Избранные русские сказки

П. Дудоров (П. Орловец)

(4 голоса: 3.8 из 5)

Содержание

Издания книжного склада М.В. Клюкина.

Выпуск 1

Царевна-Каменное Сердце

I

Царь Дадон был очень добрый царь.

Да только Бог счастья ему не давал.

И хотя царь Дадон был уже в преклонных летах, но, несмотря на это, у него еще не было детей.

Тосковала об этом и царица и каждый день они с мужем молили Бога, чтобы он сжалился над ними и дал им возможность утешиться на старости лет.

Некого было им поласкать в своем роскошном дворце, некому было и передать после своей смерти управление царством.

Долго мольбы их оставались бесплодными, но, наконец, Бог сжалился над ними и однажды у царицы родилась крошечная девочка.

Страшно обрадовались царь Дадон и царица и по случаю рождения маленькой царевны царь Дадон устроил в своей столице роскошный пир, пригласив на него весь народ.

Целую неделю длился пир.

К новорожденной царевне были приставлены няньки и мамки, а отец и мать неустанно следили за нею, всячески оберегая ее от болезни и разных несчастий.

С той поры царевна стала быстро подрастать.

Уже на втором году она стала подыматься на ножки, но самым радостным днем для царя и царицы был тот день, когда маленькая царевна произнесла первое слово.

Странным показалось Дадону и его жене только, одно обстоятельство.

Конечно, всем известно, что, когда дети начинают говорить, то их первым словом бывает — «мама» или «папа».

Но маленькая царевна не сказала ни папа, ни мама, а сказала:

— Ам.

Шло время и маленькая царевна, которую родители назвали Асеной, стала понемногу учиться говорить и бегать.

Так прошло несколько лет, пока, наконец, Асена не превратилась в шестилетнюю девочку.

Она была очень хорошеньким ребенком, с большими черными глазами и желто-каштановыми вьющимися волосами и возбуждала кругом себя всеобщий восторг.

Но по мере того, как росла царевна, все грустнее и грустнее становился царь Дадон.

Все чаще и чаще задумывался он, глядя на свою, дочку.

Хотя царевна Асена была очень хорошенькая и умом своим далеко перещеголяла своих сверстниц, но царь. Дадон, к своему большому огорчению, все чаще и чаще замечал в своей дочери очень нехорошие черты.

Действительно, характер царевны становился год из году все хуже и хуже.

Она была очень зла.

И эту злость она проявляла на всех, с кем ей только ни приходилось сталкиваться.

Сначала она донимала своими капризами своих мамок и нянек, а когда подросла, стала мучить решительно всех.

Никого не оставляла она в покое.

Если ей случалось играть с кошкой или собакой, она безжалостно мучила их и была очень довольна, когда бедные животные кричали от боли.

Она щипала и оскорбляла своих нянек и мамок, всячески стараясь обидеть их или подвести под наказание.

Часто она нарочно делала что-нибудь дурное и затем сваливала вину на других, заставляя их таким образом страдать за себя.

Во всем дворце не было ни одного человека и ни одного животного, кто не пострадал бы от царевны Асены.

Она никогда не заступалась ни за кого, никогда не помогала бедным, а, наоборот, только смеялась над несчастиями других людей и любила, когда их наказывали.

Вскоре о характере царевны Асены узнали во всем царстве.

И народ прозвал Асену: «Царевной Каменное Сердце».

Сильно грустили царь и царица, замечая, что характер их дочери с каждым годом становится все хуже и хуже.

Всячески старались они исправить девочку, просили и умоляли ее исправиться, часто плакали, но ничего не помогало.

Наоборот, царевна Каменное Сердце даже радовалась их слезам и думать не хотела об исправлении.

Наконец, царь Ладонь не выдержал и от огорчения слег в постель.

А спустя несколько дней, и умер, оставив управлять царицу.

Царица однако была очень слабая женщина и вскоре совершенно подпала под влияние дочери.

И хотя фактически она была царицей, но на самом деле царевна Каменное Сердце стала управлять царством.

Плохо пришлось народу.

Царица не щадила никого, издавала жестокие законы и всячески мучила народ.

Напрасно иногда люди обращались к ней за помощью.

Царевна Каменное Сердце признавала только одну себя и самым жестоким образом отказывала всем.

Скоро в царстве покойного Дадона жить стало почти невозможно.

Жестокая по натуре, царевна Каменное Сердце окружила себя такими же злыми людьми, как и она сама, а эти злые люди, чувствуя над собою покровительство царевны, всячески давили и притесняли народ.

II.

Однажды царевна Каменное Сердце сидела на террасе своего роскошного дворца, любуясь прекрасными цветами, которыми была покрыта земля.

Она беспечно помахивала золотым хлыстиком, который держала в руке, когда вдруг из-за угла показалась бедная расслабленная старушонка.

Увидав старушку, царевна Каменное Сердце ужасно рассердилась и уже собралась было позвать дворецкого и строго наказать его за то, что он пустил бедную старушку в дворцовый сад, но в эту минуту старушка приблизилась к царевне.

— Дай мне попить водички, милая царевна. Я долго шла и очень устала, — проговорила старушка.

Но царевна с презрением посмотрела на старушку.

— Неужели ты думаешь, что я еще буду подавать тебе воду, — проговорила она насмешливо. — Если ты хочешь пить, то выйди из сада. Там, за садом есть большая лужа, из которой ты прекрасно можешь напиться.

Не успела царевна проговорить этих слов, как вдруг старушка выпрямилась.

С ужасом смотрела теперь царевна Каменное Сердце на чудесное превращение.

Она видела, как морщины постепенно сходят с лица старухи и ее лицо вдруг стало молодым и прекрасным, а бедная рваная одежда вдруг заменилась роскошною одеждою, так и сиявшей всеми цветами радуги.

— Я фея добра, — заговорила незнакомка ласковым голосом, — Долго терпела я, видя, сколько зла приносишь ты людям, но, наконец, мое терпение истощилось и я решила покарать тебя. Тебе нужен урок. Не умела ты жить, имея в руках славу и богатство, так умей же пожить теперь в нищенстве и переносить все те мучения, которые переносили от тебя другие. Пусть никто не узнает тебя отныне. Но, чтобы ты могла знать больше, я наделю тебя одним даром. Ты будешь понимать не только человеческую речь, но и языки животных и птиц.

С этими словами фея добра взмахнула своей волшебной палочкой, и царевна Каменное Сердце в ту же минуту превратилась в нищую, одетую в жалкое рубище. Лицо ее так изменилось, что теперь никто бы не узнал в ней прежнюю царевну.

И когда в сад вышли из дворца несколько царедворцев и увидали нищую, они грубо прогнали ее из сада, больно побив ее при этом за то, что она посмела войти в царский сад.

Плохо пришлось теперь царевне Каменное Сердце.

Целыми днями она холила по городу, сбирая подаяние, и лишь к вечеру забиралась в какую-нибудь пещеру, где и проводила ночь.

Но если было плохо царевне Каменное Сердце, то зато все остальные облегченно вздохнули после ее исчезновения.

Сильно опечалилась царица, узнав об исчезновении дочери, долго плакала она, но все же, в конце концов, принялась за управление царством.

А царевна Каменное Сердце тем временем скиталась по городу, каждый день слушая, как люди радуются ее исчезновению.

Однажды, очень устав, она присела на пороге одного из роскошных домов.

Она собиралась было вынуть из сумки корку хлеба, как вдруг около нее на землю слетели два воробья и заговорили между собою на своем воробьином наречии.

— Чирик, чирик, —заговорил один из воробьев. — Ты слышал, что царевна Каменное Сердце исчезла?

— Говорят, она превратилась вся в камень, — ответил другой воробей.

— Не знаю. — проговорил первый воробей. — Но знаю только то, что теперь никто не будет мучить птиц и не будет в нас швырять камнями. Весь город радуется ее исчезновению.

— Все же царевна Каменное Сердце оставила по себе память, — заговорил второй воробей.

— Она озлобила всех тех, с кем имела когда-нибудь дело, и сделала их такими же, какой была сама.

Вот, например, мне однажды она попала камнем в крыло и теперь мне ужасно хочется клевать всех людей.

С этими словами второй воробей вдруг поднялся на воздух и, прежде чем царевна Каменное Сердце успела очнуться, больно клюнул ее в лицо и улетел прочь.

Заплакала царевна Каменное Сердце и пошла прочь.

На ходу она съела последнюю корку хлеба, имевшуюся у нее, и страшно хотела есть.

Подойдя к одному из домов, она стала просить милостыню.

Но хозяин дома с насмешками выгнал ее вон.

— Иди прочь, гадкая нищенка, тут ты не получишь ни куска хлеба. Царевна Каменное Сердце научила нас уму-разуму, и мы теперь берем пример с нее.

Отошла прочь царевна Каменное Сердце.

Не знала она того, что и воробей, клюнувший ее, и хозяин дома, только что вытолкавший ее, были ни кем иными, как той же самой феей добра, которая сначала превратилась в воробья, а затем в мужчину, чтобы проучить злую царевну.

Царевна Каменное Сердце пошла дальше.

Ей хотелось не только есть, но и пить, и она, подойдя к другому дому, стала просить воды.

А тем временем фея добра, влетев в этот дом, быстро превратилась в сердитую старуху и вышла навстречу царевне Каменное Сердце.

— Иди попей из грязной лужи, — закричала она сердито. — Царевна Каменное Сердце научила нас, как обращаться с бедняками. Чистая вода нам самим нужна.

Со слезами на глазах царевна Каменное Сердце пошла дальше.

В это время небо заволокло тучами и пошел сильный дождь.

Желая укрыться от дождя, царевна Каменное Сердце забралась под какой-то навес.

Но фея моментально превратилась в дворника, вышла к ней и прогнала ее из-под навеса.

— Ступай и мокни под дождем, — закричала она. — Если уж царевна Каменное Сердце, несмотря на свое богатство, не давала крова беднякам, то мы и подавно должны поступать так.

Вся измокшая, голодная и мучимая жаждой, царевна Каменное Сердце побрела по улице.

Вдруг она увидала на крыльце одного из домов двух собак и теперь она ясно услышала их разговор.

— Ужасно мне хочется кого — нибудь укусить, — сказала одна из собак. — Царевна Каменное Сердце так сильно била меня, когда я жила во дворце, что мне хочется теперь мстить всем людям.

С этими словами собака вскочила на ноги и бросилась на царевну Каменное Сердце.

Не успела царевна опомниться, как злая собака сильно укусила ее ногу.

Закричала от боли царевна Каменное Сердце, но никто теперь не обратил на нее внимания, а собака, которая была никто иная, как фея, быстро забежала вперед и скрылась в одном из домов.

Плача, пошла дальше царевна Каменное Сердце.

Снова подошла она к одному из домов и вошла в него.

Бедно одетая женщина встретила ее со слезами на глазах.

— Я хочу есть и пить, я вся промокла и измучилась от боли, — жалобно проговорила царевна Каменное Сердце.

— У меня нет ничего, — ответила бедно одетая женщина. — Раньше у меня был муж, который работал и кормил меня, но его злые люди оклеветали и он безвинно попал в тюрьму. Я ходила хлопотать за него к царевне Каменное Сердце, но она только посмеялась надо мною, не захотела снова разобрать дело и выгнала меня. Вот теперь я и мои дети сами умираем от голода.

С этими словами женщина скрылась, а царевна Каменное Сердце должна была выйти на улицу.

Не знала царевна, что фея добра волшебством заставила войти ее в этот дом, чтобы заставить посмотреть на дело рук своих.

Немного отдохнув на ступеньке одного из домов, царевна Каменное Сердце снова пошла дальше.

Вдруг до ее слуха донесся голос грача.

Грач сидел на высоком дереве и громко кричал сердитым голосом:

— Карр, карр! У меня больше нет гнезда! Царевна Каменное Сердце приказала сбить его палкой с дерева, на котором я жил и трудился на пользу человека! Я всю жизнь истреблял полевых мышей, личинок хлебных жучков и всяких вредных для человека животных и насекомых! И вот теперь я получил за это достаточную награду! Вместе с гнездом погибли мои маленькие птенчики и я не прощу этого людям.

С этими словами грач взмахнул крыльями и слетел прямо к царевне, больно клюнув ее в голову.

Схватилась за голову Царевна Каменное Сердце и бросилась бежать.

Долго, долго бежала она без оглядки, пока наконец не остановилась совершенно измученная.

Перед ней была большая лужа.

Нечего делать, пришлось напиться грязной воды.

Наступал вечер, а между тем царевне Каменное Сердце решительно было негде преклонить голову.

Получив отказ в ночлеге в нескольких домах, она решила пойти за город.

Недалеко от города была большая скалистая гора, в которой можно было отыскать какую-нибудь пещеру.

Хоть и страшно было ночевать в пещере, но все же это было лучше, чем под дождем на открытом воздухе.

Она не чувствовала н не знала, что даже и теперь се влечет к горе невидимая рука феи добра.

Голодная и сильно усталая, добралась она до горы и стала искать пещеру.

После долгих поисков это удалось ей.

Она нашла темную маленькую пещеру, но лишь только она взошла в нее, как испуганно вскрикнула.

Она увидела в пещере бородатого мужчину, покрытого лохмотьями.

Несмотря на его грязный вид, она узнала его.

Но зато бородатый человек не узнал царевны.

— Пусти меня ночевать в свою пещеру, — заговорила царевна Каменное Сердце. — Может быть, у тебя найдется для меня угол и хотя бы кусок черствого хлеба.

Бородатый человек покачал головой.

— Нет у меня ничего, — ответил он. — Когда-то при царе Дадоне я был его любимым царедворцем, я был добр ко всем ц помогал людям. Но царевна Каменное Сердце возненавидела меня за мою доброту, она отняла все, что у меня было, и выгнала из дворца. И теперь я сам живу подаянием. Иди же от сюда куда-нибудь в другое место. Хлеба у меня нет, а пещера моя так мала, что я один еле вмещаюсь в ней.

Снова пошла дальше царевна Каменное Сердце.

Долго бродила она между скалами, пока, наконец, совершенно измученная, не опустилась на один из камней.

Тут она немного отдохнула.

А отдохнув немного, пошла прочь от горы и направилась к большому темному лесу, который рос недалеко от этого места.

Долго шла она, пробираясь между деревьями и кустами, пока вдруг не дошла до небольшого домика, стоявшего посреди лесной прогалины.

Этот домик служил жилищем четырем серым зайцам.

Увидав их в окошко, царевна Каменное Сердце стала просить их впустить се переночевать в их избушку.

— А кто ты такая? — спросил один из зайцев.

— Я царевна Каменное Сердце, — ответила царевна.

Но лишь только зайцы услышали это, как замотали своими лапками.

— Нет, нет, мы боимся тебя! — закричали они. — Ты была очень жестока с людьми и животными, и мы теперь не пустим тебя.

И зайцы поскорее закрыли дверь на крючок.

Пошла царевна дальше.

И скоро дошла до жилища бурого медведя.

Снова стала она просить косолапого мишку пустить ее переночевать и дать ей поесть.

— А кто ты такая? — спросил бурый мишка.

— Я царевна Каменное Сердце, — ответила она.

Царевна Каменное Сердце хотя и была очень жестока, но не умела врать.

И даже теперь она не хотела лгать и откровенно говорила, кто она такая.

Но услыхав ее имя, бурый медведь закачал головой.

— Нет, нет, я не пущу тебя, — закричал он. — Ты была жестока со всеми зверями и зверям не за что благодарить тебя.

Опять пошла дальше царевна Каменное Сердце и долго шла по лесу, пока не встретилась с лисицей.

— Лисанька милая, пусти меня к себе переночевать, — стала она просить ее. — Я голодна и еле передвигаю ноги. До сих пор я еще не могла найти себе приюта.

— А кто ты такая? — спросила лиса.

— Я царевна Каменное Сердце, — ответила царевна.

Но и лисица, услыхав это имя, наотрез отказала приютить у себя царевну.

— Ты была слишком жестока со всеми и нам не зачем жалеть тебя, — сказала она. — Иди и страдай сама так, как ты заставляла страдать других.

И царевна Каменное Сердце должна была снова пуститься в путь.

Тихо брела она по лесу, не зная, что фея добра невидимо следует за ней, заставляя идти туда, куда она хочет.

Пройдя еще час, царевна Каменное Сердце легла на землю и уснула прямо на земле.

III.

Лишь только встало солнышко, как царевна Каменное Сердце снова пустилась в путь.

Долго шла она лесом и, наконец, вышла на большую дорогу.

Страшно голодная, она пошла по этой дороге и, в конце концов, очутилась перед большим красив ям городом, расположенным на холме.

Это был совершенно незнакомый ей город, который она не видала никогда в жизни.

Когда она вошла в город, ее страшно поразила его чистота и красота.

Но еще больше поразили ее лица попадавшихся ей навстречу людей.

Она привыкла видеть в своем царстве больше хмурые лица, а тут лица у всех прохожих были приветливы и ласковы.

Зайдя в первый попавшийся дом, царевна Каменное Сердце попросила кусок хлеба.

Каково же было ее изумление, когда пожилая женщина, к которой обратилась она, не только вынесла ей хлеба, но и предложила еще съесть тарелку супу.

С жадностью накинулась царевна Каменное Сердце на суп и хлеб, которые показались ей теперь слаще самых лучших изысканных блюд.

— Скажи мне, почему ты дала мне не только кусок хлеба, который я просила, но и супу? — спросила царевна Каменное Сердце женщину.

— Потому, что у меня есть суп, — ответила женщина. — Меня с детства учили добру и говорили, что надо помогать бедным. Если же ты не так думаешь, как я, то ты все-таки теперь наверное испытала, как счастлив голодный человек, когда он может утолить свой голод.

— Кто же учил вас этому? — спросила царевна Каменное Сердце.

— Нас учила этому наша добрая царица, — ответила женщина. — Она очень добра и нам хорошо живется в ее царстве. Она сама подает пример нам, как надо помогать бедным, и от нее мы учились добру. Разве ты не заметила, как весело у нас в городе.

— Да, — ответила царевна Каменное Сердце. — Правда, я заметила, что все лица у вас улыбаются.

— Это от того, что у нас люди добры, — проговорила женщина.

Поблагодарив ее, царевна Каменное Сердце пошла дальше.

Пройдя по нескольким улицам, царевна Каменное Сердце дошла, наконец, до роскошного дворца.

Она заметила, что кроме нее к дворцу идут очень многие, и поинтересовалась узнать, куда это идут люди.

— Куда это идет народ? — спросила она у одного из прохожих.

— Это народ идет к нашей царице, — ответил прохожий. — В эти часы наша добрая царица принимает бедняков и помогает им чем кому может. И за это народ очень любит ее. Слышишь ты крики восторга?

— Слышу, — ответила царевна Каменное Сердце.

— Это народ приветствует царицу, — сказал прохожий.

Царевна Каменное Сердце вспомнила, что ее народ никогда не встречал такими криками, и на душе ее вдруг сделалось грустно.

Вместе с другими она пошла во дворец.

Каково было ее удивление, когда, несмотря на ее бедный вид, стража свободно пропустила ее туда, куда шли остальные.

Следуя за другими, она очутилась в роскошной зале, в которой теперь собрались наиболее бедные люди этого царства.

Скоро показалась царица.

Окруженная царедворцами, она вышла в зал.

Первое, что бросилось в глаза царевне Каменное Сердце, это были глаза царицы.

Они так и сияли необыкновенной лаской и добротой.

Царица стала обходить собравшихся у ней людей.

Одним она помогала умным и добрым советом, другим давала деньги, третьих велела кормить, и по мере того, как она обходила людей, эти люди уходили от нее обласканные и довольные, призывая на голову своей царицы благословение Божие.

Наконец, царица подошла и к царевне Каменное Сердце.

Узнав, что царевна Каменное Сердце очень бедна, она позвала ее к себе и стала расспрашивать ее историю.

Царевна Каменное Сердце рассказала все откровенно.

Призадумалась царица.

Потом она велела немедленно как следует накормить царевну и дать ей новое платье.

После этого она сама зашла к ней,

— Я не могу уничтожить твоей беды, — проговорила она ласково. — Иди же ты теперь в город и посмотри на его жизнь. И когда придет час, я постараюсь помочь тебе.

Грустно опустив голову, царевна Каменное Сердце вышла из дворца и направилась к городу и тут только по дороге она заметила, что ее новое платье вдруг снова превратилось в лохмотья нишей.

Придя в город и не зная куда идти, царевна Каменное Сердце села на порог одного из домов.

В это время из дома вышел человек, одетый довольно бедно, и подошел к ней.

— Не знаешь ли ты, бедная женщина, где здесь живет врач? — спросил он ее.

— Зачем тебе врач, когда ты выглядишь совершенно здоровым? — спросила царевна Каменное Сердце.

— Да, конечно, я совершенно здоров, — ответил человек. — Но у моего соседа заболел ребенок, а соседу нет времени отойти от него и нет денег, чтобы позвать врача. Вот я и бегу, чтобы помочь ему.

— Твой сосед, вероятно, давнишний твой приятель? — спросила царевна Каменное Сердце.

Человек отрицательно покачал головой.

— Вовсе нет, — ответил он. — Этот человек почти незнаком мне. Но у меня не каменное сердце, и я не могу видеть чужих страданий. Так скажи же, не знаешь ли ты, где живет здесь врач.

— Я тут чужая и никого не знаю, — тихо ответила царевна Каменное Сердце.

— Тогда прощай, — проговорил человек.

И с этими словами он отошел от нее и скорым шагом пошел по улице.

А царевна Каменное Сердце осталась сидеть на прежнем месте.

Скоро мимо нее прошла веселая ватага мальчиков.

Царевна Каменное Сердце пожелала узнать, куда они так весело спешат.

— Куда это вы спешите, мальчики? — спросила она у одного из них.

— Мы идем в лес, чтобы набрать хворосту для одной бедной больной старушки, которая не может встать с постели, — ответил один мальчик, на ходу.

— Она, вероятно, вам родная? А вы наверное ее внуки? — спросила царевна Каменное Сердце.

— Нет, она совсем нам чужая, а мы живем только близко от нее, — ответил мальчик.

— Значит, она платит вам за ваш труд, — продолжала расспрашивать царевна Каменное Сердце.

Но мальчик снова отрицательно покачал головой.

— Нет, она слишком бедна для того, чтобы могла платить нам, — ответил он. — Наоборот, нам приходится иногда самим приносить ей пищу, которую для того нам дают наши родители.

Сказав это, мальчик попрощался с царевной Каменное Сердце и побежал догонять своих товарищей.

Две собаки в это время уселись на улице недалеко от царевны.

И теперь она могла слышать их разговор.

Собаки казались очень веселыми и довольными.

— Ну, как тебе живется? — спросила первая собака.

Вторая собака весело кивнула головой.

— Что касается меня, то я очень довольна своей жизнью, — заговорила вторая собака. — Хозяева никогда не бьют меня, обращаются со мной очень хорошо и ласково, а я за это прекрасно стерегу их дом.

— И я тоже доволен, — проговорил, подходя к собакам, большой серый кот. — Меня никто не мучает, а я за это очищаю дом и подвалы от мышей.

— Карр, — крикнул с дерева грач. — Я насилу убрался из этого противного царства, где была царевна Каменное Сердце. Я тоже люблю мышей и истребляю их в огромном количестве на хлебных полях, и в этом царстве люди не разоряют моего гнезда.

Грустно поникнув головою, царевна Каменное Сердце встала и побрела по улице.

Уже вечерело и надо было подумать о ночлеге.

Но лишь только царевна собралась войти в один из домов, как из этого дома вышла бедно одетая женщина.

Увидав царевну Каменное Сердце, она подошла к ней и ласково протянула ей руку.

— Ты выглядишь чужестранкой, — ласково сказала она. — И я вижу, ты очень бедна. Поэтому, если тебе нужен ночлег, ты можешь смело войти в мой дом, где мы поделимся с тобой тем, что у нас есть.

Царевна Каменное Сердце не ожидала ничего подобного.

Давно уже привыкла она к совершенно другому.

О, как настрадалась она за время своих скитаний.

Никогда не предполагала она, что люди могут так страдать, как страдала теперь она.

Но, если она узнала теперь, что такое страдание, то зато узнала и другое.

В этом чудном городе было так хорошо и тепло.

Отовсюду на нее веяло тихой лаской и в этом городе она познала другое чувство.

Она узнала теперь, что может чувствовать бедный человек, животное и птица, когда с ними начнут обходиться ласково.

Она узнала, как может обласканный бедняк или человек, которому помогли в его беде, быть благодарным за ласку и помощь.

Незнакомая женщина первая подошла к ней и предложила ей, бедной царевне Каменное Сердце, свой дом и свой кусок хлеба.

И царевна Каменное Сердце не выдержала.

Она вдруг громко зарыдала.

Но теперь это были совершенно другие слезы.

Это были слезы не те, которыми она плакала от голода.

Это были слезы чистые и хорошие.

И вдруг она почувствовала, что с нею творится что-то необыкновенное.

Ее одежда вдруг стала постепенно менять свой вид, превращаясь в те самые роскошные одежды, в которых она когда-то ходила в своем дворце.

На ее руках и голове снова заискрились бриллианты и драгоценные украшения, а лицо постепенно приняло прежний вид.

Она стала такою же прекрасною, как и раньше, но только глаза ее стали теперь другими.

Они по-прежнему были такие же черные и блестящие, но только слезы смыли с них злой огонек, и теперь они светились любовью и лаской.

Ее сердце словно оттаяло и теперь часто — часто билось в груди.

А перед нею вся сияющая и торжествующая стояла теперь не бедно одетая женщина, а та самая фея добра, которая так сильно наказала ее.

И Асена услышала ее тихий чарующий голос.

— Я сделала все, что было нужно для тебя, — проговорила она. — Твои страдания кончились. Возвращайся теперь в свой город и живи так, как будет тебе подсказывать твое сердце.

Заплакала Асена и стала от души благодарить добрую фею за то великое добро, которое она сделала ей.

А добрая фея, обняв ее одной рукой, вдруг поднялась на воздух и понесла ее с быстротою птицы в родной город.

Снова очутилась Асена в родном дворце.

— Скажи же мне, добрая фея, — спросила она на прощанье, — кто была та великолепная царица, к которой попала я, и почему в том городе жилось всем так хорошо.

— Узнай, дитя мое, — ответила фея, — что это была моя сестра. Мою сестру-царицу зовут Любовь. А там, где царит Любовь, люди не могут быть несчастными. Поэтому-то все и показалось тебе в этом городе таким прекрасным и полным счастья.

Проговорив эти слова, фея добра вдруг стала таять в воздухе и словно легкая дымка совершенно исчезла.

Постояла Асена на крыльце и, не видя уже более феи, вошла в свой роскошный дворец.

Обрадовалась царица, увидав свою пропавшую дочь.

Хотя и зла была прежде Асена, но все же мать любила ее.

Но теперь царица сразу заметила, что глаза царевны светятся совершенно иным блеском.

А когда Асена рассказала матери обо всем, что с нею случилось, царица долго плакала счастливыми слезами.

С этого дня Асена вместе с матерью стала управлять государством.

Она изгнала всех тех злых людей, которые окружали ее раньше, и окружила себя честными и добрыми людьми и скоро во всем царстве люди заговорили о доброте царевны и о чудесной перемене с нею.

Она стала помогать бедным и утешать людей, находившихся в горе, а народ за это окружил ее своею любовью и преданностью.

Семилетка

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был дровосек.

Была у того дровосека жена.

Воть однажды у них родилась дочка. Хорошенькая такая, маленькая, с пухлыми щечками, вся как наливное яблочко. Стали ее дровосек с женою кормить и растить, стали ее целовать и миловать.

Семь лет жили уже вместе дровосек с женою, а все до сих пор у них не было еще детей.

А так как маленькая девочка родилась у них на седьмой год, то родители и назвали ее девочка-Семилетка.

Стала расти да подрастать Семилетка.

И чем больше подрастала она, тем краше и добрее становилась.

Прошло четыре года, и на голову дровосека и Семилетки вдруг обрушилось горе. Пришла раз с работы жена дровосека да и слегла в постель.

Поболела, поболела да и отдала Богу душу.

Горько оплакивала Семилетка смерть своей матери.

Похоронил дровосек свою жену и стал жить вместе с дочкой.

Прошло еще три года.

И вот однажды дровосек объявил Семилетке, что скоро приведет ей другую маму.

А спустя несколько дней он, действительно, привез в свой дом красивую женщину, с которой он только что повенчался.

Стала Семилеткина мачеха управлять домом.

Почему-то с самого первого дня мачеха невзлюбила Семилетку.

Хоть и красива была мачеха, да нрава была злого и сварливого, и ничем ей Семилетка угодить не могла.

Бывало всеми силами старается угодить мачехе, а мачеха за ее старания только бьет ее.

Всячески стала притеснять мачеха девочку.

И работу ей не по силам задавала и кормить не досыта кормила и пинками награждала.

Все терпела Семилетка да украдкой у себя в каморке плакала.

А мачеха, что ни день, то хуже.

Ничего не замечал дровосек, потому что мачеха при нем с девочкой ласкова бывала и мучила ее только тогда, когда дровосек на работу уходил.

Наконец, мачехе так ненавистна сделалась Семилетка, что она ее погубить решила.

Вот однажды ушел дровосек в лес деревья рубить, а Семилетка с мачехой остались дома.

Поставила мачеха в печку щи вариться, подозвала к себе Семилетку и говорит ей:

— Накинь-ка ты, Семилетка, платок на голову да пойдем с тобою в лес по грибы.

Взяла мачеха корзиночку, положила в нее черного хлебца кусочек да бараночку, захватила с собой девочку и пошла с нею в лес.

Только не в тот лес пошли, где дровосек деревья рубил, а совсем в другой завела мачеха Семилетку — подальше, поставила перед нею корзиночку да и говорит:

— Посиди-ка тут маленечко, а я сейчас к речке сбегаю, воды напьюсь и назад приду.

Осталась Семилетка сидеть около корзиночки.

А мачеха за деревьями скрылась да не к речке пошла, а домой ушла.

Ждет-пождет Семилетка мачеху, а ее все нет да нет.

Стало страшно Семилетке, стала она громко мачеху звать да напрасно. Заплакала девочка.

Взяла она корзиночку, стала дорогу искать да только еще больше запуталась. Идет да идет Семилетка, а лес все гуще да темнее становится.

Весь день Семилетка проблудила и так у нее ноги разболелись, что ей, наконец, невмоготу дальше идти стало.

Села Семилетка на пенек, поставила у ног своих корзиночку, а сама залилась горькими слезами.

II.

Сидит Семилетка, плачет.

Вдруг видит, бредет к ней огромный медведь.

Идет медведь, с ноги на ногу переваливается, по сторонам поглядывает.

Испугалась Семилетка, так вся от страха и за дрожала.

А медведь подошел к ней, сел перед нею на задние лапы, посмотрел на девочку, потом на корзиночку да и говорит:

— Угости меня, девочка, хлебцем.

Достала Семилетка из корзины бараночку, подала ее медведю да и говорит:

— Покушай лучше бараночку, она вкуснее черного хлебца, а мне и черного хлеба достаточно.

Съел медведь бараночку, облизнулся и стал Семилетку расспрашивать: кто она, как в такой дремучий лес попала и почему так горько плакала.

— Зовут меня Семилеткой, — отвечала девочка. — А завела меня сюда моя мачеха. А как деревня моя, в которой я живу, прозывается и где она находится, того я не ведаю.

Задумался медведь.

Видит он, что не найти ему дороги домой к Семилетке.

— Плохо твое дело, Семилетка, — заговорил медведь. — Вывел бы я тебя на дорогу, если бы знал, где ты живешь и как твоя деревня прозывается. Нельзя тебе в лесу здесь оставаться, съедят тебя здесь звери лютые. Пойдем ко мне, послужи у меня три годика, а я тебя за это хорошо награжу. Стар я уж стал, один с хозяйством с трудом справляюсь.

Обрадовалась Семилетка и охотно согласилась пойти служить у медведя.

Повел девочку медведь к себе в избу.

Изба у медведя просторная была и всего там вволю было.

Показал медведь Семилетке, где что у него лежит и где что стоит, рассказал, что она должна делать и как обед готовить, и как надо корову доить.

С этого дня стала Семилетка жить и служить у медведя.

По утрам медведь уходил в лес за медом или по малину, а то и за разной живностью, а Семилетка в это время печь затопляла и обед варила.

Придет медведь домой, а в избе уже все готово.

И стол покрыт, и щи горячие на столе стоят, и свежий хлеб нарезан.

Сядут и обедают вместе.

А ночью Семилетка вместе с медведем на одной постели спать укладывалась.

Положит, бывало, головку на мягкую шерсть медведя и спит себе.

И тепло и хорошо ей.

Утром встанет чуть свет, корову подоит, сама молочка попьет и медведю даст.

Полюбили они друг друга да так друг с другом сжились, что словно родными стали.

Зимою Семилетке меньше работы было.

Как только приходила зима, на медведя нападала такая сонливость, что он иногда по нескольку дней не просыпался и по неделям ничего есть не хотел.

Проснется бывало, пососет свою лапу, высосет из нее немного жиру да и снова спать завалится.

Не заметила Семилетка, как три года прошло и срок ее службы кончился.

Пришел раз домой медведь, подозвал к себе Семилетку да и говорит ей:

— Ну, Семилетка, послужила ты мне три года честно и хорошо. Больше мне не дано право держать тебя у себя. Возьми свое жалованье и иди.

Заплакала Семилетка и отвечает:

— Куда я пойду от тебя, когда я не знаю дороги. Умру я в лесу от голода или задерут меня звери лютые.

— Возьми ты, Семилетка, эту корзиночку, — заговорил медведь. — Положи ты в нее эту крыночку серебряную и эту тарелочку золотую. Налей ты в крыночку серебряную молочка свежего, а на блюдечко положи курочку жареную да хлеба белого, мягкого. И не будет тебе ни в чем недостатка.

А Семилетка знай плачет.

Страшно ей зверей лютых.

А медведь ей и говорит:

— Не бойся ты, Семилетка, лютых зверей. Возьми ты там в углу беленькую палочку. И пока будет у тебя эта палочка, ни один зверь лютый не тронет тебя. А воть тебе и твое жалованье.

Тут дал медведь Семилетке мешочек с золотом, простился с нею и убежал в лес.

Поплакала, поплакала Семилетка, потом взяла корзиночку, положила в нее серебряную крыночку и золотую тарелочку и взяла в руку белую палочку.

Налила она в серебряную крыночку парного молока, положила на тарелочку жареную курочку и кусок белого мягкого хлеба, перекинула через плечо мешочек с золотом да и вышла из избы.

Шла, шла Семилетка да притомилася.

Да и проголодалась она уже порядочно.

Поставила она около себя корзиночку, съела курочку, закусила хлебцем, запила молочком парным.

Глядит, а серебряная крыночка снова до краев молоком полна, а на золотой тарелочке снова жареная курочка целехонькая лежит и хлеба белого столько же. Подивилась Семилетка чуду такому чудесному и пошла дальше.

III.

Ходит Семилетка, по лесу скитается.

Ночи под деревьями ночует, днем дальше идет да все дороги найти не может. Идет, идет да все дальше заходит.

Ходила, ходила Семилетка, плутала, плутала да, наконец, и не выдержала.

Села она на пенек и горько заплакала.

Плачет Семилетка, видит — заяц к ней серый идет.

Увидел серый заяц молочко в крыночке и курочку на тарелочке, стал перед Семилеткой на задние лапки, поднял ушки и говорит:

— Угости меня, девочка, молочком и курочкой.

Напоила Семилетка серого зайца молочком, дала ему покушать жареной курочки.

Попил, поел серый заяц и стал ее расспрашивать, кто и откуда она и почему по лесу скитается.

Рассказала ему все откровенно Семилетка да только одного не могла растолковать, где и в какой стороне ее дом находится и как ее деревня называется.

Призадумался серый заяц.

— Послужила ты, Семилетка, три года у медведя бурого, послужи теперь и у меня зайца серого. Все лучше, чем по лесу скитаться. А я тебе за эту службу хорошо награжу.

С радостью согласилась Семилетка.

Взяла она свою корзиночку и белую палочку, перекинула через плечи мешочек с золотом и пошла за серым зайцем.

Привел ее серый заяц в свою хижину.

Ввел ее в горенку чистую, рассказал, где что стоит у него и где что лежит. Устроил серый заяц Семилетке постельку мягкую, и стала Семилетка у зайца серого жить.

Ночью на постельке мягенькой спала Семилетка, а по утру за хозяйство принималась.

Чуть свет печку затопит, щи вариться поставит да жаркие разные, а в это время заяц серый по полям скачет да на огородах работает.

Каждый день серый заяц к обеду с полей возвращался.

Большой любитель он до овощей был и каждый раз с собою то капусты, то моркови, то петрушки, то репы притаскивал.

Себе Семилетка отдельно обед варила, а зайцу серому отдельно приготовляла, потому что любил заяц серенький больше сырые овощи есть да молодою древесной корой лакомиться.

Себе Семилетка супу нальет, а зайцу серому молодой древесной коры на тарелочку положит, а на второе даст ему либо репы, либо капусты, либо моркови, либо петрушки.

Так и жили изо-дня-в-день серый заяц и Семилетка.

С каждым днем они дружились все больше и больше и так привязались друг к другу, словно самые близкие родные.

Не было у серого заиньки во дворе коровушки да это не беда была.

Зато было молочко в серебряной крыночке.

Не было у серого заиньки во дворе курочек да зато была всегда жареная курочка на золотой тарелочке.

Жили себе жили вместе серый заинька с Семилеткой да так и прожили незаметно все три года.

Прискакал с поля раз серый заинька, подошел к Семилетке, да и говорит:

— Ну, прощай теперь, Семилетка. Не дано мне право держать тебя более трех лет. Хорошо служила ты мне все три года. Теперь за мной очередь наградить тебя.

Заплакала Семилетка.

Стала она зайца серого просить ее у себя еще оставить, да заяц серый на это право не имел.

Взял заяц серенький с полки дудочку и подал ее Семилетке.

— На, возьми эту дудочку, — заговорил заяц серенький. — Не простая эта дудочка, а чудесная. Пригодится она в жизни тебе.

Потом дал серый заинька Семилетке еще подарочек.

Дал он ей золота червонного, простился с нею да и убежал в поле.

Плакала, плакала девочка Семилетка да делать нечего.

Забрала она с собой свое имущество, вышла из домика да и пошла, куда глаза глядят.

IV.

Наступили снова для Семилетки тяжкие дни.

Бродит по лесу Семилетка, на дорогу никак не выбьется.

Ночью под деревьями ночует, днем по лесам и прогалинам бродит, а дороги все нет, как нет.

Ни в чем недостатка Семилетка не чувствует.

Есть у ней молочко и курочка, есть у ней и хлеб белый мягкий, есть и дудочка.

Стоскуется иной раз Семилетка, присядет на пенек да заиграет в дудочку. А играла та дудочка такие песни нежные, что птицы на деревьях стихали и звери из лесу сбегались, чтобы музыку ту дивную послушать.

Одно плохо только было: не было крова у Семилетки, не было постельки мягенькой, не с кем было словом перемолвиться.

Долго ли, коротко ли бродила по лесу Семилетка.

Долго ли, коротко ли томила она свои ножки нежные.

Да вдруг напала на нее тоска сильная.

Села Семилетка на траву зеленую, положила около себя свои подарочки да и заплакала.

Сидит и плачет Семилетка, а черный ворон на нее с ветки поглядывает.

Увидел ворон хлеб на тарелочке.

Слетел он с ветки к Семилетке, сел около нее и стал просить:

— Дай ты мне, Семилетка, хлебца твоего мягкого. Угости ты меня, ворона черного.

Вынула из корзины тарелочку Семилетка, угостила мягким хлебом ворона черного.

Поел ворон черный хлеба мягкого и стал расспрашивать Семилетку, кто она и откуда и почему она по лесу бродит.

Стала рассказывать ему все по порядку Семилетка да только самого главного не могла сказать: где, в какой стороне ее дом стоит и как ее деревня называется.

Покачал головой черный ворон и задумался.

Подумал он, подумал да и говорит:

— Послужила ты, Семилетка, три года медведю бурому, послужила три года и зайцу серому, послужи теперь и у меня. Есть у меня тоже для тебя подарочек, да могу я тебе дать его только через три годика. А подарок этот такой, что как только ты его в руки возьмешь, так и дорогу к родному батюшке найдешь.

Страшно обрадовалась Семилетка.

Стала она черного ворона благодарить и охотно к нему на службу идти согласилась.

Собрала она свои подарочки и пошла за черным вороном.

А черный ворон вперед полетел, ей дорогу показывать стал.

Привел черный ворон Семилетку в свой лесной дом.

Ввел он Семилетку в горницу писаную, стал ей про свое хозяйство рассказывать, стал ей показывать, где что лежит, где что стоит.

Хозяйство у черного ворона было полное, всякого добра в доме было достаточно.

Рассказал черный ворон Семилетке, какой для него надо обед готовить, как его черные перышки чистить надо и блеск на них наводить.

Стала у него в доме хозяйничать Семилетка.

Днем ворон по лесам летает, а к обеду домой прилетает.

А Семилетка чуть свет встанет, воды и дров наносит, печку затопит да обед варить начнет.

Прилетит ворон домой, а дома уже стол накрыт чистой скатертью, а на скатерти разные блюда стоят.

Сядут они вместе за стол и обедают.

Пообедает черный ворон да и начнет Семилетке рассказывать, где он днем летал, что видел и что слыхал, как в поле полевых мышей ловил, как по березкам ходил и личинок хлебных жучков собирал, и мужицкие поля оберегал.

А Семилетка слушает и учится уму-разуму.

Ночь придет, спать лягут.

Ворон черный на насесте под потолком усядется, клюв под крыло засунет, да и спит себе сидя.

А Семилетка на мягкой кроватке уляжется, пуховым одеяльцем укроется да н заснет крепким сном.

Хорошо жилось ей у ворона.

Дни за днями идут, а ворон все по полям и лесам летает.

А Семилетка в его доме хозяйничает да рассказами его поучается.

Не заметила она, как время пролетело, как три года ее службы у ворона окончились.

Ну, вот однажды прилетел черный ворон домой.

Сел он за стол, пообедал вместе с Семилеткой и говорит:

— Спасибо тебе, Семилетка, за твою верную службу. Жалею я, что не могу тебя больше удерживать. Но высшая сила не позволила мне этого. Возьми то, что ты заслужила, а если ты захочешь видеть меня, то я прилечу к тебе. Если ты захочешь меня увидеть, выйди в чистое поле и кликни меня.

И заговорила Семилетка:

— Милый мой ворон, ты обещал мне то, чего я так долго ждала. И когда я доберусь до своих родимых батюшки и матушки, я вспомню тебя.

Взлетел ворон на полку, взял клювом с него маленькое зеркальце и отдал его Семилетке.

— Вот, Семилетка, возьми себе это зеркальце, как посмотришь ты в него, так увидишь ты все дороги, города, деревни и села. Увидишь ты и свей родной дом и увидишь ты те дороги, по которым тебе идти надо. Но не одно это я дам тебе в награду за твою службу. Дам я тебе еще маленькую коробочку; как откроешь ты эту коробочку, так выскочит из нее черная птичка-железный клюв. А потом дам я тебе еще горсточку самоцветных камней. Те камни самоцветные из слез людских сделаны. Сделай себе из них ожерелье и надень его себе на шею. И как наденешь ты его себе на шею, так узнаешь муку людскую.

С этими словами взлетел ворон на полочку и принес он Семилетке свои подарочки.

Простилась Семилетка с вороном, поплакала горячими слезами и улетел ворон, чтобы слез ее чистых не видать.

А Семилетка поплакала, поплакала, собрала свои подарочки, да и вышла из домика.

Вышла Семилетка из домика, посмотрела в зеркальце ясное и увидела в нем все города и села, все деревни и хутора, все дороги проезжие, все тропинки прохожие.

Увидела Семилетка и деревню свою родимую, и избушку свою, и отца с мачехой.

Посмотрела Семилетка на землю, да увидела, что стоит на дороженьке.

Стала Семилетка по дорожке той идти да в зеркальце поглядывать.

Идет, идет Семилетка, устанет да остановится.

Поставит перед собой корзиночку свою дивную, молока парного попьет, курочки жареной поест.

А скучно станет, дудочку к губам поднесет, и польются тогда из дудочки волшебной звуки дивные.

Услышат те звуки дивные птицы и звери, деревья и травинки, да и примолкнут.

Да словно завороженные молчат все, как играет дудочка.

Перестанет играть Семилетка и идет дальше.

Не трогают дикие звери ее.

Лишь увидят они белую палочку, как перед девушкой склоняются, лютые хищники голову преклоняют.

Потому что сделана была эта палочка из чистоты душевной.

Идет, идет Семилетка, да все краше становится, а чем больше на дудочке играет, тем больше и сердце очищается.

Время от времени она остановится, время от времени обедает, время от времени на дудочке наигрывает, шаг за шагом к дому подвигается.

Как поглядит в зеркальце, так ей все дороги видными становятся.

А главное то, что на зеркальце и то место обозначается, на котором она стоит.

Не тяжела девушке ноша ее тяжелая, не режут ей плечи ремни узкие.

Идет, идет Семилетка, ног под собою от счастья не чувствует.

Вышла она из леса темного, вошла на луг широкий.

Блестит солнце золотое, лучами яркими простор заливает.

Искрами самоцветными в росинках лучи играют.

Тихо шевелятся листья древесные, что-то таинственно друг другу шепчут, о чем-то тихонько с собою разговаривают.

Идет, идет Семилетка, бьется сердечко маленькое.

Прошла она луг широкий, снова в лес вошла.

А как вошла она в лес, лес дремучий светлее стал.

Сквозь густую листву лучи яркие пробились, землю темную, что в тени была, осветили.

Вот вышла Семилетка из лесу темного и очутилась в поле ровном.

Увидела Семилетка родимую деревню, да со всех ног к ней пустилась.

Чуть не умер от радости дровосек-отец, как увидел свою дочку любимую.

Стал он ее обнимать, целовать, да расспрашивать.

В большом горе был он, что дочка его милая девять лет тому назад заблудилась, и уж давно привык к мысли он злой, что растерзали ее звери лютые.

Уж давным-давно злая мачеха сказала ему, что в лесу от нее Семилетка отбилась, уж давным-давно к мысли он привык, что звери лютые растерзали его дочку любимую.

Стал он дочь обнимать, целовать, взял на руки ее да и в хату внес.

Задрожала злая мачеха, как увидела свою падчерицу.

Стала мачеха душой кривить, стала падчерицу целовать-миловать.

Ну, а Семилетка не помнит зла.

Знай к отцу своему ластится, знай подарочки свои показывает.

Рассказала она, как в лесу жила, рассказала она, как страдала там, как страдала да жизни училась.

Поведала она родному батюшке, как скиталась в темном лесу, как три года служила у медведя бурого, как три года прожила у зайца серого, как три года прожила с черным вороном.

Диву дался родной батюшка, дровосек-мужик, все это слушая, а Семилетка знай рассказывает, все рассказывает да показывает.

Показала она батюшке свою первую корзиночку.

Показала она ему кринку серебряную, да тарелочку золотую.

Отпил дровосек-отец молочка из той криночки, да диву дался, увидав, что криночка снова до краев молоком наполнилась.

Скушал дровосек-отец жареную курочку с мягким хлебцем белым, да еще большому диву дался, увидав, что курочка целехонька на тарелочке лежит и хлеб не тронут остался.

Рассвирепела злая мачеха, увидав это чудо чудесное.

А Семилетка знай подарочки показывает да про них рассказывает.

Показала она отцу свое зеркальце.

Посмотрел отец в зеркальце и увидал он в нем все дороженьки, увидал в нем все тропиночки, увидал города разные, увидал хоромы царские и лачуги бедные.

Увидал дровосек в том дивном зеркальце, как все люди живут.

Увидал он в нем, как люди радуются, увидал в нем и их страдания.

Злится, злится злая мачеха, так и хочется ей на падчерицу кинуться, взять руками красивыми ее за горлышко, задавить ее как тлю бессчастную.

