Исповедник Севастиа́н (Фомин), Карагандинский, архимандрит
Дни памяти
9 февраля (переходящая) - Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской
22 октября - Обре́тение мощей
24 октября - Собор всех святых, в Оптиной пустыни просиявших
Житие
Преподобноисповедник Севастиан родился 28 октября 1884 года в селе Космодемьянское Орловской губернии в семье крестьян Василия и Матроны Фоминых и в крещении наречен был Стефаном в честь преподобного Стефана Савваита. В семье было три сына – Иларион, Роман и Стефан. В 1888 году, когда Стефану исполнилось четыре года, родители свозили сыновей в Козельскую Введенскую Оптину пустынь благословиться у старца Амвросия[a]. В 1888 году умер отец, а на следующий год мать, и остались братья сиротами семнадцати, одиннадцати и пяти лет. Старший, Иларион, после смерти родителей женился; средний, Роман, в 1892 году ушел в Оптину пустынь и был принят послушником в Иоанно-Предтеченский скит при ней; младшему, Стефану, пришлось остаться со старшим братом и помогать ему по хозяйству.
![](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin5.jpg)
Живя с братом, Стефан окончил церковноприходскую школу, причем показал хорошие способности в обучении, и приходской священник стал давать ему читать книги из своей библиотеки. Для обычных крестьянских работ Стефан оказался слаб здоровьем, и большей частью ему приходилось быть в селе пастухом. Озорные сверстники недолюбливали его за смирение и кротость и называли «монахом». Самым большим для него утешением стало посещение брата Романа в Оптиной пустыни, что бывало всякий раз после окончания осенью крестьянских работ.
В 1908 году Роман Васильевич принял монашеский постриг с именем Рафаил, а 3 января 1909 года Стефан был принят келейником к старцу Иосифу (Литовкину)[b]. «Жили мы со старцем, – вспоминал он впоследствии, – как с родным отцом. Вместе с ним молились, вместе кушали, вместе читали или слушали его наставления»[1].
9 мая 1911 года иеросхимонах Иосиф скончался, и в его келье поселился старец Нектарий (Тихонов)[c], у которого Стефан остался келейником, перейдя под его духовное руководство. 15 марта 1912 года Стефан был определен в число братии.
У отца Нектария тогда было два келейника: старший – Стефан, которого за мягкосердечие и сострадательность называли «летом», и младший – Петр Швырев, который был погрубей и построже, и его называли «зима». Когда народ, пришедший к хибарке[d], начинал от долгого ожидания унывать, отец Нектарий посылал Стефана, а когда ожидавшие начинали роптать и поднимали шум, к ним выходил Петр и строгостью умирял народ. Люди, бывало, то и дело посылали Стефана сказать старцу, что многие очень долго ждут и некоторым надо уже уезжать. Стефан шел в келью старца, и тот говорил: «Сейчас собираюсь, одеваюсь, иду», но сразу не выходил, а когда выходил, то при всех говорил Стефану: «Что же ты до сих пор ни разу не сказал, что меня ждет с нетерпением столько народа?» В ответ Стефан кланялся старцу в ноги и просил прощения.
13 апреля 1913 года, в Великую Субботу, от туберкулеза легких скончался брат Стефана, монах Рафаил, перед смертью постриженный в схиму. В 1917 году Стефан был пострижен в монашество с именем Севастиан в честь мученика Севастиана.
В 1918 году пришедшими к власти безбожниками Оптина пустынь как монастырь была закрыта, но продолжала существовать под видом племхоза под руководством одного из монастырских послушников; в 1923 году из монахов и послушников была организована сельскохозяйственная артель.
В 1923 году монах Севастиан был рукоположен во иеродиакона. В субботу 5 августа 1923 года около двух часов дня представители властей потребовали, чтобы из Оптиной пустыни в двухдневный срок были выселены все монашествующие. По этому случаю литургию начали служить с 12 часов ночи, а в шесть часов утра властями был опечатан и закрыт последний храм в Оптиной – Казанский, а братия разошлась кто куда, большей частью поселившись в Козельске; здесь вместе с другими поселился и иеродиакон Севастиан.
![Иеромонах Севастиан, город Козлов. 1928 год](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin.jpg)
В 1927 году он был рукоположен во иеромонаха, в 1928 году стал служить в Ильинской церкви в городе Козлове[e] Тамбовской области, с 1929 года он ходил в Ильинский храм только молиться, а служил в квартире, где жил; в службах ему помогали приехавшие к нему монахиня Феврония (Тихонова), инокиня Софийской женской общины Рязанской епархии Агриппина (Артонкина) и монахиня Краишевского Тихвинского монастыря Саратовской епархии Варвара (Сазонова).
25 февраля 1933 года все они вместе с отцом Севастианом были арестованы и заключены в тамбовскую тюрьму. Тогда же было арестовано более пятидесяти человек духовенства, монахов и мирян, которые обвинялись в том, что они будто бы создали контрреволюционную церковно-монархическую организацию, ставившую своей целью «свержение советской власти через организацию восстания при объявлении войны. Для этого подготавливали население, обиженное советской властью… В целях большего охвата контрреволюционной деятельностью населения… организация посылала своих членов по селам районов с заданием призывать население не подчиняться власти, истолковывая, как власть антихриста, не производить посев, не сдавать хлеба, не ходить в колхозы. Ходившие по селам члены контрреволюционной организации собирали более религиозную часть населения, читали Библию, занимались антисоветской агитацией, пророча скорое падение советской власти»[2].
В тюрьме отца Севастиана выставили на всю ночь на мороз в одной рясе и, приставив стражу, менявшуюся через каждые два часа, стали требовать отречения от веры. Но по милости Божией отец Севастиан не замерз, согреваясь теплой верой в Христа. Утром, когда его привели на допрос, следователь произнес приговор: «Коль ты не отрекся от Христа, так иди в тюрьму».
На допросе, отвечая на вопросы следователя, отец Севастиан сказал: «Ко мне на квартиру приходили лица мало мне знакомые, которым я исполнял требы и также и давал советы, некоторых я исповедовал. Ко мне обращались за советом, вступать в колхозы или нет, я говорил: как вам угодно, так и делайте, вам там видней. На все мероприятия советской власти я смотрю как на гнев Божий, и эта власть есть наказание для людей. Такие взгляды я высказывал среди своих приближенных, а также и среди остальных граждан, с которыми приходилось говорить на эту тему. При этом говорил, что нужно молиться, молиться Богу, а также жить в любви, – тогда только мы от этого избавимся. Я мало был доволен советской властью за закрытие церквей, монастырей, так как этим уничтожается Православная вера»[3].
22 мая 1933 года следствие было закончено, и 2 июня тройка ОГПУ приговорила отца Севастиана к семи годам заключения в исправительно-трудовом лагере по обвинению в участии в контрреволюционной организации. Первое время он работал на лесоповале в Тамбовской области, но затем его отправили в Карагандинский лагерь в поселок Долинка, куда он прибыл с этапом заключенных 26 мая 1934 года.
В лагере отца Севастиана били и истязали, снова требуя, чтобы он отрекся от Бога. Но на это он сказал: «Никогда». И тогда его отправили в барак к уголовникам. «Там тебя быстро перевоспитают», – сказали ему. Но Господь сохранил жизнь исповеднику, зная, сколько тот послужит впоследствии людям.
По слабости здоровья отца Севастиана поставили сначала работать хлеборезом, а затем сторожем склада. В ночные дежурства он никогда не позволял себе спать, все ночи молясь, и потому начальство, приходя с проверкой, всегда заставало его бодрствующим. Иногда в зону привозили кинофильмы, и тогда всех заключенных сгоняли в клуб. Но отец Севастиан в кино не ходил, прося в этих случаях напарника-сторожа: «Ты иди за меня в кино, а я за тебя подежурю».
В последние годы заключения отцу Севастиану было разрешено передвигаться по лагерю без конвоя, жил он в каптерке в 3-м отделении лагеря, рядом с Долинкой, работал водовозом, развозя на быках воду для жителей поселка. В зимнюю стужу, привозя воду, он подходил к быку и грел об него окоченевшие руки. Ему, бывало, вынесут и подарят варежки. А на следующий день он опять приезжает без варежек, которые или подарит, или украдут у него, и снова греет об быка руки. Одежда на нем была старая, ветхая. Когда по ночам он начинал замерзать, то забирался в ясли к скоту, согреваясь теплом животных. Жители кормили его, давали продукты – пироги, сало. Что мог, он ел, а сало отвозил заключенным. «В заключении я был, – вспоминал отец Севастиан, – а посты не нарушал. Если дадут баланду какую-нибудь с кусочком мяса, я это не ел, менял на лишнюю пайку хлеба».
Инокиня Агриппина, освободившись из лагеря, написала отцу Севастиану, что намерена уехать на родину в Рязанскую область, но он просил ее приехать в Караганду. Она приехала к нему на свидание в Караганду в 1936 году, и отец Севастиан предложил ей поселиться здесь, купив домик в районе поселка Большая Михайловка, поближе к Карлагу, и ездить к нему каждое воскресенье. Спустя два года в Караганду приехали монахини Феврония и Варвара.
На Нижней улице в поселке Большая Михайловка был куплен под жилье старый амбар с прогнувшимся потолком; в нем обустроили две комнаты, кухню и сени. Был при домике и огородик с колодцем. Сестры Агриппина и Варвара устроились работать в больнице в Новом городе, а Феврония, как малограмотная, стала работать в колхозе.
Со временем в поселке Тихоновка поселились монахини Кира, Марфа и Мария. Познакомившись с верующими в поселке, они стали приглашать некоторых из них собираться для совместной молитвы. Узнав, что в Долинке находится оптинский монах, верующие начали ему помогать. В воскресные дни монахини приезжали к священнику в лагерь. Кроме продуктов и чистого белья, они привозили Святые Дары, поручи, епитрахиль. Все вместе выходили в лесок, отец Севастиан причащался сам, исповедовал и причащал сестер.
29 апреля 1939 года отец Севастиан был освобожден и перешел жить к своим послушницам в крошечный домик, где на кухне за ширмой, на большом сундуке была ему приготовлена постель. Кончилось исповедническое бытие в узах, началось монашеское житие на воле. Члены этой монашеской общины вставали рано утром, читали положенное правило, затем сестры шли на работу, а отец Севастиан оставался дома: приносил воду, варил обед, чинил и чистил обувь. Когда обстоятельства позволяли, отец Севастиан служил литургию; ежедневно он вычитывал богослужебный суточный круг.
Незадолго перед началом войны отец Севастиан выехал в Тамбовскую область, и некоторые из его духовных детей, много лет ожидавшие здесь его возвращения из лагеря, стали надеяться, что он останется с ними в России. Но священник, прожив неделю в селе Сухотинка, снова возвратился в Караганду: он понял, что именно здесь, в пропитанной человеческими страданиями Караганде, место его служения, именно здесь ему уготовано Богом место спасения, здесь он проживет, если то будет Богу угодно, до глубокой старости.
Для жителей Караганды, как и всей России, наступило голодное время, особенно было плохо с хлебом в военные и послевоенные годы. Отец Севастиан сам ходил в магазин получать хлеб по карточкам. Одевался он, как простой старичок, в скромный серый костюм. Шел и занимал очередь. Очередь подходила, его по его малосилию отталкивали, он снова становился в конец очереди и так несколько раз. Люди это заметили и, проникнувшись его незлобием и кротостью, стали без очереди пропускать его за хлебом.
В 1944 году отец Севастиан с сестрами купили на Западной улице дом побольше. Отец Севастиан по-хозяйски его оглядел и указал, что и как переделать.
– Да зачем же, батюшка, – возразили сестры, – не в Казахстане же нам век вековать! Вот кончится война, и поедем с вами на родину.
– Нет, сестры, – сказал он, – здесь будем жить. Здесь вся жизнь другая, и люди другие. Люди здесь душевные, сознательные, хлебнувшие горя. Так что, дорогие мои, будем жить здесь. Мы здесь больше пользы принесем, здесь наша вторая родина, ведь за десять лет уже и привыкли.
И остались они все жить в Караганде. Духовной паствой отца Севастиана оказались люди особенные: и везде в России горя было немало, но в Казахстан людей посылали не ложкой горе хлебать, а в море горя горевать, страданиями опыта набираться и рубль на вечную жизнь зарабатывать.
«Нас выслали в 1931 году из Саратовской области, – рассказывала духовная дочь отца Севастиана Мария Васильевна Андриевская. – В скотских вагонах привезли в Осакаровку и, как скот, выкинули на землю… лил дождь как из ведра, мы собирали дождевую воду и пили ее. Мне было тогда пять лет, брат старше меня на два года, трехлетняя сестра и еще два младенца – пятеро детей, мать с отцом и дедушка с бабушкой. В Саратовской области мы занимались земледелием, в церковь всегда ходили. И вот, с эшелоном нас привезли в Осакаровку, в голую степь, где двое суток мы не спали, сидели на земле возле отца с матерью и за ноги их хватались. Через два дня приехали казахи на бриченках, посадили нас и повезли на 5-й поселок. Везут, а мы спрашиваем: “Папа, папа, где же дом наш будет?” Он говорит: “Сейчас, сейчас будет, подождите”. Привезли на 5-й поселок: “Где же дом? Дом где?” – а там ничего нет: шест стоит с надписью “5 поселок” и солдаты охраняют, чтобы мы не разбежались… Отец пошел, талы нарубил, яму вырыли квадратную, поставили, как шалашик, рядны, и… в этой землянке мы жили до Покрова. А на Покров снег выпал сантиметров пятьдесят. Брат утром проснулся и говорит: “Мама, дед замерз, и я от него замерз”. Кинулись… а дед уже умер.
Строили мы бараки. Подростки, взрослые на себе дерн возили километров за шесть. После Покрова поселили нас в эти бараки – ни стекол, ни дверей. Отец тогда еще живой был, он нальет в корыто воды, вода застынет, и эту льдину он вместо стекла вставлял в окно. В бараки вселяли человек по двести. Утром встанешь – там десять человек мертвые, там – пять, и мертвецов вытаскиваем… Привезли восемнадцать тысяч на 5-й поселок, а к весне пять тысяч осталось. У нас в 1932 году умер отец, а мать через месяц родила, и нас осталось шестеро детей и слепая бабушка с нами… Побирались. Воровать мама запрещала: “Нет, дочка, чужим никогда не наешься. Ты лучше пойди, руку протяни”. И я ходила. Кто даст что-нибудь, а кто и не даст, вытолкнет.
Потом у нас умерли новорожденный брат, младшая сестра и бабушка. А мы стали подрастать и пошли в детскую бригаду работать. В 1937 году маму принуждали идти в колхоз, но мама в колхоз не хотела. Ей сказали: “Ты знаешь, кто ты есть? Ты – кулачка”. И маму осудили на три года и отправили на Дальний Восток. А мы, дети, одни остались. Брату четырнадцать лет, мне – двенадцать, десять лет сестре и меньшему брату – восемь. Мы работали в детской бригаде, побирались, ходили детей нянчить, прясть ходили. Что дадут нам, мы несли и друг друга кормили. Так мы жили три года. Потом мама освободилась, и вскоре война началась. Брата забрали, погиб на фронте… Так шла наша жизнь в слезах, нищете и горе.
В 1955 году мы познакомились с батюшкой Севастианом. И он благословил нас всей семьей переехать в Михайловку… Это мы уже как в раю стали жить. За год по его благословению дом поставили. И уже всегда при батюшке были, все нужды, все скорби свои ему несли…»[4]
«Мы жили в Оренбургской области, – рассказал Василий Иванович Самарцев. – Родители наши были глубоко верующие люди. В 1931 году отца раскулачили, посадили в тюрьму, а нас, шестерых детей и нашу маму, в мае 1931 года привезли на 9-й поселок близ Караганды в открытую степь. Старшему брату было одиннадцать лет, за ним шел Геночка, мне – четыре года, меньше меня были Иван – три года, Евгений – двух лет, а младший Павлик был грудным ребенком. С собой у нас были кошма и сундук. Мы вырыли в земле яму, постелили кошму, сломали сундук и поставили его вместо крыши. Это был наш дом. Когда шел дождь или снег, мы накрывали яму кошмой… Шестеро детей, мы как цыплята возле матери жались.
Потом стали строить саманные дома и всех стали гнать месить глину. Надзиратель ездил на лошади и плеткой загонял в глину людей. Мы резали дерн, резали всякие травы, кустарники – надо было бараки сделать к зиме, чтобы нам не погибнуть. Так вырос поселок Тихоновка на 2-м руднике. Нам, детям, паек давали очень скудный. Ручеек там был маленький, он пересыхал, воды не хватало. И вот к зиме мы поставили стены, сделали окна, двери и две печки на один барак. В каждом бараке было по двадцать семей, и все лежали зимой на нарах. Одна семья лежит, другая, третья – сплошные нары и маленький проход между ними.
Зима в 1932 году была очень суровая, и умирали целыми семьями. От голода умирали люди и от холода, и от всякой болезни… И у нас на одной неделе в эту зиму умерли братики Павел, Иван и Евгений. А как умер Геночка, мы даже не слышали. Стали звать его кушать, а Геночка мертвый. Детям маленькие ящички сделали, а грудного Павлика завернули в тряпочку, в железную трубу положили, могилку подкопали и похоронили. Через два года осталось в Тихоновке пять тысяч человек. Двадцать тысяч легло там, под Старой Тихоновкой. Нас выжило двое братьев и мама.
В 1933 году приехал наш отец, и вскоре умерла от голода мама. Верующие спецпереселенцы собирались группами на молитву. А когда освободились из Долинки монахини Марфа и Мария и поселились в Тихоновке, они рассказали, что из Долинки скоро освободится оптинский старец отец Севастиан. И мы стали ждать его.
Перед войной хлеб получали по карточкам. В Тихоновке были большие очереди, и я ходил за хлебом в город. И батюшка, когда освободился и поселился в Михайловке, тоже сам ходил за хлебом. Я очень хотел встретить его в городе, и я его встретил, подошел к нему и заговорил. И сколько мне было радости, когда он повел меня в свой дом на Нижнюю улицу. С тех пор завязалось наше знакомство…»[5]
Монах Севастиан (Хмыров) рассказывал: «В 1931 году мы были раскулачены и сосланы из Тамбовской области в Караганду. Сослали мать, нас, троих братьев, и еще одиннадцать семей из нашей деревни ехали с нами в одном вагоне. Сначала нас привезли в Петропавловск, как раз на Петров день… А из Петропавловска недели две мы ехали до Компанейска.
Там была чистая степь, горелая степь. Нас высадили ночью, шел дождь. Мы вытащили из вагонов доски – нары, на которых лежали, на четыре части их кололи, делали козлики. Потом рубили караганник, накрывали им козлики и получался шалаш. В этих шалашах мы жили. Всех заставляли работать, делать саманы. Я был малолеток, но тоже работал, ворочал саманы, чтобы они просыхали на солнышке. Потом саманы везли на стройку и клали из них домики. Дерн резали и из него тоже делали дома. Стены только успели поставить – зима началась, а потолков в домах нет. В декабре открылся сыпной тиф… И вот на праздник Сретения Господня померли мои два брата… Дома без потолков, снег валит. Люди вставали из-под снега, которые живые были. А которые не живые – под снегом лежали, их вытаскивали и клали на повозку. И везут, тянут эту тачку мужички такие же изнуренные… Везут эту повозку, и тут же падает, кто везет, – помирает. Его поднимают, кладут на повозку и пошли, дальше тянут…»[6]
«Наша семья жила в Астраханской области, отец, мать и семеро детей, – рассказывала духовная дочь отца Севастиана Ольга Сергеевна Мартынова. – У нас ветрянка-мельница была, три коровы, быки, лошади – отец был хороший хозяин. Семья была верующая, богобоязненная. В 1930 году отца принуждали вступить в колхоз, но он отказался. И вот, помню, заходят к нам в дом три женщины, двое мужчин и говорят: “Здравствуй-здорово, Сергей Петрович! Вы подлежите раскулачке!” – “Ну, если так, – сказал отец, – пожалуйста”. И всю ночь делали опись, каждую тряпочку описывали и каждую кастрюлю. Двух старших братьев арестовали, они отбывали срок отдельно от нас. Отец по инвалидности аресту не подлежал. К нашему дому подогнали подводу и мать, отца, пятерых детей и с нами еще нашу племянницу младенца Клавочку посадили на подводу и вывезли за Астрахань в пустынное место в степи. Кроме нас, туда привезли еще семьдесят семей. Мы поставили из досок сарай и прожили в нем полтора года. 1 августа 1931 года всех нас, кто жил в степи, погрузили в товарные вагоны и, как скотину, повезли. У нас не было ни воды, ни хлеба, и все – мужчины, женщины, старики и дети вперемешку ехали в этих вагонах…
Через восемнадцать дней нас привезли под Караганду, в ту местность, где сейчас поселок Майкудук, и всех сгрузили на землю. Мы были изнуренные, едва живые… В степи стояли казахские юрты. Папа пошел туда: “Дайте водички”, – просит. “Давай сапоги, – говорят, – тогда получишь”… Он упросил, и ему дали ведро воды. У нас семья, и эту воду другие семьи просят – вот тут и дели, как хочешь. Поздним вечером нас снова погрузили в вагоны и привезли в Пришахтинск. Там поле и высокий караганник. Палатки поставили для надзирателей, а для нас – ничего, хоть вымирай. Какой-то начальник ходил и шагами отмерял участок на каждую семью: “Четыре метра так и четыре метра так. Ваш адрес: улица Реконструкции, 12, можете писать домой”. Караганник вырубить было нечем. Мы залезли в него на нашей доле 4 на 4 и стали копать ямочку. Выкопали, где-то набрали палок, поставили над ямой, как шалашик, караганником накрыли, на дно постелили траву – вот и весь приют. И все мы там… друг на друге лежали. Через неделю умерла наша Клавочка, а потом стали взрослые умирать.
К зиме люди начали землянушки строить – резать пластины из корней караганника. И построили из этих пластин землянушки – ни окон, ни дверей. Вот, допустим, твое одеяло на дверях, а мое одеяло на окне, – а укрыться человеку нечем. А у нашей семьи ничего не было, чем завесить окна и двери. Кушать тоже нечего было, только крупы чуть-чуть, что с собой успели взять. А кушать надо. И папа из земли сделал печку. Он котелок на нее поставит и что-то сварит из травы. А мы около печки сидим. Она дымит, в окна снег летит, а мы сидим.
18 марта 1932 года заболел тифом наш папа… А больница была – ни окон, ни дверей, и в самом здании снег лежал и лед на полу. У папы была высокая температура, и его на лед положили. Утром я пришла, а папа уже готов, застыл на льду.
Весной всех на работу стали выгонять, саманы делать. Детей выгоняли охранять кирпичи, чтобы скот казахский их не топтал. Дети, хоть и маленькие, а идут, чтобы паек получить шестьсот граммов хлеба. А взрослым восемьсот. А глянешь в степь, в сторону кладбища – тьма-тьмущая несут покойников. Да не несут, а находят досточку, веревку к ней привяжут, кладут покойника на досточку и волокут за веревку по земле…
В нашей семье остались в живых моя сестра, мама и те два брата, которых в Астрахани в тюрьму посадили. С батюшкой Севастианом я познакомилась в 1946 году…»[7]
Однажды отец Севастиан с монахинями Марией и Марфой пришел на кладбище за Тихоновкой, где посредине кладбища были общие могилы, в которые когда-то за день клали по двести покойников-спецпереселенцев, умерших от голода и болезней, и зарывали без погребения, без насыпи, без крестов. Старец, осмотрев могилы и выслушав рассказы очевидцев как все это было, сказал: «Здесь день и ночь, на этих общих могилах мучеников, горят свечи от земли до неба».
В 1944 году в доме на Западной улице, где жили отец Севастиан и монахини, была устроена небольшая церковь, и отец Севастиан стал регулярно совершать в ней Божественную литургию.
Жители Михайловки, узнав о священнике, стали приглашать его в свои дома. Разрешения властей на совершение треб не было, но он ходил безотказно. Народ тогда в Караганде был верный – не выдадут. Не только в Михайловке, но и в других поселках полюбили отца Севастиана, поверили в силу его молитв. Из многих областей в Караганду стали съезжаться духовные дети старца – монашествующие и миряне, ища духовного руководства. Он принимал всех с любовью и помогал устроиться на новом месте. Дома в Караганде в то время продавались недорого: они принадлежали спецпереселенцам, которые со временем строили для себя новые дома и продавали свои саманные хибарки. Отец Севастиан давал деньги на покупку дома тем, у кого их не было, или добавлял тем, кому не хватало. Деньги ему со временем возвращали, и он отдавал их другим.
Караганда росла и строилась, вбирая в себя переселенческие поселки; возле крупных шахт был отстроен Старый город, после войны стал строиться многоэтажный Новый город. Большая Михайловка оказалась самым близким районом, прилегающим к Новому городу, а церковь в Караганде была только одна – молитвенный дом на 2-м руднике.
«В ноябре 1946 года по благословению старца православные жители Большой Михайловки подали… заявление о регистрации религиозной общины. Не добившись на месте положительного результата, верующие обратились с ходатайством в Алма-Ату к уполномоченному по делам религии в Казахстане. В ответ на это ходатайство в ноябре 1947 года в Карагандинский облисполком пришло распоряжение: “Запретить священнику Севастиану Фомину службы в самовольно открытом храме”. Повторные заявления направлялись в Алма-Ату и в 1947-м, и в 1948 годах. Верующие ездили ходатайствовать в Москву, обращались за поддержкой в Алма-Атинское епархиальное управление. К военкому Карагандинской области писали родители воинов, погибших в годы Великой Отечественной войны, единственным утешением для которых была молитва за своих погибших на войне сынов, – “…но нас, говорилось в письме, лишают и этой возможности”»[8].
Верующие просили зарегистрировать молитвенный дом хотя бы в качестве филиала существующего на 2-м руднике молитвенного дома.
В результате в 1951 году большемихайловский молитвенный дом, где некоторое время все-таки совершались требы, был окончательно закрыт. И только в 1953 году верующие добились официального разрешения на совершение в большемихайловском молитвенном доме церковных таинств и обрядов – крещения, отпевания, венчания, исповеди. Теперь к отцу Севастиану могло обращаться уже больше людей, но литургию он мог совершать только тайно на частных квартирах верующих. После утомительного трудового дня, после келейной молитвы отец Севастиан – маленький, худенький, в длинном черном пальто и в черной скуфейке – в три часа ночи шел своей легкой, быстрой походкой по темным карагандинским улицам в заранее условленный дом, куда по одному, по два собирались православные. По великим праздникам всенощное бдение служилось с часа ночи и после короткого перерыва совершалась Божественная литургия. Окна плотно завешивались одеялами, чтобы не пробивался свет, а внутри дома было светло и многолюдно. Службу заканчивали до рассвета, и так же, по темным улицам, по одному – по два люди расходились по домам[9].
Но хлопоты об открытии храма не прекращались, снова и снова отец Севастиан посылал ходоков в Москву, и наконец в 1955 году власти разрешили зарегистрировать религиозную общину в Большой Михайловке.
Начались реконструкционные работы по переоборудованию жилого дома в храмовое здание. Всем руководил отец Севастиан. Были сняты перегородки внутри дома, на крыше сооружен голубой купол-луковка, но представители местной власти категорически запретили поднимать крышу храма хотя бы на сантиметр, тогда батюшка благословил народ ночью тайно собраться и в течение ночи углубить на один метр пол. Люди с воодушевлением взялись за лопаты, и за ночь было вывезено грузовиками 50 кубометров земли. Таким образом, потолок от пола стал на метр выше прежнего. Пол быстро покрыли досками, и утром в церкви уже совершался молебен.
Во дворе храма построили дом, назвав его «сторожкой», к которому постепенно пристроили четыре комнаты: трапезную с кухней, келью для келейниц и большую светлую комнату с тамбуром, которая стала кельей отца Севастиана. Здесь же, во дворе, устроили открытую часовню для служения Пасхальной заутрени и Крещенского водосвятия. В кухне были поставлены нары для приезжих, которых особенно было много под праздники (через несколько лет власти приказали эти нары убрать). Жители Михайловки стали приносить сохранившиеся у них иконы, некоторые иконы были спасены ими при закрытии в 1928 году старой Михайловской церкви.
Священников отец Севастиан подбирал себе сам. Сначала приглядывался к человеку, потом призывал и говорил: «А вам надо быть священником». Имея большой духовный и жизненный опыт, старец хорошо понимал, насколько опасно может быть для общины принятие чуждого по духу человека, который мог оказаться и прямым врагом Церкви. Даже от тех, кому он сам помогал и кому доверял, у него были скорби.
В 1950-х годах к нему обратился иеромонах Антоний, отец Севастиан принял его и благословил служить вместе с собой. Отец Антоний обладал благообразной наружностью и красивым голосом. Он увлек на свою сторону многих духовных детей старца, в том числе и из самых близких, и, в конце концов, пожелал отправить отца Севастиана за штат и стать во главе прихода. С этой целью он отправился в Алма-Ату к митрополиту Николаю (Могилевскому)[f]. Вместе с ним отец Севастиан благословил ехать пономаря и члена ревизионной комиссии раба Божьего Павла.
«Когда мы зашли в приемную владыки Николая, – рассказывал впоследствии Павел, – отец Антоний стал говорить, что отец Севастиан старый и слабый, что на приходе мать Груша всем командует. “Ну, хорошо, – сказал владыка, – отца Севастиана отправим за штат, а вас назначим на его место”. Когда я услышал эти слова, у меня полились слезы, я упал владыке в ноги и стал просить его ради Христа не отправлять батюшку за штат: “Ведь он стольких людей поддерживает, среди них есть больные, парализованные, как освободившийся из Долинки иеромонах Пармен, которого батюшка тоже взял на свое обеспечение. Они погибнут без его помощи”. Так я слезно умолял владыку. Владыка понял, что отец Антоний ввел его в заблуждение, встал с кресла, подошел ко мне и поднял с колен со словами: “Брат, не плачь так. Отца Севастиана оставим на своем месте, пусть служит, как служил, успокойся”»[10].
![Архимандрит Севастиан](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin1.jpg)
Отец Севастиан был настоятелем храма одиннадцать лет – с 1955-го по 1966 год, до дня своей кончины.
22 декабря 1957 года, в день празднования иконы Божией Матери «Нечаянная радость», архиепископ Петропавловский и Кустанайский Иосиф (Чернов) возвел отца Севастиана в сан архимандрита.
Свое возведение в сан архимандрита отец Севастиан принял с глубоким смирением. Как-то после службы, держа в руках митру, он сказал: «Вот – митра. Вы думаете, она спасет? Спасут только добрые дела по вере»[11].
Отец Севастиан во все время своего служения безупречно соблюдал церковный устав, не допуская при богослужении пропусков или сокращений. Церковные службы для него были неотъемлемым условием его внутренней жизни. Он очень любил оптинский напев, иногда сам приходил на клирос и пел. Хор был женский, монастырского духа, пели монахини и молодые девушки.
Пение хора любил молитвенное, умилительное. «Это не угодно Богу – кричать, да еще и ногами притопывать. Бог не глухой, Он всё слышит, и помыслы наши знает». Отец Севастиан следил за чтением и пением хора, чтобы читали и пели со страхом Божиим, благоговейно и молитвенно. Не терпел выкриков, когда один заглушает всех. С Херувимской песни до конца обедни запрещалось всякое движение в храме, включая оформление треб и торговлю свечами. Строгие замечания он делал разговаривающим в храме во время службы, особенно монашествующим, – иногда даже в облачении выходил из алтаря и делал замечание. Отец Севастиан приучал прихожан оставаться в храме до конца молебна и поэтому только после молебна давал прикладываться ко кресту. И тогда, бывало, стараясь погасить могущее возникнуть недовольство от долгого богомоления, он смиренно говорил: «Все мы старые, слабые, немощные, больные, неповоротливые и все делаем медленно. Поэтому и служба долго идет. А где молодые священники – сильные, крепкие, там все быстро делается и скорее отходит служба»[12].
Отец Севастиан старался возродить в храме дух Оптиной пустыни и на это положил много трудов, как он сам говорил: «Я здесь много пота пролил, чтобы основать этот храм»[13].
Здоровье у отца Севастиана было слабое, он страдал от сужения пищевода. Эта болезнь была следствием тех нервных потрясений, которые он перенес за свою долгую жизнь в условиях гонений от безбожных властей. Он всегда был в напряжении, особенно в тот период, когда церковь была не зарегистрирована и он тайно, только с самыми близкими людьми служил литургию. Он говорил: «Вот вам: батюшка, послужи! А вы знаете, что я переживаю?» Он в то время явно нарушал закон, и его в любое время могли арестовать. И впоследствии, когда в церкви уже служили открыто и заходил человек в погонах, отец Севастиан часто думал: «Могут сейчас подойти, прервать службу и арестовать». Однажды кто-то из духовных детей сказал ему: «Я боюсь вот такого-то человека». А он, улыбнувшись, сказал: «Да? А я вот не боюсь его. Я никого не боюсь. А вот боюсь, что церковь закроют. Вот этого я боюсь. Я за себя не боюсь – я за вас боюсь. Я знаю, что мне делать. А что вы будете делать – я не знаю»[14].
В церкви всегда было много молодежи, только на клиросе до семнадцати девушек пело. И все скрывались, когда приезжал уполномоченный по делам религии с проверкой. Как только сообщают: «Власти!» – все прячутся. По восемь человек приезжало с уполномоченным. В храм зайдут, а на клиросе только одни старушки стоят. Власти предполагали все же церковь закрыть и вызывали для этой цели к себе отца Севастиана. Он приезжал, но они терялись и не знали, какой к нему найти подход. «Что за старичок, говорят, что мы не можем ничего? Ну, пусть постарчествует, а как его старчество пройдет, мы церковь закроем»[15].
Однажды уполномоченный по делам религии при облисполкоме стал требовать, чтобы священнослужители перестали выезжать с требами в город Сарань и поселок Дубовку, так как они относятся к другому району. Староста передал это требование отцу Севастиану, и тот на другой день вместе со старостой приехал в облисполком к уполномоченному и, обращаясь к нему, сказал: «Товарищ уполномоченный, вы уж нам разрешите по просьбе шахтеров совершать требы в Сарани, в Дубовке и в других поселках. Иногда просят мать больную причастить или покойника отпеть»[16]. И уполномоченный на это вдруг извинительно произнес: «Пожалуйста, отец Севастиан, исполняйте, не отказывайте им»[17].
«Торжественным событием для духовных детей отца Севастиана были день его тезоименитства и день рождения. Всем хотелось к нему подойти, поздравить его, сделать ему хотя небольшой подарок. Но батюшка не любил ни почестей, ни особого внимания к себе, не любил он и принимать подарки. Все соберутся его поздравить, а он приедет поздно вечером или даже на другой день. Однажды в день тезоименитства он вернулся домой поздно вечером, открыл дверь кельи и, еще не войдя в нее, неожиданно вскрикнул: “Кто?! Кто позволил засорять мне душу и келью?!” Келейницы, обеспокоенные такой реакцией, заглянули в келью и увидели, что около его кровати стоят новые бурки. Их кто-то поставил без его благословения»[18].
«Особенно отец Севастиан любил бывать в поселке Мелькомбинат. Он говорил, что в Михайловке у него “Оптина”, а на Мелькомбинате – “Скит”. Туда он собирал своих сирот и вдов, покупал им домики и опекал их. И когда он приезжал на Мелькомбинат помолиться, люди бросали свои дела и заботы и один по одному спешили туда, где батюшка, – лишь бы получить благословение и утешиться»[19].
«О молитве отец Севастиан говорил: “Молиться можно на всяком месте, во всякое время: стоя, сидя, лежа, во время работы, в пути. Только разговаривать в храме грешно”.
«Напоминал не раз, что, заходя в автобус, самолет, легковую машину и так далее, необходимо молча перекреститься, невзирая ни на кого, даже на смех других. Ради одного, двух или трех человек верующих могут и другие быть спасены от грозившей беды»[20].
«Батюшка часто напоминал о прощении обид друг другу и непамятозлобии, говорил: “Бог гордым противится, а смиренным дает благодать”. А о гордых: “Ярому коню – глубокая яма”. И были случаи, когда за гордость, непослушание, самомнение люди совершали падения и терпели искушения.
У одной из хористок по имени Александра как-то вдруг резко и ярко “прорезался” сильный и красивый голос. И она возгордилась – стала высокомерной, стала кичиться своим голосом и унижать других. Монахини в деликатной форме делали ей замечания, но Александра не слушала их. Однажды в Пасхальную ночь отец Севастиан послал ее вместе с другими петь в часовне Пасхальную утреню, так как весь народ в церкви не вмещался и утреню служили еще в часовне во дворе. Но Александра идти наотрез отказалась. Все были удивлены ее отказом и советовали послушаться батюшку. Но она не послушалась. Тогда отец Севастиан очень строго сказал: “Шура, не гордись, Бог отнимет голос, и петь ты не будешь!” …В скором времени она заболела, попала в больницу, а когда вернулась, петь уже не могла – у нее пропал голос. Батюшка и все окружающие очень ее жалели, но здоровье и голос к ней не вернулись.
А с простыми, смиренными людьми по молитвам отца Севастиана Господь творил чудеса. Одна девушка еще в детстве заболела глазами (опухли и как бы совсем заросли). Врачи отказались лечить. Тогда она обратилась к батюшке, который благословил отслужить молебен с водосвятием перед иконой Скорбящей Божией
Матери и святой водой промывать глаза. И, к радости всех, опухоль исчезла, глаза открылись и стали видеть как прежде.
Однажды среди беседы о нравах людей батюшка сказал и даже указал: “Вот этих людей нельзя трогать, они, по гордости, не вынесут ни замечания, ни выговора. А других, по их смирению, можно”.
Иногда пробирал одного кого-нибудь при всех (бывало даже не виновного, но смиренного и терпеливого), чтобы вразумить тех, которым нельзя сказать о проступках и недостатках прямо. Таких он сам не укорял и не обличал и другим не велел, но ждал, терпел и молился, пока человек сам не осознает и не обратится с покаянием к Богу и к духовному отцу»[21].
«Жалующимся на болезнь иногда скажет: “Одно пройдет, другое найдет!” – “Болеть нам необходимо, иначе не спасемся. Болезни – гостинцы с неба!”
В утешение старым и больным, скорбящим, что не могут в храм Божий ходить, говорил: “Благословляю молиться умом молча: “Господи, помилуй”, “Боже, милостив буди мне грешной”. Господь услышит. Терпи болезни без ропота. Болезни очищают душу от грехов”.
Пожилым людям отвечал иногда словами пророка Давида: “Семьдесят лет, аще же в силах, осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь”. Молодые болеют, а старым как не болеть, когда организм, как одежда, обветшал от времени”.
Иные думают поправить здоровье и продлить себе жизнь, вкушая вино и мясную пищу. Батюшка, бывало, скажет: “Нет, мясная пища бывает полезна при здоровом сердце и желудке, а в противном случае она только вредна. Растительная пища легко усваивается при больном организме и потому полезна”. И себя в пример приводил: несмотря на множество болезней, мясной пищи не вкушал, а дожил до преклонных лет. И потом добавит: “Не одной пищей жив человек”.
Внушал батюшка беречь свое здоровье. В большие холода одеваться и обуваться потеплее, хотя это и не модно. “Берегите свое здоровье, оно – дар Божий. Злоупотреблять своим здоровьем грешно пред Богом”.
Некоторым молодым людям, ввиду их слабого здоровья, батюшка не давал благословения учиться дальше десятого класса. “Выучишься, а здоровье потеряешь. А без здоровья какой ты работник? И плюс духовное опустошение – душа потеряет последнюю искру Божию!”»[22].
«Батюшка внушал не забывать страждущих и больных, особенно в больнице лежащих, быть чуткими, сострадательными к ним – может, и сами такими будем. Многим молодым девушкам благословлял работать в больнице. “Самое жестокое сердце, глядя на таких страдальцев, может смягчиться и сделаться сочувственным и сострадательным к ближнему. От этого зависит спасение души”.
Тех же, кто завидовал богато живущим, частенько брал с собой на требы к самым бедным вдовам с детьми, живущим в землянках. И скажет: “Вот посмотри, как люди живут! А ты любишь смотреть на хорошие дома и богато живущих и завидовать тому, в чем нет спасения. Вот где спасение! Вот где школа сострадания и доброделания! Для искоренения зависти надо смотреть на хуже тебя живущих, тогда мир будет в душе, а не смущение, – и завидовать перестанешь”.
Говоря о пользе нестяжания, отец Севастиан приводил в пример одного своего знакомого священника, у которого после его кончины ничего не осталось: ни денег, ни вещей. “Как хорошо! Как легко умирать, когда нет ничего лишнего! И будет приют в Царстве Небесном”.
Поскольку отец Севастиан сам был милостивым, сострадательным к больным и неимущим, то и других тому же учил: “В этом и заключается наше спасение”. “Если сам ты не милуешь ближних и, что еще хуже, не прощаешь, то как у Господа будешь просить себе милости и прощения?”
Но не без рассуждения отец Севастиан и сам милостыню подавал, и других предупреждал. Особенно пьяниц избегал. Не одобрял скупость и расточительность без нужды. “Во всем надо держаться золотой середины,” – говорил он.
![Архимандрит Севастиан в большемихайловском храме](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin2.jpg)
Старым монахиням, которые на обедах в миру вкушали мясную пищу, нарушая устав (когда в таком возрасте и постной-то пищи нужно употреблять в меру), отец Севастиан строго об этом напоминал. А молодым не возбранял кушать мясное до определенного возраста, а потом постепенно приучал отвыкать, во всем ценя умеренность.
Не раз говорил: “За несоблюдение без причины постов, придет время – постигнет болезнь. Тогда не по своей воле будешь поститься. Господь попустит за грехи”.
С сожалением говорил о тех, кто редко бывает в храме, редко или совсем не причащается (особенно пожилые). Как пример, указывал на тех, кто живет рядом с храмом: “Просидят на лавочке всю службу, но в церковь не придут, хотя христианами зовутся! Другие же люди, живя от храма в отдаленных местах, за много километров, находят время ради спасения души приезжать в церковь в праздники и молиться”. Сожалел также, что мало ходит в храм мужчин: “Почти одни женщины бывают, а где же мужчины?” Иногда кто-нибудь скажет: “В этом году людей в церкви прибавилось!” А он ответит: “Это не наши, а приезжие люди. А с нашего Нового города как никто не ходил, так и не ходит, кроме нескольких женщин”.
Иногда Великим постом кто-нибудь скажет: “Много сегодня причастников было”. А он ответит: “Причастников много, да причастившихся истинно не много”.
Часто говорил: “Не дорого начало, не дорога середина, а дорог конец”. И много приводил поучительных примеров, когда кто в начале духовного пути горячо возьмется молиться, поститься и прочее, да еще без благословения, но впоследствии охладевает и оставляет этот путь. А другие идут умеренно, с постоянством, терпением, и превосходят всех. Отец Севастиан во всем ценил середину и говорил: “Царским путем все святые отцы шли”.
“Кто идет с самого начала постепенно, не делая скачков с первой ступени через две-три, а постепенно переходя с одной на другую до конца, не торопясь, – тот спасается”.
“Умеренность, воздержание, рассуждение, своевременность, постепенность полезны всем и во всем”.
Были случаи, когда по незнанию некоторые новенькие подходили к Святой чаше не исповедавшись. Отец Севастиан тогда строго спрашивал: “А вы исповедовались?” И не допускал до причастия. А после службы доведет до сознания человека, как надо готовиться к принятию Святых Таин. Особенно недоволен бывал, когда кто без уважительной причины опаздывал на службу или требовал исповедать его и причастить без должного приготовления, и это при добром здравии. “Так только больных можно причащать, а вы при добром здравии и имеете за собой множество грехов. Неужели не можете выбрать время, чтобы приготовиться, очистить себя покаянием, прийти вовремя в храм, выслушать правило и службу и, исповедавшись, подойти со страхом Божиим к чаше!” И не допускал таких до причастия. Прибавлял еще: “Подойти к чаше Святых Таин это не все равно, что подойти к столу к чашке супа или к чашке чая”.
Отец Севастиан часто убеждал: в скорбях, в болезнях и искушениях призывать в молитвах всех святых угодников Божиих, чтить их память. Также чтить день своего Ангела, имя которого носишь, но не день рождения. Он был недоволен теми, кто отмечал день своего рождения, а не день Ангела. И приводил в пример Ирода, который во время пира в день своего рождения велел отсечь главу святому Иоанну Крестителю.
Очень огорчался он тем, что в народе больше почитались праздники чудотворных икон Божией Матери, чем двунадесятый праздник Рождества Пресвятой Богородицы, в день которого народа в храме бывало мало. Ради того, чтобы почтить Рождество Божией Матери, в храме был освящен престол в честь этого праздника, и поэтому на праздник приезжал архиерей и было большое торжество.
Отец Севастиан старался довести до сознания прихожан значение и величие святого апостола Иоанна Богослова и научил их приходить в храм в день его памяти. Часто говорил: “Ведь у вас в семьях нет мира и любви между вами. А кто вам поможет, как не он, святой Иоанн Богослов, апостол любви? “Дети, любите друг друга!”
Часто умолял и очень строго предупреждал, во избежание наказания Божия, не ходить в праздники на базар и по магазинам. Приучал дорожить праздничными церковными службами, не менять их ни на что житейское, душевредное. “Только в церкви человек обновляется душой и получает облегчение в своих скорбях и болезнях”»[23].
«Пробирал тех монахинь, которые любили напоказ одеваться в монашеское, или мирских вдов и девиц, одевающихся в черное. Говорил: “Лучше всего одеваться в синий или серый цвет, скромно. Черное не спасет и красное не погубит”…
![Архимандрит Севастиан](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin3.jpg)
Говорил еще: “Молодые не должны уделять своей внешности большого внимания. Не надо им слишком за собой следить: ни часто мыться, ни одеваться со вкусом, а небрежнее, не смущая свою душу и совесть, чтобы и для других не быть камнем претыкания.
Сам хочешь спастись и другим не мешай. А старенькие должны быть чистыми и опрятными, чтобы ими не гнушались и не отворачивались от них”.
Иногда отец Севастиан говорил о брачных узах и о супружеских обязанностях: о верности, доверии, о терпении в случае болезни одного из супругов или детей. Упрекал неблагодарных детей, напоминая им заботы родительские: их труд, любовь, бессонные ночи у колыбели во время болезни, страх за жизнь и здоровье детей. “Господь лишит таких детей счастья”, – говорил батюшка. “Чти отца и матерь, да долголетен будеши на земли”. В пример ставил тех детей, которые чтили своих родителей при их жизни и по смерти молятся о них.
Неоднократно предупреждал родителей, которые чуть не с младенчества приучают детей к своеволию и самолюбию: “Теперь не дети идут за родителями, а родители за детьми”… Мальчик тянет за руку бабушку или мать: “Пойдем домой или на улицу!” – только бы уйти из храма. И родители слушались и уходили»[24].
«Не раз и не два отец Севастиан делал замечания родителям за чрезмерное пристрастие и привязанность к своим детям, за то, что родители готовы чуть не молиться на них вместо Бога. “Сами простые крестьяне, малограмотные, одеваются и обуваются абы во что и абы как, недоедают ради того, чтобы своих детей одеть, обуть и выучить наравне с городской интеллигенцией. А дети, выучившись, начинают презирать неграмотность и нищенское одеяние своих родителей, даже стыдятся их”»[25].
«Когда говорили о видениях, он один ответ давал: “А я ничего не вижу!” И приводил слова святых отцов, что не тот выше, кто видит ангелов, а тот, кто видит свои грехи»[26].
«Бывало, скажет: “До самой смерти бойтесь падений и не надейтесь на свои силы, а только на помощь Божию, призывая Его в молитве со смирением… Самая лютая страсть – блудная. Она может бороть человека на болезненном и даже смертном одре, особенно тех, кто прожил жизнь земную до старости невоздержанно. Эта страсть в костях находится, она бесстыжее всех страстей. Никто сам по себе не может избавиться от нее. Только Господь может избавить, когда обращаешься к Нему со слезами и сокрушенным сердцем. Помнить нужно об этой брани до самой смерти. Стоит только немного забыться, оставить молитву, потерять страх Божий, как она тут же даст о себе знать. Только непрестанная молитва, страх Божий, память смертная, память о Суде, аде и рае отгонит ее”.
Иногда на жалобы кого-нибудь на свои недостатки и немощи скажет: “Читай книги, там все найдешь!” И иным благословлял читать жития святых, а другим – творения святых отцов, – кому что на пользу.
“В деле своего спасения не забывайте прибегать к помощи святых отцов и святых мучеников. Их молитвами Господь избавляет от страстей. Но никто не думайте своими силами избавиться от них. Не надейтесь на себя до самой смерти в борьбе со страстями. Только один Господь силен избавить от них просящих у Него помощи. И покоя не ищите до самой смерти”.
Некоторым, жалующимся на беспокойство от людей, бесов, страстей и так далее, отец Севастиан отвечал: “Тогда может быть покой, когда пропоют: “Со святыми упокой…” А до этого не ищи покоя до самой смерти. Человек рождается не для покоя, а для того, чтобы потрудиться, потерпеть ради будущей жизни (покоя). Здесь мы странники, пришельцы, гости. А у странников нет покоя в чужой стране, в чужих делах. Они, ступая шаг за шагом, идут вперед и вперед, чтобы скорее достичь родного отечества, то есть дома Божия, Царства Небесного. А если здесь, в земной юдоли скорбей, в мире удовольствий замедлить, то вечер (то есть закат дней) незаметно подступит и смерть застанет душу неготовой, без добрых дел, и времени их сотворить уже не будет. Смерть неумолима! Ни один богач богатством, ни сребролюбец деньгами, ни богатырь силою, ни царь, ни воин не могут откупиться от смерти, и никто из них не может взять с собою ничего, приобретенного ими. Наг человек родился, наг и отходит. Только вера, добрые дела, милостыня идут с ним в будущую жизнь, и никто не поможет: ни друзья, ни родные”»[27].
Отец Севастиан говорил: «В наших грехах и страстях не виноваты ни вино, ни женщины, ни деньги, ни богатство, как иные хотят себя оправдать, а наша неумеренность. Пьяницы винят вино, блудницы или блудники винят мужчин или женщин, сребролюбцы винят деньги, богатые винят богатство и так далее. Выходит, что если бы не было вина, женщин, денег, богатства, то грешники не грешили бы. Богом устроено все премудро и прекрасно. Но от неразумного употребления и пользования вещами получается зло»[28].
Он напоминал не раз: «Зло находи в себе, а не в других людях или вещах, с которыми ты не сумел правильно обращаться. Так и ребенок обращается с огнем или мечом: себя же жжет, себя же режет»[29].
Как-то отец Севастиан сказал: «Между нами, монахами, и миром глубокая пропасть. Миру никогда не понять нашей жизни, а нам – их. Если бы монахи знали заранее, сколько их ждет искушений и скорбей на узком, но спасительном пути, то никто бы не пошел в монастырь. А если бы мир знал о будущих благах монашествующих, то все пошли бы в монастырь.
Почему разогнали монастыри? Потому что монахи стали разъезжать на тройках, да одеваться в шерстянку. А раньше монахи носили холщовые подрясники и мухояровые рясы, трудились по совести. И те были истинные монахи. Какая-нибудь игуменья из дворян, а не из своих монахинь, быстро загоняла послушниц в Царство Небесное своим бессердечным к ним отношением и жестокостью. Бедные монахини разговлялись капустой, а игуменья, в угоду начальствующим, все им отдавала, а своих лишала необходимого»[30].
«Он часто повторял: “Раб, знавший волю господина своего и не сотворивший ее, бит будет больше, нежели раб, не знавший воли господина своего”. А некоторым прямо говорил: “Ведь ты знаешь все и Бога на мир променяла (или променял)”. – “Мир обещает злато, а дает блато”. – “Неженатый печется о Боге, а женатый – о жене”. – “Не связавший себя узами семьи всегда свободен. Одна забота – спасение души. Цель жизни – чистота, конец – Царство Небесное!”»[31].
«Что дороже всего на свете? Время! – говорил он. – И что теряем без сожаления и бесполезно? Время! Чем не дорожим и пренебрегаем больше всего? Временем! Потеряем время – потеряем себя! Потеряем все! Когда самую ничтожную вещь потеряли мы, то ищем ее. А теряем время – даже не осознаем. Время дано Господом для правильного употребления его во спасение души и приобретения будущей жизни. Время должно распределять так, как хороший хозяин распределяет каждую монету – какая для чего. Каждая имеет у него свое назначение. Так и время будем распределять полезно, а не для пустых забав и увеселений, разговоров, пиров, гулянок. Взыщет Господь, что мы украли время для своих прихотей, а не для Бога и не для души употребили»[32].
«Открыто отец Севастиан никого не исцелял и не отчитывал, и по своей скромности и простоте всегда говорил: “Да я никого не исцеляю, никого не отчитываю, идите в больницу”. “Я, – говорил он, – как рыба, безгласный”… О бесноватых говорил: “Здесь они потерпят, а там мытарства будут проходить безболезненно… Я не хочу с вас кресты снимать. Здесь вы потерпите, но на небе большую награду приобретете”… Когда кто-нибудь ропщет на ближнего, он скажет: “Я вас всех терплю, а вы одного потерпеть не хотите”. Не поладит кто, он беспокоится: “Я настоятель, а всех вас слушаю”. Он заботился о спасении каждого, это была его цель. Он просил: “Мирнее живите”. Однажды поехали на требу и забыли кадило. Стали друг друга укорять. Батюшка сказал: “Я сам виноват”, – и все замолкли»[33].
«У меня заболел шестилетний племянник – упал с велосипеда и стал хромать, – рассказала Ольга Сергеевна Мартынова. – Родители не обратили на это внимания. Я решила сама показать его врачу. Хирург осмотрел и сказал: “У него гниет бедро”. Сделали операцию – и неудачно. Во второй раз вскрыли, зачистили кость, но опять неудачно. Тогда я пошла в церковь, и вдруг батюшка сам меня спрашивает: “Ольга, у тебя кто-то болеет?” – “Да, – отвечаю, – племянник”. – “А ты переведи его в Михайловскую больницу, у тебя ведь там хирург знакомый”. Я договорилась и перевела племянника в эту больницу. Врачи как глянули: мальчик едва живой, – и быстро его опять под нож, сделали срочную операцию, уже третью. Воскресенье подходит, я прихожу в храм, батюшка спрашивает: “Привезла мальчика? Что же ты до дела не доводишь? Почему ко мне его не несешь? Люди ко мне из Москвы, Петербурга едут, а ты рядом и не несешь его ко мне. Вот прямо сейчас иди в больницу и на руках неси его ко мне”.
Я пошла в больницу, там была с мальчиком его мать. Мы взяли Мишу и на руках по очереди донесли его до церкви. Дело было перед вечерней. Занесли в храм, поднесли к батюшке, батюшка зовет: “Ми-ишенька, Ми-ишенька!” А он только глазами повел и лежит, как плеть, весь высох, безжизненный. Батюшка говорит: “Поднеси его к иконе Святой Троицы в исповедальной”. Я поднесла. Батюшка велел, чтобы поставили стул и говорит: “Поставь Мишеньку на стул!” Я – в ужасе! У ребенка руки и ноги как плети – как он встанет, он ведь уже полумертвый! Батюшка тогда зовет мать и говорит: “Вы его с двух сторон держите и ставьте. Смелее, смелее!” Поставили его, ножки коснулись стула, а мы с двух сторон держим, вытягиваем его в рост. Затем батюшка позвал еще монахинь и сказал им: “Молитесь Богу!” – и сам стал молиться. Мы держим Мишу, и я смотрю: он твердеет, твердеет, прямеет, прямеет, выпрямился – и встал на свои ножки! Батюшка говорит: “Снимайте со стула, ведите его, он своими ножками пойдет”. И Миша пошел своими ножками. Все – в ужасе! А батюшка помазал его святым маслом и говорит матери: “Ты останься здесь с ним ночевать, мы его завтра причастим, он и хромать не будет”. Но мать не осталась, уехала с Мишей на радостях домой. И еще батюшка просил ее привезти мешок муки в благодарность Богу, а она привезла только маленький мешочек. И вырос наш Мишенька, стал такой хорошенький, но на одну ножку хромал – ведь мать не послушалась, не оставила его причастить»[34].
«В 1960 году из города Ижевска приехала к батюшке Пелагия Мельник, – рассказывала Ольга Федоровна Орлова, врач отца Севастиана. – Уже в течение полугода она не могла есть ни хлеба, ни каши, ни картофеля, ни других продуктов. Питалась исключительно молоком и сырыми яйцами. Она ослабла и передвигалась с большим трудом. Когда Пелагия попыталась пройти в келью к батюшке, ее не пропустили, так как желающих попасть к нему было очень много. Она просила, чтобы ей позволили пройти без очереди, но все безрезультатно. Внезапно открылась дверь, вышел батюшка и сказал: “Пропустите эту женщину ко мне, она очень больна”. Войдя в келью, Пелагия опустилась перед батюшкой на колени и, не произнося ни слова, горько расплакалась. Батюшка сказал ей: “Не плачь, Пелагия, все пройдет, исцелишься”. Дал ей свежую просфору, стакан воды, большое яблоко и сказал: “Съешь это”. Она ответила, что уже полгода не ест хлеба: болит горло и пища не проходит. Батюшка сказал: “Я благословляю. Иди в крестильную, сядь на широкую скамейку и съешь”. Она пошла в крестильную, села на скамейку и легко и свободно съела батюшкины дары. После этого она сразу уснула и проспала сутки. Батюшка подходил к ней несколько раз, но будить не велел. Проснулась Пелагия совершенно здоровой. Батюшка сказал: “Работа у тебя тяжелая, но скоро все изменится”. И действительно, через полмесяца после возвращения в Ижевск Пелагию, даже без ее просьбы, перевели на другую, более легкую работу.
Косинова П.И. рассказала. Она пришла к отцу Севастиану с жалобами на боль в прямой кишке и в поясничной области. После обследования в онкологическом диспансере у нее признали рак прямой кишки и предложили оперироваться. Перед операцией она решила прийти к батюшке за благословением, поставить в церкви свечи и отслужить молебен. Но отец Севастиан сказал: “Не торопись, успеешь умереть под ножом. Поживи еще, ведь у тебя дети”. Она подходила к отцу Севастиану трижды, но ответ был один – операцию не делать. Посоветовал купить алоэ, сделать состав и пить. Также предложил заказать молебен с водосвятием Спасителю, Матери Божией, Ангелу Хранителю и всем святым. Через три месяца она пошла в диспансер для контрольного обследования. При осмотре выяснилось, что опухоль почти рассосалась. Вскоре она поправилась совсем»[35].
Врач Татьяна Владимировна Торстенстен рассказывала: «Жил в поселке Тихоновка иеромонах отец Трифон. Он часто бывал у отца Севастиана и пел в хоре. После открытия церкви отцу Севастиану с помощью благочинного удалось организовать в Тихоновке и в Федоровке молитвенные дома, которые по его благословению обслуживал отец Трифон. Как-то в один из воскресных дней, после службы, подошел он к отцу Севастиану взять благословение поехать в этот день в Федоровку. Отец Севастиан посмотрел на него внимательно и, благословляя, сказал: “Я уже сам хотел посылать тебя туда сегодня. Только ехать нельзя, иди пешком напрямик через Зеленстрой”. Отец Трифон удивился, потому что, хотя через Зеленстрой и было напрямик, но пешком путь был очень далекий. Но, конечно, пошел, как благословил отец Севастиан. Дорога лежала через лесопитомник. Пока отец Трифон пересекал его, на пути ему не встретился ни один человек. И вдруг, из-за густого кустарника выскочил молодой, здоровенный мужчина в очень взбудораженном состоянии, схватил его за руку и повлек за собой в лес, в сторону от дороги. Отец Трифон очень испугался, но вынужден был повиноваться, поспешая за ним в чащу леса. “Идем, отец, идем, – приговаривал на ходу мужчина, – я давно тебя жду, весь извелся”. – “Вот, – думает отец Трифон, – и конец мне пришел”. Когда они вошли в гущу леса, мужчина отпустил руку отца Трифона и сказал: “Ну, садись, отец, на пенек, слушай меня и решай мою судьбу”. И стал рассказывать: “Я очень люблю свою жену. Она молодая, красивая, умная, хорошая хозяйка. Живем мы дружно, в достатке. Очень хочется иметь детей, а их нет. И вдруг вчера от медсестры я узнал, что на прошлой неделе жена моя сделала аборт. Я всю ночь маялся со своими думами – жены дома не было, ушла на суточное дежурство. Что же, думаю, раз так сделала, значит, ребенок не от меня, и она мне изменяет. А если от меня, то меня не любит, решила бросить. Значит, все годы мне лгала. И за эту ложь, и за то, что убила ребенка, долгожданного, решил я, что все равно простить ее не смогу. И решил, что должен ее убить. И не знаю, задремал я или забылся, только привиделся мне старичок, роста небольшого, а борода большая. И говорит мне: “Ты что же это, сам все решил, ни с кем не посоветовался. Так нельзя. Посоветуйся сперва, расскажи все мужчине пожилому, первому, кто на дороге встретится. И как он тебе скажет, так и поступай, а то ты сейчас в горячке можешь ошибиться”, – и строго так говорит. Очнулся, сел на кровати – нет никого. А ведь ясно слышал голос. Вскочил я с кровати – и бежать из дома, пока жена с дежурства не пришла. Иду по улице и думаю: “Как же я могу на улице с кем-нибудь поговорить, душу свою выложить? Кто станет меня выслушивать и вникать в мое дело?” И решил я идти в Зеленстрой и ждать, пока пойдет пожилой человек, чтобы поговорить с ним. Только правду мне скажи, истинную правду, как ты понимаешь про мою жену. Я ведь догадаюсь, если будешь вилять. Как думаешь, так и говори, а то и тебе плохо будет”.
– Как твое имя? – спросил его отец Трифон.
– Николай.
– Я буду молиться твоему святому, святителю Николаю. Я ведь монах. Буду молиться, чтобы Николай Угодник открыл нам правду.
И стал отец Трифон молиться.
– Ну, вот что, Коля, – ласково сказал он после молитвы. – Жена твоя сама сейчас уже раскаивается. Она тебя любит, верна тебе.
Она сейчас плачет, жалеет, что захотелось ей еще пожить свободно, без забот. Она тобой дорожит. Иди домой спокойно, прости жену. Примирись с ней, и живите дружно, – мужчина напряженно слушал, и лицо его прояснялось, словно безумие с него сходило. – Скоро у вас родится ребенок. Все это мне святитель Николай сказал, я не от себя говорю.
Мужчина задрожал весь, зарыдал и повалился отцу Трифону в ноги, стал благодарить, просить прощения.
– Ведь я же и тебя мог убить, если б жену решился убить! Я бы тебя, как свидетеля боялся, я же в безумие впадал!
– Ну, иди, Коля, спокойно. Иди с миром. Я тебя прощаю.
Отец Трифон попрощался с мужчиной и пошел, сам не свой, в Федоровку. “Как же, – думает, – батюшка благословил меня через лес идти? Такая опасность меня там ожидала…” А когда увиделся с батюшкой, тот встретил его с улыбкой: “Ну что, живой остался?” – “Да, батюшка, остался я жив, а мог бы и погибнуть”, – обомлел отец Трифон, что батюшка все знает. “Ну что ты говоришь, отец Трифон? Я же молился все время, зачем ты боялся? Надо было две души спасти, избавить от такого бесовского наваждения”. И запретил отец Севастиан кому-либо об этом рассказывать: “Пока я жив, никому ни слова не говори. А умру – тогда, как хочешь”.
В 1955 году у монахини Марии, алтарницы, стала болеть верхняя губа, она деформировалась растущей опухолью и посинела, и мать Марию повели к хирургу. Он сказал, что надо срочно оперировать, и дал направление в онкологическое отделение. Она пошла к старцу брать благословение на операцию, но он сказал: “Опухоль уже большая, губу срежут, а в другом месте это может проявиться. Нет, не надо делать операции. Прикладывайся к иконе Святой Троицы, что в панихидной. Бог даст, так пройдет”.
Через месяц мать Марию снова можно было видеть в церкви, такую же быструю и хлопотливую. “Как же вы губу вылечили?” – спросил ее кто-то. “А я и не лечила ее, только к иконе Святой Троицы прикладывалась, как батюшка благословил, опухоль стала уменьшаться и постепенно совсем пропала. Слава Богу!”
Еще подобный случай. У инокини Параскевы, которая постоянно читала Псалтирь по умершим, пониже шеи, на груди с левой стороны появилось пятно синего цвета, которое стало расти и багроветь. В больнице ей сразу сказали, что надо немедленно ложиться на операцию и дали понять, что это рак. Заливаясь слезами, она пошла в церковь. У церковных ворот ей встретилась одна из прихожанок и посоветовала не плакать, а идти к отцу Севастиану.
Параскева послушалась и пошла. Выходит от него сияющая… Батюшка сказал: “Рак… рак – дурак. Никуда не ходи, пройдет”. И что же? Пятно стало уменьшаться, бледнеть и бесследно исчезло. И вот прошло уже тридцать лет, инокиня Параскева приняла монашество и дожила до преклонных лет.
А иной раз, когда отца Севастиана в упор спросят о чем-нибудь, он скажет: “Откуда мне знать? Я же не пророк, я этого не знаю”. Вот и весь ответ. Иногда даже нахмурится.
В 1956 году я тяжело заболела сердцем. Лежала дома, но на выздоровление дело шло медленно. Вдруг неожиданно у меня поднялась температура. С большим трудом, на уколах, меня довезли до больницы. Состояние было крайне тяжелое, температура – 40. Оказалось, что у меня брюшной тиф. Надежды, что мое сердце справится с этой болезнью, почти не было. Положение было катастрофическое. Сознание было затемнено, ничего сообщить о себе не могла. Но отец Севастиан сам узнал, что со мной беда, и прислал ко мне отца Александра и мать Анастасию. Я лежала одна в изолированной палате. Когда увидела их обоих возле себя, сознание мое прояснилось. Я попросила сестру, чтобы никто не входил ко мне в палату. Отец Александр исповедал меня и причастил. После причастия я сама прочла присланное с ними письмо от отца Севастиана. Оно было коротким, но дало мне силу и надежду: “Христос посреди нас! Многоуважаемая и дорогая Татьяна Владимировна! Ваша тяжелая болезнь не к смерти, а к славе Божией. Вам еще предстоит много потрудиться. Мы сейчас позаботимся о Вас…” После причастия отец Александр и мать Анастасия еще долго сидели у меня в палате. Молились, читали Евангелие. Я все ясно понимала. К ночи температура снизилась и на следующий день стала почти нормальной.
В сентябре 1958 года обстоятельства сложились так, что мне надо было срочно ехать в отпуск в Москву. С билетами в этот период было трудно. Мне пришлось ехать на станцию, записываться в очередь и сидеть там всю ночь, так как через каждые два часа делали перекличку записавшихся. Это была мучительная бессонная ночь на улице. К утру я получила хороший билет в купейный вагон. На следующий день я поехала к отцу Севастиану. Он встретил меня, улыбаясь: “Достали билет? Хорошо, хорошо. Отслужим молебен о путешествующих. А на какой день билет?” – “На среду, батюшка”. Он поднял глаза и стал смотреть вверх. Вдруг он насупился, перевел глаза на меня и сказал строго: “Нечего торопиться. Рано еще ехать в среду”. – “Как рано, батюшка? Как рано? У меня же отпуск начинается, мне надо успеть вернуться, мне билет с такой мукой достался!” Батюшка совсем нахмурился: “Надо продать этот билет. Сразу после службы поезжайте на станцию и сдайте билет”. – “Да не могу я этого сделать, батюшка, нельзя мне откладывать”. – “Я велю сдать билет! Сегодня же сдать билет, слышите?” – и батюшка в сердцах топнул на меня ногой. Я опомнилась: “Простите, батюшка, простите, благословите, сейчас поеду и сдам”. – “Да, сейчас поезжайте и оттуда вернитесь ко мне, еще застанете службу”, – сказал батюшка, благословляя меня. Никогда еще батюшка не был таким требовательным со мной.
Сдав билет, я вернулась в церковь. Настроение у меня было спокойное, было радостно, что послушалась батюшку. Что же он теперь скажет?
Отец Севастиан вышел ко мне веселый, довольный: “Сдали? Вот и хорошо. Когда же теперь думаете уезжать?” – “Как уезжать? Я же сдала билет”. – “Ну что ж, завтра поезжайте и возьмите новый. Можете сейчас, по дороге домой, зайти на станцию и записаться в очередь. Ночь стоять не придется, домой поезжайте спать. А утром придете и возьмете билет”. Я только и могла сказать: “Хорошо”. Я ехала на станцию и думала: “Батюшка всегда так жалел меня, почему же сейчас так гоняет?”
На станции уже стоял мужчина со списком, запись только началась, и я оказалась седьмая. Я рассказала мужчине, что уже промучилась одну ночь, он сказал: “Я никуда не уйду, поезжайте домой, я буду отмечать вас на перекличках. Завтра приезжайте к восьми часам утра”. И он пометил мою фамилию. Наутро я приехала, стала в очередь и взяла билет.
Перед отъездом отслужили молебен, отец Севастиан дал мне большую просфору, благословил, и я уехала.
Когда наш поезд приближался к Волге и остановился на станции Чапаевск, я увидела, что все пассажиры выскакивают из своих купе и приникают к окнам в коридоре. Я тоже вышла. “Что такое?” – спрашиваю. Один из пассажиров пропустил меня к окну. На соседних путях я увидела пассажирские вагоны, громоздившиеся один на другом. Они забили и следующую линию путей. Некоторые вагоны стояли вертикально в какой-то свалке. Всех объял страх. Бросились с вопросами к проводнице. Она объяснила: “Скорый поезд, как наш, тот, что в среду из Караганды вышел, врезался на полном ходу в хвост товарного состава, – ну, вот, вагоны полезли один на другой. Тут такой был ужас! Из Куйбышева санитарные вагоны пригоняли. А эти вагоны еще не скоро растащат, дела с ними много. Товарные вагоны через Чапаевск не идут, их в обход пускают”.
Я ушла в купе, легла на полку лицом к стене и заплакала: “Батюшка, батюшка! Дорогой батюшка!”»[36].
«Отец Севастиан не благословлял ездить по монастырям. “Здесь, – говорил он, – и Лавра, и Почаев, и Оптина. В церкви службы идут – все здесь есть”. Если кто-то собирался куда переезжать, он говорил: “Никуда не ездите, везде будут бедствия, везде – нестроения, а Караганду только краешком заденет”»[37].
«Так в подвиге любви и самоотверженного служения Богу и ближним шли годы. Со временем отец Севастиан стал заметно слабеть. Нарастали слабость, одышка, боль во всем теле, полное отсутствие аппетита. Лечащие врачи проводили комплексное лечение, но состояние отца Севастиана не улучшалось, только временно облегчались его страдания. Но так же ежедневно в богослужебное время отец Севастиан бывал в храме. Он говорил: “Какой же я священнослужитель, если Божественную литургию или всенощную пробуду дома?”
Он ежедневно служил панихиды, но литургию совершал уже только по праздникам. В храме за панихидной ему отделили перегородкой маленькую комнатку, которую назвали “каюткой”. У задней стены за занавеской стояла кровать, где он мог отдохнуть во время службы, когда его беспокоила боль или сильная слабость. У окна стоял небольшой стол, перед ним кресло, над которым висела большая икона Пресвятой Троицы… Иной раз отец Севастиан давал возглас, и ложился на койку, и под ноги ему подкладывали валик, чтобы ноги были немного повыше. Он в полумантии был, в епитрахили и поручах. И ектинию иногда лежа говорил. На Евангелие всегда вставал, надевал фелонь, и Евангелие всегда читал в фелони.
Исповедников батюшка принимал, сидя в кресле. Он стал меньше говорить с приходящими и всех принимать уже не мог. Не отказывал только приезжим из других городов, но потом и с ними беседы стал сокращать»[38].
Отец Севастиан все чаще стал напоминать «церковному совету и письменно владыке о своем желании уйти за штат (в затвор), со словами: “Хватит покрывать крыши другим, тогда как своя раскрыта”. Но ответ был всегда один: “Служить до смерти”.
Чувствуя близкую кончину, частенько напоминал, чтобы на священнические и руководящие должности ставили хотя и слабых, немощных, но своих. Тогда все будет без изменений, как при нем было»[39].
«С января 1966 года здоровье его сильно ухудшилось, обострились хронические заболевания.
Очень угнетало отца Севастиана, что ему стало трудно служить литургию: он часто кашлял во время служения, задыхался. Врачи предложили ему утром перед службой делать уколы. Отец Севастиан обрадовался и согласился. После укола и кратковременного отдыха он мог, хотя и с трудом, идти в храм и служить. Но болезнь прогрессировала, и вскоре он уже не мог дойти до церкви даже после укола. Видя его страдания, врачи предложили, чтобы послушники носили его в церковь в кресле. Сначала он не соглашался, но когда после долгих уговоров его лечащий врач… заплакала от непослушания своего пациента, он положил ей на голову свою руку и сказал: “Не плачь, пусть носят”.
Мальчики-послушники… быстро соорудили легкое кресло из алюминиевых трубок, келейница укутала отца Севастиана теплым шарфом, усадили его в кресло и понесли в церковь. Первое время он очень смущался, но потом привык… Батюшкины врачи удивлялись тому, какой это был исполнительный, терпеливый и ласковый пациент. Когда ему предлагали лечение, он безропотно выполнял предлагаемое ему назначение, но предварительно расспрашивал, какое лекарство ему назначают, каково его действие и продолжительность курса лечения.
Отец Севастиан уважал медиков и ценил их труд… Когда к нему приходили за благословением на учебу, он чаще всего благословлял в медучилище, изредка – в институт, а работать – санитаркой в больницу. “Лечиться не грех, – говорил он, – кто в больнице работает, это спасительно, это доброе дело – за людьми ходить”. Оперативное лечение он рекомендовал по сугубой необходимости, когда знал, что консервативное лечение не поможет. Оперировавшиеся по его благословению в результате полностью выздоравливали. Сам отец Севастиан был хорошим диагностом. Посылая своего лечащего врача посмотреть больного, он говорил: “Ольга Федоровна, осмотрите, пожалуйста, больного. Я думаю, что у него такое-то заболевание”. Диагноз, названный им, подтверждался.
Шли дни, и с каждым из них состояние отца Севастиана ухудшалось. Он часто напоминал о смерти, о переходе в вечность. Когда к нему обращались с вопросом: “Как же мы будем жить без вас?” Он строго отвечал: “А кто я? Что? Бог был, есть и будет! Кто имеет веру в Бога, тот, хотя за тысячи километров от меня будет жить, и спасется. А кто, пусть даже и тягается за подол моей рясы, а страха Божия не имеет, не получит спасения. Знающие меня и видевшие меня после моей кончины будут ценить меньше, чем не знавшие и не видевшие. Близко да склизко, далеко да глубоко”»[40].
«В воскресенье шестой седмицы поста отец Севастиан не служил, сидел в алтаре в кресле. После причастия велел спеть “Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче…” С этого дня силы стали заметно покидать его.
31 марта в три часа ночи отец Севастиан разбудил келейницу и сказал: “Мне так плохо, как никогда не было. Верно, душа будет выходить из тела”. Всю ночь поддерживали дыхание кислородом. Батюшка стал дышать спокойно»[41].
Вечером, в Лазареву субботу 2 апреля отец Севастиан сидел за столом у окна, смотрел, как люди с вербами шли в церковь. «Народ собирается ко всенощной, – сказал он, – а мне надо собираться к отцам и праотцам, к дедам и прадедам»[42].
Суббота Страстной седмицы 9 апреля. «Во время литургии отец Севастиан лежал в своей комнате. После окончания литургии надел мантию, клобук и вышел прощаться с народом. Поздравил всех с наступающим праздником и сказал: “Ухожу от вас. Ухожу из земной жизни. Пришло мое время расстаться с вами. Я обещал проститься, и вот исполняю свое обещание. Прошу вас всех об одном: живите в мире. Мир и любовь – это самое главное. Если будете иметь это между собою, то всегда будете иметь в душе радость. Мы сейчас ожидаем наступления Светлой заутрени, наступления праздника Пасхи – спасения души для вечной радости. А как можно достичь ее? Только миром, любовью, искренней, сердечной молитвой. Ничем не спасешься, что снаружи тебя, а только тем, чего достигнешь внутри души своей и в сердце – мирную тишину и любовь. Чтобы взгляд ваш никогда ни на кого не был косым. Прямо смотрите, с готовностью на всякий добрый ответ, на добрый поступок. Последней просьбой своей прошу вас об этом. И еще прошу – простите меня”…
В Пасхальную ночь 10 апреля отец Севастиан хотел, чтобы его несли в церковь, но не смог подняться. Все, окружавшие его, пришли в смятение. Шла заутреня. Врач Татьяна Владимировна, оставив службу, прибежала к отцу Севастиану. Он посмотрел на нее и сказал: “Зачем вы ушли из церкви? Я еще не умираю. Еще успею и здесь с покойниками похристосоваться. Идите спокойно на службу”.
Когда началась литургия, к отцу Севастиану вызвали врача Ольгу Федоровну, и после болеутоляющего укола состояние его стало спокойным, даже радостным. “Я в церковь хочу. Я ведь раньше сам хорошо пел. Всю Пасхальную неделю у себя в келье “Пасху” пел. А теперь надо просить, чтобы мне пели. Но мне не хочется здесь, хочется в церкви. Мне очень хочется надеть мантию, клобук и посидеть так, хотя бы обедню”. Келейница стала его одевать, а он продолжал говорить: “Вот я всех вас прошу, чтобы вы утешали друг друга, жили в любви и мире, голоса бы никогда друг на друга не повысили. Больше ничего от вас не требую. Это самое главное для спасения. Здесь все временное, непостоянное – чего о нем беспокоиться, чего-то для себя добиваться. Все быстро пройдет. Надо думать о вечном”. Отца Севастиана одели, и мальчики понесли его в церковь»[43].
Во вторник Пасхи утром, 12 апреля, отец Севастиан «чувствовал себя лучше. “Вера, – сказал он келейнице, – одевайте мне сапоги, я должен выйти к людям похристосоваться, чтобы они не печалились. Я обещал. Скажу всем главное”…
Отца Севастиана понесли в церковь. Он был в мантии и клобуке. Посидел немного у престола, потом поднялся и вышел через Царские врата на амвон и снова стал прощаться с народом: “Прощайте, дорогие мои, ухожу я уже. Простите меня, если чем огорчил кого из вас. Ради Христа простите. Я вас всех за все прощаю. Жаль, жаль мне вас. Прошу вас об одном, об одном умоляю, одного требую: любите друг друга. Чтобы во всем был мир между вами. Мир и любовь. Если послушаете меня, а я так вас прошу об этом, будете моими чадами. Я – недостойный и грешный, но много любви и милости у Господа. На Него уповаю. И если удостоит меня Господь светлой Своей обители, буду молиться о вас неустанно и скажу: “Господи, Господи! Я ведь не один, со мною чада мои. Не могу я войти без них, не могу один находиться в светлой Твоей обители. Они мне поручены Тобою… я без них не могу”. Он хотел поклониться, но не смог, только наклонил голову. Мальчики подхватили его под руки и повели в алтарь…
Из церкви пришли к нему монахини. Когда вошла мать Феврония, отец Севастиан посмотрел на нее долгим, неотрывным взглядом, благословил два раза и сказал: “Спаси тебя Господи за все, за все твое добро и преданность. С собою все беру. Спаси тебя Господи”. Когда она выходила, несколько раз перекрестил ее вслед»[44].
![Архимандрит Севастиан накануне пострига в схиму](/days/storage/uploads/images/newmartyros_photo/sevastian-fomin4.jpg)
«“Приближается день моей кончины, – стал говорить отец Севастиан окружающим, – я очень рад, что Господь сподобляет меня принять схиму, я долго ожидал этого дня. Жаль оставлять всех вас, но на то – воля Божия… Не печальтесь. Я оставляю вас на попечении Царицы Небесной. Она Сама управит вами. А вы старайтесь жить в мире друг с другом, помогать друг другу во всем, что в ваших силах. Я не забуду вас, буду молиться о вас, если обрету дерзновение пред Господом. И вы молитесь. Не оставляйте церкви, особенно старайтесь быть в воскресенье и в праздники. Соблюдая это, спасетесь по милости Божией и по ходатайству Царицы Небесной”.
Поздно вечером, когда врач Татьяна Владимировна делала отцу Севастиану внутривенное вливание, он сказал: “Вот, врач мой дорогой, старый мой врач. Трудно мне и слово вымолвить, а сказать вам хочу. Вот язык не ворочается, сухо все во рту, все болит. Иголкой точки не найти, где не болело бы. Ноги уже не держат меня, во всем теле такая слабость, даже веки трудно поднять. А голова ясная, чистая, мысль течет четко, глубоко и спокойно. Чтобы сознание затемнялось или изменялось – нет. Лежу и думаю: значит, мысль от тела не зависит. И мозг – тело. В моем теле уже не было бы сил для мысли. Мысли из души идут. Теперь это понятно стало. Вот, слава Господу, насилу сказал вам это”.
В субботу утром, 16 апреля, приехал епископ Волоколамский Питирим (Нечаев). После обеда состояние отца Севастиана резко ухудшилось, и он просил срочно пригласить к нему владыку Питирима. Когда тот пришел, отец Севастиан просил его сейчас же приступить к пострижению в схиму…
После пострига отец Севастиан говорил очень мало. Удивительно преобразилось его лицо и весь его вид. Он был преисполнен такой благодати, что при взгляде на него трепетала душа и остро ощущалась собственная греховность. Это был величественный старец, уже не здешнего мира житель.
Ночью позвали врача Татьяну Владимировну.
– Старый мой врач, – сказал отец Севастиан, – помогите мне, мне очень тяжело, очень больно.
– Где больно, батюшка?
Он показал забинтованные после внутривенных вливаний кисти рук. Вены было уже трудно находить, лекарство попадало под кожу, причиняя ему дополнительную боль.
– Сейчас, батюшка, болеутоляющий укол поставлю, боль пройдет.
– Это не главная боль. Главное – томление духа. Думаете, смерть – это шутка? Грехов у меня много, а добрых дел мало.
– Батюшка, ваши грехи в микроскоп не разглядеть, а добрых дел – целое море.
– Да что я делал? Я хотел жить строгой и скромной жизнью, а все же какими ни есть, а радостями и утехами услаждался. И много я на красоту любовался, особенно на красоту природы.
– Батюшка, разве это не благодать Божия – красота?
– Благодать Божия – это радость от Бога. А заслуг, моих-то заслуг нет! Подвига-то нет! Живет человек, а для чего? От Бога – все. А Богу – что? Это всех касается, для всех переход неизбежен. Все здесь временное, мимолетное. Для чего человек проходит свой жизненный путь? Для любви, для добра. И страдать он поэтому должен, и терпеливо страдания переносить, и перейти в вечную жизнь для радости вечной стремиться. А я вот жил, добро, говоришь, делал, а потом и согрешил. Ошибается человек жестоко и теряет все, что приобрел. Я вот страдал много, крест свой нес нелегкий, монашеский. Монашеская жизнь трудная, но она и самая легкая. А я вот роптал иной раз. А от этого ропота все пропадает, все заслуги. И вот – томление духа вместо радости.
– Батюшка, как мне жить?
Отец Севастиан помолчал и сказал:
– Живи, как живешь. Все грешные. Только не сделай какого-нибудь большого греха… Ну, вот и поговорили с тобой. Мне сегодня говорить и дышать полегче. Христос с тобою.
6/19 апреля – преставление
В понедельник вечером, на парастас Радоницы, отца Севастиана принесли в церковь. Он лежал в своей “каютке”, ничего никому не говорил, ни на кого не смотрел. Часто крестился, слушал пение, службу… Когда пропели “Вечная память”, велел нести его домой…
В эти последние дни жизни отца Севастиана многие из его духовных детей, не желая покидать старца, ночевали при церкви. 18 апреля после вечерних молитв отец Севастиан попросил прочесть Пасхальные часы, после чего все разошлись по своим местам… В 4 часа утра он позвонил из своей кельи. Врач Ольга Федоровна немедленно встала и зашла в келью. Вид у отца Севастиана был страдальческий. Ольга Федоровна спросила: “Батюшка, дорогой, вам плохо?” Он утвердительно кивнул головой и сказал: “Да, плохо”. Ольга Федоровна предложила сделать укол. Он согласился: “Да, пожалуйста, сделайте”. Его голова и кисти рук были горячими. Она намочила марлю, положила ему на лоб. После укола он успокоился, боль утихла. Ольга Федоровна стала промывать шприцы… Отец Севастиан рывком попытался сесть в постели, глубоко вздохнул и широко открыл глаза. Взор его устремился вдаль, будто он кого-то увидел и был удивлен. Это было одно мгновение. Затем лицо его смертельно побледнело, он слегка вытянулся, сделал последний вздох и скончался»[45].
Схиархимандрит Севастиан умер на Радоницу 19 апреля 1966 года в 4 часа 45 минут.
«Отца Севастиана хоронили на третий день на Михайловском кладбище. На катафалке гроб везли только небольшой отрезок пути до шоссе. Свернув на шоссе, гроб понесли до кладбища на вытянутых вверх руках. Он плыл над огромной толпой народа и был отовсюду виден. Все движение на шоссе было остановлено, народ шел сплошной стеной по шоссе и по тротуарам. Окна домов были раскрыты – из них глядели люди. Многие стояли у ворот своих домиков и на скамейках. Хор девушек с пением “Христос воскресе” шел за гробом. “Христос воскресе” – пела вся многотысячная толпа. Когда процессия проходила мимо цементного завода, весь забор был заполнен сидящими на нем рабочими, и вся смена в запачканных мокрым раствором спецовках высыпала на заводской двор. Сквозь толпу ко гробу пробирались люди, чтобы коснуться его рукой. Многие ушли вперед и ожидали гроб на кладбище.
Могила для отца Севастиана была вырыта на краю кладбища, за ней простиралась необъятная казахстанская степь. Гроб поставили у могилы, и владыка Питирим отслужил панихиду. Отец Севастиан желал быть погребенным в камилавке, и владыка снял с головы его митру и надел камилавку. Гроб опустили в могилу, насыпали могильный холм и поставили крест»[46].
Мощи преподобноисповедника Севастиана были обретены 22 октября 1997 года; ныне они находятся в Свято-Введенском соборе города Караганды.
Игумен Дамаскин (Орловский)
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Апрель». Тверь. 2006. С. 78-122
Примечания
[a] Преподобный Амвросий Оптинский (в миру Александр Михайлович Гренков), иеросхимонах; память празднуется 27 июня/10 июля и 10/23 октября.
[b] Преподобный Иосиф Оптинский (Иоанн Литовкин), иеросхимонах; память празднуется 9/22 мая.
[c] Преподобный Нектарий Оптинский (Николай Тихонов), иеросхимонах; память празднуется 29 апреля/12 мая.
[d] Хибарка – так называли в Оптиной дома-кельи старцев.
[e] Ныне город Мичуринск.
[f] Священноисповедник Николай (в миру Феодосий Никифорович Могилевский); память празднуется 12/25 октября.
[1] Карагандинский старец преподобный Севастиан. М., 1998. Составитель Вера Королева. С. 15.
[2] УФСБ России по Тамбовской обл. Д. Р-12791. Т. 3, л. 531.
[3] Там же. Т. 2, л. 78.
[4] Карагандинский старец преподобный Севастиан. М., 1998. Составитель Вера Королева. С. 145-148.
[5] Там же. С. 153-156.
[6] Там же. С. 172-174.
[7] Там же. С. 180-184.
[8] Там же. С. 50-51.
[9] Там же. С. 51-52.
[10] Там же. С. 260-261.
[11] Там же. С. 262.
[12] Там же. С. 315.
[13] Там же. С. 139.
[14] Там же. С. 62.
[15] Там же. С. 63.
[16] Там же. С. 64.
[17] Там же.
[18] Там же. С. 64-65.
[19] Там же. С. 66-67.
[20] Там же. С. 293-294.
[21] Там же. С. 295-297.
[22] Там же. С. 301-302.
[23] Там же. С. 304-312.
[24] Там же. С. 316-318.
[25] Там же. С. 318.
[26] Там же. С. 323.
[27] Там же. С. 324-326.
[28] Там же. С. 329.
[29] Там же.
[30] Там же. С. 331-332.
[31] Там же.
[32] Там же. С. 347-348.
[33] Там же. С. 69-70.
[34] Там же. С. 188-190.
[35] Там же. С. 210-212.
[36] Там же. С. 231-236, 242-246.
[37] Там же. С. 70-71.
[38] Там же. С. 71-73.
[39] Там же. С. 330.
[40] Там же. С. 74-77.
[41] Там же. С. 82.
[42] Там же. С. 83.
[43] Там же. С. 84-86.
[44] Там же. С. 88-90.
[45] Там же. С. 90-96.
[46] Там же. С. 99-100.
Творения в библиотеке
Труды о святом в библиотеке
- «Караганда святая, благословенная». Старец Севастиан и другие подвижники (Л. Головкова, В. Королёва, О. Хайлова)
- Великие русские старцы XX века. Преподобный старец Севастиан Карагандинский (1884–1966) (С. Девятова)
- Карагандинский старец преподобный Севастиан (В.В. Королева)
- Преподобный Севастиан Карагандинский ( Беседы великих русских старцев)
- Преподобный схиархимандрит Севастиан Карагандинский (Фомин) исповедник (Оптинский патерик)
- Русь уходящая: Рассказы митрополита Питирима (сост. Александрова Т.Л., Суздальцева Т.В.)
Богослужения
Служба преподобному отцу нашему схиархимандриту Севастиану, старцу Карагандинскому
На малой вечерни
Стихиры поем на 4 глас 6-й:
От юности Господеви последовав, / родителей и любовь мирскую оставив, / в Оптиной пустыне с духоносными старцы вселился еси, / постных житие дeржа во смирении, / новомучеником Российским споследуя, / гонение от безбожных, радуяся, терпел еси, / хладных пределов Караганды дocтигл ecи, / идеже чистое житие, горя духом, скончал еси, / Христа Воскресша, яко бисер чудный, стяжав, / сия благодати причаститися / и нас сподоби отче Севастиане досточтиме.
Терпел еси кротко, / от злочестивых богоборцев, / бием, укоряем, и ураняем за Господа, / Егоже желал еси, досточтиме,/ мира сего красная в ничтоже вменив, / странничество многотрудное со страстотерпцы Христовы возлюбил еси, / равноангельный монашеский образ смиренно нося, / но являет тя Подвигоположник Христос, / в Церкви Своей светильника веры/ и изрядна испoведника.
В светозарные дни Пасхального торжества, / равноангельное житие твое, скончав, священное, / чудеса совершаеши еси изрядна и преславна. / Предстоя Богу, тебе подавшему залог Божественен/ и венец нетленен и славу вечнующую. / Того убо моли, Севастиане, досточтиме, / егда яко Судия приидет / избавитися всякого озлобления / почитающим священную память твою.
Слава, глас тойже:
Сый со Отцем на престоле святем, / пришед на землю, от Девы родися, / плотию распныйся и погребыйся и воскресый, / на небеса паки восшедый, Духа Утешетеля верующим дарова, вопия: / аще кто хощет в след Мене идти, / да отвержется себе и крест свой понесет, / сему усердно последуя, / высоту приял еси небесную, / Севастиане, досточтиме, исповедниче Христов.
И ныне, Богородичен гласа.
На стиховне стихиры, глас 4-й:
Плотию перстною обложен, / дух молитвою воскрилял еси,/ и к Богу умом восходя, / горния доброты зрел еси славу, / сего ради на тленную мира сего красоту / и безумный мятеж богоотступных человек / скорбно взирал еси / и, воздыхая, слезы проливал еси, / в небесное отечество преселитися желая,/ досточтиме Севастиане.
Стих: Священницы Твои облекутся в правду, / и преподобнии Твои возрадуются.
Великую твою благодати святыню / всем концем Церкви Русския возвещают чудеса твоя. / Како бо человек грешник / возможет такова знамения творити? / Воистину, свят еси, Севастиане преподобне, / прославляет тя Господь, яко прославльшаго Его / пред человеки на земли / и на небеси пред Отцем Своим.
Стих: Блажен муж, бояйся Господа, / в заповедех Его восхощет зело.
Демоном страшная твоя молитва, / кротости и смирения исполненная, / величия твоего виновна бысть, / тоя бо светом выну озаряем, / Христов ум стяжал еси, блаженне, / неизглаголанная таинства познавая, / будущая, яко настоящая зрел еси,/ на путь истины и спасения / всех приходящих к тебе, наставляя.
Слава, глас 1-й:
Досточтиме отче Севастиане, / чистоты сокровище, / погибающих помощниче, / даждь нам твердую руку помощи твоея/ и грехми присно погружаемых, / от смертоносных глубин изведи / и прочее жития время / в покaянии истеннем скончати нам помози/ и от вечнаго гнева спастися сподоби.
И ныне, Богородичен гласа.
Тропарь писан на великой вечерни.
На велицей вечерни
Блажен муж: 1-й антифон. На Господи воззвах стихиры на 8, глас 5-й:
Ра́дуйся, богоно́се о́тче Севастиа́не, / от мла́да Христа́ Бо́га возлюби́вый / и чистото́ю Тому́ прилепи́выйся / де́тскою ве́рою после́дствовавый, / в простоте́ се́рдца Тому́ послужи́вый / и ра́зум духо́вный от Него́ прие́мый, / в светоза́рную О́птину пу́стынь к ста́рцам духоно́сным прише́л еси́, / и́хже благода́ти по прeе́мству унасле́довав, / испроси́ нам мир и ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, преблаже́нне о́тче Севастиа́не, / плач неуте́шный де́моном наведы́й: / лю́дие бо, им ве́рно служи́вшия и рабо́тавшия, / тобо́ю апо́стольски науче́ннии и духо́вно просвеще́ннии, / попра́ша богопроти́вную горды́ню их, / и Бо́га просла́виша в душа́х и телесе́х свои́х / подаю́щаго ве́рным мир и ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, преподо́бне Севастиа́не, / во́лею Христу́ сораспны́йся,/ душе́вных страсте́й умерщвле́нием пострада́вый, / всеконе́чно греху́ уме́рый, / нетле́нию же и безсме́ртию воскресы́й / и а́нгельски во пло́ти поживы́й, / вели́кое мно́жество челове́ков ко Христу́ приве́л еси́, / при́сно Тому́ моля́ся, / дарова́ти ми́рови мир/ и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, досточти́ме Севастиа́не, / от Бо́га свяще́нствовати положе́н был еси́ вои́стинну, / умо́м чи́стым, се се́рдцем смире́нным и душе́ю кро́ткою слу́жбу Тому́ принося́, / беды́ претерпе́л еси́ и гоне́ния, и боле́зни, / пропове́дания ра́ди Боже́ственныя и́стины,/ ю́же житие́м и словесы́ твои́ми заключе́нным в лагеря́х яви́л еси́,/ немощны́я укрепля́я и ве́рныя утвержда́я несомне́нною наде́ждою на Христа́ / те́мже и ны́не нас к приле́жной моли́тве сподви́гни: / испроси́ти ми́рови мир и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, прозорли́ве ста́рче Севастиа́не, / помава́я жезло́м слове́с твои́х / и расточе́нное в гоне́ниих ста́до Христо́вых слове́сных ове́ц, / в бескра́йних Казахста́нских степя́х разсе́янных/ и мно́гия лише́ния и боле́зни от губя́щих я волко́в терпя́щих/ вокру́г себе́ под благода́тный кров Цари́цы Небе́сныя собра́л еси́, / приле́жно Засту́пнице ми́ра моли́тися / дарова́ти ми́рови мир / и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, богому́дре Севастиа́не, / отцу́ ве́рных Авраа́му подо́бник нело́жен, / Боже́ственному бо Промышле́нию себе́ коне́чне вручи́вый, / гоне́ния от безбо́жных кро́тко терпя́, / оте́чества произгна́н был еси́ / и в хла́дныя Караганди́нския сте́пи на страда́ния и смерть ве́рную со́сланный, / И́овлеву стяжа́л еси́ в боле́знех кре́пость / и Дави́дово смире́ние, терпе́нием прояви́в, / житие́ равноа́нгельное на земли́ пожи́л еси́, / и жела́ние получи́л еси́ коне́чное, / престо́лу Пресвяты́я Тро́ицы в ра́дости святы́х предстои́ши днесь, / усе́рдно за па́ству свою́ моля́ся: / дарова́ти ми́рови мир / и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Ра́дуйся, преподо́бных сожи́телю Севастиа́не, / вели́каго ста́рцев О́птинских духоно́снаго со́нма соприча́стниче, / целому́дрия о́браз и воздержа́ния пра́вило, / благоче́стия провозве́стниче и умиле́ния исто́чниче, / правосла́вия утвержде́ние непоколеби́мо, / уста́вов О́птинских тве́рдый храни́телю, / Пресвяты́я Богоро́дицы и Иоа́нна Предте́чи ве́рный служи́телю, / исцеле́ний струя́ присноте́чная / мона́шествующих яви́лся еси́ удобре́ние, / и всему́ ста́ду твоему́ па́стырю и учи́телю.
Ра́дуйся, богоно́се Севастиа́не, / тече́ние воздержа́ния непрело́жно соверши́вый, / и ве́ру святу́ю непоро́чно соблюды́й,/ венце́м пра́вды украше́нный, / его́же угото́ва ти Христо́с Госпо́дь,/ по достоя́нию подава́я воздая́ния: / я́ко священнотаи́ннику чи́сту и па́стырю предо́брому, / я́ко зе́мну во пло́ти а́нгелу и страда́льцу терпели́ву. / Тому́ усе́рдно, о́тче, моли́ся / дарова́ти нам мир и ве́лию ми́лость.
Слава, глас 8-й:
Ему́же всего́ себе́ от младе́нства возложи́л еси́, / Eго́же во уме́ твое́м при́сно моли́твою обноси́л еси́, / Его́же чистото́ю се́рдца твоего́ стяжа́л еси́, / Его́же ра́ди вся сла́дкая ми́ра отри́нул еси́, / Его́же ра́ди гоне́ния, лише́ния, бие́ния, уничиже́ния, благода́рне претерпе́л еси́, / святы́х Святе́йшему Иису́су Сладча́йшему, / И́же слуги́ Своя́ огнь паля́щий творя́й, / преподо́бне Севастиа́не, все́ю кре́постию твое́ю приве́рженный / пла́менем Ду́ха Свята́го тебе́ оби́льно испо́лнившаго, / во е́же те́рние страсте́й и грехо́в на́ших пожига́ти, / тьму же неразу́мия просвеща́ти, / и всем ве́рным путь в Ца́рство Небе́сное отверза́ти.
Таже вход. Прокимен дне. Чтения три преподобническия:
Премудрости Соломони чтение (глава 3):
Пра́ведных ду́ши в руце́ Бо́жией, / и не прико́снется их му́ка./ Непщева́ни бы́ша во очесе́х безу́мных умре́ти, / и вмени́ся озлобле́ние исхо́д их, / и е́же от нас ше́ствие — сокруше́ние; / они́ же суть в ми́ре. / И́бо пред лице́м челове́ческим, а́ще и му́ку прии́мут, / упова́ние их безсме́ртия испо́лнено. / И вма́ле нака́зани бы́вше, / вели́кими благоде́тельствовани бу́дут,/ я́ко Бог искуси́ я и обре́те их досто́йны Себе́. / Я́ко зла́то в горни́ле, искуси́ их / и я́ко всепло́дие же́ртвенное, прия́т я. / И во вре́мя посеще́ния их возсия́ют/ и, я́ко и́скры по сте́блию, потеку́т. / Су́дят язы́ком и облада́ют людьми́, / и воцари́тся Госпо́дь в них во ве́ки./ Наде́ющиися Нань разуме́ют и́стину / и ве́рнии в любви́ пребу́дут Ему́, / я́ко благода́ть и ми́лость в преподо́бных Его́ / и посеще́ние во избра́нных Его́.
Премудрости Соломони чтение (глава 4):
Пра́ведник, а́ще и пости́гнет сконча́тися, в поко́и бу́дет. / Ста́рость бо честна́ не многоле́тна, / ниже́ в числе́ лет исчита́ется./ Седи́на же есть му́дрость челове́ком, / и во́зраст ста́рости — житие́ нескве́рное. / Благоуго́ден Бо́гови быв, возлю́блен бысть,/ и живы́й посреде́ гре́шник, преста́влен бысть. / Восхище́н бысть, да не зло́ба измени́т ра́зума его́ / или́ лесть прельсти́т ду́шу его́./ Раче́ние бо зло́бы помрача́ет до́брая / и паре́ние похо́ти пременя́ет ум незло́бив. / Сконча́вся вма́ле, испо́лни ле́та до́лга, / уго́дна бо бе Го́сподеви душа́ его́, / сего́ ра́ди потща́ся от среды́ лука́вствия./ Лю́дие же ви́девше, и неразуме́вше, / ниже́ поло́жше в помышле́нии таково́е, / я́ко благода́ть и ми́лость в преподо́бных Его́ / и посеще́ние во избра́нных Его́.
Премудрости Соломони чтение (глава 5 и 6):
Пра́ведницы во ве́ки живу́т, / и в Го́споде мзда их, и попече́ние их у Вы́шняго. / Сего́ ра́ди прии́мут Ца́рствие благоле́пия / и вене́ц добро́ты от руки́ Госпо́дни, / зане́ десни́цею покры́ет я и мы́шцею защи́тит их. / Прии́мет всеору́жие рве́ние свое́ / и вооружи́т тварь в месть враго́м. / Облече́тся в броня́ пра́вды / и возложи́т шлем — суд нелицеме́рен. / Прии́мет щит непобеди́мый — преподо́бие, / поостри́т же напра́сный гнев во ору́жие, / спобо́рет же с ним мир на безу́мныя. / Пойду́т праволу́чныя стре́лы мо́лниины / и, я́ко от благокру́гла лу́ка облако́в, на наме́рение полетя́т. / И, от каменоме́тныя я́рости испо́лнь, паду́т гра́ды. / Вознегоду́ет на них вода́ морска́я, / ре́ки же потопя́т я на́гло. / Сопроти́в ста́нет им дух си́лы, / и, я́ко ви́хор, развее́т их, / и опустоши́т всю зе́млю си́льных. Слы́шите у́бо, ца́рие, и разуме́йте, / навы́кните, судии́ конце́в зе́мли. / Внуши́те, держа́щии мно́жества и гордя́щиися о наро́дех язы́к. / я́ко дана́ есть от Го́спода держа́ва вам / и си́ла от Вы́шняго.
На литии стихиры, глас 6-й:
Днесь, правосла́внии, свяще́нное соверша́ем торжество́, / па́мять чту́ще приснопа́мятнаго отца́ и ста́рца и засту́пника на́шего преподо́бнаго Севастиа́на, / а́нгела бы́вша невеще́ственным житие́м, / свяще́нника Бо́га Вы́шняго и пропове́дника благода́ти, / проро́ка же, я́ко бу́дущая прозира́ше, / до́браго испове́дника, я́ко за Христа́ пострада́вша от безбо́жных гони́телей. / Те́мже и со дерзнове́нием мо́лится / дарова́ти ми́рови мир / и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Прииди́те христоимени́тии лю́дие, / от коне́ц Казахста́нския земли́ совокупи́вшеся, / прииди́те воспои́м преподо́бнаго ста́рца Севастиа́на Караганди́нскаго, / и́же, я́ко о́блак све́тел и росоно́сен, нам яви́ся, / пла́мень пра́ведно дви́жимаго на ны за грехи́ на́ша гне́ва небе́снаго утиша́ющий, / и страсте́й душе́вных и теле́сных зной охлажда́ющий / излия́нием умиле́нныя моли́твы своея́, / и изсо́хшия на́ша сердца́ оживля́ющий, / плоды́ же доброде́лания приноси́ти помога́ющий / всем с ве́рою и любо́вию притека́ющим к нему́.
Чистото́ю со́вести твоея́ сия́я, / сме́рти теле́сныя не страши́лся еси́, / сего́ ра́ди и свои́х си всеконе́чне отре́клся, / с равноа́нгельными О́птинскими ста́рцами пожи́л еси́, / гоне́ния же и многотру́дныя страда́ния от богопроти́вных прии́м, / апо́стольски в заключе́ниих благовеству́я, / просвети́л еси́ помраче́нныя челове́ки / и Христу́ приве́л еси́ пре́жде диа́вольскую лови́тву, / храм Пресвяте́й Богоро́дице во гра́де Караганде́ воздви́гл еси́, / не я́ко госпо́дствуяй, но я́ко служа́й, во обраще́нных тобо́ю пожи́л еси́, / смире́нием и кро́тостию украша́ем, / те́мже и Бог тебе́ превознесе́ / и дарова́ тебе́ благода́ть проси́ти ми́рови мир, / и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Слава, глас 5-й:
Ра́дуйся днесь Казахста́нская страна́, / красу́йся и лику́й, Богоспаса́емый град Караганда́, / прие́мшии земле́ю свое́ю то́ки крове́й новому́чеников Росси́йских / и бесчи́сленная страда́льческая тех телеса́. / Многоле́тне в не́дрех свои́х поко́ившии / и святы́я мо́щи преподо́бнаго Севастиа́на испове́дника, / воздая́ние от Христа́ неизглаго́ланное восприи́мшаго, / его́же еди́но и́мя бесо́м губи́тельно есть, / а́нгелом равностоя́теля, песнь трисвяту́ю воспева́юща // и моля́щася о душа́х на́ших.
На стиховне стихиры, глас 2-й:
Честны́й и светоно́сный, преподо́бне Севастиа́не испове́дниче, твой пра́здник, / ра́дости све́тлыя испо́лнен и весе́лия духо́внaго. / Те́мже мона́хов и христоимени́тых люде́й мно́жество соше́дшеся, / псалмы́ и пе́сньми восхваля́ем просла́вльшаго тя, сла́вы Го́спода / и блажи́м христоподража́тельная дея́ния твоя́,/ я́ко бо крин благоуха́нный в пусты́ни Караганди́нской процве́л еси́, / дара́ми духо́вными облагoуха́я душе́вныя на́ша чу́вства / и трисвяту́ю песнь пе́ти Бо́гови подвиза́я: / Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́, Бо́же.
Стих: Честна́ пред Го́сподем / смерть преподо́бных Его́.
Небе́сныя пресве́тлыя оби́тели / восприя́ша тя, но́ваго граждани́на, / преподо́бне Севастиа́не прозорли́ве, / в ни́хже, ра́дуяся, со а́нгелы и преподо́бных оте́ц собо́ры водворя́яся, / со апо́столы и проро́ки и святи́тели лику́я, / с му́ченики и пра́ведники торжеству́я, / с весе́лием Присносу́щней Тро́ице предстои́ши, / трисвяту́ю песнь воспева́я: / Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, сла́ва Тебе́, Бо́жe.
Стих: Блаже́н муж, боя́йся Го́спода, / в за́поведех Его́ восхо́щет зело́.
Я́же боже́ственный язы́ков апо́стол Па́вел, ви́дев, написа́: / о́ко не ви́де, и у́хо не слы́ша, / и на се́рдце челове́ку пло́тяну не взыдо́ша, / я́же угото́ва Бог лю́бящим Его́. / Сих по преставле́нии твое́м, блаже́нне Севастиа́не, дости́г, / непреста́нно Триипоста́сному Божеству́ херуви́мскую песнь взыва́еши: / Аллилу́иа, аллилу́иа, аллилу́иа, / сла́ва Тебе́ Бо́же.
Слава, глас 5:
Пе́сни богогла́сныя прино́сим Ти, Христе́, / Сы́не Единоро́дный и Преве́чнаго Отца́ Сло́ве Соприсносу́щный, / в после́дния дни от Присноде́вы Пречи́стыя и Ду́ха Свята́го воплоти́выйся, / Крест и смерть и погребе́ние пло́тию за грехи́ на́ша претерпе́л еси́ во́лею, / и воскре́сл еси́ сла́вно, я́ко Бог, / челове́ка возводя́ в первообра́зное блаже́нство, / е́гоже до́брый па́стырь, прему́дрый учи́тель и прозорли́вый ста́рец наш Севастиа́н / равноа́нгельное на земли́ житие́ и терпе́ние гоне́ний соверши́в, дости́же. / Его́же моли́твами Иису́се, Царю́ всех, / правосла́вие и мир утверди́ во оте́честве на́шем / и небе́снаго Ца́рствия Твоего́ сподо́би нас.
Тропарь, глас 3-й:
Тро́ицы Святы́я служи́телю, / земны́й а́нгеле и небе́сный челове́че, / духо́внаго О́птинскаго ста́рчества прее́мниче, / Христо́в священнотаи́нниче и испове́дниче, / Ду́ха Свята́го оби́тель всечестна́я, / преподо́бне о́тче Севастиа́не, досточти́ме, / испроси́ ми́рови мир / и душа́м на́шим ве́лию ми ми́лость.
На утрени
По 1-й стихологии седален, глас 4-й:
А́ще и посреде́ молвы́ жите́йския / в заточе́ниих ла́герных пребыва́л еси́ пло́тию, / но от Бо́га мы́слию, моли́тву Иису́сову творя́, не отступа́л еси́ / и Той от ю́ности твоея́ от тебе́ николи́же отступи́, / преподо́бне Севастиа́не испове́дниче. / Те́мже и мы, гре́шнии, мо́лимся тебе́: / не оста́ви нас немощны́х, / но благода́ть Свята́го Ду́ха привлецы́ на нас / и просвети́ на́ша смы́слы, / прило́ги вра́жиими помраче́нныя.
И ныне, Богородичен, глас тойже:
Услы́ши, Влады́чице, / от боле́зненныя души́ вопию́ща раба́ Твоего́, / и мно́гих лю́тых мои́х зол пода́ждь оставле́ние, / изба́ви негаси́маго огня́ гее́нскаго / и поста́ви мя одесну́ю Сы́на Твоего́, / день бо и нощь предста́тельствуеши о нас, Всесвята́я.
По 2-й стихологии седален, глас 1:
Погуби́х тала́нт мой, его́же во святе́м креще́нии прия́х, / увы́ мне, что сотворю́?/ Где обря́щу други́й? / Ка́ко явлю́ся к нелицеприя́тному Судии́? / Что ли отвеща́ю Ему́? / К тебе́ у́бо притека́ю, преподо́бне Севастиа́не богоно́се, / да бу́деши те́плый засту́пник мой / с Пречи́стою Богоро́дицею, Го́сподеви моля́ся / дарова́ти ми оставле́ние грехо́в / и ми́лость в день су́дный.
Слава, и ныне, Богородичен, глас тойже:
Упра́ви, Влады́чице Чи́стая, / окая́нную мою́ ду́шу и уще́дри ю́, / от мно́жества прегреше́ний во глубину́ поги́бели погрузи́вшуюся и в час мя стра́шный сме́ртный / де́монов оглаго́лющих и вся́кия му́ки исхити́, / покрыва́ющи пречи́стым омофо́ром ми́лости Твоея́.
По полиелеи седален, глас 6-й:
Прииди́те христоимени́тых люде́й мно́жество / в па́мять досточти́маго отца́ и ста́рца на́шего собери́теся, / обстоя́ще всеблагогове́йно честну́ю его́ и многоце́нную ра́ку, / ра́достно лик псало́мский соста́вим днесь / и моле́бно возопии́м ему́: / преподо́бне о́тче наш Севастиа́не, / на небеси́ предстоя́ Христу́ Бо́гу на́шему / и Пречи́стей Де́ве и Ма́тери Его́ / моли́ся о ста́де, тобо́ю собра́нном / изба́витися нам наве́тов вра́жиих, / умири́ти мир и спасти́ ду́ши на́ша.
Слава, и ныне, Богородичен, глас тойже:
Пресвята́я Богоро́дице, / во вре́мя живота́ моего́ не оста́ви мене́, / челове́ческому предста́тельству не вве́ри мя, / но Сама́ заступи́ и поми́луй мя.
Степенна, 1-й антифон 4-го гласа: От юности моея.
Прокимен: Честна́ пред Го́сподем / смерть преподо́бных Его́.
Стих: Что возда́м Го́сподеви о всех, я́же воздаде́ ми?.
Евангелие преподобномученику, от Матфея, зачало 38 (10,32-33; преступка 37-38; преступка 19, 27-30).
По 50-м псалме стихира, глас 6-й:
Ева́нгельски Бо́га возлюби́л еси́, / ми́ра красоту́ и су́етную сла́ву оста́вив, / спаси́тельныя О́птинскаго ста́рчества дости́гл еси́ при́стани, / взем крест свой, после́довал еси́ Христу́, ра́дуяся, / иде́же темни́цею многовре́менною, / неяде́нием лю́тым и долго́тною жа́ждею утомля́емь, / Христа́, посо́бствующа тебе́, обре́л еси́, / преподо́бне Севастиа́не испове́дниче, / те́мже и всели́ся в тя Пресвяты́й Дух, / и́же изведе́ тя от уз темни́чных, / па́стыря и учи́теля заблу́ждшим дарова́, / от диа́вольския лови́твы тех изыма́юща / и к еди́ней, святе́й, собо́рней, апосто́льстей Це́ркви приводя́ща. / Помози́ у́бо и нам, преподо́бне, / от се́тей лука́ваго исхити́ ны, / и доведи́ до Ца́рства Небе́снаго.
Канон Богородице со ирмосом на 6 и преподобному Севастиану на 8, глас 3-й:
Песнь 1
Ирмос: Су́шу глубороди́тельную зе́млю / со́лнце наше́ствова иногда́: / я́ко стена́ бо, огусте́ обапо́лы вода́ / лю́дем пешемореходя́щим / и богоуго́дно пою́щим: / пои́м Го́сподеви, сла́вно бо просла́вися.
Моле́бное тебе́ пе́ние предначина́я, смуща́юся, о́тче преподо́бне. Ка́ко досто́йно есть воспева́ти тя? Оба́че же от любве́ приноше́ние мое́ приими́ и устне́ мои́ отве́рзи, я́ко да возвещу́ хвалу́ твою́, Севастиа́не, досточти́ме.
Мо́ре страсте́й ты немо́кренно мину́л еси́, преподо́бне, от враг невреди́вся: бесо́в ополче́ния кро́тостию и смире́нием во глубины́ преиспо́дния низве́ргл еси́, безбо́жных же челове́к хуле́ния моли́твою усмири́л еси́, поя́ Го́сподеви, сла́вно бо просла́вися.
Погуби́ огне́м моли́тв твои́х, чудоно́сче, супоста́ты, гоня́щия мя. Се бо злы́я по́мыслы и грехо́вныя дея́ния настиза́ют уже́ и несть мне избавле́ния, а́ще не ты, преподо́бне, защити́ши мя и а́бие истрeби́ши я́, я́коже дре́вле погруже́нныя еги́птянов колесни́цы и триста́ты.
Богородичен: Мои́х прегреше́ний, Влады́чице, плени́цы расто́ргни и томя́щий мя грех, Присноде́во, низложи́, я́ко да благода́рне воспева́ю Тя всегда́, Всенепоро́чная, Тобо́ю спаса́ем.
Песнь 3
Ирмос: Непло́дная душе́ и безча́дная, / стяжи́ плод благосла́вный, / веселя́щися, возопи́й: / утверди́хся Тобо́ю, Бо́же,/ несть свят, несть пра́веден, / па́че Тебе́, Го́споди.
Де́латель быв, блаже́нне, за́поведем Госпо́дним, непреста́нно в них поуча́яся, любо́вию же Христо́вою воспламеня́ем, в гоне́нии твое́м му́ки претерпе́л еси́ многообра́зныя. Сего́ ра́ди, ра́дуяся, вшел еси в ра́дость Го́спода своего́, вопия́: несть Свят и несть Пра́веден, па́че Тебе́, Го́споди.
Всего́ себе́ возложи́в, преподо́бне, Бо́гови, жили́ще яви́лся еси́ Пресвята́го Ду́ха и а́нгелом и преподо́бных лико́м единонра́вен. Те́мже в небе́сных кро́вех с преждеотше́дшими О́птинскими ста́рцами водворя́яся, единогла́сно воспе́л еси́: несть Свят, несть Пра́веден, па́че Тебе́, Го́споди.
О́браз и́ноческаго жития́ и священства правило был еси, досточти́ме, столп терпе́ния, приме́р му́жества, ве́ры утвержде́ние, наде́жды окрыле́ние, любве́ умноже́ние, бесо́в и лука́вых челове́к посрамле́ние, не ве́дущих пе́ти: несть Свят и несть Пра́веден, па́че Тебе́, Го́споди.
Богородичен: Благоутро́бием Твои́м, Богороди́тельнице, вся́каго мя изба́ви осужде́ния, к Тебе́ прибега́юща, и Тебе́ припа́дающа, и призыва́юща Твою́ благомо́щную по́мощь.
Седален, глас 4-й:
Ми́ра красоту́ и я́же в нем тле́нная нивочто́же вменя́я, / пусты́нное пребыва́ние со О́птинскими ста́рцы па́че возлюби́в, / рукополага́емь же от Христа́ Бо́га, / чистото́ю жития́ свяще́нства оде́жду убели́в, / поноше́ния за Христа́ и гоне́ния, ра́дуяся, прии́м,/ беспло́дную пусты́ню и град Караганду́ облагауха́л еси́, / преподо́бне о́тче Севастиа́не досточти́ме. / Те́мже ны́не гра́да Небе́снаго показа́лся еси́ жи́тель, / в не́мже со а́нгелы и собо́ром святы́х ликовству́я, / помяни́ и нас недосто́йных, / ве́рою и любо́вию почита́ющих тя.
Слава, и ныне, Богородичен:
Мно́жества скве́рных помышле́ний смуща́ют мой ум / и вожделе́ния стра́стная востаю́т на ду́шу мою́. / Кто исцели́ти возмо́жет мя, Пречи́стая? / Воста́ния же и озлобле́ния неви́димых враго́в мои́х кто испове́сть возмо́жет? / Но Твои́ми всеси́льными моли́твами, Блага́я, / от всех сих заступи́ мя, / и избавле́ние соверше́нное да́руй.
Песнь 4
Ирмос: Положи́л еси́ к нам тве́рдую любо́вь, Го́споди: / Единоро́днаго бо Твоего́ Сы́на / за ны на смерть дал еси́. / Те́мже Ти зове́м, благодаря́ще: / сла́ва си́ле Твое́й, Го́споди.
Со О́птинскими ста́рцы и чудотво́рцы преди́вными, ны́не предстоя́ престо́лу Тро́ицы Живонача́льныя, умоля́еши Бо́га о гра́де твое́м и святе́м хра́ме, утвержде́нном рука́ми твои́ми, зри́ши же и предска́занный тобо́ю вели́чественный но́вый собо́рный храм, гра́ду Караганде́ священноле́пное украше́ние. Не отступа́й от нас ду́хом свои́м, но при́сно огражда́й моли́твами твои́ми, да благода́рне вопие́м: сла́ва си́ле Твое́й, Го́споди.
Зи́му лю́тую и пусты́ни зной ле́тний терпе́нием твои́м победи́л еси́, Христо́в испове́дниче, теплоту́ духо́вную от ве́ры и любве́ стяжа́в. За́поведь же Госпо́дню, е́же зло́му не проти́витися, до конца́ испо́лнил еси́, за гоня́щих и му́чащих тя моля́ся к благи́х Вино́внику вопия́: сла́ва си́ле Твое́й, Го́споди.
Богородичен: Поми́луй, Еди́на Богома́ти, спаси́ и сохрани́ ду́шу мою́ окая́нную, потопля́емую от бесо́в лука́вых де́лы и страстьми́. И пре́жде исхо́да моего́ сию́ покая́нием и исправле́нием очи́стити помози́.
Песнь 5
Ирмос: К Тебе́ у́тренюю, всeх Творцу́, / преиму́щему всяк ум ми́рови, / зане́ свет — пoвeле́ния Твoя́, / в ни́хжe нacта́ви мя.
Лу́ки злых coкруши́л ecи кро́тким тeрпе́ниeм твoи́м и брaнь их cмире́ниeм дo кoнца́ рaзoри́л ecи́, бoгoму́дрe. Грaд Кaрaгaнду́, я́кo Це́ркви Ру́ccкия гoлго́фу, cе́рдцeм твoи́м вoзлюби́л ecи́, иде́жe в мoли́твe, cвяще́нcтвe, душeпoпeче́нии и cта́рчecтвe пoдвиза́вcя, вeне́ц нeтле́ния cтяжа́л ecи́.
Не устраши́ тебе́, преподо́бне, долгота́ жесто́каго пути́, в о́ньже, Христу́ Бо́гу подража́я, поше́л еси́, от богопроти́вных гони́телей ссыла́емь. И николи́же уклони́лся еси́ от те́снаго пути́, вводя́щаго в ве́чный живо́т, его́же в дни Светоза́рныя Па́схи дости́гл еси́, да богоявле́н свяще́нным твои́м испове́дничеством яви́шися всем.
Тако́в нам подоба́ше архиере́й; преподо́бен, ве́рен, нескве́рнен, незло́бив, язы́ков апо́стол Па́вел, восклица́я, преднаписа́ свяще́нный о́браз богоподража́тельных твои́х нра́вов, досточти́ме. Принеси́ о нас моли́твы твоея́ кади́ло благово́нное, да спасе́т Госпо́дь от ве́чныя ги́бели ду́ши на́ша.
Богородичен: Упова́ние мое́ Ты еси́, Пречи́стая, спасе́ние и похвала́, те́мже прибега́ю к покро́ву Твоему́, не гнуша́йся мене́, грехи́ мно́гими ны́не поглоще́нна, но, предвари́в, спаси́ мя.
Песнь 6
Ирмос: Бе́здна после́дняя грехо́в обы́де мя, / и исчеза́ет дух мой; / но простры́й, Влады́ко, высо́кую Твою́ мы́шцу, / я́ко Петра́, мя, Упра́вителю, спаси́.
Пое́м мона́шеския по́двиги твоя́, честву́ем у́зы кажде́нием и псалмы́, моще́м твои́м покланя́емся, я́ко арома́ты страда́льчества и терпе́ния миропома́занныя. И ди́вному во святы́х Свои́х Триеди́ному Бо́гу покланя́яся, ублажа́ем тя, досточти́ме.
Но́щию, я́ко днем, бдел еси́ и в житии́ свое́м не дал еси́ сна дово́льна очи́ма твои́ма, ни ве́ждам дрема́ния, до́ндеже сподо́бился еси́ ви́дети пра́ведных селе́ния, пою́щих Па́сху Бо́жию спаси́тельную. Сея́ ра́дости и нас прича́стники сподо́би бы́ти моли́твами твои́ми.
Призва́н быв, преподо́бне, Боже́ственною благода́тию послужи́ти в Казахста́нской стране́ во гра́де Караганде́ Всепречи́стей Ма́тери Бо́жии и равноа́нгельное и́ноческое житие́ лю́дем, та́мо живу́щим, показа́ти. Ты же, я́ко па́стырь и́стинен, разсе́янных от лука́вых гони́телей собира́я, за ста́до свое́ и за мно́гих, хотя́щих спасти́ся, ду́шу свою́ положи́л еси́.
Богородичен: Красоту́ ми ве́дети спод1оби сла́вы Твоея́, егда́ от пло́ти моея́ и́мам разлучи́тися, я́ко утеше́ние мое́ еси́, Влады́чице, ра́дование и умиле́ние.
Кондак глас 3:
В ра́дость Го́спода Воскре́сшаго вше́дшаго, / преподо́бным О́птинским ста́рцем слико́вника, / му́чеников и испове́дников соприча́стника, / священнотаи́нником Бо́жиим сослужи́теля, / зе́мна а́нгела и небе́сна челове́ка, / гра́да Караганды́ боголе́пное украше́ние, / Казахста́нския страны́ богомо́льца изря́дна, / Це́ркви Ру́сския похвалу́ / ублажи́м, ве́рнии, / с весе́лием ему́ вопия́: / ра́дуйся, Севастиа́не, преподо́бне о́тче наш.
Икос:
Ева́нгельскому словеси́ ра́достною душе́ю от мла́да внима́л еси́, преподо́бне, / душе́вный ра́зум впери́в к и́стинному Све́ту, / душетле́нныя стра́сти до конца́ потреби́л еси́, / смире́нным и безмо́лвным житие́м преди́вен бы́вый, / сего́ ра́ди те́плый к Бо́гу о нас хода́тай показа́лся еси́. / Его́же моли́ дарова́ти нам досто́йно, / тебе́ подо́бно, послужи́ти Ему́, / испове́дниче ве́ры благочести́выя и о́бразе кро́тости духо́вныя.
Песнь 7
Ирмос: Трие́ о́троцы в пещи́, Тро́ицу прообрази́вше, / преще́ние о́гненное попра́ша / и, пою́ще, вопия́ху: / благослове́н еси́, Бо́же оте́ц на́ших.
Нищ ду́хом, по словеси́ Госпо́дню, бога́тство долготерпе́ния и доброде́телей стяжа́л еси́, и́миже угоди́л еси́ Влады́це Небе́сному, и Ца́рство ве́чное унасле́довал еси́, вопия́: благослове́н еси́ Бо́же оте́ц на́ших.
Огнь лю́тый гоне́ний и долготерпе́ние трудо́в боле́зненных, роса́ бысть тебе́, блаже́нне. Фарао́на бо мы́сленнaго мо́рем слез и то́ком моли́тв твои́х потопи́л еси́, в ра́дости душе́вней вопия́: благослове́н еси́, Бо́же оте́ц на́ших.
В седмери́цею разже́нной пещи́ злохуле́ний, гоне́ний и искуше́ний неврежде́н сохрани́выйся, досточти́ме, преподо́бне страда́льче, и мене́ из пла́мене грехо́внаго неопа́льно изми́, да я́коже в житии́ твое́м, та́ко и в чудесе́х твои́х просла́вится благослове́нный Бог оте́ц на́ших.
Богородичен: Я́ко разбо́йник, взыва́ю Ти: помяни́ мя, Человеколю́бче, пла́чу, я́ко блу́дный, и вопию́: ка́ющася приими́, согреши́вша спаси́, Богоро́дицы ра́ди, Многоми́лостиве.
Песнь 8
Ирмос: Веще́ственнаго огня́ пла́мень / невеще́ственным увяди́ша богозри́мии о́троцы и поя́ху: / благослови́те вся дела́ Госпо́дня, Го́спода.
Тече́ние ве́ры, я́ко со́лнце зе́млю от коне́ц небесе́, прете́кл еси́ до́блественне, я́ко страда́лец — мона́х и Боже́ственный иере́й, сугу́бо от Це́ркви Зижди́теля венча́ем и ра́дуяся, пое́ши: Благослови́те, вся дела́ Госпо́дня, Го́спода.
Путь жития́ простра́нный, сла́достию прельща́ющий нас, облича́й, богому́дре, я́ко лжи́вый, и скорбь вели́кую душа́м нося́й, я́ко да ра́достно в долготерпе́нии сотвори́м у́зкаго пути́ терно́вное ше́ствие, поя́: Благослови́те, вся дела́ Госпо́дня, Го́спода.
Правосла́вным христиа́ном испроси́, преподо́бне, мир, здра́вие и спасе́ние, и на враги́ одоле́ние, да в ра́дости душе́вной возопии́м: Благослови́те, вся дела́ Госпо́дня, Го́спода.
Богородичен: Наляцы́ и ца́рствуй, Иису́се, Царю́ ца́рствующих, правосла́вным спобо́рствуя, и всех окормля́я к Ца́рству бесконе́чныя Твоея́ сла́вы, моли́твами неизрече́нно Ро́ждшия Тя.
Песнь 9
Ирмос: На Сина́йстей горе́ ви́де Тя в купине́ Моисе́й, / неопа́льно огнь Божества́ заче́ншую во чре́ве, / Дании́л же Тя ви́де го́ру несеко́мую, / жезл прозя́бший, Иса́ия взыва́ше, от ко́рене Дави́дова.
И́ноческая ти́хая и безмо́лвная О́птина пу́стынь от богопроти́вных разоре́нная, и мно́гая ле́та в пла́чи и се́товании бы́вшая, ны́не у́бо ра́достию весели́тся, поне́же не то́кмо первообра́зная красота́ ея́ па́ки возврати́ся, но и цельбоно́сныя мо́щи духоно́сных ста́рец яви́ в ней Бог. С не́ю же и град Караганда́ свесели́тся, еди́наго от ди́внаго преподо́бных оте́ц собо́ра мо́щи досточти́маго Севастиа́на О́птинскаго в себе́ иму́ще, и́же вели́кий Дарода́тель Це́ркви Свое́й дарова́л еси́.
Све́тлостию подвиго́в богоприя́тных просия́л еси́, о́тче, и восприя́л еси́ благода́ть моли́тися о нас, вспомоществу́я ве́рным в по́двизех спасе́ния, я́ко сосу́д Благода́ти Бо́жия изря́дный.
Непристу́пным све́том Боже́ственным осиява́ем, и в вы́шних оби́телех со святы́х ли́ки водворя́яся, Зижди́телю вся́ческих и Спаси́телю челове́ков о ста́де, тобо́ю собра́нном, моля́ся неоску́дно не прeста́й, приле́жно про́сим тя, досточти́ме.
Богородичен: Пощади́ мя, Го́споди, егда́ прии́деши суди́ти ми́ру всему́, и не осуди́ мене́ по достоя́нию дел мои́х, но ми́лостию Твое́ю спаси́ мя, моли́твами Пречи́стыя Богоро́дицы, предста́тельством преподо́бнаго Севастиа́на, досточти́маго испове́дника, и всех святы́х, от ве́ка Тебе́ благоугоди́вших.
Светилен, глас 6:
Возлю́бленное и вожделе́нное тебе́ от млада́го во́зраста / светоно́сное и́мя Иису́сово, / его́же всегда́ во уме́ и се́рдце моли́твою держа́л еси́, / но́ваго тя, Моисе́ю подо́бнаго, богови́дца соде́ла, / во мрак та́инственный священнота́йне входя́щаго. / Те́мже, небоявле́нне Севастиа́не досточти́ме, / и мою́ ду́шу, мра́ком грехо́вным покрове́нную, / просвeти́ любве́ Иису́совы заре́ю, / и на безстра́стия го́ру смире́нием возведи́.
Слава, и ныне, Богородичен, глас тойже:
Светоза́рная Бо́жия пала́то / и недоуме́нный Светода́вца Престо́ле, / Ма́ти Безневе́стная, / просвeти́ нас све́том Сы́на Твоего́, / да о́браз Бо́жий, помраче́нный страстьми́, / па́ки сла́вою первозда́нною просия́eт в нас, / вои́стинну Богоро́дицу Тя испове́дающих.
На хвалитех стихиры, глас 2-й:
Богому́дре о́тче Севастиа́не, / ду́шу твою́ и те́ло от страсте́й очи́стив, / Свято́му Ду́ху оби́тель прекра́сная яви́лся еси́, / и́же тя сла́вна прозорли́вца конце́м Росси́йским показа́ / и в чудесе́х вели́ка свети́льника соде́ла, / просвеща́ющаго во тьме грехо́в су́щих, / те́мже, я́ко наста́вника тя всем ве́рным, / соше́дшеся, досточе́стне, ублажа́ем.
Я́ко му́дрый строи́тель, / не на песце́ самонаде́яния, / но на ка́мене Христо́вы ве́ры / дом доброде́тели твоея́ смире́нием созида́л еси́, / те́мже ника́я скорбь и теснота́, / ниже́ ко́е искуше́ние и беда́, / ни гоне́ние, ни муче́ние / не возмого́ша от любве́ Бо́жия разлучи́ти тебе́, / досточти́ме богому́дре о́тче Севастиа́не,/ моли́твами твои́ми спаси́ ду́ши на́ша.
Вся пристра́стия мирска́я оста́вил еси́: / ни име́ния когда́, блаже́нне Севастиа́не, стяжа́в, / ни сла́достей и прохлажде́ния жития́ вожделе́в, / ни сла́вы су́етныя возлюби́в. / Те́мже, егда́ Воскре́сший Госпо́дь возгласи́ тебе́, / ра́достно душе́ю твое́ю к Нему́ прише́л еси́ / и, я́ко испове́дник, в черто́зе А́гнчем водвори́лся еси́, / я́ко еди́н от страда́льцев Казахста́нския земли́ / и блаже́нный сонасле́дник Христо́в. / Ему́же не преста́й моля́ся, / спасти́ и просвети́ти ду́ши на́ша.
Слава, глас тойже:
Ве́лие вои́стинну чу́до зрим: / ка́ко ты, богоно́се Севастиа́не, в ми́ре живы́й / и собла́зны отвсю́ду окруже́н, / равноа́нгельныя доброде́тели испо́лнил еси́ / и, проти́ву духо́в зло́бы поднебе́сных / во пло́ти подвиза́вся, / тех кре́пость низложи́л еси́, / проти́ву же богоотсту́пных и богоху́льных челове́к неи́стовства / кро́тость, смире́ние и моли́тву безмо́лвную яви́л еси́. / Безсме́ртия сла́вою от Подвигополо́жника Христа́ увенча́нный, / не преста́й моля́ся Тому́ / дарова́ти оте́честву на́шему мир // и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
И ныне, Богородичен гласа.
Славословие великое и отпуст.
На Литургии
Блаженны от канона, песни 3-я и 6-я.
Прокимен: Честна́ пред Го́сподем / смерть преподо́бных Его́.
Стих: Что возда́м Го́сподеви о всех, я́же воздаде́ ми.
Апостол Ефес. зачало 233 (6, 10-17).
Аллилуарий: Свяще́нницы Твои́ облеку́тся в пра́вду/ и преподо́бнии Твои́ возра́дуются.
Блаже́н муж боя́йся Го́спода, в за́поведех Его́ восхо́щет зело́.
Евангелие от Луки, зачало 64 (12, 8-12).
Причастен: В па́мять ве́чную бу́дет пра́ведник:
Источник: Митрополия.кз
Тропари, кондаки, молитвы и величания
Тропарь, глас 3
Тро́ицы Святы́я служи́телю,/ земны́й а́нгеле и небе́сне челове́че,/ духо́внаго О́птинскаго ста́рчества прее́мниче,/ Христо́в священнотаи́нниче и испове́дниче,/ Ду́ха Свята́го оби́тель всечестна́я,/ преподо́бне о́тче Севастиа́не, досточти́ме,/ испроси́ ми́рови ми́р// и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Перевод: Троицы Святой служитель, земной ангел и небесный человек, преемник духовного Оптинского старчества, исповедник, посвященный в Божественные тайны Христовы, почитаемая обитель Святого Духа, преподобный отче Севастиан, досточтимый, испроси мир для всего мира и душам нашим великую милость.
Молитва
О, пречестна́я и свяще́нная главо́, благода́ти Свята́го Ду́ха испо́лненная, Спа́сово со Отце́м обита́лище, ста́рцев о́птинских учениче́ и прее́мниче, гра́да Караганды́ светле́йшее украше́ние, Казахстанския страны́ богодарова́нный моли́твенниче, Це́ркви Ру́сския па́стырю богопросла́вленный, си́рым и вдови́цам засту́пниче, немощны́х врачу́ безме́здный, пра́вило ве́ры и благоче́стия, преподо́бных сожи́телю и му́чеников соприча́стниче, богоно́сне о́тче на́ш Севастиа́не досточти́ме! К тебе́ усе́рдно прибега́я, моле́ние те́плое прино́сим: от сокро́вищницы твоея́ пода́ждь и на́шему убо́жеству; смире́нием твои́м на́шу горды́ню низложи́; безстра́стием на́ша стра́сти попали́; бо́дрствованием ле́ности на́вык от на́с отжени́; сле́зными то́ки на́ше нечу́вствие пробуди́; бде́нием от нераде́ния на́с возста́ви; моли́твами и в на́с пла́мень моли́твы возжги́; любо́вию на́с братолю́бны сотвори́; пода́ждь же на́м ду́х кро́тости и смире́ния, ду́х чистоты́ и благоче́стия; от страсте́й многонеду́жия на́с свободи́ и ко и́стинному покая́нию приведи́. Ты́ бо во уме́ твое́м непреста́нно име́л еси́ на Кресте́ Распя́вшагося за на́с Сы́на Бо́жия, Того́ сладча́йшее И́мя во уме́ и в се́рдце непреста́нно име́ти и на́с научи́, да любо́вию Тому́ пламене́я, стра́шный о́ный де́нь су́дный сре́тити угото́вимся, и в Ца́рствие Небе́сное вни́ти с тобо́ю сподо́бимся, сла́вити и воспева́ти Триеди́ную держа́ву Бо́га на́шего: Отца́ и Сы́на и Ду́ха Свята́го во ве́ки. Ами́нь.
Каноны и Акафисты
Случайный тест
О календаре
Богослужения
Посты
Праздники
Мерь себя не людьми, а заповедями. Мерить себя людьми – выйдет или возношение, если мы выше, или отчаяние, если ниже.
![](https://azbyka.ru/days/cache/300x240/storage/images/photos-of-day/65fbf8910d665848756465.jpg)
В 1382 году золотоордынский хан Тохтамыш захватил Москву.
О разрешительной молитве к прихожанам, живущим среди раскольников