Проповеди протоиерея Георгия Митрофанова (2010–2017)

Проповеди протоиерея Георгия Митрофанова (2010–2017)

(20 голосов4.8 из 5)

Предисловие

Пола­гаю, что боль­шин­ство из про­по­ве­дей про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­нова, собран­ных вме­сте во вну­ши­тель­ное изда­ние, мне было уже зна­комо ранее, — как при­хо­жа­нину храма свв. пер­во­вер­хов­ных апо­сто­лов Петра и Павла при Санкт-Петер­бург­ской Ака­де­мии пост­ди­плом­ного педа­го­ги­че­ского обра­зо­ва­ния, насто­я­те­лем кото­рого отец Геор­гий явля­ется и где эти про­по­веди про­из­но­си­лись. Однако их появ­ле­ние уже в ином, печат­ном, виде пере­во­дит ситу­а­цию в несколько иную плос­кость, вызы­вая потреб­ность в разъ­яс­не­ниях и комментариях.

Прежде всего, рас­кры­вая дан­ную книгу, стоит пом­нить, что вошед­шие в нее про­по­веди явля­ются рас­шиф­ров­кой ауди­о­за­пи­сей про­по­ве­дей, про­из­но­сив­шихся про­то­и­е­реем Геор­гием во время хра­мо­вых бого­слу­же­ний в период с 2010 по 2016 годы и под­верг­ну­тых мини­маль­ной сти­ли­сти­че­ской правке. Пре­об­ра­зо­ва­ние их в иной фор­мат при­вело к опре­де­лен­ным изме­не­ниям, напри­мер, неиз­бежно сни­зи­лось то эмо­ци­о­нально-пси­хо­ло­ги­че­ское напря­же­ние, кото­рое сопро­вож­дает про­по­ведь, про­из­но­си­мую в ходе Литур­гии, тем более, что про­то­и­е­рей Геор­гий все­гда про­из­но­сит свои про­по­веди импро­ви­за­ци­онно, невольно всту­пая в скры­тый диа­логе при­сут­ству­ю­щими на бого­слу­же­нии при­хо­жа­нами. Тем не менее атмо­сфера живого и непо­сред­ствен­ного обще­ния пас­тыря и паствы оста­ется в книге ощу­ти­мой, сохра­нив­шей память о той обра­щен­но­сти к кон­крет­ным людям, кото­рая харак­терна для спло­чен­ных при­хо­дов, где при­хо­жане, при всех раз­ли­чиях и даже рас­хож­де­ниях, состав­ляют, все же, некую духов­ную семью, отно­ше­ния в кото­рой со свя­щен­ни­ком имеют под­линно диа­ло­ги­че­ский характер.

Порож­ден­ный такого рода при­ход­ской жиз­нью диа­ло­гизм затра­ги­вает самую серд­це­вину про­по­ве­дей про­то­и­е­рея Геор­гия, во мно­гом опре­де­ляя свое­об­ра­зие и направ­лен­ность выра­зив­шихся в них духов­ных пере­жи­ва­ний и раз­ду­мий. Раз­мыш­ляя над глу­бин­ным содер­жа­нием того или дру­гого еван­гель­ского чте­ния, про­то­и­е­рей Геор­гий очень часто (чтобы не ска­зать — посто­янно) пред­ла­гает ско­рее не пря­мые харак­те­ри­стики слов и поступ­ков Хри­ста, но свои наблю­де­ния над вос­при­я­тием этих слов и поступ­ков людьми; тол­куя Бла­го­ве­стие Хри­стово, он учи­ты­вает его отпе­ча­ток в чело­ве­че­ских душах, через ана­лиз этого отпе­чатка пыта­ясь при­кос­нуться к сокро­вен­ному смыслу самого Благовестия.

Здесь, между про­чим, заметна опора на худо­же­ствен­ную прозу XIX — XX веков, на таких авто­ров, как Ф. М. Досто­ев­ский, Л. Н. Тол­стой, У. Фолк­нер. Все они, стре­мясь вос­со­здать жизнь в ее мно­го­мер­но­сти и пол­ноте, вос­со­здать в целях осмыс­ле­ния выс­ших и основ­ных начал бытия, стро­или это осмыс­ле­ние с уче­том духов­ного опыта своих героев, вклю­чая их рефлек­сии над дан­ными нача­лами. В резуль­тате она при­об­ре­тала осо­бую глу­бину и уни­вер­саль­ность, одно­вре­менно ста­но­вясь дина­мич­ной и слож­ной, вклю­ча­ю­щей в себя мно­же­ство субъ­ек­тив­ных пре­лом­ле­ний реаль­но­сти. Не теряя при этом пре­дель­ной для искус­ства объ­ек­тив­но­сти. Эти интел­лек­ту­ально-духов­ные уроки лите­ра­туры про­то­и­е­рей Геор­гий пре­вос­ходно усвоил и, транс­фор­ми­ро­вав, реа­ли­зо­вал (ско­рее всего, бес­со­зна­тельно) в соб­ствен­ном твор­че­стве проповедника.

Подоб­ное пере­не­се­ние худо­же­ствен­ного опыта в совре­мен­ную про­по­ведь — очень ред­кое каче­ство, а кроме того, оно доро­гого стоит. Бла­го­даря ему, во-пер­вых, суще­ственно рас­ши­ря­ются семан­ти­че­ские гра­ницы про­по­веди, вклю­ча­ю­щие в ее содер­жа­тель­ное поле раз­лич­ные реак­ции на еван­гель­ские тек­сты, не про­ти­во­по­став­ляя эти реак­ции, но, при сохра­не­нии их иерар­хич­но­сти, объ­еди­няя по прин­ципу допол­ни­тель­но­сти: инди­ви­ду­аль­ные точки зре­ния, не пере­ста­вая быть отно­си­тель­ными, начи­нают вос­при­ни­маться в своей сово­куп­но­сти как выра­зи­тели надын­ди­ви­ду­аль­ной истины. Во-вто­рых, повы­ша­ется эсте­ти­че­ская анга­жи­ро­ван­ность про­по­веди, кото­рая явля­ется высо­ким лите­ра­тур­ным жан­ром, поро­див­шим во мно­гих лите­ра­ту­рах проч­ную тра­ди­цию, в Рос­сии, к сожа­ле­нию, не самую яркую и, глав­ное, недо­ста­точно осо­знан­ную в своей цен­но­сти. Парал­лели между про­по­ве­дями отца Геор­гия и худо­же­ствен­ными мирами самых круп­ных авто­ров Нового вре­мени дан­ную цен­ность, несо­мненно, подчеркивают.

Уже ска­зан­ное застав­ляет отне­стись к свое­об­раз­ному диа­ло­гизму про­по­ве­дей отца Геор­гия с осо­бым вни­ма­нием; при­чем он инте­ре­сен не одними сво­ими эсте­тико-лите­ра­тур­ными сто­ро­нами. Обла­дая и крайне серьез­ными бого­слов­скими потен­ци­ями, мно­гие из кото­рых совер­шенно оче­видны, он, кроме того, поз­во­ляет про­по­вед­нику решать (решать осо­знанно или инту­и­тивно — не так уж и суще­ственно) и еще одну задачу, чрез­вы­чайно важ­ную и ответ­ствен­ную — про­де­мон­стри­ро­вать слож­ное, диа­лек­ти­че­ское вза­и­мо­про­ник­но­ве­ние в еван­гель­ском повест­во­ва­нии двух поляр­ных начал: веч­ного и исто­ри­че­ского. Именно про­де­мон­стри­ро­вать; в про­по­ве­дях нет рас­суж­де­ний на дан­ную тему, непре­рыв­ное пере­се­че­ние вре­мен­ного и вне­вре­мен­ного там явлено — как раз бла­го­даря стрем­ле­нию гово­рить о Хри­сте и Его Откро­ве­нии, обра­ща­ясь к воз­дей­ствию, кото­рое они ока­зы­вали и про­дол­жают ока­зы­вать на людей. Эти слу­ша­тели Еван­ге­лия пред­стают в про­по­ве­дях про­то­и­е­рея Геор­гия сразу в двух ипо­ста­сях: в каче­стве паствы, вос­при­ни­ма­ю­щей про­по­вед­ника, и как совре­мен­ники зем­ной жизни Хри­ста, непо­сред­ственно к кото­рым и были обра­щены Его притчи, при­зывы и поучения.

В пер­вом слу­чае Слово Божие пред­стает в своих мета­и­сто­ри­че­ских смыс­лах, по немного пере­фра­зи­ро­ван­ному выра­же­нию Афа­на­сия Фета, «прямо гля­дит из вре­мени в веч­ность». В слу­чае же вто­ром оно свя­зано с пре­хо­дя­щими реа­ли­ями давно ушед­шей жизни и тре­бует пояс­не­ний, кото­рые в про­по­веди даются. Нико­гда не ста­но­вясь, однако, само­це­лью и не пре­вра­щая про­по­ведь в науч­ный ком­мен­та­рий. Нет, в устах отца Геор­гия она неиз­менно оста­ется тол­ко­ва­нием Бла­го­ве­стия Хри­стова, кото­рое, с одной сто­роны, неиз­менно — «и ныне, и присно, и во веки веков», а с дру­гой — рас­тет, рас­ши­ря­ется, обо­га­ща­ется и даже в чем-то транс­фор­ми­ру­ется в про­цессе раз­вер­ты­ва­ния исто­ри­че­ских вре­мен пред ликом Творца. В резуль­тате вера Хри­стова в ее пре­лом­ле­нии уче­нием и бого­слу­жеб­ной прак­ти­кой пра­во­сла­вия, не модер­ни­зи­ру­ясь и, более того, не утра­чи­вая соб­ствен­ного дол­гого исто­ри­че­ского пути, обна­ру­жи­вает свою обра­щен­ность к сего­дняш­нему дню. Тем самым начи­нает сти­раться грань между жиз­нью во Хри­сте и жиз­нью совре­мен­ной, грань, столь мучи­тель­ная для созна­ния секу­ляр­ной эпохи. При­чем в про­по­ве­дях про­то­и­е­рея Геор­гия раз­мы­ва­ние такой грани, пре­вра­ще­ние ее в пунк­тир ни в коем слу­чае не при­во­дит к обску­ран­тист­скому отри­ца­нию зем­ной исто­рии и, в част­но­сти, совре­мен­ного ее состо­я­ния. «Бог гово­рит с нами через исто­рию», — нередко повто­ряет про­то­и­е­рей Геор­гий в своих лек­циях и выступ­ле­ниях, посему — не отвер­гать ее ход, но высвет­лять его све­том Хри­сто­вым, — вот дело христианина.

Между про­чим, в таком вос­при­я­тии исто­рии, воз­можно, кро­ется сам замы­сел нынеш­него изда­ния: ведь про­по­веди про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­нова уже раз выхо­дили отдель­ным томом — в 2008 году. Но в него вошли про­по­веди в основ­ном конца 1990‑х — начала 2000‑х годов, про­из­не­сен­ные в совер­шенно иную эпоху, отде­лен­ную от нас гроз­ным исто­ри­че­ским пово­ро­том, тре­бу­ю­щим от хри­сти­а­нина сво­бод­ной, пре­дельно осо­знан­ной в своей лич­ной ответ­ствен­но­сти реак­ции. Ей и явля­ется насто­я­щая книга, вклю­ча­ю­щая про­по­веди самых послед­них лет, сере­дины 2010‑х.

Как отме­ча­лось, выхо­дя­щий в свет новый том неот­де­лим от жизни при­хода, цен­тром кото­рой наряду с Боже­ствен­ной литур­гией явля­ются сов­мест­ные раз­мыш­ле­ния насто­я­теля и при­хо­жан над исти­нами Еван­ге­лия в кон­тек­сте нашей совре­мен­ной цер­ков­ной жизни. Между про­чим, с этим свя­зано боль­шин­ство име­ю­щихся в нем про­пус­ков. В храме свв. пер­во­вер­хов­ных апо­сто­лов Петра и Павла при Санкт-Петер­бург­ской Ака­де­мии пост­ди­плом­ного педа­го­ги­че­ского обра­зо­ва­ния в конце июня службы пре­кра­ща­ются до конца авгу­ста (за исклю­че­нием службы в пре­столь­ный празд­ник храма 12 июля), что и отра­зи­лось в струк­туре изда­ния, в кото­ром отсут­ствуют про­по­веди, отно­ся­щи­еся к вос­крес­ным еван­гель­ским чте­ниям лет­него пери­ода. Впро­чем, в целом оно отра­жает бого­слу­жеб­ный годо­вой круг в доста­точно репре­зен­та­тив­ном виде, при­чем отдель­ные про­по­веди обна­ру­жи­вают тес­ную связь друг с дру­гом, связь внут­рен­нюю, обу­слов­лен­ную еди­ным пере­жи­ва­нием Откро­ве­ния Хри­ста. Перед чита­те­лем раз­вер­ты­ва­ется целост­ное пред­став­ле­ние о хри­сти­ан­ской жизни, выска­зан­ное через само­сто­я­тель­ные про­из­ве­де­ния цер­ков­ного ора­тор­ского искус­ства, соеди­нен­ные прин­ци­пом вза­и­мо­до­пол­не­ния; каж­дое несколько иначе варьи­рует сквоз­ные мотивы, каж­дое ведет соб­ствен­ную мело­дию, но все под­чи­нено общему дви­же­нию, сли­ва­ется, как в сим­фо­нии, в одно — в книгу о том, как быть хри­сти­а­ни­ном, что тре­бу­ется для этого чело­веку, в какие ори­ен­тиры он дол­жен вгля­ды­ваться в зем­ной своей жизни. Воз­ни­кает книга «Об истин­ном (т. е. дей­ствен­ном) хри­сти­ан­стве» (дерзну при­ме­нить фор­мулу И. Арндта, повто­рен­ную св. Тихо­ном Задон­ским, к выхо­дя­щему в свет тому), а не про­сто собра­ние раз­ных про­по­ве­дей на раз­лич­ные празд­ники, объ­еди­нен­ных разве что при­над­леж­но­стью одному автору.

Явля­ясь в извест­ном смысле целост­ном про­из­ве­де­нием, насто­я­щее изда­ние, вме­сте с тем, ком­по­зи­ци­онно дис­кретно, состоит из отдель­ных про­по­ве­дей. Более того, в ряде слу­чаев в него поме­щено по несколько про­по­ве­дей на одно и то же еван­гель­ское чте­ние, на один празд­ник. Подоб­ное реше­ние автора, дей­стви­тельно, тре­бует комментариев.

Как известно, про­по­ведь по своей при­роде — гер­ме­нев­ти­че­ский жанр, направ­лен­ный на трак­товку слова иного, без­условно авто­ри­тет­ного, Боже­ствен­ного. Осмыс­лить его во всей пол­ноте, с абсо­лют­ной адек­ват­но­стью невоз­можно, каж­дая отдель­ная интер­пре­та­ция неиз­бежно ока­жется непол­ной, част­ной. А вот сосед­ство­ва­ние двух, а то и трех про­чте­ний одного и того же Еван­гель­ского фраг­мента, при­чем при­над­ле­жа­щих одному про­по­вед­нику и раз­де­лен­ных неболь­шим вре­мен­ным интер­ва­лом, делают ее несо­из­ме­римо более очевидной.

Это суще­ственно в выс­шей сте­пени, однако, при всей зна­чи­мо­сти, не дан­ная идея — семан­ти­че­ской бес­ко­неч­но­сти Еван­ге­лия, его смыс­ло­вой неис­чер­па­е­мо­сти — пред­став­ля­ется здесь осо­бенно важ­ной; дру­гие пово­роты кажутся более при­вле­ка­тель­ными. Во-пер­вых, пуб­ли­ка­ция несколь­ких про­по­ве­дей на одну тему слу­жит очень ори­ги­наль­ной фор­мой выра­же­ния собор­но­сти. «…Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18:20) — но ведь отдель­ный текст — как отдель­ный чело­век, и соеди­не­ние двух или трех тек­стов, создан­ных во имя Божие, подобно соеди­не­нию двух-трех людей; мета­фо­ри­че­ски выра­жа­ясь, Бог отчет­ли­вее про­сту­пает в несколь­ких парал­лель­ных истол­ко­ва­ниях Его Слова, нежели в одном. Во-вто­рых, дан­ная ком­по­зи­ци­он­ная осо­бен­ность книги про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­нова демон­стри­рует необ­хо­ди­мость мно­го­го­ло­сия, раз­ных точек зре­ния, допол­ня­ю­щих и уточ­ня­ю­щих друг друга и веду­щих к наи­бо­лее глу­бо­кому из всех дости­жи­мых при­кос­но­ве­нию к Истине. А это делает нас сво­бод­ными: «И позна­ете истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными» (Ин.8:32). Весьма необыч­ным спо­со­бом, пред­став­ляя раз­лич­ные воз­мож­но­сти осмыс­ле­ния Слова Божия, а зна­чит — и миро­зда­ния в целом, рас­кры­ва­е­мые при этом одним чело­ве­ком, книга отца Геор­гия учит толе­рант­но­сти в выс­шем смысле, толе­рант­но­сти как спо­соб­но­сти вос­при­ни­мать дру­гое как свое. А ведь это явля­ется одной из форм реа­ли­за­ции запо­веди, заве­щан­ной нам Хри­стом, — «Воз­люби ближ­него тво­его, как самого себя» (Мф.22:39).

П. Е. Бухаркин,
док­тор фило­ло­ги­че­ских паук,
про­фес­сор Санкт-Петер­бург­ского госу­дар­ствен­ного университета
и Санкт-Петер­бург­ской духов­ной академии

Воскресные проповеди

Вос­кре­се­ние Твое, Хри­сте Спасе,
Ангели поют на Небе­сех, и нас на земли сподоби
чистым серд­цем Тебе славити.

Проповедь во 2‑ю неделю по Пасхе, апостола Фомы (Ин.20:19–31)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Позади оста­лась Свет­лая сед­мица — период, кото­рый в глу­бине души мы ожи­даем, может быть, не в мень­шей сте­пени, чем сам празд­ник Пасхи. Ибо кажется, что в этот период, про­ведя в ноч­ных и ден­ных тру­дах и в ноч­ной же радо­сти празд­ник Пасхи, мы ощу­тим себя в тече­ние целых шести дней при­об­щён­ными к той веч­ной радо­сти пре­бы­ва­ния с Богом, к кото­рой стре­мится, навер­ное, душа каж­дого чело­века, без зна­чи­тель­ной надежды всё-таки эту радость пережить.

И вот про­хо­дит Пасха, при­хо­дит Свет­лая сед­мица. Но все мы с хорошо знаем, что даже в эти дей­стви­тельно свет­лые дни, когда нет ника­кого поста, когда не надо каяться или делать вид, что ты каешься, когда мы поз­во­ляем себе раз­ные про­яв­ле­ния сво­его есте­ства — и в высо­ком, и в низ­ком смысле этого слова, тем не менее воз­ни­кает ощу­ще­ние, что в этой без­услов­ной, не скажу радо­сти, но весе­лье и лёг­ко­сти — что-то ухо­дит из нашей души.

Я думаю, что каж­дый из вас к концу Свет­лой сед­мицы уже уста­вал от этого пер­ма­нент­ного празд­ника — не только потому что есте­ство его испы­ты­вало бел­ко­вое отрав­ле­ние от избы­точ­ной, может быть, ско­ром­ной пищи, или от избы­точ­ного упо­треб­ле­ния горя­чи­тель­ных напит­ков, или же даже про­сто от обще­ния, кото­рое начи­на­лось как пас­халь­ное, а закан­чи­ва­лось под­час как обык­но­вен­ное обы­ва­тель­ское обще­ние сим­па­тич­ных людей, после чего уже не хочется этих сим­па­тич­ных людей видеть хоть какое-то коли­че­ство вре­мени. Мы погру­зи­лись неза­метно в такую при­выч­ную обы­ден­ную суету.

И вот именно по завер­ше­нии Свет­лой сед­мицы в хра­мах зву­чит Еван­ге­лие, кото­рое напо­ми­нает нам о том, о чём мы ухит­ря­емся нередко забыть на Свет­лой сед­мице — о том, что под­лин­ная хри­сти­ан­ская жизнь пред­по­ла­гает посто­ян­ное внут­рен­нее напря­же­ние, посто­ян­ную пыт­ли­вость ума и сердца. Да, во имя Хри­ста осу­ществ­ля­е­мые, но по отно­ше­нию, навер­ное, к самым раз­ным пред­ме­там этого мира направ­ля­е­мые. Мы должны думать, мы должны чув­ство­вать даже в эти лёг­кие, радост­ные дни, что быть хри­сти­а­ни­ном непро­сто. Быть хри­сти­а­ни­ном — это озна­чает нико­гда не давать себе послаб­ле­ния в глав­ном. И вот об этом нам напо­ми­нает Еван­ге­лие о свя­том апо­столе Фоме.

Вы уже не раз слы­шали в этом храме про­по­ведь на тему этого Еван­ге­лия. И зна­ете, конечно, что для меня свя­той апо­стол Фома — одна из очень акту­аль­ных тем духов­ной жизни не вообще в Церкви, а прежде всего в нашей Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви. Я уже не раз вам гово­рил о том, что образ этого свя­того апо­стола по-насто­я­щему не был оце­нён в нашей цер­ков­ной тра­ди­ции. Более того, веками скла­ды­ва­лось пред­став­ле­ние, что Фома-то был апо­сто­лом хотя и без­условно пра­вед­ным, но не самым луч­шим — может быть, даже самым худ­шим из тех, кто остался со Хри­стом, ибо в какой-то момент усо­мнился. «Фома неве­ру­ю­щий», «Фома невер­ный»… Я даже думаю, что образ его все­гда дол­жен был вос­при­ни­маться с какой-то насто­ро­жен­но­стью мно­гими из рус­ских пра­во­слав­ных хри­стиан. Вот такова я не скажу «цер­ков­ная», но именно цер­ковно-народ­ная тра­ди­ция вос­при­я­тия этого апостола.

Почти все поки­нув­шие Хри­ста в Его крест­ный час апо­столы собра­лись вме­сте. Теперь они поки­нуты Хри­стом, им страшно, собра­лись они страха ради иудей­ска, обу­слов­лен­ного не при­ни­ма­ю­щей их, нена­ви­дя­щей их сре­дой иудеев. И Хри­стос при­хо­дит к ним. И они при­ни­мают Его. Они при­ни­мают Его вели­кие бла­го­дат­ные дары. Обра­тите вни­ма­ние, как это легко про­ис­хо­дит. Мы не слы­шим в Еван­ге­лии упо­ми­на­ния о том, чтобы кто-то из них в этот момент, когда уви­дели они Хри­ста, пал перед Ним ниц, прося про­ще­ния за то, что ещё совсем недавно они отрек­лись от Него. Нет, они, конечно же, рады, они, конечно же, готовы в тот момент, как им кажется, при­няв пол­ноту бла­го­дат­ных даров Спа­си­теля, про­дол­жать сози­дать Цер­ковь в этом мире. Но почему-то не зву­чит здесь тема пока­я­ния перед Хри­стом за то, что они отрек­лись от Него, оста­вили Его. Они рады — теперь не надо бояться иудеев, теперь испол­ня­ются обе­то­ва­ния Учи­теля и, может быть, дастся им победа в этом мире — вот в этом зем­ном мире — над всеми теми, кто заста­вил их бояться, кто заста­вил их отре­каться от Хри­ста, кто заста­вил их вот здесь собраться, в этой самой гор­нице, «страха ради иудейска».

Однако среди них нет апо­стола Фомы. И когда он появ­ля­ется, ему рас­ска­зы­вают о том, что Хри­стос вос­крес. Каза­лось бы, и ему оста­ётся лишь воз­ра­до­ваться. Но он почему-то сомне­ва­ется. И предъ­яв­ляет, по сути дела, и апо­сто­лам, и Церкви, и Хри­сту чуть ли не уль­ти­ма­тум. Он не может пове­рить в то, что Хри­стос вос­крес, пока непо­сред­ственно, через самый убе­ди­тель­ный спо­соб пости­же­ния внеш­него мира чело­ве­ком — через ося­за­ние, — не почув­ствует, что это тот самый Хри­стос — не при­зрак, не виде­ние, порож­дён­ное взбу­до­ра­жен­ным вооб­ра­же­нием его собра­тьев-апо­сто­лов, кото­рые так страшно согре­шили перед Хри­стом, хотя и любили Его, и кото­рые вот в этой все­об­щей воз­буж­дён­но­сти своей могли дей­стви­тельно при­нять при­зрак за под­линно вос­крес­шего в телес­ном есте­стве Своём Хри­ста. Он дол­жен вло­жить свои пер­сты «в раны гвоз­ди­ные». Это зву­чит в своей нату­ра­ли­стич­но­сти даже почти кощун­ственно. И как хорошо, как удобно в этот момент осталь­ным апо­сто­лам начать его в сердце своём осуж­дать. Может быть, это и имело место. Он, ничем не отли­чив­шийся от дру­гих апо­сто­лов тогда, когда они поки­нули Хри­ста, в этот момент вдруг ока­зы­ва­ется как будто даже хуже их. Они уже при­бли­зи­лись ко Хри­сту, они уже уве­ро­вали в Его Вос­кре­се­ние, а апо­стол Фома сомневается.

Но что обу­слов­ли­вает эту стран­ную пози­цию апо­стола Фомы? На мой взгляд, прежде всего то обсто­я­тель­ство, что он исклю­чи­тельно чест­ный чело­век. Чело­век, кото­рый не может с лёг­ко­стью от отре­че­ния перейти к вере, чело­век, кото­рый настолько на самом деле в какой-то момент в глу­бине души пове­рил Богу, что счи­тает себя вправе гово­рить с Богом почти на рав­ных. Да, он пом­нит, наверно, слова Хри­ста о том, что уче­ники Его не должны быть Его рабами и «тот, кто хочет быть пер­вым, да будет вам слу­гой». Он пом­нит, наверно, это омо­ве­ние ног, кото­рое совер­шил Хри­стос, отнюдь не как гиги­е­ни­че­скую про­це­дуру, а как выс­ший акт Сво­его само­от­вер­же­ния по отно­ше­нию к Своим недо­стой­ным — как Он это пре­красно пони­мал — уче­ни­кам. Бог при­шёл в этот мир как чело­век и по-чело­ве­че­ски общался со Сво­ими уче­ни­ками. И раз Бог счёл необ­хо­ди­мым именно таким обра­зом общаться с людьми, зна­чит, с Ним можно общаться по-чело­ве­че­ски, как с чело­ве­ком. И зада­вать Ему любые вопросы. И предъ­яв­лять Ему, если угодно, любые пре­тен­зии — только бы шли они от чистоты сердца, из глу­бины его, конечно же, исстра­дав­шейся души. Прав­до­лю­бец Фома — в отли­чие, может быть, от дру­гих апо­сто­лов — в тот момент не боится пред­стать сомне­ва­ю­щимся. Это всё не важно. Важно дру­гое, важно то, чтобы Хри­стос дей­стви­тельно воскрес.

И вот что пора­зи­тельно — Хри­стос не оби­жа­ется на апо­стола Фому, а снис­хо­дит к нему и, по суще­ству, являет всем дру­гим апо­сто­лам Своё осо­бое, инди­ви­ду­аль­ное, именно очень даже чело­ве­че­ское, чело­веч­ное отно­ше­ние к этому упря­мому, но очень искрен­нему и чест­ному уче­нику. Хочешь видеть Меня — смотри. Хочешь вло­жить пер­сты в Мои язвы — вкла­ды­вай. И вот в этом пора­зи­тельно чело­веч­ном отно­ше­нии Фомы к Богу и Бога к Фоме про­ис­хо­дит то, чего ещё не было в Еван­ге­лии ни разу. Про­ис­хо­дит испо­ве­да­ние апо­сто­лом Фомой Иисуса Хри­ста как Бога — именно Бога! Во всей совер­шенно невме­сти­мой в иудей­ское созна­ние пол­ноте этого факта — Бог, Кото­рого нельзя уви­деть и остаться в живых, сидит вме­сте с людьми, скор­бит вме­сте с людьми, стра­дает вме­сте с людьми, раду­ется вме­сте с людьми и удо­вле­тво­ряет чуть ли не капризы этих людей. Потому что это не есть капризы, а есть крик исстра­дав­шейся по правде души. Ему нужда правда — высо­кая правда тор­же­ства Бога-после всего пере­не­сён­ного им. И Хри­стос дарует апо­столу Фоме правду. И полу­чает от него такое испо­ве­да­ние веры в Него, какого не полу­чал ещё никогда.

Почему я говорю об акту­аль­но­сти этого образа для нас? Да потому что, к сожа­ле­нию, на про­тя­же­нии мно­гих веков наш народ про­яв­лял себя в цер­ков­ной жизни как народ не столько глу­боко веру­ю­щий, сколько очень довер­чи­вый. А довер­чи­вость и вера — это раз­лич­ные вещи, ино­гда даже диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ные. Довер­чи­вость избав­ляет чело­века от труда веры, довер­чи­вость поз­во­ляет ему с лёг­ко­стью обра­щаться то к одной химере, то к дру­гой химере, кото­рые, как кажется, могут скра­сить его жизнь, облег­чить его жизнь. На про­тя­же­нии нашей исто­рии это было не раз, осо­бенно в те вре­мена, кото­рые при­нято было потом назы­вать смут­ными вре­ме­нами. Обо­льща­лись само­зван­цами, обо­льща­лись дема­го­гами, обо­льща­лись псев­до­чу­до­твор­цами. Я не буду назы­вать пле­яду всех тех обо­льще­ний рус­ской народ­ной души, кото­рая ведома вам из собы­тий нашей исто­рии. Обо­льща­лись, пре­тер­пе­вали несча­стья после этого, но потом гор­де­ливо утвер­ждали самим себе, а заодно и всему миру, что мы самый веру­ю­щий народ в мире. — Не веру­ю­щий, а довер­чи­вый. Можно ска­зать ещё и резче — инфан­тиль­ный и патер­на­лист­ски мироощущающий.

И вот апо­стол Фома потому так орга­нично не вхо­дил в цер­ковно-народ­ную пара­дигму у нас, что не вме­ща­лась в наше созна­ние та эле­мен­тар­ная мысль, что Хри­стос ожи­дает от нас глу­бо­кой, выстра­дан­ной, про­чув­ство­ван­ной и в то же время про­шед­шей через гор­нило глу­бо­ких интел­лек­ту­аль­ных сомне­ний веры. И это очень важно. И этого всем нам недо­стаёт. И на Свет­лой сед­мице мы как раз именно от такой веры отстра­ни­лись, раз­де­лив радость Свет­лой сед­мицы даже с теми, кто и Пасху — то под­лин­ным празд­ни­ком своим ещё не при­знал, кто любит раз­гов­ляться, не постясь, и празд­но­вать, не тру­дясь своей душой. В этом все­об­щем празд­нике — благо, он теперь госу­дар­ствен­ный — можно было так ска­зать со всеми теми, кого, может быть, даже и не имел в виду свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст в своём Слове, раз­го­веться, не постясь. Но апо­стол Фома воз­вра­щает нас к реаль­но­сти духов­ной жизни. Гос­подь ждёт, что мы про­явим себя не как довер­чи­вые мари­о­нетки, пля­шу­щие то ли по воле Божией, то ли по воле соб­ствен­ных стра­стей, но как испы­ту­ю­щие самих себя и даже Его — Бога, — если в этом есть для нас необ­хо­ди­мость, искренне ищу­щих правду Его учеников.

Когда я говорю об этом именно в сего­дняш­нее вос­кре­се­нье, я не могу отде­латься от ощу­ще­ния, что это дей­стви­тельно зву­чит более чем акту­ально. Не знаю, почему нас сего­дня собра­лось зна­чи­тельно меньше, чем на Пасху. Наде­юсь, не потому, что кто-то из вас отпра­вился в Москву на молит­вен­ное сто­я­ние про­тив «вра­гов Церкви». Я, честно говоря, не совсем пони­маю смысл того, что будет про­ис­хо­дить сего­дня в Москве. Но для меня гораздо при­ме­ча­тель­нее тот факт, что сего­дняш­ний вос­крес­ный день — Неделя свя­того апо­стола Фомы — сов­па­дает с днём рож­де­ния вели­чай­шего бого­борца, кото­рый про­дол­жает то ли укра­шать, то ли осквер­нять сво­ими набаль­за­ми­ро­ван­ными остан­ками «сто­лицу Свя­той Руси». И это обсто­я­тель­ство явля­ется зна­чи­тельно более насто­ра­жи­ва­ю­щей меня чер­той нашей жизни, чем нападки неких бесов­ских сил, явля­ю­щих себя то через панк-моле­бен в храме, кото­рому мы сами при­дали харак­тер собы­тия пла­не­тар­ного мас­штаба, то в повре­жден­ной топо­ром иконе, это после семи­де­сяти лет все­об­щего быто­вого без­бо­жия. И может быть, стоит нам оста­вить в сто­роне раз­мыш­ле­ния о том, что какие-то тём­ные силы сей­час опол­чи­лись на Цер­ковь извне, обра­тить взор на самих себя и задаться вопро­сом — именно после Свет­лой сед­мицы, — нет ли этих тём­ных сил в душе каж­дого из нас? И может быть, потому на Цер­ковь опол­ча­ется кто-то извне, что внутри у тех, кто пред­став­ляет Цер­ковь, нет того света, кото­рый дол­жен был бы осве­тить Свет­лую сед­мицу и все после­ду­ю­щие сед­мицы в кален­дар­ном году. А коль скоро дело обстоит так, будем почаще про­яв­лять себя по отно­ше­нию к самим себе — а воз­можно, потом и к Богу — так же честно, после­до­ва­тельно, твёрдо, но прежде всего искренне, как про­яв­лял себя свя­той апо­стол Фома.

Аминь.

22.04.2012

Проповедь во 2‑ю неделю по Пасхе, апостола Фомы (Ин.20:19–31)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние пере­но­сит нас в гор­ницу, где собра­лись апо­столы, среди кото­рых кто-то уже отсут­ство­вал, как не было среди них и Хри­ста, еще недавно собрав­шего их в такой же гор­нице на Тай­ную Вечерю, на первую в мире Евха­ри­стию. И собра­лись они сей­час здесь не при­об­щиться к радо­сти Евха­ри­стии, а прежде всего страха ради иудей­ского. Конечно, они уже пере­жили к этому вре­мени тяже­лей­шие угры­зе­ния сове­сти от того, что почти все оста­вили Спа­си­теля, от того, что из их среды вышел пре­да­тель. Но ведь ещё и пере­жили дру­гое. Глу­бо­кие сомне­ния в том, что их Учи­тель вос­крес. Он был, конечно, доб­рый чело­век, Он гово­рил глу­бо­кие истины, но, наверно, и Он заблуж­дался отно­си­тельно Самого Себя. Воз­можно, Он и не Мес­сия. И хотя, обра­тим вни­ма­ние на то, что к этому моменту они уже должны были знать Бла­гую Весть о Вос­кре­се­нии Хри­сто­вом, собра­лись они все страха ради иудей­ского. Может быть, в ожи­да­нии того, что им пред­стоит пере­жить ту же рас­праву над ними, какую пере­жил Спа­си­тель. И в этой рас­праве, кото­рую, воз­можно, уже при­уго­то­вили им иудеи, полу­чат они опре­де­лён­ного рода искуп­ле­ние сво­его греха, своей вины. Но, во вся­ком слу­чае, именно стра­хом перед иуде­ями объ­яс­няет апо­стол Иоанн, один из апо­сто­лов, быв­ших тогда там, их собрание.

Опять мы видим перед собой апо­сто­лов, при­зван­ных про­дол­жать дело Хри­стово, в смя­те­нии и сомне­нии. И вдруг Спа­си­тель при­хо­дит к ним, не про­сто при­хо­дит к ним, а вы помните, что Он будет не раз при­хо­дить к уче­ни­кам после Сво­его Вос­кре­се­ния, Он при­хо­дит им даро­вать дары Свя­того Духа. Конечно, гово­рить о вос­крес­шем Спа­си­теле, наверно, ещё труд­нее, чем о Спа­си­теле во время Его зем­ного слу­же­ния, когда Он был Бого­че­ло­век и так всё наро­чито по-чело­ве­че­ски пере­жи­вал и вос­при­ни­мал. Конечно, каче­ство есте­ства Спа­си­теля после Вос­кре­се­ния нам пред­ста­вить очень сложно. Но, конечно же, Его спо­соб­ность сопе­ре­жи­вать чело­веку никуда не исчезла. А раз так, то Он видел чув­ства Своих уче­ни­ков, про­зре­вал их мысли и, конечно, так же по-чело­ве­че­ски раз­мыш­лял над тем, что про­ис­хо­дило в их душах. Он при­шёл даро­вать им дары Свя­того Духа, то есть пол­ноту жизни в Боге, от Кото­рого они отрек­лись, пол­ноту жизни в Церкви, кото­рую они готовы были сей­час пре­дать, ибо собра­лись они страха ради иудей­ского. И готовы были пред­ста­вить ско­рее окон­ча­ние ещё только начав­шейся цер­ков­ной исто­рии, свою гибель, свою смерть, но уж никак не ту мис­сию сози­да­ния Церкви, к кото­рой при­зы­вал их Спа­си­тель. И тем не менее Хри­стос оче­ред­ной раз ока­зы­вает им колос­саль­ное дове­рие, именно таким, какие они есть, даруя бла­го­дать Духа Свя­того. Именно в этот момент начи­на­ется пре­вра­ще­ние их собра­ния в ту самую Цер­ковь, кото­рая окон­ча­тельно явит себя в Пятидесятницу.

Опять перед нами, без­условно, не про­сто акт дове­рия Бога чело­веку, но и акт снис­хож­де­ния Бога к немощ­ному чело­веку. И здесь нам откры­ва­ется исто­рия ещё одного апо­стола, апо­стола Фомы. Я уже не раз гово­рил вам о том, что этот апо­стол явля­ется одним из самых для нас, именно для нас, рус­ских пра­во­слав­ных хри­стиан, зна­чи­мых апо­сто­лов. Именно потому, что веками в нашей цер­ков­ной жизни его образ совер­шенно пре­вратно, плохо вос­при­ни­мался поко­ле­ни­ями наших с вами пред­ков, как образ Фомы неве­ру­ю­щего, Фомы невер­ного. И для меня в этом откры­ва­ется глу­бо­кий и очень зло­ве­щий смысл. Мы ведь с вами при­над­ле­жим не к самому веру­ю­щему народу, а к народу, кото­рый с лёг­ко­стью кида­ется от край­но­сти сти­хий­ной, инфан­тиль­ной веры к край­но­сти сти­хий­ного, инфан­тиль­ного неве­рия. Тех же, кто испы­тует свою веру позна­нием, мы не при­ем­лем, мы им не дове­ряем. Всё должно пере­жи­ваться серд­цем. Вера в Бога, выборы пре­зи­дента, ибо сердце избав­ляет нас от осо­знан­ной и ясной ответ­ствен­но­сти за про­ис­хо­дя­щее. Вот почему так пора­зи­тельно вёл себя наш народ в два­дца­том веке, когда сто мил­ли­о­нов пра­во­слав­ных хри­стиан, по сути дела, в два­дцать лет поз­во­лили при своём актив­ном или пас­сив­ном уча­стии уни­что­жить соб­ствен­ную Цер­ковь. Как это так? Они были пра­во­слав­ными, а потом с лёг­ко­стью стали не ате­и­стами, а про­сто без­бож­ни­ками. А потом на наших гла­зах в 90‑е годы из без­бож­ни­ков стали пра­во­слав­ными… хочется ска­зать: без­бож­ни­ками. И опять всё легко, в мас­со­вом порядке. Чудо или иллю­зия обре­те­ния веры? Вот вопрос, кото­рый дол­жен сто­ять перед нами.

И здесь для нас очень поле­зен именно свя­той апо­стол Фома. Пора­зи­тельна его реак­ция на про­ис­шед­шее. Да, его не было среди апо­сто­лов, хотя ведь и он вёл себя не лучше мно­гих из них, ибо и он поки­нул Спа­си­теля, и он, наверно, пере­жи­вал это. И когда ему такие же, мало­вер­ные, может, как и он в тот момент, апо­столы донесли Бла­гую Весть, что Хри­стос дей­стви­тельно вос­крес, и был с ними, и даро­вал им новые дары духов­ные, он вдруг дерз­но­венно заго­во­рил о невоз­мож­но­сти пове­рить в это, пока он не вло­жит свои пальцы в язвы Спа­си­теля. «Любо­пыт­ные пер­сты», сей­час про­зву­чало только что. Апо­стол Фома, пере­жив­ший страш­ный опыт отре­че­ния от Хри­ста, сомне­ния во Хри­сте в момент Его стра­да­ний, видимо, про­дол­жал сомне­ваться, и не мог эти сомне­ния пре­одо­леть, даже слу­шая своих бра­тьев апостолов.

Что же в этот момент выде­ляет апо­стола Фому из всех осталь­ных апо­сто­лов? Не только то, что он сомне­ва­ется. Даже тогда, когда вроде бы уве­ро­вали они. А то, что он пре­дельно искре­нен. И не хочет обо­льщаться этой охва­тив­шей с такой лёг­ко­стью апо­сто­лов, а может быть, и его самого, верой. Он хочет испы­тать телес­ное Вос­кре­се­ние Хри­ста самым дока­за­тель­ным в нашем зем­ном мире спо­со­бом, ибо именно чув­ство ося­за­ния явля­ется самым убе­ди­тель­ным чув­ством, поз­во­ля­ю­щим нам ощу­тить реаль­ность этого мира. И здесь воз­ни­кает ещё одна очень важ­ная тема. «Да, воз­можно, Хри­стос явился вам, вы гово­рили с ним, а вдруг это был при­зрак?» Вы помните, что и в Еван­ге­лии об этом гово­рится. Вызы­ва­ние духов, обще­ние с при­зра­ками иудеи вос­при­ни­мали как вели­кое иску­ше­ние, вели­кий соблазн. «Что было с вами, я не знаю. Но, если Хри­стос вос­крес в теле, я это тело дол­жен ощу­тить так же телесно». Но как смеет он не верить Церкви, кото­рая в лице апо­сто­лов гово­рит ему о Вос­кре­се­нии? Как смеет он сомне­ваться в Боге? А вот смеет, потому что он сво­бод­ный чело­век, создан­ный по образу и подо­бию Божьему.

И вот на все буду­щие века Спа­си­тель ука­зует нам путь для нашей духов­ной жизни, кото­рый, наверно, явля­ется одним из самых пра­виль­ных, если мы мыс­ля­щие, чест­ные и ответ­ствен­ные люди. Не делая вид, что мы не знаем сомне­ний, не пыта­ясь сомне­ва­ю­щихся вокруг нас ближ­них обли­чать и поно­сить как жал­ких мало­ве­ров на фоне нас таких глу­боко веру­ю­щих, мы имеем право и даже обя­зан­ность, оста­ва­ясь такими, какие мы есть, честно вопро­шать Бога обо всём. И вот, когда Хри­стос при­хо­дит к уче­ни­кам и без вся­кого упрёка даёт воз­мож­ность апо­столу Фоме, как нам часто кажется — почти кощун­ственно, вло­жить его пер­сты в те самые язвы, кото­рые обра­зо­ва­лись, когда Хри­стос был на Кре­сте, остав­лен­ный Сво­ими уче­ни­ками, Хри­стос отдаёт дань пора­зи­тель­ной чест­но­сти и муже­ству этого апо­стола, кото­рый не побо­ялся в тот момент выгля­деть хуже своих собра­тьев, кото­рый не побо­ялся в тот момент по суще­ству вопро­шать Бога о том, что было уже вроде бы всем ясно. Он не побо­ялся остаться самим собой — вот чего мно­гим из нас недо­стаёт в нашей цер­ков­ной жизни. И Хри­стос не про­сто снис­хо­дит к апо­столу Фоме. Он про­сти­рает ему Свои руки с язвами гвоз­ди­ными, отдаёт ему дань вели­чай­шего ува­же­ния к нему как к чело­веку, кото­рый дей­стви­тельно так верит Богу, что, не сму­ща­ясь, спра­ши­вает Его обо всём.

И именно тогда про­ис­хо­дит это зна­ме­ни­тое испо­ве­да­ние апо­сто­лом Фомой Хри­ста как Бога. Опять-таки надо пред­став­лять себе тот рели­ги­озно-куль­тур­ный кон­текст, в кото­ром пре­бы­вали апо­столы: чтобы какого-то зри­мого, в чело­ве­че­ском образе при­сут­ству­ю­щего, в чело­ве­че­ском теле сто­я­щего чело­века назвать Богом — это озна­чало, конечно, бро­сить вызов всему пред­став­ле­нию о Боге, о Том Самом Боге, кото­рый сло­жился в Вет­хо­за­вет­ной Церкви, о Боге, Кото­рого нельзя уви­деть и остаться в живых. Именно это испо­ве­да­ние про­из­но­сит апо­стол Фома, наверно, в оче­ред­ной раз сму­щая неко­то­рых апо­сто­лов, кото­рые серд­цем своим пове­рили, что Хри­стос вос­крес, а умом своим так и не поняли, что Бог, Кото­рого в Вет­хом Завете нельзя было уви­деть и остаться в живых, теперь стал одним из людей в пол­ном смысле этого слова. Вот это была дей­стви­тельно пол­нота Откровения.

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние напо­ми­нает нам о том, что мы должны быть искренни с Богом и не должны пытаться, как мы часто делаем в отно­ше­нии силь­ных мира сего, убе­дить наше «Боже­ствен­ное началь­ство», что мы в Него верим, что мы Его любим и что мы Ему слу­жим, а что мы должны оста­ваться даже перед Богом самими собой. Да, встреча с Богом редко бывает в нашей жизни — вот так непо­сред­ственно. Но Бог посто­янно смот­рит на нас гла­зами наших ближ­них. И вот что осо­бенно важно сей­час. Когда мы рас­суж­даем о самих себе как о Церкви, кото­рую Хри­стос оста­вил на земле, мы должны пом­нить о том, что, смотря на нас гла­зами наших ближ­них, Бог ожи­дает от нас такой же искрен­но­сти и пря­моты в отно­ше­ниях друг с дру­гом, какие Он имел воз­мож­ность испы­тать, обща­ясь с апо­сто­лом Фомой. А хва­тает ли у нас сил так общаться друг с дру­гом, сомне­ва­ясь друг в друге, дове­ряя друг другу, уста­вая друг от друга, под­дер­жи­вая друг друга? Вот это испы­та­ние нашей веры. И, вы зна­ете, мы чаще всего от него пыта­емся уйти по такому хорошо апро­би­ро­ван­ному в цер­ков­ной жизни пути. Мы заклю­чаем своё обще­ние с нашими ближ­ними в ряд цер­ков­ных услов­но­стей, от слов до мимики, кото­рое создаёт у нас и у них иллю­зию того, что мы обща­емся как хри­сти­ане. Не пыта­ясь сущ­ностно, сер­дечно сопри­ка­саться друг с другом.

Я наде­юсь, что, в оче­ред­ной раз напом­нив самим себе об очень свое­об­раз­ной мис­сии свя­того апо­стола Фомы, мы попы­та­емся, пре­одо­ле­вая при­выч­ную инер­цию нашей цер­ков­ной жизни, почаще быть про­дол­жа­те­лями его искрен­него и пыт­ли­вого иска­ния Бога. И, я думаю, тогда каче­ство нашей цер­ков­ной жизни будет меняться.

Аминь.

12.05.2013

Проповедь в 3‑ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43–16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние побуж­дает нас пораз­мыш­лять над вопро­сом о том, како­вым явля­ется место жен­щины в хри­сти­ан­ской Церкви.

Пока­за­тельно, что в пер­вое вос­кре­се­нье после Пас­халь­ного празд­но­ва­ния мы вспо­ми­наем свя­того апо­стола Фому, склон­ного, как мы не раз об этом гово­рили, не про­сто под­вер­гать сомне­нию факт Вос­кре­се­ния Хри­стова, но склон­ного в пол­ной мере дан­ного ему без­условно глу­бо­кого чело­ве­че­ского разума зада­ваться самыми слож­ными вопро­сами об этом вели­чай­шем чуде Вос­кре­се­ния Спа­си­теля. А после Фомина вос­кре­се­нья, кото­рое откры­вает нам все вели­чие и зна­че­ние мысли и даже сомне­ния в духов­ной жизни чело­века, после вос­по­ми­на­ния о свя­том апо­столе Фоме, явля­ю­щемся свое­об­раз­ным сим­во­лом дерз­но­вен­ного чело­ве­че­ского ума, не боя­ще­гося зада­вать очень серьез­ные, почти что вели­кие зем­ные вопросы сво­ему Гос­поду, вот после этого вос­кре­се­нья Цер­ковь пред­ла­гает нам вспом­нить о женах-миро­но­си­цах. Именно о тех веро­вав­ших жен­щи­нах-хри­сти­ан­ках, кото­рые, в отли­чие от пер­вых муж­чин-хри­стиан, сохра­нили вер­ность Хри­сту, не остав­ляли Его в самый страш­ный час Его зем­ной жизни и кото­рые, конечно же, не слу­чайно удо­сто­и­лись вели­кой радо­сти пер­выми узнать о том, что Хри­стос воскрес.

Мы не видим в этих жен­щи­нах тех сомне­ний, сомне­ний интел­лек­ту­аль­ного порядка, кото­рые были так есте­ственны для свя­того апо­стола Фомы, да и вообще для мно­гих мыс­ля­щих муж­чин-хри­стиан. Мы же с вами пом­ним, как под­час непо­сле­до­ва­тельно раз­ви­ва­лась мысль самих апо­сто­лов о Хри­сте, какие вопросы они зада­вали Ему на про­тя­же­нии всего зем­ного слу­же­ния. Это было не только мало­ве­рие, не столько мало­ве­рие, сколько попытка мак­си­мально понять сущ­ность Хри­сто­вой про­по­веди, сущ­ность Хри­стова слу­же­ния. Со сто­роны же жен­щин таких вопро­сов как будто бы нико­гда и не суще­ство­вало. Те из них, кто сле­до­вал за Хри­стом, сле­до­вали за Ним молча, до конца. И дело здесь, конечно, не только лишь в восточ­ной мен­таль­но­сти пер­вых жен­щин-хри­сти­а­нок, жен­щин, при­вык­ших зани­мать доста­точно скром­ное место в этом мире. Дело здесь, конечно, в том, что жен­щина, при­зван­ная сослу­жить муж­чи­нам в утвер­жде­нии на этой земле Церкви, наверно, не может вме­стить в себя пол­ноту чисто муж­ской, сомне­ва­ю­щейся, мяту­щейся лич­но­сти. Чисто жен­ская само­от­вер­жен­ность пред­по­ла­гает спо­соб­ность без оглядки, до конца идти за тем, в кого веришь. Идти за тем, кому хочешь сохра­нить жизнь и даже готов сопро­во­дить в смерть.

Может быть, в этом-то и заклю­ча­ется раз­ли­чие слу­же­ний муж­чин и жен­щин в Церкви, что они должны вос­пол­нять друг друга, исходя из осо­бен­но­стей как сво­его муж­ского и жен­ского харак­тера, так и из того осо­бого при­зва­ния, кото­рое имеет как муж­чина, так и жен­щина в сфере Боже­ствен­ного домо­стро­и­тель­ства. Но не полу­ча­ется ли тогда, что жены-миро­но­сицы потому и были так после­до­ва­тельны и само­от­вер­женны, что не заду­мы­ва­лись о Хри­сте, не заду­мы­ва­лись о том, что состав­ляет сущ­ность Хри­сто­вой про­по­веди, Хри­стова служения?

Конечно же, они о чем-то раз­мыш­ляли. Но я хочу под­черк­нуть, что очень часто раз­мыш­ле­ния жен­щины о жизни носят очень кон­крет­ный, я бы ска­зал, при­зем­лен­ный, житей­ски-быто­вой харак­тер именно потому, что на жен­щине очень часто лежит основ­ное бремя этой обы­ден­ной сто­роны жизни. Конечно, они раз­мыш­ляли, но глав­ное их при­зва­ние заклю­ча­лось в том, чтобы не раз­мыш­лять о Хри­сте, а сопе­ре­жи­вать Хри­сту. Не могу­щая мно­гого знать, мно­гого под­час вос­при­ни­мать, жен­щина спо­собна само­от­вер­женно пере­жи­вать. И вот в этом пере­жи­ва­нии и откры­ва­ется под­час то, что не может открыться раз­мыш­ле­ниям мужчины.

У нас у всех перед гла­зами опыт нашей рас­пи­на­е­мой в XX веке Церкви, в кото­рой почти уже не оста­ва­лось муж­чин, но все-таки все­гда оста­ва­лись жен­щины. И несмотря на то, что они склонны были при­ни­мать на веру под­час очень даже сомни­тель­ные про­яв­ле­ния цер­ков­ной жизни, ино­гда кажется, что если бы не было жен­щин, Цер­ковь наша не сохра­ни­лась бы и погибла. И вот сей­час, в неделю жен-миро­но­сиц, убеж­да­ешься в том, что то, что обо­зна­чи­лось на заре хри­сти­ан­ской исто­рии, неожи­данно про­яви­лось в один из самых тра­ги­че­ских момен­тов зем­ной исто­рии Церкви, в исто­рии Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви XX века, когда она лиши­лась почти всех муж­чин, среди кото­рых кто-то погиб за веру во Хри­ста, а кто-то пре­дал Хри­ста. Остав­ши­еся в Рус­ской Церкви жен­щины, кото­рых поги­бало в про­цент­ном отно­ше­нии, навер­ное, меньше, чем муж­чин, в нашей стране, в меру своей сла­бо­сти, в меру своих дей­стви­тельно, может быть, огра­ни­чен­ных духов­ных или инди­ви­ду­аль­ных воз­мож­но­стей через эти страш­ные годы XX века про­несли вер­ность Хри­сту. Вер­ность Хри­сту, кото­рая, конечно, невоз­можна без веры во Христа.

И вот сего­дня, в неделю жен-миро­но­сиц, кото­рую можно бы было назвать под­лин­ным жен­ским празд­ни­ком в хри­сти­ан­ской церкви, в этот день хочется заду­маться о зна­че­нии муж­чин в нашей цер­ков­ной жизни. Ведь и в нашем храме оче­видно ощу­ща­ется, что муж­чин — мень­шин­ство. Муж­чин не только мало в нашей стране, во вся­ком слу­чае, меньше, чем жен­щин, но муж­чины уми­рают раньше, чем жен­щины. И это про­яв­ляет себя в нашей цер­ков­ной жизни под­час не луч­шим обра­зом. И все-таки, как гово­рит нам сего­дняш­нее апо­столь­ское чте­ние, Хри­стос и апо­столы бла­го­слов­ляли прежде всего муж­чин взять на себя глав­ное бремя — бремя сози­да­ния Церкви. Очень хочется, чтобы в совре­мен­ный наш век муж­чины обре­ме­нили себя пони­ма­нием того, что мно­гие резуль­таты их духов­ной обес­си­лен­но­сти жен­щи­нам очень часто при­хо­дится брать на себя, а это бре­мена неудо­бо­но­си­мые, и от этого и жизнь вообще, и цер­ков­ная жизнь в част­но­сти, при­об­ре­тают какие-то под­час недолж­ные черты.

Мы, муж­чины, часто бываем не склонны зани­маться сви­де­тель­ством о Хри­сте через после­до­ва­тель­ное, про­ду­ман­ное слово, мы не склонны напо­ми­нать людям о том, что жизнь в Церкви — это не тихая заводь, в кото­рой можно обре­сти уже здесь, на земле, покой, а ведь это поле брани. То самое поле брани, на кото­рое в пер­вых рядах должны идти муж­чины. И вот это забве­ние нами того, что в Церкви, без­условно, муж­чины должны нести основ­ное бремя слу­же­ния, не только свя­щен­ни­че­ского, при­во­дит часто к оче­вид­ному и не все­гда оправ­дан­ному доми­ни­ро­ва­нию жен­щин в нашей цер­ков­ной жизни. Вот почему под­час внеш­нее бла­го­ле­пие храма у нас пре­вос­хо­дит духов­ную и интел­лек­ту­аль­ную насы­щен­ность внутри храма. Воз­ла­гая на жен­щин неудо­бо­но­си­мые бре­мена, мы, сами того не желая, лишаем и себя, и их радо­сти встречи с вос­крес­шим Хри­стом. Но какая может быть радость встречи с вос­крес­шим Хри­стом, когда нака­нуне Пасхи дома жен­щины так само­от­вер­женно отда­ются внеш­ней сто­роне празд­но­ва­ния, укра­ше­ниям, что не оста­ется у них ника­кой чело­ве­че­ской радо­сти. Это тоже очень харак­тер­ная быто­вая деталь, в кото­рой откры­ва­ется непод­лин­ность, непра­виль­ность нашей цер­ков­ной жизни. Дей­стви­тельно, радость пер­вой вести вос­крес­шего Хри­ста была дана жен­щине. И вме­сте с тем трудно уви­деть в храме радост­ных, а не оза­бо­чен­ных жен­щин в про­цессе под­го­товки пас­халь­ной службы, а потом в про­цессе посто­ян­ных кули­нар­ных подви­гов. Вот так, по суще­ству, в обы­ден­но­сти мы про­фа­ни­руем то, о чем так вели­че­ственно воз­ве­щает нам сего­дняш­нее еван­гель­ское чтение.

Аминь.

08.05.2011

Проповедь в 3‑ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43–16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Во время Страст­ной сед­мицы мы не раз гово­рили о том, насколько самые луч­шие, самые вер­ные уче­ники Хри­стовы — апо­столы — были под­час не в состо­я­нии понять Его, были не в состо­я­нии раз­де­лить с Ним бремя Его скор­бей, бремя Его стра­да­ний, насколько по-чело­ве­че­ски пыта­лись они «пере­кро­ить» для самих себя Гос­пода Бога. И вот это непо­ни­ма­ние самыми близ­кими слу­же­ния Хри­стова, Его про­по­веди, непо­ни­ма­ние теми, кто уже тогда состав­лял Цер­ковь Хри­стову, про­об­ра­зо­вало для нас то обсто­я­тель­ство, кото­рое будет сопро­вож­дать жизнь цер­ков­ную мно­гие и мно­гие века.

Дей­стви­тельно, далеко не все­гда даже сами хри­сти­ане будут про­ни­каться сущ­но­стью уче­ния Хри­стова. Далеко не все­гда Хри­стос будет нахо­дить в своих вер­ных тех, с кем Он дей­стви­тельно может раз­де­лить вели­кую и труд­ную мис­сию спа­се­ния этого мира. Гово­рили мы и в про­шлое вос­кре­се­нье о том, что даже после Вос­кре­се­ния Хри­стова собрав­ши­еся «страха ради иудей­ска» апо­столы, конечно же, сомне­ва­лись, конечно же, сму­ща­лись от того, что про­изо­шло тогда. Настолько про­ис­шед­шее не укла­ды­ва­лось в при­выч­ные, сло­жив­ши­еся у них в кон­тек­сте Вет­хого Завета пред­став­ле­ния о Мес­сии. Гово­рили мы и о подвиге свя­того апо­стола Фомы, кото­рый, наверно, сму­ща­ясь и сомне­ва­ясь не менее дру­гих, в тот момент ока­зался более дру­гих спо­со­бен искренне вопро­шать Бога о том, что состав­ляло пред­мет его сомне­ний. Он не пытался, подобно мно­гим из нас — так назы­ва­е­мым веру­ю­щим людям, — скры­вать свои сомне­ния ни от самого себя, ни от Гос­пода Бога. И полу­чил их раз­ре­ше­ние самым нагляд­ным образом.

Но всё то, о чём мы гово­рили и раз­мыш­ляли в Страст­ную неделю, всё то, что состав­ляло пред­мет наших раз­мыш­ле­ний и в Пас­халь­ные дни, как будто остав­ляло в сто­роне удел тех, память кого мы празд­нуем сего­дня — удел жён-миро­но­сиц. То есть, пра­виль­нее ска­зать, тех не уче­ни­ков, а уче­ниц Хри­сто­вых, кото­рые были рядом со Хри­стом даже тогда, когда почти все уче­ники Хри­стовы оста­вили Его. Дей­стви­тельно, слу­чи­лось так, что именно жен­щины-хри­сти­анки про­явили наи­боль­шую после­до­ва­тель­ность, наи­боль­шую вер­ность Хри­сту. Почему же это про­изо­шло? Вряд ли они лучше апо­сто­лов пони­мали суть Хри­сто­вой про­по­веди. Ско­рее всего, всё-таки нет. Осмыс­ле­ние, пони­ма­ние, вообще рефлек­сия как тако­вая всё-таки более свой­ственны муж­чи­нам. Но жен­щи­нам свой­ственно нечто дру­гое — спо­соб­ность без­оглядно, само­от­вер­женно, руко­вод­ству­ясь часто лишь своим сер­деч­ным пере­жи­ва­нием, очень после­до­ва­тельно вопло­щать в жизни то, что для них дорого, что для них значимо.

Можно пред­по­ло­жить даже, что, не вме­щая в себя, конечно же, во всей пол­ноте пред­став­ле­ние о Хри­сте как о Бого­че­ло­веке, они шли за Ним, прежде всего сопе­ре­жи­вая Его чело­ве­че­ским, зем­ным стра­да­ниям, не заду­мы­ва­ясь о боль­шем. Близ­кому им чело­веку было плохо, близ­кого им чело­века хотели убить, и они не могли оста­вить Его одного. И вот в этой — ещё не про­шед­шей через гор­нило бого­слов­ского осмыс­ле­ния — вере жён-миро­но­сиц про­сту­пало нечто, очень зна­чи­мое тогда.

Мы по соб­ствен­ному опыту знаем, как наши раз­мыш­ле­ния, как наши рефлек­сии часто дают нам санк­цию для того, чтобы не посту­пать в жизни так, как мы на самом-то деле счи­таем долж­ным: мы ищем объ­яс­не­ние, обос­но­ва­ние соб­ствен­ной сла­бо­сти, соб­ствен­ной неправды в раз­ного рода высо­ко­ум­ных раз­мыш­ле­ниях. А ведь часто слу­же­ние Истине пред­по­ла­гает после­до­ва­тель­ный и без­огляд­ный посту­пок. И вот такой посту­пок совер­шили хри­сти­анки, в отли­чие от хри­стиан. И им откры­лось пер­вым то, что Хри­стос дей­стви­тельно вос­крес. Они шли — опять-таки очень по-чело­ве­че­ски, очень по-жен­ски состра­да­тельно-ума­щать уже тро­ну­тое тле­нием, как каза­лось им, тело Хри­стово, и не обрели его. А обрели, по сути дела, весть о Вос­крес­шем Хри­сте. Им откры­лось то, что впо­след­ствии мно­гие века будет осмыс­ляться целыми поко­ле­ни­ями бого­сло­вов. Откры­лось в кон­крет­ном зри­мом опыте, кото­рый, конечно же, они и осмыс­лить-то не смогли тогда. Но это была вели­чай­шая награда им за их веру, это было вели­чай­шее сча­стье им за то, что в вер­но­сти этой сохра­нили в сердце своём Хри­ста, тело Кото­рого тер­зали на Кресте.

И вот в сего­дняш­ний день вслед за, может быть, самым типо­ло­ги­че­ски по-муж­ски мыс­лив­шим апо­сто­лом Фомой с его сомне­ни­ями, с его рефлек­си­ями над самим собой мы вспо­ми­наем тех, кто не мыс­лил и не рефлек­си­ро­вал, а только состра­дал и любил. Уже общим местом в наших про­по­ве­дях — про­по­ве­дях, кото­рые гово­рятся именно в нашей Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, — стало напо­ми­на­ние о том, что подвиг жён-миро­но­сиц про­ис­хо­дил на наших гла­зах в совет­ское время, когда именно жен­щины — часто жен­щины, не имев­шие серьёз­ного обра­зо­ва­ния, серьёз­ных зна­ний, — про­дол­жали, в отли­чие от муж­чин — умных или глу­пых, обра­зо­ван­ных или необ­ра­зо­ван­ных, — хра­нить вер­ность Церкви. И этими новыми жёнами-миро­но­си­цами Цер­ковь сохра­ня­лась в самые мрач­ные совет­ские годы. Да, это дей­стви­тельно было так. Но так не должно было быть. Мы пони­маем, что в те страш­ные годы потому жен­щины пре­ва­ли­ро­вали в Церкви, что уби­вали больше всего и прежде всего муж­чин. Уби­вали, репрес­си­ро­вали, изы­мали из цер­ков­ной жизни — именно тех муж­чин, кото­рые были спо­собны отста­и­вать свою веру. И их дей­стви­тельно не оста­лось в Церкви.

Сей­час, обра­ща­ясь к вам, мне отрадно видеть, что доля муж­чин в нашей при­ход­ской общине всё-таки больше, чем она была в совет­ское время в при­хо­дах нашей Церкви, хотя муж­чин в целом в нашей стране по-преж­нему меньше. И почему так зна­чимо гово­рить об этом в неделю жён-миро­но­сиц? В неделю, когда мы можем нако­нец забыть о слу­же­нии муж­чин-хри­стиан и гово­рить только о слу­же­нии жен­щин-хри­сти­а­нок. Да, прежде всего об этом нужно гово­рить сей­час и именно нам, что вот это пре­об­ла­да­ние жен­щин над муж­чи­нами во всех сфе­рах жизни, в том числе и в сфере цер­ков­ной, при­вело к в чём-то очень нездо­ро­вому состо­я­нию этих сфер жизни. Не под силу одним лишь жен­щи­нам нести на себе те бре­мена, кото­рые должны нести прежде всего муж­чины. И в дан­ном слу­чае, несмотря на тра­ди­ци­онно упо­ми­нав­шу­юся в рус­ской куль­туре жен­ствен­ность рус­ской души, мы должны при­знать, что жёнам-миро­но­си­цам в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, навер­ное, повезло всё-таки меньше, чем жёнам-миро­но­си­цам в дру­гих Помест­ных Церк­вах. Ибо не только муж­чин в нашей Церкви было и оста­ётся меньше, чем жен­щин. Но эти муж­чины часто не испол­няют свой долг быть прежде всего той частью Церкви, кото­рая мыс­лит, кото­рая про­по­ве­дует, кото­рая мис­си­о­нер­ствует, кото­рая кате­хи­зи­рует. Но во всех пере­чис­лен­ных мной сфе­рах, вы это пре­красно пони­ма­ете, как и в сфере бого­слу­же­ния, муж­чины должны играть первую роль. И любая жен­щина, в конце кон­цов, пола­га­ется на муж­чину. Как пола­га­лась на Сво­его — заметьте, не на зем­ного супруга, а Сына — Иисуса Хри­ста, Пре­свя­тая Бого­ро­дица, вме­щая в Своё мате­рин­ское сердце все, как ска­зали бы мно­гие совре­мен­ники, «стран­но­сти» пове­де­ния соб­ствен­ного Сына, вме­щая в Своё сердце то, что не могли вме­стить даже луч­шие уче­ники Хри­стовы, в том числе, надо пола­гать, и жёны-миро­но­сицы. Любая жена-миро­но­сица должна ощу­щать рядом с собой муж­чину, осу­ществ­ля­ю­щего апо­столь­ское слу­же­ние. И не важно прин­ци­пи­ально, кем он будет — свя­щен­ни­ком, миря­ни­ном, супру­гом или бра­том. Он дол­жен быть прежде всего хри­сти­а­ни­ном, кото­рый помо­жет хри­сти­анке испол­нять свой долг перед Богом, а это все­гда для жен­щины так же тяжело, как и для мужчины.

Цер­ковь нашу осно­вал Гос­подь Иисус Хри­стос, Кото­рый при­шёл в этот мир всё-таки как муж­чина, при­няв на себя именно муж­ское чело­ве­че­ское есте­ство. Но это было бы невоз­можно, если бы в мире не жила ещё до Его Рож­де­ства, до Его воче­ло­ве­че­ния жен­щина, Своей лич­ной свя­то­стью пре­взо­шед­шая всех людей — и жен­щин, и муж­чин, — кото­рые жили до Неё. И вот в этом пора­зи­тель­ном син­тезе свя­той жен­щины, ода­рив­шей Бога чело­ве­че­ским есте­ством, и Самого Бога, при­шед­шего в этот мир как Бого­че­ло­век Иисус Хри­стос, заклю­ча­ется то, что в Церкви каж­дый муж­чина и каж­дая жен­щина, испол­няя ему одному дан­ное пред­на­зна­че­ние, могут реа­ли­зо­вать себя в той пол­ноте, кото­рую часто мно­гие люди в жизни своей зем­ной попи­рают, раз­ру­шают и про­фа­ни­руют. Будем оста­ваться в Церкви самими собой — муж­чи­нами и жен­щи­нами, — живу­щими кон­крет­ной, своей, в чём-то непо­вто­ри­мой жиз­нью. Не будем пытаться пре­вра­щать Цер­ковь в сооб­ще­ство каких-то сверх— или недо­че­ло­ве­ков. В кон­крет­ном пере­жи­ва­нии себя в своих доб­ро­де­те­лях и немо­щах в Церкви, в своём каче­стве — муж­чины или жен­щины, мы только и смо­жем реа­ли­зо­вать в пол­ной мере тот талант, кото­рый дан каж­дому из нас Гос­по­дом Богом.

Аминь.

19.05.2013

Проповедь в 3‑ю неделю по Пасхе, жен-мироносиц (Мк.15:43–16:8)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Впер­вые два после­пас­халь­ных вос­крес­ных дня мы вспо­ми­наем заме­ча­тель­ные образы свя­того апо­стола Фомы и свя­тых жен-миро­но­сиц. И я думаю, что про­ис­хо­дит это отнюдь не слу­чайно, ибо сквозь призму этих столь в чем-то отлич­ных друг от друга, но еди­ных в своей устрем­лен­но­сти ко Хри­сту лич­но­стей для нас зримо про­сту­пает образ свя­той Церкви в ее, прежде всего, кон­крет­ном чело­ве­че­ском проявлении.

Свя­той апо­стол Фома оли­це­тво­ряет собой то, что в каком-то смысле слова явля­ется глав­ным пред­на­зна­че­нием в Церкви муж­чины — муж­ской ум, муж­скую спо­соб­ность под­вер­гать мно­гое сомне­нию, муж­скую спо­соб­ность фор­му­ли­ро­вать какие-то очень важ­ные истины рели­ги­оз­ной жизни. Это то, без чего невоз­можно раз­ви­тие Церкви, это то, что Хри­стос оста­вил Церкви как про­дол­же­ние именно Его слу­же­ния. Именно по-этому Хри­стос вопло­тился в муж­чину, а не в жен­щину, именно поэтому апо­столы, а не жены-миро­но­сицы стали пер­выми пред­ста­ви­те­лями цер­ков­ной иерархии.

Но сего­дня, можно было бы ска­зать — в под­лин­ный межхри­сти­ан­ский, а не меж­ду­на­род­ный, жен­ский день — неделю жён-миро­но­сиц, мы должны пораз­мыш­лять о назна­че­нии жен­щины в Церкви. При­чём я бы хотел обра­тить ваше вни­ма­ние на то, что речь идёт не о Бого­ро­дице, о Кото­рой Цер­ковь и так немало раз­мыш­ляет (хотя в своей гим­но­гра­фии чаще про­сто сла­вит и упо­вает на Неё). Речь идёт о группе жен­щин, кото­рые, как мы пом­ним, не оста­вили Хри­ста во время Его крест­ных мук, в отли­чие от прак­ти­че­ски всех муж­чин, в том числе и апо­сто­лов. Вспом­ним сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние. Пройдя до конца со Хри­стом путь Его крест­ных стра­да­ний, поте­ряв Тело Хри­стово, ибо Его отняли у них после Его крест­ной смерти, они оста­лись, конечно же, в ощу­ще­нии глу­бо­кой пустоты. В ощу­ще­нии пустоты, кото­рое, навер­ное, может испы­тать только жен­щина, спо­соб­ная отда­ваться кому-то или чему-то с пол­ным само­от­вер­же­нием. И вот этот Некто отнят. Отнят не только как живой, но и как мёрт­вый. И что им оста­ва­лось делать, на что наде­яться? Верить в то, что Хри­стос явится вновь вос­крес­шим? Наверно, они меньше сомне­ва­лись в этом, чем мно­гие из муж­чин-апо­сто­лов, чем тот же самый апо­стол Фома. Но Хри­стос умер на их гла­зах. И ведь этого не видел почти никто из апо­сто­лов. На их гла­зах про­изо­шло то, что дей­стви­тельно являет собой тор­же­ство дья­вола в этом мире, ибо смерть чело­века — это страш­ное зре­лище. И вот когда Тот, Кто гово­рил, что Он вос­крес­нет, уми­рает на гла­зах у людей, Его любя­щих, Ему пре­дан­ных, — это боль­шое испы­та­ние. А теперь и мёрт­вого Тела не оста­лось у них. Но они чаяли всё-таки обре­сти если не это Тело, то, по край­ней мере, какую-то весть о Хри­сте после смерти.

И вот здесь появ­ля­ется муж­чина — муж­чина свое­об­раз­ный: это не апо­стол. Это тай­ный уче­ник Хри­стов. Это чело­век, кото­рый оли­це­тво­ряет собой, навер­ное, «ака­де­ми­че­скую интел­ли­ген­цию» той поры. Он зани­мает при­лич­ное обще­ствен­ное поло­же­ние. Когда надо, гово­рит то, что надо, но в глу­бине души уже во мно­гом сомне­ва­ется и готов устре­миться за Хри­стом. Но обсто­я­тель­ства не поз­во­ляют: слиш­ком ответ­ствен­ная долж­ность, слиш­ком много уче­ни­ков, слиш­ком мно­гих он может иску­сить своим необ­ду­ман­ным поступ­ком. Это апо­сто­лам было нечего терять, а он — почтен­ный, ува­жа­е­мый: Иосиф Ари­ма­фей­ский. Но насту­пил момент, когда ему тоже нужно было вос­стать и сде­лать выбор, будет ли он уче­ни­ком Хри­сто­вым — про­сто, без каких бы то ни было допол­ни­тель­ных опре­де­ле­ний, — либо он ста­нет отступ­ни­ком от Хри­ста. И он пред­по­чёл стать Его уче­ни­ком. И, ком­кая руки, как ска­зали бы мы сей­час, ища под­хо­дя­щие слова, он явля­ется к Пон­тию Пилату, дабы полу­чить мёрт­вое Тело Хри­стово. Что руко­во­дит им — мы не знаем. Может быть, те же самые сомне­ния, кото­рые при­сут­ство­вали в созна­нии апо­стола Фомы:

«Дей­стви­тельно ли Он умер? Я хочу в этом убе­диться. А если Он умер, то вос­крес­нет ли? А если Он после этого вос­крес­нет, зна­чит, Он дей­стви­тельно Мес­сия». И веро­ятно, что не сердце, а именно ум мог под­толк­нуть этого здра­во­мыс­ля­щего и осто­рож­ного чело­века на столь отча­ян­ный поступок.

И вот он делает то, что пола­га­ется делать, дабы никто не упрек­нул его в том, что он нару­шает вет­хо­за­вет­ный закон. Иисус был иудеем и дол­жен полу­чить тра­ди­ци­он­ное еврей­ское погре­бе­ние. И всё было сде­лано. И гроб­ница была закрыта. Иосиф Ари­ма­фей­ский непо­сред­ственно убе­дился в том, что Иисус мёртв, что Тело Его лишено при­зна­ков жизни. Но он ещё убе­дился в дру­гом — что можно быть не про­сто мыс­ленно со Хри­стом, внешне оста­ва­ясь иудеем. Он убе­дился в том, что можно быть насто­я­щим хри­сти­а­ни­ном, гото­вым идти за Телом Хри­сто­вым даже, воз­можно, на смерть. Это был, конечно, подвиг.

Еван­ге­лие более не гово­рит нам о нём. Но затем появ­ля­ются жёны-миро­но­сицы — эти вез­де­су­щие буду­щие хри­сти­анки, кото­рые хотели в своей неукро­ти­мой жен­ской потреб­но­сти выра­зить свою любовь хотя бы к Телу мёрт­вого Учи­теля — воз­дать Ему то, что должно было воз­дать, и, соб­ственно, про­дол­жить то, что и сде­лал Иосиф Ари­ма­фей­ский, в част­но­сти ума­щать Тело Хри­стово бла­го­во­ни­ями. Хотя, веро­ятно, неко­то­рые, подобно апо­сто­лам, могли осуж­дать Марию, ума­щав­шую еще живого Хри­ста. И вот теперь слу­чи­лось так, что им пред­стоит это сде­лать со Хри­стом мертвым.

И вдруг Хри­ста не ока­зы­ва­ется в гроб­нице. Наверно, не только страх перед сверхъ­есте­ственно воз­ник­шим свет­лым юно­шей — анге­лом — охва­ты­вает их, но и чув­ство разо­ча­ро­ва­ния. «А может быть, кто-то успел прийти раньше? А может быть, рим­ляне или иудеи похи­тили это Тело и глу­мятся над Ним? Что же про­изо­шло?» А они лишены не скажу послед­ней радо­сти, а послед­него уте­ше­ния для себя — пома­зать Тело Хри­ста бла­го­во­ни­ями. Ну, ангел рас­став­ляет все точки над i — он, соб­ственно, не откры­вает им ника­ких тайн, он напо­ми­нает им то, что они в своих чело­ве­че­ских пере­жи­ва­ниях забыли, то, о чем, по суще­ству, гово­рил им Хри­стос: «Хва­тит искать какие-то свя­тые веще­ствен­ные знаки вашей, при­зван­ной “быть отнюдь не веще­ствен­ной”, веры, то есть, попро­сту говоря, “хри­сти­ан­ские свя­тыньки”, хва­тит бла­го­го­вейно сто­ять тут, в этой пустой пещере. Ибо Хри­стос жив. И Хри­стос будет там, где над­ле­жит Ему быть — отправ­ляй­тесь туда, к живому Христу».

Пред­став­ляя жён-миро­но­сиц по ана­ло­гии с после­ду­ю­щими хри­сти­ан­ками, кажется, что не все из них ото­зва­лись бы на ангель­ские слова. Кто-то бы остался в пещере, осу­ще­ствил бы там пас­халь­ную уборку, укра­сил бы стены пещеру кре­стами, излил бы бла­го­во­ния на эти стены, испы­тал бы по ходу дела исце­ле­ние, про­свет­ле­ние, сооб­щил бы об этом всем окру­жа­ю­щим. И потом бы чудес­ная пещера, в кото­рой про­ис­хо­дят исце­ле­ния, про­зре­ния, в кото­рой можно начать насто­я­щую язы­че­скую маги­че­скую рели­ги­оз­ную жизнь, могла бы стать местом палом­ни­че­ства мно­гих, в том числе и тех псевдо­хри­стиан, кото­рые могли бы (нако­нец) оста­вить поиски Бога, Кото­рый то появ­ля­ется, то исче­зает и все­гда чего-то требует.

Но обра­тим вни­ма­ние вот на что — жены-миро­но­сицы про­сто ухо­дят из этой пещеры, ибо она теряет для них какой бы то ни было смысл. «Если Хри­стос жив, зачем нам какие-то свя­тыни?» Они даже посмели пла­ща­ницу оста­вить без вни­ма­ния! Как же это воз­можно? Что это было за кощун­ство? Пла­ща­ницу надо было при­хва­тить, как веще­ствен­ный знак сверхъ­есте­ствен­ных отно­ше­ний. Они ушли, устре­ми­лись в страхе оттого, что люби­мый ими и уби­тый на их гла­зах Хри­стос ока­зался жив.

Вы пони­ма­ете, когда про­ис­хо­дит под­лин­ное чудо, это дей­стви­тельно страшно, потому что ты пони­ма­ешь, что вся твоя жизнь ничего не стоит, что под­лин­ная жизнь — какая-то совсем дру­гая. И они ушли, оста­вив вели­чай­шую свя­тыню в исто­рии хри­сти­ан­ского чело­ве­че­ства. Неожи­данно. Куда дева­лись свой­ствен­ные жен­щи­нам ути­ли­та­ризм и фети­шизм рели­ги­оз­ный? Эмо­ци­о­наль­ность, тре­бу­ю­щая посто­янно каких-то сти­му­ля­то­ров в виде зри­мых, веще­ствен­ных святынек?

Этот пора­зи­тель­ный эпи­зод застав­ляет во мно­гом пере­осмыс­лить наше отно­ше­ние к почи­та­нию так назы­ва­е­мых свя­щен­ных мест и хри­сти­ан­ских свя­тынь. Я не слу­чайно говорю об этом, ибо после­ду­ю­щие века хри­сти­ан­ства часто будут при­во­дить к тому, что хотя в Церкви, в кото­рой вроде бы доми­ни­ро­вали муж­чины — епи­скопы, свя­щен­ники, монахи, жен­щины на самом деле будут зада­вать более ощу­ти­мый тон именно в своей спе­ци­фи­че­ски жен­ской рели­ги­оз­но­сти. Она не хороша, не плоха — она осо­бая. Строго-то говоря, муж­ская рели­ги­оз­ность должна допол­няться жен­ской рели­ги­оз­но­стью, и тогда цер­ков­ная жизнь будет испол­нена под­лин­ной гар­мо­нии. Но когда какой-то тип рели­ги­оз­но­сти начи­нает пре­ва­ли­ро­вать, ситу­а­ция в цер­ков­ной жизни может ста­но­виться под­час очень искусительной.

Ну а то, что пере­жила наша Цер­ковь в XX веке, когда из неё очень быстро и очень жестоко были вырваны все наи­бо­лее достой­ные муж­чины — впро­чем, и жен­щи­нам доста­ва­лось также, но муж­чин уни­что­жали больше и быст­рее, — Цер­ковь дей­стви­тельно в какой-то момент стала моно­по­лией жен­щин. Даже свя­щен­ники на при­хо­дах нередко пре­вра­ща­лись в испол­ни­те­лей воли своих жён-миро­но­сиц, кото­рых они боя­лись больше, чем Самого Гос­пода Бога — в их тре­бо­ва­ниях, при­выч­ках, в их пред­став­ле­ниях. Вот поэтому, навер­ное, нашу цер­ков­ную жизнь и запо­ло­нили раз­но­об­раз­ного рода веще­ствен­ные знаки бла­го­че­стия — мно­го­чис­лен­ные святыни.

И пока­за­тельно, что в вос­крес­ные дни, сле­ду­ю­щие за Пас­хой, за Вос­кре­се­нием Хри­сто­вым, Цер­ковь пред­ла­гает нам, по сути дела, еван­гель­ские тек­сты, кото­рые обра­щают нас к самому глав­ному в Церкви — ко Хри­сту, ко Хри­сту живому. Ведь согла­си­тесь — когда чело­век жив, нам совер­шенно неважно, в каком он пиджаке, какой у него носо­вой пла­ток, какие у него очки — всё это теря­ется. А вот когда он уми­рает, подоб­ного рода веще­ствен­ные атри­буты его жизни могут пред­ста­вить некую цен­ность. А когда от этих атри­бу­тов — от при­об­ще­ния к ним, от при­кос­но­ве­ния к ним, от цело­ва­ния их — мы начи­наем ожи­дать ещё какой-то помощи, то это уже либо кощун­ство, либо роле­вая игра на тему древ­ле­пра­во­слав­ного бла­го­че­стия. Дей­стви­тельно, фети­шизм в Церкви — при­знак неве­рия в Живого Хри­ста. И вот об этом нам нужно заду­маться сей­час — в после­пас­халь­ные дни.

Я, вы зна­ете, чело­век, на про­зор­ливца совсем не похо­жий, но ино­гда и у меня про­ис­хо­дит нечто такое, что застав­ляет меня заду­маться. На одной из наших ака­де­ми­че­ских тра­пез на этой неделе, когда я уже при­е­хал и начался у нас учеб­ный год, я услы­шал про­по­ведь отца Алек­сандра Шме­мана. Вы зна­ете про­по­веди отца Алек­сандра Шме­мана, кото­рые он про­из­но­сил на радио «Сво­бода». И тут меня пора­зила одна мысль. Отец Алек­сандр Шме­ман по ряду обсто­я­тельств в своём миро­воз­зре­нии, в своём вос­при­я­тии куль­туры, исто­рии ока­зался мне очень созвуч­ным чело­ве­ком. Но, к сожа­ле­нию, про­по­веди его на радио «Сво­бода» мне слы­шать не дово­ди­лось, потому что радио «Сво­бода» у нас очень усердно глу­шили. И со школь­ных лет я фор­ми­ро­вался как про­по­вед­ник под довольно актив­ным вли­я­нием мит­ро­по­лита Анто­ния Сурож­ского, про­по­веди кото­рого зву­чали на «Би-Би-Си», тогда ещё отца Вла­ди­мира, а потом вла­дыки Васи­лия (Родзянко), ну и в мень­шей сте­пени, может быть, — отца Вик­тора Пота­пова по «Голосу Аме­рики». И так мне стало обидно от того, что про­по­веди отца Алек­сандра Шме­мана я открыл для себя совсем недавно. Потому что в про­по­вед­ни­че­ском плане отец Алек­сандр Шме­ман куда более, мне кажется, глу­бок, после­до­ва­те­лен — а это так необ­хо­димо сей­час, — чем даже мит­ро­по­лит Антоний.

Но это дело сугубо част­ного вос­при­я­тия. Я отме­тил это для себя и, конечно же, воз­му­тился тут же сразу по дру­гому поводу. А из-за кого я не имел воз­мож­но­сти слу­шать про­по­веди отца Алек­сандра Шме­мана по радио «Сво­бода»? Из-за соот­вет­ству­ю­щего учре­жде­ния с аббре­ви­а­ту­рой «КГБ», кото­рое осу­ществ­ляло эту дея­тель­ность. И тут я понял — они свою дея­тель­ность не пре­кра­тили! Они уже не глу­шат про­по­веди отца Алек­сандра Шме­мана радио­глу­шил­ками. Они мешают нам вос­при­ни­мать отца Алек­сандра Шме­мана, а зна­чит, и Хри­ста, Кото­рого он про­по­ве­дует, пред­ла­гая нам регу­лярно в неимо­вер­ном коли­че­стве раз­ного рода пра­во­слав­ные свя­тыни — гене­рал Яку­нин с бла­го­дат­ным огнём, гене­рал Пол­та­вченко с поя­сом Пре­свя­той Бого­ро­дицы… И вот это меня пора­зило. Нашли всё-таки чеки­сты спо­соб затруд­нить нам путь ко Хри­сту сей­час — уже не радио­глу­шил­ками, а, по суще­ству, язы­че­ским фети­шиз­мом, кото­рый пре­вра­щает нас, хри­стиан, в языч­ни­ков. Они пыта­ются про­ти­во­по­ста­вить пра­во­слав­ную веру вере христианской.

И как отрадно после этого сего­дня мне было читать о том, с какой лёг­ко­стью жёны-миро­но­сицы, оста­вив пла­ща­ницу и пещеру, в кото­рой погребли Хри­ста, устре­ми­лись к Нему — живому, неуяз­ви­мому, непо­бе­ди­мому, недо­ступ­ному ни для каких глу­ши­лок — ни физи­че­ских, ни духов­ных. Вот почему после­пас­халь­ный период — это не период тихой гастро­но­ми­че­ской и пси­хо­ло­ги­че­ской радо­сти. А период глу­бо­кого серьёз­ного раз­мыш­ле­ния в духе свя­того апо­стола Фомы. Не побо­юсь этого слова — в духе жён-миро­но­сиц, не так глу­боко мыс­лив­ших, но так верно, реа­ли­стично чув­ство­вав­ших Живого Хри­ста. Да будут эти мысли и чув­ства со всеми нами.

Аминь.

26.04.2015

Про­по­ведь в 4‑ю неделю по Пасхе, о рас­слаб­лен­ном (Ин.5:1–15)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние при­над­ле­жит к кате­го­рии тех еван­гель­ских тек­стов, кото­рые застав­ляют нас заду­маться над тем, о чем мы неча­сто думаем, чего мы под­час очень ждем и даже вожде­леем и во что, по суще­ству, как пра­вило, не верим. Это еван­гель­ское чте­ние стал­ки­вает нас с оче­ред­ным чудом исце­ле­ния, кото­рое Хри­стос тво­рит наро­чито сверхъ­есте­ствен­ным обра­зом, вопреки зако­нам есте­ства. И, слы­шав это Еван­ге­лие уже много раз, мы почти все­гда, когда оно завер­ша­ется, испы­ты­ваем двой­ствен­ное чув­ство. Трудно найти в Еван­ге­лии фраг­менты, где бы с такой ясно­стью про­сту­пала несо­из­ме­ри­мость Боже­ствен­ной любви и чело­ве­че­ской немощи, чело­ве­че­ской небла­го­дар­но­сти. Я бы ска­зал, что это Еван­ге­лие даёт нам изна­чально очень выра­зи­тель­ную кар­тину несчаст­ной жизни тяжело, неиз­ле­чимо боль­ного чело­века. При­чём такую кар­тину, кото­рая нам, живу­щим на две тысячи лет позже той эпохи, в общем-то, если не по форме, то по суще­ству пред­ста­вима. Конечно, пло­хая система здра­во­охра­не­ния, кото­рая суще­ствует у нас, всё-таки лучше, чем отсут­ствие вся­кой системы здра­во­охра­не­ния, как было тогда. Но, пройдя с дет­ских лет школу рай­он­ных поли­кли­ник, мы всё-таки в боль­шей сте­пени, чем, напри­мер, люди, живу­щие на Западе, можем пред­ста­вить себя в оче­реди перед Овчей купе­лью, — отси­дев мно­гие часы в кори­до­рах наших поли­кли­ник, даже, соб­ственно, не чая полу­чить не то что исце­ле­ние, а даже вни­ма­ние от заез­жен­ных обсто­я­тель­ствами рай­он­ных терапевтов.

А вот теперь пред­ставьте себе ту ситу­а­цию, когда люди годами или, как герой сего­дняш­него Еван­ге­лия, десят­ками лет раз­би­тые тяже­лей­шими неду­гами, лежали в ожи­да­нии этого един­ствен­ного момента в году, когда неожи­данно «воз­му­щав­ша­яся», то есть ста­но­вя­ща­яся бур­ля­щей, вода, как были они убеж­дены, ста­но­вится целеб­ной и исце­ля­ю­щей. Кто-то при этом, конечно же, искренне и даже, может быть, истово молился, кто-то посто­янно роп­тал и на Бога, и на окру­жав­ших его людей, пред­чув­ствуя, что в тот реша­ю­щий момент эта толпа сле­пых, хро­мых и про­сто обез­дви­жен­ных людей каким-то обра­зом устре­мится к этой купели, оттал­ки­вая друг друга, давя друг друга. Нена­видя друг друга — и при этом чая полу­чить от ангела, схо­дя­щего в купель, то есть от Бога! — исце­ле­ние. Это было ожи­да­ние чуда без Бога, без Хри­ста, но от ангела чаемое.

Трудно пред­ста­вить, что пере­жил за все эти годы, за эти деся­ти­ле­тия тот самый рас­слаб­лен­ный, о кото­ром гово­рит сего­дняш­нее Еван­ге­лие. То, что он, без­условно, стра­дал, и стра­дал тяже­лее дру­гих, это оче­видно: таков был его недуг, столь долго он про­был около этой купели и столь глу­боко он пере­жил то, что назы­ва­ется чело­ве­че­ским рав­но­ду­шием и бес­чув­ствием, ибо дей­стви­тельно при всём жела­нии не мог сво­ими силами добраться до этой купели, а годами и даже деся­ти­ле­ти­ями не нахо­ди­лось чело­века, кото­рый бы мог про­сто про­тя­нуть ему руку и хотя бы попы­таться дове­сти его до этой купели. Это, конечно, была школа неимо­вер­ного стра­да­ния, — кото­рое, как ино­гда кажется неко­то­рым людям даже в Церкви, без­условно, полез­нее радо­сти, спо­кой­ствия, доволь­ства и, без­условно, должно чело­века пре­об­ра­жать. Нет, мы с вами очень хорошо пред­став­ляем по соб­ствен­ному опыту, по опыту жизни нашей страны, как стра­да­ние, осо­бенно навя­зы­ва­е­мое извне и сопро­вож­да­ю­щее жизнь чело­века пусть в мело­чах, но посто­янно, пор­тит чело­ве­че­ские харак­теры, уро­дует чело­ве­че­ские души.

И вот в эту толпу боль­ных телесно и, в общем-то, ущерб­ных духовно людей при­хо­дит Спа­си­тель и обра­ща­ется именно к этому рас­слаб­лен­ному — может быть, самому тяжело боль­ному, самому оже­сто­чив­ше­муся, с вопро­сом, кажу­щимся рито­ри­че­ским — хочет ли он исце­литься. Кажется, рас­слаб­лен­ному только и оста­ётся ска­зать сво­ему Сово­прос­нику: «Ты что, изде­ва­ешься надо мной, что зада­ёшь мне такой вопрос?». Но с самого начала воз­ни­кает ощу­ще­ние какого-то очень слож­ного диа­лога. Нет, рас­слаб­лен­ный отве­чает про­сто, сми­ренно, обез­ору­жи­вая своей про­сто­той и сми­ре­нием, говоря о том, что про­сто он пере­жил и от Бога, можно ска­зать, послав­шего ему эту болезнь, и от людей, не пытав­шихся нико­гда ему помочь за все его годы. И без вся­кой связи с преды­ду­щим вдруг Хри­стос гово­рит ему о том, что про­ща­ются ему грехи, и он выздоравливает.

Я сей­час не буду оста­нав­ли­ваться на теме очень важ­ной, очень слож­ной — на теме связи, кото­рая суще­ствует, без­условно, между нашим телес­ным состо­я­нием, между нашими болез­нями и нашими духов­ным состо­я­нием, нашими духов­ными немо­щами, хотя эта тема здесь обо­зна­чена вполне опре­де­лённо. Тут важно дру­гое, важно то, что вот Своим обра­ще­нием к рас­слаб­лен­ному, Своим вот таким отно­ше­нием к исце­ле­нию этого боль­ного Спа­си­тель сразу пере­но­сит эти отно­ше­ния в плос­кость духов­ную. Не все­мо­гу­щий цели­тель исце­ляет телес­ный недуг, но испол­нен­ный без­гра­нич­ной любви к этому чело­веку Гос­подь про­щает ему все его грехи. А гре­хов у него немало, хоть он и боль­ной, хоть, может быть, болезнь и изба­вила его от воз­мож­но­сти совер­шать какие-то дру­гие, может быть боль­шие, грехи, чем те, что он совершал.

Ну а что же дальше? Дальше начи­на­ется при­выч­ная работа даже не пред­став­ля­ю­щих себе, что Бог есть любовь, фари­сеев дока­зать то, что всё про­ис­хо­дя­щее — кощун­ство. Давайте заду­ма­емся над тем, что, видя мно­го­кратно про­яв­ле­ния любви Хри­сто­вой к людям, эти глу­боко рели­ги­оз­ные — куда, может быть, более рели­ги­оз­ные, чем мы с вами, — фари­сеи, убеж­дён­ные в своей правоте, были убеж­дены, что про­яв­ле­ние любви к людям в жизни рели­ги­оз­ной может ока­зы­ваться про­яв­ле­нием кощун­ствен­ным, если любовь про­яв­ля­ется в недолж­ное время, в недолж­ном месте, в недолж­ной форме. Любовь должна быть такой, как пред­пи­сы­ва­ется внеш­ним ей зако­ном. Если она отлична от этого, это уже не любовь, а свя­то­тат­ство. Вот эта неспо­соб­ность рас­по­знать под­лин­ную любовь Хри­ста, жела­ние пред­ста­вить про­яв­ле­ния любви как какие-то маги­че­ские фокусы, с помо­щью кото­рых этот кощун­ник пыта­ется сму­тить людей, — посто­ян­ная так­тика фари­сеев. И здесь про­дол­жа­ется то же самое, тем более что Хри­стос, без­условно, бро­сает им вызов опять-таки, совер­шая это исце­ле­ние в суб­боту. Думаю, что если бы Он совер­шил его в какой-нибудь дру­гой день, они бы нашли дру­гие нару­ше­ния фор­маль­ные, только бы не допу­стить в рели­ги­оз­ную жизнь сво­его народа любовь.

Итак, рас­слаб­лен­ный исце­лился. И, каза­лось бы, фари­сеям, по край­ней мере, можно было бы сдер­жан­нее про­яв­лять своё жела­ние исполь­зо­вать это в каче­стве ком­про­мата про­тив Хри­ста. Но нена­висть их неуёмна. И они начи­нают этого чело­века исполь­зо­вать как ору­дие своей борьбы со Хри­стом. А чело­век даже и не успел, по сути дела, сори­ен­ти­ро­ваться в этой ситу­а­ции — он, дей­стви­тельно, не в пол­ной мере даже понял, Кто его исце­лил. А может быть, ему и не важно стало это обсто­я­тель­ство, когда он вдруг пере­жил ощу­ще­ние пол­но­кров­ного здо­ро­вья после всей своей про­ни­зан­ной болез­нью жизни. И это было бы, навер­ное, ещё ничего — мы часто забы­ваем те дары, кото­рые посы­лает нам Гос­подь, помня лишь свои пре­тен­зии к Нему. Бла­го­дар­ность Богу мало при­суща чело­веку в отпад­шем от Бога мире. И надо пола­гать, что Гос­подь не ждет её, хотя, веро­ятно, нуж­да­ется в ней. И, наверно, ничего страш­ного не слу­чи­лось бы с этим чело­ве­ком после того, как он дей­стви­тельно стал забы­вать Того, кто дал ему здоровье.

Но потом про­ис­хо­дит нечто страш­ное. Да, явился в его жизни этот испол­нен­ный любви и добра стран­ству­ю­щий про­по­вед­ник, кото­рый отнёсся к нему так, как никто в жизни к нему не отно­сился, явился, дал здо­ро­вье и ушёл. А он остался жить среди здо­ро­вых людей — телесно, но духовно в чём-то очень ущерб­ных. И жить с такими людьми ведь тяжело, не при­но­рав­ли­ва­ясь к их пред­став­ле­ниям о жизни. Может быть, в какой-то момент рас­слаб­лен­ный даже пожа­лел о том, что он не запом­нил Того, кто его исце­лил. Уж очень это инте­ре­со­вало тех, от кого зави­село его зем­ное бла­го­по­лу­чие в этой повсе­днев­ной жизни здо­ро­вых людей. Он из изгоя пре­вра­тился ведь в пол­но­цен­ного члена обще­ства. А обще­ство тре­бует от своих пол­но­цен­ных чле­нов опре­де­лён­ного рода обя­за­тельств. И вроде бы это нор­мально, если обще­ство нор­мально. В этом же обще­стве он дол­жен был стать таким, как этого тре­бо­вали фари­сеи, он дол­жен был сво­его не скажу даже бла­го­де­теля, сво­его Спа­си­теля пред­ста­вить им как кощун­ника. И он всту­пает на этот путь. Обра­тите вни­ма­ние, что это — путь без­услов­ного греха и небла­го­дар­но­сти, на что Хри­стос сразу же ука­зует ему, встре­тив­шись с ним в Храме. Он при­зы­вает его больше не гре­шить, пони­мая, что этот чело­век уже готов согре­шить. При­зы­вает его не гре­шить, чтобы с ним не слу­чи­лось чего-то худ­шего. И, пре­ду­пре­ждён­ный своим, повто­ряю, не бла­го­де­те­лем, не исце­ли­те­лем, а Спа­си­те­лем о том, что он не дол­жен гре­шить, чело­век идёт и гре­шит. Очень легко пред­ста­вить, с каким подо­бо­стра­стием, с каким заис­ки­ва­ю­щим жела­нием пока­зать, что он, хотя и исце­лён­ный столь стран­ным, может быть, даже не бла­го­че­сти­вым обра­зом, но такой же, как все, нор­маль­ный чело­век, он пре­даёт Спа­си­теля. Ведь, если вы помните, сле­ду­ю­щая глава начи­на­ется с того, что Иисуса начи­нают гнать и Он ухо­дит из Иеру­са­лима в Тиве­ри­ад­скую землю.

Да, исце­лён­ный Спа­си­те­лем чело­век пре­даёт его. Как это зна­комо! И пре­даёт Его именно потому, что пыта­ется сов­ме­стить полу­чен­ное от Бога исце­ле­ние с открыв­шейся перед ним пер­спек­ти­вой спо­кой­ной, испол­нен­ной какого-то, пусть даже мини­маль­ного, доволь­ства жизни среди тех людей, кото­рые дол­гое время рав­но­душно про­хо­дили мимо него. Но именно им он с лег­ко­стью, порож­ден­ной столь свой­ствен­ным чело­веку кон­фор­миз­мом, чело­ве­ко­угод­ни­че­ством, не скажу про­щает, а забы­вает рав­но­ду­шие, пре­зре­ние к нему, кото­рое они про­яв­ляли мно­гие годы. Он готов быть с ними, потому что за ними их вполне ощу­ти­мый зем­ной авто­ри­тет, зем­ная сила, зем­ная власть. А появится ли в его жизни Хри­стос ещё раз — он не знает. Да и не до Хри­ста ему сей­час. Глав­ное — ока­заться при­ня­тым в среду людей, кото­рые его теперь, выздо­ро­вев­шего, готовы при­знать своим, но с одним про­стым и ясным усло­вием — чтобы он пре­дал Бога.

И он это делает. На что он при этом обре­кает себя? Не будем много рас­суж­дать об этом. У нас за пле­чами такой выра­зи­тель­ный при­мер наших с вами пред­ков. Мы ведь при­над­ле­жим к народу, кото­рый более после­до­ва­тельно, чем мно­гие дру­гие народы, пытался постро­ить свою жизнь без Бога. Уни­что­жив в своей среде тех, кто в Бога веро­вал. То, что полу­чи­лось, мы с вами знаем. Мы в этом роди­лись, мы в этом выросли. Мы с таким тру­дом пыта­емся всё это пре­одо­леть в самих себе, даже став цер­ков­ными людьми. Жизнь про­дол­жи­лась, но изуро­до­ва­лась так, как, навер­ное, изуро­ду­ется в даль­ней­шем тело этого рас­слаб­лен­ного новым неду­гом. И не потому, что это будет нака­за­ние Божие, а потому что его исце­ле­ние под­черк­нуло для него, что его пол­но­цен­ная жизнь — и духов­ная, и телес­ная, может быть только в Боге и с Богом. Сво­бода быть вне Бога у него отнята не была. И он, конечно, ей вос­поль­зо­вался, но вос­поль­зо­вался раз­ру­ши­тель­ным для себя образом.

Спа­си­тель не был корыст­ным, мел­ким злоб­ным язы­че­ским бож­ком, кото­рый за свои блага тре­бо­вал от чело­века раб­ского покло­не­ния. Даже ода­ри­вая чело­века вели­кими дарами, Гос­подь остав­лял его сво­бод­ным. Это ещё одно каче­ство Бога, так отли­ча­ю­щее Его от мно­гих из нас, — пора­зи­тель­ная щед­рость и широта.

Но, убе­див­шись в том, что Бог не тре­бует ника­ких новых жертв — ни раб­ского почи­та­ния, ника­ких мате­ри­аль­ных пожерт­во­ва­ний, люди очень часто готовы этого Бога забыть и даже пре­дать. Ещё в глу­бине души ска­зав самим себе: «Но ведь, в конце кон­цов, Бог доб­рый. Даже если я сей­час не прав, Он же всё-таки доб­рый, испол­нен­ный любви. И Он, конечно же, мне это про­стит». В каких-то слу­чаях да, а в каких-то слу­чаях нет. И это право Бога — решать. И не потому Бог в каких-то слу­чаях, как нам кажется, не про­щает чело­века, что не может про­стить. А потому что с какого-то момента чело­век настолько погря­зает во грехе, что про­щать его ока­зы­ва­ется про­сто бессмысленным.

Почему это Еван­ге­лие — согла­си­тесь, отнюдь не такое уж опти­ми­стич­ное, зву­чит сей­час, после недели жён-миро­но­сиц? Наверно, потому, что мы воз­вра­ща­емся после, как нам кажется, без­мя­теж­ной пас­халь­ной радо­сти к обы­ден­ной цер­ков­ной жизни, в кото­рой мы хотя и пыта­емся пери­о­ди­че­ски не скажу радо­ваться, а именно весе­литься, всё-таки больше живём в наших сует­ных скор­бях о нашей повсе­днев­ной жизни. И, при­но­рав­ли­ва­ясь к этой жизни, очень часто забы­ваем Бога. И куда дева­ется пас­халь­ная радость в боль­шую часть года из наших сер­дец? Хотя пас­халь­ный период про­дол­жа­ется, будем пом­нить о том, что уже сей­час наша чело­ве­че­ская немощь очень легко может увлечь нас на стези про­ти­во­сто­я­ния Богу, Вос­кре­се­нию Кото­рого мы так ещё недавно радо­ва­лись, но посто­ян­ное при­сут­ствие Кото­рого в нашей жизни, на самом деле, очень нас тяго­тит. Ибо обя­зы­вает нас отнюдь не к тому, к чему нас обя­зы­вает наша зем­ная жизнь с её тяго­тами и иску­ше­ни­ями, а к чему-то, как кажется нам, ещё более слож­ному, труд­ному, хотя и прекрасному.

Да будут наши души, да будут наши тела лишены рас­слаб­лен­но­сти героя сего­дняш­него еван­гель­ского рас­сказа. Они будут сла­быми, без­условно, — мы не стали сверх­че­ло­ве­ками сей­час. Но да убе­ре­жёт нас Гос­подь от той рас­слаб­лен­но­сти, кото­рая поме­шала исце­лён­ному Хри­стом рас­слаб­лен­ному пре­одо­леть свою самую страш­ную чело­ве­че­скую сла­бость, заклю­ча­ю­щу­юся в том, что, даже полу­чая от Бога всё, чело­век пыта­ется жить так, как будто Бога не существует.

Аминь.

26.05.2013

Проповедь в 4‑ю неделю по Пасхе, о расслабленном (Ин.5:1–15)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, хотя оно повест­вует об одном из мно­гих исце­ле­ний, совер­шен­ных Спа­си­те­лем в этом мире, на самом деле, конечно же, про­дол­жает тему Церкви, о кото­рой мы уже так много гово­рили и в кон­тек­сте еван­гель­ских чте­ний Вели­кого поста, и в кон­тек­сте Страст­ных Еван­ге­лий, и в ныне про­дол­жа­ю­щийся после­пас­халь­ный период. Давайте вновь оче­ред­ной раз заду­ма­емся над тем, что перед нами про­хо­дит исто­рия Церкви на ее началь­ном этапе. Исто­рия той хри­сти­ан­ской общины, в кото­рую кто-то вошел, в кото­рую кто-то мог войти, но по каким-то при­чи­нам не вошел, в кото­рую кто-то вхо­дил, а потом поки­дал, кото­рую про­сто кто-то знал. Это была Цер­ковь в пол­ном смысле этого слова, где посто­ян­ным был только Хри­стос, а люди были, увы, пере­мен­чивы. И вот в про­шед­шую Страст­ную сед­мицу мы пере­жили, раз­мыш­ляя над Еван­ге­лием, не только Стра­сти Хри­стовы, но, как мне кажется, пере­жили оче­ред­ной раз, как это бывает за период Страст­ной сед­мицы, кру­ше­ние зем­ной Церкви, кото­рая, по суще­ству, пре­дала Хри­ста, отрек­лась от Хри­ста, поки­нула Христа.

И вот вос­крес­ший Спа­си­тель воз­вра­ща­ется к, по суще­ству, отрек­шейся от Него Церкви. И мы видим, как непрост этот путь Хри­ста даже в осно­ван­ной Им Церкви, как по-раз­ному реа­ги­руют на Хри­ста те, кто дол­жен был, каза­лось бы, про­сто воз­ра­до­ваться. Мы пом­ним неделю Анти­пасхи, пом­ним св. апо­стола Фому, кото­рый своим, как кажется, мало­ве­рием явил на самом деле при­мер высо­чай­шей само­от­вер­жен­но­сти, ответ­ствен­ней­шей веры, кото­рой недо­стает мно­гим хри­сти­а­нам. Он не побо­ялся, если угодно, бро­сить вызов Спа­си­телю и задать Ему очень жест­кий, иску­сив­ший мно­гих вопрос. И опять, помните, как повели себя апо­столы? Как все­гда ведут себя цер­ков­ные веру­ю­щие люди, когда кто-то среди них про­яв­ляет какую-то, если угодно, может быть, боль­шую ответ­ствен­ность, боль­шую после­до­ва­тель­ность: «Что, тебе больше всех надо? Мы из-за сла­бой веры от Него отрек­лись, потом со сми­рен­ной верой Его при­няли, когда Он вос­крес, а ты сме­ешь зада­вать вопросы!». И, вот, вто­рое вос­крес­ное чте­ние после Пасхи — жены-миро­но­сицы. Помните, в про­шлый раз мы рас­суж­дали на эту тему? Все­гда кажется, что на фоне сомне­ва­ю­ще­гося муж­чины апо­стола Фомы, само­от­вер­жен­ные несо­мне­ва­ю­щи­еся жен­щины хри­сти­ан­ские, жены-миро­но­сицы, могут дать при­мер ста­биль­ной веры: вроде и Хри­ста-то они не остав­ляли на Кре­сте, и тут при­шли тело Его пома­зать, ну, чем не по-хри­сти­ан­ски? И вдруг, когда уви­дели, что Хри­стос вос­крес, им стало страшно. И это было вполне понятно, потому что, веро­ятно, и они уже не верили в Него. Они решили по-чело­ве­че­ски состра­дать сво­ему Учи­телю, при­шли воз­дать про­щаль­ное воз­да­я­ние, а Он, вме­сто того чтобы пред­стать перед ними в Своем изра­нен­ном, уже затро­ну­том тле­нием Теле, ока­зался вос­крес­шим. Им стало страшно, прежде всего, конечно же, от сво­его мало­ве­рия. И это тоже Цер­ковь. Однако после того как жены-миро­но­сицы стали сви­де­те­лями чудес­ного вос­кре­се­ния Хри­стова, Цер­ковь, конечно же, готова была сви­де­тель­ство­вать о Хри­сте. Правда, мы, уже окон­ча­тельно рас­сла­бив­шись в после­пас­халь­ный период от такого празд­нично-празд­ного вре­мя­пре­про­вож­де­ния, по инер­ции празд­нуем Пасху, а на самом деле избав­ляем себя от серьез­ного взгляда на самих себя, от труда серьез­ных раз­мыш­ле­ний, вдох­нов­ляя себя этим ощу­ще­нием, что сей­час-то празд­ник, Хри­стос вос­крес, вера наша уже не тщетна, поэтому можно о ней вообще не думать. И вдруг сего­дня, в оче­ред­ной вос­крес­ный, а зна­чит, празд­нич­ный день, Цер­ковь обру­ши­вает на нас еван­гель­ское чте­ние о рас­слаб­лен­ном. Но вот здесь я, именно как свя­щен­но­слу­жи­тель, не могу не сде­лать важ­ное заме­ча­ние. Дол­жен вам ска­зать, что начало этого еван­гель­ского чте­ния регу­лярно чита­ется на водо­свят­ных молеб­нах и, по суще­ству, в созна­нии мно­гих кли­ри­ков и даже мирян уже пере­стает быть тем, что оно есть по сво­ему содер­жа­нию. Я вам напомню, что во время водо­свят­ного молебна чте­ние этого еван­гель­ского зачала завер­ша­ется на чет­вер­том стихе, где кон­ста­ти­ру­ется тот факт, что каж­дый, кто пер­вым вхо­дил в Овчую купель после воз­му­ще­ния в ней воды анге­лом, полу­чал исце­ле­ние от того недуга, кото­рым был болен. А дальше сле­дует поло­жен­ное на водо­свят­ном молебне освя­ще­ние воды, кроп­ле­ние свя­той водой и, как пра­вило, обще­ние с при­гла­сив­шими свя­щен­ника для освя­ще­ния дома, офиса, авто­мо­биля людьми в форме якобы хри­сти­ан­ской беседы, сопро­вож­да­ю­щейся тра­пе­зой, воз­ли­я­ни­ями и, самое глав­ное, раз­го­во­рами. И еван­гель­ская исто­рия об источ­нике, в кото­рый регу­лярно чудесно схо­дили ангелы и в кото­ром регу­лярно чудесно исце­ля­лись люди, при­об­ре­тает харак­тер лите­ра­тур­ной пре­лю­дии к оче­ред­ной встрече свя­щен­но­слу­жи­теля со сво­ими пасо­мыми, облег­чен­ной в духов­ном плане, никого ни к чему не обя­зы­ва­ю­щей, и к обо­юд­ному удо­воль­ствию участ­ву­ю­щих сторон.

Однако вот сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, про­дол­жа­ю­щее рас­сказ об этом источ­нике, откры­вает нам поис­тине ужа­са­ю­щую кар­тину. 38 лет чело­век, не знав­ший даже, чем он болен, пре­бы­вал обез­дви­жен­ным. И никто, есте­ственно, ска­зать ему не мог, что с ним про­ис­хо­дит, что ему делать, как ему лечиться, как про­сто облег­чить ему стра­да­ния. Боль­ные были в тягость, от боль­ных пыта­лись изба­виться. И, веро­ятно по этой при­чине, рас­слаб­лен­ный на мно­гие годы ока­зался обре­чен­ным лежать у счи­тав­ше­гося чудо­твор­ным источ­ника. Это было страш­ное место, в кото­ром годами лежали раз­ла­гав­ши­еся, уми­рав­шие люди, надо пола­гать, испы­ты­вав­шие друг к другу самые дур­ные чув­ства, ибо каж­дый видел в дру­гом не собрата по несча­стью, не боля­щего, а опас­ного кон­ку­рента, кото­рый может в ответ­ствен­ный момент схож­де­ния в источ­ник ангела, воз­му­щав­шего воду, пер­вым погру­зиться в эту воду, чтобы полу­чить исце­ле­ние, кото­рого осталь­ным при­дется ждать потом целый год. Этот источ­ник стал местом, куда не про­сто сво­зили боль­ных, кото­рым никто не помо­гал, кроме ангела, а место, где люди годами дегра­ди­ро­вали физи­че­ски и духовно в пре­иму­ще­ственно тщет­ном ожи­да­нии исце­ле­ния. Не дай Бог было ока­заться в этом месте. А рас­слаб­лен­ный, о кото­ром повест­вует сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, пре­бы­вал там десятилетия.

Нам, пере­жив­шим так или иначе, если и не самим, то через опыт своих семей, тра­ги­че­ский XX век в Рос­сии, уже не при­хо­дится дерз­но­венно вслед за Досто­ев­ским гово­рить о том, что стра­да­ние чело­века пре­об­ра­жает: чело­век не создан для сча­стья, чело­век заслу­жи­вает сча­стье и все­гда стра­дает, — нет, эти слова зву­чат сей­час как лег­ко­вес­ное заяв­ле­ние бла­го­по­луч­ного чело­века XIX века. После ГУЛА­Гов­ского XX века мы пре­красно знаем, что в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­чаев стра­да­ние чело­века кале­чит. Потому что в стра­да­нии чело­веку гораздо легче про­явить свое дур­ное начало.

И конечно же, рас­слаб­лен­ный, о кото­ром гово­рит сего­дняш­нее Еван­ге­лие, был, наверно, не очень хоро­ший чело­век. Уж явно харак­тер у него испор­тился от этих деся­ти­ле­тий тщет­ного чая­ния исце­ле­ния. Он навер­няка поте­рял не только чув­ство состра­да­ния к дру­гим, он при­об­рел чув­ство нена­ви­сти и зави­сти к дру­гим. Каково было видеть после столь­ких лет лежа­ния того, кому уда­лось ныр­нуть в этот источ­ник и вдруг выздо­ро­веть, ухо­дя­щим счаст­ливо от своих собра­тьев по болезни? Но что про­ис­хо­дит, когда к Овчей купели при­хо­дит Спа­си­тель и обра­ща­ется к рас­слаб­лен­ному? На гла­зах у мно­гих зна­че­ние источ­ника вдруг обес­це­ни­ва­ется. Потому что без вся­кого воз­му­ще­ния воды, а с воз­му­щен­ным состра­да­нием Своим чело­ве­че­ским серд­цем Бого­че­ло­век исце­ляет этого тяжело боль­ного мно­гие годы чело­века. Обра­тите вни­ма­ние, как Хри­стос это делает. Он сна­чала спра­ши­вает, хочет ли этот чело­век выздо­ро­веть. С одной сто­роны, до обы­ден­но­сти про­сто, а с дру­гой сто­роны, Хри­стос честно избав­ляет этого чело­века от необ­хо­ди­мо­сти изоб­ра­жать из себя веру­ю­щего иудея. И, услы­шав бес­хит­рост­ный рас­сказ рас­слаб­лен­ного о его болезни и жела­нии исце­литься, Он гово­рит, как будто откла­ды­вая раз­го­вор о вере боля­щего на буду­щее время: «Встань, возьми постель твою и ходи».

Это исце­ле­ние, про­ис­шед­шее в оче­ред­ную суб­боту, дей­стви­тельно было вызо­вом не только несо­вер­шен­ству отпад­шего от Бога мира, но и высту­пав­шим в этом мире от имени Бога фари­сеям. И реак­ция их была до баналь­но­сти пред­ска­зу­ема, тра­ди­ци­он­ная реак­ция фари­сеев, уже давно поте­ряв­ших чув­ство состра­да­ния к реаль­ным людям, но зато при­вык­ших отсле­жи­вать пра­виль­ность пове­де­ния этих людей. Оче­ред­ное про­яв­ле­ние любви, оче­ред­ное про­яв­ле­ние состра­да­ния, как-то не по пра­ви­лам осу­ществ­лен­ное, — зна­чит, нужно искать, как мы бы сей­час ска­зали, кано­ни­че­ские осно­ва­ния осуж­де­ния этого пове­де­ния. Кано­ни­че­ское осно­ва­ние — суб­бота, все должны думать о Боге, а не о том, чтобы исце­лить кого-то.

И вот далее насту­пает, может быть, самая глав­ная и самая тра­ги­че­ская часть этого еван­гель­ского фраг­мента. Конечно, то, что сей­час пере­жил этот самый рас­слаб­лен­ный, невоз­можно даже и вме­стить. Раз­мыш­лять о том, почему боля­щего исце­лили в суб­боту, а не в дру­гой день, и не явля­ется ли это исце­ле­ние в суб­боту не чудом, а иску­ше­нием, могут либо глу­боко рав­но­душ­ные и цинич­ные люди, либо глу­боко веру­ю­щие люди, только не во Хри­ста, а в кого-то дру­гого; таких мы нередко встре­чаем и в нашей жизни. Именно здесь про­ис­хо­дит зага­доч­ный, ведо­мый дей­стви­тельно только Гос­поду Богу и этому рас­слаб­лен­ному эпи­зод. Навер­ное, рас­слаб­лен­ный быстро забыл про свою радость исце­ле­ния, навер­ное, очень хорошо уви­дел в вопро­шав­ших его фари­сеях людей, для кото­рых важен, есте­ственно, не он, даже исце­лив­шийся чудес­ным обра­зом, а вот тот самый стран­ный чело­век, кото­рый его исце­лил. Есте­ственно, он уви­дел, что силь­ные мира сего Его не при­ем­лют. И, есте­ственно, он почув­ство­вал, что за то, что его исце­лил этот чело­век, при­дется отве­чать не только этому чело­веку, но и ему самому. И он заду­мался. Вот то пер­во­на­чаль­ное чув­ство, наверно, искрен­ней бла­го­дар­но­сти, кото­рое его захлест­нуло, быстро ушло. И он начал огля­ды­ваться по сто­ро­нам, соиз­ме­ряя про­изо­шед­шее, свою только что про­явив­шу­юся веру, житей­скими обсто­я­тель­ствами. И Хри­стос, конечно же, знал, что только что исце­лен­ный Им чело­век ока­зался на грани между верой и веро­от­ступ­ни­че­ством, и Он нашел его в храме и пре­ду­пре­дил его об угро­жав­шей ему опас­но­сти обра­тить свое исце­ле­ние в соб­ствен­ную поги­бель. Обра­ща­ясь к нему как к Сво­ему потен­ци­аль­ному уче­нику, Хри­стос поста­вил его перед выбо­ром: чей он уче­ник — Хри­стов или фари­сеев? Но став­ший теперь уже исце­лен­ным рас­слаб­лен­ный сде­лал то, что, по боль­шей части, и делает боль­шин­ство хри­стиан в исто­рии Церкви — он попы­тался слу­жить двум гос­по­дам. Он бла­го­да­рен тому чело­веку, кото­рый его исце­лил, но если силь­ные мира сего… А памя­туя наш с вами недав­ний совсем еще опыт, хочется ска­зать: «но если соот­вет­ству­ю­щие органы инте­ре­су­ются тем, что сотво­рил этот чело­век, надо их поста­вить в извест­ность. Ведь я не делаю ничего пло­хого; за исце­ле­ние я этому чело­веку бла­го­да­рен, я отнюдь не лгу, говоря о том, что он меня исце­лил, и сооб­щаю об этом людям достой­ным и авто­ри­тет­ным, кото­рые почему-то очень инте­ре­су­ются, а кто же он таков. И всё». Мы теперь уже отдаем себе отчет в том, что сбы­ва­ются слова Хри­ста, увы, с болью Им Самим ска­зан­ные: «не греши больше, чтобы не слу­чи­лось с тобою чего худ­шее»… Но худ­шее слу­чи­лось, и он пре­дал Хри­ста, пре­дал Бога, только что полу­чив от Него чудес­ное исце­ле­ние. И при этом он будет готов, встре­тив­шись со Хри­стом, воз­дать Ему хвалу и даже, взяв Его за руки, при­ве­сти Его к тем, кто Им инте­ре­су­ется. Пони­ма­ете, после этого еван­гель­ского чте­ния, осо­бенно с уче­том опыта недав­ней исто­рии Церкви в нашей стране, как легко пре­да­ется Бог; как уяз­вим Бог даже со сто­роны тех, кто вроде бы состав­ляет его Цер­ковь? Рас­слаб­лен­ный по суще­ству уже всту­пил в Цер­ковь Хри­стову… Его исце­ле­ние могло бы быть чем-то боль­шим, чем даже Кре­ще­ние. Но он все это пре­зрел и пре­дал Хри­ста, пре­дал после того, как Хри­стос пре­ду­пре­дил его об этом воз­мож­ном искушении.

Так сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние при­от­крыло нам еще одну сто­рону жизни Церкви, осно­ван­ной без­греш­ным Богом, но про­дол­жа­ю­щей Его слу­же­ние на земле посред­ством состав­ля­ю­щих ее греш­ных людей. Наряду с апо­сто­лом Фомой, с женами-миро­но­си­цами появился еще и рас­слаб­лен­ный. Нам не дано знать детали жизни этого рас­слаб­лен­ного после встречи со Хри­стом. Ско­рее всего, он ста­нет отступ­ни­ком. Но про­стит ли его Хри­стос, нам знать не дано. Ско­рее всего, про­стит и его. На каком осно­ва­нии? Наверно, на осно­ва­нии того, что он Бог.

Аминь.

22.05.2016

Проповедь в 5‑ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5–42)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Оче­ред­ное вос­крес­ное еван­гель­ское чте­ние, кото­рое про­зву­чало сей­час, оче­ред­ное по отно­ше­нию к тому самому Пас­халь­ному Еван­ге­лию, кото­рое дей­стви­тельно открыло нам вели­кую истину нашего спа­се­ния — Вос­кре­се­ние Хри­стово, воз­вра­щает нас к нашей повсе­днев­ной, к нашей обы­ден­ной цер­ков­ной жизни, в кото­рой непо­ни­ма­ние людьми Бога и без­мер­ная любовь Бога к людям посто­янно при­сут­ствуют в каче­стве суще­ства цер­ков­ной жизни. И сего­дняш­ний рас­сказ, всем нам хорошо зна­ко­мый, при вни­ма­тель­ном раз­мыш­ле­нии о нём откры­вает нам очень выра­зи­тель­ную даже в каких-то кон­крет­ных быто­вых дета­лях кар­тину Церкви, впер­вые явля­ю­щейся людям, под­со­зна­тельно чаю­щим встречи с ней, часто не спо­соб­ным сразу осо­знать момент, когда эта встреча происходит.

Пока­за­тельно, что соб­ственно Цер­ковь начи­нает являть себя миру с того момента, когда Хри­стос со Сво­ими уче­ни­ками всту­пает на путь про­по­веди. Спа­си­тель уже не один, с Ним Цер­ковь — пер­вая Цер­ковь, кото­рую состав­ляют апо­столы. И вот они, придя в сама­рян­скую землю, где им как иудеям довольно сложно не то что осу­ществ­лять про­по­ведь, а про­сто даже пере­дви­гаться во враж­деб­ном окру­же­нии, остав­ляют Хри­ста одного, исходя из совер­шенно есте­ствен­ных, по-чело­ве­че­ски вполне понят­ных при­чин — у них кон­чи­лась пища. И они идут к в общем-то враж­дебно настро­ен­ным им сама­ря­нам, чтобы при­об­ре­сти у них, навер­няка по завы­шен­ным ценам, какую-то необ­хо­ди­мую им про­ви­зию. А Хри­стос оста­ётся один.

И вот, остав­шись в оди­но­че­стве, Хри­стос встре­чает сама­рянку. Видимо, это была в доста­точ­ной сте­пени орди­нар­ная по своей жизни жен­щина, и лич­ная её жизнь была подобна лич­ной жизни мно­гих жен­щин из среды тех наро­дов, кото­рые окру­жали вет­хо­за­вет­ный Изра­иль. И хотя сама­ряне и испо­ве­до­вали веру в Еди­ного Бога, нравы их мало чем отли­ча­лись от нра­вов язы­че­ских наро­дов. Отсюда эти стран­ные пять мужей. И неожи­данно сама­рянка встре­чает иудея, кото­рый вдруг начи­нает бесе­до­вать с ней. Сна­чала про­сит у неё воды, что более или менее понятно, хотя и несколько дерз­но­венно. Мы должны отда­вать себе отчёт, что иудеи, встре­чая сама­рян, делали то, что делают сей­час орто­док­саль­ные хасиды в отно­ше­нии неиудеев в Изра­иле — не только не обща­лись с ними, а демон­стри­ро­вали своё непри­я­тие. Вот почему она так удив­ля­ется вопросу, есте­ствен­ному, каза­лось бы, обра­щён­ному к ней, по поводу воды. А потом Хри­стос начи­нает гово­рить о какой-то дру­гой воде, кото­рой Он может напо­ить её. Она сна­чала искренне не пони­мает, о чём идёт речь, а потом — обра­тите вни­ма­ние — наивно раду­ется воз­мож­но­сти полу­чить от Него воду, после кото­рой она уже не будет жаж­дать и уже может не ходить к этому источ­нику, освя­щен­ному памя­тью о пра­отце Иакове, ни к какому дру­гому источ­нику, ибо будет вода дру­гого рода, кото­рая не будет тре­бо­вать ника­ких уси­лий для её обретения.

Пони­ма­ете, вот в этом образе — сна­чала непо­ни­ма­ние: «Что за вода? Какая вода? У Тебя даже нет ёмко­сти, чтобы Ты мне достал воду. А, ока­зы­ва­ется, от воды, кото­рую Ты упо­треб­ля­ешь, не будешь жаж­дать? Вот этой-то воды и надо! Давай. И к колодцу ходить не надо будет, — что перед нами, как не веч­ная про­блема любого чело­века с цер­ков­ной жиз­нью? Непо­ни­ма­ние, потом надежда, что некая новая жизнь, ста­но­вя­ща­яся доступ­ной через осо­бого рода воду, то есть жизнь цер­ков­ная, что эта самая жизнь решит все про­блемы, и, конечно же, глу­бо­кое разо­ча­ро­ва­ние от того, что так не бывает нико­гда и нигде. Но она уже увле­чена про­по­ве­дью и уже готова при­ве­сти с собой даже мужа, то есть оче­ред­ного мужа, с кото­рым жизнь у неё, навер­няка, не такая уж лёг­кая, не такая уж радост­ная, кото­рый, может быть, будет вра­зум­лён этим стран­ным про­по­вед­ни­ком и будет напоён той водой, кото­рая сде­лает, по край­ней мере его уход от этой жен­щины невозможным.

Опять перед нами клас­си­че­ский набор надежд, надежд на то, что, уто­ляя в Церкви вроде бы духов­ную жажду, мы будем одно­вре­менно удо­вле­тво­рены, насы­щены во всех отно­ше­ниях. И далее дей­стви­тельно раз­го­вор о сущ­ност­ном, о том, что не только сама­рянка, но даже иудеи-апо­столы понять не могли. Что Богу нужно покло­няться не там или сям, не в Иеру­са­лиме или в Сама­рии, у этого источ­ника, а в Духе и Истине. Вот уж дей­стви­тельно откро­ве­ние для мно­гих наших совре­мен­ни­ков, кото­рые, ино­гда кажется, обе­зу­мели в жела­нии совер­шать палом­ни­че­ские поездки и обхо­дить все свя­тые места, теряя на этом пути часто остатки соб­ствен­ного бла­го­че­стия. Заду­ма­емся над этим — что откры­вает Гос­подь сама­рянке, кото­рая живёт в убеж­де­нии, что Богу покло­няться нужно именно здесь? Хри­стос, будучи иудеем, то есть чело­ве­ком, кото­рый дол­жен счи­тать, что Богу можно покло­няться только в Иеру­са­лиме, гово­рит сама­рянке, что Богу можно покло­няться все­гда и везде.

Пред­став­ля­ете, каково это было вме­стить сама­рянке? Ведь и апо­столы пона­чалу такой взгляд Хри­ста на рели­ги­оз­ную жизнь не вос­при­ни­мали. Да, они воз­вра­ща­ются, очень удив­лён­ные вот этим самым обще­нием их Учи­теля. Конечно, они уже чтут Его. Конечно, они убеж­дены, что Он при­нёс им осо­бое откро­ве­ние — но именно им, иудеям. А не неиз­вестно кому, и уж тем более не этой самой ино­вер­ной, ино­род­ной жен­щине, сама­рянке, гово­рить с кото­рой пра­вед­ному иудею даже не подо­бает. Это они, пра­вед­ные иудеи, достойны Его откро­ве­ния. Зачем Он гово­рит с ней? Опять перед нами живая деталь, в кото­рой про­яв­ля­ется вот это наше чело­ве­че­ское — слиш­ком чело­ве­че­ское — отно­ше­ние к Богу, Кото­рый ода­рил нас сча­стьем быть рядом с нами.

И всё-таки про­ис­хо­дит нечто очень-очень важ­ное — именно сама­ряне ведут себя так, как, мы знаем, не повели себя в даль­ней­шем иудеи. Именно сама­ряне при­хо­дят и слу­шают Хри­ста. Именно с сама­ря­нами Он оста­ётся на два дня. Обра­тите вни­ма­ние: несколько раз мы встре­чаем ука­за­ние на то, что в самых свя­тых зем­лях иудей­ских Хри­стос пред­по­чи­тал долго не задер­жи­ваться и ухо­дил довольно быстро, встре­чая глу­бо­кое непо­ни­ма­ние и нена­висть тех, кто уж, живя в свя­том месте, дол­жен был бы быть наи­бо­лее под­го­тов­лен для вос­при­я­тия Его про­по­веди. А вот в этом несвя­том месте — у этих заблуд­ших сама­рян — Он встре­чает куда боль­шее пони­ма­ние, куда боль­шую веру. Это зна­ме­нует собой то, что и слу­чится в миро­вой исто­рии — то, что в боль­шин­стве своём хри­сти­а­нами ока­жутся неиудеи. Пока­за­тельно в этом отно­ше­нии сего­дняш­нее апо­столь­ское чте­ние, кото­рое эту тему тоже обозначает.

Но ведь в этой — в общем-то, тра­ги­че­ской и для Хри­ста, и для апо­сто­лов — исто­рии, когда пред­ста­ви­тели бого­из­бран­ного народа ока­за­лись менее всего спо­собны вос­при­нять Хри­ста, Кото­рый даже по чело­ве­че­скому есте­ству Сво­ему был иудеем, что и кон­ста­ти­ро­вала сама­рянка, — в этой тра­ги­че­ской исто­рии заклю­ча­ется некое откро­ве­ние и о нас с вами. Да, дей­стви­тельно пред­ста­ви­тели бого­из­бран­ного народа были менее спо­собны вос­при­нять Хри­ста, чем неиудеи. Ну а не при­хо­дит ли нам в голову мысль о том, что, приди Хри­стос сей­час в нашу среду, мы бы, может быть, тоже усо­мни­лись в Нём? И, может быть, кто-то, не счи­та­ю­щий себя хри­сти­а­ни­ном, не нося­щий имя Хри­ста, ото­звался бы на Его реаль­ный при­ход в этот мир гораздо отзыв­чи­вее, чем мы? «Что нам, соб­ственно говоря, вол­но­ваться? Мы уже хри­сти­ане. Мы уже избран­ные. И Хри­сту, так ска­зать, можно даже и не при­хо­дить к нам — мы и без Него знаем, что надо делать хри­сти­а­нину». А Он при­хо­дит. И откры­ва­ется то, что Цер­ковь, счи­та­ю­щая себя вер­ной, Ему не верна. А тот, кто живёт в незна­нии Хри­ста, но искре­нен и честен, кто не ослеп­лён ощу­ще­нием соб­ствен­ной избран­но­сти, соб­ствен­ной само­до­ста­точ­но­сти, слы­шит Бога гораздо лучше. Вот я при­зы­ваю вас сей­час, когда про­зву­чало это еван­гель­ское чте­ние, в кото­ром так про­сто по-чело­ве­че­ски высту­пает тема Хри­ста и Его уче­ни­ков — и вер­ных, и невер­ных, заду­маться над тем, что бы было с нами, ока­жись мы тогда в Самарии?

И сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, посте­пенно в ряду дру­гих вос­крес­ных еван­гель­ских чте­ний выводя нас из эйфо­рии Пас­халь­ного празд­ника к труду повсе­днев­ной цер­ков­ной жизни, кото­рая ведь на самом деле не может не пере­жи­ваться нами как пер­ма­нент­ный празд­ник, где каж­дое вос­кре­се­нье — это Пасха, и каж­дое наше при­ча­ще­ние — это встреча со Хри­стом, — вот воз­вра­щая нас от вре­мен­ного празд­ника к празд­нику посто­ян­ному, Еван­ге­лие сего­дня напо­ми­нает нам о том, как легко уте­рять спо­соб­ность вос­при­нять реаль­ного Живого Бога. Осо­бенно тем, кто годами своей жизни свы­ка­ется с мыс­лью о том, что он с Богом и в Боге. Осо­бенно тем, кто пре­тер­пе­вает какие-то непри­ят­но­сти, ослож­не­ния, гоне­ния, поно­ше­ния за то, что он хри­сти­а­нин, даже от тех же самых хри­стиан. У нас же хри­сти­ане ухит­ря­ются и внутри самих себя выяв­лять тех, кто под­лин­ный, а кто мни­мый, кто со Хри­стом, а кто про­тив Хри­ста. Чело­ве­че­ство оста­ётся очень нехри­сти­ан­ским, даже всту­пая в цер­ков­ную жизнь.

Поэтому, памя­туя о том, что мы члены Хри­сто­вой Церкви, а не какого-то сооб­ще­ства, воз­глав­ля­е­мого теми или иными пре­хо­дя­щими адми­ни­стра­тив­ными лицами, даже когда они носят бороды и пана­гии и высту­пают от имени Хри­ста, мы, хри­сти­ане, должны пере­жи­вать Бога в своих серд­цах. А это и про­сто, и легко — надо лишь только быть в Духе и Истине. И все­гда и везде мы смо­жем пере­жить опыт обще­ния с Тем реаль­ным Богом, к Кото­рому непри­ме­нимы и непри­ло­жимы ника­кие чело­ве­че­ские пред­став­ле­ния, ника­кие чело­ве­че­ские немощи и чело­ве­че­ские ошибки. Будем оста­ваться веру­ю­щими сама­ря­нами, кото­рые не хотели отпус­кать от себя Хри­ста, а не сти­ли­зо­ваться под бла­го­че­сти­вых иудеев, Хри­ста не узнав­ших. И тогда мы ста­нем насто­я­щими христианами.

Аминь.

02.06.2013

Проповедь в 5‑ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5–42)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

В эти вос­крес­ные дни после­пас­халь­ного пери­ода Цер­ковь, кото­рую состав­ляем мы, должна вер­нуться к пони­ма­нию того, сколь же мно­го­об­разна, под­час про­ти­во­ре­чива бывает цер­ков­ная жизнь в своей повсе­днев­ной обы­ден­но­сти. И вот, сего­дня про­зву­чал еван­гель­ский рас­сказ о встрече Хри­ста с сама­рян­кой. Перед нами уже про­шли образы апо­сто­лов, пре­одо­лев­ших свои сомне­ния, и жёны-миро­но­сицы, до конца полу­чив­шие за свою вер­ность радость стать сви­де­те­лями Вос­кре­се­ния Хри­стова, появился и очень понят­ный и близ­кий нам сво­ими немо­щами рас­слаб­лен­ный, исто­рия кото­рого должна была бы вызвать у нас ощу­ще­ние пора­зи­тель­ного бес­пло­дия боль­шин­ства людей по отно­ше­нию к Слову Хри­стову. В его лице на нашем духовно-исто­ри­че­ском гори­зонте появи­лись нако­нец обык­но­вен­ные люди со своим потре­би­тель­ским отно­ше­нием к Богу, своим жела­нием и у Бога что-то полу­чить, и одно­вре­менно перед силь­ными мира сего пред­ста­вать пра­виль­ными и лояль­ными, даже если ценой этого будет пре­да­тель­ство Бога. Мы уви­дели хорошо зна­ко­мого немощ­ного чело­века. Хотя ведь именно для таких людей при­шел Христос.

И вот новая встреча Хри­ста. Всё про­ис­хо­дит опять вопреки тому, как учила бла­го­че­сти­вая вет­хо­за­вет­ная тра­ди­ция. При­шел Хри­стос к бого­из­бран­ному народу, но мало кто из этого бого­из­бран­ного народа вос­при­нял Хри­ста как Мес­сию. И Хри­стос обра­ща­ется к самарянке.

Сама­рия дей­стви­тельно была местом исклю­чи­тель­ным для иудеев. И тут я напомню вам, что сама­ряне — это частично иудеи, частично пред­ста­ви­тели дру­гих семит­ских наро­дов, с кото­рыми, вопреки запре­там Мои­се­ева закона, иудеи склонны были всту­пать в браки и жить их рели­ги­оз­ной жиз­нью. В общем, вроде бы иудеи, но нена­сто­я­щие. Вот так же и иудеи счи­тали сама­рян хуже, чем языч­ни­ками: это потомки людей, когда-то быв­ших иуде­ями, но раз­ме­няв­ших свою Богом дан­ную веру на лич­ные отно­ше­ния с языч­ни­ками. Правда, истин­ные сама­ряне про­дол­жают веро­вать в Еди­ного Бога. Ну, тут у иудеев была пол­ная санк­ция назвать их не про­сто языч­ни­ками, а отступ­ни­ками, ере­ти­ками — а кто может быть хуже, чем пре­да­тели? Поэтому ника­кого обще­ния! Когда кто-то нам непри­ем­лем, кого-то мы нена­ви­дим — мы с ним про­сто не обща­емся, гор­дые тем, насколько же мы вели­ко­душны, чтобы не выска­зы­вать ему вся­кий раз свою нена­висть и пре­зре­ние. Я говорю об этом совер­шенно серьёзно, потому что так чув­ство­вали и апо­столы, они были в этом вос­пи­таны. Иисус идёт в Сама­рию — уже странно. Понятно, что в Сама­рии и пищи-то нор­маль­ной не достать — кошер­ной, как ска­зали бы впо­след­ствии иудеи, и люди тут сомни­тель­ные. При­хо­дится апо­сто­лам искать про­пи­та­ние сво­ему Учи­телю. А Он вот у этого колодца бесе­дует с самарянкой.

И далее сле­дует раз­го­вор, опять раз­ру­ша­ю­щий все при­выч­ные сте­рео­типы. Коло­дец, свя­зан­ный своим появ­ле­нием с вели­ким вет­хо­за­вет­ным пра­вед­ни­ком Иако­вом, — это, каза­лось бы, нечто, что объ­еди­няет сама­рян и иудеев. Для сама­рян это свя­той источ­ник. Ну а для иудеев свя­тость этого источ­ника уже не может быть без­упреч­ной — не потому что они пони­мают, что в Боге может быть освя­щено всё, а потому что у них есть свои свя­тые, у них есть моно­по­лия на глав­ные свя­тые места — тако­вым явля­ется Иеру­са­лим. И они уже дохо­дят до совер­шенно пато­ло­ги­че­ских мыс­лей о том, что Богу можно покло­няться только в Иеру­са­лиме, в Иеру­са­лим­ском храме.

Обра­тим вни­ма­ние на то, как чело­ве­че­ство, при­чём в лице, может быть, луч­ших своих пред­ста­ви­те­лей, дохо­дит до пол­ного абсурда. Бог при­хо­дит в мир, а Ему гово­рят: Тебе можно покло­няться только в одном месте; Ты можешь быть Богом, только если при­дешь в место, кото­рое мы Тебе ука­жем; мы Тебя Богом при­знаем только в том слу­чае, если будешь делать то, что будем Тебе гово­рить в соот­вет­ствии с нашим зако­ном. Богу навя­зы­ва­ется то, что стало при­выч­ным, есте­ствен­ным для людей.

И вот вме­сто подоб­ного рода лука­вых сово­прос­ни­ков из числа фари­сеев Он встре­чает эту про­стую сама­рянку. Перед нами раз­во­ра­чи­ва­ется раз­го­вор про­стой и ясный, кото­рый поко­ряет нас именно своей чело­веч­но­стью: Хри­стос знает об этой жен­щине всё, чув­ствует в ней её готов­ность уве­ро­вать. По сути дела, Он этой слу­чайно встре­тив­шейся жен­щине, отнюдь не став­шей пока что ещё Его уче­ни­цей, откры­вает то, что и апо­сто­лам-то трудно вме­стить в себя, гово­рит, что это Он обла­дает источ­ни­ком той воды, испив из кото­рого, чело­век более не воз­жаж­дет. Даже апо­столы, услы­шав­шие этот раз­го­вор, не пони­мают Его пона­чалу и со свой­ствен­ным иудеям здра­вым смыс­лом пред­по­ла­гают, что, наверно, кто-то Ему воду при­нёс, поэтому Он уже не жаждет.

А на самом деле этот чудо­твор­ный источ­ник с чудо­твор­ной водой, уро­вень чудо­твор­но­сти кото­рой, правда, иудеи и сама­ряне не могут в пол­ной мере опре­де­лить, явля­ется для Него лишь пово­дом, чтобы ска­зать о самом глав­ном: что вера в Бога пред­по­ла­гает жизнь не в той или иной физи­че­ской среде, освя­щен­ной, про­све­щен­ной, — а прежде всего в Духе и Истине. Когда мы слы­шим эти всем хорошо зна­ко­мые слова, у нас тоже воз­ни­кает недо­уме­ние. Вроде бы всё пра­вильно: Дух, Истина… Зву­чит хорошо, но что это такое? А это то, что и являет Хри­стос в Сама­рии: состра­да­ние, любовь и, самое глав­ное, сво­бода, пони­ма­ние того, что Богу можно покло­няться везде, что покло­не­ние Богу — это не набор каких-то отра­бо­тан­ных внеш­них про­це­дур, а пони­ма­ние пора­зи­тель­ного ощу­ще­ния Его при­сут­ствия в нашей жизни, где бы мы ни нахо­ди­лись — и в свя­тых, и в несвя­тых местах. Бог освя­щает этот мир через нас, через наши души, через нашу жизнь.

По суще­ству, что мы видим в сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии? Хри­стос одной из пер­вых в этом мире откры­вает самую слож­ную сто­рону Сво­его уче­ния жен­щине, кото­рая ну по всем ста­тьям не под­хо­дит для того, чтобы быть Его уче­ни­цей, — греш­нице и сама­рянке. Но она честна и, самое важ­ное, в отли­чие от сонма фари­сеев, она очень невы­со­кого мне­ния о самой себе. И это, как ни странно, не делает ее обез­ли­чен­ной, ничтож­ной и жал­кой, а делает ее сво­бод­ной и достой­ной слова Хри­стова. Она не обре­ме­нена собой, она спо­собна слы­шать Хри­ста. А далее уже про­ис­хо­дят совсем неожи­дан­ные собы­тия: за этой жен­щи­ной, у кото­рой явно не осо­бенно была высо­кая репу­та­ция, идут дру­гие люди — так вдох­но­венно она рас­ска­зала о Хри­сте. Эти люди слу­шают Хри­ста и ста­но­вятся Его учениками.

В иудей­ских местах были потря­сены чуде­сами Хри­ста: забрел к нам какой-то про­рок, не постится, не молится, не известно с кем обща­ется, но чудеса тво­рит. И Ему гово­рили: спаси, Гос­поди, и оставь нас, мы готовы созер­цать Твои чудеса, даже вос­поль­зо­ваться ими, но жить, как Ты, сле­до­вать за Тобой мы не хотим.

И вдруг эта сама­рянка и все эти сама­ряне. Они про­сят Его остаться еще и еще. Что пора­жает их? Не только то, что этот иудей обща­ется с ними как с бра­тьями, хотя это тоже немало, — пора­жает то, что они слы­шат о том, что их вера — такая же пря­мая дорога к Богу, что и у иудеев, если только она искрен­няя, само­от­вер­жен­ная. Они через Его слова впер­вые ощу­щают себя не недо­и­уде­ями, какими были веками сама­ряне, а пол­но­цен­ными иуде­ями, а что самое глав­ное — пол­но­цен­ными хри­сти­а­нами, и им хочется быть с Тем, Кто про­бу­дил в них это чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства, соб­ствен­ной цен­но­сти в духов­ном плане.

Да, Хри­стос про­хо­дит со Своей про­по­ве­дью сквозь реаль­ный куль­тур­ный, исто­ри­че­ский кон­текст, кото­рый в раз­ные эпохи бывает раз­ный. Эта спо­соб­ность Хри­ста через не пойми какую жен­щину обра­тить к Себе сердца не пойми каких недо­и­удеев гово­рит о том, что вели­чие Божие в том и заклю­ча­ется, что Он обра­ща­ется ко всем — даже к тем, кто счи­тают себя недо­стой­ными Его.

Такова была одна из пер­вых хри­сти­а­нок в этом мире. Это не зна­чит, что пять закон­ных и неза­кон­ных бра­ков — один из пря­мых путей для каж­дой жен­щины к пости­же­нию Хри­ста. Здесь речь идет, конечно же, о дру­гом — сего­дняш­нее Еван­ге­лие сви­де­тель­ствует нам о том, что Бог пора­зи­тельно любит нас даже в нашем паде­нии, если мы даем хоть какой-то шанс Ему явить Свою любовь, если мы искренни и не обо­льща­емся собой. Это Еван­ге­лие как бы соеди­няет нас уже с теми совре­мен­ни­ками Хри­сто­выми, кото­рые, не будучи ни вели­кими апо­сто­лами, ни жёнами-миро­но­си­цами, были обык­но­вен­ными людьми, спо­соб­ными так обра­титься к Богу, так отне­стись к Богу, что Богу захо­те­лось остаться с ними ещё на два дня. Ведь жизнь Хри­стова про­хо­дила в этом мире так, что Его дей­стви­тельно всюду либо не пони­мали, либо гнали. Сколь немно­гие люди готовы были предо­ста­вить Ему свой кров, свою любовь, свою жизнь, — и то, что этими людьми ока­за­лись «ущерб­ные» сама­ряне, гово­рит о том, что, наверно, и у нас с вами не всё поте­ряно. Да, мы уже давно пре­одо­лели, я наде­юсь, наши иллю­зии по поводу самих себя, что мы бого­носцы, что мы пра­вед­ники. Мы обык­но­вен­ные, очень даже ущерб­ные люди, но это не может поме­шать нам в буду­щем, в нашей этой кон­крет­ной зем­ной жизни пойти за Хри­стом в пол­ной мере.

Аминь.

10.05.2015

Проповедь в 5‑ю неделю по Пасхе, о самаряныне (Ин.4:5–42)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Оче­ред­ное после­пас­халь­ное еван­гель­ское чте­ние, и опять перед нами очень выра­зи­тель­ная кар­тина рели­ги­оз­ной жизни тех вре­мен — после того, о чем мы раз­мыш­ляли неделю назад, я имею в виду исто­рию с рас­слаб­лен­ным, когда мы вспо­ми­нали то, как, увы, нередко в Церкви даже те, кто полу­чает от Бога жела­е­мое, могут пре­дать Бога, как трудно чело­веку сохра­нить вер­ность Богу даже тогда, когда он ощу­щает себя в Церкви в чем-то нераз­рывно свя­зан­ным со Хри­стом, с какой лег­ко­стью, как неза­метно чело­веку под­час уда­ется отвле­каться от Бога во имя того, чтобы одно­вре­менно пре­бы­вать в Церкви и быть там, где Церкви не может быть места. То, о чем повест­во­вало нам сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, по суще­ству, не только орга­нично свя­зано с преды­ду­щими чита­ю­щи­мися в вос­крес­ные дни после­пас­халь­ного пери­ода эпи­зо­дами Еван­ге­лия, но, может быть, осо­бенно выра­зи­тельно, с одной сто­роны, пере­дает нам кар­тину вот той ран­ней цер­ков­ной жизни, кото­рая была, а с дру­гой сто­роны, вос­про­из­во­дит, увы, никуда не дев­шийся сте­рео­тип цер­ков­ной жизни той поры, кото­рый при­сут­ствует и в нашей жизни.

Соб­ственно, с чего начи­на­ется сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ… Спа­си­тель со Сво­ими уче­ни­ками про­дол­жает Свое бла­го­вест­ни­че­ское путе­ше­ствие и, устав от тяже­лого днев­ного пере­хода, оста­ется один в ожи­да­нии того, когда Его уче­ники при­не­сут Ему еду и питье. Конечно, мы все пони­маем, что, будучи живым чело­ве­ком, Хри­стос тоже жаж­дал и испы­ты­вал чув­ство голода. И вот, мы видим Его уста­лого, голод­ного, жаж­ду­щего, сидя­щего у колодца в момент, когда к колодцу стала при­бли­жаться сама­рянка. С одной сто­роны, нам трудно пред­ста­вить, как должны были про­ис­хо­дить, скла­ды­ваться вза­и­мо­от­но­ше­ния Хри­ста, Кото­рый был иудеем по Сво­ему чело­ве­че­скому есте­ству, по Сво­ему вос­пи­та­нию, по внеш­нему облику, по Своей одежде, и сама­рянки. Да, их кон­фликт кажется чем-то отда­лен­ным, арха­ич­ным. Однако, уве­ряю вас, та сте­пень вза­им­ного пре­зре­ния и нена­ви­сти, кото­рые испы­ты­вали сама­ряне и иудеи друг к другу, была одной из наи­бо­лее высо­ких в исто­рии рели­ги­озно-этни­че­ских кон­флик­тов, пере­жи­вав­шихся чело­ве­че­ством. Веками в Иудее скла­ды­ва­лось пред­став­ле­ние о том, что народ Божий — он не про­сто состоит из людей, веру­ю­щих в Бога Еди­ного и Истин­ного: эти люди объ­еди­нены един­ством крови, — это все чисто­кров­ные иудеи, потомки Авра­ама. Да это был момент, когда, дей­стви­тельно, Цер­ковь ассо­ци­и­ро­ва­лась с вполне кон­крет­ным этно­сом, вполне кон­крет­ным наро­дом. И этот народ, дей­стви­тельно, выде­лялся на фоне дру­гих наро­дов, что, в общем-то, оче­видно и сей­час, даже на основе гене­ти­че­ских иссле­до­ва­ний — насколько еврей­ский этнос ока­зался устой­чи­вым на про­тя­же­нии всей своей как мини­мум трех­ты­ся­че­лет­ней исто­рии про­жи­ва­ния среди весьма раз­лич­ных наро­дов. Но тогда не гене­тика опре­де­ляла чув­ство един­ства, а глу­бо­кая убеж­ден­ность в том, что Бог открыл Себя только иудеям и именно иудеи явля­ются наи­бо­лее полно познав­шими Бога, а зна­чит, спо­соб­ными в наи­боль­шей пол­ноте вопло­тить иде­алы Боже­ствен­ного Откро­ве­ния. Все же осталь­ные пре­бы­вают во мраке язы­че­ских суе­ве­рий, идо­ло­по­клон­стве. И только хуже этих языч­ни­ков могут быть те, кто пыта­ется сов­ме­стить в своей веро­от­ступ­ни­че­ской жизни вели­чие Боже­ствен­ного избран­ни­че­ства иудеев с пред­став­ле­ни­ями дру­гих окру­жа­ю­щих наро­дов. Тако­выми были именно сама­ряне. Это были потомки иудеев, сме­шав­ши­еся с пред­ста­ви­те­лями дру­гих, по пре­иму­ще­ству семит­ских, наро­дов, жив­ших в этих же местах. Это были люди, кото­рые про­дол­жали счи­тать себя веру­ю­щими во Еди­ного Истин­ного Бога, но они склонны были допол­нять свою веру раз­ного рода дру­гими рели­ги­оз­ными пред­став­ле­ни­ями. И отно­ше­ние иудеев к ним было осо­бенно нена­вист­ни­че­ским именно потому, что сама­ряне пред­став­ля­лись тем наро­дом, кото­рый, будучи не вправе пре­тен­до­вать на бого­из­бран­ни­че­ство, про­дол­жает это делать, по суще­ству явля­ясь наро­дом-бого­от­ступ­ни­ком. И поэтому, конечно же, иудеи, вос­пи­тан­ные в пред­став­ле­нии о том, что с ино­вер­цами, с ино­род­цами не может быть обще­ния даже на быто­вом уровне, с сама­ря­нами не могли всту­пать в какое-либо общение.

И кажу­ще­еся нам более чем стран­ным удив­ле­ние сама­рянки от того, что Хри­стос, будучи иудеем, про­сит, чтобы она подала Ему воду, на самом деле явля­лось совер­шенно есте­ствен­ной для нее реак­цией на какое-либо обра­ще­ние к ней иудея. Дей­стви­тельно, с чего это вдруг иудей, кото­рый в луч­шем слу­чае дол­жен был бы ее не заме­тить, а в худ­шем слу­чае ее оскор­бить, напом­нить ей, что она не смеет под­хо­дить к колодцу, кото­рый был свя­зан с дея­тель­но­стью пра­отца-иудея Иакова, вдруг так про­сто, по-чело­ве­че­ски, обра­ща­ется к ней с такой прось­бой? И она, мы чув­ствуем, без­злобно, а именно с удив­ле­нием, кон­ста­ти­рует то обсто­я­тель­ство, что как же Он, «жидо­вин», как это под­чер­ки­вает сла­вян­ский текст Еван­ге­лия, может про­сить у нее воды? Пони­ма­ете, вот в этой исто­рии, именно в этих сло­вах, про­яв­ля­ется сла­бость, огра­ни­чен­ность чело­века и вели­чие, широта Бога. Если бы ты знала, Кто взы­вает к тебе, что бы ты ска­зала изна­чально, ведь у тебя Бог про­сит помощи? Бог сотво­рил все миро­зда­ние. И где бы Бог ни появился, к кому бы Бог ни обра­тился — это вели­кое сча­стье. А покло­няться Ему — да, мы можем везде, но, самое глав­ное, мы везде имеем вели­кую воз­мож­ность ощу­щать при­сут­ствие Бога. Поэтому уже давно сле­дует пере­стать искать для себя марш­руты тех или иных свя­тых мест, кото­рые надо посе­тить, чтобы Бога ощу­тить силь­нее, и тех мест, кото­рые не надо посе­щать, потому что там о Боге можно даже и забыть. Какие места, какие чудо­твор­ные колодцы, когда Бог воз­жаж­дал про­стой воды?! И что здесь пора­жает более всего? А именно то обсто­я­тель­ство, что Хри­стос очень резко, без какого бы то ни было при­уго­тов­ле­ния, откры­вает сама­рянке суть Своей лич­но­сти и суть Сво­его слу­же­ния. Он явно эту жен­щину пред­став­ляет очень хорошо; жен­щину, кото­рая имеет одну из вели­чай­ших доб­ро­де­те­лей всех хри­стиан всех вре­мен: она очень невы­со­кого о себе мне­ния. Вот то, чего нам всем так часто недо­стает, тем более что неко­то­рые из нас, ста­но­вясь хри­сти­а­нами, испол­ня­ются гордыни.

А здесь жен­щина, кото­рая про­жи­вает жизнь, по пред­став­ле­ниям даже сама­рян весьма несо­вер­шен­ную… Пол­дю­жины мужей, кото­рые и мужьями-то не явля­ются, — это ведь очень серьез­ный грех, согласно пра­во­вым и нрав­ствен­ным нор­мам жизни и иудеев, и сама­рян. И живет она в этом грехе и к себе ника­кого отно­ше­ния уже не ждет, кроме как осуж­де­ния. Обра­тите вни­ма­ние, как воз­ни­кает тема лич­ной жизни сама­рянки: я пойду, при­веду сво­его мужа, гово­рит она. Нам трудно ска­зать, что обу­сло­вило в ее жизни такое боль­шое коли­че­ство мужей: какая-то осо­бая раз­вра­щен­ность или, может быть, наобо­рот, какая-то пора­зи­тель­ная откры­тость и жерт­вен­ность, побуж­дав­шая ее при­ни­мать в свою жизнь муж­чин, пре­да­вав­ших и остав­ляв­ших ее. Но зна­чимо то, что, ощу­тив в бесе­до­вав­шем с ней иудее если и не про­рока, то чело­века муд­рого и доб­рого, столь чело­вечно отнес­ше­гося к ней, она готова при­ве­сти к Нему прежде всего сво­его мужа, чтобы поде­литься именно с ним своим откры­тием, — это уже гово­рит о какой-то дей­стви­тельно очень живой и яркой душе.

А вот Иисус Хри­стос опять ведет Себя совер­шенно непо­до­ба­ю­щим для клас­си­че­ского пра­вед­ника обра­зом. И это более всего пора­жает сама­рянку. Чело­век, не могу­щий ничего знать о ней, пре­красно пред­став­ляет все пери­пе­тии ее жизни. При этом Он с такой лег­ко­стью гово­рит о том, о чем гово­рили ей окру­жав­шие ее люди, как о страш­ном грехе, в кото­ром надо каяться, что воз­ни­кает ощу­ще­ние не только неосуж­де­ния, но про­ще­ния Им ее греха. Это опять-таки оста­ется за рам­ками тек­ста. Она чув­ствует, что это какой-то дей­стви­тельно очень-очень стран­ный чело­век, если вообще чело­век, потому что ну не может же обык­но­вен­ный чело­век, тем более нор­маль­ный иудей, вот так, попи­рая все сло­жив­ши­еся пред­став­ле­ния о суро­вой закон­ни­че­ской пра­вед­но­сти, так сво­бодно и доб­ро­же­ла­тельно общаться с ней, дей­стви­тельно мно­го­греш­ной сама­рян­кой. Появ­ле­ние апо­сто­лов лишь усу­губ­ляет ситу­а­цию — они-то ведь еще во мно­гом оста­ются бла­го­че­сти­выми, нор­маль­ными иуде­ями, для них Хри­стос по-преж­нему Мес­сия, буду­щий Царь Иудей­ский. И вдруг Царь Иудей­ский обре­та­ется ими в таком вот совер­шенно уни­чи­жа­ю­щем Его ста­тус обще­нии с ино­вер­ной и бес­пут­ной жен­щи­ной, да еще гото­вым обра­тить Свою про­по­ведь к сама­ря­нам. Можно понять апо­сто­лов: они недо­уме­вают. «Мы и иудеев тол­ком обра­тить не можем, а Ты готов про­по­ве­до­вать для этих самых ущерб­ных сама­рян». И сама­ряне откли­ка­ются на слово Хри­ста так, что про­сят Его остаться. И Он оста­ется с ними, хотя и на несколько дней. А мы пом­ним дру­гие эпи­зоды, когда являв­ши­еся сви­де­те­лями чудо­тво­ре­ний Хри­ста бла­го­че­сти­вые иудеи, уж, каза­лось бы, все пони­мав­шие, перед Хри­стом как чудо­твор­цем прак­ти­че­ски бла­го­го­вев­шие, про­сили Его с Его чуде­сами уйти как можно быст­рее, ибо созер­ца­ние вопло­тив­ше­гося в чело­века Бога — это не только вели­кая радость, но и вели­кое испы­та­ние. А нам бы таких радо­стей, кото­рые не тре­буют боль­ших уси­лий, кото­рые бы снис­хо­дили к нашей немощи. А вот эти сама­ряне, в низо­сти своей, в ничто­же­стве своем не имев­шие этого под­дер­жи­ва­ю­ще­гося веками еврей­ского наро­до­ощу­ще­ния своей под­лин­ной избран­но­сти, готовы тут же при­нять при­шед­шего к ним Бога и остаться с Ним навсе­гда. И воз­ни­кает вопрос: а останься Хри­стос в Сама­рии, может быть, не было бы этой Гол­гофы, может быть, сама­ряне бы не кри­чали «бла­го­че­сти­вым» хором «Рас­пни его!», как это делали бого­из­бран­ные иудеи? Однако при­ход в мир Мес­сии пред­по­ла­гал встречу Хри­ста прежде всего с иуде­ями, а сама­ряне в лице своей столь живо ото­звав­шейся на про­по­ведь Хри­ста пред­ста­ви­тель­ницы лишь про­об­ра­зо­вы­вали собой буду­щее при­я­тие бла­го­ве­стия Хри­стова мно­го­чис­лен­ным и раз­но­пле­мен­ным миром язычников.

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, пожа­луй, может счи­таться одним из самых свет­лых и доб­рых вос­крес­ных еван­гель­ских чте­ний после­пас­халь­ного пери­ода. Ибо оно при­от­кры­вает еще одну из тайн Церкви Хри­сто­вой, в кото­рой дей­стви­тельно очень часто все про­ис­хо­дит как-то не так, как мы при­выкли к этому в мире. Дей­стви­тельно, воля Хри­ста нам часто неве­дома. А вот любовь Хри­ста так без­гра­нична, что ника­кими сво­ими пред­став­ле­ни­ями о том, что такое хорошо, а что такое плохо, мы не в состо­я­нии ее ни напра­вить, ни огра­дить, как этого очень хоте­лось запис­ным пра­вед­ни­кам всех вре­мен и наро­дов. И вот эта встреча Хри­ста с самым греш­ным, самым ничтож­ным с точки зре­ния вет­хо­за­вет­ного бла­го­че­стия чело­ве­ком — сама­рян­кой, и откры­тие именно ей, так быстро и легко, тайны бла­го­ве­стия слу­же­ния Хри­ста должны нас обна­де­жить. Надо пола­гать, что, несмотря на наши грехи, такой бур­ной лич­ной жизни, как у самарянки,у подав­ля­ю­щего боль­шин­ства из нас все-таки не было. Ну, есть дру­гие немощи, харак­тер­ные для нас. Но если по отно­ше­нию к сама­рянке воз­можны такие без­гра­нич­ные доб­рота и любовь Хри­ста, то, может быть, и нам не нужно думать, что мы оста­немся вне поля Его доб­роты, вне поля Его любви. Надо только пом­нить об одном: сама­рянка была пре­дельно искренна, пре­дельно про­ста, и была очень невы­со­кого мне­ния о самой себе. И это стало зало­гом ее воз­вы­ше­ния даже в гла­зах апо­сто­лов, что Хри­стос наро­чито про­де­мон­стри­ро­вал Своим ученикам.

Аминь.

29.05.2016

Проповедь в 6‑ю неделю по Пасхе, о слепом (Ин.9:1–38)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

В после­пас­халь­ный период в нашем храме про­зву­чало несколько еван­гель­ских чте­ний, каж­дое из кото­рых имело осо­бый смысл и кото­рые вме­сте с тем в какой-то мере ока­за­лись содер­жа­тельно свя­зан­ными между собой. И сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние об исце­ле­нии сле­пого, как и про­зву­чав­шее две недели назад Еван­ге­лие об исце­ле­нии рас­слаб­лен­ного, повест­вуют нам о том, как Гос­подь наш Иисус Хри­стос являл Свою любовь к людям. Не сло­вом только, но делом. И делом, пред­по­ла­гав­шим даже чудеса. Эти Еван­ге­лия напо­ми­нают нам о том, что Бог не про­сто есть любовь, обра­щен­ная к нам, любовь, гото­вая излиться на нас в самых тяже­лых жиз­нен­ных ситу­а­циях, даже под­час пре­одо­ле­вая законы есте­ства. В про­зву­чав­ших еван­гель­ских чте­ниях не мень­шее вни­ма­ние уде­ля­ется дру­гой очень важ­ной теме. Это — уже не тема Боже­ствен­ной любви, а чело­ве­че­ской бла­го­дар­но­сти, чело­ве­че­ской спо­соб­но­сти отзы­ваться на Божий дар.

И вот сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние в пол­ной мере откры­ва­ется нам лишь в срав­не­нии с недавно про­зву­чав­шим еван­гель­ским чте­нием об исце­ле­нии рас­слаб­лен­ного. Попы­та­емся вспом­нить то, что чита­лось еще совсем недавно, пораз­мыш­ляем о сего­дняш­нем Еван­ге­лии. Дей­стви­тельно, Еван­ге­лие об исце­ле­нии рас­слаб­лен­ного повест­во­вало нам о том, как полу­чив­ший чудес­ным обра­зом исце­ле­ние от тяже­лой болезни, пре­вра­тив­шей жизнь его в насто­я­щий ад, этот исце­лив­шийся рас­слаб­лен­ный, по сути дела, пре­дал Хри­ста. И мы гово­рили о том, что, увы, это очень три­ви­аль­ная исто­рия в цер­ков­ной жизни. Когда даже те, кто полу­чают от Бога какой-то дей­стви­тельно неор­ди­нар­ный по отно­ше­нию к своей жизни дар, дар, о кото­ром еще недавно они даже не помыш­ляли, при­няв этот дар, невольно, а ино­гда вольно, пре­дают Хри­ста. И, навер­ное, мы ощу­тили созву­чие своих душ, увы, именно с этим самым рас­слаб­лен­ным. Нам по-чело­ве­че­ски стало понятно, как это могло слу­читься. Осо­бенно уди­ви­тельно то, что мы с вами живем в эпоху и в стране, в кото­рые люди деся­ти­ле­ти­ями были про­сто обя­заны пре­да­вать Хри­ста, чтобы сохра­нить свою жизнь, сохра­нить свое бла­го­по­лу­чие, и о кото­рых, тем не менее, Хри­стос все-таки не забы­вал. Ибо иначе не было бы нас с вами и не было бы Церкви Хри­сто­вой в нашей стране.

И сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние вновь ста­вит нас теперь уже вме­сте не с рас­слаб­лен­ным, а со слеп­цом, лицом к Лицу с Богом. Дей­стви­тельно, в сего­дняш­нем Еван­ге­лии высту­пают очень мно­гие важ­ные для нашей духов­ной жизни темы. С одной сто­роны, вос­хо­дя­щие еще к ново­за­вет­ному про­шлому, а с дру­гой сто­роны, обра­ща­ю­щие наш взор к нашему настоящему.

Иисус идет со Сво­ими уче­ни­ками, и они видят слепца. Вы зна­ете, что подоб­ного рода кар­тинки сей­час нам трудно пред­ста­вить, но для людей той поры видеть довольно часто боль­ных, увеч­ных, без­дом­ных людей… такие кар­тины были посто­ян­ной состав­ля­ю­щей жизни для мно­гих. Это даже не вызы­вало осо­бого удив­ле­ния, недо­воль­ства. Тем более, что такие люди ста­ра­лись быть там, где им не гро­зила опас­ность быть поби­тыми, изгнан­ными, аре­сто­ван­ными, заклю­чен­ными в узы за то, что вот они такие и мешают людям жить. Мы живем в дру­гое время, когда даже в нашей стране для таких людей нахо­дятся какие-то учре­жде­ния, где им пыта­ются облег­чить стра­да­ния. Ну, в каких-то стра­нах в боль­шей сте­пени, в нашей стране, может быть, в мень­шей сте­пени пока это полу­ча­ется. Но мы избав­лены от этого посто­ян­ного созер­ца­ния чело­ве­че­ской немощи, чело­ве­че­ского стра­да­ния, чело­ве­че­ской боли.

И вот, обра­тите вни­ма­ние, что апо­столы, про­ходя мимо слепца, задают, дерзну ска­зать, почти с фари­сей­ским рав­но­ду­шием к нему, вопрос сво­ему Учи­телю о том, почему этот сле­пец болен. При­чина ли в том, что он гре­шен, это нака­за­ние ему за грех? Или грешны были его роди­тели, и он иску­пает их грехи? Я под­чер­ки­ваю, может быть, слиш­ком резко про­зву­чав­шее слово «фари­сей­ский», потому что они мыс­лят в этот момент в пара­дигме того самого вет­хо­за­вет­ного закона, с кото­рым они выросли и от кото­рого осво­бо­дил их Хри­стос. И обра­тите вни­ма­ние, что апо­столы, надо пола­гать, люди весьма даже чут­кие, состра­да­тель­ные, в тот момент пра­вильно мыс­лят, но мыс­лят как бого­слов­ски про­све­щен­ные нехри­сти, ибо при этом они вдруг теряют совер­шенно есте­ствен­ное чув­ство состра­да­ния. А для Хри­ста не важны бого­слов­ские рас­суж­де­ния на тему того, что стало при­чи­ной стра­да­ний сле­пого. Ему в тот момент, при­шед­шему в мир, чтобы сози­дать Свою Цер­ковь на прин­ци­пах состра­да­ния и любви, важно совсем дру­гое: чтобы не абстракт­ная мысль о при­чине болезни, а потреб­ность исце­лить эту болезнь, облег­чить эту болезнь про­никла в души Его учеников.

И, тем не менее, Он как Учи­тель не допус­кает мето­ди­че­ской ошибки: не начи­нает обру­ши­вать на них Свой гнев, а в кото­рый уже раз объ­яс­няет им спо­койно, сдер­жанно, пре­одо­ле­вая их непо­ни­ма­ние, что не грех этого чело­века, не грех его роди­те­лей стали при­чи­ной болезни. А болезнь эта при­звана явить славу Божию. И далее мы знаем, что про­ис­хо­дит. В пустые глаз­ницы слепца Он вкла­ды­вает бре­ние, то есть скреп­лен­ный слю­ной кусок земли, ибо глаз­ницы сле­пого пусты, и тот, омыв себя водой в Сило­ам­ской купели, про­зре­вает. И вот что очень важно отме­тить. Болезнь, как гово­рит Спа­си­тель, должна была явить славу Божию.

И в чем эта слава Божия? На самом деле, не только в том, что Хри­стос чудес­ным обра­зом исце­ляет слепца. А в том, что про­ис­хо­дит с этим слеп­цом дальше. В том, что от рож­де­ния сле­пой, а зна­чит, уже по сво­ему поло­же­нию во мно­гом огра­ни­чен­ный чело­век, в том числе огра­ни­чен­ный и интел­лек­ту­ально, вырос, наверно, в семье, кото­рая вос­при­ни­мала под­час его как бремя своей жизни. В еван­гель­ском чте­нии про­хо­дит тема его семьи, и даже в том крат­ком, кажется — поверх­ност­ном, опи­са­нии отно­ше­ний роди­те­лей со своим сыном мы видим, что здесь не было, видимо, каких-то глу­бо­ких доб­рых отно­ше­ний. Устали эти немо­ло­дые роди­тели от сына, обре­ме­няв­шего их жизнь своей неиз­ле­чи­мой болез­нью. И вот этот чело­век, обде­лен­ный очень мно­гим в своей жизни, вдруг на наших гла­зах пре­об­ра­жа­ется в под­лин­ного уче­ника Хри­стова, кото­рый мно­гие вещи пони­мает, мно­гие вещи чув­ствует, и кото­рый высту­пает, дерзну ска­зать, апо­ло­ге­том Хри­ста гораздо более и в чем-то выра­зи­тель­нее, чем даже неко­то­рые апо­столы высту­пали в Евангелии.

Да, про­изо­шло нечто экс­тра­ор­ди­нар­ное. В прин­ципе, такие чудес­ные слу­чаи исце­ле­ния в Вет­хо­за­вет­ной Церкви все­гда отсле­жи­вали, фик­си­ро­вали, потому что в конеч­ном итоге Вет­хо­за­вет­ная Цер­ковь жила с ощу­ще­нием при­сут­ствия Бога на земле и ожи­дала чудес. Но как только начи­на­ются выяс­не­ния этого чуда, опять начи­на­ются при­выч­ные фари­сей­ские сло­вес­ные хит­ро­спле­те­ния, при­зван­ные отвра­тить от пони­ма­ния сущ­но­сти про­ис­шед­шего. И исце­ляет не тот, и исце­ляет не в то время, когда поло­жено, — в суб­боту, день покоя. Нам под­час дается от Бога какое-то в выс­шей сте­пени зна­чи­мое для нас Откро­ве­ние, а мы не думаем о его сути, а думаем о посто­рон­них, вто­ро­сте­пен­ных обсто­я­тель­ствах этого Откро­ве­ния, а потом при­хо­дим к выводу, что это совсем даже не откро­ве­ние, а если откро­ве­ние, то не от Бога, а самое глав­ное, что это нас не должно ни к чему обя­зы­вать. Спо­соб­ность чело­века забал­ты­вать высо­кими, под­час бого­слов­скими, рас­суж­де­ни­ями про­стое ясное Откро­ве­ние Божие свой­ственна мно­гим веру­ю­щим, что пра­во­слав­ным, что ино­слав­ным. И уже выяс­ня­ется, что не может быть это исце­ле­ние от Бога. Что и Хри­стос-то не есть Хри­стос, а какой-то сомни­тель­ный учи­тель. Да и сле­пец-то не по-насто­я­щему доб­ро­де­тель­ный иудей, раз смеет гово­рить им, что его исце­лил Тот, Кто не дол­жен был исце­лить, тем более в субботу.

Но мы видим, как, отве­чая на изощ­рен­ные вопросы хра­ни­те­лей оте­че­ской веры, а ведь с таких пози­ций высту­пали фари­сеи, этот про­стой безыс­кус­ный чело­век очень твердо стоит на том, что он был слеп и стал зряч, но самое глав­ное, он был исце­лен именно этим самым Иису­сом. Это уже не про­сто кон­ста­та­ция какого-то эмпи­ри­че­ского факта, не про­сто жела­ние этого несчаст­ного, пре­бы­вав­шего всю жизнь в сле­поте чело­века про­ти­во­сто­ять силь­ным мира сего, духов­ной элите его обще­ства. Это сто­я­ние за правду. А с дру­гой сто­роны, явле­ние бла­го­дар­но­сти чело­века Богу.

Каза­лось бы, бла­го­дар­ность — такое есте­ствен­ное чело­ве­че­ское чув­ство. Много-пре­много оно зна­чит в жизни цер­ков­ной. На самом деле, это ред­кое чув­ство и ред­кий, как выяс­ня­ется, дар. Ибо очень часто бывает, на самом-то деле, что мы глу­боко небла­го­дарны не только по отно­ше­нию к друг другу, но и по отно­ше­нию к Богу. Вы ска­жете, ну что же это за корыст­ный Бог, Кото­рому нужна чело­ве­че­ская бла­го­дар­ность? Нет. Здесь не про­сто речь идет о бла­го­дар­но­сти. Речь идет о боль­шем. В бла­го­дар­но­сти этого слепца по отно­ше­нию ко Хри­сту про­сту­пает его вер­ность Хри­сту, его вера во Хри­ста. Его осо­зна­ние того, что, каза­лось бы, все мы должны осо­зна­вать, но чего, как пра­вило, не делаем — осо­зна­ние того, что все луч­шее в нашей жизни дается нам от Все­выш­него. Когда мы кон­ста­ти­руем, что мы чув­ствуем, как Бог любит нас, мы уже воз­даем Ему наш глав­ный дар: дар вза­им­ной любви. А начи­на­ется это под­час вот с той самой бла­го­дар­но­сти. Бла­го­дар­ность идет рука об руку с вер­но­стью, и из них вырас­тает любовь.

И вот обра­тите вни­ма­ние, как мно­го­кратно фари­сеи пыта­ются скло­нить этого вче­раш­него слепца к лже­сви­де­тель­ству. К лже­сви­де­тель­ству во благо цер­ков­ное, как кажется им, как они сами пони­мают это благо. А сле­пец про­ти­во­стоит им, про­ти­во­стоит весьма даже вдох­но­венно и, я бы ска­зал, дерз­но­венно. Когда они в оче­ред­ной раз при­нуж­дают его рас­ска­зать, как про­изо­шло исце­ле­ние, он гово­рит им: «Что еще хотите слы­шать? или и вы хотите сде­латься Его уче­ни­ками?» Это был вызов, за кото­рый легко было ухва­титься. И тогда при­вле­ка­ются роди­тели. По недав­ним нашим еще исто­ри­че­ским вос­по­ми­на­ниям мы знаем, как под­час легко было воз­дей­ство­вать на тех, от кого хотели полу­чить какие-то пока­за­ния, исполь­зуя их близ­ких, шан­та­жи­руя их. Извеч­ный прием зло­деев всех вре­мен и наро­дов. И вот мы видим, как роди­тели, кото­рые должны были бы воз­ра­до­ваться исце­ле­нию сына, оста­ва­ясь обык­но­вен­ными, про­стыми, нор­маль­ными людьми, пони­мая, что учи­теля тре­буют от них вполне опре­де­лен­ных пока­за­ний, пре­дают сво­его сына и пре­дают вме­сте с ним Хри­ста, исце­лив­шего его. Оста­ва­ясь вполне доб­ро­по­ря­доч­ными, вполне послуш­ными своим духов­ным учи­те­лям веру­ю­щими людьми.

И опять перед нами раз­вер­за­ется одна из тра­ги­че­ских, но, увы, неред­ких исто­рий рели­ги­оз­ной жизни чело­ве­че­ства. Ничего не оста­ется учи­те­лям народа, как-либо убить, либо осле­пить этого слепца. Но тогда ситу­а­ция так не сло­жи­лась, и они про­сто про­го­няют его. А исце­лив­шийся сле­пец идет ко Хри­сту. И идет, опять-таки рискуя очень мно­гим. В конце кон­цов, он и так испол­нил свою мис­сию до конца. Он прак­ти­че­ски испо­ве­до­вал Хри­ста как чудо­творца пред силь­ными мира сего, рискуя очень мно­гим. Ну почему бы сей­час, про­зрев, полу­чив все, что можно, и воз­дав славу Богу, не уйти от Него? Не уйти в нако­нец открыв­шу­юся для него нор­маль­ную чело­ве­че­скую жизнь? Чтобы забыли о нем учи­теля народа, а заодно тот самый цели­тель, исце­лив­ший его. Но сле­пец уже не может быть без Бога, без Хри­ста, что бы его с Ним ни ожи­дало. Он идет к Нему и испо­ве­дует Его как Сына Божия.

Однако и кон­цовка сего­дняш­него Еван­ге­лия должна быть для всех нас очень при­ме­ча­тельна. На самом деле, творя по отно­ше­нию к нам мило­сти, мило­сти, кото­рых мы часто не заме­чаем, Хри­стос ждет от нас отзвука сер­деч­ного не потому, что Он коры­стен, не потому, что Ему от нас что-то надо, а потому что, отзы­ва­ясь на дары Божии нам, мы под­ни­ма­емся над собой, мы воз­вра­ща­емся ко Хри­сту, мы начи­наем жить вме­сте с Ним посто­янно. И Он, как сми­рен­ный про­си­тель, не наси­луя нашей воли, ждет от нас бла­го­дар­но­сти Себе именно потому, что Ему с нами будет хорошо. Как и нам с Ним будет хорошо, если мы дей­стви­тельно будем вме­сте. Но это бывает крайне редко. Крайне редко даже в Церкви пере­жи­ва­ется это ощу­ще­ние пре­бы­ва­ния со Хри­стом и во Хри­сте. И сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, по суще­ству, откры­вает нам еще один при­мер того, как в обще­нии со Хри­стом и во Хри­сте и про­зрев­ший сле­пец, так мало что пони­мав­ший, по суще­ству, в уче­нии сво­его Учи­теля, обре­тает для себя на этой жесто­кой, лука­вой земле сча­стье бого­об­ще­ния, сча­стье пре­бы­ва­ния в любви и сострадании.

Аминь.

20.05.2012

Проповедь в 6‑ю неделю по Пасхе, о слепом (Ин.9:1–38)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ кажется очень про­стым и ясным. И чудо, о кото­ром рас­ска­зано в нём, как будто не выде­ля­ется из общего ряда чудес, совер­шён­ных Спа­си­те­лем, — чудес не таких уж частых, но все­гда име­ю­щих глу­бо­кий смысл. Более того, у нас даже может воз­ник­нуть ощу­ще­ние, что в этом крат­ком рас­сказе Спа­си­тель как будто пере­стаёт быть Самим Собой — Он про­сто отзы­ва­ется на мольбу чело­века, кото­рый в духов­ном-то отно­ше­нии, может быть, не столь уж и глу­бок, не столь уж и пра­ве­ден. Всё про­ис­хо­дя­щее в этом рас­сказе изна­чально гово­рит нам лишь о несчаст­ном слепце, кото­рый мно­гие годы стра­дал, про­сил пода­я­ние, тем самым мно­гих раз­дра­жая, пре­тер­пел немало в своей жизни и, соб­ственно, ни о чём дру­гом не думал, ни о чём дру­гом не меч­тал, кроме как о воз­вра­ще­нии ему зре­ния. И он как будто даже демон­стри­рует это, когда пыта­ется докри­чаться до Иисуса. При­чём не в том смысле, чтобы Гос­подь, услы­шав его, даро­вал ему некое духов­ное совер­шен­ство, а только с, каза­лось бы, одним-един­ствен­ным жела­нием — обре­сти зрение.

И вот, раз­мыш­ляя над этим, мы можем нако­нец-то облег­чённо вздох­нуть и ска­зать: «Ну, вот это нам уже понятно. Вот это уже в нашем духе». И, может быть, дей­стви­тельно стоит тогда наши отно­ше­ния с Богом нако­нец-то стро­ить прямо и кон­кретно — исходя из того, чтобы Гос­подь отзы­вался на наши кон­крет­ные нужды? А вопрос о глу­бине нашей веры пусть отой­дёт тогда на вто­рой план. Нако­нец Бог для нас ста­но­вится таким, каким мы Его хотим видеть — все­мо­гу­щим дари­те­лем вся­кого рода зем­ных благ. Ведь слу­чи­лось же это с этим — опо­сты­лев­шим мно­гим — наг­лым слеп­цом! Мы вроде бы попри­лич­нее. И, в прин­ципе, не так настырно про­сим у Бога чего-то, чего нам хочется. Мы, впро­чем, даже и чудес-то не тре­буем. Мы не будем даже, забо­лев, молить Бога об исце­ле­нии, а помо­лимся о том, чтобы Он нам послал ква­ли­фи­ци­ро­ван­ного недо­ро­гого врача, хоро­шую воз­мож­ность гос­пи­та­ли­за­ции. И всё. И сни­ма­ется вот это внут­рен­нее напря­же­ние между нами и Богом — Он ста­но­вится своим, род­ным и близ­ким, самым чело­веч­ным… Но оста­ется ли Он при этом Богочеловечным?

Однако этот рас­сказ не может на самом деле быть для нас санк­цией на оче­ред­ную про­фа­на­цию нашей духов­ной жизни, наших отно­ше­ний с Богом. И Хри­стос, воз­можно, даже не без умысла попус­кает про­изойти тому, что про­ис­хо­дит. И когда все окру­жа­ю­щие Его люди готовы уже, навер­ное, заду­маться над тем, что этот стран­ный про­по­вед­ник, воз­можно, и есть под­лин­ный про­рок, но самое глав­ное, он — цели­тель. А цели­те­лей мы ценим гораздо больше, чем про­ро­ков. Ведь прежде всего в этом мире мы доро­жим физи­че­ским здо­ро­вьем и в первую оче­редь ищем для себя физи­че­ского исце­ле­ния, а когда мы исце­лены, можно уже и с про­ро­ками пооб­щаться для раз­но­об­ра­зия, для остроты душев­ных переживаний.

И вдруг вне вся­кой связи с про­ис­шед­шим, никак не под­чёр­ки­вая Своё цели­тель­ство, Хри­стос опять воз­вра­щает нас к неудоб­ной для нас теме веры. Он гово­рит о том, что вера этого чело­века спасла его. Да, люди ничего не знают о духов­ной жизни этого чело­века, о его пере­жи­ва­ниях. А Хри­стос знает всё. И Он гово­рит оче­ред­ные слова, кото­рые у нас должны вызвать под­спуд­ное, но — увы — очень понят­ное разо­ча­ро­ва­ние. Опять тре­бу­ется какой-то подвиг веры. Не только стра­да­ния, но и вера. И вот, ста­но­вится оче­вид­ным, что исце­ле­ние слепца стало резуль­та­том не его истош­ных воплей «Помоги!», не его даже, может быть, стра­да­ний, кото­рые он пере­жи­вал в своей жизни, а какой-то его духов­ной жизни, кото­рую он осу­ществ­лял, несмотря на вот такие совер­шенно невы­но­си­мые усло­вия бытия.

И еван­гель­ский рас­сказ вновь ста­вит нас перед необ­хо­ди­мо­стью заду­маться о нашей с вами вере. О той вере, кото­рая вроде бы у нас есть, но кото­рая чудес в нашей жизни не обу­слав­ли­вает. И кото­рая, наобо­рот, даже очень часто ста­но­вится сре­до­сте­нием между нами и Богом. Ибо наша вера очень часто имеет своим пред­ме­том не Иисуса Хри­ста, а какое-то дру­гое боже­ство. Почи­тая себя хри­сти­а­нами, мы веруем, как при­хо­дится, как обсто­я­тель­ства скла­ды­ва­ются, и ухит­ря­емся, даже имея мно­го­лет­ний стаж цер­ков­ной жизни, оста­ваться нехристианами.

Конечно, не дай нам Бог ока­заться в поло­же­нии этого слепца физи­че­ски. Но дай Бог, чтобы нам с вами при­шлось стя­жать в сердце своём столь глу­бо­кую веру, какой обла­дал этот несчаст­ный, как бы сей­час ска­зали, «инва­лид дет­ства», такой страш­ной ценой, какую запла­тил за свою веру сле­по­рож­ден­ный. Хотя, в конеч­ном итоге, даже будучи физи­че­ски более или менее здо­ро­выми, мы все явля­емся инва­ли­дами — инва­ли­дами духа, инва­ли­дами веры. Нет у нас той под­лин­ной веры, того под­лин­ного духа Хри­стова, кото­рый, по суще­ству, и обу­слав­ли­вает пре­вра­ще­ние жизни в пер­ма­нент­ное чудо. Мы живём очень часто без вся­кого рода упо­ва­ния на при­сут­ствие в этом мире Бога. Мы не видим Его даже тогда, когда Он стоит рядом с нами.

Так пусть же наш духов­ный взор будет подо­бен духов­ному взору этого слепца, кото­рый сквозь тяже­лей­шее бремя своей жизни, может быть, в пер­вый раз встре­тив­шись с Богом, рас­по­знал Его и, обретя зре­ние, а зна­чит, луч­шее пони­ма­ние своей жизни, ока­зался спо­соб­ным пойти за Хри­стом после­до­ва­тельно и безоглядно.

Аминь.

09.06.2013

Проповедь в 7‑ю Неделю по Пасхе, Святых отцов I Вселенского Собора (Ин.17:1–13)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

На про­шед­шей сед­мице между двумя еван­гель­скими чте­ни­ями — чте­нием вос­крес­ного дня и нынеш­ним еван­гель­ским чте­нием — про­шёл празд­ник Воз­не­се­ния. И в еван­гель­ском чте­нии этого празд­ника перед нами пред­стала кар­тина физи­че­ски зри­мого про­ща­ния со Сво­ими уче­ни­ками Спа­си­теля, уже вос­крес­шего, уже при­шед­шего вновь в этот мир в Своей пре­об­ра­жён­ной плоти. Это был, конечно, дра­ма­тич­ный момент для них. Ибо они уже пере­жили одна­жды страш­ный опыт рас­ста­ва­ния со Спа­си­те­лем, когда Он был рас­пят и умер на Кре­сте, и, вновь обретя Его чудес­ным обра­зом вос­крес­шим, окон­ча­тельно вос­при­няв в мак­си­мально воз­мож­ной для них пол­ноте откро­ве­ние Хри­ста о том, что Ему дей­стви­тельно суж­дено не только уме­реть, но и вос­крес­нуть, апо­столы нако­нец осо­знали, что их Учи­тель — тот самый Мес­сия, Кото­рого чаяли они, подобно мно­гим сынам бого­из­бран­ного народа, обре­сти на этой земле. Но апо­столы полу­чили от Него ещё одно обе­то­ва­ние: обе­то­ва­ние о том, что Он пошлёт им, уже как чадам осно­ван­ной Хри­стом Церкви, Духа-Уте­ши­теля. А что такое Цер­ковь той поры? Малень­кая горстка людей, зате­рян­ная в мире, кото­рый только и меч­тал эту Цер­ковь уни­что­жить. Но Хри­стос даст им Духа-Уте­ши­теля, кото­рый поз­во­лит апо­сто­лам не про­сто выдер­жать гря­ду­щие испы­та­ния, но и начать тяжё­лое дело пре­об­ра­же­ния этого мира.

Но вот сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние — чте­ние вос­кре­се­нья, кото­рое выпа­дает между двумя празд­ни­ками, Воз­не­се­нием и Пяти­де­сят­ни­цей, как будто обра­щает нас к про­шлому. Вы все, наверно, заме­тили, что сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, в част­но­сти, зву­чит во время чте­ния две­на­дцати Страст­ных Еван­ге­лий. В нем мы слы­шим обра­ще­ние Хри­ста к Богу-Отцу в момент надви­га­ю­щихся страш­ных собы­тий — Его крест­ной смерти и момента рас­ста­ва­ния Его со Сво­ими уче­ни­ками. И вот это еван­гель­ское чте­ние зву­чит именно сего­дня — когда, каза­лось бы, мы должны быть обра­щены к собы­тиям, кото­рые уже после­до­вали за Вос­кре­се­нием и Воз­не­се­нием. Почему же это так? Да потому что вот в тех сло­вах, кото­рые про­из­но­сил Спа­си­тель ещё до Своей крест­ной смерти, ещё до Своих крест­ных стра­да­ний, Он выра­зил нечто такое, что уже, по сути, содер­жало в себе вели­кое Откро­ве­ние о том, что Цер­ковь, уже лишён­ная воз­мож­но­сти быть зримо с вопло­тив­шимся Хри­стом на этой земле, будет обла­дать осо­бым попе­че­нием Гос­пода о Ней.

Обра­тим вни­ма­ние на то, о чём гово­рит сего­дня Хри­стос — гово­рит Своим смя­тен­ным уче­ни­кам. Он опять гово­рит им о любви между собой. Он опять гово­рит, уже обра­ща­ясь к Богу-Отцу, что молит Он не о всём мире, но прежде всего именно об этих немно­гих Своих уче­ни­ках. Он гово­рил о том, что впо­след­ствии будет названо Цер­ко­вью, — а зна­чит, гово­рил о нас. Гово­рил о тех, кого Он остав­лял в мире испол­нять Его соб­ствен­ную мис­сию — мис­сию пре­об­ра­же­ния этого мира, мис­сию спа­се­ния этого мира. И вот на это стоит обра­тить вни­ма­ние. Нам ещё пред­стоит в Тро­ицу, в Пяти­де­сят­ницу услы­шать еван­гель­ское чте­ние о том, что Свя­той Дух — Дух-Уте­ши­тель — сни­зой­дёт на апо­сто­лов. И они полу­чат пол­ноту бла­го­дат­ных даров, кото­рая дей­стви­тельно помо­жет Церкви стать чем-то каче­ственно иным — от всех осталь­ных отли­ча­ю­щимся сооб­ще­ством людей в этом мире.

А ведь это Откро­ве­ние ещё и для нас, после­ду­ю­щих поко­ле­ний хри­стиан, — очень обя­зы­ва­ю­щее нас Откро­ве­ние. Любя всех людей в этом мире, Хри­стос не может наде­яться на всех людей, наде­яться на них в том отно­ше­нии, что это будут люди, спо­соб­ные вопло­тить хотя бы в малой сте­пени тот идеал любви, брат­ства, кото­рый при­зван был утвер­дить на этой земле Хри­стос, суще­ство­ва­ние кото­рого в жизни чело­ве­че­ства только и помо­жет чело­веку начать нако­нец каче­ственно отли­чаться от всех осталь­ных сотво­рён­ных живых существ. Я хочу под­черк­нуть, что та Цер­ковь, кото­рую Хри­стос остав­лял тогда в этом мире, должна была являть Хри­стов идеал не каким-то своим внеш­ним при­сут­ствием, как при­нято гово­рить у нас сей­час, напри­мер, «бла­го­ле­пием хра­мов». У них не было храма. И хочу обра­тить ваше вни­ма­ние, они и не стре­ми­лись при­со­еди­нить Цер­ковь к тому или иному храму — в том числе даже к Иеру­са­лим­скому. Они должны были являть при­сут­ствие Хри­ста в этом мире не тем, чтобы, напри­мер, полу­чить воз­мож­ность вли­ять на силь­ных мира сего. Не тем, что в рядах хри­стиан вдруг должны были появиться рим­ские сена­торы, рим­ские импе­ра­торы или цар­ству­ю­щие особы дру­гих наро­дов. Цер­ковь должна утвер­ждать себя не внеш­ним богат­ством и даже не внеш­ним куль­тур­ным вели­ко­ле­пием — архи­тек­ту­рой, искус­ством, музы­кой. Цер­ковь должна себя являть прежде всего тем, чтобы люди, глядя на неё, вот на это сооб­ще­ство собрав­шихся Хри­ста ради — вду­ма­емся в глу­бо­чай­ший смысл этого сло­во­со­че­та­ния именно в рус­ском языке: «Хри­ста ради», — явить совер­шенно иные отно­ше­ния совер­шенно иных людей: не бога­тых, не кра­си­вых, не умных, не обла­да­ю­щих вла­стью и авто­ри­те­том прежде всего, а совсем иных — уме­ю­щих отно­ситься друг к другу так, как Хри­стос отно­сился к тем, кто встре­чался Ему на пути. Вот что здесь можно ска­зать, оки­ды­вая взгля­дом весь после­ду­ю­щий — после Воз­не­се­ния Спа­си­теля — путь зем­ной Церкви?

Очень часто Цер­ковь будет отхо­дить от этого иде­ала, очень часто Цер­ковь будет ори­ен­ти­ро­ваться на совсем дру­гие авто­ри­теты. И очень часто Цер­ковь будет вызы­вать ощу­ще­ние такое, что Хри­ста-то нико­гда не было на этой земле, если Его уче­ники — вот такие, если отно­сятся они друг к другу вот именно так. И кто-то будет при­ни­мать веками эту про­фа­на­цию Церкви как долж­ное. А кто-то будет веками вос­ста­вать про­тив этого и пытаться, даже под­час уходя из офи­ци­аль­ной Церкви, как это делали напри­мер, монахи III-IV вв., вновь стро­ить отно­ше­ния в пустыне, в пеще­рах, вне вся­кого соци­ума, но таким обра­зом, чтобы идеал Хри­стов не был забыт.

Это, конечно, в каком-то смысле слова было про­ти­во­ре­чиво — когда Цер­ковь тор­же­ству­ю­щая уже ста­но­ви­лась всё менее и менее похо­жей на ту Цер­ковь, кото­рую утвер­ждал Хри­стос и кото­рую Он остав­лял в этом мире. Но это поз­во­ляло не забыть Хри­стов идеал. Обра­тим вни­ма­ние на святцы Сред­них веков, и прежде всего на наши святцы. Мы видим, прежде всего среди мона­хов, глу­бо­ких, мыс­ля­щих, искрен­них, оче­вид­ное пони­ма­ние того, что, оста­ва­ясь в миру, оста­ва­ясь среди своих бра­тьев и сестёр во Хри­сте, живу­щих обы­ден­ной жиз­нью, они хри­сти­а­нами пере­ста­нут быть очень скоро. И во имя того, чтобы не пере­стать быть хри­сти­а­нами, они бежали из этого мира, дей­стви­тельно бежали, сози­дая в своих мона­ше­ских общи­нах иные отно­ше­ния между людьми. Пусть не все­гда, но часто им уда­ва­лось сохра­нить под­лин­ные иде­алы. Но мир-то при этом — основ­ная часть хри­стиан — жил так, как будто ника­кого Хри­ста нико­гда не суще­ство­вало. Хотя Хри­ста они поми­нали очень часто: они писали Его на ико­нах, они вос­пе­вали Его в своих сла­во­сло­виях. Они даже в поле­мике друг с дру­гом — нена­видя друг друга, уби­вая друг друга — при­кры­ва­лись име­нем Хри­ста. Но это был совер­шенно не тот Хри­стос, о Кото­ром гово­рит Еван­ге­лие. И те, кто бро­сал вызов этому при­выч­ному ходу цер­ков­ной жизни, ока­зы­ва­лись в изгна­нии, ока­зы­ва­лись в свое­об­раз­ном оттор­же­нии от боль­шин­ства хри­стиан. Правда, про­хо­дили века, и этих людей про­слав­ляли как свя­тых — про­слав­ляли про­дол­жа­тели тех, кто при жизни этих людей готов был изгнать и даже уни­что­жить. В этом и заклю­ча­ется тайна Церкви, отда­ю­щей дань в конце кон­цов тем, кто поз­во­лял ей остаться собой.

Цер­ковь — это вели­кий дар, остав­лен­ный Богом чело­веку. И мы, хри­сти­ане, при­званы этот дар сохра­нить, а не рас­тран­жи­рить, а не упразд­нить, как это не раз бывало в исто­рии. И начи­нать это дело сохра­не­ния и пре­умно­же­ния дара Хри­стова нужно прежде всего с самого себя: загля­ды­вая в себя, обли­чая себя, но самое глав­ное — не наде­ясь на себя как на суще­ство твар­ное и при этом якобы спо­соб­ное упо­до­биться Творцу сво­ими силами. Нам нужна помощь от Бога, нам нужна помощь от ближ­них. А для того, чтобы эта помощь была дей­ственна, мы должны нахо­диться в живых отно­ше­ниях и с Богом, и с ближ­ними. И это при­бли­зит нас к той самой глав­ной реаль­но­сти этого мира, кото­рая назы­ва­ется Цер­ко­вью, и кото­рую оста­вил нам Христос.

Аминь.

1.06.2014

Проповедь в 1‑ю неделю по Пятидесятнице, Всех святых (Мф.10:32–33, 37–38, 19:27–30)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Неделя Всех свя­тых обра­щает наш молит­вен­ный взор к свя­тым. И, как это нередко бывает, мы обра­ща­емся к ним со сво­ими нуж­дами, со сво­ими прось­бами, со сво­ими скор­бями, вос­при­ни­мая их не столько как наших бра­тьев и сестер во Хри­сте, сколько как каких-то сверх­че­ло­ве­че­ских существ, полу­чив­ших осо­бые спо­соб­но­сти помо­гать нам решать наши зем­ные дела. Они когда-то жили, они совер­шен­ство­вали свою жизнь, достигли в своём совер­шен­ство­ва­нии чего-то почти что сверх­че­ло­ве­че­ского, и вот теперь мы обра­ща­емся к ним, как к нашим хода­таям. Более того — не про­сто как к хода­таям за нас перед Богом, а к тем, кто каким-то непо­сти­жи­мым обра­зом побу­дит Бога, чуть ли не заста­вит Бога сде­лать то, что мы хотим, но о чём не дер­заем про­сить Самого Бога.

Вот почему я бы хотел ваше вни­ма­ние обра­тить именно на эту осо­бен­ность нашей цер­ков­ной жизни: не только в каж­дом храме, но и часто в каж­дом крас­ном углу иконы свя­тых пре­об­ла­дают над ико­нами Спа­си­теля и даже ико­нами Пре­свя­той Бого­ро­дицы. Хотя, пожа­луй, с Пре­свя­той Бого­ро­ди­цей свя­тым «кон­ку­ри­ро­вать» в этом отно­ше­нии ока­зы­ва­ется довольно сложно, потому что и к Ней-то мы при­бе­гаем чаще всего для того, чтобы заста­вить Бога сде­лать то, что мы хотим. Я под­чёр­ки­ваю эти почти кощун­ственно зву­ча­щие слова: «заста­вить Бога». Но ведь, увы, во все вре­мена в рели­ги­оз­ной жизни бывало так, что, отда­вая себе отчёт, что суще­ствует некая выс­шая по отно­ше­нию к нему сила, сам чело­век пытался обра­тить эту выс­шую силу в своё соб­ствен­ное благо, как он это сам своим скуд­ным чело­ве­че­ским умом пони­мал. Люди, увы, кро­или богов по сво­ему образу и подо­бию. Люди обра­ща­лись к богам, как к свое­об­раз­ным лоб­би­стам их зем­ных инте­ре­сов. И свя­тые в этом слу­чае высту­пают уж совсем как оче­вид­ное про­ме­жу­точ­ное звено между Богом и чело­ве­ком, как это бывает на земле. Нам не добраться до глав­ного началь­ника, нам не добраться до глав­ного руко­во­ди­теля. Но если мы сумеем дого­во­риться с одним из его помощ­ни­ков, то и не пона­до­бится эта встреча. А он, с подачи этого помощ­ника, сде­лает то, что мы хотим.

Перед нами про­яв­ле­ния обык­но­вен­ного маги­че­ского созна­ния! Но мно­гие при этом про­дол­жают вос­при­ни­мать свя­тых Церкви Хри­сто­вой, как неко­гда языч­ники вос­при­ни­мали духов, из кото­рых неко­то­рых можно побу­дить ока­зать нам помощь в реше­нии наших зем­ных дел или в нашем про­ти­во­сто­я­нии каким-нибудь дру­гим вре­дя­щим нам духам.

Этот язы­че­ский рели­ги­оз­ный алго­ритм обна­ру­жи­вает себя очень часто в наших отно­ше­ниях со свя­тыми. Благо мы, часто не зная основ пра­во­слав­ной веры, очень хорошо знаем, к каким свя­тым по каким слу­чаям лучше всего обра­щаться. Вот эта «спе­ци­а­ли­за­ция» свя­тых в раз­ре­ше­нии наших зем­ных про­блем, «спе­ци­а­ли­за­ция», поз­во­ля­ю­щая нам, избе­гая даже для самих себя труда обра­ще­ния ко Хри­сту, побуж­дает нас попро­сить свя­того добиться от Хри­ста того, чего мы хотим. Но под­линно ли это хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к нашим свя­тым бра­тьям и сест­рам во Хри­сте? Вот вопрос, кото­рый мы должны зада­вать себе посто­янно. Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, согла­си­тесь, совер­шенно не вяжется с тем ходя­чим пред­став­ле­нием о наших отно­ше­ниях к свя­тым как к хода­таям за нас в наших зем­ных делах, кото­рое так часто про­яв­ля­ется в цер­ков­ной жизни. Хотя тра­ди­ци­он­ное цер­ков­ное пред­став­ле­ние о свя­тых пред­по­ла­гало рас­смат­ри­вать всех хри­стиан, состав­ля­ю­щих Цер­ковь Хри­стову, как при­зван­ных быть свя­тыми и в своей зем­ной жизни, и в своем посмерт­ном суще­ство­ва­нии. У Хри­ста не было дру­гих свя­тых, кроме совре­мен­ных Его зем­ной жизни и буду­щих хри­стиан. И Хри­стос гово­рит со Сво­ими апо­сто­лами, как с буду­щими свя­тыми. Хотя мно­гим из них пред­сто­яло и отре­каться от Хри­ста, и остав­лять Хри­ста, и сомне­ваться во Хри­сте. Да, только один из них не удо­сто­ился при­зва­ния стать свя­тым — это Иуда. Осталь­ные, несмотря на все свои немощи и сла­бо­сти, пре­взойдя самих себя в этих немо­щах и сла­бо­стях, стали свя­тыми. То есть испол­нили в пол­ной мере тот самый идеал жизни во Хри­сте, кото­рый и начер­тал для них Спа­си­тель в Своей зем­ной жизни.

И каж­дый хри­сти­а­нин дол­жен быть свя­тым. И если у него воз­ни­кает потреб­ность обра­титься к свя­тому, он прежде всего дол­жен обра­щаться к нему не затем, чтобы тот что-то для него сде­лал в его часто дале­кой от свя­то­сти жизни, а с тем, чтобы он помог ему в его духов­ной жизни упо­до­биться себе самому — этому свя­тому. Вот почему свя­тые про­слав­ля­ются после рас­кры­тия в тече­ние всей их жизни тех духов­ных талан­тов, кото­рыми, несмотря на их немощи, ода­рил их Господь.

И обра­ще­ние хри­сти­а­нина к муче­ни­кам в час испы­та­ний, в час гоне­ний — это не обра­ще­ние прежде всего с прось­бой спа­стись, избе­жать этих гоне­ний, — это обра­ще­ние с прось­бой о том, чтобы они, в своей молитве, помогли ему упо­до­биться им в их муже­стве, в их стой­ко­сти, в их про­ти­во­сто­я­нии гоне­ниям. Обра­ще­ние к пра­вед­ным миря­нам — это, есте­ственно, обра­ще­ние к ним о том, чтобы в нашей повсе­днев­ной жизни, часто напо­ми­на­ю­щей их жизнь, мы смогли, подобно им, под­няться над самими собой. Потому что не потре­би­тель­ское отно­ше­ние к свя­тым, не пат­ро­наж свя­тых по отно­ше­нию к нам с реше­нием наших сует­ных, зем­ных про­блем, а наше един­ство в духов­ном пре­одо­ле­нии себя — вот что делает нас под­лин­ными бра­тьями и сест­рами во Хри­сте нашим святым.

В сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии Хри­стос разъ­яс­няет нам, что же может послу­жить пре­пят­ствием к духов­ному совер­шен­ство­ва­нию чело­века, к обре­те­нию им под­лин­ной свя­то­сти. И здесь зву­чат слова, кото­рые с тру­дом укла­ды­ва­ются в наше созна­ние. Бог тре­бует от Своих уче­ни­ков отторг­нуться от своих семей, от своих роди­те­лей, от своих детей, от своих домов. Почему Ему нужна именно такая жертва?

Для луч­шего пони­ма­ния этих слов Спа­си­теля важен кон­крет­ный исто­ри­че­ский кон­текст, в кото­ром осу­ществ­ляет Свою про­по­ведь Хри­стос: Он про­по­ве­дует среди иудеев, а иудеи — это был народ, кото­рый уже на про­тя­же­нии мно­гих веков суще­ство­вал, часто теряя соб­ствен­ную тер­ри­то­рию, на кото­рой он жил, часто не имея госу­дар­ства сво­его, какое могло бы его защи­тить от внеш­них вра­гов. Народ, истре­бить, рас­пы­лить кото­рый не раз пыта­лись враги Вет­хо­за­вет­ного Изра­иля, выжи­вал именно потому, что у него уже тогда сфор­ми­ро­ва­лось гипе­ро­твет­ствен­ное отно­ше­ние к семье. Семья оста­ва­лась тем послед­ним басти­о­ном, тем послед­ним сре­до­то­чием в жизни еврей­ского народа в Боге и с Богом, кото­рый ока­зы­вался несо­кру­шим. Поэтому так часто вра­гам Вет­хо­за­вет­ного Изра­иля, лишав­шим его и тер­ри­то­рии, и госу­дар­ства, не уда­ва­лось изни­что­жить этот народ. Их вера жила в их семьях. Их семьи были малой Вет­хо­за­вет­ной Цер­ко­вью, как, соб­ственно, и уста­нов­лено было изна­чально Богом, изна­чально сотво­рив­шим малую Цер­ковь в лице семьи Адама и Евы. Это было вели­кое дости­же­ние еврей­ства на про­тя­же­нии всей исто­рии чело­ве­че­ства — созда­ние семьи, заме­шан­ной на глу­бо­ком рели­ги­оз­ном долге.

И, конечно же, Спа­си­тель отда­вал Себе отчёт в том, что именно эта веками поз­во­ляв­шая еврей­скому народу сохра­нять свою веру в Бога семья в какой-то момент может стать пре­пят­ствием для того, чтобы испол­нить волю Божию, как в какой-то момент стал пре­пят­ствием для этого Вет­хо­за­вет­ный закон, тол­ку­е­мый фари­се­ями и книжниками.

Мы живём в дру­гую эпоху, в дру­гой стране, в кото­рой остав­ле­ние отцов и мате­рей, сыно­вей и доче­рей, остав­ле­ние не во имя сле­до­ва­ния за Хри­стом, а во имя про­ти­во­сто­я­ния Хри­сту стало весьма рас­про­стра­нен­ным явле­нием. И поэтому при­зыв Спа­си­теля вос­при­ни­ма­ется нами доста­точно сложно. Но глав­ное в обра­ще­нии Хри­ста к нам заклю­ча­ется в том, что мы все при­зы­ва­емся быть свя­тыми, мы все в Церкви полу­чаем реаль­ную воз­мож­ность стать тако­выми, и важ­ней­шим шагом в нашей жизни должна быть готов­ность оста­вить под­час самое доро­гое и зна­чи­мое в нашей жизни, если этого от нас тре­бует Бог. А тре­бу­ется это не для того, чтобы про­явить какую-то жесто­кость и чёрст­вость по отно­ше­нию к нашим ближ­ним, а для того, чтобы наша любовь, даже в ситу­а­ции, когда мы не рас­тво­ря­емся в обще­нии с ними, а дистан­ци­ру­емся от них во имя Хри­ста, чтобы наша любовь в том числе и к ним опре­де­ляла наши поступки. И вот эта спо­соб­ность хри­сти­а­нина — быть сво­бод­ным от самых раз­лич­ных (кажу­щихся совер­шенно есте­ствен­ными) чело­ве­че­ских при­вя­зан­но­стей — и делает каж­дого хри­сти­а­нина спо­соб­ным стать свя­тым, то есть спо­соб­ным на каком-то уровне под­няться над своим есте­ством — близ­ким, доро­гим, люби­мым, но ведь всё-таки пад­шим. Это трудно, но это воз­можно для каж­дого из нас.

И вот именно тогда, когда мы осо­знаем, что мы должны стать свя­тыми — а это озна­чает для нас про­дол­же­ние слу­же­ния тех свя­тых, кото­рых мы почи­таем в Церкви, — только тогда мы воз­зо­вём и к Богу, и к свя­тым не сло­вами, порож­ден­ными потре­би­тель­ским, ижди­вен­че­ским отно­ше­нием к ним: «Дайте нам каких-то зем­ных благ! Дайте нам какого-то зем­ного покоя, бла­го­по­лу­чия!», но воз­зо­вём дру­гими сло­вами: «Дайте нам силы стать, подобно вам, свя­тыми! Дайте нам силы под­няться над самими собою! Дайте нам силы пре­об­ра­зить себя, а зна­чит, пре­об­ра­зить этот мир!»

Аминь.

10.06.2012

Проповедь во 2‑ю неделю по Пятидесятнице, Всех святых, в земле Российской просиявших (Мф.4:18–23)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­ний вос­крес­ный день явля­ется для нас днём поми­но­ве­ния Всех свя­тых, в земле Рос­сий­ской про­си­яв­ших. В про­шлое вос­кре­се­нье мы гово­рили о всех свя­тых, кото­рых почи­тает Все­лен­ская Пра­во­слав­ная Цер­ковь. Сего­дняш­ний же день обра­щает нас именно к тем свя­тым, кото­рые свя­заны с нашей Помест­ной Цер­ко­вью, Цер­ко­вью, кото­рая про­по­ве­до­вала Слово Божие на Руси.

Еван­гель­ское чте­ние сего­дняш­него празд­ника пред­став­ляет собой очень корот­кий рас­сказ из Еван­ге­лия от Мат­фея о том, как про­ис­хо­дило при­зва­ние пер­вых апо­сто­лов, и, каза­лось бы, даёт нам не так уж много осно­ва­ний, чтобы пораз­мыш­лять о чём-то бого­слов­ски зна­чи­мом для нас. Иисус Хри­стос, начи­на­ю­щий Свое слу­же­ние в оди­но­че­стве, обре­тает Своих пер­вых уче­ни­ков, обра­ща­ясь к тем, кто, каза­лось бы, менее всего был пред­на­зна­чен к тому, чтобы стать про­по­вед­ни­ком Слова Божия: к про­стым рыба­кам. Надо заме­тить, что труд рыба­ков в Пале­стине, в основ­ном добы­вав­ших рыбу в весьма ковар­ных озё­рах, где про­ис­хо­дили нередко и бури, пред­став­лял собой не только тяже­лую, но и опас­ную про­фес­сию, кото­рая к тому же не обес­пе­чи­вала рыба­кам и их семьям ста­биль­ного и зна­чи­тель­ного дохода.

А ведь нет луч­шего спо­соба заста­вить чело­века не думать о духов­ном, не думать о гор­нем, не думать даже о Боге, как нава­лить на него огром­ное коли­че­ство повсе­днев­ного тяжё­лого труда, дабы он, не под­ни­мая головы, не раз­ги­бая спины, тру­дясь в поте лица, не только испол­нял свою работу на этой земле, но посте­пенно забы­вал о чём бы то ни было духов­ном, о чём бы то ни было таком, что не было свя­зано с реше­нием его насущ­ных мате­ри­аль­ных проблем.

И тем не менее Хри­стос обра­ща­ется именно к таким тру­же­ни­кам и про­сте­цам. Надо пола­гать, кто-то из них полу­чил какие-то зна­ния, какое-то рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние и даже обра­зо­ва­ние, а кто-то тако­вого не имел, но все они готовы были к этому вре­мени жить так, как жили их отцы, и, в общем и целом, про­дол­жать череду тех мно­гих поко­ле­ний вет­хо­за­вет­ного Изра­иля, кото­рые в меру своих сил испо­ве­до­вали веру в Еди­ного Бога, хра­нили веру в Еди­ного Бога и ожи­дали, часто, может быть, теряя надежду, при­хода в мир Мес­сии. И вот Мес­сия при­шёл, при­звал. Правда, когда эти несколько рыба­ков отзы­ва­лись на при­зыв Иисуса, вряд ли даже буду­щим вели­ким апо­сто­лам Андрею Пер­во­зван­ному и Петру могло прийти в голову, что зову­щий их сле­до­вать за собой учи­тель — это Мес­сия, ибо подав­ля­ю­щее боль­шин­ство иудеев вос­при­ни­мало Мес­сию как буду­щего зем­ного царя, кото­рый им, пред­ста­ви­те­лям бого­из­бран­ного народа, да столь много пере­стра­дав­шего за свою веру в тече­ние мно­гих веков, даст воз­мож­ность быстро и зримо ощу­тить своё зем­ное вели­чие. И вдруг про­стой стран­ству­ю­щий учи­тель, ну, может быть, про­рок, хотя немало ведь и в Изра­иле было учи­те­лей, кото­рых при­знали про­ро­ками, кото­рые и сами себя почи­тали про­ро­ками, но кото­рые тако­выми не явля­лись. Было в чём усо­мниться, было о чём заду­маться и чего опа­саться, и тем не менее эти четыре чело­века, пер­вые апо­столы, остав­ляют всё, что было у них, конечно, немного: при­выч­ный труд, дома, пусть бед­ные, семьи, пусть трудно живу­щие, но это был их мир, — они всё это оста­вили и пошли за Хри­стом. Вот, соб­ственно, и всё, о чём повест­вует сего­дняш­нее Еван­ге­лие. И какое отно­ше­ние это имеет к нам?

В про­шлое вос­кре­се­нье мы гово­рили о том, насколько важно нам, почи­тая свя­тых, осо­знать, что в их лице мы имеем не своих покро­ви­те­лей, не своих, изви­ните меня за рез­кость, духов­ных «кры­ше­ва­те­лей», обра­ща­ясь к кото­рым, мы можем что-то полу­чить от Бога «по зна­ком­ству», — мы в них имеем прежде всего тех, кто был, подобно нам, немощ­ным чело­ве­ком, обра­тив­шимся ко Хри­сту и в жизни своей в какой-то момент пре­воз­мог­шим самого себя, своё несо­вер­шен­ство, и ощу­тив­шим себя в том самом совер­шен­стве, кото­рое каж­дому из нас в конеч­ном итоге пред­ла­га­ется Богом. Да, это потре­бо­вало от каж­дого свя­того осо­бых уси­лий, но без них, без этих уси­лий, нет ника­кой не только свя­той, но и про­сто духов­ной, пол­но­цен­ной, под­линно чело­ве­че­ской жизни, а ведь мы при­званы быть не про­сто поря­доч­ными людьми, мы при­званы быть святыми.

И вот сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние, вновь напо­ми­ная нам об этой обы­ден­ной исто­рии — при­зва­нии четы­рёх рыба­ков на путь апо­столь­ской про­по­веди, вновь напо­ми­нает нам о нашем с вами хри­сти­ан­ском при­зва­нии. Наверно, можно сму­титься и ска­зать: вот, наверно, если бы ко мне на моё рабо­чее место, в моё учре­жде­ние, в мой офис, в мой инсти­тут, в мою школу при­шёл Хри­стос и позвал меня, я бы с удо­воль­ствием оста­вил свою работу и пошёл за ним, зная, Кто такой Хри­стос, и отда­вая себе отчёт в том, что Он меня при­зы­вает стать апо­сто­лом. Но ведь этого не про­ис­хо­дит в нашей жизни. Мы про­жи­ваем свою жизнь, корот­кую или длин­ную, так и не заме­чая в ней ни дома, ни на работе, что Хри­стос при­зы­вает нас так вот зримо пойти за Собой. А зна­чит, это Еван­ге­лие не о нас, не про нас — это про­сто рас­сказ о каких-то свя­тых сверх­че­ло­ве­ках, к кото­рым мы будем впредь обра­щаться, когда нам нужно будет что-то полу­чить от Бога. Ведь они уже всё сде­лали для Бога, что было надо: оста­вили всё, пошли за Ним, про­дол­жили Его дело, утвер­дили Его дело на этой земле своей кро­вью, — конечно, Бог их послу­шает, а нам, гля­дишь, что-то от этого пере­па­дёт. И тем не менее это корот­кое Еван­ге­лие, рас­ска­зы­ва­ю­щее нам о людях, кото­рые свою очень труд­ную, очень скуд­ную, но в общем-то вполне при­выч­ную жизнь при­несли в жертву совер­шенно неве­до­мому, непред­ста­ви­мому даже для мно­гих их совре­мен­ни­ков Бла­го­ве­стию Хри­стову. Это Еван­ге­лие напо­ми­нает нам о той истине, кото­рую мы чаще всего ста­ра­емся забы­вать, — что нет луч­шего спо­соба пере­стать быть хри­сти­а­ни­ном, чем рас­тво­рить себя в круге при­выч­ных, обы­ден­ных дел нашей повсе­днев­ной жизни.

Конечно, остав­лять своих ближ­них, своих близ­ких, своих домаш­них можно ведь и не ради Хри­ста — и это будет являться гре­хом. Гре­хом, кото­рый пове­дёт за собой чело­века к новой череде гре­хов. Остав­ле­ние при­выч­ного, обы­ден­ного мира, доро­гого мира во имя Хри­ста — это нечто уже совсем дру­гое. И здесь не обя­за­тельно, как апо­столы, ухо­дить из своих домов, от своих близ­ких, ведь можно и оста­ваться в мире, ста­но­вясь лучше, изме­ня­ясь к луч­шему, пре­вра­щая свои дома, свои семьи, своих ближ­них, все эти малень­кие соци­умы в малень­кие Церкви, пыта­ясь в этих малень­ких Церк­вях уста­но­вить осо­бые отно­ше­ния, руко­вод­ству­ясь осо­быми чув­ствами. Увы, это бывает крайне редко. Но это самый пря­мой путь для сози­да­ния Церкви.

Цер­ковь сози­да­ется прежде всего там, где ока­зы­ва­ется хотя бы несколько хри­стиан. Что же их свя­зы­вает? При­ход­ской храм, общее место работы, общие увле­че­ния? Если в Церкви идёт обще­ние, даже когда они соби­ра­ются на работу, даже когда они соби­ра­ются, для того чтобы про­сто пооб­щаться друг с дру­гом, — если в них доми­ни­ру­ю­щим настро­е­нием будет стрем­ле­ние ощу­тить себя во Хри­сте и со Хри­стом, если они будут во имя Хри­ста общаться между собой, даже пре­да­ва­ясь каким-то иным, не непо­сред­ственно молит­венно-бого­слов­ским раз­мыш­ле­ниям и раз­го­во­рам, Хри­стос уже с ними. И вот несча­стье наше заклю­ча­ется именно в том, что, к сожа­ле­нию, в нашей повсе­днев­ной жизни мы не сози­даем вот эти самые малые Церкви, мы не ведём себя как хри­сти­ане. Мы хри­сти­а­нами ока­зы­ва­емся в храме: вокруг нас иконы, перед нами свя­той пре­стол, на кото­ром совер­ша­ется Евха­ри­стия, и можно обо­зна­чить себя как хри­сти­а­нина, помо­лив­шись, покло­нив­шись, при­ча­стив­шись. Но вот мы выхо­дим за пре­делы храма, про­дол­жаем даже общаться с теми людьми, с кото­рыми были в храме, и наши отно­ше­ния ста­но­вятся неот­ли­чи­мыми от отно­ше­ний с дру­гими, и так неза­метно мы теряем ощу­ще­ние Церкви.

Бук­вально на днях у меня был такой небезын­те­рес­ный раз­го­вор со мно­гим вам извест­ным игу­ме­ном Сте­фа­ном, кото­рый, будучи уже немо­ло­дым мона­хом, очень впе­чат­лен­ный при­е­хал из палом­ни­че­ской поездки на Афон. Вы пред­ставьте себе полу­ост­ров, кото­рый, при­над­лежа Гре­ции, по суще­ству явля­ется полу­за­кры­тым местом, куда не пус­кают жен­щин, где нахо­дится боль­шое коли­че­ство древ­них заме­ча­тель­ных мона­сты­рей, в кото­рых дей­стви­тельно мно­гие века не пре­ры­ва­ется под­линно мона­ше­ская, под­линно мона­стыр­ская жизнь. Но, так уж пове­лось с дав­них вре­мён, в этих мона­сты­рях немало ока­зы­ва­ется палом­ни­ков, палом­ни­ков очень раз­ных — от бла­го­че­сти­вых хри­стиан, дей­стви­тельно очень тре­петно вос­при­ни­ма­ю­щих Афон, до каких-нибудь вип-палом­ни­ков, при­ле­та­ю­щих туда на соб­ствен­ных само­лё­тах, чтобы согла­со­вать со стар­цами через пере­вод­чи­ков, какие акции поку­пать, а какие про­да­вать, по Божьему бла­го­сло­ве­нию. Там очень раз­ные люди ока­зы­ва­ются. Немало там и людей, кото­рые про­сто пыта­ются, что назы­ва­ется, «подъ­едаться» при этих мона­сты­рях в виде вся­кого рода труд­ни­ков, людей, не нашед­ших себя в жизни, но и избе­га­ю­щих чест­ного, пря­мого пути поступ­ле­ния в мона­стырь и слу­же­ния мона­ше­ству. Поэтому там можно встре­тить и людей высо­кой духов­ной жизни, и людей сомни­тель­ных чело­ве­че­ских качеств. Вот почему в этой мона­ше­ской рес­пуб­лике суще­ствует и своя поли­ция, кото­рая ходит среди мона­сты­рей, посе­щает храмы — не для того, чтобы молиться, а для того, чтобы сле­дить за порядком.

Когда отец Сте­фан вдох­но­венно мне опи­сы­вал всё, что он там видел, от стар­цев-мона­хов до хра­мо­вых поли­цей­ских — гре­ков, кото­рые там ходят и сле­дят за поряд­ком, не говоря о том, как он вос­при­нял пре­бы­ва­ние в хри­сти­ан­ской земле, где всё про­ни­зано духом хри­сти­ан­ства, я, по свой­ствен­ному мне поле­ми­че­скому харак­теру, не мог не задать ему вопрос: а вот я знаю один фин­ский горо­док, в кото­ром пра­во­слав­ных прак­ти­че­ски нет, живут одни люте­ране или про­сто рели­ги­оз­ные агно­стики, но в кото­ром почему-то теперь закрыли поли­цей­ский уча­сток: поли­цей­ские не нужны, там ничего не про­ис­хо­дит. Можно ли ска­зать, что в этом городке тоже есть какие-то хри­сти­ан­ские отно­ше­ния? С одной сто­роны Афон с непре­ры­ва­ю­щейся веками молит­вой в сте­нах мона­сты­рей и поли­цей­скими, кото­рые должны охра­нять этих молит­вен­ни­ков от тех, кто при­ез­жает туда с дур­ными наме­ре­ни­ями, — и горо­дишко, в кото­ром люди про­сто тру­дятся, ну, правда, читают Еван­ге­лие, нена­долго соби­ра­ются в хра­мах, но при этом живут так, что им уже ста­но­вятся не нужны полицейские.

Да, дей­стви­тельно, мно­го­гранно про­яв­ле­ние Церкви в этом мире. Но самое глав­ное, чего, увы, мно­гим из нас недо­стаёт, — это пони­ма­ние того, что хри­сти­а­нами мы должны быть посто­янно, про­яв­ляя себя по-хри­сти­ан­ски все­гда и везде. И только тогда мы ста­нем на путь, о кото­ром нам напо­ми­нает Цер­ковь сего­дня, празд­нуя неделю Всех свя­тых, в земле Рос­сий­ской про­си­яв­ших. Впро­чем, сле­дует ска­зать, что в нашей исто­рии, конечно, были свя­тые, но часто жизнь этих свя­тых была посто­ян­ным вызо­вом боль­шин­ству окру­жав­ших их совре­мен­ных хри­стиан. Неслу­чайно в исто­рии мно­гих наших свя­тых мы встре­чаем глу­бо­кое непо­ни­ма­ние совре­мен­ни­ками их жизни. Да, потом, когда они нако­нец уми­рали, их объ­яв­ляли в Бозе почив­шими пра­вед­ни­ками и начи­нали почи­тать, но при жизни мно­гим свя­тым доста­ва­лось весьма осно­ва­тельно от их бра­тьев и сестёр во Хри­сте. Это труд­ный путь, но, коль скоро мы с вами учимся вот здесь, в этом храме, друг друга при­ни­мать, друг друга тер­петь со всеми нашими немо­щами, надо думать, что вот у нас с вами сей­час есть вполне кон­кре­ный путь стя­жа­ния свя­то­сти — быть вме­сте, раз­ви­вать отно­ше­ния друг с дру­гом и нести людям, кото­рые встре­ча­ются на нашем пути, тот дух хри­сти­ан­ских отно­ше­ний, кото­рый мы худо-бедно, но только пыта­емся про­зре­вать, и это будет тем самым путём свя­то­сти, кото­рый в конце кон­цов, может быть, и при­ве­дёт кого-нибудь из нас ко спасению.

Аминь.

17.06.2012

Проповедь в 10‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление бесноватого отрока (Мф.17:14–23)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние не про­сто в оче­ред­ной раз рас­ска­зы­вает нам об одном из исце­ле­ний, кото­рое совер­шает Гос­подь наш Иисус Хри­стос, не про­сто откры­вает нам одно из зри­мых про­яв­ле­ний любви Бога по отно­ше­нию к чело­веку. Оно застав­ляет нас заду­маться о нас самих в кон­тек­сте того, что совер­шает Бог в этом мире. Мы не раз с вами гово­рили, что те чудеса, да и про­сто доб­рые дела, дела мило­сер­дия, кото­рые тво­рит Хри­стос в этом мире, явля­ются не сред­ством попу­ля­ри­за­ции Бога в этом мире, не спо­со­бом зака­ба­ле­ния людей, не спо­со­бом духов­ного при­вле­че­ния их Себе, ибо живут они в мире жесто­ком и несо­вер­шен­ном. Ибо любое про­яв­ле­ние добра, мило­сер­дия, а уж тем более чуда, конечно, при­вя­зы­вает людей к тому, от кого оно исхо­дит. Прежде всего Хри­стос любит людей, состра­дает людям и все­гда готов про­явить эту Свою спо­соб­ность. Хоть это про­зву­чит пара­док­сально, Бог настолько испол­нен любви, что не может не про­яв­лять любви.

И в дан­ном слу­чае, когда речь идет о боля­щем, я бы хотел обра­тить ваше вни­ма­ние на то, что в про­зву­чав­ших сего­дня двух вари­ан­тах Еван­ге­лия, на сла­вян­ском и рус­ском язы­ках, в пере­воде Сер­гея Сер­ге­е­вича Аве­рин­цева, клас­си­фи­ци­ру­ется несчаст­ный боля­щий юноша по-раз­ному. В сла­вян­ском тек­сте он назы­ва­ется «бес­но­ва­тый», то есть один из тех, кто вос­при­ни­мался тогда людьми как чело­век, одер­жи­мый бесом. Мы знаем из Еван­ге­лия вполне опре­де­ленно, что те, кого впо­след­ствии меди­цина будет опре­де­лять как пси­хи­че­ских боль­ных, тогда часто вос­при­ни­ма­лись как бес­но­ва­тые. И про­ве­сти грань между одними и дру­гими тогда было очень сложно. Тем более, что любое несо­вер­шен­ство чело­ве­че­ской плоти, любая болезнь, конечно же, явля­ется про­яв­ле­нием демо­ни­че­ских сил. Но в рус­ском тек­сте юноша назы­ва­ется про­сто луна­ти­ком, и, навер­няка, с такими людьми вам дово­ди­лось стал­ки­ваться и рас­смат­ри­вать их, конечно же, не как людей бес­но­ва­тых. Но в дан­ном слу­чае, конечно, было нечто осо­бое, — почему, соб­ственно, еван­ге­лист и выде­ляет этот эпизод.

Неспо­соб­ность уче­ни­ков помочь боль­ному юноше и исце­ле­ние, совер­шен­ное после этого Спа­си­те­лем, когда Он наро­чито под­чер­ки­вает бесов­ский харак­тер этой болезни, одер­жи­мость юноши злым духом, — при­званы заста­вить нас заду­маться о том, чем же по суще­ству явля­лись такие исце­ле­ния, кото­рые совер­шал Гос­подь. Гос­подь не про­сто в этом мире являет Свою любовь. Он, если угодно, упол­но­мо­чи­вает Своих уче­ни­ков, Своих апо­сто­лов, обя­зы­вает их являть ту же самую любовь, кото­рую являет Бог. И если Гос­подь вве­ряет им истину, то, надо пола­гать, они спо­собны в той или иной сте­пени — а все они люди раз­ные — осу­ществ­лять эту мис­сию явле­ния любви и состра­да­ния в этом мире. Но в дан­ном слу­чае у них не полу­ча­ется сде­лать то, что они должны сде­лать. И здесь Спа­си­тель гово­рит о недо­статке веры. А недо­ста­ток веры в кого? В Бога? Или же идет о чем-то боль­шем: о неспо­соб­но­сти пове­рить в то, что любо­вью и состра­да­нием пре­об­ра­жа­ется мир, спа­са­ется чело­век, то есть, в том числе, и кон­кретно страж­ду­щий вполне опре­де­лен­ным неду­гом чело­век. И далее про­ис­хо­дит очень важ­ный эпи­зод, когда Спа­си­тель как бы даже сер­дится, раз­дра­жа­ется на апо­сто­лов, говоря: «Доколе буду с вами». Только до этого вре­мени, пока Я буду с вами, вы и будете спо­собны тво­рить любовь, тво­рить добро. А что же будет потом, когда Меня не будет с вами на земле? Вы оста­не­тесь здесь как Цер­ковь, но во что пре­вра­тится эта Цер­ковь без Меня, если вы не будете так же, как Я, — любить и состра­дать, пре­об­ра­жать и спа­сать? Не слу­чайно поэтому сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние и под­чер­ки­вает в своем конце гря­ду­щую судьбу Спа­си­теля, Кото­рому суж­дено вскоре поки­нуть этот мир.

Когда мы оче­ред­ной раз про­чи­ты­ваем это Еван­ге­лие, то мы как бы и не заме­чаем того, что слова эти обра­щены к нам: «Доколе?». Они должны ото­зваться в наших серд­цах именно потому, что в этих сло­вах, если угодно, вопль Бога к людям: «Доколе вы, счи­та­ю­щие себя хри­сти­а­нами, доколе вы, высту­па­ю­щие в этом мире как Цер­ковь, будете про­дол­жать быть неспо­соб­ными на под­лин­ную любовь, на под­лин­ное состра­да­ние, на под­лин­ное пре­об­ра­же­ние и ближ­них, и самих себя?». Это неспо­соб­ность не одних только свя­щен­но­слу­жи­те­лей, кото­рые в сте­пени своей пра­вед­но­сти или немощи, а ино­гда и в сте­пени своей бес­но­ва­то­сти могут мало чем отли­чаться от мирян. В этом смысле мы, увы, оди­на­ковы. Это при­зва­ние всей Церкви. Но вот теперь, когда мы в оче­ред­ной раз, будучи Цер­ко­вью, заду­мы­ва­емся над самими собою, разве не про­зву­чат эти слова — «Доколе?» — в нашем сердце? Потому что поне­воле мы, глядя вокруг себя, даже нахо­дясь среди своих еди­но­вер­цев, среди тех, кто занял место апо­сто­лов, счи­таем, что мы живем так, как будто бы Хри­стос реально был с нами. Но жизнь в Церкви такая, что уже для Хри­ста места не оста­ется. Мы чув­ствуем себя в Церкви, как вне Церкви, будучи сами Цер­ко­вью, а зна­чит, не совсем таковы. И вот сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние при­звано не еще раз нам рас­ска­зать о том, как в какие-то древ­ние вре­мена доб­рый Гос­подь Бог, при­шед­ший в этот мир, исце­лял бес­но­ва­тых, совер­шал чудеса, пора­жая этим совре­мен­ни­ков, вдох­нов­ляя этим апо­сто­лов, а ино­гда и творя эти чудеса за апо­сто­лов. Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние прежде всего при­звано напом­нить нам о нашем хри­сти­ан­ском долге — любви и состра­да­нии, а зна­чит — спа­се­нии и пре­об­ра­же­нии тех, кто рядом с нами, кто страж­дет, кому не на кого поло­житься, кроме как на Гос­пода Бога, при­сут­ствие Кото­рого в этом мире обо­зна­чает Цер­ковь, а зна­чит — мы с вами.

Мы уже знаем, что Гос­подь был рас­пят и умер на Кре­сте. Как знаем и то, что Он вос­крес. Но мы очень редко отдаем себе отчет в том, что Гос­подь про­дол­жает жить в этом мире, в Своей Церкви, а зна­чит, в нас с вами. Ибо если бы мы дей­стви­тельно отда­вали себе отчет в том, что Хри­стос про­дол­жает жить в Церкви, мы были бы дру­гими. Цер­ковь была бы дру­гой. А пока мы оста­емся по боль­шей части в своей жизни в поло­же­нии тех самых уче­ни­ков Хри­сто­вых, к кото­рым при­шли Хри­ста ради несчаст­ный отец и боля­щий сын, но у кото­рых они не нашли того, что должны были бы найти, того, что испо­ве­до­вал Хри­стос. Но Хри­стос про­дол­жает быть с нами и в нас. Поэтому, упо­вая на Него, обра­ща­ясь к Нему, мы все-таки смо­жем под­няться и над самими собою, и сде­лать себя спо­соб­ными тво­рить то, что тво­рил в этом мире Гос­подь. А зна­чит, про­щать, состра­дать и любить. А зна­чит, конечно же, облег­чать стра­да­ния наших ближних.

Аминь.

01.09.2013

Проповедь в 11‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о немилосердном должнике (Мф.18:23–35)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ пере­но­сит нас в атмо­сферу чело­ве­че­ских отно­ше­ний во мно­гом очень жесто­ких, во мно­гом очень без­душ­ных, но куда более спра­вед­ли­вых, чем те отно­ше­ния, кото­рые, как пра­вило, окру­жают нас и в кото­рые вовле­чены мы. И, может быть, глав­ной темой сего­дняш­него еван­гель­ского чте­ния явля­ется то, что на пер­вый взгляд пред­став­ля­ется нам даже не очень акту­аль­ным — а именно соот­но­ше­ние в жизни нашей спра­вед­ли­во­сти и милосердия.

Мы уже мно­гие годы живём в таких усло­виях (может быть, даже вся наша жизнь про­хо­дит в этих усло­виях), когда окру­жа­ю­щая нас ложь, став­шая чем-то совер­шенно повсе­днев­ным, посте­пенно лишила нас пред­став­ле­ния даже о том, что мы должны быть спра­вед­ли­выми. Вот, соб­ственно, почему мы лука­вим в сло­вах, делах, вза­и­мо­от­но­ше­ниях, часто даже не заме­чая этого. И когда вдруг воз­ни­кает у нас потреб­ность в какой-то спра­вед­ли­во­сти, жела­ние спра­вед­ли­во­сти, мы скор­бим о том, что она неосу­ще­ствима, и вся­кое испол­не­ние спра­вед­ли­во­сти вос­при­ни­маем как вели­кую радость, хотя мы пре­красно пони­маем, что спра­вед­ли­вость оста­ётся для нас во мно­гом недо­сти­жи­мым идеалом.

Это про­яв­ля­ется на самых раз­ных уров­нях, но вот сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ обра­щает нас к той сфере, кото­рая при­сут­ствует и в нашей жизни, — а именно к сфере финан­со­вой. Надо ли сей­час гово­рить о том, как эта тема денег пре­об­ра­зила жизнь целых поко­ле­ний на наших гла­зах? Стоит ли гово­рить вообще о том, что для нас всех и так оче­видно, — что золо­той телец уже давно стал глав­ным пред­ме­том почи­та­ния очень мно­гих людей, в том числе и тех, кото­рые пре­бы­вают в Церкви, кото­рые высту­пают от имени Церкви. Любое начи­на­ние сей­час, как мы знаем, пред­став­ля­ется акту­аль­ным лишь постольку, поскольку от него можно чем-нибудь пожи­виться его участ­ни­кам. Какая уж тут справедливость?

Но вот, каза­лось бы, сего­дняш­нее Еван­ге­лие рас­ска­зы­вает нам о том, как спра­вед­ли­вость тор­же­ствует. Тор­же­ствует она не в отно­ше­ниях гос­по­дина и долж­ника, а в отно­ше­ниях про­щён­ного гос­по­ди­ном долж­ника и его кле­врета, то есть друга, по сути дела. Вспом­нив о долге, кото­рый ему не отдаёт его друг, только что про­щён­ный долж­ник тре­бует от него воз­вра­ще­ния долга, и это спра­вед­ливо, и, когда тот умо­ляет его подо­ждать, не хочет ждать, а обру­ши­вает на него всю силу закона, кото­рый дей­ство­вал тогда в иудей­ском обще­стве и кото­рый опи­рался на запо­веди Мои­сея. Он, без­условно, посту­пает по спра­вед­ли­во­сти, у него есть право так посту­пить, но согла­си­тесь: читая эти строки, слу­шая эти строки, мы испы­ты­ваем чув­ство отвра­ще­ния к подоб­ного рода справедливости.

В этой спра­вед­ли­во­сти есть какая-то вели­чай­шая неправда. Но почему? Да потому что перед этим перед нами про­хо­дит драма этого долж­ника, драма, к сча­стью, не став­шая тогда тра­ге­дией, когда тоже посту­пав­ший спра­вед­ливо гос­по­дин был вправе про­дать в раб­ство семью этого чело­века, был вправе отнять всё его иму­ще­ство, дабы воз­ме­стить долг. И гос­по­дин не сде­лал этого. Он внял мольбе долж­ника и про­стил его. И, испы­тав на себе вели­кий акт мило­сер­дия, про­щен­ный долж­ник про­явил себя совсем не мило­сердно по отно­ше­нию к сво­ему должнику.

Здесь перед нами откры­ва­ется очень серьёз­ная про­блема. Про­блема того, что спра­вед­ли­вость и мило­сер­дие ока­зы­ва­ются нередко в нашей жизни в каком-то глу­бо­ком про­ти­во­ре­чии. Можно даже зло­веще пошу­тить: а может быть, наше неспра­вед­ли­вое обще­ство потому и неспра­вед­ливо, что оно мило­сердно? И ино­гда даже мы, слу­жи­тели Церкви, готовы про­явить мило­сер­дие к каким-нибудь нечестно нажи­ва­ю­щим себе богат­ства жули­кам, если они пожерт­вуют на Цер­ковь, пожерт­вуют нам, и мы уже готовы нече­сти­вое богат­ство вос­при­ни­мать как нечто вполне оправ­дан­ное. Мы про­щаем им воров­ство, если часть воро­ван­ного пере­хо­дит к нам. Я созна­тельно говорю сей­час об этом при­ме­ни­тельно к так назы­ва­е­мому спон­сор­ству в Церкви, потому что здесь осо­бенно оче­видно про­яв­ля­ется вот эта вот глу­бо­кая ложь, когда отсут­ствие спра­вед­ли­во­сти покры­ва­ется якобы мило­сер­дием, а по сути дела, здесь нет ни мило­сер­дия, ни справедливости.

Но в наших отно­ше­ниях чаще бывает иначе, и я думаю, что все мы, про­ходя по пути жизни рели­ги­оз­ной, цер­ков­ной, с какого-то момента ста­ра­ясь сле­до­вать в своей жизни стро­гим прин­ци­пам цер­ков­ной жизни, кото­рым не сле­дует боль­шая часть окру­жа­ю­щих нас людей, тре­бо­вали и от себя, и от дру­гих, но чаще, конечно же, от дру­гих, ибо это проще, испол­не­ния того, что нам пред­став­ля­лось пра­виль­ным. И в слу­чае неис­пол­не­ния этих наших спра­вед­ли­вых тре­бо­ва­ний мы так же спра­вед­ливо остав­ляли за собой право оттор­гаться от чело­века, пре­зи­рать чело­века и даже нена­ви­деть его. Это, к сожа­ле­нию, веч­ная про­блема рели­ги­оз­ной жизни, про­блема всех рели­гий, всех веков и всех наро­дов. Про­сто в хри­сти­ан­ской Церкви эта про­блема не должна была бы иметь места, если бы мы были дей­стви­тельно христианами.

И что же в этой еван­гель­ской притче для нас содер­жится кон­крет­ного с точки зре­ния ответа на вопрос о том, как же нам жить в неспра­вед­ли­вом и неми­ло­серд­ном мире, ста­ра­ясь быть не только спра­вед­ли­выми, но и мило­серд­ными? А наверно, здесь заклю­ча­ется для нас очень важ­ный вывод о том, что, не будучи спра­вед­ли­выми, мы дей­стви­тельно часто ока­зы­ва­емся неспо­соб­ными быть мило­серд­ными. Но еще чаще, став дей­стви­тельно спра­вед­ли­выми, мы уже окон­ча­тельно осво­бож­даем себя от труда быть милосердными.

Вот это пора­зи­тель­ное бес­чув­ствие хри­стиан друг к другу, кото­рое на про­тя­же­нии веков про­яв­ляет себя в самых раз­но­об­раз­ных фор­мах, к сожа­ле­нию, имеет место и сей­час — в том числе и в наших с вами вза­и­мо­от­но­ше­ниях. И в отно­ше­ниях наших друг с дру­гом в своих семьях, в отно­ше­ниях между роди­те­лями и детьми. Мы часто бываем спра­вед­ливо тре­бо­ва­тельны именно к нашим ближ­ним, к нашим близ­ким, кото­рые свя­заны с нами, завя­заны на нас, повя­заны с нами, без­за­щитны перед нами, и уж от них мы по пол­ной спра­вед­ливо тре­буем — чуть ли не с оже­сто­че­нием, жесто­ко­стью, — чтобы они были такими, как мы хотим, чтобы они были.

И так посте­пенно хри­сти­ан­ская жизнь изго­ня­ется даже из жизни наших семей. Что уж гово­рить об отно­ше­нии к нашим собра­тьям. Что уж гово­рить об отно­ше­нии к тем, кого мы не вос­при­ни­маем как хри­стиан, как людей цер­ков­ных. И вы зна­ете, есть у нас для этого очень хоро­шее оправ­да­ние, выне­сен­ное нами из ран­них наших лет, кото­рые были свя­заны с нашей нецер­ков­ной жиз­нью, а ведь почти никто из нас не про­шёл цер­ков­ную жизнь с мла­ден­че­ства, все вхо­дили в неё, как пра­вило, на опре­де­лён­ном этапе своей жизни.

Мы все, даже пре­бы­вая в Церкви, под­час отдаём дань не вере во Хри­ста, а вере в ту или иную идею, так ска­жем, в тот или иной абстракт­ный прин­цип, и вот это мешает спо­соб­но­сти живо пере­жи­вать Хри­ста в себе, Хри­ста в наших ближ­них. Ибо ведь что побу­дило гос­по­дина про­стить долж­ника? То, что он ощу­тил его как ближ­него, как самого себя, а ведь самих себя мы часто умеем очень хорошо прощать.

Как нам научиться видеть в наших ближ­них и даже близ­ких под­лин­ных наших ближ­них? Спо­соб только один — видеть их во Хри­сте и со Хри­стом. Хри­стос про­щает нас, а потом пред­стаёт перед нами в виде оби­дев­шего нас ближ­него, и не его должны мы про­стить в тот момент, а Хри­ста, кото­рый испы­ты­вает нас, пред­ла­гая нам про­явить себя в каче­стве хри­стиан, про­щая наших ближ­них. Ведь обра­тим вни­ма­ние на то, что про­ще­ние даётся нам осо­бенно трудно даже тогда, когда оно бывает совер­шенно бес­ко­рыстно, когда оно не тре­бует от нас ника­ких мате­ри­аль­ных затрат. Каким же труд­ным ока­зы­ва­ется оно даже в таких ситуациях!

Поэтому будем стре­миться быть мило­серд­ными не только к себе, но и к ближ­ним. Поэтому будем стре­миться уметь про­щать, и тогда наша неми­ло­серд­ная жизнь ста­нет испол­нен­ной не только мило­сер­дия, но и той самой спра­вед­ли­во­сти, без кото­рой мы так часто скор­бим, кото­рой так часто тщетно чаем и кото­рую готовы часто осу­ществ­лять в своей жизни жестоко и немилосердно.

Аминь.

08.09.2013

Проповедь в 12‑ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16–26)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние вам всем хорошо зна­комо. И, навер­ное, даже не один раз по поводу этого еван­гель­ского чте­ния я про­из­но­сил про­по­веди, в кото­рых, конечно же, оста­нав­ли­вал ваше вни­ма­ние на вполне оче­вид­ных темах, кото­рые это еван­гель­ское чте­ние пред­ла­гает нам для раз­мыш­ле­ния. Но сей­час я не могу вновь не вер­нуться к одной из этих тем. Ну, навер­ное, потому что ещё совсем недавно я стоял у тех самых ворот в Иеру­са­лиме, кото­рые неко­гда назы­ва­лись «Иголь­ное ухо» и в кото­рые дей­стви­тельно трудно было пройти вер­блюду. Впро­чем, не только вер­блюду, но и мне самому было бы трудно пройти в эти ворота, хотя я и не обла­даю богат­ством еван­гель­ского юноши, и по габа­ри­там своим зна­чи­тельно усту­паю даже сред­нему вер­блюду. И вот, ока­зав­шись у этих самых ворот (а эти ворота суще­ство­вали в Иеру­са­лиме именно как свое­об­раз­ный «чёр­ный ход», куда люди могли про­хо­дить даже в ноч­ные часы; сей­час они нахо­дятся на тер­ри­то­рии одного из боль­ших хра­мов), я не вспом­нил тогда, конечно, это еван­гель­ское чте­ние. Но вот сего­дня оно про­зву­чало. И живое впе­чат­ле­ние от созер­ца­ния этого места в Иеру­са­лиме, пере­жи­тое мной, застав­ляет меня обра­титься к этому, одному из самых, я бы ска­зал, «пси­хо­ло­ги­че­ски выра­зи­тель­ных» еван­гель­ских чтений.

Потому что перед нами здесь раз­во­ра­чи­ва­ется целая исто­рия слож­ных отно­ше­ний людей в Церкви, тогда ещё Вет­хо­за­вет­ной, но уже в лице луч­ших своих чад гото­вой обра­титься ко Хри­сту, чаю­щей нового Бла­го­ве­стия. И, кажется, упо­мя­ну­тый сего­дня юноша как раз и был тем вет­хо­за­вет­ным иудеем, кото­рый уже осо­знал в чём-то огра­ни­чен­ность вет­хо­за­вет­ного закона. И уже стре­мился к чему-то боль­шему, чем те запо­веди, кото­рые он и сам испол­нял, надо думать, доста­точно после­до­ва­тельно, и кото­рые испол­няли поко­ле­ния пра­вед­ных пред­ков и сопле­мен­ни­ков этого юноши.

Но так ли это? Дей­стви­тельно ли этот юноша был так уж пра­ве­ден? Не был ли его вопрос, обра­щен­ный ко Спа­си­телю, с самого начала какой-то тон­кой ложью по отно­ше­нию и к самому себе, и к Богу? Дей­стви­тельно, этот юноша, видимо, доста­точно осве­дом­лён­ный в законе Божием, вдруг спра­ши­вает Хри­ста о вещах эле­мен­тар­ных — как спа­стись? — хотя закон Мои­сеев дан был ему с детства.

Пер­вое ощу­ще­ние, кото­рое воз­ни­кает у нас, это ощу­ще­ние того, что он дей­стви­тельно осо­знал огра­ни­чен­ность вет­хо­за­вет­ного закона. Но ответ Хри­ста пора­жает. Он почему-то — и тут кажется, что про­из­но­сит эти слова Хри­стос с лёг­кой иро­нией — начи­нает гово­рить юноше о запо­ве­дях, о необ­хо­ди­мо­сти испол­нять запо­веди. Кажется, что это зву­чит даже как-то банально из уст Спа­си­теля. А юноша, не заме­тив­ший вот этого свое­об­раз­ного вызова ему со сто­роны Хри­ста, почти недо­ве­рия ему со сто­роны Хри­ста, начи­нает спра­ши­вать о том, каковы эти заповеди.

И Хри­стос как раз с ещё боль­шим чув­ством недо­ве­рия к нему, уже почти неве­рия ему, начи­нает пере­чис­лять эти эле­мен­тар­ные запо­веди, кото­рые и так все хорошо знали, и, надо пола­гать, знали и испол­няли их лучше нас.

А далее про­ис­хо­дит самое инте­рес­ное — юноша сооб­щает, что все эти запо­веди он дей­стви­тельно соблю­дает. Каза­лось бы, этот раз­го­вор исчер­пан. Ему оста­ётся только уйти в созна­нии того, что всё пра­вильно в его жизни, всё хорошо. Что он, вот такой пра­виль­ный, в сми­ре­нии обра­тив­шийся к учи­телю с вопро­сом о том, а пра­вильно ли он по сути дела спа­са­ется, полу­чил под­твер­жде­ние сво­его бла­го­че­стия. И теперь он может в мире и гар­мо­нии с самим собой и с Гос­по­дом Богом уйти в ту самую жизнь, с кото­рой он на самом деле не соби­рался рас­ста­ваться. В кото­рой, навер­ное, было и испол­не­ние запо­ве­дей. Но, наряду с испол­не­нием запо­ве­дей, было и нечто дру­гое — какая-то его глу­бо­кая пота­ён­ная страсть. Он и сам, видимо, это чув­ство­вал. Но ко Хри­сту он обра­тился, видимо, не для того, чтобы осво­бо­диться от этой своей самой глу­бо­кой и вла­ды­че­ству­ю­щей над ним стра­сти. И про­ви­дя­щий тай­ники души юноши Хри­стос откры­вает ему ещё одну, теперь уже довольно печаль­ную, истину, уже о нём самом, о том, что если он хочет стать совер­шен­нее, он дол­жен раз­дать свое иму­ще­ство бед­ным и после­до­вать за Хри­стом. И юноша ухо­дит. Но не за Хри­стом он идет. Он ухо­дит от Хри­ста, ибо скорбь овла­де­вает его серд­цем именно потому, что не может он оста­вить всего того, что имеет. Ибо он богат. Нельзя в пол­ной мере гово­рить, что перед нами именно исклю­чи­тельно мате­ри­ально бога­тый чело­век. Да, без­условно, чело­век он довольно состо­я­тель­ный, но здесь под богат­ством име­ется в виду и нечто дру­гое: вот это ощу­ще­ние пол­ноты бытия, изоби­лия бытия, кото­рое у него есть и с кото­рым он никак не хочет рас­статься. Даже для того, чтобы сле­до­вать за Христом.

Надо ска­зать, что слу­ша­ю­щие Хри­ста уче­ники пони­мают это, и они очень верно реа­ги­руют на про­ис­хо­дя­щее: как же тогда спа­саться, если бога­тому так трудно спа­стись? Бога­тому именно в смысле — чело­веку, живу­щему орга­нично в мире этом, при­вя­зан­ному к миру сему. И Хри­стос отве­чает на это, как ска­зали бы мы в бого­слов­ских кате­го­риях, апо­фа­ти­че­ски. То есть не отве­чает в пря­мом смысле слова, а про­сто гово­рит о том, что невоз­мож­ное для чело­века воз­можно для Бога. Это вели­кая тайна — о том, как каж­дый чело­век спа­са­ется. Бед­ный или бога­тый, успеш­ный или, наобо­рот, неуспеш­ный в этом мире чело­век. Это тайна. Но одно Хри­стос для нас обо­зна­чил очень четко. Это именно то обсто­я­тель­ство, что ничто не должно мешать нам сле­до­вать за Ним, ничто не должно так нас при­вя­зы­вать к этому, живу­щему вне Хри­ста, вопреки Хри­сту миру, чтобы мешать нам идти за Хри­стом, если мы хотим быть Его уче­ни­ками. И бес­смыс­ленно фор­му­ли­ро­вать какой-то чет­кий, опре­де­лен­ный кри­те­рий того, что нужно оста­вить, в каком месте, в каком коли­че­стве, чтобы после­до­вать за Христом.

Жизнь каж­дого чело­века глу­боко инди­ви­ду­альна, глу­боко уни­кальна. И поэтому каж­дый чело­век в какой-то реша­ю­щий момент своей жизни, может, даже не один раз, делает выбор между тем богат­ством в пря­мом и в пере­нос­ном смысле, кото­рое при­вя­зы­вает его к этому миру, кото­рое, я бы ска­зал, повя­зы­вает его с этим миром, часто весьма несо­вер­шен­ным, и Хри­стом, кото­рый зовет его идти за Собой, дове­рив­шись именно Ему, не обе­щав­шему людям ничего на крест­ном хри­сти­ан­ском пути, кроме испы­та­ний. Кажется, зачем же нам идти таким путем? Да про­сто потому, что нет в этом мире иного пути совер­шен­ства и спа­се­ния, кроме как пути сле­до­ва­ния за Хри­стом. А труд­ность этого пути для каж­дого из нас своя. И в пол­ной мере эта труд­ность нам еще не ведома. Чтобы понять, насколько тру­ден или долог наш путь ко Хри­сту и за Хри­стом, нужно всту­пить на него и, всту­пив, идти как можно дальше. До того самого послед­него этапа, когда Хри­стос будет в нас и мы будем во Христе.

Аминь.

04.09.2011

Проповедь в 12‑ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16–26)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Каж­дый про­жи­тый год, когда мы оче­ред­ной раз слы­шим это еван­гель­ское чте­ние, побуж­дает уви­деть в рас­сказе о бога­том юноше какую-то новую грань. И всё же имеет смысл напом­нить глав­ное, что состав­ляет сущ­ность этого рассказа.

К Иисусу Хри­сту при­хо­дили очень раз­ные люди — нередко люди дур­ные, желав­шие созна­тельно оскор­бить Его, окле­ве­тать Его, дис­кре­ди­ти­ро­вать Его. При­хо­дили люди несчаст­ные, во мно­гом не спо­соб­ные вме­стить Слово Божие, но нуж­дав­ши­еся в про­стом состра­да­нии. А были и те, кто, ведя пра­вед­ную жизнь ещё до при­хода в мир Спа­си­теля, кто в пол­ноте сле­до­вал в своей жизни Мои­се­е­вым запо­ве­дям и всё-таки испы­ты­вал чув­ство неудо­вле­тво­рён­но­сти собой и пони­мал, что даже этой пра­вед­но­сти, ове­ян­ной веками, недо­ста­точно, чтобы пре­бы­вать в пол­ноте обще­ния с Богом. Это, может быть, были самые, как бы мы сей­час ска­зали, «кре­а­тив­ные», «пер­спек­тив­ные» с точки зре­ния воз­мож­но­сти стать уче­ни­ками Хри­ста люди.

Тако­вым был, веро­ятно, и этот бога­тый юноша. И, конечно, Спа­си­тель очень хорошо знал его духов­ное состо­я­ние. Но, как это нередко бывает, беседа Спа­си­теля с тем или иным собе­сед­ни­ком пред­по­ла­гала наро­чи­тое стрем­ле­ние вовлечь в этот раз­го­вор и дру­гих. По суще­ству, Хри­стос нико­гда про­сто не гово­рит — Он про­по­ве­дует. И этот корот­кий раз­го­вор с юно­шей был построен таким обра­зом, чтобы мно­гое откры­лось тем, кто стоит рядом и кто искренне не пони­мает — чего же ещё желать этому высо­ко­нрав­ствен­ному и вме­сте с тем бога­тому юноше, почему он при­шёл ко Хри­сту? Да для того, чтобы жить в ощу­ще­нии соб­ствен­ной пол­но­цен­но­сти, в ощу­ще­нии гар­мо­нии между собой и Богом. И вот Хри­стос не слу­чайно гово­рит о вещах всем извест­ных, отве­чая на очень зна­чи­мый вопрос юноши. Он гово­рит о необ­хо­ди­мо­сти испол­нять запо­веди, кото­рые, и Спа­си­тель пре­красно это знает, юноша испол­няет. Юноша под­твер­ждает это. А потом Хри­стос, уже при­ме­ня­ясь кон­кретно к лич­но­сти этого чело­века, гово­рит о том, что ему недо­стаёт лишь одного, очень немно­гого, — спо­соб­но­сти отри­нуть своё богат­ство и пойти за Ним, стать Его уче­ни­ком. Как видим, Хри­стос допус­кает за этим юно­шей спо­соб­ность стать Его уче­ни­ком после пер­вого же крат­кого раз­го­вора. И юноша опечалился.

Но здесь я хотел бы пре­ду­пре­дить вас об иску­си­тель­ной воз­мож­но­сти сразу же сбиться на при­выч­ный для нас ход мысли. Мы ведь с вами про­ис­хо­дим из той страны, где люди были бедны и при этом были часто завист­ливы и испол­нены убеж­де­ния в том, что те, кто богат, — плох. У нас целая идео­ло­гия суще­ство­вала, и теперь суще­ствует, и не только после сем­на­дца­того года. И в Древ­ней Руси под­час раз­мыш­ляли: там, где бед­ность, — там пра­вед­ность, там, где богат­ство, — там грех. И это веко­веч­ное наше убеж­де­ние, кстати ска­зать, во мно­гом небес­спор­ное, вопло­ти­лось в наше время в лозунге одного из извест­ных вам поли­ти­ков: «Мы за рус­ских, мы за бед­ных». А на самом деле это лука­вое убеждение.

И про­блема юноши заклю­ча­ется не в том, что он богат. И он это пре­красно знает, потому что его богат­ство могло бы очень легко под­толк­нуть его на нару­ше­ние тех запо­ве­дей, кото­рые он тем не менее испол­няет. Дело не про­сто в том, что он богат, а дело в том, что он внут­ренне бла­го­по­лу­чен. Он дей­стви­тельно не знает, что ему ещё сде­лать для того, чтобы быть с Богом, стать Его под­лин­ным уче­ни­ком. И мешают ему в этом его поло­же­ние, его доволь­ство, его жизнь — как мате­ри­аль­ная, так и духов­ная. В этом-то и неправда — для него лично. Не может под­линно ищу­щий Бога чело­век испы­ты­вать чув­ство внут­рен­него само­до­воль­ства, само­успо­ко­ен­но­сти. А ведь, обра­тим вни­ма­ние, очень часто мы к этому чув­ству в Церкви и стре­мимся — да, вот мы потру­димся, мы попы­та­емся пре­одо­леть свои немощи, будем испол­нять, часто со скре­же­том зубов­ным, эле­мен­тар­ные хри­сти­ан­ские запо­веди, а потом насту­пит ощу­ще­ние того, что мы, нако­нец, стали пра­вед­ными людьми. И можно будет рас­сла­биться. Правда, в чём это рас­слаб­ле­ние выра­зится, неиз­вестно. Навер­ное, в воз­вра­ще­нии к соб­ствен­ным гре­хам, с такой неохо­той пре­одо­лён­ным. Но это дей­стви­тельно глу­бо­кое испы­та­ние нашей веры — спо­соб­ность не успо­ка­и­ваться по поводу самих себя. Видимо, юноша был не спо­со­бен тогда, в тот момент, на подоб­ного рода шаг. И не в богат­стве здесь было дело, а в том, что при­выч­ный мир, в кото­ром он мог поз­во­лить себе испол­нять все запо­веди, быть вполне достой­ным, при­лич­ным чело­ве­ком, мир, в каком-то смысле, конечно, его не удо­вле­тво­ряв­ший, но очень для него при­выч­ный, необ­хо­ди­мый, не мог быть им остав­лен в пол­ной мере.

И Хри­стос чув­ствует, видит то, что про­ис­хо­дит с этим юно­шей, что в дан­ный момент он ещё не спо­со­бен после­до­вать за Ним. Не в том смысле, я хочу под­черк­нуть, чтобы вот всё раз­дать и вот встать рядом со Хри­стом и ходить с Ним по тем же самым доро­гам Пале­стины, по кото­рым ходит Он. Сле­до­ва­ние за Богом часто не пред­по­ла­гает дви­же­ния в физи­че­ском про­стран­стве. Это только наши совре­мен­ные не в меру раз­мно­жив­ши­еся про­фес­си­о­наль­ные палом­ники, про­фес­си­о­наль­ные рели­ги­оз­ные «празд­но­ша­таи», упо­тре­бим тер­мин Н. А. Бер­дя­ева, счи­тают, что марш­рут, напол­нен­ный свя­тыми местами, гаран­ти­рует духов­ное воз­рас­та­ние путешествующих.

«Зна­чит, про­блема только в том, что юноша богат? И бога­тому невоз­можно войти в Цар­ство Небес­ное?» При­мерно такой вопрос воз­ни­кает у апо­сто­лов. «Да, это очень трудно», — гово­рит Хри­стос, имея в виду не бога­чей как тако­вых, только лишь име­ю­щих мате­ри­аль­ные блага, а прежде всего само­успо­ко­ен­ных пра­вед­ни­ков. «И что же тогда?» — недо­уме­вают апо­столы. Их недо­уме­ние как раз и обу­слов­лено именно тем, что если пра­вед­нику, чело­веку состо­яв­ше­муся, трудно войти в Цар­ство Небес­ное, что же тогда делать всем людям вообще? «Пола­гай­тесь на Бога», — гово­рит Хри­стос. Не очень, кажется, ясный ответ. Мы все­гда хотим более кон­крет­ных ука­за­ний. А по суще­ству, в этом ответе заклю­чено самое глав­ное. Суть его заклю­ча­ется в том, что пола­гаться на Бога, сле­до­вать за Богом можно только тогда, когда ты ощу­ща­ешь соб­ствен­ную неса­мо­до­ста­точ­ность. Нет луч­шего сред­ства пре­вра­тить хри­стиан в нехри­стей, чем поро­дить в их душах ощу­ще­ние того, что они уже состо­я­лись как хри­сти­ане, что Цер­ковь на этой земле уже вос­тор­же­ство­вала. А как нам хочется этого тор­же­ства! И мы вся­че­ски пыта­емся создать у самих себя часто иллю­зию этого тор­же­ства — состо­яв­шейся Церкви, состо­яв­шихся нас.

И вот сей­час я пред­ложу вам для раз­мыш­ле­ния вопрос, кото­рый мы обсуж­дали с одним очень мне близ­ким свя­щен­но­слу­жи­те­лем. Не буду назы­вать его по имени, дабы его авто­ри­те­том не обя­зы­вать вас с ним согла­ситься. Но он, именно будучи боль­шим зна­то­ком литур­ги­че­ских тек­стов, бого­слу­жеб­ного устава вообще, вдруг поста­вил передо мной вопрос, кото­рый я в пол­ной мере себе нико­гда не ста­вил. Он заду­мался над тем, что в служ­бах Страст­ной сед­мицы, где много гово­рится об Иуде — не мно­гим меньше, чем о Хри­сте под­час, — и Иуда, конечно, вся­че­ски обли­ча­ется, Иуда пред­стаёт в каком-то довольно при­ми­тив­ном виде. И обли­ча­ется-то исклю­чи­тельно за то, что он стя­жа­тель, что он вор. Ну неужели было всё так про­сто и эле­мен­тарно? Мы не раз с вами раз­мыш­ляли в том числе и об отпав­шем апо­столе Иуде. И конечно, мы отдаём себе отчёт в том, что он не стал бы апо­сто­лом, будучи про­сто эле­мен­тар­ным жули­ком, хотя жулики нередко встре­ча­ются среди апо­столь­ских пре­ем­ни­ков в после­ду­ю­щие века. Это был какой-то иной чело­век — чело­век, кото­рый, разу­ме­ется, не ради трид­цати среб­ре­ни­ков пре­да­вал Спа­си­теля. По суще­ству, Иуда не мог вме­стить в себя тот идеал Церкви, кото­рый пред­ла­гал Спа­си­тель. Он, подобно подав­ля­ю­щему боль­шин­ству совре­мен­ни­ков и, увы, не могу не пред­по­ло­жить, подав­ля­ю­щему боль­шин­ству нас с вами, — чаял Церкви побеж­да­ю­щей, тор­же­ству­ю­щей, бла­го­по­луч­ной, бла­го­ден­ству­ю­щей. А она не скла­ды­ва­лась вот так вот. И сколько он ни ходил за Хри­стом — бес­при­ют­ным, без­дом­ным, поно­си­мым, Мес­сией, не соби­рав­шимся цар­ство­вать в этом мире, — цар­ство Мес­сии всё никак не могло насту­пить. И когда уже насту­пает послед­ний этап зем­ной жизни Спа­си­теля, смерть Его при­бли­жа­ется, Иуда не может с этим при­ми­риться. Он готов риск­нуть, готов, по сути дела, выну­дить Спа­си­теля нако­нец явить Свою внеш­нюю силу. Соб­ственно, этого ожи­дали ведь и фари­сеи, кото­рые, не сомне­ва­юсь, уве­ро­вали бы во Хри­ста, если бы Он сошёл с Кре­ста. Им тоже нужно было быть Цер­ко­вью бла­го­ден­ству­ю­щей и тор­же­ству­ю­щей. Но этого не слу­чи­лось. Цер­ковь в лице Хри­ста ока­за­лась гони­мой и рас­пя­той. И чтобы остаться Цер­ко­вью, она должна все­гда быть готова именно к этому, в пря­мом ли, или пере­нос­ном смысле, но только не к бла­го­ден­ствию, не к благополучию.

Ну так и что же? Тек­сты Страст­ной сед­мицы состав­ля­лись выда­ю­щи­мися гим­но­гра­фами Визан­тии уже во вто­рой поло­вине пер­вого тыся­че­ле­тия. А к этому вре­мени, надо ска­зать, Цер­ковь в Визан­тии уже заняла не про­сто гос­под­ству­ю­щее поло­же­ние в обще­стве, она счи­тала себя Цер­ко­вью, по суще­ству вопло­тив­шей, хотя и под эги­дой полу­язы­че­ского госу­дар­ства, пол­ноту хри­сти­ан­ского иде­ала. И нечего было уже желать, кроме как под­дер­жи­вать именно это состо­я­ние Церкви тор­же­ству­ю­щей и бла­го­ден­ству­ю­щей, и вос­пе­вать это состо­я­ние. Как это ни зло­веще про­зву­чит, но когда кажется, что идеал Иуды вопло­тился, Цер­ковь пере­стает быть сама собой. Да, конечно, отцы Церкви, подвиж­ники Церкви не при­ни­мали этого под­час самым демон­стра­тив­ным обра­зом, не только уходя в мона­стыри, в отшель­ники, но даже, пре­да­ва­ясь юрод­ству, обли­чали эту лож­ную Цер­ковь — Цер­ковь боль­шин­ства. И воз­ни­кает вопрос: а за что же в таком слу­чае обли­чать Иуду, если идеал его стал иде­а­лом гос­под­ству­ю­щей Церкви? Да только за то, что он стя­жа­тель и вор. Когда мне мой собе­сед­ник сфор­му­ли­ро­вал этот свой тезис, я, невольно реа­ги­руя на злобу дня — всё-таки я исто­рик, кото­рый зани­ма­ется новей­шей исто­рией, — ска­зал: зна­чит, теперь уже новые тек­сты нужны, потому что и за стя­жа­тель­ство обли­чать Иуду не имеет смысла — «работа со спон­со­рами» стала нор­мой нашей цер­ков­ной жизни.

Так вот, пони­ма­ете, то, что про­зву­чало сего­дня, — это напо­ми­на­ние нам о том, что нас всех очень даже не радует. Напо­ми­на­ние о том, что, хотя Цер­ковь, кото­рую мы сози­даем, кото­рую мы являем собой, конечно же, само­до­ста­точна, если в ней есть Хри­стос, она ни в коей мере не должна быть само­успо­ко­енна и само­до­вольна. И не дай Бог нам при­нять одно за дру­гое. Потому что в Церкви само­успо­ко­ен­ной и само­до­воль­ной нет места для Хри­ста, Кото­рый апел­ли­ро­вал, как это было и в сего­дняш­ней беседе с юно­шей, к вели­кой спо­соб­но­сти чело­века, посто­янно ощу­щая соб­ствен­ное несо­вер­шен­ство, не про­сто бес­плодно рефлек­си­ро­вать и сте­нать по этому поводу, но пре­об­ра­жать себя дея­тель­ной любо­вью, дея­тель­ным состра­да­нием, а самое глав­ное, к спо­соб­но­сти чело­века жить в этом мире в состо­я­нии посто­ян­ного иска­ния Бога-того самого Бога, Кото­рого чает наша душа, но путь к Коему ока­зы­ва­ется только один-крест Христов.

Я часто раз­мыш­ляю над тем, почему я внут­ренне все­гда както оттор­га­юсь от такого очень попу­ляр­ного сей­час в нашей Церкви «меро­при­я­тия», как крест­ный ход. Веро­ятно, потому, что очень часто крест­ные ходы в нашей жизни как раз и сим­во­ли­зи­руют ту самую само­успо­ко­ен­ность и само­до­воль­ство, отчего они очень часто начи­нают напо­ми­нать под­час всем нам извест­ные пер­во­май­ские демон­стра­ции. Идут спо­кой­ные или эмо­ци­о­нально воз­буж­ден­ные, но духовно сытые, уве­рен­ные в своей правоте люди. Как непо­хоже это на крест­ный путь Христа!

И надо ска­зать, что в нашей цер­ков­ной жизни немало бывает вот подоб­ного рода зри­мых зна­ков нашего само­до­воль­ства, нашей само­успо­ко­ен­но­сти. Поэтому дай Бог нам, подобно юноше, испол­нять все запо­веди Божии, жить отнюдь не в мате­ри­аль­ной бед­но­сти, а хоть в каком-то достатке. Но самое глав­ное, дай Бог нам быть спо­соб­ными все­гда тяго­титься тем, к чему так часто льнёт сердце обык­но­вен­ного чело­века — вот тем самым доволь­ством, кото­рое очень часто пере­рас­тает в само­до­воль­ство, по суще­ству пара­ли­зу­ю­щее духов­ную жизнь человека.

Я думаю, что юноша при­шёл ко Хри­сту, но при­шёл не сразу. Вполне можно пред­ста­вить этого юношу при­хо­дя­щим уже в Цер­ковь после рас­пя­тия Хри­ста, но трудно пред­ста­вить его кри­ча­щим «Рас­пни его!». Хотя в тот момент, когда он поки­дал Хри­ста в печали, подоб­ного рода чув­ства могли воз­ник­нуть у него, как они воз­ни­кают у мно­гих хри­стиан, не реша­ю­щихся прямо ска­зать Хри­сту: «Будь Ты лучше рас­пят, чем побуж­дать нас так трудно жить нашей духов­ной жиз­нью». Не мно­гие дерз­нут ска­зать о себе такое, но в глу­бине души под­час про­из­но­сят нечто подоб­ное. Быть хри­сти­а­ни­ном очень трудно и обре­ме­ни­тельно, и в то же время пре­красно, как пока­зала это миру Цер­ковь Хри­стова, несмотря на любые про­фа­на­ции, про­дол­жа­ю­щая жить со Хри­стом и во Христе.

Аминь.

15.09.2013

Проповедь в 12‑ю неделю по Пятидесятнице, ответ Христа богатому юноше (Мф.19:16–26)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сколько раз мы вме­сте раз­мыш­ляли о содер­жа­нии этой исто­рии, исто­рии столь вроде бы ясной и в то же время столь напол­нен­ной смыс­лом, что она все­гда даёт нам повод заду­маться о глу­би­нах нашей рели­ги­оз­ной жизни. Дей­стви­тельно, вся­кий раз, вспо­ми­ная этого юношу, невольно пред­став­ля­ешь себе моло­дого чело­века ищу­щего, пыт­ли­вого, чест­ного, не при­вык­шего ещё отде­лять слово от поступка и совер­ша­ю­щего поступки в соот­вет­ствии с теми высо­кими сло­вами, кото­рые зву­чат из уст его учи­те­лей — фари­сеев, про­по­ве­до­вав­ших тот самый закон Мои­сеев, кото­рый Хри­стос при­шёл не нару­шить, а исполнить.

Дру­гой отли­чи­тель­ной чер­той этого заме­ча­тель­ного юноши явля­ется ещё и то обсто­я­тель­ство, что он богат. Мы уже не раз с вами гово­рили о том, что в силу ряда очень раз­лич­ных обсто­я­тельств у нас выра­бо­та­лось пред­став­ле­ние о том, что бога­тый чело­век — это заве­домо без­ду­хов­ный, ущерб­ный чело­век, а бед­ный чело­век — это заве­домо оду­хо­тво­рён­ный, совер­шен­ный чело­век. Это вели­кое заблуж­де­ние уже не раз сыг­рало в нашей исто­рии зло­ве­щую роль, при­учая бед­ных к пора­зи­тель­ной гор­дыне, санк­ци­о­ни­руя их зависть убеж­де­нием в том, что они, луч­шие, имеют право всё отнять у худ­ших, бога­тых. Зависть, корысть на про­тя­же­нии веков сопро­вож­дали жизнь очень мно­гих наших бед­ня­ков, кото­рые при этом созна­вали себя луч­шими. Да и всё то, что про­ис­хо­дит сей­час на наших гла­зах — вот эта пора­зи­тель­ная готов­ность нашей бед­ной, необу­стро­ен­ной, но очень оду­хо­тво­рён­ной и очень воз­вы­шен­ной, испол­нен­ной любви к своим сла­вян­ским бра­тьям страны про­ти­во­по­ста­вить себя всему миру. «Мы бед­ные, мы оскорб­лён­ные, мы уни­жен­ные — зна­чит, мы луч­шие». «У нас пло­хие дороги, но у нас воз­вы­шен­ная душа» и т. д. Зна­ко­мый по рус­ской исто­рии зло­ве­щий образ чаю­щего спра­вед­ли­во­сти коры­сто­любца, обре­чен­ного своей бед­но­стью быть все­гда пра­вым, на наших гла­зах раз­ру­ша­ется Еван­ге­лием. Ока­зы­ва­ется, высо­ко­нрав­ствен­ным чело­ве­ком может быть бога­тый, мыс­ля­щий и, навер­няка, еще и кра­си­вый юноша.

И более того, если мы здраво посмот­рим на нашу исто­рию, то мы вдруг неожи­данно обна­ру­жим, что если и не очень бога­тые, то, как пра­вило, именно состо­я­тель­ные рус­ские люди, как пра­вило, и были носи­те­лями духов­ной куль­туры в нашей стране. Вспом­ните тех же самых пре­по­доб­ных Древ­ней Руси: Сер­гия Радо­неж­ского, Кирилла Бело­зер­ского, Иосифа Волоц­кого и Нила Сор­ского, имев­ших про­ис­хож­де­ние чаще всего отнюдь не «худое», не «под­лое», как гово­рили когда-то, а вполне даже дво­рян­ско-бур­жу­аз­ное, как будут гово­рить впо­след­ствии. Вспом­ним о том, что именно рус­ские города, а отнюдь не наши бед­ные и неве­же­ствен­ные деревни, были все­гда опло­тами и рус­ской куль­туры, и рус­ской свя­то­сти. Я имею в виду в том числе и мона­стыри, кото­рые изна­чально были в горо­дах. Да, дей­стви­тельно, там, где есть не скажу богат­ство, но какой-то эле­мен­тар­ный мате­ри­аль­ный доста­ток, там, как пра­вило, куль­туры, циви­ли­за­ции, а зна­чит, и духов­но­сти зна­чи­тельно больше, чем в бед­но­сти и нищете. Но это — неиз­бежно воз­ни­ка­ю­щий при раз­мыш­ле­нии над этим тек­стом такой, я бы ска­зал, куль­турно-исто­ри­че­ский экс­курс в наше недав­нее про­шлое и, увы, в никуда не отсту­па­ю­щее от нас настоящее.

Однако раз­го­вор юноши со Хри­стом не огра­ни­чи­ва­ется тем, что Хри­стос, навер­няка оце­нив­ший этого юношу весьма высоко, — ведь Хри­стос любил даже греш­ни­ков, а уж пра­вед­ни­кам умел и радо­ваться, и помо­гать, — отве­тил на его кажу­щийся рито­ри­че­ским вопрос о запо­ве­дях. А затем Хри­стос пере­шел уже к Своим вопро­ша­ниям, обра­щен­ным непо­сред­ственно к этому юноше, кото­рый, будучи и бога­тым, и бла­го­че­сти­вым, жил с чув­ством глу­бо­кой неудо­вле­тво­рён­но­сти — и это самое цен­ное, что было в нём. Нам ли с вами не знать, как легко, осо­бенно люди цер­ков­ные, рели­ги­оз­ные, начав про­сто ходить в храм, читать пра­вило и соблю­дать посты, сразу пре­ис­пол­ня­ются чув­ства соб­ствен­ной пол­но­цен­но­сти и даже сверх­пол­но­цен­но­сти. «Всё у нас в порядке, всё у нас хорошо, осо­бенно по срав­не­нию с теми, кто в храм не ходит, молитв не читает, постов не соблю­дает». А ведь рели­ги­оз­ная жизнь уми­рает, уми­рает хри­сти­ан­ская жизнь, как только чело­век испы­ты­вает чув­ство удо­вле­тво­рён­но­сти собой, когда он ста­но­вится вот таким самоистуканом.

Слава Богу, юноша не таков, он искал правды Божией, он был недо­во­лен тем, в чём он пре­бы­вал, и здесь он был прав. Здесь его порыв мог быть только под­дер­жан Гос­по­дом, — порыв, кото­рого, повто­ряю, так недо­стаёт мно­гим из нас, людям цер­ков­ным. И вот тогда Хри­стос откры­вает ему его глав­ное иску­ше­ние. Он гово­рит юноше о том, что ему для совер­шен­ства необ­хо­димо оста­вить всё, что у него есть, всё его богат­ство и досто­я­ние, и после­до­вать за Хри­стом. Я хочу под­черк­нуть, что Хри­стос отнюдь не всех бога­тых при­зы­вал, и уж тем более нико­гда не застав­лял всё раз­да­вать бед­ным — это был бы не Хри­стос, а какой-нибудь Че Гевара. Но для этого бога­того юноши в какой-то момент его богат­ство стало обре­ме­не­нием. Да, это богат­ство поз­во­лило ему сфор­ми­ро­ваться, вырасти в бла­го­при­ят­ных щадя­щих усло­виях, в спо­кой­ной, ста­биль­ной среде, в кото­рой ему дали вос­пи­та­ние и обра­зо­ва­ние в соот­вет­ствии с тра­ди­ци­ями бого­из­бран­ного иудей­ского народа, кото­рый с неза­па­мят­ных вре­мён испо­ве­до­вал зна­чи­тельно более вер­ную, чем мно­гие дру­гие народы, идею о том, что бла­го­че­сти­вый чело­век может и дол­жен быть богат, но своё богат­ство все­гда дол­жен быть готов раз­де­лить со сво­ими бра­тьями, что и поз­во­лило потом еврей­ству пере­жи­вать мно­го­чис­лен­ные пери­пе­тии миро­вой исто­рии, под­час, впро­чем, не по-брат­ски отно­сясь к дру­гим наро­дам. Перед нами целый пласт куль­туры. И вот в этой куль­туре сфор­ми­ро­вался юноша. И он готов, навер­ное, поде­литься своим богат­ством, он и делился своим богат­ством, как и пола­га­лось бла­го­че­сти­вым иудеям, но сей­час для его совер­шен­ства этого мало: нужно оста­вить всё именно ему и именно сей­час — и после­до­вать за Христом.

И юноша отхо­дит от Хри­ста. Он опе­ча­лен, и в этой печали, может быть, коре­нится залог его буду­щего подвига. Мы не знаем, пой­дёт он за Хри­стом или нет. Однако, судя по тому, как сокру­шённо Хри­стос кон­ста­ти­рует эту оче­вид­ную истину о том, что очень трудно чело­веку бога­тому, вообще чело­веку, при­вя­зан­ному именно к зем­ному, не спо­соб­ному вот так без­оглядно пойти за Хри­стом, а зна­чит, войти в Цар­ство Небес­ное, юношу его богат­ство стре­но­жит на пути вот этого духов­ного совер­шен­ство­ва­ния и сле­до­ва­ния за Хри­стом. Но апо­столы начи­нают раз­мыш­лять. И обра­тите вни­ма­ние, какое смя­те­ние испы­ты­вают они, когда образ вот этого вер­блюда, не могу­щего пройти в самые узкие ворота Иеру­са­лима, кото­рые назы­ва­ются «Иголь­ное ухо», застав­ляет их заду­маться. «А как же можно спа­стись? Как же можно вот так всё без­оглядно отри­нуть ради Хри­ста?» Они, будучи отнюдь не бога­тыми людьми в боль­шин­стве своём, вдруг пони­мают, что речь идёт не про­сто о зем­ном богат­стве, а о всех тех зем­ных при­вя­зан­но­стях, кото­рые нас свя­зы­вают с этим миром — миром, в кото­ром Хри­стос обре­чён на смерть.

Дей­стви­тельно трудно. Дей­стви­тельно трудно оста­вить всё и идти за Хри­стом. Но вот сего­дняш­нее апо­столь­ское чте­ние вдруг ярко рисует нам, что может напол­нить жизнь и обо­га­тить чело­века, без­оглядно после­до­вав­шего за Хри­стом, даже если, подобно апо­столу Павлу, он был гони­те­лем хри­стиан. Это апо­столь­ское чте­ние на пер­вый взгляд может пока­заться даже каким-то нечле­но­раз­дель­ным, ибо настолько пере­пол­нена душа апо­стола Павла вели­чай­шим сча­стьем оттого, что он обрёл Хри­ста. Он пыта­ется поде­литься сво­ими чув­ствами, но даже у него это плохо получается.

Эта спо­соб­ность идти за Хри­стом не пред­по­ла­гает лишь хож­де­ние за Хри­стом по пыль­ным пале­стин­ским доро­гам, пока Он был во плоти. Нет, это озна­чает на все вре­мена нести в своём сердце Хри­ста. И тогда уже не нужно ничего. Ты будешь беден или богат — это не будет иметь ника­кого прин­ци­пи­ально зна­че­ния. Если ты будешь беден — ты не будешь зави­до­вать бога­тым, ты будешь с досто­ин­ством нести свою бед­ность, не раз­жи­га­ясь коры­стью и зави­стью. Если ты будешь богат — ты с лёг­ко­стью будешь готов рас­статься со своим богат­ством, поде­литься им с теми, кому недо­стаёт самого под­час элементарного.

Сего­дняш­няя еван­гель­ская исто­рия помо­гает нам уви­деть нечто очень суще­ствен­ное в нас самих. Хотя на пер­вый взгляд кажется, мы-то тут при­чём? Разве мы бога­тые юноши? Во-пер­вых, мы не юноши и не девушки уже. Во-вто­рых, каково наше богат­ство? Наши при­ва­ти­зи­ро­ван­ные мало­га­ба­рит­ные квар­тиры и кре­дит­ные кар­точки, на кото­рые при­хо­дят наши жал­кие интел­ли­гент­ские зар­платы? Может, мы, конечно, запо­веди Божии испол­няем не так хорошо, как этот юноша, но и здесь мы ста­ра­емся быть лучше. Чего же ещё надо Хри­сту от нас? Что мы должны оста­вить? На самом деле — оста­вить всё то, что с лёг­ко­стью делает нас, хри­стиан, нехри­стями, когда что-то меня­ется в окру­жа­ю­щем нас в мире, когда воз­ни­кает оче­ред­ное иску­ше­ние. И таких соблаз­нов огром­ное количество.

Почему я сей­час опять про­вожу неко­то­рые ана­ло­гии? Наверно, для того, чтобы мы все поняли, почему мы с такой лёг­ко­стью погру­жа­емся в сти­хию злобы и зави­сти. А ведь именно потому, что, будучи, как пра­вило, людьми небо­га­тыми и даже бед­ными, мы в глу­бине души лелеем ощу­ще­ние, что мы всё равно луч­шие, и если нам плохо, то вино­ват в этом весь окру­жа­ю­щий мир, кото­рый нас, есте­ственно, нена­ви­дит за то, что мы бед­ные и оду­хо­тво­рен­ные. А нужно отри­нуть от себя всё это.

И вот сего­дня, под­ходя к свя­той Евха­ри­стии, ока­зав­шись на оче­ред­ной Тай­ной Вечере, кото­рая даётся нам Гос­по­дом, заду­ма­емся над вопро­сом — а почему нам так мало этого? Почему даже под­час, пре­бы­вая на этой самой Тай­ной Вечере, зримо пере­жи­вая обще­ние со Хри­стом, мы устрем­ляем свои помыслы к чему-то сто­рон­нему — не про­сто нехри­сти­ан­скому, а под­час прямо анти­хри­сти­ан­скому, и при этом дер­заем назы­вать себя хри­сти­а­нами? Это не зна­чит, что мы должны стать какими-то «хри­сти­ан­скими зомби», кото­рые пере­стают чув­ство­вать по-чело­ве­че­ски, мыс­лить по-чело­ве­че­ски, кото­рые «запро­грам­ми­ро­ваны» на спа­се­ние. Такого не бывает. Спа­се­ние — это дина­мич­ный про­цесс, состо­я­щий из очень мно­гих — часто про­ти­во­ре­чи­вых — эта­пов. И каж­дый из этих эта­пов, по суще­ству, пред­по­ла­гает необ­хо­ди­мость выбора в какой-то кон­крет­ной ситу­а­ции между Хри­стом и миром.

Будем наде­яться, что в ряду мно­гих эта­пов нашей жизни сего­дняш­няя Литур­гия, сего­дняш­няя Тай­ная Вечеря, на кото­рую зовёт нас Хри­стос, ста­нет ещё одной сту­пе­нью, при­бли­жа­ю­щей нас ко Хри­сту — тому Хри­сту, Кото­рый напол­нит нашу жизнь так, что ничего дру­гого нами уже не будет желаться, ничто дру­гое не ста­нет для нас более при­тя­га­тель­ным. И вот тогда, навер­ное, нам удастся гораздо более успешно, чем этому во мно­гом пре­успеш­ному юноше, испол­нить свой долг перед Богом.

Аминь.

31.08.2014

Проповедь в 13‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о виноградарях (Мф.20:1–16)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Мы уже не раз раз­мыш­ляли с вами об обра­зах и героях только что про­зву­чав­шей притчи, раз­мыш­ляли о вино­град­нике, о дела­те­лях этого вино­град­ника, о гос­по­дине этого вино­град­ника и, конечно же, раз­мыш­ляли над тем, насколько грозно зву­чала эта притча во вре­мена зем­ной жизни Спа­си­теля по отно­ше­нию к тем, кто был совре­мен­ни­ками Хри­ста. Ибо для них вино­град­ни­ком была, конечно же, Свя­тая земля, и дела­те­лями на ней дела Божьего они ощу­щали себя, дела­те­лями того самого дела, кото­рое гос­по­дин — Гос­подь Бог — заве­щал именно им. И надо ска­зать, что при всей, может быть, незна­чи­тель­но­сти тер­ри­то­ри­аль­ной, при всех слож­но­стях кли­ма­ти­че­ских, кото­рые были харак­терны для той земли, кото­рую они пыта­лись пре­об­ра­зить, эта земля дей­стви­тельно пре­об­ра­жа­лась. И не столько даже тем, что пло­до­но­сила, сколько тем, что в этом вино­град­нике, в пере­нос­ном смысле этого слова — в этом обще­стве вет­хо­за­вет­ных иудеев, дей­стви­тельно фор­ми­ро­ва­лись отно­ше­ния, очень отли­чав­шие их от всех окру­жав­ших язы­че­ских наро­дов. Но пол­ного совер­шен­ства на земле не бывает. И, будучи совер­шен­нее дру­гих наро­дов, иудеи были ещё далеки от того самого Боже­ствен­ного замысла о чело­веке, кото­рый нужно было вопло­тить вот в этом мире.

Вот почему Бог посы­лал им, подобно гос­по­дину вино­град­ника, когда про­из­росли пер­вые плоды, Своих послан­ни­ков, кото­рыми были вет­хо­за­вет­ные пра­вед­ники, про­роки, кото­рых слу­шали и не слы­шали, кото­рых видели и не при­ни­мали в свою среду вот эти самые дела­тели. Да, они дей­стви­тельно делали. Но то, что они делали, было не тем, чего ожи­дал от них Гос­подь. Вот почему при­хо­ди­лось посто­янно направ­лять в этот вино­град­ник вет­хо­за­вет­ного Изра­иля всё новых и новых послан­ни­ков Божиих. И всё было тщетно. Посте­пенно дела­тели, пола­гая немало тру­дов на воз­де­лы­ва­ние этого вино­град­ника Вет­хо­за­вет­ной Церкви, возо­мнили себя его хозя­е­вами и захо­тели в дей­стви­тель­но­сти стать тако­выми. Вот почему, когда Гос­подь послал Сво­его Сына, они убили Его. И вду­ма­емся, что ведь Хри­стос рас­ска­зы­вает слу­ша­ю­щим Его иудеям исто­рию о Самом Себе, исто­рию о них самих уже не как воз­де­лы­ва­те­лях вино­град­ника, а как пала­чах и убий­цах пра­вед­ни­ков, как убий­цах Бога. Конечно, кто-то что-то услы­шал тогда, кто-то заду­мался, а кто-то, как часто бывает и в нашей цер­ков­ной жизни, сми­ренно и даже бла­го­го­вейно кивал голо­вой и ничего не понимал.

Но про­шли века, притча эта зву­чит в нашей Церкви, и очень часто мы вот так и соот­но­сим её исклю­чи­тельно с вет­хо­за­вет­ным Изра­и­лем. Однако мы не можем не пони­мать, как акту­альна эта притча для каж­дого пери­ода исто­рии Церкви, как акту­альна она и для нашего вре­мени. Ибо мы, с лёг­ко­стью забыв недав­ние деся­ти­ле­тия воин­ству­ю­щего без­бо­жия в нашей стране, за послед­ние два­дцать лет срод­ни­лись с мыс­лью о том, что у нас про­ис­хо­дит такое интен­сив­ное воз­де­лы­ва­ние вино­град­ника, такое интен­сив­ное воз­рож­де­ние цер­ков­ной жизни, что теперь весь мир дол­жен вдох­но­венно взи­рать на нас и пора­жаться нашему совре­мен­ному рели­ги­оз­ному воз­рож­де­нию. Ещё недавно мы были разо­ри­те­лями вино­град­ника, и уже сей­час, через какие-то два­дцать лет, он при­нёс такие плоды, этот самый разо­рён­ный нами вино­град­ник, что все должны поди­виться тому, насколько же открыто именно нам Боже­ствен­ное Откро­ве­ние. Новый вино­град­ник, новая Свя­тая земля — «Русь Свя­тая». А между тем, при вни­ма­тель­ном взгляде на самих себя и на то, что про­ис­хо­дит в наше время, на то, что мы назы­ваем рели­ги­оз­ным воз­рож­де­нием в нашей стране, мы можем уви­деть кар­тину, пора­зи­тельно напо­ми­на­ю­щую ту, о кото­рой гово­рит сего­дняш­няя притча.

Нач­нём с того, что в пер­вой поло­вине XX века, то есть совсем недавно, наши «вино­гра­дари» — наши с вами предки, реши­лись на то, чтобы не про­сто кого-то из послан­ни­ков Бога не услы­шать, кого-то побить кам­нями, кого-то про­гнать, а кого-то убить, — они реши­лись на то, чтобы всех их уни­что­жить. И так появился у нас собор ново­му­че­ни­ков. Вино­град­ник пере­стал быть вино­град­ни­ком на деся­ти­ле­тия. Но вот по мило­сти Божией дуно­ве­ние сво­боды про­нес­лось над нашей стра­ной, над этим самым опу­стев­шим вино­град­ни­ком, и появи­лись новые всходы, напо­ми­на­ю­щие вино­град. Только уж очень дикий вино­град — не тот сла­дост­ный, окуль­ту­рен­ный веками цер­ков­ного бла­го­че­стия, веками цер­ков­ного твор­че­ства вино­град, а какой-то стран­ный дикий вино­град, больше напо­ми­на­ю­щий не хри­сти­ан­скую веру, а какое-то язы­че­ство со свое­об­раз­ными маги­че­скими дей­стви­ями и мисти­че­скими откровениями.

Вы спро­сите: «Ну хорошо, а где же эти самые посланцы, кото­рых посы­лает хозяин вино­град­ника к этим самым вино­гра­да­рям?». Не все­гда можно ука­зать «где», но они есть. Это и те испо­вед­ники — чаще не муче­ники, а именно испо­вед­ники под­лин­ной веры Хри­сто­вой, — кото­рые жили совсем даже недавно, а может быть, ещё ино­гда про­дол­жают жить в нашей стране, подвиг кото­рых при­шёлся на шести­де­ся­тые-семи­де­ся­тые годы. Вот почему мы о них прак­ти­че­ски ничего не знаем и фак­ти­че­ски нико­гда не гово­рим. Ибо мно­гие из высо­ко­по­став­лен­ных вино­гра­да­рей в те годы руко­во­дили такой цер­ков­ной жиз­нью, в рам­ках кото­рой для этих людей не оста­ва­лось места. Как же мы можем про­слав­лять их? Одно дело про­слав­лять тех, кто жил в трид­ца­тые, соро­ко­вые годы, кто погиб уже дав­ным-давно. А как же про­слав­лять тех, кто стра­дал, не поги­бая, будучи совре­мен­ни­ками тех, кто бла­го­ден­ство­вал тогда и сей­час? Но их можно замол­чать, их можно не заме­тить. И вот мы видим, что в обрыв­ках дохо­дя­щих до нас све­де­ний о пра­вед­ных хри­сти­а­нах шести­де­ся­тых, семи­де­ся­тых, вось­ми­де­ся­тых годов, жив­ших совсем не так, как пола­га­лось жить пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам, зато­чён­ным ком­му­ни­стами в цер­ков­ное гетто, про­сту­пает память о них, оста­ю­ща­яся вне поля зре­ния боль­шин­ства совре­мен­ных пра­во­слав­ных христиан.

Нако­нец, мы видим то, насколько огол­тело — я не побо­юсь именно этого слова — пре­се­ка­ется в нашей жизни попытка поста­вить серьёз­ные, кри­ча­щие вопросы нашей повсе­днев­ной цер­ков­ной жизни. И вот, вы зна­ете, ино­гда мне при­хо­дит на ум сле­ду­ю­щее. Кажется, что настолько то, что мы назы­ваем цер­ков­ным воз­рож­де­нием, стало напо­ми­нать цер­ков­ное вырож­де­ние, что Гос­подь откры­вает нам не столько Своих пра­вед­ных вест­ни­ков, сколько из нашей с вами соб­ствен­ной среды воз­дви­гает таких урод­ли­вых людей, прежде всего я имею в виду, конечно же, нас, свя­щен­но­слу­жи­те­лей, кото­рые всем своим — совер­шенно непо­хо­жим на под­линно хри­сти­ан­скую жизнь — обра­зом жизни ука­зуют на то, что мы уже давно забыли Хри­ста и уже даже не ждём Его. Уже даже не хотим пред­по­ла­гать, что Он суще­ствует — нам так хорошо стало в этой Церкви без Него. Со сво­ими обы­ча­ями, тра­ди­ци­ями, хра­мами с золо­чё­ными купо­лами, с коло­коль­ным зво­ном, застав­ля­ю­щим не думать ни о чём, с кадиль­ным дымом, дур­ма­ня­щим нас не хуже мно­гих иску­си­тель­ных сна­до­бий нашего вре­мени. И что же будет тогда, когда при­дёт Хри­стос? А ведь Хри­стос дол­жен прийти и в этот вино­град­ник. И это будет Вто­рым Его и Страш­ным при­ше­ствием. Конечно, Его попы­та­ются убить, но уже не смо­гут. И это Вто­рое Страш­ное при­ше­ствие будет одно­вре­менно тем Страш­ным Судом — «послед­ним судом», как назы­вают его ещё в запад­ной тра­ди­ции, — окон­ча­тель­ным судом над нами. Не удастся злым вино­гра­да­рям вто­рой раз убить Сына Божия. Но придя в их — оче­ред­ной раз уже запу­щен­ный ими — вино­град­ник, вино­град­ник, пре­вра­щён­ный, по суще­ству, в вер­теп мер­зо­сти, Хри­стос окон­ча­тельно поста­вит точку в этой самой зем­ной исто­рии псевдо­хри­сти­ан­ского виноградарства.

Конечно, при­ме­нить эту притчу к нашей сего­дняш­ней цер­ков­ной жизни дей­стви­тельно очень про­сто. Но, я думаю, в послед­ние дни, когда не было у нас с вами литур­ги­че­ского обще­ния в нашем храме, мно­гие из нас, вдруг ока­зав­шись один на один с дей­стви­тель­но­стью, кото­рая нас окру­жает, ощу­тили, насколько не похоже то, что пыта­емся здесь взрас­тить мы, на то, что нас окру­жает со всех сто­рон. Я не раз слы­шал отзывы наших при­хо­жан о том, как они, при­ходя в дру­гие храмы, ощу­щали себя в какой-то чужой среде. Нет, избави Бог, я отнюдь не над­ме­ва­юсь тем, что мы создали здесь оазис благочестия.

Нет, про­сто про­сту­пает дру­гое, гораздо менее вели­че­ствен­ное, менее про­слав­ля­ю­щее нас свой­ство — мы уже здесь почув­ство­вали, что мы здесь сво­ими сла­быми уси­ли­ями что-то сози­даем. Но когда мы ока­зы­ва­емся в каком-то дру­гом храме, в кото­ром навер­няка тоже есть люди, пыта­ю­щи­еся что-то сози­дать, но кото­рые неве­домы нам, нам слож­нее ощу­тить вот этот мир, в кото­ром дей­стви­тельно что-то посте­пенно начи­нает меняться. Дей­стви­тельно, Цер­ковь — это вино­град­ник, кото­рый воз­де­лы­вать должны мы все, это как бы собра­ние вино­град­ни­ков. Это наши семьи, наши при­ход­ские общины, это те мик­ро­со­ци­умы, в кото­рых мы пре­бы­ваем у себя на работе, и т. д. В раз­ных вино­град­ни­ках по-раз­ному уда­ётся воз­де­лы­вать эти самые вино­град­ные плоды. Где-то они про­из­рас­тают оче­видно, где-то они ску­ко­жи­ва­ются и пре­вра­ща­ются в какое-то подо­бие вино­града и т. д. — обра­зов может быть очень много.

Но глав­ное заклю­ча­ется в дру­гом — от нас во мно­гом зави­сит, чем будет пло­до­но­сить тот вино­град­ник, в кото­ром мы при­званы быть вино­гра­да­рями. И опыт нашего при­ход­ского храма, кото­рый дей­стви­тельно ещё очень непро­дол­жи­те­лен, кото­рый имеет свои как поло­жи­тель­ные, так и отри­ца­тель­ные сто­роны, даёт нам, может быть, самое глав­ное — даёт нам пони­ма­ние того, как сде­лать наш с вами вино­град­ник вино­град­ни­ком Хри­сто­вым. Нужно уметь рас­по­зна­вать друг в друге послан­ни­ков Божиих. Нужно посто­янно воз­гре­вать в себе память именно о Хри­сте, Кото­рый в какой–то момент при­хо­дит, и при­хо­дит неод­но­кратно в наш с вами вино­град­ник, за каж­дой Боже­ствен­ной литур­гией. Обра­тив­шись к Нему, при­об­щив­шись к Нему, мы полу­чаем воз­мож­ность не поте­рять вот то самое чув­ство при­об­щён­но­сти ко Хри­сту, кото­рое, как кажется, теря­ется очень мно­гими из наших — не скажу совре­мен­ни­ков и сопле­мен­ни­ков — очень мно­гими из наших с вами еди­но­вер­цев вот в той «дико-вино­град­ной» цер­ков­ной жизни, кото­рая про­цве­тает вокруг нас. Как легко это уте­рять нам, и как это легко теря­ется дру­гими. И поста­ра­емся, услы­шав ещё раз сего­дняш­нюю притчу, заду­маться над тем, как же нелегко во все вре­мена людям, искренне пыта­ю­щимся воз­де­лы­вать вино­град­ник, не уте­рять это чув­ство связи со Хри­стом, дабы этот вино­град­ник дей­стви­тельно стал вино­град­ни­ком Божиим, а не местом поно­ше­ния Бога, попра­ния Бога и даже уби­е­ния Бога, каким нередко ста­но­ви­лась зем­ная Цер­ковь в своей истории.

Аминь.

02.09.2012

Проповедь в 13‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о виноградарях (Мф.21:33–42)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шая сей­час притча о злых вино­гра­да­рях обра­щает нас, как, может быть, не мно­гие притчи Гос­подни, к раз­мыш­ле­ниям о нашей цер­ков­ной жизни. Даже более того: наверно, в первую оче­редь эта притча обра­щена к свя­щен­но­слу­жи­те­лям — всех вре­мён и всех хри­сти­ан­ских наро­дов. Как пра­вило, мы вос­при­ни­маем эту притчу как рас­сказ о том, что было до того, как в мир при­шёл Спа­си­тель. Тогда вино­град­ник пред­стаёт перед нами как народ Божий, в кото­ром воз­де­лы­ва­лось Боже­ствен­ное Откро­ве­ние через вопло­ще­ние его в жизни людей. Ну а те, кому дове­рен этот самый вино­град­ник, пред­стают перед нами как свя­щен­ники и учи­теля народа Вет­хого Завета. И Хри­стос имел в виду вполне кон­крет­ные собы­тия вет­хо­за­вет­ной исто­рии, когда вспо­ми­нал прежде всего про­ро­ков, поби­вав­шихся кам­нями в Изра­иле так часто и так регу­лярно, и, конечно, пре­ду­пре­ждая апо­сто­лов о Своей гря­ду­щей уча­сти в этом мире и уча­сти осно­вы­ва­е­мой Им Церкви, имел в виду Гос­пода Бога и Себя Самого, послан­ного Небес­ным Отцом, как откры­лось апо­сто­лам в даль­ней­шем, тоже на смерть. Здесь и обра­щён­ность в про­шлое, и одно­вре­менно раз­мыш­ле­ния о будущем.

Кажется, не только Вет­хо­за­вет­ная, но и Ново­за­вет­ная Цер­ковь — увы — была пред­опре­де­лена к тому, чтобы в новом уже вино­град­нике Ново­за­вет­ной Церкви появи­лись те недолж­ные дела­тели, кото­рые не про­сто, сами, может быть, не отда­вая себе в этом отчёта, мето­дично извра­щали веками то пер­во­на­чаль­ное дан­ное Гос­по­дом Откро­ве­ние, но, узур­пи­ро­вав своё право тол­ко­вать это Откро­ве­ние, мето­дично уни­что­жали тех, кто ста­вил под сомне­ние без­оши­боч­ность их тол­ко­ва­ния. А на самом деле тех, кто, как и в Вет­хом Завете, вос­при­ни­мал это Откро­ве­ние по суще­ству, жил этим Откро­ве­нием, а не жил за счёт этого Откро­ве­ния, как хорошо умеют делать «учи­теля наро­дов свя­щен­ных» самых раз­ных вре­мен, пред­ла­гая Боже­ствен­ное Откро­ве­ние прежде всего для того, чтобы жить за счёт него совсем даже никак не свя­зан­ной с этим Откро­ве­нием жизнью.

И мы без труда най­дём ана­ло­гии в исто­рии после­ду­ю­щей Церкви — и сред­не­ве­ко­вой, и Церкви Нового вре­мени, — при­меры того, как часто те, кто высту­пал от имени Бога, в этой же самой Церкви попи­рали этого Бога. Апо­геем этого попра­ния Бога в Церкви стало то, что слу­чи­лось на этой земле со Спа­си­те­лем, когда дей­стви­тельно вот эти узур­па­торы духов­ной вла­сти Церкви не побо­я­лись убить даже Самого Гос­пода, при­шед­шего к ним. Да, Хри­ста рас­пяли две тысячи лет назад — в пря­мом смысле этого слова, но про­дол­жали и про­дол­жают рас­пи­нать, прежде всего в той Церкви, кото­рую Он осно­вал, все после­ду­ю­щие века. И глав­ными рас­пи­на­те­лями Хри­ста ока­зы­ва­ются, как и в преж­ние вре­мена, те, кто гор­дится своей при­над­леж­но­стью к Церкви, те, кто высту­пает от имени Церкви, те, кто ощу­щает себя испол­ня­ю­щими волю Божию. Потому что для тех, кто пре­бы­вает вне Церкви, рас­пять Хри­ста не пред­став­ля­ется такой уж акту­аль­ной зада­чей. Они либо созна­тельно про­тив Него, либо глу­боко индиф­фе­рентны, рав­но­душны в отно­ше­нии к Нему. А вот те, кто высту­пает от Его имени, но при этом про­по­ве­дует то, что Сам Хри­стос отвер­гал, ока­зы­ва­ются в слож­ном поло­же­нии, ибо им нужно быть все­гда гото­выми, посто­янно исполь­зуя образ и авто­ри­тет Хри­ста, к радо­сти их, физи­че­ски не при­сут­ству­ю­щего часто рядом с ними, но живу­щего в Церкви незримо, духовно, мисти­че­ски, стро­ить жизнь таким обра­зом, как будто Хри­ста нико­гда не было ни в этом мире, ни в этой Церкви. Под­ме­няя ясные, очень в чём-то про­стые, а поэтому так трудно выпол­ни­мые запо­веди Спа­си­теля какими-то сво­ими умо­зре­ни­ями, за кото­рыми стоит по суще­ству только одно — нахож­де­ние спо­соба под­ме­нить Цер­ковь Хри­стову на цер­ковь кого-то дру­гого, кто, может быть, даже изна­чально про­ти­во­стоял Ему.

Но вот даже сей­час, когда я говорю об этом, воз­ни­кает вопрос: «Ну а о ком же идёт речь?». Да прежде всего о нас с вами. Потому что мы как хри­сти­ане — и мы не можем этого не при­знать — не ощу­щаем себя Цер­ко­вью. Да, ино­гда мы нахо­дим отдох­но­ве­ние в цер­ков­ной службе, в молитве, в обще­нии со сво­ими бра­тьями и сёст­рами во Хри­сте, но при­роду этого отдох­но­ве­ния ещё нужно понять. И может быть, здесь ничего больше, кроме дур­ной пси­хо­ло­гии, замы­ка­ю­щей нас, наобо­рот, на наш соб­ствен­ный какой-то мир, нет. Но по суще­ству доми­нан­той нашей жизни в Церкви часто явля­ется под­спуд­ное жела­ние сде­лать жизнь в Ней гораздо более облег­чён­ной и спо­кой­ной, о чём мы уже не раз с вами гово­рили послед­нее время. А зна­чит — Цер­ко­вью, не спо­соб­ной быть тем, к чему она пред­на­зна­чена. И вот что пора­зи­тельно: очень часто не те, кто в Церкви учит, а кто в Церкви вроде бы учится, — не пас­тыри, а пасо­мые устрем­ля­ются именно в том направ­ле­нии, в кото­ром им пред­ла­га­ется такой облег­чён­ный, адап­ти­ро­ван­ный для каж­дого анти­хри­ста вари­ант хри­сти­ан­ства, в кото­ром уже всё про­изо­шло и «всё будет хорошо».

А между тем сего­дняш­нее Еван­ге­лие напо­ми­нает нам о том, что почему-то именно те, кто не забы­вал под­лин­ного Откро­ве­ния Гос­пода, именно в Церкви и полу­чали подоб­ного рода ответ на свои при­зывы хра­нить вер­ность Богу — гоне­ни­ями, пла­хами, кострами, рас­стрель­ными рвами и т. д. Сей­час, кажется, дру­гое время. Кровь пра­вед­ни­ков хотя и про­ли­ва­ется, но всё-таки это бывает крайне редко. Чаще всего тех, кто напо­ми­нает нам о под­лин­ном Откро­ве­нии Гос­под­нем, кто при­хо­дит в наш вино­град­ник, кото­рый мы так уси­ленно пыта­емся пре­вра­тить в какую-то язы­че­скую оран­же­рею соб­ствен­ных радо­стей, соб­ствен­ного тще­сла­вия, чаще всего их уже не уби­вают — их пред­по­чи­тают игно­ри­ро­вать, мар­ги­на­ли­зо­вы­вать, выстав­лять в каче­стве тех, кто, конечно же, пред­ла­гает какой-то непра­виль­ный вари­ант цер­ков­ной жизни: тяжё­лый, сумрач­ный, а вот не такой жизнерадостный.

И вот здесь воз­ни­кает очень серьёз­ная про­блема уже нашего совре­мен­ного мира. Как бы то ни было, мы с вами явля­емся потом­ками тех, кто жил жиз­нью не про­сто без­ду­хов­ной, не зная Хри­ста, но жил ещё к тому же жиз­нью очень труд­ной — в мате­ри­аль­ном, соци­аль­ном, пси­хо­ло­ги­че­ском плане. Целыми поко­ле­ни­ями вла­дело под­спуд­ное ощу­ще­ние того, что в жизни ничего хоро­шего ожи­дать не при­хо­дится и нужно про­сто выжи­вать и спа­саться. Жили мы в ощу­ще­нии все­об­щей про­го­лоди, в ощу­ще­нии все­об­щей бед­но­сти, в ощу­ще­нии того, что ничего в нашей жизни суще­ственно не изме­нится. А когда все кру­гом лгут и живут в бед­но­сти, это уже начи­нает казаться нор­мой, это уже ста­но­вится привычным.

И вдруг жизнь наша стала меняться. Лжи, навер­ное, меньше не стало, про­сто она стала более изощ­рён­ной и более мно­го­об­раз­ной, плю­ра­ли­стич­ной. Лгать теперь можно по-раз­ному, а не в одном идей­ном русле. И люди стали жить по-раз­ному — бедно и богато, и мно­гие чув­ствуют и страх, и раз­дра­же­ние, и уста­лость и, самое глав­ное, стре­мятся к одному — чтобы их оста­вили в покое, хотя бы в Церкви. Хотя бы в Церкви остаться такими, какими они были до того, когда при­шли в Цер­ковь. И вот здесь про­ис­хо­дит страш­ная про­фа­на­ция. Дей­стви­тельно, люди, мало что зна­ю­щие и пере­жив­шие в плане духов­ном, люди в то же время глу­боко несчаст­ные и во мно­гом обде­лён­ные, при­хо­дят в Цер­ковь как в так назы­ва­е­мую тихую заводь. А если эта тихая заводь пред­ла­гает им ещё и какие-то серьёз­ные впе­чат­ле­ния, потря­са­ю­щие не глу­бины души, а будо­ра­жа­щие какие-то поверх­ност­ные эмо­ции, когда эта Цер­ковь создаёт у них иллю­зию ста­биль­но­сти, при­об­щён­но­сти к чему-то «несо­кру­ши­мому и леген­дар­ному», чего, может быть, в жизни нет, но чего очень хочется, воз­ни­кает ощу­ще­ние того, что дей­стви­тельно Цер­ковь в мире сем состо­я­лась и можно спо­койно почи­вать на этих лав­рах нако­нец-то утвер­див­шейся, побе­див­шей в этом мире Церкви.

Может быть, эта кон­струк­ция и напо­ми­нает Цер­ковь по сво­ему внеш­нему виду. Но Цер­ковь ли это тех, к кому была обра­щена сего­дняш­няя притча? Цер­ковь ли это тех, кто, услы­шав сего­дняш­нюю притчу тогда, две тысячи лет назад, пошёл тем же самым путём, что и про­роки? Я имею в виду апо­сто­лов и всех тех, кто не по назва­нию, а по суще­ству стал их пре­ем­ни­ками на про­тя­же­нии мно­гих веков цер­ков­ной жизни. Вот вопрос, кото­рым мы должны задаться. Но при этом мы должны пом­нить то, что не надо искать под­лин­ной Церкви где-то, помимо нас. Цер­ковь — это мы. И она такая, какими явля­емся мы. Поэтому каж­дый чело­век, зада­ва­ясь серьёз­ным и очень важ­ным вопро­сом о том, а не про­фа­ни­рует ли он цер­ков­ную жизнь в этом мире, не стал ли он побор­ни­ком тех, кто гнал про­ро­ков и пра­вед­ни­ков, дол­жен обра­щаться к себе самому. И зада­вать себе вопросы вполне опре­де­лён­ные: а живёт ли в нём Хри­стос, а живёт ли в нём хри­сти­а­нин? Посмот­рим ещё раз друг на друга и заду­ма­емся над тем, почему наша Цер­ковь так часто не напо­ми­нает Цер­ковь Хри­стову. Да потому что мы сами так редко напо­ми­наем насто­я­щих хри­стиан. Будем же жить, не обо­льща­ясь собой, пре­одо­ле­вая себя, и идти тем самым путём, о кото­ром посто­янно напо­ми­нали гони­мые про­роки и пра­вед­ники, гони­мые именно за то, что не поз­во­ляли людям жить в ощу­ще­нии пре­бы­ва­ния в Церкви, забыв­шей Бога.

Аминь.

22.09.2013

Проповедь в 14‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1–14)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Из про­зву­чав­шей только что притчи о зва­ном на брач­ный пир мы узнаем об исто­рии царя, при­зы­ва­ю­щего на брач­ный пир своих под­дан­ных и не удо­ста­и­ва­ю­ще­гося со сто­роны тех, кого он ждёт, кого он при­зы­вает, жела­ния ото­зваться на его просьбу. Более того, в своём неже­ла­нии ото­зваться на при­зыв его слуг, его про­ро­ков, его про­по­вед­ни­ков эти люди не про­сто укло­ня­ются от брач­ного пира, но даже уби­вают тех, кто напо­ми­нает им о том брач­ном пире, кото­рый, по каким–то при­чи­нам, совер­шенно не вме­ща­ется в их повсе­днев­ную жизнь. А ведь царь, обра­ща­ю­щийся к своим под­дан­ным, в притче оли­це­тво­ряет собой Гос­пода, взы­ва­ю­щего к людям. Притча закан­чи­ва­ется тем, что царь, тщетно ожи­да­ю­щий своих под­дан­ных на пир, при­гла­шает на него самых раз­ных сто­рон­них, не при­над­ле­жа­щих к его народу людей.

Оче­видно, что здесь перед нами пред­стаёт образ Свя­той Евха­ри­стии, пер­вая из кото­рых про­изо­шла на Тай­ной Вечере. На эту Вечерю при­шли немно­гие из тех, кто при­чис­лял себя именно к зва­ным, то есть к сынам Вет­хо­за­вет­ного Изра­иля, но при этом подав­ля­ю­щее боль­шин­ство его сынов, не ото­звав­шись на про­по­ведь Хри­ста, на рас­по­знав во Хри­сте Мес­сию, пред­по­чли отри­нуть от себя спа­си­тель­ную воз­мож­ность участ­во­вать в Евхаристии.

Нам не про­сто дано, и не столько дано, сколько задано вели­кое при­зва­ние быть хри­сти­а­нами, и право пре­бы­вать на пиру зва­ных, на Свя­той Евха­ри­стии дано нам именно для того, чтобы мы, оста­ва­ясь жить на этой несо­вер­шен­ной земле, в столь же под­час несо­вер­шен­ной Церкви зем­ной, из нас с вами состо­я­щей, все-таки имели воз­мож­ность в какой-то про­стран­ственно-вре­мен­ной момент вырваться в иную реаль­ность: в реаль­ность обще­ния с Живым Богом, в реаль­ность того обще­ния, кото­рую Он нам, соб­ственно говоря, и оста­вил как самое глав­ное тогда, когда совер­шил Тай­ную Вечерю.

Но мы с вами очень хорошо знаем, как часто, даже для тех, кто име­нует себя хри­сти­а­нами, Свя­тая Евха­ри­стия пере­стаёт быть сре­до­то­чием духов­ной жизни, как часто При­ча­стие ока­зы­ва­ется какой-то одной из мно­гих обре­ме­ни­тель­ных обя­зан­но­стей, кото­рую им при­хо­диться нести, дабы не скажу что в гла­зах Гос­под­них, но в гла­зах соб­ствен­ных, в гла­зах своих близ­ких остаться христианином.

Конечно же, я хри­сти­а­нин, если я при­ча­ща­юсь. В прин­ципе, это вер­ный, осно­во­по­ла­га­ю­щий кри­те­рий под­лин­ного отно­ше­ния чело­века к Церкви. Во всех социо­ло­ги­че­ских опро­сах, кото­рые оце­ни­вают рели­ги­оз­ную ситу­а­цию в обще­стве, хри­сти­а­ни­ном, прак­ти­ку­ю­щим хри­сти­а­ни­ном, при­зна­ется тот, кто при­ча­ща­ется. И если мы регу­лярно при­ча­ща­емся, зна­чит, мы испол­няем свой долг до конца, зна­чит, мы не только зва­ные, но и избран­ные. На самом деле, увы, это далеко не так. И именно наша с вами цер­ков­ная исто­рия, исто­рия именно Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви выра­зи­тельно пока­зы­вает нам, что мы за тыся­че­лет­ний путь своей исто­рии мно­го­кратно впа­дали в тот самый грех, в кото­рый впал Вет­хо­за­вет­ный Израиль.

Вы все хорошо зна­ете, что на про­тя­же­нии мно­гих веков нашей цер­ков­ной исто­рии подав­ля­ю­щее боль­шин­ство хри­стиан при­ча­ща­лись не чаще раза в год. Евха­ри­стия неза­метно вошла в ряд очень мно­гих свя­щен­но­дей­ствий, к кото­рым пери­о­ди­че­ски при­хо­ди­лось при­об­щаться мно­гим. И даже более того, в созна­нии очень мно­гих, от про­сте­цов в дерев­нях до пред­ста­ви­те­лей куль­тур­ной обще­ствен­но­сти в горо­дах, Евха­ри­стия пред­став­ля­лась куда менее зна­чи­мым собы­тием духов­ной жизни, чем тот или иной моле­бен, чем посе­ще­ние той или иной свя­тыни, чем то или иное палом­ни­че­ство. И посте­пенно Евха­ри­стия стала мно­гим, по суще­ству, уже и непо­нятна, и не нужна. И она была отнята у нас. Отнята в самом пря­мом смысле этого слова, когда Боже­ствен­ная литур­гия почти пере­стала совер­шаться в нашей Церкви, в кото­рой вме­сто почти 60 тысяч хра­мов за какие-то 20 лет оста­лось не более 150 дей­ству­ю­щих хра­мов. И только милость Божия не поз­во­лила Евха­ри­стии окон­ча­тельно исчез­нуть из жизни нашего народа.

Но сей­час, как кажется, мы пере­жи­ваем дру­гие вре­мена. Хра­мов ста­но­вится больше. В боль­шин­стве из них Евха­ри­стия совер­ша­ется если не каж­дый день, то каж­дое воскресенье.

Мы даже заду­ма­емся над тем, а так ли зна­чима Евха­ри­стия для мно­гих из нас. Да, и в нашем храме пре­об­ла­дают при­хо­жане, кото­рые при­ча­ща­ются не один и не два и даже не десять раз в год, а чаще. Ведь дей­стви­тельно не может быть какой-то еди­но­об­раз­ной обя­за­тель­но­сти при­ча­ще­ния для всех. И в нашем храме подав­ля­ю­щее боль­шин­ство при­хо­жан сознает, что Евха­ри­стия — это глав­ное Таин­ство Церкви, более того, это Таин­ство, в ходе кото­рого мы более всего осо­знаём, ощу­щаем себя в Церкви. Тем больше тре­бу­ется от нас бла­го­го­ве­ния и ответ­ствен­но­сти по отно­ше­нию к этому Таин­ству. Ведь для мно­гих наших совре­мен­ни­ков, при­шед­ших в Цер­ковь, к сожа­ле­нию, Евха­ри­стия не пред­став­ляет собой сре­до­то­чия цер­ков­ной жизни. И, по суще­ству, на наших гла­зах повто­ря­ется та самая исто­рия, о кото­рой повест­вует сего­дняш­няя еван­гель­ская притча. Каж­дый хри­сти­а­нин при­зван, а зна­чит, может и дол­жен, быть участ­ни­ком Евха­ри­стии, только какие-то экс­тра­ор­ди­нар­ные обсто­я­тель­ства могут этому поме­шать. Но боль­шин­ство наших совре­мен­ни­ков, я имею в виду наших воцер­ко­в­лён­ных — или оцер­ко­в­лён­ных, при­цер­ко­в­лён­ных — совре­мен­ни­ков так не чув­ствуют, так не живут. Более того, под­час даже мы, свя­щен­но­слу­жи­тели, как раз и при­зван­ные, как очень выра­зи­тельно пока­зал свя­той пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский, пока­зы­вать своим пасо­мым, что Евха­ри­стия — это глав­ное содер­жа­ние цер­ков­ной жизни, исходя то ли из немо­щей своей паствы, то ли из своей соб­ствен­ной сла­бо­сти, с лёг­ко­стью под­ме­няем Свя­тую Евха­ри­стию какими-то дру­гими свя­щен­но­дей­стви­ями, неза­метно под­дер­жи­вая в наших пасо­мых ощу­ще­ние того, что есть гораздо более зна­чи­мые собы­тия цер­ков­ной жизни, нежели Боже­ствен­ная литур­гия. Про­ис­хо­дит это по-раз­ному, напри­мер когда после совер­ше­ния Боже­ствен­ной литур­гии про­ис­хо­дит какой-нибудь водо­свят­ный моле­бен, в ходе кото­рого все, подав­шие записки, будут поимённо помя­нуты, все сто­я­щие в храме будут окроп­лены свя­той водой, все ощу­тят осо­бое к себе рас­по­ло­же­ние Божие. «Да, понятно, Литур­гия — это, само собой, для Бога, а моле­бен — для нас». Потому что Литур­гия как-то непо­сред­ственно не вяжется с нашей повсе­днев­ной жиз­нью, а вот моле­бен, где очень чётко можно обо­зна­чить все наши нужды, все наши скорби, все наши болезни, все наши потреб­но­сти, — вот здесь как раз рели­гия ста­но­вится чем-то понят­ным, сред­ством нашего духов­ного и телес­ного бла­го­устрой­ства в этой жизни. Подоб­ного рода «свя­щен­но­дей­ствия» начи­нают свя­зы­вать нас не с Цар­ством Небес­ным, как это делает Евха­ри­стия, но с цар­ством зем­ным, с цар­ством от мира сего.

И я не могу не ска­зать сей­час о том, что дей­стви­тельно застав­ляет меня сму­щаться про­ис­хо­дя­щим сей­час у нас в цер­ков­ной жизни. Вы, наверно, все зна­ете, что сего­дня в храме Хри­ста Спа­си­теля будет совер­шаться Боже­ствен­ная литур­гия. И Литур­гия будет сопро­вож­даться тем, чем сопро­вож­да­лась Литур­гия вчера на Боро­дин­ском поле: бла­го­дар­ствен­ным молеб­ном по поводу избав­ле­ния Рос­сии от наше­ствия гал­лов и с ними два­де­сяти язы­ков. Когда я при­шёл вчера в Духов­ную ака­де­мию к 9 часам читать лек­ции, я уви­дел сту­ден­тов, спус­ка­ю­щихся из храма, и поду­мал, что кто-то умер, что слу­жили пани­хиду. «Нет, — ска­зали мне улы­ба­ю­щи­еся сту­денты, — мы раду­емся тому, что Бог изба­вил нас от гал­лов». Каза­лось бы, вполне объ­яс­ни­мая попытка обра­титься к нашей исто­рии, но выгля­дит это как-то искус­ственно. Каза­лось бы, бла­го­че­сти­вая попытка дать нам почув­ство­вать, что Бог имеет о нас попе­че­ние все­гда и во всём, но трудно в это пове­рить. Каза­лось бы, всё хорошо, слу­жится Литур­гия, потом совер­ша­ется моле­бен, кото­рый в столь при­выч­ном для наших иерар­хов цеза­ре­па­пист­ском настро­е­нии напи­сал выда­ю­щийся свя­ти­тель мит­ро­по­лит Фила­рет (Дроз­дов), но ведь в связи с окон­ча­тель­ным изгна­нием фран­цу­зов из пре­де­лов Рос­сии в декабре 1812 года этот моле­бен было пред­пи­сано совер­шать вече­ром празд­ника Рож­де­ства Хри­стова, а сей­час на дворе сен­тябрь. Да и, по суще­ству дела, уста­нов­ле­нием кон­крет­ного дня совер­ше­ния этого молебна Рож­де­ство Хри­стово ещё в XIX веке было низ­ве­дено на один духовно-исто­ри­че­ский уро­вень с одним из эпи­зо­дов воен­ной исто­рии одного из мно­гих народов.

А теперь этот моле­бен начи­нает слу­житься уже и в дру­гие дни, лишь бы был какой-то повод нам заду­маться о чём-то дру­гом, кроме как о Хри­сте. Это иску­ше­ние, но пре­одо­леть его можно только одним — осмыс­лен­ным пони­ма­нием того, что прежде всего в Евха­ри­стии мы обре­таем опыт пере­жи­ва­ния Бога. Иначе и в нашей жизни, и в нашей исто­рии может повто­риться та тра­ге­дия забве­ния людьми Бога, о кото­рой повест­во­вало нам сего­дняш­нее еван­гель­ское чтение.

Аминь.

09.09.2012

Проповедь в 14‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1–14)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча, сей­час про­зву­чав­шая, застав­ляет нас заду­маться о судьбе тех людей, кото­рых Гос­подь при­зы­вает на Своё слу­же­ние. Конечно, обле­кая в те дав­ние вре­мена Свои мысли в при­выч­ные для восточ­ных людей притчи, Спа­си­тель ста­рался, при­дав этим прит­чам форму очень ясную и понят­ную для совре­мен­ни­ков, гово­рить о веч­ных темах рели­ги­оз­ной жизни. И одной из этих глав­ных веч­ных тем рели­ги­оз­ной жизни явля­ется тема того, насколько часто люди, кото­рых при­зы­вает Гос­подь к Себе, осо­знанно или бес­со­зна­тельно пре­не­бре­гают при­зы­ва­нием Гос­пода, отвер­гают тот смысл, кото­рый вкла­ды­вает в их жизнь Гос­подь, при­зы­вая их на Свое слу­же­ние, и пыта­ются жить так, как будто наряду со слу­же­нием Гос­поду в их жизни суще­ствует нечто более значимое.

Точно так же и после при­ше­ствия в мир Спа­си­теля в исто­рии Церкви бывали ситу­а­ции, когда хри­сти­ане, при­зван­ные быть выра­зи­те­лями воли Божией в этом мире, не оправ­ды­вали сво­его пред­на­зна­че­ния. И тем не менее Еван­ге­лие доно­сит до нас почему-то несколько прит­чей подоб­ного рода. Навер­ное, в каж­дой из них есть какие-то свои осо­бен­но­сти, при­ме­ни­мые, конечно же, к исто­рии буду­щей Церкви Хри­сто­вой. Однако сего­дняш­няя притча, спо­соб­ная даже сму­тить своим жесто­ким реа­лиз­мом, на самом деле при­звана напом­нить нам о непре­хо­дя­щем зна­че­нии в нашей хри­сти­ан­ской жизни Евха­ри­стии, ибо брач­ный пир — пир сына царя — это, конечно, та самая Тай­ная Вечеря, без кото­рой нет Церкви, с кото­рой нача­лась Цер­ковь и на кото­рой мы с вами при­сут­ствуем сегодня.

Поня­тен нам и, кажется, даже вполне, увы, есте­ствен­ным пред­став­ля­ется даль­ней­ший эпи­зод, когда при­зван­ные на этот брач­ный пир люди пре­не­бре­гают этим пиром, пре­не­бре­гают Богом, пре­не­бре­гают Его Тай­ной Вече­рей, пре­не­бре­гают Его Евха­ри­стией, как, впро­чем, и зна­чи­тель­ное боль­шин­ство сей­час здесь сто­я­щих боль­шую часть своей жизни пре­не­бре­гали этой Тай­ной Вече­рей. И нам ли не пони­мать, как это про­ис­хо­дит? И нам ли не пони­мать, после того, как в нашей исто­рии Тай­ные Вечери почти пре­кра­ти­лись, я имею в виду, когда у нас оста­ва­лось пол­торы сотни дей­ству­ю­щих хра­мов и немно­го­чис­лен­ные ката­комб­ные церкви, где совер­ша­лась Евха­ри­стия, на рубеже трид­ца­тых-соро­ко­вых годов, нам ли не пони­мать, что это такое — исчез­но­ве­ние этого брач­ного пира из жизни наших пред­ков и совре­мен­ни­ков? Это ведь не про­сто какое-то собра­ние «вер­ных». Это един­ствен­ная воз­мож­ность для чело­века в пол­ноте пере­жить обще­ние с Гос­по­дом. И раз это стало не нуж­ным подав­ля­ю­щему боль­шин­ству народа нашей страны, это и было отнято у нас.

Но вот про­шло время и, каза­лось бы, насту­пило духов­ное отрезв­ле­ние — не скажу что пока­я­ние, но отрезв­ле­ние насту­пило. И наша страна покры­лась тыся­чами хра­мов, в кото­рых вновь воз­об­но­ви­лась евха­ри­сти­че­ская жизнь. Кажется, мы про­шли глав­ное пре­ду­пре­жде­ние этой притчи об отпа­де­нии людей от Бога, о пре­не­бре­же­нии людьми теми при­зы­вами Божи­ими, о кото­рых рас­ска­зы­вает эта притча. И вот теперь всё у нас будет пра­вильно. Поте­ряв нечто, как это часто бывает в нашей исто­рии, мы вдруг стали обре­тать это поте­рян­ное нечто. И теперь уже, конечно же, будем вся­кий раз отзы­ваться на при­зыв Гос­пода и не пре­не­бре­гать Его брач­ными пирами, не пре­не­бре­гать Его Евха­ри­стией. Те из нас, кто до пере­стро­еч­ных лет, когда Цер­ковь была, в общем-то, пас­сивно гонима, и те, кто был в ней, и те, кто при­шёл в неё впо­след­ствии, — нам всем каза­лось, что насту­пил новый этап нашей жизни.

На рубеже вось­ми­де­ся­тых-девя­но­стых годов нам пока­за­лось, что теперь про­ис­хо­дит про­дол­же­ние этой притчи в нашей жизни: Гос­подь обра­тился ко всем — доб­рым и злым, при­звал их на брач­ный пир. Их соби­рали ото­всюду, как это бывает на Востоке во время пиров: и состо­я­тель­ные, и нищие, и ува­жа­е­мые, и пре­зи­ра­е­мые — все при­гла­ша­лись на этот брач­ный пир. Мы пере­жи­вали этот брач­ный пир все девя­но­стые годы. Ну, одним из самых послед­них по вре­мени про­яв­ле­ний этого нескон­ча­е­мого брач­ного пира был пят­нич­ный крест­ный ход в нашем городе. Не знаю, кто из вас побы­вал на нём, но то, что я уви­дел по теле­ви­зору, осо­бенно во время молебна, пора­зи­тельно напом­нило мне пер­во­май­скую демон­стра­цию. Мне пока­за­лось, что люди испол­няют некую обще­ствен­ную обя­зан­ность, совер­шенно не вклю­чая ни головы, ни сердца при этом, будучи совер­шенно отре­шён­ными от про­ис­хо­дя­щего. Про­сто теперь пола­га­ется так: вме­сто порт­ре­тов чле­нов полит­бюро — хоругви с обра­зами Хри­ста и Бого­ро­дицы. А так всё как было.

И вот я, вспо­ми­ная эту кар­тину, думаю о том, что теперь для нас ста­но­вится ясна одна важ­ная деталь в притче — о чело­веке в небрач­ной одежде. Только он был один в притче, а в нашей исто­ри­че­ской ситу­а­ции таких людей, при­шед­ших на пир и воз­лег­ших на этом пиру, ока­за­лось очень много. И в какие бы пра­во­слав­ные ризы мно­гие из них ни ряди­лись, какие бы аршин­ные кре­сты они ни носили, к каким бы свя­ты­ням они ни при­кла­ды­ва­лись, какими бы крест­ными ходами они ни блуж­дали, брач­ная одежда на них не появ­ля­ется. Из-под пра­во­слав­ного платка выгля­ды­вает лицо ком­со­молки шести­де­ся­тых-семи­де­ся­тых годов. Из-под какой-нибудь каза­чьей папахи про­сту­пает физио­но­мия обык­но­вен­ного мел­ко­трав­ча­того пар­тий­ного функ­ци­о­нера, не нашед­шего себя в жизни, и т. д., и т. д. — образы могут быть самые раз­лич­ные. Ибо та брач­ная одежда, о кото­рой гово­рит притча, пред­по­ла­гает прежде всего пре­об­ра­же­ние души, чув­ство бла­го­дар­но­сти Богу со сто­роны вот этих — хоро­ших и пло­хих, доб­рых и злых — людей, при­зван­ных на пир, за то, что Гос­подь пове­рил им, дове­рился им, как Своим дру­зьям на брач­ном пиру, дове­рил им радость Сво­его Сына, поз­во­лил им раз­де­лить радость со Хри­стом. И вот это чув­ство бла­го­дар­но­сти и радо­сти должно было пре­об­ра­зить их. Обра­тите вни­ма­ние, как редко эти темы при­сут­ствуют в нашей цер­ков­ной жизни сей­час. О бла­го­дар­но­сти Хри­сту речи нет, да и Хри­ста часто вообще ста­ра­ются не вспо­ми­нать. А уж о радо­сти и гово­рить не при­хо­дится. Лишь сме­ня­е­мое «яро­стью бла­го­род­ной» к вра­гам Церкви и рус­ского мира само­до­воль­ство — оттого что «мы луч­шие — потому-то нам так плохо и все нас нена­ви­дят». Ведь в своих эле­мен­тар­ных пере­жи­ва­ниях мы оста­ёмся нехри­стями, мар­ши­ру­ю­щими на крест­ных ходах, отста­и­ва­ю­щими оче­реди к бла­го­дати, потреб­ля­ю­щими Евха­ри­стию, как оче­ред­ную — на этот раз уже маги­че­скую — закуску на празд­нике жизни.

Все это не может не вызы­вать ощу­ще­ния жут­кого паде­ния. И что же будет тогда? А вот тогда и будет то, о чём гово­рит сего­дняш­няя притча. Гос­по­дин — царь — Гос­подь при­зо­вёт Своих слуг, и они выве­дут вот этого, в небрач­ной одежде пре­бы­ва­ю­щего, гостя, а пра­виль­нее ска­зать — сон­мище гостей, и вверг­нут во тьму кро­меш­ную. Там будет плач и скре­жет зубов­ный. И разве мы не слы­шим его сей­час — в нашей стране и в нашей Церкви? И плач, и скре­жет зубов­ный. И что же про­ис­хо­дит, и что же будет? И чем же мы будем жить дальше? А между тем всё ведь про­сто и ясно: мы поз­во­лили себе ещё раз обо­льститься самими собой — каж­дым из нас в отдель­но­сти и всеми вме­сте. Мы поду­мали, что это очень легко — ока­заться на пиру Гос­под­нем, сохра­няя в себе преж­нюю при­вычку жить так, как будто Бога нико­гда не было.

И не надо думать, что встреча с Богом все­гда радостна — она радостна только тогда, когда чело­век сам пыта­ется изме­нить свою жизнь, пре­одо­леть свои немощи и грехи. Но когда чело­век упоён собой, сво­ими гре­хами, встреча с Богом может ока­заться для него тяже­лей­шим испы­та­нием. И это не потому, что Бог нена­ви­дит, Бог хочет нака­зать. А потому что суще­ство его души таково, что бли­зость Гос­пода ста­но­вится для него невы­но­си­мой. И здесь уже ничего не поде­лать, ибо это выбор человека.

Я часто думаю о том, что годы, казав­ши­еся нам годами нашего цер­ков­ного воз­рож­де­ния, стали годами какого-то никем не заме­ча­е­мого глум­ле­ния над Цер­ко­вью. Мы, дей­стви­тельно вроде бы и не соби­рав­ши­еся ещё совсем недавно идти на брач­ный пир Евха­ри­стии, вдруг ока­за­лись — после празд­но­ва­ния тыся­че­ле­тия Кре­ще­ния Руси — при­зван­ными на этот пир. И пова­лила толпа вче­раш­них без­бож­ни­ков, и раз­ва­ли­лись они в непо­до­ба­ю­щих позах на непо­до­ба­ю­щих для них местах на брач­ном пиру. И попы­та­лись пре­вра­тить даже Свя­тую Евха­ри­стию в ещё один спо­соб — теперь уже маги­че­ский, духов­ный, сакраль­ный — сохра­нить свою без­бож­ную жизнь, кото­рая была, и кото­рая есть, и кото­рая, увы, будет у мно­гих из тех, кто пре­бы­вает сей­час в Церкви.

Когда притча о брач­ном пире про­зву­чала оче­ред­ной раз в нашем храме, оста­ётся заду­маться над тем, что этот замкну­тый пороч­ный круг ими­та­ции духов­ной жизни, при­су­щий очень мно­гим из совре­мен­ных цер­ков­ных людей, когда брач­ный пир, Свя­тая Евха­ри­стия пре­вра­ща­ется в ещё один спо­соб успо­ко­е­ния себя, забве­ния себя в нашей повсе­днев­ной духов­ной жизни, разо­рвать этот замкну­тый круг можно только одним обра­зом — не пугаться тьмы кро­меш­ной, скре­жета зубов­ного: это уже при­шло, это уже есть, а попы­таться хотя бы немножко рас­се­ять эту тьму в своей кон­крет­ной жизни, заду­мав­шись над тем, чего же недо­стаёт нам для под­лин­ной встречи с Христом.

Аминь.

14.09.2014

Проповедь в 14‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о брачном пире (Мф.22:1–14)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние пред­ста­вило нам притчу Спа­си­теля о брач­ном пире, на кото­рый царь, явля­ю­щийся отцом жениха, с восточ­ной широ­той и госте­при­им­ством при­зы­вает прийти всех, кого он вос­при­ни­мает как своих ближ­них. При этом сле­дует иметь в виду, что на Востоке той эпохи не только брач­ный пир, но и вообще сов­мест­ная тра­пеза боль­шого числа людей имела осо­бое, во мно­гом сакра­ли­зо­ван­ное зна­че­ние. Люди не про­сто вку­шали пищу, сопро­вож­дая это вку­ше­ние молит­вой, кото­рая под­чёр­ки­вала, что пода­ва­е­мые на тра­пезе блюда рас­смат­ри­ва­ются участ­ни­ками тра­пезы как дары Бога. Но их про­стран­ное обще­ние во время тра­пезы при­об­ре­тало харак­тер свя­щен­но­дей­ствия, когда они пере­жи­вали состо­я­ние духов­ного вос­пол­не­ния друг друга в таин­стве обще­ния, бла­го­слов­лён­ного Богом.

Именно подоб­ный обще­ственно-сакра­ли­зо­ван­ный ста­тус восточ­ной тра­пезы, восточ­ного пира делал есте­ствен­ным не только при­сут­ствие на пирах Хри­ста, но и побуж­дал Его, в том числе и участ­вуя в пирах, про­дол­жать Его спа­си­тель­ную мис­сию, обра­щая её к кон­крет­ным людям, откры­тым для слы­ша­ния Его про­по­веди и для при­я­тия Его даров, именно в момент пере­жи­ва­ния брат­ского обще­ния друг с дру­гом на празд­нич­ных тра­пе­зах. Вспом­ним хотя бы то обсто­я­тель­ство, что Своё пер­вое чудо­тво­ре­ние Хри­стос по пред­ста­тель­ству Пре­свя­той Бого­ро­дицы совер­шил на брач­ном пиру в Кане Галилейской.

Будем иметь в виду даже и такое, кажу­ще­еся на пер­вый взгляд слиш­ком ути­ли­тар­ным, обсто­я­тель­ство, что в те вре­мена сеть учре­жде­ний, как бы мы ска­зали, обще­ствен­ного пита­ния была раз­вита у самых раз­ных наро­дов гораздо хуже, чем даже в Совет­ском Союзе. Как пра­вило, любая тра­пеза, про­ис­хо­див­шая в той или иной семье, будь то семья пас­туха или семья бога­того и знат­ного чело­века, в чьем-то доме или рядом с чьим-то домом, при­об­ре­тала харак­тер не только част­ного, но и обще­ственно зна­чи­мого собы­тия. В про­зву­чав­шей сего­дня притче речь идёт не про­сто о брач­ном пире, а о брач­ном пире, кото­рый соби­ра­ется устро­ить царь. Конечно, образ царя имеет здесь отвле­чен­ный, услов­ный харак­тер — «царь» в смысле «гос­по­дин», «хозяин». Царь готов был при­гла­сить на этот пир, посвя­щен­ный браку его сына, очень мно­гих людей. Тем самым как бы ока­зы­вая им и дове­рие, и милость, ибо, конечно же, подоб­ного рода обще­ствен­ные пиры ста­но­ви­лись для мно­гих обез­до­лен­ных людей фор­мой соци­аль­ного при­зна­ния и физи­че­ского под­дер­жа­ния себя. Суще­ство­вала даже опре­де­лён­ная кате­го­рия людей, кото­рые, подобно кли­ен­там в Древ­нем Риме, жили тем, что ходили от пира к пиру, пре­да­ва­лись на нах обиль­ным вку­ше­ниям пищи и воз­ли­я­ниям вина, сла­во­словя или даже не сла­во­словя тех, кто эти пиры устраивал.

Каза­лось бы, на пир, посвя­щен­ный браку сыну царя, сына хозя­ина, должны были прийти все, но люди укло­ня­лись от этого пира. Всем вам хорошо известно клас­си­че­ское тол­ко­ва­ние, кото­рое имеет место по отно­ше­нию к этому явле­нию. Конечно, речь идет о том, что Хри­стос повест­вует о том пире, кото­рым должна была стать в этом мире Евха­ри­стия, буду­щая Боже­ствен­ная литур­гия. Да, именно Хри­стос утвер­дил ее в этом мире такой, какой она вот уже два тыся­че­ле­тия оста­ется у нас. Но путь к этой Евха­ри­стии лежал через мно­го­чис­лен­ные обще­ствен­ные молитвы, сакраль­ные празд­нич­ные тра­пезы иудеев мно­гих веков. Вообще, надо ска­зать, что кажу­щийся на пер­вый взгляд довольно бед­ным молит­вен­ный уклад жизни иудеев при­дает молитве перед едой и по сей день очень боль­шое зна­че­ние. И вот эти молитвы, кото­рые тво­рятся перед тра­пе­зой, и есть наше обра­ще­ние к Богу. Момент, когда мы осо­бенно глу­боко ощу­щаем свою связь с Богом, Кото­рый дает нам силы про­дол­жать жизнь.

В притче о брач­ном пире Хри­стос гово­рит совре­мен­ни­кам, имев­шим опыт уча­стия в сакра­ли­зо­ван­ных тра­пе­зах как в одной из важ­ней­ших форм обще­ствен­ной молитвы, о той буду­щей тра­пезе со Хри­стом, о том буду­щем союзе со Хри­стом бого­из­бран­ного народа, кото­рому пред­сто­яло быть явлен­ным тогда, и впер­вые это должно было про­изойти на Тай­ной Вечере. Но люди, уже мно­гие века ожи­дав­шие при­хода Мес­сии, как будто пред­чув­ство­вали, что при­шед­ший в мир Мес­сия будет ожи­дать от них совер­шенно иной жизни, нежели та, к кото­рой они при­выкли на своей земле, в своих домах, на своих полях, в своих лав­чон­ках (неслу­чайно все эти образы упо­ми­на­ются в притче как при­мер того, что отвле­кало людей от при­зыва пойти на брач­ный пир). Да мы и сами по себе знаем, что, при всей нашей готов­но­сти идти на Литур­гию, мы готовы под­час укло­ниться от этого, если нас тем более одо­ле­вают какие-то семей­ные, житей­ские, быто­вые дела. Мы же не про­сто не идем на Литур­гию, мы оста­емся вне Литур­гии в своих соб­ствен­ных делах. Но тогда притча воз­ве­щала страш­ное откро­ве­ние людей о том, что они веками могут отвер­гать ту самую тра­пезу, через кото­рую можно познать Бога в неви­дан­ной ранее пол­ноте. Им еще пред­сто­яло узнать это в буду­щем, после того как Хри­стос будет рас­пят, при­мет крест­ную смерть и воз­не­сётся на небеса. Тогда только неко­то­рым из них откро­ется, что боль­шин­ство бого­из­бран­ного народа не при­дет на пир Мес­сии, будучи зва­ными на этот самый пир, брач­ный пир.

Но притча про­дол­жа­ется, мы видим с вами, как гос­по­дин, нака­зав­ший своих под­дан­ных за пре­не­бре­же­ние его доб­ро­той, его госте­при­им­ством, при­зы­вает на пир слу­чай­ных людей. Да, перед нами буду­щая кар­тина той же самой Пале­стины. Пале­стины раз­ру­шен­ной, Пале­стины, в кото­рой оче­ред­ное вос­ста­ние потер­пит пора­же­ние. Пале­стины, в кото­рой иудеи опять будут жерт­вами рим­лян в своем жела­нии осво­бо­диться от их вла­сти, и той самой Пале­стины, в кото­рой наряду с неболь­шим коли­че­ством иудеев за Мес­сией будут сле­до­вать в своём хри­сти­ан­ском избран­ни­че­стве и пред­ста­ви­тели дру­гих наро­дов. Они, изна­чально не будучи зва­ными, ока­жутся избран­ными. Это еще одно страш­ное для иудеев Откро­ве­ние, кото­рое Гос­подь, по мило­сер­дию Сво­ему, заклю­чил в образ притчи. Это будет потря­се­нием для них — узнать, что они не только не познают под­лин­ного Бога, но под­лин­ный Бог откро­ется по пре­иму­ще­ству дру­гим наро­дам и дру­гие народы пой­дут за Ним, пой­дут на этот брач­ный пир. Буду­щая исто­рия Церкви выра­зи­тельно пока­зала нам правоту этой притчи.

Ну и, нако­нец, завер­ше­ние этой притчи — исто­рия чело­века, кото­рый при­шел на пир вме­сте со слу­чай­ными людьми, кото­рых гос­по­дин бла­го­сло­вил прийти в свой дом. Каза­лось бы, раз уже хозяин решил при­гла­сить отнюдь не зва­ных людей, а всех, то дол­жен бы и при­ни­мать всех. И вдруг гос­по­дин обра­ща­ется к гостю, оде­тому в небрач­ную одежду, с вопро­сом, почему у него нет этой одежды? Тот мол­чит. И тогда этого чело­века не про­сто выво­дят с брач­ного пира, выво­дят с этой тра­пезы, а, по суще­ству, отправ­ляют в пре­ис­под­нюю. Что вообще озна­чает в дан­ном слу­чае брач­ная одежда? Все мы, по соб­ствен­ному смыслу, знаем, что когда мы идем на какую-то тра­пезу, не про­сто при­выч­ный для нас, слу­чайно воз­ни­ка­ю­щий фур­шет, а на какой-то празд­ник, сопро­вож­да­ю­щийся тра­пе­зой, мы к нему гото­вимся. При­об­ре­таем какие-то подарки для тех, кто устра­и­вает эту тра­пезу, в край­нем слу­чае несем какие-то про­дукты для этой тра­пезы. А уж во вся­ком слу­чае ста­ра­емся являться на эту тра­пезу в каком-то осо­бом оде­я­нии, даже при всей упро­щен­но­сти совре­мен­ного быта. Но глав­ное здесь дру­гое. Мы гото­вимся и, в том числе, духовно гото­вимся к этой тра­пезе. Мы ведь не идем в учре­жде­ние обще­ствен­ного пита­ния, где можно про­сто поесть и уйти, а идем для того, чтобы всту­пить в таин­ство обще­ния с теми, кто при­зы­вает нас на этот пир. Брач­ный или какой-то дру­гой. Это не имеет зна­че­ния. И вот здесь воз­ни­кает созву­чие поня­тия пира с Литур­гией, на кото­рую мы тоже должны идти как-то внут­ренне под­го­то­вив­шись, от чего-то внут­ренне осво­бо­див­шись. И даже внешне при­дав себе подо­ба­ю­щий вид. Но этот чело­век, ока­зав­шись среди таких вот слу­чайно при­гла­шен­ных людей, поз­во­лил себе вести себя так, как чело­век, кото­рому, по суще­ству, эта тра­пеза не была нужна, кото­рый, да, готов был раз­де­лить ее, но именно как потреб­ле­ние пищи, а не как таин­ство обще­ния с тем, кто при­гла­сил его на эту тра­пезу. И сле­дует такая рез­кая отпо­ведь, поми­на­ю­щая и плач, и скре­жет зубов.

Давайте же заду­ма­емся о нашей жизни в связи именно с этим эпи­зо­дом в только что про­зву­чав­шей притче. Мы ведь тоже с вами, помимо Литур­гии, регу­лярно ока­зы­ва­емся на тра­пе­зах, в кругу близ­ких нам людей, где ощу­щаем себя не про­сто на меро­при­я­тиях по насы­ще­нию себя кало­ри­ями, мы всту­паем в обще­ние с нашими бра­тьями и сест­рами во Хри­сте. Мы так или иначе ока­зы­ва­емся перед необ­хо­ди­мо­стью духовно собраться, духовно настро­ить себя на обще­ние. Веро­ятно, не все­гда это долж­ным обра­зом полу­ча­ется у нас. При­том что порой воз­ни­кает дру­гое: жела­ние изобиль­ной тра­пезы и в осо­бен­но­сти напит­ков на этой тра­пезе без пер­спек­тивы какого-либо сер­деч­ного обще­ния. Вот почему очень мно­гие тра­пезы, по каким бы пово­дам они ни начи­на­лись, закан­чи­ва­ются одним и тем же — симп­то­мами алко­гольно-бел­ко­вого отрав­ле­ния и жела­ния рас­полз­тись в раз­ные сто­роны. Это вели­кая про­фа­на­ция того, чем должна быть тра­пеза для христианина.

Да будут наши тра­пезы, осо­бенно те, на кото­рые мы схо­димся по каким-то очень серьез­ным пово­дам, фор­мой обще­ния друг с дру­гом через наши сердца, через наши при­кро­вен­ные мысли, и да будем мы гото­виться к таким тра­пе­зам так, чтобы не оче­ред­ное поеда­ние пищи, а именно брач­ное обще­ние во Хри­сте и со Хри­стом опре­де­ляло харак­тер этой тра­пезы. И да будет так, чтобы, идя на такого рода тра­пезу, мы шли с пони­ма­нием того, что только при­ми­рив­шись со сво­ими ближ­ними, только попы­тав­шись понять их поступки, мы можем дерз­нуть раз­де­лить с ними эту трапезу.

Аминь.

06.09. 2015

Проповедь в 16‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о талантах (Мф.25:14–30)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шая сего­дня притча о талан­тах в кото­рый уже раз побуж­дает нас заду­маться о нашей жизни — жизни, пред­ста­ю­щей перед нами чаще всего как довольно одно­об­раз­ная череда уны­лых обя­зан­но­стей, испол­няя кото­рые, мы ино­гда раду­емся, ино­гда скор­бим, но кото­рая менее всего спо­собна вызвать у нас ощу­ще­ние пол­ноты жизни, тем более — жизни твор­че­ской. А между тем, какие бы неуспехи и неудачи ни ожи­дали нас в нашей про­фес­си­о­наль­ной, соци­аль­ной сфере, в нашей семей­ной жизни, в конеч­ном итоге каж­дый чело­век имеет воз­мож­ность сотво­рить себя, пре­об­ра­зить себя, сози­дая соб­ствен­ную жизнь. И вот здесь воз­мож­но­сти для чело­ве­че­ского твор­че­ства поис­тине без­гра­ничны. Это зву­чит довольно странно на пер­вый взгляд, странно, прежде всего, потому, что каж­дый из нас, уже про­жив зна­чи­тель­ную часть жизни, чаще всего убеж­дался в том, что он мало что может, что мало что от него зави­сит, что, лишь при­спо­саб­ли­ва­ясь к каким-то внеш­ним обсто­я­тель­ствам, ему под­час чего-то уда­ётся добиться.

А между тем притча о талан­тах как раз напо­ми­нает нам о том, что каж­дому из нас дано на самом деле не так уж мало — может быть, даже зна­чи­тельно больше, чем нам кажется. Про­сто мы сами, пере­жи­вая свою жизнь, чаще всего в суете, часто ста­ра­ясь по мини­муму испол­нять то, что от нас тре­буют обсто­я­тель­ства, и уж тем более не испол­нять того, к чему мы при­званы Богом (в конце кон­цов, ведь Бог Сам испол­нит всё самое глав­ное, если такова Его воля), мы дей­стви­тельно неза­метно для самих себя погре­баем те таланты, боль­шие и малые, кото­рые даны нам. И в конеч­ном итоге ока­зы­ва­емся в том состо­я­нии, когда уже кажется, что и жизнь не имеет ника­кого смысла, и твор­че­ства в ней ника­кого уже быть не может, мно­гое в жизни не уда­лось, да и как хри­сти­ане мы тоже не состо­я­лись. Наверно, в боль­шин­стве слу­чаев мы можем гово­рить, что как хри­сти­ане мы дей­стви­тельно не можем состо­яться в пол­ной мере. Но жизнь наша не закон­чи­лась, она про­дол­жа­ется, а зна­чит, притча о талан­тах должна напом­нить нам о том, что кое-что — даже то, что мы в тече­ние всей жизни уси­ленно зака­пы­вали в землю, — всё-таки от нас не отни­мется или отни­мется только тогда, когда мы пред­ста­нем пред Богом.

Дру­гое дело, что мы свои таланты чаще всего не пре­умно­жаем, а тран­жи­рим, обра­щая мно­гие уси­лия своей души на вещи и заня­тия, вто­рич­ные по суще­ству, но пер­вич­ные для этого мира. Мы несво­бодны от окру­жа­ю­щих людей — мы не сво­бодны от вли­я­ния тех, кто живёт так, как будто Хри­ста нико­гда не было. И сами неза­метно для себя начи­наем жить по их зако­нам и руко­вод­ство­ваться их логи­кой — логи­кой не сози­да­ния твор­че­ского самого себя, а логи­кой при­спо­соб­ле­ния к обстоятельствам.

И, как ни странно, эта притча сего­дня ото­зва­лась — для меня, во вся­ком слу­чае, — ещё одним очень важ­ным отзву­ком. Я имею в виду и наши совре­мен­ные собы­тия, и про­зву­чав­шее сего­дня апо­столь­ское чте­ние, кото­рое было обра­щено к насту­па­ю­щему празд­нику Кре­сто­воз­дви­же­ния. Апо­стол напо­ми­нает о том, что глав­ный смысл жизни хри­сти­а­нина заклю­ча­ется в готов­но­сти нести свой крест, быть гото­вым сорас­пяться со Хри­стом. Крест — вот сим­вол нашей жизни! Это то самое твор­че­ство, под­час стра­да­ния и скорби, кото­рое оста­ётся тако­вым, если мы дей­стви­тельно осо­знаём себя хри­сти­а­нами. И вот, напом­нив о Кре­сте как о глав­ном знаке нашей при­над­леж­но­сти к Церкви, апо­стол, отзы­ва­ясь на злобу дня сво­его вре­мени, ука­зы­вает на то, что в усло­виях гоне­ний на хри­стиан неко­то­рые хри­сти­ане, вырос­шие в иудей­ской среде, стали реко­мен­до­вать дру­гим хри­сти­а­нам обя­за­тельно обре­зы­ваться. Это имело дво­я­кий смысл. С одной сто­роны, обре­зан­ный хри­сти­а­нин мог с точки зре­ния вла­стей вос­при­ни­маться как иудей, а иудеи, в отли­чие от хри­стиан, не пре­сле­до­ва­лись тогда. С дру­гой сто­роны — и вот это может быть осо­бенно важно, — вос­пи­тан­ные в фари­сей­ской среде, где было при­нято очень скру­пу­лёзно испол­нять внеш­ние пред­пи­са­ния закона, новые обра­щён­ные из иудеев хри­сти­ане пыта­лись и в Церкви уста­но­вить те же самые харак­тер­ные для иудеев пред­став­ле­ния о том, что внеш­ние знаки, внеш­ние сим­волы могут сози­дать под­лин­ную цер­ков­ную жизнь.

И когда я услы­шал сего­дня слова апо­стола, кото­рый ни во что вме­няет что обре­за­ние, что необ­ре­за­ние, кото­рый гово­рит о том, что хри­сти­ане, при­няв­шие на себя крест, уже сво­бодны от этих почтен­ных, вели­че­ствен­ных сим­во­лов про­шлого, мне, как ни странно, вспом­ни­лось то, что про­ис­хо­дит у нас часто сей­час. А именно готов­ность очень мно­гих людей в своей цер­ков­ной жизни какими-то чисто внеш­ними зна­ками создать у самих себя иллю­зию пол­ноты духов­ной твор­че­ской жизни. Это про­сту­пает на раз­ных уров­нях и имеет в каче­стве своей под­ос­новы под­час самые раз­лич­ные грехи, и прежде всего — стрем­ле­ние сыми­ти­ро­вать внеш­ними зна­ками пол­ное отсут­ствие часто внут­рен­ней духов­ной жизни. Благо, пра­во­слав­ная цер­ков­ная обряд­ность для мно­гих из нас, при­шед­ших в Цер­ковь уже в зре­лом воз­расте от пустоты окру­жа­ю­щей жизни, пред­ла­гает нам в вели­ком мно­же­стве вся­кого рода внеш­ние знаки жизни внут­рен­ней. Тут вам и бого­слу­же­ние с его раз­но­об­раз­ными внеш­ними фор­мами — от цер­ков­ного пения до иконы. Тут вам и палом­ни­че­ские поездки, и посе­ще­ние раз­ного рода свя­тых мест, мощи, чудо­твор­ные иконы и т. д., и т. д. Нако­нец, мы сами, с лёг­ко­стью пре­об­ра­жа­ю­щи­еся чисто внешне в хри­стиан, меняя сти­ли­стику речи, сти­ли­стику пове­де­ния, но не суть свою. Откуда, напри­мер, оза­бо­чен­ность неко­то­рых наших духов­ных лиц таким поня­тием, как «пра­во­слав­ный дресс-код»?

А ведь это поис­тине вызов всему изна­чаль­ному устрем­ле­нию Хри­сто­вой Церкви жить не внеш­ней, но внут­рен­ней жиз­нью. И надо ска­зать, что, даже пере­сту­пив порог храма, мно­гие люди годами свою цер­ков­ную жизнь строят по прин­ципу фор­ми­ро­ва­ния у самих себя «пра­во­слав­ного дресс-кода», кото­рый для внеш­них являет их как хри­стиан, для них самих — утвер­ждает их как в пол­ной мере живу­щих цер­ков­ной жиз­нью. Но на самом деле не меня­ется ничего. А вот тот самый талант, кото­рый даётся нам — каж­дому из нас — от Бога, пре­бы­вает в запу­сте­нии, и хочется ска­зать не про­сто «в запу­сте­нии», а «в мер­зо­сти запу­сте­ния». Именно потому что дей­стви­тельно при­зван­ные обра­тить нас к жизни духов­ной внеш­ние знаки цер­ков­ной жизни ста­но­вятся для нас, по суще­ству, бес­по­лез­ным с духов­ной, нрав­ствен­ной точки зре­ния хла­мом, кото­рый закры­вает от нас суть нашей духов­ной жизни. Мы кре­стимся, кла­ня­емся, вычи­ты­ваем пра­вило, выста­и­ваем службы, при­кла­ды­ва­емся к ико­нам, мощам, пома­зу­емся елеем из раз­ных свя­тых мест, при­ча­ща­емся в свя­тых местах. Мы вообще посто­янно заняты своей цер­ков­ной жиз­нью, но не жиз­нью духов­ной. И вот в этой суете, по суще­ству, про­ис­хо­дит забве­ние того под­лин­ного духов­ного твор­че­ства жизни, кото­рое ожи­да­ется от нас Христом.

Да, дей­стви­тельно, фик­си­ру­ется то, что из года в год в пост­ные пери­оды, напри­мер, мяс­ной пищи поку­па­ется меньше, чем вне пери­ода поста. Да, дей­стви­тельно, кре­щё­ных людей у нас довольно много — может быть, даже больше поло­вины насе­ле­ния. Не говоря уже о тех некре­щё­ных, кото­рые счи­тают себя пра­во­слав­ными. Но обра­тите вни­ма­ние, что реаль­ных про­яв­ле­ний хри­сти­ан­ских чувств, хри­сти­ан­ского отно­ше­ния к жизни как будто ста­но­вится всё меньше и меньше. Люди обма­ны­вают друг друга, воруют друг у друга, при­чём это ста­но­вится нор­мой жизни. Я часто зада­юсь вопро­сом о том, ну как же так — если наши, напри­мер, вла­сти в лице своих веду­щих пред­ста­ви­те­лей воцер­ков­ля­ются, почему же кор­руп­ции не ста­но­вится меньше? Если у нас, как утвер­ждают неко­то­рые даже высо­ко­по­став­лен­ные цер­ков­ные лица, восемь­де­сят про­цен­тов пра­во­слав­ных, то почему в таком небре­же­нии нахо­дится чело­век как тако­вой, чело­ве­че­ская лич­ность как тако­вая? На раз­ных уров­нях повсе­днев­ной жизни. Что это за хри­сти­ан­ство в пра­во­слав­ном или, как сей­час гово­рят, в «пра­во­слав­ну­том» вари­анте, кото­рое вдруг санк­ци­о­ни­рует людям жизнь не по-хри­сти­ан­ски, но при этом в ощу­ще­нии при­об­щён­но­сти к самым глав­ным свя­ты­ням, кото­рые в цер­ков­ной жизни при­сут­ствуют? Правда, Евха­ри­стия здесь, как пра­вило, не так уж часто упо­ми­на­ется. А вот, напри­мер, палом­ни­че­ство на Афон ста­но­вится состав­ной частью жизни мно­гих людей, кото­рым надо было бы не на Афон палом­ни­чать, а отправ­ляться по этапу — судя по тому, что тво­рят они в жизни нашей страны. И всё это про­ис­хо­дит в забве­нии той самой про­стой истины, кото­рую воз­ве­стил нам сего­дня Хри­стос. Истины о том, что каж­дый, обла­дая талан­том духов­ной жизни, только живя жиз­нью духов­ной, может этот талант при­ме­нить. А так мы ока­зы­ва­емся обык­но­вен­ными духов­ными пусто­цве­тами, при­кры­ва­ю­щими «пра­во­слав­ным дресс-кодом» духов­ную пустоту своих поступ­ков, без­нрав­ствен­ность своих дей­ствий, и при этом уми­раем. Мы уми­раем в ощу­ще­нии актив­ной цер­ков­ной жизни. И с этой точки зре­ния, кажется, нужно заду­маться прежде всего над сле­ду­ю­щим: когда мы пред­ста­нем пред Богом, как пред­стали перед гос­по­ди­ном вот эти три его раба — какие слова услы­шим мы? Какой талант предъ­явим Богу?

Аминь.

23.09.2012

Проповедь в 16‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о талантах (Мф.25:14–30)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о талан­тах настолько нам хорошо зна­кома, что уже, по суще­ству, вошла в куль­туру нашего языка, в куль­туру повсе­днев­ного нашего обще­ния, и выра­же­ние «зарыть свой талант в землю» вос­при­ни­ма­ется очень мно­гими даже без вся­кого еван­гель­ского кон­тек­ста. Кажется, этот образ при­ме­нен именно к каким-то духов­ным чело­ве­че­ским каче­ствам, кото­рыми чело­век обла­дает от рож­де­ния и кото­рые может либо пре­умно­жить, либо, наобо­рот, тран­жи­рить. Знаем мы также и о том, что притча эта обра­ща­лась к совре­мен­ни­кам Спа­си­теля далеко не слу­чайно и пред­став­ля­лась им очень ярким выра­же­нием, очень яркой иллю­стра­цией того, что хотел ска­зать Спа­си­тель. Дей­стви­тельно, талант — это мера, изме­ряв­шая богат­ство, деньги, как ска­зали бы мы сей­час, упо­тре­бив это тюрк­ское слово при­ме­ни­тельно к этой иудей­ской притче. Это именно деньги, обла­дая кото­рыми, чело­век мно­гое может в этой жизни, и кото­рые он полу­чает раз­лич­ными путями. Живя в стране довольно бед­ной, но одно­вре­менно, — в стране, кото­рая была местом пре­бы­ва­ния одного из самых энер­гич­ных, актив­ных, в том числе и в плане хозяй­ствен­ной жизни, наро­дов, Спа­си­тель обра­щался к тем пред­став­ле­ниям о мире, кото­рые сфор­ми­ро­ва­лись у иудеев в про­цессе их испол­нен­ной зна­чи­тель­ных испы­та­ний жизни как в Пале­стине, так и в рассеянии.

Конечно, перед нами очень по тем вре­ме­нам понят­ная и узна­ва­е­мая исто­рия. Не обла­дав­шие ника­кими сред­ствами люди вдруг полу­чают от чело­века бога­того воз­мож­ность при­об­ре­сти какой-то пер­вич­ный капи­тал, чтобы его пустить в дело. Ну, двое из них делают это, а один пред­по­чи­тает от сего укло­ниться. Ну и вот есте­ствен­ная реак­ция гос­по­дина на то, как были исполь­зо­ваны его деньги. Я думаю, что при таком вос­при­я­тии вот этой притчи мно­гих из вас охва­ты­вает даже неко­то­рое недо­уме­ние: уж как-то это очень нату­ра­ли­стично и вуль­гарно. Но то, что должно было сильно про­зву­чать для совре­мен­ни­ков, кон­кретно и понятно, в кон­тек­сте сози­да­е­мой Хри­стом Церкви должно было при­об­ре­сти гораздо более глу­бо­кий смысл, тот смысл, кото­рый и имел в виду Спа­си­тель, обра­ща­ясь к народу, кото­рый, наверно, не очень ценил духов­ные даро­ва­ния чело­века, но очень ценил его готов­ность к пред­при­им­чи­вому успеху.

Однако для нас с вами, в общем, живу­щих сей­час в стране, в кото­рой, конечно, вопрос о богат­стве, о день­гах рас­смат­ри­ва­ется как один из самых глав­ных в жизни мно­гих людей, вот эта исто­рия при­об­ре­тает какой-то дву­смыс­лен­ный харак­тер. С одной сто­роны, мы обра­ща­емся как будто к пер­во­ис­точ­нику, мы начи­наем раз­мыш­лять о том, что, соб­ственно, Гос­подь бла­го­слов­ляет людям при­умно­жать свои деньги, а с дру­гой сто­роны, все-таки не забы­ваем, наверно, и дру­гого аспекта этой притчи — притчи о наших, от Бога полу­ча­е­мых от рож­де­ния, духов­ных каче­ствах. Но свя­зы­вает эти две темы, на самом деле, один и тот же очень ясный и понят­ный вывод: ничего в этом мире не дается про­сто так — не скажу бес­ко­рыстно, а бес­смыс­ленно, — Гос­подь в отно­ше­нии нас бес­ко­ры­стен, но не бес­смыс­лен, и, ода­ряя нас какими-то дарами, Он вкла­ды­вает в это какой-то глу­бо­кий, к каж­дому из нас обра­щен­ный кон­крет­ный смысл. Кто-то наде­лен внеш­ней силой и кра­со­той, кто-то — внут­рен­ней спо­соб­но­стью мыс­лить, что-то глу­боко пере­жи­вать, чув­ство­вать и доно­сить это до окру­жа­ю­щих, и так далее. А кто-то наде­лен в том числе и мате­ри­аль­ным богат­ством. И как же сде­лать так, чтобы этот дар Божий не был нами остав­лен в небре­же­нии? Притча, каза­лось бы, очень ясно отве­чает на этот вопрос. Все, что нам дано, должно нами пре­умно­жаться. Иначе у нас отни­мется даже то, что у нас было. И вот это, может быть глав­ная мысль этой притчи с точки зре­ния духов­ной жизни каж­дого человека.

Мы ни в коем слу­чае не должны думать, что что-то обре­тен­ное нами от рож­де­ния или даже полу­чен­ное нами в ходе нашей жизни нашими уси­ли­ями, нашими тру­дами, в какой-то момент ста­но­вится даром, от нас неотъ­ем­ле­мым, даром, не нуж­да­ю­щимся в пре­умно­же­нии. Мы должны посто­янно быть оза­бо­чены тем, чтобы дан­ные нам от Бога каче­ства, таланты реа­ли­зо­вы­вать, пре­умно­жать в этой реа­ли­за­ции, вос­пол­нять их кон­крет­ным жиз­нен­ным содер­жа­нием. И вот здесь воз­ни­кает ощу­ще­ние какого-то неудо­вле­тво­ре­ния. Ну что ж это за стран­ный Гос­подь Бог, Кото­рый даро­вал нам жизнь в общемто в очень несо­вер­шен­ном, в очень жесто­ком мире, ода­ряя нас при этом очень раз­ными каче­ствами, очень раз­ными внеш­ними обсто­я­тель­ствами жизни, никак не может уго­мо­ниться и тре­бует от нас, под угро­зой лишить нас даже того, что Он дал, какой-то непре­рыв­ной дея­тель­но­сти. Чтобы у того, у кого пять талан­тов, было целых десять, а у того, у кого два, — хотя бы четыре. И так поня­тен вдруг нам ста­но­вится ода­рен­ный одним талан­том чело­век, кото­рый, — обра­тите вни­ма­ние, он не про­сто не при­умно­жил свой талант, он обос­но­вал неже­ла­ние при­умно­жать свой талант, в общем, довольно вну­ши­тельно зву­ча­щими сло­вами, — сло­вами, с кото­рыми, наверно, мно­гие из нас соли­дарны, когда мы читаем еван­гель­ский текст. «Ну что это за сума­сброд­ный гос­по­дин! Я не знаю, откуда ты взял эти таланты, но ты жнешь, где не сеешь, и соби­ра­ешь, так ска­зать, где не рас­то­чал, то есть, в общем-то, и пре­бы­ва­ешь в некой празд­но­сти, а меня, несчаст­ного, обре­ка­ешь на то, чтобы я тру­дился в поте лица для того, чтобы твои же соб­ствен­ные таланты к тебе и вер­ну­лись в еще боль­шем коли­че­стве». Ну что ж, согла­си­тесь, что дей­стви­тельно тут есть своя логика. И вроде бы воз­ра­зить нечего. А гос­по­дин уже ведет себя совсем недо­пу­стимо. Ввер­гает во тьму кро­меш­ную, где плач и скре­жет зубов. Это ведь образ ада. Образ окон­ча­тель­ного отвер­же­ния чело­века от Бога. Что это за злоб­ный Бог, эго­и­стич­ный, да еще мстя­щий чело­веку, кото­рый прямо и честно ска­зал ему, почему он не испол­нил Его жела­ния — при­умно­жать таланты!

Я бы не стал недо­оце­ни­вать вот этого ответа одного из слуг, одного из рабов Божиих сво­ему гос­по­дину. Соб­ственно говоря, на про­тя­же­нии исто­рии Церкви, исто­рии чело­ве­че­ства вообще, очень часто те или иные бого­борцы всту­пали в кон­фликт с Богом по чисто эти­че­ским, нрав­ствен­ным при­чи­нам. Они тре­бо­вали от Бога ответа, полу­чали не удо­вле­тво­ря­ю­щий их ответ и отбра­сы­вали Бога. Отбра­сы­вали Его из своей жизни и жизни окру­жа­ю­щих их людей и даже пыта­лись вытра­вить в чело­ве­че­стве саму мысль о Боге, память о Боге, так и не поняв, что Бог, ода­ряя их, может быть, не пятью или двумя, а одним талан­том, уже совер­шает по отно­ше­нию к ним пора­зи­тель­ную милость. И милость эта свя­зана с тем, что Он вообще дал им воз­мож­ность жить. Но жить в этом несо­вер­шен­ном мире можно только тогда, когда чело­век в своей жизни посто­янно осу­ществ­ляет уси­лия, чтобы не быть таким, каков он есть в дан­ный момент, а ста­но­виться лучше. Потому что если тако­вых уси­лий не упо­треб­лять, чело­век будет ста­но­виться хуже. И нет иного пути для чело­века в этом мире, кроме как тру­дами дать в меру тем талан­там, кото­рые ему даны, спа­сать себя, спа­сать свою душу, пре­умно­жая свои таланты, а зна­чит, и меняя этот окру­жа­ю­щий мир.

Я бы хотел обра­тить ваше вни­ма­ние на то, о чем мы часто сей­час гово­рим, но никак не свя­зы­ваем с этой прит­чей. Мы гово­рим о том, в част­но­сти, что мир пере­жи­вает посте­пенно рас­про­стра­ня­ю­ще­еся ощу­ще­ние обез­бо­жен­но­сти, секу­ля­ри­за­ции. И, несмотря на то, что мно­гие хри­сти­ан­ские цен­но­сти уже пре­об­ра­зили этот мир и жизнь этом мире стала в чем-то и более достой­ной, более гуман­ной, чем она была в пред­ше­ству­ю­щие вре­мена, не поки­дает ощу­ще­ние какого-то упро­ще­ния, при­ми­ти­ви­за­ции жизни, кото­рой живут очень мно­гие люди. И вот это очень важ­ный момент, кото­рый дей­стви­тельно пока­зы­вает нам, что попытка реа­ли­зо­вать даже хри­сти­ан­ские цен­но­сти, пре­умно­жать даже Хри­стом дан­ные таланты не во имя Бога — все­гда закан­чи­ва­ется тем, что эти даже вроде бы пре­умно­жен­ные таланты опу­сто­шают чело­ве­че­скую душу. Можно, наверно, много при­во­дить при­ме­ров этого явле­ния. Упо­мя­нем, пожа­луй, то, что лежит у нас на поверх­но­сти. Жела­ние изба­вить обще­ство от соци­аль­ной, эко­но­ми­че­ской неспра­вед­ли­во­сти, осу­ществ­лен­ное людьми, кото­рые отвергли Бога, при­вело к тому в нашем обще­стве, что эта соци­ально-эко­но­ми­че­ская неспра­вед­ли­вость воз­росла еще больше. Вы можете воз­ра­зить: «Ну, сей­час-то все иначе, у нас сей­час все под Богом и с Богом ходят. Чинов­ники чет­ками раз­ма­хи­вают пери­о­ди­че­ски сво­ими с высо­ких три­бун. Даже чеки­сты стали пра­во­слав­ными. Зна­чит, сей­час все в порядке? Сей­час все только во имя Бога и зани­ма­ются тем, что они делают, — даже тогда, когда берут взятки и рас­хи­щают то, что ещё оста­ется в нашей стране». Да, воз­ни­кают и подоб­ного рода ситу­а­ции. И вот от этой ситу­а­ции уже отдает насто­я­щим Апо­ка­лип­си­сом. Потому что период, когда людей соблаз­няли тем, что можно без Бога и вопреки Богу пре­умно­жать, а на самом деле — тран­жи­рить дан­ные таланты, завер­ша­ется. И насту­пает какая-то новая эпоха, когда во имя вроде бы даже хри­сти­ан­ского, а пра­виль­нее ска­зать, пра­во­слав­ного Бога люди тво­рят анти­хри­сти­ан­ские, анти­пра­во­слав­ные дела, пре­умно­жают свои уже псев­до­та­ланты так, что уже ника­кими санк­ци­ями их не огра­ни­чишь. Псев­до­та­ланты эти все мно­жатся, опу­сто­шая их соб­ствен­ные души, опу­сто­шая жизнь их детей, опу­сто­шая жизнь их народа, опу­сто­шая жизнь того мира, в кото­ром мы все живем.

И вот эта притча, вроде бы обра­щен­ная к кон­крет­ной житей­ской ситу­а­ции в Пале­стине, а на самом деле ука­зу­ю­щая всем нам, что любая наша твор­че­ская дея­тель­ность должна быть, с одной сто­роны, посто­ян­ной, а с дру­гой сто­роны, осу­ществ­ля­е­мой во имя Гос­пода, а не во имя самого себя, — вот эта притча, по суще­ству, обра­щает наше вни­ма­ние на одно из осно­во­по­ла­га­ю­щих пред­став­ле­ний хри­сти­ан­ской веры.

Ну что мы можем ска­зать о самих себе? Ну, любой, даже очень талант­ли­вый, но здра­во­мыс­ля­щий чело­век живет в этой жизни с ощу­ще­нием того, что не так уж он заме­ча­те­лен, не так уж он умен, не так уж он глу­бок, что мно­гое в этой жизни не полу­чи­лось, что мно­гие силы были потра­чены зря. И вот это вполне есте­ствен­ное, здра­во­мыс­ля­щее чув­ство ни в коем слу­чае не должно быть для нас пово­дом для того, чтобы опу­стить руки и устало и злобно ска­зать Гос­поду, что «заби­рай то, что Ты мне дал, то, что у меня оста­лось. Я не ощу­щал Тво­его при­сут­ствия в своей жизни, Ты не помо­гал мне пре­умно­жать мои таланты. Поэтому давай про­сто разой­демся». Этого не полу­чится, потому что любой чело­век, сотво­рен­ный Богом, имеет только один вари­ант в своей жизни отно­ше­ний с Богом: либо быть с Богом, либо быть про­тив Бога. Это его соб­ствен­ный выбор. Обой­тись без Бога, обойти Бога невозможно.

И вот вче­раш­ний празд­ник Воз­дви­же­ния Кре­ста Гос­подня, кото­рый нам тоже напом­нил об очень важ­ной истине хри­сти­ан­ской веры — об истине крест­ного пути как един­ственно воз­мож­ного пути хри­сти­а­нина, пусть в соче­та­нии с сего­дняш­ней еван­гель­ской прит­чей и с сего­дняш­ним апо­столь­ским чте­нием, в кото­ром отнюдь не пред­став­лена без­мя­теж­ная и радуж­ная кар­тина жизни Церкви, — пусть вот эти три очень важ­ных темы нашей духов­ной жизни сольются в одну еди­ную тему: пре­умно­же­ния наших духов­ных талан­тов, бес­ко­рыстно дан­ных каж­дому из нас, по мере спо­соб­но­сти их вме­стить, Богом, и пре­умно­же­ния их во имя того, чтобы все вер­ну­лось ко Гос­поду — и наши таланты, и наши с вами жизни. Жизнь, дан­ная нам Богом, Богу ведо­мая, Богом люби­мая и к Богу возвращающаяся.

Аминь.

28.09.2014

Проповедь в 17‑ю неделю по Пятидесятнице, призвание апостолов (Лк.5:1–11)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Исто­рия при­зва­ния апо­сто­лов — свя­тых апо­сто­лов Петра, Иакова, Иоанна, уже не раз зву­чала в наших ушах и вста­вала перед нашими гла­зами. По суще­ству, мы явля­емся про­дол­жа­те­лями апо­сто­лов, но живу­щими в совер­шенно иное время, в совер­шенно иных обсто­я­тель­ствах. А между тем Еван­ге­лие, про­чи­тан­ное в том или ином настро­е­нии, с теми или иными мыс­лями, побуж­дает обна­ру­жить что-то новое, что-то очень важ­ное в душе каж­дого из нас.

Да, конечно, мы с вами не рыбаки, кото­рым при­хо­дится кор­миться от тру­дов своих на Гени­са­рет­ском озере. Я вся­кий раз, когда говорю на тему этой исто­рии, под­чёр­ки­ваю — для тех, кто не был в Свя­той Земле, — какой зло­ве­щей и даже страш­ной являет себя кар­тина этого озера, когда на него обру­ши­ва­ется ветер. Поэтому часто встре­ча­ю­ща­яся на нази­да­тель­ных рели­ги­оз­ных кар­тин­ках пано­рама идил­ли­че­ского озера — с изящ­ной, почти про­гу­лоч­ной лодоч­кой, с рыба­ками, как будто только что вышед­шими из мага­зина ста­рин­ной отре­ста­ври­ро­ван­ной одежды, и почему-то все­гда луче­зар­ный Хри­стос, пода­ю­щий этим рыба­кам такой улов, что они пре­бы­вают в уми­ле­нии, — какая это всё на самом деле неправда! Неправда, кото­рая на самом деле не при­бли­жает нас к апо­сто­лам, а отда­ляет от них.

Да, конечно, Гени­са­рет­ское озеро кра­сиво и сей­час, но пред­ставьте себе, что это кра­си­вое озеро, этот кра­си­вый пей­заж в жизни жив­ших там иудеев, рыба­ков был, по суще­ству, лишь при­выч­ным, а иной раз и раз­дра­жа­ю­щим фоном их очень тяже­лого, очень рис­ко­ван­ного труда по добы­ва­нию, что назы­ва­ется, хлеба насущ­ного. Я нико­гда не мог понять, ещё в юные совет­ские годы, как можно кра­сиво, эсте­ти­че­ски выра­зи­тельно изоб­ра­зить, напри­мер, завод­ской цех, где люди в тяже­лей­ших усло­виях тру­дятся, про­кли­ная часто всё на свете. Ведь тем же самым, по суще­ству, для мно­гих из этих рыба­ков был идил­ли­че­ский гени­са­рет­ский пей­заж, на фоне кото­рого про­хо­дила их очень труд­ная жизнь.

Да, озеро было напол­нено рыбой, но не в такой сте­пени, чтобы про­кор­мить семьи всех тех рыба­ков, кото­рые пыта­лись кор­миться от этого озера. Очень часто, выходя ловить вот эту самую рыбу, они довольно рев­ниво и даже завист­ливо смот­рели в лодки друг друга, наблю­дая, кому сколько уда­лось выло­вить этой рыбы, а зна­чит — накор­мить свою семью, зна­чит — полу­чить какие-то сред­ства к даль­ней­шему суще­ство­ва­нию. Была ведь и зависть, корысть, и всё то, что сопро­вож­дает обык­но­вен­ную тру­до­вую дея­тель­ность обык­но­вен­ных людей. Им всем хоте­лось поменьше рабо­тать и побольше пой­мать, но так полу­ча­лось далеко не все­гда. А уж если начи­на­лись бури, то пред­ста­вить лодку в таких усло­виях — это зна­чит пред­ста­вить, что такое насто­я­щий шторм, со всеми издерж­ками этого явле­ния. Да, они при этом поги­бали, рис­ко­вали своей жиз­нью и не могли не рис­ко­вать жиз­нью — соб­ственно, не было бы средств к существованию.

И, конечно, как мно­гие моряки, были эти люди повы­шенно не скажу рели­ги­озны, а — суе­верны. Дей­стви­тельно, уяз­ви­мость чело­века в бушу­ю­щем море осо­бенно ощу­тима. Это то про­яв­ле­ние сти­хии, кото­рое пока­зы­вает, что чело­век совер­шенно без­за­щи­тен в этом мире и оста­ётся упо­вать только на что-то сверхъестественное.

На самом деле это была очень тяжё­лая, по-раб­ски тру­до­вая жизнь, кото­рая при­вя­зы­вала этих людей к их труду. Конечно, это были люди раз­ные, и надо пола­гать, что для людей более раз­ви­тых, какими явля­лись буду­щие апо­столы, этот труд был осо­бенно обре­ме­ни­тель­ным: они были созданы для чего-то дру­гого, для чего-то луч­шего, а им при­хо­ди­лось вот так, в поте лица, добы­вать хлеб свой, не наде­ясь на пере­мены. Да, подобно буду­щему апо­столу Петру, они могли читать Свя­щен­ное Писа­ние; навер­няка, кто-то всту­пал в дис­кус­сии с фари­се­ями, с рав­ви­нами, и ему было что ска­зать, но воз­вра­щался он все­гда к одному и тому же — к сво­ему к тяже­лому труду, тем более что у него еще была жена, семья, и он не мог поз­во­лить себе рос­коши вот так вот про­во­дить время — в дис­пу­тах на рели­ги­оз­ные темы.

И вот в эту самую среду при­хо­дит Хри­стос. При­хо­дит пона­чалу, как при­хо­дили нередко раз­ного рода учи­теля и про­роки. Мы с вами знаем эту кате­го­рию людей, кото­рые очень любят гово­рить о боже­ствен­ном, но при этом ничего не в состо­я­нии сде­лать и все­гда готовы с лёг­ко­стью пополь­зо­ваться тру­дом дру­гого чело­века. Откуда было им знать, что этот стран­ству­ю­щий про­по­вед­ник не такого же рода? «Я вам о боже­ствен­ном рас­скажу, а вы мне бражки ещё налейте» — тип такого рус­ского стран­ника нам очень хорошо зна­ком из лите­ра­туры. Вряд ли там было иначе.

И тем не менее этот стран­ник вдруг неожи­данно нис­хо­дит к тому, чтобы после своей духов­ной про­по­веди (она здесь не вос­про­из­ве­дена) остаться с ними — в ситу­а­ции, в какой ему вроде бы и не подо­бало оста­ваться. Да, наверно, когда он гово­рил свою высо­кую про­по­ведь, он не про­сто доно­сил до них какие-то духов­ные боже­ствен­ные истины, он всмат­ри­вался в их жизнь и пони­мал, что сердца мно­гих из них не отзы­ва­лись на его слова, потому что все были обре­ме­нены совсем дру­гими про­бле­мами. Уста­лые от неудач­ной рыб­ной ловли ночью, они не очень, наверно, были настро­ены на то, чтобы слу­шать слова о веч­ном. А мы знаем, как любят у нас гово­рить к месту и не к месту о Боге люди, высту­пая от Его имени, не счи­та­ясь с тем, что по суще­ству мучит, зани­мает людей в этот момент.

И вот Хри­стос, конечно же, пере­жи­вая их состо­я­ние, сде­лал то, что, в общем-то, и дол­жен делать любой ответ­ствен­ный за свои слова про­по­вед­ник: Он пред­ло­жил им вновь отпра­виться в пла­ва­ние. Ну вот, поду­мали, наверно, мно­гие из них, нако­нец-то осу­ще­ствил то, о чём гово­рил, а то всё про боже­ствен­ное, — нам рыбу надо ловить.

И вот сети ока­за­лись напол­нены рыбой, так напол­нены (нам весьма реа­ли­стично Еван­ге­лие опи­сы­вает эту ситу­а­цию: сети стали раз­ры­ваться; те, кто пой­мал рыбу, стали звать на помощь дру­гих, зна­чит — должны будут поде­литься, сразу воз­ни­кает мно­же­ство выра­зи­тель­ных нюан­сов), — что рыбаки ощу­тили себя вдруг в радо­сти. Я могу пред­по­ло­жить, что мно­гие из них про­по­ведь, ска­зан­ную Хри­стом, даже забыли: вот, нако­нец Он ото­звался на самое глав­ное в нашей жизни, какой хоро­ший чело­век, а про­по­ведь мы осмыс­лим в дру­гой раз.

А кто-то забы­вает про рыбу: он про­зре­вает в том, что про­изо­шло, самое глав­ное — любовь Божию к чело­веку. Это только люди гово­рят высо­кие слова, не под­креп­ляя их ника­кими есте­ствен­ными доб­рыми чело­ве­че­скими чув­ствами. Высо­кое Слово Божие, исхо­дя­щее из уст Гос­пода, все­гда под­креп­лено Его реаль­ной любо­вью к реаль­ным людям в реаль­ных жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах. И только что скор­бев­ший о неудач­ной рыб­ной ловле Симон, ещё не став­ший Пет­ром, пони­мает, что ему откры­лась совер­шенно дру­гая реаль­ность; реаль­ность, к кото­рой стре­мится на самом деле душа любого взыс­ку­ю­щего правды и любви чело­века; реаль­ность, в кото­рой люди объ­еди­нены ощу­ще­нием пре­бы­ва­ния в любви Бога. Ему стало страшно, стало страшно именно потому, что велика дистан­ция между даже очень хоро­шими, живу­щими, к сожа­ле­нию, в зем­ной суете людьми и Богом, Кото­рого он уви­дел во Хри­сте в этот момент. И, конечно, Хри­стос всё в нём понял, и в Иакове, и в Иоанне — эти рыбаки должны были стать лов­цами чело­ве­ков. И Он при­звал их.

Мы кон­цен­три­руем, как пра­вило, вни­ма­ние на этом; мы забы­ваем, что Еван­ге­лие закан­чи­ва­ется тем, что, когда эти лодки, напол­нен­ные рыбой, при­стали к берегу, толпа пошла вслед за Хри­стом. Не надо здесь обо­льщаться: она пошла не за Хри­стом-Спа­си­те­лем, но за Хри­стом-чудо­твор­цем, Кото­рый, может быть, и в сле­ду­ю­щий раз появится на берегу, они про­слу­шают с вдох­но­вен­ными выра­же­ни­ями лиц Его слова, а потом полу­чат пол­ные сети рыбы. Это тоже свой­ство чело­века: мы можем сде­лать вид, что мы даже готовы оду­хо­тво­риться, если за этим сле­дует какое-то мате­ри­аль­ное удо­вле­тво­ре­ние. И не те ста­нут пер­выми хри­сти­а­нами, что бла­го­дарно пошли за Хри­стом, напол­нив­шим их сети рыбой, а те, кото­рые оста­вили свои напол­нен­ные рыбой сети для того, чтобы уйти, как мы знаем с вами, в смерть за Христа.

Вот тема, кото­рая при­ме­нима к жизни не только апо­сто­лов, но и нашей с вами жизни тоже. Разве пери­о­ди­че­ски не воз­ни­кает у нас жела­ния, чтобы Бог при­шёл в нашу жизнь не в каче­стве того, кто пред­ла­гает нам крест­ный путь, Гол­гофу, а в каче­стве того, кто решит наши ути­ли­тар­ные, сует­ные про­блемы на самом высо­ком про­фес­си­о­наль­ном уровне? И тогда мы готовы стать хри­сти­а­нами. Разве мы очень часто не обра­щаем свой мыс­лен­ный взор к Богу, не слу­шаем слово Божие в надежде, что за Сло­вом Божиим после­дует дело Божие, нашу с вами жизнь каким-то обра­зом укреп­ля­ю­щее, обо­га­ща­ю­щее? Разве мы не лука­вим здесь, как лука­вили очень мно­гие рыбаки, так и не познав­шие во Хри­сте Бога? И кто же мы в таком слу­чае — наслед­ники тех самых апо­сто­лов, кото­рые бро­сили свои напол­нен­ные рыбой сети и пошли за Хри­стом, или некто из той самой толпы, кото­рая пошла за Хри­стом в надежде полу­чить от Него ещё что-нибудь внеш­нее и земное?

Зада­вая себе этот вопрос и не лукавя перед самими собой, конечно же, мы должны при­знать, что мы более свя­заны с той тол­пой, кото­рая пошла за Хри­стом, чем с апо­сто­лами. Но когда мы посмот­рим вокруг себя, мы вдруг уви­дим, что дру­гих апо­сто­лов, кроме нас, у Хри­ста нет. И кто же мы после этого, как не отступ­ники от Хри­ста? Наверно, среди нас есть люди, кото­рые склонны раз­вле­каться рыбал­кой, но есть и те, кто ощу­тил для себя этот труд рыб­ной ловли как тяжё­лую работу, кото­рая свя­зана с мате­ри­аль­ным существованием.

Но у каж­дого из нас есть своя радость дру­гого рода. Это есте­ственно. Я не при­зы­ваю вас бро­сить свои работы — это было бы в выс­шей сте­пени фаль­шиво и глупо. Бог каж­дому из нас даро­вал талант. Эти таланты обу­слав­ли­вают ту или иную нашу дея­тель­ность, кото­рая бывает нам и радостна, и нена­вистна. Но что же должно отли­чать нас, хри­стиан, живу­щих в этом мире, тяну­щих лямку жизни повсе­днев­ной, что должно отли­чать нас от нехри­стиан? Это спо­соб­ность при­под­ни­маться над нашей обы­ден­но­стью — в том числе и над так назы­ва­е­мой тру­до­вой обы­ден­но­стью. Это готов­ность раз­ли­чить елово Хри­стово и образ Хри­стов в череде собы­тий, впе­чат­ле­ний нашей повсе­днев­ной жизни, — а для этого нужно пре­бы­вать посто­янно в чая­нии уви­деть Хри­ста. Это вели­кий дар и вме­сте с тем неиз­беж­ная жиз­нен­ная необходимость.

Будем наде­яться, что в ситу­а­ции и не столь экс­тре­маль­ной, о кото­рой гово­рило сего­дняш­нее Еван­ге­лие, когда про­изой­дёт наша с вами оче­ред­ная встреча со Хри­стом, у нас най­дётся муже­ство оста­вить всё то, что свя­зы­вает нас с этим миром, даже наши соб­ствен­ные чест­ные труды, и пойти за Хри­стом так же после­до­ва­тельно, как это сде­лали апо­столы Петр, Иаков и Иоанн.

Аминь.

05.10.2014

Проповедь в 18‑ю неделю по Пятидесятнице, призвание апостолов (Лк.5:1–11)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ, при всей своей кажу­щейся про­стоте и безыс­кус­но­сти, на самом деле обра­щает наш взор к очень важ­ной про­блеме в жизни чело­века вообще и, я бы ска­зал, откры­вает нам во мно­гом ту вели­кую тайну лич­но­сти пер­во­вер­хов­ного апо­стола Петра и дру­гих апо­сто­лов, упо­мя­ну­тых сего­дня. Мы все хорошо с вами знаем, что апо­стол Пётр и ещё ряд апо­сто­лов были рыба­ками. Не раз я рас­ска­зы­вал вам о том, как трудна была эта доля — быть рыба­ком на Гени­са­рет­ском озере, ибо этому озеру, на пер­вый взгляд, не такому уж боль­шому, напри­мер, как Ладож­ское, в то же время, подобно Ладож­скому озеру, бывают свой­ственны такие же силь­ные бури, кото­рые несут боль­шую опас­ность путе­ше­ству­ю­щим по водам.

Почти каж­дый выход рыба­ков на их про­мы­сел в воды этого озера был чре­ват не только опас­но­стью уто­нуть во время неожи­данно начав­шейся бури. Дру­гой, не менее тяж­кой сто­ро­ной их труда было то, что не все­гда уда­ва­лось им пой­мать столько рыбы, чтобы её хва­тило не только на про­дажу, а про­сто на содер­жа­ние своих семей. Это был дей­стви­тельно тяжё­лый труд. Рыбак на Гени­са­рет­ском озере — это дей­стви­тельно пото­мок греш­ного Адама, кото­рый в поте лица зара­ба­ты­вает хлеб свой. Эти люди, кто-то со сми­ре­нием, кто-то с недо­воль­ством, кто-то с зави­стью, несли бремя своей жизни. Кто-то из них был более щедр, кто-то был более скуп, и все они тру­ди­лись, и нельзя ска­зать, чтобы труд всех их обла­го­ра­жи­вал, пре­об­ра­жал. Кого-то он делал сми­рен­нее, твёрже, кого-то, наобо­рот, раз­вра­щал, пре­вра­щая в чело­века, меч­та­ю­щего только об одном: как бы поменьше рабо­тать и побольше зара­ба­ты­вать. Они были раз­ные, эти рыбаки.

И вот, в один из дней, когда не дове­лось им полу­чить хоро­ший улов и они вер­ну­лись, довольно уже устав­шие от своих тщет­ных уси­лий на озере, к ним при­шёл Иисус. При­шёл, чтобы воз­ве­стить им слово об их спа­се­нии, слово о пре­об­ра­же­нии их душ. Вы, навер­ное, и по соб­ствен­ному опыту зна­ете, как под­час может раз­дра­жить и даже воз­му­тить какое-то слово, даже в чём-то пра­виль­ное, о высо­ком, когда про­ис­хо­дит это в тот момент, когда вы устали, когда вам ни до чего. И вот эти рыбаки, тру­див­ши­еся тщетно на озере, вер­нув­ши­еся домой, к своим семьям, кото­рые ждали от них улова, ни с чем, вдруг встре­чают чело­века, может, и почтен­ного, и ува­жа­е­мого, но кото­рый по каким-то при­чи­нам, будучи сво­бод­ным от этих самых тру­дов по под­дер­жа­нию самого себя, своих близ­ких, начи­нает им гово­рить какие-то высо­кие слова. Нетрудно дога­даться, какие слова исхо­дили из уст неко­то­рых из них. Мы очень легко это можем пред­ста­вить по нашим тру­дя­щимся. Но кто-то все же ото­звался на слово Христа.

Впро­чем, сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние повест­вует нам подробно о том, что им гово­рил Гос­подь. С какого-то момента Гос­подь пре­рвал Свою про­по­ведь. И про­сто пред­ло­жил им ещё раз забро­сить сети в воду. Пока­за­тельно, что апо­стол Пётр, и в этом уже тогда про­яви­лась суть этого чело­века, прямо и честно ска­зал Хри­сту, может быть, даже скры­вая опре­де­лён­ного рода и досаду, и непо­ни­ма­ние, что они пыта­лись пой­мать рыбу и не пой­мали ничего. И, тем не менее, он ото­звался на просьбу этого стран­ного про­по­вед­ника забро­сить ещё раз сети в воду. И сети напол­ни­лись рыбой в таком коли­че­стве, что при­шлось даже звать на помощь дру­гих рыбаков.

Да, дей­стви­тельно, такого про­по­вед­ника есть за что ува­жать. Не важно, что он гово­рит о спа­се­нии, о духов­ном пре­об­ра­же­нии, глав­ное, что по его слову можно сразу выло­вить столь много рыбы. Тут, я думаю, и хули­тели Хри­ста из ком­па­нии этих рыба­ков загра­дили свои уста. И только, видимо, подо­са­до­вали на то, что Пётр опе­ре­дил их. Если слово этого про­по­вед­ника чре­вато таким хоро­шим уло­вом, пусть оста­ётся с нами и впредь руко­во­дит нашими дей­стви­ями — вот что могли ска­зать они после столь удач­ного улова.

Но не тако­вой была реак­ция апо­стола Петра и дру­гих буду­щих апо­сто­лов. Они вдруг почему-то ужас­ну­лись. Стран­ное пове­де­ние для нор­маль­ного чело­века. Радо­ваться надо, что после столь­ких тщет­ных тру­дов при­шёл некто и помог полу­чить сразу так много. Надо лишь оза­бо­титься, чтобы он и впредь не обхо­дил своим вни­ма­нием рыба­ков, и тогда жизнь их ока­жется дей­стви­тельно куда более при­вле­ка­тель­ной. Такому чело­веку можно и часть улова выде­лить, и вообще при­ве­тить его вся­че­ски. Но они испу­га­лись. Испу­га­лись, конечно, не только того, что известно мно­гим из их жиз­нен­ного опыта — то, что так легко даётся, под­час легко и отни­ма­ется. И только то, что мы полу­чаем сво­ими тру­дами, как пра­вило, по-насто­я­щему надёжно и неру­шимо. А здесь?

Веро­ятно, уже тогда буду­щие апо­столы почув­ство­вали в этом про­по­вед­нике не про­сто доб­рого чело­века, кото­рый обла­дает осо­быми, сверхъ­есте­ствен­ными спо­соб­но­стями ода­ри­вать людей какими-то мате­ри­аль­ными бла­гами. Они почув­ство­вали нечто совер­шенно дру­гое, какую-то дру­гую жизнь. Им стало страшно оттого, что рядом с ними стоит чело­век, кото­рый при­зы­вает к высо­ким, духов­ным подви­гам, и оттого, что столь чае­мая ими рыба вдруг пере­стала иметь для них какой бы то ни было смысл.

Они про­сят Спа­си­теля уйти, отойти от них, к недо­уме­нию, наверно, мно­гих дру­гих своих кол­лег по рыбо­лов­ному про­мыслу. Как же? Зачем Ему ухо­дить? Наобо­рот, оста­вайся с нами! Но нет. Если мы будем такими, какие мы есть, — мы не смо­жем быть рядом с Тобой. А чтобы быть рядом с Тобой, мы должны пере­стать быть тем, кто мы есть. И Хри­стос отзы­ва­ется на их внут­рен­ний порыв. Он гово­рит им, чтобы они оста­вили всё и стали лов­цами чело­ве­ков. И они остав­ляют всё, навер­няка, к радо­сти своих това­ри­щей, оста­ю­щихся при своих домах, при своих семьях, при своём труде, и идут за Хри­стом. Идут в неиз­вест­ность, идут в жела­нии пре­об­ра­зиться и стать новыми людьми, спо­соб­ными жить не только инте­ре­сами мира сего.

Вот эта вроде бы такая про­стая и ясная исто­рия, но попы­тай­тесь сов­ме­стить её с кон­тек­стом нашей цер­ков­ной жизни, да даже соб­ствен­ной жизни. И вы обна­ру­жите, что очень мно­гие из нас, в том числе и мы сами, очень часто обра­ща­емся к Богу и даже готовы сле­до­вать за Богом в надежде, что Он ода­рит нас вот теми самыми бла­гами, кото­рых чает наша душа именно в этом мире. Мы ведём себя не как буду­щие апо­столы, а как дру­гие рыбаки, вос­хи­тив­ши­еся этим самым уло­вом и гото­вые к тому, чтобы Хри­стос оста­вался с ними, но не для того, чтобы пре­об­ра­жаться вме­сте с Ним, во имя Его, а для того, чтобы Он помо­гал им с мень­шим тру­дом обре­тать то, что им необ­хо­димо в этой жизни, и только в этой и ни в какой другой.

К сожа­ле­нию, мно­гие из нас именно так и строят отно­ше­ния с Богом в глу­бине своей души. Конечно, мы хотим стать лучше, мы хотим стать совер­шен­нее, но для этого Бог дол­жен дать нам какую-то основу. В том числе, жела­тельно, мате­ри­аль­ную. А тогда мы уж нач­нём совер­шен­ство­ваться. Поэтому дай нам побольше рыбы, поз­воль нам её засо­лить или закоп­тить, выгодно про­дать. И когда мы всё это реа­ли­зуем, через день, через месяц, через год, через много лет, может быть, мы пой­дём за Тобой, оста­вив всё на склоне лет, дабы перед смер­тью попы­таться совер­шен­ство­ваться. А может быть, совер­шен­ство­ваться будет уже нечему, да и некому. Ибо чело­ве­че­ская жизнь, по суще­ству, опре­де­ляет духов­ную и телес­ную при­роду человека.

Мы не знаем опре­де­лённо, как сло­жи­лась жизнь каж­дого из рыба­ков, став­шего сви­де­те­лем чуда Хри­стова. Но мы знаем, что те, кто пошёл за Ним, во главе со свя­тым апо­сто­лом Пет­ром, оста­вили свою достой­ную, чест­ную, труд­ную про­фес­сию рыба­ков и обрели своё высо­кое, обрек­шее их на череду стра­да­ний и подви­гов, муче­ний и радо­стей, при­зва­ние слу­же­ния Хри­сту. Да, ока­зав­ше­еся для них всех чре­ва­тым смер­тью. Смер­тью насиль­ствен­ной, за Хри­ста. Надо думать, что для подав­ля­ю­щего боль­шин­ства из нас так вопрос нико­гда не вста­нет и нико­гда не стоял. И тем не менее, посмот­рим на самих себя прямо. Разве не пыта­емся мы очень часто, идя за Хри­стом, неза­метно вла­чить за собой свою, пусть и не рыб­ную, сеть в надежде, что она будет попол­няться по мере того, как мы будем сле­до­вать за Хри­стом, всё новыми и новыми цен­но­стями, цен­но­стями именно этого мира сего. И полу­ча­ется так, что, при­зван­ные стать из лов­цов рыб лов­цами чело­ве­ков, мы ока­зы­ва­емся в поло­же­нии тех, кто пред­по­чи­тает сов­ме­щать несов­ме­сти­мое, а зна­чит, делать свой выбор лож­ным. По суще­ству, наша цер­ков­ная жизнь начи­нает пре­вра­щаться в свое­об­раз­ную ловлю рыбы в мут­ной воде.

Не будем ждать от нашей цер­ков­ной жизни напол­не­ния наших сетей, они у нас у каж­дого свои и у каж­дого своей напол­нен­но­сти, а будем готовы к тому, чтобы внут­ренне дистан­ци­ро­ваться от при­выч­ного для нас круга цен­но­стей, дове­риться Хри­сту, Кото­рый при­зы­вает быть лов­цами человеков.

Конечно, Гос­подь прямо не при­зы­вает всех нас к апо­столь­скому слу­же­нию как тако­вому, но эле­мент апо­столь­ского слу­же­ния при­сут­ствует в жизни всех хри­стиан. Мы должны сви­де­тель­ство­вать о Хри­сте каж­дый в своем каче­стве, каж­дый на своем каком-то чело­ве­че­ском поприще. Дру­гое дело, что очень часто мы так сви­де­тель­ствуем о Хри­сте, что не столько при­вле­каем к Нему людей, сколько оттал­ки­ваем от Него. Ибо, не зная Хри­ста, они знают нас, назы­ва­ю­щих себя хри­сти­а­нами, и теряют какой бы то ни было инте­рес и дове­рие ко Хри­сту. При­зва­ние каж­дого из нас — явить людям Хри­ста и тем самым дей­стви­тельно спо­соб­ство­вать тому, чтобы эти люди были улов­лены, обре­тены Хри­стом через их сво­бод­ное при­зна­ние правды Божией в Самом ли Хри­сте, в нас ли самих, уче­ни­ках. Поэтому, оче­ред­ной раз слыша рас­сказ о при­зва­нии пер­вых апо­сто­лов, будем заду­мы­ваться над тем, что этот рас­сказ опи­сы­вает собы­тие, кото­рое должно про­изойти в жизни каж­дого хри­сти­а­нина. Зада­димся вопро­сом, а было ли это под­лин­ное при­зва­ние в нашей жизни? Наверно, было, коль скоро мы сей­час в храме. Но ото­зва­лись ли мы на него так, как ото­зва­лись на него эти рыбаки, еди­ным мигом став­шие апостолами?

Аминь.

07.10.2012

Проповедь в 18‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о немилосердном должнике (Мф.18:23–35)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­няя еван­гель­ская притча пере­но­сит нас в тот мир, в кото­ром был Спа­си­тель, мир людей, похо­жих на нас с вами, даже может пока­заться, что людей, в чём-то даже усту­па­ю­щих нам в силу своей про­стоты, непо­сред­ствен­но­сти и кон­крет­но­сти сво­его вос­при­я­тия мира и ближ­них. Однако вопросы, над кото­рыми заду­мы­ва­лись люди той поры, как, впро­чем, и вопросы, кото­рые ста­вил перед ними Спа­си­тель, пред­по­ла­гали нали­чие в мире уже тогда именно таких вопро­сов, кото­рые мы до сей поры назы­ваем «веч­ными». Именно поэтому Гос­подь, для того чтобы сде­лать те веч­ные истины, кото­рые Он хотел воз­ве­стить людям, доход­чи­выми для них и в пол­ной мере пред­ста­ви­мыми, часто обле­кал их в образы обы­ден­ных дел чело­ве­че­ских, часто свя­зан­ных с хозяй­ством, с день­гами, с тем, что назы­ва­ется житей­ской суетой.

Дей­стви­тельно, боль­шая часть людей боль­шую часть своей жизни про­во­дит именно в подоб­ного рода забо­тах. Им кажется непоз­во­ли­тель­ной рос­ко­шью раз­мыш­лять о вещах духов­ных как тако­вых. Да, в сво­бод­ное от сует­ных «под­лин­ных» дел время можно ещё на эту тему пого­во­рить и пораз­мыш­лять, но, по суще­ству, наша жизнь должна быть напол­нена исклю­чи­тельно житей­скими и быто­выми про­бле­мами. И вот, исходя из подоб­ного вос­при­я­тия людьми своей жизни, вос­при­я­тия, конечно же, отнюдь не хри­сти­ан­ского, Спа­си­тель рас­ска­зы­вает оче­ред­ную притчу. И опять мы погру­жа­емся, каза­лось бы, в ситу­а­цию каких-то мел­ких собы­тий и сует­ных дел. Деньги, долги, дол­го­вые тюрьмы даже. Почему это так? Дело не только в том, что являв­шийся бого­из­бран­ным иудей­ский народ все­гда в своей исто­рии при­да­вал боль­шое зна­че­ние ути­ли­тар­ной сто­роне жизни. В этом, может быть, сла­бость и в этом, может быть, сила еврей­ства на про­тя­же­нии мно­гих веков. И Хри­стос, исходя из тех соци­ально-пси­хо­ло­ги­че­ских осо­бен­но­стей, кото­рые были при­сущи Его род­ному по чело­ве­че­скому есте­ству народу, апел­ли­руя не столько к свой­ствен­ной евреям мате­ри­аль­ной коры­сти, сколько к не менее харак­тер­ному для них чув­ству соци­аль­ной и нрав­ствен­ной спра­вед­ли­во­сти, рас­ска­зы­вает оче­ред­ную притчу.

Некий царь вдруг решает взыс­кать долги со своих мно­го­чис­лен­ных долж­ни­ков. И когда перед ним появ­ля­ется чело­век, име­ю­щий боль­шой долг — десять тысяч талан­тов, и не име­ю­щий воз­мож­но­сти отдать ему этот долг, царь соби­ра­ется взыс­кать с него этот долг жесто­ким, но совер­шенно при­выч­ным для той эпохи спо­со­бом. Всё иму­ще­ство долж­ника рас­про­да­ва­лось, члены его семьи про­да­ва­лись в раб­ство, а сам долж­ник на неопре­де­лён­ный срок заклю­чался в дол­го­вую тюрьму, из кото­рой он мог выйти, только пол­но­стью отдав свой долг. И надо ска­зать, что в этой исто­рии не было бы ничего из ряда выхо­дя­щего, если бы вдруг, услы­шав мольбу сво­его долж­ника, царь не изме­нил своё реше­ние. Что это? Каприз изба­ло­ван­ного сума­сброд­ного богача? Ведь как хорошо иметь столько средств, чтобы можно было давать их в долг, упи­ва­ясь своим могу­ще­ством над дру­гими людьми, а потом ещё больше воз­но­ситься над ними тем, что кому-то из них про­щать их долги. А может быть, всё было по-чело­ве­че­ски про­сто — этот бла­го­по­луч­ный, сытый, само­до­воль­ный чело­век вдруг сер­дечно ото­звался на мольбу сво­его ближ­него и про­стил ему долг. Долг весьма боль­шой. Но не это здесь важно.

Важно дру­гое, важно то, как ото­зва­лось это про­яв­ле­ние мило­сер­дия в сердце долж­ника. И вот здесь перед нами откры­ва­ется одно из самых боль­ших, иску­си­тель­ных, немощ­ных свойств чело­ве­че­ской души. Мы уже не раз с вами гово­рили о том, и весь опыт и нашей жизни, и всей нашей исто­рии пока­зы­вает это, что, в общем и целом, про­жи­вая труд­ную жизнь и труд­ную исто­рию, мы кое-как ещё умеем состра­дать друг другу ино­гда, но нам ока­зы­ва­ется очень трудно сора­до­ваться дру­гому чело­веку. Обра­тим вни­ма­ние, как это свой­ство чело­ве­че­ской души про­сту­пает в этой ситу­а­ции. Конечно, про­щён­ный долж­ник счаст­лив. И вме­сте с тем вот это ощу­ще­ние радо­сти, вроде бы пере­пол­ня­ю­щее его душу, не мешает ему в какой-то момент обес­це­нить всё только что про­ис­шед­шее с ним. Он встре­чает сво­его долж­ника, кото­рый дол­жен ему мизер­ную сумму на фоне того долга, кото­рый был у него самого, и с гне­вом обру­ши­ва­ется на него, тре­буя отдачи долга. Даже он душит его, как гово­рится в этой притче.

Почему же так? Почему же он не попы­тался радость свою раз­де­лить со своим бра­том? И пора­до­вать его, как пора­до­вали только что его самого. Наверно, потому, что он испы­тал и уни­же­ние, и обиду, когда молил царя про­стить ему долг. Но здесь есть что-то ещё. Это пора­зи­тель­ная спо­соб­ность наша быть небла­го­дар­ными. Уже даже не неко­ему царю, а Гос­поду Богу. Дей­стви­тельно, в своей жизни мы очень часто, пере­жив какое-то серьёз­ное потря­се­ние, не ста­но­вимся муд­рее, а ста­но­вимся почему-то мельче, ста­но­вимся от этого потря­се­ния испол­нен­ными жела­ния раз­де­лить с ближ­ними нашими не нашу радость, а наши потря­се­ния. «Я только что тре­пе­тал перед царём, кото­рый хотел взыс­кать с меня золото, он мне это золото про­стил, но не это глав­ное. А теперь ты востре­пещи в моих руках. Теперь я царь над тобой». Ну ладно, в конце кон­цов, он дал волю своим низ­мен­ным чув­ствам, но оста­но­вись! Так этого не про­ис­хо­дит. Он дово­дит эту ситу­а­цию до того пре­дела, до кото­рого не решился дове­сти её царь, отправ­ляет этого долж­ника в дол­го­вую тюрьму. А это было, по сути дела, по тем вре­ме­нам бес­сроч­ное зато­че­ние, если долг не воз­вра­щался. Но всё здесь имеет место. Почему это, на самом деле, так узна­ва­емо для мно­гих из нас? Так это именно наша пора­зи­тель­ная спо­соб­ность забы­вать добро и сма­ко­вать зло, кото­рое вокруг нас, кото­рое внутри нас. Пока­за­тельно то, что про­ис­хо­дит дальше. Дей­стви­тельно, в этой притче царь, оли­це­тво­ря­ю­щий Гос­пода Бога, кото­рый только что явил милость этому самому чело­веку, узнав о его жесто­ко­сти, нака­зы­вает его так, как ещё недавно готов был не нака­зы­вать. И нака­зы­вает не за то, что тот не отдал ему долг, а за то, что тот чело­век не смог по отно­ше­нию к сво­ему ближ­нему посту­пить так, как посту­пили с ним. И здесь опять воз­ни­кает очень слож­ная проблема.

Бог нака­зы­вает. Для слу­шав­ших Хри­ста иудеев это сло­во­со­че­та­ние было вполне есте­ствен­ным. К сча­стью, для нас, хри­стиан, тут уже нужно как-то напря­гаться, заду­мы­ваться. Мы уже знаем, что Бог — это не столько Судья, сколько Источ­ник мило­сер­дия в отно­ше­нии тех, кого, может быть, даже и сто­ило осу­дить. Наш Бог не нака­зу­ю­щий, наш Бог состра­да­ю­щий и любя­щий. Что же в таком слу­чае имеет в виду Хри­стос, рас­ска­зы­вая эту притчу? И почему царь, кото­рый вот таким обра­зом вос­ста­нав­ли­вает некую спра­вед­ли­вость, упо­доб­ля­ется здесь Богу? И вот здесь мы ока­зы­ва­емся перед самым глав­ным аспек­том этой притчи. Дей­стви­тельно, как стро­ится наша жизнь? Мы живём, даже веря в Бога, не в посто­ян­ном Бого­об­ще­нии, но в посто­ян­ном обще­нии с людьми. И в этом обще­нии про­яв­ля­ются и наши досто­ин­ства, и наши недо­статки. Кого-то мы любим, кого-то тер­петь не можем, кого-то про­щаем, кого-то ста­ра­емся поста­вить в ситу­а­цию обре­ме­ни­тель­ную, труд­ную, создать кому-то про­блемы, уте­шая себя тем, что это для их же блага. Они потом ста­нут лучше, после того как будут решать про­блемы, кото­рые мы же сами и создаём. По-раз­ному бывает. Но всё это время нашей жизни мы как будто не заме­чаем того, что мы обща­емся не только с людьми, но и с Богом. А Бог обща­ется с нами. Любой из нас, если он мало-маль­ски честен по отно­ше­нию к самому себе, знает, насколько он немо­щен и слаб, насколько он несо­вер­ше­нен. Конечно, мы не знаем этого о себе столь явно, как это знает о нас Бог, но ведь мы, навер­ное, и не любим себя так же без­раз­дельно и без­гра­нично, как любит нас Бог, Кото­рый знает всё наше несо­вер­шен­ство и любит каж­дого из нас. И неза­метно, может быть, для нас отпус­кает нам долги. Каж­дый день, каж­дый час. Мы при­выкли, живя среди несо­вер­шен­ных людей, ощу­щать себя в посто­ян­ном каком-то состо­я­нии… ну, если не Бого­остав­лен­но­сти, то полу­за­бы­то­сти Богом. А ведь Бог посто­янно с нами. И это вот тот самый Гос­по­дин, тот самый Царь, Кото­рый не то что десять тысяч талан­тов, а гораздо больше десяти тысяч нам отпус­кает в тече­ние нашей жизни. Но этот момент ухо­дит из нашего поля зре­ния, когда мы погру­жа­емся в обще­ние с людьми. И тут воз­ни­кают ситу­а­ции, очень напо­ми­на­ю­щие ту, кото­рая рас­ска­зана в сего­дняш­ней притче. Мы ведём с ними себя так, как будто Бог в отно­ше­нии к нам не про­яв­ляет ника­кого мило­сер­дия. Поэтому мило­сер­дие Божие не обя­зы­вает нас быть мило­серд­ными к дру­гим. Кажется, это вполне есте­ственно, потому что Бог все­мо­гущ и одно­вре­менно неви­дим, а люди сла­бые и посто­янно сопро­вож­дают нас в нашей жизни.

Я не при­зы­ваю вас всех давать как можно больше денег друг другу в долг, не ожи­дая воз­врата этого долга. Все­гда подоб­ного рода ситу­а­ции инди­ви­ду­альны, кон­кретны. Но я при­зы­ваю вас быть спо­соб­ными про­щать и мате­ри­аль­ные, и духов­ные долги друг другу. Я при­зы­ваю вас быть спо­соб­ными одал­жи­ваться друг у друга. Одал­жи­вать сочув­ствие, состра­да­ние, пони­ма­ние. Этим надо делиться друг с дру­гом, не ожи­дая воз­врата. И вот тогда наша жизнь будет при­об­ре­тать хри­сти­ан­ские черты, те самые черты, кото­рых так недо­ста­вало в жизни даже тогда, когда Гос­подь при­шёл в это мир. И был с людьми. Будем ощу­щать себя в Церкви, и тогда сего­дняш­няя притча будет иметь к нам отно­ше­ние прежде всего как предо­сте­ре­же­ние, а не как кон­ста­та­ция той реаль­но­сти, в кото­рой мы обре­чены жить, реаль­но­сти непод­лин­ной жизни во Христе.

Аминь.

04.10.2015

Проповедь в 18‑ю неделю по Пятидесятнице, о христианской любви (Лк.6:31–36)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шее сей­час еван­гель­ское чте­ние остав­ляет нас один на один с осно­во­по­ла­га­ю­щим нача­лом не только всего хри­сти­ан­ского миро­воз­зре­ния, кото­рое мы можем декла­ра­тивно заяв­лять или кон­кретно вопло­щать в своей жизни, но и с осно­во­по­ла­га­ю­щим прин­ци­пом всей нашей повсе­днев­ной жизни в той мере, в какой мы пыта­емся делать её хри­сти­ан­ской. И это начало есть любовь во Хри­сте. Да, мы дей­стви­тельно ста­ра­емся быть хри­сти­а­нами, посту­пать в отно­ше­нии наших ближ­них — ну хотя бы так, чтобы они ощу­щали себя с нами если уж не так, как мы бы хотели ощу­щать себя с ними, то хотя бы как с дру­зьями. Но у нас и это почти нико­гда не полу­ча­ется в пол­ной мере. Потому что ощу­ще­ние того, что «мы» и «они» — все-таки раз­личны, не поки­дает нас на про­тя­же­нии всей нашей жизни. И крайне редко даже в отно­ше­нии детей и роди­те­лей воз­ни­кает ощу­ще­ние, когда я вос­при­ни­маю кого-то дру­гого, даже соб­ствен­ного ребенка, как самого себя, и, воз­можно, даже в боль­шей сте­пени, чем он, могу при­нять на себя стра­да­ние его, лишь бы только ему было легче. Такое бывает, но довольно редко.

А вот что каса­ется тех, кто не явля­ется нашим близ­ким и род­ным, то здесь уж мы остав­ляем Богу сво­боду дей­ствий для самых раз­ных чело­ве­че­ских стра­стей. Да, тео­ре­ти­че­ски, конечно, мы ста­ра­емся посту­пать в отно­ше­нии ближ­них хорошо. Хотя больше потому, что это облег­чает наши обы­ден­ные отно­ше­ния с ними. Это дает нам надежду, что и они с нами будут посту­пать хорошо. Вот почему, соб­ственно, Хри­стос и обра­щает наше вни­ма­ние на то, что вот этот прин­цип — посту­пать с ближ­ними так, как мы хотим, чтобы они посту­пали с нами, — при всей труд­но­сти его осу­ществ­ле­ния все-таки не исчер­пы­вает собою пол­ноты отно­ше­ний, пол­ноты хри­сти­ан­ских отно­ше­ний. Наобо­рот, очень часто подоб­ного рода отно­ше­ния, по суще­ству, обу­слов­лены нашим вполне есте­ствен­ным жела­нием облег­чить свою жизнь, то есть жела­нием про­из­ве­сти луч­шее впе­чат­ле­ние, зару­читься рас­по­ло­же­нием и так далее. Люди друг к другу отно­сятся внешне, а когда это ста­но­вится при­выч­ной систе­мой вза­и­мо­от­но­ше­ний, то и внут­ренне доб­ро­же­ла­тельно: все друг другу улы­ба­ются, никто никого ста­ра­ется не обре­ме­нить собой, гово­рят мало, но если гово­рят, то и делают, выпол­няют дан­ные обе­ща­ния. Здесь, наверно, сле­дует оста­но­виться, вздох­нуть и ска­зать: «Какой заме­ча­тель­ный мир! Как хочется хоть какое-то время пожить в нём. Разве такой мир не сле­дует при­знать под­линно хри­сти­ан­ским?». На самом деле это всего лишь мир циви­ли­зо­ван­ный, хотя и сло­жив­шийся во мно­гом под вли­я­нием хри­сти­ан­ских цен­но­стей. Мы же пока, оста­ва­ясь на пери­фе­рии этого мира, во мно­гом живём иначе и пери­о­ди­че­ски то скор­бим об этой нашей ина­ко­во­сти, то гор­димся ею, при­вычно пере­водя свои ком­плексы непол­но­цен­но­сти в ком­плексы сверхполноценности.

Но в то же время жизнь циви­ли­зо­ван­ного мира хотя и дает ощу­тить при­сут­ствие Хри­ста больше, чем жизнь мира неци­ви­ли­зо­ван­ного, это не есть жизнь Церкви как тако­вой. И вот Хри­стос, чтобы мы не запу­та­лись в лука­вых нюан­сах чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, обу­слов­лен­ных несо­вер­шен­ством этого мира, чтобы, напри­мер, чело­ве­ко­угод­ни­че­ство не стало доми­нан­той нашей жизни — а, соб­ственно, оно часто сти­му­ли­рует наше доб­рое пове­де­ние в отно­ше­нии людей, — раз­ру­шает в сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии сте­рео­типы чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, на кото­рых тыся­че­ле­ти­ями стро­и­лась чело­ве­че­ская и, впо­след­ствии, хри­сти­ан­ская циви­ли­за­ция и кото­рые ока­зы­ва­ются недо­ста­точ­ными для сози­да­ния жизни церковной.

Однако про­стые до при­ми­тив­но­сти при­меры, кото­рые при­во­дит Хри­стос, для того чтобы рас­крыть перед нами под­лин­ную пара­дигму на самом деле ещё так и не утвер­див­шихся в мире под­линно хри­сти­ан­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, могут лишь поверг­нуть нас в отча­я­ние. Мы ещё спо­собны дать ближ­нему деньги, если ситу­а­ция в его жизни отча­ян­ная, а мы не будем пол­но­стью уве­рены, что эти деньги он нам отдаст. Но вот любить вра­гов своих?! Да нам бы дру­зей своих не воз­не­на­ви­деть раньше вре­мени, при чем тут враги! И чего же хочет от нас Хри­стос в таком слу­чае? «Он хочет, чтобы мы вдруг сде­ла­лись какими-то садо-мазо­хи­стами. Искали себе не ближ­них, не близ­ких, а прежде всего вра­гов и на них изли­вали свою любовь? Но это немыс­лимо. Это какое-то изде­ва­тель­ство над нами». Разве не при­хо­дят нам в голову эти мысли?

Как вос­при­нять, а уж тем более вопло­тить эти слова Хри­ста? Что пред­ла­гает Он нам? Быть вели­ко­душ­ными? Но ведь не до бес­ко­неч­но­сти! Уметь про­щать? Но не всех же под­ряд! Как в этой ситу­а­ции остаться со Хри­стом нам, кото­рым так трудно в этом мире сохра­нить эле­мен­тар­ный чело­ве­че­ский облик и не нена­ви­деть наших ближних?

Но есть одно слово в сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии, кото­рое на самом деле спо­собно помочь нам найти выход из кажу­ще­гося нераз­ре­ши­мым любому честно смот­ря­щему на себя хри­сти­а­нину нрав­ствен­ного кон­фликта, порож­да­е­мого сло­вами Хри­ста. Это слово озна­чает, наверно, не пре­дел нашего совер­шен­ства, а вот то вполне кон­крет­ное его начало, начало нашего с Богом совер­шен­ство­ва­ния, кото­рое может оста­но­виться на раз­ных эта­пах, но кото­рое может начи­наться именно с обо­зна­ча­е­мого этим сло­вом чело­ве­че­ского чув­ства. Это слово — «мило­сер­дие». «Итак будьте мило­сердны, как Отец ваш небес­ный». Ведь оно, по суще­ству, адре­сует нас к тому, без чего на земле дей­стви­тельно невоз­можно про­жить не то что целую жизнь, но даже один день: быть спо­соб­ными к тому, чтобы дру­гого чело­века вос­при­нять как себя именно в кон­тек­сте его пере­жи­ва­ний и стра­да­ний. Мы дей­стви­тельно нередко, видя чело­века боль­ного, несчаст­ного, в связи с этим испы­ты­ваем к нему жалость, сочув­ствие, ино­гда даже ока­зы­ва­емся спо­соб­ными на какие-то доб­рые поступки по отно­ше­нию к нему, хотя мы пре­красно знаем, как обес­це­ни­ва­ется дело ощу­ще­нием удо­вле­тво­рен­но­сти от того, что кому-то хуже, чем нам, а мы при этом можем ещё стать бла­го­де­те­лем несчаст­ного. Но на этом оста­нав­ли­ваться нельзя. Нужно, пере­жив это сию­ми­нут­ное состра­да­ние, сочув­ствие, дви­гаться дальше. А дви­нуться дальше — это озна­чает попы­таться что-то изме­нить в жизни этого чело­века, так, чтобы ему дей­стви­тельно стало легче. И вот тут начи­на­ются глав­ные про­блемы. Ну не можем мы боль­ного сде­лать здо­ро­вым. Мы не можем его исце­лить. Что же нам делать? А делать нужно нечто слож­ней­шее. Жить с ощу­ще­нием бла­го­дар­но­сти Богу за то, что Он дает нам хотя бы отно­си­тель­ное здо­ро­вье, и думать и о том, к чему же оно обя­зы­вает нас в отно­ше­нии к дру­гим боля­щим. Не вообще — боля­щим где-нибудь в Африке, а вот к тем боля­щим, кото­рые ока­зы­ва­ются на нашем пути кон­кретно. Бог ведь нас не посы­лает все чело­ве­че­ство боль­ное исцелять.

Но есть еще один аспект мило­сер­дия, кото­рый, увы, нам осо­бенно труд­но­до­сту­пен. Мы не умеем, как пра­вило, сора­до­ваться с нашими ближ­ними. И это, надо ска­зать, наша наци­о­наль­ная черта. Тяже­лый исто­ри­че­ский путь нашего народа научил нас состра­дать нашим ближ­ним, состра­дать тем, кому плохо, и с тру­дом пере­но­сить, а то и вовсе не выно­сить тех, кому хорошо. Но ведь в этой спо­соб­но­сти ощу­тить в ближ­нем его радость, может быть, малень­кую, но для него зна­чи­мую, пре­умно­жить его радость своей радо­стью за него, а не только пре­умень­шить его стра­да­ния своим сочув­ствием, заклю­ча­ется очень важ­ное, под­линно хри­сти­ан­ское состо­я­ние души чело­века, ибо ведь хри­сти­ан­ство — это не только рели­гия состра­да­ния, но и рели­гия радости.

Откры­вая в своей жизни вели­кие про­яв­ле­ния мило­сер­дия Божия к нам, а это не только доступно каж­дому, но и оче­видно для каж­дого, мы ощу­щаем себя спо­соб­ными стать теми самыми хри­сти­а­нами, кото­рые отно­сятся к ближ­ним своим, как Все­выш­ний, Кото­рый сора­ду­ется радо­сти каж­дого из нас не меньше, а даже больше, чем состра­дает нам. Хотя это свой­ство Спа­си­теля почему-то часто усколь­зает от нашего вни­ма­ния. И жизнь поэтому наша, даже в Церкви, напо­ми­нает нередко какое-то вытя­ги­ва­ние жиз­нен­ной труд­но­сти своей. Мы живем без­ра­достно, зна­чит, оже­сто­ченно, а зна­чит, уныло. И этот образ хри­сти­а­нина с бла­го­че­стиво пере­ко­шен­ным выра­же­нием лица мно­гих застав­ляет заду­маться: а был ли еван­гель­ский Хри­стос Тем, Кто осно­вал ту исто­ри­че­скую Цер­ковь, кото­рую мы видим перед собой в облике уны­лых людей, испол­нен­ных бла­го­че­сти­вой тоски от своей пра­виль­но­сти и отнюдь не бла­го­род­ной яро­сти по поводу тех, кто не похож на них.

Уди­ви­тель­ная тайна, может быть, сокрыта именно в этом слове: мило­сер­дие, кото­рое столь без­гра­нично у Бога и кото­рое, увы, столь огра­ни­ченно у нас. Поэтому поста­ра­емся как можно больше друг другу сочув­ство­вать, но еще больше друг с дру­гом сора­до­ваться. И может быть, тогда Хри­стос — еван­гель­ский Хри­стос, а не какой-то «Хри­сто­сик» фари­сеев от псев­до­пра­во­слав­ного «бла­го­че­стия» — посе­тит нас в нашей жизни, чтобы увра­че­вать нашу скорбь и пре­умно­жить нашу радость.

Аминь.

12.10.2014

Проповедь в 20‑ю неделю по Пятидесятнице, о христианской любви (Лк.6:31–36)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шее сей­час Еван­ге­лие было крат­ким и, как кажется, очень ясным. Ясным — и для мно­гих из нас совер­шенно непри­ем­ле­мым. Это одно из самых тяже­лых для вос­при­я­тия Еван­ге­лий. Одно из тех еван­гель­ских чте­ний, кото­рое вызы­вает в душе про­сто бурю самых недоб­рых чувств. Ибо что пред­ла­га­ется нам, нам, живу­щим в мире, испол­нен­ном неспра­вед­ли­во­сти? — Нам пред­ла­га­ется жить не по спра­вед­ли­во­сти, а по любви. А какая же может быть любовь, если боль­шая часть нашей жизни про­хо­дит в ощу­ще­нии посто­ян­ной неспра­вед­ли­во­сти, кото­рая тво­рится в отно­ше­нии нас, кото­рую тво­рим мы… Как это легко ска­зать было Хри­сту: «Любите нена­ви­дя­щих». А вот мы часто тво­рим добро в отно­ше­нии людей любя­щих, а они нас обма­ны­вают, пре­дают. Мы часто испы­ты­ваем какие-то серьез­ные затруд­не­ния, а люди не то что враж­деб­ные нам, а вроде бы близ­кие нам, ока­зы­ва­ются к нам совер­шенно рав­но­душ­ными. Мы не можем этого не заме­чать, мы скор­бим от этого, стра­даем от этого. И уж если воз­ни­кает необ­хо­ди­мость кому-то в чем-то помочь, ста­ра­емся выбрать тех, кому мы дове­ряем, кто нам бли­зок, кто совер­шил что-то доб­рое по отно­ше­нию к нам, но, впро­чем, и в этом отно­ше­нии у нас мало что полу­ча­ется. Мы нередко забы­ваем добро, кото­рое тво­рят нам люди, и нередко сами-то тво­рим добро прежде всего в надежде что-то за это полу­чить. Про­жи­вая таким обра­зом годы, деся­ти­ле­тия своей жизни, мы порой заду­мы­ва­емся над тем, а как бы было, дей­стви­тельно, хорошо, если бы четко и ясно каж­дый чело­век знал, кто его друг, кто его враг. Всем дру­зьям он воз­да­вал бы доб­ром, ну а недру­гов, по край­ней мере, хотя бы игно­ри­ро­вал. Не надо уж тво­рить по отно­ше­нию к ним зло, если нет боль­шой необ­хо­ди­мо­сти и боль­шого жела­ния, но уж любить их точно невоз­можно. Поэтому пус­кай они идут своей доро­гой, а мы будем тво­рить добро любя­щим нас, а они, соот­вет­ственно, тоже. Появится какая-то новая избран­ная общ­ность людей, в кото­рой все будет по спра­вед­ли­во­сти. Так чело­ве­че­ство жило веками, таковы были сти­мулы для раз­ви­тия чело­ве­че­ской цивилизации.

Однако Еван­ге­лие обру­ши­ва­ется именно на то, чем чело­ве­че­ство жило веками и что веками подви­гало чело­ве­че­ство к какому-то раз­ви­тию, Еван­ге­лие обру­ши­ва­ется в зна­чи­тель­ной сте­пени на идею спра­вед­ли­во­сти. Ока­зы­ва­ется, быть спра­вед­ли­вым, а мы ведь к этому стре­мимся, ещё не озна­чает, с точки зре­ния Еван­ге­лия, быть хри­сти­а­ни­ном. Опять испол­нен­ный к нам любви Бог ста­вит перед нами какие-то сверх­за­дачи. Ведь каж­дый из нас, посмот­рев на строки про­зву­чав­шего только что еван­гель­ского чте­ния, а потом на самого себя, на свою жизнь, дол­жен будет при­знать, что он и к доб­рым-то по отно­ше­нию к нему людям добро не часто тво­рит, а уж с вра­гами обра­ща­ется так под­час жестоко, что только рамки обще­ствен­ного мне­ния и уго­лов­ного кодекса сдер­жи­вают его от того, чтобы не сотво­рить что-то страш­ное. Какая уж тут любовь.

И вот мы ока­зы­ва­емся в стран­ной ситу­а­ции. Мы знаем, что в жизни очень часто тво­рим добро именно из жела­ния быть спра­вед­ли­выми; тво­рим добро доб­рым, не тво­рим зла злым, это тоже немало. И все это как будто обес­це­ни­ва­ется сего­дняш­ним еван­гель­ским чте­нием. Конечно, ста­но­вится очень грустно и тяжело от этого. И хочется поско­рее забыть то, что мы услы­шали. Огра­ни­читься только пер­выми строч­ками о том, чтобы мы посту­пали так, как хотим, чтобы посту­пали с нами, и этого доста­точно. Мы часто бываем неспра­вед­ливы к людям, а когда бываем спра­вед­ливы, то раду­емся этому, но Еван­ге­лие гово­рит нам о том, что этого мало. Ну не можем мы любить вра­гов, не можем мы давать в долг, не рас­счи­ты­вая полу­чить вза­мен пусть не деньги, но хотя бы благодарность.

Однако ответ на тот вызов, кото­рый делает нам Гос­подь сего­дняш­ним еван­гель­ским чте­нием, соб­ственно, в нём же и содер­жится, в его послед­ней строке, где гово­рится о том, что надо быть мило­серд­ным, как Отец наш Небес­ный. Давайте заду­ма­емся над этим. Если бы Гос­подь отно­сился к нам по спра­вед­ли­во­сти, то, я думаю, мы бы давно уже пере­стали суще­ство­вать. При той мере греха, кото­рая свой­ственна каж­дому из нас. Если бы Бог отве­чал нам в нашей жизни злом на зло, а доб­ром на добро, мы давно бы уже про­сто исчезли, истлели от пере­жи­ва­ний, стра­да­ний, кото­рые обру­ши­лись бы на нас. В том-то и дело, что Бог в отно­ше­нии нас неспра­вед­лив. Он посто­янно нас про­щает. Он посто­янно дает нам шанс стать лучше. Он посто­янно выпи­сы­вает нам какой-то колос­саль­ный кре­дит дове­рия, хотя Он о каж­дом из нас знает все. Так про­хо­дит наша жизнь. Мы даже не заме­чаем, что это вели­кое чудо, что если бы Гос­подь посту­пал с нами по спра­вед­ли­во­сти, наша бы жизнь давно пре­кра­ти­лась. Пре­кра­ти­лась бы жизнь этого мира. А он живет, и, наряду с неспра­вед­ли­во­стью, он тво­рит не только спра­вед­ли­вость, но тво­рит добро и любовь. И все это только потому, что есть Гос­подь. Это про­зву­чит, может быть, пара­док­сально, но Бог неспра­вед­лив, именно неспра­вед­лив — потому что любит нас и мило­серд­ствует в отно­ше­нии нас.

И если у нас с вами нет соб­ствен­ного опыта, опыта пре­вос­ход­ства над спра­вед­ли­во­стью любви и добра, обра­тимся к Богу. Он-то нам это являет посто­янно. Нам ино­гда бывает стыдно перед людьми за то, что мы делаем, за то, что мы столь бываем грешны и несо­вер­шенны. Не часто, но бываем. Но неужели нам не бывает стыдно перед Богом за то, что мы про­жи­ваем вот такие жизни, какие про­жи­ваем, а Он нас тер­пит и дает нам воз­мож­ность попы­таться что-то изме­нить в своей жизни? Неужели нам не бывает стыдно перед Богом за то, что мы так посто­янно экс­плу­а­ти­руем Его любовь? Да, ино­гда мысль такая при­хо­дит в голову, и мы сразу же при­кры­ва­емся от нее вроде бы бла­го­че­сти­вой мыс­лью о том, что Бог — Он на то и Бог, Он мило­сер­ден, все­мо­гущ, испол­нен любви. Да и при­чи­нить Богу зло нашими гре­хами разве мы в состо­я­нии? Он их, по суще­ству, все знает и не замечает.

Но это неправда. Бог, может быть, потому и вопло­тился в чело­века, чтобы дать людям почув­ство­вать, как легко люди могут уяз­вить Бога, как легко люди могут при­чи­нить стра­да­ния Ему, как легко люди могут убить Бога. И после опыта зем­ной жизни Хри­ста мы уже не вправе гово­рить, что мы не можем оби­деть Бога, мы не можем оскор­бить Бога, мы не можем уни­зить Бога. И мы это, соб­ственно, делаем, благо Он воз­несся и пре­бы­вает где-то далеко. А между тем любой грех, соде­ян­ный нами на этой земле, отзы­ва­ется в есте­стве Божием точно так же, как в Его чело­ве­че­ском есте­стве отзы­ва­лись поно­ше­ния и глум­ле­ния рим­ских вои­нов. Каж­дый наш грех при­чи­няет Ему такую же боль, как Ему при­чи­нял тер­но­вый венец на Его главе и гвозди в Его теле. И это несмотря на то, что Его нет сей­час с нами. И, пере­жи­вая все это, Он нас любит и про­щает. Именно потому, что Он мило­сер­ден. Зна­чит, мы не можем ска­зать, что опыт мило­сер­дия нам недо­сту­пен. Мы бла­го­даря этому мило­сер­дию, соб­ственно, и живы, а раз так, попы­та­емся изме­нить свою жизнь именно в этом направлении.

Я не хочу при­зы­вать вас к тому, чтобы вы все стали неспра­вед­ли­выми, но доб­рыми и любя­щими. Это невоз­можно. Спра­вед­ли­вость — опре­де­лен­ного рода этап в раз­ви­тии чело­века, но на этом этапе нельзя оста­нав­ли­ваться. Соб­ственно, при­мер спра­вед­ли­вых людей нам дан был сего­дня в апо­столь­ском чте­нии. Очень цель­ным и спра­вед­ли­вым чело­ве­ком был апо­стол Павел, когда он был Сав­лом, испо­ве­до­вал свою веру, само­от­вер­женно готов был биться за нее, уби­вая хри­стиан. Он посту­пал тогда по спра­вед­ли­во­сти, он жил в гар­мо­нии с самим собой. Только он был нехристь. Поэтому спра­вед­ли­вость может быть боль­шим соблаз­ном нам. И все-таки, оста­ва­ясь на этой несо­вер­шен­ной, греш­ной земле, будучи окру­жен­ными вроде бы бра­тьями и сест­рами, но такими под­час несо­вер­шен­ными, греш­ными и про­тив­ными, как мы сами, мы все-таки будем начи­нать этот труд­ней­ший путь мило­сер­дия Божия с того, что, пройдя сквозь опыт испы­та­ний неспра­вед­ли­во­сти, не оста­но­вимся на этом, а будем про­щать и тер­петь наших ближ­них, состра­дать им и любить их. Что из этого полу­чится, ска­зать сложно, и вряд ли мы будем отно­ситься ко всем, как мы хотим, чтобы они отно­си­лись к нам. И, тем не менее, не ожи­дая ответ­ного доб­рого отно­ше­ния к нам, попы­та­емся сде­лать пер­вый шаг в этом направ­ле­нии. Ибо разо­рвать пороч­ный замкну­тый круг вза­им­ных пре­тен­зий и обид можно только в момент, когда ты в какой-то точке этого круга пере­ста­ешь пом­нить обиды и науча­ешься про­щать, любить, не ожи­дая ни про­ще­ния, ни любви. Это и есть тот самый подвиг, подвиг жизни во Хри­сте, кото­рый досту­пен, в прин­ципе, каж­дому из нас в нашей повсе­днев­ной, каза­лось бы, так угне­та­ю­щей своей обы­ден­но­стью, жизни. Будем же мило­сердны, как Отец наш Небесный.

Аминь.

18.10.2015

Проповедь в 19‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о богаче и Лазаре (Лк.16:19–31)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о богаче и Лазаре по праву может счи­таться одной из наи­бо­лее слож­ных для вос­при­я­тия и осмыс­ле­ния еван­гель­ских прит­чей. Убеж­ден, что и сего­дня у мно­гих из нас эта притча вызвала весьма серьёз­ные вопросы и даже опре­де­лен­ного рода сомне­ния. Неужели Гос­подь ока­зы­ва­ется так жесток, что после смерти, может быть, и спра­вед­ливо воз­да­вая каж­дому по его делам, Он вме­сте с тем вот в какой-то кон­крет­ной ситу­а­ции несчаст­ного страж­ду­щего греш­ника не снис­хо­дит к нему, не пыта­ется ока­зать ему милость? И более того, как странно зву­чат слова Авра­ама о том, что между адом и раем суще­ствует непре­одо­ли­мая грань! Разве может суще­ство­вать такая непре­одо­ли­мая грань для Бога, для Его мило­сер­дия, для Его любви?

Это доста­точно серьез­ные вопросы, кото­рые, конечно, побуж­дают нас не про­сто слепо, рав­но­душно верить в нечто такое, что не вме­ща­ется в рамки нашего созна­ния, но побуж­дают нас активно, сер­дечно тру­диться над тем, чтобы все-таки вме­стить в себя глу­бо­чай­ший смысл уче­ния Церкви о жизни после смерти. Те из нас, кто более пре­успел в позна­нии того, что пред­став­ляет собой содер­жа­ние этого уче­ния, начи­нают зада­ваться вопро­сами о том, а могли ли иудеи именно вре­мен Иисуса Хри­ста так бук­вально, так непо­сред­ственно вос­при­ни­мать кар­тину жизни после смерти, если пред­став­ле­ния иудеев вет­хо­за­вет­ного пери­ода о жизни после смерти были в общем-то иными: они не знали уче­ния о вос­кре­се­нии, отвер­гали столь бук­вально пони­ма­е­мую, как это пред­став­лено в притче, идею посмерт­ного воз­да­я­ния. По поводу каж­дой из этих тем можно было бы выска­зать немало мыс­лей. Но, наверно, в силу того, что уро­вень бого­слов­ских зна­ний у нас под­час весьма раз­ли­чен, а жизнь ста­вит перед нами в конеч­ном итоге каж­дый день, каж­дый час прежде всего все-таки вопросы нрав­ствен­ные, — именно они и важ­нее всего.

Прежде всего я бы хотел под­черк­нуть сле­ду­ю­щее. Услы­шан­ное нами сей­час еван­гель­ское повест­во­ва­ние явля­ется лишь прит­чей, а не непо­сред­ствен­ным сви­де­тель­ством Хри­ста о жизни после смерти. Мы должны пом­нить о том, что, как вся­кая притча, рас­ска­зан­ная Хри­стом, дан­ная исто­рия имела в основе своей какой-то духов­ный опыт, но все же оста­ва­лась лишь прит­чей, поз­во­ля­ю­щей посред­ством изоб­ра­же­ния некоей вымыш­лен­ной ситу­а­ции разъ­яс­нить чело­веку тот или иной нрав­ствен­ный вопрос, и в дан­ном слу­чае — прежде всего вопрос о нрав­ствен­ном мздовоздании.

Дей­стви­тельно, одно из древ­ней­ших пред­став­ле­ний чело­века о смысле его жизни было свя­зано с убеж­де­нием, что зем­ная жизнь чело­века во мно­гом опре­де­ляет как обсто­я­тель­ства его смерти, так и пер­спек­тиву воз­мож­ной жизни после смерти. Это вполне есте­ственно, потому что чело­век оста­ется одним и тем же — и на земле, и в небе. И до физи­че­ской смерти, и после физи­че­ской смерти. Его уни­каль­ная лич­ность сохра­ня­ется. И оста­ется такой, какой она сде­лала себя в этой жизни. И те люди, кото­рые гре­шат в этой зем­ной жизни, гре­шат очень много и не знают под­лин­ного пока­я­ния в своих гре­хах, — эти люди после своей смерти ока­зы­ва­ются в поло­же­нии, когда они не только не могут к Богу устре­миться, но само их стрем­ле­ние быть ближе к Богу ста­но­вится для них источ­ни­ком колос­саль­ных муче­ний. Это свя­зано именно с тем, что уко­ре­нен­ность чело­века в грехе имеет самым страш­ным, самым раз­ру­ши­тель­ным послед­ствием то, что бли­зость с Богом для него ста­но­вится невы­но­си­мой. И, таким обра­зом, само пре­бы­ва­ние греш­ника в аду ста­но­вится актом мило­сер­дия Бога по отно­ше­нию к греш­ному чело­веку, кото­рый не потому пре­бы­вает в аду, что он посту­пал плохо и теперь дол­жен мучиться, а он пре­бы­вает в аду, ибо, посту­пая плохо, греша в этом мире и не рас­ка­и­ва­ясь, он изме­нился настолько, что душа его не выно­сит Бога.

Что ожи­дает нас там? Надо ска­зать, что по этому вопросу ведутся споры хри­сти­ан­ских бого­сло­вов уже фак­ти­че­ски два тыся­че­ле­тия. И даже один из круп­ней­ших пра­во­слав­ных бого­сло­вов XX в. отец Геор­гий Фло­ров­ский всего лишь кон­ста­ти­рует нали­чие раз­лич­ных взгля­дов на этот самый зага­доч­ный, самый акту­аль­ный для каж­дого чело­века вопрос: а что же ожи­дает нас после смерти? Какова будет эта жизнь после смерти?

Однако соборно, то есть обще­обя­за­тельно для всех ее вер­ных чад, Цер­ковь по этому поводу сфор­му­ли­ро­вала для нас две очень важ­ные истины, не осно­вы­ва­ясь на кото­рых, мы не можем, в конеч­ном итоге, раз­мыш­лять о жизни после смерти. Одна из них заклю­ча­ется в том, что наша жизнь после смерти будет иного каче­ства, нежели она ока­зы­ва­лась на земле. В каком-то смысле слова состо­я­ние нашей души, нашей лич­но­сти после смерти физи­че­ской до Страш­ного Суда будет про­ме­жу­точ­ным. Хоро­шие и дур­ные, пра­вед­ные и греш­ные, уми­рая в этом мире в раз­ные вре­мена, еще окон­ча­тельно не пред­ре­шают мерой пра­вед­но­сти или гре­хов­но­сти своей вре­мен­ной зем­ной жизни вне­вре­мен­ной пер­спек­тивы жизни вне этого зем­ного мира. Конечно, кто-то будет стра­дать, кто-то, веро­ятно, воз­ра­ду­ется, но глав­ный вопрос о нас будет постав­лен перед нами на Страш­ном Суде. И вот именно Страш­ный Суд, кото­рый про­изой­дет после Вто­рого При­ше­ствия Хри­стова, будет окон­ча­тельно опре­де­лять нашу жизнь в веч­но­сти. А зна­чит, нужна наша молитва за усоп­ших. Зна­чит, нужно вспо­ми­нать о них, как о тех, кто еще не завер­шил сво­его пути к послед­ней и самой глав­ной встрече со Спа­си­те­лем на Страш­ном Суде в каче­стве потомка отпав­шего от Бога Адама.

Вся­кий раз, упо­треб­ляя это сло­во­со­че­та­ние, «Страш­ный Суд», я ловлю себя на мысли о том, что недо­стает ему какого-то пояс­не­ния. Может ли быть страшна встреча со Хри­стом? Наверно, слово «страх» здесь не выра­жает всего глу­бо­кого смысла этой встречи. Эта встреча не столько страшна, сколько ответ­ственна, сколько окон­ча­тельна. Именно тогда Бог, дав­ший нам жизнь, дав­ший нам сво­боду, имеет право ска­зать нам: «Ты полу­чил от Меня все воз­мож­ное для того, чтобы пре­об­ра­зиться, для того, чтобы стать для Меня как можно ближе. Но ты пред­по­чел этого не делать. И это был твой выбор, кото­рый Я при­ни­маю, но кото­рый делает тебя уже неспо­соб­ным сей­час вер­нуться ко Мне». Хочется ска­зать: «Ну неужели Гос­подь в этой ситу­а­ции все-таки не попы­та­ется при­нять под Свое лоно всех, даже самых зако­ре­не­лых греш­ни­ков, кото­рые, может, хотя бы в этот-то момент осо­знают, насколько они были неправы, насколько они были несо­вер­шенны?». И вот здесь нам необ­хо­димо иметь в виду вто­рую истину, откры­тую нам, соборно дан­ную нам.

Немало в том числе и вели­ких бого­сло­вов, и свя­тых учи­те­лей Церкви раз­мыш­ляли о воз­мож­но­сти апо­ка­та­с­та­сиса, то есть все­об­щего вос­кре­се­ния и все­об­щего про­ще­ния всех на Страш­ном Суде. Тем не менее, Цер­ковь соборно, обще­обя­за­тельно при­няла уче­ние о том, что как тако­вой апо­ка­та­с­та­сис невоз­мо­жен. Что не будет про­ще­ния абсо­лютно всех, а зна­чит, не будет и их под­лин­ного вос­кре­се­ния к веч­ной жизни со Хри­стом. Кажется, это не сов­ме­ща­ется с веч­ным мило­сер­дием Божиим и Его любо­вью к людям. Но здесь есть своя пора­зи­тель­ная правда. Ведь заду­ма­емся над тем, что если Гос­подь Бог, сотво­рив­ший нас по Сво­ему образу и подо­бию, дал нам сво­боду небез­гра­нич­ную, небез­услов­ную, Он бы вел с нами какую-то стран­ную игру. И тогда в конце миро­вой исто­рии Бог всех, в том числе и тех, кто хотел жить без Бога или вопреки Богу, игно­ри­руя сво­бод­ный выбор опре­де­лен­ной, хотя и греш­ной части людей при­ве­дет к Себе, исклю­чи­тельно руко­вод­ству­ясь соб­ствен­ной волей. Но Гос­подь сотво­рил нас, идя на колос­саль­ный риск, обла­да­ю­щими пол­ной сво­бо­дой. У нас есть сво­бода и не при­нять Бога. Кто-то реа­ли­зует свою сво­боду именно таким обра­зом. Вы сво­бодны, вы можете даже сво­бодно отри­нуть Меня. У нас есть воз­мож­ность не при­нять Бога, но за такой выбор нам при­хо­дится отве­чать, ибо сво­боды без ответ­ствен­но­сти не суще­ствует. И когда кто-то пред­ла­гает нам сво­боду без ответ­ствен­но­сти, он пред­ла­гает на самом деле про­из­вол, из кото­рого рож­да­ется раб­ство. Точно так же, когда кто-то пред­ла­гает нам ответ­ствен­ность без сво­боды, он погру­жает нас в раб­ство. Сво­бода и ответ­ствен­ность нераз­де­лимы. И именно тогда, когда сво­бодно отри­нув­ший Бога чело­век ока­зы­ва­ется вне Бога после Страш­ного Суда, это и озна­чает для него реа­ли­за­цию своей сво­боды во всей пол­ноте. В том числе и в пол­ноте ответ­ствен­но­сти за эту свободу.

Я не хотел вда­ваться в отвле­чен­ные рас­суж­де­ния. Неслу­чайно и притча, пре­по­дан­ная нам сего­дня, — более чем кон­кретна и ося­за­ема. Но это при­хо­дится делать именно потому, что про­из­не­сен­ная Спа­си­те­лем на заре хри­сти­ан­ской веры, эта притча при­об­ре­тает несколько иной смысл по про­ше­ствии двух тыся­че­ле­тий хри­сти­ан­ства. И уже не образ непра­вед­ного богача, когда-то хре­сто­ма­тийно поня­тый мно­гими из нас, а образ Хри­ста дол­жен опре­де­лять наше вос­при­я­тие жизни, наше вос­при­я­тие дей­стви­тель­но­сти. Не дай нам Бог трак­то­вать эту притчу как одну из оче­ред­ных нази­да­тель­ных ска­зок, из кото­рых сле­дует, что бога­тые должны делиться с бед­ными, а бед­ные должны ожи­дать воз­мож­но­сти попи­ро­вать и порос­ко­ше­ство­вать после смерти. Это совер­шенно не име­ю­щее ничего общего с хри­сти­ан­ством пони­ма­ние притчи. Она очень глу­бока, ибо при­от­кры­вает нам завесу между жиз­нью и смер­тью. И какой же может быть отсюда нази­да­тель­ный вывод? Он вполне кон­кре­тен, мне кажется. Мы должны осо­зна­вать, что каж­дый миг нашей жизни пред­по­ла­гает для нас не про­сто выбор — с Богом или про­тив Бога, — а выбор нами самих себя, нашей жизни, нашей лич­но­сти. При­чем не только в этом мире, но и в веч­но­сти. При­ни­мая наши, так часто и легко нами допус­ка­е­мые немощи, можно очень быстро ска­титься на путь глу­бин­ной, гло­баль­ной дегра­да­ции, кото­рая изме­нит нас настолько, что Бог для нас ста­нет про­сто невы­но­сим. И наобо­рот, каж­дый день нашей жизни может сози­дать нас, ту лич­ность, кото­рая с какого-то момента будет уже даже с тру­дом осо­зна­вать, в этом мире она или в ином. Как в сего­дняш­нем апо­столь­ском чте­нии гово­рит об этом апо­стол Павел. И тогда выбор, кото­рый мы делаем сей­час и кото­рый опре­де­лит нашу жизнь в веч­но­сти, зримо про­сту­пит в нашей жизни как выбор либо хри­сти­ан­ский, либо анти­хри­сти­ан­ский. Мы раду­емся тому, что Гос­подь, про­дле­вая нашу, часто нелег­кую, кажу­щу­юся под­час про­сто посты­лой жизнь, дает нам еще боль­шую воз­мож­ность пре­об­ра­зить себя для того, чтобы стать именно своим Богу, а не дьяволу.

Поста­ра­емся не ощу­щать себя ни бога­чом — а тако­вым можно себя почув­ство­вать, даже не имея богат­ства, а про­сто сры­вая цветы удо­воль­ствия, посто­янно думая только о них. Поста­ра­емся не быть и Лаза­рем — в том смысле, что, живя скудно, бедно, завист­ливо и злобно, мы будем уте­шать себя тем, что те, кто состо­я­те­лен, будут мучиться после смерти, а мы уж после своей смерти ком­пен­си­руем всё то, чего мы недо­брали в жизни. Это не имеет к хри­сти­ан­ству ника­кого отно­ше­ния. Бог не всту­пает с нами в отно­ше­ния рыноч­ные, давая бед­ному после смерти богат­ство, а бога­того лишая после смерти этого богат­ства. Он не рас­пре­де­ляет блага. Он спа­сает нас, не лишая нашей сво­боды. Он ожи­дает, что мы реа­ли­зуем свою сво­боду в готов­но­сти быть с Богом, жить по-Божьи, а зна­чит, в конеч­ном итоге, являя миру Гос­пода нашего Иисуса Христа.

Аминь.

03.11.2013

Проповедь в 23‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о богаче и Лазаре (Лк.16:19–31)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шая сей­час притча о богаче и Лазаре нам хорошо зна­кома, но, вос­при­ни­мая ее поверх­ностно, мы можем прийти даже в неко­то­рое недо­уме­ние, тем более, что при­ме­ни­тельно к нашей кон­крет­ной, зем­ной жизни эта притча не может иметь, как кажется, непо­сред­ствен­ного отно­ше­ния. Вроде бы мы не достигли уровня богача, не дока­ти­лись до состо­я­ния Лазаря, и поэтому не может в нашей жизни эта притча про­явить свою акту­аль­ность. Но если вду­маться в ее содер­жа­ние, то воз­ни­кает очень много серьез­ных вопро­сов, как биб­лей­ско-бого­слов­ских, так и нравственных.

Я думаю, что мы не будем сего­дня гово­рить о бого­слов­ско-биб­лей­ском аспекте этой притчи, прежде всего потому, что это, навер­ное, потре­бо­вало бы пре­вра­тить про­по­ведь в целую лек­цию. Отмечу лишь одно, и это очень важно: ни в коем слу­чае нельзя вос­при­ни­мать это еван­гель­ское чте­ние как Откро­ве­ние о жизни чело­века после смерти. Неслу­чайно Хри­стос гово­рит, что он рас­ска­зы­вает притчу. Не надо думать, что именно так иудеи пред­став­ляли себе загроб­ную жизнь людей после смерти. Хотя для нас с вами, для нашего обы­ден­ного созна­ния, хотя мы вроде бы уже под­ня­лись над уров­нем иудеев и почи­таем себя хри­сти­а­нами, эта притча пред­став­ля­ется совер­шенно есте­ствен­ной иллю­стра­цией к нашим же пред­став­ле­ниям о загроб­ной жизни. «Пло­хим там плохо, и это очень хорошо, а хоро­шим ста­но­вится еще лучше, и это спра­вед­ливо». Таким обра­зом таин­ство чело­ве­че­ской смерти, не менее зна­чи­мое, чем таин­ство чело­ве­че­ского рож­де­ния и таин­ство чело­ве­че­ской жизни, при­об­ре­тает до гро­теска при­ми­тив­ный, а самое глав­ное, нехри­сти­ан­ский смысл: нет для чело­века после его физи­че­ской смерти ни состра­да­ния, ни мило­сер­дия, ни любви Божией, а про­сто каж­дый полу­чает по заслугам.

Однако в реаль­ной исто­рии духов­ных иска­ний бого­из­бран­ного народа, веками, посте­пенно откры­вав­шего для себя тайны Боже­ствен­ного Откро­ве­ния, все было гораздо слож­нее. В том-то и дело, что для иудеев при­ход Мес­сии был важен еще и потому, что с при­хо­дом Его меня­лась не только жизнь людей, жив­ших на земле, но и жизнь людей умер­ших. Для нас, хри­стиан, сквозь призму уче­ния о Страш­ном Суде и Вос­кре­се­нии мерт­вых здесь все кажется оче­вид­ным. Дей­стви­тельно, умер­ший чело­век пре­бы­вает после смерти в состо­я­нии, не тож­де­ствен­ном только и ведо­мой нам зем­ной жизни. Он не исче­зает, его лич­ность никуда не дева­ется. Он страж­дет в ожи­да­нии Страш­ного Суда. Он по-сво­ему живет в ожи­да­нии Страш­ного Суда. И после­ду­ю­щее свя­то­оте­че­ское пре­да­ние не склонно было дета­ли­зи­ро­вать кар­тины жизни чело­века после смерти. Это ско­рее досто­я­ние апо­ка­лип­ти­че­ской лите­ра­туры. Мы не будем сей­час вда­ваться в эту исто­рию, про­сто оста­но­вимся на том, что судьба чело­века после его смерти ока­зы­ва­ется гораздо слож­нее и более трудно пред­ста­ви­мой, нежели то, что мы узнаем в сего­дняш­ней притче.

Но чем-то она важна была и для совре­мен­ни­ков Хри­ста, и важна для нас. С одной сто­роны, Хри­стос рисует перед людьми ну прак­ти­че­ски хре­сто­ма­тий­ную исто­рию этой жизни, этого мира, в кото­ром все заме­шено на вели­чай­шей неспра­вед­ли­во­сти. Это не зна­чит, что все бога­тые — жесто­ко­серд­ные и отвра­ти­тель­ные люди, а все валя­ю­щи­еся с соба­ками вме­сте на гно­ище — соль земли и ари­сто­краты духа. Нет, всё очень сложно. Может быть бога­тым и пра­вед­ник, и бед­ным греш­ник. И ничто не гаран­ти­рует чело­веку совер­шен­ства: ни богат­ство, ни бед­ность. Но всё ста­но­вится для него испы­та­нием, может быть, даже слу­же­нием, в том числе и страдание.

Важно дру­гое. Важно то, что, смотря вокруг себя в этом мире, мы очень редко видим под­линно хри­сти­ан­ские, да что там под­линно хри­сти­ан­ские, под­линно чело­ве­че­ские отно­ше­ния между людьми, осно­ван­ные пусть даже не на любви, но хотя бы на под­лин­ной спра­вед­ли­во­сти и состра­да­нии. Нам ста­но­вится от этого тяжело. Воз­ни­кает жела­ние, чтобы люди бога­тые, люди успеш­ные, но живу­щие недолж­ным обра­зом, были нака­заны. Если не в этом мире, то хотя бы в мире ином. И так посте­пенно и скла­ды­ва­ется пред­став­ле­ние о мире ином как о каком-то испра­ви­тель­ном учре­жде­нии, где греш­ники нако­нец полу­чают по заслу­гам, а пра­вед­ники, конечно же, живут в свое­об­раз­ной сказке о ком­му­ни­сти­че­ском буду­щем, кото­рая всем нам хорошо зна­кома: ничего не делают, но все имеют.

Однако и после своей смерти чело­век про­дол­жает чаять, про­дол­жает искать Бога. Его отно­ше­ния после смерти с Богом по-преж­нему оста­ются пусть неве­до­мыми для нас, но живыми и зна­чи­мыми для него и для Гос­пода. Иначе бы не имели ника­кого смысла наши заупо­кой­ные молитвы, пред­по­ла­га­ю­щие дина­мизм отно­ше­ний между Богом и усоп­шим чело­ве­ком. И вот, нари­со­вав в этой притче кар­тину зем­ной неспра­вед­ли­во­сти, Спа­си­тель пред­ла­гает в общем как будто бы кар­тину спра­вед­ли­во­сти небес­ной. Лазарь уте­ша­ется, а богач страж­дет. Но если мы нач­нем вду­мы­ваться в эту притчу, то у нас не может не воз­ник­нуть чув­ство состра­да­ния к богачу, кото­рый все же осо­знал, сколь лож­ной и ущерб­ной была его жизнь, но при этом не озло­бился и не оже­сто­чился, и уж по край­ней мере готов предо­сте­речь своих бра­тьев о пагуб­но­сти того образа жизни, кото­рый вел неко­гда он и ведут ныне они, пре­бы­вая на земле. Понятно, что ему теперь нет спа­се­ния, и даже Лазарь не при­дет к нему на помощь, но он, тем не менее, про­сит Авра­ама дать воз­мож­ность Лазарю сооб­щить бра­тьям о неиз­беж­но­сти посмерт­ного воздаяния.

Но что опре­де­ляет это воз­да­я­ние — абстракт­ная спра­вед­ли­вость Бога или кон­крет­ное, обу­слов­лен­ное поро­ками их зем­ной жизни гре­хов­ное состо­я­ние душ людей, в кото­ром они после смерти пред­стают перед Богом и кото­рое делает даже их обще­ние с Богом невы­но­си­мым, мучи­тель­ным прежде всего для них самих? Но далее сле­дуют очень здра­вые слова Авра­ама о Мои­сее, про­ро­ках, кото­рых доста­точно слу­шать, жить по их сло­вам, и жизнь уже будет дру­гой, откры­ва­ю­щей путь ко спасению.

Обра­тим вни­ма­ние на конец этой притчи, что осо­бенно важно. Нет, гово­рит в этой притче богач, люди могут не слы­шать, не вос­при­ни­мать то, что заве­щали про­роки, нужно, чтобы мерт­вый вос­крес, явился им, и вот тогда-то они не про­сто при­мут к све­де­нию, но отне­сутся серьезно к тому, что запо­ве­дал им Бог и о чем напо­ми­нали им про­роки. Однако Авраам в этой притче, как будто ука­зуя на буду­щую судьбу Самого Хри­ста, гово­рит, что люди, не слу­ша­ю­щие слов Мои­сея и про­ро­ков, вряд ли отзо­вутся и на слова вос­крес­шего мерт­веца. Авраам про­из­но­сит слова, при­от­кры­вав­шие в этой притче уче­ни­кам Хри­сто­вым их гря­ду­щие испы­та­ния, свя­зан­ные и с их буду­щими сомне­ни­ями, и с отступ­ни­че­ством от Хри­ста в момент Его Гол­гоф­ских стра­да­ний, и, самое глав­ное, с их него­тов­но­стью в пол­ной мере вме­стить в свои души слова их вос­крес­шего Учи­теля, уби­того и вос­крес­шего мерт­веца, в кото­рого вопло­тился Мес­сия. Конец этой притчи — это ведь, по суще­ству, еще одно пре­ду­пре­жде­ние, предо­сте­ре­же­ние апо­сто­лам о том, сколь не готовы они к тому, что их ожидает.

Их учи­тель — дей­стви­тельно Мес­сия, и поэтому Он будет рас­пят и умерщ­влен. И когда Он вер­нется сюда, вос­крес­нув, мно­гие все равно Его не услы­шат. Ибо, хотя вос­кре­се­ние мерт­веца — это вели­кое чудо, но мы же пом­ним исто­рию с Лаза­рем Чет­ве­ро­днев­ным, сколько народа при­шло посмот­реть на эту дико­вину — вос­крес­шего чет­ве­ро­днев­ного мерт­веца… Однако очень скоро они рас­пяли Того, Кто вос­кре­сил этого Лазаря. Потому что не из любви к Лазарю при­шли посмот­реть, а из жела­ния уви­деть чудо. А Хри­стос не чудеса тво­рит сами по себе. Он любил, и если про­яв­ле­ние любви пред­по­ла­гало чудо, Он совер­шал чудо. Зна­чит, дело здесь не в том, чтобы напу­гать непра­вед­ных бра­тьев богача вос­крес­шим мерт­ве­цом и сде­лать их хоро­шими, чтобы, уви­дев мерт­веца, они собрали всех «бед­ных лаза­рей» и накор­мили их до отвала… Духов­ное пре­об­ра­же­ние чело­века отнюдь не все­гда зави­сит от каких-то внеш­них чудес. Более того, очень часто внеш­ние чудеса, наобо­рот, пара­ли­зуют чело­ве­че­скую волю, порож­дают в чело­веке ощу­ще­ние без­от­вет­ствен­но­сти за себя и за эту жизнь. Вот почему мы с вами, вроде бы уже зна­ю­щие как два­жды два четыре, что Хри­стос вос­крес, отнюдь не склонны так уж после­до­ва­тельно сле­до­вать Его запо­ве­дям в своей повсе­днев­ной жизни. Этот вос­крес­ший мерт­вец, кото­рый к тому же еще и явля­ется Богом, нас не все­гда убеж­дает. Вот почему завер­ша­ю­щие слова притчи о неубе­ди­тель­но­сти для людей сви­де­тель­ства вос­крес­шего мерт­веца зву­чат как свое­об­раз­ный не скажу при­го­вор, но предо­сте­ре­же­ние всем буду­щим поко­ле­ниям, прежде всего, конечно же, хри­сти­а­нам. Смерть и вос­кре­се­ние Хри­стово, наше Кре­ще­ние во Хри­сте и пре­бы­ва­ние в Церкви отнюдь не гаран­ти­руют нам какой-то без­услов­ной ком­пен­са­ции за наши стра­да­ния здесь на земле. Именно потому, что не чудом должна утвер­ждаться наша вера во Хри­ста и любовь ко Хри­сту, а нашей жиз­нью, отнюдь не испол­нен­ной чудес, сверхъ­есте­ствен­ных явле­ний, но испол­нен­ной глу­бо­кого каж­до­днев­ного нрав­ствен­ного смысла в наших поступ­ках, наших сло­вах, наших отно­ше­ниях. Рас­ска­зав эту притчу, пре­ду­пре­див Своих уче­ни­ков о том, что и Его смерть, и Его вос­кре­се­ние не гаран­ти­руют утвер­жде­ния спра­вед­ли­во­сти на этой земле, Спа­си­тель напом­нил нам о самом глав­ном: живя в этом неспра­вед­ли­вом, несо­вер­шен­ном мире, будем утвер­ждать хотя бы в близ­ле­жа­щем для нас чело­ве­че­ском про­стран­стве тер­пи­мость и состра­да­ние, мило­сер­дие и любовь.

Аминь.

08.11.2015

Проповедь в 20‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26–39)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Мы уже не пер­вый раз слы­шим один из наи­бо­лее впе­чат­ля­ю­щих в Еван­ге­лии рас­ска­зов о чудес­ном исце­ле­нии, кото­рое совер­шает Спа­си­тель. И чаще всего, когда мы слы­шим этот рас­сказ, для нас на пер­вый план выхо­дит то, что дей­стви­тельно не может не пора­зить вооб­ра­же­ние: кон­крет­ный облик, кон­крет­ная лич­ность чело­века, одер­жи­мого бесом. Чело­век тяжело боль­ной. Чело­век, наво­дя­щий ужас на окру­жа­ю­щих. Чело­век, кото­рому для его же блага при­хо­ди­лось скры­ваться от людей. Чело­век, кото­рому для его же блага при­хо­ди­лось пере­жи­вать пре­бы­ва­ние в узах. Это дей­стви­тельно тра­ги­че­ская судьба чело­века, болезнь кото­рого обре­кала его на мед­лен­ное уми­ра­ние, при­чем ино­гда это уми­ра­ние при­ни­мало, видимо, формы актив­ных попы­ток пре­кра­тить свою жизнь, вот почему, соб­ственно, и нужны были узы. И конечно, этот чело­век, подобно мно­гим боля­щим, в иудей­ском обще­стве вос­при­ни­мался как чело­век греш­ный, как чело­век, одер­жи­мый бесами. Поэтому болезнь сопро­вож­да­лась, конечно, поно­ше­ни­ями и осуж­де­нием его, очень мно­гими из тех чело­ве­че­ских про­яв­ле­ний, кото­рые часто ослож­няют жизнь любого немощ­ного человека.

Мы часто слы­шим в Еван­ге­лии про бес­но­ва­тых. Надо пола­гать, что подоб­ного рода явле­ние во все вре­мена было не таким уж частым, а опи­сан­ные в сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии формы одер­жи­мо­сти бесами были осо­бенно ред­кими. Мы по соб­ствен­ному опыту знаем, как часто люди бояз­ливо обхо­дят тяже­ло­боль­ных, либо избе­гая труда состра­да­ния, либо испы­ты­вая какой-то необъ­яс­ни­мый мисти­че­ский страх забо­леть самим, сопри­кос­нув­шись с их болез­нью, даже когда речь идёт не о каких-то инфек­ци­он­ных болез­нях, все равно воз­ни­кает это ощу­ще­ние, что немощь может как-то захва­тить чело­века, сопри­кос­нув­ше­гося с боль­ным. Тем боль­ший ужас дол­жен был вызы­вать у окру­жа­ю­щих этот гада­рин­ский бес­но­ва­тый. Он казался про­сто чело­ве­ком про­кля­тым, исто­ча­ю­щим из себя тём­ные силы. И как легко было такого чело­века избе­гать, как легко было его пре­зи­рать, как легко было заглу­шать соб­ствен­ную совесть, неспо­соб­ную сострадать.

Но Хри­стос, конечно же, всту­пает в обще­ние с этим чело­ве­ком и с той силой, кото­рой он ока­зался одер­жим, прежде всего из жела­ния этому чело­веку помочь, про­явить Своё состра­да­ние к нему. А не для того, чтобы исполь­зо­вать этого боль­ного чело­века в каче­стве ору­дия утвер­жде­ния Сво­его вели­чия, Своей вла­сти над тём­ными силами.

Пока­за­тельно, что в диа­логе с бес­но­ва­тым чело­ве­ком обна­ру­жи­ва­ется, что чело­века в нем уже прак­ти­че­ски нет. А есть сила, кото­рая захва­тила его душу и кото­рая вме­сте с душой тер­зает и физи­че­ское есте­ство этого чело­века. Имя этой силе — легион, легион бесов, ибо мно­же­ство бесов охва­тило этого чело­века. И, конечно, здесь воз­ни­кает дру­гой, уже обра­щён­ный не только к нам, людям, вопрос: а что же это за сила, кото­рая вот так зримо может про­явить себя в судьбе того или иного кон­крет­ного чело­века и даже через этого чело­века утвер­ждать себя в мире?

Мы живём в усло­виях, когда наше сопри­кос­но­ве­ние с миром духов­ным не столь, может быть, оче­видно, не столь зримо, потому что оно в каком-то смысле опо­сре­до­вано тем, что пред­став­ляет собой совре­мен­ная циви­ли­за­ция, совре­мен­ная куль­тура. Хотя, как знать: среди мно­гих и мно­гих тысяч пре­бы­ва­ю­щих, напри­мер, в наших нынеш­них пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ни­цах людей, сколько среди них тех, кому нужна не боль­ница, а нужны состра­да­ние и молитва, нам это неве­домо. Но надо пола­гать, что во все вре­мена эти люди были, есть и будут.

И вот Хри­стос всту­пает в диа­лог с охва­тив­шей бес­но­ва­того дья­воль­ской сти­хией. Как видите, не только боль­ной чело­век, но и дья­воль­ская сти­хия, им овла­дев­шая, обра­щает на себя вни­ма­ние Спа­си­теля. Дья­вол, или бесы, пра­виль­нее ска­зать, осо­знают, что этот чело­век уже не будет в их вла­сти, но при­шёл Хри­стос. И они обра­ща­ются ко Хри­сту с прось­бой поз­во­лить им войти в стадо сви­ней. Это, на самом деле, очень глу­бо­кое еван­гель­ское Откро­ве­ние. Вообще, надо обра­тить вни­ма­ние на то, что хотя дья­вол зримо при­сут­ствует в еван­гель­ских рас­ска­зах, он появ­ля­ется в них крайне редко вот так непо­сред­ственно и зримо, как, соб­ственно, и бывает в реаль­ной жизни. Еван­ге­лие не очень рас­по­ло­жено повест­во­вать нам о дья­воле, что, соб­ственно, отли­чает Еван­ге­лие от очень мно­гих после­ду­ю­щих тек­стов цер­ков­ной лите­ра­туры, напри­мер житий свя­тых. Но Еван­ге­лие и не отри­цает суще­ство­ва­ния этой силы как силы кон­крет­ной и даже спо­соб­ной пер­со­ни­фи­ци­ро­ваться перед нами на наших глазах.

Но, обра­тите вни­ма­ние, этот легион бесов апел­ли­рует к мило­сер­дию Спа­си­теля. Это, как пра­вило, ухо­дит от нашего вни­ма­ния. Даже они в какой-то момент про­яв­ляют то, что должно про­явить всей твари, даже отпад­шей от Бога: они кон­ста­ти­руют, что Бог добр, ибо про­сят Его не губить их. И Хри­стос, дей­стви­тельно, как будто отзы­ва­ется на этот призыв.

Дей­стви­тельно, дья­вол может суще­ство­вать в этом мире постольку, поскольку он кем-то овла­де­вает. Сам по себе он, как пра­вило, не явля­ется. И вот этот очень важ­ный момент мы должны учи­ты­вать. Дья­вол при­хо­дит в этот мир, прежде всего, когда ему помо­гают люди. Когда люди откры­вают ему путь в их соб­ствен­ную жизнь. Он дол­жен все­гда быть с кем-то, в чём-то, пара­зи­ти­ро­вать на чём-то или на ком-то. И Хри­стос, видимо, готов явить людям и эту страш­ную истину, но обра­тите вни­ма­ние на то, что, не желая лишать бесов воз­мож­но­сти про­явить себя и дальше, Он лишает их воз­мож­но­сти впредь вла­деть людьми, впредь вла­деть чело­ве­ком и направ­ляет их в стадо свиней.

Образ довольно стран­ный для мно­гих из нас, но я через всю жизнь про­нес пер­вое впе­чат­ле­ние от этого образа, кото­рый открылся мне, тогда еще стар­ше­класс­нику, когда я про­чи­тал фраг­мент сего­дняш­него еван­гель­ского чте­ния, взя­того эпи­гра­фом к роману Ф. М. Досто­ев­ского «Бесы». Я долго меч­тал добраться до этого романа, уже будучи чело­ве­ком огол­тело нена­ви­дев­шим всё ком­му­ни­сти­че­ское. И правда о моей стране, о моём народе в XX веке откры­лась мне в образе еван­гель­ских сви­ней, уто­нув­ших в вод­ных стихиях.

Но на самом деле здесь всё гораздо глубже и шире. И обра­щен этот образ не только к буду­щему бес­но­ва­нию Свя­той Руси в XX веке, что неожи­данно откры­лось Досто­ев­скому, а обра­щен ко всем людям во все вре­мена. Наде­юсь, вы зада­ва­лись вопро­сом, когда слу­шали этот еван­гель­ский рас­сказ, вопро­сом о том, откуда вдруг сви­ньи, эти нечи­стые живот­ные, могли появиться в стране, где жили иудеи? Стадо сви­ней пасут пас­тухи, и делают это, надо пола­гать, вполне легально. Более того, даль­ней­ший еван­гель­ский рас­сказ повест­вует нам о том, что гибель этого стада сви­ней вызы­вает неудо­воль­ствие жите­лей этой страны. Что это за бла­го­че­сти­вые иудеи, кото­рые, строго соблю­дая свои соб­ствен­ные запреты, в том числе, конечно, каса­ю­щи­еся упо­треб­ле­ния сви­нины, не столько из заботы о живу­щих по сосед­ству ино­пле­мен­ни­ках, сколько из жела­ния полу­чить выгоду от отно­ше­ний с ними, раз­во­дят сви­ней для них? И здесь перед нами очень важ­ная тема — тема того, как бла­го­че­сти­вые люди, сами ста­ра­ю­щи­еся не гре­шить так или иначе, готовы поощ­рять грехи дру­гих людей, если они при­но­сят им выгоду. Отсюда такое неудо­воль­ствие иудеев тем, что Спа­си­тель лишил их стада сви­ней, лишил их иму­ще­ства, источ­ника их дохода, и они при этом забы­вают, что до этого Спа­си­тель ода­рил их одним из их бра­тьев, исце­лён­ных Им от бес­но­ва­ния. Перед нами откры­ва­ется очень легко узна­ва­е­мая, такая есте­ствен­ная, обы­ден­ная чело­ве­че­ская ситу­а­ция: «Ты конечно, прав, что помо­га­ешь боля­щим, Ты, конечно, достоин вся­че­ского почи­та­ния за то, что Ты такой состра­да­тель­ный, и мы, как люди бла­го­че­сти­вые, готовы отдать Тебе дань ува­же­ния. Но иди-ка Ты подальше от нас, если Ты при этом лиша­ешь нас воз­мож­но­сти обо­га­щаться». А ведь это бого­из­бран­ный народ, к кото­рому и при­шёл Иисус прежде всего.

Однако, остав­ляя в сто­роне этот очень выра­зи­тель­ный эпи­зод, заду­ма­емся над самым глав­ным: каза­лось бы, Спа­си­тель остав­ляет бесам тот суб­страт, опи­ра­ясь на кото­рый, они оста­нутся в мире. И вме­сте с тем, стадо сви­ней гиб­нет. Наверно, этот эпи­зод, с точки зре­ния совре­мен­ного толе­рант­ного мира, выгля­дит не очень хорошо. И можно было бы жите­лям этой страны Гада­рин­ской, живи они сей­час, воз­бу­дить дело о жесто­ком обра­ще­нии с живот­ными. Я не слу­чайно обра­щаю ваше вни­ма­ние и на эту деталь. Потому что очень часто за этим нашим совре­мен­ным веге­та­ри­ан­ством, в пря­мом и пере­нос­ном смысле, стоит на самом деле жела­ние изба­вить себя от труда быть ну не скажу жесто­кими, но жёст­кими в тех ситу­а­циях, когда надо спа­сать чело­века в усло­виях испол­нен­ного зла мира. Но здесь речь идёт о Боге, Хри­стос пока­зы­вает людям, на что они обре­чены, если бесы будут в них и с ними, если они дадут воз­мож­ность бесам овла­деть собой. Это смерть, смерть неиз­беж­ная. Хотя уми­ра­ние может про­длиться и мно­гие годы. Но здесь, к сча­стью для них, сви­ньи уми­рают быстро, и в общем, надо ска­зать, видимо, почти безболезненно.

Хри­стос откры­вает людям необ­хо­ди­мую для них истину о том, что, какими бы высо­кими сло­вами, воз­вы­шен­ными иде­а­лами ни пытался явить себя в этом мире дья­вол, утвер­жде­ние его среди людей обре­кает их на смерть. Эле­мен­тар­ную истину, забы­вав­шу­юся людьми на про­тя­же­нии мно­гих веков регу­лярно. И страш­ный опыт XX века даёт нам выра­зи­тель­ную иллю­стра­цию того, как прав был Спа­си­тель, именно таким обра­зом являя нам резуль­таты при­сут­ствия дья­вола в мире.

Но для нас важен ещё один участ­ник этой исто­рии, соб­ственно, сам бес­но­ва­тый, чело­век, пре­об­ра­зив­шийся на гла­зах своих совре­мен­ни­ков, но от этого не став­ший им ближе и дороже, но, наобо­рот, напо­ми­нав­ший им о том, что они лиши­лись сво­его досто­я­ния. Хотя на самом деле не только с поте­рей иму­ще­ства была свя­зана непри­язнь иудеев к Спа­си­телю в тот момент. Они пре­красно ощу­щали, что пре­бы­ва­ние в их жизни Бога, даже если Он при этом зай­мет место дья­вола, сде­лает их жизнь гораздо более труд­ной, совер­шенно иной, нежели та, кото­рой она была у них уже мно­гие годы. И вот это жела­ние дели­катно дистан­ци­ро­ваться от Бога, очень харак­тер­ное для людей даже веру­ю­щих: «Мы, конечно, верим в Бога, но лучше бы, чтобы Он посе­тил нас в дру­гой раз», совер­шенно не свой­ственно исце­лив­ше­муся бес­но­ва­тому. По суще­ству, Бог заново сотво­рил его в этот момент. И он ощу­щает себя свя­зан­ным с Ним столь глу­бо­кими узами, что идёт про­по­ве­до­вать весть о Его при­ходе в мир, в страну, из кото­рой только что этого самого Бога изгнали. На что он обре­кает себя? В луч­шем слу­чае — на стра­да­ния, в худ­шем — на смерть. Еван­ге­лие нам не рас­ска­зы­вает об этом. Воз­ни­кает пара­док­саль­ное ощу­ще­ние — при­сут­ствие дья­вола обре­кает людей на смерть, и при­сут­ствие Бога обре­кает людей, именно Бога этого обрет­ших, на смерть. Ино­гда бывает именно так. Но раз­ница между этими смер­тями заклю­ча­ется именно в том, что смерть под пятой дья­вола и смерть в бла­го­ве­стии Бога кар­ди­нально меняет чело­века и в этой жизни, и в жизни будущей.

И вот послед­нее, о чём бы мне хоте­лось ска­зать сего­дня, раз­мыш­ляя над этой очень даже акту­аль­ной именно для нас, рус­ских, исто­рией. Мы очень часто сей­час вспо­ми­наем о страш­ных жерт­вах, поне­сён­ных нашим наро­дом во всей его исто­рии, ну и конечно, в осо­бен­но­сти, в XX в. Мы всё больше уточ­няем эту ста­ти­стику, но чем больше мы её уточ­няем, чем страш­нее она для нас ста­но­вится, тем пора­зи­тель­нее вдруг обна­ру­жи­ва­ется то, что это ничего не меняет. Да, мы теперь знаем, что в годы Вто­рой миро­вой войны погиб­ших мил­ли­о­нов было не 20, а 27. Наверно, их было ещё больше. Да, мы знаем, что в один только совет­ский период мы поте­ряли более 50 мил­ли­о­нов чело­век. Ну и что? Согла­си­тесь, этот вопрос задают очень мно­гие люди, кото­рым пред­ла­га­ется воз­мож­ность пораз­мыш­лять над тем, что слу­чи­лось. Легче всего ска­зать в дан­ном слу­чае, что это вопрос без­нрав­ствен­ный, что за этим вопро­сом стоит неже­ла­ние людей заду­маться о своей тра­ги­че­ской исто­рии, что люди про­сто пыта­ются изба­вить себя от тяже­лых пере­жи­ва­ний и вос­по­ми­на­ний, всё это есте­ственно и по-чело­ве­че­ски. Да, наверно, есте­ственно и по-чело­ве­че­ски, это тоже имеет право на суще­ство­ва­ние. Но для хри­сти­а­нина в этом вопросе «Ну и что?» заклю­ча­ется очень важ­ная истина, кото­рая может про­зву­чать так же жестоко, как выгля­дело умерщ­вле­ние вот этих самых сви­ней в водах озера. А кто были эти жертвы? И как часто жерт­вами ста­но­ви­лись палачи? Как часто палачи ста­но­ви­лись пала­чами, чтобы не стать жерт­вами? Как часто люди ста­но­ви­лись жерт­вами про­сто потому, что они не успели стать пала­чами? И вот здесь откры­ва­ется одна очень тяжё­лая истина, кото­рую мы до сих пор не хотим при­нять. Мы часто гово­рим о нашей тра­ге­дии XX века, как о каком-то сти­хий­ном бед­ствии, обру­шив­шемся на нас неиз­вестно как и неиз­вестно откуда. А ведь это была вполне руко­твор­ная тра­ге­дия, созда­те­лями и жерт­вами кото­рой стали наши с вами предки. И когда мы гово­рим о нашем недав­нем про­шлом, нужно пере­стать гово­рить о жерт­вах, а уж тем более о муче­ни­ках. Мы уже и так доста­точно много гово­рили на эту тему, чтобы она вообще пере­стала зву­чать. Может быть, лучше вспом­нить образ, кото­рый когда-то пора­зил Досто­ев­ского? Может, лучше вспом­нить вот это самое сви­ное стадо, кото­рое при­няло в себя дья­вола и было после этого обре­чено? Я пони­маю, сколь, может, пара­док­сально и даже жестоко зву­чат эти слова. Но ведь слу­чи­лось-то это именно с нами. Это именно наши предки поз­во­лили себе так неимо­верно кро­ваво гнать Хри­ста. И явили всему миру своё откро­ве­ние о том, во что пре­вра­ща­ется народ, изго­ня­ю­щий из своей среды Хри­ста, а зна­чит, при­ни­ма­ю­щий в свою среду дья­вола. Народ, конечно, был стра­да­лец, но стра­да­ние это было неиз­беж­ным резуль­та­том того выбора, кото­рый делали кон­крет­ные его пред­ста­ви­тели, и делали мно­го­кратно. Поэтому мы и живём так, как живём сей­час. Поэтому взы­ва­ние к памяти пав­ших не меняет прак­ти­че­ски ничего.

Я говорю об этом сей­час, именно отда­вая себе отчёт в том, что вот эта исто­рия о гада­рин­ском бес­но­ва­том дей­стви­тельно очень глу­бока и зна­чи­тельна. И не будем делать вид, что она свя­зана с кон­тек­стом далё­кого про­шлого. Она, как всё в Еван­ге­лии, акту­альна. Дру­гое дело, что те смыслы, кото­рые откры­ва­ются нам при раз­мыш­ле­нии над этой исто­рией, ока­зы­ва­ются столь труд­ными, столь мучи­тель­ными, столь неудоб­ными, что мы часто, подобно жите­лям Гада­рин­ской страны, попро­сив­шими Бога оста­вить их в покое, гово­рим Богу: «Ну, конечно, мы духовно пали, но сей­час-то у нас собор ново­му­че­ни­ков, сей­час-то у нас храм Хри­ста Спа­си­теля, сей­час-то у нас всё как поло­жено. Почему же нам так плохо? Оставь нас с собо­ром ново­му­че­ни­ков, с хра­мом Хри­ста Спа­си­теля, с дру­гими собо­рами ана­ло­гич­ного харак­тера (утвер­жда­ю­щими себя сей­час как памят­ники, впро­чем, ино­гда кажется, какой-то новой, всё меньше напо­ми­на­ю­щей хри­сти­ан­ство рели­гии)». Вот почему, соб­ственно, и нужно нам задаться вопро­сом о том, как эта притча, как эта исто­рия, став­шая прит­чей, побуж­дает нас ска­зать, может, самую глав­ную, самую жесто­кую правду о самих себе. Самих себе в про­шлом, самих себе в настоящем.

А зна­чит, о самих себе в буду­щем, в том буду­щем, кото­рое не ста­нет иным по срав­не­нию с нашим насто­я­щим, ежели мы не изме­нимся и не пой­дём за Хри­стом, со Хри­стом, даже если оста­немся в нашей, столь напо­ми­на­ю­щей Гада­рин­скую, стране, из кото­рой Его еще недавно так усердно и неми­ло­сердно пыта­лись изго­нять наши предки.

Аминь.

23.11.2010

Проповедь в 21‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26–39)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Исто­рия исце­ле­ния гада­рин­ского бес­но­ва­того, как и мно­гие еван­гель­ские сюжеты, застав­ляет нас заду­маться о мно­гом, что зна­чимо, что акту­ально для нас сей­час, самым неожи­дан­ным обра­зом. И сего­дня мне бы хоте­лось обра­тить ваше вни­ма­ние на одну подроб­ность хорошо вам извест­ного еван­гель­ского сюжета, чтобы заду­маться о более чем акту­аль­ных про­бле­мах нашей совре­мен­ной жизни.

Исце­лив гада­рин­ского бес­но­ва­того, Хри­стос не столько пора­до­вал, сколько опе­ча­лил и даже воз­му­тил иудеев, жив­ших в этой стране, когда попу­стил изгнан­ному Им леги­ону бесов войти в стадо сви­ней, кото­рое тут же погибло в водах озера. Мы пом­ним, что иудеи в Гада­рин­ской стране, не вку­шая сви­нины, в соот­вет­ствии с запре­тами Мои­се­ева закона, раз­во­дили сви­ней для про­дажи их мяса окрест­ным язы­че­ским наро­дам. Это был очень выгод­ный про­мы­сел для иудеев, ибо не тре­бо­вав­шие выпа­сов, кото­рых не хва­тало для раз­ве­де­ния «чистых» живот­ных, сви­ньи пита­лись объ­ед­ками чело­ве­че­ской пищи, быстро тол­стели и ещё быст­рее про­да­ва­лись мно­го­чис­лен­ным языч­ни­кам, кото­рых ста­но­ви­лось всё больше в Пале­стине той поры.

Конечно, перед нами одна из очень обы­ден­ных и вме­сте с тем в своей про­ти­во­ре­чи­во­сти по-чело­ве­че­ски понят­ных исто­рий. Конечно же, бла­го­че­сти­вые евреи не должны были никак соот­но­ситься со сви­ньями. Не вку­шать их мясо, не раз­во­дить и тем более не про­да­вать, поку­пая на деньги от про­дажи сви­ней кошер­ную пищу. Это оче­вид­ное лукав­ство. Евреи пре­сту­пали свои рели­ги­оз­ные запреты, пони­мая в глу­бине души, что они посту­пают плохо, и всё-таки зани­ма­лись, как бы мы сей­час ска­зали, этим при­быль­ным биз­не­сом. Я вполне могу пред­по­ло­жить, что мно­гие из тех, кто про­да­вал эту сви­нину, тер­за­лись сомне­ни­ями, пере­жи­ва­ни­ями. Но, с дру­гой сто­роны, к этому при­нуж­дали обсто­я­тель­ства. Они же не вку­шали этих сви­ней и с отвра­ще­нием, пре­одо­ле­вая себя, зани­ма­лись их раз­ве­де­нием и про­да­жей. И, если заду­ма­емся над тем, что про­ис­хо­дило тогда, то мы уви­дим, как это похоже на наше время. Да, у нас не суще­ствует таких пище­вых запре­тов, хотя далеко не всё из того, что попа­дает на миро­вой рынок, может быть про­да­ва­емо без вступ­ле­ния в кон­фликт с соб­ствен­ной хри­сти­ан­ской сове­стью. Но чего только не про­дают, в том числе и пра­во­слав­ные, не поки­да­ю­щие меся­цами Афон биз­не­смены, в нашей стране для своих бра­тьев и сестер во Хри­сте. На фоне этого сви­ной биз­нес в Гада­рин­ской стране, о кото­ром мы сего­дня гово­рим, может пока­заться про­сто бла­го­тво­ри­тель­ной акцией. И люди сей­час, как, впро­чем, и тогда, живут, посте­пенно свык­нув­шись с прак­ти­кой, согласно кото­рой зло, ложь, если речь идет о биз­несе, вполне допустимы.

И вдруг появ­ля­ется Хри­стос. Соб­ственно, он делает то, что делает все­гда: зримо являет Свою любовь к тем, кто особо в этом нуж­да­ется. Но одно­вре­менно в этой ситу­а­ции про­ис­хо­дит и нечто дру­гое. Можно лишь пред­по­ла­гать, почему злые духи, кото­рые пре­бы­вали в бес­но­ва­том, про­сили Спа­си­теля дать им воз­мож­ность все­литься в какое-то дру­гое живое суще­ство, сотво­рен­ное Богом, дабы исполь­зо­вать его как суб­страт для пре­бы­ва­ния в телес­ном мире. Здесь ответа ясного быть не может. Важно дру­гое. Важно то, что Хри­стос дает бесам воз­мож­ность остаться еще на какое-то мгно­ве­ние в зем­ном миро­зда­нии, отправ­ляя их в стадо сви­ней. И вот пред­ста­вим себе эту кар­тину. Сви­ньи ведь и так пред­став­ля­ются наи­ме­нее сим­па­тич­ными из всех домаш­них живот­ных, к тому же чаще дру­гих склонны про­яв­лять агрес­сив­ность в отно­ше­нии чело­века. А уж сви­ньи взбе­сив­ши­еся, гото­вые сме­сти всё на своём пути, могли вызвать ужас и отвра­ще­ние даже у соб­ствен­ных вла­дель­цев, для кото­рых их гибель в водах озера стала наи­ме­нее обре­ме­ни­тель­ным вари­ан­том избав­ле­ния от уже не год­ных для про­дажи живот­ных. Конечно, это был боль­шой мате­ри­аль­ный ущерб. Но обра­тите вни­ма­ние, что, гово­рит Еван­ге­лие, иудеев объял ещё страх, конечно же, порож­дён­ный тем, что перед ними пред­стала до пре­дела обна­жен­ная кар­тина при­сут­ствия в мире дья­вола, кото­рого они и раньше пери­о­ди­че­ски про­зре­вали рядом с собой, когда, попи­рая закон Мои­сеев, раз­во­дили и про­да­вали своих свиней.

Им стало страшно. А когда нам ста­но­вится страшно в при­сут­ствии Гос­пода Бога и когда это при­сут­ствие лишает нас воз­мож­но­сти жить, может быть, и непро­стой для нас, и обре­ме­ни­тель­ной, но все же при­выч­ной жиз­нью, мы гово­рим Богу: «Уйди, не мешай. Мы для себя знаем, что мы пло­хие, но иначе мы не можем. Жизнь такая. Какое дело нам до этого исце­лив­ше­гося бес­но­ва­того, если вдруг нам стало явлено, что мы такие же, как он. Про­сто, в отли­чие от него, нам не нужно изгна­ния бесов, потому что, в отли­чие от него, бесы спо­соб­ствуют нашему пусть и сви­но­вод­че­скому, но весьма ком­форт­ному суще­ство­ва­нию, при­чем мы ещё ухит­ря­емся фор­мально не нару­шать закон Моисеев».

А теперь именно в кон­тек­сте про­зву­чав­шего еван­гель­ского чте­ния и тех мыс­лей, кото­рыми я сей­час поде­лился с вами, я дол­жен ото­зваться на неод­но­кратно зада­вав­ши­еся мне вопросы по поводу только что про­зву­чав­шей в СМИ поле­мики отно­си­тельно духов­ного смысла утоп­ле­ния в водах моря в Араб­ских Эми­ра­тах сына главы пре­зи­дент­ской адми­ни­стра­ции Сер­гея Ива­нова. Ну что же? Один из мно­гих несчаст­ных слу­чаев. Не будем делать вид, что любой несчаст­ный слу­чай вызы­вает у нас состра­да­ние. Да, мы пони­маем, что это очень печально, но, «слава Богу, что это слу­чи­лось не с нами и не с нашими близ­кими». Вот в этом при­рода наша и про­яв­ля­ется. А здесь неожи­данно живое отно­ше­ние у мно­гих, и выра­зи­лось оно, в част­но­сти, в том, что сфор­му­ли­ро­вал кор­ре­спон­дент радио­стан­ции «Эхо Москвы» в про­гре­мев­шим на всю страну своем, в духе этой радио­стан­ции ёрни­че­ском, но, в общем-то, неглу­пом вопросе: «Явля­ется ли гибель Ива­нова-млад­шего сви­де­тель­ством при­сут­ствия Божией спра­вед­ли­во­сти в этом мире?». Он сопо­ста­вил эту смерть со всем хорошо извест­ной исто­рией 2005 года, свя­зан­ной с тем, что этот чело­век зада­вил пожи­лую 60-лет­нюю жен­щину, кажется, даже в зоне пере­хода, и не был никак за это нака­зан. И вот эта исто­рия, понят­ная и узна­ва­е­мая, стала для мно­гих кам­нем пре­ткно­ве­ния. Я говорю сей­час о тех, кто отре­а­ги­ро­вал на нее по-хри­сти­ан­ски, в том смысле, что ему стало очень стыдно оттого, что он вос­при­нял это точно так же, как жур­на­лист «Эха Москвы». Жур­на­лист «Эха Москвы» вос­при­нял ее так, как вос­при­няли мил­ли­оны наших с вами сооте­че­ствен­ни­ков: «В стране, где нет надежды ни на какое спра­вед­ли­вое зем­ное пра­во­су­дие, можно только упо­вать на пра­во­су­дие небес­ное. Поделом».

Но ведь это совер­шенно нехри­сти­ан­ская реак­ция, даже если мы пред­по­ло­жим, что все про­ис­хо­дя­щее было неслу­чайно, ибо слу­чай­но­стей в этой жизни быть не может. Но это дело погиб­шего чело­века, его жизни, его судьбы, его отно­ше­ний с Богом — и то, что про­изо­шло в 2005 году в Москве, и сей­час, на пляже в ОАЭ. Наверно, не потому, что я такой уж пра­виль­ный, но у меня такой реак­ции не было. У меня была реак­ция дру­гого рода. Я все-таки подо­шел к этой ситу­а­ции, во-пер­вых, как исто­рик, во-вто­рых — как свя­щен­ник, и заду­мался вот над чем. У запо­ло­нив­ших нашу госу­дар­ствен­ную власть дея­те­лей, вышед­ших из сило­вых струк­тур «с чистыми руками, горя­чим серд­цем и холод­ной голо­вой» и под­чер­ки­ва­ю­щих свою готов­ность по-офи­цер­ски жерт­венно и по-пра­во­слав­ному бес­ко­рыстно слу­жить горячо люби­мой Родине, сыно­вья сплошь зани­мают руко­во­дя­щие долж­но­сти в бан­ках. И тут оче­ред­ной бан­кир, с юно­ше­ских лет под­ви­зав­шийся на руко­во­дя­щих долж­но­стях в глав­ных бан­ках Рос­сии, когда нашу финан­со­вую систему так лихо­ра­дит, будучи одним из руко­во­ди­те­лей одного из круп­ней­ших бан­ков страны, пре­бы­вает за гра­ни­цей на пляже. Когда надо делом зани­маться. Или все про­ис­хо­дя­щее для него лично не имеет ника­кого зна­че­ния? Ему так нра­вится? Но я рас­суж­дал доста­точно спокойно.

А вот мно­гие люди, в том числе и неко­то­рые из вас, гово­рили, с одной сто­роны, что не могут об этом не думать, а с дру­гой сто­роны, кая­лись в том, что они испы­ты­вают чув­ство удо­вле­тво­ре­ния от того, что про­изо­шло. Конечно, чув­ство удо­вле­тво­ре­ния при­сут­ствует у мно­гих. Но это должно насто­ро­жить нас и обра­тить наше вни­ма­ние на то, что под­сте­ре­гает нас в этой жизни. Испы­тав низ­кое чув­ство удо­вле­тво­ре­ния от слу­чив­ше­гося несча­стья, мно­гие уже сей­час уви­дели, что лучше им от этого собы­тия явно не будет, в том числе и в том самом ути­ли­тар­ном плане, кото­рый и вызы­вал у них к погиб­шему бан­киру самые нега­тив­ные чувства.

И в то же время нельзя не ска­зать, что образ запе­чат­лен­ного в Еван­ге­лии «сви­ного биз­неса», кото­рый может быть успе­шен, но в при­роде кото­рого коре­нится дья­вол, в кон­тек­сте обсуж­дав­шейся исто­рии про­сту­пает весьма выра­зи­тельно. Конечно, это спо­собно про­из­ве­сти впе­чат­ле­ние. Но вот о чем мы сей­час должны заду­маться. Да, мы живем в усло­виях, когда мы все более разо­ча­ро­вы­ва­емся и в нашем госу­дар­стве, и в нашей системе судо­про­из­вод­ства, и в наших пра­во­охра­ни­тель­ных орга­нах, вообще в нашей спо­соб­но­сти по-чело­ве­че­ски, спра­вед­ливо решать какие-то про­блемы. Сплошь и рядом в нашей жизни воз­ни­кают и будут воз­ни­кать такого рода ситу­а­ции, когда кажу­щийся нам греш­ным чело­век будет рас­пла­чи­ваться за свои грехи. Но ни в коем слу­чае мы не должны ощу­щать себя чуть ли не сопри­част­ными этому спра­вед­ли­вому нака­за­нию, а пра­виль­нее ска­зать, воз­мез­дию. Это слово совсем не из хри­сти­ан­ского лек­си­кона. Мы должны вовремя оста­но­виться и хотя бы, как иудеи из сего­дняш­него еван­гель­ского чте­ния, испу­гаться. То, что про­изо­шло с этим самым Ива­но­вым-млад­шим, в дру­гом фор­мате может про­изойти с каж­дым из нас. И если кто-то при этом будет раз­мыш­лять о том, как спра­вед­ливо посту­пил Гос­подь, нака­зав нас за наши грехи, во что пре­вра­тится наша цер­ков­ная жизнь? Дух спра­вед­ли­вого воз­мез­дия уже потряс и раз­ру­шил нашу страну в XX веке, увле­кая народ столь при­ми­тив­ными, сколь же и без­нрав­ствен­ными лозун­гами «экс­про­при­а­ция экс­про­при­а­то­ров» и «гра­беж награбленного».

Поэтому при­зы­ваю всех нас в то время, когда оже­сто­че­ние все уси­ли­ва­ется, не под­да­ваться этой сти­хии, иначе мы пере­ста­нем быть хри­сти­а­нами и сде­лаем нашу жизнь еще более невы­но­си­мой, чем она есть. А у Гос­пода с каж­дым из нас сугубо инди­ви­ду­аль­ные отно­ше­ния. Мы должны знать только одно — что Гос­подь в основу сугубо инди­ви­ду­аль­ных отно­ше­ний и с доб­рыми, и со злыми людьми пола­гает прин­цип мило­сер­дия и любви. А как это про­яв­ля­ется, нам судить нельзя. Вот, соб­ственно, то, что мне хоте­лось ска­зать в связи с тем, что зву­чало сего­дня, в связи с тем, что гово­рят мно­гие из нас, в том числе даже испо­ве­дально, зна­чит, про­блема все-таки есть.

Аминь.

11.09.2014

Проповедь 21‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26–39)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Исто­рия изгна­ния бесов из гада­рин­ского бес­но­ва­того нам всем хорошо известна. Попы­та­емся воочию пред­ста­вить себе эту кар­тину: бес­но­ва­тый, кото­рый, видимо, мно­гим был изве­стен, наво­дил на кого-то ужас, вызы­вал у кого-то отвра­ще­ние, вдруг обре­та­ется людьми, мно­гие годы его знав­шими, выздо­ро­вев­шим. Под­чер­ки­ва­ние того, что он осмыс­ленно сидел у ног Хри­ста, конечно, про­из­во­дит впе­чат­ле­ние. Побольше бы нам, хри­сти­а­нам, осмыс­ленно сидеть у ног Хри­ста! Этого нам точно недо­стает, хотя мы и не бес­ну­емся в пря­мом смысле слова. И вот он сидит у ног Хри­ста, а люди, при­шед­шие уви­деть это чудо, не столько вос­хи­щены этим чудом, сколько воз­му­щены тем, что на поверх­но­сти озера пла­вают сви­ные туши. Ибо сви­ньи, в кото­рых все­ли­лись бесы, поки­нув­шие бес­но­ва­того, бро­си­лись в воду и, есте­ственно, захлеб­ну­лись. Это очень выра­зи­тель­ный образ того, к чему при­во­дит при­сут­ствие беса в любом сотво­рен­ном Гос­по­дом суще­стве — к гибели, смерти. И как грустно и даже страшно людям было видеть эти пла­ва­ю­щие по озеру сви­ные туши, ведь это было их богат­ство. Эти люди, бла­го­че­стиво не вку­шав­шие сви­ного мяса, активно выра­щи­вали сви­ней, про­да­вая мясо языч­ни­кам, кото­рых сами же при этом еще и пре­зи­рали. Им хорошо было со сви­ньями, кото­рые гаран­ти­ро­вали им мир и покой не только внеш­ний, но и внут­рен­ний: про­да­вая сви­ней, они полу­чали деньги и, не вку­шая сви­нины, лиш­ний раз ощу­щали себя праведниками.

И конечно, Иисус был не нужен им, как под­час Он ока­зы­ва­ется не нуж­ным и мно­гим пра­вед­ным, бла­го­че­сти­вым, рели­ги­оз­ным людям в нашей Церкви: у них всё хорошо, они всё испол­няют, они «в истине». А Хри­стос обла­дал пора­зи­тель­ным свой­ством появ­ляться среди бла­го­че­сти­вых веру­ю­щих людей и вызы­вать у них ощу­ще­ние, что они, как, может быть, никто дру­гой, далеки от Бога.

И вот в связи с этим еван­гель­ским чте­нием я не могу не вспом­нить обсто­я­тель­ства гибели пер­вого пра­во­слав­ного свя­щен­ника, уби­того боль­ше­ви­ками ровно 99 лет назад и упо­мя­ну­того в свят­цах, отно­ся­щихся именно к сего­дняш­нему дню. Это был чело­век, кото­рый менее всего похо­дил на потен­ци­аль­ного муче­ника или даже испо­вед­ника: про­стой, сред­них спо­соб­но­стей свя­щен­ник. Едва закон­чив Петер­бург­скую духов­ную ака­де­мию, он был рас­пре­де­лён в Аме­рику, где пра­во­слав­ные эми­гранты (состав­ляв­шие основ­ную часть его пасо­мых) были одной из самых мар­ги­на­ли­зо­ван­ных кате­го­рий насе­ле­ния. Он мно­гие годы слу­жил на окра­ине Чикаго в поме­ще­нии, кото­рое было при­спо­соб­лено под храм фак­ти­че­ски из двух­этаж­ного сарая. Там он и жил, отчего его матушка забо­лела на всю жизнь тяже­лым лёгоч­ным забо­ле­ва­нием. Он очень хотел вер­нуться на нор­маль­ный рус­ский при­ход, он очень устал быть мис­си­о­не­ром и подвиж­ни­ком, но доб­ро­со­вестно испол­нял свои обя­зан­но­сти. В конце кон­цов неимо­вер­ными уси­ли­ями он построил там храм и всё же про­дол­жал про­ситься в Рос­сию. Сна­чала по воз­вра­ще­нии он попал в Нарву, а потом, уже на склоне лет, в 1916 году, в бла­го­по­луч­ный причт очень хоро­шего храма — Ека­те­ри­нин­ского собора Цар­ского Села. Непло­хое содер­жа­ние, заслу­женно полу­чен­ные награды, даже орден свя­того Вла­ди­мира 4‑й сте­пени, давав­ший лич­ное дво­рян­ство, воз­мож­ность дать детям хоро­шее обра­зо­ва­ние (стар­ший сын его был юнке­ром школы пра­пор­щи­ков, ну а осталь­ные были ещё школь­ного воз­раста). Жил он в хоро­шей квар­тире двух­этаж­ного дома прямо рядом с собо­ром. Всё было хорошо — он дей­стви­тельно мог теперь почить на лаврах.

Но нача­лись рево­лю­ци­он­ные собы­тия. Что-то уже встрях­нуло его мир­ную жизнь в мар­тов­ские дни 1917 года, когда Цар­ское Село ока­за­лось в какой-то момент в руках вышед­ших из пови­но­ве­ния сол­дат, по пре­иму­ще­ству пья­ных (рево­лю­ци­он­ные собы­тия в стране, устав­шей от сухого закона, часто сопро­вож­да­лись раз­граб­ле­нием вин­ных погре­бов). Отец Иоанн уви­дел народ-бого­но­сец, о кото­ром навер­няка много гре­зил в Аме­рике, к кото­рому стре­мился вер­нуться, в неожи­дан­ном каче­стве. Потом ситу­а­ция будто бы ста­би­ли­зи­ро­ва­лась, осо­бенно после того, как 1 авгу­ста из Цар­ского Села была отправ­лена в Тобольск импе­ра­тор­ская семья. Каза­лось, что посте­пенно страна при­дёт к какому-то спо­кой­ному ходу жизни.

Но потом про­изо­шли новые, октябрь­ские собы­тия. Отец Иоанн был совер­шенно далек от поли­тики. Он знал лишь, что к Пет­ро­граду идут какие-то вой­ска, чтобы осво­бо­дить аре­сто­ван­ных чле­нов Вре­мен­ного пра­ви­тель­ства и сверг­нуть власть боль­ше­ви­ков, неиз­вестно откуда появив­шихся. Вме­сто войск при­шел довольно неболь­шой отряд каза­ков. Уже захва­тив­ший власть в Цар­ском Селе совет куда-то делся. Каза­ков начала обстре­ли­вать с Пул­ков­ских высот артил­ле­рия: на тихий город вдруг обру­ши­ва­ется артил­ле­рий­ский огонь. 30 октября (по ста­рому стилю) в городе нача­лась паника. И духо­вен­ство несколь­ких при­хо­дов при­бегло к тра­ди­ци­он­ной вроде бы мере успо­ко­е­ния: стало слу­жить моле­бен о предот­вра­ще­нии меж­до­усоб­ной брани, а потом по Цар­скому Селу про­шел общий крест­ный ход. Это тре­бо­вало опре­де­лен­ного рода муже­ства, потому что в любой момент могли начаться улич­ные бои. И, в общем-то, не отли­чав­шийся мяг­ко­стью, доста­точно жёст­кий гене­рал Крас­нов настолько был обес­ку­ра­жен необ­хо­ди­мо­стью вести войну со сво­ими сооте­че­ствен­ни­ками, что без сопро­тив­ле­ния вывел своих каза­ков из Цар­ского Села, чтобы не допу­стить бое­вых дей­ствий на ули­цах города. Итак, был отслу­жен моле­бен о пре­кра­ще­нии меж­до­усоб­ной брани, казаки город оста­вили, и туда на сле­ду­ю­щий день вошли боль­ше­вики. Почему я и вспо­ми­наю эпи­зод из сего­дняш­него Еван­ге­лия: вхо­див­шие в Цар­ское Село сто­рон­ники боль­ше­ви­ков, должно быть, весьма напо­ми­нали сви­ное стадо — люди, опья­нев­шие от крови, от все­доз­во­лен­но­сти, меч­тав­шие в этом городе, кото­рый был напол­нен семьями воен­ных, обслу­жи­ва­ю­щего пер­со­нала, двор­цо­вого ведом­ства, наве­сти, нако­нец, «рево­лю­ци­он­ный порядок».

И конечно, одними из пер­вых, кто дол­жен был под­верг­нуться экзе­ку­циям, с кото­рых обычно и начи­на­ется наве­де­ние «рево­лю­ци­он­ного порядка», были свя­щен­ники, кото­рые слу­жили моле­бен. Крас­но­гвар­дейцы аре­сто­вали несколько свя­щен­ни­ков и сна­чала пла­ни­ро­вали при­ве­сти в мест­ный совет, выска­зать им обще­ствен­ное пори­ца­ние и отпу­стить. Дей­стви­тельно, несколько свя­щен­ни­ков туда при­вели, поглу­ми­лись над ними и отпу­стили: ведь бес­но­ва­ние не пред­по­ла­гает некой чет­кой системы. А вот о. Иоанну повезло меньше. Может быть, жизнь в Аме­рике при­учила его к мысли, что с сограж­да­нами можно гово­рить как с граж­да­нами, к тому же он был свя­щен­ни­ком уже немо­ло­дым, и ему было тяжело не отзы­ваться на то, что тво­ри­лось вокруг. А его тол­кали, оскорб­ляли и гнали, даже забыв, куда его должны были при­ве­сти; его гнали про­сто по городу, а потом про­изо­шло то, что нередко сопро­вож­дает подоб­ного рода бес­но­ва­ния: кто-то один уда­рил его, потом кто-то дру­гой, кто-то уда­рил его уже при­кла­дом, кто-то прон­зил шты­ком, а потом кто-то выстре­лил, и уже все вме­сте наки­ну­лись на него, лежа­щего на земле. Так его и оста­вили. Вме­сто обще­ствен­ного пори­ца­ния его, по сути дела, рас­тер­зали, хотя не забыли при­хва­тить золо­той наперс­ный крест. Все это про­изо­шло на гла­зах его стар­шего сына, юнкера, кото­рый сде­лать ничего не мог, вер­нулся домой и вскоре покон­чил с собой.

Отец Иоанн лежал довольно долго; видя, что тво­рится в городе, к нему до вечера никто не решился подойти даже не для того, чтобы его куда-нибудь уне­сти для упо­ко­е­ния, а чтобы убе­диться, жив он или мертв. Это был как бы сим­вол буду­щей судьбы нашего при­ход­ского духо­вен­ства, так часто пре­да­вав­ше­гося соб­ствен­ной паст­вой; она не была такой уж злой, она про­сто боя­лась за саму себя. Эта кро­ва­вая кру­го­вая порука — либо уби­ва­ешь ты, либо уби­вают тебя — не одно деся­ти­ле­тие опре­де­ляла харак­тер чело­ве­че­ских отно­ше­ний в нашей стране. А потом его в конце кон­цов отнесли в двор­цо­вый гос­пи­таль (ныне боль­ница имени Семашко), где поло­жили в морг. Что можно ска­зать об этой смерти? Пат­ри­арх Тихон, лично знав­ший отца Иоанна по слу­же­нию в Аме­рике, отре­а­ги­ро­вал на это очень глу­боко, искренне; его тор­же­ственно отпе­вали в Казан­ском соборе, похо­ро­нили в усы­паль­нице Ека­те­ри­нин­ского собора; семье была назна­чена пен­сия, кото­рой она лиши­лась с нача­лом гонений.

Когда я нашел внучку о. Иоанна в про­цессе напи­са­ния его жития, ока­за­лось, что я, к сожа­ле­нию, уже знал больше, чем она, о его судьбе, ибо в семье ста­ра­лись не вспо­ми­нать того, что про­изо­шло. Но един­ствен­ное, что она мне пове­дала впе­чат­ля­ю­щее, страш­ное, это то, что уже в 1930‑е годы бед­ству­ю­щая семья ей, малень­кой девочке, решила сшить зим­нее пальто, и для этого достали скры­вав­ше­еся все эти годы пальто, в кото­ром был о. Иоанн тогда, когда его уби­вали. Ей об этом тогда не гово­рили, про­сто она уви­дела стран­ное, огром­ное пальто (он был пол­ный), и в этом пальто почему-то было сем­на­дцать отвер­стий с бурого цвета кра­ями. Сем­на­дцать! От пуль и шты­ков, потому что в него стре­ляли, его кололи.

Что можно ска­зать, раз­мыш­ляя сей­час над этой исто­рией? Муче­ник о. Иоанн? Конечно, нет. Его никто изна­чально не соби­рался уби­вать, никто не соби­рался тре­бо­вать от него отре­че­ния от Хри­ста; его могли отпу­стить, как отпу­стили дру­гих, но почему-то этого не слу­чи­лось. Ожи­дал ли он того, что с ним про­изой­дет? Конечно, нет. Может быть, если бы ожи­дал, вел себя иначе, как вело себя потом деся­ти­ле­ти­ями духо­вен­ство в нашей стране: лиш­него не ска­зать, вовремя отвер­нуться. Наше духо­вен­ство, обре­ме­нен­ное зна­ни­ями о том, что может про­изойти с ним в нашей стране, со вре­ме­нем очень изме­ни­лось. Однако отец Иоанн Кочу­ров не был обре­ме­нен такими зна­ни­ями. Он про­сто как свя­щен­ник взы­вал к сове­сти тех, кто от этой сове­сти легко осво­бо­дился, кто полу­чил нако­нец право на бес­че­стие, и они, видя его, впали в состо­я­ние бес­но­ва­ния. Ведь что это было, как не бес­но­ва­ние? Что это, если не вари­а­ция на тему сего­дняш­ней еван­гель­ской истории?

С того вре­мени про­шло много труд­ных и даже тра­ги­че­ских лет. Мы так много все эти годы гово­рили о том, что про­изо­шло в нашей стране, о том, что нам бы надо пока­яться. А ведь на самом деле сей­час все больше и больше, все ощу­ти­мее дру­гих в пуб­лич­ном про­стран­стве зву­чит иной голос, про­из­но­ся­щий те слова, кото­рые ска­зали в сего­дняш­ней еван­гель­ской исто­рии жители Гада­рин­ской страны, кото­рые тре­бо­вали, чтобы Хри­стос ушел от них. Точно так же наша страна сей­час не хочет рас­ста­ваться с эпо­хой, когда наш народ напо­ми­нал стадо взбе­сив­шихся сви­ней. Но дорого нам это время, мы хотим создать у самих себя иллю­зию, что даже если мно­гие из нас оши­ба­лись, мы-то все равно в это время были на пра­виль­ном пути.

Жизнь про­то­и­е­рея Иоанна Кочу­рова, пер­вого бес­смыс­ленно, можно ска­зать слу­чайно, уби­того в общем-то орди­нар­ного свя­щен­ника, кото­рый про­сто хотел спо­койно, без­бедно, раду­ясь своим пре­успе­ва­ю­щим детям, дослу­жить в Ека­те­ри­нин­ском соборе, где он ныне погре­бен, пре­рва­лась таким страш­ным обра­зом, как пре­рва­лась жизнь нашей страны. Её пре­рвали прежде всего те пра­во­слав­ные хри­сти­ане, кото­рые жили в нашей стране, а мы явля­емся их потомками.

И вот это должно быть самой глав­ной, мне кажется, фор­мой нашего пока­я­ния, кото­рое не тре­бует ника­ких слов, а тре­бует про­сто мол­ча­ли­вой готов­но­сти каж­дый день ста­раться жить по-хри­сти­ан­ски, даже, может быть, не вспо­ми­нать ту страну, кото­рую мы поте­ряли. Не мне бы, всю жизнь этим вос­по­ми­на­нием зани­мав­ше­муся, об этом гово­рить. И тем не менее это так. Есть един­ствен­ный путь выйти из состо­я­ния пер­ма­нент­ного бес­но­ва­ния: быть хри­сти­а­ни­ном здесь и сей­час. И тогда мы, подобно этому исце­лив­ше­муся бес­но­ва­тому, будем ходить и сви­де­тель­ство­вать о Хри­сте не сло­вом даже как тако­вым, но своей жиз­нью, тем, что вокруг нас, может быть, кому-то будет лучше, кто-то ста­нет оду­хо­тво­рен­нее, а кто-то даже обре­тет Хри­ста. Ведь еван­гель­ская исто­рия закан­чи­ва­ется именно так, опти­ми­стично! Это и будет наше покаяние.

Аминь.

13.11.2016

Проповедь в 24‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление гадаринского бесноватого (Лк.8:26–39)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Исто­рия с изгна­нием леги­она бесов из гада­рин­ского бес­но­ва­того при­звана обра­тить наше вни­ма­ние не только на исто­рию бес­но­ва­того как тако­вого. Пожа­луй, редко когда в еван­гель­ских рас­ска­зах так явно про­сту­пает гораздо более зна­чи­мая тема: тема вла­сти, именно той вла­сти, кото­рая при­суща отпад­шему от Бога миро­зда­нию и в кото­рой, как и в самом миро­зда­нии, про­яв­ля­ются черты не только пер­во­здан­ного Боже­ствен­ного замысла, но и черты пыта­ю­ще­гося раз­ру­шить этот замы­сел дья­воль­ского при­сут­ствия. Ведь изна­чаль­ное наме­ре­ние дья­вола заклю­ча­лось в том, чтобы уни­что­жить тво­ре­ние Божие. Но эта задача непо­силь­ная для дья­вола. Но он может, сам будучи сотво­рен­ным суще­ством и оста­ва­ясь только в кон­тек­сте тво­ре­ния Божия, пытаться лишать суще­ство­ва­ния дру­гие сотво­рен­ные суще­ства. Но и в дан­ном слу­чае дья­волу недо­ступно абсо­лют­ное уни­что­же­ние твар­ных существ. Мак­си­мум того, что он может сде­лать, заклю­ча­ется в том, что, пыта­ясь уни­что­жить миро­зда­ние, он отча­сти раз­ру­шает, а пра­виль­нее ска­зать, извра­щает, уро­дует его. Вот почему, когда дья­вол втор­га­ется в этот мир, при­хо­дит в него пре­иму­ще­ственно через грехи и немощи людей в каких-то кон­крет­ных жиз­нен­ных ситу­а­циях, мы видим не уни­что­же­ние тво­ре­ния Бога как тако­вого, а видим прежде всего частич­ное раз­ру­ше­ние, извра­ще­ние этого мира. И вот, соб­ственно, даже смерть того или иного чело­века не есть его уни­что­же­ние как тво­ре­ния Божия, а всего лишь раз­ру­ше­ние его в очень глу­бо­кой сте­пени, сокру­ше­ние его телес­ного естества.

И вот перед нами бес­но­ва­тый, кото­рый дей­стви­тельно болен, может быть, в силу каких-то своих былых гре­хов, либо в силу каких-то труд­но­объ­яс­ни­мых обсто­я­тельств — Еван­ге­лие не оста­нав­ли­ва­ется на этом подробно, да и нам, людям, не стоит пре­да­ваться празд­ному, а ино­гда и про­сто гре­хов­ному раз­мыш­ле­нию о том, почему то или иное несча­стье слу­ча­ется. Бог попус­кает нам болезни, попус­кает именно потому, что мы, люди, сде­лали все, чтобы раз­ру­шить это, неко­гда совер­шен­ное, создан­ное Богом тво­ре­ние, и попус­кает очень часто по нашему сво­бод­ному выбору. При этом Гос­подь делает все для нас воз­мож­ное и нами вме­сти­мое для того, чтобы мини­ми­зи­ро­вать про­яв­ле­ния при­сут­ствия дья­вола в этом мире. И точно так же здесь, — встре­тив­шись лицом к лицу с этим бес­но­ва­тым, Гос­подь исце­ляет его. Исце­ляет его не для того, чтобы он выздо­ро­вел, вошел в обыч­ную жизнь чело­ве­че­скую и стал вновь гре­шить так, как гре­шат обычно здо­ро­вые люди. Он исце­ляет его в надежде, что тот смо­жет стать Его уче­ни­ком, и эта пер­спек­тива очень четко обо­зна­ча­ется в конце еван­гель­ского рассказа.

Но для Спа­си­теля важно исце­лить не только этого кон­крет­ного чело­века, исце­лить не только для того, чтобы сде­лать его Своим уче­ни­ком. Для Спа­си­теля здесь очень важно пока­зать, что Мес­сия нако­нец при­шел, даже людям, столь долго и столь тщетно ожи­дав­шим Его, что во имя сытой жизни, кото­рую обес­пе­чи­вало им раз­ве­де­ние сви­ней для про­дажи окрест­ным языч­ни­кам, они даже пред­по­чли пре­не­бречь запо­ве­дями Божи­ими. И вот Бог при­шел к ним. Но еван­гель­ское чте­ние окан­чи­ва­ется не кон­ста­та­цией этого факта и даже не тем, что Хри­стос исце­ляет бес­но­ва­того. Это могло бы даже вызвать вос­торг и радость у жите­лей этой страны, вдруг став­шей местом дея­тель­но­сти вели­кого цели­теля и про­рока. Но Хри­стос наро­чито совер­шает нечто такое, что вызы­вает у этих людей ужас и воз­му­ще­ние. Ибо легион бесов, кото­рым был одер­жим несчаст­ный бес­но­ва­тый, не только направ­ля­ется Им в стадо сви­ней, но само это стадо, явля­ю­ще­еся хоть и не пра­вед­ным, но все же иму­ще­ствен­ным досто­я­нием очень мно­гих, гиб­нет в озер­ных водах.

Мы не будем сей­час гово­рить, почему и как скла­ды­ва­лись те или иные пище­вые запреты Вет­хого Завета, почему со вре­ме­нем они поте­ряли свою акту­аль­ность и после при­хода в мир Спа­си­теля хри­сти­ане им уже не сле­до­вали. Отмечу лишь, что в жизни сель­ско­хо­зяй­ствен­ных наро­дов исто­ри­че­ски скла­ды­ва­лись в чем-то весьма раз­но­об­раз­ные отно­ше­ния к раз­лич­ным видам домаш­них живот­ных. Милые и доб­рые коровы, гор­дые и кра­си­вые лошади, тупые и без­обид­ные овцы, глу­пые и упря­мые козы. Однако все эти есте­ствен­ные опре­де­ле­ния непри­ло­жимы к сви­ньям, кстати ска­зать, счи­та­ю­щимся самыми умными домаш­ними живот­ными. Сви­ньи живут какой-то своей пота­ен­ной жиз­нью, и далеко не такой уж бла­гост­ной, и спо­собны под­час напасть на чело­века. Поэтому в вос­при­я­тии именно сви­ней в каче­стве нечи­стых живот­ных про­яв­ля­лось веками под­спудно суще­ство­вав­шее у поко­ле­ний иудеев ощу­ще­ние осо­бой бли­зо­сти именно этих столь рас­про­стра­нен­ных у языч­ни­ков домаш­них живот­ных к миру тем­ных дья­воль­ских сил. Вот почему все­ле­ние леги­она бесов в стадо сви­ней и гибель этого стада у всех на гла­зах должны были напол­нить души иудеев осо­бым ужа­сом. Однако, уже не один век при­зна­вая сви­ней нечи­стыми живот­ными, при­кос­но­ве­ние к кото­рым осквер­няло любого иудея, жители этой страны жили в пара­дигме лука­вого ком­про­мисса между испол­не­нием запо­веди Божией и обде­лы­ва­нием своих дели­шек. Они со спо­кой­ной сове­стью раз­во­дили сви­ней, уте­шая себя тем, что вку­шают этих сви­ней языч­ники, в то время как они на полу­чен­ные от про­дажи сви­ней деньги обес­пе­чи­вают себе, не только в гастро­но­ми­че­ском отно­ше­нии, вполне бла­го­че­сти­вую, учи­ты­ва­ю­щую основ­ные запо­веди Мои­се­ева закона жизнь.

И вот здесь перед нами откры­ва­ется уже не тема чистых и нечи­стых живот­ных, а веч­ная тема лукав­ства чело­века в его духов­ной жизни. Дей­стви­тельно, когда мы попы­та­емся пред­ста­вить себе вот это взбе­сив­ше­еся сви­ное стадо, бро­сив­ше­еся в воды озера, эта кар­тина не может не потря­сать, тем более что она выра­зи­тельно напо­ми­нает неко­то­рые эпи­зоды чело­ве­че­ской исто­рии, когда бес­но­ва­нию пре­да­ются целые народы, целые поко­ле­ния. И нам ли, пере­жив­шим XX в. в нашей стране, как, впро­чем, и нем­цам, пере­жив­шим XX в. в своей стране, не знать этого явле­ния? Да и сей­час, кстати ска­зать, это явле­ние про­яв­ляет себя. Это ведь при­суще чело­веку во все вре­мена — впа­дать в состо­я­ние бес­но­ва­того, и не надо для этого, так ска­зать, быть бес­но­ва­тым в клас­си­че­ском смысле этого слова.

Итак, эти сви­ньи гиб­нут, как гиб­нут все те, кто откры­вает свою душу для дья­вола. Потому что ничего дру­гого дья­вол не пред­ла­гает ни чело­веку, ни народу, кото­рые впа­дают в состо­я­ние бес­но­ва­ния. Так вот, пони­мая, что Гос­подь нас убе­рег от того, чтобы стать бес­но­ва­тыми в том или ином смысле этого слова, но отда­вая себе отчет в том, что, будучи потом­ками пад­шего Адама, мы оста­емся столь несо­вер­шен­ными, поста­ра­емся, не впа­дая в состо­я­ние одер­жи­мо­сти гада­рин­ского бес­но­ва­того, стать такими же вер­ными уче­ни­ками Хри­ста, каким стал он, полу­чив от Хри­ста исце­ле­ние, в кото­ром, на самом деле, в той или иной сте­пени нуж­да­емся все мы. И поста­ра­емся впредь воз­дер­жи­ваться от того, чтобы, найдя оче­ред­ной, как нам кажется, разум­ный ком­про­мисс между Богом и дья­во­лом, сов­ме­щать в нашей жизни слу­же­ние Хри­сту и антихристу.

Аминь.

15.11.2015

Проповедь в 21‑ю неделю по Пятидесятнице, воскрешение сына наинской вдовы (Лк.7:11–16)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Еван­гель­ский рас­сказ о вос­кре­ше­нии сына наин­ской вдовы кажется очень ясным. Кажется, и ком­мен­та­рий здесь ника­кой не тре­бу­ется, и про­по­ведь гово­рить не о чем. И вме­сте с тем вот в этих ску­пых стро­ках Еван­ге­лия, повест­ву­ю­щих нам об этой, в общем-то, необыч­ной исто­рии, необыч­ной уже хотя бы потому, что чудес­ное вос­кре­ше­ние сына наин­ской вдовы про­ис­хо­дит без какой бы то ни было связи с при­зы­вом Хри­ста явить свою веру тем людям, к кото­рым или с кото­рыми про­ис­хо­дит это чудо­тво­ре­ние, — и вме­сте с тем в этом рас­сказе откры­ва­ется очень чело­веч­ная, очень по-сво­ему тро­га­тель­ная и одно­вре­менно груст­ная история.

Что такое этот город Наин? Это посе­ле­ние трудно назвать горо­дом в нашем пони­ма­нии. Ско­рее всего, Наин пред­став­лял собой обне­сен­ное каким-то убо­гим камен­ным забо­ром посе­ле­ние. И люди, надо пола­гать, жили там весьма ску­ченно и, что осо­бенно важно в кон­тек­сте еван­гель­ского рас­сказа, очень бедно. Поэтому вдова, кото­рая наде­я­лась завер­шить свой жиз­нен­ный путь достойно и спо­койно, могла это осу­ще­ствить лишь при помощи сво­его сына. Но вот сын ее неожи­данно скон­чался, и она в одно­ча­сье ока­за­лась чело­ве­ком совер­шенно обез­до­лен­ным и почти бесправным.

Мы в пол­ной мере не можем даже себе пред­ста­вить состо­я­ние людей тех древ­них эпох, когда чело­век, соста­рив­шись, испы­ты­вая в своем есте­стве раз­ного рода немощи, был совер­шенно, в слу­чае своей бед­но­сти, без­за­щи­тен и уяз­вим, если рядом с ним не было детей, спо­соб­ных его под­дер­жать, спо­соб­ных ему помочь. Мы часто спра­вед­ливо гово­рим об убо­гой жизни наших пен­си­о­не­ров, о доро­го­визне лече­ния, лекарств, о мизер­ных пен­сиях, осо­бенно на фоне того, какие огром­ные деньги ухо­дят ни на что, на рос­ко­ше­ство нашей оли­гар­хи­че­ской номен­кла­туры, на внеш­не­по­ли­ти­че­ские про­жекты. Но и при этом все-таки гово­рим о ситу­а­ции, в кото­рой чело­век хоть что-то имеет. А вот пред­ставьте себе поло­же­ние ста­рика, кото­рый выжить-то физи­че­ски может только при усло­вии, что его дети, часто тоже ведь не бога­тые, будут делиться с ним тем или иным, порой немно­гим, что у них есть. Только очень бла­го­по­луч­ные люди могут рас­суж­дать на тему того — кстати, как это рас­суж­де­ние идет у нас и сей­час из уст наших обде­лен­ных, видимо, мате­ри­аль­ными бла­гами депу­та­тов, — что надо бы вер­нуться к пат­ри­ар­халь­ным тра­ди­циям, когда роди­те­лей содер­жат дети на склоне лет, а у госу­дар­ства нет воз­мож­но­сти выпла­чи­вать пен­сии; надо вер­нуться к под­лин­ным семей­ным отно­ше­ниям. Вот тогда были эти «под­лин­ные отно­ше­ния», при­во­див­шие под­час к тому, что ста­рики уми­рали про­сто потому, что по каким-то при­чи­нам дети не могли или не хотели им помогать.

Надо пола­гать, что сын наин­ской вдовы был дру­гим. Это ни из чего вроде бы не явствует, когда мы читаем этот рас­сказ, но воз­ни­кает ощу­ще­ние какой-то глу­бо­кой связи этой матери со своим сыном. Наверно, он был ее дей­стви­тельно послед­ней надеж­дой. И вот эта надежда исчезла. Да, она про­во­жала сво­его сына в послед­ний путь. К сча­стью, была не одна. Рядом с ней шли люди, сочув­ству­ю­щие ей. Но я думаю, что любой из нас, теряв­ший своих близ­ких, может очень хорошо пред­ста­вить себе, как оди­нок в такой ситу­а­ции чело­век, даже окру­жен­ный сочув­ству­ю­щими ему людьми. Когда сочув­ству­ю­щие лишь невольно под­чер­ки­вают то, насколько невоз­можно раз­де­лить даже с сочув­ству­ю­щими людьми свою печаль. Тем более когда речь идет о погре­бе­нии роди­те­лями ребенка. Дей­стви­тельно, легко пред­ста­вить, как сочув­ству­ю­щие люди после заупо­кой­ной тра­пезы разой­дутся, уйдут в свою жизнь, и что оста­нется этой самой вдове?.. И вот здесь про­ис­хо­дит ее встреча со Спа­си­те­лем. В про­шлый раз я гово­рил вам о том, что сча­стье наше заклю­ча­ется именно в том, что Гос­подь посту­пает с нами не по спра­вед­ли­во­сти, а по любви и мило­сер­дию. Потому что по спра­вед­ли­во­сти мы бы от Бога вряд ли что-то могли полу­чить, кроме наказания.

А вот здесь нам при­от­кры­ва­ется или, лучше ска­зать, явля­ется тайна Хри­сто­вой любви. Почему Гос­подь вдруг решает сде­лать то, что Он делает не так уж часто: даже не исце­лить боля­щего, а вос­кре­сить умер­шего? Что видит Он в этой вдо­вице? Что про­зре­вает Он в ее мерт­вом сыне? Трудно ска­зать. Здесь есть некая тайна, и, навер­ное, не надо ломать голову по этому поводу. Это вели­кое право Бога: любить чело­века так и таким, каким Он его обре­тает и любит. Вот что-то было, видимо, осо­бен­ное в этой вдо­вице, в ее сыне, в их отно­ше­ниях, что побу­дило Хри­ста совер­шить чудо. Ведь очень опасно совер­шать чудеса перед людьми. Хри­стос все­гда делает это очень осто­рожно. Потому что люди, даже обра­щен­ные к какой-то рели­ги­оз­ной жизни, в общем-то, живут в основ­ном не чая­нием обре­сти Бога, а чая­нием обре­сти чудо, кото­рое безо вся­ких уси­лий с их сто­роны пре­об­ра­зит их жизнь. И в таких слу­чаях люди готовы уве­ро­вать в кого угодно, пойти за кем угодно. Лишь бы только иметь надежду посред­ством чуда облег­чить свою труд­ную жизнь на земле. Но это не имеет в дан­ном слу­чае реша­ю­щего значения.

Важ­ней­шим эле­мен­том этого еван­гель­ского повест­во­ва­ния явля­ется то, что посе­ще­ние Богом людей — это и вели­кая радость, и вели­кое сча­стье, и, на самом деле, вели­кое испы­та­ние. Неслу­чайно даже в нашем обы­ден­ном языке суще­ствует фраза о том, что, напри­мер, когда чело­век забо­ле­вает, когда с ним слу­ча­ется несча­стье — это «Бог его посе­тил». Хотя зву­чит это как-то странно… Бог любя­щий, исце­ля­ю­щий — и вдруг посе­щает в такой момент. Но я бы хотел пре­ду­пре­дить нас всех от того, чтобы вос­при­ни­мать этот ясный и про­стой рас­сказ, как такую еще одну идил­ли­че­скую исто­рию: доб­рый Гос­подь Бог при­шел к несчаст­ным людям и походя взял и вос­кре­сил мерт­веца на радость его матери и его самого. Да, чудо-то про­изо­шло, и сча­стье, кото­рое пере­жила в этот момент вдо­вица, пред­ста­вить нам, наверно, невоз­можно. Но важно дру­гое: Бог посе­тил народ Свой. Но ведь это при­ве­дет к вели­чай­шей ката­строфе в исто­рии чело­ве­че­ства, ката­строфе этого народа, кото­рый раз­де­лится между собой, кото­рый на про­тя­же­нии двух тысяч лет будет, по суще­ству, либо про­ти­во­сто­ять Богу — сво­ему Богу, — либо игно­ри­ро­вать Бога, либо, конечно, в малой части своей, все же рас­по­зна­вать Бога в Христе.

Но ведь мы, хри­сти­ане, новый народ Божий, к сожа­ле­нию, в своей исто­рии посту­пили точно так же, как и пред­ста­ви­тели бого­из­бран­ного народа. Мы чаяли Бога, при­зы­вали Бога, мы были очень рады, когда Бог являл Себя в нашей жизни через милость, любовь, радость, но сколь часто мы пре­да­вали Его на рас­пя­тье уже в своей хри­сти­ан­ской исто­рии. Вот давайте послу­шаем этот рас­сказ и заду­ма­емся: то, о чем мы посто­янно молимся, каж­дый день молимся — мы при­зы­ваем Бога войти в нашу жизнь, — по суще­ству, ста­вит нас перед очень серьез­ным испы­та­нием. Страшно попасть в руки Бога Живаго. Но, кажется, Новый Завет отме­няет эти слова. Но на самом деле нет. Он при­дает им еще более глу­бо­кий смысл. Если мы дер­заем каж­дый день при­зы­вать Все­мо­гу­щего Гос­пода Бога в свою жизнь, то мы уж должны давать себе отчет в том, что отклик Его на наш при­зыв может при­нять форму не про­сто какого-то доб­рого знака, радост­ного собы­тия, но и чего-то более трудно вос­при­ни­ма­е­мого нами, даже, может быть, не ожи­да­е­мого нами. Если бы Гос­подь про­шел по Пале­стине, вос­кре­сив всех уми­рав­ших, исце­лив всех боля­щих, обо­га­тив всех бед­ных-это было бы дей­стви­тельно три­ум­фаль­ное шествие анти­хри­сто­вой вла­сти, ибо за ним тогда пошли бы мил­ли­оны. Но Хри­стос пере­стал бы быть Хри­стом, а люди пере­стали бы быть людьми, пре­вра­тив­шись в стадо; стадо, иду­щее за тем, кто их кор­мит, кто их наде­ляет зем­ным бла­го­ден­ствием и кто лишает их самого глав­ного досто­ин­ства чело­века: пре­одо­ле­вая самого себя, реа­ли­зуя свою сво­боду через стра­да­ния, через само­огра­ни­че­ния, через само­от­вер­же­ние идти именно за тем Богом, Кото­рого так мучи­тельно долго ждал бого­из­бран­ный народ Иудеи и Кото­рый вот уже 2000 лет явля­ется Богом хри­стиан, кото­рые тоже посто­янно при­зы­вают Его и тоже ока­зы­ва­ются не готовы к встрече с Ним. Будем же наде­яться, что в жизни каж­дого из нас оче­ред­ная встреча с Богом будет про­хо­дить достойно того, чтобы Он, уви­дев нас, при­знал в нас христиан.

Аминь.

25.10.2015

Проповедь в 22‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о сеятеле (Лк.8:5–15)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о сея­теле, кото­рую Спа­си­тель рас­ска­зал Своим уче­ни­кам, им же Самим и была истол­ко­вана. Она кажется про­зрач­ной, ясной, и тол­ко­ва­ние ее под­чер­ки­вает ее про­стоту. Но про­стоту кажу­щу­юся, потому что если мы заду­ма­емся об этой притче при­ме­ни­тельно к жизни людей, то мы почув­ствуем, что в четы­рех про­стых обра­зах, свя­зан­ных с сея­те­лем и бро­шен­ным им семе­нами, заклю­ча­ется, навер­ное, вся очень слож­ная, очень бога­тая пано­рама жизни людей, обра­ща­ю­щихся к Богу. Кто-то дей­стви­тельно идет по одному из этих путей, а кто-то в тече­ние своей жизни про­хо­дит несколько ста­дий, пройдя по каж­дому из этих путей. Редко кому уда­ется упо­до­бить свою жизнь той самой бла­го­дат­ной почве, на кото­рой бро­шен­ные Богом семена дают всходы. Дей­стви­тельно, мы слиш­ком немощны и слиш­ком про­ти­во­ре­чивы, чтобы все могло полу­читься так про­сто и ясно. Как пра­вило, чтобы почва стала дей­стви­тельно пло­до­нос­ной, ее нужно каким-то обра­зом удоб­рять, ее нужно каким-то обра­зом обра­ба­ты­вать. Это про­ис­хо­дит и с нашими душами.

Гос­подь бро­сает в нас семена веры посто­янно. Но очень часто мы дей­стви­тельно упо­доб­ля­емся и дороге, и кам­ням, и почве с тер­ни­ями. Можно, навер­ное, без труда каж­дому из нас найти в своей жизни эпи­зоды, в кото­рых жизнь наша упо­доб­ля­лась тому или иному образу из этой притчи. Но, конечно, прежде всего надо вспом­нить вто­рой образ притчи: семена, бро­шен­ные на каме­ни­стую почву. Я думаю, что для боль­шин­ства здесь при­сут­ству­ю­щих, обрет­ших свою веру в зре­лом воз­расте, может быть, даже в эти самые, почему-то сей­час назы­ва­е­мые «лихие», 90‑е годы, когда мно­гие стали при­хо­дить в еще недавно почти неиз­вест­ную или даже чуж­дую им цер­ков­ную жизнь. Это был радост­ный при­ход. Радост­ный при­ход очень мно­гих в Цер­ковь, тогда, после тыся­че­ле­тия Кре­ще­ния Руси, после того как неожи­данно для всех рух­нула власть, кото­рая при­учала людей к мысли о том, что в Цер­ковь ходить не подо­бает образ­цо­вому граж­да­нину. И очень мно­гие, в том числе и «образ­цо­вые граж­дане» недав­него совет­ского обще­ства, яви­лись в Цер­ковь, решив, что новая власть будет счи­тать «образ­цо­выми граж­да­нами» именно тех, кто нач­нет ходить в Цер­ковь. Но были и те, кто дей­стви­тельно про­сто, с радо­стью, с лег­ко­стью при­ни­мал для себя пра­во­слав­ную веру. Радостно и легко отзы­вался на слово Божие. Но зерна веры падали в их душах на каме­ни­стую почву. Их души сфор­ми­ро­ва­лись в жизни, в кото­рой дей­стви­тельно о Боге не при­нято было ни думать, ни гово­рить, не при­нято было взы­вать к Нему. Бога не было в их жизни, а был груз лет, про­жи­тых дей­стви­тельно в неволь­ном или воль­ном, в осо­знан­ном или бес­со­зна­тель­ном бого­бор­че­стве. И нужно было меняться, меняться часто уже в зре­лом воз­расте, меняться тогда, когда меняться очень сложно. Тем более что жизнь вокруг была и посто­янно меняв­шейся, и меняв­шей их. Мно­гие люди про­сто опу­стили руки в плане своей духов­ной жизни. И всё, соб­ственно. Оста­ва­лось только при­ле­теть пти­цам, чтобы скле­вать зерна веры, бро­шен­ные в души этих людей Христом.

Ну а в каче­стве птиц высту­пали раз­ные обсто­я­тель­ства, в том числе пре­сло­ву­тые житей­ские труд­но­сти, иску­ше­ния, кото­рые испы­ты­вали мно­гие из нас, откры­вая теперь уже не во вче­раш­них без­бож­ни­ках, а в пра­во­слав­ных хри­сти­а­нах, кото­рых мы обре­тали в Церкви, немощи тех же самых обез­бо­жен­ных совет­ских людей. Мы чув­ство­вали, что Цер­ковь не поз­во­ляет нам с лег­ко­стью изме­ниться самим, изме­нить окру­жа­ю­щих нас людей. Нужен был труд, нужно было камень пре­вра­щать в пло­до­нос­ную почву. А мы к этому не готовы были. Мы уж и так утру­ди­лись, как каза­лось мно­гим из нас, в жизни, чтобы прийти в Цер­ковь. А когда перед нашими гла­зами стали «про­плы­вать» те, кого можно было бы назвать уже сей­час нашей пра­во­слав­ной эли­той, кле­ри­каль­ной или мирян­ской — неважно, вот тут уж совсем ста­но­ви­лось тяжко и каза­лось, что, наверно, мы вообще в поис­ках Хри­ста зашли не в то учре­жде­ние. Это было иску­ше­ние, через кото­рое мно­гим пройти не удалось.

Но были те, кто упо­треб­лял уси­лия на то, чтобы хоть в чем-то изме­нить свою жизнь, остаться в Церкви, несмотря ни на что, несмотря на то, что в Церкви немало своих про­блем, немало людей, кото­рые, в общем и целом, будучи вроде бы цер­ков­ными, Хри­ста по суще­ству игно­ри­руют, с Хри­стом не живут. И была вокруг жизнь с гру­зом повсе­днев­ных обя­зан­но­стей, тру­дов. Надо было как-то на это отзы­ваться. Надо было как-то пытаться про­ти­во­сто­ять. Это тре­бо­вало столь мно­гих сил, а самое глав­ное, столь мно­гих ком­про­мис­сов со своей только что обре­тен­ной верой, что уже не хоте­лось лиш­ний раз обра­титься к Гос­поду, когда чело­век пони­мал, что, решая свои житей­ские про­блемы, он пре­сту­пает волю Гос­пода сплошь и рядом, сле­дуя воле окру­жа­ю­щих его людей. Не хоте­лось уже лиш­ний раз прийти в храм, посе­ще­ние кото­рого меняло душев­ное состо­я­ние куда меньше, чем дру­же­ская ком­па­ния, пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ский каби­нет или сауна с «брат­ским обще­нием». Нет, конечно, мы хри­сти­ане, но Хри­стос — Он муд­рый и доб­рый, пони­мает, что не может зани­мать в нашей жизни такого уж боль­шого места. Будем думать о дру­гом, будем посте­пенно выкор­че­вы­вать те тер­ния, кото­рые мешают нашей вере. Так рас­суж­дали мно­гие, забы­вая о том, что тер­нии посте­пенно и заняли место тех рост­ков, в кото­рые должны были про­расти семена веры. Эти люди и по сей день могут оста­ваться в Церкви, могут счи­тать себя хри­сти­а­нами. Но не слу­чайно Хри­стос гово­рит о том, что когда насту­пят испы­та­ния, эти люди ока­жутся без веры. Обна­ру­жат, что веры у них нет. Соб­ственно говоря, этот опыт был харак­те­рен для нашей страны в недав­нем про­шлом. В стране, где при почти ста два­дцати мил­ли­о­нах пра­во­слав­ных хри­стиан, кото­рые в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве своем даже пери­о­ди­че­ски ходили в храмы, при­но­сили справки о При­ча­стии, Испо­веди раз в год в выше­сто­я­щие инстан­ции, за какие-то 25 лет была почти пол­но­стью уни­что­жена цер­ков­ная жизнь. Именно их руками. Именно эти пра­во­слав­ные хри­сти­ане, эти члены Рос­сий­ской Пра­во­слав­ной Церкви в усло­виях, когда к вла­сти при­шли люди, тре­бу­ю­щие от них пре­дать Цер­ковь, пре­дать Хри­ста, сде­лали это; кто со сле­зами, кто с рав­но­ду­шием, кто с лег­ко­стью и даже радо­стью. Ибо так обре­ме­ни­тельно жить с этим вроде бы доб­рым, люб­ве­обиль­ным, но таким жесто­ким Хри­стом, Кото­рый тре­бует от нас быть хоро­шими людьми посто­янно и везде. А это так бес­че­ло­вечно в отно­ше­нии нас.

Оста­ется тре­тий образ — образ почвы, кото­рая сим­во­ли­зи­рует появ­ле­ние в душе чело­века дья­вола. Вот здесь, пожа­луй, воз­ни­кает наи­бо­лее слож­ный вопрос: «Кто это? Мы ли это?». Трудно отве­тить на этот вопрос. Трудно, потому что о дья­воле мы не так уж часто и заду­мы­ва­емся. Вот давайте обра­тимся к самим себе с вопро­сом: о ком мы чаще думаем — о Боге или о дья­воле? Помните, как Сал­ты­ков-Щед­рин, опи­сы­вая в романе «Гос­пода Головлевы» рели­ги­оз­ность Иудушки Головлева, отме­чал, что он много молился не потому, что так глу­боко верил в Бога, а потому что очень боялся дья­вола. Нельзя ска­зать, что эта вера так уж рас­про­стра­нена в наше время, вера Иудушки Головлева. Но в общем дья­вол это пред­ви­дел, наверно. Потому что он настолько глу­боко вошел в нашу жизнь, что кажется само собой разу­ме­ю­щимся. Ему не нужно даже было пер­со­ни­фи­ци­ро­вать себя, тем более, что любое пер­со­ни­фи­ци­ро­ва­ние дья­вола пред­став­ля­лось нам чем-то услов­ным, отда­вало какой-то лите­ра­тур­щи­ной. Мы не думали о дья­воле, ибо цар­ство его утвер­ди­лось осно­ва­тельно в нашей жизни. Боя­лись, но не дья­вола, а слуг его, к кото­рым сами часто и при­над­ле­жали, про­сто нахо­ди­лись на иных иерар­хи­че­ских сту­пе­нях вот этой дья­воль­ской иерар­хии людей обез­бо­жен­ных, кото­рые и состав­ляли его под­лин­ное зем­ное воин­ство. Но о Боге вспо­ми­нали, и вспо­ми­нали не потому, что очень хотели быть с Ним, а потому что пери­о­ди­че­ски уста­вали пре­бы­вать с дья­во­лом, пре­бы­вать в его слу­гах. Мы не заме­чали при этом, что на самом деле дья­вол давно уже овла­дел нашими душами. Потом, когда был при­ток в Цер­ковь нео­фи­тов, тогда, уже в 90‑е годы, тема дья­вола ино­гда зву­чала очень сильно, и чув­ство­ва­лось, что эту тему обо­зна­чил все-таки сам дья­вол. То есть, дей­стви­тельно, в Церкви стало появ­ляться немало людей, кото­рые очень боя­лись дья­вола, анти­хри­ста. Вспом­ните все эти про­блемы с ИНН, со штрих-кодами, с пас­пор­тами, кото­рые не надо при­ни­мать, потому что там есть какие-то водя­ные знаки. Глав­ное — защи­титься от дья­вола, и все будет хорошо. На самом деле то была не попытка спа­стись от дья­вола, кото­рый давно запо­ло­нил собою жизнь. Это была оче­ред­ная попытка не быть со Хри­стом, под­ме­нить Хри­ста. Я вспо­ми­наю очень выра­зи­тель­ный эпи­зод эпохи, пожа­луй, еще более позд­ней. Это был конец 90‑х годов, когда, будучи в гостях у одного архи­ерея на тра­пезе в мона­стыре, я обра­тил вни­ма­ние, что ему на стол подают бутылки мине­раль­ной воды и более слож­ных напит­ков с эти­кет­ками, где были выре­заны штрих-коды. А архи­ерей был вполне здра­во­мыс­ля­щий. Я стал спра­ши­вать его о том, что про­ис­хо­дит, почему насель­ницы мона­стыря смеют при­ни­мать сво­его архи­ерея за «инн-щика». Но он при­ло­жил палец к своим устам, чтобы я эту тему здесь не под­ни­мал, а то мона­хини не посмот­рят, что я свя­щен­ник, а он архи­ерей, и будет нам очень плохо. Я говорю, почему вы не попы­та­е­тесь в этом мона­стыре, в кото­ром вы регу­лярно быва­ете и не только тра­пез­ни­ча­ете, но еще и слу­жите, объ­яс­нить людям, что это от лука­вого. Дья­вол само­от­вер­женно готов поста­вить себя под удары этих анти «инн-щиков», лишь бы отвра­тить их от Хри­ста. Но раз­го­вор ничем не кон­чился. И вот, люди, так много думав­шие о дья­воле, при этом забы­вали Хри­ста. И это был еще один спо­соб утвер­жде­ния дья­вола в жизни людей.

Такие люди, повто­ряю, на мой взгляд, пре­взо­шли даже Иудушку Головлева: тот молился Богу, потому что боялся дья­вола, а они боя­лись дья­вола, искали сво­его дья­вола, потому что не хотели быть со Хри­стом. Так, лиш­ний раз раз­мыш­ляя над этой прит­чей, дей­стви­тельно начи­на­ешь видеть, сколь глу­бок и про­ти­во­ре­чив духов­ный мир не чело­века вообще, а тебя самого, ибо, в прин­ципе, каж­дый из нас может найти в своей жизни эпи­зоды, созвуч­ные тем или иным обра­зом с этой прит­чей. Ну, и что же нам остается?

В притче идет речь о бла­го­дат­ной почве нашей души. Но, наверно, она еще не стала той бла­го­дат­ной поч­вой, ее еще нужно обра­ба­ты­вать. Но обра­ба­ты­вать ее очень трудно, она бывает очень тяже­лой. И я бы даже ска­зал: ее весьма непри­ятно бывает обра­ба­ты­вать и удоб­рять. Необ­хо­дим тяже­лый, повсе­днев­ный труд вос­пи­та­ния души. А этого нам очень не хочется. Поэтому мы ищем самые раз­ные вари­анты для того, чтобы изба­вить себя от этого, по суще­ству, един­ственно нуж­ного нам труда. При­чем при этом тру­димся в поте лица в самых раз­ных направ­ле­ниях. Что мы только ни делаем, каких только заня­тий себе ни нахо­дим, лишь бы только не быть с Богом, не думать о Боге, не жить по-Божьи. Дай Бог, чтобы сего­дняш­няя притча ото­зва­лась в наших душах как-то осо­бенно ощу­тимо. И дай Бог, чтобы мы — а я думаю, что у неко­то­рых из нас даже есть опыт реаль­ной обра­ботки земли на дачах, садо­вых участ­ках, в дерев­нях, куда нас зано­сили обсто­я­тель­ства, — заня­лись нако­нец глав­ным нашим «агро­куль­тур­ным меро­при­я­тием», кото­рое и подо­бает хри­сти­а­нам: воз­де­лы­ва­нием нивы соб­ствен­ной души.

Аминь.

01.11.2015

Проповедь в 23‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о безумном богаче (Лк.12:16–31)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Про­зву­чав­шая сей­час притча кажется очень про­стой и ясной. Кажется, что любое тол­ко­ва­ние её может огра­ни­читься лишь несколь­кими при­выч­ными для нас фра­зами о том, что, живя в этом мире, нужно думать о веч­ном, что не стоит уде­лять так уж много вни­ма­ния соби­ра­нию пре­хо­дя­щих мате­ри­аль­ных цен­но­стей и мы, хри­сти­ане, как раз и должны-то являть миру при­мер под­лин­ного нес­тя­жа­ния. Но, наверно, это бы не была еван­гель­ская притча, если бы всё было в ней так эле­мен­тарно про­сто. И вот сей­час эта притча зву­чит уже в кото­рый раз, для каж­дого из нас, я думаю, всё-таки обре­ме­нён­ная опре­де­лён­ного рода слож­ными ассо­ци­а­ци­ями. И свя­зано это с тем, что каж­дый из нас про­шёл путь в жизни, когда нам дей­стви­тельно не хоте­лось ни каких— то из ряда вон выхо­дя­щих жит­ниц, в кото­рых мы могли бы упо­ко­ить соб­ствен­ное несмет­ное добро, ни какого-то такого без­дум­ного лёг­кого вре­мя­пре­про­вож­де­ния по прин­ципу «ешь, пей, весе­лись», — нам хоте­лось под­час эле­мен­тар­ного дома, эле­мен­тар­ного достатка, эле­мен­тар­ного покоя, поз­во­ля­ю­щего нам жить про­сто по-чело­ве­че­ски, а не пре­одо­ле­вать вме­сте с нашей стра­ной, с нашим наро­дом, со всем про­грес­сив­ным чело­ве­че­ством оче­ред­ные вре­мен­ные труд­но­сти — жилищ­ные, быто­вые, ком­му­наль­ные, поли­ти­че­ские и т. д.

Поэтому нет ничего, на мой взгляд, более неле­пого, жесто­кого и даже пошлого, чем при­зы­вать вот всех нас, явля­ю­щихся порож­де­нием, если угодно — жерт­вами, вот этого неиз­быв­ного совет­ского быта, ста­но­виться аске­тами. На самом деле аске­тами мы были с ран­него дет­ства — ком­му­наль­ного, дет­са­дов­ского, пио­нер­ского. Правда, этот аске­тизм носил вынуж­ден­ный харак­тер, а это, так ска­зать, уже недо­рого стоит. Одно дело, когда чело­век огра­ни­чи­вает себя осмыс­ленно, осо­знанно, во имя жела­ния быть сво­бод­ным, быть более оду­хо­тво­рён­ным. Дру­гое дело, когда мы вынуж­дены быть огра­ни­чены в чём-то. И нередко бывает так, что, ока­зав­шись людьми, лишён­ными чего-то, может быть, даже необ­хо­ди­мого, оче­видно необ­хо­ди­мого для жизни, мы могли даже гор­диться самими собой и счи­тать себя лучше тех, у кого это необ­хо­ди­мое при­сут­ствует в избытке и в достатке. Отсюда очень харак­тер­ный для нашей куль­туры культ бед­но­сти — нам так и кажется, что бед­няки лучше бога­чей про­сто потому, что у них ничего нет, а ведь все мы оди­на­ково немощны и плохи — и бед­няки, и богачи.

И вот, воз­вра­ща­ясь к сего­дняш­ней притче именно в кон­тек­сте опыта нашей недав­ней жизни, жизни боль­шин­ства из нас, хочется заду­маться над сле­ду­ю­щим. Перед нами дей­стви­тельно чело­век в общем и целом узна­ва­е­мый и, наверно, даже непло­хой. И надо пола­гать, что труд его был в общем-то честен, труд его был нелё­гок, итак это понятно по-чело­ве­че­ски — когда его уро­жай вдруг ока­зался больше, чем он даже наде­ялся, сохра­нить этот уро­жай в луч­шей жит­нице. Здесь, в прин­ципе, нет ничего пло­хого. Более того, смотря на состо­я­ние, напри­мер, нашей деревни, если мы гово­рим сей­час о сель­ско­хо­зяй­ствен­ной про­бле­ма­тике, можно только поже­лать ей как можно больше таких рачи­тель­ных хозяев. Но нет — мы часто живём в ощу­ще­нии того, что не будет в нашей жизни ни уро­жая — поэтому зачем нам жит­ницы? И пере­би­ва­емся изо дня в день, из года в год по прин­ципу «если нам хва­тает на про­корм, этого доста­точно». Так что, наверно, можно было бы мно­гому поучиться у этого самого рачи­тель­ного хозяина.

Но в какой-то момент он иску­сился — иску­сился именно тем, что, про­ведя свою жизнь, навер­няка, в очень зна­чи­тель­ных тру­дах и полу­чив плоды от этого труда — а это самое луч­шее, что может быть на земле, — он иску­сился, решив, что теперь труд уже не нужен, труд уже изли­шен. И, наверно, не только труд физи­че­ский, труд хозяй­ствен­ный, кото­рому он уде­лял много вре­мени, но и труд духов­ный. Вот в этих про­стых чело­ве­че­ских сло­вах «ешь, пей, весе­лись» — сло­вах, кото­рые нередко рефре­ном недо­сти­жи­мой мечты про­хо­дят через всю нашу жизнь, ибо не уда­ётся нам вся­че­ски вот так без­за­ботно есть, пить и ещё и весе­литься. Мы даже когда едим и пьём, ухит­ря­емся не весе­литься, а гру­стить, оже­сто­чаться, злиться, ожи­дая, что всё это скоро закон­чится. И всё же стрем­ле­ние к радост­ной жизни вполне оправ­данно и даже положительно.

Но герой сего­дняш­ней притчи воз­же­лал чего-то дру­гого. Он на какой-то момент, наверно, вдох­нов­лён­ный соб­ствен­ными успе­хами, решил, что жизнь может быть избав­лена от труда — как, повто­ряю, труда внеш­него, так и труда внут­рен­него, а такая жизнь не может про­дол­жаться — она обре­чена на пре­кра­ще­ние. Может быть, физи­че­ски он бы и про­жил доста­точно долго, но духовно, сде­лав этот лож­ный выбор, испол­нен­ный само­до­воль­ства, испол­нен­ный ощу­ще­ния того, что он достиг всего, чего только может желать чело­век, он ока­зался обре­чён на смерть — или мед­лен­ную духов­ную, ну а в дан­ном слу­чае — ещё и ско­рую физи­че­скую. И дей­стви­тельно, мно­гие ведь из нас, обща­ясь со сво­ими ближ­ними, осо­бенно с теми, кто что-то имеет в боль­ших коли­че­ствах, чем мы, склонны гово­рить о том, что мы имеем гораздо меньше не потому, что мы не можем иметь, а потому что мы не хотим иметь — потому что мы хотим быть духов­ными, сво­бод­ными. Но так ли это? Нет ничего иску­си­тель­нее и лука­вее, чем вот этот вынуж­ден­ный, всем нам хорошо зна­ко­мый совет­ский аске­тизм, кото­рый, кстати, в насто­я­щее время стал довольно быстро исче­зать из нашей жизни. Смотря на наш окру­жа­ю­щий мир и на наше обще­ство, нельзя не при­знать, что трудно найти, наверно, более коры­сто­лю­би­вое, более одер­жи­мое мате­ри­аль­ным при­об­ре­та­тель­ством обще­ство, чем наше. Это вполне понятно — люди пыта­ются навер­стать упущенное.

Но вот прой­дёт время, и мно­гим из тех, кто погло­щён добы­ва­нием благ мате­ри­аль­ных, ста­нет ясно, что не в этом суть. Нам же, хри­сти­а­нам, это ясно должно быть с самого начала. Но таковы ли мы? Да, мы будем осуж­дать героя сего­дняш­ней притчи за жела­ние раз­ру­шить ста­рые жит­ницы и воз­ве­сти новые, дабы упо­ко­ить в них и свой уро­жай, и самого себя, но при этом будем ли мы отли­чаться от него по суще­ству? А суще­ство его ведь заклю­ча­лось именно в том, что он в какой-то момент забыл о Боге, забыл о том, что именно в слу­же­нии Богу, в том числе посред­ством хозяй­ствен­ного труда, в том числе и в совер­шен­ство­ва­нии себя, в труде над самим собой и заклю­ча­ется смысл жизни чело­века, заклю­ча­ется именно это самое соби­ра­ние нетлен­ных благ, кото­рые никто не отни­мет у чело­века, даже его соб­ствен­ная смерть.

И вот, заду­мы­ва­ясь над тем, что в нашей повсе­днев­ной жизни, где недо­стаёт часто про­сто чест­ного труда и чест­ного воз­на­граж­де­ния этого труда, где так легко поте­ряться между Сцил­лой и Харибдой лож­ного при­об­ре­та­тель­ства и лож­ного бес­среб­ре­ни­че­ства, будем честно и ответ­ственно тру­диться, будем желать для себя спо­кой­ной, раз­ме­рен­ной, испол­нен­ной достатка жизни внеш­ней, но не ценой отказа от жизни духов­ной. Как обре­сти эту гар­мо­нию, ска­зать довольно сложно. У каж­дого чело­века есть своя мера бед­но­сти и мера богат­ства. Но, наверно, един­ствен­ным зало­гом того, что мы не поте­ряем себя, делая этот выбор, не оши­бёмся в этом выборе, явля­ются слова сего­дняш­него апо­столь­ского чте­ния: о том, что глав­ные дары хри­стиан — это бла­го­дать Божия, щедро изли­тая на нас и спо­соб­ная пре­об­ра­зить каж­дый день нашей жизни, неза­ви­симо от того, полны или пусты наши жит­ницы, неза­ви­симо от того, по досто­ин­ству или нет оце­нён наш труд. Да, пусть не все­гда мы ощу­щаем это каж­дым днём сво­его бытия — вот эту готов­ность Бога воз­дать нам долж­ное и сохра­нить нас в гар­мо­нии с самими собой, — но это правда, правда, о кото­рой воз­ве­стил нам сего­дня свя­той апо­стол, правда, кото­рая должна укре­пить нас в этом мире именно как хри­стиан, а не как рачи­тель­ных хозяев или же, наобо­рот, бес­хо­зяй­ствен­ных бездельников.

Аминь.

01.12.2013

Проповедь в 25‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление кровоточивой женщины и воскрешение дочери Иаира (Лк.8:41–56)

Во имя Отца и Сына, и Свя­того Духа!

Вос­кре­ше­ние дочери Иаира явля­ется одной из наи­бо­лее выра­зи­тельно пред­став­лен­ных в Еван­ге­лии исто­рий о том, как Хри­стос являл людям Свою любовь, являл ее порой таким обра­зом, что эта любовь пре­вос­хо­дила даже законы физи­че­ского есте­ства. И в этих про­яв­ле­ниях любви, как это нередко бывает в про­ни­зан­ном двое­мыс­лием и двое­ду­шием пад­шем мире, мог заклю­чаться вели­кий соблазн для тех, кто ока­зы­вался оче­вид­цем слу­же­ния Хри­стова. Дей­стви­тельно, творя добро не есте­ствен­ным, а сверхъ­есте­ствен­ным путем, Хри­стос полу­чал воз­мож­ность власт­во­вать над людьми. Неза­ви­симо от того, чем жили они, к чему стре­ми­лись они, даже во что верили они по суще­ству. Ибо люди с лег­ко­стью готовы идти за тем, кто дает им воз­мож­ность полу­чать блага про­сто так, оттого, что они за кем-то идут. Тем с боль­шим вдох­но­ве­нием, тем с боль­шим фана­тиз­мом люди готовы сле­до­вать за теми, кто ода­ри­вает их какими-то бла­гами сверхъ­есте­ствен­ным путем. Тут есть все: соб­ственно сами блага и ощу­ще­ние при­об­щен­но­сти к чему-то сверхъ­есте­ствен­ному, таин­ствен­ному, зага­доч­ному, а глав­ное, ощу­ще­ние того, что теперь твоя жизнь нахо­дится в надеж­ных руках кого-то все­мо­гу­щего, кого-то все­силь­ного. А как часто людям хочется пожерт­во­вать всем, в том числе даже соб­ствен­ной сво­бо­дой, чтобы ока­заться в плену тех, кто гаран­ти­рует тебе бла­го­ден­ствие, покой и к тому же еще радость жизни и власть над этим миром. Обык­но­вен­ная история.

И всё, что про­ис­хо­дит в рас­сказе об исце­ле­нии дочери Иаира, как будто и направ­лено на то, чтобы не допу­стить подоб­ного рода соблазна, подоб­ного рода иску­ше­ния. Дей­стви­тельно, начи­на­ется исто­рия с того, что Иаир про­сит Иисуса прийти на помощь его 12-лет­ней дочери. Иаир — ста­рей­шина сина­гоги, один из наи­бо­лее ува­жа­е­мых и пра­вед­ных иудеев в дан­ной мест­но­сти, как ска­зали бы мы, упо­тре­бив это все­объ­ем­лю­щее уни­вер­саль­ное рус­ское слово, — «началь­ство». И именно ему при­хо­дится сни­зойти до обще­ния со стран­ству­ю­щим про­по­вед­ни­ком, рели­ги­озно-поли­ти­че­ская репу­та­ция кото­рого мно­гим пред­ста­ви­те­лям той среды, с кото­рой свя­зан Иаир, пред­став­ля­ется отнюдь не бес­спор­ной, и с чем он обра­ща­ется к нему?! С рву­щейся из глу­бины его души моль­бой о спа­се­нии дочери. Дей­стви­тельно, бывают такие ситу­а­ции, когда люди даже самые, может быть, жесто­кие или рав­но­душ­ные испол­ня­ются глу­бо­ких чувств, ста­но­вятся очень уяз­вимы, и чаще всего это свя­зано с их близ­кими, их детьми. Здесь, я думаю, ста­рей­шина сина­гоги почув­ство­вал, что ничего не стоит ни его обще­ствен­ное поло­же­ние, ни его состо­я­ние, если он не в силах помочь своей уми­ра­ю­щей дочери. И готов был бы устре­миться куда угодно, за кем угодно, лишь бы только этот кто-нибудь помог ему. Но обра­тите вни­ма­ние на пове­де­ние Иисуса. Как это не похоже на то, что мы часто видим, в том числе и в цер­ков­ной жизни, в после­ду­ю­щие вре­мена. Он стоит, окру­жен­ный тол­пой. Тол­пой, оче­видно, очень невы­со­кого соци­аль­ного ста­туса. И вдруг сквозь эту толпу про­хо­дит — и толпа, навер­няка, рас­сту­па­лась перед ним — ста­рей­шина сина­гоги с такой живо­тре­пе­щу­щей прось­бой. Вме­сто того чтобы отмах­нуться от насе­дав­шей на Него толпы и тут же пойти и уде­лить вни­ма­ние Сво­ему, как ска­зали бы под­час недо­стой­ные про­дол­жа­тели дела Хри­стова на земле, свя­щен­но­слу­жи­тели, vip-при­хо­жа­нину, Он оста­ется с тол­пой, не торо­пится, хотя оче­видны и тра­ге­дия этого чело­века, и то, что ему не так уж про­сто было пойти на поклон к этому про­по­ве­ду­ю­щему бро­дяге. Но Хри­стос не спеша идет сквозь обра­щен­ную к Нему толпу, нисколько не пыта­ясь выде­лить из этой толпы старейшину.

И вот в толпе появ­ля­ется кро­во­то­чи­вая жен­щина. В дан­ном слу­чае речь идет не про­сто о каком-то гине­ко­ло­ги­че­ском забо­ле­ва­нии, кото­рые дей­стви­тельно и труд­но­из­ле­чимы, и мучи­тельны; может быть, самым тяже­лым для этой жен­щины явля­лось то обсто­я­тель­ство, что она 12 лет стра­дала от болезни, кото­рая навле­кала на нее все­об­щий позор. Кро­во­то­чи­вая жен­щина — нечи­стая жен­щина, но в силу того, что по при­чине болезни ее кро­во­те­че­ние про­ис­хо­дило посто­янно, она все­гда была нечи­стой. И, строго-то говоря, рис­ко­вала, войдя в эту толпу, полу­чить не только оскорб­ле­ния, поно­ше­ния, зау­ше­ния, ее могли бы даже к ответ­ствен­но­сти при­влечь, оттого что она, будучи нечи­стой, почти что про­кля­той, смеет появ­ляться среди пра­вед­ных, чистых людей. Обра­тим на это вни­ма­ние и заду­ма­емся над тем, с какой лег­ко­стью люди даже физи­че­ское стра­да­ние, впро­чем, чаще всего их самих не каса­ю­ще­еся, готовы истол­ко­вы­вать для уни­чи­же­ния сво­его ближ­него: ты не про­сто больна — ты грешна, ты нечи­ста, а мы — здо­ро­вые, и не про­сто здо­ро­вые, а пра­вед­ные, чистые. И вот, эта послед­няя из людей, кото­рая сто­яла в толпе, в ужасе и страхе от того, что, может быть, даже пройдя через толпу и дойдя до Иисуса, она услы­шит слова обли­че­ния, к кото­рым она уже при­выкла, реша­ется, как кажется, почти что на лукав­ство — она про­сто при­ка­са­ется к одежде Иисуса. И болезнь ее пре­кра­ща­ется. Конечно, Хри­стос эту жен­щину видит и ощу­щает, и дабы вызвать ее из толпы, гово­рит довольно про­сто и при­ми­тивно, хотя сей­час бы эта фраза про­зву­чала для мно­гих ново­об­ра­щен­ных пра­во­слав­ных очень даже ярко и доход­чиво, гово­рит о том, что кто-то Его кос­нулся, ибо Он чув­ство­вал силу, изшед­шую из Него. Но дело не в том, что Он почув­ство­вал, что от Него изо­шла какая-то сила для исце­ле­ния этой жен­щины. Про­сто Он эту жен­щину видит, знает, чув­ствует и, глав­ное, чув­ствует важ­ней­шую состав­ля­ю­щую духов­ной жизни этой жен­щины — ее веру. Веру не в то, что «вели­кий цели­тель» при­не­сет ей избав­ле­ние, а веру совсем дру­гого рода.

И Хри­стос гово­рит об этом пуб­лично. «Вера твоя спасла тебя». И никто не смеет упрек­нуть эту жен­щину, что она вошла в толпу, никто не смеет упрек­нуть ее в том, что она кос­ну­лась Спа­си­теля. В какой-то момент все пони­мают, что между Хри­стом и этой осквер­нен­ной еще недавно жен­щи­ной суще­ствуют какие-то особо рода отно­ше­ния. Она сей­час ближе Ему в этой толпе, чем кто-либо дру­гой. Потому что у любого чело­века, будь он пра­вед­ник или греш­ник, самые близ­кие отно­ше­ния воз­ни­кают именно со Хри­стом и именно тогда, когда в душе чело­века утвер­жда­ется под­лин­ная вера в Бога, как и это стало воз­мож­ным в душе кро­во­то­чи­вой женщины.

Ну а что же дочь Иаира? Наверно, Иаир в какой-то момент отстра­нился от своей драмы, созер­цая то, что про­изо­шло. Он видел чудо, он видел, как нечи­стая жен­щина пере­стала кро­во­то­чить, и с еще боль­шей надеж­дой стал стре­миться к Иисусу во имя спа­се­ния соб­ствен­ной дочери, кото­рая не кро­во­то­чила 12 лет, а про­сто 12 лет про­жила в любив­шей ее семье. И, конечно, изве­стие о смерти дочери должно было родить в душе Иаира и ужас, и него­до­ва­ние одно­вре­менно. Ради этой осквер­нен­ной жен­щины Хри­стос, как только что убе­дился сам Иаир, дей­стви­тельно спо­соб­ный исце­лять, пре­не­брег его доче­рью, и невин­ный ребе­нок умер именно в момент исце­ле­ния если и не нече­сти­вой, то все равно нечи­стой жен­щины, пусть даже и уве­ро­вав­шей во Хри­ста. И именно в этот момент про­ис­хо­дит испы­та­ние веры самого Иаира. И именно в этот момент Хри­стос помо­гает Иаиру, про­из­неся всем нам зна­ко­мые слова: «Не бойся, только веруй». И Иаир пре­вос­хо­дит самого себя. Он идет с Хри­стом к себе домой, хотя все про­дол­жают уве­рять его в смерти дочери. Обра­тите вни­ма­ние, что, нахо­дясь в доме Иаира, Хри­стос, успо­ка­и­вая роди­те­лей девочки, гово­рит, что она не мертва, а только спит, и неко­то­рые из при­сут­ству­ю­щих отзы­ва­ются на эти слова Спа­си­теля сме­хом. Опять перед нами обна­жа­ется глу­бин­ная низость, немощь чело­века. Люди, при­шед­шие в дом Иаира, чтобы, как кажется, раз­де­лить с ним его несча­стье, его боль, на самом деле при­шли удо­вле­тво­рить свое поис­тине дья­во­лом им послан­ное любо­пыт­ство. А Хри­стос под­ни­мает дочь Иаира не со смерт­ного уже ее одра, а с одра ее сна. И, обра­тите вни­ма­ние, Он выго­няет всех, кроме роди­те­лей. Он выго­няет всех этих так назы­ва­е­мых спо­соб­ных якобы посо­чув­ство­вать, но по сути дела рав­но­душ­ных людей. Он остав­ляет именно тех, кто верит, и тех, кто страж­дет по суще­ству. Он создает в этом доме атмо­сферу под­лин­ной духов­ной жизни. А затем, снис­ходя к пере­жи­ва­ниям роди­те­лей, нахо­дит для них при­выч­ное чело­ве­че­ское дело, пред­ла­гая про­сто покор­мить дочь. Здесь обна­ру­жи­ва­ется какая-то пора­зи­тель­ная чело­веч­ность про­ис­хо­дя­щего. Чело­веч­ность, кото­рая под­чер­ки­вает одно, то, что, соб­ственно, и опре­де­ляет чудо­тво­ре­ние, кото­рое тво­рит Хри­стос, — это любовь и состра­да­ние к ближ­нему, с одной сто­роны, а с дру­гой сто­роны, при­зы­ва­ние к вере — вере в Бога как в Бога прежде всего любви и состра­да­ния. Если ты хочешь упо­до­биться Хри­сту — люби и состра­дай, как Бог. Если ты хочешь быть своим для Хри­ста, попы­тайся вокруг себя тво­рить не какие-то чудеса, пора­жа­ю­щие, потря­са­ю­щие, зака­ба­ля­ю­щие людей, а наобо­рот, осво­бож­да­ю­щие их дела добра и любви. Вот это и есть хри­сти­ан­ство. И оно может являть себя даже в доме ста­рей­шины сина­гоги. Не изго­ним же его, это под­лин­ное хри­сти­ан­ство мило­сер­дия и любви, из нашей цер­ков­ной жизни, ибо Цер­ковь наша была и оста­ется Цер­ко­вью Христовой.

Аминь.

22.11.2015

Проповедь в 22‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25–37)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о мило­серд­ном сама­ря­нине не только нам хорошо зна­кома — она сво­ими обра­зами вошла, как кажется, в глу­бин­ные слои созна­ния мно­гих поко­ле­ний людей, и кажется, что эта в общем-то доста­точно про­зрач­ная, ясная исто­рия не может уже нуж­даться в каких-то ком­мен­та­риях и тол­ко­ва­ниях — всё уже в ней пре­дельно ясно. Оста­ётся лишь одно — жить в этом довольно жесто­ком и рав­но­душ­ном мире, рав­но­душ­ном в силу того самого рав­но­ду­шия, кото­рое объ­еди­няет в нём людей прежде всего по отно­ше­нию друг к другу, жить в этом мире и пытаться хотя бы время от вре­мени, вспо­ми­ная эту самую притчу, осу­ществ­лять свои отно­ше­ния с людьми таким обра­зом, как это делал мило­серд­ный сама­ря­нин. И тем не менее, у нас, как пра­вило, мало что полу­ча­ется в этом отно­ше­нии. Опять можно было бы гово­рить о том, что неслу­чайно Спа­си­тель рас­ска­зы­вает при­шед­шему к Нему сово­прос­нику эту самую про­стую притчу. Да, Спа­си­тель про­сто, пони­мая, что Его хотят оче­ред­ной раз ули­чить в «небла­го­че­стии», «не— бла­го­мыс­лии», доста­точно про­сто и ясно побуж­дает лука­вого сово­прос­ника вспом­нить эле­мен­тар­ные запо­веди, так же хорошо извест­ные иудеям, как и нам. Но раз­ница лишь в том, что иудеи в ту эпоху куда более после­до­ва­тельно испол­няли эти запо­веди, чем мы, впро­чем — по отно­ше­нию к своим еди­но­пле­мен­ни­кам и единоверцам.

Ну а мы, хри­сти­ане, постав­лен­ные Хри­стом перед необ­хо­ди­мо­стью совер­шать доб­рые дела, дела мило­сер­дия по отно­ше­нию не только к своим бра­тьям и сёст­рам во Хри­сте, но ко всем людям без исклю­че­ния, — разве мы упо­доб­ля­емся мило­серд­ному сама­ря­нину даже в отно­ше­нии своих близ­ких, даже в отно­ше­нии своих бра­тьев и сестёр во Хри­сте? Вопрос зву­чит рито­ри­че­ски. И, кажется, что дальше можно гово­рить на эту тему? Дей­стви­тельно, любовь к Богу и ближ­ним — это тре­бо­ва­ние Бога к Своим уче­ни­кам кажется невы­пол­ни­мым. Пре­бы­вать посто­янно в любви невоз­можно. Любовь, как пра­вило, нака­ты­вает на нас, как некий порыв. Да и к тому же часто под сло­вами «любовь», «мило­сер­дие», «состра­да­ние» под­ра­зу­ме­ва­ются очень раз­ные вещи. Ино­гда мы в какой-то момент бываем очень мило­сердны и состра­да­тельны не из жела­ния помочь чело­веку, а из жела­ния при­об­ре­сти его рас­по­ло­же­ние к нам же самим. Ино­гда мы это осу­ществ­ляем в жела­нии пока­заться луч­шими перед самими собой, перед нашими ближ­ними, и т. д., и т. д. Но это если мы про­яв­ляем мило­сер­дие, но часто мы его вообще не про­яв­ляем никак. И кажется, что эта притча — ещё одно обре­чён­ное на забве­ние людьми упо­ва­ние Бога на тех же самых людей. Он упо­вает на их спо­соб­ность тво­рить то, что тво­рил Сам, а люди игно­ри­руют это.

И вот почему-то сего­дня, когда про­зву­чало апо­столь­ское чте­ние перед Еван­ге­лием, когда апо­стол напом­нил своим бра­тьям о том, что в усло­виях гоне­ний на хри­стиан, воз­дви­га­е­мых иуде­ями, неко­то­рые хри­сти­ане, желая не быть гони­мыми и в то же время явля­ясь евре­ями, счи­тают необ­хо­ди­мым при­зы­вать всех ново­об­ра­ща­ю­щихся хри­стиан при­ни­мать ещё и обре­за­ние, дабы не выде­ляться среди иудеев. Обра­тим вни­ма­ние на то, что апо­стол Павел кри­ти­кует подоб­ного рода точку зре­ния. Наверно, это было есте­ственно, потому что мно­гие глу­боко веру­ю­щие иудеи, а апо­стол Павел был одним из наи­бо­лее в этом отно­ше­нии выда­ю­щихся людей, обретя для себя новую веру, пони­мая всю вообще ничтож­ность тех внеш­них пред­пи­са­ний, кото­рыми веками Изра­иль сохра­нял свою веру в этом мире, готовы были отбро­сить всё доста­точно ради­кально. Но обсто­я­тель­ства жизни, гоне­ния побуж­дали неко­то­рых из них делать вид, что они всё-таки ещё иудеи — те самые иудеи, кото­рые не должны под­ле­жать гоне­нию со сто­роны своих еди­но­вер­цев и еди­но­пле­мен­ни­ков. Это была неправда, это была ложь, это была корысть. И нам пози­ция апо­стола вполне понятна.

Но почему я вспо­ми­наю эти слова апо­столь­ского чте­ния? Потому что по про­ше­ствии почти двух тыся­че­ле­тий после того, что про­ис­хо­дило тогда в Пале­стине, в дру­гом конце когда-то рим­ского мира — во Фран­ции — достой­ные хри­сти­ане сочли для себя необ­хо­ди­мым совер­шить нечто подоб­ное, но их дей­ствия при этом имели совер­шенно иной смысл. Я имею в виду извест­ную, наверно, мно­гим из вас исто­рию, когда в усло­виях окку­пи­ро­ван­ной Фран­ции, во время начав­шейся депор­та­ции фран­цуз­ских евреев в Гер­ма­нию отец Димит­рий Кле­пи­нин и мона­хиня Мария (Скоб­цова) создали целую систему по выпи­сы­ва­нию евреям фаль­ши­вых сви­де­тельств о Кре­ще­нии. Ибо в тех усло­виях кре­щё­ные евреи не под­ле­жали депор­та­ции в первую оче­редь — это давало им какой-то шанс ещё остаться во Фран­ции и скрыться от преследований.

Итак, перед нами оче­вид­ная неправда: когда свя­щен­ник, мона­хиня, и целая группа мирян, людям — да, конечно же, гони­мым, конечно же, страж­ду­щим, но отнюдь не соби­ра­ю­щимся при­ни­мать Кре­ще­ние, может быть, даже враж­дебно отно­ся­щимся к хри­сти­ан­ству, навер­няка, даже часто инкри­ми­ни­ро­вав­шим именно хри­сти­ан­ству то, что на них обру­ши­лась нацист­ская репрес­сив­ная поли­тика (ведь лидеры нацизма все были по рож­де­нию и вос­пи­та­нию хри­сти­а­нами), — вот этим людям пред­ла­га­лось отсро­чить свою гибель тем, что пред­ста­вить себя кре­щё­ными. Я не знаю, были ли среди евреев, кото­рым пред­ла­гался подоб­ного рода спо­соб отсро­чить свою гибель, те, кто отка­зы­вался брать подоб­ного рода лжи­вые справки. Но подав­ля­ю­щее боль­шин­ство тех, кому это пред­ла­га­лось, справки эти брали и предъ­яв­ляли в соот­вет­ству­ю­щих инстан­циях. Как рас­це­нить подоб­ного рода дей­ствия, когда речь идёт о заве­до­мой лжи, направ­лен­ной на то, чтобы помочь людям — людям, кото­рые не только не явля­ются хри­сти­а­нами, но и не соби­ра­ются ими быть?

Я думаю, никто из нас не ска­жет, что мона­хиня Мария и отец Димит­рий были неправы. Это был под­линно хри­сти­ан­ский посту­пок, кото­рый, может быть, потом ото­звался как-то и в душах тех, кто бла­го­даря этим справ­кам сохра­нил свою жизнь, пока­зав им, что, хотя в хри­сти­ан­ской Европе стало воз­мож­ным вот такое жесто­кое пре­сле­до­ва­ние евреев, далеко не все хри­сти­ане готовы в этом участ­во­вать, а даже готовы этому противостоять.

Но здесь про­яв­ле­нием любви к ближ­нему стала ложь. И надо ска­зать, что во время обсуж­де­ния воз­мож­но­сти вне­се­ния в святцы имени мона­хини Марии (Скоб­цо­вой) — а она, напомню вам, кано­ни­зи­ро­вана в Кон­стан­ти­но­поль­ском Пат­ри­ар­хате — один из чле­нов нашей Сино­даль­ной комис­сии ска­зал: «Но как же можно счи­тать её свя­той, если она обма­ны­вала власть?». Это про­зву­чало очень так выра­зи­тельно — насколько же зем­ная, в дан­ном слу­чае даже нацист­ская, власть в нашем пра­во­слав­ном созна­нии пред­став­ля­ется почтен­ной инстан­цией. Но я созна­тельно вспо­ми­наю этот эпи­зод, потому что ведь он на самом деле пока­зы­вает нам, что под­час воз­ни­кают ситу­а­ции, когда про­яв­ле­нием любви может ока­заться необ­хо­ди­мость для нас взять себе на душу заве­до­мый грех. Мы, конечно, берём на душу грехи в нема­лом коли­че­стве, когда они сулят нам какие-то выгоды, какие-то радо­сти, не заме­чая даже сами, что гре­шим. Но как быть в ситу­а­циях, когда согре­шить нужно во имя того, чтобы про­явить свою любовь?

Да, мы, конечно, не можем пре­одо­леть грех в этом мире как тако­вой. Да, мы, конечно, не можем помочь всем страж­ду­щим. Но ведь что объ­еди­нило в тот момент вот этого самого сама­ря­нина и мона­хиню Марию? Объ­еди­нило то, что чужие, счи­тав­ши­еся даже, может быть, враж­дебно настро­ен­ными к тебе люди ока­за­лись в несча­стье. И пере­стало иметь какое-либо зна­че­ние, во что они веруют, кем они явля­ются, если это люди. Пере­стало иметь уже какое-либо зна­че­ние, каким спо­со­бом можно их спа­сать — каким угодно.

И, соб­ственно говоря, это и про­ис­хо­дило. И воору­жён­ная борьба хри­сти­ан­ских стран с нацист­ской Гер­ма­нией и была, по сути дела, попыт­кой силой сопро­тив­ляться злу. И, конечно, союз­ники гре­шили, и гре­шили страшно, устра­и­вая ков­ро­вые бом­бар­ди­ровки Гер­ма­нии. Но изна­чаль­ный под­ход был совер­шенно пра­виль­ным — если нет воз­мож­но­сти помочь сво­ему ближ­нему иначе, кроме как взять грех на свою душу, нужно рисковать.

И вот здесь перед нами, на самом деле, откры­ва­ется по суще­ству тра­гич­ней­шая, слож­ней­шая ситу­а­ция в жизни любого чело­века. Мы ведь дей­стви­тельно чаще всего выби­раем между мень­шим и боль­шим гре­хом, потому что не гре­шить вообще не можем. Но очень часто наш выбор ока­зы­ва­ется выбо­ром лож­ным именно потому, что, выби­рая, как нам кажется, мень­ший грех по срав­не­нию с боль­шим, мы руко­вод­ству­емся какими-то корыст­ными, эго­и­стич­ными инте­ре­сами, а не вот этими двумя запо­ве­дями о любви к Богу и любви к ближ­ним. А ведь эти запо­веди не слу­чайно постав­лены здесь во главу угла. Ведь, строго говоря, при­зна­вая сама­ря­нина ближ­ним по отно­ше­нию к этому иудею, фари­сей гре­шит — гре­шит даже в боль­шей сте­пени, чем гре­шила мона­хиня Мария (Скоб­цова), выда­вая фаль­ши­вые удо­сто­ве­ре­ния о Кре­ще­нии. Он попрал один из осно­во­по­ла­га­ю­щих прин­ци­пов суще­ство­ва­ния Вет­хо­за­вет­ной Церкви: «мы и они». Но, согре­шая про­тив этого фор­маль­ного прин­ципа, он при­под­ни­ма­ется над этим самым лож­ным зако­ном — он ещё не ста­но­вится, конечно, хри­сти­а­ни­ном, но начи­нает, по край­ней мере, мыс­лить по— хри­сти­ан­ски. И вот как не поте­ряться в этой череде очень иску­си­тель­ных выбо­ров между мень­шим и боль­шим гре­хом? Да прежде всего помня основ­ные запо­веди. Да, если любовь к ближ­нему побуж­дает меня риск­нуть взять грех на душу, надо, повто­ряю, рис­ко­вать. И Бог, Кото­рый есть любовь, это пой­мёт и меня укре­пит и удер­жит от боль­шего греха. Я пони­маю, что в исто­рии чело­ве­че­ства очень часто жела­ние помочь ближ­ним, облег­чить их стра­да­ния при­во­дило к диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ным резуль­та­там — доста­точно вспом­нить изна­чаль­ный пафос мно­гих рево­лю­ций. И вме­сте с тем нет иного пути в этом мире, кроме как, выби­рая между боль­шим и мень­шим гре­хом, фор­мально нару­шая, каза­лось бы, оче­вид­ные пра­вила, явить свою любовь к Богу и к ближнему.

Вот в этом и заклю­ча­ется уни­каль­ность хри­сти­ан­ства — оно откры­вает перед чело­ве­ком колос­саль­ную сво­боду — сво­боду, кото­рая неот­де­лима от ответ­ствен­но­сти перед Богом. Когда мы раз­мыш­ляем в кото­рый уже раз над этой прит­чей, мы должны заду­маться именно над тем, насколько сло­жен этот мир и насколько под­час ока­зы­ва­ются неак­ту­аль­ными в нём очень мно­гие почтен­ные тра­ди­ции, прин­ципы, табу, даже запо­веди, когда речь идёт о двух глав­ных… даже уже не запо­ве­дях — о двух глав­ных умо­на­стро­е­ниях, духов­ных состо­я­ниях, кото­рые должны посто­янно в нас при­сут­ство­вать: состо­я­нии любви к Богу и любви к ближ­нему. И вот тогда, навер­ное, ста­но­вится понят­ным, почему эта ясная про­зрач­ная исто­рия так часто ока­зы­ва­ется не име­ю­щей ника­кого каса­тель­ства к нашей повсе­днев­ной жизни — она тре­бует от нас дея­тель­ного про­яв­ле­ния любви ко всем тем, кому плохо, ко всем тем, кто ока­зы­ва­ется рядом с нами. А это для нас и трудно, и даже весьма нежелательно.

Вот почему, кон­ста­ти­руя каж­дый раз, когда слы­шим эту притчу, её пози­тив­ный смысл, мы про­дол­жаем жить в этой жизни, как бла­го­че­сти­вые свя­щен­ник и левит, попи­ра­ю­щие сво­его ближ­него во имя того, чтобы соблю­сти тот или иной отвле­чён­ный фор­маль­ный прин­цип, на кото­ром стро­ится наша жизнь. А чаще — про­сто из рав­но­ду­шия, кото­рое мы умеем очень хорошо, осо­бенно имея за пле­чами мно­го­лет­ний рели­ги­оз­ный стаж, обос­но­вы­вать бого­слов­ски и веро­учи­тельно. Поста­ра­емся вспом­нить одно — что хри­сти­ан­ство, изна­чально не имев­шее ни хра­мов, ни бого­слов­ских насле­дий, кото­рые будут накап­ли­ваться впо­след­ствии, ни сокро­вищ мате­ри­аль­ных, ни сокро­вищ духов­ных, имея только в основе своей гони­мого про­по­вед­ника, кото­рый, впро­чем, был Богом — постро­ило всё вели­чие хри­сти­ан­ской куль­туры, хри­сти­ан­ской жизни на гораздо более дея­тель­ном, чем это имело место во всех осталь­ных рели­гиях, уме­нии реа­ли­зо­вы­вать в жизни запо­ведь о любви к Богу и о любви к ближ­нему, реа­ли­зуя эти запо­веди и по сей день с гораздо боль­шей пол­но­той и после­до­ва­тель­но­стью, чем это делают все, кто не знал Хри­ста. И если мы — хри­сти­ане, да будем мы мило­серд­ными сама­ря­нами по отно­ше­нию ко всему этому миру.

Аминь.

24.10.2013

Проповедь в 25‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25–37)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о мило­серд­ном сама­ря­нине побуж­дает нас, как мне кажется, заду­маться о том, что регу­лярно про­ис­хо­дит в нашей жизни, но что мы так часто игно­ри­руем. Нет ничего более рас­про­стра­нен­ного, чем убеж­де­ние в том, что осно­во­по­ла­га­ю­щие нрав­ствен­ные истины столь оче­видны, что о них не стоит много гово­рить, много думать, а самое глав­ное, что им стоит сле­до­вать. Жизнь течет своим чере­дом, и нам кажется, что сущ­ность любой нрав­ствен­но­сти, тем более нрав­ствен­но­сти хри­сти­ан­ской, столь про­ста и оче­видна, что ее можно, по суще­ству, игнорировать.

Так было во все вре­мена, и неслу­чайно в сего­дняш­нем еван­гель­ском чте­нии при­хо­дя­щий ко Спа­си­телю сово­прос­ник, один из учи­те­лей закона фари­сеев, задает Ему вопрос, ответ на кото­рый мог бы посра­мить этого нече­сти­вого, как кажется ему, учи­теля нрав­ствен­но­сти, выявить Его лож­ное миро­воз­зре­ние. Он реша­ется на то, чтобы зада­вать эти, каза­лось бы эле­мен­тар­ные, вопросы не из под­лин­ного жела­ния познать истину, ибо кажется, что истина ведома всем, кроме этого стран­ного про­по­вед­ника, како­вым вос­при­ни­мают Спа­си­теля. Конечно, Хри­стос знает все помыш­ле­ния этого чело­века, мы не раз встре­чаем в Еван­ге­лии про­яв­ле­ние этой поис­тине сверхъ­есте­ствен­ной, ока­зав­шейся бы невме­сти­мой ни в какого обык­но­вен­ного чело­века спо­соб­но­сти Хри­ста знать о каж­дом чело­веке всё. Итак, зная о каж­дом всё, Он гово­рит с каж­дым так, как будто перед Ним чело­век, кото­рому Хри­стос готов дове­риться, кото­рому Хри­стос пове­рил. Он таким обра­зом поз­во­ляет чело­веку, даже лука­вому и лжи­вому, не про­сто про­явить себя, но как будто дает ему воз­мож­ность под­няться над собой. И в дан­ном слу­чае, игно­ри­руя сокры­тый в вопросе фари­сея лука­вый под­текст, Хри­стос прямо и про­сто отве­чает на его вопрос. Да, самым глав­ным в жизни рели­ги­оз­ной явля­ется, конечно же, любовь к Богу, конечно же, любовь к ближ­нему. Это знают все, во все вре­мена, но, к сожа­ле­нию, не так уж часто сле­дуют этому сво­ему знанию.

Воз­ни­кает ощу­ще­ние, что сам книж­ник сму­ща­ется отве­том Спа­си­теля. И дело не в том, что Хри­стос, отве­чая на его эле­мен­тар­ный вопрос, напо­ми­нает ему и всем о том, что и так оче­видно. Тут, видимо, важна какая-то инто­на­ция. В этой Боже­ствен­ной про­стоте ответа Спа­си­теля скры­ва­ется какая-то все­по­беж­да­ю­щая сила Его слова. И кажется, что даже книж­ник сму­щен, и кажется, что он, пыта­ясь себя пред­ста­вить в каком-то ином свете не только для самого себя, но и для сво­его Спа­си­теля, задает новый вопрос: кто есть ближ­ний мой? Вопрос этот ста­вится в усло­виях иудей­ского мира, на про­тя­же­нии мно­гих веков про­ти­во­сто­яв­шего миру язы­че­скому. В этом про­ти­во­сто­я­нии иудеи все-таки сохра­нили веру в Еди­ного Бога. Они жили в соот­вет­ствии с этой верой и со вре­ме­нем выра­бо­тали для самих себя такой харак­тер вза­и­мо­от­но­ше­ний, при кото­ром евреи в своей среде ощу­щали себя дей­стви­тельно как бра­тья. Соб­ственно, и зако­но­да­тель­ство Мои­се­ево утвер­ждало подоб­ного рода прин­цип жизни. Евреи дей­стви­тельно ощу­щали себя бра­тьями, кото­рые про­ти­во­сто­яли язы­че­скому миру прежде всего своей верой в Еди­ного Бога. И они могли в отно­ше­нии друг друга посту­пать в доста­точ­ной мере мило­сердно, гуманно, это было нор­мой их жизни, кото­рая помо­гала высто­ять на про­тя­же­нии веков во враж­деб­ном окру­же­нии. Да и, навер­ное, в совре­мен­ном еврей­стве вот эта пора­зи­тель­ная спайка евреев, готов­ность помо­гать именно евреям гово­рит о том, что было осно­ва­нием выжи­ва­ния евреев в их нелег­кой мно­го­ве­ко­вой исто­рии. Но с этим без­условно поло­жи­тель­ным аспек­том жизни бого­из­бран­ного народа был свя­зан и дру­гой аспект, глу­бо­кое убеж­де­ние в том, что ближ­ними для них явля­ются только евреи, только те кто испо­ве­дует веру в Еди­ного Бога. Осталь­ные же люди тако­выми быть не могут. Поэтому вопрос книж­ника отнюдь не без­осно­ва­тель­ный. Воз­можно, своим новым вопро­сом он вновь хотел спро­во­ци­ро­вать Спа­си­теля на недолж­ный ответ, а воз­можно, захо­тел и сам при­об­щиться к какой-то неве­до­мой ему правде, кото­рую он ощу­тил в так про­сто отве­тив­шем на его пер­вый лука­вый вопрос Спасителе.

И Хри­стос рас­ска­зы­вает притчу, из кото­рой явствует, и сам книж­ник это под­твер­ждает, что для несчаст­ного иудея, попав­шего в руки раз­бой­ни­ков, ближ­ним ока­за­лись не его сопле­мен­ники-еди­но­верцы, кото­рые пре­не­брегли им в момент обру­шив­ше­гося на него испы­та­ния, а сама­ря­нин. Все вы зна­ете, что сама­ряне — это потомки иудеев, сме­шав­ши­еся с языч­ни­ками, кото­рые, хоть и испо­ве­до­вали веру в Еди­ного Бога, каза­лись уже самим иудеям не про­сто чуж­дыми языч­ни­ками, но веро­от­ступ­ни­ками, и отно­ше­ние к ним было даже хуже, чем к языч­ни­кам. Но сама­ря­нин посту­пает по закону Мои­сея, хотя сама­ряне отно­си­лись к иудеям со вза­им­ной неприязнью.

В этой готов­но­сти прийти на помощь иудею он при­под­ни­ма­ется как над самим собой, так и над своим наро­дом, точно так, как и книж­ник, отве­ча­ю­щий на вопрос Спа­си­теля, гово­рит нечто такое, что не дол­жен был бы гово­рить орто­док­саль­ный иудей. Да, сама­ря­нин стал ближним.

И когда мы раз­мыш­ляем над этим еван­гель­ским эпи­зо­дом, то мы должны посмот­реть на самих себя, на нашу повсе­днев­ную жизнь, в кото­рой нет, конечно же, деле­ния на иудеев и сама­рян, на иудеев и языч­ни­ков, но в кото­рой, увы, нередко при­сут­ствует раз­де­ле­ние людей на своих и чужих. Ино­гда оно сов­па­дает с рели­ги­оз­ной при­над­леж­но­стью, ино­гда оно не имеет ника­кого отно­ше­ния к рели­гии, но самым глав­ным явля­ется то, что мы — хри­сти­ане, при­зван­ные отно­ситься если не с любо­вью, кото­рой у нас так часто недо­стает, то хотя бы с дове­рием, состра­да­нием, ко всем людям, даже нехри­сти­а­нам. Но очень часто мы и по отно­ше­нию к хри­сти­а­нам посту­паем так, как посту­пали иудеи по отно­ше­нию к сама­ря­нам и сама­ряне по отно­ше­нию к иудеям. И в нашей среде посту­пок мило­серд­ного сама­ря­нина пред­став­ля­ется чем-то на самом-то деле неор­ди­нар­ным. Конечно, за века хри­сти­ан­ской эры чело­ве­че­ство во мно­гом изме­ни­лось, и именно бла­го­даря хри­сти­ан­ству начала гуман­но­сти и тер­пи­мо­сти утвер­ди­лись в этом мире в гораздо боль­шей сте­пени, чем это было в преж­ние века. Хотя нередко за тер­пи­мо­стью скры­ва­ется рав­но­ду­шие, а за гуман­но­стью — жела­ние отку­питься мате­ри­ально от труда нрав­ствен­ного уча­стия в жизни людей страж­ду­щих. Чело­ве­че­ский дух лукав во все вре­мена, и тем не менее мы можем ска­зать, что мы живем в мире, где мило­серд­ных сама­рян можно уви­деть гораздо чаще, чем это было в преж­ние вре­мена, хотя бы по долж­но­сти милосердных.

Но мы с вами — кон­крет­ные, живые люди, и каж­дый из нас, посмот­рев на самих себя через призму поступка мило­серд­ного сама­ря­нина, конечно же, уви­дит в себе псевд­обла­го­че­сти­вых свя­щен­ника и левита, про­шед­ших мимо страж­ду­щего иудея. Мы дей­стви­тельно при­выкли жить отчуж­денно и рав­но­душно, отзы­ва­ясь лишь на скорби наших близ­ких. Неза­метно для себя мы посто­янно и неуклонно про­во­дим между окру­жа­ю­щими нас людьми раз­де­ле­ние на тех, кто нам сим­па­ти­чен, при­я­тен, дорог, и на тех, кто нам чужд и отвра­ти­те­лен. И в отно­ше­нии них мы ведем себя, конечно же, по-раз­ному. Поня­тие «ближ­ний» ста­но­вится для нас абстракт­ным. При этом стра­дают не только от нас, стра­даем мы сами. Но в этом стра­да­нии нахо­дим обос­но­ва­ние для сво­его лож­ного права не состра­дать, не любить и даже не помо­гать своим ближ­ним. Да, у каж­дого из нас свои труд­но­сти и невзгоды, но были они, навер­ное, и у мило­серд­ного сама­ря­нина, когда на дороге он встре­тил страж­ду­щего иудея. Он ото­звался на его стра­да­ние. У нас такого в жизни, как пра­вило, не про­ис­хо­дит. Немно­гие наши мило­серд­ные поступки часто явля­ются резуль­та­том лишь нашего внут­рен­него жела­ния сде­лать при­ят­ное при­ят­ному для нас чело­веку. Это тоже неплохо. Но как это не похоже на ту любовь к ближ­нему, о кото­рой гово­рил Хри­стос. Не будем пред­став­лять себе какие-то экс­тра­ор­ди­нар­ные ситу­а­ции подобно напа­де­нию раз­бой­ни­ков на сама­ря­нина вот на этой дале­кой от нас пале­стин­ской дороге две тысячи лет назад. Повни­ма­тель­нее посмот­рим вокруг, и мы уви­дим, что очень часто Гос­подь сво­дит нас с теми страж­ду­щими, кото­рые могли бы обре­сти в нас мило­серд­ных сама­рян. Но мы даже не узнаём, даже не даем себе труда заду­маться над тем, чего мы не делаем, убеж­ден­ные, как пра­вило, в том, что мы делаем все воз­мож­ное для того, чтобы остаться хри­сти­а­нами. А на самом деле тако­выми мы явля­емся крайне редко.

Аминь.

14.11.2010

Проповедь в 25‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25–37)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Сего­дняш­нее еван­гель­ское чте­ние напом­нило нам притчу о мило­серд­ном сама­ря­нине. И, как пра­вило, когда мы раз­мыш­ляем об этой притче, когда про­по­ве­дуем на тему этой притчи, образ мило­серд­ного сама­ря­нина пред­стаёт перед нами как свое­об­раз­ный сим­вол всего того дея­тель­ного добра, кото­рое осу­ществ­ля­ется в мире, на самом деле, не так уж часто. И в жизни своей мы часто ощу­щаем себя обде­лён­ными воз­мож­но­стью стать объ­ек­том уча­стия со сто­роны такого мило­серд­ного сама­ря­нина, и сами мы отнюдь не являем себя в таком каче­стве даже по отно­ше­нию к тем, кто заве­домо ожи­дает от нас какого-то тепла, какой-то помощи.

Но, как пра­вило, на вто­ром плане оста­ётся дру­гой участ­ник этой исто­рии — закон­ник — т. е. фари­сей. Этот чело­век на про­тя­же­нии, надо пола­гать, всей своей жизни вни­ма­тельно и бла­го­го­вейно изу­чал закон Мои­сеев, про­по­ве­до­вал его своим ближ­ним, утвер­ждал его среди своих ближ­них и, наверно, уже посте­пенно свыкся с ощу­ще­нием того, что он как истол­ко­ва­тель воли Божией людям, воли Божией, дан­ной в законе Мои­се­е­вом, не только вправе учить их тому, в чём заклю­ча­ется воля Божия, но по сути своей он явля­ется вер­ши­те­лем духов­ной жизни людей на земле. Он при­зван Богом утвер­ждать эту духов­ную жизнь, направ­лять эту духов­ную жизнь, обе­ре­гать эту духов­ную жизнь от вся­кого рода иску­ше­ний. В той или иной сте­пени такой соблазн сопро­вож­дает каж­дого из тех, кто учит в Церкви о Боге, и под­час не только свя­щен­но­слу­жи­те­лей. И глав­ной опас­но­стью такого рода состо­я­ния души явля­ется потеря самим чело­ве­ком пони­ма­ния того, что он оста­ётся греш­ни­ком. Когда чело­век часто воз­ве­щает людям пра­виль­ные истины, он, по сути дела, этими пра­виль­ными сло­вами дис­кре­ди­ти­рует самого себя, живу­щего часто не на уровне этих слов. И даже более того — он обес­це­ни­вает эти пра­виль­ные слова тем обра­зом жизни, тем отно­ше­нием к людям, кото­рые осу­ществ­ляет сам. И полу­ча­ется, что тот, кто при­зван сви­де­тель­ство­вать о воле Божией, о Боге в этом мире, после­до­ва­тельно и даже неза­метно для самого себя отри­цает в этой жизни Бога, по суще­ству, пре­вра­щая Бога в какого-то ни на что не вли­я­ю­щего резо­нёра, пре­бы­ва­ю­щего где-то в неви­ди­мом мире, или же, что ещё страш­нее, по сути дела, пре­вра­щая Бога в ору­дие само­утвер­жде­ния именно самого себя — греш­ного чело­века, отвер­за­ю­щего уста по воле Божией.

Я думаю, что сего­дняш­ний закон­ник уже доста­точно опре­де­ленно сфор­ми­ро­вался именно в этом отно­ше­нии к Богу и к ближ­нему. Вот почему сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ начи­на­ется с того, что, под­ходя к Иисусу Хри­сту, этот муд­рый, авто­ри­тет­ный в гла­зах дру­гих людей и, в общем, без­условно пра­вед­ный, с той точки зре­ния, что он испол­нял или ста­рался испол­нять про­по­ве­ду­е­мые им запо­веди, чело­век изна­чально ведёт себя в выс­шей сте­пени лукаво. Он заве­домо не верит Иисусу Хри­сту — этому наза­рет­скому плот­нику, дерз­нув­шему взять на себя бремя учи­тель­ства, то самое, видимо, для самого фари­сея сла­дост­ное бремя, кото­рое давало ему не только сред­ства к суще­ство­ва­нию (а мы с вами знаем, как очень часто науче­ние высо­кому и духов­ному рас­смат­ри­ва­ется учи­те­лями этого высо­кого и духов­ного про­сто как зара­бо­ток), но и ощу­ще­ние сво­его авто­ри­тета и зна­чи­мо­сти для людей.

И вот он, без­условно, уве­рен­ный в себе, под­хо­дит к этому неиз­вестно откуда взяв­ше­муся учи­телю и меч­тает явить людям его несо­вер­шен­ство. При этом фари­сей ведёт себя как псев­до­про­стец, при­кры­ва­ю­щий своей види­мой про­сто­той своё глу­бо­кое внут­рен­нее лукав­ство, и задаёт Спа­си­телю вопрос: «Что явля­ется пер­вой запо­ве­дью?». Вопрос, ответ на кото­рый был ведом всем, и уж тем более самому фарисею.

А теперь давайте пред­ста­вим, если это не пока­жется слиш­ком дерз­но­вен­ным, себя на месте Спа­си­теля. Вы ведь тоже в жизни не раз встре­чали людей, кото­рые задают нам какие-то эле­мен­тар­ные и есте­ствен­ные вопросы с каким-то тай­ным умыс­лом, не для того, чтобы полу­чить на них ответ, а чтобы уло­вить нас в чём-то недолж­ном, непра­виль­ном, уни­зить или даже оскор­бить нас. Такое бывает нередко, в том числе и с людьми цер­ков­ными. Правда, спа­сает нас от разо­ча­ро­ва­ния в наших ближ­них то, что мы не чув­ствуем их лукав­ства, часто — обща­ясь с ними годами, а когда оно откры­ва­ется нам, мы пере­жи­ваем и готовы на их лукав­ство отве­тить соб­ствен­ным лукав­ством и даже ненавистью.

Иисус Хри­стос нахо­дился в дру­гом поло­же­нии — Он о каж­дом чело­веке знал всё. И лукав­ство закон­ника было ведомо Ему с самого начала. Если бы мы были на Его месте, мы бы тут же попы­та­лись вос­поль­зо­ваться открыв­шейся нам исти­ной о лукав­стве этого чело­века, и этой исти­ной, как дуби­ной, при­людно огло­у­шили бы его, явив его дур­ные помыслы. Но Иисус Хри­стос как будто не заме­чает лукав­ства этого чело­века. Мы очень легко можем пред­ста­вить, как, смотря в глаза этому лука­вому фари­сею и слыша из его уст такой наро­чито хре­сто­ма­тий­ный вопрос, Иисус Хри­стос ста­но­вится в поло­же­ние при­мер­ного уче­ника этого фари­сея и начи­нает воз­ве­щать ему оче­вид­ную всем при­сут­ству­ю­щим истину, пре­вра­тив­шись из учи­теля именно в уче­ника. Он отсы­лает его к тем самым запо­ве­дям Мои­сея основ­ным, кото­рые и нам зна­комы, — к запо­ве­дям о любви к Богу и ближним.

И вот здесь про­ис­хо­дит нечто неожи­дан­ное. На мой взгляд, более важ­ное, чем исто­рия о мило­серд­ном сама­ря­нине, кото­рой потом Спа­си­тель иллю­стри­рует Свою мысль о том, кто есть ближ­ний. Фари­сей ока­зы­ва­ется повер­жен­ным. Он вдруг ощу­щает всю гнус­ность, всю низость соб­ствен­ного поступка. И поэтому, уже желая оправ­даться, ибо он чув­ствует, как в этом про­стом и безыс­кус­ном ответе Хри­ста на его лука­вый вопрос про­сту­пила его соб­ствен­ная лжи­вость, его жела­ние поглу­миться над пра­вед­ни­ком, суетно ищет какой-то ещё повод для про­дол­же­ния беседы и задаёт вопрос, кото­рым самого себя, по суще­ству, низ­вер­гает: «А кто мой ближ­ний?». Ответ на этот вопрос знают все окру­жа­ю­щие: ближ­ний, конечно же, это иудей — это тот, кто верит в Бога долж­ным обра­зом, в истин­ного Бога, а не в одно из тех химе­ри­че­ских язы­че­ских чудо­вищ, в кото­рые верили окру­жа­ю­щие иудеев народы.

Тогда Хри­стос совер­шенно меняет тональ­ность раз­го­вора с этим фари­сеем. Обра­тите вни­ма­ние, Он щадит его! И уже теперь, говоря с ним как учи­тель, научая его, объ­яс­няя лично ему, как будто под­дер­жи­вает его в его сму­ще­нии за то, что он обна­ру­жил своё лукав­ство, уви­дел свою немощь и, сму­тив­шись этим, как будто уже начал каяться в этом, оттор­гаться от этого. Он под­дер­жи­вает фари­сея и, про­дол­жая с ним раз­го­вор, рас­ска­зы­вает ему всё то, что нам, хри­сти­а­нам, очень хорошо ведомо, но то, что мы очень часто забы­ваем. Говоря о том, что ближ­ние — это отнюдь не только те, кто верует в Бога так же, как мы, но прежде всего те, кто по-Божьи живут, по-Божьи посту­пают в отно­ше­нии нас, в отно­ше­нии дру­гих людей, даже под­час не будучи в состо­я­нии чётко и связно рас­ска­зать о своей вере.

И здесь про­ис­хо­дит самое глав­ное. Рас­ска­зав исто­рию о мило­серд­ном сама­ря­нине, теперь уже Хри­стос задаёт вопрос закон­нику. И, как кажется, уже знает ответ. Знает, что закон­ник, при­шед­ший в каче­стве выра­зи­теля вет­хо­за­вет­ного закона уни­чи­жить Хри­ста, раз­об­ла­чить Хри­ста, теперь отве­тит ему как хри­сти­а­нин, являя и Ему, и дру­гим уже тот самый Новый Завет, кото­рый при­нёс Спа­си­тель. Он гово­рит, что, конечно же, ближ­ним пред­став­ля­ется ему именно сама­ря­нин. Что здесь пора­жает более всего? Спо­соб­ность Спа­си­теля в несколь­ких фра­зах помочь чело­веку пре­об­ра­зиться. Фари­сей, а ведь он-то чело­век пуб­лич­ный и авто­ри­тет­ный, и именно в таком каче­стве и при­шёл гово­рить со Хри­стом, — но после столь корот­кого раз­го­вора он уже не будет пуб­лично научать, а тем более раз­об­ла­чать Хри­ста, и Хри­стос, рас­по­знав его, стал Учи­те­лем для него, как и для всех людей, сто­я­щих рядом. Тем самым фари­сей пере­жи­вает здесь то, что можно назвать обре­те­нием Хри­ста. Обре­те­нием новой, столь непо­хо­жей на ту истину, кото­рую про­по­ве­до­вал фари­сей, истины Нового Завета. И Хри­стос доби­ва­ется этого пре­об­ра­же­ния чело­века дове­рием к нему. Дове­рием к нему как к чело­веку, спо­соб­ному пре­об­ра­зиться. Он не под­да­ётся на его рито­ри­че­скую про­во­ка­цию, а ведёт себя очень про­сто и есте­ственно. И в этой про­стоте и есте­ствен­но­сти — под­лин­ной про­стоте, под­лин­ной есте­ствен­но­сти! — искус­ствен­ная про­стота лука­вого вопроса обна­ру­жи­ва­ется в пол­ной мере для самого вопро­ша­ю­щего, кото­рому ста­но­вится стыдно за себя. Стыдно за себя пока только перед людьми, ибо он ещё не знает, что гово­рит с Богом. Но он уже чув­ствует, что он согре­шил про­тив веду­щего все грехи людей Бога.

Но в этой ситу­а­ции Хри­стос не пыта­ется Своё все­ве­де­ние о каж­дом исполь­зо­вать, как это навер­няка сде­лал бы каж­дый из нас, обла­дай хоть на мгно­ве­нье такой спо­соб­но­стью. Тем более во имя пра­вого-то дела. Да как же можно не вос­поль­зо­ваться слу­чаем, чтобы во имя пра­вого дела своим все­ве­де­нием не рас­топ­тать того, кто на это пра­вое дело поку­ша­ется? А Хри­стос при­шёл на землю не пра­вое дело осу­ществ­лять, не за пра­вое дело бороться. Он при­шёл любить и состра­дать. Он при­шёл при­под­нять людей над самими собой — вот такими ущерб­ными, несо­вер­шен­ными, какие они есть, осо­бенно тогда, когда счи­тают себя пра­выми. И вот этот колос­саль­ный кре­дит дове­рия, кото­рый Хри­стос предо­став­ляет фари­сею, отве­чая на его вопрос, согла­ша­ясь с его рас­суж­де­ни­ями о том, кто есть ближ­ний, откры­вает нам вот то, чего нам так всем недо­стаёт в нашей, прежде всего, цер­ков­ной жизни, — спо­соб­но­сти про­щать, а зна­чит, любить.

Я часто говорю вам о том, что мы живем в эпоху, когда в людях оску­дела любовь. Хотя были ли дру­гие эпохи? Все­гда были немно­гие люди, в кото­рых при­сут­ство­вало чув­ство любви в боль­шей сте­пени, чем во всех осталь­ных. Хотя не все­гда эти люди были исклю­чи­тельно в Церкви. Я часто при­зы­ваю вас к тому, чтобы вы были хотя бы состра­да­тельны — пыта­лись состра­дать, потому что состра­да­ние, по суще­ству, и выра­жает под­лин­ную любовь. Но есть ведь и ещё одно очень важ­ное и нам трудно доступ­ное каче­ство. Это спо­соб­ность дове­рять людям.

Осо­бенно этой спо­соб­но­стью не отли­ча­емся мы, свя­щен­ники, про­слу­жив­шие доста­точно дол­гое время и зна­ю­щие несо­вер­шен­ство люд­ское гораздо лучше, чем мно­гие дру­гие. Мы сами неза­метно для себя пере­стаём людям дове­рять в той мере, в какой это необ­хо­димо нам, высту­па­ю­щим от имени Хри­ста. Спо­соб­ность дове­риться чело­веку, даже заве­домо к тебе отно­ся­ще­муся лукаво, настро­ен­ному нега­тивно — конечно, может быть чре­вата оче­ред­ной жиз­нен­ной неуда­чей, оче­ред­ным потря­се­нием. Но как ока­зы­ва­ется заме­ча­тельно, когда в ответ на наше дове­рие даже нерас­по­ло­жен­ный к нам чело­век, вдруг усты­див­шись себя, изме­нит к нам своё отношение.

Мы ведь сразу во враге обре­тём если не друга, то ближ­него. И это будет вот то самое под­линно хри­сти­ан­ское обре­те­ние в окру­жа­ю­щих нас людях ближ­них, кото­рого нам на самом деле так недо­стаёт в этой жизни, в том числе и в жизни цер­ков­ной. Поэтому, вспо­ми­ная сего­дня и в после­ду­ю­щее время исто­рию о мило­серд­ном сама­ря­нине, будем пом­нить о том, что в этой исто­рии мило­сер­дие было явлено не только сама­ря­ни­ном, но и Самим Хри­стом, сумев­шим чело­века, при­шед­шего к Нему в каче­стве враж­деб­ного сово­прос­ника и недруга, пре­вра­тить в доб­ро­же­ла­тель­ного собе­сед­ника и, может быть, друга.

Аминь.

12.04.2011

Проповедь в 25‑ю неделю по Пятидесятнице, притча о милосердном самарянине (Лк.10:25–37)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Притча о мило­серд­ном сама­ря­нине уже не раз зву­чала и в этом храме, и в нашей жизни, как пра­вило, вызы­вая в нас оче­ред­ной раз чув­ство нелов­ко­сти. И образ сама­ря­нина часто вос­стает в нашем с вами созна­нии, когда мы про­яв­ляем оче­ред­ной раз какое-то жесто­ко­сер­дие, рав­но­ду­шие. Ну так что же можно еще ска­зать об этой притче? — Вроде бы она ясна. Ясна, а вме­сте с тем глав­ным выра­зи­те­лем мило­сер­дия в этой притче явля­ется не сама­ря­нин, а Сам Иисус Хри­стос. И вот здесь очень важно обра­тить вни­ма­ние на начало притчи. Сей­час мы услы­шали ее оче­ред­ной раз на сла­вян­ском и рус­ском язы­ках. И, рискуя пока­заться мра­ко­бе­сом неко­то­рым из вас, не могу не ска­зать, что сла­вян­ский текст в дан­ном слу­чае адек­ват­нее. По-рус­ски гово­рится о том, что закон­ник, учи­тель народа при­шел к Хри­сту с вопро­сом, желая испы­тать Его, а сла­вян­ский текст гово­рит пря­мее, яснее: он при­шел иску­сить Иисуса. Соб­ственно, почему потом сам закон­ник и сму­тился. Если он при­шел, как подо­бает учи­телю, испы­ты­вать кого-то, что ему было сму­щаться и оправ­ды­ваться перед Иису­сом, полу­чив его ответ? Наобо­рот, учи­тель дол­жен пора­до­ваться пра­виль­ному ответу, но почему-то он решил оправ­даться. И вот здесь, соб­ственно, еще до притчи о сама­ря­нине, воз­ни­кает дру­гая тема, тема отно­ше­ния Иисуса Хри­ста к тем, кто окру­жал Его, и в том числе к тем, кто явля­ются свое­об­раз­ными пред­ше­ствен­ни­ками нас — свя­щен­но­слу­жи­те­лей Церкви Хри­сто­вой, — к учи­те­лям народа. Дей­стви­тельно, мы при­званы по долгу службы учить людей и гово­рить при этом часто не нами, конечно, при­ду­ман­ные очень глу­бо­кие и вер­ные, пра­виль­ные слова, так что посте­пенно эти пра­виль­ные слова пере­стают для нас порой иметь какое бы то ни было реаль­ное зна­че­ние. Мы гово­рим эти слова, как ска­зал мне, тогда еще моло­дому свя­щен­нику, один уже солид­ный свя­щен­ник, выходя на про­по­ведь, «на авто­пи­лоте». А потом насту­пает такая жиз­нен­ная ситу­а­ция, в кото­рой нужно отве­чать за свои слова, прежде всего, нам, учи­те­лям. И ска­зать нам ока­зы­ва­ется под­час нечего, и сде­лать мы под­час ничего не можем. Это очень серьез­ная про­блема, кото­рую, наверно, сле­дует обсуж­дать не с вами, а с семи­на­ри­стами, буду­щими свя­щен­ни­ками, и, тем не менее, это про­блема Церкви как таковой.

И вот перед нами один из оче­ред­ных учи­те­лей народа, настав­ник, пас­тырь. И с чем он идет к Иисусу? — Он идет Его иску­сить. Дей­стви­тельно, с какой стати этот неиз­вестно откуда взяв­шийся про­по­вед­ник дер­зает гово­рить о вещах, о кото­рых поло­жено гово­рить тем, кто на это упол­но­мо­чен началь­ством зем­ным, а зна­чит, и Небес­ным? Да и гово­рит слова, кото­рые часто ока­зы­ва­ются в оче­вид­ном про­ти­во­ре­чии с тем, что при­нято гово­рить учи­те­лями народа. Зна­чит, надо поста­вить его на место, пока­зать всем, что это лже­учи­тель. И вот он обра­ща­ется к Спа­си­телю с эле­мен­тар­ным, при­ми­тив­ным вопро­сом, по суще­ству, про­во­ци­руя Хри­ста. Но Хри­стос видит его насквозь.

Я уже не раз вам гово­рил, что вели­кое сча­стье наше с вами заклю­ча­ется в том, что мы, люди, очень часто плохо пред­став­ляем себе тех, с кем мы обща­емся. Если бы у нас было вели­кое иску­си­тель­ное бремя, кото­рое было у Хри­ста, знать всё о каж­дом, кто попа­да­ется нам на жиз­нен­ном пути, мы бы, навер­ное, про­сто не смогли жить, сошли бы с ума. Даже заблуж­да­ясь в людях, оши­ба­ясь в людях, мы, по суще­ству, облег­чаем себе жизнь. Ну пред­ставьте себе, знать всё обо всех, в том числе о самом себе, — это непо­силь­ное бремя. Мы часто и живем бла­го­даря тому, что одно обо­льще­ние сме­няет в нашей жизни дру­гое. Но здесь совер­шенно иная ситу­а­ция: Хри­стос видит, что этот оче­ред­ной чело­век, в том числе и во имя кото­рого Хри­стос при­шел в этот мир при­нять крест­ные муки, при­шел, чтобы доса­дить Ему, чтобы обли­чить Его, чтобы оби­деть Его. Вот слово «оби­деть» в дан­ном слу­чае осо­бенно крас­но­ре­чиво зву­чит. Мы-то с вами сами знаем по соб­ствен­ному опыту, как мы готовы реа­ги­ро­вать на своих обид­чи­ков. Даже, может быть, не внешне, но внут­ренне носясь со своей оби­дой, холя и лелея ее, воз­гре­вая в себе ощу­ще­ние, что эта обида дает нам право отно­ситься к чело­веку не как чело­веку, не как ближ­нему. И обра­тите вни­ма­ние, с какими почти дет­ской про­сто­той и ари­сто­кра­ти­че­ским досто­ин­ством ведет Себя Спа­си­тель. Он как будто не заме­чает внут­рен­ней интриги закон­ника, а про­сто пред­ла­гает ему самому сфор­му­ли­ро­вать глав­ные запо­веди: ты учи­тель, конечно же, ты зна­ешь лучше меня, что есть глав­ная запо­ведь. И вот здесь уже про­ис­хо­дит некая пере­мена. Ведь закон­ник мог бы пуститься в про­стран­ный бого­слов­ский ком­мен­та­рий десяти Мои­се­е­вых запо­ве­дей. Тут есть о чем пого­во­рить, как явить свое зна­ние. Пер­вые четыре запо­веди о почи­та­нии Бога, а осталь­ные шесть об обще­че­ло­ве­че­ской морали и так далее. Вы, навер­ное, сами не раз слы­шали подоб­ные тол­ко­ва­ния: пра­виль­ные, умные. Но закон­ник изме­нился… И, подойдя лукаво к Спа­си­телю, он вдруг очень верно, по суще­ству отве­чает на этот вопрос, ибо во всем Вет­хом Завете раз­литы, прежде всего, две эле­мен­тар­ные мысли о том, что Мои­се­евы запо­веди реа­ли­зу­ются в жизни только тогда, когда чело­век не про­сто верит в Бога и ста­ра­ется не созда­вать про­блемы своим ближ­ним, о чем гово­рят шесть послед­них запо­ве­дей Мои­сея, а тогда, когда он любит Бога и любит ближ­них. Ну, и что же еще оста­ется? Он пра­вильно отве­тил на этот вопрос. И, обра­тите вни­ма­ние, здесь Еван­ге­лие под­чер­ки­вает: «и, желая оправ­даться», желая, на самом деле, по суще­ству-то уже изме­ниться, ибо он уже сей­час ода­рен был любо­вью от этого чело­века, кото­рого при­шел обли­чить, уни­зить, закон­ник задает дру­гой вопрос: «Кто есть мой ближ­ний?». Вопрос очень даже серьезный.

Нельзя ска­зать, что это рито­ри­че­ский вопрос был для той среды, в кото­рой пре­бы­вал Спа­си­тель. Отнюдь нет. И, вы зна­ете, чтобы не гово­рить много о том, насколько актуа­лен был тогда этот вопрос, я про­сто хотел обра­тить ваше вни­ма­ние на сле­ду­ю­щее обсто­я­тель­ство, и нам с вами вполне ведо­мое. Дей­стви­тельно, в исто­рии сло­жи­лось так, что на опре­де­лен­ном ее этапе по каким-то, до сих пор в пол­ной мере не ясным никому при­чи­нам Бог решил обра­тить Свое глав­ное вни­ма­ние на один народ — на еврей­ский народ. И на про­тя­же­нии мно­гих веков этот народ, пере­жи­вая очень тяже­лую исто­рию, ока­зы­ва­ясь часто на грани пол­ного уни­что­же­ния, дер­жался только одним: мыс­лью о том, что Бог их не оста­вит, потому что они — народ Божий, они — это луч­шие. И так про­хо­дили века, про­хо­дили тыся­че­ле­тия. Но мы с вами очень хорошо знаем, что подоб­ного рода мысль может быть очень иску­си­тель­ной. И на опре­де­лен­ных эта­пах эта мысль иску­шала и еврей­ский народ. Более того, она иску­сила их в самом глав­ном, ибо, когда Бог, сде­лав­ший их избран­ным наро­дом, при­шел к ним, они Его не узнали и убили, как будто попы­тав­шись пере­черк­нуть то, что было между ними и Богом в пред­ше­ству­ю­щие века. И, тем не менее, про­хо­дили после­ду­ю­щие два тыся­че­ле­тия, боль­шая часть евреев ока­зы­ва­лась вне Церкви Хри­сто­вой, но сохра­ня­лось у них одно — ощу­ще­ние того, что они — это осо­бые люди, они — это ближ­ние друг другу. И как бы по-преж­нему тяжело ни скла­ды­ва­лась судьба миро­вого еврей­ства, евреи выде­ля­лись именно тем, что они, в отли­чие от мно­гих дру­гих наро­дов, были все­гда спо­собны помо­гать друг другу, дер­жаться друг за друга. Да, при этом под­час про­ти­во­по­став­ляя себя дру­гим наро­дам. Вот эта осо­бен­ность, кото­рая в каких-то слу­чаях может быть досто­ин­ством, в каких-то слу­чаях недо­стат­ком, при­сут­ство­вала и в те вре­мена. И дей­стви­тельно, очень трудно было бла­го­че­сти­вому иудею допу­стить мысль о том, что ближ­ним ему может быть кто-то дру­гой, кроме иудея, даже сама­ря­нин, так ска­жем, полу­и­удей. И вот Хри­стос оче­ред­ной раз ука­зы­вает этому, да и дру­гим бла­го­че­сти­вым иудеям, сто­я­щим рядом, что ближ­ний — это любой сотво­рен­ный Богом человек.

Повто­ряю, этот вопрос был отнюдь не рито­ри­че­ским в устах закон­ника. Ведь даже мы знаем уже по соб­ствен­ному опыту, как это отрадно — в сердце своем делить людей на своих и чужих. Мы, хри­сти­ане, в даль­ней­шей исто­рии тоже, может быть, в менее выра­зи­тель­ном вари­анте повто­рили, а под­час и повто­ряем этот исто­ри­че­ский грех еврей­ства — это раз­де­ле­ние людей на своих и чужих. И в нашей Церкви это при­сут­ствует, когда люди начи­нают делить людей на под­лин­ных и непод­лин­ных хри­стиан, исходя под­час про­сто из того места, где они соби­ра­ются на Литур­гию, из того при­ход­ского храма, в кото­рый они ходят, исходя из того свя­щен­ника, у кото­рого они окорм­ля­ются. Одни под­лин­ные, а дру­гие непод­лин­ные. Раз­де­лить, чтобы изба­вить себя от труда любить ближ­них, а при­ни­мать только тех, кто тебе сим­па­ти­чен, кто тебе созвучен.

И вот, рас­ска­зы­ва­ется эта исто­рия о мило­серд­ном сама­ря­нине, всем нам очень хорошо извест­ная. Рас­ска­зы­ва­ется только для одного: для пони­ма­ния того, что в той вере, кото­рую про­по­ве­дует Хри­стос, сутью явля­ется именно любовь. И, соб­ственно, сама­ря­нин не делает ничего осо­бен­ного, кроме того, как про­яв­ляет состра­да­ние к иудею. А я хочу под­черк­нуть, что пре­зи­ра­е­мые иуде­ями сама­ри­тяне тоже ведь не были анге­лами. Они отве­чали иудеям тем же самым. И, строго говоря, в этой исто­рии было бы вполне уместно, если бы сама­ри­тя­нин не только бы про­шел мимо повер­жен­ного иудея, а, напри­мер, обо­брал бы его, а может быть бы, даже и добил. Отно­ше­ния были очень суро­вые, это было время куда более жесто­кое, чем наше, в такой своей повсе­днев­ной, обы­ден­ной жизни. Здесь же про­ис­хо­дит нечто, само собой разу­ме­ю­ще­еся для хри­сти­ан­ского созна­ния, но совер­шенно невме­сти­мое в созна­ние ни иудеев, ни сама­ри­тян той эпохи. И Хри­стос гово­рит об этом. И пред­ла­гает уже на наших гла­зах став­шему глу­боко пре­об­ра­жаться закон­нику посту­пать так же. Вот если ты не хочешь запу­таться в своих фило­соф­ских хит­ро­спле­те­ниях, если ты не хочешь, как мно­гие учи­теля народа, вообще поте­рять чув­ство Живого Бога, — поменьше бого­слов­ских празд­но­мыс­лий, поменьше пас­тыр­ской бол­товни и побольше про­яв­ле­ний живой любви, как это про­изо­шло у сама­ри­тя­нина. И Бога не забу­дешь, так же как Бог не забы­вает тебя никогда.

Ну что, разве это не акту­ально для нас с вами, при­вык­ших в созна­нии этой притчи о мило­серд­ном сама­ря­нине оста­ваться такими вот бла­го­че­сти­выми иуде­ями, кото­рые про­хо­дили мимо страж­ду­щего? Таких страж­ду­щих очень много. Вообще, мы сами страж­ду­щие, нам бы кто помог, часто раз­мыш­ляем мы, про­ходя мимо кого-то, кто вопро­шает нас. И дей­стви­тельно, осо­бенно сей­час, в соот­вет­ствии с нашими мен­таль­ными тра­ди­ци­ями, попро­шай­ни­че­ство вокруг нас при­сут­ствует посто­янно. А про­яв­ле­ние мило­сер­дия в виде бла­го­дар­но­сти тому, кто нам чем-то помог, явля­ется одной из санк­ций для без­раз­дель­ной кор­руп­ции, кото­рая овла­дела нашим обще­ством. Ведь, обра­тите на это вни­ма­ние, никто никому не дает взя­ток, все друг друга только бла­го­да­рят — бла­го­да­рят за вни­ма­ние, за помощь, за уча­стие. Это так назы­ва­е­мая восточ­ная куль­тура подарка, в отли­чие от непри­ем­ле­мой для нас бес­чув­ствен­ной, холод­ной запад­ной куль­туры испол­не­ния закона.

Вот так невольно тот опыт, в кото­рый мы погру­жены сей­час в нашей повсе­днев­ной жизни, поз­во­ляет иначе осмыс­лить эту притчу. Любая форма уча­стия в жизни чело­века, любая помощь чело­веку будет сози­да­тель­ной, а не раз­ру­ши­тель­ной только тогда, когда она будет исхо­дить из жела­ния явить любовь и состра­да­ние чело­веку. А не, напри­мер, само­утвер­дить самого себя, пода­вая кому-то что-то, или добиться чего-то, кому-то что-то пода­рив. Ста­но­вится даже жутко оттого, что наша вера так про­ста и сво­дится всего лишь к двум запо­ве­дям: о любви к Богу и о любви к ближ­нему. Даже заце­питься-то не за что, спря­таться не за что, санк­ции на рав­но­ду­шие и на нена­висть не полу­чить никак, а нам так этого хочется. Мы так при­выкли не столько любить, сколько нена­ви­деть, не столько состра­дать, сколько быть рав­но­душ­ными. Как хочется нам рели­ги­озно санк­ци­о­ни­ро­вать себе это. А в хри­сти­ан­стве не полу­ча­ется. Хри­сти­ан­ство уни­кально, это един­ствен­ная рели­ги­оз­ная вера, созвуч­ная вроде бы есте­ствен­ной чело­ве­че­ской, и в то же время сверх­че­ло­ве­че­ской, потреб­но­сти любить, про­щать, состра­дать. Да будут даны нам силы испол­нять эти две, столь кажу­щи­еся про­стыми, запо­веди — запо­ведь о любви к Богу и о любви к ближнему.

Аминь.

29.11.2015

Проповедь в 24‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление болящей женщины (Лк.13:10–17)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Исце­ле­ние боль­ной жен­щины стало не про­сто одним из оче­ред­ных и мно­го­чис­лен­ных доб­рых дел Бога, при­шед­шего в этот мир, это не стало и про­стым про­яв­ле­нием Его без­мер­ной любви, но это стало очень гроз­ным напо­ми­на­нием для всех буду­щих поко­ле­ний именно хри­стиан, а не столько даже иудеев, о том, как легко в рели­ги­оз­ной жизни поте­рять под­лин­ное виде­ние Бога, как легко под­ме­нить в своей рели­ги­оз­ной жизни испол­не­ние воли Божией внеш­ним испол­не­нием запо­ве­дей. Хотя будь, навер­ное, боль­шин­ство из нас, здесь сто­я­щих, тогда совре­мен­ни­ками Хри­ста, мы бы в луч­шем слу­чае сму­ти­лись, а в худ­шем слу­чае воз­му­ти­лись тем, что сде­лал Он. Дей­стви­тельно, Хри­стос в этом слу­чае ведёт Себя как насто­я­щий воз­му­ти­тель спо­кой­ствия, как насто­я­щий бун­тарь, как насто­я­щий, по суще­ству, бро­са­ю­щий вызов веко­вым усто­яв­шимся пред­став­ле­ниям Сво­его бого­из­бран­ного народа богоотступник.

Мы, соб­ственно, не заду­мы­ва­емся все­рьёз о том, что озна­чал не только в жизни иудеев, но и в жизни всего чело­ве­че­ского рода вот этот древ­ний обы­чай хра­нить суб­бот­ний покой. А между тем это было ведь очень зна­чи­мое уста­нов­ле­ние. Мно­гие народы про­жи­вали тыся­че­ле­ти­ями свою исто­рию, пре­бы­вая в тру­дах, пре­бы­вая в скор­бях и даже не отда­вая себе отчёта в том, что Бог ожи­дает от них не только тру­дов, не только сми­рен­ного достой­ного пере­не­се­ния своих скор­бей, но и радо­сти обще­ния с Ним в покое, кото­рым чело­век отде­ляет себя от житей­ских тру­дов. Дей­стви­тельно, в созна­нии иудеев суб­бота напо­ми­нала о дне, когда сотво­рив­ший мир Гос­подь почил от Своих тру­дов. И это озна­чало для всех людей необ­хо­ди­мость посвя­щать один день недели исклю­чи­тельно раз­мыш­ле­ниям о Боге. Это был не про­сто бес­смыс­лен­ный отдых, како­вым он бывает чаще всего у нас во время, напри­мер, этих бес­ко­неч­ных непри­сут­ствен­ных дней, празд­нич­ных дней, кото­рых у нас слиш­ком много для того, чтобы мы могли по суще­ству блю­сти себя. Это был дей­стви­тельно день раз­мыш­ле­ния, день, в кото­рый чело­век дол­жен был при­под­няться над самим собой и обра­титься к веч­ному. И иудеи соблю­дали этот закон с мак­си­маль­ной после­до­ва­тель­но­стью. И посте­пенно суб­бот­ний день стал при­об­ре­тать для них ста­тус дня, когда какое-либо при­выч­ное обы­ден­ное дело стало вос­при­ни­маться как грех.

Каза­лось бы — как хорошо. Дей­стви­тельно люди уви­дели, что в этой жизни есть не только будни, но и празд­ники. А празд­ники должны выры­вать нас из посто­янно сопро­вож­да­ю­щей нашу жизнь обы­ден­но­сти. Но, с дру­гой сто­роны — а что есть празд­ник? Ведь празд­ник может обер­нуться своей обо­рот­ной сто­ро­ной — и стать днём празд­но­сти — празд­но­сти духов­ной в том числе, кото­рую очень часто у людей вызы­вает именно празд­ность внеш­няя, без­де­лье внеш­нее, без­де­я­тель­ность внеш­няя. Надо при­знать, что, к сожа­ле­нию, боль­шин­ство людей не склонно вообще все­рьёз раз­мыш­лять о Боге. И у них нет иного пути каким-то обра­зом раз­ви­ваться, совер­шен­ство­ваться в этом мире, чем нести труды — во благо своих ближ­них, во благо того самого Бога, Кото­рого они не пом­нят или часто забы­вают, но, творя бла­гие дела своим ближним,

Кото­рого они таким обра­зом всё-таки сла­вят, всё-таки высту­пают в дан­ном слу­чае как Его уче­ники — выра­зи­тели Его воли. Но надо пола­гать, что и для иудеев той поры суб­бот­ний день был днём не про­сто без­дей­ствия или даже без­де­лья — это был день празд­ника и духов­ной празд­но­сти. И это стало при­выч­ным, это стало свя­щен­ным. Да, мы не должны удив­ляться тому, что нередко в рели­ги­оз­ных тра­ди­циях харак­тер чего-то бого­уста­нов­лен­ного и даже сакраль­ного при­об­ре­тает некое лож­ное пред­став­ле­ние. Рели­ги­оз­ная жизнь напол­нена вот такого рода обы­ча­ями, такого рода тра­ди­ци­ями. И дей­стви­тельно столь непо­хо­жие на мно­гие дру­гие народы иудеи в суб­бот­ний день пре­бы­вали в состо­я­нии без­дей­ствия — и в дур­ном, и в хоро­шем смысле этого слова. Но самое глав­ное, этот обы­чай неожи­данно при­об­рёл у них харак­тер чего-то само­до­вле­ю­щего, самодостаточного.

Мы ведь, наверно, не раз заду­мы­ва­лись над вопро­сом: «Ну зачем Хри­сту было так уж важно осу­ществ­лять исце­ле­ние вот именно в суб­бот­ний день? Ну вот если эта жен­щина восем­на­дцать лет была боль­ной, можно же было подо­ждать сутки и, дабы не сму­щать бла­го­че­сти­вых почтен­ных иудеев, про­ве­сти это исце­ле­ние чуть позже?». Тогда ещё больше бы людей уди­ви­лись тому, что Он сде­лал, и началь­ник сина­гоги, гля­дишь бы, заду­мался над этим пра­вед­ным иудеем, Кото­рый ещё и исце­ляет. Почему Он не попы­тался, как ска­зали бы мы сей­час, «адап­ти­ро­вать» для рели­ги­оз­ных пред­став­ле­ний Своих совре­мен­ни­ков Свою любовь? Что такое эта без­гра­нич­ная любовь, кото­рая изли­ва­ется за все при­ем­ле­мые рамки? Почему Он «оскорб­лял чув­ства веру­ю­щих»? А ведь именно так и рас­смат­ри­вали Его дей­ствия. Да ещё изощ­рённо оскорб­лял. Ведь веру­ю­щие раз­ных вре­мён и наро­дов не любят оскорб­ле­ния своих чувств. И когда им кажется, что их чув­ства оскорб­ляют, у них воз­ни­кает жела­ние про­де­мон­стри­ро­вать их. Вера, может быть, у них и не столь глу­бока. Но про­явить свою рев­ность о Боге, Кото­рого они, как пра­вило, с лёг­ко­стью забы­вают, в момент, когда кто-то нару­шает какие-то внеш­ние рели­ги­оз­ные обы­чаи, они очень любят. Я вот поэтому уже отнюдь не удив­ля­юсь тому, что наши, в общем-то испол­нен­ные отнюдь не Хри­стова духа, депу­таты посто­янно при­ду­мы­вают законы об оскорб­ле­нии чувств веру­ю­щих. Это сви­де­тель­ство их на самом деле в луч­шем слу­чае мало­ве­рия, а ско­рее всего — про­сто неверия.

Почему Хри­стос оскорб­лял чув­ства веру­ю­щих? Да потому что это были лож­ные чув­ства лож­ной веры в лож­ного бога — в бога, кото­рый каким-то стран­ным обра­зом нор­ми­рует свою любовь к людям, в бога, кото­рый даёт чело­веку санк­цию, ничего не делая в жизни в один из дней недели, в том числе и не про­яв­лять свою любовь. Дей­стви­тельно, вот эта празд­ность духа — она нередко идёт рука об руку с бес­чув­ствием сердца. Правда, Спа­си­тель и здесь ухит­ря­ется оби­деть окру­жа­ю­щих Его веру­ю­щих иудеев, бес­тактно совер­шенно напо­ми­ная им — а народ-то был по пре­иму­ще­ству ско­то­вод­че­ский — что они-то и так нару­шают суб­бот­ний покой, когда при­хо­дится в суб­бот­ние дни уха­жи­вать за своим ско­том. Очень выра­зи­тель­ная деталь. Дей­стви­тельно, иудеи были людьми в доста­точ­ной сте­пени ответ­ствен­ными, раци­о­наль­ными и могли сни­зойти к сво­ему живому иму­ще­ству — к ско­тине, для того чтобы в нару­ше­ние суб­бот­него покоя напо­ить и накор­мить её.

А вот дщерь Авра­амова могла подо­ждать. И дей­стви­тельно: ждала восем­на­дцать лет — подо­ждёт и ещё одни сутки. И вот в такой поста­новке вопроса про­сту­пило то, что впо­след­ствии веками будет раз­ру­шать и иску­шать любую рели­ги­оз­ную жизнь — это пора­зи­тель­ное бес­чув­ствен­ное хан­же­ство. Бес­чув­ствен­ное к скор­бям кон­крет­ного чело­века, но очень чув­стви­тель­ное ко вся­кого рода нару­ше­нию каких-то внеш­них форм. Раз­мыш­ляя над этим по суще­ству, я почему-то вспо­ми­наю депу­та­тов наших, и мне хочется задать вопрос — а они, видимо, почи­та­ю­щие уже не суб­бот­ний, а вос­крес­ный день, не отка­жутся от взя­ток, кото­рые им пред­ло­жат в вос­кре­се­нье? Навер­ное — нет, сочтя это есте­ствен­ной награ­дой за их пат­ри­о­ти­че­ское пра­во­слав­ное пове­де­ние. Ведь самое пора­зи­тель­ное заклю­ча­ется в том, что в наше время мы гораздо более похожи ока­зы­ва­емся вот на тех самых вет­хо­за­вет­ных иудеев, кото­рых так воз­му­щал Хри­стос, и воз­му­щал, конечно же, созна­тельно. Конечно же, Он отнюдь не слу­чайно, наро­чито не соблю­дал посты, нару­шал покой суб­бот­него дня, потому что Он при­шёл к народу, кото­рый в своём жела­нии, заме­ча­тель­ном жела­нии — вопло­тить волю Божию на земле, посте­пенно эту волю уже пере­стал ощу­щать, пере­стал чув­ство­вать и запо­ведь о любви к Богу и ближ­нему. А кон­крет­ная его жизнь обу­слав­ли­ва­лась вся­кого рода пре­хо­дя­щими запре­тами, запре­тами, кото­рые должны были создать у людей иллю­зию духов­ной жизни.

Вот почему сей­час, когда уже почти чет­верть века в нашей стране про­ис­хо­дит, как кажется, обра­ще­ние к Церкви мно­гих людей, мы видим, с какой радо­стью они готовы разу­кра­ши­вать свою, по сути дела оста­ю­щу­юся без­бож­ной, жизнь раз­ного рода пра­во­слав­ными народ­ными обы­ча­ями, тра­ди­ци­ями, празд­ни­ками, благо их много и благо они соот­вет­ствуют нашему под­спуд­ному жела­нию обре­сти в рели­ги­оз­ной жизни прежде всего покой и духов­ное само­до­воль­ство. Люди не пони­мают того, что посто­янно являл им Хри­стос: что жизнь по воле Божией — это жизнь актив­ная и очень труд­ная, это жизнь, пред­по­ла­га­ю­щая посто­ян­ный труд …ну, если нелюбви, то — состра­да­ния. А для этого труда не может быть ника­ких выход­ных. Но посте­пенно у мно­гих созда­ётся ощу­ще­ние, что в цер­ков­ной жизни живая вера должна посто­янно под­пи­раться какими-то внеш­ними фор­маль­ными под­пор­ками. Узнать их, усво­ить их, сле­до­вать им пред­став­ля­ется как важ­ней­шее дело духов­ной жизни. И дей­стви­тельно, люди зани­мают себя этим очень активно. Нашу совесть — именно потому что она явля­ется сове­стью, как нам кажется, рели­ги­оз­ной, именно рели­ги­оз­ные запо­веди успо­ка­и­вают гораздо быст­рее, чем любовь. Потому что «сего­дня не поло­жено тво­рить добро Самим Богом» — Бог сего­дня избав­ляет нас от необ­хо­ди­мо­сти делать что-то хоро­шее, потому что мы при­шли на службу, потому что мы шли крест­ным ходом, после кото­рого так устали, что не будем спо­собны ни на что, кроме как на неделю дней покоя под­ряд. Чело­ве­че­ское лукав­ство, ищу­щее себе даже в рели­ги­оз­ной жизни тихую гавань, я бы даже ска­зал, зна­ете, свое­об­раз­ного псевдо-Эдема. Дей­стви­тельно, в Эдеме люди не тру­ди­лись — труд вошёл в жизнь как нечто необ­хо­ди­мое, неиз­беж­ное и обре­ме­ни­тель­ное после гре­хо­па­де­ния. И как нам хочется, оста­ва­ясь греш­ными, не делать ничего — и прежде всего в сфере нашей духов­ной жизни. Поэтому сего­дняш­ний еван­гель­ский рас­сказ — один из мно­гих рас­ска­зов об исце­ле­нии Хри­стом в суб­бот­ний день того, кто нуж­дался в Его помощи, — да будет для нас посто­ян­ным напо­ми­на­нием о том, что ника­ких выход­ных или непри­сут­ствен­ных дней для труда любви и состра­да­ния для хри­стиан не существует.

Аминь.

08.12.2013

Проповедь в 26‑ю неделю по Пятидесятнице, исцеление болящей женщины (Лк.13:10–17)

Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа!

Бог оче­ред­ной раз помог чело­веку, помог чело­веку исце­литься от тяжё­лого недуга. Каза­лось бы, что нового откры­ва­ется в этом еван­гель­ском рас­сказе об исце­ле­нии сог­бен­ной жен­щины? Что пред­ла­га­ется нам уви­деть зна­чи­мого в этой самой череде доб­рых дел Спа­си­теля, кото­рые Он совер­шил на про­тя­же­нии Своей зем­ной жизни? Может быть, даже стоит заду­маться о еще одной серьёз­ной теме.

В мир при­шёл Бог. В тот самый мир, в кото­ром болезнь и смерть стали неотъ­ем­ле­мыми состав­ля­ю­щими частями бытия. Да, в резуль­тате гре­хо­па­де­ния люди сами избрали для себя такую вот жизнь мира вне Бога, про­тив Бога. Но вот в этом мире появ­ля­ется Гос­подь. Ну, что же? Ему же, конечно, не соста­вит труда прой­тись по миру и исце­лить не одного или двух, а прак­ти­че­ски всех, кто этого хочет, кто в этом нуж­да­ется. В конце кон­цов, Он же Бог, а не про­стой чело­век. Но почему-то Хри­стос исце­ляет немно­гих. В конце кон­цов, зачем Богу вера чело­века в Него, если уж Он хочет его исце­лить? Что это за «боже­ствен­ная корысть», когда исце­ле­ние ста­вится в зави­си­мость от веры? И при всём том, что скор­чен­ная жен­щина восем­на­дцать лет стра­дала от своей болезни, неужели, как ска­зали бы мы сей­час, в том «реги­оне» не нашлось более несчаст­ных, более тяжело боль­ных? Почему их Хри­стос не исце­лил? «Если уж Ты при­хо­дишь в этот мир, про­по­ве­дуя любовь, так изволь всех нас исце­лить, вот тогда мы, может быть, уве­руем в Тебя, осо­бенно если Ты гаран­ти­ру­ешь отсут­ствие реци­ди­вов тех неду­гов, от кото­рых Ты нас исцелил».

Я, может быть, задаю вопросы дерз­но­вен­ные. Но согла­си­тесь — они очень есте­ственны и чело­вечны. Мы так устаём от жизни, от наших скор­бей и болез­ней, что, когда заду­мы­ва­емся об отно­ше­ниях Бога и мира, нам пери­о­ди­че­ски при­хо­дит в голову мысль: «Мы и так поняли, что жизнь без Бога тяжела. При­ходи и сде­лай так, чтобы нам стало нако­нец хорошо, как было когда-то. Раз уж Ты попу­стил нам сде­лать ошибку в раю, так исправь её за нас, и тогда мы, конечно же, уве­руем в Тебя».

Что на это можно воз­ра­зить? Ведь суть чело­ве­че­ской при­роды заклю­ча­ется именно в том, что на про­тя­же­нии всей своей мно­го­ты­ся­че­лет­ней исто­рии она побуж­дает чело­века даже в рели­ги­оз­ной жизни низ­во­дить всё именно на такой уро­вень. И Хри­сту очень сложно объ­яс­нить людям, что всё это неправда. И соб­ственно исце­ле­ние в сего­дняш­нем рас­сказе — это ведь на самом деле не исце­ле­ние только лишь. Это опре­де­лён­ного рода вызов Бога той силе, кото­рая, каза­лось бы, побуж­дает чело­века верить в Него. Он совер­шает исце­ле­ние, как это не раз бывает у Него, в суб­боту — в день покоя. Мы уже не раз с вами гово­рили о зна­че­нии суб­бот­него дня для иудеев. Более того, о зна­че­нии вот этого, одного из семи, дня покоя для всего чело­ве­че­ства. Вот вы вду­май­тесь в то, что суще­ствуют древ­ней­шие циви­ли­за­ции, кото­рые тыся­че­ле­ти­ями не знали подоб­ного рода опыта: дня — одного из семи, — посвя­щён­ного Богу. Но что зна­чит посвя­тить этот день Богу? Я хочу под­черк­нуть, что далеко не слу­чайно учи­теля бого­из­бран­ного народа — фари­сеи, кото­рые тогда доми­ни­ро­вали как именно настав­ники в вере, тре­бо­вали скру­пу­лёз­ней­шего соблю­де­ния суб­бот­него дня как дня покоя. Но день покоя, при­зван­ный обра­щать вни­ма­ние чело­века к Богу, в отли­чие от дру­гих сует­ных дней тру­дов, посте­пенно стал пре­вра­щаться в день ниче­го­не­де­ла­ния. Впро­чем, не окон­ча­тельно, и если слу­ча­лась какая-то быто­вая про­блема, сразу день покоя забы­вался, на что Спа­си­тель и обра­щает вни­ма­ние Своих бла­го­че­сти­вых слу­ша­те­лей. И тем не менее фор­маль­ное соблю­де­ние этого дня ниче­го­не­де­ла­ния, отсут­ствие дея­ний даже во славу Божию созда­вало у людей некую иллю­зию, что в общем и целом они испол­няют завет Божий.

И вот Хри­стос совер­шает оче­вид­ное чудо, оче­вид­ное Божие дело в суб­бот­ний день. И вдруг обна­ру­жи­ва­ется, что бла­го­че­сти­вые Божии люди не только не в состо­я­нии рас­по­знать в этом собы­тии Божие дело. Хотя что может быть радост­нее для Бога и людей, чем про­яв­ле­ние любви к кон­крет­ному чело­веку в этом погру­жён­ном во зло мире? Нет, это не про­сто дело неваж­ное — это вред­ное дело, это кощун­ствен­ное дело, потому что оно про­ис­хо­дит в субботу.

И обра­тите вни­ма­ние как, я бы ска­зал, поле­ми­че­ски жестко Хри­стос ста­вит их на место, являя им при­мер того, как они сами нару­шают суб­бот­ний покой отнюдь не из жела­ния при­не­сти кому-то радость, при­не­сти кому-то добро. Но опять-таки воз­ни­кает вопрос — вопрос вполне есте­ствен­ный — ну, раз уж сло­жи­лась такая рели­ги­оз­ная тра­ди­ция, зачем было нару­шать её? Если уж восем­на­дцать лет эта жен­щина стра­дала— ну постра­дала бы ещё день, но все бы сразу поняли, что Он уж точно от Бога, потому что про­изо­шло это не в день покоя. Но Хри­стос наро­чито бро­сает вызов — вот вду­май­тесь в это! — Бог бро­сает вызов той самой рели­гии, кото­рая, каза­лось бы, веками под­дер­жи­вала веру в Него. Но поскольку эта рели­гия пере­ста­вала быть рели­гией Бого­от­кро­вен­ной бла­го­даря актив­ной мно­го­ве­ко­вой работе зна­то­ков этой рели­гии — духов­ных лиц того вре­мени и вер­ных их духов­ных чад, Бог, Кото­рый дей­стви­тельно есть любовь, стал пре­вра­щаться в этой самой рели­гии в какого–то, в луч­шем слу­чае, гроз­ного Судию, а в худ­шем слу­чае — в какого-то само­дура, кото­рый по про­из­во­ле­нию сво­ему даже добро-то тво­рит в опре­де­лён­ные дни, а в опре­де­лён­ные дни не допус­кает этого даже со сто­роны человека.

И вот здесь перед нами откры­ва­ется про­блема раз­ных рели­гий в раз­ные вре­мена. Ещё одна тема, о кото­рой мы не раз с вами уже гово­рили — жела­ние людей в рели­ги­оз­ной своей жизни создать такого рода миро­воз­зре­ние, кото­рое бы соот­вет­ство­вало не Боже­ствен­ному откро­ве­нию, а есте­ствен­ным чело­ве­че­ским пред­став­ле­ниям о ком­форте и удоб­стве в этом довольно несо­вер­шен­ном мире. Бог дол­жен посту­пать так, как тре­буют те, кто высту­пает от Его имени в этом мире, а иначе Его пере­ста­нут почи­тать за Бога. А на самом деле Бог потому и Бог, что Он посту­пает так, как нужно Богу, как Он счи­тает нуж­ным, ибо зна­ние Богом этого мира, всех людей в этом мире, всего Сво­его тво­ре­ния гораздо глубже, чем чело­ве­че­ское зна­ние. Мы нико­гда не узнаем, почему Хри­стом была избрана вот именно эта жен­щина, дабы стать при­ме­ром того, что Боже­ствен­ная любовь не под­властна ника­ким — даже самым пра­вед­ным — зако­нам. Мы узнали только то, что, несмотря на лука­вые фари­сей­ские вопросы и обли­че­ния, люди, сто­яв­шие тогда рядом и являв­ши­еся сви­де­те­лями про­ис­шед­шего исце­ле­ния, были потря­сены. Но не только им. Может быть, впер­вые в своей жизни мно­гие из них заду­ма­лись над тем, что древ­ний почтен­ный рели­ги­оз­ный «закон Божий» уже давно пере­стал быть зако­ном и суще­ствует лишь для того, чтобы под­дер­жи­вать иллю­зию их при­част­но­сти к Богу в жизни, в кото­рой для Бога места на самом деле уже не оста­ва­лось. Ну и поэтому, когда Бог в ней появился, Его и «при­шлось» распять.

Это, конечно, имеет кон­крет­ное отно­ше­ние к нам. И очень мно­гие, навер­ное, из нас, если вни­ма­тельно загля­нут в свою душу, осо­бенно если цер­ков­ный стаж у нас велик, если мы пре­бы­ваем в Церкви уже не пять, не десять, а более лет, навер­ное, вспом­нят ситу­а­ции, в кото­рых они посту­пали хуже, чем могли бы, были рав­но­душ­нее, чем могли бы, черст­вей, чем могли бы, моти­ви­руя это рели­ги­оз­ными пред­пи­са­ни­ями. И здесь мы должны заду­маться вот над чем. Мы не ори­ги­нальны в дан­ном слу­чае в своём жела­нии внеш­ними пред­пи­са­ни­ями изба­вить себя от посто­ян­ного труда любви и состра­да­ния. От труда ответ­ствен­ного инди­ви­ду­аль­ного выбора того, как пра­вильно посту­пить в той или иной слож­ной для нас ситу­а­ции. Нам хочется уни­вер­саль­ных пра­вил, дей­ству­ю­щих по прин­ципу «делай то — полу­чишь это», — и в этом мире, и в жиз