Богословие – это практика осмысленной жизни в союзе с Богом

Если всё необ­хо­ди­мое для жизни веру­ю­щего чело­века содер­жится в Еван­ге­лии, то зачем нужны новые бого­слов­ские тексты? Что пред­став­ляет собой бого­сло­вие по своей сути? В чём заклю­ча­ется смысл отвле­чён­ного бого­сло­вия, кото­рое опе­ри­рует абстракт­ными для про­стого созна­ния кате­го­ри­ями? Как бого­сло­вие соот­но­сится с фило­со­фией? Обя­за­тельно ли для монаха быть све­ду­щим в бого­сло­вии? На эти многие другие вопросы дает глу­бо­кие ответы в пуб­ли­ку­е­мом интер­вью монах Диодор (Лари­о­нов).

— Давайте начнём нашу беседу с того, что меня лично сму­щает. С одной сто­роны, мне кажется, всё необ­хо­ди­мое для жизни веру­ю­щего чело­века содер­жится в Еван­ге­лии. С другой сто­роны, я вижу обилие бого­слов­ских книг, раз­лич­ных тек­стов, бес­ко­нечно повто­ря­ю­щих и объ­яс­ня­ю­щих некие вещи, кото­рые на первый взгляд кажутся непо­нят­ными, а часто даже излиш­ними. С чем может быть свя­зана эта потреб­ность у людей созда­вать всё новые и новые бого­слов­ские тексты?

— Я бы в первую оче­редь, конечно, указал на учи­тель­ский харак­тер бого­слов­ских тек­стов. Многие бого­словы пишут для того, чтобы при­не­сти пользу. Напри­мер, пас­тырь, свя­щен­ник пишет для при­хо­жан, чтобы им что-то объ­яс­нить. Пас­тырь обязан учить людей, про­по­ве­до­вать, он на это постав­лен. Это важное и полез­ное дело. Но многие бого­словы, конечно, не ставят перед собой такой цели, потому что, во-первых, не все бого­словы свя­щен­ники, а, во-вторых, многие из них прин­ци­пи­ально не хотят кого-то учить, они пишут для того, чтобы иссле­до­вать, рас­крыть какую-то тему, дать реше­ние назрев­шего вопроса, решить ту или иную апорию, слож­ность. Есте­ственно, что реша­ешь её, когда пишешь для самого себя в первую оче­редь, и, воз­можно, это пере­кли­ка­ется с вопро­сами дру­гого чело­века.

— Можно ска­зать, что посто­ян­ная необ­хо­ди­мость созда­ния новых бого­слов­ских тек­стов свя­зана с тем, что, несмотря на пре­да­ние, на отцов, воз­ни­кают какие-то совре­мен­ные новые про­блемы, и в новом кон­тек­сте нужно решать то, о чём гово­рили отцы, по-новому? Или как-то нахо­дить их учению новое при­ме­не­ние?

— Я бы не гово­рил так.

— А как?

— Конечно, воз­ни­кают новые про­блемы, но по своей сути про­блемы все старые. Чело­век всегда один и тот же, и в древ­но­сти, и сейчас. Внеш­ние усло­вия меня­ются, но не настолько, чтобы с ними меня­лась и чело­ве­че­ская при­рода. Когда гово­рят о необ­хо­ди­мо­сти отве­чать на новые про­блемы по-новому, обычно это озна­чает, что от бого­сло­вия пыта­ются полу­чить какой-то отклик на внеш­ние обсто­я­тель­ства, в кото­рых суще­ствует чело­век, причём под­ра­зу­ме­ва­ется, что этот отклик должен изме­няться вместе с обсто­я­тель­ствами. Но это ошибка. Бого­сло­вие не зани­ма­ется внеш­ними обсто­я­тель­ствами, его инте­ре­суют суще­ствен­ные вопросы чело­ве­че­ского бытия в его соот­не­сён­но­сти с бытием Бога. Всегда есть опас­ность, при­няв­шись за реше­ние задачи по-новому, ска­зать то, что ты сам искус­ственно порож­да­ешь в себе, и вместо реше­ния про­блемы поро­дить новую. Ведь бого­сло­вие имеет дело с боже­ствен­ным откро­ве­нием, а не с идеями и кон­тек­стами совре­мен­но­сти, оно не зани­ма­ется отве­тами на все вопросы, вызван­ные изме­ня­ю­щи­мися обсто­я­тель­ствами жизни. Бого­сло­вие — это работа над собой, а не реше­ние задач и пазлов, кото­рые состав­ляет эпоха. Пре­да­ние Церкви, выра­жен­ное в учении святых отцов, как раз содер­жит факты такого откро­ве­ния, кото­рое есть резуль­тат работы над собой святых людей. Задача бого­сло­вия — усво­ить Пре­да­ние Церкви как своё соб­ствен­ное, испра­вить свою мысль по образу мысли святых, то есть в конеч­ном итоге научиться видеть всё суще­ству­ю­щее в Духе Святом. Это пер­во­оче­ред­ная задача бого­сло­вия, всё вни­ма­ние бого­слова при­вле­чено к такой работе, резуль­таты кото­рой иногда, но не обя­за­тельно, выра­жа­ются в созда­нии бого­слов­ских тек­стов. При таком под­ходе бого­сло­вие явля­ется внут­рен­ней необ­хо­ди­мо­стью, это потреб­ность в том, чтобы учиться жить. Поэтому иногда бого­слов­ские тексты содер­жат реше­ние новых про­блем, но такое реше­ние, под­чёр­ки­ваю, может воз­ник­нуть в тот момент, когда бого­слов не ставит себе задачи ска­зать нечто новое, а обра­щает своё вни­ма­ние к тому, чтобы усво­ить дух, кото­рым руко­вод­ство­ва­лись преды­ду­щие поко­ле­ния хри­стиан, и через это ожи­вить в самом себе связь со всей хри­сти­ан­ской тра­ди­цией, состав­ля­ю­щей внут­рен­нее само­со­зна­ние Церкви. Бого­сло­вие, по сути, оза­бо­чено бытием Церкви, его инте­ре­сует, как жить по спо­собу Церкви. В этом смысл хри­сти­ан­ской интер­пре­та­ции Писа­ния и Пре­да­ния: она не создаёт какого-то нового реше­ния новой про­блемы, напо­до­бие того, как это делает фило­со­фия; она изла­гает бого­слов­ское виде­ние ситу­а­ции, в свете кото­рого реше­ние для чело­века, в том числе и чита­теля, воз­ни­кает само собой и инди­ви­ду­ально. В этом смысле, я думаю, бого­сло­вие — это такое виде­ние, кото­рое изна­чально опе­ри­рует не кон­цеп­ци­ями и кате­го­ри­ями, а тем, что имеет непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к бытию вся­кого чело­века ещё до того момента, когда он задал свой вопрос.

— Тогда это вопрос языка? Нам нужно про­из­не­сти то же самое, что гово­рили святые отцы, но пере­ска­зать на совре­мен­ном языке?

— Нет, конечно, это не вопрос языка. Просто многие вещи, кото­рые были для древ­них хри­стиан ясны, с тече­нием вре­мени замут­ня­ются, обрас­тают лож­ными ассо­ци­а­ци­ями, лож­ными иден­ти­фи­ка­ци­ями, даже тра­ди­ци­ями, кото­рые про­ис­хо­дят, воз­можно, не из глу­бины хри­сти­ан­ства, а зави­сят от каких-то мир­ских, побоч­ных целей, даже, воз­можно, народ­ных веро­ва­ний, язы­че­ских пред­став­ле­ний и тра­ди­ций, посто­рон­них рели­ги­оз­ных тече­ний, фило­соф­ских учений, кото­рые замут­няют изна­чаль­ное виде­ние веры, виде­ние боже­ствен­ного про­мысла, того, о чем гово­рили святые отцы. И разо­гнать этот туман, мне кажется, одна из глав­ных задач бого­сло­вия.

— То есть с каждым новым вре­ме­нем, поко­ле­нием воз­ни­кает идео­ло­ги­че­ское вли­я­ние, вме­ша­тель­ство?

— Не только идео­ло­ги­че­ское, любое: пси­хо­ло­ги­че­ское, эмо­ци­о­наль­ное, мате­ри­аль­ное… Чело­ве­че­ская жизнь состоит из многих эле­мен­тов, не только из идео­ло­гии, не только из интел­лекта. Всё ока­зы­вает вли­я­ние на рели­ги­оз­ную жизнь во всех её формах, и задача бого­сло­вия, мне кажется, про­яс­нить искон­ное посла­ние, бла­го­ве­стие, про­яс­нить то виде­ние боже­ствен­ной жизни и жизни Церкви, кото­рое изна­чально при­суще хри­сти­ан­ству.

— А в чём тогда смысл отвле­чён­ного бого­сло­вия, кото­рое опе­ри­рует абстракт­ными для про­стого созна­ния кате­го­ри­ями? Зачем раз­би­раться в том, о чём гово­рил, напри­мер, Гри­го­рий Палама? Потому что неис­ку­шён­ному чита­телю это иногда кажется какой-то бес­смыс­ли­цей.

— Эти «абстракт­ные кате­го­рии» кажутся бес­смыс­лен­ными только на первый взгляд, на самом же деле они очень просты и тесно свя­заны с опытом «про­стого созна­ния». Можно ска­зать, что всё бого­сло­вие Гри­го­рия Паламы это попытка понятно и на доступ­ном языке — я бы даже сказал, на паль­цах — изло­жить основ­ные прин­ципы духов­ного дела­ния афон­ских мона­хов его вре­мени, опи­сать их опыт, и ука­зать на усло­вия, при кото­рых воз­мо­жен такой опыт. Дело в том, что все обра­зо­ван­ные визан­тийцы, и вообще греки, всегда бро­са­лись с голо­вой в споры на те темы, кото­рые вы назвали абстракт­ными, а для них они не были абстракт­ными, они были для них очень кон­крет­ными, и я бы даже сказал «физи­че­ски» ощу­ти­мыми. Судя по первым пись­мам Паламы, с кото­рых, соб­ственно, нача­лись его мно­го­лет­ние споры со своими про­тив­ни­ками, его ум созрел для неко­его после­до­ва­тель­ного тео­ре­ти­че­ского изло­же­ния бого­сло­вия Церкви, суще­ство­вав­шего в его время в одно­сто­рон­нем режиме, то есть в каче­стве прак­тики созер­ца­ния и молитвы. Живя в пустыне многие годы, Палама не только молился и тру­дился, но и непре­станно питал свой ум тео­рией, то есть читал бого­слов­ские тексты, кото­рые были сфор­му­ли­ро­ваны на фило­соф­ском языке позд­ней антич­но­сти. До сих пор все греки-монахи очень много читают. У нас в мона­сты­рях это не так, среди наших насто­я­те­лей рас­про­стра­нено мнение, что мона­хам читать вредно, потому что якобы от этого они пере­стают быть послуш­ными, но такой подход я назвал бы извра­ще­нием, он совер­шенно не согла­су­ется с мона­ше­ской тра­ди­цией. У греков эта тра­ди­ция жива. Мне это бро­си­лось в глаза, когда я пере­во­дил книги старца Иосифа Вато­пед­ского: этот монах закон­чил всего два класса началь­ной школы, но его речь, его тексты про­из­во­дят впе­чат­ле­ние, будто их напи­сал чело­век с уни­вер­си­тет­ским обра­зо­ва­нием, потому что в языке, на кото­ром гово­рит старец Иосиф, при­сут­ствует стро­гая и раз­ра­бо­тан­ная фило­соф­ская тер­ми­но­ло­гия, у него видно умение точно и осмыс­ленно исполь­зо­вать поня­тия и аргу­мен­ти­ро­вать тезисы, выра­жать смысл того, что постиг­нуто и пере­жито на опыте — а такие вещи не каж­дому бого­слову с уни­вер­си­тет­ским обра­зо­ва­нием под силу. Самое инте­рес­ное, что он всё при­об­рёл в пустыне — он был именно пустын­но­жи­те­лем, — то есть всё его обра­зо­ва­ние состо­яло из того, что он читал в своей афон­ской келье.

— Вы ска­зали, что святые питали свой ум тео­рией. Выхо­дит, такое высо­кое, тео­ре­ти­че­ское бого­сло­вие – это пища для ума?

— Конечно. Ведь чело­век суще­ство, кото­рому всегда необ­хо­дима какая-то пища для под­дер­жа­ния жизни. И для ума, соот­вет­ственно, тоже необ­хо­дима пища, и я думаю, что рели­ги­оз­ная жизнь, в осо­бен­но­сти хри­сти­ан­ская жизнь, дает очень много пищи для ума, и чело­век, у кото­рого есть потреб­ность познать мир, понять его устрой­ство, понять всю его слож­ность и кра­соту, воз­можно, во многом исхо­дит из подоб­ной рели­ги­оз­ной необ­хо­ди­мо­сти. Ему необ­хо­димо напи­тать свой ум этими впе­чат­ле­ни­ями. Напри­мер, если вни­ма­тельно вчи­ты­ваться в сочи­не­ния Гри­го­рия Паламы, о кото­ром мы с вами заго­во­рили, можно заме­тить, насколько, кроме выра­же­ния опыта, его вол­нует тео­ре­ти­че­ская состав­ля­ю­щая бого­слов­ского рас­суж­де­ния, ему важно знать, каким обра­зом чело­ве­че­ские поня­тия выра­жают боже­ствен­ную реаль­ность, как откро­ве­ние соот­но­сится с опытом, и т.д.

— То есть это чисто интел­лек­ту­аль­ная дея­тель­ность, кото­рая может выра­жать опре­де­лён­ный опыт, а может и не иметь пря­мого вли­я­ния на духов­ную жизнь?

— Я думаю, что если мы гово­рим о под­лин­ном бого­сло­вии, то оно всегда имеет прямое вли­я­ние на духов­ную жизнь. Просто для кого-то из веру­ю­щих стрем­ле­ние разо­браться в тон­ко­стях бого­слов­ской науки необ­хо­димо в боль­шей мере, для кого-то в мень­шей. Во всяком случае опыт сред­не­ве­ко­вых мона­сты­рей, напри­мер, или опыт неко­то­рых совре­мен­ных гре­че­ских мона­сты­рей пока­зы­вает, что для мона­ше­ству­ю­щих бого­сло­вие ста­но­вится более акту­аль­ным, чем для мирян, погру­жен­ных в мир­ские заботы. Думаю, что раз­мыш­ле­ние о боже­ствен­ных пред­ме­тах, кото­рое влечёт ум к духов­ным пере­жи­ва­ниям и тре­бует в нема­лой сте­пени аске­ти­че­ского напря­же­ния, полезно и даже необ­хо­димо чело­веку, сле­ду­ю­щему за Хри­стом и оста­вив­шему мир. Та пища для ума, кото­рую дает бого­сло­вие, напо­яет ум уже не мир­скими впе­чат­ле­ни­ями, не обра­зами повсе­днев­ной жизни, где гос­под­ствует суета, ложное устрем­ле­ние к пре­хо­дя­щим вещам, а чистой водой бого­по­зна­ния, то есть мыс­лями о боже­ствен­ных вещах. Те или иные поня­тия и абстракт­ные кате­го­рии, о кото­рых вы упо­ми­нали, служат вспо­мо­га­тель­ными ори­ен­ти­рами на этом пути. Точно так же, мне кажется, бого­сло­вие более акту­ально для свя­щен­ни­ков, потому что свя­щен­ство — это тоже посвя­ще­ние своей жизни Богу, реше­ние слу­жить Ему. Отсюда опять сле­дует, что для свя­щен­ника мир­ские заботы должны ухо­дить на второй план, а на первый должны выдви­гаться заботы о духов­ной жизни, а для этого в свою оче­редь необ­хо­димо питать ум соот­вет­ству­ю­щими впе­чат­ле­ни­ями.

— Не полу­ча­ется ли так, что речь идёт лишь об интел­лек­ту­аль­ных впе­чат­ле­ниях у чело­века, кото­рый ведёт сосре­до­то­чен­ную жизнь? Если дело не только в интел­лекте, тогда какую роль играет бого­слов­ский язык? Тер­ми­но­ло­гия имеет какое-то зна­че­ние?

— Чело­век — твар­ное суще­ство, более того — он суще­ство мате­ри­аль­ное, телес­ное. Этим обу­слов­лена его зави­си­мость от внеш­них впе­чат­ле­ний: чтобы наш собе­сед­ник понял нашу мысль, мы должны облечь её в звуки и буквы. Отдель­ные слова состав­ляют поня­тия, кото­рые уже в опре­де­лен­ной сте­пени нема­те­ри­альны, потому что пред­став­ляют собой не сами пред­меты, а обоб­щён­ные мысли о них. Поэтому поня­тия, кото­рыми мы обме­ни­ва­емся в про­цессе обще­ния и позна­ния, есть не что иное, как абстра­ги­ро­ва­ние от опре­де­лен­ных сово­куп­но­стей вещей, объ­еди­ня­е­мых по при­зна­кам подо­бия. Эти сово­куп­но­сти в древ­но­сти и сред­ние века назы­ва­лись родами и видами, сего­дня в совре­мен­ной логике, после Бер­трана Рас­села, они всё чаще име­ну­ются клас­сами, но это всё в данном случае не так важно. Важно то, что тер­ми­но­ло­гия, кото­рой поль­зу­ются бого­словы, — это не какой-то свой спе­ци­ально создан­ный язык, это язык «общих поня­тий», то есть поня­тий, кото­рые при­няты в упо­треб­ле­нии. Святые отцы мно­го­кратно наста­и­вают на этом факте, то есть на том, что они поль­зу­ются общими поня­ти­ями. Есть даже трак­тат свя­того Гри­го­рия Нис­ского, посвя­щён­ный учению о Троице, кото­рый так и назы­ва­ется «Уве­ща­ние к элли­нам, на осно­ва­нии общих поня­тий». И поскольку чело­ве­че­ское созна­ние опи­ра­ется на такие общие поня­тия, бого­сло­вие неиз­бежно их исполь­зует — хотя бы просто для того, чтобы доне­сти мысль до дру­гого чело­века. И поскольку мысль, кото­рую пыта­ется доне­сти бого­слов, каса­ется боже­ствен­ного мира, бого­слов должен быть ответ­ствен­ным в исполь­зо­ва­нии языка, из чего сле­дует необ­хо­ди­мость быть стро­гим в тер­ми­но­ло­гии. С другой сто­роны, конечно, нельзя забы­вать, что чело­ве­че­ские поня­тия условны, поскольку обра­зо­ваны на основе обоб­ще­ния наблю­да­е­мой мате­ри­аль­ной реаль­но­сти, то есть созданы нами самими.

— То есть поня­тия исполь­зу­ются как ори­ен­тир для прак­ти­че­ской жизни?

— Совер­шенно верно. Прак­ти­че­ская и созер­ца­тель­ная жизнь имеют одну цель. Вос­ходя от мате­ри­аль­ных вещей к умо­по­сти­га­е­мым, то есть нема­те­ри­аль­ным, но тем не менее всё равно сотво­рён­ным, создан­ным нами «общим поня­тиям» о мате­ри­аль­ных вещах, мы при­учаем наш ум к более тонким ощу­ще­ниям, помо­гаем ему со вре­ме­нем научиться узна­вать и даже видеть то, что дей­стви­тельно не создано, я имею в виду вещи нетвар­ные, боже­ствен­ные. А когда чело­век видит цель, он может начать осу­ществ­лять её на деле. Когда я пони­маю, что есть добро, я сам совер­шаю доброе дело, вслед­ствие чего ста­нов­люсь добрым. Точно так же про­ис­хо­дит и с таин­ствами Церкви — чтобы их реа­ли­зо­вать, надо учиться их видеть. При этом бого­слов­ском виде­нии, кото­рое святые отцы назвали «мис­та­го­гией», то есть посвя­ще­нием в таин­ства, перед чело­ве­че­ским взором откры­ва­ется кар­тина того, как Бог устроил мир и совер­шил его спа­се­ние. У чело­века скла­ды­ва­ется глу­бо­кое внут­рен­нее пони­ма­ние того, какой дар Бог дал чело­веку, потому что этот дар мы спо­собны оце­нить только очи­щен­ным умом и очи­щен­ным серд­цем, иначе он усколь­зает от нас, даже если мы нечто слы­шали о нём или про­чи­тали в книгах. У пре­по­доб­ного Мак­сима Испо­вед­ника есть сочи­не­ние, — я считаю, одно из самых важных в свя­то­оте­че­ской пись­мен­но­сти, — кото­рое так и назы­ва­ется «Мис­та­го­гия», оно как раз посвя­щено этой теме, о кото­рой я говорю.

— Вы хотите ска­зать, что чело­век в своём обыч­ном состо­я­нии не видит того, что ему дано, и поэтому ему необ­хо­димо очи­стить ум посред­ством интел­лек­ту­аль­ных упраж­не­ний?

— Не только интел­лек­ту­аль­ных, в том-то и дело. Ум, начи­ная дей­ство­вать, захва­ты­вает попутно все осталь­ные чело­ве­че­ские спо­соб­но­сти, в том числе чув­ства и волю, то есть всё чело­ве­че­ское суще­ство. Что же каса­ется упо­мя­ну­того вами обыч­ного состо­я­ния чело­века, в кото­ром он не видит то, что ему дано, то да, это свое­об­раз­ная сле­пота, некое состо­я­ние само­заб­ве­ния. Хай­дег­гер писал о том, что бли­жай­шее для чело­века всегда ока­зы­ва­ется наи­бо­лее отда­лён­ным, усколь­за­ю­щим. Он имел в виду Бытие — ведь чело­век живёт именно в силу бытия, то есть бытие есть то, что явля­ется усло­вием кон­крет­ной жизни чело­века, его кон­крет­ного «про­жи­ва­ния», но тем не менее Бытие всегда, для каж­дого чело­века ста­но­вится чем-то, что каким-то таин­ствен­ным обра­зом усколь­зает от него самого, от его кон­крет­ной вовле­чён­но­сти в окру­жа­ю­щее его сущее. Хай­дег­гер опи­сы­вал это состо­я­ние как «забве­ние Бытия». Чело­век не видит не только того, что ему дано, но даже и того, что он есть. Со свя­то­оте­че­ской точки зрения, речь идёт, конечно, о даре Бла­го­дати, потому что именно бла­го­дать есть начало, исток бытия как тако­вого.

— Хри­сти­ан­ство здесь пере­се­ка­ется с фило­со­фией?

— Хри­сти­ан­ство вос­пол­няет фило­со­фию, наде­ляет её смыс­лом. Если фило­со­фия ищет встречи с Бытием, то хри­сти­ан­ство утвер­ждает, что можно встре­титься с бытием только в свете бла­го­дати. Греки, разу­ме­ется греки-хри­сти­ане, издревле любили гово­рить, что мир «содер­жится» бла­го­да­тью, то есть он как бы дер­жится на ней, удер­жи­ва­ется ею от рас­пада. Это очень точная идея, в основе кото­рой лежит корень слова «дер­жать»: Бог, кото­рый создаёт мир, про­дол­жает вос­со­зда­вать его снова и снова, Он как бы содер­жит его, сохра­няет, непре­станно создаёт. Ведь бла­го­дать, то есть энер­гия Божия, или, скажем проще, боже­ствен­ная дея­тель­ность, не только создаёт мир из ничего посред­ством какого-то одно­ра­зо­вого акта, но и при­сут­ствует в мире в каче­стве прин­ципа, лежа­щего в осно­ва­нии этого мира. Поэтому созер­ца­ние бытия для веру­ю­щего чело­века ока­зы­ва­ется всегда встре­чей с Бла­го­да­тью, дея­тель­но­стью Божией непо­сред­ственно, то есть лицом к лицу. Об этом, кстати, гово­рит святой Гри­го­рий Нис­ский в начале своего трак­тата «О цели хри­сти­ан­ской жизни». Он гово­рит, что если мы хотя бы немного отре­шимся от при­вя­зан­но­сти к телу и мир­ским делам и обра­тимся взором в свою соб­ствен­ную душу, мы в самой своей при­роде увидим во всей чистоте и ясно­сти любовь Божию к нам и наме­ре­ние, какое Бог имел при созда­нии чело­века. Святые отцы назы­вают это зре­нием логоса тво­ре­ния. Именно о таком упраж­не­нии идёт речь, а не об интел­лек­ту­аль­ном позна­нии в том смысле, в кото­ром это выра­же­ние упо­треб­ля­ется обычно, то есть в смысле сбора и ана­лиза некоей инфор­ма­ции. И такое упраж­не­ние всё больше и больше воз­во­дит ум, а потому и всё суще­ство чело­века к Богу, снова и снова воз­вра­щает к Нему, и это очень полезно и очень важно в хри­сти­ан­ской жизни. Это как раз и есть один из аспек­тов духов­ной жизни — раз­мыш­ле­ние о боже­ствен­ных вещах. Когда ты знаешь и пони­ма­ешь глубже, каким обра­зом Бог спас мир, каким обра­зом он осу­ще­ствил своё домо­стро­и­тель­ство, то в тебе про­яв­ля­ются уже какие-то духов­ные ощу­ще­ния, ты начи­на­ешь лучше видеть кра­соту и бла­гость Божию, ощу­щать больше Его любовь к нам, ты глубже пости­га­ешь истину боже­ствен­ного бытия, лучше пони­ма­ешь, как и с какой целью Бог создал мир, и в тебе про­сы­па­ется всё боль­шая и боль­шая любовь к Нему. Вот для этого служит бого­сло­вие.

— Мне понятно, когда гово­рят, что бого­сло­вие про­буж­дает любовь к Богу. Но мне не понятно, когда я вижу, что бого­сло­вие вос­при­ни­ма­ется как науч­ное знание. Напри­мер, дог­ма­тика. При­нято счи­тать, что ты можешь познать учение Церкви о том-то или о том-то только тогда, когда про­чи­та­ешь гору книг на тему, как вели поле­мику древ­ние греки-хри­сти­ане со своими оппо­нен­тами — ере­ти­ками. Но когда оку­на­ешься в изу­че­ние этой поле­мики, пони­ма­ешь, что часто взгляд на собы­тия зави­сит от интер­пре­та­ции тех или иных источ­ни­ков, и мне это зна­комо по уни­вер­си­тету, я вижу в этом чисто ака­де­ми­че­ское знание. И я пони­маю, почему многие веру­ю­щие цели­ком посвя­щают себя такой науч­ной дея­тель­но­сти. Но при этом они теряют что-то очень важное. Ваш же подход кажется про­ти­во­по­лож­ным — вы посто­янно всё сво­дите к прак­тике, но при этом почему-то не теря­ете инте­реса к науч­ному позна­нию. Вы не про­ти­во­ре­чите себе?

— Про­ти­во­по­лож­ный подход отри­цал бы науч­ное позна­ние.

— То есть для вас наука и прак­тика не про­ти­во­ре­чат друг другу?

— Я бы сказал боль­шее: для меня они тож­де­ственны.

— Разве? Но ведь догмат опи­сы­вает некую отвле­чён­ную реаль­ность боже­ствен­ного бытия, понять кото­рую трудно без спе­ци­аль­ной фило­соф­ской под­го­товки. А прак­тика в кон­тек­сте хри­сти­ан­ства — это, как я пони­маю, испол­не­ние запо­ве­дей Божиих, и для этого спе­ци­аль­ные науч­ные знания не нужны.

— Совер­шенно верно. Но догмат не только гово­рит о том, какова та или иная реаль­ность боже­ствен­ного бытия, но и пока­зы­вает, каким обра­зом эта реаль­ность соот­но­сится с нами, что нам сле­дует делать, чтобы самим прийти в соот­вет­ствие с ней. Именно поэтому святые отцы назы­вали бого­сло­вием учение о Боге в самом себе, о Святой Троице, о свой­ствах Божиих, а хри­сто­ло­гию, то есть учение о спа­си­тель­ном вопло­ще­нии Сына Божия, назы­вали домо­стро­и­тель­ством. Соте­рио­ло­гия в этом плане — это бого­слов­ское раз­ви­тие хри­сто­ло­гии, учение о при­ме­не­нии хри­сто­ло­гии на прак­тике. Догмат утвер­ждает явлен­ное откро­ве­ние, в кото­ром чело­веку дана воз­мож­ность спа­се­ния. И в этой соте­рио­ло­ги­че­ской соот­не­сён­но­сти дог­мата с жизнью, мне кажется, — сре­до­то­чие духов­ного дела­ния, она, эта соот­не­сён­ность, лежит в основе как созер­ца­тель­ной устрем­лён­но­сти к Богу, так и прак­ти­че­ского осу­ществ­ле­ния Его запо­ве­дей. Поэтому я бы сказал, что соте­рио­ло­гия — это именно тот фактор, бла­го­даря кото­рому три­а­до­ло­гия и хри­сто­ло­гия пере­стают быть наукой и ста­но­вятся прак­ти­кой.

— Почему вообще бого­сло­вие ста­но­вится науч­ным?

— Бого­сло­вие как наука появ­ля­ется уже на уровне рефлек­сии, то есть мыш­ле­ния в пре­де­лах кате­го­рий и поня­тий, доступ­ных для ана­лиза. Это не значит, что такое бого­сло­вие ниже или хуже, просто оно опо­сре­до­ванно, обу­слов­лено тем, что один из като­ли­че­ских бого­сло­вов, Бер­нард Лонер­ган, назы­вал опытом вир­ту­ально необу­слов­лен­ного.

— То есть бого­сло­вие как наука обу­слов­лена тем, что само ничем не обу­слов­лено? Речь идёт о личной встрече с боже­ствен­ным миром?

— Да, речь идёт об опыте встречи с боже­ствен­ным миром, с нетвар­ной реаль­но­стью, кото­рая, соб­ственно, явля­ется пред­по­сыл­кой не только для бого­сло­вия как тако­вого, но и вообще для жизни мира и чело­века. Такие бого­словы, как, напри­мер, пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник, назы­вают такой опыт «неиз­гла­ди­мым позна­нием», ἄληστος γνῶσις. Этот опыт воз­мо­жен бла­го­даря боже­ствен­ному откро­ве­нию, бла­го­даря тому, что Бог сам себя являет чело­веку по своей бла­го­сти и мило­сер­дию. Но пока чело­век лично не удо­сто­ился такого позна­ния, он опи­ра­ется на опыт святых.

— Как я пони­маю, бого­сло­вие на каком-то началь­ном уровне тож­де­ственно патро­ло­гии. И задача патро­ло­гии адек­ватно выра­зить опыт святых. Но не при­ме­ши­ва­ется ли сюда огра­ни­чен­ность чело­ве­че­ской спо­соб­но­сти к интер­пре­та­ции?

— Патро­ло­гия, будучи бого­слов­ской дис­ци­пли­ной, должна стре­миться к наи­бо­лее адек­ват­ному изло­же­нию учения того или иного отца Церкви в кон­тек­сте фор­ми­ро­ва­ния хри­сти­ан­ского дог­ма­ти­че­ского и вообще бого­слов­ского Пре­да­ния. А она сего­дня зани­ма­ется всем чем угодно, выис­ки­вает у отцов какие-то осо­бен­но­сти, пред­став­ляя того или иного отца ори­ги­наль­ным мыс­ли­те­лем и т.д., но не служит своему пря­мому пред­на­зна­че­нию. Тем самым патро­ло­гия пре­вра­ща­ется в свет­скую дис­ци­плину — некий аналог исто­рии фило­со­фии, теряя связь с бого­сло­вием Церкви, иначе говоря с самой Цер­ко­вью. Но отно­ше­ние между бого­сло­вием и фило­со­фией, конечно, — отдель­ная тема. Вообще патро­ло­гию инте­ре­сует по боль­шому счёту только одно: каким обра­зом интер­пре­ти­ро­вали боже­ствен­ное откро­ве­ние те люди, кото­рых Цер­ковь назвала своими отцами и учи­те­лями. Это даже не все святые, это только те отцы, кото­рые утвер­дили дог­ма­ти­че­ское пре­да­ние Церкви, выра­зив­ше­еся в поста­нов­ле­ниях Все­лен­ских собо­ров.

— То есть бого­слов­ская наука имеет дело с интер­пре­та­цией боже­ствен­ного откро­ве­ния?

— Я бы сказал так: наука зани­ма­ется ана­ли­зом и систе­ма­ти­за­цией данных откро­ве­ния. А интер­пре­та­ция уже зави­сит от многих фак­то­ров, часто совер­шенно нена­уч­ных. Чтобы интер­пре­та­ция оста­ва­лась в рамках бого­сло­вия и не ска­ты­ва­лась к фан­та­зиям, как это часто бывает, ей нужна опора в чём-то другом. Я уже сказал, что считаю здесь важным гово­рить о бого­сло­вии как тако­вом, кото­рое исхо­дит из опыта созер­ца­ния того, что пре­по­доб­ный Максим име­но­вал логос­ами тво­ре­ния, логос­ами суда и логос­ами про­мысла Божия. И такое созер­ца­ние невоз­можно без прак­ти­че­ской духов­ной жизни, без аскезы, то есть прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти, кото­рая состоит в испол­не­нии запо­ве­дей. Ведь даже сами эти логосы учат именно прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти, потому что цель созер­ца­ния — научиться жить согласно своему соб­ствен­ному логосу, то есть согласно тому пред­на­зна­че­нию, ради кото­рого мы созданы. При этих усло­виях бого­слов­ская интер­пре­та­ция будет оста­ваться в рамках Церкви и вообще хри­сти­ан­ства. Когда мы гово­рим о науч­ном под­ходе к бого­сло­вию, мы почему-то всегда забы­ваем, что бого­сло­вие осно­вы­ва­ется на вере, а не на аргу­мен­тах. В пра­во­сла­вии не аргу­менты кон­сти­ту­и­руют веру, а вера кон­сти­ту­и­рует аргу­менты. Проще говоря, мы уви­дели Христа, познали его как Бога и нашего Спа­си­теля, лично полю­били его больше всего на свете, — а затем уже пыта­емся опи­сать про­изо­шед­шее сред­ствами языка, на основе «общих поня­тий». Многие люди, кото­рые не имели такого опыта, спра­ши­вают нас, что слу­чи­лось, — и мы не можем игно­ри­ро­вать их просьбу, потому что видим, что потреб­ность в позна­нии истины не даёт им покоя. Мы должны про­явить к ним мило­сер­дие и опи­сать опыт любви к Богу. Более того, мило­сер­дие состоит и в том, чтобы про­бу­дить в других людях эту духов­ную любовь, кото­рая при­суща чело­веку по при­роде, ска­зать слово, про­ни­ка­ю­щее до глу­бины чело­ве­че­ского суще­ства, в кото­ром обре­та­ется эта тоска по Богу, жажда бого­по­зна­ния.

— Может, поэтому часто бого­сло­вие отож­деств­ляют с апо­ло­ге­ти­кой, с мис­си­о­нер­ством?

— Да, чтобы изба­вить людей от заблуж­де­ния, люди изу­чают бого­сло­вие, дог­ма­тику, чтобы объ­яс­нить, как пра­вильно веро­вать, с точки зрения веры Церкви. Отсюда рожа­ется цикл бого­слов­ских наук: срав­ни­тель­ное бого­сло­вие, основ­ное бого­сло­вие, или апо­ло­ге­тика, дог­ма­ти­че­ское бого­сло­вие, нрав­ствен­ное бого­сло­вие, каждое из направ­ле­ний служит своим целям. Но для мона­хов, напри­мер, — поскольку мы снова и снова воз­вра­ща­емся к мона­ше­ству, — мне кажется, наи­бо­лее важным ока­зы­ва­ется такое бого­сло­вие, кото­рое состоит в созер­ца­нии и прак­ти­че­ском дела­нии, то есть когда учение пред­по­ла­гает прак­тику, даёт ей смысл, а прак­тика, в свою оче­редь, обу­слов­лена уче­нием. «Мета­фи­зика» Ари­сто­теля начи­на­ется такими сло­вами: «Чело­век по при­роде стре­мится к позна­нию». То есть стрем­ле­ние к позна­нию, стрем­ле­ние узна­вать то, в чем ты живешь, что такое жизнь, что такое чело­век, что такое мир и что такое Бог, зало­жено в при­роде чело­века. Позна­ние необ­хо­димо чело­веку как пища и как дыха­ние. И бого­сло­вие как раз помо­гает этому.

— С Ари­сто­те­лем многие могли бы поспо­рить. Потому что окру­жа­ю­щая дей­стви­тель­ность очень часто пока­зы­вает — и вы сами это пре­красно знаете, — что не все люди стре­мятся к позна­нию. Но если гово­рить о мона­ше­стве, то да, видимо, вы правы, и бого­по­зна­ние — это именно то, что руко­во­дит чело­ве­ком, жела­ю­щим при­нять мона­ше­ский постриг. Тем не менее, всё равно это кажется уделом неболь­шого круга людей. А как быть с осталь­ными хри­сти­а­нами?

— Ну, я‑то как раз думаю, что мона­ше­ство и хри­сти­ан­ство тож­де­ственны. Мона­ше­ство — не какая-то над­стройка над хри­сти­ан­ством, это просто хри­сти­ан­ство, mere Christianity, как гово­рил Клайв Льюис. И здесь, кстати, выра­же­ние Ари­сто­теля может при­об­ре­сти свой более глу­бо­кий и более аутен­тич­ный смысл. Ведь Ари­сто­тель не гово­рил о всяком чело­веке, кото­рого вы видите на улице. Для него, как и для любого грека — его потен­ци­аль­ного чита­теля, — поня­тие «чело­век» озна­чало такого чело­века, кото­рый выра­жает логос своей при­роды, а потому Ари­сто­тель добав­ляет ука­за­ние на эту при­род­ную обу­слов­лен­ность: он не сказал, что «всякий чело­век стре­мится к позна­нию», а сказал, что «чело­век по при­роде стре­мится к позна­нию». У древ­них греков был очень опти­ми­стич­ный взгляд на чело­ве­че­скую при­роду — в устах Ари­сто­теля ука­за­ние на при­роду озна­чало сово­куп­ность совер­шенств, задан­ных при­ро­дой. Поэтому чело­век, не живу­щий согласно своей при­роде, для него был недо­че­ло­век, то есть не совсем чело­век; он же пред­по­чи­тал гово­рить о чело­веке в полном смысле этого слова. Что же каса­ется уже хри­сти­ан­ского кон­тек­ста, в кото­ром я упо­тре­бил это выра­же­ние Ари­сто­теля, то здесь мона­ше­ство выра­жает логос нового чело­века, создан­ного по образу Иисуса Христа. Мона­ше­ство не делает ничего, чего бы не делал Бого­че­ло­век Иисус Хри­стос: Он был нищим, не имел где главы пре­кло­нить — и мона­ше­ство вводит обет нищеты и стран­ни­че­ства, Он пре­бы­вал в послу­ша­нии Отцу — и мона­ше­ство ставит послу­ша­ние усло­вием хри­сти­ан­ского совер­шен­ства, Он прожил жизнь в дев­стве и цело­муд­рии и непре­стан­ной молитве — и мона­ше­ство вводит обеты дев­ства, цело­муд­рия и непре­стан­ной молитвы в под­ра­жа­ние Христу. Таким обра­зом, мона­ше­ство — не удел неболь­шого круга людей, это не тот особый путь, когда чело­век оза­бо­чен неким допол­ни­тель­ным инте­ре­сом к бого­по­зна­нию. Мона­ше­ство, по сути, не выра­жает ника­кого взгляда, ника­кой мето­до­ло­гии, ника­кого миро­воз­зре­ния, ничего того, что не было бы общим для всего хри­сти­ан­ства. Поэтому как ари­сто­те­лев­ский чело­век согласно своему логосу стре­мится к позна­нию, так и новый чело­век согласно своему логосу стре­мится к бого­по­зна­нию, то есть к позна­нию Христа. И в этом случае это тоже будет не всякий чело­век с улицы, пусть даже он назы­вает себя хри­сти­а­ни­ном, а только тот, в ком осу­ществ­ля­ется, в той или иной мере, сово­куп­ность совер­шенств, задан­ных Еван­ге­лием. Мы можем назы­вать это мона­ше­ством, но я думаю, что всё-таки совер­шен­ство доступно всем хри­сти­а­нам.

— Для меня это звучит убе­ди­тельно. Но вот вы гово­рите, что бого­сло­вие — это путь к позна­нию Бога, кото­рое необ­хо­димо для того, чтобы при­об­щиться к Нему, воз­лю­бить Его. В то же время вы сами при­зна­ёте, что не можете избе­жать науч­ного под­хода к бого­сло­вию, то есть изу­че­ния, напри­мер, дог­ма­тики или патро­ло­гии. Как с помо­щью этих бого­слов­ских дис­ци­плин можно на прак­тике при­бли­зиться к той глав­ной цели?

— Науч­ное позна­ние — это лишь инстру­мент, кото­рый помо­гает исполь­зо­вать ресурсы разума. Мне лично наука помогла тем, что научила пони­мать чело­ве­че­скую речь. Для этого мне пона­до­би­лось почти два­дцать лет, с восем­на­дцати почти до трид­цати восьми. Конечно, в нашем кон­тек­сте пре­иму­ще­ственно важной ока­зы­ва­ется не чело­ве­че­ская речь вообще, а тот голос святых отцов, кото­рый, как поётся в одном из пес­но­пе­ний, «посреде Церкви воспел песнь слич­ную бого­сло­вия». Наука, если это хоро­шая наука, учит слу­шать и вни­мать. Она выра­ба­ты­вает вкус, посред­ством кото­рого ты учишься отли­чать «песнь слич­ную» от како­фо­нии. Сего­дня то, что мы назы­ваем пра­во­слав­ным пре­да­нием, лежит на наших плечах таким деся­ти­тон­ным грузом, с кото­рым мы не знаем, что делать, и как в нём разо­браться, потому что в нём всё собрано впе­ре­мешку, под­лин­ное с ложным, глав­ное с вто­ро­сте­пен­ным. Наука пред­ла­гает доступ­ный метод сор­ти­ровки этого груза, она учит кри­ти­че­скому мыш­ле­нию, ана­лизу, учит пере­ра­ба­ты­вать инфор­ма­цию и отсе­и­вать ненуж­ное. И это сов­па­дает с тем, о чём учили многие отцы, в част­но­сти Гри­го­рий Палама, когда гово­рили, что наука нужна для обу­че­ния, но не как дело жизни. Раз­ница лишь в том, что детям в Визан­тии было нужно пять-десять лет для обу­че­ния, а нам тре­бу­ется больше. И если исхо­дить из пони­ма­ния науки как школы, то есть среды обу­че­ния чело­ве­че­ской речи и мысли, то это значит, что такая школа пред­по­ла­гает выпуск­ной класс, после кото­рого начи­на­ется основ­ная дея­тель­ность, то есть, по логике вещей, чело­век должен перейти к такой дея­тель­но­сти, при­го­тов­ле­нием к кото­рой слу­жила школа. Поэтому, я думаю, что все раз­делы ака­де­ми­че­ского бого­сло­вия ведут чело­века к тому, что святые отцы назы­вали «дела­нием», то есть к бого­по­зна­нию, дости­га­е­мому посред­ством аске­ти­че­ской прак­тики и молитвы. Ни пат­ри­стика, ни дог­ма­тика сами по себе не само­ценны, более того, когда чело­век зани­ма­ется только ими, он бывает похож на пас­са­жира, кото­рый всю жизнь пакует вещи в чемо­дан, но так и не отправ­ля­ется в путь. И, кстати, очень многие пас­са­жиры со вре­ме­нем даже забы­вают, что вообще хотели куда-то ехать. Поэтому ака­де­ми­че­ское, или науч­ное, бого­сло­вие, если оно не пред­по­ла­гает даль­ней­шего пути, часто ста­но­вится жизнью на при­вок­заль­ной пло­щади: люди рас­став­ляют палатки, обу­стра­и­ва­ются, смот­рят цены на билеты, изу­чают рас­пи­са­ние поез­дов, — но так нико­гда и не отправ­ля­ются в путь. Им нра­вится такая жизнь: она даже может пре­вра­тится в иллю­зию путе­ше­ствия. А Еван­ге­лие — это путь в новый город, а не при­вок­заль­ная жизнь в старом городе, коль скоро чело­век назвал себя пас­са­жи­ром, то есть тем, кто отпра­вился в путь, а хри­сти­а­нин именно таков. Так вот, когда чело­ве­че­ский ум доста­точно обучен мыс­лить, видеть и слы­шать, он начи­нает дей­ство­вать согласно со своей при­ро­дой, то есть созер­цать логосы тво­ре­ния,  про­мысла и суда, о кото­рых гово­рит преп. Максим. Иными сло­вами, обра­ща­ясь к тво­ре­нию или внутрь самого себя, он познаёт сокры­тое дей­ствие Божие, видит Бога через это дей­ствие и вос­хо­дит выше, непо­сред­ственно к Нему, то есть начи­нает молиться. Молитва — глав­ное дело ума, самое свой­ствен­ное для него заня­тие. Сопри­кос­нув­шись с дей­ствием Божиим в тво­ре­нии, познав духов­ное и дог­ма­ти­че­ское учение Церкви о домо­стро­и­тель­стве, совер­ша­е­мом Богом в мире, чело­ве­че­ский ум начи­нает вос­хи­щаться от созер­ца­ния того блага, кото­рое он видит в своём Творце, начи­нает бла­го­да­рить и сла­во­сло­вить Его. Он всё больше и больше ощу­щает, что необ­хо­димо бла­го­да­рить Бога за всё: за жизнь, за тво­ре­ние, за окру­жа­ю­щее, за бытие как тако­вое, и нахо­диться посто­янно в бла­го­дар­но­сти, не просто какой-то фор­маль­ной, а глу­бин­ной, искрен­ней, сынов­ней. И конечно, бла­го­дар­ность тож­де­ственна любви: чем больше мы бла­го­дарны Богу, тем больше мы Его любим. Таким обра­зом, изу­че­ние бого­слов­ских дис­ци­плин, при над­ле­жа­щем под­ходе, ста­но­вится опорой, осно­ва­нием для бла­го­дар­но­сти.

— А если чело­век не инте­ре­су­ется тео­рией, а просто хочет бороться со стра­стями? Есть ведь такие люди, в том числе и среди мона­хов, кото­рые просто хотят верить в Бога и испол­нять Его запо­веди.

— Я думаю, это ложное про­ти­во­по­став­ле­ние. Во-первых, я не знаю ни одного такого веру­ю­щего, кото­рому был бы неин­те­ре­сен Бого­че­ло­век Иисус Хри­стос, то есть кото­рый не ста­рался бы узнать, каков Он, не читал бы Еван­ге­лие и не знал бы Сим­вола веры, где учение — то есть теория — о Бого­че­ло­веке рас­крыта в сжатой, но очень содер­жа­тель­ной форме. Во-вторых, борьба со стра­стями невоз­можна без бого­сло­вия. Святые отцы, жившие в эпоху Антич­но­сти, как раз поле­ми­зи­ро­вали с гре­ками по этому поводу: они гово­рили, что фило­соф­ская жизнь (это именно то, что мы сего­дня назы­ваем аске­зой, или «борь­бой со стра­стями»), кото­рую хотят про­во­дить греки, невоз­можна без испо­ве­да­ния Христа Богом. А вся тыся­че­лет­няя исто­рия ран­не­хри­сти­ан­ского дог­ма­ти­че­ского бого­сло­вия — это, по сути, борьба за это испо­ве­да­ние. Кроме того, когда кто-то гово­рит, что борется со стра­стями, но при этом отвер­гает «теорию», то это похоже на то, как если бы он пытался войти в горя­щее здание с жела­нием поту­шить пожар, надел защит­ный костюм, при­го­то­вил брандс­пойт, но при этом посчи­тал излиш­ним запа­стись про­ти­во­га­зом и кис­ло­ро­дом: он войдёт в здание и, не успев даже поду­мать о пожаре, задох­нётся от дыма. Так вот, бого­сло­вие — это кис­ло­род, без кото­рого мы задох­нёмся от дыма стра­стей, хотя тушим пожар мы, конечно, не тео­рией, а прак­ти­че­скими делами. Надо просто понять, что запо­веди – это как раз то, что дано для разума. Запо­веди ста­но­вятся кри­те­рием для суж­де­ния, кри­те­рием для дей­ствий и для оценки своих духов­ных состо­я­ний, — и так вос­пи­ты­ва­ется вера. Поэтому Гос­подь гово­рит: «Аще любите Мя, запо­веди Моя соблю­дите». И пророк Давид гово­рит: «Запо­ведь Гос­подня светла, про­све­ща­ю­щая очи». Когда мы начи­наем испол­нять запо­веди, наш разум про­све­ща­ется все больше и больше: чем больше мы испол­няем запо­веди, тем больше про­све­ща­ется наш разум. Нельзя ото­рвать позна­ние тео­ре­ти­че­ских истин от тех же запо­ве­дей Свя­щен­ного Писа­ния, того, что отно­сится к раци­о­наль­ной сфере, того, что мы читаем, узнаём своим умом, нельзя это ото­рвать от опыта прак­ти­че­ской жизни. Если мы отры­ваем теорию от прак­тики, то, конечно, про­ис­хо­дит внут­рен­ний надлом, и мы теряем веру. Можно зани­маться бого­сло­вием и быть неве­ру­ю­щим чело­ве­ком. Таких людей очень много, по сути неве­ру­ю­щих. С другой сто­роны, когда кто-то пыта­ется сосре­до­то­читься на прак­тике, совер­шенно отвер­гая раци­о­наль­ную сто­рону чело­ве­че­ской жизни, то такой чело­век теряет кри­те­рии и ори­ен­тиры, данные разуму в Свя­щен­ном Писа­нии, поэтому он часто впа­дает в совер­шенно дикое дове­рие к своим чув­ствам, своим состо­я­ниям. Нередко такие люди впа­дают в своего рода «все­ве­рие», — и всё это пре­вра­ща­ется в поиск чудес и ложную мистику, кото­рая крайне вредна. Думаю, что и под­лин­ная вера при этом тоже теря­ется, она под­ме­ня­ется игру­шеч­ной верой, кото­рая не явля­ется верой в Бога по сути, а просто явля­ется удо­вле­тво­ре­нием своей стра­сти и своей любви к самому себе.

— Под­водя итог нашей беседе, какое бы вы дали самое крат­кое опре­де­ле­ние бого­сло­вию? Чем бого­сло­вие явля­ется для вас лично?

— Бого­сло­вие – это прак­тика осмыс­лен­ной жизни в союзе с Богом.

— Да, дей­стви­тельно крат­кое опре­де­ле­ние. Но оно, навер­ное, нуж­да­ется в пояс­не­нии.

— Несо­мненно. Эта прак­тика тре­бует не только интел­лекта, но и всех сил души. Силы души, управ­ля­е­мые разу­мом, при­вле­кают к такой жизни и тело — дают ему пра­вило для повсе­днев­ной дея­тель­но­сти. Мы все живём в пред­две­рии смерти, кото­рая откры­вает гори­зонт для мысли о веч­но­сти. А веч­ность – это Бог. Слова «веч­ность» и «Бог» тож­де­ственны: нет веч­но­сти без Бога. А Бог, кото­рого мы познали, это Бого­че­ло­век Иисус Хри­стос. Поэтому всё бого­сло­вие сосре­до­то­чено на Нём. Нет три­а­до­ло­гии без хри­сто­ло­гии, потому что нет Бога без Христа. Хри­стос соеди­няет «рас­сто­я­щи­еся есте­ства», как поётся в одном из пес­но­пе­ний: Он не только еди­но­су­щен Отцу, но и явля­ется сре­до­то­чием и смыс­лом жизни уни­вер­сума, потому и назван Лого­сом. Бого­сло­вие и воз­можно только потому, что Логос вопло­тился. «И мы видели славу Его, славу как еди­но­род­ного от Отца»: эти слова апо­стола дают начало вся­кому бого­сло­вию. Но исход­ное начало опре­де­ляет весь путь — всё бого­сло­вие — это учение о еди­но­су­щии Отца и Сына, то есть по сути испо­ве­да­ние Христа Богом, и сви­де­тель­ство о славе Божией, кото­рая познана лично. А личное позна­ние есть резуль­тат обра­ще­ния, то есть прак­ти­че­ского дей­ствия. И наи­бо­лее глу­боко и после­до­ва­тельно, по моему убеж­де­нию, эти три состав­ля­ю­щих — обра­ще­ние, испо­ве­да­ние и сви­де­тель­ство — выра­жа­ются в мона­ше­ской тра­ди­ции. Для меня мона­ше­ство — это бого­сло­вие, и бого­сло­вие — это мона­ше­ство.

— Вы ска­зали о том, что прак­ти­че­ское дей­ствие – это обра­ще­ние. Вы имеете в виду пока­я­ние?

— Да! Ведь с этого начи­на­ется Еван­ге­лие: «Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ствие Божие». Цар­ствие Божие — это Хри­стос. Имя Христа — это то, что чело­век, пере­жив­ший обра­ще­ние, носит в разуме и в сердце, это имя пере­пол­няет всё его суще­ство, всё мыш­ле­ние. Поэтому пока­я­ние неот­рывно от испо­ве­да­ния и сви­де­тель­ства: пока­яв­шись, мы сви­де­тель­ствуем о Христе, ста­но­вимся бого­сло­вами. Я очень люблю одну сти­хиру, кото­рая поётся Вели­ким постом, — в ней бого­сло­вом назван раз­бой­ник, кото­рый висел рядом со Хри­стом и пока­ялся. В этой сти­хире смысл бого­сло­вия пере­да­ётся пре­дельно отчёт­ливо: «Радуйся Кресте, имже познася единым мгно­ве­нием раз­бой­ник бого­сло­вец, взы­ваяй: помяни мя Гос­поди, во Цар­ствии Твоем». Мы каемся в наших грехах, обра­ща­емся ко Христу, при­няв­шему за нас смерть на Кресте, и вслед за Ним при­ни­маем свой соб­ствен­ный крест в под­ра­жа­ние Ему — и через это откры­ва­ется путь к бого­по­зна­нию. Раз­бой­ник испо­ве­дал Христа Богом и Спа­си­те­лем — и в единое мгно­ве­ние стал бого­сло­вом. Еван­ге­лие, и цер­ков­ная тра­ди­ция гово­рят нам, что иного пути к позна­нию Бога нет. И иного бого­сло­вия, по сути, в Церкви нет. И вот этой верой во Христа, кото­рая появ­ля­ется через пока­я­ние, а затем ста­но­вится сви­де­тель­ством и испо­ве­да­нием, цели­ком и пол­но­стью про­ни­зано всё Еван­ге­лие и все апо­столь­ские посла­ния. Бого­сло­вие, если оно под­линно, всегда при­во­дит к этой непо­сред­ствен­ной вере апо­сто­лов: «Мы гово­рим о том, что знаем, и сви­де­тель­ствуем о том, что видели». Бого­сло­вие учит видеть. Бого­слов, как Фома, вла­гает руки свои в ребра Хри­стовы, и затем гово­рит: «Гос­подь мой и Бог мой!»

— Мне кажется очень инте­рес­ным и важным то, что вы упо­мя­нули о бого­слу­жеб­ной тра­ди­ции. Часто можно наблю­дать, что науч­ная, или интел­лек­ту­аль­ная, тра­ди­ция бого­сло­вия суще­ствует как бы в изо­ля­ции от цер­ков­ной или бого­слу­жеб­ной тра­ди­ции. Но, оче­видно, это должно вос­при­ни­маться как нечто нераз­дель­ное.

— Да, при опре­де­лён­ном под­ходе это две сто­роны одного и того же. Науч­ное иссле­до­ва­ние рож­да­ется от внут­рен­ней оза­бо­чен­но­сти, бес­по­кой­ства, про­буж­дён­ного неким дей­ствием боже­ствен­ной любви, кото­рое ещё не познано, не вос­при­нято в полной мере — оно просто зовёт тебя взо­браться на гору, с кото­рой ты можешь наблю­дать при свете боже­ствен­ного откро­ве­ния дея­тель­ность Бога в мире. Удив­ле­ние, кото­рое руко­во­дит тобой, застав­ляет всё больше и больше устрем­ляться к верху горы, зада­ваться вопро­сами. С каждым новым подъ­ёмом про­па­дает тень, туман раз­ве­и­ва­ется, всё больше и больше до тебя про­ни­кают сол­неч­ные лучи, парал­лельно откры­ва­ются необо­зри­мые гори­зонты, от кото­рых захва­ты­вает дух. Созер­ца­ние лого­сов про­мысла Божия рож­дает поток бла­го­дар­но­сти Богу, а бла­го­дар­ность пере­пол­няет душу любо­вью к Нему. И тогда ты можешь реа­ли­зо­вать тот логос, или пред­на­зна­че­ние, ради кото­рого создан, то есть сла­во­сло­вить и вос­пе­вать Гос­пода Бога твоего. Цер­ков­ная гим­но­гра­фия именно такого свой­ства — она явля­ется итогом бого­слов­ского позна­ния, в ней отра­жено всё бого­сло­вие Церкви, опи­саны все дви­же­ния чело­ве­че­ской души, ищущей Бога. Сла­во­сло­вие Бога — это совер­шен­ство чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Поэтому бого­сло­вие всегда начи­на­ется как удив­ле­ние и закан­чи­ва­ется как сла­во­сло­вие.

— Спа­сибо за очень содер­жа­тель­ную беседу.

— Наде­юсь, не в послед­ний раз. Вам спа­сибо за хоро­шие вопросы.

бесе­до­вала Мария Игна­тьева

http://www.bogoslov.ru

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки