На рыбачьей тропе (Рассказы о природе) — Носов Е.И.

На рыбачьей тропе (Рассказы о природе) — Носов Е.И.

(33 голоса3.8 из 5)

Тридцать зерен[1]

Ночью на мок­рые дере­вья упал снег, согнул ветви своей рых­лой сырой тяже­стью, а потом его схва­тило мороз­цем, и снег теперь дер­жался на вет­ках крепко, будто заса­ха­рен­ная вата.

При­ле­тела синичка, попро­бо­вала рас­ко­вы­рять намерзь. Но снег был тверд, и она оза­бо­ченно погля­дела по сто­ро­нам, словно спра­ши­вая: «Как же теперь быть?»

Я отво­рил фор­точку, поло­жил на обе пере­кла­дины двой­ных рам линейку, закре­пил ее кноп­ками и через каж­дый сан­ти­метр рас­ста­вил коноп­ля­ные зерна. Пер­вое зер­нышко ока­за­лось в саду, зер­нышко под номе­ром трид­цать — в моей комнате.

Синичка все видела, но долго не реша­лась сле­теть на окно. Нако­нец она схва­тила первую коноп­линку и унесла ее на ветку. Рас­кле­вав твер­дую скор­лупку, она выщи­пала ядро.

Всё обо­шлось бла­го­по­лучно. Тогда синичка, улу­чив момент, подо­брала зер­нышко номер два…

Я сидел за сто­лом, рабо­тал и время от вре­мени погля­ды­вал на синичку. А она, все еще робея и тре­вожно загля­ды­вая в глу­бину фор­точки, сан­ти­метр за сан­ти­мет­ром при­бли­жа­лась по линейке, на кото­рой была отме­ряна ее судьба.

— Можно, я склюю еще одно зер­нышко? Одно-единственное?

И синичка, пуга­ясь шума своих соб­ствен­ных кры­льев, уле­тела с коноп­лин­кой на дерево.

— Ну, пожа­луй­ста, еще одно. Ладно?

Нако­нец оста­лось послед­нее зерно. Оно лежало на саном кон­чике линейки. Зер­нышко каза­лось таким дале­ким, и идти за ним так боязно!

Синичка, при­се­дая и насто­ра­жи­вая кры­лья, про­кра­лась в самый конец линейки и ока­за­лась в моей ком­нате. С бояз­ли­вым любо­пыт­ством вгля­ды­ва­лась она в неве­до­мый мир. Ее осо­бенно пора­зили живые зеле­ные цветы и совсем лет­нее тепло, кото­рое ове­вало озяб­шие лапки.

— Ты здесь живешь?

— Да.

— А почему здесь нет снега?

Вме­сто ответа я повер­нул выклю­ча­тель. Под потол­ком ярко вспых­нула элек­три­че­ская лампочка.

— Где ты взял кусо­чек солнца? А это что?

— Это? Книги.

— Что такое книги?

— Они научили зажи­гать это солнце, сажать эти цветы и те дере­вья, по кото­рым ты пры­га­ешь, и мно­гому дру­гому. И еще научили насы­пать тебе коноп­ля­ных зернышек.

— Это очень хорошо. А ты совсем не страш­ный. Кто ты?

— Я — Человек.

— Что такое Человек?

Объ­яс­нить это малень­кой глу­пой синичке было очень трудно.

— Видишь нитку? Она при­вя­зана к форточке…

Синичка испу­ганно оглянулась.

— Не бойся. Я этого не сде­лаю. Это и назы­ва­ется у нас — Человек.

— А можно мне съесть это послед­нее зернышко?

— Да, конечно! Я хочу, чтобы ты при­ле­тала ко мне каж­дый день. Ты будешь наве­щать меня, а я буду рабо­тать. Это помо­гает Чело­веку хорошо рабо­тать. Согласна?

— Согласна. А что такое работать?

— Видишь ли, это такая обя­зан­ность каж­дого чело­века. Без нее нельзя. Все люди должны что-нибудь делать. Этим они помо­гают друг другу.

— А чем ты помо­га­ешь людям?

— Я хочу напи­сать книгу. Такую книгу, чтобы каж­дый, кто про­чи­тает ее, поло­жил бы на своем окне по трид­цать коноп­ля­ных зерен…

Но, кажется, синичка совсем не слу­шает меня. Обхва­тив лап­ками семечко, она нето­роп­ливо рас­кле­вы­вает его на кон­чике линейки.

Весенними тропами

Не знаю, как в дру­гих краях, а в нашей сто­роне зима нынче не по сове­сти засто­я­лась. Уж и марту конец, а она и не думает рас­кла­ни­ваться. Раз­лег­лась по полям све­жей наме­тью, пушит инеем про­дрог­шие леса, на окнах зана­вески из тон­кой измо­рози раз­ве­ши­вает, а узоры на тех зана­вес­ках все ело­выми лапами да мож­же­ве­ло­выми ветками.

Оно, конечно, ядре­ная зима рус­скому чело­веку не в тягость. Любит он и кру­той моро­зец и спо­рую порошу. Иной раз вва­лится в сени, на шапке сугроб, борода смерз­лась, аж хру­стит; посту­чит вален­ком о вале­нок у порога, хлоп­нет шап­кой о колено и кряк­нет: «Ну и метет. Носа не видно!» А у самого в гла­зах так и пры­гают лука­винки. А спро­сить: чему радуется?

Но всему свой черед. В день, когда по народ­ному пове­рью зима с моло­дой вес­ной силой меря­ется, всяк тайно желает, чтобы верх весна взяла. А заго­стив­шейся зиме наме­кает, что-де пора и честь знать: про­воды с бли­нами устра­и­вают, скво­реч­ники на шестах выве­сят, а на кол­хоз­ной усадьбе нетер­пе­ли­вый трак­то­рист запу­стит мотор и, оку­тан­ный гро­хо­том, вслу­ши­ва­ется во что-то, а у самого в гла­зах тоже удаль да лукавство.

И я все с боль­шим нетер­пе­нием ожи­даю пере­лома в при­роде: когда, нако­нец, вспо­ло­шится все вокруг от хмель­ной радо­сти обновления?

Но слышно: опять синица в окно кор­муш­кой сту­чит. Зна­чит, ночью снег выпал, все при­крыл, нечем птахе пожи­виться. Под вечер снова чере­муха вет­кой по стеклу скре­бет. И как только она царап­нет, тот­час чай­ник на плите заску­лит тоск­ливо, по-щеня­чьи. Я по этим своим при­ме­там и узнаю: опять вьюжит.

Зима над­ло­ми­лась лишь спу­стя несколько дней после рав­но­ден­ствия. Вдруг с юга потя­нуло влаж­ным теп­лом, отпо­тели окна в доме, и по стеклу, про­кла­ды­вая путь сквозь мато­вую морось, побе­жала роб­кая струйка. С нее все и началось.

В тот день меня раз­бу­дила синица. Она сидела на ветке чере­мухи у окна и тороп­ливо и воз­буж­денно звала меня: «Ци-ци-пи, ци-ци-пи, ци-ци-пи! Что ты спишь? Что ты спишь? Что ты спишь?»

Я выгля­нул в окно и зажму­рился от ярко­сти огром­ного мно­го­ярус­ного облака, повис­шего среди начи­сто выме­тен­ного неба. Оно было соткано из сол­неч­ного сия­ния и нетро­ну­той белизны, и каза­лось, что сама весна при­ле­тела на этом белом чуде. А синица все рас­ка­чи­ва­лась на ветке и неистово и громко, так что зво­ном в ушах отда­ва­лось, выкри­ки­вала радост­ное: «Ци-пи! Ци-пи! Не спи! Не спи!»

Я и без нее знаю, что теперь спать не при­хо­дится. Весна вся в дви­же­нии. Надо поспеть за нею, ничего не упу­стить в ее чародействе.

Заря­дил фото­ап­па­рат, выта­щил из ящика болот­ные сапоги. Тру­бач уви­дел сапоги, вско­чил с под­стилки, запры­гал, засту­чал хво­стом по сту­льям. Он давно ожи­дал, когда я, нако­нец, начну собираться.

— Идем, дру­жище, весну встречать.

Тру­бач пони­ма­юще тявк­нул густым, соч­ным бас­ком, и в буфете зазве­нела посуда.

После мно­го­днев­ной осады весна ворва­лась в город и вела жар­кие улич­ные бои. Руши­лись, под­то­чен­ные солн­цем, снеж­ные валы и кре­по­сти, воз­двиг­ну­тые ребя­тиш­ками, в лужах тер­пели бед­ствие бумаж­ные фло­ти­лии, дыми­лись очи­щен­ные от снега крыши; невесть когда появив­ши­еся грачи, словно минеры, оза­бо­ченно про­щу­пы­вали длин­ными белыми носами побу­рев­шие дороги.

Стр. 1 из 43 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки