<span class=bg_bpub_book_author>Наталия Волкова</span><br>Бремя. История одной души

Наталия Волкова
Бремя. История одной души

(32 голоса4.4 из 5)

Оглавление
След. глава

Посвя­ща­ется моим роди­те­лям — Ивану и Лидии, чья любовь питала меня.

Раз­дво­е­ние лич­но­сти — пси­хи­че­ский фено­мен, при кото­ром в чело­веке сосу­ще­ствуют неза­ви­симо одна от дру­гой две лич­но­сти, каж­дая со своим соб­ствен­ным вос­при­я­тием и вза­и­мо­дей­ствием с окру­жа­ю­щим миром. Дис­со­ци­а­тив­ное рас­строй­ство, как еще назы­вают рас­щеп­ле­ние лич­но­сти, свя­зано с глу­бо­кой душев­ной трав­мой и, как пра­вило, сопро­вож­да­ется про­ва­лами в памяти. (Из диа­гно­сти­че­ского справочника)

Какая польза чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит? или какой выкуп даст чело­век за душу свою? (Мф. 16:26)

Часть I

Гос­поди, поми­луй чадо мое, умер­шее в утробе моей. За веру и слезы мои, ради мило­сер­дия Тво­его, Гос­поди, не лиши нерож­ден­ную дочь мою Света Тво­его Боже­ствен­ного. (Молитва)

Пролог. Убиение винограда

В тот год вино­град уро­дился осо­бен­ный, с отли­вом — чер­ный с бор­до­вым, зеле­ный с золо­том — и с терп­кой сла­до­стью, бью­щей прямо в сол­неч­ное спле­те­ние. В нем самом будто спле­лось солнце, вспе­ни­лось гроз­дьями от бур­ной радо­сти бытия. Сбор уже закон­чился, а вино­град все пло­до­но­сил и пло­до­но­сил. Мой счаст­ли­вый дед, сто­рож вино­град­ных полей, словно отваж­ный рыцарь, охра­ня­ю­щий свое цар­ство, на Рыжем Рыссе, люби­мой объ­езд­ной лошади, вих­рем про­но­сился мимо дома и скры­вался тут же в облаке при­до­рож­ной пыли. И в оче­ред­ной раз, не успев добе­жать, пере­хва­тить устрем­лен­ный в нечто ему одному види­мое взгляд, я сто­яла и с вол­не­нием ждала сле­ду­ю­щего его появ­ле­ния. И тогда он брал меня в седло, лас­ково при­го­ва­ри­вая: «Ну, дер­жись, Иванка, дер­жись, внучка…». И мы нес­лись все быст­рее, быст­рее, под­ни­ма­ясь все выше и выше, к самым обла­кам, и я видела соб­ствен­ными гла­зами, как у лег­кого и силь­ного Рысса откры­ва­лись кры­лья… (Слав­ный, милый крас­но­кры­лый ска­кун моего дет­ства, где ты теперь? Кого несешь в лету­чую даль?)

Тем тра­ги­че­ским утром я просну­лась чуть свет от страш­ного гро­хота за окном и сразу ощу­тила тре­вож­ное тре­пе­та­ние испу­ган­ной бабочки в животе: так потом все­гда чув­ство­ва­лось при­бли­же­ние зла. Я выбе­жала за калитку, босая, в ноч­ной сорочке и обмерла от горя…

Поле еще спало без­мя­теж­ным сном, но по окра­и­нам, как хищ­ники, уже выстро­и­лись «мир­ные» трак­тора. Зачем они здесь? Что озна­чает их зло­ве­щий, рву­щий рев? (За всю свою жизнь мне так и не уда­лось заглу­шить его в себе.) Просну­лись вино­град­ники, еще не веря сво­ему концу, и довер­чиво про­тя­ги­вали спе­лые кисти — берите, уго­щай­тесь, мы при­несли вам жизнь… Но чело­век уже резал, нес поги­бель. Огром­ный трак­тор, словно голод­ный стер­вят­ник, кром­сал соч­ное поле на куски, и под­ре­зан­ные кусты вме­сте с обиль­ными гроз­дьями падали по обеим сто­ро­нам борозды, раз­би­ва­ясь в кровь. Поги­бал мой мир, хра­ня­щий самые пота­ен­ные мечты, и я бро­си­лась спа­сать, раз­ма­хи­вая руками, всхли­пы­вая и крича, не раз­би­рая дороги. Он все же не хотел убить ребенка, тот чело­век за рулем без­душ­ной машины. Тор­моз­нул, так что вздыб­лен­ные комки вее­ром взле­тели в воз­дух, сбив меня с ног и при­ва­лив тяже­стью. В тот крат­кий миг погре­бе­ния в густую и холод­ную тем­ноту земли навсе­гда посе­лился во мне страх отлу­че­ния от неба.

После выкор­чевки вино­град­ни­ков я несколько дней не выхо­дила из дома, гово­рила с заи­ка­нием, чем сильно напу­гала род­ных. Ино­гда слы­шала, как Дед, тяжело взды­хая, гово­рил сам с собой: «Э‑э-э, а этот на куку­рузе поме­шался, ока­ян­ный… Э‑эх, какой вино­град загу­били… Будь они не ладны… Антихристы…».

«Зна­чит, все это — не было ноч­ным кош­ма­ром», — думала я.

«Не могли бы вы вспом­нить наи­бо­лее трав­ми­ру­ю­щее собы­тие вашего дет­ства?» — вопро­шали позже мно­же­ство раз оцен­щики моего душев­ного состо­я­ния. И я все­гда отве­чала: «Вино­град­ники… Они заре­зали мои виноградники».

Каким страш­ным сопо­став­ле­нием явится много лет спу­стя истин­ный смысл истреб­ле­ния вино­града в то неза­бы­ва­е­мое тра­ги­че­ское утро. Откро­ется одна­жды мета­фо­рич­ность слова, мета­фо­рич­ность жизни. Сколько раз потом, повзрос­лев, опус­ка­ясь до самых низин сво­его суще­ства, пота­кая дур­ным инстинк­там, я сама ломала заро­див­ши­еся во мне в дет­ские годы ростки добра, пови­ну­ясь некой чудо­вищ­ной силе раз­ру­ше­ния, кото­рой сама когда-то ужас­ну­лась ребен­ком. И как потом пла­кала над над­лом­лен­ными ветками.

«Я есмь истин­ная вино­град­ная лоза, — много лет спу­стя читала мне вслух из Еван­ге­лия уди­ви­тель­ная жен­щина, муд­рая Васса, борясь с моей депрес­сией, борясь за несчаст­ную душу мою всею своею непо­ко­ле­би­мой верой, — а Отец мой — Вино­гра­дарь, вся­кую у меня ветвь, не при­но­ся­щую плода, Он отсе­кает, а вся­кую, при­но­ся­щую плод, очи­щает, чтобы больше плода при­но­сила… Я есмь лоза, а вы ветви и плоды».

Так гово­рил Бог, и вся­кий из нас про­шед­ший мимо, ушел в пустоту.

Глава 1. Прекрасный Алконост

В древ­не­рус­ской мифо­ло­гии Алко­ност — полуп­тица-полу­жен­щина, оли­це­тво­ре­ние боже­ствен­ного промысла.

Я долго боя­лась выхо­дить из дома, а когда одна­жды реши­лась, то уви­дела за огра­дой через дорогу пустырь — голое, изра­нен­ное поле. На краю, на коч­ках сидел Дед в ста­ром своем тулупе. Он выгля­дел вои­ном, про­иг­рав­шим битву, — взле­ле­ян­ную и бережно охра­ня­е­мую им много лет землю раз­ру­шили варвары.

— Деда, почему ты здесь сидишь один?

Дед огля­нулся.

— А я и не один, — ска­зал, сразу улыб­нув­шись, — иди сюда, — и рас­пах­нул тулуп, — ты же замерз­нешь. Осень уже… Нет, я не один, — доба­вил Дед, уку­ты­вая меня в овчин­ную теп­лую, как печка, под­кладку, — ты у меня есть.

— Деда, а зачем они это сде­лали? — устра­и­ва­ясь в уют­ном убе­жище, спро­сила я.

— Бог их знает зачем. Куку­рузу будут садить…

— Я что, куку­руза важ­нее винограда?

— Нет, не важ­нее, Иванка. Вино­град важ­нее. Намного важнее.

— Тогда почему они его зарезали?

— Видишь, Ваня, неко­то­рые люди, ничего не пони­мают в вино­граде. Не пони­мают, что без вино­града им не выжить.

— И без виноградарей?

— И без виноградарей…

— А я, деда, когда вырасту, вино­гра­да­рем буду, как ты…

— Будь, Ваня, будь. Я стану молиться об этом…

— Ведь правда, Деда, если вино­града и вино­гра­да­рей не будет, люди сами в куку­руз­ные кочаны превратятся?

— Правда, внуча, так оно и будет…

— А я хочу, хочу, хочу, чтобы все они в кочаны превратились…

Дед посмот­рел грустно, и глаза его затя­ну­лись голу­бым туманом.

— Пой­дем домой, — встал и взял меня за руку. — Нас там уже, навер­ное, давно потеряли.

Дед шел мед­ленно, осто­рожно рас­тап­ты­вая ногами заин­де­ве­лые от пер­вых холо­дов куски земли с про­жил­ками искром­сан­ных стеб­лей, при­го­ва­ри­вая тихо: «Э‑эх, эта­кую лозу загу­били, э‑эх, нечи­стая их сила…».

Вне­запно кон­чи­лось дет­ство. Мир утра­тил про­зрач­ность, и я пере­дви­га­лась в нем на ощупь, с тру­дом раз­би­рая, что есть что и кто есть кто. Мне мучи­тельно не хва­тало преж­ней ясно­сти — ясного неба в первую оче­редь — доселе все объ­яс­ня­ю­щего, вклю­чая меня саму. Какой туман везде! А когда долго живешь в тумане, осо­бенно ребен­ком, окру­жа­ю­щее теряет свою реаль­ность. Утро все­гда насту­пает бес­по­кой­ное, зыб­кое — выгля­нешь в окно, там зло­ве­щий пустырь, где зеле­нело и вспы­хи­вало оси­ян­ное поле — и охва­тит чув­ство опас­но­сти: что если и со мной они сде­лают то же — выкор­чуют мои внут­рен­но­сти, истре­бят любовь, и стану я пустая, никем не любимая.

На сле­ду­ю­щий год нужно было идти в школу, в пер­вый класс, и я, помню, пошла без вся­кой радо­сти, муча­ясь и молча стра­дая своей непри­ка­ян­но­стью. Я не могла отде­латься от ощу­ще­ния, что про­тив жела­ния участ­вую в некоем ужас­ном кино, выпол­няя пору­чен­ную мне роль в посто­ян­ном ожи­да­нии про­вала, со стра­хом, что в любую минуту обна­ру­жится моя пол­ная неспо­соб­ность играть и лице­дей­ство­вать. Что могло про­изойти тогда, слу­чись раз­об­ла­че­ние, страшно было даже думать, и, заго­няя поглубже тре­вогу и недет­ские дур­ные пред­чув­ствия, я выхо­дила на сцену нехотя и сму­щенно, как только откры­вался зана­вес и тре­бо­ва­лось поки­нуть един­ствен­ное при­ста­нище, где можно было оста­ваться самой собой — род­ной дом и близ­ких. Эта скры­тая болез­нен­ность не спо­соб­ство­вали моей попу­ляр­но­сти. У меня не было ни подруг, ни дру­зей, ни единомышленников.

Мне пом­нится, я взрос­лела в поис­ках отду­шин, набра­сы­ва­лась на книги, погру­жа­лась в уеди­не­ние или часто, подолгу гуляя возле уже порос­шего худым бурья­ном и забы­того всеми поля (анти­хри­сты, как назы­вал их Дед, так и не выса­дили куку­рузу, но гро­зи­лись постро­ить асфальт­ный завод, и в самом деле позже постро­или, вопреки воле мест­ных жите­лей и их молит­вам), меч­тала о воз­рож­де­нии его, о том, что когда-нибудь по зако­нам совер­шен­ного чуда, в кото­рое вре­ме­нами хоте­лось про­дол­жать верить, там снова под­ни­мется креп­кая, соч­ная лозина и потом засвер­кает, как прежде, тыся­чами крас­ных и зеле­ных солнц… Но ни про­гулки, ни книги, ни ред­кие про­блески меч­та­тель­но­сти не воз­вра­щали преж­него согла­сия, успо­ка­и­вая лишь на время.

Что-то нехо­ро­шее, недет­ское зрело во мне. Это что-то все больше и больше раз­де­ляло меня с людьми и с самой собой. То пер­вое, пере­жи­тое люто чело­ве­че­ское зло ока­за­лось непо­силь­ным для души, взрос­шей на одной лишь теп­лой гар­мо­нии, и сильно повре­дило ее. Чистые сны, когда я, бывало, в виде неко­его кры­ла­того суще­ства легко и со слад­ким зами­ра­нием под­ни­ма­лась в небо и, паря над зем­лей, могла видеть ее дей­стви­тельно прон­зи­тельно голу­бое све­че­ние с высоты пти­чьего полета, те сны кон­чи­лись. Но нача­лись тяже­лые, навяз­чи­вые полу­сно­ви­де­ния, в кото­рых кто-то все время пре­сле­до­вал, гнался за мной по пустын­ным, тем­ным доро­гам, и я убе­гала, но в самый реша­ю­щий момент ноги ста­но­ви­лись ват­ными и не дер­жали, и голос, каким я кри­чала, неистово при­зы­вая на помощь, не про­из­во­дил ни звука, и в конце, обес­си­лен­ная, бес­по­мощ­ная, в пол­ном отча­я­нии я все же реша­лась огля­нуться, встре­титься лицом к лицу с моим пре­сле­до­ва­те­лем, а там, будь, что будет, — в тот самый момент все­гда про­сы­па­лась. Такие сны с пого­ней сни­лись мне потом еще очень долго, в про­тя­же­нии даже моей взрос­лой жизни, все отра­жа­лось в них — страх, подо­зри­тель­ность, тер­за­ния сове­сти, неизъ­яс­ни­мое чув­ство вины, боль­ное вооб­ра­же­ние, но глав­ное и самое непо­пра­ви­мое — мое недо­ве­рие к миру, непро­хо­дя­щий ужас перед его недоб­рой волей.

Мно­гие годы спу­стя все-таки мне уда­лось взгля­нуть в глаза тому чудо­вищу, пре­сле­до­вав­шему меня так долго и без­жа­лостно, и рас­смот­реть его сущ­ность — ока­зы­ва­ется, оно — трус­ливо, слепо, жалко и само испол­нено страха.

Когда не стало вино­град­ни­ков, заметно поуба­ви­лось бабо­чек и птиц в наших окрест­но­стях — синие соло­вьи, чер­но­бро­вые камы­шевки, корольки, свет­ло­го­ловки, корот­ко­крылки почти пол­но­стью поки­нули ого­лен­ные окрест­но­сти, о чем мы с Дедом сильно горе­вали. Ста­рая глу­хая кукушка, раз­вле­кав­шая всю деревню по вече­рам, тоже замолкла, не пода­вала голоса. Что стало с ней? Неужели, как и я, забо­лела от тоски?

Дед, вообще будучи рав­но­душ­ным к мате­ри­аль­ному и веще­ствен­ному, тре­петно отно­сился ко всему живому и поль­зо­вался завид­ной вза­им­но­стью. Рыжий Рысс все­гда смот­рел на него прямо и пре­данно и, кажется, пони­мал его с полу­слова; яблони и сливы в домаш­нем саду как-то даже строй­нели и весе­лели, когда он уха­жи­вал за ними; и обще­ствен­ные вино­град­ники, почи­та­е­мые Дедом за свои кров­ные, пло­до­но­сили обильно из года в год, пока Дед слу­жил при них вино­гра­да­рем и охран­ни­ком в одном лице. О пти­цах, живот­ных и рас­те­ниях Дед зна­вал тысячи исто­рий, ино­гда до такой сте­пени неве­ро­ят­ных, что они каза­лись леген­дами или сказ­ками, но, нет, были сущей правдой.

Одна­жды, не ведая того, как странно и тра­ги­че­ски повли­яет его рас­сказ на всю мою даль­ней­шую жизнь, Дед открыл мне исто­рию Ванессы ата­ланты — необык­но­вен­ной бабочки, совер­шив­шей нево­об­ра­зи­мую мигра­цию из дале­кой Африки в Рос­сию. Обрет­шие новый дом вели­ко­леп­ные ванессы пор­хали по рус­ским полям, взма­хи­вая ярко-крас­ными с жар­кой позо­ло­той кры­льями, на внут­рен­ней сто­роне кото­рых сим­во­лично зна­чи­лась цифра 1880 — год их уди­ви­тель­ного переселения.

Мое вооб­ра­же­ние взо­рва­лось. Каза­лось, невоз­мож­ным было даже пред­ста­вить рас­сто­я­ние, пре­одо­лен­ное кро­шеч­ным, лег­ким суще­ством — все эти ветры, бури, воз­душ­ные ямы, столк­но­ве­ния туч и обла­ков, войны свет­лых и чер­ных анге­лов, — о, загадка при­роды, ванесса, что звало тебя, что вдох­нов­ляло, что влекло, какой види­мый тебе одной свет? Почему избрала — не честь ли это для меня! — домом своим мой дом, пору­ган­ный рай Рос­сии моей?

Я думала о той бабочке бес­пре­станно, и в коконе моей фан­та­зии она пре­вра­ща­лась уже то в птицу, то в жен­щину, то в обеих одно­вре­менно — и пред­ста­вал во всей красе и силе пре­крас­ный Алко­ност с горя­щим опе­ре­ньем и деви­чьей осан­кой, с кро­ной грез в сап­фирно-фио­ле­то­вых кам­нях, боже­ствен­ным паре­ньем, слад­ким, плен­ным пеньем; о дол­го­ждан­ный чистый образ, пре­будь в лучи­стом полу­сне, не исче­зай, дай кры­лья мне, чтоб ощу­тить мгно­вен­ный пере­лет в нездеш­нем пере­во­пло­ще­ньи: от страха — к радо­сти, от зла — к забве­нью; пере­неси в про­зрач­ный мир, Ванесса, где ждет бес­па­мят­ство, бес­стра­стие, блаженство…

Глава 2. Ванесса

Пси­хо­логи позже утвер­ждали, что про­изо­шло раз­дво­е­ние лич­но­сти, что нередко слу­ча­ется при душев­ных трав­мах, хотя, пыта­ясь лечить мое рас­строй­ство, нико­гда не при­ни­мали в рас­чет саму душу. Как бы то ни было, помню, что образ Ванессы окон­ча­тельно сфор­ми­ро­вался, выкри­стал­ли­зо­вался и стал само­сто­я­тель­ной и в то же время стран­ным обра­зом свя­зан­ной со мною сущ­но­стью мно­гие годы спу­стя в ночь, когда, проснув­шись в чужой квар­тире, кото­рую при­шлось снять на несколько меся­цев после раз­лада с мужем, в кро­меш­ной тем­ноте ком­наты послы­ша­лись ее тороп­ли­вые, гул­кие шаги. А потом появи­лась она сама. Ей было около трид­цати, и была она заму­жем за чест­ным чув­стви­тель­ным чело­ве­ком, обо­жав­шим ее без­мерно. Никто не уга­дал бы в ней отча­я­ния: ухо­жен­ные русые волосы, осо­бое дви­же­нье плеч и тон­кость рук, невин­ная асим­мет­рич­ность глаз и взгляд, суля­щий неж­ность, — все те детали, что ведут к любви… Там, где она спе­шила куда-то, уже насту­пило утро.

Вот нетер­пе­ли­вым шагом она почти про­бе­жала по узким улоч­кам, завер­нула в пере­кре­сток между тес­ными жилыми мно­го­этаж­ками и вошла в одну из них, под­ня­лась два про­лета и, оста­но­вив­шись на лест­нич­ной пло­щадке у некра­ше­ной угло­вой двери, не позво­нив, при­пала щекой и выдох­нула в замоч­ную сква­жину: «Это я…».

В ту же минуту открыли, будто кто-то под­жи­дал ее давно: в лучах ком­нат­ного осве­ще­ния обо­зна­чился силуэт муж­чины. От неожи­дан­но­сти я вздрог­нула — это был мой муж, каким оста­вила его несколько меся­цев назад: оплот неуяз­ви­мой правоты, щепоть само­уве­рен­ного «я» и плоти тор­же­ство. Но нет, неправда, это все еще обида гово­рила во мне, обида и неспо­соб­ность про­стить. Конечно, он изме­нился к луч­шему, потому что взял руки жен­щины в свои необы­чайно нежно, как нико­гда не брал мои. Или хоро­шее забы­лось? В ту же минуту виде­ние исчезло так же вне­запно, как и появи­лось. И не вер­ну­лось, хоть я и всмат­ри­ва­лась при­стально в слож­ную игру све­то­тени на немых беле­ных стенах.

Сме­ша­лось все: пороч­ность ночи и невин­ность утра, мой юг и север, сон и про­буж­де­нье, ручей покоя и тем­ная лож­бина стра­сти, кон­фликт души и тела, дру­гими раз­ре­шен­ный — не мною, все ищу­щей (воз­мож­ного ли?) компромисса…

Что я чув­ство­вала? Боль? Рев­ность? Жела­ние раз­га­дать уви­ден­ное или объ­яс­нить его при­сту­пом оди­но­че­ства? Ни то, ни дру­гое, ни тре­тье… Про­сто я очень устала. Я лежала не смы­кая глаз, в тре­воге до утра и, при­обод­рен­ная пер­выми прыт­кими лучами, ска­зала себе: надо что-то делать со своею жиз­нью и хва­тит зани­маться псев­до­ана­ли­зом и урав­не­нием непри­ми­ри­мых про­ти­во­ре­чий с мужем, если есть еще у меня муж.

Рас­свело быстро и горячо. Солнце, каза­лось, летело в под­жи­да­ю­щее небо стре­ми­тельно и раз­ма­ши­сто, как огром­ный ярко­пе­рый пав­лин, а я все еще не вста­вала — стран­ный сюжет не давал покоя. Кто она, эта моя Ванесса? Почему я знаю о ней так много, как могу знать только о себе? И муж? Андрей? Как появился он с ней рядом? Сви­да­ние их явно было тай­ным, что-то они скры­вали, какой-то дур­ной сек­рет. Но какой, от кого?

Я все думала и думала о тре­вож­ном виде­нии, и сами собой при­шли непро­ше­ные вос­по­ми­на­ния. Время вдруг будто кач­ну­лось вспять. И вот… пре­лест­ный апрель зазве­нел капе­лью, и раз­ли­лось в воз­духе обе­ща­ние такого же ран­него лета. Арбуз­ный аро­мат, почему-то осо­бенно при­су­щий апрель­ским утрам, — повсюду и све­же­стью про­ни­зы­вает все. Послед­ние мои деньки под род­ным кро­вом. А вече­ром мы — я и мною люби­мый — неделю спу­стя после нашей сва­дьбы гуляем в саду, напо­ен­ном слад­ко­вато-пря­ным запа­хом све­жих ябло­не­вых почек. Мой муж — вели­ко­леп­ный Андрей с цыган­ским, жгу­чим взгля­дом и смуг­лой аурой гор­до­сти, поко­ряв­шей всех без исклю­че­ния, кто хорошо знал его или только встре­тил в пер­вый раз, был мра­чен весь тот день, и, теря­ясь в догад­ках о при­чине его пло­хого настро­е­ния, я молча страдала.

Нако­нец, взгля­нув строго, он спросил:

— У тебя кто-то был до меня?

От неожи­дан­но­сти я зали­лась крас­кой. В голове про­нес­лись дале­кие образы моих школь­ных и сту­ден­че­ских «малень­ких любо­вей», кото­рые вряд ли могли хоть как-то отно­ситься к вопросу. Но Андрей про­дол­жал при­стально, почти без­жа­лостно смот­реть: нечто серьез­ное и, по моим неопыт­ным поня­тиям, страш­ное бес­по­ко­ило его. Этого «нечто» у меня ни с одним муж­чи­ной до заму­же­ства не было, но я уже настолько при­выкла под­чи­няться чув­ствам и суж­де­ниям доро­гого избран­ника, что заро­ди­лось сомне­ние: может, было?

— Его зовут Макс. Ты бре­дила им всю про­шлую ночь, — голос стал еще холод­нее. — Рас­скажи все сама. Кто он? До сих пор встречаетесь?

— Не знаю и не знала ника­кого Макса. У меня даже зна­ко­мых нет с таким име­нем. Что мне сни­лось, не помню, ведь это глупо…

— Поста­райся вспом­нить, — обо­рвал меня муж. — Может, для тебя все глупо и неважно. Для меня — нет. Я женился, потому что хотел вер­ного чело­века рядом. Вер­ность — самое глав­ное в браке.

— Но у меня и в мыс­лях не было изме­нять тебе. С чего ты взял?

Дей­стви­тельно, в моем окру­же­нии не было ника­кого Макса и, есте­ственно, я не могла его любить, но в ту минуту впер­вые чув­ство вины, став­шее позже при­чи­ной тяже­лых внут­рен­них кон­флик­тов, охва­тило меня. Бес­смыс­лен­ная, буй­ная рев­ность всего лишь за несколько лет нашей сов­мест­ной жизни сумеет раз­ру­шить до осно­ва­ния не только мое дове­рие к мужу, но и мое лич­ное дове­рие к самой себе.

С той пер­вой нашей ссоры Андрей часто и подолгу ухо­дил в себя, сер­дился осо­бенно после вече­ров, про­ве­ден­ных в кругу дру­зей, когда ему каза­лось, что я уж слиш­ком весело раз­го­ва­ри­вала с кем-то в ком­па­нии, или были отвра­ти­тельны мои улыбки, отно­ся­щи­еся к общим дру­зьям, слу­чай­ным собе­сед­ни­кам и даже сосе­дям. Сле­пая подо­зри­тель­ность мучила его, и, видя невы­ду­ман­ные его стра­да­ния, я пыта­лась изме­ниться. В свои восем­на­дцать думала, если поме­ня­юсь — буду, напри­мер, менее общи­тель­ной, начну лучше сле­дить за домом, больше уха­жи­вать, уго­ждать, при­слу­ши­ваться, ведь… «ты у меня — кра­са­вец, всем на зависть, к тому же талант­ли­вый, пода­ю­щий надежды жур­на­лист»… — все нала­дится. Мне каза­лось, наше сча­стье или несча­стье зави­сит от меня одной, и в них одна только моя вина или заслуга.

Одна­жды слу­чайно в домаш­ней биб­лио­теке я обна­ру­жила книгу. Это была твор­че­ски пере­ра­бо­тан­ная био­гра­фия неко­его англи­ча­нина, врача, талант­ли­вого фото­графа и худож­ника. Книга чуть ли не сама по себе откры­лась на стра­нице, где опи­сы­ва­лась роман­ти­че­ская любовь его с поли­не­зий­ской жен­щи­ной, рыже­во­ло­сой, тем­но­ко­жей кра­са­ви­цей. Дело про­ис­хо­дило в Поли­не­зии. Они жили в хижине на берегу моря. Чело­века звали Макс. Макс Люс. Пора­зи­тель­ное пред­по­ло­же­ние заста­вило меня дочи­тать главу, не отры­ва­ясь: мне пока­за­лось, что опи­сы­ва­е­мый Макс, и тот, кото­рого я звала во сне в одну из пер­вых брач­ных ночей, имели друг к другу отно­ше­ние. Ско­рее всего, мне уже попа­да­лась на глаза эта исто­рия, не здесь, так в дру­гом месте — может, в город­ском читаль­ном зале, где я под­ра­ба­ты­вала несколько дней в неделю, через мои руки там про­хо­дили сотни, тысячи раз­ных книг, и неор­ди­нар­ная судьба и имя чело­века, навер­ное, пора­зив чем-то вооб­ра­же­ние, вре­за­лись в память и всплыли тогда так некстати в при­сут­ствии мужа. Уди­ви­тельно, но мне стало легче от вполне реаль­ных дога­док, будто нако­нец нашлось объ­яс­не­ние, оправ­да­ние моему «про­ступку» и теперь обви­не­ние будет снято.

Вече­ром я поде­ли­лась новостью.

— Думаю, что я знала одного Макса раньше. Смотри… — и пока­зала ту стра­ницу, где имя «Макс» упо­ми­на­ется мно­же­ство раз.

Но Андрей, бегло про­смот­рев, ска­зал: «Меня это не убеждает».

— Не убеж­дает? Ты хочешь ска­зать, что до сих пор веришь, что у меня кто-то был и я скрыла?

— Да. Именно так. И еще хочу, чтобы знала, что могу про­стить раз. Один только раз. Дру­гого раза не будет…

С этого раз­го­вора нача­лось наше отчуж­де­ние, почему-то именно теперь, когда, бед­ный мой, тебя нет рядом и нет нигде, мне ясно видится это. Мы стали отда­ляться друг от друга, как две столк­нув­ши­еся в водо­во­роте лодки: каж­дая в оди­ночку пыта­лась избе­жать кру­ше­ния, оза­бо­тив­шись своим соб­ствен­ным спа­се­нием. По одним только тебе ведо­мым моти­вам ты пытался испра­вить меня, — или это все мне только каза­лось от обид, — как вещицу с дефек­том, счи­тая часто глу­по­стью мои мечты, при­вычки, роман­тизм, наив­ность, пося­гая даже на запря­тан­ную, непри­кос­но­вен­ную, вына­ши­ва­е­мую с дет­ства глу­боко лич­ную боль: не тер­пел моего уеди­не­ния или мол­ча­ния. Помню, одно чув­ство мучило тогда осо­бенно: я — какая есть, нехо­роша, не устра­и­ваю тебя, и никто ничего с этим поде­лать не может. Мне скоро стало неин­те­ресно сле­дить за домом, играть роль малень­кой хозяйки, жены… Меня потя­нуло к осво­бож­де­нию от вся­ких обя­за­тельств, обе­ща­ний, от твоей колю­чей и холод­ной кри­тики, вне­зап­ного дур­ного настро­е­ния, пере­па­дов в отно­ше­нии — сло­вом, всего, что зовется семей­ной жиз­нью. Мне рас­хо­те­лось иметь детей — что может быть хуже для моло­дой замуж­ней женщины?

И все же что-то пока удер­жи­вало нас от пол­ного раз­рыва. Не знаю, что тебя — неже­ла­ние пор­тить свою репу­та­цию (ведь ты соби­рался сде­лать голо­во­кру­жи­тель­ную карьеру в жур­на­ли­стике) или чув­ство ко мне, про­ти­во­ре­чи­вое и мучи­тель­ное для нас обоих? Меня же оста­нав­ли­вала жалость. Да, как ни странно, я жалела тебя. Каза­лось, два суще­ства боро­лись в тебе: демон и некто дру­гой, свет­лый, кто пытался ему про­ти­во­сто­ять. И когда этот дру­гой побеж­дал, ты ста­но­вился пре­кра­сен — лицом и серд­цем. В такие дни ты сиял доб­ро­той, и во мне снова появ­ля­лась малень­кая надежда. Ты мог быть неж­ным и забот­ли­вым, если хотел. Мог, уходя из дома совсем рано, поло­жить цветы на подушку, и, раз­бу­жен­ная ска­зоч­ным их при­сут­ствием, я про­сы­па­лась тогда почти счаст­ли­вой. Но демон скоро брал свое, и луч­шее в тебе, каза­лось, исче­зало совер­шенно. Все обра­ща­лось в лед и подо­зри­тель­ность. Рев­ность — все­гда атака на любовь. Каж­дое напа­де­ние — новая рана, потому что любовь не мстит, не защи­ща­ется, а про­сто любит. Но, может, и я не любила по-насто­я­щему, если не помогла тво­ему ангелу? Может, вина моя перед тобою не была такой уж мни­мой? Прой­дут годы и годы, прежде чем смогу разо­браться в этом. Но тогда ссоры, вих­рем про­но­сив­ши­еся между нами, и бур­ные, исступ­лен­ные пере­ми­рия с осад­ком слез на дне души, остав­ляли за собой лишь уста­лость и пустоту, и не было ни жела­ния, ни спо­соб­но­сти раз­би­раться в наших раз­ли­чиях, и в том, на чьей сто­роне правда.

Одна­жды, после оче­ред­ного повода к скан­далу — да, при­зна­юсь, я слиш­ком громко сме­я­лась и непри­лично много тан­це­вала с дру­гом дру­зей, при­е­хав­шим на юг в отпуск из Питера моло­дым кра­си­вым чело­ве­ком с мяг­кими, вкрад­чи­выми мане­рами и влаж­ным взгля­дом, что, впро­чем, часто отли­чает сто­лич­ных джентль­ме­нов, и не то, чтобы он мне очень нра­вился, но… о, подо­зре­ваю, себя­лю­бие мое не выдер­жало, взыг­рало, мне нра­ви­лось, что я поль­зо­ва­лась успе­хом, хоте­лось, чтобы и ты это видел, мне мстить хоте­лось, мстить за боль и рев­ность, — позже, когда мы вер­ну­лись домой и я сто­яла перед тобою в при­хо­жей, не сняв плаща, запла­кан­ная и несчаст­ная, в пол­ном рас­ка­я­нии и страхе, пыта­ясь пови­ниться, что-то объ­яс­няя, ты в яро­сти уда­рил кула­ком в стену, совсем рядом с моим лицом («Ска­зал — вто­рого раза не будет!» — закри­чал так громко, что даже в сосед­ней квар­тире стало тихо, я все же успела укло­ниться от удара), сло­мал кисть и про­хо­дил с гип­со­вой повяз­кой два месяца. Рука бла­го­по­лучно зажила (хотя что-то окон­ча­тельно обло­ми­лось во мне), и, когда ты уже мог обхо­диться без посто­рон­ней помощи, даже уехал в коман­ди­ровку в горя­чую точку делать репор­таж для газеты, в твое отсут­ствие я собрала вещи в две неболь­шие сумки и, оста­вив про­щаль­ное письмо, — оно лежит на чистой про­стыне и все еще хра­нит (наде­юсь я) тепло непо­ня­той любви — к кому из нас она еще вер­нется и в веч­но­сти какой? — про­сти, я не могу мириться и ждать конца, я не жена тебе — шаг­нула в отдель­ную жизнь.

«Что дви­жет нами? — думала я теперь, пол­года спу­стя, пыта­ясь раз­га­дать загадку сво­его стран­ного заму­же­ства и не менее стран­ного ноч­ного виде­ния о Ванессе. — И что меня­ется в нас, когда мы пере­стаем любить дру­гого чело­века? Что про­ис­хо­дит с серд­цем, из кото­рого выпа­дает, как боль­ная птица из гнезда, любовь?»

Как мучи­тельны эти бес­ко­неч­ные вопросы…

«Это всего лишь стресс, в нем все дело, — при­шла уте­ши­тель­ная мысль, — и я не при­выкла быть одна. Мне нужно съе­хать с квар­тиры, в чужих квар­ти­рах все­гда при­сут­ствуют чужие страхи».

Утро под­ска­зало реше­ние — пере­се­литься в дом Деда.

Но перед самым, совсем пол­ным про­буж­де­нием еще раз отра­зи­лась во мне зага­доч­ная Ванесса. В этот час в своем дале­ком изме­ре­нии она уже воз­вра­ща­лась домой. И я чув­ство­вала, как осо­зна­ние вины, словно пожар, захва­ты­вало ее, и, чтобы хоть на время заглу­шить его, она зашла в зна­ко­мый цве­точ­ный магазинчик…

— Доб­рый день, мадам, пре­красно выгля­дите, как пожи­вает ваш супруг? — при­вет­ли­вая цве­точ­ница уже про­тя­ги­вала два букета. — Мы тут часто о нем гово­рим. Он — самый луч­ший муж, какого мы знаем.

— Да, он, дей­стви­тельно, заме­ча­тель­ный. Хорошо, что вы все время напо­ми­на­ете мне об этом, — отве­тила Ванесса и попы­та­лась улыб­нуться. — Я, пожа­луй, возьму вот эти гвоздики.

Но и гвоз­дики не улуч­шили настро­е­ния. Отойдя от ларька, Ванесса замед­лила шаг, ей не хоте­лось больше никого видеть. К тому же необ­хо­димо было «доду­мать» нечто важ­ное о том, что про­изо­шло сего­дня. Как она могла решиться на «это»? Что дви­гало ею? Месть? Любо­пыт­ство? Попытка вер­нуть про­шлое? Нена­висть к себе или к нему? Нет, не то, все не то… Ни одна из этих при­чин не могла быть доста­точ­ной для измены, если бы — и она ужас­ну­лась этой мысли — не ее при­род­ная пад­кость на грех, низость самой сути ее. Ванесса вошла в неболь­шой сквер, что рас­по­ла­гался на пути к дому, села на ска­мейку подальше от про­хо­жих и загля­нула внутрь себя и только тогда осо­знала, что она соде­яла, чув­ствуя, как тугой нитью боли стя­ги­ва­ется сердце.

А вокруг осень, словно стра­ни­цами, шеле­стела листьями, читая что-то печаль­ное ухо­дя­щему лету. Где-то очень высоко пели ангелы о том, что и душа, и лето вос­крес­нут, вос­крес­нут вновь, когда при­дет время обнов­ле­ния, но Ванесса, оглу­шен­ная и подав­лен­ная своим паде­нием, не слы­шала, не могла слы­шать их.

Когда все же, собрав­шись с силами, при­шла домой, при­няла душ, пере­оде­лась и села у окна спальни в густой тишине, и тени совер­шен­ного пре­лю­бо­де­я­ния забе­гали спо­ты­ка­ясь в тем­ных углах созна­ния, чудо­вищ­ная мысль о том, что ни утром, спеша на это, как ока­за­лось позже, тра­ги­че­ское сви­да­ние, ни в те часы «любви без любви» с Андреем, ни потом, в парке, мучи­мая соб­ствен­ными пере­жи­ва­ни­ями, она ни разу не вспом­нила о муже, как будто измена вовсе не отно­си­лась к нему, как будто не он дал ей имя и сде­лал женой, как будто не его дове­рие пре­дала и не его жизнь раз­ру­шила. И после этой страш­ной мысли, она сда­лась, уже пол­но­стью погру­зив­шись в уны­лый мрак депрессии.

Глава 3. В доме Деда

Мой Дед пере­ехал из боль­шой семей­ной усадьбы в малень­кий домик на окра­ине, уна­сле­до­ван­ный им от каких-то дале­ких род­ствен­ни­ков, лет за десять до окон­ча­ния своей зем­ной жизни. Ему уже шел девя­тый деся­ток, но на здо­ро­вье он не жало­вался. Под­жа­рый, лег­кий, подвиж­ный, с запря­тан­ной гру­стин­кой в свет­лой синеве глаз, — так и вижу, как в хмель­ной от обиль­ного сол­неч­ного пир­ше­ства вечер, он, раз­дви­гая окон­ные ставни, обо­ра­чи­ва­ется ко мне и зага­дочно улы­ба­ется: «Что-то я тебе при­бе­рег, Иванка…». И вот мы уже сидим на уют­ной, пах­ну­щей све­жей струж­кой веранде, и в руках у меня совер­шенно необы­чай­ный, рас­пи­сан­ный изу­ми­тель­ными узо­рами желто-крас­ных тонов аро­мат­ный плод — ново­рож­ден­ное яблоко.

После смерти Деда в его скром­ное жилище так никто и не все­лился. По заве­ща­нию домик достался мне, но много лет меня сюда не тянуло. С тех пор как вышла замуж, я наве­стила Деда всего несколько раз, послед­ний — перед его смер­тью. Весь кро­шеч­ный посе­лок, каких-нибудь сорок домов, с каж­дым годом ста­но­вился мало­люд­нее. Моло­дые, чуть опе­рив­шись, уез­жали в город, остав­ляя позади воль­ное дет­ство, поста­рев­ших роди­те­лей и унося с собой втайне мечту поко­рить мир или по край­ней мере очу­титься в самом его цен­тре. Реше­ние все же было при­нято, и на сле­ду­ю­щий день с неяс­ной щемя­щей надеж­дой я открыла калитку. Сразу про­шлое и насто­я­щее, как два истос­ко­вав­шихся друга, обня­лись, увле­кая и меня бес­по­кой­ной радо­стью встречи. Я при­села на теп­лую, зна­ко­мую с дет­ства ска­мейку у крыльца. Зады­шал сухо, по-осен­нему сад, и в золо­ти­стой пыли запры­гали мои счаст­ли­вые дни, про­ве­ден­ные в дедо­вой усадьбе. Грусть о доро­гом Деде и жела­ние уви­деть, пого­во­рить с ним вне­запно овла­дели мною, так что на глаза мгно­венно навер­ну­лись слезы. Вот бы сей­час из глу­бины, из все­гдаш­ней утрен­ней голу­бо­ва­той мары сада явился Дед с обыч­ной своей полу­скры­той улыб­кой и ска­зал бы:

— А я тебя давно под­жи­даю, Ваня.

— Вот я и при­шла, Деда. Соску­чи­лась по тебе. Садись рядом — поси­дим, пого­во­рим, — отве­тила бы я.

И Дед бы сел, про­вел шер­ша­вой ладо­нью лас­ково-пре­лас­ково по моим воло­сам, как все­гда делал раньше.

— Ну, как ты, Иванка? — спро­сил бы с тревогой.

— Устала я, Деда, от мужа ушла, что-то не так в моей жизни, не так во мне, а что — не могу понять…

— А ты погоди пони­мать. Помо­лись сна­чала… — для него молитва, осо­бенно, когда он поста­рел, была пана­цеей — пер­вое лекарство.

— О, я так давно не моли­лась. Да и молитвы все позабыла.

— Ээ‑э, полу­ча­ется совсем худо, Иванка, раз и молитвы забыла. Где ж тер­пе­ние взять без молитвы? А с чело­ве­ком жить — тер­пе­ние нужно. Без тер­пе­ния дол­гим век покажется…

— Не будет у нас жизни, Деда. Зна­ешь, у нас как. Мы с ним, будто на про­ти­во­по­лож­ных бере­гах одной реки стоим и что-то кри­чим и кри­чим друг другу, над­ры­ва­емся, и ни один не слы­шит. А я кри­чать устала, ино­гда хочется тихо пого­во­рить, чтоб тебя поняли. Оди­ноко мне с ним как-то. И без него оди­ноко. Ты, Деда, помо­лись за меня.

— Я‑то помо­люсь, внучка, крепко помо­люсь, только ты сама-то, что будешь делать дальше?

— Не знаю пока. Поживу здесь, в твоем доме, а там видно будет. Скоплю денег, потом, может, уеду. Зна­ешь, Деда, мне часто хочется уехать далеко-далеко. И все начать сна­чала — начисто.

— Уехать не муд­рено, Иванка. Так, ведь земля, она везде земля, и жизнь она везде — жизнь. Смотри, когда уез­жать будешь, душу свою не забудь с собою взять. Душа у тебя хоро­шая. Не торо­пись ее в котел бросать…

— Да почему же я ее в котел бросаю?

— Да вот, жизнь только нача­лась, уже от мужа ушла. Потом и с дру­гим — что не так, и от дру­гого уйдешь? Может, сой­де­тесь еще? Слиш­ком как-то уж быстро вы разбежались…

— Не знаю, Деда. Навер­ное, ты прав. Может, я и непра­вильно сде­лала, что ушла. Но сей­час не могу вер­нуться. Сей­час обду­мать все хочу, в себя прийти.

— Обду­май, Иванка, однако ж надолго не откла­ды­вай. Нельзя тебе одной, бес­по­ко­юсь я за тебя…

Так мы и про­го­во­рили бы до вечера.

Все-таки я мед­лила войти в дом. Милый, милый, ста­рень­кий, един­ствен­ный друг мой, как же так вышло, что, любя до боли, я почти не наве­щала тебя в послед­ние годы? Какая суета-маята про­но­сила меня мимо тво­его дома, мимо твоих под­жи­да­ю­щих глаз и сердца? Что в жизни было важ­нее, чем спо­кой­ный вечер с тобой, когда, пом­нишь, сижи­вали мы вдвоем у колодца в саду и гово­рили о том о сем и ты время от вре­мени накло­нялся и цело­вал меня в лоб с такой оте­че­ской неж­но­стью, что в любом воз­расте я ощу­щала себя совер­шен­ным ребен­ком? На какую такую мимо­лет­ную радость про­ме­няла насто­я­щую и теперь уже невозвратимую?

Нет тебя, а дом твой все тот же — чистень­кий, надеж­ный, с выбе­лен­ными на несколько раз, до глян­це­вой глад­ко­сти сте­нами; с крыль­цом в тени высо­кой и по весне пыш­ной, бар­хат­ной сирени, с голу­бо­ва­той шифер­ной кры­шей, ото­ро­чен­ной рез­ной строч­кой, как кру­же­вом, такими же голу­бо­ва­тыми, в тон, став­нями на боль­ших окнах с двой­ными рамами, и, когда в апреле выстав­ля­лись внут­рен­ние и рас­па­хи­ва­лись створки в ком­на­тах, вле­тал в них будто только что проснув­шийся, еще чум­ной от спячки, пах­ну­щий слад­ким, души­стым яблоч­ным цве­те­ньем, небом и зем­лей, пря­ной водой в дере­вян­ных кад­ках моло­дой ветер.

Дом, как книга, где каж­дая вещь — стра­ница, вме­ща­ю­щая мысли и чув­ства хозя­ина. Вот они свет­лые, высо­кие потолки, вот они «часы с боем» — пред­мет неустан­ного вни­ма­ния Деда: он мог возиться с ними целыми вече­рами, то и дело све­ряя их точ­ность по сооб­ще­ниям радио, балан­си­руя гири и гирьки, под­ве­шен­ные на длин­ных цепоч­ках, до тех пор, пока не доби­вался нуж­ного баланса, но чаще — сидел рядом непо­движно, наблю­дая за ходом стре­лок и погру­жа­ясь, навер­ное, в иное время, то, что вне вре­мени, в веч­ность, к кото­рой у него, бес­спорно, был доступ уже на земле: ведь ад или рай, гово­рят свя­тые, — это вовсе не места пре­бы­ва­ния, а состо­я­ния души, откры­той или закры­той для любви. Вот фото­гра­фия, с кото­рой смот­рят юноша лет сем­на­дцати и девушка еще моложе — моя бабушка, Елена пре­крас­ная с бле­стя­щими коль­цами русых кос вокруг изящ­ной головки, оба испол­нен­ные какой-то выра­зи­тель­ной реши­мо­сти, — истоки мои, и, кажется, уже тогда веда­ю­щие о сего­дняш­нем, этом самом, моменте и обо мне, как о своем про­дол­же­нии… Стопка фла­не­ле­вых руба­шек на полке — все в круп­ную клетку, сте­га­ная фуфайка на вешалке, как будто ожи­да­ю­щая сво­его вла­дельца и еще хра­ня­щая его тепло. Но глав­ное, глав­ное — икона Свя­того Нико­лая Чудо­творца в углу, так высоко, чуть ли не у самого потолка — сердце дома и люби­мый Образ Деда, знав­ший его грехи и слезы. И мне, столько раз в дет­стве наблю­да­ю­щей за Дедом в часы молитв, и сей­час не соста­вило труда уви­деть его коле­но­пре­кло­нен­ным, сми­ря­ю­щим буй­ство своих лич­ных сти­хий перед Богом и упо­ва­ю­щим на про­ще­ние. До сих пор для меня нет лучше муж­чины, чем муж­чина, скло­нив­ший голову перед иконой.

Жилище все еще под­жи­дало хозя­ина, но при­шла внучка согреть оси­ро­тев­шие углы или согреться в них сама. Корич­не­вые дедовы сукон­ные брюки и серая, сте­га­ная без­ру­кавка ока­за­лись чуть ли не в пору и, обла­чив­шись в них, я вышла в малень­кий двор, похо­дила по тро­пин­кам вдоль и попе­рек и села там на само­дель­ную табу­ретку, выкра­шен­ную в ярко-зеле­ный цвет под стать све­жим листьям. Везде — запах дерева и земли. Везде — дух Деда, в каж­дой вещице и во мне. Назван­ная в честь его Ива­ной, я носила в себе и Ива­нову рани­мость, и неж­ность, и оди­но­че­ство, и в эту минуту, как нико­гда прежде, чув­ство­вала нашу схо­жесть. Так же, как он, я очень боя­лась крови. Как-то, уку­ты­вая вино­град на зиму, Дед поре­зал руку, рана — не глу­бо­кая, а кровь поли­лась ручьем. Лицо его поблед­нело, изме­ни­лось от мгно­вен­ного ужаса, но это не был ужас боли, явно поло­со­нуло нечто более страш­ное, чем боль. Что же почув­ство­вал или уви­дел он тогда? Каким острием повер­нулся опас­ный оско­лок воспоминаний?

Одна­жды я под­слу­шала, муча­ясь сове­стью и в то же время не в силах уйти, что, к горя­чему стыду моему, про­де­лы­вала не раз, раз­го­вор Деда с бабуш­кой. Они частенько так сидели вдвоем в своей ком­нате и бесе­до­вали: он делился с нею исто­ри­ями из про­шлого пор­ци­ями, не желая, веро­ятно, пере­гру­жать ее впе­чат­ле­ни­ями, но, по всему видно, хотел, чтобы она знала, как можно больше, осо­бенно из того, что про­изо­шло с ним на войне и в плену, но почему-то все­гда, мне каза­лось, оста­нав­ли­вался на самом страш­ном или наи­бо­лее инте­рес­ном моменте, будто не дого­ва­ри­вая чего-то. Ино­гда Дед пере­ска­зы­вал исто­рии по нескольку раз, при­по­ми­ная какие-то допол­ни­тель­ные детали или собы­тия, и все­гда слу­шать их для меня потря­се­нием. Ока­зы­ва­ется, откры­ва­лось мне, мой бес­страш­ный, силь­ный, без­упреч­ный Дед мно­гого боялся в жизни, его тоже мучили страхи и чув­ство вины, почти, как и меня саму. Эту же новую исто­рию он явно рас­ска­зы­вал впер­вые. Их было чет­веро, убе­жав­ших из гер­ман­ских лаге­рей. Скры­ва­лись в Скан­ди­нав­ских горах меся­цами, там и заблу­ди­лись. Голо­дали нещадно. Дед, еще не опра­вив­шийся от ране­ния, из-за кото­рого попал в плен, весил сорок кило­грамм. «Бара­ний вес, — так и ска­зал, поти­рая в вол­не­нии ладо­нями ост­рые колени, — баран весит больше. А я был чело­век. Мы все были люди». Но один умер, и кто-то из них, от голода теряя рас­су­док, достал нож и сре­зал кусок мяса с умер­шего товарища…

Потря­сен­ная, я наблю­дала за Дедом из дру­гой ком­наты, за тем, как долго потом, после того рас­сказа он смот­рел молча в окно и, уткнув лицо в накрах­ма­лен­ную зана­веску, неза­метно выти­рал ею слезы.

Уже стем­нело, и надо было идти в дом и гото­виться ко сну, но мысли о чело­веке, доро­гом и ушед­шем, не пус­кали. Хоте­лось пре­бы­вать в его одеж­дах и в неожи­данно ожив­шем про­шлом, и хотя бы этим самым вос­кре­шать люби­мый образ, а вме­сте с ним утра­чен­ное время. Как было бы хорошо, если бы сей­час он снова обнял меня своим худыми лас­ко­выми руками, и мы бы поужи­нали вме­сте за лично им выстру­ган­ным сто­ли­ком самым вкус­ным блю­дом на свете — яич­ни­цей с чер­ным хле­бом.… Но мой вооб­ра­жа­е­мый ужин не был закон­чен, потому что у калитки послы­ша­лись шаги, и в тем­ноте про­явился кто-то. Слегка рас­ка­чи­ва­ясь, фигура начала дви­гаться в мою сто­рону, и через несколько секунд можно было раз­ли­чить силуэт жен­щины, очень ста­рой жен­щины. Там, в запре­дель­ной реаль­но­сти, веро­ятно, про­изо­шла ошибка, и вме­сто желан­ного Деда мне был послан кто-то дру­гой. Послан­ница оста­но­ви­лась в несколь­ких шагах и заго­во­рила первой:

— А ты — Ивана! Я ж тебя на фото­кар­точ­ках видела! Внучка Ванина…— и при этих сло­вах лицо ее почему-то стало груст­ным. Жен­щина была невы­со­кого роста, худо­ща­вая, строй­ная не по годам, в длин­ной корич­не­вой юбке с крас­ным под­бо­ром и шер­стя­ной кофте с засу­чен­ными рука­вами. Смот­рела она по-доб­рому, открыто.

— А я вас не знаю. Вы, навер­ное, живете непо­да­леку? — спро­сила я.

— Три дома, а мой чет­вер­тый, у ста­рой речки. Речки-то давно уж нет, а мы все так поминаем.

— Вас как зовут? — под­ня­лась я ей навстречу. — Да вы садитесь…

— Вас­сой зовут… Как это ты поздно и одна?

— При­е­хала вот здесь пожить…

— Мило­сти про­сим, — ска­зала Васса, уса­жи­ва­ясь на стуль­чик рядом, — мило­сти про­сим… Только одна почему? Иван гово­рил, что ты замуж вышла.

— Да? Гово­рил? — почему-то обра­до­ва­лась я.

— Пере­жи­вал, ох как пере­жи­вал за тебя… Да где ж муж твой? Что ж ты одна при­шла? — поин­те­ре­со­ва­лась жен­щина, но не сер­дито, а будто с беспокойством.

— Я ушла от него.

— Раз­ве­лись, что ли? — вздох­нула Васса. И, странно, мне не было непри­ятно ее любопытство.

— Нет, не раз­ве­лись. Про­сто ушла.

— Оно та-а-а‑к теперь дела­ется. Про­сто поже­ни­лись — про­сто разо­шлись, — и, уви­дев, что я опу­стила голову, доба­вила тепло: — да ты не сер­чай. Может, то не про тебя. Может, у тебя и не про­сто. Я так… на мест­ных гляжу: раз-два повстре­ча­лись, и уже вме­сте живут, потом смот­ришь, и пол­года не про­шло, уже и не живут. Или с дру­гими живут. На своем веку такого не помню. И Дед твой стро­гий был на счет этого.

— А вы что его хорошо знали?

— Чело­века только Гос­подь хорошо знает. И все же много в нем ува­жала. Мы ведь вме­сте ох сколько вечер­ков ско­ро­тали. Вот здесь, в садике этом, где мы с тобой сидим сей­час, так и с ним сидели, — глаза Вассы забле­стели, и голос задро­жал. — Любила я деда тво­его. И как его было не любить.

Сла­бый укол рев­но­сти и обиды за покой­ную бабушку коль­нул испод­тишка. Дед нико­гда не гово­рил мне о Вассе, но ведь и раз­го­воры наши в послед­нее время были корот­кими: я все­гда куда-нибудь спешила.

— Да, ты негод­ное не поду­май, — будто уга­дав мои мысли, ска­зала Васса. — В нашем воз­расте любовь — не то, что вы там пони­ма­ете. И Елену его, закон­ную супругу, почи­таю и ува­жаю, хоть мало с ней была зна­кома. Кажется, только два раза в моло­до­сти и виде­лись… Говорю: Ивана, деда тво­его любила за душу его. Душа та — всем душам душа. Чистая была, да что была, и оста­лась, как лист на солнце.

Ока­за­лось, Васса была дру­гом моего Деда во все послед­ние его годы на земле. Здесь, в этом дво­рике, они про­си­жи­вали дол­гие мгли­стые вечера, запол­няя их вос­по­ми­на­ни­ями и раз­ными теку­щими забо­тами. В моло­до­сти Васса рабо­тала вос­пи­та­тель­ни­цей в дет­ском саду, а когда садик рас­фор­ми­ро­вали, пошла в нянечки к дере­вен­скому участ­ко­вому врачу, так и оста­лась там до пенсии.

В Вассе чув­ство­ва­лось что-то необык­но­вен­ное. Мне пока­за­лось, что она абсо­лютно бес­страшна. От нее исхо­дила та ред­кая спо­кой­ная сила, какая исхо­дит от неба в тихий, ясный день.

— А семья у вас есть? — поин­те­ре­со­ва­лась я.

— Иван ушел, — как-то тор­же­ственно про­из­несла она. — Теперь вот и вся моя семья — Бог да я.

— А вы не бои­тесь жить здесь одна, тут, навер­ное, и боль­ницы рядом нет.

— Твой дед док­то­ров-то не очень почи­тал. Как людей-то, может, и почи­тал, а каби­неты их не любил. И Бог мило­вал. А ты пого­стить или как?

И по пыт­ли­вому забот­ли­вому взгляду было ясно, что Васса уже знала, что про­ис­хо­дило со мной.

— Да, ты рас­скажи, все легче будет.

Как же трудно, ока­зы­ва­ется, опи­сать нашу несчаст­ную любовь, еще труд­нее — наше оди­но­че­ство вдвоем. Я искала точ­ные слова, но глав­ное усколь­зало, оста­ва­ясь скры­тым тем­ным покро­вом моей непро­шед­шей обиды.

Засе­реб­ри­лась луна, и в саду стало светло, как в свет­лице. Васса по-хозяй­ски пошла в дом и при­несла тер­мос с чаем и две фар­фо­ро­вые чашки. Мы пере­сели к сто­лику, кото­рый все­гда, насколько я помню, стоял на одном и том же месте — возле арте­зи­ан­ского колодца, и хотя коло­дец так же, как и речка, давно пере­сох, но труба и насос все еще суще­ство­вали и даже не заржа­вели, словно под­жи­дая, что вода снова когда-нибудь про­бьется наверх. Васса раз­лила теп­лый, под­сла­щен­ный кле­вер­ным медом чай, и нам стало еще уют­нее. Вдруг захо­те­лось гово­рить о самом глав­ном: в ноч­ной тишине сада, на самой глу­бине бытия, рядом с цель­ной и доб­рой душой, каза­лось, най­дутся нако­нец ответы на вопросы, мучив­шие меня в эго­и­сти­че­ской суете дня.

— Скажи, Васса, а ты когда-нибудь любила?

— А как же, — сразу же отве­тила она. — Деда тво­его любила. Такую вот нам Бог любовь послал под ста­рость. Эта любовь от Бога, но и та, что от боли, тоже досталась…

Васса закрыла свои ста­рые глаза, и на лицо ее легла тон­кая, мер­ца­ю­щая тень: — В моло­до­сти был у меня еще один Ванечка. Мне только шест­на­дцать испол­ни­лось. Помню, зима — белая, снеж­ная слу­чи­лась… что не ночь — сне­го­пад. А утром с сан­ками к горе ходили. У меня шубка — цигей­ко­вая и пла­ток пухо­вый. Когда Ваню-то уви­дела в поле — поле боль­шое, чистое, перед высо­кой горой — солнце у него в гла­зах так будто и играло, у меня аж дух пере­хва­тило, так он мне понра­вился. Смотрю украд­кой, ото­рваться не могу, в жизни таких не встре­чала — весь лад­ный, кра­си­вый, весе­лый, шапку снял, и кудри чер­ные высы­па­лись, а глаза — что углями обо­жгло… Потом домой убе­жала. Не пони­мала, что со мной. Вся дрожу. Хорошо, что в хате никого не было. Упала на колена перед обра­зами и все пла­кала, и все моли­лась: «Гос­поди, что со мной? Помоги… Ничего больше не надо — только любви его… Только с ним быть»… С того дня ходила как чум­ная. И бежала, и искала его. Дома матушка как-то тяте гово­рит, что ново­селы в деревню при­были, и сын у них Вассь­кин — то бишь мой почти ровес­ник, годок постарше. А я вся так и вспых­нула — и сладко, и страшно о нем было слушать.

Встре­ти­лись только через неделю. Мы с подру­гами опять на горку пошли с санями, он там с дру­зьями. Я — сама не своя, но знаю, что кра­си­вая, — тут Васса улыб­ну­лась сму­щенно, — да так дру­гие ска­зы­вали… Всей кра­соты-то: глаза да коса… Смотрю, он в сани садится и меня зовет. Ну, думаю, вот мой лебедь, и песня моя лебе­ди­ная, сели мы и помча­лись. Снег в лицо пушит, а мы несемся, летим, как по небе­сам, Ванечка меня за плечи дер­жит, и такой жар у меня по телу от его рук. И тут, я не помню, накло­ни­лись мы что ли, сани опро­ки­ну­лись, и мы — в сто­рону, в сугроб… Откры­ваю глаза, а он надо мной накло­нился, совсем близко к лицу и гово­рит: «Ты мне каж­дую ночь снишься. Выходи за меня…».

Васса замол­чала. Тот дале­кий час юно­сти все еще жил в ней, а теперь и я видела, как, отря­хи­вая снег с цигей­ко­вой шубейки, заале­лась она, словно цве­ток на снегу, от бли­зо­сти люби­мого и от шепота где-то в гуще свет­лых волос: «Люблю тебя. Люблю тебя всю… Выходи за меня».

Летом Ванечка женился на дру­гой, а Васса так и не вышла замуж, остав­шись пре­дан­ной тому, в чер­ных гла­зах кото­рого одна­жды в сия­ю­щий зим­ний день на засне­жен­ном дере­вен­ском поле осле­пи­тельно играло солнце и кто в сердце остался при­над­ле­жать ей одной.

Так гово­рили мы и гово­рили. И, каза­лось, сли­лись в одно наши, моло­дой и ста­рой, мечты, поро­див чуд­ную мело­дию всех потер­пев­ших от зем­ной любви, и на миг, ощу­тив себя Вас­сой, затаив дыха­ние, я слу­шала, как душа дышала в неж­ном пес­но­пе­нье, и голос был до стран­ного зна­ко­мым, там пела моя юность, оку­нув­шись в про­хлад­ном озере в июль­ский жар­кий день, звала меня оста­вить ста­рость, вер­нуться на зеле­ную поляну, что все еще ску­чала обо мне… О, как пыта­лась я пре­одо­леть уста­лость и мор­щины, но шторм под­нялся, сбил меня с дороги, унес с собой мой юный голос, а вме­сте с ним такую близ­кую воз­мож­ность возвращенья…

Глава 4. Васса

Итак, я посе­ли­лась в доме Деда. Цели­тель­ная сила вре­мени начала во мне свою работу: спа­дал поне­многу груз тре­воги с души, отсту­пал страх и появ­ля­лась уве­рен­ность в том, что жизнь без Андрея — воз­можна и даже может быть хороша. Я пере­стала пла­кать по ночам, винить судьбу, ловить твой зыб­кий образ в слу­чай­ной све­то­тени… звать рас­свет, наде­ясь ото­греться и забе­лить рису­нок на стене, начер­тан­ный бес­сон­ни­цей, и слу­шать — неров­ные, зна­ко­мые шаги, стук в окна, скрип двери, при­сут­ствие зага­доч­ного нечто, несу­щего чужую весть… и торо­пить часы, раз­ме­ни­вая тем­ноту на свет. Все это было, но теперь спус­ка­юсь в ночь с довер­чи­вым, сми­рен­ным чув­ством, про­тя­ги­вая руки к тишине. Скажи, когда-нибудь ты видел ее цвет? Она про­зрачна, как про­зра­чен лет­ний дож­дик, и золо­тится по краям под утро, впи­тав в себя сия­ние зари. Я пере­стала пла­кать по ночам, когда открыла малень­кую тайну, в кото­рой (не скажу какой!) ужас­ное ста­но­вится пре­крас­ным, сон — явью, а оди­но­че­ство — неждан­ным благом…

Однако стран­ные виде­ния о Ванессе не пре­кра­ти­лись. Ярким внут­рен­ним осве­дом­ле­нием я, каза­лось, знала, что про­ис­хо­дило с ней в дру­гой, дале­кой реаль­но­сти. Собы­тия ее жизни вспы­хи­вали вос­па­лен­ными сюже­тами в созна­нии, ино­гда без вся­кой види­мой связи с теку­щей реаль­но­стью. Мне уви­де­лось одна­жды, как она тороп­ливо воз­вра­ща­лась в свою феше­не­бель­ную квар­тиру, встре­во­жен­ная и напу­ган­ная какой-то встре­чей. Вот она быстро вошла, почти вбе­жала в апар­та­менты и легла под оде­яло. Ее бил озноб, в вис­ках у нее сильно сту­чало, и мысли пута­лись. Чтобы хоть как-то усми­рить дрожь, она решила пойти в ван­ную, вклю­чила горя­чую воду и встала под ост­рые стрелы струй, совер­шенно забыв о предо­сте­ре­же­нии вра­чей — о чем-то важ­ном предо­сте­ре­гали они? — забыла или не хотела пом­нить. Было страшно и холодно, холодно и страшно, и вода согре­вала и будто смы­вала страх. На какое-то мгно­ве­ние, дей­стви­тельно, насту­пило облег­че­ние, и она всем телом опу­сти­лась в ванну, потому что сто­ять не хва­тало сил, и вдруг рез­кая боль наот­машь полос­нула по животу, и в самом низу что-то вос­пла­ме­ни­лось. «Ребе­нок! — вспом­нила она о своей бере­мен­но­сти и ужас­ну­лась тому, что могло про­изойти, — ребе­нок… что с ним?», — и, попы­тав­шись выйти из ванны, поскольз­ну­лась и упала. Потом уже все было, как в тяже­лом бреду, чей-то — ее ли? — истош­ный крик и судо­рога, про­шив­шая тело, без­мер­ное отча­я­ние и силь­ные руки, под­хва­тив­шие то, что оста­лось от нее, вой сирены, белые кори­доры, погру­же­ние в тем­ноту, опять кори­доры, про­ва­ли­ва­ю­щи­еся потолки, чужие лица, вра­ще­ние, вра­ще­ние и чей-то пре­ры­ви­стый шепот: «Ш‑ш-ш — ш‑ш… дайте ей шанс… послед­ний шанс… ш‑ш-ш… все будет хорошо…». Нако­нец, оста­но­ви­лась, застыла нестер­пи­мая кру­го­верть, и сама Несса исчезла в немом небытии.

Нет, не умерла она, но рас­пы­ли­лась, как пыльца по полю. Зазве­нела вода в колодце, что в дедо­вом саду: «Ваня, держи ведро ров­нее, смотри, течет через край, наби­рай пол­нее… еще пол­нее…» — слышу я и встаю на колени и чер­паю ладо­шками пою­щую, чистей­шую влагу и под­ношу к иссох­шим губам: «Пей, Несса, пей, ведь так пить хочется!»…

* * *

И все же в доме Деда мучи­тель­ное при­сут­ствие во мне Ванессы освет­ля­лось новой надеж­дой. Я выздо­рав­ли­вала. Муж, теперь уже быв­ший, как могу­чий корабль, мед­ленно отча­ли­вал от бере­гов памяти, умень­шался в туман­ной отда­лен­но­сти вре­мени, ста­но­вясь все менее раз­ли­чи­мым, ино­гда почти неви­ди­мым в тече­нии нового бытия. От сов­мест­ной жизни оста­лась лишь обида, вполне объ­яс­ни­мая: ведь я поила тебя из чистых род­ни­ков, и ты уто­лял в них жажду, дели­лась с тобой соком фрук­то­вой юно­сти моей, и ты насы­щался. Что же нес мне ты? Лишь черст­вый хлеб разочарования…

В мою жизнь вошла доб­рая Васса. Вокруг нее был осо­бый воз­дух, ясный и спо­кой­ный в любую погоду. Мне нра­ви­лось в ней все — мяг­кие мор­щины на лице, пере­жив­шем мно­же­ство зим, лучи­стые странно непо­ста­рев­шие глу­боко поса­жен­ные глаза цвета спе­лой сливы, обвет­рен­ные уют­ные руки, мед­лен­ная, чуть шар­ка­ю­щая походка, седые волосы, заче­сан­ные на пря­мой про­бор и собран­ные тонень­ким колеч­ком на затылке, под­хва­чен­ным греб­нем, теп­лый и густой, почему-то все­гда напо­ми­на­ю­щий вкус пар­ного молока голос. Мой навсе­гда люби­мый Федор Михай­ло­вич Досто­ев­ский утвер­ждал, что кра­сота спа­сет мир. Навер­ное, он зна­вал таких, как Васса, потому что именно кра­сота, рав­ная доб­роте, и ника­кая дру­гая, дей­стви­тельно, спасает.

Боль­шую часть дня она хло­по­тала о более ста­рых и немощ­ных, чем сама, сосе­дях: гото­вила им еду, ста­вила гор­чич­ники, нати­рала ноги и спины, поила тра­вя­ными чаями. Вечера мы про­во­дили вдвоем. Нако­нец-то я полу­чила вре­мен­ную работу в город­ском лите­ра­тур­ном жур­нале, писала ста­тьи к руб­рике «Пси­хо­линг­ви­стика», кото­рые, как и сама руб­рика, не имели ничего общего ни с пси­хо­ло­гией, ни с линг­ви­сти­кой. Однако идея увле­кала. С дет­ства я бла­го­го­вела перед лите­ра­ту­рой и сло­вом, спо­соб­ным выра­зить порой даже невы­ра­зи­мое, мне нра­ви­лось нахо­дить осо­бен­ные соче­та­ния, из кото­рых мог сло­житься необы­чай­ный образ одно­вре­менно види­мого и неви­ди­мого — все мучило меня и воз­буж­дало, и так хоте­лось раз­гля­деть ручей в ночи, попро­бо­вать росу с ладо­ней и запле­сти в косу печаль­ную зарю… Слово, его мета­фо­рич­ность, зало­жен­ный в глу­бине образ — озву­чен­ный и неозву­чен­ный, ося­за­е­мый и неося­за­е­мый, было для меня тай­ной; рас­по­знать, рас­крыть сокры­тый смысл каза­лось желан­ней­шим из даров. Мне пред­став­ля­лось, что дар этот, дан­ный в чистые руки, имеет силу менять, улуч­шать мир и чело­века. И что бы я ни отдала, чтобы сама обла­дать им!

Я про­бо­вала писать — и не только ста­тьи, но и стихи, при­хо­див­шие вне­запно — нерв­ными, ассо­ци­а­тив­ными рядами («Оди­но­че­ство, оди­но­кие ночи, нака­за­нье мое или милость, научи­лась встре­чать вас без горе­сти и про­во­жать без над­рыва. Оди­но­че­ство. Ночью одна. Что во мне? Рас­ска­зать бы кому-то, но кому? Без­участно без­молвна луна, соби­раю слова, чтоб пове­дать их утру…») или что-то в этом роде, но глав­ное все время усколь­зало, не под­да­ва­ясь моей незре­лой писа­тель­ской стра­сти. Это было так, будто я дер­жала в руках копилку с дра­го­цен­но­стями и раз­во­ра­чи­вала ее то в одну, то в дру­гую сто­рону; при­льнув к круг­лому отвер­стию, пыта­лась раз­гля­деть запря­тан­ные там богат­ства, потом, нако­нец, трясла ее неистово, наде­ясь извлечь хоть что-нибудь из вол­шеб­ного нутра, и ино­гда, к моей вели­кой радо­сти, оттуда выска­ки­вало кро­шеч­ное бирю­зо­вое колечко или изящ­ная пер­ла­мут­ро­вая брошка, несколько мел­ких сереб­ря­ных монет, но нико­гда — не золото и не алмазы…

Итак, моя ста­тья для жур­нала назы­ва­лась «Слова и люди». Я напи­сала ее на одном дыха­нии и оста­лась очень довольна. Весь день под­жи­дала Вассу, чтобы про­чи­тать ей свой опус, и, когда нако­нец она вер­ну­лась домой, как все­гда, с двумя солн­цами в гла­зах, несмотря на сумерки, я спро­сила в нетерпении:

— Хочешь послу­шать? Мне нужно твое мнение…

— Ну, конечно… только, что я пони­ма­нию в науч­но­сти вашей. Уж если чего не пойму, на меня не смотри, пиши, как пишется, — гово­рила она, уютно уса­жи­ва­ясь рядом. — Про что статья-то?

— Про слова, — отве­тила я. — Про то, как люди разу­чи­лись ценить слова.

— Вот это сущая правда, Ванечка, сущая правда. Забыли мы, почто нам язык Богом дан. Ино­гда смот­ришь — во всем при­лич­ный, и одет хорошо, и важ­ный собой, и пост зани­мает, а рот откроет — и чер­вяки из него так и поле­зут… Так, ты, Иванка, читай, читай, я послушаю.

«Слова и люди, — начала я, вол­ну­ясь от сму­ще­ния: в конце кон­цов, это был пер­вый мой подоб­ного рода труд. — «Слова и люди». Эпи­граф. «И что ж оставлю я? Забы­тые следы безум­ной рев­но­сти и дер­зо­сти ничтож­ной. Погибни, голос мой, и ты, о при­зрак лож­ный, ты, слово, звук пустой…». Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пушкин.

Это и о нашем, совре­мен­ном языке ска­зал вели­кий Пуш­кин: «Ты, слово, звук пустой…». Дей­стви­тельно, отчего так пуста, невы­ра­зи­тельна и скудна стала рус­ская речь, отчего так бес­по­мощны стали мы перед сло­вом и так бояз­ливы в пере­даче своих насто­я­щих мыс­лей и чувств? Нам все легче ста­но­вится выра­зить соб­ствен­ные состо­я­ния пожа­тием плеча, удив­лен­ным взгля­дом, уко­риз­нен­ным кача­нием головы, под­ня­тыми бро­вями, насмеш­кой, пря­та­нием глаз, чем про­из­не­сти живое, пол­ное, глу­бо­кое слово, спо­соб­ное исце­лять и соединять…».

Ста­тья зани­мала четыре стра­ницы. Васса слу­шала, под­ло­жив ладонь под щеку и упер­шись в стол лок­тем. И когда я закон­чила, еще несколько минут про­дол­жала сидеть непо­движно, уста­вив­шись на Образа, думая о своем.

— Да ты не слу­шала, Васса! — с оби­дой ска­зала я.

— Как же не слу­шала, — отве­тила Васса, пере­водя взгляд на меня. — Слу­шала. Вни­ма­тельно слу­шала. Хорошо напи­сано, только немножко уж как-то бойко, само­сто­я­тельно, но хорошо. Однако ж ты, Ванечка, не сер­чай, глав­ного нет…

— Глав­ного? Чего главного?

— Да того, что в Еван­ге­лии напи­сано. Там ведь все для людей напи­сано, лучше не ска­жешь. И о сло­вах тоже. Гос­подь ска­зал: «Не то вас погу­бит, что вхо­дит в вас, а то, что выхо­дит из вас», или «Ибо от слов своих оправ­да­ешься, и от слов своих осу­дишься…». Вот отсюда и раз­го­вор вести надо. Мелим иной раз язы­ком, Емели, и не знаем, какую беду на себя кликаем.

— Васса, а ты, что, Бога боишься? — спра­ши­вала я ее.

И она отве­чала, пони­зив голос почти до шепота:

— Боюсь… Да вишь ты, опять не то слово. Это я мед­ведя голод­ного в лесу боюсь. А Бога — стра­шусь! И хорошо это. Страх Божий все­гда от любви к Нему.

— Да как можно стра­шиться того, кого любишь?

— Грех стра­шен, не Бог. Греш­ные мы… А грех, как грязь, к грязи и лип­нет. Свя­тые вот до такой чистоты доросли, что в них одна только любовь к Богу и была. Ты вот, Ваня, возьми, почи­тай Еван­ге­лие, там ведь все про любовь! Не стал бы Гос­подь за нас на Крест идти, кабы не любил так сильно…

— Так, что же теперь в каж­дой ста­тье Еван­ге­лие упоминать?

— А как хорошо было бы, Ваня! В каж­дой ста­тье и в каж­дой книжке, потому как в Еван­ге­лии все ска­зано, что чело­веку нужно…

Зем­ная же Вас­сина любовь, много лет при­над­ле­жа­щая моему Деду, теперь была пере­не­сена на меня. По-преж­нему горя­чим и цели­тель­ным оста­вался ее источ­ник. Чер­пая из него, я и сама учи­лась любить — по-иному, так, чтобы мой соб­ствен­ный образ не затме­вал объ­екта любви, а рас­тво­рялся в нем. Нако­нец-то, мне начи­нал откры­ваться смысл негром­кой крот­кой жерт­вен­но­сти, кото­рый все­гда вос­хи­щал меня в людях.

В сво­бод­ное от напи­са­ния ста­тей и поез­док в редак­цию время я помо­гала Вассе уха­жи­вать за боль­ными, а их в поселке много было: на чет­ве­рых таких, как я, хва­тило бы. И каж­дый доб­ром поми­нал моего Деда.

Поис­тине: вы оста­е­тесь, даже когда ухо­дите. Оста­нусь ли я?

— Я меч­тала, — дели­лась я с Вас­сой в один из наших вече­ров, — что кто-нибудь боль­шой и силь­ный будет обе­ре­гать меня, и тогда я смогу жить без страха и тре­воги. Думала, что надеж­ный муж­чина — это все, что мне нужно для сча­стья. Но вижу теперь, как оши­ба­лась. Он не убе­рег, не мог уберечь.

— Самый надеж­ный и силь­ный все­гда с тобой. На Него надейся, — отве­чала Васса. — Он ведь ждет, когда ты при­дешь к Нему. Сама иди, не меш­кай, и душу открой, хотя Он и знает, что у нас там. Однако дорожки почи­стить — это нам надо…

— Скажи, Васса, а зачем люди женятся или выхо­дят замуж?

— Так Богом устро­ено. А еще, думаю, нам нужны сви­де­тели наших жиз­ней. Вот утро насту­пит или ночь, с кем их разделить?

— Но ты же не вышла замуж. Ста­ро­сти не боишься.

— Смотри, как в лесу дере­вья рас­тут: неко­то­рые по парам, у мно­гих и семьи целые, но есть и оди­ночки… И одно, а не боится ни оди­но­че­ства, ни ста­ро­сти. Покло­ня­ется вет­рам, сне­гам и летам. И знает, чем старше оно, тем больше людей при­дет к нему отдох­нуть в жар­кий день.

Васса часто оста­ва­лась у меня ноче­вать, ложи­лась, помо­лясь, на дедову кро­вать, а я — на рас­клад­ной диван­чик в кухне, и мы еще долго пере­го­ва­ри­ва­лись, пока не засы­пали крепко. Ночь про­ле­тала мгно­венно и отсту­пала, выды­хая под конец в неж­ное лицо утра полно и роси­сто. И скоро я про­сы­па­лась почти счаст­ли­вой. Свет­лело за окном — свет­лело в душе. Боже­ствен­ное пода­вало знаки весе­лой раду­гой на чистых зер­ка­лах, испол­нен­ной игри­вой пыли, сире­не­вым буке­том на окне, засу­шен­ным цвет­ком в рас­кры­той книге, между стра­ниц, в кото­рых про любовь, и влаж­ным, бег­лым поце­луем — чьим? — пред рас­све­том, после пробужденья…

Я думала о сло­вах Вассы. Неужели и вправду мы так не уве­рены в своем суще­ство­ва­нии, что нам нужен кто-то рядом, кто бы под­твер­ждал нашу зна­чи­мость, наши чув­ства? Но ведь есть и такие, как сама Васса, никому не извест­ные, живу­щие в самых забро­шен­ных угол­ках Все­лен­ной и тер­пе­ливо изо дня в день про­дол­жа­ю­щие борьбу за зем­ные часы и непо­стыд­ный уход в веч­ность, не ищу­щие сви­де­те­лей, но совсем иначе, глу­боко и сми­ренно, зна­ю­щие истину о своем пре­бы­ва­нии на этом свете.

Как странно и бла­женно очи­ща­лась моя душа! Чем больше мы гово­рили с Вас­сой о моем Деде, тем больше я жалела о том, как редко наве­щала его в послед­нее время. Он отка­зался идти к вра­чам, когда забо­лел. Хотел уме­реть в своем доме. Осла­бев­ший, выхо­дил в садик, сидел молча, будто что-то ста­рался запом­нить, впи­тать. «Все тебя под­жи­дал», — одна­жды тихо ска­зала Васса, и тогда впер­вые на лицо ее легла тяже­лая тень упрека. Я вспом­нила, как, узнав о том, что Дед слег, при­мча­лась на такси в страхе и стыде и сидела у изго­ло­вья, моля о чуде, еще о несколь­ких годах для него. А может, для себя, для очи­ще­ния своей сове­сти? «Деда, род­ной мой Деда, не уми­рай, прошу тебя!» — в отча­я­нии шеп­тала я, но он уже не откры­вал глаза, а мог лишь шеве­лить паль­цами, как бы отве­чая на мои всхли­пы­ва­ния и мок­рые поцелуи.

Васса любила моего деда той любо­вью, в кото­рой не было ни голода, ни жажды, а лишь жела­ние накор­мить и напо­ить. Я видела, как по нескольку раз в день она пере­кла­ды­вала вещи в шка­фах для того только, чтобы еще и еще раз при­кос­нуться к чему-либо, что было свя­зано с ним и хра­нило его тепло. Подра­ги­вали ста­рые, натру­жен­ные руки, когда, рас­смат­ри­вая аль­бом с фото­гра­фи­ями, она нахо­дила самые доро­гие сердцу изоб­ра­же­ния — Дед в воен­ной форме, совсем моло­дой, перед ухо­дом на войну; Дед рядом с кустом вино­града, с весе­лой улыб­кой и с бле­стяще-изу­мруд­ными спе­лыми гроз­дьями в ладо­нях; Дед на Рыссе в поле: огля­нулся, под­нял, при­вет­ствуя фото­графа руку, — и, опу­стив низко-низко голову, Васса пыта­лась скрыть от меня свои непро­шен­ные слезы.

От нее я узнала пора­зив­шую меня исто­рию побега Деда из немец­кого плена. Он, чудом тогда остав­шийся в живых и запла­тив­ший за воз­вра­ще­ние домой по мень­шей мере семью годами еще и «оте­че­ствен­ных» лаге­рей, не менее жесто­ких и безыс­ход­ных, чем немец­кие, всю свою жизнь, чуть ли не до ста­ро­сти, с одним только ему ведо­мым чув­ством ждал при­хода оче­ред­ного кро­ва­вого вождя. От Вассы я узнала, что Дед сидел в Мага­данке. Сам же он об этом не рас­ска­зы­вал — так только, какие-то детали, и то лишь ино­гда, по осо­бым слу­чаям, по празд­ни­кам, когда, захме­лев от домаш­него вина, начи­нал вспо­ми­нать страш­ное, скры­тое на самой глу­бине сво­его сердца про­шлое. Но нико­гда не гово­рил глав­ного. Глав­ное же состо­яло в том, что, заблу­див­шись в Скан­ди­нав­ских горах с това­ри­щами, изго­ло­дав­шись и обес­си­лев, он не мог дви­гаться дальше. Друг нес его на себе, но по дороге умер сам. И Деда, пре­бы­вав­шего уже в бреду смерти, нашла жен­щина, скан­ди­навка, жив­шая в малень­кой нор­веж­ской дере­вушке, при­ютив­шейся у под­но­жья гор. В тот день, соби­рая, как обычно, по ран­ней осени травы и рас­те­ния, она, под­чи­ня­ясь стран­ной инту­и­ции, под­ня­лась по нехо­же­ным прежде тро­пин­кам очень высоко, до непро­лаз­ных заро­с­лей. Услы­шав чей-то сдав­лен­ный пре­ры­ви­стый хрип в кустах дикого шипов­ника, не испу­га­лась, не повер­нула назад, но пошла на поиски и, рас­крыв колю­чие ветки, уви­дела суще­ство иссох­шее и изне­мо­жен­ное настолько , что трудно в нем было при­знать чело­века. Мария (так звали жен­щину), быв­шая мед­сест­рой и физи­че­ски креп­кой от при­роды, не раз­мыш­ляя взяла полу­мерт­вое тело на руки, словно мать боль­ного ребенка, и, под­дер­жи­вая сла­бую повис­шую голову силь­ной ладо­нью, понесла домой. Дед про­ле­жал без про­блес­ков созна­ния несколько суток, а когда очнулся, то уви­дел скло­нен­ное к нему забот­ли­вое лицо, усы­пан­ное вес­нуш­ками и лучи­ками доб­рого света. Что почу­ди­лось ему, еще омы­тому белой росой бес­па­мят­ства, в том неяс­ном виде­нии в минуту сво­его вто­рого рож­де­ния? Может быть, дру­гой, невы­ра­зимо доро­гой и дале­кий лик с таким же теп­лым све­том в гла­зах — образ моей бабушки? И тогда тоска вдруг нава­ли­лась новой болью:

«Род­ная моя, как соску­чился по тебе… Когда увижу? Когда?»

Мария рабо­тала по вызо­вам, и в поселке ее знали и ува­жали в каж­дой семье. Она была тер­пе­ли­вой и зна­ю­щей нянеч­кой, уха­жи­ва­ю­щей за паци­ен­том с чув­ством непо­ко­ле­би­мой уве­рен­но­сти в его выздо­ров­ле­нии. Корм­ле­ние све­жим, про­тер­тым, лечеб­ным, про­вет­ри­ва­ние ком­нат, пере­оде­ва­ния в сухое и чистое, покой, тишина — все спо­соб­ство­вало быст­рому изле­че­нию. И вот уже через несколько недель мой Дед, моло­дой и окреп­ший — на ногах, и сам ходит по тихому пали­сад­нику в окру­же­нии ярких бабо­чек и стре­коз, поти­рая отхо­дя­щие от немоты пальцы рук и думая, тяжело думая о пере­жи­том. И вдруг, как бы при­слу­ши­ва­ясь к чему-то, зами­рает, вгля­ды­ва­ясь в голу­бо­ва­тое окон­ное стекло, сквозь кото­рое про­сту­пают черты люби­мого лица той, что оста­лась ждать и упо­вать только на Божью милость. Сны о доме, о жене и малень­ком сынишке мучили и радо­вали его, и, пыта­ясь пере­ска­зать их Марии, он изоб­ре­тал новый язык — смесь рус­ского с нор­веж­ским, и оба сме­я­лись ино­гда неук­лю­жим выра­же­ниям и жестам.

Про­шло пол­года, Дед окреп настолько, что стал поду­мы­вать о воз­вра­ще­нии домой. Мария позна­ко­мила его с людьми, знав­шими обста­новку в Европе и Рос­сии, как могла под­дер­жи­вала и каза­лась вполне соглас­ной с реше­нием. Но одна­жды, в пол­день, уйдя на вызов к боль­ному, вече­ром не вер­ну­лась домой. Дед, пере­де­лав дела по хозяй­ству и подо­ждав в тре­воге какое-то время, не выдер­жал и пошел искать. Ста­рик, кото­рого Мария должна была посе­тить, сооб­щил, что она ушла три часа назад. Страх спу­стился в сердце. «Может, с того и любовь нача­лась, — ска­зала Васса задум­чиво. — Как нашел ее у речки в сле­зах, уже и не отсту­пить, и не отпу­стить… Так и про­си­дели ночь в горе и радо­сти… Иван хотел, чтобы ты знала и про Марию, и про сына их. Да все не решался, поди, открыться тебе, а мне ска­зы­вал, Иванка, мол, пой­мет, про­стит. А еще думал, может, раз­уз­нала бы о них что-нибудь. Жизнь боль­шая. О сыне тос­ко­вал, Дмит­рием назвал, Митень­кой. Пятый годок ему был, когда Иван уехал от них… — Васса запла­кала. — Такую-то муку тер­петь». И было не ясно, к кому отно­си­лись эти слова: к мно­го­стра­даль­ному моему Деду; к маль­чику, с кото­рым он раз­лу­чился на всю остав­шу­юся жизнь, к Марии или ко всем троим…

Откро­ве­ние, в пер­вый момент вызвав­шее во мне шок и уко­лов­шее стран­ной рев­но­стью и оби­дой, уже в сле­ду­ю­щее обер­ну­лось прон­зи­тель­ной болью и жало­стью и к Деду, и к Марии, и к их сынишке, и к Вассе, и к моему отцу, и к маме, и к бабушке, почему-то всем вдруг разом осиротевшим.

Глава 5. «...И воды дошли до души моей»

Спаси меня, Боже; ибо воды дошли до души моей. Я погряз в глу­бо­ком болоте, и не на чем стать; вошел во глу­бину вод, и быст­рое тече­ние их увле­кает меня. Я изне­мог от вопля, засохла гор­тань моя, исто­ми­лись глаза мои от ожи­да­ния Бога моего.

(Пс. 68:2–4)

Я не спала ту ночь после раз­го­вора с Вас­сой, не пере­ста­вая, думать о тайне моего Деда. Как мог он, чистый и свет­лый, жить в такой раз­дво­ен­но­сти? Васса, без­условно, знала больше, чем рас­ска­зала. А моя бабушка? Знала ли она? И какую участь она избрала? Какой любо­вью любила? Все­про­ща­ю­щей и покор­ной или тер­за­ю­щей и рев­ност­ной? А, что если ей вообще ничего не было известно? И эта мысль дово­дила меня до отча­я­ния. Невоз­можно! Они были счаст­ливы вме­сте. Мы все были счаст­ливы вме­сте. Боль­шая друж­ная семья. Я пыта­лась вызвать в памяти хоть что-то радост­ное из про­шлого, что все­гда легко и про­сто уда­ва­лось, но теперь почему-то всплы­вал лишь оди­но­кий образ Деда, сидя­щего у окна, выхо­дя­щего во двор и наблю­да­ю­щего с недо­ступ­ной мне гру­стью за тем, как пере­спе­лые «лимонки», сры­ва­ясь с осен­них яблонь, с трес­ком падали на землю, раз­би­ва­ясь и обна­жая соч­ную сол­неч­ную мякоть. В такие минуты Дед вдруг начи­нал петь. И пел он, как пла­кал, без слов, рас­тя­ги­вая на раз­ные лады глас­ные. Голос его дро­жал, и тогда меня до слез прон­зала жалость. Сей­час жалость умно­жи­лась, но нет того, кото­рого до отча­я­ния хоте­лось пожа­леть. «Деда, милый мой Деда…».

Сумерки при­шли тяже­лые, густые, с дале­ким неяс­ным мер­ца­нием вме­сто звезд. «Как непо­нятна жизнь, — лежа в тем­ноте, думала я, — как страшно идти впе­ред. Так бы и про­ле­жала вот так весь оста­ток отпу­щен­ного мне вре­мени. Что же делать? И зачем жить?»

Стро­ится, так трудно выстра­и­ва­ется хоть какая-то линия судьбы, и только-только начи­нает про­гля­ды­вать дорога, а потом раз, и снова тупик, и снова ничего не видно, закры­лось мрач­ной сте­ной. Какая все же я сла­бая, совер­шенно не умею пере­но­сить эти тупики, эту неми­лость и непред­ска­зу­е­мость судьбы. Какой силой про­ти­во­сто­ять и защи­щаться? Может, права Васса: спа­се­ние — в молитве и вере. Но нет, не то внутри, не то… Для молитвы и веры ясность нужна, а тут метет метель, рвет все внутри в кло­чья и раз­но­сит без­жа­лостно, рас­пы­ляет, обра­щая нечто в ничто. Вот если бы можно было верить, не спра­ши­вая, не рас­суж­дая, как в ран­нем дет­стве! Если бы хва­тило духа цели­ком отдаться на волю Божью и ни о чем не пере­жи­вать, ничем не мучиться. Кажется, нетрудно отдать на ту высо­кую волю заботу о день­гах, напри­мер, или о работе и даже мечту свою о писа­тель­стве, но не лич­ные отно­ше­ния, не любовь, не свои дра­го­цен­ные стра­да­ния. Но почему? Не потому ли, что это — наи­бо­лее важ­ное, самое важ­ное, самое «мое», и самым важ­ным и лич­ным одна я могу и имею права управ­лять. Какая же это вера, если с усло­ви­ями и огра­ни­че­ни­ями? До сих пор — воля Бога, а от сих — моя и только моя. Хотя, навер­ное, та вера, что без рамок, она, как талант, дается лишь избран­ным. И что делать осталь­ным, у кото­рых нет ни слуха, ни зре­ния, ни про­зре­ния, а одни лишь мета­ния, сомне­ния или, хуже того, хро­ни­че­ская духов­ная анемия?

Состо­я­ния неизъ­яс­ни­мого оди­но­че­ства и бес­про­свет­но­сти, помню, слу­ча­лись со мной и в дет­стве. Страх, как тако­вой, безы­мян­ный и вез­де­су­щий, впер­вые я испы­тала, когда погиб вино­град. В одно утро не стало моего поля: смот­рела тогда на пустырь, и в сердце под­ни­ма­лась нена­висть. Страх и нена­висть все­гда живут рядом. И я заго­няла их вглубь, стра­шась и сты­дясь своим род­ством с ними. Совсем не дет­ская сверх­чув­стви­тель­ность и свер­х­ра­ни­мость делали меня уяз­ви­мой. В такие дни, бывало, я не выхо­дила из дома, не под­да­ва­лась ничьим уго­во­рам, запи­ра­лась в своей ком­нате. Но это уже была не моя ком­ната. Я никому нико­гда не рас­ска­зы­вала, что там про­ис­хо­дило. А про­ис­хо­дило то, что одна-оди­не­шенька я ока­зы­ва­лась вдруг в мрач­ном лесу, и… — ну, и как бы это поточ­нее опи­сать, ведь я ребен­ком еще была и о депрес­сии тогда у нас слы­хом не слы­хи­вали, — вот, вижу, идет навстречу Баба-Яга, Костя­ная Нога с клю­кой, и спра­ши­вает скри­пу­чим голо­сом: «Ты ли, Иванка Воль­нова?». — «Я», — отве­чаю, зами­рая от ужаса. «Вот тебя-то я и ищу…» — и воло­чет по овра­гам и бурья­нам в свою избу, бро­сает в угол и варит зелье в котле. «Не при­дет ли час спа­се­нья или, может, сожа­ле­нье на Ягу вдруг напа­дет, и она меня сне­сет, воз­вра­тит в род­ное цар­ство, но… кол­ду­ньино ковар­ство все росло. На целу ночь уле­тала она прочь, воз­вра­ща­лася с добы­чей, уж такой у ней обы­чай, уго­ждай, чем больше ей, тем она все злей и злей! Змей слу­жил ей пре­усердно, люд губил неми­ло­сердно, при­но­сил домой тела, а Яга их все брала, в разны твари пре­вра­щала. Иль варила, иль съедала…».

Но ухо­дила одна­жды на про­мы­сел Яга, про­би­вался сол­неч­ный свет сквозь зако­ло­чен­ные дыры вме­сто окон, откры­вало вет­ром дверь, и я вста­вала и воз­вра­ща­лась в свой дом, к род­ным, к сво­ему пре­рван­ному детству…

Помню, как только мне ста­но­ви­лось лучше, меня уво­зили в горы, где у нас была неболь­шая — в несколько улей — пасека на даче моего дяди, и пониже пасеки — рощица с дикими вишнями.

В той рощице среди вишен сто­яло, словно жених среди невест, един­ствен­ное гру­ше­вое дерево, и рядом с ним зеле­нела совер­шенно оваль­ная, похо­жая на кра­ше­ное пас­халь­ное яйцо поляна. На той поляне насту­пало мое пол­ное выздо­ров­ле­ние. И вот как — ляжешь на траву на спину и долго, долго смот­ришь в небо, а там облака плы­вут с неис­чис­ли­мыми обра­зами внутри неви­дан­ных существ в пыш­ной вате, и сквозь листья солнце про­гля­ды­вает, и так вдруг блес­нет ярко, щедро, что все вокруг вспых­нет оран­же­вым све­том, а ты все наблю­да­ешь за этим рос­кош­ным виде­нием, запро­ки­нув голову вверх, а потом от избытка чувств под­ни­мешь руки в неожи­дан­ном ощу­ще­нии пол­ного здо­ро­вья и радо­сти и про­кри­чишь: «Подай, Боженька!», и про­сып­лется на тебя манна небес­ная в виде золо­той пыли и мел­ких зеле­но­ва­тых слад­ких пло­дов, а потом идешь домой с нагре­тыми груш­ками в подоле юбки и при­горш­нями неба в груди…

В ту ночь, когда после раз­го­вора с Вас­сой я думала о судьбе Деда, и все пере­жи­вала его скры­тую ото всех боль, пыта­ясь пред­ста­вить Марию и Митечку, меня опять посе­тил образ Ванессы. Все сме­ша­лось в моей голове. Та, кто не я; кем, может, скоро стану, и с горе­чью моей, моим лицом, кру­жила в хоро­воде вре­мени с дру­гими, неузнан­ными мной, оста­вив труд­ную загадку, о том таин­ствен­ном род­стве, что свя­зы­вает нас в одно. Как знать: где явь, где сон? Откуда близ­кий образ? И почему так зами­рает дух от хруп­кого хру­сталь­ного виде­нья? И, если явь силь­нее сна, зачем она — не я, а я — все та же некто…

Утром я не встала, как обычно, с рас­све­том, не под­няла зана­ве­сок и совсем не выхо­дила из дома. В те дни Ванесса посе­щала меня часто. Одно из собы­тий ее жизни потрясло меня и погру­зило в еще более глу­бо­кое состо­я­ние депрессии.

Она нахо­ди­лась в кли­нике для душев­но­боль­ных. В четыре утра за ней при­шли. Чужие, холод­ные руки под­няли и поса­дили в боль­нич­ное кресло. Почему так рано? Еще не встало солнце, не согре­лась земля. И почему она там, в тех жут­ких сте­нах? Кори­дор за кори­до­ром, дверь за две­рью, петля страха на шее. Она знала, что везут ее на сеанс элек­тро­шо­ко­вой терапии.

Порож­де­ние ехидны — ум само­до­воль­ный и само­до­ста­точ­ный, доколе будешь тер­зать меня? Неис­чис­лимы ухищ­ре­ния твои, само­на­де­янны помыслы, темны дела и про­яв­ле­ния, но да пере­жи­вет их надежда моя! Пере­жи­вет и этот час, когда рас­про­стер­тое, оце­пе­не­лое тело мое с рези­но­вым кля­пом во рту, с лицом, испач­кан­ным белым, с элек­тро­дами на вис­ках и под­те­ками под синюш­ными веками, содро­га­ется, про­ши­ва­е­мое элек­три­че­ством. Семь­де­сят вольт — сто мил­ли­ам­пер, две­сти вольт — сто пять­де­сят мил­ли­ам­пер, три­ста вольт — две­сти мил­ли­ам­пер… аук­цион аго­нии, торги дья­вола, где ставка — заблуд­шая жизнь чело­ве­че­ская. Раз­би­ва­ется вдре­безги то, что было когда-то ребен­ком, жен­щи­ной, чело­ве­ком, то, что хра­нило в себе тайну. Чего же вы хотите от меня, люди? Кто вну­шил вам право так уни­что­жать стра­да­ние? Кто ска­зал вам, что вы зна­ете мой путь? Почему вы решили, что ваш — пра­виль­нее моего? На что наде­е­тесь, про­ши­вая мой мозг снова и снова элек­три­че­ской судо­ро­гой? Насколько больна я, и насколько здо­ровы вы? Спра­ши­ваю вас не за себя только, но за всех, отме­чен­ных болью.

Глава 6. Не покидай меня, моя опора

Несколько дней я не ездила в редак­цию, не писала и вообще ничем не зани­ма­лась, даже не помо­гала Вассе с ее под­опеч­ными. Много спала днем, что очень не нра­ви­лось Вассе, но до поры до вре­мени она мол­чала, однако одна­жды не выдер­жала, реши­тельно вошла в мою ком­нату и открыла окна и шторы. Судя по яркому свету, про­би­вав­ше­муся сквозь стекла, было далеко за пол­день. Уже ото­гре­лись птицы и под­то­ми­лись дере­вья в саду, что же опять я не иду при­вет­ство­вать их и раз­де­лить с ними сол­неч­ные минуты? Или снова больна безы­мян­ной оби­дой? Уста­лое созна­ние, сопро­тив­ля­ясь, все же пере­текло в насто­я­щее. Все-таки насто­я­щее силь­нее про­шлого. Есть нечто гораздо более убеж­да­ю­щее в теку­щем, ося­за­е­мом изме­ре­нии. Вот, напри­мер, фото­гра­фии на стене или цветы в вазе, или сама Васса с ее неве­ро­ят­ной спо­соб­но­стью вно­сить поря­док во все внеш­нее и внут­рен­нее, к чему только имела отно­ше­ние, вклю­чая и мои чувства.

— Така кра­сота на дворе. Аж сердце захо­дится… Вста­вай, Ваня, хва­тит лежать, бока отле­жи­вать, кости томить, — ска­зала она громко: видимо, поняла, что уго­воры и упра­ши­ва­ния плохо дей­ствуют, и решила перейти на более дис­ци­пли­нар­ный тон.

— Голова тре­щит… — пожа­ло­ва­лась я.

— Как же ей не тре­щать, от подушки столько дней не отры­вала… Поди, подыши, гля­дишь, на све­жем воз­духе легче ста­нет, я баньку исто­пила… Может, погу­ля­ешь, а, Ванюша, да в баньку потом сходишь?

Васса смот­рела забот­ливо и грустно.

Мне вдруг стало стыдно. Она, веро­ятно, уже пере­де­лала тысячу дел с утра, а я все еще лежу в разо­бран­ном виде. Я мед­ленно под­ня­лась, голова, дей­стви­тельно, болела и кружилась.

— Что со мной? — спро­сила я, как бы изви­ня­ясь за свое состо­я­ние, — будто сама не своя…

— Пол­ная луна нынче зреет, вот и сме­ша­лась ты… — уже лас­ко­вее, пыта­ясь при­обод­рить, отве­тила Васса. — Это прой­дет. Уж больно ты у меня чув­стви­тель­ная. Я тут тебе молитвы при­несла, — и она про­тя­нула малень­кую затер­тую кни­жицу, — ты почи­тай, душа и подкрепится…

— А мысли? Что мне с мыс­лями моими делать?

— И мысли за душой пой­дут. Ум-то душу не выле­чит, а свет­лая душа и ум, и тело, и все в чело­веке поправит…

Она лас­ково погла­дила мои волосы, как когда-то Дед.

— Устала ты, бед­ная моя. Ведь, как тяжело одной…

— Да как же я одна, я ж с тобой. Ты ведь есть.

— Я‑то есть, а ты, вишь, в лежку лежишь, зна­чит, мало меня-то, — и голос ее задро­жал. — Думаю, что дальше-то делать будешь с жиз­нью своей. Неужели так всю жизнь и про­спишь в тоске?

— Я с тобой оста­нусь, Василиса.

— Со мной? Ну, нет. Чего тебе, моло­дой, здесь искать? Судьба — это не шутка…

— А, зна­ешь, Васса, мне, кажется, ино­гда, что мне что-то известно о буду­щем своем. Как-то вот вижу себя совсем дру­гой жен­щи­ной, и далеко, очень далеко отсюда. И странно так — вроде я, и вроде — не я.

Васса взгля­нула встре­во­женно и быстро пере­кре­стила меня:

— Ничего мы не знаем, что будет. Ничтож­ные мы перед Богом и не доросли, чтобы через Его плечо под­гля­ды­вать. Что было, что будет, ты думай, о том, что сей­час есть. Вста­вай, лучше, банька охлы­нет. Пой­дем, помою тебя.

И зато­ро­пи­лась было ухо­дить, но потом снова села и взяла мои руки в свои. Такими же были руки моей мамы, все­гда теп­лыми, согре­тыми внут­рен­ним каким-то источником.

Я под­чи­ни­лась, через силу под­ня­лась, оде­лась и вышла во двор, и так раз­гу­ля­лась поне­многу. А под вечер после души­стой бани мы пили мали­но­вый чай с хру­стя­щим пече­ньем. Словно при­вет­ли­вая хозяйка, ожи­да­ю­щая в празд­ник дол­го­ждан­ных гостей, пре­об­ра­жа­лась и посте­пенно хоро­шела жизнь. Вот и луна, мучи­тель­ница моя, как белая неве­ста, заси­яла высоко своей совер­шен­ной пан­бар­хат­ной полнотой.

— Васи­лиса, рас­скажи мне о пол­но­лу­нии? — попро­сила я.

— Да, что ж я тебе рас­скажу. Тво­ре­ние это Божье, иного и знать не надо. От пол­ной луны Пасха отсчи­ты­ва­ется, зна­чит, Боже­ствен­ное про­ви­де­ние в ней. А что от Гос­пода — все хорошо, — и, пора­до­вав­шись, что снова, как прежде, течет наша беседа, уже улы­ба­ясь доба­вила: — Да, ска­зок-то в народе много ходит…

Я смот­рела выжи­да­тельно, ожи­дая услы­шать одну из ее ска­зок или забы­тое пре­да­ние, каких у нее было мно­же­ство на вся­кий жиз­нен­ный слу­чай, прямо, как у моего Деда. И она, не застав­ляя себя упра­ши­вать, сразу начала голо­сом, пре­об­ра­зив­шимся до неузна­ва­е­мо­сти, меч­та­тель­ным и даже юным:

— Ну рас­скажу. Так вот. В неко­то­ром цар­стве, в неко­то­ром госу­дар­стве жила-была прин­цесса. Кра­соты такой белый свет дотоле не виды­вал: волосы — шелк, глаза — озера синие, а ланиты, что тебе розы. Роди­тели леле­яли ее, бога­тые женихи оби­вали пороги в надежде добиться хоть одного от нее взгляда. Но ни к кому и ни к чему не стре­ми­лась кра­са­вица, лишь одна любила бывать, вдали ото всех. И все гуляла, все тос­ко­вала, по кому, по чему — ничего того не пони­мала ее душа. И вот одна­жды, в пол­ную луну, в пол­ночь явился ей образ такого пре­крас­ного чело­века, тоже принца, только лун­ного, и сердце прин­цессы рас­та­яло. С тех пор она только и думала, что о нем, и было у нее одно-оди­не­шенько жела­ние — ока­заться в его объ­я­тьях. Но как бы ни подви­га­лась в меч­тах к звезд­ному небу, принц все уда­лялся, прямо как недо­ся­га­е­мый. Как-то ночью гуляет она, бед­ная, по цар­ской усадьбе, совсем без­утеш­ная, и видит отра­же­ние луны в пруду, и луна — такая круг­лая, такая пол­ная, до самых краев, и вдруг — в сере­дине луны чудится ей, желан­ный ее. Смот­рит она на отра­же­ние и, чем больше смот­рит, тем больше ожи­вает образ. Тут сердце ее так воз­ра­ду­ется, так завол­ну­ется что, не раз­ду­мы­вая, чтоб только ско­рее соеди­ниться со своим люби­мым, бро­са­ется она в воду. Но… холод­ные волны сразу же погло­тили ее… И тогда лун­ный принц, потря­сен­ный пре­дан­но­стью девушки и силой ее страст­ной любви, сорвал яркую звезду с неба и бро­сил в тот пруд. И обер­ну­лась звезда необык­но­вен­ным цвет­ком, лун­ной лилией, и до сих пор живет на глу­бине вод, но только раз в месяц, в пол­но­лу­ние, под­ни­ма­ется со дна и откры­вает лепестки людям.

Васи­лиса замол­чала и заду­ма­лась о чем-то своем, а я (впер­вые за мно­гие месяцы) с щемя­щей тос­кой вспом­нила о своем «принце», пре­бы­ва­ю­щем где-то в зем­ных далях, к сердцу кото­рого, как ни пыта­лась, тоже так и не смогла найти дорогу и тоже едва не погибла. Но… сразу же попы­та­лась про­гнать непро­ше­ное воспоминание.

Наше род­ство с Вас­сой ино­гда удив­ляло меня. Что было общего между этой жен­щи­ной, отваж­ной, про­жив­шей дол­гую жизнь в слу­же­нии людям, про­сы­пав­шейся с рас­све­том, напол­ня­ю­щей теп­лом любой дом, в кото­рый вхо­дила, нико­гда не рас­смат­ри­ва­ю­щей свое лицо в зер­ка­лах, ни разу не поже­лав­шей покон­чить собой, дви­жи­мой потреб­но­стью тво­рить добро, и мною, начи­на­ю­щей каж­дый новый день в без­от­чет­ной тре­воге, запря­тав­шей что-то мрач­ное в сердце, изу­ча­ю­щей с при­стра­стием и гор­до­стью свои отра­же­ния, неуве­рен­ной ни в чем и ни в ком? И все же нам было хорошо вме­сте, с ней отсту­пали и уле­ту­чи­ва­лись мои мно­го­чис­лен­ные страхи и пре­тен­зии к судьбе.

К концу осени Васса пере­ехала ко мне, в дом Деда. Нашлась и при­чина: «Чего две печи топить, только дрова пере­во­дить…» — объ­явила она о своем реше­нии, а на самом деле было ясно, что бес­по­ко­и­лась за меня, не хотела остав­лять одну на ночь.

В те осенне-зим­ние месяцы все было в нашем суще­ство­ва­нии вдвоем уди­ви­тельно про­сто и сла­женно: мелан­хо­лия отсту­пала, ста­тьи писа­лись, лампы горели, снега выпа­дали, дорожки чисти­лись, раз­го­воры гово­ри­лись, время текло…

По вече­рам я нати­рала лечеб­ными мазями устав­шие, раз­ри­со­ван­ные взбух­шими серыми венами боль­ные ноги Вассы, уку­ты­вала их в теп­лое и шер­стя­ное, и после всех про­це­дур укла­ды­вала мою бед­ную Васи­лису Пре­крас­ную, как назы­вала ее шутя, в постель и сади­лась рядом. И тогда начи­на­лось самое инте­рес­ное — наши беседы о Деде.

— А ты была счаст­лива с ним? — спра­ши­вала я.

— Каж­дую минуту… Нет, вру, бывало, оби­жа­лась. Мол­чал он много. Ино­гда приду, а он сидит, вот на этой кро­вати, ладо­шками в колени упрет и смот­рит куда-то… Такой тихий, вроде и не дышит. И меня не видит. Ни те здрасте, ни про­щайте. Возь­мет меня обида, уйду к себе, а потом, ан, не выдержу, вер­нусь, а он все сидит и не шеве­лится. О чем горюет? Постою-постою, и такая жалость разо­льется по сердцу, что сяду рядом и тоже молчу. Думки думаю. А все ж ему легче…

Двое ста­рых, любя­щих, почти свя­тых людей в пол­ной тишине забро­шен­ного на край света дома, в пред­две­рии веч­но­сти. Так мне это виделось.

А что в мол­ча­нии их было? Остыв­шая свеча, раз­ве­шан­ные серьги по бере­зам в без­вет­рен­ную ночь; без­звуч­ные часы с сек­ре­том вре­мени, затих­ший «коро­лек» в совке, немая грусть и дар тер­пе­нья. И дав­няя вели­кая вина, и взгляд в себя — все то, что не ска­зать, но, что силь­нее крика: без­мол­вие, мол­ча­ние, молитва. Да не отверг­нется она!

* * *

В сере­дине декабря вдруг насту­пила отте­пель. Зазве­нел талый снег, сте­кая с крыш; обна­жи­лись опав­шие мок­рые листья, сме­ши­вая свой терп­кий аро­мат с непо­вто­ри­мым пря­ным запа­хом земли; неожи­данно-яркие лучи раз­рос­ше­гося до гигант­ских раз­ме­ров све­тила, дразня мер­ца­ю­щей прыт­кой пест­ро­той, зазы­вали в небо, а оно — уль­тра­ма­ри­но­вое, без еди­ного облачка, как счаст­ли­вая мно­го­дет­ная мать дете­ны­шей-шалу­нов, одоб­ряло их игру, пре­бы­вая в гра­ци­оз­ном спо­кой­ствии. Смот­рите, вды­хайте, ликуйте, люди! Сама бес­ко­неч­ность открыла вам щед­рое лоно!

При­шла бла­го­дат­ная пора для твор­че­ства, я много писала в жур­нал, и наше с Вас­сой денеж­ное состо­я­ние улуч­ши­лось. Мы совер­шили несколько поез­док в город, чтобы купить все необ­хо­ди­мое для хозяй­ства, кой-какую одежду и, конечно, травы, чаи, мази, порошки для Васи­ли­си­ных под­опеч­ных. Время, как послуш­ный зверь, улег­лось и затихло у порога: ни про­шлое, ни буду­щее не вры­ва­лось в раз­ме­рен­ное суще­ство­ва­ние. Уми­ро­тво­рялся мой разум, а у Вассы он все­гда был и оста­вался с миром, глу­боко сми­рен­ным. «Живи, как эта жен­щина, — под­ска­зы­вала мне совесть. — Только в такой жизни — правда. Только в ней нет тлена».

А потом быстро насту­пил март. И в тот, ран­не­ве­сен­ний день, весь про­ши­тый оран­же­выми сол­неч­ными строч­ками, напол­нен­ный еще чем-то неуло­ви­мым, что мешало сосре­до­то­читься на серьез­ной беседе с редак­то­ром о новой долж­но­сти для меня в жур­нале, в тот день, когда, как обычно в потеп­ле­ние, у Васи­ли­си­ных боль­ных слу­чи­лось обостре­ние, и с утра она поспе­шала от одного к дру­гому — под­ле­чить, уте­шить, под­дер­жать сло­вом, и уже под вечер, устав­шая, по дороге домой уви­дела в сосед­нем дворе навз­ничь лежа­щего на крыльце чело­века, бро­си­лась к нему и, поскольз­нув­шись на сту­пень­ках, упала сама; когда соседи при­несли ее на ого­род­ных носил­ках и, уло­жив в постель, не знали, что дальше делать; когда я, под­чи­ня­ясь стран­ному пред­чув­ствию, пре­рвав важ­ный раз­го­вор с редак­то­ром, сорва­лась и на такси при­мча­лась в наш посе­лок, — в тот день рас­крыв­ша­яся передо мною дверь дедова дома затмила вдруг весь белый свет, а вме­сто него запры­гали кляксы будто дру­гого мира: сог­бен­ные спины, какие-то пузырьки с лекар­ствами, несколько пар напу­ган­ных, устрем­лен­ных на меня стар­че­ских глаз и сама Васса, белая как полотно, непо­движно лежа­щая с окро­вав­лен­ной мар­ле­вой повяз­кой на голове.

Нако­нец, из города при­была «ско­рая». Врач, обра­бо­тав рану и сме­нив повязку, отка­зался везти Вассу в боль­ницу, объ­яс­няя голо­сом, не тер­пя­щим воз­ра­же­ний, что боль­ную нельзя транс­пор­ти­ро­вать и что к тому же по при­чине воз­раста ее не при­мут ни в какой ста­ци­о­нар, так как город­ские кли­ники и «и без того» пере­пол­нены паци­ен­тами. Он пока­зал мне, как делать пере­вязки, поло­жил рецепты на стол и уехал.

Васи­лиса пре­бы­вала в бреду двое суток, а на тре­тьи, вер­нув­шись в созна­ние, попро­сила послать за свя­щен­ни­ком, мно­го­лет­ним своим испо­вед­ни­ком отцом Ильей, за кото­рым съез­дили в сосед­ний посе­лок. После испо­веди и при­ча­стия дыха­ние ее стало ров­нее, лик про­свет­лел. Она поже­лала, чтобы ее при­под­няли на подуш­ках. Тело у нее сильно исху­дало за послед­ние дни и было малень­ким и лег­ким, как у ребенка, когда я под­ни­мала и осто­рожно дви­гала его, пыта­ясь сдер­жи­вать слезы. Потом Васса полу­си­дела какое-то время молча, и по взгляду ее я видела, что она смот­рит на фото­гра­фию Деда, ею же как-то пове­шен­ную над кро­ва­тью. Меня пора­зило, что вни­ма­тель­ный взгляд тот излу­чал глу­бо­кое успо­ко­е­ние и ясность. Каза­лось, что к этой минуте и к этому состо­я­нию души она шла всю свою жизнь — жизнь, как она ее пони­мала, неиз­бежно веду­щую к смерти, тоже поня­тую ею и при­ни­ма­е­мую теперь со сми­ре­нием. Но я все думала, что если не отпущу Вас­сину руку, не отведу глаз, не пре­рву этот живой поток любви между нами, она не умрет. И почув­ство­вав, как все­гда, без­оши­бочно мое состо­я­ние, тихо и лас­ково она произнесла:

«Детка моя, напу­гала я тебя… Теперь уже все хорошо. Поди сюда, — и при­влекла к себе. — Я накло­ни­лась, уже не сдер­жи­вая слез, и она, поло­жив дро­жа­щую, сухую ладонь на мой горя­чий лоб, про­шеп­тала: — Гос­поди, сохрани чадо мое под кро­вом Твоим Свя­тым», — и перекрестила.

Когда стем­нело, разо­шлись соседи по домам. Пуши­стыми плав­ными хло­пьями посы­пал вдруг мар­тов­ский снег. Вме­сте с ним в воз­дух под­ня­лись и мы с Вас­сой, закру­жи­лись в белом хоро­воде. Обе улы­ба­лись, обе пла­кали, обе знали о пред­сто­я­щей раз­луке, и я смот­рела на нее, не отры­ва­ясь, пыта­ясь запом­нить доро­гие черты. И вот поле­тел нам навстречу алый ангел, и сия­ю­щий изу­ми­тельно розо­вый отсвет от его излу­че­ния пал на лицо Вассы.

Не поки­дай меня, моя опора, мой слав­ный спут­ник, муд­рый дух, несу­щий сквозь туман на креп­ких кры­льях и сотво­рив­ший голос мой и слух. Не тело, что отсчи­ты­вает время, но суть, что рвется в мир иной — вне лет, вне суеты, вне тлена, мой дух, мой пово­дырь, пре­будь со мной…

А потом все затихло. И пре­кра­тился снег, при­глу­шив до утра свой необык­но­вен­ный блеск.

Угасла в Боге, Кото­рому при­над­ле­жала без­раз­дельно, Васса, жиз­нью своей дока­зав­шая бес­смер­тие души.

Глава 7. Чужой, кто мог бы стать своим

Прими меня, мой хруп­кий мир, я здесь одна, во вне­зем­ное время года. Вдруг стук­нет в дверь чужой, кто мог бы стать своим, я не поверю и не отворю, сомкнусь, спус­ка­ясь в свой кув­шин, в кото­ром не запле­щется вода, но суще­ствует все же отра­же­нье иного света и иных глу­бин, тобой не поня­тых, как жаль… Миг про­ле­тел, дру­гой — ни звука. Опять одна: чуть страшно…

Я лежала в холод­ных про­сты­нях в доме, где ухо­дили в веч­ную жизнь оба доро­гих мне чело­века. «Только не осты­вай, — твер­дила себе, — только не осты­вай. Осты­нешь — не согреешься».

Во время моей болезни Васса пове­сила над кро­ва­тью икону Пре­свя­той Бого­ро­дицы с мла­ден­цем Иису­сом Хри­стом. На ней волхвы, по Виф­ле­ем­ской звезде узнав­шие о рож­де­нии Сына Божия, при­шли с дарами покло­ниться Гос­поду и Свя­той Матери. Счаст­ли­вые, они знали, куда идти. В какую же сто­рону дви­нуться мне? Где мой ори­ен­тир в этом мире, так похо­жем на запу­тан­ный лаби­ринт? Васса гово­рила, что жизнь полна утрат и при­об­ре­те­ний: утрат телес­ных и при­об­ре­те­ний духов­ных. В тот час, когда пере­стаем сокру­шаться о плоти, мы празд­нуем дух. Мой празд­ник еще не насту­пил, но должно же Васи­ли­сино бес­смер­тие когда-нибудь про­расти во мне…

Корот­кий сон пре­ры­вал бес­по­ря­дочно ска­чу­щие, наплы­ва­ю­щие густым, лип­ким тума­ном мысли; во сне, в страхе, я убе­гала от кого-то, и этот кто-то потом ока­зы­вался Андреем, пре­сле­ду­ю­щим меня всюду жел­тым маги­че­ским взгля­дом. Очнув­шись, я долго лежала в тем­ноте, думала о Деде, о Вассе, с уста­лой зави­стью о волх­вах-звез­до­че­тах и о стран­ных своих сно­ви­де­ниях (инте­ресно, почему мой быв­ший муж все­гда неиз­бежно тре­вожно являлся в них?) и о том, конечно, что дальше делать.

Часы уже про­били три после полу­ночи. За окном бле­стел, пере­ли­вался тем­ным сереб­ром под мато­вой луной влаж­ный сад. Навер­ное, только что про­шел дождь. А я ничего не почув­ство­вала, ничего не видела. Вдруг послы­шался глу­хой стук. Я обо­млела. Кто это может быть в такое время? Неужели соседи? С кем-то плохо? Нужна моя помощь? Но нет, пред­чув­ствие под­ска­зы­вало совсем иное, и я оста­лась лежать в оце­пе­не­нии и ждать. Стук пре­кра­тился, но через несколько минут дверь в ком­нату тихо отво­ри­лась, и в про­еме обо­зна­чился силуэт. Дыха­ние при­сут­ству­ю­щего было уча­щен­ным и горя­чим. Я ощу­тила это даже на рас­сто­я­нии, и жар при­лил к голове. Я села в кро­вати, спу­стила ноги на про­хлад­ный пол, гото­вая ко всему. И… в сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние узнала Андрея.

— Извини, — ска­зал он так про­сто, как будто мы рас­ста­лись только утром, — вошел без раз­ре­ше­ния. Никто не отвечал.

— Зачем ты здесь? — рас­те­рянно спро­сила я, хотя внутри момен­тально что-то вос­кресло, ново­рож­ден­ный, несме­лый комо­чек радо­сти: «Нако­нец-то разыс­кал меня, зна­чит, любишь, о, если бы ты знал, как мне оди­ноко, если бы только знал». Но я сдер­жала себя: не вско­чила, не бро­си­лась тебе на шею, а так хотелось…

— Можно мне сесть?

И, не дождав­шись при­гла­ше­ния, сел на табу­ретку у порога. Мне пока­за­лось, что тебе тоже не по себе, немного жут­ко­вато в этой блед­ной лун­ной тем­ноте в доме, в кото­ром еще пре­бы­вал дух умер­шей, и жалость уко­лола, уди­вив своей неожиданностью.

— Я хотел узнать, как ты? Я слы­шал, что…

— Зачем ты здесь? — повто­рила я, но уже при­ми­ри­тель­нее, спокойнее.

— Хотел узнать, как ты… Как ты без меня…— о, было непри­вычно, невоз­можно видеть тебя в заме­ша­тель­стве. Ты нико­гда, насколько помню, ни при каких обсто­я­тель­ствах не был в замешательстве.

— Нет, неправда, ты хотел узнать, как ты без меня… Ну, что? Счаст­лив? — слезы уже не давали мне гово­рить. Слу­ча­ются моменты, когда смот­ришь на чело­века и вдруг отчет­ливо осо­зна­ешь, что будешь любить или нена­ви­деть его всю свою жизнь, и ничто нико­гда не смо­жет это изме­нить. «Но почему сей­час, в эти минуты, когда даже не раз­гля­деть лица?»

Стало тихо, только сердца наши отсту­ки­вали каж­дое свое. Горечь обиды опять раз­ли­лась во мне, но мысль о том, что мы можем начать все с самого начала, ока­за­лась силь­нее. Впро­чем, они все­гда пре­бы­вали вме­сте — мое отча­я­ние и моя надежда.

Нако­нец, ты встал, подо­шел и сел рядом. Потом подви­нулся еще ближе, так близко, что забрал весь воз­дух вокруг, и дышать стало трудно. «Я так ску­чал по тебе…» — шеп­нул мне в волосы, кос­нулся щеки. В голове у меня рас­ка­ти­лось эхом: «ску­чал по тебе, ску­чал по тебе»…

— Я ничего не пони­маю, — тоже шепо­том с тру­дом про­из­несла я. — Пони­маю только, что хочу быть с тобой.

— …Так ску­чал по тебе… — про­дол­жал повто­рять ты.

И я снова пове­рила, снова, в один миг, забыла о том, из-за чего ушла от тебя, забыла наши ссоры и раз­ли­чия, забыла твою рев­ность и то холод­ное неве­рие в сча­стье, кото­рое ты посе­лил во мне. Что же про­ис­хо­дит там, в глу­бине нас, когда мы вдвоем? Какая непре­одо­ли­мая сила при­тя­же­ния-оттор­же­ния дей­ствует между нами и гото­вит нам муку? Хотя бы одна­жды, пусть потом она забу­дется, уле­ту­чится из памяти, но сей­час, в эту минуту раз­га­дать эту труд­ную загадку, постичь ее. Вне­зап­ная неж­ность вдруг рас­то­пила и обиду, и недо­ве­рие. Я при­жа­лась к тебе. Бла­го­дар­ность за то, что ты здесь в такой страш­ный час горя и оди­но­че­ства, смяг­чила меня, как полу­ден­ный луч моло­дой воск. Про­гре­мел гром. Взмет­ну­лись руки, словно четыре птицы; вспых­нула мол­ния, про­шив мно­же­ством элек­три­че­ских раз­ря­дов и соеди­нив две непри­ми­ри­мые наши раз­но­сти в мгно­вен­ную, мни­мую гар­мо­нию. Каж­дое новое дви­же­ние — полет тел и чувств, быст­ро­теч­ный, как паде­ние звезды, — порож­дало, каза­лось, един­ство, а на самом деле, бро­сало между нами еще более непро­хо­ди­мую про­пасть… — Все будет теперь иначе, — выдох­нула я потом. — Я изменю в себе все, что тебе не нра­ви­лось. Буду такой, какой ты меня полю­бил вна­чале. Только помоги мне и не сер­дись, если не сразу полу­чится. И это — хоро­ший дом. Мы сде­лаем его еще лучше, уют­нее и будем жить здесь или, где ты захо­чешь. Я на все согласна. Теперь мы нико­гда не рас­ста­немся, правда? Скажи, правда? Ну, почему ты мол­чишь? Почему ты опять молчишь?

Но ты не отве­чал, погруст­нел, стал почти холод­ным, почти чужим. И я, помню, спус­ка­лась с кро­вати и сто­яла пред тобой на коле­нях, пыта­ясь укрыть в твоей рас­кры­той ладони свое запла­кан­ное лицо, и цело­вала ее. На мгно­ве­ние мне пока­за­лось, что это все — сон, потому что наяву ты бы не мол­чал так мучи­тельно долго и хоть что-нибудь ска­зал бы мне. А в том, стран­ном изме­ре­нии ты лежал непо­движно, уста­вив­шись на дро­жа­щую тень на стене, пугая меня своей без­участ­но­стью. Потом ты все-таки встал, под­нял меня с пола, как ребенка, одним силь­ным дви­же­нием и поса­дил на кро­вать. Не смот­рел в мою сто­рону, как не стре­ми­лась я ухва­тить твой взгляд, отво­ра­чи­вался и нако­нец вымол­вил тихо, виновато.

— Про­сти, Ивана… Про­сти, я ничего не могу. Она … есть одна жен­щина, давно хотел тебе ска­зать… она ждет ребенка…

У меня пере­хва­тило дыха­ние, безумно закру­жи­лась голова. Кра­си­вый ров­ный свет про­лился вдруг ручьем с потолка, и я наблю­дала за ним, будто в нем одном была теперь моя жизнь. Я не слы­шала, как ты собрался, как что-то еще гово­рил, про­ща­ясь, как зати­хали твои шаги.

Несо­мая тем све­том, я уже убе­гала далеко-далеко, не огля­ды­ва­ясь, в попытке найти хоть какое-нибудь место на земле, где можно было бы все забыть — тебя, твое пре­да­тель­ство, жен­щину, вына­ши­ва­ю­щую тво­его ребенка, и свою непро­сти­тель­ную надежду на счастье.

Навер­ное, я бре­дила не одни сутки и не пони­мала, при­хо­дил ли ты в дей­стви­тель­но­сти или, может, все это мне почу­ди­лось, но потом, воз­вра­ща­ясь в пол­ное осо­зна­ние себя и того, что про­изо­шло, изо всех сил гнала страш­ную, бле­стя­щую и острую, как дедова бритва в сафья­но­вом футляре в шкафу — един­ствен­ное доступ­ное сред­ство само­уни­что­же­ния, мысль о том, что жить дальше не стоит, что все кон­чено, и цеп­ля­лась, как уто­па­ю­щий за пре­сло­ву­тую соло­минку, за спа­си­тель­ные вос­по­ми­на­ния о дет­стве… Оно одно теперь, дет­ство мое, было отду­ши­ной, в нем одном ничего не поме­ня­лось и ничто не изме­нило мне, и, как и прежде… падала в его полях роса в траву, и лился неж­ный лепет листьев, и в такт ему подыг­ры­вала флейта, и пря­та­лись фиалки от дождя, а муд­рая кукушка ждала лета, чтоб под­счи­тать мои немуд­рые лета, там яблоня цвела необы­чай­ным цве­том, кото­рый трудно пере­дать в сло­вах, под сереб­ром луны и золо­том рас­света, при воль­ном крике птиц, влюб­лен­ных в облака, там небо в неге — без конца и края — купало солнце в голу­бой купели, и спе­лый день хру­стел, свер­кал и таял, и сча­стье в пла­тье сит­це­вом кру­жи­лось в карусели…

«Гал­лю­ци­на­ции, дис­со­ци­а­ции, фан­та­зии — в сущ­но­сти, защита пси­хики от трав­ми­ру­ю­щей эмо­ци­о­наль­ной боли, пере­не­сен­ной в реаль­но­сти, — объ­яс­няли позже мои прыжки во вре­мени и про­стран­стве психиатры.

* * *

После визита Андрея снова замель­кал рядом полу­ноч­ный демон тоски, пока не охва­тил меня всю, как тяже­лый угар, и в том угаре, пре­ры­ва­е­мом ост­ров­ками забве­ния, про­шло, веро­ятно, несколько сум­бур­ных недель. Одна­жды утром я встала с непре­одо­ли­мым болез­нен­ным жела­нием уви­деть свои корни. Подо­шла к зер­калу, взяла нож­ницы и сре­зала до пень­ков косы. Но вме­сто кор­ней обна­жи­лась оше­лом­ля­ю­щая голая моя без­за­щит­ность, а может, солгало отражение.

Глава 8. Амнезия

Одним теп­лым, уже во всю весен­ним утром, лас­ко­вое солнце, рас­це­ло­вав меня в обе щеки, при­ми­рило-таки с жиз­нью. Я выхо­дила из депрес­сив­ной спячки, как зверь из опо­сты­лев­шего укры­тия, слабо, неуве­ренно, но и в пред­вку­ше­нии осво­бож­де­ния. Заново учи­лась ходить, гово­рить, думать. Стра­да­ние ото­дви­га­лось, и вме­сте с ним снова отбы­вал в дру­гое изме­ре­ние тот, кто чер­пал силу свою в сла­бо­сти моей, кто, уто­ляя жажду, выпил жар мой и, ужа­лив жалом жесто­кой стра­сти, убил мою послед­нюю жалость…

Теперь он ухо­дил навсе­гда, потому что в даль­нюю, без воз­вра­ще­ния дорогу соби­рала я его сама.

В редак­ции жур­нала меня встре­тили тепло, навер­ное, о чем-то дога­ды­ва­лись, сочув­ство­вали — вот и пла­ток на голове вме­сто волос, и лицо блед­ное, поху­дев­шее, — но лиш­ними вопро­сами не мучили. Редак­тор, Алек­сей Михай­ло­вич Самой­лов, доб­ро­душ­ный, крас­но­ще­кий, огром­ных раз­ме­ров муж­чина, уже ска­зав­ший свое вес­кое слово в жур­на­ли­стике и соби­рав­шийся через год-два на пен­сию с пол­ным ощу­ще­нием завер­шен­ной карьеры, как-то осо­бенно вни­ма­тельно, с какой-то даже оте­че­ской тре­во­гой смот­рел на меня и вдруг ска­зал: «Уехать тебе надо отсюда. Сме­нить обста­новку. Чем дальше, тем лучше. У меня друг в Аме­рике, жур­на­лист. Я спи­шусь с ним, может, мы тебе коман­ди­ровку орга­ни­зуем, англий­ский у тебя при­лич­ный, при­ве­зешь нам идей заморских»…

— Да, как это воз­можно, Алек­сей Михай­ло­вич? А виза? А деньги? А дом? На ком дом останется?

— Ты сна­чала реши, в состо­я­нии ли ты ехать, а в осталь­ном — поможем…

* * *

И вот, через три месяца, пройдя несколько собе­се­до­ва­ний и даже вос­поль­зо­вав­шись пре­иму­ще­ством замуж­ней жен­щины (в пас­порте все еще зна­чи­лась отметка о браке) для выез­жа­ю­щих за гра­ницу, ярким июнь­ским днем, рей­сом Москва — Нью-Йорк я при­была в аэро­порт Джона Кен­неди. Дви­га­лась в вол­ну­ю­щейся оче­реди про­хо­див­ших имми­гра­ци­он­ный пост и боро­лась с нерв­ным озно­бом и внут­рен­ним сабо­та­жем. «Это — ошибка, конечно, это — боль­шая ошибка вот так при­е­хать в чужую страну, пола­га­ясь только на неко­его Алек­сандра Пет­ро­вича Боб­рова, пусть даже заме­ча­тель­ней­шего чело­века. Что если он не при­дет? Что делать тогда? Но Самой­лов уве­рял, что Боб­ров надеж­ный, ждет, встре­тит и устроит, в доме, где сам живет с семьей, нашлась там сво­бод­ная ком­ната… все будет нормально…».

После про­смотра доку­мен­тов, крат­кого интер­вью с офи­це­ром о цели визита, бес­при­страст­ных вопро­сов, неяс­ных отве­тов, вдо­хов и выдо­хов, под­ме­ня­ю­щих слова, чрез­мер­ной жести­ку­ля­ции, вре­мен­ной потери смысла всего про­ис­хо­дя­щего вокруг, я, нако­нец под­хва­чен­ная нетер­пе­ли­вым пото­ком, ока­за­лась в огром­ном, запол­нен­ном людьми, голу­бым элек­три­че­ством и высо­ким напря­же­нием ожи­да­ния пави­льоне при­быв­ших и встречающих.

Тол­ком я не знала, как дол­жен выгля­деть Алек­сандр Пет­ро­вич Боб­ров, одно­каш­ник моего доб­ро­душ­ного редак­тора. Полу­чен­ная крат­кая справка сооб­щала: муж­чина с при­ят­ным лицом, пяти­де­сяти двух лет, лысо­ват, пол­но­ват, про­сто­ват — ну, что можно ска­зать о чело­веке, кото­рого не видел пят­на­дцать лет? Пред­по­ла­га­лось, что мы най­дем друг друга, как все­гда дела­ется в таких слу­чаях, по таб­личке с моим име­нем у него в руках. При­шлось обойти несколько раз ряды встре­ча­ю­щих, но ни Алек­сандра Пет­ро­вича, ни таб­лички с име­нем своим я не нашла. Уже объ­явили при­бы­тие дру­гих рей­сов, и новые группы пас­са­жи­ров, их род­ствен­ни­ков и дру­зей запол­нили про­стран­ство, а Боб­ров так и не появился: оста­лось неиз­вест­ным, был ли он дей­стви­тельно «про­сто­ват и пол­но­ват» или поху­дел и тяже­лое бремя имми­гра­ции обла­го­ро­дило его черты све­том муд­ро­сти. Опе­ра­тор спра­воч­ного бюро, сочув­ственно пока­чал голо­вой и веж­ливо, с нот­кой про­фес­си­о­наль­ного сожа­ле­ния сказал:

— I am sorry, madam, we do not have any messages for you from Мr. Bobroff. May I help you with anything else? (Прошу про­ще­ния, мадам, но мистер Боб­рофф не остав­лял для вас ника­ких сооб­ще­ний. Могу помочь чем-то еще?)

Стран­ное чув­ство отстра­нен­но­сти от теку­щей дей­стви­тель­но­сти, пре­ры­ва­е­мое нака­тами отча­я­ния, вла­дело мной в эти часы, про­ве­ден­ные в мно­го­люд­ном, небесно-голу­бом аэро­порту Кен­неди. Все дви­га­лось и текло, каза­лось нере­аль­ным, будто про­ис­хо­дя­щим с кем-то дру­гим, не со мной. Как пугали меня такие состо­я­ния раз­дво­ен­но­сти! Дру­гая, парал­лель­ная реаль­ность, словно втор­га­лась в мое созна­ние и, внося смуту в мысли, тащила в опас­ное заме­ша­тель­ство. «В край­нем слу­чае, поме­няю билет и вылечу через пару дней, — успо­ка­и­вала я себя, борясь с под­сту­па­ю­щей пани­кой, — погу­ляю по городу, пере­но­чую в гости­нице и вер­нусь обратно». Теперь мне ужасно хоте­лось домой, все, что оста­лось там, осо­бенно в дедо­вой усадьбе, каза­лось необык­но­венно милым и родным.

В запис­ной книжке хра­нился запас­ной адре­сок род­ствен­ника дав­ней школь­ной подруги, с кото­рой судьба свела неожи­данно перед самым отъ­ез­дом. Можно позво­нить, пере­дать при­вет, даже попро­сить о ноч­леге, хотя, конечно, это не совсем удобно — все-таки я решила отло­жить зво­нок до вечера.

Ман­х­эт­тен, мно­же­ство раз виден­ный в рекла­мах город-мираж, вызы­вав­ший все­гда чув­ство почти инстинк­тив­ного ужаса и вос­хи­ще­ния, тво­рил свою чуд­ную жизнь совсем рядом, в несколь­ких десят­ках милей, и не ощу­тить, хотя бы на пару часов его непо­сти­жи­мую кру­го­верть было недопустимым.

Я вышла из тер­ми­нала и на улице сразу же оку­ну­лась, как в несве­жую ванну, в лип­кий лет­ний нью-йорк­ский воз­дух. Про­езд на такси стоил трети моего дол­ла­ро­вого состо­я­ния. Води­тель-индус, слегка обес­ку­ра­жен­ный неопре­де­лен­но­стью пункта назна­че­ния, довез до цен­тра, оста­но­вился на одной из глав­ных улиц и, помо­гая с моим незна­чи­тель­ным бага­жом — одним лег­ким рюк­зач­ком — сумочку я всю дорогу плотно при­жи­мала к себе — напутствовал:

— Хоро­шего вам отдыха, мадам. Будьте осто­рожны. Вы попали в боль­шой город.

Я вышла в мир, похо­жий на фан­та­сти­че­ский сон. Влаж­ное нью-йорк­ское солнце висело высоко. Оно, как пере­зрев­ший дико­вин­ный плод, про­ли­вало мутно-оран­же­вый, забро­див­ший от жары сок на город. Небо­скребы подра­ги­вали в некоем непре­кра­ща­ю­щемся, непоз­во­ли­тель­ном экс­тазе. Свет и тени зами­рали на миг, о чем-то пере­шеп­ты­ва­ясь, и вдруг, вне­запно сорвав­шись с мест, нес­лись, пере­го­няя друг друга, насла­жда­ясь своей заво­ра­жи­ва­ю­щей без­оста­но­воч­ной игрой, созда­вая потря­са­юще-оду­шев­лен­ные отра­же­ния на стек­лян­ных боках стро­е­ний, а они — голу­бые, дым­ча­тые, берил­ло­вые — страстно льнули к купо­лам, словно поклон­ники к недо­ся­га­е­мым ста­нам воз­люб­лен­ных. И везде — люди, люди, люди. Машины, машины, машины. Нео­но­вое цар­ство! Ман­х­эт­тен! Гигант­ская гал­лю­ци­на­ция, сопро­вож­да­е­мая неумолч­ной музы­кой бью­щего кон­тра­ста. Место, где чело­ве­че­ское «я» то воз­но­сится до чудо­вищ­ной дер­зо­сти пре­вос­ход­ства, то отвер­га­ется, как неумест­ный каламбур.

Посреди этого раз­но­цвет­ного тан­цу­ю­щего и ору­щего вели­ко­ле­пия мне еще силь­нее и неудер­жи­мее захо­те­лось туда, где сереб­ри­стая топо­ли­ная аллея, смы­ка­ясь вет­ками в плав­ном хоро­воде, напе­вала мно­го­го­ло­сьем листьев и птиц совсем иную мело­дию, испол­нен­ную негром­кой и есте­ствен­ной радо­сти. О, если б можно было в эту минуту, обер­нуться голу­бем с силь­ными кры­льями и уле­теть домой, в покои родины…

Почему-то вспом­нился слу­чай, когда ребен­ком, желая испы­тать себя, по кру­той лест­нице с узкими сту­пень­ками, к кото­рой нам, детям, строго запре­ща­лось даже под­хо­дить близко, я забра­лась на крышу дома, но покат ее ока­зался таким кру­тым, что мне при­шлось лечь на спину, чтобы не сва­литься тут же вниз. Так и лежала, боясь поше­ве­литься, и только могла смот­реть в небо, где весе­лые облака, дразня сво­бо­дой, пере­дви­га­лись по голу­бому воз­душ­ному морю с завид­ной лег­ко­стью. Про­быв все же в поло­же­нии лежа доста­точно долго и нако­нец собрав­шись в обрат­ную пере­праву, я осо­знала быст­рее, чем уви­дела, что лест­ницы не было. Край крыши обры­вался, отре­зая меня от всего и всех.

Вот и сей­час, в чужой дале­кой дали, на «крыше мира», зады­ха­ясь от стран­ного, давя­щего изум­ле­ния, я вновь пере­жи­вала чув­ство голо­во­кру­жи­тель­ной ото­рван­но­сти и холод­ный страх невоз­мож­но­сти воз­вра­ще­ния. В голове все пере­пу­та­лось, поплыло, под­сту­пила мут­ная дур­нота и пока­за­лось, что город вдруг взо­рвался от избытка соб­ствен­ных про­ти­во­ре­чий и все­доз­во­лен­но­сти. Но нет, это не город, а мое созна­ние трес­нуло, пере­гру­жен­ное недав­ними душев­ными трав­мами и новыми, непо­силь­ными впе­чат­ле­ни­ями, ноги стали свин­цо­выми и, словно при­липли к асфальту, силь­ней­ший ветер обхва­тил со всех сто­рон, пыта­ясь пова­лить или уне­сти, и, чтобы удер­жать рав­но­ве­сие, я начала рас­ка­чи­ваться, балан­си­руя, жадно загла­ты­вая воз­дух… Любо­пыт­ству­ю­щие же аме­ри­канцы и тури­сты, веро­ятно, могли обо­зре­вать блед­ное, болез­нен­ное суще­ство с вытя­ну­той впе­ред рукой — напу­ган­ная птица без крыла с забы­тым ощу­ще­нием полета — посреди улич­ного гама и суеты. Еще мгно­ве­ние, и свер­шится непред­ви­ден­ное — обмо­рок, паде­ние вниз, к земле, вме­сте с кото­рой закру­чусь в беше­ном ритме, остав­ляя уже в иной реаль­но­сти бед­лам небо­скре­бов, про­хо­жих и реклам. Непро­сти­тель­ная оплош­ность — обмо­рок в чужой стране в пер­вый день при­бы­тия без еди­ного суще­ства, спо­соб­ного иден­ти­фи­ци­ро­вать твою личность.

* * *

…Не знаю, сколько дней и ночей носила меня кару­сель смя­тен­ного рас­судка по сыпу­чим хреб­там памяти. Спе­лый вино­град, запах сырой земли, мое погре­бе­ние, пла­чу­щий Дед, несу­щий на руках полу­мерт­вого ребенка с поля, Андрей, ухо­дя­щий к дру­гой, Васса с окро­вав­лен­ной мар­лей на раз­би­той голове, небо в мали­но­вых под­те­ках заката — все мель­кало, пры­гало и взы­вало. Но в какой-то момент стихло, исчезло — ни лиц, ни дат, ни обра­зов. Пустота, немота. Я иду по зной­ной пустыне, но уже не одна: кто-то дру­гой, дру­гая — порож­де­ние моего вос­па­лен­ного созна­ния — дру­гая, но и близ­кая стран­ной, болез­нен­ной бли­зо­стью, яви­лась и пошла рядом, взяла на себя ношу, с кото­рой я уже не в силах была спра­виться, раз­де­лила и стра­да­ние мое — молча, почти обре­ченно, и мысли, и чув­ства, и саму жизнь. Кто теперь я и кто она? Как могла я отдать ей свое «я»? Почему раз­де­ли­лась надвое? Не потому ли, что мне нужно было что-то забыть… Но что именно мне нужно было забыть? Не помню, уже все забыла. Память ушла… А вме­сте с памя­тью ушла и я сама…

Годы спу­стя, мучи­тельно вос­кре­сая, обре­тая себя заново, я с осо­бым инте­ре­сом изу­чала пси­хо­ло­гию в аме­ри­кан­ском уни­вер­си­тете, и фено­мен раз­дво­е­ния лич­но­сти, о кото­ром испи­саны сотни стра­ниц учеб­ни­ков, не пере­ста­вал зани­мать меня. Этот фено­мен, уже став­ший при­выч­ным и весьма рас­про­стра­нен­ным в нашем разъ­еди­нен­ном мире, все­гда в той или иной мере при­сут­ствует при глу­бо­ких душев­ных трав­мах, но в ред­ких слу­чаях, один из кото­рых выпал мне, сопро­вож­да­ется амнезией.

Однако глав­ного я так и не нашла в пре­тен­ци­оз­ных учеб­ных текстах — чем соеди­ня­ется раз­дроб­лен­ная душа, как собрать рас­пав­ши­еся ее фраг­менты в еди­ное целое — не разум только, но над­лом­лен­ный и рас­щеп­лен­ный дух.

И только с верой при­шел нуж­ный ответ и нис­по­слано было желан­ное исцеление.

Глава 9. В желтом заведении

Ванесса — раз­но­вид­ность необы­чай­ной бабочки, совер­шив­шей труд­ней­шую мигра­цию из Африки в Рос­сию и назван­ная «бабоч­кой судьбы» за вынос­ли­вость и ред­кую окраску.

Из запи­сок натуралистов

— Не могли бы вы назвать имя пре­зи­дента Соеди­нен­ных Штатов?

Чело­век с узким, сырым, серо­ва­тым лицом чуть отки­нулся в кресле, потом надел очки, ско­сил взгляд влево, рас­смат­ри­вая паци­ентку, как кар­тину в музее, тре­бу­ю­щую осо­бого угла обозрения.

— …

— Так… — живо отре­а­ги­ро­вал он на мол­ча­ние и что-то быстро черк­нул в рас­кры­том блок­ноте. — Можете ли при­пом­нить имя вице-пре­зи­дента Соеди­нен­ных Штатов?

— …

— Ваше имя? Вы помните, как вас зовут?

— А вас?

— Я — пси­хи­атр Шварц. Ваш доктор.

— А почему вы решили, что мне нужен доктор?

— Очень хорошо, — ска­зал Шварц без малей­шей инто­на­ции одоб­ре­ния в голосе. — Тогда ска­жите мне, что про­ис­хо­дило с вами в послед­ние три дня?

—…

— Вы гово­рите с акцен­том. Вы — иммигрантка?

— Нет.

— При вас не ока­за­лось ника­ких доку­мен­тов. Есть ли у вас род­ствен­ники, с кем бы мы могли свя­заться и уста­но­вить вашу личность?

— Нет.

— Как вас зовут?

— …

— Попро­буйте вспом­нить, как вас зовут.

— Ванесса.

— Ваша фамилия?

— …

— Где вы живете?

— Тре­тья авеню, два­дцать седь­мая улица…

— Вы уже назы­вали этот адрес. Дом при­над­ле­жит банку. Мы так же про­ве­рили списки быв­ших съем­щи­ков. Вы там не проживали.

Шварц сверк­нул стек­лами очков и при­творно дове­ри­тельно сказал:

— Мы счи­таем, Ванесса (если вам угодно так себя назы­вать), что вы эмо­ци­о­нально нездо­ровы. Какое-то время вам при­дется про­быть в нашей клинике.

— Но я…

Сопро­тив­ляться было бес­по­лезно. Док­тор встал и открыл дверь ком­наты, где состо­я­лось интер­вью. Креп­кая сани­тарка, ску­чая, под­жи­дала, при­сло­нив к косяку свое груз­ное тело.

Потя­ну­лись кори­доры, скольз­кие и глад­кие, как змеи, сто­ро­жа­щие мрач­ную оби­тель страха. Он был повсюду: в воз­духе, в скрипе две­рей, в шар­ка­нье шагов. Он поблес­ки­вал ледя­ным, запря­тан­ным ужа­сом в гла­зах паци­ен­тов, вра­чей, сани­та­рок, охран­ни­ков, только, пер­вые, более сла­бые и уяз­ви­мые, уже оку­ну­лись в его жут­кую ому­тину; вто­рые же, тре­тьи и чет­вер­тые все еще балан­си­ро­вали на краю, и, каза­лось, вот-вот тоже пере­шаг­нут, осту­пятся и очу­тятся среди тех, над кем пока имеют вре­мен­ный кон­троль и пре­вос­ход­ство. Чело­век, поро­див­ший страх, уже не в силах сам про­ти­во­сто­ять сво­ему порож­де­нию. Нужен более силь­ный, кто мог бы защи­тить его. Ванесса почув­ство­вала, как все внутри нее сжа­лось и глухо, тупо насто­ро­жи­лось; она шла в сопро­вож­де­нии кон­воя, то и дело огля­ды­ва­ясь, ожи­дая напа­де­ния сзади.

«Как легко здесь стать пара­но­и­ком, даже нор­маль­ному», — поду­мала она. В голове у нее зве­нело, похоже, в этом заве­де­нии, зве­нел сам воз­дух, сжа­тый, лишен­ный каких-либо живи­тель­ных эмоций.

Жен­щина ввела Ванессу, наблю­дая за ней заспан­ным тяже­лым взгля­дом в малень­кое поме­ще­ние, кото­рое и раз­ме­рами, и наго­тою стен напо­ми­нало уве­ли­чен­ную в раз­ме­рах коробку. Низ­кий пото­лок, стул, четыре мрач­ных угла.

— Сади­тесь, — при­ка­зала ей сани­тарка. — Сей­час вам при­не­сут кро­вать… Меди­ка­менты будете при­ни­мать под наблюдением.

Тут же вошла дру­гая, в луч­шего покроя уни­форме, более подвиж­ная и менее заспан­ная, навер­ное, мед­сестра, с водой в пла­сти­ко­вом ста­кане и про­тя­нула три кро­шеч­ные таб­летки: две голу­бые, одну желтую.

— Ваше лекар­ство, мадам.

Ванесса отвер­ну­лась.

— Вам необ­хо­димо при­нять эти препараты…

Ванесса не поше­ве­ли­лась. И тогда жен­щина резко дви­ну­лась всем телом и, лов­ким натре­ни­ро­ван­ным дви­же­нием запро­ки­нув ей голову, втис­нула пилюли в рот. Ванесса тут же сплюнула.

— Вам уже было ска­зано, мадам, — с раз­дра­же­нием отре­а­ги­ро­вала сани­тарка, — что сопро­тив­ля­ясь режиму, вы дела­ете хуже только себе. Если вы отка­зы­ва­е­тесь при­ни­мать меди­ка­мен­тоз­ное лече­ние, вам сде­лают инъекцию.

— Мне неза­чем при­ни­мать ваши лекар­ства. Я не больна. Вы не име­ете права, — воз­ра­зила Ванесса и, резко под­няв­шись со стула, попро­бо­вала дви­нуться к двери, но в сле­ду­ю­щую минуту про­тивно завиз­жала сирена, и ком­ната напол­ни­лась людьми, мельк­нул шприц…

Потом вдруг стало холодно, очень холодно, и тяжко, вязко, ей поме­ре­щился забро­шен­ный чужой дом, в кото­рый она непре­менно почему-то должна была попасть, но не могла: ноги вязли, уже про­гло­тила новые лако­вые туфли чав­ка­ю­щая глина, и Несса про­би­ра­лась боси­ком, хотела звать на помощь, но и голос не слу­шался, и, в конце кон­цов, сми­рив­шись, обес­си­лев совер­шено, легла навз­ничь в грязь и закрыла глаза. Инъ­ек­ция завер­шила свое дело.

На сле­ду­ю­щее утро, подав­ляя тош­ноту и пуль­си­ру­ю­щую по всему телу сла­бость, Ванесса сидела среди несчаст­ных паци­ен­тов «Жел­того круга» — в пси­хи­ат­ри­че­ской лечеб­нице, о месте рас­по­ло­же­ния кото­рой не имела ни малей­шего пред­став­ле­ния, так же как и о том, каким обра­зом она в ней ока­за­лась, — сидела среди манья­ков, пара­но­и­ков, нар­ко­ма­нов, неудач­ни­ков-само­убийц, жертв депрес­сии на сеансе груп­по­вой тера­пии и думала о том, что же все это зна­чит? Голова болела нещадно, но больше всего Ванессу пугало то, что она не могла, как ни пыта­лась, вспом­нить важ­ные детали и све­де­ния из своей соб­ствен­ной жизни.

— Не хотели бы вы рас­ска­зать нам о себе? — обра­ти­лась к ней веду­щая, жен­щина неопре­де­лен­ного воз­раста с взлох­ма­чен­ной при­чес­кой, пол­ная, запол­нив­шая собой до краев пласт­мас­со­вое кресло, низень­кая, ступни ног едва доста­вали до пола, с внеш­но­стью неухо­жен­ной, так что невоз­можно было бы в ней рас­по­знать пси­хо­те­ра­певта или пси­хо­лога, или кем еще явля­лась она по долж­но­сти, если бы не вопрос, задан­ный постав­лен­ным, про­фес­си­о­наль­ным голо­сом, и не дело­вая папка в кожа­ном чер­ном пере­плете в пух­лень­ких корот­ких руч­ках. — Ну, пожа­луй­ста, что вы можете рас­ска­зать нам о себе? — снова про­зву­чал вопрос, на этот раз слегка видо­из­ме­нен­ный, более вкрад­чи­вый, и сразу несколько пар мут­ных от лекарств, бес­сон­ниц и сквер­ных нава­жде­ний глаз уста­ви­лось на Ванессу. В ту же минуту она почув­ство­вала, что стала объ­ек­том инте­реса этого печаль­ного обще­ства, и ей стало не по себе, стало до слез жаль себя, захо­те­лось запла­кать громко, во весь голос. Однако Ванесса сдер­жа­лась, при­ло­жив уси­лия, не давая крику про­рваться — это там, где-то, в некоем луч­шем мире можно звать на помощь, когда вокруг люди, но не в этом, только не в этом, в кото­ром такая выходка может навлечь еще боль­шую, непо­пра­ви­мую беду. Она не забыла про вче­раш­нюю инъекцию.

— Изви­ните, я не совсем хорошо себя чув­ствую. К тому же мне трудно делиться подроб­но­стями о себе с людьми, кото­рых мало знаю… — ста­ра­ясь казаться веж­ли­вой и логич­ной отве­тила Несса («Сколько энер­гии ухо­дит на то, чтобы думать и гово­рить по-английски!»).

— По край­ней мере, ска­жите нам ваше имя, мы все уже пред­ста­ви­лись, кроме вас, — не отсту­пала ведущая.

— Ванесса…

— Заме­ча­тельно. Что вас бес­по­коит, Ванесса? Мы здесь, как одна семья. Вы — среди дру­зей. Здесь каж­дый желает вам только добра. Не так ли, Брюс? — обра­ти­лась она к сидя­щему по пра­вую от нее сто­рону муж­чине. Муж­чина, смуг­лый, со сле­дами былой тяже­лой кра­соты на рых­лом лице, кажется, дре­мал с полу­от­кры­тыми гла­зами, поль­зу­ясь пре­иму­ще­ством сво­его место­рас­по­ло­же­ния. Он вдруг весь встре­пе­нулся, услы­шав свое имя, дер­нулся и посмот­рел нервно и бес­смыс­ленно на окружающих.

— Мне кажется, врачи допу­стили ошибку, — неожи­данно для себя самой, не дав даже Брюсу прийти в себя, выпа­лила Несса, — допу­стили ошибку, заклю­чив меня в эту кли­нику. С моей пси­хи­кой все в порядке. Кажется, у меня слу­чился обмо­рок… на улице…

— Очень сожа­лею, — при­чмок­нула веду­щая, будто с уча­стием, но инто­на­ция скры­того удо­воль­ствия выдала ее. — Пони­маю, как вам трудно…

— Я не верю ни одному вашему слову, — ска­зала Несса, раз­дра­жа­ясь и теряя кон­троль. — Можно мне уви­деться с глав­ным врачом?

— Мы непре­менно пого­во­рим об этом на сле­ду­ю­щем сеансе, — заклю­чила веду­щая, не глядя уже на Ванессу, что-то поспешно запи­сы­вая в чер­ную папку.

В зале с двумя узкими окнами и чрез­мерно обиль­ным искус­ствен­ным осве­ще­нием, куда по окон­ча­нии груп­по­вой пси­хо­те­ра­пии сани­тары и охран­ники ввели паци­ен­тов для так назы­ва­е­мого «соци­аль­ного часа», сто­яли округ­лые столы и сту­лья, раз­ло­жены были бумаж­ные игры. Все Нессе пока­за­лось здесь одно­мер­ным, плос­ким и выхо­ло­щен­ным до без­жиз­нен­но­сти. Она не при­над­ле­жала этому чужому стран­ному миру. Почему она здесь? Что общего у нее могло быть с Брю­сом или с кем-либо дру­гим из них? Про­изо­шла ужас­ная ошибка, если, конечно, это все — не кош­мар­ный сон, не нава­жде­ние, кото­рое исчез­нет, испа­рится в одно пре­крас­ное мгно­ве­ние, как было в дет­стве, как только про­пе­вали на высо­кой ноте свой при­зыв­ный утрен­ний клич пер­вые петухи.

Ванесса села на стул вдали ото всех, поближе к одному из окон, выхо­дя­щему в боль­нич­ный двор. Там, на сво­боде, не ведая ни о чем, росла трава.

— Это тоже мое люби­мое место, — услы­шала она голос за спи­ной. И, огля­нув­шись, уви­дела моло­дую улы­ба­ю­щу­юся жен­щину, а та уже про­тя­ги­вала ей навстречу узкую жел­то­ва­тую, в голу­бых про­жил­ках ладошку.

— Я — Эрика, мы были с тобой в одной группе сего­дня. Зна­ешь, тебе нужно заста­вить себя гово­рить с ними, иначе отсюда не выйти…

И в самом деле, при­пом­ни­лось Ванессе, было одно свет­лое пятно в том холод­ном пенале, где про­хо­дил общий сеанс, един­ствен­ное лицо, совер­шенно не впи­сы­ва­ю­ще­еся в депрес­сив­ную кар­тину там про­ис­хо­дя­щего. Дей­стви­тельно, Эрика дис­со­ни­ро­вала с окру­жа­ю­щим, как яркий, виб­ри­ру­ю­щий мазок на сплошь без­на­дежно мерт­вом полотне. Такая мяг­кая, связ­ная речь, такое изящ­ное лицо с мато­вой кожей и искри­стыми гла­зами и тихий корот­кий сме­шок, отрезв­ля­ю­щий от кош­мара. «Она — не сума­сшед­шая», — думала Ванесса, наблю­дая, как ее новая зна­ко­мая, отвер­нув­шись от над­зи­ра­те­лей, демон­стри­ро­вала трюк с при­е­мом лекарств (с этой целью она открыла рот, ука­зы­вая на пред­по­ла­га­е­мое место­рас­по­ло­же­ние таб­ле­ток между щекой и язы­ком), и впер­вые за дол­гое время Несса улыб­ну­лась. Жела­ние дружбы оста­лось непод­власт­ным даже такому жесто­кому экс­пе­ри­менту, кото­рому на про­тя­же­нии мно­гих лет, как позже узнала Ванесса, под­вер­гали Эрику психиатры.

— Пред­ставь, что ты игра­ешь в спек­такле, — шепо­том гово­рила Эрика, близко накло­нив­шись к Ванессе. — Твоя роль уже напи­сана и опре­де­лена, все твои дви­же­ния, все реплики, моно­логи, диа­логи, даже мысли, нра­вятся они тебе или нет. И ты должна сыг­рать, хорошо сыг­рать, без про­ма­хов… Только тогда есть шанс выйти на волю… Понимаешь?

Пони­мала ли Ванесса? И да, и нет. Опыт вче­раш­него дня под­твер­ждал, что Эрика права — шаг влево, шаг вправо — инъ­ек­ция, попытка к бег­ству — инъ­ек­ция, и что-то еще похуже, постраш­нее, о чем она только мель­ком слы­шала в тороп­ли­вых, холод­ных раз­го­во­рах вра­чей, мед­се­стер и тре­вожно повто­ря­ю­щих за ними паци­ен­тов — инсу­лин, ледя­ные ванны, элек­тро­шо­ко­те­ра­пия, и послед­нее зву­чало осо­бенно жутко — стыла кровь в жилах от одного только про­из­не­сен­ного чудо­вищ­ного даже на слух слова.

И все же — теперь с ней была Эрика, и Ванесса ста­ра­лась сле­до­вать ее уро­кам. У Эрики был опыт, горь­кий тем­ный опыт пси­хи­ат­ри­че­ских заведений.

* * *

…Одним неж­ным сире­не­вым утром, когда ста­рый фон­тан в рос­кош­ном пали­сад­нике вдруг зафур­чал от при­лива све­жих чувств, а потом зазве­нел, как моло­дой, весе­лым водо­па­дом, раз­бра­сы­вая брызги неуло­ви­мой радуги вокруг, когда в зале для гостей уже были рас­став­лены цветы в кор­зи­нах и хру­ста­лем, и фар­фо­ром сер­ви­ро­ваны столы, когда поры­ви­стый ветер, изны­ва­ю­щий от любо­пыт­ства, то и дело рас­па­хи­вая окна, раз­нес по всему дому румя­ное от нетер­пе­ния пред­вку­ше­ние празд­ника, отец взял име­нин­ницу за руку («Ты у меня уже боль­шая девочка, Рика, семь лет — это серьез­ный воз­раст. Я хочу тебя кое с кем позна­ко­мить…») и впер­вые ввел в свою мастер­скую. В эту сту­дию, рас­по­ла­гав­шу­юся на тре­тьем этаже семей­ного особ­няка, ей нико­гда не поз­во­ля­лось вхо­дить, и часто, дви­жи­мая любо­пыт­ством и стран­ным рев­ни­вым чув­ством, когда уда­вался момент, она не дыша, на цыпоч­ках, под­ни­ма­лась по мяг­ким лест­нич­ным сту­пе­ням, обтя­ну­тым доро­гими ков­рами, и, при­пав щекой к узкой щели вечно закры­той двери, пыта­лась раз­гля­деть хотя бы одно тво­ре­ние отца, но не могла, никак не могла видеть ничего, кроме белых про­сты­ней — на кресле, на столе, на рамах — одних только осле­пи­тельно белых про­сты­ней, сквозь кото­рые про­све­чи­вал тон­кий таин­ствен­ный маги­че­ский алый свет.

Отец Эрики был худож­ни­ком, экс­цен­три­ком и нелю­ди­мым чело­ве­ком. Вся жизнь его состо­яла в ало­сти кар­тин и в Эрике. Пого­ва­ри­вали, что он стра­дал мелан­хо­лией и гал­лю­ци­на­ци­ями, но никто не знал этого навер­няка, так как дни и даже ночи он про­во­дил в мастер­ской, обще­ства избе­гал и не любил. Отец не выстав­лял создан­ного им на про­дажу (бес­цен­ное его искус­ство прак­ти­че­ски ничего не сто­ило в стране, где поку­па­лось только то, что могло при­не­сти крат­ко­сроч­ную немед­лен­ную выгоду), но ино­гда допус­кал на сокро­вен­ную тер­ри­то­рию своих фан­та­зий кол­лек­ци­о­не­ров, худож­ни­ков и зна­то­ков истин­ного искус­ства, чаще заоке­ан­ских. Счаст­лив­чики ухо­дили потря­сен­ные неор­ди­нар­ным, не под­да­ю­щимся рядо­вому чело­ве­че­скому разу­ме­нию талан­том гения. Зага­доч­ные пей­зажи, пара­док­саль­ные образы, пере­шед­шие в новую реа­лию из вос­по­ми­на­ний, сно­ви­де­ний, дет­ская мечта о гар­мо­нии, обрет­шая нако­нец плоть и краски; спон­тан­ные полеты во вре­мени, и на всех, без исклю­че­ния всех, полот­нах, — алый, до слез и душев­ного тре­пета, алый воз­дух как фено­ме­наль­ная мета­фора бес­смер­тия! Он, словно веч­ная сущ­ность, про­ни­зы­вал и пред­меты, и людей, и рас­те­ния, и, конечно же, небо, чья глу­бин­ная свя­щен­ная розо­вость спо­собна была покрыть любую, даже самую чер­ную чер­ноту чело­ве­че­ского мира.

И вот теперь Эрике пред­сто­яло войти в этот давно желан­ный мир, так непо­сти­жимо опре­де­ляв­ший суть ее отца. В сту­дии горели голу­бые лампы, но даже сквозь них алый сок поло­тен обильно лился и стру­ился, напол­няя душу вол­не­нием и слад­ким ожи­да­нием. Дыха­ние духа… Сон наяву… Ожив­шая музыка… Только несколько кар­тин обна­жи­лись этим утром, осталь­ные же так и висели или сто­яли вдоль стен, как неве­сты под вен­цом, гра­ци­озно ожи­да­ю­щие своих суже­ных. Отец сразу под­вел Эрику к ручью, бью­щему про­зрач­ной вла­гой между двух розо­вых хол­мов, розо­вых от гор­ных диких роз с ангель­скими кры­льями вме­сто лепест­ков, бла­го­уха­ю­щих рас­свет­ной росой и меч­той о любви. Над ручьем и хол­мами рас­плес­ка­лись в чистой, такой вол­ну­ю­щей бли­зо­сти, небеса со спу­щен­ными к самым вер­хуш­кам кустар­ни­ков обла­ками. Вниз по тро­пинке, взяв­шись за руки, с удоч­ками шли двое — муж­чина и мальчик…

— Доченька, позна­комься — это твой дедушка, — ска­зал отец, пока­зы­вая на взрос­лого… Он был отваж­ным чело­ве­ком и погиб, как герой…

Отец Эрики скон­чался через пять лет после этого памят­ного дня в своей сту­дии без вся­ких види­мых симп­то­мов или забо­ле­ва­ний. Газеты писали потом, что он, веро­ятно, сам при­ло­жил руку к своей смерти.

Для две­на­дца­ти­лет­ней Эрики потеря ока­за­лась невос­пол­ни­мой. Нача­лись при­ступы депрес­сии, и одна­жды ее нашли без созна­ния возле по-преж­нему запер­той двери отцов­ской сту­дии, а в дру­гой раз она бро­си­лась искать сол­неч­ный зай­чик, поте­ряв­шийся в дет­ской спальне. Мать Эрики, вышед­шая из состо­я­тель­ной аме­ри­кан­ской семьи (ее отец был имми­гран­том во вто­ром поко­ле­нии и мэром неболь­шого городка в одном из близ­ле­жа­щих к Нью-Йорку шта­тов), — инфан­тиль­ная, не обла­дав­шая выда­ю­щи­мися мате­рин­скими спо­соб­но­стями, не имев­шая с доче­рью дове­ри­тель­ных отно­ше­ний, не знав­шая ее душу и не инте­ре­со­вав­ша­яся ею, сразу же обра­ти­лась к пси­хи­ат­рам. Чуть ли не с пер­вого месяца «лече­ния» Эрику, диа­гно­сти­ро­вав началь­ную ста­дию шизо­фре­нии, «под­са­дили» (оши­бочно, как выяс­ни­лось позже) на пси­хо­троп­ные пре­па­раты: пер­вый — для сни­же­ния тре­воги, дру­гой — для подав­ле­ния интен­сив­ных эмо­ций, тре­тий, чет­вер­тый — от гал­лю­ци­на­ций и еще один — для облег­че­ния побоч­ных эффек­тов от всех преды­ду­щих. Через год теми извест­ными «бла­гими наме­ре­ни­ями, кото­рыми выло­жена дорога в ад», врачи едва не пре­вра­тили ребенка в зомби.

К сча­стью, вме­ша­лась бабушка — мама отца, и, вопреки запре­там вра­чей на свой страх и риск, взяла Эрику на лето к себе. Осе­нью Эрика отка­за­лась вер­нуться домой и оста­лась с Наной, как с дет­ства назы­вала бабушку. Это был самый счаст­ли­вый период в ее жизни: она пре­красно закон­чила школу, про­явив неве­ро­ят­ную спо­соб­ность к язы­кам, овла­дела по мень­шей мере тремя евро­пей­скими, посту­пила в пре­стиж­ный кол­ледж, по сту­ден­че­скому обмену соби­ра­лась поехать в зага­доч­ную Рос­сию, откуда был родом ее леген­дар­ный дед, но вне­запно, поли­вая лет­ним днем клумбы цве­тов перед домом, от удара скон­ча­лась люби­мая Нана. Повто­рился эпи­зод депрес­сии, и мать, забрав дочь домой, снова отдала ее на откуп психиатрам.

С тех пор Эрика раз в году про­хо­дила курс лече­ния в гос­пи­тале, и без лекарств суще­ство­вать уже не могла.

— Не повто­ряй моей ошибки, — гово­рила она Ванессе. — Как только вый­дешь отсюда, найди хоро­шего неза­ви­си­мого пси­хо­лога, только для раз­го­вор­ной тера­пии. Это все, что нужно: познать, что у тебя здесь и здесь, — Эрика при­ло­жила пальцы сна­чала к сердцу, а потом к голове. — Ты еще можешь избе­жать моей участи.

Ванесса не знала, как ска­зать новой подруге, что идти ей, в сущ­но­сти, некуда и не с чем, что отсут­ствие доку­мента, опре­де­ля­ю­щего, кто она и откуда, неве­ро­ятно ослож­няло горячо желан­ную выписку из «Жел­того круга», а может, даже делало ее невоз­мож­ной. И все же мысль об Эрике и их заро­див­шейся, как яркий неожи­дан­ный цве­ток в без­жиз­нен­ной пустыне страха, дружбы, согре­вала сердце в час, когда гасли лампы мест­ного осве­ще­ния в кле­туш­ках «кукуш­кина гнезда», сме­ня­лись на посту сани­тары (почему-то ноч­ные все­гда выгля­дели осо­бенно зло­ве­щими), и все погру­жа­лось в непред­ска­зу­е­мую тишину, пре­ры­ва­е­мую ино­гда кри­ками ново­при­быв­ших, еще не осо­знав­ших абсо­лют­ную бес­по­лез­ность сопротивления.

Глава 10. Шестое чувство

Мне сни­лось ощу­ще­нье кры­льев… Вос­торг в непо­вто­ри­мом танце отра­же­ний. Просну­лась, долго не могла понять, кто я? Всего лишь — жен­щина, в слу­чай­ной грезе обер­нув­ша­яся пти­цей, иль — воль­ная, как ветер, птица, кото­рой вдруг — в отре­зок крат­кой жизни — почу­ди­лось, что жен­щина она… И если так, и если я — не птица, то, как мне знать, что небо, ввысь и вдаль, про­ни­зано алмаз­ным све­том и негою иного бытия, неве­до­мого здесь, в бес­кры­лом сне доволь­ства, в кото­ром места нет шестому чувству…

Ванесса лежала с откры­тыми гла­зами в своем боксе в мрач­ной тишине жел­того заве­де­ния, и бес­по­кой­ство не давало вздрем­нуть даже на час. Нако­нец, она встала с кро­вати, при­слу­ши­ва­ясь: непри­выч­ная, вспух­шая, как тем­ное тесто на дрож­жах, тишина рас­полз­лась тре­вож­ной немо­той — нигде ни звука. Неделю назад Нессу пере­вели на новый режим: теперь никто не сто­ро­жил, не сле­дил за каж­дым ее дви­же­нием, и в сто­ло­вую она ходила само­сто­я­тельно. Мысль о побеге уже не раз появ­ля­лась и раньше, и сей­час, в эту глухую ночь, она мельк­нула в устав­шем созна­нии Ванессы. Вот сей­час она вста­нет и пой­дет по кори­дору, там слева ока­жется дверь, ско­рее всего веду­щая на ниж­ний этаж, а оттуда, навер­няка, можно попасть в под­вал, где непре­менно дол­жен быть выход наружу. Она не спра­ши­вала себя, что ста­нет делать, если все-таки ей удастся убе­жать, забыв совер­шенно о том, что у нее не было ни средств к суще­ство­ва­нию, ни удо­сто­ве­ре­ния лич­но­сти, ни даже угла, где можно было бы пере­си­деть ночь. Она думала только о том, что ей необ­хо­димо выйти из этих стен и что ни минуты лиш­ней оста­ваться здесь ей нельзя. Она даже не вспом­нила об Эрике и об ее предо­сте­ре­же­ниях. На цыпоч­ках она вышла из бокса. Сани­тарка дре­мала в кресле за узким сто­лом, и, к сча­стью, охран­ника в блоке не ока­за­лось. Уди­ви­тельно, но выход на лест­ницу, дей­стви­тельно, был досту­пен. Ванесса осто­рожно спу­сти­лась по сту­пень­кам и попала в кро­шеч­ный, в несколько шагов, мрач­ный кори­дор­чик. Еще один спуск вниз, и яркий пучок элек­три­че­ского света уда­рил в лицо. А через секунду она уви­дела справа от себя тяже­лую двой­ную дверь, чуть при­от­кры­тую, как будто кто-то только что вышел из нее. Кру­гом было тихо. Потом Несса никак не могла вспом­нить, почему реши­лась войти в ту ком­нату, под­вер­гая себя оче­вид­ной опас­но­сти быть обна­ру­жен­ной, но тогда некая сила под­толк­нула ее сде­лать это. Вдруг послы­ша­лись шаги. Ванесса вздрог­нула, на миг под­дав­шись панике, отско­чила в тем­ный угол и зата­ила дыха­ние. Шаги при­бли­жа­лись, и у Нессы так зако­ло­ти­лось сердце, что его стук, каза­лось, мог быть услы­шан на всех эта­жах. Муж­чина в боль­нич­ной уни­форме вошел в поме­ще­ние и оста­но­вился почти рядом (навер­ное, это он оста­вил ком­нату неза­пер­той, поду­мала Несса, и было странно, что он не почув­ство­вал ее при­сут­ствия), минуту пораз­мыс­лив, быстро про­шел к стел­ла­жам, что-то про­ве­рил, пере­дви­нул, нервно осмот­релся, выклю­чил свет и захлоп­нул за собой дверь.

На ниж­нем этаже, прямо под ногами Ванессы кто-то спро­сил: «How is the weather?» («Как там погода?»)

И дру­гой, хрип­лый голос отве­тил: «Nasty, nasty…very windy, very cold…». («Отвра­ти­тельно, про­сто отвра­ти­тельно, очень вет­рено и очень холодно…)

«Oh, I am so tired of this madness. Yesterday was hot, today is damn cold…». (Ох, и надо­ело мне это сума­сше­ствие — то жарко, то холодно…»)

«Well, I am leaving. Have a good day, sweetie…». (Я ухожу. Хоро­шего тебе дня, лапочка».)

«You too, dear. See you tomorrow». («Тебе тоже, доро­гая. До завтра».)

Навер­ное, закон­чи­лась пере­смена сани­та­рок. Одна из них, веро­ятно, спус­ка­ясь вниз, встре­ти­лась с тем самым муж­чи­ной, захо­див­шем в хра­ни­лище: «Hi, Sam. How are you today?», — ска­зала она.

«I am all right. What about you? Do you know why number 8 was not locked?» («У меня все в порядке, как у тебя? Кстати, ты не зна­ешь, почему номер 8 не заперт?)

«Well, I have no idea. I just came. May be, the lock is broken… Oh, now I remember, it really was broken last week…» («Поня­тия не имею. Может, замок сло­ман? О, вот, надо же, только, что вспом­нила — на про­шлой неделе он, дей­стви­тельно, был сломан».)

«Don’t worry, I’ll go to take a key. I’ll check it. I have to take more samples from there anyway…» («Не бес­по­койся. Я иду за клю­чами. Сей­час про­верю, — отве­тил муж­чина. — В любом слу­чае, мне нужно взять оттуда еще образцы».)

С коло­тя­щимся без­оста­но­вочно уже где-то в голове, в вис­ках серд­цем Ванесса без­звучно, как кошка, не теряя ни секунды шмыг­нула в кори­дор­чик и быстро, почти не каса­ясь пола, под­ня­лась по лест­нице. Над­зи­ра­тель­ница по-преж­нему дре­мала и открыла глаза только, когда Ванесса уже под­хо­дила к сво­ему боксу.

— Что вам, мадам? — спро­сила сани­тарка полу­сон­ным голосом.

— Ничего осо­бен­ного… Не могли бы вы сопро­во­дить меня в жен­скую туалетную?

* * *

Все утро Ванесса ждала встречи с Эри­кой, чтобы рас­ска­зать о слу­чив­шемся. И, когда, сби­ва­ясь и нерв­ни­чая, пове­дала ей о своем ноч­ном путе­ше­ствии, Эрика взволновалась:

— Ты с ума сошла! Обе­щай, что нико­гда больше не сде­ла­ешь этого. Ты пред­став­ля­ешь, что было бы, если бы они застали тебя в таком-то… месте? Не повто­ряй моих оши­бок! Будешь соблю­дать все, что от тебя тре­буют — быст­рее вый­дешь отсюда.

— Я хочу тебе кое-что ска­зать, Рика, — Ванесса взяла руку подруги в свою и почув­ство­вала, как набе­гают слезы и как трудно ста­но­вится про­из­но­сить слова. — Мне страшно. Мне очень страшно… Я ведь одна здесь, в этой стране, пони­ма­ешь, у меня никого нет, кроме тебя. А тебя скоро выпи­шут, может, уже через неделю, и тогда… тогда я не знаю, что будет со мной.

Эрика смот­рела на подругу широко откры­тыми гла­зами и даже не дала ей гово­рить дальше. Она уже знала, в ту самую минуту знала, что сделает.

— Я не оставлю тебя. У меня дядя — очень вли­я­тель­ный чело­век, я упрошу его, он что-нибудь устроит с твоей выпис­кой. Как только ты вый­дешь отсюда, мы забе­рем тебя к себе. Я упрошу мать, пожи­вешь у нас. Ты не должна бояться. Обе­щаю тебе, что на улице ты не оста­нешься. Нико­гда этого не будет, пока я жива. В конце кон­цов, у меня есть свои сбе­ре­же­ния, я сниму тебе ком­нату… ты мне теперь, как сестра, — гово­рила Эрика, и голос ее тоже дро­жал, — слы­шишь, я не оставлю тебя, слы­шишь, ни за что не оставлю, — и гла­дила дро­жа­щие пальцы Нессы. Эрике каза­лось, она могла бы уме­реть вот сей­час, в эту минуту от жало­сти к той, о суще­ство­ва­нии кото­рой еще неделю назад не имела пред­став­ле­ния. А теперь что-то род­ствен­ное, новое, непо­хо­жее ни на одно преж­нее чув­ство росло и согре­вало сердце.

— Через неделю меня должны выпи­сать, обычно меня не дер­жат здесь дольше, а ты, может, оста­нешься, еще… нена­долго… умо­ляю, под­чи­нись им, пусть это будет твоей целью — выйти отсюда любой ценой.

* * *

Через шесть дней утром тяже­лые тучи, как ни пыта­лись, не смогли разо­рвать небо, и к полу­дню оно, цель­ное и цело­муд­рен­ное, подви­ну­лось ближе, под­ня­лось выше, рас­ки­ну­лось и вширь, обна­жив осле­пи­тельно сия­ю­щую синь. Эрику выпи­сали. Ее про­щаль­ный взгляд перед самым рас­ста­ва­нием — когда в Ванессе на раз­ные голоса кри­чали сомне­ния и тре­вога, когда пока­за­лась такой невоз­мож­ной потеря един­ствен­ного друга, когда чехарда мыс­лей уже гото­ви­лась вне­сти сумя­тицу в ее, пока сра­жа­ю­ще­еся за ста­биль­ность созна­ние, — тот взгляд, излу­чая неви­ди­мое, неиз­ме­римо более важ­ное, чем любая види­мость, — дра­го­цен­ное тепло, — все­лил в нее надежду.

Все остав­ши­еся в «Жел­том круге» дни про­шли в пол­ном и без­ого­во­роч­ном послу­ша­нии. Несса коопе­ри­ро­ва­лась и под­чи­ня­лась, при­зна­вая себя душевно боль­ной, кото­рую лишь пси­хи­атры в состо­я­нии были при­спо­со­бить к более или менее нор­маль­ному суще­ство­ва­нию, и только им сле­до­вало дове­рять свою даль­ней­шую жизнь.

И потому, вызван­ная через несколько дней на вне­пла­но­вый прием к врачу, она шла с хоро­шим предчувствием.

— Ванесса, мы рады за вас, — ска­зал врач дежур­ным голо­сом. — Теперь вы доста­точно здо­ровы, чтобы поки­нуть гос­пи­таль. Мы желаем вам всего наи­луч­шего. Реко­мен­дую вам про­дол­жить еже­не­дель­ную пси­хо­те­ра­пию в одной из неста­ци­о­нар­ных кли­ник, — и про­тя­нул бумаги на под­пись и лист с име­нами и адре­сами в част­ном порядке прак­ти­ку­ю­щих психиатров.

В сопро­вож­де­нии охран­ника Ванессу при­вели в ком­нату, где ее ждала при­вет­ли­вая, сред­них лет жен­щина. «Я — Эри­кина тетя, Кри­стина, — ска­зала она, улы­ба­ясь и про­тя­ги­вая руку. — Здесь вот одежда для вас. Наде­юсь, что будет впору».

Они поехали на кра­си­вой машине по кра­си­вой ров­ной дороге и скоро ока­за­лись за чер­той Нью-Йорка. Зелень, синь, солнце в белой сетке обла­ков! Несса не могла пове­рить тому, что слу­чи­лось. Неужели, освобождение?

О, здрав­ствуй, сво­бода! Живи и здрав­ствуй, бес­край­няя воль­ность! Пою­щий, летя­щий навстречу бриз с оке­ана! Шелк неба, сте­ка­ю­щий прямо к твоим пле­чам, моя земля! Как хороша ты, оде­тая в голубое!

* * *

Дом Эрики, где она жила со своей мате­рью, рас­по­ло­жился непо­да­леку от строй­ной аллеи кле­нов, рядом с кото­рой улегся, словно выши­тый гла­дью ковер у ног кра­са­вицы, малень­кий пруд.

— Мама, позна­комься, моя подруга — Ванесса, — с какой-то даже гор­до­стью в голосе объ­явила Эрика, когда они с Кри­сти­ной прибыли.

Мис­сис Харт (и в заму­же­стве сохра­нив­шая бла­го­звуч­ную фами­лию отца), утон­чен­ная, учти­вая, сдер­жан­ная до холод­но­сти, слегка кос­нув­шись про­тя­ну­той руки гостьи, веж­ливо приветствовала:

— Добро пожа­ло­вать, Ванесса. Много слы­шала о вас хоро­шего. Как вы себя чув­ству­ете? Мы раз­го­ва­ри­вали с вашим леча­щим вра­чом. У него заме­ча­тель­ные про­гнозы на ваше выздоровление.

— Спа­сибо, мис­сис Харт. Я, дей­стви­тельно, чув­ствую себя гораздо лучше. Наде­юсь, что это был всего лишь нерв­ный срыв…

— Пре­красно. Пре­красно. Дочь, про­води Ванессу в ее ком­нату. А к ужину мы вас ждем in dining room.

Эрика была счаст­лива от того, как все быстро и ладно устро­и­лось. Кри­стина Бед­нар, млад­шая сестра мис­сис Харт, не имев­шая детей и обо­жав­шая Эрику, как сво­его соб­ствен­ного ребенка, по ее просьбе уго­во­рила мужа, доб­ро­душ­ного уже ста­рика, имев­шего вли­я­ние в город­ской адми­ни­стра­ции, свя­заться с «Жел­тым кру­гом» и уго­во­рить их выпи­сать Ванессу на попе­че­ние семьи. В финан­со­вом плане пре­бы­ва­ние ано­ним­ной паци­ентки без меди­цин­ской стра­ховки и сколько-нибудь воз­мож­ных выплат в буду­щем (хотя счет за лече­ние ей все же был предъ­яв­лен при выписке) кли­нику тоже не совсем устра­и­вало. К тому же Ванесса в самом деле обрела, по заклю­че­нию док­то­ров, «опти­маль­ную ста­биль­ность»: при­ни­мала лекар­ства, участ­во­вала в груп­по­вой тера­пии и вообще про­яв­ляла во всем «здра­вый смысл». Так что полу­чить поло­жи­тель­ный ответ было не сложно. Ванесса лишь пора­жа­лось той без­огляд­ной, само­от­вер­жен­ной борьбе, кото­рую Эрика вела за ее спасение.

* * *

Было решено, что Несса отдох­нув неделю-дру­гую, если поз­во­лит состо­я­ние, нач­нет поча­со­вую работу в каче­стве пере­вод­чицы в офисе дяди, кото­рый, зани­ма­ясь успешно меж­ду­на­род­ным биз­не­сом, сотруд­ни­чал, в том числе и с Рос­сией, а Ванесса, вла­дея довольно сносно англий­ским, хорошо гово­рила по-рус­ски к общему для всех удо­воль­ствию, за исклю­че­нием, конечно, мис­сис Харт, явно избе­гав­шей вся­че­ских раз­го­во­ров, каса­ю­щихся чего-либо рус­ского или рус­ских. Дело было в том, что Эле­о­нора Харт нико­гда, с самой моло­до­сти, не любила Нану, бабашку Эрики, до конца своих дней не забыв­шую сво­его пер­вого мужа, рус­ского по про­ис­хож­де­нию. Нана бла­го­го­вейно и без­за­ветно вспо­ми­нала его на про­тя­же­нии всей жизни, несмотря на то что спу­стя несколько лет после его тра­ги­че­ской гибели, по семей­ному пре­да­нию, в горах во время одной из слож­ней­ших спа­са­тель­ных экс­пе­ди­ций, снова вышла замуж — за аме­ри­кан­ского уче­ного — гео­графа, био­лога, исто­рика Анто­ния Деколло (ита­льянца по про­ис­хож­де­нию). Мистер Деколло по окон­ча­нии Вто­рой миро­вой войны воз­об­но­вил свои науч­ные иссле­до­ва­ния в обла­сти нату­ро­ло­гии и, соби­рая мате­риал для оче­ред­ной книги о ланд­шаф­тах Нор­ве­гии, слу­чайно встре­тил в одном из живо­пис­ных при­го­ро­дов Бер­гера стат­ную севе­рянку, печаль­ную, как утрен­ний север­ный цве­ток, моло­дую Нану, и горячо полю­бил ее. Несмотря на бед­ность воз­люб­лен­ной, незна­ние ею англий­ского, мистер Деколло женился на ней и при­вез вме­сте с малень­ким сыном в Аме­рику, в тихий пен­силь­ван­ский горо­док, откуда был родом. Чело­век чрез­вы­чай­ной энер­гии, чест­ный и пре­дан­ный слу­жи­тель при­роды, вос­пев­ший ее в своих тру­дах, он во всем умел видеть загадку и тайну — в рож­де­нии бабочки, в пора­зи­тель­ной инту­и­ции птиц, муд­ро­сти кам­ней и звезд, в содро­га­ниях вул­ка­нов, языке рыб и, конечно, в назна­че­нии чело­века — не вла­сте­лина и потре­би­теля, но скром­ного про­вод­ника любви и света. Он напи­сал об этом мно­же­ство ста­тей и три объ­ем­ные книги. Анто­ний и Нана про­жили вме­сте три года. А потом в одной из своих науч­ных поез­док уче­ный Деколло, по досад­ной ошибке, как стало известно позже по неко­то­рым сви­де­тель­ствам, при­ня­тый по ошибке совет­ской раз­вед­кой за меж­ду­на­род­ного шпи­она, был рас­стре­лян на одной из тихих заго­род­ных улиц Праги, кото­рую полю­бил и куда соби­рался в сле­ду­ю­щий раз при­ве­сти свою семью…

* * *

Свет­лой ночью, запол­нен­ной стре­ко­та­нием и воз­ней насе­ко­мых в траве пали­сад­ника, осо­бым шумом дубов и оха­ю­щими всплес­ками волн в озерке, воз­буж­ден­ном, веро­ятно, встре­чей с совер­шенно пол­ной луной; той ночью, испол­нен­ной также и вол­не­нием Эрики, после корот­кого стука таин­ственно и важно, как роман­ти­че­ский парус­ник, при­ча­ли­ва­ю­щий к берегу, вплыв­шей в бело­снеж­ной фла­не­ле­вой сорочке в ком­нату Ванессы («о, сестра моя, не смотри на меня таким искри­стым взгля­дом, иначе сердце мое разо­рвется от любви и бла­го­дар­но­сти!»), при­ло­жив­шей пальцы к губам («ш‑ш-ш‑ш, все уже спят») и потя­нув­шей ее к обши­тым доро­гим ков­ром сту­пень­кам лест­ницы, веду­щим на тре­тий этаж, по кото­рым много лет назад вел ее саму отец, — в ту самую необык­но­вен­ную ночь обе они — Ванесса и Эрика — очу­ти­лись у таин­ствен­ной двери (по-преж­нему запер­той, хотя теперь лишь сим­во­ли­че­ски, потому что ключ все­гда висел на панели) мастер­ской нераз­га­дан­ного гения.

Эрика вошла пер­вой и вклю­чила лампу. И в то же мгно­ве­ние по сте­нам и потолку забрез­жил тро­га­тель­ный румя­ный рас­свет, с каж­дым новым дыха­нием наби­рая силу, и, нако­нец, захва­тил, увлек в неисто­вое свое ослеп­ля­ю­щее пламя. Ах, вот она, дол­го­ждан­ная вол­шеб­ная алость! Вот он, пере­ли­ва­ю­щийся бар­хат зари… Вот, он, алый ангел, унес­ший Вассу. Вот, оно, дет­ство, рас­цвет­шее вновь пени­сто-мако­вым полем! Как будто про­шлое и буду­щее сошлись в огнен­ных полот­нах неве­ро­ят­ного про­ви­де­ния. И тогда Эрика, насла­див­шись сполна выра­же­нием вос­торга и изум­ле­ния на лице Ванессы, тор­же­ственно, как когда-то это сде­лал отец, взяла ее за руку и под­вела к кар­тине, ради кото­рой и зате­яла ноч­ную экскурсию…

Сле­пя­щий, вдох­но­вен­ный пол­день, ручей в горах в сопро­вож­де­ньи диких роз, теку­щий в бес­ко­неч­ность, скажи, какая радость бытия затмит мгно­ве­нье истин­ного сча­стья, когда в руке твоей — ладонь ребенка, сына, в ком — жизнь и свет, но все же — омра­чен­ный — уко­лом горь­кой памяти, мой Дед спус­кался по тро­пинке вниз, средь скан­ди­нав­ской буй­ной бла­го­дати, не ведая о (судьба!) моем суще­ство­ва­ньи ни в тот дале­кий час и ни сей­час, в минуту пер­вой после дол­гих лет раз­луки встречи…

— Позна­комься, мой дедушка, — ска­зала Эрика и доба­вила почти по-рус­ски, — Иван Пав­ло­вич Вольнов.

Глава 11. Скажи, что я живу...

Нет, не погиб Иван Воль­нов в спа­са­тель­ной экс­пе­ди­ции в горах Нор­ве­гии, как рас­ска­зы­вала Нана. И одному Богу известно, чего сто­ила ей самой, пря­мой и бого­бо­яз­нен­ной, легенда о его геро­и­че­ском конце. Но как было пере­дать сыну и внучке образ люби­мого чело­века, его отвагу и волю к жизни? Сколько бес­сон­ных ночей про­вела она в мучи­тель­ных догад­ках: уда­лось ли ему вер­нуться к своим, или он, дей­стви­тельно, раз­бился на гор­ных ска­лах, не под­вели ли наспех сде­лан­ные доку­менты, не рас­стре­ляли ли его на пер­вых же допро­сах на гра­нице и не закрыли ли потом в оте­че­ствен­ных лаге­рях. Един­ствен­ное корот­кое письмо, полу­чен­ное от него из Фин­лян­дии, Нана пере­чи­ты­вала бес­ко­нечно, вгля­ды­ва­ясь в неров­ные, неуве­рен­ные строчки, в кото­рых заклю­ча­лись и горе, и сча­стье ее жизни. Образ люби­мого все­гда оста­вался кри­стально чистым, не тро­ну­тым ни одной мут­ной крас­кой орди­нар­ных эмо­ций, а с годами, в мер­ца­ю­щей дымке лет еще более высвет­лился, воз­вы­сился чуть ли не до святости.

Да, ведь таким Дед остался и для меня. Что я любила в нем больше всего? Навер­ное, тишину, кото­рую он все­гда носил с собой. Ему было о чем мол­чать и что вспо­ми­нать. Вся его жизнь испол­ни­лась непро­стыми испы­та­ни­ями. Он вышел из кре­стьян. Отец его Павел Ива­но­вич Воль­нов имел свою ферму и неболь­шую мель­ницу. Хозяй­ство кор­мило мно­го­чис­лен­ную семью, кроме моего Деда — самого млад­шего — у него на попе­че­нии было еще два сына и три дочери, жена Пела­гея Семе­новна и пре­ста­ре­лые роди­тели. В два­дца­тых годах Павла Воль­ного рас­ку­ла­чили, ото­брали все, что, не досы­пая ночей, он строил, выра­щи­вал и под­ни­мал, — раз­бро­сали муку по усадьбе, вынесли все, что было сколько-нибудь цен­ного в гор­ни­цах, даже позо­ло­чен­ные жен­ские часики Пела­геи, пода­рок от мужа, при­хва­тили, вывели со двора корову, гусей и уток и, угро­жая судом, выну­дили запи­саться в кол­хоз. Павел Воль­нов, как ни тяжело ему было, пре­одо­ле­вая нена­висть к боль­ше­ви­кам, вос­па­лив­шу­юся еще более после разо­ре­ния нажи­того, под­чи­нился, нужно было кор­мить детей, жену и ста­ри­ков. Рабо­тали все в поле, садили и жали рожь и пше­ницу, тас­кали лен. Одна­жды кто-то обви­нил Павла в воров­стве зерна из кол­хоз­ных скла­дов, его взяли и насильно впрягли в плуг вме­сто лошади, в каче­стве нака­за­ния, и заста­вили тащить по полю. Дед рас­ска­зы­вал, что отец вер­нулся в тот вечер с окро­вав­лен­ными пле­чами и шеей и долго потом сидел один, не раз­де­ва­ясь, а ночью ушел и с двумя сво­ими това­ри­щами под­жог дом пред­се­да­теля кол­хоза, дес­по­тич­ного и жесто­кого чело­века, кото­рого мно­гие боя­лись в поселке. Под­жог не был дока­зан, но обви­не­ние сразу пало на Воль­нова, и через несколько дней его сослали на три года в испра­ви­тельно-тру­до­вой лагерь. Там он и умер. Вскоре от горя и тяже­лого труда умерла и мама моего Деда, а за ней брат Петр, и обе близ­няшки Маруся и Малаша, и потом один за дру­гим ста­рики. «Не успе­вали гробы выно­сить из хаты, — ска­зал Дед, когда рас­ска­зы­вал мне, что сде­лал только одна­жды, исто­рию сво­его дет­ства. — Да так было почти в каж­дой семье».

Позже, после смерти Деда, я узнала, что по воз­вра­ще­нии на Родину из немец­кого плена он сидел до реа­би­ли­та­ции в том же лагере, за Ура­лом, где и его отец, и до сих пор мне ста­но­вится жутко от мысли о том, как, веро­ятно, чув­ство­вал он там повсюду при­сут­ствие его, может, искал хоть что-нибудь узнать о его кон­чине. И как, навер­ное, пытался соеди­нить в одном сердце всех, любя­щих и люби­мых, тех, оси­ро­тев­ших на дале­кой север­ной земле, и этих, кто ближе, но ранены его ранами тоже?

Что спа­сало его от тлена и отча­я­ния? Ведь при­сут­ство­вало же в нем нечто, что дер­жало его на плаву и при­да­вало сил? Во всем внут­рен­нем устрой­стве Деда заме­ча­лось одно осо­бенно важ­ное, ред­кое каче­ство — согла­сие со вре­ме­нем, сми­рен­ное ему под­чи­не­ние. Он доволь­ство­вался тем, что жизнь пре­под­но­сила ему, и не меч­тал о боль­шем или луч­шем для себя. Навер­ное, им в мень­шей сте­пени, по срав­не­нию с дру­гими, управ­ляла гор­дость, он, видимо, обхо­дился без нее, хотя, кто знает, легко ли ему это дава­лось. Может, внутри шла борьба, не обой­тись же чело­веку совсем без гор­до­сти, но это никак не про­яв­ля­лось внешне. Если он и впа­дал в гнев на кого-нибудь, то только за пору­ган­ную истину, как гне­вался, напри­мер, на «вождей народа» за пору­ган­ный вино­град. Но нико­гда не проклинал.

Дед вста­вал спо­за­ранку, с пету­хами и все­гда нахо­дил себе какое-нибудь дело: что-то чистил, масте­рил, рых­лил, полол, поли­вал, вязал веники для бани или плел кор­зинки, кото­рые потом раз­да­ри­вал сосе­дям. Он вообще любил делать подарки и при этом все­гда смот­рел в глаза при­ни­ма­ю­щему с улыб­кой и ожи­да­нием, пыта­ясь раз­гля­деть в них радость. Радость дру­гих была его хлебом.

Дед верил в Бога, но не выка­зы­вал сильно своей веры, молился и кре­стился только в церкви или когда уеди­нялся. К службе ходил каж­дое вос­кре­се­нье, осо­бенно в послед­ние годы, даже если при­хва­ры­вал. Он носил в себе веру как-то спо­койно и уве­ренно, как тайну. В чем заклю­ча­лась его тайна? Не раз­га­дать. Потому и тайна, что от боль­шин­ства скрыта. А с виду казался неспеш­ным, избе­гал суеты, про­жи­вая годы в глу­бину. Никому не зави­до­вал. Нежно любил при­роду и живот­ных, осо­бенно лоша­дей. Ува­жал их за пони­ма­ние и мол­ча­ние. Сам казался таким же, больше слу­шал, чем настав­лял. То и дело при­са­жи­вался на обо­чину устав­шего от погони за мимо­лет­ной мая­той дня и, всмат­ри­ва­ясь в хру­сталь воз­духа, погру­жался в покой. Думал ли он о чем-нибудь в те минуты или про­сто пре­бы­вал мыс­лями и всем внут­рен­ним своим суще­ством с Богом и не хотел рас­ста­ваться с Ним даже на крат­ко­вре­мен­ные дела свои?

И даже когда эфир­ный зана­вес начи­нал мед­ленно шеве­литься, дыша все глубже и пол­нее, и небо над­ла­мы­ва­лось с лег­ким хру­стом, про­пус­кая впе­ред тем­не­ю­щие, под­тан­цо­вы­ва­ю­щие облака, а они, в свою оче­редь, под­би­рая ритм, уже готовы были пуститься в нелег­кую, и вне­запно на долю секунды все зами­рало; вмиг семь вет­ров, словно разом выпу­щен­ные из неволи гигант­ские лету­чие мыши, мча­лись и меша­лись с кос­ма­тыми тучами, сухими листьями, пылью и пыль­цой и начи­нали кру­жить все, что попа­да­лось, в черно-серо-оран­же­вом вер­теле (о роза вет­ров, загадка при­роды, заво­ра­жи­ва­ю­щая беше­ной ско­ро­стью вра­ще­ния и меня в дале­ком дет­стве), даже тогда Дед оста­вался недви­жим и сво­бо­ден, тер­пе­ливо ждал, пока, исчер­пав весь свой запал, изне­мог­шая сти­хия смол­кала, зами­рала, и снова до глади выпрям­лялся воз­дух, пере­водя дух. Дед не спе­шил, и нам не угнаться за вет­ром судьбы. Поэтому и ты, моя Ванесса, не торо­пись, отдохни на тихой лужайке утра, останься в насто­я­щем, в том, что все­гда усколь­зает от тебя в про­шлое или буду­щее, не успев родиться. Можешь ли ты знать вкус воды, если даже, не сде­лав одного глотка, с момента при­губ­ле­ния уже несешься мыс­лями в дру­гое — дело, чув­ство, собы­тие, неза­кон­чен­ный раз­го­вор, назна­чен­ную встречу… — обго­няя дан­ное тебе, как дар, мгно­ве­ние — един­ствен­ное, что, в сущ­но­сти, у нас есть? А потом с горе­чью созна­ешь, что вот именно то слово, тот взгляд, цвет, вкус, аро­мат, звук, при­кос­но­ве­ние, всплеск — и было насто­я­щей жиз­нью, бро­са­ешься вдо­гонку, чтобы вер­нуть, вос­кре­сить, ожи­вить и завла­деть им заново, — но нет, оно уже кануло в лету, оста­вив после себя один лишь неяс­ный след утраты.

* * *

Ванесса долго не могла уснуть, снова и снова про­иг­ры­вая в памяти ноч­ную экс­кур­сию с Эри­кой в гале­рею отца, и образ Деда, узнан­ный на пре­вос­хо­дя­щей разу­ме­ние, соеди­нив­шей мно­же­ство жиз­ней кар­тине, всплы­вал и раз­рас­тался, не раз­ме­рами, а некой непо­сти­жи­мой аурой поту­сто­рон­него, затме­ва­ю­щей дей­стви­тель­ную ося­за­е­мую реаль­ность. Стран­ное бес­по­кой­ство вла­дело ею, как будто кто-то звал ее куда-то. Она при­крыла веки, и все поплыло, и лето, пока­за­лось, вне­запно кон­чи­лось, и за окнами зашу­мела сухим золо­том ран­няя осень. При­слу­ша­лась к зову и под­чи­ни­лась. Встала тихо, чтобы никого не раз­бу­дить, быстро собрала сумку и вышла на улицу. У ворот усадьбы мис­сис Харт уже сто­яло такси, но она и этому не уди­ви­лась. Не говоря ни слова, села на зад­нее сиде­нье, уютно погру­зив­шись в его мяг­кую про­хладу. Води­тель обер­нулся, и Ванессе пока­за­лось, что на гла­зах у него повязка, какие обычно завя­зы­вают дети, когда играют в прятки (а может, это только игра отра­жен­ного света?): «Вам удобно, мадам?» — спро­сил води­тель веж­ливо. Ванесса кив­нула, и машина дви­ну­лась очень мед­ленно, рас­ка­чи­ва­ясь, как люлька. «Вы зна­ете, куда ехать?» — поин­те­ре­со­ва­лась она. «Конечно, мадам, мы же обо всем дого­во­ри­лись по теле­фону…». Ванесса с доса­дой поду­мала, что опять у нее начи­на­ются про­валы памяти, но с готов­но­стью под­твер­дила: «О, да, сэр, выле­тело из головы». Так­сист довез до аэро­порта, она под­ня­лась на верх­ний этаж, разыс­кала реги­стра­ци­он­ную стойку и про­тя­нула билет.

— К сожа­ле­нию, мадам, ваш обрат­ный билет — про­сро­чен, — веж­ливо ска­зала дежур­ная по вылетам.

— Но что же мне делать, я была больна и не могла раньше…

— Ну, что ж, подо­ждите мину­точку, я пого­ворю с мене­дже­ром, — успо­ко­ила ее жен­щина, и через минут пять вер­ну­лась уже с оформ­лен­ными бума­гами на вылет:

— Все в порядке, мадам, мы обно­вили дату. Бла­го­да­рим вас за то, что выбрали нашу авиалинию.

Ванесса как-то сразу завол­но­ва­лась, почув­ство­вав и необ­хо­ди­мость полета, и важ­ность того, что ее ждало там, куда непре­менно должна была попасть. Почти всю дорогу в само­лете пре­бы­вала в нетер­пе­нии и ожи­да­нии чего-то боль­шого, без чего жизнь ее не могла дальше про­дол­жаться, но, когда нако­нец добра­лась до места, открыла калитку, скри­пя­щую по-преж­нему тонко и жалобно, мгно­венно успо­ко­и­лась. Ночь уже спу­сти­лась, дыша тай­ной и тиши­ной. Дедов дом узнал ее сразу, покло­нился, как чело­век. И она покло­ни­лась ему, мыс­ленно обняла его. «Боже мой, как я соску­чи­лась по тебе», — про­шеп­тала. И вдруг откры­лась дверь и в ней появи­лась жен­щина. Ванесса вздрог­нула от неожи­дан­но­сти — это была она сама, только в про­шлом, до отъ­езда в Аме­рику, еще при жизни Вассы. «Как же такое воз­можно?» — успела поду­мать и неожи­данно услы­шала голос теп­лый, тихий.

«Нако­нец-то. Я так ждала тебя», — ска­зала Ивана.

«Вот я и вер­ну­лась…» — отве­тила Несса.

Вгля­дев­шись при­сталь­нее в лицо гостьи, пер­вая спро­сила с тре­во­гой: «У тебя слезы в гла­зах. Ты пла­чешь? — и под­твер­дила сама тут же: —Да, ты пла­чешь. Что случилось?».

— Я замерзла, замерзла в лед… В тех бога­тых стра­нах ленд­лорды копейки жалеют, чтобы нор­мально ото­пить дома…

— Иди ко мне, — позвала дру­гая. — Вме­сте мы быстро согреемся.

Они обня­лись, скре­щи­вая пальцы, стран­ная жалость вошла в сердце и оста­лась там согре­ва­ю­щим теплом.

— Я так стре­ми­лась сюда, — ска­зала Ванесса, — скажи, что теперь мы все­гда будем вме­сте. Что не будет этого невы­но­си­мого чув­ства разделенности.

— Да, теперь все будет хорошо… Мы собе­рем обо­рван­ные нити судьбы, как засне­жен­ные цветы в поле и воз­ро­дим наше целое.

Пер­ла­мут­ром в окнах рас­цве­ти­лось утро.

Совсем рядом про­сы­па­лись тополя, стря­хи­вая с веток белый пух, рас­прав­ляли отдох­нув­шие за ночь кры­лья бабочки, зате­вали звон­кую пере­кличку птицы. Бле­стели покры­тые рас­свет­ной испа­ри­ной вино­град­ники. И Дед под­ни­мался на крыльцо, щурясь от лучи­стого света яркой сине­вой глаз, бережно неся в ладо­нях умы­тые гроз­дья. Все было, как в дет­стве, и все было, как все­гда. Боже мой, почему мне так хорошо? Живу ли я или умерла?

Скажи, живу ли я? Иль мне лишь чудится вра­ще­нье в смене дня и ночи, и мед­лен­ный огонь свечи, и вкус дождя, и боль измены, и крас­ный цвет обид, зна­ко­мая и пыль­ная дорога, пар­ное молоко, кото­рым мама поила меня каж­дым дет­ским утром. И… он, веду­щий за руку дру­гую, его сле­пые слезы обо мне, две неожи­дан­ные рус­ские березы в под­стри­жен­ном аме­ри­кан­ском парке, как две мои сестры с про­зрачно-неж­ной кожей… Скажи, что есть, пусть скры­тый смысл в сло­вах, поступ­ках, чув­ствах и пред­ме­тах! За дока­за­тель­ство возьми одно — един­ствен­ное, что можно видеть явно — мою живую, ищу­щую душу…

* * *

Ванесса просну­лась рано, пре­бы­вая все еще во вла­сти необы­чай­ного сна. Мис­сис Харт уже была на ногах и о чем-то гово­рила с при­хо­дя­щей помощ­ни­цей по дому.

«Зна­чит, ты нашла их, Марию и Митечку, — поду­мала Несса, вспо­ми­ная с вол­не­нием вче­раш­ний поход в мастер­скую отца Эрики, — и они оста­вили после себя Эрику. Зна­чит, мы — сестры. Зна­чит, необъ­яс­ни­мое чув­ство род­ства с ней с пер­вой минуты встречи объ­яс­нимо и логично и кто-то или что-то ведет тебя по жизни, крепко держа за руку и нечего бояться, только не отста­вай от веду­щего на боло­ти­стых мрач­ных переправах»…

Раз­дался стук в дверь, и Ванесса окон­ча­тельно просну­лась, мгно­венно затаив, запря­тав сон, как пре­ступ­ле­ние, но спря­тала и дру­гое — саму себя (как когда-то я пря­тала ее в глу­би­нах сво­его созна­ния), свое дет­ство, дом, насто­я­щее имя, все-все — обре­тая вдруг пол­ную память, так неумест­ную и недо­пу­сти­мую в дан­ной ситуации.

— Несса, доро­гая, вы уже встали? — послы­шался голос мис­сис Харт. — Мы тут с доче­рью обсуж­даем поездку на пляж…

— Конечно, мис­сис Харт, это — отлич­ная идея, ото­зва­лась она, наро­чито бодро, мгно­венно выпры­ги­вая из постели. — Я буду готова через несколько минут.

Ванесса наспех оде­лась, при­вела себя в поря­док и вышла во двор усадьбы. Зной­ное солнце уже с утра, то ли злясь, то ли заиг­ры­вая, лепило горя­чие поще­чины, так что было не скрыться от них ни в тени пали­сад­ника, ни в искус­ствен­ной защите очков, ни в широ­ко­по­лой соло­мен­ной шляпе.

«Ну, конечно, что может быть желан­нее, чем про­хлад­ный океан в изну­ря­юще жар­кий день? Я бы тоже с удо­воль­ствием иску­па­лась. Кажется, с самого дет­ства…» (но Ванесса не про­дол­жила: не реши­лась открыть запрет­ную дверь).

— Ну, и пре­лестно, — снова ото­зва­лась мис­сис Харт, идя навстречу с буке­том све­же­сре­зан­ных хри­зан­тем, по-осо­бен­ному воз­буж­ден­ная, что было ей даже к лицу.

И вот в отли­ва­ю­щем пер­ла­мут­ром авто­мо­биле с откры­тым вер­хом три жен­щины, две из них одной крови, свя­зан­ные еще и сокро­вен­ными узами духа, мчатся по хай­вэю, и бриз треп­лет им волосы и рвет на про­тяж­ные звуки слова и вос­кли­ца­ния: «Ах, Нес-са, какое не-бо! Ах! Смот-ри, ка-кой оке-ан!»…

Вос­торг, умно­жен­ный, по мень­шей мере, на два сердца.

А океан, дей­стви­тельно, такой живой, как будто в василь­ко­вом необъ­ят­ном поле после дождя просну­лись свет­лячки. Я отры­ва­юсь от земли, входя в свер­ка­ю­щий про­стор, и пре­да­юсь воде, раз­ме­ни­вая тем­ные инстинкты на волны веры и на блики при­ми­ре­нья. И откры­ва­ется, как в крест­ном омо­ве­ньи, от чистоты зве­ня­щий ковш души, сосуд для дра­го­цен­ной влаги: любви без при­меси иллюзий.

Эрика, заплыв дальше всех, раз­вер­ну­лась на спину, рас­пла­ста­лась на зер­каль­ной, чуть пока­чи­ва­ю­щейся глади, рас­ки­нув руки в сто­роны, и крик­нула так громко, что почи­ва­ю­щий в покое воз­дух задро­жал, завиб­ри­ро­вал и понес до гори­зонта: «Это — я, Боже! Боже! Это — я!».

* * *

А на сле­ду­ю­щий день обе, Ванесса и Эрика, уди­ви­тельно похо­жие одна на дру­гую — дым­ча­тым золо­том волос и сине­вой век с тенями неуло­ви­мой какой-то мгли­стой гру­сти, — сидели рядыш­ком за пышно сер­ви­ро­ван­ным сто­лом в доме Кри­стины и ее мужа. Party уже было в раз­гаре, зве­нели бокалы, слы­шался неесте­ственно зали­ви­стый смех дам, пиа­нист под­би­рал мело­дии в «тему» настро­е­ния гостей. Ванесса в новом — зелень с бирю­зой — пла­тье (пода­рок Эрики) то и дело ловила на себе взгляды, и никак не могла понять, что в них — любо­пыт­ство, сочув­ствие, скры­тое осуж­де­ние или неосо­знан­ный ужас перед ее (да что им было известно?) душев­ной болез­нью. Одна пара глаз выде­ля­лась из общей волны веж­ли­вой насто­ро­жен­но­сти: муж­чина, почти юноша, а может, так только каза­лось в удач­ном осве­ще­нии гости­ной, где все лица в этот вечер выгля­дели осо­бенно све­жими и помо­ло­дев­шими, смот­рел на нее открыто, неот­рывно, с любо­пыт­ством, с каким-то даже вос­хи­ще­нием. Как только закон­чился ужин, и Ванесса, вздох­нув с облег­че­нием, осво­бож­да­ясь от необ­хо­ди­мо­сти улы­баться и «делать вид», про­шла к окну, чтобы потом неза­метно выскольз­нуть на тер­расу, Эрика, про­сто держа за руку того самого обла­да­теля сия­ю­щих глаз, тро­нула ее плечо и ска­зала: «Несса, хочу тебе пред­ста­вить моего доро­гого друга. Позна­комься: Артур Файнс! Артур, моя люби­мая подруга — Ванесса!»

— Я очень-очень рад, — ска­зал Артур и лицо его, и лег­кое руко­по­жа­тие выра­зили то же чув­ство, что и слова. — Как вы осва­и­ва­е­тесь в наших краях?

— О, заме­ча­тельно. К хоро­шему при­вы­ка­ешь легко, — тоже улыб­ну­лась Ванесса. — Я здесь — почти, как в своей тарелке…

— Да, но к ужину вы совсем не притронулись…

— Он видит сквозь кожу, Несса, с ним бес­по­лезно при­тво­ряться, — весело вме­ша­лась Эрика, — посмотри в эти глаза, они нико­гда не лгут и читают мысли. Будь с ним начеку. Я оставлю вас совсем нена­долго, мне нужно кое-что обсу­дить с тетей…

— Можно я украду вас на пол­часа? — спро­сил Артур, — здесь за усадь­бой есть тихая аллея…

— Конечно, я только и ждала слу­чая, чтобы выйти, здесь так шумно… — сразу же согла­си­лась Ванесса. И уже в сопро­вож­де­нии Артура пройдя гости­ную, у самых две­рей, услы­шала чуть при­глу­шен­ный голос, в кото­ром сквозь учти­вое сожа­ле­ние про­сту­пало плохо скры­тое нетер­пе­ли­вое воз­буж­де­ние, с каким все­гда сооб­ща­ется нечто сенсационное:

— Бед­ная девочка, она стра­дает амне­зией. Потеря дол­го­сроч­ной памяти. Врачи уве­рены, что не опасна… Гово­рят, это бывает от тяже­лых пси­хо­ло­ги­че­ских травм. Очень наде­юсь, что хоть кто-нибудь из семьи оты­щется. Мы сде­лали запрос о родственниках…

Несса обер­ну­лась, это была мис­сис Харт, дове­ри­тельно бесе­до­вав­шая с гостями.

Ее соб­ствен­ные насто­ро­жен­ность и недо­ве­рие, защит­ное ору­жие в чужом мире, было на время сло­жено у низ­кого клена, с кото­рого начи­на­лась аллея, веду­щая к неболь­шому пруду, куда повел ее Артур на про­гулку. Чутье под­ска­зало, что рядом — свой и она в без­опас­но­сти. Ванесса все больше мол­чала, рас­ска­зы­вал о себе Артур. И как он рас­ска­зы­вал! О, если бы и она могла вот так же, без боли и страха, радостно выра­зить себя! Если бы и для ее чувств нашлись точ­ные слова. Если бы и она обла­дала такой же спо­соб­но­стью давать имя всему, что про­ис­хо­дило в ней! Может, тогда и судьба потекла по-иному? И какая, если вгля­деться, без­дна между их жиз­нями. Он — един­ствен­ный сын бога­тых роди­те­лей, кото­рого чуть ли не с рож­де­ния ждал пре­стиж­ный кол­ледж, вели­ко­леп­ная карьера, без­мер­ная забота семьи, и глав­ное, — глав­ное, свет­лая дружба Эрики, став­шей ему сест­рой, больше, чем сест­рой — отду­ши­ной сердца. И она, остав­лен­ная всеми и поте­ряв­шая всех, поте­ряв­ша­яся сама, мучи­мая неяс­ной виной и сомне­ни­ями… «Какое это благо, чистая совесть, — поду­мала Ванесса с лег­кой зави­стью, — сча­стье целост­но­сти». И почему-то тот­час при­шло в голову: «А хорошо ли это для души? Когда мук нет? Кажется, от Деда слы­шала: где стра­да­ния, там и бла­го­дать. Правда ли это?»

* * *

Все еще согре­тая теп­лом вче­раш­ней встречи, наутро Ванесса, обло­жив­шись спра­воч­ни­ками и сло­ва­рями, пыта­лась сосре­до­то­читься на пере­воде ста­тьи с рус­ского на англий­ский — пер­вый рабо­чий заказ. Эрика, посту­чав три­жды, вошла, улыбаясь.

— Ну, как? — спро­сила и замерла.

— Ты его лучше зна­ешь, чем я, — укло­ни­лась от ответа Ванесса, сразу поняв, о чем идет речь.

— А ты могла бы такого полюбить?

— Я больше не могу никого любить. Я уже любила… А ты? Мне пока­за­лось, что между вами уже что-то сложилось.

Эрика опу­стила голову и сжала, втя­нула губы, как будто спря­тала улыбку, а может, слезу.

— Я — не для него, — ска­зала тихо. — Какая из меня жена? Я ведь даже родить не могу. Все химия съела…

И померк белый свет пред этим страш­ным при­зна­нием, про­зву­чав­шим, как при­го­вор без надежды на помилование.

* * *

Про­шел еще месяц. Что-то нелад­ное тво­ри­лось с Эри­кой в послед­нее время. Посто­янно она пре­бы­вала в некоем болез­нен­ном воз­буж­де­нии, ни на минуту не оста­ва­ясь в покое: каж­дый день куда-то тащила Ванессу и, если уда­ва­лось, Артура, делала необя­за­тель­ные, импуль­сив­ные покупки, вела нескон­ча­е­мые раз­го­воры с Кри­сти­ной, в кото­рых то и дело зву­чало имя Нессы (пыта­лась орга­ни­зо­вать доку­менты для нее через вли­я­тель­ного дядю, хотя было непо­нятно, как это можно сде­лать без еди­ного сколько-нибудь легаль­ного удо­сто­ве­ре­ния лич­но­сти). Торо­пи­лась, нерв­ни­чала, ино­гда впа­дала в какое-то стран­ное лихо­ра­доч­ное состо­я­ние — сме­я­лась, через минуту впа­дала в мелан­хо­лию, и тогда как-то вся немела, зами­рала, словно к чему-то при­слу­ши­ва­ясь, и вытя­ги­вая руку впе­ред, нащу­пы­вала паль­цами воз­дух, как сле­пая, очу­тив­ша­яся в чужом незна­ко­мом про­стран­стве; потом снова охва­чен­ная немед­лен­ными иде­ями ста­но­ви­лась активна и весела. Ванесса бес­по­ко­и­лась. Мис­сис Харт, запо­до­зрив худ­шее, про­ве­рила содер­жи­мое емко­стей с лекар­ствами и убе­ди­лась: Эрика пре­кра­тила при­ни­мать пре­па­раты, без кото­рых ее «нор­маль­ная» жизнь не была воз­мож­ной. В ту же минуту в него­до­ва­нии мать ворва­лась в ком­нату дочери и бро­сила на стол нерас­пе­ча­тан­ные пла­сти­ко­вые бутылки.

— Объ­ясни мне, что это? — вскри­чала она. — Пони­ма­ешь ли ты, что дела­ешь? На какое суще­ство­ва­ние себя и меня обрекаешь?

— Мама, прошу тебя, выслу­шай меня. Я так устала. Я не могу больше при­ни­мать лекарств. Из-за них я забыла, кто я. Ни одно чув­ство, ни одна мысль, ни одно дви­же­ние — ничто во мне — не мое, все нутро напич­кано чем-то тяже­лым и чер­ным. Мама, мамочка, пойми, я больше не хочу быть никем. Хочу вер­нуться к себе, быть собой, даже если мне остался год жизни, месяц, неделя, день… Тебе не понять этого… Ты нико­гда не пони­мала этого…

— Я пони­маю одно — у тебя уже нача­лась мания. Мы про­хо­дили через это. Я не хочу, чтобы дочь моя слыла луна­ти­ком, чтобы люди тыкали в нас пальцем…

— О, да, для тебя это все­гда было важ­нее всего: что ска­жут люди. А они и так тыкают в меня паль­цами. Ты дума­ешь, никто не знает, где я про­вожу два-три месяца в году? Ты дума­ешь, они, твои люди, не видят, что ты, как страус, зарыла голову в песок, чтобы только не при­знать оче­вид­ное для всех? Ты сде­лала меня боль­ной, мама, ты и твой страх поте­рять при­ли­чие и репу­та­цию. И что там еще? Мишуру тво­его гром­кого имени. Ты и отца загнала в угол своим холод­ным рас­че­том, и если бы не его кар­тины он, может быть, еще и раньше ушел от такой жизни…

— Вот видишь, ты уже не в своем уме. Какую ерунду ты гово­ришь! Твой отец был про­стым неудач­ни­ком, пусть даже и талант­ли­вым. Но он так и не спра­вился с нездо­ро­вой зави­си­мо­стью от сво­его отца. Так и не стал муж­чи­ной… Это же пато­ло­гия — до зре­лых лет копаться в своих чув­ствах! А зна­ешь ли ты, что отец его не погиб героем, а бро­сил их с Марией, потому что у него в Рос­сии была дру­гая семья? И все эти сказки о незем­ной любви, какая мерзость…

— Ты нико­гда не любила Нану. Да ты, вообще, когда-нибудь кого-либо любила? Ты и отца моего не любила, только делала вид, при­тво­ря­лась. Для чего? Скажи, для чего тебе нужно играть в бла­го­по­лу­чие? Я знаю, я сама все дет­ство стра­дала от твоей неспо­соб­но­сти любить. Вот в таком бес­чув­ствии — и есть пато­ло­гия. Ты вышла замуж за гения в надежде сде­латься при­ма­дон­ной… Мне было две­на­дцать, когда ты под­са­дила меня на лекар­ства. Но даже они не вытра­вили из меня горе… — Эрика уже не могла сдер­жать слез.

— Пре­крати, твоя болезнь — наслед­ствен­ная. Отец награ­дил тебя… И ты это хорошо знаешь.

— Нет, я знаю дру­гое. Знаю, что теперь сама буду решать, что делать со своей жизнью!

Эрика рва­ну­лась к двери, но мать пре­гра­дила дорогу. Что-то жал­кое, почти жалоб­ное про­мельк­нуло в ее гла­зах. Эрика оста­но­ви­лась, пыта­ясь раз­га­дать неожи­дан­ное, незна­ко­мое выра­же­ние. Но в ту же минуту лицо мис­сис Харт начало рас­па­даться на мел­кие бес­смыс­лен­ные фраг­менты, словно некий соста­ви­тель неудач­ного кол­лажа, разо­ча­ро­вав­шись в своем тво­ре­нии, рас­со­еди­нял его на отдель­ные бес­смыс­лен­ные части. Осо­знав ужас виде­ния, Эрика мгно­венно сникла, опу­сти­лась в кресло, закрыла ладо­нями лицо. Тело про­шила судо­рога, опу­сти­лись руки, повисли, тяже­лея от набу­ха­ю­щих синих вен, и мрач­ная пустота одо­лела ее. Мис­сис Харт подо­шла к теле­фону и набрала номер леча­щего психиатра.

Глава 12. Рожденная женщиной...

«И как чело­веку быть пра­вым пред Богом, и как быть чистым рож­ден­ному жен­щи­ною?» (Иов. 25:4)

Вот она мечта моя, с лицом — вне лет, и воз­рас­том — в веч­ность. Вот, судьба ее, плы­ву­щая в реке вре­мени. Рас­пу­стила свет­лые косы в голу­бой глу­бине. Взле­тела голу­бем. Рас­цвела невин­ной лилией. Оде­лась в льня­ное и белое. Заси­яла золо­том. Очи­сти­лась, словно ангел. И… все равно — порочна. На что же упо­вать мне, греш­ной? Давит, тяго­тит груз вины, жжет, как угли огнен­ные. Только ты, сестра, пой­мешь эту боль. Потому что несем мы ее вме­сте не один век, не одну жизнь. Прой­дет мимо некто и ска­жет: «Жен­щина она, и ничто нече­сти­вое ей не чуждо», или это моя совесть выно­сит при­го­вор? Вто­рая, тре­тья и сто­ты­сяч­ная Ева, я все еще ношу в себе ту, первую, с кото­рой нача­лось мое паденье.

* * *

— Что дела­ешь ты в чужой стране, при­своив чье-то имя? — услы­шала Несса опять голос внутри.

— Спа­са­юсь от одиночества…

— Ты заблу­ди­лась — это не твоя судьба…

— Теперь — моя, я обрела сестру и друга.

— Друга?

— Он — друг и больше ничего.

— Ты лице­ме­ришь, есть иная мысль. Ты видишь, он — влюб­лен, сво­бо­ден. Какой удач­ный шанс… для жен­щины без рода и без денег.…

— Нет, я не посмею, я не спо­собна дать ему любовь.

— А взять? Ведь взять способна?

— О Гос­поди, ты муча­ешь меня. Я так устала от кон­флик­тов… с тобой, неза­мол­ка­ю­щая совесть…

* * *

Pen Station — вави­лон­ское стол­по­тво­ре­ние в нью-йорк­ском испол­не­нии. На этом отрезке земли воз­дух кажется пере­гру­жен­ным коли­че­ством чело­ве­че­ских вдо­хов и выдо­хов, про­из­ве­ден­ных в минуту. При виде спе­ша­щих, оза­бо­чен­ных, жую­щих и пью­щих на ходу, очень раз­ных, но похо­жих некоей скры­той непри­ка­ян­но­стью людей, кру­жится голова. Но Ванессе спе­шить некуда: до сви­да­ния с Эри­кой в «Жел­том круге» еще несколько часов, и потому она решила про­гу­ляться по ули­цам города, одна­жды, в пер­вой схватке, без­жа­лостно поверг­шего ее. Удив­лен­ная необы­чай­ным — пур­пур­ный с уль­тра­ма­ри­ном — цве­том роз, кото­рые пожи­лой испа­нец про­да­вал прямо из ведер, она оста­но­ви­лась. Бутоны, явно выкра­шен­ные хими­че­ской крас­кой, выгля­дели нена­ту­рально (ей ли, вырос­шей среди них, не знать, что розам не при­сущи оттенки сго­ра­ю­щей стра­сти, а ско­рее — глу­бин­ные, бар­хат­ные пере­ливы неж­но­сти), но при­тя­ги­вали (в этом-то была и цель) взгляды про­хо­жих. Накло­нив­шись к полу­рас­кры­тым лепест­кам, почти уткнув­шись в них носом, она все же уло­вила зна­ко­мый аромат.

— Only five dollars. Only five dollars, — зазы­вал поку­па­те­лей цве­точ­ник. — Five dollars, — уже обра­ща­ясь к Ванессе, повто­рил он и рас­то­пы­рил прямо перед ее лицом корич­не­вую ладонь.

«Как они знают, что я не — аме­ри­канка?» — со стран­ной доса­дой поду­мала она, но иное чув­ство, стре­ми­тель­ное и власт­ное, как виде­ние, вдруг захва­тило ее.

«Пять дол­ла­ров — неска­занно удач­ная цена за воз­вра­ще­нье в край невы­кра­шен­ных роз! И вот уже лежу в траве, сомкнув­шись с солн­цем, пре­не­бре­гая суе­той и смыс­лом слов, при­слу­ши­ва­ясь только к небе­сам, спле­тая день из маков, воз­духа и снов. Такая вот счаст­ли­вая судьба, не зна­ю­щая вре­мени и дат, не веда­ю­щая мне­ний. Как здесь легко! Но почему же пячусь я назад, в реаль­ность, как спус­ка­юсь в ад, в нью-йорк­ское метро, пожа­луй, худ­шее из измерений…».

Пах­нуло сыро­стью, кол­лек­тив­ным отча­я­ньем и вет­хо­стью устав­ших тел. Жара и гро­хот поез­дов убили хруп­кое вос­по­ми­на­нье. В одну минуту мир сжался до одного корот­кого дыха­нья. Потом, тяжело, будто через силу, дру­гой быст­рый вдох и дру­гой быст­рый выдох, и еще чаще: вдох — выдох, вдох, вдох, вдох и спазм, судо­рога, и ужас, что выдоха не будет нико­гда. Мгно­вен­ное тор­же­ство страха, вне­зап­ная потеря чего-то важ­ного, как будто чер­ным кто-то зачер­тил тебя. Атака паники — нераз­га­дан­ный пси­хо­ло­ги­че­ский фено­мен — как спон­тан­ная репе­ти­ция смерти (злой дух не объ­яс­нил своих визи­тов). Наверх, немед­ленно наверх, на воз­дух, на сво­боду! И дышать, дышать, дышать, вдох, вдох, вдох и… нако­нец-то выдох!

Как страшно было бы уме­реть вот так в той яме. До слез опять захо­те­лось домой, в Рос­сию. «Да, я бы уехала сего­дня же, сей­час же, была б на то моя воля»…

* * *

Ванесса кое-как пре­одо­лела лест­ницу, веду­щую из саб­вея на улицу, свер­нула в пере­улок, с тру­дом про­шла несколько корот­ких квар­та­лов и села на сту­пеньки чьего-то крыльца. В голове сту­чало, сердце под­пры­ги­вало так, что при­шлось при­ло­жить руку к груди, чтобы не дать ему выско­чить. Позади откры­лась дверь, и мок­рым шер­ша­вым язы­ком кто-то лиз­нул ее в ухо. Она обер­ну­лась, огром­ная белая собака смот­рела на нее сочувственно.

— Нельзя, Чер­ный, нельзя, — послы­шался голос хозя­ина, — изви­ните, мадам, он напу­гал вас. Могу ли чем-нибудь помочь? Вы, кажется, потерялись.

— Да, есть немного, спа­сибо. Не под­ска­жете ли, как мне добраться вот по этому адресу авто­бу­сом, — и Ванесса про­тя­нула чело­веку вырван­ную из тет­ради в клетку стра­ницу с коор­ди­на­тами «Жел­того круга». — У меня назна­чена встреча…

Муж­чина взял листок и стал задум­чиво всмат­ри­ваться в него, как будто там была изло­жена мате­ма­ти­че­ская задача, и он никак не мог ее решить. Потом вни­ма­тельно взгля­нул на Ванессу, лицо его вдруг пере­ме­ни­лось, стало жест­ким, мрач­ным, подо­зри­тель­ным, будто опус­кал голову один чело­век, а при­под­нял уже совер­шенно дру­гой. Муж­чина ска­зал, рас­став­ляя слова так, что после каж­дого обра­зо­вы­ва­лась непри­ят­ная, тре­вож­ная пауза.

— Очень, очень инте­ресно, мадам. Какого же рода встреча у вас там назначена?

Ванесса рас­те­ря­лась, слиш­ком тре­бо­ва­тель­ным пока­зался ей тон незнакомца.

— Думаю, вас это никак не каса­ется, сэр, — и встала со сту­пе­нек, отря­хи­вая юбку и наме­ре­ва­ясь уйти. Но чело­век пре­гра­дил ей дорогу и снова настой­чиво спросил:

— Нет, вы должны мне отве­тить, мадам. Это очень важно. С кем вы соби­ра­е­тесь встре­чаться? Поду­майте хоро­шенько: так назы­ва­е­мая правда, кото­рую вы решили там рас­ска­зать, может обер­нуться боль­шой про­бле­мой или даже бедой для дру­гих. Вы и без того наде­лали много непро­сти­тель­ных ошибок.

— Сэр, изви­ните, но вы меня с кем-то пута­ете, — чув­ствуя, как бес­по­кой­ство завла­де­вает ею, но, ста­ра­ясь не подать виду и как можно сдер­жан­нее про­из­несла Ванесса. — Я вас не знаю и вижу впер­вые. Вам не может быть ничего известно о моей жизни.

— О, как раз — наобо­рот. Мне известно почти все, что каса­ется вас. И я не пере­стаю удив­ляться, до каких пор вы будете про­дол­жать тво­рить беззаконие.

— Прошу вас оста­вить меня, сэр, — Ванесса уско­рила шаг, но стран­ный чело­век не отста­вал, люди уже обо­ра­чи­ва­лись на них. — Я не обя­зана перед вами отчи­ты­ваться. Я — не на суде, и вы — не судья.

— Опять оши­ба­е­тесь, мадам. Очень оши­ба­е­тесь, — наста­и­вал пре­сле­до­ва­тель. — Вы, без сомне­ния, на суде. И я, может быть, один из самых снис­хо­ди­тель­ных ваших судей. Сове­тую вам не ухо­дить, не дав ответа.

Нессе стало страшно, она вся задро­жала, но собра­лась с духом и ска­зала отчетливо:

— Если вы сей­час же не оста­вите меня в покое, я позову полицию…

— Вы не можете сде­лать этого, мадам. И пре­красно зна­ете почему: у вас нет ни доку­мен­тов, ни имени, ни прав на про­жи­ва­ние. А без, так ска­зать, физи­че­ских сви­де­тельств самого факта суще­ство­ва­ния, вы, мягко говоря, мало чего сто­ите в этом мире. Дума­ете, на чьей сто­роне будет полиция?

— В конце кон­цов, сэр, — Ванесса резко оста­но­ви­лась и взгля­нула муж­чине прямо в лицо, обна­ру­жив к сво­ему ужасу, что оно было совер­шенно пустым, как у мане­кена, без намека хоть на какое-либо выра­же­ние, — в конце кон­цов, чего вы от меня хотите?

— Совсем малого, — ото­звался чело­век, по-преж­нему не про­яв­ляя эмо­ций, что нахо­ди­лось в диком про­ти­во­ре­чии с тоном его голоса, пол­ном зло­сти и пре­зре­ния,— чтобы вы во всем при­зна­лись, и чем быст­рее, тем лучше. Но вижу, сей­час вы совсем не готовы к этому, да и Чер­ный нерв­ни­чает: вот видите, даже у него вы отняли время для про­гулки. Поэтому, — и чело­век выта­щил из нагруд­ного кар­мана рубашки авто­ручку, быстро что-то черк­нул на полях листка с адре­сом «Жел­того круга», кото­рый все это время он не выпус­кал из рук, — поэтому, здесь — мой адрес. Вам сле­дует прийти доб­ро­вольно и обо всем сви­де­тель­ство­вать лично, а еще лучше — изло­жить в пись­мен­ном виде. Я буду ждать. Кстати, до пси­хи­ат­ри­че­ской лечеб­ницы можете дое­хать трид­цать пятым и пятым…

Уже в авто­бусе, едва уни­мая дрожь, Ванесса, зако­че­нев­шими от внут­рен­него озноба паль­цами, мед­ленно, будто в нем могло быть зало­жено взрыв­ное устрой­ство, раз­вер­нула листок, и с упав­шим серд­цем обна­ру­жила, что, кроме преж­ней записи о «Жел­том круге», сде­лан­ной ее соб­ствен­ной рукой со слов мис­сис Харт, там ничего не было.

Засколь­зила ли она по зыб­ким пес­кам ирре­аль­ного от душев­ного пере­на­пря­же­ния и уста­ло­сти или раз­го­вор с незна­ком­цем явился гал­лю­ци­но­ген­ным экс­трак­том ее соб­ствен­ной мучи­тель­ной раз­дво­ен­но­сти, она не могла бы опре­де­лить теперь, нахо­дясь в неве­ро­ят­ном смя­те­нии духа и под­жи­дая Эрику в малень­ком сквере на ска­мейке, в месте, спе­ци­ально отве­ден­ном для посе­ти­те­лей лечеб­ницы, но, понуж­дая изо всех сил свое суще­ство, цеп­ля­лась за види­мый мир, — моло­дой кустар­ник шипов­ника, оран­же­вые колючки на вет­ках, белый халат про­шед­шей мимо с белым же ведер­ком жен­щины, голу­бизну свеже рас­пу­стив­ше­гося хлопка обла­ков над голо­вой, свою рас­кры­тую ладонь с кра­пин­ками бле­стя­щей влаги в линиях — сло­вом, за ту ради­каль­ную реаль­ность, такую понят­ную и удо­вле­тво­ри­тель­ную для всех, но нико­гда не быв­шую доста­точ­ной и конеч­ной для нее, зря­щей за раз­ли­чи­мыми пре­де­лами чув­ствен­ного мира нечто бес­пре­дель­ное, непо­сти­жи­мое и внечувственное.

Она потро­гала холод­ной влаж­ной ладо­нью горя­чий лоб. «Я — больна, кажется, я — серьезно больна и схожу с ума. Что же делать? Как не ска­титься туда, откуда нет воз­врата? Что же делать? Смотри на траву, смотри на траву, — при­ка­зала она себе. — Зеле­ный цвет лечит… Зеле­ный цвет лечит созна­ние. Где-то она читала об этом? Зеле­ный цвет… Что же еще, что же еще? Ах да, молитва! Гос­поди, поми­луй! Нет, пол­но­стью… Гос­поди, Сыне Божий…» — нет, не так, забыла. Отвра­ти­тель­ное лицо пре­сле­до­ва­теля, на сей раз блед­ное, рас­плыв­ше­еся, как клякса, снова мельк­нуло в воз­духе, оскла­би­лось напо­сле­док и исчезло. Ванесса встала и начала ходить вокруг ска­мейки, поти­рая руки, сжи­мая и раз­жи­мая пальцы. Посте­пенно, капля за кап­лей, тре­вога начала выхо­дить из нее, почти физи­че­ски ощу­ща­лось, как что-то тем­ное и лип­кое сте­кало с нее с каж­дым новым шагом.

Ванесса уже видела при­бли­жа­ю­щу­юся к ней в сопро­вож­де­нии двух сани­та­рок Эрику, но мыс­лен­ный поток все нес куда-то. Нако­нец, она стрях­нула с себя нава­жде­ние и пошла навстречу подруге, взяла ее руки в свои, под­несла к лицу и оку­ну­лась в их застыв­шую бес­по­мощ­ность: «Боже мой, как ты замерзла…» — про­шеп­тала, сдер­жи­вая слезы. Эрику было трудно узнать: не ее эта фаталь­ная фио­ле­то­вость век, не ее печать печали на губах, не ее потух­ший взгляд. Но глав­ное, нечто глав­ное в Эрике оста­лось нераз­ру­шен­ным: из самой глу­бины, сквозь болез­нен­ную пуга­ю­щую отстра­нен­ность, про­би­вался неугас­ший лучик узна­ва­ния любви.

Не раз­ни­мая рук, они сели на ска­мейку. На миг пока­за­лось, что нор­маль­ная жизнь не пре­рва­лась, а про­дол­жа­ется, что кош­мар­ного вчера, на самом деле, не было, и неважно, каким будет зав­тра, но есть сего­дня, сей час, сея минута, и в них — две быстро напол­ня­ю­щи­еся теп­лом род­ствен­ные души.

— Рика, я хочу тебе ска­зать кое-что. Поста­райся понять меня, — начала Ванесса осто­рожно, под­би­рая слова. — Как только тебе ста­нет хоть немного лучше, и будут готовы мои доку­менты, мы уедем отсюда. Я увезу тебя в дру­гую страну, в Рос­сию, где ты выздо­ро­ве­ешь, где нам обоим будет хорошо. У меня… у нас есть там дом, сад.. Мы больше нико­гда не будем оди­ноки. Мы нашли друг друга — и только это теперь важно…

Эрика попы­та­лась улыб­нуться и что-то про­из­несла, но без­звучно — голос, измож­ден­ный, как и она вся, поте­рял силу.

— Иван Воль­нов, — выго­во­рила Ванесса, и сама вздрог­нула от неожи­дан­но­сти (сколько мучи­лась она этой дилем­мой: открыться перед сест­рой или оста­вить все в сек­рете и остаться для Эрики про­сто подру­гой, но вто­рое уже каза­лось невоз­мож­ным, а при­зна­ние неиз­беж­ным, потому так будет чест­нее, потому что слиш­ком вросли они друг в друга) — Иван Пав­ло­вич Воль­нов, — повто­рила более уве­ренно, — тоже мой Дед.

Эрика, каза­лось, не сразу осо­знала услы­шан­ное, замерла, насто­ро­жи­лась, но в сле­ду­ю­щую минуту посмот­рела на Ванессу удив­ленно, почти с интересом.

— Я узнала его на кар­тине, пом­нишь, той ночью ты пока­зала мне в мастер­ской… Он любил тво­его отца всю жизнь. И всю жизнь тос­ко­вал по Нане и по нему. Когда-нибудь я рас­скажу тебе все о нем. А теперь, Рика, ты должна пове­рить мне, и… про­стить его. Ты слы­шишь меня? — торо­пи­лась и уже вскри­ки­вала Несса, боясь, что Эрика или не пове­рит ей, или не пой­мет сказанного.

— Я слышу тебя, — тихо ото­зва­лась нако­нец Эрика, — мне трудно, но я слышу тебя. И верю тебе. Почему-то мне кажется, что я об этом знала с самого начала. У тебя — лицо… дедушкино.

Сани­тарки при­бли­зи­лись, раз­би­вая своим при­сут­ствием жиз­ненно важ­ную минуту: «Мисс, время вашего сви­да­ния кон­чи­лось, — ска­зала одна из них строго. — Вам необ­хо­димо вер­нуться в палату». Эрика не поше­ве­ли­лась, Ванесса не выпу­стила ее рук из своих. И тогда сопро­вож­да­ю­щие, недолго думая, под­хва­тив паци­ентку с обеих сто­рон за плечи, при­под­няли, как неоду­шев­лен­ный пред­мет, не тре­бу­ю­щий отно­ше­ния, а только физи­че­ской силы, и поста­вили на ноги. Под кон­воем Эрика сде­лала несколько шагов, под­чи­ня­ясь, пони­мая бес­смыс­лен­ность сопро­тив­ле­ния, но вдруг оста­но­ви­лась и обер­ну­лась к Нессе: «Я про­щаю его, — ска­зала она. — Уже про­стила». И, помол­чав, доба­вила, слабо улыб­нув­шись: «Мы уедем, мы обя­за­тельно уедем»…

Глава 13. Эрика

* FDA пре­ду­пре­ждает о потен­ци­аль­ном уве­ли­че­нии суи­цид­ного пове­де­ния у людей, при­ни­ма­ю­щих антидепрессанты…

* Иссле­до­ва­ния нор­веж­ских уче­ных пока­зали, что паци­енты, при­ни­ма­ю­щие анти­де­прес­санты в семь раз чаще под­вер­жены идее само­убий­ства, чем при­ни­ма­ю­щие плацебо.

* Ново­зе­ланд­ский Коми­тет Меди­цины Обрат­ных Реак­ций реко­мен­дует не пред­пи­сы­вать ста­рые и новые анти­де­прес­санты паци­ен­там до 18 лет в связи с потен­ци­аль­ным суи­цид­ным риском.

Чув­ство неудо­вле­тво­рен­но­сти жиз­нью — уни­вер­саль­ный чело­ве­че­ский опыт, а не меди­цин­ское забо­ле­ва­ние. (Бри­тан­ский Коми­тет Здоровья)

Из бюл­ле­теня Меж­ду­на­род­ных пре­ду­пре­жде­ний о пси­хи­ат­ри­че­ской медицине

Посвя­ща­ется Ели­за­вете К.

Лече­ние Эрики зашло в тупик. Суще­ство ее, изму­чен­ное мно­го­лет­ней трав­лей таб­лет­ками и инъ­ек­ци­ями, оттор­гало теперь их мни­мую вре­мен­ную пользу. Непре­станно ата­ку­ю­щее зло рвало созна­ние на части, она теряла кон­троль над сво­ими эмо­ци­ями и пове­де­нием — нерав­ная борьба, кото­рую чело­веку неза­щи­щен­ному не выиг­рать нико­гда, ока­жись он даже в руках самых луч­ших пси­хи­ат­ров мира. Но почему Эрика? Почему она, так есте­ственно любя­щая жизнь? Или любив­шая? Нет, не верю, что такая душа может погиб­нуть. Ужа­са­ю­щая власть безу­мия — огромна, но любовь — выше. Я говорю это тебе, потому что была одной из тех, балан­си­ру­ю­щих на самом краю про­па­сти. Черна и без­донна та про­пасть, но даже она не спо­собна раз­лу­чить чело­века с Высо­той. Сквозь испе­пе­ля­ю­щий огонь отча­я­ния и жажду избав­ле­ния от стра­да­ний все­гда про­би­ва­ется росток надежды. Поэтому в гря­ду­щий день про­зре­ния пре­кло­ним вме­сте колени и в молитве испро­сим про­ще­нья для души уби­ен­ной сестры моей, уби­ен­ной в поме­ша­тель­стве, пусть и рукою своею, но не серд­цем своим…

* * *

Дол­гая, более чем два­дца­ти­лет­няя война с пси­хи­че­ской болез­нью, шла к концу. В тол­стых пап­ках кли­ники хра­ни­лась подроб­ная, дос­ко­наль­ная ее исто­рия, но ника­кие опи­са­ния симп­то­мов, диа­гно­зов и про­гно­зов не могли бы отра­зить и доли того страш­ного, отча­ян­ного про­ти­во­сто­я­ния, в кото­ром Эрика пре­бы­вала все эти годы. Тра­ге­дия жизни нико­гда не вме­ща­ется в слова, тем более в науч­ные тер­мины и тео­рии. По-насто­я­щему ее может отра­зить только тра­ге­дия смерти. Что каса­ется дочери, в обеих из них, мис­сис Харт сыг­рала реша­ю­щую роль. И не только потому, что после смерти мужа, напу­ган­ная эмо­ци­о­наль­ным рас­строй­ством Эрики, с кото­рой у нее нико­гда не было ни бли­зо­сти, ни пони­ма­ния, пото­ро­пи­лась под­са­дить ее на лекар­ства, чтобы облег­чить свое суще­ство­ва­ние. При­чина нахо­ди­лась глубже, в самом мате­рин­стве, вынуж­ден­ном и неже­лан­ном. Врачи насто­яли на про­дол­же­нии бере­мен­но­сти, и все девять меся­цев Эле­о­нора Харт, пре­бы­вая в подав­лен­ном настро­е­нии, почти нена­ви­дела рас­ту­щую в ней тяжесть и счи­тала дни до осво­бож­де­ния… Рожала она трудно, с ослож­не­ни­ями, долго болела после родов, и здо­ро­вень­кая, бод­рая девочка вызы­вала в ней раз­дра­же­ние, может, даже зависть. Недо­воль­ная неуем­ной жиз­не­ра­дост­но­стью и актив­но­стью под­рас­та­ю­щей дочери, тре­бу­ю­щей все больше вни­ма­ния, вре­мени и сил, часто бро­сала ей со зло­стью: «Если бы ты знала, сколько я выстра­дала из-за тебя, ты бы не вела себя так». Малень­кая Рика любила мать, и посте­пенно осо­зна­ние своей неволь­ной ответ­ствен­но­сти за при­не­сен­ную боль вошло в дет­скую пси­хику мучи­тель­ной неяс­ной эмо­цией некой соб­ствен­ной гад­ко­сти и непол­но­цен­но­сти. Это ирра­ци­о­наль­ное чув­ство вины, непо­силь­ное для созна­ния ребенка порож­дало тай­ный, мучи­тель­ный стыд за нечто ужас­ное, совер­шен­ное ею, о чем она сама не имела ни малей­шего пред­став­ле­ния, и вно­сило дис­гар­мо­нию, опас­ный раз­лад в пол­ное доб­рой энер­гии суще­ство («Если я спо­собна при­не­сти столько горя маме, то кто я?»). Отлу­чен­ная еще до рож­де­ния от мате­рин­ской любви, Эрика тяну­лась к отцу, кото­рого обо­жала и с кото­рым чув­ство­вала себя защи­щен­ной и нуж­ной. В тот вечер, когда она уви­дела его на полу мастер­ской в стран­ной, неук­лю­жей позе, с полу­от­кры­тыми застыв­шими гла­зами и стра­даль­че­ским, как каза­лось при свете лампы, выра­же­нием на совер­шенно белом мерт­вом лице, в ней самой тоже как будто что-то умерло, и заро­дился страх. В одно мгно­ве­ние мир пред­ста­вился угро­зой, мон­стром, с кото­рым теперь ей пред­сто­яло бороться в оди­ночку. «Папа, папа… я все­гда буду слу­шаться, не остав­ляй меня… ты же не злой, папа…».

После нерв­ного срыва и пер­вой гос­пи­та­ли­за­ции, в те несколько отно­си­тельно спо­кой­ных лет жизни с бабуш­кой, Эрика почти ожила, почти зале­чила раны дет­ства, и был шанс изме­нить судьбу, обма­нуть ковар­ную болезнь, сте­реть в созна­нии нега­тив­ную мат­рицу, но смерть Наны и после­до­вав­ший жесто­кий эпи­зод депрес­сии, спро­во­ци­ро­вали и даже усу­гу­били преж­ние симп­томы умствен­ного рас­строй­ства, и мать насто­яла на повтор­ном ста­ци­о­нар­ном лече­нии в «Жел­том круге».

Гал­лю­ци­на­ции и голоса стали частью ее суще­ство­ва­ния. Лекар­ства нико­гда пол­но­стью не уни­что­жали их, разве только делали менее навяз­чи­выми и более управ­ля­е­мыми, но в то же время подав­ляли в ней чело­ве­че­скую сущ­ность, «зом­би­ро­вали» харак­тер, порож­дая стран­ную апа­тию, уста­лость или, наобо­рот, агрес­сию, прежде ей не свой­ствен­ные. Балан­си­руя между при­сту­пами пара­нойи, когда чув­ство пре­сле­ду­е­мой жертвы обостря­лись до пре­дела и откуда-то из воз­духа воз­ни­кали чудо­вищ­ные образы, под­сту­пав­шие к ней со всех сто­рон, окру­жав­шие ее коль­цом, тре­бу­ю­щие все­гда какого-то ужас­ного при­зна­ния, в чем? — невоз­можно было понять, и неожи­дан­ными корот­кими пере­дыш­ками при­ми­ре­ния с обще­при­ня­той логи­кой, — она пыта­лась изо всех сил удер­жать свой центр, веру в выздо­ров­ле­ние. Но с каж­дой новой гос­пи­та­ли­за­цией эта вера таяла. Встреча с Ванес­сой вско­лых­нула ее. Неудер­жимо захо­те­лось уви­деть и почув­ство­вать мир таким, каким она пом­нила его в дет­стве, до болезни, умы­тым и ясным, а не мут­ным и опас­ным, каким он пред­став­лялся ей сквозь туман инги­би­то­ров и анти­де­прес­сан­тов. Те, несколько дней без лекарств и сна, дали на время дол­го­ждан­ное ощу­ще­ние осво­бож­де­ния, но и спро­во­ци­ро­вали срыв.

Эрику стали лечить новым анти­пси­хо­троп­ным сред­ством. В неглас­ном списке побоч­ных явле­ний зна­чи­лось: «В отдель­ных слу­чаях наблю­да­ется обрат­ная реак­ция: повы­шен­ная тре­вога, атаки паники, бес­сон­ница, раз­дра­жи­тель­ность, враж­деб­ность, импуль­сив­ность, состо­я­ния мани­а­каль­ного воз­буж­де­ния, зву­ко­вые и зри­тель­ные галлюцинации».

Пре­па­рат, интен­сивно меняя химию крови и моз­го­вых про­цес­сов, обла­дал спо­соб­но­стью уни­что­жать лич­ность, но это был тот самый побоч­ный эффект, кото­рый не упо­ми­на­ется в инструк­циях и реко­мен­да­циях. Тот упо­мя­ну­тый ско­ро­го­вор­кой «отдель­ный слу­чай» выпал Эрике. Но, дей­стви­тельно, что для чело­ве­че­ства одна-дру­гая отдель­ная личность?

Уже после недель­ного курса пси­хоз обост­рился. Голоса и виде­ния при­бли­зи­лись, стали навяз­чи­вее и агрес­сив­нее. Эрике каза­лось, что ее соб­ствен­ный мир сузился, отсту­пил и умень­шился до зер­нышка, а на осталь­ной, уже заво­е­ван­ной тер­ри­то­рии начи­нала вовсю власт­во­вать чужая, зло­на­ме­рен­ная сила. Окру­жа­ю­щее ката­стро­фи­че­ски теряло про­пор­ции. Все виде­лось, как сквозь уве­ли­чи­тель­ное стекло, выпук­лым и пори­стым до без­об­ра­зия, краски сгу­ща­лись до неесте­ствен­но­сти, и звуки, и голоса, вне­зап­ные, как хлопки хло­пу­шек, оглу­шали до звона в ушах. Необъ­яс­ни­мым чутьем она ощу­щала — насту­пал хаос, тот хаос, с кото­рым ей не справиться.

Вещи и люди, когда-то обла­дав­шие фор­мой, теперь пла­ви­лись и рас­те­ка­лись без­жиз­нен­ной лип­кой жижей прямо на гла­зах, или, наобо­рот, набу­хали, как воз­душ­ные шары, и взры­ва­лись с рез­ким трес­ком. Эрика вздра­ги­вала. Вздра­ги­ва­ния пере­хо­дили в дрожь, про­дол­жи­тель­ную и изну­ря­ю­щую. Дрожь пере­рас­тала в боль, колю­щую и нестер­пи­мую, и тогда уже теря­лись из виду вся­кие ори­ен­тиры — кто она, где она, что это все зна­чит, и пуль­си­ро­вало в вос­па­лен­ных вис­ках нечто тяже­лое — нет, не мысль и не жела­ние, все мысли и жела­ния кон­чи­лись, но потреб­ность, тре­бо­ва­ние избав­ле­ния, пре­кра­ще­ния стра­да­ний, таких же бес­смыс­лен­ных, как и сами гал­лю­ци­на­ции, вызвав­шие их. Некто гад­кий посто­янно кру­жил вокруг и сме­ялся над нею, и выкри­ки­вал: «Ты про­иг­рала, моя оче­редь, моя оче­редь… Ты проиграла…».

Эрика при­ла­гала силы, чтобы не отве­чать. Так под­ска­зы­вал еще не раз­ру­шен­ный до конца, внут­рен­ний меха­низм выжи­ва­ния: «Не отве­чай! Не реа­ги­руй! Не под­да­вайся!». Но теперь даже этот осте­ре­га­ю­щий голос пугал и насто­ра­жи­вал. Может, и он — часть химер­ного мира? На что же опе­реться? Что в ней реаль­ного? Или болезнь съела все без остатка? Она опус­ка­лась в себя глу­боко, как в чер­ную шахту, но себя, преж­нюю, там не нахо­дила. Не оста­ва­лось ничего, о чем можно было поду­мать, чтобы можно было ска­зать или сделать.

Уже отсту­пала внеш­няя реаль­ность под напо­ром бес­по­ря­доч­ных внут­рен­них голо­сов и гал­лю­ци­на­ций, и языки, кото­рым она когда-то так успешно обу­ча­лась, сме­ша­лись в стран­ное наре­чие, невы­но­си­мую гали­ма­тью меж­до­ме­тий и обрыв­ков фраз, и так трудно, почти невоз­можно удер­жаться и не пасть навз­ничь, и не зары­дать в голос от безыс­ход­но­сти. Но и этого сде­лать нельзя, удер­жи­вает еще не пол­но­стью сдав­шийся разум, ведь тогда не выйти из давя­щей обоймы жел­того колеса никогда.

Мно­го­лет­ний горь­кий опыт ста­ци­о­нар­ного лече­ния научил ее сле­до­вать важ­ному пра­вилу: во всем сотруд­ни­чать с вра­чами и сани­та­рами. От этого все­гда зави­сит срок пре­бы­ва­ния в кли­нике. И даже теперь, изму­чен­ная уча­ща­ю­щи­мися ата­ками абсурд­ной реаль­но­сти, чув­ствуя при­бли­жа­ю­щу­юся ката­строфу, она авто­ма­ти­че­ски, на уровне инстинкта, сдер­жи­вала агрес­сию, пряча, заго­няя поглубже страх, только бы не дать «им» рас­по­знать его. Оди­но­кий воин — в окру­же­нии мно­го­чис­лен­ных вра­гов — внут­рен­них и внеш­них, кото­рому необ­хо­димо было выиг­рать войну хотя бы лишь на один день.

«Собе­рись, сыг­рай в послед­ний раз роль одной из них, счаст­лив­цев, дер­жа­щих жизнь в узде, про­жи­ва­ю­щих ее так, будто отпу­щена им веч­ность, вспомни их слова, надень маску, скрой свой позор, ведь как это опасно быть душев­но­боль­ной в этом мире…».

И неожи­данно, в самом деле, насту­пило облег­че­ние. Вре­мен­ная, но все же пере­дышка. Будто некто услы­шал ее просьбу и сжа­лился. Эрика зата­и­лась и под­чи­ня­лась мед­пер­со­налу без­ого­во­рочно. Под­хо­дил к концу и пер­во­на­чально назна­чен­ный двух­не­дель­ный курс ста­ци­о­нар­ного лече­ния. Врачи были очень довольны резуль­та­том — новый пре­па­рат заре­ко­мен­до­вал себя с отлич­ной стороны.

Нако­нец-то при­шла дол­го­ждан­ная пят­ница. Отве­чая на вопросы пси­хи­атра по всем пра­ви­лам обыч­ного перед выпис­кой про­то­кола, Рика при­ла­гала неве­ро­ят­ные уси­лия, чтобы слу­шать и слы­шать един­ственно его, док­тора, голос, и не сбиться, не после­до­вать за дру­гими, кри­ча­щими что-то нераз­бор­чи­вое из тем­ных углов ее утом­лен­ного ума.

— Есть ли у вас мысли о само­убий­стве? — завер­шал свое обя­за­тель­ное интер­вью док­тор, впа­дая во все более хоро­шее рас­по­ло­же­ние духа, видимо, в пред­вку­ше­нии насту­па­ю­щего уикенда.

— Нет.

— Есть ли у вас какой-либо план самоубийства?

— Нет.

Много раз прежде, отве­чая отри­ца­тельно на эти вопросы, Эрика, в сущ­но­сти, нико­гда не при­да­вала им осо­бого зна­че­ния. Они каза­лись ей обыч­ной про­фор­мой, обя­за­тель­ной и раз­дра­жа­ю­щей, но как бы совсем к ней не отно­ся­щейся. Жизнь — вот к чему она стре­ми­лась, не смерть.

Почему же сей­час они про­зву­чали, как попытка раз­об­ла­чить ее? Ведь она не лгала. Как тако­вого плана у нее не было. Только мало­люд­ный отель на окра­ине Ман­х­эт­тена, кото­рый одна­жды пора­зил ее про­хла­дой стен и вели­ко­леп­ным видом на реку, отра­жав­шую чудо­вищ­ную фан­тас­ма­го­рию города с гра­ци­оз­ным спо­кой­ствием, ино­гда, в ред­кие минуты само­об­ла­да­ния, всплы­вал перед нею, отвер­жен­ной от вели­ко­ле­пия и под­вер­жен­ной фан­тас­ма­го­рии. Как уста­лый оди­но­кий путе­ше­ствен­ник, отправ­ля­ю­щийся в свое послед­нее и глав­ное путе­ше­ствие, она мыс­ленно под­ни­ма­лась по его мно­го­чис­лен­ным яру­сам, чтобы добраться к вер­шине, а там, на самой высоте, — покой, тишина и сво­бода, и нет голо­сов… нет страха, нет смя­те­ния, стоит только сде­лать шаг впе­ред… Но сей­час ей вдруг пока­за­лось, что в той про­хладе и в том покое кто-то ждет ее. Кто же? Кто?..

— Как вы себя чув­ству­ете? — спро­сил док­тор, обо­зре­вая Эрику про­фес­си­о­нально-про­ни­зы­ва­ю­щим взгля­дом, закон­чив опрос и запи­сав все необ­хо­ди­мое в исто­рию ее болезни.

— Я чув­ствую себя лучше, спасибо.

— Наде­юсь, что так. Мы уже обсу­дили с вашей мате­рью все усло­вия выписки. На этот раз вам необ­хо­димо посе­щать сеансы пси­хо­те­ра­певта каж­дый день, регу­лярно, под наблю­де­нием мис­сис Харт при­ни­мать лекар­ства, а через месяц вы вер­не­тесь в ста­ци­о­нар. Мы посмот­рим, как будет про­дол­жать рабо­тать новый пре­па­рат, — заклю­чил врач. — Дол­жен напом­нить и под­черк­нуть, как важен для вашего состо­я­ния свое­вре­мен­ный прием меди­ка­мен­тов. Мы про­де­лали боль­шую сов­мест­ную работу, и я очень наде­юсь, что не напрасно. Ваша ста­биль­ность теперь в ваших руках.

— Я пони­маю, док­тор. И никого не подведу.

— Ну и славно. Славно. Кто заби­рает вас сегодня?

— Моя мама, док­тор. Она задер­жи­ва­ется в пробке, но скоро будет. Я подо­жду ее у ворот, если позволите.

— Вас про­во­дят сани­тары. Всего доб­рого, Эрика. Позвоню зав­тра утром, узнать о вашем состоянии.

— Не бес­по­кой­тесь, док­тор. Я чув­ствую себя вполне прилично.

— Ну хорошо. Вы зна­ете, где меня искать, если понадоблюсь…

— Спа­сибо, док­тор. Вы так много для меня сделали.

Эрика, пере­одев­шись в свою одежду, вышла к глав­ным воро­там кли­ники в сопро­вож­де­нии сани­тарки, от кото­рой теперь пред­сто­яло отде­латься каким-либо обра­зом. Через минут пять та сама сооб­щила, что должна «отлу­читься на минуту по делу».

— Конечно, конечно, мэм, — согла­си­лась Эрика, — пожа­луй­ста. Я не думаю, что мама при­е­дет раньше, чем через пол­часа. В пят­ницу обычно дорож­ные пробки в сто­рону Ман­х­эт­тена. Я буду здесь, когда вы вернетесь…

И как только жен­щина скры­лась из виду, она выскольз­нула в при­от­кры­тую запас­ную дверь, что нахо­ди­лась совсем непо­да­леку и вела в слу­жеб­ный двор, а там быстро, как по наи­тию, нашла выход на улицу. Она поки­дала опо­сты­лев­шую оби­тель «Жел­того круга» в седь­мой и послед­ний, — теперь уже точно — в послед­ний раз.

От све­жего воз­духа и спешки закру­жи­лась голова. И тот­час созна­ние снова запры­гало, заме­та­лось как напу­ган­ный зве­рек, учу­яв­ший рядом хищ­ника. Просну­лись демоны. Како­фо­ния зву­ков, нарас­та­ю­щая с каж­дой мину­той, уже не давала сосре­до­то­читься, и Эрика начала думать вслух, чтобы заглу­шить внут­рен­ние помехи: «Сей­час нужно выйти на боль­шую дорогу, так, на боль­шую дорогу, для чего?.. Да, конечно, чтобы разыс­кать оста­новку авто­буса и поехать к отелю, но в каком направ­ле­нии?.. На запад, нет, на восток, ну, разу­ме­ется, на восток, туда, где вос­хо­дит вос­торг… То самое золо­тое солнце, кото­рое по-преж­нему будет рож­даться каж­дое утро уже без нее… О, как она любила это его лучи­стое алое про­сы­па­ние, — вот откуда заво­ра­жи­ва­ю­щие краски на кар­ти­нах отца — от тоски по буду­щим рас­све­там, по их розо­вой, навсе­гда утра­чен­ной радо­сти. Зна­чит, весь этот стран­ный мир про­дол­жит свое кру­че­ние и све­че­ние и не запо­до­зрит, что нет больше в нем изму­чен­ной души ее… а небо? При­мет ли небо? Такое стро­гое в своей чистоте сего­дня, осо­бенно в эти минуты, когда так близко послед­нее объятие…».

— Изви­ните, сэр, но у меня нет денег на про­езд, — обра­ти­лась она к води­телю авто­буса, — слу­чайно оста­вила коше­лек дома. Не могли бы вы быть так любезны…

— Прошу вас, мадам. Ника­ких проблем.

— Вы зна­ете, где вам выходить?

Эрика назвала пере­се­че­ние улиц, где дол­жен был нахо­диться отель, и угадала.

— Тогда вам при­дется пройти несколько квар­та­лов пеш­ком. Авто­бус заво­ра­чи­вает на Беркли…

— Спа­сибо, сэр.

Эрика села у окна. Впер­вые она путе­ше­ство­вала одна! Мис­сис Харт везде и всюду возила ее на своей машине, не допус­кая ника­кой само­сто­я­тель­но­сти. Тоталь­ный кон­троль, абсо­лют­ное недо­ве­рие. На мгно­ве­ние Эрике почу­ди­лось, что и поныне она свя­зана теми путами, кото­рые не давали ей дышать с самого дет­ства, и, уста­вив­шись в кро­шеч­ную све­тя­щу­юся точку впе­реди, обе­ща­ю­щую обрат­ное, — левой рукой с новым каким-то стра­хом ощу­пала себя… и, похо­ло­дев, обна­ру­жила ужа­са­ю­щую разъ­еди­нен­ность и с телом своим, как будто боль­шая тер­ри­то­рия ее суще­ства, ока­за­лась занята вра­гом, и война про­иг­рана. Но все же, все же… что-то важ­ное про­дол­жало при­над­ле­жать ей, и это «что-то» — соб­ствен­ное сердце — зве­нев­шее, как коло­кол в груди, и при повре­жден­ном, раз­дроб­лен­ном уме оста­ва­лось пре­бы­вать цель­ным и непо­вре­жден­ным. Зна­чит, уни­что­жая себя, она уни­что­жит только ту часть, что без­на­дежно сокру­шена и заво­е­вана злым духом — разум и тело, но глав­ное в ней — исток любви, так и будет зве­неть, пусть с чуть над­лом­лен­ным от боли рит­мом, в вечности…

Неумо­ли­мая логика окру­жа­ю­щего уже не тер­зала своей недо­ступ­но­стью. Канаты, так долго дер­жав­шие ее на краю без­дны, обры­ва­лись один за дру­гим, и, выйдя из авто­буса, оку­нув­шись в улич­ную суету, про­ходя мимо агентств для путе­ше­ству­ю­щих, ресто­ра­нов, пра­чеч­ных и про­чих про­яв­ле­ний чело­ве­че­ского вре­мя­про­вож­де­ния, она эту суету не чув­ство­вала и не пони­мала, с каж­дым шагом оттал­ки­ва­ясь от обще­при­ня­того смысла, погру­жа­ясь в гигант­скую мгли­стую тень про­ти­во­по­лож­ной, бес­смыс­лен­ной реаль­но­сти. Но… кто-то в белом, род­ной до слез, стоял на самом лез­вии обрыва и смот­рел вслед с невы­ра­зи­мым горем… Да, это сестра моя, Несса, радость един­ствен­ная, при­шла про­во­дить… Что-то она ска­зала тогда о дедушке? Ну, конечно, он не погиб, а вер­нулся в Рос­сию. Мать гово­рила правду, зна­чит, у него, дей­стви­тельно, там была семья… И если бы он не воз­вра­тился, на свет нико­гда бы не появи­лась Ванесса… и страш­ный мир стал бы еще страш­нее, зна­чит, так тому и быть, и все во благо, все во благо… но зачем тогда смерть, и что же такое смерть? Избав­ле­ние от стра­да­ний или только их насто­я­щее начало? Что ждет там, за послед­ним пере­хо­дом? И если — ад? Но так ведь он все равно уже насту­пил. У тебя еще есть шанс, свет мой неждан­ный, Несса… А вдвоем нам не выжить… Я потяну тебя за собой, помимо воли своей… Безу­мие заразно. И в чем от него спа­се­ние? Найди спа­се­ние… Беги от лекарств, беги: с ними хоть и выиг­ра­ешь суще­ство­ва­ние, но себя потеряешь…

Отель и в самом деле ока­зался про­хлад­ным. Зам­шево-мра­мор­ное бла­го­по­лу­чие, услада само­до­воль­ных. Клерк, моло­дой совсем чело­век — веж­лив и нер­во­зен. Эрика — спо­койна и нако­нец сосре­до­то­чена. (И эта ее вне­зап­ная сосре­до­то­чен­ность — не под­сказка ли того, что реше­ние при­нято верно?.. Ну, жизнь, подай еще один знак, под­тверди, что день нашего про­ща­ния настал…)

— Доб­рый день, мадам. Чем могу помочь?

— Видите ли, сэр, у меня нет при себе кре­дит­ной кар­точки, кото­рой обычно наша семья поль­зу­ется, когда мы оста­нав­ли­ва­емся в вашем отеле. Моя мама — мис­сис Эле­о­нора Харт — при­е­дет только через час, но мне бы хоте­лось полу­чить ком­нату сей­час, поз­вольте запи­сать наш адрес и номер мами­ного счета?

Клерк покло­нился и про­тя­нул листок бумаги: «Конечно, мадам. Прошу вас, мадам».

Эрика запи­сала дан­ные наугад и, почув­ство­вав вне­запно страш­ную уста­лость и бес­по­лез­ность попытки, ска­зала почти шепо­том, одними губами: «Поз­вольте мне при­сесть, я немного утом­лена», — и ото­шла от реги­стра­ци­он­ной стойки.

Она тяжело опу­сти­лась в гости­нич­ное кресло и закрыла глаза. Назой­ливо обна­жился до зер­каль­ного блеска натер­тый пар­кет, загре­мела музыка, и юный клерк, рас­шар­ки­ва­ясь и кла­ня­ясь, при­гла­сил ее на танец… Сразу же, под­чи­ня­ясь стран­ной инту­и­ции, Эрика отвергла гал­лю­ци­на­цию, и изо всех сил попы­та­лась вслу­шаться в голос, пре­ры­ва­ю­щий видение.

— Мадам, мы разыс­кали ваш семей­ный кре­дит в нашем банке. Хотя вы и ошиб­лись в номере счета, — доба­вил с улыб­кой. — Я про­вожу вас в номер, думаю, вам, дей­стви­тельно, нужно отдохнуть.

Вот оно — зна­ме­ние, ключ к раз­гадке, как уди­ви­тельно все сошлось в назна­чен­ной точке.

Моло­дой чело­век, веро­ятно, недавно, может, только вчера полу­чил работу (она пред­ста­вила его ран­ним утром, перед пер­вым тру­до­вым днем: его вол­не­ние, надежды, пре­дель­ную готов­ность быть к услу­гам и… недо­пу­сти­мую довер­чи­вость: ведь он даже не спро­сил у нее удо­сто­ве­ре­ния лич­но­сти). Невин­ность сердца — самое цен­ное, что есть в человеке…

— Наде­юсь, что здесь доста­точно уютно, — ска­зал юноша, учтиво откры­вая дверь в номер и про­пус­кая леди впе­ред. — Счаст­ли­вого дня, мадам.

— Счаст­ли­вого…— отве­тила Эрика. «Только в меч­тах, только в меч­тах», — про­кри­чал голос внутри, но она не отве­тила химере и в этот раз, закрыла дверь и при­жа­лась лицом к холод­ному косяку. Вдруг ей пока­за­лось, что, в ком­нате кто-то есть, огля­ну­лась и уви­дела в затем­нен­ном углу чело­века, лица невоз­можно было раз­гля­деть, тень от зана­вески про­легла по нему. Она подо­шла ближе: в кресле, скре­стив руки на груди, сидел отец и смот­рел на нее… Так вот, кто ждал ее здесь! Эрика опу­сти­лась перед отцом на колени, он тоже накло­нился к ней, про­вел ладо­нью по воло­сам, совсем, как в дет­стве, ласково.

— Папа, папа… я совер­шила что-то ужас­ное, давно, очень давно, не помню когда… Такое страш­ное пре­ступ­ле­ние… мама нико­гда не про­стила меня. А ты простил?

Отец мол­чал, по-преж­нему при­стально глядя на нее.

— Ты ушел и ничего не ска­зал. Почему ты оста­вил меня? Потому что не про­стил? Ведь ты не уйдешь теперь без меня? Ты возь­мешь меня с собой, правда?

Отец не отве­чал. Эрика запла­кала, поло­жив лицо в его руки. И руки отца вдруг пере­стали быть лас­ко­выми, отя­же­лели и похо­ло­дели. Эрика под­няла голову, перед ней сидел совер­шенно незна­ко­мый муж­чина, с широко откры­тым чер­ным ртом. Эрика отпря­нула, резко встала: «Кто вы? Что вам здесь нужно?»

Чело­век под­нялся из кресла, тело его ока­за­лось совер­шенно про­зрач­ным, подо­шел к стене, почти слился с нею, и уже исче­зая в неожи­данно раз­мяг­чив­шейся плос­ко­сти, твердо, как команду, про­из­нес: «Убей себя!»…

В ком­нате отеля — тяже­лые шторы, заку­по­рен­ные окна и сте­риль­ная спо­кой­ная чистота, кото­рую при­дется потре­во­жить. Она подо­шла к окну, раз­дви­нула шторы. Как сияет день! Как упо­и­тельно парит птица! И небо почему-то усы­пано фиал­ками… Ах да, Офе­лия сплела себе на смерть фиал­ко­вый венок, каза­лось, не было невин­ней жертвы, но бес­по­щадно зло, настал и твой черед. Кто защи­тит тебя, не испро­сив­шей ни разу мило­сти у Бога? Поздно… Все жизни кон­чатся в одной, а кто оста­нется дочув­ство­вать за них и домолиться?

Не жаль тела, дом, заня­тый вра­гом, — не твой дом и под­ле­жит уни­что­же­нию. Что физи­че­ская боль в срав­не­нии с душев­ной? А душу жаль… И, под­чи­ня­ясь неосо­знан­ной потреб­но­сти, не знав­шая ни одной молитвы, про­шеп­тала: «Гос­поди… Про­сти…». Потом под­ня­лась на под­окон­ник, выпря­ми­лась, момен­тально почув­ство­вав, как солнце, как будто давно ожи­дав­шее ее появ­ле­ния, обдало с ног до головы жар­ким пла­ме­нем, далеко ото­дви­нулся, не при­няв­ший в свою непо­нят­ную игру мир, напряг­лось, до судо­рог, и ока­ме­нело все внутри, и, помо­гая руками, она нава­ли­лась этой камен­ной тяже­стью на стекло, ощу­щая его хруп­кость. Вдруг ей пока­за­лось, что кто-то позвал ее, лас­ково, про­тяжно. Она огля­ну­лась — никого, но все же спу­сти­лась вниз и огля­дела комнату.

Сол­неч­ный свет обильно осы­пал ее всю золо­ти­стой пылью — шкаф, кро­вать, стол, вазу с крас­ной гвоз­ди­кой на корот­ком стебле, блок­нот, ручку, но прежде зна­чи­мые и полез­ные вещи виде­лись ей теперь будто изда­лека, словно отра­жен­ные в туск­лом зер­кале. Она села к столу, вырвала листок из блок­нота и напи­сала корот­кое письмо, потом снова при­тя­нула стул к окну и встала на него, опер­шись коле­нями на глад­кий под­окон­ник. Ее пора­зило то, что вме­сто ясного, чистого неба перед ней вдруг обна­жи­лась тем­ная без­дна с широ­кой, вер­ти­каль­ной доро­гой, тяну­щейся вниз и похо­жей на тун­нель. На мгно­ве­ние ей пока­за­лось, что это в гла­зах у нее потем­нело, однако в сле­ду­ю­щее — отчет­ливо уви­дела, как чьи-то блед­ные гигант­ские тени оттал­ки­ва­юще про­сту­пили из воз­духа, и ей стало жутко. Она отшат­ну­лась, но — что это? — опе­ре­жая и покры­вая мрач­ное виде­ние ярким сия­нием, стре­ми­тельно и уве­ренно летел к ней навстречу свер­ка­ю­щий ангел с невы­ра­зимо зна­ко­мым, род­ным ликом.

— Рика, Рика, я — здесь, я — с тобой, не уходи,— услы­шала она голос, и отчет­ли­вое эхо повто­рило: — Не уходи! Жди меня!

— Ты нашла меня, Несса, сест­ренка моя, — выдох­нула Эрика с облег­че­нием и про­шеп­тала. — Я жду тебя, я не уйду, я жду…

Словно очнув­шись от кош­мар­ного сна, она отстра­ни­лась от окна, но в то же мгно­ве­ние кто-то сильно и тяжело толк­нул ее в спину, и, поте­ряв рав­но­ве­сие, за секунду перед паде­нием страш­ная, нече­ло­ве­че­ская догадка прон­зила ее — догадка о том, что кому-то власт­ному и нена­ви­дя­щему, с кем незримо и полу­осо­знанно она боро­лась дол­гие годы и кому в конце кон­цов про­иг­рала, нужна была ее жизнь — нужна была для того, чтобы лишить ее даже послед­ней надежды на спасение…

* * *

Эрика выпала из окна отеля в тот час, когда Ванесса, гуляя в тихом без­люд­ном парке, обду­мы­вала идею воз­вра­ще­ния домой, в Рос­сию. То же небо, что при­няло ее сестру в свое лоно, про­сти­ра­лось и над нею: только с земли свет его казался более густым и менее пости­жи­мым, чем с высоты пти­чьего полета. А позже вече­ром, когда мис­сис Харт не вер­ну­лась с доче­рью, кото­рую должна была забрать из «Жел­того круга» еще после полу­дня, и тре­вога не уни­ма­лась, и пульс неровно дер­гался даже в паль­цах рук, и страш­ное пред­чув­ствие ско­вало сердце, и не хва­тало духу подойти к теле­фону, чтобы набрать номер Кри­стины и узнать, в чем дело. Но все же, пре­одо­ле­вая чудо­вищ­ную непо­движ­ность, Ванесса встала и через несколько секунд уви­дела вхо­дя­щую Эле­о­нору Харт, совер­шенно одну, и как-то вдруг высох­шую, умень­шив­шу­юся до неузна­ва­е­мо­сти и с опу­щен­ной голо­вой; рва­ну­лась к ней навстречу, упо­вая на опро­вер­же­ние, гото­вая к чему угодно, только не к худ­шему, и та, не под­ни­мая лица, про­ходя мимо, как будто и не видя ее, незна­ко­мым, не своим голо­сом, бро­сила: «Не думаю, что теперь вам есть смысл оста­ваться в этом доме…» — и закрыла за собой дверь…

«Доро­гая моя Несса, я вышла из жизни, как будто неве­ро­ят­ная сила вытолк­нула меня в дру­гую реаль­ность, — писала Эрика в пред­смерт­ном письме. — О, если бы ты была сей­час рядом, и я могла бы все тебе объ­яс­нить. Мне кажется, ты одна могла бы защи­тить меня! Но в оди­ночку я не в состо­я­нии больше сопро­тив­ляться судьбе — моя ли это судьба? Ты зна­ешь, может, ты только и зна­ешь, как я любила жизнь. Но разум мой изъ­еден неис­пра­вимо: эти прыжки созна­ния — под­со­зна­ния… Мне не убе­жать от них… И сле­ду­ю­щего витка я не выдержу, каж­дый сле­ду­ю­щий, как дру­гая, более креп­кая петля, кото­рая затя­ги­вает все туже. И невы­но­симо надо­ели лекар­ства. Я отдала им два­дцать своих лет, и каж­дый день начи­нала родами. Так хочется вырваться из безу­мия в бес­страст­ную стра­то­сферу и уле­теть далеко-далеко… Жаль, что там не будет тебя, совесть моя земная…

Про­щай, твоя сестра Рика.

Живи за меня. Это я тебе заве­щаю. Заве­щаю тебе и мое несбыв­ше­еся жела­ние — уме­реть в ста­ро­сти в окру­же­нии детей и внуков».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

5 комментариев

  • Анна, 21.09.2019

    Потря­са­ю­щая по глу­бине книга. Огром­ное спа­сибо автору и орга­ни­за­то­рам сайта! 

    Ответить »
  • Вла­ди­мир, 15.02.2019

    Спа­сибо автору за вели­ко­леп­ную книгу. Когда я читал эту книгу, сильно пере­жи­вал за глав­ную геро­иню. Я про­пу­стил её судьбу через себя. Эта книга изме­нила меня.

    Ответить »
  • Вла­ди­мир, 14.02.2017

    Вели­ко­леп­ная книга! Какое упо­е­ние читать насто­я­щий рус­ский язык. Воис­тину худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, про­буж­да­ю­щее свет­лые, именно чело­ве­че­ские чув­ства. А какая пси­хо­ло­гия души!!!Я про­сто потря­сен. Давно не читал ничего подоб­ного, даже хочется пере­чи­тать еще раз, пол­нее насла­диться поэ­зией языка. Браво, Наталья!

    Ответить »
  • Оксана, 07.06.2016

    спаси Гос­поди автора. Давно не встре­чала таких книг. Пла­кала и пере­жи­вала и про­жи­вала жизнь вме­сте, как-будто кто-то опи­сы­вал сло­вами мои чув­ства. Много открыла для себя. Побольше бы таких книг. Спаси Вас Бог, Наталья!

    Ответить »
  • Татьяна, 09.09.2015

    Да, мне очень понра­ви­лось. Бла­го­дар­ность автору, что пустила в свой мир,в свои мысли, чув­ства, пони­ма­ние жизни. И сюжет, и новые идеи — все понра­ви­лось. Наде­юсь, что для меня эта книга — новый мой шажок на пути к спа­се­нию. Подай, Господи!

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки