Почему каяться стыдно, а грешить – нет?

иерей Алек­сандр Илья­шенко

Оглав­ле­ние


Лучше всяких слов…

«Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ствие Небес­ное» (Мф.3:2)

Я хочу рас­ска­зать об одном случае, запом­нив­шемся мне с моло­до­сти. Много лет назад я гостил у зна­ко­мых на даче. Семья хозяев была боль­шая — пятеро взрос­лых детей, бабушка, необык­но­венно мудрый чело­век высо­кой пра­вед­ной жизни и внуки. Лето стояло жаркое, окна в доме были открыты, и вот в дом забе­жала белка. Дети и внуки стали за ней гоняться, пере­вер­нули все с ног на голову, а больше всех отли­чился один внучек. Но вот, нако­нец, белочка исчезла, все успо­ко­и­лись, и бедная бабушка в изне­мо­же­нии при­легла отдох­нуть.

Вдруг к ней подо­шел внучек, и шепо­том про­из­нес:

— Бабушка, а белочка — в той ком­нате, на кро­вати под оде­я­лом…

Устав­шая бабушка не выдер­жала и рас­сер­ди­лась на внука:

— Пере­стань выду­мы­вать, оставь меня в покое. Белочка давно убе­жала, а я хочу отдох­нуть!

Однако все-таки пошла в другую ком­нату. При­под­няли одеяло и уви­дели, что под ним дей­стви­тельно сидит белочка, кото­рая как только путь ока­зался сво­бо­ден, сразу же выпрыг­нула в окошко. Тогда бабушка взяла внука за руку, вышла с ним в общую ком­нату, где собра­лись домо­чадцы, и ска­зала:

— Я думала, что он выду­мал новую исто­рию о белке, кото­рая сидит под оде­я­лом, чтобы опять начать беготню, но я ошиб­лась. Мой внук гово­рил правду, и я прошу у него про­ще­ния за то, что неспра­вед­ливо отру­гала его.

Вот личный пример пока­я­ния, кото­рый может вра­зу­мить ребенка лучше всяких слов. В совре­мен­ных семьях роди­тели зача­стую ставят себя в поло­же­ние строго началь­ника по отно­ше­нию к детям, и так же, как началь­ник не сми­ря­ется перед под­чи­нен­ными, не хотят при­зна­вать своих ошибок. А ведь это непра­вильно. Да, и началь­ники, надо ска­зать, бывают разные. В под­твер­жде­ние этих слов хочу при­ве­сти отры­вок из пове­сти К. М. Ста­ню­ко­вича «Бес­по­кой­ный адми­рал». Про­то­ти­пом глав­ного героя этого про­из­ве­де­ния, Ивана Андре­вича Кор­нева стал извест­ный адми­рал Попов.

Собы­тия, опи­сан­ные в пове­сти, про­ис­хо­дили в шести­де­ся­тых годах XIX века. Корвет, на кото­ром адми­рал держал свой вымпел, плыл в Тихом океане. Ярко све­тило солнце, на небе не было ни одной тучки, в общем ничто не пред­ве­щало беды, но вдруг нале­тела гроза, корабль сильно накре­нило. Вах­тен­ный офицер не заме­тил при­бли­же­ние шквала, не успел убрать паруса, и один из пару­сов сорвало с мачты. На кор­вете начался аврал, паруса убрали, корабль выпря­мился, опас­ность мино­вала, сорван­ный парус заме­нили новым, но адми­рал все же не мог выне­сти того, что на флаг­ман­ском корабле про­зе­вали шквал. На глаза ему попался мичман, кото­рый спо­койно стоял на шкан­цах «с пенсне на носу и — каза­лось адми­ралу — имел воз­му­ти­тельно спо­кой­ный и даже нахаль­ный вид. И адми­рал в ту же секунду воз­не­на­ви­дел мич­мана за его рав­но­ду­шие к общему позору на кор­вете. Но, глав­ное, он нашел жертву, кото­рая была достойна его гнева.

Отда­ва­ясь, как всегда, мгно­венно своим впе­чат­ле­ниям и чув­ствуя неодо­ли­мое жела­ние обо­рвать этого «щенка», он вне­запно под­ско­чил к нему с сжа­тыми кула­ками и крик­нул своим прон­зи­тель­ным голо­сом:

— Вы что‑с?

— Ничего‑с, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство! — отве­чал почти­тель­ным тоном мичман, несколько изум­лен­ный этим неожи­дан­ным и, каза­лось. совер­шенно бес­смыс­лен­ным вопро­сом, и, вытя­ги­ва­ясь перед адми­ра­лом, при­ло­жил руку к козырьку фуражки и принял самый серьез­ный вид.

— Ничего‑с?.. На кор­вете позор, а вы ничего‑с?.. Пас­са­жи­ром стоит с лор­нет­кой, а? Да как вы смете? Кто вы такой?

— Мичман Леон­тьев, — отве­чал моло­дой офицер, чуть-чуть улы­ба­ясь гла­зами.

Эта улыбка, сме­ю­ща­яся, каза­лось, над бешен­ством адми­рала, при­вела его в исступ­ле­ние, и он, словно огла­шен­ный, заорал:

— Вы не мичман, а щенок… Щенок‑с! Ще-нок! – повто­рял он, потря­хи­вая в бешен­стве голо­вой и тыкая кула­ком себя в грудь…— Я собью с вас эту фана­бе­рию… Научу, как слу­жить! Я… я… э… э…

Адми­рал не нахо­дил слов.

А «щенок» вне­запно стал белей рубашки и сверк­нул гла­зами, точно моло­дой вол­чо­нок. Что-то при­лило к его сердцу и охва­тило все его суще­ство. И, забы­вая, что перед ним адми­рал, поль­зу­ю­щийся, по уставу, в отдель­ном пла­ва­нии почти неогра­ни­чен­ной вла­стью, да еще на шкан­цах – он вызы­ва­юще бросил в ответ:

— Прошу не кри­чать и не ругаться!

— Мол­чать перед адми­ра­лом, щенок! – возо­пил адми­рал, наска­ки­вая на мич­мана. Тот не дви­нулся с места. Злой огонек блес­нул в его рас­ши­рен­ных зрач­ках, и губы вздра­ги­вали. И, помимо его воли, из груди его вырва­лись слова, про­из­не­сен­ные дро­жа­щим от него­до­ва­ния, неесте­ственно визг­ли­вым голо­сом:

— А вы… вы… беше­ная собака!

На мостике все только ахнули. Ахнул в душе и сам мичман, но почему-то улы­бался.

