Руководство для сельских пастырей
1917. Т. 1. № 1–8

Благослови, Господи, венец лета Твоея благости! Теперь, когда мы стоим на рубеже двух лет, одного истекшего и другого наступающего, что скажем о прошедшем и чего пожелаем для наступающего.

Без сомнения, теперь всех нас объединяет одно чувство, одна мысль, одно желание, чтобы наступающий год был насколько возможно мирным, счастливым, светлым и радостным. Но… так, именно с такими мыслями, чувствами и пожеланиями встречали мы и протекший год. И что же? Исполнились ли наши приветствия и благопожелания? Что унес с собою истекший год? Были, конечно, в прошедшем году события и радостные, в которых можем видеть знаки великой милости Божией, или, по крайней мере, снисхождения и долготерпения Божия к нам; но вместе с этим, сколько всем нам пришлось пережить в истекшем году событий тяжелых и прискорбных и для нас и для нашей дорогой и многострадальной Родины. Сколько пришлось наблюдать проявлений вражды, злобы и неправды в жизни общественной и частной. А что сказать о той великой страде, вызванной войной, какую несет наш народ уже третий год, несет терпеливо и безропотно как крест, посланный нам Самим Богом! И кто из нас не испытал так или иначе тяжесть этого креста?

Так мало зависит наша жизнь от наших новогодних приветствий и благопожеланий. Однако, не следует осуждать обычай – приветствовать и желать в новом году счастья. В этом обычае есть и добрая сторона, он несомненно напоминает и отчасти возогревает в нас чувства братолюбия и благожелательности. Пусть не все высказывают свои благопожелания знакомым и друзьям со всею искренностью, пусть некоторые говорят их не только машинально, но даже лицемерно, однако, и в этих случаях человек как бы невольно сознается, что высший закон жизни, какой мы должны осуществлять в своих отношениях к ближним, это закон любви и единомыслия. Наконец, обычай взаимных приветствий и благопожеланий может побудить нас задуматься над вопросом: в чем же заключается истинное счастье, где искать его и возможно ли оно здесь на земле, и если возможно, то при каких условиях оно может быть прочным, не уподобляясь тому лукавому рабу, который всякую минуту готов обмануть и покинуть своего господина.

Первое условие, или вернее, источник нашего счастья – Господь Бог. Им мы живем, движемся и есмы; от Него мы имеем жизнь, дыхание и вся. Напротив, забвение Бога есть источник всех несчастий и бедствий человеческих. И, однако, люди не хотят знать этой простой, веками испытанной истины, и большей частью ищут счастья не там, где следует, ищут его везде и во всем: в богатстве, славе, мудрости, в удовольствиях, в высоком положении в обществе и т. п. Люди забывают о своей зависимости от Бога, думают, что могут достигнуть всех своих целей в жизни своими средствами, считают свои силы, свои средства, свою жизнь исключительно своей собственностью, и думают распоряжаться жизнью по своему усмотрению, думают и желают устраивать ее по своим прихотям и желаниям и таким образом сами обесценивают свою жизнь и разменивают ее, так сказать, на мелочи.

Что же удивительного после этого, если люди не могут вполне удовлетвориться такою жизнью: при богатстве и знатности испытывают скуку; после удовольствий, шумных и беззаботных, терпят томление духа; в мудрости и знаниях не свободны от сомнений, часто тяжелых и мучительных. Что удивительного, если люди, забывшие Бога, испытав в жизни неудачи, теряют всякую цель и отрицают всякий смысл в жизни.

Есть старое, но вполне справедливое и полное глубокого смысла сравнение искателей счастья только здесь на земле с путешественником по безводной пустыне. Утомленный, обессиленный, умирающий от голода и жажды путник вдруг видит пред собой прекрасный пейзаж: к небу высятся могучие пальмы, полные зрелых плодов, в тени растений струится прохладный ручей… Путник спешит туда, тратит последние свои силы, последнюю искру жизни. Но подул ветер, и мираж исчез, рассеялся без следа. Пред путником опять та же беспредельная мертвая пустыня. Не то же ли бывает и с теми странниками жизни, которые ищут счастья только здесь на земле?

Конечно, в жизни необходимы и богатство, и власть, и пища, и жилище, необходимы и удовольствия и то или иное положение в обществе; тем более необходимы знание и мудрость. Но все это только условия и средства к истинному счастью, и при том условия не главные, а второстепенные; все это никогда не может и не должно быть главным предметом наших желаний и стремлений, все это не должно быть последней целью нашей жизни. Высочайшее наше благо – это Господь. Он источник и податель всех благ. Он сияет Свое солнце на злые и благие, дождит на праведные и неправедные. Он устанавливает времена и лета. Он дает законы, которые одни только могут благоустроить нашу жизнь. Он указывает истинный смысл нашей жизни и цель наших знаний. Вот почему наша жизнь должна проходить в Боге, у Него мы должны просить и в Нем искать себе истинного счастья. Молитва к Богу, жизнь в Боге – это главное, а остальное приложится само.

Второе условие нашего счастья здесь на земле, это правильные отношения к людям: к семье, народу, Церкви, обществу и всему человечеству. Эти отношения явились не случайно, они возникли из глубочайших потребностей человеческого существа, и без них и вне их невозможно счастье для нас, но конечно, для этого самые эти отношения должны быть правильными, должны вытекать не из эгоизма, или другого подобного ему чувства, а из чистой христианской любви. И отдельные люди, и целые народы могут устроить свое счастье, могут процветать и развиваться, пока живут мирно, по-братски, но как только какой-нибудь народ или отдельный человек пожелает создать свое благополучие, свое величие и славу на несчастье, позоре других, тотчас возникает вражда, ненависть, кровавая борьба, в которой гибнут лучшие силы, драгоценные жизни, приносится в жертву столько благ, сколько не искупить никакая победа. Только одна любовь может устроить наши человеческие отношения, и пока любовь Христова не станет законом жизни, человеческие отношения будут оставаться явной или тайной борьбой всех против всех.

Итак, счастье возможно при условии правильных отношений к Богу и людям. Когда же установятся эти отношения? «Несть ваше разумети времена и лета», – ответил некогда Господь Своим ученикам на подобный вопрос. Наше дело, заповеданное нам Христом, это воспитывать себя для Царствия Божия, воспитывать в себе чувства веры и любви к Богу, чувства любви и благожелания к ближним, ибо Царствие Божие, т. е., наше истинное счастье, не вне нас, а в нас самих.

Н.

В день нового года принято желать друг другу нового счастья, нового здоровья и т. д. Новый год обычно изображается в виде прекрасного, многообещающего младенца, а старый – в виде дряхлого, уродливого старика. Очевидно, что новое отождествляется с лучшим, а старое, стало быть, не удовлетворяет нас. И действительно, трудно найти человека, который был бы вполне удовлетворен своим положением и не стремился бы к его улучшению. В отношении к нравственному совершенствованию такая неудовлетворенность вполне понятна и естественна: нравственный идеал беспределен; и потому, на какой бы нравственной высоте человек ни стоял, он не может сказать, что достиг высшего совершенства. Но наша неудовлетворенность сравнительно редко простирается на нравственную область, о которой мы задумываемся не часто, а относится более всего к тому, что принято считать счастьем: к внешнему положению в обществе, условиям жизни, обстановке. В этой то области, где наши желания особенно ненасытимы, приходится наблюдать странные явления. Стремится человек к какой-либо цели, часто не щадя своих сил и не разбираясь в средствах, достижение намеченного считает верхом возможного благополучия; наконец, цель достигнута, и что же? – в первый момент человек считает себя вполне удовлетворенным и счастливым, но скоро достигнутое уже кажется ему малым, и погоня за счастьем начинается снова. То, что в мечтах манило, как высшее счастье, – при осуществлении оказалось бессильным дать более или менее продолжительное удовлетворение. И вечно для человека счастье представляется находящимся впереди, счастьем считается новое, то, чего еще нет, а то, что есть, по применимому во все времена изречению ветхозаветного мудреца, – суета сует и томление духа.

Итак, какой же смысл имеет это неискоренимое стремление сердца человеческого к новому, если новое в самый момент своего достижения уже начинает свой переход в область старого и становится также не удовлетворяющим? Очевидно, данное явление происходит оттого, что этому стремлению дается неправильное направление: не там ищет человек нового, где нужно. Никакое улучшение внешних обстоятельств и условий жизни не может дать полного и прочного удовлетворения потому, что сами-то внешние условия непрочны и скоропреходящи, а еще более потому, что они не соответствуют истинным запросам духа человеческого. Назначение человека заключается не в том, чтобы расходовать свои силы на постоянное отыскивание вечно нового и никогда не достигаемого счастья, а в том, чтобы «обновиться духом ума своего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф.4:23–24), потому что «кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». (2Кор.5:17). О необходимости такого обновления нам и нужно думать всегда, а особенно в тот момент времени, с которым принято соединять начало нового года.

Проверим же себя: можем ли мы признать себя «новою тварью»? – Новое должно быть отлично от старого, должно характеризоваться существенно иными чертами, которых в старом не было. Ведь и теперь немало людей, которые живут так, как если бы на земле никогда не раздавалась христианская проповедь о том, чтобы не любить мир и того, что в мире, чтобы искать прежде всего царствия Божия и правды Его. Что же, можем ли мы сказать, что существенно (настолько, чтобы представлять собою иное, новое творение) отличаемся от людей «мира сего», или, подобно им, мы всецело погружены в земные, житейские попечения, служим «обольстительным похотям» (Еф.4:22)? Ходим ли мы в обновленной жизни, или грех еще царствует в смертном теле нашем (Рим.6:4, 12)? – А ведь если мы – не «новая тварь», то мы и не во Христе; но кто не пребывает во Христе, тот «извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин.15:6).

Пожелаем же друг другу в новом году не нового земного благополучия, а того духовного обновления, которое дает неотъемлемые никакими земными злостраданиями плоды – «праведность и мир и радость во Святом Духе» (Рим.14:17).

Н. Гумилевский

От разных лиц получаю я письменные запросы о том, как можно оправдать войну с христианской точки зрения. Ответить на вопрос, поставленный в такой общей форме, совершенно невозможно: нужно разложить его на более частные и более определенные вопросы. Это необходимо потому уже, что войну ведет государство, а Христово учение и учение Св. Апостол не устанавливает никаких правил для жизни государственной, и нигде в Новом Завете не предусмотрено о том, что будут существовать когда-либо христианские государства: приказано только исполнять те пассивные требования, которые предъявляются со стороны государства подданным: повиноваться властям (Рим.13:1–7), в особенности же царю и другим начальникам, как поставленным от него (1Пет.2:13), затем молиться за Царя, и тех, кто во власти (1Тим.2:1–2), платить подати, установленные царским законом и т. п. (Мф.22:21). Можно с уверенностью прибавить к этому, что на государство, даже языческое, Господь, Предтеча и Апостолы не взирают как на явление отрицательное, но как на разумный порядок человеческой жизни. Так святой Иоанн Креститель не осудил ремесла ни мытарей, ни воинов, но только приказал им не допускать злоупотреблений (Лк.4:13); в Своих притчах наш Спаситель нередко говорит о царях и их распоряжениях, как о явлении вполне нормальном и разумном, причем цари представляются обыкновенно милостивыми и справедливыми. Благоразумный разбойник изрекает слова, помещенные Евангелистом с полным сочувствием его мыслям: «Мы убо вправду (осуждены), достойная бо по делам нашим восприемлема, сей же ни единого зла сотвори» (Лк.23:41). Еще определеннее высказывает благоволительное отношение христианства к идее государственной власти Ап. Павел в послании к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям: ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее. Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, – бойся; ибо он не напрасно носит меч, он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надо повиноваться не только из страха наказания, но и по совести. Для сего вы и подати платите: ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые. Итак, отдавайте всякому должное: кому подать – подать; кому оброк – оброк, кому страх – страх; кому честь – честь (Рим.13:1–7).

Конечно, для последователей Толстого, совершенно отрицающего авторитет посланий и особенно Ап. Павла, эти слова не имеют значения, но во всяком случае толстовцы не правы, навязывая приведенному изречению такой смысл, будто бы цари всегда поступают справедливо: такого смысла здесь нет; здесь просто указывается преобладающий – справедливый характер правительственных распоряжений, которому невольно подчиняется даже и неправедный судия Христовой притчи; но этим совершенно не отрицается возможность резких и частых исключений, как и в словах Спасителя о том, что даже злой отец не подаст сыну камня, когда он просит у него хлеба.

Таково учение Священного Писания: оно повелевает уважать и исполнять требования языческой государственной власти, не осуждает звания воина, судьи и сборщика податей, – но нигде не дает указаний на желательные порядки в государстве христианском, ни на то, что когда-либо будут существовать такие государства. Более определенно выражается о сем Церковь в своих канонических постановлениях, которые для сознательного христианина должны иметь такое же значение, как и слова Христовы, потому что самое собрание последних, т. е., состав святых Евангелий и вообще Нового Завета, мы приемлем по указанию тех же церковных канонов, тогда как протестанты, отвергающие каноны Вселенских соборов, не имеют решительно никаких оснований для того, чтобы во 1) вместе с нами признавать 4 Евангелия, 21 послание и Апокалипсис подлинными, а прочие существующие 8 Евангелий подложным и 2) признавать боговдохновенным наш состав Нового Завета, а не вошедшие в него послания учеников Христовых и Павловых – Варнавы и Климента, а также и послание Ап. Павла к Лаодикийцам – хотя и подлинными, но человеческими произведениями, а не глаголом Святого Духа.

Итак, если вера в Священное Писание основывается на вере в непогрешимость Вселенских соборов, то нам, казалось бы, остается только привести изречения последних по интересующему нас предмету, но мы предчувствуем, что, поведя дело таким способом, т. е., без всяких оговорок, мы не достигнем цели, т. е., не убедим сомневающихся. Увы, последовательность мысли или логика является достоянием немногих умов: для большинства гораздо большее значение имеет привычка, а постановления Вселенских соборов современным христианам совершенно неизвестны, к стыду нашей школы. Заговорите о значении соборов – с вами все согласятся, а как начнете приводить их правила и постановления, вы сейчас же почувствуете, что бросаете горох на стену: настолько новы и не сродны эти глаголы Церкви для умов и сердец ее одичалых чад.

Поэтому, прежде, чем обратиться к учению Вселенских соборов, остановимся еще раз на той мысли, что Священное Писание Нового Завета не устанавливает законов или правил жизни государственной, а только личной или церковно-общественной. Посему ставить вопрос: не воспрещена ли война христианскому государству во святом Евангелии? – бессмысленно. Можно ставить вопрос так: погрешает ли христианин, согласившись вступить в ряды воинов? Погрешает ли царь или члены высших государственных учреждений, объявляя войну или принимая вызов на войну? Наконец, погрешает ли всякий христианин, содействуя успеху войны: пожертвованиями, выделкой оружия и тому подобными способами? Утвердительного ответа на все эти три вопроса вы нигде не найдете в святой Библии, ни в Ветхом, ни в Новом Завете.

Помилуйте, перебьет меня иной собеседник на такой фразе: «да ведь прямо сказано: «не убий!». Да, на эту заповедь Божию чрезвычайно уверенно ссылались на наших парламентских трибунах и в прессе, когда требовали в 1906 году упразднения смертной казни, подготовляя военный бунт. Помню, как одушевленно ораторствовал тогда в Государственном Совете сенатор Таганцев, и как на мой вопрос: «значит, вы безусловно отрицаете участие христианина в войне и в усмирении вооруженного восстания?» ответил: «э, нет! Для нас юристов это имеет совсем иное значение». Но тогда при чем же тут заповедь? Ведь в ней об юристах ничего не сказано? Очевидно, она понадобилась профессору не как христианину, не как последователю еще ветхозаветной заповеди, а лишь в качестве ораторского приема. И мы сейчас увидим, что самый популярный способ возражения против войны через ссылку на шестую заповедь является выражением либо невежества, либо лицемерия, либо того и другого вместе, и во всяком случае – нежеланием вникнуть в дело серьезно. Впрочем, столь же несерьезны и неискренни бывают все почти ссылки наших современников на слово Божие.

Десять заповедей написаны в 20 главе книги Исход. В этой же главе продолжается речь Господня к народу и к Моисею, и кончается затем без перерыва последним стихом главы 23. Какие же правила и законы изложены в этой речи Господней, начинающейся с десяти заповедей?

Выписываем следующие слова: «кто ударит человека так, что он умрет, да будет предан смерти (Исх.21:12); кто злословит отца своего или мать, того должно предать смерти (Исх.21:15); если (чей-либо) вол был бодлив вчера и третьего дня и хозяин его, быв извещен о сем, не стерег его, а он убил мужчину или женщину, то вола побить камнями, а хозяина его предать смерти (Исх.21:29)». В той же речи Божией говорится о войне: «если будешь слушать гласа его (ангела) и исполнять все, что скажу тебе, то врагом буду врагов твоих и истреблю их от лица вашего (Исх.23:20–23)».

Вторично десять заповедей Господь рукой Моисея излагает в 5 главе Второзакония и в той же речи Своей, именно, в главе 7, законодатель говорит следующее: «когда введет тебя Господь Бог твой в землю, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею, и изгонит от лица твоего многочисленные народы и предаст их тебе Господь Бог твой, и поразишь их: тогда передай их заклятию (т. е., поголовному избиению), не вступай с ними в союз и не щади их (Втор.7:1–2). Истребишь все народы, которые Господь Бог дает тебе; да не пощадит их глаз твой (Втор.7:16).

Речь законодателя продолжается до главы 27-ой, а в главе 20-ой вот что говорится о войне: «в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души, но предай их заклятию» (Втор.20:16–17).

Где же тут воспрещение какого бы то ни было убийства? Не ясно ли, что заповедью возбраняется не война, и не смертная казнь, но смертоубийство личное, внушаемое ненавистью или самоуправством. «Но мы не признаем еврейских законов, не считаем их за волю Божию, а признаем только слова Спасителя», – затараторят наши собеседники. Но тогда зачем же вы ссылаетесь на ветхозаветную заповедь? Можно быть неверующим, но надо же быть сколько-нибудь честным, хотя, конечно, и то правда, что при неверии нет разницы между честным и нечестным, добрым и злым. Да и как вы будете верить Христу, отрицая Моисея, когда Господь Сам сказал: «если бы вы верили Моисею, поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам» (Ин.5:46–47). В частности присуждение к смертной казни за оскорбление родителей Господь прямо признает заповеди Божией: «Зачем и вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего? Ибо Бог заповедал – почитай отца и мать и злословящий отца или мать смертью да умрет» (Мф.15:4; ср. Мк.7:10–14).

Итак, спросят меня читатели: по вашему следует предавать смертной казни всякого, оскорбившего своих родителей? Нет, ответим мы. Из приведенных слов Писания следует только то, что, во-первых, заповедью «не убий» воспрещается не война, не смертная казнь, а только самовольное убийство. Это во-первых. А во-вторых, из сказанного ясно, что Господь Сам повелел в Ветхом Завете Своему народу вести истребительные войны и за известные преступления казнить людей смертью: наконец, в-третьих, Христос Спаситель признает эти ветхозаветные постановления заповедью Божией. Имеют ли эти заповеди значение для новозаветной Церкви? – Нет, ответим мы: обязательного значения они не имеют. Церковь ветхозаветная была в то же время государством, приуроченным к определенной территории и определенному племени; Церковь же новозаветная есть царство; война же и смертная казнь, как и всякий вообще принудительный суд, является делом государства, к каковому, как мы сказали, не обращено ни одно указание Нового Завета.

При всем том мы уже видели, что Христос Спаситель и апостолы не возбраняли Своим последователям исполнять государственной повинности и требовали послушания даже языческому правительству. Таким образом, ясно, что хотя Господь соединил Своих последователей не в госуд. союз, а в союз церковный, но не возбраняет объединяться сверх того и в союзы физической самозащиты, т. е., в государство; государство же без судов, тюрем и войны никогда не будет существовать, и надежды наших современников на то, будто теперешняя война есть последняя в истории, находятся в прямом противоречии не только с действительностью и ее обостренным национализмом, но и с совершенно ясными предсказаниями Спасителя о последних временах, когда восстанет царство на царство, народ на народ (Мф.24:6–21; ср. Лк.21:10–26). («Русск. инок»)

Архиеп. Антоний

Характерным явлением последнего времени является крайне задорный, приподнятый тон сектантских изданий. Они уже не отстаивают и не защищают только себя, а грозят Православию. «Присмотритесь пристальнее, – писал недавно какой-то сектант в «Утренней Звезде», – посмотрите на мятущееся море русской жизни, и вы без затруднения увидите признаки приближения таинственной гости». Из заглавия статьи «Реформация» идет ясно, о какой таинственной гостье здесь говорится.

Эти признаки приближения реформации сектанты усматривают в том внутреннем брожении, которое возбуждают и поддерживают в народе разные братцы. Еще немного, радуются пашковцы, и Православие, как господствующее исповедание в России, рухнет. Ожидание этого события фанатизирует сектантскую массу и пробуждает в ней склонность к назойливой пропаганде своих верований среди православных. Два сектантских всероссийских съезда, бывшие в столице в течении 1910 года, много содействовали сектантскому фанатизму и объединению столичных сектантов в борьбе с Православием. Этим, в частности, и объясняется приподнятое их религиозное настроение. «Евангельские христиане» главной своей целью считают объединение всех христиан, как бы они ни назывались, на основании одного принципа: в главном – единство, во второстепенном – свобода, а во всем – любовь. К этой же цели неуклонно стремятся и современные пашковцы. С этою целью они основали в 1910 г. газету «Утренняя Звезда», назначение которой защищать всех сектантов: баптистов, духовных христиан, пашковцев и др. Редакция газеты часто призывает всех оставить взаимные упреки, устные и печатные, и приняться за единодушную работу религиозного пробуждения русского народа.

Не важно то, чтобы вновь поступивший в общину твердо усвоил ее учение и был искренним ее приверженцем. Хорошо, если он только оторвется от Православия. Баптисты, например, очень неразборчивы в принятии в свою общину. Их вожак Фетлер прямо говорит: «разбирать станем после. Теперь пока надо как можно больше навербовать себе последователей». Но зато на своих «закрытых» собраниях сектантские вожаки стараются наэлектризовать «верующих» и сделать их всех поголовно пропагандистами. Фетлер каждый раз и всякого спрашивает: «привел ли кого-либо ко Христу, и сколько привел?» Религиозно-нравственной сплоченности столичных сектантов много содействовали союзы молодежи мужской и женской. Эти союзы ставили целью укреплять своих членов в вере взаимной поддержкой друг друга, помогать делу миссии, как личным трудом, так и материальными средствами.

До сих пор борьба с сектантами значительно облегчалась тем, что их вожаки и представители являлись лицами со случайным образованием, в большинстве случаев простыми начетчиками. Но теперь пашковцы, как слышно, открыли свой «Библейский институт», в котором преподаются даже такие науки, как логика, сравнительный курс религий, систематическое богословие. Таким образом в рядах русских сектантских проповедников мы скоро увидим образованных деятелей, что несомненно усложнит религиозную борьбу с сектантством.

«Что же делать?» – спрашивает херсонский епархиальный миссионер, останавливаясь на вопросе о борьбе с сектантством и, стараясь дать ответ на этот вопрос, приходит в заметное затруднение. Дело православной миссии, по его мнению, при настоящей неопределенности положения ее деятелей может только прозябать, а не процветать. Миссия до тех пор будет бессильна в борьбе с расколо-сектантством, пока не выйдет на настоящую свою дорогу и не станет миссией народной.

Разными деятелями миссии всегда будут предлагаться различные меры к поднятию миссионерского дела в России: будут говорить о необходимости истового совершения богослужения, об улучшении церковного чтения и пения, об упрощении церковно-богослужебного языка, усилении церковной проповеди. Будут повторять известную фразу: «каждый священник в своем приходе должен быть первым миссионером»; скажут о необходимости церковных библиотек, о распространении среди народа брошюр и листков религиозно-нравственного содержания; будут, наконец, говорить об усилении церковной дисциплины и поднятии авторитета духовенства и проч., и проч.

Конечно, все эти пожелания хороши; будучи осуществлены, они несомненно помогут делу миссии. Но сами по себе они все же являются мероприятиями внешнего характера, успех которых будет зависеть от той почвы, на которую будут бросаться эти семена. Нужно разбудить дремлющие силы самого православного люда и направить их на борьбу с врагами Церкви, разумеется, одними только мерами внутреннего религиозно–нравственного воздействия. Церковь есть союз любви, и пока такой союз представляет собою то или другое местное общество, – ему не страшна никакая пропаганда чуждого учения. Но беда в том, что наш православный приход давно перестал быть союзом любви, а обратился в сборище лиц, связанных лишь внешним образом.

Единство храма и единство пастыря странным образом превратилось только в единство места отправления необходимых церковных треб. В народе спит религиозный интерес. Заглохло живое сознание необходимости принадлежать к Церкви, чтобы жить полной религиозной жизнью. Только по инерции, малоподвижности, эти люди держатся около ограды храма. Явись кто-нибудь и покажи им, как можно возбудить религиозное чувство, затронуть мысль и развить живое молитвенное настроение, и они пойдут за ним, не ведая того, что этот путеводитель заведет их в конец концов в пустыню сухого рационализма или грубого и даже безнравственного суеверия.

Нужно, чтобы священник из требоисправителя и случайного обличителя своих прихожан вырос в постоянного их духовного руководителя. Нужно, чтоб каждый прихожанин хоть раз почувствовал, что Церковь есть великий союз любви, объединяющий верующих всех концов земли, соединяющий их ветхую сельскую деревянную церковь в одно духовное целое не только с роскошными храмами древней богомольной Византии, но и с темными пещерными гробницами катакомб, на которых совершали евхаристию мученики первых веков христианства. Только тогда, когда приход или хоть некоторая его часть, почувствует себя живым религиозным союзом, – падут на плодородную почву и все те внешние меры, которые будут прилагаться к развитию религиозной жизни. Сначала нужно бросить в землю семя, а потом уж поливать ее. Сколько есть у нас церквей, в которых образцово и истово совершается богослужение, а между тем и здесь религиозная жизнь прихода слаба.

В самой борьбе с сектантством у нас так часто сказывается стремление к внешним мерам: запретить, не допустить. Но там, где явилась пытливость, где людей мучит неудовлетворенная жажда, напрасно ставить внешние преграды. Они только дадут большую силу удерживаемому стремлению. Не следует и ругать сектантов, набрасываясь на них и в литературе, и в устных миссионерских беседах, с гиком и криком. Такая суровость только оттолкнет и озлобит сектантов – это обычная психология заблуждающихся, которую отмечал еще старый семинарский учебник гомилетики Фаворова.

Нужно старательно изучить, со всех сторон и во всех подробностях, психологию сектанта до малейших оттенков его настроения. Изучить объективное, ничего не преувеличивая, но и ничего не упуская из виду. Этим-то, к сожалению, мы и не можем похвалиться. Нельзя сказать, чтобы сектантство росло у нас быстро, особенно, если иметь в виду ту благоприятную почву, которую оно находит в религиозном состоянии масс. Но оно приносит вреда гораздо больше, чем можно думать.

Вред этот заключается в том религиозном волнении, далеко не благоприятном Православной Церкви, которое оно производит вокруг. Так, где были сектантские проповедники или появилось хоть несколько сектантов, посеян раздор уже во многих сердцах. Сектантская проповедь привлекает к себе немногие, более пылкие натуры, но зато во многих вселяет религиозный индифферентизм и порождает сомнение. В этом, может быть, даже самое главное зло сектантской пропаганды; отсюда и необходимость энергичной борьбы с ее влиянием не только для Церкви, но и для государства.

Кир. Тихомиров

После занятия русскими Львова был взят в плен, как известно, униатский митрополит иезуит граф Шептицкий. Нам нет нужды распространяться о том, что это за личность. Его ненависть к России и к Православию достаточно известны. Около него группировались угнетатели православного русского народа в Галиции, он заведовал делом ополячивания русских галичан, он был одним из главных вдохновителей мазепинства и т. д. Неоднократно под видом простого торговца (официально въезд в Россию ему был воспрещен) иезуит этот пробирался шпионить в Россию с тем, чтобы по возвращении к себе плести новые сети русскому народу. И вот, он оказался вдруг в занятом русскими войсками Львове. Русские отнеслись к нему на первых порах с чрезмерною любезностью и корректностью, каковых он вовсе не заслуживал. Его оставили на свободе, позволили ему совершать богослужение, говорить проповеди. В благодарность за все это в проповедях своих он начал возбуждать население против России. Пришлось поневоле отправить его в тыл. Сначала он содержался под надзором полиции в Курске, но и здесь почему-то оказалось невозможным его дальнейшее пребывание, и в начале сентября 1916 г. его перевели в Суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь, где наблюдали за ним жандармские власти. Как видно, отношение к человеку, – которого в Австрии за подобное давно отправили бы на виселицу, – слишком мягкое: его не сослали на каторгу, над ним не издевались, не морили его голодом в вонючих тюрьмах, как это с его благословения делалось с православными священниками в Галиции; его только, как человека вредного, изолировали. Но вот в Петрограде нашлись у него почитатели и радетели. Недовольные тем, что Шептицкий «лишен связи с внешним миром, что он помещен в православном монастыре (как «любитель восточного обряда», он должен был бы остаться глубоко благодарным за такую честь), лишен переписки, свиданий, права совершать богослужение (и права произносить свои проповеди в духе прежней галицийской деятельности?), права выхода за ограду монастыря»¹ , они вносят в Гос. Думу по этому поводу запрос и требуют, чтобы Дума обратилась к министрам иностранных дел, юстиции, внутренних дел и обер-прокурору св. Синода со следующим запросом:

«Известно ли им, что в суздальском Спасо-Евфимиевском монастыре незаконно содержится австрийский подданный митрополит греко-католической церкви гр. А. Шептицкий, и если известно, то какие меры приняты для немедленного освобождения митрополита из-под стражи из монастыря, и что сделано для привлечения к ответственности должностных лиц гражданского и духовного ведомства, незаконно лишивших свободы упомянутого графа Шептицкого».

Что можно представить возмутительнее и нахальнее этого запроса? Думские друзья Шептицкого требуют «привлечения к ответственности должностных лиц гражданского и духовного ведомства» за то, что они, видите ли, обижают злейшего врага русского народа, не позволяют ему гулять на свободе по городам и селам православной Руси, которую он, если бы мог, давно бы стер с лица земли. Они не просят для него милости и снисхождения, а требуют, как должного, требуют сверх того и расправы. Нет, панове, прошло то время, когда вы могли сечь и пороть до потери жизни русского человека при малейшем проявлении с его стороны любви к России, к св. Православию! На что более рассчитывали, спрашивается, эти господа, подавая свой запрос? На безграничное добродушие или простодушие русских? С чем мы имеем здесь дело: с природной спесью или с обдуманным желанием действовать нахрапом? Они требуют для Шептицкого того, чем он, как зловредный иезуит, не имел права пользоваться у нас еще до начала войны. Не хочется верить, чтобы русская Госдума в данном случае поступила по указке друзей Шептицкого, чтобы она в переживаемые ныне великие исторические минуты, отложив в сторону заботы о благе русского народа, стала тратить время на собирание розог для наказания «обидчиков» сиятельного хищника, на хлопоты пред правительством об удобствах пана иезуита, не без известных, конечно, целей и расчетов отдавшегося в русские руки. Освобождение Шептицкого и предоставление ему свободы явилось бы лишним доказательством нашей слабости, наших колебаний; это было бы безумным ударом в грудь родины; это было бы оправданием и поощрением направленной против Православия и России разрушительной деятельности, смешной пляской под дудку наших врагов. Личные обиды мы должны прощать, но когда враг заносит удар на нашу родину, на св. Церковь, тогда нужно действовать, справляясь лишь со своею совестью, а не с тем, что скажут о нас друзья пана Шептицкого.

Печальные мысли наводит вся эта история. Грустно видеть, что о правах и удобствах жизни и деятельности разных Шептицких у нас вносят громогласные запросы в Думу, поднимается искусственный шум, дело односторонне раскрашивается и раздувается, а в это время наше православное духовенство, обезличенное и забитое, должно терпеть молча разного рода унижения и незаслуженные насмешки и влачить полуголодное нищенское существование. Много ли внесено в Думу в защиту его запросов? У нас очень резво оберегают интересы всяких проходимцев, даже врагов России, а о многовековом самоотверженном труженике на благо народное, о нашем православном духовенстве мало кто думает. У нас обижаются, когда жида назовешь его собственным именем, которым народы земного шара называют его уже сотни и тысячи лет, а ироническая кличка «поп» все чаще фигурирует в обыденных разговорах и как бы поощряется даже на страницах нашей новой «изящной» литературы. Малейшие недочеты и промахи в жизни и деятельности духовенства, весьма часто происходящие непроизвольно и являющиеся следствием тяжелых условий жизни, сейчас же находят себе ярых критиков и высмеивателей, а на проделки разных Шептицких общество закрывает у нас глаза, хлопочут об их удобствах, о предоставлении им возможности продолжать их «полезную» деятельность.

Да, запрос о Шептицком служит знамением времени. Он свидетельствует, наряду с другими печальными явлениями нашей действительности, насколько обнаглели действующие в России темные силы, насколько низко у них мнение о достоинстве и чести русского народа, к которому они присосались. Ему наносят кровавые раны, посягают на самое святое для него – на его веру и национальность, а когда он сделает движение, чтобы обезвредить кого-нибудь из этих паразитов, то поднимается шум и гвалт, его начинают обвинять в дикости, варварстве и пр. Все это говорит нам, что в жизни нашей мы допускаем какую-то крупную ошибку, которая служит источником всех наших бед и зол. Ошибка эта кроется в нашем равнодушии, в нашей халатности и пассивном отношении к совершающемуся вокруг нас. Это делает нас слабыми, неспособными к борьбе и противодействию злу и в то же время ободряет и придает дерзости нашим врагам. Этим главным образом и можно объяснить, что у нас доселе хозяйничали и все прибрали к рукам чуждые нам темные элементы. Они привыкли смотреть на нас, как на косную и инертную массу, которою можно лишь безгранично пользоваться в своих интересах, которую можно заставить делать, что угодно, – как на слепую силу, которую можно повернуть, куда угодно. Только при таком положении цель и возможны подобные «запросы». Пора нам серьезно призадуматься над условиями нашего существования, создание которых в значительной степени зависит от нас самих, пора перестать отмахиваться от всего рукой, пора осмотреться и выйти из состояния младенчества.

В. Садовничий

Оценку переживаемого момента русской жизни нельзя сделать, не отошедши от нее на некоторое расстояние, не ставши в позу стороннего наблюдателя… Кто находится в полосе думских дебатов, обличений и криков, тому, мне кажется, за деревьями не видно леса. В таком именно положении стороннего и спокойного наблюдателя находится русский человек, попавший во время войны в Англию.

«Мы, русские, – пишет гр. А. Толстой (известный беллетрист), – бесконечно свободнее англичан. С легким сердцем объявить пережитком все свои обычаи, нарочно забыв историю и географию России, относительно будущего придя приблизительно к такому заключению, что куда-нибудь да придем все-таки, что-нибудь да случится, мы в настоящем освобождаем все свои силы и хотим абсолютной свободы. В этом – наша трагедия: мы любим свободу до анархии, хотим сразу всего в настоящем, возможности наши непомерны. Мы своевольны и кипучи. Англичане скованы и покойны за будущее. Каждое из этих свойств и достойно, и таит в себе начало гибели. Англичанам грозит окаменелость, нам – пожар, летучий пепел. У нас нет общества, а – лишь миллион людей, у нас нет единой воли, того маховика, который так сильно чувствуется в Англии».

«Судьба общественного или политического деятеля в Англии зависит от его безупречности: на него смотрит вся страна, все страсти свои он должен направить на дело, на благо… Пробиться снизу вверх доступно всякому. Нужно быть только безупречным»² .

Эти строки были написаны задолго до известных дебатов в наших палатах, вскрывших многие язвы русской жизни, и самого главного из них, – отсутствие безупречности у некоторых из наших государственных людей, недостаток единой, твердой власти, а затем – безудержное своеволие многих деятелей торговых, общественных… Потом пришли речи депутатов, кипевших чувствами, пожаром и требования «сразу всего в настоящем», создавших мировые и общерусские скандалы. Действительно, нам не удается равновесие государственного управления, торговли, общественных настроений, вообще – всей нашей жизни, – вплоть до самых скромных ее уголков. «Мы любим свободу до анархии». Как это верно для русских! Я не видел ни одного учреждения (из тех, конечно, которые мне известны), где твердо стоял бы порядок, соподчинение сил, где не обходилось бы без внутренних трений, вспышек самоволья или ненужного давления, где не унижалась бы личность не только теми, кто имеет над нею власть, но и людьми равными ей, даже разделяющими либеральные убеждения. Я мало знаю людей, которые ценили бы наши культурные достижения, не подходили бы к ним без чувства критиканства, подшучиванья или подозрительности. Мы не любим точного режима, мы крайне индивидуалистичны и если заводим строгий порядок, то – лишь путем самого тяжелого нравственного давления на подчиненных, от которого стонем, мечтая о порядке покладистом, предоставляющем свободу личной инициативе… Не удивительно, поэтому, если мы не знаем, куда идем, если по многим больным вопросам приходится говорить: «его разрешат ближайшие сто лет, а не та или другая партия нашего времени».

Отсюда – характерная особенность нашего времени, – ряд странных, на первый взгляд, неожиданностей: министра подозревают в симпатиях к немцам; общественный деятель, вместо разговоров про оборону, мечтает о политическом перевороте; неграмотный монах ищет епископства… Мало этого, мы способны говорить и думать только об этих язвах; только они и будоражат нас, отодвигая на задний план даже вопросы войны. Я охотно допускаю, что есть какие-то вредные для русского дела силы, – которые, пользуясь шатаниями русского общества, – создают явления, способные вывести его из равновесия… Но значит ли это, что нужно приходить в экстаз, вопить, ругаться, ссориться, устраивать скандалы с неприличными словами, заботиться об охране личной чести, будоражить этим всю Россию, заставляя ее заниматься посылкой приветственных телеграмм?… Вся эта страстная шумиха справедлива лишь в самом начале, когда русское сердце поражают печальные неожиданности, но не дальше. А дальше-то идет будоражение страны искаженными речами депутатов, темными слухами, политическими сплетнями. Печальнее же всего то, что всем этим, повторяем, отодвигается на задний план главная мысль страны, – мысль о войне в самой критический момент ее истории. Вяло говорят в Думе о продовольствии, но очень горячо о скромном самарском архимандрите, который почему-то символизирует собою крайнюю государственную и церковную опасность…

Нет, дело не в Штюрмере только, не в самарском архимандрите и его покровителях, а еще в нас самих: являемся ли мы в данный момент крепко спаянной нацией, которая хорошо разбирается в главном, или же нас может вывести из равновесия любой резкий случай нашей внутренней жизни? Спокойнее, спокойнее, русский народ! Одно у тебя сейчас дело – борьба с врагом, которому интересна наша неуравновешенность, нервозность!

Н.

Прот. Александр Анисимов. «Методика начального преподавания Закона Божия в России», Пермь 1916. Цена 150 коп. О. Александр Анисимов оказал большую услугу русской методике Закона Божия. Его книга представляет собою, прежде всего, обзор главнейших книг и статьи по методике этого предмета. Ценность обзора увеличивается, главным образом, оценкой некоторых популярных книг, оказавшихся, по исследованию о. Александра, самым откровенным плагиатом.

В положительной части книга представляет полный обзор литературных мнений по вопросам преподавания Закона Божия. Этот обзор окажется полезным для тех лиц, которые преподают методику. Часто ведь нет под руками многих книг по этому предмету. Не говорим уже о том, что литературный обзор о. Александра – захватывает, между прочим, самые свежие построения методики. Да и рядовой законоучитель найдет в книге о. Александра ряд любопытных мнений, которые внесут в его практику известный методический кругозор.

Н.

А. М. Бухарев (Архимандрит Феодор), «Исследования Апокалипсиса», Сергиев Посад, 1916, стр. 649, цена 4 р.

С именем А. М. Бухарева, бывшего архимандрита Феодора, связано одно печальное событие прошлого столетия, имеющее непосредственное отношение и к данной книге. Архимандрит Феодор написал толкование на Апокалипсис, применив в нем довольно оригинальный прием – он в фактах церковной и гражданской истории видит осуществление тех пророчеств, которыми изобилует Апокалипсис.

Так, напр., довольно подробно сопоставлены символы Апокалипсиса с историей царства. «В Апокалипсисе, – далее – определены характер и благодатное назначение славяно-русского народа» (43 стр.). «Апокалипсические признаки сына» мужеского, рожденного женою, «суть, – по мнению автора, – признаки славяно-русского народа» (434 стр.). С точки зрения Апокалипсиса толкуется автором вся русская история: «история российского народа свидетельствует о назначении его» упасти «во Христе всякие боговраждебные, языки жезлом железным» (441 стр. В Апокалипсическом Вавилоне автор видит турецкий Константинополь. Автору удалось найти в Апокалипсисе «назнаменованного православно-русского венценосца», который «должен был возвеличиться и действовать во имя Господа Иисуса Христа» (573 стр.). В словах Апокалипсиса: «И положи (поверг) сидяй на облаце серп свой на землю, и пожата бысть земля», А. М. Бухарев толкует применительно к деятельности императора Павла I. «Павел, – читаем, – был духа пламенного, стремителен в поступках и нетерпеливо грозен в отношении к усматриваемому им злу; уже и по личному своему праву он вооружен был острым серпом… В непродолжительное время своим острым серпом (Суворов) пожаты были все скороспелые плевелы революции (578 стр.).

Конечно, в этих толкованиях, при всем их добром тоне, много субъективизма, что, собственно, и вызвало в свое время ряд обстоятельств, помешавших как напечатанию книги так и продолжению священнослужения о. Феодора. Теперь только. т. е., более чем через полстолетие появилась в печати «многострадальная» по словам издателей (редакция «Богословского Вестника»), книга. Читаем ее, и… спокойна душа; не тревожат своеобразные церковно-исторические толкования… Всякому, видимо, времени свое!

Открыта подписка на 1917 г. (48 год издания) на еженедельный иллюстрированный журнал со многими приложениями «Нива»

Гг. подписчики «Нивы» получают в течение одного 1917 года:

52 №№ еженедельн. Художест.-литер. журн. «Нива»: повести и рассказы, критич. и популярно-науч. очерки, биографии, военные и политические очерки и обозрения, снимки с картин, рисунки, портреты и иллюстрации с театра военных действий.

12 №№ ежемесячного иллюстрированного приложения для детей.

52 книги, «Сборника Нивы», отпечатанные убористым четким шрифтом, в состав которых войдет:

Первая серия полного собрания сочинений М. Горького.

Полное собрание сочинений С. Я. Надсона.

Надсон – вечный кумир молодежи. Для молодежи нет благотворнее книги, чем стихотворения этого светлого юноши, уводящие душу от порочных соблазнов, навевающие на нее идеалистический дух.

Полный перевод романа «Дон-Кихот» Сервантеса.

Больше 300 лет прошло со времени создания «Дон-Кихота», а эта книга все еще молода и нова. Не может умереть в человечестве – донкихотство это рыцарское самоотвержение, идеализм, вера в высшие ценности жизни, героический бой с угнетателями.

Дон-Кихот – широчайший поэтический образ, грандиозно обобщенный художественный тип. Это не только испанец такого-то века, это всечеловек всех эпох и народов.

Третья серия полного собрания сочинений. Д. Н. Мамина-Сибиряка.

В эту серию входят такие шедевры знаменитого русского писателя, как романы «Золото», «Бурный поток», «Падающие звезды», целый ряд сборников, повестей и рассказов: «Любовь», «Осенние листья», «Медовые реки», «Вокруг ракитова куста» и др.

Подписная цена «Нивы» со всеми приложениями на год: в Петрограде: без доставки – 12 р. 50 к. с доставкой – 13 р. 50 к. Без доставки: 1) в Москве, в конторе Н. Печковск. – 13 р. 25 к.; 2) в Одессе, в книжн. магаз. «Образование» – 13 р. 50 к.

С пересылкой во все места России 14 р.

За границу – 18 р.

Допускается рассрочка платежа в 2, 3 и 4 срока, в 2 срока: при подписке 7 р. и 1 июня – 7 р.; в 3 срока: при подписке – 5 р., 1 апреля – 5 р. и 1 августа – 4 р. и в 4 срока: при подписке – 4 р., 1 марта 3 р., 1 июня – 4 р. и 1 августа – 3 р.

Для гг. служащих как в казенных, так и в частных учреждениях, при коллективной подписке за поручительством гг. казначеев и управляющих, допускается рассрочка платежа на самых льготных условиях.

Адрес: в контору журнала «Нива», Петроград, улица Гоголя, № 22.

Об издании журнала «Вера и разум» в 1917 году

В 1916 году старый и известный всем любителям духовной литературы богословско-философский журнал «Вера и Разум», основанный 1882 г. приснопамятным Архиепископом Амвросием, перешел в заведывание нового состава редакции, за отказом (по преклонности лет) первого маститого редактора К. Е. Истомина, руководившего журналом с самого начала его существования.

Новый состав редакции, состоящий из членов семинарской корпорации, разделил между собой труд по прочтению доставляемого материала, поставив себе ближайшей задачей, чтобы ни одна доставленная рукопись не залеживалась бы без скорой и внимательной оценки.

Начав со столь скромного обещания взамен свойственной многим изданиям хвастливой рекламы с невыполнимыми обещаниями, редакция чистосердечно сознает, что ни один, так называемый «толстый» журнал, издаваемый непрофессиональными журналистами, а присяжными тружениками школы и науки, не может претендовать на всестороннее полное освещение всех интересующих публику вопросов по разным отраслям общественной жизни и наук: богословских, философских и гуманитарных. Но при всем том читатели, знакомые с нашим журналом за 1916 г., не будут отрицать, что он изобиловал статьями интересными, живыми, подчас весьма оригинальными, отвечающими на современные запросы жизни и мысли и привлекавшими внимание других повременных изданий. По этой вероятно причине и подписка на журнал «Вера и Разум» в 1916 году заметно поднялась.

Но еще в Октябре месяце 1915 года в наше издание была введена и другая реформа. Именно: журнал «Вера и Разум» для большего соответствия своей задаче был освобожден от хроники местной церковной жизни и того более популярного литературного материала, который обыкновенно составляет содержание «Епархиальных Ведомостей». Такой материал выделен в особый еженедельный журнал «Пастырь и Паства», отличающийся однако от обычного типа «Епархиальных Ведомостей» тем, что он является сосредоточием живого обмена мыслей пастырей, законоучителей, миссионеров и учителей. Журнал этот настолько привлек внимание церковно-приходских деятелей, что охотно выписывается и в другие епархии, часто независимо от журнала «Вера и Разум».

Журнал «Вера и Разум», как и в прошлом году, будет выходить раз в месяц, не менее десяти печатных листов, а «Пастырь и Паства» – еженедельно, не менее двух печатных листов.

Цена за годовое издание обоих журналов внутри России 10 руб., а за границу 12 руб. с пересылкой; отдельно: «Вера и Разум» – 7 руб., а «Пастырь и Паства» – 3 рубля. Рассрочка в уплате денег не допускается.

Подписка принимается во всех известных книжных магазинах России. Для избежания же комиссионных расходов предлагаем делать подписку по следующему адресу: Харьков, Духовная Семинария, в редакцию журнала «Вера и Разум».

Открыта подписка на 1917 год «Народное образование»

Ежемесячный педагогический журнал. Издание училищного совета при Святейшем Синоде. Год издания XXII.

В 1917 году журнал будет издаваться по следующей, утвержденной Святейшим Синодом, программе: I. Очерки, рассказы, характеристики, воспоминания из школьной жизни («Уголки школьной жизни»). II. Статьи по общим вопросам народного образования. III. Статьи по вопросам педагогики и дидактики. IV. Обозрение русской и заграничной литературы по вопросам воспитания и обучения. V. Из школьной практики (практические указания по методике учебных предметов начальной школы: примерные уроки; планы занятий; заметки по училищеведению). VI. Школьное дело на местах (известия, сообщения и заметки). VII. Известия учебного музея церковных школ. VIII. Из переписки с читателями. Почтовый ящик. IX. Библиографический листок. X. Школьное пение (статья о преподавании пения; библиографические заметки и ноты).

Кроме книг журнала подписчики получат в виде отдельных приложений: 1. Школьный календарь на 1917–1918 учебный год. 2. Книжки для учительской библиотеки (содержания руководственно-педагогического) и Книжки для ученической библиотеки (детские рассказы, сборники стихотворений). 3. Ноты для классного пения. Многие статьи и книжки (особенно, научного содержания) иллюстрируются рисунками и чертежами.

Подписная цена на журнал три рубля за год с пересылкой. Ввиду того, что журнал «Народное Образование» дает ежегодно 2 тома свыше 700 страниц каждый, кроме Календаря и бесплатных приложений, указанная цена три рубля является до последней степени пониженной и равняется почти заготовительной стоимости издания. Таким понижением цены Редакция старается сделать журнал доступным для выписки начальным учителям, при их современном годовом бюджете.

Подписка принимается в книжной лавке Училищного Совета при Святейшем Синоде (Петроград, Кабинетская, 13).

Иногородние подписчики благоволят адресовать требования так: Птг., Кабинетская ул., д. № 13, в Редакцию журн. «Народное Образование».

Редактор П. Мироносицкий

Открыта подписка на 1917 год на ежемесячный журнал «Миссионерский сборник», издаваемый Братством св. Василия, еп. Рязанского. XXVII (27) год издания

«Миссионерский Сборник» в 1917 году издается по программе, утвержденной Святейшим Синодом:

Отдел первый (официальный).

Отдел второй (литературный). Собеседования и беседы с сектантами и раскольниками, Научно-литературные статьи и заметки по истории и обличению сектантства и раскола. – Библиографические заметки.

Списки для миссионерских библиотек книг и брошюр. Неизданные материалы для истории сектантства и раскола, а также и полемики с ними.

Отдел третий (епархиальные известия).

Отдел четвертый (иноепархиальные известия).

Отдел пятый («Обзор периодической печати по вопросам миссии и расколо-сектантства»).

Кроме сего, в виду насущных потребностей народа и школ, Редакция будет продолжать издание в 1917 г. особым приложением к журналу «Живое слово по вопросам веры и нравственности».

«Миссионерский Сборник», выходя ежемесячно книжками 5–6 печатных листов, даст в год подписчикам более 65 печатных листов. Цена за годовое издание 4 р.

Адрес: Рязань, редакция «Миссионерского Сборника».

Открыта подписка на 1917 г. на журнал «Сообщения Императорского Православного Палестинского Общества» (двадцать восьмой год издания)

«Сообщения Императорского Православного Палестинского Общества» – единственный в России журнал, посвященный вопросам востоковедения в обширном смысле.

Его задача – изучение Востока Ближнего в самых разнообразных отношениях и на протяжении всей многовековой его истории вплоть до нашего времени.

В журнале помещаются исследования по различным научным вопросам, очерки деятельности восточных иерархов, описания путешествий современных и давних, обзоры сношений Востока с Россией и характеристики русских деятелей, описание деятельности инославной пропаганды на Востоке, сведения о положении здесь русского дела, вести и корреспонденции о современной церковно-общественной жизни на Востоке, обзор иностранной литературы и переводы русских и иностранных изданий, официальные отчеты.

Подписная цена на «Сообщения» в 1917 году – три рубля с пересылкой.

Подписка принимается исключительно в Канцелярии Императорского Православного Палестинского Общества: Петроград, Вознесенский пр., д. № 36.

Рукописи, с обозначением условий и четко переписанные, посылаются в редакцию: Петроград, Невский пр., д. № 173, кв. 1.

Редактор профессор Ив. Ив. Соколов

Принимается подписка на 1917 год на новый журнал «Заволжский летописец»

Издаваемый при Восточно-Русском культурно-просветительном Обществе в г. Уфе. Подписная цена с доставкой и пересылкой 3 рубля в год. Подписка принимается в Уфе на имя Епископа Андрея, Архиерейский дом и в редакции «Заволжского летописца». Журнал будет выходить два раза в месяц в объеме печатного листа.

Отделы журнала:

1) Церковный и религиозно-бытовой, при ближайшем участии Преосвященного Андрея, Епископа Уфимского,

2) Культурно-просветительный,

3) Общественно-политический,

4) Инородческий (осуществление задач русского просвещения среди восточных инородцев по программе Н. И. Ильминского).

Направление журнала – славянофильское.

Некоторые совопросники ссылаются на прощение Христом женщины, обличенной в прелюбодеянии, как на отмену смертной казни, каковой она подлежала по заповеди Божией к Моисею (Лев.20:10). Но такое толкование Евангельского события обнаруживает только полную неосведомленность совопросников в Священном Писании. Господь в данном случае поступал в строгом согласии с законом Моисея, изложенным в 17 главе Второзакония: «не должно предавать смерти по словам свидетеля. Рука свидетеля должна быть на нем прежде всех, чтобы убить его, потом рука всего народа» (Втор.17:6–7). При этом, конечно, требовалось, чтобы свидетель, как и третейский судья, был сам чужд такого же преступления, что видно из книги пророка Даниила (Дан.13:46). В строгом соответствии с этими установлениями Ветхого Завета Господь сказал приведшим прелюбодейку: «кто из вас без греха, первый брось в нее камень» (Ин.8:7). Когда же они, «будучи обличаемы совестью», разошлись все до одного, то Господь, опять в строгом соответствии с законом Моисея, спрашивает: «Женщина, где твои обвинители? Никто не осудил тебя?». И получив ответ, что обвинителей или свидетелей нет, отпустил ее со словами: «Иди и впредь не греши» (Ин.8:12).

Надеемся, что после сказанного все толстовцы, штундисты и менониты принуждены будут признаться в том, что ни в Новом, ни в Ветхом Завете нет воспрещения участвовать в войне; но, конечно, мы не надеемся, что приведенные изречения и толкования уже изменили образ их мыслей; не надеемся потому, что первые из этих трех сект вовсе не веруют в Евангелие, ни в Божественное достоинство Христа, а выбирают из Слова Божия то, что им нравится; вторые же и третьи веруют очень плохо, и хотя Божества Христова не отрицают, но свои немецкие колонизационные цели ставят выше спасения души и читают Библию больше для отрицания церковного авторитета, для руководства ею в своей жизни.

Впрочем, и у тех, и у других, и у третьих имеется другое возражение против участия в войне. «Нам не нужно», говорят они, «прямого осуждения войны в словах Христовых или пророческих! Участие в войне не совместимо с общим духом христианства, как проповеди любви ко всем и братства всех народов».

Мы возвратимся к этому возражению, а пока скажем, что оно, конечно, гораздо серьезнее, особенно если к нему присоединяется указание на различие между ветхозаветным и новозаветным учением, как между учением церковно-государственным и чисто церковным. Однако, из этого же самого указания на существенную разницу между двумя заветами выясняется, что война есть неизбежное условие государственной жизни, т. е., самого существования государства. Между тем современные отрицатели войны, толстовцы и сектанты, в прокламациях, которые они разбрасывают по казармам, стараются представить, что войны вообще, а настоящую в частности, устраивают по своему капризу цари, вопреки воле народа для каких-то своих выгод, т. е., с целями либо честолюбивыми, либо корыстолюбивыми, и что войн не было бы, если бы народы управлялись «выборным правительством под главенством Христа и Евангелия». Как это просто и как далеко от истины! Ведь таким правительством управлялась вся средневековая Европа в лице выборного папы, опиравшегося на Евангелие. И что же? Вся эпоха папского владычества была временем кровопролитнейших войн между единоверцами при личном участии священников и епископов. Но, может быть, мои вопрошатели прибавили слова «под главенством Христа и Евангелия» только для красоты слога, отлично понимая, что всякое современное правительство первым делом постарается расквитаться с Евангелием и вообще с религией? Быть может, по их мнению, для международного мира достаточно, чтобы правительства были выборные? За ответом на такой вопрос незачем далеко ходить: пред вами Франция с выборным правительством, с упразднением всяких сословных преимуществ, с полной свободой убеждений. Что же? Она приняла участие в войне по собственному почину, без всяких принудительных обстоятельств.

В частности русское правительство по отношению к восточных христианам не понуждало народ к войне, а напротив, удерживало его – то по сознанию своего сравнительного бессилия освободить христиан от турецкого ига (в 17 веке), то из опасения со стороны западных народов, то, наконец, по западническому равнодушию к судьбам Православия (первая половина 19 века). Но когда возгорелась война с Турцией, то русский народ с восторгом шел на такой освободительный подвиг, и не столько он подчинялся требованию правительства, сколько самое правительство подчинялось воле православного народа, как это было, например, в 1877 году. Конечно, бывали войны династические, выражавшие волю только правительства и вредившие историческим задачам народной жизни, например, Венгерский поход в 1848 году; но, если мы обратимся к настоящей войне, то находить здесь что-либо подобное – смешно и глупо. Неужели у людей так коротка память, чтобы забыть причины ее возникновения? Австрия, не удовольствовавшаяся аннексией православной Боснии и Герцеговины, послала сербскому королевству ультиматум с требованием согласиться на введение в стране австрийской жандармерии. Всякий, мало-мальски проницательный человек, отлично понимает, что получилось бы такое подчинение одного государства другому, после коего не более, как лет через 20, должна произойти и полная аннексия первого. Неужели не довольно того, что Боснийцы, 500 лет отстававшие Православие пред магометанством и первые поднявшие восстание против последнего в 1876 году, вместо желаемой свободы томились 40 лет в рабстве не менее злых врагов Православия, австрийских католиков? Неужели мало того, что прочие православные народы Балканского полуострова, освободившись от многовекового турецкого ига, были отданы под власть королей еретиков, – чтобы и единственный счастливый народ сербов, которому одному удалось получить единоверных и единомышленных себе королей, хотя бы на части своей страны, чтобы и этот народ был бы лишён своей церкви и гражданской свободы? Россия остановила Австрию от последнего поработительного шага и, в виде угрозы, объявила мобилизацию. Тогда Германия и Австрия объявили нам войну, к которой первая готовилась уже 40 лет, желая расширить свои владения на восток. Что же? Нам следовало идти спокойно в подданство немцев? Перенимать их жестокие и грубые нравы? Насаждать в своей стране вместо св. подвигов православного благочестия поклонению желудку и карману? Нет! Лучше умереть целым народом, чем питаться таким еретическим ядом!

Довольно мы его наглотались со времён Петра Великого! И без того немцы оторвали от русского народа, от русской истории и православной Церкви его аристократию и интеллигенцию; а в случае полного подчинения немецкой государственной власти, развратился бы в конец и простой народ. Отщепенцы от простого народа под влиянием немцев и немецких денег имеются теперь в достаточном количестве. Это прежде всего те самые штундисты, которые столь лицемерно взывают к миру. Конечно, не все они были сознательными предателями и продавцами своей родины, не всем разделялись те 2 миллиона марок, которая постановлено ассигновать немецким государством (а на половину собственными средствами Кайзера) на распространение в России штундизм: среди её последователей было не мало чистосердечных глупцов, но эти последние, когда у них открылись глаза на то, кому они служат, сами возвратились к православной Церкви и семьи свои привели назад, в Христову ограду. За то мы никогда не поверим искренности тех, которые в 1905 г. начали кричать о заключении мира именно тогда, когда начинался поворот в сторону нашей победы над японцами, а в 1916 г., –когда мы начали одолевать немцев.

Конечно, они умеют замаскировать свое Иудино лукавство прельстительными картинами всеобщего разоружения народов, чему никогда не бывать, по приведенному уже предсказанию нашего Спасителя; но, если бы это случилось на мгновение, то что бы произошло тогда? Всякий, имеющий голову на плечах, скажет вам, что сейчас же более жестокие и бесчестные племена начали бы угнетать, обирать и уничтожать слабейшие, как были уничтожены европейцами племена Америки, Австралии и отчасти Африки – и первому из народов был бы конец народу русскому, как самому безобидному и честному.

Конечно, этого желают наши совопросники, как лакей Смердяков в повести Достоевского, сожалевший о том, что в 1812 году русские прогнали французов, а не подчинились этой «более умной нации», и что мы остались русскими, а не сделались французами. Для подобных современных подкупленных философов бесполезны всякие доказательства; но среди поборников мира есть немало искренних, но недальновидных людей, и притом, не только из сектантов, а просто людей с мягким сердцем, содрогающихся от крови и убийства. Они, пожалуй, готовы признать, что наша война и бескорыстна, и представляет собою простую самозащиту народа и его единоверцев – славян, но в бедствиях войны они видят большее зло, чем все то, что может произойти даже и при тех печальных последствиях мира, о которых мы писали выше. При этом они начинают описывать и те ужасные картины военных жестокостей, которые неизбежны на войне: и пожизненное увечье молодых воинов, и печальное сиротство семейств убитых на войне, и прочие мрачные стороны войны, которых, конечно, никто отрицать не может.

Трудно было бы ослаблять значение таких доводов, если бы противоположность между мирным и военным временем была бы такая крайняя, как это представляется с первого взгляда. Но всмотритесь в жизнь поближе: разве в мирное время она обходится без кровавых картин, всяких преступлений, насилий, обманов, обольщений и т. д.? Разве в мирное время удалось бы остановить пьянство народное и через то уменьшить ровно в десять раз количество уголовных преступлений, о чем свидетельствует теперь судебная статистика? Разве в мирное время имели бы место те массовые подвиги милосердия, великодушия и самоотвержения, в которых теперь участвует добрая половина населения? Да не в дело – спросите свою собственную душу, всмотритесь в окружающих: часто посещали ли вас во время мира те святые настроения духа, которые теперь вас почти не покидают? – и сердечная любовь к отчизне, и нежное сострадание к раненым и сиротам, и трепетный восторг при сообщении о подвигах наших героев, и размышления о тленности всего земного и, наконец, исполненная упования молитва, от которой, может быть, вы уже давно отвыкли во время мира.

Действительно, оглянитесь на состояние русского народа перед войной в продолжении последнего десятилетия: до чего люди извратились, изолгались, как для них не стало на земле ничего святого, как вошло в обычай делать то, чего не делают даже дикие звери, т. е., убивать своих собственных детей; как стало все продажно, начиная с убеждений, как пало просвещение и наука, сделавшаяся предметом эксплуатации, и школа, обратившаяся в фабрику дипломов.

Нравственный подъем, последовавший за объявлением войны и в значительной степени продолжающийся и доныне, является обильным искуплением тех неизбежных нравственных преступлений, которыми изобилует всякая война. Возьмите в руки книгу Судей, там во второй главе изложен этот закон жизни народной: во время политического мира иудеи впадали в разврат и идолопоклонство; тогда Господь насылал на них враждебные племена; народ восставал на защиту отечества и нравственно преображался, оплакивая свое прежнее отступничество.

Вы скажете: но разве нет других, более чистых средств для нравственного возрождения народа, средств чуждых крови и насилия? Конечно есть, но Господь попускает быть военному бедствию именно тогда, когда к нравственным, высшим призывам народ остается глух.

Если бы русский народ имел такие нравственные силы, что мог бы убедить австрийцев не губить Сербского королевства, не принуждать боснийцев к католичеству, не препятствовать посредством пыток и казней галичанам возвращаться в Православие: вот тогда бы незачем было прибегать к военным угрозам. Далее, если бы по объявлении нам войны Германией и Австрией мы могли бы их убедить отказаться от своего намерения или, отдавшись под их власть без битвы и согласившись на уничтожение России, как государства, имели бы основание надеяться, что от этого не поколеблется в ней православная вера, не развратятся еще более нравы и не погибнут вообще нравственные ценности русской души, тогда бы, конечно, незачем было бы держать ни войска, ни судебных учреждений, ни тюрем, ни денег; но от предположения таких условий принужден был отказаться к концу жизни и Лев Толстой при всей неукротимости своей фантазии.

Правда, было одно время, длившееся, может быть, год или два, когда новоначальная христианская община была охвачена безраздельной преданностью Господу и обходилась без всякой самозащиты: тогда ее стражем был Сам Господь, и первая попытка злоупотребить безусловным доверием, предпринятая Ананией и Сапфирой, встретили карателя в лице Самого Господа. Существуют и теперь христианские общества, в большей или меньшей степени чуждые физической самозащиты: это монастыри и, отчасти, все вообще духовные лица, как лишенные права защищаться оружием. Правда, они не воспрещают защищать себя мирянам и вообще государству, но на магометанском востоке, на северных сибирских окраинах, а тем более во времена древние, такой защитой приходилось пользоваться очень редко, а иногда монахи от нее сознательно отказывались.

Однако навязывать требования такого самоотвержения, на которое способны исключительные ревнители веры, сознательно отказавшиеся от мира, т. е., воспрещать самозащиту целому народу «с непраздными и доящими», с младенцами, отроками и подростками, с девушками и женщинами, которым женская честь дороже самой жизни, – такое воспрещение было бы делом неосмысленным. Война есть зло, но в данном случае, как впрочем, и к большинству войн в России, – меньшее зло, чем уклонение от войны и предание во власть варваров нашего ли священного отечества или других братских нам православных народов, которые по девятому члену Символа Веры должны быть для нас так же близки, как и православные подданные нашего Государя. («Инок»).

(Окончание следует).

Архиеп. Антоний

1) Вредна очень дальнозоркость, но не менее вредна и близорукость. Обыкновенно оберегаемся мы врагов, которые могут прийти к нам и повредить нам, а тех, которые живут с нами и даже с нами неразлучны, ибо и живут в нас, мы и мало или и совсем не опасаемся, как бы и совсем не замечаем их. Таковы наши враги: гордость, честолюбие, ревность, зависть, ненависть. Эти господа наши, необуздаваемые разумом, лишают нас сна, покоя, дарят нас преждевременной старостью, а нередко и внезапной смертью, лишая нас всего и навсегда.

2) Почему слово Божие так действенно на души и сердца человеческие?

Потому, что оно есть меч духовный (Еф.6:17), очищающий всякую нечистоту, мешающую жить богоугодно, потому, что оно есть молот, разбивающий нашу окаменелость сердца в пороках (Иер.23:29); оно – светильник, освещающий потемневшие от всякого греховного нечестия все уголки нашего сердца (2Пет.1:10); оно – слово жизни (Флп.2:16), – оно слово всесильного существа, а потому – блаженны слышащие слово Божие и хранящие его (Лк.11:28). От тепла, росы и дождя растет семя, бросаемое человеком в землю, а семя – Слово Божие, падающее на сердце человеческое, орошаемое и согреваемое благодатью Духа Святого, во сто крат скорее и сильнее может плодотворить в своем роде, делая человека духовным, добрым, небесным, святым.

3) «Милость Твоя поженет мя вся дни живота моего» (Пс.22:6). Вот что говорит духоносный Царь Давид, а мы жалуемся, плачем и рыдаем, что нам худо, что нам горе, что мы забыты, оставлены совсем милостями Божиими. Если бы не были ослеплены очи наши духовные, то мы бы видели, как и царь Давид, как и другие богоугодники, что мы окружены милостями Божиими, что эти дары, милости Божии, отовсюду нас теснят, окружают, как лучи солнца всякий предмет, как воздух, который ощущаем, которым дышим. Видно, мы своим недостоинством да нечестием отгоняем от себя эти милости, и они, как чистые птицы – голуби и как благороднейшие насекомые – Божии пчелки от далекого смрада отлетают от нас. Сами виновны, а ищем еще несуществующих мучителей.

4) «Несте странни и пришельцы, но сожители Святым и приснии Богу» (Еф.2:19). Обыкновенно близкие родные похожи друг на друга лицом, привычками, характером. Если мы свои Богу (ибо искуплены Кровию Сына Его и дали Ему свою человеческую плоть и кровь) – Божий, а Он свят, милосерд и всесовершен, то и мы должны быть подобны Ему во всем этом. Вот ап. Павел и говорит: «подобны мне бывайте, яко же аз Христу» (Флп.2:7). Подобное к подобному льнет и стремится. Вот апостол сей и хвалится, что еще в жизни своей был там, где Христос воссядет в неизреченной славе (2Кор.12:21). А если мы богаты делами злыми и всяким беззаконием, то естественно, что наше место должно быть там, где будет обитать начальник, светитель и любитель зла – сатана. Это так понятно, как то, что тьма принадлежит ночи, а свет дню.

5) Нередко приходится видеть и задавать вопрос: откуда у простых, неученых людей, но благочестивых, берется такая мудрость, которой не обладают и многие ученые, которой приходится удивляться. На это дает ответ слово Самого Бога – св. Писание обоих заветов: «в злохудожную душу не внидет премудрость» (Прем.1:4), а «кто любит Бога, тому дано знание от Него» (1Кор.8:3).

Протоиерей Савва Богданович

Вызванное у нас войной расстройство обнаружило некоторые темные стороны нашей жизни, устранение которых особенно необходимо теперь, когда требуется напряженность всех сил для победы над озверелым врагом. Каждый, в меру сил и средств своих, должен трудиться для оздоровления жизни. У духовенства в этом отношении есть оружие, до сих пор слабо использованное им: это оружие – сильное авторитетом Церкви слово, ободряющее колеблющихся и растерявшихся, обличающее нарушителей правды, законности и человеколюбия. К широкому использованию этого оружия, как известно, призывал с думской кафедры, особенно высших представителей иерархии, свящ. Филоненко³ . Такой призыв имеет для себя полное основание в истории Церкви. Выдающиеся пастыри Церкви считали своею обязанностью выступать с обличением могущих вызвать в Церкви соблазн и расстройство поступков, кем бы таковые ни допускались. Из древней церковной истории достаточно упомянуть о святителе Амвросии Медиоланском, который отлучил от причастия (за допущенное под влиянием раздражения насилие над жителями Фессалоники) даже такого ревнителя православной веры, как император Феодосий Великий, и о св. Иоанне Златоусте, который, несмотря на угрожавшие ему за это муки, обличал императрицу Евдоксию. Подобные примеры представляет и история нашей Церкви. Всем известны: св. митрополит Филипп – обличитель Грозного, святитель Гермоген, уморенный голодом за противодействие боярам, которые, после свержения царя Василия Шуйского, захватили в свои руки власть и хотели присягнуть Сигизмунду, святитель Митрофан, заставивший Петра Великого удалить от дворца (в Воронеже) соблазнительные для христиан статуи языческих богов. Что такого рода деятельность, при известных обстоятельствах, входит в обязанности пастырей Церкви. Это подтверждается свидетельством св. апостола: «проповедуй слово, настой во время и не во время, обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием» (2Тим.4:2).

Но в русской жизни есть и другое средство для борьбы с нежелательными явлениями в государственной жизни, от которого не устранены и члены духовенства. Средство это, заключающееся в своего рода контроле народного представительства над деятельностью правительственных органов, у нас, к сожалению, применяется далеко не всегда надлежащим образом. Как известно, с того самого времени, как народ наш Высочайшей волей был призван, в лице избираемых им представителей, участвовать в государственном законодательстве, у нас начинается борьба народного представительства – в лице Гос. Думы с правительством – в лице министров. Борьба эта, в течение истекшего десятилетия то ослабевавшая, то усиливавшаяся, в последнее время достигла особенного обострения. Само собой понятно, что с точки зрения государственной пользы, такой разлад между высшими государственными учреждениями должно признать в высшей степени нежелательным. Отсюда является необходимость ввести в строго определенные рамки взаимоотношения названных учреждений, точно установив, чего именно в праве требовать друг от друга та и другая сторона.

Возможность указанной борьбы коренится в предоставленном Гос. Думе праве обращаться к министрам с запросами по поводу допускаемых правительственными органами незакономерных действий. Право это, при условии, конечно, правильного пользования им, является чрезвычайно ценным и важным. Дело в том, что при назначении правительственных лиц чрезвычайно трудно и даже едва ли возможно избежать ошибок, вследствие невозможности проникнуть в подлинные глубины сердца человеческого; в качестве примера, нельзя не указать, как недавно бывший председатель Совета министров вынужден был оставить свой пост, не сказавши ни слова против предъявленных к нему с думской кафедры тяжких обвинений. Совершенно напрасно наши «прогрессисты» ставят подобные случаи в вину самодержавному строю: никакой строй от таких ошибок предохранить не может, и появление неудачных и даже прямо недостойных носителей власти наблюдается в государствах с самым разнообразным устройством. Такие недостойные носители власти приносят государству немалый вред. Не говоря уже о том, насколько страдает непосредственно вверенная такому лицу область государственной жизни, – ничто так не развращает и не революционирует общество, как неправильные, или даже хотя бы нецелесообразные действия правительственных органов.

Существует мнение, что следует избегать привлечения к судебной ответственности административных лиц, так как этим будто бы подрывается престиж власти. На самом деле этот престиж и даже престиж самого закона несравненно более подрывается в том случае, когда остается безнаказанным за нарушение закона тот человек, который поставлен быть блюстителем закона. Допущение незаконномерности правительственными органами – это такое зло, к предотвращению которого нужно стремиться всеми средствами. Одним из таких средств и является представленное Гос. Думе право запросов. Благодаря этому праву, наряду с органами правительства оказывается независимое от них и не связанное с ними учреждение, представляющее (в идеале, но не всегда – в действительности) как бы совесть страны, которое должно указывать допускаемые неправильности и тем способствовать устранению последних. Существование такого учреждения, при правильном его функционировании, должно предохранять от распространения в обществе всякого рода, иногда прямо нелепых, слухов и подозрений, часто распространяемых с злонамеренной целью, и тем способствовать твердости власти, так как вполне твердой может быть только власть, стоящая выше всяких подозрений. А если и вообще власть должна быть твердой, то, кстати сказать, в настоящее время в России чувствуется особенно острая нужда в твердой власти.

Но так может дело обстоять только при том условии, если запросы будут проистекать из действительного желания торжества правды и законности. Запросы не должны служить, как это, к сожалению, иногда бывает у нас, средством политической борьбы, приемом для дискредитирования и устранения нежелательных представителей власти, а потому должны основываться не на догадках и слухах, а на точно проверенных данных, и члены Думы, которые предъявили бы к правительству обвинения, оказавшиеся вымышленными, должны подлежать строгой ответственности.

К сожалению, руководящие партии Гос. Думы стараются придать иной характер праву запросов и желают использовать это право для подчинения себе правительства, домогаясь введения у нас, так называемой, парламентской ответственности министров. Эта форма ответственности заключается в том, что, в случае неодобрения со стороны парламентского большинства, министры обязаны выходить в отставку. Но неодобрение большей частью высказывается на почве расхождения министров с партийной программой большинства. Поэтому при парламентском строе министры обычно избираются из состава тех же политических партий, которые располагают большинством голосов в парламенте. Вполне понятно, что при таких условиях ответственность министров перед парламентом, с решающим большинством которого они партийно связаны, на деле легко может стать фиктивной. Полная безответственность административных лиц, как было указано, недопустима; такая безответственность могла бы быть только при ничем неоправдываемом перенесении на бюрократию прав Царского самодержавия. Но ответственным правительство должно быть только перед Государем и законом; Дума же должна доводить до сведения Государя, если кто-либо из носителей власти поступает не по закону или, прямо не нарушая закона, допускает действия или распоряжения, явно вредные для блага государственного. При таком порядке нежелательное смещение властей не будет допущено.

Н. Гумилевский

Всматриваясь в простонародную жизнь, по преимуществу в ее нравственно-церковно-религиозном проявлении, нельзя не сказать, что жизнь эта иногда носит на себе отпечаток суеверия, который наложила на нее или глубокая старина, с ее мифологическим миросозерцанием, или позднейшая, благодаря апокрифам, или же, наконец, крайнее невежество, крайнее непонимание внутренней стороны христианства.

Вот, приходится, например, наблюдать в сельских приходах такое странное явление, что многие из прихожан – опасно больных – только исповедуются, но почему-то бояться причащаться, по убеждению, что нескорая смерть после причащения может повредить делу спасения их души. Вследствие нескорой смерти, – думают деревенщины, – можно, пожалуй, согрешить, сказать лишнее, услышать дурное; напротив, умереть после причастия вскоре – великое благополучие, потому что душа прямо пойдет в Царство Небесное, как чистая, безгрешная. От этого, между прочим, происходит то, что многие, не причащаясь в течение всей своей жизни – долговременной, причащаются только пред смертью, в той несомненной уверенности, что можно надеяться на спасение своей души, лишь бы только под конец жизни причаститься. «Какую ему, – обыкновенно говорят о таком человеке, – Господь смерть-то послал! Всю жизнь свою не причащался, а пред самою, как есть, смертью сподобился причаститься, – душеньку свою, значит, спас…». Ясно, что такой взгляд на таинство Причащения проистекает из благоговейного понятия о нем, из сознания своего недостоинства причащаться при жизни, когда на каждом шагу соблазн, которым не заразиться нельзя, а заразившись, приходится погубить себя, потому что этим оскорбляется, унижается святое таинство, а в нем-то и все спасение. «Если же, – рассуждает простолюдин, – этим спасением пренебрегать то значит быть «пропащим» человеком. Поэтому, чтобы не погубить души своей, – лучше всего приобщиться пред смертью, за несколько минут до нее, – а Господь милостив, без напутствия не допустить умереть». Но такая точка зрения простолюдина на таинство Св. Причащения, очевидно, ложна.

Понятно, следовательно, что тут требуется со стороны сельских пастырей особенное внушение и разъяснение того, что жизнь христианская немыслима без исполнения самого священного долга – принятия Святых Таин, по крайней мере, раз в год.

Во многих сельских приходах (да и в губернских городах) прихожане держатся мнения, будто таинство св. Елеосвящение можно принимать только отчаянно больному человеку. И на этом основании от соборования (таинства Елеосвящения) устраняются и уклоняются люди молодых лет, о которых естественно думать, что, как бы тяжка ни была болезнь их, они могут вынести ее по крепости и свежести тела, а допускаются к соборованию лишь более преклонных лет, не подающие надежд на выздоровление. Деревенцы-прихожане верят, что кто, пособоровавшись, выздоровеет, тот уже не будет принадлежать здешнему миру, – тот, если был холост, – должен на весь век свой отказаться от женитьбы, а если был женат, должен навсегда прервать свои супружеские сношения с женой и т. п., тот – коротко говоря – останется в этом свете живым мертвецом.

Такое мнение несправедливо и может быть названо религиозным предрассудком, или суеверием. Оно проистекает из неведения силы таинства Елеосвящения и его назначения. Об учениках Иисуса Христа в Евангелии говорится, что они «мазаху маслом многи недужныя, и исцелеваху» (Мк.6:13); таким образом, таинство елеосвящения, по свидетельству Евангелия, установлено именно для исцеления недугов. Св. Апостол Иаков в своем послании к древним христианам пишет: «болит ли кто в вас, да призовет пресвитеры церковныя, и да молитву сотворят над ним, помазавше его елеем, во имя Господне: и молитва веры спасет болящаго, и воздвигнет его Господь, и аще грехи сотворил есть, отпустятся ему» (Иак.5:14–15). В этих словах сила таинства определена полнее: она состоит в том, что больному с исцелением от недуга даруется и прощение грехов, неочищенных покаянием. Но, само собою разумеется, таинство елеосвящения не всегда может сообщать здравие телу: в противном случае, прибегая к нему в трудных и неизлечимых человеческими средствами недугах, можно бы было жить на земле в добром здоровье вечно; а это несогласно с нашим назначением, – живя здесь, приготовить себя к переселению на небо, в наше горнее отечество. Поэтому в таинстве Елеосвящения ниспосылается больным выздоровление только тогда, когда Господь, по Своему премудрому всеведению, находит жизнь больного на земле нужной или полезной; а когда больные, принимающие таинство, готовы к переходу в вечность, Господь не устраняет от них смерти; но таинство благотворно действует и на переходящих в вечность, точно так же, как и на выздоравливающих для продолжения земной жизни, очищая у тех и других грехи, оставшиеся неомытыми в покаянии или совершенные после него.

Не понимая силы и назначения таинства Елеосвящения, деревенцы наши смотрят на соборование, как на таинство, напутственное к гробу, безусловно отрывающее от мира и жизни, во всяком случае, – предсмертное⁴ .

Интересно было бы знать, откуда такое предубеждение получило свое начало, что послужило поводом к его образованию в народе, с чего оно взялось?

Не с следующего ли обстоятельства?

К таинству елеосвящения прибегали всегда в трудных случаях, т. е., когда не было легче после приобщения. И так как выздоровление редко следовало за принятием таинства почти пред самою смертью, то в сознании народа и сложилось о нем представление, как о напутственном к смерти. Некоторые из примеров выздоровления, вследствие соборования св. маслом, только утверждали в народе это представление, так как больные, дорожившие жизнью и сильно желавшие выздоровления, давали обет, – если Господь возвратит им чрез таинство елеосвящения здоровье, – жить только для святости и добродетели, и, получившие здоровье, отдавались всем строгостям подвижничества, уклоняясь даже и от таких удовольствий и радостей жизни, которые позволяются и освящаются самою Церковью. При этом, для объяснения строгости своей жизни, они ссылались на соборование. Люди, к которым обращалось это объяснение – или которые случайно выслушивали его, принимали подвижническую, неземную жизнь за необходимое требование со стороны таинства елеосвящения в отношении ко всякому, принявшему оное, и не входили в точные разговоры-расспросы о подробностях этого требования. Таким образом, народная молва и народное неведение предметов веры легко могли довести мысль о строгой жизни, требуемой соборованием, до понятия о живой смерти всякого соборованного и до странного мнения, будто соборованный – то же, что был бы и мертвец, вставший из гроба…

Быть может, в разных местах мнения эти, воззрения на таинства – имеют свои оттенки. Сельские пастыри, наставляя прихожан на истину, да не упускают из виду и местных оттенков заблуждения, но пусть, объяснив точно общий смысл таинств, определяют затем и значение и несостоятельность всех частных толков и замечаний относительно их, сложившихся под влиянием простоты, неведения и других обстоятельств.

Но всего поразительнее, по своему крайнему заблуждению, понятие простого народа о загробной жизни, понятие, выражающееся образно, в чувственных формах. Обязанное своим происхождением еще уцелевшему в простом народе мифологическому мировоззрению на душу и ее загробную жизнь, понятие это не скоро уничтожается, потому, между прочим, что поддерживается и усиливается, так называемыми, «обмирухами» (обмиравшими женщинами).

В детски-наивной простоте сердца, под влиянием опасения за неизвестное будущее, народ слушает разные россказни какой-нибудь обмирухи, слушает с благоговением, с трепетом, с безусловной доверчивостью ко всему тому, что говорит ему только что возвратившаяся с того света обмируха. А что видения ее и россказни вполне справедливы, за это, по мнению народа, ручается и то, что обмируха со вздохами и слезами на глазах повествует о своих «видениях», и по преимуществу то, что Господь сподобил ее обмирания, как раз после напутствия, после принятия Св. Таин, следовательно, в то самое время, когда душенька ее была чиста, безгрешна, прямо на пути «в Царствие небесное».

Принимая во внимание исключительное положение обмирухи и ее дивные «видения» с того света, – значение ее в глазах простолюдинок-женщин кажется немаловажное; прибавьте к этому и то, что обмируха, не без задних мыслей и целей, умеет пользоваться исключительным своим положением. Вот, одним старушкам она рассказывает, что для них на том свете уготованы места «светлые», что, следовательно, и сокрушаться им не следует и тужить не надо, а только надобно благодарить Царя небесного за Его милость к ним грешным. Другим же, напротив, не без ужаса, сообщает, что их на том свете ожидает больно «недоброе», «неладное», что и вымолвить страшно…

Следствия, вытекающие из подобного рода рассказов, бывают самые печальные по отношению к простонародной жизни в ее церковно-религиозно-нравственном проявлении. Развивая в одних полную, простирающуюся до фанатизма, уверенность в спасении своей души, которой заранее «приготовлено место» в раю, эти рассказы, напротив, поселяют в других прихожанах какое-то отчаяние, проявляющееся часто в широких размерах. И многие приходят к таким печальным мыслям: так как душа де моя уж заранее пропащая «на веки – вечные», – поэтому и думать о ней – «не – след», а надобно приложить старание лишь о том, как бы на этом свете получше пожить…

Высокое, нравственно-просветительное звание сельских священников обязывает и располагает их стараться об искоренении в своих прихожанах как всех вообще предрассудков, так, по преимуществу, заблуждений, или ложных мнений о предметах веры, особенно о таинствах. И пусть всякий сельский священник, как добрый пастырь, а не наемник, с не утомляющеюся ревностью, объясняет своим прихожанам и в храме с кафедры, и дома при свидании, и на улице во время благоприятной встречи – православное учение о предметах веры, которое они неправо и душевредно прилагают к своей жизни. Таким образом, внимательно всматриваясь в простонародную жизнь в указанных нами проявлениях, нельзя не прийти к тому убеждению, что задача религиозно-нравственного воспитателя и руководителя – трудна, сложна и ответственна, потому особенно, что часто приходится иметь дело с таким злом, источник которого скрыт, тогда как последствия его слишком горьки и печальны, чтобы не обратить на них внимание. Какое бы влияние – нравственно ли образовательное, кротко ли увещательное, или строго обличительное ни обнаруживал пастырь при обличениях и увещаниях по отношению к народным суевериям, во всяком случае он не много успеет, если не будет владеть запасом знаний, при посредстве которых он мог бы указать на источник и происхождение суеверий, на их смысл и значение и на их вредные последствия для веры и нравственности.

И недостаточно в борьбе с народными суевериями одного лишь увещания и вразумления, – нужно что-то больше этого, – нужно внимательно всматриваться в самую жизнь народа, со всеми ее многоразличными оттенками, нужно подмечать в ней слабые и дурные стороны, объяснять их происхождение и значение и доказывать самым наглядным образом их вред для христианства. И только таким путем и такими приемами, кажется, не без успеха можно вести борьбу в деле искоренения народных суеверий.

С.Н.

«Пусть никто не оплакивает убожества,

ибо пришло общее Царство!» (Иоанн Златоуст).

Трудно теперь найти село, где не знали бы ситца, спичек, мыла, железных изделий фабрики, стекла, посуды… Когда-то, однако, в селах носили домотканые рубашки, добывали огонь кресалом, обходились кустарной посудой из дерева, глины… Проходят, впрочем, и наши времена ограниченного потребления деревней фабрикатов. На протяжении 25 лет простонародье узнало галоши, красивую обувь, ножи, вилки, фабричные кровати, кровельное железо, дорогие ткани.

Однако, этому росту потребностей села не соответствует повышение его доходов. Сельское хозяйство, при самых лучших условиях, дает гораздо меньше, чем от него ожидают те, кто решается на специальное удобрение, машины. Это – основной экономический закон. С другой стороны, рост сельского населения опережает количество увеличивающейся площади крестьянского землевладения. Есть губернии (напр., – Киевская), отличающиеся большой плотностью населения, где процент безлошадных и безземельных довольно заметен. Но и богатые землей области (как, напр., Донская) уже чувствуют начинающуюся тесноту.

В такие моменты очевидного несоответствия потребностей и средств к удовлетворению их получает особенное значение денежный вопрос. Продукты сельского хозяйства в громадном проценте переводятся на деньги, – этот посредник обмена. Немногое остается на личное потребление, – часто скудное и однообразное. С большим лишком берет у крестьянина из его заработка торговец. Не остаются в накладе и производители, а также устанавливающая свои налоги казна. Надобно дать возможность деревне оставить ее заработок в достаточном количестве дома. Необходимо урегулировать потребления земледельца, сокративши его расходы на торговца. Это – важный общественный (социальный) вопрос, имеющий цену и с точки зрения православно-бытовой. Не потому ли плата за требы оказывается источником лишних огорчений, что у крестьянина остается в кошельке меньше, чем следует? Не в том ли отчасти причина нравственной темноты деревни, что она вынуждена смотреть на копейку, как на большую ценность?

Некоторые губернии давно уже свыклись с несоответствием потребления и заработка; за копейкой они посылают мужской, а отчасти и женский элемент, на фабрики, в города. Таковы наши центральные губернии. Города для деревенского человека – гибель. Здесь он часто подчиняется иному быту, другим житейским понятиям. Необходимость «жить с копейки», платя за все, даже за право на свет в окне или сухой угол, разрушает вековые понятия о чести, совести. Устойчивая форма брачной, семейной жизни, становится или невозможной, или же весьма шаткой. Скученность, жилищные условия, благодаря которым массы населения занимают небольшую площадь, являются источником преждевременного нравственного опустошения человеческой души. Тяжелые физические условия городского быта еще более усиливают действие притупляющих душу городских условий. Душе человека, скованного необходимостью добывать копейку, знакома одна радость, – это, когда он имеет заработок, – и одна печаль, – когда в кошельке его пусто. Особенно тяжело положение заболевших, осиротевших, оставшихся без поддержки родных. Много горького испытывают пришедшие на заработки и еще не приспособившиеся к городу, его требованиям.

Западно-европейская жизнь уже давно узнала все отрицательные стороны существования трудового населения и в городах, и в деревнях. Там капитализм, с его фабриками и заводами, привлекает в города сельское население уже более ста лет. Тяжелые условия существования трудящихся классов заставили выработать ряд форм социальной помощи, которая приняла довольно устойчивый вид. Самым интересным в этом является то, что на западе поставлен, – как теоретически, так практически – вопрос о социальной помощи и представителями христианских исповеданий. В частности, для городских трудовых масс ими установлены формы помощи, обеспечивающие рабочего при удовлетворении его потребностей в семье, здоровой квартире, лечении, пенсии, убежищ во время путешествия на временные заработки, наконец, – потребностей религиозных.

Совокупность всех мер, которые направляются к устранению затруднений в жизни трудящегося люда нашего времени, – затруднений, начинающих быть особенно опасными, – составляет область т. н. социального вопроса, – получившего важное общественное значение. Религиозное, нравственное, материальное благосостояние трудовых масс – залог процветания государств, наций. Лишним будет доказывать, что оно – в интересах и Церкви, для которой небезразлично, здоровы ли нравственно эти массы, не угнетает ли их т. н. борьба за существование.

Гораздо важнее другие вопросы социальной помощи: должна ли Церковь втягиваться в это дело? Как ей быть с различными течениями времени, отличающимися страстностью, партийностью? Не будет ли дело церковной помощи опираться на свои, особые начала? – Одно пока несомненно, – это то, что Церковь может нести социальную миссию. Являясь сама социальным организмом, Церковь в состоянии собрать нуждающихся в отдельные группы солидарно настроенных членов, объединив их духом христианского братства. Поэтому к ее авторитету пытаются обращаться даже светские экономисты запада, которым большего, чем простая солидарность, и не хотелось бы желать. Однако, и им оказываются нужными широкие, влекущие человеческое сердце, призывы, которыми только и можно вывести из состояния апатии бедную, забившуюся в уголок своего скорбного быта, душу труженика. Но церковь не отдает другим своего оружия. Не запрещая никому им пользоваться, она сама в состоянии пойти навстречу требованиям новой жизни. Но как? На этот вопрос ответить кратко нельзя. Он требует исторических наблюдений – хотя бы над тем, что делалось на родине социального вопроса.

П.

На пастырских собраниях

Распоряжение Св. Синода относительно обсуждения мер для поднятия приходской жизни вызвало по епархиям целый ряд пастырских собраний, большей частью под председательством епископов. Меры указывались чаще всего уже предлагавшиеся и раньше: улучшение совершения богослужения (в частности, общее пение, раздельное и выразительное чтение), оживление проповедничества, усиление просветительной, благотворительной и миссионерской деятельности, устройство приходских организаций в виде братств, кружков ревнителей, сестричеств и т. п.

В Екатеринбурге на пастырском собрании преосвящ. Серафим указал еще одну важную меру пастырского воздействия – пастырскую визитацию, т. е., посещение пастырем своих прихожан с специальной целью – лучше узнать своих духовных детей, ознакомиться с их нуждами и запросами и руководить их духовной жизнью. При обсуждении предложения владыки, выяснилось, что указанная мера, действительно, полезна, но осуществить ее, особенно в больших приходах, нелегко. Наиболее необходима пастырская визитация в городах, где духовенство гораздо менее знает своих прихожан, чем в селах. Но в городах эту меру и труднее осуществить, в виду величины приходов, занятости духовенства, а более всего в виду того, что многие интеллигенты и не особенно расположены принимать у себя священников. В селах препятствием к пастырской визитации может служить теперешний способ обеспечения священнослужителей, вследствие которого крестьяне во всяком посещении священника склонны видеть предлог к сбору пожертвований.

Важность пастырской визитации отмечает и Пермский епископ Андроник. По его словам, при посещениях прихожан открывается широкая возможность для ближайшего ознакомления пастыря с пасомыми и для пастырского воздействия. «Тут и нужно вникнуть в жизнь и распорядок жизни семьи. Тут и нужно расспросить всех так, чтобы душа вылилась человеческая с ее запросами и надеждами. Тут обратить внимание и на воспитание детей, на их молитвенное делание, на их поведение. Тут же попутно и о духовном побеседовать, не в виде обычной проповеди, но именно непосредственною отеческой простой беседой… Таким путем установятся сами собой чисто-пастырские или – лучше сказать – отеческие отношения у пастыря к пастве, взаимно вызывающие детское отношение к нему со стороны пасомых. Исчезнет та взаимная отчужденность, на которую теперь одинаково жалуются и духовенство и миряне. Весь приход будет на виду у пастыря, явится одной большой семьей, возглавляемой и руководимой священником – духовным отцом».

Для оживления церковного дела полезно было бы самому духовенству объединяться в кружки или общества; тогда пастырские собрания потеряли бы характер случайности. В настоящее время по местам уже начинается такое объединение, главным образом, в виде законоучительских братств и проповеднических кружков. На собраниях этих кружков и братств часто предлагаются и обсуждаются интересные доклады.

На одном собрании членов проповеднического кружка духовенства Владимирской епархии был предложен доклад на тему: «Типы духовенства по сочинениям Гусева-Оренбургского». Как известно, названный писатель изображает почти исключительно темные стороны и черты из жизни духовенства. Поэтому, после прочтения доклада, поставлен был на обсуждение вопрос, действительно ли русское духовенство таково, каким представляет его Гусев-Оренбургский. Наиболее обстоятельные разъяснения по этому вопросу дал архиеп. Алексий. Он указал, что в жизни встречаются члены духовенства, подобные выведенным у Гусева-Оренбургского типам. Но они не могут считаться представителями всего духовенства. Г.–Оренбургский обращает внимание только на внешние проявления жизни пастырей, но он не понимает идеи пастырства, не рассматривает пастыря, как посредника между Богом и людьми, как строителя таин Божиих, не видит того благодатного духа, той искры, которая есть в каждом пастыре, как бы глубоко он ни пал, и которая составляет отличительную черту православного пастырства и его силу. Тот же самый пастырь, который в обычной жизни, вследствие необходимости заботиться об обеспечении своей семьи, представляется скопидомом, старающимся только о том, чтобы получать как можно больше доходов, – перед престолом, при совершении таинств, под влиянием благодати может переживать высокий религиозный подъем, доходящий даже до слез умиления.

В братстве законоучителей города Одессы обсуждался, между прочим, вопрос о теософии, которая особенно стремится распространяться теперь, пользуясь вызванным волной повышенным интересом к религиозным вопросам. На основании выдержек из теософических сочинений были сделаны следующие выводы. Теософия представляет, в сущности, грубый материализм и пантеизм, хотя она, с целью привлечения верующих людей, и желает представиться согласной с христианством, но в действительности она противоположна христианству и даже враждебна ему. Прикрываясь заявлениями о свободе и терпимости, теософическое общество на самом деле внутри самого себя совершенно не допускает ни терпимости, ни свободы исследования. Для борьбы с теософией нужно разоблачать ее скрытые заблуждения, обычно неизвестные большинству людей, прельщающихся ей.

Н. Г.

Вопрос об участии духовенства в кооперативных обществах и вообще в экономической жизни народа в последнее время стал предметом живого обсуждения не только в духовной, но и в светской литературе.

Считаем не лишним познакомить читателей журнала с мнениями по этому вопросу двух светских писателей: профессора экономиста И. Х. Озерова и беллетриста С. И. Гусева-Оренбургского. Оба они находят участие духовенства в экономической жизни народа крайне необходимым и ожидают от него самых благих плодов. Главные мысли статьи пр. Озерова следующие:

«Для осуществления великой задачи, стоящей перед нами, использования производительных сил России, мы должны мобилизовать все наши силы и средства.

В числе их стоит и наше духовенство. Русское население обладает огромной силой – религиозностью, и эту силу из потенциальной нужно превратить в живую силу. Здесь духовенство могло бы сыграть историческую роль.

К сожалению, наше духовенство в большинстве артериосклерозно. Правда, в этом повинна и наша государственная власть, уставлявшая деятельность духовенства всевозможными запретами, например, до последнего времени запрещалось православному духовенству участвовать в кооперации. Наше духовенство, как бы пришиблено (сельское живет впроголодь), а в настоящее время нередко и буквально голодает. Есть случаи самоубийства от голода. При этих условиях оно не может выполнять той святой задачи, которая лежит на нем.

И эта пришибленность не может не озлоблять представителей духовенства, нужда не может не толкать их влево: в конце XVIII в. во Франции, когда встала стена между высшим и низшим духовенством, это последнее нередко становилось во главе той толпы народа, которая шла на разграбление богатых замков, и кюре их благословлял.

Живо наше воображение рисует картины Франции того времени, как пришибленный, с измятой шляпенкой в руках, с низким поклоном стоит местный кюре, мимо которого проезжает богатая карета, в которой дремлет архипастырь церкви на шкурах тех овец, которых должен бы был он охранять.

Английское духовенство отличалось чуткостью к нуждам больших масс населения, оно воспринимало влияния времени и шло нередко навстречу им, беря сторону малоимущих.

Стоит вспомнить тридцатые года и сороковые Англии прошлого века, когда эта последняя была накануне революции; духовенство приняло самое теплое участие в улучшении быта трудящихся, выступая с проповедями (вспомним знаменитые проповеди чартиста Стефенса) и брошюрами, а также принимая участие в разных формах кооперации.

И несомненно, оно сыграло тогда там большую роль в сглаживании этих конфликтов.

И в настоящее время наше духовенство надо направить на этот путь созидательной творческой работы. Пастырь церкви, как представитель Бога здесь на земле, должен и сам творить, и своим ярким примером вызывать население к экономическому творчеству, памятуя завет Бога человеку при сотворении его: культивируйте землю.

Но для этого нужно духовенство приобщить к вопросам современности. Быть может, следует создать особые библиотеки по вопросам прикладной экономии и финансов для духовенства, выпустить серию брошюр и памфлетов, выясняющих те великие проблемы, пред которыми мы стоим в области экономического творчества. Пусть таким образом пастыри, действующие на арене жизни, в состоянии будут обнять, понять задачи и экономического творчества, и их слово, падая на историческую религиозность русского человека, не может не пробудить во многих таящихся там потенциальных творческих сил.

В семинариях следовало бы теперь же ввести преподавание экономических дисциплин с точки зрения прикладной науки, т. е., нужно знакомить с теми богатствами, которыми мы располагаем, с тем великим значением, которое имеет использование этих богатств, и какое значение это может иметь для духовной культуры, надо показать, что в настоящее время человек не может и душу свою сделать богатой, если не будет обладать известным минимальным достатком материальных благ.

Человек голодный и холодный не в состоянии отрываться от своих повседневных забот и поднимать очи к небу, и это нужно подчеркивать, но в то же время отмечать, что вся эта материальная культура лишь фундамент для выращивания духовной. Человек в настоящее время, как дуб, который чем глубже уходит в землю, тем пышнее распускаются его верхушки, и тем более ветви его купаются в лучах солнца и переговариваются с самым небом.

В настоящее время нужно мобилизировать все наши силы – молодежь, школу, печать, духовенство ради великой цели поднятия производительных сил России.

Но если пастырь церкви голоден и холоден, он не может быть творческой силой, творческий резец будет выпадать из его рук, и одной из наших забот должна быть забота о лучшем материальном обеспечении духовенства, о более независимом положении его со стороны состоятельных лиц своего прихода, за счет даяния которых он в настоящее время живет.

Да, мы эту огромную силу, огромную при наших исторических условиях и той религиозности, которая у нас еще сохранилась, мы, увы, не использовали, как не использовали наши великолепные леса, водопады и т. д.

И вместо того, чтобы в согласии с заветом Бога культивировать землю, мы эту силу держим в голоде и тем самым гоним ее в ряды недовольных, и я боюсь, что эта наша политика пожнет те же плоды, что и Франция XVIII века.

Пока не поздно, надо встать здесь на иной путь и направить эту силу на развитие производительных сил России, и здесь плоды этой работы могут быть огромны». Иллюстрацией к статье профессора экономиста может служить бытовой очерк беллетриста Гусева-Оренбургского – «Над умирающим озером».

В этом очерке описан новый тип духовного лица – о. диакона директора акционерной фабрики сушеных овощей.

«Вокруг озера Неро – царство овощей.

Кольцо сел и деревень, разбросавшихся у тинистых берегов его, уже десятки лет живет огородничеством, прославившим по всей России этот уголок деревни ростовской земли. Там, где зачиналась история, веками шли междоусобные кровавые распри, и потом медленно умирала древняя Русь под напором московских стяжаний, – теперь процветает пастернак, пыжится капуста, вьется зеленый горошек и целые просторы захватили огурцы, морковь, свекла, сельдерей и петрушка. Ими живут, ими мыслят, вокруг них сплелись все интересы жизни. Древний Ростов стал столицей этого своеобразного и мирного царства. Миллионы пудов сушеных овощей проходят через ростовские базары, оставляя в воздухе свою сладкую пыль, в душистых пакетах с этикетками: «щи», «борщ» или «суп», развозятся по всей России, до самых дальних уголков ее, а в настоящий момент питают армию.

Как-то, в ростовском трактире, прислушиваясь к беседе оптовиков – людей с своеобразными фамилиями: Митрачев, Макарычев, Сидорычев – я заинтересовался именем дьякона, все время мелькавшего в шумке разговора.

– Заозерный дьякон говорит, что в ростовском уезде картошки много…

Кто-то косматый и краснолицый подтверждал.

– Он зна-а-ет!

– Как-же ему но знать, когда он для завода по всем уездам скупает.

– Он у них главный управитель, дьякон-то.

Краснолицый все басил.

– Деле-е-хтор!

Комбинация сопоставлений была достаточно интересной, чтобы вызвать желание посмотреть на дьякона.

Далее в очерке идет описание поездки автора в село Заозерье к о. диакону и беседа с отцом диаконом за чаем. Из этой беседы берем более характерные мысли о. диакона о его кооперативных занятиях.

«Интересуетесь нашим делом? – обратился он ко мне, – дело хоро-о-шее… только трудное. Ведь все на мне лежит: я, во-первых, я, во-вторых и в-третьих. Народ наш малограмотный, письмоводством я заведую. И за дровами, вот, приходится ездить самому, и за овощью по уездам рыскать, – завод большой, своего-то посеву не хватает. После чайку покажу вам наш заводик, он тут неподалеку, с полверсты. Хлопот много, а все я разрывался. Недавно два вагона луку погнило – бегал-бегал по Ростову: кому взятку дать? Насилу нашел. А без этого невозможно: и на железных дорогах нынче коммерция пошла…

Частенько бывает, что и в Ростове с товаром ночью выедешь. Сдашь, за нагрузкой последишь, подмажешь, где надо. Тут бы и отдохнуть… а надо отчеты писать, товар сортировать, собрания собирать. А уж эти собрания хуже всякого дела заматывают. Народ здесь к артели весьма способный, но подозрительный: друг другу не доверяют. Сколько слов потратишь, пока их во едино соединишь! Ведь и артель-то с меня пошла. Прежде каждый в одиночку сушил, ну а разве это производство? Всячески, бывало, убеждаю: артель, мол, дело святое, апостолы артелью рыбку ловили и Христос был посреди них… Чего бы только артелью народ сделать не мог! Есть около села болото: кочки, уйма земли пропадало. Ходил я вокруг болота и досада меня брала. Пришел к старикам: «Зачем вы, говорю, старички, свой интерес теряете, даром арендаторов держите?» – «Где?» – шумят. – «В болоте». Так они и уставились на меня. – «Какие арендаторы в болоте?» – «А черти-ж, говорю – известно, что они в болоте живут, даром место занимают, надо их повыгнать оттуда». – «Как?» – «Да кочки срезать!» На смех они сначала меня подняли, однако же стал я убеждать их. Год убеждал, два убеждал. Соединились всем селом, срезали кочки, больше тысячи рублей потратили. И что ж вы думаете? В первый же покос все вернули! Такие теперь там луга стали, посмотрели бы вы весной: мо-о-ре! Смеюсь я им: «Правда, говорю, старички, что теперь нам и черти не страшны, перехитрили мы их?» Смеются: – «Правда!» А болото это мне и доселе покою не дает. Все хочу с инженерами переговорить. По-моему убеждению, там торф. Топливо же нам, овощникам, до зарезу нужно. В прежние времена по округе были дремучие леса, а теперь осталось одно лысое место: все свели. Часть фабрики пошли, а что оставалось – немцу досталось.

– Какому немцу?

– Приезжал тут немец, Карл Фердинандыч, или как его там. Года два жил. Весь лес скупил, свел, продал и уехал».

– Куда?

– В Германию, куда ему больше. И лес в кармане увез. У нас все так. Вот я и убеждаю стариков: пока какая-нибудь нация не захватила болота, самим торф добывать. Надо будет в земстве поговорить: чего они смотрят. Пусть бы и тут на артель подбили округу целую, болоту-то ведь конца нет, даром капиталы пропадают, а заводы скоро без отопления останутся. Меня бы старики и послушали, да дело-то сложное: машины нужны, инженер нужен, или кто там, земледелец какой-нибудь. Надо с толком начинать, а то засмеют.

После чая мы отправились на завод.

Среди снежного поля, близ берега Неро, в морозном тумане сияли электрические фонари, освещая пространное каменное здание, с тонкими черными трубами, и деревянные постройки вокруг. Внутри здания шумела динамомашина, было светло и жарко: пылали печи. В широком коридоре, куда выходили жерла печей и дверцы каруселей, полураздетые люди, лохматые и потные, возились с громадными подносами, накладывали на них мелко изрезанные овощи и ставили на крылья каруселей. Дьякон водил меня по своей сушильне, объяснял устройства печей, показывал, как вращаются карусели, как под сверкающими дисками резаков быстро режутся овощи.

– Все немецкое, – говорил он, – даже карусели от немцев взяты, хотя и усовершенствованы уже здешними изобретателями. Народ наш способный, только ходу ему нет. Вот резак, например свой, здешний изобрел, только диск от немцев перенял.

Он ходил, объяснял, показывал, вид у него стал хозяйственно строгий, он выпрямился, сделался как будто выше ростом, от жары взлохматился.

– Динамомашина… прелесть одна, на сто верст не найдешь. Свое электричество!

Смотрел гордо.

Кричал кому-то в жар коридора:

– Иван, не пересуши капусту.

– Как можно, о. дьякон.

– Сколько часов сушится?

– Восемь.

– Для капусты довольно. Пересушишь, вынимай!

Кому-то выговаривал:

– Разве так режут? Наблюдать надо, свое, чать, дело-то!

Посмотрел на меня и зверски покрутил головой с недовольным видом.

– Везде свой глаз нужен!

...Провожая меня, он сказал, усадив меня в санки и старательно укутав:

– Приезжайте к нам весной… У нас здесь чудесно!

Указав вытянутой рукой на снежную равнину Неро.

– А говорят, его выпустить хотят?

– Пустой разговор, – нахмурился он, – наши согласия не дадут. Разве ж можно такую красоту уничтожать? Вот от тины его освободить давно пора.

– А как это делают?

– Придет время. инженеры сделают!

Я с любопытством посмотрел на него: такая вера звучала в его словах… (К. М.)

N.

Допустим, скажет наш читатель, вы правы относительно настоящей патриотической и освободительной войны; ну, а какими побуждениями заставили бы вы русского солдата и офицера участвовать в непатриотическом походе 1848 года, а если бы он участвовал в нем, то как бы научили его справляться с запросами совести?

На такой вполне определенный вопрос у нас и ответ вполне прямой, предуказанный нами в начале статьи, как и на два другие вполне определенные вопроса. 1) Если царь или правительство предприняли войну по каким корыстолюбивым и честолюбивым побуждениям или по капризу, или по собственному произволу, а не по насущной нужде вверенного им государства, то, конечно, они виноваты и грешат. 2) Погрешает ли, не соглашаясь участвовать в такой войне воин или часть войска? – все-таки, в большинстве случаев погрешает, ибо от ослушания происходит война междоусобная, более ужасная, чем война международная. Так были бы достойны осуждения солдаты, или даже полки, если бы они отказались участвовать в Венгерском походе 48 года; но мы не выскажем осуждения греческим легионам, которые, вопреки воле антинационального правительства, рвутся на войну против немцев; не осуждаем и австрийских славян, добровольно сдающихся нашей армии; в подобных случаях нужно ставить себе следующий вопрос: при каком выборе произойдет меньшее зло и наибольшая польза для православной веры и родного племени? Вопрос этот разрешается не просто и весьма различно, когда государство находится в переходном состоянии от небытия к бытию и обратно; если же оно находится в состоянии прочного порядка, то непослушание воинов, какому бы то ни было призыву правительства к войне, ведет страну к худшим последствиям, чем даже неразумно предпринятая война. Уклонение же от участия в войне освободительной и самозащитной есть несмываемый грех пред Богом. Также должно отвечать и на третий вопрос, поставленный в начале статьи о вспомоществующем участии мирных граждан военному делу. Нет слов для достаточного осуждения преступности фабрикантов, купцов и помещиков, наживающихся от военного бедствия. То же должно сказать о несчастных загипнотизированных и терроризированных немецкими и еврейскими шпионами студентах, устраивающих демонстрации с криками «долой войну», о чем с большим аппетитом печатается в австрийских, немецких и мазепинских газетах.

Если детский, или напротив, преклонный возраст, женский пол, люди болезненные, лица священного чина и, наконец, люди, несущие какие-нибудь социальные обязанности, освобождаются от деятельного участия в сражениях, то от посильной помощи родным воинам и военному делу не может освободить гражданина никакое звание, ни пол, ни возраст. Не говоря уже о нравственной связи с родиной и армией, всякий должен помнить, что своею безопасностью и благополучием он обязан тем бесчисленным смертям и болезням, которым за него подвергаются родные воины. Им сладко умирать за отечество, когда они знают, что весь народ, все население словом и делом рады помогать им. Напротив, несочувствие взбунтованной интеллигенции и еврейской печати было одной из главных причин ослабления наших воинов во время Японского похода: стоит ли умирать за отечество, сыны которого сами его ненавидят и разрушают? – Такое пагубное влияние революционных вспышек на дух армии отлично понимают наши враги и поэтому тратят большие деньги, чтобы вызвать студентов на революционные демонстрации.

Меня особенно возмущает, когда протесты против всякой войны и против полиции раздаются со стороны людей, которые ни одного дня не могут прожить без охраны той и другой. Так, Лев Толстой, проповедовавший непротивление и уничтожение всякого государственного строя, когда в 1905 году дело дошло до практического отрицания права собственности, принужден был, не довольствуясь общегосударственной охраной, устраивать целый отряд собственных вооруженных объездчиков и силою разгонять лесных хищников.

«Не ожидал я от служителя Божия похвал войне», – пишет мне «христианин» Толстовского направления. Будут толстовцы отзываться в таком же неискреннем духе и об этой печатной статье. Но пусть они загвоздят себе на лбу, что я войну не хвалю, не оправдываю, но считаю меньшим злом, чем уклонение от нее царей, правительств, народов и отдельных граждан при таком положении вещей, какое было два года тому назад.

«Но ведь Христос велел любить всех людей без различия вер и народностей»,– так начинают опять ссылаться на слова Божии, в которые сами не верят, наши пацифисты. Не имея возможности более возражать против разумных доводов о неизбежности войне, не рискуя более приводить определенных мыслей из Евангелия, они теперь ссылаются на общий дух его: «Христос велел любить врагов, ведь Он сказал: несть еллин, ни иудей»… Продолжить этого изречения они уже не могут, ибо, зная твердо много куплетов из Беранже, они не в состоянии привести ни одного выражения из Слова Божия и, в частности, это изречение они совершенно напрасно приводили против еврейских погромов. Против погромов говорили, писали, печатали и мы, но, во-первых, не приписывали Христу слов Апостола Павла, а, во-вторых, и нашим космополитам не советуем искажать смысл священных изречений, но, хотя бы раз в жизни, прочитать их целиком. Апостол пишет вступившим в Церковь Христову, чтобы они облеклись в ней в нового человека, совлекшись ветхого, ибо здесь «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного; но все и во всем Христос (Кол.3:11). Как видите, речь идет не о разных верах, а только о православных христианах, т. е. сынах Церкви, которые должны любить друг друга, независимо от народности и сословия.

Впрочем, мы, конечно, далеки от того, чтобы отрицать, подобно некоторым неумеренным патриотам, что Христос велел любить людей всех вер и всех народностей, не исключая и политических врагов, но никто, внимательно читавший Евангелие, не будет искать специального указания на последних в словах Христовых: «Любите врагов ваших», как это делал, весьма недобросовестно, Лев Толстой. Приведенные слова Христовы касаются врагов личных, чего не хотел принять Лев Толстой, имевший черствую, самолюбивую душу, и посему считавший любовь к личным врагам невозможной: «любить врагов? это невозможно: это была бы прекрасная утопия, но не разумная заповедь – Христос не мог требовать от людей невозможного. Я могу не вредить своим врагам, но любить их – это немыслимо» («Царство Божие внутрь вас есть»). Из таких соображений автор выводит заключение, что слова Христовы: «любите врагов ваших», касаются только политических, а не личных врагов. – Мы часто останавливались в своих писаниях на этом ложном выводе Толстого, чтобы показать, как жестоко ошибается наша публика, представляя этого писателя учителем Христовой любви, тогда как он прямо ее отрицает, низводя великую заповедь на степень безразличного космополитизма.

Какой же подлинный смысл заповеди? Никто не решится спорить против того, что она требует любви к врагам личным, если только дочитает слова Христовы до конца этой главы. «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас, и молитесь за обижающих вас и гонящих вас; да будете сынами Отца вашего небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не также ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как и Отец ваш небесный» (Мф.5:44–48).

«Но вы же не отрицаете любви к политическим врагам?» – скажет нам читатель. Не отрицаю. «Итак нужно любить немцев и турок?» Непременно, ответим мы. «Так как же я буду убивать того, кого люблю? Ведь большего зла, чем отнять жизнь, никто ему не может сделать!». Таков взгляд Льва Толстого и всех отрицателей будущей жизни. Конечно, если ее нет, то оценка действий со стороны добра и зла исчезнет: высшим благом является не добродетель, а наслаждение своим существованием без всякой определенной цели. «Если мертвые не воскресают, станем есть и пить, ибо завтра умрем» (1Кор.15:32).

Для людей же верующих телесная смерть, своя ли или чужая, не является наибольшим злом, и можно отнимать жизнь, нисколько не ненавидя, но жалея своего противника. В начале сего года, когда я однажды прибыл в здешнюю саперную казарму для духовной беседы, дежурный офицер показал мне солдата с Георгиевским крестом и сказал: «Мы с ним на этих днях прибыли сюда на поправку с позиций; он к концу одной атаки разрубил плечо австрийцу и сейчас же побежал за водой и, принеся ее в своей фуражке, омыл врагу рану, перевязал собственным бельем и на своих плечах отнес его на ближайший медицинский пункт».

Наши солдаты, идя на поле битвы (мы их напутствовали из Харькова за эти два года в числе более 150000), думают не о том, как они будут убивать, но о том, как они будут умирать. В их глазах воин представляется не самодовольным победителем, а самоотверженным подвижником, полагающим душу свою за веру, Царя и Отечество.

Разве можно участвовать в рукопашном бою, не проникаясь зверскою злобою? – Конечно, трудно никогда не подвергнуться злому чувству в такое время, но подобное чувство почти неизбежно и в других, бесспорно благородных и даже святых, родах службы и деятельности. Спросите лазаретных докторов и сиделок, фельдшеров и служителей дома умалишенных, далее, школьных учителей и учительниц, надзирателей и воспитателей за мальчиками, наконец родителей, воспитывающих своих собственных детей: могли ли они, хотя бы на одну неделю, а то даже и на один день, обойтись без раздражения, а в некоторых случаях без толчков, ударов и даже порки своих клиентов? Часто это раздражение бывает тем сильнее, чем горячее их любовь к детям или больным. – Правда, на войне гнев бывает у большинства более сильный, чем в приведенных примерах, но в русском сердце он потухает сейчас же по прекращении рукопашной битвы и заменяется чувством жалости и делами милосердия. При всем этом ни Церковь, ни русские воины не считают самого чувства такого гнева справедливым; на этом основано каноническое правило Василия Великого, утвержденное Вселенскими соборами. «Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но может добро было бы советовать, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года удержались от приобщения токмо святых Таин». (Правило 13).

Чувствую, что Толстовцы злорадно рукоплещут, прочитав это правило, и будут корить солдат: «Вы три года не имеете права причащаться»; – но не злорадствуйте, друзья: правило это, соблюдалось в то время высокого благочестия, когда причащения лишались за такие грехи, которых вы и грехом не считаете: за единократное нарушение поста на два года, за грех блуда на 7 лет, за прелюбодеяние на 15 лет, за вытравление плода на 10 лет, за сокрытие своей веры во Христа под страхом пытки на 20 лет, а под страхом насмешек на всю жизнь до смертного часа (кто из современной интеллигенции не виновен в последнем грехе!). Хотя все эти епитимии утверждены Вселенскими соборами, но при теперешнем упадке благочестия и трудности бороться с грехом они ослаблены до крайней степени, а епитимия для воинов была упразднена Церковью еще во времена высокого благочестия, когда усилились войны с магометанами, о чем свидетельствуют древние византийские канонисты – Зонара и Вальсамон; это найдете в примечании к указанному правилу святого Василия в Книге Правил Вселенских соборов.

Наконец, мы имеем совершенно ясное учение Церкви об убийстве на войне, изложенное в каноническом послании св. Афанасия Великого к Аммуну монаху, утвержденном Шестым Вселенским собором. Этими словами Церкви, или точнее Святого Духа, говорящего ее устами, мы и закончим настоящую статью. «В различных случаях жизни обретаем различие, бывающее по некоторым обстоятельствам, например: не позволительно убивать, но убивать врагов на брани и законно и похвалы достойно. Тако великих почестей сподобляются доблестные во брани, и воздвигаются им столпы, возвещающие их превосходные деяния. Таким образом, одно и то же, смотря по времени и в некоторых обстоятельствах, не позволительно, а в других обстоятельствах и благовременно, допускается и позволяется. Такожде рассуждати должно и о телесном совокуплении. Блажен, кто в юности, составя свободную чету, употребляет естество к деторождению. Но аще к любострастию: то блудники и прелюбодеи подвергаются казни, возвышенной апостолом».

Убийство предосудительно, как дело произвола и ненависти, т. е., убийство личное, но убиение врага на войне «допускается и дозволяется» (Рус. Инок).

Архиеп. Антоний

В газете «Петроградские Ведомости»⁵ помещена статья о духовенстве иеромонаха Серапиона, под заглавием: «Милость и истина не сретостася». Неприятный осадок оставляет статья эта в душе читателя. Автор, с присущей ему развязностью, высказывает много необдуманных и односторонних мыслей, позволяет себе публично клеймить и, не стесняясь даже в выражениях, оскорблять наше духовенство. Конечно, о. Серапион далеко не является выразителем взглядов лучшей части академического монашества, с которой у него мало общего, и потому естественным и лучшим ответом на его статью было бы полное игнорирование ее, как произведения впавшего в болезненную «прелесть» инока. Однако, затронутые в статье вопросы являются больным местом современной нам церковной действительности, касаются жизни и деятельности сельских пастырей, и потому остановим на них наше внимание.

Поводом к написанию статьи послужило ходатайство товарища обер-прокурора Св. Синода о предоставлении духовенству права на льготный проезд по железным дорогам с билетами третьего класса во втором классе. О. Серапион находит, что от этого «никакой пользы не будет ни для интеллигенции, ни для народа. Наоборот, интеллигенция всегда будет роптать на необходимость близкого соседства с «некультурным попом» (а чище быть – денег нет, и давать больше незачем тем, которые должны быть не богаче любого из многих своих пасомых), а для самих духовных лиц будет вредно такое барство; они пошло обуржуазятся». Вот главные основания, по которым автор статьи протестует против предоставления железнодорожной льготы духовенству. Насколько эти основания правильны, нам нет необходимости подробно распространяться. Но нужно быть уж слишком низкого мнения о духовенстве, чтобы писать такие фразы. А что о. Серапион смотрит на него, действительно, свысока, об этом свидетельствует как весь тон его статьи, так и отдельные ее места.

Защищая «финансовую бюрократию», которая, по выражению о. Серапиона, «презрительно относится к служителям Церкви, представляющимся ей во образ «толстовского жирного, нечесаного, грязного попа», с которым не совсем удобно сидеть рядом», он пишет далее: «разве совершенно не соответствует действительности нарисованный тип православного священника? Разве эту картину мы встречаем только у Толстого или у других литераторов, а не в исторических документах и не в действительной жизни? Ведь, известно всем, знающим непосредственно русскую жизнь, или читавшим о ней в истории, что наше духовенство почти сплошь всегда было некультурно, не только во внешнем отношении – это еще далеко не минус – но и во внутреннем, психическом… Некультурность эта вытекла, во-первых, из бедности: во-вторых, из отчаянного пьянства, в котором «попы» не только не уступали мирянам, но даже и превосходили их. Некультурность, выражающаяся в виде грязной одежды, нечесаных волос, неуклюжести манер и обусловленная недостатком времени и материальных средств, не вызывает к себе такого чувства брезгливости, как та бытовая некультурность, которая органически связана с психической некультурностью».

Продолжая развивать свои мысли в этом духе и далее, о. Серапион нисколько не высказывает скорби и сожаления по поводу такой «некультурности» духовенства. Он признает ее как бы естественным и нормальным явлением, находя, что «какова паства, таков должен быть и пастырь». О. Серапион ни за что не хочет допустить, чтобы пастырь был образованнее и культурнее своей паствы. Он горячо протестует против этого, пуская в ход всю силу своего «интеллигентного» вкуса и стиля.

«Нормы и градации культурной жизни должны входить формирующими нитями и в религиозную жизнь. Интеллигенты воспринимают христианство и, вообще, религию в философских и иных научных аспектах. Эти аспекты находятся то в необходимой, то в случайной конъюгации с культурным этикетом. И пастыри для интеллигенции должны быть воспитаны и культурны для того, чтобы не производить антиэстетической «тошноты» у своей паствы, чтобы не плюнуть на ковер и не испортить воздуха в комнате и т. д. Другое дело – пастыри для низших классов, которые, наоборот, иногда тяготятся присутствием культурного человека. Поэтому священник со всеми культурными навыками – типичный интеллигент или барин – будет тягостен и, прямо-таки, невыносим для крестьян, и во всяком уже случае они никогда не могут быть близки к нему. И те сельские священники, которые стремятся во что бы то ни стало, хоть на скорую руку, поверхностно окультуриться, завести себе качалку и фортепиано, тросточку и сигару, только подрывают свой авторитет и в народной массе, и в интеллигенции. И действительно, что же это за проповедование высочайшего Евангельского идеала. Когда священник, живя среди лапотников и хлеборобов, будет вышвыривать деньги на изящные штиблеты и щеголять ими? Ведь, религиозная проповедь не может быть одной лишь теорией, отвлеченным от текущей действительности деланием, а необходимо должна быть в органической связи с жизнью… Это – не математика и даже не медицина. Поэтому совершенно напрасно ныне заботятся много об «улучшении быта духовенства», понимаемого большей частью лишь в материальном смысле. Не улучшить, а ухудшить нужно этот быт в том отношении, чтобы не посылать в деревни испорченных городской культурой и потерявших целомудренное восприятие мира семинаристов, а поставлять в сельские священники исключительно из среды самих крестьян, дав им двухгодичное религиозное образование. Благочиния, самого элементарного, вообще, приличия и религиозной восторженности нет у многих наших «студентов семинарии». А претензий у этих «студентов» так много, что их никак не могут удовлетворить жалкие гроши наших бедных мужичков. Пробыв десять лет в городской атмосфере, походив и даже пощеголяв столько же времени в тужурке с ясными пуговицами и папироской в зубах и изнаркотизировав себя уличными зрелищами и магазинными витринами, юноша уже никак не сможет свыкнуться с деревенской простотой и разными «качалками» хочет восполнить отсутствие городской обстановки. А на это нужны деньги и немалые. Далее, производит он деток. Их он хочет воспитывать, как городских детей, – как детей, если не высших, то средних классов, – одевает в разные модные костюмчики, накупает игрушек. Года идут, нужно отдавать детей в «заведения» учиться, выводить их в люди (как будто крестьянин или ремесленник не человек!). А для этого опять нужно то же: деньги и деньги! Помилуй, Бог! Какая материализация существования провозвестника Христовой истины!»

Сколько непонимания, односторонности, поспешности в выводах, фразерства и, местами даже кажется, намеренного злословия в этих рассуждениях! Прежде всего, никакой здравомыслящий человек не согласится с основным положением рассуждений о. Серапиона, что пастырю незачем быть в умственном и культурном отношении выше своих пасомых. У нас, на Руси, духовенство было искони проводником в народ, кроме высоких Евангельских истин, также просвещения и культуры. Русский народ искони привык обращаться к своему пастырю не только за духовным утешением и наставлением. Он искал у него совета в житейских и общественных делах, он шел к своему пастырю также, как к юристу, врачу, агроному и т. д. Авторитет священника не только как пастыря-молитвенника, но и как руководителя в жизни и ученого всегда стоял высоко в народе. И этот авторитет падал только там, где пастырь оказывался человеком, недостаточно подготовленным к своему высокому служению. Теперь же, когда жизнь предъявляет к нам все бо́льшие и бо́льшие запросы, ратовать за сокращение или, как это желательно о. Серапиону, за полное прекращение общей образованности для пастырей (назначать священниками еле выучившихся читать по-славянски «мужичков») в высшей степени нелепо и даже преступно. Мы не говорим уже о том, что при отсутствии общей образованности не может быть и речи об образованности богословской.

Теперь, с прекращением пьянства, у нас поднялся вопрос об устройстве народных домов, как рассадников просвещения; заговорили о духовенстве, как о руководителях и деятельных участниках во многих культурно-просветительных начинаниях, и вот в такой важный исторический момент раздается голос за привлечение в ряды пастырей людей полуграмотных или даже совсем неграмотных. Жизнь идет вперед, а о.о. Серапионам хочется, чтобы духовенство в научном и культурном отношении делало шаги назад и этим изменяло своему высокому призванию. Может быть, по каким-либо особым соображениям им это и представляется выгодным (для разных ограниченностей, стремящихся к власти, приятнее иметь у себя в подчинении людей темных и безответных, нежели просвещенных), но для Церкви, для русского народа, осуществление подобных планов принесет один лишь вред и падение пастырского авторитета со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Культура и просвещение, правильно воспринятые человеком, могут лишь содействовать благу его самого и тех, руководителем кого он состоит. Культура и просвещение не отрицают собою христианства и наоборот; они всегда шли параллельно в истории духовного развития человечества. И потому пастырь Церкви Христовой должен быть не только святым, но и культурным, просвещенным человеком, ибо «если слепой поведет слепого, то оба упадут в яму». Пастырь не может чуждаться культуры и просвещения; долг его – вносить в эти области элемент христианский, влиять на их дальнейшее развитие в духе Евангельской Истины, по мере возможности направлять их на путь в союзе с Церковью. Как может он все это сделать, стоя в стороне от жизни? У нас теперь часто раздаются жалобы на расхождение современной культуры и просвещения с христианством. Явление это, безусловно, ненормальное, могущее в конце концов повлечь за собою страшные катастрофы в жизни человечества (одной из каковых является современная нам кровавая война), и причиной его является отчасти малодеятельность учащей церкви, которая слишком узко понимает свое назначение здесь, на земле. Поэтому, одной из главных задач современного пастырства есть стоящая на очереди работа христианизация культуры и просвещения, и чтобы достигнуть этой цели, пастырь должен быть в своей жизни на земле выразителем единения Христовой Истины с культурой и просвещением, точкой соприкосновения и примирения этих важных двигателей в жизни человечества.

В подтверждение своих мыслей о вреде культуры и просвещения для пастырей о. Серапион ссылается на некоторые факты из жизни духовенства. По поводу этих его ссылок скажем несколько слов. Если о. Серапион видит культуру лишь в качалке, в курении сигар, в штиблетах, то остается лишь пожалеть его за «высокую» степень его собственной «культурности». Правда, среди наших иереев есть отдельные лица, у которых забота о своем внешнем благополучии стоит выше всего, которые хотят показать из себя прежде всего светских джентльменов, но это, ведь, лишь редкие исключения, которые не дают еще права заключать в эти рамки значительную часть нашего духовенства и клеймить и высмеивать его на страницах светской печати, как это делает о. Серапион.

Нам приходилось наблюдать как городское, так и сельское духовенство в разных местностях России, приходилось беседовать о духовенстве с лицами, вышедшими из его среды или же близко знающими ее. После всего этого, нарисованные о. Серапионом общие типы сельского иерея в блестящих штиблетах с сигарой и тросточкой, мечтающего лишь о качалке и пустых удобствах жизни, или же тип иерея – существо первобытнейшее, за которое нужно опасаться, как бы оно не вызвало «антиэстетической тошноты» у «второклассной» публики, – эти типы кажутся нам злостной выдумкой праздного, самообольщенного ума под влиянием истерического темперамента автора. Из этих двух типов автор облюбовал себе последний, и хотя говорит о нем с брезгливостью, но тем не менее считает его самым подходящим для села, о нем мечтает, как об идеале.

Так или иначе, но представление о. Серапиона о нашем православном сельском духовенстве совершенно ложное. Он далек от него душой и сердцем, он не понимает его, как не понимает совершенно тех жизненных условий, в которых приходится работать нашим пастырям. Когда морщится великосветский франт или какой-нибудь прожигатель жизни при виде скромной одежды сельского иерея, – то это простительно ему и понятно. Но когда их глазами начинает смотреть и их языком молот «ученый» инок, – то это более, чем стыдно! Не выставлять на потеху и в угоду «миру сему», а благоговейно преклониться следовало бы о. Серапиону пред убогой и, быть может, некрасивой на вид, но зато незапятнанной нравственной грязью рясой нашего сельского пастыря. И можно с уверенностью сказать, что настоящий интеллигент отнесется с большим, нежели у о. Серапиона, уважением к вошедшему в вагон, хотя бы даже и первого класса, священнику.

Было бы очень печально, если бы у нас стали затруднять православному священнику вход туда, где может не понравиться его ряса. Не к этому нужно вести дело. Нужно, чтобы на рясу смотрели везде и всюду с уважением, чтобы священнику был открыт вход не только в лачугу бедняка, но и в собрания знатных и сильных мира, чтобы к его слову прислушивались не только люди темные, но и просвещенные. А для этого необходимо, во-первых, ставить во священники не полуграмотных мужиков, а лиц, получивших законченное общее и богословское образование; и во-вторых, чтобы не приходилось нашим священникам за все их труды носить заплатанные рясы, улучшить их материальное положение, а не ухудшать, как этого требует о. Серапион. Улучшение это не понизит общий уровень нашего духовенства, а значительно подымет его. Последний вопрос достаточно выяснен в нашей церковно-общественной литературе и потому нет нужды останавливаться на нем.

Возвращаясь к рассуждениям о льготном проезде духовенства по железным дорогам, мы можем только приветствовать эту мысль. Кто ездит много по России, для того не может здесь быть двух мнений. Пишущему эти строки приходилось неоднократно быть свидетелем того, как в вагонах третьего класса компании (пьяные и трезвые) некультурных людей вслух высмеивали сидевшего рядом священника, который принужден был оставаться в такой обстановке возможно только потому, что средства не позволяли ему купить билет второго класса. Конечно, нам ответят, что место священника «с мытарями и грешниками», но предоставим этот вопрос в каждом отдельном случае решать самим священникам. Священнику приходится часто переживать скорби не только свои, но и своих прихожан, и потому бывают такие минуты, когда он нуждается во временном покое. Ведь в большинстве случаев священники ездят в вагонах не для собственного удовольствия, а по обязанностям своего служения. Почему же не дать ему возможности, когда он ездит, например, со Св. Дарами на груди, избежать лишних насмешек? К тому же никто не запрещает священнику ездить и в третьем классе; и безусловно, некоторые священники, когда найдут это нужным, будут сидеть и в вагонах третьего класса. Разве мы не знаем священников, добровольно навещающих подвалы нищеты и ночлежки бездомников? Дело идет лишь о предоставлении священнику небольшой, вполне законной льготы, которой он будет в праве воспользоваться или нет, и против которой никакой здравомыслящий интеллигентный человек не станет возражать.

В статье о. Серапиона находим несколько несправедливых и обидных фраз по адресу «студентов семинарий». Здесь опять проглядывает высокомерие автора, какая-то озлобленность и крайне несправедливая и ложная окраска действительности. Быть может, у о. Серапиона есть свои личные основания быть недовольным семинаристами, но как бы то ни было, а называть их «барчуками низшего пошиба», «испорченными и потерявшими целомудренное восприятие мира» и т. д. очень опрометчиво; это не делает чести автору. Говорить такие слова может только человек, знающий семинарское юношество по карикатурным повестям наших бульварных писак или же, если и соприкасавшийся близко с этой средой, то не понявший ее, не живший одной с нею внутренней жизнью. Как бы ни были велики дефекты семинарской среды (а дефекты эти часто преувеличиваются и еще чаще выдумываются), но все они в своей совокупности далеки от той картины, какую рисует о. Серапион. Не будем, однако, полемизировать с автором, который, можно с уверенностью сказать, сам более, чем кто-либо, «утратил целомудренное восприятие мира», иначе не писал бы так много несправедливого. Не будем доказывать то, что для многих наших беспристрастных читателей не требует доказательств. Скажем только, без слов преувеличения и с чувством уважения в душе, что под теми семинарскими тужурками со светлыми пуговицами, которые так высмеивает о. Серапион, бьется много благородных, честных и чистых юношеских сердец, далеких от той грязи, какую приписывает им о. Серапион. Вспоминаются мне товарищи по семинарии, вспоминается более молодое поколение – длинный ряд питомцев, учеников. Сколько среди них было и есть юношей идеальных, благородных, чутких, отзывчивых, со светлым взором и жаждой подвига в душе! Сколько из их среды вышло дельных и полезных работников на ниве Христовой и на поле общественной деятельности! Кто знает их, того невольно влечет к ним, потому что в их среде чувствуешь себя легче, забываешь мир подлостей, лицемерия, мелкой расчетливости и продажности. Многие из них, начиная с младших классов, жили мечтой о священстве, о служении ближним, и остались верными этой мечте по окончании семинарии. Они знали о трудностях пастырского служения, и тем не менее шли навстречу ему. Городская атмосфера, наркотизация уличными зрелищами и прочее, что по чисто субъективным, должно быть, причинам нашел нужным отметить автор, не коснулись их. Без «претензий», с одной лишь верой в святость пастырского служения, с надеждой на помощь Божию и с любовью в сердце шли они в деревню, шли к народу. А сколько их, этих незаметных героев, служителей Евангельской Правды, теперь, на протяжении длинного и тяжелого ряда лет, молчаливо трудится под сенью Креста Христова, терпя лишения, уничижения, а подчас и гонения! И вот, в них брошен еще один камень, брошен рукою, задрапированною в рукав рясы!… Но мы верим, что камень этот не достигнет цели, не заставить с солью склониться на грудь увенчанную терновым венком главу нашего сельского пастыря: камень этот заговорил и обличает того, кто его бросил. Так поймет статью о. Серапиона всякий, прочитавший ее, сын Православной Церкви.

В. Садовничий

1. Протестантизм, по своему существу, в смысле социальном не деятелен

Для молодой, в деле социальной помощи, русской Церкви может быть полезен опыт, прежде всего, протестантов, которые занялись социальным вопросом довольно поздно. Их сомнения и недоумения своего рода неофитов, начинающих, станут понятными и в условиях русской церковно-общественной жизни, где государство пока является единственным социальным деятелем.

Протестантизм, по существу своего credo, стоит за полное право частной собственности; он охраняет независимость личности и в ее религиозной жизни, и в экономической, не принуждая человека к социальной работе⁶ . Можно «иметь маммону» – лишь бы только она не сделалась богом⁷ . Личность, в ее обладании «маммоной», т. о., успокаивают, не тревожат. Отсюда – социальный квиетизм протестантов. Католическая Церковь была «первой и единственной», как выражаются о ней ее верные сыны, которая занялась христианским освящением антисоциальных явлений нового времени⁸ . Что касается протестантизма, то он, – по словам профессора Калниса, – «в 1848 (революционном) году был разбит, католицизм же оставался в полной силе своей организации⁹ . Протестантизм предпочитает точку зрения нравственного совершенствования отдельной личности, как исключительного условия общественного благоустройства. Церкви, как видимой общественной организации, он не ценит, сливая ее с «христианским» государством. «Если мы хотим, чтобы общество отвечало идеалам свободы, равенства и братства, нужно, чтобы индивидуумы были морально здоровы и способны создать учтивое и моральное общество. Профессиональные ассоциации и кооперативные общества должны быть свободными и вызываться совпадением желаний самих индивидуумов. Протестантизм поощряет основание и развитие ассоциаций этого рода, которые, между тем, не имеют ничего общего с корпорациями, поддерживаемыми католицизмом, – в последних главный принцип – авторитет, тогда как принципом первых является свобода»¹⁰ . Протестантизм отказывается от непосредственной регламентации жизни своими средствами, тогда как римская Церковь пытается совершенно заменить в этом отношении государство. «Общество, по протестантским положениям, становится на почву человеческой природы, ее потребностей, сил и задач. Оно у христианства берет его идеалы, цели, правила, свободно применяя их при помощи личности. Оно не подчиняется приказаниям, запрещениям и руководству Церкви, выискивая мотивы действий в природе самих вещей… Этическая оценка всех социальных учреждений, по протестантским основным положениям, не может быть построена на основах того учения, по которому церковь господствует над всем»¹¹ . Таким образом, протестантизм не претендует на то, чтобы противопоставлять наличному состоянию общественного порядка свое собственное социальное учение; он часто принимает существующее положение вещей не только как необходимость, но и как норму жизни. Вот почему начало социальных движений в Западной Европе после 1848 года не совпадает с организованным выступлением протестантской мысли и дела, которое приходится на более позднее время. В то время, как представители католицизма еще в 40-х г.г. XIX ст. пытаются создать свое социальное учение, протестантская церковь в эпоху особенного обострения социальных противоречий оказалась в большом затруднении. «Кто знает, – боязливо писалось в 1848 году, – эти народные миллионы? Кто жил вблизи их? Кто может говорить с ними? Кто в состоянии сделать переворот в течении их мыслей? Всякий испугается этого»¹² . Не удивительно, если сами протестанты должны были сказать о роли протестантской церкви в 1848 году горькую правду: «в данное время влияние Церкви на народ и эпоху проявилось очень слабо… «Где волна революции разбилась об евангельские истины?». Этому факту находили общее объяснение. «Церковь должна защищать блага Евангелия, а не блага мартовской революции, – признание человеческого достоинства и назначения к блаженству, справедливости, гуманности, христианской науки, нравственности, – блага, которых добиваются благородные силы»¹³ . Указанные «евангельские блага» – вечный придаток христианской жизни, тогда как социальные задачи – специальная черта переживаемого нами времени. Такой общей точки зрения протестантизм держится и теперь. «Должна ли лютеранская церковь, – спрашивает профессор Кафтан, – выполнять важную задачу в работе над социальным вопросом и направлять к тому в данное время лучшие свои силы?» – Я отвечаю: «нет». «Именно по той простой причине, что, согласно протестантским положениям, не существует церкви, которая обязана была бы и могла бы делать это. Если же и говорят о лютеранской церкви в этом смысле, то вносят в протестантизм католическую точку зрения. По католическому воззрению существует церковь, которая является царством Божиим на земле, истинно христианской организацией христианского народа: сравнительно с ней государство и прочие учреждения для совместной жизни имеют мирской характер. Мы охотно признаем, что католическое духовенство, по крайней мере в Германии, пытается правильно разобраться в социальном вопросе, и надеемся, что многие делают это из любви к народу и Христу. Но католическая церковь все, что она совершает, совершает лишь ради своего господства. Такой церкви мы не хотим. Вместо всего этого мы имеем слово Божие или, вернее, средства милосердия. Они должны помочь»¹⁴ . Протестантизм, конечно, не может игнорировать социально-экономических отношений нашего времени, потому что на почве последних «проводится жизнь в Боге и в послушании Богу». Затем нельзя забывать и того, что христианство оставило свой отпечаток на всей социальной жизни. Например, оно «научило уважать труд, а также уяснило принципиальное, понимаемое в высшем смысле, равенство людей, тогда как древняя языческая культура, – например, –– Индии, – считает касты божественным установлением; Евангелие учит, что все имеют одного Отца Небесного, что все призваны к одной и той же вечной жизни в Боге»¹⁵ . Однако церковь, как социальная организация, уже не Церковь: это – «Церковь на земле, т. е., христианская община, или, выражаясь словами Лютера, христианская толпа, христианский народ, христианский организм, а не та Церковь, которая вечна в Боге и в которую мы верим, к которой принадлежим по мере нашей веры»¹⁶ . Во имя этой мыслимой церкви протестантизм не хочет говорить о земном, обыденном, которое только засоряет чистую воду «жизни в Боге». Для социальных задач жизни есть другие члены «христианского организма»: «короли, князья, их советники, короче – администрация, равно как и те, кто занимает особое положение в социальной жизни, как то: работодатели, ученые, идейные руководители в этой области»¹⁷ . «Служители же слова … имеют своей обязанностью только высказываться по социальным вопросам»¹⁸ , «учить христиан рассматривать и понимать социальное движение и вопрос о социальных реформах в связи с Евангелием и с Божественным руководительством истории»¹⁹ . Что касается технической стороны социальной реформы, когда приходится выступать за известные определенные мероприятия или отвергать их, соображаясь с экономическими потребностями народа, то здесь действует уже не церковь, а – народ, господствующие сословия, считающие социальную технику делом своей совести²⁰ . Как ни правоподобно в теории (и только) отделение религиозного служения церкви от ее участия в социальной работе, тем не менее в особенной настойчивости, с какой это отделение устанавливается протестантами, чувствуется не только лютеранский взгляд на церковь (мыслимую, а не реальную), но и замаскированная слабость церкви «кайзера», фактически скованной официальным положением своего духовенства и его непосредственного начальника – архиерея – германского императора. Поэтому протестантской церкви остается довольствоваться тем, что сделают за нее протестантские сословия, протестантское правительство… В этой невозможности для церкви создать, в социальном направлении, что-то свое, протестанты иногда способны видеть даже свое преимущество. «Различение духовных и мирских дел, – говорит один из них, – есть всемирно-историческая заслуга реформации. Она освободила светские области жизни от порабощающего смешения с церковными и возрастила их по собственным законам. Она поставила на собственные ноги государство, науку, искусство, домашний, общественный быт, труд, признав их самостоятельными»²¹ . Но все это, – прибавим, – было достигнуто ценой отказа церкви от какой бы то ни было социальной роли, от борьбы с язычеством немецкой культуры. Даже личность, в ее «обладании маммоной», протестантизм оставляет неприкосновенной.

Не удивительно, поэтому, что до семидесятых годов прошлого столетия евангелическая церковь совершенно не знает теоретиков социального вопроса, если не иметь в виду практической деятельности Вихерна, в которой некоторые позднейшие социал-евангелики видят исходное начало своих разработок. «Термин христианско-социальный, – говорит профессор Натузиус, – обязан своим возникновением великому инициатору христианской деятельной любви и демократической церковной работы – Вихерну, – термин, который был однажды назван царствующим немецким императором «лозунгом будущего»²² . Вихерн, даже в освещении немецких экономистов, рисует «большую программу» социально-благотворительных забот, которые должны сделать жизненными нравственно-христианские основы взаимоотношения людей, смягчить нужду и горе, вызвать существенные изменения в общественной организации²³ . Однако, «внутренняя миссия» Вихерна, которая служила формой применения названной программы, не захватывала социальной реформы, которая хочет, не ограничиваясь смягчением нужды, произвести органические перемены. В социальной реформе речь идет о справедливости, а не об обязанностях любви, на которых почивала работа «внутренней миссии»²⁴ . В виду этой неприспособленности воззрений Вихерна к непосредственному решению социального вопроса, приходится делать исторический шаг прямо к семидесятым годам, когда национальный подъем немецкого чувства совпадает с более заметным выступлением немецкой социал-демократии. С этого времени протестантская мысль, вынужденная обстоятельствами момента, должна была взяться и за решение социального вопроса. Недостаток в определенном социально-конфессиональном учении сильно дает себя знать: у протестантов отсутствуют своеобразные правовые и экономические соображения католиков. «Евангелическая церковь, – говорит пастор Р. Тодт, – по мнению некоторых, не может, подобно католической, развить соответствующей деятельности в социальной области. Католическая церковь богаче нас своими внешними средствами; та способна обращаться к чувству человека, хорошо умеет овладевать им, облегчает благочестие, направляя последнее на внешние дела, которые уживаются с плоскими чувствами»²⁵ . Зато, – продолжает тот же пастор, –– «успех евангелической церкви в отношении социальном – равен нулю. Социализм растет как раз в евангелических местностях – Саксонии, Шлезвиг-Голштинии, Ганновере, Мекленбурге»²⁶ . Самой главной чертой социал-протестантского мышления в 70-е годы является недостаточное понимание социализма, как практической доктрины, и отрицательное отношение к нему, как только к мировоззрению. Чтобы успешно бороться с влиянием социал-демократии на массы, недостаточно критики ее мировоззрения, – эта партия сильна не только своими принципами, понятными больше интеллигентным кругам, сколько практической программой социальных реформ, которая обеспечивает партии симпатии народных масс. Этого протестанты семидесятых годов не понимали, довольствуясь противопоставлением религиозных основ жизни, которые поддерживаются церковью, социал-реформаторским и атеистическим стремлением времени. «Социализм, –говорилось на собрании проповедников 5 сентября 1872 года в Гильдесгейме, – доктрина противорелигиозная»²⁷ . Исходя из этого отрицательного положения, думали, что между тем, к чему ежедневно стремится социализм, – социальными реформами, – и тем, над чем трудится Церковь, как орган религиозной жизни, нет ничего общего. С социализмом нельзя бороться успешно чисто материальными средствами, чисто внешними силами»²⁸ . В этом убеждении было большое заблуждение. Нельзя, конечно, смешивать религиозных задач церкви с материальными стремлениями жизни. Но вместе с тем ошибочно думать, будто последние совершенно обособлены от дела спасения душ, что религиозное воздействие церкви на людей не может простираться вплоть до их ежедневного труда, внося в него духовный смысл, что, наконец, церковь не в состоянии активно влиять на организацию трудящихся, которая помешала бы последним терпеть тяжелые социальные невзгоды, – источник всевозможных беспокойств и революций. Необходимо подумать о социальной работе, которая не заслоняя религиозного служения, вводит в суровый экономизм жизни благотворно действующее участие христиански настроенных пастырей, гуманных людей и самих трудящихся. Между тем об этом-то протестанты и не хотели думать. А время уходило. Социал-демократия лихорадочно организовывалась. Протестанты же, не совсем уверенные в себе, спокойно говорили: «Можно предположить, что церковь не в состоянии победить социализм в массах… Но она все-таки должна бороться с ним, – душеспасением, особенно богослужением, проповедью Слова Божия, чем она открывает каналы, через которые изливается на человечество поток Божественной любви…»²⁹ . Почему же такое маловерие? Или сила «Божественной любви» недостаточна? Да, протестант не стесняется, закрыв высоким именем свою немощь, утверждать и это: «Конечно, –говорит он, – больших масс этот поток не достигает… В воззрениях масс церковь – устарелый исторический институт, которым только злоупотребляют и который, в сущности, надо было бы сломать. Церковь, однако, должна спокойно продолжать свою проповедь». Конечно, эта твердость в прямом религиозном деле похвальна. Но в ней нет достаточной энергии современника –священника: «О вмешательстве церкви и степени его проявления во времени нельзя дать определенного указания…». «Не слишком много полемики на кафедре!» «Положительные христианские истины!» «Проповедь должна носить жизненный характер, но в границах». Хорошо, – все это верно, когда дело идет о религиозном³⁰ спасении. Но ведь требуется указать христианско-социальные условия спасения социального! Протестант хорошо чувствует это и, вопреки собственному заявлению, что в данном случае церковь не в состоянии наметить что-либо определенное, пытается составить «программу» социальной работы ее представителей: «создать обоюдное понимание работодателей и рабочих, искать посредничества между ними, бороться с врагом при помощи сношений с отдельными лицами; если возможно, выступать пред массами, заботиться о частном душеспасении, кто может – действовать в литературе, – этим сказано все». И мало, и неопределенно, отсутствует прочно объединяющий принцип, который может быть дан только ясным представлением социальных потребностей времени и роли служения им церкви.

Вот почему дальнейшая история евангелическо-социальных воззрений является рядом нередко ошибочных попыток найти общегодную и практически ясную точку приложения христианско-социальной энергии. В этом направлении сочинение пастора Р. Тодта «Радикальный немецкий социализм и христианское общество» (1877 г.) было делом, которое сильно толкнуло вперед евангелическо-социальное движение. Благодаря ему, – говорит бывший пастырь Гере, – Тодт стал единственным, – по крайней мере в теоретическом отношении, – инициатором движения в Германии»³¹ . «Книга Тодта, – говорит близкий к его делу пастор А. Штеккер, – первый опыт изобразить социальное содержание христианства и социальные задачи христианского общества. Большой заслугой книги является пробуждение интереса к социальному вопросу, а также то, что она поставила его на почву христианства»³² . Но сейчас мы увидим, что книга пастора Тодта была совершенно не в духе протестантизма, хотя ее появление естественно именно на почве последнего.

Г. Попов

К борьбе за трезвость

Хотя сама жизнь показала всю благодетельность прекращения торговли спиртными напитками, однако люди, получающие выгоды от этой торговли, стараются выставлять разного рода доводы за ее возобновление. Особенно настаивают на свободной продаже виноградных вин, так как окончательное прекращение ее будто бы поведет к гибели нашего виноградарства и к разорению винодельческих районов. Слабость этого последнего довода раскрывается в «Родной Жизни» (№ 44).

Для действительного укрепления трезвости нужно запретить свободную продажу не только водки, но и виноградного вина и пива, так как продажа даже слабых алкогольных напитков поддерживает соблазн, при существовании которого люди с слабым характером не могут удержаться от опьянения и, естественно, от легких напитков переходят к одурманивающим суррогатам. Прекращение свободной торговли вином не поведет к разорению тех местностей, в которых разводится виноград. По свидетельству проф. Подвысоцкого, виноделие у нас настолько слабо развито, что русскими натуральными винами могут быть удовлетворены только церковные и врачебные потребности, вследствие чего наш рынок, помимо иностранных вин, был переполнен различными подделками вина, часто небезопасными для здоровья. Виноград идет не только на выделку вина, но он и сам по себе является весьма здоровым и питательным продуктом, при том же легко переносящим дальние перевозки и продолжительное хранение. Кроме того, из винограда приготовляется изюм, который может иметь широкое применение в хозяйстве. Слабое значение виноделия для виноградных районов может быть подтверждено примером Астраханской губернии, из которой ежегодно вывозится около 300 тысяч пудов свежего винограда, тогда как лишь небольшая часть винограда употребляется для приготовления вина.

Из истории немецкого засилья в России

В журнале «Вера и Жизнь» Н. Бугославский сообщает черты из жизни одного из замечательнейших иерархов русских XIX в. архиеп. Филарета Гумилевского (по поводу исполнившегося в этом году пятидесятилетия со дня его кончины). Наибольший интерес представляет повествование о епископствовании Филарета в Риге (1841–1848 г. г.). Генерал-губернатором в Риге в это время был барон Пален, сторонник и покровитель немцев. Пользуясь этим, немцы употребляли все меры, чтобы воспрепятствовать распространявшемуся в то время среди латышей стремлению к переходу из лютеранства в Православие. Представляя в глазах русского правительства латышей бунтовщиками, немцы чинили над ними самые дикие насилия. Свидетельства об этих насилиях сохранились в письмах еп. Филарета. «Нет ни одной клеветы, – писал он, – нет ни одного низкого средства, за что бы не взялись для поддержания лютеранства. Кажется, всякого рода насилия, жестокости и ухищрения пущены были в ход и приведены, чтобы отвратить латышей и эстов от принятия Православия. Несчастных жертв морили голодом, сгоняли с земли с целой семьей, лишали мест, бросали в тюрьмы, били палками, избивали до изуродования и даже до смерти, волочили по судам, подстерегали каждое их слово и действие, подвергали допросам, брили им головы, издевались над ними всячески, употребляя все меры, все средства, чтобы вывести их из терпения и возбудить к бунту». По словам даже беспристрастного немца, жестокость остзейских баронов «напоминали времена христианского мученичества первых веков, или мрачную эпоху средневековой инквизиции». Немецкие пасторы допускали всевозможные издевательства над православной верой. Один пастор с кафедры в кирхе проповедовал, что русская вера есть вера бесовская; у тех, кто примет ее, черт возьмет душу и сердце и съест, как волк овцу. Другой говорил латышу, желавшему перейти в Православие: «ты знаешь, что добрые люди не идут в эту веру, а только дураки, негодяи и свиньи».

Положение епископа, заступника за православных эстов и латышей, было чрезвычайно тяжелое. Полиция тщательно следила, чтобы без ее ведома никто из латышей не проник к епископу, и беседовать с латышами последний мог только в присутствии полицмейстера. За каждым словом и каждым шагом епископа следили шпионы. Потом, уже будучи в Харькове, куда он был переведен из Риги, Филарет писал: «одно воспоминание о Лифляндском деле приводило все нервы мои в сотрясение, так расстроен был весь организм мой муками, какие я испытывал семь лет сряду».

Н. Г.

Теперь, когда каждый день и час уносит тысячи жизней, когда в сиротелых семьях незримо льются слезы и слышатся жалобные голоса детей: «мама, где тятя?» – ощущается насущная потребность найти страдающему утешение.

Но в чем разбитое сердце может найти утешение и что еще есть на свете безутешнее потери близкого человека?!

Когда Спаситель пришел к Марфе и Марии, рыдавшим у гроба Лазаря, то Он, увидев их раздирающее душу отчаяние, Сам заплакал, но сказал: «воскреснет брат»…

Вот – подлинное утешение, проникнутое искренним сочувствием!

Утешать, таким образом, в настоящее время скорбящих можно лишь подражанием Христу. И первым в этом должна быть мысль о воскресении. Да, они воскреснут!..

Страдающие и печальные, вникаете ли вы в величайшую Христову истину: те, которые покинули вас, оживут и воскреснут! Соберите всю силу вашей веры в Бога и скажите себе крепко и твердо: теперь их нет, но придет час и они воскреснут. Если в разбитом вашем сердце, хотя и самую ничтожную найдете крупицу веры, поверьте, наша скорбь и щемящая душу тоска убежит, как ночь пред рассветом. Вы разом почувствуете, как точно огромная тяжесть спала с ваших плеч.

Воскреснут они за гробом, но память их не умрет на земле. Ничто так русский народ не хранит, ничто с такою любовью не бережет, как память о защитниках Родины.

Назвав их одним общим именем «герои», народ слагает про них былины и песни; ученые пишут историю войны; художники рисуют военные картины; старики с гордостью рассказывают молодежи о славных днях защиты Отечества.

Пройдут века: не один раз сменятся поколения людей; в вечном потоке времени утонет и порастет травой забвения все, но история поведает потомкам о великой буре, разразившейся над нашей дорогой Родиной и верными ее сынами…

Во всем этом есть что-то великое и вместе с тем удивительно религиозное!

А задумывались ли вы вообще над характером той смерти, какая может постичь человека?

О, какую ужасную иногда посылает судьба людям смерть!...

Кончают свою жизнь люди и под поездом, и от яда, и в тюрьме, и на веревке, и в воде, и от вина и т. п. Часто достаточно одной такой позорной смерти, чтобы весь обесславился род. Но кто, кто вперед осмелится заявить, что его не может постигнуть такая смерть? «От сумы, да от тюрьмы не отказывайся», – говорит народная пословица.

Следовательно, самого счастливого может постигнуть худой конец. Теперь, почему же думаете вы, что близкий, кончину которого оплакиваете вы, не мог позорно кончить свою жизнь? Что могло служить вам порукой счастливого конца его жизни?

Но, допустим, предположим: не будь этой войны, он мирно почил бы среди своих родных. Как вы думаете: разве могла бы такая кончина быть приравнена к той величайшей мученической, которою умирают на поле брани?! Конечно, нет и нет!

Кончина в условиях мирной обстановки никогда не может быть сравнена со смертью в битве за Веру, Царь и Отечество. Когда преподобный Сергий, отправляясь на войну с татарами монахов Пересвета и Ослабя, он называет путь их благословенным. Оба же эти монаха были убиты в битве. Такое значение смерти на поле брани придает Божий угодник. И в русской земле звание воина было всегда почетным; а кончина в ратном деле – угодной Богу. Вот почему Православная Церковь убитых воинов, как мучеников Христовых, ставит наравне со святыми.

Гоните же, читатель, от себя печальные мысли и грустные чувства. Смерть наших родных и близких на поле брани – это необходимая жертва на алтарь великого будущего нашей России. Все призваны Господом служить добру на этой грешной земле. И они, «на поле брани живот свой положившие», своим примером убеждают нас в этом.

Но будем при этом верить, что придет Господень день, – и они воскреснут! (Сел. Вед).

В. Никольский

Что за высокое лицо – священник? Постоянно у него речь с Господом и постоянно отвечает на его речь Господь; что ни треба, что ни молитва, то речь с Господом; что ни треба, что ни молитва, то ответ на нее Господа. Как при находе страстей не помнить священнику, что страсти низки, нечисты, особенно для него, чтобы допускать их до своего сердца, которое всегда должен наполнять всецело один Иисус Христос. Священник – ангел, не человек; все житейское он должен далеко оставить за собой. Господи Иисусе! Священники Твои да облекутся в правду, да помнят они всегда о высоте своего звания и да не запутываются они в сетях мира и диавола, да отбежать от сердец их печаль века сего, лесть богатства и о прочих похоти, входящия в их сердце (Мк.4:19).

Какие должны быть чистые, духовные уста у священника, столь часто произносящие всесвятое Имя Отца и Сына и Святого Духа! Еще более – как духовно, часто должно быть сердце, чтобы вмещать и ощущать в себе сладость этого пречестного, великолепного и достопокланяемого имени! О, как должен священник удаляться от плотских наслаждений, да не соделается плотью, в которой не пребывает Дух Божий!

До плотских ли наслаждений священнику, когда ему надобно неотменно наслаждаться единым Господом, да даст Он ему прошения сердца его? До плотских ли наслаждений, когда у него так много духовных чад, предъявляющих ему свои многоразличные духовные или телесные немощи, в которых нужно им душевно сочувствовать, подавать искренние и здоровые советы, когда ему каждый день предстоит подвиг от всего сердца и со слезами молиться об них пред Владыкою, да не набежит на них и не расхитит их мысленный волк, да даст им Господь преуспеяние жития и веры и разума духовного! До наслаждений ли плотских священнику, когда ему надо часто совершать службы в храме и предстоять престолу Господню, когда ему так часто надо совершать божественную, пречудную литургию и быть совершителем и причастником небесных, бессмертных и животворящих Таин, когда ему вообще так часто приходится совершать другие Таинства и молитвословия! Сердце, любящее плотские удовольствия, не верно Господу. Не можете Богу работати и маммоне (Мф.6:24).

Как с солнцем неразлучны свет и теплота, с лицом иерея должны быть неразлучны: святость, учительность, любовь, милосердие ко всем; ибо чей сан носить он? – Христов. Кого он столь часто приобщается? Самого Христа Бога, Его Тела и Крови. Потому священник должен быть то же в мире духовном, в кругу своей паствы, что солнце в природе: он должен быть светом для всех, живительной теплотой, душой всех.

Иерей Божий! Верь от всего сердца, верь всегда в благодать, данную тебе от Бога молиться за людей Божиих: да не будет тебе вотще этот великий дар Божий, которым ты можешь спасти многие души; скоро слышит Владыка твою сердечную молитву о людях и удобно преклоняется на милость к людям, как на молитву Моисея, Аарона, Самуила, апостолов. Искупай всякий молитвенный случай – в церкви, когда совершаешь Богослужение или таинство, в домах, при совершении таинств, молитвословий и молебнов, везде и во-всякое время помни о спасении людей Божиих и стяжешь великую себе благодать Божию.

(М. Кузмин, Военные рассказы, Петроград, 1915)

Отец Василий – простой человек, скромный. Он вполне подходит к своему не менее скромному армейскому полку. Маленький, розовый, совсем на вид молодой, о. Василий вдовел третий год, но в монастырь не пошел, не желая покидать полковой паствы.

Огорчало о. Василия, что борода у него плохо росла: просто рыженький пушок был.

Наставления его были крайне незатейливы, но шли прямо в душу.

Один единственный раз видели нашего батюшку в гневе, – это когда офицеры были в гостях у мало знакомых людей, увлеклись игрой, и надо было их силой оттащить от макао и девятого вала.

Когда начали ходить слухи о войне, о. Василий не изменил своей веселости и простоте.

– Не надо, братцы, много думать! Будем биться за правду. Бог нас не выдаст, да и сами плоховать не будем. А кто бодр, спокоен, да о себе нисколько не думает, на того стороне и выигрыш.

– Много, батюшка, перебьют очень!

Вздохнул о. Василий…

– Это правда. Война – уж такое дело. Зато им много грехов простится.

И сам он первый следовал своим советам: был бодр, спокоен, о себе не думал (впрочем, он и никогда о себе не думал), пожелал не оставаться при обозе, а всегда был впереди всех.

– Я везде поспею, –говорил он, –я проворный.

И действительно, везде поспевал: и в первых рядах, и в лазарете, и на самом поле битвы отходные читал, и раненых бодрил, а с г.г. офицерами в спокойные минуты чай пьет и меньше всего о войне говорит.

В Галиции о. Василий много удивлялся. Удивлялся он не тому, что было на наше не похоже, а скорее сходству галицийских местностей с русским западным краем. Умиляло его, что и коровы «как у нас», и поля, и деревянные церкви, и иконы вдоль стен по полкам избы, и кресты над входами, и знакомые птицы, и с детства известные растения.

В одной из стычек как-то случилось, что о. Василий пропал. Как раз в том месте, где он находился, нашим не посчастливилось. Куда пропал батюшка, было неизвестно. Не иначе, как попался в плен, – так решили все. Но наутро, чуть поднялись, видят: по дороге отряд конных, а впереди идет человек и машет чем-то белым. Это оказались австрийцы, а во главе их о. Василий.

– Батюшка! – возопили все, – вы ли это?

– А то кто же? Вот привел нам еще солдат. Нашел овец заблудших.

Так с десяток австрийцев и привел, – тех самых, что забрали его в плен.

Неизвестно, что говорил им о. Василий, но, очевидно, он нашел те простые и душевные слова, которые могут растопить сердца… К счастью, пленившие его неприятели были поляки и русины, понявшие его наполовину русские, наполовину славянские увещевания… Всем это показалось чудом, а батюшка только махал рукой, говоря:

– Неверное! Ну и чудо… Чудеса у вас на каждом шагу! Какое же чудо, что люди могли почувствовать любовь и ласку?

– Ведь прусаки вас не послушали бы!

Австрийцев отвели, а батюшку позвали в лазарет причастить умирающего. Большой был вольноопределяющийся чужого полка, совсем еще мальчик, едва ли окончивший среднюю школу. О. Василий ничем не показал, что раненый ему известен. Торжественно и просто, не замедлившись, прочитал положенные молитвы, потом вдруг воскликнул:

– Сеня, да как же ты сюда попал?

– Вот попал, как и все, кто может.

– Так чего же ты мне не сказал? Мать-то жива, здорова?

– Благодарю вас, дядя, – вероятно, здорова. Я совсем писем не получаю.

– Ну молчи, молчи. Нельзя тебе волноваться, не из-за чего. Все равно, победим мы, а что ты сам, может быть, не вернешься, об этом не думай. Время ли? Твое дело маленькое, мое – маленькое. Маленькое, да маленькое, а глядишь – большое вышло!

Обходили караул, ночь была августовская, темная, с частыми звездами. Пахло землей и лошадьми. Собирались уже возвращаться, как увидели небольшую фигуру, недвижно стоявшую шагах в пятидесяти. Хотели было окликнуть, да взять на прицел, как один солдат шепнул:

– Это они, ваше благородие.

– Кто они?

– О. Василий.

– Что же он делает?

– А кто его знает! Не иначе, как гуляет, наверное.

– Странно, – что за ночные прогулки! И потом, чего же он тогда стоит, как столб?

Действительно, о. Василий стоял вытянувшись, во весь свой маленький рост, подняв высоко свои руки и закинув голову к звездам. Вдруг склонился, будто упал наземь. Долго не подымался. Опять столбом к небу. Молился? Пробовали окликнуть, – не слышать. Офицер и солдаты постояли. Батюшка все столбушком стоит, воздвигнув руки.

Так и ушли, не дозвавшись…

Поистине храм есть земное небо, ибо где престол Божий, где страшные Тайны совершаются, где Ангелы служат с человеками, где непрестанное славословие Вседержителя, там истинное небо и небо небесе. Итак, да входим в храм Божий, наипаче во Святое Святых, со страхом Божиим, с чистым сердцем, отложив страсти и все житейское попечение, да стоим в нем с верою, благоговением, разумно, внимательно, с любовью и миром в сердце, да исходим обновленными, как бы небесными, да живем во святыне, свойственной небу, не связуясь житейскими похотями и сластями.

Люблю я молиться в храме Божием, особенно в св. алтаре, у престола или у жертвенника Божия, ибо чудно изменяюсь я во храме благодатью Божией; в молитве покаяния и умиления спадают с души моей терния, узы страстей, и мне становится так легко; все обаяние, вся прелесть страстей исчезают, я как бы умираю для мира, и мир для меня со всеми своими благами; я оживаю в Боге и для Бога, для единого Бога, и весь Им проникаюсь и бываю един дух с Ним; я делаюсь, как дитя, утешаемое на коленях матери; сердце мое тогда полно пренебесного мира; душа просвещается светом небесным; все светло видишь, на все смотришь правильно, ко всем чувствуешь дружество и любовь, к самим врагам, и охотно их извиняешь и прощаешь. О, как блаженна душа с Богом! Церковь истинно земной рай.

Что если бы Ты, Господи Боже мой, Иисусе Христе, возблистал свет Божества Своего от Пречистых Твоих Таин, когда они почивают на св. престоле – на дискосе во время Литургии, или в дарохранительнице, или дароносице, когда иерей Твой несет их на персях своих, идя к больному или от него! От этого света поверглись бы в страх на землю все встречающиеся или воззревшие на них из домов своих, ибо и Ангелы от страха неприступной славы Твоей покрываются! А между тем как равнодушно иные обращаются с этими пренебесными Тайнами! Как иные равнодушно совершают страшное священнодействие св. Таин!

Видя свечи горящие и лампады в церкви, восходи мыслью от огня вещественного к невещественному огню Духа святого: Бог наш есть огонь поядаяй (Евр.12:29); видя и обоняя фимиам благоуханный, востекай мыслью к духовному благоуханию Духа Святого: благоухание есмы Богови (2Кор.2:15), равно по противоположности – к духовному смраду, который есть грех, и старайся исполняться огнем Духа Святого и прогонять сердечную холодность, которая от диавола, от плоти и от мира приходит, и благоухай пред Богом благоуханием добродетелей: кротости, незлобия, смирения, послушания, воздержания, целомудрия, терпения и проч. Удаляйся зловония страстей, злобы, зависти, гордости, непослушания, невоздержания блуда и проч.

Внимательный православный христианин, а тем более православное духовенство, не могут не считаться с фактом невразумительности некоторых песнопений православного богослужения. Кто пытался сравнивать такие песнопения с оригинальными, т. е. греческими, тому нельзя было не видеть, что неясности церковно-славянских песнопений имеют своим источником или слишком буквальную, или же неточную передачу греческих понятий.

В виду этого при Св. Синоде образована особая комиссия по исправлению богослужебных книг, председателем которой состоит архиепископ Сергий Финляндский. Эта комиссия сверяет церковно-славянский текст богослужебных книг с греческих, устанавливает правильность или неправильность перевода, вырабатывает в нужных случаях более удачную редакцию.

В настоящее время Триодь Постная уже исправлена. По крайней мере, в известном церковно-богослужебном сборнике «Избранные молитвы и песнопения» (Москва, Синодальная типография, 1913 г.) извлечения из Триоди Постной напечатаны уже в исправленном виде.

Пишущему это данный факт принес самую искреннюю радость. Сделанные исправления совпали с его заветными думами и желаниями относительно церковно-богослужебных книг. Поэтому автор не может не отметить произведенные комиссией усовершенствования церковно-славянского языка Триоди Постной.

Исправления становятся заметными с самого начала Триоди. Уже песнь (останавливаемся на общеизвестных песнопениях) «Покаяния отверзи ми двери» звучит несколько не так, как привык слышать ее всякий: «очисти благоутробною Твоею милостию» передано проще, – «очисти благосердою Твоего милостию». «Студными бо окалях душу грехми» новая Триодь передает значе: «студными бо оскверних душу грехми».

Просматривая далее общеизвестные ирмосы канона св. Андрея Критского, мы находим здесь небольшое исправление ирмоса песни третьей: «На недвижимем, Христе, камени заповедей Твоих утверди мое помышление». Ирмос передан так: «На недвижимом камени заповедей Твоих, Христе, утверди мое помышление».

Приведенные примеры исправлений показывают, особенно в покаянной песни, желание комиссии упростить способ выражения старой Триоди. По крайней мере, так можно думать, не справляясь – в греческой Триоди (ее мы под руками, к сожалению, не могли иметь), а на основании простого сравнения текста обеих Триодей.

Теперь приглашаю читателя посмотреть по порядку Триоди, известную своими призывами стихиру среды понедельника первой седмицы Великого поста на вечерни (пред литургией Преждеосвященных Даров). Приводим ее сначала из старой Триоди: «Постящеся, братие, телесне, постимся и духовне; разрешим всякий союз неправды; расторгнем стропотная нуждных изменений; всякое списание неправедное раздерем; дадим алчущим хлеб, и нищыя безкровныя введем в дом, – да примем от Христа Бога велию милость». В новой Триоди эта стихира представляет много любопытных исправлений. Вот она: «Постяшеся, братие, телесне, постимся и духовне: разрушим всякий союз неправды; расторгнем сети насильных соглашений; всякое писание неправедное раздерем…». Не обращаясь даже к греческому тексту Триоди, можем сказать, что произведенные здесь исправления прежних трех слов «стропотная нужных изменений» есть замена очевидной неправильности перевода.

Не менее общеизвестна и дорога православному сердцу стихира на вечерни пятка первой седмицы. Приведем и ее: «Приидите, вернии, делаим во свете дела Божия, яко во дни благообразно ходим: всякое неправедное списание от себя ближняго отымем, не полагающе претыкания сему в соблазн; оставим плоти сладострастие; возрастим души дарования; дадим требующим хлеб, и приступим Христу, в покаянии зовуще: Боже наш, помилуй нас!»

В новой Триоди эта стихира дает ряд ярких особенностей: «Приидите, вернии, делаим во свете дела Божия, яко во дни благообразно да ходим: всякое неправедное написание на ближняго от себе отымем, не полагающе претыкания сему в соблазн; оставим плоти сладострастие, возрастим души дарования; дадим нуждающимся хлеб, и приступим ко Христу, в покаянии зовуще: Боже наш, помилуй нас!»

Тропарь святому мученику Феодору Тирону звучит уже значительно яснее: «Велия веры исправления! (поставлен восклицательный знак, а в старой Триоди Киево-Печерской лавры нет никакого знака) во источнице пламене яко на воде покойне (вместо «упокоения»), святый мученик Феодор радовашеся…». Общеизвестный богородичен, следующий за тропарем, «Вся паче смысла», подвергся попутному исправлению согласно правилам церковно-славянской речи: «Вся паче смысла, вся преславне (вместо определения «преславная») твоя, Богородице, таинства: чистоте запечатанный (вм. руссизма «запечатаной»)…».

Тропарь недели первой седмицы «Пречистому образу Твоему покланяемся, Благий…» имеет небольшое исправление в конце: «…да избавиши, яже создал еси, от работы врагу (вм. «вражия»); темже (вм. «тем») благодарственно вопием Ти…».

Обращают на себя внимание исправления привычных фраз стихир Креста Господня… В первой стихире «Приидите, вернии, животворящему Древу поклонимся» имеются следующие изменения: «Христос, Царь славы, волею руце распростер, вознесе нас в первое блаженство» (вместо прежнего: на первое блаженство»), ихже прежде враг сластию украд, изгнаны от Бога сотвори… (вм. прежнего расположения слов: «сластию украд враг»); имже сподобихомся невидимых враг сокрушати (вм. «сокрушити») главы»…; «приидите, вся племена (вм. «отечествия») язык»; «и на тебе (кресте) пригвожденнаго (вм. пригвоздившагося) Бога славим, глаголюще: Господи, на том пригвожденный (вм. «пригвоздивыйся»), помилуй нас!»… Конец второй стихиры «Днесь Владыка твори» изменен: «яко благосерд (вм. «благоутроен»). По-видимому, комиссия решила со словом «благоутробие» поступать везде одинаково (см. выше и ниже однородные случаи).

Стихиры «Днесь неприкосновенный существом» из новой Триоди мы уже не услышим: здесь она читается иначе,– «Днесь неприступный существом приступен (вм. «прикосновен») мне бывает…» И за плененныя дает плещи на раны (вм. прежнего расположения: «и дает плещи за плененныя на раны»). «Бездыханен, беззрачен являешися» (вм. «бездыханный, беззрачный»)… Покланяюся благосердию (вм. «благоутрбию») Твоему…», «Долготерпеливе, Господи (в прежней Триоди нет), слава Тебе».

Перевод последней стихиры представляет собой особую ценность, так как здесь внесена не только ясность, но и большая правильность мысли. Прежний текст: «Днесь пророческое исполнися слово: се бо покланяемся на место, идеже стоясте нозе Твои, Господи; и древа спасения вкусивше, греховных страстей свободу улучихом…» Новая Триодь дает здесь смысл, не оставляющий каких-либо перетолкований: «и от древа спасительнаго вкусивше, от греховных страстей свободу получихом…».

Тропарь пятой недели и, в частности, его первая фраза осталась, к сожалению неисправленной: «В тебе, мати, известно (твердо) спасеся (сохранилось) еже по образу…».

Пропуская мелкие исправления, перейдем прямо к 5 песни канона в неделю ваий. В прежней Триоди ирмос ее изложен так: «На гору сион взыди благовествуяй и Иерусалиму проповедуяй, в крепости вознести глас: преславна глаголашася о тебе, граде Божий; мир на Израиля и спасение языком». Новый перевод дает более ясный смысл ирмоса: «На гору взыди, сиону благовествуяй, и Иерусалиму проповедуй, в крепости возвыси глас: преславная глаголашася о тебе, граде Божий; мир на Израиля и спасение языком…».

Не бесполезно обратить внимание на новую редакцию ирмоса 7 песни. Обычная редакция ее такова: «Спасый во огни авраамския Твоя отроки и халдеи убив, яже правда праведно уловляше, препетый Господи Боже отец наших благословен еси». В новом виде этот ирмос имеет очень упорядоченный вид: «Спасый во огни авраамския, твоя отроки и халдеи убивый, иже неправедно праведныя уловляху, препетый Господи Боже отец, благословен еси». Ирмос девятой песни звучат иначе: «Веселимся, Иерусалиме, торжествуйте любящии Сион (вм. «Сиона»)».

Кондак великого понедельника, при всей его ясности в прежней Триоди, все же претерпел сильные изменения: «Иаков рыдаше о Иосифове лишении, той же доблий сидяше на колеснице, яко царь почитаем: египтяныни бо тогда сластят не поработився, воспрославляшеся от видящаго человеческая сердца…». Подчеркнутые места нового перевода в прежней редакции звучат иначе: «Иосифова лишения», «не поработав», «от ведущаго»; «той же» в прежней редакции отсутствует.

Ирмос 8 песни канона в великий понедельник по старой Триоди представляет большие трудности для понимания. Вот он: «Устрашися отроков благочестивых, сообраз-наго души несквернаго тела, и устранися воспитанный в безмерном веществе, неутружден огнь, присноживущу же изувядшу пламеню; вечнующая песнь воспевашеся: Господа, вся дела, пойте, и превозносите во вся веки». Новая Триодь несет с собою более ясный смысл, хотя и ее редакция бросается в глаза своей зависимостью от греческой расстановки слов: «Устрашися сообразно души несквернаго тела, отроков благочестивых, и устранися, воспитанный в безмернем веществе, непрестанный огнь; изувядшу же пламени, вечнующая песнь присноживущему воспевашеся: вся дела, Господа пойте, и превозносите во вся веки».

По-видимому, желанием быть согласными с греческим текстом надо объяснить изменение в тропаре великого четвертка «Егда славнии ученицы»: «Виждь, имений рачителю, сих ради удавлению вдавшагося» (вм. «удавление употребивша»).

Приветствует православное сердце изменение в ирмосе первой песни канона в великий четверток. Мы привыкли к форме: «Сеченое сечется море чермное, волнопитаемая же изусушается глубина; таяжде купно безоружным бывши проходима, и всеоружным гроб; песнь же богокрасная воспевашеся…». Пытливость христианская нередко выражалась в желании знать, что значит это «сеченое сечется»? Теперь ей дано полное удовлетворение: «Сеченным сечется море чермное, волнопетающая же иссушается глубина; таяжде купно и безоружным бывши проходима, и всеоружным гроб; песнь же Богу красная воспевшаяся…». Песнь 3 имеет свой ирмос в ином виде. Прежняя редакция его отличается излишним буквализмом: «Господь сый всех и Зиждитель Бог, созданное безстрастный обнищав себе соедини, и Пасха, за яже хотяще умерети, Сам сый Себе предпожре; ядите, вопия, Тело Мое и верою утвердитеся». Новый перевод легче: «Господь сый всех и Зиждитель Бог, безстрастный обнищав, созданное себе соедини, и Пасха сый, за нихже хотяте умерети, тем Сам Себе предложи, вопия: ядите Тело Мое и верою утвердитеся».

Ирмос 5 песни в новом переводе гласит: «Союзом любве связуеми апостоли, владычествующему всеми Христу себе предавше…» (вместо: «владычествующему всеми себе Христу возложше»). Ирмос 6 песни: «Бездна последняя грехов обыде мя, и волнения уже не терпя (вместо: «не ктому терпя»), яко Иона вопию Ти Владыце» (вм.: «Владыке вопию Ти»).

Ирмос 8 песни подвергся существенному исправлению. В прежней Триоди он изложен так: «За законы отеческия блаженнии в Вавилоне юноши предбедствующе, царюющаго оплеваша повеление безумное, и совокуплени, имже не сваришася, огнем, державствующему достойну воспеваху песнь…». Новая Триодь: «За законы отеческие древле бедствующе, блаженнии в Вавилоне юноши презреша царюющаго повеление безумное, и совокуплени огню, имже не попалишася, Вседержителю достойну воспеваху песнь». Наконец, в каноне великого четвертка уже нет «Странствия владычня». Вместо этого неверного перевода греческого ирмоса мы теперь имеем: «Вечери владычни». Вместо «восшедша Слова от слова научившеся» теперь более правильно: «возвышенному Слову от слова научившеся».

Вторая стихира на стиховне того же великого четвертка звучит согласно с греческой: «Днесь Иуда сокрывает личину нищелюбия» (вм. «нищелюбия сокрывает лице…»).

Боюсь утомить читателя приведением новых примеров любовного отношения комиссии к тексту одной из лучших богослужебных книг. Но и того, что мною отмечено, думаю, вполне достаточно, чтобы ясно видеть, как сильно приближены перлы восточно-православной поэзии к мысли и совести христиан. Вот один из образцов истинно-православной реформы! Он зародился из потребностей церковного быта, идет навстречу подлинной религиозной жизни, свободен от всяких внушающих влияний политики, которая часто определяет и самые вопросы, и решение их.

Г. Н.

Правосд. – Бог сотворил первых людей существами невинными, праведными; но за преступление заповеди Божественной наказал их тем, что выгнал из рая, проклял их и это проклятие распространилось на весь род человеческий. Об этом говорит Ап. Павел в послании к Римлянам: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим.5:12). Несчастно было положение всех людей! Весь мир уже обречен был на смерть и проклятие! Но Милосердный Господь, чтобы избавить людей от власти сатаны (Быт.3:15), решил послать Сына Своего, дабы Он, добровольно пострадав за всех, избавил их от греха и проклятия. А для сего нужно было приготовить людей. Был избран отдельный более благочестивый народ, дан ему закон, следуя которому во всем, можно было приготовиться к принятию Спасителя. Когда же пришел на землю Иисус Христос, то Он Сам до поры до времени соблюдал еврейский закон; только тогда, когда уже выступил на проповедь, Он внес в него некоторое изменение или, вернее, исправление. Прежде всего для спасения людей Он потребовал у них веры в Себя, как Сына Божия. Но иудеи в Него не уверовали, ибо они ожидали Мессию в виде земного царя, который бы сделал их владыками над миром, – предали Его суду и распяли (Деян.2:23). Таким образом, Иисус Христос страдал на земле, но страдал Он не даром: Своими страданиями Иисус Христос удовлетворил правде Божией, дал возможность всем желающим получить избавление, освобождение от проклятия. Что же требуется от людей, желающих наследовать жизнь вечную? А вот что: веровать в Иисуса Христа, что Он есть Сын Божий, и творить добрые дела при помощи благодатных даров, получаемых в таинствах. Никто из неверующих в Иисуса Христа Сына Божия не получит спасения: ни иудеи, ни язычники, ни другие, если бы даже и творили все добрые дела и исполняли весь закон. Это видно из следующих мест Евангелия: «Кто будет веровать и крестится, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет…» (Мк.16:16).

«Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в пославшего Меня имеет жизнь вечную» (Ин.5:24). На вопрос иудеев: «что нам делать, чтобы творить дела Божии?» – Иисус Христос ответил: «вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал…». «Воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную (Ин.6:28–29, 40, 47; 20:31). Но одной веры недостаточно для спасения, нужны еще и дела. И никто из верующих во Христа не войдет в жизнь вечную, если не будет при своей вере еще соблюдать заповедей Его и жить так, как гласит закон евангельский. Ап. Иаков об этом говорит так: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его?..

Вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. Но скажет кто-нибудь: «ты имеешь веру, а я имею дела»; покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют и трепещут… Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего? Видишь ли, что вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства?.. Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою только?.. Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» (Иак.2:14–26). Посему, по учению Православной Церкви, для того, чтобы получить спасение, необходимо и веровать в Сына Божия, и творить добрые дела.

Штунд. – В Ветхом завете, действительно, нужны были дела, но постольку, поскольку была слаба вера у человека, и чем сильнее вера была, тем меньшая была необходимость в делах: «А неделающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность» (Рим.4:5). Потому-то и все праведники получали оправдание через веру: «Если Авраам оправдался делами, он имеет похвалу, но не пред Богом. Ибо что говорит Писание? «Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность» (Рим.4:2–3). «Верою Авель принес Богу жертву лучшую, нежели Каин; ею получил свидетельство, что он праведен, как засвидетельствовал Бог о дарах его; ею он и по смерти говорит еще. Верою Енох переселен был так, что не видел смерти… А без веры угодить Богу невозможно. Верою Раав блудница не погибла с неверными» (Евр.11:4–31) «И писание, провидя, что Бог верою оправдает язычников, предвозвестило Аврааму: «в тебе благословятся все народы» (Гал.3:8). Со времени же Христа дела совершенно не нужны, ибо «мы признаем, что человек оправдывается верою, а не делами закона» (Рим.3:28), «Однако же узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали в Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона, ибо делами закона не оправдается никакая плоть» (Гал.2:16).

Прав. – Вера есть только первый момент в деле спасения. Человек прежде всего должен уверовать в Бога и Иисуса Христа и тем, что он уверует, он как бы отделяется от общества сатаны и присоединяется к Церкви Христовой. Все праведники ветхозаветные тем, что они уверовали в Истинного Бога, давали возможность Самому Богу оказывать им особенное внимание Своего Промысла. Такие люди были отделяемы от язычников и даже переселяемы в другие страны, как доброе семя от плевел, например, Авраам (Быт.12:1), часто получали откровения и наставления от Самого Бога. Однако из того, что эти праведники веровали, не следует что они через одну только веру получали награду. Что было бы, если бы они веровали в Истинного Бога, но жили так, как язычники – разве они были бы праведниками? Нет! У них бы тогда и вера в Бога ослабела, а мало-помалу и совсем заглохла. А для того, чтобы вера возрастала, необходимо было поддерживать ее добрыми делами. Ап. Иаков говорит: «Видишь ли, что вера содействовала делам его и делами вера достигла совершенства?» (Иак.2:22). Ведь Бог испытывал веру в делах; например, Авраам – в послушании: в том, что он не отказался даже и сына своего возлюбленного принести в жертву Богу, за это «друг Божий наречеся» (Иак.2:23). Разве Авраам получил название «друга Божьего» за веру свою? Нет! За то дело, которое он сделал. Правда, в этом деле проявилась твердость его веры, но без этого дела не назывался бы он другом Божиим. (Иак.2:21–24) Равно, как Ной называется праведником не за одну только веру, но и за дела, которые он совершал. Ведь, если бы Ной не послушался Бога и не сделал ковчега, разве он назывался бы Праведником? Нет! Возьмите пример из жизни Давида. Давид, как известно, веровал в Истинного Бога и веровал твердо и всегда, однако в одно время согрешил пред Богом тем, что сотворил беззаконное дело, убил мужа Урия из любви к его жене (2Цар.11:15, 17). Это было угодно Богу? И Бог послал к нему пророка, чтобы он раскаялся, и тот сознался в своем поступке и просил у Бога прощения (2Цар.12:13; Пс.50). Зачем тогда, если праведники оправдывались верой одной, говорится в ветхозаветном законе: «Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем» (Пс.118:1); «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных» (Пс.1:1; Прит.10:30; Иер.15:17)? Зачем тогда сам Царь Давид просил у Бога, чтобы Он даровал ему силу соблюдать заповеди? (Пс.118:5). Зачем тогда давался весь закон, если бы нужна была для спасения одна вера? Наоборот, в Ветхом завете все внимание было обращено на то, чтобы исполнить весь закон, который был для иудеев как бы игом (Гал.3:10). С пришествием Христа эти же дела также не уничтожены для хотящих наследовать спасение. Об этом Сам Иисус Христос сказал: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего» (Мф.7:21; Лк.6:46). Значит, одной веры недостаточно для спасения, а нужно еще исполнить волю Отца Небесного, то есть, весь закон, творить добрые дела: «терпением вашим спасайте души ваши» (Лк.21:19). Это ясно сознавали Апостолы, и слова Ап. Павла: «признает, что человек оправдывается верою», несколько не отрицают необходимости добрых дел для спасения. Эти слова сказаны в посланиях к Римлянам и Галатам. В Церквах Римской и Галатийской был спор о том, нужен ли ветхозаветный закон для христиан? Этот спор затеяла партия иудействующих христиан, которые, хотя уверовали во Христа, но продолжали держаться еврейского закона, – в чем они полагали всю силу спасения. Узнав о появлении таких учителей, Ап. Павел и пишет, каково значение еврейского закона. Ветхозаветный закон только приготовлял людей ко спасению, – был «детоводителем ко Христу» (Гал.3:24), однако не мог сделать людей совершенными. Совершенство люди получили только с пришествием Иисуса Христа, Который снял с людей покрывало Моисеева закона (2Кор.3:14), но не отменил его, а исполнил (Мф.5:17). Итак, теперь спасение получается не через соблюдение одного закона Моисеева, но через веру во Христа и через соблюдение тех дополнений, исправлений закона, тех заповедей, которые принёс Иисус Христос. Ап. Павел под «делами закона» разумеет закон ветхозаветный, а не новозаветный. А что нужно исполнять закон новозаветный, это видно из того же послания: «Не слушатели закона праведны пред Богом, но исполнители закона оправданы будут» (Рим.2:13); «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю… Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем… Блаженны миротворцы» (Мф.5:5–11).

Шт. – В свящ. Писании ясно сказано: «делами закона не оправдается никакая плоть» (Гал.2:16).

Прав. – Верно! Делами ветхозаветного закона со времени Иисуса Христа никакой человек не оправдается. А что здесь разумеется закон ветхозаветный, то это видно из рассмотрения всего этого послания. Как уже раньше было сказано, эти слова сказаны были Апостолом христианам из иудеев, которые соблюдали закон Моисеев, и в частности, обрезание, значит, под «делами закона» разумеются дела ветхозаветного закона. Однако, Сам Иисус Христос требовал не только веры в Него, но и соблюдения заповедей. Когда к Нему приступил один юноша и спросил Его: «Что сотворю, да наследую жизнь вечную»? – Иисус Христос ответил ему: «Если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Говорит Ему: Какие? Иисус же ответил: не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать и люби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.19:16–19).

А из описания Страшного суда видно, что те, которые исполняли заповеди Христовы и жили по закону, наследуют Царство вечное, и только им скажет Праведный Судья: «придите благословенные Отца Моего» (Мф.25:34), а те, которые, хотя веровали во Христа, но не исполняли Его воли, наследуют место, уготованное диаволу. Ап. Павел также подтверждает необходимость дел для спасения, говоря: «Ибо всем нам должно явиться пред судище Христово, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое» (2Кор.5:10), «Ибо мы Его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять (Еф.2:10).

Шт. – Иисус Христос сказал: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдет в Царство небесное, но исполняющий волю Отца Моего (Мф.7:21). Значит, для спасения нужно творить волю Отца Небесного? А в чем состоит воля Отца? Ответ на это дает нам евангелист Иоанн: «Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин.17:3); или, как в другом месте говорит: «вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал» (Ин.6:29); «заповедь Его та, чтобы мы веровали во имя Сына Его Иисуса Христа» (Ин.3:23). Это мы признаем, а больше ничего не нужно для спасения.

Прав. – Итак, нам нужно рассмотреть, в чем состоит воля Отца Небесного: в том ли только, чтобы люди уверовали в Иисуса Христа Сына Божия, или в том, чтобы они уверовали в Него и жили, повинуясь Его заповедям? Эти слова (Ин.6:29) сказаны были иудеям, и естественно, что в отношении к ним воля в том состояла, чтобы они уверовали. Ведь иудеи и до пришествия Христа имели закон Божий и исполняли его, значит, для того, чтобы получить спасение, им необходимо было только уверовать во Христа – в этом и состояла Воля Отца по отношению к иудеям. А по отношению к язычникам воля Отца состояла в том, чтобы они не только уверовали во Христа, но и жили, как прилично званию христианина. Ведь у язычников не было Божественного закона. Ведь они вели жизнь совершенно неугодную Богу. Посему им нужно было не только уверовать во Христа, но и принять закон Божий. Потому-то Ап. Павел пишет в первом послании к Солунянам: «Ибо воля Божия есть освящение ваше, чтобы вы воздерживались от блуда; чтобы каждый из вас умел соблюдать свой сосуд в святости и чести, а не в страсти похотения, как и язычники, незнающие Бога; чтобы вы ни в чем не поступали с братом своим противозаконно и корыстолюбиво, потому что Господь-мститель за все это, как и прежде мы говорили вам и свидетельствовали. Ибо призвал нас Бог не к нечистоте, но к святости» (1Фес.4:3–7). Сектанты ошибаются, приводя слова из 1 послания Иоанна; там ведь далее говорится, что помимо веры нужна и любовь к ближнему: «А заповедь Его та, чтобы мы уверовали во имя Сына Его Иисуса Христа и любили друг друга, как Он заповедал нам. И кто сохраняет заповеди Его, тот пребывает в Нем, и Он в том» (Ин.3:23–24).

Если для спасения нужна одна вера, то почему же за худые дела будут отвечать на страшном суде? Почему суд будет происходить не по вере, а делам? Нет, не только иудеи, магометане и язычники, но и неверующие христиане будут осуждены, если только жить будут не по закону, ибо оправдывает человека «вера, действующая любовию» (Гал.5:6), то есть, вера в соединении с добрыми дeлами, так как из любви, как наивысшей добродетели, исходят все добрые дела (Рим.13:10). Потому то наибольшей заповедью считается «возлюбить Господа Бога и ближнего своего» (Мф.22:36–37).

Шт. – В Книге Деяний есть повествование об обращении одного темничного стража. Ап. Павел начал ему проповедовать о Христе. На вопрос стража: «что мне делать?» – Апостол ответил: «веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой» (Деян.16:30–31), а о делании добрых дел ничего не говорится. Точно также и при обращении Корнилия Ап. Петр требовал одной веры (Деян.10:43).

Прав. – Как уже было выше сказано, вера есть только первый момент в деле спасения. Человеку прежде всего необходимо уверовать во Христа, и раз он уверовал, то этим он положил начало своему спасению. Если, например, ученик выдержал экзамен, то, значит, он уже поступил в училище. Однако, из того, что он выдержал экзамен, нельзя заключать, что он будет всегда действительным учеником. Это уже зависит от дальнейших его успехов и поведения. Так и здесь, человек уверовал во Христа и этим присоединился к Церкви Христовой, но он еще должен заботиться о том, чтобы быть истинным сыном Церкви и последователем Христовым; должен еще взять крест свой (Мф.16:24; Мф.10:38) и безукоризненно проводить жизнь, – только тогда он может надеяться на спасение! Относительно Корнилия нужно обратить внимание на то, что он, еще не будучи последователем Христовым, был уже благочестивым человеком, то есть проводил жизнь согласно Божьему закону, так что ему необходимо было только уверовать и креститься. А тем, которые не отличались полным благочестием, Христос прямо говорит: «сотвори заповеди» (Мф.19:17–19); «Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и любостяжание, за которые гнев Божий грядет на сынов противления» (Кол.3:5–6).

Шт. – Все истинные христиане, через веру во Христа получили уже спасение. Об том ясно говорит слово Божие: «получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе» (Рим.3:24). «Всякий, кто призовет имя Господне» (Рим.10:13), «благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился» (Еф.2:8–9); Христос спас нас» (Тит.3:5); посему мы уже святы; потому-то Апостолы называют христиан святыми».

Прав. – Христос для того и пришел на землю, чтобы спасти весь род человеческий. Он для того и страдал, чтобы избавить нас от власти диавола, смертью Своею искупить нас от смерти духовной и представить нам свободный доступ в Царство Небесное. Христос с Своей стороны сделал все необходимое, – нужно только наше желание. Если мы пожелаем, уверуем в Него, возьмем свой крест и последуем за Ним, то получим спасение. Сектанты говорят: «нужно только уверовать во Христа и уже спасен». Как легко, действительно, и просто! Пророк Иеремия вот что говорит: «приходите, становитесь… и говорите: «мы спасены, чтобы впредь не делать эти мерзости»» (Иер.7:10). А мы, православные, скажем устами Ап. Павла: «мы спасены в надежде» (Рим.8:24), то есть, мы от Христа получили спасение через веру, но нужно это спасение сохранить до конца. А это возможно только тогда, если веруя в Сына Божия, будем жить свято. Апост. Павел говорит: «если я имею всю веру, так что могу и горы переставлять а любви не имею: то я ничто» (1Кор.13:1–2); «Ныне примирил в теле плоти Его, смертью Его, чтобы представить вас святыми…, если только пребываете тверды и непоколебимы в вере и не отпадаете от надежды благовествования» (Кол.1:22–23). Что же? если мы уверуем во Христа, а будем жить, как язычники, то Царство Божие наследуем? – Нет! ибо «блудники, идолослужители, прелюбодеи, малакии, мужеложники, воры, лихоимцы, пьяницы, злоречивые, хищники – Царства Божия не наследуют» (1Кор.6:9–10; Гал.5:19–21). Потому-то и говорится в других местах: «старайтесь иметь мир со всеми и святость, без которой никто не увидит Господа. Наблюдайте, чтобы кто не лишился благодати Божией (Евр.12:14–15); «Если вы называете Отцом Того, который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводите время странствования вашего» (1Фес.1:17); «со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп.2:12). Если уже ясно говорится, что помимо спасения, дарованного Христом миру, люди должны и сами заботиться о своем спасении, то есть, должны со страхом и трепетом оканчивать дело Христово. Все христиане называются святыми не потому, что они уже спасены и сделались по своей природе святы, ибо никто не свят, кроме одного Бога (Мф.19:17), а потому, что христиане призваны ко святости, должны стремиться к ней. Это видно из слов ап. Павла к евреям: «Освящаемые» (Евр.2:11), то есть, христиане, освящаются постепенно соблюдением закона Христова (Кол.1:22–23).

Свящ. Н. Цветковский

Тяжело стало жить и тем людям, которые живут только от трудов рук своих; но еще тяжелее, получающим жалованье за свой труд. Так положение мастерового и рабочего благоприятнее в материальном отношении, чем положение интеллигентного работника, напр., чиновника, учителя, так как ценность его труда повысилась пропорционально цене жизненных продуктов; между тем, интеллигентные работники получили мало помогающую их нужде прибавку к жалованью.

Но все-таки можно сказать, что всякое ведомство видимо стремится улучшить положение своих служащих в эту тяжкую переживаемую нами годину. Ну, а ведомство православного исповедания – что сделало оно для улучшения духовенства? Ничего, или почти, что ничего. Разве можно назвать улучшением материального положения то несчастное пособие, которое нам собираются дать? Что из себя представляет это пособие и в какой нужде оно поможет нам?

Ведь, если я получу 25 рублей пособия за 1916 год, то мне его хватит только на покупку муки на один из 12 месяцев, а прочие 11 месяцев я при таком пособии буду голодать. Но, могут возразить мне, что духовенство получает же деньги за требы, за землю и некоторое пособие от казны.

Да, получает, но за требы оно теперь получает столько же, сколько и сто лет тому назад. Кроме того, не нужно забывать, что духовенство раньше получало натурой больше, напр., хлебом, чем теперь. Десять, двадцать лет тому назад паства имела другое отношение к причту, чем теперь: она, все-таки, входила тогда в положение клира, но теперь каждый из прихожан думает только о себе; о других ему мало нужды, и недостаток жизненный у духовенства ничуть его не беспокоит. Что касается церковных дач, то они в цене резко пали в настоящее время; так напр., десятина пахотного поля пала с 15 руб. на 10 и даже на 8 рублей (и это при теперешней дороговизне муки); засевать же хлебом дачную землю многие из духовенства не могут по причине дороговизны обработки и рабочих рук.

Вообразите же теперь положение духовенства и особенно в низших его членах –диаконах на псаломщицких вакансиях и псаломщиках? Они положительно страдают от неимоверной дороговизны. Пишущий сии строки может засвидетельствовать, что диаконы и псаломщики могут кое-как влачить свое существование только благодаря побочным заработкам; при условии же одного дохода из приходов жизнь совершенно немыслима.

Говорят и кричат о реформе прихода; трактуют о выборном духовенстве, а о нужде, которую терпит духовенство и особенно в настоящее время, что-то помалкивают³³ .

Насколько нам известно из газет за границей, напр., в Англии и Франции ничего подобного не наблюдается; там все сделано для того, чтобы население возможно меньше чувствовало войну, и жизненные предметы поднялись в цене на 10, 15 %. А у нас, в Великой и бесценной для нас России, что сделали для улучшения жизни в годину столь тяжкого испытания, как настоящая война? Равно ничего. Цены же на продукты первой необходимости продолжают неимоверно расти и расти, и никому, как будто, до этого нет никакого дела.

Нужно же, наконец, правительству прекратить безбожные действия торговцев-экспроприаторов, нужно же, хотя сколько-нибудь, дать населению отдышаться от их тисков, иначе мы задохнемся от их цепких рук; а для этого установить возможные по теперешнему времени цены на продукты и всякому ведомству позаботиться о своих служащих; особенно это приложимо к ведомству православного исповедания, которое в этом отношении ровно ничего не сделало; да и сделает ли что-нибудь в этом отношении в будущем? Поживем – увидим.

Сем. Марченко

Рудольф Тодт – радикальный протестантский пастор семидесятых годов. Характерен, в этом отношении, эпиграф к сочинению первого протестантского экономиста: «кто хочет понять социальный вопрос и способствовать его разрешению, должен иметь с правой стороны книги по политической экономии, а с левой – сочинения о научном социализме. И перед собой – открытые страницы Нового Завета». Книга Тодта является «изображением социального содержания христианства и социальных задач христианского общества на основании исследования Нового Завета»³⁴ . Изложение «социального содержания христианства» у Тодта, однако, довольно просто: он берет мысль за мыслью, положение за положением, из программы немецкой социал-демократии, излагает их с хорошей обстоятельностью и в заключение присоединяет соответствующие идеи Нового Завета. Цель Тодта – та же, которая руководила недавно нашими русскими священниками типа о. Ионы Брихничева. Тодт удивительно напоминает то, что пережили некоторые русские священники, но с большим опозданием в 1905–1906 годы. Появление книги немецкого пастора и ее судьба – почти точная копия христианско-социальной публицистики некоторых священников русской Церкви. «Церковь, как собрание верующих, – пишет Тодт – в котором правильно проповедуется Евангелие и преподаются дары, относится к радикальному социализму враждебно, так как он с полным сознанием и сильной энергией стремится уничтожить то, что образует ее составной момент, – веру не только в сверхчувственное вообще, но и особенно веру во Христа, Сына Божия, Искупителя и Спасителя всех людей. «Верующий» приходит в ужас от социалистов, приветствуя всякое проявление репрессивных отношений к социализму… С другой стороны, пассивные люди довольствуются вздохами о падении нравов и на этом успокаиваются. Церковные газеты говорят о чем угодно, но только не о социализме. «Церковно-либеральный протестантский союз», на собрании 1874 года в Висбадене, поставил на обсуждение социальный вопрос, но ограничился одними жалкими резолюциями. Шесть тезисов заканчиваются призывом к церкви выступать поучающе между работодателями и рабочими, напомнить общинам, что материальное обладание – не самоцель, что каждый ответствен за свое благосостояние сам и что улучшение благосостояния должно начаться заботой о себе самом, что духовенство должно давать хорошее конформационное учение»³⁵ . «Как же, – спрашивает Тодт, – церковь может приобрести утерянную почву в народе, завязать и укрепить разорванную связь доверия»? «Должно ли это произойти патриархальным способом, – при помощи поучения, лавров и душеспасения, – или же каким-либо другим образом?»³⁶ . Из всех ответов, какие дает Тодт на этот вопрос, реальное значение имеет лишь следующий. «Евангелическая церковь должна выйти из враждебного и индифферентного положения по отношению к социализму, что может произойти лишь при помощи прилежного и основательного изучения этого движения (чему и помогает моя книга). Лишь путем основательного исследования сущности социализма могут быть устранены предрассудки, заблуждения, недоразумения, и слепая вражда уступит правдивой оценке»³⁷ . «Богословы должны изучать социальные науки и сдавать по ним экзамен: им нужно знать, как народ доставляет себе пропитание и удовлетворяет телесную нужду. Богословие и политическая экономия внутренне сходны: первое учит об этических, а вторая – об экономических взаимоотношениях людей. Экономическое учение искажено, если оно не имеет нравственного содержания; равным образом, и нравственное учение остается односторонним, как скоро оно направляет свои требования к отдельным индивидуумам, а не к целому. Мы не хотим, чтобы духовенство образовало политическую партию. Его долгом является составить себе ясное, обоснованное политико-экономическое мнение. Этого требует его учительское положение в обществе³⁸ . Здесь Тодт рисует такие перспективы церковно-социального мировоззрения, которые совершенно не вкладываются в рамки протестантского вероучения. Определенно социальная точка зрения на задачи церкви в ее борьбе с социализмом расширяется до пределов евангелической этики вообще, которая из индивидуалистической должна стать коллективистической. Так могут рассуждать только католики, с их верой к исключительные социально-политические права церкви. Но за исключением этой антиевангелической крайности, взгляд Тодта на задачи теоретического миропонимания современного ему духовенства вполне уместен. Выступления социал-демократии, вызвавшие оживление народных кругов, совершались под знаком самой отчаянной религиозной анархии. Резкости отрицания носят оттенок демократически-популярной агитации, которая становится вполне понятной массам и вызывает неудобное, в смысле религиозном, настроение. Национал-религиозные устои жизни, в своей борьбе с революционным духом, терпят серьезное поражение, потому что массы склонны настраиваться на анархический лад. Мировоззрение, которому присуще освещаться религиозно, получает ущерб. Нужно было подходить к этому отрицательному явлению непосредственно – не мировоззрение укреплять, потому что оно и само по себе прочно, а устранять вредные влияния новых социальных учений. Необходимо было ясное понимание социального вопроса и освещение его христианством, которое смягчало бы резкости выражения основной сущности этого вопроса. Голая идея классовых противоречий, не взятая в рамки здравого социально-экономического учения и чуждающаяся принципов мирного разрешения данных противоречий, являлась заблуждением, и, что важнее, только бесплодно возбуждала массы. При таком положении потребность в прочной теоретической задержке чувствовалась особенно. А у протестантов ее не было. В данное время евангелические пасторы были относительно социального вопроса, действительно, не в курсе дела.

Что касается других сторон труда Тодта, то здесь он не только не современен, но даже страдает чертами индивидуалистического теоретизирования, оказываясь среди одних постулатов и чаяния, без твердой почвы под ногами. Я имею в виду его опыты (знакомые и нам, русским) сближения радикального социализма и христианского учения об обществе. Вот, например, понятие Тодта о социализме. Социализм есть вообще стремление разрешить ощущаемое живейшим образом противоречие между современными народно-хозяйственными отношениями и идеалом известных слоев населения при помощи введения новой экономической организации; в сравнении с этим, Новый Завет есть единственное великое свидетельство данного противоречия, которое существует между идеалом и действительностью. Поэтому с точки зрения Нового Завета мы не можем отказать социализму со стороны его внутренней сущности, в праве на существование. Наиболее существенной стороной социализма является коммунизм, который составляется из трех понятий: признание зла в людях, объяснение его эгоизмом, провозглашение солидарности интересов, как спасительного средства. Но первая идея сквозит в качестве основного тона в Св. Писании. Затем то, что социализм называет эгоизмом, Св. Писание понимает как грех. Наконец, солидарность интересов есть истинно-новозаветное евангельское понятие³⁹ . Далее, по мнению Тодта, социалистическая идея республики, как таковая, не содержит чего-либо противоречивого духу Нового Завета. Лишь насильственное введение последней стояло бы в прямом противоречии с последним⁴⁰ . Наконец, атеизм вообще не связан с сущностью социализма. Религия и христианство являются в такой малой степени предметом социалистической критики, что старые немецкие и французские социалисты скорее возвращались к христианству, а новейшие занимают у христианства главные понятия – конечно, без всякой признательности за это. Атеизм современного радикального немецкого социализма является только случайностью, находящей свое объяснение столько же в простых практических соображениях, как и в материалистическом направлении дела… Такой атеизм, поэтому, встречается, например, в либерализме… Новый Завет осуждает атеизм уже самым фактом своего существования⁴¹ . Социализм провозглашает идею экономического равенства всех людей. Новый Завет, признавая физическое, нравственное и религиозное равенство всех, не отрицает, как показывает история апостольской общины в Иерусалиме, и экономического осуществления этого тройного равенства – конечно, не при помощи насилия, как этого хотят социалисты, но путем добровольного побуждения свободного духа любви⁴² .

Путем таких сближений, которые не везде натуральны, Тодт пытается открыть себе дорогу к своему «социальному христианству». Цель Тодта добрая: «Социализм призван не господствовать, но – послужить любви; атеистический социализм должен потерять почву в народе, отнятую им у Церкви, и снова возвратить ей»⁴³ . Но такая цель достигается, как видим, изменой не только протестантским, но даже и евангельским началам. Вот почему книга Тодта вызвала в свое время весьма резкие возражения, которые, впрочем, не помешали ей стать очень известной во всей Европе наряду с произведениями епископа Кеттелера⁴⁴ . Главное значение ее, – определение социального значения евангелической церкви, – было сознано, хотя и не сразу. Что же касается изображения его на почве новозаветного учения, то в этом отношении сейчас же нашлись справедливые и серьезные указания. Прежде всего, подвергнуть был критике самый метод Тодта. Весь метод его книги, мысли которой признавались «небесполезными для борьбы с христианским, а также и антихристианским социализмом»⁴⁵ , – сводится просто к аналогии социалистических и христианских учреждений; там же, где такое непосредственное сравнение невозможно, – к свободному размышлению автора о заключениях, которые можно вывести из христианства для социализма⁴⁶ . При этом Тодт «обнаруживает поразительное непонимание этической стороны христианства…»⁴⁷ . Задачей принятого им метода является одно желание, продиктованное исключительными особенностями эпохи и совершенно независимо от христианства, – «взять коммунизм из нечистых рук социализма и передать его в чистые руки церкви»⁴⁸ . Но разве это делается с научной осмотрительностью? Можно ли от идей организма, на которой апостол Павел строит учение о нравственном единении христиан, переходить к мысли о производительной ассоциации в духе Лассаля? Ведь «здесь опора на простую аналогию»⁴⁹ . Равенство экономическое – не реальный факт, так как оно уничтожается естественными индивидуальными различиями…» Зачем же заставлять христианство настаивать на невозможном?⁵⁰ . «Уживчивость коммунизма и христианства не подтверждается историей» и является тоже фиктивной аналогией: Иерусалимская община скоро обеднела, коммунизм находил себе поддержку у сект, которые не были способны к универсальному христианскому влиянию⁵¹ . В общем о книге Тодта критик выражается довольно метко: «Социалисты сами не заботятся о христианском обосновании своей программы и предоставляют это дело пасторам»⁵² . «Неужели, – спрашивает он в другом месте, – Тодт серьезно намерен победить социализм, с его чрезмерными надеждами, изложив все его требования с помощью Библии? Мысль его новой веры и мысль Евангелия отстоят друг от друга, как земля и небо. Ложное стремление привести в гармонию христианство и социализм приводит пастора Тодта к тому, что он смешивает церковь с государством, религию и нравственность, этику и политическую экономию… Научной ценности эта книга не имеет»⁵³ . Такой резкий приговор для аналогий Тодта вполне справедлив. Тодт упускал из виду, что в протестантизме внутренняя религиозная жизнь сильно изолирована от всяких внешних жизненных условий и тем самым может господствовать над человеком независимо от его отношений к государству, науке, праву, семье, материальным условиям… Переоценка программных требований социал-демократии, заставившая Тодта притягивать к ним христианское учение, закрыла для многих современников здоровую идеалистическую струю в сочинении Тодта: он хотел доказать неприемлемость классовой вражды и организации средств этой вражды среди христиан. Решая вопрос о том, как церковь должна проявить свою активность в отношении неимущих, Тодт намечает следующие задачи ее практической работы: «улучшить энергичной, беспрерывной поддержкой союзов материальное благо рабочих классов и дать последним, таким образом, достойное человека существование; это – не раздача милостыни, которая является непрочным улучшением материального положения, не обеспечивает достойного человека существования»⁵⁴ . Но это практическое указание совершенно теряется в массе спорных теоретических положений, в страницах самого необузданного идеализма. Правда, Тодт пытается дать своему социальному учению жизненное приложение в организации «центрального союза» «для социальных реформ на религиозной и конституционно-монархической основе»⁵⁵ . Это была организация пасторов и христиан, которая имела своей целью изучение социального вопроса. Союз выполнял, таким образом, важное назначение – служить социальному воспитанию интеллигентных кругов церкви. «Центральный союз, – говорит современник, – обращается не к рабочим, а к остальным классам народа, к интеллигентам и собственникам, – с одной стороны, чтобы склонить их к мирной социальной реформе, а с другой, чтобы приобрести их научно для религиозного мировоззрения». Однако, радикальные крайности Тодта испортили все. «Неописуемое заблуждение, – говорит Тодт, – социализма заключается в том, что он покинул почву христианства, из которого заимствовал свои лучшие идеи. Его пропагандистская сила была бы, по нашему мнению, несокрушимой. Нужно только подумать о полумиллионе социалистов, которые со своими основными идеалами, названными у нас христианскими, выступили бы перед испуганным обществом, считающим себя христианским и будто бы защищающим религию от социал-демократии, и открыто, громко призывали бы к Евангелию, христианской совести. Наверно Дух Божий повел бы эти толпы к оживлению дома Божия, как положительный материал, тогда как теперь они могут быть названы камнями только в отрицательном смысле⁵⁶ . Эта мечта становится у Тодта руководящим началом и в организации его «Союза». Однако, перевешивание воображаемого над реальным убивало в корне здоровые тенденции деятельности Тодта, которые были испорчены редкими выпадами, эксцессами. «Какое печальное смешение истины с заблуждением!» – писал один современник по поводу агитаторских задач «Центрального союза». «Он смешивает самые святые идеи, высочайшие истины с сутолокой, партийными стремлениями обыденной жизни, не различает между церковным, государственным, этическим и правовым. Это – одна из самых роковых ошибок»⁵⁷ . Однако социальное политиканство – удел исповеданий, не имеющих собственной церковно-общественной инициативы. Скоропостижно умершего Тодта сменил другой пастор – Адольф Штеккер.

К изъяснению молитвы Господней

Большей частью при объяснении молитвы Господней прошения ее рассматриваются отдельно, без указания связи между ними. А такова связь несомненно есть. В «Отдыхе христианина» (1916 г. № 10) свящ. И. Егоров изъясняет всю эту молитву с точки зрения одной идеи, указанной в призывании, т. е., нашего сыновства Отцу Небесному. Чувство сыновства выражается в любви к Отцу, в благоговейном отношении к самому имени Его, в стремлении «святить имя Его» во всей своей жизни и деятельности. С сознанием сыновства связано чувство братства с другими людьми, единства всех людей, которые единым Отцом, Владыкою и Царем своим должны признавать Бога. Отсюда – молитва о пришествии Царства Божия. Но кто признал Бога своим Царем, тот желает исполнить волю Его, а не свою, что совпадает и с стремлением сына подражать отцу своему (Мф.5:48).

Таким образом, сыновство приводит к всецелому преданию себя в волю Божию, потому что судьба ребенка, естественно, в руках отца. Тем самым христианин отказывается от самоличной заботы о себе, что и выражается относительно настоящего в четвертом прошении, относительно пришедшего в пятом и относительно будущего в двух последних. Как дитя не заботится о том, что есть и пить, во что одеваться, так и христианин надеется все это получить от Бога. И прошедшее ребенка – в воле отца: для исправления допущенных им ошибок обращается к отцу, сломав игрушку, просит отца поправить и т. п. Так и христианин, сознавая, что прошлая жизнь его полна ошибок и падений, об исправлении их молят своего Отца Небесного. Ребенок устремляется за помощью к отцу и в предвидении будущих опасностей. Так и христианин просит Бога не допускать его до искушения и избавить от лукавого.

В славословии христианин исповедует Бога своим Царем, сильным и славным Своими отеческими милостями к человеку. Так вся молитва Господня вырастает и развивается из одного зерна – признания Бога Отцом нашим.

Из уроков войны

Много горя и страданий принесла война. Особенно тягостна утрата многих тысяч человеческих жизней. Но премудрый промысл Божий самое зло направляет к добру, и самая смерть на поле брани является для многих мученическим подвигом, доставляющим венец Царства Небесного, так что такое великое бедствие, как война, оказывается содействующим достижению той цели, для которой человек и живет на земле. В «Троицком Слове» (№ 350) С. Нилус рассказывает о видениях, подтверждающих указанную истину (которая, конечно, и без подобных видений очевидна). Одна раба Божия (имени ее автор не называет, ради ее смирения), много скорбевшая об ужасах войны, видела во сне следующее.

«Стоит она, будто бы, на незнакомом месте. Ночь. Небо темное. И вдруг разверзлось небо, и в лучезарном блеске ослепительного величия и неизобразимой славы явился на небе пречудный предивный, град Сион. И от града этого, Иерусалима святого, имевшего славу Божию, увидела она, спустилась до земли от неба величественная лестница. И устремилась к ней всем желанием своим имевшая видение… Но, увы! – до земли не досягала лестница, и концы ее были от земли выше роста человеческого, так что и протянутым кверху рукам нижней ступени ее достать было невозможно».

«И отошла я, – сказывала раба Божия, – к стороне и стала; смотрю и неутешно плачу о том, что недостойна я града того небесного. И что же, милые мои, вижу? Откуда то взялись воины: идут один по одному, целое огромное воинство, полки за полками, без счету, подходят к лестниц и без всякого труда, как бестелесные, входят по ней и скрываются в открытых вратах небесного Иерусалима. И пред тем, как вступить им во врата Иерусалима небесного, – вижу я, – загораются на них венцы такой красоты и сияния, что их не только описать, но и вообразить себе, не видавши, невозможно… И долго я стояла и смотрела на них, и плакала, плакала. А они все шли да шли мимо меня полки за полками, шли и возносились по лестнице к небу, и сияли своими венцами, как яркие звезды на тверди небесной».

А вот рассказ воина, бывшего на излечении в лазарете и стремившегося поскорее возвратиться в строй. – «Было дело за австрийской границей. Нашу часть пустили в обход одной горы, поверив жидам, что мы захватим врасплох австрийцев, а жиды нас предали: и попали мы под такой перекрестный огонь неприятеля, что от нашей обходной колонны мало кто и в живых остался. Меня тут контузило, и я упал без сознания. Когда опомнился, то стало уже темнеть… И вдруг, такой свет откуда то явился, что я чуть не ослеп от этого свету. И Господи Боже мой, что же я тут в этом свете увидел, тому и поверить, кажется, невозможно! Смотрю: идет между павшими в бою Сама Матушка Царица Небесная, сияет светом, как солнце, идет и ручками Своими пречистыми возлагает то на ту, то на другую голову павших воинов венец красоты неизобразимой». – Как поучительно и полезно прочитывать нашим воинам о таких случаях!

Приводит автор и следующие слова известной Дивеевской юродивой Прасковьи Ивановны, которую многие не без основания считают прозорливой: «Бог-то, Бог-то милосерд как! – разбойники в Царство Небесное так валом и валят, так и валят!» – Война – это пробный камень, через который открылись истинные помышления многих сердец, это – всемирный суд, обнаруживший подлинную цену и достоинство и отдельных лиц, и целых наций. Многие, считавшиеся люди заурядными, склонные, быть может, даже выражать свое молодечество в не совсем одобрительных выходках («разбойнички», по выражению юродивой Прасковии Ивановны), оказались способными на геройские подвиги, достойными венцов мученических. Другие, причислявшиеся к вполне почтенным людям, даже общественные деятели, попали в число мародеров, не стесняющихся на общенародном бедствии созидать свое благополучие. А какой приговор вынес этот великий мировой суд каждому из нас? – вот вопрос, который заслуживает того, чтобы на нем остановиться с полным вниманием.

Н. Гумилевский

Грустно читать воспоминания некоего господина Иохельсона, американского путешественника и этнографа, посетившего в недавнее время алеутские острова и в течение зимы наблюдавшего жизнь туземцев-алеутов. Общее его впечатление то, что алеуты, некогда усвоившие православную веру и русскую культуру теперь, очевидно, со времени продажи алеутских островов Америке (1868 г.) постепенно забывают и православную веру и русскую культуру и превращаются в истых американцев.

Грустно думать, что у нас никому нет дела до малых сих, что оскудел у нас дух апостольский и никто не подвигнется на дело служения среди этих наших братьев по вере, так трогательно помнящих и еще пока сохраняющих остатки Православия. Вот более существенные выдержки из статьи г. Иохельсона.

В сентябре 1909 года мы, то есть я с женой и тремя алеутами, – нашими помощниками и переводчиками, были высажены на Умнак, – один из островов Алеутской цепи, дугой отделяющей Тихий океан от Берингова моря.

Умнак имеет около 70 верст в длину, но весьма малую ширину, особенно в юго-западной части. У единственного теперь селения – Никольского можно в два часа пройти пешком от Тихого океана к Берингову морю.

Южная, низкая часть Умнака, там, где находится селение, своими серо-бурыми скалами, ржавыми мхами, белыми лишаями и зелеными травами, и теперь с птичьего полета походит на сбитую кучу моровых водорослей, обдаваемую солеными брызгами двух морей. Одно из них приносит с севера холод ледовитого океана; другое – с юга тепло японских вод. Результатом этой встречи являются речные туманы, пронизывающая сырость, сильные ветры, холод и дождь и бурные приливы.

Редко солнце. Нет лета. Собственно и настоящей зимы нет. Почти круглый год суровая осень. Тем не менее на о. Умнаке до открытия его русскими было много людей, обитавших в 20 селениях. Ибо море изобиловало китами и тюленями, бобрами и котиками, сивучами и моржами и другими животными; а обитатели острова имели кожаные челноки и были отважными мореходами и ловкими охотниками. Морские звери им доставляли в изобилии и пищу и одежду, и жир для света и топлива.

Так жили они, пока не пришли с запада на больших судах бородатые люди и постепенно не истребили жителей острова и морских зверей, которыми они питались.

Когда осталось одно только селение, люди его, раньше гордо называвшие себя «сыновьями сивучей» или «морских львов» смирились. Они лишились отваги, утратили энергию и потеряли вкус к жизни, ибо жизнь их стала подневольной. Под командой десятников, вооруженных сталью и порохом, они ходили в море добывать меха для торгового товарищества, которому они без их желания и ведома были отданы на откуп великим хозяином русской земли.

Они, правда, нашли утешение в новой вере, в которую они были обращены пришельцами и которой они предались, наконец, всей силой эмоции, рождаемой чувством зависимости от грозных сил – видимых и невидимых.

Но когда они уже примирились со своей зависимостью, порядками управления, взысканиями и поборами; когда они привыкли к скудным предметам привоза русской культуры; когда они, наконец, сделались русскими по языку и вере, – они вдруг вместе с Аляской были проданы американцам и, можно сказать… преданы.

Новые владельцы предоставили умнахцев самим себе. Никаких начальников, или урядников к ним не послали. Ни ясака, ни податей, ни натуральных повинностей с них не требовали. Они получили полную свободу собой распоряжаться. Но это было бы хорошо полтораста лет тому назад. Теперь же, когда море оскудело, и когда они сами, от многих лет опеки и принуждений, сделались слабыми и беспомощными, они пришли в смущение от полученной свободы.

Кризис, однако, продолжался недолго. Скоро нашлись приватные хозяева. Таким «хозяином» о. Умнака состоял во время нашего пребывания мистер Апплгейт – владелец шхуны. В начале лета каждого года он приходил к острову, забирал на свою шхуну всех взрослых мужчин с байдарками и оружием и увозил туда, где еще водятся морские бобры. Осенью он их привозил обратно.

В селении Никольском всего было 101 человек, с женщинами и детьми, живших в 22 землянках. После летнего промысла все были дома. Мы сжились с ним очень скоро. Это честные и правдивые люди. Сначала робкие и сдержанные, они быстро освоились с нами и наши отношения сделались простыми и близкими. Этому способствовало то, что на службе у нас находился в качестве одного из переводчиков самый уважаемый среди алеутов человек, староста Уналашки Мирон Алексеевич Ячменев, и то, что в стариках, помнивших еще русские времена, мы вызывали старые переживания. Хотя это прошлое не было особенно веселым, но горечь его исчезла и осталось только одно теплое чувство. Мы часто забывали, что находимся на американской территории. От всех этих Суворовых, Ермиловых, Крюковых и других имен умнакцев еще пахло русским духом. Казалось, что мы находимся в сибирском селении, которое было покинуто попечительным начальством.

Религиозная жизнь умнакцев была связана с часовней. Духовным лицом был «чтец» Арсений Крюков. Он служил по праздникам в часовне. Он читал, не разбирая, что разрешается мирянину и что полагается только иерею, ибо он читал, не понимая текстов, как его выучил старый чтец. Впрочем, для него был также мало понятен неудачный алеутский перевод Евангелия и богослужебных книг, составленных алеутами.

Арсений был также учителем. В будние дни он обучал мальчиков русскому и церковнославянскому чтению. Почти все умнакцы знают русскую грамоту, но не понимают прочитанного. После продажи Соединенных Штатам русско-американских владений, обрусевшие было умнакцы постепенно забыли русский язык и вернулись к алеутскому. Теперь только два-три старика еще немного понимают по-русски, но сами они говорят не умеют или стесняются. Я ни разу не мог их вызвать на то, чтобы они сказали русскую фразу. Они отвечали мне по-алеутски.

По-английски большинство из умнакцев или вовсе не знает, или понимает только отдельные слова. Американцы, занятые Аляской, до сих пор еще не удосужились устроить вам школу. Вообще для этого острова они еще ничего не сделали. Неизвестно, как умнакцы будут жить, когда Апплгейт их оставит и другого «хозяина» не найдется.

Единственные люди, с которыми мы могли изъясняться по-русски и то с грехом пополам, были Ячменев и сын его Петр, юноша, учившийся раньше в русской школе при уналашкинской церкви. По-английски свободно говорила одна только молодая женщина София Ермилова. Она воспитывалась в миссионерском приюте методистов в Уналашке. Когда она вышла из приюта, она вернулась к Православию. Таких примеров было много среди алеутов, и если их сопоставить с фактами отпадения от Православия в буддизм или ислам, после закона 1905 года, многих сибирских инородцев, то станет ясным, насколько совесть человека в области религии должна быть свободна от какого бы то ни было давления или насилия.

(Речь)

(Е. Чириков, «Герой»–сборник его же «Эхо войны»)

Иван Каптеев, когда он был на «действительной», кроме «бабы», другого названия не имел. – Уж его и в денщики пробовали, – тоже не годится: подержать господа, да опять – в строй. «Какой он воин!» – говорила жена-кухарка, проводив мужа. Поглядеть – жалко: все-то у него на боку съезжает шапка – на ушах, ногами не попадает, как другие.. Когда его полк шел на вокзал под музыку, то на Ивана было прямо смешно смотреть: в последних рядах шагал бородатый, низкорослый солдатик, не попадая ногами в такт музыке…

И этот самый, никчемный с виду, солдатик оказался героем, который, при том, не хотел понять своего геройства.

– Даже ничего в этом занятого-то нет… Как было? Обыкновенно. В бою был. Наша рота на левом фланге шла. Больно они нас огнем закидывали… Страсти! На горе они, в барском имении, в хуторе засели, оттуда надо было их вышибать. Засели везде, как клопы! И в господском доме, и в сараях, и в риге, и в конюшнях... Что с ними делать? Целый день выбивали, – не вышло... Вот к вечеру командир приказал к атаке готовиться. Хорошо. Помолились. Маленечко стемнело, – распоряжение: «В атаку, ребятушки! Ура!» Начали к имению подходить, как начнет пулеметом косить! Косит наших, как траву по лугу, а откуда – понять невозможно… Вот тут меня Господь и вразумил! Все одно, думаю, помирать, видно, надо. На перебежке мы в беспорядке были, кто вперед вылез, а кто позади остался. Мы с товарищем вбок отбились. Впереди других, а только сбоку, под овражком, за которым заборы были… Я, знать, присел, сапоги с портянками долой, шинель бросил, сумку бросил, пояс скинул… Что, думаю, помереть и не по форме можно. Господь и так отличит, когда преставишься… Облегчил себя, перекрестился, да и марш… Товарища обогнал да через ограду – раз! Пробежали маленько задами, а дальше опять забор, а за забором – сад… Поглядел в щель – через дорожку видать беседочку, а в ней – неприятель. Вон откуда они, антихристы, из пулемета работают!.. Тут мой товарищ подбежал… И начали мы с ним через щель-то жарить! Глядим, – потерялись… задержались, затумашились… Я товарища на месте оставил, а сам отбежал да винтовку через забор и сам за ней туда же! Кабы в сапогах, – невозможно бы, а босиком раз-два и готово! Нагнулся, кусточками и начал сзади их еще угожать – А потом как закричу «ура», да на них из-за кустов, то! Все разъехались. Один у пулемета остался. Я к нему да за горло его! Но только что он, конечно, в меня из револьверта начал… Упал ему под ноги, да за ноги его как дерну! – Он натем, я на него, конечно… Сижу на нем, а он мне палец кусает… Кругом бой перед нами в хутор ворвались, а я сижу без дела верхом на супостате и никак палец ослабить не могу… Подбежал ротный, револьверт наставил ему в башку, он и пустил палец-то…

– А как же тебе ногу-то?

– Ногу-то? Это после уж, в другом бою! Тут все благополучно было…

– Кабы в сапогах – невозможно! Хорошо, Господь разуться надоумил!

Г. П.

Неуспех нашей пастырской деятельности зависит от многих причин. К одной из них надобно отнести неправильную постановку исповеди.

Многие пастыри без разумения исповедуют и причащают народ. Причащают пребывающих в смертных грехах, отчего происходит то, что между христианами пороки все более и более умножаются. До слез скорбит душа моя, когда размышляю о том, какой ответ дадим мы на страшном суде за допущение поползновения имени Христа и великого таинства Евхаристии. Мне приходилось слышать от священников об исповеди такое понятие, какое существует у иезуитов, что для примирения с Богом достаточно одного внешнего покаяния без исправления жизни. Они думают, что Иисус Христос пришел для того, чтобы снять обязанность любить Бога и дать нам таинства, которые все делают помимо нас. Священники тоже не желают уразуметь той истины, что только под условием наших усилий Господь устраивает наше спасение, а спасать ленивых и беспечных, лукавых и хитрых, значило бы потворствовать грехам. Я не говорю, что мы можем быть безгрешными, но можно с каждым днем становиться все меньше и меньше грешными, все ближе и ближе быть к Создателю и делаться совершеннее и свободнее от греха; в этом то и есть смысл жизни нашей земной. Покаяние должно быть всегдашним, а не приуроченным только к известному времени года, времени того или другого поста. Кто в Великом посту не может выбраться из вонючего греховного болота, не решился бросить дурные привычки, служить сатане, тот может приступить к исповеди тогда, когда положит начало своему исправлению. Это необходимо выяснить народу, чтобы исповедь не приурочивали к известному времени, после которого говорят, что возвращение к прежним грехам не составляет великой беды, ибо будет еще пост. Нужно внушать постоянное покаянное настроение души, которое возможно только при ежедневном усвоении сердцем Слова Божия. А без этого нельзя подвигнуть и на волос духовного делания. В ранние времена христианства не разлучались с Словом Божиим – книги Священного Писания всегда имели при себе и в доме и в дороге; оттого они все свои дела поверяли Словом Божиим. Теперь этого нет; оттого мы живем противно учению Христа. Вот, напр., в приложении к Церк. Вед. за 1912 год говорится, что мы не должны чуждаться земных удовольствий, а Христос Спаситель учит удаляться от них, говоря: кто хочет душу свою спасти, должен ее погубить, т. е. лишить радости и утешения в жизни земной. Теперь не знают, что есть утехи, довольство – духовные. Кто их находит, тот презирает земные удовольствия, как препятствующие прилепляться к Богу, с Которым и горе становится радостью. Это следовало бы уразуметь духовенству. Для чего-либо полезного в скоротечной земной жизни комитеты учреждаются, делаются собрания; почему же не делается это для уяснения повелений Божиих, чтобы исполнять их. На это ответ у нас готов. Закон Божий известен. Я убежден, что живущие блудно не знают про Иосифа Прекрасного, не знают жития Моисея Угрина, Мартиниана, Алексея, человека Божия, и жизни других святых. Если бы знали Закон Божий, то не потворствовали бы беззаконникам. Духовенство допускает к Св. Чаше негодяев, пребывающих в распутстве, не уничтожает языческих обычаев при крещении, при погребении, на свадьбах, развратителей народа допускает к восприемничеству, к целованию креста и т. д. Потому простой народ имеет только вид благочестия, силы же его отвергся. В правящих же классах, интеллигенции, только единицы «знают путь Господень». Большинство их, как говорит Достоевский в своей книге «Бесы», напоминает евангельского бесноватого, который мог избавиться от бесов только лишь у ног Христа Спасителя. А привести ко Христу должно духовенство. Но современное духовенство преклоняется пред богатыми и знатными ради мира с ними. Вот где причина упадка нравственности. Мы не должны, как говорит ап. Павел, ради сохранения мира потворствовать грехам ближних (Рим.12:18). Если возможно, будьте в мире со всеми людьми. Тогда была бы эта возможность, если бы не было врагов правды. Невозможно прожить мирно с немиролюбцем врагом. Потому Св. Церковь на земле называется воинствующей, что война необходимо должна продолжаться между добрыми и злыми, пока не будут заключены в бездну враги Божии. «Мните ли, яко мир пришел дати на землю? Ни, глаголю вам, но разделение» (Лк.12:51). Если мир Христа ненавидел, то и нас должен возненавидеть. А если мир нас любит, то мы не последователи Христа. «И будете ненавидимы всеми имени Моего ради» (Лк.6:21). Царство небесное Господь обещал дать нищим духом, плачущим о грехах, алчущим и жаждущим правды, изгнанным за правду. И это малое гонимое стадо составляет церковь Божию на земле. Малое это стадо, ибо многие из пастырей стараются подделываться к людям, чтобы избежать от них гонений. А что прогневляем Господа, подлаживаясь к людям, об этом не беспокоимся. И это происходит от невежества, как говорит Св. Иоанн Златоуст. Если бы мы упражнялись в изучении Слова Божия так хотя, как военные, напр., в своем деле, то были бы такими христианами, какими должны быть по учению Христа.

Священник Иоанн Лисовский

Внутренние кресты у нас бывают при борьбе со страстями и похотями. Св. Апостол говорит: «иже Христовы суть – плоть распяша со страстьми и похотьми» (Гал.5:24). Распяли? – значит, у них был крест. Какой же? – Борьба со страстями и похотями. Распять их – значит обессилить их, подавить, искоренить. Поборешь какую-либо страсть несколько раз, она обессилеет. Поборешь еще, она будет подавлена. Еще поборешь и, с помощью Божией, искоренишь ее. Но сия борьба трудна, прискорбна, болезненна и воистину есть внутренний крест. Ибо приразившияся со вне страсти как бы приросли к телу и душе. Стань вырывать их и почувствуешь боль. Больно? Зато спасительно!

Есть болезнь полип – нарост, пускающий корни в нашем теле. Не вырежешь его, не исцелеешь, а стань вырывать – больно. Но боль возвращает здоровье. Не вырезывай, – тоже будет больно, только боль будет не к здравию, а к усилению болезни и даже смерти. Так и борьба со страстями или искоренение их – болезненны, зато спасительны.

Оставь страсти, не искореняй их, они тоже будут причинять тяготу, болезненность, страдание, но не во спасение, а на пагубу и смерть духовную. Ибо образы греха смерть (Рим.6:23).

Какая страсть не болезненна! Гнев жжет; зависть сушит; похоть расслабляет; скупость есть и спать не дает; оскорбленная гордость убийственно снедает сердце, и всякая другая страсть – ненависть, подозрительность, сварливость, человекоугодие, пристрастие к вещам и лицам – все причиняет нам терзание, и жить в страстях то же, что ходить босыми ногами по ножам или горячим угольям, или быть в положении человека, у которого змии сосут сердце. Но у кого нет страстей? У всякого есть. Есть самолюбие – матерь страстей, то есть и другие страсти. Только не у всякого они все в одинаковой степени: у одного одна, у другого другая преобладает и заправляет прочими. Есть страсти, есть и мучения от них, но не во спасение, а на пагубу. Страстный терзается ими и гибнет.

Так не лучше ли взяться за себя и самому себе устроить страдание, но во спасение; вместо удовлетворения страстям, нас убивающим, начать поражать страсти, бороться с ними, противодействовать им? Тут тоже будет боль и страдание сердца, но боль целительная, за которою последует отрадное успокоение. Например, кто либо рассерчает. Трудно одолеть гнев и неприятно, но, когда одолеешь – успокоишься; если же удовлетворишь гневу, долго будешь не мирен. Ты оскорблен. Трудно одолеть себя и простить, но, когда простишь, – обретешь мир, если же отомстишь, то не будешь иметь покоя – совесть будет мучить. Загорелось пристрастие. Трудно погасить его, но, когда погасишь, – увидишь свет Божий, а не погасишь – будешь ходить – как убитый. Так и в отношении всякой страсти. Мучит нас страсть и губит; мучит и борьба со страстью, но исцеляет и спасает. Всякому страстному надо сказать: –Ты гибнешь на кресте страстей. Уничтожь его и устрой другой – крест борьбы со страстями и он будет во спасение. Все это ясно, как день, и выбор незатруднителен. Однако, на деле он не всегда оправдывается.

Удивительное ослепление и вражда против себя! Страдает человек от страсти и все еще удовлетворяет ей. Видит, что страстью причиняет себе более и более зла, но все не отстает от пагубы. Иной собирается восстать на страсть, но лишь явилось ее похотение, тотчас удовлетворяет его. Опять собирается и опять уступает. И так продолжает жить в страсти. Какое великое расслабление нравственной силы! В чем же обман и приманка? По-видимому, страсть обещает удовольствие, а борьба с нею ничего не обещает. Но ведь уже несколько раз испытано, что удовлетворение страсти приносит не покой, а муку и томление. Страсть много обещает и ничего не дает, а борьба ничего не обещает и все дает. Испытай и увидишь. Но то горе наше, что испытать-то не соберемся с силами. Причина тому – самосожаление. Это самый льстивый наш изменник и враг – первое исчадие самолюбия. Жалеем себя и губим себя. Думаем, что добро себе делаем, а делаем зло, и чем более делаем, тем более желаем делать. Зло растет и приближает к нам конечную пагубу.

Воодушевимся и мужественно пойдем на крест самораспятия для искоренения похотей и страстей. Отвержем самосожаление и возгреем ревность спасения. Возьмем в пример врача. Когда болеют любимые и чтимые им особы, он по нужде делает им жестокие резания и прижигания. Надо испытать на деле, и оно само все пояснит и всему научит. С самого начала борьбы явятся покой и радость и будут возрастать, пока не завершатся вполне мирным устроением сердца, в коем будет почивать Бог.

Распятием без самосожаления ты приобщишься кресту Христову. Каждое одоление страсти то же будет, что прием живительных соков из Живоносного Креста. Самораспятие будто отнимает, но, отнимая, дает. Будто отсекает, но, отсекая, прививает. Будто убивает, но, убивая, живит.

Первый шаг решительности на борьбу и первое одоление себя – трудноваты, а потом все будет легче и легче, ревность разгорится, умение одолевать увеличится, враг станет ослабевать.

Может, сил не достанет начать? Молись, Господь пошлет. Помышляй об опасности пребывания в страстях и погонишь себя из тьмы их ко свету свободы от них. Оживи чувство мучительства страстей и возгоришься досадою на них и желанием от них освободиться. Но более всего исповедуй свою немощь Господу, толки в двери Его милосердия, вопия о помощи, и она придет: уничтожит самосожаление, возжет ревность бодро вооружиться против страстей. А если Господь будет с нами, кто будет на нас?

Из твор. еп. Феофана

Об о. Иоанне Кронштадтском, как педагоге русского народа, писали мало.⁵⁹ Между тем эта сторона жизни великого пастыря может привлекать к себе внимание. О. Иоанну были близки заветы церковно-школьного дела. Фактически он часто оказывался благотворителем школ. При Архангельском епархиальном училищном совете существует особый неприкосновенный фонд имени о. Иоанна для церковно-приходских школ Архангельской епархии; он образовался из пожертвований самого о. Иоанна и его почитателей (А. Яковлев) и состоит из 22 300 руб.

Однако, трудно учесть все обнаружения фактической помощи о. Иоанна школам. Нам осталось от него большее – идеи воспитания русского народа, которые руководили деятельностью о. Иоанна. Воспитание русского народа – предмет очень близкий и тем, кто имеет дело с отдельными лицами, как в школе. Дети отражают степень духовной культуры всего народа, воздействие на них является воздействием на весь народ.

За обладание правом воспитания народа, которое осуществлял, как пастырь, о. Иоанн, которое, далее, осуществляют все русские пастыри, в России борется два начала, – церковное и светское. Первое, идущее от времени Святого Владимира, является религиозным; второе же, народившееся после Петра В., нередко оказывается богоборным. О. Иоанн, обонянием своей высокой личности, побуждал последнее. Это можно было видеть даже в такие, печальные для Православия годы, какими надо признать 1905–1906 гг. О тех временах один петроградец писал, напр., следующее: «Нигде так победоносно не чувствовала и не действовала интеллигенция, как именно в Петрограде, городе скептическом и неверующем, полунемецком⁶⁰ , где газеты подняли обдуманную травлю, целый поход против о. Иоанна. Но смерть великого священника обнаружила всебессилие интеллигентского руководства, всю пустоту претензий интеллигенции на такое руководительство. Кто был свидетелем, тот не забудет стечения народа, которое участвовало в траурной процессии за гробом о. Иоанна, от Балтийского вокзала до Иоаннова монастыря. Такого стечения народа Петроград еще не видел. Почти за два часа до процессии вся улица (Измайловский проспект) была уже заполнена народом. Черное волнующееся море человеческих голов стало почти сплошной стеной на улице и затем с рыданиями многих ринулось за гробом. Отметим, что это был день рабочий и рабочее время дня, когда все лавки, мастерские и заводы были в полном ходу, и что стояла отвратительная мокрая и пасмурная погода. Это не было любопытство толпы, потому что смотреть и глядеть было не на что. Это не была простая толпа. Что заставило громадное количество людей, среди которых можно было видеть много интеллигентных лиц, прийти и собраться ко гробу? Они рыдали по нем, как по самом дорогом и близком человеке. Это не была простая толпа, – это было общество, объединенное сознанием своего единства в вере и пораженное утратой близкого человека. Нам казалось, что это был один из редких моментов, когда не интеллигенция, а народ захватывает интеллигенцию и властно увлекает ее своим воодушевлением».

Чем же о. Иоанн привязывал к себе? Почему была у него органическая близость к народным массам – это важнейшее условие всякого воспитания.

О. Иоанн был близок народу своим удивительно настойчивым проникновением в дух Евангелия. Редкий даже из духовных лиц сродняется с этим источником жизни во Христе. Потому-то и страдает наше церковное дело. От прихода, напр., совершенно незаметно, отпадают в сектантство. Батюшка вздыхает, горюет, но боится сказать кому-либо из друзей-священников. Другой, тут же около, и не вздыхает, а просто молит, хотя он сам о. благочинный… О сектантах в его приходе узнали только после того, как он перешел на другое место, и этот приход занял новый батюшка, для которого сектантские семьи оказались сюрпризом.

Грех обычных средних педагогов, грех духовных лиц, которых не слушают воспитываемые состоит в увлечении далекими от Евангелия мотивами жизни. «Учатся не у единого Учителя – Христа, из Евангелия Его, и не у церкви Его, а у светских журналистов, фельетонистов, романистов, поэтов, актеров и говорят: «ах! как все это занимательно, как все это нравоучительно!» И если не на словах, то на деле говорят: нам не надо ни Евангелия, ни Церкви с ее богослужениями, таинствами, проповеданием Слова Божия»… «Не это ли делают ныне светские люди и даже многие духовные?». Так говорил о. Иоанн.

По характерному выражению о. Иоанна, русские люди «обневерились», как-то притупили чувство веры в своей душе. Не удивительны, поэтому, иногда плачевные результаты христианского дела.

Мы привыкли спокойно читать и слушать евангельскую повесть о верующем сотнике, о настойчивой вере матери-хананеянки, и нас не трогает беседа последней с Господом. Не так воспринимала горевшая верой душа о. Иоанна эти повествования. В них он видел то, что, по наблюдениям чутких людей (напр., проф. И. А. Сикорского), переживал постоянно сам, к чему звал и других. «Отчего, – проникновенно пишет о. Иоанн, – Спаситель удивлялся простосердечной, искренней вере в сотнике и хананеянке? Оттого, что она была редкостью в людях, между тем как ее-то Он искал… Спаситель для того заставил женщину-хананеянку усиленно просить, чтобы возбудить в ней веру, усилить ее.

Вот идеал душевного состояния верующего педагога, пастыря: «вся душа его делается Христовою, как железо в горящих угольях; все делается огненным, как бы горящим углем: все огонь, все свет, все теплота».

В положении учителя, священника, есть одна опасность – опасность потери одушевления, этого горящего в душе и попаляющего все дурное «угля веры», и утрата способности обучаться с воспитываемыми, пасомыми. Заедает, – как говорят, – среда». Потух внутри огонек веры, ослабел дух призвания к делу Христову, каким является и пастырство, и учительство, – в результате остается один механизм дела, ремесло, что так горько чувствует соприкасающийся с учащими, священствующими.

«Духа не угашайте!» – таков призыв о. Иоанна ко всем христианам, педагогам, священникам.

Призывы о. Иоанна, его настроения хорошо знакомы тем скромным сельским пастырям, которых приходится встречать в далекой, напр., глуши Донской области. За этим настроением, за «горящим углем» христианской души ездили они в дальний, неприветливый Петроград, совершали с о. Иоанном теплую молитву и уносили от него запас христианской веры на всю свою жизнь. У них красуется «святой батюшка» на портрете с надписью. Они, глядя на о. Иоанна, держатся, не падают, берегут в себе теплоту веры.

Работают и веруют также наши православные учителя, учительницы. С ними о. Иоанн связан не только духовно, но по временам, и материально. Напр., Сурская двухклассная церковно-приходская школа (Архангельской губ.) пользуется капиталом о. Иоанна в 49700 руб., Сурская церковно-приходская школа при Иоанно-Богословском ж. монастыре – 22200 р. Сошинская ц.-приходская школа (Кишиневской губ.) – 300 р. Такие же капиталы, пожертвованные о. Иоанном (по 100.), существуют в Еремчской двухклассной школе (Минской губ.), Бородинской школе (Оренбургской губ.), в Германовской второклассной школе (Ярославской губ.), Соликамском уездном отделении Пермского Епархиального училищного совета. «Но кто подсчитает, – говорит А. Трошин, – сколько раз о. Иоанн помогал школам на единовременные нужды, по просьбам священников заведующих! Особенно трогательно было то, что письмо к о. Иоанну о денежной помощи в трудную минуту школьной жизни было, в сущности, направлено не к нему, а к Богу, ибо пишущий хорошо знал, что у о. Иоанна собственных денег нет и не бывало, и своим письмом пашущий выражал только свою веру, что «не оскудеет преподобный». А моменты в школьной жизни бывали действительно критические. Напр., Верхне-Борецкая школа Архангельской губ. только с помощью о. Иоанна победила некогда винную лавку и укрепилась в своем собственном существовании. В приходе продавался очень хороший дом. Его уже покупали под винную монополию. Но местное крестьянское общество, во главе со своим священником, предупредило эту покупку и, получивши от о. Иоанна пособие, купило здание для своей церковной школы».

Г.П.

Учительство есть первая обязанность пастыря Церкви по отношению к своей пастве, по слову Спасителя апостолам (Мф.28:19). Чтобы быть «учительным», пастырь должен быть «всегда готов всякому, требующему у него отчета в его уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1Пет.3:15; Сравн. Флп.4:6). Само собою понятно, что для того, чтобы суметь дать ответ всякому вопрошающему о вере, – надлежит священнику всячески тщатися о приобретении себе силы (слово)⁶¹ . Необходимо это потому, что «многое число простаков, ему подвластных, когда увидят вождя преодолена, и в ответ противоречащим что сказать не имеюща, тогда не бессилие его победы, но обветшание догмат виновно быти – они поставляют. И но неискусству единого, многие в последнюю гибель низвергаются. Хотя же они и всяческие стороны сопротивников не держатся, да однако о тех, на кого надеялись, сомневатися принуждены бывают, и к кому они прежде с неуклонною верою приходили, не могут уже после с тою же твердостью его слов внимать. Но то лихая буря от побеждения учителева в души оных вселяется, что сие заключение до конечного потопления их доводит»⁶² . Итак, «тщатися» о приобретении силы слова необходимо. В чем же заключается это «тщание»? В добросовестном изучении всего того, что потребно нужно знать пастырю для спасения брата, – в образовании. Пастырь должен быть просвещенным в нем человеком вообще и богословски образованным в особенности. Думается, что о необходимости богословского образования и говорить не стоит. Ведь богословие есть сфера деятельности пастыря и потому странно было бы, если бы он не знал того, какая деятельность ему предстоит. Это было бы равносильно тому, что учителем школы грамоты был бы назначен человек неграмотный. Пастырь должен проповедовать Евангелие, должен учить истинной жизни, но как он будет проповедовать, раз не знает предмета проповеди? Такой пастырь был бы смешон и жалок, как «слепой вождь слепого народа». Но слепой слепого вести не может, ибо «оба упадут в яму» (Лк.6:39–40). Несмотря, однако, на всю очевидность необходимости специального богословского образования для пастыря, среди современного интеллигентного общества находятся люди, которые полагают, что пастырь прекрасно может обойтись и без него. Вот что, например, пишет В. Свенцицкий о духовных школах: «все существующие школы, от высших до низших, должны быть уничтожены или же превращены в светские – никакого специального отношения к подготовке пастырей не имеющие»⁶³ . Этой идее можно сочувствовать только в том случае, если желаешь построить жизнь на началах собственного разума, ибо духовные школы, как бы плохо они ни были поставлены, не дают человеку возможности забыть совершенно Бога, влекут его к Нему, мешают всему человечеству свергнуть с себя «легкое иго» Христово. Других причин уничтожения духовных школ и замены их светскими мы не видим. Почему, в самом деле, господину Свенцицкому хочется уничтожить духовную школу? – Потому ли, что она изучение Закона Божия ставит превыше всего? – или потому, что она «плохо поставлена»? О первой причине говорить не приходится. Тот, кто не поставляет Закона Божия превыше всего и не видит нужды в исполнении его, – не христианин. Христианину же с нехристианином считаться нельзя, ибо их воззрения противоположны друг другу.

Вторая причина не имеет никаких разумных оснований. Школа плоха? Она не выполняет своего предназначения? Так исправьте ее, сделайте хорошей, а не уничтожайте. Ведь и в светских школах не всегда и не все хорошо. Бывает, что в них дела обстоят хуже, чем в школе духовной, почему же никто не говорит об уничтожении светских школ?

Христианин должен знать закон Божий, как всякий гражданин обязан знать законы гражданские, – даже более, ибо если еще можно быть порядочным гражданином, не зная закона, то нельзя быть не только хорошим христианином, но и вообще христианином, не зная закона Божественного. Отсюда следует, что тот, кто хочет сделать общество христианским, должен заботиться не об уничтожении духовных школ, а об умножении их.

Нам, пожалуй, скажут, что можно и в светских школах обучаться Закону Божию. Можно и должно, ответим мы, но это не говорит еще за уничтожение духовных школ. Духовные школы – специальные учебные заведения, где молодые люди не только изучают закон Божий, но и воспитываются так, чтобы могли сделаться учителями жизни истинно-христианской, святой, каковой задачи светская школа не преследует. А нужна ли специальная подготовка к пастырскому служению, решить нетрудно. Нужна специальная подготовка врачу? нужна юристу, воспитателю, учителю, офицеру и солдату? – Если да, тогда она нужна и пастырю, обязанности которого несравненно выше. Пастырь – и врач, и юрист, и учитель, и воспитатель, и воин, и работник на ниве Божией; следовательно, он должен изучать все, что потребно нужное для этого. А все необходимое для плодотворной работы на ниве Божией указано в Богословии; значит, пастырь должен его изучать.

Но, пожалуй, возразят нам, для этого можно учредить богословский факультет. Бесполезно, ответим мы, если только мы не будем изучать закона Божия с детства, если мы не возлюбим его с юности, если он не сделается нашей плотью и кровью. Только людям, стоящим вне богословского образования, схватившим некоторые верхушки его, – может казаться, что богословскую науку можно изучить в четыре года. Тот же, кто стоит близко к ней, знает, что и всей жизни не хватит на то, чтобы основательно изучить ее, чтобы понять дух и смысл евангельского учения, а не букву его. Недостаточно только знать Евангелие, нужно еще и понимать его, для чего необходимо трудиться над ним всю жизнь, начиная с юных лет, ибо только в этом случае Евангелие может сделаться плотью и кровью нашей.

Не нужно забывать и того, что в светских школах и сейчас преподается закон Божий. Думается, что г. Свенцицкому знакомо и отношение к этому предмету учеников и учителей. Из этого отношения к Закону Божию в светских школах видно ясно, можно ли в них изучить его основательно. А между тем изучить его необходимо, ибо по заветам Христа, апостолов, св. отцов и учителей Церкви, если человеку позволительно еще не знать светских наук, то невозможно не знать закона Божественного, руководящего нас ко спасению. Поэтому то и Христос, хотя и не учился, но Закон Божий знал так, что сами книжники и фарисеи удивлялись Его знанию. Апостолы, в большинстве случаев, не получили никакого образования, но проповедовать пошли не прежде, чем усвоили Закон Божий. Его они знали так, что силою духа этого закона обратили ко Христу враждебный Ему мир. Первые христиане от учителей своих о светских науках ничего не слышали, а Закону Божию научены были. Если же рядовому христианину необходимо знать священную науку, тем более необходимо это пастырю, учителю христиан. Да впрочем никто из истинных христиан в этом никогда не сомневался и не сомневается. Кто знаком с биографиями свв. отцов и учителей Церкви, тот знает, что священная наука во всю жизнь была главным предметом их занятий; тот знает, что при дворе многих из них была своего рода духовная школа – клир, из которого выродились наши духовные училища, семинарии и академии.

Но не одно богословское образование нужно пастырю для того, чтобы быть учительным. Он должен дать ответ всякому вопрошающему его о вере, а для этого необходимо, чтобы священник «сведом был о всем поведении житейском не меньше тех, кои в нем обращаются»⁶⁴ . Пастыри должны стоять на высоте нынешнего научного знания, должны быть чутки к разнообразным веяниям, охватившим человечество, должны уметь угадывать, где под кучею наносного хлама кроется обломок драгоценности, и по достоинству ценить все хорошее, что заметят в людях»⁶⁵ .

Какие же из внешних наук нужно знать пастырю?

Не мешало бы знать все, которые так или иначе воздействуют на жизнь человеческую, – по крайней мере, самые важные из них. Ему необходимо, прежде всего, философское образование, так как философия много помогла и помогает богословию стать на научную почву. Философия, по выражению блаж. Августина, служанка богословия, – и это верно; верно потому, что философия создала определенную и более или менее приличную терминологию для обозначения возвышенных предметов, понятий и идей.

Она ясно указала и, даже можно сказать, доказала, что без причины ничего существовать не может, что существует Первооснова всего – Бог, без Которого ничто существовать не может. Она доказала, что разум человеческий стоит выше всего из известного нам, чем ясно показала, что нужно мыслить Бога существом разумным, имеющим жизнь, обладающим известными нравственными качествами, ибо в следствии не может быть больше, чем в причине. Коротко сказать, философия в лице лучших своих представителей является тем же откровением Божиим, что и Евангелие, – с тою лишь разницей, что в философии, как продукте разума человеческого, масса заблуждений, много недосказанного, сомнительного, одностороннего, неполного, – тогда как в Евангелии, как откровении Самого Бога, все ясно, определенно, точно, полно, истинно.

Но не в этом одном значение философского образования. Едва ли не большее значение его в том, что оно приучает нашу мысль к точности, ясности, логической последовательности, что много содействует успеху проповеднической деятельности.

(Окончание следует).

А. Ключев

Русский народ, по самой своей природе, отличается глубокой религиозностью. Черта эта, как остроумно отметили, напр., авторы известного сборника «Вехи», замечается даже у той части русской интеллигенции, которая сама признает себя неверующей. Такое тяжелое бедствие, как война, естественно, вызвала повышение религиозности. Но так как за удовлетворением своей религиозной потребности далеко не все обращаются к истинному источнику «воды живой» – Православной Церкви Христовой, то религиозность эта нередко принимает извращенное направление.

В «Киевлянине» (№ 24) отмечается увлечение в некоторых петроградских кругах мистицизмом, масонством, спиритизмом и т. п. Между прочим, передается следующий случай. В одном великосветском салоне на докладе почтенного протоиерея, вместе с избранной публикой, восседали в первом ряду «босоногий с громадным посохом здоровой детиной в потертом подряснике и дряхлая, полуслепая старушенька-странница»; с последней вдруг сделался припадок, она стала выкрикивать сумбурные фразы, и вся публика устремилась к ней, жадно ловя ее слова, комментируемые босоногим детиной, так что о. протоиерею пришлось свой доклад прекратить. Корреспондент «Киевлянина» объясняет подобные явления своего рода модой – в связи с вызванной войной истрепанностью нервов. Но такие явления были у нас и до войны, и не только в великосветских, но и в народных кругах: кому не известны разные «старцы» и «братцы» – Иванушки, Стефаны, Григории, Дмитрии? Очевидно, причину данного явления нужно искать глубже.

Русская религиозность, помимо других своих основных черт, характеризуется постоянным и настойчивым желанием видеть более или менее полное воплощение своего идеала в жизни, в живой человеческой личности, иметь перед собою человека, пред которым можно было бы преклониться, как пред носителем и выразителем высшей, Божественной правды, к которому можно было бы обратиться за разрешением мучащих душу вопросов. И история свидетельствует, что русский народ, несмотря на свою отсталость в смысле культурном, удивительно чутко и тонко уловил те черты, которыми отмечаются такие избранники Божии; для подтверждения этой истины достаточно припомнить нравственный образ тех подвижников, которые привлекали к себе народные массы со всех концов Руси, начиная с преп. Феодосия Печерского и преп. Сергия Радонежского и кончая преп. Серафимом, Оптинскими старцами и о. Иоанном Кронштадтским. Между прочим, русский народ верно подметил и ту черту, что нравственная высота нередко не совпадает с признаками внешнего достоинства и благоприличия, наиболее ценными в очах мира сего, то есть ту истину, которую изрек Сам Господь: «что высоко у людей, то мерзость пред Богом» (Лк.16:15); на этом основывается то почитание, которым пользовались на Руси Христа ради юродивые.

Но в данном случае возможны, конечно, и ошибки: о нравственном состоянии других людей мы судим по их поступкам, а поступки часто не соответствуют действительному внутреннему настроению. И раньше бывали, и теперь есть самообольщенные люди, почитающие себя за великих праведников и в этом смысле обольщающие легковерную толпу, ослепленную их внешним подвижничеством, а чаще – прямо наглые обманщики, с своекорыстною целью эксплуатирующие в своих интересах народное благочестие (удобнейшим средством обратить на себя внимание служить подражание подвигу юродства). И жажда видеть осуществление правды в жизни оказывается настолько велика, что такие волки в овечьих одеждах находят ревностных почитателей, готовых для них на всевозможные жертвы. Очевидно, причина этого прежде всего и более всего заключается в том, что указанная жажда, вполне естественная и похвальная, не находит себе надлежащего удовлетворения. При сиянии истинного света поддельный блеск сам собою тускнеет. Где же эта жажда народная естественнее всего должна была бы находить себе законное удовлетворение? Кто, и по самому существу своего служения, и по воззрению благомыслящей части народа, призван быть служителем Божиим, носителем правды Божией? – Ответ может быть только один: православное духовенство. Для этого не требуется обязательно, чтобы все священники стояли по своему нравственному уровню наравне с о. Иоанном Кронштадтским: ведь «святость» разных самозванных старцев даже и по внешности не так уже недосягаема. Нужно проникновенное молитвенное настроение (у «старцев» таковое часто бывает просто напускным), стремление жить по правде, по Божию, и вообще живое сознание, что вера и благочестие должны быть определяющими началами жизни, а не чем-то внешним, далеким и глубоко безразличным; нужно также желание послужить спасению ближних, их духовным нуждам и запросам. На этой почве в известной мере может быть смягчен и наиболее жгучий в настоящее время вопрос – о содержании приходского духовенства. Прихожане тяготятся платой духовенству более всего потому, что они не чувствуют осязательно тех духовных благ, которые они получают от священника. А для ублаготворения, например, известного Иннокентия Балтского добровольно разорялись целые деревни, причем иннокентиевцы не усматривали ничего предосудительного в том, что их учитель принимает от них их последнее достояние, и уж тем более не жаловались, что бить «дерет и с живого, и с мертвого».

Кроме указанной, основной причины преклонения пред разного рода религиозными проходимцами, есть еще и другие. Для человека с правильно развитым религиозным сознанием большей частью нетрудно бывает определить, что тот или другой «старец» или «братец» не есть представитель подлинного, чистого благочестия. Не говоря уже о догматических заблуждениях, к которым почти неизбежно приходят самозванные учители, ставящие свое мнение выше общецерковного руководства, уже своекорыстный характер (также почти неизбежный) их деятельности естественно наводит на подозрения. Потому упорными и постоянными почитателями их (на первых порах искусный обман не всегда легко бывает открыть) могут быть только люди, слабо осведомленные в истинах веры и недостаточно чуткие нравственно. Отсюда для предотвращения данного явления необходимо более глубокое религиозное и нравственное просвещение православного народа и общества, что опять-таки прежде всего лежит на обязанности духовенства.

В некоторых из рассматриваемых случаев едва ли можно отрицать наличность у мнимых праведников особенной силы внушения, вроде гипнотической. Иногда поведение «старца» так резко расходится с принятой им на себя личиной, что постороннему наблюдателю кажется совершенно непонятным, каким образом почитатели «старца» могут не замечать обмана и продолжать искренно преклоняться пред обманщиком. Очевидно, здесь происходит такое порабощение воли, когда человек свидетельствам собственных чувств и даже собственного разума верит меньше, чем внушениям лица, безраздельно овладевшего его доверием. Борьба с таким влиянием очень нелегка. Часто только сильное душевное потрясение может заставить порабощенного здраво взглянуть на вещи, как показывает пример дядюшки (изображенного Достоевским в повести «Село Степанчиково и его обитатели»; повесть эта прекрасно характеризует психологию духовного поработителя и его жертвы), который только тогда восстал (да и то, как скоро оказалось, не окончательно) против влияния Фомы, когда последний оклеветал дядюшкину невесту. Во всяком случае, первопричиной такого духовного порабощения является неустойчивость характера, слабость воли людей, поддающихся внушению.

В связи с этим имеет свою долю влияния (и не только в великосветских кругах, а и в простом народе) и нервная расшатанность (во время войны, конечно, обострявшаяся), порождающая поверхностный мистицизм, надежды пережить острые впечатления через любопытное заглядывание в область сверхчувственного и чудесного. Здесь уже мы имеем дело не с настоящей, хотя бы и дурно направленной религиозностью, а с своего рода игрой в религию, с желанием использовать религию для получения сильных ощущений, которых почему либо оказывается невозможным получить в других областях жизни человеческой. И в данном случае (не говоря, конечно, о возможных здесь извращениях, когда грех намеренно ставится в соприкосновение с религиозной областью, для придания ему будто бы особенной «пикантности») лучшее средство для борьбы с такими явлениями заключается в распространении истинной религиозности, которая, однако, только может дать полное духовное удовлетворение совершенно несоизмеримое с тем щекотанием нервов, которое получается от мнимого соприкосновения с миром сверхчувственным через посредство разного рода магов, спиритов, теософов, «старцев» и прочих шарлатанов.

Н. Гумилевский

Как-то недавно промелькнула в газетах⁶⁶ заметка, что один немецкий ученый антрополог и этнограф, командированный для изучения в этнографическом отношении белорусов, после долгих исследований опубликовал в некоторых немецких толстых журналах свой научный труд, в котором доказывает, что белорусы по строению черепа ничем не отличаются от немцев, что они чистейшие немцы, и если теперь они этого не понимают, то поймут лет через 50, вкусив благ немецкой культуры. Это «открытие» ученого немца о черепе белорусов может показаться приемлемым и убедительным, конечно, только для своеобразно мыслящих немецких черепов; у всякого из нас оно вызовет лишь улыбку и лишний раз подтвердит уже сложившееся у русского человека представление о немцах. Однако заметка эта заставляет нас призадуматься над горькой судьбой белорусов; не над будущей судьбой, которая скрыта от нас непроницаемым покровом мировой тайны, а над судьбой прошедшей и настоящей. Немцы, поспевающие всюду раньше других, в данном случае опоздали. Они только мечтают приняться за онемечивание белорусов. Но в этих своих планах и аппетитах немцы имеют достойных предшественников. Уже много десятков лет сменилось с тех пор, как пришли к аналогичному выводу и поляки. Они открыли даже большее и утверждают, что череп белорусов есть не только настоящий польский череп, но что он от века предопределен судьбой склониться к подножию «святейшего» (как его величают иезуиты, наши газетные репортеры и дипломаты) папского престола. Об этом весьма искусно жужжали в уши нашим доверчивым «московитам»; и вот представьте себе удивление одного из последних, когда, занесенный войной в Белоруссию, он вдруг увидел здесь по селам и деревням (в городах – почти сплошь израильтяне и поляки; только прислуга русская) все тот же серый и пришибленный русский народ, когда услыхал здесь русский язык, более правильный и чистый, нежели в наших южных губерниях, когда увидел здесь, наряду с недавно выстроенными новыми роскошными костелами, те же, правда, более убогие и древние, православные храмы и услыхал в них родные священные напевы и молитвы! Нас убаюкивали, а между тем окатоличивание и нераздельное с ним ополячивание белорусов шло быстро вперед. Быть может, война, всколыхнувшая мирно дремавшее под напевы его «любителей» русское море, заставит и нас, наконец, подумать о себе, о необходимости принятия мер против покушений и посягательств на св. Православие и русскую народность. Правда, наши доморощенные радетели доселе твердили нам, что это не наше дело, что об этом позаботится начальство, а нам нужно лишь думать о спасении своей души. Но едва ли мы спасем свою душу, оставаясь пассивными при виде гибели душ наших близких братьев по вере и крови. Исходя из этой точки зрения и предвидя могущую обрушиться на его епархию после войны с особенной силой пропаганду католицизма и полонизма, преосвященный Архипастырь Минский предлагает своим сотрудникам на ниве Христовой ряд предупредительных мер: 1) Постройка православных храмов, которые не уступали бы по своему великолепию построенным на иезуитские деньги с целью пропаганды костелам; 2) поднятие на должную высоту православного богослужения и проповеди; 3) организация крестных ходов и устройство торжественных празднеств; 4) основание и открытие благотворительных обществ; 5) устройство кружков «ревнителей Православия», и т. д. Конечно, эти меры, проведенные в жизнь, не останутся бесплодными; нужно только решительно приняться за их осуществление, не страшась борьбы с всесильными в Белоруссии «панами», которые в большинстве поляки-католики, элемент пришлый в этом крае и чуждый коренному населению, подобно немецким баронам в Литве. Они объединились в одну «белорусско-литовскую» политическую группу, которая менее всего заботятся об интересах коренных белорусов и литовцев. А белорусы заслуживают того, чтобы их братски любить и помочь им бороться с чуждым влиянием. Белорусы – народ весьма религиозный, вежливый, приветливый, со многими другими положительными качествами души. Но вместе с тем на лице каждого из них вы невольно прочтете едва уловимую черту грусти и приниженности. Это печать многолетнего господства властной «панской» руки, которую раньше, обычно, становясь на колени, крестьяне целовали (у нас этот рабский обычай удалось, под влиянием общения с остальной Россией, искоренить, но в Галиции, где «панами» те же поляки, плюс к ним иудеи, он остается и доселе). Безропотно подчиняясь своей судьбе, Белорусы живут селениями в дебрях Полесья, возделывая мало плодородную здесь почву и тяжелым трудом на обширных панских полях добывая себе скудный кусок хлеба. Печально звучат их грустные песни среди болот и лесов родной им страны! Воинствующий и не брезгающий ради успеха своей пропаганды никакими средствами польский католицизм упорно делает здесь свое разрушительное злое дело, совращая из Православия отдельные личности и внося этим в православные крестьянские семьи разделение и религиозную вражду. Наше православное духовенство борется, как может, но оно действует лишь дозволенными совестью и Евангелием средствами, и потому борьба с иезуитством для него тяжела. Больно бывало выслушивать жалобы некоторых пастырей Церкви на те препоны и обиды, которые с диавольским умением и расчетливостью расставлялись на пути их пастырского служения всесильными покровителями католицизма и полонизма в Белоруссии! Но сознание надвигающейся опасности и ответственности пред Богом и будущей Россией да объединит нас и укрепит на борьбу с врагами св. Православия и русского народа! Борьба эта будет медленная, но вести ее нужно планомерно, систематически и упорно, взаимно делом и словом поддерживая друг друга.

По сообщениям газет («Рус. Сл.»), 26 января в Царское Село выезжал обер-прокурор Синода Н. П. Раев с очередным докладом по ведомству православного вероисповедания. Между прочим, во время этой поездки выяснилось, что совместный доклад синодального обер-прокурора с первоприсутствующим членом Святейшего Синода в ближайшее время не состоится. Передают о возможности полной отмены таких докладов. Насколько достоверно это газетное сообщение, трудно сказать, но во всяком случае оно невольно заставляет нас вспомнить о тех надеждах, которые еще так недавно радовали нас при известии, что о делах Церкви будет докладывать Царю не только светское лицо, которое сегодня призвано защищать интересы Церкви, а завтра может уйти, и потому при всем своем благом желании не могущее знать все церковные нужды, но совместно с ним и лицо духовное, Первенствующий Член Св. Синода. Казалось бы, что с точки зрения церковной пользы тут не может быть двух мнений, но к великому сожалению надеждам и чаяниям православно-верующих людей, как видно, не суждено сбыться, и всё идет по-прежнему…

За последнее время много печаталось, но еще больше писалось и говорилось о модном психозе нашей аристократии, помешавшейся на кликушах медиумах, подозрительных юродивых и мирских (в противоположность монастырским) «старцах». Конечно, аристократия всегда пользовалась правом потешаться от скуки, чем ей угодно; печально лишь то, что от нее (а, быть может, и в угоду ей) не отстают некоторые представители нашего духовенства. Вот что читаем, между прочим, по этому поводу в «Рус. Слове»⁶⁷: Наша «аристократия» уже так устроена, что не может жить без спиритической чертовщины. Оттого и сейчас на спиритических сеансах наших особняков среди надушенных протоиереев, сенаторов и стареющих барынь обязательно присутствуют босоногие юродивые с сизыми ногтями и с оглоблями вместо посохов в руках. Сидит этакий Еруслан в бархатных креслах, икает после денатурата и, рассматривая аристократические пазухи, время от времени «прорицает». А вокруг него толпятся мистические сановники, спиритические дамочки и «окультные» протоиереи. Толпятся и жадно ловят «брехню» босоногого Еруслана и перешептываются и ищут в «брехне» таинственного, «потустороннего» смысла. Но оттого, что наши «верхи» сидят за спиритическими столами и нюхают, чем пахнет юродивый Мишка, еще нет большой беды для России. Как говорил М. Ногодин: «Это верхние волны, под которыми море течет, как Бог велит». Иное дело, разумеется, если юродивый Мишка приобретает влияние на русские дела, и если наша с вами судьба и судьба будущих русских поколений складывается под влиянием круглых столиков и спиритических блюдечек. Но тут уже виноваты не «Мишка и не салоны, а мы, и только мы, ибо если общество могло допустить, что его история вся целиком укладывается на спиритическом блюдечке, то ничего другого это общество и не заслуживает!». Печальный приговор, но справедливый. Если вспомнить, сколько бед, унижений и несмываемых пятен наложило на церковную жизнь нашего времени это влияние пресловутых «старцев» при угодливом молчании большинства тех, кто поставлен на земле быть стражем Церкви, если вспомнить, как слабо наше общество реагировало на полные благородного и святого возмущения слова отдельных наших уважаемых архипастырей и пастырей о новом хлыстовстве и его пагубном влиянии, то невольно приходишь к заключению: лучшего мы не стоим; что посеяли, то и жнем. Но долго еще продолжаться так не может, иначе останутся учреждения, «ведомство», влиятельные салоны с мистическими ламами и прорицающими «старцами», а паства рассеется. На духовенство начинают указывать, говорят об его падающем авторитете, об ошибках и даже об измене своему пастырскому долгу некоторых отдельных его представителей. Пусть все это послужит нам уроком для будущего!

В связи с истекающим сроком полномочий членов нынешней Госуд. Думы поднимается в печати вопрос о новых выборах; строятся разные предположения, готовятся к предвыборной кампании. Духовенство, конечно, к предстоящим выборам членов в следующую Госуд Думу не может относиться безразлично. По установившемуся ходу вещей в Госуд. Думе обсуждаются и многие церковные вопросы; Дума ассигнует средства на содержание некоторых церковных учреждений. За последние годы она даже неоднократно, при разношерстности в религиозном отношении своего состава, проявляла попытки вторжения в область внутренней жизни Православной Церкви. Обходя вопрос о законности и причинах этого явления, мы остановим лишь внимание читателя на ближайших задачах, выдвигаемых текущим моментом. Духовенство, бесспорно, великая сила; его влияние на народ, несмотря на все старания враждебных Православию темных сил, велико и учитываются существующими политическими партиями. Некоторые из них рассчитывают на поддержку духовенства. От последнего, таким образом, потребуется дать свой голос за того или иного, выдвигаемого в Думу кандидата. Смеем надеяться, что опыт нескольких минувших выборов предохранит духовенство от новых ошибок. Этот опыт говорит нам, что избранник духовенства прежде всего должен быть человеком, преданным св. Православной Церкви, помимо других его взглядов и убеждений. При свете десятилетнего парламентского опыта духовенству пора уже уяснить себе, от кого Церковь наша может ожидать уважения к себе, к своим правам и представителям. Духовенство должно остановить свой выбор на человеке, который в нужный момент смело выступит в защиту Церкви, не принесет ее интересы в жертву интересам отдельной партии или группы лиц, который будет настаивать на освобождении Церкви от парализующих ее жизнь и деятельность посторонних вмешательств и влияний, на упорядочении взаимоотношений между Церковью и земными человеческими учреждениями, который будет смотреть на Церковь не сквозь призму немецко-лютеранского учения⁶⁸ о ней, а согласно с заветами и канонами св. Православия. Такой избранник будет в то же время и стражем интересов русского народа, для коего Православие является главной основой жизни.

Владимир С.

Требования, предъявляемые к священникам

Нет на земле служения выше священнического, потому что священники, по словам св. Златоуста, «получили власть, какой Бог не дал ни ангелам, ни архангелам, – власть прелагать хлеб и вино в Тело и Кровь Христову, низводить Духа Святого и разрешать грехи кающимся». Поэтому неудивительно, если к священникам предъявляются и требования иные, чем к прочим людям, и как бы высоки эти требования ни были, их трудно признать преувеличенными. Естественно, напр., желание видеть священника стоящим выше мира с его обычными житейскими заботами и дрязгами, по крайней мере, – в храме, во время совершения богослужения. Такое желание высказывает, между прочим, в фельетоне «Киевлянина» (№ 16) Е. Кузьмин.

Он начинает с мелочи: ему однажды пришлось видеть священника, который стоял в Царских вратах, произнося проповедь, в калошах. Но в этой мелочи автор фельетона усматривает признак того, что у священников часто нет сознания священной важности алтаря и самого своего служения. Ведь, напр., к архиерею или к губернатору священник никогда не явился бы в калошах. «Почему же, – спрашивает автор, – калоши в алтаре – только маленькая подробность, а в архиерейских покоях – почти катастрофа?» – и отвечает: потому, что стерлось самое понятие, отделяющее алтарь от улицы, делающее его местом особого, исключительного присутствия; вот у губернатора это присутствие чувствуется, а в алтаре у самих служителей алтаря этого ощущения нет».

Автор, несомненно, сильно преувеличивает: нужно думать, что большинство служителей алтаря ясно сознают отличие алтаря от улицы. Но всегда ли это сознание остается на должной высоте? Всегда ли богослужение совершается с таким благоговением, какое должно вызываться мыслью об особенном присутствии Божием в храме? Автор рассматриваемого фельетона хорошо изображает то, что должно происходить со священником, приступающим к священнодействию. – В храм входит обычный человек, с обычными заботами, даже слабостями, грешками. «Но вот уже со светлым (непременно светлым) подриздником –– он преображается, ибо облачается в духовную чистоту, после чего его рукам дается особая сила и власть (наручники), он опоясывается духовным мечом (набедренник). Каждая часть его облачения (уже не костюма) как бы все более и более отрывает его от земли, делает его преображенным. (А в действительности всегда ли так происходит?) «Я хочу, – продолжает далее автор, – чтобы священник, совершающий таинство, чувствовал бы трепет от того, что он творит, знал бы и не только умом, «из книжки», а всем своим существом сознавал бы, что проходит через него, чья сила, чья власть, и, сознавая, содрогался бы, я хочу, чтобы хотя в алтаре, прикрывая свою будничную рясу ризой, он на это время «прикрыл» бы и будничного отца Петра или отца Василия, оставив только безыменного исполнителя страшных Христовых таинств». Автор предвидит возражение, что нельзя требовать, чтобы все были героями, и в ответ на это возражение указывает, что во время войны многие самые заурядные люди безропотно идут на высший героический подвиг – пожертвование своею жизнью. – Как бы ни смотреть на изложенные мысли, но не считаться с ними нельзя, потому что г. Кузьмин в данном случае, конечно, далеко не одинок.

А вот какие наблюдения передает один о. диакон. «Я знаю, как молящиеся каким-то сверх чутьем угадывают даже тщательнейше маскируемое настроение служащего. Посмотрите, какое удовлетворение испытывают сельские прихожане, когда в воскресный день, после трудовой недели, вымытые, одетые во все чистое, стряхнувшие с себя вместе с телесной нечистотой все будничные заботы и требования, они слушают вдохновенную службу. Нужно видеть их лица, такие светлые, бодрые… Но – чуть заметная небрежность, торопливость, связь богослужения с мирским, житейским, – и темнеют лица, и ощущение легкости и душевного покоя сменяется ощущением усталости, тяжелой немощи. Торжественная тишина сменяется движением, шёпотом, даже подавленным смехом. Священник раздражается невнимательностью прихожан, не сознавая, что им самим вызвана она, лишь чувствуя, что не выполнен его долг, долг дать трудящемуся человеку в седьмой день заповеданный Богом отдых, покой». («Сарат. Еп. Вед.», № 2).

Как же священнику выработать в себе то настроение, которое необходимо для него, как для совершителя страшных Христовых Таин? Ответ на этот вопрос находим в следующих указаниях Сильвестра, епископа Омского («Ом. Еп. Вед.», № 2). Прежде всего священнику необходимо воспитать в себе молитвенный дух. Так как молитва требует сосредоточенности, то следует отстранять от себя все, что способствует рассеянности: игру в карты, шумные собрания и т. п. Для приобретения навыка к молитве нужно установить для себя определенное домашнее молитвенное правило, при выполнении которого стараться, чтобы молитва не нарушалась никакими посторонними помыслами.

Священник должен ежедневно читать Св. Писание, хотя бы по одной главе. Через это он не только будет проникаться библейским настроением, но и приобретет хорошее знание текста Библии, столь необходимое и для проповедей, и, еще более, для борьбы с сектантством. Следует читать также и святоотеческие творения, которые дают не только знания о вере, но и научают, как вести духовную жизнь. В этом отношении особенную важность имеют аскетические сочинения, которые помогают пастырю разбираться как в своих собственных духовных переживаниях, так и в душе каждого пасомого и находить для каждой душевной помощи соответствующее врачевство. Лучше всего начинать с русских аскетических творений, каковы: «Алфавит духовный» св. Димитрия Ростовского, «Сокровище духовное, от мира собираемое» св. Тихона Задонского, «Что такое духовная жизнь, и как на нее настроиться», «Путь ко спасению» и письма пресв. Феофана Вышенского, «Моя жизнь во Христе» о. Иоанна Кронштадтского, а потом уже переходить к «Лествице» преп. Иоанна и к «Добротолюбию». Весьма полезно также ежедневно прочитывать и Жития святых, которые содержат обильный материал для назидания.

Разная психология

В новом пастырско-законоучительном журнале «Храм и школа» приведены (№ 1) слова русского солдата, весьма метко характеризующие различие между русскими и немцами.–«Что мы за народ такой чудной! Деремся–зубами бы его, проклятого, грыз; в плен возьмешь–аж трясется весь! А взглянешь на него, на пленного–жалко станет, и заговоришь с ним, как с братом, особливо, коли раненый. А он нет! Он же как зверь. А нам жалко. Чудно, право».–Действительно, для русского кажутся невероятными те жестокости, которые совершают немцы над мирным населением в занятых ими странах и еще более над беззащитными военнопленными; только и веришь потому, что подобные случаи официально и бесспорно засвидетельствованы; а немцы творят свои зверства, очевидно, с вполне легким сердцем.

Н. Г.

Новые формы церковно-общественной жизни постепенно нарастают и определяются пока в области только литературной. Но и это – факт большой важности. Чтобы он был возможен, надо было пройти целому десятилетию, а то, может быть, и двадцатилетию. 15–20 лет назад трудно было рассчитывать на возможность журнальной инициативы у духовенства. Теперь же мы являемся свидетелями совершенно нового факта, когда в разных концах России выступают за свой страх оо. редакторы, издатели, которые выдвигают свои идеи, положения и защищают их если не очень уж талантливо, то во всяком случае горячо, а то, как будто, и искренно. В их журнальной работе чувствуется широта кругозора, желание выйти из узких рамок своего личного бытия, которое бывает иногда так отгорожено от мира, что иной батюшка ничего не читает, не выписывает. Мало того, новые издатели из духовенства нередко идут к ясно понятному предназначению Церкви, школы, законоучителей. Таким образом, в журналистике активной части духовенства можно видеть важный факт церковно-общественного характера, вполне заслуживающий того, чтобы его можно отмечать, приветствовать и провожать самыми лучшими пожеланиями.

Вот перед нами прежде всего «Храм и Школа» харьковского прот. Н. Липского. (Харьков, Замотинская, 37) – журнал еженедельный (цена 6 руб.).

О. прот. Липский дает материалы (но не готовые проповеди: их он не признает) для проповеди, способствует апологетическому самообразованию священника, знакомит его с литературными течениями, устанавливает тесную связь с читателем, предавая гласности его заветные мысли, чувства, заслуживающие оценки, и даже факты порицания. Для последней цели у о. Липского заведен особый отдел с «черной доской», на которую «заносятся» лица светские и духовные, обнаружившие вредное для религиозного дела направление. Так, например, уже досталось одному директору реального училища за то, что он требует выбросить ектению об оглашенных, о. благочинному – за высокомерное отношение к духовенству, причту одной соборной церкви университетского города за пристрастие к повышению доходов по требованиям, учителю высшего начального училища –за легкомысленное отношение к урокам законоучителя... Мы посоветовали бы о. редактору только одно: не понимать живость ведения своего дела (а журнал ведется, действительно интересно и живо в том же самом смысле, в каком это принято для хлестких газет нашего времени… Просим понять наш совет, как выражение сочувствия и журналу, и его редактору. У него честные намерения, по-видимому – хорошее желание искать правду, пригвождать к позорному столбу всякую пошлость, от кого бы она исходила. Тем более важно думать о достоинстве формы, в какую облекается правдолюбие о. редактора.

«Законоучитель» прот. А. А. Голосова издается (Житомир Волынской губ., Иларионовская ул. № 2, кв. 3 выходит 2 раза в месяц и стоит 5 руб.) уже пятый год. Тем не менее, этот журнал должен быть отмечен как явление для русского духовенства безусловно новое. В захолустном, хотя и губернском городе, который стоит в стороне от главных путей культуры (т. е. железнодорожных), издавать серьезный по содержанию журнал стоит большой духовной выдержки. Прот. А. Голосов не только сам работает, но привлекает к сотрудничеству и свежие силы – законоучителей, светских писателей (например, Мурзаев). Потому на страницах «Законоучителя» найдутся статьи, носящие отпечаток близкого знакомства их авторов с новейшими педагогическими течениями (например, трудовые школы). Журнал дает, поэтому, разнообразный материал по такому по-видимому узкому делу, как законоучительство, разъясняет вопросы из области юридическо-законоучительской, имеет отдел миссионерско-законоучительский. Найдется в журнале и библиографическая заметка о свежей книжке по Закону Божию.

Необходимость нового слова, особого литературного усилия, чувствуется и теми, кто издает обязательные органы. Отметим, например, изменения в бывшем «Приходском Листке», теперешнем «Всероссийском церковно-общественном Вестнике», – изменения, продиктованные, несомненно, желанием сделать издание более живым, интересным. Обращает на себя внимание орган харьковского духовенства «Пастырь и Паства», пытающийся, – и внешне, и внутренне, – не походить на обычные епархиальные ведомости. Как новость, надобно отметить здесь наличность беллетристики. Пусть она не великолепна, – но в ней находится нередко ключ к тому, чтобы привлечь внимание читателя. Попадаются и стихи. Читая рассказы, подписчик заглянет и в соседние страницы. А на этих страницах он найдет, прежде всего, свежий материал местного происхождения, и уже затем перепечатки, – факт весьма ценный. Есть епархиальные издания, которые имеют характер церковно-общественных ежемесячников, но – сплошь состоят из перепечаток. Так добрая цель – дать церковно-общественный орган, отделив его от официальных «ведомостей», не достигается. Очевидно, или, место очень глухо, или же силы разбросаны. Например, на Дону издается епархиальный ежемесячник и – рядом с ним – тощенький богословский листочек, стоящий гроши. Почему бы им не объединиться? Приходится, далее, отмечать, что успеху издания иногда способствует организованность епархиальных сил, и что эта последняя по местам обязана никому другому, а – епархиальному архиерею. Так, напр., объясняют возникновение и существование «толстого» черниговского журнала «Вера и Жизнь». Глухой городок соединенный с остальным миром узкоколейкой, где люди, теряются в песках, рассылает по епархии и по России увесистые ежемесячники со статьями научно-богословского характера. «Пастырь и Паству» официально редактирует епископ Митрофан (впрочем, адрес редакции – Харьковская духовная семинария). Вообще, наличность организации, от кого бы она ни происходила, может сообщить изданию весьма приличный вид.

Кончая пока этот неполный обзор, отметим вообще, что потребность в хорошем печатном слове, уменье вести журнальное дело, живое отношение к вопросам церковной практики, определенно намечаются и в духовной среде. Духовная печать понемногу перестает быть уделом «опусов» скучного, приевшегося, заученного свойства.

Г. Н.

Итак, у нас в России нет царя. Царь Николай II отрекся от престола. Или вернее – народ наш, искони царелюбивый, отрекся от царя. Не от идеи отрекся народ, а от старого правительства, о котором справедливо сказал Милюков в одной из последних своих речей: история не знает другого правительства столь глупого; столь бесчестного и столь трусливого и изменчивого, как это ныне низвергнутое правительство, покрывшее себя позором и лишившее себя всяких корней симпатии и уваженья, которые связывают сколько-нибудь сильное правительство с народом. Это верно. Но Милюков сказал не все. Старое правительство было не русское. Не секрет, что наш двор был отделением германского двора, что важнейшие чины ставились по указанию немецкого кайзера. Что же будет? Что можно желать и ожидать? Будет созвано учредительное собрание и через него народ скажет решение. Теперь одно нужно желать и ожидать, чтобы наш народ не попал из немецкого ярма в другое подобное, или еще более тяжкое. Нужно молить Бога, чтобы добытая народом свобода была путем к расцвету лучших свойств его души и залогом прочного счастья.

Велика и ответственна задача духовенства в текущий момент. В руках русского духовенства свобода русского народа.

Иногда мы стоим в церкви или дома на молитве в расслаблении духа и тела: и бессильна, хладна, бесплодна бывает душа наша, как оная языческая неплодящая церковь; но лишь напряжем сердце свое к искренней молитве к Богу, обратим мысли и сердце свое к Нему с верою живою, тотчас оживет, согреется и оплодотворится душа наша; какое вдруг спокойствие, легкость, какое умиление, какой внутренний святой огонь, какие теплые слезы о грехах, какое искреннее чувство сожаления о том, что прогневали ими Владыку Преблагого, какой свет в сердце и в уме, какой обильный поток живой воды заструится в сердце, льющейся свободно с языка, или с пера и карандаша на бумагу; пустыня душевная процветает, яко крин пришествием Господа в сердце. Ах, зачем мы чаще не обращаем сердец своих ко Господу! Сколько у Него всегда сокрыто для нас покоя, утешения! Коль многое множество благости Твоея, Господи, юже скрыл еси боящимся Тебе, Господи! (Пс.30:20).

Хорошо иногда в молитве сказать несколько своих слов, дышащих горячей верой и любовью ко Господу. Да, не все чужими словами беседовать с Богом, не все быть детьми в вере и надежде, а надо показать и свой ум, отрыгнуть от сердца и свое слово благо, притом же к чужим словам как то привыкаем и хладеем. И как приятен бывает Господу этот наш собственный лепет, исходящий прямо от верующего, любящего и благодарного сердца – пересказать нельзя: надобно только то сказать, что душа при своих словах к Богу трепещет радостью, вся разгорячается, оживляется, блаженствует. Несколько слов скажешь, а блаженства вкусишь столько, что не получишь его в такой мере от самых длинных и трогательных чужих молитв по привычке и неискренно произносимых.

Иногда только лишь насладишься Господом, а враг вскоре же после того или чрез людей несет тебе крайнюю скорбь. Таков удел работающих в этой жизни Господу. Например, ты упокоился и возвеселился у Чаши Господней, и иногда тотчас после службы встречает тебя огненное искушение, с ним и скорбь; даже у самой Чаши враг делает тебе козни и смущает тебя разными помыслами, и не хочешь, да борись, и хотел бы долго, долго опочить с Господом, да враги не дают. Пока в нас страсти будут действовать, пока ветхий человек в нас будет жить и не умрет, до тех пор нам придется много скорбеть от различных искушений в жизни, от борьбы ветхого человека с новым.

Когда смущение и какое-то бессилие сердца препятствуют тебе произносить во время Богослужения слова молитв, тогда сочти это смущение и бессилие за мечту вражью (демонскую), отбрось уныние, малодушие и робость, и о имени Господни говори не торопясь, спокойно и намеренно громче, и ты одолеешь смущение и бессилие и получишь бодрость и силу. Верующему и уповающему все возможно. Надо бороться и побеждать.

Когда ощутишь, что в сердце твоем не стало мира из-за пристрастия к чему-нибудь житейскому, а вместо того в нем дышит раздражительность и злоба, стань тотчас на страже сердца и не давай наполнить его диавольскому огню. Молись сердечною молитвою и укрепляй Божию силою страстное, нетерпеливое сердце свое. Будь твердо уверен, что злодышущее разжжение сердца есть дело врага, а враг сильно воюет через сытый желудок.

Истинное присутствие Господа Нашего под видом хлеба и вина есть великое чудо, которое делает причащение самым удивительным из всех таинств. К нему одному в христианстве сводится все и все его предполагает. В нем священство, жертва, сама христианская вера черпают свой истинный и совершенный смысл. В этом таинстве мы самым ощутительным образом постигаем всю глубину любви Иисуса Христа. Благодаря ему, мы поистине имеем перед алтарем Божественного Посредника, так как в святой трапезе мы находим божественно укрепляющую и оживляющую пищу.

В силу именно этой своей исключительной важности и чудесного характера, истинность присутствия Господа (под видом хлеба и вина) служит предметом самых ожесточенных нападок. Когда мы, вместе с апостолами и первыми христианами, повторяем с энтузиазмом крик благодарности: «любовь совершила это чудо… мы знаем… мы верим этому»… ересь и неверие противопоставляют нам еще более дерзкие возражения.

Поэтому необходимо начать нашу речь от Евхаристии с подтверждения истинности присутствия Господа нашего в этом таинстве. Это мы и сделаем сейчас. В то же время мы скажем, когда и каким образом имеет место это присутствие: мы исследуем догмат о пресуществлении и ответим на аргументы наших противников.

1

Евхаристия есть таинство, которое под видом хлеба и вина, реально, несомненно и существенно содержит плоть, кровь, душу и Божество Господа Нашего Иисуса Христа. Подлинная формула нашей веры такова: «Если кто-либо, – говорится в канонах ее,–отрицает, что тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа вместе с Его душой и Божеством, а, следовательно, и Сам Иисус Христос несомненно истинно и существенно содержится в таинстве святой Евхаристии; или если, наоборот, кто-либо говорит, что Господь в таинстве есть как бы знак или образ или свойство–да будет анафема».

В течение многих столетий Церковь верила и исповедывала, что Иисус Христос присутствует в Евхаристии, и потому говорилось просто: «Он в ней присутствует». Но нападки протестантов сделали необходимым в только что приведенном мною определении прибавление трех слов: «несомненно, истинно, существенно», хотя и одного, казалось, было бы вполне достаточно. Но если навести справки в истории, то окажется совсем иное: «Иисус Христос присутствует в Евхаристии, – говорят Цвингли и его единомышленники,–но только как образ; то есть, в таинстве мы видим изображение, символ, представляющий Его, – «Нет, – раздался тогда голос Церкви, – Евхаристия не только символ, она несомненно заключает всего Иисуса Христа».–«Без сомнения, она Его заключает,–говорит в свою очередь Кальвин,–но единственно тем, что приглашает думать о Нем, стараться охватить Его своей верой».–«Нет,–ответила ему Церковь – поклонение верой происходят от истинного Его Присутствия». – «Он истинно есть в таинстве, – я допускаю это, – снова начинает Кальвин, – но только в том смысле, что в таинстве есть свойства, исходящие от Иисуса Христа, – сила, вызванная Им. Он присутствует в таинстве по причине поступков или деяний, совершенных Им». – «Нет, – сказала Церковь, – в Евхаристии мы имеем Самого Иисуса Христа, Его существо, Его истинную субстанцию: Он в таинстве присутствует существенно».

В качестве самого сильного доказательства мы располагаем свидетельством, против которого мы не имеем права восставать, – свидетельством, полнейшую ценность и неоспоримый авторитет которого должен признать здравый смысл, ибо оно исходит от Ума, перед Которым все человеческие умы невежественны и слабы. В качестве доказательства мы имеем Свидетельство – утверждение Самого Бога, говорящего устами Своего Сына, Господа Нашего Иисуса Христа.

«Не знаю, были ли вы поражены тем явлением, что в вечер Святого Четверга, в момент, когда Иисус Христос, завершая Свою любовь и не желая оставлять нас сиротами, утвердил Тайну Своей жизни и свое постоянное присутствие на земле, говоря: «Примите, ядите сие есть Тело Мое… примите и пейте, сия есть Кровь Моя…. сие творите в Мое воспоминание», что в этот вечер апостолы, «эти вечные совопросники», как называет их Бл. Иероним, по-видимому, не выразили никакого удивления. Евангелие не приводит ни одного вопроса, заданного ими. Это произошло потому, что Божественный Учитель подготовил их к подобному чуду, возвестив его заранее.

Почти за год до учреждения этого таинства Он обещал его. Он даже ответил на колебания тех, кого изумляла исключительность природы обещанного события. Так ясно было обещание, что апостолы уверовали заранее. Но значительное число слушателей Учителя, напротив, вознегодовали и, значит, Евхаристия еще до своего утверждения приобрела врагов, в некотором смысле еретиков, немедленно отделившихся от Иисуса.

Это произошло на другой день после насыщения пятью хлебами пяти тысяч человек. Евреи, очень чувствительные к чудесам подобного рода, сговорились похитить Иисуса Христа и сделать Его царем; но Господь таинственно скрылся.

Найдя Христа на другой день, евреи стали просить у Него хлеба, падающего с неба, подобно манне, посланной Богом отцам их в пустыне. «Нет, – ответил Он им, упрекая за грубость, – хлеб, который дам Я, есть плоть Моя, которую Я отдаю для спасения мира… Если вы не примете плоти Сына Человеческого и Его крови, никогда не будете иметь жизни в вас самих. Плоть Моя истинно есть брашно и кровь Моя истинно есть питие. Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь во Мне пребывает, и Аз в нем… Как Отец Живый послал Меня, и как живу Я во Отце, так ядущий Меня жив будет Мною. В этом хлеб, сшедший с неба. Кто вкусит этого хлеба, будет вечно жив». Я привел только некоторые из слов Христа Господа. Вы можете прочесть их все целиком в шестой главе Евангелия от Иоанна.

Слова эти были так ясны, что, услышав их, толпа, только что такая воодушевленная, приподнятая, поколебалась. В ней поднялась распря, по словам Евангелия. Толпа не могла поверить настолько поразительному утверждению. Все, услышавшие слова Спасителя, поняли их в том же смысле, как и наша Церковь, то есть, в буквальном, а не в переносном. И Спаситель не разубеждал их. Напротив, Он дал понять иудеям, что они правильно поняли Его слова о небесном хлебе. «Истинно, истинно говорю вам, если не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови Его, то не будете иметь в себе жизни».

Многие ученики Христа Спасителя приводят то же возражение, что и современные неверующие: «Слово это неразумно, и как можем мы принять его?» – так шепчут они про себя, покидая Учителя.

А этот Последний постарался ли объяснить, смягчить Свое выражение? Это можно было сделать только тогда и больше никогда. Нет, Он не изменил сказанного ни на йоту. Наоборот, обращаясь к Своим двенадцати ученикам, Он потребовал от них той же веры в Свое свидетельство, какой требует и от нас самих: «А вы также хотите покинуть Меня?» – сказал Он. – «Господи, к кому нам идти?» – воскликнул Симон Петр. «Ты имеешь глаголы вечной жизни, и мы уверовали и познали, что Ты – Христос, Сын Бога Живого»…

Всякое сомнение излишне. Если бы Иисус Христос не обещал истинно пребывать в Евхаристии, чтобы служить нам высшей духовной пищей, что бы тогда было? Он недостойно обманул бы всех, начиная со Своих слушателей и кончая нами. А это невозможно. Следовательно, Он на самом деле обещал Свое истинное присутствие, Он есть бесконечно совершенная истина; и Он должен выполнить то, что принял на Себя.

И в самом деле, мы все знаем рассказ об установлении Святой Евхаристии, оставленный нам Святыми Евангелистами Матфеем, Марком, Лукой и апостолом Павлом.

Это совершилось во время последней вечери, в ночь, предшествовавшую Крестным Страданиям. Ноги апостолов уже омыты. Наступил момент исполнить обещание. Иисус берет хлеб, возносит хвалу Своему Отцу и произносит освященные слова:

«Примите, ядите, – сказал Он, – сие есть Тело Мое, которое за вас предается». Потом, взяв полную чашу вина, Он снова вознес хвалу Богу и, подав чашу Своим ученикам, сказал: «Пейте от нея вси, сия есть Кровь Моя, Новаго Завета, которая проливается за вас и за многих во оставление грехов». И, желая дать своим апостолам власть и обязанность делать то же самое, Он прибавил: «сие творите в Мое воспоминание».

Утверждать, что словами: «сие есть Тело Мое, сия есть Кровь Моя», Иисус хотел сказать просто: «это представляет Тело Мое», значит идти против всех правил языка и здравого смысла.

Напрасно некоторые протестанты поддерживали мнение, что язык, на котором говорил Христос, не имел слова для выражения понятия «представлять», и что, даже несмотря на нежелание употребить символическое обозначение, Иисус Христос мог сказать только: «это есть». Виземан доказал, что сиро-халдейский язык содержит более сорока слов, служащих для обозначения понятия представлять.

Если Спаситель хотел оставить лишь простое воспоминание, Он сказал бы просто: «Воспоминайте обо Мне, принимая этот хлеб и это вино»; и во всяком случае Он не сказал бы: «это Мое Тело, это Моя Кровь». О статуе, о картине можно сказать: «это такой-то человек, такая-то личность», не добавляя «это изображение, портрет такого-то лица». Всякий поймет ощущение, которым заменяют слово: «представлять». Но кто не поймет в буквальном смысле такие выразительные жесты и слова: «это Мое Тело», и указывая на вино: «это Кровь Моя»? Разве хлеб походит каким-нибудь образом на человеческое тело, а вино на нашу кровь? – Нет. Надо отвергнуть, что Иисус Христос в данном случае выразился образно.

Это становится еще более очевидным, если принять во внимание, что в последний день Ему надлежало как можно яснее говорить о Себе, чтобы Его правильно поняли и потом не исказили Его слов. Таким образом, один только довод может побуждать в словах нашего Господа находить не тот смысл, который они имеют на самом деле. Это то, что Произнесший приведенные слова, был неспособен осуществить того, что они выражают. Но Говоривший, как мы знаем, был Бог, всемогущую волю Которого ничто не может ограничить. Разве Он, принявши человеческую природу при воплощении, был не способен довести эту природу до желаемого состояния, все-таки оставаясь с ней нераздельно соединенным? Можно ли измерять Божественное могущество ничтожной высотой человеческого разума? Надо ли провозглашать какое-либо явление, поступок невозможным только потому, что мы не можем постигнуть и уразуметь его? Знаем ли мы, как Бог мог создать мир из ничего? Знаем ли мы, как растительный сок превращается в дерево, цветок и плод? Знаем ли мы даже, как наша душа может оживлять все наше тело, и как движение нашей руки находится в зависимости от нашей воли? Одним словом, разве мы даже среди видимого и осязаемого мира в природе не окружены тайнами и чудесами, которых мы не понимаем, но которые мы должны признать? Наконец, мы же сами – мы верим в любовь. Так вот всемогущей любовью Божией и объясняется истинно присутствие в Евхаристии Иисуса Христа. Вот что подразумевает Святой Иоанн Богослов, который, приведя подробно слова обетования, считал бесполезным повторять в своем Евангелии об учреждении Евхаристии то, что было уже давно сказано святым Павлом и тремя первыми евангелистами, и что, благодаря продолжительной практике, знала вся Церковь.

Иоанн Богослов начинает свой рассказ о Тайной вечере словами, которые раскрывают тайну всего происшедшего в тот вечер: «Иисус, зная, что наступил Его час уйти из мира и вернуться к Своему Отцу, и любя всех Своих, бывших в мире, возлюбил их до самого конца».

Утверждение Господа нашего ясно; оно исключает всякую символику. Значит, надо, на основании этого авторитета, признать истинность присутствия так, как учит об этом Церковь.

Чтобы еще лучше знать, что хотел сказать Господь наш Иисус Христос, достаточно знать, что проповедовали Его апостолы и чему верила, согласно их наставлениям, Церковь первых веков.

Послушаем святого апостола Павла: «Да испытывает себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо кто ест и пьет недостойно, тот есть и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем» (1Кор.11:28–29). Очевидно, что апостол не говорил бы так, если бы Евхаристия была для него простым воспоминанием (образом). Освященная вода – свята, но я не знаю, заслуживает ли полного осуждения легкомысленное отношение к ней. То же самое было бы и с Евхаристией, если бы злоупотребление жертвой оскверняло только знак, не затрагивая истинного и существенного присутствия Божественной субстанции (существа).

Первые христиане исповедовали все то, что признает святой ап. Павел, и что проповедовали вместе с ним и другие апостолы, согласно непосредственному наставлению Учителя.

Откуда, в самом деле, берет начало нелепая клевета о детоубийстве и людоедстве, которую язычники с целью обвинения выдвинули против верующих первых христианских общин, как не из неправильного толкования Евхаристического торжества, мало известного язычникам и плохо понятого ими по причине запрещения христианам раскрывать перед неверными святые тайны? Чем, иным, как по верой в истинное присутствие Иисуса Христа и применением причащения, можно объяснить огромное число живописных изображений и надписей в катакомбах?

К тому же, несмотря на устав, требовавший соблюдения тайны, точные тексты, указывающие на веру первоначальной Церкви в истинное присутствие, не допускают возможности сомнения даже у первых отцов и духовных писателей.

«Они избегают Евхаристии , – писал святой Игнатий Антиохийский смирнянам в конце первого века, говоря об известной секте еретиков докетов, – они избегают Евхаристии, так как они не исповедуют того, что хлеб Евхаристии есть плоть Господа нашего Иисуса Христа, страдавшего за нас и воскресшего».

В середине II века святой Иустин-философ писал в своей Апологии императору Антоцину: «Мы не принимаем этих вещей, как обыкновенные хлеб и вино, ибо нас учили, что чаша, освященная установленной Иисусом Христом молитвой, есть поистине Плоть и Кровь вочеловечившегося Иисуса».

«Раз сам Он постановил, что это есть Тело Его, – говорили в первоначальной Церкви, о чем свидетельствует святой Кирилл Иерусалимский, – то кто осмелится подвергнуть эти слова сомнению и сказать: это не есть Кровь Его. Во время оно в Кане Он претворял воду в вино. Так почему же не заслуживает доверия, когда Он же Сам говорит, что претворяет вино в Свою Кровь».

«Вы должны знать, что вы получили, что получите сейчас и что вы должны получить каждый день», – говорил святой Августин. «Хлеб, который видите вы на алтаре, после освящения его словом Божиим, есть уже Тело Христово. Эта чаша, или вернее содержимое этой чаши, и после освящения словом Божиим, есть уже Кровь Христа. Таким образом, Христос соизволил доверять нам Свое Тело и Кровь, пролитую за нас во избавление от грехов».

Я не могу здесь увеличивать число выдержек, но достаточно взять немного более подробно разработанный труд по этому вопросу, где тексты находятся в большем количестве, чтобы удостовериться, как между всеми христианскими преданиями приводимое является наиболее подкрепленным.

Несториане и Евтихиане, отделившиеся от вселенской Церкви в V веке, также признают чудесное присутствие Господа нашего в Евхаристии. Таково учение Халдеев, Армян и вообще всех восточных церквей. Что бы ни говорили протестанты, вера первых дней Церкви не изменилась и до сего дня. И кроме того, почему же с самого начала церковной жизни самые дорогие металлы, самые редкие камни, самая тонкая работа применялась к предметам, служащим при Евхаристии. Почему все это, как не по причине веры в истинное присутствие в святых дарах Иисуса Христа? А великолепная архитектура наших соборов и изящные линии наших храмов и часовен, – разве не сходятся все они всегда в одной центральной точке христианского храма – дарохранительнице? Согласие, из века в век оправдывающее нашу веру от возражений ересей или отрицаний неверия, всемирно.

Таково великое доказательство истинного присутствия, которое, несмотря на облекающую его тайну, самые великие и гордые умы признали после зрелого размышления: исповедуемое таким образом свидетельством Бога и Церкви представляется им живым и неоспоримым.

Я не буду настаивать еще на другом доказательстве, которое извлекается из Евхаристических чудес. Многие из этих чудес основаны на очень полных опросах и документах. А сколько нравственных чудес целомудрия, совершенствования, геройства, добродетелей, произведенных св. Причащением.

(Окончание следует).

Перев. с франц. М. Доронович, под редакцией свящ. А. Введенского

Нужно знать пастырю и науки естественнейшая, ибо книга природы – вторая книга Божественного откровения, написанная не буквами, а предметами и вещами. Тем более нужно знать естественные науки современному пастырю, ибо на почве их выросли: заблуждения, суеверия, отрицание религии, Бога, человека, как богоподобного существа, – проповедь животного натурализма. Пастырь, как верный страж Церкви, не может, конечно, быть равнодушным к этим ненормальным явлениям жизни, ибо его долг учить людей истинной жизни, от которой уклоняются те, ум которых помрачен «лжеименным знанием» природы и материального мира. Но как пастырь будет бороться с ненормальными воззрениями на природу, если он будет совершенно незнаком с науками естественными?

Исторические науки тоже немало содействуют тому, чтобы пастырь был учительным. На основании этих наук он может нарисовать прекрасную картину человечества падшего и человечества возрожденного…

История, особенно церковная, дает массу величественных образов, подражать которым должен пастырь, если желает быть «верным стражем дому Израилеву». В церковной истории пастырь найдет себе поддержку и утешение в том случае, если подвергнется гонениям, ибо она ясно покажет ему, что по пустыням, горам и ущельям скитались те, которых весь мир не был достоин, что дело их не теряло своего значения от преследования, а, наоборот, крепло и росло; – что добро всегда торжествует над злом. Словом, нет ничего такого в нашей жизни, что бы мы не могли проверить примерами прошлого. Насколько все это важно, понять нетрудно. Основываясь на исторических данных, проповедник может доказать, что только то имеет цену, что основывается на слове Божием.

Не лишние пастырю и науки математические, ибо они приучают наше мышление к кроткому, ясному, определенному и строго-логическому мышлению, что много содействует успеху проповеди.

Но более всех других наук, по нашему мнению, приносят пастырю пользу – психология и современная ему литература.

Психология – это анатомия души человеческой. Пастырь – врач душ человеческих. Следовательно, пастырю необходимо знать психологию не в меньшей мере, чем врачу – анатомию. Ведь психология – наука о душе человеческой, о ее способностях, силах и качествах. Она указывает, как и чем можно воздействовать на душу человека, она дает понятие о том, как порок зарождается в человеке, как он развивается, до каких пределов доходит. Она указывает болезни ума, воли и чувства, причины их и следствия. Насколько все это важно для пастыря-врача, понять не трудно. Пастырь должен воздействовать на жизнь общества, психология укажет ему способы этого воздействия. Пастырь должен лечить общество от недугов, психология помогает ему разобраться в том, каков род болезни у человека, насколько укоренилась она в нем, какова ее причина… Все это необходимо знать пастырю-врачу для того, чтобы уметь дать соответствующее болезни лекарство.

Столь же, как психология, если даже не больше, необходимо пастырю-учителю знание современной ему литературы.

Пастырь, желающий стоять на высоте положения должен быть в состоянии дать ответ всякому, вопрошающему его об истине. В настоящее время, когда повсюду замечается шатание умов, когда люди не знают или не понимают цели своего бытия – не знают, куда идти, что делать, как жить и нужно ли вообще жить – таких вопрошающих об истине немало. Вот пред нами босяки М. Горького. Все они тоскуют и мятутся, не зная того, где им отыскать «линию своей жизни». Все они думают, что живут напрасно. Все они не видят цели бытия. Безысходная тоска звучит в их словах, когда они рассуждают о жизни. «Эх, ты жизнь, дьявольская ты премудрость» («Супруги Орловы»), – восклицает с тоской Гришка Орлов, когда жизнь не дала ему ответа на запросы его сердца и выбросила из своей колеи в ту яму, имя которой – «золотая рота». Да и не один он. Все герои М. Горького так смотрят на жизнь.

Все они вопрошающие об истине, все они жаждущие, которых нужно напоить словами истины, – той истины, которая осмысливает бытие человека.

«Пастырь добрый, полагающий душу свою за овцы», должен дать ответ этим вопрошающим его о жизни. Как же он может сделать это, если он даже не знает, чем мятется душа босяка? какая причина его падения? что столкнуло его на дно пропасти? отчего он ненавидит жизнь? Говорить шаблонные истины такому человеку – равносильно тому, что ничего не сказать. Нужно понять душу его, чтобы ответить ему на запросы его души. Тут то и является на помощь пастырю литература. Она указывает причины падения, определяет болезнь, которую должен лечить врач пастырь. Поняв болезнь и объяснив причину ее появления, опытный врач может и изгнать болезнь, употребив соответствующие средства.

Пастырь должен указать истинную причину ненормальностей в жизни. Он может поднять самочувствие босяка, показав, что и он не хуже людей, несмотря на свои лохмотья. Пастырь добрый, страждущий о пасомых, может указать босяку своего прихода истинную цель жизни; путь к этой цели; иначе – ту «линию», которой так доискиваются босяки М. Горького.

Если человеком уже завладел пессимизм Аристида Кувалды, который думает, что все кончается смертью, и что – потому – разрушение есть цель жизни; то пастырь, искренне убежденный в истинности слова Божия, может доказать, что не все кончается смертью... Пусть он не докажет этого! Но уже одно то, что пастырь может вселить в душу отчаянного пессимиста, думающего, что все кончается смертью, – сомнение в истинности убеждения, может принести огромную пользу. Человек, сомневающийся в том, что все кончается смертью, никогда не скажет, что «все равно, как бы не жил человек». Смотришь, от мысли он перешел к делу, а сделав кое-что, он успокоился и зажил, как следует. Болезнь прошла. Врач-пастырь сделал свое дело. Что помогло пастырю в этом деле? Литература, которая раскрыла душу человека.

Могут сказать, что пастырь мог узнать все это непосредственно из жизни, не читая произведений М. Горького. Совершенно верно... Но ведь и врач может изучать болезни и действия их на живых существах, – почему же не считают излишним изучение медицины? Да очевидно потому, что пока врач изучает болезни на живых организмах, десяток, а то и сотня этих организмов может сойти в могилу. Разве не может случится того же и с пастырем? Да и вопрос еще, обратит ли пастырь должное внимание на причину греха и не сочтет ли его следствием слабоволия и озорства? Ведь нужно быть глубоким психологом, чтобы понять истинную причину падения человека, – а это не всем дано, но только избранным. Да пусть даже пастырь обладает способностью проникать в тайники души человеческой! Пусть он обладает способностью исследования причин и следствий болезни! Разве ему лишне будет то, что открыто другими? Разве он способен знать все? Человек тогда только может обладать более или менее обширным познанием, когда он собирает все крупинки истины, открытые талантливыми людьми.

Врач, как бы знаменит он ни был, никогда не брезгует открытиями и познаниями других врачей – малых сравнительно с ним. Он жадно хватается за все, что сделано людьми в области медицины, чтобы познать в возможной большей степени средства для борьбы с болезнями и восстановления сил страждущего организма.

Да разве один врач? Не то же ли делают историки, химики, естествоиспытатели, астрономы – и вообще люди науки? Ведь всякий знает, что один человек знать много не может. Он может дойти до чего-нибудь, но никогда не приобрести ему того знания, которое добыто человечеством во всей его совокупности. Почему же пастырь должен составлять исключение из общей категории людей? Ведь не наделен же он какими-либо особенными способностями, открывающими ему все горизонты. А между тем ему нужно знать много.

Вот пред нами вырастает мощная фигура о. Василия Фивейского. (См. рассказ Л. Андреева «Васил. Фивейск.»). Читаешь и поражаешься… Какая сила веры! Какой жар религиозного воодушевления! Апостол да и только… Прочитываешь рассказ и поражаешься тем тягостным впечатлением, которое он производит. Что-то чудовищное, мрачно-тяжелое заползает в душу. Вас давит что-то, как кошмар… Особенно тяжело делается по прочтении этого рассказа человеку верующему. Василий Фивейский – это олицетворение веры и религиозного воодушевления, как кажется, – и, между тем, как жестоко и бессердечно разбита эта живая, горячая вера… Полно, да уж есть ли та сила, о которой Спаситель сказал, что она горами двигает? Есть ли то Существо, Которое управляет жизнью? Есть ли справедливость в мире?.. Многие – и очень многие ответят на эти вопросы отрицательно. Пессимизм неизбежен, раз Василий Фивейский будет признан человеком глубоко религиозным. А он большинством признается таковым.

Представьте, что пастырь не читал Василия Фивейского, а немногие или многие из его паствы прочли этот рассказ. Не осмыслив его, дотоле верующие усумнились и отшатнулись от веры. Пастырь, как вечный сторож «дому Израилеву», не может спокойно взирать на это отпадение. Его прямая обязанность так или иначе излечить недуг сомнения. Что же может сделать он? Ригористические фразы его пасомых не удовлетворяют. Ссылки на исторических лиц, действующих силою веры, признаются вымыслом… Вот была вера у Василия Фивейского, а что он сделал выдающегося? «Помогла ли ему в чем-нибудь вера?» – спрашивает пастыря сомневающийся. Увы, пастырь, не знающий литературы и не желающий знать, должен умолкнуть пред этим вопрошающим о вере. Что он может сказать? Скажет, что Василий Фивейский лицо измышленное? – Но ведь пастыри осмеют за такой ответ. Разве здесь не ясно, что Леонид Андреев – сам вопрошающий о вере? Да разве не ясно и то, что живой тип берется с натуры?..

А между тем пастырю, знакомому с современной литературой, довольно легко дать ответ на этот вопрос. Стоит поглубже, повнимательнее вглядеться в жизнь Василия Онежского, чтобы прийти к заключению, что он уж не очень-то глубоко верующий. Можно даже сказать, что он совсем не верующий.

Василий Фивейский постоянно сомневается. Все его действия направлены к тому, чтобы убедиться в том, действительно ли вера такая сила, каковою ее изобразил Спаситель. Возьмем последний акт его деятельности, стремление воскресить умершего. Вслушайтесь в слова Василия Фивейского, вглядитесь в его фигуру в тот момент, когда он повелевает умершему встать из гроба. Чем горит он? Не верою, о нет! Он полон сомнения… В душе его нет ни капли веры. Он хочет убедиться в том, что вера – сила. А кто сомневается, кто хочет в чем-либо убедиться, тот во всяком случае не верующий. Вера и сомнение, уверенность и желание иметь уверенность – не одно и то же. Василий Фивейский хочет верить, хочет обладать силой веры, но он не верит и потому не обладает силой веры. Вся жизнь Василия Фивейского – мучительный самообман. Он хочет верить, хочет обладать силой веры, но ни в одну минуту своей жизни не верит и потому не обладает силой веры. Он гордый, самонадеянный человек, но не истинно верующий. Василий Фивейский это олицетворенное самолюбие – и только. Такой человек христианской верой уже по самому характеру своему обладать не может. Он может быть великим человеком на любом поприще, но только не на поприще христианской веры и деятельности. Здесь нужны люди сильные, но смиренные, – люди унижающиеся, а не возвышающиеся, люди твердые, но не самообольщенные… Василия Фивейский – не таков. Этот тип – пародия на людей, обладающих силой веры, – и пародия довольно низкой пробы, ибо обнаруживает в авторе, или его герое, мы не знаем, – ясное непонимание того психического движения, коему имя – вера. Вера сопровождается не гордостью и самомнением, а смирением, сознанием своей немощи и уверенностью в силе Божией, а не в своей, как у Василия Фивейского…

Образованный и дельный пастырь всегда сумеет разъяснить данное недоумение вопрошающему о вере, но необразованному пастырю – горе от таких вопросов.

«От современной литературы идет запах гнили и нечистоте, а потому лучше не знакомиться с ней», – говорят гонители литературы. Пусть литература издает такой запах! Дело пастыря, чтобы этот запах не задушил больного, а для этого ему нужно знать ту болезнь, которую следует лечить. Познать же ее он может посредством литературы; следовательно, он должен изучать ее, если хочет быть на высоте своего положения. Литература тем именно и хороша, что, соединяя типические черты отдельных личностей, указывает болезнь, если и не общечеловеческого духа, то, по крайней мере, значительного количества людей. А это очень важно: болезнь всегда легче выяснить тогда, когда она сосредоточена в одном месте, не распространяясь по всему организму. Легче ее и изгнать тогда. Точно также и болезнь духа легче познать и изгнать тогда, когда знаешь определенно, чем страждет и мятется он. Узнать же это легче всего из литературы, где собрано все то, что служит выражением идеалов современного общества. Пастырь же должен быть непременно современным, в противном случае его не поймут и речь его будет «гласом вопиющего в пустыне». Смешно ведь учить тому, что знает человек и без учителя, еще смешнее защищать и опровергать то, на что не нападают и что не утверждают.

Взгляните на великих учителей Церкви – Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста и подобных им пастырей, что они делали? Чем объясняется неотразимая убедительность их речей? – и вы увидите, что все это зависело от того, это они были современны. Они не гнушались никаким знанием: изучали во всех деталях языческую классическую мудрость, были знакомы с современными им науками, никогда не пренебрегали познанием того, что проповедовали еретики, – и в силу этого были неотразимы. Облеченные во всеоружие знания, они давали ответ каждому вопрошающему им – поражали еретиков, сопоставляя их учение с учением Христа и апостолов, опровергали язычников их же оружием, доказывая несостоятельность их учения на основании соображений здравого разума, не признающего истинным того, что противоречит здравому смыслу. Им не трудно было спорить с язычниками, раз они знали основы их вероучения лучше, чем сами язычники; им не трудно было опровергать еретиков, так как они изучали их учение во всех деталях. Они не боялись того, что от классической мудрости шел запах разлагающегося трупа, так как этот запах помогал им борьбе с теми, кто еще был уверен, что труп жив. Они не боялись осквернения, ибо были убеждены, что «для чистого – все чисто».

Пусть и наши пастыри облекутся во всеоружие знания! Тогда они будут сильны и непобедимы.

Пастырь должен знать возможно больше, ибо это является непременным условием успеха проповеднической деятельности… Только тот, кто знает потребности души человеческой; только тот, кто знает, какие запросы предъявлены к жизни и самому христианству пытливым умом человечества; только тот, наконец, кто знает болезни человеческого духа и средства для борьбы с этими болезнями – может быть пастырем-учителем.

А. Ключев

Речь министра земледелия в Гос. Думе раскрыла поразительную вещь: оказывается, что в России, которая до войны вывозила в другие страны миллионы пудов зерна, теперь, когда вывоз почти совершенно прекратился, может не хватить хлеба для содержания войска, и не потому, что в России хлеба нет, а потому, что его не хотят продавать и держат иногда даже еще не обмолоченным. Еще поразительнее то, что находятся люди, которые прямо внушают крестьянам не продавать хлеба. Если такие внушения проистекают из опасений, что крестьянам самим может не хватить хлеба, то здесь имеется основание, хоть и неправильное, но все же имеющее некоторую видимость правдоподобия. Но если это – прием для дискредитирования «не пользовавшегося доверия» правительства, то такой прием борьбы, угрожающий вынудить к преждевременному прекращению войны, должен быть заклеймлен, как явная измена отечеству.

Во всяком случае, получается в высшей степени странное положение. Ведь русское крестьянство не менее, чем остальные русские люди, сознает всю неизмеримую важность настоящей мировой борьбы, всю безусловную необходимость довести ее до победного конца. Крестьянство даже более, чем какое-либо другое сословие, несет самую тяжелую, вызываемую войной повинность – повинность крови, отдавая лучшие свои силы в ряды войска. А между тем то же крестьянство как будто не может доставлять войску хлеба, который не менее необходим, чем боевые снаряды. (Следует добавить, что для окончательной победы важно снабжение продуктами питания не только войска, но и всего населения, главным образом, конечно, городского, так как то или другое настроение тыла далеко не безразлично для хода войны). Очевидно, происходит какое то недоразумение, которое необходимо как можно скорее разъяснить.

Кто же должен разъяснить крестьянам ту азбучную истину, что без обеспечения войска и всех учреждений, работающих на оборону, продовольствием вести войну нельзя? – В данном случае, как и во всех других, ближайшим руководителем крестьян должно быть приходское духовенство. Конечно, у духовенства и без того очень много и более прямых обязанностей, но что же делать, если в громадном большинстве сел нет другого человека, который мог бы заменить собою священника? А ведь дело идет о вопросе чрезвычайной государственной важности, потому что в зависимости от такого или иного исхода войны определится вся дальнейшая судьба России (лучше сказать – всего мира). Тут, правда, есть еще одно приходящее обстоятельство: в большинстве случаев духовенству придется убеждать своих прихожан не только словами, но и личным примером, так как почти все сельское духовенство является производителем хлеба. Между тем, положение духовенства и крестьян в данном отношении далеко не одинаково? Крестьяне большей частью обрабатывают свои поля личным трудом, тогда как духовенству приходилось платить за обработку своих полей крупные суммы, почему оно имеет более основания ожидать и более высоких цен за свой хлеб, не говоря уже о том, что вообще экономическое положение духовенства во время войны еще более ухудшилось и чуть ли не всецело базируется на доходах с поля. Но – война требует жертв. В то время, когда миллионы людей жертвуют самой своей жизнью, не поступиться для них своими интересами, хотя бы и насущными, было бы непростительно. Кроме того, при установлении твердых цен на хлеб, как ни как, стоимость рабочих рук принималась во внимание.

Н. Гумилевский

Кто знает историю новейшей проповеди в изложении покойного проф. В. Ф. Певницкого, тому не надо доказывать, что проповедническая теория у нас в России знала и знает влияния немецкой теории. Напр., без Шлейермахера ученые гомилеты не обходились.

Мы не хотим в этом заимствовании видеть только отрицательную сторону. Кто бывал в Германии и слушал ее лучших проповедников, кому приходилось читать печатные проповеди немецких пасторов, тот согласится, что искусства там много.

Независимо от условий военного времени, исключительно, – в целях познавательных, мы обращаем внимание читателей на пособий вид новой церковной проповеди, – на т. н. «естественные проповеди» (Naturandaehten). Характерной особенностью этого рода проповедей является то, что в них поучающая тенденция совершенно отступает перед глубоко прочувствованным и ярко выраженным настроением.

Другой чертой «естественной проповеди» надо признать ее несвязанность с определенным текстом Слова Божия. Всем известна давняя манера проповедников раскрывать в проповеди отдельные положения взятого им текста. Эта манера – теоретически – обнаруживает желание поставить проповедь в тесную связь со Словом Божиим, сделав ее проповедью именно Слова Божия. Так же надо смотреть на обычную манеру проповедников приводить тексты для сообщения им авторитета того же Слова Божия.

Но нет, кажется, ни одной идеи, которая не стояла бы в противоречии с жизнью – точнее – которой жизнь не поставила бы фактических препятствий. Так бывает с текстами Слова Божия.

Кому не известно, что практически построение проповеди на основе текста, или ссылка на Слово Божие, является очень удобным средством отказаться от собственного идейного усилия, скрыть недостатки своего христианского домысла?!

Между тем, важным элементом проповеди является ее жизненность. Кто проповедует в собственном смысле, тот имеет связь с определенным явлением окружающего быта, искренно переживает это явление в христианском направлении. Слово Божие может стоять на втором плане, хотя дух его будет влиять в настроениях проповедника. Тогда может получиться проповедь без текстов, сильная по настроению, ярко выдвигающая какую-нибудь христианскую идею, обращающаяся непосредственно в сердцу… Жизненная тема, раскрытая с вдохновением, не может не захватить человеческого сердца.

«Естественная проповедь», по условиям своего происхождения, не стесняется традиционными формами изложения. Напр., – она может принять форму молитвы. В силу той же причины, «естественная проповедь» отличается большею легкостью изложения и простотою.

Приведем для примера образец «естественной проповеди», принадлежащий пастору Ф. Науману (1896 г.).

«О, Господа Иисусе! Как мало Тебя знают люди! Они думают, что Ты был вроде проповедника, который говорил: «тише, тише, не кричите и предоставьте миру идти своим путем!» Если бы люди читали Евангелие, то они нашли бы там, что Ты имел в руках бич и провозвещал горе. Мы владеем Твоими словами, но не имеем Твоего мужества, решительной откровенности, божественного бескорыстия. Что сказал Ты тем, кто забрал дом вдовы. Когда я вспомню, как Ты говорил пред богатыми, то я думаю, имеем ли мы, боязливые люди, право называть себя Твоим именем? У Тебя огонь, сила, а у нас – усталость, измученность. О, Господи, сидевший с мытарями, любивший бедных, странствовавший с рыбаками, помогавший слепым, больным, не гордый пред детьми и вдовами, – дай нам поучиться у Тебя! Мы сядем у ног Твоих и будем ощущать, что такое истинное христианство. О, приди, Господи Иисусе!»

Г. Н.

Как известно, при св. Синоде была образована межведомственная комиссия для обследования и решения вопроса об обеспечении духовенства казенным жалованием. 4 февраля с. г. комиссия эта закончила свои занятия, придя к следующим выводам⁷⁰:

1) признать необходимым ныне же с 1 января 1917 г. отпуск 125 млн. из средств Государственного казначейства в воспособление приходскому и сельскому духовенству. Нормой годового оклада сего воспособления из средств казны признать 1800 руб. протоиереям и священникам, 1200 р. диакону и 800 руб. причетнику. 3) Доходы, получаемые причтами от вечных вкладов в пользу причта, не вычитать из означенного в ст. 2 нормального оклада казенного воспособления, как равно не вычитать и дохода с земли, оброчных арендных статей и от законоучительства. 4) Отменить взимание духовенством платы с прихожан за совершение обязательных треб и за выдачу метрических выписей, а также всякие сборы натурой – при условии отпуска из казенных средств 126 млн. руб. в воспособление духовенству. Обязательными требами считать: крещение, исповедь, напутствие больных, браки, погребение, а также выдачу метрических выписей. 5) Мера об отмене платы за требоисправление и причтовых сборов может быть приведена в действие при непременном условии ежегодного ассигнования в полной сумме 126 млн. приходскому духовенству, начиная с 1 января 1917 года. К этому решению своему комиссия пришла, после всестороннего обсуждения затяжного и сложного вопроса об улучшении материального быта духовенства, имеющего полувековую давность. Оживленные прения привели всю комиссию, не исключая и представителей ведомств мин. финансов и государственного контроля, к единодушному убеждению, что далее оставлять духовенство в нынешнем крайне удрученном материальном положении нельзя, что ему безотлагательно необходимо воспособление из средств казны. Представители мин. финансов и контроля, признав необходимость пособия, расходятся с большинством членов комиссии лишь в вопросе об общей сумме ассигнования из государ. казначейства. Защищая интересы министерства финансов, безусловно стесненного по условиям военного времени в средствах, находили несвоевременным, с финансовой точки зрения, отказываться ныне же от дохода, освященного веками, т. е. от платы за требоисправления. Соглашаясь на ту сумму воспособления, которая будет составлять дополнение к нынешним доходам духовенства, представители ведомства высказались за необходимость зачета в сумму воспособления исчисленных самим духовным ведомством доходов духовенства от требоисправлений 25 млн., а также доходов с капиталов – 2 млн., арендных статей, идущих в пользу духовенства в общем дополнительно к ныне получаемых 19 млн. от казны, представитель мин. фин. высказался за готовность ведомства ассигновать всего до 33 млн. с тем, чтобы отпуск производился с 1 января 1918 г. постепенно, в размере 11 млн. ежегодно.

Какова будет дальнейшая судьба этих постановлений комиссии, скоро ли они будут проведены в жизнь, покажет будущее. Решения комиссии должны еще пройти целый ряд правительственных и законодательных инстанций, пока они получат силу закона. Быть может, еще долго придется духовенству ждать осуществления своих надежд, но во всяком случае нашим труженикам на ниве Христовой приятно будет даже хотя бы и то, что по вопросу об их материальном положении не только говорят и думают, но и кое-что делают, что долго стоявший без движения воз, наконец, сдвинут с места.

В числе членов комиссии обратил на себя внимание горячий защитник интересов духовенства, сельский иерей Полтавской губернии о. Анатолий Троцина. Его доходы и рассуждения неопровержимы, сильны своею жизненною правдою и глубоким пониманием создавшегося положения. По вопросу об отмене взимания платы за обязательные требы о. Троцина дал краткое, но решительное заключение: «от имени всего духовенства заявляю, что необходимо отменить плату за обязательные требы». Эта «купля-продажа» в св. деле недостойна ни высоты совершаемых духовенством таинодействий, ни авторитета духовного пастыря, требосовершителя – этот способ обеспечения духовенства – вековые кандалы на плечах духовенства, а в то же время это – «проволочное заграждение», разделяющее от нас нашу паству, наших духовных детей. Надо скорей убрать это заграждение, пока еще не поздно.

Особенно подробно и ярко о. Троцина перечислил то множество великих услуг чисто государственного характера, которые доселе наше духовенство безмездно оказывало всем министерствам и ведомствам. «Министерству путей сообщения, – пишет он, – мы представляем семейные списки служащих, а их много: семьи бывают в 5–10 человек; нужно установить каждого дни рождения, вступление в брак, а иногда и день смерти; за это от министерства путей мы ничего не имеем. Министерству внутренних дел представляем статистические данные о родившихся, бракосочетавшихся, умерших от 1 года до 85, – это необходимо министерству для Высочайшего отчета; приводим к присяге всех сельских должностных лиц, обнародуем распоряжения правительства и создаем необходимое настроение среди прихожан, и за труд этот духовенство от министерства ничего не имеет, – даже ограничено сравнительно во многих правах. Военному и морскому министерствам мы даем призывные списки, списки подростков, когда требуется какая-либо льгота по отбыванию воинской повинности; напутствуем призываемых, вливаем в них бодрость духа своими проповедями, состоим членами волостных попечительств, приходских советов, оказываем посильную помощь нуждающимся семьям, содержим сельские лазареты наполовину за свой счет и мн. др. Министерству земледелия мы содействуем в развитии опытных и показательных полей, сами имеем эти поля. Министерству промышленности и торговли мы устраиваем потребительские лавки; в моем селе никогда бы ее не было, если бы я не принял на себя инициативы и руководства. Министру юстиции мы даем бесконечное множество метрических справок: мировым судьям, съездам, окружным судам, судебным следователям, мы выезжаем на вскрытие давних могил, когда это требуется судебным процессом, приводим к присяге. Даже новому министерству народного здравия мы поставлены в необходимость давать статистические данные о родившихся и умерших; в этом деле еще требуются от нас и диагноз, от какой болезни и кто умер. Читаем брошюры о холере и эпидемиях, предупреждаем всякие инфекционные заболевания. А сами поставлены в необходимость, по обязанностям службы и недостатку средств, пренебрегать всякими предосторожностями в этом направлении: У меня в гостиной в эту зиму все время 5 град. тепла, а в столовой 4 град. Министерству народного просвещения мы даем метрические справки об учащихся, занимаемся за нищенскую плату в школах; через церковные школы содействуем народному образованию. Министерство финансов всюду публикует десятки тысяч разных мелких кредитных товариществ, ссудо-сберегательных касс и проч., а нигде не говорится, что добрая их половина открыта при участии причтов, а этот факт я утверждаю смело. Все выходит, как будто делается по мановению руки министра финансов, а об услугах духовенства вовсе не упоминается. В моем селе кредитн. товарищество возникло исключительно по моей инициативе. Что же духовенство имеет за свой сверхдолжный труд от названных министров? Я утверждаю, что ничего. А за всякую неверную метрическую справку нас карает устав консистории и уложение о наказаниях очень сильно. Работа наша требует особой тщательности, мы не можем только подписывать бумаги, мы должны их точно проверить. Сверх всей изложенной работы мы еще производим бесчисленное множество церковных сборов по всяким благотворительным листам. Кроме затраты энергии, времени и труда, мы еще несем свои личные средства на канцелярию: вот те 2 коп. ежедневной субсидии из суммы в 96 руб., которая мне пришлось получить на мою долю из 10 миллионов субсидии 1916 года, отпущенных для духовенства, я трачу их ежедневно на перо, сверх сего, я еще имею за свой счет рассыльного, чтобы он отвозил на почту пакеты разным ведомствам. Правда, почта у меня близко, а другим приходится посылать чужие пакеты верст за 10–15. Было время, когда нужно было отказываться от монопольного миллиарда, государственное казначейство вышло с честью из сего затруднительного положения; 125 миллионов, намеченных для духовенства, это не такая же сумма, которая могла бы повлиять на равновесие государственных средств. Я кончаю так: за удовлетворение религиозных нужд моих прихожан позвольте им получить с них совершенно добровольную плату, за служение Церкви и идее христианства позвольте получить плату в будущей загробной жизни, а за служение всем министерствам, будьте справедливы – позвольте получить плату в этой жизни, ничего не вычитывая из намеченной суммы».

Вопрос об обеспечении духовенства определенным содержанием от казны или общества – вопрос наболевший, не новый. Его решение в положительном смысле подсказывается нам самой жизнью. Чиновник, мастеровой, приказчик, рабочий и др. – все получают за свой труд приличествующее им вознаграждение; их труд расценивается по часам и по минутам. Почему-то лишь об нашем духовенстве думают, что оно обязано во всякое время быть готовым к точному исполнению самых разнообразных (помимо своих прямых) возлагаемых на него обязанностей и за все свои труды получают в лучшем случае жалкие гроши; у нас создалось странное представление, что духовенство не имеет права требовать себе вознаграждения и должно ждать лишь добровольных подачек. Пора положить конец этой ненормальности нашего быта и создать такое положение, которое удовлетворило бы и духовенство и народ. Без священника нельзя обойтись народу; служение священническое отнимает у посвятившего себя ему все время; на посторонние занятия и добывание себе хлеба не остается времени, нет возможности, а жить на что-нибудь нужно. В то же время ясно сознается всеми, что оплата всякий раз каждой совершенной требы – явление ненормальное, тягостное, оставляющее неприятный след в душе и священника и у мирянина. Следовательно, эта оплата должна совершаться иначе, и лучшим выходом из создавшегося положения при существующих условиях и отношениях между Церковью и государством есть вознаграждение духовенства за обязательные требы и разные услуги государству в виде определенного жалования из казны.

«Если перевести оплату деньгами, – пишет один современных нам Церковных деятелей, безмездных ныне трудов духовенства по ведению актов гражданского состояния (метрикация) 100 миллионного православного населения и другие услуги гражданским ведомствам, то за одно это намеченная сумма воспособления 126 милл. окажется только справедливым воздаянием за эти гражданские труды и услуги духовенства. Если же принять во внимание отмену взимания платы за обязательные требы, то сумма воспособления, намеченная комиссией, окажется ни мало не преувеличенной. Нельзя упускать из виду того, что обязательные требы имеют не только церковный сакраментальный характер и освящающее верного сына Церкви значение, но и одновременно они являются – актами правового, гражданского положения члена государства. Эти церковные требы потому и называются «обязательными», что совершения их требуют как церковные установления, так и гражданские законы, определяющие правовое состояние лица; таковы, напр., крещение, погребение, а также и браки. С точки зрения гражданской значимости церковных обязательных треб, духовенство наше является деятелями государства, которому работали доселе за счет оплаты их труда поручными даяниями народа. Теперь ясно всеми сознается, что эта «натуральная церковная повинность» народа – пережиток старины глубокой, вредный анахронизм, унижающий авторитет духовенства, заключающий в себе главный тормоз на пути добрых взаимоотношений пастыря и паствы, – источник всяких недоразумений и осложнений между духовенством и народом, удобная почва для произрастания плевел всяких сект на приходском поле и пр. Об этом миссионерские коллегии давно заявляли, но глас доселе оставался вопиющим в пустыне… А между тем даже духовенство церквей славянских малых бедных государств давно обеспечено довольным содержанием из казенных средств. В сектантских общинах наставники и пресвитеры получают не поручное даяние за свои службы, а определенное жалованье от своих общин и миссий, в том числе получались средства и от германских разных «трактатных» миссионерских обществ. В Финляндии не только протестантское, но и православное духовенство обеспечено определенным церковным приходским налогом. И только одно русское православное духовенство дожило до ХХ в., оставаясь в столь же унизительном положении протягивающего руку за подаянием народа, прося оплаты за свой церковный и государственный труд».

В заключение выскажем искреннее пожелание, чтобы заветная мечта духовенства о своем материальном обеспечении поскорее осуществилась в самом благоприятном и желательном для него направлении. Это снимет с плеч нашего пастыря бремя забот о прокормлении своей семьи; это избавит его от постоянных невеселых дум, – подчас вносящих разлад в его душу, но неизбежных и доселе заставлявших его не раз проливать напрасные слезы; это даст ему возможность посвятить свои мысли и заботы всецело тому высокому и святому делу, к которому призвал его Христос.

Владимир С.

Куда бы вы ни пошли, в какое общество ни заглянули бы, всюду вы услышите желчные сетования на неупорядоченность, разруху российской действительности. Озлобление и негодование – вот те состояния, которыми пропитана наша жизнь. Точно отлетел от нас обычный наш гений добродушия, благожелательства и того бодрящего тепла, которое всегда отличало русское общество.

Не видать теперь «святой Руси»; выпарился русский идеализм; на смену ему пришел злой, беспощадный кулак, мародер и отнимает у вас всякую веру в возможность воскресения родной страны, родного всегда бесконечно доброго народа. Сумрак, небывалый сумрак окутал русскую жизнь, и, кажется, не взойдет уже солнце над нашей страной.

Так мыслишь в отчаянии. А если прибавить к этому нашу русскую способность быстро впадать в пессимизм, меланхолию, то вполне понятным становится, почему кажется, что точно почва ускользает из-под ваших ног.

Для подобного пессимизма суровая наша действительность дает слишком много оснований. Между тем в этой же действительности есть основания и к иного рода мыслям. Если внимательно всмотреться в то, откуда идут на нас страшные напасти, то мы не можем не видеть, что русский человек не так уж повинен в том, в чем его обвиняют. Оказывается, русской жизнью во многих отношениях заправляет не русский человек, а напр. евреи Добрые, Геннеры, Бабушкины, Рубинштейны. Пользуясь своими колоссальными капиталами, они вертят русской жизнью, смеются над русской простотой, втягивая ее в свои комбинации, перерабатывая ее в том духе, в котором глохнуть последние остатки русского идеализма. Так как у русских, благодаря их безмерному благодушию и несомненной склонности к лени, почти нет собственного капитала, а имеющаяся должен тянуться в хвосте того капитала, которым владеет всесильное еврейство, то русская жизнь волей-неволей должна складываться не так, как хочет этого сам русский народ, а так, как он не хочет; русская жизнь складывается так, как желает этого Добрый, Геннер, Рубинштейн и тот миллион Нью-Йоркских евреев, которые ждут не дождутся ворваться в русские равнины и завладеть бесповоротно повой обетованной землей.

В то же время и наш «брат» с западной стороны, заматерелый в иезуитских тонкостях, втирается в нашу жизнь, разлагает наши национальные ткани и, думая только об «отбудовании отчизны», замазывает наши глаза «всеславянской» пленкой, из-за которой не видно, где кончаются подлинные наши национальные интересы и где начинается наша национальная опасность.

Когда-то известный русский национальный талант Константин Леонтьев писал: «На Руси ничего русского не растет; растет одна Германия и кой-кто из инородцев». Мы расширили бы эти слова и углубили бы их ярко обнаружившимся содержимым: у нас на Руси растет не только Германия, но и еврейство и польщизна. С мягкими, культурными ужимками эти два явления русской жизни заползли и заползают в наше святое-святых и используют его так, как хотят.

Вот почему, при наблюдении того страшного сумрака, который сгустился над русской жизнью, у нас теплится несомненная надежда, что, по мере того, как мы будем национально крепнуть, мы постепенно будем прогонять с своего горизонта этот наносный сумрак. Могучий народ, не обделенный Господом Богом талантами, постепенно выпрямится, поднимется в свой рост и в состоянии будет идти не только туда, «аможе он не хощет», но и туда, куда поведет его собственный, самобытный гений.

Если даже теперь, когда на нас со всех сторон «силы вражья понахлынули», последние оказались не в состоянии снять с нас голову, то в будущем еще менее для этих сил станет возможности завладеть нами и окончательно погубить нас. Наша история – не история народа, у которого не было светлых страниц, который бесплодно жил, не скопив никакого духовного капитала; наоборот, у нас в прошлом заложены такие основания, которые не дадут нам погибнуть. Больше того: как мечтал наш великий Достоевский, мы не только не погибнем, но и скажем «миру новое слово». Россия-страна невероятных возможностей. Это теперь говорят все. И это правда. Вчера, в период лихолетья, русские люди «измалодушествовались», а сегодня эти люди, разорвав цепи еврейского кагала, польской справы или немецкого спрута, верные заветам своего национального духа и своей национальной истории, бодро и смело пойдут своей дорогой. У русского народа есть неискоренимые великие дерзания.

Будем же бодры, не будем малодушны, русские люди. Тяжел этот сумрак нашей жизни. Но наши страдания, но издевательства над нами всех «благожелательных» чужеядных элементов рассчитали путь для нашего теплого, ласкового солнца. Мы выстрадали свое место под этим солнцем и сгинуть мы не можем. Высокая своей одухотворенностью культура ждет нас.

Д. Скрынченко

Неудивительно, когда изголодавшийся и измотавшийся в погоне за куском хлеба жалкий мужиченко завидует «сытой», по его мнению, и «провольной» жизни духовенства, но странно и совершенно непонятно, когда подобную мысль высказывают люди, по-видимому, образованные и хорошо обеспеченные. Таких именно взглядов на привольную жизнь духовенства держится модный в настоящее время, руководимый М. Горьким, журнал «Летопись».

Для иллюстрации этих взглядов приведем несколько выдержек из статьи г. Сурожского – «По Дону. Путевые впечатления», помещенной в ноябрьской книжке журнала Летопись.

«Все места в каюте были заняты. Ехало пять ряс и душ десять станичников. Час был ранний. Пассажиры только поднимались. Умывшись и помолившись кратко, отцы приступили к чаепитию. По их приготовлениям видно было, что духовным отцам неплохо живется в донских приходах. У каждого было и маслице, и сахарок, и курочка, и рыбка, и яички. Матушки, собирая в дорогу, снабдили всем вдоволь. От свертков и яств на столе стало тесно. Правую сторону заняло духовенство; на левом конце, потесняясь, приютились миряне. Ваня, молодой человек с бритым лицом, в пиджаке, едва успевал носить кипяток… Дверь в это время раскрывается и в каютну входит плотник, старик лет под 70, с кудрявой бородкой и свежим красивым лицом. На нем картуз, пиджак, сапоги бутылками. Движется медленно, в развалку. За ним с салфеткой под мышкой идет Ваня. – Ну-ка, Ваня, горяченького мне. – Сию минуту. Старик садится у стола, крякает, снимает картуз, смотрит на батюшек. «Прямо, можно сказать, вселенский собор, – делает замечание вслух старик, разглядывая отцов, – целое архиерейское служение». Батюшки молчат. Смотрят на старика испытующими глазами. От всей его кряжистой фигуры веет скрытым недоброжелательством к духовным отцам, и отцы почувствовали это сразу. – Эх, – крякает старик, – молиться у нас есть кому, а живем мы все-таки плохо. Должно быть, молитвы не доходят. Все равно как для дела бывает рука легкая и тяжелая, так и уста для молитвы. Станичники с острым любопытством прислушиваются. – Зазвонил Звонов, – срывается легкий смешок, и чтобы подзадорить старика, спрашивают: – Почему тяжелые? – О земном слишком много думают. Мы церкви строим, сажаем попов, а он сел и сейчас же за курочек, лошадку, земельку, глядь и молиться некогда за своими делами. – Что же ты хотел, чтобы духовенство духом святым жило? – не утерпел батюшка в рыжем подряснике. – Зачем непременно духом, но как сказано в писании: идите и научите все народы в духе и силе. А у нас вместо учения – лошадки, бычки. Да что там говорить. Старик опрокинул порожний стакан и сказал: – Вот я голого чайку попил и сыт, а батюшки, небось курочку кушали. Бедствует наше духовенство. В мясопустные дни курочек кушает. Он встал и развалистой походкой вышел из каюты. Кто-то из батюшек заговорил. – Обидно все-таки. Как будто мы не такие же люди. Ведь у нас тоже и дом, и семья. А доходы какие? Едва концы с копцами сводились. И как все это достается? Точно милостыня: дали – спасибо, а не дали – и так сидишь. Все видят коровок да лошадок, а не видят, как они достаются, каким трудом. В писании сказано: трудящийся да яст. А мы разве не трудимся? Долго еще плакались и вздыхали духовные отцы. Слова были жалкие, а лица и фигуры говорили иное. По всему было видно, что батюшкам не так уж плохо живется в богатых донских станицах. Потом наплакавшись, соединились в квартет и записали пульку. Сразу забылись все огорчения и печали.

Ночью произошла безобразная сцена, в которой козлами отпущения снова оказались батюшки. Часа в два ночи, когда уже все спали, ввалился в каюту Звонов и стал кричать. – Эй, вы черти, вставайте! Дайте место раненому. Раненый мерзнет на холоде, а вы тут спите в тепле. А еще пастыри, духовные отцы. Старик был, по-видимому, в больших градусах. Он тащил за собой молоденького казачка, почти мальчика, с обмотанной белой тряпицей ногой. Казачек упирался и бормотал растерянно: – Да не надыть, дедушка, ей-Богу, не надыть, я думал сюда можно, а тут второй класс. Лицо у него было жалкое и испуганное. Вся каюта проснулась. Сперва никто ничего не понимал. Смотрели на беспокойного старика ошалелыми глазами, не находя в свою защиту никаких слов. Потом кто-то всмотрелся в казачка и сказал: – Да какой там он раненый, он и на войне не был, просто из больницы едет. По Звонову не унимался. Стоял возле дверей, грузный, решительный и отчитывал второй класс. – Спят черти в тепле, на позицию бы вас. А еще пастыри! Раненому места не дадут. Ищи правды. Брюхо отрастили и знать ничего не хотят».

Как видим, дорожные впечатления г. Сурожского весьма любопытны, а главное – характерны. Пьяный искатель правды, хулиган и безобразник Звонов, не случайный и не единичный тип. Господ Звоновых (вернее пустозвонных) много, и они встречаются не только в каютах, но и в редакциях, гостиных, казенных присутствиях, в учительских и т. п. Разница между ними только та, что одни из них высказывают свои взгляды без всяких церемоний, а другие в виде анекдота газетной или журнальной статьи. Во всяком случае, все эти выходки мелочных, злобнозавистливых господ Звоновых возможны только потому, что эти господа уверены в полной безответности нашего забитого, униженного, молчаливого духовенства. Других господа Звоновы не затронут, они знают, что получат должный отпор.

№

Православный Календарь на 1917 год издания 3 к. цена 30 коп.

Календарь Издательского Совета при Св. Синоде вышел, несмотря на материальные затруднения времени, и в настоящем году. По-видимому, спрос на него имеется, так что прошлогодние разговоры о неудачном календаре издательского Совета были напрасными.

Месяцеслов Календаря стоит на уровне Крестного Календаря и снабжен, кроме того, богослужебными и назидательными заметками, у митр. Московского Филарета (по случаю ожидаемого исполнения пятидесятилетия со дня кончины его, 19 ноября 1917⁷¹ г.)

В Алфавитном перечне чудотворных икон Божией Матери указаны не все иконы, – нет, напр., Аксайской иконы.

В отделе назидательного чтения на первом месте стоит статья о святителе Иоанне (Максимовиче), митрополите Тобольском.

Дальше следуют юбилейные воспоминания о Филарете, митрополите Московском, о преосвященном Игнатии Брянчанинове.

Дальше идут статьи, посвященные новому народному злу – (азартные игры), и целый ряд некрологов.

Желательно сокращение отдельных некрологов и увеличение количества лиц, православную деятельность которых следовало бы отметить. Нужны не только некрологи, но и юбилейные заметки.

Хотелось бы видеть в Календаре выражения внимания не только к Владыкам и городским священникам, но также к сельскому и вообще низшему духовенству.

Наконец, не мешает озаботиться более ранним выходом Календаря, а также – более широким распространением его в продаже: в Киеве, напр, Календарь достать трудно.

П.

Христос Воскресе!

Воскресе! – какое всеобъемлющее по содержанию и значению своему слово! По словам песни церковной, ныне и небо и земля и преисподняя – весь мир, видимый же и невидимый, наполнился светом от блистания славы Воскресшего.

Какое блаженство, слушатели! И мы, по дару призвания благодати Божией, не отчуждены от вкушения радости воскресения Христова, но со всею церковью Его днесь светло торжествуем, Пасху хваляще вечную.

Однако слово наше бессильно изобразить значение праздника достойно его величия: сердце больше чувствует, чем могут сказать уста. Чистое и верующее сердце ныне не столько поучается, сколько торжествует, да и все церковные песни в Богослужении пасхальном располагают нас к тому же – то радостно-хвалебные песни, как бы – отзвук хвалы ангельской в честь Победы ада и смерти.

Но да не лишит нас такого высокого настроения попытка нашей мысли ответить на вопрос: что было бы с нами, если бы этот всерадостный день не озарил славою трехдневный гроб Господень?

Этот вопрос, с целью уяснения величия для воскресения Христа, занимал некогда мысль великого апостола Воскресшего – Св. Павла, и в его сознании он разрешился ответом самого грустного свойства: если бы Христос не воскрес, то суетна была бы вера наша, сказал апостол. Да, тогда не было бы и луча спасения для грешных людей, Евангелие было бы началом без конца, тьма греха и смерти царила бы над всем существом нашим.

Благоговейною мыслью, хотя отчасти, войдем и мы в познание того света духовного, который блистает ныне от светоносного гроба Голгофского – сего немолчного свидетеля смерти и воскресения Бога Спасителя нашего.

Сущность дня Св. Пасхи состоит не в том лишь, чтобы напомнить нам о событии воскресения Христа; день этот есть торжество и основание всей нашей веры, надежды и жизни религиозной: он праздник всех праздников и торжество всех христианских торжеств. Раскроем эту истину.

Христос от самого начала Своего общественного служения воспитывал в людях веру в Свое Божественное достоинство. Так Он учил о Своем воплощении, что, пребывая вечно на небе, Он сошел с неба, чтобы открыть бесконечную любовь Бога Отца к человеку через Себя – Единородного и Единосущного Сына Его, а сия любовь, по учению Его, состоит в открытии на земле нового лета Господня приятного – или царствия Божия с его дарами: прощением, грехов, правдой и радостью и блаженством вечной жизни. Истину Своих слов Он свидетельствовал проявлением существенно – Божеских свойств, каковы: всеведение, всемогущество, безгрешная святость и благость. При этом, веру в себя, как Богочеловека, Он ублажал, неверие осуждал, за маловерие упрекал; а нравственное учение Свое Он предлагал, как обязательное настолько, что в день всеобщего суда предопределил судить живых и мертвых по книге Своих словес.

О таком достоинстве Своего лица Христос Спаситель говорил не прикровенно или образно или тайно, но говорил всенародно и положительно, так что никто из слушателей Его не мог оставаться в каком-либо раздумье о смысле Его свидетельства о Себе, так что ясно понимали смысл Его слов самые враги Его. Что же касается апостолов, то они, будучи верны Ему, не могли не преклониться пред Его Божеским величием, ибо видели во всем характере Его лица, учения и жизни убедительное подтверждение составленного о Нем понятия. Кроме того, приближеннейшие к Нему слышали явственно голос свыше, свидетельствовавший: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, Того послушайте». Так все убеждало уверовавших в Него, что они находятся в присутствии тихого света святые славы бессмертного Отца Небесного.

Но вот несколько часов неожиданно скорбных, и вера апостолов, дотоле ясная, померкла; в сознании их совершается такой переворот, который делает их достойными великого сожаления. Вот апостол Петр, который, за два-за три часа пред тем, почитал себя недостойным принять услугу поучительного смирения от своего Господа на Тайной вечери, теперь, увидев Его связанным и осужденным, трижды отрекается от Него, клятвенно за веру, что не знал Его. Да, – он знал Иисуса, но всесильного, препрославленного, Которому Моисей и Илия служебно предстояли на Фаворе, Который мертвецов не раз снова призывал к жизни, – по слову Которого, три дня назад смоковница бесплодная в одно мгновение иссохла, но когда-либо бессильного Иисуса он действительно не видел. Последовавшее затем осуждение Христа на смерть, распятие, смерть и погребение окончательно повергли учеников в малодушное уныние. В это время предсказание Спасителя о Себе – «когда Я буду вознесен на крест, всех привлеку к Себе», казалось, было далеко от исполнения. Крест Его привлек к себе толпу – но толпу ругателей, а ученики, кроме Иоанна, оставили Его. Оставили потому, что надежду свою на Него почитали не сбывшеюся: «а мы надеялись было, что Он хотел избавить Израиля», с грустью разочарования говорили они тогда.

Остановимся мыслию, слушатели, на этом моменте мрака и скорби. Тайна искупления рода человеческого смертью Богочеловека затмила своим величием умственный взор апостолов, а без их просветления тем паче мы и никто не были бы в состоянии познать проявление необъятной любви Божией в смерти Богочеловека. Что же тогда? О! тогда гроб Христа остался бы навсегда могилой и нашей веры и нашей надежды на Него, и теперь, б. м., кто-либо оплакивал гроб Голгофский, но не более, как гроб несбывшихся обещаний.

Но как мрачные тучи могут на время задержать блеск солнца, но не могут отнять у него силы света; так и еже и прежде солнца, солнце, зашедшее иногда во гроб, не осталось здесь сокрытым; узам смерти невозможно было удержать Начальника жизни. Да и мог ли оказаться в свидетельствах о Себе льстецом Тот, Кто на сие появился и пришел в мир, чтобы свидетельствовать истину? Воскрес Христос силою Божества Своего; Он явился, по восстании из гроба, всем верующим, с несомненным знаменем победы над смертью. Воскресла и вера в Него в сердцах апостолов, и утвердилась в них до непоколеблемости. «Симон Ионин! – вопрошает Петра Воскресший, – любиши ли Мя паче сих? «Ей, Господи, Ты вся веси, Ты веси, яко люблю Тя», – отвечал Ему Петр, остававшийся потом верным Ему до конца жизни, которую отдал за Него на кресте. «Ты Господь и Бог мой», – исповедует Воскресшего Ап. Фома, любопытною десницею осязавший гвоздины язвы Его, и также умерший мучеником за Него, как и все прочие апостолы. Сия вера апостольская вселенную утверди. Таков по основному значению сей день, его же сотворил Господь.

Пусть современные враги искупительного креста Христова объясняют событие преславного воскресения, как отвлеченную идею нравственного возрождения, никогда-де не умирающую в человечестве; пусть они безбожно клевещут на апостолов, обвиняя их в припадке мечтательного визионерства: самые врата ада не одолеют Св. Божией Церкви. Мы знаем, что Христос пришел в мир и дал нам свет и разум, чтобы мы познали Бога истинного и пребыли в истинном Сыне Его, Господе нашем Иисусе Христе. Сей истинный есть Бог и жизнь вечная. (1Ин.5:20).

С. П.

2

Но часто неверующие не хотят даже спорить. «Нельзя представить себе, – говорят они, – как реальное и настоящее человеческое тело может заключаться под хрупкой оболочкой капли вина или крошки хлеба. Это учение ничуть не чудесно: оно неразумно и нелепо».

Если бы неверующие захотели подумать, они могли бы отдать себе отчет в том, что Иисус Христос не сказал, что Его Тело присутствует в Евхаристии таким же образом, как наше присутствует здесь, то есть, со своей внешней чувствуемой формой, весом, цветом и т. д.

Наша мысль, исходя из ума и разделяя с ним его природу, неощутима и невесома в нашем мозгу. Также точно мы можем себе представить, что Тело Иисуса Христа теперь, когда оно прославлено и, следовательно, одухотворено, – находится вне всяких законов протяжения, веса, цвета и т. д. В пасхальный вечер Он истинно прошел сквозь стены дома и вовсе не занимал протяжения более, чем в Евхаристии, так как прошел Он через закрытые двери. Это рассуждение служит самым частым ответом богословов на возражение неверующих, которые не могут допустить, чтобы одно и то же тело и одна и та же кровь одновременно присутствовали в тысячах различных местах. Прославленное Тело Иисуса, обладая всеми качествами духа, не подчиняется более закону пространства. Наша собственная мысль, не разделяясь и не переставая целиком находиться в нас, может быть в одно и то же время в ста различных местах. Подобно тому и даже еще более полно и совершеннейшим Тело Иисуса Христа может быть в одно время на Небесах и на всех алтарях вселенной, так как пространство значит для него еще менее.

Не будем смешивать непонимания с противоречием. Непонимание есть простая темнота нашего ума, чисто отрицательное состояние; не смешивайте его с противоречием, определенную и положительную точку зрения на невозможность предлагаемого ему для обсуждения. Чтобы иметь возможность доказать противоречие, надо достаточно хорошо понимать два термина: суждение и сравнение. Мы же очень мало знаем и не можем судить, что такое внутренняя природа, субстанция, сущность тел или природа пространства; все это вещи, о которых физики и философы спорят, не приходя к соглашению. С еще меньшей полнотой охватываем мы путем сравнения, каково состояние прославленных тел. Мы не можем, следовательно, утверждать, что есть противоречие между существованием обоих состояний. Это существование признает вера. Мы не можем утверждать, что Тело нашего Господа не может существенно присутствовать в хлебе. Здесь, без сомнения, всегда есть тайна, чудо, и мы должны признать его.

Как мы, бедные мыслители, которые не знаем, по словам Паскаля, и последнего слова из ничего, которые не знаем даже полной области распространения земных тел, мы, которые не видим в желуде несомненно существующего в нем дуба, мы, разум которых растерянно останавливается перед атомом, – как (при всей ограниченности нашего ума) могли бы мы отбросить учение об истинном присутствии только потому, что оно превышает наше понимание, тогда обязательно следовало бы, чтобы Бог в Своих творениях брал за мерку наши умственные способности и не говорил и не делал ничего превосходящего наши незначительные способности. Но это было бы верхом неразумия и гордости, скрываемых под предлогом желания быть разумными.

Бог лучше нас знает природу и ее законы. Будем же верить Его свидетельству, даже если мы не можем постигнуть, как совершаются утверждаемые Им факты.

В Евхаристии есть нечто иное, чем то, что кажется с первого взгляда.⁷³ Отец реформы Лютер и тот признавал это. Он не прибегал, как это делали Цвингли и Кальвин, к мысли о символическом присутствии: «Я хотел бы, – говорил он – найти человека, достаточно способного мне доказать, что в Евхаристии есть только хлеб и вино; он оказал бы мне этим большую услугу. Я обливался потом, изучая этот вопрос, и чувствуя себя побежденным, – текст Евангелия слишком ясен».

3

Но Лютер придерживается учения о пребывании в хлебе. Он утверждал, что после освящения хлеб и вино на самом деле продолжают оставаться хлебом и вином, только Тело и Кровь Господа нашего присоединяются к ним и с этого времени скрываются под их видом.

Истинное учение Церкви совсем иное. Это учение о пресуществлении. Иисус Христос хотел быть единым в Своем таинстве, чтобы Его верные, воздавая почести Его присутствию, начнут не озабочивались бы веществом, недостойным этого почета, и тем не навлекали на себя опасности смешать эти вещества с Ним Самим в своем поклонении и обожании. Это вещество не только должно дать Ему место, но и уступить свою самую внутреннюю, интимную сторону, глубину своего существа, свою сущность, которая превратится в его собственную сущность. Это изменение к тому же не встречается в природе, где, на примере, превращение дерева в пепел, пищи в человеческое тело сопровождается изменением сущности предмета, превращением и исчезновением внешних форм. В Евхаристии внешняя форма, протяжение, вес, вкус, цвет – то, что Церковь зовет «качествами или внешностями», то есть то, «что постигается органами внешних чувств» (в противоположность «внутреннему чувству», «вещи внутри нас», по другой терминологии), то что схоластики звали «случайными признаками», в противоположность субстанции и что современные философы называют «свойства», в противоположность «сущности», – все это остается, но другая сущность, совершенно отличная, сущность Тела и Крови Иисуса Христа поступает на место сущности хлеба и вина. Голос Церкви по поводу учения Лютера и его сторонников таков: «Если кто-либо говорит, что в святейшем таинстве Евхаристии сущность хлеба и вина пребывает вместе с Телом и Кровью Господа Нашего Иисуса Христа и если он отрицает это чудесное и единственное претворение всей сущности хлеба в тело и всей сущности вина в кровь, при сохранении одних лишь свойств хлеба и вина, если он отрицает претворение, которое вселенская Церковь по справедливости и как нельзя более кстати зовет пресуществлением, – да будет анафема».

Слово «пресуществление» совершенно ново, как многие другие слова, которые обязаны своим появлением желанию установить возможно большую точность. Но самое учение о пресуществлении всегда было согласно с учением Церкви, и оно очень точно, хотя и темно по смыслу, содержится в словах Господа нашего при установлении Им Евхаристии.

Указательное местоимение «это» (сие) указывает, что именно Иисус дает Своим ученикам под видом хлеба и вина. Если бы Иисус Христос присутствовал только «в» или «с» или «под» сущностью хлеба и вина, то Он не сказал бы просто: «это Тело Мое», но сказал бы: «в этом хлебе, с этим хлебом, под видом этого хлеба находится Тело Моё». Также поступил бы Он по отношению к вину. Слово это, очевидно, указывает сущность скрывающегося под ощутимыми качествами. Также учили Отцы и древняя литургия, где мы часто встречаем выражения вроде: «хлеб делается» или «становится телом Иисуса Христа».

В силу слов освящения, хлеб претворяется в Тело и вино в Кровь Иисуса Христа. Но Христа не делят. Он жив и бессмертен. Где находятся Его Тело и Кровь, там находится душа и Божество.

Он находится весь под видом хлеба и вина. «В настоящий момент вы здесь находитесь все, целиком. С перемещением ваших тел, вы будете находиться все, целиком в других местах. Собственная сила и прямое действие воли, перемещающих вас, обращаются к вашим телам, и души ваши сопровождают их. То же происходит и со Спасителем. Благодаря собственной силе и прямому действию священных слов, Он прелагает Тело Своё в хлеб, Кровь в вино, и все-таки Он весь, Он цел тело, кровь, душа, Божество –под двумя видами.

Более того, Он весь в каждой крошке, мельчайшей частичке каждого вида, ибо невозможно предположить, чтобы при изменении сущности хлеба и вина в Тело и Кровь Иисуса Христа какая-нибудь частица их, как бы мала она ни была, при сохранении внешности хлеба и вина не была все-таки плотью и кровью Иисуса Христа.

У евангелистов мы имеем доказательство этой истины. В самом деле, нельзя поверить, что Иисус Христос отдельно освятил каждый из кусков хлеба, который Он роздал Апостолам; наоборот, произнося только один раз слова формулы, Он освятил всё нужное количество, хлеба и затем распределил этот хлеб между всеми. Очевидно, что то же самое имело место и с чашей, т. е. с видом вина, так как Сам Иисус Христос сказал: «Возьмите и разделите между собою».

«Тело и кровь Иисуса Христа прикреплены к внешности хлеба и вина в том смысле, что Спаситель как бы скрыт под этой внешностью, какому бы изменению ее ни подвергали. Он переносится вместе с ними и с ними же входят в тело принимающего причащение верного и даже в тело нечестивца, профанирующего это таинство. Только разница та, что Он нечувствителен и не подвергается ни одному из изменений, которые претерпевают внешние формы. Если их разбивают, – Он не разбивается; огонь, вода, работа пищеварения, изменяющие эти внешние формы, оставляют Его неповрежденным. Он только перестает быть пребывающим (или присутствовать) в момент, когда даже сами внешние формы перестают быть формами хлеба и вина».

Перев. с франц. М. Доронович, под редак. свящ. А. Введенского

Обозреватели церковной жизни за последнее время отмечают чувствующийся разлад, какую-то ненормальность во взаимных отношениях между пастырями и паствой. В жизнь духовных отцов и их детей вкралась наблюдаемая в некоторых приходах разобщенность, отчужденность друг от друга. Над этим печальным явлением призадумываются и стараются объяснить его, найти из него тот или иной выход. Недавно появились в печати две статьи на эту тему – свящ. В. Никольского «На Шипке все спокойно»⁷⁴ и проф. П. Верховского «Познайте самих себя»⁷⁵ . Оба автора согласны между собою в обрисовке создавшегося положения, оба ставят один и тот же диагноз болезни, но средства врачевания предлагаются ими разные. Чтобы познакомить читателя с их взглядами по данному вопросу, приводим небольшие выдержки из указанных выше статей.

«Тревогу навевает наблюдение над жизнью русского пастырства», – пишет о. Никольский. «Правда, с высшей стороны, как об этом говорят официальные отчеты, пастырские юбилеи, церковная печать и т. п., можно, действительно, сказать: на Шипке все спокойно! Но чуткое ухо каждого пастыря, его личный опыт и наблюдение подсказывают, что нет, далеко нет, чтобы успокоиться и самодовольно почить. Уж слишком очевидно, слишком определенны штрихи, чтобы лелеять розовые мечты. Насколько в допетровское время православное пастырство стояло высоко, настолько после Петра оно унижено и обезличено. Вот почему пастырство в настоящее время, как высшее, так и низшее, уже не имеет того обаяния, ни того авторитета, как это было прежде».

Приводя далее факты из жизни аристократии и простонародья, иллюстрирующие падение пастырского авторитета, о. Никольский продолжает: «на Шипке» не все, очевидно, спокойно. Чувствуется, что в недрах народного сознания произошел какой-то сдвиг. Совершилось «что-то», которое ясно говорит о том, что в русском обществе изменилось отношение к духовенству. Было бы, конечно, большою поспешностью отсюда заключать, что вера в народе гаснет. Нет, опыт наблюдения убеждает нас в большой еще его религиозности. Он пока еще по-прежнему остается народом-богоносцем. Но в его психологии совершился какой-то сдвиг. В религиозном сознании народа произошло резкое разграничение пастырства от Церкви. Народ, продолжая верить Церкви, ее таинствам, почувствовал охлаждение к духовенству. Скажу больше: он становится к нему равнодушным. Спрашивается, откуда же, и как объяснить это печальное явление? Суть дела здесь не в Православии, как таковом, а в русском духовенстве, его отношении к жизни. Надо иметь мужество сознаться, что русское пастырство далеко стоит от житейских нужд народной жизни. Оно не успевает за жизнью. Жизнь обгоняет все начинания русского духовенства. Пока мы подумаем, соберемся, а жизнь уже – впереди нас. Получается отсталость в самом точном и буквальном смысле этого слова. В самом деле, возьмите труд мысленно пробежать русскую жизнь в ее наиболее ярких моментах, и вы увидите, что русское пастырство – всегда позади. Выходит, что жизнь, это – какая-то лихая гоголевская тройка, с криком и шумом несущаяся мимо оторопелого прохожего, – этого типичного забитого и запуганного русского пастыря. Как-то грустно делается на душе, когда видишь, что самые лучшие моменты в жизни русского народа были встречены несочувствием духовенства. Упорный противник реформ Петра, царевич Алексей, находил, говорят, поддержку в своем духовнике. Светлые и лучшие начинания Александра II встретили молчаливое недоумение митрополита Филарета. В группе недовольных манифестом 17 октября оказались и пастыри. Русский народ, – Илья Муромец, сиднем сидевший 33 года, – оживает. Как у тяжкого больного, при выздоровлении, пробуждается страстная жажда жизни, так у нашего народа родилось убеждение, что и у него есть право на жизненном пиру занять себе должное место. Он увидел свое полное неустройство в жизни и ему мучительно захотелось культурно пожить. Отсюда его думы, его мечты прочувствованы каждой экономической и социальной правды. А что же русские пастыри? Что они?.. Русский народ в устроении своей земной жизни остался заброшенным и одиноким. Около него не оказалось пастыря, способного помочь ему упорядочить его экономическую жизнь. Посмотрите, каким широким потоком разлилась кооперация по Руси. И, однако, много ли пастырей, практически сочувствующих этому начинанию? А частный кредит?... А отрубное хозяйство?... А регулирование отдыха?!... Точно наводнение застало врасплох пастыря, и он, растерянный и испуганный, стоит посреди жизни, не зная, что предпринять. И там, где пастыри пытаются подойти ближе, они чувствуют часто себя мало подготовленными. Ведь все их образование, все их знания чужды жизни. Исключительная отвлеченность программы духовной школы создает лишь строгого аскета или же безжизненного мечтателя. Русский пастырь чужд широкой практической осведомленности, и он стоит «чуждый работе другой». Он не может, поэтому, во многом быть полезным обществу, и в этом его горе… Вот – где начало того разлада между пастырством и обществом, которое наблюдается в последнее время.

Теперь обратимся к статье проф. Верховского. «Если вникнуть, – пишет он между прочим, – в психологию взаимных отношений духовенства и мирян, то станет ясным, что во взаимном охлаждении, которое в конечном результате угрожает полным развалом церковной жизни в России, виновато, прежде всего, само духовенство… Я не буду говорить о ненормальных правовых условиях, в которые наша церковная жизнь попала со времени Петровской реформы… Мне хотелось бы указать, как неправильно было поведение духовенства в дальнейшие двести лет, после Петра, даже в той области, которой менее всего могли коснуться какие-либо ненормальные условия, а именно – во внутренней церковной жизни. Много зла сделала России церковная реформа Петра. Она уничтожила Церковь, как самобытный независимый юридический институт, обратила духовенство в служилое сословие… Придавленная властью зависимое положение сделало из пастырства чиновников правительства, ради услуг которому русские богословы исказили самое догматическое учение о Церкви, о церковной власти, о таинствах, исказили самое христианское учение о нравственности, защищая все мерзости полицейской государственности, как какую–то правду Божию… Но, при всем том, государство не могло совершенно подавить жизнь Церкви. Напротив, по своему оно поддерживало Церковь, и она могла бы в известных отношениях внутренно развиваться. На самом деле, духовенство не проявило духа жизни и спокойно тянуло своею профессиональную лямку, как бурлак тянет на Волге чужую ему баржу. Возьмем самый пульс церковной жизни – богослужение и молитву. Духовный Регламент требовал энергичной борьбы против многогласия, этой странной цельности букво–обрядоверия наших предков. И что же? Нет теперь многогласия в старинном смысле, но как часто певчие перебивают чтеца, совершенно заглушая смысл читаемого, диакон перебивает хор, священник произносит возглас, когда еще храм полон звуками пения. С другой стороны, в наших храмах наступило какое–то «скудогласие»: наши литургии и всенощные, даже там, где они тянутся долго, потеряли свое содержание, скудны, трафаретны, фрагментарны. К святейшему и бесконечно глубокому Евхаристическому канону, связная мысль которого как–то ускользает от молящихся и никогда почти ему не разъясняется, присоединены многочисленные повторения одних и тех же прошений в ектениях, совершенно заслоняющих самую важную часть литургии, отводящих ей очень небольшое время, особенно если прибавить «часы», монотонно отчитываемые наизусть с мыслью не опоздать кончить их одновременно с проскомидией. Всенощная механически склеена из отдельных богослужений, которые, если есть усердие, исполняются почти целостью, но чаще – по кусочкам. Яркий пример этих кусочков – манера чтения кафизм, на самом деле – кратких без смысла извлеченных отрывков из псалмов с многократным «аллилуйя»; во многих храмах читаются положенные «две» и «три» кафизмы, по 2–4 начальных стиха из разных псалмов. Неужели за 200 лет наше духовенство не могло понять, что таким образом великое дело живого общения человека с Богом сведено к ряду формул, непонятных народу, вложить в которые свою молитву может только глубоко-религиозный и богословски образованный человек? Мы осуждаем древнее жречество, ветхозаветный иудаизм с его регламентацией культа, с внешним законничеством. Осуждаем даже католиков с латинским их языком богослужения для всех народов и звонками для возбуждения внимания мирян. У нас, в сущности, происходит то же самое. Но можно ли требовать от народа, как интеллигентного, так и простого, по горло занятого жизненной борьбой, утомленного жизнью, чтобы он выстаивал длинные, малопонятные, а потому скучные службы ради одной формы. Современное богослужение поражает своею безыдейностью, формализмом. Чем отличается воскресная служба от праздничной? Куда девались богатые особенности каждого праздничного дня? Усердно блюдутся ектении, хотя бы повторяемые дважды в одно богослужение, прошения, повторяемые много раз; но нет канона, стихир, седальнов. И я утверждаю, что духовенство должно, прежде всего, познать самого себя, понять, что это оно разогнало из храмов молящихся, оставаясь само равнодушным к религиозным запросам своей паствы. И в свою защиту оно не может сослаться на церковно-богослужебный устав. Последний нигде не предписывает искажать богослужения, нигде не запрещает сообразовать его с духовными нуждами верующих. Признает же себя в праве наша иерархия составлять новые чинопоследования и молитвы национально-политического содержания. Дело не в этом, а в глубокой инертности нашего духовенства, в его мертвящей холодности к самому существу религиозной жизни, в ложном направлении того, что есть в духовенстве активного. Забыто свое прямое дело, стало механическою обязанностью. На первый план выступило то, что без духовенства нельзя ни родиться, ни жениться, ни умереть, на поступить в школы; словом – духовенство стало «предметом первой необходимости», но это – предмет чужой, обходиться без которого не стало бы печалью, если было бы можно. Так будет, пока духовенство не вспомнит своего прямого дела. А таких грехов, как заброшенность богослужения, немало. Стоит напомнить формализм в отношении к постам, слабое развитие церковно-приходской благотворительности, чтобы понять, что духовенство слишком мало думает о том, чтобы сообразовать свою деятельность с чистыми и возвышенными идеалами христианства».

(Продолжение следует).

Рост кредитных товариществ у нас, в деревне, с каждым годом все увеличивается и увеличивается. Деятелям кооперации, которыми, в большинстве случаев, являются приходские священники и народные учителя, не мешало бы разобраться в положительных и отрицательных сторонах ее!

Возьмем положительные стороны товариществ, как безусловно очень хорошие и симпатичные – это 1) снабжение крестьянина в трудную в денежном отношении минуту необходимыми средствами для покупки земли, живого и мертвого инвентаря, 2) ссуды под хлеб, когда цены на базаре еще не устойчивы, 3) сельско-хозяйственные склады при товариществах, дающие пайщикам – крестьянам новейшие сел.-хоз. машины и орудия на доступных условиях.

Как будто кредитные товарищества поднимаются все выше и выше и не попадают им на пути препятствия. Но на самом деле, препятствия эти есть и будут, если на кооперацию в деревнях не будет обращено самое серь- <…>⁷⁶ -дует полученные деньги бесцельно и, когда приходит срок платежа, то сам же распускает слухи, что товарищество-де затягивает своими деньгами «петлю на шею» (мужички так говорят). Подобных пайщиков не мало, если ближе к ним присмотреться.

Винить тут крестьянина не приходится, т. к. он по своей некультурности все делает на авось и всегда надеется на какой-либо милостивый манифест, по которому все его грехи сложатся. Если установить при каждой отдельной выдаче строгий опрос пайщика, на что ему нужны деньги и действительно ли ему нужно сделать то или иное дело, – то подобные несимпатичные отзывы о товариществах исчезнуть бесследно.

Бывают случаи, что у крестьянина завязывается свадьба, он, нисколько не думая о последствиях расплаты, идет в товарищество и берет 100–150 р., которые тратятся совершенно бесцельно. И если бы представители товарищества, выдающие ссуды, опросили бы и узнали от заемщика, что деньги ему нужны именно на свадьбу, то под тем или иным предлогом можно дать не 150 р., а 25 р. Это еще хорошо, – бывают же случаи, как упомянуто выше, что многие берут просто потому, что дают, не спрашивая и не поверяя, действительно ли нужны деньги, которые, в большинстве случаев, и проходят зря.

Присматриваясь к деревенской жизни, можно привести несколько таких фактов, что когда крестьянин ищет выхода из трудного положения, идет в товарищество и берет деньги, то топит окончательно» себя, а вместе с собою и других. Случается же это так: приходят сроки платежей, а он от «кредита» отлынивает, % растет, – поручителей нет, корову и телку, ввиду хорошей цены, продает, а сам – уходит работать «на оборону» –делать казармы; – заемщик, – «на очереди – на меже»… А там, после войны, Бог знает что будет…

Некоторые скажут, что строгий опрос заемщика и контроль каждой выдачи есть насильственная опека над личностью. Но, зная нашу беспечность, а главное, некультурность нашего деревенца, – можно смело утверждать, что в денежных делах нужна именно опека. У нас немало и интеллигентных беспечных людей, которые тоже берут только потому, что дают, а после горько плачут.

С.

В стенном календаре Сытина в листке на 2 февраля с. г. сказано: «1917 г. 3 февраля исполняется 60 лет со дня смерти великого русского композитора М. И. Глинки, творца «Жизнь за царя», «Руслана и Людмила» и др.; но имя его до сих пор совершенно не известно широкому населению. Русский народ по природе очень музыкален, создал лучшую в мире народную и хоровую песню, однако музыки не доморощенной, примитивной, а оркестровой, хорошей музыки не слышит, да и не может слышать – негде. Музыкальные и хоровые кружки, организованные при народных домах, своими концертами могли бы заполнить этот пробел. А что в самых глухих углах возможно устроить это своими силами, показывает пример одного села Мариупольского уезда, где священник сумел организовать военно-духовой оркестр, часть которого составлялась из односельчан, отслуживших военную службу в полковых музыкантах. Этот оркестр в короткое время заслужил большую славу во всей округе, создал для участников его хороший заработок и служит доброму делу: приближает хорошую музыку к народу».

В самом деле – отрадное явление!

Вот самое верное средство, чтобы отвлечь наш народ от нежелательного времяпровождения в часы досуга (пьянства, картежной игры и т. п.). Нужно сказать, что в городах есть очень много, хоть отбавляй, способов для разумного и полезного развлечения; там театры, музеи, библиотеки, сады, оркестры, яхт-клубы и просто клубы, кинематографы и т. п., трудно даже перечислить. А есть ли что-либо подобное в нашей деревне?! – Ничего. В других странах уже давно это сознано, а мы знаем, что заграницею и по селам организованы такие способы развлечения, напр., в Галиции. Попытки к тому и у нас начинают проявляться, о чем уже было выше говорено здесь. А также в «Приходском Листке» в прошлом году сообщено было, как один священник при содействии своей жены устроил в селе хоровое пение не только церковное, но и светское.

Может явиться вопрос, совместимо ли со служебным положением духовенства заниматься такими делами?

По нашему мнению, ничего дурного в том нет. Известно, что наши проповеди, наши слова о ненормальных развлечениях в селах говорились и теперь говорятся, – но результаты от того очень плачевны. Нужны не одни слова, но и дело. Здесь нужно сказать, – что и самому духовенству нужно иметь полезные и разумные развлечения. Они и ему самому принесут пользу. Не потому ли и само духовенство предается нежелательным развлечениям, как картежная игра, что оно не имеет возможности пользоваться более разумными и полезными развлечениями. Мне кажется, что если бы духовенство обратило серьезное внимание на организацию вокально-музыкальных хоров и оркестров, то оно много бы сделало в этом деле, как оно проявило свою деятельность в организации кооперативов.

Нужно жить не для себя только, но и для других: у духовенства в доме есть рояли и т. п. музыка, – нужно и прихожанам нашим предоставлять, по возможности, то, в чем они так нуждаются. Поэтому не порицать следует того Мариупольского священника за то, что он в своем приходе организовал оркестр, а ставить его в пример всем нам.

Свящ. №

Из области чудесного

Отрицатели библейских чудес часто ссылаются на отсутствие чудес в настоящее время. Но такие указания опровергаются самой жизнью. В «Арханг. Еп. Вед.» сообщается о следующем чудесном событии, происшедшем в прошлом году на острове Вайгаче. Сын самоеда Ивана Тайборея Филипп, 13 лет, ехал на собаках со своим пятилетним братом Прокопием по льду около берега. На пути им попалась трещина во льду с отвесными краями, шириной в аршин и глубиной более сажени. Филипп хотел перепрыгнуть через трещину, неся на себе брата, но уронил последнего, и тот стал погружаться в воду. Все усилия Филиппа спасти брата были тщетны, так как достать его было невозможно. Вдруг Филипп увидел около расселины неизвестно откуда взявшегося старца, босого, но в ризе и с крестом на груди. Старец наклонился к утопающему Прокопию, взял его за край одежды и вытащил на лед. Прежде чем изумленный Филипп успел заговорить со старцем, тот исчез так же внезапно, как и появился. Когда Филипп, поспешно возвратившийся с братом домой, рассказал о случившемся, отец его отправился немедленно на место происшествия и, осмотревши все следы, оставшиеся кругом трещины на снегу, убедился, что здесь произошло чудо. Печорским уездным исправником от Ивана Тайборея официальным порядком отобрано надлежащее показание об этом чудесном событии.

К вопросу об обеспечении духовенства

Вопрос об обеспечении приходского духовенства до сих пор остается самым большим в нашей церковной жизни. Коренным образом этот вопрос может быть разрешен только отпуском из государственного казначейства достаточных сумм на этот предмет. Пока же такого коренного разрешения не последовало, приходится обращаться к разного рода паллиативным средствам. Между прочим, некоторые из таких средств указывает священник Вл. Иванов в «Ставр. Еп. Вед.»

О. Иванов говорит, что духовенству для улучшения своего материального положения следует с большим вниманием обратиться к сельскому хозяйству. Физический труд достоин такого же уважения, как и умственный; его не чуждались Христос и апостолы. Правда, у духовенства много всяких дел и обязанностей; но большая часть их падает на осень и зиму, а летнее время – время полевых работ – является для духовенства наиболее свободным. Чтобы быть наиболее доходным, хозяйство должно быть по возможности всесторонним и полным, но можно сосредоточиться и на какой-либо отдельной области его. Во многих местах хороший доход можно получать от пчеловодства. Автор указывает, что в его приходе два учителя имеют образцовые пасеки и, при наличности тридцати ульев, получают около 700 рублей доходу, оставляя для домашнего обихода 10–12 пудов меда. В других местах можно выгодно заниматься огородничеством или садоводством; между прочим, у нас теперь прилагаются заботы о разведении лекарственных растений. – Особенно в настоящее время, при современной дороговизне всех продуктов, подобныя занятия могут дать более или менее порядочное обеспечение. Конечно, при этом необходимо, чтобы дело велось рационально и планомерно, с применением выработанных наукою приемов, а не дилетантски.

Интеллигенция и церковные реформы

«Орловские Еп. Ведомости» отмечают, что наибольший интерес к церковным реформам, в частности к приходскому вопросу, проявляют светская печать и светское общество, между тем как в общем интеллигенция наша стоит далеко от церковной жизни. У интеллигентских «богоискателей» установилась иная точка зрения на религию, чем у Православной Церкви: центр тяжести их забот и помышлений сосредоточивается в области земных, мирских интересов, так что и самая религия рассматривается, как орудие земного благоустройства. Отсюда и намечаемые интеллигентами церковные преобразования часто имеют в виду цели далеко не чисто-церковные. Поэтому к церковно-реформаторским проектам интеллигентов нужно относиться с большой осторожностью.

Справедливость приведенных соображений подтверждается, напр., следующим фактом – В № 11–12 (1916 г.) «Трудов Киевск. Имп. Дух. Академии» проф. Н. Н. Глубоковский поместил статью, посвященную памяти недавно умершего друга России и Русской Церкви англичанина Вил. Дж. Биркбека. Проф. Глубоковский передает много фактов, показывающих, насколько живо покойный Биркбек интересовался всем, что касалось русской церковной жизни. Между прочим, последний в 1916 г. присутствовал в Москве на одном собрании, где обсуждался приходской вопрос, и глубоко возмутился, когда собеседники заявили, что «церковный приход для них совершенно безразличен, но через него они желают вести политическую агитацию и привить парламентские навыки к русскому крестьянству, пока чуждому подобных интересов». – Церковным деятелям нужно иметь в виду, какие цели иногда скрываются под личиной забот об оздоровлении церковной жизни.

Н.Г.

Перед нами довольно внушительная книга А. В. Карташева «Реформа, реформация и исполнение Церкви» (изд. 1916 г.). На ней, между прочим, останавливает свое внимание известный писатель Мережковский в газетном фельетоне «Исполнение Церкви» («Русск. Сл.» № 297, 1916 г.). Посмотришь и подумаешь, какие все громкие, кричащие темы, интересные вопросы, но что под ними содержится?! Странные рассуждения! Говоря о книге Карташева, Мережковский высказывает и свои суждения о Церкви. Повторяем, странные эти рассуждения, хотя мы уже должны привыкнуть ко всем «странностям» и «выходкам» в духе непризванных к богословию Д. Мережковского, В. Розанова и др.

«Какая идея, – рассуждает Мережковский, – для современных среднекультурных идей, самая невместимая, непредставимая, как четвертое измерение не представимо для обитателя трех измерений? На этот вопрос можно ответить: идея Церкви, свободного и любовного соединения людей в Боге. В самом деле, что такое Церковь для среднекультурного человека наших дней? В лучшем случае – великолепный археологический памятник, а в худшем – неубранный хлам, или тот снег на дне оврага весной, который не хочет таять, когда все уже растаяло. Стоит упасть лучу на дно оврага, и снег растает; стоит просветить темные души, и Церковь исчезнет»!

«Что такое христианство и Церковь, –говорит Карташев в своей книге, – об этом твердых понятий в обществе почти но существует. Тут страна «полуоткрытая», а, может быть, и вовсе не открытая, новая Америка, ожидающая нового Колумба»…

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И уголь, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Вот что надо сделать с современным человеком, чтобы он понял, что такое Церковь… В Церкви иссякло пророчество. Она обескрылила… В Церкви осталась… радость примирения с тленным и преходящим образом мира сего, но радости творческого разрушения и созидания в ней нет. И люди идут в Церковь поплакать в горе или радости, творить же идут в открытые поля»…

«В Церкви должно воскреснуть пророчество, – продолжает Карташев, – духом пророческим дышит сейчас все человечество – вне-церковное и вне-религиозное… Без религии человечество перестраивает землю, созидает новый мир и чувствует, что здесь с ним, в этом творческом порыве, благодать будущего. Не иссяк источник пророчества. Надо его слить со встречным церковным томлением о пророчестве, чтобы и там оно загремело о том же, о чем гремит в человеческих душах… Тогда смутные чаяния человечества и молитвенное устремление Церкви сольются воедино в чудесном исполнении» и т. д.

Странные рассуждения! – должны мы сказать по поводу этих речей Карташева об «исполнении» (?) Церкви… Громкие, кричащие, даже красивые, фразы, в коих много мистического, сектантского элемента: все туманно и загадочно… Да, все это нам хорошо известно в нашем сектантстве и никакого «открытия» тут Церкви нет, а, наоборот, сокрытие истины и глубокое заблуждение относительно идеи Церкви… Что такое Церковь? В чем ее назначение или «исполнение»?

«Религиозных чаяний человечества, – говорит Карташев, – не могут удовлетворить никакие реформы Церкви, а также никакое недвижимое стояние на камне Петровом». Для «исполнения» Церкви необходимо возрождение в ней пророчества и пр. Да что же такое, спрашивается, Церковь и о какой собственно церкви говорит Карташев? О Церкви ли исторически данной (земной, воинствующей), или о грядущей, пророческой, чаемой (небесной, торжествующей)? Карташев ищет или чает чего-то нового в Церкви, но в какой же? Мы живем сейчас в Церкви земной, православной, воинствующей: в ней все дано и предназначено для нашего спасения: все силы, как говорит апостол, и все благодатные дары, «яже к животу и благочестию»… Что еще нам нужно? Чего нового еще искать нам? Наше спасение: ведь вот – главное назначение Церкви, отчего она получает и свое определение и «исполнение».

При чем же тут и для чего “пророчество”, о коем хлопочет Карташев, не зная как будто, что пророчество есть дар Божий, который дается избранным от Бога в нужные моменты истории Церкви, а не является произволением человеческим?! Церковь имеет строгое Божественно-провиденциальное устроение. «Созижду Церковь Мою и врата адовы не одолеют ея!» – «Нет, – справедливо замечает Мережковский, – камень Петров никакой бурей пророческой не сдвинется. И чем неподвижнее, незыблимее, тем святее, вернее своему назначению, ибо назначение Церкви Петровой (Христовой) – не творить, а хранить и передавать сотворенное. В передавании, в предании – вот в чем святость этой Церкви, а не в пророчестве. Пронести чрез все века и народы лик Христов неизменяемым – разве это мало? Без церкви исторической мы бы даже и не знали, что такое Христос».

Соглашаемся с последними словами… Если же мы знаем, что такое Христос, то должны знать и знаем, что такое Церковь. Напрасно Мережковский – Карташев утверждают, что об этом в обществе твердых понятий не существует, что это – «страна неоткрытая» и пр. Для нас нет нужды в точном определении понятия идеи Церкви (догматич., нравств., историч.); важно знать назначение Церкви, а сие ни от кого не сокрыто… Церковь есть особенное и единственное на земле бытие, которого нельзя с точностью определить никаким понятием из мирской жизни. Большинство определений Церкви начинается так: «Церковь есть общество, учрежденное, объединенное» и т. д. Но, ведь, главнейшее определение общества заключается в его назначении, в его цели, а об этом ничего или почти ничего не говорится в обычной формулировке догмата о Церкви. Встречается определение Церкви как тела Христова, но и оно недостаточно определенно… Если рассматривать истину Церкви с точки зрения ее назначения (нравственная идея догмата Церкви), то нужно сказать так: для спасения или, что то же, для духовного усовершенствования человека необходимы три условия: сам человек, Бог и Церковь. Мы знаем, что то Царство Божие, которое принес на землю Спаситель наш, не есть освящение только личной жизни человека, через непосредственное воздействие на него существа Божия, по и основание на земле нового бытия, нового начала, через которое только и входит в общение с человеческою личностью наш Господь. Это бытие, это начало есть Церковь. В притчах Христовых это новое бытие (Царство Божие) изображается как заквашенное хозяйкой тесто, которое должно постоянно возрастать, как дерево, привлекающее всех под свою сень, как виноградная лоза, в которой ствол есть Христос, а ветви – все верные и пр.

Вне церкви христовой не может быть духовного совершенствования нравственного возрастания и спасения для человека, это понятно для всякого… Церковь предназначена для нашего спасения, и мы должны принадлежать к Церкви, слушать ее учение, повиноваться ее установлениям и пр. Но вот тут-то и является препятствие для многих свободолюбивых людей, которые не желают подчиняться Церкви. Такие люди часто выдают себя за ревнителей и поборников Церкви, скорбя об ее якобы «разрухе», громко заявляя о грозящих ей опасностях и пр. Но когда Церковь устами пастырей своих, как чадолюбивая мать, зовет на путь правды, добра, молитвы, напоминая о твердом хранении уставов церковных, они считают все это предрассудком, отсталостью от современности, проповедуют полную распущенность и разнузданность, материализацию христианства, выражают недовольство существующей Церковью и мечтают о какой-то новой, грядущей церкви, подобно Мережковскому и Карташеву. Для них не существует христианского догмата о Церкви, для них как будто вовсе отпадает идея спасения в Церкви, да они вовсе и не думают ни о каком спасении… (М. Ц. В.).

Н. М–ч

(Н. Тимковский, Искание. Рассказ в сборнике под названием «Жених», 1916)

Художник Варфоломеев задался высокой целью – показать людям Лицо Христа. Вот его думы.

«Люди прикованы какими-то дьявольскими цепями к земле, к этой липкой, вяжущей глине. Для них не существует ни солнца, ни неба... Кишат в тесноте и обиде, душат друг друга, пожирают… Точно какая-то бездушная сила скомкала всех своей железной лапой. Я слышу ее в недобром уличном гомоне, в фабричных гудках, в тяжелом дыханье надсадившейся клячи, в криках и стонах надорванной человеческой груди»...

«Если нельзя противопоставить этому иной силы, божеской или человеческой; если нет ничего сильнее каменных стен, которыми обставлен со всех сторон человек. то не стоит ни работать, ни жить. Если же есть такой рычаг, если существует сила, способная сдвинуть эту тяжесть, то мы должны отдать себя на служение ей»…

«Я верю в существование такой силы. Я хочу, чтобы в моем Христе, в Его глазах, отразилась эта божественная сила»…

Художник употребляет неимоверные усилия, чтобы придать Лику Господа черты призывные, возвышающие душу. Но ему не достает самого главного – сожаления к человеку в его ничтожестве, любви к нему. Человеческая грязь, житейская пошлость мутит душу идеалиста, и он оказывается скорее мизантропом, чем проповедником. Смотрите, какие тяжелые, сильно бьющие, но ее зовущие, фразы бросает он в презираемых им людей: «Мы точно свиньи, волочимся по грязи, барахтаемся в ней. тогда как рядом с нами есть чистый, прекрасный, широкий путь»… «Зачем мы тычемся в навоз, когда над нами есть светлое небо? Ведь надо только поднять голову кверху, – и тотчас же мерзкой покажется нам наша грязь!»..

Тяжелыми словами обличения иногда бывает переполнена и церковная проповедь. Она, однако, не всегда доходит до сердца человека. Горечь переполняет душу проповедника, заставляет ее мучиться, и это ведет к новым обличениям. У слушателя уже нет надежды на радость, мир, сходящий с небес. Лик Христов, – светлый, влекущий к Себе – затеняется, уходит, и душе больно.

П.Г.

Совершившийся у нас государственный переворот возлагает на всех русских людей чрезвычайно ответственную обязанность – принять посильное участие в выборах в преднамеченное учредительное собрание, которое должно будет определить основы нашего государственного строя. Насколько неизмеримо велика задача учредительного собрания, настолько же важно, чтобы в состав его вошли люди, вполне отчетливо и правильно понимающие истинные интересы и нужды нашего отечества. Для того, чтобы решения учредительного собрания были подлинным голосом народа, необходимо, чтобы народ производил выборы с достаточным пониманием предстоящей ему задачи и всей ее неизмеримой важности. А так как народ наш, в значительной своей массе, не обладает достаточным просвещением особенно в вопросах политических, то, очевидно, ему многое нужно выяснить, и дело этого выяснения лежит, конечно, и на тех лицах, которые, по самому положению своему, являются ближайшими руководителями народа, т. е. на приходском духовенстве.

Прежде всего народу должна быть выяснена величайшая ответственность предстоящей ему задачи. Ведь от того или иного состава учредительного собрания будет всецело зависеть государственный строй России, а от этого строя – вся ее дальнейшая судьба, ее процветание и расстройство, а может быть, даже и гибель. В силу этого, необходимо отнестись к выборам со всей серьезностью. Во время выборов предполагается полная свобода агитации, и потому следует ожидать применения всякого рода мер для собрания как можно большего количества голосов за тех или других кандидатов. Возможны всякого рода прельщения: и путем прямого подкупа, и разного рода обещаниями, – напр., передела земли, и т. п. Поэтому нужно разъяснить, что, кто будет подавать свой голос за того или другого кандидата не по искреннему убеждению в том, что последний будет отстаивать действительные интересы России, а по каким либо своекорыстным побуждениям, тот возьмет на свою совесть вину, подобную вине Иуды-Христопродавца, и будет изменником своей родине. Нужно указать и на то, что в таком великом деле нельзя слепо верить всякому неизвестному человеку, как бы заманчивыми ни казались его обещания, потому что в данном случае нельзя быть гарантированным и от прямого обмана.

Необходимо обратить самое серьезное внимание и на следующую сторону дела. Подача голосов будем прямая, т. е. каждый избиратель должен будет назвать прямо избираемого им депутата (или депутатов) учредительного собрания, и получивший большинство голосов будет признан избранным. Стало быть, для того, чтобы иметь надежду на то, что избран будет желательный депутат, каждый избиратель обязательно должен подавать свой голос только за такое лицо, которое может собрать много и других голосов; для этого единомысленным избирателям необходимо предварительно сговориться, чтобы голосовать за одних и тех же лиц, – иначе их голоса раздробятся, и указанные ими кандидаты получат по малу голосов. В самом деле, при всеобщем голосовании, особенно, если в нем будут участвовать и женщины, количество избирателей во многих губерниях определится в несколько сот тысяч. Следовательно, если выборы будут производиться прямо от губерний, то будут иметь надежду быть избранными только те кандидаты, которые получат свыше ста тысяч голосов. Если же выборы будут производиться от уездов, то и в таком случае для избрания потребуются тысячи, а в больших уездах и десятки тысяч голосов. (Членов учредительного собрания едва ли будет более тысячи; стало быть, один член будет приходиться приблизительно на 160000 населения, из какового числа, при участии в выборах и женщин, избирателей будет не менее 20). Понятно, что о выборе каждым избирателем или даже целым селом своего излюбленного кандидата при таких условиях не может быть безусловно никакой речи. Очевидно, для того, чтобы собрать потребное число голосов, известные политические партии выпускать списки своих кандидатов, и каждый избиратель, не желающий, чтобы его голос пропал даром, должен будет голосовать за список той партии, программу которой он считает наиболее правильной. Само собой понятно, что придётся внимательно обсудить и самые эти партийные программы и выяснить, какая из них может наиболее способствовать благосостоянию и процветанию нашего отечества; а для этого, кроме здравого смысла, необходимы ещё и точные знания – юридические, социальные, а в особенности исторические.

Конечно, пока ещё точно не установлен самый процесс производства выборов, подробностей этого важного дела указать нельзя. Поэтому настоящая статья и ограничивается указанием основных положений.

Н. Гумилевский

Каждый частный разговор в настоящую минуту начинается и кончается – войной. Естественно, конечно, что в виду грозных туч, собирающихся на горизонте, у нас нет почти иного интереса, почти других мыслей, кроме тревожных гаданий о том, «что день грядущий нам сулит?»

Но кто дерзнет взять на себя объяснение событий, нами переживаемых, или поднять таинственную завесу будущего в произвольных догадках? Предадимся в волю Божию, твердо и мужественно взглянем на лицо надвигающейся бури, не теряя надежды на то, что, как в видении пророка Илии, Господь пройдет и «в сильном ветре, раздирающем горы, сокрушающем скалы, и в землетрясении и в огне, но что после огня очистительного наступит веяние «тихаго ветра»», в котором мы ясно услышим глагол Божий и внутренним оком узрим домостроительство нашего спасения.

Мы свидетели тяжелой, но великой эпохи. От сотворения мира не было борьбы народов в том громадном масштабе, в котором она происходит теперь. Это касается не только неслыханного количества армий, растянувшихся на тысячеверстные фронты, приспособлений техники, превзошедших самые смелые фантазии прежних поколений и перенесших сражения с плоскости материка в подводную глубь океанов, в подземные пространства и в воздушные сферы: сражаются две культуры, два вида цивилизации, две расы, два вида ценностей. После этой войны Европа, а может быть и весь мир, станет иным. Будет ли он лучше или хуже, но к старым порядкам существования он не вернется никогда. Чаяния всех народов окрашивают будущее в разнообразные цвета, соответственно их заветным желаниям. Германия мечтает о всемирном владычестве; другие страны о братском единении разоруженных европейских держав; союзы, организации и партии о социальных, экономических, научных и религиозных переворотах. И как бы разно ни представляли мы себе будущую новую эру, у всех одно упование – после умирания – воскресение! Воистину хаотические дни творения, но веруем – Дух Божий носится над бездной!

Но мы не только лишь свидетели этих переворотов. Нам оказана Творцом высокая честь быть участниками мировой драмы – если же участниками, то и в ограниченной мере творцами-соработниками Его творчества, и в этом случае на нас лежит ответственность будущего, ибо в нем вырастут плоды нашего настроения и нашей действительности. Как же это может быть?

Со страниц учебников истории мы усвоили понятие, что жизнь страны совершается где-то помимо нас и судьбы ее предначертываются в недосягаемых нам областях. В древние, в средние века, действительно, было так. То были эпохи вождей, предводителей, императоров, полководцев, которые или сами бывали олицетворением своего народа, типом его души и чаяний, или народ, неравный с ними по развитию, не имел при них голоса. Новая история выдвинула новый фактор, новое лицо, так называемого третьего сословия. Третье сословие не есть принадлежность одной только Франции. Во всех европейских государствах оно вырастало постепенно из почвы земли и количественно, умственно и нравственно вырабатывалось в то, что у нас в России называется интеллигентным обществом. За последние десятилетия общество приобретало все более прав, все ответственнее задачи – в земстве, в печати, в Думе. Для всех ясно, насколько важна роль общества в настоящую роковую минуту нашей истории. Кто же составляет общество, как не все мы, интеллигентные сыны и дочери России? Каждый и каждая из нас, занимающие то или иное, хотя бы и самое скромное общественное положение на всех путях умственного, нравственного и экономического развития нашей родины, входим в состав этого необъятного по своей величине и сложности организма. Но как всякий организм живет своими клеточками, так и общество живет мириадами отдельных личностей, питающих его своей творческой способностью. Вот, поэтому – путь, через который каждый из нас входит в соприкосновение с жизнью всей страны.

Оглядывая самих себя, естественно, необходимо, полезно обмерить взглядом своего противника, всмотреться духовный облик воюющего с ними народа. Писатель Мережковский в одной недавно им написанной статье (Распятый народ), указывая на тот факт, что Германия заслужила проклятие всего культурного мира и под ее смертным приговором подписались почти все европейские народы, говорит, что ее погибель, предрешенная в принципе и оспариваемая временем, вытекает из двух ее преступлений – именно: создания ею двух ложных богов – сверх человека и сверх народа.

Творцом теории сверх человека, как известно, был Ницше. Этот писатель, отрицая все основание христианской цивилизации и находя, что ее истина не увеличивает, а сокращает наслаждение жизнью, предлагал всю энергию и весь ум обратить на познание прекрасных «иллюзий» вселенной. Сверхчеловек есть тот, который, перешагнув через устарелые предрассудки и поправив слабых, достигнет наивысшего напряжения физических и психических сил. Между мыслью отдельного выдающегося ума и средой, в которой он живет, есть невидимая связь. Ницше был в одно и то же время и выразитель настроения своей эпохи, и руководитель ее течения. Он воплотил затаенную мысль современного язычества, представил ее ярко и выпукло перед толпой, и толпа поверила в это учение, как в нового бога. Германство в своем целом, в своем откровенно провозглашенном лозунге Deutschland über alles, в попрании законов правды во имя силы и своего всесветлого владычества есть то же Ницшеанство, только в увеличенном виде. Но каким же образом именно те двигатели, которые имеют в руках дальнейший ход истории, довели народ до его нравственной смерти? Они это сделали, получив ложное, порочное и губительное направление. Давно известно, что ложные культы имеют к истине весьма опасную близость. В исходной точке между линиями истины и лжи – едва заметная грань, расширяющаяся по мере удаления. История религий подтверждает этот общий закон.

Человекообожествление и народообожествление находятся в тонкой параллели с христианством. То же основание развития личности и общества положено под строение христианской Церкви. Богочеловек – Господь Иисус – возрождает человечество в отдельной личности, царское достоинство которой предназначено к «почести вышнего звания», к «причастию Божеского естества», а собрание этих единиц составляет Церковь, Апокалипсическую Невесту Агнца. Добрый Пастырь называет Своих овец по имени. Апостол в своих посланиях постоянно подчеркивает особые служения, особые дарования, особые пути. В пророческом видении Иоанн Богослов слышит обетование, данное одному из ангелов Церквей: «побеждающему дам белый камень и на камне написано новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает». А наряду с этим в том же видении перед Престолом собраны воедино многие народы, число которых невозможно перечесть, каждый, думаем, имеющий задачи, на него возложенные Творцом. Так эти основы проводятся через все Откровение красными нитями.

Таким образом, наше участие и творчество в переживаемой нами мировой драме вовсе не воображаемая схема, но реальная истина бытия. Активно или пассивно, но мы существуем, и самым фактом своего существования вовлечены в стремление кипучего вала, который несется к берегам потустороннего мира. При этом сознании становится страшно. В сердце смутно пробуждается чувство ответственности. Что делать? Как использовать в лучшем смысле свои силы и в лучшем смысле ответить перед судом Божиим и перед судом летописцев за, хотя бы невольное, участие в переворотах, которым суждено начать новую эпоху в жизни Европы? Для ответа на эти вопросы мы не найдем лучшего критерия, более прочного и всеобъемлющего, как христианское Откровение. Слова эти, быть может, будут встречены с затаенным сомнением. Евангелие и Апостольские послания кажутся настолько далекими от современной жизни, что найти в них отклик на насущные потребности времени представляется почти невозможным. Причина этих затруднений объясняется тем, что в Евангелии ищут того, чего там нет. Ни Евангелие, ни вообще христианство не дает и никогда не давало готовых планов и программ. Предмет христианства – не столько то, что человек делает, сколько то, что человек есть в своей внутренней сущности. Христианство как бы настраивает психический инструмент человеческой души, обрабатывает его отдельные части, делает его способным на высшую гармонию, но оставляет его творцом собственных мелодий. Ведь и для организации Церкви нам не дано почти никаких указаний. В одной из притч она представлена под образом сети – гибкой, принимающей одни формы и очертания с волной пучины, она улавливает добрые и худые рыбы: никаких правил ловцам человеком. Вся забота о том, чтобы она была «без пятна и без порока».

(Окончание следует).

Оба автора, как видно, усматривают причину охлаждения взаимных отношений и расхождения пастырей с паствой в самом духовенстве; но по вопросу: что является этой причиной? их мнения расходятся. О. Никольский утверждает, что причиной является внешне-культурная отсталость духовенства, не могущего при современном пробуждении народа быть его руководителем. Русский пастырь не имеет практических знаний; он мало «полезен» обществу; он не в силах помочь упорядочить экономическую жизнь народа; он слишком много живет жизнью духа, а не плоти. Вот что, по мысли о. Никольского, является корнем разлада между пастырями и паствой. Проф. Верховской высказывает совершенно иной взгляд. Он видит корень разлада в холодности духовенства к самому существу религиозной жизни, в ложном направлении того, что есть в духовенстве активного, в нежелании многих представителей духовенства, увлекающихся мирскими интересами, делать свое прямое дело. Вот два диаметрально-противоположных мнения. С каким из них согласиться? Полагаем, что ответ здесь, без долгих размышлений, может быть только один: заключение проф. Верховского более близко к истине.

По мысли о. Никольского, пастырь должен быть руководителем в развитии экономической жизни народа. Осуществимо ли это вообще? Конечно, нет. Для этого пастырь должен получить специальное образование, если он не хочет оказаться в положение «кустаря», должен посвятить материальным заботам все свое время, забыть и забросить свои прямые пастырские обязанности. Но если так, то от него можно с одинаковым правом потребовать быть также специалистом и руководителем и в других областях жизни, а не только в экономической. Очевидно, здесь получается какая-то несуразность, взваливание на плечи одного человека того, чего он не в силах поднять. Самое большее, что может здесь пастырь сделать, это сочувствовать и по мере возможности содействовать всем культурным начинаниям, а для этого не требуется быть специалистом, нужно быть только образованным человеком. Задача и назначение пастыря Церкви Христовой на земле быть, прежде всего, не культуртрегером, а своего рода рулевым, который направлял бы дело внешнего благополучия народа на путь согласия со св. Евангелием. Этим и должна определяться степень его участия в разных экономических предприятиях. Возлагать же на него ответственность за то, что он не отдается устройству экономической жизни народа и считать это причиной разлада между ним и паствой – как-то не вяжется со здравым смыслом. И если мы внимательно присмотримся к жизни, то увидим, что паства совсем не за это отворачивается от своих пастырей. У нас есть много пастырей общественников, которые пооткрывали у себя разные финансовые товарищества, кооперативы и пр., но что выиграла от этого духовная жизнь их паствы, насколько они этим духовно сблизились с паствой? Этим они оказали ей только материальную услугу, но не более. Такой путь сближения с паствой весьма шаткий, могущий привести пастыря совсем не туда, куда он должен идти сам и вести свою паству. Ведь ни преподобный Серафим ни о. Иоанн Кронштадтский и другие, как например недавно скончавшийся в г. Казани пастырь молитвенник и проповедник о. Николай Воронцов, не были кооператорами, экономистами, а народ шел к ним толпами, и у них не было никакого разлада с паствою. Считать же главным средством поддержания любви и уважения к пастырю его внешнюю экономическую деятельность значит, по нашему мнению, расписываться в своем полном духовном банкротстве.

В доказательство своих суждений о внешней отсталости духовенства, о. Никольский ссылается на историю, приводит имена духовных лиц, не сочувствовавших некоторым культурным начинаниям. Не касаясь вопроса, как велика здесь доля правды, мы укажем хотя бы на ярого воспевателя Петровских «реформ» архиепископа Феофана Прокоповича. Неужели он, топтавший ради лакейского угодничества в грязь рясу вместе с авторитетом Церкви, был истинным пастырем, от которого паства не сторонилась? Ведь с кем ни поговоришь, о нем все вспоминают с недобрым чувством в душе. Следовательно, дело не в сочувствии модным веяниям времени. Исходной точкой деятельности пастыря должно быть то «вечное и святое», чему он призван служить на земле. Если обратимся к окружающей нас действительности, то увидим, что симпатии верующих, как нами уже отмечено выше, более на стороне пастырей-молитвенников и подвижников, нежели на стороне пастырей-финансовых дельцов и модных крикунов. В печати и на словах неоднократно приходилось выслушивать осуждения по адресу последних, что они, оставляя в заброс свое пастырское дело, увлекаются сторонними для Церкви интересами.

Нам кажется, что лучшее решение поставленного выше вопроса дает нам св. Писание. Когда св. Апостолы начали устраивать Церковь Христову на земле, они нашли для себя, как для служителей слова, неудобным предаваться материальным заботам. Они собрали верующих и сказали им: не удобно нам, оставивши слово Божие, служить трапезам (т. е. заботиться о материальном благе верующих). Выберите из своей среди людей, известных своею праведностью и мудростью, и поручите им это дело; мы же в молитве и служении слова пребудем (Деян.6:2–7). Таким образом, Апостолы, не запрещая христианам пещись о трапезах и благословляя это дело, говорят, что для сего должны быть особые лица; пастыри же должны стоять выше забот о телесных благах, должны пребывать в служении слова. Вот правильное решение вопроса, согласное с духом Евангельского учения, что здесь, на земле, мы только странники и пришельцы, что здесь мы должны главным образом готовиться к жизни вечной. Земная жизнь с ее заботами и соблазнами слишком влечет человека к себе, заставляет его углубляться в земную суету, в заботы о теле, об удобствах жизни. Неужели пастырь должен еще содействовать этому? Его долг – направлять взор человека от земли к небу, к Богу, ко всему вечному и святому. Это следовало бы помнить тем, (слава Богу, немногим) нашим пастырям-общественникам, которые, слишком увлекаясь заботами о материальном благе своей паствы и игнорируя заботы о спасении душ, думают, подобно Великому Инквизитору, удержать паству в ограде Церкви предложением ей вещественного хлеба вместо духовного. Разные кооперативы и финансовые комбинации, когда ими занимаются для пользы ближних, конечно, дело прекрасное и похвальное, но несмотря на всю его симпатичность, прямое участие в нем как-то не к лицу священнику, руководителю духовной жизнью народа. Таким образом, если в некоторых приходах мы замечаем отчуждение между пастырем и паствой, то для ослабления этого печального явления, согласно с высказанным мнением проф. Верховского, необходимо, чтобы пастырь прежде всего обратил внимание на духовную сторону своей жизни и жизни пасомых, на более тщательное исполнение своих прямых пастырских обязанностей. Не нужно забывать, что миряне естественно хотят видеть в лице своего пастыря человека, стоящего на высшей ступени нравственного совершенства (сравнительно с ними), у которого интересы духовные господствовали бы над интересами плоти.

В заключение скажем несколько слов по поводу того пункта, в котором о. Никольский и проф. Верховской сходятся. Оба автора склонны считать виновником разлада между пастырем и паствой духовенство. Правда, о. Никольский пытается отчасти свалить вину на духовную школу, на ее отсталость и отвлеченность от жизни. Но, по-видимому, в этом пункте он очень ошибается. Теперь в духовных семинариях, помимо наук богословских, философских, исторических, литературы, математики и языков, читаются лекции по медицине, по кооперации, по пчеловодству и сельскому хозяйству, преподаются искусства: живопись и музыка, некоторые ремесла, как столярное и переплетное и т. д. Может быть, автор не высказал бы такого суждения, если бы сообразил, что ведь добрая половина наших священников без законченного семинарского образования. Стало быть, ссылка о. Никольского на школу отпадает и остается одно обвинение. По нашему мнению, согласиться с о. Никольским и проф. Верховским в признании духовенства, особенно сельского, виновником создавшегося местами положения можно лишь с весьма существенной оговоркой. Если хотите, да, отчасти виновато духовенство, но это не прямая его вина. Когда священник, в заботах о прокормлении своей семьи, весь день, не разгибая спины, как простой хлебороб, шатает по полю за сохою, то согласитесь сами, что тут не до отделки чтения в храме, не до проповедей и сектантов. Мы знаем хорошо обеспеченных католических ксендзов и протестантских пасторов. Не тревожимые думой о хлебе насущном, о завтрашнем дне, они могут читать, следить за литературой богословской и светской и работать над своим образованием; они имеют время обдумать и приготовить к праздничному дню приличную проповедь и т. д. Когда наши пастырь будет обеспечен достаточным и определенным вознаграждением за свои труды, тогда только он будет в силах взяться за забытую им по недостатку времени книгу, тогда только можно будет требовать от него точного и аккуратного исполнения пастырских обязанностей, тогда только он будет ответствен за упадок религиозной жизни в приходе, за разлад, если таковой окажется, между ним и паствой.

Есть еще одно обстоятельство, отмечаемое вскользь обоими авторами, которое значительно смягчает вину духовенства. Это – все крепнущее последствие Петровских реформ в Церкви – униженность и обезличенность духовенства. Ведь насколько раньше прислушивались к голосу духовенства, настолько с ним теперь не считаются, даже в вопросах чисто церковной, внутренней жизни. О духовенстве перестали думать, как о деятельной силе; существует лишь призрак чего- то, что раньше влияло на жизнь, осталась лишь ширма, из за которой действуют силы, имеющие мало общего с Церковью. Чрезмерная и унизительная опека над духовенством сильно подрывает его авторитет в народе. В то время как католическое, протестантское и других исповеданий духовенство у нас значительно гарантировано от посторонних вмешательств в свои духовные дела, наше духовенство без особого «разрешения и указания» не может шагу ступить под страхом всевозможных кар и прещений. Отсюда создалось положение, что всякий коллежский регистратор и урядник считают себя начальством священника. Таково положение внизу, таково оно и на верхах. Поэтому нигде безответные темные влияния не находят для себя такой благодатной почвы, как в нашем «ведомстве». Но можно ли винить в этом священника? Нам кажется, здесь налицо нечто более сильное, что парализует волю каждого священника в отдельности, что делает его бессильным. Это утвердившиеся годами условия существования, породившие сухой канцеляризм, разрозненность и разобщенность с вытекающим отсюда бессилием. Правовое состояние нашей Церкви, начало коему положено Петром двести лет тому назад, делало напрасными и часто рискованными всякие попытки духовенства поднять авторитет служителей Церкви в глазах народа. Ведь достаточно было какой-нибудь Петроградской барыне или салонному прорицателю в лаптях сказать словечко, как все благие начинания любого церковного деятеля, а вместе с ними и он сам, летели вверх тормашками. Проф. Верховский пытается разграничить деятельность пастыря на чисто-духовную, в каковой пастырь будто бы ничем не связан, и внешне-правовую, но такое разграничение, допустимое в теории, терпит полный крах на практике. Все это приводит нас к мысли о том, что нужен церковный собор с самыми широкими полномочиями, нужно доверчивое и благожелательное отношение к Церкви, как к самостоятельному организму, сильных мира сего; нужна реорганизация церковной жизни по ее канонам, а не по министерским циркулярам. Церковь и государство – две силы разного порядка; благо народное требует, чтобы между ними был свободный союз, а не господство одного из них над другим. Тогда только исчезнет униженность и обезличенность духовенства, которое не чувствует теперь в своей внешне-церковной деятельности под собою почвы, не имеет нужной опоры в лице, лишенной возможности действовать и закабаленной высшей церковной власти. Когда духовная власть получит возможность устроения церковной жизни в свои руки, когда рухнет искусственно созданная стена между пастырями и паствой, тогда только можно будет говорить об ответственности духовенства за разлад с паствою. Эти две причины: материальное и правовое положение православного духовенства, будучи тесно связаны одна с другою, значительно ослабляют ныне (нравственно и юридически) его виновность в наблюдаемом отчуждении между паствой и ее пастырями.

Владимир Садовничий

Неверующие и сектанты часто издеваются и кощунствуют над нашими молитвами, не понимая часто смысла и силы наших гимнов. А между тем – наши молитвы часто являются не только точкой опоры для малодушных, но и источником физического могущества и храбрости. Вот характерный в этом отношении случай из недавнего прошлого.

Поручику 127 Путивльского полка Парнасову приказано было с ротой солдат во чтобы то ни стало выбить немцев из окопов. Но немцы, предвидя наступление, открыли по нашим окопам убийственный огонь. Об атаке нечего было и думать: несколько храбрецов, пытавшихся вылезти из окопов, – немецкий огонь сразил в одно мгновение.

А по телефону все время звонят, приказывая немедленно итти на неприятельские окопы.

Поручик командует в атаку, но ни один солдат не поднимается… а по телефону приказ за приказом… Что было делать?

Положение становилось отчаянным…

И вот, – когда всякие человеческие средства оказались бессильными,– поручик Парнасов пустил в ход такую силу, какую обычно мы игнорируем в своих солдатах.

Выскочил из окопов, он могучим баритоном зацепил молитву:

– Спаси, Господи, люди Твоя…

Рота подхватила молитву и с пением бросилась на немецкие окопы.

Это было незабываемо-трогательное зрелище: люди забыли про опасность и видимо повергли в недоумение немцев…

Преодолев несколько рядов толстой (в палец) проволоки, наши храбрецы выбили немцев и захватили их окопы.

И чудно!

Пробежав под убийственным огнем сотни шагов, – рота потеряла до смешного ничтожное количество людей: трех тяжело раненых и до двух десятков – с легкими поранениями.

Убитых не было ни одного.

А у нас находятся безумцы, которые кричат: зачем молитвы, к чему храмы! Несомненно и тут не обошлось без немецкого влияния: они двести лет учили нас презирать свою веру.

Но, слава Богу! Немецкий гипноз начинает проходить. И мы, я уверен, после войны начнем строить Россию на новых началах. И не забудем – какую роль сыграла в этой войне вера народная.

Довольно под немецкую дудку плясать: пора понять великую ценность наших национальных сокровищ, ибо всякий в праве о нас сказать словами поэта:

«Сами не знаете, чем обладаете!» (В. Е. В.)

Свящ. В. Демидов

(Наблюдения и заметки)

Идея учреждения приходских кружков ревнителей Православия имеет свою историю.

Ревнители Православия появлялись там, где начиналось колебание в вере, отпадения от Православия; где возникала борьба и начинались совращения в иноверие или неверие. В XVII веке в Западной Руси возникала сильная пропаганда иезуитов, начались значительные совращения в католичество – тогда и появились кружки ревнителей – церковные братства, спасшие русский народ от измены Православию. История Руси отводит ныне на своих страницах почетное место деятельности южно-русских и западно-русских братств, признавая за ними значение оплотов не только Церкви, но и национальности русской, и государственности. Уставы этих братств и приемы их деятельности к настоящему времени уже изучены и могут служить для нас образцом организации наших современных кружков ревнителей Православия (см. напр., Малышевский – «Западная Русь в борьбе за веру и народность», изд. Московской Синодальной типографии, ц. 60 коп., Крыжановский, Собрание сочинений, том 2 (статьи о Западной Руси в XVI веке), продается в Московс. Синодальн. типографии, ц. 2 р.; Епископ Евдоким, «По церковно-общественным вопросам. Забытый братский устав». Сергиев-Посад, 1914 г., ц. 1 р.).

Западно-русские церковные братства, послужившие образцом для современных нам кружков ревнителей православия, свою деятельность направляли в противовес пропаганде иезуитов и стремились парализовать успехи католических миссионеров применением их же средств: католики вводили общее пение в костелах, и братства ввели общее пение в храмах; католики распространяли свои молитвенники и религиозные книжки, и братства занялись усиленною издательской деятельностью; католики обратились к учреждению приютов и школ, стремясь захватить в свои руки юные поколения – то же самое делали и братства.

Так и создалась практическая работа приходских братств в трех направлениях: 1) в деле улучшения постановки церковного богослужения, 2) в издательской и литературной деятельности и 3) в организации приходской благотворительности и приходской школы.

Учредители братств и создатели указанной практической церковно-приходской работы должны были призвать на помощь себе и организаторские силы, и денежные средства. Организаторы приходских братств должны были принадлежать к числу людей, готовых и к литературной деятельности, и к общественному объединению и сплочению. Кроме того, чтобы выступать в защиту православия, им нужно было любить свою родную Церковь, ценить ее и хорошо знать ее вероучение, уставы и богослужение. Учредитель приходского братства должен был обладать и твердою волею, и постоянством характера, далеким от какой-либо склонности к измене вере и преданиям своих отцов.

Все эти уроки прошлого должны быть памятны и хорошо знакомы всякому современному учредителю приходского кружка ревнителей.

Лучшие условия для учреждения кружка ревнителей – тот приход, в котором уже есть свое приходское учреждение – церковно-приходское попечительство, церковно-приходская школа, общество трезвости или богадельня. Все прихожане, участвующие в одном из этих приходских учреждений естественно явятся первой ячейкой, вокруг которой может быть организован и кружок ревнителей: кружок не упраздняет собой ни одно из прежних, обычных, приходских учреждений, но дополняет их и помогает им. Из членов приходского попечительства или общества трезвости может составиться и совет приходского кружка ревнителей, который и начертает собой план практической работы ревнителей Православия.

Среди членов обычных приходских организаций могут оказаться люди, которые придут на помощь кружку или своими организаторскими способностями и влиянием на других, или же – своими средствами и литературными трудами.

Теоретически все это становится понятно, но практически выполнимо не легко. Много труда потребуется от священника, прежде чем ему удастся организовать в приходе практическую работу кружка ревнителей, главным образом, в виду новизны дела и в виду непривычки к нему народа.

По опыту своей приходской службы могу свидетельствовать, что легче всего собрания кружка ревнителей устраиваются там, где в приходе уже заведены воскресные вечерни с акафистами и беседами, или внебогослужебные беседы и чтения с общенародным пением. Народ, приученный к воскресным беседам и общему пению, легко привыкнет и к участию в кружке ревнителей, для практической работы которого и требуется, именно, прежде всего организация общенародного пения и бесед.

Первый шаг в организации кружка – молитва, а не заседание или собрание. Если народ не приучен к общецерковному пению, то нужно сначала устроить спевку со школьниками, сначала по каждой школе отдельно, а потом собравши все школы вместе. Пение школьников – дружное и громкое, легче всего захватит народ, непривычный к общему пению, и приучить его к пению за всенощной –«Богородице Дево» и «Буди имя Господне», «Хвалите имя», «Воскресение Христово», «Взбранной Воеводе»; за литургией – «Во Царствии Твоем», «Святый Боже», «Верую», «Отче наш»; за акафистами – тропаря («Заступнице усердная», «Правило веры»), запевов на молебне и на акафисте. Когда вводится общее пение, то священник или один из клириков выходит из алтаря и движением руки показывает ритм пения, при чем лучше петь медленнее и неторопливее.

Когда народ приучится к общему пению, то наиболее усердные участники общего пения и дадут собой лучших практических работников в кружке ревнителей.

Припоминаю уроки моей жизни.

Из семинарии я унес любовь к церковному пению и духовным книгам не потому, что о пользе того и другого мне говорили на уроках, но потому, что хорошие монахи–ректоры и инспекторы часто уделяли нам – семинаристам свое время: собирали нас петь по обиходу, читать какую-нибудь статью духовного журнала и говорить о приходе и Церкви. Эти немудреные, незатейливые, маленькие собрания меня очень заинтересовали и привлекли поступить приходским священником.

Я поступал в глухой, заброшенный в дремучих казенных лесах, приход.

В селе была приличная каменная церковь, хорошее училище. Приход был большой, и кроме сельской школы было еще две школы в деревнях. Дела – служб, треб, уроков в школах было много, но в это время как раз начались газетные и журнальные толки о возрождении прихода, об организации приходских братств, и я решил учредить у себя в приходе общество трезвости.

В один зимний воскресный день я заметил, что в церкви собралось много народу, и произнес короткое слово о том, что в приходе учреждается общество трезвости. Желающие дать обет трезвости приглашаются записаться в книгу, сделать посильный денежный взнос на учреждение приходской библиотеки трезвости, после чего имена всех вступивших в общество будут вписаны в особый памятник.

С этого воскресенья я начал прибавлять к литургии пение «Высшую небес», а на ектении при этом поминал имена записавшихся.

Записалось в общество трезвости человек десять. Денег собрали рублей пять и выписали маленькие антиалкогольные журналы. На этом у меня дело и остановилось.

Нужно было устраивать чтения, не было ни книжек, ни волшебного фонаря, ни средств на покупку их. Писал я в комитет попечительства народной трезвости, писал и в земскую управу, обещали прислать и фонари, и картины, и книжки, но не прислали ничего.

Нужно было привлекать и еще членов в общество. Слушали меня и в селе, и в деревнях внимательно, одобряли и соглашались со мною, но записываться и давать обет трезвости откладывали и медлили, попросту говоря, вежливо отказывались.

Тогда я не знал, что допустил несколько ошибок при учреждении общества трезвости: слишком поспешил с учреждением общества, не подготовив к нему прихожан; не нашел предварительно того жертвователя и те средства, при помощи которых можно было бы сразу устроить и библиотеку, и народные чтения; не знал, что лучшими членами общества трезвости могут быть школьники и девушки-подростки, еще никогда не пившие ничего хмельного; не знал того, что каждому члену общества нужно выдавать в благословение образ и обетную грамоту, которая должна быть повешена на стене, рядом с образами, и этим служить и для других живым призывом в общество.

Мое первое детище – приходское общество трезвости остановилось на первых десяти членах и не развивалось дальше.

В довершение неудачи мои клирики – и диакон, и псаломщик оказались горькими и самыми бесшабашными пьяницами. Они поняли мое приходское общество трезвости как орудие, направленное лично против них, и повели лично против меня борьбу – жаловались, писали доносы, составляли эти доносы от имени крестьян на обычные для сельских доносчиков темы: священник запросил большую плату за требоисправление, отказывался немедленно исполнять требы… Мне надобно, наконец, отписываться и жить под угрозой дальнейших жалоб. Я описал епархиальному Преосвященному свое положение и попросил о переводе.

Мне дали хороший, небольшой приход, расположенный на берегу прекрасной судоходной реки. Церковь была прелестная, величественная.

В новый приход я приехал с решением – никаких приходских обществ и братств не учреждать, так как я не умею их организовать. Сослуживцы мои – священник на диаконской вакансии и престарелый псаломщик – были людьми идеальной исправности и порядочности, и мы не только зажили дружно, но стали друзьями и искренно полюбили друг друга.

Сговорившись между собой, мы начали делать небольшие и нехитрые дела: каждому младенцу при крещении выдавали именной образок с подписью священника, уговорили прихожан – каждую деревню порознь – написать на стенах приходской церкви живописную икону или соорудить отдельный, аналогичный образ. Это скромное дело наладилось у нас без больших хлопот: деньги между односельчанами собирали охотно благочестивые старушки, и скоро у нас в селе появился для работ собственный живописец. А когда он не успевал исполнить срочный заказ, то нам писали образа и в соседнем женском монастыре, куда мы и ходили несколько раз крестным ходом за новосооруженными и освященными в монастыре образами.

Свящ. М. Степанов

(Окончание следует).

1. «Вера и Знание». Речь д-ра Грунера, профес. теоретической физики в Бернском университете. Перевод С К. Евграфова. Ц. 30 коп. Чистый доход от издания назначается на образование фонда для пособия воспитанникам Пензенской учительской сем. – детям лиц, пострадавших от войны.

Эта небольшая брошюрка имеет в себе однако значительное содержание. В ней профессор физики с чрезвычайной простой и ясностью доказывает первенствующее значение веры в жизни человека. Прежде всего вера необходима для самого знания и даже для знания научного. Только благодаря доверию к показаниям наших внешних чувств мы можем получать познания о внешнем мире. Основные положения науки также опираются на веру. Всем известно, какое центральное положение в науке занимает закон причинности, а между тем он сам есть продукт нашей веры в известный, твердо определенный миропорядок. С особенной настойчивостью Грунер подчеркивает несостоятельность механического миросозерцания, которое неудачно пытается объяснить все явления жизни механическими законами материального бытия. В заключение автор приходит к выводу о безусловной необходимости для жизни современного человечества веры в живого Личного Бога и во Христа, как единственной основы истинного миросозерцания.

Речи профессора Грунера предпослано небольшое предисловие переводчика, в котором он, отмечая все возрастающую потребность нашего светского образованного общества в решении религиозных вопросов, указывает на особенную важность этих вопросов в настоящее время беспримерной борьбы народов.

Брошюру можно выписывать из канцелярии Пензенской учительской семинарии. (П. Е. В.)

2. Архимандрит Григорий «В борьбе за трезвость» Тридцать бесед против пьянства. Москва 1916. Стр. 1–136. Цена 1 руб.

Новоизданная книга о. Архимандрита Григория представляет собою весьма ценный вклад в сравнительно еще небогатую в России противоалкогольную литературу. Здесь вкратце собрано все, что православный пастырь может и должен сказать в защиту трезвости и в обличение пьянства с церковного амвона.

Беседы о. Архимандрита изложены языком общедоступным, дышат полной убежденностью и искренностью. Видно, что сердце ревностного пастыря-трезвенника переболело и перестрадало за всю «пьющую Русь». В пьянстве русского народа автор видит корень и источник всего зла, всех страданий и неурядиц как частной – семейной, так и общественной и государственной жизни. «Черным, грязным, ядовитым пятном легло на святую Русь позорное иго пьянства, сделавшись воистину всероссийским горем. Стонет Матушка-Русь под тяжким бременем пьянства, таким тяжким, тяжелее которого еще не было на Руси», – так говорит автор в первой своей беседе, сравнивая бедствия от пьянства с татарским погромом, бедствиями лихолетья во время самозванца, с нашествием Наполеона и проч. Все перенесла св. Русь, от всех своих ран излечилась, но от этой пьяной беды до сих пор не может избавиться. «Страшно становится за Русь святую православную, за ее бесславие и позор перед всем миром…». Беседы автора расположены по особому плану, намеченному во второй беседе, носящей название «Наше преображение». Автор устанавливает здесь положение, что «пьянство есть величайшее преступление против Бога, Церкви, жизни своей и близких». В дальнейших шести беседах автор подробно раскрывает и доказывает это положение: 1) «Пьянство – смерть для души». 2) «Пьянство – смерть для тела» 3) «Пьянство – смерть для семьи». 4) Пьянство – смерть для общества и государства». 5) «Пьянство – бедствие для церкви». 6) «Пьянство – грех смертный». В дальнейших своих беседах автор как бы призывает себе на помощь всех древних святых трезвенников: св. Иоанна Предтечу, Апостола Иоанна Богослова, св. муч. Моисея Мурина, св. муч. Вонифатия, препод. Марию Египетскую, как покровителей трезвости, и задушевными, трогательными рассказами о их святой жизни убеждает всех, находящихся во власти «зеленого змия», к духовной борьбе с этим врагом (Беседы 9–16).

Далее в восьми беседах автором излагаются взгляды на порок пьянства знаменитейших отцов и вселенских учителей Церкви: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, препод. Антония и Феодосия Печерских, святителей – Димитрия Ростовского, Тихона Задонского. В двух беседах излагается история жизни ветхозаветных трезвенников: св. пророка Даниила, св. трех отроков, Самсона и Самуила. В последних пяти беседах автор вдумчиво и назидательно решает вопросы о том, как с прекрасными душевными задатками, благодаря легкомысленному отношению к якобы «невинному» употреблению спиртных напитков в молодости, делаются потом горькими пьяницами, говорит далее о том, что залог человеческого счастья – в трезвости, и что отрезвить русский народ может и сильна только св. Православная Церковь, а отнюдь не самозванные «трезвенники», вроде известных сектантов – «братцев». Церковь может достигнуть этого посредством «Братств трезвости», к организации которых автор, в последней своей беседе, и призывает всех ревнителей трезвости.

Горячо рекомендуем книгу о. Архим. Григория всем собратиям – приходским пастырям, как и для церковных поучений о трезвости, так и для широкого распространения среди приходского православного населения. Такие книги нужно распространять в народе всеми возможными способами, особенно через школы, в виде подарков лучшим ученикам (П. Е. В.).

Пр. В. Садовский

(Е. Чириков, В передовом отряде. В. Муйжель, С железом в руках, с крестом в сердце). Как страшно все на войне! Как не похоже многое там на жизнь в тылу! Вот, например, одна из картинок, переданная пером известного писателя Е. Чирикова.

«В четырех-пяти верстах – бой, а здесь – никакого внимания! Дымит кухня, около которой мурлычет солдат, не торопясь прохаживаются офицеры, спокойно говорят о каком-то молебствие и об обеде. Сегодня здесь – полковой праздник, молебствие и торжественное награждение Георгиями отличившихся солдат дивизии».

«На дворе парад, молебствия с водосвятием. Недурной хор из любителей-военных. Вообще, в полках прекрасное пение – не редкость. Умиленно звучит голос полкового священника, смиренно несутся кроткие слова молитвы к Богу, грустно – покорно поет хор «Святителю, Отче Николае, моли Бога о нас!», а орудия, как нарочно, грохают залпами, и ружья словно торопятся. И контраст кротко-молитвенного настроения с близкой борьбой на смерть оставляет странное, удивительное впечатление, которого не передать словами…

Кончился молебен, началось пожалование Георгиев. Герои с гордыми, довольными лицами, по команде, выдвинулись вперед, и полковник собственноручно навешивал им ордена. О, стоило посмотреть на лица солдат в этот торжественный момент их жизни! Точно причащались!

– Господа! Просим с нами откушать! Никогда еще я так не обедал! Рамы окоп и стекла дрожат от канонады, а люди спокойно едят, произносят тосты, острят и шутят. Невольно отлетает всякая тревога, очень быстро свыкаешься с положением и начинаешь чувствовать вкус курицы, приготовленной по-кавказски. Рядом со мной оренбургский казак, начальник сотни, очень тихий и незаметный человек. Почему его здесь так любят, этого скромного Матвея Ивановича? Оказывается, что он однажды спас штаб дивизии от неприятеля! В критический момент вскочил на коня без шапки и оружия и, увлекши своих молодцов, лихой неожиданной атакой выручил весь штаб!

За ваше здоровье, Матвей Иванович!

Позвольте привести маленький эпизод войны, переданный писателем В. Муйжелем («С железом в руках, с крестом в сердце»). Граф В., М.-П., находившийся на перевязочном пункте и нашедший у раненого солдата недоставленное в окопы важное распоряжение, повез последнее под пулями (которые уложили или ранили троих посланцев-солдат) по назначению, доставил распоряжение офицеру в окопах, и у них завязался небольшой разговор. «Ну что-ж, – спрашивает офицер, – доехали благополучно?» – «Пока ничего… Не знаю, как на обратном пути будет», – слегка пожимая плечами, улыбнулся граф. – «Так. Ну, во всяком случае, спасибо вам… Большое спасибо, это очень важно, что вы привезли. Спасибо!»– еще раз повторил полковник, крепко пожимая руку неожиданного гонца. «Храни вас Бог!». Он помолчал еще секунду, не выпуская руки графа и глядя на него светлыми утомленными глазами, и опять чуть-чуть улыбнулся: «Вы не удивляйтесь: мы все верующие стали… Кто прежде никогда и лба не крестил – все молитвы припомнил».