Вот Семилетка показала свои подарочки да поднесла к своим губам дивную дудочку.

И запела вдруг эта дудочка, запела она свою песенку:

Тонкая дудочка
Из правды я сделана,
Истиной пропитана,
Любовью согрета я.
И пою я, дудочка,
Только правду честную:
Добрым, — слово весело,
Злодеям — завидливо.
Была злая мачеха
Детку Семилетку она
В лес дремучий вывела,
Чтобы извести ее,
Та лиха-то мачеха
Судьбой называлася,
А судьба безжалостна
Слез людских не знает.
Только правда вышла-то
Кривде не дозволила
Чистоту душевную
В мире уничтожить.

Услыхала эту песню мачеха, задрожала, как осиновый лист.

Услыхал дровосек ту песню дивную.

Схватил острый топор он, размахнулся, да и отсек жене голову.

Горько плакала Семилетка: жаль ей было злую мачеху. Схоронила она, схоронила злую мачеху, схоронила она злую судьбу свою, под зеленым кустом на зеленом лугу.

V.

Пошла тут славушка по Семилетке, пошла, поехала по всему царству обширному.

Пошла та славушка по столицам и городам.

Прошла та славушка по селам и деревням.

Дошла та славушка и до царского дворца, дошла она и до грозного царя.

Узнал тут грозный царь про Семилетку.

Узнал он и про вещицы дивные, что были у Семилетки.

Молод был царь и красавец собою, да сердце было у него черствое.

Узнал он про Семилетку и приказал он слугам своим, в ту деревню, где жила она, лететь и ее к себе призвать.

Полетели слуги царские в ту деревню маленькую, где Семилетка жила. Приказали ей все вещицы с собой дивные забрать, пред царские очи предстать.

Знал дровосек-мужик грозный нрав царя, испугался он за свою дочку милую.

А Семилетка-красавица знай его уговаривает:

— Ты не бойся за меня, милый батюшка, не страшись за меня, мой родименький. Я отдам царю батюшке все мои диковенки и без них мы с тобой наш век проживем.

Поплакал отец дровосек, да и отпустил свою дочку с слугами царскими.

Долго ль, коротко ли ехала Семилетка, только в конце концов столицы доехала.

Предстала она пред очи царские, пред очи царские, пред очи грозные.

Стал ее царь-государь об ее жизни расспрашивать, попросил он ее штучки диковенные показать.

Стала Семилетка свои вещицы показывать.

Стала о них царю рассказывать.

Показала ему криночку серебряную, показала золотую тарелочку.

А как поднесла к губам свою дудочку, так заиграла та дудочка песнь свою дивную.

Услыхал царь те звуки дивные и смягчилось его сердце твердое.

И сказала ему Семилетка:

— Возьми, царь, ты от меня палочку беленькую. Тебе нужнее она, чем девушке простенькой. Сделана эта палочка из чистоты душевной, и кому же как не тебе царю владеть ею.

Взял царь в руки палочку белую. И сразу душа его очистилась.

А звуки дудочки волшебной так в сердце у него и остались.

И сразу полюбилась царю девушка Семилетка.

Подал руку он ей, попросил быть женою его.

А Семилетка стоит и улыбается, рада, что дудочка волшебная сердце царское тронула.

Радуется, что палочка белая душу чистую в сердце грозное вдунула.

Полетели слуги царские к дровосеку отцу.

Приехал отец, только диву дался.

Долго верить не мог своему счастью да пришлось ему убедиться в нем.

Вот сыграли в дворце свадьбу пышную, стала Семилетка царицею.

И живут с тех пор царь с царицею.

Держит царь в руках белу палочку.

И царица на дудочке наигрывает.

Звуки дивные в сердце царское от дудочки вонзаются.

А от палочки в сердце трепетном чистота души возрождается.

А народ его теми звуками, той сердца чистотой наслаждается.

Снегурочка

I.

Жили-были в одном городе старик со старухой.

Достатком хорошим пользовались, да только одного у них не хватало.

Так до старости они прожили, а все же деточек не нажили, и очень без них скучали.

— Вот умрем, — часто говаривала старуха, — а добра своего некому будет оставить, все, что скопили, все прахом пойдет.

Горевал и старик.

Часто молились они Богу, прося, чтобы Бог послал им сынка или дочку, да верно молитва их до Бога не доходила.

Вот как-то наступила зима.

Выпал белый снег и покрыл поля и леса, окутал белым покровом крыши и стога.

Выбежали дети на улицу и давай играть.

Играли, играли да и смастерили из снега девочку.

Долго любовались дети на свое произведение и. только порядочно замерзнув, разошлись по домам.

А снежная кукла осталась на улице.

Вышли старик со старухой на улицу, чтобы погулять, и увидели снежную девочку.

А в это время по улице невидимкой пролетала добрая волшебница.

Увидала она старика и старуху и услышала, как они разговаривают около снежной куклы.

— Вот бы нам такую девочку, да только живую иметь, — заговорил, покачивая головой, старик.

— Стали бы о ней заботиться и ласкать ее, стала бы она у нас как дочь родная жить! — вторила старуха.

Стало доброй волшебнице жаль старика и старуху.

Захотелось ей утешить их на старости лет.

Подошла невидимкой волшебница к снежной кукле и коснулось своей нежной рукой ее головки.

И чудо вдруг совершилось

Снежная кукла вдруг ожила.

Она пошевелила сначала ручкой, потом другой, моргнула глазами и потянулась.

Диву дались старик со старухой.

Долго не могли они прийти в себя от удивления, но потом так обрадовались, как никогда до этой поры не радовались в жизни.

— Вот и над нами Господь смилостивился! — заговорила старуха. — Вот и наши молитвы до него дошли!

— Теперь и у нас дочурка будет! — воскликнул старик. — Да еще какая красавица!

А девочка была и взаправду прехорошенькая.

Нежная-пренежная, с розовыми щечками и мягкими, шелковистыми, светлыми волосами и прекрасными голубыми глазами.

Взяли ее старик и старуха и повели за ручки к себе в избу.

Подумали, погадали, какое имя девочке дать, да и решили назвать се Снегурочкой.

— Из снега она вышла, пусть Снегурочкой и называется, — решила старуха.

И стала Снегурочка у старика и старухи жить.

А старик со старухой все сильнее и сильнее привязывались к ней, не чаяли в ней души, всячески старались ей угодить и сделать ей приятное.

Вот только странной какой-то была Снегурочка.

Она была послушной, работящей, прекрасно исполняла все домашние работы, но была какой-то она нечувствительной, никогда ни к кому не ласкалась, никогда никого нс жалела, ко всему относилась равнодушно.

Часто дивились, глядя на нее, старик и старуха.

Не знали они того, что волшебница только до головы Снегурочки своей нежной рукой дотронулась, а до сердца ее забыла коснуться.

И поэтому у Снегурочки так и осталось ледяное сердце.

Так с ледяным сердечком и жила Снегурочка. Она редко улыбалась, не любила играть, ни к кому не ласкалась, никогда никого не благодарила, когда ей делали что-нибудь приятное, потому что ее ледяное сердечко не знало благодарности и любви.

И все время она проводила в работе.

Зато работа — спорилась в ее руках.

За что ни возьмется — все сделает аккуратно и быстро.

Прошло некоторое время, и она превратилась в красавицу-девушку.

Стали к ней женихи свататься.

Всем хотелось такую красавицу-жену иметь, да притом еще такую работящую.

Весть о красоте Снегурочки быстро разнеслась не только по окрестным деревням и селам, но и но всему царству, и к старику и старухе стали приезжать такие знатные и богатые женихи, что старик со старухой только диву давались.

Но Снегурочка ни за кого не хотела идти.

Ея ледяное сердце не знало любви, а уходить от старика и старухи и идти замуж она не хотела.

Старику и старухе хоть и скучно стало бы без Снегурочки, но все же им хотелось выдать ее за хорошего человека и видеть ее окруженной довольством и почетом.

И поэтому не на шутку горевали и укоряли Снегурочку за ее разборчивость.

А Снегурочка все продолжала жить с ними, работать и отказывать своим многочисленным женихам.

Горевали, горевали старик со старухой и порешили чем-нибудь помочь своему горю.

— Ведь на свете не мало умных людей, — сказал однажды старик своей старухе. — Слыхал я однажды, что живет где-то в соседнем царстве один столетний старик.

— Кто же это? — спросила старуха.

— Имя его Сафрон, — отвечал старик. — Знаком он и с Бабой-Ягой и с разными волшебницами н знает он то, чего никто не знает. Воть схожу я к нему и выспрошу его. Может быть, он какое-нибудь средство найдет и нашему горю поможет. Приготовь-ка ты, старуха, ему подарочек хороший, может быть, Сафрон и скажет нам, что нам сделать, чтобы Снегурочка другой стала.

— Что же, сходи, — согласилась старуха.

Она набрала всякого добра, положила все это в котомку, испекла мужу на дорогу пирогов, и старик пустился в путь.

Долго ли, коротко ли шел старик, куда глаза глядят, но, наконец, дошел до большого, дремучего леса.

Только что вошел старик в лес, глядь — а на него медведь идет.

Испугался старик, со страху котомку уронил и уж к смерти приготовился, как вдруг медведь с ним человеческим голосом заговорил.

— Не пугайся меня, старик, а дай мне кусочек пирожка, — сказал он. — Я по вашей деревне похаживал, в окошечко посматривал. Видел я, как твоя старуха пироги тебе пекла, захотелось и мне их отведать.

Отошел страх от старика.

Поднял он котомку, достал кусок пирога и подал его Мишке Косолапому.

Съел Мишка пирог и стал благодарить старика:

— Спасибо тебе, дедушка. Вкусный пирог. Видно, хозяйка твоя хорошо свое дело знает. Отроду еще не едал таких пирогов.

— Ну и тебе, Миша, спасибо за то, что не тронул меня, старого человека, — отвечал старик. — А может быть, ты и горю моему поможешь?

— Отчего не помочь, — отвечает Мишка. — Коли смогу, так сделаю. Говори, какое у тебя дело.

Стал старик рассказывать Мишке Косолапому про Снегурочку, стал его расспрашивать:

— Вот ты, Миша, по лесам ходишь, по деревням бродишь. А не знаешь ли, где мудрый Сафрон живет?

— Слыхать-то слыхал, да только достоверно не знаю, — отвечает Мишка. — А вот пойди ты к моему меньшому брату, зайцу. Тот хоть и мал, да весь свет исколесил и про Сафрона мудрого наверно знает.

Поблагодарил Мишку старик, перекинул через плечо котомку и пошел отыскивать серого зайца.

Долго ли, коротко ли шел он лесом, но, наконец, дошел и до серого зайца.

По дороге прихватил старик для него кочан капусты.

Увидел серый заяц старика, пригнул к спине уши, хотел было удрать, да старик его остановил.

— Не бойся меня, серый заинька, — сказал он. — Не с обидой пришел я к тебе, а послал меня к тебе Мишка Косолапый. Вот я и капустки твоей любимой тебе принес, кушай на здоровье.

Да и подал заиньке серому кочанок.

Успокоился серый заинька.

Поел он капустки, вытер лапками мордочку и стал благодарить старика.

— Ну, старик, угостил ты меня на славу! — сказал он. — Давно такой хорошей капусты не ел. Ну, а теперь сказывай про дело. Чай не без дела ко мне пришел.

Стал старик про дело говорить, про Снегурочку рассказывать.

— Вот ты, серый заинька, весь свет избороздил, все леса и поля обегал. Наверно, знаешь, где мудрый Сафрон живет.

Задумался серый заинька.

— Хоть и не знаю я, где мудрый Сафрон живет, а совет тебе дам, — проговорил он, наконец — Иди отсюда все время назад. И придешь ты через три дня к хижине. Стоит та хижина на полянке и живет в ней древняя старушка. Вот у этой древней старушки ты про мудрого Сафрона и узнаешь. Она с ним в большой дружбе живет.

Поблагодарил старик серого зайца и пошел дальше.

Шел он, шел, совсем заморился, но, наконец, через три дня до хижины на полянке дошел.

Вошел старик в хижину, осмотрелся, видит — все честь-честью.

В углу образа висят, перед образами лампады горят, посреди хижины стол накрыт.

Только успел перекреститься старик, глядит — древняя старушка идет.

Идет, еле ногами двигает, на две клюки опирается, глазами еле видит.

Поклонился ей старик.

— Здравствуй, древняя старушка! Дай тебе Бог здоровьица.

— Здравствуй, — ответила старушка. — От кого и по какому делу пожаловал ко мне? Давненько уж никто ко мне не заходил.

— Послан я к тебе серым зайцем и только ты моему горю пособить можешь, — заговорил старик.

И тут он рассказал древней старушке про свою печаль.

Выслушала его внимательно древняя старушка и заговорила:

— Вижу я, что твое желание благочестиво, что хочешь ты добра своей приемной дочке, а потому с удовольствием помогу тебе.

— Слышал я про мудрого Сафрона. Правда ли, что он моему делу помочь может? — спросил старик.

— Думаю, что поможет, — ответила старушка. — Давненько он у меня не бывал, давно мы с ним не виделись. Да тебе не трудно будет найти его.

— Как же мне найти его? — спросил старик.

— А вот дам я тебе клубок, — ответила древняя старушка. — Клубок этот Сафрон мне дал. И где бы Сафрон ни находился, клубок обязательно найдет его.

— Спасибо, Божья старушка, — сказал старик.

— Как выйдешь из моей хижины, так брось клубок. Куда клубок покатится, туда за ним и иди, — прибавила старушка. — А теперь садись за стол, поешь, что Бог послал, и отдохни хорошенько.

Поел старик у доброй старушки, переспал ночку, отдохнул хорошенько.

Утром древняя старушка дала ему клубок, и простившись с ней, старик пустился в путь.

Вышел он из хижины, бросил клубок, он и покатился.

А старик следом за ним пустился.

Идет старик, а клубок впереди катится.

Шел старик полями и лугами, шел дремучими лесами.

И вот однажды клубок остановился около темной пещеры в высокой горе.

Остановился старик, глядит, а Сафрон мудрый сам к нему навстречу выходит.

Старый престарый, весь седой, а борода до земли висит.

Увидел Сафрон мудрый свой клубок и сразу узнал, от кого старик к нему пришел.

— Добро пожаловать, — говорит, — мужичек-старичок. Вижу, от приятельницы моей идешь. Заходи в мою пещеру, побеседуем.

Поклонился Сафрону старик, снял свою котомку, подал Сафрону принесенные подарки.

А Сафрон мудрый усмехается.

— Чего это ты смеешься? — спрашивает старик.

— Да на твои подарки смеюсь, — отвечает Сафрон. — Куда они мне. А впрочем, ты их от доброго сердца принес, принять их не грех.

И повел он старика в свою пещеру.

Накормил он его там, напоил и расспрашивать стал.

Рассказал ему старик все по порядку.

Призадумался мудрый Сафрон.

Долго думал он и, наконец, проговорил:

— Не знаю я, как твоему горю помочь. А вот попробую я кое-что сделать, может быть, что-нибудь и узнаю.

С этими словами мудрый Сафрон подошел к высокому треножнику, на котором стояла жаровня с горячими углями.

Достал Сафрон с полки какой-то порошок, высыпал его на угли, и вдруг вся пещера наполнилась ароматным, густым дымом.

А сам Сафрон начал произносить какие-то таинственные слова.

И вдруг старик заметил, что мудрый Сафрон погрузился в сон.

Испугался старик, думал, что умер мудрый Сафрон.

Но, спустя минуту, старец открыл глаза.

И, обернувшись к старику, он тихо заговорил:

— Слушай меня хорошенько. Был я сейчас во сне и виделся я с той самой волшебницей, которая до головки Снегурочки своею рукою притронулась. Спрашивал я ее, что тебе делать с девочкой, чтобы ее любви и благодарности научить.

— Ну и что же? — спросил старик.

— А то мне волшебница просила, чтобы ты обождал немножко.

Опечалился старик. ‘

И спросил он печально:

— Скажи мне, Сафрон мудрый, долго ли ждать нам придется.

И сказал ему на это мудрый Сафрон:

— Жди, старик. Ни волшебница, ни я не можем помочь твоему горю. И есть только один человек на всем белом свете, который выручит Снегурочку из беды. Знай, что это — один из самых знатных принцев на земле и что он очень скоро навестит вас. А теперь, иди домой и не беспокойся, Снегурочка твоя будет такой же, как и все, и будет счастлива.

Обрадовался старик.

Поблагодарил он Сафрона мудрого и отправился домой.

Долго ли, коротко ли шел он, а до дома дошел.

Радостно встретила своего старика старуха.

Рассказал он ей о всех своих приключениях и порешили они с этого дня ждать приезда знатного принца.

А Снегурочке про это ничего не сказали и секрет свой перед ней затаили.

II.

Далеко-далеко за сорока царствами, за широкими морями и океанами, жил в своем роскошном дворце принц.

Звали этого принца Весной.

Принц Весна был так хорош собою, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

В самых дальних царствах люди знали принца, потому что принц Весна очень любил путешествовать и ежегодно посещать все царства.

Когда приходило время его путешествия, он садился в свою воздушную колесницу, запряженную белыми лебедями и гусями, собирал вокруг себя самых разнообразных птиц и отправлялся в путь.

С веселым криком и песнями летели тогда за ним лебеди, гуси и утки, мчались журавли, аисты, ласточки, жаворонки, синички, грачи, дрозды, чибисы, соловьи, бекасы, иволги, пеночки, зяблики, чижи, малиновки, трясогузки, скворцы, дергачи и множество других птиц.

И иногда в воздухе, вокруг волшебной колесницы принца, поднимался веселый шум, ликование и пение.

И во всех царствах, куда ни прилетал с визитом прекрасный принц Весна, люди и звери и все живое встречали его с восторгом, любуясь его волшебной красотой и ясной, радостной улыбкой.

От волшебной колесницы принца веяло такой теплотой, что там, где ни проносилась она, начинал сейчас же таять снег, земля покрывалась нежной травкой и Светами, а деревья и кусты — молодыми листиками.

Торжественно встречали все принца Весну.

Для этой встречи выползали из-под земли трудолюбивые муравьи и разнообразные букашки, выходили и жучки и червячки.

Лишь только появлялся где-нибудь принц Весна, как тотчас же просыпались от своего зимнего сна мухи, комары, осы и стрекозы, вылезали из своих ульев трудолюбивые пчелы, выходили из своих коконов разноцветные бабочки.

И лишь только где показывалась его волшебная колесница, как все живое начинало петь ему торжественный гимн.

Роскошен был дворец принца Весны.

Он был весь соткан из зелени и цветов и наполнен благоуханиями.

Голубое небо огромным куполом простиралось над ним.

А от этого волшебного дворца веяло теплотой и радостью.

Вечно сияющий и улыбающийся принц жил в своем дворце.

И вот, однажды, принц Весна по обыкновению отправился в путь.

Затрубили в звонкие трубы герольды принца, и стали к принцу слетаться со всех сторон разнообразные птицы.

Белые лебеди и гуси подняли своими красными клювами волшебную колесницу, и прекрасный принц, сев в нее, отправился в путь.

А огромные стаи птиц, окружив его со всех сторон, с веселым криком и пением полетели за ним.

Царство за царством посещал принц Весна.

И всюду, куда ни прилетал он, люди, звери, птицы, рыбы и насекомые радостно встречали его.

От его светлой улыбки таяли снега на полях, реки сбрасывали с себя ледяные оковы, земля покрывалась нежной зеленой травкой, а деревья свежими молоденькими листиками.

А принц Весна, сияющий и лучезарный, летал из царства в царство, оставляя везде огромные стаи птиц — своих спутников, которым приказывал оставаться на новых местах до поздней осени.

III.

Перелетая из царства в царство, принц Весна прилетел, наконец, и в то царство, где тихо и мирно жила со стариком и старухой Снегурочка.

Не знала до сих пор Снегурочка принца Весны.

Ничего не говорили о нем ей и старик со старухой.

И Снегурочка продолжала жить, не зная ни любви, ни благодарности, а ее маленькое ледяное сердечко продолжало оставаться таким же холодным, как и прежде.

Однажды утром Снегурочка вышла на двор.

И вдруг она почувствовала, что что-то изменилось в природе и что в воздухе запахло каким-то дивным ароматом, которого она никогда не ощущала до сих пор.

Взглянула Снегурочка на лазурное небо и вдруг увидела волшебную картину.

Она увидела принца Весну, который несся по поднебесью, весь залитый солнечными лучами, окруженный своими пернатыми подданными.

Шум и гам птичьих голосов доносился сверху.

А принц Весна прекрасный и сияющий сидел в роскошной колеснице, сотканной из золотых солнечных лучей и голубого эфира, весь светясь улыбкой.

И куда ни падал его светлый взор, всюду таяли снега и вскрывались реки.

Удивилась Снегурочка при виде этой волшебной картины.

Между тем принц Весна вдруг заметил Снегурочку.

Снегурочка была так хороша собою, что сразу же понравилась принцу.

Принц потянул свои вожжи, сотканные из серебристой паутины, и белые лебеди помчали его прямо к Снегурочке.

И чем ближе подъезжал к Снегурочке принц Весна, тем тревожнее становилась она.

И вот светлый принц вдруг ласково заговорил с нею.

— Скажи мне, прекрасная девушка, кто ты такая и как тебя зовут?

— Меня зовут Снегурочка, — ответила девушка. — Я живу здесь с дедушкой и бабушкой, и они говорили мне, что я родилась из снега.

— А ты очень любишь своих старичков? — спросил принц. — Ты такая хорошенькая, что они наверное очень любят тебя. И ты, конечно, очень благодарна им за это?

Но Снегурочка не поняла слов принца.

— Я не знаю, про что ты говоришь, и не понимаю тебя, — ответила она. — Я не знаю, что такое любовь и благодарность, и хотя дедушка с бабушкой часто говорили мне эти слова, я никогда не понимала их.

— Вот как! — воскликнул принц. — Но постой, постой, я начинаю припоминать то, что я слышал о тебе. Ну да, конечно, моя приятельница волшебница давно рассказывала мне, как она оживила снежную куклу. При этом она рассказывала мне, как она коснулась твоей головы, но она забыла коснуться твоего сердца. Но если сделать это забыла волшебница, то это сделаю теперь я, — принц Весна.

С этими словами, принц Весна вышел из своей волшебной коляски и, подойдя к Снегурочке, тихо дотронулся до ее сердца.

И лишь только принц Весна дотронулся до ее сердца, как Снегурочка почувствовала, что в груди ее происходит что-то особенное.

От нежного прикосновения Весны, ее ледяное сердечко вдруг стало таять и превращаться в теплое обыкновенное сердце.

И лишь только ее сердце из ледяного превратилось в обыкновенное, как Снегурочка тотчас почувствовала то, чего до сих пор не чувствовала никогда.

Она вдруг поняла и слово любовь, и слово жалость, и слово благодарность.

Очень взволнованная, стояла она перед принцем Весною, а принц Весна смотрел на нее с ясной улыбкой и протягивал к ней руки.

— Ну, Снегурочка, что скажешь ты мне теперь? — спросил, наконец, принц Весна.

Впервые в жизни улыбнулась Снегурочка.

И потупив свои хорошенькие глазки, она ответила:

— Я очень рада, принц Весна, что познакомилась с тобою и что ты коснулся меня. Ты дал мне то самое счастье, которого до сих пор не знало мое ледяное сердце.

— И отныне ты будешь моя невеста, — проговорил принц Весна.

С этими словами принц Весна взял Снегурочку за руку и вместе с нею вошел в избу стариков.

Очень удивились старик и старуха, увидав у себя принца Весну.

Правда, они давно уже знали светлого принца, но не ожидали, что в этом году он отправится путешествовать так рано.

— Здравствуйте, старики, — приветливо заговорил принц. — Вот и я посетил вас. Я увидал вашу Снегурочку и дотронулся рукой до нее. Ведь до сих пор в груди вашей Снегурочки было ледяное сердце. Но теперь оно превратилось в настоящее.

И тут же старик со старухой убедились в том, что принц Весна говорит правду.

Теперь Снегурочка начала ласкаться к ним и благодарить их за все, что они для нее делали.

Тут принц Весна объявил старику и старухе, что берет за себя замуж Снегурочку.

Радостно согласились на это старики.

Принц Весна объявил им, что будет посещать их раз в год, и стал собираться в путь.

Он усадил Снегурочку в свою волшебную коляску и оба они полетели в роскошный дворец принца.

С той поры Снегурочка живет в зеленом дворце вместе с принцем Весной.

Каждый год посещает она вместе с принцем своих стариков, и каждый раз те не нарадуются, глядя на нее.

Выпуск 2

Мальчик-с-пальчик

I

Жили-были в одной деревне мужик и баба.

Всего вдоволь было у них.

В хлеве стояли две коровы, в конюшне пара крепких лошадок, в закромах не было недостатка в хлебе, а все же скучно было у них в избе.

И несмотря на свой достаток, сильно тосковали мужик и баба.

А тосковали они потому, что были совершенно одиноки.

Не дал им Бог детей.

Уже за 40 лет перевалило мужику, а все еще у них не появлялся давно желанный ребенок.

Молил, молил Бога мужик, да, наконец, Бог сжалился над ними, и родился у них мальчик.

Как посмотрели на него мужик с бабой, так только ахнули.

Таким крошечным мальчик был, каких еще до сих пор не бывало на свете.

Не более, как с палец величиною был малютка.

Но и такому крошке были рады мужик и баба, стали они ухаживать за малюткой.

Да хоть и шло время, а малютка все не подрастал.

Таким уж его Бог сделал, что он все в том же росте и остался.

Шли годы.

Малютка хотя и сделался теперь шестилетним ребенком, но все же был не больше пальца величиной.

Все, кто не видал его, дивились на него, как на чудо.

А отец и мать прозвали его — мальчик-с-пальчик.

Не велик был шестилетний малютка, да разумом большим обладал.

И в шесть лег стал он таким разумным, что далеко своих сверстников за пояс заткнул.

Бывало, что ни скажет, отец да мать на него только дивуются.

Подрос мальчик-с-пальчик и стал с отцом в поле ходить.

Подивился отец, когда малютка с ним в первый раз в поле попросился.

— Да куда тебе, малышу, со мною идти? — сказал он.

А мальчик-с-пальчик знай просится.

— Я, — говорить, — тятенька, помогать тебе буду.

Только рассмеялся мужик на эти слова.

— Уж, где, — говорит, — тебе помогать мне, коли у тебя силенки на грош нету?

А мальчик-с-пальчик знай свое ладит:

— Возьми меня, тятенька, возьми.

Подумал, подумал мужик, да и взял с собой малютку.

Приехали они в поле, давай отец землю пахать.

А мальчика-с-пальчик около котомки с хлебом посадил и приказал ему ждать, пока работу кончит.

Пока отец пахал, мальчик-с-пальчик хлеб поел, а как кончил отец пахать, да к котомке подошел, мальчик-с-пальчик говорит ему:

— А ну-ка, тятенька, давай я теперь пахать буду.

Рассмеялся отец.

— Куда уж тебе, — говорит, — пахать, коли вожжи тяжелее тебя будут.

— А это, уж, не твое дело, — говорит мальчик-с-пальчик. — Ты меня только на голову лошади между ушами посади.

Послушался мужик и посадил мальчика-с-пальчик на голову лошади между ушами, а сам принялся за обед.

Стал мальчик-с-пальчик лошади то в одно, то в другое ухо покрикивать.

Нагнется к уху, да в самое ухо и кричит — кричит, да понукает.

Лошадь и пошла.

А мальчик с-пальчик между ушами сидит и лошадью управляет.

Если лошади правее надо идти, он ее за правое ухо держит, если левее — за левое.

И стала у него лошадь так ходить, словно ею взрослый человек управляет.

А мужик смотрит на него, удивляется, да радуется, что Бог ему такого сына послал.

Захотел было он сынка сменить, да мальчик-с-пальчик не дался:

— Нет уж, тятенька, ты довольно поработал, поди, отдохни…

Да так мальчик-с-пальчик и проработал весь день.

С той поры стал мальчик-с-пальчик каждый день с отцом в поле выезжать и в работах отцу помогать.

Думал мужик, что Бог ему никчемного сынишку послал, а тут оказалось, что мальчик-с-пальчик ему взрослого работника заменять стал, а это мужику очень выгодно было,

Бывало, пошлет он мальчика-с-пальчик в поле работать, а сам на другой лошади товар купцам возит.

Стало в доме его еще больше достатку.

II.

Вот однажды выехал мужик на поле вместе с мальчиком-с-пальчик.

Стал мальчик-с-пальчик боронить поле, а отец снопы возить с другого поля.

А в это время мимо них помещик ехал.

Видит помещик, что лошадь с бороной по полю ходит, а никто ею не управляет.

Да притом видит, что лошадь правильно ходит и нигде не останавливается.

Никогда не видел ничего подобного помещик.

Подъехал он к мужику и стал его расспрашивать:

— Скажи, мужичок, как это у тебя лошадь боронит., а никто ею не управляет?

— Нет, барин, — отвечает мужик, — лошадь моя не сама по себе ходит, а сынок мой ею управляет.

Еще больше удивился помещик.

Посмотрел вокруг себя, на борону и на лошадь взглянул, да и снова спрашивает:

— Да где же сынок твой?

— Да вон между ушами у лошади сидит, — отвечает мужик.

Подошел помещик к лошади, взглянул ей между ушами, да так и ахнул от удивления.

Видит, сидит малютка-мальчик между ушами, за уши лошадь подергивает, да в уши ей покрикивает.

И стал тут барин мужика просить:

— Продай ты мне своего сынишку.

Но мужик не захотел продавать своего мальчика-с-пальчик, хоть барин и давал ему сто рублей, но он все-таки отказал ему.

Вдруг слышит, кричит ему мальчик-с-пальчик с лошадиной головы:

— Тятька, а тятька, поди сюда!

Подошел к нему мужик, а мальчик-с-пальчик и говорит ему:

— Продай меня, тятя, ему, возьми сто рублей — на хозяйство пригодится.

— Да как же я продам тебя, сынок? — спрашивает мужик.

— Да так и продай, — отвечает мальчик-с-пальчик, — а за меня не бойся, уж я как-нибудь назад приду.

Послушал мальчика-с-пальчик отец и стал с помещиком торговаться.

Наконец, сторговался и отдал мальчика-с-пальчик за сто пятьдесят рублей.

Простился мальчик-с-пальчик с отцом, а помещик взял его в руку, да в карман пальто спрятал. А чтобы мальчик-с-пальчик оттуда не выскочил, помещик карман зашил.

Сел помещик в коляску, да и поехал.

Едеть помещик домой, да и думает:

— Вот-то жена порадуется! На славу подарочек ей везу.

А мальчик-с-пальчик сидит себе в кармане, да времени не теряет.

Вынул он из кармана булавочку, проковырял ею в кармане помещика дырочку, да и давай нитка за ниткой в помещичьем кармане разрывать.

Не доехал еще помещик до дому, а мальчик-с-пальчик уже такую дыру в кармане проделал, что сам через нее вылез.

Не заметил помещик, как мальчик-с-пальчик из кармана ушел и в траву шлепнулся.

А мальчик-с-пальчик в мягкую траву соскочил, да и пошел себе домой.

Долго надо было бы идти мальчику-с-пальчик, да на его счастье скоро дошел он до собаки, которая на лугу лежала и отдыхала.

Подкрался к ней незаметно мальчик-с-пальчик, вскарабкался на нее, залез ей на голову между ушами, ухватился ручонками за уши, да и давай просить ее:

— Милая собачка, снеси ты меня к моему батюшке. А не снесешь, так я съем тебя.

Испугалась собака.

Никогда еще никто к ней на голову не прыгал.

Вскочила она и понеслась вместе с мальчиком-с-пальчик.

А мальчик-с-пальчик знай ею управляет, то за одно, то за другое ухо подергивает.

Еще вечер не настал, а мальчик-с-пальчик уже дома очутился.

Обрадовались мужик и баба, увидав своего возвратившегося сынка.

Да как же было и не радоваться.

Целых сто пятьдесят рублей нажил на своем малютке мужик, а для мужицкого хозяйства сто пятьдесят рублей большие деньги были.

Стали мужик и баба обнимать и целовать мальчика-с-пальчик, стали его угощать всякими лакомствами.

А мальчик-с-пальчик не менее их радуется.

— Погодите, — говорить, — я вам еще и не такую службу сослужу.

Накормили и напоили мужик с бабой своего малютку, да и уложили его в крошечную пуховую постельку спать.

III.

Вот однажды пошла баба в курятник, глядит, ни одной курицы нет, только перья на полу лежат.

Так и всплеснула руками баба.

Догадалась она, что лиса к ней ночью пожаловала.

Прибежала она в избу, да давай плакать, давай мужику на лису воровку жаловаться. Было в курятнике пять курочек и один петушок, а теперь ни одyой не осталось, всех лиса патрикеевна перерезала.

Да что поделаешь.

Пошел мужик по деревне, купил снова пять кур и петуха, зарыл яму, которую лиса под стеной курятника прокопала, да и посадил кур в курятник.

А мальчик-с-пальчик призадумался.

— Ведь опять лиса придет! — думает. — И этих кур передавит! Надо ее как-нибудь извести.

Вот пришел вечер, а мальчик-с-пальчик и говорит:

— Не лягу я спать, тятенька, хочу себе я сам мех на шубу добыть.

Удивился отец.

— Да откуда ты его добудешь? — спрашивает он сына.

А мальчик-с-пальчик ему и отвечает:

— Пока еще и сам не знаю, а только добыть хочу сам, чтобы тебя в расход не вводить.

Не лег мальчик-с-пальчик в постельку, а забрался на ночь в курятник и притаился там в самом уголке.

Вот подошла лиса ко двору, понюхала воздух, да и шмыгнула через подворотню во двор.

Подошла она к курятнику, увидела, что ее лазейка засыпана, и начала себе новую прорывать.

Слышит мальчик-с-пальчик, как лиса когтями землю роет.

Вот прорыла лиса нору.

Влезла она в курятник, да только было хотела на кур прыгнуть, как вдруг мальчик-с-пальчик прыг прямо ей на голову.

Схватил ее за уши, да как крикнет ей в самое ухо:

— Сиди смирно, не то съем!

Отроду ничего подобного с лисой не случалось! Никогда никто ей на голову не прыгал.

Струсила лиса и стала она просить мальчика-с-пальчик.

— Не знаю, кто ты таков, — заговорила лиса. — Только знаю я, что ты силен, хотя и мал.

— Да еще как силен-то! — говорит мальчик-с-пальчик.

Да как кольнет лису в ухо булавкой.

— Это, — говорит, — я только одним пальцем тебя коснулся. А коли десятью возьмусь, так всю шкуру в решето превращу.

Света Божия не взвидела лиса от боли.

Стала она молить:

— Не трогай меня, сделай милость. Что хочешь со мною делай, только в живых оставь.

— Ладно, так и быть, оставлю, если ты ко мне в услужение пойдешь и из моей воли выходить не будешь, — отвечает мальчик-с-пальчик.

Да как уколет лису булавкой в нос.

— Ой-ой-ой! — закричала лиса. — Бога ради, не трогай меня своими пальцами! Все, что хочешь, сделаю, рабой твоей навеки буду.

— Ну смотри! — говорит мальчик-с-пальчик. — Помни свое слово. От меня ты никуда не уйдешь, я тебя и в норе твоей разыщу и из-под куста вытяну.

Слез мальчик-с-пальчик с лисицы и говорит снова:

— Видишь, какой я маленький! Только ты на это не смотри, потому что сила у меня великая есть и я любого зверя победить могу.

Задрожала лиса.

А мальчик-с-пальчик снова ей говорит:

— Пожалел я тебя, а ты мне за эго службу сослужи. Хочу я быть вашим лисиным царем, хочу вами повелевать. А не послушаетесь вы меня, я вас всех пальцами заколю.

Испугалась еще больше лиса.

— Что же, — говорит. — На все воля твоя.

— Вот, — говорит мальчик-с-пальчик, — я сяду на тебя, а ты неси меня в лес. Устрой мне там избушку, а потом я скажу тебе, что делать надо.

Нагнулась лиса, дала мальчику-с-пальчик на себя влезть, пролезла вместе с ним через вырытый проход, а потом и в подворотню.

Да п помчала в лес.

Прибежала она в лес, выстроила мальчику-с-пальчик избушку из бересты, принесла ему водички кувшинчик и курочку жареную и спрашивает:

— Что еще, царь-государь, прикажешь?

А мальчик-с-пальчик и говорит:

— Пойди скажи всем своим лисам, чтобы на поклон ко мне пришли. Да гляди, чтобы каждая с данью пришла.

Поклонилась лиса патрикеевна мальчику-с-пальчик и побежала в лес.

Стала она все лисьи норы обегать, всех лис собирать.

— Бегите, — кричит, — лисички-сестрички на поляну, поклонитесь нашему царю, мальчику-с-пальчик.

Удивились лисы.

— Что это, — спрашивают, — за мальчик-с-пальчик? Кто он такой и откуда взялся?

А лиса патрикеевна и говорит:

— Мальчик он. Крохотный-крохотный, а силища в нем огромная. Если пальцем дотронется — словно ножом острым кольнет, а коли всеми десятью схватит, так всю шкуру в решето превратит.

— Да, может быть, и не стоит к нему идти? — спрашивают лисы.

— Что вы, что вы, сестрички, — отвечает лиса патрикеевна, — коли не придете вы к нему добром, так он сам к вам в норы пожалует. И тогда худо будет. Собирайтесь лучше к нему на поклон и пусть каждая из вас ему подарочек принесет.

Испугались лисы.

Выбежали они из нор, побежали кто в лес, кто но деревням, кто по селам и собрались в конце-концов на полянке, где мальчик с-пальчик жил.

Вышел к ним мальчик-с-пальчик, а лисы ему кланяются.

— Не побрезгуй, — говорят, — нашими подарками. Только смилуйся над нами.

Тут стали лисы мальчику-с-пальчик свои подарки подносить.

Кто курочку принес, кто петушка, кто тетерева, кто рябчика.

Принял мальчик-с-пальчик подарки и говорит:

— Спасибо вам, мои лисаньки, за подарки. Да только ведь разбегутся и разлетятся они, если вы для них избушки не состроите.

Бросились лисы во все стороны, стали валежник да кору древесную таскать.

И построили они к вечеру дом на славу.

Запер в него мальчик-с-пальчик всех птиц и призадумался.

Птиц-то много, да кормить их нечем.

Вышел он на полянку, сел в траву и весь в ней спрятался.

А на ту пору в траве мышь полевая пробиралась.

Только было хотела она прошмыгнуть мимо мальчика-с-пальчик, а мальчик-с-пальчик вдруг как прыгнет на нее.

Схватил се за уши, пригнул к земле, нагнулся к самому уху, да как крикнет:

— Смерти или живота:

Чуть не умерла от страха полевая мышь и стала она молить мальчика-с -пальчик:

— Не губи ты меня, маленькую мышь. Я царица мышиная. Скажи, чем могу отплатить я тебе, если меня в живых оставишь?

А мальчик-с-пальчик ей и говорит:

— Смотри, не вздумай от меня удирать. Хоть мал я, да силен. И если ты от меня удерешь, так я все равно твою нору найду и туда к тебе приду. А тогда уже не прогневайся.

Стала царица мышиная его в своей покорности уверять.

— Вижу я, что ты силен и так мал, что в нашу норку свободно влезть можешь. Говори, приказывай, а я твою волю исполнять буду.

Выпустил ее мальчик-с-пальчик и говорит ей:

— Принесли мне лисы в подарочек кур, петушков и разных птиц диких, а кормить их мне нечем. Так вот изволь ты по своему мышиному царству приказ отдать, чтобы мыши твои мне зерен пшеничных натаскали.

Поклонилась царица мышиная мальчику-с пальчик и побежала в поле.

Стала она всех мышей своих у себя собирать.

Собрала она всех мышей да приказала им зерна пшеничные таскать и на полянке возле домика мальчика-с-пальчик складывать.

Разбежались мыши серые по полям хлебным.

А в это время мужики уже хлеб убирали и на земле много опавших хлебных зерен было.

Стали мыши серые с земли зерна пшеничные собирать да на полянку таскать.

Три дня и три ночи они зерна таскали, пока, наконец, все опавшие зерна не пособрали.

И навалили они на поляне такую кучу, что она на целый дом похожа была.

Накормил мальчик-с-пальчик своих птиц, а сам в лес пошел ь.

Идет себе, песенки попевает.

А в это время дождь пошел.

Испугался мальчик-с-пальчик, не знает, куда ему от дождя деться.

Вдруг видит — большой гриб подберезник стоит.

Забрался мальчик-с-пальчик под него да словно под навесом дождь переждал.

Переждал да пошел себе дальше.

Шел он, шел, вдруг видит — мишка косолапый идет.

Так мал был мальчик-с-пальчик, что мишка его даже не заметил.

А мальчик-с-пальчик подошел к нему сзади, уцепился руками за его шерсть да и влез к нему на спину.

Со спины на голову перебрался и к самому уху медвежьему подлез.

Был мальчик-с-пальчик так легок, что мишка даже его не почувствовал.

А мальчик-с-пальчик ухо медвежье отвернул да как крикнет изо всей силы в самое ухо:

— Берегись, мишка, твоя смерть пришла!

Испугался мишка и бросился бежать со всех ног.

А мальчик-с-пальчик сидит себе у него на голове да кричит прямо в ухо:

— Не уйдешь, брат, не уйдешь от меня. Лучше остановись и покорись.

Еще больше испугался мишка.

Никогда ничего подобного с ним в жизни не случалось.

Остановился он, стал оглядываться да так никого и не увидел.

Вот и спрашивает мишка:

— Кто ты такой и что тебе от меня надобно?

А мальчик-с-пальчик ему и отвечает:

— Я великий чародей и сила во мне огромная есть. Захочу — одним ударом тебя погублю и всех медведей в лесу изведу. А коли вздумаешь скрыться — в одну минуту найду.

Смотрит медведь кругом, никого не видит, а голос слышит.

И уверился мишка в том, что взаправду где-то перед ним чародей-невидимка стоит.

Стоит мишка, милости просит:

— Не губи ты меня, могучий чародей! Скажи, что мне делать, чтобы умилостивить тебя?

А мальчик-с-пальчик ему п говорит:

— Есть тут в лесу поляна большая, а на той поляне маленький домик берестовый стоит. А около того домика большой дом стоит. В том доме петухи, куры и птица разная живет, а около того дома гора пшеницы насыпана.

— Знаю, — говорит медведь.

— Беги же ты в лес, мишка, — говорит мальчик-с-пальчик. — Да скажи своим медведям, что чародей могучий им меду собрать приказал и тот мед на полянке той сложить. А коли приказа моего не исполнят, так всех их загублю.

Сказал это мальчик-с-пальчик да тихонько перебрался с медвежьей головы на медвежью спину, осторожно по задней лапе на землю спустился да за дерево спрятался.

Так мишка косолапый и не увидел мальчика-с-пальчик.

Только этим еще больше уверился, что могучий чародей с ним говорил.

Бросился он в лес, стал все берлоги обегать.

Собрал он вокруг себя всех медведей и стал им рассказывать:

— Ну, братцы Таптыгины, такое со мной приключилось, что я от роду не видал. Сколько лет в лесу живу, а до сегодняшнего дня не знал, что в лесу этом чародей-невидимка живет. Как ни шибко бежал я от него, а все-таки он от меня не отстал. Сила великая в нем, видно, есть.

Подивились Таптыгины.

И они тоже долго жили в лесу, но про чародея-невидимку не слыхали.

А мишка косолапый им снова говорит:

— Приказал мне чародей-невидимка всех вас собрать и сказать вам, чтобы вы меду ему набрали. Есть тут в лесу поляна большая. На поляне той маленький домик из бересты стоит, а около того домика большой дом стоит. В большом доме куры, петухи и птица разная живет, а около того дома гора зерен лежит. Вот на эту полянку и приказал чародей соты складывать. А коли вы, Таптыгины, его приказа не послушаетесь, так велел он вам передать, что всех вас со света сживет.

Испугались Таптыгины.

И обещали они волю чародея исполнить.

Разбежались они по лесу дремучему, стали по дуплам рои пчелиные разыскивать.

Разыскали они рои пчелиные, стали из них соты полные выбирать и на полянку их таскать.

Три дня медведи в лесу работали.

Весь лес они обшарили, весь мед на полянку повытаскали.

А мальчик-с-пальчик знай себе ь лубяном домике сидит.

Глядит в маленькое окошечко да посмеивается, на работу медвежью любуется.

Натаскали ему Таптыгины меду столько, что в три кадки не убрать.

IV.

А мужик с бабой все горюет и плачет.

Вот уж несколько дней, как ушел от них сынок себе мех на шубу добывать, а его все нет да нет.

Вот сидят они раз на завалинке, сынка крошечного вспоминают, вдруг видят, — сам мальчик-с-пальчик к ним идет.

Обрадовались мужик и баба, схватили сынка на руки да и ну его обнимать и целовать.

Стали они его расспрашивать, где он был и почему так долго пропадал.

А мальчик-с-пальчик им и отвечает:

— Пошел я было себе мех на шубу добывать да передумал. Хоть меху и не добыл, зато пшенички вам раздобыл, меду да птиц припас.

Рассмеялись мужик и баба.

А мальчик-с-пальчик снова им говорит:

— Найми-ка ты, тятенька, работников да прикажи им сарай большой поставить, чтобы моих птиц в нем уместить можно было.

Не поверили мужик и баба мальчику-с-пальчик.

Где ему, думают, кур добыть, когда каждая курица в десять раз сильнее его.

А мальчик-с-пальчик опять говорит:

— А ты, тятенька, запрягай обе телеги наши да поедем пшеницу и мед возить.

Опять не поверили мальчику-с-пальчик мужик и баба.

Насбирал, думают, кучу зерен больше себя самого, вот ему и кажется, что для кучи этой телеги нужны.

А мальчик-с-пальчик знай упрашивает:

— Запрягай да запрягай.

Решил мужик сына потешить.

Запряг он две телеги, посадил на одну из них свою бабу, а на другую сам с сынком сел.

Выехали они со двора, а мальчик-с-пальчик дорогу указывает.

Переехали они поле, проехали лесной дорогой и выехали на полянку.

Увидали мужик и баба дом большой и маленький, увидали кучу зерна огромную и соты медовые и глазам своим не поверили.

А как вошли в дом большой и увидели кур, петухов да птицу разную, так еще больше удивились.

Смотрят кругом себя, глаза таращат, ничего понять не могут.

А мальчик-с-пальчик на них глядит да улыбается.

Долго не верили своим глазам мужик и баба да, наконец, поверить пришлось.

Стали они мальчика-с-пальчик расспрашивать, как и откуда он такое богатство добыл.

Рассказал им мальчик-с-пальчик все по порядку, как дело было, поведал, как оп ь лисицу перехитрил, как мышку серую подчиниться заставил и мишку косолапого одурачил.

Долго смеялись мужик и баба над рассказом мальчика-с-пальчик, а потом и за работу принялись,

Стали они сначала мед и пшеницу возить, а потом за кур и птиц принялись.

Целую неделю мужик с бабой работали, пока, наконец, не перевезли все к себе домой.

А тем временем мужик плотников наняла, и приказал им сарай большой выстроить.

Посадил мужик в тот сарай всю птицу добытую и начал с того дня каждый день птицу разную на базар в город возить да там продавать.

Глядят на него купцы да диву даются.

То бывало мужик раз в неделю сотню или с полсотни яиц привозил да мешок ржи.

А тут стал каждый день на двух телегах приезжать, по пять-шесть четвертей пшеницы привозить да потри-четыре корзины кур и диких птиц разных.

Стали купцы между собою разговаривать, стали друг с другом советоваться.

А мужик знай себе каждый день возит да возит, продает да продает.

Смотрели, смотрели купцы да и порешили, что дело тут нечисто.

Решили они, что мужик воровством занимается и воровское добро продавать возит.

Думали они, думали и написали парю донос.

Рассердился царь на мужика и приказал его схватить, по рукам и ногам связать и к себе на суд привезти.

Пришла стража в деревню к мужику.

Схватили мужика, связали по рукам и ногам и повели к царю.

А мальчика-с-пальчик и не заметили.

Привезли мужика во дворец и стал царь его расспрашивать, как и где он такое богатство добыл и у кого добро воровал.

Стал ему мужик про мальчика-с-пальчик рассказывать.

Слушал, слушал его царь да только еще больше рассердился.

Подумал он, что мужик его обманывает да побасенки какие-то ему рассказывает.

А тем временем мальчик-с-пальчик в большом горе был.

Видел он, как схватили мужика слуги царские, и решил он сам к царю ехать и за отца просить.

— Посади меня, матушка, на голову конскую. Поеду я тятеньку выручать, — стал просить он.

Вывела из конюшни баба лошадь буланую, посадила между ушами ее мальчика-с-пальчик.

Взялся мальчик-с-пальчик за уши мериновы, стал его криком понукать и за уши управлять.

И поскакала лошадь буланая в тот город, где царь жил.

Прискакал мальчик-с-пальчик ко дворцу, с головы на спину меринову перебрался, по хвосту на землю спустился и пошел во дворец.

Никто его не заметил, как он во дворец вошел.

А царь тем временем гневом распалился.

Приказал он мужика связать и в тюрьму темную на всю жизнь посадить.

Заплакал от страха мужик, упал он перед царем на колени, стал о пощаде молить.

А царь знай гневается, слушать ничего не хочет.

Подошли слуги царские к мужику, стали ему на руки цепи железные надевать.

В это время мальчик-с-пальчик в зал царский вошел.

Подбежал он к трону государеву, вскарабкался по порфире царской на самое плечо царское, встал на нем да как крикнет царю в ухо:

— Почто, государь, моему тятеньке не веришь? Почто его в цепи железные заковать приказал?

Царь с перепугу чуть с трона не брякнулся.

Сидит, дрожит, по сторонам оглядывается, а мальчика-с-пальчик не видит.

А мальчик-с-пальчик на плече уселся да снова кричит прямо в ухо парю:

— Почто, государь, по сторонам глядишь? У тебя на плече я сижу.

Оглянулся царь на плечо, от удивления глазам не верит.

Взял он на ладонь мальчика-с-пальчик, стал его разглядывать да расспрашивать.

Рассказал парю всю правду мальчик-с-пальчик, рассказал, как он лису перехитрил, как мышей подчиниться заставил и как мишку косолапого одурачил.

Тут только поверил ему царь и тотчас же приказал освободить мужика.

Отпустил он его домой да еще наградил щедро.

А мальчика-с-пальчик у себя на службе оставил.

С той поры стал мальчик-с-пальчик во дворце жить и службу царскую нести.

А мужик с бабой все добро свое распродали, новый дом построили и так разбогатели, что чуть не первыми богачами во всей округе считаться стали.

Купили они себе платья нарядные да тулупы хорошие да стали жить поживать и добра наживать.

А по праздникам во дворец ездили с мальчиком-с-пальчик видались да гостинцами его угощали.

Сказка о серебряном блюдечке и наливном яблочке

I.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были мужик и баба.

Достатком они пользовались хорошим и между соседями за честных людей слыли.

У них было полное хорошее хозяйство и никогда ни в чем они не терпели недостатка.

Было у мужика и бабы три дочки.

Две старшие дочки были большие модницы.

Они ужасно любили наряжаться и веселиться, очень неохотно работали и всю тяжелую работу сваливали на свою младшую сестру.

Младшая дочка безропотно переносила все, и вся тяжелая работа лежала на ней.

Вот, наверное, за это старшие сестры и прозвали ее дурой.

И вечно-то они издевались над бедной дурочкой, вечно помыкали ею.

А в награду за свою доброту дурочка получала пинки да колотушки.

Видели это, конечно, мужик и баба и не раз жалели свою младшую дочку.

Много раз уговаривали они своих старших дочерей не мучить так дурочку, но ничего не могли с ними поделать, и старшие дочери все продолжали всячески издеваться над своей младшей сестрой.

Старшие сестры одевались очень нарядно, а дурочке давали одни лишь обноски.

Даже за обедом старшие сестры старались забрать себе самые лучшие куски, а младшей сестре оставить, что похуже.

Долго терпела и сносила все дурочка.

Но, наконец, ее терпение истощилось, и она не выдержала.

Пошла она как-то раз гусей на луг пасти.

Захватила с собой воды кувшинчик да хлеба кусок и вышла из дому.

Выгнала гусей на чистое поле, села на мягкой траве да и задумалась.

Думала она, думала про свою жизнь, да вдруг ей так горько стало, что она не выдержала.

И залилась дурочка горючими слезами.

Поплакала она, поплакала и облегчила слезами свою душу.

А на ту пору мимо нее по дороге старая-престарая старушонка проходила.

Подошла она к дурочке и попросила у ней напиться.

Отерла дурочка рукавом слезы, подала старушке кувшинчик и хлебца ей предложила.

Попила, поела старушка и стала благодарить девочку.

— Спасибо тебе, милая, за ласку твою. Вижу я, что тебе горько живется. Ну, да постараюсь я как-нибудь твоему горю помочь. Слушай меня внимательно. Когда соберется твой отец на ярмарку, станет он спрашивать, кому что с ярмарки в подарок привезти. Подойдет и к тебе. Не проси у него ни нарядов, ни сладостей, а попроси, чтобы он привез тебе серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Сказала это старуха, погладила дурочку по голове, да и заковыляла дальше.

А дурочка на поле осталась и до вечера гусей пропасла.

Старухины слова она хорошо запомнила.

Вот собрался раз мужик в город на ярмарку.

Навалил он на воз сена, положил на сено кое-что из припасов, приготовленных для продажи, и зашел в избу.

— Ну, жена и дочки, чего же вам привести в подарочек? — спросил он.

— Привези мне шаль хорошую, — попросила жена.

— А мне сарафан красный, позументом отделанный, — сказала старшая дочь.

— А мне, тятенька, сапожки сафьяновые привези да платок китайский, — попросила вторая дочь.

Подошел старик к младшей дочери.

Хоть и дурочкой она считалась, да все же ему се обижать не захотелось.

— Ну, а тебе, дочка, что привести с ярмарки? — спросил он.

Подумала, подумала дурочка да и говорит:

— Купи ты мне, батюшка, серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Выслушали эту просьбу старшие сестры и расхохотались только.

— Ну, разве нс дура она? — воскликнула старшая сестра. — Ну, на что тебе это блюдечко и яблочко?

— А не знаю на что, — ответила младшая сестра. — Так что-то захотелось.

Пообещал мужик привести всем то, чего кто хотел. да и поехал -на ярмарку.

Ехал, ехал да и приехал в город.

Ярмарка в самом разгаре была.

Живо продал мужик сено и припасы и пошел делать покупки.

Купил он все, что просили его жена и дочери и отправился в обратный путь.

Не забыл он и дурочку, купил ей серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Очень обрадовались его жена и дочери, увидав привезенные обновы.

Надели на себя обновы две старшие сестры и стали перед зеркалом прихорашиваться.

А дурочка взяла серебряное блюдечко и наливное яблочко, поблагодарила отца да и побежала в поле.

Села она там на мягкую травку, положила наливное яблочко на серебряное блюдечко да и ну приговаривать:

Катись, катись, наливное яблочко
По серебряному блюдечку,
Показывай мне города и леса,
Моря и поля,
Горы и долы,
Глубину морскую,
Высоту поднебесную.

И сама дурочка не знала, почему она эти слова произносила.

И вдруг наливное яблочко покатилось по серебряному блюдечку.

Смотрит дурочка на серебряное блюдечко, а на серебряном блюдечке одна за другой картины меняются.

И хоть мало было блюдечко, а все картины в настоящую величину показывало.

И увидала тут дурочка такие чудесные картины, каких никогда не видывала до сих пор.

Увидала она на нем города разные, столицы царские с дворцами, роскошными теремами высокими да церквами златоглавыми.

Увидала она и моря необъятные, и корабли белопарусные, увидала горы высокие, вершины, в небо упиравшиеся.

Глядит дурочка на блюдечко, и картины все меняются да меняются.

То поля широкие, то реки великие, то звезд хороводы видит дурочка.

Видит она, как разные народы живут и как эти народы из себя выглядят, видит столько дивного, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Весь день просидела на поле дурочка, даже про обед забыла и только к вечеру домой вернулась.

Не сказала она своей тайны старшим сестрам.

А на следующий день снова в поле ушла, захватив с собою серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Села она на травку, вынула свое сокровище и стала опять приговаривать:

И снова стало блюдечко показывать ей разные чудесные картины.

С этого дня дурочка каждый день по окончании работ стала уходить в поле со своим серебряным блюдечком и наливным яблочком.

И чем больше видела она на серебряном блюдечке, чем больше узнавала от него, тем умнее становилась она.

II.

Но вот старшие сестры стали понемногу замечать, что дурочка каждый день куда-то уходит и каждый раз берет с собою серебряное блюдечко и наливное яблочко.

— Надо узнать, куда эго наша дура скрывается и что она делает со своим блюдечком и яблочком, — сказала однажды старшая сестра.

— А вот мы когда-нибудь проследим ее, — ответила вторая сестра.

И обе они решили с этого дня следить за своей младшей сестрой.

Вот однажды, когда дурочка по обыкновению вышла в поле, взяв с собой яблочко и блюдечко, старшие сестры незаметно последовали за нею.

Ничего не подозревая, дурочка села на лугу и стала смотреть волшебные картины.

Подкрались сзади незаметно к дурочке старшие сестры и увидали чудеса, которые блюдечко совершало.

Взяла их тут зависть.

Тихо отошли они от дурочки.

А дурочка так увлеклась картинами, что даже и не слыхала, как сестры подходили к ней сзади.

Заперлись в своей комнате злые сестры и стали судить да рядить, как бы иль волшебным блюдечком завладеть и от дурочки его отнять.

— Не отдаст она нам добром его, — сказала старшая сестра.

— А силой отнять отец не позволит, — сказала вторая.

— Так давай убьем нашу дуру, — решила старшая сестра. — Заведем ее в лес, убьем и закопаем. Никто про это не узнает, а серебряное блюдечко и наливное яблочко поневоле нам достанутся.

Так на этом и порешили.

Как пришла дурочка домой, подошли к ней старшие сестры и стали ласково ее уговаривать:

— Пойдем, голубушка сестричка, в лес погулять. Посбираем грибов да ягод, побегаем да домой вернемся.

Ничего не заподозрила дурочка.

Не думала и не гадала она, что ее злые сестры на такое дело решились, что собираются они загубить ее.

Отдала она свое серебряное блюдечко и наливное яблочко отцу да и пошла за сестрами.

Вот вошли они в лес.

Идут себе, грибы да ягоды собирают, а старшие сестры все дальше и дальше дурочку в лес заводят.

Идет дурочка, ничего не замечает.

Завели старшие сестры дурочку подальше да и зарезали ее там.

Не пикнула бедная дурочка, когда острый нож вонзился ей в сердце.

А старшие сестры, как ни в чем небывало, принялись за работу.

Выкопали они ножом яму в земле, положили в нее убитую сестру, закопали ее землей, а сверху, чтобы скрыть и самое место, хворосту и валежнику накидали.

Сделали свое злое дело старшие сестры и возвратились домой.

Увидал мужик, что старшие сестры без младшей возвратились, и стал их раскрашивать:

— Куда же это наша дурочка девалась?

А старшая сестра и отвечает:

— И сами ума не приложим. Отбилась она от нас в лесу. Уж мы кричали, кричали да потом решили, что она одна домой без нас пошла.

Заволновались отец с матерью.

Тотчас же пошли они в лес, чтобы отыскать пропавшую дочку.

Но сколько ни ходили они по лесу, сколько ни аукали, так и не нашли дочки.

С пустыми руками вернулись они домой, решив, что их дочку по всей вероятности съели волки.

Хоть и дурочкой считалась их младшая дочь, а все же родители очень ее любили и долго, долго оплакивали они свою пропавшую девочку.

Очень просили старшие дочери отдать им серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Но отец ни за что не соглашался на это.

Он хотел сохранять эти вещи, как память о пропавшей девочке, и стал носить их у себя на груди.

III.

Много ли, мало ли времени прошло со дня смерти дурочки, но вот как-то однажды у мужика вдруг пропала овечка.

Пригнал пастух стадо домой, а одной овечки не хватает.

Взял мужик с собой пастуха и пошли они вместе в лес овечку искать.

А чтобы не было скучно идти, пастух свою березовую свирель с собой взял.

Ходили они, ходили по лесу, нашли пропавшую овечку и домой поворотили, как вдруг мужик увидал небольшой холмик.

И такими красивыми цветами покрыт этот холмик, что мужику вдруг вздумалось порвать себе цветов.

Подошел он к холмику и только что поставил на него ногу, как вдруг услышал, что кто-то говорит у него на груди.

И заговорило наливное яблочко.

Играй, играй, свирелюшка,
Повесели моего батюшку,
Потешь голубушку-матушку,
Повесели и сестриц моих.
Загубили меня бедную,
Ножом острым меня зарезали,
За серебряное блюдечко,
За наливное яблочко.

И тотчас же сама собою запела свирель пастуха:

Загубили сестры злые,
Загубили бедную дурочку,
За серебряное блюдечко,
За наливное яблочко.
Затащили они дурочку
В лес дремучий своей хитростью.
Ножом острым там зарезали
И зарыли в землю черную.

Да так громко пела свирель, что услышали ее голос все мужики на деревне.

Ужаснулись отец дурочки и пастух, услышав, что пела им свирель.

Растерялись они от этого пенья и не знали, что им делать.

А тем временем из деревни перепуганные мужики сбежались и стали пастуха расспрашивать. А пастух и говорит:

— Ничего я не знаю и не ведаю. До сих пор свирель моя сама не певала, а тут вдруг запела. Пришел я сюда с мужиком овечку искать, которая от стада отбилась, а про дурочку ничего не знаю.

И снова запела свирель

Загубили сестры злые,
Загубили бедную дурочку,
За серебряное блюдечко,
За наливное яблочко.
Затащили они дурочку
В лес дремучий своей хитростью.
Ножом острыми там зарезали,
Закопали в землю черную.
Не спасет ее ни батюшка,
Не спасет ее ни матушка.
Лишь одна стара старушенька,
Что когда-то ее видела,
Ея хлеб и воду кушала,
Помочь может горю лютому.

Только что проговорил это пастух, а яблочко снова приказывать начало:

Бросился отец с пастухом и другими мужиками рыть землю, на которой дивные цветы росли, и скоро отрыл он свою бедную дочь.

Положили мертвую дурочку на носилки и понесли домой.

Услыхали пение свирели и злые сестры.

Так и затряслись, так и задрожали они, услыхав, что поет свирель.

Забились они со страху в самый темный угол овина, думали, что не найдут их там.

Да только не помогло это.

Нашли мужики злых сестер-убийц, схватили их, вытащили из овина, связали их по рукам и ногам и бросили их в темный погреб, где они должны были сидеть до царского суда.

А отец дурочки положил в котомку разной провизии, простился с женой и отправился отыскивать ту старушку, которой когда-то дурочка воды и хлеба дала.

IV.

Долго, долго ходил мужик.

Он ходил из села в село, из деревни в деревню, расспрашивая везде всех старух, не знали ли они его дурочки.

Но вот, наконец, он пришел к той самой старухе, которая когда-то посоветовала когда-то дурочке попросить у отца серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Со слезами рассказал ей мужик о своем несчастье.

— Знала, знала я твою дурочку, — ответила древняя старушка. — Добрая душа была у нее, и надо мне будет ее из беды выручить.

Помолчала, подумала древняя старушка и заговорила снова:

— Ничем ей, кроме живой воды, помочь нельзя. А та живая вода находится в царском колодце. Бережет ее царь и никого к ней не подпускает. А охраняет тот колодезь трехголовый страшный пес. Хотя и дорожит живой водою царь, однако, если тебе удастся ее добыть, то в тот же момент он перестанет на тебя сердиться.

Взмолился мужик.

— Скажи же мне, древняя старушка, как мне грозного пса отогнать и той воды почерпнуть.

И снова заговорила старушка.

— Ведомо мне, чем этого пса лютого на минутку отогнать можно.

С этими словами старушка встала, порылась у себя на полке и достала с нее небольшой пакетик.

— Вот возьми это, — сказала она мужику. — Лежит в этом пакете порошок из чистой совести сделанный. Брось ты этим порошком в глаза псу, и он тотчас же пропустит тебя к колодцу. Черпни скорее из колодца да беги прямо к царю. Расскажи ему, как ты у него живую воду доставал, и он тотчас же простит тебя. А раз он тебя простит, злой пес уже не тронет тебя больше.

Поблагодарил мужик древнюю старушку, спрятал пакет за пазуху и снова пустился в путь.

Долго, долго шел мужик.

Ночами в деревнях и селах ночевал, днем по дороге шагал, пока, наконец, до столицы царской не дошел.

Подошел он к дворцу, видит — ворота настежь отворены, только вход в самый дворец стража охраняет.

Вошел мужик во двор — никто его не трогает.

Стал он искать колодца заветного.

Долго ли, коротко ли искал он его, но, наконец, нашел.

Увидал чудовище трехголовый пес, что мужик к колодцу подбирается.

Оскалил он свои страшные зубы, открыл свои огромные пасти и бросился на мужика.

А из пасти его огонь летит, из ноздрей дым валит.

Вот-вот схватит мужика.

Да не струсил мужик.

Выхватил он из-за пазухи порошок, из чистой совести сделанный, да как бросит в глаза чудовищу-псу.

И лишь только порошок коснулся глаз трехглавого пса, как чудовище вдруг поджало хвост и бросилось в сторону.

Пустился тут мужик со всех ног к колодцу, зачерпнул из него живой воды и бросился во дворец, пока чудовище не опомнилось и на него снова не бросилось.

Едва за собой двери дворцовые захлопнуть успел, как чудовище-пес к ним уже примчался.

А царь в это время за столом сидел да кушанья заморские ел и медом сладким их запивал.

Испугался он, увидав вбежавшего мужика.

А мужик бултыхнулся перед ним на колени и стал прощенья просить да про свое дело рассказывать.

Выслушал его и расспросил подробно царь.

Выслушал и сказал:

— Вижу я, что ты ко мне с чистой совестью пришел. Иди себе с миром домой да приведи ко мне всех твоих дочерей.

Поклонился мужик в ноги царю и вышел из дворца.

А страшный пес на него умильно поглядывает и хвостом виляет.

Долго ли, коротко ли шел мужик, но, наконец, добрался до дому.

Вспрыснул он мертвую дочку живою водою, и тотчас же девушка открыла глаза.

Стали ее отец с матерью обнимать и целовать, всякими нежными именами называть.

Потом нарядили они ее в самое лучшее платье, принарядились сами, да и повезли к царю.

А серебряное блюдечко и наливное яблочко опять ей отдали.

Захватили они с собой и двух старших дочерей, да только со связанными руками и ногами их на телегу посадили.

Всем телом дрожали злые сестры, отправляясь на царский суд, а младшая сестра, на них глядя, от жалости слезами заливалась.

И такая теперь она хорошенькая стала, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Словно цветок весенний.

Очи райским светом так и горят, щеки зарей утренней пылают.

А слезы из очей словно жемчуг драгоценный катятся.

Узнал царь, что мужик к нему с дочерями приехал, и приказал ввести их в свои хоромы царские.

Как увидел он младшую дочь, так и возрадовался.

Никогда он не видал красоты такой.

И сразу же крепко полюбилась ему младшая дочь мужика.

Стал он тут расспрашивать ее о ее житье-бытье.

Рассказала ему все по совести девушка, рассказала о старушке старенькой, рассказала и о серебряном блюдечке и наливном яблочке.

Выслушал ее царь-государь.

Он страшно заинтересовался чудесным блюдечком и наливным яблочком.

И стал он просить красавицу, чтобы она показала ему свое серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Вынула красавица серебряное блюдечко и наливное яблочко и спросила:

— Что же хочешь увидеть ты, царь-государь?

— Хочу я видеть города мои и как там люди живут, — ответил царь. — Хочу посмотреть, где правду творят воеводы мои и где кривдой живут.

Взяла красавица серебряное блюдечко и стала катать по нему наливное яблочко.

И один за другим стали показываться на серебряном блюдечке города за городами государева царства.

И увидел царь, как живут в этих городах и как правят в них воеводы его.

Увидел и полки свои ратные и корабли, по морю плывущие.

Узнал он, в каких городах народ от его воевод терпит и в каких городах воеводы правильно правят.

Стал царь благодарить красавицу.

Тут же велел он позвать к себе гонцов быстрых и приказал им скакать в те города, в которых воеводы нечестно правили, с приказом немедленно на суд царский явиться.

А на их место новых воевод послал.

Так понравилась парю красавица, что он тут же стал просить ее выйти за него замуж.

Потупила очи девушка и сказала:

— Воля твоя царская, да только не след мне из родительской воли выходить. Как скажут мне, как велят батюшка с матушкой, так я и сделаю.

Обернулся царь к отцу и матери ее и спросил:

— Ну, а что вы мне скажите, почтенные?

Не ожидал мужик чести такой.

Поклонился он в ноги парю и сказал ему:

— Чести великой мы, царь-государь, дождались. Бери ты, царь-государь, нашу дочку младшую, а мы тебя на чести благодарим.

Поклонилась тогда парю и красавица.

Протянула она царю свое серебряное блюдечко и сказала:

— Возьми, государь, мое серебряное блюдечко и наливное яблочко. У тебя им лучше быть.

Поблагодарил ее царь за такой подарок и обернулся к злым сестрам, чтобы над ними свой правый суд сотворить.

Хотел он их за их злодейство лютой смерти предать или на всю жизнь в темный острог засадить.

Задрожали злые сестры, увидав, каким гневом загорелись глаза царя.

Уже собрался было царь свое слово вымолвить, как вдруг невеста его перед ним на колени упала.

— Царь государь, — заговорила она. — Ты силен и могуч, а меня недостойную великой честью осчастливил. Не губи ты сестриц моих родных, вели их на волю выпустить и с честью проводить. Не буду знать я покоя, если буду знать, что сестры мои из-за меня погибли, хоть и сделали они злое дело, да давно уже раскаялись.

А старшие сестры, как услышали эти слова, так слезами и залились.

Не ожидали они таких слов От младшей сестры своей, которую так безжалостно зарезали в лесу.

Да они и взаправду давно уж раскаялись.

Не меньше удивился и царь, услыхав эти слова.

Не захотел он огорчать свою невесту и тотчас же велел своим слугам развязать веревки, которыми были связаны обе сестры.

Радостно бросились старшие сестры на шею младшей и стали целовать ее, благодаря ее за ее добрую душу и обливаясь слезами умиления.

А на них глядя, плакали и отец с матерью и сам царь и все его царедворцы.

А красавица опять к царю подошла и снова просит начала.

— Царь-государь, передумала я. Не отпускай ты от меня ни родных — батюшку с матушкой, ни сестриц моих родимых. Пусть они с нами вместе живут.

Повалились при этих словах освобожденные сестры в ноги царю и стали говорить, что не достойны они такой великой милости.

Взглянул царь на свою невесту, а потом на ее сестер, ласково поднял их с земли и увел их всех в свои покои.

Спустя несколько дней царь торжественно отпраздновал свою свадьбу и по этому случаю устроил такой пир, какого в его царстве еще никогда не бывало.

На площадях широких велел он столы дубовые расставить и кушаньями разными народ угощать.

И долго веселились все его подданные, а злые сестры совсем другими стали и вместе с отцом и матерью с топ поры во дворце жить остались.

Брат и сестра

(Сказка).

I.

Жил-был в одном селе старик со старухой.

Жили они бедно-пребедно, во всем нужду терпели, но на Бога не роптали.

Наоборот, каждый день они Бога благодарили за то, что Он им утешение в жизни ниспослал.

А утешением этим были детки их — сынок Иванушка и дочка Аленушка.

Растут себе Аленушка и Иванушка, а старики глядят на них, не нарадуются.

И такая им радость, на детей глядя, была, что они и недостатков своих не замечали.

А коли кто-нибудь им когда-нибудь о них напоминал, так старики только смеясь отвечали:

— Вот погодите, вырастут Аленушка и Иванушка, работать станут, вот мы сразу и разбогатеем.

Сами-то старики слабы были, работать им трудно было, потому и недостатки у них были.

А Аленушка с Иванушкой еще слишком молоды были, в работе старикам помогать не в силах были.

Так и жили старики с детьми.

Шли, пили, друг друга любили и по-своему счастливы были.

А дети все подрастали, да подрастали.

Шли годы за годами, а все у стариков оставалось по-старому.

Аленушка много старше братца была, и братец Иванушка всегда сестрицу Аленушку слушал.

Прошло несколько лет, и из Аленушки вышла хорошенькая девушка, глядя на которую не могли нарадоваться старики.

Да не суждено было дождаться старикам, пока подрастет и Иванушка.

Поехали они раз в лес за дровами.

Видно, ветром продуло их сильно, потому что в тот же день и старик и старуха в постель слегли да так с того дня с постели и не вставали.

Горько плакали Аленушка и Иванушка, когда схоронили отца с матерью.

И так с того дня стало грустно в избе, что хоть не живи в ней.

Вот однажды сестрица Аленушка и говорит братцу Иванушке:

— Остались мы сиротами с тобою, братец Иванушка, да и изба наша пуста, а во дворе никакого хозяйства нет. Пойдем-ка с тобою, братец Иванушка, по свету белому путешествовать, может быть, где-нибудь и счастья найдем.

— Что ж, сестрица, пойдем, — ответил братец Иванушка. — С тобой я хоть на край света пойду.

Недолго собирались сиротки.

Распродали, что поценнее было, а в избе одному бобылю жить позволили, взяли с собою котомочки да и пошли, куда глаза глядят.

Идут они путем дороженькой, а солнце так и печет.

— Давно такой жары не бывало — сказал по дороге братец Иванушка.

— А уж и правда, — ответила сестрица Аленушка.

Идут, идут они дальше, а солнце все горячее становится, все больше их печет.

Так пот с них обоих и катится.

Покупаться хорошо было бы или водицы свежей испить, да как на беду, ни одной речки на пути не попадается, а Иванушку так и томит, в горле все пересохло.

— Ох, — говорит братец Иванушка. — Невмоготу мне, смерть, как пить хочется.

А сестрица Аленушка и отвечает:

— Потерпи, братец Иванушка. Дойдем до речки с чистой водой, там и водички напьешься и искупаешься.

Идут они дальше, а Иванушке невмоготу становится.

Все больше и больше его жажда мучит.

Вдруг видит он посреди дороги лошадиный след, а в следу том водицы полно.

Вот и говорит братец Иванушка:

— Напьюсь я, сестрица Аленушка, из лошадиного копытца.

Испугалась сестрица Аленушка.

— Не пей ты, братец Иванушка, из лошадиного копытца, а то сам жеребеночком станешь.

Послушал братец Иванушка сестрицу Аленушку.

Не напился он из копытца лошадиного, превозмог свою жажду и за сестрицей дальше пошел.

Идут они идут, а жара все пуще их донимает.

Так и печет солнышко, так головы и жжет.

Реки все нет как нет, а Иванушку все больше жажда мучает.

— Сестрица Аленушка, не могу я больше идти, — говорит Иванушка. А сестрица Аленушка ему опять в ответ:

— Потерпи еще, братец Иванушка, может быть, до речки скоро дойдем.

А речки нет как нет.

Вот вдруг видит братец Иванушка посреди дороги коровий след, а в следу том водицы полно.

Вот п говорит Иванушка:

— Невмоготу мне, сестрица Аленушка, напьюсь я из коровьего копытца.

А сестрина Аленушка снова его упрашивает.

— Не пей, братец Иванушка, из коровьего копытца. Не то сам теленочком станешь.

Очень хотелось пить Иванушке да не захотел он сестрицу Аленушку огорчать.

Не выпил он водицы из коровьего копытца и пошел за сестрою дальше.

Идут, идут они дальше, а солнце еще больше печет, еще пуще палит.

Видит братец Иванушка посреди дороги след бараньей ноги.

— Ох, Аленушка, не могу я терпеть больше, — говорит Иванушка.

Стала его уговаривать сестрица Аленушка, стала упрашивать, да не послушался ее братец Иванушка.

Взял да и выпил из бараньего копытца всю воду до дна.

Да только что успел всю воду до дна выпить, как в ту же минуту в белого ягненочка превратился.

Оглянулась Аленушка, хотела было братца насильно от копытца оттащить, он глядь-поглядь, братца-то и нет.

А вместо братца Иванушки, глядит, около нее белый ягненок стоит.

Горько заплакала сестрица Аленушка, да было уже поздно.

Села она на зеленую травку, стала ягненочка целовать да миловать, стала с ним разговаривать.

— Не послушал ты меня, бедный братец Иванушка. Вот и попал в беду.

Погоревала сестрица Аленушка да и пошла дальше в путь-дороженьку, а ягненок за нею побежал.

II.

Шла Аленушка полями широкими, шла лугами привольными да к речке подошла.

Напилась водицы студеной и покупалась, вымыла и братца своего ягненочка.

Потом по мосту через речку перешла и снова по дороге пошла.

Шла она, шла да и зашла в дремучий лес.

Страшно стало Аленушке

Не столько за себя, сколько за братца боится, чтобы волки лютые его не съели, с нею его не разлучили.

Шла она день, шла другой, сильно притомилась.

Вдруг видит — на полянке лачужка жалкая стоит.

А около лачужки той старушонка старая сидит.

Старая-престарая, лохмотья на ней чуть держатся.

Увидала старушка Аленушку и стала у нее просить:

— Не найдется ли у тебя, девица красная, чем меня, старушку Божию, угостить.

Подошла к ней Аленушка, достала из сумочки пирожок, что дома припасла, и подала его старушке.

Съела пирожок старушка, похвалила Аленушкино уменье да и говорит ей:

— Вижу я, красавица, что душа у тебя добрая, аза добро добром платится. Скажи же мне, чем я тебе службу сослужить могу.

Села Аленушка около старушки и стала ей про свою жизнь рассказывать.

Рассказала ей, как жили они с отцом и матерью, как осиротели и в путь с братцем пустились, рассказала, как испил братец Иванушка из бараньего копытца и сам ягненочком стал.

А братец Иванушка около них стоит и блеет.

Выслушала старушка ветхая рассказы Аленушки и покачала головой.

— Трудное дело твое. Да надо попробовать.

Встала старушка со скамейки, вошла в избу свою покосившуюся, вынесла оттуда кружку воды студеной да угольков горячих.

Бросила она те угли горячие в воду студеную и давай в воду смотреть да пришептывать.

Все в той воде студеной старушка ветхая видела.

Смотрела она, смотрела да и говорит:

— Вижу я жизнь твою, Аленушка. Ждет тебя горе лютое, да только не бойся его. Через то горе лютое ты счастье получишь. Так оно всегда в жизни и бывает, за несчастьем счастье следует. Того несчастия предотвратить я не хочу, потому что без него счастья тебе не познать. Иди своим путем-дорогою, а больше тебе я ничего сказать не могу.

Поблагодарила Аленушка старушку ветхую да и пошла опять по дороженьке.

А братец ягненок за ней бежит да траву пощипывает.

III.

Долго ли, коротко ли шла путем дорогою — неведомо.

Сначала лесом шла, потом полем широким, а там и опять в лес вошла.

Вошла она в лес, вдруг слышат — кто-то ее человеческим голосом окликает.

Взглянула вверх Аленушка, глядит, а это ворон черный с ней человеческим языком разговаривает.

И говорит ей ворон:

— Здравствуй, сестрица Аленушка. Давно не ел ничего вкусного. Угости меня чем-нибудь.

Подивилась Аленушка, что ворон с ней человеческим языком говорит.

Сняла с плеч котомочку, вынула из нее кусок хлеба мягкого и отдала его ворону.

Съел ворон хлеб и даже крыльями от удовольствия захлопал.

— Славно, красавица, — говорил он. — Угостила ты меня. Когда-нибудь и я тебе пригожусь.

Сказал это ворон, взмахнул крыльями и улетел. Так ничего Аленушка и не поняла.

Постояла она, постояла, надела снова сумочку, позвала братца ягненочка да и пустилась снова в путь.

Долго шли они лесом, долго шли по полям да вдруг и заслышали звуки рогов.

Не знала Аленушка, что это царь на охоту выехал и со своими доезжими и охотниками теперь по полям и лесам скачет.

Вот охотился, охотился царь да и наехал на Аленушку.

Увидал он девушку-красавицу и ягненочка белого и стал у девушки просить, чтобы та ему ягненочка беленького продала.

А сестрица Аленушка и говорит:

— Не могу я, государь, тебе ягненочка продать, потому что не простой это ягненочек, а братец мой родной Иванушка. Не послушал он меня, не дождался реки, испил из копытца бараньего да вот в ягненочка и превратился.

Подивился царь тому рассказу и стал Аленушку про ее жизнь расспрашивать.

Стала рассказывать Аленушка, а царь с нее очей не сводит.

И пока она ему про жизнь свою рассказывала, так она царю полюбилась, что тот ее тут же замуж решил взять.

Взял царь Аленушку за ручки беленькие и повел к себе во дворец.

Устроил он пышную свадьбу, и стала Аленушка царицей.

Жила она в ладу с царем и в согласии, а братец ягненочек с нею вместе жил и от нее ни на шаг не отходил.

Велел царь всем своим подданным белого ягненочка как царского сына почитать, и никто не смел его обижать.

Долго так жили Аленушка с братцем ягненочком и, может быть, век бы так прожили, да случилось с нею несчастье.

Жила по соседству с их царством старая колдунья, злая.

Были у той колдуньи злой и дворцы роскошные, было у нее много серебра и золота и драгоценных камней, было у нее много земель и лесов и разных богатств.

Была у колдуньи той и дочка красавица, только злая-презлая.

Уже давно думала колдунья о том, как бы дочку ту свою за царя замуж отдать.

Думала она, что царь на ее богатства позарится.

А как узнала она, что царь на Аленушке женился, так света Божия невзвидела. Стала она думать, как Аленушку известь и дело исправить.

Взяла, однажды, колдунья острый нож да и пошла в столицу царскую.

Вошла она в царский сад, спряталась в кустах да п стала Аленушку выслеживать.

А Аленушка ничего этого не знала да как ни в чем не бывало гулять в сад вышла.

Выскочила из кустов злая колдунья да и зарезала Аленушку.

Схватила ее тело белое, сняла с нее платья царские, а тело к пруду стащила. Навесила она на шею Аленушке камень тяжелый, да и бросила ее в воду.

Так Аленушка ко дну и пошла.

Взяла после этого колдунья ее платье и пошла домой.

Тут позвала она к себе дочку свою злую и стала ей показывать:

— Надень ты, дочь моя любимая, Аленушкины платья, а я над лицом твоим поколдую и тебя на Аленушку похожей сделаю. А как станешь ты на Аленушку похожа, иди ты во дворец царский и будешь там царицей жить.

Как колдунья сказала, так и сделала.

Поколдовала она над своею дочкою, и стала та дочка на Аленушку похожа.

А как надела колдуньина дочка Аленушкино платье, так стала так на нее похожа, что никто бы ее от Аленушки не отличил.

Вот пошла колдуньина дочка в столицу, вошла во дворец п к царю пошла.

А царь смотрит на нее и за Аленушку принимает.

Стала колдуньина дочка царицей, стала с царем жить да поживать.

Только одно заметил, наконец, царь: была раньше у него жена Аленушка добрая да ласковая, была со всеми любезна и кротка, да вдруг сразу изменилась.

Стал замечать царь, что его жена вдруг злою стала.

На всех нападает, на всех злится, всех наказывает.

На него самого кричит, во все дела вмешивается.

Дивился, дивился царь да решил, что с нею ничего не поделаешь.

Но больше всех невзлюбила колдуньина дочка белого ягненочка.

Сначала она этого царю не показывала.

Но потом стала мало-по-малу ягненочка Иванушку со свету сживать.

Сначала она его из дворца прогнала и велела на скотном дворе держать.

Но и этого ей мало показалось

Так ненавистен стал ей братец Иванушка, что решила она его совсем извести.

И с той поры стала она об этом все чаще и чаще подумывать.

ІV.

Плохо стало житься бедному ягненочку.

Единственным его утешением было к пруду бегать и с сестрицей Аленушкой разговаривать.

Прибежит, бывало, на берег пруда ягненочек, смотрит в воду и с сестрицей Аленушкой переговаривается.

Прибежал раз к пруду ягненочек, и стала его сестрица Аленушка расспрашивать:

— Как живется тебе, братец Иванушка? Хорошо ли тебя кормят? Хорошо ли тебя поят? Моют ли твою шерстку нежную? Кладут ли тебя на постельке мягенькой? Не бьет ли тебя злая колдуныина дочка?

А брат Иванушка ей отвечает:

— Плохо живется мне, сестрина Аленушка. Била меня, била злая дочка колдуньина. А теперь и совсем из дворца выгнала.

— Где же живешь ты, братец Иванушка? — спрашивает сестрица Аленушка.

А Иванушка и отвечает:

— Живу я, сестрица Аленушка, на грязном скотном дворе. Велела мне колдуньина дочка сено сухое да воду мутную давать. И только одно у меня утешение к тебе сестрица Аленушка бегать да с тобою разговаривать.

Поговорили так сестрица Аленушка с братцем Иванушкой и заплакали.

И каждый-то день так они друг с другом разговаривали, друг с другом своим горем делились.

Бывало прибежит ягненочек Иванушка к пруду и станет сестрицу Аленушку расспрашивать:

— Что чувствуешь ты, сестрица Аленушка?

А сестрица Аленушка и отвечает:

— Холодно мне, братец Иванушка. Скверно лежать мне на дне пруда.

Слушает братец Иванушка сестрицу Аленушку, бегает по берегу пруда да блеет жалобно.

Заметил царь, что белый ягненочек от дворца отбился, не пьет, не ест, все по берегу пруда бегает да жалобно кричит.

Заметила это и злая колдуньина дочка.

Испугалась она, как бы он царю ее тайны не выдал, и решила она поскорее от ягненочка избавиться.

Вот пришла она однажды к царю и давай к нему ласкаться.

Подивился царь.

Давно уже с ним жена так ласкова не была.

Подумал он, что она опять доброй стала и ласковой.

А колдуньина дочка и говорит ему:

— Сделай ты мне, государь, одно большое удовольствие, исполни ты одну мою просьбу заветную.

Выслушал ее царь да и говорит:

— Говори свою просьбу заветную. Исполню я все, что ты не захочешь.

И стала тут просить колдуньина дочка:

— Прикажи ты, царь, государь, беленького ягненочка зарезать.

Еще больше удивился царь.

Не знал он того, что перед ним находится не Аленушка, а злая колдуньина дочка, и считал он белого ягненочка братцем жены — Иванушкой.

Знал он, как нежно относилась Аленушка к братцу Иванушке, как души в нем не чаяла, а тут вдруг сама его зарезать просит.

— Как же, — спрашивает царь, — ты хочешь, чтобы я твоего братца Иванушку зарезать приказала?

А колдуньина дочка и отвечает:

— Что же тут хорошего, если он всю жизнь ягненочком проживет? А может быть, если ему горло перерезать, так с него чары сойдут и он снова человеком станет.

Подумал, подумал царь да и говорит:

— Что же, Аленушка, делай, как знаешь.

Обрадовалась колдуньина дочка, стала благодарить царя.

А потом позвала к себе слуг, велела им наточить ножи булатные, греть котлы чугунные, раскладывать костры высокие и ягненка белого зарезать да ей на обед приготовить.

Стали слуги точить ножи булатные, стали класть костры высокие, стали разогревать котлы чугунные.

Увидал это братец Иванушка, напал на него страх лютый.

Понял он, что его час приходит, что это для него колдуньина дочка готовит.

Заплакал он горько и побежал к пруду с Аленушкой проститься.

Прибежал он к пруду, лег на травку и стал сестрицу звать.

Услыхала его Аленушка и стала расспрашивать:

— Как живется тебе, братец Иванушка? Все ли также плохо или нет?

А братец Иванушка и отвечает:

Алёнушка, сестриченька,
Пожалей меня, родимая.
Извести хотят меня,
Сжить совсем со света белого,
Испросила колдуньина дочь
У царя своего позволения
Меня, белого ягненочка,
Можем острым зарезати.

Поет и плачет Иванушка, а царь-государь ничего не ведает.

Сидел он, сидел во дворце своем да захотел вдруг погулять пройтись.

Вышел он на крыльцо, спустился по лесенке да и пошел по дорожке.

Идет себе, погуливает, о делах государственных подумывает, а того и не замечает, что черный ворон на ветке сидит да на него посматривает.

И только царь поровнялся с ним, как ворон и заговорил с ним.

— Карр… карр… карр… — закричал он человеческим голосом. — Ты послушай меня, государь, не дай злому делу сделаться.

Изумился царь.

Никогда не слыхал он, чтобы вороны человеческим языком говорили.

Остановился он под деревом и стал спрашивать:

— Ты про что это, черный ворон, говоришь? Про какое зло мне намекаешь?

А черный ворон ему в ответ и говорит:

— Знал я, царь-государь, сестрицу Аленушку, знал и ея братца Иванушку ягненочка, ты пойди-ка, государь, к своему пруду, ты послушай, о чем плачет бедный ягненочек.

Еще больше удивился царь, услыхав такие слова. Поблагодарил он черного ворона да пошел скорее к пруду.

А ягненочек Иванушка на берегу лежит да с сестрицей Аленушкой разговаривает.

И слышит царь, как говорит ягненочек:

Аленушка, сестриченька,
Пожалей меня, родимая!
Извести меня хотят,
Сжить совсем со света белого.
Испросила колдуньина дочь
У царя своего позволения:
Меня, белого ягненочка,
Ножом острым зарезати.
Сестрица моя, милая,
Хотят меня зарезати,
Хотят сжить со света белого,
С тобою разлучить
Горят костры высокие,
Котлы кипят кипучие,
Точат ножи булатные,
Чтоб резать меня.

Услыхал эти слова царь да так и замер на месте.

Сидит в кустах ни жив, ни мертв и слушает. Да вдруг н услыхал голос сестрицы Аленушки, из-под воды выходящий:

Ах, братец мой, Иванушка!
Ах, братец мой, родименький!
В холодной во пучине я,
На дне пруда лежу.
Сгубила меня злющая
Колдунья ненавистная,
Ножом меня зарезала
И в пруд меня забросила,
Веревка та мне шею трет,
Трава на ручках свелася,
Пески на грудь легли.
На шею мне веревку
С тяжелим камнем вешала,
И вот теперь холодная
Лежу я на том дне.

Услыхал царь эти слова и света Божия невзвидел.

Стал он народ сзывать к себе, царедворцев скликать.

Перво-на-перво велел он колдуньину дочку схватить, по рукам и ногам связать да в темную тюрьму бросить.

Потом велел рыбаков с неводами собирать и теми неводами Аленушку из пруда вытащить.

Искали, искали рыбаки в пруде да, наконец, и вытащили тело сестрицы Аленушки.

Обрадовался было царь да ненадолго.

Аленушка сестрица вся холодная лежит, ничего не говорит.

А братец Иванушка кругом нее бегает да жалобно кричит.

Заплакал царь, стал головою о землю биться.

Вдруг слышит — снова черный ворон ему кричит:

— Не печалься, государь, сослужу я тебе еще раз службу, помогу еще раз горю твоему, потому что полюбилась мне сестрица Аленушка и братец Иванушка.

Заплакал царь еще пуще прежнего и спрашивает:

— Как же можешь ты помочь, черный ворон, моему горю горькому, когда лежит передо мною моя жена Аленушка с перерезанным горлом и похолоделая?

А черный ворон и отвечает:

— Есть на свете, царь-государь, чистый источничек. А течет в том источнике чудесная вода, что живою водою прозывается. А находится источник тот под полом избушки старенькой. А живет в избушке той старушка ветхая. Слетаю к старушке той да попрошу водички живой, и коли даст она мне водички живой, будет спасена сестрица Аленушка.

Обрадовался царь, услыхав эти слова.

А черный ворон крыльями взмахнул да скоро из глаз пропал.

Стал царь с братом Иванушкой ждать-дожидаться.

Приказал он Аленушку во дворец перенести и на мягкую постельку положить, а братцу ягненку рядом с нею другую постельку поставить, хорошенько его молочком попоить да цветочками его накормить и шерстку беленькую ему вымыть.

Стал царь дни и ночи около Аленушки сидеть да ворона поджидать.

Сидел он, сидел, да и видит однажды, что старушка ветхая в комнату входит, а на плече у старушки черный ворон сидит да весело покрикивает:

— Вот и мы пришли, живой водицы принесли!

Поклонилася старушка ветхая царю, подошла к Аленушке, в лоб ее поцеловала и три раза на нее водой живою брызнула.

И в ту же секунду зажили раны у Аленушки, а сама Аленушка встала и ясные очи открыла.

А в ту же секунду и другое чудо свершилось.

Ударился о земь белый ягненочек и стал вдруг мальчиком Иванушкой.

Бросились тут на шею друг другу сестрица Аленушка и братец Иванушка, заплакали радостными слезами и стали друг друга обнимать и целовать.

А царь от радости чуть с ума не сошел.

А черный ворон на них глядит, знай себе радуется да покрикивает:

— Карр… карр… карр… — вот что значит добрая душа.

Узнала Аленушка и старушку ветхую, ту самую старушку, к которой когда-то в лесу зашла и которую пирожком угощала.

Обняла она старушку ветхую, стала ее за спасение благодарить, стала ее уговаривать из дворца больше не выезжать и с ними жить остаться.

Стал и царь старушку уговаривать.

Долго не соглашалась старушка из своего леса дремучего в царские хоромы переселиться, но Аленушка с братцем Иванушкой так сильно ее упрашивали, что она, наконец, согласилась.

Да так с того дня и осталась жить в царском дворце.

А царь велел своим подданным старушке почет оказывать и самыми лучшими блюдами ее кормить.

Черный ворон тоже улетать не захотел.

Он свил себе гнездо в царском саду на дереве и с той поры каждый день с Аленушкой и ее братцем Иванушкой виделся и с ними разговаривал.

А царь на радостях велел во дворец и на площади народ собирать, на честной пир созывать.

И было тут веселье великое.

Три дня и три ночи пир длился и весь народ веселился.

А потом царь и за суд принялся.

Приказал он людям своим к нему злую колдунью привести.

А когда ее к нему привели, приказал он ее и дочку ее в самые рваные платья нарядить и метлами из своего царства гнать да до тех пор гнать, пока они в тридесятом царстве не очутятся.

Взяли царские слуги колдунью и ее дочку да метлами так далеко загнали, что им назад уже ни пешком дойти, ни па конях доехать, ни на кораблях приплыть нельзя было.

А царь с Аленушкой да ее братцем Иванушкой со старушкой ветхою да с вороном черным стали жить да поживать, веселиться, да добра наживать.

Конец.

Выпуск 3

Сказка о ковре-самолете

I.

Жил да был на земле царь Назар.

Царь Назар был храбрый и добрый, и его подданные очень любили его.

Он любил решать все дела по справедливости, был милостив и часто сам помогал бедным людям.

Была у царя и жена по имени Василиса.

А от Василисы у царя родилось три сына.

Старшего звали Петром, среднего Федором, а младшего Иваном.

Иван был моложе на год Федора, а Федор был годом моложе Петра.

Очень любил царь Назар своих сыновей.

Не чаяла в них души и царица Василиса.

А три царевича росли себе да росли, окруженные дядьками и няньками.

Все три царевича были красавцы из себя, но всех краше из них был младший царевич Иван.

Шли годы.

Подрастали, подрастали царевичи и превратились, наконец, в трех стройных, красивых юношей.

Характеры у них были разные.

Старший царевич, Петр, любил больше всего охоту, средний царевич любил больше верховую езду и военные упражнения, а Иван-царевич больше за книжками сидел и читал обо всем, что на свете делается.

Братья жили между собою в мире и согласии, часто беседовали друг с другом, часто друг с другом гуляли.

А родители смотрели на них и радовались.

Но вот однажды царь Назар призвал их всех трех к себе и сказал им:

— Милые мои сыновья. Вы уже выросли и окрепли, пора вам и свет посмотреть, уму-разуму на просторе поучиться и себя людям показать. Будете вы после моей смерти царством управлять. А для того, чтобы лучше управлять, надо посмотреть, как в других царствах другие цари правят, и лучшее от них перенять.

— Что же, мы не прочь, батюшка, — ответили царевичи.

— Вот я и надумал вас отправить путешествовать, — продолжал царь Назар. — Возьмите себе в конюшне по хорошему коню, оденьте доспехи ратные, да и поезжайте. Попутешествуйте по свету белому, поучитесь, да и домой возвращайтесь. А мне что-нибудь в подарочек из дальнейших стран привезите.

Поклонились отцу царевичи и пошли в путь собираться.

Горько заплакала царица Василиса, узнав, что ее сыновья покидают родительский дом.

Побежала она к царю.

Стала его просить.

Но Царь Назар и слушать не хотел.

Между тем царевичи собирались в путь-дорогу.

Они надели на себя доспехи ратные, выбрали себе по мечу и луку тугому, наполнили стрелами калеными, выбрали в конюшне царской по доброму коню и подошли к отцу и матери родительское благословение на дорогу получить.

Поплакала еще царица, да и благословила сыновей.

Благословил их и царь Назар, да и отпустил со двора.

Выехали трое царевичей за ворота и стали рассуждать друг с другом.

— Что же мы будем все вместе ездить? — сказал, царевич Петр. — Не лучше ли нам разделиться да каждому своего счастья поискать.

— И то правда, — сказал царевич Федор. — Врозь лучше будет.

И порешили они разъехаться в разныt стороны.

Поцеловались братья друг с другом и поехали: Иван-царевич прямо, Петр-царевич направо, а Федор-царевич влево.

II.

Идет себе, едет Иван-царевич и песенки напевает, да по сторонам поглядывает.

Любил он широкий простор полей и густую сень лесов.

А денек на счастье светлый да радостный выдался.

Проехал Иван-царевич через луг, въехал в лес.

Сначала лес был редкий, но чем дальше ехал Иван-царевич, тем гуще становился лес.

А к вечеру и дорога, по которой царевич ехал, вдруг исчезла.

Задумался Иван-царевич.

Не возвращаться же назад в родительский дом.

Махнул он рукой, да и поехал, куда глаза глядят.

Ночь под деревом переночевал, а с рассветом снова в путь пустился.

Едет Иван-царевич лесом дремучим, сквозь заросли еле конь пробивается.

Едет себе да посвистывает, ни на что внимания не обращает.

Вдруг из чащи прямо на него олень выскочил.

Стройный такой, красивый, с ветвистыми рогами.

Видно, не заметил он из-за деревьев Ивана-царевича.

Схватил Иван-царевич свой тугой лук, положил на него каленую стрелу и совсем уже собрался пустить ее в оленя, да вдруг олень человеческим голосом заговорил:

— Не тронь меня, Иван-царевич, пригожусь я тебе еще со временем.

Подивился Иван такому чуду.

Посмотрел он на оленя, видит — у него золотая коронка между рогами блестит.

Понял Иван-царевич, что перед ним олений царь стоит, да и говорит:

— Не трону я тебя, олений царь. Иди, пасись спокойно. Может быть, и взаправду мне когда-нибудь пригодишься.

Кивнул олень Ивану-царевичу головой, прыгнул и скрылся в лесу.

А Иван-царевич дальше поехал.

Вдруг видит Иван-царевич, бурый медведь по лесу бежит.

Схватил Иван-царевич лук и стрелу и уж собрался совсем стрелою медведя убить, как вдруг медведь человеческим голосом взмолился:

— Не трогай меня, Иван-царевич. Пригожусь я тебе, сослужу когда-нибудь службу верную. Коли будет тебе опасность грозить, только свистни громко, и тотчас я к тебе на помощь приду.

— Ладно, — сказал Иван-царевич. — Беги себе и гуляй на просторе.

Поехал Иван-царевич дальше.

Долго ли, коротко ли ехал он, а только приехал, наконец, на большую поляну.

Расседлал он коня своего доброго и пустил на поляне пастись, а сам на траву сел и за обед принялся.

Вдруг видит Иван-царевич: два ворона на земно опустились.

Мясо-то у Ивана-царевича давно вышло и захотелось ему хоть вороньего мяса поесть.

Взял он в руки лук и хотел было в одного из воронов стрелу пустить, да ворон вдруг заметил это и стал просить Ивана-царевича человеческим голосом:

— Не тронь меня, Иван-царевич. Сослужу я тебе за это службу верную.

Послушал его Иван-царевич и сказал:

— Нy, что же, летай себе на просторе, а я и хлебцем закушу.

Отдохнул хорошо Иван-царевич, заседлал своего коня да и поехал дальше.

Ехал он день, ехал два, а на третий подъехал к чудному дворцу.

Подивился Иван-царевич: дремучий лес кругом, ни жилья, ни дорог, а посреди леса дворец стоит.

Подъехал Иван-царевич к дворцу, видит — ворота настежь открыты.

Слез Иван-царевич с коня, пустил его на луг пастись, а сам во дворец вошел.

Идет и диву дается.

Все во дворце прибрано, а души человеческой не видно.

Стукнул Иван-царевич в дверь — дверь отворилась.

Вошел Иван-царевич во дворец, видит — в зале стол покрыт и кушанья стоят, а кругом никого.

Иван-царевич порядочно-таки проголодался.

Сел он за стол и давай есть, недолго думая.

И не знал Иван-царевич того, что он в волшебный замок злого колдуна Турона попал.

Ест Иван-царевич, насыщается, не замечает, что гроза приближается.

Вдруг услышал Иван-царевич, как зазвенели трубы, забили барабаны и литавры.

Не успел Иван-царевич со стула вскочить, как вдруг двери распахнулись.

И увидел Иван-царевич злого колдуна Турона.

Не вошел тот колдун в зал ногами, а влетел в него на чудесном ковре.

Увидал злой колдун Ивана-царевича, да как крикнет громовым голосом:

— Как смел ты войти в мой дом, сесть за мой стол?!

Выхватил колдун свой острый меч и отсек Ивану-царевичу голову.

Потом велел он своим слугам взять тело и голову Ивана-царевича и забросить их за тридевять земель.

Подняли слуги убитого Ивана-царевича, полетели с ним за тридевять земель и положили его в дремучем лесу, а сами в свой волшебный дворец возвратились.

Да не успел Иван-царевич и минуты пролежать, как перед ним олений царь очутился.

Посмотрел он на Ивана-царевича и проговорил:

— Ах бедный, Иван-царевич, ну разве можно быть таким неосторожным.

С этими словами олений царь повернулся и как стрела поскакал по лесу.

Побежал олений царь в самую чащу леса, где светленький ручеек протекал.

Не простая вода в том ручейке была.

Был тот ручеек из живой воды.

А вода та обладала чудесным свойством: стоило ею только на мертвого брызнуть, как мертвый тотчас оживал.

Набрал олений царь в рот живой воды и помчался обратно к Ивану-царевичу.

Нагнулся олений царь над мертвым царевичем и брызнул в него водой.

И тотчас же голова Ивана-царевича снова приросла к туловищу и он ожил.

Поднялся Иван-царевич, удивленно оглянулся и провел рукой по волосам.

— Фу, какой я скверный сон видел, — произвол он.

— Не сон ты видел, а эго взаправду с тобою было, — заговорил олений царь. — И если бы мои олени не донесли мне, что ты убитый лежишь в лесу, тебе бы никогда не видать света Божия.

Вспомнил тут Иван-царевич все, что произошло с ним, и стал расспрашивать оленьего царя о злом колдуне Туроне.

— Силен и могуч этот колдун, — ответил олений царь. — Много богатств имеет он, но больше всего дорожит он своим чудесным ковром самолетом. Обладает этот ковер чудесным свойством. Стоит на него только сесть и приказать ему отнести себя куда-нибудь, как ковер самолет тотчас же доставит того человека куда нужно. И еще другим свойством чудесным обладает ковер самолет. На нем может уместиться сколько угодно людей и какие угодно тяжести.

Услышал Иван-царевич этот рассказ и захотелось ему ужасно достать ковер самолет.

— А не знаешь ли ты, олений царь, как достать мне этот ковер? — спросил он.

— Трудно это сделать, — ответил олений царь. — Злой колдун никогда не расстается с ним. Он не только летает на нем, но и сидит и спит на нем. А когда он ходит на земле, ковер самолет сам передвигается под его ногами.

И для того, чтобы взять этот ковер, надо убить колдуна, а для того, чтобы убить его, надо иметь шапку невидимку, чтобы при помощи ее незаметно подойти к нему.

— А что это за шапка невидимка? — спросил Иван-царевич.

— Это чудесная шапка, — ответил олений царь. — Лишь только человек наденет ее себе на голову, как тотчас же сделается невидимым.

— А не знаешь ли ты, олений царь, как можно достать эту шапочку? — спросил Иван-царевич.

— Трудно достать ее, потому что шапочка эта хранится у старой колдуньи. А живет та колдунья на берегу большого озера.

— Как же проехать к ней? — снова спросил Иван-царевич.

— Поезжай ты все прямо и прямо и в конце концов ты приедешь прямо к ее жилищу. Погубил злой колдун твоего доброго коня, да ты не тужи о нем. Дам я тебе сейчас молодого сильного оленя Быстронога, и этот олень будет скакать быстрее твоего коня.

Тут олений царь громко крикнул.

В ту же секунду из лесной чащи выскочил рослый красивый олень с чудными ветвистыми рогами.

Поблагодарил Иван-царевич оленьего царя за спасение, вскочил на Быстронога и помчались они по тому направлению, которое указал им олений царь.

III.

Долго скакали они дремучим лесом, но, наконец, прискакали к огромному озеру.

Оглянулся Иван-царевич и увидел маленькую хижину, стоявшую на берегу озера.

Соскочил он с оленя Быстронога, потрепал его по шее.

А колдунья в это время на печи сидела.

Посмотрел на нее Иван-царевич и даже вздрогнул.

Такая страшная колдунья была, что и описать невозможно.

Горбатая, нос крючком, глаза злобные, а зубы так, и щелкают.

Увидала она Ивана-царевича и говорит:

— Добро пожаловать, молодчик. Давно у меня русским духом не пахивало, давно я русским молодцом не лакомилась.

— Не думал я, что ты такая злобная, — ответил Иван-царевич. — Ехал я к тебе не за тем, чтобы ты меня так принимала. Хотел я у тебя кое-что попросит в подарочек.

— Что же ты хотел попросить у меня в подарочек? — спросила старуха.

— Да вот слышал я, тетенька, что у тебя шапка-невидимка есть, — заговорил Иван-царевич. — И хотел я эту шапку у тебя попросить.

— Добро, — ответила колдунья, — подарю я тебя, добрый молодец, шапочку-невидимочку. Только с одним условием.

— С каким же, тетенька? — спросил Иван-царевич.

— Да уговор у меня такой будет, — заговорила колдунья. — Задам я тебе три задачи. И если ты каждую задачу в одну ночь выполнишь, так и быть, подарю тебе шапку-невидимку. А если не выполнишь, так не прогневайся. Ко мне на жаркое попадешь.

Задумался Иван-царевич.

И так метнул умом и эдак, — все ничего не выходит.

Если не взяться задачи решать — все равно колдунья сожрет. Если взяться и не решать — тоже голова пропадет.

Думал, думал Иван-царевич, да и решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Посмотрел он на колдунью да и согласился.

Видно, злая колдунья твердо была уверена в том, что Иван-царевич не отгадает ее задач.

Приказала она служанке ему баню затопить, а когда Иван-царевич, помылся, велела хорошенько его накормить.

Пришел вечер. Подошла колдунья к Ивану-царевичу и говорит:

— Ну, Иван-царевич, слушай мою первую задачу. Пришла мне охота медом сладким полакомиться. Да больно я уж стара сама. В лес с трудом хожу. Вот ежели ты мне к утру тысячу бочек меду добудешь, так молодцом будешь. Вот тебе и первая задача. Только смотри, если ты хоть на одну бочку меньше добудешь, так я съем тебя. Только смотри, не вздумай удирать, от меня никуда не уйдешь.

Сказала это злая колдунья и выпустила Ивана-царевича во двор, а сама на печку залезла и захрапела.

Приуныл Иван-царевич.

Вошел он в лес, сел на пень и задумался.

Сидит он да к смерти готовится.

Вдруг видит — идет тот самый медведь, которому он когда-то жизнь пощадил.

Подошел к нему медведь, сел против него и спрашивает:

— Здравствуй, Иван-царевич. Что это ты буйную голову повесил?

Вздохнул Иван-царевич.

— Как тут не повесить, когда утром меня смерть лютая ждет, — ответил он медведю. — Приказала мне злая колдунья к утру тысячу бочек меду набрать, а мне и одной не собрать.

— Пожалел ты меня, помогу и я тебе, — заговорил медведь. — Не тужи, Иван-царевич. Ступай домой да ложись себе спать на берегу озера. Утро вечера мудренее.

Поблагодарил Иван царевич медведя и пошел назад.

Лег на берегу озера, недалеко от колдуньиной хижины, и заснул себе.

А медвежий царь тем временем в лес помчался и стал всех медведей к себе созывать.

И собралось скоро около него великое множество медведей.

Собрал их вокруг себя медвежий царь и приказал им собрать до утра тысячу бочек меду.

Разбежались по лесу медведи и стали собирать из дупл мед диких пчел.

Разбежались они и по пасекам, стали таскать сочныя соты и оттуда и сносить их к хижине, около которой злая колдунья приготовила тысячу бочек.

Всю ночь проработали медведи, и когда, наконец, наступил разсвет, вся тысяча бочек наполнилась медом.

Проснулся Иван царевич, взглянул и глазам не верит.

А косолапый медведь тут же сшит и улыбается.

— Ну, Иван-паревич, иди к колдунье и скажи, чтобы опа пришла посмотреть на твою работу. А пока прощай.

Сказал это медведь и убежал в лес.

А Иван-царевич в хижину вошел и к колдунье подошел.

— Ну, — говорит, — тетенька, пожалуйте посмотреть на мою работу.

Вышла злая колдунья во двор да как увидела, что вся тысяча бочек до краев медом наполнена, так даже зубом от злости заскрипела.

Да только уговор дороже денег.

— Нечего делать, — сказала колдунья. — Сумел ты решить первую задачу, может быть, поймаешься на второй. Теперь слушай мою вторую задачу. Как придет вечер, выходи из дому и чтобы к утру у меня вот эти два овина полны хлеба были. А теперь иди, поешь, да сосни.

Поел Иван-царевич, поспал, а к вечеру в поле пошел.

Вышел в поле и заплакал.

Где уж там столько ржи накосить да в овины перетащить, чтобы оба полны были!

Вдруг видит Иван-царевич черный ворон к нему подлетает.

— Карр, карр! Не узнал, видно, ты меня, Иван-царевич. Что призадумался так?

Рассказал ему о своем горе Иван-царевич.

Выслушал его черный ворон и говорит:

— Не тужи, Иван-царевич. Пожалел ты мою жизнь, а теперь и я тебе службу сослужу. Иди и спи спокойно. К утру все будет сделано.

Поблагодарил ворона Иван-царевич и пошел домой. Лег на берегу и заснул.

А черный ворон взлетел высоко над землей и сталь воронов к себе сзывать.

Собралась их туча огромная и принялись вороны за работу.

Стали они колосья рвать да в овины их складывать.

Вышла из дому утром колдунья, да только ахнула.

Подошла к Ивану-царевичу и говорит:

— Ну, молодец, две задачи ты решил. Может быть, на третьей споткнешься. Вот придет вечерь, пойди ты в лес и набери к утру столько мху, чтобы им овраг около моего дома засыпать можно было.

Загрустил Иван-царевич.

Как с такой задачей справиться?

Пошел он вечером в лес, а у самого руки опускаются.

Только вошел в лес, видит — олений царь к нему бежит.

Узнал олений царь о горе Ивана-царевича да и говорит:

— Иди и спи спокойно. К утру, дело будет сделано.

Поблагодарил его Иван-царевич, пошел назад, да и заснул на берегу оврага.

А олений царь тем временем несметные стада оленей собрал и приказал им мхом овраг засыпать.

Разбежались олени по всем лесам и начали мох к оврагу таскать и в него бросать.

Проснулся на утро Иван-царевич, — глядит, а весь овраг мхом засыпан да еще с надбавкой.

Вышла из хаты злая колдунья да так и затряслась от злости.

Да только ничего поделать не могла. Уговор ведь сама-то она придумала.

Пошла она в свою хату, вынесла оттуда шапку-невидимку и отдала ее Ивану-царевичу.

Надел ее на себя Иван-царевич и вдруг сделался невидимкой.

Подкрался он сзади к колдунье, вынул меч, да и отрубил ей голову, чтобы она больше зла людям не делала.

Потом снял свою волшебную шапочку, сунул ее за пазуху, вскочил на оленя Быстронога и приказал везти себя к замку колдуна Турона.

IV.

Долго ли, коротко ли скакал Иван-царевич, но в конце концов, доскакал и до замка страшного колдуна.

Спрятал он в чащ к лесной своего оленя, одел шапку-невидимку и пошел во. дворец.

А злой колдун в это время за столом с двумя, другими колдунами сидел, разные вкусные блюда ел, меды распивал и разговоры вел.

Незаметный ни для кого Иван-царевич вошел в зал и уже хотел было вынуть свой меч, как вдруг услышал разговор колдунов.

— Нет на свете ничего драгоценнее моего ковра-самолета, — говорит колдун Турон.

— Ну, не скажи, — ответил второй колдун. — Моя скатерка-самобраночка тоже не хуже будет. Ведь стоит ее только расстелить и сказать: «Скатертка-самобраночка, дай мне поесть и попить» как тотчас же на ней самые вкусные блюда и питья появятся. И столько блюд появится, что ими хоть тысячу человек накормить можно.

— А все-таки драгоценнее всего и краше всего на свете царская дочь Мелектриса Прекрасная, которую я в плен взял и в заточении держу. Нет краше ее девушки на свете. Во лбу у нее звезда горит, а под косой месяц блестит.

Только что хотел было снова заговорить злой колдун Турон да вдруг беспокойно носом поводить начал:

— Фу, фу, откуда это русским духом пахнет, — заговорил он, озираясь во все стороны.

А Иван-царевич в это время незаметно к нему сзади подошел да как хватит его своим мечом по голове. На смерть убил колдуна, пикнуть не дал ему.

Хотел было он тут же и с двумя другими колдунами покончить да они, как только увидали Турона с разрубленной головой, мигом сообразили, что тут что-то неладно, и так быстро выбежали из залы, что Иван-царевич так и не догнал их.

Сбросил Иван-царевич мертвого колдуна с ковра, взял его подмышку и пошел по волшебному дворцу, собирать несметные богатства колдуна.

Много золота, серебра и драгоценных камней нашел он во дворце.

Собрав все эти сокровища, он сложил их на ковре-самолете, сел на него сам и произнес:

— Неси меня, ковер-самолет, к тому колдуну, у которого находится скатертка-самобраночка.

Не успел он произнести этих слов, как ковер-самолет взвился вместе с ним и всеми драгоценностями на воздух и понесся к жилищу второго колдуна.

Еле-еле успел Иван-царевич проститься с оленем Быстроногом и крикнуть, чтобы он шел себе на свободу.

Словно вихрь летел ковер-самолет.

Но так как на Иване-царевиче была надета шапка-невидимка, то никто не мог видеть ни его, ни ковра-самолета.

И пяти минуть не прошло, как ковер-самолет к замку второго колдуна прилетел и прямо в ту комнату влетел, в которой колдун сидел.

Видно, не дообедал он у своего приятеля.

У себя дома он чувствовал себя в полной безопасности.

Вынул он из-за пазухи скатертку-самобраночку, расстелил ее на серебряном столе и только что успел произнести магические слова, как тотчас же вся скатерть покрылась золотыми тарелками, ендовами и ковшами, с самыми вкусными блюдами, медами и винами.

А Иван-царевич тут как тут.

Выхватил он из ножен свой острый меч, подскочил ь к колдуну и одним взмахом отсек ему голову.

Потом сбросил со стула мертвое тело, а сам сел за стол и стал с удовольствием утолять свой голод.

И лишь только он съедал одно блюдо, как тотчас же на чудесной скатертке появлялось новое.

Накушавшись вволю, Иван-царевич сказал:

— Скатертка, уберись.

И тотчас же все блюда и сосуды исчезли со стола, а чудесная скатерть сама собою сложилась и перелетела на руки Ивану-царевичу.

Спрятал ее за пазуху Иван-царевич и стал расхаживать по дворцу да собирать колдуновы богатства.

Много золота, серебра и драгоценных камней, много чудных ваз и изделий из слоновой кости, много прекрасных и редких индейских ковров и золотых ь тканей нашел он тут.

Все это он сложил на свой чудесный ковер-самолет, сел на него сам ц приказал везти себя к замку, в котором ь томилась в заключении Мелектриса Прекрасная.

V

Горькими слезами заливалась Мелектриса Прекрасная, томясь в неволе у свирепого колдуна, который похитил ее из родительского дома.

Грустная сидела она у окна за железной решеткой, вспоминая прежние красные денечки.

Ей не позволялось даже выходить из ее терема и выйти из него было невозможно, так как колдун никогда не расставался с тем ключом, которым всегда отпиралась ее дверь и всегда носил его за поясом.

Не чаяла и не гадала прекрасная царевна, что кто-нибудь сможет ее выручить из тяжкой неволи.

Горько плакала царевна.

А тем временем Иван-царевич быстро несся к замку колдуна на своем волшебном ковре-самолете.

Только что проснулся колдун от послеобеденного сна, когда Иван-царевич невидимкой влетел в его замок.

Хотел было Иван-царевич тут же его убить да остановился вовремя.

Вспомнил он, что надо сначала узнать, где; томится Мелектриса Прекрасная и как добраться до нее.

Притаился он и стал выжидать.

Сидел, сидел колдун и захотелось ему свою пленную красавицу посмотреть.

Снял он с пояса ключи золотые и пошел к терему. А Иван-царевич невидимкой следом за ним пошел.

Выждал он, пока колдун сам двери откроет.

А лишь только открылась дверь, как Иван-царевич к нему сзади подскочил да как хватит его наотмашь мечом, так у колдуна сразу голова с плеч и покатилась.

Снял он тут с головы шапочку-невидимочку, подошел к царевне прекрасной, взял ее за белые руки.

Стал он ей рассказывать, как он спас ее и как узнал о ней.

Как увидела Мелектриса Прекрасная Ивана-царевича, так сразу его и полюбила.

А как узнала о своем освобождении, так заплакала от радости и стала от души благодарить Ивана-царевича за свое освобождение.

А Иван-царевич и говорит:

Вывел Иван-царевич Мелектрису Прекрасную из ее темницы, посадил ее на ковер-самолет и сначала потчевать стал.

— Повезу я теперь тебя, Мелектриса Прекрасная, к твоему родному батюшке и к твоей родной матушке. Испросим мы у них родительского благословения, а там честным пирком да и за свадебку.

Вынул он скатертку-самобраночку, расстелил ее на золотом столике и накрыться ей приказал.

Вмиг на столе разные блюда и сласти появились и царевна с царевичем ь за обед принялись.

А после обеда Иван-царевич скатертке-самобраночке убраться приказал и, усадив Мелектрису Прекрасную в кресло пуховое, приказал ковру-самолету нестись в царство отца Мелектрисина.

Все глаза выплакали отец и мать прекрасной царевны, пока их дочь томилась в заточении. Не думали и не гадали они, что увидят се когда-нибудь.

Чуть с ума не сошли они от радости, когда привез к ним ее Иван-царевич.

Долго плакали они и царевна, а потом Мелектриса Прекрасная принялась им рассказывать о том, как похитил ее злой колдун, о том, как томилась она в заточении и как спас ее Иван-царевич.

А Иван-царевич стал просить у царя и царицы руки их дочери.

С радостью согласились царь и царица отдать свою дочь за такого молодца.

Расстелил тут на радости Иван-царевич скатертку-слмобраночку, да задал такой пир, какого в этом царстве еще и не видывали.

А царь, царица и весь народ только диву давались, глядя на чудо чудесное, на скатертку-самобранную.

После пира Иван-царевич снова в дорогу собрался.

Уговорил он и царя с царицей на свадебном пиру побывать и у своего отца, царя Назара погостить.

Спрятал он свою скатертку-самобраночку, усадил на ковер-самолет свою невесту прекрасную и ее родителей и приказал ковру-самолету лететь во дворец своего отца.

VI.

Уже давным-давно вернулись домой старшие братья Ивана-царевича, — царевичи Петр и Федор.

Мною путешествовали они по свету белому, много поучились уму-разуму, многое повидали и услыхали они.

Долго ждал царь Назар, его жена и старшие сыновья Ивана-царевича да так в конце и порешили, что Иван-царевич погиб.

Гулял раз царь Назар по саду, вдруг видит — что-то по небу летит.

Так и ахнул царь Назар, когда увидал, что по поднебесью сам собою ковер летит, а на ковре том какие-то люди сидят.

Но еще больше удивился он, когда ковер-самолет вдруг к его ногам спустился, а с него сам Иван-царевич сошел.

Закричал царь Назар от радости.

На тот крик сбежались и царица Василиса со старшими царевичами и все придворные.

Долго все не могли понять, что за чудо чудное у них на глазах совершилось.

Стали все обнимать Ивана-царевича, а он им стал рассказывать про все, что с ним случилось.

А Мелектриса стоит тут же, прекрасная, как райский цвет.

Как глянули на нее царь Назар, его жена и старшие царевичи, так в восторг пришли.

А Иван-паревпч ее за белую руку взял, к отцу и к матери подвел, па колени перед ними опустился и благословения просить стал.

С радостью благословили царь Назар и царица Василиса Ивана-царевича и Мелектрису Прекрасную.

Потом царь приказал слугам поставить на площади столы дубовые и сзывать всех горожан на почетный пир.

Расстелил Иван-царевич скатертку-самобраночку и попросил ее накрыться.

Стали слуги со скатертки на столы дубовые и на царский стол кушанья и напитки переносить.

Но лишь только с чудесной скатертки уносили одно блюдо, как на ней тотчас же появлялось другое.

До тех пор таскали слуги разные блюда с чудесной скатертки, пока не уставили ими все столы на площади и весь царский стол.

И пошел тут такой пир и такое веселье, какого никто и запомнить не мог.

После пира свадьбу пышную справили.

Справили свадьбу да и зажили все вместе.

Мелектрисин отец свое царство с царством царя Назара соединил и старики стали править общим царством сообща, а молодежь стала жить да поживать да добра наживать.

Волшебная свирель

I.

То была самая обыкновенная свирель.

Ее сделал из бересты маленький пастушок Ваня и с тех пор, как он ее сделал, он каждый день играл на ней.

Ваня был простой крестьянский мальчик с чистой и нежной душой, весь день проводивший в поле, где паслось его стадо.

Эта свирель, которую он сам смастерил себе, совершенно походила на все другие свирели и ничем не отличалась от них, но пастушок Ваня так полюбил ее, что вложил в нее всю свою душу.

Что он играл на ней, он и сам не знал, но когда он играл, свирель издавала у него нежные, чарующие звуки. Как-то раз Ваня сидел по обыкновению на лугу. Надо сказать, что Ваня был круглым сироткой, и не было у него никого из родных и близких.

И вот, в такую-то минуту однажды к Ване, в то время, как он играл на своей свирели, явилась добрая фея.

Она видела, что у Вани есть доброе, мягкое сердце, что душа его была чиста, как вода лесного родника, и ей захотелось сделать Ване что-нибудь приятное.

Никогда не видел Ваня доброй феи.

В деревне, в которой он жил, к нему, к бедному мальчику все относились с пренебрежением, и ни от кого он не слышал ласкового слова.

Светлая и лучезарная, в воздушных одеждах, блестевших всеми цветами, с венком из роз на голове, вдруг появилась перед ним фея добра.

—Дай мне свою свирель, — проговорила она.

И ее мягкий, чарующий голос вдруг влился в сердце мальчика, и Ваня подал свою свирель доброй фее.

Своими атласными губами коснулась добрая фея Ваниной свирели и вложила в его свирель часть своей души.

Словно очистила она эту свирель прикосновением своих нежных губ.

Хотел что-то сказать Ваня доброй фее, да было поздно.

Так же неожиданно, как появилась она перед ним, лучезарная и светлая, так же внезапно и исчезла она, оставив в его руках только свирель из березки.

Но едва только Ваня поднес ее к своим губам, как тотчас же в его груди что-то дрогнуло.

Ваня заиграл.

И вдруг он услышал, что свирель его стала теперь совершенно не той. Дивные мелодичные звуки неслись теперь из свирели.

Они дрожали в воздухе, плакали и рыдали, заставляли сильнее биться сердце.

Что-то особенное было в этих звуках.

Все стадо перестало пастись и теперь обернулось к Ване, покоренное этими чарующими звуками.

Грозный бык, который был способен на всякие злодеяния, вдруг тихо понурил голову и теперь задумчиво слушал дивную игру.

А свирель все пела и пела, и звуки ее неслись широкими волнами по воздуху, покоряя все на своем пути.

Эти звуки говорили о любви и счастье, о вольном широком просторе, о красоте жизни и о ласке.

И было что-то могучее и дивно-прекрасное в этих нежных звуках.

Старый дуб, росший на опушке леса, несмотря на твердость своего характера, вдруг как-то весь присмирел и стал чутко прислушиваться к чарующим звукам.

Притих шаловливый ветер, не шевелясь, стояли травинки, разноцветные цветы шире раскрыли свои чашечки, чтобы получше насладиться этой музыкой и побольше впитать ее в себя.

А свирель все пела и пела.

II.

Скоро во всех окрестных деревнях эта свирель стала известна всем.

Многие люди приходили на поле, чтобы послушать ее чарующее пенье, и мало-по-малу про чудесную свирель узнали во всем царстве.

В этом царстве царствовала, грозный царь Родамин.

Дошли слухи и до грозного царя о чудесной свирели Ванюши, и царь Родамана, приказал во что бы то ни стало принести к себе чудесную свирель.

Не знал царь Родаман, что фея добра вдохнула в нее часть своей души и прикоснулась к ней своими воздушными губами.

Однажды к Ванюше пришли богато одетые царедворцы и потребовали от него, чтобы она, отдал им свою свирель.

Но лишь только Ваня услышала, это требование, как тотчас же его охватил сильный страх.

Обеими ручками прижал он к груди своей чудесную свирель и наотрез отказался отдать се царедворцам.

Попробовали было соблазнить царедворцы Ваню деньгами.

Да не так-то легко оказалось это.

— Нe надо мне никаких денег. Я ни за какие деньги не отдам этой свирели, — сказал им Ваня.

— Глупый мальчик! Ведь мы дадим тебе столько денег, что тебе никогда уже не придется пасти стадо, — сказал один из царедворцев. — Ты сможешь жить на них безбедно всю свою жизнь.

Но Ваня и на это покачал отрицательно головой.

— Что мне ваши деньги! — заплакал Ванюша.

Но царедворцы не хотели слышать ничего.

Прижал к своей груди Ваня свою волшебную свирель, люди силой отняли ее у него, а Ваню при этом так сильно ударили, что он мертвым упал на землю.

Обрадовался царь Родаман, когда принесли к нему чудесную свирель.

Взял он ее в руки и попробовал заиграть.

Но не знал он, что фея добра не только вдохнула в чудесную свирель часть своей души, но сделала и еще что-то.

Она сделала свирель такою, что дивные звуки из нее мог извлекать лишь тот, у кого была кристально чистая душа.

Сколько ни старался царь Родаман, сколько ни бился, но в его руках свирель издавала лишь отвратительные, резкие звуки.

Сильно разгневался царь Родаман.

Он выругал своих царедворцев, решив, что они обманули его и принесли не ту свирель, а настоящую волшебную свирель украли.

Он так сильно отшвырнул от себя волшебную свирель, что она далеко отлетела от него.

Побежал было поднять ее один из царедворцев, но так и вернулся с пустыми руками.

Волшебная свирель исчезла.

Подивились все этому чуду, понял царь Родаман, что выпустил из рук волшебную свирель, да было уже поздно.

Долго искал ее сам царь и его придворные.

Но свирель найти было невозможно.

Да это было и вполне понятно.

Фея добра незримо присутствовала во дворце, когда царю Родаману принесли чудесную свирель.

И лишь только разгневанный царь Родаман отшвырнул от себя свирель, как добрая фея подхватила ее и помчалась с нею прочь.

Быстро примчалась она к своему роскошному замку, стоявшему на вершине горы.

Ни один царь земной не имел такого великолепного замка, ни один дворец не сиял такой красотой и чистотой, как замок феи добра.

Он весь был построен из чистейшего хрусталя.

Он был так чист и прозрачен, как самая чистая ключевая вода, и сверкал на солнце, как огромный, небывало большой бриллиант.

Все предметы во дворне феи были сделаны тоже из чистейшего хрусталя, а подушки и покрывала на креслах и диванах были сделаны из самого чистого и нежного пуха.

Воздух в замке и вокруг него был напоен дивным ароматом, а вокруг замка расстилался роскошный ковер из живых, самых разнообразных цветов.

Кругом все было так красиво и прекрасно, так чисто и светло, как могло быть только у феи добра.

Вот, в этом-то хрустальном замке, прозрачном и чистом, среди неувядающих цветов и вечного аромата, на прозрачном хрустальном столе положила фея волшебную свирель!

III.

Свиреп была, царь Родаман.

Его черствое сердце не знало пощады, и в его царстве было так тяжело жить, что многие из его подданных убегали в чужие края, боясь за свою жизнь.

Ничто не могло смягчить сурового Родамана, который находил удовольствие в казнях и разных притеснениях близких к себе людей.

А эти близкие люди, в свою очередь, всячески мучили других, и в царстве Родамана стоял стон и плач.

Родаман был не только зол, но и завистлив.

Часто, без всякого повода, он делал набеги на соседние, более слабые царства.

Там он разорял города и села, набирал пленных, выжигал целые деревни и, только вдоволь насладившись своею расправой, возвращался домой.

Тут он продавал пленных в рабство.

Бедных, пленных людей заковывали в тяжелые цепи и заставляли всю жизнь работать на других, а в награду за это их били плетями и палками.

Далеко-далеко знали люди про Родамана.

Не даром, старые няни и бабушки пугали детей его именем.

И когда ребенок начинал шалить или переставал слушаться, старухи обыкновенно говорили:

— Ох, смотри, Родаман придет.

Даже и птицы, и звери знали Родамана.

Поэтому звери старались держаться подальше, в лесной чаще, а птицы старались не залетать в его столицу.

И вот, однажды, в царстве Родамана, в одном из маленьких городков у бедной учительницы, жившей с мужем на краю города, родился сын.

Это был хорошенький голубоглазый мальчик с мягкими и светлыми, как лен волосами.

Родители назвали его Даром.

Хорошенький Дар рос, окруженный любовно и лаской, и с каждым днем все хорошел и хорошел.

Его шелковые волосики с течением времени выросли и превратились в мягкие волнистые кудри, которые мягкими прядями спадали ему на плечи.

Во всем городе не было мальчика красивее Дара.

Не даром на него приходили полюбоваться жители города.

Проходили годы, а Дар все подрастал и подрастал, наконец, превратился в десятилетнего мальчика.

По мере того, как рос Дар, он все больше выказывал свой характер.

У него была такая нежная душа, что он не только слушал своих родителей, но решительно никогда не причинял никому огорчений.

Напротив, чем больше подрастал он, тем большею любовью проникался к людям.

Он не мог равнодушно видеть чужого горя и страдания и каждый раз горько плакал, когда ему приходилось видеть страдания других.

Он любил не только людей, но и животных и птиц, и его сердце, полное любви, одинаково ласково было ко всем.

Птицы и звери тоже чувствовали это и не боялись его.

Когда Дар выходил погулять в чистое поле, серые зайцы, белые кролики, пушистые лисички и другие зверьки доверчиво подбегали к нему, окружали его, и он ласково мог гладить их пушистые спинки.

Когда он выходил во двор, к нему на плечи слетали голуби и воробьи, и он разговаривал с ними и всячески ласкал их.

Одним чудесным свойством наградил Дара Бог.

Дар понимал не только человеческую речь, но и язык зверей и птиц, понимал то, что тихо шепчут между собою листья деревьев, что говорят друг другу травинки, что рассказывают на небе яркие звездочки, о чем спорят между собою маленькие муравьи.

Не было на земле таких звуков, которых не понимал бы Дар.

Чем больше рос мальчик, тем больше понимал он все эти звуки.

Чем больше понимал он, тем тяжелее становилось ему самому.

Чем яснее становились ему эти звуки, тем больше чужих страданий видел он, и поэтому тем больше страдал сам.

И люди за его добрую душу прозвали его Кристальным Сердцем.

Чиста была душа у Дара-Кристальное Сердце.

Очень хотелось ему помочь людям, но не знал он только, как это сделать.

Но вот, однажды, когда Дар превратился уже в стройного юношу, он пришел к своим отцу и матери и сказал:

— Милые родители, тесно стало мне в нашем домике и хочу я уйти на простор. Хочется мне погулять по свету. Может быть, жизнь покажет мне и научит меня, как помочь бедным и страдающим людям.

Как ни уговаривали его родители, он настоял на своем и вот, однажды, взяв с собою небольшую котомку, Дар вышел из родительского дома.

Поплакали, поплакали после его ухода отец с матерью, но понемногу успокоились, а Дар вышел из города и пошел, куда глаза глядят.

Долго шел он полем, а затем лесом.

Иногда ему навстречу попадались дикие звери, но он безбоязненно проходил мимо них, а дикие звери, пораженные его смелостью, не решались коснуться его.

Долго шел Дар, пока, наконец, не вышел на прекрасную лесную поляну, покрытую высокой мягкой травой, среди которой пестрели разноцветные цветы.

Дар сел на сочную траву, радостно поглядывая на лес и цветы, прислушиваясь к тем звукам, которые доносились до него.

Над ним сияло роскошное солнце.

Оно грело и ласкало его своими лучами, обливало ярким блеском деревья и поляну.

— Ах, как чудна и прекрасна жизнь, — шептали деревья.

— И мы поем гимн солнцу, — стрекотали в траве кузнечики.

— А вот мы не видим солнца. Наш удел только трудиться, — тихо шептал на земле слепой муравей.

— Бедный муравушка, ты действительно не видишь солнца, — ласково проговорил Дар.

И снова он стал думать свою прежнюю думу.

Он думал о том, что было бы хорошо обласкать всех.

Стайка хорошеньких птичек, веселых и звонких, вдруг села около него.

— Птички небесные, научите меня что мне делать, — сказал им Дар.

Одна из птичек доверчиво подлетела к нему, села к нему на плечо и заговорила с ним на своем птичьем языке.

— Найди, Дар, волшебную свирель, и тогда ты будешь знать, что тебе делать.

— Волшебную свирель? — спросил Дар. — По где же я ее найду?

— Я знаю где она лежит, — сказала птичка.

— Где же? — спросил Дар.

— Она лежит у феи добра, в ее прозрачном, хрустальном дворце, и если ты сумеешь добраться до него, она отдаст тебе эту свирель, потому что у тебя кристальная душа.

— Но как я найду дворец феи добра? — спросил Дар.

— Чтобы дойти до этого дворца, тебе нужно будет идти прямой дорогой. Тяжел и долог будет этот путь и тебе придется преодолеть много препятствий. Но помни об одном, если ты свернешь с прямого пути, ты никогда не найдешь дворца фен и никогда не найдешь волшебную свирель.

Сказав это, птичка слетела с плеча Дара и, весело вспорхнув на воздух, вместе со своими подругами улетела в лес.

Задумался Дар.

И вдруг ему страшно захотелось найти ту волшебную свирель, про которую ему только что рассказала птичка.

Подумал он еще немного и решил тотчас же идти ее разыскивать.

Дар встал, перекинул через плечо свою котомку и пошел вперед.

IV.

Долго шел Дар.

Он шел все прямо и прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, держась раз намеченного направления.

Нo вот, наконец, глубокий овраг пресек ему путь.

Остановился Дар и стал осматриваться.

Чтобы не изменить направление, приходилось спускаться по страшной крутизне и снова карабкаться на противоположный крутой берег.

А между тем овраг можно было перейти по очень удобной дороге, если бы только Дар захотел свернуть немного в сторону.

Но Дар вспомнил предостережение птички, и храбро спустился по крутизне.

Он выбивался из сил, исцарапал себе руки, но все же благополучно перебрался через овраг и, выйдя на его противоположный берег, снова пошел по прежнему направлению.

Так шел он несколько дней, пока, наконец, не дошел до широкой реки.

Тут Дар заметил, что через реку есть мост, но только для того, чтобы перейти реку по этому мосту, ему надо было свернуть немного вправо.

Широка была река и мутны были ее волны.

Грозно рокотали они, желая напугать Дара и предостерегая его от опасности.

— Не рискуй, Дар, доверяться нам, — шептали волны. — Мы можем поглотить тебя навсегда. Не лучше ли будет тебе прямо перейти через мост. Путь по мосту безопасен. Смотри, все люди идут и едут по этому мосту.

Но снова вспомнил Дар предостережение птички.

И он ответил волнам:

— Нет, мутные волны, я не послушаю вас. Зачем мне жизнь, если я не смогу достать ту волшебную свирель, которой я так хочу обладать.

С этими словами Дар храбро вошел в реку и поплыл по прямому направлению.

Трудно было плыть через реку.

Отчаянно боролся Дар с волнами, которые несколько раз чуть-чуть не захлестнули его, но все же после неимоверных усилий он выбрался на противоположный берег.

И снова пустился он в путь.

Часто встречал он на своем пути людей и многие из них дивились на него и смеялись над ним, замечая, что Дар не обходить препятствий и все идет прямо и прямо.

Некоторые называли его безумным, другие старались убедить его в том, что он делает большую глупость.

Но Дар не обращал внимания ни на насмешки, ни на увещания и все продолжал идти прямо и прямо, ни на шаг не сворачивая в сторону.

Дни тянулись за днями, а дороге, казалось, не предвиделось конца.

Но вот, наконец, Дар дошел до высокой горы, покрытой дикими скалами и острыми камнями.

Конечно, Дар легко мог бы обойти эту гору, так как видел, что перебраться через нее по прямому направлению гораздо труднее, чем переплыть реку.

Но снова вспомнил он предостережение птички.

Сердце его сжалось.

Неужели же он должен потерять волшебную свирель.

— Безумец, — сказала ему гора. — Что хочешь ты делать? Ни один человек не отваживался переходить через меня.

— Я иду к фее добра за волшебной свирелью, — ответил Дар. — И если я пойду другим путем, я никогда не найду свирели.

С этими словами Дар храбро пустился в путь.

С страшными усилиями карабкался он по крутизнам, поминутно рискуя жизнью, изредка перепрыгивая через страшные пропасти, зиявшие под его ногами.

Обувь его изорвалась и острые камни резали ему ступни, руки его покрылись кровавыми царапинами, но он не обращал ни на что внимания, храбро продолжая сбой путь.

Несколько дней продолжалось мучительное путешествие.

По ночам он засыпал на голых камнях.

Он питался скудною пищей, которая еще оставалась у него в котомке, отказывая себе в лишнем куске.

Но, наконец, весь измученный, истерзанный и окровавленный, он добрался до вершины горы.

И вдруг чудо совершилось с ним.

Дар вдруг заметил, что лишь только он вступил на вершину горы, как все его раны моментально исчезли.

И перед ним во всей своей сказочной красоте предстал сверкающий, хрустальный замок феи добра.

Вся сияя, как солнце, нежная и прекрасная, в золототканных прозрачных одеждах, фея добра вышла к нему навстречу.

И Дар упал перед нею на колени.

А она, все такая же светлая и лучезарная, тихо протянула ему волшебную свирель, и Дар услышал ее мягкий и чарующий, похожий на дуновение легкого ветерка, нежный голос:

— Бери, Дар, и владей ею. Ты совершил великий подвиг и только тебе, с твоею кристальной душой, тебе понимающему речь зверей и птиц и шепот природы, я отдаю эту волшебную свирель.

Дар взял дрожащими руками волшебную свирель и поднес се к своим губам.

И в ту же минуту в воздухе раздались мягкие чарующие звуки волшебной свирели.

Тихо, словно растаяв в воздухе, исчезли вдруг и волшебный замок и фея.

Дар оглянулся.

И тут он заметил, что крутая гора совершенно исчезла, и теперь он стоял на широком просторном поле, покрытом пышною травой и цветами.

И прижимая к своему сердцу волшебную свирель, Дар пошел обратно.

V.

Злой разбойник Рында не знал пощады.

Вот и теперь, как и много уже раз раньше, он вышел на большую дорогу, отточив свой острый нож.

Он спрятался в придорожных кустах и долго ждал какую-нибудь жертву, когда мимо него вдруг прошел возвращавшийся в село мужик.

Злой разбойник уже набросился на него и занес над ним свой нож, готовясь убить его, а затем ограбить.

Уже затрепетала бедная жертва и приготовилась к смерти, уже в ужасе закрыл мужик глаза, как вдруг в воздухе раздались дивные звуки волшебной свирели.

Это пела волшебная свирель Дара.

Ее мягкие чарующие звуки властно неслись по воздуху, не зная преград.

Могучими волнами они неслись по всему свету, проникали повсюду одинаково, были слышны в самых больших городах и в захолустных трущобах, с одинаковой силой врывались в роскошные дворцы парей и в лачуги бедняков.

И весь мир жадно прислушивался к ним.

Сильнее начинали дрожать от них сердца, сильнее бурлила кровь.

Весь мир поднял головы и с затаенным дыханием слушал теперь властные звуки волшебной свирели.

А они все неслись и пели, пели без конца, захватывая все больше и больше весь мир.

И мир дрожал и трепетал перед ними.

Через широкие океаны, через моря и бездны неслись они неудержимыми волнами, возносились к небесам, и таяли в звездном пространстве.

И яркие звезды притихли на безоблачном небе и молча слушали неслыханные до сих пор звуки и приветливо мигали Дару.

Серебряный месяц тоже вышел на небо, чтобы послушать волшебную музыку.

Чем громче играл Дар, тем выше поднимался он по небу.

А волшебная свирель все пела и пела.

Она пела о беспредельной любви, о счастье.

Она рассказывала миру о правде и добре, она говорила ему о прелестях жизни.

Она рассказывала миру о нежной любви матери к ребенку, о справедливости, о том, как счастлив должен быть тот, кто обладает чистой совестью.

Она пела о красоте мироздания и о его величии, она пела о Боге, создавшем мир.

Она умоляла людей не обижать друг друга, она молила о том, чтобы люди научились понимать друг друга, страдать о несчастий других.

Она пела о счастье в правде, о величии в справедливости, о чистой любви и ее светозарности.

И мир безмолвно слушал эту песнь, пораженный, взволнованный.

Бессильно опустилась рука свирепого разбойника и небывалыми еще до сих пор слезами наполнились глаза его.

Могучими волнами неслись звуки дивной свирели в столицу грозного царя Родамана.

Дрогнула рука палача, только что собиравшегося отсечь голову осужденному на смертную казнь, и в его черством сердце вдруг зазвучали новые незнакомые ему струны.

Тихо опустился меч.

Дивные чарующие звуки проникли в камеру судьи, который в эту минуту был готов произнести неправильный приговор над человеком, с которым имел личные счеты.

Они проникли в его мозг и заставили по совести разобрать дело.

Властно проникли звуки волшебной свирели в дом пьяницы, который в это время неистово истязал свою жену.

И они осветили его мозг, встрепенули его сердце и заставили выпустить из своих рук жертву.

Не взирая ни на какую стражу, проникли звуки волшебной свирели и во дворец грозного царя Родамана.

И грозный владыка, Fie веря своим ушам, вдруг стал прислушиваться к ним.

Он хотел не слышать их, отогнать их, но властные звуки победили его.

Они проникли в его мозг и сердце, заполнили его душу, и он вдруг зарыдал, как ребенок.

И с этими слезами звуки волшебной свирели изгнали из него всю злобу и ненависть.

И с этой минуты сердце грозного царя Родамана вдруг наполнилось новыми, неведомыми для него чувствами.

А звуки все лились и лились, все больше и больше охватывали и побеждали мир.

Все сильнее и сильнее играл Дар.

Звери и птицы, леса и поля жадно слушали чарующие звуки волшебной свирели, и звуки эти впитывались всюду, куда только ни доходили.

— Откуда эти звуки? Кто этот человек, который издал их? — изумленно спрашивали друг друга люди.

Но долго никто не мог понять, откуда раздается волшебная игра.

И тщетно искали люди Дара.

А Дар все ходил по полям и лесам, по городам и селам, и неумолчно раздавалась его музыка.

Лишь только кончалась одна песня, как волшебная свирель принималась петь другую, и снова над землею неслись вдохновенные чарующие звуки.

А Дар все играл.

И чем дальше играл он, тем звуки волшебной свирели становились все громче и громче.

А чем громче становились они, тем властнее и могучее врывались они в сердца людей.

Ни горы, ни долины, ни крепкие ограды, ни железные решетки, ни бой барабанов, пи шум битвы не могли остановить и заглушить их.

Иногда люди загорались желанием заглушить их, и тогда они начинали громко шуметь, бить в барабаны, дуть в трубы и стрелять из тысячи пушек, но звуки волшебной свирели побеждали все, покрывали всякий грохот и шум.

И, наконец, они стали властвовать над миром.

И все злое мало-по-малу начало склонять перед ними голову.

И, наконец, люди узнали того, кто извлекал эти звуки и в чьих руках была волшебная свирель.

Они узнали, что человека, который имел в руках эту дивную свирель, звали Даром.

С удивлением смотрели они на него, дивясь тому, что видят перед собою такого же, как и они, человека.

Многие из людей пробовали брать в руки волшебную свирель и Дар охотно подавал им ее.

Но в их руках волшебная свирель звучала иначе, и звуки становились то более, то менее резкими, смотря оттого, кто брал в руки свирель.

И только в руках Дара они звучали вдохновенно и прекрасно.

И назвали люди Дара — поэтом.

А звуки его волшебной свирели — поэзией.

Чудесная прялка

I

некотором царстве, в некотором государстве жил и царствовал царь Тадауш.

Царь Тадауш был вдовец.

Но после смерти жены у него осталась дочь.

Звали ее Ира.

Царевна Ира занималась хозяйством и подрастала, помогая отцу в его делах.

Когда царевне Ире исполнилось 17 лет, царь Тадауш решил ее выдать замуж.

И вот из его царства во все соседние царства и княжества полетели гонцы.

Царь Тадауш решил сделать маленькую хитрость.

По его приказанию гонцы должны были пригласить к нему всех соседних царей с их сыновьями на пир, который он якобы устраивал по случаю именин своей дочери.

На этом пиру он хотел показать дочери всех царевичей, чтобы она могла из них выбрать себе достойного мужа.

И вот со всех концов к царству Тадауша стали стекаться гости.

Один за другим въезжали они в столицу, окруженные пышными свитами, в великолепных раззолоченых колясках и верхами, сверкая дорогим оружием и роскошными костюмами.

Весь народ высыпал смотреть на этот пышный съезд.

В своем великолепном дворце царь Тадауш приветливо встречал гостей и под звуки музыки вводил их в свои роскошные покои.

Мало-по-малу к Тадаушу съехались, наконец, все гости.

И тогда во дворце начался великолепный пир.

Чего, чего только не приготовили повара царя Тадауша.

Кушанья подавались за кушаньями.

Виночерпии наливали гостям лучшие заморские вина, а прекрасный царский оркестр услаждал слух гостей.

Царевна Ира тоже присутствовала на пиру и сидела рядом с отцом.

До этой поры никто из гостей не видел царевны, потому что до сих пор царевна Ира очень редко выходила из дворца и нигде не бывала.

Зато теперь, когда гости увидели царевну, все самым искренним образом восторгались ее красотою.

Каждый из царевичей хотел бы назвать ее своею женой.

И, когда кончился пир, все наперебой стали просить у царя Тадауша руки его дочери.

Но царь Тадауш решил сделать испытание.

Он хотел устроить турнир[1] и отдать дочь за того, кто оказался бы победителем на этом турнире.

Так он и сделал.

Он приказал приготовить все необходимое на большой площади около дворца, и когда все было готово, он вместе с дочерью и со всеми гостями вышел на площадь, где для них уже были приготовлены места.

Турнир начался.

Все те, кто добивался руки царевны Иры, одели шлемы и латы, сели на коней и, вооружившись щитами и копьями, стали биться друг с другом.

Царь Тадауш и царевна Ира с любопытством следили за боем.

Хотя хорошо бились все царевичи, но лучше всех и ловчее всех был царевич Иван.

Никто не мог справиться с ним и каждый раз, когда против него выезжал кто-нибудь из царевичей, он ловко выбивал его из седла.

Сильно билось сердечко царевны Иры, когда ее взор падал на Ивана-царевича.

Не только мужеством и ловкостью отличался Иван-царевич, но и красотою превосходил он всех.

И каждый раз, когда Иван-царевич выбивал из седла своего противника, царевна Ира вспыхивала румянцем и стыдливо потупляла глаза.

Но вот, наконец, Иван-царевич победил последнего из своих соперников, и царь Тадауш под звуки труб и литавр подвел его к своей дочери.

Никто не заметил в это время маленького невзрачного человечка, стоявшего за народом, окружавшим площадь.

Никто не заметил, как злобно смотрел он на царя Тадауша и на прекрасную царевну Иру.

Нужды нет, что этот невзрачный человек был такой смешной на вид.

Несмотря на свою невзрачную наружность, он обладал могущественной силой, перед которой трепетали все.

Все дрожали перед злым колдуном Радаем.

И теперь злой колдун Радай явился на состязание, чтобы отмстить царю Тадаушу.

Уже пять лет прошло с тех пор, как злой Радай затаил в своем сердце злобу против царя Тадауша.

Л зол он быль па него за то, что царь Тадауш в припадке гнева однажды выгнал его из своего дворца, в котором он до тех пор жил.

Конечно, со стороны царя Тадауша эго было непростительной ошибкой.

Могучий колдун давно мог бы отомстить царю Тадаушу, но он не хотел этого делать раньше, желая отомстить Тадаушу тогда, когда это будет для него всего больнее.

И, наконец, долгожданный час настал.

Громко гремели трубы и литавры, когда царь Тадауш соединил руки Ивана-царевича и царевны Иры.

Уже все гости наперебой спешили поздравить жениха и невесту, когда вдруг небо заволоклось черными тучами, рванулся ветер и поднял целые столбы пыли и песку.

В ужасе все бросились ко дворцу.

Народ кинулся во все стороны и лишь могучий Радай стоял теперь на своем месте, творя заклинания.

Как ни силен был Иван-царевич, но и его опрокинуло вдруг ветром.

А когда он, наконец, поднялся на ноги и оглянулся кругом себя, он увидал, что царевны Иры нет возле него.

Напрасно звал и искал он се.

Буря стихла так же быстро, как и налетела, исчезли черные облака и злой колдун Радай.

Пришел в себя и царь Тадауш.

Но только тщетно все старались найти царевну Иру.

Гости и слуги метались по всей площади, искали в саду и во дворце, но царевны нигде не было.

Горько заплакал царь Тадауш.

— Моя дочь, где моя дочь? — восклицал он горестно.

Но в этот момент к нему подошел Иван-царевич.

— Я должен отыскать царевну, — проговорил он решительным голосом. — Благослови меня на подвиг. И если мне пришлось бы даже погибнуть, я охотно сделал бы это во имя моей невесты.

Недолго думая, Иван-царевич вскочил на коня, опоясался мечом, взял в руки копье и щит и поскакал в путь.

II.

Долго ехал Иван-царевич.

Он не знал куда ему ехать и скакал наугад.

То дремучими лесами, то широкими полями ехал он день и ночь и останавливался только для того, чтобы немного покормить своего коня.

Труден был его путь, но мужественный царевич храбро переносил все невзгоды.

Так ехал он до тех пор, пока не встретил в дремучем лесу серого зайца.

Увидел Иван-царевич серого зайца и подумал о том, что хорошо было бы убить его и зажарить.

Нагнул Иван-царевич свое длинное копье, дал шпоры коню и понесся за серым зайцем.

Уже совсем нагнал он серого зайца, уже взмахнул было копьем, чтобы убить его, как вдруг серый заяц прыгнул в сторону, сел на задние лапки и заговорил человеческим голосом:

— Пожалей меня, Иван-царевич. Не убивай меня, и за это я сослужу тебе службу.

Удивился Иван-царевич, услыхав от займа человеческую речь.

А заяц между тем продолжал:

— У меня, Иван-царевич, в норке есть маленькие детки и, если ты меня убьешь, они умрут с голоду.

Ивану-царевичу стало жалко серого зайца.

— Хорошо, — проговорил он, — хотел я тебя убить, потому что мне очень хочется есть. Но теперь будь покоен, я не трону тебя. Беги себе к своим деткам и живи на здоровье.

— Спасибо тебе, Иван-царевич, — сказал серый заяц. — Да только долг платежом красен. Пощадил ты мою заячью жизнь, а я за это и тебе службу сослужу. Знаю я твое горе.

Удивился Иван-царевич такому чуду.

— Кто ты, серый заяц? Почему ты говоришь человеческим голосом и откуда ты знаешь о моем горе?

— Не могу я пока ответить тебе на это, — ответил серый заяц. — Быть может, наступит когда-нибудь время, когда ты узнаешь все, а теперь слушай меня внимательно. Знаю я, что сделал злой Радай с прекрасной царевной.

Взволновался Иван-царевич.

— Скажи же мне скорей, где она! — воскликнул он.

Серый заяц печально потряс своими длинными ушами.

— К сожалению мне не дано право говорить это, но одно я могу тебе сказать: для того, чтобы спасти царевну, надо найти чудесную прялку.

— Что же это за чудесная прялка? — воскликнул Иван-царевич. — Скажи мне, как ее найти, и я постараюсь добыть ее, хотя бы мне пришлось поплатиться жизнью! Но скажи мне также, серый заяц, что должен буду делать я с этой прялкой.

— Далеко, далеко отсюда находится эта прялка, — заговорил серый заяц. — За сорока железными дверями, за сорока тяжелыми замками спрятана она злым колдуном Радаем. Крепкой стражей и большим драконом о семи головах охраняется она. Чудесным свойством обладает эта прялка. Если дотронуться ею до пряжи, она сама спрядет ее в нити. Если дотронуться ею до куска серебра, она спрядет тебе серебряные нити, если дотронуться ею до куска золота, нити выйдут золотые. Но есть у прялки и еще одно чудесное свойство, но этого свойства я не имею права сказать. Все, что я могу тебе еще сказать, так эго то, чтобы ты ехал к моему другу, бурому мишке. Выдерни у меня из спины клок моей шерсти и, когда ты придешь к бурому мишке, покажи ему этот клок, расскажи ему свою историю и скажи, что я тебя послал к нему. И если тебе удастся добыть волшебную прялку, позови меня.

От души поблагодарил Иван-царевич серого зайца и поехал дальше.

Два дня ехал он куда глаза глядят п, наконец, доехал до медвежьей берлоги.

Рявкнул было медведь, увидав Ивана-царевича, и хотел было броситься на него, но Иван-царевич показал ему клок шерсти зайца, и в ту же минуту сердитый мишка успокоился.

— Что тебе нужно? — так же, как и серый заяц, заговорил он человеческим голосом.

— Я приехал к тебе от твоего друга и прошу тебя рассказать мне, где находится волшебная прялка и как мне се добыть, — ответил Иван-царевич.

С этими словами он подробно рассказал бурому мишке всю свою историю.

— Ты хорошо сделал, что не убил серого зайца, — проговорил, выслушав его, Мишка. — И если бы ты сделал это, ничто бы не помогло твоему несчастью.

Обрадовался Иван- царевич.

— Скажи же мне скорее, где находится чудесная прялка, — стал он просить бурого Мишку.

— Я не могу тебе сказать этого, — — ответил бурый медведь. — Но зато я могу указать тебе дорогу.

— Где же эта дорога? — спросил Иван-царевич.

Семь дней будешь ехать ты на восток дремучим лесом, — заговорил Мишка, — пока не приедешь, наконец, к большому дворцу, где живет могучий великан Падас.

— И у этого великана хранится волшебная прялка? — спросил обрадованный Иван-царевич.

Бурый Мишка отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Этот великан только укажет тебе дальнейший путь. Но для этого тебе придется вступить с ним в бой. Й если тебе удастся победить его, то он тебе укажет путь, которым ты должен ехать.

И немного помолчав, Мишка добавил:

— А теперь зайди ко мне в берлогу, покушай на дорогу и тогда поезжай.

Спрыгнул Иван-царевич с коня, пустил его пастись, а сам пошел в гости к медведю.

Славно накормил его медведь.

Он угостил Ивана-царевича дикой олениной, разной дичью и сочной малиной, и Иван-царевич, поблагодарив его, поскакал дальше.

III.

Долго ехал он дремучим лесом.

Иногда ему преграждали путь широкие реки и озера.

Но Иван-царевич и его добрый конь не смущались ничем.

Они хорошо справлялись с препятствиями.

Они переплывали реки, озера и подвигались все дальше и дальше.

Труден был путь.

Но как ни труден был он, Иван-царевич доехал, наконец, до широкой поляны, посреди которой стоял дворец великана.

Еще издали услышал грозный Падас конский топот.

— Кто смел нарушить мой покой? — громко крикнул он, выбегая из дому и вынимая из ножен свой огромный меч.

Но Иван-царевич ничуть не испугался его громового голоса.

— Не кричи так громко. Я не маленькая собачонка, чтобы испугаться твоего голоса, — храбро ответил Иван-царевич.

— Вот как, — с хохотом проговорил великан. — Видно, придется мне поучить тебя уму-разуму.

С этими словами огромный Падас бросился на Ивана-царевича.

Быстро схватил Иван-царевич свой тугой лук, вложил в него каленую стрелу, натянул тетиву и пустил в великана стрелу.

Со свистом понеслась по воздуху стрела и вонзилась в грудь великана, прежде чем он успел добежать до Ивана-царевича.

Застонал грозный Падас, выронил из руки меч и упал на землю.

Подскакал Иван-царевич к раненому великану, соскочил с коня, выхватил свой меч и хотел было уже отрубить великану голову.

Но великан стал умолять его о пощаде.

— Не губи ты меня, Иван-царевич, — стал просить великан. — Уже много лет прошло с тех пор, как я поселился в этом лесу, где хранил вверенную мне тайну. Но теперь ты победил меня и теперь я могу сказать тебе, что ты должен делать.

— Я не трону тебя, если ты скажешь мне свою тайну, — ответил Иван-царевич.

— Поезжай отсюда снова на восток, — заговорил великан. — Шесть дней и шесть ночей должен ехать ты и, наконец, доедешь до широкой пропасти. Никто не может перебраться через эту пропасть, потому что она очень широка и стены у нее отвесные. Но я дам тебе хлыст. Этот хлыст обладает чудесной силой. И если ты дотронешься им до своего коня, твой конь перепрыгнет через пропасть, ты увидишь большую пещеру. В этой пещере живет чудище Обжора. И если тебе удастся его накормить, то он расскажет тебе, где находится волшебная прялка. Но если тебе не удастся этого сделать он сожрет тебя самого с твоею лошадью.

Призадумался Иван-царевич.

— Чем же я могу накормить его? — спросил он.

— Чудище Обжора очень любит мясо диких коз, — сказал великан. — И по пути тебе нужно будет набить их очень много.

— Но как же я довезу этих коз? — спросил Иван-царевич. — Разве хватит у моего коня силы дотащить их?

— Я помогу твоему горю, — проговорил великан. — И за то, что ты пошалил мою жизнь, я дам тебе телегу-самокатку, которая сама покатится за тобою. Эта телега имеет еще то волшебное свойство, что может поднимать какие угодно тяжести.

Поблагодарил Иван-царевич раненого великана, вынул из его груди свою стрелу, перевязал ему раны и, взяв у него хлыст и телегу-самокатку, поскакал дальше.

Скачет Иван-царевич по полям и лесам, а телега катится за ним.

Катится телега по лесам, а деревья сами расступаются перед нею, словно живые.

Скачет Иван-царевич и охотится время от времени.

Убьет козу и кинет ее на телегу.

Кинет и скачет дальше.

Семь дней и семь ночей ехал он, охотясь по временам на диких коз, и, наконец, подъехал к пропасти.

Ударил он хлыстом своего доброго коня, и конь его вдруг взвился на воздух и мигом перелетел через огромную пропасть.

А чудесная телега в ту же секунду сама перенеслась через пропасть за Иваном-царевичем.

Пятьдесят диких коз успел набить за время своего пути Иван-царевич.

Услыхало чудище Обжора конский топот и стук колес и выползло из пещеры.

— Кто это отважился подъехать к моему жилищу? — сердито закричало чудище. — А впрочем, сегодня мне придется хорошо пообедать.

— Погоди горячиться, — крикнул Иван-царевич, храбро подъезжая к страшному чудищу. — Не с злым намерением приехал я к тебе, а приехал, чтобы покормить тебя.

— Покормить? — рассмеялось чудище. — Чем же ты будешь меня кормить?

— Я привез тебе твоих любимых коз и хотел тебя просить, чтобы ты показал мне дорогу к чудесной прялке, — ответил Иван-царевич.

— Хорошо, — ответило чудище. — Да только, чур, уговор.

— Говори, — храбро сказал Иван-царевич.

— Если ты накормишь меня досыта, я укажу тебе дорогу, — проговорило чудище. — А если тебе не удастся накормить меня до отвала, я сожру и тебя с твоим конем.

Страшно голодно было чудище Обжора.

Как увидало оно диких коз, так даже затряслось от нетерпения.

Схватило оно одну козу, живо содрало с нее шкуру и стало жрать.

Сразу пол козы откусило и в один миг проглотило, словно это был маленький кусочек мяса.

Жрет чудище одну козу за другой, а Иван-царевич только диву дается.

Никогда он не видал ничего подобного.

Вот чудище съело десять коз, пятнадцать, двадцать, а все никак не может насытиться.

Так и хрустят его огромные зубы.

Наконец, на Ивана-царевича страх напал:

А вдруг да не хватит чудищу привезенной добычи.

Уже сорок коз пожрало чудище, уже горой раздулось от еды, а все еще жрет.

Нo вот, наконец, Иван-царевич заметил, что чудище начинает жрать все ленивее и ленивее.

Оно все чаще и чаще стало переводить дух, отдувалось и кряхтело.

Одна коза всего осталась на телеге, когда чудище вдруг повалилось на землю, тяжело дыша и еле переводя дух.

— Ну, Иван-царевич, спасибо тебе, — прохрипело чудище. — Давно я не обедал так сытно. Можешь и ты полакомиться оставшейся козой, а я пока вздремну. Разбуди меня через часик и я расскажу тебе то, что тебе нужно.

Послушался Иван-царевич и принялся жарить козлятину, а чудище Обжора захрапело так, что стон пошел по полю.

Зашел Иван-царевич в пещеру чудища, достал там себе хлеба и закусил на славу. А потом стал будить чудище.

Закряхтело чудище, открыло глаза, только подняться не может.

— Ну, уж извини меня, что лежа говорить буду, — захрипело чудище. — И слушай меня внимательно. Видишь ты эту дорогу, которая вьется по полю?

— Вижу, — ответил Иван-царевич.

— Вот по этой-то дороге тебе и надо будет ехать, — заговорило чудище. — И будешь ты ехать по ней сорок дней. Через сорок дней приедешь ты к большому замку, окруженному высокими стенами. Хоть и открыты будут ворота замка да трудно будет тебе попасть в них, потому что ход в ворота стережет шестиголовый дракон. Конечно, тебе не одолеть его будет твоим мечом. Но когда ты подъедешь к замку, свистни громко три раза. На этот свист к тебе слетятся двенадцать ласточек. Расскажи им, что ты приехал к ним от чудища Обжоры, и они научат тебя, как надо действовать дальше. А теперь поезжай дальше, потому что мне лень говорить и очень хочется спать.

Поблагодарил Иван-царевич чудище Обжору, пообещал ему накормить его еще раз на обратном пути и поскакал дальше.

Долог и тяжел на этот раз был его путь.

Но Иван-царевич не замечал усталости и думал только о том, как бы ему достать наконец волшебную прялку.

Сорок дней и сорок ночей ехал он по таинственной дороге, не встречая ни людей, ни зверей, и, наконец, доехал до таинственного замка.

Это был огромный мрачный замок, обнесенный толстыми и высокими каменными стенами.

Эти стены были так высоки, что перебраться через них не было никакой возможности.

Из лесной чащи Иван-царевич увидел открытые ворота замка, перед которыми лежал на земле шестиголовый дракон.

Пять голов чудовища мирно спали, а шестая голова стояла на страже.

Не показываясь из лесу, чтобы чудовище не увидело его раньше времени, Иван-царевич громко свистнул три раза.

В ту же секунду двенадцать быстрых ласточек слетелись к нему и сели у него на плечах.

Иван-царевич рассказал им свою историю и, поведав им, что приехал сюда от чудища Обжоры, попросил совета.

— Хорошо, Иван-царевич, — сказала ему самая большая ласточка. — Мы поможем тебе в твоем горе.

— Как же вы, маленькие ласточки, сможете помочь мне? — спросил Иван-царевич.

— Добрая фея давно предсказала нам твой приход, — заговорила самая большая ласточка. — Эта фея не могла разрушить чар грозного колдуна Радая, но в тот момент, когда грозный Радай нагнал на всех вас ураган, она невидимо коснулась тебя рукою, и благодаря этому прикосновению, лишь одному тебе на всем свете, далась возможность приехать сюда, а нам помочь тебе. Никому другому на свете, кроме тебя, которого коснулась рука феи, как раз в тот момент, когда Радай произносил свои заклинания, мы не имели права повиноваться и помогать. До сих пор мы не имели права и возможности подлетать близко к чудовищу дракону. Но с приездом тебя, которого в самую нужную минуту коснулась рука феи, мы получили это право. Бери свой лук и пусти стрелу в белое пятнышко под шеями дракона. Его можно убит только тогда, если одним разом ослепить все его глаза и попасть одновременно чем-нибудь острым в это белое пятно.

С этими словами ласточки вдруг вспорхнули на воздух, а Иван-царевич, соскочив с коня и захватив свой лук и каленую стрелу, вышел из лесу.

Сторожевая голова дракона сразу увидела его.

Она издала грозное шипенье.

И моментально проснулись все спавшие головы.

Страшный дракон вдруг зашипел всеми своими шестью головами, подняв высоко свои длинные шеи.

Глаза его налились кровью и он, весь горя от ярости, устремился на Ивана-царевича, готовый уничтожить его.

Иван-царевич спустил тетиву, и каленая стрела, пролетев по воздуху, вонзилась в белое пятно под шеями дракона.

В эту же секунду двенадцать ласточек разом бросились к головам дракона и с полета ударили своими клювами в его двенадцать глаз.

Судорожно забился дракон.

Его шесть могучих голов вдруг бессильно опустились вниз и через несколько минут жизнь покинула его страшное тело.

В эту секунду совершилось и другое чудо.

Лишь только дракон испустил свой последний вздох, как все двенадцать ласточек вдруг превратились в двенадцать молодых витязей, которые теперь бросились радостно к Ивану-царевичу и стали благодарить его за свое избавление.

Все они много лет тому назад были заколдованы злым Радаем, и колдовство это должно было иметь силу до тех пор, пока жив был дракон. Две тысячи лет полагалось жить страшному дракону и две тысячи лет продолжались бы чары Радая, если бы Иван-царевич не разрушил их.

Вместе с рыцарями вошел Иван-царевич в замок, в котором хранилась волшебная прялка.

Теперь эту прялку отделяли от них сорок железных дверей и сорок тяжелых замков, которые нельзя было перерубить никакими мечами, несмотря на все старания Ивана-царевича.

Долго бился Иван-царевич, но ничего не выходило.

И вдруг Ивану-царевичу пришла в голову новая мысль.

Если шестиглавый дракон сторожил вход в замок, то не сторожил ли он и ключи от этих дверей?

Подошел Иван-царевич к убитому дракону и стал рубить его тело своим мечом.

Долго рубил он огромное чудовище, пока не разрубил его пополам.

И вдруг Иван-царевич увидел большой ключ, выпавший из окровавленного чрева чудовища.

Схватил Иван-царевич ключ и лишь только он отпер первый замок, как тяжелая железная дверь сама распахнулась перед ним.

Одна за другою открылись перед Иваном-царевичем все сорок дверей.

Одну за другою прошел Иван-царевич сорок комнат, наполненных несметными богатствами.

Куда ни падал его взор, он видел груды золота и серебра, роскошные вещи, усыпанныя драгоценными камнями, великолепные вазы и дорогие ковры.

Все так и сияло в этих комнатах.

Наконец, Иван-царевич открыл сороковую дверь.

Открыв ее, он вошел в маленькую комнатку, где увидал на золотой табуретке простенькую острую прялку, которая ничем не отличалась от обыкновенных прялок.

Но и теперь, овладев волшебной прялкой, Иван-царевич не знал, что надо с нею делать.

Но тут он внезапно вспомнил про просьбу серого зайца дать ему знать, когда он добудет чудесную прялку.

Спрятав прялку у себя на груди, он принялся за работу.

Вместе с освобожденными витязями он положил все богатство, найденное в замке на свою чудесную телегу, и когда работа была окончена, отправился в обратный путь, сопровождаемый двенадцатью витязями.

Сорок дней и сорок ночей ехали они, пока, наконец не добрались до чудища Обжоры.

Иван-царевич не забыл своего обещания.

По дороге он настрелял из своего меткого лука шестьдесят диких коз, и когда чудище Обжора вылезло к нему, сердито рыча навстречу, он быстро успокоил его.

Задрожало от нетерпения чудище Обжора.

Накинулось оно на коз и давай их обдирать и жрать.

На этот раз чудище было еще голоднее, чем в прошлый раз, и привезенные козы быстро исчезали одна за другою в его огромной пасти.

Только после пятидесятой козы страшное чудище стало тяжело дышать и пыхтеть.

Но вот оно стало есть все медленнее и медленнее и окончательно обессилело, когда в его пасти исчезло пятьдесят девять коз.

Уже совсем не могло больше жрать чудище, но жадность на этот раз одолела его.

Чудище натужилось, проглотило последнюю козу, но с натуги лопнуло и околело.

В его пещере Иван-царевич нашел тоже немалые богатства и, захватив их с собою, отправился в дальнейший путь.

Чудесная телега катилась за ним.

Но вот широкая бездна преградила им путь.

Иван-царевич приказал витязям сесть на чудесную телегу и поставить на нее своих лошадей, ударил коня своим волшебным хлыстом и мигом перелетел через пропасть.

Следом за ним перелетела через пропасть и его телега.

Долго ли, коротко ли Иван-царевич добрался, наконец, и до жилища великана.

На этот раз огромный великан не выскочил из своего жилища, а навстречу Ивану-царевичу вышел молодой красивый юноша, одетый в дорогие доспехи.

— Ты не узнал меня, Иван-царевич? — весело спросил он его. — Ведь это я был тем самым грозным великаном, с которым ты когда-то сражался. Я такой же царевич, как и ты, но меня заколдовал злой Радай и чары спали с меня как раз в ту минуту, когда лопнуло чудище Обжора. Спасибо тебе, что ты спас меня.

Крепко обнялись оба царевича и поехали дальше.

Семь дней и семь ночей ехали они, пока, наконец, не доехали до берлоги бурого медведя.

Страшно обрадовался бурый медведь, увидав Ивана-царевича.

— Скорее, скорее спеши к серому зайцу, — закричал он, выбегая навстречу Ивану-царевичу. — Сейчас ты ничем не можешь помочь мне. Но потом не забудь про меня и вернись ко мне.

Иван-царевич, не теряя минуты, поскакал в тот лес, в котором он когда-то встретил серого зайца.

Долог и утомителен был путь.

Но теперь Иван-царевич не заметил, как проехал его.

Приехав в тот лес, где он когда-то встретил серого зайца, он стал громко звать длинноухого скакуна.

Но лишь только раздался его призывной крик, как из кустов выскочил серый заяц.

Надо было видеть его радость.

— Покажи мне скорее волшебную прялку, — закричал серый заяц.

Но лишь только Иван-царевич вынул из-за пазухи свою волшебную прялку, как серый заяц сделал огромный прыжок и ткнулся грудью в острие прялки.

И в ту же секунду совершилось чудо.

Лишь только кровь брызнула из тела серого зайца, как вместо серого зайца перед ним очутилась царевна Ира.

Вся сияя, со слезами на глазах, прекрасная царевна бросилась к своему жениху, и они долго обнимали друг друга, плача счастливыми слезами.

Но когда прошел первый порыв радости, Иван-царевич вспомнил про бурого медведя.

Посадив к себе на седло царевну и оставив ждать себя другого царевича и витязей вместе с телегой на этом месте, Иван-царевич поскакал назад. Но не успел он проскакать и половины пути, как увидел медведя, мчавшегося к нему навстречу.

— Скорее, скорее вынь свою прялку, — закричал медведь.

И лишь только Иван-царевич вынул ее, как медведь, так же, как и заяц, кинулся на нее грудью и, лишь только из него брызнула кровь, как он превратился в красивого витязя.

Каким-то чудом под ним очутился лихой конь и, весело разговаривая, они пустились в обратный путь. Захватив с собою оставленных товарищей и телегу, оба царевича с царевной и тринадцатью витязями поскакали дальше и вскоре очутились в царстве Тадауша.

Страшно обрадовался царь Тадауш, увидав свою дочь и долго плакал от радости, прижимая ее к своей груди.

Но лишь только Иван-царевич вступил на первую ступень дворца Тадауша, как перед ним появилась добрая фея.

— Дай сюда свою волшебную прялку, — проговорила она.

Она взяла из рук Ивана царевича волшебную прялку и проговорила:

— Наконец-то ты освободилась, волшебная прялочка. Лети же теперь и отомсти за свою долгую неволю.

С этими словами она выпустила волшебную прялку из руки.

С быстротой молнии взвилась на воздух волшебная прялка и понеслась к мрачному жилищу грозного колдуна Радая.

Ни крепкие стены, ни грозная стража колдуна не смогли удержать ее.

Влетев в спальню страшного колдуна, волшебная прялочка вонзилась в грудь спавшего Радая.

В ту же секунду грозный колдун испустил дух.

В ту же секунду исчез и его замок, а волшебная прялочка стрелою понеслась назад и легла к ногам феи.

Ласково улыбнулась еще раз добрая фея Ивану-царевичу и царевне Ире и вдруг исчезла.

IV.

Пышно отпраздновал царь Тадауш свадьбу своей дочери.

Он дал такой пир, каких не давал ни один царь, и я там был пиво, мед пил, по усам текло, а в рот не попало.

И с той норы Иван-царевич и его жена стали жить, поживать да добра наживать, а чудесная прялочка стала прясть золотые и серебряные нити, из которых ткачихи ткали Ивану-царевичу и царевне Ире и всем добрым людям блестящие материи для нарядов.

[1] Турнир — поединок рыцарей.

Выпуск 5

Морозко

I.

Жил да был в деревне мужик Степан.

Была у Степана жена, а от той жены родилась у него дочка Маша.

Стали отец и мать дочку растить, стали за ней ходить, стали ее лелеять.

Степан мужик зажиточный был, и всего у них вдоволь было.

Стала Маша подрастать, стала умнеть.

И такая добрая стала девочка, что бывало никого не обидит, никому слова поперек не скажет.’

Ко всем бывало ласкается, всем старается угодить, не шалит, не капризничает.

Хорошенькой такой стала, что все на нее не налюбуются.

А отец с матерью, на нее глядя, только пуще радуются.

Так и выросла бы Маша на радость родителям.

Да только случилось с ними однажды несчастие.

Маше исполнилось уже двенадцать лет, когда вдруг ее мать простудилась и захворала.

Как ни лечил Степан свою жену, как ни бился, ничего не вышло.

В один из дней умерла Машина мать.

Долго плакали по покойнице Степан и Маша.

И с той поры Маша вместо матери стала заниматься хозяйством.

Девочка она была работящая, да умелая, от матери всему научилась, и дело так и спорилось у нее в руках.

Встанет Маша раненько утром, корову подоит и пойла ей даст, в стадо выгонит.

Потом воды натаскает, дров принесет, печь затопит, обед сготовит.

Проходили год за годом.

Но чем больше шло время, тем сильнее тосковал Степан.

Скучно ему было без жены.

Маша уже почти совсем выросла, скоро надо было ее и замуж выдавать.

Тогда уж совсем один-одинешенек должен был остаться Степан.

Вот и задумал он снова жениться.

Выбрал он себе в жены вдову, да и перевенчался с нею.

А у той вдовы было две взрослых дочки, обе постарше Маши.

Хоть и были обе мачехины дочери довольно красивы, но все же Маша гораздо красивее была.

Привез Степан в дом новую жену с ее дочерями.

Посмотрела мачеха на Машу и говорит:

— Ну, девочка, вот я тебе привезла двух сестриц. Слушайся их и во всем им подчиняйся, потому что они старше тебя.

Обрадовалась было Маша.

Думала она, что и впрямь мачеха ей подружек сестриц привезла, с которыми и дружить можно будет, и играть.

Вот и зажили они все вместе.

И сразу же мачеха невзлюбила свою падчерицу.

Завидно ей стало, что Маша моложе и красивее ее дочерей была.

Да только сначала она и виду не показала никому.

Но чем дальше шло время, тем мачеха становилась все хуже.

Больше всего злило ее то, что отец свою родную дочь очень сильно любил, гораздо больше, чем ее дочерей.

Бывало мачехины дочки еще спят, а мачеха уже будить Машу.

— Ну-ка, Машка, поставь самовар! Ну-ка, Машка, наноси воды да дров.

Чем только можно, тем и помыкала мачеха падчерицу.

Мачехины дочки только пьют, едят, да наряжаются, а Маша словно работница всю черную работу делает.

Что ни день, то больше и больше начинала ненавидеть мачеха падчерицу.

Только и думает:

— Как бы мне извести ее?

Стала она сначала ее работой еще больше мучить, стала Машу всякими мелочами допекать.

Сначала давала ей работу немного тяжелее, чем своим дочерям, потом еще тяжелее, потом приналегла еще.

И кончилось тем, что злая мачеха всю грязную и тяжелую работу заставила делать Машу, а ее дочери словно барыни стали.

И вечно-то мачехины дочери над Машей подтрунивали и над ней насмехались.

Да только Маша ни на что внимания не обращала.

Что ей ни прикажет бывало мачеха, Маша ни на что не ропщет, ничем недовольна не остается и все сделает.

Уж ей ли мачеха не приказывала тяжелые работы исполнять, а Маша все делает, словно ангел.

И чем послушнее Маша была, тем более ненавидела ее злая мачеха.

Знали женихи, что в семье у Степана теперь три невесты есть.

Да только все женихи за Машу сватались, а за мачехиных дочерей никто не сватался.

То купец посватается за Машу, то богатый парень.

Уж чего-чего мачеха только ни делала!

Уж она Машу и в самое драное, старое платье наряжала, уж она ее весь день в хлевах, коровниках и других местах держала, уж она ее женихам и показывать но показывала, а все ничего не выходило.

Приедет бывало жених, посмотрит на грязную девушку и на прифранченных мачехиных дочерей, узнает, что за мачехиных дочерей больше приданого дают, а все-таки начнет Машу сватать.

Конечно, мачеху досада брала.

Она обыкновенно и говорит:

— Нет, Маша еще молода, пускай еще поживет, жизнь узнает, а тогда мы ее и выдадим замуж.

Так все сватовства и кончались.

Думала мачеха падчерице зло сделать, ан, на деле совсем иное выходило.

Маша только о том и думала, как бы ей с отцом жить, за отцом ходить, ему в жизни помогать, а замуж идти ни за кого и не хотела.

Не понимала этого мачеха.

Уж больно много у нее злости против падчерицы было.

И вот однажды она надумала думу.

Дело-то в том, что чем больше мачеха со Степаном жила, тем больше его в руки она забирала.

И до того, наконец, его в руки забрала, что он не только Маше слова ласковаго сказать не мог, но и подарочка ей с ярмарки привезти не смел.

Совсем забила мачеха мужа.

II.

Зима была студеная, крепкая.

С самаго начала этой зимы задумала злая мачеха во что бы то ни стало извести ненавистную падчерицу.

Долго думала она, как ее извести, да, наконец, и придумала.

«Эх, — подумала она, — велю-ка я мужику ее в глухой лес завести, да и оставить там. Скажу ему, что я ей женишка нашла, что жених ее в лесу дожидается, да нарочно ее вещички с ней отправлю. Тряпок-то ее мне не жалко. Просидит она в лесу ночь, авось, и замерзнет».

Сказано — сделано.

Вот пришла раз к Степану жена и говорит ему:

— Эй, ты, муженек, пора Машутку замуж выдавать.

Удивился Степан.

А мачеха, жена его, и говорит:

— Вот возьми-ка ты розвальни-пошевни, запряги в них свою кобылу и поезжай с Машуткой, куда я тебе велю.

— Куда же? — спрашивает мужик.

Мачеха и отвечает:

— Я ее добра не хочу, я все ее имущество уж в короб собрала, да еще одну шубу свою прибавила. Возьми ты этот короб в пошевни, посади в них и Машу и езжай в лес. Как доедешь ты до мостка, что через ручей переложен, так переедешь через него. А там возьми вправо и лесом доедешь до высокой старой сосны, на которой три зарубины есть. Около этой сосны ты Машу и оставь.

Удивился было мужик.

Да баба как на него крикнула, так у него и душа в пятки, как говорится в пословице, ушла.

— Твоей же дочери добра желаю! — закричала жена Степана. — Я ей жениха такого приискала, какого тебе и не снилось!

Струсил мужик.

Пришел он к дочери и говорит:

— Ах, Маша, Маша, не стало мне житья от моей жены. Вон присватала она тебе какого-то жениха, поедом ест меня, чтобы ты за него замуж шла. А не выйдешь, так она меня со свету сживет.

Заплакала и Маша.

А потом и говорить отцу:

— Ничего, тятя, я на все согласна.

Вот на следующий день запряг Степан лошадь в пошевни, положил в пошевни короб Маши, посадил Машу, да и поехал в лес.

Лес был дремучий-предремучий.

Жутко было Маше.

Только оттого и казалась она спокойной, что все время молилась Богу.

Доехали они до моста.

Потом свернул Степан направо.

Поехали без дороги.

Наконец, приехали к старой-престарой сосне с тремя зарубками.

Вот и говорить Степан Маше:

— Ну, Маша, посиди здесь, а я поеду домой. Сюда к тебе жених придет, так ты с ним поласковее будь.

Посадил Степан Машу под сосной, а сам уехал.

А Маша осталась одна-одинешенька в темном лесу.

Увидала она, что кругом никого нет, и стала снова прилежно молиться Богу.

III.

Сидит Маша, вдруг слышит — словно ветер в деревьях зашумел.

Взглянула она наверх, видит — это дед Морозко с дерева на дерево перепрыгивает, елки, сосны и березы снегом посыпает.

Прыгает Морозко да потрескивает, прыгает да пощелкивает.

Как прилетел Морозко, так сразу холоднее стало.

Страшно стало Маше.

Никогда в жизни не видала Морозки, испугалась его.

Да потом вспомнила, что Бог не выдаст, никто не обидит, и успокоилась сразу.

«Авось, — думает, — Бог за нее заступится».

Вот прыгал, прыгал Морозко, да и сел на самую высокую сосну.

Уселся на самой вершине и спрашивает Машу:

Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

А Маша отвечает:

— Тепло, Морозушко!

Стал Морозко милее спускаться, стал сильнее потрескивать, стал грознее пощелкивать.

Маша всем телом дрожит.

А Морозко снова спрашивает:

— Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

Маша снова отвечает:

— Тепло, Морозушко, тепло!

Спустился Морозко совсем низко, затрещал, защелкал так сильно, что весь лес застонал.

Стало от его треска и щелканья так холодно, что у Маши дух захватило.

Совсем уже девушка коченеть стала.

А Морозко совсем к ней склонился и спрашивает:

— Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

— Ох, Морозушко, тепло! — отвечает Маша. — На все ведь воля Божья!

Сжалился Морозко над девушкой.

— Вижу, — говорит», — что ты хорошая девушка и в Бога веруешь. Ведь и меня Бог создал. Надо тебя за твое терпение наградить.

Ускакал Морозко и скоро снова прискакал с теплой собольей шубой.

Одел он Машу и говорить:

— Ну, Маша, пойдем ко мне, хочу я тебе что-нибудь подарить.

Пошла Маша за Морозком.

Шли они не долго, всего с час, и привел ее Морозко в свой дворец, построенный из самого прозрачного льда.

Хоть и было в том дворце все ледяное, хоть и не было печей, да Маше в шубе было не холодно.

Ввел ее Морозко во дворец, привел в прозрачную горницу, стал потчевать рябчиками, да куропатками, жареными зайцами и тетеревами.

Угостил медом лесным и водичкой ключевой.

Наелась и напилась Маша.

Потом махнул рукой Морозко, и предстали перед ним два слуги: Ледовик и Снеговик.

Приказал Морозко Ледовику и Снеговику положить в двадцать коробов самых лучших мехов и отнести те короба под большую сосну.

Наложили Ледовик и Снеговик в двадцать коробив собольих, куньих и лисьих шкур, положили и песцовых, и выдровых, и хорьковых, не забыли и беличьих.

И отнесли они эти короба под старую сосну.

А Морозко свою мать, царицу Зиму, позвал.

Пришла царица Зима, вся белая-пребелая, драгоценными камнями вся обсыпанная, всеми цветами огней переливающаяся.

Показал Морозко Машу матери.

— Награди ее, матушка, — говорить, — по-царски.

Сняла с своей шеи царица Зима несколько ожерелий из камней самоцветных, да таких крупных, каких и у царя в их царстве не было, и одела их на Машину шею.

После этого вывел Морозко Машу из дворца, привел снова на старое место, посадил на один из коробов и говорит:

— Ну. Маша, понравилась ты мне, да и маме моей, царице-Зиме, понравилась. За это я тебя и наградил. Будь всегда такой же доброй и терпеливой, да иногда и меня вспоминай. А ты ничего теперь не бойся, я тебя не трону.

Созвал тут Морозко диких зверей, да и говорит им:

— А вы, звери дикие, девочку эту не троньте! А если кто из вас ее тронет, так я того из вас мигом заморожу.

Испугались звери дикие.

Обещали они Морозке не трогать Машу и поскорее все разбежались в разныя стороны.

Подошел Морозко снова к Маше.

Улыбнулся ласково и говорит:

— Ну, Машенька, прощай. Не могу я сидеть на месте, хочется мне по лесу еще да по полям побегать, с веточки на веточку попрыгать, надо поля, луга и леса снежком посыпать.

Подал он тут руку Маше, пожал ее и поскакал дальше.

А Маша осталась одна.

В шубе собольей Маше тепло было.

Укуталась она в нее, подняла воротник, улеглась на коробу и заснула крепким сном.

Спит и холода не чувствует.

И видит Маша во сне, что мачеха добрая-предобрая стала и ее дочки совсем другими стали, а к ней будто идет какой-то царский сын и руки к ней протягивает, забавные речи ей говорит.

Спит Маша, а во сне сама улыбается.

Проснулась она рано утром и захотелось eй есть.

Глядь, а перед ней тарелка, а на той тарелке жареный кусок мяса лежит.

Да такой вкусный-превкусный, что Маша даже пальчики облизала, покушавши его.

Наелась Маша вволю, завернула поплотнее шубу и стала ждать.

Сидит, а сама песенки напевает.

IV.

Встали на утро Степан с женой.

Вот напились чаю, жена и говорит мужу:

— Запрягай лошадь, да поезжай в лес, привози Машутку. Должно быть, уж просватана.

А сама про себя думает:

— Небось, уже замерзла. По крайней мере не будет мозолить мне глаза и у дочек моих женихов отбивать.

Запряг Степан лошадь в сани.

И поехал в лес.

Едет и плачет, все ему думается, что дочку он уже замерзшей застанет.

Доехал он до моста, переехал через него и скоро доехал до старой сосны.

Глядит — и глазам своим не верит.

Сидит Маша на каком-то коробу, рядом с ней целая гора коробов стоит, а сама Маша одета в соболью шубу, на шее драгоценные камни так и сверкают.

Да такая она стала хорошенькая, какой никогда не бывала.

Стал ее Степан расспрашивать:

— Кто это тебя так набелил, дочка?

А дочка отвечает:

— Царица Зима. Она мне и камней самоцветных надавала.

— А кто тебе щечки подрумянил?

— Сам Морозко. Он мне и короба и шубу подарил. Попробовал Степан короба укладывать, видит — больше одного короба в раз лошади не свезти.

Навалил он на сани короб, посадил на него дочку и поехал из лесу.

А мачеха с дочерями дома сидят и ждут, пока Степан мертвую Машу привезет.

Вот послышался на улице шум.

— Едет, — проговорила старшая дочь мачехи.

А мачеха отвечает:

— Едет Степан, мертвую Машутку везет.

Подъехал Степан к воротам, глянула в окно мачеха, да так и ахнула.

Видит — стоить на санях короб, а на коробе том Маша в собольей шубе сидит, на шее драгоценные ожерелья сверкают.

А сама Маша жива и здорова, да такая красавица стала, какой и раньше не была.

Втащил Степан в избу короб, бросились к нему мачеха с дочерьми, да так и ахнули.

Весь короб доверху дорогими мехами наполнен.

— Где это ты взяла? — спрашивает мачеха.

А сама даже позеленела от злости.

Маша и говорит:

— Дед Морозко и царица Зима наградили.

А Степан и говорит:

— Еще девятнадцать коробов в лесу осталось.

И поехал Степан снова в лес.

Стал он возить короб за коробом.

Два дня ездил в лес, только к вечеру второго дня все Машино богатство домой перевез.

А тем временем мачехины дочери чуть не умерли от зависти.

И прежде-то они все время Машу мучили и вместе с матерью всю грязную работу делать заставляли, а тут еще больше на нее обозлились.

Стали они к матери приставать:

— Сделай так, чтобы и нас Морозко одарил. Что же мы хуже Машки, что ли? Небось, нас Морозко еще не так одарить.

— Конечно, одарить, — отвечает мачеха.

Позвала она падчерицу и расспросила ее обо всем подробно.

Конечно, Маша все и рассказала.

Узнала она, как Морозко прилетал, как потрескивал да пощелкивал, как Машу в свой дворец водил, как коробами дарил.

Только разговор Морозки с Машей мимо ушей пропустила.

Самое главное не дослушала.

Позвала она Степана и говорит ему:

— Запрягай-ка лошадь в сани, да вези моих дочерей к старой сосне. Небось, их Морозко не так еще одарить!

Запряг Степан лошадь в сани.

Разрядила мачеха своих дочерей, надела на них шубы, посадила в сани, и повез их Степан в лес.

Привез он их к старой сосне, положил на снег под ней целый ворох сена, усадил на сене мачехиных дочек и уехал.

А мачехины дочки в лесу остались.

Сидят мачехины дочки и злятся.

— Ишь, как долго Морозки нет! — говорить старшая дочь. — Все по лесу шляется, а мы тут жди его!

А вторая дочь отвечает:

— Нечего делать старому хрычу! Вот он и шляется.

— Пожалуй, всю ночь просидим.

— Ну его совсем. Холодно и в шубе становится. Хоть бы скорее приходил.

А Морозко тут, как тут!

Глядят мачехины дочки, а Морозко с дерева на дерево перепрыгивает, с елки на елку перескакивает.

Как прилетел, еще холоднее стало.

Вот уселся Морозко на самой макушке старой сосны и спрашивает:

— Тепло ли вам, девицы, тепло ли вам, красные?

А старшая дочь отвечает:

— Тепло, да не очень.

Спустился Морозко пониже и снова спрашивает:

— Тепло ли вам, девицы, тепло ли вам, красные?

— А ты бы нам добра сначала надарил, чем говорить зря! В шубах мы, а чуть не замерзаем, — отвечает младшая дочь.

Спустился Морозко совсем низко и опять спрашивает:

— Тепло ли вам, девицы, тепло ли вам, красные?

Обозлились дочери мачехины.

Совсем от холода окоченели.

Старшая и говорить:

— Не видишь, старый леший, что совсем замерзаем!

А младшая вторит:

— Уморить нас холод проклятый! Давай скорей подарки, да отпусти скорей. Не затем мы сюда приехали, чтобы мерзнуть!

А у самих совсем тела коченеть начинают.

Спустился Морозко совсем к земле, посмотрел в глаза злым сестрам, дунул им в лицо.

И притихли мачехины дочери.

Так и замерзли они под старой сосной.

А Морозко вскочил на ветку и стал снова с дерева на дерево перепрыгивать, с елки на елку перескакивать.

VI.

Вот наступило утро.

Мачеха и говорит Степану:

— Запрягай скорее лошадь, да еще лошадь с санями у соседа попроси. Небось, и на двух санях теперь в три дня всего добра не перетаскаем.

Запряг Степан лошадь, нанял у соседа другую лошадь с санями и поехал в лес.

Приехал мужик в лес, подъехал к старой сосне.

Глядит, а мачехины дочки под сосной сидят, друг к дружке прижались, да сидят, не шевелятся.

Испугался мужик.

Хоть и не очень любил он дочерей своей второй жены, да все же жалко их стало.

Подошел он к ним.

Видит — глаза у них закрыты, а около них ни каких коробов нет.

Стал опт» их будить, да напрасно.

Понял тут мужик, что девушки замерзли.

Поднял он их. положил на телегу и повез домой.

А мачеха дома мужа ждет.

Сидит и думает о том, как Степан ее дочек и полный дом добра привезет.

А собачка Шарик у ворот сидит.

Вдруг вскочил Шарик, да и начал лаять:

— Тяв-тяв-тяв, Степан домой едет, мертвых девок везет.

Обозлилась на Шарика мачеха.

Как крикнет на собачонку:

— Что ты там, глупый пес, лаешь? Степан из лесу едет, моих дочек везет, полные сани домой тащит!

А Шарик все свое:

— Тяв-тяв-тяв, Степан из лесу едет, двух мертвых девок везет!

Пустила мачеха в Шарика старым сапогом.

— Ах, ты, проклятый пес! — говорит. — Степан из лесу едет, полные сани добра и моих дочек везет.

Прошло несколько минут.

Да как залает снова Шарик:

— Тяв-тяв-тяв, Степан из лесу едет, мертвых девок везет!

Еще пуще обозлилась мачеха.

Схватила она полено, да как бросит в собаку. Чуть все ребра ей не переломала.

Заскрипели ворота.

Бросилась мачеха во двор, да как увидела на двух санях двух мертвых дочерей, так не своим голосом завыла.

Бросилась она к мертвым дочерям, стала их целовать и слезами обливать.

Увидала это Маша.

И стало ей жаль мачеху и ее дочерей.

Вот подошла она к отцу и стала его просить, чтобы он ее снова к старой сосне свез.

— Хочу я, батюшка, Морозку попросить, чтобы он сестер помиловал, чтобы над ними сжалился.

Прослезился Степан.

— Ах. ты моя дочурка славная, — говорить. — Видно, дал тебе Бог сердце доброе.

А Маша подошла к мачехе и говорит ей:

— Позволь мне, матушка, к Морозке снова поехать. Авось я у него выпрошу, чтобы сестрины мои, твои дочери, снова ожили.

Удивилась мачеха.

Не ожидала она речей таких от своей падчерицы, сначала даже ей не поверила.

А все же отпустила ее и пирога кусочек на дорогу дала.

Надела Маша на ноги валенки, а на плечи шубу соболью, сунула пирог в карман.

Запряг Степан вечером лошадь и повез дочку в лес.

Привез он ее к старой сосне, усадил под деревом, а сам уехал.

VII.

Осталась Маша в лесу одна.

Сидит — совсем не скучает.

Видит вдруг — зайчик серенький скачет.

Сел перед ней на задние лапки и спрашивает:

— Что это ты, девушка-красная, сюда пришла? Кого дожидаешься?

А Маша погладила зайчика серенького и отвечает:

— Я сюда к деду Морозке пришла.

— Ну, знать тебе его не долго ждать, — говорит зайчик. — Скоро он к тебе пожалует. Слышишь, как он в лесу потрескивает?

Прислушалась Маша, слышит — и впрямь по лесу треск идет.

Тряхнул головой зайчик серенький и убежал.

А Маша снова одна осталась.

Вдруг видит — Морозко скачет.

С ветки па ветку перепрыгивает, да потрескивает, с елки на елку перебрасывается, да пощелкивает. Узнал он Машу, уселся на вершине сосны.

И спрашивает:

— Тепло ли тебе, Машенька, тепло ли тебе, красавица?

— Тепло, Морозушко! — отвечает Маша.

Спустился Морозко пониже.

Стало так холодно, что у Маши дрожь по всему телу пошла.

А Морозко опять спрашивает:

— Тепло ли тебе, Машенька, тепло ли тебе, красавица?

А Маша и отвечает:

— Тепло, Морозушко!

Спустился Морозко совсем низко и опять спрашивает:

— Тепло ли тебе, Машенька, тепло ли тебе, красавица?

У Маши даже дух заняло от холода, руки и ноги коченеть стали.

И все-таки она отвечает:

— Тепло, Морозушко. На все воля Божья.

Улыбнулся Морозко и говорит:

— Потому тебя я и не могу одолеть, потому что у тебя сердце горячее. Ну, ладно, проси у меня, чего хочешь. Награжу — чем смогу.

А Маша и отвечает:

— Не надо мне, Морозушко, ни богатства, ни почестей, не надо ни мехов дорогих, ни камней самоцветных. Убил ты двух сестер моих. Пришла я тебя просить, чтобы ты над ними смилостивился, чтобы их оживил.

Призадумался Морозко.

Да и говорит:

— Не могу я, Машенька, сделать этого.

Заплакала Маша.

А Морозко опять говорит:

— Не печалься, девица, хоть я сам и не могу этого сделать, зато совет тебе дать могу. Их я убил легко, потому что у них сердца холодные были. А с холодным сердцем люди на печи без огня.

Обрадовалась Маша.

Н спрашивает:

— Как же мне быть, Морозушко, что ты мне посоветуешь, родимый?

А Морозко ей отвечает:

— Ступай ты к дочери царицы Зимы, к родной сестре моей, царевне Весне. Расскажи ты ей о своем горе, попроси ее, чтобы она к вам пришла и в сердца твоих сестер заглянула. Если заглянет в их сердца сестра моя Весна, сразу согреются их сердца и они оживут.

Сказал это Морозко, накинул на Машины плечи шубу лисью и стал снова по деревьям доскакивать, с ветки на ветку перепрыгивать.

VIII.

Зашла сначала домой Маша, рассказала обо всем отцу и мачехе и пошла; куда глаза глядят.

Шла, шла.

Идет, да всех про Весну-царевну расспрашивает.

Все Весну-царевну знают, только никто не знает, где она живет.

Шла, шла, видит — Весна сама ей навстречу катит.

Красивая такая, нарядная, вся цветами убранная.

А за нею летят гуси и лебеди, птички певчие, утки серые, бабочки разноцветные.

И где прокатит царевна-Весна, там снега тают.

Поклонилась Маша Весне-царевне и говорит:

— Прислал меня к тебе, Весна прекрасная, твой братец Морозко. Загубил он сестриц моих, мачехиных дочерей, да сказывал, что ты одна им помочь можешь, если согласишься в их сердца заглянуть.

Посмотрела Весна-царевна па девушку.

Улыбнулась.

И говорит она Маше:

— Садись в мою колясочку. Ведь ты родная мне. А родная потому, что в твоем сердечке моя сестра Любовь живет. Это она теперь за тебя со мной говорить.

Обрадовалась Маша.

Села она к Весне-царевне в колясочку, окружили их гуси-лебеди, и помчались они к дому Машиному.

Как прилетела Весна-царевна к Степану на двор, так весь снег во дворе стаял.

Замычала весело корова, заржала лошадка, засуетились петух и куры.

Вошла Весна-царевна в избу.

А в избе на столах сестры Машины лежат.

Совсем их уже хоронить собрались.

Склонилась к ним Весна-царевна.

И только успела заглянуть в их сердца, как тотчас же согрелись эти мертвые сердца, и обе девушки поднялись.

Поднялись и улыбнулись Маше.

Заглянула Весна-царевна и в сердце мачехи.

И мачеха, вдруг бросилась обнимать и целовать Машу.

А царевна Весна улыбнулась всем и помчалась дальше на север.

IX.

Воскресли мачехины дочери.

Только с этого дня они совсем другими стали.

Да и мачеха другой сделалась.

И она и ее дочери вдруг так полюбили Машу, словно она мачехе родной дочерью, а ее дочерям родной сестрой была.

Поделила Маша со всеми поровну свое богатство.

И стали все жить в мире, любви и довольстве.

А Степан глядел на свою семью и не могь нарадоваться.

Давно всем не жилось так хорошо, как после посещения царевны Весны.

Прошло несколько лет.

Мачехины дочери похорошели, о их красоте и богатстве узнали в городе.

Раз как-то проезжал мимо Степанова дома царский сын.

Увидал он Машу и сразу в нее влюбился.

Взял он ее с собой, привез к отцу, показал ему

Машу и стал просить, чтобы отец позволил ему на ней жениться.

Посмотрел на Машу царь и согласился.

А скоро и свадьбу отпраздновали.

А через год вышли замуж и мачехины дочери. Одна за купца-богача. другая за боярина.

А Степана царь дворецким сделал.

И стали все с той поры жить, поживать, да добра наживать.

А я на них глядел, да песни пел.

Забава-Путятична

I.

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь.

Вскоре после того, как царь женился, у него родился сын.

Конечно, царь и царица очень обрадовались.

По случаю рождения царевича, царь собрал к себе гостей, ц гости долго веселились, пируя в царском дворце.

Царевича назвали Иваном.

Вот окружил царь с царицею Ивана-царевич а целой сворой нянюшек и мамушек, и стали они царевича холить и растить.

Стал царевич подрастать.

И по мере того, как он подрастал, он становился все красивее и красивее, все смышленее и смышленее.

На девятом году к Ивану-царевичу царь приставил учителей, и стал Иван-царевич учиться.

И так хорошо он учился, что после четырех лет учения всех своих учителей в познаниях догнал и иногда задавал им такие вопросы, на которые учителя не знали, как и что царевичу отвечать.

Приставил тогда царь к Ивану-царевичу мудрецов, философов и звездочетов, и в три года царевич перенял и от них их науки.

Стал царевич умным-разумным.

А лицом стал такой красавец, что ни в сказке сказать ни пером описать.

Вот стали царь с царицей подумывать о том, как бы им сынка женить.

Стали они невесту ему присматривать.

Поехали они в гости к соседним царям.

Многих царевен пересмотрели, но ни одной достойной по красоте и уму-разуму Ивана-царевича не нашли.

Призадумались царь с царицей.

Вот однажды царь и говорит царице:

— Надумал я по-иному сделать, жена моя любимая. Не нашли мы Ивану-царевичу подходящей невесты среди царских дочерей, так поищем невесту среди простых людей. Лишь бы девушка хороша да умна была, а будет ли она царская, или боярская, или купеческая, или крестьянская дочь, — это все равно.

Согласилась с этим царица.

Вот призвал к себе царь своих слуг и велел им скакать во все стороны, заезжать во все города и села, во все деревни.

И велел он тем слугам всюду говорить, что царь сына женить хочет и требует всем девицам, от шестнадцати до восемнадцати лет, во дворец на смотрины явиться.

Поскакали слуги по всем городам, по всем селам и деревням и стали там говорить:

— Гей вы, бояре и купцы, мещане и крестьяне! Хочет царь своего сына женить, хочет ему под пару невесту найти. Собирайтесь все, у кого дочь невеста есть, не моложе шестнадцати лет, не старше восемнадцати лет. Везите тех дочерей-невест к царю, чтобы было ему из кого выбирать.

Потянулись ко дворцу все, кому надлежит, с дочерями-невестами.

II.

Жил да был в том же царстве богатый купец. Звали того купца Путятой.

Была у Путяты дочь.

С самого начала девочка такая забавная была, что отец с матерью так ее Забавой и прозвали.

Стала расти Забава.

Стала подрастать и хорошеть.

Да такой красавицей сделалась, что иной такой по всему свету найти нельзя было.

Когда исполнилось Забаве тринадцать лет, мать ее вдруг заболела.

Стала она все хиреть и хиреть.

Стал ее Путята лечить, да не помогло.

Помаялась-помаялась больная, да и отдала Богу душу.

Горько плакали Путята и Забава.

Да мертвую нельзя было назад вернуть.

Через два года стал Путята вдовством своим тяготиться.

Вот однажды пришел он домой, подозвал к себе Забаву и говорит:

— Ну, дочурка моя милая, решил я тебе новую маму дать. Люби ее и во всем ее слушайся, а она о тебе, как о своих дочерях, заботиться будет.

Стала-было Забава отца отговаривать, да отец се не послушал.

Женился он на вдове и привез ее в дом.

У той вдовы две дочери были, одна на год, а другая на два постарше Забавы.

Хоть и красивы были мачехины дочки, да Забава в сто раз красивее их была.

Как увидела мачеха падчерицу, такт» сразу возненавидела ее.

Да и дочери ее возненавидели Забаву.

Сначала мачеха и виду не показала, что ненавидит Забаву, и даже приласкала ее.

Только в душе злобу затаила.

Месяца через четыре после свадьбы Путята захворал.

И почувствовал он тут, что ему конец приходит.

Призвал он к себе Забаву и говорит:

— Чувствую я, дочь моя ненаглядная, что приходит мой конец. Когда умру я. сходи к старому клену, что в нашем саду стоит. Копни ты с восточной стороны корня клена и откопаешь ящичек. А в ящике том дудочка лежит. Ту дудочку мне в день твоего рождения старушка Божия дала и приказала мне ее, умирая, тебе отдать. А что это за дудочка, я и сам не ведаю.

Благословил тут Путята дочь свою, да и отдал Богу душу.

Похоронила мачеха мужа, его богатство к себе забрала и тут волю своей злости дала.

Нарядила она Забаву в самое старое платье, все ее наряды отняла и заставила ее самую черную работу делать.

А мачехины дочки стали Забавой всячески помыкать, стали над ней смеяться и издеваться.

И стало Забаве житье очень плохое.

Наконец, мачеха до того дошла, что даже взглянуть на падчерицу не могла.

Только тогда и было хорошо Забаве, когда мачеха с дочерями гулять или в гости уходила.

С собою Забаву мачеха никуда не брала.

Вот однажды вспомнила Забава слова отца.

Пошла она в сад, нашла старый клен и стала рыть землю с восточной стороны корня и отрыла ящичек.

Открыла Забава ящичек, вынула оттуда дудочку.

Вертит ее в руках и улыбается.

Дудочка совсем простая.

— Что же я с тобою, моя дудочка, делать буду?

Вдруг, слышит, дудочка ей человеческим голосом отвечает нараспев:

«Коль случится что с тобой,
Разговаривай со мной.
Ты меня с собой носи,
Коль что нужно — попроси.
Я и горю помогу,
И советом подсоблю».

Диву далась Забава.

Обрадовалась она дивной находке, запрятала ее к себе на грудь и вернулась в дом.

III.

Узнала мачеха, что царь приказал через три дня всем невестам к нему собираться, и еще больше обозлилась.

Ведь, вместе с ее дочками к царю на смотрины она должна была везти и Забаву.

А ослушаться царского приказа она боялась, да и не позволили бы ей этого.

Мачеха надеялась за царевича одну из своих дочерей отдать, но она понимала, что если царь и царевич увидят Забаву, то больше ни на кого глядеть не будут.

Задумалась мачеха.

И решила она, наконец, падчерицу работой извести.

Подозвала она к себе Забаву и говорить:

— Как будем мы ложиться спать, поди в амбар. Я сегодня не разобрала в темноте, да по ошибке в тот закром, в котором двадцать мер ржи было, — пятнадцать мер маку всыпала. Надо мак отделить.

Сказала это мачеха и ушла.

Вот пришел вечер, стали все после ужина спать ложиться, а Забаве мачеха дала кусок черного хлеба, ломтик сала, зажженный фонарь и послала в амбар.

Пришла Забава в амбар, села на чурбан и заплакала.

Как могла она эту работу выполнить, когда ей и в неделю не по силам было ее сделать?

Вдруг вспомнила Забава про свою дудочку.

Достала она ее и стала, спрашивать:

— Дудочка, дудочка, помоги ты моему горю! Что мне делать? Велела мне мачеха пятнадцать мер мака, по зернышку, из двадцати мер ржи отобрать.

А дудочка отвечает:

«Ты, Забава, не робей,
Будь весела и храбрей.
Сюда мышка прибежит,
Чтобы сальца попросить.
Ты же сала не жалей,
Ей его отдай скорей.
Горе мышке расскажи,
Ея помощи проси».

Только что кончила петь дудочка. Забава глядит мышка бежит.

Подбежала мышка к девушке и стала ее просить:

— Девушка, а, девушка, дай кусочек сальца.

— Возьми, — ответила Забава.

Поела мышка сала и говорит:

— Ну, добрая ты девушка. Что это у тебя глаза заплаканы? Говори, может быть, я твоему горю и помогу.

Рассказала тут мышке Забава о своем горе и стала мышку просить, чтобы та ей как-нибудь помогла.

А мышка и отвечает:

— Ну, Забавушка, не горюй. Полезай на сеновал и спи спокойно.

Поблагодарила девушка мышку и пошла спать на сеновал.

А мышка побежала но подпольям, собрала всех мышей и привела их в амбар.

Принялись мышки ржаные зерна от маковых отделять, и еще рассвет не наступил, как вся работа окончена была.

Проснулась с зорькой Забава, пришла в амбар, а там вся работа уже готова.

Вот встала утром мачеха, прибежала в амбар и плетку принесла, чтобы до смерти падчерицу за неисполненную работу избить.

Вошла, да так и остолбенела.

Глядит — глазам не верит.

Обозлилась мачеха еще пуще прежнего.

Никак не могла она понять, как падчерица такую работу в одну ночь могла сделать.

И говорит ей:

— Ну, хорошо. Теперь пойди, поешь хлеба и ступай в лес. Набери мне к вечеру двадцать пудов меду. А не наберешь — плохо будет.

Пошла в дом Забава, взяла кусок хлеба и сахару крошечный кусочек, пошла в лес и заплакала.

Да снова вспомнила дудочку.

Вынула она ее и стала спрашивать:

— Дудочка, дудочка, научи меня, как быть?

А дудочка и отвечает:

«Ты, Забава не робей,
Весела будь и храбрей.
Сюда пчелка прилетит.
Будет сахару просить.
Ты его не пожалей.
Ты отдай его скорей.
Горе пчелке расскажи.
Ее помощи проси».

Только замолкла дудочка, Забава глядит — пчелка летать.

Подлетела пчелка к девушке и стала просить:

— Девушка, а, девушка, угости меня сахарком.

Дала Забава пчелке свой кусочек сахару.

Поела сахару пчелка и говорить:

— Добрая ты девушка. А почему у тебя глаза заплаканы? Говори-ка о своем горе, может быть, я тебе помогу.

Рассказала Забава пчелке о приказании мачехи.

Выслушала пчелка девушку и говорить:

— Ну, не тужи. Играй себе на лугу, к вечеру все будет готово.

Послушалась Забава и стала играть.

А пчелка полетела по лесу, собрала всех пчел и велела им в мачехин сарай, где пустые бочки стояли, двадцать пудов меду принести.

Еще до заката часа три осталось, а работа уже сделана была.

Возвратилась домой Забава, заглянула в сарай, а там бочки уже медом полны.

Вышла из дому мачеха, пришла в сарай.

Хотела падчерицу за несделанную работу до смерти забить, да только ахнула.

Видит — полны бочки меду.

Заскрипела от злости зубами мачеха.

Не посмела она без вины падчерицу бить.

Ничего не сказала и ушла.

А на следующий день призывает она снова Забаву и говорит:

— Вот мы ляжем сегодня спать, а ты садись ткать. Чтобы к утру ты соткала сестрам два таких одинаковых платья, в которых можно было бы завтра к царю на смотрины ехать. А не соткешь — запорю на смерть.

Сказала это мачеха, дала падчерице тонкого-претонкого шелка и поставила в пустой комнате ткацкий станок.

Вышла на двор Забава и заплакала.

Да снова вспомнила про дудочку.

Достала она свою дудочку и стала ее спрашивать:

— Дудочка, дудочка, что мне делать? Как мне горю моему помочь?

А дудочка и ноет в ответ:

«Ты, Забава, не робей.
Весела будь и храбрей.
Паучок в углу сидит.
Будет он тебя просить.
Ему мушек наловить.
Ему мушек налови.
В паутинку наложи.
Ему горе расскажи.
Его помощи проси».

Наступил вечер.

Заперлась Забава в комнате.

Вдруг видит — в углу паук сидит.

Стал ее паучок просить:

— Девушка, а, девушка, полови мне мушек. Стар я уже стал, не могу сам ловить.

Наловила Забава сонных мух, положила их в паутину около паука.

Поел досыта паук и говорит:

— Хорошая ты девушка. Не проси меня, я и сам слышал, что тебе мачеха приказывала. Ложись спать, не тужи.

Послушалась Забава.

Легла она спать.

А наук созвал множество пауков, и принялись пауки за работу.

Проснулась Забава, глядит — два платья одинаковые, роскошные лежат, а кроме того, третье, да такое роскошное, что в десять раз первых двух роскошнее.

Удивилась Забава.

Достала она дудочку и стала спрашивать, что ей с третьим платьем делать и для кого оно соткано.

А дудочка и поет ей в ответ:

«Платье ты скорее возьми
И себе побереги.
Ты скорее спрячь его.
Да как можно далеко».

Послушалась Забава и спрятала свое платье в коробку, а коробку на чердак унесла.

Проснулась мачеха, пришла и чуть не умерла со злости.

Впрочем, платья ей очень понравились.

Стала она думать, как ей с падчерицей быть.

Главное было то, что Забава на улице уж была и люди ее видели.

Хотела было ее мачеха убить, даже на это было пошла, да не решилась на это: другие ее выдали бы.

Вот, думала-думала мачеха, да и надумала.

Подозвала она ее к себе и говорит:

— Ну, Забава, у нас есть только один экипаж, чтобы к царю ехать. А в этом экипаже только трое могут усесться. Иди ты к царю пешком, а мы поедем.

Оставила она Забаве самое драное и старое платье, не оставила даже мыла и полотенца и уехала во дворец с дочерями, приказав Забаве идти в город, в царский дворец пешком.

А сама и думает:

— Либо Забава опоздает, тогда я отговорюсь тем, что ей места в экипаже не хватало, а если во дворец и придет такая замарашка, немытая и нечесаная, вся в заплатах, то царь не нее, пожалуй, и не взглянет.

Вот уехала мачеха во дворец со своими дочерями, а Забава дома осталась.

Достала она свою милую дудочку и спрашивает: Дудочка, дудочка, скажи мне, как быть, что мне с платьем моим делать?

А дудочка ей и поет:

«Ты, Забава, не робей,
Веселей будь и храбрей.
Свое платье надевай,
Во дворец ты поезжай».

Послушала дудочку Забава.

Сбегала она на чердак.

Достала она там свой короб, вынула из него платье, одела его на себя.

А платье на ней, как на кукле, сидит.

И без того-то хороша была Забава, а тут такой красивой стала, что и сказать нельзя.

Надела она платье, глядит — мышка бежит:

— Вот, Забава, я тебе туфельки принесла, — говорит мышка.

Поблагодарила Забава мышку.

Убежала мышка, а туфельки оставила.

Надела Забава туфельки, а туфельки-то те все золотом шиты, камнями драгоценными унизаны.

Только туфельки надела, а к ней пчелка летит.

Прилетела она к Забаве и говорить:

— Ну, Забава, торопись, царь уже смотр с царевичем начал. Садись на меня, я тебя мигом доставлю.

Тут пчелка стала все расти и расти и сделалась огромной-преогромной.

Села Забава на спину пчелы.

Взвилась пчела на воздух, да так шибко по воздуху полетела, что через полчаса к царскому дворцу прилетела.

Поблагодарила Забава пчелку и во дворец пошла.

Стража видела, как она на огромной пчеле прилетела, и приняла ее за добрую фею и поэтому ее с поклоном пропустила.

IV.

В это время во дворце смотрины шли.

Как и приказал царь, собрались во дворец невесты со всего царства.

И стал царь с Иваном-царевичем тех невест обходить и глядеть, кто из них краше.

Одна царевичу понравится, он, глядь, дальше пойдет — еще лучше найдет.

Дошел царь с царевичем до мачехиных дочерей.

Больше прежних девушек понравилась ему мачехина старшая дочь.

Обрадовалась мачеха.

А Забава, тем временем, во дворец вошла и в самом конце ряда невест стала.

Царь с царевичем дальше пошли.

Но сколько они не шли, а царевичу ни одна не нравилась.

Так до конца ряда они и дошли.

Только дошли они, наконец, до конца ряда.

И как увидел царевич Забаву, так разом в нее и влюбился, а всех прежних девушек и мачехину дочку позабыл.

Взял он тут Забаву и спрашивает:

— Как зовут тебя, красавица?

А Забава и отвечает:

— Зовут меня Забавой, по отчеству Путятичной.

Заговорил с ней царь.

И увидел он тут, что умнее ее нет девушек.

Взял ее тогда царевич за белые руки, вывел вперед и сказал:

— Вот моя невеста милая.

Как увидала мачеха свою падчерицу, так чуть мертвая не упала, до того она на нее обозлилась.

А царевич и говорит:

— Лучше, краше и умнее я на всем свете никого не видал. Вот, гости милые, приезжайте через три дня на честной пир свадебный.

Подошла тут к царевичу мачеха.

И заговорила она собственным голосом:

— Осчастливил ты нашу семью, царевич. Видишь, хоть я и мачеха, а падчерицу лучше своих дочерей нарядила, краше своих дочерей вырастила. Хочу я и до конца такой быть. Пусть падчерица эти три дня у меня побудет, я ей все нужное сделаю.

Согласился царевич.

Отпустил он свою невесту с ее мачехой, а сам, с царем-отцом, стал к свадьбе готовиться.

А мачеха злую думу затаила.

Уж никак она не могла стерпеть того, что царевич ее падчерицу себе в невесты избрал.

Как ни крепилась она, а не вытерпела.

И решила она Забаву погубить.

Вот приехала она с дочерями и падчерицей домой.

Да такая ласковая с падчерицей стала.

Накормила она ее самыми лучшими блюдами, напоила медами сладкими и уложила спать на перинах.

Как заснула Забава, так мачеха пошла на кухню и стала точить нож.

Остро-остро наточила.

А Забава спит, ничего не чует.

Вот наточила мачеха нож острый булатный, подкралась к спящей Забаве и зарезала ее.

Потом позвала она слуг своих и говорит им:

— Возьмите ее, слуги мои верные, отнесите ее за тридевять земель, в тридесятое царство и бросьте ее там в колодец глубокий. Пусть она там пропадет, не будет она моим дочкам мешать.

Взяли Забаву слуги мачехины.

И унесли ее в тридевятое царство, в тридесятое государство и бросили ее там в колодец.

Успокоилась мачеха.

V.

Разъехались невесты из царева дворца.

Хотел было царевич тоже из зала уйти, вдруг видит — дудочка на полу валяется.

У царевича все золотые и серебряные дудочки были, а эта была совсем простая.

Улыбнулся царевич и положил ее в карман.

Не знал он, что это за дудочка.

А эту дудочку Забава Путятична, уезжая, потеряла. Вот прошло три дня.

Ждал-ждал царевич свою невесту, а ее все нет.

Стал он беспокоиться.

Да и царь не мало встревожился.

Вдруг приезжает во дворец мачеха.

Глаза заплаканы, вся на вид расстроенная.

Пришла она к царю, упала к нему в ноги, да и говорит:

— Ох, царь-государь, случилось с моей ненаглядной падчерицей что-то неладное. Ушла она сегодня раненько по утру в лес по ягоды, да до сих пор и не вернулась. Съели, наверно, ее звери лютые или заблудилась она в лесу темном.

Не взвидел тут света царевич.

А царь разослал своих людей по всему лесу Забаву искать.

Да сколько слуги ее ни искали, так и не нашли.

Вернулись через три дня слуги назад, с пустыми руками.

Затосковал царевич.

Вот как-то сидел он в своей комнате.

Попалась ему на глаза дудочка и напомнила ему тот день, когда он видел Забаву Путятичну.

Да и говорит царевич:

— Эх, дудочка, зачем я тебя нашел?

Вдруг слышит, а дудочка человеческим голосом поет:

«Меня, царевич, сохрани,
При себе всегда держи.
Коль что нужно — пособлю
И по совести скажу».

Удивился царевич.

И стал он дудочку расспрашивать, жива ли, здорова ли Забава Путятична и можно ли ее найти.

«Мертва, мертва Забавушка,
Но ты ее спасешь.
Иди по лесу темному.
Иди по лугу-степи ты,
Дойдешь ты до избушечки,
Яга-баба живет.
Яга все знает, ведает.
Да только как войдешь ты к ней,
Гляди — перекрестись».

Обрадовался Иван-царевич, услыхав эти слова,

Пришел он к отцу и стал проситься у него, чтобы он отпустил его поехать Забаву Путятичну искать.

Отпустил сына царь, велел ему взять лучшего коня, латы и меч, крепкий щит, да тугой лук со стрелами.

Собрался царевич в дорогу и стал снова дудочку спрашивать, что ему делать.

А дудочка и поет в ответ:

«В оружейный зал войдя,
Меч каленый там возьми.
Что повыше всех висит.
Его будешь ты носить.
Ты Ягу сперва спроси,
Про Забаву расспроси,
А потом ты меч возьми
И ей голову снеси».

Пошел царевич в оружейный зал, взял кованый меч, про который ему дудочка говорила, опоясался им, взял в вьюк с собой еды и поехал в путь-дороженьку.

Долго-долго ехал Иван-царевич лесом темным, потом поехал лугом широким.

Несколько царств проехал он и снова въехал в дремучий лес.

Въехал он в дремучий лес, неделю целую им ехал и приехал, наконец, к избушке.

Вошел Иван-царевич в избу, перекрестился.

Глядит — баба-яга в избе лежит.

Нос до потолка, сама страшная-престрашная.

— Фу-фу-фу! Что это русским духом пахнет? — закричала баба-яга. — Кого это ко мне на жаркое принесло?

Увидала баба-яга, что царевич перекрестился, и разозлилась.

Да как закричит на царевича:

— Уходи скорее из моей избы, тут сроду никто не крестился!

А царевич отвечает:

— Скажи, где Забава Путятична лежит и как ее оживить можно, тогда уйду. А не скажешь — крестить тебя буду.

Испугалась баба-яга и говорит:

— Вот, свалился ты на мою голову! Лежит твоя Забава Путятична за тридевять земель, в тридесятом царстве. А оживить ее можно только живой водой. А живую воду Змей-Горыныч стережет. Сумей его убить, тогда и живую воду добудешь. А теперь проваливай подобру, поздорову, а не уйдешь — плохо будет.

Выхватил Иван-царевич свой острый меч, да как рубанет им бабу-ягу по шее, так голова ее по полу и покатилась.

Вымыл Иван-царевич меч, сел на своего борзого коня и поехал дальше.

Ехал он. ехал, несколько царств проехал, пока, наконец, конь из силы не выбился.

Оставил Иван-царевич коня на лугу пастись, а сам дальше пешком пошел.

Идет-идет, а сам про Забаву Путятичну думает.

Стал он все ближе и ближе к жилищу Змея-Горыныча подходить.

VI.

По ночам царевич на траве спал, а дни в пути проводил.

Вот однажды он вышел из лесу и очутился перед жилищем Змея-Горыныча.

А Змей-Горыныч в это время у себя в пещере был.

Вдруг зачуял он Ивана-царевича-

И вылез.

Испугался Иван-царевич.

Был Змей-Горыныч длиною в сто сажен, толщиною в хорошую избу, а пасть была такая, что мог он разом быка проглотить.

Глаза кровью налились, из ноздрей дым валит.

Вылез Змей-Горыныч из пещеры, да как крикнет:

— Откуда это русским духом запахло? Кого это мне на завтрак принесло? Давненько я русскими людьми не закусывал.

Испугался Иван-царевич.

Спрятался он в лес, вынул дудочку и стал ее спрашивать, как ему быть.

А дудочка в ответ:

«Ты, царевич, не робей.
Будь смекалистей, храбрей.
В руку меч ты свой возьми
И вперед с ним выходи.
Меч твой острый — не простой.
Наговор на нем святой.
Шею змею ты руби,
А под змеем ключ ищи.
Есть у змея в воре пруд.
В нем живой воды в сосуд
Ты скорее почерпнешь.
И к Забаве с ней пойдешь».

Выслушал Иван-царевич дудочку.

Потом выхватил свой меч и выскочил па поляну.

Увидал его Змей-Горыныч, рассвирепел, зашипел и бросился на него.

Открыл он пасть и хотел было Ивана-царевича живьем проглотить, да Иван-царевич во время в сторону отскочил.

Взмахнули тут царевич своим острым мечом и ударил им со всего размаха змея по шее.

Змей-Горыныч весь крепкой чешуей был покрыт, только шея голая была.

Одним ударом Иван-царевич змею голову отрубил.

Потом стал его на куски рубить.

Разрубил его, осмотрел куски и в одной из лап ключ нашел.

Взял он этот ключ и вошел в пещеру Змея-Горыныча.

А пещера была огромная-преогромная.

Нашел царевич в ней много серебра, золота и драгоценных камней.

Нашел и ковер-самолет.

В конце пещеры дверь золотая была.

Открыл ее Иван-царевич найденным ключом и вошел в огромный подземный грот.

А посреди того грота озеро было.

А в озере том живая вода была.

Взял Иван-царевич сосуд, зачерпнул им живой воды и вышел из пещеры, захватив с собою ковер-самолет.

Сел он на ковер-самолет, взял с собою сосуд с водой и приказал ковру-самолету нести его к тому месту, где Забава Путятична лежит.

Три минуты не прошло, как он уже до места долетел.

Видит — лежит Забава Путятична на траве зеленой, сама бледная-пребледная.

Подошел к ней Иван-царевич.

Брызнул он на Забаву Путятичну живой водой один раз.

Порозовели щечки Забавы Путятичны.

Брызнул на нее Иван-царевич другой раз.

Вздохнула грудь красавицы.

Брызнул на нее Иван-царевич в третий раз.

Открыла свои очи прекрасная Забава Путятична, улыбнулась и встала.

Встала и говорит:

— Ох, как я крепко спала.

Взял ее тут за белые руки Иван-царевич, рассказал ей, как ее искал, и стал ее расспрашивать, как она сюда попала.

Вспомнила тут все Забава Путятична.

Рассказала она, как к ней во время сна мачеха подошла, как ее зарезала и как она перед смертью глаза открыла и мачеху увидала.

Понял тут все Иван-царевич и поклялся он клятвой крепкой мачехе и ее дочерям отомстить.

Взял он за руки Забаву Путятичну, посадил на ковер и велел ковру-самолету к пещере Змея-Горыныча лететь.

Тут забрал он все сокровища Змея-Горыныча, нагрузил их на ковер, сел на него сам с Забавой Путятичной и полетел в свое царство.

Царь с царицей сильно по сыне стосковались.

Уже год целый, как они от него весточки не имели.

Стали они думать, что погиб их милый сын от зверей лютых или от разбойников.

Стали они по целым дням плакать.

Зато как же они обрадовались, когда однажды увидали Ивана-царевича, да еще с Забавой Путятичной.

Подошел Иван-царевич к отцу и матери, обнял крепко их.

И стало во дворце весело и радостно.

Рассказал Иван-царевич обо всем отцу и матери.

Тотчас же послал царь людей своих звать гостей на свадьбу сына.

А потом послал стражу за злой мачехой и ее дочерями.

Привела стража во дворец злую мачеху и ее дочерей и ввела их в ту комнату, где царь с царицей и Иван-царевич с Забавой Путятичной сидели.

Как увидала злая мачеха свою падчерицу, так вся, словно лист осиновый, задрожала.

А дочери ее, как полотно, побелели.

Во всем созналась злая мачеха.

Тут приказал царь их всех в кандалы заковать и в темницу бросить.

Но Забава Путятична стала царя просить, чтобы он им вину простил и на свободу отпустил.

Не мог царь Забаве Путятичне в ее просьбе отказать.

Приказал он мачеху с ее дочерьми освободить и на волю отпустить.

Заплакали тут мачеха и ее дочери, растаяли их сердца, и стали они Забаву со слезами благодарить.

Обняла их Забава Путятична и говорит:

— Ну, матушка и сестрицы, забудем про старое. Давайте в любви жить.

Заплакали от радости мачеха и ее дочери.

Одарила их тут щедро Забава Путятична и поселила их во дворце.

Через три дня гости съехались.

Подали ко дворцу кареты расписные.

И поехали Иван-царевич с Забавой Путятичной, дружками и гостями под венец.

А тем временем слуги царские в залах широких столы дубовые поставили, скатертями бранными их покрыли.

Принесли медов и вин разных дорогих, наставили золотых и серебряных блюд с разными кушаньями вкусными.

Приехали с венца молодые, и начался пир.

На пиру и мачеха с дочерьми была.

Три дня и три ночи длился пир.

Много веселились гости.

На том пиру и я был.

Мед, вино пил, по усам текло, только в рот не попало.

Да хоть в рот и не попало, а все весело было.

Царевна-лягушка

I.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь с царицей.

И было у них три сына.

Старшего звали Борисом, среднего — Петром, а младшего — Иваном.

Все царевичи были молодец к молодцу.

На охоту ли поедут, лучше всех стреляют, через реку переплыть лучше всех и скорее всех переплывут, коня ли объездить — любого объездят.

И крепко любили сыновей отец с матерью.

Были у царевичей учителя и дядьки, и царевичи росли себе да росли, проводя время то за учением, то за разными забавами.

И, наконец, совсем выросли.

Стали они юношами крепкими, хорошими, да пригожими. такими, что все на них, бывало, не налюбуются.

Стали царь с царицей призадумываться.

Пришел раз царь к царице и говорит ей:

— Ну, жена, пора, кажется, нам сыновей переженить. Уж не дети они, пора своей жизнью жить.

— И то верно. Сама об этом думала. — ответила царица. — Да только не ищи невест, а пусть они сами счастья попробуют.

Подумал-подумал царь, пошел в свою комнату, где редкие редкости хранились, достал там три золотые стрелы и три лука тугих.

И велел он позвать к себе сыновей.

Собрались к отцу царевичи.

И сказал им царь:

— Ну, сыновья мои милые, пора вам жениться, пора зажить самостоятельной жизнью. Вот возьмите вы по луку тугому, да по стреле золотой. Выйдите вы во широкий двор и пустите каждый свою стрелу, куда глаза глядят. А потом идите и отыскивайте каждый свою стрелу. Где упадет чья стрела, в том доме или месте тот и невесту себе сватать должен.

Дал царь сыновьям по луку и по стреле.

Вышли царевичи во широкий двор и пустил свою стрелу сначала Борис-царевич.

Пустил и пошел ее отыскивать.

Отыскал Борис-царевич свою стрелу.

Впилась его стрела в оконце терема боярышни-красавицы.

Тут же за нее Борис-царевич и посватался.

Вот пустил свою стрелу Петр-царевич.

И нашлась та стрела у ног купеческой дочери, которая в это время в садике у себя сидела и сладкий чай попивала.

Понравилась Петру-царевичу купеческая дочь.

Тут же он за нее и посватался.

Пустил, наконец, свою стрелу и Иван-царевич.

Искал он, искал свою стрелу, весь город исходил, все дома и дворы осмотрел, а стрелы так и не нашел.

Вышел Иван-царевич в поле, стал там стрелу искать.

Подошел к болоту, глядь, а на берегу болота лягушка сидит и его золотую стрелу во рту держит.

Запечалился Иван-царевич и заплакал.

Пришел он к отцу, рассказал свое горе.

— Как же мне, батюшка, на лягушке простой жениться? — говорит. — Все меня осмеют, на улицу стыдно показаться будет.

А царь и слышать ничего не хочет.

— Знать, — говорит, — судьба твоя такая. От судьбы не уйдешь. Попала твоя стрела к лягушке, ты и женись на лягушке.

Долго плакал Иван-царевич.

Да ничего не поделаешь.

Воли отцовской нельзя было ослушаться.

II.

Вот назначил царь день свадьбы.

И в этот день все три царевича со своими невестами перевенчались.

А царь с царицею на свадьбе только у двух старших сыновей были, а на свадьбу Ивана-царевича не поехали.

Женился Иван-царевич на лягушке и поселился с нею в отдельном доме.

Живет и горюет.

Вот однажды призвал царь к себе сыновей и говорит им:

— Захотелось мне, сынки мои милые, пирогом полакомиться. Прикажите-ка вашим женам к завтрашнему утру мне по пирогу сладкому спечь. Которая лучше спечет, ту и награжу.

Поклонились в пояс отцу царевичи и разошлись но домам.

Скучный вернулся домой Иван-царевич.

Увидела его лягушка и спрашивает:

— Что это с тобой, Иван-царевич? Что так голову повесил, грустный такой? Может быть, что-нибудь не ладится?

А Иван-царевич и отвечает:

— Как мне не тужить! Приказал нам царь-батюшка, чтобы наши жены ему к завтрашнему дню по сладкому пирогу испекли. Братнины жены испекут, а мне нечем будет батюшке поклониться. Не миновать мне в немилость впасть.

Засмеялась лягушка и отвечает:

— А ты, муженек, не тужи. Ложись спать, к утру пирог будет, останется им царь-батюшка доволен.

Лег вечером спать Иван-царевич.

А лягушка вышла на крыльцо, сбросила с себя шкуру лягушечью и обернулась девицей прекрасной, какой еще никто на свете не видывал.

И крикнула она громким голосом:

— Гей вы, слуги мои верные, поварихи-стряпухи мои!

Вдруг откуда ни возьмись, собрались во двор поварихи и стряпухи.

— Приготовьте вы мне к утру пирог сладкий, — приказала им красавица. — Да глядите, чтобы не ударить лицом в грязь. Чтобы тесто, как лицо мое белое, было, чтобы узором редкостным покрыт был пирог.

Сказала это красавица, надела снова свою шкуру лягушечью и вернулась домой.

Проснулся утром Иван-царевич, взглянул на дубовый стол и глазам не верит.

А на столе пирог сладкий, во весь стол величиною, лежит, тесто нежное да сладкое, по всему пирогу рисуночки, города с пригородами, птицы редкостные.

Велел Иван-царевич шестерым слугам пирог тот на железном листе за собой нести и отправился к царю-батюшке.

Старшие царевичи как-раз перед ним свои пироги принесли.

Как увидел царь Ивана-царевича пирог, так не захотел на другие пироги смотреть.

А как отведал его, так к другим и не притронулся.

Позавидовали старшие братья Ивану-царевичу.

А царь ему дорогое ожерелье дал и велел его жене-лягушке от него передать.

На следующий день царь снова сыновей созвал.

Пришли царевичи, а царь им и говорит:

— Хочу я, чтобы жена каждого из вас мне к завтрашнему утру по ковру соткала. И которая лучше соткет, ту по-царски награжу.

Поклонились царевичи царю в пояс и разошлись по домам.

Идет Иван-царевич и печалится.

А как домой пришел, совсем затосковал.

Увидала его жена-лягушка и спрашивает:

— Что ты закручинился, Иван-царевич, что головушку буйную повесил?

А Иван-царевич и отвечает:

Как же мне не тужить. Приказал царь-батюшка, чтобы наши жены ему к завтрашнему утру по ковру соткали. Ну, как же тебе соткать?

Засмеялась лягушка.

— Ну, — говорит, — еще не горе. Ложись спать поспокойнее, завтра будет тебе ковер.

— Хорошо, — отвечает Иван-царевич.

А сам думает:

«Что-нибудь она ночью да делает. Простая лягушка, а человеческим голосом говорит, пирог лучше всех спекла, а печь не топили».

И решил он за женой проследить.

Вот пришла ночь, Иван-царевич притворился спящим.

Посмотрела лягушка, видит — муж спит.

Выпрыгнула она на крыльцо, сняла с себя шкуру, обернулась в девицу-раскрасавицу и крикнула громкими голосом:

— Эй вы, ткачихи, мои мастерицы!

И появились, откуда ни возьмись, ткачихи и мастерицы.

Стала девица-раскрасавица им приказывать:

— Сотките вы мне, ткачихи-мастерицы, к утру ковер шелковый, серебром-золотом расшитый, чтоб как жар горел, чтобы красивее всех ковров был.

А Иван-царевич подкрался к окну и все подсмотрел.

Как увидел он жену-красавицу, так сердце его и защемило.

Хотел было он на крыльцо выскочить, шкуру лягушечью отнять, да в этот момент красавица ее на себя натянула и опять в лягушку превратилась.

А пока она к двери прыгала, Иван-царевич в спальню прибежал и под одеялом притаился.

Проснулся он на следующее утро.

Глядь, а на столе ковер лежит.

Весь из шелка соткан, серебром и золотом расшить, а красоты такой, какой Иван-царевич сроду не видывал.

Взял Иван-царевич ковер, ничего жене не сказал про ночь и понес ковер в царский дворец.

Пришли в царский дворец и старшие царевичи, тоже принесли ковры, которые их жены за ночь соткали.

Да как развернул перед отцом свой ковер Иван-царевич, так все только заахали.

Глядят — глаз отвести не могут.

Ковры старших царевичей никуда, в сравнении с ним, не годятся и глядеть на них не хочется.

Одарил царь младшего сына, поблагодарил за подарочек и говорит всем сыновьям:

— Завтра пир я устраиваю, завтра гости ко мне именитые съезжаются. Так и вы со своими женами приезжайте. Привози и ты свою лягушонку, хочу я на нее посмотреть.

Поклонились отцу царевичи и разошлись по домам.

Пришел домой Иван-царевич, а сам мрачнее тучи черной.

Увидала его лягушка-жена, стала расспрашивать:

— Не случилось ли чего, муженек? Не беда ли тебя постигла? Что это ты такой хмурый сегодня?

А Иван-царевич и отвечает:

— Велел завтра царь-батюшка с женами на пир приезжать и тебя привозить. А как я тебя туда привезу. Ha смех люди меня подымут, небось!

А лягушка и отвечает:

— Не тужи, царевич, поезжай один, а я после приеду. Как заслышат гости стук и гром, начнут они спрашивать: — «Что это такое?» — А ты скажи: — «Это жена моя в коробочке едет».

Догадался тут Иван-царевич, что жена его не лягушкой во дворец явится, да не показал жене виду.

И решил он тут от колдовства ее лечить.

Захотелось ему, чтобы она больше никогда в лягушечью шкуру не одевалась.

И задумал он думу глубокую.

III.

Вот наступил следующий день.

Жены старших царевичей в лучшие наряды нарядились, драгоценные ожерелья, кольца и браслеты понадевали и с мужьями во дворец приехали.

А там уже гости именитые собрались.

Приехал и Иван-царевич.

Стали над ним братья подсмеиваться:

— Что же ты без своей красавицы явился? Хоть бы в платочке или в кармане ее принес, нас и гостей честных повеселил.

— Приедет еще, — отвечает Иван-царевич. — Может быть, еще позавидуете.

Как услышали ответ этот братья, так с хохоту и покатились.

А жены их чуть со смеху не умерли.

Уж и так-то не хотели они лягушку видеть, да притом еще за пирог и ковер на нее сильно сердились.

Вот стали гости за столы садиться.

Вдруг поднялся такой гром, что все тарелки на столах запрыгали.

Повскакали гости со страху, заметались, чуть со страху совсем из дворца не сбежали.

— Что это? Что такое? — спрашивают.

А Иван-царевич и успокаивает:

— Не тревожьтесь, гости именитые. Это жена моя, лягушечка, в коробочке на пир званый едет.

Глянули гости и царь со старшими царевичами в окна, да так и ахнули.

Подъехала к крыльцу красному карета золотая, восьмеркой белоснежных коней запряженная, вышла оттуда красавица.

Побежал Иван-царевич на крыльцо, взял жену за белые руки, ввел ее во дворец, подвел к отцу и матери.

От зависти чуть не умерли жены старших царевичей.

Посадил Иван-царевич жену свою с собой рядышком и стали они пировать.

Пьет красавица сладкий мед, да остаточки за левый рукав льет.

Закусывает лебедем жареным, а косточки в правый рукав покидывает.

Увидали это жены старших царевичей, приметили.

— Видала, что лягушка-то наша делает? — говорит одна другой. — Не спроста это она делает, надо и нам так сделать.

Стали и они тоже остатки меда в левые рукава заливать, а косточки лебяжьи в правые рукава прятать.

Вот кончился обед, вышли царь и гости в поле погулять.

Стал царь жену Ивана-царевича что-нибудь интересное показать прост.

Вышла красавица в круг, махнула рукавом, — в поле озеро появилось.

Махнула красавица правым рукавом, — белые лебеди по озеру поплыли.

Удивился царь.

А жены старших царевичей и говорят:

— Экая штука! Это и мы сделать можем.

Да как махнули левыми рукавами, так и царя и гостей обрызгали.

А как махнули правыми рукавами, так полетели кости во все стороны.

Кому кость в щеку попала, кому — в нос, кому — в лоб.

А одна кость царю прямо в глаз попала.

Обозлился царь.

Выгнал он от себя жен старших царевичей и, как те ни были злы, а пришлось им уехать с пира.

Пока гуляла жена Ивана-царевича, Иван-царевич исполнил то. что задумал.

Никто не заметил, как он убежал домой.

Пришел домой Иван-царевич и принялся обыскивать дом.

Искал он, искал и нашел, наконец, в комнате жены, в ларце, лягушечью шкуру.

Приказал он затопить слугам самую большую печь и развести в ней самый сильный огонь.

Да и бросил в огонь лягушечью шкуру.

Вот приехала жена Ивана-царевича домой, хватилась шкуры лягушечьей, да сколько ни искала — не нашла.

Заплакала она.

Подошла она к Ивану-царевичу и говорит:

— Эх, Иван-царевич, друг мой и муж любезный. зачем ты сделал это, не подождал малого времени? Скажу я теперь тебе всю правду. Зовут меня Василисой-Прекрасной, царская я дочь. Да разгневался на меня мой батюшка за то, что я ему поперечила, обратил он меня в лягушку и положил мне в наказание лягушкой три года быть. А три года эти — через шесть дней уже кончались. Обождал бы ты эти шесть дней, — была бы я навсегда твоя, а теперь придется тебе меня искать далеко-далеко, в неведомом тебе царстве-государстве.

Проговорила это Василиса-Премудрая, ударилась об пол, обернулась белой лебедью и вылетела в окно.

Да и была такова.

Заплакал Иван-царевич.

Да было уже поздно.

Скрылась из виду Василиса-Прекрасная.

Пришел он на следующий день к отцу и к матери, рассказал им все как было, и объявил им, что пойдет отыскивать свою жену Василису-Прекрасную.

Благословили царь с царицею Ивана-царевича.

Царица приказала напечь младшему своему сыну на дорогу пирогов и разных вещей, и Иван-царевич, навьючив на доброго коня свой вьюк, вскочил на него верхом и поехал, куда только глаза глядят.

IV.

Долго ли, коротко ехал Иван-царевич. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Ехал он и дремучими лесами, ехал он и широкими полями, проезжал царство за царством.

И, наконец, проехав двадцать царств, Иван-царевич въехал в дремучий лес.

Ехал он, ехал, да и заехал в дремучий бор.

Вдруг видит — сидит старичок, дряхлый-предряхлый.

— Подай, добрый молодец, милостыньку, — говорит старичок.

Вынул Иван-царевич из переметной сумы кусок пирога и стал угощать старика.

Покушал старый нищий и спрашивает:

— А куда ты, Иван-царевич, путь держишь? Куда ты направляешься?

— Ищу я свою жену, Василису-Прекрасную, — ответил ему Иван-царевич.

И рассказал тут Иван-царевич старику всю свою историю.

Покачал головой старик.

— Да, — проговорил он. — Дело твое трудно. Много тебе осталось еще идти, ну, да за доброту твою я тебе помогу.

Дал тут старик Ивану-царевичу клубок и говорит:

— Брось перед собою этот клубок, он покатится перед тобою, а ты за ним поезжай. Приедешь ты к избушке на курьих ножках. Там и увидишь, что делать.

Поблагодарил Иван-царевич старика и поехал дальше.

Ехал он, ехал, четыре месяца проехал.

Но дороге диких коз бил, их жарил, сам ел и про запас с собою брал.

Ехал он, ехал и, наконец, доехал до избушки.

Видит — стоит избушка передом к лесу, а к нему задом.

Остановился перед нею Иван-царевич и говорит:

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а лесу задом.

Только успел проговорить это, ан, глядь — избушка к нему передом повернулась, а к лесу задом.

Вошел Иван-царевич в избушку, глядит, а в ней баба-яга сидит.

Нога костяная, нос до потолка, ступа в углу стоит.

Лежит баба-яга и зубами щелкает.

Только вошел Иван-царевич в избушку, а баба-яга вдруг и говорит:

— Фу! Давно русским духом не пахло! Кто это ко мне на обед пришел? Чье мясо сегодня есть буду?

А Иван-царевич ей отвечает:

— Не сердись, бабушка, я к тебе с добром пришел, а послал меня к тебе старый человек.

Вынул тут из переметной сумы Иван-царевич кусок жареной дикой козлятины и подал бабе-яге.

Съела баба-яга козлятину, улыбнулась.

— Вижу, — говорит, — что ты хороший человек. Зачем же ты ко мне пришел?

— Ищу я мою жену, Василису-Прекрасную, — ответил ей Иван-царевич.

Тут он и рассказал бабе-яге свою историю.

Выслушала его баба-яга, покачала головой.

— Жаль, — говорит, — добрый молодец, что не знаю я, где Василиса-Прекрасная находится, но пошлю я тебя к своему старшему брату, Змею-Горынычу. Всех он ест, а тебя не тронет. Скажи ему только, что ты от меня пришел. Он все знает, он тебе и про Василису-Прекрасную расскажет.

Поблагодарил Иван-царевич бабу-ягу и отправился дальше в путь-дорогу.

Долго-долго ехал Иван-царевич, три месяца прошло, несколько царств проехал, пока, наконец, не доехал до огромной пещеры.

А в той пещере Змей-Горыныч жил.

Учуял Змей-Горыныч Ивана-царевича, выскочил из пещеры, да как крикнет:

— А! А! На завтрак ко мне пришел!..

А Иван-царевич ему и говорит:

— Что это ты, Змей-Горыныч, осердился? Я к тебе от твоей сестрицы, бабы-яги. пришел, пирожка тебе принес.

— Ах, вот как! Ну. иди ко мне, добрый молодец, угости пирожком, да свое дело расскажи, — ответил Змей-Горыныч.

Вошел Иван-царевич к Змею-Горынычу, рассказал ему про свою печаль и пирожком его угостил.

Вот и говорит Змей-Горыныч:

— Да, далеко шел ты, Иван-царевич, да уж не долго тебе идти осталось. Пусти опять свой клубок, приведет он тебя к самому старшему нашему брату. Деду-Одноглазу. Да слушай меня хорошенько. Как придешь ты к Деду-Одноглазу. так увидишь ты у него во дворе белую курицу. Курица эта и есть Василиса-Прекрасная. Выжди ты, когда Дед спать ляжет, поймай ту курицу белую, выдерни у нее из хвоста три перышка и отсеки ей голову.

Поблагодарил Иван-царевич Змея-Горыныча.

И пошел опять в путь-дорогу.

V.

Долго-долго ехал Иван-царевич.

Проезжал он и полями широкими, проезжал и лесами дремучими.

Совсем бедный царевич измучился.

Несколько царств так царевич проехал, пока не въехал, наконец, в густой-прегустой лес.

Ехал он, ехал тем лесом, вдруг видит — поляна.

А на поляне изба стоить, двор высоким забором обнесен.

Подошел Иван-царевич к дому, постучал в ворота.

Вышел из дому Дед.

Старый-престарый, и вместо двух глаз, у него один, да и тот на лбу.

— Что тебе, — спрашивает, — добрый молодец, нужно?

— Переночевать пусти, дедушка. Я тебе не чужой буду. Сестру твою, бабу-ягу, знаю и с братцем твоим, Змеем-Горынычем, знаюсь, — ответил Иван-царевич.

Подумал старик и говорит:

— Коли так, так входи. Будь гостем.

Впустил Ивана-царевича старик во двор.

Иван-царевич как вошел во двор, так сейчас же белую курочку заметил.

Заметил он и курятник.

Ввел его старик в избу, стал потчевать, да расспрашивать, кто он такой, откуда едет и куда путь держит.

Да Иван-царевич не так-то прост был.

— Я — сын вельможи царского, — отвечает, — а еду я, чтобы людей посмотреть, себя показать, да в пути уму-разуму набраться.

Успокоился старик.

Поверил он Ивану-царевичу.

— Коли так, — говорит, — то поживи у меня. Сам отдохнешь и конь поправится. А то совсем он захудал у тебя.

А Иван-царевич про себя думает:

«Как не захудать, коли три года уже с того дня прошло, как из дому уехал!»

Поел Иван-царевич, поговорил со стариком, и легли они спать.

Иван-царевич не спит, только притворяется.

Наконец, захрапел старик.

Подождал Иван-царевич еще часок.

Потом осторожно встал, нащупал за своим поясом меч и вышел из избы.

Нашел курятник.

А курятник-то заперт был.

Вынул Иван-царевич булатный меч, перерубил им железный замок и отпер курятник.

Хотела-было белая курица выскочить и Ивану-царевичу через голову перелететь, да не тут-то было.

Поймал ее Иван-царевич за крыло.

Выдернул у нее из хвоста три перышка и отсек ей голову.

В ту же секунду пред ним очутилась Василиса-Прекрасная.

Заплакала она тут от радости, бросилась Ивану-царевичу на шею, стала его целовать и рассказывать.

Рассказала ему, как улетела она от него белой лебедью и как-де Старик-Одноглаз поймал и у себя в плену держал.

Через несколько дней после того, как ее старик поймал, отцовские чары над ней кончились.

Три года она у старика взаперти выжила, а когда кто-нибудь к старику в избушку приезжал, старик ее в белую курицу превращал.

Выслушал Иван-царевич Василису-Прекрасную, поглядел на землю, а три перышка в три вещи превратились.

Одно перышко в скатерть-самобранку.

Второе перышко — в ковер-самолет.

А третье — в звонкие гусли.

Посадил Иван-царевич свою жену на ковер-самолет, и полетели они домой.

По дороге скатерть-самобранка их кормила, а Иван-царевич на гуслях играл и жену развлекал.

И так весело три дня в пути провели, что не заметили, как время прошло.

VI.

Тем временем царь с царицей по Ивану-царевичу сильно тосковали и каждый день по нему плакали.

Три года прошло с тех пор, как уехал Иван-царевич, а о нем не было ни слуху ни духу.

Порешили царь с царицей, что погиб Иван-царевич.

Вышли они однажды, по обыкновению, в сад, стали плакать-горевать.

Взглянула царица нечаянно вверх, видит — что-то странное по воздуху летит и прямо в их царский сад спускается.

— Гляди, — говорит она царю. — Что-то к нам летит, птица — не птица.

А ковер-самолет на цветную гряду опустился и с ковра-самолета Иван-царевич с Василисой-Прекрасной сошли.

Всплеснули руками от радости царь с царицей.

Обняли они сначала своего младшего сына, а потом и Василису-Прекрасную и повели за руки во дворец.

Скоро все узнали о возвращении Ивана-царевича и Василисы Прекрасной.

Прибежали во дворец и старшие царевичи, стали тоже брата обнимать.

А царь на радостях послал по всему царству гонцов.

Велел он тем гонцам всех именитых людей на пир созывать.

Послали гонцов и к царю — Василисину отцу.

Съехались гости.

И начался пир на весь мир.

На том пиру я был, мед и брагу пил, только вся беда в том, что по усам текло, а в рот не попало

После пира гости разъехались.

И с той поры Иван-царевич в мире и счастье с Василисой-Прекрасной стал жить.

А спустя несколько лет, когда царь умер, передав царство Ивану-царевичу, — Иван-царевич стал царством управлять.

А Василиса-Прекрасная стала ему в том помогать.

Тут и сказке конец.

Конец

Выпуск 6

Диво-дивное

I.

Жила-была в деревне старуха.

А у старухи этой был сын Иван.

Иван в поле работал: пахал, сеял, молотил и прочее: дрова возил и на охоту ходил.

Всего у них довольно было.

Вот раз пошел Иван на охоту и собак гончих с собой прихватил.

Долго ходил он по лесу, ничего не встречая, но, наконец, нанюхали собаки заячий след.

Погнались собаки за зайцем, а Иван выбрал местечко, спрятался за деревом и стал ожидать, пока собаки на него зайца нагонят.

Гоняли-гоняли собаки зайца и совсем близко его к Ивану подогнали.

Совсем-было Иван прицелился и уже стрелять хотел, да вдруг заяц остановился, повернулся, да прямо на собак кинулся.

Глядит Иван и глазам своим не верит.

Стали собаки от зайца улепетывать, еле ноги унесли.

Так и ушел заяц.

Пришел Иван домой, по дороге одну куропатку убил.

Пришел и рассказывает матери:

Ну, старушка, видел сегодня я диво-дивное.

Что же ты, сынок, видел? — спрашивает мать.

— Гнали наши собаки зайца, а заяц вдруг обернулся, да на собак кинулся. Пошли собаки от него наутек, ели ноги унесли. Сроду ничего подобного не видел, — отвечает Иван.

Выслушала баба сына и говорит:

— Ну, сынок, это еще не особенное диво. Бывает и хуже. Вот живет в соседнем селе мужик Пахом, так тот и взаправду диво-дивное видел.

Интересно было Ивану про диво-дивное узнать.

И решил он к Пахому сходить, про диво-дивное узнать.

Вот пришло воскресенье, одел Иван шапку и пошел в соседнее село.

Нашел он Пахома, рассказал ему, какое диво с ним на охоте приключилось и про то, как мать ему на него, Пахома, указала.

— Расскажи мне про диво-дивное, которое ты видел. Вот и рассказал ему Пахом.

II.

— Ехал я раз по лесу.

Лежу на дровнях н подремываю.

Лошадка рысцой бежит, санки потряхиваются.

Выехал я на поляну, вижу — волк идет.

Идет, зубы скалит, видно, голодный.

Увидал он меня с лошадью, открыл пасть, да как бросится па нас.

Ну, думаю, пропала лошадь. А, может быть, и я.

Подбежал к лошади, а я схватил топор, да как хватил волка по спине, так одним ударом его надвое перерубил.

Думал — сдохнет волк.

Ан, гляжу, обе половинки в разные стороны поскакали.

Да так в лесу н скрылись.

— Вот какое диво-дивное видел я. А только и это не самое дивное диво, — сказал напоследок Пахом. — Вот живет от нас в десяти верстах старик Еремей, так тот почище диво-дивное видел.

Подивился Иван рассказу Пахома.

Поблагодарил он его за рассказ п пошел домой.

А на следующее воскресенье собрался и пошел Еремея искать, чтобы про диво-дивное от него узнать.

Пришел сначала в соседнее село, от него еще десять верст отошел и в деревню пришел.

Отыскал Иван там старого Еремея, стал его про диво-дивное расспрашивать.

Вот стал ему Еремей рассказывать.

III.

— Был у нас в деревне мужик Антон. А у Антона этого был сын.

Тогда ему было лет пятнадцать в то время.

Да и мне не больше того было. С Антоновым парнем я дружбу водил и в мяч с ним часто играл.

Вот стали мы, ребята, как-то в воскресенье в мяч играть.

Играли-играли.

Мяч Антонову сыну принадлежат.

А около деревни нашей Волга протекала

В этом месте она с версту шириной была.

Ладно.

Вот Антонов сын размахнулся палкой, да как ударит по мячу!

Так сильно по мячу ударил, что мяч через всю реку перелетел и на другом берегу упал.

Закручинился парнишка.

Вся беда была в том, что в этот день на ту сторону Волги никак перебраться нельзя было.

Моста и в помине не было, вплавь такую ширину никто переплыть не мог, а мирская лодка, на которой мы раньше Волгу, бывало, переезжали, в это утро, словно на зло, о камень разбилась.

Прибежал парень к отцу, стал плакать, стал просить мяч достать.

Пришел Антон к нам и спрашивает:

— А не заметили ли вы место, где мячик упал?

Ну, мы и показали.

— Вот, мол, около того деревца.

Антон и говорит:

— Ладно.

Пошел он к себе во двор, глядим, ведет оттуда быка.

— Ладно, — говорит, — сейчас вам мяч достану.

И погнал быка к берегу.

Ну, мы, конечно, толпой за ним.

Любопытно, как он мяч достанет и зачем он для этого на берег быка гонит.

Подошел Антон к берегу, схватил быка за хвост, обернул хвост вокруг руки, крепко-накрепко закрутил, собрался с силою, да как взмахнет быком, так вместе с ним на другой берег и перелетел.

Нашел он там мяч.

Взял его в карман, опять бычий хвост вокруг руки обмотал, опять быком по воздуху как махнет, так вместе с ним на наш берег и перелетел.

Вот, парень, что действительно было диво-дивное.

Выслушал Иван Еремея, подивился, какие чудеса на белом свете бывают.

А Еремей и говорит:

Да и это чудо не самое большое диво-дивное. А вот живет от нас в пятидесяти верстах старик Федул, так тот действительно диво-дивное видел.

Поблагодарил Иван Еремея за рассказ.

И пошел было домой.

Да и подумал:

«Домой идти целый день нужно, а из дома до Федула снова три-четыре дня идти, так не лучше ли прямо к Федулу идти. Все на два дня идти меньше».

Не пошел Иван домой, а пошел к Федулу.

Уж больно любопытен был Иван.

Шел он день, шел другой, на третий день к Федулу пришел.

Федул на заваленке сидел и на улицу глядел.

Подошел к нему Иван, поздоровался.

А Федул и спрашивает:

— Откуда и зачем пришел?

Иван и отвечает:

— Так и так, говорят люди добрые, что ты самое диво-дивное видал, так я и пришел попросить, чтобы ты мне про него рассказал.

Посмотрел на него старик.

— Что же, изволь… Рассказать мне не трудно.

Посадил тут Федул Ивана с собой рядом и стал рассказывать.

IV.

— Была у меня раньше жена.

Теперь она уже умерла, да и я свой век доживаю.

Ну, а тогда мы с ней вместе жили.

И была моя жена такая задорная и злая, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Бывало, что ни попросишь, ни за что не исполнит, только все время бранится, да ко всякой мелочи привязывается.

Ну, просто хоть беги вон.

Слова доброго от нее добиться было нельзя.

И была наша жизнь такой ужасной, что, кажется, лучше было бы в каторгу идти.

Думал я, думал, гадал я, гадал, и вздумал, наконец, жену хорошенько веревкой проучить.

Вот как-то раз начала она меня по обыкновению пилить да точить.

Взял я веревку и говорю:

— Ну, баба, не бил я тебя до сих пор, да больше мне невмоготу терпеть. И чтобы тебе не повадно было меня больше ругать, решил я тебя, как следует веревкой проучить.

Не знал я тогда, что жена со мной сделать может.

Только успел я эти слова сказать, как она схватила палку, ударила меня по спине и говорит:

— Ходил ты до сих пор человеком, а теперь побегай-ка ты черным псом.

В ту же минуту я и превратился в черного пса.

С той поры стал я по двору, да по улице бегать.

Бывало, но целым часам выл у окна или у двора, все думал, что баба моя смилуется и меня опять в человека обратит.

Да не тут-то было.

Баба моя не только сжалиться надо мною не хотела, но каждый раз норовила мне лишь больно сделать.

То камнем в меня пустит, то кипятком меня из окна ошпарит, то палкой ударит.

Да хоть бы кормила меня при этом досыта.

А то, ведь, и кормить-то совсем не кормила.

Сам найдешь какую-нибудь кость, так ладно, а не найдешь, так и ложись спать голодным.

Словом, настала для меня такая мучительная жизнь, что хоть в воду топись или просто сдыхай.

Думал я, думал, так и эдак прикидывал, да и решил, наконец, уйти, куда глаза глядят.

Выбежал я в поле.

Гляжу, а в поле стадо соседней деревни ходит, а стадо-то пастух сторожит.

Вот я и пристал к стаду.

Стал я помогать пастуху то стадо стеречь.

Увидал пастух, как я стараюсь, и накормил меня.

А я и взаправду старался.

Бывало, только отобьется от стада корова или овца, я на отбившуюся брошусь и живо ее пригоню.

С этого дня стал я при пастухе жить, со стадом ходить, а пастух меня за это кормить стал.

Волкам от меня пощады не было.

Целый десяток волков перегрыз я, а те, которые остались, до того напугались, что стадо совсем в покое оставили и даже ближний лес покинули.

Скоро я так научился стадо пасти и оберегать, что не надо было стаду и пастуха.

И без него я со всем стадом управлялся.

Бывало, ляжет пастух и заснет, а я за него все дело делаю.

Ни одного ягненка у меня украсть нельзя было.

Иногда пастух по целым дням в деревне сидел, а я стадо нас.

И за это он так меня полюбил, что всяким куском со мной, бывало, делился.

Вот как-то раз заснул он на поле и что-то долго проспал у дороги.

Я тем временем стадо понемножку к водопою на реку гнал и довольно далеко стадо от пастуха отогнал.

Проснулся пастух, а барин по дороге катит.

Поравнялся барин с пастухом и спрашивает:

— Что же это ты так за стадом смотришь? Или не видишь, что стадо от тебя на полверсты ушло?

А пастух отвечает:

— Это, барин, ничего, при моем стаде есть черный пес, а тот пес лучше пастухов стадо оберегает.

Не поверил барин.

— Что ты мне глупости городишь, — говорит. — Вот хочешь об заклад биться, что я сейчас к стаду подойду и любую корову из него уведу.

Подумал пастух и отвечает:

— Давай об заклад биться. Коли уведешь какую-нибудь корову, так бери мое жалованье за целый год, а коли не уведешь, так заплати мне двести рублей.

Барин согласился.

Вышел он из брички, догнал стадо, подошел к нему и хотел было корову поймать.

А я как наскочу на него.

Как он ни отбивался от меня, а я ему все ноги изгрыз, да и самого бы искусал, если бы он не убежал.

Нечего делать.

Отдал он пастуху двести рублей и уехал.

А пастух меня с этого дня еще больше полюбил.

Прожил я с пастухом до осени.

И вдруг захотелось мне домой сбегать.

— Может быть, думаю, теперь баба моя смилуется и меня опять в человека превратит.

Оставил я стадо и побежал уже йод вечер, когда стадо уже к деревне шло, в свою деревню.

Подбежал я к своей избе и завыл.

Услыхала этот вой моя баба.

Вышла она из избы, огрела меня палкой по спине, да и говорит:

— Ах, ты опять здесь! Ну, хорошо, надоело тебе бегать черным псом, так полетай-ка теперь снегирем.

И превратился я тотчас же в снегиря.

Вспорхнул я, замахал крыльями и взлетел на дерево.

Тут я и птичий язык понимать стал.

Стал я с той поры на деревьях жить, на крышах, по дворам, полям летать, зерна собирать.

Осенью на полях зерен много было.

Жилось сытно.

А вот когда пришла холодная зима, да покрылась земля снегом, тут-то мне пришлось совсем плохо.

Нашего брата, птиц, много, а корма мало.

Иной раз день-деньской летаешь-летаешь, да так к вечеру и не насытишься, так голодным и уснешь на ветке.

Да и холод донимал, мороз иной раз так хватит, что на лету, того гляди, замерзнешь.

Вот летал я. летал, да как-то раз залетел в какое-то село и сел на ветке в садике.

А рядом со мной воробей присел.

Посмотрел я вниз и увидел западню.

А воробей мне и говорить:

— Вот, сынишка колдуна западню для нашего брата поставил.

Я спрашиваю:

— А каков этот колдун? Добрый или злой?

— Колдун добрый, — отвечает воробей.

Вот я и призадумался.

Голоден я в этот день был очень сильно.

За весь день удалось найти каких-нибудь сто зерен, а сто зерен мне обыкновенно и на полдня не хватало.

«А что, — стал думать я, — если мне самому в эту западню нарочно влететь. Зерна там есть».

«А поймают меня, так и кормить будут, и в тепле будут держать».

Сказано — сделано.

Слетел я на землю, а потом в западню влетел.

Захлопнулась за мною западня.

Поел я в темноте насыпанные в западне зерна, насытился и стал ждать.

Прошло часа три.

Но вот пришел сын колдуна. Гриша, вынул меня из западни и понос в дом.

Колдуна дома не было.

Прибежал к нему сынишка.

Показал меня и говорит:

— Вот какого я, папа, снегиря сегодня поймал. Я его сейчас в клетку посажу, буду кормить и поить.

Взял меня в руки колдун и стал во все стороны повертывать, со всех сторон меня осматривать.

Смотрел-смотрел и говорит:

— Нет, Гриша, этого снегиря ты не посадишь в клетку.

— Почему? — спрашивает Гриша.

— А потому, что это не снегирь, а человек.

Тут он дунул на меня, я и стал снова мужиком.

Обрадовался я. стал его благодарить, а потом стал его просить научить меня, как бы мою злую жену наказать.

Дал он мне прутик и говорит:

Возьми ты этот прутик в правую руку, хлестни им свою жену по правому плечу и скажи: «Ходила ты до сих пор бабой, а теперь побегай ослицей».

Поблагодарил я его, взял в правую руку прутик, запомнил деревню, в которой колдун жил, расспросил про дорогу до дому и пошел домой.

Шел-шел и пришел.

Пришел и спрятался за свой овин.

Вот дождался я вечера.

Гляжу, а моя жена из избы выходить, чтобы на поседки идти.

Вышел я из-за овина, подкрался к ней тихонько сзади, ударил ее прутиком по правому плечу.

— Ну, жена, ходила ты до сих пор бабой, а теперь побегай ослицей.

В ту же минуту моя жена в ослицу и превратилась.

Взял я палку и выгнал вон со двора.

Потом передумал, побежал за нею догнал, надел ей недоуздок и привязал ее в сарае.

С той поры стал я ее кормить гнилой соломой и кули на ее спине возить.

Проработал я на ней целых два года.

Мог бы я на ней и всю жизнь работать, да только жаль мне стало, наконец, свою бабу.

Подумал я, подумал и пошел опять к колдуну, который меня выручил.

Пришел и говорю:

— Не хочу больше бабу свою мучить. Сделай милость, научи, как мне ее снова в человека превратить.

Колдун и отвечает:

— Дам я тебе другой прутик. Возьми его в левую руку и ударь им ослицу.

Тут он мне дал прутик.

Поблагодарил я его и пошел домой.

Пришел я домой, вошел в сарай, взял прутик в левую руку и ударил им мою ослицу.

И в тот же миг ослица в мою бабу превратилась.

И с той поры моя жена совсем изменилась.

От былой злости и следа не осталось, стала она бабой степенной, ругаться перестала, и прожили мы с нею в мире и согласии до самой ее смерти.

Вот какое со мной диво-дивное приключилось.

А только и это еще не самое большое диво-дивное.

Живет от нас в ста верстах старый Никифор.

Тот, говорят, еще большее диво-дивное на своем веку видывал.

Поблагодарил Иван Федула за рассказ.

И захотелось ему Никифора повидать и от него про диво-дивное услыхать.

И про дом он совсем позабыл.

Простился он с Федулом, расспросил про дорогу и пошел Никифора искать.

Шесть дней он шел, по деревням ночевал, пока, наконец, до той деревни не дошел, в которой Никифор старый жил.

И сам устал, и сапоги истрепал, пока до Никифора дошел.

Дед Никифор на лугу сидел и белые пряники ел.

Поздоровался с ним Иван, рассказал ему, что раньше слыхал и зачем к нему. Никифору, пришел, и стал Никифора просить, чтобы он ему про диво-дивное рассказал.

А Никифор и отвечает:

— Изволь, парень, отчего мне тебе не рассказать.

Да и стал Ивану про диво-дивное рассказывать.

V.

— Молод я тогда еще был.

Помню, незадолго перед этим я женился.

Ну, известно, жили мы. жили, крестьянскую свою работу работали, всякие, значит, там разные дела справляли.

А был у нас на деревне мужик по имени Тит.

Не стар был Тит, да только разумный, да смышленый был очень, что угодно смастерить мог.

А мог он это, сказывают, потому, что слово такое чудесное знал, с которым можно сделать было.

Вот жили, мы жили.

Раз по весне хлеба такие взошли, что мы нарадоваться не могли.

Что время дальше идет, то хлеба лучше становятся.

Стали колосья наливаться, так к земле колосья и гнутся.

Лет, почитай, двадцать деревня такого урожая не видала.

Только как подошло время жать, дожди и пошли.

Льет дождь дни и ночи.

Приуныли мужики.

Ждут день, другой, третий, пятый, думают, что вот-вот дождь перестанет, даст возможность хлеба сжать, просушить и свозить.

Так куда тебе!

Не перестает дождь, хоть ты что хочешь делай, да и баста, вот-вот погубит весь урожай, оставит нас нищими.

Так затосковали мужики, что места себе не находят, все как тени ходят.

Вышли мужики раз в поле, стоят под дождем, вздыхают.

Глядь — вдруг идет Тит.

А за ним поп с диаконом и псаломщиком.

Отслужили молебен.

Глядим, Тит с колен не встает.

Потом встал, ушел в деревню и стал оттуда решетины таскать.

Глядим мы и дивимся.

Вкопал он в землю решетину, влез доверху и привязал к концу ее другую решетину.

Потом спустился вниз, захватил с собой третью решетину, влез с нею наверх и привязал ее к концу второй решетины.

К концу третьей решетины привязал он четвертую, к концу четвертой — пятую.

И до тех пор он решетины эти надвязывал, пока, наконец, верхняя решетина в самые облака не уперлась.

Потом спустился он вниз.

Принес из деревни метлу, подвесил ее к себе за спину и давай вверх карабкаться.

Глядим мы, рты поразинули.

Вот долез Тит до облаков, встал на них, дошел до края, да как начнет метлой направо да налево махать.

Стал он облака метлой разгонять. словно дворник на улице грязь сметать.

Глядим, дыра в облаках прорвалась.

Сквозь нее солнышко пробилось.

А Тит знай, ходит по облакам, да их метлой во все стороны разгоняет.

Все больше и больше дыра в облаках делается.

Весь день до вечера ходил он по облакам и метлой своей облака разгонял.

А к вечеру все небо от облаков очистил, только кое-где белые хлопья небольшие оставил.

Ну-с, ладно.

Спустился он под вечер вниз.

С той поры, как бывало, начнут облака небо заволакивать, так сейчас Тит влезет па облака и разгонит их.

Так все время ведро и поддерживал, пока мужики хлеб собрали, и домой свезли.

А мужики за это миром его полосы собрали, высохнуть снопам дали и к нему домой хлеб свезли.

И такой у нас в том году урожай был, какого мы давно не видали.

Самые бедные и те оправились.

Жаль только, что Тит вскоре после этого Богу душу отдал.

Известно, в облаках сырость и мокрота, ну, и простудился человек.

Вот какое диво-дивное видел я.

Окончил свой рассказ Никифор и говорит:

— Да это еще что!.. Есть у меня знакомый мужик Селиван, по прозвищу Мудрец. Сказывают люди, что ждет он со дня на день увидеть при всех самое дивное диво.

Захотелось Ивану самое дивное диво и самому увидеть.

Стал он спрашивать:

— Как к тому Селивану-Мудрецу попасть, и какой дорогой к нему идти?

Рассказал ему Никифор все, как следует.

Поблагодарил его Иван и пошел.

От Никифоровой деревни Селиван-Мудрец в двухстах верстах жил.

Старого Селивана найти не трудно тут было.

Знали его и стар и млад.

VI.

Пришел к Селивану-Мудрецу Иван.

Рассказал ему свою историю и стал просить его, чтобы тот ему разрешил на самое дивное диво вместе с ним посмотреть.

А Селиван-Мудрец и отвечает:

— Вот, я уже и увидел только что самое большое диво-дивное.

Обернулся Иван, стал в разные стороны глядеть, — ничего особенного не видит.

И спрашивает он Селивана:

— Где же ты видишь диво-дивное?

А Селиван-Мудрец ему и отвечает:

— Ты сам и есть то диво-дивное! Ну, что ты дивишь народ? Что ты по белому-свету шатаешься, да сказками себя тешишь? Мужики сейчас все работают, хлеб на зиму припасают, урожай собирают, а ты хозяйство забыл, по свету белому шляешься, рот разиня, сказки слушаешь. Бог уж такого диво-дивного мужика, признаюсь, я до сих пор не видывал.

Только тут вспомнил Иван, что про хозяйство, с дивами-дивными, совсем забыл.

Покраснел он от стыда.

Поблагодарил он Селивана-Мудреца за правду, да и пошел скорее домой

Шел он, шел, наконец, и домой пришел.

Весь ободрался, на нищего стал похож.

Стала его тут мать ругать и бранить за то, что он на ее старые плечи все хозяйство бросил, а сам на три недели с лишним из дому ушел…

Половина зерна в поле осыпалась, только половину и успел собрать.

А немного еще бы проходил, так ничего бы не собрал.

Хорошо, что еще на посев и на зиму хватило.

Весной поздней пришлось телку продать.

Как ни скрывал Иван от мужиков свои похождения, да шила никак в мешке не утаишь.

Узнали про его хождения мужики.

Долго смеялись все над Иваном, как он диво-дивное искал.

И прозвали мужика с тех нор «Иваном диво-дивным».

Сказка об Иванушке-дурачке

I.

Жил да был в одном городе мужичок-простачок, по имени Пахом.

Пахом был мужик богатый, хозяйственный.

Была у него и хорошая, просторная изба и пара лошадей корова, да еще штук десять овец.

Словом, Пахом недостатка ни в чем не терпела», а между своими даже за богача слыл.

Была у Пахома и жена.

А от той жены Пахом трех сыновей прижил.

Старшего звали Семеном, среднего — Еремой, а младшего — Иваном.

Семен был парень разбитной, на ум хитрый, расторопный и славился на селе, как умница.

Ерема был ни умен, ни глуп, парень был работящий, ничем особенным не отличался и как-то ни перед кем не выделялся.

А Ивана все почитали дураком.

Иван был парень тихонький, всех немного дичился, вперед не выставлялся, любил один посидеть.

За то его дураком все и считали.

Была у Пахома и земля.

На той земле Пахом рожь, гречиху и овес сеял.

Долго ли, коротко ли жил Пахом, да только вдруг заметил, что его овсяное поле кто-то вытаптывает.

Как утром ни взглянет на поле Пахом, так только руками всплеснет.

Не столько овса поедено, сколько перетоптано.

«Ну, — подумал Пахом, — не иначе, как Михайло Иванович Топтыгин ко мне каждую ночь жалует».

Вот и задумал Пахом медведя извести.

Призвал он к себе сыновей и сказал им:

— Сынки вы мои милые, сами видите, что повадился к нам кто-то по ночам на овсяное поле ходить и то поле топтать. Надо нам врага этого поймать и его уничтожить. Ведите же от сей ночи очередь, и стерегите вы мое поле овсяное.

— Ладно, — сказали сыновья.

Пришел вечер, и сыновья порешили так: первую ночь старший сын стеречь будет, вторую — средний, а третью — младший.

Вот наступил вечер.

Взял старший сын ружье и пошел к овсяному полю.

Сидел-сидел, никого нет.

Захотелось Семену спать.

Прикурнул он на земле, да и заснул, как убитый.

А когда проснулся, так и увидал, что часть поля вытоптана.

Пришел Семен домой и говорить отцу:

— Прости, родимый батюшка. Сторожил я прилежно всю ночь, но никого не видал. А поле вытоптано.

— И никого не видал? — подивился Пахом.

— Никого, батюшка, — ответил Семен. — Всю ночь не смыкал глаз.

Наступил второй вечер.

Взял средний сын, Еремей, ружье н аркан и пошел к овсяному полю.

Сидел-сидел, потом склонил голову, да и заснул, как убитый.

Ночью ничего не видал, а на утро поле все-таки вытоптанным оказалось.

Пришел Еремей домой, стал отцу говорить:

— Всю ночь не спал я, батюшка, а вора не видал и шума не слыхал. Невидимкой он, видно, на нашу землю является.

Наступил третий вечер.

Стал на-стражу Иван-дурак собираться.

А старшие братья над ним только посмеиваются.

— И что тебе ходить, — говорят. — Уж если мы не видали, так, где уж тебе, дураку, увидеть!

А Иван-дурак, знай, ухмыляется.

Ну, и что же, — говорит. — Другой раз того умному не удастся, что удастся дураку.

Только ружья Иван-дурак с собой не взял.

Взял только краюшку хлеба, кринку с водой, да аркан и пошел стеречь овсяное поле.

Забрался в самый овес, да и стал ждать.

Как только ему спать захотелось, он краюшечку покушал, водицы из криночки попил, глядь, а сон ему и разогнало.

Сидел-сидел Иван-дурак, вдруг слышит, кто-то топочет.

Выглянул Иванушка-дурачок из овса, глядит — бежит к полю конек.

Конек сам маленький, уши здоровые, а на спине горб.

Сроду таких уродов Иванушка не видал.

Прибежал конек-горбунок к овсяному полю и давай по нему бегать.

Не столько ест овес, сколько топчет его.

Взял Иванушка аркан, подкрался к коньку-горбунку, да как кинет аркан!

Рванулся было конек-горбунок, да аркан ему горло сжал.

Обрадовался Иванушка.

«Вот, — думает, — диковинную животину поймал!»

Только вдруг слышит, а конек-горбунок с ним человеческим голосом говорит.

— Отпусти ты меня, Иванушка, сослужу я тебе за это службу.

Подивился Иванушка.

— А что же ты мне сделаешь? — спрашивает.

— Да что захочешь, то и сделаю, — отвечает конек-горбунок.

Подумал-подумал Иванушка, да и говорит:

— Ну, ладно. Беги себе, куда знаешь, да только нашего поля не трогай.

А конек-горбунок ему и отвечает:

— Как понадоблюсь я тебе, так выйди за околицу, да только крикни: «Конек-горбунок, встань передо мной, как лист перед травой». Вот я и прискачу.

Кивнул головой Иванушка-дурачок и отпустил на свободу конька-горбунка, а сам домой пошел, и спать завалился.

Обозлился Пахом утром, увидав, что Иван преспокойно дома спит.

Стал он сына ругать.

А Иванушка и говорит:

— Не за что меня ругать. Нынче ночью поля никто не топтал.

Посмотрел Пахом поле: и впрямь в эту ночь никто его не топтал.

А братья над Иванушкой, знай, подтрунивают: Дуракам всегда счастье. И сторожить не сторожил, и поля никто не вытоптал.

А Иванушка про конька-горбунка никому ни слова.

II.

Вот как-то заболела у царя его единственная дочь.

Опечалился царь.

Созвал он в свой дворец лучших докторов, велел им дочь свою, Елену-Красоту, лечить.

Да сколько ни бились доктора, а царевнин недуг никак извести не могли.

Что ни день, а царевне все хуже.

Вот-вот, того и гляди, помрет.

Совсем затосковал царь.

И велел он по всему царству объявить, что выдаст свою дочь, Елену-Красоту, замуж за того, кто ее от злого недуга излечит.

Полетели по всему царству гонцы царские.

— Гей вы, люди православные! — закричали они по всем городам. — Кто излечит из вас дочь царскую? Выдаст за того царь дочь свою. А коли помрет от того лечения Елена-Красота, то пусть уж не пеняет. Лютой смертью будет казнен.

Иванушка на улице сидел и подсолнушки лущил, когда на их улице вдруг царский гонец появился.

Собрался народ.

Пошел послушать гонца и Иванушка.

Объявил гонец народу слова царские.

Только никого желающих не нашлось.

Даже лекари на тот зов не отозвались, побоялись в случае неудачи казненными быть.

Один Иванушка призадумался.

Вспомнил он про конька-горбунка.

Но никому он о своих думках ничего не сказал, как не сказал и о том, как конька-горбунка поймал.

Глупым считался, а умно поступил.

III.

Думал-думал Иван, дождался вечера, вышел в поле, да как крикнет:

— Гей, конек-горбунок, стань передо мной, как лист перед травой!

Только успел крикнуть, ан, глядь, конек-горбунок уже перед ним стоит.

— Что тебе, — спрашивает, — Иванушка, нужно?

— Да вот, видишь ли, конек-горбунок. — говорит Иванушка. — Заболела царская дочь, и приказал царь всем сказать, что за того, кто царевну вылечит, он свою дочь отдаст. Не можешь ли ты мне в этом деле помочь?

А конек-горбунок отвечает:

— Почему не помочь, дело не трудное. Пойди к царю и скажи ему, что берешься царевну вылечить, а завтра вечером вызови меня, все, что надо, устроено будет.

Поблагодарил Иванушка конька-горбунка и пошел домой.

Подошел к отцу и говорит:

— Ну, благослови меня, батюшка. Пойду я завтра царскую дочь лечить. Хочу на царской дочери жениться.

Услыхали эти слова старшие братья, да как схватятся за бока, как начнут хохотать.

— Ах ты, дурак, дурак! Ведь, придет же такое тебе в голову! Должно быть, голову надоело на плечах носить.

Пахом тоже вступился.

Хоть и считал он Ивана дураком, да все-таки жалел его.

Стал он его уговаривать.

Да так и не уговорил.

— Не благословишь, так без благословения уйду, — твердить Иван.

Нечего делать.

Благословил Пахом сына, новый кафтан дал, чтобы перед царские очи не стыдно было предстать.

А мать ему лепешек в карман насовала.

Пробовали было и братья Ивана уговаривать, да он и их не послушал.

Наконец, братья махнули рукой:

— Нечего, мол, дурака разуму учить! Одной дурной головой на свете меньше будет, вот и все.

Переночевал Иванушка дома, утром приоделся, Богу помолился и пошел к царю.

Прямо во дворец лезет.

Стала его стража расспрашивать, кто он такой и зачем пришел.

А Иванушка и отвечает:

Так и так, пришел царскую дочь лечить. А зовут меня Иваном, по батюшке Пахомычем.

Доложили об Иване царю.

Вышел царь, подивился.

— Не с дурости ли, — спрашивает, — ты за это дело берешься? Уговор-то, чай знаешь? Где ж тебе простому крестьянину, было такой премудрости научиться?

Поклонился в пояс царю Иван, да отвечает:

— Не боюсь я, царь-государь, смерти. А хочу я твою дочь от злого недуга излечить. А где я. крестьянский сын, той премудрости научился, так протон уж сам знаю.

— Ну, что же, — говорить царь. — Лечи.

Велел он Ивана в комнате поместить, да кормить хорошенько.

Дождался Иванушка позднего вечера, вышел в поле, да как крикнет:

— Конек-горбунок, стань передо мною, как лист перед травою!

Глядь, а конек-горбунок уже перед ним стоит и головой весело поматывает.

— Ну, — говорит, — Иванушка, вот поскреби ты мое копыто. А что наскребешь, в тряпочку положи, с маслицем смешай, да той мазью царевне виски натри.

Сделал Иванушка, как приказывал ему конек-горбунок.

Поскреб он его копыто и отпустил на волю.

Пришел Иванушка во дворец, приказал себе маслица подать, сделал мазь и объявил, что хочет царевну видеть.

Пришел царь и повел его сам к дочери.

Как увидел Иванушка царевну, так только ахнул. Уж такая-то царевна раскрасавица была, что подобной ей во всем царстве не было.

Была царевна без чувства, даже отца не узнала.

Взял Иванушка свою мазь, помазал царевне виски.

И только что успел помазать, как тотчас же злой недуг красавицу оставил.

Открыла она свои ясные очи, улыбнулась отцу и встала с кровати такая здоровая, словно никогда ее хворь не брала.

Обрадовался царь.

Глядит на дочь и глазам своим не верит.

Стал он царевну ласкать и миловать, стал ей рассказывать. как она болела, как доктора ее спасти не могли и «как ее крестьянский сын Иванушка спас.

Повеселела царевна, стала петь и танцевать, да вдруг и затуманилась.

А затуманилась она тогда, когда отец ей рассказал, какой ценой ее выздоровление куплено.

Закручинилась царевна.

Вызвала она отца в другую горницу и говорит:

— Что же это ты, батюшка, сделал, меня, царевну, за простого мужика отдаешь?

И царь ей и говорит:

— Что же, дочка, поделаешь? Жизнь твоя-то мне дороже.

А дочка ему и говорит:

— Оставь ты меня, батюшка, с Иванушкой. Я сама с ним и сделаюсь.

Послушался царь царевны.

«А что же, — думает. — И впрямь, не гоже царскую дочь за мужика простого отдавать».

А в то же время нельзя и царского слова не исполнить.

Оставил он Иванушку с царевной, а сам и ушел.

Остался Иванушка с царевной.

Вот царевна и говорит Иванушке:

— Слушай ты меня, Иванушка! Сказал мой отец, царь-государь, что выдаст меня за того, кто меня от злого недуга избавит. Да только, ведь, у меня своя воля есть.

— Известно, — говорит Иванушка.

— Ну, вот, рада, что ты согласился. Так вот тебе и мой сказ. Исполнишь ты три моих желания, так я твоей женой буду, а не исполнишь — не взыщи.

Задумался Иванушка.

— Ну, ладно, — говорит. — Говори свое первое желание.

Вот и заговорила царевна:

— Достань мне, Иванушка, ту самую птицу, которая жар-птицей называется. А птица та хранится за сорока реками, за сорока царствами, за восьмидесятый замками, у славного царя Кардана, что непобедимым считается.

Опешил Иванушка.

Шутка ли сказать, такое дело сделать.

Вышел он от царевны, призадумался.

Дождался он вечера, вышел в чистое поле, да как крикнет:

— Конек-горбунок, встань передо мной, как лист перед травой!

И в ту же секунду конек-горбунок перед ним появился.

— Что тебе, Иванушка, нужно?

Заплакал Иванушка,

— Эх, конек-горбунок, — говорит. — И зачем только я царевну увидел! Ведь, вот она какую задачу мне задала. А я царства этого не знаю.

А конек-горбунок и отвечает:

— Эх, нашел о чем кручиниться, Иван! Скажи ей, что жар-птица у нее через три дня будет. А сам приходи сюда сейчас.

Пошел Иванушка-дурачен к царевне, да и говорит:

— Ну, царевна прекрасная, будет у тебя жар-птица через три дня.

Улыбнулась царевна.

«Ну, — думает, — поедет, а там, глядишь, и не приедет».

Простился Иванушка с царем и царевной, надел шапку и вышел в поле, где его конек-горбунок уже давно ждал.

— Ну, — говорит конек-горбунок, — слушай меня хорошенько, Иванушка. Как приедешь ты ко дворцу царя Кардана, так войди в него тихонечко. Во дворце о ту пору все спать будут. Войдешь ты во двор, войдешь в горницу. А в той горнице ни ламп, ни свечей нет, а светло, словно днем. А светло потому, что сидит там в клетке жар-птица, у которой каждое перышко, словно луч солнца, светится. Возьми ты эту жар-птицу, да только клетки не бери. А теперь, пока что, садись мне на спину, да вперед не смотри.

Сел Иванушка на конька-горбунка, задом наперед, ухватился ему за хвост.

Взвился конек на воздух.

Полетели они через леса дремучие, через поля широкие, перелетели через сорок рек широких и очутились в царстве царя Кардана.

Ночь была, когда Иванушка до дворца доехал.

Посмотрел, а стража вся спит.

Конек-горбунок прямо через ограду перелетел и около двери встал.

Отворил Иванушка дверь, да чуть не ослеп.

Такой свет в комнате, словно там три солнца находится.

А это не три солнца, а всего одна жар-птица сидит, и вся она сиянием светится, как жар горит.

Открыл Иван дверцу, вынул жар-птицу, да вдруг и остановился.

Видит — клетка вся из золота, драгоценными камнями усыпана.

Жаль стало Иванушке клетки.

Посадил он жар-птицу обратно в клетку, хотел ее поднять.

И вдруг, как зазвонят колокола, как зазвонят струны.

Весь дворец на ноги поднялся.

А зазвонили колокола и зазвенели струны потому, что от клетки к колоколам нити были протянуты и посредством тех нитей вся тревога поднялась.

Испугался Иванушка, бросился к выходу.

Едва успел на конька-горбунка вскочить, чуть от сабель стражи не погиб.

Взвился конек-горбунок под самое небо, за облака белые.

Только головой покачал конек-горбунок.

— Эх, — говорит, — Иванушка! Не послушал ты меня. Придется теперь еще сутки переждать. А если ты и теперь за клетку возьмешься, так не видать тебе ни жар-птицы, ни царевны.

Только теперь Иванушка понял, какую глупость он сделал. Переждали они день весь в лесу темном, а ночью снова во дворец его конек-горбунок принес.

На этот раз Иванушка умнее поступил.

Вошел он в ту комнату, в которой жар-птица сидела, взял ее из клетки, до клетки рукой не дотронулся. а самую птицу в мешок сунул и во двор вышел.

Сел он на конька-горбунка. взвился на воздух.

И двух дней не прошло, как он назад во дворец царя Дарана прилетел.

Ночь была.

А как приехал Иванушка во дворец, да вынул из мешка жар-птицу, так вся стража наружу высыпала, думала, что пожар горит.

Даже сам царь с царевной с перепугу из дворца выскочили.

А Иванушка подошел к царевне, да и подает ей жар-птицу.

— Вот, — говорит, — царевна прекрасная, то, что вы просили.

Затуманилась царевна прекрасная, видит, что ее дело не выходит. «Ну, — думает, — авось моего второго желания не исполнит».

— Хорошо, — говорит. — Первое ты мое желание исполнил, а теперь второе мое желанье исполни. Есть тут за тридевять земель царство славного царя Радея. И есть у того царя Радея конь, а у того коня белоснежного — золотая грива. И знаменит этот конь тем, что может он любую реку переплыть, любой овраг перескочить, через любую гору перепрыгнуть.

Подумал Иван, да и говорит:

— Ну, ладно, царевна прекрасная. Так и быть, может быть, и вторую просьбу твою удастся исполнить.

А царь и царедворцы только на Иванушку поглядывают, да диву дивуются.

Мужицкий сын, а царевну лучше всех докторов вылечил, жар-птицу от непобедимого царя достал.

Вышел Иванушка из дворца, дождался вечера темного, вышел в поле чистое и кликнул своего конька-горбунка.

И лишь только кликнул, как тотчас конек-горбунок перед ним предстал.

Рассказал Иванушка ему про свое горе.

А конек-горбунок и говорит ему:

— Эх. Иванушка, не печалься. Сослужу я тебе службу верную, достану тебе и златогривого коня, как достал и жар-птицу. Садись на меня.

Сел Иванушка на конька-горбунка задом наперед, и помчался конек-горбунок пуще ветра буйного, пуще стрелы каленой.

И полсуток не прошло, как Иванушка в тридесятое царство примчался и темной ночью около дворца царя Радея очутился.

Вот и говорит ему конек-горбунок:

— Ну, Иванушка, иди ты в конюшню царскую. В той конюшне златогривый конь стоит. А того коня ты по блеску узнаешь. Возьми ты этого коня за гриву, да только недоуздка драгоценного не трогай. А как недоуздок тронешь, так будет с тобою такая же неудача, какая с жар-птицей была.

Соскочил Иванушка с конька-горбунка, видит — около конюшни все конюха сном повальным спят.

Взял он отвязал у старшего конюха с пояса золотой ключ, отпер конюшню с золотым замком и вошел в нее.

Видит — и впрямь златогривый конь в стойле стоит, так грива в темноте и блестит.

А рядом драгоценная уздечка висит, на коне недоуздок бриллиантами сверкает.

Да только не прельстился на этот раз Иванушка драгоценным недоуздком, послушал совета конька-горбунка.

Отвязал он коня златогривого от яслей, надел на него простой оборот, вывел во двор.

А слуги все спят.

А конек-горбунок и говорит:

— Ну, Иванушка, садись ты на златогривого коня, скачи ко дворцу царя, скажи, что добыл ты добычу славную, а меня, когда нужно, позовешь.

Поблагодарил Иванушка конька-горбунка, сел на коня златогривого.

И только ударил коня по крутым бедрам, как взвился конь на дыбы и поскакал так, что только пыль понеслась.

Не успел Иванушка очнуться, как уже перед дворцом царя своего очнулся.

Как услыхал царь топот конский, да топот богатырский, так и вскочил с постели.

Даже и царевна с постели вскочила.

Выскочили все на улицу, глядь, а Иванушка на златогривом коне скачет.

Из ноздрей коня дым валит, изо рта огонь пышет.

Только руками развели царь и придворные.

А Иван-царевич в пояс царевне поклонился и коня златогривого ей в подарок преподнес.

— Извольте, царевна, — говорит.

Призадумалась царевна.

Видит уж, что Иван-дурак все самые трудные поручения выполнил.

Да и сказала она по чистой совести:

— Пошла бы я за тебя замуж, Иванушка, да только не пригож ты. Вот если бы ты смог пригожим стать. Вот тогда я бы за тебя пошла.

Понурил голову Иванушка.

Ну, что тут делать?

Попросил он царевну сутки сроку ему дать, а как пришла ночь, свистнул своего конька-горбунка.

Прибежал конек-горбунок и спрашивает:

— О чем, Иванушка, снова тужишь?

А Иванушка и отвечает:

— Как же мне не тужить? Ну, дело другое — достать что-нибудь! А, ведь, моя-то невеста хочет, чтобы я пригожим стал.

— Ах, вишь, оно что, — засмеялся конек-горбунок.

А Иван знай, плачет.

— Плакал, я плакал, — говорит. — Да что туг поделаешь? Достать что-нибудь ты, конечно, можешь. А красивым разве можно человека сделать? Уж каким родился, таким и будет человек.

Выслушал Иванушку конек-горбунок, да и отвечает:

— Не тужи, Иванушка. Может быть, я и теперь твоему горю помогу. Иди-ка ты к реке, сними с себя все платье, вымойся хорошенько и ко мне приходи.

Послушался Иванушка конька-горбунка.

Пошел он к реке, разделся, вымылся и к коньку-горбунку назад пришел.

А конек-горбунок говорит ему:

— Ну, Иванушка, полезай ко мне в правое ухо, а из левого вылезай.

Влез Иванушка-дурачок коньку-горбунку в правое ухо, вылез в левое, да как взглянул на себя, так только ахнул.

Глядит на себя — глазам не верит.

На плечах шелковый, шитый золотом кафтан, на голове шапка соболья с алым верхом, на ногах сапожки сафьяновые.

Сунул Иванушка руку в карман — монисто драгоценное нашел.

А конек-горбунок ему и говорит:

— Ну, вот теперь ступай во дворец, царевне монисто подари и себя покажи.

Пошел Иван во дворец, приказал о себе царевне доложить.

Вышла к нему царевна, да как взглянула на него, так сразу и влюбилась.

Понравился Иван и царю.

Устроил он тут на радости пир и свадьбу.

Велел он на тот пир всех знатных люден звать.

А Иванушка приказал своих родителей и братьев позвать, послал им дорогие платья.

А Пахом и его старшие сыновья ничего не подозревали.

Удивились они, получив платья, явились во дворец.

Да как увидели Ивана, так даже растерялись.

Рассказал тут сам Иванушка, как все случилось, пригласил с собой во дворец жить.

Отпраздновал царь свадьбу по-царски, попировали три дня.

Потом гости по домам разъехались, только Пахом с женой и со старшими сыновьями во дворце жить остались.

И стали все с этого времени во дворце жить да поживать, да добра наживать.

И конек-горбунок стал с ними жить, а Иван ему каждое утро сам пшеницы-белоярой засыпать.

А когда старый царь умер, царством Иван управлять стал, а братьев своих министрами сделал.

И были все его управлением очень довольны и слава о нем по всем царствам разлетелась.

Иван-Сирота

Жил-был один старик.

А у этого старика был сын, по имени Иван.

Была у старика хата, курочка, утка, петух да куль муки.

Вот почувствовал однажды старик, что приходит ему конец, призвал к себе сына и говорит:

— Ну, Иван, пожил я довольно, пора моим старым костям и на покой. Оставляю я тебе курочку, утку, петуха да куль муки. Живи тихо и смирно, не делай никому худого, авось, Господь сироту не оставит.

Сказал это старик, благословил сына и умер.

Долго горевал Иван, да ничем нельзя было помочь горю.

Похоронил он отца и стал жить один в своей избушке.

Вот пришел раз Иван с работы, только было хотел корку хлеба поесть, глядь — к избе ветхий старичок подходит.

Подошел старичок к окну, увидал Ивана и говорить:

— Божий человек, накорми меня, старика. Целый день маковой росинки во рту не было.

А Иван и отвечает:

— Заходи, дедушка, в избу.

Зашел ветхий старичок в избу, помолился на образа и сел на лавку.

А Иван принес дров, затопил печь, зарезал курочку, зажарил ее и подал гостю.

Съел ветхий старичок курочку, поблагодарил и говорить:

— Спасибо тебе, Иван-Сирота. У самого у тебя мало было, а меня, старика, пожалел. Отблагодарю и я тебя. Слушай лее меня хорошенько. Как пойдешь ты через пять дней в ноле, увидишь на дороге камешек пестренький. Возьми этот камешек, и спрячь в карман. Не простой это будет камешек. Как переложишь ты его за пазуху, так станешь ты птичий язык понимать.

Сказал это ветхий старичок и ушел.

А Иван за работу принялся.

Вот пошел он на следующий день на работу, наработался в волю, и вернулся домой.

Глядь, а к его избе еще более ветхий старичок идет.

Подошел старец к окну и говорит:

— Не покормишь ли меня, добрый молодец? Вот уж двое суток, как я ничего не ел.

Жаль стало Ивану старца.

Позвал он его в избу, принес дров, затопил печь, зарезал уточку, изжарил ее и подать ветхому старику.

Съел старик уточку и говорит:

— Ну, спасибо тебе, добрый молодец. Сам беден, а для меня уточки не пожалел. Отблагодарю и я тебя за это. Слушай меня хорошенько: как будешь ты через четыре дня возвращаться с поля домой, увидишь ты больного щенка. Возьми к себе. Не простой то будет щенок, а дивный, будет он речь твою понимать и человеческим голосом говорить.

Сказал это ветхий старичок и ушел.

Пошел на третий день работать в поле Иван.

Наработался в волю, пришел домой, взял было краюшку хлеба, и хотел за еду приняться, глядь, — а к окну старик идет.

Старый-престарый, борода седая до земли, еле ноги передвигает, на палку опирается.

Подошел третий старец к окну и говорит:

— Здравствуй, Иван-Сирота. Покорми меня, старца. Три дня ничего я не ел, совсем с голоду умираю.

Жаль стало Ивану старца, он и говорит ему:

— Заходи, дедушка, в избу, авось, голодного не отпущу.

А сам затопил печь, зарезал петушка, изжарил его и подал старцу.

Съел старец петушка и говорит:

— Спасибо тебе, Иван-Сирота. Не пожалел ты для меня последнего петушка, отблагодарю и я тебя.

Вынул тут старец из кармана золотой перстенек, подал его Ивану-Сироте и говорит:

— Коли будешь ты в беде, надень этот перстенек на палец, он тебе в беде поможет.

Сказал это старец, помолился на образа, поблагодарил еще раз Ивана-Сироту и ушел.

Вот прошло пять дней с той поры, как к Ивану первый старец приходил.

Встал утром Иван, попил водички, поел хлебца и пошел в поле.

Вышел на дорогу, глядит, — камешек рябенький лежит.

Поднял его Иван-Сирота, положил в карман и пошел дальше.

Поработал он в июле, сколько было нужно и отправился домой.

Глядь, — сидит в траве больной щенок, да так жалобно повизгивает.

Поднял Иван щенка, взял его на руки и принес домой.

Только посадил было его дома на лавку, а щенок и говорит человеческим голосом:

— Ну, Иван, взял ты меня, больного щенка, сумей и выкормить. Дай мне барана.

— Дал бы я тебе барана, да нет у меня его и денег нет. У самого только три пригоршни муки, — отвечает Иван.

А щенок и говорит:

— Продай соху и борону, а на те деньги мне барана купи. Наберусь я силы — тебе же службу сослужу.

Послушался Иван-Сирота.

Продал он соху и борону, купил барана, заколол и дал щенку.

А сам себе из горсти муки лепешку испек.

Съел щенок барана, стал вдвое больше, лег под лавку и до следующего дня проспал.

Наступил следующий день, щенок и говорит Ивану:

— Чувствую я, хозяин, что силы у меня прибавилось. Давай мне сегодня пять баранов.

— Да где же я их возьму? — спрашивает Иван-Сирота.

А щенок и отвечает:

— Продай лошадь. А уж я тебе услужу.

Послушал Иван щенка, продал лошадь, купил пятерых баранов, зарезал их и отдал щенку.

Съел их щенок, стал здоровым псом, лег под лавку п проспал до утра.

Проснулся пес утром и говорит Ивану:

Ну, хозяин, прокормил ты меня два дня, прокорми меня и сегодня. Чувствую я голод великий, чувствую, что наберусь я силы сегодня окончательно. Достань-ка мне десять баранов.

Призадумался Иван.

А пес ему снова говорит:

— Продай избу, не пожалеешь. Отплачу я тебе хорошо за твою заботу.

Послушал своего пса Иван.

Продал он избу, купил десять баранов, зарезал их и дал псу.

А сам из последней горсти муки лепешку себе испек и ею закусил.

Съел пес всех десятерых баранов и превратился в могучего пса, в такого здорового, что даже под лавкой ему места не хватало.

Лег он посреди избы и заснул.

А Иван-Сирота тем временем шапку надел, да и пошел в лес погулять.

Пришел он в лес, сел под деревом и сидит.

Вдруг видит. — прилетели на дерево два щегла.

Сели на веточку и стали друг с другом разговаривать.

Вот и слышит Иван, как один из щеглов говорит:

— Ну, братец, полетал я сегодня по белому свету. Летал я в восьмое отсюда царство и видел я диво-дивное. В большом лесу видел я поляну, а посреди той поляны чугунная плита лежит и к той плите кольцо приковано. Только вылетел я на ту поляну, глядь, а плита приподнялась и из нее дух вышел. Вышел тот дух и говорить: — «Ну, еще ни один простой человек мною повелевать не научился. А то бы тот человек моим господином стал и я для него все бы делать должен был, а богатство трех колдуний к нему бы перешло».

А другой щегленок и говорит:

— Экую, брат, новость сказал, я уже давно эту поляну и духа видел. И знаю, какое слово человек ему сказать должен, чтобы его покорить. Да только, чтобы это слово силу имело, надо разрешение от трех старух получить, что в дремучем лесу, в седьмом царстве отсюда, живут.

Первый щегол и спрашивает:

— А какие это слова?

— Да вот, стоит только, после разрешения трех старух, сказать: — «дух, появись!» — все будет готово, — ответил другой щегол.

Поговорили еще птички и улетели.

А Иван-Сирота те слова их запомнил.

Посидел он под дереном еще некоторое время и пошел домой.

Пришел, разделся, лег в постель, а сам думает:

«Что же это вышло? То у меня и изба, и лошадь, и борона, и соха была, а теперь я понимаю птичий язык, есть у меня пес богатырский и перстенек, а есть нечего и ни кола, ни двора не осталось».

Заснул Иван-Сирота печальный-препечальный.

Проснулся на следующий день Иван-Сирота, а пес богатырский около его кровати сидит и на него глядит.

И говорит пес Ивану:

— Что вчера поделывал, хозяин?

Рассказал тут Иван-Сирота, как ходил он гулять и что слышал от птичек, рассказал про думы свои невеселые.

А пес богатырский и отвечает ему:

— Не тужи, хозяин. Сум ел ты меня три дня прокормить, не пожалел своего добра, а теперь и я тебе службу сослужу. Садись верхом на меня, пойдем тех трех старух искать.

Сел Иван-Сирота верхом на пса, и понесся пес богатырский по полям и лесам, шибче ласточки быстролетной.

Долго ли, коротко ли бежал пес быстроногий, а только прибежал он, наконец, в седьмое царство.

Перебежал пес через огромное поле, перепрыгнул через реку, побежал лесом.

Глядит Иван-Сирота — избушка стоит.

Стоит избушка на курьих ножках, к нему задом, а передом к такой чаще, сквозь которую и продраться силком нельзя.

Иван и говорит:

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к чаще задом.

Избушка и повернулась.

Слез на землю Иван-Сирота и только было хотел в избушку войти, а пес ему и говорит:

— Будет тебя, хозяин, старуха потчевать. Все ешь и пей, только яблока нипочем не ешь.

Вошел Иван-Сирота в избушку, а там на скамейке седая старушка сидит.

Увидала старушка Ивана и спрашивает:

— Зачем, Иванушка, сюда пожаловал?

Рассказал тут Иван-Сирота, как он разговор птичек подслушал, и стал старуху просить, чтобы та ему разрешение дала.

Старуха выслушала и говорить:

— Вот, отведай сперва моего хлеба-соли, а там и разрешение тебе дам.

Накрыла тут етаруха на стол, вынула из печки разные блюда и стала Ивана-Сироту разными вкусными кушаньями подчевать.

Потом достала с полки красное яблочко и говорит:

— Закуси теперь сладким яблочком.

Только сколько ни упрашивала она Ивана то яблочко скушать, тот даже в руки не захотел его взять.

Побилась-побилась старуха, видит, ничего с Иваном не поделаешь, и говорит ему:

— Ну. Иван-Сирота, выдержал ты искушение, получай яге и мое разрешение.

Отрезала она тут прядку своих волос и говорит снова:

— Возьми ты эту прядку, поезжай к моей сестре, отдай ей эту прядку и расскажи ей, как ты у меня погостил.

Взял Иван-Сирота прядку волос, поблагодарил старуху, вышел из избушки, вскочил на пса богатырского и поехал дальше.

Долго ли, коротко ли ехали они, а только приехали они на большую поляну.

Глядит Иван, а посреди поляны на одном столбе стоит избушка, да так шибко кружится, что ветер от нее идет.

Подъехал Иван к избушке, слез на землю и говорить:

— Избушка, избушка, но вертись, а лучше остановись.

Избушка остановилась.

Хотел было Иван-Сирота в нее войти, а пес ему и говорит:

— Будет тебя, хозяин, старуха подчевать, а потом спать на скамейке укладывать. Ешь и пей все и спать ложись. Только как погасит старуха огонь, ты осторожно пошарь под лавкой. Будет у нее под той лавкой овца лежать. Возьми ты ту овцу и на свое место положи, а сам под лавкой засни.

Вошел Иван-Сирота в избушку, видит — за пряжей старуха сидит, еще старше, чем первая.

Увидала она Ивана и спрашивает:

— Зачем, Иван, ко мне пожаловал?

Рассказал тут ей Иван, как он птичий разговор подслушал, как у ее младшей сестры побывал, и подал ей клок волос, который ему ее младшая сестра дала.

— Узнаю сестрины волосы, — сказала старуха. — Ну, милости просим. Отведай моего хлеба-соли, отдохни с дороги хорошенько, а завтра и я тебе разрешение дам.

Накрыла тут вторая старуха стол чистой скатертью, уставила его весь разными вкусными кушаньями, наставила квасов да медов и стала Ивана-сироту подпевать.

А Иван ест, да похваливает, пьет, да облизывается.

Глядь, и вечер наступил.

Наелся, напился Иван, а старуха ему и говорит: Ну, а теперь спать вот сюда, на скамейку, ложись. Поспи хорошенько с дороги.

Лег Иван на лавке, а старуха загасила лучину н легла на кровати.

Нащупал Иван под лавкой овцу, взял ее осторожненько, положил на свое место, а сам под лавкой лег и заснул.

Услыхала старуха храп, поняла, что Иван заснул, слезла тихонько с кровати, нашла ощупью острый топор, подкралась к тому месту, где Ивана положила, нащупала овцу и думает:

«Это голова Ивана».

Размахнулась топором она, да как ударит им по овце, так голова овечья на пол и покатилась.

Бросила старуха на пол топор, сама легла на постель и думает:

«Нет уж, любезный, теперь не овладеешь духом подземелья».

Утром проснулся чуть-свет Иван-Сирота, увидел топор и овцу, топор спрятал, а овцу и голову ее вынес из избы и закопал, пол и лавку подмыл, а сам на лавке лег.

Проснулась старуха, да только ахнула.

А Иван-Сирота ей и говорит:

Что смотришь, старуха? Думаешь, что если ты мне голову отрубила, так я и мертвый. Да разве не знаешь, что у меня такая голова, что, сколько ее ни руби, она снова на свое место пристанет. Коли первый раз ее отрубит кто, то голова моя только на место станет, а коли, кто ее во второй раз отрубит, так голова сначала все кругом спалит, а потом на место станет.

Испугалась старуха, не решилась во второй раз пробовать Ивану голову рубить и говорит:

— Ну, добрый молодец, возьми и мое разрешение. Вот тебе перышко рябенькое; приедешь к нашей старшей сестре, покажи ей это перышко, да расскажи ей, как у меня побывал.

А сама думает:

«Ну, от старшей-то сестры ты не вывернешься!»

Поблагодарил Иван-Сирота вторую старуху, сел на пса богатырского и поехал дальше.

Ехал Иван, ехал, да и приехал на опушку леса.

Смотрит, а на той опушке изба стоит, вокруг избы забор высокий, а к забору шесты приделаны, а на тех шестах черепа человеческие насажены.

Испугался Иван-Сирота.

А пес ему и говорит:

— Не бойся, хозяин. Ешь и пей смело, только не бери с собой ничего от нее в дорогу.

Вошел в избу Иван-Сирота.

И ворота и двери перед ним сами открылись,

Увидала Ивана третья старуха и говорит:

— Здравствуй. Иван-Сирота. Зачем ко мне пожаловал?

Рассказал и ей Иван, как подслушал птичий разговор, как побывал у двух ее младших сестер, и подал ей перышко рябенькое.

Посмотрела старуха на перышко и говорит:

— Да, это перышко курочки моей средней сестры. Ну, милости просим. Закуси, чем Бог послал, а потом я тебе и разрешение дам.

А сама старуха и думает:

«Разрешение-то я тебе дам, да доедешь ли с ним, молодец, до места».

Накрыла старуха на стол, наставила на него разные кушанья, наставила медов сладких и стала Ивана подпевать.

Наелся, напился Иван, а старуха ему и говорит:

— Ну, получи, Иванушка, и мое разрешение. Поезжай в путь-дороженьку. Возьми с собою этот перстень с камнем самоцветным. Без него не подойти тебе к плите. Как подъедешь ты к плите на сто верст, надень этот перстень на палец и тогда смело поезжай. А откуда сто верст до плиты останется, ты узнаешь по двум обгорелым липам, которые рядом стоят.

Забыл Иван-Сирота про слова своего пса и помчался дальше.

Долго ли, коротко ли, приехал Иван-Сирота в восьмое царство и доехал до двух обгорелых лип, что рядом стояли.

Вынул Иван из кармана старухин перстень, надел на палец.

И только успел он надеть перстень, как тут же свалился мертвым на землю.

Заплакал пес богатырский.

Понял он, что не послушал его указаний Иван-Сирота, да только никак не мог догадаться, что взял он у старой колдуньи.

Сел он около мертвого Ивана и завыл жалобно.

Потом стал осматривать Ивана и увидел на пальце его перстень с камнем самоцветным.

Вдруг слышит пес — шум по лесу идет.

Догадался верный пес, что это старая колдунья идет, чтобы Ивану голову отрубить и на шест у своего забора ее насадить.

Схватил пес Ивана за палец и откусил его вместе.

Как только откусил пес палец у Ивана, так Иван сразу и ожил.

А пес, верный нечаянно палец с перстнем проглотил.

Да тут же и сдох.

Посмотрел Иван-Сирота, видит — сдох его верный пес.

Заплакал Иван-Сирота.

А шум по лесу все сильнее идет.

Услыхал его Иван и побежал без оглядки, куда глаза глядят.

Добежал он до какой-то пещеры и спрятался в ней.

Вот прибежала злая ведьма к двум обгорелым липкам и зашипела от злобы.

Думала Ивана найти, а нашла пса.

Жалко стало ей перстня чудесного.

Думала она Ивана мертвым найти, голову ему отрубить, а перстень назад после этого себе назад взять, а вышло, что от перстня собака сдохла, а Иван невредимым куда-то ушел.

Стала колдунья Ивана искать.

Избегала весь лес, да как ни с чем к двум липкам и вернулась.

Стала она около пса колдовать и узнала, что кольцо ее у пса в желудке лежит.

Вынула она из кармана порошок и посыпала его в ноздри псу.

Пес от этого порошка как чихнет.

Кольцо с пальцем и выскочило.

Ожил сразу пес, да пока колдунья перстень с Иванова пальца снимала, пустился со всех ног прочь от колдуньи.

Оглянулась колдунья, а пса и след простыл.

Бежит пес по лесу, а сам следы обнюхивает.

Добежал он, наконец, до той пещеры, в которой Иван-Сирота скрылся, вбежал в нее и предстал перед Иваном.

Обрадовался Иван, стал своего друга гладить и ласкать, а пес и говорит:

— Ну, хозяин, мешкать некогда. Садись ко мне на спину, да поедем дальше.

В час сто верст проехали и очутились, наконец, на большой лужайке.

Поискал Иван-Сирота и нашел на лужайке плиту чугунную с чугунным кольцом.

Встал перед нею Иван-сирота и произнес:

— Дух, появись!

Не успел он промолвить эти слова, как плита с шумом поднялась, и из подземелья выскочил огромный дух.

— Я слушаю твои приказания, господин, — проговорил дух.

Подумал-подумал Иван и говорит:

— Приготовь-ка ты нам, прежде всего, поесть.

Хлопнул дух в ладоши, и тотчас же несколько подвластных ему духов выскочило из подземелья, неся два стола, два стула, разные кушанья, фрукты, сласти и напитки.

Сели — Иван за один стол, а пес за другой, и принялись за еду.

Наелся досыта Иван и спрашивает:

— Что вы за духи и что это за подземелье?

— Я дух этого подземелья, — ответил первый дух. — А остальные духи — мои слуги. Скрыты в этом подземелье богатства тех трех старух, у которых ты был. Много добрых молодцов до него добирались, да хоть сестры и давали разрешение, но все молодцы либо у первой засыпали, либо у второй погибали, либо у третьей головы складывали. А теперь ты — наш господин. Только берегись, не захотят они тебе простить, что ты их сокровищами овладел, и постараются тебе отомстить.

Только что сказал это дух, как послышался в лесу гул.

А это три колдуньи вместе собрались и за Иваном в погоню пустились.

Летят по лесу, деревья с корнями выворачивают да словно соломинки их по сторонам пошвыривают, дорогу себе очищают.

Обернулся Иван-Сирота к духу и говорит ему:

— Закрой подземелье так, чтобы колдуньи его открыть не могли. Да садись за моей спиной.

Запер дух подземелье, а гул все громче становится, так по лесу треск и идет.

Вскочил на пса богатырского Иван-Сирота, посадил сзади себя духа, и понесся пес, словно ветер степной.

Долго скакали они, да вдруг слышат тихий шум сзади.

Остановил пса Иван-Сирота, приложил ухо к земле и стал прислушиваться.

Слышит треск, и гул по лесу идет.

Догадался он, что три колдуньи за ним гонятся.

Вскочил он снова на пса, и помчался пес богатырский еще быстрее.

Три дня и три ночи мчался верный пес без отдыху.

А шум все ближе и ближе, шум все слышнее и слышнее, лес так и стонет от треска.

Оглянулся Иван-Сирота, а три колдуньи их уже нагоняют, только четверть версты им до Ивана осталось.

Набрался сил пес богатырский, припустил что есть духу, оглянулся Иван назад, а колдуньи не отстают, только все еще больше приближаются.

Уже несколько саженей осталось, вот-вот схватят пса и Ивана.

Вспомнил тут Иван-Сирота про перстенек, который ему старик дал.

Надел он его на палец и только успел его надеть, как за хвостом пса огненная река образовалась.

Очутились все три колдуньи в огненном пламени, да так и сгорели в нем.

Спрятал Иван-Сирота перстенек обратно в карман, огненное море исчезло, а вместе с ним исчезли все три колдуньи.

Обрадовался Иван-Сирота и говорит:

— Ну, пес мой верный, неси ты нас снова назад, к подземелью злых колдуний.

Повернул пес и помчался назад.

Вот бежал он, бежал и прибежал, наконец, до того самого места, где подземелье находилось.

Хлопнул дух в ладоши, и тотчас лее отворилось подземелье.

Выскочили из него второстепенные духи, схватили Ивана-Сироту и спустили его на дно колодца.

Открыл старший дух дверь, и Иван вошел в огромный зал, освещенный светом, который исходил неизвестно откуда.

И увидал тут Иван, что весь зал наполнен серебряными сосудами, посудой, дорогими коврами и разными картинами и кучами серебряных монет.

Это сокровища младшей колдуньи, теперь все это принадлежит тебе, господин мой, — проговорил дух.

Полюбовался Иван чудными вещами и пошел дальше за духом.

Вошли они в другой зал.

Видит Иван, — наполнен зал разной золотой посудой, драгоценными золотыми вазами, столами и стульями из слоновой кости.

— Это, господин, сокровища второй сестры, — проговорил дух. — Но ничего так не ценила колдунья, как вот эту палочку.

Тут дух подвел Ивана-Сироту к золотому столу и показал ему хрустальную палочку.

— Если махнешь ты, господин, этой палочкой, то тотчас же появится на том месте, где ты стоишь, хрустальный дворец, — сказал дух.

Взял Иван палочку и пошел дальше.

Вот вошли они в третий зал.

Взглянул Иван, да так и ахнул.

Видит — самоцветные камни грудами лежат, так разными огнями и горят.

А у задней стены, на кровати из слоновой кости, царевна стоит.

Так прекрасна была царевна, что ни в сказке сказать, ни пером написать.

Взглянул на нее Иван — и глаз от нее отвести не может.

А дух и говорит:

— Это богатство старшей колдуньи, господин. Тридцать лет томилась у нея в заточении царевна, тридцать лет спала она непробудным сном. Но если ты возьмешь воды вон из того золотого кубка и вспрыснешь ее, она тотчас же проснется.

Обрадовался Иван.

Схватил он кубок золотой и вспрыснул царевну живой водой.

Открыла царевна ясные очи, стала Ивана-Сироту благодарить.

Взял ее царевич за белые руки и тут же ей предложение сделал.

Посмотрела прекрасная царевна на Ивана-Сироту, и понравился ей добрый молодец.

Согласилась она стать его женой, и пошли они вон из подземелья.

А духу Иван-Сирота приказал из подземелья все богатства вывести и на верблюдов погрузить.

Хлопнул в ладоши большой дух.

И появились перед ним все подвластные ему духи.

Приказал им старший дух тотчас же тысячу верблюдов достать п на них все богатства погрузить.

А Ивана-Сироту и царевну сам старший дух из подземелья вынес.

Поклонился тут дух Ивану и говорить:

— Сослужил я тебе службу, Иван-Сирота, отпусти ты нас теперь на свободу. Долго жили мы в неволе у трех колдуний, только и делали, что их богатства стерегли. А я тебе последнюю службу сослужу.

— Ладно, — отвечает Иван.

Дух и говорит:

— Поезжай на восток, все прямо. Проедешь ты ровно сорок дней и въедешь в царство, в котором умер недавно царь. Не было у того царя детей, и осталось теперь это царство без царя. Как увидит тебя народ, так сразу тебя на царство попросит.

Поблагодарил тут Иван-Сирота духа и отпустил его и всех подвластных ему духов на свободу.

Глянул Иван, — а караван уже готов.

Стоят нагруженные верблюды, а около них погонщики и стража сильная.

Сел тут Иван-Сирота с царевной на пса своего богатырского, и поехали все прямо на восток.

Ровно сорок дней ехали они прямо на восток.

И, наконец, въехали в столицу того царства, в котором недавно царь умер.

Увидали жители, сановники и бояре Ивана, увидали прекрасную царевну и богатство Ивана н стали просить Ивана, чтобы он стал в их царстве царствовать и ими управлять.

Согласился Иван.

Вынул он тут хрустальную палочку, махнул ею, и появился в ту же минуту около него дворец из чистого хрусталя.

Все было в том дворце из хрусталя: и самый дворец, и службы, и конюшни.

Взял Иван царевну за руки белые и повел во дворец.

А пес богатырский вдруг об землю ударился, обернулся добрым молодцем и говорит:

Ну, Иван-Сирота, вот п надо мною теперь заклинание кончилось. Послужил я тебе псом, послужу тебе теперь витязем.

Собрал тут Иван-Сирота всех сановников, бояр и народ, задал пир на весь мир и сыграл свадьбу.

И стал с тех пор в своем царстве царствовать, жену свою лелеять и подданными управлять.

А витязь, в которого пес обернулся, его первым другом и помощником сделался.

Фома Беренников

I.

Жила-была в деревне одна баба, а у нее был сын, на один глаз кривой.

Звали его Фома Беренников.

Парень был лядащий, кто не толкнет — так на землю и валится.

Все бывало, над ним только потешаются, все над ним посмеиваются.

Раз как-то выехал Фома в поле пахать. Сам лядащий да и лошадь кляча-клячей, едва на ногах держится, того и гляди, свалится.

Растерла кляча плечо хомутом, а на растертое место и понасели слепни.

Увидал это Фома да как ударит ладонью по растертому месту и передавил слепней.

Стал он считать убитых слепней и насчитал двадцать четыре. Потом поработал немного, измучился, вернулся домой, клячу распряг, а сам около навозной кучи уселся.

А навозную кучу комары да мухи облепили, так и копошатся. Фома взял ветку да ка-ак хлестнет!

Стал убитых комаров и мух считать и насчитал сотню.

Обрадовался Фома и думает:

— Знать, и у меня сила богатырская, коли я одним взмахом сто душ побивахом! Не хочу я больше пахать, поеду славы искать!

Пришел Фома к матери и говорит:

— Почуял я в себе, матушка, силу богатырскую! С одного я маху двадцать четыре богатыря убил, а с другого — сто душ силы малой раздавил. Благослови меня, матушка, поеду я на подвиги богатырские, на дело ратное!

Нечего делать, поплакала-поплакала мать да и благословила сынка.

Взял Фома тупой серп, тупой косарь да лычный кошель, сел на клячу да и поехал в путь-дорогу.

Ехал он, ехал да и приехал до того места, где у дороги столб стоял.

Слез Фома с клячи, пошарил в карманах, нашел мелу кусок и написал на столбе:

«Проехал тут богатырь Фома Беренников. Побивает он одним махом двадцать четыре богатыря могучих, а опричь того сотню силы малой».

Потом сел снова на клячу и поехал дальше.

А следом за ним, по той же дороге, славный богатырь Илья-Муромец ехал.

Подъехал он к столбу, прочитал надпись и думает:

— Видна повадка богатырская, не писал ни серебром, ни золотом, а писал мелом простым! Должно, и взаправду богатырь большой. Надо бы мне побрататься с ним.

И поскакал Илья-Муромец в погоню за Фомой Беренниковым.

Нагнал его и спрашивает:

— Не видал ли ты славного богатыря, Фому Беренникова?

— Я и есть Фома Беренников, — отвечает Фома.

Посмотрел Илья-Муромец на Фому Беренникова, а сам дивится:

— В чем только сила сидит богатырская?!

И говорит он Фоме Беренникову:

— Давай, богатырь, побратаемся! Будь ты мне старшим братом. Где прикажешь ехать мне? Впереди или сзади.

— Ладно. Иди ко мне в науку, поезжай по левую руку, — отвечает Фома Беренников.

И поехали они дальше.

А когда Илья-Муромец к столбу подъезжал, он к надписи Фомы и свою приписал серебром:

«А следом за Фомой Беренниковым проехал богатырь Илья-Муромец».

Скоро поехал по той же дороге и славный богатырь Алеша-Попович.

Прочитал он надписи и захотел со славными богатырями побрататься.

Вынул Алеша-Попович кусок золота, написал на столбе:

«А за ними проехал славный богатырь Алеша-Попович-млад» — и поехал вдогонку.

Нагнал он Фому и Илью-Муромца, подивился на Фому и спрашивает:

— Скажи мне. славный богатырь Илья-Муромец, по какую сторону мне ехать?

— Не меня об этом спрашивать, спроси брата моего старшего, славного богатыря Фому Беренникова.

Подъехал Алеша-Попович к Фоме и стал его спрашивать:

— Позволь мне с тобой побрататься. Где прикажешь мне ехать — спереди или сзади?

— Ладно, будь моим младшим братом, поезжай сзади, — отвечает Фома.

И поехали они втроем.

Долго ли, коротко ли ехали они, да и приехали, наконец, в чужое царство, в незнакомое государство.

Заехали они в заповедный сад самого царя.

Илья-Муромец п Алеша-Попович раскинули свои белые шатры, а у Фомы Беренникова ничего нет.

Взял он, снял рубаху, наткнул ее на колья, загородился от солнца, да и заснул.

А попали они в заповедные сады одного царя.

А на этого царя шел в это время войной сам китайский царь с ратью большою и с шестью богатырями.

Узнал царь, что на его земле три богатыря остановились, и послал к ним помощи просить.

А за это обещал большую награду дать.

Фома выслушал царского гонца и говорит:

— Скажи царю, что мы против бусурмана пойдем, а он, царь-батюшка, пускай спит спокойно и войско не собирает. Мы и одни с врагами справимся.

Гонец и ускакал.

А тем временем царь китайский со своим войском совсем близко подошел.

Пришел Илья-Муромец к Фоме Беренникову и стал спрашивать:

— Ты скажи мне, старшой брат, сам ли пойдешь или нас пошлешь?

А Фома и говорит:

— Для меня этой силы мало, на полчаса не хватит. Иди лучше ты, а коли тебя не хватит, так я на помощь приду.

Оседлал Илья-Муромец своего богатырского коня, щелкнул шелковой плеткой по крутым бедрам, выхватил меч свой острый и начал рубить.

В час всех богатырей китайских порубил да как начал войско рубить, так в день от него, кроме одного человека, никого не осталось.

Узнал от него китайский царь про то, как русский богатырь все его войско перерубил, разгневался, собрал еще большее войско, да двенадцать богатырей и снова в поход пошел.

Уже близко к столице войско бусурманское подошло, царь в страхе, жители плачут.

Вот пришел Алеша-Попович к Фоме Беренникову и стал спрашивать:

— Ты скажи мне, старшой брат, сам ли воевать пойдешь или нас пошлешь? Идет на нас сила великая.

Фома и отвечает:

— Сила эта не по мне. Ступай ты, а коли нужно будет — меня кликни.

Выехал Алеша-Попович в поле ратное да как начал мечом рубить, так только пыль пошла.

Полдня бился и всех богатырей китайских порубил, а потом как пошел войско китайское рубить да конем топтать, так войско во все стороны и разбежалось.

Забрал Алеша-Попович добычу богатую, забрал все обозы и казну и воротился к Фоме Беренникову.

Еще пуще осерчал китайский царь.

Собрал он еще большее войско и выпустил своего заветного богатыря, великана грозного.

А тот великан так высок был, что головой в небо упирался. Равного ему на всем свете не было.

Узнали про то Илья-Муромец и Алеша-Попович-млад, — не на шутку испугались.

Пришли они к Фоме Беренникову, стали его спрашивать:

— Идет на нас сила могучая, а ведет ту силу заветный великан-богатырь. Сам ли пойдешь или нас пошлешь?

А Фома Беренников и говорит:

— Вот теперь н моя очередь пришла. Вам с заветным богатырем, пожалуй, н не справиться.

А сам про себя думает:

— Все равно — помирать. Обдурил всех да дольше дурить нельзя. А с мертвого не спросят.

И велел он Илье-Муромцу свою клячу оседлать.

II.

Между тем китайский царь призвал к себе китайского богатыря и говорит ему:

— Слышь, мой заветный богатырь, русские богатыри не столь силой нас берут, сколько хитростью. Гляди на того, кто против тебя выедет, и что он будет делать, то и ты делай.

— Ладно, — отвечал китайский богатырь.

Опоясался он своим мечом, сел на богатырского коня и выехал на брань.

Тем временем Илья-Муромец и Алеша-Попович пошли в поле клячу Фомы искать.

Нашел Илья-Муромец клячу, схватил ее за хвост, перекинул во двор и говорит:

— Могуч богатырь Фома Беренников, а на такой кляче ездит, которая от щелчка богатырского подохнет. Знать, не в ней сила.

А Алеша-Попович и отвечает:

— Ох, смотри! Вишь, как ты клячу швырнул! Увидит это Фома, задаст тебе.

А кляча во дворе лежит и даже встать не может.

Заседлан ее Фома Беренников, сел на нее, захватил с собою серп тупой да точило и поехал на поле бранное.

Как увидел он богатыря заветного, так до смерти перепугался.

— Ну, — думает, — тут мне и конец!

Да чтоб не видеть смерть, пригнулся к шее клячи, и пустил ее вскачь.

Увидал Фому китайский богатырь заветный, а сам думает:

— Уж не для посмешища ли против меня такого комара выпустили? А может быть, тут хитрость какая есть? Вишь, как он на шею кляче упал!

Взял великан, сам к шее своего богатырского коня припал и понесся навстречу.

Глядь — а Фома и остановился.

Остановился и заветный богатырь.

Уселся Фома Беренников на земле, клячу привязал к кусту, а сам вынул свой тупой серп и точило и давай точить серп.

— Ну, не спроста он так делает, — думает китайский богатырь.

Слез он тоже с коня, привязал его к могучему дубу, а сам сел на землю и принялся точить свой огромный меч.

Вот наточил Нома свой серп, подошел к великану и говорит:

— Ну, дружок любезный, давай теперь силой померяемся. Только есть у нас такой обычай: коли хотят два богатыря на смерть биться, так должны сначала друг другу в ноги поклониться. Без этого у нас не выходят и биться.

— Что ж, — говорит великан, — я на это согласен.

А чтобы великану голову до земли, склонить — нужно было полчаса, да столько же, чтобы голову поднять.

Вот начал великан голову склонять, а Фома тоже склоняется, нарочно тихо это делает.

А как великан до земли головой коснулся, Фома перекрестился, поднял голову, подскочил к великану да как полоснет его серпом по горлу!

До тех пор резал, пока всю голову ему не отрезал.

Так великан ни за грош и пропал.

III.

Обрадовался Фома Беренников.

Захотелось ему конем великана завладеть, подошел к нему, да конь не дает на себя влезть, да и высок очень.

Вот Фома вскарабкался на дуб, да и прыгнул с ветки прямо в седло.

Как почувствовал богатырский конь седока, рванулся изо всей силы, выдернул дуб с корнем и понес Фому Беренникова на войско китайское.

Дуб за собой волочет, кого копытами топчет, кого — дубом побивает. Перепугалось войско китайское, побросало оружие и бросилось бежать.

А конь богатырский кого топчет, кого дубом бьет и до тех пор скакал, пока почти всех не перебил.

Еле-еле конь остановился.

Прибежали тут к Фоме Беренникову Илья-Муромец и Алеша-ІІопович, его силе не надивуются, перед ним преклоняются.

Вышел из столицы и сам царь, стал Фому благодарить, а потом приказал накрыть столы дубовые и стал богатырей угощать да добром наделять.

Много ли, мало ли времени прошло, а только услыхала про Фому царевна-богатырша и пошла на него войной.

Подошла она со своим войском к заповедным садам и выпустила войско с десятью богатырями против Фомы.

Пришел к Фоме Илья-Муромец и говорит:

— Идет против нас царевна-богатырша. Сам ли пойдешь или кого из нас пошлешь?

А Нома проснулся и отвечает:

— Иди пока ты, а я спать что-то хочу.

Пошел Илья-Муромец на войну, всех богатырей царевны перебил и все войско ее разогнал.

Разозлилась царевна, собрала вдвое большее войско н еще пятнадцать богатырей и подступила снова к заповедным садам.

Узнал про это Алеша-Попович, пришел к Фоме Беренникову и говорит:

— Собрала царевна-богатырша еще большую рать и с нею пятнадцать богатырей. Сам ли пойдешь или кого из нас пошлешь?

А Фома отвечает:

— Иди ты, а мне пока мараться не хочется. Что-то больно спать хочется.

Повернулся на другой бок, да и заснул.

Сел Алеша-Попович на своего богатырского коня, вынул острый меч и бросился на врагов.

Начал он рубить направо и налево, сначала на богатырей кинулся и всех их перерубил, потом начал войско царевнино крошить и все его разогнал.

Испугалась царевна-богатырша и послала к Фоме мира просить, да его с товарищами на обед просить.

А сама хитрость затеяла. Хотела Фому напоить да и убить.

Как пришел Фома с Ильей-Муромцем и с Алешей-Поповичем, царевна-богатырша усадила их с собою за стол и говорит:

— Ну, спасибо тебе, славный богатырь, Фома Беренников!

Положила она тут свою руку на плечо Фоме; от той тяжести Фома чуть на землю не упал, едва выдержал.

А как пожала она руку Фоме, так у Фомы искры из глаз посыпались, чуть не завыл он от боли.

Стала царевна-богатырша Фому вином подчевать, а он не пьет.

Нет, — говорит, — у нас после дела сначала воду богатырскую пьют, а потом и вино. Только, видно, у вас такой воды и в помине нет.

Есть у меня вода богатырская, — отвечает царевна. — только всего одна четверть.

Фома и говорит:

Дай-ка я попробую. Такого ли она вкуса, как наша? А вместо нее, чтобы тебе не в убытке быть, я тебе своей дам.

Приказала царевна бутыль принести, налила бутылку Фоме, а Фома вышел во двор, начерпал в посудину колодезной воды и дал ее царевне взамен.

Выпила царевна — и не почухала.

А Фома выпил бутылку богатырской воды и сразу почувствовал, как сила в нем вдесятеро выросла.

Допил воду и говорит:

— Что-то и вкусу не разобрал. Дай-ка еще бутылочку.

А царевне взамен опять посудину с простой водой дал.

Как выпил Фома еще бутылку богатырской воды, так почувствовал, что силы у него стало в сто раз больше.

Вышел он в лес, схватил березу и вырвал ее с корнем.

Пришел назад и говорит:

— А ну-ка, покажи мне бутыль-то.

Как подала ему бутыль царевна, он всю воду богатырскую и выпил.

И стал он на самом деле таким богатырем, каких и свет не создавал.

Вот попировали они, а царевна и говорит Фоме:

— А ну-ка, Фома, давай померяемся силой. Коли моя возьмет — тебе голову долой, коли ты победишь, делай со мной что хочешь.

— Давай, — отвечает Фома.

Пошли они к лесу, что под утесом рос.

Схватила царевна старый дуб и вырвала его с корнем.

А Фома подошел к каменному утесу да как нажал его плечом, так утес в песок и рассыпался.

Подивилась царевна такой силище непомерной и стала Фому о пощаде молить.

Ну, Фома и смилостивился.

Он женился на царевне-богатырше и стал ее царством управлять.

А Илью-Муромца и Алешу-Поповича щедро наградил и отпустил на дела богатырские, да на подвиги ратные.

На прощанье пир устроил.

На том пиру и я был, пиво, мед пил, по усам текло, а в рот не попали.

Попал мне меду корец, тут и сказке конец.

Конец.

К оглавлению

Сказки, Дореволюционная проза