На мгно­ве­ние адми­рал опешил и невольно отсту­пил назад и затем, зады­ха­ясь от ярости, взвизг­нул:

— В кан­далы его! В кан-да-лы! Мат­рос­скую куртку надену! Убе­рите его!.. Заприте в каюту! Под суд!

Мичман Леон­тьев не дожи­дался, пока его «уберут», и спу­стился вниз».

Вскоре аврал был кончен. На корабле бурно обсуж­дали, что будет с бедным Леон­тье­вым, а сам мичман «сидел в каюте под аре­стом в подав­ленно-тре­вож­ном состо­я­нии духа, вполне убеж­ден­ный, что ему грозит раз­жа­ло­ва­ние. Как-никак, а ведь он совер­шил тяг­чай­шее пре­ступ­ле­ние, с точки зрения мор­ской дис­ци­плины. (…) И все-таки не рас­ка­и­вался в том, что сделал. Пусть видит, что нельзя без­на­ка­занно оскорб­лять людей, хотя бы он и был пре­вос­ход­ный моряк».

Но каково же было изум­ле­ние Леон­тьева, когда по тре­бо­ва­нию адми­рала он явился в его каюту.

«Взвол­но­ван­ный, но уже не гнев­ным чув­ством, а совсем другим, бес­по­кой­ный адми­рал быстро подо­шел к оста­но­вив­ше­муся у порога моло­дому мич­ману и, про­тя­ги­вая ему обе руки, про­го­во­рил дрог­нув­шим, мягким голо­сом, полным под­ку­па­ю­щей искрен­но­сти чело­века, созна­ю­щего себя вино­ва­тым:

— Прошу вас, Сергей Алек­сан­дро­вич, про­стить меня… Не сер­ди­тесь на своего адми­рала…

Леон­тьев остол­бе­нел от изум­ле­ния – до того это было для него неожи­данно. Он уже ждал в буду­щем обе­щан­ной ему мат­рос­ской куртки. Он уже слышал, каза­лось, при­го­вор суда – стро­гого мор­ского суда – и видел свою моло­дую жизнь загуб­лен­ною, и вдруг вместо этого тот самый адми­рал, кото­рого он при всех назвал «беше­ной соба­кой», первый же изви­ня­ется перед ним, мич­ма­ном.

И, не находя слов, Леон­тьев рас­те­рянно и скон­фу­женно смот­рел в это рас­тро­ган­ное доброе лицо, в эти необык­но­венно крот­кие теперь глаза, слегка увла­жен­ные сле­зами.

Таким он нико­гда не видал адми­рала. Он даже не мог пред­ста­вить себе, чтобы это энер­ги­че­ское и власт­ное лицо могло дышать такой крот­кой неж­но­стью. И только в эту минуту он понял этого «баши­бузука». Он понял доб­роту и чест­ность его души, имев­шей редкое муже­ство сознать свою вину перед под­чи­нен­ным, и стре­ми­тельно про­тя­нул ему руки, сам взвол­но­ван­ный, уми­лен­ный и сму­щен­ный, вновь полный сча­стья жизни.

Лицо адми­рала осве­ти­лось радо­стью. Он горячо пожал руки моло­дого чело­века и сказал:

— И не поду­майте, что давеча я хотел лично оскор­бить вас. У меня этого и в мыслях не было… я люблю моло­дежь, – в ней ведь надежда и будущ­ность нашего флота. Я просто вышел из себя, как моряк, пони­ма­ете? Когда вы будете сами капи­та­ном или адми­ра­лом и у вас про­зе­вают шквал и не пере­ме­нят вовремя мар­селя, вы это пой­мете. Ведь и в вас мор­ской дух… Вы – бравый офицер, я знаю. Ну, а мне пока­за­лось, что вы стояли, как будто вам все равно, что корвет осра­мился, и… будто сме­е­тесь гла­зами над адми­ра­лом… Я вспы­лил… Вы ведь знаете, у меня харак­тер сквер­ный… И не могу я с ним спра­виться!.. – словно бы изви­ня­ясь, при­ба­вил адми­рал. – Жизнь смо­лоду в суро­вой школе прошла… Преж­ние вре­мена – не нынеш­ние!

— Я больше вино­ват, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, я…

— Ни в чем вы не виноваты‑с! – пере­бил адми­рал. – Вам пока­за­лось, что вас оскор­били, и вы не снесли этого, рискуя будущ­но­стью… Я вас пони­маю и уважаю‑с… А теперь забу­дем о нашей стычке и не сер­ди­тесь на… на «беше­ную собаку», — улыб­нулся адми­рал. – Право, она не злая. Так не сер­ди­тесь? – допра­ши­вал адми­рал, тре­вожно загля­ды­вая в лицо мич­мана.

— Нисколько, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство.

Адми­рал, видимо, успо­ко­ился и пове­се­лел.

— Если вы не удо­вле­тво­рены моим изви­не­нием здесь, я охотно изви­нюсь перед вами наверху, перед всеми офи­це­рами… Хотите?..

— Я вполне удо­вле­тво­рен и очень бла­го­да­рен вам…

Адми­рал обнял Леон­тьева за талию и прошел с ним несколько шагов по каюте» .

Вот так же и мы, роди­тели, когда каемся искренне и чисто­сер­дечно, боль­шую помощь ока­зы­ваем детям. Пока­я­ние должно быть живым чув­ством, и борьба с грехом должна быть посто­ян­ной. Дети должны видеть напря­жен­ную пока­ян­ную работу, кото­рую сами роди­тели совер­шают, гото­вясь к испо­веди. Это будет для них наи­луч­шим посо­бием. То, что дет­ская душа впи­тает в дет­ские годы, оста­нется в ней навсе­гда. Как тонко заме­тил Досто­ев­ский, даже если жизнь раз­вер­нет чело­века в другую сто­рону, то в минуту труд­ную может, как оза­ре­ние вско­лых­нуться дет­ское впе­чат­ле­ние и ока­заться спа­си­тель­ным и помо­жет при­нять пра­виль­ное реше­ние.

Неча­ян­ная радость пока­я­ния

«Пока­я­нием все мы спа­семся, без исклю­че­ния. Не спа­сутся только те, кото­рые не хотят каяться»

Слово пока­я­ние про­ис­хо­дит от сла­вян­ского «каять» , отсюда «ока­ян­ный» – достой­ный осуж­де­ния. Осуж­де­ние дру­гого – это грех, а вот само­осуж­де­ние – это пока­я­ние, вернее, лишь одна из его состав­ля­ю­щих. Пока­я­ние – это соеди­не­ние, каза­лось бы, двух про­ти­во­по­лож­ных вещей: бес­по­щад­ное само­осуж­де­ние, осо­зна­ние себя пре­ступ­ни­ком перед Богом и людьми, и в то же время надежда на про­ще­ние, потому что каемся мы перед лицом без­мерно любя­щего и бес­ко­нечно милу­ю­щего Гос­пода. Пока­я­ние, конечно, вклю­чает в себя и мольбу о про­ще­нии и помощи. Каяться – значит про­сить про­ще­ния. Когда мы каемся пред Богом, мы просим про­ще­ния у Того, Кто не только может и желает нас про­стить, но и имеет власть про­стить.

По-гре­че­ски «пока­я­ние» звучит как «мета­нойя», что в пере­воде на рус­ский язык озна­чает «изме­не­ние созна­ния». Гре­че­ское «изме­не­ние созна­ния» очень глу­боко допол­няет сла­вян­ское слово «пока­я­ние», потому что мы каемся для того, чтобы внут­ренне изме­ниться.

Только надо пом­нить, что изме­нить нас может один Гос­подь. Мы хотим изме­ниться и обра­ща­емся к Нему с моль­бой о том, чтобы Он дал нам силы пере­стать жить так, как мы жили прежде, пере­стать гре­шить и стать дру­гими. Но со своей сто­роны, мы должны реши­тельно отречься от гре­хов­ной жизни и воз­не­на­ви­деть грех! Гос­подь, в ответ на наше искрен­нее стрем­ле­ние изме­ниться Своей все­мо­гу­щей, бла­го­дат­ной, боже­ствен­ной таин­ствен­ной силой совер­шает самое насто­я­щее чудо – чудо избав­ле­ния души от омра­ча­ю­щего и иска­жа­ю­щего ее греха. «Омой­тесь, очи­сти­тесь; уда­лите злые деяния от очей Моих; пере­станьте делать зло; научи­тесь делать добро; ищите правды; спа­сайте угне­тен­ного; защи­щайте сироту; всту­пай­тесь за вдову. Тогда при­дите, и рас­су­дим, гово­рит Гос­подь. Если будут грехи ваши, как баг­ря­ное, как снег убелю, если будут красны, как пурпур, как волну (бело­снеж­ную шерсть) убелю». (Ис.1:16–18).

Но только надо пом­нить, что само­осуж­де­ние должно быть бес­ком­про­мисс­ным. Необ­хо­димо пре­одо­ле­вать в себе силь­ное, но лука­вое жела­ние нахо­дить смяг­ча­ю­щие обсто­я­тель­ства для оправ­да­ния своих поступ­ков перед самим собой, а если каешься на испо­веди, то перед свя­щен­ни­ком. Свя­щен­ник, как ска­зано в молитве, есть «только сви­де­тель», он должен засви­де­тель­ство­вать, что чело­век дей­стви­тельно кается. Испо­ведь – это Таин­ство, кото­рое совер­шает Сам Гос­подь, и Он дает свя­щен­нику чув­ство­вать, что оно совер­ши­лось. Гос­подь так устра­и­вает, что, если чело­век кается глу­боко, откры­вая даже самые страш­ные грехи, на душе свя­щен­ника оста­ется радост­ное чув­ство. Это своего рода неча­ян­ная радость, духов­ный празд­ник, потому что каю­щийся чело­век пре­одо­ле­вает самого страш­ного и посто­ян­ного про­тив­ника – самого себя. Он одер­жи­вает над собой очень круп­ную, зна­чи­тель­ную духов­ную победу, и свя­щен­ник сви­де­тель­ствует, что да, она дей­стви­тельно совер­ши­лась. Это радость, о кото­рой гово­рит Гос­подь: «Ска­зы­ваю вам, что так на небе­сах более радо­сти будет об одном греш­нике каю­щемся, нежели о девя­но­ста девяти пра­вед­ни­ках, не име­ю­щих нужды в пока­я­нии» (Лк.15:7).

Почему гре­шить не стыдно, а каяться стыдно?

Грехи – это поступки, дела, слова, мысли, наме­ре­ния не угод­ные Богу. Все­мо­гу­щему, Все­ми­ло­сти­вому, Все­со­вер­шен­ному Творцу не угодно, чтобы Его тво­ре­ния, Его чада, а ведь мы при­званы быть чадами Божи­ими, были “само­лю­бивы, горды, над­менны, зло­ре­чивы, роди­те­лям непо­корны, небла­го­дарны, нече­стивы, недру­же­любны, непри­ми­ри­тельны, кле­вет­ники, невоз­держны, жестоки, не любя­щие добра, пре­да­тели, наглы, напы­щенны, более сла­сто­лю­бивы, нежели бого­лю­бивы, име­ю­щие вид бла­го­че­стия, силы же его отрек­ши­еся”. (2Тим.3:1,5). Все это замыслу Божию о чело­веке глу­боко, просто в корне, про­ти­во­ре­чит. Чело­век, совер­ша­ю­щий любой такой посту­пок, про­ти­вится воле Божией. Ну, а первый про­тив­ник Бога – это сатана. Древ­не­ев­рей­ское слово «сатана» так и пере­во­дится – «про­тив­ник». Я хочу при­ве­сти несколько сооб­ра­же­ний о том, кто же наш про­тив­ник, кто тот, кого мы часто слу­шаем, кому мы часто под­чи­ня­емся, перед каким ничто­же­ством мы так часто пасуем.

Прежде всего, поз­вольте пред­ло­жить такое рас­суж­де­ние. Оче­видно, что, если мы кого-то любим, то готовы на жертву ради своей любви. И чем больше мы любим, тем боль­шим можем пожерт­во­вать. Но жертва тре­бует муже­ства, ведь она свя­зана с лише­ни­ями, а часто и со стра­да­ни­ями. Чем больше чело­век любит, чем чело­век более жерт­вен­ный, тем он более муже­ствен­ный, совер­шенно неза­ви­симо от того, муж­чина это или жен­щина, ребе­нок или старик. Спо­соб­ность жерт­во­вать – это про­яв­ле­ние очень высо­кого муже­ства. Совер­шен­ная любовь и высшая жертва – это Гол­гоф­ская жертва, кото­рую принес Гос­подь за всех людей.

Теперь спро­сим: «А лука­вый кого-нибудь любит?» Нет. Сле­до­ва­тельно, может ли он чем-нибудь жерт­во­вать? Нет. Нет ничего такого, ради чего он мог бы чем-то пожерт­во­вать, да ему и нечем жерт­во­вать. Значит, он не спо­со­бен на жертву. А если так, то он пол­но­стью лишен муже­ства, сле­до­ва­тельно, он – абсо­лют­ный трус. Апо­стол Иаков в своем посла­нии гово­рит: «Итак, поко­ри­тесь Богу; про­ти­во­станьте диа­волу и убежит от вас» (Иак.4:7).

Однако, к сожа­ле­нию, мы часто поко­ря­емся не Богу, а дья­волу. Вот поэтому подчас наблю­да­ется пара­докс: гре­шить не стыдно, а каяться – стыдно. Когда чело­век согре­шает, он, так ска­зать, упо­доб­ля­ется тому, кто тол­кает его на грех, сле­до­ва­тельно, утра­чи­вает свое муже­ство. «Устра­ши­лись они, когда не было страха» (Пс.52:6). Соде­лан­ный грех лишает чело­века муже­ства, потому и бывает так страшно при­знаться в том, что совер­шил когда-то. Конечно, страх может быть разным: можно бояться огор­чить того, кого любишь, это бла­го­род­ное чув­ство; а страх сознаться перед свя­щен­ни­ком в своем грехе – это уни­зи­тель­ный страх, кото­рый воз­ни­кает в душе как след­ствие того, что под­чи­ня­ешься этой нечи­стой силе.

Попро­буем еще пред­ста­вить себе неко­то­рые харак­тер­ные черты этого про­тив­ника. Хоро­шим посо­бием может слу­жить элек­трон­ная игрушка, кото­рая назы­ва­ется «мешок смеха», она вос­про­из­во­дит не просто смех, а именно дья­воль­ский смех. То это зло­рад­ный хохот, то злоб­ный, само­до­воль­ный смех, то это глум­ли­вая насмешка, то под­лень­кое хихи­ка­нье… Словом, это смех, в кото­ром нет ничего чело­ве­че­ского. За этим смехом стоит злоб­ное, жесто­кое, бес­по­щад­ное, ничтож­ное суще­ство, кото­рое насла­жда­ется, наблю­дая, как кто-то, под­дав­шись иску­ше­нию, совер­шает грех. Мы сами достав­ляем ему такую злоб­ную радость.

Можно пред­ло­жить еще одно рас­суж­де­ние. При­чина всего бытия – Гос­подь. Все сущее нуж­да­ется в Его посто­ян­ной бла­го­дат­ной помощи. Нельзя думать, что то, что Им создано — бро­шено, и живет само по себе. Нет, Гос­подь активно участ­вует в жизни миро­зда­ния и мило­стиво дарует нам Свою духов­ную бла­го­дат­ную помощь, Свою боже­ствен­ную энер­гию. Не будь бла­го­дати Божией, пре­рвись бого­слу­же­ния, пре­кра­тись Евха­ри­стия — пре­кра­тится этот приток бла­го­дати и мило­сти Божией – и тут же весь строй жизни рас­сып­лется. Один заме­ча­тель­ный подвиж­ник ХХ века – архи­манд­рит Таврион (1900–1978), кото­рый без малого трид­цать лет провел в «зато­че­нии и горь­ких рабо­тах», гово­рил, что «если бы не Боже­ствен­ная Евха­ри­стия, то нас бы давно уже черви съели».

Когда мы грешим, мы теряем бла­го­дать Божию. Это осо­бенно заметно, когда чело­век уны­вает: сидит, ничего не делает, никого не оби­жает, гру­бого слова никому не скажет, так ска­зать, «почи­няет примус», никого не тро­гает, а сил нет. Уныние — это пас­сив­ный, но тем не менее, смерт­ный грех, потому что «печаль мир­ская про­из­во­дит смерть» (2Кор.10:7), ее нельзя путать с состо­я­нием, о кото­ром Пушкин гово­рил «печаль моя светла», потому что «печаль ради Бога про­из­во­дит неиз­мен­ное пока­я­ние ко спа­се­нию». Такая печаль дарует чело­веку силы и радость, а грех лишает чело­века радо­сти жизни, обес­си­ли­вает его. Куда дева­ется эта энер­гия? Так вот, грех – это, так ска­зать, энер­ге­ти­че­ская под­питка сатаны, он самый страш­ный энер­ге­ти­че­ский вампир. Так что, когда мы грешим, мы невольно при­умно­жаем силу этой нечи­стой силы, кото­рую он может напра­вить против кого-то дру­гого. В жизни все свя­зано, одно гре­хов­ное собы­тие порож­дает другое, одна тра­ге­дия порож­дает другую. И все это – след­ствие нашего общего греха. Мы все грешим, но чем святее наша жизнь, тем более хиреет эта нечисть.

Гос­подь — это Все­со­вер­шен­ная Твор­че­ская Лич­ность. Гос­подь творит из ничего, Ему ничего не нужно, чтобы тво­рить, все создано одной Его твор­че­ской мыслью. Гос­подь наде­лил твор­че­ским отно­ше­нием к жизни, спо­соб­но­стью тво­рить, этим бого­по­доб­ным свой­ством создан­ного по образу и подо­бию Божию чело­века. Чело­век – это тоже твор­че­ская лич­ность, он может быть твор­цом, созда­вать нечто такое, чего раньше не было. Об анге­лах нам открыто немного, но мы можем ска­зать, что ангелы — это духов­ные разумно-сво­бод­ные лич­но­сти, спо­соб­ные раз­ви­ваться и влиять на духов­ный и мате­ри­аль­ный мир. Дей­ствия анге­лов, испол­ня­ю­щих волю Божию, сози­да­тельно, а дей­ствие темных сил — раз­ру­ши­тельно. Лука­вый – это своего рода, духов­ный вирус, кото­рый спо­со­бен только вре­дить. Его опыт и знание слабых сторон падшей чело­ве­че­ской при­роды гран­ди­озны, но это знание конечно. Однако, в оди­ночку чело­веку против него не высто­ять. Лука­вый — про­тив­ник могу­ще­ствен­ный, но далеко не все­мо­гу­щий. Все­мо­гу­щий – только Гос­подь. Если чело­век рас­счи­ты­вает не на себя, а на помощь Божию, стре­мится жить так, как Гос­подь от него ждет, то тогда он ста­но­вится непре­обо­ри­мым, тогда лука­вый с ним просто поде­лать ничего не может.

Что мешает нам каяться?

Очень часто нас раз­де­ляют какие-то вза­им­ные неудо­воль­ствия, ссоры, обиды. Обид­чи­вость можно срав­нить с широ­кой эпи­де­мией и даже пан­де­мией. Мы все очень обид­чивы. Оби­жа­емся на то, что кто-то посту­пил, сказал, посмот­рел, а еще страш­нее – поду­мал не так. Сразу ого­во­римся, что нельзя думать будто кто-то думает то, что вы дума­ете, что он думает. Но, тем не менее мы все же начи­наем себя уве­рять: «А вот он сказал так, а, значит, он думает так, значит…» – и все, уже и гово­рить не можем, и общаться не можем, и видеться не можем – ничего не можем. Отно­ше­ния людей друг с другом можно срав­нить с обшив­кой корабля: если обшивка цела, то ника­кой шторм кораблю не стра­шен. А если появи­лись щели, разо­шлись листы, из кото­рых сде­лана обшивка, значит, корабль даст течь и может пойти ко дну. Так же и духов­ные тре­щинки наших отно­ше­ний предо­став­ляют этой гнус­ной силе воз­мож­ность нас раз­де­лять и тем самым ослаб­лять нашу любовь и наше един­ство. Если мы внут­ренне спаяны, если между нами глу­бо­кое искрен­нее обще­ние, то мы сильны, и нас побе­дить невоз­можно.

Малень­кий ребе­нок легко забы­вает обиды, но когда под­рас­тает, начи­нает их запо­ми­нать, копить… Но если он, как это часто бывает, не научится в дет­стве про­щать обиды, то еще слож­нее будет это сде­лать во взрос­лом состо­я­нии. Обид­чи­вость или осуж­де­ние – это типич­ные грехи, кото­рые пре­сле­дуют чело­века всю его созна­тель­ную жизнь. Если осо­знать опас­ность раз­об­щен­но­сти, отчуж­де­ния и научиться пре­одо­ле­вать в себе чув­ство обиды, тогда эти тре­щинки и щелочки не появятся в обшивке нашего корабля, и корабль оста­нется невре­дим. Но если мы по своей невни­ма­тель­но­сти, при­вычке ко греху, неуме­нию и неже­ла­нию с ним бороться (устали, мол, сколько можно тер­петь), не боремся, не пре­одо­ле­ваем, тогда при­хо­дит беда, и, как мудро гово­рит посло­вица: «упу­стишь огонь – не поту­шишь».

Ведь, кажется, малень­кий пустя­чок, совсем незна­чи­тель­ный грех, ну мало ли, тебя оби­дели, ты обидел или слово не такое сказал – ну, ерунда какая, мелочь, словно сне­жи­ночка. Но когда сне­го­пад идет в тече­ние дол­гого вре­мени, осо­бенно в горах, когда этих сне­жи­но­чек уже мил­ли­арды, тогда наби­ра­ются сугробы и сходят лавины, кото­рые сме­тают все на своем пути. То же и у нас в душе — мы посто­янно грешим. Это уже не мелочь – это фон, к кото­рому мы при­выкли, и кото­рый посто­янно при­сут­ствует в созна­нии. Если целе­на­прав­ленно и вни­ма­тельно не сле­дить за чисто­той своих мыслей, то тогда в душе сходят какие-то нрав­ствен­ные лавины, и чело­век вдруг, неожи­данно для себя самого сры­ва­ется на грех. И грех этот может «сра­бо­тать» где-то в сто­роне, и, может быть, тот, кто согре­шил, нико­гда даже не узнает о том, что вслед­ствие его греха где-то кто-то спо­ткнулся так сильно, что больше не сможет встать.

Суще­ствует без­нрав­ствен­ное, без­ду­хов­ное при­сло­вье: «не согре­шишь – не пока­ешься». Дру­гими сло­вами, для того чтобы пока­яться, надо согре­шить. Однако, на самом деле тол­ко­вать это надо так: уж если согре­шил, то кайся. А если непре­менно нужно сде­лать что-то сквер­ное, чтобы нако­нец ощу­тить свою гре­хов­ность, то это значит просто не пони­мать, что такое духов­ная жизнь. Если тяжело согре­шишь, то, может быть, и не вста­нешь. Нет такого греха, кото­рый Гос­подь бы не про­стил, но, к сожа­ле­нию, есть люди, кото­рые уже не в состо­я­нии каяться. Исто­щи­лись нрав­ствен­ные силы, ослабла вера, нако­пился какой-то нега­тив­ный опыт…

Гос­подь среди живой при­роды дает нам много обра­зов, с помо­щью кото­рых мы можем соста­вить себе неко­то­рое пред­став­ле­ние о мире духов­ном. Несколько лет назад мне дове­лось побы­вать в Якутии. Про­сторы там огром­ные: от поселка до поселка десятки, а то и сотни кило­мет­ров, а вокруг – глухая тайга. Одна­жды мы ехали на машине и уви­дели сто­я­щий на обо­чине дороги обелиск.Оказалось, что несколько лет назад одна жен­щина пошла в тайгу за гри­бами, и на нее напал мед­ведь. Раньше я думал, что мед­ведь уби­вает свою жертву сразу. Каза­лось бы, такой могу­чий зверь, ему одного дви­же­ния лапой доста­точно, чтобы убить чело­века. Но нет, ока­зы­ва­ется это не так. Он заживо делает рагу из своей жертвы: ломает кости, сры­вает с головы волосы, раз­ди­рает одежду. Так было и с этой несчаст­ной жен­щи­ной: она была еще жива, кри­чала от ужаса и боли… По дороге про­ез­жал авто­бус, люди услы­шали крики, и каким-то обра­зом ото­гнали мед­ведя. Внесли ее в авто­бус еще живую, но уже нежиз­не­спо­соб­ную, часа через два она умерла. Вот так и лука­вый дей­ствует. Только, когда речь идет о нрав­ствен­ной боли, она либо не так остро чув­ству­ется, либо спо­соб­ность ее чув­ство­вать при­туп­лена…

Пони­мает чело­век или не пони­мает, что, если он живет в соот­вет­ствии со своими смут­ными пред­став­ле­ни­ями о добре и зле, то он сам поз­во­ляет нечи­стому духу ломать свои нрав­ствен­ные кости? Лука­вый изга­ля­ется над греш­ни­ком, так же как реву­щий и страш­ный мед­ведь над своей жерт­вой. Ситу­а­ция часто совер­шенно без­на­деж­ная: ведь это даже не зверь, а неви­ди­мый, могу­ще­ствен­ный, злоб­ный дух. Конец при­бли­жа­ется, и, кажется, уже только и оста­ется, что воз­звать к Богу: «Гос­поди, помоги!» Страшно, если непра­ведно про­жи­тая жизнь лишает чело­века веры, и он оста­ется со своей бедой один на один. Вроде бы и рад пока­яться, а сил уже нет. Чтобы пока­яться по-насто­я­щему, тре­бу­ется напря­же­ние всех нрав­ствен­ных сил, а мы часто ока­зы­ва­емся к этому не готовы или не спо­собны.

Речь идет не об эмо­ци­о­наль­ном или интел­лек­ту­аль­ном, а именно о духов­ном усилии. Даже выда­ю­щи­еся, даже гени­аль­ные люди, искренне стре­мя­щи­еся испра­вить свою жизнь, далеко не сразу обре­тают спо­соб­ность осо­знать, что только Гос­подь может исце­лить душу от ран, нане­сен­ных грехом. Об этом сви­де­тель­ствует, напри­мер, сти­хо­тво­ре­ние А. С. Пуш­кина «Вос­по­ми­на­ние». Мы при­ве­дем его заклю­чи­тель­ную часть.

Вос­по­ми­на­ние без­молвно предо мной
Свой длин­ный раз­ви­вает свиток.
И с отвра­ще­нием читая жизнь мою,
Я тре­пещу и про­кли­наю,
И горько жалу­юсь, и горько слезы лью,
Но строк печаль­ных не смываю.

Необ­хо­димо, но недо­ста­точно «с отвра­ще­нием» читать свою жизнь. Мы грешны пред Богом, и только Он может смыть «печаль­ные строки».

Биб­лей­ский пример пока­я­ния

Еже­дневно Святая Цер­ковь пред­ла­гает нам совер­шен­ный обра­зец пока­я­ния: каждое утро мы читаем пяти­де­ся­тый псалом. Потому и уста­нов­лено молит­вен­ное пра­вило, и его никак нельзя отме­нять, что в нем собраны молитвы, кото­рые наи­бо­лее глу­боко отве­чают духов­ным запро­сам чело­ве­че­ской жизни. Но пони­маем ли мы глу­бину этих молитв? Каса­ются ли они души каж­дого из нас? Все это вопросы нашей веры. Иногда спра­ши­вают: «Ах, батюшка, я устаю, можно ли мне пра­вило не читать?» Нет, пра­вило – это пра­вило, если его отме­нить, то рухнет вся духов­ная жизнь: сна­чала одно отме­ним, потом другое, а там и совсем молиться пере­ста­нем.

Мы все пре­красно знаем пяти­де­ся­тый псалом, навер­ное, многим известна и исто­рия его созда­ния, но я ее повторю, чтобы еще раз пока­зать, с одной сто­роны, силу греха, а с другой, – глу­бину и вели­чие пока­я­ния. Царь Давид – вели­кий духов­ный поэт, автор псал­мов, вели­ко­леп­ный витязь, бес­страш­ный воин, побе­ди­тель Голиафа, талант­ли­вый пол­ко­во­дец и госу­дар­ствен­ный дея­тель, чело­век духов­ный, кото­рый много сделал для нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния изра­иль­ского народа… Царь, нахо­дя­щийся в зените своей славы, создав­ший могу­ще­ствен­ное госу­дар­ство, восточ­ный деспот, для кото­рого были доступны все блага жизни.

В те вре­мена госу­дар­ству Изра­иль­скому часто при­хо­ди­лось вое­вать, в сра­же­ниях поги­бали воины. Сила госу­дар­ства всегда, а тогда осо­бенно, зави­села от чис­лен­но­сти его насе­ле­ния. Поэтому в те дале­кие вре­мена, для того чтобы сохра­нить чис­лен­ность народа, мно­го­жен­ство допус­ка­лось как вре­мен­ная мера. В Еван­ге­лии о мно­го­жен­стве гово­рится как о чем-то совер­шенно не допу­сти­мом, но тогда, за тысячу лет до Христа, это было воз­можно. Царь Давид имел и жен, и налож­ниц, все удо­воль­ствия, все, чего только могла душа поже­лать. Но, как известно, суро­вая жизнь делает чело­века более стой­ким, а рос­кошь и изоби­лие рас­слаб­ляют.

Одна­жды царь Давид увидел кра­са­вицу Вир­са­вию и влю­бился в нее так, словно он был пылким юношей, а не чело­ве­ком зрелым. Чем была эта кра­са­вица лучше других, кото­рых чуть не тысяча была у него, мы не знаем. Знаем только, что поте­рял царь покой, и уже не мог жить без нее. Пора­зи­тельно, как такой уди­ви­тель­ный, совер­шенно неза­у­ряд­ный во всех отно­ше­ниях чело­век, так легко под­дался иску­ше­нию: был пленен жен­ской кра­со­той и ради нее пошел на ковар­ное пре­ступ­ле­ние. В то время шла война с аммо­ни­тя­нами. Царь в письме вое­на­чаль­нику Иоаву «напи­сал так: поставьте Урию там, где будет самое силь­ное сра­же­ние, и отсту­пите от него, чтоб он был пора­жен и умер. Посему, когда Иоав оса­ждал город, то поста­вил он Урию на таком месте, о кото­ром знал, что там храб­рые люди. И вышли люди из города, и сра­зи­лись с Иоавом, и пало несколько из народа, из слуг Дави­до­вых; был убит также и Урия Хет­те­я­нин» (2 Царств 11. 15,16). Сра­бо­тано чисто – комар носа не под­то­чит, ведь о пре­ступ­ле­нии знал один только Иоав, а такие люди умели дер­жать язык за зубами. Ведь из-за длин­ного языка можно и голову поте­рять.

Так бы это пре­ступ­ле­ние и оста­лось неиз­вест­ным, если бы Гос­подь, все веда­ю­щий, не про­мыш­лял о спа­се­нии каж­дого чело­века. Он открыл про­року Нафану об этом без­за­ко­нии. И вот начи­на­ется цепочка чудес, когда с Богом – тогда все чудесно. Первое чудо – это то, что Нафан узнал о грехе царя. Второе – он не побо­ялся отпра­виться к царю, чтобы его обли­чить. Нафан не мог знать, что с ним будет: ведь про­гне­вав­шись, восточ­ный деспот мог и каз­нить. Но Нафан пришел, и стража его про­пу­стила, и царь его принял – это тоже чудо.

Пророк Нафан, чело­век тонкий, начал изда­лека: «В одном городе были два чело­века, один бога­тый, а другой бедный. У бога­того было очень много мел­кого и круп­ного скота, а у бед­ного ничего, кроме одной овечки, кото­рую он купил малень­кую, и выкор­мил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь. И пришел к бога­тому чело­веку стран­ник, и тот пожа­лел взять из своих овец или волов, чтобы при­го­то­вить обед для стран­ника, кото­рый пришел к нему, а взял овечку бед­няка и при­го­то­вил ее для чело­века, кото­рый пришел к нему. Сильно раз­гне­вался Давид на этого чело­века, и сказал Нафану: жив Гос­подь! достоин смерти чело­век, сде­лав­ший это. И сказал Нафан Давиду: ты — тот чело­век». (2Цар. 12; 1 – 6). И тогда царь Давид содрог­нулся всем своим суще­ством. Из его пора­жен­ной грехом, но чуткой и глу­бо­кой души излился этот дивный пока­ян­ный псалом.

Инте­ресно отме­тить осо­бен­ность чело­ве­че­ской пси­хо­ло­гии. Ведь царь Давид жил спо­койно, не слушая угры­зе­ний своей сове­сти, до тех пор, пока Нафан так уди­ви­тельно ярко не открыл ему весь ужас его греха, как бы давая ему воз­мож­ность взгля­нуть со сто­роны на соде­ян­ное им пре­ступ­ле­ние.

Первые же слова пяти­де­ся­того псалма дают нам почув­ство­вать, какое у него сокру­шен­ное сердце, насколько глу­боко царь Давид осо­знал и пере­жил то, что он совер­шил: «Поми­луй мя, Боже, по вели­цей мило­сти Твоей…» Это уди­ви­тель­ная логика: поми­луй, потому что Ты – Мило­стив. Ника­ких других осно­ва­ний для мило­сти нет. Витязь ли он, поли­тик ли, вое­на­чаль­ник, поэт, столько добрых дел сделал, столь­ких людей спас, столько сра­же­ний выиг­рал, все это теперь пере­стало иметь зна­че­ние, и, обра­ща­ясь ко Гос­поду, он просит: «Поми­луй, не потому, что я хоро­ший, не потому, что я заслу­жил про­ще­ние… Нет. Поми­луй, потому что Ты – Мило­стив». Мило­сер­дие Божие – вот един­ствен­ное осно­ва­ние для мило­сти.

Иногда на испо­веди гово­рят: «Вот, батюшка, я сделал то-то и то-то, ну, Вы пони­ма­ете…» и начи­нают вспо­ми­нать труд­ную жизнь, обсто­я­тель­ства или окру­жа­ю­щих людей… Но мы должны хорошо пони­мать, что Серд­це­ведцу Богу все открыто, Он все смяг­ча­ю­щие обсто­я­тель­ства ведает и все их при­ни­мает во вни­ма­ние. Гос­подь ждет от нас искрен­но­сти, стрем­ле­ния к Нему от всего сердца: «Сын мой! Отдай сердце твое мне» (Притч. 23:26). Пока­я­ние и есть рас­кры­тие глу­бины сер­деч­ной пред Богом. Важно лишь одно: каешься ли ты, осуж­да­ешь ли ты себя так же горячо и бес­по­щадно, как царь Давид и так же, как и он, наде­ешься ли на мило­сер­дие Божие, или нет. Конечно, иногда бывает важно выяс­нить обсто­я­тель­ства, чтобы понять мотивы поступ­ков чело­века. Но пытаться этими моти­вами отго­ро­диться от самого пока­я­ния – это совер­шенно непра­вильно.

И в наше время есть люди, кото­рые не только глу­боко и искренне каются, но и, подобно царю Давиду, обла­дают поэ­ти­че­ским даром:

Все­ве­ду­щий и Мило­серд­ный Боже!
Ты знаешь самые сокро­вен­ные мои пре­гре­ше­ния, знаешь, как я слаб и недо­стоен.
Ты ждешь пока­я­ния моего.
Гос­поди, я вино­вен перед Тобою.
Нет ни единой запо­веди Твоей, против кото­рой бы я не согре­шил.
Гос­поди, я испо­ве­дую перед Тобою все грехи мои, не скры­вая ни одного, каюсь во всем и созна­юсь в жесто­ко­сти сердца своего, неми­ло­сер­дии, в осуж­де­нии и уни­же­нии ближ­них, в злобе, нена­ви­сти, зави­сти, гор­до­сти, ску­по­сти, лжи­во­сти, обмане, лено­сти, хит­ро­сти, лукав­стве, непо­слу­ша­нии и других многих грехах и без­за­ко­ниях.
Со стра­хом и надеж­дою молю я Тебя: не отвергни меня.
Научи нас из бла­го­дар­ной любви к Тебе быть мило­сти­выми к ближ­ним нашим.
Гос­поди! Даруй нам оправ­да­ние и про­ще­ние.
Освяти нас Духом Твоим Святым.

Хочется ска­зать еще вот о чем. В про­цессе обу­че­ния чему бы то ни было в чело­ве­че­ском мозгу про­ис­хо­дят изме­не­ния: не только обо­га­ща­ется память, но и в его цен­траль­ной нерв­ной системе про­ис­хо­дят пере­стро­е­ния, уста­нав­ли­ва­ются новые связи, кото­рых раньше не было. Напри­мер, опыт­ный води­тель отли­ча­ется от чело­века, кото­рый не умеет водить машину, или от самого себя, еще несколько лет назад не имев­шего навыка вожде­ния, музы­кант отли­ча­ется от чело­века, кото­рый не вла­деет музы­каль­ным инстру­мен­том и т. д. Так же и навык ко греху пере­стра­и­вает нерв­ную систему. Как пра­вило, для того чтобы научиться чему-то хоро­шему, тре­бу­ется много вре­мени, а грех, как обвал, может повлечь за собой глу­бо­кие изме­не­ния в нашем созна­нии. Так нар­ко­ман два-три раза попро­бо­вав нар­ко­тики, не может оста­но­виться. Вроде и хочет, но не может.

Мы все грешим и не можем оста­вить грех: «Ну, я же ста­рался, я же про­бо­вал…», но увы, что-то изме­ни­лось в нашей душе, и теперь мы должны это испра­вить. Однако необ­хо­димо осо­знать, что соб­ствен­ными уси­ли­ями без помощи Божией это невоз­можно. Но молиться и про­сить Гос­пода надо так, как молится чело­век, на кото­рого напал дикий зверь: либо тебя услы­шат и спасут, либо ты погиб­нешь. Легко пред­ста­вить, как будет про­сить о помощи чело­век в минуту такой опас­но­сти. Да, конечно, мы молимся и просим, но апо­стол Иаков гово­рил: «не имеете, потому что не про­сите. Про­сите, и не полу­ча­ете, потому что про­сите не на добро, а чтобы упо­тре­бить для ваших вожде­ле­ний» (Иак. 4; 3,4).

Грех — это страш­ная опас­ность. Мелких грехов не бывает. Счи­тать свой грех мелким — значит рас­сла­биться перед лицом агрес­сив­ной силы, кото­рая только этого и ждет. И поэтому, если уж ты согре­шил, то и каяться нужно так же горячо, как каялся царь Давид. Да, он тяжко согре­шил, но он сумел полу­чить про­ще­ние от Бога, потому что вся его душа содрог­ну­лась, и пока­я­ние было настолько глу­бо­ким, что он внут­ренне пре­об­ра­зился. Дивный пяти­де­ся­тый псалом ясно сви­де­тель­ствует об этом.

Даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния

Мы часто задаем себе вопрос: как надо каяться? Пяти­де­ся­тый псалом — это своего рода учеб­ное посо­бие, он дан нам как обра­зец, чтобы мы читали его каждое утро и, углуб­ля­ясь в его смысл, могли бы найти ответ на этот вопрос. «Сердце сокру­шенно и сми­ренно Бог не уни­чи­жит». Чтобы каяться, нужно сокру­шать свое сердце, нужно его сми­рять, тогда ты и будешь каяться. А если ты не хочешь сми­ряться, не хочешь над собой рабо­тать, не хочешь делать этого усилия, и сверх усилия, то будет плохо… Ведь «диавол ходит, как рыка­ю­щий лев, ища, кого погло­тить» (1Пет.5:8). Каж­дому из нас нужно вывер­нуться из-под лап этого чудо­вищ­ного зверя и страш­ного, и опыт­ного, и могу­ще­ствен­ного, но далеко не все­мо­гу­щего. Но этот «рыка­ю­щий лев» перед чело­ве­ком, при­зы­ва­ю­щим помощь Божию, ока­зы­ва­ется просто несо­сто­я­те­лен и бес­си­лен.

Гос­подь Все­мо­гущ, и Гос­подь Все­ве­дущ, и Гос­подь ищет спа­се­ния каж­дого чело­века, причем только Ему одному ведо­мыми путями. Мы при­выкли к какой-то агрес­сии: и вне нас агрес­сия, и внутри нас агрес­сия, и этой агрес­сии мы ждем ото всех, и от Бога тоже ее ждем. Но у Бога нет агрес­сии. Гос­подь бережно и тер­пе­ливо, как-то необык­но­венно дели­катно ста­ра­ется на нас влиять, ста­ра­ется пока­зать нам, куда нам надо идти. «Вот, я сего­дня пред­ло­жил тебе жизнь и добро, смерть и зло, бла­го­сло­ве­ние и про­кля­тие. Избери жизнь, дабы жил ты и потом­ство твое, любил Гос­пода Бога Твоего, слушал глас Его и при­леп­лялся к Нему, ибо в этом жизнь твоя и дол­гота дней твоих». (Втор.30; 15, 19, 20). Мы по своей нерас­ка­ян­но­сти и гру­бо­сти просто не слышим этого при­зыва Гос­пода. Из-за своего мало­ве­рия мы не можем Ему дове­риться пол­но­стью, из-за своего мало­ду­шия мы боимся вру­чить Ему свою душу. Грех иска­жает весь строй жизни, и мы в своих суж­де­ниях опи­ра­емся на иска­жен­ный грехом жиз­нен­ный опыт.

Цер­ковь вос­при­няла совсем другой опыт, опыт свя­то­сти, и устами апо­стола и еван­ге­ли­ста Иоанна Бого­слова, апо­стола любви, сви­де­тель­ствует: «Бог есть свет, и нет в Нем ника­кой тьмы. Если мы гово­рим, что имеем обще­ние с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не посту­паем по истине. Если же мы ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем обще­ние друг с другом, и Кровь Иисуса Христа, Сына Его, очи­щает нас от вся­кого греха. Если мы гово­рим, что не имеем греха, — обма­ны­ваем самих себя, и истины нет в нас. Если испо­ве­дуем грехи наши, то Он, будучи верен и пра­ве­ден, про­стит нам грехи наши и очи­стит нас от всякой неправды». (1Ин.1; 5, 9).

Видеть свои грехи и каяться в них – это дар Боже­ствен­ной бла­го­дати, это огром­ная, Богом или Божией Мате­рью даро­ван­ная радость, «неча­ян­ная радость». В молитве прп. Ефрема Сирина, кото­рая чита­ется в про­дол­же­ние Вели­кого Поста, мы просим: «Даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния и не осуж­дати брата моего». Нет чело­века, кото­рый бы жил и не согре­шил, даже святые не без греха, но они святы, а мы – нет. Чем же святые отли­ча­ются от нас? Тем, что они всем серд­цем воз­лю­били Бога, и кая­лись пред вели­чием Его Свя­то­сти, Боже­ствен­ной Правды, Мило­сти и Любви к чело­веку. Как ни сильно иску­ше­ние, как ни при­вле­ка­те­лен грех, их можно пре­одо­леть. Вели­кий святой ХХ века, пре­по­доб­ный Силуан Афон­ский гово­рил: «Истину говорю вам: я не знаю в себе ничего доб­рого и много у меня грехов, но бла­го­дать Свя­того Духа изгла­дила мои многие грехи, и знаю я, что тем, кто борется с грехом, Гос­подь дает не только про­ще­ние, но и бла­го­дать Свя­того Духа, Кото­рый радует душу и дает ей глу­бо­кий и слад­кий мир». Как ни сильно иску­ше­ние, как ни при­вле­ка­те­лен грех, их можно побе­дить. О тех, кто борется с грехом и с помо­щью Божией побеж­дает его, Писа­ние гово­рит: «Побеж­да­ю­щий обле­чется в белые одежды и не изглажу имени его из книги жизни и испо­ве­дую имя его пред Отцем Моим и пред Анге­лами Его» (Апок.3:5)

В заклю­че­ние хочется при­ве­сти заме­ча­тель­ные, даже неожи­дан­ные в своем опти­мизме, слова вели­кого свя­того свя­ти­теля Димит­рия Ростов­ского: «Радуй­тесь, греш­ники! Пра­вед­ни­ков пове­дет в рай апо­стол Петр, а греш­ни­ков — сама Божия Матерь!».

Пра­во­сла­вие и Мир

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки