 до 60.000), даже такое крупное произведение, как «Рисаля-и газизя» Таджу’ д-дина Ялчыгулова, в отчётном году вышло 2 раза: один раз в количестве 5.000 экз., в другой – в количестве 8.000. Очевидно спрос на такого рода произведения по-прежнему велик, и круг читателей их также обширен.

Ко второй категории относится литература нового направления. Со стороны содержания она характеризуется свободным отношением авторов к священным традициям старины и стремлением их сообразовать свои суждения с общечеловеческими взглядами и воззрениями. Авторитет ислама своё первенствующее место уступает здесь науке и общеевропейской цивилизации, поэтому и обычное вступление с «бисмиллой и хутбой» здесь отсутствует. Мало того, над этим обычаем старины авторы нового направления позволяют себе довольно смелое, вышучивание, иногда близко граничащее с кощунством. Вот, например, образчик вступительной хутбы, помещённой в начале сборника стихотворений «Яшын ташлары»: «Слава Тому, Кто, создав человека из камня и праха, украсил его головой, носом и ушами. Проклятие шайтану, украсившему Булак „Пиани-ль-хапом“» (Газета «Баяну-ль-хакк», редакция которой помещается на берегу Булака), просветившему сенной базар различными нечистотами и грязью, наполнившему г. Орск разными софизмами Ахмеда Исхака, обрадовавшему фирму Каримова и Хусаинова словом благовестия «Крах!» и т. д. Не удовлетворяясь теми сведениями, какие могла дать традиционная литература, писатели нового направления в своих трудах захватывают очень широкую область человеческого знания. Они пишут и по истории, и этнографии, и математическим наукам, естествоведению, химии, сельскому хозяйству, педагогике, изящной словесности и т. д. Само собой понятно, что ввиду недавности появления литературы данной категории, она пока играет только пассивную роль простого посредника в передаче своим читателям тех сведений, какие добыты трудами других культурных народов. Поэтому самостоятельных, оригинальных сочинений в полном смысле этого слова вообще мало, большинство является или переводами или, по крайней мере, заимствованиями, главным образом из трудов, имеющихся на русском языке. Впрочем, одно уже стремление татарских авторов к положительным знаниям само по себе симпатично: оно вносит живую струю в татарскую письменность и служит верным залогом к умственному и нравственному перерождению народа.

Как во всякой живой развивающейся литературе, так и в татарской литературе нового направления, замечается то общее явление, что произведения её своим содержанием и характером отвечают интеллектуальным запросам её читателей и служит более или менее верным отображением умственных качеств своих авторов. Поэтому, чтобы быть справедливым судьёй этой литературы, нужно принять во внимание образовательный уровень её авторов и читателей. Этот уровень довольно невысок.

Те единицы татарского населения, которым удаётся получить образование в высших учебных заведениях, по своим умственным интересам обыкновенно далеко уходят от остальной массы своих единоплеменников, и, кроме того, получая образование на русском языке, они не овладевают своим родным языком настолько, чтобы выступать с ним на поприще литературы. Наряду с этим партия ревнителей старины ещё довольно сильна, если не качественно, то количественно, и немало молодых и талантливых сил продолжает удерживать в своей среде. Таким образом, в качестве работников и читателей на долю литературы нового направления приходится небольшой сравнительно кружок лиц, состоящий главным образом из учителей начальных школ, приказчиков, служащих по найму в разных конторах и т. д. Из таких лиц главным образом в настоящее время и состоит татарская молодёжь, татарская интеллигенция. Вполне понятно, что недостатки в образовании и во вкусах этой интеллигенции очень явственно сказываются и на произведениях татарской литературы. Так, в переводной литературе обычным явлением бывает непонимание переводчиком текста подлинника, поэтому очень часто встречаются искажения и ошибки.

Самостоятельные оригинальные произведения страдают шаблонностью, избитостью сюжета. Герои этих произведений подобно своим авторам новометодисты. Завязкой рассказываемых событий обычно бывает столкновение этих героев с людьми старого направления, их устаревшими и отжившими взглядами. Наблюдается при этом, как общее явление, пристрастие авторов к печальным трагическим развязкам. Убийства, самоубийства, ссылка на каторгу, вот обычные заключительные аккорды к татарским повестям и рассказам.

В числе тем, которые наиболее затрагивались татарской литературой в отчётном году, по словам «Прав. Собес.», останавливают на себе внимание следующие:

1) борьба новометодистов со старометодистами;

2) Положение мухаммеданской женщины;

3) Юбилейные воспоминания о войне 1812 года и

4) национальный вопрос.

Борьба новометодистов состарометодистами велась очень неравными силами. В то время как сочинений, направленных против сторонников старины и их взглядов, можно указать до 40, число сочинений, написанных старометодистами в свою защиту, не превышает 4–5. В самых приёмах борьбы новометодисты обнаруживают гораздо более энергии, умения и опытности, нежели их противники. Борьба ведётся ими при помощи всех главнейших видов литературного творчества. Сатира, повесть, драма, стихи являются довольно сильным орудием в их руках, при помощи которого они пытаются расшатать вековые устои татарско-мухаммеданской старины. Вот, например, некоторые из этого рода произведений. «Фатхулла-Хазрят», Ташмухаммеда. Казань. Тип. Братьев Каримовых. II–IV ч.; Повесть или вернее едкая сатира на старометодистов. Главный герой повести мулла Фатхулла, типичный представитель старометодных мулл, ожил через несколько десятилетий после своей смерти, и, со своими устарелыми взглядами в век автомобилей, телефонов и аэропланов, среди людей нового поколения с их всеобщим равенством и свободой, оказался в очень комическом положении. С удовольствием пользуясь усовершенствованными условиями жизни культурного века, Фатхулла в то же время на каждом шагу видит нарушение требований шариата и легкомысленное отношение к хараму (запретному), а потому возмущается, негодует и, посылая проклятия неверным, устраивает настоящее дебоши, доставляющие немало беспокойства его ближним. Но особенно много неприятностей детям и внукам Фатхуллы причиняет его крайняя похотливость. Ярый поборник гаремного затворничества женщины во имя чистоты нравов, Фатхулла между тем не может равнодушным оставаться в присутствии молодых женщин и девиц. Забывая в таких случаях свои преклонные лета, он начитает подмигивать, хихикать, делать двусмысленные замечания и с уверенностью ждёт всякий раз наступления такой минуты, когда ему позволено будет выбрать любую из присутствующих; дело обычно кончается скандалом, с очевидностью доказывающим, что мулла Фатхулла решительно не способен быть в обществе людей благовоспитанных.

По поводу нападок со стороны старометодистов встречаем очень слабый и неудовлетворительный ответ. Вся их самозащита, по меткому выражению одного новометодиста, сводится только к крику «Карауль!». Единственно веским основанием в их устах является указание на лёгкость нравов среди новометодистов. Но в обсуждении причин этого печального явления и делаемых отсюда выводах и заключениях проглядывает такая наивность, что и это веское основание сводится к нулю. Так, например, неизвестный автор старометодного сочинения «Шавагиду-ль-хакк» (Свидетели истины). Казань. Тип. Бр. Каримовых. 8°. 56 стр. 2000 экз., причину нравственной испорченности среди мухаммедан видит в их стремлении усвоить европейскую цивилизацию. Он же приводит целый ряд хадисов (преданий), доказывающих, что наступили последние времена и близок день кыямата (всеобщего воскресения). Между прочим, в одном из этих хадисов говорится, что во времена, близкие к кончине мира, умножится число речей, произносимых с кафедр. Это предсказание, по мнению автора, теперь осуществилось; доказательством этому могут служить речи, произносимые в нашем государственном собрании. Таким же признаком близости кончины мира, по мнению автора, является изучение философии, географии, европейских языков, например, французского и русского.

Юбилейные воспоминания войны 1812 года дали повод появлению в татарской печати нескольких брошюр исторического и беллетристического содержания. Исторические брошюры представляют точный перевод с русского. Причём переводчик иногда не даёт даже себе труда хотя несколько сгладить те типичные особенности русского подлинника, которые плохо мирятся с мухаммеданским миросозерцанием самого переводчика и его читателей. Так, например, историческая брошюра известного Поселянина, всецело проникнутая религиозно-христианским настроением автора, была переведена на татарский язык очевидно без всякого изменения, и рядовой читатель мухаммеданин, питающий нескрываемое презрение к священным изображениям христианских святых, как к идолам, с мухаммеданской точки зрения, встретит здесь восторженное описание того, как в ночь накануне Бородинской битвы по рядам русских воинов обносилась чудотворная икона Божией Матери.

По предмету своего содержания мухаммеданские издания на татарском языке распределяются на следующее отделы:

1) Религиозно-нравственного содержания 85 названий;

2) Научного содержания 14 назв.;

3) Детская литература 17 назв.;

4) Книги для народного чтения 23 назв.;

5) Учебники и учебные пособия 72 назв.;

6) Беллетристика 125 назв.;

7) Книги и издания общего содержания 59 назв.

I. В отделе изданий религиозно-нравственного содержания можно остановить внимание на следующих произведениях: Ризауддин Фахруддинов. «Мухаммед». Повествование о родословной его, племени и некоторых обстоятельствах из жизни священнейшего и досточтимейшего Господина нашего Посланника (да благословит его Бог и помилует!). Оренбург. Типогр. Вакт. 2е изд. 8°. 64 стр. 5.000 экз. Ходжа Ахмед Ясави. «Дивани хикмят». Казань. Типогр. Императ. Университета. 8°. 262 стр. 3.600 экз.; Сеид Баттал. Казань. Центральная Типография. 8°. 388 стр. 3.000 экз. В конце этого издания приложен рассказ о чудесных подвигах Кагырмана Катила. Рассказ изложен простым языком, весьма близким к народному. Последнее обстоятельство не может быть не отмечено, так как самая книга по характеру своему должна быть отнесена к литературным произведениям старого направления; Амин Абу-ль-фатих, «Туй кöзгöсö, яхуд татар туйларын адаби ислямийягя тадбик» (Зеркало брачного пира или согласование татарских брачных пиров с правилами мусульманского нравоучения). Уфа. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 4°. 52 стр. 1.000 экз. Автор восстаёт против татарских национальных свадебных обычаев, видя в них противоречие шариату, цивилизации и гигиене и большой ущерб материальному благосостоянию. Согласно подсчёту автора, во время татарских свадеб истребляются до 1–1,5 пудов мяса; поедается беляшей (пирогов) до 100–120; каждая свадьба обходится всем участвующим около 400 рублей. Забири X. «Ахляк дарслары» (Уроки нравственности). Учебная книга для мухаммеданских школ. Казань. Тип. Умид. 3е изд. 8°. 36 стр. 5.000 экз. Автор, говоря о нравственных обязанностях человека к ближним, под именем последних разумеется только мухаммедан; М. Гафури. «Хазряти Расуль». Уфа. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 8°. 42 стр. 6.000. Биография Мухаммеда. Автор этого произведения – известный новометодист, что не могло не отразиться и на его труде, а именно, жизнь Мухаммеда изложена простым языком; повествование о чудесных событиях, являющееся обычно излюбленным коньком у других биографов, здесь значительно сокращено; «Рисаля-и Газизя». Казань. Тип. Бр. Каримовых. 8°. 254 стр. 8.000 экз.; «Рисяля-и Газизя». Казань. Центральная Типография. 8°. 256 стр. 5.000 экз. Чагатай. «Исабягь эшляре» (Дела по поводу «Исябята)». Оренбург. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 8°. 40 стр. 1200 экз. 1-я часть. Данное произведение относим к разряду религиозно-нравственной литературы только потому, что оно является как бы автобиографическим комментарием к известному сочинению религиозно-нравственного содержания, наделавшему в своё время очень много шума среди мухаммедан, разумеем «Исабять». В последнем, как известно, автор его Чагатай взял на себя довольно смелую задачу – доказать происхождение ислама от естественных причин и отметить в Мухаммеде личность исключительно человеческую в противоположность существующей у мухаммедан теории о безгрешности пророков. В настоящем своём произведении «Исабят эшляре» Чагатай описывает подробно те неприятности и беды, какие пришлось ему перенести от своих единоверцев за высказанные им убеждения и объявляет открыто, что этих убеждений он по-прежнему держится.

В отделе изданий научного содержания останавливает на себе внимание: Валиди Ахмед Заки. «Тюрк ва татар тарихи» (Тюрко-татарская история), 1-я ч. Казань. Тип. Миллят. 8°. 268 стр. 3.000 экз. В данном произведении довольно ясно чувствуется предвзятая цель автора – восхвалять прошлое своей нации, почему самый труд получил характер тенденциозного. Тенденциозность эта видна уже из того, что в числе предков своих автор ставит всех монголов; вот почему его тюрко-татарская история и вышла такой пространной. Далее, изучив довольно добросовестно литературу по данному вопросу, автор выбирает из неё только то, что так или иначе могло подтвердить его предвзятую точку зрения и не считать нужным опровергать всё то, что ей противоречит. Так, например, восхваляя Чингиз-хана и ставя его выше Александра Македонского и Наполеона, он считает достаточным сослаться только на мнение Говарта (Howötth) и совершенно игнорирует мнение и отзывы о Чингиз-хане, противоположные данному. Довольно наивна щепетильность автора, с которой он пытается удержать за своими предками репутацию героев даже в тех случаях, когда о ней менее всего приходится говорить. Так, например, поражение татар при Куликовской битве он объясняет тем, что войска Мамая состояли не из татар, а были собраны по найму из разных других народностей. При виде своего поражения, Мамай-де ничего другого не мог воскликнуть, как только: «о, если бы со мной были мои татары!». Говоря о других поражениях, нанесённых русскими татарам, автор также всегда старается, вопреки самой очевидности, восхвалять мужество и доблесть татар, пользуясь для этого обычным приёмом – оттенять трудность условий, в которых находились татары и, наоборот, расписывать выгоды положения, в котором находились русские войска.

Бигеев Муса эфенди. «Халк назарына берь ничя масаляляр» (Несколько вопросов вниманию народа). Казань. Умид. 8°. 93 стр. 4.000 экз. Произведение научно-публицистического содержания по разным вопросам, касающимся татарско-мухаммеданской жизни. Надеев Мунир мулла. «Башкурд тарихи» (История башкир). Казань. Тип. Умид. 8°. 71 стр. 2.000 экз. Валидов Джемалюддин. «Татар адабиятининг барышы» (Ход татарской литературы). Оренбург. Тип. Вакт. 8°. 122 стр. 1-я ч. 5.000 экз. и др.

В области литературы учебников и учебных пособий в качестве наиболее крупных произведений могут быть отмечены: Шинаси Абдулла. «Усули таглим ва тарбиядян фанни тадрис» (Научное руководство к начальному обучению), Оренбург. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 8°. 158 стр. 3.000 экз. Это первая методика на татарском языке, какую нам приходится видеть по предметам начального обучения в школе. Баттал, «Татар тарихи» (История татар). Курс подготовительных школ (рушдий). Болгары, татары. Великая монгольская империя. Царство Золотой Орды. Казанское Царство. Казань. Тип. Умид. 8°. 111 стр. 3.000 экз. Данный учебный так же, как и вышеприведённый научный исторический труд Валиди Ахмеда Заки, не чужд некоторой тенденциозности. Курбангалеев Мухшддин. «Гауам мякиеби татар алифбасыны таглим öчöн багд танбигад ва дарс намуналары» (некоторые замечания относительно обучения татарской азбуке в народной школе и образцы уроков), Казань. Типогр. Л.И. Антонова. 8°. 16 стр. 1.500 экз. Образцы уроков изложены здесь довольно необразцово. Джагфар. «Джаграфия муалимы» (учебники географии). Оренбург. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 8°. 67 стр. 5.000 экз. Рахманкулов Султан. «Учебник – самоучитель разговорного татарского языка для русских». Казань. Тип. И.Н. Харитонова. 8°. 112 стр. 3.000 экз. В последнем издании в качестве курьёза могут быть отмечены следующие сведения, которые автор-мухаммеданин сообщает своим русским читателям: «На алтаре (?) церкви, – говорить он, – находятся иконы». «Русские покойника сперва хоронят, потом (?) служат панихиду, но мусульмане хоронят после отслужения панихиды (?)». По поводу таких знаний христианского религиозного быта и такой терминологии невольно вспоминается один мулла-простачок, который «иртя намазы» называл утреней, «уйля намазы» – обедней и «ахшам намазы» – вечерней.

Отдел литературы детского чтения пополнился новыми произведениями как переводными, так отчасти и оригинальными. Из переводных упомянём: Губайди Д. «Принс ва телянчи» (Принц и нищий), Казань. Типогр. Бр. Каримовых. 8°. 122 стр. 3.000 экз. Файзуллин М. «Чячякляр арасында» (Среди цветов). Для детей комедия (?) в двух действиях. Казань. Тип. Умид. 8°. 40 стр. 2.000 экз. Евгения Тур. «Инджу муйынса» (Жемчужное ожерелье). Казань. Тип. Умид. 12°. 48 стр. 300 экз. Чириков. «Минем тормошом» (Моя жизнь). Казань. Тип. Л.П. Антонова. 16°. 30 стр. 3.000 экз. и др.

Из оригинальных литературных произведений для детей следует отметить: Думави Наджиб. «Бер баланынг кöнлöк дяфтяре» (Дневник одного ребёнка). Казань. Тип. Бр. Каримовых. 16°. 1-я часть. 20 стр. и 2-я ч. 16 стр. 6.000 экз. Наджиб Думави принадлежит к числу лучших татарских авторов. Язык его отличается простотой и безыскусственностью, в отношении к детям у него всегда заметны тёплая любовь и понимание детской души; все эти качества в совокупности дают нам основание заключить, что это по преимуществу детский автор, и литература детского чтения является той областью для него, где вполне могли бы раскрыться его природные дарования.

Литература народного чтения состояла из брошюр, посвящённых главным образом распространению в народе общеполезных сведений по сельскому хозяйству, медицине, гигиене и т. п. Таковы например: Бикташев Ахмед-Фатих Аглю-л-ляйн. «Умартачылык» (Пчеловодство). Оренбург. Тип. Каримова, Хусайнова и К⁰. 24°. 24 стр. 1.000 экз. Абдулла бен Ибрагим Хакки «Духан» (О табаке). Казань. Тип. Бр. Каримовых. 16°. 16 стр. 1.000 экз. Сперанский, Н.С. «Начар чир» (Дурная болезнь). Уфа. Типогр. Вакт. Восточная печать. 16°. 43 стр. 5.000 экз. Тимофеев, В. «Бакча» (Огород). Первая книга из мира растений. Казань. Тип. Л.П. Антонова. 8°. 80 стр. 3.000 экз. и др. Последнее из перечисленных изданий обращает на себя внимание чисто простонародным языком, чуждым иностранных слов и выражений.

В отделе литературы общего содержания заслуживают упоминания календари, числом 7, из которых один только издан в виде брошюры, а именно «Заман календари» Шегидуллина Ш. Казань. 1912 год. Тип. И.Н. Харитонова. 4°. 74 стр. 13.000 экз., а остальные все являются отрывными».

В конкурсной лекции (в Казанск. Дух. Акад.) магистр богословия свящ. А.Ф. Михайлов коснулся вопроса о пригодности татарских диалектов для выражения христианских понятий.

А.Ф. М-в говорит, что язык вообще есть связь одной личности с другой. Передавать на другой (новый) язык понятия трудно. Переводчикам, даже при условии полного знания, языка, для коего делаются переводы, встречается много разных затруднений. Они должны заботиться о том, чтобы слово Божие входило в живую душу другого народа в истинном своём значении. В этом случае А.Ф. Михайлов усматривает два вопроса:

1) на столько ли богат тот или другой инородец в отношении языка и понятий, чтобы принять слово Божие, и

2) насколько подвижен язык известного народа по своей структуре, насколько пригоден для того, чтобы впитать в себя христианское благовестие?

При этом припоминаются А.Ф. М-ву слова Иисуса Христа: Шедше научите вся языки... Проповедано будет Евангелие всем народам... и в то же время слышатся голоса, что на инородцах финского и тюркского племени лежит печать скудости и недоразвитости их, и что переводы на их языки страдают множеством неточностей. Эти неточности происходили не от того, будто, что переводы тогда были первыми опытами, и не от того, что переводчики шли ещё ощупью, но от того, что сами инородцы были дики, к восприятию слова Божия не способны. Поэтому предлагалась их руссификация.

Говоря о наречиях тюркского языка, А.Ф. М-в замечает, что они отличаются только фонетикой, но что общая структура языка у них одна, что эти наречия имеют множество одинаковых свойств, и это обилие сходных черт даёт возможность всем татарским племенам восполнять друг друга, в случае бедности лексического запаса. Это же обстоятельство даёт возможность судить о пригодности того или другого наречия для переводческого дела, по двум или трём наречиям, наиболее типичным.

В заключение А.Ф. Михайлов находит, что

1) современные татарские наречия пригодны для перевода на них христианских священных книг не менее языков европейских;

2) Путь распространения слова Божия (письменно) среди татарских племён наиболее удобный через племена, наиболее одарённый счастливыми условиями жизни, через племена имеющие письменность – это через татар казанских, крымских, тобольских и туркестанских.

В другой конкурсной лекции А.Ф. Михайлов представил в сжатом виде очень интересный этнографически очерк башкир.

Башкиры по религии – мухаммедане.

Место жительства башкир – Оренбургский край, – Приуралье. Их 250.000 душ. Башкирское племя в упомянутом краю старинное (IX–XIII вв.), о них упоминают арабские и персидские писатели, однако же, их нельзя назвать аборигенами этой страны. Прежде, по сказанию арабских же и персидских писателей (X–XIV вв.), башкиры жили в Сибири, а в Приуралье жила чудь, что доказывается курганами чудской постройки.

Арабские писатели считают башкир тюркским племенем. Они кочевники. Язык их считали одинаковым с мадьярским, почему и страну их называли Великой Венгрией. Другие считали башкир финнами, принявшими монгольский тип. А сам А.Ф. М-в признаёт башкир племенем татарским или тюркско-татарским, но не монгольским, и доказывает своё мнение основательными доказательствами. Название башкир – татарское несомненно. Башкурт – пчелиная голова, борть. Башкиры занимались издавна пчеловодством.

По сказанию арабского писателя Ибн-Фодлана (X в.) башкиры имели сношения с болгарами и приняли от них ислам. Они жили и живут звероловством, пчеловодством, скотоводством. Они – лихие наездники, любят лошадей. Они не прочь были сделать набеги на соседей и пограбить. Они ценили свободу и независимость. Дела решались у них в народных собраниях.

При нашествии Батыя башкиры были пощажены, как народ сродный татарам. По распадены Орды, одни башкиры платили ясак (подать) царям Казанским, другие – Астраханским, а третьи – Уральским, сохраняя самоуправление.

В XVI в. Башкирия, по своей отдалённости, не могла быть покорена русскими за один раз, или удар. Уже по завоеванию Казани, спустя довольно времени, сами башкиры добровольно принимают русское подданство, обязуясь платить ясак. С 1572 г. начинается русская колонизация в Башкирию; сюда же поселяются и разные инородцы: тептяри, татары, мещеряки и др. В то же время русское правительство стремится укрепить Башкирию в своей власти, назначает им управителей (голов), организует служилое сословие (войско) и строит ряд городов – острогов или крепостей. Возникают: Уфа (1586 г.), Самара, Бирск, Оса, Мензелинск и др. Административным центром делается Оренбург.

История Башкирии за XVII–XVIII столетия после подчинения её России полна событий захватывающего интереса. Это время бунтов, мятежей и восстаний со стороны башкир и время репрессий, целого ряда административных и экономических реформ в краю со стороны русского правительства.

Сначала башкиры бунтовали по мотивам политического характера, под влиянием беглецов из Казани, а также хитрых и вероломных Киргизов. Башкиры вздумали возродить у себя, взамен Казани, независимое ханство. И вот стали появляться вожди восстаний: Сеит, Измаил, Алдар, Кусюм, Акай, и Батырша. Во время Сеитовского бунта (1662–1683 гг.) башкиры доходили до Казани.

В XVIII столетии бунты возникают по причинам экономическим. Долгих усилий стоило русскому правительству усмирение башкирских бунтов и устранение земельных неурядиц среди них. Предписывалось башкир не притеснять, оказывать им ласку и привет. Бунтовщикам давалось часто прощение. Но упорство и ожесточение вызывали крутые меры. Однажды, во время бунта было убито 16.634 чел., выслано до 7.000 чел., 696 деревень выжжено. Но и русские за жестокости были примерно наказуемы.

Меры к умиротворению башкир, между прочим, принимались следующие: в 1729 г. они освобождены от повинностей; в 1736 г. всем припущенникам тептярям и др., не участвовавшим в бунтах, отдана была в собственность земля, которую они арендовали у бунтовщиков. В 1798 г. было образовано войско, и вся Башкирия разделена была на кантоны. Под конец (в прошлом XIX в.) башкиры сделались охранителями края.

Припущенники и др. люди, пользуясь простодушием башкир, наживались на их счёт, и особенно много приобрели» или накупили у башкир себе земли, путём разных обходов закона (в 1869–1881 г.) в Оренбургской губернии 18.000 десятин, в Уфимской губернии 360.000 десятин.

Пережитое башкирами, за время совместной государственной жизни с русским народом, сближение с пришлыми инородческими племенами, было борьбой за свободу и владения. Всё это отразилось, замечает А.Ф. Михайлов, на духовном складе башкир. Припущенники понизили их духовный склад жизни; татары втянули их в мухаммеданство. Впрочем у башкир ещё сохранилась их прежняя самобытность и много бытовых особенностей.

В настоящее время башкиры не кочевники. Все они живут по деревням, ведут, по достатку, торговлю, делают запашки, перенимая способы обработки земли от русских и татар; занимаются пчеловодством, подвозом материалов для горнозаводского дела, но особенно они любят скотоводство. Поэтому многие башкиры, по наступлению весны, уходят в степи, в поля и леса, где разбивают себе юрты, или палатки, где и живут до глубокой осени. Здесь занимаются они сенокосом, рубкой дров, выгонкой смолы и т. п. Вот эта-то привычка переселяться по летам на лоно природы и дала основание причислять башкир к кочевникам. В степях и лесах и скот башкир поправляется, почему и стол башкир бывает лучше, и жизнь бывает не лишена удовольствия. Женщины занимаются уходом за скотом, приготовлением кумыса и т. п., а мужчины посещают друг друга, угощаются кумысом, бараниной, кониной, пивом (бузой), вином (айряном), и забавляют себя по вечерам музыкой, играми и наездничеством. Гостю башкиры подают иногда прямо в рот пятью своими пальцами особое кушанье, называемое «биш-бармак» (пять пальцев) – мелко искрошенное, варёное с салом мясо. В этом сохраняется чисто азиатская черта образа жизни башкир.

Отношения женщин к мужскому населению полны традиций восточного, татарского характера. Девушке посвящаются песни. Молодые башкиры пред девицами отличаются в скачках во время народных праздников. Невесту покупают за калым (за деньги, или за скот). На женщине лежит всё домоводство. Женщине нельзя участвовать открыто в обществе мужчин даже при увеселениях. Многожёнство и прежде ислама у башкир состоятельных было нередко, и после также, особенно у башкир чиновников. От многожёнства у башкир часто происходили тяжбы. Муфтий Тархан Абдул Валид Сулейманов (ум. 1864 г.) дал всем муллам предписание не дозволять несостоятельным башкирам иметь, кроме одной, другую жену без общественного удостоверения о достаточности имущества. После этого нередко удостоверение давали отцу невесты вместо калыма – как обязательство не жениться на другой.

Башкирам нельзя отказать в богатстве духовных дарований. Поэтическое и музыкальное творчество им присуще больше, чем татарам. Башкирскому племени должна бы принадлежать счастливая будущность; они добры, переносливы в оскорблениях и гостеприимны. Они трудолюбивы, и – главное – аккуратны. Но они недоверчивы; во всём боятся обмана. Праздность среди бедноты породила у них конокрадство. Здесь они неуязвимы: украдут лошадь, зарежут и съедят всей деревней, и розыски напрасны.

В настоящее время башкиры, как уже и упоминалось, мухаммедане. Ислам явился у них при хане Берке и особенно усилился при хане Узбеке.

По завоевании Казани, когда и Башкирия была потом присоединена к России, христианство стало проникать и к башкирам. Некоторые владыки Казанские, например Сильвестр (1729 г.), выезжали в Башкирию для научения башкир христианскому закону. Русские колонисты среди башкир строили для себя церкви и даже монастыри в городах и сёлах. К башкирам снаряжались особые миссионеры, но дело их просвещения до последнего времени велось со слабыми успехами. Однако же нельзя признать башкир потерянными для миссии.

В лекции, прочитанной на соискание миссионерской кафедры при Казанск. дух. академии Н.Ф. Катанов сообщил некоторые сведения о суевериях сибирских инородцев.

Алтайцы веруют в Бога, который создал Себе товарища Маньчжусри. А диавол признаётся творцом змеи и др. некоторых животных. Они познание о сотворении человека заимствовали от христиан; знают о потопе. После потопа начались горные жертвы. Сведения о потопе перешли к урянхайцам от алтайцев.

Абаканские татары, принявшие христианство в XVIII в., чтут церковь и св. иконы. Выше всех святых почитают угодника Божия Николая. Архиереев считают портретами угодника Николая и молятся на них. Гром объявляется ими, как разъезд Бога для поражения диавола. Во время шаманского моления св. иконы закрываются.

Якуты, тунгусы и буряты считают угодника Божия Николая выше св. Иннокентия Иркутского чудотворца.

Многие инородцы хоронят родных своих с предметами домашнего обихода, как-то: с водкой, табаком, ружьём и т. п.; живут (например, на Алтае, Енисее и на Лене) гражданским браком, а священники, бывая у них 2 раза в год, не вразумляют их повенчаться. Св. икон инородцы не различают от портретов о. Иоанна Кронштадтского и от картинок чайной коробки. Ни татары Енисейской губернии, ни якуты не представляют себе ясно сущности христианства, и, именуясь христианами, остаются шаманистами. Подобные сообщения ясно показывают, как мало среди инородцев священников-миссионеров и школ. От кого же услышат инородцы ясно о сущности христианства?

Якуты имеют тёмное понятие о будущей жизни. Там будет рай и ад. Возвращающееся с похорон, проходят через огонь костра. Якуты верят, что похороненные без христианских обрядов обращаются в злых духов, что с распространением христианства злых духов стало меньше.

Остяки, самоеды и др. – плохие христиане вследствие недоступности места их обитания для проповеди христианства.

В декабрьской книжке Казанского «Православного Собеседника» помещена интересная статья М. Васильева, о черемисах. В виду большой важности её данных для миссионерского дела, приводим её полностью:

Первый весенний языческий праздник у черемис совпадает с нашей страстной неделей – это праздник мёртвых. Он совершается у них теперь в великий четверг. Накануне, в среду, жарко топят бани, делают щёлок (кон) и затем просят умерших родственников прийти помыться. В бане черемисин веником бьёт пустую полку, каждому умершему, приговаривая шужы (дошло бы), и, изображая из себя усопшего, моется в бане сам. Вымыв таким образом своих умерших родственников в бане, черемисин делает им на следующей день угощение.

День щёлока, кон-кечы, проводится всегда черемисами в строгом покое. Как евреи в субботу, так и черемисы в среду на страстной, с утра до вечера, ничего не работают, печи не топят, даже пола не метут. У вятских черемис, Сарапульского уезда, есть поверье, что кто в этот день затопит печь, у того Илья пророк за это спалит имущество¹⁷⁰. Уфимские черемисы весь день наблюдают строгий пост, который простирается даже на скот; ему целый день не дают корму, что, по их мнению, сохраняет скот от заразы и от зверя; скотина будет смирна: не будет ломать прясел и врываться в хлев¹⁷¹. Казанские черемисы особенно опасаются в этот день брать в руки палку, говоря, что если возьмёшь палку, то увидишь летом змею, которая укусит; тем более не возьмут в руки веретена, думая, что и оно обратится в змею¹⁷². У горных черемис языческие поминки по умершим теперь совсем не совершаются и поверий в настоящее время у них меньше.

Великий четверг носит у черемис название ко̀лоша-пайра̀м или то̀што мари пайра̀м, т. е. праздник умерших или древних людей. Называют его также сорта̀-кѐчы, т. е. праздник свечи, потому что в этот день в честь каждого из поминаемых родственников зажигается по восковой свече.

Загробную страну (киамат) черемисы представляют разделённой на две половины – светлую и тёмную. В тёмной половине киамата находятся преступники, грешники, которые по своим грехам переносят различные муки. Менее же преступные никаких особенных мук не переносят, но только лишены света, который, впрочем, могут получить от родных, живущих на земле (свечи). Зажигая при поминках маленькие (в ¼–2 вершка) свечи, родные говорят по адресу почившего: «вот мы тебе свечу ставим, в свете (при свете ходи»¹⁷³.

Самые поминки или угощение покойников в великий четверг состоят в следующем. В одном из углов на лавке (только не за обыкновенным столом, в переднем углу), расставляются для умерших блины, печения яйца, мёд, пиво, щи, водка, уха. Знакомый с обрядами старик берёт свечи и начинает раздавать их покойникам. Сначала даёт две свечи киама̀т-тöра̀ (судье) и сабышу, по вятскому выговору саусу (его помощнику), начальствующим в загробном мире, со словами: «вот вам такой-то даёт свечу; старых людей, т. е. умерших, вы на праздник отпустите, им светлые дни дайте»! Свеча прилепляется к чашке, стоящей на столе или же к дощечке, прибитой к стене над лавкой, причём всегда произносится: «шужы» (дошло бы). Следующие свечи ставятся умершим родственникам: отдельно отцу, деду, прадеду, бабке и приятелям, последняя свеча – сиротам, у которых на земле нет живых родных. Ставя свечу, старик каждый раз приговаривает: «вот такой-то тебе свечу ставит, при свете ходи», и затем прибавляет: «жить помогай»! После раздачи свечи зажигаются, и начинается самое угощение. Для умерших родственников ставится одна общая большая чашка, куда все присутствующие отделяют руками, без помощи ножа, по кусочку от всякого кушанья и отливают немного пива. Куски кладутся с приличными случаю благопожеланиями: «к старым людям (т. е. умершим) ушли, хлеба-соли у вас вдоволь было бы, не евши, не пивши не ходите; богаты, счастливы будьте, при свете ходите, жить помогайте, скотину не скрывайте, семейство не расстраивайте».

Скрывать долгое время скотину где-нибудь в лесу или чужом поле, производить ссору между членами семьи – умершие позволяют себе особенно тогда, когда их родные очень долго не поминают.

По окончании поминовения чашка выносится на двор, и содержимое выбрасывается собакам, который, по понятиям черемис, оберегают дом и хозяина от непрошенных гостей с того света. Если собаки усердно рвут подачку, то это – лучший знак того, что умершие довольны угощением. Другое дело, если собаки едят смирно или без аппетита: тут всё дело пропало, хоть снова поминай.

Вместе с кушаньями выносят и бросают огарки от свеч, так как, по черемисскому поверью, покойники уходят из избы вслед за выброшенным им на двор угощением и могут захватить кстати и свечи с собой.

С уходом умерших начинается пир у живых, который длится два-три дня.

Не успеют ещё как следует прийти в себя черемисы после поминок, как подошёл кугечы (кугукечы), великий день – светлая Пасха.

Для черемис, вследствие их своеобразного взгляда на загробную жизнь, сохраняемого и по принятии христианства, праздник Пасхи не имеет такого радостного значения, как у действительных христиан. Празднуется он отчасти из подражания русским, отчасти под впечатлением признаков наступающей весны, но главным образом, вероятно, потому, что представляется законный случай попраздновать.

Чуждые идей христианского воскресения, проникнутые более материальными земными стремлениями, большинство черемис исполняет христианские обязанности пасхального времени крайне формальным образом. Помимо довольно безучастного отстаивания черемисами пасхального служения в церкви, это видно и на отношении черемис к священнику и причту во время посещения ими прихожан на пасхальной неделе. За редким исключением, отношения эти или равнодушны, или прямо недоброжелательны. Хуже всего дело обстоит в глухих углах, например, в отдалённых лесных местностях Царево-кокшайского уезда, в Вятской и Уфимской губерниях. Там от священника прячутся, запирают дома; в лучшем случае относятся к посещению причта с неохотой, как к необходимой формальности, без которой легко можно было бы обойтись, и с неприязнью смотрят на предстоящие по этому случаю расходы.

Очевидцы, черемисы Сарапульского уезда, Вятской губернии, рисуют такую картину посещения черемисского дома церковным причтом на Пасху. Священники является в преднесении креста и икон, с радостными пением: «Христос воскресе!». Хозяин молча встречает церковный причт. Изба выметена и убрана, в переднем углу на столе хлеб-соль и красные яйца. Перед образом свеча, но хозяйка-черемиска не умеет положить на себя крестное знамение. Когда ей начнут показывать, как сделать крестное знамение, она смеётся: душа её на стороне старых языческих обычаев. Когда дело дойдёт до уплаты денег причту, черемисин, доселе угрюмо молчавший, заявляет, что у него денег нет. За ними записывают долги. Черемисин злится и вслух выражает своё недовольство. Дети, которым никто не внушали уважения к религии, хохочут. Причт чувствует себя неловко и пропускает иногда по этой причине целые черемисские деревни, чтобы избавиться только от неприятных сцен.

Само собой разумеется, что так встречают духовенство не везде. Горные черемисы, да и луговые, где русский элемент силён и правильно поставлена инородческая школа, встречают батюшку ласково и охотно, молятся усердно и своё добровольное приношение причту, правда, очень малое, делают с готовностью.

Целую неделю, с утра до вечера, ходит причт в большом черемисском приходе. С утра до вечера раздаётся пение на улицах и в домах: «Христо̀с колмэнгыжы ылыж кине́лын»... Остановки в домах делаются небольшие только чтобы отдохнуть, подкрепиться и собраться с силами – и опять за дело... Из села переходят они в близлежащие деревни, где иногда остаются и ночевать.

Утром в первый день Пасхи в черемисской деревне не заметно особого оживления. Те, кто были в церкви ночью, ещё спят. Другие же принялись за обычные занятия. Столбом поднимается дым из печных труб: готовят кушанья, топят бани. Там, где христианские обычаи укоренились прочнее (как, например, у горных черемис и у луговых Казанского уезда), черемисы с вечера заканчивают все приготовления к празднику. В других же местностях, где сохраняются ещё языческие старинные обряды и обычаи (как, напр., в Царево-кокшайском уезде, в Вятской, Уфимской губернии), баню топят рано утром в первый день Пасхи и в этот же день пекут блины, пирожки, лепёшки и приготовляют сырцы или творожники. Черемисы надевают после бани белые чистые рубашки и до двух часов ничего не едят. К этому часу собираются в один дом из нескольких дворов родственники и совершают моление кугечы юме, богу великого дня, т. е. Пасхи.

Черемисская изба, вымытая и вычищенная, принимает праздничный вид. Стены украшаются зелёной пихтой, иконы – вырезанными из бумаги цветами и узорчатыми полотенцами. К потолку подвешиваются украшения, искусно сделанные из соломы. Солома постилается и на полу, чтобы предохранить его от грязи. В переднем углу ставится стол, покрытый чистым полотенцем. На столе – липовая кадка, или бурак, с пивом, блины и прочие кушанья.

Хозяйка хлопочет около печи, разводит огонь, необходимый при домашнем жертвоприношении. На краю кадки с пивом ставится восковая свеча, другая прикрепляется к иконам. Гости чинно входят один за другим и, встречаемые хозяином, рассаживаются молча кругом по лавкам. Перед молением свечи зажигаются. Все встают и надевают шапки, а хозяин и исполняющее обязанность карта и его помощника, выбранные тут же, старики опускаются на колени и начинают вслух молиться. Содержание молитвы то же самое, что и по случаю праздника Рождества Христова. Также испрашивается у великого доброго бога здоровье, прибыль семейства, прибыль скота, прибыль хлеба, прибыль пчёлам, успех в охоте за лесными птицами и зверями, в рыбной ловле, успех и прибыль в продаже. Содержание молитвы всегда одно и то же, но внешнее её выражение неодинаково и зависит от умения передавать свои мысли по возможности в наглядных, картинных оборотах и словах.

Окончив молитву, молившиеся считают своим долгом обратиться с просьбой к божьему докладчику, чтобы он поправил в их молитве, что неладно, и в исправленном уже виде передал богу. С такой же просьбой обращаются затем к матери огня и к самому огню, причём бросают в огонь кусочки хлеба или блинов и льют пиво.

Молитва возобновляется несколько раз, причём обращения делаются к другим богам.

В заключение карты наливают себе ковши с пивом, а хозяин и хозяйка становятся на колени. Карты молятся: один великому богу, другой богу Пасхи. По окончании молитвы пиво выливают обратно в кадку, призывая благословение на хозяина и хозяйку: «Великий добрый бог (поро кугу юмо), и великий бог Пасхи (кугечы кугу юмо) да даст вам прибыль семейства, здоровье, мир, прибыль скота и всякую прибыль да подаст; мать прибыли, мать урожая хлеба да приведёт вам прибыль из-за Волги, из-за горных стран, из-за моря; со всех стран земли да будет в ваших руках прибыль, будьте богаты, будьте имеющими девять сыновей и семь дочерей, скот ваш да умножится, дом ваш да будет богат, строений у вас да будет много, да обрадует вас бог всякой прибылью. Живите долго, пока не побелеет ваша голова и борода не сделаются седой». Те же благопожелания высказывают затем и остальные присутствующие. В ответ на них хозяин и хозяйка говорят всякий раз: «аминь, было бы так», и затем выпивают до дна благословенные ковши с пивом. Пьют после того и сами карты и присутствующие, и только тогда встают хозяева, и все садятся кругом стола. Хозяин и хозяйка угощают всех гостей, стоя на коленях¹⁷⁴. После того, как ковши с пивом обойдут всех присутствующих, те ещё раз кратко выражают свои благопожелания хозяевам и уходят в следующей дом, где совершают моление в том же порядке. Переход из дома в дом и моление продолжаются до глубокой ночи¹⁷⁵.

В Сарапульском уезде, Вятской губернии, вместе с взрослыми из дома в дом переходит парень – «Шочын корка». Цель его – выпрашивать себе крашения яйца. Стоя на коленях, с ковшом пива, он делает женщинам различные предсказания, говорит, напр., что у хозяйки будет девять сыновей: шестерых она в солдаты отдаст, а трёх дома оставит, что будет жить она до самой глубокой старости, и прочее, что в голову взбредёт, хозяйка улыбается и даёт ему крашеное яйцо. Набрав яиц, парень уходит и присоединяется к молодёжи.

Само собой разумеется, что совершение обряда обставлено строгой тайной. Его никогда не совершают до прихода священника с крестом, за исключением того случая, когда священник ожидается в дом поздно вечером или на другой день... И лишь только появится на улице в преднесении икон и креста причт церковный, все принадлежности языческого моления в домах исчезают; на столе, в переднем углу перед образами, красуются только хлеб-соль, да пасхальные яйца.

На второй день Пасхи совершается снова моление. Снова выбирают двух картов, и они, совершив возлияние богам, повторяют свои благословения хозяевам. Хозяева, стоя на коленях, выслушивают благопожелания и потчуют гостей пивом. По совершении обряда начинается праздничное веселее с обильным угощением, музыкой, пляской. Пляска черемис описывается у свящ. Яковлева в следующих чертах: На середину избы вызывается пара – мужчина и женщина. Мужчина надевает шапку, подходит к столу и получает от карта ковш пива. Женщина становится у двери. Хлебнувши пива, мужчина идёт, приплясывая, к женщине и выпивает с ней ковш пополам. Пустой ковш с таким же приплясыванием возвращается карту. Затем уже начинается настоящая пляска, если только можно назвать пляской однообразные движения, совершаемые притом на небольшом пространстве. Пляшущее то сходятся, то расходятся. По мере приближения они протягивают друг к другу руки, как бы хотят обняться, но тотчас расходятся и руки опускают. По окончании пляски, мужчина и женщина получают по ковшу пива и выпивают их пополам с музыкантами. В прежнее время черемисская пляска великого дня имела, по всей вероятности, религиозное значение¹⁷⁶. Когда все пирующие напляшутся досыта, переходят в другой дом. С окончанием праздничного обхода домов заканчивается и праздник¹⁷⁷.

Следующий за Пасхой праздник есть шошум пайрам, праздник весны. Шошум-пайрам празднуется всегда в апреле, как только за черемисской деревней просохнет и покроется травой лужайка.

Взрослые, степенные черемисы не принимают в празднике никакого участия. Это – праздник исключительно молодёжи, которая в разнообразных играх, вдали от родительского дома и стеснительного надзора старших, беспрепятственно знакомится между собой. Какого-либо религиозного характера праздник в настоящее время не имеет.

Праздник начинается с двух часов дня. С полудня собираются на выгон, за околицу, малые ребятишки бегают, резвятся и играют в бабки, городки и другие игры. Затем являются подростки и взрослые парни, в большинстве случаев одетые в русские кумачовые рубахи, плисовые шаровары, сапоги и суконные фуражки. В довершение сходства с русскими деревенскими щёголями в руках у некоторых гармоники. Пока собираются остальные, раньше пришедшие садятся в кружок, ведут разговоры, затевают борьбу и т. д. Тем временем подойдут девушки, и начнутся общие игры в горелки («марияла модаш»), в жгута («йер-йерла модаш»), в лычки. В Уфимской губернии играют ещё в «биляша» («биляша-дэн модаш»): становятся напротив две шеренги, на расстоянии двух сажен. Из одной шеренге отделяется человек и с криком «биляша!» бежит к другой стороне, стараясь поймать кого-нибудь за одну руку и утащить к своим. Если это не удаётся, он становится пленник. Игра кончается тем, что одна сторона постепенно забирает другую.

В Вятской губернии черемисы заимствовали от русских хоровод, который водится под звуки песни, сохранившей, несмотря на черемисский текст, русскую мелодию.

Наиболее характерную часть праздника составляет «сабан» – состязание в беге и борьбе, причём победителю даётся в награду недорогой красный, с разводами и цветами, платок¹⁷⁸.

В конце апреля или в начале мая, как только просохнет земля, пред началом полевых работ, у черемис совершается ага̀-пайра́м, праздник сохи.

Ага-пайрам – языческий праздник. Призываются и угощаются бог плодородия и другие божества, содействующие земледелию: бог земли, бог сохи, громовой бог, мать сыра земля (мелянда абай), юмо (светлый добрый бог), киреметь (злое враждебное человеку существо, для того только и живущее на свете, чтобы вредить смертным). Не остаются без молитв и солнце – видимый образ юмы, луна, звёзды и ветер: иначе солнце не будет греть, луна и звёзды оберегать по ночам пашни, а холодные ветры заморозят нежные всходы озими. Моление совершается среди поля.

В назначенный заранее день с утра, по черемисскому обычаю, топят бани. Чуть свет забрезжится, в деревне движение. Из печных труб валит дым. Вымывшись и одевшись в чистое белье, женщины начинают стряпать, а около полудня все выходят в поле к назначенному месту с иконами и восковыми свечами, с вёдрами пива, богатые – с мёдом. Все несут яйца, блины, ватрушки, пироги и пихтовые ветви для подстилки под пищу. В ожидании прибытия остальных кушанья уставляются в один ряд. Для свечей втыкаются в землю палки. В стороне разводится костёр.

Когда соберутся все, начинается моление. В расставленные по порядку ковши с пивом и мёдом кладут крошечные кусочки от принесённых кушаний и начинают молиться (при зажжённых свечах) о прибыли и урожае. Во время молитвы все стоят в шапках, обернувшись лицом к солнечному восходу. Молитвы произносят карты, в слух всего собравшегося народа. Молящиеся повторяют про себя вполголоса слова молитвы. Становятся вслед за картами и на колени, причём снимают шапки. Поклонившись в землю, встают и снова молятся в шапках. Молитв читается несколько: сначала главным божествам, затем второстепенным.

По окончании первой молитвы карты и желающие из остальных черемис выливают часть пива с накрошенными кусками в огонь. Отлив пиво, карты, как на пасхе, просят мать огня передать в исправленном виде их молитвы божеству (в это время все снимают шапки). Остатки пива в ковшах выпиваются присутствующими.

Перед второй молитвой кладут впереди, в виде жертвенного приношения, одни только блины и хлеб. По окончании молитвы в огонь бросаются кусочки хлеба; затем все откусывают от хлеба по кусочку и едят, как святыню.

По окончании моления припасы убираются. На том месте, где они лежали, сооружается из досок род лавок, «шилык». На них рассаживаются карты, старики и их жёны. Начинается угощение. Картам подносят пиво первым, причём каждый из присутствующих даёт им по яйцу, блину, пирогу и ватрушке. Женщины угощают таким же образом картовых жён.

Когда все наедятся и напьются, женщины собирают остатки кушаний и напитков и несут домой. В поле остаются одни мужчины. Ставши в ряд, они снова молятся в шапках, обернувшись лицом на восток. После заключительных молитв, все громко, в один голос, три раза кричат: «ой тау, ой тау, ой тау! спасибо, спасибо, спасибо!».

Праздник в поле этим и заканчивается. Взрослые и старики возвращаются в деревню и ходят по домам. При входе в дом карт получает подарок в виде яйца и хлеба с сыром, приговаривая: «Благодарю за прежние угощения! Дом ваш да будет богат, да будет в семье вашей прибыль, да будет в хлебе вашем прибыль, да будет у вас много имущества и строений, живите хорошо; великий бог судьбы, мать прибыли да даёт вам прибыли; скота у вас да будет много, хлеба у вас да будет много, живите честно; да поможет вам бог жить честно и хорошо». В ответ на благословение карта хозяин говорит: «аме̂н, аме̂н, тугэ лиже – аминь, аминь, было бы так», и просить отведать его угощений. Откусив хлеба и сыру, карт передаёт их остальным, а сам, взявши яйцо и ковш с пивом, молится вслух: «Боже великий и добрый, предопределитель судьбы, великий бог вселенной, предопределитель судьбы вселенной, великий бог урожаев хлеба, мать урожаев, бог прибыли! вот мы совершаем ага-пайрам, дайте нам здоровья, мир и прибыли в семье, как яйцо полное дайте полноту прибыли во всём, в полном богатстве жить помогайте, расплодите число голов скота нашего, дом этот как яйцо сделайте полным богатства. Мать урожая (хлеба), бог прибыли, дайте как яйцо полную прибыль!». Обращаясь затем к хозяину, он прибавляет: «Дом ваш да будет богат, живите в полном изобилии, как полное яйцо!». После моления – обычное празднество с угощением, музыкой, песнями, пляской. Уходя из дома, карт от лица всех благодарит хозяина за угощение, снова высказывая ему пожелание богатой жизни. На все благопожелания карта хозяин отвечает неизменным: «амен, амен... да будет так», прибавляя к этому взаимные пожелания и извинения: «Будьте здоровы, говорит он, не браните, извините!».

Таким образом переходят из дома в дом до поздней ночи. Заходят и к картам, – только со своим угощением. Вместе с стариками ходят и женщины. Молодёжь не принимает в этом хождении никакого участия. Парни играют на гумнах в яйца для того, чтобы зерна посеянного хлеба были полны как яйцо. Девушки качаются на качелях, устраивают горелки и пр.

После праздника ага-пайрама черемисин смело погружает сошник в мать-землю, со словами; «Юмо, сакылы! Господи, благослови!» и начинает сеять яровой хлеб. По окончании посева идут на гумна и снова играют здесь в яйца, – в надежде, что через то посеянный хлеб вырастет зернистый и полный, как яйцо. Каждый черемисин молится со своим семейством отдельно. Хозяйки пекут блины, варят кашу, яйца. Пиршества не бывает.

В описанном виде ага-пайрам существует ныне в Казанской губернии только у луговых черемис (в разных местах с разными изменениями). У горных он совершался в прежнее время по окончании посева, в половине июня. К празднику варилось общественное пиво. В назначенный день мужчины выходили в поле, молились без карта и без попойки, после чего мирно расходились по домам.

Последний из весенних праздников семик (сэмык) – поминовение и проводы почивших до следующей весны – совершается у черемис в среду пред Троицей. Черемисский семик представляет из себя повторение «сорта-пайрама», празднуемого в великий четверг, с той только разницей, что в иных местах для совершения поминовения умерших выходят в близлежащую рощу (киреметь). Уверенные в том, что их умершие в загробном мире продолжают ту же самую жизнь, какую раньше вели на земле: также испытывают голод и нужду, черемисы стараются на поминках и проводах почивших, по мере сил и усердия, накормить, напоить и повеселить своих покойников. Поэтому на своих поминках черемисы поют и пляшут, объедаются и опиваются, воображая, что они кормят своих умерших. Вот обычная картина черемисского дома во время семика: в небольшой комнате собрались семейства одного рода. Около двери на лавке лежит полено. К нему прилеплены восковые свечи в честь начальника, судьи ада и умерших родственников, по числу собравшихся семейств. На лавке стоит ведро с пивом, разные кушанья и пустая чашка, предназначенная для умерших. Бросая в чашку куски хлеба, блинов, варёной курицы и мяса и отливая туда же пива, один, из стариков, среди всеобщей тишины, произносит вслух различные благопожелания умершим, как обычно бывает это при проводах в дальний путь, и, высказывает им свои просьбы не забывать остающихся, помогать им. «Не евши, не пивши, голодные, холодные не ходите, говорит он. Живите пышно, роскошно; тёмный мир ваш да будет светел, над вами лежащая земля да будет лёгкой; дайте нам здоровье и мир, помогайте жить благополучно, дайте прибыли и богатства, помогайте жить в полном изобилии, от всех зол и напастей избавляйте, сохраняйте от воды и огня, сохраняйте от повреждающих злых духов; скотину нашу – лошадей, коров, овец, пчёл и прочее – расплодите; детей наших и скотину не трогайте; за скотиной хорошо ухаживать помогайте; в напасть не вводите; посеянный хлеб на поле хорошо урождайте, от вредных ветров и градов избавляйте, дайте нам прибыль, в полном богатстве жить помогайте. Вот мы во имя ваше делаем праздник; хорошо наевшись, идите с радостью!».

Кушанье и пиво выносятся для мёртвых на двор. Возвратившись в избу, черемисы говорят там остававшимся, что древние (мёртвые) люди преподали им такое благословение: «Живите счастливо! – В хлебе вашем да будет прибыль, дома ваши да будут богаты, скота у вас да будет много, семейства ваши да будут многолюдны, живите хорошо и благополучно!».

В той же книжке «Православного собеседника» священник Тихон Ефремов касается роли песен у черемис в их племенной языческой жизни.

Ни один языческий праздник, – говорит он, – у черемис не обходится без песен. Поют у черемис не только во время обыкновенных деревенских праздников, но и во время разных других торжеств и во время поминовения. Поют мужчины и женщины. Для пения девушек-невест есть особый праздник «шорык-йол», когда они поют всевозможные песни в особых собраниях черемис, ревностно приготовляясь к сему недели за две.

Напевов песен у черемис очень много, причём каждый черемисин и каждая черемиска имеют ещё свой излюбленный напев. Следует заметить, что ни один праздник не обходится также и без игры на гуслях и волынке (шувыр). Каждый черемисский праздник очень богат впечатлениями для черемис как для взрослых, так и для детей: целую неделю после него они находятся под влиянием праздника, рассказывая друг другу о разных бывших на празднике эпизодах. Особенно это нужно сказать про праздники: 1) ага-пайрам; 2) сэмык; 3) сурэм и 4) свадьбы.

1) На «ага-пайраме»¹⁷⁹, бывающем всегда ранней весной на поле, старики черемисы совершают первое хлебное моление, моление о плодородии. Молодёжь играет в раскрашенные яйца; местами качаются на качелях, – и под конец устраивают бега на призы. По возвращении в деревню, большими гурьбами переходят из избы в избу. Песни, игра на волынках и праздничный гул раздаются тогда по деревне от зари до зари. Зеленеющая природа, обновляюще действующая вообще на людей в это время года, усиливает настроение черемис и торжественность самого праздника. «Ага-пайрам» черемисам до того мил, что на счёт его составилась поговорка: «умер-бы, да ага-пайрам останется!».

2) Во время «сэмыка»¹⁸⁰ бывающего с расцвета природы, черемисская деревня вновь оглашается песнями: старики поминают умерших предков, а молодёжь выходит на встречу сэмыка, и затем в продолжение праздника по вечерам до глубокой ночи играет на улице.

3) На празднике «сурэм»¹⁸¹ старики-черемисы справляют второе и последнее хлебное моление на поле: молодёжь же устраивает скачки на лошадях, трубит в саженные самодельные трубы, которых бывает штук 5–10 для одной деревни. В конце «сурэма» верховые начинают кружиться с криком вокруг народной массы. Можно представить себе, какой шум должен стать кругом! Дальнейшее празднество сурэма сопровождается тем же неминуемым пением песен: как только черемисы вернутся домой, опять раздаются песни там, где есть гости.

4) Но ничто не производит такого сильного впечатления на душу черемисских детей, как свадьбы, устраиваемые с шумом. Песням и музыке здесь отводится самое широкое место. Бывает момент, а именно во время провода невесты, когда начинают играть сразу на двух волынках и бить на двух барабанах, оглашая воздух вёрсты на 2–3 кругом, и тем самым собирая вокруг себя со всех сторон народ.

Какое сильное впечатление производят черемисские свадьбы на молодые души черемисских детей – мальчиков и девочек, доказывает то обстоятельство, что они, оставаясь одни во время страды дома, по целым дням только и поют свадебные песни, взбираясь на телегу и тарантас, бренча в колокольчики, играя в свистульки вместо волынки, хлопая в ладоши и стуча в такт вместо барабана, – воображая себя участниками как бы настоящей свадьбы: кто сватом, а кто свахой. Тут бывают также жених и невеста.

Так языческая форма жизни черемис впитывается в плоть и кровь детей с самого раннего их возраста.

Вследствие такого сильного впечатления от свадеб, в кукольных играх девочек первенствующую роль играют свадебные поезда. Вдохновляющей силой этих кукольных свадеб детей, приводящей их в иллюзию свадьбы, опять же являются песни.

В будничное время взрослые черемисы поют песни мало, а иные и вовсе не поют их. Своё время у черемис – песням, своё время – сказкам, своё – загадкам и своё время в «трубу трубить» в осенние тёмные ночи. Так сложилась жизнь черемис исстари, так она продолжается и до сего времени.

Мотивы черемисских песен, равно как и слова песен, распределяются сообразно назначениям: на мотивы религиозные, праздничные, свадебные, посиделочные, рекрутские и т. п. Напевы имеют ещё и дальнейшие подразделения; приветственные, благодарственные, из свадебных – первая песнь по приезде к невесте, прощальные за последнюю кашу; есть особый напев песни – поминальный (буквально: покойницкий).

Правда, в самые важные моменты религиозных молений черемисы голосом не поют. В эти моменты моления лишь гусляр наигрывает старинные грустные напевы; но по возвращении домой, когда наступает хлебосольная часть, вполне поощряется пение соответствующих песен – преимущественно гуслевых напевов, религиозных. Этих напевов в уньжинском районе насчитывается 4.

Замечу мимоходом, что свои религиозные мелодии черемисы разыгрывают на гуслях на минорном строе, на минорной гамме без секунды. Игра производится двумя руками играющего на 4-х струнах, по 2 струны на каждую руку. Характер игры – синкопами и посредством переборов между ними почему мелодия получается непрерывной, причём 1/4 ноты часто раздробляется на 2/8.

Из религиозных мелодий особенно любимыми у черемис считаются следующие:

1–3) «кумалтыш-муры» – молельные напевы, коих здесь три; № 1, 2, 3;

4) «мугыш-он муры» – песнь пчелиного хана;

5) «Тотара кугызан мурыжы» – песнь дедушки Тотары.

Некоторые напевы связаны с древними преданиями.

Напев дедушки Тотары связан со следующим преданием из эпохи взятия Казани русскими. В 1552 году дедушка Тотара, как чудный гусляр, был любим и русскими и татарами.

В последний момент он находился в стане русского войска. Когда русские делали подкоп под казанскую татарскую крепость, то впереди стоящий стан татар не давал возможности вычислить расстояния до крепости в целях удачной кладки для взрыва пороховых бочек. И вот, когда идти под стрелы татар никто не решался, выступил вперёд дедушка Тотара со своими звонкими гуслями по направлению к Казани. Сам наигрывал на гуслях и сам же приплясывал пред татарами, и в то же время считал число своих шагов вперёд и взад... Сделав подкоп, русские подкатили пороховые бочки в то место, которое указал им дедушка Тотара. Взрыв был очень удачный!.. Этим дедушка Тотара оказал великую услугу Русскому Царю. На память об этом событии между черемисами и осталась старинная гуслевая мелодия дедушки Тотары.

Происхождение «мугыш-он муры» такое: Раньше мугыш-он жил в местном черемисском крае. Когда «он» находился здесь, то водилось очень много пчёл, и черемисы много добывали мёду, делали из него медовщину, пили, благодушествовали, – и было им хорошо. Но с некоторого времени пчелиному «ону» неудобно стало жить здесь: стали нарушаться благоприятствовавшие условия, и к тому же «он» не стал встречать должного себе почтения и со стороны пчеляков. Тогда он переселился в Ипон (Упа) – уфимский край. Перед переселением «он» спел свою жалостную прощальную песнь, и с этого времени осталась песнь пчелиного хана. Между прочим, этот мотив любят и считают нужным знать черемисы – пчеловоды. «Нынешние пчёлы, – говорят черемисы, – остатки от тогдашних пчёл».

Что касается действия на черемис их старинных песен, напевов, напевов даже без слов, то оно очень сильно: черемисы плачут, когда слышат хорошую песню. Сыграл гусляр хороший напев – черемисин плачет, особенно под влиянием медовщины или винных паров. Выводит волынщик какой-нибудь старинный напев – плачет. Спел гость хозяину благодарственную песню с выражением какого либо похвального уподобления – хозяин черемисин плачет. Всё это в общей совокупности есть то, о чём глубокий знаток души инородцев, незабвенный Н.И. Ильминский, говорил так: «Как бы ни были просты и неразвиты понятия и верования инородцев, но они составляют всю сущность их мышления и основу их нравственности, они не сознательны, но глубоки и любимы, как наследие отдалённейшей старины».

Ни напевы у черемис, ни слова, и никакая их поэзия, не существуют на письме или в ногах: всю свою племенную поэзию, все свои идеалы, они носят в себе: в голове и в сердце, в мыслях и чувствах. Эти чувства, поэзия и идеалы конечно относительные: когда нужно, они оживают, а когда не нужно, замирают. Особенно сильно оживают у черемис языческие чувства, обновляются и доходят до прежней силы, в период языческих черемисских праздников, начиная с весны и продолжаясь до начала июля, когда прекращается учебная жизнь народных и инородческих школ, вместе с чем прекращается и фактическое миссионерское воздействие миссионеров, ибо наступает вакат. Всё, что было создано зимой пастырством и школой, летом разрушается язычеством.

Так продолжается черемисское язычество из года в год: зимой оно засыпает, весной просыпается, оживляясь в праздниках, причём главной силой в язычестве служат именно черемисские песни.

Всё это, говорит о. Тихон, наводить на мысль, что в деле просвещения язычествующих черемис христианством следовало бы иметь указанные в виду отличительные черты характера черемис, любовь их к пению: основать и провести на ней следовало бы всю церковно-богослужебную часть христианства.

Мы позволим себе расширить рамки этого вывода. В деле православной миссии вообще нужно большое внимание обратить на обрядовую сторону.

Припомним, что наши предки когда-то находились в положены едва ли не худшем, чем язычники черемисы, и стало быть и думать нельзя, чтобы они сразу и во всём объёме восприняли сущность православной веры. Православие внедрялось здесь сначала внешним образом в виде религиозных обрядов и обычаев. Послы Владимира святого больше всего были поражены благолепием Православной службы. Замена язычества православием прежде всего началась заменой языческих обрядов, христианскими.

И в этом не нужно видеть умаления основных догматов Православия.

Надо помнить, что к пониманию сущности религии всегда приходят через обычаи, через внешние символы. Последнее время, главным образом благодаря лютеранству с его разветвлениями, обрядность находится в загоне. Но это большая ошибка.

Обрядность, помимо её догматической стороны, т. е. как предписания религии, имеет сторону психологическую. Церковные обряды и обычаи держатся тысячелетия и являются привычной формой ощущения Бога. Например, крестное знамение теперь есть уже не только символ для воспоминания о Христе, но и причина, которая создаёт соответствующее настроение. То же нужно сказать о церковной службе, духовных песнопениях и т. п.

Образование обрядов или, вернее, религиозных символов имеет параллель с образованием языка.

Чтобы приобрести гибкость, выразительность и законченность, язык каждого народа претерпел громадные изменения, ощупью отыскивая удачные символы (слова, звуки и т. п.) для обозначения понятий и ощущений.

Теперь мы так привыкли к формам языка, что с трудом отделяем его от понятий.

То же происходило и с формами веры (обряды и есть, так сказать, язык веры); люди многие годы в одной и той же форме привыкли выражать своё религиозное настроение. Нет поэтому ничего удивительного, что форма у верующих часто сливается с содержанием.

Признавши, что религиозное содержание наиболее удачно вливается через формы веками закреплённых обрядов, мы в проповеди Православия не только не должны отметать их, а, наоборот, обратить на них самое серьёзное внимание.

Практика подтверждает подобный вывод.

Так о. Тихон Ефремов сообщает.

Из истории православно-христианской миссии среди инородцев мы видим, что из бывших учеников инородческих школ, а также из среды самих инородцев, сохраняют связь с церковью те, которые тем или иным способом в своё время были привязаны к церкви: певчий, солист стихарный, сторож, попечитель и церковный староста; но наиболее могущественным и верным средством привязывания к церкви учеников-детей служит, несомненно, клирос, понимаемый в строго церковном смысле. Тот, кто находил на клиросе удовлетворение своим духовным требованиям, был восхищаем то минорным – умилительным, то мажорным – торжественным пением во время богослужений, с сознанием красоты сочетания звуков, переживал святые чувства – тот никогда не позабудет этого самого клироса и всего с ним связанного. Возможно ли вычеркнуть прошлое из жизни? Может ли настоящий певец разлюбить своё пение?

Церковные напевы следует стараться внедрить в плоть и кровь учеников черемисских детей, чтобы эти напевы постоянно носились в их сознании, вытесняя собой мотивы племенно-языческие. Пишущему настоящие строки кажется, что одним из стимулов быстрого просвещения чуваш было именно выдающееся развитие среди них церковного хорового пения в школах и церквах вследствие, так сказать, музыкальности чуваш. Можно смело сказать, что в способности пение черемисы немногим чем уступают чувашам, но сказанная сторона способностей черемис ещё остаётся без должного внимания и какого либо возделывания.

Смотря на церковное пение с психологической стороны, можно сказать, что подобно всякому прочно приобретённому знанию, как, например, твёрдо заученному наизусть хорошему стихотворению, псалму или молитвенному тексту, приобретённый и усвоенный учениками церковный напев должен всё время носиться в сердце и мыслях ученика. Так как раз приобретённое знание не может остаться в человеке в абсолютном покое, то время от времени, вследствие соответствующих ассоциаций, церковные напевы, с присущей им умилительностью, должны служить духовной пищей для души человека, особенно с осмысленным соединением слов, волнуя сердце и возбуждая его к высшим чувствам, и придавая человеку то или иное настроение, и во всяком случай настроение, соответствующее целям христианства и церкви. Действительно, церковные напевы могут внушить человеку то или иное настроение и даже прослезить более или менее чувствительного человека, и здесь уже зачастую не нужно бывает ни книг, ни струн, ни инструмента, если человек научится владеть своим голосом и усвоил наизусть церковные напевы с текстом.

Никогда не забуду в своей жизни двух случаев, подтверждающих мои мысли:

1) Два мальчика-ученика из черемис, лет 9–10, сидели на соломе, на задах двора, и силились петь «Святый Боже» на черемисском языке по памяти, оставшейся после спевки в школе.

2) Ученица-черемиска во время сбора грибов в лесу пела дискантом, как умела, «Хвалите имя Господне».

Эти лица впоследствии сделались христианами. Христианство привилось к ним так же, как пристало к ним и церковное пение, семена церковности перешли к ним и растворились в их духовной природе вместе с мелодическими напевами «Святый Боже» и «Хвалите имя Господне!».

Усвоенные напевы песнопений, соединённые с былыми впечатлениями, в бездействии не улежат в памяти человека. Порой он сам превратится в живой инструмент, созданный Господом Богом. Дома ли, в поле, в дороге, на лугах, в лесу, человек, знающий пение, не утерпит, чтобы не спеть чего-нибудь. И польётся у него глас за гласом, песнопение за песнопением, и кто тогда может постигнуть его чувства? И взволнуется тогда его сердце чувствами неземными, и ему, по словам поэта, и верится и плачется, и так ему легко, легко! Тогда поющий восчувствует и увидит в небесах христианского Бога. Поэт говорит, что есть сила благодатная в созвучии слов живых. Можно это и по-другому сказать: есть сила святая также в красивом сочетании тонов и в красивых напевах. Под влиянием пения облагораживается, очищается и возвышается душа человека. Недаром же мир звуков называется также небесным языком.

Если церковь Христова есть воинствующая, как противопоставление религии против религии, – то и применять нужно всю тактику войны для духовной победы. Если в данном случае миссионерство среди черемис мы понимаем в смысле победоносной борьбы с черемисским язычеством, растворившимся в духовной жизни их и разделившимся в их жизни на следующая проявления: 1) вера, 2) язык, 3) обряды, 4) праздники, 5) пение, – то мы логически должны выдвигать в последовательном порядке: против веры – веру (христианскую), против языка – язык, против обрядов – обряды, против пения – пение и даже против языческих имён – христианские и т. д. Иначе черемисское язычество, уничтожившись в голове черемисина, останется в сердце его; уничтожившись в сердце, останется в языке; уничтожившись в языке, останется в их поэзии – пении. Ясно, что со сказанной точки зрения церковное пение является одним из могущественных средств христианского воспитания детей этих инородцев. Полюбит черемисский мальчик церковное пение – полюбит и саму церковь. Ещё будет лучше, успех будет ещё вернее, если в школах и церквах будет практиковаться массовое пение, сначала соединёнными учениками из всех школ одного прихода, а затем с участием и вообще грамотных прихожан, – так называемое народное пение.

Церковное пение также бесконечно превосходит племенное черемисское пение, как христианство бесконечно превосходит черемисское язычество. Церковное пение в глазах черемис есть то бесспорное хорошее начало, которое одинаково приятно, как крещённым черемисам, так и черемисам-язычникам. Хорошее пение есть поистине магнит церкви, притягивающий к себе черемис-молящихся, взрослых и малых, мужчин и женщин. Лучшими годами уньжинской центральной черемисской школы были перед глазами черемис те, когда здесь процветало церковное пение, худшими же годами в жизни миссионерских черемисских школ будут те, когда в них оскудеет пение. Церковное пение есть мост для перехода черемис от язычества в христианство. Пишущий настоящие строки сам обязан своей судьбой церковному клиросу...

Существующее нельзя сделать не существующим, и черемисское язычество нельзя мгновенно обратить как бы в небывшее. Черемисское язычество, к сожалению, ещё глубоко сидит в черемисине: в его плоти и крови, во всём его существе. Но язычество нужно во чтобы то ни стало пересилить христианством, как великой силой – силу малую.

Состояние язычествующих черемис в отношении христианской веры представляется мне пока как бы в положении на весах, на одной чашке коих – христианство, а на другой – язычество, которым всё ещё, к сожалению, перетягивается христианство. Нам, инородческим деятелям, всемерно и неустанно нужно стараться побольше класть церковного груза в христианскую чашу, чтобы она, перетянув окончательно языческую, опрокинула из чаши всё черемисское язычество.

Таким образом, всё вышеизложенное показывает, что, принимая во внимание противостояние двух религий в языческом приходе, иногда даже и трёх (с мухаммеданством) и, так сказать, столкновение и состязание их друг с другом, в данном случае язычества с христианством, – нужно так поставить воспитание молодого поколения черемис, чтобы свойственное ученикам, этим детям язычества, воображение всегда витало именно около церковного клироса, чтобы присущие этим подросткам мечта и соревнование находили бы удовлетворение на клиросе, и чтобы переживаемые ими при пении на клиросе чувства были сильнее, чем чувства их во время племенных языческих празднеств, и, наконец, чтобы воспоминания об истинных чувствах возбуждали желаемость повторения этих чувств. При этих-то условиях и не будет пустовать клирос, и он тогда не будет забыт учениками во всю жизнь. Но, если сила указанных чувств святости и красоты, зарождающихся при богослужении и церковной жизни, сила христианского пения, не пересилит собой силу чувств языческой жизни детей черемис, силу их языческого пения, силу их чувств при языческих торжествах и празднествах, – то до тех пор и просвещение инородцев-черемис не пойдёт в желаемом направлении или темпе

В статье «Чуваши-язычники» М. Васильев («Пр. Соб.») передаёт похоронные обычаи чуваш. Чувашин верит, что загробное существование человека является продолжением земного¹⁸².

Наряду с удобствами и удовольствиями умершие терпят и голод, и холод, и жажду и всякие притеснения от своих новых сожителей и начальников. Добрые люди, поставленные в сравнительно лучшие условия загробного существования, иногда тоскуют по своей земной жизни и оставшимся на земле родным. Они с удовольствием посещают устраиваемые в честь их на земле праздники и принимают в них живое участие. Злые же, которым живётся на том свете и голодно, и холодно, прямо нуждаются в помощи живых. На устраиваемых чувашами поминках они и обогреются, и повеселятся, и поедят приготовленной им пищи. Закалаемые и съедаемые на поминках животные переходят на тот свет и делаются там собственностью поминаемых родственников.

Поминки у чуваш различаются на частные и общие. Частный совершаются отдельной семьёй на третий, седьмой, сороковой день после похорон. Общие совершаются всей деревней – над всеми умершими, в определённые дни года: различаются осенние, весенние и летние поминки. Кроме того, бывают случайные поминки, справляемые по особым обстоятельствам.

На третей день после похорон родные умершего режут для его поминовения что-либо из домашнего мелкого скота (например, овцу, ягнёнка) и готовят блины, ватрушки, яичницу и лепёшки, бедные же варят курицу, или довольствуются заготовлением хапарту, небольших пшеничных хлебцев, испечённых без соли и сверху помазанных маслом. С наступлением вечера номинальные кушанья расставляются на столе перед конником, где лежал умирающий, здесь же ставится чиряс, – выдолбленная из липового дерева бадья с домашним пивом. В дом умершего собираются родственники, каждый со своим гостинцем, – блинами, ватрушками и т. п. На коннике, где лежал покойник, ставится для него особая чашка – чиляк и ведро. Каждый член семейства по старшинству поминает умершего, отделяя руками без помощи ножа по кусочку от предложенных на столе кушаний и отливая ковшом пиво, приговаривая: «пусть будет пред тобой». Не забывают при этом помянуть и начальника того кладбища, куда переселился умерший. Его кормят и поят в благодарность за то, что он отпустил умершего к родным на поминки, и всякий раз задабривают угощением, чтобы он и впредь не препятствовал умершему в поминальные дни навещать родных. В остальное время посещение покойника для чуваш нежелательно, и поэтому они просят начальника не пускать умерших с кладбища без их приглашения. Покойника своего чуваши всячески ублажают. Трудно сказать, что действует здесь больше: любовь ли к умершему родственнику и естественное желание облегчить его участь, или же вечно присущая чувашину расчётливость и опасение за себя, как бы не навлечь на свой дом различных бед, если покойнику не сумеешь угодить. Когда чашка и ведро, предназначенные умершему, переполняются пивом, – ему остаётся только съесть и выпить предложенное. Делается это очень просто. Кушанья и пиво выбрасываются умершему на двор, около ворот. Собаки, которых у чуваш так же много, как и у черемис, с жадностью и остервенением набрасываются на лакомые куски, поднимая визг, лай и драку между собой. Этот собачий визг и лай для чувашского сердца приятней всякой музыки, потому что умерший и явившиеся с ним с кладбища покойники, переселившиеся на это время в собак, визгом и лаем выражают свой признательность живым родственникам. После поминовения умерших начинается собственное угощение, продолжающееся до рассвета. Вспоминая почившего, решают вопрос, почему больной не выздоровел, и нередко причину находят в том, что жертвы были принесены не те, какие следовало, или не тому, кому следуют, или же припоминают различные обстоятельства, сопутствовавшие жертвоприношению, при чём убеждаются, что жертва не была принята киреметью потому, что на месте принесения произошла встреча с русским, и т. п.

Говоря о последних днях умершего, перебирают разные приметы, по которым заранее можно было судить о приближении его смерти. Когда прибыл в дом приглашённый к умирающему священник, то дым от потушенной у образов свечи пошёл прямо к двери, – ясный знак, что больной должен был умереть. Если бы дым пошёл назад к образу, вверх или к печке, то это предвещало бы, напротив, выздоровление. Другие припоминают, что священник, при входе в избу, стал поправлять на голове волоса, или переступил порог левой ногой. Когда стал читать молитву перед исповедью, то запнулся в чтении, что прямо предвещало смерть больному¹⁸³ и т. д.

Поминки седьмого дня отличаются более скромным характером. Родных не приглашают, скотины не колют. Покойника поминают блинами, лепёшками, яичницей, похлёбкой. Все кушанья ставятся на столе близ конника, освещаясь вечером восковой свечой. Кроме третьего и седьмого дня умершего поминают в течение первых шести недель или ежедневно, или только по четвергам каждой недели.

Сороковой день справляется у чуваш с большой торжественностью, и чуваши называют этот день большими поминками.

Сороковой день для родственников умершего есть день разрешения на всё. До этого времени они не могли ни петь, ни плясать, ни свистать, ни бить в ладоши. Родственницы умершего не смели прясть чёрную шерсть, белить печку, мыть бельё, надевать новые или праздничные одежды. Вдовцы до наступления больших поминок не вступали в новый брак. Словом, это были дни печали, во время которых показывать вид довольства и веселья считалось «йорамаст» – делом неладным. С наступлением дня больших поминок «йорамаст» – терял свою силу¹⁸⁴.

Приготовление к большим поминкам начинаются за несколько дней. С особыми обрядами варится пиво, – необходимая принадлежность всякого чувашского жертвоприношения и всех поминок. Варка пива начинается обычным приветствием покойнику: «пусть будет пред тобой!». То же говорят, поминая покойника суслом и выливая на землю его часть. В самый день поминок колют (на том месте, где делали гроб) лошадь (если поминают мужчину), – чтобы он на том свете работал и ездил на ней, или корову (если поминается женщина), – чтобы она пользовалась от неё молоком. Бедные режут жеребёнка, телёнка или овцу. Так как чуваши не любят конины и, кроме того, такой ценный подарок, как рабочая лошадь, ощутителен для хозяина, то, желая примирить требование закона с обычной чувашской расчётливостью, поминающие прибегают иногда в этих случаях к курьёзной замене (симуляции). В Ядринском уезде, например, вместо лошади во время поминок чуваши кладут в чашку покойника грудинку съеденной курицы – кобылку, которая у чуваш называется «лоша», лошадь, со словами: «на этой лошади разъезжай, если пустят начальники».

Кроме родственников, на поминках сорокового дня участвует и сам покойник, изображаемый в виде деревянного (или каменного) чурбана, с грубо вырезанным на нём подобием человеческого лица. Приглашать умершего на поминки (смотря по обычаю) в одних деревнях ездят (на кладбище) все его родственники (днём); в других посылается (вечером) только несколько человек. Когда ездят днём, то выливают пиво на могилу умершего и разбрасывают на ней для собак поминальные кушанья, причём родственники, кланяясь на север, громким голосом зовут умершего принять участие в устраиваемом для него торжестве. Когда же посылают одного или двух, вечером, то посланные, приблизившись к кладбищу, на санях или телеге с колокольчиками, говорят: «Пойдём, дядя, к нам! Мы поминки делаем тебе! Садись в сани!». Проговорив эти слова и полагая, что покойник уже сел с ними, посланные мчатся стремглав домой.

По возвращении посланцев, остававшиеся дома встречают покойника как живого человека: кто отворяет ему дверь избы, кто зовёт в избу, приговаривая: «Пойдём теперь, дядя Иван (вслед за этим называется имя покойника), в избу. Наверно, ты озяб». Приготовленный раньше чурбан торжественно вносится на лыках в избу и помещается на коннике на перине и подушке. Сверху его покрывают одеждой умершего, на голову надевают шапку из бересты. Словом, «дядя Иван», как живой, восседает среди своих близких и дальнейших родственников, собирающихся вокруг него за столом с обильными напитками и кушаньями.

После обычного поминовения (особенность которого заключается только в том, что чашка с кусками для покойника уставляется по краям восковыми свечами; свечей этих бывает столько же, сколько присутствующих, так как каждый из них считает своей обязанностью явиться в этом случае со своей свечой) начинается общее веселье, с угощением, музыкой, песнями и пляской: стремятся всячески угодить присутствующему покойнику, дабы расположить его в свою пользу и приобрести в нём союзника себе, а не врага. От пляски в честь покойника не может отказаться никто: это значило бы не желать ему веселья и, следовательно, навлечь на себя его гнев и месть в виде болезни, несчастия, неурожая, расстройства домашних дел и т. п. Пляшут ввиду этого и не умеющие, и дряхлые старики. После пляски всякий кланяется чурбану, с обычными, словами: «пусть будет пред тобой!». Плакать на поминках считается неуместным: это может опечалить и рассердить покойника. Но бывает, что у иного, кто действительно любил покойного, при воспоминании об утрате, вдруг неудержимо пользуются горькие слёзы. Тотчас же кто-нибудь из родственников спешит к чурбану, отщипнёт ему кушанья, отольёт в ведро пива и начинает утешать и успокаивать покойника, приговаривая: «не плачь, не скорби, ешь, пей и веселись, уходи от нас с радостью!»¹⁸⁵.

Пролежав некоторое время в жаркой комнате, чурбан иногда начинает отпотевать. Чуваши встревожатся. По их верованию, это – явный признак грустного расположения духа покойника. Чтобы утешить его, родные пляшут ещё с большим азартом и усиленно угощают своего гостя кушаньями и напитками.

На голове чурбана ставится свеча. Под конец вечера, когда в комнате сделается душно, свеча на голове чурбана, вследствие недостатка кислорода, начинает гореть тускло. Чуваши объясняют это тем, что на поминках присутствует человек, ненавистный покойнику. И покойника снова начинают угощать и утешать. В порыве родственных чувств присутствующие то и дело подходят к чурбану, обнимают и целуют его, вытирая с него пот (испарение) белым полотенцем.

Угощение, пляска, песни и музыка продолжаются до утра.

На утренней заре, около восхода солнца, совершаются торжественные проводы чурбана на кладбище. Запрягается лошадь. Шесть человек выносят чурбан из дома, кладут его в экипаж, приговаривая: «благослови, на нас не сердись!». В экипаж же складывают и остатки недоеденных кушаний. Пока чурбан несут из сеней во двор, какая-нибудь женщина причитает над ним, как бы над покойником. По водворению чурбана на место, в экипаж садится скрипач и несколько человек с бубенчиками. Скрипач, сидя верхом на чурбане, наигрывает самые развесёлые песни; остальные вторят ему, подпевая слова песни и хлопая в ладоши.

За чурбаном, на особой подводе, везут нарочно сделанные для покойника столик и скамейку, поношенную белую рубаху, ведро, ковш, блюдо и ложку. Выехав за околицу, весёлый поезд останавливается около заранее выбранного места. Здесь выбрасываются на съедение воронам и собакам взятые из дома запасы. Столик соскамеечкой водружается на берегу какой-либо ложбинки, через которую перебрасывается доска, в виде моста: через мост умерший пройдёт в светлые обители рая; когда почивший вздумает навестить живых вторично, столик со скамеечкой послужат ему для отдохновения. По приезде на кладбище, чурбан ставят на могиле. В темя чурбана вбивается обухом топора медная монета. Около могилы (как и при остановке в поле за околицей) разводится костёр. Провожающие три раза обходят костёр с песнями и музыкой. После чего, разбив о чурбан привезённую поминальную посуду, быстро, не оглядываясь, мчатся домой.

На следующую ночь после сорочин починается новая бочка пива. Теперь созываются не только родственники и близкие знакомые, но и все жители деревни. Посланный верховой останавливается под окном каждого дома, выкрикивая: «пожалуйте сидеть под длинной свечой эжелема!». Приглашённые собираются. Ночь проходит во взаимном угощении, причём всё время горит большая самодельная восковая свеча, сменяемая по мере надобности другой, третьей и т. д. В отличие от первой ночи, называемой «ночным сидением под чурбаном», вторая ночь называется «ночным сидением, под длинной свечой».

На третью ночь, известную у чуваш под названием «ночи поклона», происходит прощание родных с покойником до будущих, годовых, поминок. Обряд происходит при самой скромной обстановке и только в кругу своей семьи. Покойника поминают с другими, раньше умершими родными, к семье которых он считается теперь окончательно присоединившимся.

Церемония поминовения почивших заканчивается мытьём в бане всех, кто принимал участие в поминальных обрядах.

С отмеченной полнотой, по мнению свящ. К.П. Прокопьева, поминки совершаются в настоящее время только у чуваш-язычников. Из крещённых чуваш одни уже совсем оставили языческие обряды поминовения, а другие, хотя и совершают поминки по языческому обычаю, но не с такой полнотой.

В 80-х годах минувшего столетия, в селе Ново-Ильмовом Кусте, Симбирской губ., хоронили мать свящ. Прокопьева, христианку. Поминки по ней, – говорит он, – были отпразднованы совершенно по-язычески, без малейших признаков христианского поминовения, за исключением разве того, что свечи при этом употреблялись церковные, а не самодельные: так же крошили кушанья и лили пиво с водкой, так же плясали под музыку и пели песни; бабы делали причитания, утром разводили костёр и т. п. Только оба обряда – «сидение под чурбаном» и «сидение под длинной свечой» были исполнены в одну ночь. Чурбан был сделан без человеческой фигуры, его не вносили в избу и не возили на кладбище, а всю ночь он стоял на улице перед воротами. Утром, тут же перед воротами, около чурбана развели костёр и три раза обошли вокруг чурбана и костра с песнями, музыкой и хлопаньем в ладоши. Тут же разбили посуду, употреблявшуюся на поминках: чиляк, чашку и ковш. На могиле вместо чурбана поставили крест. Ни один из родственников не подумал, как говорится, перекрестить лоб. Так совершали тогда поминки, замечает автор, в нашем селе вообще над всеми умершими.

Общие годовые поминки совершаются у чуваш весной, летом, осенью. Приготовления к ним отличаются большими размерами, так как покойников необходимо накормить досыта, до следующих годовых поминок.

Весенние поминки большей частью совпадают со Страстной неделей, или Пасхой. Вся чувашская деревня, от мала до велика выходит в широкое поле, где по снежным проталинам, на пригорках, раскладывают костры из сухого лыка и старых лаптей. Звонкий смех и песни наполняют окрестность. Молодёжь с весёлым криком, с разбега, прыгает через костры, а уходя домой, приглашает с собой покойников, которые в это время отпускаются на волю, на ясный свете Божий: «Приходите, дедушки, бабушки, детушки, участвовать в празднике, в великом дне. Для вас сварены яйца, напечены блины»!..

Вечером, по закату солнца, вся деревня собирается в одно место, в тот дом, который был избран для весенних поминок ещё дедами и прадедами. Сюда каждый несёт с собой блины, ватрушки, свечи (на Пасхе крашеные яйца), пиво. Поминки начинаются тем, что каждый из пришедших прилепляет к воткнутой в стене у порога лучине столько свечей, сколько лиц желает он помянуть¹⁸⁶, причём, зажигая поочерёдно свечки, он произносит: «да будет пред ним»!

Помянув всех умерших родственников по именам, чуваши поминают камалсар вилне, т. е. таких умерших, которых помянуть некому или которые умерли неизвестно где. Отламывая им куски пищи или отделяя целиком несколько блинов, хозяйка не кладёт своего приношения безродным в общую чашку, считая вероятно неудобным смешивать их с своими родными; она выбрасывает приношение на двор, с словами: «Даю безродным. Ешьте, пейте, будьте сыты»!

После поминовения умерших начинается обычное угощение. Пьют, едят, веселятся, поют и пляшут под музыку. В заключение совершается переход поминающих из дома в дом, до тех пор, пока не обойдут всех участников поминального обряда. Обычное угощение, которое предлагается в этот день в каждом доме, составляют: курица, каша, лепёшки, оладьи и крашеные яйца.

Летние поминки приурочиваются к четвергу перед праздником Св. Троицы. Каждая семья поминает своих умерших сначала в своём доме, а потом отправляется на кладбище. Чувашские деревни, как и русские, бывают разукрашены в этот день зелёными деревцами. Мёртвые, отпускаемые в этот день на землю, после утомительного пути с кладбища, нуждаются в отдыхе и могут с удобством расположиться на молодых ветках деревьев. Кроме того, сидя на ветках, мёртвые могут чувствовать себя безопасными и от собак, которым, по странному противоречию в чувашских поверьях, то заменяют собой покойников, когда пожирают поминальные обеды, то служат отличными и надёжными сторожами против умерших. Помянувши умерших у себя дома, чуваши направляются на кладбище с пивом, вином, съестными припасами и располагаются около могилы своих родственников. Сделав перед могилой три поклона, поминающие начинают оплакивать умершего, восхваляя его достоинства. После причитаний к столбу, который ставится на могилах, привязывается полотенце – в знак открытия поминок. С ковшами пива в руках чуваши начинают молиться, прося умерших дать здоровья их живым родственникам, хранить их от бед, скотину – от мора и заразы, поля – от засухи и неурожая; просят мёртвых не превращаться в новых киреметей, испокон века мучащих род человеческий; выражают им пожелание жить на том свете богато, счастливо и весело; в заключение просят принять предлагаемое угощение. Пиво выливается в особые ямки, вырытые в головах могилы. Туда же крошатся куски мяса и хлеба. Когда крошат хлеб, приговаривают: «одна крошка пусть будет возом!». В головах могилы зарывают чистую белую рубаху. Окончив эти обряды, чуваши принимаются за поминальное веселье. Поливая могилки пивом и вином, они мало-помалу и сами напиваются до бессознательного состояния. Причитания и молитвы заменяются плясками и песнями. Является музыка: пузыри и скрипки. Шум, гам, вопли плачущих, песни и весёлые восклицания пирующих, крики ссорящихся, нестройная игра пузырщиков и скрипачей, лай и вой собак, писк детей, – превращают чувашские поминки в какую-то отвратительную оргию.

По окончании полевых работ у чуваш справляются осенние поминки. Справляются они несравненно пристойнее и трезвее летних. Ко дню этих поминок варят пиво, колют петуха, отчего и самый день их называется «автан сари – петушиное пиво». После сделанных приготовлений из чувашской деревни выезжают несколько подвод в близ лежащий берёзовый или липовый лес. В лесу происходит обычная в этих случаях попойка, причём привезённые кушанья не съедаются, а разбрасываются по поляне около берёзового или липового деревца, которое затем срубается. С оставшегося пенька (в рост человека) снимают верхнюю кору и ставят её столбом. С этого момента кора изображает из себя поминаемого покойника. Надев покойнику на голову нечто вроде фуражки, сделанной из бересты, обёртывают его войлоком и везут его домой. Дома четыре человека несут его на руках в избу, кладут на приготовленные заранее на коннике подушку и перину и наряжают во все уборы, которые носил умерший при жизни, после чего начинается обычное веселье. В заключение, под музыку и песни, родные провожают покойника на кладбище; там снова пляшут, поют и пьют. То, что называется поминками в строгом смысле этого слова, совершается вечером.

Каждый из поминающих несёт с собой блинов, пива и восковую свечу. Поминают всю ночь. Утром забирают поминальную посуду и выносят её из дома. Где-нибудь поблизости разводят костёр. Поплясав около этого костра и разбив принесённую посуду, поминальщики возвращаются домой.

Поминки заканчиваются баней¹⁸⁷. После бани бывает угощение, но это уже не поминки. Оставшееся от поминок мясо не употребляется в пищу чувашами, а раздаётся татарам-мухаммеданам или выбрасывается на двор.

В заключение несколько слов о случайных поминках, устраиваемых по причине болезни или несчастия в семье. Сохраняя в себе все приобретённые раньше привычки и свойства, умершие, по верованию чуваш, могут беспрепятственно причинять зло живым людям. Поэтому, если чувашин заболеет, а ворожея скажет ему, что такой-то покойник требует от него жертвы, он беспрекословно режет животное, готовит пиво и устраивает поминки, – независимо от времени года.

Иногда чувашин и сам решает, что болезнь или несчастье насланы не кем другим, как покойником. Это бывает в тех случаях, – когда у него являются боль в пояснице, резь в животе (болезни, исключительно приписываемым умершим); когда он во сне увидит умершего родственника, требующего у них для обзаведения какое-нибудь домашнее животное; когда почувствует себя плохо, проезжая мимо кладбища. Во всех этих случаях он спешит устроить поминки, опасаясь, как бы в противном случае покойник не взял его преждевременно к себе, а скот не истребил ядовитыми змеями.

Языческие верования у приволжских инородцев так крепки, что не приходится удивляться следующему факту, который передаёт газета «Казанский Телеграф».

В то самое время, как весь христианский мир праздновал 1600-летнюю годовщину торжества христианства, а в казанской духовной академии с её миссионерским отделением произносились торжественные речи, в глуши Царево-кокшайского уезда совершалось почти невероятное в крещёном мире явление: в восьми вёрстах от города Царево-кокшайска, в приходе городского миссионерского монастыря, на Арбанском болоте, около деревни Ельняги, с 9 по 13 сентября включительно совершалось старокрещёными черемисами языческое моление, на которое ежедневно собиралось много народа, преимущественно женщин. Для жертвоприношения было зажжено до 6 костров, и на молении перебывали почти все окрестные черемисы; приезжали поклонники и из других мест.

Моление состояло в том, что старик, крестьянин дер. д. Ошламучакш, стоял перед столом, который был накрыт чистой скатертью; на ней лежали лепёшки, стояло в чашках масло. Старик держал руки протянутыми и благодарил Бога за урожай; просил у Бога урожая и на будущее время, молил, чтобы водилась у черемис скотина и всё прочее. Стоявший при этом народ клал земные поклоны, никто не крестился. После этой молитвы зажгли костры, стали резать приведённых телят, баранов, гусей, уток; пух и шкуры сжигали, а мясо варили в котлах и потом ели. Так продолжалось пять дней.

Деревья около моления были украшены полотенцами.

Черемисы стали отпадать в язычество или, как они называют, в Авраамову веру, в уверенности, что они не больше, как староверы.

Духовенство православное города Царево-кокшайска отнеслось к такому прискорбному явлению, как языческое жертвоприношение, почти пассивно, если не считать, что монастырские священники 8 сентября, т. е. накануне моления, вели беседы с черемисами в д. Ельнягах по поводу жертвоприношения. На тот случай недалеко от этой деревни, в селе Шапох был 8 сентября, а в Царево-кокшайске 6 сентября епархиальный миссионер г. Кремлев.

Всё это наводит на мысль о необходимости более действенного внедрения христианства в души инородцев путём совершения богослужения для них на черемисском языке.

Нужно же подумать о «седящих в сени смертней», чтобы не опоздать.

Подобное моление совершено было черемисами осенью 1909 г. Нынешнее моление представляет новое доказательство рецидива язычества.

В Саратовской епархии епархиальным начальством утверждена «Инструкция для кружка миссионерствующих книгонош, организованного при саратовском епархиальном комитете православного миссионерского общества». Задачу кружка, открытого с благословения и разрешения преосвященного Саратовского Алексия, составляет распространение путём продажи среди инородцев епархии, преимущественно чуваш, изданий религиозно-нравственного, противомухаммеданского, противораскольнического содержания как на русском, так и на татарском и чувашском языках, а также живая и устная проповедь Слова Божия массе тёмного, преимущественно инородческого люда на тех языках.

Цель кружка – ослабить действие прежде всего мусульманской пропаганды (ближе всего среди чуваш), а затем и расколо-сектантства. Будем надеяться, что похвальный пример не окажется единственным, но было бы вообще несправедливостью упрекать духовенство в пассивном отношении к язычеству. (Сарат. Епарх. Ведом. № 15).

В письме-фельетоне, напечатанном в № 979 татарской газеты «Юлдуз» автор мулла г. Д. мрачными красками описывает жизнь бухарцев и состояние нравов и образования в ней. Из этой статьи мы узнаём, что наши татары, с таким благоговением и суеверным страхом смотревшие раньше на Бухару, бухарских учёных и на тех татар, которые получали там образование, познакомившись ближе с Бухарой благодаря новым железным дорогам, жестоко разочаровались в ней и почти совсем перестали туда ездить «за наукой», ибо, спрашивает автор письма, «кем могут быть молодые люди, окончившее в бухарских школах своё учение – защитниками отечества, хорошими купцами, писателями, литераторами, поэтами, философами»?.. Ничего подобного... «Напялив на себя толстую чалму и окружив себя несколькими мальчиками, они стараются выдавать себя за благочестивых суфиев». Крайне невысокого мнение автор корреспонденции и о других слоях бухарского народа, который он аттестует невежественным, фанатичным, ленивым и в высшей степени преданным пьянству. Сравнивая свой, татарский, народ с бухарским, автор ставит первый неизмеримо выше второго во всех отношениях. Сознание того, что татары стоят в настоящее время выше всех других русских мусульман и даже в некоторых отношениях выше своих собратьев турок, нередко встречается в майских №№ казанских татарских газет. «Несомненно, – говорит „Юлдус“ (№ 989), – что в отношении литературы первое место среди русских мусульман занимают татары, что должны признать все русские мусульмане». Что действительно наши татары идут впереди других русских мусульман и во многих отношениях являются их руководителями – это давно известно; об этом же свидетельствует и известный тюрколог и туркофил проф. Вамбери, который в письме к одному турку, перепечатанному в оренбургской газете «Вакт», пишет между прочим: «В этом отношении вы, татары, стоите во всём выше турок – османлы. Все сторонники прогресса и цивилизации с небольшими средствами, но с высоко похвальной энергией, вы в настоящее время идёте впереди всех мусульман. Преследуя на этом пути намеченную вами цель, вы, Бог даст, достигнете ещё многих полезных результатов».

В газете «Баяну, ль-хакк» заслуживает внимания по своему беспристрастью статья «Мусульмане» (№ 1235). В ней говорится, что всего на свете насчитывается до 350.000.000 человек мусульман. Хотя этому числу мусульман, говорит автор г. Б., и можно радоваться, однако делам их радоваться нечего: если сравнить дела всех мусульман, то они окажутся совсем не одинаковыми как в отношении религии, так и в отношении условия жизни и пр., а многие дела даже жалкими. Сами мусульмане объясняют это так: молодые – отсталостью от настоящей науки, а старики – отступлением от учения Корана. Но сам автор винит во всём самих же мусульман, причём указывает на Турцию, которая, несмотря на 600 лет самостоятельного существования, мало подвинулась вперёд, в каком бы отношении её ни взять; в ней даже нет таких начальных школ, которые бы учили добыванию дозволенных шариатом вещей – хлеба и воды. Если у Турции и появляются иногда 5–10 героев, вроде Энверов и Ниязи, их убивают, расстреливают и вешают.

Мусульманские государства, вроде Триполи, Хеца, Персия и проч. ханств, все гибнут из-за самих себя. Да, правда глаза колет. Если у нас (т. е. мусульман) и появляются учёные, как напр., шейх Джемалютдин Афганец, Мухаммед Абдугу, Шигабутдин Аль-Марджани, Муса Бигеев, Корсавия и Тантавий, то их у нас стараются уронить.

«Надо сознаться, что нет у мусульман настоящих наук ни духовных, ни светских».

Дела казанских мусульман тот же автор в № 1236 находит сносными, у них есть и газеты, и школы, и приюты, и журналы, – видно, казанские мусульмане несколько проснулись.

В № 1245 той же газеты помещена статья о положении киргиз. В ней между прочим говорится: «Киргизам только сегодня стало известным, что нельзя жить на свете при лени и безделье, поручив всё воле Божией. Они только теперь стали сознавать, что нет уже того прежнего времени, когда они на данных Богом широких степях кормили скот, ели мясо, распивали кумыс и с домброй в руке распевали песни. Близки стали к тому, чтобы вернуться к честности и совестливости, также киргизские начальники, которые лишили киргиз воды и земли: киргизы за горшок водки распродали все свои земли и воды и весь свой скот. И сами обездоленные киргизы начали уже отличать мало-помалу своих врагов от друзей».

О татарских делах в той же газете интересна статья Фатиха Хакимова (№ 1246) под заглавием «Прогрессируют ли татары?» В ней с точки зрения правоверного мусульманина, заключается уже некоторое свободомыслие. Автор между прочим говорит: «Число мечетей и мулл у российских мусульман без всякой надобности с каждым днём всё увеличивается. Тому, что увеличивается число высасывающих соки червей, невежественный народ радуется и, думая, что с умножением числа мечетей и мулл усиливается и вера, обманывает сам себя. Очень редко встречаются татары, которые бы хлопотали об открыли мектебов, могущих действительно усиливать веру и расширять кругозор нации такими знаниями, как география, арифметика и письмо, знакомя ради благ сей жизни и будущей и с верой ислама. Если мы действительно хотим прогрессировать, то, не пропуская времени, должны заняться только мектебами; в противном случае, или станем умножать число мечетей и, определяя в них имамами невежественных мулл, утешать себя словами, что усиливаем веру, то навеки останемся в прежнем положении, или исчезнем среди других сильных и образованных наций».

В газете «Юлдуз» помещена статья, озаглавленная «Мусульмане-миссионеры», в которой говорится следующее: «Остиндинские мусульмане пришли к мысли обратить английский народ в веру ислама, для какового дела с миллионеров собрано даже много денег. В скором времени мусульманские миссионеры хотят отправиться в г. Ливерпуль и примкнуть к тамошним мусульманам. Говорят, что лица, принявшие веру ислама от ливерпульских англичан, намерены встретить проповедников, имеющих прибыть из Ост-Индии, торжественным образом. Хотя указанные намерения ост-индийских мусульман и хороши, однако надеяться на успех нельзя, так как мусульмане всего мира оттолкнули от себя весь мир своею тупостью, неотёсанностью, невежественностью, безнравственностью, беспорядочностью и скудостью средств, то не представляется никакой возможности, чтобы чопорные англичане, даже в случае знания, что ислам содержит в себе истину, могли принять веру от „презренных“» мусульман.

«Indian Witness», орган методистов, удостоверяет, что христианское учение по быстроте распространения в Индии, преимущественно среди низших каст, напоминает первые века христианской эры. Так, например, за короткое время христианство приняло 150.000 метельщиков и кожевников; помимо того, 2.500.000 человек уже выразили желание креститься. Как в первые века распространения христианства среди римлян, движение это встречает жестокие гонения со стороны фанатиков язычников.

Село Зирган представляет главный пункт мухаммеданского соблазна для чуваш Уфимской епархии. О зиргановских чувашах, отпавших в мухаммеданство, говорят чуваши всего Уфимского края. Они служат авторитетом и нравственной поддержкой для многих отпавших и колеблющихся чуваш других сел и деревень.

В селе Зиргане чуваши, отпавшие в мухаммеданство, выстроили себе мечеть поблизости от православного кладбища, всего в (10) десяти саженях. Эго обстоятельство служит большим соблазном для многих, не только колеблющихся в православии чуваш, но и самих русских, как бы подчёркивая их слабость, что они не могли устоять против натиска ислама. Татары не преминули воспользоваться этим обстоятельством в целях пропаганды ислама, говоря, что если бы мухаммеданская вера была не истинная, то закон не позволил бы строить мечети рядом с православным кладбищем. Такое явное засилие ислама и успехи татаризации чуваш особенно подняли дух пропагандистов. Они, унижая православных чуваш, с гордостью заявляют, что их сторона верх берёт, что чувашам не следует оставаться в «русской» вере.

Всё это в высшей степени печально. Там, где должен был сиять Крест Христов, теперь высоко красуется магоммеданский полумесяц; там, где должен был оглашать воздух призывный звон благовествующего колокола, теперь ежедневно по нескольку раз слух христианина огорчается воплями асанчи. Здесь необходимо нужно было водрузить Крест Христов, как победное знамя веры христианской; необходимо нужно было приобрести колокол для созыва православных чуваш к богослужениям, совершаемых в здании церковно-приходской школы, находящейся недалеко от мечети. В противодействие мухаммеданскому засилию и татаризации чуваш и с целью насаждения истинного понятия о христианской вере в колеблющихся чувашах здесь для них совершаются всенощные бдения и устраиваются миссионерско-просветительные беседы.

Разрешение епархиального начальства на водружение креста на здание церковно-приходской школы и приобретение колокола было получено ещё в прошлом году. Но для этого нужны были средства. Некоторые из добрых и благочестивых христиан откликнулись на это святое дело своими посильными пожертвованиями. На эти средства и приобрели пока небольшой колокол, на здании школы устроили звонницу и водрузили крест.

17 ноября после Божественной литургии при стечении молящихся чуваш, мордвинов и русских совершили на славянском и чувашском языках чин малого водоосвящения и освящения компана. Чин освящения совершил настоятель местной церкви священник Гавриил Тихонов в сослужении другого священника Митрофана Соловьёва. Перед началом освящения о. Тихонов обратился к молящимся со словом поучения, сначала на русском языке, затем на чувашском. В своём поучении о. Тихонов выяснил историческое происхождение звона и значение его для христиан, выразил мысль, что Крест Христов, водружаемый ныне, и звон будут знаком того, что здесь христианство не должно совершенно заглохнуть под давлением мухаммеданства, что для чуваш, блуждающих во тьме неведения, крест и звон будут маяками, указывающими на спасительный путь истинной христианской веры, что это с виду маленькое дело – только начало будущему великому святому делу христианского торжества.

В конце освящения колокола возглашено было многолетие Государю Императору, Супруге, Матери, Наследнику Его, великой княгине Елизавете Феодоровне, покровительнице Уфимской миссии, и всему Царствующему Дому, Святейшему Правительствующему Синоду, господину преосвященнейшему епископу Михею и всем деятелям на поприще христианского просвещения.

На этом миссионерском торжестве пел хор учеников местной церковно-приходской школы на чувашском языке.

Чуваши, оставшиеся в христианстве, присутствовавшие на торжестве освящения и поднятия колокола, глубоко тронуты были тем внимательным и искренно любовным отношением к ним и выражали чувство своей благодарности тем, кои заботятся о их религиозном и нравственном просвещении. Простые сердцем они, как дети, доверчиво и радостно выражали свои чувства, видя, что они не сироты, оставшиеся без родительских забот и ласки.

Чуваши, уцелевшие в христианстве, в настоящее время, время духовного её нравственного перелома, особенно сильно нуждаются в духовной и нравственной поддержке их, так как в них чувствуется упадок духа под давлением мухаммеданства.

В заключение считаю нужным сказать, что в селе Зиргане существующую церковно-приходскую школу следовало бы преобразовать в миссионерскую по системе Н.И. Ильминского с 4-летним курсом, так как ученики церковной школы – все инородцы, большинство которых поступает в школу без всякого знания русского языка, а потому не успевают они в 3 года усвоить преподаваемого в должной степени. Учитель же, придерживаясь программы для церковно-приходских школ, приступает к преподавании прямо на русском языке, вследствие чего большинство учащихся к проходимым предметам относятся бессознательно, и труд учителя не приносит им желательной пользы.

Шедше научите вся языки,

крестяще их во имя Отца и Сына

и Святого Духа, учаще их блюсти вся,

елика заповедах вам

(Мф.28:19–20).

Пять тысяч с половиной лет люди ходиша во тьме, жиша во стране и сени смертней (Ис.9:2). Осиявало солнце вселенную, как и ныне оно озаряет всю подсолнечную, но люди находились во мраке, густая мгла греха окружала души человеческие, над всеми царствовала смерть. И лишь с пришествием на землю Единородного Сына Божия тьма эта стала рассеиваться, Солнце правды прорезало Своими животворными яркими лучами мглу греховную и людие видеша свет велий, свет воссия им (Мф.4:16). Как всякое растение тянется к солнцу, так люди теперь устремились к Иисусу Христу, Спасителю человеков, к этому Невечернему и Присносущному Свету. И те, в сердцах которых была восприемлемость к свету, ожили, приняли учение Христово и потекли во след своего Спасителя и Господа. Первыми верными слугами Его стали простые рыбари Галилейские, которых Господь наименовал Апостолами и поручил дело благовестия учения евангельского. Завершив дело искупления людей своими страданиями и смертью на кресте, Иисус Христос в третий день воскрес из мёртвых и тем положил начало и нашему воскресению. Так мрак греховный уступил место Свету благодати, жало греха притуплено, смерть утратила свою силу. Но получат спасение могут только те, которые веруют в Спасителя человеков и стремятся сообразовать жизнь свою с учением Христовым, очищая себя от яда греховного благодатными средствами, собираемыми в Церкви Христовой. Поэтому-то Господь, возносясь на небо, преподал Апостолам наставление идти с проповедью евангельской ко всем народам и через крещение прививать им новую святую жизнь: шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святого Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам.

И Апостолы, послушные велениям своего Божественного Учителя, со всем усердием предались делу проповеди, сначала среди соотечественников, а потом и в странах языческих. Поистине, как выражается святой Апостол словами псаломскими, во всю землю изыде вещание их, и в концы вселенныя глаголы их (Рим.10:18). Всю жизнь отдали святые Апостолы благовествованию евангельскому, не останавливаясь ни пред какими препятствиями, какие ставил им грешный мир, упорный в своих заблуждениях, не страшась ни лютых мучений, ни самой смерти. Ревность Апостолов обаятельно действовала на христиан, возбуждая их идти по стопам Апостолов с благовестием святой веры. Это великое дело взяли на себя не одни пастыри церкви преемники Апостолов, но и миряне. Даже женщины и юные девы горели святою ревностью отвратить неверующих от идольского нечестия и обратить ко Христу. Так было на протяжении нескольких столетий.

Прекрасный образец такой высокой апостольской ревности в распространении веры христианской оставила среди многих других святая Параскева, жившая в конце третьего века. Свободная и независимая, богатая и знатная, юная, замечательно красивая и благонравная, Параскева обращала на себя общее внимание. Многие молодые люди искали руки её, и она, если бы захотела, могла составить себе выгодное положение в свете. Но ни богатство, ни слава мирская не прельщали Параскевы. Все её помыслы были сосредоточены на святом звании христианском и достойном прохождении его. Скромная и воздержная, она не нуждалась в личных тратах на себя, но щедро благотворила. Желая благоугодить Господу, Параскева глубоко скорбела что весьма многие пребывают в языческом заблуждении и посвятила себя деятельности чисто апостольской, проповедуя неверующими святую веру и многих наставляя на путь спасения. Но не всегда проповедь её имела успехи, даже часто наоборот: много приходилось ей терпеть различных неприятностей и обид от закоренелых язычников. И всё же, несмотря не это, святая дева не охладевала в деле просвещения светом евангельской истины, пока не была схвачена и заключена в темницу. Она и на суде пред мучителем смело исповедала веру во Христа, за что после страшных мучений скончала земное поприще от меча мучителя. Так самоотверженно послужила делу благовестия святая великомученица, чем ясно показала свою любовь ко Христу. Недаром она называла Иисуса Христа своим женихом небесным. У невесты только и дум, что о женихе. И святая великомученица ни о чём ином не помышляла, как только о служении Господу и благоугождении Ему.

Дело благовестия неуклонно и неизменно ведёт святая Церковь со дней святых Апостолов и до днесь. Если мы живём среди христиан, то в других странах остаётся ещё много, много людей и целых народов, не ведующих Господа. Да и по лицу нашей страны есть немало мест, заселённых язычниками и мусульманами. Об окормлены и спасены их печётся наша Церковь, направляя к ним миссионеров, которые с опасностью жизни сеют семена христианского учения среди инородцев, во множестве населяющих восточные страны России, в особенности на тысячи вёрст раскинувшуюся Сибирь. Миссионерская деятельность вышла и за пределы Россы в Японию, Китай и даже Америку. И как преданнейшие ученики Христовы, наши миссионеры трудятся, объезжая и обходя селения инородческие, разъединённые одно от другого на сотни вёрст, ездят там, где нет никаких дорог, пробираются бесконечной тайгой, поросшей девственной, нетронутой ещё человеком, растительностью, пробираются по топям и болотам, взбираются верхом на лошади на вершины диких гор и неприступных скал, где ежеминутно рискуют при небольшой неосторожности свернуться в зияющие внизу стремнины и пропасти и разбиться. Случается им переплывать на утлых ладьях многоводные реки и быстро текущие речки. И всё это совершается вдали от мира, вдали от людей, где некому прийти на помощь в случае опасности. Приходится им нередко претерпевать от зноя или проливного дождя без прикрытия и какой-либо защиты. Есть в Сибири, на севере её и северо-востоке необозримые, бесконечно тянущиеся тундры, покрытые вечным снегом, где лишь редко-редко где попадаются уединённые селения, состоящие из десятка и менее юрт. И миссионер едет по таким снегам, где нет почти и растительности и малейших признаков дороги или какой-нибудь тропы, отдаваясь совсем чутью собак, везущих его. День ясный – блеск снегов слепит глаза; поднимается снег – горе путнику: пурга совсем занесёт его и, как саваном, оденет. Остаётся тогда миссионеру и сопровождающим его остановиться, прижаться ближе друг к другу и переждать, пока не уймётся снежный ураган. И зачем решаются на это люди, чего они ищут, что им нужно? Только одного, чтобы обратить ко Христу двух-трёх человек, или у обращённых уже совершить богослужение и требу: отслужить литургию, окрестить младенцев, повенчать, отпеть умерших, укрепить в вере.

Св. Параскева сокрушает идолов.

Да не усомнится кто-нибудь в истинности того, что я вам говорю. Хотя картины, описанные мной, больше похожи на сказку, чем на действительность, но поверьте. 45 лет тому назад в нашу Москву был переведён на митрополичью кафедру архипастырь Иннокентий, в течение полувека трудившейся на миссионерском поприще среди снегов Сибири и, может быть, от блеска их потерявшей под конец жизни своей зрение. А стоящий ныне во главе церкви Московской митрополит Макарий полвека же трудился в деле благовестия в западной Сибири: в тайге и горах Алтая. Эти два близкие нам высокие лица сами всё переиспытали и поведали нам.

Трудна, часто непосильна, возлюбленные братия мои, такая апостольская деятельность, но она обязательна для всякого, недаром носящего звание христианина. Помните, она заповедана была Господом первым уверовавшим в него, святым Апостолам: шедше научите вся языки.

И как вы уже слышали, христиане первых веков всех званий и состояний, всякого возраста почитали своим долгом возвещать имя Божие. Не свободны и мы от этой святой обязанности. Если есть в ком святая ревность вступить на путь апостольский, идите смело, решайтесь на этот святой подвиг, невзирая на опасности и трудности его. Не опасайтесь слабости сил своих и неспособности. Сам Христос, в Которого вы веруете и Которого имя на себе носите, укрепит и поддержит вас, дарует вам силу слова. Будьте благонадёжны. Была бы святая решимость и желание послужить славе имени Божия.

Но для этого необходима твёрдость воли и самоотречение, на которое весьма и весьма немногие способны, особенно в нынешний слабовольный и своекорыстный век. Но если вы не имеете достаточно на то мужества, в таком случае примите участие в деле проповеди евангельского учение, вам возможное и вполне для всякого доступное. Инородцы живут бедно, да ещё к тому же принимающее веру христианскую терпят великие лишение, принуждены порвать связь со своими сородичами, перейти из кочевого быта в оседлое состояние. Следовательно, им необходима материальная поддержка, в которой никто из нас не вправе отказать. Нужны также немалые средства на построение храмов и школ, снабжение книгами богослужебными и учебниками, на содержание миссионеров. Для сей цели во всех церквах заведены кружки для сбора пожертвований с надписью на распространение веры между язычниками Империи и кроме того в течение первой недели великого поста бывает сбор на блюдо в пользу Миссионерского Общества. Рассылаются также всем священникам подписные листы для сбора пожертвований и записи членских взносов.

Жертвуйте, братия, на это святое дело. Богатые жертвуйте много, кто может целые состояние от богатства своего, бедные давайте убогие лепты от скудости своей. Давайте все, решительно все, без изъятия. Это долг, непременная обязанность каждого, от которой никто не вправе уклониться.

Тот не стоит звания христианина, кому жалко тленных благ для славы Нетленного Жениха душ наших Христа. Взирайте на досточудный пример святой великомученицы Параскевы, которая не жалела богатого своего состояния и самую жизнь свой отдала в жертву распространения веры Христовой.

Воскресные и утренние евангелия на славянском и русском наречиях. С введением и подробным объяснением их по творениям св. отцов и учителей церкви и сочинениям других духовных писателей. Профессора Богословия в Императорском Лицее в память Цесаревича Николая. Протоиерея Иоанна Соловьёва. Сергиев Пос., Типогр. Св.-Тр. Сергиевой Лавры. 1914 г. стр. 384. Ц. 2 р., с пересылкой 2 р. 50 к.

Названная новая книга известного в духовной литературе писателя о. протоиерея Соловьёва обращает особенное внимание всякого, интересующегося этой литературой образованного православная христианина. Она восполняет в духовной литературе общий пробел – отсутствие специального и общедоступного истолкования наших воскресных утренних евангелий. До сих пор у нас не было отдельного и специального объяснения этих евангелий, так часто слышимых нами на воскресных утренях. При этом отличительная особенность этого объяснения утренних евангелий в том, что при чтении текста их и объяснения читателю всегда предносится мысль о действительно «строгом соответствии содержания воскресных утренних евангелий остальному содержанию богослужения». Самое объяснение содержания этих евангелий ведётся в духе свв. отцов и учителей церкви и очень часто их собственными словами, всегда кстати и очень умело и искусно приводимыми в книге. Это не только весьма ценно и весьма высокое достоинство книги, но и очень утешительно для верующего сердца, всегда стремящегося поддержать свою связь с мыслью и настроением создателей нашего богослужения, его молитв и песнопений – богоносных отцов церкви. Много отводится места в книге апологетическому и нравоучительному значению содержания воскресных утренних евангелий. Это последнее сообщает книге прямо современный интерес, возгревающе в читателе живой и «здравый смысл» христианско-отеческого учения «о действительности и значении Христова воскресения».

В особенности книга о. пр. Соловьёва может быть полезной для оо. законоучителей средних светских учебных заведений. При явно выраженной на недавних законоучительских съездах современной потребности ознакомления учеников этих учебных заведений с содержанием Свящ. Писания, по преимуществу Нового завета и главным образом – евангелия, книга о воскресных утренних евангелиях как нельзя лучше удовлетворяет этой современной потребности. Давая по возможности краткие, но всюду исчерпывающие объяснения текста воскресных утренних евангелий, критически разбираясь в главнейших рационалистических пониманиях (46, 54, 86, 126 и пр. стр.) Воскресения и Вознесения Христа Спасителя, не исключая и теософических (218 стр.), внося глубокий нравственный смысл в проповедь евангелия об искуплении (89 стр.), о благости и милосердии Господа к кающимся грешникам (57), написанная живым и лёгким языком и на основании лучших богословских сочинений нашего времени (см. 380, 381, 382, 383 и 384 стр.), не говоря уже о всецелом проникновении её изречениями святоотеческих творений, эта книга является прекрасным и современным руководством при необходимом ознакомлены учеников с воскресными утренними евангелиями.

Но и независимо от этой потребности книги для современной средней школы, не исключая и духовной, при всех своих названных высоких качествах, она представляет, по нашему мнению, необходимую принадлежность всякой религиозно-нравственной библиотеки. В семьях, любящих домашние религиозно-нравственные чтения, она, несомненно, встретит тёплый приём.

Надо сказать ещё, что для всех лиц, нуждающихся в чтении и руководстве новой книги о. прот. Соловьёва, она представляет и то практическое удобство, что воскресные утренние евангелия в ней изложены в тексте на славянском и русском наречиях. При этом, во введении к книге о. пр. Соловьёв знакомит читателей и с порядком этих чтений и с способом для каждого самому определять их, чтобы иметь возможность самому и дома прочитать следуемое евангелие ещё прежде церковной службы, чтобы «тем вразумительнее было слышание его в храме», или же, чтобы не пропустить и всё-таки его знать, если кому-либо не придётся почему-либо быть в храме (7 стр.).

В заключение своей книги о. пр. Соловьёв говорит о некоторых возможных недостатках в ней и просит у читателей братски-снисходительного отношения к ней (375). Однако, если эти недостатки и возможны в труде, столь сложном и кропотливом, как объяснение евангелия, то они совершенно теряются при общем и прекрасном впечатлении от чтения книги. Разве ум слишком придирчивый, скрупулёзный и холодный исследователь св. Писания не пройдёт мимо них? Но едва ли и он в состоянии рассеять это прекрасное впечатление от книги у лиц, интересующихся всякой хорошей новинкой на скудном рынке духовной литературы.

Во всецелой надежде на это, от души желаем новой книге о. пр. Соловьёва наибольшего распространения среди читателей. Самому же достопочтенному автору сердечное глубокое спасибо за неустанный труд богословского просвещения и общества, и юношества, ещё пасущихся в ограде нашей Православной церкви.

Р.

Крымский кодрат. Изложение сущности конфуцианского учения. Пекин. 1912. Издание 2. Типография Успенского монастыря при Русской Духовной Миссии.

Нечаев, А.Ф. проф. По горной Бухаре. Путевые очерки. СПб. 1914. С 35 рис и 2 таб. П. 75 к.

Денисов, В.И. Россия на Дальнем Востоке. Амурский рельсовый путь. Владивостокский порт. Приамурский край. Япония и Китай. Манчжурия, Монголия. СПб. 1913. 149 стр. с рис. Ц. 1 р. 50 к.

Вертеловский, А. Торжество христианства над язычеством при Константине Великом. Харьков. 1913. 58 стр. Ц. 40 к.

Меч, Сергей. Палестина и Аравия. Две лекции для учащихся, читанные автором в Москве. М. 1914. Ц. 30 к.

П.А.М. Краткое выяснение троичности Единого Истинного Бога и промышления Его о человеке. Казань. (На русск. и татарск. яз.).

Рахманкулы, Султан. Татарча русча люгат. Татарско-русский словарь. Казань. 1913. Изд. Сабах. 210 стр.

Список Казанско-татарских напевов. Казань. 1913. Типогр. Братия Каримовы.

Чериковер, И.М. История общества для распространения просвещения между евреями в России. (Культурно-общественные течения в русском еврействе 1863–1913 г.).

Ан-Пари. Грузинские хизаны и идеологи хизанства. Тифлис. 1913. 72 стр. Ц. 20 к.

Бимбаев, Р. Русско-монгольский словарь разговорного языка на халхасском наречии. Троицкосавск, 1913.

Терлецкий. Н.В. Краткий толмач для азербайджана. (Азербайджанский и Курдские языки). Тифлис. 1913.

Вик, С.Н., фон. Путевые заметки при зоологических экспедициях на северо-восток Индии и на Голубой Нил. СПб. 1914. Ц. 1 р.

Кологривов, Ю.В. Русские владения в Средней Азии. СПб. 1914. Изд. Пост. Комит. Народн. Чтений. 46 стр.

I) VI Отдел Высочайше учреждённого при Святейшем Синоде Предсоборного Присутствия прежде всего нашёл нужным коснуться вопроса о свободе вероисповеданий. Основанием к сему послужило суждение о желательном для некоторых партий первой Государственной Думы равноправия всех религий в России. Выслушав по сему предмету доклад своего председателя высокопреосвященного Антония, выразившего в нём мнение, что свобода вероисповедания должна быть охраняема в государстве, ибо нет цели держать кого-либо силой в господствующей церкви, но нельзя, не производя насилия над русским народом, допустить иноверной пропаганды, VI Отдел постановил: напечатать этот доклад в «Прибавлениях к Церковным Ведомостям» и просить редакцию сделать отдельные оттиски на листах для распространения оных в народе (т. II, стр. 305, 311–315; Журн. № 24, и. 5 и прилож.).

II) Засим VI Отдел, в соединённых заседаниях с VII Отделом, обсудил следующие вопросы об отношении к инославным исповеданиям:

а) о мерах, какие могут быть приняты против пропаганды в России католичества и лютеранства. Высокопреосвященный Антоний сообщил, что в Волынской епархии принимаются такие меры к противодействию упомянутой пропаганде. Духовенству рекомендуется усиленно проповедовать народу Слово Божие; от Почаевской лавры рассылаются воззвания к православным христианам о хранении ими истин православной веры; в той же лавре ежедневно ведутся беседы с приходящими туда богомольцами особо назначенными лицами. Так как одной из главных причин отпадения православных в латинство является неправильный взгляд многих из них на католичество, как на одинаковое будто бы с православием исповедание, то приходским священникам внушается проводить в своих проповедях ту точку зрения, что католичество есть ересь и что оно совершенно отдельное от православия исповедание, и напоминать им, что совместная молитва с католиками подлежит церковному запрещению. Другой не менее важной причиной отпадения православных крестьян в католичество высокопреосвященный Антоний считает укоренившийся среди них взгляд на православие, как на холопскую веру, а на католичество, как веру барскую или панскую. Для противодействия такому неправильному взгляду крестьян на православие необходимо поднимать у них сословное самосознание и внушать им, что вера их единая истинная и что её им следует хранить во всей чистоте. Хранение православия во всей чистоте, без привнесения в него каких-либо католических особенностей, весьма важно и в том отношении, что народ через это привыкает смотреть на православие, как на особое, отдельное от католичества исповедание. Весьма важно также в видах противодействия католической пропаганде отвлекать православных от участия в римско-католических праздниках, например, Божьего тела, сердца Иисуса и других, устройством для них в те же дни православных праздников и крестных ходов. Но самую главную силу для распространения среди православных католичества и лютеранства составляют смешанные браки, относительно которых необходимо восстановить действие прежнего законодательства до издания Высочайшего указа 17 апреля 1905 года о свободе вероисповедания. По обмене мнений по поводу изложенного сообщения высокопреосвященного Антония, VI и VII отделы постановили: признать указанные архиепископом Антонием меры противодействия католической и лютеранской пропаганде полезными и цели соответствующими и просить Собор сделать распоряжение о широком применении означенных мер и в прочих епархиях с инославным населением, при чём особенно желательно привлекать на борьбу с инославием те святые обители, в коих бывает особенно большое стечение богомольцев (Журнал № 18, т. II, стр. 240–241).

б) о причинах отпадения проживающих в Финляндской епархии православных финнов от православной церкви и желательных мерах к поднятию в крае православного христианства и к отстранению причин отпадений из оного. Отделы выслушали по сему предмету переданный на их обсуждение высокопреосвященным архиепископом Сергием протокол пастырского собрания, бывшего 19 и 20 декабря 1905 г. в г. Сердоболе. Из предложенных на означенном собрании мер для противодействия отпадению православных в лютеранство заслуживают особенного внимания следующие:

1) Необходимо поднятие совершения богослужения на должную высоту. Безусловно, надо отстранить поспешное, невнимательное чтение и пение молитвословий. Всеми мерами надо стараться вводить общее пение и вообще участие прихожан в исполнении богослужения. При этом надо стараться, насколько возможно, упростить богослужение. Чтобы богослужение не затягивалось через меру, можно разумно сокращать его, в пределах возможности. Неудобно для молящихся, когда священник произносит молитвы за закрытыми царскими вратами. С целью устранить это неудобство, священник при закрытых царских вратах должен для произнесения ектений и других молитв выходить на солею.

2) Необходимо, чтобы священники посещали все местности своих приходов и устраивали, насколько возможно чаще, молитвенные и вероучительные собрания; необходимо, чтобы они неуклонно ежегодно вели катехизаторские курсы при церкви и по деревням всего прихода. Благочинным следует поставить в обязанность проверять при обзоре благочиннических округов, как ведутся священниками эти курсы.

3) Весьма было бы желательно и полезно, чтобы архиерей, насколько возможно чаще, посещал более отдалённые приходы и устраивал в разных местах этих приходов собрания прихожан для обсуждения религиозных нужд прихода. Желательно было бы ещё, чтобы посещения архиерейские приурочивались к окончанию катехизаторских курсов, на которые в этом случае следовало бы вызывать также и последние два выпуска из окончивших катехизаторские курсы. Архиерею при этом надлежало бы всем собравшимся произвести экзамен и затем причастить их Святых Таин на архиерейском богослужении Оказанное при такой религиозной обстановке любовное внимание архипастыря произвело бы такое впечатление на молодых членов православной паствы, которое на всю жизнь не изгладилось бы из их душ.

4) Поднятие образования в приходе должно быть особенно близко сердцу священника. Священник и вообще всё духовенство безусловно должно сблизиться с народными учителями и работать с ними вместе на поприще народного образования. Необходимо безусловно заботливое попечение об учащих и наивозможное облегчение их нужд.

По выслушании изложенных мероприятий, проектированных на пастырском собрании в гор. Сердоболе для противодействия отпадению православных в лютеранство, VI и VII отделы Присутствия признали эти мероприятия полезными и цели соответствующими, а потому постановили: просить Собор сделать распоряжение о практическом применении означенных мероприятий и в других епархиях, особенно с инославным населением; прочие же предположения пастырского собрания в гор. Сердоболе – о применении нового стиля к церковным православным праздникам, о чтении за литургией вслух Евхаристической молитвы и другие, отклонить (Журн. № 18, т. II стр. 242–243).

в) по докладу В. Яцкевича о причинах, имевших в последнее время место в северо-западных и юго-западных епархиях массовых отпадений в католичество и мерах укрепления православия в этих епархиях. Основываясь на заветах истории и указаниях опыта, г. Яцкевич полагал бы, что лучшими мерами к таковому укреплению могли бы послужить:

1) благоустроенные строго уставные обители;

2) одушевлённые ревностью о благе России и славе православия братства;

3) благолепные со строго православной живописью храмы Божии;

4) живое проповедание слова Божия;

5) распространение и усовершение церковно-приходской школы;

7) устройство церковных хоров и общего пения;

8) совершение крестных ходов, молений и пассий;

9) укрепление братских отношений пастырей с прихожанами, и

10) устройство в Вильне миссионерской духовной академии.

Постановили: проектируемые меры признать цели соответствующими и одобрить, а доклад напечатать в 1.000 экземплярах, для рассылки по епархиям Северо- и Юго-Запада России. При этом VI и VII отделы высказали мнение, что монастыри могут послужить целям православия, особливо тогда, если они будут братствами истинных монахов, и что для успеха в борьбе с надвигающимся католицизмом также необходимо, чтобы епархиальные преосвященные объединились в дружной и согласной работе над созиданием полноты православия и что необходимо создать для сказанных епархий специальное миссионерство (Журн. № 25 и. I и след. к журн. доклад., Т. II, стр. 300 и 285–296).

г) по докладу г. Кальнева о возможности молиться за усопших инославных христиан. В своём докладе Кальнев приходит к следующему выводу. Молиться за умерших инославных христиан Церковь не только может, но и должна, особенно если об этом просят родственники умерших. Эта молитва не противоречит церковным канонам и оправдывается учением Священного Писания и практикой Церкви. Не могут быть совершаемы молитвы над лицами, отвергающими бытие Бога, открыто хулившими Церковь и её веру, отрицавшими догмат искупления и Святые таинства. Молитвы над умершими инославными христианами могут быть совершаемы только частные, домашние, но отнюдь не церковные, общественные. Самое погребение умерших инославных христиан должно совершаться по особо выработанному сокращённому чину, без чтения разрешительной молитвы над умершими. Из происшедших по поводу сего доклада рассуждений выяснились два течения мыслей к решению поставленного вопроса. Одни члены находили возможными молиться за умерших инославных христиан, руководствуясь, с одной стороны, широтой христианской любви и веротерпимости, которая всегда свойственна была православной Церкви, а с другой – имея в виду нравственное состояние православных христиан, которые, состоя при жизни умерших инославных в самых тесных родственных с ними связях или в близких служебных и нравственных отношениях, просят священника не отказать им в христианском утешении помолиться с ними об упокоении души усопшего инославного христианина. При этом в защиту сего мнения были приведены и примеры из практики древней Церкви. Так, преподобный Макарий Египетский, как видно из его жития, молился об умерших язычниках, преподобный Феодор Студит вопрошавшему его о возможности молитвы за умершего еретика-иконоборца отвечал: «молись, но тайно, дабы не подавать соблазна»; благочестивая императрица Феодора просила патриарха Мефодия помолиться об её умершем муже иконоборце императоре Феофиле, и патриарх исполнил её просьбу, собрав на молитву в Церковь «вся люди и причет весь и архиереи». Другие члены VI и VII отделов, напротив, отрицали возможность церковных молитв за усопших инославных христиан, ссылаясь, главным образом, на отсутствие в канонах церковных и в практике древней Церкви положительных оснований для таковых молитв и, кроме того, имея в виду крайний соблазн для многих верующих, который произведёт в них допущение церковной молитвы за умерших еретиков. Первое мнение профессор Ивановский предложил формулировать так:

«Принимая во внимание, что, во-первых, в церковных правилах нет прямого запрещения молиться за умерших неправославного исповедания, во-вторых, что в исключительных случаях и в древней Церкви таковые молитвы были возносимы и приносили умершим некоторую отраду, в-третьих, что и Святейший Синод делал такие разрешения в частной практике, полагаем, что, во имя любви христианской и для утешения болезнующих, в исключительных случаях представляется возможным приносить за умерших инославных молитвы только не в храмах православных и читать при этом или готовые избранные псалмы или особо составленные молитвы; для большего же убеждения в возможности такой молитвы желательно войти в сношение с Константинопольским патриархом».

Второе мнение, что Церковь не должна молиться за умерших инославных христиан, развил и обосновал протоиерей Буткевич в особой представленной им записке. К изложенному протоиерей Мальцев присовокупил, что он имеет сведения, что на Востоке в Константинопольской и Александрийской Церквах употребляется особый чин для совершения молений об усопших инославных христианах. По выслушании изложенная, VI и VII отделы постановили: оба вышеизъяснённые мнения по вопросу о молении за умерших инославных христиан представить на благоусмотрение высшей духовной власти, а протоиерея Мальцева просить выписать из Константинополя чин моления за усопших инославных христиан, если там таковой действительно имеется. Во исполнение такового поручения протоиереем Мальцевым и доставлена была копия окружного послания Константинопольского Патриарха Григория VI по настоящему предмету, из коей усматривается, что практика Восточной Церкви в этом отношении сходна с нашей (т. II, стр. 376; журн. № 22 ст. 1 и прилож.).

В связи с сим Отделы слушали сообщение настоятеля греческой посольской церкви в С.-Петербурге архимандрита Агафангела о практике православной греческой церкви в деле совершения православными пастырями моления за усопших инославных христиан. Архимандрит Агафангел высказал, что погребение инославных христиан в случае отсутствия их духовного лица, совершается православным духовенством по особо установленному Константинопольским Патриархом Григорием VI чину и принятому эллинским Синодом. Чин этот состоит из Трисвятого, 17 кафизмы с обычными припевами, чтения Апостола и Евангелия и малого отпуста. Гроб с телом почившего инославного христианина вносится в кладбищенский храм, где и совершается упомянутый чин погребения.

Что касается вообще моления за усопших, инославных, то оно совершается православными греческими священниками по просьбе православных родственников усопших инославных только на дому и состоит в пении обычной литии, но на проскомидии поминовения усопших инославных греческие священники не совершают.

Постановили: Об изложенной практике современной греческой Церкви довести до сведения Святейшего Синода (Журн. № 23, ст. 3, т. II, стр. 302).

В связи с вопросом об отношении православной Церкви к инославным исповеданиям, VI Отдел выслушал доклад священника Д. Александрова о смешанных браках. Хотя этот вопрос с канонической точки зрения подлежал разрешению III-го Отдела Присутствия, но и VI-й Отдел нашёл нужным заявить, что с практической точки зрения того страшного вреда, который смешанные браки нанесли уже интересам православной Церкви и её миссии и который, нет сомнения, после издания закона 17 апреля 1905 г. об укреплении начал веротерпимости, будет ещё шире и сильнее, таковые браки должны быть воспрещены (т. II, стр. 245, 320–223; Журн. № 19, и. 4 и прил.).