• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Гардарика — Чудинова Е.П. Автор: Чудинова Елена Петровна

Гардарика — Чудинова Е.П.

(7 голосов: 3.29 из 5)

Дорогие друзья, эта книга расскажет об очень давнем времени, когда Москва была маленьким деревянным городком, затерянным в дремучих лесах, а нашей столицей был Киев — «Мать городов русских». Киевская Русь была просвещенной и богатой страной, только что принявшей христианство.

Историческая сказка

 

 

Предисловие

Не зря чужеземцы зовут нашу Русь Гардарикой — Страной городов! Куда ни кинь взгляд — высятся белокаменные стены, горят на солнце золотые купола Божьих храмов… Не один заморский гость признавался, скрепя сердце, что нет на белом свете другой земли с такими многочисленными, богатыми и красивыми городами.

Но я назвал бы ее еще и по-другому: Страной князей.

Ведь у каждого города — свой князь.

Все князья послушны Великому князю Киевскому — Ярославу Владимировичу, прозванному Мудрым.

Сильна и спокойна земля, подчиненная одному правителю. Сказано в Писании, что не устоит дом, разделившийся в самом себе.

Один правитель на земле.

Один Бог на небе.

Но не всегда было так на Руси…

Как-то раз, отстав от охоты, я выехал из глухой чащобы на поляну с разоренным языческим погостом посередине. Еще недавно, при жизни нынешних стариков, там стояли деревянные статуи Перуна, Даждь-бога, Волоса, Хорса и Сварога… Еще живы люди, помнящие, как по приказу князя Владимира Красное Солнышко согнали в Днепр и разом крестили всех киевлян…

Но когда мне рассказывали об этом, мне почему-то трудно было поверить, что все это было так недавно… Хотя именно в моем отчинном княжестве и по сию пору больше всего ведунов и ведуний, способных заговором остановить руду или оборотиться при надобности волком.

Не случайно стольный град моих дедов называется Ведовым, а небольшое княжество — Ведовским.

Ведов стоит на берегу быстрой чистоводной Роси. Город не велик, но славится по всей Русской земле своими резчиками по белому камню. Из белого камня сложены и крепкие, высокие его стены: они видны издалека и дивно красивы на высоком зеленом холме под лазурными небесами… Но сложены не для красоты: княжество Ведовское граничит со Степью, из которой, что ни год, нападают на Русские земли кочевники…

Глава первая

Я сел на княжение рано. Всего три года, как назывался я воем, а посвящение в вои издревле проходит у нас, когда отрок садится в седло, — в возрасте семи лет. Отец мой, князь Ростислав, греческим именем — Роман, прославленный ратными походами на половецкие станы, сложил голову на поле брани в лето 6537-е от сотворения мира. Матушка моя, княгиня София, покинула Божий мир за месяц до этого горького известия: сердце ее почуяло беду, и тревога свела ее в могилу. Как сейчас помню я день, когда мы с матушкой сидели в ее горнице, читая «Записки о Галльской войне» Цезаря. Был жаркий летний полдень: слюдяное оконце было растворено настеж, небо сияло лазурью, откуда-то доносился медовый запах цветов. Солнечные лучи играли в кусочках разноцветной слюды в оконной раме, бросая разноцветные отблески на изразцовую печь… Я то и дело отвлекался и делал ошибки в произношении букв или вставлял в текст слова, которых там вовсе не стояло… Матушка, в шелковом, персикового цвету летнике, тканом золотыми грифами, с ниточкой простого жемчуга вокруг шеи, смеялась над моими ошибками, дразня меня, что я не учился, видать, латинской грамоте. Я с обидою отвернулся от нее, и тут же услышал стук, словно упало что-то тяжелое. С испугом я взглянул на матушку — дорогая книга, выпавшая из рук ее, лежала на полу… Княгиня сидела побледневшая, с испугом в лице, и прекрасные синие глаза ее налились слезами… «Сердце недоброе чует, Владимир!» — вымолвила она… С этого часа матушка стала таять на глазах пока не угасла, как свеча… Вскоре пришла весть о гибели князя Ростислава.

Вот, что поведал мне прискакавший на взмыленной лошади под вечер гонец, на сутки опередивший дружину, возвращавшуюся с телом своего князя. Уж несколько лет, как злобные печенеги боялись совершать большие набеги на русскую землю. Не по силам великого князя Ярослава было отучить этих язычников грабить мирных земледельцев, ибо то заложено в их природе, зато хорошо отучил он их ходить за чужим добром на Русь. Но даже отхлынувшая волна оставляет на берегу ракушки и водоросли. Подобно ей, отошедшее от русских пределов кочевье печенегов не захватило мелких грабителей, сбившихся в небольшие и не подчиненные никому, кроме своих разбойничьих главарей, отряды. Они боялись глубоко заходить в русскую землю, но тревожили приграничные с дикой Степью поселения. Одно из них печенеги застигли врасплох и спалили, перебили, как у них водится, мужчин и стариков, угнали скот. В гневе отец поклялся разыскать злодеев и жестоко покарать их.

Но не один день кони его соратников топтали бесплодную степь прежде, чем вышли на нужный след. Те, кто шел перед ними, были не налегке, влекли за собою тяжело груженные кибитки. А кроме лошадиных копыт земля хранила следы пеших людей, скорее всего — полоненных женщин с детьми, а также отпечатки коровьих и козьих копыт. Не оставалось сомнения — разбойники близко! Князь Ростислав пустился в погоню. Еще через полсуток они врезались в тылы печенегов. Завязалась сеча. Отец всегда поучал меня, что грабители быстро утрачивают воинское ремесло, даже если и хорошо владели им прежде. Но их обычай — нападать только на мирных жителей, со временем начинает работать против них же самих. Так случилось и на сей раз. Часу не прошло, а вражий отряд умалился вдвое. Уцелевшие сбились в круговую оборону, внутри которой находились и связанные пешие пленники, и разбойничий главарь на своей лошади. Этот молодой, богато разодетый печенег, отчего-то не бился, но только наблюдал за тем, как к нему приближаются русские мечи. Не поспешил он на помощь и когда до них стало подать рукою, а вместо того, гадко усмехнувшись, поднял свое легкое копье и нацелился им в грудь одной из полонянок — красивой юной девушки. Верно, не так обидно ему было сгибнуть, как не увести за собою еще невинных жертв. Стрелять из лука было негде да и некогда — князь Ростислав метнул в презренного негодяя свою булаву. Поскольку другою рукой он бился мечом, удар вышел не ловок. Булава лишь краем ушибла печенегу плечо, отклонив, однако, смертоносный удар от девушки. С досады печенег закричал по-змеиному, да вдруг рванул поводья, заставив лошадь свою перепрыгнуть через защищавшихся и нападавших. Только заднее копыто ее насмерть ударило по голове одного из печенегов же — и негодяй уж мчался прочь. Князь Ростислав тут же приметил для себя, что минуты жизни оставшихся печенегов сочтены. Посему без колебаний он вынырнул из битвы и пустился догонять главаря. Ясно, что эдакого нельзя было оставлять живым — через год он воротился бы вновь, набрав новых приспешников.

Погоня была отчаянной и долгой. Как ни горячил князь коня, угнаться за печенегом было трудно. Много болтают люди глупого о превосходстве восточных да южных лошадей над нашими, однако правда сводится к тому, что люди теплых земель пользуются более жестокой уздою, чем мы. Удила их содержат острый шип посередке, и повод можно натянуть так, что конь обезумеет от боли. Тогда и несется он, словно на крыльях, не разбирая дороги. Понявши, что погоня грозит затянуться на многие часы — покуда лошадь печенега не упадет без сил — князь Ростислав вытащил на скаку лук. Теперь ничто не препятствовало ему хорошо отметить цель. Стрела сразила разбойника, войдя под основанье черепа. На сей раз он не успел закричать, только повалился под конские ноги.

Но не успел отец отереть пот, как сделалось ясным, что степняк скакал от него хоть и безумно, да не бесцельно. Вдали показались три всадника, верно, то была часть разбойничьего отряда, посланная налегке вперед. Увидев князя Ростислава в одиночестве над телом своего вожака, они со всех сил поскакали к нему.

Разъяренный сражением, князь Ростислав и не подумал уклоняться от схватки, хоть бы и неравной. И хотя он погиб в ней, но поражения он не потерпел! Иссеченное тело его дружинники нашли рядом с порубленными телами троих печенегов.

Так рассказал мне гонец, я же слушал, но удерживался от слез, поскольку рассказ его предназначался князю.

Через два дня дружинники в дом воротился не отец, но его бездыханное тело. Везли его на носилках, укрепленных меж двумя лошадьми. Окровавленное же седло его собственного любимого коня было пусто.

К недоуменью моему коня этого, любимого отцовского вороного пятилетка дивных статей, прозваньем Бурун, так и поставили в стойло заседланным.

Тихие и благочинные похороны княгини еще дробились в душе множеством светлых воспоминаний, но похороны князя оказались вовсе другими. «Женское дело голубиное, — говаривали дружинники и бояре, — а как не почтить смерть воина старым обычаем?»

Непонятны показались мне эти слова. Уж никак не могли они значить, что тело отца хотят предать языческому огненному погребению. Сам видал я накануне, как в ограде семейного нашего храма святой Ольги добрые монахи рыли глубокую могилу. Где как, а у нас в Ведове могилы в земле роют монахи, прочий люд страшится по суеверию и браться за такое дело. В наших краях кладбища христианские встречаются покуда много реже, нежели рукотворные холмы, возведенные над пеплом в просторе полей. Но ветры и дожди постепенно точат верхушки земельных насыпей, а просторные покуда кладбищенские ограды понемного заполняются крестами. И все же кладбищ люди побаиваются, в особенности старики. Матушка объясняла мне не раз, что сей пережиток языческий не к чести христианину. С нею сызмала посещал я могилы дедушки с бабушкою, с нею сажал на них красивые цветы по весне. Теперь цветочный ковер разрушен лопатами — там, где предстоит упокоиться князю Ростиславу. Но о каком же обычае тогда речь?

Последнюю ночь свою на земле князь Ростислав ночевал не в опочивальне, а в церкви. Восковые свечи всю ночь ярко освещали храм, а добрые монахи читали над ним часы. Облаченный в кольчугу, украшенную золотыми накладками, в красном корзне, подбитом мехами, с чеканным золотым обручем на голове, он спал в дубовом гробу, таком тяжелом, что утром, после панихиды, его выносили из храма восемь человек. Когда гроб покинул церковное крыльцо, к погребальной процессии присоединился конюший, что вел в поводу заседланного по-прежнему отцовского коня.

Буруна подвели к разверстой могиле. Да уж не хотят ли они убить славного скакуна, как то делалось в старые времена?! Хоть сердце мое и плакало от горя, но кулаки невольно сжались. Я решился воспрепятствовать гибели благородного животного.

«Ты дуброва моя, дубровушка,

Ты дуброва моя зеленая,

Ты к чему рано зашумела,

Преклонила свои веточки?» — запели молодые девушки, каждая из которых несла в руках сноп алых маковых цветов. Тут я обратил вниманье на то, что монахи больше не поют, да и в процессии их боле не видно. Кто-то подал мне знак первым бросить в могилу горсть земли.

«Из тебя ли, из дубровушки,

Мелки пташечки вон вылетали,

Одна пташечка оставалася,

Горемычная кукушечка!» — продолжали девушки печальными голосами. Многих из них я знал по имени либо в лицо, но теперь все они казались какими-то незнакомыми. Были они босы, в грубых рубахах, с распущенными косами.

Конюший расстегнул подпруги и снял с конской спины окровавленное седло.

«Что кукует она день и ночь,

Ни на малый час перемолку нет?» — пели девушки.

Конюший совлек теперь с коня попону.

«Разорено у ней тепло гнездышко,

Плачут детушки, кукунятушки!»

Конюший снял с Буруна узду. Конь встряхнул головою и заржал. К радости моей, никакой угрозы для отцова любимца я не видел. Напротив, люди расступились перед ним влево и вправо. Бурун постоял мгновенье, словно раздумывая, а затем поскакал прочь.

— Не печалься о добром коне, — негромко сказал мне кто-то рядом, я не понял в толпе, кто. — Удел его отныне легок. Будет он пастись на воле, но никогда не понесет на себе человека.

Девушки между тем осыпали свежий холмик могилы маковым цветом.

Словно во сне, покинул я вместе с прочими кладбище. Хотелось мне укрыться в палатах и никого не видеть в сей день, но то было нельзя. На княжем парадном дворе уж были расставлены столы для поминального пира. Расставлены столы были в неполный круг, а скамьи вдоль них протянули только с наружней его стороны. Это сделалось понятным, когда люди расселись.

На середину круга вышли шестеро молодых парней с одной стороны и шестеро с другой. Снявшие верхнее платье, они были только в рубахах и ноговицах, заправленных в сапоги. В руках все выступившие держали короткие односторонние мечи.

— Любо потешиться старым обычаем! — молвил один из стариков за столом, поднимая корчагу с хмельным медом.

Выступившие разбились на пары, и, поклонясь друг дружке в пояс, принялись биться на своих мечах. А бояре и дружина продолжали пировать, любуясь зрелищем борьбы. Я понял, что по князю справляется погребальная тризна, обычай языческий, но язычество переживший. Раньше считалось, что воин, покидающий этот мир, должен быть провожаем зрелищами боевой потехи.

Пешие звенели мечами, а из конюшен уж вывели во двор полдюжины отцовых коней. Задудели рожки, забили бубны. Некоторые из пирующих, выскочивши из-за столов, бросились к коням и враз поскакали со двора. Верно, намеревались они ристать наперегонки вокруг города.

Меж тем посреди круга осталось только пять пар. Один из воинов ловко выбил из руки и другого меч, после чего оба сели за стол. Тут же обоим, и победителю и побежденному, поднесли браги. Все громче становились голоса пирующих, поминавших, как отец бил печенегов. Кто-то громко жалел, что надо бы де в память такого славного воина хоть вокруг земляной могилы да очертить огненный круг из соломы. Другие его унимали-урезонивали.

Другой костер уже разгорался в небе, закатный. Неужто пир продлился целый день? Уж давно воротились с ристанья конные и победитель осушил почетный рог вина. Уже дерущихся на мечах сменили кулачные борцы, что кружили, схватясь друг за дружку, гнули друг дружке хребты, врастали в землю, чтоб не упасть…Звучали песни и причитанья, били бубны, рдело небо, рдело, как маковый цвет на сырой земле, на свежей могиле.

Только ночь окутала все молчанием и покоем.

Надолго запомнилась мне эта погребальная тризна!

И вот, в возрасте десяти лет я, княжич Владимир Ростиславич, стал стольным князем. Опекуном моим вече выбрало двоюродного моего брата, князя Глеба, наполовину половчанина. Других родичей мужского полу я не имел. С первых лет жизни моей князь Глеб был мне неприятен. Один вид этого невысокого, коренастого человека с черной острой бородой, унаследовавшего от матери широкие скулы и смуглый цвет лица, вечно щеголявшего в ярких нарядах, вызывал у меня сначала желание спрятаться в складках матушкиного плаща, потом — стремление говорить дерзости. Особенно неприятны были мне глаза князя Глеба — маленькие, бегающие, остро-черного цвета… Князь Глеб имел тридцать лет от роду, а три десятка лет тому назад еще не были смирены печенеги, а уж появились в степи новые кочевники — половцы. Некоторые русские взяли тогда в жены половчанок из знатных семей в надежде отвратить родственными союзами военную угрозу. Время показало неразумность тех планов. Однако ж женился — не разженишься, как говаривал матери мой отец, зряшно полагая, что я ничего не разумею по моим летам, когда речь меж ними заходила о злобном нраве княгини Каллистраты, которую чаще кликали девичьим именем Икча. Но когда мне сравлялось пять лет, дядя мой Яромир, князь без княжества, помощник отца и жена его Икча-Каллистрата погибли со всей челядью, застигнутые бурей на переправе через Днепр. Князь Глеб, имевший пять сестер, был единственным их сыном.

С одного несуразного случая неприязнь моя к князю Глебу переросла в отвращение. И вот ведь диковина, по-честному случай сей был князю Глебу нимало не в укор. Шестилетком я попросился с ним и с отцом в дальнее наше конное хозяйство. День выдался жарким даже для полуденного лета. Я истомился, покуда отец с князем Глебом обсуждали новорожденных жеребят, которых народилось не меньше дюжины. Только самолюбие препятствовало мне запросить воды. Наконец, к немалой моей радости, взрослые сами обратили вниманье на зной и выразили желанье утолить жажду. Но князь Глеб отказался от ключевой воды, которую принесли отцу и мне, ожидая какого-то иного напитка, по его словам, куда лучше подкрепляющего силы. Вскоре напиток явился. В костяном роге плескалась сероватая жидкость, испускавшая обильные пузырьки. Пахла она еще гаже, чем выглядела. Мне объяснили, что напиток этот — забродившее кобылье молоко. Ни за что б я не решился даже попробовать его! Между тем князь Глеб осушил рог до дна с выражением явного удовольствия, а потом даже облизнул губы.

Впрочем, став князем, я потеплел душой к князю Глебу — все же он оставался единственным моим родовичем.

С принятием княжения жизнь моя не во многом переменилась. Я по-прежнему пробуждался с рассветом летом, а зимой — при свечах, а если б не пробудился, старичок-дядька по имени Сыч (был он так дряхл, что не годился служить в дружине) меня поднял бы без церемоний. Умывался холодной водой, поскольку уж не считался дитятею. Затем шел я к службе в домовом нашем храме, куда вели к княжему месту внутренние покои. После надлежало идти в трапезную, где собралась и княжеская дружина. Единственное различие, что сидел я теперь на отцовом месте во главе стола, тогда как прежнее мое было ниже простых дружинников. Но от перемены моего места вкус привычных блюд — сытной каши из дробленого зерна или мяса изюбря, запеченного на вертеле — не сделался вкуснее. Крепкого меда или привозного греческого вина мне по-прежнему не давали. После легкой утренней трапезы бежал я учиться. Сперва шли уроки воинского дела, в коих у меня не было постоянного учителя — со мною занимался тот из дружинников, кто был не занят. Нелегкие то были уроки! Но куда денешься — стыдно плохо ездить верхом. А хороший наездник не дерет коню нежные губы поводом, а направляет его ногами. Чтоб было довольно силы в моих коленях, подолгу стоял я недвижим, зажавши ногами дубовый чурбан. Когда это сделалось мне легко, чурбан сменился камнем, обшитым кожею. А чтоб тверда была рука лучника, по часу надлежало стоять, сжимая в кулаке вытянутой вперед правой руки увесистую палку. Двуручные мечи, на которых я упражнялся, сперва были деревянными и оставляли не раны, а синяки. Во многом еще надлежало мне быть успешным, долго все перечислять, да оно и без моего перечисления всем известно.

После краткого отдыха, ближе к полудню, шел я на другие уроки, на уроки книжные. Увы, теперь уж не любимая матушка давала мне их, а строгий монах по имени Паисий. Теперь учился я не только читать, но и писать. На навощенной табличке выводить буквы было легко, ведь любую неверную загогулину тут же можно было затереть плоским концом серебряного стилоса. С тончайшею розовой берестою надлежало обращаться бережнее. Ну а кожаный пергамент, на коем пишут краскою настоящие книги, слишком дорог, чтоб его пачкали школьники. Действия арифметические и геометрические весьма занимали меня, равно как и языки иных земель вместе с церковными языками. Но больше всего полюбил я читать книги. Любимой книгою моей была тогда «Александрия», в особенности — беседы Александра с индийскими любомудрами. Любимого моего вороного коня я назвал Букефалом, в честь коня великого полководца.

Иной раз доводилось мне исполнять новую для меня обязанность: быть на судебных разбирательствах. Ох, и скучно же было мне сидеть в низкой нижней палате на отцовском месте, пытаясь слушать, как зачитывают длинные грамоты да спорят по ним! Все решенья принимали бояре и князь Глеб. Первый год моего княжения я только старался изо всех сил не дремать, тешась про себя мечтами о псарне и голубятне, либо вспоминая прочтенные накануне книги. Но единожды ненароком вслушался я в спор о наследстве меж молодой вдовою одного горожанина и взрослыми его сыновьями от первого брака. Неожиданно дело их предстало мне в виде арифметической задачи, и я легко уразумел для себя, кто сколько добра должен унаследовать. К моему удивлению, князь Глеб рассудил как-то иначе. Я подумал тогда, что в судебных делах есть правила, которых я еще не изучал, и порадовался, что не поспешил выказать своего невежества вслух. Однако с этого случая я старался внимательно вникать в разбор дел, ведь через несколько лет мне придется разбирать их самому!

Событие, в корень изменившее дальнейшую жизнь мою, произошло незадолго до моего двенадцатилетия.

Была майская ночь. Я лежал без сна и смотрел на мерцающий огонь лампады перед святыми ликами. Окна в горницу были распахнуты, веяло прохладой черной весенней ночи. Доносились далекие лесные шумы, не иначе, тешилась нечисть. Мне захотелось почитать какую-нибудь книгу, я вспомнил, что в хранилище книг, на столе, лежит оставленный мною «Физиолог», книга о диковинных зверях и чудовищах, живущих в далеких странах. Я встал, засветил огонь, оделся (в белокаменных наших палатах холодно по ночам). Осторожно ступая по скрипучим половицам, я шел, думая, как помнится мне сейчас, о дивной птице Феникс, которая никогда не умирает, а бросается каждые пятьсот лет в пламя костра, чтобы воскреснуть из его пепла.

Неожиданно мне послышались голоса. В такой час? Кто это мог быть? В хранилище горел свет.

Я задул свечу и подкрался к двери. Дверь была полуоткрыта.

— Лихое дело задумал ты, княже, грех великий. Одумайся! Ужели нельзя без греха такого обойтись? — голос показался мне знакомым. Это был боярин Бермята, тивун.

— Не коли мне глаза грехом, Бермята! Мало жизнь надо мной тешится… Ненавидел меня Ростислав люто, кровью половецкою попрекал, да накликал на себя стрелу. Долго думал я: у Ростислава с Софиею детей нет, все одно мне княжить. Придет мой час! Нет! — голос князя Глеба (это был он) задрожал от ненависти. — Мальчишка, только от груди, князем сел, волчонок Ростиславов!

— Ты — опекун его княже. Замыслы твои и сейчас исполнимы… Посылай гонцов к половцам, шли дары хану, не пройдет и года, как все будет готово к походу. Будут соседские земли под нами. Укрепится сила княжества, в чьих руках власть будет? Авось и Ярослав крепок, да ведь Бог весть, как повернуться все может… Владимир не будет помехою, придется ему уступить стол тебе. Не уступит добром — вспомни, как согнал с Киевского стола брата своего Владимир Красное Солнышко. У кого сила — у того и стол.

— Пойми, Бермята… Пройдет еще год — Владимиру сравняется тринадцать… А если подготовка затянется? В нем — властность Ростислава. Не будь он умен не по годам, будь он мягче — можно было бы вершить дела его руками, а потом спихнуть его… Но он не таков. К тому же — тайна, которая лежит на его рождении… Сейчас он еще не ведает о ней, станет юношей — откроет. И тогда мы не совладаем с ним. Владимира надо убрать с дороги, покуда он мал.

— Убить дитя? Речи твои разумны, но сердце мое ропщет. Когда я вижу как вздыбливает этот мальчик коня — только русые волоса стелются по ветру — горько становится… Но он растет в отца, а Ростислава я ненавидел не менее твоего… Почему стоит он на дороге?!

— Ты мягок, боярин, — князь Глеб негромко рассмеялся. — Неужто жизнь Ростиславова волчонка не стоит соседских земель?

Я стоял у двери, стараясь не дышать. «Убийцы! Повторить позор Святополка Окаянного мыслят!» Не сразу пришло мне в голову, как тяжело мое положение — возмущение было первым моим чувством.

— Будь по-твоему, княже, — ответил Бермята.

— Утро близится. Успеем обдумать, как убить Владимира. — Послышался звук отодвигаемого кресла, я отскочил от двери. Бермята и князь прошли мимо меня, не заметив в темноте. Затем вернулся к себе и я. Так и не уснул я в ту ночь. «Бежать, — думал я, — бежать отсюда! Лучше бортничать в лесу, пахать землю-целину, укрыться в монастыре, но только жить! Жить… А князь Глеб соединится с погаными и займет мой стольный град?! Этому не бывать! Но что могу я сделать? Ясно одно — я князь, я не должен бежать. Не свою жизнь, а свое княжество мне должно спасти. Меня считают младенцем. Пусть… Я выведаю все их планы и расстрою их. Ведь они уже сейчас боятся меня, говорили о какой-то тайне… Не зря боятся!

С этого дня я усилил свои упражнения в стрельбе из лука и в борьбе на мечах, и не клал в рот ни кусочка яства, не бросив из того же блюда собакам. Прошло не более двух недель. Однажды, когда я сидел на крыльце, поправляя на своем луке тетиву, ко мне подошел князь Глеб.

— Дурные вести, княже, — сказал он. — В степи видели половцев, число — неведомо. Велишь повести дозор?

Рука моя сама потянулась к мечу, с которым не расставался я с тех пор, как узнал о заговоре.

— Незванных гостей я привечу сам, — сказал я.

Почему не заметил я, как блеснули маленькие глаза князя Глеба злобной радостью?

— С войной ли они пришли, княже? — спросил он. — Не лучше ли отправить разведку — у меня есть один разведчик — из наемников — муж осторожный и храбрый.

«Ты не обманешь меня, князь, — подумал я. — Низкий человек, ты сам сказал мне о врагах, чтобы усыпить мои подозрения: я все равно узнал бы о них. Ты хочешь оттянуть время, вступить с ними в переговоры…»

— Я сам пойду в разведку с твоим человеком, — сказал я тоном приказа.

— Твоя воля, княже, — князь Глеб низко поклонился мне и я не увидел выражения его лица.

Глава вторая

Мы выступили на рассвете… Наемник оказался из варягов: это был рыжеволосый высокий человек с грубым жестоким лицом. Звали его Асмунд.

Чистым было небо над степью, легкий ветер шевелил золотистые метелки трав… Мы ехали долго. Чиста и спокойна была степь: никаких следов большой рати.

— Посмотри, княже, свежий след копыт! — Асмунд мечом показал мне на землю.

— Не вижу… — я обернулся как раз затем, чтобы увидеть со свистом рассекающий воздух меч… Это длилось одно лишь мгновение, но мне показалось — часы… На мне не было ни шлема, ни бахтерцов — только легкая стальная кольчуга, способная защитить против стрелы или ножа, но не против такого удара мечом. «Предательство!» — понял я прежде, чем на меня обрушился удар. То, что последовало за этим до сих пор вызывает у меня невольную дрожь по телу: я остался невредим, меч скользнул по ладанке, которую я с младенчества носил не снимая, и не зная, что в ней: умирая, матушка молила меня никогда не снимать эту ладанку и не заглядывать в нее. Но как только меч коснулся ладанки, произошло страшное: красный огонь застлал мне глаза, неведомая сила вторглась в тело.

…Мною овладело странное ощущение безудержного стремления куда-то.

— Господи помилуй!! — услышал я страшный крик Асмунда. — Каюсь!! Польстился я на золото, поднял меч на дитя!!!

Какой бескрайней стала вдруг степь!..

Не сразу понял я, что превратился в степного орла, и парю в поднебесьи. Захватывающе новым было ощущение полета, но не было радости в моем сердце: я понял, что на мне лежит проклятие… Я, рожденный благочестивыми и честными родителями, неужели я… Я ничего не понимал.

Казалось, кто-то невидимый подсказывает мне направление полета: долго летел я легкокрылой птицей… Над городом… (виден был княжий терем)… позади остался город, последний раз сверкнули на солнце золотые купола церквей… над лесом… Как хорошо было лететь!

Уже давно подо мной лежал бескрайний лес… Я замедлил полет над еле заметной сверху поляной — она была скрыта густыми ветвями деревьев. Что-то заставило меня приземлиться… Едва коснувшись земли, я снова почувствовал красный вихрь, застилающий мне очи.

Я обрел человеческое обличье.

Передо мной, в полумраке небольшой поляны, стоял языческий погост.

— Здрав будь, княже! — Седой, как лунь, старец, облаченный в белоснежные одежды, приблизился ко мне. Молодо и мудро горели его очи на потемневшем от лет лице.

— Кто ты есть? — спросил я. Что-то невыносимо жгло мне грудь.

— Я тот, кто ждал тебя, чтобы открыть тебе, кто есть ты.

— Кто есть я?! Я — князь Владимир Ростиславич Ведовской. Объясни, что ты хочешь сказать, старик?

— Ты волхв, как и я. Ты тот, кому открыты тайны ведовства.

Мне жгло грудь. Я молчал, подавленный.

— Однажды князь Ростислав скакал лесом… — Начал повествовать старец, и глаза его, устремленные на меня, горели огнем, словно светлячки в трухлявой коряге. — Он был один и спешил домой, где не бывал несколько месяцев… Конь его подвернул ногу вблизи моего жилья, князь упал вместе с конем и был сильно придавлен его тушей. Несколько дней отгонял я от князя смерть… Наконец стало ясно, что Ростислав не умрет. Еще слабый, он собирался в путь… Ростислав хотел отблагодарить меня золотом, но я отверг его. «Чего же ты хочешь, ведун?» — спросил Ростислав. — «Того, что есть в твоем доме, но о чем ты не знаешь еще». — «Будь по-твоему, старик!» — расхохотался Ростислав. Князь вступил в город как раз в тот час, когда готовились к пиру по случаю твоего рождения, княже. Он понял тогда, что сам того не ведая, сделал тебя волхвом. Вскоре прислал я ладанку, что ты носишь теперь. Сегодня ты впервые открыл в себе дар волхования, Владимир, но это лишь малая часть тех свойств, которые даны тебе верой пращуров.

— Я — христианин!

— Так ли, княже? Сними кольчугу и расстегни ворот рубахи.

Я сделал это и увидел, что жгло мне грудь… Золотой крест на моей груди был до того раскален, что горел по краям алым огнем. Раскаленное золото столь невыносимо жгло тело, что рука моя сама потянулась к шелковому гайтану.

«Нет!!» — остановил я себя, отводя руку.

Теперь крест был раскален докрасна целиком…

Я скрипел зубами и сжимал руки в кулаки так сильно, что оттуда, где впились в ладони ногти, потекла кровь. «Не отступлюсь от веры христианской, — думал я. — Пусть даже нательный крест всегда будет жечь мне грудь! Не сниму!! Пусть жжет, не сниму!»

Не помню, сколько это длилось. Неожиданно я заметил, что крест начинает остывать.

Волхв смотрел на меня.

— Ты — христианин, Владимир… Горек мне этот день. Почему волшебное волхование не увлекло тебя, скажи? Разве не чудесно парить орлом и рыскать зверем? Разве не чудесно зреть тайное?

— У меня захватывает дух, стоит мне вспомнить восторг полета… Но муки того, кто был распят на кресте, дороже мне, и любовью к Нему полно мое сердце, — твердо ответил я.

— Что же, Владимир… Я не стану снимать с тебя умения волховать, — заговорил, наконец, старец. — Оставайся христианином, и пусть оно служит тебе… Будь всезнающ, будь неуловим! Это умение не принесет тебе, христианину, счастья. Но оно поможет тебе творить великие дела, для которых ты рожден. Мне горько, но твое мужество показало мне сегодня, что ты — настоящий русский князь, хотя ты еще так мал. Забудь о счастии, живи во славу Руси.

На следующее утро я простился со старым волхвом. Тогда же я обнаружил на своей груди след от ожога: он повторял очертания моего нательного креста. Я обрадовался этому шраму — печати, закрепившей мою веру. Еще одна была у меня радость: мой конь нашел меня, прибежав к жилищу волхва. Больше радоваться было нечему: возвращаться в Ведов было и бессмысленно и опасно. Воспользовавшись моим отсутствием, князь Глеб уже наверняка захватил со своими наемниками мой стол. Без стола, без дружины, даже без крова — я все же должен был воспрепятствовать намерениям князя Глеба.

Глава третья

Я ехал лесом, погруженный в невеселые свои мысли…

Неожиданно звук рога вывел меня из задумчивости. Я прислушался: где — то недалеко шла охота, об этом говорили и собачий лай, и отдаленные крики… Охота… О, какими давними показались мне времена, когда я сам беззаботно охотился в своих лесах!..

Послышался приближающийся стук копыт: навстречу мне, из-за могучего развесистого дуба, выехал всадник на белом разгоряченном коне в богатой сине-зеленой сбруе.

— Кто ты есть и что делаешь здесь? — звонко выкрикнул он, едва увидя меня.

— Я? Князь Владимир Ростиславич Ведовской, — ответил я, разглядывая между тем неожиданного собеседника. Это был мальчик примерно моих лет, худенький, с длинными смолисто-черными волосами. Меня поразили его глаза — карие, настолько темные, что с первого взгляда казалось, будто они состоят из одного только зрачка, очень большие. Лицо его, красивое тонкими чертами, было матово бледно. Он был в темно-синем охотничьем наряде, в зеленом аксамитовом плаще оплечь… — Но кто ты, требующий отчета у проезжих путников? — продолжил я.

— Не прими за обиду мой вопрос, — ответил он неожиданно тихо, опустив глаза… — Редко кто проезжает здесь без дела. Я отвык от незнакомых лиц, rex Влэдимэр…

Еще до того, как он произнес на иноземный лад мое имя, я, по какой-то неуловимой интонации голоса угадал в нем иноземца…

— Я буду счастлив, если ты отдохнешь хотя бы несколько часов в моем доме.

— С радостью, — я действительно нуждался в отдыхе, но кроме того меня очень заинтересовал этот странный мальчик, с первого взгляда вызвавший во мне горячую приязнь.

— Поехали же, это рядом.

— Постой! Ты прерываешь свою охоту посреди лова? Лучше я присоединюсь к тебе.

— О, я никого, кроме тебя, не удивлю тем, что поворачиваю обратно, когда собаки вот-вот настигнут оленя! — странный мальчик негромко рассмеялся. — К моим причудам привыкли.

Вскоре мы въезжали в ворота окруженного сосновым бором терема. Большой, в два этажа, терем, видимо, был срублен не более нескольких лет назад, часть дворовых построек была и совсем недавней: дерево не успело кое-где потемнеть.

Несколько человек челяди бросились нам навстречу, когда мы въезжали во двор.

Мальчик с черными волосами соскочил с коня, и, небрежно кинув поводья рослому холопу, с радушной улыбкою обернулся ко мне. Я также спешился, и, поднявшись за странным моим знакомцем на крыльцо, последовал за ним через просторные сени в большую полутемную палату.

Несмотря на сохранившийся еще запах смолы, мне почудилось на миг, будто утопающие в полумраке стены сложены из тяжелого сырого камня, притом — не один век назад… Причиной тому было убранство палаты — немного мрачное, на иноземный лад… Темного дерева шахматный столик между высокими узкими окнами, решетки которых набраны разноцветной слюдой… Темных тонов — синие и зеленые подушки, разбросанные по дубовым ларям… Стены были обтянуты темными шпалерами.

Мы уселись друг против друга в неудобных узких креслах без спинок.

— Я рад, что приветствую тебя под моим кровом, rex Влэдимэр, — чуть смущенно проговорил мой новый знакомец, — хотя этот кров всего-навсего прибежище изгнанника, предоставленное добротою Малескольда.

— Ты разумеешь под этим Великого князя Ярослава? — спросил я.

— Да… Ярослав… Rex Клева… Прости, мне легче дается трудный склад вашей речи, чем произношение имен… Ты удивлен… Я — Эдвард, сын Эдмунда… Ironside… Железнобокого, rex’а Британии.

— Как странно свела нас судьба! — воскликнул я. — Мы оба лишены того, что по праву рождения принадлежит нам!

Слабый алый румянец выступил на бледных щеках Эдварда Айронсайда, он долгим взглядом черных глаз своих посмотрел в глаза мне.

— Не хочешь ли ты сказать, rex, что и твой трон занят… Не на твоих ли глазах отец и мать умерли за пиршественным столом, пригубив первыми из пущенной по кругу «чаши любви»?.. Не над твоей ли колыбелью склонялась женщина, желая смерти тебе?.. Не тебя ли, трехлетнего, задыхающегося под полой плаща вместе с малюткой сестрой, рот которой ты зажимал рукой, чтобы никто не услышал плача, выносили бесконечными переходами из замка?.. Добрый Вальгар… О, сколь ранняя память у горя, rex Влэдимэр!

Совсем ребенком показался мне сверстник мой Эдвард Айронсайд, в минутном приступе скорби уронивший голову на худенькие руки: смоляные волны волос закрыли матово бледное лицо его…

— И у меня люди отняли данное Богом: должно ли падать духом, князь Эдвард?

— Умирающий от голода не грезит о нарядах для украшения тела! Что мне трон, если море лежит между мною и землей бриттов?

— Тебя изводит тоска по родной земле?

— Да, клянусь Пресвятой Богоматерью! Земля бриттов скудна по сравнению с Руссией, страной городов, поражающей своим богатством и великолепием, невежественна по сравнению с ее просвещенностью… Все это так! Но я — бритт, и rex бриттов… И мне мила Британия, земля подвигов rex’а Артура, хоть и далеко ушли от нее времена благородного, дружного рыцарства, боровшегося со злом, подобно поражавшему змия святому Георгию!

— Но они пришли на Русь! Не раз на пирах у Крестителя Руси — Владимира Красное Солнышко — собирались бесстрашнейшие для беседы за чашей старого меда или привозного вина: вспомянуть недавние битвы и подвиги, чтобы разъехаться затем на поиски новых! Узы рыцарства пришли на Русь: вот моя рука, rex Эдвард Айронсайд!

И мы, так странно сведенные похожими нашими судьбами, скрестя наши мечи, поклялись на них друг другу в рыцарской дружбе… Долго говорили мы в тот день: уже посинело небо в узких окнах, оплыли свечи белого воску, а небо из темно-синего стало ослепительно черным, и бездонную свежую чернь его усыпали радостно яркие звезды, а мы все говорили друг с другом.

— Тебе должно быть известно, что мою страну, Британию-Англию, давно терзают набеги язычников-данов, — начал повествовать мой обретенный друг-брат, дабы пояснить свои предыдущие слова.

— Да, я о том читывал, князь Эдвард. — У нас — степные кочевники, у вас — морские.

— Понятное дело, мы и живем на острове, rex. Однако суть одна: народ страдает великим страданием. Но по вине двух злых женщин наши обидчики усилились. Но то события давности столетней, наберись терпения, иначе не поймешь причины моих злоключений. В те времена всей страною правил славный Эдгар по прозванью Мирный. У него было два единокровных сына. Старший, Эдвард, родился от первой жены, и когда Эдгару пришла пора умереть, он был уже почти миновал юношеский возраст. Решительный и разумный нрав Эдварда сулил стране хорошего правителя. Однако был другой сын, еще дитя, рожденный второй Эдгаровой женою Эльфридой. Эго звали Этельред. Любя своего сына, Эльфрида возненавидела его брата. К тому ж хотелось ей сделаться правительницей матерью, а не оставаться просто вдовою прежнего правителя. И вот однажды Эдвард ворочался с ловитвы мимо лесного имения мачехи. Разгоряченный, он попросил вина или воды у этой лицемерки, что вышла с почетом встретить его к воротам. С низким поклоном Эльфрида подала пасынку рог, полный вина, и покуда он пил, не слезая с седла ибо торопился, сделала знак рукою своему доверенному слуге. Негодяй кинулся на пьющего Эдварда и ударил его ножом. Он убил его до смерти, rex!

— К чему присудили жестокую женщину, к смерти или к пожизненному заточению? — спросил я.

— У Эльфриды была сильная семья, суда не состоялось. Так и стала она править при маленьком Этельреде, которого всячески баловала. Мудрено ли, что он вырос скверным человеком! Кроме того был он глуп, труслив и нерешителен. Народ дал ему прозванье Этельред Неповоротливый. Прознав о том, даны хлынули на наши берега в неслыханном количестве. Они грабили, жгли, убивали и даже имели наглость селиться в моей стране! Когда сделалось совсем худо, Этельред бросил Британию на произвол врагов и бежал в Нормандию. Там он и спрятался, спасая собственную жалкую жизнь! В Нормандии он позабыл о том, что оставил дома жену и маленького сына Эдмунда. Он взял в жены Эмму, дочь rex’а норманнов.

— Его сын был Эдмунд, — переспросил я. — Но ведь…

— Да, Этельред Неповоротливый был мне дед, — Эдвард вздохнул. — Мы поклялись в дружбе, зачем мне скрывать от тебя правду? Но поверь, отец мой, избранный народом, покуда Этельред прятался в городе Кане у норманнов, смыл грехи Этельреда и своей бабки! Он как лев кинулся на Канута, сына Свейна, что правил данами, и дал ему семь сражений. Он теснил и теснил завоевателей, за что и был прозван Железнобоким. Меня же зовут так в память об отце, я покуда ничем не заслужил прозванья. Канут отступал по нашей земле все ближе и ближе к воде, что принесла его к нам. Боясь, что скоро для него не останется и пяди британской земли, он подослал к отцу отравителей. Мать и отец мои умерли в одночасье. Незадолго до этого злодеяния умер в Нормандии и дед, оставивши двух сыновей — Эдварда и Элфреда. Не хочу назвать их дядьями своими, ибо они рождены от брака, свершенного при живой жене. И вот, что надумал коварный злодей Канут. Он предложил Эмме свою руку.

— Дабы сесть в Англии?

— Увы. Взамен он пообещался ей, что сделает наследниками своими в нашей земле ее сыновей. Конечно, он ей лгал, лелея мечты о благополучии собственного сына, дана. Но их желания до поры совпадали. И вот злокозненная чета прибыла на благословенный наш остров. Не было в живых моего отца, некому было дать отпор. Вот уж поселились они в наших палатах. С малых лет я день изо дня жестоко дрался с Эдвардом Подкидышем и Элфредом, защищая себя и сестру, хоть оба и были старше нас. Но в младенчестве сделался я разумен, ибо людская злоба помогает взрослеть. Эмма желала моей смерти — я знал это с трех годов. Еще бы, я стоял, по ее беззаконному мненью, между ее старшим сыном и столом. Однако ж не все даны — язычники, средь них много добрых христиан. Один из таких, именем Вальгар, был мне дядькою. Он и увез меня подальше от Британии, Дании и Нормандии. А вскоре после Канут прогнал прочь Эмму — она уж не была ему нужна! Свободный и от меня, и даже от сыновей Эммы, он объявил наследником своего сына. Так он и царит с той поры, и терзает мой народ.

Воистину, судьбы наши совпадали самым удивительным образом! В ответ я рассказал князю Эдварду о своих злоключеньях, утаив только, сам не зная почему, все, что касалось ведовства.

После долгого и жаркого спора, мы пришли, наконец, к одному решению: я должен был ехать за подмогой к Великому князю. Не один век княжество мое стережет Степь… Неужто Ярослав откажет мне? Князь Эдвард вызвался ехать со мной. Решено было выступить в путь с утра. Правда, я уже несколько часов как чувствовал себя не совсем здоровым: вероятно из-за ожога меня то знобило, то кидало в жар, а голова была тяжелой, будто налитая свинцом. Но я умолчал об этом: мне не хотелось терять времени.

Глава четвертая

Мы выехали на рассвете. Князь Эдвард сказал мне, что до Киева не более полусуток пути. Ему не хотелось брать с собой провожатых, я не настаивал.

Дорога вилась холмами душистого соснового бора.

— Взгляни, rex, — Эдвард Эдмундович показал рукой, — в той стороне лежит дивной красоты озеро, скрытое лесом. Вода его напоминает серебро, а у берегов — сплошь растут белые лилии. Я называю его Озером слез, как называлось то озеро, владычица которого дала Мерлину и Артуру волшебный меч…

— Я тоже очень люблю эту историю… До чего здорово иметь волшебный меч, как у Артура! А помнишь ли, князь Эдвард, как Артур, когда умирал, велел рыцарю Борсу бросить меч обратно в озеро?

— Кто же еще мог владеть этим мечом?! После смерти Артура место его было только снова в озере, у озерной владычицы. Скажи, rex, а в ваших озерах есть озерные девы?

— Они называются у нас русалками, — и я отер со лба пот: несмотря на нежаркую утреннюю пору, я едва держался в седле, и за последний час не раз сожалел о том, что не отложил на день путешествия в Киев.

— Русалки… Не золотого ли цвету у них волосы, — негромко и задумчиво проговорил князь Эдвард. — Но что с тобой?! Ты бледен как снег, rex Влэдимэр!

— Пустое, Эдвард Эдмундович! Я утомлен немного… — больше всего мне хотелось упасть тяжелой головой на холку коня, я усилием воли не давал себе клониться вперед…

— Спешимся, rex! Тебе надобен отдых!

Голос князя Эдварда донесся до меня как будто издалека. Словно мутная пелена закрыла белый свет от моих глаз, и я почувствовал, что поводья выскальзывают из моих рук.

Сквозь дрему мне слышался колокольный перезвон: звучный, многоголосый, казалось, он шел отовсюду… Золотой звон, золотой солнечный свет… Свет падал мне в лицо, струясь через окно широкими радостными лучами. «Звонят к утрене», — подумал я.

Какой золотой звон…

…Когда я проснулся был уже день.

Стыдно так долго спать! Но так не хочется поднимать голову от подушки… До чего странные снились мне сны!

Не хочется вставать… А все-таки что-то в снах этих привиделось неспроста… Князь Глеб действительно замышляет против меня злое…

Все же пора подниматься, почему меня не будил никто до сих пор?

Но увы мне! Окончательно открыв глаза, я понял, что нахожусь не в палатах дворца моего Ведова, как показалось мне в полусне…

В горнице, которую я увидел, мне никогда не доводилось бывать прежде. Была она просторной, убранной красиво и богато: ковры на полу, светлое резное дерево, стол и лавки — крыты малиновым аксамитом, множество привозных вещей темного китайского лаку, кости…

Мой меч, моя кольчуга и платье — сложены на лавке.

У наполненного водой медного рукомойника — льняное полотенце, вышитое красным шелком, душистое византийское мыло…

Кому принадлежит гостеприимный этот кров?

Я наскоро умыл лицо, поспешно оделся, расчесав волосы, скрепил их, по своему обыкновению, серебряным ободком, и отворил дверь…

Человек, сидевший в соседней горнице с книгой в руках, поднял голову.

— Ты долго спал, rex Влэдимэр, — произнес он негромко.

Это был Эдвард.

— Где мы находимся, Эдвард Эдмундич? — спросил я, недоумевая.

— При дворе Малескольда. Мы в Клеве, золотом сердце Гардарики…

— В Киеве?! — Я поспешно подошел к окну. Сквозь светлую слюду видны были горящие на солнце золотые купола… Теперь мне понятен стал слабый, но непрерывный шум, который доносился откуда-то снаружи, это был гул многолюдных киевских улиц. Золотое сердце Гардарики…

Но радость моя исчезла в тот же миг.

— Ты занедужил от сильного утомления, rex Влэдимэр. Моя вина — надобно было уговорить тебя отдохнуть день-другой прежде, чем выступать в путь… К счастью, вовремя подоспел твой телохранитель, он и помог мне перевезти тебя в Киев.

— Мой телохранитель?!

— Да… Видать, ты не совсем еще здоров, rex, — засмеялся Эдвард Айронсайд.

— Эдвард Эдмундович, князь Ярослав Владимирович ждет тебя к себе, и спрашивает о здравии князя Владимира Ростиславича. — В дверях стоял высокий широкоплечий отрок с открытым приветливым лицом.

— Не замедлю быть. Отдыхай, rex Влэдимэр, — улыбнулся мне Эдвард и вышел в другую дверь.

— Спасибо за заботу Великому князю, — ответил я отроку. — Я нуждаюсь только в отдыхе.

Но в дверях я задержал его неожиданной для меня самого просьбой.

— Постой-ка! Пришли ко мне… моего телохранителя.

Глава пятая

Я опустился на лавку: золотое многоглавье киевских улиц уже ничуть не занимало моего воображения… Кто сейчас войдет?

Мой телохранитель… Так назвался этот человек Эдварду Эдмундичу…

Князь Глеб, мой недруг, знает, вероятно, что я остался жив… Наемный убийца? Но почему тогда он помог перевезти меня в Киев?

Эти мысли стремглав пронеслись у меня в голове: рука моя невольно потянулась к рукояти меча…

Дверь отворилась.

На пороге возник высокого роста (головой он доставал притолоку) человек, очень широкий в плечах, прямой и крепкий в стане — казалось, он занял весь дверной проем. На нем был серый плащ, серые же ноговицы, рубаха небеленого полотна… Чисто, ладно, но проще, чем у любого гридня. На поясе — меч, меч хорош… Суровое худое лицо: близко посаженные серо-желтоватые глаза. Жесткие, цвета пепла, волосы по плечи.

Я не знал этого человека. Более того, я мог бы поклясться, что никогда не встречал его прежде. И все — же что-то в нем показалось мне знакомым…

— Здрав будешь, княже, — поклонился он, подойдя ко мне. Я отметил, что поступь его странно бесшумна для такого могучего сложения.

— Кто ты есть?

— Телохранитель твой, княже, — по губам его пробежала усмешка. Я вскочил на ноги: от гнева кровь прилила у меня к лицу.

— Меня послал за тобой вслед волхв. Отныне я должен служить тебе, Владимир Ростиславич, князь Ведовской. Отныне и до тех пор, пока ты не сядешь в Ведове.

— Ладно, коли так, — (про себя я удивился невольно тому, что старый волхв, который, как думалось мне прежде, месяцами не видит людей, имеет столь верных слуг… Но я был немало обрадован, что загадка разрешилась так…) — Но ты не сказал своего имени.

— Волвич.

Языческое имя… А какое еще может быть имя у посланца волхва? Я невольно улыбнулся.

— Благодарю и волхва и тебя. Не стану лгать — мне надобна сейчас такая помощь.

— Потому она и дана тебе, княже. — Волвич еще раз поклонился и вышел.

Я снова подошел к окну и распахнул его: стайка воробьев, спугнутая этим, слетела с подоконника… Посмотрев им вслед, я подумал о том, что птицы, наверное, с высоты своего полета, могут видеть такой огромный город, как Киев, так, как не могут его видеть люди… Как не могут люди. Но ведь я — могу! Не орлом, орла сразу заметят… в городе лучше оборотиться воробьем… Я хочу оборотиться!

…На этот раз я почувствовал только головокружение: показалось, что пол горницы стремительно летит мне навстречу, а все вещи вокруг молниеносно увеличиваются в размерах.

…Я взлетел на подоконник и выпорхнул в окно. Как непохож оказался порхающий полет маленькой пташки на стремительный лет орла!.. Будто по ступенькам сбегаешь вприпрыжку во двор ранним утром, торопясь вскочить на коня! Сердце стучит часто и весело…

Вон он какой — Киев!

…Голубое небо подпирают золотые купола церквей, к ним тянутся кровли двух и ярусных домов… Дома белокаменные и деревянные красиво блестят разноцветьем слюдяных окошек… А какие толпы народу на улицах! Деревянные мостовые, отполированные тысячами ног, блестят как пол в горнице… Вот — летящим веселым шагом идут три девочки лет по двенадцати-тринадцати. Все три — с открытыми головами, толстые косы бьют по тоненьким спинам. Все три — в простых скромных летниках — день будний, рядиться невмесно… В руках у них — вышитые стеклянным бисером мешочки… Ясно! Эти девочки учатся в школе. В других городах еще нет школ для девочек, а в Киеве она есть уже несколько лет. Пролетев над ними, я слышу разговор…

— Пракседа, а за что тебя нынче бранил отец Александр? — спрашивает одна.

— Ой, не спрашивай, Елсвея! — весело отвечает вторая. — Противный грек рассказал ему, что я всю неделю была на последнем месте по логике!

— Ох, девочки, Прасковья, Елена, ну нельзя же так! — всплеснув руками, говорит третья. — Сколько раз нам говорили в школе, что нельзя называть друг друга языческими именами!

— Да, Ирина, ты права! — говорит Прасковья-Пракседа. — А мы с Еленой хотим сбегать сейчас на пристань, поглядеть на каких ладьях в этот раз прибыл Гаральд с варягами… Ты пойдешь?

— Нет, не могу — обещала матери сразу после уроков — домой. До завтра! — девочка, названная Ириной, скрывается с широкой улицы в переулок.

— И что это Ирина никогда ни в лес, ни на реку искупаться, ни по городу погулять не пойдет? — задумчиво спрашивает подругу Елсвея-Елена.

— Да когда ей? — говорит Прасковья. — Их дома пятеро, а она — старшая. Мать — ключница у княгини, целый день в хлопотах. Трудно им. Отца-то Ирининого в позапрошлом году порубили насмерть в рукопашной, когда печенеги к городу подступали…

Толпа уносит от меня девочек-школьниц… Да, трудно представить себе, что этот такой беспечный и радостный город почти каждый год осаждают печенеги, и черная смола пятнами покрывает белоснежные стены, и свищут стрелы, и льется кровь… Впрочем, так ли беспечен даже этим солнечным мирным днем этот город? Вон идут куда-то молодые княжеские гридни: широкоплечие, высокие — как один, с ладными мечами на поясе… Вид у них усталый — видно, что всю первую половину дня провели они упражняясь в нелегкой воинской науке…

А это одноэтажное длинное здание, выходящее окнами на площадь, — библиотека… В открытое окно виден ряд столов, сидящие за ними люди… Вон — наклонился над пергаментом старик с густой пегой бородой: иногда поднимает голову, пишет что-то стилем на куске бересты и снова погружается в чтение.

Счастливы все, занятые мирным трудом! Но мне не время смотреть сейчас Киев… Сейчас я должен увидеть Ярослава, я должен увидеть его прежде, чем он увидит меня… Я полетел обратно, к деревянному зданию княжеского дворца.

Не эти ли высокие окна, выложенные прозрачной слюдой, ведут в его покои?..

Я спустился на карниз. Окно было чуть растворено.

…Широкий стол — завален книгами. Книг — пергаментных и берестяных, много в этой палате, просторной и светлой от широких окон, убранной в византийском стиле… Эта палата не была книгохранилищем, но по стенам, обитым светлою тканью с золотым рисунком, размещались в немалом количестве полки для книг.

Человек, которого я не заметил сразу потому, что он стоял в полумраке за резной колонной, в самом дальнем от меня конце палаты, положил на полку туго свернутую книгу и, чуть прихрамывая, подошел к столу.

Сердце у меня в груди забилось так, что мне подумалось на миг, что человек этот непременно услышит его стук…

Это был он — Великий князь Ярослав… Кем еще мог быть этот нестарый сухощавый человек с такими пронзительными серыми глазами на усталом лице?! Взгляд их был остер, как взмах стального лезвия… В остро подстриженной бороде — немало седых прядей, серебрятся кое-где и русые волосы, но движения и походка — по-молодому быстры, исполнены затаенной силы… Да и вообще от этого невысокого, чуть сутулого человека веет такой силой!.. Вот он каков — Великий князь Ярослав Владимирович, прозванный Мудрым…

— «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?» — негромко процитировал вслух он, глядя куда-то в сторону. — Переведи-ка!

— Доколе будешь ты, Катилина, злоупотреблять терпением нашим? — уверенно ответил чей-то звонкий голосок. — Это начало первой речи Цицерона против Катилины.

Чтобы увидеть, кому принадлежит этот похожий на звон колокольчика голос, мне пришлось проскользнуть через притворенную створку на подоконник. Теперь, находясь внутри, я смог увидеть девочку лет одиннадцати, сидевшую на низкой скамеечке. Девочка эта показалась мне дивно красивой: золотые ее косы были свободно распущены по плечам, на точеном синеглазом личике играл веселый румянец. На ней был зенденевый летник — в цвет глаз — ярко-синий, с зарукавьями и оплечьем из речного жемчуга… Девочка гладила свернувшегося у нее на коленях редкого привозного зверька, похожего на маленькую рысь, мне уже доводилось видеть таких зверьков — говорят, что они неоценимые охотники на крыс и мышей.

— Твои учителя не теряют времени, Анна… — серые глаза Ярослава смягчились немного при взгляде на девочку, он провел рукою по ее золотым волосам. — Я знаю, что в учении ты отстаешь только от Всеволода… Жалею иной раз о том, что ты рождена не мужчиной — ты более сыновей похожа на меня…

— Батюшка! А ведь прабабка Ольга княжила как мужчина! Почему ты не можешь дать мне, как даешь братьям, стол в Ростове или в Муроме, когда я вырасту?

— Ох, Анна! — Ярослав засмеялся весело. — Не те ныне времена.

— Но я не хочу, не хочу просто выйти замуж, как другие княжны и боярышни! Не хочу, чтобы все мои знания пошли только на то, чтобы обучать потом своих детей… Мне мало этого, батюшка! — в голосе девочки прозвучали слезы.

— Не горюй, солнышко золотое, знаю, что мало… Может статься, я с тебя со временем большего потребую. Кабы только ты меня тогда не укорила… — негромко, словно для себя, проговорил Ярослав. — Скажи-ка мне лучше, — князь в задумчивости прошелся по комнате, — ведомо ли тебе, что Эдвард приехал вчера в Киев?

— Да, батюшка: я так рада! Мы не виделись с Эдвардом Эдмундичем больше года. Скажи, а нельзя, чтобы он остался в Киеве?

— Нельзя, Анна… Понимаю, как грустно тебе было расставаться со своим товарищем: были вы дружны… Но мы, князья, живем не для себя, а для Руси: сейчас пребывание у меня в Киеве, при дворе, сына свергнутого Эдмунда, могло бы сильно повредить моим замыслам…

Еще немного, и речь зайдет обо мне: оставаться далее было бы нечестным. Только я успел подумать об этом, как порыв ветра неожиданно захлопнул у меня за спиной створку окна.

В то же мгновение послышался скрип дверей: в палату легко и быстро вошел Эдвард Айронсайд.

— Здрав будь, rex Малескольд, salve, Энни, si vales, bene est — не забыла ли ты еще, как вместе учили мы латынь? — со смехом произнес Эдвард: алый румянец выступил на его щеках — он был радостно взволнован.

— Куда, — рассмеялся добродушно Ярослав, обнимая Эдварда за плечи, — вишь, как рада…

Глаза Анны действительно сияли: когда Эдвард вошел, она стремительно вскочила на ноги, выпустив из рук своего зверька, и бросилась навстречу: сейчас она с лукавой улыбкой поглядывала на Эдварда, прячась за спиной отца…

Я был удивлен: все три человека, находящиеся передо мной, были так явно близки друг другу… Почему же Эдвард, говоря со мной о Ярославе, ни разу не говорил о нем иначе, чем о Малескольде, повелителе Руси, а об Анне — как об «regina filia» — дочери Великого князя?

Впрочем… «Князья живут не для себя», только что сказал Ярослав. И ведь ничто не помешало ему отправить в глухой лес того самого Эдварда, которого он с такою отеческой нежностью обнимает сейчас за плечи… Не помешало даже огорчение горячо любимой дочери… Да и кто знает, что готовит его могучая воля в грядущем и этой золотоволосой девочке?

Не для себя живут князья.

Сейчас они были одни — эти трое.

— С тобой прибыл князь Ведовской? — неожиданно нахмурясь, спросил Ярослав.

— Да. Он пришел к тебе за помощью, — просто ответил Эдвард.

— Это мне известно. Известно и то, что Глеб сел в Ведове. Ростислав не был достаточно осторожен с ним. Ни в чем нельзя доверять людям половинной крови: глядят они на две стороны — поди, угадай, в какую когда повернутся… Однако и Ростислав когда-то стоял мне костью в горле… Душно нынче, — с этими словами Ярослав неожиданно подошел к окну (я едва успел отпрянуть в сторону), — не иначе, к грозе…

Он растворил окно: путь был свободен.

Я не мог остаться, хотя то, что должно было быть сказано за этим, интересовало меня более, чем кого-либо другого.

Воротившись к себе, я принял человеческий облик, и отправился осматривать Киев. Показать его мне вызвался княжич Всеволод Ярославич, мальчик на полтора года старше меня. Мы приятно провели весь вечер в обществе друг друга, я убедился при этом, что молва не зря приписывает Всеволоду Ярославичу необыкновенную ученость. Тихий и застенчивый, Всеволод знал уже четыре языка и изучал пятый…

Теперь уж смог я получить разъясненья всему, что повидал в воробьином полете. Самая большая улица, что круто стлалась вниз от высокого места, где теснились княжеские и боярские палаты, звалась Боричевым ввозом. Тяжел был тот ввоз! Навстречу нам двигались нагруженные подводы, и влекшие их широкогрудые кони ступали неспешно. Мышцы могучих животных говорили о напряжении всех сил. Даже люди, идущие вверх налегке, порой останавливались, чтобы отереть лоб и перевести дыхание. Вниз же шагалось быстро, почти бегом. С обеих сторон обступившие Боричев дома стояли тесно, да не вровень. Каждый хозяин мог при желаньи полюбопытствовать, глядя в боковое верхнее окошко: хорошо ли настлана крыша соседа слева? Однако ж стоило погодить бранить работу, ведь столь же придирчиво мог обозреть и твою крышу сосед справа.

Крутой спуск был длинен, обрываясь вдали тем, что с первого взгляду показалось мне пересохшим лесом. Высоченные голые стволы — куда ни кинь взгляд. Хорошо, что я удержался от глупого вопроса, отчего сухостой не вырублен? Сперва мне сделалось ясным, что с его стороны гуще доносится людской шум. Некоторые из стволов двигались.

— Вот так пристань!!

Да уж, не стыдно было мне призваться перед доброжелательно довольным княжичем, что ничего подобного я не видал отродясь. Редко задерживалось в нашем скромном Ведове у причалов более полудюжины больших ладей. Здесь же таковых — под высокими парусами, большею частью спущенными, с рядами гребцов на огромных веслах, толкалось на серебристо серой воде не меньше, чем людей на берегу! Ну, допустим, все же меньше. Однако же берег был весь полон людьми, суетившимися около судов, а Днепр сиял по стремнине своей светлым простором.

Смешенье языков здесь стояло такое, словно строили Вавилонскую башню. Ему вторило разнообразье одежд. Одеянья изобличали чужеземцев, даже когда те молчали. Кого тут только не было! И разодетые в слишком тонкие, слишком яркие ткани смуглые люди с Востока, и беловолосые варяги, не отставшие от обычая носить на плечах волчьи и медвежьи шкуры, зверьей мордою на правое плечо. Волки и медведи глядят самоцветами вместо глаз. Самоцветы в рукоятях двуручных мечей. У варяг вид не торговый.

— Гаральдова дружина, — пояснил Всеволод. Будучи старше меня, он тем не менее держался со мною не на равных, но как подобает княжичу с князем, даже коли князь под рукою его собственного отца. Я догадывался отчего-то, что не только одна благовоспитанность им руководила. Ученому юноше, поди, скучно и с ровесниками, не то, что с младшими. Долг гостеприимства — одно дело, а дружиться Всеволод не хотел. Невелика печаль! Настоящего друга, друга на всю жизнь, я уж обрел. Мне ж лучше, не проговорюсь ненароком например в том, что уж слыхал о прибытии Гаральда.

— Тот самый герой, князь Гаральд Гардрад? Неужто он в Киеве?

— Прибыл князь к старшей сестре моей, Елизавете. Третий раз свататься будет, и, все чают, на сей раз дело промеж ними сладится. Он воротил себе стол, так что у отца нету боле причин отказывать храбрецу в руке дочери.

— А я слыхал, будто Елизавета Ярославна столь горда, что иначе отказывалась идти за Гаральда, — молвил было я, и тут же пожалел о своей невежливости.

Но Всеволод Ярославич не обиделся.

— Пустой толк, — он пренебрежительно махнул рукою. — Неужто сестра язычница, чтобы так предаваться гордости? Ведь это грех. Они полюбили друг дружку еще когда Гаральд Гардрад был нищим изгнанником. Представь, князь, Гаральд несколько лет, где б он ни был, в каких бы сечах ни бился, каждый день сочинял стихи, прославляющие красоту нашей Елизаветы Ярославны! Людская молва разносила их повсюду и отовсюду приносила в Киев. Но ведь и отец прав. Пращур наш Игорь взял жену из рыбацкого селенья, и она сделалась великою Ольгой. Но то были вовсе другие времена. Ныне Русь христианская страна, и государям надлежит родниться с государями — ради силы и мира.

— Сестер Ярославен ведь три? — спросил я, невольно вновь обращаясь мыслями к одной, к детской подруге князя Эдварда.

— Да, три златокудрых девы, словно в сказке, — снисходительно улыбнулся княжич Всеволод. — Средней, Анастасии, шестнадцать годов. Она просватана за Андрея, князя над всеми уграми. А меньшая наша, Анна, пожалуй, будет твоих лет. Она еще учиться у монахов. Однако же поторопимся, коли ты хочешь поспеть к вечерне в Святой Софии!

Мне доводилось слышать, что храм Софии-Премудрости возведен был недавно в подражанье такому же храму в Царьграде. Но так и не сумел я вообразить, что София царьградская впрямь превосходит русскую. Неужто величиною? Едва ли! Казалось, в Софию Киевскую может поместиться разом весь городской люд. Но больше всего поражали не размеры собора, а высота каменного свода. Дивно множил он звук, и пенье монашеское, идущее с каменных хор, вознесенных над могучими колоннами, казалось не земным, а небесным. Красотою ли Царьградская София брала верх? И в это верилось с трудом. Стены словно светились изнутри драгоценной мусией, выложенной с дивным мастерством. Над главным сводом алтарным сияло изображение Божией Матери Нерушимой Стены, с воздетыми вверх дланями, словно Владычица хотела защитить всех живущих на земле. Ниже выложена была Тайная Вечеря. Цветные камешки украшали даже столпы колонн, являя то ангела, то голубку с оливковою ветвью. Много было и обыкновенных рисунков на стенах, где попроще, на паперти да на лестницах. Там живописцы уделили место простым, каждодневным вещам, ведь и сама жизнь наша состоит не только из высокого, но и из заурядного. Прекрасны показались мне сцены ловитвы, игры скоморохов. Великий князь Ярослав, окруженный всем семейством, был очень похож на настоящего. А вот Анна Ярославна казалась куда меньше, чем нынешняя — по изображенью ей можно было дать не более семи годов. Не диво, когда отец ее начал возведение этого храма в честь большой победы над печенегами, не только ее, но и княжича Всеволода не было еще на свете! Между тем кое-где в боковых пределах еще шли работы, виднелись груды дикого камня и огромные кирпичные плиты.

Право слово, я мог бы провести сутки, любуясь храмом, который от всего сердца счел красивейшим на свете! Однако ж пришел я не любоваться, а молиться. Сердце мое терзали недоумения и тревоги.

Теперь уж смог я получить разъясненья всему, что повидал в воробьином полете. Самая большая улица, что круто стлалась вниз от высокого места, где теснились княжеские и боярские палаты, звалась Боричевым ввозом. Тяжел был тот ввоз! Навстречу нам двигались нагруженные подводы, и влекшие их широкогрудые кони ступали неспешно. Мышцы могучих животных говорили о напряжении всех сил. Даже люди, идущие вверх налегке, порой останавливались, чтобы отереть лоб и перевести дыхание. Вниз же шагалось быстро, почти бегом. С обеих сторон обступившие Боричев дома стояли тесно, да не вровень. Каждый хозяин мог при желаньи полюбопытствовать, глядя в боковое верхнее окошко: хорошо ли настлана крыша соседа слева? Однако ж стоило погодить бранить работу, ведь столь же придирчиво мог обозреть и твою крышу сосед справа.

Крутой спуск был длинен, обрываясь вдали тем, что с первого взгляду показалось мне пересохшим лесом. Высоченные голые стволы — куда ни кинь взгляд. Хорошо, что я удержался от глупого вопроса, отчего сухостой не вырублен? Сперва мне сделалось ясным, что с его стороны гуще доносится людской шум. Некоторые из стволов двигались.

— Вот так пристань!!

Да уж, не стыдно было мне призваться перед доброжелательно довольным княжичем, что ничего подобного я не видал отродясь. Редко задерживалось в нашем скромном Ведове у причалов более полудюжины больших ладей. Здесь же таковых — под высокими парусами, большею частью спущенными, с рядами гребцов на огромных веслах, толкалось на серебристо серой воде не меньше, чем людей на берегу! Ну, допустим, все же меньше. Однако же берег был весь полон людьми, суетившимися около судов, а Днепр сиял по стремнине своей светлым простором.

Смешенье языков здесь стояло такое, словно строили Вавилонскую башню. Ему вторило разнообразье одежд. Одеянья изобличали чужеземцев, даже когда те молчали. Кого тут только не было! И разодетые в слишком тонкие, слишком яркие ткани смуглые люди с Востока, и беловолосые варяги, не отставшие от обычая носить на плечах волчьи и медвежьи шкуры, зверьей мордою на правое плечо. Волки и медведи глядят самоцветами вместо глаз. Самоцветы в рукоятях двуручных мечей. У варяг вид не торговый.

— Гаральдова дружина, — пояснил Всеволод. Будучи старше меня, он тем не менее держался со мною не на равных, но как подобает княжичу с князем, даже коли князь под рукою его собственного отца. Я догадывался отчего-то, что не только одна благовоспитанность им руководила. Ученому юноше, поди, скучно и с ровесниками, не то, что с младшими. Долг гостеприимства — одно дело, а дружиться Всеволод не хотел. Невелика печаль! Настоящего друга, друга на всю жизнь, я уж обрел. Мне ж лучше, не проговорюсь ненароком например в том, что уж слыхал о прибытии Гаральда.

— Тот самый герой, князь Гаральд Гардрад? Неужто он в Киеве?

— Прибыл князь к старшей сестре моей, Елизавете. Третий раз свататься будет, и, все чают, на сей раз дело промеж ними сладится. Он воротил себе стол, так что у отца нету боле причин отказывать храбрецу в руке дочери.

— А я слыхал, будто Елизавета Ярославна столь горда, что иначе отказывалась идти за Гаральда, — молвил было я, и тут же пожалел о своей невежливости.

Но Всеволод Ярославич не обиделся.

— Пустой толк, — он пренебрежительно махнул рукою. — Неужто сестра язычница, чтобы так предаваться гордости? Ведь это грех. Они полюбили друг дружку еще когда Гаральд Гардрад был нищим изгнанником. Представь, князь, Гаральд несколько лет, где б он ни был, в каких бы сечах ни бился, каждый день сочинял стихи, прославляющие красоту нашей Елизаветы Ярославны! Людская молва разносила их повсюду и отовсюду приносила в Киев. Но ведь и отец прав. Пращур наш Игорь взял жену из рыбацкого селенья, и она сделалась великою Ольгой. Но то были вовсе другие времена. Ныне Русь христианская страна, и государям надлежит родниться с государями — ради силы и мира.

— Сестер Ярославен ведь три? — спросил я, невольно вновь обращаясь мыслями к одной, к детской подруге князя Эдварда.

— Да, три златокудрых девы, словно в сказке, — снисходительно улыбнулся княжич Всеволод. — Средней, Анастасии, шестнадцать годов. Она просватана за Андрея, князя над всеми уграми. А меньшая наша, Анна, пожалуй, будет твоих лет. Она еще учиться у монахов. Однако же поторопимся, коли ты хочешь поспеть к вечерне в Святой Софии!

Мне доводилось слышать, что храм Софии-Премудрости возведен был недавно в подражанье такому же храму в Царьграде. Но так и не сумел я вообразить, что София царьградская впрямь превосходит русскую. Неужто величиною? Едва ли! Казалось, в Софию Киевскую может поместиться разом весь городской люд. Но больше всего поражали не размеры собора, а высота каменного свода. Дивно множил он звук, и пенье монашеское, идущее с каменных хор, вознесенных над могучими колоннами, казалось не земным, а небесным. Красотою ли Царьградская София брала верх? И в это верилось с трудом. Стены словно светились изнутри драгоценной мусией, выложенной с дивным мастерством. Над главным сводом алтарным сияло изображение Божией Матери Нерушимой Стены, с воздетыми вверх дланями, словно Владычица хотела защитить всех живущих на земле. Ниже выложена была Тайная Вечеря. Цветные камешки украшали даже столпы колонн, являя то ангела, то голубку с оливковою ветвью. Много было и обыкновенных рисунков на стенах, где попроще, на паперти да на лестницах. Там живописцы уделили место простым, каждодневным вещам, ведь и сама жизнь наша состоит не только из высокого, но и из заурядного. Прекрасны показались мне сцены ловитвы, игры скоморохов. Великий князь Ярослав, окруженный всем семейством, был очень похож на настоящего. А вот Анна Ярославна казалась куда меньше, чем нынешняя — по изображенью ей можно было дать не более семи годов. Не диво, когда отец ее начал возведение этого храма в честь большой победы над печенегами, не только ее, но и княжича Всеволода не было еще на свете! Между тем кое-где в боковых пределах еще шли работы, виднелись груды дикого камня и огромные кирпичные плиты.

Право слово, я мог бы провести сутки, любуясь храмом, который от всего сердца счел красивейшим на свете! Однако ж пришел я не любоваться, а молиться. Сердце мое терзали недоумения и тревоги.

Глава шестая

Мне снилось чистое серебристо-голубое озеро, поросшее у берегов белыми лилиями… Я вошел в него и шел по дну, серебристо-голубая вода сомкнулась у меня над головой, и наступил голубой сумрак, а я продолжал идти по выложенной из сверкающего перламутра дорожке… Дорожка привела меня к высокому дворцу, тоже сверкающему перламутром и окруженному зарослями красных кораллов… Крыша дворца была из серебра, над коньками его теремов вилась стайка разноцветных рыб… Я знал, что это за дворец, к нему я и шел по озеру. Это озеро было озером Слез, и на дне его, в этом дворце, хранился меч князя Артура…

— Пробудись, немедля пробудись, rex Влэдимэр! — при неверном свете свечи, я увидел наклонившееся надо мной полускрытое упавшими черными локонами лицо Эдварда. Он казался белым, как мел, глаза его черно сверкали. Он тряс меня за плечо: — пробудись, rex!

Я рывком поднялся с ложа: сон мой улетел мгновенно.

— Мы должны немедля бежать из Клева!

— Что содеялось, скажи!

— Малескольд не поможет тебе. Более того: он хочет покончить с независимым родом ведовских правителей… Голеба не любят, тебя — любили. Он пойдет на Голеба и легко возьмет Ведов потому, что в нем не ты, а Голеб… Но возьмет он его не для тебя, ты будешь в Клеве до тех пор, пока не укрепится в Ведове наместник Малескольда. С завтрашнего утра тебе не выехать отсюда. Бежим немедля! Я приказал уже твоему человеку вывести наших коней…

— Спасибо тебе, Эдвард Эдмундич! Но уехав сейчас со мною, ты навлечешь на себя гнев Ярослава…

— Прошу тебя, не говори об этом, rex! Я люблю и чту Малескольда, светлый же образ Энни путеводной звездою озаряет мою жизнь. Я — изгнанник, лишившись его поддержки, я лишусь всего… Если ты сядешь на своем столе, ты сможешь помочь мне, сейчас не время говорить, в чем. Нет — я погибну вместе с тобой!.. Но ответь: разве ты сам, или кто-либо из рыцарей Круглого стола поступил бы иначе, чем сейчас поступаю я?

— Нет, Эдвард Эдмундич! Я не спорю с тобой боле, — отвечал я, уже опоясываясь мечом. — Но постой! Затея твоя бесполезна… Сейчас ночь… На каждой улице — перегорода, у каждых ворот — дозор. Ни один человек не сможет въехать в город или выехать из него против воли Великого князя!

— Но ты не забыл, rex, что странствующим рыцарям нередко помогали добрые феи, и перед ними растворялись запоры заколдованных замков? Не медли же, поспеши!

— Я готов.

Мы вышли из горницы. С высокого крыльца я увидел Волвича, ведущего Букефала и Эдвардова коня. Кони ступали бесшумно: я понял, что Волвич обмотал копыта их ветошью.

Странным показалось мне волненье Букефала, он вскидывал голову и тревожно прядал ушами. А ведь ночь была покойна и тиха.

Эдвард медлил, не сходя с крыльца, словно чего-то ожидая.

Напротив нас, на другом конце широкого двора, куда выходило крыльцо княжеского терема, растворилась дверь. На пороге я увидел маленькую фигурку в темном, еле различимом в ночи плаще и темном убрусе — только лицо из его складок сияло в темноте белым пятном… Неслышно ступая, она спустилась по лестнице и быстро перешла через двор… Я, вслед за Эдвардом, спустился ей навстречу.

— Будьте здравы, князья! — произнесла незнакомка тихо.

— Будь здрава и ты, Великая княжна, — отвечал я: несмотря на скрывший золотые косы плат, я узнал Анну Ярославну.

— Удачи тебе, князь Ведовской, — маленькая рука Анны на мгновенье коснулась моей, и я почувствовал пальцами какой-то тяжелый металлический предмет… Я раскрыл ладонь: поблескивая, на ней лежал золотой перстень с печатью.

— Печать Великого князя?!

— Она отомкнет запоры.

— Как мне благодарить тебя, княжна?

— Сбереги князя Эдварда, — прошептала княжна чуть слышно, и громче уже, добавила: До свету — три часа. Попрощаемся, нельзя медлить. Ты напишешь мне, Эдвард Эдмундович?

— Как же я напишу, Энни? Голуби твои в лесной усадьбе, хоть я и заеду, может быть, туда, но их ведь не возьмешь с собой… Не писать нам больше друг другу: а бывало по десять раз на дню я забирался на голубятню: не принес ли весточки голубь…

— Тех голубей, что в усадьбе, коли будешь там, выпусти. А этого — возьми. — Княжна достала из складок своего плаща красивую и легкую золотую клетку с голубем. Голубь был белым. К клетке были привязаны два сафьяновых мешочка — большой — с кормом, маленький — для письма.

— Пусть это будет твое последнее письмо. Отправь его, когда что-то решится.

— Спаси Бог, Энни. — Эдвард принял с поклоном клетку и прикрепил ее над седлом. — Прощай! Так или иначе, знаешь сама: я все равно покинул бы Клев. Не может дочь Малескольда пойти за изгнанника. Буду удачлив — богатые ладьи унесут тебя госпожой в землю бриттов. Нет — не услышишь более обо мне.

— Слушай, князь! — звонко воскликнула Анна Ярославна, и подняла руку ладонью вверх. — Клянусь тебе Божьей Матерью, что не бывать мне замужем ни за кем, кроме тебя, покуда не проживу я на белом свете столько же, сколько уже прожила! Нынче мне двенадцатый год — одиннадцать лет буду я ждать твоих сватов… А не дождусь — будет, как отец рассудит — сам ведаешь, не для себя князья живут! Прощай! Езжайте же, покуда отец не хватился перстня, езжайте скорее!

— Погоди, княжна, — сказал я. — Кабы Ярослав, обнаружив пропажу, не подумал на кого зря…

— А не подумает — я сама признаюсь, — гордо вскинув голову, ответила Анна. — Да объясню еще, зачем! И пусть гневается — не боюсь — его я дочь или чья? Скачите, скачите же!

Мы вскочили в седла и поехали…

Ворота, разделявшие княжеский дворец с городом, были на запоре… Я, не спешившись, ударил по ним.

— Кого нелегкая? — грозно окрикнул гридень сверху. — До утра!

— Печать Великого князя! — крикнул я в ответ. — Спустись да отворяй!

Заскрипела лестница: страж медленно спускался по ней с плошкой-светильником в руке. При слабом ее огоньке ярко сверкнул перстень.

— Проезжайте!

Выехав за ворота, мы проскакали через площадь, свернули по широкой улице к Боричеву ввозу. Белые двухэтажные дома по обеим сторонам чернели высокими окнами. В чьей-то библиотеке светились три окна — одни на всей улице… Чем занят тот усердный книжник, который, на мгновенье подняв голову от свитка, подивится топоту в неурочный час и тут же забудет об этом?.. Ведь невдомек будет ему, что не с княжьим, неотложным до утра, поручением спешат верные слуги, а беглецы спасаются бегством.

Перегороды улиц… Последние — городские — ворота…

— Печать Великого князя Ярослава!!

Глава седьмая

Всю ночь мы провели в седлах, стремясь как можно дальше отъехать от Киева… Невеселые мысли обуревали меня в этой ночной скачке! Могучий Ярослав — отныне мой недруг. У кого же искать помощи теперь? Суждено ли мне когда-нибудь вернуться законным хозяином в Ведов?

Изгнание. Что может быть горше этого слова?

Ночная мгла меж тем рассеивалась. Воздух светлел. Слабо проступили из него дневные краски листвы и трав. Вот-вот начнет наливаться рассветным румянцем небесная твердь.

— А помнишь ли ты, rex Владимэр, как сам Малескольд, в юности своей изгнанный с отчего стола братом своим Святополком Окаянным, бежал за помощью к вольным новгородцам? А еще ранее Господин Великий Новгород помогал отцу его — Крестителю Руссии?

— Ты угадал мои мысли, Эдвард Эдмундович. Мне не к кому обращаться, кроме как к вольным новгородцам. Но ты, однако, бледен как смерть: бессонная ночь тебя утомила. Спешимся!

Мы расположились под раскидистым дубом. Волвич привязал, осмотрев, двух коней, а третьего повел под-узцы к небольшой, вьющейся внизу речке. Эдвард небрежно бросил свой синий аксамитовый плащ между узловатых мощных корней и прилег. В следующее мгновение, взглянув на него, я увидел, что он глубоко и крепко спит: особенно бледное на фоне темно-зеленого его наряда лицо было обращено к по-утреннему светлому небу, бледно-алые губы приоткрылись в слабом дыхании, тонкая рука, видимо — случайно, застыла, коснувшись рукояти меча…

…Республика Новгородская. Много доводилось мне слышать о ней, в великолепии своем не уступившей бы и республике древнего Рима, прославленной языческими историками. Торговые гости новгородские путешествуют едва ли не на край света. Горды новгородцы богатством своим: и в Киеве, и в Чернигове, да и в Ведове моем и князьям считается постыдным богато одеваться… В Новгороде же — ни одна простая горожанка не выйдет за ворота без драгоценных серег и ожерелий… Бог им судья в гордости их непомерной. Но зато и смелы новгородцы, охочи биться за правое дело…

Значит в Новгород отправимся мы сегодня?

— Не новгородская, а твоя земля поможет тебе, княже.

Я вздрогнул. Передо мной стоял Волвич — я и не заметил, как напоил он всех коней и вернулся к дубу.

— Вот как — стало быть, ты читаешь мысли, волхвов посланец… Но что хотел ты сказать этим?

— Тебе надобно скакать не в новгородскую, а в свою землю. Едва нога твоя ступит на землю княжества Ведовского, как ты получишь столько рати, сколько понадобится тебе, чтобы выгнать Глеба.

— Мне неясен смысл твоих речей. Неужели не понимаешь ты, что Глебовы наемники схватят меня прежде, чем я успею набрать верных мне людей?

— А разве только над людьми по праву рождения стоишь ты князем, Владимир Ростиславич? Люди — твои подданные, ибо живут они на твоей земле. Но разве только люди живут на ней, княже?

Я встретился взглядом с желтовато-серыми, близко посаженными глазами Волвича, и на мгновение мне стало по-настоящему жутко…

Теперь я понял, кем был данный мне волхвом страж.

Глава восьмая

После полудня князь Эдвард проснулся.

— Странный сон привиделся мне, rex Влэдимэр, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Мне снился старый сад, обнесенный высокой и и темной каменной стеной, это была старая стена — между камней ее проступал мох. В саду росли могучие дубы — такие, как этот. Их сплетающиеся кроны были так густы, что в саду царил полумрак. Под одним из дубов стояла широкая каменная скамья, окруженная кустами черных роз. И на этой скамье, с четками в руках, сидела девушка лет девяти. На ней был темно-синий плащ, отороченный коричневым мехом: в Руссии не носят плащей такого покроя. Капюшон его был накинут на голову, так, что бросал легкую тень на бледное печальное лицо, обрамленное черными волосами. И я почему-то знал во сне, что эта девушка — моя сестра лэди Ингрин, которую я видел последний раз совсем малюткой. А потом мне снилось и вовсе странное: из темной аллеи вышел и приблизился к ней ты, rex… И ты также был одет не по русскому обычаю, а лицо твое было печально. И вдруг я увидел, что Ингрин в слезах закрывает лицо руками, а когда она отнимает руки от лица, то это лицо — уже не лицо девятилетней, а прелестное и радостное лицо шестнадцатилетней девушки. Я смотрю на тебя — и перед взглядом моим уже не ты — а высокий и широкоплечий молодой воин, похожий на тебя… А дальше все затуманилось, и я пробудился ото сна.

— Ты почти не рассказал мне о своей сестре, Эдвард Эдмундич, — сказал я, передавая ему флягу с водой (Волвич раскладывал тем временем на кожаном небольшом мешке нехитрую походную снедь — сухари и вяленое мясо) — где она, и что с ней?

— Тебе ведомо, rex, что у могучего и славного Эдмунда Айронсайда было двое детей, — отвечал Эдвард со вздохом. — Я и лэди Ингрин. Канут, захвативший отцовский трон, хотел под корень уничтожить наш род, еще более хотела этого жена его Эмма. Мне и малютке Ингри грозила неминуемая и жестокая смерть, если бы ни верный отцу датчанин Вальгар, который вынес нас из замка и бежал со мной в Данию. Вальгар не мог унести нас обоих — его разыскивали на всех отходящих кораблях — но разыскивали человека с двумя детьми. Вальгар не решился подвергать риску меня — наследника трона, или, как говорите вы, стола. Поэтому он укрыл Ингри в стенах монастыря святого Юлиана: монастырь этот оставался втайне верен Эдмунду. Она и сейчас должна находиться там… Если она жива, и если ничего не случилось — я много лет не получал никаких вестей… Но трапеза наша, однако, окончена, и кони отдохнули. Нам пора в путь, в Новгород, rex Влэдимэр!

— Нет, Эдвард Эдмундич, мы едем не в Новгород.

— Куда же?

— Ко мне, в Ведов.

— В Ведов?!

— Да. Я все объясню тебе, когда мы будем там, а покуда только прошу — положись на меня.

— Будь по-твоему. Но сначала сделаем небольшой крюк по лесу — мне надобно взять кое-что из лесной усадьбы. Едем!

Вскоре отдохнувшие кони уже несли нас по лесной дороге. Невдалеке от лесной усадьбы мы с Волвичем остановились и подождали князя Эдварда. Он воротился скоро: я заметил, что к седлу его приторочен небольшой, но тяжелый по виду мешок синего сафьяну.

Мы продолжали наш путь: не более четверти суток отделяло нас от земли Ведовского княжества. Широкая дорога снова вела глухим лесом.

— Чу, княже! — сказал Волвич, настороженно прислушиваясь к чему-то. — К нам скачут навстречу.

— Пусть их, — недоумевая отвечал я. — Дорога наезжана — вон как земля прибита — будто камень…

— Наезжена-то наезжена, да этот топ мне не по нутру, — проговорил Волвич хмуро. — Свернуть бы, княже…

Но было поздно: копыта били все громче, и в следующее мгновение из-за поворота появились уже голова и круп первой лошади.

Глава девятая

Я успел отметить, что сидевший на ней одет в иноземный доспех: вместо удобной и не стесняющей движений кольчуги, которая не дается иноземным мастерам, на нем были богато изукрашенные тяжеловесные латы из соединенных между собой пластин. Шлем — не с предохраняющей стрелкой на переносице, а с закрывающим все лицо забралом. Оно было опущено. Вслед за ним выехало еще двое всадников, тоже вооруженных с головы до ног, но уже на русский лад. За ними — на буланом коне — еще один. Лицо последнего, тоже вооруженного, показалось мне смутно знакомым… Я столкнулся с ним взглядом — и в то же мгновение узнал его — это был один из варяжских наемников князя Глеба!

— Это Ростиславич!! — закричал он.

— Немедля зарубить щенка! — отрывисто приказал одетый в иноземный доспех: видно было, что он был начальником над остальными. Не более двадцати локтей отделяло меня от него.

— Кто бы ты ни был, попробуй сделать это сам, трус! — выкликнул я, хватаясь за крестовину меча. — Князю невместно драться с холопами!

— Добро же, волчонок!! — взревел он сквозь железный шлем, кидаясь на меня: голос его также показался мне знаком, но думать о том было не время… С оглушительным звоном сшиблись в воздухе наши мечи.

Я словно ощутил себя греческим китоврасом: так танцевал подо мной послушный моим коленям Букефал, в смертном, звенящем булатом кружении, в котором завертелись всадник в заморском доспехе и я… Десница моя, казалось, ничуть не уставала от тяжести меча…

«У тебя крепкая кисть — клади удары всплошную, Владимир!» — вспомнил я вдруг уроки князя Ростислава. Вскоре я сам не мог уже различить, где находится мой меч, описывающий в воздухе сверкающие светлые линии… Враг мой, конечно, превосходил меня силою удара: я не должен был дать ему этим воспользоваться… Я изматывал его, защищая себя сплошной стеной взмахов меча… Неожиданно конь его, споткнувшись обо что-то передними копытами, дернулся с коротким ржаньем, словно в испуге… В следующее мгновение я ударил его между воротом доспеха и забралом. С глухим стоном враг мой съехал с коня. Когда он коснулся земли, я увидел обо что споткнулся его конь: это была отрубленная голова узнавшего меня наемника.

Я увидел Волвича, с силой пытавшегося вытащить меч, застрявший в доспехах второго убитого им врага… Я повернул голову, отыскивая взглядом князя Эдварда: от увиденного мной кровь похолодела в моих жилах — я увидел занесенный над непокрытой головой его меч… Высоко вскинутый — в мгновение ока он стремительно упадет — было ясно, что Эдвард не успеет даже увернуться… Необычайно долог рассказ об этом по сравнению с мигом страшного зрелища… До сих пор не могу понять я — какая сила помогла мне успеть воспользоваться мечом моим как дротиком — с шумом прорезав воздух, он ударил в запястье сжимавший меч руки: она разжалась, и меч, скользнув по плечу Эдварда, упал наземь. Соскочив с коня, я вооружился мечом убитого мною врага, и кинулся к Эдварду. Но противник его, пораженный рукой сына Эдмунда Айронсайда, качнулся уже назад…

От силы удара своего качнулся в седле и Эдвард: с глубоким вздохом отер ладонью чело…

— Ты мне жизнь спас, rex, — прошептал он, столкнувшись со иной взглядом.

— Пустое говоришь, Эдвард Эдмундич.

«Довольна ль ты мною, Великая княжна?» — добавил я про себя.

Не отерев даже обагренного меча, который я подобрал в траве, отшвырнув прочь чужой, я медленно приблизился к убитому мной врагу. Опустившись на одно колено, я рассек ремешки шлема и концом меча поднял забрало: на меня глянуло лицо боярина Бермяты.

— С недобрыми делами спешили они, княже, — негромко сказал подошедший ко мне сзади Волвич. Меч его лежал уже в ножнах.

Спешившийся Эдвард все еще тяжело дышал, прислонясь к стволу широкого вяза…

— Поспешим отсюда, rex, — прошептал он, столкнувшись со мной взглядом.

При виде порубленных тел, крови и стекленеющих глаз, к горлу моему подступила тошнота…

— Нет, погодим, — перемогнувши себя, возразил я. — Надобно поглядеть, с чем они ехали и куда. Неприятен сей обычай, что говорить. А только не нами он заведен и не зряшно.

— Да, — глухим голосом отозвался Эдвард. — Надобно осмотреть тела.

Тяжело перевернув неподатливое тело боярина, мы проверили его одежды и доспех. По нашему везению, кожаный мешочек, изобличающий формой, что хранит пергаментное письмо, оказался у него на груди — иначе долго бы еще пришлось гоняться за лошадью.

Я извлек наружу полупрозрачный свернутый лист желтоватого цвета.

— «Глеб Ярополкович, князь Ведовской, — на мгновение голос изменил мне, так сильно охватил меня гнев. Подумать только, самозванец нарекся по моему граду! — Желает здоровья и благоденствия благородному хану Собчаку, своему возлюбленному родичу. Приезжай, брате матери моей, ко мне в Ведов, да приведи с собою поболе войска. Ныне сижу крепко, да народ недоволен. Знаешь, что двоюродного моего в живых уж нету, коли пишу тебе с княжего стола, о прочем догадаешься. Накануне несчастного с ним случая на охоте, дружина за ужином испила ненароком меду с беленой, да поутру не пробудилась. Сложилось удачно, что у меня свои люди были наготове. Все бы хорошо, да многие жалеют о русском княжонке, да плетут нелепые слухи, будто бы он жив. Расправиться со смутьянами не решаюсь теперь, надо бы подмоги. После, как укрепимся, дальше думу думать станем. Чаю предстать пред зоркие твои очи, да челом бью, прощай».

— Боже Милостивый, каков негодяй! Но радуйся, rex, дружина твоя тебе не изменила!

— Не изменила, но не жива. Порадуюсь другому — хан Собчак не получит этого письма. Давно слыхал я об этом хане, еще от отца. Даже среди половцев слывет он вором.

— Пусть воронье склюет тела изменников, не заслуживших честного погребения, — друг мой окинул презрительным взором спобвижников князя-изменника.

— Поехали, Эдвард Эдмундич, — отвечал я, занеся уже ногу в стремя.

Вскоре мы вновь скакали по дремучему лесу.

Глава десятая

Тяжело было у меня на душе… Первый раз в жизни своей пролил я человеческую кровь… Горевал я также и об участи верных моих воинов, сгубленных вероломством. Погруженный в невеселые эти думы, не сразу заметил я, что Волвич, выехавший вперед, неожиданно остановился, поравнявшись с огромным дубом… что это был за дуб! Даже меня, привыкшего с детских лет к столетним дубам исполинам, помнящим еще, верно, Святослава и Игоря, поразила его мощь. Казалось, в низко расположенное дупло его можно было въехать верхом…

— С этого дерева начинается земля Ведовская, — сурово вымолвил Волвич.

— О, я помню, мне рассказывали в детстве об этом дереве! — взволнованно сказал я, приподнимаясь в стременах. — Какое оно огромное! Говорят, что вятичи и из меньших деревьев строят себе дома!

— Зачем же валить такие огромные деревья? — удивленно спросил князь Эдвард. — Да и кому надобны стены такой толщины?

— Нет, Эдвард Эдмундич, — рассмеялся я. — Вятичи не рубят таких деревьев, они строят свои жилища в них…

— В деревьях?!

— Ну да, если дупло достаточно велико, — с этими словами я спрыгнул наземь. — Зайдем, сам увидишь!

Эдвард также спешился. Я первым переступил край дупла и шагнул в темноту. Вслед за мною вошел князь Эдвард. Шагов не было слышно в упругой древесной трухе. Я сделал два или три шага от входа, и остановившись, раскинул в обе стороны руки: ни одна из них не коснулась стены дупла.

— Теперь мне ясно, как можно устроить в таком дереве жилище, — прошептал Эдвард.

— Хотя оно и велико, но в таких дуплах вятичи домов не строят, — голос мой тоже отчего-то сбился на шепот. — Дупло слишком низко от земли. Вятичи выбирают для жилья дупла, которые выходят наружу где-нибудь на высоте в полтора человечьих роста. Попасть туда можно только по веревочной лестнице. Внутри дупло вытесывается и ввысь и вширь, делаются даже ступеньки от входа книзу. Настилается пол, как в горнице, даже делаются тайные окошки… Вятичи в этом — мастера, они знают точно, насколько можно вытесывать дупло изнутри, чтобы не повредить дереву. И еще делается пара запасных выходов — повыше. В случае опасности, лестница поднимается, и такое жилье становится неприступной крепостью. Даже огонь против него бессилен: знаешь сам, как нелегко занимаются живые вековые деревья: горящая стрела, воткнувшись в ствол, догорит, не причинив ему вреда: чтобы загорелся ствол, надо обложить его грудами хвороста — а стрелы с дерева летят дождем!

— Воистину это достойно удивления! Но ответь, rex, так селится только это племя?

— Да, вятичи воинственный народ, и не любят возделывать землю. К чему тайники людям, мирно добывающим хлеб? Хотя доводилось мне слышать, что последние пол-века подобные тайники стали устраивать по всем княжествам и язычники, хранящие свои нечестивые тайны…

— Подойди сюда, rex Влэдимэр! — неожиданно громко воскликнул Эдвард. — Тут какая-то веревка!

Я приблизился к нему, и наощупь принял из его рук конец свисавшей откуда-то сверху веревки… Даже не веревки… Это была веревочная лестница!

— Постой-ка, князь Эдвард! — Я, ухватившись повыше, подтянулся на руках и встал ногой на первую ступеньку лестницы… Она начала раскачиваться.

— Ты хочешь залезть наверх?

— Я хочу поглядеть, кто устраивает себе жилища-тайники в моих деревьях. Здесь не вятская, а все же таки моя земля, — отвечал я, поднимаясь.

— Я подержу лестницу, а потом залезу за тобой.

— Хорошо!

Лестница кончилась: голова моя уперлась в нечто, напоминающее днище бочонка. Я нажал на него руками: оно неожиданно легко откинулось вверх, и к изумлению моему, оттуда хлынул поток света, показавшийся мне ослепительно ярким, после кромешной темноты дупла.

Я очутился в низкой небольшой горнице, ярко освещенной несколькими восковыми свечами. По чистым стенам ее висели связки каких-то трав. Они издавали пряно-удушливый сухой запах. Много места в горнице занимали два темных деревянных ларя — большой и поменьше, поставленные один на другой. Пол был устлан мягкими медвежьими шкурами.

В углу горницы, перед наполненной до краев водой глиняной миской, сидела на полу девочка лет восьми. Лицо ее было смугло, глаза — светло-карими, с, как показалось мне, странно расширенными зрачками. Увенчанные венком полевых цветов, темно-русые волнистые волосы, свободно струились по ее беленой рубахе… Поверх рубахи на ней была надета небеленая короткая запона, вокруг шеи — нитка красных бус. Девочка, казалось, не слышала как стукнул люк: она не отрываясь смотрела на воду, губы ее беззвучно шевелились.

Я не двигался, пораженный.

Возглас изумления слетел с губ появившегося вслед за мной из люка князя Эдварда. Девочка, вздрогнув, подняла голову.

— Не бойся нас, милое дитя, — мягко сказал Айронсайд. — Мы не хотели напугать тебя!

— Я не боюсь вас, — тихо ответила она. — Вы — христиане, вы пришли сюда — значит вы умрете нынче к ночи.

— Значит ты, дитя, не христианка?! — в ужасе отшатнувшись, спросил князь Эдвард, не обративший даже внимания на вторую часть фразы: немудрено — похоже, это была первая увиденная им язычница. — Господь да спасет твою душу! Но кто же ты?

— Я — Анея, — ответила девочка.

— Ты живешь здесь? Всегда?

— Нет, не всегда. Только днем. По ночам я выхожу отсюда.

— По ночам? Почему по ночам? Неужели ты хочешь сказать, что не выходишь из своего убежища днем?

— Я никогда не видела дневного света, — просто ответила Анея. — Мне нельзя выходить днем: навьи рассердятся. Я тогда в воде перестану видеть что да где случается. А старикам надо, чтобы я видела: потому меня и навьим посвятили, когда я не родилась еще…

— Но отчего же, ты сказала, мы сегодня умрем? — спросил я.

— Оттого, что сюда пришли. Ой! — Анея пристально взглянула на меня. — А ведь ты — князь Ведовской, Владимир…

— Да, я Владимир Ведовской.

— Вижу я, вижу… вижу, — заглянув в свою миску, проговорила Анея скороговоркой. — Не умрете вы… С тобой — можно, тебе — можно… Спеши, спеши только, князь Владимир, ждут тебя ждут, заждались…

Казалось, она не видела больше нас, склонившись над водою. Губы ее снова зашептали что-то беззвучно. Тем же путем, что и вошли, мы покинули горницу.

Снова стояли мы в темном, широком дупле, в которое слабо пробивался дневной свет. Увиденное только что, казалось мне причудливым сном.

Неожиданно я отчетливо услышал топот многих ног и приглушенные голоса вокруг дуба.

— Ты слышишь, князь Эдвард?

— Да.

Мы поняли друг друга без слов: выжидать в дереве не имело смысла: если Волвич отошел, кони все равно привязаны рядом: даже если мы поднимемся по веревке и нас не найдут — позорно бросать верных боевых коней. Если же Волвич там — мы не можем оставить его в одиночку биться с врагами… Конечно, если это — враги.

Мы не колеблясь вышли из дупла на свет.

Глава одиннадцатая

Первым, кого я увидел, был Волвич, в спокойно-неподвижной позе стоявший около коней. Рядом с ним стоял какай-то хорошо вооруженный и так же просто одетый молодой воин, чем-то неуловимо похожий на него. Такие же серые волосы спадали ему на плечи. Чуть поодаль — стояли еще двое воинов: один из них пересчитывал стрелы у себя в колчане… Еще двое — перетягивали на луке тетиву…

А из чащи леса, словно вырастая неизвестно откуда, выходили со всех сторон все новые и новые воины, чем-то похожие на Волвича…

Как только я вышел, воздух огласился приветственными криками.

— Кто эти люди? — спросил я Волвича.

— Это твои люди, княже, — отвечал он со странной усмешкой.

От догадки, промелькнувшей у меня в голове, дрожь пробежала по телу. Но я напряжением воли унял ее. Разве не князь я над всем, что есть на моей земле?

— Веди нас на Ведов, княже, — сказал, подступая ко мне, молодой воин, с красивым, несмотря на близко посаженные глаза, мужественным лицом.

— Добро, я поведу вас, хотя вас и меньше числом, чем наемников у Глеба.

— Так ли, княже? — в серых глазах его словно вспыхнули на мгновение желтые недобрые огоньки. — Взгляни!

Люди в серых одеждах все прибывали и прибывали… Казалось, их невозможно было уже даже пересчитать.

— Добро же, — помолчав немного, ответил я. — К утру мы будем у стен Ведова.

Глава двенадцатая

Рассвет застал нас в уже седлах. Мы с Эдвардом Айронсайдом ехали впереди огромной конной и пешей рати.

Золотые солнечные лучи, казалось, наполняли собой еще не растворившиеся кое-где по лугам клочья тумана… Клубилась поднятая множеством ног и копыт пыль, освежал лица и путал волосы свежий утренний ветерок.

Вспыхнули вдали золотом первые купола церквей… Ведов! Сердце забилось в груди, как рвущаяся из клетки птица… Мне показалось, что сотни лет не был я в своем граде…

Уже стали видны белые стены… Ров… Подъемный мост… Но что это?! Мост падает… С воинственными криками вылетает из ворот и мчится на нас первая группа всадников… За ними — другие…

— Почему они хотят принять бой под стенами? — выдохнул я, пришпоривая Букефала.

— Они боятся, rex — зло засмеялся Эдвард. — Ведь верных тебе в городе немало! Они надеются разделаться с нами здесь…

— Ты прав. Вперед!

Все яростнее скок, все ближе сверкающие на солнце доспехи врагов… Я успеваю еще на скаку заметить множество варяжских шлемов и половецких шапок… В следующее мгновение я, пригнувшись, проскочил под летящими на меня варяжским мечом и половежской кривой саблей, которые, встретясь над моей головой, оглушительно прозвенели друг о друга: врезавшийся между буланым и пегим крупами Букефал, несся, разбивая гущу вражьего войска… Морда вздыбленной лошади возникла как из-под земли, не успев даже разглядеть лица, я увидел стремительно падающий на меня обоюдоострый огромный меч… «Все!» — мелькнуло у меня в голове… Раздавшийся вслед за этим звон, казалось, разлетелся у меня в ушах тысячей мелких звонких осколков: шлем мой выдержал… Рывок пробивающегося между конскими крупами, словно разрезая морские волны, Букефала, унес меня прочь от помявшего мой шлем человека: я успел только заметить, что он вступил уже в схватку с одним из моих серых воинов… Следующего, на кого вынес меня конский лет, я успел ударить первым — по руке с мечом — она бессильно повисла: в ушах моих отдался крик боли, я увидел искаженное лицо половецкого виду… Все ближе и ближе к поднятому мосту нес меня Букефал… Что это?! Мост, поднятый, когда Глебова рать выехала из города (чтобы мы в любом случае не могли прорваться в него) падает… Растворяются снова ворота… Из них выбегает толпа пеших, кое-как вооруженных людей — по виду — горожан: они бросаются на Глебовых людей с тылу… Еще рывок коня — и я уже на мосту… Замыкаются надо мной белые своды… и вот копыта стучат уже по мостовой Ведова… Я останавливаюсь, перевожу дух. Доспех мой залит кровью, но это не моя кровь. Я стаскиваю с головы покореженный шлем и швыряю его на землю… Ветер треплет мои волосы, бросает их в лицо…

— Владимир!

— Княже наш! Владимир!

Десятки рук снимают меня с коня… Знакомые лица, незнакомые лица… Сколько в них радости и любви!

В ворота влетает Эдвард. Слава Богу — он невредим, только забрызган кровью…

Я бегу по каменным ступеням на стену… Под ней кипит еще бой: взлетают стрелы, сверкают мечи и сабли, колышется, словно в ритме странного танца, море людских и конских голов… Сколько это длится? Исход боя уже предрешен.

Кажется, наблюдая это кровавое кружение внизу, я впал в какое-то страшное забытье: я смотрел, но не видел, слушал, но не слышал… Все словно застыло внутри…

Почему стало так тихо? Тихо настолько, что необыкновенно громки звучащие по лестнице шаги… Невыносимо громки… Кто идет сюда? Зачем? Мне незнакомы лица этих воинов, но это не серые воины…

— Княже! Князь Глеб схвачен и брошен в поруб. Он пытался бежать самым постыдным для воина образом, переодевшись скоморохом и скрыв лицо свое кожаной черной маскою. Малые дети приметили, что у скомороха шибко богаты сапоги. Что прикажешь делать с ним?

— Отпустить. Пусть идет куда хочет, и возьмет что хочет из своего имущества, — говорю я устало. Суда и смерти заслуживает предатель, покушавшийся на мою жизнь и вероломно отравивший дружинников. Но разве могу я судить сына моего родного дяди, племянника моего отца? Нет, негоже проливать родственную кровь. Пусть будет над ним Божья воля.

— Ты не желаешь видеть его?

— Нет.

Глава тринадцатая

Ветер, полоскавший мои волосы, отбрасывая их за спину, таил в себе неуловимый запах приближающейся осени. Я стоял на стене, любуясь на раскинувшийся вокруг, залитый медно-красным солнцем Ведов… Отблески закатных лучей играли на позлащенных и серебристых куполах, ложились на белый камень церквей, палат и крепостных стен — словно оттеняя их, лепились по косогорам черные, вросшие в землю домишки… Совсем черной кажется сейчас листва раскидистых деревьев…

Ведов, град мой стольный, Ведов…

Как хорошо стоять на этом ветру, как хорошо чувствовать, как треплет он волосы, хлопая белым моим плащом, опираться рукой об этот белый каменный зубец стены…

Отдавшись радостному ощущению, я не услышал шагов за спиной.

— Я пришел говорить с тобой, rex Влэдимэр.

— Говори, Эдвард Эдмундич, — ответил я, с некоторым недоумением вглядываясь в напряженное лицо его.

— Мне трудно начать… — Эдвард откинул с лица прядь черно-блестящих волос. — Скажи, rex, я живу в стольном твоем граде уже несколько недель — почему среди твоей дружины ни разу не встречал я ни одного из тех воинов, которые возвращали тебе отеческий стол?.. Они называли тебя своим повелителем, но здесь их не знает никто…

— Откроюсь тебе по чести, Эдвард Эдмундич. Истинно — я князь ихний. Но место тем воинам не в стольном граде, в моих лесах.

— Что это значит, rex? Кто они? И куда исчез твой телохранитель?

— Они — волки из моих лесов. Волк также и Волвич, но на более долгий срок оборотил его в человека старый волхв.

— Языческий pontifex?! Так вот, чьею помощью добыта победа! — В голосе побелевшего как лен Эдварда прозвенели слезы горечи. — Так не Господним произволом добыт твой стол, Влэдимэр?..

Я смолчал.

Некоторое время молчал и Эдвард. Мы стояли рядом, но пропасть разверзлась между нами.

— Я лишен был дружины до тех пор, покуда не находился на своей земле, — вымолвил, наконец, я. — Но вступив на нее, я стал силен. Ведовское княжество — мое, кому же, как не мне, должны служить даже волки в здешних лесах? Теперь же я смогу дать тебе настоящую дружину, отправившись с которой в Англию, ты свергнешь Канута…

— Я не приму от тебя дружины, rex. Видит Бог, вырвать тебя из сердца для меня все равно, что своей рукою вырвать глаз… Но глаз мой соблазняет меня. Ты не христианин, rex, истинный христианин не в праве принимать колдовскую помощь.

— Не в праве? — впервые за этот тяжелый разговор поднял я голову и взглянул Эдварду в глаза. — Постой же!

С силою рванув застежку, я сбросил корзно и, сжав в кулаке ворот, разодрал на груди свою белую, расшитую золотом рубаху.

— Смотри, Эдвард Эдмундич, и суди сам — вправе ли я был принимать волхову помощь?

Приподняв нательный крест и ведовскую ладонку, я показал Эдварду четкий и глубокий след ожога в форме креста.

— Нательный крест жег грудь мне, потомку ведунов. Вы, англы, давно приняли истинную веру — мы же были язычниками на памяти нынешних стариков. Поэтому крест жег мне грудь, накалившись докрасна. Я мог снять его, но не снял бы ни за что на свете. Ответь, вправе ли был я после этого принимать помощь волхва?

— Да, rex. Ты был вправе. Я не знал этого, но все равно — прости.

Мы обнялись: пропасть, которая, казалось, только что готова была навеки поглотить наше дружество, закрылась.

— Воистину странно устроен мир: несколько дней назад я был несчастлив, что предстоит покинуть тебя, несколько мгновений назад — безмерно несчастлив, полагая, что расставание будет столь ужасно… а сейчас я почти счастлив, поскольку унесу твой дружеский образ в сердце…

— Так расставание уже близко, Эдвард Эдмундич?

— Да, rex. Малескольд не одобрил бы этого, я и сам знаю, что почти обречен на поражение.

— Для чего же ты покидаешь Русь, разве не дорога она тебе?

— Англия зовет меня. Как одетая в лохмотья мать вправе призвать сына, даже обласканного блистательной королевой. И он придет, потому, что он — дитя этой нищенки, а не дитя королевы. Англия зовет меня, rex Влэдимэр!

— Стало быть — делать нечего. Но ты примешь от меня дружину?

— Нет. Пойми меня правильно, rex! Ты — вправе знаться с ведовской силой, я — нет.

— Как же хочешь ты ехать?!

— Один. В Англии я отыщу в их имениях уцелевших приверженцев Эдмунда Айронсайда… Драгоценности, которые удалось вместе со мной, младенцем, вывезти в Руссию, помогут нам…

— Не в одном месте может порваться тонкая нить, Эдвард Эдмундич. Ты можешь быть убитым грабителями по дороге… Ты можешь не найти отцовских вассалов живыми… Да и что удастся тебе?! О, если бы я мог поехать с тобою!

— Твое место здесь, rex.

— О, да, Эдвард Эдмундич… Снова шевелится Степь… Знаешь, — не стол для князя, князь для стола… Когда намерен ты ехать?

— Я приказал начать готовиться в дорогу завтра…

Некоторое время мы стояли еще молча рядом на стене, над вечерним городом… Отчаянный грай грачей стоял в черных кронах деревьев. Алел западный край неба. Взметались, хлопая на ветру, белый мой плащ и сине-зеленый плащ Эдварда.

Глава четырнадцатая

Через три дня настал день расставания. Я понял, что день этот пришел, когда, пробудившись на рассвете, золотыми лучами пробивающемся в горницу, распахнул окно: набирая высоту, мимо окна моего пролетел белый голубь. Я успел еще заметить на нем малиновый мешочек… Голубь уносил последнее письмо Эдварда Айронсайда к Ярославне.

…Заполнена народом была в этот день пристань на берегу Роси. По сходням широкого в бортах, украшенного на носу дубовым единорогом судна сновали туда-сюда гребцы и купцы, следящие за укладкой своих товаров… Ветер, казалось в нетерпении, рвал уже синий парус…

— Вряд ли свидимся еще, Эдвард Эдмундич! — в последний раз обнимая возлюбленного друга моего, ощутил я хрупкие его плечи под зеленым аксамитом плаща…

— Numquam te videbo, — как всегда в волнении Эдвард сбивался на латынь, — прощай!»

— Прощай, пошли тебе Господь удачи…

— Прощай! — тонкий и легкий, Эдвард взбежал на сходни последним: помедлив немного, поклонился в сторону вздымающегося городского холма поясным русским поклоном… Сходни убрали. Борт корабля плавно пошел от берега…

— Прощай, rex! — звонко крикнул Эдвард. — Прощай аah!

Я не знал, что значит это слово, слово родного языка Эдварда. Но не понять его значения я не мог.

«Аah» — навсегда.

Прощай навсегда! Навсегда!

— Коня!!

Ко мне подводили уже Букефала. Никто не поддержал мне стремя — в седло я словно взлетел и, изо всей силы ударив в конские бока, помчался не разбирая дороги… В стороны шарахался народ на многолюдной пристани… Лиц я не видел, только разноцветные пятна плыли перед глазами…

Навсегда!

…Как очутился я в лесу?.. Черный мох на необхватных стволах, густые кроны над головой зеленоватят солнечный свет, проникающий через них вниз…

Я знаю это место — недалеко отсюда — заброшенный языческий погост…

Спустя еще некоторое время листва над головой стала реже: вскоре я выехал к небольшому озеру, заросшему вдоль берега камышом.

И снова захотелось мне скакать без оглядки, чтобы утишить боль… Как любили мы с Эдвардом вспоминать о смерти князя Артура, о том, как съер Борс бросает в озеро, заросшее камышом, дивный Артуров меч, чтобы не служил он боле никому!

Что умерло у меня? Счастье дружбы, которую невозможно забыть.

Что бросить в озеро мне?

В первое мгновение я вздрогнул. Затем твердой рукою вытянул из-за пазухи шелковый шнурок ладанки…

— Навьи!! Спасибо вам, навьи! Был я силен вашей силою — хочу быть силен своей! Кончилось ныне мое право на вашу силу — почему, ведаете сами! Поклон вам низкий, да прощайте на том, навьи!

Вдруг легко и радостно стало на душе: взамен могущества, теряемого мною, словно вливалось в меня новое, неведомое могущество, новая сила… И отчего-то почудилось мне, что сила эта притянет и уничтожит хоть часть опасностей, ждущих Эдварда Айронсайда в далекой земле бриттов…

Я примерился и бросил ладонку во озеро.

Помнилось мне, что высунулась и подхватила ее чья-то темная рука?

По воде побежали круги…

Прощай, волхованье!

Эпилог

— А что же было дальше, батюшка? Так и не видал ты более ни старого волхва, ни Эдварда Эдмундича, ни Анны Ярославны? — Андрей вскакивает с высокого дубового кресла, стоящего перед облицованной синими изразцами печью, и начинает взволнованно ходить взад-вперед по библиотеке. Щеки его разгорелись, глаза возбужденно сияют. — Батюшка, расскажи!

Андрею скоро двенадцать: когда я смотрю на него, мне мнится, будто это я вновь стал двенадцатилетним отроком и стою у медного зеркала. Те же серые глаза, те же жесткие спадающие на плечи русые волосы, так же непокорно выбивающиеся из под серебряного тонкого ободка… А взаправду ли это не так? Разве давно ушедшее мое отрочество не возродилось в нем?

— Сядь, в очах мельтешит, — говорю я строго. — Ни Эдварда, ни, тем паче, волхва, я более не видал. Часто доводится мне видаться и ныне с князем Всеволодом Ярославичем, что правит ныне Русью в гордом триумвирате со своими братьями. Встретишься с ними и ты, как будешь приносить присяги на верность. А с Анною Ярославной встречались мы потом не один раз до ее замужества.

— Я знаю, батюшка, Анна Ярославна — жена Великого князя Франции. Но скажи, ведь она ждала одиннадцать лет?

— Ждала, Андрей.

— Но почему же она пошла не по любви за Генриха Французского? Ведь не по любви, батюшка?

— По любви, Андрей. По великой любви к земле русской. Ярославу, а значит — Руси так надобно было. Не для себя живут князья. Запомни это.

— Запомню, отец.

— Княгиня Ингрина Эдмундовна зовет княжича Андрея Владимировича к себе, — говорит в дверях челядин.

— Заговорились мы нынче, — я разворачиваю свою книгу, — а латынь твоя не ждет. Иди скорее к матери!

сентябрь-декабрь 1981 года

(Книга написана в подарок на девятый день рождения Лизы Чукловой)

Словарик

А

Аксамитовый, аксамит — бархатный, бархат.

Б

Бахтерцы — доспех из металлических пластинок, соединенных между собой кольцами в несколько рядов. На боках пластинки не соединены.

Бортничать — собирать мед диких пчел.

Бритты — племена, некогда бывшие основным населением острова, который мы сейчас называем Великобританией. Ко временам, к которым относится действие этой книги, бритты уже изрядно перемешались с завоевавшими их саксами. Знаменитый король Артур, основатель рыцарства, был бриттом.

В

Варяг, варяги — они же — викинги, они же — норманы. Морские кочевники. Очень храбро занимались морским разбоем. Предки современных скандинавов — светловолосые, высокие, широкоплечие. Отдыхая от разбоев, любили сочинять стихи, которые назывались висами. Иногда нанимались на военную службу, в том числе и на Русь.

Вассал, вассалы — это слово рассказывает об одном благородном обычае в странах Европы. Человек давал клятву верности тому, кого выбирал своим сеньором, то есть господином. Барон или граф был вассалом короля, простой дворянин — вассалом графа или барона, вольный земледелец — вассалом дворянина. А сам король не должен был считать себя только господином над всеми, как прежние языческие правители, а вассалом Господа Бога. Люди Средних Веков очень ценили верность.

Ведун — не совсем то же самое, что и колдун, хотя звучит похоже. Колдун может сидеть над книгами и по ним колдовать. А ведун берет свою силу у Природы.

Вече — собрание уважаемых горожан по поводу какого-нибудь важного вопроса. Такие города как Новгород или Псков на Киевской Руси все серьезные вопросы решали на вече. Поэтому мы называем их Новгородской и Псковской республиками. В других же городах этим обычно занимался князь.

Волхв — если ведун на Древней Руси мог быть и землепашцем, и плотником, и рыбаком, а потому держать свое ведовство в секрете, то волхв мог быть только волхвом. Ведун брал от всего понемногу — от огня так от огня, от ветра, так от ветра. И делал он это для своих целей — отогнать болезнь, собрать богатый урожай…Волхв же служил какой-то одной силе, воплощенной в деревянном идоле. Например — огню в образе бога Перуна. Он преследовал не свои цели, а цели своего божества.

Вятичи — одно из многочисленных племен, смешение которых и дало со временем русский народ. При Ярославе Мудром, хотя Русь уже считалась одним государством, люди еще помнили, кто из какого племени. Часто у племени был свой город и князь. Сейчас о племени вятичей нам напоминает город Вятка.

Г

Гайтан — шелковый шнурок для нательного креста.

Гридень — воин из княжеской дружины.

Д

Десница — правая рука. А левая называлась шуйца.

Дружина — армия тех времен, своя у каждого княжества. Очень маленькая, вся помещалась при княжеском дворе. В большей не было нужды, потому, что при набеге врагов шли на защиту своих земель все мужчины.

Е

Единорог — волшебный зверь. Похож на красивую белую лошадь с серебряным витым рогом на лбу. Очень опасен, почти неуловим. Но поймать его может девочка или очень юная девушка, если не побоится придти одна в глухой лес. Тогда единорог выйдет и захочет уснуть, доверчиво положив ей голову на грудь.

З

Запона — женская одежда без рукавов: надевалась через голову, по бокам не сшивалась, разве что подвязывалась пояском. Под запону надевали более длинную рубаху с рукавами.

Зенденевый, зендень — легкая простая ткань, совсем не нарядная.

К

Китоврас — древнерусское название кентавра, волшебного существа, представляющего собою лолучеловека-полулошадь.

Корзно — плащ, то есть длинное одеяние без рукавов.

Л

Ладанка — небольшой мешочек, который носят на груди под одеждой. В нем хранятся священные или секретные маленькие предметы.

Ларь — вид сундука: в те времена, когда не было такой мебели, как диваны или кушетки, на сундуках сидели днем, а ночью иногда спали.

Летник — свободная легкая женская одежда с длинными рукавами.

Ловитва — охота.

Любомудры — философы: буквальный перевод греческого слова.

М

Мусия — она же мозаика: разноцветные картины, выложенные из кусочков стекла или камешков.

Н

Навьи — у наших предков существовали два антонима: явь и навь. Они немного напоминают наши антонимы жизнь и смерть, но только напоминают. Для древних мертвые (навьи) сосуществовали рядом с живыми и могли вмешиваться в их дела, но незримо, потому, что мир нави невидим для обитателей яви. А мы сейчас говорим слова явно, явный как безусловный, не требующий доказательств. А в какой странной парочке слово явь когда-то ходило, мы давно позабыли.

Ноговицы — штаны, но надо думать не в точности такие, как мы теперь носим.

О

Оплечь — на плечах: говорится прежде всего о той верхней одежде, которая не имеет рукавов — плащи, накидки и др.

П

Пергамент — особой выделки тонкая кожа, на которой переписывали книги. Обычно этим занимались монахи, и изготовление каждой книги занимало несколько лет. Само собой, такая книга ценилась очень дорого. Простые записи, письма и прочее писали на бересте.

Перегорода — толстая длинная палка, которую укрепляли на высоте конской груди поперек улицы. Поскольку улицы на Киевской Руси мостили крепким хорошим деревом, то конский топот ночью звучал бы очень звонко. Но если на каждом перекрестке приходится останавливаться, чтобы поднять палку, всаднику лучше не гнать во весь опор, а тихо ехать шагом.

Печенеги — степные кочевники. Смуглые, невысокие. Жили в шатрах, все свое имущество легко перевозили с места на место. Жили скотоводством и грабежом. Нападали на Русь, пока их не разбил Ярослав Мудрый. Их кровь течет в жилах современных венгров.

Поганые — это не ругательство: так называли на Руси язычников, то есть тех, кто не знает Истинного Бога, а поклоняется идолам — статуям ложных богов.

Погост — в те времена — место в глухом лесу, на поляне, образующей пригорок. Огорожено частоколом, за которым стояли идолы, языческие боги. Сейчас значение этого слова изменилось — мы называем так могилы, расположенные около церкви, чаще — деревенской.

Половчанин, половцы — тоже степные кочевники, как и печенеги (см.).

Поруб — тюрьма.

Пращур — предок.

Р

Руда — кровь. Заговорить руду — остановить кровь, льющуюся из свежей раны.

С

Слюда — полупрозрачный камешек, может быть разных оттенков. Слюда хорошо расслаивалась, поэтому ее вставляли в окна вместо стекла: небольшими кусочками, каждый из которых был вделан в свою металлическую оправу. Настоящее стекло на Руси уже умели выплавлять, но использовали для украшений. Ровный, большой лист стекла, пригодный для окна, тогда никто не мог и вообразить.

Стиль, стилос — заостренная палочка для письма, предок нашей ручки. Само это слово пришло к нам из древнего Рима. Но если ручка оставляет бумагу гладкой, а буквы наносит краской, то стиль их выдавливал — у русских на бересте, а у римлян на покрытой воском табличке.

Стол — отсюда — стольный град, то есть тот город, где обычно находится князь со своим двором. Само слово — то же самое, что и трон.

Т

Тивун, или тиун — человек, следящий за исполнением порядка, вроде судьи.

У

Убрус — женский головной убор, похожий на большой платок, закрывающий волосы и шею до подбородка, но свободно ниспадающий на плечи.

Угры — тогдашнее название венгров

Ч

Челядь, челядин — слуги.

Ш

Шпалеры — большие тканные картины. Чаще всего на них изображали сражения, охоту, сцены из жизни святых.

Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: