Проповеди протоиерея Георгия Митрофанова (2010–2017)
 

Проповеди протоиерея Георгия Митрофанова (2010–2017)

(16 голосов4.8 из 5)

Предисловие

Полагаю, что большинство из проповедей протоиерея Георгия Митрофанова, собранных вместе во внушительное издание, мне было уже знакомо ранее, — как прихожанину храма свв. первоверховных апостолов Петра и Павла при Санкт-Петербургской Академии постдипломного педагогического образования, настоятелем которого отец Георгий является и где эти проповеди произносились. Однако их появление уже в ином, печатном, виде переводит ситуацию в несколько иную плоскость, вызывая потребность в разъяснениях и комментариях.

Прежде всего, раскрывая данную книгу, стоит помнить, что вошедшие в нее проповеди являются расшифровкой аудиозаписей проповедей, произносившихся протоиереем Георгием во время храмовых богослужений в период с 2010 по 2016 годы и подвергнутых минимальной стилистической правке. Преобразование их в иной формат привело к определенным изменениям, например, неизбежно снизилось то эмоционально-психологическое напряжение, которое сопровождает проповедь, произносимую в ходе Литургии, тем более, что протоиерей Георгий всегда произносит свои проповеди импровизационно, невольно вступая в скрытый диалоге присутствующими на богослужении прихожанами. Тем не менее атмосфера живого и непосредственного общения пастыря и паствы остается в книге ощутимой, сохранившей память о той обращенности к конкретным людям, которая характерна для сплоченных приходов, где прихожане, при всех различиях и даже расхождениях, составляют, все же, некую духовную семью, отношения в которой со священником имеют подлинно диалогический характер.

Порожденный такого рода приходской жизнью диалогизм затрагивает самую сердцевину проповедей протоиерея Георгия, во многом определяя своеобразие и направленность выразившихся в них духовных переживаний и раздумий. Размышляя над глубинным содержанием того или другого евангельского чтения, протоиерей Георгий очень часто (чтобы не сказать — постоянно) предлагает скорее не прямые характеристики слов и поступков Христа, но свои наблюдения над восприятием этих слов и поступков людьми; толкуя Благовестие Христово, он учитывает его отпечаток в человеческих душах, через анализ этого отпечатка пытаясь прикоснуться к сокровенному смыслу самого Благовестия.

Здесь, между прочим, заметна опора на художественную прозу XIX — XX веков, на таких авторов, как Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, У. Фолкнер. Все они, стремясь воссоздать жизнь в ее многомерности и полноте, воссоздать в целях осмысления высших и основных начал бытия, строили это осмысление с учетом духовного опыта своих героев, включая их рефлексии над данными началами. В результате она приобретала особую глубину и универсальность, одновременно становясь динамичной и сложной, включающей в себя множество субъективных преломлений реальности. Не теряя при этом предельной для искусства объективности. Эти интеллектуально-духовные уроки литературы протоиерей Георгий превосходно усвоил и, трансформировав, реализовал (скорее всего, бессознательно) в собственном творчестве проповедника.

Подобное перенесение художественного опыта в современную проповедь — очень редкое качество, а кроме того, оно дорогого стоит. Благодаря ему, во-первых, существенно расширяются семантические границы проповеди, включающие в ее содержательное поле различные реакции на евангельские тексты, не противопоставляя эти реакции, но, при сохранении их иерархичности, объединяя по принципу дополнительности: индивидуальные точки зрения, не переставая быть относительными, начинают восприниматься в своей совокупности как выразители надындивидуальной истины. Во-вторых, повышается эстетическая ангажированность проповеди, которая является высоким литературным жанром, породившим во многих литературах прочную традицию, в России, к сожалению, не самую яркую и, главное, недостаточно осознанную в своей ценности. Параллели между проповедями отца Георгия и художественными мирами самых крупных авторов Нового времени данную ценность, несомненно, подчеркивают.

Уже сказанное заставляет отнестись к своеобразному диалогизму проповедей отца Георгия с особым вниманием; причем он интересен не одними своими эстетико-литературными сторонами. Обладая и крайне серьезными богословскими потенциями, многие из которых совершенно очевидны, он, кроме того, позволяет проповеднику решать (решать осознанно или интуитивно — не так уж и существенно) и еще одну задачу, чрезвычайно важную и ответственную — продемонстрировать сложное, диалектическое взаимопроникновение в евангельском повествовании двух полярных начал: вечного и исторического. Именно продемонстрировать; в проповедях нет рассуждений на данную тему, непрерывное пересечение временного и вневременного там явлено — как раз благодаря стремлению говорить о Христе и Его Откровении, обращаясь к воздействию, которое они оказывали и продолжают оказывать на людей. Эти слушатели Евангелия предстают в проповедях протоиерея Георгия сразу в двух ипостасях: в качестве паствы, воспринимающей проповедника, и как современники земной жизни Христа, непосредственно к которым и были обращены Его притчи, призывы и поучения.

В первом случае Слово Божие предстает в своих метаисторических смыслах, по немного перефразированному выражению Афанасия Фета, «прямо глядит из времени в вечность». В случае же втором оно связано с преходящими реалиями давно ушедшей жизни и требует пояснений, которые в проповеди даются. Никогда не становясь, однако, самоцелью и не превращая проповедь в научный комментарий. Нет, в устах отца Георгия она неизменно остается толкованием Благовестия Христова, которое, с одной стороны, неизменно — «и ныне, и присно, и во веки веков», а с другой — растет, расширяется, обогащается и даже в чем-то трансформируется в процессе развертывания исторических времен пред ликом Творца. В результате вера Христова в ее преломлении учением и богослужебной практикой православия, не модернизируясь и, более того, не утрачивая собственного долгого исторического пути, обнаруживает свою обращенность к сегодняшнему дню. Тем самым начинает стираться грань между жизнью во Христе и жизнью современной, грань, столь мучительная для сознания секулярной эпохи. Причем в проповедях протоиерея Георгия размывание такой грани, превращение ее в пунктир ни в коем случае не приводит к обскурантистскому отрицанию земной истории и, в частности, современного ее состояния. «Бог говорит с нами через историю», — нередко повторяет протоиерей Георгий в своих лекциях и выступлениях, посему — не отвергать ее ход, но высветлять его светом Христовым, — вот дело христианина.

Между прочим, в таком восприятии истории, возможно, кроется сам замысел нынешнего издания: ведь проповеди протоиерея Георгия Митрофанова уже раз выходили отдельным томом — в 2008 году. Но в него вошли проповеди в основном конца 1990-х — начала 2000-х годов, произнесенные в совершенно иную эпоху, отделенную от нас грозным историческим поворотом, требующим от христианина свободной, предельно осознанной в своей личной ответственности реакции. Ей и является настоящая книга, включающая проповеди самых последних лет, середины 2010-х.

Как отмечалось, выходящий в свет новый том неотделим от жизни прихода, центром которой наряду с Божественной литургией являются совместные размышления настоятеля и прихожан над истинами Евангелия в контексте нашей современной церковной жизни. Между прочим, с этим связано большинство имеющихся в нем пропусков. В храме свв. первоверховных апостолов Петра и Павла при Санкт-Петербургской Академии постдипломного педагогического образования в конце июня службы прекращаются до конца августа (за исключением службы в престольный праздник храма 12 июля), что и отразилось в структуре издания, в котором отсутствуют проповеди, относящиеся к воскресным евангельским чтениям летнего периода. Впрочем, в целом оно отражает богослужебный годовой круг в достаточно репрезентативном виде, причем отдельные проповеди обнаруживают тесную связь друг с другом, связь внутреннюю, обусловленную единым переживанием Откровения Христа. Перед читателем развертывается целостное представление о христианской жизни, высказанное через самостоятельные произведения церковного ораторского искусства, соединенные принципом взаимодополнения; каждое несколько иначе варьирует сквозные мотивы, каждое ведет собственную мелодию, но все подчинено общему движению, сливается, как в симфонии, в одно — в книгу о том, как быть христианином, что требуется для этого человеку, в какие ориентиры он должен вглядываться в земной своей жизни. Возникает книга «Об истинном (т. е. действенном) христианстве» (дерзну применить формулу И. Арндта, повторенную св. Тихоном Задонским, к выходящему в свет тому), а не просто собрание разных проповедей на различные праздники, объединенных разве что принадлежностью одному автору.

Являясь в известном смысле целостном произведением, настоящее издание, вместе с тем, композиционно дискретно, состоит из отдельных проповедей. Более того, в ряде случаев в него помещено по несколько проповедей на одно и то же евангельское чтение, на один праздник. Подобное решение автора, действительно, требует комментариев.

Как известно, проповедь по своей природе — герменевтический жанр, направленный на трактовку слова иного, безусловно авторитетного, Божественного. Осмыслить его во всей полноте, с абсолютной адекватностью невозможно, каждая отдельная интерпретация неизбежно окажется неполной, частной. А вот соседствование двух, а то и трех прочтений одного и того же Евангельского фрагмента, причем принадлежащих одному проповеднику и разделенных небольшим временным интервалом, делают ее несоизмеримо более очевидной.

Это существенно в высшей степени, однако, при всей значимости, не данная идея — семантической бесконечности Евангелия, его смысловой неисчерпаемости — представляется здесь особенно важной; другие повороты кажутся более привлекательными. Во-первых, публикация нескольких проповедей на одну тему служит очень оригинальной формой выражения соборности. «…Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18:20) — но ведь отдельный текст — как отдельный человек, и соединение двух или трех текстов, созданных во имя Божие, подобно соединению двух-трех людей; метафорически выражаясь, Бог отчетливее проступает в нескольких параллельных истолкованиях Его Слова, нежели в одном. Во-вторых, данная композиционная особенность книги протоиерея Георгия Митрофанова демонстрирует необходимость многоголосия, разных точек зрения, дополняющих и уточняющих друг друга и ведущих к наиболее глубокому из всех достижимых прикосновению к Истине. А это делает нас свободными: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин.8:32). Весьма необычным способом, представляя различные возможности осмысления Слова Божия, а значит — и мироздания в целом, раскрываемые при этом одним человеком, книга отца Георгия учит толерантности в высшем смысле, толерантности как способности воспринимать другое как свое. А ведь это является одной из форм реализации заповеди, завещанной нам Христом, — «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.22:39).

П. Е. Бухаркин,
доктор филологических паук,
профессор Санкт-Петербургского государственного университета
и Санкт-Петербургской духовной академии

Воскресные проповеди

Воскресение Твое, Христе Спасе,
Ангели поют на Небесех, и нас на земли сподоби
чистым сердцем Тебе славити.

Проповедь во 2-ю неделю по Пасхе, апостола Фомы (Ин.20:19-31)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Позади осталась Светлая седмица — период, который в глубине души мы ожидаем, может быть, не в меньшей степени, чем сам праздник Пасхи. Ибо кажется, что в этот период, проведя в ночных и денных трудах и в ночной же радости праздник Пасхи, мы ощутим себя в течение целых шести дней приобщёнными к той вечной радости пребывания с Богом, к которой стремится, наверное, душа каждого человека, без значительной надежды всё-таки эту радость пережить.

И вот проходит Пасха, приходит Светлая седмица. Но все мы с хорошо знаем, что даже в эти действительно светлые дни, когда нет никакого поста, когда не надо каяться или делать вид, что ты каешься, когда мы позволяем себе разные проявления своего естества — и в высоком, и в низком смысле этого слова, тем не менее возникает ощущение, что в этой безусловной, не скажу радости, но веселье и лёгкости — что-то уходит из нашей души.

Я думаю, что каждый из вас к концу Светлой седмицы уже уставал от этого перманентного праздника — не только потому что естество его испытывало белковое отравление от избыточной, может быть, скоромной пищи, или от избыточного употребления горячительных напитков, или же даже просто от общения, которое начиналось как пасхальное, а заканчивалось подчас как обыкновенное обывательское общение симпатичных людей, после чего уже не хочется этих симпатичных людей видеть хоть какое-то количество времени. Мы погрузились незаметно в такую привычную обыденную суету.

И вот именно по завершении Светлой седмицы в храмах звучит Евангелие, которое напоминает нам о том, о чём мы ухитряемся нередко забыть на Светлой седмице — о том, что подлинная христианская жизнь предполагает постоянное внутреннее напряжение, постоянную пытливость ума и сердца. Да, во имя Христа осуществляемые, но по отношению, наверное, к самым разным предметам этого мира направляемые. Мы должны думать, мы должны чувствовать даже в эти лёгкие, радостные дни, что быть христианином непросто. Быть христианином — это означает никогда не давать себе послабления в главном. И вот об этом нам напоминает Евангелие о святом апостоле Фоме.

Вы уже не раз слышали в этом храме проповедь на тему этого Евангелия. И знаете, конечно, что для меня святой апостол Фома — одна из очень актуальных тем духовной жизни не вообще в Церкви, а прежде всего в нашей Русской Православной Церкви. Я уже не раз вам говорил о том, что образ этого святого апостола по-настоящему не был оценён в нашей церковной традиции. Более того, веками складывалось представление, что Фома-то был апостолом хотя и безусловно праведным, но не самым лучшим — может быть, даже самым худшим из тех, кто остался со Христом, ибо в какой-то момент усомнился. «Фома неверующий», «Фома неверный»… Я даже думаю, что образ его всегда должен был восприниматься с какой-то настороженностью многими из русских православных христиан. Вот такова я не скажу «церковная», но именно церковно-народная традиция восприятия этого апостола.

Почти все покинувшие Христа в Его крестный час апостолы собрались вместе. Теперь они покинуты Христом, им страшно, собрались они страха ради иудейска, обусловленного не принимающей их, ненавидящей их средой иудеев. И Христос приходит к ним. И они принимают Его. Они принимают Его великие благодатные дары. Обратите внимание, как это легко происходит. Мы не слышим в Евангелии упоминания о том, чтобы кто-то из них в этот момент, когда увидели они Христа, пал перед Ним ниц, прося прощения за то, что ещё совсем недавно они отреклись от Него. Нет, они, конечно же, рады, они, конечно же, готовы в тот момент, как им кажется, приняв полноту благодатных даров Спасителя, продолжать созидать Церковь в этом мире. Но почему-то не звучит здесь тема покаяния перед Христом за то, что они отреклись от Него, оставили Его. Они рады — теперь не надо бояться иудеев, теперь исполняются обетования Учителя и, может быть, дастся им победа в этом мире — вот в этом земном мире — над всеми теми, кто заставил их бояться, кто заставил их отрекаться от Христа, кто заставил их вот здесь собраться, в этой самой горнице, «страха ради иудейска».

Однако среди них нет апостола Фомы. И когда он появляется, ему рассказывают о том, что Христос воскрес. Казалось бы, и ему остаётся лишь возрадоваться. Но он почему-то сомневается. И предъявляет, по сути дела, и апостолам, и Церкви, и Христу чуть ли не ультиматум. Он не может поверить в то, что Христос воскрес, пока непосредственно, через самый убедительный способ постижения внешнего мира человеком — через осязание, — не почувствует, что это тот самый Христос — не призрак, не видение, порождённое взбудораженным воображением его собратьев-апостолов, которые так страшно согрешили перед Христом, хотя и любили Его, и которые вот в этой всеобщей возбуждённости своей могли действительно принять призрак за подлинно воскресшего в телесном естестве Своём Христа. Он должен вложить свои персты «в раны гвоздиные». Это звучит в своей натуралистичности даже почти кощунственно. И как хорошо, как удобно в этот момент остальным апостолам начать его в сердце своём осуждать. Может быть, это и имело место. Он, ничем не отличившийся от других апостолов тогда, когда они покинули Христа, в этот момент вдруг оказывается как будто даже хуже их. Они уже приблизились ко Христу, они уже уверовали в Его Воскресение, а апостол Фома сомневается.

Но что обусловливает эту странную позицию апостола Фомы? На мой взгляд, прежде всего то обстоятельство, что он исключительно честный человек. Человек, который не может с лёгкостью от отречения перейти к вере, человек, который настолько на самом деле в какой-то момент в глубине души поверил Богу, что считает себя вправе говорить с Богом почти на равных. Да, он помнит, наверно, слова Христа о том, что ученики Его не должны быть Его рабами и «тот, кто хочет быть первым, да будет вам слугой». Он помнит, наверно, это омовение ног, которое совершил Христос, отнюдь не как гигиеническую процедуру, а как высший акт Своего самоотвержения по отношению к Своим недостойным — как Он это прекрасно понимал — ученикам. Бог пришёл в этот мир как человек и по-человечески общался со Своими учениками. И раз Бог счёл необходимым именно таким образом общаться с людьми, значит, с Ним можно общаться по-человечески, как с человеком. И задавать Ему любые вопросы. И предъявлять Ему, если угодно, любые претензии — только бы шли они от чистоты сердца, из глубины его, конечно же, исстрадавшейся души. Правдолюбец Фома — в отличие, может быть, от других апостолов — в тот момент не боится предстать сомневающимся. Это всё не важно. Важно другое, важно то, чтобы Христос действительно воскрес.

И вот что поразительно — Христос не обижается на апостола Фому, а снисходит к нему и, по существу, являет всем другим апостолам Своё особое, индивидуальное, именно очень даже человеческое, человечное отношение к этому упрямому, но очень искреннему и честному ученику. Хочешь видеть Меня — смотри. Хочешь вложить персты в Мои язвы — вкладывай. И вот в этом поразительно человечном отношении Фомы к Богу и Бога к Фоме происходит то, чего ещё не было в Евангелии ни разу. Происходит исповедание апостолом Фомой Иисуса Христа как Бога — именно Бога! Во всей совершенно невместимой в иудейское сознание полноте этого факта — Бог, Которого нельзя увидеть и остаться в живых, сидит вместе с людьми, скорбит вместе с людьми, страдает вместе с людьми, радуется вместе с людьми и удовлетворяет чуть ли не капризы этих людей. Потому что это не есть капризы, а есть крик исстрадавшейся по правде души. Ему нужда правда — высокая правда торжества Бога-после всего перенесённого им. И Христос дарует апостолу Фоме правду. И получает от него такое исповедание веры в Него, какого не получал ещё никогда.

Почему я говорю об актуальности этого образа для нас? Да потому что, к сожалению, на протяжении многих веков наш народ проявлял себя в церковной жизни как народ не столько глубоко верующий, сколько очень доверчивый. А доверчивость и вера — это различные вещи, иногда даже диаметрально противоположные. Доверчивость избавляет человека от труда веры, доверчивость позволяет ему с лёгкостью обращаться то к одной химере, то к другой химере, которые, как кажется, могут скрасить его жизнь, облегчить его жизнь. На протяжении нашей истории это было не раз, особенно в те времена, которые принято было потом называть смутными временами. Обольщались самозванцами, обольщались демагогами, обольщались псевдочудотворцами. Я не буду называть плеяду всех тех обольщений русской народной души, которая ведома вам из событий нашей истории. Обольщались, претерпевали несчастья после этого, но потом горделиво утверждали самим себе, а заодно и всему миру, что мы самый верующий народ в мире. — Не верующий, а доверчивый. Можно сказать ещё и резче — инфантильный и патерналистски мироощущающий.

И вот апостол Фома потому так органично не входил в церковно-народную парадигму у нас, что не вмещалась в наше сознание та элементарная мысль, что Христос ожидает от нас глубокой, выстраданной, прочувствованной и в то же время прошедшей через горнило глубоких интеллектуальных сомнений веры. И это очень важно. И этого всем нам недостаёт. И на Светлой седмице мы как раз именно от такой веры отстранились, разделив радость Светлой седмицы даже с теми, кто и Пасху — то подлинным праздником своим ещё не признал, кто любит разговляться, не постясь, и праздновать, не трудясь своей душой. В этом всеобщем празднике — благо, он теперь государственный — можно было так сказать со всеми теми, кого, может быть, даже и не имел в виду святитель Иоанн Златоуст в своём Слове, разговеться, не постясь. Но апостол Фома возвращает нас к реальности духовной жизни. Господь ждёт, что мы проявим себя не как доверчивые марионетки, пляшущие то ли по воле Божией, то ли по воле собственных страстей, но как испытующие самих себя и даже Его — Бога, — если в этом есть для нас необходимость, искренне ищущих правду Его учеников.

Когда я говорю об этом именно в сегодняшнее воскресенье, я не могу отделаться от ощущения, что это действительно звучит более чем актуально. Не знаю, почему нас сегодня собралось значительно меньше, чем на Пасху. Надеюсь, не потому, что кто-то из вас отправился в Москву на молитвенное стояние против «врагов Церкви». Я, честно говоря, не совсем понимаю смысл того, что будет происходить сегодня в Москве. Но для меня гораздо примечательнее тот факт, что сегодняшний воскресный день — Неделя святого апостола Фомы — совпадает с днём рождения величайшего богоборца, который продолжает то ли украшать, то ли осквернять своими набальзамированными останками «столицу Святой Руси». И это обстоятельство является значительно более настораживающей меня чертой нашей жизни, чем нападки неких бесовских сил, являющих себя то через панк-молебен в храме, которому мы сами придали характер события планетарного масштаба, то в поврежденной топором иконе, это после семидесяти лет всеобщего бытового безбожия. И может быть, стоит нам оставить в стороне размышления о том, что какие-то тёмные силы сейчас ополчились на Церковь извне, обратить взор на самих себя и задаться вопросом — именно после Светлой седмицы, — нет ли этих тёмных сил в душе каждого из нас? И может быть, потому на Церковь ополчается кто-то извне, что внутри у тех, кто представляет Церковь, нет того света, который должен был бы осветить Светлую седмицу и все последующие седмицы в календарном году. А коль скоро дело обстоит так, будем почаще проявлять себя по отношению к самим себе — а возможно, потом и к Богу — так же честно, последовательно, твёрдо, но прежде всего искренне, как проявлял себя святой апостол Фома.

Аминь.

22.04.2012

Проповедь во 2-ю неделю по Пасхе, апостола Фомы (Ин.20:19-31)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение переносит нас в горницу, где собрались апостолы, среди которых кто-то уже отсутствовал, как не было среди них и Христа, еще недавно собравшего их в такой же горнице на Тайную Вечерю, на первую в мире Евхаристию. И собрались они сейчас здесь не приобщиться к радости Евхаристии, а прежде всего страха ради иудейского. Конечно, они уже пережили к этому времени тяжелейшие угрызения совести от того, что почти все оставили Спасителя, от того, что из их среды вышел предатель. Но ведь ещё и пережили другое. Глубокие сомнения в том, что их Учитель воскрес. Он был, конечно, добрый человек, Он говорил глубокие истины, но, наверно, и Он заблуждался относительно Самого Себя. Возможно, Он и не Мессия. И хотя, обратим внимание на то, что к этому моменту они уже должны были знать Благую Весть о Воскресении Христовом, собрались они все страха ради иудейского. Может быть, в ожидании того, что им предстоит пережить ту же расправу над ними, какую пережил Спаситель. И в этой расправе, которую, возможно, уже приуготовили им иудеи, получат они определённого рода искупление своего греха, своей вины. Но, во всяком случае, именно страхом перед иудеями объясняет апостол Иоанн, один из апостолов, бывших тогда там, их собрание.

Опять мы видим перед собой апостолов, призванных продолжать дело Христово, в смятении и сомнении. И вдруг Спаситель приходит к ним, не просто приходит к ним, а вы помните, что Он будет не раз приходить к ученикам после Своего Воскресения, Он приходит им даровать дары Святого Духа. Конечно, говорить о воскресшем Спасителе, наверно, ещё труднее, чем о Спасителе во время Его земного служения, когда Он был Богочеловек и так всё нарочито по-человечески переживал и воспринимал. Конечно, качество естества Спасителя после Воскресения нам представить очень сложно. Но, конечно же, Его способность сопереживать человеку никуда не исчезла. А раз так, то Он видел чувства Своих учеников, прозревал их мысли и, конечно, так же по-человечески размышлял над тем, что происходило в их душах. Он пришёл даровать им дары Святого Духа, то есть полноту жизни в Боге, от Которого они отреклись, полноту жизни в Церкви, которую они готовы были сейчас предать, ибо собрались они страха ради иудейского. И готовы были представить скорее окончание ещё только начавшейся церковной истории, свою гибель, свою смерть, но уж никак не ту миссию созидания Церкви, к которой призывал их Спаситель. И тем не менее Христос очередной раз оказывает им колоссальное доверие, именно таким, какие они есть, даруя благодать Духа Святого. Именно в этот момент начинается превращение их собрания в ту самую Церковь, которая окончательно явит себя в Пятидесятницу.

Опять перед нами, безусловно, не просто акт доверия Бога человеку, но и акт снисхождения Бога к немощному человеку. И здесь нам открывается история ещё одного апостола, апостола Фомы. Я уже не раз говорил вам о том, что этот апостол является одним из самых для нас, именно для нас, русских православных христиан, значимых апостолов. Именно потому, что веками в нашей церковной жизни его образ совершенно превратно, плохо воспринимался поколениями наших с вами предков, как образ Фомы неверующего, Фомы неверного. И для меня в этом открывается глубокий и очень зловещий смысл. Мы ведь с вами принадлежим не к самому верующему народу, а к народу, который с лёгкостью кидается от крайности стихийной, инфантильной веры к крайности стихийного, инфантильного неверия. Тех же, кто испытует свою веру познанием, мы не приемлем, мы им не доверяем. Всё должно переживаться сердцем. Вера в Бога, выборы президента, ибо сердце избавляет нас от осознанной и ясной ответственности за происходящее. Вот почему так поразительно вёл себя наш народ в двадцатом веке, когда сто миллионов православных христиан, по сути дела, в двадцать лет позволили при своём активном или пассивном участии уничтожить собственную Церковь. Как это так? Они были православными, а потом с лёгкостью стали не атеистами, а просто безбожниками. А потом на наших глазах в 90-е годы из безбожников стали православными… хочется сказать: безбожниками. И опять всё легко, в массовом порядке. Чудо или иллюзия обретения веры? Вот вопрос, который должен стоять перед нами.

И здесь для нас очень полезен именно святой апостол Фома. Поразительна его реакция на происшедшее. Да, его не было среди апостолов, хотя ведь и он вёл себя не лучше многих из них, ибо и он покинул Спасителя, и он, наверно, переживал это. И когда ему такие же, маловерные, может, как и он в тот момент, апостолы донесли Благую Весть, что Христос действительно воскрес, и был с ними, и даровал им новые дары духовные, он вдруг дерзновенно заговорил о невозможности поверить в это, пока он не вложит свои пальцы в язвы Спасителя. «Любопытные персты», сейчас прозвучало только что. Апостол Фома, переживший страшный опыт отречения от Христа, сомнения во Христе в момент Его страданий, видимо, продолжал сомневаться, и не мог эти сомнения преодолеть, даже слушая своих братьев апостолов.

Что же в этот момент выделяет апостола Фому из всех остальных апостолов? Не только то, что он сомневается. Даже тогда, когда вроде бы уверовали они. А то, что он предельно искренен. И не хочет обольщаться этой охватившей с такой лёгкостью апостолов, а может быть, и его самого, верой. Он хочет испытать телесное Воскресение Христа самым доказательным в нашем земном мире способом, ибо именно чувство осязания является самым убедительным чувством, позволяющим нам ощутить реальность этого мира. И здесь возникает ещё одна очень важная тема. «Да, возможно, Христос явился вам, вы говорили с ним, а вдруг это был призрак?» Вы помните, что и в Евангелии об этом говорится. Вызывание духов, общение с призраками иудеи воспринимали как великое искушение, великий соблазн. «Что было с вами, я не знаю. Но, если Христос воскрес в теле, я это тело должен ощутить так же телесно». Но как смеет он не верить Церкви, которая в лице апостолов говорит ему о Воскресении? Как смеет он сомневаться в Боге? А вот смеет, потому что он свободный человек, созданный по образу и подобию Божьему.

И вот на все будущие века Спаситель указует нам путь для нашей духовной жизни, который, наверно, является одним из самых правильных, если мы мыслящие, честные и ответственные люди. Не делая вид, что мы не знаем сомнений, не пытаясь сомневающихся вокруг нас ближних обличать и поносить как жалких маловеров на фоне нас таких глубоко верующих, мы имеем право и даже обязанность, оставаясь такими, какие мы есть, честно вопрошать Бога обо всём. И вот, когда Христос приходит к ученикам и без всякого упрёка даёт возможность апостолу Фоме, как нам часто кажется — почти кощунственно, вложить его персты в те самые язвы, которые образовались, когда Христос был на Кресте, оставленный Своими учениками, Христос отдаёт дань поразительной честности и мужеству этого апостола, который не побоялся в тот момент выглядеть хуже своих собратьев, который не побоялся в тот момент по существу вопрошать Бога о том, что было уже вроде бы всем ясно. Он не побоялся остаться самим собой — вот чего многим из нас недостаёт в нашей церковной жизни. И Христос не просто снисходит к апостолу Фоме. Он простирает ему Свои руки с язвами гвоздиными, отдаёт ему дань величайшего уважения к нему как к человеку, который действительно так верит Богу, что, не смущаясь, спрашивает Его обо всём.

И именно тогда происходит это знаменитое исповедание апостолом Фомой Христа как Бога. Опять-таки надо представлять себе тот религиозно-культурный контекст, в котором пребывали апостолы: чтобы какого-то зримого, в человеческом образе присутствующего, в человеческом теле стоящего человека назвать Богом — это означало, конечно, бросить вызов всему представлению о Боге, о Том Самом Боге, который сложился в Ветхозаветной Церкви, о Боге, Которого нельзя увидеть и остаться в живых. Именно это исповедание произносит апостол Фома, наверно, в очередной раз смущая некоторых апостолов, которые сердцем своим поверили, что Христос воскрес, а умом своим так и не поняли, что Бог, Которого в Ветхом Завете нельзя было увидеть и остаться в живых, теперь стал одним из людей в полном смысле этого слова. Вот это была действительно полнота Откровения.

Сегодняшнее евангельское чтение напоминает нам о том, что мы должны быть искренни с Богом и не должны пытаться, как мы часто делаем в отношении сильных мира сего, убедить наше «Божественное начальство», что мы в Него верим, что мы Его любим и что мы Ему служим, а что мы должны оставаться даже перед Богом самими собой. Да, встреча с Богом редко бывает в нашей жизни — вот так непосредственно. Но Бог постоянно смотрит на нас глазами наших ближних. И вот что особенно важно сейчас. Когда мы рассуждаем о самих себе как о Церкви, которую Христос оставил на земле, мы должны помнить о том, что, смотря на нас глазами наших ближних, Бог ожидает от нас такой же искренности и прямоты в отношениях друг с другом, какие Он имел возможность испытать, общаясь с апостолом Фомой. А хватает ли у нас сил так общаться друг с другом, сомневаясь друг в друге, доверяя друг другу, уставая друг от друга, поддерживая друг друга? Вот это испытание нашей веры. И, вы знаете, мы чаще всего от него пытаемся уйти по такому хорошо апробированному в церковной жизни пути. Мы заключаем своё общение с нашими ближними в ряд церковных условностей, от слов до мимики, которое создаёт у нас и у них иллюзию того, что мы общаемся как христиане. Не пытаясь сущностно, сердечно соприкасаться друг с другом.

Я надеюсь, что, в очередной раз напомнив самим себе об очень своеобразной миссии святого апостола Фомы, мы попытаемся, преодолевая привычную инерцию нашей церковной жизни, почаще быть продолжателями его искреннего и пытливого искания Бога. И, я думаю, тогда качество нашей церковной жизни будет меняться.

Аминь.

12.05.2013

Проповедь в 3-ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43-16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение побуждает нас поразмышлять над вопросом о том, каковым является место женщины в христианской Церкви.

Показательно, что в первое воскресенье после Пасхального празднования мы вспоминаем святого апостола Фому, склонного, как мы не раз об этом говорили, не просто подвергать сомнению факт Воскресения Христова, но склонного в полной мере данного ему безусловно глубокого человеческого разума задаваться самыми сложными вопросами об этом величайшем чуде Воскресения Спасителя. А после Фомина воскресенья, которое открывает нам все величие и значение мысли и даже сомнения в духовной жизни человека, после воспоминания о святом апостоле Фоме, являющемся своеобразным символом дерзновенного человеческого ума, не боящегося задавать очень серьезные, почти что великие земные вопросы своему Господу, вот после этого воскресенья Церковь предлагает нам вспомнить о женах-мироносицах. Именно о тех веровавших женщинах-христианках, которые, в отличие от первых мужчин-христиан, сохранили верность Христу, не оставляли Его в самый страшный час Его земной жизни и которые, конечно же, не случайно удостоились великой радости первыми узнать о том, что Христос воскрес.

Мы не видим в этих женщинах тех сомнений, сомнений интеллектуального порядка, которые были так естественны для святого апостола Фомы, да и вообще для многих мыслящих мужчин-христиан. Мы же с вами помним, как подчас непоследовательно развивалась мысль самих апостолов о Христе, какие вопросы они задавали Ему на протяжении всего земного служения. Это было не только маловерие, не столько маловерие, сколько попытка максимально понять сущность Христовой проповеди, сущность Христова служения. Со стороны же женщин таких вопросов как будто бы никогда и не существовало. Те из них, кто следовал за Христом, следовали за Ним молча, до конца. И дело здесь, конечно, не только лишь в восточной ментальности первых женщин-христианок, женщин, привыкших занимать достаточно скромное место в этом мире. Дело здесь, конечно, в том, что женщина, призванная сослужить мужчинам в утверждении на этой земле Церкви, наверно, не может вместить в себя полноту чисто мужской, сомневающейся, мятущейся личности. Чисто женская самоотверженность предполагает способность без оглядки, до конца идти за тем, в кого веришь. Идти за тем, кому хочешь сохранить жизнь и даже готов сопроводить в смерть.

Может быть, в этом-то и заключается различие служений мужчин и женщин в Церкви, что они должны восполнять друг друга, исходя из особенностей как своего мужского и женского характера, так и из того особого призвания, которое имеет как мужчина, так и женщина в сфере Божественного домостроительства. Но не получается ли тогда, что жены-мироносицы потому и были так последовательны и самоотверженны, что не задумывались о Христе, не задумывались о том, что составляет сущность Христовой проповеди, Христова служения?

Конечно же, они о чем-то размышляли. Но я хочу подчеркнуть, что очень часто размышления женщины о жизни носят очень конкретный, я бы сказал, приземленный, житейски-бытовой характер именно потому, что на женщине очень часто лежит основное бремя этой обыденной стороны жизни. Конечно, они размышляли, но главное их призвание заключалось в том, чтобы не размышлять о Христе, а сопереживать Христу. Не могущая многого знать, многого подчас воспринимать, женщина способна самоотверженно переживать. И вот в этом переживании и открывается подчас то, что не может открыться размышлениям мужчины.

У нас у всех перед глазами опыт нашей распинаемой в XX веке Церкви, в которой почти уже не оставалось мужчин, но все-таки всегда оставались женщины. И несмотря на то, что они склонны были принимать на веру подчас очень даже сомнительные проявления церковной жизни, иногда кажется, что если бы не было женщин, Церковь наша не сохранилась бы и погибла. И вот сейчас, в неделю жен-мироносиц, убеждаешься в том, что то, что обозначилось на заре христианской истории, неожиданно проявилось в один из самых трагических моментов земной истории Церкви, в истории Русской Православной Церкви XX века, когда она лишилась почти всех мужчин, среди которых кто-то погиб за веру во Христа, а кто-то предал Христа. Оставшиеся в Русской Церкви женщины, которых погибало в процентном отношении, наверное, меньше, чем мужчин, в нашей стране, в меру своей слабости, в меру своих действительно, может быть, ограниченных духовных или индивидуальных возможностей через эти страшные годы XX века пронесли верность Христу. Верность Христу, которая, конечно, невозможна без веры во Христа.

И вот сегодня, в неделю жен-мироносиц, которую можно бы было назвать подлинным женским праздником в христианской церкви, в этот день хочется задуматься о значении мужчин в нашей церковной жизни. Ведь и в нашем храме очевидно ощущается, что мужчин — меньшинство. Мужчин не только мало в нашей стране, во всяком случае, меньше, чем женщин, но мужчины умирают раньше, чем женщины. И это проявляет себя в нашей церковной жизни подчас не лучшим образом. И все-таки, как говорит нам сегодняшнее апостольское чтение, Христос и апостолы благословляли прежде всего мужчин взять на себя главное бремя — бремя созидания Церкви. Очень хочется, чтобы в современный наш век мужчины обременили себя пониманием того, что многие результаты их духовной обессиленности женщинам очень часто приходится брать на себя, а это бремена неудобоносимые, и от этого и жизнь вообще, и церковная жизнь в частности, приобретают какие-то подчас недолжные черты.

Мы, мужчины, часто бываем не склонны заниматься свидетельством о Христе через последовательное, продуманное слово, мы не склонны напоминать людям о том, что жизнь в Церкви — это не тихая заводь, в которой можно обрести уже здесь, на земле, покой, а ведь это поле брани. То самое поле брани, на которое в первых рядах должны идти мужчины. И вот это забвение нами того, что в Церкви, безусловно, мужчины должны нести основное бремя служения, не только священнического, приводит часто к очевидному и не всегда оправданному доминированию женщин в нашей церковной жизни. Вот почему подчас внешнее благолепие храма у нас превосходит духовную и интеллектуальную насыщенность внутри храма. Возлагая на женщин неудобоносимые бремена, мы, сами того не желая, лишаем и себя, и их радости встречи с воскресшим Христом. Но какая может быть радость встречи с воскресшим Христом, когда накануне Пасхи дома женщины так самоотверженно отдаются внешней стороне празднования, украшениям, что не остается у них никакой человеческой радости. Это тоже очень характерная бытовая деталь, в которой открывается неподлинность, неправильность нашей церковной жизни. Действительно, радость первой вести воскресшего Христа была дана женщине. И вместе с тем трудно увидеть в храме радостных, а не озабоченных женщин в процессе подготовки пасхальной службы, а потом в процессе постоянных кулинарных подвигов. Вот так, по существу, в обыденности мы профанируем то, о чем так величественно возвещает нам сегодняшнее евангельское чтение.

Аминь.

08.05.2011

Проповедь в 3-ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43-16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Во время Страстной седмицы мы не раз говорили о том, насколько самые лучшие, самые верные ученики Христовы — апостолы — были подчас не в состоянии понять Его, были не в состоянии разделить с Ним бремя Его скорбей, бремя Его страданий, насколько по-человечески пытались они «перекроить» для самих себя Господа Бога. И вот это непонимание самыми близкими служения Христова, Его проповеди, непонимание теми, кто уже тогда составлял Церковь Христову, прообразовало для нас то обстоятельство, которое будет сопровождать жизнь церковную многие и многие века.

Действительно, далеко не всегда даже сами христиане будут проникаться сущностью учения Христова. Далеко не всегда Христос будет находить в своих верных тех, с кем Он действительно может разделить великую и трудную миссию спасения этого мира. Говорили мы и в прошлое воскресенье о том, что даже после Воскресения Христова собравшиеся «страха ради иудейска» апостолы, конечно же, сомневались, конечно же, смущались от того, что произошло тогда. Настолько происшедшее не укладывалось в привычные, сложившиеся у них в контексте Ветхого Завета представления о Мессии. Говорили мы и о подвиге святого апостола Фомы, который, наверно, смущаясь и сомневаясь не менее других, в тот момент оказался более других способен искренне вопрошать Бога о том, что составляло предмет его сомнений. Он не пытался, подобно многим из нас — так называемым верующим людям, — скрывать свои сомнения ни от самого себя, ни от Господа Бога. И получил их разрешение самым наглядным образом.

Но всё то, о чём мы говорили и размышляли в Страстную неделю, всё то, что составляло предмет наших размышлений и в Пасхальные дни, как будто оставляло в стороне удел тех, память кого мы празднуем сегодня — удел жён-мироносиц. То есть, правильнее сказать, тех не учеников, а учениц Христовых, которые были рядом со Христом даже тогда, когда почти все ученики Христовы оставили Его. Действительно, случилось так, что именно женщины-христианки проявили наибольшую последовательность, наибольшую верность Христу. Почему же это произошло? Вряд ли они лучше апостолов понимали суть Христовой проповеди. Скорее всего, всё-таки нет. Осмысление, понимание, вообще рефлексия как таковая всё-таки более свойственны мужчинам. Но женщинам свойственно нечто другое — способность безоглядно, самоотверженно, руководствуясь часто лишь своим сердечным переживанием, очень последовательно воплощать в жизни то, что для них дорого, что для них значимо.

Можно предположить даже, что, не вмещая в себя, конечно же, во всей полноте представление о Христе как о Богочеловеке, они шли за Ним, прежде всего сопереживая Его человеческим, земным страданиям, не задумываясь о большем. Близкому им человеку было плохо, близкого им человека хотели убить, и они не могли оставить Его одного. И вот в этой — ещё не прошедшей через горнило богословского осмысления — вере жён-мироносиц проступало нечто, очень значимое тогда.

Мы по собственному опыту знаем, как наши размышления, как наши рефлексии часто дают нам санкцию для того, чтобы не поступать в жизни так, как мы на самом-то деле считаем должным: мы ищем объяснение, обоснование собственной слабости, собственной неправды в разного рода высокоумных размышлениях. А ведь часто служение Истине предполагает последовательный и безоглядный поступок. И вот такой поступок совершили христианки, в отличие от христиан. И им открылось первым то, что Христос действительно воскрес. Они шли — опять-таки очень по-человечески, очень по-женски сострадательно-умащать уже тронутое тлением, как казалось им, тело Христово, и не обрели его. А обрели, по сути дела, весть о Воскресшем Христе. Им открылось то, что впоследствии многие века будет осмысляться целыми поколениями богословов. Открылось в конкретном зримом опыте, который, конечно же, они и осмыслить-то не смогли тогда. Но это была величайшая награда им за их веру, это было величайшее счастье им за то, что в верности этой сохранили в сердце своём Христа, тело Которого терзали на Кресте.

И вот в сегодняшний день вслед за, может быть, самым типологически по-мужски мыслившим апостолом Фомой с его сомнениями, с его рефлексиями над самим собой мы вспоминаем тех, кто не мыслил и не рефлексировал, а только сострадал и любил. Уже общим местом в наших проповедях — проповедях, которые говорятся именно в нашей Русской Православной Церкви, — стало напоминание о том, что подвиг жён-мироносиц происходил на наших глазах в советское время, когда именно женщины — часто женщины, не имевшие серьёзного образования, серьёзных знаний, — продолжали, в отличие от мужчин — умных или глупых, образованных или необразованных, — хранить верность Церкви. И этими новыми жёнами-мироносицами Церковь сохранялась в самые мрачные советские годы. Да, это действительно было так. Но так не должно было быть. Мы понимаем, что в те страшные годы потому женщины превалировали в Церкви, что убивали больше всего и прежде всего мужчин. Убивали, репрессировали, изымали из церковной жизни — именно тех мужчин, которые были способны отстаивать свою веру. И их действительно не осталось в Церкви.

Сейчас, обращаясь к вам, мне отрадно видеть, что доля мужчин в нашей приходской общине всё-таки больше, чем она была в советское время в приходах нашей Церкви, хотя мужчин в целом в нашей стране по-прежнему меньше. И почему так значимо говорить об этом в неделю жён-мироносиц? В неделю, когда мы можем наконец забыть о служении мужчин-христиан и говорить только о служении женщин-христианок. Да, прежде всего об этом нужно говорить сейчас и именно нам, что вот это преобладание женщин над мужчинами во всех сферах жизни, в том числе и в сфере церковной, привело к в чём-то очень нездоровому состоянию этих сфер жизни. Не под силу одним лишь женщинам нести на себе те бремена, которые должны нести прежде всего мужчины. И в данном случае, несмотря на традиционно упоминавшуюся в русской культуре женственность русской души, мы должны признать, что жёнам-мироносицам в Русской Православной Церкви, наверное, повезло всё-таки меньше, чем жёнам-мироносицам в других Поместных Церквах. Ибо не только мужчин в нашей Церкви было и остаётся меньше, чем женщин. Но эти мужчины часто не исполняют свой долг быть прежде всего той частью Церкви, которая мыслит, которая проповедует, которая миссионерствует, которая катехизирует. Но во всех перечисленных мной сферах, вы это прекрасно понимаете, как и в сфере богослужения, мужчины должны играть первую роль. И любая женщина, в конце концов, полагается на мужчину. Как полагалась на Своего — заметьте, не на земного супруга, а Сына — Иисуса Христа, Пресвятая Богородица, вмещая в Своё материнское сердце все, как сказали бы многие современники, «странности» поведения собственного Сына, вмещая в Своё сердце то, что не могли вместить даже лучшие ученики Христовы, в том числе, надо полагать, и жёны-мироносицы. Любая жена-мироносица должна ощущать рядом с собой мужчину, осуществляющего апостольское служение. И не важно принципиально, кем он будет — священником, мирянином, супругом или братом. Он должен быть прежде всего христианином, который поможет христианке исполнять свой долг перед Богом, а это всегда для женщины так же тяжело, как и для мужчины.

Церковь нашу основал Господь Иисус Христос, Который пришёл в этот мир всё-таки как мужчина, приняв на себя именно мужское человеческое естество. Но это было бы невозможно, если бы в мире не жила ещё до Его Рождества, до Его вочеловечения женщина, Своей личной святостью превзошедшая всех людей — и женщин, и мужчин, — которые жили до Неё. И вот в этом поразительном синтезе святой женщины, одарившей Бога человеческим естеством, и Самого Бога, пришедшего в этот мир как Богочеловек Иисус Христос, заключается то, что в Церкви каждый мужчина и каждая женщина, исполняя ему одному данное предназначение, могут реализовать себя в той полноте, которую часто многие люди в жизни своей земной попирают, разрушают и профанируют. Будем оставаться в Церкви самими собой — мужчинами и женщинами, — живущими конкретной, своей, в чём-то неповторимой жизнью. Не будем пытаться превращать Церковь в сообщество каких-то сверх— или недочеловеков. В конкретном переживании себя в своих добродетелях и немощах в Церкви, в своём качестве — мужчины или женщины, мы только и сможем реализовать в полной мере тот талант, который дан каждому из нас Господом Богом.

Аминь.

19.05.2013

Проповедь в 3-ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43-16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Впервые два послепасхальных воскресных дня мы вспоминаем замечательные образы святого апостола Фомы и святых жен-мироносиц. И я думаю, что происходит это отнюдь не случайно, ибо сквозь призму этих столь в чем-то отличных друг от друга, но единых в своей устремленности ко Христу личностей для нас зримо проступает образ святой Церкви в ее, прежде всего, конкретном человеческом проявлении.

Святой апостол Фома олицетворяет собой то, что в каком-то смысле слова является главным предназначением в Церкви мужчины — мужской ум, мужскую способность подвергать многое сомнению, мужскую способность формулировать какие-то очень важные истины религиозной жизни. Это то, без чего невозможно развитие Церкви, это то, что Христос оставил Церкви как продолжение именно Его служения. Именно по-этому Христос воплотился в мужчину, а не в женщину, именно поэтому апостолы, а не жены-мироносицы стали первыми представителями церковной иерархии.

Но сегодня, можно было бы сказать — в подлинный межхристианский, а не международный, женский день — неделю жён-мироносиц, мы должны поразмышлять о назначении женщины в Церкви. Причём я бы хотел обратить ваше внимание на то, что речь идёт не о Богородице, о Которой Церковь и так немало размышляет (хотя в своей гимнографии чаще просто славит и уповает на Неё). Речь идёт о группе женщин, которые, как мы помним, не оставили Христа во время Его крестных мук, в отличие от практически всех мужчин, в том числе и апостолов. Вспомним сегодняшнее евангельское чтение. Пройдя до конца со Христом путь Его крестных страданий, потеряв Тело Христово, ибо Его отняли у них после Его крестной смерти, они остались, конечно же, в ощущении глубокой пустоты. В ощущении пустоты, которое, наверное, может испытать только женщина, способная отдаваться кому-то или чему-то с полным самоотвержением. И вот этот Некто отнят. Отнят не только как живой, но и как мёртвый. И что им оставалось делать, на что надеяться? Верить в то, что Христос явится вновь воскресшим? Наверно, они меньше сомневались в этом, чем многие из мужчин-апостолов, чем тот же самый апостол Фома. Но Христос умер на их глазах. И ведь этого не видел почти никто из апостолов. На их глазах произошло то, что действительно являет собой торжество дьявола в этом мире, ибо смерть человека — это страшное зрелище. И вот когда Тот, Кто говорил, что Он воскреснет, умирает на глазах у людей, Его любящих, Ему преданных, — это большое испытание. А теперь и мёртвого Тела не осталось у них. Но они чаяли всё-таки обрести если не это Тело, то, по крайней мере, какую-то весть о Христе после смерти.

И вот здесь появляется мужчина — мужчина своеобразный: это не апостол. Это тайный ученик Христов. Это человек, который олицетворяет собой, наверное, «академическую интеллигенцию» той поры. Он занимает приличное общественное положение. Когда надо, говорит то, что надо, но в глубине души уже во многом сомневается и готов устремиться за Христом. Но обстоятельства не позволяют: слишком ответственная должность, слишком много учеников, слишком многих он может искусить своим необдуманным поступком. Это апостолам было нечего терять, а он — почтенный, уважаемый: Иосиф Аримафейский. Но наступил момент, когда ему тоже нужно было восстать и сделать выбор, будет ли он учеником Христовым — просто, без каких бы то ни было дополнительных определений, — либо он станет отступником от Христа. И он предпочёл стать Его учеником. И, комкая руки, как сказали бы мы сейчас, ища подходящие слова, он является к Понтию Пилату, дабы получить мёртвое Тело Христово. Что руководит им — мы не знаем. Может быть, те же самые сомнения, которые присутствовали в сознании апостола Фомы:

«Действительно ли Он умер? Я хочу в этом убедиться. А если Он умер, то воскреснет ли? А если Он после этого воскреснет, значит, Он действительно Мессия». И вероятно, что не сердце, а именно ум мог подтолкнуть этого здравомыслящего и осторожного человека на столь отчаянный поступок.

И вот он делает то, что полагается делать, дабы никто не упрекнул его в том, что он нарушает ветхозаветный закон. Иисус был иудеем и должен получить традиционное еврейское погребение. И всё было сделано. И гробница была закрыта. Иосиф Аримафейский непосредственно убедился в том, что Иисус мёртв, что Тело Его лишено признаков жизни. Но он ещё убедился в другом — что можно быть не просто мысленно со Христом, внешне оставаясь иудеем. Он убедился в том, что можно быть настоящим христианином, готовым идти за Телом Христовым даже, возможно, на смерть. Это был, конечно, подвиг.

Евангелие более не говорит нам о нём. Но затем появляются жёны-мироносицы — эти вездесущие будущие христианки, которые хотели в своей неукротимой женской потребности выразить свою любовь хотя бы к Телу мёртвого Учителя — воздать Ему то, что должно было воздать, и, собственно, продолжить то, что и сделал Иосиф Аримафейский, в частности умащать Тело Христово благовониями. Хотя, вероятно, некоторые, подобно апостолам, могли осуждать Марию, умащавшую еще живого Христа. И вот теперь случилось так, что им предстоит это сделать со Христом мертвым.

И вдруг Христа не оказывается в гробнице. Наверно, не только страх перед сверхъестественно возникшим светлым юношей — ангелом — охватывает их, но и чувство разочарования. «А может быть, кто-то успел прийти раньше? А может быть, римляне или иудеи похитили это Тело и глумятся над Ним? Что же произошло?» А они лишены не скажу последней радости, а последнего утешения для себя — помазать Тело Христа благовониями. Ну, ангел расставляет все точки над i — он, собственно, не открывает им никаких тайн, он напоминает им то, что они в своих человеческих переживаниях забыли, то, о чем, по существу, говорил им Христос: «Хватит искать какие-то святые вещественные знаки вашей, призванной “быть отнюдь не вещественной”, веры, то есть, попросту говоря, “христианские святыньки”, хватит благоговейно стоять тут, в этой пустой пещере. Ибо Христос жив. И Христос будет там, где надлежит Ему быть — отправляйтесь туда, к живому Христу».

Представляя жён-мироносиц по аналогии с последующими христианками, кажется, что не все из них отозвались бы на ангельские слова. Кто-то бы остался в пещере, осуществил бы там пасхальную уборку, украсил бы стены пещеру крестами, излил бы благовония на эти стены, испытал бы по ходу дела исцеление, просветление, сообщил бы об этом всем окружающим. И потом бы чудесная пещера, в которой происходят исцеления, прозрения, в которой можно начать настоящую языческую магическую религиозную жизнь, могла бы стать местом паломничества многих, в том числе и тех псевдохристиан, которые могли бы (наконец) оставить поиски Бога, Который то появляется, то исчезает и всегда чего-то требует.

Но обратим внимание вот на что — жены-мироносицы просто уходят из этой пещеры, ибо она теряет для них какой бы то ни было смысл. «Если Христос жив, зачем нам какие-то святыни?» Они даже посмели плащаницу оставить без внимания! Как же это возможно? Что это было за кощунство? Плащаницу надо было прихватить, как вещественный знак сверхъестественных отношений. Они ушли, устремились в страхе оттого, что любимый ими и убитый на их глазах Христос оказался жив.

Вы понимаете, когда происходит подлинное чудо, это действительно страшно, потому что ты понимаешь, что вся твоя жизнь ничего не стоит, что подлинная жизнь — какая-то совсем другая. И они ушли, оставив величайшую святыню в истории христианского человечества. Неожиданно. Куда девались свойственные женщинам утилитаризм и фетишизм религиозный? Эмоциональность, требующая постоянно каких-то стимуляторов в виде зримых, вещественных святынек?

Этот поразительный эпизод заставляет во многом переосмыслить наше отношение к почитанию так называемых священных мест и христианских святынь. Я не случайно говорю об этом, ибо последующие века христианства часто будут приводить к тому, что хотя в Церкви, в которой вроде бы доминировали мужчины — епископы, священники, монахи, женщины на самом деле будут задавать более ощутимый тон именно в своей специфически женской религиозности. Она не хороша, не плоха — она особая. Строго-то говоря, мужская религиозность должна дополняться женской религиозностью, и тогда церковная жизнь будет исполнена подлинной гармонии. Но когда какой-то тип религиозности начинает превалировать, ситуация в церковной жизни может становиться подчас очень искусительной.

Ну а то, что пережила наша Церковь в XX веке, когда из неё очень быстро и очень жестоко были вырваны все наиболее достойные мужчины — впрочем, и женщинам доставалось также, но мужчин уничтожали больше и быстрее, — Церковь действительно в какой-то момент стала монополией женщин. Даже священники на приходах нередко превращались в исполнителей воли своих жён-мироносиц, которых они боялись больше, чем Самого Господа Бога — в их требованиях, привычках, в их представлениях. Вот поэтому, наверное, нашу церковную жизнь и заполонили разнообразного рода вещественные знаки благочестия — многочисленные святыни.

И показательно, что в воскресные дни, следующие за Пасхой, за Воскресением Христовым, Церковь предлагает нам, по сути дела, евангельские тексты, которые обращают нас к самому главному в Церкви — ко Христу, ко Христу живому. Ведь согласитесь — когда человек жив, нам совершенно неважно, в каком он пиджаке, какой у него носовой платок, какие у него очки — всё это теряется. А вот когда он умирает, подобного рода вещественные атрибуты его жизни могут представить некую ценность. А когда от этих атрибутов — от приобщения к ним, от прикосновения к ним, от целования их — мы начинаем ожидать ещё какой-то помощи, то это уже либо кощунство, либо ролевая игра на тему древлеправославного благочестия. Действительно, фетишизм в Церкви — признак неверия в Живого Христа. И вот об этом нам нужно задуматься сейчас — в послепасхальные дни.

Я, вы знаете, человек, на прозорливца совсем не похожий, но иногда и у меня происходит нечто такое, что заставляет меня задуматься. На одной из наших академических трапез на этой неделе, когда я уже приехал и начался у нас учебный год, я услышал проповедь отца Александра Шмемана. Вы знаете проповеди отца Александра Шмемана, которые он произносил на радио «Свобода». И тут меня поразила одна мысль. Отец Александр Шмеман по ряду обстоятельств в своём мировоззрении, в своём восприятии культуры, истории оказался мне очень созвучным человеком. Но, к сожалению, проповеди его на радио «Свобода» мне слышать не доводилось, потому что радио «Свобода» у нас очень усердно глушили. И со школьных лет я формировался как проповедник под довольно активным влиянием митрополита Антония Сурожского, проповеди которого звучали на «Би-Би-Си», тогда ещё отца Владимира, а потом владыки Василия (Родзянко), ну и в меньшей степени, может быть, — отца Виктора Потапова по «Голосу Америки». И так мне стало обидно от того, что проповеди отца Александра Шмемана я открыл для себя совсем недавно. Потому что в проповедническом плане отец Александр Шмеман куда более, мне кажется, глубок, последователен — а это так необходимо сейчас, — чем даже митрополит Антоний.

Но это дело сугубо частного восприятия. Я отметил это для себя и, конечно же, возмутился тут же сразу по другому поводу. А из-за кого я не имел возможности слушать проповеди отца Александра Шмемана по радио «Свобода»? Из-за соответствующего учреждения с аббревиатурой «КГБ», которое осуществляло эту деятельность. И тут я понял — они свою деятельность не прекратили! Они уже не глушат проповеди отца Александра Шмемана радиоглушилками. Они мешают нам воспринимать отца Александра Шмемана, а значит, и Христа, Которого он проповедует, предлагая нам регулярно в неимоверном количестве разного рода православные святыни — генерал Якунин с благодатным огнём, генерал Полтавченко с поясом Пресвятой Богородицы… И вот это меня поразило. Нашли всё-таки чекисты способ затруднить нам путь ко Христу сейчас — уже не радиоглушилками, а, по существу, языческим фетишизмом, который превращает нас, христиан, в язычников. Они пытаются противопоставить православную веру вере христианской.

И как отрадно после этого сегодня мне было читать о том, с какой лёгкостью жёны-мироносицы, оставив плащаницу и пещеру, в которой погребли Христа, устремились к Нему — живому, неуязвимому, непобедимому, недоступному ни для каких глушилок — ни физических, ни духовных. Вот почему послепасхальный период — это не период тихой гастрономической и психологической радости. А период глубокого серьёзного размышления в духе святого апостола Фомы. Не побоюсь этого слова — в духе жён-мироносиц, не так глубоко мысливших, но так верно, реалистично чувствовавших Живого Христа. Да будут эти мысли и чувства со всеми нами.

Аминь.

26.04.2015

Проповедь в 4-ю неделю по Пасхе, о расслабленном (Ин.5:1-15)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение принадлежит к категории тех евангельских текстов, которые заставляют нас задуматься над тем, о чем мы нечасто думаем, чего мы подчас очень ждем и даже вожделеем и во что, по существу, как правило, не верим. Это евангельское чтение сталкивает нас с очередным чудом исцеления, которое Христос творит нарочито сверхъестественным образом, вопреки законам естества. И, слышав это Евангелие уже много раз, мы почти всегда, когда оно завершается, испытываем двойственное чувство. Трудно найти в Евангелии фрагменты, где бы с такой ясностью проступала несоизмеримость Божественной любви и человеческой немощи, человеческой неблагодарности. Я бы сказал, что это Евангелие даёт нам изначально очень выразительную картину несчастной жизни тяжело, неизлечимо больного человека. Причём такую картину, которая нам, живущим на две тысячи лет позже той эпохи, в общем-то, если не по форме, то по существу представима. Конечно, плохая система здравоохранения, которая существует у нас, всё-таки лучше, чем отсутствие всякой системы здравоохранения, как было тогда. Но, пройдя с детских лет школу районных поликлиник, мы всё-таки в большей степени, чем, например, люди, живущие на Западе, можем представить себя в очереди перед Овчей купелью, — отсидев многие часы в коридорах наших поликлиник, даже, собственно, не чая получить не то что исцеление, а даже внимание от заезженных обстоятельствами районных терапевтов.

А вот теперь представьте себе ту ситуацию, когда люди годами или, как герой сегодняшнего Евангелия, десятками лет разбитые тяжелейшими недугами, лежали в ожидании этого единственного момента в году, когда неожиданно «возмущавшаяся», то есть становящаяся бурлящей, вода, как были они убеждены, становится целебной и исцеляющей. Кто-то при этом, конечно же, искренне и даже, может быть, истово молился, кто-то постоянно роптал и на Бога, и на окружавших его людей, предчувствуя, что в тот решающий момент эта толпа слепых, хромых и просто обездвиженных людей каким-то образом устремится к этой купели, отталкивая друг друга, давя друг друга. Ненавидя друг друга — и при этом чая получить от ангела, сходящего в купель, то есть от Бога! — исцеление. Это было ожидание чуда без Бога, без Христа, но от ангела чаемое.

Трудно представить, что пережил за все эти годы, за эти десятилетия тот самый расслабленный, о котором говорит сегодняшнее Евангелие. То, что он, безусловно, страдал, и страдал тяжелее других, это очевидно: таков был его недуг, столь долго он пробыл около этой купели и столь глубоко он пережил то, что называется человеческим равнодушием и бесчувствием, ибо действительно при всём желании не мог своими силами добраться до этой купели, а годами и даже десятилетиями не находилось человека, который бы мог просто протянуть ему руку и хотя бы попытаться довести его до этой купели. Это, конечно, была школа неимоверного страдания, — которое, как иногда кажется некоторым людям даже в Церкви, безусловно, полезнее радости, спокойствия, довольства и, безусловно, должно человека преображать. Нет, мы с вами очень хорошо представляем по собственному опыту, по опыту жизни нашей страны, как страдание, особенно навязываемое извне и сопровождающее жизнь человека пусть в мелочах, но постоянно, портит человеческие характеры, уродует человеческие души.

И вот в эту толпу больных телесно и, в общем-то, ущербных духовно людей приходит Спаситель и обращается именно к этому расслабленному — может быть, самому тяжело больному, самому ожесточившемуся, с вопросом, кажущимся риторическим — хочет ли он исцелиться. Кажется, расслабленному только и остаётся сказать своему Совопроснику: «Ты что, издеваешься надо мной, что задаёшь мне такой вопрос?». Но с самого начала возникает ощущение какого-то очень сложного диалога. Нет, расслабленный отвечает просто, смиренно, обезоруживая своей простотой и смирением, говоря о том, что просто он пережил и от Бога, можно сказать, пославшего ему эту болезнь, и от людей, не пытавшихся никогда ему помочь за все его годы. И без всякой связи с предыдущим вдруг Христос говорит ему о том, что прощаются ему грехи, и он выздоравливает.

Я сейчас не буду останавливаться на теме очень важной, очень сложной — на теме связи, которая существует, безусловно, между нашим телесным состоянием, между нашими болезнями и нашими духовным состоянием, нашими духовными немощами, хотя эта тема здесь обозначена вполне определённо. Тут важно другое, важно то, что вот Своим обращением к расслабленному, Своим вот таким отношением к исцелению этого больного Спаситель сразу переносит эти отношения в плоскость духовную. Не всемогущий целитель исцеляет телесный недуг, но исполненный безграничной любви к этому человеку Господь прощает ему все его грехи. А грехов у него немало, хоть он и больной, хоть, может быть, болезнь и избавила его от возможности совершать какие-то другие, может быть большие, грехи, чем те, что он совершал.

Ну а что же дальше? Дальше начинается привычная работа даже не представляющих себе, что Бог есть любовь, фарисеев доказать то, что всё происходящее — кощунство. Давайте задумаемся над тем, что, видя многократно проявления любви Христовой к людям, эти глубоко религиозные — куда, может быть, более религиозные, чем мы с вами, — фарисеи, убеждённые в своей правоте, были убеждены, что проявление любви к людям в жизни религиозной может оказываться проявлением кощунственным, если любовь проявляется в недолжное время, в недолжном месте, в недолжной форме. Любовь должна быть такой, как предписывается внешним ей законом. Если она отлична от этого, это уже не любовь, а святотатство. Вот эта неспособность распознать подлинную любовь Христа, желание представить проявления любви как какие-то магические фокусы, с помощью которых этот кощунник пытается смутить людей, — постоянная тактика фарисеев. И здесь продолжается то же самое, тем более что Христос, безусловно, бросает им вызов опять-таки, совершая это исцеление в субботу. Думаю, что если бы Он совершил его в какой-нибудь другой день, они бы нашли другие нарушения формальные, только бы не допустить в религиозную жизнь своего народа любовь.

Итак, расслабленный исцелился. И, казалось бы, фарисеям, по крайней мере, можно было бы сдержаннее проявлять своё желание использовать это в качестве компромата против Христа. Но ненависть их неуёмна. И они начинают этого человека использовать как орудие своей борьбы со Христом. А человек даже и не успел, по сути дела, сориентироваться в этой ситуации — он, действительно, не в полной мере даже понял, Кто его исцелил. А может быть, ему и не важно стало это обстоятельство, когда он вдруг пережил ощущение полнокровного здоровья после всей своей пронизанной болезнью жизни. И это было бы, наверное, ещё ничего — мы часто забываем те дары, которые посылает нам Господь, помня лишь свои претензии к Нему. Благодарность Богу мало присуща человеку в отпадшем от Бога мире. И надо полагать, что Господь не ждет её, хотя, вероятно, нуждается в ней. И, наверно, ничего страшного не случилось бы с этим человеком после того, как он действительно стал забывать Того, кто дал ему здоровье.

Но потом происходит нечто страшное. Да, явился в его жизни этот исполненный любви и добра странствующий проповедник, который отнёсся к нему так, как никто в жизни к нему не относился, явился, дал здоровье и ушёл. А он остался жить среди здоровых людей — телесно, но духовно в чём-то очень ущербных. И жить с такими людьми ведь тяжело, не приноравливаясь к их представлениям о жизни. Может быть, в какой-то момент расслабленный даже пожалел о том, что он не запомнил Того, кто его исцелил. Уж очень это интересовало тех, от кого зависело его земное благополучие в этой повседневной жизни здоровых людей. Он из изгоя превратился ведь в полноценного члена общества. А общество требует от своих полноценных членов определённого рода обязательств. И вроде бы это нормально, если общество нормально. В этом же обществе он должен был стать таким, как этого требовали фарисеи, он должен был своего не скажу даже благодетеля, своего Спасителя представить им как кощунника. И он вступает на этот путь. Обратите внимание, что это — путь безусловного греха и неблагодарности, на что Христос сразу же указует ему, встретившись с ним в Храме. Он призывает его больше не грешить, понимая, что этот человек уже готов согрешить. Призывает его не грешить, чтобы с ним не случилось чего-то худшего. И, предупреждённый своим, повторяю, не благодетелем, не исцелителем, а Спасителем о том, что он не должен грешить, человек идёт и грешит. Очень легко представить, с каким подобострастием, с каким заискивающим желанием показать, что он, хотя и исцелённый столь странным, может быть, даже не благочестивым образом, но такой же, как все, нормальный человек, он предаёт Спасителя. Ведь, если вы помните, следующая глава начинается с того, что Иисуса начинают гнать и Он уходит из Иерусалима в Тивериадскую землю.

Да, исцелённый Спасителем человек предаёт его. Как это знакомо! И предаёт Его именно потому, что пытается совместить полученное от Бога исцеление с открывшейся перед ним перспективой спокойной, исполненной какого-то, пусть даже минимального, довольства жизни среди тех людей, которые долгое время равнодушно проходили мимо него. Но именно им он с легкостью, порожденной столь свойственным человеку конформизмом, человекоугодничеством, не скажу прощает, а забывает равнодушие, презрение к нему, которое они проявляли многие годы. Он готов быть с ними, потому что за ними их вполне ощутимый земной авторитет, земная сила, земная власть. А появится ли в его жизни Христос ещё раз — он не знает. Да и не до Христа ему сейчас. Главное — оказаться принятым в среду людей, которые его теперь, выздоровевшего, готовы признать своим, но с одним простым и ясным условием — чтобы он предал Бога.

И он это делает. На что он при этом обрекает себя? Не будем много рассуждать об этом. У нас за плечами такой выразительный пример наших с вами предков. Мы ведь принадлежим к народу, который более последовательно, чем многие другие народы, пытался построить свою жизнь без Бога. Уничтожив в своей среде тех, кто в Бога веровал. То, что получилось, мы с вами знаем. Мы в этом родились, мы в этом выросли. Мы с таким трудом пытаемся всё это преодолеть в самих себе, даже став церковными людьми. Жизнь продолжилась, но изуродовалась так, как, наверное, изуродуется в дальнейшем тело этого расслабленного новым недугом. И не потому, что это будет наказание Божие, а потому что его исцеление подчеркнуло для него, что его полноценная жизнь — и духовная, и телесная, может быть только в Боге и с Богом. Свобода быть вне Бога у него отнята не была. И он, конечно, ей воспользовался, но воспользовался разрушительным для себя образом.

Спаситель не был корыстным, мелким злобным языческим божком, который за свои блага требовал от человека рабского поклонения. Даже одаривая человека великими дарами, Господь оставлял его свободным. Это ещё одно качество Бога, так отличающее Его от многих из нас, — поразительная щедрость и широта.

Но, убедившись в том, что Бог не требует никаких новых жертв — ни рабского почитания, никаких материальных пожертвований, люди очень часто готовы этого Бога забыть и даже предать. Ещё в глубине души сказав самим себе: «Но ведь, в конце концов, Бог добрый. Даже если я сейчас не прав, Он же всё-таки добрый, исполненный любви. И Он, конечно же, мне это простит». В каких-то случаях да, а в каких-то случаях нет. И это право Бога — решать. И не потому Бог в каких-то случаях, как нам кажется, не прощает человека, что не может простить. А потому что с какого-то момента человек настолько погрязает во грехе, что прощать его оказывается просто бессмысленным.

Почему это Евангелие — согласитесь, отнюдь не такое уж оптимистичное, звучит сейчас, после недели жён-мироносиц? Наверно, потому, что мы возвращаемся после, как нам кажется, безмятежной пасхальной радости к обыденной церковной жизни, в которой мы хотя и пытаемся периодически не скажу радоваться, а именно веселиться, всё-таки больше живём в наших суетных скорбях о нашей повседневной жизни. И, приноравливаясь к этой жизни, очень часто забываем Бога. И куда девается пасхальная радость в большую часть года из наших сердец? Хотя пасхальный период продолжается, будем помнить о том, что уже сейчас наша человеческая немощь очень легко может увлечь нас на стези противостояния Богу, Воскресению Которого мы так ещё недавно радовались, но постоянное присутствие Которого в нашей жизни, на самом деле, очень нас тяготит. Ибо обязывает нас отнюдь не к тому, к чему нас обязывает наша земная жизнь с её тяготами и искушениями, а к чему-то, как кажется нам, ещё более сложному, трудному, хотя и прекрасному.

Да будут наши души, да будут наши тела лишены расслабленности героя сегодняшнего евангельского рассказа. Они будут слабыми, безусловно, — мы не стали сверхчеловеками сейчас. Но да убережёт нас Господь от той расслабленности, которая помешала исцелённому Христом расслабленному преодолеть свою самую страшную человеческую слабость, заключающуюся в том, что, даже получая от Бога всё, человек пытается жить так, как будто Бога не существует.

Аминь.

26.05.2013

Проповедь в 4-ю неделю по Пасхе, о расслабленном (Ин.5:1-15)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение, хотя оно повествует об одном из многих исцелений, совершенных Спасителем в этом мире, на самом деле, конечно же, продолжает тему Церкви, о которой мы уже так много говорили и в контексте евангельских чтений Великого поста, и в контексте Страстных Евангелий, и в ныне продолжающийся послепасхальный период. Давайте вновь очередной раз задумаемся над тем, что перед нами проходит история Церкви на ее начальном этапе. История той христианской общины, в которую кто-то вошел, в которую кто-то мог войти, но по каким-то причинам не вошел, в которую кто-то входил, а потом покидал, которую просто кто-то знал. Это была Церковь в полном смысле этого слова, где постоянным был только Христос, а люди были, увы, переменчивы. И вот в прошедшую Страстную седмицу мы пережили, размышляя над Евангелием, не только Страсти Христовы, но, как мне кажется, пережили очередной раз, как это бывает за период Страстной седмицы, крушение земной Церкви, которая, по существу, предала Христа, отреклась от Христа, покинула Христа.

И вот воскресший Спаситель возвращается к, по существу, отрекшейся от Него Церкви. И мы видим, как непрост этот путь Христа даже в основанной Им Церкви, как по-разному реагируют на Христа те, кто должен был, казалось бы, просто возрадоваться. Мы помним неделю Антипасхи, помним св. апостола Фому, который своим, как кажется, маловерием явил на самом деле пример высочайшей самоотверженности, ответственнейшей веры, которой недостает многим христианам. Он не побоялся, если угодно, бросить вызов Спасителю и задать Ему очень жесткий, искусивший многих вопрос. И опять, помните, как повели себя апостолы? Как всегда ведут себя церковные верующие люди, когда кто-то среди них проявляет какую-то, если угодно, может быть, большую ответственность, большую последовательность: «Что, тебе больше всех надо? Мы из-за слабой веры от Него отреклись, потом со смиренной верой Его приняли, когда Он воскрес, а ты смеешь задавать вопросы!». И, вот, второе воскресное чтение после Пасхи — жены-мироносицы. Помните, в прошлый раз мы рассуждали на эту тему? Всегда кажется, что на фоне сомневающегося мужчины апостола Фомы, самоотверженные несомневающиеся женщины христианские, жены-мироносицы, могут дать пример стабильной веры: вроде и Христа-то они не оставляли на Кресте, и тут пришли тело Его помазать, ну, чем не по-христиански? И вдруг, когда увидели, что Христос воскрес, им стало страшно. И это было вполне понятно, потому что, вероятно, и они уже не верили в Него. Они решили по-человечески сострадать своему Учителю, пришли воздать прощальное воздаяние, а Он, вместо того чтобы предстать перед ними в Своем израненном, уже затронутом тлением Теле, оказался воскресшим. Им стало страшно, прежде всего, конечно же, от своего маловерия. И это тоже Церковь. Однако после того как жены-мироносицы стали свидетелями чудесного воскресения Христова, Церковь, конечно же, готова была свидетельствовать о Христе. Правда, мы, уже окончательно расслабившись в послепасхальный период от такого празднично-праздного времяпрепровождения, по инерции празднуем Пасху, а на самом деле избавляем себя от серьезного взгляда на самих себя, от труда серьезных размышлений, вдохновляя себя этим ощущением, что сейчас-то праздник, Христос воскрес, вера наша уже не тщетна, поэтому можно о ней вообще не думать. И вдруг сегодня, в очередной воскресный, а значит, праздничный день, Церковь обрушивает на нас евангельское чтение о расслабленном. Но вот здесь я, именно как священнослужитель, не могу не сделать важное замечание. Должен вам сказать, что начало этого евангельского чтения регулярно читается на водосвятных молебнах и, по существу, в сознании многих клириков и даже мирян уже перестает быть тем, что оно есть по своему содержанию. Я вам напомню, что во время водосвятного молебна чтение этого евангельского зачала завершается на четвертом стихе, где констатируется тот факт, что каждый, кто первым входил в Овчую купель после возмущения в ней воды ангелом, получал исцеление от того недуга, которым был болен. А дальше следует положенное на водосвятном молебне освящение воды, кропление святой водой и, как правило, общение с пригласившими священника для освящения дома, офиса, автомобиля людьми в форме якобы христианской беседы, сопровождающейся трапезой, возлияниями и, самое главное, разговорами. И евангельская история об источнике, в который регулярно чудесно сходили ангелы и в котором регулярно чудесно исцелялись люди, приобретает характер литературной прелюдии к очередной встрече священнослужителя со своими пасомыми, облегченной в духовном плане, никого ни к чему не обязывающей, и к обоюдному удовольствию участвующих сторон.

Однако вот сегодняшнее евангельское чтение, продолжающее рассказ об этом источнике, открывает нам поистине ужасающую картину. 38 лет человек, не знавший даже, чем он болен, пребывал обездвиженным. И никто, естественно, сказать ему не мог, что с ним происходит, что ему делать, как ему лечиться, как просто облегчить ему страдания. Больные были в тягость, от больных пытались избавиться. И, вероятно по этой причине, расслабленный на многие годы оказался обреченным лежать у считавшегося чудотворным источника. Это было страшное место, в котором годами лежали разлагавшиеся, умиравшие люди, надо полагать, испытывавшие друг к другу самые дурные чувства, ибо каждый видел в другом не собрата по несчастью, не болящего, а опасного конкурента, который может в ответственный момент схождения в источник ангела, возмущавшего воду, первым погрузиться в эту воду, чтобы получить исцеление, которого остальным придется ждать потом целый год. Этот источник стал местом, куда не просто свозили больных, которым никто не помогал, кроме ангела, а место, где люди годами деградировали физически и духовно в преимущественно тщетном ожидании исцеления. Не дай Бог было оказаться в этом месте. А расслабленный, о котором повествует сегодняшнее евангельское чтение, пребывал там десятилетия.

Нам, пережившим так или иначе, если и не самим, то через опыт своих семей, трагический XX век в России, уже не приходится дерзновенно вслед за Достоевским говорить о том, что страдание человека преображает: человек не создан для счастья, человек заслуживает счастье и всегда страдает, — нет, эти слова звучат сейчас как легковесное заявление благополучного человека XIX века. После ГУЛАГовского XX века мы прекрасно знаем, что в подавляющем большинстве случаев страдание человека калечит. Потому что в страдании человеку гораздо легче проявить свое дурное начало.

И конечно же, расслабленный, о котором говорит сегодняшнее Евангелие, был, наверно, не очень хороший человек. Уж явно характер у него испортился от этих десятилетий тщетного чаяния исцеления. Он наверняка потерял не только чувство сострадания к другим, он приобрел чувство ненависти и зависти к другим. Каково было видеть после стольких лет лежания того, кому удалось нырнуть в этот источник и вдруг выздороветь, уходящим счастливо от своих собратьев по болезни? Но что происходит, когда к Овчей купели приходит Спаситель и обращается к расслабленному? На глазах у многих значение источника вдруг обесценивается. Потому что без всякого возмущения воды, а с возмущенным состраданием Своим человеческим сердцем Богочеловек исцеляет этого тяжело больного многие годы человека. Обратите внимание, как Христос это делает. Он сначала спрашивает, хочет ли этот человек выздороветь. С одной стороны, до обыденности просто, а с другой стороны, Христос честно избавляет этого человека от необходимости изображать из себя верующего иудея. И, услышав бесхитростный рассказ расслабленного о его болезни и желании исцелиться, Он говорит, как будто откладывая разговор о вере болящего на будущее время: «Встань, возьми постель твою и ходи».

Это исцеление, происшедшее в очередную субботу, действительно было вызовом не только несовершенству отпадшего от Бога мира, но и выступавшим в этом мире от имени Бога фарисеям. И реакция их была до банальности предсказуема, традиционная реакция фарисеев, уже давно потерявших чувство сострадания к реальным людям, но зато привыкших отслеживать правильность поведения этих людей. Очередное проявление любви, очередное проявление сострадания, как-то не по правилам осуществленное, — значит, нужно искать, как мы бы сейчас сказали, канонические основания осуждения этого поведения. Каноническое основание — суббота, все должны думать о Боге, а не о том, чтобы исцелить кого-то.

И вот далее наступает, может быть, самая главная и самая трагическая часть этого евангельского фрагмента. Конечно, то, что сейчас пережил этот самый расслабленный, невозможно даже и вместить. Размышлять о том, почему болящего исцелили в субботу, а не в другой день, и не является ли это исцеление в субботу не чудом, а искушением, могут либо глубоко равнодушные и циничные люди, либо глубоко верующие люди, только не во Христа, а в кого-то другого; таких мы нередко встречаем и в нашей жизни. Именно здесь происходит загадочный, ведомый действительно только Господу Богу и этому расслабленному эпизод. Наверное, расслабленный быстро забыл про свою радость исцеления, наверное, очень хорошо увидел в вопрошавших его фарисеях людей, для которых важен, естественно, не он, даже исцелившийся чудесным образом, а вот тот самый странный человек, который его исцелил. Естественно, он увидел, что сильные мира сего Его не приемлют. И, естественно, он почувствовал, что за то, что его исцелил этот человек, придется отвечать не только этому человеку, но и ему самому. И он задумался. Вот то первоначальное чувство, наверно, искренней благодарности, которое его захлестнуло, быстро ушло. И он начал оглядываться по сторонам, соизмеряя произошедшее, свою только что проявившуюся веру, житейскими обстоятельствами. И Христос, конечно же, знал, что только что исцеленный Им человек оказался на грани между верой и вероотступничеством, и Он нашел его в храме и предупредил его об угрожавшей ему опасности обратить свое исцеление в собственную погибель. Обращаясь к нему как к Своему потенциальному ученику, Христос поставил его перед выбором: чей он ученик — Христов или фарисеев? Но ставший теперь уже исцеленным расслабленный сделал то, что, по большей части, и делает большинство христиан в истории Церкви — он попытался служить двум господам. Он благодарен тому человеку, который его исцелил, но если сильные мира сего… А памятуя наш с вами недавний совсем еще опыт, хочется сказать: «но если соответствующие органы интересуются тем, что сотворил этот человек, надо их поставить в известность. Ведь я не делаю ничего плохого; за исцеление я этому человеку благодарен, я отнюдь не лгу, говоря о том, что он меня исцелил, и сообщаю об этом людям достойным и авторитетным, которые почему-то очень интересуются, а кто же он таков. И всё». Мы теперь уже отдаем себе отчет в том, что сбываются слова Христа, увы, с болью Им Самим сказанные: «не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего худшее»… Но худшее случилось, и он предал Христа, предал Бога, только что получив от Него чудесное исцеление. И при этом он будет готов, встретившись со Христом, воздать Ему хвалу и даже, взяв Его за руки, привести Его к тем, кто Им интересуется. Понимаете, после этого евангельского чтения, особенно с учетом опыта недавней истории Церкви в нашей стране, как легко предается Бог; как уязвим Бог даже со стороны тех, кто вроде бы составляет его Церковь? Расслабленный по существу уже вступил в Церковь Христову… Его исцеление могло бы быть чем-то большим, чем даже Крещение. Но он все это презрел и предал Христа, предал после того, как Христос предупредил его об этом возможном искушении.

Так сегодняшнее евангельское чтение приоткрыло нам еще одну сторону жизни Церкви, основанной безгрешным Богом, но продолжающей Его служение на земле посредством составляющих ее грешных людей. Наряду с апостолом Фомой, с женами-мироносицами появился еще и расслабленный. Нам не дано знать детали жизни этого расслабленного после встречи со Христом. Скорее всего, он станет отступником. Но простит ли его Христос, нам знать не дано. Скорее всего, простит и его. На каком основании? Наверно, на основании того, что он Бог.

Аминь.

22.05.2016

Проповедь в 5-ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5-42)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Очередное воскресное евангельское чтение, которое прозвучало сейчас, очередное по отношению к тому самому Пасхальному Евангелию, которое действительно открыло нам великую истину нашего спасения — Воскресение Христово, возвращает нас к нашей повседневной, к нашей обыденной церковной жизни, в которой непонимание людьми Бога и безмерная любовь Бога к людям постоянно присутствуют в качестве существа церковной жизни. И сегодняшний рассказ, всем нам хорошо знакомый, при внимательном размышлении о нём открывает нам очень выразительную даже в каких-то конкретных бытовых деталях картину Церкви, впервые являющейся людям, подсознательно чающим встречи с ней, часто не способным сразу осознать момент, когда эта встреча происходит.

Показательно, что собственно Церковь начинает являть себя миру с того момента, когда Христос со Своими учениками вступает на путь проповеди. Спаситель уже не один, с Ним Церковь — первая Церковь, которую составляют апостолы. И вот они, придя в самарянскую землю, где им как иудеям довольно сложно не то что осуществлять проповедь, а просто даже передвигаться во враждебном окружении, оставляют Христа одного, исходя из совершенно естественных, по-человечески вполне понятных причин — у них кончилась пища. И они идут к в общем-то враждебно настроенным им самарянам, чтобы приобрести у них, наверняка по завышенным ценам, какую-то необходимую им провизию. А Христос остаётся один.

И вот, оставшись в одиночестве, Христос встречает самарянку. Видимо, это была в достаточной степени ординарная по своей жизни женщина, и личная её жизнь была подобна личной жизни многих женщин из среды тех народов, которые окружали ветхозаветный Израиль. И хотя самаряне и исповедовали веру в Единого Бога, нравы их мало чем отличались от нравов языческих народов. Отсюда эти странные пять мужей. И неожиданно самарянка встречает иудея, который вдруг начинает беседовать с ней. Сначала просит у неё воды, что более или менее понятно, хотя и несколько дерзновенно. Мы должны отдавать себе отчёт, что иудеи, встречая самарян, делали то, что делают сейчас ортодоксальные хасиды в отношении неиудеев в Израиле — не только не общались с ними, а демонстрировали своё неприятие. Вот почему она так удивляется вопросу, естественному, казалось бы, обращённому к ней, по поводу воды. А потом Христос начинает говорить о какой-то другой воде, которой Он может напоить её. Она сначала искренне не понимает, о чём идёт речь, а потом — обратите внимание — наивно радуется возможности получить от Него воду, после которой она уже не будет жаждать и уже может не ходить к этому источнику, освященному памятью о праотце Иакове, ни к какому другому источнику, ибо будет вода другого рода, которая не будет требовать никаких усилий для её обретения.

Понимаете, вот в этом образе — сначала непонимание: «Что за вода? Какая вода? У Тебя даже нет ёмкости, чтобы Ты мне достал воду. А, оказывается, от воды, которую Ты употребляешь, не будешь жаждать? Вот этой-то воды и надо! Давай. И к колодцу ходить не надо будет, — что перед нами, как не вечная проблема любого человека с церковной жизнью? Непонимание, потом надежда, что некая новая жизнь, становящаяся доступной через особого рода воду, то есть жизнь церковная, что эта самая жизнь решит все проблемы, и, конечно же, глубокое разочарование от того, что так не бывает никогда и нигде. Но она уже увлечена проповедью и уже готова привести с собой даже мужа, то есть очередного мужа, с которым жизнь у неё, наверняка, не такая уж лёгкая, не такая уж радостная, который, может быть, будет вразумлён этим странным проповедником и будет напоён той водой, которая сделает, по крайней мере его уход от этой женщины невозможным.

Опять перед нами классический набор надежд, надежд на то, что, утоляя в Церкви вроде бы духовную жажду, мы будем одновременно удовлетворены, насыщены во всех отношениях. И далее действительно разговор о сущностном, о том, что не только самарянка, но даже иудеи-апостолы понять не могли. Что Богу нужно поклоняться не там или сям, не в Иерусалиме или в Самарии, у этого источника, а в Духе и Истине. Вот уж действительно откровение для многих наших современников, которые, иногда кажется, обезумели в желании совершать паломнические поездки и обходить все святые места, теряя на этом пути часто остатки собственного благочестия. Задумаемся над этим — что открывает Господь самарянке, которая живёт в убеждении, что Богу поклоняться нужно именно здесь? Христос, будучи иудеем, то есть человеком, который должен считать, что Богу можно поклоняться только в Иерусалиме, говорит самарянке, что Богу можно поклоняться всегда и везде.

Представляете, каково это было вместить самарянке? Ведь и апостолы поначалу такой взгляд Христа на религиозную жизнь не воспринимали. Да, они возвращаются, очень удивлённые вот этим самым общением их Учителя. Конечно, они уже чтут Его. Конечно, они убеждены, что Он принёс им особое откровение — но именно им, иудеям. А не неизвестно кому, и уж тем более не этой самой иноверной, инородной женщине, самарянке, говорить с которой праведному иудею даже не подобает. Это они, праведные иудеи, достойны Его откровения. Зачем Он говорит с ней? Опять перед нами живая деталь, в которой проявляется вот это наше человеческое — слишком человеческое — отношение к Богу, Который одарил нас счастьем быть рядом с нами.

И всё-таки происходит нечто очень-очень важное — именно самаряне ведут себя так, как, мы знаем, не повели себя в дальнейшем иудеи. Именно самаряне приходят и слушают Христа. Именно с самарянами Он остаётся на два дня. Обратите внимание: несколько раз мы встречаем указание на то, что в самых святых землях иудейских Христос предпочитал долго не задерживаться и уходил довольно быстро, встречая глубокое непонимание и ненависть тех, кто уж, живя в святом месте, должен был бы быть наиболее подготовлен для восприятия Его проповеди. А вот в этом несвятом месте — у этих заблудших самарян — Он встречает куда большее понимание, куда большую веру. Это знаменует собой то, что и случится в мировой истории — то, что в большинстве своём христианами окажутся неиудеи. Показательно в этом отношении сегодняшнее апостольское чтение, которое эту тему тоже обозначает.

Но ведь в этой — в общем-то, трагической и для Христа, и для апостолов — истории, когда представители богоизбранного народа оказались менее всего способны воспринять Христа, Который даже по человеческому естеству Своему был иудеем, что и констатировала самарянка, — в этой трагической истории заключается некое откровение и о нас с вами. Да, действительно представители богоизбранного народа были менее способны воспринять Христа, чем неиудеи. Ну а не приходит ли нам в голову мысль о том, что, приди Христос сейчас в нашу среду, мы бы, может быть, тоже усомнились в Нём? И, может быть, кто-то, не считающий себя христианином, не носящий имя Христа, отозвался бы на Его реальный приход в этот мир гораздо отзывчивее, чем мы? «Что нам, собственно говоря, волноваться? Мы уже христиане. Мы уже избранные. И Христу, так сказать, можно даже и не приходить к нам — мы и без Него знаем, что надо делать христианину». А Он приходит. И открывается то, что Церковь, считающая себя верной, Ему не верна. А тот, кто живёт в незнании Христа, но искренен и честен, кто не ослеплён ощущением собственной избранности, собственной самодостаточности, слышит Бога гораздо лучше. Вот я призываю вас сейчас, когда прозвучало это евангельское чтение, в котором так просто по-человечески выступает тема Христа и Его учеников — и верных, и неверных, задуматься над тем, что бы было с нами, окажись мы тогда в Самарии?

И сегодняшнее евангельское чтение, постепенно в ряду других воскресных евангельских чтений выводя нас из эйфории Пасхального праздника к труду повседневной церковной жизни, которая ведь на самом деле не может не переживаться нами как перманентный праздник, где каждое воскресенье — это Пасха, и каждое наше причащение — это встреча со Христом, — вот возвращая нас от временного праздника к празднику постоянному, Евангелие сегодня напоминает нам о том, как легко утерять способность воспринять реального Живого Бога. Особенно тем, кто годами своей жизни свыкается с мыслью о том, что он с Богом и в Боге. Особенно тем, кто претерпевает какие-то неприятности, осложнения, гонения, поношения за то, что он христианин, даже от тех же самых христиан. У нас же христиане ухитряются и внутри самих себя выявлять тех, кто подлинный, а кто мнимый, кто со Христом, а кто против Христа. Человечество остаётся очень нехристианским, даже вступая в церковную жизнь.

Поэтому, памятуя о том, что мы члены Христовой Церкви, а не какого-то сообщества, возглавляемого теми или иными преходящими административными лицами, даже когда они носят бороды и панагии и выступают от имени Христа, мы, христиане, должны переживать Бога в своих сердцах. А это и просто, и легко — надо лишь только быть в Духе и Истине. И всегда и везде мы сможем пережить опыт общения с Тем реальным Богом, к Которому неприменимы и неприложимы никакие человеческие представления, никакие человеческие немощи и человеческие ошибки. Будем оставаться верующими самарянами, которые не хотели отпускать от себя Христа, а не стилизоваться под благочестивых иудеев, Христа не узнавших. И тогда мы станем настоящими христианами.

Аминь.

02.06.2013

Проповедь в 5-ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5-42)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

В эти воскресные дни послепасхального периода Церковь, которую составляем мы, должна вернуться к пониманию того, сколь же многообразна, подчас противоречива бывает церковная жизнь в своей повседневной обыденности. И вот, сегодня прозвучал евангельский рассказ о встрече Христа с самарянкой. Перед нами уже прошли образы апостолов, преодолевших свои сомнения, и жёны-мироносицы, до конца получившие за свою верность радость стать свидетелями Воскресения Христова, появился и очень понятный и близкий нам своими немощами расслабленный, история которого должна была бы вызвать у нас ощущение поразительного бесплодия большинства людей по отношению к Слову Христову. В его лице на нашем духовно-историческом горизонте появились наконец обыкновенные люди со своим потребительским отношением к Богу, своим желанием и у Бога что-то получить, и одновременно перед сильными мира сего представать правильными и лояльными, даже если ценой этого будет предательство Бога. Мы увидели хорошо знакомого немощного человека. Хотя ведь именно для таких людей пришел Христос.

И вот новая встреча Христа. Всё происходит опять вопреки тому, как учила благочестивая ветхозаветная традиция. Пришел Христос к богоизбранному народу, но мало кто из этого богоизбранного народа воспринял Христа как Мессию. И Христос обращается к самарянке.

Самария действительно была местом исключительным для иудеев. И тут я напомню вам, что самаряне — это частично иудеи, частично представители других семитских народов, с которыми, вопреки запретам Моисеева закона, иудеи склонны были вступать в браки и жить их религиозной жизнью. В общем, вроде бы иудеи, но ненастоящие. Вот так же и иудеи считали самарян хуже, чем язычниками: это потомки людей, когда-то бывших иудеями, но разменявших свою Богом данную веру на личные отношения с язычниками. Правда, истинные самаряне продолжают веровать в Единого Бога. Ну, тут у иудеев была полная санкция назвать их не просто язычниками, а отступниками, еретиками — а кто может быть хуже, чем предатели? Поэтому никакого общения! Когда кто-то нам неприемлем, кого-то мы ненавидим — мы с ним просто не общаемся, гордые тем, насколько же мы великодушны, чтобы не высказывать ему всякий раз свою ненависть и презрение. Я говорю об этом совершенно серьёзно, потому что так чувствовали и апостолы, они были в этом воспитаны. Иисус идёт в Самарию — уже странно. Понятно, что в Самарии и пищи-то нормальной не достать — кошерной, как сказали бы впоследствии иудеи, и люди тут сомнительные. Приходится апостолам искать пропитание своему Учителю. А Он вот у этого колодца беседует с самарянкой.

И далее следует разговор, опять разрушающий все привычные стереотипы. Колодец, связанный своим появлением с великим ветхозаветным праведником Иаковом, — это, казалось бы, нечто, что объединяет самарян и иудеев. Для самарян это святой источник. Ну а для иудеев святость этого источника уже не может быть безупречной — не потому что они понимают, что в Боге может быть освящено всё, а потому что у них есть свои святые, у них есть монополия на главные святые места — таковым является Иерусалим. И они уже доходят до совершенно патологических мыслей о том, что Богу можно поклоняться только в Иерусалиме, в Иерусалимском храме.

Обратим внимание на то, как человечество, причём в лице, может быть, лучших своих представителей, доходит до полного абсурда. Бог приходит в мир, а Ему говорят: Тебе можно поклоняться только в одном месте; Ты можешь быть Богом, только если придешь в место, которое мы Тебе укажем; мы Тебя Богом признаем только в том случае, если будешь делать то, что будем Тебе говорить в соответствии с нашим законом. Богу навязывается то, что стало привычным, естественным для людей.

И вот вместо подобного рода лукавых совопросников из числа фарисеев Он встречает эту простую самарянку. Перед нами разворачивается разговор простой и ясный, который покоряет нас именно своей человечностью: Христос знает об этой женщине всё, чувствует в ней её готовность уверовать. По сути дела, Он этой случайно встретившейся женщине, отнюдь не ставшей пока что ещё Его ученицей, открывает то, что и апостолам-то трудно вместить в себя, говорит, что это Он обладает источником той воды, испив из которого, человек более не возжаждет. Даже апостолы, услышавшие этот разговор, не понимают Его поначалу и со свойственным иудеям здравым смыслом предполагают, что, наверно, кто-то Ему воду принёс, поэтому Он уже не жаждет.

А на самом деле этот чудотворный источник с чудотворной водой, уровень чудотворности которой, правда, иудеи и самаряне не могут в полной мере определить, является для Него лишь поводом, чтобы сказать о самом главном: что вера в Бога предполагает жизнь не в той или иной физической среде, освященной, просвещенной, — а прежде всего в Духе и Истине. Когда мы слышим эти всем хорошо знакомые слова, у нас тоже возникает недоумение. Вроде бы всё правильно: Дух, Истина… Звучит хорошо, но что это такое? А это то, что и являет Христос в Самарии: сострадание, любовь и, самое главное, свобода, понимание того, что Богу можно поклоняться везде, что поклонение Богу — это не набор каких-то отработанных внешних процедур, а понимание поразительного ощущения Его присутствия в нашей жизни, где бы мы ни находились — и в святых, и в несвятых местах. Бог освящает этот мир через нас, через наши души, через нашу жизнь.

По существу, что мы видим в сегодняшнем евангельском чтении? Христос одной из первых в этом мире открывает самую сложную сторону Своего учения женщине, которая ну по всем статьям не подходит для того, чтобы быть Его ученицей, — грешнице и самарянке. Но она честна и, самое важное, в отличие от сонма фарисеев, она очень невысокого мнения о самой себе. И это, как ни странно, не делает ее обезличенной, ничтожной и жалкой, а делает ее свободной и достойной слова Христова. Она не обременена собой, она способна слышать Христа. А далее уже происходят совсем неожиданные события: за этой женщиной, у которой явно не особенно была высокая репутация, идут другие люди — так вдохновенно она рассказала о Христе. Эти люди слушают Христа и становятся Его учениками.

В иудейских местах были потрясены чудесами Христа: забрел к нам какой-то пророк, не постится, не молится, не известно с кем общается, но чудеса творит. И Ему говорили: спаси, Господи, и оставь нас, мы готовы созерцать Твои чудеса, даже воспользоваться ими, но жить, как Ты, следовать за Тобой мы не хотим.

И вдруг эта самарянка и все эти самаряне. Они просят Его остаться еще и еще. Что поражает их? Не только то, что этот иудей общается с ними как с братьями, хотя это тоже немало, — поражает то, что они слышат о том, что их вера — такая же прямая дорога к Богу, что и у иудеев, если только она искренняя, самоотверженная. Они через Его слова впервые ощущают себя не недоиудеями, какими были веками самаряне, а полноценными иудеями, а что самое главное — полноценными христианами, и им хочется быть с Тем, Кто пробудил в них это чувство собственного достоинства, собственной ценности в духовном плане.

Да, Христос проходит со Своей проповедью сквозь реальный культурный, исторический контекст, который в разные эпохи бывает разный. Эта способность Христа через не пойми какую женщину обратить к Себе сердца не пойми каких недоиудеев говорит о том, что величие Божие в том и заключается, что Он обращается ко всем — даже к тем, кто считают себя недостойными Его.

Такова была одна из первых христианок в этом мире. Это не значит, что пять законных и незаконных браков — один из прямых путей для каждой женщины к постижению Христа. Здесь речь идет, конечно же, о другом — сегодняшнее Евангелие свидетельствует нам о том, что Бог поразительно любит нас даже в нашем падении, если мы даем хоть какой-то шанс Ему явить Свою любовь, если мы искренни и не обольщаемся собой. Это Евангелие как бы соединяет нас уже с теми современниками Христовыми, которые, не будучи ни великими апостолами, ни жёнами-мироносицами, были обыкновенными людьми, способными так обратиться к Богу, так отнестись к Богу, что Богу захотелось остаться с ними ещё на два дня. Ведь жизнь Христова проходила в этом мире так, что Его действительно всюду либо не понимали, либо гнали. Сколь немногие люди готовы были предоставить Ему свой кров, свою любовь, свою жизнь, — и то, что этими людьми оказались «ущербные» самаряне, говорит о том, что, наверно, и у нас с вами не всё потеряно. Да, мы уже давно преодолели, я надеюсь, наши иллюзии по поводу самих себя, что мы богоносцы, что мы праведники. Мы обыкновенные, очень даже ущербные люди, но это не может помешать нам в будущем, в нашей этой конкретной земной жизни пойти за Христом в полной мере.

Аминь.

10.05.2015

Проповедь в 5-ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5-42)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Очередное послепасхальное евангельское чтение, и опять перед нами очень выразительная картина религиозной жизни тех времен — после того, о чем мы размышляли неделю назад, я имею в виду историю с расслабленным, когда мы вспоминали то, как, увы, нередко в Церкви даже те, кто получает от Бога желаемое, могут предать Бога, как трудно человеку сохранить верность Богу даже тогда, когда он ощущает себя в Церкви в чем-то неразрывно связанным со Христом, с какой легкостью, как незаметно человеку подчас удается отвлекаться от Бога во имя того, чтобы одновременно пребывать в Церкви и быть там, где Церкви не может быть места. То, о чем повествовало нам сегодняшнее евангельское чтение, по существу, не только органично связано с предыдущими читающимися в воскресные дни послепасхального периода эпизодами Евангелия, но, может быть, особенно выразительно, с одной стороны, передает нам картину вот той ранней церковной жизни, которая была, а с другой стороны, воспроизводит, увы, никуда не девшийся стереотип церковной жизни той поры, который присутствует и в нашей жизни.

Собственно, с чего начинается сегодняшний евангельский рассказ… Спаситель со Своими учениками продолжает Свое благовестническое путешествие и, устав от тяжелого дневного перехода, остается один в ожидании того, когда Его ученики принесут Ему еду и питье. Конечно, мы все понимаем, что, будучи живым человеком, Христос тоже жаждал и испытывал чувство голода. И вот, мы видим Его усталого, голодного, жаждущего, сидящего у колодца в момент, когда к колодцу стала приближаться самарянка. С одной стороны, нам трудно представить, как должны были происходить, складываться взаимоотношения Христа, Который был иудеем по Своему человеческому естеству, по Своему воспитанию, по внешнему облику, по Своей одежде, и самарянки. Да, их конфликт кажется чем-то отдаленным, архаичным. Однако, уверяю вас, та степень взаимного презрения и ненависти, которые испытывали самаряне и иудеи друг к другу, была одной из наиболее высоких в истории религиозно-этнических конфликтов, переживавшихся человечеством. Веками в Иудее складывалось представление о том, что народ Божий — он не просто состоит из людей, верующих в Бога Единого и Истинного: эти люди объединены единством крови, — это все чистокровные иудеи, потомки Авраама. Да это был момент, когда, действительно, Церковь ассоциировалась с вполне конкретным этносом, вполне конкретным народом. И этот народ, действительно, выделялся на фоне других народов, что, в общем-то, очевидно и сейчас, даже на основе генетических исследований — насколько еврейский этнос оказался устойчивым на протяжении всей своей как минимум трехтысячелетней истории проживания среди весьма различных народов. Но тогда не генетика определяла чувство единства, а глубокая убежденность в том, что Бог открыл Себя только иудеям и именно иудеи являются наиболее полно познавшими Бога, а значит, способными в наибольшей полноте воплотить идеалы Божественного Откровения. Все же остальные пребывают во мраке языческих суеверий, идолопоклонстве. И только хуже этих язычников могут быть те, кто пытается совместить в своей вероотступнической жизни величие Божественного избранничества иудеев с представлениями других окружающих народов. Таковыми были именно самаряне. Это были потомки иудеев, смешавшиеся с представителями других, по преимуществу семитских, народов, живших в этих же местах. Это были люди, которые продолжали считать себя верующими во Единого Истинного Бога, но они склонны были дополнять свою веру разного рода другими религиозными представлениями. И отношение иудеев к ним было особенно ненавистническим именно потому, что самаряне представлялись тем народом, который, будучи не вправе претендовать на богоизбранничество, продолжает это делать, по существу являясь народом-богоотступником. И поэтому, конечно же, иудеи, воспитанные в представлении о том, что с иноверцами, с инородцами не может быть общения даже на бытовом уровне, с самарянами не могли вступать в какое-либо общение.

И кажущееся нам более чем странным удивление самарянки от того, что Христос, будучи иудеем, просит, чтобы она подала Ему воду, на самом деле являлось совершенно естественной для нее реакцией на какое-либо обращение к ней иудея. Действительно, с чего это вдруг иудей, который в лучшем случае должен был бы ее не заметить, а в худшем случае ее оскорбить, напомнить ей, что она не смеет подходить к колодцу, который был связан с деятельностью праотца-иудея Иакова, вдруг так просто, по-человечески, обращается к ней с такой просьбой? И она, мы чувствуем, беззлобно, а именно с удивлением, констатирует то обстоятельство, что как же Он, «жидовин», как это подчеркивает славянский текст Евангелия, может просить у нее воды? Понимаете, вот в этой истории, именно в этих словах, проявляется слабость, ограниченность человека и величие, широта Бога. Если бы ты знала, Кто взывает к тебе, что бы ты сказала изначально, ведь у тебя Бог просит помощи? Бог сотворил все мироздание. И где бы Бог ни появился, к кому бы Бог ни обратился — это великое счастье. А поклоняться Ему — да, мы можем везде, но, самое главное, мы везде имеем великую возможность ощущать присутствие Бога. Поэтому уже давно следует перестать искать для себя маршруты тех или иных святых мест, которые надо посетить, чтобы Бога ощутить сильнее, и тех мест, которые не надо посещать, потому что там о Боге можно даже и забыть. Какие места, какие чудотворные колодцы, когда Бог возжаждал простой воды?! И что здесь поражает более всего? А именно то обстоятельство, что Христос очень резко, без какого бы то ни было приуготовления, открывает самарянке суть Своей личности и суть Своего служения. Он явно эту женщину представляет очень хорошо; женщину, которая имеет одну из величайших добродетелей всех христиан всех времен: она очень невысокого о себе мнения. Вот то, чего нам всем так часто недостает, тем более что некоторые из нас, становясь христианами, исполняются гордыни.

А здесь женщина, которая проживает жизнь, по представлениям даже самарян весьма несовершенную… Полдюжины мужей, которые и мужьями-то не являются, — это ведь очень серьезный грех, согласно правовым и нравственным нормам жизни и иудеев, и самарян. И живет она в этом грехе и к себе никакого отношения уже не ждет, кроме как осуждения. Обратите внимание, как возникает тема личной жизни самарянки: я пойду, приведу своего мужа, говорит она. Нам трудно сказать, что обусловило в ее жизни такое большое количество мужей: какая-то особая развращенность или, может быть, наоборот, какая-то поразительная открытость и жертвенность, побуждавшая ее принимать в свою жизнь мужчин, предававших и оставлявших ее. Но значимо то, что, ощутив в беседовавшем с ней иудее если и не пророка, то человека мудрого и доброго, столь человечно отнесшегося к ней, она готова привести к Нему прежде всего своего мужа, чтобы поделиться именно с ним своим открытием, — это уже говорит о какой-то действительно очень живой и яркой душе.

А вот Иисус Христос опять ведет Себя совершенно неподобающим для классического праведника образом. И это более всего поражает самарянку. Человек, не могущий ничего знать о ней, прекрасно представляет все перипетии ее жизни. При этом Он с такой легкостью говорит о том, о чем говорили ей окружавшие ее люди, как о страшном грехе, в котором надо каяться, что возникает ощущение не только неосуждения, но прощения Им ее греха. Это опять-таки остается за рамками текста. Она чувствует, что это какой-то действительно очень-очень странный человек, если вообще человек, потому что ну не может же обыкновенный человек, тем более нормальный иудей, вот так, попирая все сложившиеся представления о суровой законнической праведности, так свободно и доброжелательно общаться с ней, действительно многогрешной самарянкой. Появление апостолов лишь усугубляет ситуацию — они-то ведь еще во многом остаются благочестивыми, нормальными иудеями, для них Христос по-прежнему Мессия, будущий Царь Иудейский. И вдруг Царь Иудейский обретается ими в таком вот совершенно уничижающем Его статус общении с иноверной и беспутной женщиной, да еще готовым обратить Свою проповедь к самарянам. Можно понять апостолов: они недоумевают. «Мы и иудеев толком обратить не можем, а Ты готов проповедовать для этих самых ущербных самарян». И самаряне откликаются на слово Христа так, что просят Его остаться. И Он остается с ними, хотя и на несколько дней. А мы помним другие эпизоды, когда являвшиеся свидетелями чудотворений Христа благочестивые иудеи, уж, казалось бы, все понимавшие, перед Христом как чудотворцем практически благоговевшие, просили Его с Его чудесами уйти как можно быстрее, ибо созерцание воплотившегося в человека Бога — это не только великая радость, но и великое испытание. А нам бы таких радостей, которые не требуют больших усилий, которые бы снисходили к нашей немощи. А вот эти самаряне, в низости своей, в ничтожестве своем не имевшие этого поддерживающегося веками еврейского народоощущения своей подлинной избранности, готовы тут же принять пришедшего к ним Бога и остаться с Ним навсегда. И возникает вопрос: а останься Христос в Самарии, может быть, не было бы этой Голгофы, может быть, самаряне бы не кричали «благочестивым» хором «Распни его!», как это делали богоизбранные иудеи? Однако приход в мир Мессии предполагал встречу Христа прежде всего с иудеями, а самаряне в лице своей столь живо отозвавшейся на проповедь Христа представительницы лишь прообразовывали собой будущее приятие благовестия Христова многочисленным и разноплеменным миром язычников.

Сегодняшнее евангельское чтение, пожалуй, может считаться одним из самых светлых и добрых воскресных евангельских чтений послепасхального периода. Ибо оно приоткрывает еще одну из тайн Церкви Христовой, в которой действительно очень часто все происходит как-то не так, как мы привыкли к этому в мире. Действительно, воля Христа нам часто неведома. А вот любовь Христа так безгранична, что никакими своими представлениями о том, что такое хорошо, а что такое плохо, мы не в состоянии ее ни направить, ни оградить, как этого очень хотелось записным праведникам всех времен и народов. И вот эта встреча Христа с самым грешным, самым ничтожным с точки зрения ветхозаветного благочестия человеком — самарянкой, и открытие именно ей, так быстро и легко, тайны благовестия служения Христа должны нас обнадежить. Надо полагать, что, несмотря на наши грехи, такой бурной личной жизни, как у самарянки,у подавляющего большинства из нас все-таки не было. Ну, есть другие немощи, характерные для нас. Но если по отношению к самарянке возможны такие безграничные доброта и любовь Христа, то, может быть, и нам не нужно думать, что мы останемся вне поля Его доброты, вне поля Его любви. Надо только помнить об одном: самарянка была предельно искренна, предельно проста, и была очень невысокого мнения о самой себе. И это стало залогом ее возвышения даже в глазах апостолов, что Христос нарочито продемонстрировал Своим ученикам.

Аминь.

29.05.2016

Проповедь в 6-ю неделю по Пасхе, о слепом (Ин.9:1-38)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

В послепасхальный период в нашем храме прозвучало несколько евангельских чтений, каждое из которых имело особый смысл и которые вместе с тем в какой-то мере оказались содержательно связанными между собой. И сегодняшнее евангельское чтение об исцелении слепого, как и прозвучавшее две недели назад Евангелие об исцелении расслабленного, повествуют нам о том, как Господь наш Иисус Христос являл Свою любовь к людям. Не словом только, но делом. И делом, предполагавшим даже чудеса. Эти Евангелия напоминают нам о том, что Бог не просто есть любовь, обращенная к нам, любовь, готовая излиться на нас в самых тяжелых жизненных ситуациях, даже подчас преодолевая законы естества. В прозвучавших евангельских чтениях не меньшее внимание уделяется другой очень важной теме. Это — уже не тема Божественной любви, а человеческой благодарности, человеческой способности отзываться на Божий дар.

И вот сегодняшнее евангельское чтение в полной мере открывается нам лишь в сравнении с недавно прозвучавшим евангельским чтением об исцелении расслабленного. Попытаемся вспомнить то, что читалось еще совсем недавно, поразмышляем о сегодняшнем Евангелии. Действительно, Евангелие об исцелении расслабленного повествовало нам о том, как получивший чудесным образом исцеление от тяжелой болезни, превратившей жизнь его в настоящий ад, этот исцелившийся расслабленный, по сути дела, предал Христа. И мы говорили о том, что, увы, это очень тривиальная история в церковной жизни. Когда даже те, кто получают от Бога какой-то действительно неординарный по отношению к своей жизни дар, дар, о котором еще недавно они даже не помышляли, приняв этот дар, невольно, а иногда вольно, предают Христа. И, наверное, мы ощутили созвучие своих душ, увы, именно с этим самым расслабленным. Нам по-человечески стало понятно, как это могло случиться. Особенно удивительно то, что мы с вами живем в эпоху и в стране, в которые люди десятилетиями были просто обязаны предавать Христа, чтобы сохранить свою жизнь, сохранить свое благополучие, и о которых, тем не менее, Христос все-таки не забывал. Ибо иначе не было бы нас с вами и не было бы Церкви Христовой в нашей стране.

И сегодняшнее евангельское чтение вновь ставит нас теперь уже вместе не с расслабленным, а со слепцом, лицом к Лицу с Богом. Действительно, в сегодняшнем Евангелии выступают очень многие важные для нашей духовной жизни темы. С одной стороны, восходящие еще к новозаветному прошлому, а с другой стороны, обращающие наш взор к нашему настоящему.

Иисус идет со Своими учениками, и они видят слепца. Вы знаете, что подобного рода картинки сейчас нам трудно представить, но для людей той поры видеть довольно часто больных, увечных, бездомных людей… такие картины были постоянной составляющей жизни для многих. Это даже не вызывало особого удивления, недовольства. Тем более, что такие люди старались быть там, где им не грозила опасность быть побитыми, изгнанными, арестованными, заключенными в узы за то, что вот они такие и мешают людям жить. Мы живем в другое время, когда даже в нашей стране для таких людей находятся какие-то учреждения, где им пытаются облегчить страдания. Ну, в каких-то странах в большей степени, в нашей стране, может быть, в меньшей степени пока это получается. Но мы избавлены от этого постоянного созерцания человеческой немощи, человеческого страдания, человеческой боли.

И вот, обратите внимание, что апостолы, проходя мимо слепца, задают, дерзну сказать, почти с фарисейским равнодушием к нему, вопрос своему Учителю о том, почему этот слепец болен. Причина ли в том, что он грешен, это наказание ему за грех? Или грешны были его родители, и он искупает их грехи? Я подчеркиваю, может быть, слишком резко прозвучавшее слово «фарисейский», потому что они мыслят в этот момент в парадигме того самого ветхозаветного закона, с которым они выросли и от которого освободил их Христос. И обратите внимание, что апостолы, надо полагать, люди весьма даже чуткие, сострадательные, в тот момент правильно мыслят, но мыслят как богословски просвещенные нехристи, ибо при этом они вдруг теряют совершенно естественное чувство сострадания. А для Христа не важны богословские рассуждения на тему того, что стало причиной страданий слепого. Ему в тот момент, пришедшему в мир, чтобы созидать Свою Церковь на принципах сострадания и любви, важно совсем другое: чтобы не абстрактная мысль о причине болезни, а потребность исцелить эту болезнь, облегчить эту болезнь проникла в души Его учеников.

И, тем не менее, Он как Учитель не допускает методической ошибки: не начинает обрушивать на них Свой гнев, а в который уже раз объясняет им спокойно, сдержанно, преодолевая их непонимание, что не грех этого человека, не грех его родителей стали причиной болезни. А болезнь эта призвана явить славу Божию. И далее мы знаем, что происходит. В пустые глазницы слепца Он вкладывает брение, то есть скрепленный слюной кусок земли, ибо глазницы слепого пусты, и тот, омыв себя водой в Силоамской купели, прозревает. И вот что очень важно отметить. Болезнь, как говорит Спаситель, должна была явить славу Божию.

И в чем эта слава Божия? На самом деле, не только в том, что Христос чудесным образом исцеляет слепца. А в том, что происходит с этим слепцом дальше. В том, что от рождения слепой, а значит, уже по своему положению во многом ограниченный человек, в том числе ограниченный и интеллектуально, вырос, наверно, в семье, которая воспринимала подчас его как бремя своей жизни. В евангельском чтении проходит тема его семьи, и даже в том кратком, кажется — поверхностном, описании отношений родителей со своим сыном мы видим, что здесь не было, видимо, каких-то глубоких добрых отношений. Устали эти немолодые родители от сына, обременявшего их жизнь своей неизлечимой болезнью. И вот этот человек, обделенный очень многим в своей жизни, вдруг на наших глазах преображается в подлинного ученика Христова, который многие вещи понимает, многие вещи чувствует, и который выступает, дерзну сказать, апологетом Христа гораздо более и в чем-то выразительнее, чем даже некоторые апостолы выступали в Евангелии.

Да, произошло нечто экстраординарное. В принципе, такие чудесные случаи исцеления в Ветхозаветной Церкви всегда отслеживали, фиксировали, потому что в конечном итоге Ветхозаветная Церковь жила с ощущением присутствия Бога на земле и ожидала чудес. Но как только начинаются выяснения этого чуда, опять начинаются привычные фарисейские словесные хитросплетения, призванные отвратить от понимания сущности происшедшего. И исцеляет не тот, и исцеляет не в то время, когда положено, — в субботу, день покоя. Нам подчас дается от Бога какое-то в высшей степени значимое для нас Откровение, а мы не думаем о его сути, а думаем о посторонних, второстепенных обстоятельствах этого Откровения, а потом приходим к выводу, что это совсем даже не откровение, а если откровение, то не от Бога, а самое главное, что это нас не должно ни к чему обязывать. Способность человека забалтывать высокими, подчас богословскими, рассуждениями простое ясное Откровение Божие свойственна многим верующим, что православным, что инославным. И уже выясняется, что не может быть это исцеление от Бога. Что и Христос-то не есть Христос, а какой-то сомнительный учитель. Да и слепец-то не по-настоящему добродетельный иудей, раз смеет говорить им, что его исцелил Тот, Кто не должен был исцелить, тем более в субботу.

Но мы видим, как, отвечая на изощренные вопросы хранителей отеческой веры, а ведь с таких позиций выступали фарисеи, этот простой безыскусный человек очень твердо стоит на том, что он был слеп и стал зряч, но самое главное, он был исцелен именно этим самым Иисусом. Это уже не просто констатация какого-то эмпирического факта, не просто желание этого несчастного, пребывавшего всю жизнь в слепоте человека противостоять сильным мира сего, духовной элите его общества. Это стояние за правду. А с другой стороны, явление благодарности человека Богу.

Казалось бы, благодарность — такое естественное человеческое чувство. Много-премного оно значит в жизни церковной. На самом деле, это редкое чувство и редкий, как выясняется, дар. Ибо очень часто бывает, на самом-то деле, что мы глубоко неблагодарны не только по отношению к друг другу, но и по отношению к Богу. Вы скажете, ну что же это за корыстный Бог, Которому нужна человеческая благодарность? Нет. Здесь не просто речь идет о благодарности. Речь идет о большем. В благодарности этого слепца по отношению ко Христу проступает его верность Христу, его вера во Христа. Его осознание того, что, казалось бы, все мы должны осознавать, но чего, как правило, не делаем — осознание того, что все лучшее в нашей жизни дается нам от Всевышнего. Когда мы констатируем, что мы чувствуем, как Бог любит нас, мы уже воздаем Ему наш главный дар: дар взаимной любви. А начинается это подчас вот с той самой благодарности. Благодарность идет рука об руку с верностью, и из них вырастает любовь.

И вот обратите внимание, как многократно фарисеи пытаются склонить этого вчерашнего слепца к лжесвидетельству. К лжесвидетельству во благо церковное, как кажется им, как они сами понимают это благо. А слепец противостоит им, противостоит весьма даже вдохновенно и, я бы сказал, дерзновенно. Когда они в очередной раз принуждают его рассказать, как произошло исцеление, он говорит им: «Что еще хотите слышать? или и вы хотите сделаться Его учениками?» Это был вызов, за который легко было ухватиться. И тогда привлекаются родители. По недавним нашим еще историческим воспоминаниям мы знаем, как подчас легко было воздействовать на тех, от кого хотели получить какие-то показания, используя их близких, шантажируя их. Извечный прием злодеев всех времен и народов. И вот мы видим, как родители, которые должны были бы возрадоваться исцелению сына, оставаясь обыкновенными, простыми, нормальными людьми, понимая, что учителя требуют от них вполне определенных показаний, предают своего сына и предают вместе с ним Христа, исцелившего его. Оставаясь вполне добропорядочными, вполне послушными своим духовным учителям верующими людьми.

И опять перед нами разверзается одна из трагических, но, увы, нередких историй религиозной жизни человечества. Ничего не остается учителям народа, как-либо убить, либо ослепить этого слепца. Но тогда ситуация так не сложилась, и они просто прогоняют его. А исцелившийся слепец идет ко Христу. И идет, опять-таки рискуя очень многим. В конце концов, он и так исполнил свою миссию до конца. Он практически исповедовал Христа как чудотворца пред сильными мира сего, рискуя очень многим. Ну почему бы сейчас, прозрев, получив все, что можно, и воздав славу Богу, не уйти от Него? Не уйти в наконец открывшуюся для него нормальную человеческую жизнь? Чтобы забыли о нем учителя народа, а заодно тот самый целитель, исцеливший его. Но слепец уже не может быть без Бога, без Христа, что бы его с Ним ни ожидало. Он идет к Нему и исповедует Его как Сына Божия.

Однако и концовка сегодняшнего Евангелия должна быть для всех нас очень примечательна. На самом деле, творя по отношению к нам милости, милости, которых мы часто не замечаем, Христос ждет от нас отзвука сердечного не потому, что Он корыстен, не потому, что Ему от нас что-то надо, а потому что, отзываясь на дары Божии нам, мы поднимаемся над собой, мы возвращаемся ко Христу, мы начинаем жить вместе с Ним постоянно. И Он, как смиренный проситель, не насилуя нашей воли, ждет от нас благодарности Себе именно потому, что Ему с нами будет хорошо. Как и нам с Ним будет хорошо, если мы действительно будем вместе. Но это бывает крайне редко. Крайне редко даже в Церкви переживается это ощущение пребывания со Христом и во Христе. И сегодняшнее евангельское чтение, по существу, открывает нам еще один пример того, как в общении со Христом и во Христе и прозревший слепец, так мало что понимавший, по существу, в учении своего Учителя, обретает для себя на этой жестокой, лукавой земле счастье богообщения, счастье пребывания в любви и сострадании.

Аминь.

20.05.2012

Проповедь в 6-ю неделю по Пасхе, о слепом (Ин.9:1-38)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний евангельский рассказ кажется очень простым и ясным. И чудо, о котором рассказано в нём, как будто не выделяется из общего ряда чудес, совершённых Спасителем, — чудес не таких уж частых, но всегда имеющих глубокий смысл. Более того, у нас даже может возникнуть ощущение, что в этом кратком рассказе Спаситель как будто перестаёт быть Самим Собой — Он просто отзывается на мольбу человека, который в духовном-то отношении, может быть, не столь уж и глубок, не столь уж и праведен. Всё происходящее в этом рассказе изначально говорит нам лишь о несчастном слепце, который многие годы страдал, просил подаяние, тем самым многих раздражая, претерпел немало в своей жизни и, собственно, ни о чём другом не думал, ни о чём другом не мечтал, кроме как о возвращении ему зрения. И он как будто даже демонстрирует это, когда пытается докричаться до Иисуса. Причём не в том смысле, чтобы Господь, услышав его, даровал ему некое духовное совершенство, а только с, казалось бы, одним-единственным желанием — обрести зрение.

И вот, размышляя над этим, мы можем наконец-то облегчённо вздохнуть и сказать: «Ну, вот это нам уже понятно. Вот это уже в нашем духе». И, может быть, действительно стоит тогда наши отношения с Богом наконец-то строить прямо и конкретно — исходя из того, чтобы Господь отзывался на наши конкретные нужды? А вопрос о глубине нашей веры пусть отойдёт тогда на второй план. Наконец Бог для нас становится таким, каким мы Его хотим видеть — всемогущим дарителем всякого рода земных благ. Ведь случилось же это с этим — опостылевшим многим — наглым слепцом! Мы вроде бы поприличнее. И, в принципе, не так настырно просим у Бога чего-то, чего нам хочется. Мы, впрочем, даже и чудес-то не требуем. Мы не будем даже, заболев, молить Бога об исцелении, а помолимся о том, чтобы Он нам послал квалифицированного недорогого врача, хорошую возможность госпитализации. И всё. И снимается вот это внутреннее напряжение между нами и Богом — Он становится своим, родным и близким, самым человечным… Но остается ли Он при этом Богочеловечным?

Однако этот рассказ не может на самом деле быть для нас санкцией на очередную профанацию нашей духовной жизни, наших отношений с Богом. И Христос, возможно, даже не без умысла попускает произойти тому, что происходит. И когда все окружающие Его люди готовы уже, наверное, задуматься над тем, что этот странный проповедник, возможно, и есть подлинный пророк, но самое главное, он — целитель. А целителей мы ценим гораздо больше, чем пророков. Ведь прежде всего в этом мире мы дорожим физическим здоровьем и в первую очередь ищем для себя физического исцеления, а когда мы исцелены, можно уже и с пророками пообщаться для разнообразия, для остроты душевных переживаний.

И вдруг вне всякой связи с происшедшим, никак не подчёркивая Своё целительство, Христос опять возвращает нас к неудобной для нас теме веры. Он говорит о том, что вера этого человека спасла его. Да, люди ничего не знают о духовной жизни этого человека, о его переживаниях. А Христос знает всё. И Он говорит очередные слова, которые у нас должны вызвать подспудное, но — увы — очень понятное разочарование. Опять требуется какой-то подвиг веры. Не только страдания, но и вера. И вот, становится очевидным, что исцеление слепца стало результатом не его истошных воплей «Помоги!», не его даже, может быть, страданий, которые он переживал в своей жизни, а какой-то его духовной жизни, которую он осуществлял, несмотря на вот такие совершенно невыносимые условия бытия.

И евангельский рассказ вновь ставит нас перед необходимостью задуматься о нашей с вами вере. О той вере, которая вроде бы у нас есть, но которая чудес в нашей жизни не обуславливает. И которая, наоборот, даже очень часто становится средостением между нами и Богом. Ибо наша вера очень часто имеет своим предметом не Иисуса Христа, а какое-то другое божество. Почитая себя христианами, мы веруем, как приходится, как обстоятельства складываются, и ухитряемся, даже имея многолетний стаж церковной жизни, оставаться нехристианами.

Конечно, не дай нам Бог оказаться в положении этого слепца физически. Но дай Бог, чтобы нам с вами пришлось стяжать в сердце своём столь глубокую веру, какой обладал этот несчастный, как бы сейчас сказали, «инвалид детства», такой страшной ценой, какую заплатил за свою веру слепорожденный. Хотя, в конечном итоге, даже будучи физически более или менее здоровыми, мы все являемся инвалидами — инвалидами духа, инвалидами веры. Нет у нас той подлинной веры, того подлинного духа Христова, который, по существу, и обуславливает превращение жизни в перманентное чудо. Мы живём очень часто без всякого рода упования на присутствие в этом мире Бога. Мы не видим Его даже тогда, когда Он стоит рядом с нами.

Так пусть же наш духовный взор будет подобен духовному взору этого слепца, который сквозь тяжелейшее бремя своей жизни, может быть, в первый раз встретившись с Богом, распознал Его и, обретя зрение, а значит, лучшее понимание своей жизни, оказался способным пойти за Христом последовательно и безоглядно.

Аминь.

09.06.2013

Проповедь в 7-ю Неделю по Пасхе, Святых отцов I Вселенского Собора (Ин.17:1-13)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

На прошедшей седмице между двумя евангельскими чтениями — чтением воскресного дня и нынешним евангельским чтением — прошёл праздник Вознесения. И в евангельском чтении этого праздника перед нами предстала картина физически зримого прощания со Своими учениками Спасителя, уже воскресшего, уже пришедшего вновь в этот мир в Своей преображённой плоти. Это был, конечно, драматичный момент для них. Ибо они уже пережили однажды страшный опыт расставания со Спасителем, когда Он был распят и умер на Кресте, и, вновь обретя Его чудесным образом воскресшим, окончательно восприняв в максимально возможной для них полноте откровение Христа о том, что Ему действительно суждено не только умереть, но и воскреснуть, апостолы наконец осознали, что их Учитель — тот самый Мессия, Которого чаяли они, подобно многим сынам богоизбранного народа, обрести на этой земле. Но апостолы получили от Него ещё одно обетование: обетование о том, что Он пошлёт им, уже как чадам основанной Христом Церкви, Духа-Утешителя. А что такое Церковь той поры? Маленькая горстка людей, затерянная в мире, который только и мечтал эту Церковь уничтожить. Но Христос даст им Духа-Утешителя, который позволит апостолам не просто выдержать грядущие испытания, но и начать тяжёлое дело преображения этого мира.

Но вот сегодняшнее евангельское чтение — чтение воскресенья, которое выпадает между двумя праздниками, Вознесением и Пятидесятницей, как будто обращает нас к прошлому. Вы все, наверно, заметили, что сегодняшнее евангельское чтение, в частности, звучит во время чтения двенадцати Страстных Евангелий. В нем мы слышим обращение Христа к Богу-Отцу в момент надвигающихся страшных событий — Его крестной смерти и момента расставания Его со Своими учениками. И вот это евангельское чтение звучит именно сегодня — когда, казалось бы, мы должны быть обращены к событиям, которые уже последовали за Воскресением и Вознесением. Почему же это так? Да потому что вот в тех словах, которые произносил Спаситель ещё до Своей крестной смерти, ещё до Своих крестных страданий, Он выразил нечто такое, что уже, по сути, содержало в себе великое Откровение о том, что Церковь, уже лишённая возможности быть зримо с воплотившимся Христом на этой земле, будет обладать особым попечением Господа о Ней.

Обратим внимание на то, о чём говорит сегодня Христос — говорит Своим смятенным ученикам. Он опять говорит им о любви между собой. Он опять говорит, уже обращаясь к Богу-Отцу, что молит Он не о всём мире, но прежде всего именно об этих немногих Своих учениках. Он говорил о том, что впоследствии будет названо Церковью, — а значит, говорил о нас. Говорил о тех, кого Он оставлял в мире исполнять Его собственную миссию — миссию преображения этого мира, миссию спасения этого мира. И вот на это стоит обратить внимание. Нам ещё предстоит в Троицу, в Пятидесятницу услышать евангельское чтение о том, что Святой Дух — Дух-Утешитель — снизойдёт на апостолов. И они получат полноту благодатных даров, которая действительно поможет Церкви стать чем-то качественно иным — от всех остальных отличающимся сообществом людей в этом мире.

А ведь это Откровение ещё и для нас, последующих поколений христиан, — очень обязывающее нас Откровение. Любя всех людей в этом мире, Христос не может надеяться на всех людей, надеяться на них в том отношении, что это будут люди, способные воплотить хотя бы в малой степени тот идеал любви, братства, который призван был утвердить на этой земле Христос, существование которого в жизни человечества только и поможет человеку начать наконец качественно отличаться от всех остальных сотворённых живых существ. Я хочу подчеркнуть, что та Церковь, которую Христос оставлял тогда в этом мире, должна была являть Христов идеал не каким-то своим внешним присутствием, как принято говорить у нас сейчас, например, «благолепием храмов». У них не было храма. И хочу обратить ваше внимание, они и не стремились присоединить Церковь к тому или иному храму — в том числе даже к Иерусалимскому. Они должны были являть присутствие Христа в этом мире не тем, чтобы, например, получить возможность влиять на сильных мира сего. Не тем, что в рядах христиан вдруг должны были появиться римские сенаторы, римские императоры или царствующие особы других народов. Церковь должна утверждать себя не внешним богатством и даже не внешним культурным великолепием — архитектурой, искусством, музыкой. Церковь должна себя являть прежде всего тем, чтобы люди, глядя на неё, вот на это сообщество собравшихся Христа ради — вдумаемся в глубочайший смысл этого словосочетания именно в русском языке: «Христа ради», — явить совершенно иные отношения совершенно иных людей: не богатых, не красивых, не умных, не обладающих властью и авторитетом прежде всего, а совсем иных — умеющих относиться друг к другу так, как Христос относился к тем, кто встречался Ему на пути. Вот что здесь можно сказать, окидывая взглядом весь последующий — после Вознесения Спасителя — путь земной Церкви?

Очень часто Церковь будет отходить от этого идеала, очень часто Церковь будет ориентироваться на совсем другие авторитеты. И очень часто Церковь будет вызывать ощущение такое, что Христа-то никогда не было на этой земле, если Его ученики — вот такие, если относятся они друг к другу вот именно так. И кто-то будет принимать веками эту профанацию Церкви как должное. А кто-то будет веками восставать против этого и пытаться, даже подчас уходя из официальной Церкви, как это делали например, монахи III-IV вв., вновь строить отношения в пустыне, в пещерах, вне всякого социума, но таким образом, чтобы идеал Христов не был забыт.

Это, конечно, в каком-то смысле слова было противоречиво — когда Церковь торжествующая уже становилась всё менее и менее похожей на ту Церковь, которую утверждал Христос и которую Он оставлял в этом мире. Но это позволяло не забыть Христов идеал. Обратим внимание на святцы Средних веков, и прежде всего на наши святцы. Мы видим, прежде всего среди монахов, глубоких, мыслящих, искренних, очевидное понимание того, что, оставаясь в миру, оставаясь среди своих братьев и сестёр во Христе, живущих обыденной жизнью, они христианами перестанут быть очень скоро. И во имя того, чтобы не перестать быть христианами, они бежали из этого мира, действительно бежали, созидая в своих монашеских общинах иные отношения между людьми. Пусть не всегда, но часто им удавалось сохранить подлинные идеалы. Но мир-то при этом — основная часть христиан — жил так, как будто никакого Христа никогда не существовало. Хотя Христа они поминали очень часто: они писали Его на иконах, они воспевали Его в своих славословиях. Они даже в полемике друг с другом — ненавидя друг друга, убивая друг друга — прикрывались именем Христа. Но это был совершенно не тот Христос, о Котором говорит Евангелие. И те, кто бросал вызов этому привычному ходу церковной жизни, оказывались в изгнании, оказывались в своеобразном отторжении от большинства христиан. Правда, проходили века, и этих людей прославляли как святых — прославляли продолжатели тех, кто при жизни этих людей готов был изгнать и даже уничтожить. В этом и заключается тайна Церкви, отдающей дань в конце концов тем, кто позволял ей остаться собой.

Церковь — это великий дар, оставленный Богом человеку. И мы, христиане, призваны этот дар сохранить, а не растранжирить, а не упразднить, как это не раз бывало в истории. И начинать это дело сохранения и преумножения дара Христова нужно прежде всего с самого себя: заглядывая в себя, обличая себя, но самое главное — не надеясь на себя как на существо тварное и при этом якобы способное уподобиться Творцу своими силами. Нам нужна помощь от Бога, нам нужна помощь от ближних. А для того, чтобы эта помощь была действенна, мы должны находиться в живых отношениях и с Богом, и с ближними. И это приблизит нас к той самой главной реальности этого мира, которая называется Церковью, и которую оставил нам Христос.

Аминь.

1.06.2014

Проповедь в 1-ю неделю по Пятидесятнице, Всех святых (Мф.10:32-33, 37-38, 19:27-30)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Неделя Всех святых обращает наш молитвенный взор к святым. И, как это нередко бывает, мы обращаемся к ним со своими нуждами, со своими просьбами, со своими скорбями, воспринимая их не столько как наших братьев и сестер во Христе, сколько как каких-то сверхчеловеческих существ, получивших особые способности помогать нам решать наши земные дела. Они когда-то жили, они совершенствовали свою жизнь, достигли в своём совершенствовании чего-то почти что сверхчеловеческого, и вот теперь мы обращаемся к ним, как к нашим ходатаям. Более того — не просто как к ходатаям за нас перед Богом, а к тем, кто каким-то непостижимым образом побудит Бога, чуть ли не заставит Бога сделать то, что мы хотим, но о чём не дерзаем просить Самого Бога.

Вот почему я бы хотел ваше внимание обратить именно на эту особенность нашей церковной жизни: не только в каждом храме, но и часто в каждом красном углу иконы святых преобладают над иконами Спасителя и даже иконами Пресвятой Богородицы. Хотя, пожалуй, с Пресвятой Богородицей святым «конкурировать» в этом отношении оказывается довольно сложно, потому что и к Ней-то мы прибегаем чаще всего для того, чтобы заставить Бога сделать то, что мы хотим. Я подчёркиваю эти почти кощунственно звучащие слова: «заставить Бога». Но ведь, увы, во все времена в религиозной жизни бывало так, что, отдавая себе отчёт, что существует некая высшая по отношению к нему сила, сам человек пытался обратить эту высшую силу в своё собственное благо, как он это сам своим скудным человеческим умом понимал. Люди, увы, кроили богов по своему образу и подобию. Люди обращались к богам, как к своеобразным лоббистам их земных интересов. И святые в этом случае выступают уж совсем как очевидное промежуточное звено между Богом и человеком, как это бывает на земле. Нам не добраться до главного начальника, нам не добраться до главного руководителя. Но если мы сумеем договориться с одним из его помощников, то и не понадобится эта встреча. А он, с подачи этого помощника, сделает то, что мы хотим.

Перед нами проявления обыкновенного магического сознания! Но многие при этом продолжают воспринимать святых Церкви Христовой, как некогда язычники воспринимали духов, из которых некоторых можно побудить оказать нам помощь в решении наших земных дел или в нашем противостоянии каким-нибудь другим вредящим нам духам.

Этот языческий религиозный алгоритм обнаруживает себя очень часто в наших отношениях со святыми. Благо мы, часто не зная основ православной веры, очень хорошо знаем, к каким святым по каким случаям лучше всего обращаться. Вот эта «специализация» святых в разрешении наших земных проблем, «специализация», позволяющая нам, избегая даже для самих себя труда обращения ко Христу, побуждает нас попросить святого добиться от Христа того, чего мы хотим. Но подлинно ли это христианское отношение к нашим святым братьям и сестрам во Христе? Вот вопрос, который мы должны задавать себе постоянно. Сегодняшнее евангельское чтение, согласитесь, совершенно не вяжется с тем ходячим представлением о наших отношениях к святым как к ходатаям за нас в наших земных делах, которое так часто проявляется в церковной жизни. Хотя традиционное церковное представление о святых предполагало рассматривать всех христиан, составляющих Церковь Христову, как призванных быть святыми и в своей земной жизни, и в своем посмертном существовании. У Христа не было других святых, кроме современных Его земной жизни и будущих христиан. И Христос говорит со Своими апостолами, как с будущими святыми. Хотя многим из них предстояло и отрекаться от Христа, и оставлять Христа, и сомневаться во Христе. Да, только один из них не удостоился призвания стать святым — это Иуда. Остальные, несмотря на все свои немощи и слабости, превзойдя самих себя в этих немощах и слабостях, стали святыми. То есть исполнили в полной мере тот самый идеал жизни во Христе, который и начертал для них Спаситель в Своей земной жизни.

И каждый христианин должен быть святым. И если у него возникает потребность обратиться к святому, он прежде всего должен обращаться к нему не затем, чтобы тот что-то для него сделал в его часто далекой от святости жизни, а с тем, чтобы он помог ему в его духовной жизни уподобиться себе самому — этому святому. Вот почему святые прославляются после раскрытия в течение всей их жизни тех духовных талантов, которыми, несмотря на их немощи, одарил их Господь.

И обращение христианина к мученикам в час испытаний, в час гонений — это не обращение прежде всего с просьбой спастись, избежать этих гонений, — это обращение с просьбой о том, чтобы они, в своей молитве, помогли ему уподобиться им в их мужестве, в их стойкости, в их противостоянии гонениям. Обращение к праведным мирянам — это, естественно, обращение к ним о том, чтобы в нашей повседневной жизни, часто напоминающей их жизнь, мы смогли, подобно им, подняться над самими собой. Потому что не потребительское отношение к святым, не патронаж святых по отношению к нам с решением наших суетных, земных проблем, а наше единство в духовном преодолении себя — вот что делает нас подлинными братьями и сестрами во Христе нашим святым.

В сегодняшнем евангельском чтении Христос разъясняет нам, что же может послужить препятствием к духовному совершенствованию человека, к обретению им подлинной святости. И здесь звучат слова, которые с трудом укладываются в наше сознание. Бог требует от Своих учеников отторгнуться от своих семей, от своих родителей, от своих детей, от своих домов. Почему Ему нужна именно такая жертва?

Для лучшего понимания этих слов Спасителя важен конкретный исторический контекст, в котором осуществляет Свою проповедь Христос: Он проповедует среди иудеев, а иудеи — это был народ, который уже на протяжении многих веков существовал, часто теряя собственную территорию, на которой он жил, часто не имея государства своего, какое могло бы его защитить от внешних врагов. Народ, истребить, распылить который не раз пытались враги Ветхозаветного Израиля, выживал именно потому, что у него уже тогда сформировалось гиперответственное отношение к семье. Семья оставалась тем последним бастионом, тем последним средоточием в жизни еврейского народа в Боге и с Богом, который оказывался несокрушим. Поэтому так часто врагам Ветхозаветного Израиля, лишавшим его и территории, и государства, не удавалось изничтожить этот народ. Их вера жила в их семьях. Их семьи были малой Ветхозаветной Церковью, как, собственно, и установлено было изначально Богом, изначально сотворившим малую Церковь в лице семьи Адама и Евы. Это было великое достижение еврейства на протяжении всей истории человечества — создание семьи, замешанной на глубоком религиозном долге.

И, конечно же, Спаситель отдавал Себе отчёт в том, что именно эта веками позволявшая еврейскому народу сохранять свою веру в Бога семья в какой-то момент может стать препятствием для того, чтобы исполнить волю Божию, как в какой-то момент стал препятствием для этого Ветхозаветный закон, толкуемый фарисеями и книжниками.

Мы живём в другую эпоху, в другой стране, в которой оставление отцов и матерей, сыновей и дочерей, оставление не во имя следования за Христом, а во имя противостояния Христу стало весьма распространенным явлением. И поэтому призыв Спасителя воспринимается нами достаточно сложно. Но главное в обращении Христа к нам заключается в том, что мы все призываемся быть святыми, мы все в Церкви получаем реальную возможность стать таковыми, и важнейшим шагом в нашей жизни должна быть готовность оставить подчас самое дорогое и значимое в нашей жизни, если этого от нас требует Бог. А требуется это не для того, чтобы проявить какую-то жестокость и чёрствость по отношению к нашим ближним, а для того, чтобы наша любовь, даже в ситуации, когда мы не растворяемся в общении с ними, а дистанцируемся от них во имя Христа, чтобы наша любовь в том числе и к ним определяла наши поступки. И вот эта способность христианина — быть свободным от самых различных (кажущихся совершенно естественными) человеческих привязанностей — и делает каждого христианина способным стать святым, то есть способным на каком-то уровне подняться над своим естеством — близким, дорогим, любимым, но ведь всё-таки падшим. Это трудно, но это возможно для каждого из нас.

И вот именно тогда, когда мы осознаем, что мы должны стать святыми — а это означает для нас продолжение служения тех святых, которых мы почитаем в Церкви, — только тогда мы воззовём и к Богу, и к святым не словами, порожденными потребительским, иждивенческим отношением к ним: «Дайте нам каких-то земных благ! Дайте нам какого-то земного покоя, благополучия!», но воззовём другими словами: «Дайте нам силы стать, подобно вам, святыми! Дайте нам силы подняться над самими собою! Дайте нам силы преобразить себя, а значит, преобразить этот мир!»

Аминь.

10.06.2012

Проповедь во 2-ю неделю по Пятидесятнице, Всех святых, в земле Российской просиявших (Мф.4:18-23)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний воскресный день является для нас днём поминовения Всех святых, в земле Российской просиявших. В прошлое воскресенье мы говорили о всех святых, которых почитает Вселенская Православная Церковь. Сегодняшний же день обращает нас именно к тем святым, которые связаны с нашей Поместной Церковью, Церковью, которая проповедовала Слово Божие на Руси.

Евангельское чтение сегодняшнего праздника представляет собой очень короткий рассказ из Евангелия от Матфея о том, как происходило призвание первых апостолов, и, казалось бы, даёт нам не так уж много оснований, чтобы поразмышлять о чём-то богословски значимом для нас. Иисус Христос, начинающий Свое служение в одиночестве, обретает Своих первых учеников, обращаясь к тем, кто, казалось бы, менее всего был предназначен к тому, чтобы стать проповедником Слова Божия: к простым рыбакам. Надо заметить, что труд рыбаков в Палестине, в основном добывавших рыбу в весьма коварных озёрах, где происходили нередко и бури, представлял собой не только тяжелую, но и опасную профессию, которая к тому же не обеспечивала рыбакам и их семьям стабильного и значительного дохода.

А ведь нет лучшего способа заставить человека не думать о духовном, не думать о горнем, не думать даже о Боге, как навалить на него огромное количество повседневного тяжёлого труда, дабы он, не поднимая головы, не разгибая спины, трудясь в поте лица, не только исполнял свою работу на этой земле, но постепенно забывал о чём бы то ни было духовном, о чём бы то ни было таком, что не было связано с решением его насущных материальных проблем.

И тем не менее Христос обращается именно к таким труженикам и простецам. Надо полагать, кто-то из них получил какие-то знания, какое-то религиозное воспитание и даже образование, а кто-то такового не имел, но все они готовы были к этому времени жить так, как жили их отцы, и, в общем и целом, продолжать череду тех многих поколений ветхозаветного Израиля, которые в меру своих сил исповедовали веру в Единого Бога, хранили веру в Единого Бога и ожидали, часто, может быть, теряя надежду, прихода в мир Мессии. И вот Мессия пришёл, призвал. Правда, когда эти несколько рыбаков отзывались на призыв Иисуса, вряд ли даже будущим великим апостолам Андрею Первозванному и Петру могло прийти в голову, что зовущий их следовать за собой учитель — это Мессия, ибо подавляющее большинство иудеев воспринимало Мессию как будущего земного царя, который им, представителям богоизбранного народа, да столь много перестрадавшего за свою веру в течение многих веков, даст возможность быстро и зримо ощутить своё земное величие. И вдруг простой странствующий учитель, ну, может быть, пророк, хотя немало ведь и в Израиле было учителей, которых признали пророками, которые и сами себя почитали пророками, но которые таковыми не являлись. Было в чём усомниться, было о чём задуматься и чего опасаться, и тем не менее эти четыре человека, первые апостолы, оставляют всё, что было у них, конечно, немного: привычный труд, дома, пусть бедные, семьи, пусть трудно живущие, но это был их мир, — они всё это оставили и пошли за Христом. Вот, собственно, и всё, о чём повествует сегодняшнее Евангелие. И какое отношение это имеет к нам?

В прошлое воскресенье мы говорили о том, насколько важно нам, почитая святых, осознать, что в их лице мы имеем не своих покровителей, не своих, извините меня за резкость, духовных «крышевателей», обращаясь к которым, мы можем что-то получить от Бога «по знакомству», — мы в них имеем прежде всего тех, кто был, подобно нам, немощным человеком, обратившимся ко Христу и в жизни своей в какой-то момент превозмогшим самого себя, своё несовершенство, и ощутившим себя в том самом совершенстве, которое каждому из нас в конечном итоге предлагается Богом. Да, это потребовало от каждого святого особых усилий, но без них, без этих усилий, нет никакой не только святой, но и просто духовной, полноценной, подлинно человеческой жизни, а ведь мы призваны быть не просто порядочными людьми, мы призваны быть святыми.

И вот сегодняшнее евангельское чтение, вновь напоминая нам об этой обыденной истории — призвании четырёх рыбаков на путь апостольской проповеди, вновь напоминает нам о нашем с вами христианском призвании. Наверно, можно смутиться и сказать: вот, наверно, если бы ко мне на моё рабочее место, в моё учреждение, в мой офис, в мой институт, в мою школу пришёл Христос и позвал меня, я бы с удовольствием оставил свою работу и пошёл за ним, зная, Кто такой Христос, и отдавая себе отчёт в том, что Он меня призывает стать апостолом. Но ведь этого не происходит в нашей жизни. Мы проживаем свою жизнь, короткую или длинную, так и не замечая в ней ни дома, ни на работе, что Христос призывает нас так вот зримо пойти за Собой. А значит, это Евангелие не о нас, не про нас — это просто рассказ о каких-то святых сверхчеловеках, к которым мы будем впредь обращаться, когда нам нужно будет что-то получить от Бога. Ведь они уже всё сделали для Бога, что было надо: оставили всё, пошли за Ним, продолжили Его дело, утвердили Его дело на этой земле своей кровью, — конечно, Бог их послушает, а нам, глядишь, что-то от этого перепадёт. И тем не менее это короткое Евангелие, рассказывающее нам о людях, которые свою очень трудную, очень скудную, но в общем-то вполне привычную жизнь принесли в жертву совершенно неведомому, непредставимому даже для многих их современников Благовестию Христову. Это Евангелие напоминает нам о той истине, которую мы чаще всего стараемся забывать, — что нет лучшего способа перестать быть христианином, чем растворить себя в круге привычных, обыденных дел нашей повседневной жизни.

Конечно, оставлять своих ближних, своих близких, своих домашних можно ведь и не ради Христа — и это будет являться грехом. Грехом, который поведёт за собой человека к новой череде грехов. Оставление привычного, обыденного мира, дорогого мира во имя Христа — это нечто уже совсем другое. И здесь не обязательно, как апостолы, уходить из своих домов, от своих близких, ведь можно и оставаться в мире, становясь лучше, изменяясь к лучшему, превращая свои дома, свои семьи, своих ближних, все эти маленькие социумы в маленькие Церкви, пытаясь в этих маленьких Церквях установить особые отношения, руководствуясь особыми чувствами. Увы, это бывает крайне редко. Но это самый прямой путь для созидания Церкви.

Церковь созидается прежде всего там, где оказывается хотя бы несколько христиан. Что же их связывает? Приходской храм, общее место работы, общие увлечения? Если в Церкви идёт общение, даже когда они собираются на работу, даже когда они собираются, для того чтобы просто пообщаться друг с другом, — если в них доминирующим настроением будет стремление ощутить себя во Христе и со Христом, если они будут во имя Христа общаться между собой, даже предаваясь каким-то иным, не непосредственно молитвенно-богословским размышлениям и разговорам, Христос уже с ними. И вот несчастье наше заключается именно в том, что, к сожалению, в нашей повседневной жизни мы не созидаем вот эти самые малые Церкви, мы не ведём себя как христиане. Мы христианами оказываемся в храме: вокруг нас иконы, перед нами святой престол, на котором совершается Евхаристия, и можно обозначить себя как христианина, помолившись, поклонившись, причастившись. Но вот мы выходим за пределы храма, продолжаем даже общаться с теми людьми, с которыми были в храме, и наши отношения становятся неотличимыми от отношений с другими, и так незаметно мы теряем ощущение Церкви.

Буквально на днях у меня был такой небезынтересный разговор со многим вам известным игуменом Стефаном, который, будучи уже немолодым монахом, очень впечатленный приехал из паломнической поездки на Афон. Вы представьте себе полуостров, который, принадлежа Греции, по существу является полузакрытым местом, куда не пускают женщин, где находится большое количество древних замечательных монастырей, в которых действительно многие века не прерывается подлинно монашеская, подлинно монастырская жизнь. Но, так уж повелось с давних времён, в этих монастырях немало оказывается паломников, паломников очень разных — от благочестивых христиан, действительно очень трепетно воспринимающих Афон, до каких-нибудь вип-паломников, прилетающих туда на собственных самолётах, чтобы согласовать со старцами через переводчиков, какие акции покупать, а какие продавать, по Божьему благословению. Там очень разные люди оказываются. Немало там и людей, которые просто пытаются, что называется, «подъедаться» при этих монастырях в виде всякого рода трудников, людей, не нашедших себя в жизни, но и избегающих честного, прямого пути поступления в монастырь и служения монашеству. Поэтому там можно встретить и людей высокой духовной жизни, и людей сомнительных человеческих качеств. Вот почему в этой монашеской республике существует и своя полиция, которая ходит среди монастырей, посещает храмы — не для того, чтобы молиться, а для того, чтобы следить за порядком.

Когда отец Стефан вдохновенно мне описывал всё, что он там видел, от старцев-монахов до храмовых полицейских — греков, которые там ходят и следят за порядком, не говоря о том, как он воспринял пребывание в христианской земле, где всё пронизано духом христианства, я, по свойственному мне полемическому характеру, не мог не задать ему вопрос: а вот я знаю один финский городок, в котором православных практически нет, живут одни лютеране или просто религиозные агностики, но в котором почему-то теперь закрыли полицейский участок: полицейские не нужны, там ничего не происходит. Можно ли сказать, что в этом городке тоже есть какие-то христианские отношения? С одной стороны Афон с непрерывающейся веками молитвой в стенах монастырей и полицейскими, которые должны охранять этих молитвенников от тех, кто приезжает туда с дурными намерениями, — и городишко, в котором люди просто трудятся, ну, правда, читают Евангелие, ненадолго собираются в храмах, но при этом живут так, что им уже становятся не нужны полицейские.

Да, действительно, многогранно проявление Церкви в этом мире. Но самое главное, чего, увы, многим из нас недостаёт, — это понимание того, что христианами мы должны быть постоянно, проявляя себя по-христиански всегда и везде. И только тогда мы станем на путь, о котором нам напоминает Церковь сегодня, празднуя неделю Всех святых, в земле Российской просиявших. Впрочем, следует сказать, что в нашей истории, конечно, были святые, но часто жизнь этих святых была постоянным вызовом большинству окружавших их современных христиан. Неслучайно в истории многих наших святых мы встречаем глубокое непонимание современниками их жизни. Да, потом, когда они наконец умирали, их объявляли в Бозе почившими праведниками и начинали почитать, но при жизни многим святым доставалось весьма основательно от их братьев и сестёр во Христе. Это трудный путь, но, коль скоро мы с вами учимся вот здесь, в этом храме, друг друга принимать, друг друга терпеть со всеми нашими немощами, надо думать, что вот у нас с вами сейчас есть вполне конкреный путь стяжания святости — быть вместе, развивать отношения друг с другом и нести людям, которые встречаются на нашем пути, тот дух христианских отношений, который мы худо-бедно, но только пытаемся прозревать, и это будет тем самым путём святости, который в конце концов, может быть, и приведёт кого-нибудь из нас ко спасению.

Аминь.

17.06.2012

Проповедь в 10-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление бесноватого отрока (Мф.17:14-23)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение не просто в очередной раз рассказывает нам об одном из исцелений, которое совершает Господь наш Иисус Христос, не просто открывает нам одно из зримых проявлений любви Бога по отношению к человеку. Оно заставляет нас задуматься о нас самих в контексте того, что совершает Бог в этом мире. Мы не раз с вами говорили, что те чудеса, да и просто добрые дела, дела милосердия, которые творит Христос в этом мире, являются не средством популяризации Бога в этом мире, не способом закабаления людей, не способом духовного привлечения их Себе, ибо живут они в мире жестоком и несовершенном. Ибо любое проявление добра, милосердия, а уж тем более чуда, конечно, привязывает людей к тому, от кого оно исходит. Прежде всего Христос любит людей, сострадает людям и всегда готов проявить эту Свою способность. Хоть это прозвучит парадоксально, Бог настолько исполнен любви, что не может не проявлять любви.

И в данном случае, когда речь идет о болящем, я бы хотел обратить ваше внимание на то, что в прозвучавших сегодня двух вариантах Евангелия, на славянском и русском языках, в переводе Сергея Сергеевича Аверинцева, классифицируется несчастный болящий юноша по-разному. В славянском тексте он называется «бесноватый», то есть один из тех, кто воспринимался тогда людьми как человек, одержимый бесом. Мы знаем из Евангелия вполне определенно, что те, кого впоследствии медицина будет определять как психических больных, тогда часто воспринимались как бесноватые. И провести грань между одними и другими тогда было очень сложно. Тем более, что любое несовершенство человеческой плоти, любая болезнь, конечно же, является проявлением демонических сил. Но в русском тексте юноша называется просто лунатиком, и, наверняка, с такими людьми вам доводилось сталкиваться и рассматривать их, конечно же, не как людей бесноватых. Но в данном случае, конечно, было нечто особое, — почему, собственно, евангелист и выделяет этот эпизод.

Неспособность учеников помочь больному юноше и исцеление, совершенное после этого Спасителем, когда Он нарочито подчеркивает бесовский характер этой болезни, одержимость юноши злым духом, — призваны заставить нас задуматься о том, чем же по существу являлись такие исцеления, которые совершал Господь. Господь не просто в этом мире являет Свою любовь. Он, если угодно, уполномочивает Своих учеников, Своих апостолов, обязывает их являть ту же самую любовь, которую являет Бог. И если Господь вверяет им истину, то, надо полагать, они способны в той или иной степени — а все они люди разные — осуществлять эту миссию явления любви и сострадания в этом мире. Но в данном случае у них не получается сделать то, что они должны сделать. И здесь Спаситель говорит о недостатке веры. А недостаток веры в кого? В Бога? Или же идет о чем-то большем: о неспособности поверить в то, что любовью и состраданием преображается мир, спасается человек, то есть, в том числе, и конкретно страждущий вполне определенным недугом человек. И далее происходит очень важный эпизод, когда Спаситель как бы даже сердится, раздражается на апостолов, говоря: «Доколе буду с вами». Только до этого времени, пока Я буду с вами, вы и будете способны творить любовь, творить добро. А что же будет потом, когда Меня не будет с вами на земле? Вы останетесь здесь как Церковь, но во что превратится эта Церковь без Меня, если вы не будете так же, как Я, — любить и сострадать, преображать и спасать? Не случайно поэтому сегодняшнее евангельское чтение и подчеркивает в своем конце грядущую судьбу Спасителя, Которому суждено вскоре покинуть этот мир.

Когда мы очередной раз прочитываем это Евангелие, то мы как бы и не замечаем того, что слова эти обращены к нам: «Доколе?». Они должны отозваться в наших сердцах именно потому, что в этих словах, если угодно, вопль Бога к людям: «Доколе вы, считающие себя христианами, доколе вы, выступающие в этом мире как Церковь, будете продолжать быть неспособными на подлинную любовь, на подлинное сострадание, на подлинное преображение и ближних, и самих себя?». Это неспособность не одних только священнослужителей, которые в степени своей праведности или немощи, а иногда и в степени своей бесноватости могут мало чем отличаться от мирян. В этом смысле мы, увы, одинаковы. Это призвание всей Церкви. Но вот теперь, когда мы в очередной раз, будучи Церковью, задумываемся над самими собою, разве не прозвучат эти слова — «Доколе?» — в нашем сердце? Потому что поневоле мы, глядя вокруг себя, даже находясь среди своих единоверцев, среди тех, кто занял место апостолов, считаем, что мы живем так, как будто бы Христос реально был с нами. Но жизнь в Церкви такая, что уже для Христа места не остается. Мы чувствуем себя в Церкви, как вне Церкви, будучи сами Церковью, а значит, не совсем таковы. И вот сегодняшнее евангельское чтение призвано не еще раз нам рассказать о том, как в какие-то древние времена добрый Господь Бог, пришедший в этот мир, исцелял бесноватых, совершал чудеса, поражая этим современников, вдохновляя этим апостолов, а иногда и творя эти чудеса за апостолов. Сегодняшнее евангельское чтение прежде всего призвано напомнить нам о нашем христианском долге — любви и сострадании, а значит — спасении и преображении тех, кто рядом с нами, кто страждет, кому не на кого положиться, кроме как на Господа Бога, присутствие Которого в этом мире обозначает Церковь, а значит — мы с вами.

Мы уже знаем, что Господь был распят и умер на Кресте. Как знаем и то, что Он воскрес. Но мы очень редко отдаем себе отчет в том, что Господь продолжает жить в этом мире, в Своей Церкви, а значит, в нас с вами. Ибо если бы мы действительно отдавали себе отчет в том, что Христос продолжает жить в Церкви, мы были бы другими. Церковь была бы другой. А пока мы остаемся по большей части в своей жизни в положении тех самых учеников Христовых, к которым пришли Христа ради несчастный отец и болящий сын, но у которых они не нашли того, что должны были бы найти, того, что исповедовал Христос. Но Христос продолжает быть с нами и в нас. Поэтому, уповая на Него, обращаясь к Нему, мы все-таки сможем подняться и над самими собою, и сделать себя способными творить то, что творил в этом мире Господь. А значит, прощать, сострадать и любить. А значит, конечно же, облегчать страдания наших ближних.

Аминь.

01.09.2013

Проповедь в 11-ю неделю по Пятидесятнице, притча о немилосердном должнике (Мф.18:23-35)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний евангельский рассказ переносит нас в атмосферу человеческих отношений во многом очень жестоких, во многом очень бездушных, но куда более справедливых, чем те отношения, которые, как правило, окружают нас и в которые вовлечены мы. И, может быть, главной темой сегодняшнего евангельского чтения является то, что на первый взгляд представляется нам даже не очень актуальным — а именно соотношение в жизни нашей справедливости и милосердия.

Мы уже многие годы живём в таких условиях (может быть, даже вся наша жизнь проходит в этих условиях), когда окружающая нас ложь, ставшая чем-то совершенно повседневным, постепенно лишила нас представления даже о том, что мы должны быть справедливыми. Вот, собственно, почему мы лукавим в словах, делах, взаимоотношениях, часто даже не замечая этого. И когда вдруг возникает у нас потребность в какой-то справедливости, желание справедливости, мы скорбим о том, что она неосуществима, и всякое исполнение справедливости воспринимаем как великую радость, хотя мы прекрасно понимаем, что справедливость остаётся для нас во многом недостижимым идеалом.

Это проявляется на самых разных уровнях, но вот сегодняшний евангельский рассказ обращает нас к той сфере, которая присутствует и в нашей жизни, — а именно к сфере финансовой. Надо ли сейчас говорить о том, как эта тема денег преобразила жизнь целых поколений на наших глазах? Стоит ли говорить вообще о том, что для нас всех и так очевидно, — что золотой телец уже давно стал главным предметом почитания очень многих людей, в том числе и тех, которые пребывают в Церкви, которые выступают от имени Церкви. Любое начинание сейчас, как мы знаем, представляется актуальным лишь постольку, поскольку от него можно чем-нибудь поживиться его участникам. Какая уж тут справедливость?

Но вот, казалось бы, сегодняшнее Евангелие рассказывает нам о том, как справедливость торжествует. Торжествует она не в отношениях господина и должника, а в отношениях прощённого господином должника и его клеврета, то есть друга, по сути дела. Вспомнив о долге, который ему не отдаёт его друг, только что прощённый должник требует от него возвращения долга, и это справедливо, и, когда тот умоляет его подождать, не хочет ждать, а обрушивает на него всю силу закона, который действовал тогда в иудейском обществе и который опирался на заповеди Моисея. Он, безусловно, поступает по справедливости, у него есть право так поступить, но согласитесь: читая эти строки, слушая эти строки, мы испытываем чувство отвращения к подобного рода справедливости.

В этой справедливости есть какая-то величайшая неправда. Но почему? Да потому что перед этим перед нами проходит драма этого должника, драма, к счастью, не ставшая тогда трагедией, когда тоже поступавший справедливо господин был вправе продать в рабство семью этого человека, был вправе отнять всё его имущество, дабы возместить долг. И господин не сделал этого. Он внял мольбе должника и простил его. И, испытав на себе великий акт милосердия, прощенный должник проявил себя совсем не милосердно по отношению к своему должнику.

Здесь перед нами открывается очень серьёзная проблема. Проблема того, что справедливость и милосердие оказываются нередко в нашей жизни в каком-то глубоком противоречии. Можно даже зловеще пошутить: а может быть, наше несправедливое общество потому и несправедливо, что оно милосердно? И иногда даже мы, служители Церкви, готовы проявить милосердие к каким-нибудь нечестно наживающим себе богатства жуликам, если они пожертвуют на Церковь, пожертвуют нам, и мы уже готовы нечестивое богатство воспринимать как нечто вполне оправданное. Мы прощаем им воровство, если часть ворованного переходит к нам. Я сознательно говорю сейчас об этом применительно к так называемому спонсорству в Церкви, потому что здесь особенно очевидно проявляется вот эта вот глубокая ложь, когда отсутствие справедливости покрывается якобы милосердием, а по сути дела, здесь нет ни милосердия, ни справедливости.

Но в наших отношениях чаще бывает иначе, и я думаю, что все мы, проходя по пути жизни религиозной, церковной, с какого-то момента стараясь следовать в своей жизни строгим принципам церковной жизни, которым не следует большая часть окружающих нас людей, требовали и от себя, и от других, но чаще, конечно же, от других, ибо это проще, исполнения того, что нам представлялось правильным. И в случае неисполнения этих наших справедливых требований мы так же справедливо оставляли за собой право отторгаться от человека, презирать человека и даже ненавидеть его. Это, к сожалению, вечная проблема религиозной жизни, проблема всех религий, всех веков и всех народов. Просто в христианской Церкви эта проблема не должна была бы иметь места, если бы мы были действительно христианами.

И что же в этой евангельской притче для нас содержится конкретного с точки зрения ответа на вопрос о том, как же нам жить в несправедливом и немилосердном мире, стараясь быть не только справедливыми, но и милосердными? А наверно, здесь заключается для нас очень важный вывод о том, что, не будучи справедливыми, мы действительно часто оказываемся неспособными быть милосердными. Но еще чаще, став действительно справедливыми, мы уже окончательно освобождаем себя от труда быть милосердными.

Вот это поразительное бесчувствие христиан друг к другу, которое на протяжении веков проявляет себя в самых разнообразных формах, к сожалению, имеет место и сейчас — в том числе и в наших с вами взаимоотношениях. И в отношениях наших друг с другом в своих семьях, в отношениях между родителями и детьми. Мы часто бываем справедливо требовательны именно к нашим ближним, к нашим близким, которые связаны с нами, завязаны на нас, повязаны с нами, беззащитны перед нами, и уж от них мы по полной справедливо требуем — чуть ли не с ожесточением, жестокостью, — чтобы они были такими, как мы хотим, чтобы они были.

И так постепенно христианская жизнь изгоняется даже из жизни наших семей. Что уж говорить об отношении к нашим собратьям. Что уж говорить об отношении к тем, кого мы не воспринимаем как христиан, как людей церковных. И вы знаете, есть у нас для этого очень хорошее оправдание, вынесенное нами из ранних наших лет, которые были связаны с нашей нецерковной жизнью, а ведь почти никто из нас не прошёл церковную жизнь с младенчества, все входили в неё, как правило, на определённом этапе своей жизни.

Мы все, даже пребывая в Церкви, подчас отдаём дань не вере во Христа, а вере в ту или иную идею, так скажем, в тот или иной абстрактный принцип, и вот это мешает способности живо переживать Христа в себе, Христа в наших ближних. Ибо ведь что побудило господина простить должника? То, что он ощутил его как ближнего, как самого себя, а ведь самих себя мы часто умеем очень хорошо прощать.

Как нам научиться видеть в наших ближних и даже близких подлинных наших ближних? Способ только один — видеть их во Христе и со Христом. Христос прощает нас, а потом предстаёт перед нами в виде обидевшего нас ближнего, и не его должны мы простить в тот момент, а Христа, который испытывает нас, предлагая нам проявить себя в качестве христиан, прощая наших ближних. Ведь обратим внимание на то, что прощение даётся нам особенно трудно даже тогда, когда оно бывает совершенно бескорыстно, когда оно не требует от нас никаких материальных затрат. Каким же трудным оказывается оно даже в таких ситуациях!

Поэтому будем стремиться быть милосердными не только к себе, но и к ближним. Поэтому будем стремиться уметь прощать, и тогда наша немилосердная жизнь станет исполненной не только милосердия, но и той самой справедливости, без которой мы так часто скорбим, которой так часто тщетно чаем и которую готовы часто осуществлять в своей жизни жестоко и немилосердно.

Аминь.

08.09.2013

Проповедь в 12-ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16-26)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение вам всем хорошо знакомо. И, наверное, даже не один раз по поводу этого евангельского чтения я произносил проповеди, в которых, конечно же, останавливал ваше внимание на вполне очевидных темах, которые это евангельское чтение предлагает нам для размышления. Но сейчас я не могу вновь не вернуться к одной из этих тем. Ну, наверное, потому что ещё совсем недавно я стоял у тех самых ворот в Иерусалиме, которые некогда назывались «Игольное ухо» и в которые действительно трудно было пройти верблюду. Впрочем, не только верблюду, но и мне самому было бы трудно пройти в эти ворота, хотя я и не обладаю богатством евангельского юноши, и по габаритам своим значительно уступаю даже среднему верблюду. И вот, оказавшись у этих самых ворот (а эти ворота существовали в Иерусалиме именно как своеобразный «чёрный ход», куда люди могли проходить даже в ночные часы; сейчас они находятся на территории одного из больших храмов), я не вспомнил тогда, конечно, это евангельское чтение. Но вот сегодня оно прозвучало. И живое впечатление от созерцания этого места в Иерусалиме, пережитое мной, заставляет меня обратиться к этому, одному из самых, я бы сказал, «психологически выразительных» евангельских чтений.

Потому что перед нами здесь разворачивается целая история сложных отношений людей в Церкви, тогда ещё Ветхозаветной, но уже в лице лучших своих чад готовой обратиться ко Христу, чающей нового Благовестия. И, кажется, упомянутый сегодня юноша как раз и был тем ветхозаветным иудеем, который уже осознал в чём-то ограниченность ветхозаветного закона. И уже стремился к чему-то большему, чем те заповеди, которые он и сам исполнял, надо думать, достаточно последовательно, и которые исполняли поколения праведных предков и соплеменников этого юноши.

Но так ли это? Действительно ли этот юноша был так уж праведен? Не был ли его вопрос, обращенный ко Спасителю, с самого начала какой-то тонкой ложью по отношению и к самому себе, и к Богу? Действительно, этот юноша, видимо, достаточно осведомлённый в законе Божием, вдруг спрашивает Христа о вещах элементарных — как спастись? — хотя закон Моисеев дан был ему с детства.

Первое ощущение, которое возникает у нас, это ощущение того, что он действительно осознал ограниченность ветхозаветного закона. Но ответ Христа поражает. Он почему-то — и тут кажется, что произносит эти слова Христос с лёгкой иронией — начинает говорить юноше о заповедях, о необходимости исполнять заповеди. Кажется, что это звучит даже как-то банально из уст Спасителя. А юноша, не заметивший вот этого своеобразного вызова ему со стороны Христа, почти недоверия ему со стороны Христа, начинает спрашивать о том, каковы эти заповеди.

И Христос как раз с ещё большим чувством недоверия к нему, уже почти неверия ему, начинает перечислять эти элементарные заповеди, которые и так все хорошо знали, и, надо полагать, знали и исполняли их лучше нас.

А далее происходит самое интересное — юноша сообщает, что все эти заповеди он действительно соблюдает. Казалось бы, этот разговор исчерпан. Ему остаётся только уйти в сознании того, что всё правильно в его жизни, всё хорошо. Что он, вот такой правильный, в смирении обратившийся к учителю с вопросом о том, а правильно ли он по сути дела спасается, получил подтверждение своего благочестия. И теперь он может в мире и гармонии с самим собой и с Господом Богом уйти в ту самую жизнь, с которой он на самом деле не собирался расставаться. В которой, наверное, было и исполнение заповедей. Но, наряду с исполнением заповедей, было и нечто другое — какая-то его глубокая потаённая страсть. Он и сам, видимо, это чувствовал. Но ко Христу он обратился, видимо, не для того, чтобы освободиться от этой своей самой глубокой и владычествующей над ним страсти. И провидящий тайники души юноши Христос открывает ему ещё одну, теперь уже довольно печальную, истину, уже о нём самом, о том, что если он хочет стать совершеннее, он должен раздать свое имущество бедным и последовать за Христом. И юноша уходит. Но не за Христом он идет. Он уходит от Христа, ибо скорбь овладевает его сердцем именно потому, что не может он оставить всего того, что имеет. Ибо он богат. Нельзя в полной мере говорить, что перед нами именно исключительно материально богатый человек. Да, безусловно, человек он довольно состоятельный, но здесь под богатством имеется в виду и нечто другое: вот это ощущение полноты бытия, изобилия бытия, которое у него есть и с которым он никак не хочет расстаться. Даже для того, чтобы следовать за Христом.

Надо сказать, что слушающие Христа ученики понимают это, и они очень верно реагируют на происходящее: как же тогда спасаться, если богатому так трудно спастись? Богатому именно в смысле — человеку, живущему органично в мире этом, привязанному к миру сему. И Христос отвечает на это, как сказали бы мы в богословских категориях, апофатически. То есть не отвечает в прямом смысле слова, а просто говорит о том, что невозможное для человека возможно для Бога. Это великая тайна — о том, как каждый человек спасается. Бедный или богатый, успешный или, наоборот, неуспешный в этом мире человек. Это тайна. Но одно Христос для нас обозначил очень четко. Это именно то обстоятельство, что ничто не должно мешать нам следовать за Ним, ничто не должно так нас привязывать к этому, живущему вне Христа, вопреки Христу миру, чтобы мешать нам идти за Христом, если мы хотим быть Его учениками. И бессмысленно формулировать какой-то четкий, определенный критерий того, что нужно оставить, в каком месте, в каком количестве, чтобы последовать за Христом.

Жизнь каждого человека глубоко индивидуальна, глубоко уникальна. И поэтому каждый человек в какой-то решающий момент своей жизни, может, даже не один раз, делает выбор между тем богатством в прямом и в переносном смысле, которое привязывает его к этому миру, которое, я бы сказал, повязывает его с этим миром, часто весьма несовершенным, и Христом, который зовет его идти за Собой, доверившись именно Ему, не обещавшему людям ничего на крестном христианском пути, кроме испытаний. Кажется, зачем же нам идти таким путем? Да просто потому, что нет в этом мире иного пути совершенства и спасения, кроме как пути следования за Христом. А трудность этого пути для каждого из нас своя. И в полной мере эта трудность нам еще не ведома. Чтобы понять, насколько труден или долог наш путь ко Христу и за Христом, нужно вступить на него и, вступив, идти как можно дальше. До того самого последнего этапа, когда Христос будет в нас и мы будем во Христе.

Аминь.

04.09.2011

Проповедь в 12-ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16-26)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Каждый прожитый год, когда мы очередной раз слышим это евангельское чтение, побуждает увидеть в рассказе о богатом юноше какую-то новую грань. И всё же имеет смысл напомнить главное, что составляет сущность этого рассказа.

К Иисусу Христу приходили очень разные люди — нередко люди дурные, желавшие сознательно оскорбить Его, оклеветать Его, дискредитировать Его. Приходили люди несчастные, во многом не способные вместить Слово Божие, но нуждавшиеся в простом сострадании. А были и те, кто, ведя праведную жизнь ещё до прихода в мир Спасителя, кто в полноте следовал в своей жизни Моисеевым заповедям и всё-таки испытывал чувство неудовлетворённости собой и понимал, что даже этой праведности, овеянной веками, недостаточно, чтобы пребывать в полноте общения с Богом. Это, может быть, были самые, как бы мы сейчас сказали, «креативные», «перспективные» с точки зрения возможности стать учениками Христа люди.

Таковым был, вероятно, и этот богатый юноша. И, конечно, Спаситель очень хорошо знал его духовное состояние. Но, как это нередко бывает, беседа Спасителя с тем или иным собеседником предполагала нарочитое стремление вовлечь в этот разговор и других. По существу, Христос никогда просто не говорит — Он проповедует. И этот короткий разговор с юношей был построен таким образом, чтобы многое открылось тем, кто стоит рядом и кто искренне не понимает — чего же ещё желать этому высоконравственному и вместе с тем богатому юноше, почему он пришёл ко Христу? Да для того, чтобы жить в ощущении собственной полноценности, в ощущении гармонии между собой и Богом. И вот Христос не случайно говорит о вещах всем известных, отвечая на очень значимый вопрос юноши. Он говорит о необходимости исполнять заповеди, которые, и Спаситель прекрасно это знает, юноша исполняет. Юноша подтверждает это. А потом Христос, уже применяясь конкретно к личности этого человека, говорит о том, что ему недостаёт лишь одного, очень немногого, — способности отринуть своё богатство и пойти за Ним, стать Его учеником. Как видим, Христос допускает за этим юношей способность стать Его учеником после первого же краткого разговора. И юноша опечалился.

Но здесь я хотел бы предупредить вас об искусительной возможности сразу же сбиться на привычный для нас ход мысли. Мы ведь с вами происходим из той страны, где люди были бедны и при этом были часто завистливы и исполнены убеждения в том, что те, кто богат, — плох. У нас целая идеология существовала, и теперь существует, и не только после семнадцатого года. И в Древней Руси подчас размышляли: там, где бедность, — там праведность, там, где богатство, — там грех. И это вековечное наше убеждение, кстати сказать, во многом небесспорное, воплотилось в наше время в лозунге одного из известных вам политиков: «Мы за русских, мы за бедных». А на самом деле это лукавое убеждение.

И проблема юноши заключается не в том, что он богат. И он это прекрасно знает, потому что его богатство могло бы очень легко подтолкнуть его на нарушение тех заповедей, которые он тем не менее исполняет. Дело не просто в том, что он богат, а дело в том, что он внутренне благополучен. Он действительно не знает, что ему ещё сделать для того, чтобы быть с Богом, стать Его подлинным учеником. И мешают ему в этом его положение, его довольство, его жизнь — как материальная, так и духовная. В этом-то и неправда — для него лично. Не может подлинно ищущий Бога человек испытывать чувство внутреннего самодовольства, самоуспокоенности. А ведь, обратим внимание, очень часто мы к этому чувству в Церкви и стремимся — да, вот мы потрудимся, мы попытаемся преодолеть свои немощи, будем исполнять, часто со скрежетом зубовным, элементарные христианские заповеди, а потом наступит ощущение того, что мы, наконец, стали праведными людьми. И можно будет расслабиться. Правда, в чём это расслабление выразится, неизвестно. Наверное, в возвращении к собственным грехам, с такой неохотой преодолённым. Но это действительно глубокое испытание нашей веры — способность не успокаиваться по поводу самих себя. Видимо, юноша был не способен тогда, в тот момент, на подобного рода шаг. И не в богатстве здесь было дело, а в том, что привычный мир, в котором он мог позволить себе исполнять все заповеди, быть вполне достойным, приличным человеком, мир, в каком-то смысле, конечно, его не удовлетворявший, но очень для него привычный, необходимый, не мог быть им оставлен в полной мере.

И Христос чувствует, видит то, что происходит с этим юношей, что в данный момент он ещё не способен последовать за Ним. Не в том смысле, я хочу подчеркнуть, чтобы вот всё раздать и вот встать рядом со Христом и ходить с Ним по тем же самым дорогам Палестины, по которым ходит Он. Следование за Богом часто не предполагает движения в физическом пространстве. Это только наши современные не в меру размножившиеся профессиональные паломники, профессиональные религиозные «праздношатаи», употребим термин Н. А. Бердяева, считают, что маршрут, наполненный святыми местами, гарантирует духовное возрастание путешествующих.

«Значит, проблема только в том, что юноша богат? И богатому невозможно войти в Царство Небесное?» Примерно такой вопрос возникает у апостолов. «Да, это очень трудно», — говорит Христос, имея в виду не богачей как таковых, только лишь имеющих материальные блага, а прежде всего самоуспокоенных праведников. «И что же тогда?» — недоумевают апостолы. Их недоумение как раз и обусловлено именно тем, что если праведнику, человеку состоявшемуся, трудно войти в Царство Небесное, что же тогда делать всем людям вообще? «Полагайтесь на Бога», — говорит Христос. Не очень, кажется, ясный ответ. Мы всегда хотим более конкретных указаний. А по существу, в этом ответе заключено самое главное. Суть его заключается в том, что полагаться на Бога, следовать за Богом можно только тогда, когда ты ощущаешь собственную несамодостаточность. Нет лучшего средства превратить христиан в нехристей, чем породить в их душах ощущение того, что они уже состоялись как христиане, что Церковь на этой земле уже восторжествовала. А как нам хочется этого торжества! И мы всячески пытаемся создать у самих себя часто иллюзию этого торжества — состоявшейся Церкви, состоявшихся нас.

И вот сейчас я предложу вам для размышления вопрос, который мы обсуждали с одним очень мне близким священнослужителем. Не буду называть его по имени, дабы его авторитетом не обязывать вас с ним согласиться. Но он, именно будучи большим знатоком литургических текстов, богослужебного устава вообще, вдруг поставил передо мной вопрос, который я в полной мере себе никогда не ставил. Он задумался над тем, что в службах Страстной седмицы, где много говорится об Иуде — не многим меньше, чем о Христе подчас, — и Иуда, конечно, всячески обличается, Иуда предстаёт в каком-то довольно примитивном виде. И обличается-то исключительно за то, что он стяжатель, что он вор. Ну неужели было всё так просто и элементарно? Мы не раз с вами размышляли в том числе и об отпавшем апостоле Иуде. И конечно, мы отдаём себе отчёт в том, что он не стал бы апостолом, будучи просто элементарным жуликом, хотя жулики нередко встречаются среди апостольских преемников в последующие века. Это был какой-то иной человек — человек, который, разумеется, не ради тридцати сребреников предавал Спасителя. По существу, Иуда не мог вместить в себя тот идеал Церкви, который предлагал Спаситель. Он, подобно подавляющему большинству современников и, увы, не могу не предположить, подавляющему большинству нас с вами, — чаял Церкви побеждающей, торжествующей, благополучной, благоденствующей. А она не складывалась вот так вот. И сколько он ни ходил за Христом — бесприютным, бездомным, поносимым, Мессией, не собиравшимся царствовать в этом мире, — царство Мессии всё никак не могло наступить. И когда уже наступает последний этап земной жизни Спасителя, смерть Его приближается, Иуда не может с этим примириться. Он готов рискнуть, готов, по сути дела, вынудить Спасителя наконец явить Свою внешнюю силу. Собственно, этого ожидали ведь и фарисеи, которые, не сомневаюсь, уверовали бы во Христа, если бы Он сошёл с Креста. Им тоже нужно было быть Церковью благоденствующей и торжествующей. Но этого не случилось. Церковь в лице Христа оказалась гонимой и распятой. И чтобы остаться Церковью, она должна всегда быть готова именно к этому, в прямом ли, или переносном смысле, но только не к благоденствию, не к благополучию.

Ну так и что же? Тексты Страстной седмицы составлялись выдающимися гимнографами Византии уже во второй половине первого тысячелетия. А к этому времени, надо сказать, Церковь в Византии уже заняла не просто господствующее положение в обществе, она считала себя Церковью, по существу воплотившей, хотя и под эгидой полуязыческого государства, полноту христианского идеала. И нечего было уже желать, кроме как поддерживать именно это состояние Церкви торжествующей и благоденствующей, и воспевать это состояние. Как это ни зловеще прозвучит, но когда кажется, что идеал Иуды воплотился, Церковь перестает быть сама собой. Да, конечно, отцы Церкви, подвижники Церкви не принимали этого подчас самым демонстративным образом, не только уходя в монастыри, в отшельники, но даже, предаваясь юродству, обличали эту ложную Церковь — Церковь большинства. И возникает вопрос: а за что же в таком случае обличать Иуду, если идеал его стал идеалом господствующей Церкви? Да только за то, что он стяжатель и вор. Когда мне мой собеседник сформулировал этот свой тезис, я, невольно реагируя на злобу дня — всё-таки я историк, который занимается новейшей историей, — сказал: значит, теперь уже новые тексты нужны, потому что и за стяжательство обличать Иуду не имеет смысла — «работа со спонсорами» стала нормой нашей церковной жизни.

Так вот, понимаете, то, что прозвучало сегодня, — это напоминание нам о том, что нас всех очень даже не радует. Напоминание о том, что, хотя Церковь, которую мы созидаем, которую мы являем собой, конечно же, самодостаточна, если в ней есть Христос, она ни в коей мере не должна быть самоуспокоенна и самодовольна. И не дай Бог нам принять одно за другое. Потому что в Церкви самоуспокоенной и самодовольной нет места для Христа, Который апеллировал, как это было и в сегодняшней беседе с юношей, к великой способности человека, постоянно ощущая собственное несовершенство, не просто бесплодно рефлексировать и стенать по этому поводу, но преображать себя деятельной любовью, деятельным состраданием, а самое главное, к способности человека жить в этом мире в состоянии постоянного искания Бога-того самого Бога, Которого чает наша душа, но путь к Коему оказывается только один-крест Христов.

Я часто размышляю над тем, почему я внутренне всегда както отторгаюсь от такого очень популярного сейчас в нашей Церкви «мероприятия», как крестный ход. Вероятно, потому, что очень часто крестные ходы в нашей жизни как раз и символизируют ту самую самоуспокоенность и самодовольство, отчего они очень часто начинают напоминать подчас всем нам известные первомайские демонстрации. Идут спокойные или эмоционально возбужденные, но духовно сытые, уверенные в своей правоте люди. Как непохоже это на крестный путь Христа!

И надо сказать, что в нашей церковной жизни немало бывает вот подобного рода зримых знаков нашего самодовольства, нашей самоуспокоенности. Поэтому дай Бог нам, подобно юноше, исполнять все заповеди Божии, жить отнюдь не в материальной бедности, а хоть в каком-то достатке. Но самое главное, дай Бог нам быть способными всегда тяготиться тем, к чему так часто льнёт сердце обыкновенного человека — вот тем самым довольством, которое очень часто перерастает в самодовольство, по существу парализующее духовную жизнь человека.

Я думаю, что юноша пришёл ко Христу, но пришёл не сразу. Вполне можно представить этого юношу приходящим уже в Церковь после распятия Христа, но трудно представить его кричащим «Распни его!». Хотя в тот момент, когда он покидал Христа в печали, подобного рода чувства могли возникнуть у него, как они возникают у многих христиан, не решающихся прямо сказать Христу: «Будь Ты лучше распят, чем побуждать нас так трудно жить нашей духовной жизнью». Не многие дерзнут сказать о себе такое, но в глубине души подчас произносят нечто подобное. Быть христианином очень трудно и обременительно, и в то же время прекрасно, как показала это миру Церковь Христова, несмотря на любые профанации, продолжающая жить со Христом и во Христе.

Аминь.

15.09.2013

Проповедь в 12-ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16-26)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сколько раз мы вместе размышляли о содержании этой истории, истории столь вроде бы ясной и в то же время столь наполненной смыслом, что она всегда даёт нам повод задуматься о глубинах нашей религиозной жизни. Действительно, всякий раз, вспоминая этого юношу, невольно представляешь себе молодого человека ищущего, пытливого, честного, не привыкшего ещё отделять слово от поступка и совершающего поступки в соответствии с теми высокими словами, которые звучат из уст его учителей — фарисеев, проповедовавших тот самый закон Моисеев, который Христос пришёл не нарушить, а исполнить.

Другой отличительной чертой этого замечательного юноши является ещё и то обстоятельство, что он богат. Мы уже не раз с вами говорили о том, что в силу ряда очень различных обстоятельств у нас выработалось представление о том, что богатый человек — это заведомо бездуховный, ущербный человек, а бедный человек — это заведомо одухотворённый, совершенный человек. Это великое заблуждение уже не раз сыграло в нашей истории зловещую роль, приучая бедных к поразительной гордыне, санкционируя их зависть убеждением в том, что они, лучшие, имеют право всё отнять у худших, богатых. Зависть, корысть на протяжении веков сопровождали жизнь очень многих наших бедняков, которые при этом сознавали себя лучшими. Да и всё то, что происходит сейчас на наших глазах — вот эта поразительная готовность нашей бедной, необустроенной, но очень одухотворённой и очень возвышенной, исполненной любви к своим славянским братьям страны противопоставить себя всему миру. «Мы бедные, мы оскорблённые, мы униженные — значит, мы лучшие». «У нас плохие дороги, но у нас возвышенная душа» и т. д. Знакомый по русской истории зловещий образ чающего справедливости корыстолюбца, обреченного своей бедностью быть всегда правым, на наших глазах разрушается Евангелием. Оказывается, высоконравственным человеком может быть богатый, мыслящий и, наверняка, еще и красивый юноша.

И более того, если мы здраво посмотрим на нашу историю, то мы вдруг неожиданно обнаружим, что если и не очень богатые, то, как правило, именно состоятельные русские люди, как правило, и были носителями духовной культуры в нашей стране. Вспомните тех же самых преподобных Древней Руси: Сергия Радонежского, Кирилла Белозерского, Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, имевших происхождение чаще всего отнюдь не «худое», не «подлое», как говорили когда-то, а вполне даже дворянско-буржуазное, как будут говорить впоследствии. Вспомним о том, что именно русские города, а отнюдь не наши бедные и невежественные деревни, были всегда оплотами и русской культуры, и русской святости. Я имею в виду в том числе и монастыри, которые изначально были в городах. Да, действительно, там, где есть не скажу богатство, но какой-то элементарный материальный достаток, там, как правило, культуры, цивилизации, а значит, и духовности значительно больше, чем в бедности и нищете. Но это — неизбежно возникающий при размышлении над этим текстом такой, я бы сказал, культурно-исторический экскурс в наше недавнее прошлое и, увы, в никуда не отступающее от нас настоящее.

Однако разговор юноши со Христом не ограничивается тем, что Христос, наверняка оценивший этого юношу весьма высоко, — ведь Христос любил даже грешников, а уж праведникам умел и радоваться, и помогать, — ответил на его кажущийся риторическим вопрос о заповедях. А затем Христос перешел уже к Своим вопрошаниям, обращенным непосредственно к этому юноше, который, будучи и богатым, и благочестивым, жил с чувством глубокой неудовлетворённости — и это самое ценное, что было в нём. Нам ли с вами не знать, как легко, особенно люди церковные, религиозные, начав просто ходить в храм, читать правило и соблюдать посты, сразу преисполняются чувства собственной полноценности и даже сверхполноценности. «Всё у нас в порядке, всё у нас хорошо, особенно по сравнению с теми, кто в храм не ходит, молитв не читает, постов не соблюдает». А ведь религиозная жизнь умирает, умирает христианская жизнь, как только человек испытывает чувство удовлетворённости собой, когда он становится вот таким самоистуканом.

Слава Богу, юноша не таков, он искал правды Божией, он был недоволен тем, в чём он пребывал, и здесь он был прав. Здесь его порыв мог быть только поддержан Господом, — порыв, которого, повторяю, так недостаёт многим из нас, людям церковным. И вот тогда Христос открывает ему его главное искушение. Он говорит юноше о том, что ему для совершенства необходимо оставить всё, что у него есть, всё его богатство и достояние, и последовать за Христом. Я хочу подчеркнуть, что Христос отнюдь не всех богатых призывал, и уж тем более никогда не заставлял всё раздавать бедным — это был бы не Христос, а какой-нибудь Че Гевара. Но для этого богатого юноши в какой-то момент его богатство стало обременением. Да, это богатство позволило ему сформироваться, вырасти в благоприятных щадящих условиях, в спокойной, стабильной среде, в которой ему дали воспитание и образование в соответствии с традициями богоизбранного иудейского народа, который с незапамятных времён исповедовал значительно более верную, чем многие другие народы, идею о том, что благочестивый человек может и должен быть богат, но своё богатство всегда должен быть готов разделить со своими братьями, что и позволило потом еврейству переживать многочисленные перипетии мировой истории, подчас, впрочем, не по-братски относясь к другим народам. Перед нами целый пласт культуры. И вот в этой культуре сформировался юноша. И он готов, наверное, поделиться своим богатством, он и делился своим богатством, как и полагалось благочестивым иудеям, но сейчас для его совершенства этого мало: нужно оставить всё именно ему и именно сейчас — и последовать за Христом.

И юноша отходит от Христа. Он опечален, и в этой печали, может быть, коренится залог его будущего подвига. Мы не знаем, пойдёт он за Христом или нет. Однако, судя по тому, как сокрушённо Христос констатирует эту очевидную истину о том, что очень трудно человеку богатому, вообще человеку, привязанному именно к земному, не способному вот так безоглядно пойти за Христом, а значит, войти в Царство Небесное, юношу его богатство стреножит на пути вот этого духовного совершенствования и следования за Христом. Но апостолы начинают размышлять. И обратите внимание, какое смятение испытывают они, когда образ вот этого верблюда, не могущего пройти в самые узкие ворота Иерусалима, которые называются «Игольное ухо», заставляет их задуматься. «А как же можно спастись? Как же можно вот так всё безоглядно отринуть ради Христа?» Они, будучи отнюдь не богатыми людьми в большинстве своём, вдруг понимают, что речь идёт не просто о земном богатстве, а о всех тех земных привязанностях, которые нас связывают с этим миром — миром, в котором Христос обречён на смерть.

Действительно трудно. Действительно трудно оставить всё и идти за Христом. Но вот сегодняшнее апостольское чтение вдруг ярко рисует нам, что может наполнить жизнь и обогатить человека, безоглядно последовавшего за Христом, даже если, подобно апостолу Павлу, он был гонителем христиан. Это апостольское чтение на первый взгляд может показаться даже каким-то нечленораздельным, ибо настолько переполнена душа апостола Павла величайшим счастьем оттого, что он обрёл Христа. Он пытается поделиться своими чувствами, но даже у него это плохо получается.

Эта способность идти за Христом не предполагает лишь хождение за Христом по пыльным палестинским дорогам, пока Он был во плоти. Нет, это означает на все времена нести в своём сердце Христа. И тогда уже не нужно ничего. Ты будешь беден или богат — это не будет иметь никакого принципиально значения. Если ты будешь беден — ты не будешь завидовать богатым, ты будешь с достоинством нести свою бедность, не разжигаясь корыстью и завистью. Если ты будешь богат — ты с лёгкостью будешь готов расстаться со своим богатством, поделиться им с теми, кому недостаёт самого подчас элементарного.

Сегодняшняя евангельская история помогает нам увидеть нечто очень существенное в нас самих. Хотя на первый взгляд кажется, мы-то тут причём? Разве мы богатые юноши? Во-первых, мы не юноши и не девушки уже. Во-вторых, каково наше богатство? Наши приватизированные малогабаритные квартиры и кредитные карточки, на которые приходят наши жалкие интеллигентские зарплаты? Может, мы, конечно, заповеди Божии исполняем не так хорошо, как этот юноша, но и здесь мы стараемся быть лучше. Чего же ещё надо Христу от нас? Что мы должны оставить? На самом деле — оставить всё то, что с лёгкостью делает нас, христиан, нехристями, когда что-то меняется в окружающем нас в мире, когда возникает очередное искушение. И таких соблазнов огромное количество.

Почему я сейчас опять провожу некоторые аналогии? Наверно, для того, чтобы мы все поняли, почему мы с такой лёгкостью погружаемся в стихию злобы и зависти. А ведь именно потому, что, будучи, как правило, людьми небогатыми и даже бедными, мы в глубине души лелеем ощущение, что мы всё равно лучшие, и если нам плохо, то виноват в этом весь окружающий мир, который нас, естественно, ненавидит за то, что мы бедные и одухотворенные. А нужно отринуть от себя всё это.

И вот сегодня, подходя к святой Евхаристии, оказавшись на очередной Тайной Вечере, которая даётся нам Господом, задумаемся над вопросом — а почему нам так мало этого? Почему даже подчас, пребывая на этой самой Тайной Вечере, зримо переживая общение со Христом, мы устремляем свои помыслы к чему-то стороннему — не просто нехристианскому, а подчас прямо антихристианскому, и при этом дерзаем называть себя христианами? Это не значит, что мы должны стать какими-то «христианскими зомби», которые перестают чувствовать по-человечески, мыслить по-человечески, которые «запрограммированы» на спасение. Такого не бывает. Спасение — это динамичный процесс, состоящий из очень многих — часто противоречивых — этапов. И каждый из этих этапов, по существу, предполагает необходимость выбора в какой-то конкретной ситуации между Христом и миром.

Будем надеяться, что в ряду многих этапов нашей жизни сегодняшняя Литургия, сегодняшняя Тайная Вечеря, на которую зовёт нас Христос, станет ещё одной ступенью, приближающей нас ко Христу — тому Христу, Который наполнит нашу жизнь так, что ничего другого нами уже не будет желаться, ничто другое не станет для нас более притягательным. И вот тогда, наверное, нам удастся гораздо более успешно, чем этому во многом преуспешному юноше, исполнить свой долг перед Богом.

Аминь.

31.08.2014

Проповедь в 13-ю неделю по Пятидесятнице, притча о виноградарях (Мф.20:1-16)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Мы уже не раз размышляли с вами об образах и героях только что прозвучавшей притчи, размышляли о винограднике, о делателях этого виноградника, о господине этого виноградника и, конечно же, размышляли над тем, насколько грозно звучала эта притча во времена земной жизни Спасителя по отношению к тем, кто был современниками Христа. Ибо для них виноградником была, конечно же, Святая земля, и делателями на ней дела Божьего они ощущали себя, делателями того самого дела, которое господин — Господь Бог — завещал именно им. И надо сказать, что при всей, может быть, незначительности территориальной, при всех сложностях климатических, которые были характерны для той земли, которую они пытались преобразить, эта земля действительно преображалась. И не столько даже тем, что плодоносила, сколько тем, что в этом винограднике, в переносном смысле этого слова — в этом обществе ветхозаветных иудеев, действительно формировались отношения, очень отличавшие их от всех окружавших языческих народов. Но полного совершенства на земле не бывает. И, будучи совершеннее других народов, иудеи были ещё далеки от того самого Божественного замысла о человеке, который нужно было воплотить вот в этом мире.

Вот почему Бог посылал им, подобно господину виноградника, когда произросли первые плоды, Своих посланников, которыми были ветхозаветные праведники, пророки, которых слушали и не слышали, которых видели и не принимали в свою среду вот эти самые делатели. Да, они действительно делали. Но то, что они делали, было не тем, чего ожидал от них Господь. Вот почему приходилось постоянно направлять в этот виноградник ветхозаветного Израиля всё новых и новых посланников Божиих. И всё было тщетно. Постепенно делатели, полагая немало трудов на возделывание этого виноградника Ветхозаветной Церкви, возомнили себя его хозяевами и захотели в действительности стать таковыми. Вот почему, когда Господь послал Своего Сына, они убили Его. И вдумаемся, что ведь Христос рассказывает слушающим Его иудеям историю о Самом Себе, историю о них самих уже не как возделывателях виноградника, а как палачах и убийцах праведников, как убийцах Бога. Конечно, кто-то что-то услышал тогда, кто-то задумался, а кто-то, как часто бывает и в нашей церковной жизни, смиренно и даже благоговейно кивал головой и ничего не понимал.

Но прошли века, притча эта звучит в нашей Церкви, и очень часто мы вот так и соотносим её исключительно с ветхозаветным Израилем. Однако мы не можем не понимать, как актуальна эта притча для каждого периода истории Церкви, как актуальна она и для нашего времени. Ибо мы, с лёгкостью забыв недавние десятилетия воинствующего безбожия в нашей стране, за последние двадцать лет сроднились с мыслью о том, что у нас происходит такое интенсивное возделывание виноградника, такое интенсивное возрождение церковной жизни, что теперь весь мир должен вдохновенно взирать на нас и поражаться нашему современному религиозному возрождению. Ещё недавно мы были разорителями виноградника, и уже сейчас, через какие-то двадцать лет, он принёс такие плоды, этот самый разорённый нами виноградник, что все должны подивиться тому, насколько же открыто именно нам Божественное Откровение. Новый виноградник, новая Святая земля — «Русь Святая». А между тем, при внимательном взгляде на самих себя и на то, что происходит в наше время, на то, что мы называем религиозным возрождением в нашей стране, мы можем увидеть картину, поразительно напоминающую ту, о которой говорит сегодняшняя притча.

Начнём с того, что в первой половине XX века, то есть совсем недавно, наши «виноградари» — наши с вами предки, решились на то, чтобы не просто кого-то из посланников Бога не услышать, кого-то побить камнями, кого-то прогнать, а кого-то убить, — они решились на то, чтобы всех их уничтожить. И так появился у нас собор новомучеников. Виноградник перестал быть виноградником на десятилетия. Но вот по милости Божией дуновение свободы пронеслось над нашей страной, над этим самым опустевшим виноградником, и появились новые всходы, напоминающие виноград. Только уж очень дикий виноград — не тот сладостный, окультуренный веками церковного благочестия, веками церковного творчества виноград, а какой-то странный дикий виноград, больше напоминающий не христианскую веру, а какое-то язычество со своеобразными магическими действиями и мистическими откровениями.

Вы спросите: «Ну хорошо, а где же эти самые посланцы, которых посылает хозяин виноградника к этим самым виноградарям?». Не всегда можно указать «где», но они есть. Это и те исповедники — чаще не мученики, а именно исповедники подлинной веры Христовой, — которые жили совсем даже недавно, а может быть, ещё иногда продолжают жить в нашей стране, подвиг которых пришёлся на шестидесятые-семидесятые годы. Вот почему мы о них практически ничего не знаем и фактически никогда не говорим. Ибо многие из высокопоставленных виноградарей в те годы руководили такой церковной жизнью, в рамках которой для этих людей не оставалось места. Как же мы можем прославлять их? Одно дело прославлять тех, кто жил в тридцатые, сороковые годы, кто погиб уже давным-давно. А как же прославлять тех, кто страдал, не погибая, будучи современниками тех, кто благоденствовал тогда и сейчас? Но их можно замолчать, их можно не заметить. И вот мы видим, что в обрывках доходящих до нас сведений о праведных христианах шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годов, живших совсем не так, как полагалось жить православным христианам, заточённым коммунистами в церковное гетто, проступает память о них, остающаяся вне поля зрения большинства современных православных христиан.

Наконец, мы видим то, насколько оголтело — я не побоюсь именно этого слова — пресекается в нашей жизни попытка поставить серьёзные, кричащие вопросы нашей повседневной церковной жизни. И вот, вы знаете, иногда мне приходит на ум следующее. Кажется, что настолько то, что мы называем церковным возрождением, стало напоминать церковное вырождение, что Господь открывает нам не столько Своих праведных вестников, сколько из нашей с вами собственной среды воздвигает таких уродливых людей, прежде всего я имею в виду, конечно же, нас, священнослужителей, которые всем своим — совершенно непохожим на подлинно христианскую жизнь — образом жизни указуют на то, что мы уже давно забыли Христа и уже даже не ждём Его. Уже даже не хотим предполагать, что Он существует — нам так хорошо стало в этой Церкви без Него. Со своими обычаями, традициями, храмами с золочёными куполами, с колокольным звоном, заставляющим не думать ни о чём, с кадильным дымом, дурманящим нас не хуже многих искусительных снадобий нашего времени. И что же будет тогда, когда придёт Христос? А ведь Христос должен прийти и в этот виноградник. И это будет Вторым Его и Страшным пришествием. Конечно, Его попытаются убить, но уже не смогут. И это Второе Страшное пришествие будет одновременно тем Страшным Судом — «последним судом», как называют его ещё в западной традиции, — окончательным судом над нами. Не удастся злым виноградарям второй раз убить Сына Божия. Но придя в их — очередной раз уже запущенный ими — виноградник, виноградник, превращённый, по существу, в вертеп мерзости, Христос окончательно поставит точку в этой самой земной истории псевдохристианского виноградарства.

Конечно, применить эту притчу к нашей сегодняшней церковной жизни действительно очень просто. Но, я думаю, в последние дни, когда не было у нас с вами литургического общения в нашем храме, многие из нас, вдруг оказавшись один на один с действительностью, которая нас окружает, ощутили, насколько не похоже то, что пытаемся здесь взрастить мы, на то, что нас окружает со всех сторон. Я не раз слышал отзывы наших прихожан о том, как они, приходя в другие храмы, ощущали себя в какой-то чужой среде. Нет, избави Бог, я отнюдь не надмеваюсь тем, что мы создали здесь оазис благочестия.

Нет, просто проступает другое, гораздо менее величественное, менее прославляющее нас свойство — мы уже здесь почувствовали, что мы здесь своими слабыми усилиями что-то созидаем. Но когда мы оказываемся в каком-то другом храме, в котором наверняка тоже есть люди, пытающиеся что-то созидать, но которые неведомы нам, нам сложнее ощутить вот этот мир, в котором действительно что-то постепенно начинает меняться. Действительно, Церковь — это виноградник, который возделывать должны мы все, это как бы собрание виноградников. Это наши семьи, наши приходские общины, это те микросоциумы, в которых мы пребываем у себя на работе, и т. д. В разных виноградниках по-разному удаётся возделывать эти самые виноградные плоды. Где-то они произрастают очевидно, где-то они скукоживаются и превращаются в какое-то подобие винограда и т. д. — образов может быть очень много.

Но главное заключается в другом — от нас во многом зависит, чем будет плодоносить тот виноградник, в котором мы призваны быть виноградарями. И опыт нашего приходского храма, который действительно ещё очень непродолжителен, который имеет свои как положительные, так и отрицательные стороны, даёт нам, может быть, самое главное — даёт нам понимание того, как сделать наш с вами виноградник виноградником Христовым. Нужно уметь распознавать друг в друге посланников Божиих. Нужно постоянно возгревать в себе память именно о Христе, Который в какой—то момент приходит, и приходит неоднократно в наш с вами виноградник, за каждой Божественной литургией. Обратившись к Нему, приобщившись к Нему, мы получаем возможность не потерять вот то самое чувство приобщённости ко Христу, которое, как кажется, теряется очень многими из наших — не скажу современников и соплеменников — очень многими из наших с вами единоверцев вот в той «дико-виноградной» церковной жизни, которая процветает вокруг нас. Как легко это утерять нам, и как это легко теряется другими. И постараемся, услышав ещё раз сегодняшнюю притчу, задуматься над тем, как же нелегко во все времена людям, искренне пытающимся возделывать виноградник, не утерять это чувство связи со Христом, дабы этот виноградник действительно стал виноградником Божиим, а не местом поношения Бога, попрания Бога и даже убиения Бога, каким нередко становилась земная Церковь в своей истории.

Аминь.

02.09.2012

Проповедь в 13-ю неделю по Пятидесятнице, притча о виноградарях (Мф.21:33-42)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшая сейчас притча о злых виноградарях обращает нас, как, может быть, не многие притчи Господни, к размышлениям о нашей церковной жизни. Даже более того: наверно, в первую очередь эта притча обращена к священнослужителям — всех времён и всех христианских народов. Как правило, мы воспринимаем эту притчу как рассказ о том, что было до того, как в мир пришёл Спаситель. Тогда виноградник предстаёт перед нами как народ Божий, в котором возделывалось Божественное Откровение через воплощение его в жизни людей. Ну а те, кому доверен этот самый виноградник, предстают перед нами как священники и учителя народа Ветхого Завета. И Христос имел в виду вполне конкретные события ветхозаветной истории, когда вспоминал прежде всего пророков, побивавшихся камнями в Израиле так часто и так регулярно, и, конечно, предупреждая апостолов о Своей грядущей участи в этом мире и участи основываемой Им Церкви, имел в виду Господа Бога и Себя Самого, посланного Небесным Отцом, как открылось апостолам в дальнейшем, тоже на смерть. Здесь и обращённость в прошлое, и одновременно размышления о будущем.

Кажется, не только Ветхозаветная, но и Новозаветная Церковь — увы — была предопределена к тому, чтобы в новом уже винограднике Новозаветной Церкви появились те недолжные делатели, которые не просто, сами, может быть, не отдавая себе в этом отчёта, методично извращали веками то первоначальное данное Господом Откровение, но, узурпировав своё право толковать это Откровение, методично уничтожали тех, кто ставил под сомнение безошибочность их толкования. А на самом деле тех, кто, как и в Ветхом Завете, воспринимал это Откровение по существу, жил этим Откровением, а не жил за счёт этого Откровения, как хорошо умеют делать «учителя народов священных» самых разных времен, предлагая Божественное Откровение прежде всего для того, чтобы жить за счёт него совсем даже никак не связанной с этим Откровением жизнью.

И мы без труда найдём аналогии в истории последующей Церкви — и средневековой, и Церкви Нового времени, — примеры того, как часто те, кто выступал от имени Бога, в этой же самой Церкви попирали этого Бога. Апогеем этого попрания Бога в Церкви стало то, что случилось на этой земле со Спасителем, когда действительно вот эти узурпаторы духовной власти Церкви не побоялись убить даже Самого Господа, пришедшего к ним. Да, Христа распяли две тысячи лет назад — в прямом смысле этого слова, но продолжали и продолжают распинать, прежде всего в той Церкви, которую Он основал, все последующие века. И главными распинателями Христа оказываются, как и в прежние времена, те, кто гордится своей принадлежностью к Церкви, те, кто выступает от имени Церкви, те, кто ощущает себя исполняющими волю Божию. Потому что для тех, кто пребывает вне Церкви, распять Христа не представляется такой уж актуальной задачей. Они либо сознательно против Него, либо глубоко индифферентны, равнодушны в отношении к Нему. А вот те, кто выступает от Его имени, но при этом проповедует то, что Сам Христос отвергал, оказываются в сложном положении, ибо им нужно быть всегда готовыми, постоянно используя образ и авторитет Христа, к радости их, физически не присутствующего часто рядом с ними, но живущего в Церкви незримо, духовно, мистически, строить жизнь таким образом, как будто Христа никогда не было ни в этом мире, ни в этой Церкви. Подменяя ясные, очень в чём-то простые, а поэтому так трудно выполнимые заповеди Спасителя какими-то своими умозрениями, за которыми стоит по существу только одно — нахождение способа подменить Церковь Христову на церковь кого-то другого, кто, может быть, даже изначально противостоял Ему.

Но вот даже сейчас, когда я говорю об этом, возникает вопрос: «Ну а о ком же идёт речь?». Да прежде всего о нас с вами. Потому что мы как христиане — и мы не можем этого не признать — не ощущаем себя Церковью. Да, иногда мы находим отдохновение в церковной службе, в молитве, в общении со своими братьями и сёстрами во Христе, но природу этого отдохновения ещё нужно понять. И может быть, здесь ничего больше, кроме дурной психологии, замыкающей нас, наоборот, на наш собственный какой-то мир, нет. Но по существу доминантой нашей жизни в Церкви часто является подспудное желание сделать жизнь в Ней гораздо более облегчённой и спокойной, о чём мы уже не раз с вами говорили последнее время. А значит — Церковью, не способной быть тем, к чему она предназначена. И вот что поразительно: очень часто не те, кто в Церкви учит, а кто в Церкви вроде бы учится, — не пастыри, а пасомые устремляются именно в том направлении, в котором им предлагается такой облегчённый, адаптированный для каждого антихриста вариант христианства, в котором уже всё произошло и «всё будет хорошо».

А между тем сегодняшнее Евангелие напоминает нам о том, что почему-то именно те, кто не забывал подлинного Откровения Господа, именно в Церкви и получали подобного рода ответ на свои призывы хранить верность Богу — гонениями, плахами, кострами, расстрельными рвами и т. д. Сейчас, кажется, другое время. Кровь праведников хотя и проливается, но всё-таки это бывает крайне редко. Чаще всего тех, кто напоминает нам о подлинном Откровении Господнем, кто приходит в наш виноградник, который мы так усиленно пытаемся превратить в какую-то языческую оранжерею собственных радостей, собственного тщеславия, чаще всего их уже не убивают — их предпочитают игнорировать, маргинализовывать, выставлять в качестве тех, кто, конечно же, предлагает какой-то неправильный вариант церковной жизни: тяжёлый, сумрачный, а вот не такой жизнерадостный.

И вот здесь возникает очень серьёзная проблема уже нашего современного мира. Как бы то ни было, мы с вами являемся потомками тех, кто жил жизнью не просто бездуховной, не зная Христа, но жил ещё к тому же жизнью очень трудной — в материальном, социальном, психологическом плане. Целыми поколениями владело подспудное ощущение того, что в жизни ничего хорошего ожидать не приходится и нужно просто выживать и спасаться. Жили мы в ощущении всеобщей проголоди, в ощущении всеобщей бедности, в ощущении того, что ничего в нашей жизни существенно не изменится. А когда все кругом лгут и живут в бедности, это уже начинает казаться нормой, это уже становится привычным.

И вдруг жизнь наша стала меняться. Лжи, наверное, меньше не стало, просто она стала более изощрённой и более многообразной, плюралистичной. Лгать теперь можно по-разному, а не в одном идейном русле. И люди стали жить по-разному — бедно и богато, и многие чувствуют и страх, и раздражение, и усталость и, самое главное, стремятся к одному — чтобы их оставили в покое, хотя бы в Церкви. Хотя бы в Церкви остаться такими, какими они были до того, когда пришли в Церковь. И вот здесь происходит страшная профанация. Действительно, люди, мало что знающие и пережившие в плане духовном, люди в то же время глубоко несчастные и во многом обделённые, приходят в Церковь как в так называемую тихую заводь. А если эта тихая заводь предлагает им ещё и какие-то серьёзные впечатления, потрясающие не глубины души, а будоражащие какие-то поверхностные эмоции, когда эта Церковь создаёт у них иллюзию стабильности, приобщённости к чему-то «несокрушимому и легендарному», чего, может быть, в жизни нет, но чего очень хочется, возникает ощущение того, что действительно Церковь в мире сем состоялась и можно спокойно почивать на этих лаврах наконец-то утвердившейся, победившей в этом мире Церкви.

Может быть, эта конструкция и напоминает Церковь по своему внешнему виду. Но Церковь ли это тех, к кому была обращена сегодняшняя притча? Церковь ли это тех, кто, услышав сегодняшнюю притчу тогда, две тысячи лет назад, пошёл тем же самым путём, что и пророки? Я имею в виду апостолов и всех тех, кто не по названию, а по существу стал их преемниками на протяжении многих веков церковной жизни. Вот вопрос, которым мы должны задаться. Но при этом мы должны помнить то, что не надо искать подлинной Церкви где-то, помимо нас. Церковь — это мы. И она такая, какими являемся мы. Поэтому каждый человек, задаваясь серьёзным и очень важным вопросом о том, а не профанирует ли он церковную жизнь в этом мире, не стал ли он поборником тех, кто гнал пророков и праведников, должен обращаться к себе самому. И задавать себе вопросы вполне определённые: а живёт ли в нём Христос, а живёт ли в нём христианин? Посмотрим ещё раз друг на друга и задумаемся над тем, почему наша Церковь так часто не напоминает Церковь Христову. Да потому что мы сами так редко напоминаем настоящих христиан. Будем же жить, не обольщаясь собой, преодолевая себя, и идти тем самым путём, о котором постоянно напоминали гонимые пророки и праведники, гонимые именно за то, что не позволяли людям жить в ощущении пребывания в Церкви, забывшей Бога.

Аминь.

22.09.2013

Проповедь в 14-ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1-14)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Из прозвучавшей только что притчи о званом на брачный пир мы узнаем об истории царя, призывающего на брачный пир своих подданных и не удостаивающегося со стороны тех, кого он ждёт, кого он призывает, желания отозваться на его просьбу. Более того, в своём нежелании отозваться на призыв его слуг, его пророков, его проповедников эти люди не просто уклоняются от брачного пира, но даже убивают тех, кто напоминает им о том брачном пире, который, по каким—то причинам, совершенно не вмещается в их повседневную жизнь. А ведь царь, обращающийся к своим подданным, в притче олицетворяет собой Господа, взывающего к людям. Притча заканчивается тем, что царь, тщетно ожидающий своих подданных на пир, приглашает на него самых разных сторонних, не принадлежащих к его народу людей.

Очевидно, что здесь перед нами предстаёт образ Святой Евхаристии, первая из которых произошла на Тайной Вечере. На эту Вечерю пришли немногие из тех, кто причислял себя именно к званым, то есть к сынам Ветхозаветного Израиля, но при этом подавляющее большинство его сынов, не отозвавшись на проповедь Христа, на распознав во Христе Мессию, предпочли отринуть от себя спасительную возможность участвовать в Евхаристии.

Нам не просто дано, и не столько дано, сколько задано великое призвание быть христианами, и право пребывать на пиру званых, на Святой Евхаристии дано нам именно для того, чтобы мы, оставаясь жить на этой несовершенной земле, в столь же подчас несовершенной Церкви земной, из нас с вами состоящей, все-таки имели возможность в какой-то пространственно-временной момент вырваться в иную реальность: в реальность общения с Живым Богом, в реальность того общения, которую Он нам, собственно говоря, и оставил как самое главное тогда, когда совершил Тайную Вечерю.

Но мы с вами очень хорошо знаем, как часто, даже для тех, кто именует себя христианами, Святая Евхаристия перестаёт быть средоточием духовной жизни, как часто Причастие оказывается какой-то одной из многих обременительных обязанностей, которую им приходиться нести, дабы не скажу что в глазах Господних, но в глазах собственных, в глазах своих близких остаться христианином.

Конечно же, я христианин, если я причащаюсь. В принципе, это верный, основополагающий критерий подлинного отношения человека к Церкви. Во всех социологических опросах, которые оценивают религиозную ситуацию в обществе, христианином, практикующим христианином, признается тот, кто причащается. И если мы регулярно причащаемся, значит, мы исполняем свой долг до конца, значит, мы не только званые, но и избранные. На самом деле, увы, это далеко не так. И именно наша с вами церковная история, история именно Русской Православной Церкви выразительно показывает нам, что мы за тысячелетний путь своей истории многократно впадали в тот самый грех, в который впал Ветхозаветный Израиль.

Вы все хорошо знаете, что на протяжении многих веков нашей церковной истории подавляющее большинство христиан причащались не чаще раза в год. Евхаристия незаметно вошла в ряд очень многих священнодействий, к которым периодически приходилось приобщаться многим. И даже более того, в сознании очень многих, от простецов в деревнях до представителей культурной общественности в городах, Евхаристия представлялась куда менее значимым событием духовной жизни, чем тот или иной молебен, чем посещение той или иной святыни, чем то или иное паломничество. И постепенно Евхаристия стала многим, по существу, уже и непонятна, и не нужна. И она была отнята у нас. Отнята в самом прямом смысле этого слова, когда Божественная литургия почти перестала совершаться в нашей Церкви, в которой вместо почти 60 тысяч храмов за какие-то 20 лет осталось не более 150 действующих храмов. И только милость Божия не позволила Евхаристии окончательно исчезнуть из жизни нашего народа.

Но сейчас, как кажется, мы переживаем другие времена. Храмов становится больше. В большинстве из них Евхаристия совершается если не каждый день, то каждое воскресенье.

Мы даже задумаемся над тем, а так ли значима Евхаристия для многих из нас. Да, и в нашем храме преобладают прихожане, которые причащаются не один и не два и даже не десять раз в год, а чаще. Ведь действительно не может быть какой-то единообразной обязательности причащения для всех. И в нашем храме подавляющее большинство прихожан сознает, что Евхаристия — это главное Таинство Церкви, более того, это Таинство, в ходе которого мы более всего осознаём, ощущаем себя в Церкви. Тем больше требуется от нас благоговения и ответственности по отношению к этому Таинству. Ведь для многих наших современников, пришедших в Церковь, к сожалению, Евхаристия не представляет собой средоточия церковной жизни. И, по существу, на наших глазах повторяется та самая история, о которой повествует сегодняшняя евангельская притча. Каждый христианин призван, а значит, может и должен, быть участником Евхаристии, только какие-то экстраординарные обстоятельства могут этому помешать. Но большинство наших современников, я имею в виду наших воцерковлённых — или оцерковлённых, прицерковлённых — современников так не чувствуют, так не живут. Более того, подчас даже мы, священнослужители, как раз и призванные, как очень выразительно показал святой праведный Иоанн Кронштадтский, показывать своим пасомым, что Евхаристия — это главное содержание церковной жизни, исходя то ли из немощей своей паствы, то ли из своей собственной слабости, с лёгкостью подменяем Святую Евхаристию какими-то другими священнодействиями, незаметно поддерживая в наших пасомых ощущение того, что есть гораздо более значимые события церковной жизни, нежели Божественная литургия. Происходит это по-разному, например когда после совершения Божественной литургии происходит какой-нибудь водосвятный молебен, в ходе которого все, подавшие записки, будут поимённо помянуты, все стоящие в храме будут окроплены святой водой, все ощутят особое к себе расположение Божие. «Да, понятно, Литургия — это, само собой, для Бога, а молебен — для нас». Потому что Литургия как-то непосредственно не вяжется с нашей повседневной жизнью, а вот молебен, где очень чётко можно обозначить все наши нужды, все наши скорби, все наши болезни, все наши потребности, — вот здесь как раз религия становится чем-то понятным, средством нашего духовного и телесного благоустройства в этой жизни. Подобного рода «священнодействия» начинают связывать нас не с Царством Небесным, как это делает Евхаристия, но с царством земным, с царством от мира сего.

И я не могу не сказать сейчас о том, что действительно заставляет меня смущаться происходящим сейчас у нас в церковной жизни. Вы, наверно, все знаете, что сегодня в храме Христа Спасителя будет совершаться Божественная литургия. И Литургия будет сопровождаться тем, чем сопровождалась Литургия вчера на Бородинском поле: благодарственным молебном по поводу избавления России от нашествия галлов и с ними двадесяти языков. Когда я пришёл вчера в Духовную академию к 9 часам читать лекции, я увидел студентов, спускающихся из храма, и подумал, что кто-то умер, что служили панихиду. «Нет, — сказали мне улыбающиеся студенты, — мы радуемся тому, что Бог избавил нас от галлов». Казалось бы, вполне объяснимая попытка обратиться к нашей истории, но выглядит это как-то искусственно. Казалось бы, благочестивая попытка дать нам почувствовать, что Бог имеет о нас попечение всегда и во всём, но трудно в это поверить. Казалось бы, всё хорошо, служится Литургия, потом совершается молебен, который в столь привычном для наших иерархов цезарепапистском настроении написал выдающийся святитель митрополит Филарет (Дроздов), но ведь в связи с окончательным изгнанием французов из пределов России в декабре 1812 года этот молебен было предписано совершать вечером праздника Рождества Христова, а сейчас на дворе сентябрь. Да и, по существу дела, установлением конкретного дня совершения этого молебна Рождество Христово ещё в XIX веке было низведено на один духовно-исторический уровень с одним из эпизодов военной истории одного из многих народов.

А теперь этот молебен начинает служиться уже и в другие дни, лишь бы был какой-то повод нам задуматься о чём-то другом, кроме как о Христе. Это искушение, но преодолеть его можно только одним — осмысленным пониманием того, что прежде всего в Евхаристии мы обретаем опыт переживания Бога. Иначе и в нашей жизни, и в нашей истории может повториться та трагедия забвения людьми Бога, о которой повествовало нам сегодняшнее евангельское чтение.

Аминь.

09.09.2012

Проповедь в 14-ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1-14)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча, сейчас прозвучавшая, заставляет нас задуматься о судьбе тех людей, которых Господь призывает на Своё служение. Конечно, облекая в те давние времена Свои мысли в привычные для восточных людей притчи, Спаситель старался, придав этим притчам форму очень ясную и понятную для современников, говорить о вечных темах религиозной жизни. И одной из этих главных вечных тем религиозной жизни является тема того, насколько часто люди, которых призывает Господь к Себе, осознанно или бессознательно пренебрегают призыванием Господа, отвергают тот смысл, который вкладывает в их жизнь Господь, призывая их на Свое служение, и пытаются жить так, как будто наряду со служением Господу в их жизни существует нечто более значимое.

Точно так же и после пришествия в мир Спасителя в истории Церкви бывали ситуации, когда христиане, призванные быть выразителями воли Божией в этом мире, не оправдывали своего предназначения. И тем не менее Евангелие доносит до нас почему-то несколько притчей подобного рода. Наверное, в каждой из них есть какие-то свои особенности, применимые, конечно же, к истории будущей Церкви Христовой. Однако сегодняшняя притча, способная даже смутить своим жестоким реализмом, на самом деле призвана напомнить нам о непреходящем значении в нашей христианской жизни Евхаристии, ибо брачный пир — пир сына царя — это, конечно, та самая Тайная Вечеря, без которой нет Церкви, с которой началась Церковь и на которой мы с вами присутствуем сегодня.

Понятен нам и, кажется, даже вполне, увы, естественным представляется дальнейший эпизод, когда призванные на этот брачный пир люди пренебрегают этим пиром, пренебрегают Богом, пренебрегают Его Тайной Вечерей, пренебрегают Его Евхаристией, как, впрочем, и значительное большинство сейчас здесь стоящих большую часть своей жизни пренебрегали этой Тайной Вечерей. И нам ли не понимать, как это происходит? И нам ли не понимать, после того, как в нашей истории Тайные Вечери почти прекратились, я имею в виду, когда у нас оставалось полторы сотни действующих храмов и немногочисленные катакомбные церкви, где совершалась Евхаристия, на рубеже тридцатых-сороковых годов, нам ли не понимать, что это такое — исчезновение этого брачного пира из жизни наших предков и современников? Это ведь не просто какое-то собрание «верных». Это единственная возможность для человека в полноте пережить общение с Господом. И раз это стало не нужным подавляющему большинству народа нашей страны, это и было отнято у нас.

Но вот прошло время и, казалось бы, наступило духовное отрезвление — не скажу что покаяние, но отрезвление наступило. И наша страна покрылась тысячами храмов, в которых вновь возобновилась евхаристическая жизнь. Кажется, мы прошли главное предупреждение этой притчи об отпадении людей от Бога, о пренебрежении людьми теми призывами Божиими, о которых рассказывает эта притча. И вот теперь всё у нас будет правильно. Потеряв нечто, как это часто бывает в нашей истории, мы вдруг стали обретать это потерянное нечто. И теперь уже, конечно же, будем всякий раз отзываться на призыв Господа и не пренебрегать Его брачными пирами, не пренебрегать Его Евхаристией. Те из нас, кто до перестроечных лет, когда Церковь была, в общем-то, пассивно гонима, и те, кто был в ней, и те, кто пришёл в неё впоследствии, — нам всем казалось, что наступил новый этап нашей жизни.

На рубеже восьмидесятых-девяностых годов нам показалось, что теперь происходит продолжение этой притчи в нашей жизни: Господь обратился ко всем — добрым и злым, призвал их на брачный пир. Их собирали отовсюду, как это бывает на Востоке во время пиров: и состоятельные, и нищие, и уважаемые, и презираемые — все приглашались на этот брачный пир. Мы переживали этот брачный пир все девяностые годы. Ну, одним из самых последних по времени проявлений этого нескончаемого брачного пира был пятничный крестный ход в нашем городе. Не знаю, кто из вас побывал на нём, но то, что я увидел по телевизору, особенно во время молебна, поразительно напомнило мне первомайскую демонстрацию. Мне показалось, что люди исполняют некую общественную обязанность, совершенно не включая ни головы, ни сердца при этом, будучи совершенно отрешёнными от происходящего. Просто теперь полагается так: вместо портретов членов политбюро — хоругви с образами Христа и Богородицы. А так всё как было.

И вот я, вспоминая эту картину, думаю о том, что теперь для нас становится ясна одна важная деталь в притче — о человеке в небрачной одежде. Только он был один в притче, а в нашей исторической ситуации таких людей, пришедших на пир и возлегших на этом пиру, оказалось очень много. И в какие бы православные ризы многие из них ни рядились, какие бы аршинные кресты они ни носили, к каким бы святыням они ни прикладывались, какими бы крестными ходами они ни блуждали, брачная одежда на них не появляется. Из-под православного платка выглядывает лицо комсомолки шестидесятых-семидесятых годов. Из-под какой-нибудь казачьей папахи проступает физиономия обыкновенного мелкотравчатого партийного функционера, не нашедшего себя в жизни, и т. д., и т. д. — образы могут быть самые различные. Ибо та брачная одежда, о которой говорит притча, предполагает прежде всего преображение души, чувство благодарности Богу со стороны вот этих — хороших и плохих, добрых и злых — людей, призванных на пир, за то, что Господь поверил им, доверился им, как Своим друзьям на брачном пиру, доверил им радость Своего Сына, позволил им разделить радость со Христом. И вот это чувство благодарности и радости должно было преобразить их. Обратите внимание, как редко эти темы присутствуют в нашей церковной жизни сейчас. О благодарности Христу речи нет, да и Христа часто вообще стараются не вспоминать. А уж о радости и говорить не приходится. Лишь сменяемое «яростью благородной» к врагам Церкви и русского мира самодовольство — оттого что «мы лучшие — потому-то нам так плохо и все нас ненавидят». Ведь в своих элементарных переживаниях мы остаёмся нехристями, марширующими на крестных ходах, отстаивающими очереди к благодати, потребляющими Евхаристию, как очередную — на этот раз уже магическую — закуску на празднике жизни.

Все это не может не вызывать ощущения жуткого падения. И что же будет тогда? А вот тогда и будет то, о чём говорит сегодняшняя притча. Господин — царь — Господь призовёт Своих слуг, и они выведут вот этого, в небрачной одежде пребывающего, гостя, а правильнее сказать — сонмище гостей, и ввергнут во тьму кромешную. Там будет плач и скрежет зубовный. И разве мы не слышим его сейчас — в нашей стране и в нашей Церкви? И плач, и скрежет зубовный. И что же происходит, и что же будет? И чем же мы будем жить дальше? А между тем всё ведь просто и ясно: мы позволили себе ещё раз обольститься самими собой — каждым из нас в отдельности и всеми вместе. Мы подумали, что это очень легко — оказаться на пиру Господнем, сохраняя в себе прежнюю привычку жить так, как будто Бога никогда не было.

И не надо думать, что встреча с Богом всегда радостна — она радостна только тогда, когда человек сам пытается изменить свою жизнь, преодолеть свои немощи и грехи. Но когда человек упоён собой, своими грехами, встреча с Богом может оказаться для него тяжелейшим испытанием. И это не потому, что Бог ненавидит, Бог хочет наказать. А потому что существо его души таково, что близость Господа становится для него невыносимой. И здесь уже ничего не поделать, ибо это выбор человека.

Я часто думаю о том, что годы, казавшиеся нам годами нашего церковного возрождения, стали годами какого-то никем не замечаемого глумления над Церковью. Мы, действительно вроде бы и не собиравшиеся ещё совсем недавно идти на брачный пир Евхаристии, вдруг оказались — после празднования тысячелетия Крещения Руси — призванными на этот пир. И повалила толпа вчерашних безбожников, и развалились они в неподобающих позах на неподобающих для них местах на брачном пиру. И попытались превратить даже Святую Евхаристию в ещё один способ — теперь уже магический, духовный, сакральный — сохранить свою безбожную жизнь, которая была, и которая есть, и которая, увы, будет у многих из тех, кто пребывает сейчас в Церкви.

Когда притча о брачном пире прозвучала очередной раз в нашем храме, остаётся задуматься над тем, что этот замкнутый порочный круг имитации духовной жизни, присущий очень многим из современных церковных людей, когда брачный пир, Святая Евхаристия превращается в ещё один способ успокоения себя, забвения себя в нашей повседневной духовной жизни, разорвать этот замкнутый круг можно только одним образом — не пугаться тьмы кромешной, скрежета зубовного: это уже пришло, это уже есть, а попытаться хотя бы немножко рассеять эту тьму в своей конкретной жизни, задумавшись над тем, чего же недостаёт нам для подлинной встречи с Христом.

Аминь.

14.09.2014

Проповедь в 14-ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1-14)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение представило нам притчу Спасителя о брачном пире, на который царь, являющийся отцом жениха, с восточной широтой и гостеприимством призывает прийти всех, кого он воспринимает как своих ближних. При этом следует иметь в виду, что на Востоке той эпохи не только брачный пир, но и вообще совместная трапеза большого числа людей имела особое, во многом сакрализованное значение. Люди не просто вкушали пищу, сопровождая это вкушение молитвой, которая подчёркивала, что подаваемые на трапезе блюда рассматриваются участниками трапезы как дары Бога. Но их пространное общение во время трапезы приобретало характер священнодействия, когда они переживали состояние духовного восполнения друг друга в таинстве общения, благословлённого Богом.

Именно подобный общественно-сакрализованный статус восточной трапезы, восточного пира делал естественным не только присутствие на пирах Христа, но и побуждал Его, в том числе и участвуя в пирах, продолжать Его спасительную миссию, обращая её к конкретным людям, открытым для слышания Его проповеди и для приятия Его даров, именно в момент переживания братского общения друг с другом на праздничных трапезах. Вспомним хотя бы то обстоятельство, что Своё первое чудотворение Христос по предстательству Пресвятой Богородицы совершил на брачном пиру в Кане Галилейской.

Будем иметь в виду даже и такое, кажущееся на первый взгляд слишком утилитарным, обстоятельство, что в те времена сеть учреждений, как бы мы сказали, общественного питания была развита у самых разных народов гораздо хуже, чем даже в Советском Союзе. Как правило, любая трапеза, происходившая в той или иной семье, будь то семья пастуха или семья богатого и знатного человека, в чьем-то доме или рядом с чьим-то домом, приобретала характер не только частного, но и общественно значимого события. В прозвучавшей сегодня притче речь идёт не просто о брачном пире, а о брачном пире, который собирается устроить царь. Конечно, образ царя имеет здесь отвлеченный, условный характер — «царь» в смысле «господин», «хозяин». Царь готов был пригласить на этот пир, посвященный браку его сына, очень многих людей. Тем самым как бы оказывая им и доверие, и милость, ибо, конечно же, подобного рода общественные пиры становились для многих обездоленных людей формой социального признания и физического поддержания себя. Существовала даже определённая категория людей, которые, подобно клиентам в Древнем Риме, жили тем, что ходили от пира к пиру, предавались на нах обильным вкушениям пищи и возлияниям вина, славословя или даже не славословя тех, кто эти пиры устраивал.

Казалось бы, на пир, посвященный браку сыну царя, сына хозяина, должны были прийти все, но люди уклонялись от этого пира. Всем вам хорошо известно классическое толкование, которое имеет место по отношению к этому явлению. Конечно, речь идет о том, что Христос повествует о том пире, которым должна была стать в этом мире Евхаристия, будущая Божественная литургия. Да, именно Христос утвердил ее в этом мире такой, какой она вот уже два тысячелетия остается у нас. Но путь к этой Евхаристии лежал через многочисленные общественные молитвы, сакральные праздничные трапезы иудеев многих веков. Вообще, надо сказать, что кажущийся на первый взгляд довольно бедным молитвенный уклад жизни иудеев придает молитве перед едой и по сей день очень большое значение. И вот эти молитвы, которые творятся перед трапезой, и есть наше обращение к Богу. Момент, когда мы особенно глубоко ощущаем свою связь с Богом, Который дает нам силы продолжать жизнь.

В притче о брачном пире Христос говорит современникам, имевшим опыт участия в сакрализованных трапезах как в одной из важнейших форм общественной молитвы, о той будущей трапезе со Христом, о том будущем союзе со Христом богоизбранного народа, которому предстояло быть явленным тогда, и впервые это должно было произойти на Тайной Вечере. Но люди, уже многие века ожидавшие прихода Мессии, как будто предчувствовали, что пришедший в мир Мессия будет ожидать от них совершенно иной жизни, нежели та, к которой они привыкли на своей земле, в своих домах, на своих полях, в своих лавчонках (неслучайно все эти образы упоминаются в притче как пример того, что отвлекало людей от призыва пойти на брачный пир). Да мы и сами по себе знаем, что, при всей нашей готовности идти на Литургию, мы готовы подчас уклониться от этого, если нас тем более одолевают какие-то семейные, житейские, бытовые дела. Мы же не просто не идем на Литургию, мы остаемся вне Литургии в своих собственных делах. Но тогда притча возвещала страшное откровение людей о том, что они веками могут отвергать ту самую трапезу, через которую можно познать Бога в невиданной ранее полноте. Им еще предстояло узнать это в будущем, после того как Христос будет распят, примет крестную смерть и вознесётся на небеса. Тогда только некоторым из них откроется, что большинство богоизбранного народа не придет на пир Мессии, будучи зваными на этот самый пир, брачный пир.

Но притча продолжается, мы видим с вами, как господин, наказавший своих подданных за пренебрежение его добротой, его гостеприимством, призывает на пир случайных людей. Да, перед нами будущая картина той же самой Палестины. Палестины разрушенной, Палестины, в которой очередное восстание потерпит поражение. Палестины, в которой иудеи опять будут жертвами римлян в своем желании освободиться от их власти, и той самой Палестины, в которой наряду с небольшим количеством иудеев за Мессией будут следовать в своём христианском избранничестве и представители других народов. Они, изначально не будучи зваными, окажутся избранными. Это еще одно страшное для иудеев Откровение, которое Господь, по милосердию Своему, заключил в образ притчи. Это будет потрясением для них — узнать, что они не только не познают подлинного Бога, но подлинный Бог откроется по преимуществу другим народам и другие народы пойдут за Ним, пойдут на этот брачный пир. Будущая история Церкви выразительно показала нам правоту этой притчи.

Ну и, наконец, завершение этой притчи — история человека, который пришел на пир вместе со случайными людьми, которых господин благословил прийти в свой дом. Казалось бы, раз уже хозяин решил пригласить отнюдь не званых людей, а всех, то должен бы и принимать всех. И вдруг господин обращается к гостю, одетому в небрачную одежду, с вопросом, почему у него нет этой одежды? Тот молчит. И тогда этого человека не просто выводят с брачного пира, выводят с этой трапезы, а, по существу, отправляют в преисподнюю. Что вообще означает в данном случае брачная одежда? Все мы, по собственному смыслу, знаем, что когда мы идем на какую-то трапезу, не просто привычный для нас, случайно возникающий фуршет, а на какой-то праздник, сопровождающийся трапезой, мы к нему готовимся. Приобретаем какие-то подарки для тех, кто устраивает эту трапезу, в крайнем случае несем какие-то продукты для этой трапезы. А уж во всяком случае стараемся являться на эту трапезу в каком-то особом одеянии, даже при всей упрощенности современного быта. Но главное здесь другое. Мы готовимся и, в том числе, духовно готовимся к этой трапезе. Мы ведь не идем в учреждение общественного питания, где можно просто поесть и уйти, а идем для того, чтобы вступить в таинство общения с теми, кто призывает нас на этот пир. Брачный или какой-то другой. Это не имеет значения. И вот здесь возникает созвучие понятия пира с Литургией, на которую мы тоже должны идти как-то внутренне подготовившись, от чего-то внутренне освободившись. И даже внешне придав себе подобающий вид. Но этот человек, оказавшись среди таких вот случайно приглашенных людей, позволил себе вести себя так, как человек, которому, по существу, эта трапеза не была нужна, который, да, готов был разделить ее, но именно как потребление пищи, а не как таинство общения с тем, кто пригласил его на эту трапезу. И следует такая резкая отповедь, поминающая и плач, и скрежет зубов.

Давайте же задумаемся о нашей жизни в связи именно с этим эпизодом в только что прозвучавшей притче. Мы ведь тоже с вами, помимо Литургии, регулярно оказываемся на трапезах, в кругу близких нам людей, где ощущаем себя не просто на мероприятиях по насыщению себя калориями, мы вступаем в общение с нашими братьями и сестрами во Христе. Мы так или иначе оказываемся перед необходимостью духовно собраться, духовно настроить себя на общение. Вероятно, не всегда это должным образом получается у нас. Притом что порой возникает другое: желание изобильной трапезы и в особенности напитков на этой трапезе без перспективы какого-либо сердечного общения. Вот почему очень многие трапезы, по каким бы поводам они ни начинались, заканчиваются одним и тем же — симптомами алкогольно-белкового отравления и желания расползтись в разные стороны. Это великая профанация того, чем должна быть трапеза для христианина.

Да будут наши трапезы, особенно те, на которые мы сходимся по каким-то очень серьезным поводам, формой общения друг с другом через наши сердца, через наши прикровенные мысли, и да будем мы готовиться к таким трапезам так, чтобы не очередное поедание пищи, а именно брачное общение во Христе и со Христом определяло характер этой трапезы. И да будет так, чтобы, идя на такого рода трапезу, мы шли с пониманием того, что только примирившись со своими ближними, только попытавшись понять их поступки, мы можем дерзнуть разделить с ними эту трапезу.

Аминь.

06.09. 2015

Проповедь в 16-ю неделю по Пятидесятнице, притча о талантах (Мф.25:14-30)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшая сегодня притча о талантах в который уже раз побуждает нас задуматься о нашей жизни — жизни, предстающей перед нами чаще всего как довольно однообразная череда унылых обязанностей, исполняя которые, мы иногда радуемся, иногда скорбим, но которая менее всего способна вызвать у нас ощущение полноты жизни, тем более — жизни творческой. А между тем, какие бы неуспехи и неудачи ни ожидали нас в нашей профессиональной, социальной сфере, в нашей семейной жизни, в конечном итоге каждый человек имеет возможность сотворить себя, преобразить себя, созидая собственную жизнь. И вот здесь возможности для человеческого творчества поистине безграничны. Это звучит довольно странно на первый взгляд, странно, прежде всего, потому, что каждый из нас, уже прожив значительную часть жизни, чаще всего убеждался в том, что он мало что может, что мало что от него зависит, что, лишь приспосабливаясь к каким-то внешним обстоятельствам, ему подчас чего-то удаётся добиться.

А между тем притча о талантах как раз напоминает нам о том, что каждому из нас дано на самом деле не так уж мало — может быть, даже значительно больше, чем нам кажется. Просто мы сами, переживая свою жизнь, чаще всего в суете, часто стараясь по минимуму исполнять то, что от нас требуют обстоятельства, и уж тем более не исполнять того, к чему мы призваны Богом (в конце концов, ведь Бог Сам исполнит всё самое главное, если такова Его воля), мы действительно незаметно для самих себя погребаем те таланты, большие и малые, которые даны нам. И в конечном итоге оказываемся в том состоянии, когда уже кажется, что и жизнь не имеет никакого смысла, и творчества в ней никакого уже быть не может, многое в жизни не удалось, да и как христиане мы тоже не состоялись. Наверно, в большинстве случаев мы можем говорить, что как христиане мы действительно не можем состояться в полной мере. Но жизнь наша не закончилась, она продолжается, а значит, притча о талантах должна напомнить нам о том, что кое-что — даже то, что мы в течение всей жизни усиленно закапывали в землю, — всё-таки от нас не отнимется или отнимется только тогда, когда мы предстанем пред Богом.

Другое дело, что мы свои таланты чаще всего не преумножаем, а транжирим, обращая многие усилия своей души на вещи и занятия, вторичные по существу, но первичные для этого мира. Мы несвободны от окружающих людей — мы не свободны от влияния тех, кто живёт так, как будто Христа никогда не было. И сами незаметно для себя начинаем жить по их законам и руководствоваться их логикой — логикой не созидания творческого самого себя, а логикой приспособления к обстоятельствам.

И, как ни странно, эта притча сегодня отозвалась — для меня, во всяком случае, — ещё одним очень важным отзвуком. Я имею в виду и наши современные события, и прозвучавшее сегодня апостольское чтение, которое было обращено к наступающему празднику Крестовоздвижения. Апостол напоминает о том, что главный смысл жизни христианина заключается в готовности нести свой крест, быть готовым сораспяться со Христом. Крест — вот символ нашей жизни! Это то самое творчество, подчас страдания и скорби, которое остаётся таковым, если мы действительно осознаём себя христианами. И вот, напомнив о Кресте как о главном знаке нашей принадлежности к Церкви, апостол, отзываясь на злобу дня своего времени, указывает на то, что в условиях гонений на христиан некоторые христиане, выросшие в иудейской среде, стали рекомендовать другим христианам обязательно обрезываться. Это имело двоякий смысл. С одной стороны, обрезанный христианин мог с точки зрения властей восприниматься как иудей, а иудеи, в отличие от христиан, не преследовались тогда. С другой стороны — и вот это может быть особенно важно, — воспитанные в фарисейской среде, где было принято очень скрупулёзно исполнять внешние предписания закона, новые обращённые из иудеев христиане пытались и в Церкви установить те же самые характерные для иудеев представления о том, что внешние знаки, внешние символы могут созидать подлинную церковную жизнь.

И когда я услышал сегодня слова апостола, который ни во что вменяет что обрезание, что необрезание, который говорит о том, что христиане, принявшие на себя крест, уже свободны от этих почтенных, величественных символов прошлого, мне, как ни странно, вспомнилось то, что происходит у нас часто сейчас. А именно готовность очень многих людей в своей церковной жизни какими-то чисто внешними знаками создать у самих себя иллюзию полноты духовной творческой жизни. Это проступает на разных уровнях и имеет в качестве своей подосновы подчас самые различные грехи, и прежде всего — стремление сымитировать внешними знаками полное отсутствие часто внутренней духовной жизни. Благо, православная церковная обрядность для многих из нас, пришедших в Церковь уже в зрелом возрасте от пустоты окружающей жизни, предлагает нам в великом множестве всякого рода внешние знаки жизни внутренней. Тут вам и богослужение с его разнообразными внешними формами — от церковного пения до иконы. Тут вам и паломнические поездки, и посещение разного рода святых мест, мощи, чудотворные иконы и т. д., и т. д. Наконец, мы сами, с лёгкостью преображающиеся чисто внешне в христиан, меняя стилистику речи, стилистику поведения, но не суть свою. Откуда, например, озабоченность некоторых наших духовных лиц таким понятием, как «православный дресс-код»?

А ведь это поистине вызов всему изначальному устремлению Христовой Церкви жить не внешней, но внутренней жизнью. И надо сказать, что, даже переступив порог храма, многие люди годами свою церковную жизнь строят по принципу формирования у самих себя «православного дресс-кода», который для внешних являет их как христиан, для них самих — утверждает их как в полной мере живущих церковной жизнью. Но на самом деле не меняется ничего. А вот тот самый талант, который даётся нам — каждому из нас — от Бога, пребывает в запустении, и хочется сказать не просто «в запустении», а «в мерзости запустения». Именно потому что действительно призванные обратить нас к жизни духовной внешние знаки церковной жизни становятся для нас, по существу, бесполезным с духовной, нравственной точки зрения хламом, который закрывает от нас суть нашей духовной жизни. Мы крестимся, кланяемся, вычитываем правило, выстаиваем службы, прикладываемся к иконам, мощам, помазуемся елеем из разных святых мест, причащаемся в святых местах. Мы вообще постоянно заняты своей церковной жизнью, но не жизнью духовной. И вот в этой суете, по существу, происходит забвение того подлинного духовного творчества жизни, которое ожидается от нас Христом.

Да, действительно, фиксируется то, что из года в год в постные периоды, например, мясной пищи покупается меньше, чем вне периода поста. Да, действительно, крещёных людей у нас довольно много — может быть, даже больше половины населения. Не говоря уже о тех некрещёных, которые считают себя православными. Но обратите внимание, что реальных проявлений христианских чувств, христианского отношения к жизни как будто становится всё меньше и меньше. Люди обманывают друг друга, воруют друг у друга, причём это становится нормой жизни. Я часто задаюсь вопросом о том, ну как же так — если наши, например, власти в лице своих ведущих представителей воцерковляются, почему же коррупции не становится меньше? Если у нас, как утверждают некоторые даже высокопоставленные церковные лица, восемьдесят процентов православных, то почему в таком небрежении находится человек как таковой, человеческая личность как таковая? На разных уровнях повседневной жизни. Что это за христианство в православном или, как сейчас говорят, в «православнутом» варианте, которое вдруг санкционирует людям жизнь не по-христиански, но при этом в ощущении приобщённости к самым главным святыням, которые в церковной жизни присутствуют? Правда, Евхаристия здесь, как правило, не так уж часто упоминается. А вот, например, паломничество на Афон становится составной частью жизни многих людей, которым надо было бы не на Афон паломничать, а отправляться по этапу — судя по тому, что творят они в жизни нашей страны. И всё это происходит в забвении той самой простой истины, которую возвестил нам сегодня Христос. Истины о том, что каждый, обладая талантом духовной жизни, только живя жизнью духовной, может этот талант применить. А так мы оказываемся обыкновенными духовными пустоцветами, прикрывающими «православным дресс-кодом» духовную пустоту своих поступков, безнравственность своих действий, и при этом умираем. Мы умираем в ощущении активной церковной жизни. И с этой точки зрения, кажется, нужно задуматься прежде всего над следующим: когда мы предстанем пред Богом, как предстали перед господином вот эти три его раба — какие слова услышим мы? Какой талант предъявим Богу?

Аминь.

23.09.2012

Проповедь в 16-ю неделю по Пятидесятнице, притча о талантах (Мф.25:14-30)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о талантах настолько нам хорошо знакома, что уже, по существу, вошла в культуру нашего языка, в культуру повседневного нашего общения, и выражение «зарыть свой талант в землю» воспринимается очень многими даже без всякого евангельского контекста. Кажется, этот образ применен именно к каким-то духовным человеческим качествам, которыми человек обладает от рождения и которые может либо преумножить, либо, наоборот, транжирить. Знаем мы также и о том, что притча эта обращалась к современникам Спасителя далеко не случайно и представлялась им очень ярким выражением, очень яркой иллюстрацией того, что хотел сказать Спаситель. Действительно, талант — это мера, измерявшая богатство, деньги, как сказали бы мы сейчас, употребив это тюркское слово применительно к этой иудейской притче. Это именно деньги, обладая которыми, человек многое может в этой жизни, и которые он получает различными путями. Живя в стране довольно бедной, но одновременно, — в стране, которая была местом пребывания одного из самых энергичных, активных, в том числе и в плане хозяйственной жизни, народов, Спаситель обращался к тем представлениям о мире, которые сформировались у иудеев в процессе их исполненной значительных испытаний жизни как в Палестине, так и в рассеянии.

Конечно, перед нами очень по тем временам понятная и узнаваемая история. Не обладавшие никакими средствами люди вдруг получают от человека богатого возможность приобрести какой-то первичный капитал, чтобы его пустить в дело. Ну, двое из них делают это, а один предпочитает от сего уклониться. Ну и вот естественная реакция господина на то, как были использованы его деньги. Я думаю, что при таком восприятии вот этой притчи многих из вас охватывает даже некоторое недоумение: уж как-то это очень натуралистично и вульгарно. Но то, что должно было сильно прозвучать для современников, конкретно и понятно, в контексте созидаемой Христом Церкви должно было приобрести гораздо более глубокий смысл, тот смысл, который и имел в виду Спаситель, обращаясь к народу, который, наверно, не очень ценил духовные дарования человека, но очень ценил его готовность к предприимчивому успеху.

Однако для нас с вами, в общем, живущих сейчас в стране, в которой, конечно, вопрос о богатстве, о деньгах рассматривается как один из самых главных в жизни многих людей, вот эта история приобретает какой-то двусмысленный характер. С одной стороны, мы обращаемся как будто к первоисточнику, мы начинаем размышлять о том, что, собственно, Господь благословляет людям приумножать свои деньги, а с другой стороны, все-таки не забываем, наверно, и другого аспекта этой притчи — притчи о наших, от Бога получаемых от рождения, духовных качествах. Но связывает эти две темы, на самом деле, один и тот же очень ясный и понятный вывод: ничего в этом мире не дается просто так — не скажу бескорыстно, а бессмысленно, — Господь в отношении нас бескорыстен, но не бессмыслен, и, одаряя нас какими-то дарами, Он вкладывает в это какой-то глубокий, к каждому из нас обращенный конкретный смысл. Кто-то наделен внешней силой и красотой, кто-то — внутренней способностью мыслить, что-то глубоко переживать, чувствовать и доносить это до окружающих, и так далее. А кто-то наделен в том числе и материальным богатством. И как же сделать так, чтобы этот дар Божий не был нами оставлен в небрежении? Притча, казалось бы, очень ясно отвечает на этот вопрос. Все, что нам дано, должно нами преумножаться. Иначе у нас отнимется даже то, что у нас было. И вот это, может быть главная мысль этой притчи с точки зрения духовной жизни каждого человека.

Мы ни в коем случае не должны думать, что что-то обретенное нами от рождения или даже полученное нами в ходе нашей жизни нашими усилиями, нашими трудами, в какой-то момент становится даром, от нас неотъемлемым, даром, не нуждающимся в преумножении. Мы должны постоянно быть озабочены тем, чтобы данные нам от Бога качества, таланты реализовывать, преумножать в этой реализации, восполнять их конкретным жизненным содержанием. И вот здесь возникает ощущение какого-то неудовлетворения. Ну что ж это за странный Господь Бог, Который даровал нам жизнь в общемто в очень несовершенном, в очень жестоком мире, одаряя нас при этом очень разными качествами, очень разными внешними обстоятельствами жизни, никак не может угомониться и требует от нас, под угрозой лишить нас даже того, что Он дал, какой-то непрерывной деятельности. Чтобы у того, у кого пять талантов, было целых десять, а у того, у кого два, — хотя бы четыре. И так понятен вдруг нам становится одаренный одним талантом человек, который, — обратите внимание, он не просто не приумножил свой талант, он обосновал нежелание приумножать свой талант, в общем, довольно внушительно звучащими словами, — словами, с которыми, наверно, многие из нас солидарны, когда мы читаем евангельский текст. «Ну что это за сумасбродный господин! Я не знаю, откуда ты взял эти таланты, но ты жнешь, где не сеешь, и собираешь, так сказать, где не расточал, то есть, в общем-то, и пребываешь в некой праздности, а меня, несчастного, обрекаешь на то, чтобы я трудился в поте лица для того, чтобы твои же собственные таланты к тебе и вернулись в еще большем количестве». Ну что ж, согласитесь, что действительно тут есть своя логика. И вроде бы возразить нечего. А господин уже ведет себя совсем недопустимо. Ввергает во тьму кромешную, где плач и скрежет зубов. Это ведь образ ада. Образ окончательного отвержения человека от Бога. Что это за злобный Бог, эгоистичный, да еще мстящий человеку, который прямо и честно сказал ему, почему он не исполнил Его желания — приумножать таланты!

Я бы не стал недооценивать вот этого ответа одного из слуг, одного из рабов Божиих своему господину. Собственно говоря, на протяжении истории Церкви, истории человечества вообще, очень часто те или иные богоборцы вступали в конфликт с Богом по чисто этическим, нравственным причинам. Они требовали от Бога ответа, получали не удовлетворяющий их ответ и отбрасывали Бога. Отбрасывали Его из своей жизни и жизни окружающих их людей и даже пытались вытравить в человечестве саму мысль о Боге, память о Боге, так и не поняв, что Бог, одаряя их, может быть, не пятью или двумя, а одним талантом, уже совершает по отношению к ним поразительную милость. И милость эта связана с тем, что Он вообще дал им возможность жить. Но жить в этом несовершенном мире можно только тогда, когда человек в своей жизни постоянно осуществляет усилия, чтобы не быть таким, каков он есть в данный момент, а становиться лучше. Потому что если таковых усилий не употреблять, человек будет становиться хуже. И нет иного пути для человека в этом мире, кроме как трудами дать в меру тем талантам, которые ему даны, спасать себя, спасать свою душу, преумножая свои таланты, а значит, и меняя этот окружающий мир.

Я бы хотел обратить ваше внимание на то, о чем мы часто сейчас говорим, но никак не связываем с этой притчей. Мы говорим о том, в частности, что мир переживает постепенно распространяющееся ощущение обезбоженности, секуляризации. И, несмотря на то, что многие христианские ценности уже преобразили этот мир и жизнь этом мире стала в чем-то и более достойной, более гуманной, чем она была в предшествующие времена, не покидает ощущение какого-то упрощения, примитивизации жизни, которой живут очень многие люди. И вот это очень важный момент, который действительно показывает нам, что попытка реализовать даже христианские ценности, преумножать даже Христом данные таланты не во имя Бога — всегда заканчивается тем, что эти даже вроде бы преумноженные таланты опустошают человеческую душу. Можно, наверно, много приводить примеров этого явления. Упомянем, пожалуй, то, что лежит у нас на поверхности. Желание избавить общество от социальной, экономической несправедливости, осуществленное людьми, которые отвергли Бога, привело к тому в нашем обществе, что эта социально-экономическая несправедливость возросла еще больше. Вы можете возразить: «Ну, сейчас-то все иначе, у нас сейчас все под Богом и с Богом ходят. Чиновники четками размахивают периодически своими с высоких трибун. Даже чекисты стали православными. Значит, сейчас все в порядке? Сейчас все только во имя Бога и занимаются тем, что они делают, — даже тогда, когда берут взятки и расхищают то, что ещё остается в нашей стране». Да, возникают и подобного рода ситуации. И вот от этой ситуации уже отдает настоящим Апокалипсисом. Потому что период, когда людей соблазняли тем, что можно без Бога и вопреки Богу преумножать, а на самом деле — транжирить данные таланты, завершается. И наступает какая-то новая эпоха, когда во имя вроде бы даже христианского, а правильнее сказать, православного Бога люди творят антихристианские, антиправославные дела, преумножают свои уже псевдоталанты так, что уже никакими санкциями их не ограничишь. Псевдоталанты эти все множатся, опустошая их собственные души, опустошая жизнь их детей, опустошая жизнь их народа, опустошая жизнь того мира, в котором мы все живем.

И вот эта притча, вроде бы обращенная к конкретной житейской ситуации в Палестине, а на самом деле указующая всем нам, что любая наша творческая деятельность должна быть, с одной стороны, постоянной, а с другой стороны, осуществляемой во имя Господа, а не во имя самого себя, — вот эта притча, по существу, обращает наше внимание на одно из основополагающих представлений христианской веры.

Ну что мы можем сказать о самих себе? Ну, любой, даже очень талантливый, но здравомыслящий человек живет в этой жизни с ощущением того, что не так уж он замечателен, не так уж он умен, не так уж он глубок, что многое в этой жизни не получилось, что многие силы были потрачены зря. И вот это вполне естественное, здравомыслящее чувство ни в коем случае не должно быть для нас поводом для того, чтобы опустить руки и устало и злобно сказать Господу, что «забирай то, что Ты мне дал, то, что у меня осталось. Я не ощущал Твоего присутствия в своей жизни, Ты не помогал мне преумножать мои таланты. Поэтому давай просто разойдемся». Этого не получится, потому что любой человек, сотворенный Богом, имеет только один вариант в своей жизни отношений с Богом: либо быть с Богом, либо быть против Бога. Это его собственный выбор. Обойтись без Бога, обойти Бога невозможно.

И вот вчерашний праздник Воздвижения Креста Господня, который нам тоже напомнил об очень важной истине христианской веры — об истине крестного пути как единственно возможного пути христианина, пусть в сочетании с сегодняшней евангельской притчей и с сегодняшним апостольским чтением, в котором отнюдь не представлена безмятежная и радужная картина жизни Церкви, — пусть вот эти три очень важных темы нашей духовной жизни сольются в одну единую тему: преумножения наших духовных талантов, бескорыстно данных каждому из нас, по мере способности их вместить, Богом, и преумножения их во имя того, чтобы все вернулось ко Господу — и наши таланты, и наши с вами жизни. Жизнь, данная нам Богом, Богу ведомая, Богом любимая и к Богу возвращающаяся.

Аминь.

28.09.2014

Проповедь в 17-ю неделю по Пятидесятнице, призвание апостолов (Лк.5:1-11)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

История призвания апостолов — святых апостолов Петра, Иакова, Иоанна, уже не раз звучала в наших ушах и вставала перед нашими глазами. По существу, мы являемся продолжателями апостолов, но живущими в совершенно иное время, в совершенно иных обстоятельствах. А между тем Евангелие, прочитанное в том или ином настроении, с теми или иными мыслями, побуждает обнаружить что-то новое, что-то очень важное в душе каждого из нас.

Да, конечно, мы с вами не рыбаки, которым приходится кормиться от трудов своих на Генисаретском озере. Я всякий раз, когда говорю на тему этой истории, подчёркиваю — для тех, кто не был в Святой Земле, — какой зловещей и даже страшной являет себя картина этого озера, когда на него обрушивается ветер. Поэтому часто встречающаяся на назидательных религиозных картинках панорама идиллического озера — с изящной, почти прогулочной лодочкой, с рыбаками, как будто только что вышедшими из магазина старинной отреставрированной одежды, и почему-то всегда лучезарный Христос, подающий этим рыбакам такой улов, что они пребывают в умилении, — какая это всё на самом деле неправда! Неправда, которая на самом деле не приближает нас к апостолам, а отдаляет от них.

Да, конечно, Генисаретское озеро красиво и сейчас, но представьте себе, что это красивое озеро, этот красивый пейзаж в жизни живших там иудеев, рыбаков был, по существу, лишь привычным, а иной раз и раздражающим фоном их очень тяжелого, очень рискованного труда по добыванию, что называется, хлеба насущного. Я никогда не мог понять, ещё в юные советские годы, как можно красиво, эстетически выразительно изобразить, например, заводской цех, где люди в тяжелейших условиях трудятся, проклиная часто всё на свете. Ведь тем же самым, по существу, для многих из этих рыбаков был идиллический генисаретский пейзаж, на фоне которого проходила их очень трудная жизнь.

Да, озеро было наполнено рыбой, но не в такой степени, чтобы прокормить семьи всех тех рыбаков, которые пытались кормиться от этого озера. Очень часто, выходя ловить вот эту самую рыбу, они довольно ревниво и даже завистливо смотрели в лодки друг друга, наблюдая, кому сколько удалось выловить этой рыбы, а значит — накормить свою семью, значит — получить какие-то средства к дальнейшему существованию. Была ведь и зависть, корысть, и всё то, что сопровождает обыкновенную трудовую деятельность обыкновенных людей. Им всем хотелось поменьше работать и побольше поймать, но так получалось далеко не всегда. А уж если начинались бури, то представить лодку в таких условиях — это значит представить, что такое настоящий шторм, со всеми издержками этого явления. Да, они при этом погибали, рисковали своей жизнью и не могли не рисковать жизнью — собственно, не было бы средств к существованию.

И, конечно, как многие моряки, были эти люди повышенно не скажу религиозны, а — суеверны. Действительно, уязвимость человека в бушующем море особенно ощутима. Это то проявление стихии, которое показывает, что человек совершенно беззащитен в этом мире и остаётся уповать только на что-то сверхъестественное.

На самом деле это была очень тяжёлая, по-рабски трудовая жизнь, которая привязывала этих людей к их труду. Конечно, это были люди разные, и надо полагать, что для людей более развитых, какими являлись будущие апостолы, этот труд был особенно обременительным: они были созданы для чего-то другого, для чего-то лучшего, а им приходилось вот так, в поте лица, добывать хлеб свой, не надеясь на перемены. Да, подобно будущему апостолу Петру, они могли читать Священное Писание; наверняка, кто-то вступал в дискуссии с фарисеями, с раввинами, и ему было что сказать, но возвращался он всегда к одному и тому же — к своему к тяжелому труду, тем более что у него еще была жена, семья, и он не мог позволить себе роскоши вот так вот проводить время — в диспутах на религиозные темы.

И вот в эту самую среду приходит Христос. Приходит поначалу, как приходили нередко разного рода учителя и пророки. Мы с вами знаем эту категорию людей, которые очень любят говорить о божественном, но при этом ничего не в состоянии сделать и всегда готовы с лёгкостью попользоваться трудом другого человека. Откуда было им знать, что этот странствующий проповедник не такого же рода? «Я вам о божественном расскажу, а вы мне бражки ещё налейте» — тип такого русского странника нам очень хорошо знаком из литературы. Вряд ли там было иначе.

И тем не менее этот странник вдруг неожиданно нисходит к тому, чтобы после своей духовной проповеди (она здесь не воспроизведена) остаться с ними — в ситуации, в какой ему вроде бы и не подобало оставаться. Да, наверно, когда он говорил свою высокую проповедь, он не просто доносил до них какие-то духовные божественные истины, он всматривался в их жизнь и понимал, что сердца многих из них не отзывались на его слова, потому что все были обременены совсем другими проблемами. Усталые от неудачной рыбной ловли ночью, они не очень, наверно, были настроены на то, чтобы слушать слова о вечном. А мы знаем, как любят у нас говорить к месту и не к месту о Боге люди, выступая от Его имени, не считаясь с тем, что по существу мучит, занимает людей в этот момент.

И вот Христос, конечно же, переживая их состояние, сделал то, что, в общем-то, и должен делать любой ответственный за свои слова проповедник: Он предложил им вновь отправиться в плавание. Ну вот, подумали, наверно, многие из них, наконец-то осуществил то, о чём говорил, а то всё про божественное, — нам рыбу надо ловить.

И вот сети оказались наполнены рыбой, так наполнены (нам весьма реалистично Евангелие описывает эту ситуацию: сети стали разрываться; те, кто поймал рыбу, стали звать на помощь других, значит — должны будут поделиться, сразу возникает множество выразительных нюансов), — что рыбаки ощутили себя вдруг в радости. Я могу предположить, что многие из них проповедь, сказанную Христом, даже забыли: вот, наконец Он отозвался на самое главное в нашей жизни, какой хороший человек, а проповедь мы осмыслим в другой раз.

А кто-то забывает про рыбу: он прозревает в том, что произошло, самое главное — любовь Божию к человеку. Это только люди говорят высокие слова, не подкрепляя их никакими естественными добрыми человеческими чувствами. Высокое Слово Божие, исходящее из уст Господа, всегда подкреплено Его реальной любовью к реальным людям в реальных жизненных обстоятельствах. И только что скорбевший о неудачной рыбной ловле Симон, ещё не ставший Петром, понимает, что ему открылась совершенно другая реальность; реальность, к которой стремится на самом деле душа любого взыскующего правды и любви человека; реальность, в которой люди объединены ощущением пребывания в любви Бога. Ему стало страшно, стало страшно именно потому, что велика дистанция между даже очень хорошими, живущими, к сожалению, в земной суете людьми и Богом, Которого он увидел во Христе в этот момент. И, конечно, Христос всё в нём понял, и в Иакове, и в Иоанне — эти рыбаки должны были стать ловцами человеков. И Он призвал их.

Мы концентрируем, как правило, внимание на этом; мы забываем, что Евангелие заканчивается тем, что, когда эти лодки, наполненные рыбой, пристали к берегу, толпа пошла вслед за Христом. Не надо здесь обольщаться: она пошла не за Христом-Спасителем, но за Христом-чудотворцем, Который, может быть, и в следующий раз появится на берегу, они прослушают с вдохновенными выражениями лиц Его слова, а потом получат полные сети рыбы. Это тоже свойство человека: мы можем сделать вид, что мы даже готовы одухотвориться, если за этим следует какое-то материальное удовлетворение. И не те станут первыми христианами, что благодарно пошли за Христом, наполнившим их сети рыбой, а те, которые оставили свои наполненные рыбой сети для того, чтобы уйти, как мы знаем с вами, в смерть за Христа.

Вот тема, которая применима к жизни не только апостолов, но и нашей с вами жизни тоже. Разве периодически не возникает у нас желания, чтобы Бог пришёл в нашу жизнь не в качестве того, кто предлагает нам крестный путь, Голгофу, а в качестве того, кто решит наши утилитарные, суетные проблемы на самом высоком профессиональном уровне? И тогда мы готовы стать христианами. Разве мы очень часто не обращаем свой мысленный взор к Богу, не слушаем слово Божие в надежде, что за Словом Божиим последует дело Божие, нашу с вами жизнь каким-то образом укрепляющее, обогащающее? Разве мы не лукавим здесь, как лукавили очень многие рыбаки, так и не познавшие во Христе Бога? И кто же мы в таком случае — наследники тех самых апостолов, которые бросили свои наполненные рыбой сети и пошли за Христом, или некто из той самой толпы, которая пошла за Христом в надежде получить от Него ещё что-нибудь внешнее и земное?

Задавая себе этот вопрос и не лукавя перед самими собой, конечно же, мы должны признать, что мы более связаны с той толпой, которая пошла за Христом, чем с апостолами. Но когда мы посмотрим вокруг себя, мы вдруг увидим, что других апостолов, кроме нас, у Христа нет. И кто же мы после этого, как не отступники от Христа? Наверно, среди нас есть люди, которые склонны развлекаться рыбалкой, но есть и те, кто ощутил для себя этот труд рыбной ловли как тяжёлую работу, которая связана с материальным существованием.

Но у каждого из нас есть своя радость другого рода. Это естественно. Я не призываю вас бросить свои работы — это было бы в высшей степени фальшиво и глупо. Бог каждому из нас даровал талант. Эти таланты обуславливают ту или иную нашу деятельность, которая бывает нам и радостна, и ненавистна. Но что же должно отличать нас, христиан, живущих в этом мире, тянущих лямку жизни повседневной, что должно отличать нас от нехристиан? Это способность приподниматься над нашей обыденностью — в том числе и над так называемой трудовой обыденностью. Это готовность различить елово Христово и образ Христов в череде событий, впечатлений нашей повседневной жизни, — а для этого нужно пребывать постоянно в чаянии увидеть Христа. Это великий дар и вместе с тем неизбежная жизненная необходимость.

Будем надеяться, что в ситуации и не столь экстремальной, о которой говорило сегодняшнее Евангелие, когда произойдёт наша с вами очередная встреча со Христом, у нас найдётся мужество оставить всё то, что связывает нас с этим миром, даже наши собственные честные труды, и пойти за Христом так же последовательно, как это сделали апостолы Петр, Иаков и Иоанн.

Аминь.

05.10.2014

Проповедь в 18-ю неделю по Пятидесятнице, призвание апостолов (Лк.5:1-11)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний евангельский рассказ, при всей своей кажущейся простоте и безыскусности, на самом деле обращает наш взор к очень важной проблеме в жизни человека вообще и, я бы сказал, открывает нам во многом ту великую тайну личности первоверховного апостола Петра и других апостолов, упомянутых сегодня. Мы все хорошо с вами знаем, что апостол Пётр и ещё ряд апостолов были рыбаками. Не раз я рассказывал вам о том, как трудна была эта доля — быть рыбаком на Генисаретском озере, ибо этому озеру, на первый взгляд, не такому уж большому, например, как Ладожское, в то же время, подобно Ладожскому озеру, бывают свойственны такие же сильные бури, которые несут большую опасность путешествующим по водам.

Почти каждый выход рыбаков на их промысел в воды этого озера был чреват не только опасностью утонуть во время неожиданно начавшейся бури. Другой, не менее тяжкой стороной их труда было то, что не всегда удавалось им поймать столько рыбы, чтобы её хватило не только на продажу, а просто на содержание своих семей. Это был действительно тяжёлый труд. Рыбак на Генисаретском озере — это действительно потомок грешного Адама, который в поте лица зарабатывает хлеб свой. Эти люди, кто-то со смирением, кто-то с недовольством, кто-то с завистью, несли бремя своей жизни. Кто-то из них был более щедр, кто-то был более скуп, и все они трудились, и нельзя сказать, чтобы труд всех их облагораживал, преображал. Кого-то он делал смиреннее, твёрже, кого-то, наоборот, развращал, превращая в человека, мечтающего только об одном: как бы поменьше работать и побольше зарабатывать. Они были разные, эти рыбаки.

И вот, в один из дней, когда не довелось им получить хороший улов и они вернулись, довольно уже уставшие от своих тщетных усилий на озере, к ним пришёл Иисус. Пришёл, чтобы возвестить им слово об их спасении, слово о преображении их душ. Вы, наверное, и по собственному опыту знаете, как подчас может раздражить и даже возмутить какое-то слово, даже в чём-то правильное, о высоком, когда происходит это в тот момент, когда вы устали, когда вам ни до чего. И вот эти рыбаки, трудившиеся тщетно на озере, вернувшиеся домой, к своим семьям, которые ждали от них улова, ни с чем, вдруг встречают человека, может, и почтенного, и уважаемого, но который по каким-то причинам, будучи свободным от этих самых трудов по поддержанию самого себя, своих близких, начинает им говорить какие-то высокие слова. Нетрудно догадаться, какие слова исходили из уст некоторых из них. Мы очень легко это можем представить по нашим трудящимся. Но кто-то все же отозвался на слово Христа.

Впрочем, сегодняшнее евангельское чтение повествует нам подробно о том, что им говорил Господь. С какого-то момента Господь прервал Свою проповедь. И просто предложил им ещё раз забросить сети в воду. Показательно, что апостол Пётр, и в этом уже тогда проявилась суть этого человека, прямо и честно сказал Христу, может быть, даже скрывая определённого рода и досаду, и непонимание, что они пытались поймать рыбу и не поймали ничего. И, тем не менее, он отозвался на просьбу этого странного проповедника забросить ещё раз сети в воду. И сети наполнились рыбой в таком количестве, что пришлось даже звать на помощь других рыбаков.

Да, действительно, такого проповедника есть за что уважать. Не важно, что он говорит о спасении, о духовном преображении, главное, что по его слову можно сразу выловить столь много рыбы. Тут, я думаю, и хулители Христа из компании этих рыбаков заградили свои уста. И только, видимо, подосадовали на то, что Пётр опередил их. Если слово этого проповедника чревато таким хорошим уловом, пусть остаётся с нами и впредь руководит нашими действиями — вот что могли сказать они после столь удачного улова.

Но не таковой была реакция апостола Петра и других будущих апостолов. Они вдруг почему-то ужаснулись. Странное поведение для нормального человека. Радоваться надо, что после стольких тщетных трудов пришёл некто и помог получить сразу так много. Надо лишь озаботиться, чтобы он и впредь не обходил своим вниманием рыбаков, и тогда жизнь их окажется действительно куда более привлекательной. Такому человеку можно и часть улова выделить, и вообще приветить его всячески. Но они испугались. Испугались, конечно, не только того, что известно многим из их жизненного опыта — то, что так легко даётся, подчас легко и отнимается. И только то, что мы получаем своими трудами, как правило, по-настоящему надёжно и нерушимо. А здесь?

Вероятно, уже тогда будущие апостолы почувствовали в этом проповеднике не просто доброго человека, который обладает особыми, сверхъестественными способностями одаривать людей какими-то материальными благами. Они почувствовали нечто совершенно другое, какую-то другую жизнь. Им стало страшно оттого, что рядом с ними стоит человек, который призывает к высоким, духовным подвигам, и оттого, что столь чаемая ими рыба вдруг перестала иметь для них какой бы то ни было смысл.

Они просят Спасителя уйти, отойти от них, к недоумению, наверно, многих других своих коллег по рыболовному промыслу. Как же? Зачем Ему уходить? Наоборот, оставайся с нами! Но нет. Если мы будем такими, какие мы есть, — мы не сможем быть рядом с Тобой. А чтобы быть рядом с Тобой, мы должны перестать быть тем, кто мы есть. И Христос отзывается на их внутренний порыв. Он говорит им, чтобы они оставили всё и стали ловцами человеков. И они оставляют всё, наверняка, к радости своих товарищей, остающихся при своих домах, при своих семьях, при своём труде, и идут за Христом. Идут в неизвестность, идут в желании преобразиться и стать новыми людьми, способными жить не только интересами мира сего.

Вот эта вроде бы такая простая и ясная история, но попытайтесь совместить её с контекстом нашей церковной жизни, да даже собственной жизни. И вы обнаружите, что очень многие из нас, в том числе и мы сами, очень часто обращаемся к Богу и даже готовы следовать за Богом в надежде, что Он одарит нас вот теми самыми благами, которых чает наша душа именно в этом мире. Мы ведём себя не как будущие апостолы, а как другие рыбаки, восхитившиеся этим самым уловом и готовые к тому, чтобы Христос оставался с ними, но не для того, чтобы преображаться вместе с Ним, во имя Его, а для того, чтобы Он помогал им с меньшим трудом обретать то, что им необходимо в этой жизни, и только в этой и ни в какой другой.

К сожалению, многие из нас именно так и строят отношения с Богом в глубине своей души. Конечно, мы хотим стать лучше, мы хотим стать совершеннее, но для этого Бог должен дать нам какую-то основу. В том числе, желательно, материальную. А тогда мы уж начнём совершенствоваться. Поэтому дай нам побольше рыбы, позволь нам её засолить или закоптить, выгодно продать. И когда мы всё это реализуем, через день, через месяц, через год, через много лет, может быть, мы пойдём за Тобой, оставив всё на склоне лет, дабы перед смертью попытаться совершенствоваться. А может быть, совершенствоваться будет уже нечему, да и некому. Ибо человеческая жизнь, по существу, определяет духовную и телесную природу человека.

Мы не знаем определённо, как сложилась жизнь каждого из рыбаков, ставшего свидетелем чуда Христова. Но мы знаем, что те, кто пошёл за Ним, во главе со святым апостолом Петром, оставили свою достойную, честную, трудную профессию рыбаков и обрели своё высокое, обрекшее их на череду страданий и подвигов, мучений и радостей, призвание служения Христу. Да, оказавшееся для них всех чреватым смертью. Смертью насильственной, за Христа. Надо думать, что для подавляющего большинства из нас так вопрос никогда не встанет и никогда не стоял. И тем не менее, посмотрим на самих себя прямо. Разве не пытаемся мы очень часто, идя за Христом, незаметно влачить за собой свою, пусть и не рыбную, сеть в надежде, что она будет пополняться по мере того, как мы будем следовать за Христом, всё новыми и новыми ценностями, ценностями именно этого мира сего. И получается так, что, призванные стать из ловцов рыб ловцами человеков, мы оказываемся в положении тех, кто предпочитает совмещать несовместимое, а значит, делать свой выбор ложным. По существу, наша церковная жизнь начинает превращаться в своеобразную ловлю рыбы в мутной воде.

Не будем ждать от нашей церковной жизни наполнения наших сетей, они у нас у каждого свои и у каждого своей наполненности, а будем готовы к тому, чтобы внутренне дистанцироваться от привычного для нас круга ценностей, довериться Христу, Который призывает быть ловцами человеков.

Конечно, Господь прямо не призывает всех нас к апостольскому служению как таковому, но элемент апостольского служения присутствует в жизни всех христиан. Мы должны свидетельствовать о Христе каждый в своем качестве, каждый на своем каком-то человеческом поприще. Другое дело, что очень часто мы так свидетельствуем о Христе, что не столько привлекаем к Нему людей, сколько отталкиваем от Него. Ибо, не зная Христа, они знают нас, называющих себя христианами, и теряют какой бы то ни было интерес и доверие ко Христу. Призвание каждого из нас — явить людям Христа и тем самым действительно способствовать тому, чтобы эти люди были уловлены, обретены Христом через их свободное признание правды Божией в Самом ли Христе, в нас ли самих, учениках. Поэтому, очередной раз слыша рассказ о призвании первых апостолов, будем задумываться над тем, что этот рассказ описывает событие, которое должно произойти в жизни каждого христианина. Зададимся вопросом, а было ли это подлинное призвание в нашей жизни? Наверно, было, коль скоро мы сейчас в храме. Но отозвались ли мы на него так, как отозвались на него эти рыбаки, единым мигом ставшие апостолами?

Аминь.

07.10.2012

Проповедь в 18-ю неделю по Пятидесятнице, притча о немилосердном должнике (Мф.18:23-35)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшняя евангельская притча переносит нас в тот мир, в котором был Спаситель, мир людей, похожих на нас с вами, даже может показаться, что людей, в чём-то даже уступающих нам в силу своей простоты, непосредственности и конкретности своего восприятия мира и ближних. Однако вопросы, над которыми задумывались люди той поры, как, впрочем, и вопросы, которые ставил перед ними Спаситель, предполагали наличие в мире уже тогда именно таких вопросов, которые мы до сей поры называем «вечными». Именно поэтому Господь, для того чтобы сделать те вечные истины, которые Он хотел возвестить людям, доходчивыми для них и в полной мере представимыми, часто облекал их в образы обыденных дел человеческих, часто связанных с хозяйством, с деньгами, с тем, что называется житейской суетой.

Действительно, большая часть людей большую часть своей жизни проводит именно в подобного рода заботах. Им кажется непозволительной роскошью размышлять о вещах духовных как таковых. Да, в свободное от суетных «подлинных» дел время можно ещё на эту тему поговорить и поразмышлять, но, по существу, наша жизнь должна быть наполнена исключительно житейскими и бытовыми проблемами. И вот, исходя из подобного восприятия людьми своей жизни, восприятия, конечно же, отнюдь не христианского, Спаситель рассказывает очередную притчу. И опять мы погружаемся, казалось бы, в ситуацию каких-то мелких событий и суетных дел. Деньги, долги, долговые тюрьмы даже. Почему это так? Дело не только в том, что являвшийся богоизбранным иудейский народ всегда в своей истории придавал большое значение утилитарной стороне жизни. В этом, может быть, слабость и в этом, может быть, сила еврейства на протяжении многих веков. И Христос, исходя из тех социально-психологических особенностей, которые были присущи Его родному по человеческому естеству народу, апеллируя не столько к свойственной евреям материальной корысти, сколько к не менее характерному для них чувству социальной и нравственной справедливости, рассказывает очередную притчу.

Некий царь вдруг решает взыскать долги со своих многочисленных должников. И когда перед ним появляется человек, имеющий большой долг — десять тысяч талантов, и не имеющий возможности отдать ему этот долг, царь собирается взыскать с него этот долг жестоким, но совершенно привычным для той эпохи способом. Всё имущество должника распродавалось, члены его семьи продавались в рабство, а сам должник на неопределённый срок заключался в долговую тюрьму, из которой он мог выйти, только полностью отдав свой долг. И надо сказать, что в этой истории не было бы ничего из ряда выходящего, если бы вдруг, услышав мольбу своего должника, царь не изменил своё решение. Что это? Каприз избалованного сумасбродного богача? Ведь как хорошо иметь столько средств, чтобы можно было давать их в долг, упиваясь своим могуществом над другими людьми, а потом ещё больше возноситься над ними тем, что кому-то из них прощать их долги. А может быть, всё было по-человечески просто — этот благополучный, сытый, самодовольный человек вдруг сердечно отозвался на мольбу своего ближнего и простил ему долг. Долг весьма большой. Но не это здесь важно.

Важно другое, важно то, как отозвалось это проявление милосердия в сердце должника. И вот здесь перед нами открывается одно из самых больших, искусительных, немощных свойств человеческой души. Мы уже не раз с вами говорили о том, и весь опыт и нашей жизни, и всей нашей истории показывает это, что, в общем и целом, проживая трудную жизнь и трудную историю, мы кое-как ещё умеем сострадать друг другу иногда, но нам оказывается очень трудно сорадоваться другому человеку. Обратим внимание, как это свойство человеческой души проступает в этой ситуации. Конечно, прощённый должник счастлив. И вместе с тем вот это ощущение радости, вроде бы переполняющее его душу, не мешает ему в какой-то момент обесценить всё только что происшедшее с ним. Он встречает своего должника, который должен ему мизерную сумму на фоне того долга, который был у него самого, и с гневом обрушивается на него, требуя отдачи долга. Даже он душит его, как говорится в этой притче.

Почему же так? Почему же он не попытался радость свою разделить со своим братом? И порадовать его, как порадовали только что его самого. Наверно, потому, что он испытал и унижение, и обиду, когда молил царя простить ему долг. Но здесь есть что-то ещё. Это поразительная способность наша быть неблагодарными. Уже даже не некоему царю, а Господу Богу. Действительно, в своей жизни мы очень часто, пережив какое-то серьёзное потрясение, не становимся мудрее, а становимся почему-то мельче, становимся от этого потрясения исполненными желания разделить с ближними нашими не нашу радость, а наши потрясения. «Я только что трепетал перед царём, который хотел взыскать с меня золото, он мне это золото простил, но не это главное. А теперь ты вострепещи в моих руках. Теперь я царь над тобой». Ну ладно, в конце концов, он дал волю своим низменным чувствам, но остановись! Так этого не происходит. Он доводит эту ситуацию до того предела, до которого не решился довести её царь, отправляет этого должника в долговую тюрьму. А это было, по сути дела, по тем временам бессрочное заточение, если долг не возвращался. Но всё здесь имеет место. Почему это, на самом деле, так узнаваемо для многих из нас? Так это именно наша поразительная способность забывать добро и смаковать зло, которое вокруг нас, которое внутри нас. Показательно то, что происходит дальше. Действительно, в этой притче царь, олицетворяющий Господа Бога, который только что явил милость этому самому человеку, узнав о его жестокости, наказывает его так, как ещё недавно готов был не наказывать. И наказывает не за то, что тот не отдал ему долг, а за то, что тот человек не смог по отношению к своему ближнему поступить так, как поступили с ним. И здесь опять возникает очень сложная проблема.

Бог наказывает. Для слушавших Христа иудеев это словосочетание было вполне естественным. К счастью, для нас, христиан, тут уже нужно как-то напрягаться, задумываться. Мы уже знаем, что Бог — это не столько Судья, сколько Источник милосердия в отношении тех, кого, может быть, даже и стоило осудить. Наш Бог не наказующий, наш Бог сострадающий и любящий. Что же в таком случае имеет в виду Христос, рассказывая эту притчу? И почему царь, который вот таким образом восстанавливает некую справедливость, уподобляется здесь Богу? И вот здесь мы оказываемся перед самым главным аспектом этой притчи. Действительно, как строится наша жизнь? Мы живём, даже веря в Бога, не в постоянном Богообщении, но в постоянном общении с людьми. И в этом общении проявляются и наши достоинства, и наши недостатки. Кого-то мы любим, кого-то терпеть не можем, кого-то прощаем, кого-то стараемся поставить в ситуацию обременительную, трудную, создать кому-то проблемы, утешая себя тем, что это для их же блага. Они потом станут лучше, после того как будут решать проблемы, которые мы же сами и создаём. По-разному бывает. Но всё это время нашей жизни мы как будто не замечаем того, что мы общаемся не только с людьми, но и с Богом. А Бог общается с нами. Любой из нас, если он мало-мальски честен по отношению к самому себе, знает, насколько он немощен и слаб, насколько он несовершенен. Конечно, мы не знаем этого о себе столь явно, как это знает о нас Бог, но ведь мы, наверное, и не любим себя так же безраздельно и безгранично, как любит нас Бог, Который знает всё наше несовершенство и любит каждого из нас. И незаметно, может быть, для нас отпускает нам долги. Каждый день, каждый час. Мы привыкли, живя среди несовершенных людей, ощущать себя в постоянном каком-то состоянии… ну, если не Богооставленности, то полузабытости Богом. А ведь Бог постоянно с нами. И это вот тот самый Господин, тот самый Царь, Который не то что десять тысяч талантов, а гораздо больше десяти тысяч нам отпускает в течение нашей жизни. Но этот момент уходит из нашего поля зрения, когда мы погружаемся в общение с людьми. И тут возникают ситуации, очень напоминающие ту, которая рассказана в сегодняшней притче. Мы ведём с ними себя так, как будто Бог в отношении к нам не проявляет никакого милосердия. Поэтому милосердие Божие не обязывает нас быть милосердными к другим. Кажется, это вполне естественно, потому что Бог всемогущ и одновременно невидим, а люди слабые и постоянно сопровождают нас в нашей жизни.

Я не призываю вас всех давать как можно больше денег друг другу в долг, не ожидая возврата этого долга. Всегда подобного рода ситуации индивидуальны, конкретны. Но я призываю вас быть способными прощать и материальные, и духовные долги друг другу. Я призываю вас быть способными одалживаться друг у друга. Одалживать сочувствие, сострадание, понимание. Этим надо делиться друг с другом, не ожидая возврата. И вот тогда наша жизнь будет приобретать христианские черты, те самые черты, которых так недоставало в жизни даже тогда, когда Господь пришёл в это мир. И был с людьми. Будем ощущать себя в Церкви, и тогда сегодняшняя притча будет иметь к нам отношение прежде всего как предостережение, а не как констатация той реальности, в которой мы обречены жить, реальности неподлинной жизни во Христе.

Аминь.

04.10.2015

Проповедь в 18-ю неделю по Пятидесятнице, о христианской любви (Лк.6:31-36)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшее сейчас евангельское чтение оставляет нас один на один с основополагающим началом не только всего христианского мировоззрения, которое мы можем декларативно заявлять или конкретно воплощать в своей жизни, но и с основополагающим принципом всей нашей повседневной жизни в той мере, в какой мы пытаемся делать её христианской. И это начало есть любовь во Христе. Да, мы действительно стараемся быть христианами, поступать в отношении наших ближних — ну хотя бы так, чтобы они ощущали себя с нами если уж не так, как мы бы хотели ощущать себя с ними, то хотя бы как с друзьями. Но у нас и это почти никогда не получается в полной мере. Потому что ощущение того, что «мы» и «они» — все-таки различны, не покидает нас на протяжении всей нашей жизни. И крайне редко даже в отношении детей и родителей возникает ощущение, когда я воспринимаю кого-то другого, даже собственного ребенка, как самого себя, и, возможно, даже в большей степени, чем он, могу принять на себя страдание его, лишь бы только ему было легче. Такое бывает, но довольно редко.

А вот что касается тех, кто не является нашим близким и родным, то здесь уж мы оставляем Богу свободу действий для самых разных человеческих страстей. Да, теоретически, конечно, мы стараемся поступать в отношении ближних хорошо. Хотя больше потому, что это облегчает наши обыденные отношения с ними. Это дает нам надежду, что и они с нами будут поступать хорошо. Вот почему, собственно, Христос и обращает наше внимание на то, что вот этот принцип — поступать с ближними так, как мы хотим, чтобы они поступали с нами, — при всей трудности его осуществления все-таки не исчерпывает собою полноты отношений, полноты христианских отношений. Наоборот, очень часто подобного рода отношения, по существу, обусловлены нашим вполне естественным желанием облегчить свою жизнь, то есть желанием произвести лучшее впечатление, заручиться расположением и так далее. Люди друг к другу относятся внешне, а когда это становится привычной системой взаимоотношений, то и внутренне доброжелательно: все друг другу улыбаются, никто никого старается не обременить собой, говорят мало, но если говорят, то и делают, выполняют данные обещания. Здесь, наверно, следует остановиться, вздохнуть и сказать: «Какой замечательный мир! Как хочется хоть какое-то время пожить в нём. Разве такой мир не следует признать подлинно христианским?». На самом деле это всего лишь мир цивилизованный, хотя и сложившийся во многом под влиянием христианских ценностей. Мы же пока, оставаясь на периферии этого мира, во многом живём иначе и периодически то скорбим об этой нашей инаковости, то гордимся ею, привычно переводя свои комплексы неполноценности в комплексы сверхполноценности.

Но в то же время жизнь цивилизованного мира хотя и дает ощутить присутствие Христа больше, чем жизнь мира нецивилизованного, это не есть жизнь Церкви как таковой. И вот Христос, чтобы мы не запутались в лукавых нюансах человеческих взаимоотношений, обусловленных несовершенством этого мира, чтобы, например, человекоугодничество не стало доминантой нашей жизни — а, собственно, оно часто стимулирует наше доброе поведение в отношении людей, — разрушает в сегодняшнем евангельском чтении стереотипы человеческих взаимоотношений, на которых тысячелетиями строилась человеческая и, впоследствии, христианская цивилизация и которые оказываются недостаточными для созидания жизни церковной.

Однако простые до примитивности примеры, которые приводит Христос, для того чтобы раскрыть перед нами подлинную парадигму на самом деле ещё так и не утвердившихся в мире подлинно христианских взаимоотношений, могут лишь повергнуть нас в отчаяние. Мы ещё способны дать ближнему деньги, если ситуация в его жизни отчаянная, а мы не будем полностью уверены, что эти деньги он нам отдаст. Но вот любить врагов своих?! Да нам бы друзей своих не возненавидеть раньше времени, при чем тут враги! И чего же хочет от нас Христос в таком случае? «Он хочет, чтобы мы вдруг сделались какими-то садо-мазохистами. Искали себе не ближних, не близких, а прежде всего врагов и на них изливали свою любовь? Но это немыслимо. Это какое-то издевательство над нами». Разве не приходят нам в голову эти мысли?

Как воспринять, а уж тем более воплотить эти слова Христа? Что предлагает Он нам? Быть великодушными? Но ведь не до бесконечности! Уметь прощать? Но не всех же подряд! Как в этой ситуации остаться со Христом нам, которым так трудно в этом мире сохранить элементарный человеческий облик и не ненавидеть наших ближних?

Но есть одно слово в сегодняшнем евангельском чтении, которое на самом деле способно помочь нам найти выход из кажущегося неразрешимым любому честно смотрящему на себя христианину нравственного конфликта, порождаемого словами Христа. Это слово означает, наверно, не предел нашего совершенства, а вот то вполне конкретное его начало, начало нашего с Богом совершенствования, которое может остановиться на разных этапах, но которое может начинаться именно с обозначаемого этим словом человеческого чувства. Это слово — «милосердие». «Итак будьте милосердны, как Отец ваш небесный». Ведь оно, по существу, адресует нас к тому, без чего на земле действительно невозможно прожить не то что целую жизнь, но даже один день: быть способными к тому, чтобы другого человека воспринять как себя именно в контексте его переживаний и страданий. Мы действительно нередко, видя человека больного, несчастного, в связи с этим испытываем к нему жалость, сочувствие, иногда даже оказываемся способными на какие-то добрые поступки по отношению к нему, хотя мы прекрасно знаем, как обесценивается дело ощущением удовлетворенности от того, что кому-то хуже, чем нам, а мы при этом можем ещё стать благодетелем несчастного. Но на этом останавливаться нельзя. Нужно, пережив это сиюминутное сострадание, сочувствие, двигаться дальше. А двинуться дальше — это означает попытаться что-то изменить в жизни этого человека, так, чтобы ему действительно стало легче. И вот тут начинаются главные проблемы. Ну не можем мы больного сделать здоровым. Мы не можем его исцелить. Что же нам делать? А делать нужно нечто сложнейшее. Жить с ощущением благодарности Богу за то, что Он дает нам хотя бы относительное здоровье, и думать и о том, к чему же оно обязывает нас в отношении к другим болящим. Не вообще — болящим где-нибудь в Африке, а вот к тем болящим, которые оказываются на нашем пути конкретно. Бог ведь нас не посылает все человечество больное исцелять.

Но есть еще один аспект милосердия, который, увы, нам особенно труднодоступен. Мы не умеем, как правило, сорадоваться с нашими ближними. И это, надо сказать, наша национальная черта. Тяжелый исторический путь нашего народа научил нас сострадать нашим ближним, сострадать тем, кому плохо, и с трудом переносить, а то и вовсе не выносить тех, кому хорошо. Но ведь в этой способности ощутить в ближнем его радость, может быть, маленькую, но для него значимую, преумножить его радость своей радостью за него, а не только преуменьшить его страдания своим сочувствием, заключается очень важное, подлинно христианское состояние души человека, ибо ведь христианство — это не только религия сострадания, но и религия радости.

Открывая в своей жизни великие проявления милосердия Божия к нам, а это не только доступно каждому, но и очевидно для каждого, мы ощущаем себя способными стать теми самыми христианами, которые относятся к ближним своим, как Всевышний, Который сорадуется радости каждого из нас не меньше, а даже больше, чем сострадает нам. Хотя это свойство Спасителя почему-то часто ускользает от нашего внимания. И жизнь поэтому наша, даже в Церкви, напоминает нередко какое-то вытягивание жизненной трудности своей. Мы живем безрадостно, значит, ожесточенно, а значит, уныло. И этот образ христианина с благочестиво перекошенным выражением лица многих заставляет задуматься: а был ли евангельский Христос Тем, Кто основал ту историческую Церковь, которую мы видим перед собой в облике унылых людей, исполненных благочестивой тоски от своей правильности и отнюдь не благородной ярости по поводу тех, кто не похож на них.

Удивительная тайна, может быть, сокрыта именно в этом слове: милосердие, которое столь безгранично у Бога и которое, увы, столь ограниченно у нас. Поэтому постараемся как можно больше друг другу сочувствовать, но еще больше друг с другом сорадоваться. И может быть, тогда Христос — евангельский Христос, а не какой-то «Христосик» фарисеев от псевдоправославного «благочестия» — посетит нас в нашей жизни, чтобы уврачевать нашу скорбь и преумножить нашу радость.

Аминь.

12.10.2014

Проповедь в 20-ю неделю по Пятидесятнице, о христианской любви (Лк.6:31-36)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшее сейчас Евангелие было кратким и, как кажется, очень ясным. Ясным — и для многих из нас совершенно неприемлемым. Это одно из самых тяжелых для восприятия Евангелий. Одно из тех евангельских чтений, которое вызывает в душе просто бурю самых недобрых чувств. Ибо что предлагается нам, нам, живущим в мире, исполненном несправедливости? — Нам предлагается жить не по справедливости, а по любви. А какая же может быть любовь, если большая часть нашей жизни проходит в ощущении постоянной несправедливости, которая творится в отношении нас, которую творим мы… Как это легко сказать было Христу: «Любите ненавидящих». А вот мы часто творим добро в отношении людей любящих, а они нас обманывают, предают. Мы часто испытываем какие-то серьезные затруднения, а люди не то что враждебные нам, а вроде бы близкие нам, оказываются к нам совершенно равнодушными. Мы не можем этого не замечать, мы скорбим от этого, страдаем от этого. И уж если возникает необходимость кому-то в чем-то помочь, стараемся выбрать тех, кому мы доверяем, кто нам близок, кто совершил что-то доброе по отношению к нам, но, впрочем, и в этом отношении у нас мало что получается. Мы нередко забываем добро, которое творят нам люди, и нередко сами-то творим добро прежде всего в надежде что-то за это получить. Проживая таким образом годы, десятилетия своей жизни, мы порой задумываемся над тем, а как бы было, действительно, хорошо, если бы четко и ясно каждый человек знал, кто его друг, кто его враг. Всем друзьям он воздавал бы добром, ну а недругов, по крайней мере, хотя бы игнорировал. Не надо уж творить по отношению к ним зло, если нет большой необходимости и большого желания, но уж любить их точно невозможно. Поэтому пускай они идут своей дорогой, а мы будем творить добро любящим нас, а они, соответственно, тоже. Появится какая-то новая избранная общность людей, в которой все будет по справедливости. Так человечество жило веками, таковы были стимулы для развития человеческой цивилизации.

Однако Евангелие обрушивается именно на то, чем человечество жило веками и что веками подвигало человечество к какому-то развитию, Евангелие обрушивается в значительной степени на идею справедливости. Оказывается, быть справедливым, а мы ведь к этому стремимся, ещё не означает, с точки зрения Евангелия, быть христианином. Опять исполненный к нам любви Бог ставит перед нами какие-то сверхзадачи. Ведь каждый из нас, посмотрев на строки прозвучавшего только что евангельского чтения, а потом на самого себя, на свою жизнь, должен будет признать, что он и к добрым-то по отношению к нему людям добро не часто творит, а уж с врагами обращается так подчас жестоко, что только рамки общественного мнения и уголовного кодекса сдерживают его от того, чтобы не сотворить что-то страшное. Какая уж тут любовь.

И вот мы оказываемся в странной ситуации. Мы знаем, что в жизни очень часто творим добро именно из желания быть справедливыми; творим добро добрым, не творим зла злым, это тоже немало. И все это как будто обесценивается сегодняшним евангельским чтением. Конечно, становится очень грустно и тяжело от этого. И хочется поскорее забыть то, что мы услышали. Ограничиться только первыми строчками о том, чтобы мы поступали так, как хотим, чтобы поступали с нами, и этого достаточно. Мы часто бываем несправедливы к людям, а когда бываем справедливы, то радуемся этому, но Евангелие говорит нам о том, что этого мало. Ну не можем мы любить врагов, не можем мы давать в долг, не рассчитывая получить взамен пусть не деньги, но хотя бы благодарность.

Однако ответ на тот вызов, который делает нам Господь сегодняшним евангельским чтением, собственно, в нём же и содержится, в его последней строке, где говорится о том, что надо быть милосердным, как Отец наш Небесный. Давайте задумаемся над этим. Если бы Господь относился к нам по справедливости, то, я думаю, мы бы давно уже перестали существовать. При той мере греха, которая свойственна каждому из нас. Если бы Бог отвечал нам в нашей жизни злом на зло, а добром на добро, мы давно бы уже просто исчезли, истлели от переживаний, страданий, которые обрушились бы на нас. В том-то и дело, что Бог в отношении нас несправедлив. Он постоянно нас прощает. Он постоянно дает нам шанс стать лучше. Он постоянно выписывает нам какой-то колоссальный кредит доверия, хотя Он о каждом из нас знает все. Так проходит наша жизнь. Мы даже не замечаем, что это великое чудо, что если бы Господь поступал с нами по справедливости, наша бы жизнь давно прекратилась. Прекратилась бы жизнь этого мира. А он живет, и, наряду с несправедливостью, он творит не только справедливость, но творит добро и любовь. И все это только потому, что есть Господь. Это прозвучит, может быть, парадоксально, но Бог несправедлив, именно несправедлив — потому что любит нас и милосердствует в отношении нас.

И если у нас с вами нет собственного опыта, опыта превосходства над справедливостью любви и добра, обратимся к Богу. Он-то нам это являет постоянно. Нам иногда бывает стыдно перед людьми за то, что мы делаем, за то, что мы столь бываем грешны и несовершенны. Не часто, но бываем. Но неужели нам не бывает стыдно перед Богом за то, что мы проживаем вот такие жизни, какие проживаем, а Он нас терпит и дает нам возможность попытаться что-то изменить в своей жизни? Неужели нам не бывает стыдно перед Богом за то, что мы так постоянно эксплуатируем Его любовь? Да, иногда мысль такая приходит в голову, и мы сразу же прикрываемся от нее вроде бы благочестивой мыслью о том, что Бог — Он на то и Бог, Он милосерден, всемогущ, исполнен любви. Да и причинить Богу зло нашими грехами разве мы в состоянии? Он их, по существу, все знает и не замечает.

Но это неправда. Бог, может быть, потому и воплотился в человека, чтобы дать людям почувствовать, как легко люди могут уязвить Бога, как легко люди могут причинить страдания Ему, как легко люди могут убить Бога. И после опыта земной жизни Христа мы уже не вправе говорить, что мы не можем обидеть Бога, мы не можем оскорбить Бога, мы не можем унизить Бога. И мы это, собственно, делаем, благо Он вознесся и пребывает где-то далеко. А между тем любой грех, содеянный нами на этой земле, отзывается в естестве Божием точно так же, как в Его человеческом естестве отзывались поношения и глумления римских воинов. Каждый наш грех причиняет Ему такую же боль, как Ему причинял терновый венец на Его главе и гвозди в Его теле. И это несмотря на то, что Его нет сейчас с нами. И, переживая все это, Он нас любит и прощает. Именно потому, что Он милосерден. Значит, мы не можем сказать, что опыт милосердия нам недоступен. Мы благодаря этому милосердию, собственно, и живы, а раз так, попытаемся изменить свою жизнь именно в этом направлении.

Я не хочу призывать вас к тому, чтобы вы все стали несправедливыми, но добрыми и любящими. Это невозможно. Справедливость — определенного рода этап в развитии человека, но на этом этапе нельзя останавливаться. Собственно, пример справедливых людей нам дан был сегодня в апостольском чтении. Очень цельным и справедливым человеком был апостол Павел, когда он был Савлом, исповедовал свою веру, самоотверженно готов был биться за нее, убивая христиан. Он поступал тогда по справедливости, он жил в гармонии с самим собой. Только он был нехристь. Поэтому справедливость может быть большим соблазном нам. И все-таки, оставаясь на этой несовершенной, грешной земле, будучи окруженными вроде бы братьями и сестрами, но такими подчас несовершенными, грешными и противными, как мы сами, мы все-таки будем начинать этот труднейший путь милосердия Божия с того, что, пройдя сквозь опыт испытаний несправедливости, не остановимся на этом, а будем прощать и терпеть наших ближних, сострадать им и любить их. Что из этого получится, сказать сложно, и вряд ли мы будем относиться ко всем, как мы хотим, чтобы они относились к нам. И, тем не менее, не ожидая ответного доброго отношения к нам, попытаемся сделать первый шаг в этом направлении. Ибо разорвать порочный замкнутый круг взаимных претензий и обид можно только в момент, когда ты в какой-то точке этого круга перестаешь помнить обиды и научаешься прощать, любить, не ожидая ни прощения, ни любви. Это и есть тот самый подвиг, подвиг жизни во Христе, который доступен, в принципе, каждому из нас в нашей повседневной, казалось бы, так угнетающей своей обыденностью, жизни. Будем же милосердны, как Отец наш Небесный.

Аминь.

18.10.2015

Проповедь в 19-ю неделю по Пятидесятнице, притча о богаче и Лазаре (Лк.16:19-31)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о богаче и Лазаре по праву может считаться одной из наиболее сложных для восприятия и осмысления евангельских притчей. Убежден, что и сегодня у многих из нас эта притча вызвала весьма серьёзные вопросы и даже определенного рода сомнения. Неужели Господь оказывается так жесток, что после смерти, может быть, и справедливо воздавая каждому по его делам, Он вместе с тем вот в какой-то конкретной ситуации несчастного страждущего грешника не снисходит к нему, не пытается оказать ему милость? И более того, как странно звучат слова Авраама о том, что между адом и раем существует непреодолимая грань! Разве может существовать такая непреодолимая грань для Бога, для Его милосердия, для Его любви?

Это достаточно серьезные вопросы, которые, конечно, побуждают нас не просто слепо, равнодушно верить в нечто такое, что не вмещается в рамки нашего сознания, но побуждают нас активно, сердечно трудиться над тем, чтобы все-таки вместить в себя глубочайший смысл учения Церкви о жизни после смерти. Те из нас, кто более преуспел в познании того, что представляет собой содержание этого учения, начинают задаваться вопросами о том, а могли ли иудеи именно времен Иисуса Христа так буквально, так непосредственно воспринимать картину жизни после смерти, если представления иудеев ветхозаветного периода о жизни после смерти были в общем-то иными: они не знали учения о воскресении, отвергали столь буквально понимаемую, как это представлено в притче, идею посмертного воздаяния. По поводу каждой из этих тем можно было бы высказать немало мыслей. Но, наверно, в силу того, что уровень богословских знаний у нас подчас весьма различен, а жизнь ставит перед нами в конечном итоге каждый день, каждый час прежде всего все-таки вопросы нравственные, — именно они и важнее всего.

Прежде всего я бы хотел подчеркнуть следующее. Услышанное нами сейчас евангельское повествование является лишь притчей, а не непосредственным свидетельством Христа о жизни после смерти. Мы должны помнить о том, что, как всякая притча, рассказанная Христом, данная история имела в основе своей какой-то духовный опыт, но все же оставалась лишь притчей, позволяющей посредством изображения некоей вымышленной ситуации разъяснить человеку тот или иной нравственный вопрос, и в данном случае — прежде всего вопрос о нравственном мздовоздании.

Действительно, одно из древнейших представлений человека о смысле его жизни было связано с убеждением, что земная жизнь человека во многом определяет как обстоятельства его смерти, так и перспективу возможной жизни после смерти. Это вполне естественно, потому что человек остается одним и тем же — и на земле, и в небе. И до физической смерти, и после физической смерти. Его уникальная личность сохраняется. И остается такой, какой она сделала себя в этой жизни. И те люди, которые грешат в этой земной жизни, грешат очень много и не знают подлинного покаяния в своих грехах, — эти люди после своей смерти оказываются в положении, когда они не только не могут к Богу устремиться, но само их стремление быть ближе к Богу становится для них источником колоссальных мучений. Это связано именно с тем, что укорененность человека в грехе имеет самым страшным, самым разрушительным последствием то, что близость с Богом для него становится невыносимой. И, таким образом, само пребывание грешника в аду становится актом милосердия Бога по отношению к грешному человеку, который не потому пребывает в аду, что он поступал плохо и теперь должен мучиться, а он пребывает в аду, ибо, поступая плохо, греша в этом мире и не раскаиваясь, он изменился настолько, что душа его не выносит Бога.

Что ожидает нас там? Надо сказать, что по этому вопросу ведутся споры христианских богословов уже фактически два тысячелетия. И даже один из крупнейших православных богословов XX в. отец Георгий Флоровский всего лишь констатирует наличие различных взглядов на этот самый загадочный, самый актуальный для каждого человека вопрос: а что же ожидает нас после смерти? Какова будет эта жизнь после смерти?

Однако соборно, то есть общеобязательно для всех ее верных чад, Церковь по этому поводу сформулировала для нас две очень важные истины, не основываясь на которых, мы не можем, в конечном итоге, размышлять о жизни после смерти. Одна из них заключается в том, что наша жизнь после смерти будет иного качества, нежели она оказывалась на земле. В каком-то смысле слова состояние нашей души, нашей личности после смерти физической до Страшного Суда будет промежуточным. Хорошие и дурные, праведные и грешные, умирая в этом мире в разные времена, еще окончательно не предрешают мерой праведности или греховности своей временной земной жизни вневременной перспективы жизни вне этого земного мира. Конечно, кто-то будет страдать, кто-то, вероятно, возрадуется, но главный вопрос о нас будет поставлен перед нами на Страшном Суде. И вот именно Страшный Суд, который произойдет после Второго Пришествия Христова, будет окончательно определять нашу жизнь в вечности. А значит, нужна наша молитва за усопших. Значит, нужно вспоминать о них, как о тех, кто еще не завершил своего пути к последней и самой главной встрече со Спасителем на Страшном Суде в качестве потомка отпавшего от Бога Адама.

Всякий раз, употребляя это словосочетание, «Страшный Суд», я ловлю себя на мысли о том, что недостает ему какого-то пояснения. Может ли быть страшна встреча со Христом? Наверно, слово «страх» здесь не выражает всего глубокого смысла этой встречи. Эта встреча не столько страшна, сколько ответственна, сколько окончательна. Именно тогда Бог, давший нам жизнь, давший нам свободу, имеет право сказать нам: «Ты получил от Меня все возможное для того, чтобы преобразиться, для того, чтобы стать для Меня как можно ближе. Но ты предпочел этого не делать. И это был твой выбор, который Я принимаю, но который делает тебя уже неспособным сейчас вернуться ко Мне». Хочется сказать: «Ну неужели Господь в этой ситуации все-таки не попытается принять под Свое лоно всех, даже самых закоренелых грешников, которые, может, хотя бы в этот-то момент осознают, насколько они были неправы, насколько они были несовершенны?». И вот здесь нам необходимо иметь в виду вторую истину, открытую нам, соборно данную нам.

Немало в том числе и великих богословов, и святых учителей Церкви размышляли о возможности апокатастасиса, то есть всеобщего воскресения и всеобщего прощения всех на Страшном Суде. Тем не менее, Церковь соборно, общеобязательно приняла учение о том, что как таковой апокатастасис невозможен. Что не будет прощения абсолютно всех, а значит, не будет и их подлинного воскресения к вечной жизни со Христом. Кажется, это не совмещается с вечным милосердием Божиим и Его любовью к людям. Но здесь есть своя поразительная правда. Ведь задумаемся над тем, что если Господь Бог, сотворивший нас по Своему образу и подобию, дал нам свободу небезграничную, небезусловную, Он бы вел с нами какую-то странную игру. И тогда в конце мировой истории Бог всех, в том числе и тех, кто хотел жить без Бога или вопреки Богу, игнорируя свободный выбор определенной, хотя и грешной части людей приведет к Себе, исключительно руководствуясь собственной волей. Но Господь сотворил нас, идя на колоссальный риск, обладающими полной свободой. У нас есть свобода и не принять Бога. Кто-то реализует свою свободу именно таким образом. Вы свободны, вы можете даже свободно отринуть Меня. У нас есть возможность не принять Бога, но за такой выбор нам приходится отвечать, ибо свободы без ответственности не существует. И когда кто-то предлагает нам свободу без ответственности, он предлагает на самом деле произвол, из которого рождается рабство. Точно так же, когда кто-то предлагает нам ответственность без свободы, он погружает нас в рабство. Свобода и ответственность неразделимы. И именно тогда, когда свободно отринувший Бога человек оказывается вне Бога после Страшного Суда, это и означает для него реализацию своей свободы во всей полноте. В том числе и в полноте ответственности за эту свободу.

Я не хотел вдаваться в отвлеченные рассуждения. Неслучайно и притча, преподанная нам сегодня, — более чем конкретна и осязаема. Но это приходится делать именно потому, что произнесенная Спасителем на заре христианской веры, эта притча приобретает несколько иной смысл по прошествии двух тысячелетий христианства. И уже не образ неправедного богача, когда-то хрестоматийно понятый многими из нас, а образ Христа должен определять наше восприятие жизни, наше восприятие действительности. Не дай нам Бог трактовать эту притчу как одну из очередных назидательных сказок, из которых следует, что богатые должны делиться с бедными, а бедные должны ожидать возможности попировать и пороскошествовать после смерти. Это совершенно не имеющее ничего общего с христианством понимание притчи. Она очень глубока, ибо приоткрывает нам завесу между жизнью и смертью. И какой же может быть отсюда назидательный вывод? Он вполне конкретен, мне кажется. Мы должны осознавать, что каждый миг нашей жизни предполагает для нас не просто выбор — с Богом или против Бога, — а выбор нами самих себя, нашей жизни, нашей личности. Причем не только в этом мире, но и в вечности. Принимая наши, так часто и легко нами допускаемые немощи, можно очень быстро скатиться на путь глубинной, глобальной деградации, которая изменит нас настолько, что Бог для нас станет просто невыносим. И наоборот, каждый день нашей жизни может созидать нас, ту личность, которая с какого-то момента будет уже даже с трудом осознавать, в этом мире она или в ином. Как в сегодняшнем апостольском чтении говорит об этом апостол Павел. И тогда выбор, который мы делаем сейчас и который определит нашу жизнь в вечности, зримо проступит в нашей жизни как выбор либо христианский, либо антихристианский. Мы радуемся тому, что Господь, продлевая нашу, часто нелегкую, кажущуюся подчас просто постылой жизнь, дает нам еще большую возможность преобразить себя для того, чтобы стать именно своим Богу, а не дьяволу.

Постараемся не ощущать себя ни богачом — а таковым можно себя почувствовать, даже не имея богатства, а просто срывая цветы удовольствия, постоянно думая только о них. Постараемся не быть и Лазарем — в том смысле, что, живя скудно, бедно, завистливо и злобно, мы будем утешать себя тем, что те, кто состоятелен, будут мучиться после смерти, а мы уж после своей смерти компенсируем всё то, чего мы недобрали в жизни. Это не имеет к христианству никакого отношения. Бог не вступает с нами в отношения рыночные, давая бедному после смерти богатство, а богатого лишая после смерти этого богатства. Он не распределяет блага. Он спасает нас, не лишая нашей свободы. Он ожидает, что мы реализуем свою свободу в готовности быть с Богом, жить по-Божьи, а значит, в конечном итоге, являя миру Господа нашего Иисуса Христа.

Аминь.

03.11.2013

Проповедь в 23-ю неделю по Пятидесятнице, притча о богаче и Лазаре (Лк.16:19-31)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшая сейчас притча о богаче и Лазаре нам хорошо знакома, но, воспринимая ее поверхностно, мы можем прийти даже в некоторое недоумение, тем более, что применительно к нашей конкретной, земной жизни эта притча не может иметь, как кажется, непосредственного отношения. Вроде бы мы не достигли уровня богача, не докатились до состояния Лазаря, и поэтому не может в нашей жизни эта притча проявить свою актуальность. Но если вдуматься в ее содержание, то возникает очень много серьезных вопросов, как библейско-богословских, так и нравственных.

Я думаю, что мы не будем сегодня говорить о богословско-библейском аспекте этой притчи, прежде всего потому, что это, наверное, потребовало бы превратить проповедь в целую лекцию. Отмечу лишь одно, и это очень важно: ни в коем случае нельзя воспринимать это евангельское чтение как Откровение о жизни человека после смерти. Неслучайно Христос говорит, что он рассказывает притчу. Не надо думать, что именно так иудеи представляли себе загробную жизнь людей после смерти. Хотя для нас с вами, для нашего обыденного сознания, хотя мы вроде бы уже поднялись над уровнем иудеев и почитаем себя христианами, эта притча представляется совершенно естественной иллюстрацией к нашим же представлениям о загробной жизни. «Плохим там плохо, и это очень хорошо, а хорошим становится еще лучше, и это справедливо». Таким образом таинство человеческой смерти, не менее значимое, чем таинство человеческого рождения и таинство человеческой жизни, приобретает до гротеска примитивный, а самое главное, нехристианский смысл: нет для человека после его физической смерти ни сострадания, ни милосердия, ни любви Божией, а просто каждый получает по заслугам.

Однако в реальной истории духовных исканий богоизбранного народа, веками, постепенно открывавшего для себя тайны Божественного Откровения, все было гораздо сложнее. В том-то и дело, что для иудеев приход Мессии был важен еще и потому, что с приходом Его менялась не только жизнь людей, живших на земле, но и жизнь людей умерших. Для нас, христиан, сквозь призму учения о Страшном Суде и Воскресении мертвых здесь все кажется очевидным. Действительно, умерший человек пребывает после смерти в состоянии, не тождественном только и ведомой нам земной жизни. Он не исчезает, его личность никуда не девается. Он страждет в ожидании Страшного Суда. Он по-своему живет в ожидании Страшного Суда. И последующее святоотеческое предание не склонно было детализировать картины жизни человека после смерти. Это скорее достояние апокалиптической литературы. Мы не будем сейчас вдаваться в эту историю, просто остановимся на том, что судьба человека после его смерти оказывается гораздо сложнее и более трудно представимой, нежели то, что мы узнаем в сегодняшней притче.

Но чем-то она важна была и для современников Христа, и важна для нас. С одной стороны, Христос рисует перед людьми ну практически хрестоматийную историю этой жизни, этого мира, в котором все замешено на величайшей несправедливости. Это не значит, что все богатые — жестокосердные и отвратительные люди, а все валяющиеся с собаками вместе на гноище — соль земли и аристократы духа. Нет, всё очень сложно. Может быть богатым и праведник, и бедным грешник. И ничто не гарантирует человеку совершенства: ни богатство, ни бедность. Но всё становится для него испытанием, может быть, даже служением, в том числе и страдание.

Важно другое. Важно то, что, смотря вокруг себя в этом мире, мы очень редко видим подлинно христианские, да что там подлинно христианские, подлинно человеческие отношения между людьми, основанные пусть даже не на любви, но хотя бы на подлинной справедливости и сострадании. Нам становится от этого тяжело. Возникает желание, чтобы люди богатые, люди успешные, но живущие недолжным образом, были наказаны. Если не в этом мире, то хотя бы в мире ином. И так постепенно и складывается представление о мире ином как о каком-то исправительном учреждении, где грешники наконец получают по заслугам, а праведники, конечно же, живут в своеобразной сказке о коммунистическом будущем, которая всем нам хорошо знакома: ничего не делают, но все имеют.

Однако и после своей смерти человек продолжает чаять, продолжает искать Бога. Его отношения после смерти с Богом по-прежнему остаются пусть неведомыми для нас, но живыми и значимыми для него и для Господа. Иначе бы не имели никакого смысла наши заупокойные молитвы, предполагающие динамизм отношений между Богом и усопшим человеком. И вот, нарисовав в этой притче картину земной несправедливости, Спаситель предлагает в общем как будто бы картину справедливости небесной. Лазарь утешается, а богач страждет. Но если мы начнем вдумываться в эту притчу, то у нас не может не возникнуть чувство сострадания к богачу, который все же осознал, сколь ложной и ущербной была его жизнь, но при этом не озлобился и не ожесточился, и уж по крайней мере готов предостеречь своих братьев о пагубности того образа жизни, который вел некогда он и ведут ныне они, пребывая на земле. Понятно, что ему теперь нет спасения, и даже Лазарь не придет к нему на помощь, но он, тем не менее, просит Авраама дать возможность Лазарю сообщить братьям о неизбежности посмертного воздаяния.

Но что определяет это воздаяние — абстрактная справедливость Бога или конкретное, обусловленное пороками их земной жизни греховное состояние душ людей, в котором они после смерти предстают перед Богом и которое делает даже их общение с Богом невыносимым, мучительным прежде всего для них самих? Но далее следуют очень здравые слова Авраама о Моисее, пророках, которых достаточно слушать, жить по их словам, и жизнь уже будет другой, открывающей путь ко спасению.

Обратим внимание на конец этой притчи, что особенно важно. Нет, говорит в этой притче богач, люди могут не слышать, не воспринимать то, что завещали пророки, нужно, чтобы мертвый воскрес, явился им, и вот тогда-то они не просто примут к сведению, но отнесутся серьезно к тому, что заповедал им Бог и о чем напоминали им пророки. Однако Авраам в этой притче, как будто указуя на будущую судьбу Самого Христа, говорит, что люди, не слушающие слов Моисея и пророков, вряд ли отзовутся и на слова воскресшего мертвеца. Авраам произносит слова, приоткрывавшие в этой притче ученикам Христовым их грядущие испытания, связанные и с их будущими сомнениями, и с отступничеством от Христа в момент Его Голгофских страданий, и, самое главное, с их неготовностью в полной мере вместить в свои души слова их воскресшего Учителя, убитого и воскресшего мертвеца, в которого воплотился Мессия. Конец этой притчи — это ведь, по существу, еще одно предупреждение, предостережение апостолам о том, сколь не готовы они к тому, что их ожидает.

Их учитель — действительно Мессия, и поэтому Он будет распят и умерщвлен. И когда Он вернется сюда, воскреснув, многие все равно Его не услышат. Ибо, хотя воскресение мертвеца — это великое чудо, но мы же помним историю с Лазарем Четверодневным, сколько народа пришло посмотреть на эту диковину — воскресшего четверодневного мертвеца… Однако очень скоро они распяли Того, Кто воскресил этого Лазаря. Потому что не из любви к Лазарю пришли посмотреть, а из желания увидеть чудо. А Христос не чудеса творит сами по себе. Он любил, и если проявление любви предполагало чудо, Он совершал чудо. Значит, дело здесь не в том, чтобы напугать неправедных братьев богача воскресшим мертвецом и сделать их хорошими, чтобы, увидев мертвеца, они собрали всех «бедных лазарей» и накормили их до отвала… Духовное преображение человека отнюдь не всегда зависит от каких-то внешних чудес. Более того, очень часто внешние чудеса, наоборот, парализуют человеческую волю, порождают в человеке ощущение безответственности за себя и за эту жизнь. Вот почему мы с вами, вроде бы уже знающие как дважды два четыре, что Христос воскрес, отнюдь не склонны так уж последовательно следовать Его заповедям в своей повседневной жизни. Этот воскресший мертвец, который к тому же еще и является Богом, нас не всегда убеждает. Вот почему завершающие слова притчи о неубедительности для людей свидетельства воскресшего мертвеца звучат как своеобразный не скажу приговор, но предостережение всем будущим поколениям, прежде всего, конечно же, христианам. Смерть и воскресение Христово, наше Крещение во Христе и пребывание в Церкви отнюдь не гарантируют нам какой-то безусловной компенсации за наши страдания здесь на земле. Именно потому, что не чудом должна утверждаться наша вера во Христа и любовь ко Христу, а нашей жизнью, отнюдь не исполненной чудес, сверхъестественных явлений, но исполненной глубокого каждодневного нравственного смысла в наших поступках, наших словах, наших отношениях. Рассказав эту притчу, предупредив Своих учеников о том, что и Его смерть, и Его воскресение не гарантируют утверждения справедливости на этой земле, Спаситель напомнил нам о самом главном: живя в этом несправедливом, несовершенном мире, будем утверждать хотя бы в близлежащем для нас человеческом пространстве терпимость и сострадание, милосердие и любовь.

Аминь.

08.11.2015

Проповедь в 20-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26-39)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Мы уже не первый раз слышим один из наиболее впечатляющих в Евангелии рассказов о чудесном исцелении, которое совершает Спаситель. И чаще всего, когда мы слышим этот рассказ, для нас на первый план выходит то, что действительно не может не поразить воображение: конкретный облик, конкретная личность человека, одержимого бесом. Человек тяжело больной. Человек, наводящий ужас на окружающих. Человек, которому для его же блага приходилось скрываться от людей. Человек, которому для его же блага приходилось переживать пребывание в узах. Это действительно трагическая судьба человека, болезнь которого обрекала его на медленное умирание, причем иногда это умирание принимало, видимо, формы активных попыток прекратить свою жизнь, вот почему, собственно, и нужны были узы. И конечно, этот человек, подобно многим болящим, в иудейском обществе воспринимался как человек грешный, как человек, одержимый бесами. Поэтому болезнь сопровождалась, конечно, поношениями и осуждением его, очень многими из тех человеческих проявлений, которые часто осложняют жизнь любого немощного человека.

Мы часто слышим в Евангелии про бесноватых. Надо полагать, что подобного рода явление во все времена было не таким уж частым, а описанные в сегодняшнем евангельском чтении формы одержимости бесами были особенно редкими. Мы по собственному опыту знаем, как часто люди боязливо обходят тяжелобольных, либо избегая труда сострадания, либо испытывая какой-то необъяснимый мистический страх заболеть самим, соприкоснувшись с их болезнью, даже когда речь идёт не о каких-то инфекционных болезнях, все равно возникает это ощущение, что немощь может как-то захватить человека, соприкоснувшегося с больным. Тем больший ужас должен был вызывать у окружающих этот гадаринский бесноватый. Он казался просто человеком проклятым, источающим из себя тёмные силы. И как легко было такого человека избегать, как легко было его презирать, как легко было заглушать собственную совесть, неспособную сострадать.

Но Христос, конечно же, вступает в общение с этим человеком и с той силой, которой он оказался одержим, прежде всего из желания этому человеку помочь, проявить Своё сострадание к нему. А не для того, чтобы использовать этого больного человека в качестве орудия утверждения Своего величия, Своей власти над тёмными силами.

Показательно, что в диалоге с бесноватым человеком обнаруживается, что человека в нем уже практически нет. А есть сила, которая захватила его душу и которая вместе с душой терзает и физическое естество этого человека. Имя этой силе — легион, легион бесов, ибо множество бесов охватило этого человека. И, конечно, здесь возникает другой, уже обращённый не только к нам, людям, вопрос: а что же это за сила, которая вот так зримо может проявить себя в судьбе того или иного конкретного человека и даже через этого человека утверждать себя в мире?

Мы живём в условиях, когда наше соприкосновение с миром духовным не столь, может быть, очевидно, не столь зримо, потому что оно в каком-то смысле опосредовано тем, что представляет собой современная цивилизация, современная культура. Хотя, как знать: среди многих и многих тысяч пребывающих, например, в наших нынешних психиатрических больницах людей, сколько среди них тех, кому нужна не больница, а нужны сострадание и молитва, нам это неведомо. Но надо полагать, что во все времена эти люди были, есть и будут.

И вот Христос вступает в диалог с охватившей бесноватого дьявольской стихией. Как видите, не только больной человек, но и дьявольская стихия, им овладевшая, обращает на себя внимание Спасителя. Дьявол, или бесы, правильнее сказать, осознают, что этот человек уже не будет в их власти, но пришёл Христос. И они обращаются ко Христу с просьбой позволить им войти в стадо свиней. Это, на самом деле, очень глубокое евангельское Откровение. Вообще, надо обратить внимание на то, что хотя дьявол зримо присутствует в евангельских рассказах, он появляется в них крайне редко вот так непосредственно и зримо, как, собственно, и бывает в реальной жизни. Евангелие не очень расположено повествовать нам о дьяволе, что, собственно, отличает Евангелие от очень многих последующих текстов церковной литературы, например житий святых. Но Евангелие и не отрицает существования этой силы как силы конкретной и даже способной персонифицироваться перед нами на наших глазах.

Но, обратите внимание, этот легион бесов апеллирует к милосердию Спасителя. Это, как правило, уходит от нашего внимания. Даже они в какой-то момент проявляют то, что должно проявить всей твари, даже отпадшей от Бога: они констатируют, что Бог добр, ибо просят Его не губить их. И Христос, действительно, как будто отзывается на этот призыв.

Действительно, дьявол может существовать в этом мире постольку, поскольку он кем-то овладевает. Сам по себе он, как правило, не является. И вот этот очень важный момент мы должны учитывать. Дьявол приходит в этот мир, прежде всего, когда ему помогают люди. Когда люди открывают ему путь в их собственную жизнь. Он должен всегда быть с кем-то, в чём-то, паразитировать на чём-то или на ком-то. И Христос, видимо, готов явить людям и эту страшную истину, но обратите внимание на то, что, не желая лишать бесов возможности проявить себя и дальше, Он лишает их возможности впредь владеть людьми, впредь владеть человеком и направляет их в стадо свиней.

Образ довольно странный для многих из нас, но я через всю жизнь пронес первое впечатление от этого образа, который открылся мне, тогда еще старшекласснику, когда я прочитал фрагмент сегодняшнего евангельского чтения, взятого эпиграфом к роману Ф. М. Достоевского «Бесы». Я долго мечтал добраться до этого романа, уже будучи человеком оголтело ненавидевшим всё коммунистическое. И правда о моей стране, о моём народе в XX веке открылась мне в образе евангельских свиней, утонувших в водных стихиях.

Но на самом деле здесь всё гораздо глубже и шире. И обращен этот образ не только к будущему беснованию Святой Руси в XX веке, что неожиданно открылось Достоевскому, а обращен ко всем людям во все времена. Надеюсь, вы задавались вопросом, когда слушали этот евангельский рассказ, вопросом о том, откуда вдруг свиньи, эти нечистые животные, могли появиться в стране, где жили иудеи? Стадо свиней пасут пастухи, и делают это, надо полагать, вполне легально. Более того, дальнейший евангельский рассказ повествует нам о том, что гибель этого стада свиней вызывает неудовольствие жителей этой страны. Что это за благочестивые иудеи, которые, строго соблюдая свои собственные запреты, в том числе, конечно, касающиеся употребления свинины, не столько из заботы о живущих по соседству иноплеменниках, сколько из желания получить выгоду от отношений с ними, разводят свиней для них? И здесь перед нами очень важная тема — тема того, как благочестивые люди, сами старающиеся не грешить так или иначе, готовы поощрять грехи других людей, если они приносят им выгоду. Отсюда такое неудовольствие иудеев тем, что Спаситель лишил их стада свиней, лишил их имущества, источника их дохода, и они при этом забывают, что до этого Спаситель одарил их одним из их братьев, исцелённых Им от беснования. Перед нами открывается очень легко узнаваемая, такая естественная, обыденная человеческая ситуация: «Ты конечно, прав, что помогаешь болящим, Ты, конечно, достоин всяческого почитания за то, что Ты такой сострадательный, и мы, как люди благочестивые, готовы отдать Тебе дань уважения. Но иди-ка Ты подальше от нас, если Ты при этом лишаешь нас возможности обогащаться». А ведь это богоизбранный народ, к которому и пришёл Иисус прежде всего.

Однако, оставляя в стороне этот очень выразительный эпизод, задумаемся над самым главным: казалось бы, Спаситель оставляет бесам тот субстрат, опираясь на который, они останутся в мире. И вместе с тем, стадо свиней гибнет. Наверно, этот эпизод, с точки зрения современного толерантного мира, выглядит не очень хорошо. И можно было бы жителям этой страны Гадаринской, живи они сейчас, возбудить дело о жестоком обращении с животными. Я не случайно обращаю ваше внимание и на эту деталь. Потому что очень часто за этим нашим современным вегетарианством, в прямом и переносном смысле, стоит на самом деле желание избавить себя от труда быть ну не скажу жестокими, но жёсткими в тех ситуациях, когда надо спасать человека в условиях исполненного зла мира. Но здесь речь идёт о Боге, Христос показывает людям, на что они обречены, если бесы будут в них и с ними, если они дадут возможность бесам овладеть собой. Это смерть, смерть неизбежная. Хотя умирание может продлиться и многие годы. Но здесь, к счастью для них, свиньи умирают быстро, и в общем, надо сказать, видимо, почти безболезненно.

Христос открывает людям необходимую для них истину о том, что, какими бы высокими словами, возвышенными идеалами ни пытался явить себя в этом мире дьявол, утверждение его среди людей обрекает их на смерть. Элементарную истину, забывавшуюся людьми на протяжении многих веков регулярно. И страшный опыт XX века даёт нам выразительную иллюстрацию того, как прав был Спаситель, именно таким образом являя нам результаты присутствия дьявола в мире.

Но для нас важен ещё один участник этой истории, собственно, сам бесноватый, человек, преобразившийся на глазах своих современников, но от этого не ставший им ближе и дороже, но, наоборот, напоминавший им о том, что они лишились своего достояния. Хотя на самом деле не только с потерей имущества была связана неприязнь иудеев к Спасителю в тот момент. Они прекрасно ощущали, что пребывание в их жизни Бога, даже если Он при этом займет место дьявола, сделает их жизнь гораздо более трудной, совершенно иной, нежели та, которой она была у них уже многие годы. И вот это желание деликатно дистанцироваться от Бога, очень характерное для людей даже верующих: «Мы, конечно, верим в Бога, но лучше бы, чтобы Он посетил нас в другой раз», совершенно не свойственно исцелившемуся бесноватому. По существу, Бог заново сотворил его в этот момент. И он ощущает себя связанным с Ним столь глубокими узами, что идёт проповедовать весть о Его приходе в мир, в страну, из которой только что этого самого Бога изгнали. На что он обрекает себя? В лучшем случае — на страдания, в худшем — на смерть. Евангелие нам не рассказывает об этом. Возникает парадоксальное ощущение — присутствие дьявола обрекает людей на смерть, и присутствие Бога обрекает людей, именно Бога этого обретших, на смерть. Иногда бывает именно так. Но разница между этими смертями заключается именно в том, что смерть под пятой дьявола и смерть в благовестии Бога кардинально меняет человека и в этой жизни, и в жизни будущей.

И вот последнее, о чём бы мне хотелось сказать сегодня, размышляя над этой очень даже актуальной именно для нас, русских, историей. Мы очень часто сейчас вспоминаем о страшных жертвах, понесённых нашим народом во всей его истории, ну и конечно, в особенности, в XX в. Мы всё больше уточняем эту статистику, но чем больше мы её уточняем, чем страшнее она для нас становится, тем поразительнее вдруг обнаруживается то, что это ничего не меняет. Да, мы теперь знаем, что в годы Второй мировой войны погибших миллионов было не 20, а 27. Наверно, их было ещё больше. Да, мы знаем, что в один только советский период мы потеряли более 50 миллионов человек. Ну и что? Согласитесь, этот вопрос задают очень многие люди, которым предлагается возможность поразмышлять над тем, что случилось. Легче всего сказать в данном случае, что это вопрос безнравственный, что за этим вопросом стоит нежелание людей задуматься о своей трагической истории, что люди просто пытаются избавить себя от тяжелых переживаний и воспоминаний, всё это естественно и по-человечески. Да, наверно, естественно и по-человечески, это тоже имеет право на существование. Но для христианина в этом вопросе «Ну и что?» заключается очень важная истина, которая может прозвучать так же жестоко, как выглядело умерщвление вот этих самых свиней в водах озера. А кто были эти жертвы? И как часто жертвами становились палачи? Как часто палачи становились палачами, чтобы не стать жертвами? Как часто люди становились жертвами просто потому, что они не успели стать палачами? И вот здесь открывается одна очень тяжёлая истина, которую мы до сих пор не хотим принять. Мы часто говорим о нашей трагедии XX века, как о каком-то стихийном бедствии, обрушившемся на нас неизвестно как и неизвестно откуда. А ведь это была вполне рукотворная трагедия, создателями и жертвами которой стали наши с вами предки. И когда мы говорим о нашем недавнем прошлом, нужно перестать говорить о жертвах, а уж тем более о мучениках. Мы уже и так достаточно много говорили на эту тему, чтобы она вообще перестала звучать. Может быть, лучше вспомнить образ, который когда-то поразил Достоевского? Может, лучше вспомнить вот это самое свиное стадо, которое приняло в себя дьявола и было после этого обречено? Я понимаю, сколь, может, парадоксально и даже жестоко звучат эти слова. Но ведь случилось-то это именно с нами. Это именно наши предки позволили себе так неимоверно кроваво гнать Христа. И явили всему миру своё откровение о том, во что превращается народ, изгоняющий из своей среды Христа, а значит, принимающий в свою среду дьявола. Народ, конечно, был страдалец, но страдание это было неизбежным результатом того выбора, который делали конкретные его представители, и делали многократно. Поэтому мы и живём так, как живём сейчас. Поэтому взывание к памяти павших не меняет практически ничего.

Я говорю об этом сейчас, именно отдавая себе отчёт в том, что вот эта история о гадаринском бесноватом действительно очень глубока и значительна. И не будем делать вид, что она связана с контекстом далёкого прошлого. Она, как всё в Евангелии, актуальна. Другое дело, что те смыслы, которые открываются нам при размышлении над этой историей, оказываются столь трудными, столь мучительными, столь неудобными, что мы часто, подобно жителям Гадаринской страны, попросившими Бога оставить их в покое, говорим Богу: «Ну, конечно, мы духовно пали, но сейчас-то у нас собор новомучеников, сейчас-то у нас храм Христа Спасителя, сейчас-то у нас всё как положено. Почему же нам так плохо? Оставь нас с собором новомучеников, с храмом Христа Спасителя, с другими соборами аналогичного характера (утверждающими себя сейчас как памятники, впрочем, иногда кажется, какой-то новой, всё меньше напоминающей христианство религии)». Вот почему, собственно, и нужно нам задаться вопросом о том, как эта притча, как эта история, ставшая притчей, побуждает нас сказать, может, самую главную, самую жестокую правду о самих себе. Самих себе в прошлом, самих себе в настоящем.

А значит, о самих себе в будущем, в том будущем, которое не станет иным по сравнению с нашим настоящим, ежели мы не изменимся и не пойдём за Христом, со Христом, даже если останемся в нашей, столь напоминающей Гадаринскую, стране, из которой Его еще недавно так усердно и немилосердно пытались изгонять наши предки.

Аминь.

23.11.2010

Проповедь в 21-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26-39)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

История исцеления гадаринского бесноватого, как и многие евангельские сюжеты, заставляет нас задуматься о многом, что значимо, что актуально для нас сейчас, самым неожиданным образом. И сегодня мне бы хотелось обратить ваше внимание на одну подробность хорошо вам известного евангельского сюжета, чтобы задуматься о более чем актуальных проблемах нашей современной жизни.

Исцелив гадаринского бесноватого, Христос не столько порадовал, сколько опечалил и даже возмутил иудеев, живших в этой стране, когда попустил изгнанному Им легиону бесов войти в стадо свиней, которое тут же погибло в водах озера. Мы помним, что иудеи в Гадаринской стране, не вкушая свинины, в соответствии с запретами Моисеева закона, разводили свиней для продажи их мяса окрестным языческим народам. Это был очень выгодный промысел для иудеев, ибо не требовавшие выпасов, которых не хватало для разведения «чистых» животных, свиньи питались объедками человеческой пищи, быстро толстели и ещё быстрее продавались многочисленным язычникам, которых становилось всё больше в Палестине той поры.

Конечно, перед нами одна из очень обыденных и вместе с тем в своей противоречивости по-человечески понятных историй. Конечно же, благочестивые евреи не должны были никак соотноситься со свиньями. Не вкушать их мясо, не разводить и тем более не продавать, покупая на деньги от продажи свиней кошерную пищу. Это очевидное лукавство. Евреи преступали свои религиозные запреты, понимая в глубине души, что они поступают плохо, и всё-таки занимались, как бы мы сейчас сказали, этим прибыльным бизнесом. Я вполне могу предположить, что многие из тех, кто продавал эту свинину, терзались сомнениями, переживаниями. Но, с другой стороны, к этому принуждали обстоятельства. Они же не вкушали этих свиней и с отвращением, преодолевая себя, занимались их разведением и продажей. И, если задумаемся над тем, что происходило тогда, то мы увидим, как это похоже на наше время. Да, у нас не существует таких пищевых запретов, хотя далеко не всё из того, что попадает на мировой рынок, может быть продаваемо без вступления в конфликт с собственной христианской совестью. Но чего только не продают, в том числе и православные, не покидающие месяцами Афон бизнесмены, в нашей стране для своих братьев и сестер во Христе. На фоне этого свиной бизнес в Гадаринской стране, о котором мы сегодня говорим, может показаться просто благотворительной акцией. И люди сейчас, как, впрочем, и тогда, живут, постепенно свыкнувшись с практикой, согласно которой зло, ложь, если речь идет о бизнесе, вполне допустимы.

И вдруг появляется Христос. Собственно, он делает то, что делает всегда: зримо являет Свою любовь к тем, кто особо в этом нуждается. Но одновременно в этой ситуации происходит и нечто другое. Можно лишь предполагать, почему злые духи, которые пребывали в бесноватом, просили Спасителя дать им возможность вселиться в какое-то другое живое существо, сотворенное Богом, дабы использовать его как субстрат для пребывания в телесном мире. Здесь ответа ясного быть не может. Важно другое. Важно то, что Христос дает бесам возможность остаться еще на какое-то мгновение в земном мироздании, отправляя их в стадо свиней. И вот представим себе эту картину. Свиньи ведь и так представляются наименее симпатичными из всех домашних животных, к тому же чаще других склонны проявлять агрессивность в отношении человека. А уж свиньи взбесившиеся, готовые смести всё на своём пути, могли вызвать ужас и отвращение даже у собственных владельцев, для которых их гибель в водах озера стала наименее обременительным вариантом избавления от уже не годных для продажи животных. Конечно, это был большой материальный ущерб. Но обратите внимание, что, говорит Евангелие, иудеев объял ещё страх, конечно же, порождённый тем, что перед ними предстала до предела обнаженная картина присутствия в мире дьявола, которого они и раньше периодически прозревали рядом с собой, когда, попирая закон Моисеев, разводили и продавали своих свиней.

Им стало страшно. А когда нам становится страшно в присутствии Господа Бога и когда это присутствие лишает нас возможности жить, может быть, и непростой для нас, и обременительной, но все же привычной жизнью, мы говорим Богу: «Уйди, не мешай. Мы для себя знаем, что мы плохие, но иначе мы не можем. Жизнь такая. Какое дело нам до этого исцелившегося бесноватого, если вдруг нам стало явлено, что мы такие же, как он. Просто, в отличие от него, нам не нужно изгнания бесов, потому что, в отличие от него, бесы способствуют нашему пусть и свиноводческому, но весьма комфортному существованию, причем мы ещё ухитряемся формально не нарушать закон Моисеев».

А теперь именно в контексте прозвучавшего евангельского чтения и тех мыслей, которыми я сейчас поделился с вами, я должен отозваться на неоднократно задававшиеся мне вопросы по поводу только что прозвучавшей в СМИ полемики относительно духовного смысла утопления в водах моря в Арабских Эмиратах сына главы президентской администрации Сергея Иванова. Ну что же? Один из многих несчастных случаев. Не будем делать вид, что любой несчастный случай вызывает у нас сострадание. Да, мы понимаем, что это очень печально, но, «слава Богу, что это случилось не с нами и не с нашими близкими». Вот в этом природа наша и проявляется. А здесь неожиданно живое отношение у многих, и выразилось оно, в частности, в том, что сформулировал корреспондент радиостанции «Эхо Москвы» в прогремевшим на всю страну своем, в духе этой радиостанции ёрническом, но, в общем-то, неглупом вопросе: «Является ли гибель Иванова-младшего свидетельством присутствия Божией справедливости в этом мире?». Он сопоставил эту смерть со всем хорошо известной историей 2005 года, связанной с тем, что этот человек задавил пожилую 60-летнюю женщину, кажется, даже в зоне перехода, и не был никак за это наказан. И вот эта история, понятная и узнаваемая, стала для многих камнем преткновения. Я говорю сейчас о тех, кто отреагировал на нее по-христиански, в том смысле, что ему стало очень стыдно оттого, что он воспринял это точно так же, как журналист «Эха Москвы». Журналист «Эха Москвы» воспринял ее так, как восприняли миллионы наших с вами соотечественников: «В стране, где нет надежды ни на какое справедливое земное правосудие, можно только уповать на правосудие небесное. Поделом».

Но ведь это совершенно нехристианская реакция, даже если мы предположим, что все происходящее было неслучайно, ибо случайностей в этой жизни быть не может. Но это дело погибшего человека, его жизни, его судьбы, его отношений с Богом — и то, что произошло в 2005 году в Москве, и сейчас, на пляже в ОАЭ. Наверно, не потому, что я такой уж правильный, но у меня такой реакции не было. У меня была реакция другого рода. Я все-таки подошел к этой ситуации, во-первых, как историк, во-вторых — как священник, и задумался вот над чем. У заполонивших нашу государственную власть деятелей, вышедших из силовых структур «с чистыми руками, горячим сердцем и холодной головой» и подчеркивающих свою готовность по-офицерски жертвенно и по-православному бескорыстно служить горячо любимой Родине, сыновья сплошь занимают руководящие должности в банках. И тут очередной банкир, с юношеских лет подвизавшийся на руководящих должностях в главных банках России, когда нашу финансовую систему так лихорадит, будучи одним из руководителей одного из крупнейших банков страны, пребывает за границей на пляже. Когда надо делом заниматься. Или все происходящее для него лично не имеет никакого значения? Ему так нравится? Но я рассуждал достаточно спокойно.

А вот многие люди, в том числе и некоторые из вас, говорили, с одной стороны, что не могут об этом не думать, а с другой стороны, каялись в том, что они испытывают чувство удовлетворения от того, что произошло. Конечно, чувство удовлетворения присутствует у многих. Но это должно насторожить нас и обратить наше внимание на то, что подстерегает нас в этой жизни. Испытав низкое чувство удовлетворения от случившегося несчастья, многие уже сейчас увидели, что лучше им от этого события явно не будет, в том числе и в том самом утилитарном плане, который и вызывал у них к погибшему банкиру самые негативные чувства.

И в то же время нельзя не сказать, что образ запечатленного в Евангелии «свиного бизнеса», который может быть успешен, но в природе которого коренится дьявол, в контексте обсуждавшейся истории проступает весьма выразительно. Конечно, это способно произвести впечатление. Но вот о чем мы сейчас должны задуматься. Да, мы живем в условиях, когда мы все более разочаровываемся и в нашем государстве, и в нашей системе судопроизводства, и в наших правоохранительных органах, вообще в нашей способности по-человечески, справедливо решать какие-то проблемы. Сплошь и рядом в нашей жизни возникают и будут возникать такого рода ситуации, когда кажущийся нам грешным человек будет расплачиваться за свои грехи. Но ни в коем случае мы не должны ощущать себя чуть ли не сопричастными этому справедливому наказанию, а правильнее сказать, возмездию. Это слово совсем не из христианского лексикона. Мы должны вовремя остановиться и хотя бы, как иудеи из сегодняшнего евангельского чтения, испугаться. То, что произошло с этим самым Ивановым-младшим, в другом формате может произойти с каждым из нас. И если кто-то при этом будет размышлять о том, как справедливо поступил Господь, наказав нас за наши грехи, во что превратится наша церковная жизнь? Дух справедливого возмездия уже потряс и разрушил нашу страну в XX веке, увлекая народ столь примитивными, сколь же и безнравственными лозунгами «экспроприация экспроприаторов» и «грабеж награбленного».

Поэтому призываю всех нас в то время, когда ожесточение все усиливается, не поддаваться этой стихии, иначе мы перестанем быть христианами и сделаем нашу жизнь еще более невыносимой, чем она есть. А у Господа с каждым из нас сугубо индивидуальные отношения. Мы должны знать только одно — что Господь в основу сугубо индивидуальных отношений и с добрыми, и со злыми людьми полагает принцип милосердия и любви. А как это проявляется, нам судить нельзя. Вот, собственно, то, что мне хотелось сказать в связи с тем, что звучало сегодня, в связи с тем, что говорят многие из нас, в том числе даже исповедально, значит, проблема все-таки есть.

Аминь.

11.09.2014

Проповедь 21-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26-39)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

История изгнания бесов из гадаринского бесноватого нам всем хорошо известна. Попытаемся воочию представить себе эту картину: бесноватый, который, видимо, многим был известен, наводил на кого-то ужас, вызывал у кого-то отвращение, вдруг обретается людьми, многие годы его знавшими, выздоровевшим. Подчеркивание того, что он осмысленно сидел у ног Христа, конечно, производит впечатление. Побольше бы нам, христианам, осмысленно сидеть у ног Христа! Этого нам точно недостает, хотя мы и не беснуемся в прямом смысле слова. И вот он сидит у ног Христа, а люди, пришедшие увидеть это чудо, не столько восхищены этим чудом, сколько возмущены тем, что на поверхности озера плавают свиные туши. Ибо свиньи, в которых вселились бесы, покинувшие бесноватого, бросились в воду и, естественно, захлебнулись. Это очень выразительный образ того, к чему приводит присутствие беса в любом сотворенном Господом существе — к гибели, смерти. И как грустно и даже страшно людям было видеть эти плавающие по озеру свиные туши, ведь это было их богатство. Эти люди, благочестиво не вкушавшие свиного мяса, активно выращивали свиней, продавая мясо язычникам, которых сами же при этом еще и презирали. Им хорошо было со свиньями, которые гарантировали им мир и покой не только внешний, но и внутренний: продавая свиней, они получали деньги и, не вкушая свинины, лишний раз ощущали себя праведниками.

И конечно, Иисус был не нужен им, как подчас Он оказывается не нужным и многим праведным, благочестивым, религиозным людям в нашей Церкви: у них всё хорошо, они всё исполняют, они «в истине». А Христос обладал поразительным свойством появляться среди благочестивых верующих людей и вызывать у них ощущение, что они, как, может быть, никто другой, далеки от Бога.

И вот в связи с этим евангельским чтением я не могу не вспомнить обстоятельства гибели первого православного священника, убитого большевиками ровно 99 лет назад и упомянутого в святцах, относящихся именно к сегодняшнему дню. Это был человек, который менее всего походил на потенциального мученика или даже исповедника: простой, средних способностей священник. Едва закончив Петербургскую духовную академию, он был распределён в Америку, где православные эмигранты (составлявшие основную часть его пасомых) были одной из самых маргинализованных категорий населения. Он многие годы служил на окраине Чикаго в помещении, которое было приспособлено под храм фактически из двухэтажного сарая. Там он и жил, отчего его матушка заболела на всю жизнь тяжелым лёгочным заболеванием. Он очень хотел вернуться на нормальный русский приход, он очень устал быть миссионером и подвижником, но добросовестно исполнял свои обязанности. В конце концов неимоверными усилиями он построил там храм и всё же продолжал проситься в Россию. Сначала по возвращении он попал в Нарву, а потом, уже на склоне лет, в 1916 году, в благополучный причт очень хорошего храма — Екатерининского собора Царского Села. Неплохое содержание, заслуженно полученные награды, даже орден святого Владимира 4-й степени, дававший личное дворянство, возможность дать детям хорошее образование (старший сын его был юнкером школы прапорщиков, ну а остальные были ещё школьного возраста). Жил он в хорошей квартире двухэтажного дома прямо рядом с собором. Всё было хорошо — он действительно мог теперь почить на лаврах.

Но начались революционные события. Что-то уже встряхнуло его мирную жизнь в мартовские дни 1917 года, когда Царское Село оказалось в какой-то момент в руках вышедших из повиновения солдат, по преимуществу пьяных (революционные события в стране, уставшей от сухого закона, часто сопровождались разграблением винных погребов). Отец Иоанн увидел народ-богоносец, о котором наверняка много грезил в Америке, к которому стремился вернуться, в неожиданном качестве. Потом ситуация будто бы стабилизировалась, особенно после того, как 1 августа из Царского Села была отправлена в Тобольск императорская семья. Казалось, что постепенно страна придёт к какому-то спокойному ходу жизни.

Но потом произошли новые, октябрьские события. Отец Иоанн был совершенно далек от политики. Он знал лишь, что к Петрограду идут какие-то войска, чтобы освободить арестованных членов Временного правительства и свергнуть власть большевиков, неизвестно откуда появившихся. Вместо войск пришел довольно небольшой отряд казаков. Уже захвативший власть в Царском Селе совет куда-то делся. Казаков начала обстреливать с Пулковских высот артиллерия: на тихий город вдруг обрушивается артиллерийский огонь. 30 октября (по старому стилю) в городе началась паника. И духовенство нескольких приходов прибегло к традиционной вроде бы мере успокоения: стало служить молебен о предотвращении междоусобной брани, а потом по Царскому Селу прошел общий крестный ход. Это требовало определенного рода мужества, потому что в любой момент могли начаться уличные бои. И, в общем-то, не отличавшийся мягкостью, достаточно жёсткий генерал Краснов настолько был обескуражен необходимостью вести войну со своими соотечественниками, что без сопротивления вывел своих казаков из Царского Села, чтобы не допустить боевых действий на улицах города. Итак, был отслужен молебен о прекращении междоусобной брани, казаки город оставили, и туда на следующий день вошли большевики. Почему я и вспоминаю эпизод из сегодняшнего Евангелия: входившие в Царское Село сторонники большевиков, должно быть, весьма напоминали свиное стадо — люди, опьяневшие от крови, от вседозволенности, мечтавшие в этом городе, который был наполнен семьями военных, обслуживающего персонала, дворцового ведомства, навести, наконец, «революционный порядок».

И конечно, одними из первых, кто должен был подвергнуться экзекуциям, с которых обычно и начинается наведение «революционного порядка», были священники, которые служили молебен. Красногвардейцы арестовали несколько священников и сначала планировали привести в местный совет, высказать им общественное порицание и отпустить. Действительно, несколько священников туда привели, поглумились над ними и отпустили: ведь беснование не предполагает некой четкой системы. А вот о. Иоанну повезло меньше. Может быть, жизнь в Америке приучила его к мысли, что с согражданами можно говорить как с гражданами, к тому же он был священником уже немолодым, и ему было тяжело не отзываться на то, что творилось вокруг. А его толкали, оскорбляли и гнали, даже забыв, куда его должны были привести; его гнали просто по городу, а потом произошло то, что нередко сопровождает подобного рода беснования: кто-то один ударил его, потом кто-то другой, кто-то ударил его уже прикладом, кто-то пронзил штыком, а потом кто-то выстрелил, и уже все вместе накинулись на него, лежащего на земле. Так его и оставили. Вместо общественного порицания его, по сути дела, растерзали, хотя не забыли прихватить золотой наперсный крест. Все это произошло на глазах его старшего сына, юнкера, который сделать ничего не мог, вернулся домой и вскоре покончил с собой.

Отец Иоанн лежал довольно долго; видя, что творится в городе, к нему до вечера никто не решился подойти даже не для того, чтобы его куда-нибудь унести для упокоения, а чтобы убедиться, жив он или мертв. Это был как бы символ будущей судьбы нашего приходского духовенства, так часто предававшегося собственной паствой; она не была такой уж злой, она просто боялась за саму себя. Эта кровавая круговая порука — либо убиваешь ты, либо убивают тебя — не одно десятилетие определяла характер человеческих отношений в нашей стране. А потом его в конце концов отнесли в дворцовый госпиталь (ныне больница имени Семашко), где положили в морг. Что можно сказать об этой смерти? Патриарх Тихон, лично знавший отца Иоанна по служению в Америке, отреагировал на это очень глубоко, искренне; его торжественно отпевали в Казанском соборе, похоронили в усыпальнице Екатерининского собора; семье была назначена пенсия, которой она лишилась с началом гонений.

Когда я нашел внучку о. Иоанна в процессе написания его жития, оказалось, что я, к сожалению, уже знал больше, чем она, о его судьбе, ибо в семье старались не вспоминать того, что произошло. Но единственное, что она мне поведала впечатляющее, страшное, это то, что уже в 1930-е годы бедствующая семья ей, маленькой девочке, решила сшить зимнее пальто, и для этого достали скрывавшееся все эти годы пальто, в котором был о. Иоанн тогда, когда его убивали. Ей об этом тогда не говорили, просто она увидела странное, огромное пальто (он был полный), и в этом пальто почему-то было семнадцать отверстий с бурого цвета краями. Семнадцать! От пуль и штыков, потому что в него стреляли, его кололи.

Что можно сказать, размышляя сейчас над этой историей? Мученик о. Иоанн? Конечно, нет. Его никто изначально не собирался убивать, никто не собирался требовать от него отречения от Христа; его могли отпустить, как отпустили других, но почему-то этого не случилось. Ожидал ли он того, что с ним произойдет? Конечно, нет. Может быть, если бы ожидал, вел себя иначе, как вело себя потом десятилетиями духовенство в нашей стране: лишнего не сказать, вовремя отвернуться. Наше духовенство, обремененное знаниями о том, что может произойти с ним в нашей стране, со временем очень изменилось. Однако отец Иоанн Кочуров не был обременен такими знаниями. Он просто как священник взывал к совести тех, кто от этой совести легко освободился, кто получил наконец право на бесчестие, и они, видя его, впали в состояние беснования. Ведь что это было, как не беснование? Что это, если не вариация на тему сегодняшней евангельской истории?

С того времени прошло много трудных и даже трагических лет. Мы так много все эти годы говорили о том, что произошло в нашей стране, о том, что нам бы надо покаяться. А ведь на самом деле сейчас все больше и больше, все ощутимее других в публичном пространстве звучит иной голос, произносящий те слова, которые сказали в сегодняшней евангельской истории жители Гадаринской страны, которые требовали, чтобы Христос ушел от них. Точно так же наша страна сейчас не хочет расставаться с эпохой, когда наш народ напоминал стадо взбесившихся свиней. Но дорого нам это время, мы хотим создать у самих себя иллюзию, что даже если многие из нас ошибались, мы-то все равно в это время были на правильном пути.

Жизнь протоиерея Иоанна Кочурова, первого бессмысленно, можно сказать случайно, убитого в общем-то ординарного священника, который просто хотел спокойно, безбедно, радуясь своим преуспевающим детям, дослужить в Екатерининском соборе, где он ныне погребен, прервалась таким страшным образом, как прервалась жизнь нашей страны. Её прервали прежде всего те православные христиане, которые жили в нашей стране, а мы являемся их потомками.

И вот это должно быть самой главной, мне кажется, формой нашего покаяния, которое не требует никаких слов, а требует просто молчаливой готовности каждый день стараться жить по-христиански, даже, может быть, не вспоминать ту страну, которую мы потеряли. Не мне бы, всю жизнь этим воспоминанием занимавшемуся, об этом говорить. И тем не менее это так. Есть единственный путь выйти из состояния перманентного беснования: быть христианином здесь и сейчас. И тогда мы, подобно этому исцелившемуся бесноватому, будем ходить и свидетельствовать о Христе не словом даже как таковым, но своей жизнью, тем, что вокруг нас, может быть, кому-то будет лучше, кто-то станет одухотвореннее, а кто-то даже обретет Христа. Ведь евангельская история заканчивается именно так, оптимистично! Это и будет наше покаяние.

Аминь.

13.11.2016

Проповедь в 24-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26-39)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

История с изгнанием легиона бесов из гадаринского бесноватого призвана обратить наше внимание не только на историю бесноватого как такового. Пожалуй, редко когда в евангельских рассказах так явно проступает гораздо более значимая тема: тема власти, именно той власти, которая присуща отпадшему от Бога мирозданию и в которой, как и в самом мироздании, проявляются черты не только первозданного Божественного замысла, но и черты пытающегося разрушить этот замысел дьявольского присутствия. Ведь изначальное намерение дьявола заключалось в том, чтобы уничтожить творение Божие. Но эта задача непосильная для дьявола. Но он может, сам будучи сотворенным существом и оставаясь только в контексте творения Божия, пытаться лишать существования другие сотворенные существа. Но и в данном случае дьяволу недоступно абсолютное уничтожение тварных существ. Максимум того, что он может сделать, заключается в том, что, пытаясь уничтожить мироздание, он отчасти разрушает, а правильнее сказать, извращает, уродует его. Вот почему, когда дьявол вторгается в этот мир, приходит в него преимущественно через грехи и немощи людей в каких-то конкретных жизненных ситуациях, мы видим не уничтожение творения Бога как такового, а видим прежде всего частичное разрушение, извращение этого мира. И вот, собственно, даже смерть того или иного человека не есть его уничтожение как творения Божия, а всего лишь разрушение его в очень глубокой степени, сокрушение его телесного естества.

И вот перед нами бесноватый, который действительно болен, может быть, в силу каких-то своих былых грехов, либо в силу каких-то труднообъяснимых обстоятельств — Евангелие не останавливается на этом подробно, да и нам, людям, не стоит предаваться праздному, а иногда и просто греховному размышлению о том, почему то или иное несчастье случается. Бог попускает нам болезни, попускает именно потому, что мы, люди, сделали все, чтобы разрушить это, некогда совершенное, созданное Богом творение, и попускает очень часто по нашему свободному выбору. При этом Господь делает все для нас возможное и нами вместимое для того, чтобы минимизировать проявления присутствия дьявола в этом мире. И точно так же здесь, — встретившись лицом к лицу с этим бесноватым, Господь исцеляет его. Исцеляет его не для того, чтобы он выздоровел, вошел в обычную жизнь человеческую и стал вновь грешить так, как грешат обычно здоровые люди. Он исцеляет его в надежде, что тот сможет стать Его учеником, и эта перспектива очень четко обозначается в конце евангельского рассказа.

Но для Спасителя важно исцелить не только этого конкретного человека, исцелить не только для того, чтобы сделать его Своим учеником. Для Спасителя здесь очень важно показать, что Мессия наконец пришел, даже людям, столь долго и столь тщетно ожидавшим Его, что во имя сытой жизни, которую обеспечивало им разведение свиней для продажи окрестным язычникам, они даже предпочли пренебречь заповедями Божиими. И вот Бог пришел к ним. Но евангельское чтение оканчивается не констатацией этого факта и даже не тем, что Христос исцеляет бесноватого. Это могло бы даже вызвать восторг и радость у жителей этой страны, вдруг ставшей местом деятельности великого целителя и пророка. Но Христос нарочито совершает нечто такое, что вызывает у этих людей ужас и возмущение. Ибо легион бесов, которым был одержим несчастный бесноватый, не только направляется Им в стадо свиней, но само это стадо, являющееся хоть и не праведным, но все же имущественным достоянием очень многих, гибнет в озерных водах.

Мы не будем сейчас говорить, почему и как складывались те или иные пищевые запреты Ветхого Завета, почему со временем они потеряли свою актуальность и после прихода в мир Спасителя христиане им уже не следовали. Отмечу лишь, что в жизни сельскохозяйственных народов исторически складывались в чем-то весьма разнообразные отношения к различным видам домашних животных. Милые и добрые коровы, гордые и красивые лошади, тупые и безобидные овцы, глупые и упрямые козы. Однако все эти естественные определения неприложимы к свиньям, кстати сказать, считающимся самыми умными домашними животными. Свиньи живут какой-то своей потаенной жизнью, и далеко не такой уж благостной, и способны подчас напасть на человека. Поэтому в восприятии именно свиней в качестве нечистых животных проявлялось веками подспудно существовавшее у поколений иудеев ощущение особой близости именно этих столь распространенных у язычников домашних животных к миру темных дьявольских сил. Вот почему вселение легиона бесов в стадо свиней и гибель этого стада у всех на глазах должны были наполнить души иудеев особым ужасом. Однако, уже не один век признавая свиней нечистыми животными, прикосновение к которым оскверняло любого иудея, жители этой страны жили в парадигме лукавого компромисса между исполнением заповеди Божией и обделыванием своих делишек. Они со спокойной совестью разводили свиней, утешая себя тем, что вкушают этих свиней язычники, в то время как они на полученные от продажи свиней деньги обеспечивают себе, не только в гастрономическом отношении, вполне благочестивую, учитывающую основные заповеди Моисеева закона жизнь.

И вот здесь перед нами открывается уже не тема чистых и нечистых животных, а вечная тема лукавства человека в его духовной жизни. Действительно, когда мы попытаемся представить себе вот это взбесившееся свиное стадо, бросившееся в воды озера, эта картина не может не потрясать, тем более что она выразительно напоминает некоторые эпизоды человеческой истории, когда беснованию предаются целые народы, целые поколения. И нам ли, пережившим XX в. в нашей стране, как, впрочем, и немцам, пережившим XX в. в своей стране, не знать этого явления? Да и сейчас, кстати сказать, это явление проявляет себя. Это ведь присуще человеку во все времена — впадать в состояние бесноватого, и не надо для этого, так сказать, быть бесноватым в классическом смысле этого слова.

Итак, эти свиньи гибнут, как гибнут все те, кто открывает свою душу для дьявола. Потому что ничего другого дьявол не предлагает ни человеку, ни народу, которые впадают в состояние беснования. Так вот, понимая, что Господь нас уберег от того, чтобы стать бесноватыми в том или ином смысле этого слова, но отдавая себе отчет в том, что, будучи потомками падшего Адама, мы остаемся столь несовершенными, постараемся, не впадая в состояние одержимости гадаринского бесноватого, стать такими же верными учениками Христа, каким стал он, получив от Христа исцеление, в котором, на самом деле, в той или иной степени нуждаемся все мы. И постараемся впредь воздерживаться от того, чтобы, найдя очередной, как нам кажется, разумный компромисс между Богом и дьяволом, совмещать в нашей жизни служение Христу и антихристу.

Аминь.

15.11.2015

Проповедь в 21-ю неделю по Пятидесятнице, воскрешение сына наинской вдовы (Лк.7:11-16)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Евангельский рассказ о воскрешении сына наинской вдовы кажется очень ясным. Кажется, и комментарий здесь никакой не требуется, и проповедь говорить не о чем. И вместе с тем вот в этих скупых строках Евангелия, повествующих нам об этой, в общем-то, необычной истории, необычной уже хотя бы потому, что чудесное воскрешение сына наинской вдовы происходит без какой бы то ни было связи с призывом Христа явить свою веру тем людям, к которым или с которыми происходит это чудотворение, — и вместе с тем в этом рассказе открывается очень человечная, очень по-своему трогательная и одновременно грустная история.

Что такое этот город Наин? Это поселение трудно назвать городом в нашем понимании. Скорее всего, Наин представлял собой обнесенное каким-то убогим каменным забором поселение. И люди, надо полагать, жили там весьма скученно и, что особенно важно в контексте евангельского рассказа, очень бедно. Поэтому вдова, которая надеялась завершить свой жизненный путь достойно и спокойно, могла это осуществить лишь при помощи своего сына. Но вот сын ее неожиданно скончался, и она в одночасье оказалась человеком совершенно обездоленным и почти бесправным.

Мы в полной мере не можем даже себе представить состояние людей тех древних эпох, когда человек, состарившись, испытывая в своем естестве разного рода немощи, был совершенно, в случае своей бедности, беззащитен и уязвим, если рядом с ним не было детей, способных его поддержать, способных ему помочь. Мы часто справедливо говорим об убогой жизни наших пенсионеров, о дороговизне лечения, лекарств, о мизерных пенсиях, особенно на фоне того, какие огромные деньги уходят ни на что, на роскошество нашей олигархической номенклатуры, на внешнеполитические прожекты. Но и при этом все-таки говорим о ситуации, в которой человек хоть что-то имеет. А вот представьте себе положение старика, который выжить-то физически может только при условии, что его дети, часто тоже ведь не богатые, будут делиться с ним тем или иным, порой немногим, что у них есть. Только очень благополучные люди могут рассуждать на тему того — кстати, как это рассуждение идет у нас и сейчас из уст наших обделенных, видимо, материальными благами депутатов, — что надо бы вернуться к патриархальным традициям, когда родителей содержат дети на склоне лет, а у государства нет возможности выплачивать пенсии; надо вернуться к подлинным семейным отношениям. Вот тогда были эти «подлинные отношения», приводившие подчас к тому, что старики умирали просто потому, что по каким-то причинам дети не могли или не хотели им помогать.

Надо полагать, что сын наинской вдовы был другим. Это ни из чего вроде бы не явствует, когда мы читаем этот рассказ, но возникает ощущение какой-то глубокой связи этой матери со своим сыном. Наверно, он был ее действительно последней надеждой. И вот эта надежда исчезла. Да, она провожала своего сына в последний путь. К счастью, была не одна. Рядом с ней шли люди, сочувствующие ей. Но я думаю, что любой из нас, терявший своих близких, может очень хорошо представить себе, как одинок в такой ситуации человек, даже окруженный сочувствующими ему людьми. Когда сочувствующие лишь невольно подчеркивают то, насколько невозможно разделить даже с сочувствующими людьми свою печаль. Тем более когда речь идет о погребении родителями ребенка. Действительно, легко представить, как сочувствующие люди после заупокойной трапезы разойдутся, уйдут в свою жизнь, и что останется этой самой вдове?.. И вот здесь происходит ее встреча со Спасителем. В прошлый раз я говорил вам о том, что счастье наше заключается именно в том, что Господь поступает с нами не по справедливости, а по любви и милосердию. Потому что по справедливости мы бы от Бога вряд ли что-то могли получить, кроме наказания.

А вот здесь нам приоткрывается или, лучше сказать, является тайна Христовой любви. Почему Господь вдруг решает сделать то, что Он делает не так уж часто: даже не исцелить болящего, а воскресить умершего? Что видит Он в этой вдовице? Что прозревает Он в ее мертвом сыне? Трудно сказать. Здесь есть некая тайна, и, наверное, не надо ломать голову по этому поводу. Это великое право Бога: любить человека так и таким, каким Он его обретает и любит. Вот что-то было, видимо, особенное в этой вдовице, в ее сыне, в их отношениях, что побудило Христа совершить чудо. Ведь очень опасно совершать чудеса перед людьми. Христос всегда делает это очень осторожно. Потому что люди, даже обращенные к какой-то религиозной жизни, в общем-то, живут в основном не чаянием обрести Бога, а чаянием обрести чудо, которое безо всяких усилий с их стороны преобразит их жизнь. И в таких случаях люди готовы уверовать в кого угодно, пойти за кем угодно. Лишь бы только иметь надежду посредством чуда облегчить свою трудную жизнь на земле. Но это не имеет в данном случае решающего значения.

Важнейшим элементом этого евангельского повествования является то, что посещение Богом людей — это и великая радость, и великое счастье, и, на самом деле, великое испытание. Неслучайно даже в нашем обыденном языке существует фраза о том, что, например, когда человек заболевает, когда с ним случается несчастье — это «Бог его посетил». Хотя звучит это как-то странно… Бог любящий, исцеляющий — и вдруг посещает в такой момент. Но я бы хотел предупредить нас всех от того, чтобы воспринимать этот ясный и простой рассказ, как такую еще одну идиллическую историю: добрый Господь Бог пришел к несчастным людям и походя взял и воскресил мертвеца на радость его матери и его самого. Да, чудо-то произошло, и счастье, которое пережила в этот момент вдовица, представить нам, наверно, невозможно. Но важно другое: Бог посетил народ Свой. Но ведь это приведет к величайшей катастрофе в истории человечества, катастрофе этого народа, который разделится между собой, который на протяжении двух тысяч лет будет, по существу, либо противостоять Богу — своему Богу, — либо игнорировать Бога, либо, конечно, в малой части своей, все же распознавать Бога в Христе.

Но ведь мы, христиане, новый народ Божий, к сожалению, в своей истории поступили точно так же, как и представители богоизбранного народа. Мы чаяли Бога, призывали Бога, мы были очень рады, когда Бог являл Себя в нашей жизни через милость, любовь, радость, но сколь часто мы предавали Его на распятье уже в своей христианской истории. Вот давайте послушаем этот рассказ и задумаемся: то, о чем мы постоянно молимся, каждый день молимся — мы призываем Бога войти в нашу жизнь, — по существу, ставит нас перед очень серьезным испытанием. Страшно попасть в руки Бога Живаго. Но, кажется, Новый Завет отменяет эти слова. Но на самом деле нет. Он придает им еще более глубокий смысл. Если мы дерзаем каждый день призывать Всемогущего Господа Бога в свою жизнь, то мы уж должны давать себе отчет в том, что отклик Его на наш призыв может принять форму не просто какого-то доброго знака, радостного события, но и чего-то более трудно воспринимаемого нами, даже, может быть, не ожидаемого нами. Если бы Господь прошел по Палестине, воскресив всех умиравших, исцелив всех болящих, обогатив всех бедных-это было бы действительно триумфальное шествие антихристовой власти, ибо за ним тогда пошли бы миллионы. Но Христос перестал бы быть Христом, а люди перестали бы быть людьми, превратившись в стадо; стадо, идущее за тем, кто их кормит, кто их наделяет земным благоденствием и кто лишает их самого главного достоинства человека: преодолевая самого себя, реализуя свою свободу через страдания, через самоограничения, через самоотвержение идти именно за тем Богом, Которого так мучительно долго ждал богоизбранный народ Иудеи и Который вот уже 2000 лет является Богом христиан, которые тоже постоянно призывают Его и тоже оказываются не готовы к встрече с Ним. Будем же надеяться, что в жизни каждого из нас очередная встреча с Богом будет проходить достойно того, чтобы Он, увидев нас, признал в нас христиан.

Аминь.

25.10.2015

Проповедь в 22-ю неделю по Пятидесятнице, притча о сеятеле (Лк.8:5-15)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о сеятеле, которую Спаситель рассказал Своим ученикам, им же Самим и была истолкована. Она кажется прозрачной, ясной, и толкование ее подчеркивает ее простоту. Но простоту кажущуюся, потому что если мы задумаемся об этой притче применительно к жизни людей, то мы почувствуем, что в четырех простых образах, связанных с сеятелем и брошенным им семенами, заключается, наверное, вся очень сложная, очень богатая панорама жизни людей, обращающихся к Богу. Кто-то действительно идет по одному из этих путей, а кто-то в течение своей жизни проходит несколько стадий, пройдя по каждому из этих путей. Редко кому удается уподобить свою жизнь той самой благодатной почве, на которой брошенные Богом семена дают всходы. Действительно, мы слишком немощны и слишком противоречивы, чтобы все могло получиться так просто и ясно. Как правило, чтобы почва стала действительно плодоносной, ее нужно каким-то образом удобрять, ее нужно каким-то образом обрабатывать. Это происходит и с нашими душами.

Господь бросает в нас семена веры постоянно. Но очень часто мы действительно уподобляемся и дороге, и камням, и почве с терниями. Можно, наверное, без труда каждому из нас найти в своей жизни эпизоды, в которых жизнь наша уподоблялась тому или иному образу из этой притчи. Но, конечно, прежде всего надо вспомнить второй образ притчи: семена, брошенные на каменистую почву. Я думаю, что для большинства здесь присутствующих, обретших свою веру в зрелом возрасте, может быть, даже в эти самые, почему-то сейчас называемые «лихие», 90-е годы, когда многие стали приходить в еще недавно почти неизвестную или даже чуждую им церковную жизнь. Это был радостный приход. Радостный приход очень многих в Церковь, тогда, после тысячелетия Крещения Руси, после того как неожиданно для всех рухнула власть, которая приучала людей к мысли о том, что в Церковь ходить не подобает образцовому гражданину. И очень многие, в том числе и «образцовые граждане» недавнего советского общества, явились в Церковь, решив, что новая власть будет считать «образцовыми гражданами» именно тех, кто начнет ходить в Церковь. Но были и те, кто действительно просто, с радостью, с легкостью принимал для себя православную веру. Радостно и легко отзывался на слово Божие. Но зерна веры падали в их душах на каменистую почву. Их души сформировались в жизни, в которой действительно о Боге не принято было ни думать, ни говорить, не принято было взывать к Нему. Бога не было в их жизни, а был груз лет, прожитых действительно в невольном или вольном, в осознанном или бессознательном богоборчестве. И нужно было меняться, меняться часто уже в зрелом возрасте, меняться тогда, когда меняться очень сложно. Тем более что жизнь вокруг была и постоянно менявшейся, и менявшей их. Многие люди просто опустили руки в плане своей духовной жизни. И всё, собственно. Оставалось только прилететь птицам, чтобы склевать зерна веры, брошенные в души этих людей Христом.

Ну а в качестве птиц выступали разные обстоятельства, в том числе пресловутые житейские трудности, искушения, которые испытывали многие из нас, открывая теперь уже не во вчерашних безбожниках, а в православных христианах, которых мы обретали в Церкви, немощи тех же самых обезбоженных советских людей. Мы чувствовали, что Церковь не позволяет нам с легкостью измениться самим, изменить окружающих нас людей. Нужен был труд, нужно было камень превращать в плодоносную почву. А мы к этому не готовы были. Мы уж и так утрудились, как казалось многим из нас, в жизни, чтобы прийти в Церковь. А когда перед нашими глазами стали «проплывать» те, кого можно было бы назвать уже сейчас нашей православной элитой, клерикальной или мирянской — неважно, вот тут уж совсем становилось тяжко и казалось, что, наверно, мы вообще в поисках Христа зашли не в то учреждение. Это было искушение, через которое многим пройти не удалось.

Но были те, кто употреблял усилия на то, чтобы хоть в чем-то изменить свою жизнь, остаться в Церкви, несмотря ни на что, несмотря на то, что в Церкви немало своих проблем, немало людей, которые, в общем и целом, будучи вроде бы церковными, Христа по существу игнорируют, с Христом не живут. И была вокруг жизнь с грузом повседневных обязанностей, трудов. Надо было как-то на это отзываться. Надо было как-то пытаться противостоять. Это требовало столь многих сил, а самое главное, столь многих компромиссов со своей только что обретенной верой, что уже не хотелось лишний раз обратиться к Господу, когда человек понимал, что, решая свои житейские проблемы, он преступает волю Господа сплошь и рядом, следуя воле окружающих его людей. Не хотелось уже лишний раз прийти в храм, посещение которого меняло душевное состояние куда меньше, чем дружеская компания, психотерапевтический кабинет или сауна с «братским общением». Нет, конечно, мы христиане, но Христос — Он мудрый и добрый, понимает, что не может занимать в нашей жизни такого уж большого места. Будем думать о другом, будем постепенно выкорчевывать те терния, которые мешают нашей вере. Так рассуждали многие, забывая о том, что тернии постепенно и заняли место тех ростков, в которые должны были прорасти семена веры. Эти люди и по сей день могут оставаться в Церкви, могут считать себя христианами. Но не случайно Христос говорит о том, что когда наступят испытания, эти люди окажутся без веры. Обнаружат, что веры у них нет. Собственно говоря, этот опыт был характерен для нашей страны в недавнем прошлом. В стране, где при почти ста двадцати миллионах православных христиан, которые в подавляющем большинстве своем даже периодически ходили в храмы, приносили справки о Причастии, Исповеди раз в год в вышестоящие инстанции, за какие-то 25 лет была почти полностью уничтожена церковная жизнь. Именно их руками. Именно эти православные христиане, эти члены Российской Православной Церкви в условиях, когда к власти пришли люди, требующие от них предать Церковь, предать Христа, сделали это; кто со слезами, кто с равнодушием, кто с легкостью и даже радостью. Ибо так обременительно жить с этим вроде бы добрым, любвеобильным, но таким жестоким Христом, Который требует от нас быть хорошими людьми постоянно и везде. А это так бесчеловечно в отношении нас.

Остается третий образ — образ почвы, которая символизирует появление в душе человека дьявола. Вот здесь, пожалуй, возникает наиболее сложный вопрос: «Кто это? Мы ли это?». Трудно ответить на этот вопрос. Трудно, потому что о дьяволе мы не так уж часто и задумываемся. Вот давайте обратимся к самим себе с вопросом: о ком мы чаще думаем — о Боге или о дьяволе? Помните, как Салтыков-Щедрин, описывая в романе «Господа Головлевы» религиозность Иудушки Головлева, отмечал, что он много молился не потому, что так глубоко верил в Бога, а потому что очень боялся дьявола. Нельзя сказать, что эта вера так уж распространена в наше время, вера Иудушки Головлева. Но в общем дьявол это предвидел, наверно. Потому что он настолько глубоко вошел в нашу жизнь, что кажется само собой разумеющимся. Ему не нужно даже было персонифицировать себя, тем более, что любое персонифицирование дьявола представлялось нам чем-то условным, отдавало какой-то литературщиной. Мы не думали о дьяволе, ибо царство его утвердилось основательно в нашей жизни. Боялись, но не дьявола, а слуг его, к которым сами часто и принадлежали, просто находились на иных иерархических ступенях вот этой дьявольской иерархии людей обезбоженных, которые и составляли его подлинное земное воинство. Но о Боге вспоминали, и вспоминали не потому, что очень хотели быть с Ним, а потому что периодически уставали пребывать с дьяволом, пребывать в его слугах. Мы не замечали при этом, что на самом деле дьявол давно уже овладел нашими душами. Потом, когда был приток в Церковь неофитов, тогда, уже в 90-е годы, тема дьявола иногда звучала очень сильно, и чувствовалось, что эту тему обозначил все-таки сам дьявол. То есть, действительно, в Церкви стало появляться немало людей, которые очень боялись дьявола, антихриста. Вспомните все эти проблемы с ИНН, со штрих-кодами, с паспортами, которые не надо принимать, потому что там есть какие-то водяные знаки. Главное — защититься от дьявола, и все будет хорошо. На самом деле то была не попытка спастись от дьявола, который давно заполонил собою жизнь. Это была очередная попытка не быть со Христом, подменить Христа. Я вспоминаю очень выразительный эпизод эпохи, пожалуй, еще более поздней. Это был конец 90-х годов, когда, будучи в гостях у одного архиерея на трапезе в монастыре, я обратил внимание, что ему на стол подают бутылки минеральной воды и более сложных напитков с этикетками, где были вырезаны штрих-коды. А архиерей был вполне здравомыслящий. Я стал спрашивать его о том, что происходит, почему насельницы монастыря смеют принимать своего архиерея за «инн-щика». Но он приложил палец к своим устам, чтобы я эту тему здесь не поднимал, а то монахини не посмотрят, что я священник, а он архиерей, и будет нам очень плохо. Я говорю, почему вы не попытаетесь в этом монастыре, в котором вы регулярно бываете и не только трапезничаете, но еще и служите, объяснить людям, что это от лукавого. Дьявол самоотверженно готов поставить себя под удары этих анти «инн-щиков», лишь бы отвратить их от Христа. Но разговор ничем не кончился. И вот, люди, так много думавшие о дьяволе, при этом забывали Христа. И это был еще один способ утверждения дьявола в жизни людей.

Такие люди, повторяю, на мой взгляд, превзошли даже Иудушку Головлева: тот молился Богу, потому что боялся дьявола, а они боялись дьявола, искали своего дьявола, потому что не хотели быть со Христом. Так, лишний раз размышляя над этой притчей, действительно начинаешь видеть, сколь глубок и противоречив духовный мир не человека вообще, а тебя самого, ибо, в принципе, каждый из нас может найти в своей жизни эпизоды, созвучные тем или иным образом с этой притчей. Ну, и что же нам остается?

В притче идет речь о благодатной почве нашей души. Но, наверно, она еще не стала той благодатной почвой, ее еще нужно обрабатывать. Но обрабатывать ее очень трудно, она бывает очень тяжелой. И я бы даже сказал: ее весьма неприятно бывает обрабатывать и удобрять. Необходим тяжелый, повседневный труд воспитания души. А этого нам очень не хочется. Поэтому мы ищем самые разные варианты для того, чтобы избавить себя от этого, по существу, единственно нужного нам труда. Причем при этом трудимся в поте лица в самых разных направлениях. Что мы только ни делаем, каких только занятий себе ни находим, лишь бы только не быть с Богом, не думать о Боге, не жить по-Божьи. Дай Бог, чтобы сегодняшняя притча отозвалась в наших душах как-то особенно ощутимо. И дай Бог, чтобы мы — а я думаю, что у некоторых из нас даже есть опыт реальной обработки земли на дачах, садовых участках, в деревнях, куда нас заносили обстоятельства, — занялись наконец главным нашим «агрокультурным мероприятием», которое и подобает христианам: возделыванием нивы собственной души.

Аминь.

01.11.2015

Проповедь в 23-ю неделю по Пятидесятнице, притча о безумном богаче (Лк.12:16-31)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшая сейчас притча кажется очень простой и ясной. Кажется, что любое толкование её может ограничиться лишь несколькими привычными для нас фразами о том, что, живя в этом мире, нужно думать о вечном, что не стоит уделять так уж много внимания собиранию преходящих материальных ценностей и мы, христиане, как раз и должны-то являть миру пример подлинного нестяжания. Но, наверно, это бы не была евангельская притча, если бы всё было в ней так элементарно просто. И вот сейчас эта притча звучит уже в который раз, для каждого из нас, я думаю, всё-таки обременённая определённого рода сложными ассоциациями. И связано это с тем, что каждый из нас прошёл путь в жизни, когда нам действительно не хотелось ни каких— то из ряда вон выходящих житниц, в которых мы могли бы упокоить собственное несметное добро, ни какого-то такого бездумного лёгкого времяпрепровождения по принципу «ешь, пей, веселись», — нам хотелось подчас элементарного дома, элементарного достатка, элементарного покоя, позволяющего нам жить просто по-человечески, а не преодолевать вместе с нашей страной, с нашим народом, со всем прогрессивным человечеством очередные временные трудности — жилищные, бытовые, коммунальные, политические и т. д.

Поэтому нет ничего, на мой взгляд, более нелепого, жестокого и даже пошлого, чем призывать вот всех нас, являющихся порождением, если угодно — жертвами, вот этого неизбывного советского быта, становиться аскетами. На самом деле аскетами мы были с раннего детства — коммунального, детсадовского, пионерского. Правда, этот аскетизм носил вынужденный характер, а это, так сказать, уже недорого стоит. Одно дело, когда человек ограничивает себя осмысленно, осознанно, во имя желания быть свободным, быть более одухотворённым. Другое дело, когда мы вынуждены быть ограничены в чём-то. И нередко бывает так, что, оказавшись людьми, лишёнными чего-то, может быть, даже необходимого, очевидно необходимого для жизни, мы могли даже гордиться самими собой и считать себя лучше тех, у кого это необходимое присутствует в избытке и в достатке. Отсюда очень характерный для нашей культуры культ бедности — нам так и кажется, что бедняки лучше богачей просто потому, что у них ничего нет, а ведь все мы одинаково немощны и плохи — и бедняки, и богачи.

И вот, возвращаясь к сегодняшней притче именно в контексте опыта нашей недавней жизни, жизни большинства из нас, хочется задуматься над следующим. Перед нами действительно человек в общем и целом узнаваемый и, наверно, даже неплохой. И надо полагать, что труд его был в общем-то честен, труд его был нелёгок, итак это понятно по-человечески — когда его урожай вдруг оказался больше, чем он даже надеялся, сохранить этот урожай в лучшей житнице. Здесь, в принципе, нет ничего плохого. Более того, смотря на состояние, например, нашей деревни, если мы говорим сейчас о сельскохозяйственной проблематике, можно только пожелать ей как можно больше таких рачительных хозяев. Но нет — мы часто живём в ощущении того, что не будет в нашей жизни ни урожая — поэтому зачем нам житницы? И перебиваемся изо дня в день, из года в год по принципу «если нам хватает на прокорм, этого достаточно». Так что, наверно, можно было бы многому поучиться у этого самого рачительного хозяина.

Но в какой-то момент он искусился — искусился именно тем, что, проведя свою жизнь, наверняка, в очень значительных трудах и получив плоды от этого труда — а это самое лучшее, что может быть на земле, — он искусился, решив, что теперь труд уже не нужен, труд уже излишен. И, наверно, не только труд физический, труд хозяйственный, которому он уделял много времени, но и труд духовный. Вот в этих простых человеческих словах «ешь, пей, веселись» — словах, которые нередко рефреном недостижимой мечты проходят через всю нашу жизнь, ибо не удаётся нам всячески вот так беззаботно есть, пить и ещё и веселиться. Мы даже когда едим и пьём, ухитряемся не веселиться, а грустить, ожесточаться, злиться, ожидая, что всё это скоро закончится. И всё же стремление к радостной жизни вполне оправданно и даже положительно.

Но герой сегодняшней притчи возжелал чего-то другого. Он на какой-то момент, наверно, вдохновлённый собственными успехами, решил, что жизнь может быть избавлена от труда — как, повторяю, труда внешнего, так и труда внутреннего, а такая жизнь не может продолжаться — она обречена на прекращение. Может быть, физически он бы и прожил достаточно долго, но духовно, сделав этот ложный выбор, исполненный самодовольства, исполненный ощущения того, что он достиг всего, чего только может желать человек, он оказался обречён на смерть — или медленную духовную, ну а в данном случае — ещё и скорую физическую. И действительно, многие ведь из нас, общаясь со своими ближними, особенно с теми, кто что-то имеет в больших количествах, чем мы, склонны говорить о том, что мы имеем гораздо меньше не потому, что мы не можем иметь, а потому что мы не хотим иметь — потому что мы хотим быть духовными, свободными. Но так ли это? Нет ничего искусительнее и лукавее, чем вот этот вынужденный, всем нам хорошо знакомый советский аскетизм, который, кстати, в настоящее время стал довольно быстро исчезать из нашей жизни. Смотря на наш окружающий мир и на наше общество, нельзя не признать, что трудно найти, наверно, более корыстолюбивое, более одержимое материальным приобретательством общество, чем наше. Это вполне понятно — люди пытаются наверстать упущенное.

Но вот пройдёт время, и многим из тех, кто поглощён добыванием благ материальных, станет ясно, что не в этом суть. Нам же, христианам, это ясно должно быть с самого начала. Но таковы ли мы? Да, мы будем осуждать героя сегодняшней притчи за желание разрушить старые житницы и возвести новые, дабы упокоить в них и свой урожай, и самого себя, но при этом будем ли мы отличаться от него по существу? А существо его ведь заключалось именно в том, что он в какой-то момент забыл о Боге, забыл о том, что именно в служении Богу, в том числе посредством хозяйственного труда, в том числе и в совершенствовании себя, в труде над самим собой и заключается смысл жизни человека, заключается именно это самое собирание нетленных благ, которые никто не отнимет у человека, даже его собственная смерть.

И вот, задумываясь над тем, что в нашей повседневной жизни, где недостаёт часто просто честного труда и честного вознаграждения этого труда, где так легко потеряться между Сциллой и Харибдой ложного приобретательства и ложного бессребреничества, будем честно и ответственно трудиться, будем желать для себя спокойной, размеренной, исполненной достатка жизни внешней, но не ценой отказа от жизни духовной. Как обрести эту гармонию, сказать довольно сложно. У каждого человека есть своя мера бедности и мера богатства. Но, наверно, единственным залогом того, что мы не потеряем себя, делая этот выбор, не ошибёмся в этом выборе, являются слова сегодняшнего апостольского чтения: о том, что главные дары христиан — это благодать Божия, щедро излитая на нас и способная преобразить каждый день нашей жизни, независимо от того, полны или пусты наши житницы, независимо от того, по достоинству или нет оценён наш труд. Да, пусть не всегда мы ощущаем это каждым днём своего бытия — вот эту готовность Бога воздать нам должное и сохранить нас в гармонии с самими собой, — но это правда, правда, о которой возвестил нам сегодня святой апостол, правда, которая должна укрепить нас в этом мире именно как христиан, а не как рачительных хозяев или же, наоборот, бесхозяйственных бездельников.

Аминь.

01.12.2013

Проповедь в 25-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление кровоточивой женщины и воскрешение дочери Иаира (Лк.8:41-56)

Во имя Отца и Сына, и Святого Духа!

Воскрешение дочери Иаира является одной из наиболее выразительно представленных в Евангелии историй о том, как Христос являл людям Свою любовь, являл ее порой таким образом, что эта любовь превосходила даже законы физического естества. И в этих проявлениях любви, как это нередко бывает в пронизанном двоемыслием и двоедушием падшем мире, мог заключаться великий соблазн для тех, кто оказывался очевидцем служения Христова. Действительно, творя добро не естественным, а сверхъестественным путем, Христос получал возможность властвовать над людьми. Независимо от того, чем жили они, к чему стремились они, даже во что верили они по существу. Ибо люди с легкостью готовы идти за тем, кто дает им возможность получать блага просто так, оттого, что они за кем-то идут. Тем с большим вдохновением, тем с большим фанатизмом люди готовы следовать за теми, кто одаривает их какими-то благами сверхъестественным путем. Тут есть все: собственно сами блага и ощущение приобщенности к чему-то сверхъестественному, таинственному, загадочному, а главное, ощущение того, что теперь твоя жизнь находится в надежных руках кого-то всемогущего, кого-то всесильного. А как часто людям хочется пожертвовать всем, в том числе даже собственной свободой, чтобы оказаться в плену тех, кто гарантирует тебе благоденствие, покой и к тому же еще радость жизни и власть над этим миром. Обыкновенная история.

И всё, что происходит в рассказе об исцелении дочери Иаира, как будто и направлено на то, чтобы не допустить подобного рода соблазна, подобного рода искушения. Действительно, начинается история с того, что Иаир просит Иисуса прийти на помощь его 12-летней дочери. Иаир — старейшина синагоги, один из наиболее уважаемых и праведных иудеев в данной местности, как сказали бы мы, употребив это всеобъемлющее универсальное русское слово, — «начальство». И именно ему приходится снизойти до общения со странствующим проповедником, религиозно-политическая репутация которого многим представителям той среды, с которой связан Иаир, представляется отнюдь не бесспорной, и с чем он обращается к нему?! С рвущейся из глубины его души мольбой о спасении дочери. Действительно, бывают такие ситуации, когда люди даже самые, может быть, жестокие или равнодушные исполняются глубоких чувств, становятся очень уязвимы, и чаще всего это связано с их близкими, их детьми. Здесь, я думаю, старейшина синагоги почувствовал, что ничего не стоит ни его общественное положение, ни его состояние, если он не в силах помочь своей умирающей дочери. И готов был бы устремиться куда угодно, за кем угодно, лишь бы только этот кто-нибудь помог ему. Но обратите внимание на поведение Иисуса. Как это не похоже на то, что мы часто видим, в том числе и в церковной жизни, в последующие времена. Он стоит, окруженный толпой. Толпой, очевидно, очень невысокого социального статуса. И вдруг сквозь эту толпу проходит — и толпа, наверняка, расступалась перед ним — старейшина синагоги с такой животрепещущей просьбой. Вместо того чтобы отмахнуться от наседавшей на Него толпы и тут же пойти и уделить внимание Своему, как сказали бы подчас недостойные продолжатели дела Христова на земле, священнослужители, vip-прихожанину, Он остается с толпой, не торопится, хотя очевидны и трагедия этого человека, и то, что ему не так уж просто было пойти на поклон к этому проповедующему бродяге. Но Христос не спеша идет сквозь обращенную к Нему толпу, нисколько не пытаясь выделить из этой толпы старейшину.

И вот в толпе появляется кровоточивая женщина. В данном случае речь идет не просто о каком-то гинекологическом заболевании, которые действительно и трудноизлечимы, и мучительны; может быть, самым тяжелым для этой женщины являлось то обстоятельство, что она 12 лет страдала от болезни, которая навлекала на нее всеобщий позор. Кровоточивая женщина — нечистая женщина, но в силу того, что по причине болезни ее кровотечение происходило постоянно, она всегда была нечистой. И, строго-то говоря, рисковала, войдя в эту толпу, получить не только оскорбления, поношения, заушения, ее могли бы даже к ответственности привлечь, оттого что она, будучи нечистой, почти что проклятой, смеет появляться среди праведных, чистых людей. Обратим на это внимание и задумаемся над тем, с какой легкостью люди даже физическое страдание, впрочем, чаще всего их самих не касающееся, готовы истолковывать для уничижения своего ближнего: ты не просто больна — ты грешна, ты нечиста, а мы — здоровые, и не просто здоровые, а праведные, чистые. И вот, эта последняя из людей, которая стояла в толпе, в ужасе и страхе от того, что, может быть, даже пройдя через толпу и дойдя до Иисуса, она услышит слова обличения, к которым она уже привыкла, решается, как кажется, почти что на лукавство — она просто прикасается к одежде Иисуса. И болезнь ее прекращается. Конечно, Христос эту женщину видит и ощущает, и дабы вызвать ее из толпы, говорит довольно просто и примитивно, хотя сейчас бы эта фраза прозвучала для многих новообращенных православных очень даже ярко и доходчиво, говорит о том, что кто-то Его коснулся, ибо Он чувствовал силу, изшедшую из Него. Но дело не в том, что Он почувствовал, что от Него изошла какая-то сила для исцеления этой женщины. Просто Он эту женщину видит, знает, чувствует и, главное, чувствует важнейшую составляющую духовной жизни этой женщины — ее веру. Веру не в то, что «великий целитель» принесет ей избавление, а веру совсем другого рода.

И Христос говорит об этом публично. «Вера твоя спасла тебя». И никто не смеет упрекнуть эту женщину, что она вошла в толпу, никто не смеет упрекнуть ее в том, что она коснулась Спасителя. В какой-то момент все понимают, что между Христом и этой оскверненной еще недавно женщиной существуют какие-то особо рода отношения. Она сейчас ближе Ему в этой толпе, чем кто-либо другой. Потому что у любого человека, будь он праведник или грешник, самые близкие отношения возникают именно со Христом и именно тогда, когда в душе человека утверждается подлинная вера в Бога, как и это стало возможным в душе кровоточивой женщины.

Ну а что же дочь Иаира? Наверно, Иаир в какой-то момент отстранился от своей драмы, созерцая то, что произошло. Он видел чудо, он видел, как нечистая женщина перестала кровоточить, и с еще большей надеждой стал стремиться к Иисусу во имя спасения собственной дочери, которая не кровоточила 12 лет, а просто 12 лет прожила в любившей ее семье. И, конечно, известие о смерти дочери должно было родить в душе Иаира и ужас, и негодование одновременно. Ради этой оскверненной женщины Христос, как только что убедился сам Иаир, действительно способный исцелять, пренебрег его дочерью, и невинный ребенок умер именно в момент исцеления если и не нечестивой, то все равно нечистой женщины, пусть даже и уверовавшей во Христа. И именно в этот момент происходит испытание веры самого Иаира. И именно в этот момент Христос помогает Иаиру, произнеся всем нам знакомые слова: «Не бойся, только веруй». И Иаир превосходит самого себя. Он идет с Христом к себе домой, хотя все продолжают уверять его в смерти дочери. Обратите внимание, что, находясь в доме Иаира, Христос, успокаивая родителей девочки, говорит, что она не мертва, а только спит, и некоторые из присутствующих отзываются на эти слова Спасителя смехом. Опять перед нами обнажается глубинная низость, немощь человека. Люди, пришедшие в дом Иаира, чтобы, как кажется, разделить с ним его несчастье, его боль, на самом деле пришли удовлетворить свое поистине дьяволом им посланное любопытство. А Христос поднимает дочь Иаира не со смертного уже ее одра, а с одра ее сна. И, обратите внимание, Он выгоняет всех, кроме родителей. Он выгоняет всех этих так называемых способных якобы посочувствовать, но по сути дела равнодушных людей. Он оставляет именно тех, кто верит, и тех, кто страждет по существу. Он создает в этом доме атмосферу подлинной духовной жизни. А затем, снисходя к переживаниям родителей, находит для них привычное человеческое дело, предлагая просто покормить дочь. Здесь обнаруживается какая-то поразительная человечность происходящего. Человечность, которая подчеркивает одно, то, что, собственно, и определяет чудотворение, которое творит Христос, — это любовь и сострадание к ближнему, с одной стороны, а с другой стороны, призывание к вере — вере в Бога как в Бога прежде всего любви и сострадания. Если ты хочешь уподобиться Христу — люби и сострадай, как Бог. Если ты хочешь быть своим для Христа, попытайся вокруг себя творить не какие-то чудеса, поражающие, потрясающие, закабаляющие людей, а наоборот, освобождающие их дела добра и любви. Вот это и есть христианство. И оно может являть себя даже в доме старейшины синагоги. Не изгоним же его, это подлинное христианство милосердия и любви, из нашей церковной жизни, ибо Церковь наша была и остается Церковью Христовой.

Аминь.

22.11.2015

Проповедь в 22-ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25-37)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине не только нам хорошо знакома — она своими образами вошла, как кажется, в глубинные слои сознания многих поколений людей, и кажется, что эта в общем-то достаточно прозрачная, ясная история не может уже нуждаться в каких-то комментариях и толкованиях — всё уже в ней предельно ясно. Остаётся лишь одно — жить в этом довольно жестоком и равнодушном мире, равнодушном в силу того самого равнодушия, которое объединяет в нём людей прежде всего по отношению друг к другу, жить в этом мире и пытаться хотя бы время от времени, вспоминая эту самую притчу, осуществлять свои отношения с людьми таким образом, как это делал милосердный самарянин. И тем не менее, у нас, как правило, мало что получается в этом отношении. Опять можно было бы говорить о том, что неслучайно Спаситель рассказывает пришедшему к Нему совопроснику эту самую простую притчу. Да, Спаситель просто, понимая, что Его хотят очередной раз уличить в «неблагочестии», «не— благомыслии», достаточно просто и ясно побуждает лукавого совопросника вспомнить элементарные заповеди, так же хорошо известные иудеям, как и нам. Но разница лишь в том, что иудеи в ту эпоху куда более последовательно исполняли эти заповеди, чем мы, впрочем — по отношению к своим единоплеменникам и единоверцам.

Ну а мы, христиане, поставленные Христом перед необходимостью совершать добрые дела, дела милосердия по отношению не только к своим братьям и сёстрам во Христе, но ко всем людям без исключения, — разве мы уподобляемся милосердному самарянину даже в отношении своих близких, даже в отношении своих братьев и сестёр во Христе? Вопрос звучит риторически. И, кажется, что дальше можно говорить на эту тему? Действительно, любовь к Богу и ближним — это требование Бога к Своим ученикам кажется невыполнимым. Пребывать постоянно в любви невозможно. Любовь, как правило, накатывает на нас, как некий порыв. Да и к тому же часто под словами «любовь», «милосердие», «сострадание» подразумеваются очень разные вещи. Иногда мы в какой-то момент бываем очень милосердны и сострадательны не из желания помочь человеку, а из желания приобрести его расположение к нам же самим. Иногда мы это осуществляем в желании показаться лучшими перед самими собой, перед нашими ближними, и т. д., и т. д. Но это если мы проявляем милосердие, но часто мы его вообще не проявляем никак. И кажется, что эта притча — ещё одно обречённое на забвение людьми упование Бога на тех же самых людей. Он уповает на их способность творить то, что творил Сам, а люди игнорируют это.

И вот почему-то сегодня, когда прозвучало апостольское чтение перед Евангелием, когда апостол напомнил своим братьям о том, что в условиях гонений на христиан, воздвигаемых иудеями, некоторые христиане, желая не быть гонимыми и в то же время являясь евреями, считают необходимым призывать всех новообращающихся христиан принимать ещё и обрезание, дабы не выделяться среди иудеев. Обратим внимание на то, что апостол Павел критикует подобного рода точку зрения. Наверно, это было естественно, потому что многие глубоко верующие иудеи, а апостол Павел был одним из наиболее в этом отношении выдающихся людей, обретя для себя новую веру, понимая всю вообще ничтожность тех внешних предписаний, которыми веками Израиль сохранял свою веру в этом мире, готовы были отбросить всё достаточно радикально. Но обстоятельства жизни, гонения побуждали некоторых из них делать вид, что они всё-таки ещё иудеи — те самые иудеи, которые не должны подлежать гонению со стороны своих единоверцев и единоплеменников. Это была неправда, это была ложь, это была корысть. И нам позиция апостола вполне понятна.

Но почему я вспоминаю эти слова апостольского чтения? Потому что по прошествии почти двух тысячелетий после того, что происходило тогда в Палестине, в другом конце когда-то римского мира — во Франции — достойные христиане сочли для себя необходимым совершить нечто подобное, но их действия при этом имели совершенно иной смысл. Я имею в виду известную, наверно, многим из вас историю, когда в условиях оккупированной Франции, во время начавшейся депортации французских евреев в Германию отец Димитрий Клепинин и монахиня Мария (Скобцова) создали целую систему по выписыванию евреям фальшивых свидетельств о Крещении. Ибо в тех условиях крещёные евреи не подлежали депортации в первую очередь — это давало им какой-то шанс ещё остаться во Франции и скрыться от преследований.

Итак, перед нами очевидная неправда: когда священник, монахиня, и целая группа мирян, людям — да, конечно же, гонимым, конечно же, страждущим, но отнюдь не собирающимся принимать Крещение, может быть, даже враждебно относящимся к христианству, наверняка, даже часто инкриминировавшим именно христианству то, что на них обрушилась нацистская репрессивная политика (ведь лидеры нацизма все были по рождению и воспитанию христианами), — вот этим людям предлагалось отсрочить свою гибель тем, что представить себя крещёными. Я не знаю, были ли среди евреев, которым предлагался подобного рода способ отсрочить свою гибель, те, кто отказывался брать подобного рода лживые справки. Но подавляющее большинство тех, кому это предлагалось, справки эти брали и предъявляли в соответствующих инстанциях. Как расценить подобного рода действия, когда речь идёт о заведомой лжи, направленной на то, чтобы помочь людям — людям, которые не только не являются христианами, но и не собираются ими быть?

Я думаю, никто из нас не скажет, что монахиня Мария и отец Димитрий были неправы. Это был подлинно христианский поступок, который, может быть, потом отозвался как-то и в душах тех, кто благодаря этим справкам сохранил свою жизнь, показав им, что, хотя в христианской Европе стало возможным вот такое жестокое преследование евреев, далеко не все христиане готовы в этом участвовать, а даже готовы этому противостоять.

Но здесь проявлением любви к ближнему стала ложь. И надо сказать, что во время обсуждения возможности внесения в святцы имени монахини Марии (Скобцовой) — а она, напомню вам, канонизирована в Константинопольском Патриархате — один из членов нашей Синодальной комиссии сказал: «Но как же можно считать её святой, если она обманывала власть?». Это прозвучало очень так выразительно — насколько же земная, в данном случае даже нацистская, власть в нашем православном сознании представляется почтенной инстанцией. Но я сознательно вспоминаю этот эпизод, потому что ведь он на самом деле показывает нам, что подчас возникают ситуации, когда проявлением любви может оказаться необходимость для нас взять себе на душу заведомый грех. Мы, конечно, берём на душу грехи в немалом количестве, когда они сулят нам какие-то выгоды, какие-то радости, не замечая даже сами, что грешим. Но как быть в ситуациях, когда согрешить нужно во имя того, чтобы проявить свою любовь?

Да, мы, конечно, не можем преодолеть грех в этом мире как таковой. Да, мы, конечно, не можем помочь всем страждущим. Но ведь что объединило в тот момент вот этого самого самарянина и монахиню Марию? Объединило то, что чужие, считавшиеся даже, может быть, враждебно настроенными к тебе люди оказались в несчастье. И перестало иметь какое-либо значение, во что они веруют, кем они являются, если это люди. Перестало иметь уже какое-либо значение, каким способом можно их спасать — каким угодно.

И, собственно говоря, это и происходило. И вооружённая борьба христианских стран с нацистской Германией и была, по сути дела, попыткой силой сопротивляться злу. И, конечно, союзники грешили, и грешили страшно, устраивая ковровые бомбардировки Германии. Но изначальный подход был совершенно правильным — если нет возможности помочь своему ближнему иначе, кроме как взять грех на свою душу, нужно рисковать.

И вот здесь перед нами, на самом деле, открывается по существу трагичнейшая, сложнейшая ситуация в жизни любого человека. Мы ведь действительно чаще всего выбираем между меньшим и большим грехом, потому что не грешить вообще не можем. Но очень часто наш выбор оказывается выбором ложным именно потому, что, выбирая, как нам кажется, меньший грех по сравнению с большим, мы руководствуемся какими-то корыстными, эгоистичными интересами, а не вот этими двумя заповедями о любви к Богу и любви к ближним. А ведь эти заповеди не случайно поставлены здесь во главу угла. Ведь, строго говоря, признавая самарянина ближним по отношению к этому иудею, фарисей грешит — грешит даже в большей степени, чем грешила монахиня Мария (Скобцова), выдавая фальшивые удостоверения о Крещении. Он попрал один из основополагающих принципов существования Ветхозаветной Церкви: «мы и они». Но, согрешая против этого формального принципа, он приподнимается над этим самым ложным законом — он ещё не становится, конечно, христианином, но начинает, по крайней мере, мыслить по— христиански. И вот как не потеряться в этой череде очень искусительных выборов между меньшим и большим грехом? Да прежде всего помня основные заповеди. Да, если любовь к ближнему побуждает меня рискнуть взять грех на душу, надо, повторяю, рисковать. И Бог, Который есть любовь, это поймёт и меня укрепит и удержит от большего греха. Я понимаю, что в истории человечества очень часто желание помочь ближним, облегчить их страдания приводило к диаметрально противоположным результатам — достаточно вспомнить изначальный пафос многих революций. И вместе с тем нет иного пути в этом мире, кроме как, выбирая между большим и меньшим грехом, формально нарушая, казалось бы, очевидные правила, явить свою любовь к Богу и к ближнему.

Вот в этом и заключается уникальность христианства — оно открывает перед человеком колоссальную свободу — свободу, которая неотделима от ответственности перед Богом. Когда мы размышляем в который уже раз над этой притчей, мы должны задуматься именно над тем, насколько сложен этот мир и насколько подчас оказываются неактуальными в нём очень многие почтенные традиции, принципы, табу, даже заповеди, когда речь идёт о двух главных… даже уже не заповедях — о двух главных умонастроениях, духовных состояниях, которые должны постоянно в нас присутствовать: состоянии любви к Богу и любви к ближнему. И вот тогда, наверное, становится понятным, почему эта ясная прозрачная история так часто оказывается не имеющей никакого касательства к нашей повседневной жизни — она требует от нас деятельного проявления любви ко всем тем, кому плохо, ко всем тем, кто оказывается рядом с нами. А это для нас и трудно, и даже весьма нежелательно.

Вот почему, констатируя каждый раз, когда слышим эту притчу, её позитивный смысл, мы продолжаем жить в этой жизни, как благочестивые священник и левит, попирающие своего ближнего во имя того, чтобы соблюсти тот или иной отвлечённый формальный принцип, на котором строится наша жизнь. А чаще — просто из равнодушия, которое мы умеем очень хорошо, особенно имея за плечами многолетний религиозный стаж, обосновывать богословски и вероучительно. Постараемся вспомнить одно — что христианство, изначально не имевшее ни храмов, ни богословских наследий, которые будут накапливаться впоследствии, ни сокровищ материальных, ни сокровищ духовных, имея только в основе своей гонимого проповедника, который, впрочем, был Богом — построило всё величие христианской культуры, христианской жизни на гораздо более деятельном, чем это имело место во всех остальных религиях, умении реализовывать в жизни заповедь о любви к Богу и о любви к ближнему, реализуя эти заповеди и по сей день с гораздо большей полнотой и последовательностью, чем это делают все, кто не знал Христа. И если мы — христиане, да будем мы милосердными самарянами по отношению ко всему этому миру.

Аминь.

24.10.2013

Проповедь в 25-ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25-37)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине побуждает нас, как мне кажется, задуматься о том, что регулярно происходит в нашей жизни, но что мы так часто игнорируем. Нет ничего более распространенного, чем убеждение в том, что основополагающие нравственные истины столь очевидны, что о них не стоит много говорить, много думать, а самое главное, что им стоит следовать. Жизнь течет своим чередом, и нам кажется, что сущность любой нравственности, тем более нравственности христианской, столь проста и очевидна, что ее можно, по существу, игнорировать.

Так было во все времена, и неслучайно в сегодняшнем евангельском чтении приходящий ко Спасителю совопросник, один из учителей закона фарисеев, задает Ему вопрос, ответ на который мог бы посрамить этого нечестивого, как кажется ему, учителя нравственности, выявить Его ложное мировоззрение. Он решается на то, чтобы задавать эти, казалось бы элементарные, вопросы не из подлинного желания познать истину, ибо кажется, что истина ведома всем, кроме этого странного проповедника, каковым воспринимают Спасителя. Конечно, Христос знает все помышления этого человека, мы не раз встречаем в Евангелии проявление этой поистине сверхъестественной, оказавшейся бы невместимой ни в какого обыкновенного человека способности Христа знать о каждом человеке всё. Итак, зная о каждом всё, Он говорит с каждым так, как будто перед Ним человек, которому Христос готов довериться, которому Христос поверил. Он таким образом позволяет человеку, даже лукавому и лживому, не просто проявить себя, но как будто дает ему возможность подняться над собой. И в данном случае, игнорируя сокрытый в вопросе фарисея лукавый подтекст, Христос прямо и просто отвечает на его вопрос. Да, самым главным в жизни религиозной является, конечно же, любовь к Богу, конечно же, любовь к ближнему. Это знают все, во все времена, но, к сожалению, не так уж часто следуют этому своему знанию.

Возникает ощущение, что сам книжник смущается ответом Спасителя. И дело не в том, что Христос, отвечая на его элементарный вопрос, напоминает ему и всем о том, что и так очевидно. Тут, видимо, важна какая-то интонация. В этой Божественной простоте ответа Спасителя скрывается какая-то всепобеждающая сила Его слова. И кажется, что даже книжник смущен, и кажется, что он, пытаясь себя представить в каком-то ином свете не только для самого себя, но и для своего Спасителя, задает новый вопрос: кто есть ближний мой? Вопрос этот ставится в условиях иудейского мира, на протяжении многих веков противостоявшего миру языческому. В этом противостоянии иудеи все-таки сохранили веру в Единого Бога. Они жили в соответствии с этой верой и со временем выработали для самих себя такой характер взаимоотношений, при котором евреи в своей среде ощущали себя действительно как братья. Собственно, и законодательство Моисеево утверждало подобного рода принцип жизни. Евреи действительно ощущали себя братьями, которые противостояли языческому миру прежде всего своей верой в Единого Бога. И они могли в отношении друг друга поступать в достаточной мере милосердно, гуманно, это было нормой их жизни, которая помогала выстоять на протяжении веков во враждебном окружении. Да и, наверное, в современном еврействе вот эта поразительная спайка евреев, готовность помогать именно евреям говорит о том, что было основанием выживания евреев в их нелегкой многовековой истории. Но с этим безусловно положительным аспектом жизни богоизбранного народа был связан и другой аспект, глубокое убеждение в том, что ближними для них являются только евреи, только те кто исповедует веру в Единого Бога. Остальные же люди таковыми быть не могут. Поэтому вопрос книжника отнюдь не безосновательный. Возможно, своим новым вопросом он вновь хотел спровоцировать Спасителя на недолжный ответ, а возможно, захотел и сам приобщиться к какой-то неведомой ему правде, которую он ощутил в так просто ответившем на его первый лукавый вопрос Спасителе.

И Христос рассказывает притчу, из которой явствует, и сам книжник это подтверждает, что для несчастного иудея, попавшего в руки разбойников, ближним оказались не его соплеменники-единоверцы, которые пренебрегли им в момент обрушившегося на него испытания, а самарянин. Все вы знаете, что самаряне — это потомки иудеев, смешавшиеся с язычниками, которые, хоть и исповедовали веру в Единого Бога, казались уже самим иудеям не просто чуждыми язычниками, но вероотступниками, и отношение к ним было даже хуже, чем к язычникам. Но самарянин поступает по закону Моисея, хотя самаряне относились к иудеям со взаимной неприязнью.

В этой готовности прийти на помощь иудею он приподнимается как над самим собой, так и над своим народом, точно так, как и книжник, отвечающий на вопрос Спасителя, говорит нечто такое, что не должен был бы говорить ортодоксальный иудей. Да, самарянин стал ближним.

И когда мы размышляем над этим евангельским эпизодом, то мы должны посмотреть на самих себя, на нашу повседневную жизнь, в которой нет, конечно же, деления на иудеев и самарян, на иудеев и язычников, но в которой, увы, нередко присутствует разделение людей на своих и чужих. Иногда оно совпадает с религиозной принадлежностью, иногда оно не имеет никакого отношения к религии, но самым главным является то, что мы — христиане, призванные относиться если не с любовью, которой у нас так часто недостает, то хотя бы с доверием, состраданием, ко всем людям, даже нехристианам. Но очень часто мы и по отношению к христианам поступаем так, как поступали иудеи по отношению к самарянам и самаряне по отношению к иудеям. И в нашей среде поступок милосердного самарянина представляется чем-то на самом-то деле неординарным. Конечно, за века христианской эры человечество во многом изменилось, и именно благодаря христианству начала гуманности и терпимости утвердились в этом мире в гораздо большей степени, чем это было в прежние века. Хотя нередко за терпимостью скрывается равнодушие, а за гуманностью — желание откупиться материально от труда нравственного участия в жизни людей страждущих. Человеческий дух лукав во все времена, и тем не менее мы можем сказать, что мы живем в мире, где милосердных самарян можно увидеть гораздо чаще, чем это было в прежние времена, хотя бы по должности милосердных.

Но мы с вами — конкретные, живые люди, и каждый из нас, посмотрев на самих себя через призму поступка милосердного самарянина, конечно же, увидит в себе псевдоблагочестивых священника и левита, прошедших мимо страждущего иудея. Мы действительно привыкли жить отчужденно и равнодушно, отзываясь лишь на скорби наших близких. Незаметно для себя мы постоянно и неуклонно проводим между окружающими нас людьми разделение на тех, кто нам симпатичен, приятен, дорог, и на тех, кто нам чужд и отвратителен. И в отношении них мы ведем себя, конечно же, по-разному. Понятие «ближний» становится для нас абстрактным. При этом страдают не только от нас, страдаем мы сами. Но в этом страдании находим обоснование для своего ложного права не сострадать, не любить и даже не помогать своим ближним. Да, у каждого из нас свои трудности и невзгоды, но были они, наверное, и у милосердного самарянина, когда на дороге он встретил страждущего иудея. Он отозвался на его страдание. У нас такого в жизни, как правило, не происходит. Немногие наши милосердные поступки часто являются результатом лишь нашего внутреннего желания сделать приятное приятному для нас человеку. Это тоже неплохо. Но как это не похоже на ту любовь к ближнему, о которой говорил Христос. Не будем представлять себе какие-то экстраординарные ситуации подобно нападению разбойников на самарянина вот на этой далекой от нас палестинской дороге две тысячи лет назад. Повнимательнее посмотрим вокруг, и мы увидим, что очень часто Господь сводит нас с теми страждущими, которые могли бы обрести в нас милосердных самарян. Но мы даже не узнаём, даже не даем себе труда задуматься над тем, чего мы не делаем, убежденные, как правило, в том, что мы делаем все возможное для того, чтобы остаться христианами. А на самом деле таковыми мы являемся крайне редко.

Аминь.

14.11.2010

Проповедь в 25-ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25-37)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение напомнило нам притчу о милосердном самарянине. И, как правило, когда мы размышляем об этой притче, когда проповедуем на тему этой притчи, образ милосердного самарянина предстаёт перед нами как своеобразный символ всего того деятельного добра, которое осуществляется в мире, на самом деле, не так уж часто. И в жизни своей мы часто ощущаем себя обделёнными возможностью стать объектом участия со стороны такого милосердного самарянина, и сами мы отнюдь не являем себя в таком качестве даже по отношению к тем, кто заведомо ожидает от нас какого-то тепла, какой-то помощи.

Но, как правило, на втором плане остаётся другой участник этой истории — законник — т. е. фарисей. Этот человек на протяжении, надо полагать, всей своей жизни внимательно и благоговейно изучал закон Моисеев, проповедовал его своим ближним, утверждал его среди своих ближних и, наверно, уже постепенно свыкся с ощущением того, что он как истолкователь воли Божией людям, воли Божией, данной в законе Моисеевом, не только вправе учить их тому, в чём заключается воля Божия, но по сути своей он является вершителем духовной жизни людей на земле. Он призван Богом утверждать эту духовную жизнь, направлять эту духовную жизнь, оберегать эту духовную жизнь от всякого рода искушений. В той или иной степени такой соблазн сопровождает каждого из тех, кто учит в Церкви о Боге, и подчас не только священнослужителей. И главной опасностью такого рода состояния души является потеря самим человеком понимания того, что он остаётся грешником. Когда человек часто возвещает людям правильные истины, он, по сути дела, этими правильными словами дискредитирует самого себя, живущего часто не на уровне этих слов. И даже более того — он обесценивает эти правильные слова тем образом жизни, тем отношением к людям, которые осуществляет сам. И получается, что тот, кто призван свидетельствовать о воле Божией, о Боге в этом мире, последовательно и даже незаметно для самого себя отрицает в этой жизни Бога, по существу, превращая Бога в какого-то ни на что не влияющего резонёра, пребывающего где-то в невидимом мире, или же, что ещё страшнее, по сути дела, превращая Бога в орудие самоутверждения именно самого себя — грешного человека, отверзающего уста по воле Божией.

Я думаю, что сегодняшний законник уже достаточно определенно сформировался именно в этом отношении к Богу и к ближнему. Вот почему сегодняшний евангельский рассказ начинается с того, что, подходя к Иисусу Христу, этот мудрый, авторитетный в глазах других людей и, в общем, безусловно праведный, с той точки зрения, что он исполнял или старался исполнять проповедуемые им заповеди, человек изначально ведёт себя в высшей степени лукаво. Он заведомо не верит Иисусу Христу — этому назаретскому плотнику, дерзнувшему взять на себя бремя учительства, то самое, видимо, для самого фарисея сладостное бремя, которое давало ему не только средства к существованию (а мы с вами знаем, как очень часто научение высокому и духовному рассматривается учителями этого высокого и духовного просто как заработок), но и ощущение своего авторитета и значимости для людей.

И вот он, безусловно, уверенный в себе, подходит к этому неизвестно откуда взявшемуся учителю и мечтает явить людям его несовершенство. При этом фарисей ведёт себя как псевдопростец, прикрывающий своей видимой простотой своё глубокое внутреннее лукавство, и задаёт Спасителю вопрос: «Что является первой заповедью?». Вопрос, ответ на который был ведом всем, и уж тем более самому фарисею.

А теперь давайте представим, если это не покажется слишком дерзновенным, себя на месте Спасителя. Вы ведь тоже в жизни не раз встречали людей, которые задают нам какие-то элементарные и естественные вопросы с каким-то тайным умыслом, не для того, чтобы получить на них ответ, а чтобы уловить нас в чём-то недолжном, неправильном, унизить или даже оскорбить нас. Такое бывает нередко, в том числе и с людьми церковными. Правда, спасает нас от разочарования в наших ближних то, что мы не чувствуем их лукавства, часто — общаясь с ними годами, а когда оно открывается нам, мы переживаем и готовы на их лукавство ответить собственным лукавством и даже ненавистью.

Иисус Христос находился в другом положении — Он о каждом человеке знал всё. И лукавство законника было ведомо Ему с самого начала. Если бы мы были на Его месте, мы бы тут же попытались воспользоваться открывшейся нам истиной о лукавстве этого человека, и этой истиной, как дубиной, прилюдно оглоушили бы его, явив его дурные помыслы. Но Иисус Христос как будто не замечает лукавства этого человека. Мы очень легко можем представить, как, смотря в глаза этому лукавому фарисею и слыша из его уст такой нарочито хрестоматийный вопрос, Иисус Христос становится в положение примерного ученика этого фарисея и начинает возвещать ему очевидную всем присутствующим истину, превратившись из учителя именно в ученика. Он отсылает его к тем самым заповедям Моисея основным, которые и нам знакомы, — к заповедям о любви к Богу и ближним.

И вот здесь происходит нечто неожиданное. На мой взгляд, более важное, чем история о милосердном самарянине, которой потом Спаситель иллюстрирует Свою мысль о том, кто есть ближний. Фарисей оказывается поверженным. Он вдруг ощущает всю гнусность, всю низость собственного поступка. И поэтому, уже желая оправдаться, ибо он чувствует, как в этом простом и безыскусном ответе Христа на его лукавый вопрос проступила его собственная лживость, его желание поглумиться над праведником, суетно ищет какой-то ещё повод для продолжения беседы и задаёт вопрос, которым самого себя, по существу, низвергает: «А кто мой ближний?». Ответ на этот вопрос знают все окружающие: ближний, конечно же, это иудей — это тот, кто верит в Бога должным образом, в истинного Бога, а не в одно из тех химерических языческих чудовищ, в которые верили окружающие иудеев народы.

Тогда Христос совершенно меняет тональность разговора с этим фарисеем. Обратите внимание, Он щадит его! И уже теперь, говоря с ним как учитель, научая его, объясняя лично ему, как будто поддерживает его в его смущении за то, что он обнаружил своё лукавство, увидел свою немощь и, смутившись этим, как будто уже начал каяться в этом, отторгаться от этого. Он поддерживает фарисея и, продолжая с ним разговор, рассказывает ему всё то, что нам, христианам, очень хорошо ведомо, но то, что мы очень часто забываем. Говоря о том, что ближние — это отнюдь не только те, кто верует в Бога так же, как мы, но прежде всего те, кто по-Божьи живут, по-Божьи поступают в отношении нас, в отношении других людей, даже подчас не будучи в состоянии чётко и связно рассказать о своей вере.

И здесь происходит самое главное. Рассказав историю о милосердном самарянине, теперь уже Христос задаёт вопрос законнику. И, как кажется, уже знает ответ. Знает, что законник, пришедший в качестве выразителя ветхозаветного закона уничижить Христа, разоблачить Христа, теперь ответит ему как христианин, являя и Ему, и другим уже тот самый Новый Завет, который принёс Спаситель. Он говорит, что, конечно же, ближним представляется ему именно самарянин. Что здесь поражает более всего? Способность Спасителя в нескольких фразах помочь человеку преобразиться. Фарисей, а ведь он-то человек публичный и авторитетный, и именно в таком качестве и пришёл говорить со Христом, — но после столь короткого разговора он уже не будет публично научать, а тем более разоблачать Христа, и Христос, распознав его, стал Учителем для него, как и для всех людей, стоящих рядом. Тем самым фарисей переживает здесь то, что можно назвать обретением Христа. Обретением новой, столь непохожей на ту истину, которую проповедовал фарисей, истины Нового Завета. И Христос добивается этого преображения человека доверием к нему. Доверием к нему как к человеку, способному преобразиться. Он не поддаётся на его риторическую провокацию, а ведёт себя очень просто и естественно. И в этой простоте и естественности — подлинной простоте, подлинной естественности! — искусственная простота лукавого вопроса обнаруживается в полной мере для самого вопрошающего, которому становится стыдно за себя. Стыдно за себя пока только перед людьми, ибо он ещё не знает, что говорит с Богом. Но он уже чувствует, что он согрешил против ведущего все грехи людей Бога.

Но в этой ситуации Христос не пытается Своё всеведение о каждом использовать, как это наверняка сделал бы каждый из нас, обладай хоть на мгновенье такой способностью. Тем более во имя правого-то дела. Да как же можно не воспользоваться случаем, чтобы во имя правого дела своим всеведением не растоптать того, кто на это правое дело покушается? А Христос пришёл на землю не правое дело осуществлять, не за правое дело бороться. Он пришёл любить и сострадать. Он пришёл приподнять людей над самими собой — вот такими ущербными, несовершенными, какие они есть, особенно тогда, когда считают себя правыми. И вот этот колоссальный кредит доверия, который Христос предоставляет фарисею, отвечая на его вопрос, соглашаясь с его рассуждениями о том, кто есть ближний, открывает нам вот то, чего нам так всем недостаёт в нашей, прежде всего, церковной жизни, — способности прощать, а значит, любить.

Я часто говорю вам о том, что мы живем в эпоху, когда в людях оскудела любовь. Хотя были ли другие эпохи? Всегда были немногие люди, в которых присутствовало чувство любви в большей степени, чем во всех остальных. Хотя не всегда эти люди были исключительно в Церкви. Я часто призываю вас к тому, чтобы вы были хотя бы сострадательны — пытались сострадать, потому что сострадание, по существу, и выражает подлинную любовь. Но есть ведь и ещё одно очень важное и нам трудно доступное качество. Это способность доверять людям.

Особенно этой способностью не отличаемся мы, священники, прослужившие достаточно долгое время и знающие несовершенство людское гораздо лучше, чем многие другие. Мы сами незаметно для себя перестаём людям доверять в той мере, в какой это необходимо нам, выступающим от имени Христа. Способность довериться человеку, даже заведомо к тебе относящемуся лукаво, настроенному негативно — конечно, может быть чревата очередной жизненной неудачей, очередным потрясением. Но как оказывается замечательно, когда в ответ на наше доверие даже нерасположенный к нам человек, вдруг устыдившись себя, изменит к нам своё отношение.

Мы ведь сразу во враге обретём если не друга, то ближнего. И это будет вот то самое подлинно христианское обретение в окружающих нас людях ближних, которого нам на самом деле так недостаёт в этой жизни, в том числе и в жизни церковной. Поэтому, вспоминая сегодня и в последующее время историю о милосердном самарянине, будем помнить о том, что в этой истории милосердие было явлено не только самарянином, но и Самим Христом, сумевшим человека, пришедшего к Нему в качестве враждебного совопросника и недруга, превратить в доброжелательного собеседника и, может быть, друга.

Аминь.

12.04.2011

Проповедь в 25-ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25-37)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине уже не раз звучала и в этом храме, и в нашей жизни, как правило, вызывая в нас очередной раз чувство неловкости. И образ самарянина часто восстает в нашем с вами сознании, когда мы проявляем очередной раз какое-то жестокосердие, равнодушие. Ну так что же можно еще сказать об этой притче? — Вроде бы она ясна. Ясна, а вместе с тем главным выразителем милосердия в этой притче является не самарянин, а Сам Иисус Христос. И вот здесь очень важно обратить внимание на начало притчи. Сейчас мы услышали ее очередной раз на славянском и русском языках. И, рискуя показаться мракобесом некоторым из вас, не могу не сказать, что славянский текст в данном случае адекватнее. По-русски говорится о том, что законник, учитель народа пришел к Христу с вопросом, желая испытать Его, а славянский текст говорит прямее, яснее: он пришел искусить Иисуса. Собственно, почему потом сам законник и смутился. Если он пришел, как подобает учителю, испытывать кого-то, что ему было смущаться и оправдываться перед Иисусом, получив его ответ? Наоборот, учитель должен порадоваться правильному ответу, но почему-то он решил оправдаться. И вот здесь, собственно, еще до притчи о самарянине, возникает другая тема, тема отношения Иисуса Христа к тем, кто окружал Его, и в том числе к тем, кто являются своеобразными предшественниками нас — священнослужителей Церкви Христовой, — к учителям народа. Действительно, мы призваны по долгу службы учить людей и говорить при этом часто не нами, конечно, придуманные очень глубокие и верные, правильные слова, так что постепенно эти правильные слова перестают для нас порой иметь какое бы то ни было реальное значение. Мы говорим эти слова, как сказал мне, тогда еще молодому священнику, один уже солидный священник, выходя на проповедь, «на автопилоте». А потом наступает такая жизненная ситуация, в которой нужно отвечать за свои слова, прежде всего, нам, учителям. И сказать нам оказывается подчас нечего, и сделать мы подчас ничего не можем. Это очень серьезная проблема, которую, наверно, следует обсуждать не с вами, а с семинаристами, будущими священниками, и, тем не менее, это проблема Церкви как таковой.

И вот перед нами один из очередных учителей народа, наставник, пастырь. И с чем он идет к Иисусу? — Он идет Его искусить. Действительно, с какой стати этот неизвестно откуда взявшийся проповедник дерзает говорить о вещах, о которых положено говорить тем, кто на это уполномочен начальством земным, а значит, и Небесным? Да и говорит слова, которые часто оказываются в очевидном противоречии с тем, что принято говорить учителями народа. Значит, надо поставить его на место, показать всем, что это лжеучитель. И вот он обращается к Спасителю с элементарным, примитивным вопросом, по существу, провоцируя Христа. Но Христос видит его насквозь.

Я уже не раз вам говорил, что великое счастье наше с вами заключается в том, что мы, люди, очень часто плохо представляем себе тех, с кем мы общаемся. Если бы у нас было великое искусительное бремя, которое было у Христа, знать всё о каждом, кто попадается нам на жизненном пути, мы бы, наверное, просто не смогли жить, сошли бы с ума. Даже заблуждаясь в людях, ошибаясь в людях, мы, по существу, облегчаем себе жизнь. Ну представьте себе, знать всё обо всех, в том числе о самом себе, — это непосильное бремя. Мы часто и живем благодаря тому, что одно обольщение сменяет в нашей жизни другое. Но здесь совершенно иная ситуация: Христос видит, что этот очередной человек, в том числе и во имя которого Христос пришел в этот мир принять крестные муки, пришел, чтобы досадить Ему, чтобы обличить Его, чтобы обидеть Его. Вот слово «обидеть» в данном случае особенно красноречиво звучит. Мы-то с вами сами знаем по собственному опыту, как мы готовы реагировать на своих обидчиков. Даже, может быть, не внешне, но внутренне носясь со своей обидой, холя и лелея ее, возгревая в себе ощущение, что эта обида дает нам право относиться к человеку не как человеку, не как ближнему. И обратите внимание, с какими почти детской простотой и аристократическим достоинством ведет Себя Спаситель. Он как будто не замечает внутренней интриги законника, а просто предлагает ему самому сформулировать главные заповеди: ты учитель, конечно же, ты знаешь лучше меня, что есть главная заповедь. И вот здесь уже происходит некая перемена. Ведь законник мог бы пуститься в пространный богословский комментарий десяти Моисеевых заповедей. Тут есть о чем поговорить, как явить свое знание. Первые четыре заповеди о почитании Бога, а остальные шесть об общечеловеческой морали и так далее. Вы, наверное, сами не раз слышали подобные толкования: правильные, умные. Но законник изменился… И, подойдя лукаво к Спасителю, он вдруг очень верно, по существу отвечает на этот вопрос, ибо во всем Ветхом Завете разлиты, прежде всего, две элементарные мысли о том, что Моисеевы заповеди реализуются в жизни только тогда, когда человек не просто верит в Бога и старается не создавать проблемы своим ближним, о чем говорят шесть последних заповедей Моисея, а тогда, когда он любит Бога и любит ближних. Ну, и что же еще остается? Он правильно ответил на этот вопрос. И, обратите внимание, здесь Евангелие подчеркивает: «и, желая оправдаться», желая, на самом деле, по существу-то уже измениться, ибо он уже сейчас одарен был любовью от этого человека, которого пришел обличить, унизить, законник задает другой вопрос: «Кто есть мой ближний?». Вопрос очень даже серьезный.

Нельзя сказать, что это риторический вопрос был для той среды, в которой пребывал Спаситель. Отнюдь нет. И, вы знаете, чтобы не говорить много о том, насколько актуален был тогда этот вопрос, я просто хотел обратить ваше внимание на следующее обстоятельство, и нам с вами вполне ведомое. Действительно, в истории сложилось так, что на определенном ее этапе по каким-то, до сих пор в полной мере не ясным никому причинам Бог решил обратить Свое главное внимание на один народ — на еврейский народ. И на протяжении многих веков этот народ, переживая очень тяжелую историю, оказываясь часто на грани полного уничтожения, держался только одним: мыслью о том, что Бог их не оставит, потому что они — народ Божий, они — это лучшие. И так проходили века, проходили тысячелетия. Но мы с вами очень хорошо знаем, что подобного рода мысль может быть очень искусительной. И на определенных этапах эта мысль искушала и еврейский народ. Более того, она искусила их в самом главном, ибо, когда Бог, сделавший их избранным народом, пришел к ним, они Его не узнали и убили, как будто попытавшись перечеркнуть то, что было между ними и Богом в предшествующие века. И, тем не менее, проходили последующие два тысячелетия, большая часть евреев оказывалась вне Церкви Христовой, но сохранялось у них одно — ощущение того, что они — это особые люди, они — это ближние друг другу. И как бы по-прежнему тяжело ни складывалась судьба мирового еврейства, евреи выделялись именно тем, что они, в отличие от многих других народов, были всегда способны помогать друг другу, держаться друг за друга. Да, при этом подчас противопоставляя себя другим народам. Вот эта особенность, которая в каких-то случаях может быть достоинством, в каких-то случаях недостатком, присутствовала и в те времена. И действительно, очень трудно было благочестивому иудею допустить мысль о том, что ближним ему может быть кто-то другой, кроме иудея, даже самарянин, так скажем, полуиудей. И вот Христос очередной раз указывает этому, да и другим благочестивым иудеям, стоящим рядом, что ближний — это любой сотворенный Богом человек.

Повторяю, этот вопрос был отнюдь не риторическим в устах законника. Ведь даже мы знаем уже по собственному опыту, как это отрадно — в сердце своем делить людей на своих и чужих. Мы, христиане, в дальнейшей истории тоже, может быть, в менее выразительном варианте повторили, а подчас и повторяем этот исторический грех еврейства — это разделение людей на своих и чужих. И в нашей Церкви это присутствует, когда люди начинают делить людей на подлинных и неподлинных христиан, исходя подчас просто из того места, где они собираются на Литургию, из того приходского храма, в который они ходят, исходя из того священника, у которого они окормляются. Одни подлинные, а другие неподлинные. Разделить, чтобы избавить себя от труда любить ближних, а принимать только тех, кто тебе симпатичен, кто тебе созвучен.

И вот, рассказывается эта история о милосердном самарянине, всем нам очень хорошо известная. Рассказывается только для одного: для понимания того, что в той вере, которую проповедует Христос, сутью является именно любовь. И, собственно, самарянин не делает ничего особенного, кроме того, как проявляет сострадание к иудею. А я хочу подчеркнуть, что презираемые иудеями самаритяне тоже ведь не были ангелами. Они отвечали иудеям тем же самым. И, строго говоря, в этой истории было бы вполне уместно, если бы самаритянин не только бы прошел мимо поверженного иудея, а, например, обобрал бы его, а может быть бы, даже и добил. Отношения были очень суровые, это было время куда более жестокое, чем наше, в такой своей повседневной, обыденной жизни. Здесь же происходит нечто, само собой разумеющееся для христианского сознания, но совершенно невместимое в сознание ни иудеев, ни самаритян той эпохи. И Христос говорит об этом. И предлагает уже на наших глазах ставшему глубоко преображаться законнику поступать так же. Вот если ты не хочешь запутаться в своих философских хитросплетениях, если ты не хочешь, как многие учителя народа, вообще потерять чувство Живого Бога, — поменьше богословских праздномыслий, поменьше пастырской болтовни и побольше проявлений живой любви, как это произошло у самаритянина. И Бога не забудешь, так же как Бог не забывает тебя никогда.

Ну что, разве это не актуально для нас с вами, привыкших в сознании этой притчи о милосердном самарянине оставаться такими вот благочестивыми иудеями, которые проходили мимо страждущего? Таких страждущих очень много. Вообще, мы сами страждущие, нам бы кто помог, часто размышляем мы, проходя мимо кого-то, кто вопрошает нас. И действительно, особенно сейчас, в соответствии с нашими ментальными традициями, попрошайничество вокруг нас присутствует постоянно. А проявление милосердия в виде благодарности тому, кто нам чем-то помог, является одной из санкций для безраздельной коррупции, которая овладела нашим обществом. Ведь, обратите на это внимание, никто никому не дает взяток, все друг друга только благодарят — благодарят за внимание, за помощь, за участие. Это так называемая восточная культура подарка, в отличие от неприемлемой для нас бесчувственной, холодной западной культуры исполнения закона.

Вот так невольно тот опыт, в который мы погружены сейчас в нашей повседневной жизни, позволяет иначе осмыслить эту притчу. Любая форма участия в жизни человека, любая помощь человеку будет созидательной, а не разрушительной только тогда, когда она будет исходить из желания явить любовь и сострадание человеку. А не, например, самоутвердить самого себя, подавая кому-то что-то, или добиться чего-то, кому-то что-то подарив. Становится даже жутко оттого, что наша вера так проста и сводится всего лишь к двум заповедям: о любви к Богу и о любви к ближнему. Даже зацепиться-то не за что, спрятаться не за что, санкции на равнодушие и на ненависть не получить никак, а нам так этого хочется. Мы так привыкли не столько любить, сколько ненавидеть, не столько сострадать, сколько быть равнодушными. Как хочется нам религиозно санкционировать себе это. А в христианстве не получается. Христианство уникально, это единственная религиозная вера, созвучная вроде бы естественной человеческой, и в то же время сверхчеловеческой, потребности любить, прощать, сострадать. Да будут даны нам силы исполнять эти две, столь кажущиеся простыми, заповеди — заповедь о любви к Богу и о любви к ближнему.

Аминь.

29.11.2015

Проповедь в 24-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление болящей женщины (Лк.13:10-17)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Исцеление больной женщины стало не просто одним из очередных и многочисленных добрых дел Бога, пришедшего в этот мир, это не стало и простым проявлением Его безмерной любви, но это стало очень грозным напоминанием для всех будущих поколений именно христиан, а не столько даже иудеев, о том, как легко в религиозной жизни потерять подлинное видение Бога, как легко подменить в своей религиозной жизни исполнение воли Божией внешним исполнением заповедей. Хотя будь, наверное, большинство из нас, здесь стоящих, тогда современниками Христа, мы бы в лучшем случае смутились, а в худшем случае возмутились тем, что сделал Он. Действительно, Христос в этом случае ведёт Себя как настоящий возмутитель спокойствия, как настоящий бунтарь, как настоящий, по существу, бросающий вызов вековым устоявшимся представлениям Своего богоизбранного народа богоотступник.

Мы, собственно, не задумываемся всерьёз о том, что означал не только в жизни иудеев, но и в жизни всего человеческого рода вот этот древний обычай хранить субботний покой. А между тем это было ведь очень значимое установление. Многие народы проживали тысячелетиями свою историю, пребывая в трудах, пребывая в скорбях и даже не отдавая себе отчёта в том, что Бог ожидает от них не только трудов, не только смиренного достойного перенесения своих скорбей, но и радости общения с Ним в покое, которым человек отделяет себя от житейских трудов. Действительно, в сознании иудеев суббота напоминала о дне, когда сотворивший мир Господь почил от Своих трудов. И это означало для всех людей необходимость посвящать один день недели исключительно размышлениям о Боге. Это был не просто бессмысленный отдых, каковым он бывает чаще всего у нас во время, например, этих бесконечных неприсутственных дней, праздничных дней, которых у нас слишком много для того, чтобы мы могли по существу блюсти себя. Это был действительно день размышления, день, в который человек должен был приподняться над самим собой и обратиться к вечному. И иудеи соблюдали этот закон с максимальной последовательностью. И постепенно субботний день стал приобретать для них статус дня, когда какое-либо привычное обыденное дело стало восприниматься как грех.

Казалось бы — как хорошо. Действительно люди увидели, что в этой жизни есть не только будни, но и праздники. А праздники должны вырывать нас из постоянно сопровождающей нашу жизнь обыденности. Но, с другой стороны — а что есть праздник? Ведь праздник может обернуться своей оборотной стороной — и стать днём праздности — праздности духовной в том числе, которую очень часто у людей вызывает именно праздность внешняя, безделье внешнее, бездеятельность внешняя. Надо признать, что, к сожалению, большинство людей не склонно вообще всерьёз размышлять о Боге. И у них нет иного пути каким-то образом развиваться, совершенствоваться в этом мире, чем нести труды — во благо своих ближних, во благо того самого Бога, Которого они не помнят или часто забывают, но, творя благие дела своим ближним,

Которого они таким образом всё-таки славят, всё-таки выступают в данном случае как Его ученики — выразители Его воли. Но надо полагать, что и для иудеев той поры субботний день был днём не просто бездействия или даже безделья — это был день праздника и духовной праздности. И это стало привычным, это стало священным. Да, мы не должны удивляться тому, что нередко в религиозных традициях характер чего-то богоустановленного и даже сакрального приобретает некое ложное представление. Религиозная жизнь наполнена вот такого рода обычаями, такого рода традициями. И действительно столь непохожие на многие другие народы иудеи в субботний день пребывали в состоянии бездействия — и в дурном, и в хорошем смысле этого слова. Но самое главное, этот обычай неожиданно приобрёл у них характер чего-то самодовлеющего, самодостаточного.

Мы ведь, наверно, не раз задумывались над вопросом: «Ну зачем Христу было так уж важно осуществлять исцеление вот именно в субботний день? Ну вот если эта женщина восемнадцать лет была больной, можно же было подождать сутки и, дабы не смущать благочестивых почтенных иудеев, провести это исцеление чуть позже?». Тогда ещё больше бы людей удивились тому, что Он сделал, и начальник синагоги, глядишь бы, задумался над этим праведным иудеем, Который ещё и исцеляет. Почему Он не попытался, как сказали бы мы сейчас, «адаптировать» для религиозных представлений Своих современников Свою любовь? Что такое эта безграничная любовь, которая изливается за все приемлемые рамки? Почему Он «оскорблял чувства верующих»? А ведь именно так и рассматривали Его действия. Да ещё изощрённо оскорблял. Ведь верующие разных времён и народов не любят оскорбления своих чувств. И когда им кажется, что их чувства оскорбляют, у них возникает желание продемонстрировать их. Вера, может быть, у них и не столь глубока. Но проявить свою ревность о Боге, Которого они, как правило, с лёгкостью забывают, в момент, когда кто-то нарушает какие-то внешние религиозные обычаи, они очень любят. Я вот поэтому уже отнюдь не удивляюсь тому, что наши, в общем-то исполненные отнюдь не Христова духа, депутаты постоянно придумывают законы об оскорблении чувств верующих. Это свидетельство их на самом деле в лучшем случае маловерия, а скорее всего — просто неверия.

Почему Христос оскорблял чувства верующих? Да потому что это были ложные чувства ложной веры в ложного бога — в бога, который каким-то странным образом нормирует свою любовь к людям, в бога, который даёт человеку санкцию, ничего не делая в жизни в один из дней недели, в том числе и не проявлять свою любовь. Действительно, вот эта праздность духа — она нередко идёт рука об руку с бесчувствием сердца. Правда, Спаситель и здесь ухитряется обидеть окружающих Его верующих иудеев, бестактно совершенно напоминая им — а народ-то был по преимуществу скотоводческий — что они-то и так нарушают субботний покой, когда приходится в субботние дни ухаживать за своим скотом. Очень выразительная деталь. Действительно, иудеи были людьми в достаточной степени ответственными, рациональными и могли снизойти к своему живому имуществу — к скотине, для того чтобы в нарушение субботнего покоя напоить и накормить её.

А вот дщерь Авраамова могла подождать. И действительно: ждала восемнадцать лет — подождёт и ещё одни сутки. И вот в такой постановке вопроса проступило то, что впоследствии веками будет разрушать и искушать любую религиозную жизнь — это поразительное бесчувственное ханжество. Бесчувственное к скорбям конкретного человека, но очень чувствительное ко всякого рода нарушению каких-то внешних форм. Размышляя над этим по существу, я почему-то вспоминаю депутатов наших, и мне хочется задать вопрос — а они, видимо, почитающие уже не субботний, а воскресный день, не откажутся от взяток, которые им предложат в воскресенье? Наверное — нет, сочтя это естественной наградой за их патриотическое православное поведение. Ведь самое поразительное заключается в том, что в наше время мы гораздо более похожи оказываемся вот на тех самых ветхозаветных иудеев, которых так возмущал Христос, и возмущал, конечно же, сознательно. Конечно же, Он отнюдь не случайно, нарочито не соблюдал посты, нарушал покой субботнего дня, потому что Он пришёл к народу, который в своём желании, замечательном желании — воплотить волю Божию на земле, постепенно эту волю уже перестал ощущать, перестал чувствовать и заповедь о любви к Богу и ближнему. А конкретная его жизнь обуславливалась всякого рода преходящими запретами, запретами, которые должны были создать у людей иллюзию духовной жизни.

Вот почему сейчас, когда уже почти четверть века в нашей стране происходит, как кажется, обращение к Церкви многих людей, мы видим, с какой радостью они готовы разукрашивать свою, по сути дела остающуюся безбожной, жизнь разного рода православными народными обычаями, традициями, праздниками, благо их много и благо они соответствуют нашему подспудному желанию обрести в религиозной жизни прежде всего покой и духовное самодовольство. Люди не понимают того, что постоянно являл им Христос: что жизнь по воле Божией — это жизнь активная и очень трудная, это жизнь, предполагающая постоянный труд …ну, если нелюбви, то — сострадания. А для этого труда не может быть никаких выходных. Но постепенно у многих создаётся ощущение, что в церковной жизни живая вера должна постоянно подпираться какими-то внешними формальными подпорками. Узнать их, усвоить их, следовать им представляется как важнейшее дело духовной жизни. И действительно, люди занимают себя этим очень активно. Нашу совесть — именно потому что она является совестью, как нам кажется, религиозной, именно религиозные заповеди успокаивают гораздо быстрее, чем любовь. Потому что «сегодня не положено творить добро Самим Богом» — Бог сегодня избавляет нас от необходимости делать что-то хорошее, потому что мы пришли на службу, потому что мы шли крестным ходом, после которого так устали, что не будем способны ни на что, кроме как на неделю дней покоя подряд. Человеческое лукавство, ищущее себе даже в религиозной жизни тихую гавань, я бы даже сказал, знаете, своеобразного псевдо-Эдема. Действительно, в Эдеме люди не трудились — труд вошёл в жизнь как нечто необходимое, неизбежное и обременительное после грехопадения. И как нам хочется, оставаясь грешными, не делать ничего — и прежде всего в сфере нашей духовной жизни. Поэтому сегодняшний евангельский рассказ — один из многих рассказов об исцелении Христом в субботний день того, кто нуждался в Его помощи, — да будет для нас постоянным напоминанием о том, что никаких выходных или неприсутственных дней для труда любви и сострадания для христиан не существует.

Аминь.

08.12.2013

Проповедь в 26-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление болящей женщины (Лк.13:10-17)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Бог очередной раз помог человеку, помог человеку исцелиться от тяжёлого недуга. Казалось бы, что нового открывается в этом евангельском рассказе об исцелении согбенной женщины? Что предлагается нам увидеть значимого в этой самой череде добрых дел Спасителя, которые Он совершил на протяжении Своей земной жизни? Может быть, даже стоит задуматься о еще одной серьёзной теме.

В мир пришёл Бог. В тот самый мир, в котором болезнь и смерть стали неотъемлемыми составляющими частями бытия. Да, в результате грехопадения люди сами избрали для себя такую вот жизнь мира вне Бога, против Бога. Но вот в этом мире появляется Господь. Ну, что же? Ему же, конечно, не составит труда пройтись по миру и исцелить не одного или двух, а практически всех, кто этого хочет, кто в этом нуждается. В конце концов, Он же Бог, а не простой человек. Но почему-то Христос исцеляет немногих. В конце концов, зачем Богу вера человека в Него, если уж Он хочет его исцелить? Что это за «божественная корысть», когда исцеление ставится в зависимость от веры? И при всём том, что скорченная женщина восемнадцать лет страдала от своей болезни, неужели, как сказали бы мы сейчас, в том «регионе» не нашлось более несчастных, более тяжело больных? Почему их Христос не исцелил? «Если уж Ты приходишь в этот мир, проповедуя любовь, так изволь всех нас исцелить, вот тогда мы, может быть, уверуем в Тебя, особенно если Ты гарантируешь отсутствие рецидивов тех недугов, от которых Ты нас исцелил».

Я, может быть, задаю вопросы дерзновенные. Но согласитесь — они очень естественны и человечны. Мы так устаём от жизни, от наших скорбей и болезней, что, когда задумываемся об отношениях Бога и мира, нам периодически приходит в голову мысль: «Мы и так поняли, что жизнь без Бога тяжела. Приходи и сделай так, чтобы нам стало наконец хорошо, как было когда-то. Раз уж Ты попустил нам сделать ошибку в раю, так исправь её за нас, и тогда мы, конечно же, уверуем в Тебя».

Что на это можно возразить? Ведь суть человеческой природы заключается именно в том, что на протяжении всей своей многотысячелетней истории она побуждает человека даже в религиозной жизни низводить всё именно на такой уровень. И Христу очень сложно объяснить людям, что всё это неправда. И собственно исцеление в сегодняшнем рассказе — это ведь на самом деле не исцеление только лишь. Это определённого рода вызов Бога той силе, которая, казалось бы, побуждает человека верить в Него. Он совершает исцеление, как это не раз бывает у Него, в субботу — в день покоя. Мы уже не раз с вами говорили о значении субботнего дня для иудеев. Более того, о значении вот этого, одного из семи, дня покоя для всего человечества. Вот вы вдумайтесь в то, что существуют древнейшие цивилизации, которые тысячелетиями не знали подобного рода опыта: дня — одного из семи, — посвящённого Богу. Но что значит посвятить этот день Богу? Я хочу подчеркнуть, что далеко не случайно учителя богоизбранного народа — фарисеи, которые тогда доминировали как именно наставники в вере, требовали скрупулёзнейшего соблюдения субботнего дня как дня покоя. Но день покоя, призванный обращать внимание человека к Богу, в отличие от других суетных дней трудов, постепенно стал превращаться в день ничегонеделания. Впрочем, не окончательно, и если случалась какая-то бытовая проблема, сразу день покоя забывался, на что Спаситель и обращает внимание Своих благочестивых слушателей. И тем не менее формальное соблюдение этого дня ничегонеделания, отсутствие деяний даже во славу Божию создавало у людей некую иллюзию, что в общем и целом они исполняют завет Божий.

И вот Христос совершает очевидное чудо, очевидное Божие дело в субботний день. И вдруг обнаруживается, что благочестивые Божии люди не только не в состоянии распознать в этом событии Божие дело. Хотя что может быть радостнее для Бога и людей, чем проявление любви к конкретному человеку в этом погружённом во зло мире? Нет, это не просто дело неважное — это вредное дело, это кощунственное дело, потому что оно происходит в субботу.

И обратите внимание как, я бы сказал, полемически жестко Христос ставит их на место, являя им пример того, как они сами нарушают субботний покой отнюдь не из желания принести кому-то радость, принести кому-то добро. Но опять-таки возникает вопрос — вопрос вполне естественный — ну, раз уж сложилась такая религиозная традиция, зачем было нарушать её? Если уж восемнадцать лет эта женщина страдала— ну пострадала бы ещё день, но все бы сразу поняли, что Он уж точно от Бога, потому что произошло это не в день покоя. Но Христос нарочито бросает вызов — вот вдумайтесь в это! — Бог бросает вызов той самой религии, которая, казалось бы, веками поддерживала веру в Него. Но поскольку эта религия переставала быть религией Богооткровенной благодаря активной многовековой работе знатоков этой религии — духовных лиц того времени и верных их духовных чад, Бог, Который действительно есть любовь, стал превращаться в этой самой религии в какого—то, в лучшем случае, грозного Судию, а в худшем случае — в какого-то самодура, который по произволению своему даже добро-то творит в определённые дни, а в определённые дни не допускает этого даже со стороны человека.

И вот здесь перед нами открывается проблема разных религий в разные времена. Ещё одна тема, о которой мы не раз с вами уже говорили — желание людей в религиозной своей жизни создать такого рода мировоззрение, которое бы соответствовало не Божественному откровению, а естественным человеческим представлениям о комфорте и удобстве в этом довольно несовершенном мире. Бог должен поступать так, как требуют те, кто выступает от Его имени в этом мире, а иначе Его перестанут почитать за Бога. А на самом деле Бог потому и Бог, что Он поступает так, как нужно Богу, как Он считает нужным, ибо знание Богом этого мира, всех людей в этом мире, всего Своего творения гораздо глубже, чем человеческое знание. Мы никогда не узнаем, почему Христом была избрана вот именно эта женщина, дабы стать примером того, что Божественная любовь не подвластна никаким — даже самым праведным — законам. Мы узнали только то, что, несмотря на лукавые фарисейские вопросы и обличения, люди, стоявшие тогда рядом и являвшиеся свидетелями происшедшего исцеления, были потрясены. Но не только им. Может быть, впервые в своей жизни многие из них задумались над тем, что древний почтенный религиозный «закон Божий» уже давно перестал быть законом и существует лишь для того, чтобы поддерживать иллюзию их причастности к Богу в жизни, в которой для Бога места на самом деле уже не оставалось. Ну и поэтому, когда Бог в ней появился, Его и «пришлось» распять.

Это, конечно, имеет конкретное отношение к нам. И очень многие, наверное, из нас, если внимательно заглянут в свою душу, особенно если церковный стаж у нас велик, если мы пребываем в Церкви уже не пять, не десять, а более лет, наверное, вспомнят ситуации, в которых они поступали хуже, чем могли бы, были равнодушнее, чем могли бы, черствей, чем могли бы, мотивируя это религиозными предписаниями. И здесь мы должны задуматься вот над чем. Мы не оригинальны в данном случае в своём желании внешними предписаниями избавить себя от постоянного труда любви и сострадания. От труда ответственного индивидуального выбора того, как правильно поступить в той или иной сложной для нас ситуации. Нам хочется универсальных правил, действующих по принципу «делай то — получишь это», — и в этом мире, и в жизни будущей. А это неправда. Подлинное бескорыстие Бога по отношению к миру заключалось именно в том, что, изливая на него Своё сострадание и Свою любовь, Бог не просто не ожидал взаимности, а ожидал для Себя того, что и случилось — мучений и крестной смерти, но Он продолжал сострадать, продолжал любить, являя этим ту — очень трудно вместимую — истину, что подлинная любовь и подлинное сострадание не только должны быть готовы явиться в любой миг жизни человека, даже в миг субботнего покоя, но прежде всего Он являл им то, что любовь и сострадание нередко приносят тем, кто их проявляет в этом мире, страдание и скорбь. Но даже на этом основании — на основании того, что, являя любовь и сострадание, ты обрекаешь себя, может быть, даже на более тяжёлую жизнь, чем те, кому ты оказываешь сострадание, не должно человеку уклоняться от этого своего подлинно Божественного призвания — любить и сострадать. И это необходимо просто потому, что иначе не будет в этом мире никогда ощущаться присутствие Божие, если мы не будем просто сострадать, просто любить, даже понимая, что за это нам придётся расплатиться собственными скорбями и собственными страданиями. Всё это проявится позже в жизни Христа, когда Он взойдёт на Голгофу. Но тогда, исцелив очередного страждущего, очередной раз дав пощёчину общественному религиозному вкусу, Христос проявил то, чего во все времена недостаёт особенно в мире религиозном — живой способности любить людей и сострадать этому миру. А ведь это и есть подлинное призвание христианина.

Аминь.

07.12.2014

Проповедь в 27-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление болящей женщины (Лк.13:10-17)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний евангельский рассказ повествует нам о событиях, которые имели место во время служения нашего Господа на земле, когда Он пришел в этот мир не для того, чтобы явить Своё Божественное могущество, но для того, чтобы облегчить жизнь людей, для того, чтобы явить всю меру того сострадательного, милосердного отношения, которое они должны проявлять друг к другу, и совершил чудесное, то есть необъяснимое с точки зрения человеческих и естественных законов, исцеление. И опять, как уже не раз имело место, старейшины, учителя народа, внутренне противляясь этому явлению, не только и не столько, наверно, как нарушению законов, сколько как акту милосердия, попытались, что называется, дезавуировать происшедшее и вменить Христу Его любовь во грех.

И опять, в который уже раз, Христос, используя весьма представимый для них выразительный пример из их хозяйственно-бытовой жизни, указал им на то, что субботний день отнюдь не означает дня, когда ничего не должно происходить. Мир, общество, люди продолжают жить и в этот день, и в этот день они должны оставаться людьми. А признаком человека является прежде всего его способность к состраданию, способность отзываться на скорбь другого человека. И уж если вы не забываете напоить свой скот в субботний день, не забываете отвязать осла, нуждающегося в этом, в субботний день, как же вы можете пройти мимо страждущего человека? И, что удивительно в сегодняшнем евангельском повествовании, мы видим, что после этого ответа Христа и старейшины замолкли, и, самое главное, люди, находившиеся рядом, возрадовались.

Вот на это последнее обстоятельство я бы хотел обратить ваше внимание. Мы часто встречаем в Евангелии описание того, как чудесным, сверхъестественным и естественным образом Христос являет Свою сострадательную любовь к миру. И очень часто Его за это пытаются обличать Его оппоненты, руководствуясь разными мотивами. Кто-то из, увы, естественного для падшего человека жестокосердия, а кто-то, может быть, даже в сердце своём сорадуясь происшедшему из такого умозрительного, но последовательного понимания закона Моисеева, который запрещал в субботу что-либо делать. И показательно, что значительная часть людей, большая часть людей, которые присутствовали при этом, не всегда проявляли себя должным образом. Кто-то радовался, кто-то возмущался, а кто-то оставался в недоумении. Вдумаемся: в недоумении по поводу того, а можно ли проявлять любовь, сострадание по отношению к ближним. Христианство тем и отличается от религии Ветхого Завета, что предписывает, если так можно выразиться, человеку оставаться человеком всегда. А отличительная черта человека — это способность, конечно же, к состраданию и любви.

Мы ведь с вами живём в мире, когда вокруг нас немало страждущих людей, начиная с болящих и кончая скорбящими по разным поводам. Есть они и в наших семьях, есть они и в нашей общине. У нас, конечно, с разными людьми складываются разные отношения, но, в принципе, как христиане мы понимаем, что страждущим надо сострадать. И, в общем, сострадаем им в меру своих сил, в меру своего отношения к этим людям. Кому-то сострадаем больше, кому-то сострадаем меньше. Надо даже сказать, что сострадательность — это, наверное, в каком-то смысле слова, главная черта христианского мироощущения, которая укрепилась в душах наших с вами и современников, и предков. В принципе, на Руси умеют сострадать. Умеют, конечно, и причинять страдания, но и сострадать. Может, потому и умеют так хорошо сострадать, что постоянно причиняют страдания. И на уровне государства, и на уровне личном.

И кажется, что эта добродетель уже сама по себе делает нас христианами. Но вот сегодняшний евангельский рассказ говорит нам о другом. О способности людей сорадоваться радости другого человека. И вот если мы посмотрим на нашу с вами жизнь, на самих себя, то мы должны будем признать, что сорадоваться мы умеем гораздо меньше, чем сострадать и даже причинять страдания.

И вот здесь открывается действительно глубина испорченности человеческой натуры. Ведь способность к состраданию очень часто является результатом нашего внутреннего равнодушия к людям. И когда человек совершает что-то плохое, мы, конечно, отзываемся на это, но из каких мотивов? Всегда ли только лишь действительно сочувствуем ему? Не бывает ли здесь очень часто чего-то корыстного? Мы, конечно, живём плохо, но кому-то, как выяснилось, хуже, чем нам. Обратим на него внимание. Он, конечно, переживает, ему тяжело, и мы понимаем, что ему тяжело, и подчеркнём ему, что мы понимаем, что ему тяжело. Он должен знать, что мы знаем, что ему тяжело. Не только потому, что он страдает, но и потому что мы сопереживаем. И мы подчас своим состраданием усугубляем страдания человека, напоминаем о том, что у него есть. Но нам-то кажется, что мы ему сочувствуем, что ему становится легче от того, что мы, подойдя к нему, страждущему, говорим ему о том, что он страждущий. А уж если мы ещё начинаем, как это нередко бывает, морализировать по этому поводу, объяснять ему смысл его страданий и благодетельное значение этих страданий для него, то мы возвращаемся к истории друзей Иова. А ведь это одно из величайших истязаний, которое может сотворить человек, усугубляя страдания ближнего своим состраданием.

Я думаю, что каждый найдёт в своей жизни эпизоды подобного рода. Вот был человек нам неприятен, случилось с ним несчастье, и мы, переступая через свою неприязнь к нему, идём к нему с состраданием. Но сострадаем ли, или, наоборот, пользуемся случаем, чтобы усилить его скорбь и боль? И это ведь не какая-то абстрактная достоевщина. Это, увы, наша повседневная немощная жизнь. Но существует очень хороший критерий христианской подлинности нашего сострадания — это наша способность сорадоваться. Когда мы видим радующегося человека, мы подчас очень часто испытываем чувство досады. Ну с какой стати он радуется, если нам не радостно? И, обращая внимание на его радость, в лучшем случае пытаемся приобщиться к ней, дабы за счёт его радости порадовать себя, а в худшем случае стараемся омрачить его радость, начиная размышлять вместе с ним о том, подлинная ли это радость, не случайная ли это радость, не будет ли она слишком легко приходящей и уходящей, и так далее, и так далее. Только бы избавить себя от труда просто, чистосердечно, непосредственно порадоваться с ним, оттого что ему хорошо. Ведь, действительно, в этом мире многим людям бывает плохо, и часто бывает плохо. А когда кому-то бывает хорошо, почему же нам самим становится от этого плохо или уж во всяком мы остаемся исполненными безразличия? И здесь надо сказать, что, к сожалению, наш духовно-исторический опыт даёт нам немало примеров, как наша сострадательность делает нас поразительно чёрствыми по отношению к людям в ситуации радости. Вспомним, однако, что способность к состраданию присуща и другим религиозным конфессиям. Уж буддисты куда более сострадательны, чем мы. Но у них нет радости, ибо их вера не знает Христа, не знает Бога. Но мы, христиане, исповедуем тоже какую-то подчас безрадостную религию сострадания, в которой незаметно для себя перестаём быть христианами. А ведь Христос, так много перестрадавший, поражает прежде всего Своей способностью радовать людей и радоваться людям. Хотя, казалось бы, Он, знавший о каждом человеке всё, как Он мог ещё и радоваться?

И сегодняшний, на первый взгляд такой бесхитростный, евангельский рассказ, завершающийся упоминанием того, что люди просто возрадовались происшедшему, напоминает нам о том, чего нам так часто недоставало и недостаёт и в нашей истории прошлой, и в нашей жизни нынешней. Он напоминает нам о том, что христиане по тому должны распознавать христиан, что они не только способны любить друг друга, сострадать друг другу, но и способны сорадоваться друг с другом. Не веселиться вместе, эта способность, так же как и сострадание, присутствует у нас весьма ощутимо. А вот именно сорадоваться — в чистоте сердца и ясности ума. Да будет это качество в нашей жизни проявляться чаще, и тогда наша жизнь, безусловно, станет гораздо более христиански просветленной, чем она была и остаётся поныне.

Аминь.

09.12.2012

Проповедь в 28-ю неделю по Пятидесятнице, притча о званых на вечерю. Неделя праотцев (Лк.14:16-24)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Только что прозвучавшая евангельская притча поведала нам о том, как среди уже много веков ожидавшего Мессию, ставшего весьма многочисленным богоизбранного еврейского народа оказывалось ничтожно мало тех, кто готов был прийти на ту главную для богоизбранного народа встречу с Богом, которая приуготовлялась всей его историей. Чтение этой притчи совпадает сегодня с воскресеньем праотцев, с воскресным днем, когда Церковь вспоминает всех тех праведников Ветхого Завета, которые предуготовили путь, земной путь начала нашего, и прежде всего, конечно же, богоизбранного народа, спасения Христом.

Здесь как будто обнаруживается даже некое противоречие: евангельское чтение говорит нам о том, что даже среди многочисленного народа подавляющее большинство людей в момент, когда Мессия пришел, предпочли общению с Ним свои суетные, мирские дела, предпочли ту жизнь, в которой, собственно, пребывают все по большей части. И тем самым, по существу, не только отринули себя от общения со Спасителем, но и отринули себя от сонма тех ветхозаветных праведников, связью с которыми, родством с которыми радовались и гордились веками поколения иудеев. Тех немногих представителей богоизбранного народа, которые, подобно святым Церкви Христовой, так, увы, редки, так часто плохо воспринимаемы в той среде, в которой они призваны напоминать о Боге. Нас, наверно, не раз удивляло то обстоятельство, что только один народ изначально был избран Богом для того, чтобы пронести сквозь века память об Его истинном существовании. И тем не менее, видимо, иного пути у Бога не было, кроме как избрать лишь один народ, который сформировался в этом глубоком ощущении причастности своей Богу, который проникся мыслью о том, что делом его жизни является сохранение в этом мире веры в истинного Бога. Об этом рассуждали, конечно же, все иудеи. Но для кого-то это было поводом для лишь физического размножения и выживания, а для кого-то — основанием для созидания в своей душе подлинной духовной жизни. Причем показательно еще одно обстоятельство: не столько среди этого народа продолжала существовать вера в подлинного Бога, сколько именно в отдельных семьях, которые входили в число богоизбранного народа, особенно ощутимо присутствовала та вера, которая позволяла порождать этим семьям особых ветхозаветных праведников. Именно в ощущении того, что в нашем народе, как размышляли иудеи, состоящем из наших семей конкретных, сохраняется для всего мира вера в истинного Бога, жили иудеи и в это время.

В данном случае нельзя не задаться вопросом: коль скоро Богу возможно сделать детей Авраама из камня, для чего нужно было в течение многих веков проводить через очень тяжелые испытания, через глубокие искушения поколения иудеев, людей, может быть, действительно во многом и одаренных, но всего лишь людей, которым трудно было нести это бремя? Есть здесь какая-то глубокая тайна взаимоотношений Бога и еврейского народа. Того самого Бога, Который избрал Себе народ, в среде которого и должно было Ему воплотиться. Того самого Бога, Который знал, что именно этот народ способен воспринять Его, воплотившегося Человека, как именно человека иудейского происхождения. И вот сегодня, в воскресенье, в канун приближающегося праздника Рождества Христова, когда нам следует поразмышлять на тему предуготовления Рождества Христова, Церковь предлагает нам поразмышлять вот об этих самых праотцах, о людях, которые представляли собой праведников Ветхозаветной Церкви, которые своей задачей видели созидание, воспевание в своей среде подлинной веры в Бога, я бы предложил вам задаться еще одним вопросом.

Это прозвучит, может быть, с одной стороны, очень архаично, а с другой стороны, даже чем-то само собой разумеющимся. Может, действительно, все мы, проживая жизнь и пройдя через опыт семейной жизни своих родителей, самих себя, своих детей и, если мы уже в почтенном возрасте, и детей своих детей, начинаем с какого-то момента понимать, что именно в семье человеку удается или не удается воплотить вот самое главное, что, может быть, составляет суть его жизни. У нас нет возможности преобразить мироздание, человечество, страну, общество. Все это остается по большей части вне нашего влияния, но кого-то мы можем действительно в чем-то преобразить, или наоборот. Это наши близкие, домашние. И очень часто семья является ярчайшим показателем того, что же представляет собой тот или этот человек. Надо сказать, что в истории иудейского народа не только ощущение принадлежности к своему народу, но и ощущение ответственности всегда было очень развито. И семья как прообраз будущей Церкви, малая Церковь как прообраз будущей большой Церкви, по существу, и была одним из критериев ветхозаветной праведности. Праотцы, отцы и, наконец, Пресвятая Богородица и святой праведный Иосиф Обручник как земные родители Спасителя.

Да, о Богородице мы очень часто размышляем, размышляем о Ней прежде всего в контексте Её величия, забывая, что Она прежде всего была Божией Матерью. Но значительно реже мы вспоминаем праведного Иосифа, без которого жизнь Христа была бы совершенно иной. Жизнь Его как младенца, жизнь Его как подростка, жизнь Его как юноши. А между тем, начав своё служение Богу в древние времена, в семьях праотцев, о которых мы вспоминаем сегодня, хотя и знаем о них очень мало, иудейская семья как средоточие духовной жизни получила свое наиболее полное воплощение в Святом семействе, которое даровало нам нашего Спасителя. И поэтому мне бы хотелось, чтобы сегодня, в очередной раз размышляя о праотцах, о которых мы не так подчас много и знаем и которые в нашем знании опять-таки, увы, как это нередко бывает со святыми, приобретают качества каких-то сверхчеловеков, мы бы задумались над тем, что эти обыкновенные, простые люди стали такими, какими они запечатлелись в исторической памяти Церкви, благодаря тому, что праведными были их родители. Тоже, конечно же, немощные, но вдохновленные верой Богу, что и позволило им передать своим детям эту веру для преумножения ее в этом мире.

К сожалению, история ветхозаветной праведности подчас бывает от нас довольно далека, но иногда очень важно задумываться над тем, что именно семьи как средоточие духовной жизни в богоизбранном народе и начались в этом мире с появления тех ветхозаветных праотцев и отцов, которые стали праотцами и отцами не только богоизбранного еврейского народа, но и всего человечества, и нас с вами в том числе. И тот опыт семейного возгревания веры, пренебрегавшийся, к сожалению, и в истории нашей Церкви, есть важнейший опыт, когда в процессе общения со своими родителями люди открывают для себя опыт жизни по заповедям, а родители наконец-таки реализуют себя с большим успехом, чем это бывает во внешней жизни, именно как христиан, способных любить, прощать, даже терзаясь и скорбя. Этот опыт, которого, увы, недоставало нам подчас в нашей земной истории, да будет поводом для наших с вами начинаний сегодняшнего дня, когда каждый из нас должен осмыслить опыт жизни своих родителей, опыт жизни себя самого в контексте христианской правды и попытаться привнести его в этот мир. Великий опыт утверждения подлинного Бога в пребывающей в мирской суете жизни, который зримо являли в течение многих веков ветхозаветные праотцы и отцы.

Аминь.

26.12.2010

Проповедь в 28-ю неделю по Пятидесятнице, притча о званых на вечерю (Лк.14:16-24)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшняя евангельская притча, как правило, совершенно справедливо воспринимается нами как пророчество Спасителя о будущем торжестве богоизбранного народа, который хотя и имел на протяжении эпох данное исключительно ему Божественное откровение, и приуготовлялся к общению с Богом, Которому суждено было прийти в этот мир, оказался в основной своей массе неспособен отозваться на тот призыв Господень прийти в Церковь, на ту самую Святую Евхаристию, которая впервые совершилась на Тайной Вечере. Мы все помним, как мало было иудеев на этой Тайной Вечере. Это были ученики Христовы, и было их всего лишь 12.

Где же был остальной народ? А остальной народ пребывал в той своей обычной, обыденной жизни, хорошо знакомые образы которой рисует сегодняшний евангельский рассказ, выразительно напоминая нам о том, что люди во все времена, в том числе и в те древние времена, жили, в поте лица зарабатывая хлеб свой, занимаясь хозяйством, создавая семьи, и трудно было им оторваться от этого столь естественного для них труда, столь естественного образа жизни, постоянно пригибавшего их к земле. И не оставалось у них ни времени, ни сил вознестись душою своею к Богу, и даже когда Бог пришел к ним, они не заметили Его, поглощенные и увлеченные тем, что, может быть, было и трудно, и тягостно, и скучно, но так необходимо. Ибо это их жизнь, как казалось многим из них. И так случилось, что в основной своей части богоизбранный народ не просто прошел мимо Христа, а, увидев в Нем вызов своему, может быть постылому, но очень привычному укладу жизни, предпочел расправиться с Ним, уничтожить Его, вычеркнуть Его из той жизни, с которой они не хотели расставаться, хотя и тяготились ей. И было у этого народа отнято то призвание, которое, казалось бы, было уготовано вовеки. Не стал этот народ средоточием церковной жизни, а вошел в лице лучших своих представителей в новый богоизбранный народ — в среду христиан, объединившую в себе и эллинов, и иудеев, и нас с вами.

Все это, кажется, обращено к нашему прошлому. Но есть и наше настоящее, есть наш с вами народ, который в какой-то момент своей истории уже попытался данную ему и уже принятую им вечную, Святую Евхаристию в Церкви отринуть от себя и жить без нее, как это было на протяжении значительной части XX века, когда и служба-то Божия, когда Литургия совершалась очень редко, и очень немного верующих оставалось там. Наш народ жил, озабоченный грандиозными замыслами, закабаленный тяжелой работой, на протяжении десятилетий обходясь без памяти о Боге, без той самой Святой Евхаристии, без которой нет жизни во Христе и Боге. Жил, рожал детей, воспитывал их, обрекая их на ту же самую жизнь. И тут нечто изменилось. Появилась возможность вновь вернуться к Евхаристии. И так ли многие попытались вернуться именно к ней? В храм-то пришли очень многие, а уж доходят до него бесчисленные толпы людей, особенно по большим праздникам. Православная атрибутика стала составной частью нашей официальной, нашей общественной жизни. Но та самая Вечеря, на которую Христос когда-то пригласил Своих первых учеников, остается невостребованной. Все слишком заняты другими делами и другими проблемами. Вот почему жизнь наша, несмотря на уже 20 лет свободной церковной проповеди, восстановление храмов и монастырей, по существу своему не то что не становится воцерковленной, а при всей внешней оцерковленности своей кажется все более и более отличающейся от подлинной христианской жизни. Это происходит постоянно и проявляется в разной форме. И кажется, что, может, действительно суждено нам разделить нынче судьбу богоизбранного народа, которому дана была полнота Церкви, который пренебрег ею и остался в основной части своей вне Церкви, а значит, вне Бога, того самого Бога, Который когда-то взывал к праотцам. Не знаю, может быть, сейчас как никогда кажутся актуальными те мысли, которые впервые высказал очень определенно в своем послании в 1920 году святой патриарх Тихон. Послание было посвящено закрытию Троице-Сергиевой лавры, и тогда святой патриарх задался вопросом, а не отнят ли у наших виноградарей тот виноградник, который оставил им Христос?

Такой же вопрос, кажется, вполне уместно задать и сейчас, когда наше пребывавшее в некоем духовном застое общество вдруг оживилось, вдруг оказалось способным на какие-то самим вроде бы обществом порождаемые поступки, побуждая себя вроде бы даже оторваться от привычного круга жизни, способным даже вывести десятки тысяч людей на улицы. Я не буду сейчас комментировать то, что происходило вчера в Москве, потому что Москва это не Россия, но главным образом даже не поэтому.

Сразу хочу оговорить свою позицию. Вы знаете меня уже многие годы, за мной закрепилась репутация священника, достаточно активно откликающегося на разного рода события нашей жизни. Так вот, сейчас в этой общественной активности, которую мы все с вами ощущаем очень хорошо, я могу, как, впрочем, и раньше бывало, достаточно определенно сказать: «Я не вижу ни на одной из сторон своих подлинных единомышленников». Ни власть, ни оппозиция не вызывают у меня как священника, как христианина, как у гражданина той степени доверия, которая позволила бы мне сказать: «Я и мысленно, и физически с вами». Я не хочу быть ни с теми, ни с другими. Это, на самом деле, очень серьезная проблема, может быть, моя личная проблема.

Но я не могу из этого не сделать еще одного вывода. Не свидетельство ли это того, что наша Церковь, столь много внимания уделявшая общению с власть предержащими, создавшая целый Синодальный отдел по взаимодействию с государством и обществом, не смогла сформировать — ни в государственной власти, ни в обществе — людей, которых бы можно было воспринимать как подлинных православных христиан, руководствующихся в своей деятельности именно христианскими принципами? Вот нынешняя ситуация очень выразительно показала — христиан у нас, настоящих христиан, которые есть в храмах у нас, не по-православно-язычески, а по-христиански мыслящих, чувствами своими выступающих в своей общественной деятельности, — таких людей у нас практически нет. И что делать Церкви в этот момент?

Я уже не раз говорил, что у христианина есть вся полнота прав, данная нам конституцией. Он может ходить на митинги, может не ходить на митинги, может голосовать, может не голосовать, это его личный выбор. Но сказать что-то более содержательное я не могу, потому что я не вижу ни во власти, ни в обществе людей, которым можно было бы доверять… И вот в этот момент, когда мы действительно должны констатировать, что наши проповеди церковно-общественные не отозвались по существу ни среди общественно активных людей, ни среди власть предержащих, у Церкви возникает опасный соблазн. Промолчать по поводу происходящего, сделать вид, что ничего не происходит. Хотя это, конечно, не так. Происходит нечто очень значимое. Просто нам по этому поводу или нечего сказать, или то, что мы должны сказать, прозвучит нелицеприятно по отношению к нам самим. Не к тем, вызывающим у меня лично глубокое отторжение, людям, которые сидят в Овальных кабинетах и митингуют на площадях. А вот именно по отношению к нам самим нелицеприятное. Так как никого другого Церковь нашему народу так и не смогла предложить в качестве его формальных или неформальных руководителей.

И вот когда сталкиваешься с подобного рода ситуацией, нельзя сердечно не отозваться на слова сегодняшнего Евангелия от Иоанна. Видимо, мы действительно в XX веке, отказавшись быть избранными, превратились только в званых, а зваными став, уже можем ощущать себя незваными гостями на той самой Вечере, которую уготовал для нас Спаситель. Ибо в конечном итоге любой христианский народ — прежде всего Церковь, и Церковь являет себя именно в тот момент, когда нельзя молчать. И та же ситуация, когда мы видим перед собой общество и государство, в котором нет Христа, которое благополучно обходится без Христа, надо помнить, что мы с вами, какими бы мы ни были несовершенными, участвуя в выборах или не участвуя, отправляясь на демонстрации или наблюдая их со стороны, — мы, именно мы должны сохранить для наших современников память о том, что все-таки в этом мире был Христос и остались Его ученики. Есть один очень простой способ сделать это именно сейчас, когда в разгорающейся борьбе люди теряют сами себя. Вспомним слова сегодняшнего апостольского чтения о том, что христианам не следует предаваться лжи, той самой лжи, которой пронизана в том числе и наша общественная жизнь. Не будем лгать Богу, не будем лгать друг другу, и тогда, надо надеяться, мы всё-таки останемся христианами, напоминающими нашим не нуждающимся во Христе современникам, что Он всё-таки был и осталась в этом мире память о Нём — в лице тех, кто хотя бы не лжёт тогда, когда ложь уже возведена в ранг истины.

Аминь.

25.12.2011

Проповедь в 28-ю неделю по Пятидесятнице, притча о званых на вечерю (Лк.14:16-24)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Прозвучавшая сегодня притча о званых на пир, подобно многим евангельским чтениям, не может не прозвучать укором, ну, если не всем, то во всяком случае многим из нас, современных христиан. Она в каком-то смысле слова противостоит тому настроению, которое во многом определяет жизнь людей в Церкви. Вам эта притча хорошо известна. Как правило, смысл её сводится к тому, что господин, приготовивший пир — а надо помнить, что на Востоке пиры организовывались по разным поводам и имели характер многодневного праздника для многих, — вот некий богатый человек, решивший порадовать многих людей своим пиром, вдруг сталкивается с тем, что многие из тех, кого он ожидает, на кого он возлагает свои надежды разделить с ними радость пира, по разным причинам, причинам, впрочем, вполне житейски уважительным, уклоняются от участия в этом пире. Тут и поле, тут и волы, и жена, ну, всё то, то составляло повседневную бытовую жизнь человека той эпохи и той страны. Ну и мы всегда делаем из этой притчи вывод о том, что как часто суетные житейские дела мешают нам отзываться на призыв Господа.

Да, конечно же, тот пир, который имеется в виду в этой притче, есть не что иное, как Евхаристия, как Литургия, как вот та самая главная Трапеза, на которую Господь ожидает каждого из нас практически всякий день, когда она совершается. Она совершается, как вы знаете, почти во все дни года. Когда-то в Церкви подобного рода Трапезы действительно были средоточием церковной жизни. Но потом многое стало меняться. И мы уже не раз говорили с вами о том, что на протяжении многих веков, не только, впрочем, в нашей Церкви, но и в Церквах других народов, других стран, Евхаристия стала восприниматься как одно из многих, пусть и весьма почтенных, священнодействий, к которому можно приобщаться, вернее, достаточно приобщаться раз в год. И тем не менее все эти века, когда, в частности в нашей Церкви, подавляющее большинство христиан причащались только раз в год, церковная жизнь продолжалась. Я хочу обратить внимание именно на то обстоятельство, что они пренебрегали Евхаристией не только по таким понятным житейским, человеческим мотивам, которые упоминаются в сегодняшнем евангельском чтении. Но с какого-то момента Евхаристия начала отходить на второй план в церковной жизни очень многих людей, потому что в их церковной жизни стали проявляться куда более значимые для них события. Как, например, почитание святынь, свидетелями одного из которых мы будем вскоре в связи с привозом в наш город Даров волхвов. Вы увидите своими глазами, если пойдете туда, как огромное количество людей, даже отдаленно не представляющих себе, что такое Евхаристия, будут самоотверженно по многу часов стоять в очередях, впрочем, привычных для нас, сразу наполняющих нашу жизнь смыслом и значимостью, для того чтобы зачем-то прикоснуться, приложиться (слово, которое сразу будто наполняет всё стояние смыслом) к святыне.

И вот сейчас я бы хотел, чтобы вы задумались не о том, как нас самих именно житейские дела отторгают от Евхаристии. Это, вы знаете, понятно, и подчас даже извинительно, я об этом скажу чуть позже. А задумались над тем, как наша кажущаяся нам наполненность церковной жизни по существу Евхаристию отодвигает на какой-то второй план нашего бытия. Кто-то стремится приложиться к тем или иным иконам, поприсутствовать на тех или иных молебнах в тот или иной примечательный, знаменательный день памяти того или иного святого. Кто-то стремится оказаться рядом с очередной святыней, которые чем дальше, тем больше появляются у нас из самых разных стран. Казалось бы, наш город наполнен святынями, в каждом храме есть и святые иконы, и частицы мощей, но хочется какого-то разнообразия. Наконец, уже давно превратившиеся в разновидность религиозного праздношатайства паломнические поездки, которые отнимают много средств, сил… И действительно, одно дело не пойти на пир, на трапезу Господню в связи с тем, что у тебя какие-то суетные, земные дела, тебе нужно идти зарабатывать на хлеб насущный. Это неприлично. Но куда приличней проигнорировать Евхаристию, устав от очередного бессмысленного паломничества в очередное святое место. Или, наоборот, отправиться к живому «носителю откровения», к тому или иному старцу разного уровня, благо старцев сейчас гораздо, наверно, больше, чем нормальных священников. Они готовы предложить каждому своё изложение воли Божией. И при чём же здесь Евхаристия, если пришедший безбожник, а значит, духовно поверхностный, безответственный в жизни Церкви человек, получает возможность вновь встретиться с тем, кто знает, как надо, и избавить себя, наконец, от этого постылого труда — духовной жизни, где нужно брать на себя ответственность, делать свой духовный выбор. А Евхаристия — лишь в свободное от посещения святых мест, от прикладывания к святынькам, от посещения старцев, от крестных ходов время. И так постепенно наша церковная жизнь превращается в общем-то и целом в какое-то нарочитое отвлечение себя от главного, от Евхаристии.

Можно ли это оправдать? Конечно нельзя! Я вполне могу понять, почему вот в притче сегодняшней господин нарочито приглашает на свой пир совершенно вроде бы случайных, но страждущих людей. Потому что если эти люди не думали о его пире, не думали о Господе, то, может, тяжела была их жизнь. И не было у них возможности найти в себе силы задуматься о Боге. И он готов даже это простить. Но когда люди, вроде бы постоянно думающие о Боге, устремлённые к Богу, делают всё для того, чтобы избежать главной встречи с Богом на Святой Евхаристии, когда они наполняют пустоту своей жизни — есть даже такой термин сейчас — божественными впечатлениями, что это, как не профанация веры, что это, как не превращение христианства в православное язычество, от которого уже так основательно пострадали и наши с вами предки, и от чего страдаем мы сами. У каждого, конечно, есть свои искушения. Кто-то предпочитает посещения тех или иных святых мощей, объезжая их в разных местах. Кто-то предпочитает оказаться на водосвятном молебне, который совершается на том или ином приходе, в том или другом месте, где присутствуют те или иные особые люди. Кто-то пытается проводить как можно больше времени со своим духовным отцом, со своим духовным наставником. Кто-то, наконец, просто становится профессиональным путешественником под названием «паломник». А Евхаристия со Христом, ожидающим нас, как в сегодняшней притче господин, оказывается вне нашего поля зрения.

Мне очень понравилось определение отца Андрея Кураева периода от католического Рождества до Рождества православного как месяца драбадан. Церковь, которая становится, конечно же, обязательной — и одновременно второстепенной — в нашей жизни. Обратите внимание, даже сегодня нас меньше, чем могло бы быть, хотя в наш храм люди ходят практически регулярно. Кто-то уехал далеко, во вроде бы не святую Финляндию, кто-то отправился на свою дачу, отнюдь не напоминающую какую-то обитель монастырскую. Но нужно, так сказать, расслабиться. Отдохнуть и обязательно радоваться. Радоваться двум Рождествам сразу и Новому году в придачу. Это кажется почти что безобидным и естественным, но это наша жизнь. И очередной Новый год, так же как и очередное Рождество, проводятся таким образом, бессмысленно и бесцельно. Как рядовые события нашей теплохладной церковной жизни. А ведь результат будет тот самый, о котором говорит сегодняшняя притча. Ведь страшные слова о многих званых и немногих избранных могут быть отнесены в конце концов к каждому из нас. Именно в силу того, что Евхаристия, вот эта самая Трапеза Господня, стала для нас чем-то второстепенным, чем-то малозначительным на фоне тех трудов, которые мы должны понести ради своей жизни (за это Господь простит многое), — но на фоне нашей церковной праздности, наполненной самыми разными начинаниями. И чем больше проходит времени, тем больше я вижу, как, часто даже получая благословение священноначалия, в церковную жизнь входят всё новые и новые формы якобы духовного времяпрепровождения. Создаются целые отделы, призванные организовывать эти формы. Их применяют к людям разных возрастов, разных социальных категорий. Получается, что храм часто напоминает досуговый центр. Вот то, что, как ни странно, в провинции нашей оказывается совершенно убийственным для многих приходских храмов. Может быть, вы обращали на это внимание: когда там появляются такие центры, куда в воскресенье, вместо храма, приходят целыми семьями, происходит по существу неосознанное поклонение миру сему в форме разного рода развлечений. Там можно, например, придя с детьми, оставить их и отдохнуть от них. И те будут заниматься другим, как это часто делают сейчас в храмах. Вы обращали внимание? Там можно пройтись по многочисленным залам, наполненным всякими нужными тебе предметами потребления. Поесть, посмотреть кино, надев на себя трехмерные очки какие-нибудь. И так провести время. Но это мир, это суета, это общество потребления. Но не чувствуете ли вы, что часто и в наших храмах начинают организовываться подобного рода мероприятия, призванные, по сути дела, Евхаристию поставить в один ряд с чем-то куда менее значимым. Мы теряем самих себя. Мы теряем таким образом Христа. Во имя того, чтобы, ни минуты не имея подчас свободного времени, только заниматься тем, что вроде бы идти к Богу окольными путями. Закрыв для себя прямой путь.

И вот, размышляя над сегодняшней притчей в контексте сегодняшнего дня, хочется опять повторить эти самые слова о званых и призванных. Конечно, мы все призваны Богом. И призваны уже давно. И у каждого из здесь стоящих есть свой опыт евхаристической жизни. Но задумайтесь над тем, стал ли он доминантой вашей духовной жизни.

Евхаристия величественна и совершенно беззащитна. Ведь мимо неё легко можно пройти практически каждый день года. Что и делает значительная часть людей, в том числе и христиане. А Господь ждёт нас на ней. И будем надеяться лишь на то, что всё-таки, пусть не сразу, но постепенно, обретя в нашей жизни должное ей место, Евхаристия в тот самый час, который наступит для каждого из нас, на Страшном Суде, позволит нам услышать призыв Господа в словах о том, что мы не только званы, но и избраны. Ибо в своё время смогли сделать этот очень непростой, на самом деле, даже в церковной жизни выбор между Богом и его Святой Трапезой и всеми многочисленными душевно-развлекательными суррогатами, которыми веками заполняют званые, но не избранные христиане свою теплохладную жизнь.

Аминь.

29.12.2013

Проповедь в 29-ю неделю по Пятидесятнице, исцеление десяти прокаженных (Лк.17:12-19)

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение о десяти прокаженных нам всем хорошо знакомо. Не раз уже слыша его и размышляя над ним, мы вспоминали то, что действительно лежит на поверхности этого повествования. Мы говорили и о страшной участи прокаженных в те давние времена. Говорили о том, что эта страшная болезнь усугублялась для них ещё и всеобщим отвержением их, ощущением того, что эта болезнь является свидетельством их греховности, их отвергнутое Богом, и что не только исцеление, а любое доброе слово, произнесённое в их адрес, любая форма сострадания, проявленного по отношению к ним, была уже своеобразным чудом для той эпохи. Мы обо всём этом говорили и, представляя себе воочию картину великого счастья, которое должны были пережить эти десять прокаженных тогда, когда они получили исцеление от Спасителя, естественно, задавая себе вопрос о том, что сделали бы мы на их месте, мы отвечали на него вполне определённо — конечно же, если бы мы получили от Бога такого рода помощь, такого рода милость, мы бы уж, конечно бы, нашли бы возможность отблагодарить Его, как сделал этот самый самарянин.

А между тем самарянин сделал гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Ведь Спаситель не просто исцелил их — Он указал им путь, идя по которому, они должны были бы исполнить и свой религиозный долг — т. е. поблагодарить Бога, — а это, кстати, и означало, что, очистившись, они должны были прийти к священникам, которые бы, допустив их к религиозному общению с другими иудеями, таким образом признали бы их духовную, а не только телесную полноценность, а значит, признали бы то, что Бог их простил. И таким образом явлена была бы их благодарность Богу.

И они пошли по этому пути, надо полагать, и, конечно, пришли к священникам, и сделали всё, что должно. И только самарянин, который также исповедовал Моисеев закон, как и иудеи, но жил в народе, который был от иудеев отделён, решился идти не к священникам, а к Богу — самым что ни на есть прямым путём, распознав Бога вот в этом странном иудейском проповеднике. Вот здесь перед нами открывается действительно актуальный на все времена смысл этой притчи. И смысл её, конечно, не только и не столько в том, чтобы связывать свою духовную жизнь не с тем или иным обычаем, не с той или иной традицией, не с тем или иным священником, а именно с Богом — от Бога ждать помощи и Бога благодарить за эту помощь.

Смысл этой притчи для нас гораздо глубже. Да, к счастью, мы не являемся прокажёнными, хотя переживаем в том числе и телесные немощи. Часто мы испытываем чувства печали, уныния, скорби, ропота на жизнь — не столько от наших болезней, сколько от тех психологических, социальных, материальных, душевных страданий, которые мы ощущаем. И всем нам очень часто кажется, что нам действительно очень плохо. Конечно, наверное, не так плохо, как прокажённым было тогда, но всё-таки нам плохо. И где же Господь? Не всегда мы так прямо ставим вопрос. Но живём вот в ощущении того, что уж нас-то точно Бог забыл. Вот тех или иных Он помнит, поэтому им лучше, чем нам. А мы уже с вами говорили о том, что, умея сострадать, мы гораздо хуже умеем сорадоваться. Вот это перманентное ощущение того, что нам хуже, чем другим, также распространено среди нас очень широко. Ну а раз это так, то, конечно, не признаваясь в этом даже самим себе, а уж тем более Господу Богу, мы в глубине души живём с этим ощущением обиды на Бога, Который нас чем-то обделил. Можем ли мы в таком случае говорить о своей благодарности Богу? Вот подобно тому, как мы не умеем часто сорадоваться радости наших ближних, точно так же мы и Бога благодарить на самом деле не умеем. Просить Бога о чём-то мы готовы, мы готовы обращаться к Богу, когда мы что-то переживаем. Но когда что-то произошло позитивное, Бог как-то уходит из нашей жизни. Мы воспринимаем то, что нам дано, как само собой разумеющееся.

А между тем не только история Церкви — история подвижников каких-то древних времён, а наша повседневная жизнь даёт нам примеры того, что очень часто ведь, на самом деле, люди во многом лишены того, чем обладаем мы. И при этом в каких-то случаях ухитряются ещё — в отличие от нас — помнить о Боге, благодарить Бога и славить Бога, хотя жизнь их во многих отношениях труднее нашей. Да, теоретически мы понимаем, что живём мы только по милости Божией, по Промыслу Божию. Но почему-то другие по милости и Промыслу Божию живут лучше, чем мы, благополучнее нас. И нам уже кажется, что Бог нас забыл. А раз Он нас забыл, то почему мы должны Его помнить? Да, мы вспоминаем Его в положенное время, как требует церковный обычай, — вот в воскресенье решили вспомнить о Боге, напомнить, может быть, даже Ему о себе, о наших проблемах, придя в храм. Но в общем и целом Бога мы не помним. А уж тем более не благодарим в повседневной нашей жизни. Потому что нам не очень хорошо.

И может быть, великое значение тех святых нашей Церкви, которые в своей жизни претерпевали огромные страдания, как раз и заключается в том, чтобы мы задумались над тем, что, если по каким-то неизреченным, невместимым в наше сознание причинам Господь обрушивает на людей куда более достойных, чем мы, очень серьёзные испытания, то насколько же, на самом деле, счастлива наша должна быть жизнь, что — такие, какие мы есть — мы не испытываем ничего подобного! И вот если бы мы задумались об этом по-настоящему серьёзно, задумались о том, что при всём том, что нам чаще всего бывает плохо, скучно, тоскливо и мы не удовлетворены сами собой, своей жизнью, по милости Божией наша жизнь есть жизнь, и страдания в ней сочетаются с радостями, — то мы бы, наверное, немножко успокоились.

Но ведь тот мир, который окружает нас, действительно глубоко несовершенен. Он становится тем несовершеннее, чем больше несовершенства вносят в него люди своими часто совершенно неоправданными требованиями и претензиями к другим и отсутствием каких бы то ни было требований к самим себе. И наша неспособность ценить то, что Бог нам даёт, делает нас людьми глубоко неблагодарными по отношению к Богу. А ведь неблагодарность-это ведь проявление не только человеческой немощи, но и глубокого человеческого порока. Когда мы, не благодаря Бога, перестаём ведь и людей-то часто благодарить за то, что к нам приходит через них от Бога. А ведь Бог очень часто что-то дарует нам через конкретных людей.

Вот так мы и живём в мире неблагодарности и по отношению к Богу, и по отношению людям. А потом вдруг обнаруживаем, что жизнь наша пуста, одинока, вот так вот безрадостна. Ибо только в чувстве благодарности Богу и проступает та подлинная христианская радость, которая наполняла смыслом жизнь настоящих христиан. Не случайно сегодняшний рассказ Господь заканчивает словами о том, что прокажённого исцелившегося самарянина спасла его вера. На самом деле объяснение нашего состояния очевидно — мы просто мало верим, мы просто очень поверхностно веруем. И от этого наша духовная жизнь оказывается, по сути дела, способной лишь переживать достаточно часто лёгкие невзгоды нашей жизни как вселенские трагедии, и не знаем мы той великой радости благодарности Богу, которая должна была бы наполнять каждый день нашей жизни радостью о Христе.

Это действительно так. Человек развитой и чуткий воспринимает всякую милость, проявленную к нему, как великий дар. И, не теряя собственного достоинства, благодарит, понимая, что — такой, какой он есть — он вряд ли был бы достоин и этой милости