Почему нам трудно поверить в Бога?

про­то­и­е­рей Алек­сандр Мень

Пред­ла­га­е­мая беседа не пре­тен­дует на исчер­пы­ва­ю­щее осве­ще­ние темы и затра­ги­вает лишь неко­то­рые из про­блем под­хода к вере. Велась беседа в узком домаш­нем кругу. Запи­сана слу­ша­те­лями и участ­ни­ками. Хотя текст несколько отре­дак­ти­ро­ван и сокра­щен, он сохра­нил непо­сред­ствен­ность живой речи собе­сед­ни­ков. 1979–80 г. (?)

Л. – Наша беседа условно, повто­ряю, условно назы­ва­ется «Почему нам трудно пове­рить в Бога?». Вопросы, кото­рые мы задаем А.М. конечно, для каж­дого свои и в то же время для многих – общие. Часть их в запис­ках – мы их не под­пи­сы­вали, а веро­ятно, потом можно будет еще сво­бодно побе­се­до­вать. Ну вот и все, предо­став­ляю слово А.М.

А.М. – Я почти никого из вас не знаю, но записки пока­зы­вают, что одни прошли опре­де­лен­ный путь, другие же – только у его начала. Первый вопрос.

Два глав­ных пре­пят­ствия к вере в моем случае – СЛОВА и ЛЮДИ. Для меня оче­видно, что все, что я читаю и слышу о Боге – суть чело­ве­че­ские чув­ства, слова и мысли. Чело­ве­че­ские, слиш­ком чело­ве­че­ские. И Библия, и Новый Завет тоже. Слиш­ком чело­ве­че­ское про­ис­хож­де­ние десяти запо­ве­дей слиш­ком оче­видны. Только «воз­люби врага своего», может быть – Оттуда. Но и это мог ска­зать нрав­ственно гени­аль­ный чело­век, почему же нет?

Я не могу повто­рять молитвы, потому что их при­ду­мали люди. Я не могу верить чужим домыс­лам и речам о Боге. Мне кажется, что мне легче было бы пове­рить, если бы не было Церкви если бы не было веру­ю­щих, если бы о Боге никто ничего не знал, а глав­ное, не гово­рил. Вера должна быть внут­рен­ним откры­тием, откро­ве­нием. И я хочу верить, очень хочу – слиш­ком уж тяжело, слиш­ком уж скучно без Бога. Как же сде­лать, чтобы рели­гия не мешала мне верить?

А.М. – Как ни странно, раз­де­ле­ние пра­виль­ное. Дей­стви­тельно, под словом «рели­гия» – не в обыч­ном, раз­го­вор­ном, а стро­гом смысле слова – сле­дует пони­мать те пси­хо­ло­ги­че­ские, куль­тур­ные, соци­аль­ные формы веры, в кото­рые она отли­ва­ется, а можно даже ска­зать, что «рели­гия» в таком опре­де­ле­нии есть фено­мен в зна­чи­тель­ной сте­пени – земной, чело­ве­че­ский. Между тем, вера есть встреча двух миров, двух изме­ре­ний, она явля­ется цен­тром, ядром, сосре­до­то­че­нием духов­ной жизни чело­века, кото­рая сопри­ка­са­ется с Высшим.

«Рели­гия» тесно свя­зана с обря­дом, а слово «обряд» про­ис­хо­дит от слова «обря­дить», «одеть». Рели­гия и обряд обле­кают внут­рен­нюю  жизнь в опре­де­лен­ные формы, создают соци­аль­ное и куль­турно-тра­ди­ци­он­ное русло для веры.

Есть тут еще одно пра­виль­ное заме­ча­ние, что вера должна быть внут­рен­ним откры­тием. Да, вера нико­гда не может быть чем-то при­ня­тым только извне. Нико­гда она не может быть просто заим­ство­вана; ее нельзя надеть на себя, как мы наде­ваем чужую одежду. Чело­век всегда должен нахо­дить ее внутри. В нем откры­ва­ется то духов­ное зрение, кото­рое созер­цает мир по-иному и видит иной мир. Однако и воз­ник­шие на этой основе рели­ги­оз­ные формы имеют свою цен­ность. Они помо­гают уста­но­вить связь между людьми. Слова, кото­рые кажутся меша­ю­щими, ока­зы­ва­ются мостами, хотя они иногда не в состо­я­нии точно и адек­ватно пере­дать духов­ный опыт. Они всегда – символ, икона, миф – в боль­шом смысле слова. И в опре­де­лен­ных усло­виях эти знаки гово­рят о многом.

Люди тонко чув­ству­ю­щие, очень близ­кие между собой легко пони­мают друг друга без слов, но в боль­шин­стве слу­чаев нам нужна сло­вес­ная инфор­ма­ция. Отбро­сить ее совсем чело­век не может. Все дело в том что стоит за словом и формой. Когда я читаю люби­мого поэта, за стро­ками я уга­ды­ваю невы­ра­зи­мое. Но если между мной и поэтом нет ничего общего, его стихи ока­жутся для меня мерт­вым набо­ром слов. Наверно многие из вас заме­чали, как по-раз­ному мы вос­при­ни­маем одну и ту же книгу в разном воз­расте, при равных обсто­я­тель­ствах и настро­е­ниях. При­веду эпизод из био­гра­фии рус­ского бого­слова Сергия Бул­га­кова. В моло­до­сти, когда он был еще ате­и­стом, он ездил в Гер­ма­нию на кон­фе­рен­цию в Дрез­ден и в пере­ры­вах захо­дил в гале­рею. Там он подолгу стоял перед Сикс­тин­ской Мадон­ной, потря­сен­ный духов­ной силой, исхо­див­шей от нее, это стало одним из момен­тов его духов­ного пере­во­рота, когда он открыл в себе хри­сти­а­нина, кото­рый в нем жил всегда. Потом, много лет спустя, уже свя­щен­ни­ком и бого­сло­вом он вновь ока­зался в Дрез­дене. Кар­тина, к его удив­ле­нию, уже ничего ему не гово­рила. Он пошел дальше того пер­вого шага к вере, кото­рый он сделал в пору моло­до­сти.

Итак, многое зави­сит от того, каково устро­е­ние чело­века в данный момент. Но это не зачер­ки­вает роль обра­зов, сим­во­лов и слов. Нет ничего уни­зи­тель­ного в том, что весть о духов­ной тайне часто дохо­дит до нас с помо­щью чело­ве­че­ских средств. Не надо пре­зи­рать слово «чело­ве­че­ское». Чело­век сам есть чудо и тайна, он несет в себе отблеск Бога. Как-то Честер­тон сказал, что если бы ласточка сидя в гнезде, пыта­лась бы стро­ить фило­соф­ские системы или писать стихи, мы были бы крайне пора­жены. Но почему мы не пора­жа­емся тому, что какое-то позво­ноч­ное, ско­ван­ное зако­нами био­ло­гии, думает о том, чего оно не может пощу­пать руками, уви­деть гла­зами, муча­ется про­бле­мами, кото­рых нет в при­роде? Сам чело­век всем своим суще­ство­ва­нием ука­зы­вает на реаль­ность какого-то иного плана бытия. Этот факт дан нам непо­сред­ственно. Его не надо «вычис­лять» или «выво­дить». Каждый из нас несет в себе уди­ви­тель­ную загадку духа, того, чего нет ни в одном орга­низме, ни в одном камне, ни в одной звезде, ни в одном атоме, а только в чело­веке. В нашем теле пре­лом­ля­ется весь ком­плекс миро­зда­ния, вся при­рода, а что отра­жено в нашем духе? Не высшая ли духов­ная Реаль­ность? Именно потому, что мы обла­даем духом, мы можем быть про­вод­ни­ками этой Боже­ствен­ной Реаль­но­сти.

Конечно, есть лич­но­сти, через кото­рых Бог явля­ется с особой оче­вид­но­стью и силой. Это святые, про­роки. Муд­рецы. Их сви­де­тель­ства о мисти­че­ском опыте дра­го­ценны для нас, как дра­го­ценны тво­ре­ния вели­ких гениев, постиг­ших законы кра­соты, гар­мо­нии, слож­ных струк­тур при­роды. Но мы, хри­сти­ане знаем, что высшее откро­ве­ние Бога явлено нам через лич­ность Христа. В связи с этим обра­щусь к сле­ду­ю­щей записке:

В еван­гель­ском повест­во­ва­нии я вижу под­лин­ный исто­ри­че­ский факт, пре­лом­лен­ный созна­нием совре­мен­ни­ков, пере­шед­ший в миф, а затем в догмат – исто­рию, про­изо­шед­шую с живым чело­ве­ком, но с чело­ве­ком и только. Я пришла к этому сама, раньше, чем прочла Ренана и Штра­уса. Изо всего оче­видно; что Иисус Хри­стос был гени­аль­ной лич­но­стью, несрав­ненно опе­ре­див­ший уро­вень нрав­ствен­ного раз­ви­тия своих совре­мен­ни­ков-сопле­мен­ни­ков. Воз­можно, это был даже мутант, фено­мен, чело­век иной, откло­ня­ю­щейся породы – какой-то гений пси­хи­че­ской про­ник­но­вен­но­сти, как встре­ча­ются иногда гении памяти или музы­каль­но­сти, с каче­ственно иным мозгом, нежели у всех прочих. Но оче­видно, что это был чело­век своего вре­мени, с созна­нием, при­су­щим своей эпохе. Неуди­ви­тельно, что, живо ощущая свое отли­чие от окру­жа­ю­щих, он пове­рил, что он сын Бога, и ему пове­рили его уче­ники – в этом нет ничего уди­ви­тель­ного, такая вера вполне соот­вет­ство­вала всему кон­тек­сту тогдаш­него миро­воз­зре­ния, и этому мно­го­ве­ко­вому ожи­да­нию мессии… (сейчас новых «сыно­вей божьих» быст­ренько упря­ты­вают в пси­х­дома). Как все( и нынеш­ние) фана­тики чистой веры, он был вели­ким гип­но­ти­зе­ром, а в соеди­не­нии с высо­ким интел­лек­том и пси­хо­ло­ги­че­ской ода­рен­но­стью это могло про­из­во­дить оше­лом­ля­ю­щее впе­чат­ле­ние, сто­кратно пре­уве­ли­чен­ное в мифо­ло­ги­че­ской версии.

А.М. – Прежде всего я должен заме­тить, что нрав­ствен­ное учение Христа не так уж опе­ре­дило свое время, как кажется на первый взгляд. Боль­шин­ство мораль­ных максим Еван­ге­лия можно найти у Будды, Кон­фу­ция, Сократа, Сенеки, в иудей­ской пись­мен­но­сти, вклю­чая Талмуд. Неко­то­рые иссле­до­ва­тели даже спе­ци­ально зани­ма­лись этим и дока­зали, что в обла­сти этики у Христа было мало нового. Далее. «Мно­го­ве­ко­вое ожи­да­ние Мессии»,  о кото­ром ска­зано в записке, было свя­зано с фольк­лор­ными моти­вами, сильно отли­ча­ю­щи­мися от Еван­ге­лия. Мессия должен был явиться во главе полчищ чело­ве­че­ских и ангель­ских, он должен был немед­ленно попрать языч­ни­ков, изгнать их из Иеру­са­лима, уста­но­вить все­мир­ную дер­жаву и пасти мир «жезлом желез­ным». Были и другие пред­став­ле­ния, но гос­под­ство­вали эти – попу­ляр­ные. Их раз­де­ляли и уче­ники Иисуса. Если вы вни­ма­тельно читали Еван­ге­лие, то помните, как они все время ждали награды, делили буду­щие место у трона Мессии, словом, их поня­тия сна­чала были гру­быми и при­ми­тив­ными. Штраус, упо­мя­ну­тый здесь, в своей книге вос­со­здал якобы из тек­стов тра­ди­ци­он­ный образ Мессии и потом пытался дока­зать, что все черты Спа­си­теля пере­несли на Иисуса. Но даль­ней­шее иссле­до­ва­ние пока­зало, какая про­пасть раз­де­ляет Христа от тра­ди­ци­он­ного мес­си­а­низма. Почему же люди пове­рили в Иисуса? Потому ли, что он был гени­аль­ным про­ро­ком, про­вид­цем, мутан­том, гип­но­ти­зе­ром? Но почему тогда он жил и дей­ство­вал, не забо­тясь об успехе? Ведь Хри­стос пришел, не был ува­жа­е­мым и люби­мым всеми, про­слав­лен­ным муд­ре­цом, вроде Сократа или Будды, кото­рый вер­бо­вал пре­дан­ных уче­ни­ков из высших клас­сов и про­све­щен­ных брах­ма­нов. Он не опи­рался на земную власть, как Кон­фу­ций, Зара­ту­стра, Маго­мет и Лютер/, Он не обра­щался к силе тео­ре­ти­че­ских аргу­мен­тов, не делал чудеса ору­ди­ями про­па­ганды. Он исце­лял, состра­дая, и просил людей, чтобы они не раз­гла­шали Его деяний. Гени­аль­ность? Но как я уже сказал, у Него не было новой эти­че­ской док­трины, зато было мно­же­ство врагов, кото­рых счи­тали почтен­ными и ува­жа­е­мыми людьми. Если бы Он был все­по­беж­да­ю­щим гип­но­ти­зе­ром, что стоило Ему заво­е­вать рас­по­ло­же­ние этих фари­сеев и сад­ду­кеев? Почему Он не совер­шил духов­ного наси­лия над уче­ни­ками, почему избрал людей, кото­рые потом отрек­лись, пре­дали, раз­бе­жа­лись, кото­рые так плохо пони­мали Его?

Нет, гени­аль­ный гип­но­ти­зер нико­гда бы не стал при­вле­кать к себе этих слабых, темных, негра­мот­ных рыба­ков. И вообще Он дей­ство­вал бы совер­шенно иначе. Он конечно проник бы в высшие бого­слов­ские школы, и силою своего воз­дей­ствия заста­вил бы муд­ре­цов Изра­иля пове­рить в Него. А те в свою оче­редь навер­бо­вали бы Ему толпы при­вер­жен­цев. Он был бы рад, когда народ решил про­воз­гла­сить Его царем. Хри­стос же, узнав об этом наме­ре­нии, скрылся. Как это мало похоже на дей­ствие фокус­ника-дема­гога, кото­рый хочет путем сен­са­ции создать Себе славу и обре­сти власть над наро­дом.

Ренан гово­рил, что есть семья «сынов Божиих», куда вклю­чил кроме Иисуса Будду, Кон­фу­ция, Зара­ту­стру, Маго­мета, Сократа и про­ро­ков. Но что уди­ви­тельно, ни один из них не имел само­со­зна­ния, подоб­ного само­со­зна­ния Христа. Будда про­би­рался к истине долгим тер­ни­стым путем, Маго­мет писал в Коране, что в срав­не­нии с Богом он подо­бен тре­пету кома­ри­ного крыла. Пророк Исайя считал, что он должен уме­реть, после того, как Гос­подь явился ему. Кон­фу­ций утвер­ждал, что тайна Неба пре­вос­хо­дит его пони­ма­ние. Все они, воз­вы­ша­ясь на много голов над чело­ве­че­ством, управ­ляя и сейчас мил­ли­о­нами людей – все они смот­рели на Боже­ство снизу вверх: созна­вая Его без­мер­ность. Кроме того, все они так или иначе чтили ста­рин­ные авто­ри­теты. Только Хри­стос гово­рил и мыслил иначе. Мы можем не верить Ему, можем повер­нуться спиной к Его сви­де­тель­ству, но именно тут – глав­ная Его загадка. Он создал хри­сти­ан­ство не как некое отвле­чен­ное учение, а посеял семена Цар­ства Божия на земле. Он открыл небы­ва­лую воз­мож­ность Бого­об­ще­ния, без экс­та­зов, меха­ни­че­ских при­е­мов, без «бег­ства от мира». Это обще­ние с Богом осу­ществ­ля­ется через Него Самого. Он не оста­вил миру ни Коран, ни Тору, ни какие-либо другие скри­жали. Он не оста­вил закона, а оста­вил Самого Себя. «Я с вами во все дни до скон­ча­ния века», – сказал Он. Вся суть хри­сти­ан­ства заклю­ча­ется  в этих словах: Я с вами. Путь к Нему открыт каж­дому веру­ю­щему в Него. Он реально при­сут­ствует в нашей жизни, а не Его учение. Учение нам дорого именно потому, что оно исхо­дит от Него. Он жив не как гений, дело кото­рого живет, а вполне реально. Только поэтому и суще­ствует хри­сти­ан­ство. Жизнь со Хри­стом и во Христе есть един­ствен­ное и уни­каль­ное, что дали нам собы­тия в Пале­стине 2000 лет назад. Цер­ковь жива не только людьми, а прежде всего силой Духа Хри­стова.

Обра­ща­юсь к сле­ду­ю­щему вопросу.

Не кажется ли Вам, что при­чи­ной того все­мирно-исто­ри­че­ского пора­же­ния, кото­рое терпит хри­сти­ан­ство как нрав­ственно-вос­пи­ту­ю­щая сила (терпит, правда, с истинно хри­сти­ан­ским тер­пе­нием) – явля­ется изгна­ние из него твор­че­ского, в высшем смысле рево­лю­ци­он­ного духа, того дина­мизма пре­об­ра­зу­ю­щей энер­гии, того духа сво­боды, кото­рый был столь присущ Христу и столь НЕ присущ апо­столу Павлу?

Если можно, немного – о точке зрения, согласно кото­рой хри­сти­ан­ство в дей­стви­тель­но­сти не есть хри­сти­ан­ство, но – пав­ли­ан­ство?

А.М. – Я думаю, что этот вопрос построен на недо­ра­зу­ме­нии. Павел был первый, кто сумел, в чело­ве­че­ских словах доне­сти до нас тайну виде­ния Христа. Он писал раньше Еван­ге­лий. Это тот чело­век, кото­рый гово­рил: ««уже не я живу, но живет во мне Хри­стос». Павел узнал тайну Христа и сумел рас­ска­зать о ней людям. Мил­ли­оны людей после этого при­об­щи­лись к этой тайне. Он-то не гово­рил ни о деле Хри­сто­вом, ни об инсти­туте, Им остав­лен­ном, а гово­рил о встрече – личной встрече чело­века со своим Спа­си­те­лем. Что каса­ется его рево­лю­ци­он­но­сти и сво­боды, то можно ска­зать, что из всех апо­сто­лов Павел воз­вы­ша­ется, как непре­взой­ден­ная вели­чина: он сумел уви­деть резкую грань между тра­ди­ци­ями, чело­ве­че­скими изоб­ре­те­ни­ями, пре­да­ни­ями, обря­дами, зако­нами, даже дан­ными неко­гда Богом, – и сво­бодно раз­ви­ва­ю­щейся Хри­сто­вой исти­ной.

«К сво­боде при­званы вы, братья», гово­рил он. «Не делай­тесь рабами. Вы куп­лены доро­гой ценой».

Апо­стола Павла назы­вают апо­сто­лом языч­ни­ков, потому что он один из первых стал про­по­ве­до­вать элли­ни­сти­че­ским наро­дам. Но его можно с таким же правом, с боль­шим правом, потому что других апо­сто­лов у языч­ни­ков тоже было не мало, – назвать апо­сто­лом сво­боды. Я уверен, что мы еще не доросли до апо­стола Павла, что боль­шин­ство из нас, хри­стиан, до сих пор еще закон­ники, сто­я­щие еще одной ногой в язы­че­стве. Апо­стол Павел – хри­сти­ан­ский учи­тель буду­щего. Поэтому мы не можем ска­зать, что воз­никло некое «пав­ли­ан­ство», а мы можем гово­рить о том, что Павел явился наи­бо­лее адек­ват­ным  и полным выра­зи­те­лем бого­че­ло­ве­че­ской истины хри­сти­ан­ства.

Что каса­ется пора­же­ния, – то Хри­стос нам не пред­ска­зы­вал три­ум­фов. Напро­тив, Он гово­рил о вели­ких труд­но­стях, кото­рые будут встре­чать Цер­ковь на исто­ри­че­ском пути. Но как нрав­ственно вос­пи­ту­ю­щая сила хри­сти­ан­ство при­сут­ствует в мире. Однако мы не должны отож­деств­лять эмпи­ри­че­ское хри­сти­ан­ство, массу хри­стиан, с под­лин­ным хри­сти­ан­ством. Древ­ние биб­лей­ские про­роки создали такой термин, очень емкий и мно­го­пла­но­вый термин – «шеар», оста­ток. Оста­ется ядро. Оста­ются те, кто будут про­дол­жа­те­лями и носи­те­лями духа Божия. В Церкви про­ис­хо­дит то же самое. Не три­ум­фаль­ное шествие, а неуни­что­жи­мость. «Свет во тьме светит», – гово­рится в Еван­ге­лии от Иоанна. Заметьте, не свет, кото­рый раз­го­няет тьму, пора­жает ее, а свет, кото­рый светит в окру­жа­ю­щей его тьме. Неуни­что­жи­мость истины, извест­ная сла­бость ее. Это боль­шой соблазн для  хри­стиан. Многим бы хоте­лось видеть три­ум­фально побеж­да­ю­щее хри­сти­ан­ство. Многие взды­хают о тех вре­ме­нах, когда были кре­сто­вые походы и соборы были набиты наро­дом. Но это было чаще всего лжехри­сти­ан­ство, это было отступ­ле­ние.

Вот еще одна записка:

Не вижу иного смысла в рели­гии, кроме нрав­ствен­ного вос­пи­та­ния, т.е. кроме оче­ло­ве­чи­ва­ния живот­ного и оду­хо­тво­ре­ние чело­ве­че­ского в чело­веке. Но слиш­ком много сви­де­тель­ствует об отсут­ствии доста­точно проч­ной и дей­ствен­ной связи между реаль­ной нрав­ствен­но­стью и рели­ги­оз­но­стью. Вуль­гарно говоря, на свете сколько угодно веру­ю­щих сво­ло­чей (другое дело, счи­тать ли их истинно веру­ю­щими), а с другой сто­роны, среди убеж­ден­ных ате­и­стов не столь уж редко встре­ча­ются люди с нрав­ствен­но­стью вполне хри­сти­ан­ской. При­хо­дится при­знать, что рели­гия как сред­ство прак­ти­че­ского вос­пи­та­ния себя ни инди­ви­ду­ально, ни исто­ри­че­ски не оправ­ды­вает. Более того, есть осно­ва­ния подо­зре­вать ее в исто­ри­че­ском тор­мо­же­нии нрав­ствен­ного про­гресса. Узур­пи­ро­вав эту сферу, она веками не допус­кала к ней твор­че­ский разум, кото­рый напра­вил свои усилия в нрав­ственно-ней­траль­ные или поли­ва­лент­ные обла­сти – науку, искус­ство, хозяй­ство и пр. Уже хре­сто­ма­тийны при­меры рели­ги­оз­ного оправ­да­ния пре­ступ­ле­ний против нрав­ствен­но­сти и чело­веч­но­сти, да и пря­мого их про­во­ци­ро­ва­ния и совер­ше­ния именем рели­гии. Можно отве­тить: рели­гия не вино­вата, вино­ват чело­век. Но зачем такая рели­гия, кото­рая не в состо­я­нии изме­нить чело­века?

А.М. – Хри­сти­ан­ство – бого­че­ло­ве­че­ская рели­гия. Значит, актив­ность чело­века здесь должна быть полной. Если мы будем думать, что по щучьему веле­нью, каким-то гип­но­спо­со­бом про­ис­хо­дит все­об­щее изме­не­ние – как помните, у Уэллса было в дни кометы, вот прошла комета, какой-то газ подей­ство­вал на людей и все стали доб­рень­кими и хоро­шими. Чего стоит это добро? Нет, от нас ждут посто­ян­ных и актив­ных усилий. И если чело­век не входит вот в этот мир Хри­стов, если он не чер­пает силу в бла­го­дати, он может тысячу раз чис­литься хри­сти­а­ни­ном, пра­во­слав­ным, като­ли­ком, бап­ти­стом – и оста­ваться им только фор­мально. Таких номи­наль­ных хри­стиан у нас полно. Так хочется, чтобы какая-то рука про­стер­лась – и повер­нула все, и изме­нила.

Если кто из вас читал Стру­гац­ких, «Гадкие лебеди», то вы помните, что они, изоб­ра­жая маразм обще­ства, не при­ду­мали ничего дру­гого, как какое-то втор­же­ние неких «мок­ре­цов», кото­рые по вол­шеб­ству выме­тают метлой всю эту гадость и создают что-то новое.

Еван­ге­лие дает нам иную модель. А именно: модель соуча­стия чело­века в твор­че­ском про­цессе. Под­лин­ная ответ­ствен­ность чело­века, под­лин­ная актив­ность чело­века.

Творцы, соучаст­ники, соот­вет­чики. Если мы пол­но­стью поймем эту важ­ность хри­сти­ан­ской ответ­ствен­но­сти, мы увидим, что неко­то­рые из нас искали в Церкви совсем иного. Я вспо­ми­наю слова фран­цуз­ского писа­теля Рода, кото­рый в конце про­шлого века писал: «Я вошел в цер­ковь (он был пози­ти­ви­стом), и меня уба­ю­кали звуки органа, я вдруг почув­ство­вал – вот это то, что мне надо, это корабль, кото­рый стоит непо­движно, мир про­хо­дит, а это все оста­ется, небес­ные звуки органа… И мне пока­за­лось, что все мои про­блемы – пустяки, и что про­блемы этого мира – пустяки, и что вообще надо отдаться тече­нию этих звуков…» Это не хри­сти­ан­ство, а это опиум. Я очень ценю слова Маркса об опиуме, они всегда явля­ются напо­ми­на­нием хри­сти­а­нам, кото­рые хотят пре­вра­тить свою веру в теплую лежанку, в убе­жище, в тихую при­стань. Соблазн понят­ный, рас­про­стра­нен­ный, но тем не менее это только соблазн. Ничего похо­жего на лежанку или на тихую при­стань Еван­ге­лие не содер­жит. При­ни­мая хри­сти­ан­ство, мы при­ни­маем риск! Риск кри­зи­сов, бого­остав­лен­но­сти, борьбы. Мы вовсе не полу­чаем гаран­ти­ро­ван­ных духов­ных состо­я­ний, «блажен кто верует, тепло ему на свете», как часто повто­ряют. Нет, вера вовсе не печка. Самые холод­ные места могут ока­заться у нас на пути. Поэтому истин­ное хри­сти­ан­ство – это, если хотите, экс­пе­ди­ция. Экс­пе­ди­ция необы­чайно труд­ная и опас­ная. Именно поэтому так часто про­ис­хо­дит под­мена, и многие люди оста­ются у под­но­жья горы, на кото­рую надо взойти, сидят в теплых шала­шах, читают путе­во­ди­тели и вооб­ра­жают, что они уже на вер­шине этой горы. Неко­то­рые путе­во­ди­тели очень кра­сочно опи­сы­вают и вос­хож­де­ние, и саму вер­шину. Так полу­ча­ется иногда и у нас, когда мы читаем писа­ния мисти­ков или что-нибудь подоб­ное у гре­че­ских подвиж­ни­ков, и, повто­ряя их слова, вооб­ра­жаем, что все в общем-то уже достиг­нуто.

В словах Христа и в Его при­зы­вах не было ничего маня­щего. Он гово­рил: «Трудно войти в Цар­ство Божие, скорее вер­блюд войдет в иголь­ное ушко». Бога­тому. А богаты были все, каждый из нас воло­чит на себе какие-то мешки. И про­лезть не может в это отвер­стие. Тесны врата, гово­рит Он, узок путь – то есть это, ока­зы­ва­ется, трудно.

Куда же ведет этот путь? Что обещал Хри­стос? Нрав­ствен­ное пере­вос­пи­та­ние обще­ства? Нет и еще раз нет. Это лишь один из аспек­тов. Нрав­ствен­ное вос­пи­та­ние зани­мало во время сто­и­ков. Они создали заме­ча­тель­ные книги о морали. Но ничего подоб­ного хри­сти­ан­ству создать не могли. Хри­стос не сказал уче­ни­кам: вы будете заме­ча­тель­ными нрав­ствен­ными людьми, вы будете веге­та­ри­ан­цами или что-нибудь в этом роде. Он сказал: вы будете насту­пать на змей и на скор­пи­о­нов, вы будете пить яд, и он вам не повре­дит, вы будете пове­ле­вать миром. Т.е., Он хотел, чтобы чело­век начал путь вос­хож­де­ния на новую стадию своего суще­ство­ва­ния. Почему Хри­стос исце­лял? Он дей­стви­тельно был уже в ином изме­ре­нии. И это не было симп­то­мом или при­зна­ком его сверх­че­ло­ве­че­ского начала.

Он сказал уче­ни­кам: то, что я творю, вы будете тво­рить, и больше того. Он это гово­рил не раз. Кто думает Его чуде­сами дока­зать или опро­верг­нуть Его сверх­че­ло­ве­че­скую тайну, оши­ба­ются здесь. Когда он посы­лал уче­ни­ков и гово­рил им идите и исце­ляйте! Если мы не исце­ляем, то только потому, что ока­зы­ва­емся сла­быми, недо­стой­ными и неспо­соб­ными. На самом деле хри­сти­ан­ство есть рели­гия отда­лен­ного буду­щего. Я всегда ощущаю нас совре­мен­ных хри­стиан, и хри­стиан про­шлого как наших пред­теч, как недо­хри­стиан: это рели­гия абсо­лют­ная, а мы идем еще где-то в пред­рас­свет­ных сумер­ках.

Про­по­веди Христа были остро совре­менны, была словом живого к живу­щим. Цер­ковь же сего­дня остав­ляет такое впе­чат­ле­ние, что после­ду­ю­щих без малого 2000 лет не было. Ложное ли это впе­чат­ле­ние?

А.М. – Если гово­рить о среде, в кото­рой мы живем, то это впе­чат­ле­ние ложное. Бес­спорно, люди, кото­рые должны сейчас нести духов­ную истину – в боль­шин­стве своему при­зва­нию не отве­чают. Так исто­ри­че­ски сло­жи­лось. И помехи можно убрать только одним спо­со­бом – самим про­ник­нуть и добраться до этой сути. Когда так спра­ши­вают хри­сти­ане, члены Церкви – тогда я им всегда отве­чаю: Цер­ковь это не кто-то извне при­хо­дя­щий, не какая-то инсти­ту­ция, кото­рая вам что-то пред­ла­гает, иногда даже навя­зы­вает, – а это вы сами. Она не сни­мает ни с кого ответ­ствен­но­сти – напро­тив, каждый из нас должен чув­ство­вать себя частью Церкви, носи­те­лем, а не ждать, что кто-то нам пре­под­не­сет эти истины. Тем более, что на про­тя­же­нии веков было доста­точно свет­лых умов, выда­ю­щихся людей, кото­рые умели гово­рить совер­шенно акту­ально.

Скажем, напри­мер, в Польше, Цер­ковь совсем не выгля­дит так, как напи­сано в этой записке. Почему? Что там – лучший епи­ско­пат, свя­щен­ники? Нет, эти епи­скопы и свя­щен­ники таковы не слу­чайно, такова основ­ная масса Церкви. Этот про­цесс раз­ви­вался в недрах всего цер­ков­ного обще­ства в целом. Именно оно поз­во­лило совер­шиться такому рез­кому броску в соци­аль­ных усло­виях, в общем, сход­ных с нашими. Люди не ждали, что кто-то будет им давать сверху, они сами углуб­ля­лись и, бла­го­даря этому, вынесли на своем гребне достой­ных свя­щен­ни­ков, епи­ско­пов, бого­сло­вов. Бес­спорно, сейчас воз­никла такая ситу­а­ция, что мно­же­ство людей, моло­дых и менее моло­дых, кото­рые ищут веры и не просто веры субъ­ек­тив­ной, кото­рая бы каса­лась только внут­рен­него, сокро­вен­ного, а веры, кото­рая реа­ли­зу­ется вовне, кото­рая выплес­ки­ва­ется в нашу дея­тель­ность, причем повсе­днев­ную, обы­ден­ную дея­тель­ность, – и не нахо­дят ответа у внеш­них инстан­ций. Они при­хо­дят в храм, и, кроме неко­то­рых эсте­тов, многие там сму­ща­ются, многие не чув­ствуют, что это тот язык и та форма, кото­рые им соот­вет­ствуют. Но при­чина здесь одна.

На про­тя­же­нии послед­них деся­ти­ле­тий, основ­ную массу людей, кото­рые фор­ми­ро­вали обще­цер­ков­ное созна­ние, состав­ляли кон­сер­ва­торы, пожи­лые люди, люди, кото­рые вовсе не стре­ми­лись к тому, чего ищет автор этой записки. Не стре­ми­лись к тому, чего ищут сейчас.

Очень многие – нового языка. Отцы Церкви всегда были «модер­ни­стами». Апо­стол Павел был ради­каль­ней­шим модер­ни­стом – пре­об­ра­зо­ва­те­лем. Почти каждый вели­кий святой хри­сти­ан­ства был духов­ным рево­лю­ци­о­не­ром, совер­шив­шим опре­де­лен­ный пере­во­рот. Сейчас нам это трудно понять, так же, как трудно понять, насколько рево­лю­ци­он­ной, скажем, была поэма Пуш­кина «Руслан и Люд­мила». Как вы помните, эта вещь про­из­вела скан­дал, когда ее читали в сало­нах Петер­бурга. То же самое про­ис­хо­дило и в обла­сти духов­ной. Это было всегда новое, всегда свежее, всегда акту­аль­ное. Сейчас у нас просто особые ненор­маль­ные усло­вия, и неко­то­рые сва­ли­вают вину на ате­и­стов, но я не хотел бы посту­пать так, потому что сами ате­и­сты в зна­чи­тель­ной сте­пени есть порож­де­ние недо­сто­ин­ства и несо­вер­шен­ства веру­ю­щих.

«Я не могу верить чужим домыс­лам и речам о Боге», – гово­рится в записке. Да, конечно, нельзя этому верить, и никто нико­гда не верит, потому что вера – это есть твое осо­бен­ное внут­рен­нее откры­тие, кото­рое потом уже ты под­твер­жда­ешь и делишься с дру­гими. У нас слово «вера» часто пони­ма­ется совер­шенно непра­вильно, как слепое дове­рие к чужим словам. Мне ска­зали, пред­по­ло­жим, что где-то есть кра­си­вый дом. Я не про­ве­рял, пове­рил. Это не имеет ничего общего с верой.

Вера есть про­мы­ва­ние нашего суще­ства. Под­со­зна­тельно верят все. Под­со­зна­тельно каждый из нас ощу­щает, что есть глу­бо­чай­ший смысл бытия. Наше суще­ство­ва­ние и суще­ство­ва­ние мира имеет с этим смыс­лом прямую связь. Разумно веру­ю­щий чело­век – это тот, кто выво­дит на уро­вень созна­ния это ощу­ще­ние. И мы знаем из соб­ствен­ной жизни и из худо­же­ствен­ной лите­ра­туры, что когда у людей угасло в под­со­зна­нии это чув­ство связи со смыс­лом, они просто при­хо­дили к само­убий­ству. Потому что жизнь теряла для них всякое осно­ва­ние. Сле­до­ва­тельно, здесь должен быть некий скачок, внут­рен­ний скачок. Свя­щен­ное Писа­ние Вет­хого Завета назы­вает этот скачок «эмуна». «Эмуна» пере­во­дится как «вера». Но смысл этого слова несколько иной, чем в обыч­ном лек­си­коне. Оно озна­чает полное дове­рие голосу Божию. Когда вы встре­ча­е­тесь с чело­ве­ком лицом к лицу и вдруг ощу­ща­ете к нему какое-то дове­рие, это может частично пере­дать то направ­ле­ние воли, мысли, духа, кото­рое содер­жится в слове «эмуна».

В Книге Бытия гово­рится, что Авраам – отец всех веру­ю­щих. Пове­рил Богу и это вме­ни­лось ему в пра­вед­ность. Я под­чер­ки­ваю – он не пове­рил «в Бога», а «пове­рил Богу». Он пони­мал, что есть высшее бытие. Но он ощутил, что ему можно дове­риться, дове­риться по-насто­я­щему. Как бла­гому. Надо ска­зать, что есть ведь иные вари­анты, чело­век может счи­тать бытие враж­деб­ным оби­та­нием, может счи­тать, что он забро­шен в этот мир, мир черный и пустой. А вера пере­во­ра­чи­вает наше зрение, и вдруг мы видим, что бытию можно дове­риться, как мы дове­ря­емся тече­нию волны. Можно ли это дока­зать? Едва ли. Едва ли, потому что это очень глу­боко скры­тый про­цесс. Только боль­шие поэты, только боль­шие мастера слова умуд­ря­лись в какой-то весьма отда­лен­ной сте­пени этот скачок изоб­ра­зить. Тем не менее даже у них это полу­ча­лось слабо. Если мы возь­мем вели­чай­ших поэтов мира, мы увидим, что когда они писали о свя­щен­ном кос­венно, как бы наме­ками – при­сут­ствие тайны ощу­ща­лось. Когда пыта­лись писать в лоб, назы­вали, как мы гово­рим, вещи своими име­нами, – талант поки­дал их, и даже у Пуш­кина полу­ча­лось слабо.

Уже это одно пока­зы­вает, насколько невы­ра­зимо, неиз­ре­ченно и без­мерно то, к чему мы при­бли­жа­емся на своей лодке, когда мы ищем веры. Веры, то есть состо­я­ния без­услов­ной откры­то­сти Выс­шему. Откры­то­сти, готов­но­сти, воли сле­до­вать в необ­хо­ди­мом направ­ле­нии. Все осталь­ное ста­но­вится уже вто­рич­ным. Тут есть вопрос об обря­дах – это все вто­ро­сте­пенно. Их не сле­дует отбра­сы­вать, но тем не менее мы обя­за­тельно должны раз­ли­чать глав­ное от вто­ро­сте­пен­ного. В связи с этим воз­ни­кает вот такой вопрос: а что, если этого чув­ства нет?

Свою глав­ную про­блему в духов­ном поиске я могу опре­де­лить как отсут­ствие или исчез­но­ве­ние того, что можно назвать рели­ги­оз­ной «гип­на­бель­но­стью».

Я не рас­ста­юсь с Биб­лией. Еван­ге­лия знаю почти наизусть. Прочла немало апо­кри­фи­че­ской, бого­слов­ской, духовно-про­све­ти­тель­ской лите­ра­туры. Кре­щена, хожу в цер­ковь, соблю­даю не все, но неко­то­рые обряды. Обща­юсь посто­янно со мно­гими веру­ю­щими и с неко­то­рыми духов­ными лицами. Но с болью душев­ной должна при­знаться, что все это не при­бли­жает меня к вере, скорее наобо­рот. Пер­во­на­чаль­ный рели­ги­оз­ный порыв, толк­нув­ший меня в цер­ковь, посте­пенно гаснет, сме­ня­ясь холод­ным, ана­ли­зи­ру­ю­щим созна­нием. Чем дальше, тем больше «в чужом пиру похме­лье». Вместе с оску­де­нием (или запря­ты­ва­нием куда-то вглубь?) рели­ги­оз­ного чув­ства все яснее про­сту­пает для меня, так ска­зать, «ана­то­мия» рели­гии – ее исто­ри­че­ские, пси­хо­ло­ги­че­ские, соци­аль­ные корни…

Теперь Еван­ге­лие для меня – пре­крас­ней­шая музыка, вели­чай­шая поэзия духа. Но чтобы быть веру­ю­щей, этого мало – необ­хо­димо при­нять поэзию за реаль­ность, мета­фору – за бытие, музыку – за есте­ство. Необ­хо­димо пове­рить БУК­ВАЛЬНО. Но чтобы пове­рить бук­вально, при­хо­дится подав­лять в себе всякую логику, всякую чув­стви­тель­ность к про­ти­во­ре­чиям; при­хо­дится запре­щать себе зада­ваться вопро­сами, отка­зы­ва­ясь тем самым от вели­чай­ших из чело­ве­че­ских свобод – сво­боды мысли. Сво­бода же дана чело­веку, как учит рели­гия, самим Богом. «Верую, ибо абсурдно»? Но не слиш­ком ли многим абсур­дам людям верят и без того? Мы каждый день видим и слышим, к чему это ведет.

А.М. – Вопрос серьез­ный. Надо ска­зать, что «верую ибо абсурдно» всегда при­пи­сы­вают одному из учи­те­лей Церкви Тер­тул­ли­ану. Он этих слов не гово­рил. Надо ска­зать, что мы совсем иначе себе все пред­став­ляем.

Вот скоро будет Рож­де­ство, и рож­де­ствен­ский тро­парь вклю­чает в себя такие слова: «Вос­сиял миру свет разума». Приход Хри­стов срав­ни­ва­ется с солн­цем разума, а вовсе не с без­дной ирра­ци­о­на­лизма. Ирра­ци­о­на­лизм, мистика и вера часто сме­ши­ва­ются. На самом деле наи­бо­лее актив­ные ирра­ци­о­на­ли­сты были воин­ству­ю­щими ате­и­стами. Доста­точно вспом­нить Ницше, Хай­дег­гера, Сартра, Камю…

В их ате­и­сти­че­ских книгах слы­шатся гроз­ные, мрач­ные пес­си­ми­сти­че­ские завы­ва­ния и про­кля­тия в адрес разума, кото­рые раз­да­ва­лись на про­тя­же­нии всего два­дца­того века. Между тем ува­же­ние к разуму очень прочно утвер­ди­лось в недрах Церкви. Доста­точно ука­зать на фило­со­фию томизма Фомы Акви­ната, и вообще на всю тра­ди­цию пат­ри­стики, то есть святых Отцов. Нужно ли себя застав­лять гасить все вопросы? Не только не нужно, а напро­тив, чело­век должен иссле­до­вать свою веру. То, что про­ис­хо­дит с авто­ром этой записки – совсем иное, но едва ли он вино­ват в этом цели­ком. Почему полу­чи­лось «на чужом пиру похме­лье»? Опять-таки, в силу того обсто­я­тель­ства, что те люди, с кото­рыми она встре­ча­лась, те формы хри­сти­ан­ской жизни, в кото­рых она ока­за­лась – не отве­чают потреб­но­стям совре­мен­ного чело­века, и в част­но­сти вот этого чело­века. Поэтому она вклю­чи­лась просто в некий внеш­ний меха­низм, думая, что он сам будет про­дол­жать порож­дать нечто. Но он ничего не дал. У Тол­стого опи­сы­ва­ется балет, если кто из вас помнит. Он выгля­дит нелепо. Можно опи­сать любую вещь внешне, и это полу­ча­ется абсурд. Когда исчезло глав­ное, то все про­па­дает. Так вот, это глав­ное должно углуб­ляться, раз­ви­ваться и расти. Внеш­няя цер­ков­ность спо­собна под­дер­жи­вать пре­иму­ще­ственно людей с вялой, неак­тив­ной пси­хи­кой, склон­ной к каким-то повто­ря­ю­щимся вещам, ритуал для них – это то, за что они цеп­ля­ются, без чего они чув­ствуют себя неуютно на свете… Они-то и поро­дили, между прочим всякие бук­ва­лизмы, фор­ма­лизмы и прочее.

Теперь, если гово­рить о сим­во­лах веры, о пре­крас­ной музыке, кото­рой надо верить бук­вально, то здесь вопрос постав­лен слиш­ком обще. Те люди, кото­рые пыта­лись сде­лать именно вот такую модель, верить бук­вально – они все время захо­дили в тупики. Они опять-таки путали внеш­нее с внут­рен­ним. Если в Библии мир изоб­ра­жа­ется в виде плос­кого или круг­лого шара и твердь небес­ная в виде кол­пака над ним, – то чело­век фор­ма­ли­сти­че­ский гово­рил: значит, это есть истина, он пере­но­сил это в свою аст­ро­но­мию. Воз­ни­кали труд­ные кол­ли­зии. Сме­ши­ва­лось Откро­ве­ние, под­лин­ное, глу­бо­кое – с пре­хо­дя­щими вещами.

Само Свя­щен­ное Писа­ние явля­ется про­из­ве­де­нием Бого­че­ло­ве­че­ским, т.е. вели­кой встре­чей чело­ве­че­ского твор­че­ства и выс­шего боже­ствен­ного вдох­но­ве­ния. Причем чело­ве­че­ское твор­че­ство здесь нисколько не подав­ля­лось. Доста­точно ука­зать, что каждый автор каждой книги в Библии имеет свое лицо. Они выгля­дят совер­шенно по-раз­ному, за каждым сохра­ня­ется эта инди­ви­ду­аль­ность.

И все-таки Библия – это единая книга, и единый дух его про­ни­зы­вает. Поскольку она Бого­че­ло­ве­че­ская, для пони­ма­ния ее необ­хо­димо видеть в ней чело­ве­че­скую форму. В сере­дине нашего века была опуб­ли­ко­вана энцик­лика папы Пия XII «Дивино афланте спириту»(Divino afflante spiritu.1943), где четко гово­ри­лось, что в Библии про­сле­жи­ва­ется целый ряд лите­ра­тур­ных жанров, у каж­дого из кото­рых есть соб­ствен­ные зако­но­мер­но­сти: у поэмы – свои, у гимна – свои, у притчи – свои. Нам важно знать, что хотел ска­зать свя­щен­ный писа­тель, какую мысль хотел выра­зить. Для этого надо знать фак­туру, надо знать язык, надо знать тот метод, при помощи кото­рого биб­лей­ский автор доно­сит до нас оза­рив­шее его внут­рен­нее про­зре­ние. При таком под­ходе нам не при­дется выяс­нять, пролез ли Иона в горло киту или боль­шой рыбе. Совсем не это важно. Быть может суще­ство­вала такая легенда, и автор ее исполь­зо­вал – ведь он нам рас­ска­зы­вает совсем о другом! Одна из вели­чай­ших книг Библии ста­но­вится пред­ме­том юмо­ри­стики. Созна­ние Ионы живет и в нас теперь. Таких Ион я видал полно, кото­рые радо­ва­лись концу света, скорей бы все это про­ва­ли­лось, скорей бы! Они ходят, с таким мсти­тель­ным удо­воль­ствием погля­ды­вая на дома: вот скоро нас всех накроют. Это же новый Иона!

И что отве­тил Бог ему? Ты пожа­лел рас­те­ние, кото­рое выросло за одну ночь, а мне ли не пожа­леть вели­кого города? Язы­че­ского города, нече­сти­вого. И то, что Бог жалеет этот город, в кото­рый Он погнал этого про­рока, чтобы он там про­по­ве­до­вал – это же вели­кая притча, разве тут рас­суж­дать о том кто кого про­гло­тил?

Вспом­ним притчи Христа.

Разве нам важно, был ли мило­серд­ный сама­ря­нин на самом деле? Был ли блуд­ный сын – звали его так-то и одна­жды ушел он от своего отца? – это не имеет зна­че­ния. Нам важна суть того, что до нас доне­сено. Разу­ме­ется, есть в Свя­щен­ном Писа­нии неко­то­рые вещи, кото­рые дей­стви­тельно соот­вет­ствуют реаль­но­сти, не только глу­бинно-духов­ной, но и прямо исто­ри­че­ской. Это каса­ется, прежде всего, лич­но­сти Христа.

Про­стите, ради Бога, за неумест­ные ком­пли­менты, но нам кажется, что Вы в наше время, быть может, един­ствен­ный чело­век видя­щий миро­вую исто­рию насквозь и глубже, воис­тину сте­рео­ско­пи­че­ски. Вам ведомы пути раз­ви­тия Духа. Так вот – вопрос почти как к ора­кулу: конец мира и Страш­ный Суд – дей­стви­тельно ли близки? Ядер­ная война, третья миро­вая – это ли име­лось в виду в Апо­ка­лип­сисе?

Попу­стит ли Бог?

А.М. – Я, конечно, реши­тельно откло­няю роль ора­кула, я просто не знаю, что будет дальше. Но я глу­боко убеж­ден, что Цер­ковь как духов­ное един­ство людей, соеди­ня­ю­щих себя с Хри­стом, только начала свое суще­ство­ва­ние. То семя, кото­рое посеял Хри­стос, только начи­нает расти, и мне трудно пред­по­ла­гать, что все это вне­запно обо­рвется сейчас. Разу­ме­ется, никто не может знать замыс­лов Божиих, но у меня есть ощу­ще­ние, что впе­реди еще по край­ней мере столь же огром­ная исто­рия, сколько про­сти­ра­ется позади.

Для неко­то­рых ново­об­ра­щен­ных хри­стиан Цер­ковь есть явле­ние доро­гого и кра­си­вого про­шлого. Неко­то­рым даже хочется, чтобы это про­шлое – визан­тий­ское, древ­не­рус­ское, пер­во­хри­сти­ан­ское – любое, чтобы оно вер­ну­лось. Между тем, хри­сти­ан­ство есть стрела, наце­лен­ная в буду­щее, а в про­шлом были лишь его первые шаги.

Одна­жды я про­смат­ри­вал одну «Все­мир­ную исто­рию». Книга о Сред­них веках «Эра веры». Дальше шли тома: эра разума, эра рево­лю­ции и т.д. Полу­ча­ется, что хри­сти­ан­ство – какой-то  сред­не­ве­ко­вый фено­мен, бывший неко­гда, а сейчас исче­за­ю­щий и обре­чен­ный.

Нет и тысячу раз нет.

Что общего у хри­сти­ан­ства с тем, что мы видим в Сред­не­ве­ко­вье? Узость, нетер­пи­мость, гоне­ние ина­ко­мыс­ля­щих, ста­ти­че­ское вос­при­я­тие мира, вполне язы­че­ское: т.е., вот мир суще­ствует как иерар­хия, наверху Творец, потом ангелы, ниже папа или король, потом фео­далы, потом кре­стьяне и т.д., затем живот­ный мир, рас­ти­тель­ный, как в готи­че­ском соборе. И все это стоит, а потом Бог явится, и – конец. Будет Страш­ный Суд, чтобы разо­брать все это здание.

Такая ста­ти­че­ская точка зрения про­ти­во­ре­чит Библии.

Биб­лей­ское откро­ве­ние изна­чала пред­ла­гает нам, так ска­зать, неста­ци­о­нар­ную модель миро­вой исто­рии. Миро­вая исто­рия – дина­мика, дви­же­ние, и весь космос – дви­же­ние, и все – дви­же­ние. Цар­ство Божие, по поня­тиям Вет­хого и Нового Завета – это гря­ду­щее тор­же­ство света и замыс­лов Божиих среди тьмы и несо­вер­шен­ства мира. Вот что такое Цар­ство Божие. Едва ли оно может осу­ще­ствиться за такой корот­кий срок.

Конечно, можно спро­сить, а почему Бог не уско­рит его, почему, скажем, Он не вме­ша­ется, не изме­нит про­цес­сов отри­ца­тель­ных?..

На это можно ска­зать только одно: все эти улуч­ше­ния, извне идущие, навя­зан­ные – по-види­мому, про­ти­во­ре­чат кос­ми­че­скому замыслу. Они бы не имели ника­кой нрав­ствен­ной цены, они бы лишили нас чело­ве­че­ского досто­ин­ства. Мы просто пре­вра­ти­лись бы в запро­грам­ми­ро­ван­ные суще­ства, лишен­ные всякой сво­боды. Доста­точно того, что мы свя­заны при­ро­дой, наслед­ствен­но­стью, своей пси­хи­кой, сома­ти­кой, даже, может быть, аст­ро­ло­гией, когда мы роди­лись, под каким знаком зоди­ака. Всего этого нам хва­тает. Мы хотим чтоб еще Гос­подь Бог запро­грам­ми­ро­вал нако­нец нашу душу, чтобы мы окон­ча­тельно стали авто­ма­тами. Чтоб нас можно было пока­зы­вать в музее мадам Тюссо.

Но на самом деле хри­сти­ан­ство есть зада­ние, задача. Вник­ните в еван­гель­ские притчи: закваска, посте­пенно дей­ствуя, начи­нает сква­ши­вать все тесто. Из одного семени растет дерево. Поду­майте, сколько про­цес­сов в мире, это удив­ляло чело­века всегда, и не только древ­него!

Я живу близ дубо­вой рощи и часто гляжу на малень­кие желуди на земле, из них под­ни­ма­ются огром­ные испо­лины… сколько должно совер­шиться в при­роде, прежде чем дуб выма­хает наверх…

То же самое – в исто­рии. Хри­стос срав­ни­вает Цар­ство Божие с дере­вом и с заквас­кой. Это не совре­мен­ные ана­ло­гии. Даже марк­сист­ские исто­рики гово­рили о «рево­лю­ци­он­ном яде Еван­ге­лия». Он посто­янно давал себя знать в виде раз­лич­ных оппо­зи­ци­он­ных дви­же­ний.

Путь, кото­рый начер­ты­вает нам Еван­ге­лие, нелег­кий. Для неко­то­рых он выгля­дит неуютно, подобно дви­же­нию вверх по скалам. Но нам пред­ло­жен именно этот путь. И на нем при­дется пройти через сомне­ния, иска­ния, душев­ные кри­зисы, и только воля, устрем­лен­ная как стрела в цель, пове­дет нас вверх. И нако­нец, вы ска­жете, ну а если воля осла­беет… Да, она не только сла­беет, она в общем-то… дока­зы­вает свое банк­рот­ство. Тут был один вопрос, как пони­мать тол­стов­ское тол­ко­ва­ние Еван­ге­лия. Тол­стой любил слово «само­со­вер­шен­ство­ва­ние». Слово хоро­шее. Но бес­смыс­лен­ное. Никто нико­гда сам себя усо­вер­шен­ство­вать не мог. Каждый из нас хорошо знает по себе, что мы под­ни­ма­емся и опять падаем. За волосы мог выта­щить себя только барон Мюн­ха­у­зен.

Одна из пред­по­сы­лок начала под­линно хри­сти­ан­ского пути – это нрав­ствен­ная внут­рен­няя чест­ность. Апо­стол Павел пока­зал это бле­стяще. Он сказал: «то, что нена­вижу, то люблю. Горе мне, два чело­века живут во мне». И мы все это знаем. И к этому он доба­вил другое: если мы не можем само­со­вер­шен­ство­ваться, то мы можем быть открыты тому дви­же­нию, кото­рое к нам идет сверху; сила бла­го­дати может дей­ство­вать так, что чело­век неспо­соб­ный к победе, побеж­дает. Чело­век, от кото­рого нельзя было ожи­дать чуда, – вдруг совер­шает чудо.

«Сила Божия в немощи совер­ша­ется», – вот что гово­рит нам Писа­ние. В немощи. И порой, чем более слабым кажется чело­век. тем более уди­ви­тель­ные вещи он может совер­шить с помо­щью высшей силы. Значит, здесь так же, как в исто­ках – бого­че­ло­ве­че­ский прин­цип. Чело­век идет вверх, и ему про­тя­нута рука.

Вера пред­по­ла­гает воз­мож­ность чуда, то есть  нару­ше­ние есте­ствен­ного порядка вещей в любое время и в любом месте. Но как пове­рить в воз­мож­ность явле­ния Бого­ро­дицы на Кали­нин­ском про­спекте (т.е. в чудо столь прямое и без­услов­ное, каковы, напри­мер, еван­гель­ские чудеса?»

А.М. – Чудо не сверхъ­есте­ствен­ное явле­ние в прямом смысле слова. Сверхъ­есте­стве­нен только Тот, Кто стоит над есте­ством, т.е. над при­ро­дой. А все осталь­ное есте­ственно, только по-раз­ному. Уверен, что вос­кре­ше­ние мерт­вых – это соот­вет­ствует какому-то таин­ствен­ному, нам неве­до­мому есте­ству.

Я, напри­мер, нико­гда не нуж­дался ни в каких чуде­сах, хотя их очень много видал в жизни, всяких необык­но­вен­ных вещей, но они меня не очень инте­ре­со­вали. Может, это просто личное, субъ­ек­тив­ное. Со мной слу­ча­лись разные – я назы­ваю это фено­мены, так этот фено­мен, он не менее инте­ре­сен, чем устрой­ство какой-нибудь голо­ту­рии.

Ну а насчет Кали­нин­ского про­спекта. Вооб­ра­зим, что некий там архан­гел явился перед Гос­пла­ном. Все работ­ники его падают ниц перед эти огнен­ным чудом- что им еще оста­ется делать? Это будет вера, ничего не сто­я­щая, вера, порож­ден­ная стра­хом неумо­ли­мого факта, кото­рый сва­ли­ва­ется на чело­века, как камень на голову. Это про­ти­во­ре­чит всему, что мы знаем о замыс­лах Творца по отно­ше­нию к чело­веку.

Сво­бода, и еще раз сво­бода. Более того, даже если бы бытие Божие было бы дока­зано с мате­ма­ти­че­ской точ­но­стью – это бы про­ти­во­ре­чило замыс­лам Божиим, потому что чело­веку некуда было бы деться.

Я всегда вспо­ми­наю рас­сказ Сартра про себя; когда он был малень­ким, он прожег коврик и вдруг почув­ство­вал, что Бог на него смот­рит и некуда деться, потому что он совер­шил это без­об­ра­зие, и маль­чик стал ругать Бога. С тех пор он больше не чув­ство­вал Бога. Он просто от Него сбежал, сбежал эдаким эмо­ци­о­наль­ным обра­зом. Такой Бог, как кувалда, кото­рый висит над нами, это про­ек­ция наших пред­став­ле­ний.

Теперь еще один част­ный вопрос:

Тре­бует ли вера бук­валь­ного пони­ма­ния того, о чем гово­рится в Еван­ге­лии, или собы­тия, опи­сан­ные в Еван­ге­лии (осо­бенно чудеса) должны быть истол­ко­ваны ино­ска­за­тельно? Допу­стимо ли для веру­ю­щего такое отно­ше­ние к тексту Еван­ге­лия, какое было у позд­него Тол­стого (т.е. такое, как ко вся­кому тексту)?

А.М. – В Ветхом Завете многие опи­са­ния чудес явля­ются лишь поэ­ти­че­скими мета­фо­рами. Потому что Ветхий Завет, как я Вам уже гово­рил, это слож­ная система жанров, и когда там гово­рится, что горы скачут и прочее, – не надо при­ни­мать это бук­вально. Это язык поэзии, саги, ска­за­ния, легенды…

Но Еван­ге­лие по своему жанру пред­став­ляет совсем иное. Это текст, дошед­ший до нас непо­сред­ственно из круга людей, живших во вре­мена Христа. Слова Его доне­сены почти с бук­валь­ной точ­но­стью. Почему мы должны сомне­ваться, что Он исце­лил сле­по­рож­ден­ного, когда исто­рия знает многих чудо­твор­цев и цели­те­лей всех рангов. В Еван­ге­лии чудо не столько то, что Хри­стос поднял пара­ли­тика, а в том, что Хри­стос Сам был чудом.

Я, во всяком случае, пони­маю все рас­сказы об исце­ле­ниях вполне бук­вально. Может быть, какие-то отдель­ные моменты мы не совсем точно пони­маем, скажем, чудо с гада­рин­скими бес­но­ва­тыми, когда свиньи бро­си­лись с обрыва. Но это совсем не глав­ное и не суще­ствен­ное.

«Допу­стимо ли для веры такое отно­ше­ние к тек­стам Еван­ге­лия, какое было у Тол­стого?» Да, Еван­ге­лие есть книга, как я уже гово­рил вам, напи­сан­ная людьми. Бого­словы изу­чают сейчас, как они ее писали, при каких обсто­я­тель­ствах, как редак­ти­ро­вали, суще­ствует целая наука, биб­ле­и­стика, кото­рая это иссле­дует, но она иссле­дует обо­лочку, сред­ства, при помощи кото­рых Дух Божий и бого­вдох­но­вен­ный автор доно­сят до нас самую суть. Мы должны стре­миться уло­вить, найти этот смысл.

А Тол­стой ничего подоб­ного не делал. Он брал Еван­ге­лие, Коран, Авесту и пере­пи­сы­вал их на такой лад, будто все их авторы  – тол­стовцы. Я очень ценю Тол­стого и уважаю его поиски – но его инте­ре­со­вало только одно: свое миро­ощу­ще­ние, свое миро­воз­зре­ние. С помо­щью пове­стей, рома­нов, трак­та­тов, с помо­щью интер­пре­та­ции и пере­делки всех свя­щен­ных и несвя­щен­ных книг мира. Но это совсем другое. Тол­стой гово­рил о себе, о своем – он меньше всего инте­ре­со­вался Еван­ге­лием. Горь­кий вспо­ми­нает, что когда он бесе­до­вал с Тол­стым на эти темы, он чув­ство­вал, что Тол­стой ува­жает Будду, а о Христе гово­рит холодно, он не любит Его. Он был ему глу­боко чужд.

Еще один част­ный вопрос:

Обряд кажется игрой (пусть кра­си­вой), выдум­кой, чем-то внеш­ним и необя­за­тель­ным по отно­ше­нию к тому, что свя­зано с мыс­лями о Боге, с поис­ками веры. Зачем вере обряд и можно ли глу­боко верить вне обря­до­во­сти? Этот вопрос воз­ни­кает еще и потому, что сейчас, похоже, есть много людей, для кото­рых не по тра­ди­ции, а по соб­ствен­ному выбору обря­до­вая сто­рона доми­ни­рует над дру­гими сто­ро­нами отно­ше­ния к Богу («цер­ков­ный фор­ма­лизм»).

А.М. – Обряд, конечно, это не выдумка. Обряд, как я уже сказал, есть внеш­нее выра­же­ние внут­рен­ней жизни чело­века. Мы иначе не можем ее выра­зить, мы ведь душевно-телес­ные суще­ства. Пред­ставьте себе, что вам очень смешно, но вам запре­щают сме­яться, или вы хотите выра­зить свое него­до­ва­ние, но вы не можете никак внешне про­явить. Вы встре­тили чело­века, кото­рого вы любите, а вам раз­ре­шают бесе­до­вать с ним только через стекло, вы не можете даже при­кос­нуться к нему. Сразу чув­ству­ется изъян, ущерб­ность. Мы всегда выра­жаем все свои чув­ства, и глу­бо­кие, и поверх­ност­ные. И все это рож­дает уста­но­вив­ши­еся быто­вые обряды: поце­луи, руко­по­жа­тия, руко­плес­ка­ния, все что угодно. Более того, обряд служит для поэ­ти­за­ции, укра­ше­ния наших эмоций.

Скажем чело­века, кото­рый стоит над гробом, может охва­тить ужас, он может прийти в состо­я­ние, близ­кое к поме­ша­тель­ству. Но вот при­хо­дит обряд, и он начи­нает читать какой-то плач. Сейчас уже, правда, редко бывает, но в дерев­нях в Сибири, я встре­чал такие вещи. Жен­щина стоит и при­чи­тает, так, как при­чи­тала ее мать, ее бабка… Я наблю­дал, как этот речи­та­тив, это пение вдруг ее эмоции не гасит, а… про­свет­ляет, делает совсем иными. Если кто из вас бывал на отпе­ва­нии цер­ков­ном, – хотя это у нас и не всегда кра­сиво совер­ша­ется, – но это совсем иное, когда чело­века несут, куда-то засо­вы­вают и все. Вдруг что-то сни­ма­ется, эмоции под­ни­ма­ются ввысь. Вот что такое обряд.

Кроме того, обряд объ­еди­няет людей. Люди пришли в цер­ковь молиться, они встали вместе на колени… Это состо­я­ние души охва­ты­вает всех вместе. Конечно, есть люди, кото­рым это как бы не нужно. Но я таких не встре­чал. Многие гово­рят, что им не нужно. Но на самом деле, если вера про­ни­зы­вает их жизнь цели­ком, по-насто­я­щему, то для них это необ­хо­димо.

Другое дело, что обряд меня­ется, что с тече­нием веков он транс­фор­ми­ро­вался неод­но­кратно. Скажем, сейчас в Африке литур­гию совер­шают при звуках там­та­мов, чуть не танцуя, а где-нибудь в про­те­стант­ских стра­нах крайне упро­щен­ное бого­слу­же­ние. При­чина – другая пси­хо­ло­гия.

Я рас­ска­зы­вал, по-моему, как один мой зна­ко­мый писал мне из Парижа, что осмат­ри­вал соборы (он долгое время не был во Фран­ции, потом вер­нулся и пошел по собо­рам), он вдруг понял, что они бро­шены, как будто бы здесь живет другое племя, испо­ве­ду­ю­щее другую рели­гию. Гигант­ские готи­че­ские алтари пустуют. И где-то в углу, соби­рав­ши­еся группы веру­ю­щих на малень­ких сто­ли­ках совер­шают по-фран­цуз­ски литур­гию. А вся эта сред­не­ве­ко­вая помпа никого уже больше не инте­ре­сует. Она не нужна. Туда соби­ра­ются на похо­роны пре­зи­дента или что-нибудь в этом роде. Насту­пила иная фаза в рели­ги­оз­ном созна­нии. И тем не менее совсем обряд из жизни не ушел. Наи­бо­лее упро­стили его бап­ти­сты, но если вы пой­дете к ним на собра­ние, вы уви­дите, что эле­менты обряда все равно у них оста­лись

Только не надо, я еще раз повто­ряю, путать глав­ное, суще­ствен­ное с вто­ро­сте­пен­ным. Вот из-за этой пута­ницы воз­ни­кает цер­ков­ный фор­ма­лизм. Он очень много принес бед­ствий вообще Церкви и в част­но­сти Рус­ской Церкви. Вы знаете, что в 17 веке от нее отко­ло­лась наи­бо­лее актив­ная, наи­бо­лее  энер­гич­ная масса людей, может, даже ядро цер­ков­ной массы, – только на том осно­ва­нии, что люди кре­сти­лись не так. Этим самым Рус­ская Цер­ковь была надолго рас­ша­тана, обес­кров­лена. Раскол ста­ро­об­ряд­че­ства ска­зался даже в 20 веке. Потому что наи­бо­лее силь­ные люди ушли из церкви. Почему? Они решили, что основа хри­сти­ан­ства заклю­ча­ется в этих вещах и за них нужно уме­реть.

И нако­нец сле­ду­ю­щий вопрос:

Веро­ис­по­ве­да­ние, в отли­чие от фило­соф­ских взгля­дов, чаще всего зави­сит от внеш­них обсто­я­тельств,  от того, где чело­век родился и вырос. Веро­ятно, боль­шин­ство рев­ност­ных хри­стиан были бы в Турции мусуль­ма­нами, ита­лья­нец, вырос­ший в рус­ской семье – пра­во­слав­ным, а не като­ли­ком, и так далее. Не заблуж­де­ние ли тогда счи­тать един­ственно истин­ной свою веру, другие же – лож­ными? Но и усред­нен­ная «вера вообще» кажется чем-то совсем искус­ствен­ным и мерт­вым вроде эспе­ранто. Как раз­ре­шить это про­ти­во­ре­чие?

А.М. – Во-первых, это не совсем точно, что вера чело­века исклю­чи­тельно зави­сит от обсто­я­тельств. Разу­ме­ется, мы все свя­заны с вос­пи­та­нием, окру­же­нием, стра­ной, куль­ту­рой. Но в язы­че­ском мире были хри­сти­ане. И они не только жили в ино­вер­че­ском окру­же­нии, но они тер­пели еще гоне­ния за это в тече­ние ряда веков. Когда появился ислам, он тоже появился в язы­че­ской среде и рас­про­стра­нялся вовсе не потому, что кругом люди верили в еди­ного Бога. Мусуль­ма­нам при­хо­ди­лось про­би­вать дорогу исламу. Поэтому здесь нельзя ста­вить в обя­за­тель­ную, прямую и жест­кую пози­цию веру и обсто­я­тель­ства. Более того, буд­дизм возник в той среде, где, в конце концов, не был принят и был изверг­нут. Как вы знаете, буд­дизма в Индии фак­ти­че­ски нет. Хри­сти­ан­ство роди­лось в недрах иуда­изма, кото­рый в своей зна­чи­тель­ной части остался на пози­циях Вет­хого Завета.  Рели­гия Авесты, зоро­астрий­ская рели­гия воз­никла в Персии, где она теперь не суще­ствует, она пере­ко­че­вала в Индию. В общем, такой связи жест­кой нет.

Второе: можно ли счи­тать свою веру един­ственно истин­ной? Этот вопрос опять про­дик­то­ван ста­ти­че­ским пони­ма­нием веры. Бого­по­зна­ние – это про­цесс. Чело­век смутно чув­ствует реаль­ность Бога – это уже вера, какая-то началь­ная ее сту­пень. Если люди чув­ствуют вели­чие духа до такой сте­пени, что почи­тают майей, иллю­зией, бредом окру­жа­ю­щий мир – это только один из аспек­тов веры. Если мусуль­ма­нин верит в еди­ного Бога как вла­сти­теля исто­рии и чело­века, он тоже испо­ве­дует по-своему истин­ную веру. Свя­ти­тель Инно­кен­тий Хер­сон­ский, рус­ский про­по­вед­ник 19-го века срав­ни­вал Бога с солн­цем, а людей раз­лич­ных веро­ис­по­ве­да­ний с жите­лями раз­лич­ных поясов Земли. Если где-то у поляр­ных льдов не видят Солнца по пол­года, и оно дохо­дит до них в слабом отблеске, то на эква­торе оно палит с полной силой. Точно так же в исто­ри­че­ском раз­ви­тии рели­гий все больше и больше нара­щи­ва­лось при­бли­же­ние к Богу.

Итак, мы можем ска­зать, что ни одна из рели­гий не явля­ется абсо­лютно  ложной. Все они несут в себе какой-то эле­мент, фазу или сту­пень к истине. Разу­ме­ется, в раз­лич­ных рели­гиях есть поня­тия и пред­став­ле­ния, кото­рые хри­сти­ан­ское созна­ние отме­тает. Напри­мер, поня­тие о том, что земная жизнь не имеет ника­кой цен­но­сти.  Поня­тие, раз­вив­ше­еся в недрах индий­ских рели­гий. Мы не при­ни­маем такой кон­цеп­ции, но мы не счи­таем, что мисти­че­ский опыт Индии и вообще вся ее рели­ги­оз­ная тра­ди­ция ложна. Более того, в недрах самого хри­сти­ан­ства могут воз­ни­кать ложные аспекты, скажем, обря­до­ве­рие, начет­ни­че­ство. Скажем, какой-нибудь инкви­зи­тор, кото­рый счи­тает, что, сжигая ере­ти­ков, он совер­шает дело Божие, – он же тоже ослеп­лен роко­вым заблуж­де­нием, но не потому, что ложно хри­сти­ан­ство, а потому, что чело­век сбился с пути.

Мы, будучи хри­сти­а­нами, верим и знаем, что все эти аспекты хри­сти­ан­ство в себя вобрало и в себе содер­жит. Таким обра­зом, оно уже явля­ется не рели­гией, а сверх­ре­ли­гией. В виде образа можно себе пред­ста­вить так, что все рели­гии – это руки чело­ве­че­ские, про­стер­тые к Небу, это сердца, устрем­лен­ные куда-то ввысь. Это поиск Бога, и догадки, и про­зре­ния. В хри­сти­ан­стве есть ответ, кото­рый люди должны уже усво­ить, реа­ли­зо­вать и дать в свою оче­редь ответ. Отве­том будет вся наша жизнь, все наше слу­же­ние, все наше бытие.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки