<span class=bg_bpub_book_author>Ольга Рожнёва</span><br>Небесные уроки

Ольга Рожнёва
Небесные уроки

(10 голосов4.7 из 5)

Оглавление

Вся жизнь наша есть вели­кая тайна Божия. Все обсто­я­тель­ства жизни, как бы ни каза­лись они малы и ничтожны, имеют гро­мад­ное зна­че­ние. Жизнь — это книга. Листы её — это собы­тия нашей жизни — всех, от важ­ных до ничтож­ных слу­чаев. В нашей жизни нет ничего, что не имело бы зна­че­ния, только мы-то часто этого и не пони­маем, и лишь про­свет­лен­ные Боже­ствен­ной бла­го­да­тью умы пони­мают смысл каж­дого случая.

Пре­по­доб­ный Вар­со­но­фий Оптинский

Истории отца Бориса

Есть у нас ещё дома дела

Снег ещё не выпал, но голые дере­вья, сты­лая земля замерли в ожи­да­нии зимы. Баба Валя кое-как открыла калитку, с тру­дом доко­вы­ляла до двери, долго вози­лась с древним, уже тро­ну­тым ржав­чи­ной зам­ком, зашла в свой ста­рый нетоп­ле­ный дом и села на стул у холод­ной печи.

В избе пахло нежи­лым. Она отсут­ство­вала всего три месяца, но потолки успели зарасти пау­ти­ной, ста­рин­ный стул жалобно поскри­пы­вал, ветер шумел в трубе — дом встре­тил её сер­дито: где ж ты про­па­дала, хозяйка, на кого оста­вила?! Как зимо­вать будем?!

— Сей­час, сей­час, милый мой, погодь чуток, пере­дохну… Затоплю, погреемся…

Ещё год назад баба Валя бойко сно­вала по ста­рому дому: побе­лить, под­кра­сить, при­не­сти воды. Её малень­кая лёг­кая фигурка то скло­ня­лась в покло­нах перед ико­нами, то хозяй­ни­чала у печи, то летала по саду, успе­вая поса­дить, про­по­лоть, полить. И дом радо­вался вме­сте с хозяй­кой, живо поскри­пы­вал поло­ви­цами под стре­ми­тель­ными лёг­кими шагами, двери и окна с готов­но­стью рас­па­хи­ва­лись от пер­вого при­кос­но­ве­ния малень­ких натру­жен­ных ладо­ней, печка усердно пекла пыш­ные пироги. Им хорошо было вме­сте — Вале и её ста­рому дому.

Рано схо­ро­нила мужа. Вырас­тила троих детей, всех выучила, вывела в люди. Один сын — капи­тан даль­него пла­ва­ния, вто­рой — воен­ный, пол­ков­ник, оба далеко живут, редко при­ез­жают в гости. Только млад­шая дочь Тамара в селе оста­лась глав­ным агро­но­мом, с утра до вечера на работе про­па­дает, к матери забе­жит в вос­кре­се­нье, душу пиро­гами отве­дёт — и опять неделю не видятся. Уте­ше­ние — внучка Све­точка. Та, можно ска­зать, у бабушки выросла.

А какая выросла-то! Кра­са­вица! Гла­зищи серые боль­шие, волосы цвета спе­лого овса до пояса, куд­ря­вые, тяжё­лые, бле­стя­щие — сия­ние даже какое-то от волос. Сде­лает хвост, пряди по пле­чам рас­сып­лются — на мест­ных пар­ней прям столб­няк напа­дает. Рты откры­вали — вот как. Фигура точё­ная. И откуда у дере­вен­ской дев­чонки такая осанка, такая кра­сота? Баба Валя в моло­до­сти сим­па­тич­ная была, но если ста­рое фото взять да со Свет­ки­ным срав­нить — пас­тушка и королева…

Умница к тому же. Окон­чила в городе инсти­тут сель­ско­хо­зяй­ствен­ный, вер­ну­лась в род­ное село рабо­тать эко­но­ми­стом. Замуж вышла за вете­ри­нар­ного врача, и, по соци­аль­ной про­грамме моло­дой семьи, дали им новый дом. И что это за дом был! Солид­ный, осно­ва­тель­ный, кир­пич­ный. По тем вре­ме­нам особ­няк целый, а не дом.

Един­ствен­ное: у бабушки вокруг избы — сад, всё рас­тёт, всё цве­тёт. А у нового дома внучки пока ничего вырасти не успело — три тычинки. Да и к выра­щи­ва­нию Свет­лана, прямо ска­жем, была особо не при­спо­соб­лена. Она хотя девушка и дере­вен­ская, но неж­ная, бабуш­кой от любого сквоз­няка и тяжё­лого руч­ного труда оберегаемая.

Да ещё сын родился, Васенька. Тут уж неко­гда садами-ого­ро­дами зани­маться. И стала Света бабушку к себе зазы­вать: пой­дём да пой­дём ко мне жить — дом боль­шой, бла­го­устро­ен­ный, печь топить не нужно. А баба Валя начала при­ба­ли­вать, испол­ни­лось ей восемь­де­сят лет, и, как будто болезнь ждала круг­лой даты, — стали плохо ходить когда-то лёг­кие ноги. Под­да­лась бабушка на уговоры.

Пожила у внучки пару меся­цев. А потом услышала:

— Бабушка, милая, я тебя так люблю — ты же зна­ешь! Но что ж ты всё сидишь?! Ты ж всю жизнь рабо­та­ешь, топ­чешься! А у меня смотри — рас­се­лась… Я хозяй­ство хочу раз­ве­сти, от тебя помощи жду…

— Так я не могу, доченька, у меня уже ножки не ходят… ста­рая я стала…

— Хм… Как ко мне при­е­хала — сразу старая…

В общем, вскоре бабушка, не оправ­дав­шая надежд, была отправ­лена восво­яси и вер­ну­лась в род­ной дом. От пере­жи­ва­ний, что не спра­ви­лась, не помогла люби­мой внучке, баба Валя совсем слегла. Ноги шар­кали по полу мед­ленно, не желая дви­гаться: набе­га­лись за дол­гую жизнь, устали. Дойти от постели до стола пре­вра­ти­лось в труд­ную задачу, а до люби­мого храма — в непосильную.

Отец Борис сам при­шёл к своей посто­ян­ной при­хо­жанке, до болезни дея­тель­ной помощ­нице во всех нуж­дах ста­рин­ного храма. Вни­ма­тель­ным гла­зом осмот­релся. Баба Валя сидела за сто­лом, зани­ма­лась важ­ным делом — писала свои обыч­ные еже­ме­сяч­ные письма сыновьям.

В избе холод­но­вато: печка про­топ­лена плохо. Пол ледя­ной. На самой тёп­лая кофта не пер­вой све­же­сти, гряз­но­ва­тый пла­ток — это на ней-то, пер­вой акку­ра­тистке и чистюле, — на ногах стоп­тан­ные валенки.

Отец Борис вздох­нул: нужна помощ­ница бабушке. Кого же попро­сить? Может, Анну? Живёт неда­леко, креп­кая ещё, лет на два­дцать моложе бабы Вали будет. Достал хлеб, пря­ники, поло­вину боль­шого, ещё тёп­лого пирога с рыбой (поклон от матушки Алек­сан­дры). Засу­чил рукава под­ряс­ника и выгреб золу из печи, в три при­ёма при­нёс побольше дров на несколько топок, сло­жил в углу. Зато­пил. При­нёс воды и поста­вил на печь боль­шой закоп­чён­ный чайник.

— Сынок доро­гой! Ой! То есть отец наш доро­гой! Помоги мне с адре­сами на кон­вер­тах. А то я своей кури­ной лапой напишу — так ведь не дойдёт!

Отец Борис при­сел, напи­сал адреса, бегло бро­сил взгляд на листочки с кри­во­ва­тыми строч­ками. Бро­си­лось в глаза — очень круп­ными, дро­жа­щими бук­вами: «А живу я очень хорошо, милый сыно­чек. Всё у меня есть, слава Богу!» Только листочки эти о хоро­шей жизни бабы Вали — все в кляк­сах раз­мы­тых букв, и кляксы те, по всей види­мо­сти, солёные.

Анна взяла шеф­ство над ста­руш­кой, отец Борис ста­рался регу­лярно её испо­ве­до­вать и при­ча­щать, по боль­шим празд­ни­кам муж Анны, дядя Петя, ста­рый моряк, при­во­зил её на мото­цикле на службу. В общем, жизнь поти­хоньку налаживалась.

Внучка не пока­зы­ва­лась, а потом, через пару лет, и тяжело забо­лела. У неё дав­ненько были про­блемы с желуд­ком, и свои недо­мо­га­ния она спи­сы­вала на боль­ной желу­док. Ока­зался рак лёг­ких. Отчего такая болезнь её постигла — кто знает, только сго­рела Свет­лана за полгода.

Муж бук­вально посе­лился на её могиле: поку­пал бутылку, пил, спал прямо на клад­бище, про­сы­пался и шёл за новой бутыл­кой. Четы­рёх­лет­ний сын Вася ока­зался никому не нужен — гряз­ный, соп­ли­вый, голодный.

Взяла его Тамара, но, по её мно­го­труд­ной дея­тель­но­сти агро­нома, вну­ком ей зани­маться было неко­гда, и Васю стали гото­вить в рай­он­ный интер­нат. Интер­нат счи­тался непло­хим: энер­гич­ный дирек­тор, пол­но­цен­ное пита­ние, на выход­ные можно брать детей домой. Не домаш­нее вос­пи­та­ние, конечно, но Тамаре некуда было деваться: на работе при­хо­ди­лось задер­жи­ваться допоздна, а до пен­сии ещё нужно дожить.

И тогда в коляске ста­рого «Урала» к дочери при­е­хала баба Валя. За рулём вос­се­дал тол­стый сосед дядя Петя, оде­тый в тель­няшку, с яко­рями и русал­ками на обеих руках. Вид у обоих был воин­ствен­ный. Баба Валя ска­зала коротко:

— Я Васеньку к себе возьму.

— Мам, да ты сама еле ходишь! Где тебе с малым спра­виться! Ему ведь и при­го­то­вить, и пости­рать нужно!

— Пока я жива, Васеньку в интер­нат не отдам, — отре­зала бабушка.

Пора­жён­ная твёр­до­стью обычно крот­кой бабы Вали, Тамара замол­чала, заду­ма­лась и стала соби­рать вещи внука.

Дядя Петя увёз ста­рого и малого до хаты, выгру­зил, а потом почти на руках транс­пор­ти­ро­вал обоих в избу. Соседи осуж­дали бабу Валю:

— Хоро­шая такая ста­руха, доб­рая, да, видимо, на ста­ро­сти лет из ума выжила: за самой уход нужен, а ещё ребёнка при­везла… Это ж не кутё­нок какой… Ему забота нужна… И куда только Тамарка смотрит!

После вос­крес­ной службы отец Борис отпра­вился к бабе Вале с недоб­рыми пред­чув­стви­ями: не при­дётся ли изы­мать голод­ного и гряз­ного Ваську у бед­ной немощ­ной старушки?

В избе ока­за­лось тепло, печь осно­ва­тельно про­топ­лена. Чистый, доволь­ный Васенька с дивана слу­шал пла­стинку со ста­рин­ного про­иг­ры­ва­теля — сказку про Колобка. А бед­ная немощ­ная ста­рушка легко пор­хала по избе: мазала пёрыш­ком про­ти­вень, месила тесто, била яйца в тво­рог. И её ста­рые боль­ные ноги дви­га­лись живо и про­ворно — как до болезни.

— Батюшка доро­гой! А я тут это… ватрушки зате­яла… Погоди немножко — матушке Алек­сан­дре и Кузеньке гостин­чик горя­чень­кий будет…

Отец Борис при­шёл домой, ещё не опра­вив­шись от изум­ле­ния, и рас­ска­зал жене об уви­ден­ном. Матушка Алек­сандра заду­ма­лась на минуту, потом достала из книж­ного шкафа тол­стую синюю тет­радь, поли­стала и нашла нуж­ную страницу:

«Ста­рая Его­ровна отжила свой дол­гий век. Всё про­шло, про­ле­тело, все мечты, чув­ства, надежды — всё спит под бело­снеж­ным тихим сугро­бом. Пора, пора туда, где несть болезнь, ни печаль, ни воз­ды­ха­ние… Как-то метель­ным фев­раль­ским вече­ром Его­ровна долго моли­лась перед ико­нами, а потом легла и ска­зала домаш­ним: „Зовите батюшку — поми­рать буду“. И лицо её стало белым-белым, как сугробы за окнами.

Домаш­ние позвали свя­щен­ника, Его­ровна испо­ве­да­лась, при­ча­сти­лась, и вот уже сутки лежала, не при­ни­мая ни пищи, ни воды. Лишь лёг­кое дыха­ние сви­де­тель­ство­вало: душа ещё не уле­тела из стар­че­ского непо­движ­ного тела.

Дверь в при­хо­жей рас­кры­лась: све­жий порыв мороз­ного воз­духа, мла­ден­че­ский крик.

— Тише, тише, у нас тут бабушка умирает.

— Я ж мла­денцу не заткну рот, она только что роди­лась и не пони­мает, что пла­кать нельзя…

Из род­дома вер­ну­лась внучка ста­рой Его­ровны, Настя, со смеш­ным, крас­нень­ким ещё мла­ден­цем. С утра все ушли на работу, оста­вив уми­ра­ю­щую ста­рушку и моло­дую мамочку одних. У Насти ещё тол­ком не при­шло молоко, сама она, неопыт­ная, не умела пока при­ла­диться к дочери, и мла­де­нец истошно орал, сильно мешая Его­ровне в её помирании.

Уми­ра­ю­щая Его­ровна при­под­няла голову, отсут­ству­ю­щий? блуж­да­ю­щий взгляд сфо­ку­си­ро­вался и обрёл ясность. Она с тру­дом села на кро­вати, спу­стила босые ступни на пол и стала шарить сла­бой худой ногой в поис­ках тапок.

Когда домаш­ние вер­ну­лись с работы, дружно отпро­сив­шись пораньше по ува­жи­тель­ной при­чине (уми­ра­ю­щая, а может, уже испу­стив­шая послед­ний вздох бабушка), то обна­ру­жили сле­ду­ю­щую кар­тину: Его­ровна не только не соби­ра­лась испус­кать послед­него вздоха, но, напро­тив, смот­ре­лась бод­рее обычного.

Она реши­тельно пере­ду­мала поми­рать и бойко ходила по ком­нате, баю­кая доволь­ного, уми­ро­тво­рён­ного нако­нец мла­денца, в то время как обес­си­лен­ная внучка отды­хала на диване».

Алек­сандра закрыла днев­ник, гля­нула на мужа, улыб­ну­лась и закончила:

— Моя пра­ба­бушка, Вера Его­ровна, меня очень полю­била и про­сто не могла поз­во­лить себе уме­реть. Ска­зала сло­вами песни: «А поми­рать нам рано­вато — есть у нас ещё дома дела!» Она про­жила после этого ещё десять лет, помо­гая моей маме, а твоей тёще Ана­ста­сии Кирил­ловне, рас­тить меня, свою люби­мую правнучку.

И отец Борис улыб­нулся жене в ответ.

А мы-то вам зачем?

Отец Борис оста­но­вился, постоял, отды­шался. Осмот­релся. Он под­ни­мался пер­вым из их малень­кой группы по каме­ни­стой грун­то­вой тро­пинке, веду­щей к вер­шине Афона. Высота горы неболь­шая — 2033 метра над уров­нем моря, но на Афоне всё имеет несколько иной вид. Ино­гда люди в пре­крас­ной физи­че­ской форме не могут под­няться на гору, вне­запно ощу­тив бес­при­чин­ный страх, а точ­нее, стра­хо­ва­ния, силь­ную сла­бость, огром­ную уста­лость, не поз­во­ля­ю­щую про­дол­жить подъём, в то время как более сла­бые физи­че­ски — с молит­вой — успешно дости­гают цели. Нужно ска­зать, что на вер­шину Афона они как раз и не стре­ми­лись: пару лет назад уже под­ни­ма­лись туда, и в эту поездку, будучи в неваж­ной физи­че­ской форме, решили такого подъ­ёма не совер­шать. Вышли из скита Свя­той Анны и наме­ре­ва­лись через Крест (Став­рос) — такой афон­ский пере­крё­сток, пере­се­че­ние несколь­ких афон­ских троп, рас­по­ло­жен­ный перед подъ­ёмом на вер­шину, — пройти дальше, к дру­зьям-отшель­ни­кам. Но путь всё равно лежал в гору.

Отец Борис огля­нулся в ожи­да­нии спут­ни­ков. Отец Мефо­дий, иеро­дья­кон, невы­со­кий, худой, шёл, почти не отста­вая, в десяти шагах ниже, потря­хи­вая в такт шагов седой голо­вой, а вот Алек­сей, пев­чий с кли­роса, с див­ным басом, высо­кий, круп­ный, несмотря на моло­дой воз­раст, отста­вал сильно.

Отец Борис вздох­нул, при­сел рядом с тро­пин­кой в ожи­да­нии дру­зей. Да, шли они плохо: его самого перед поезд­кой на Афон уго­раз­дило пере­бо­леть анги­ной, и от болезни он ещё не опра­вился — чув­ство­вал сла­бость, быстро потел и уста­вал. Отец Мефо­дий шёл тяжело в силу воз­раста, ну а подвиж­ность Алек­сея сильно замед­ляли его боль­шие габариты.

Отец Борис достал из кар­мана под­ряс­ника пла­то­чек (матушка Алек­сандра в каж­дый кар­ман по платку поло­жила), отёр пот с лица. Из кар­мана что-то выпало, под­нял — «Сни­керс». Это уже от сына, Кузьмы, пода­рок. Улыб­нулся, поло­жил «Сни­керс» обратно. Шоко­лад он и сам преду­смот­рел зара­нее и на при­ва­лах под­карм­ли­вал дру­зей. Про сла­до­сти запом­нил ещё с про­шлого при­езда сюда, когда грек-ико­но­пи­сец Нико­лай взял его с собой в храм Пре­об­ра­же­ния на вер­шине Афона. Нико­лай шёл легко, с точ­ным рас­чё­том оста­нав­ли­вался для при­ва­лов, доста­вал шоко­лад: «Бен­зино!»

Отец Борис улыб­нулся догнав­шим его спут­ни­кам, достал плитку горь­кого шоко­лада, разломил:

— Бен­зино, отцы!

Алек­сей дышал тяжело, отец Мефо­дий сразу сел и закрыл глаза, седая борода повисла жал­кими пёрыш­ками, да и сам он выгля­дел не луч­шим образом.

Снизу раз­да­лись весё­лые голоса, и через несколько минут наших устав­ших пут­ни­ков догнала боль­шая группа палом­ни­ков. Шли легко, почти не запы­ха­лись. Поздо­ро­ва­лись радостно:

— Эвло­гите — благословите!

— О Кириос — Бог благословит!

Рус­ские. Во главе — свя­щен­ник, пред­ста­вился — отец Олег. Все моло­дые, силь­ные, тре­ни­ро­ван­ные. Догнали, сей­час пере­го­нят. Отец Олег мет­ким взгля­дом оки­нул их малень­кую группу, обра­тился к отцу Борису как к старшему:

— На вер­шине уви­димся! Мы литур­гию слу­жить будем, присоединяйтесь!

— Да мы на вер­шину не ста­нем подниматься…

— Как так не ста­нете?! Рядом с вер­ши­ной побы­вать да не подняться?!

И пошли дальше — весё­лые, бодрые.

Остав­ши­еся сидеть дру­зья пере­гля­ну­лись только, оце­нили внеш­ний вид друг друга и, не про­ро­нив ни слова, встали, мед­ленно дви­ну­лись впе­рёд. Не про­шли и полу­часа — за спи­ной шум: вто­рая группа палом­ни­ков дого­няет. Такие же моло­дые, креп­кие, бодрые.

— Эвло­гите, отцы!

— О Кириос!

Рус­ские, во главе группы тоже священник.

— День сурка, или воз­вра­ще­ние на круги своя… — про­бор­мо­тал Алексей.

— На вер­шине встре­тимся, дого­няйте! Мы литур­гию хотим послу­жить, давайте с нами!

После того как бра­вой поход­кой группа уда­ли­лась и исчезла за пово­ро­том, отец Борис задум­чиво сказал:

— Два раза пред­ла­гают — это уже не слу­чай­ность. Воз­можно, Сама Пре­свя­тая Бого­ро­дица желает, чтобы мы поднялись…

Вопро­си­тельно посмот­рел на спут­ни­ков. Отец Мефо­дий реши­тельно ответил:

— Да, тут уж пря­мое ука­за­ние — нужно под­няться, помо­литься соборно.

С боль­шим тру­дом, с молит­вой под­ня­лись к Пана­гии, храму Пре­свя­той Бого­ро­дицы неда­леко от вер­шины горы. Две зна­ко­мые группы были уже там, рас­по­ла­га­лись, рас­кла­ды­вали при­пасы для ужина.

Сели втроём голод­ные в углу, при­пасы можно и не про­ве­рять — пусто. Ничего, с голоду не помрут. Отец Борис достал «Сни­керс»:

— При­вет от Кузьмы.

Поде­лили на троих, съели. Вздох­нули. Рядом вырос силуэт отца Олега:

— Отцы, ока­жите честь — потра­пез­ни­чайте с нами. У нас всего много.

И у них дей­стви­тельно ока­за­лось всего много. Объ­еди­ни­лись со вто­рой груп­пой, собрали все при­пасы, разо­грели на газо­вых горел­ках, помо­ли­лись, сели все вме­сте. Полу­чи­лась такая тра­пеза Любви.

Заго­во­рили о том, как вме­сте послу­жат все­нощ­ную, а потом литур­гию прямо в Пана­гии (в храме Пре­об­ра­же­ния на самой вер­шине шёл какой-то ремонт).

Ока­за­лось, что одна группа взяла с собой всё необ­хо­ди­мое для службы: просфоры, свя­щен­ные сосуды — всё, кроме анти­минса. Без анти­минса, конечно, слу­жить нельзя. А вто­рая группа взяла анти­минс, но у них не было свя­щен­ных сосудов.

Отец Борис улыбнулся:

— Вот для этого две ваши группы и встре­ти­лись. Непо­нятно только, мы-то вам зачем?

И это тут же выяс­ни­лось. Ока­за­лось, что, несмотря на мно­го­чис­лен­ность палом­ни­ков в груп­пах, пев­чих не было ни в той, ни в дру­гой. Нашли одного чтеца, кото­рый мог читать часы, но петь не умел.

И тогда стало понятно, для чего Гос­подь собрал их всех вме­сте. Отслу­жили все­нощ­ную, потом литур­гию. Отец Мефо­дий и Алек­сей пели как нико­гда в жизни.

И когда литур­гия закон­чи­лась и все вышли на воз­дух — ощу­тили такой подъём, такое чув­ство нахлы­нув­шей бла­го­дати, что непо­нятно было, на земле они или на небе. Да и облака, про­плы­вав­шие рядом с вер­ши­ной, сви­де­тель­ство­вали: небо рядом!

Вижу цель — иду к ней!

В тра­пез­ной было шумно и тесно: после вос­крес­ной литур­гии почти все при­хо­жане храма Всех Свя­тых, как обычно, собра­лись на празд­нич­ный обед. В сто­рожке отва­рили кар­тошку, открыли рыб­ные кон­сервы, да ещё выло­жили на стол домаш­ние гостинцы: кто пече­нье, кто пря­ники, а тёща отца Бориса, Ана­ста­сия Кирил­ловна, даже пиро­гов с капу­стой напекла.

За окнами сви­стел ноябрь­ский ледя­ной ветер, шёл снег попо­лам с дождём — сыро, холодно, уныло. А в тра­пез­ной — светло и уютно, тре­щали дрова в печи, вкусно пахло пиро­гами. Все встали, помо­ли­лись, отец Борис бла­го­сло­вил тра­пезу, и шум стих, слы­шался только пере­стук ложек да лепет несколь­ких малы­шей, сидя­щих у мате­рей на коленях.

Когда отец Борис начи­нал слу­жить, храм стоял пустым и ко кре­сту под­хо­дили только ста­рая Клав­дия да сто­рож Фёдор. Больше при­хо­жан не было, и отец Борис один шёл мимо свеч­ной лавки к холод­ной тра­пез­ной, а ста­рин­ные иконы в полу­тьме смот­рели так печально… Теперь же никто из боль­шого при­хода не спе­шил поки­дать тёп­лую тра­пез­ную после службы — нра­ви­лось быть всем вместе.

Отец Борис обвёл взгля­дом свою паству, пора­до­вался про себя: друж­ные, доб­рые, отзыв­чи­вые и на уборку в храме, и на поездку по свя­тым местам, и на помощь в беде. У каж­дого свои дары и таланты. Есть пою­щие, есть отлич­ные повара, есть кому и заня­тия в вос­крес­ной школе вести. Взгляд спо­ткнулся на сидя­щей напро­тив Татьяне: с ней явно было что-то не так. Вид совер­шенно рас­стро­ен­ный, слёзы на глазах.

Татьяна выде­ля­лась осо­быми талан­тами. Сред­них лет, врач в поли­кли­нике, дело­вая, быст­рая, ини­ци­а­тив­ная. Отлич­ный орга­ни­за­тор. Уже несколько палом­ни­че­ских поез­док орга­ни­зо­вала: и в Диве­ево съез­дили, и в Оптину.

Сей­час вот соби­ра­лись в Чер­но­го­рию. Поехать за гра­ницу могли только чет­веро с при­хода, осталь­ные писали им с собой записки для поми­но­ве­ния в чер­но­гор­ских мона­сты­рях. Как обычно, заво­ди­лой стала Татьяна: всё раз­уз­нала, обо всём дого­во­ри­лась, загран­пас­порта сдала. До поездки оста­вался один день.

После обеда хотел позвать, но она подо­шла сама:

— Батюшка, у меня непри­ят­но­сти: так меч­тала о палом­ни­че­стве, всё при­го­то­вила — и вот неза­дача: загран­пас­порт просрочен.

— Да как же ты не заме­тила? А как у тебя его в палом­ни­че­ской службе взяли? Они ведь проверяют…

— В том-то и дело! Как будто кто закрыл глаза и мне и им. Я все­гда к доку­мен­там ответ­ственно отно­шусь, вы же зна­ете, а тут как будто завеса какая-то… И глав­ное, позво­нили они мне из службы, я бегом к зна­ко­мой, она как раз в системе УФМС рабо­тает, попро­сила, уго­во­рила, обе­щали успеть мне пас­порт продлить.

— Успели?

— В том-то и дело, что успели, да чело­век, кото­рый этим зани­мался, на пол­часа опоз­дал. Позво­нил на пол­часа позже, когда закрылся офис — и вся моя поездка накры­лась мед­ным тазом! Так обидно, батюшка! Всё орга­ни­зо­вала — а сама-то и не поеду! Сапож­ник без сапог…

В голосе Татьяны послы­ша­лись слёзы. Отец Борис поду­мал: да, на эту поездку явно нет воли Божией. Но вот почему — совер­шенно непо­нятно. Вспом­нил, как учил его духов­ный отец, ста­рец Иоанн (Кре­стьян­кин): когда начи­на­ешь какое-то дело, попро­бо­вать тихонько, посмот­реть, хорошо ли пой­дёт, не будет ли пре­пят­ствий. Есть ли воля Божия на задумку. Как гово­рят на Афоне: «ипо­мони и сига-сига» — тер­пе­ние и пома­ле­нечку-поти­хо­нечку. А то ведь неко­то­рые как: дверь перед ними закры­вают — так они в окно. Да ещё гор­дятся своим про­бив­ным харак­те­ром. А ведь дверь-то неспро­ста закрыта.

Поста­рался уте­шить несо­сто­яв­шу­юся паломницу:

— Ничего, Татья­нушка, не рас­стра­и­вайся. Пом­нишь, пре­по­доб­ного Амвро­сия за тра­пе­зой читали: «Иди, куда пове­дут, смотри, что пока­жут, и всё говори: да будет воля Твоя!»

Татьяна хмык­нула в ответ:

— Вот и буду все ноябрь­ские празд­ники дома сидеть! По теле­ви­зору, что ли, смот­реть, что пока­жут?! Мыть да сти­рать?! Вот уж польза-то духов­ная — нечего сказать!

Так и не уда­лось отцу Борису уте­шить свою дело­вую при­хо­жанку, не при­вык­шую отсту­пать и тер­петь неудачи.

Про­шло несколько дней. Группа палом­ни­ков уехала в Чер­но­го­рию без Татьяны, отец Борис отслу­жил моле­бен о путешествующих.

Позд­ним вече­ром в доме батюшки сто­яла тишина. Он сам читал вечер­нее пра­вило, малышка Ксе­ния уже спала, школь­ник Кузьма читал книгу и на настой­чи­вые уго­воры матушки Алек­сан­дры ложиться в пятый раз отго­ва­ри­вался послед­ней стра­нич­кой. Послед­них стра­ниц, видимо, было много, а вста­вать в школу рано. Тёща Ана­ста­сия Кирил­ловна, при­е­хав­шая пого­стить, вязала тёп­лый сви­тер для люби­мого внука — только спицы мелькали.

Вне­зап­ный зво­нок заста­вил всех вздрог­нуть: Кузьма выро­нил книжку, спицы в руках тёщи замерли, матушка ахнула. Отец Борис взял трубку и услы­шал взвол­но­ван­ный голос Татьяны. Пре­ры­вая рас­сказ сле­зами, она пове­дала о случившемся.

В дру­гом рай­оне города у неё жила мама. Вполне ещё бод­рая ста­рушка, она нико­гда осо­бенно не жало­ва­лась на здо­ро­вье и сама себя обслу­жи­вала. Таня ездила наве­щать маму, но из-за загру­жен­но­сти по работе не очень часто. Гораздо чаще её наве­щала Танина сестра, Надежда, кото­рая жила в сосед­нем с мамой доме и была уже на пен­сии. Она могла зайти к матери и рано утром и поздно вече­ром и, чтобы не тре­во­жить ста­рого чело­века, имела свой ключ от её боль­шой желез­ной двери. На празд­ники Надежда уехала в деревню.

У Татьяны ключа не было, так как мама пре­красно откры­вала ей дверь сама. И вот как раз на сле­ду­ю­щий день после отъ­езда палом­ни­че­ской группы в Чер­но­го­рию мама позво­нила Татьяне. Но зво­нок этот был стран­ный: в трубке раз­да­ва­лось непо­нят­ное мыча­ние. Да-да, нечле­но­раз­дель­ное мыча­ние. Таня поняла, что матери плохо, раз­де­тая выско­чила из квар­тиры, пой­мала такси и тут же поехала к ней домой. Добра­лась за минуты. Уго­во­рами, уве­ще­ва­ньями она смогла дове­сти маму до двери. Ста­рушка бук­вально на чет­ве­рень­ках под­ползла к выходу, кое-как ото­дви­нула тяжё­лый засов и упала к ногам Татьяны без созна­ния. Инсульт.

Тут же её доста­вили в боль­ницу, ока­зали быст­рую и свое­вре­мен­ную помощь: поста­вили капель­ницу, все необ­хо­ди­мые лекар­ства, отка­чали — и, в общем-то, спасли жизнь. Ведь если бы Таня уехала в палом­ни­че­скую поездку, то вер­ну­лась бы только через пять дней. Надежда соби­ра­лась про­быть в деревне дня три, сото­вая связь там не рабо­тала. И мама, поте­ряв созна­ние, за это время навер­няка бы умерла.

Закан­чи­вая свою исто­рию, Татьяна ска­зала решительно:

— Батюшка, я раньше думала: настой­чи­вость — каче­ство хоро­шее. Вижу цель — иду к ней! Радо­ва­лась, когда меня назы­вали настой­чи­вой и целе­устрем­лён­ной. А теперь, зна­ете, охота стены про­би­вать про­пала. Как там пре­по­доб­ный Амвро­сий учил? Да будет воля Твоя!

Про деда Фёдора и Царствие Небесное

Стоял сол­неч­ный мороз­ный декабрь­ский денёк, снег искрился и скри­пел под ногами. Отец Борис шёл испо­ве­дать и при­ча­стить деда Фёдора, сво­его дав­него при­хо­жа­нина и вер­ного помощника.

Дед очень любил ста­рый храм Всех Свя­тых, счи­тал его род­ным и рев­ностно сле­дил за поряд­ком: под­ме­тал осе­нью листву, на Тро­ицу при­но­сил пару моло­день­ких берё­зок, а на Рож­де­ство ёлочку, зимой топил печь и чистил снег.

Пере­дви­гался он в свои восемь­де­сят лет с тру­дом, сильно шар­кая боль­ными ногами, но всю работу испол­нял зага­дочно быстро и ловко. Вот ещё только пле­тётся за лопа­той, смот­ришь — а уже весь двор перед хра­мом от снега очистил.

Руки золо­тые были у деда: лест­ницу ско­ло­тит — хоть десять чело­век на неё взби­райся, про­водку почи­нит быст­рее любого элек­трика. Суп варил. Посмот­ришь: стоит важ­ный такой, про­дукты соби­рает для своей похлёбки: три мор­ковки, пять кар­то­шин да пара луко­виц — и какой там суп? А сва­рит — запах чудес­ный, вкус отмен­ный! Ешь — не наешься. С молит­вой всё делал.

Такой вот неза­ме­ни­мый дед.

Этот Рож­де­ствен­ский пост дед Фёдор неот­лучно стоял на каж­дой службе, исправно топил печь и уже стал пого­ва­ри­вать, как раз­до­бу­дет на Рож­де­ство отлич­ную такую, самую пуши­стую ёлочку, но перед самым Новым годом зане­мог так сильно, что и не вста­вал с кро­вати. Ста­рый ради­ку­лит заму­чил, боль­ные ноги отка­зали, сердце при­хва­тило — в общем, собрался дед помирать.

Без него стало худо. После службы то один, то дру­гой моло­дой при­хо­жа­нин пред­ла­гали помощь, суе­ти­лись, быстро бегали с лопа­той в руках, быстро отки­ды­вали снег — а так чисто убрать двор, как у деда Фёдора, у них не полу­ча­лось. Новые помощ­ники забы­вали про­су­шить с вечера дрова, как это все­гда делал дед, и печь чадила, дымила, в храме было холодно, и отец Борис зака­ты­вал рукава под­ряс­ника и сам затап­ли­вал печку.

Батюшка открыл зане­сён­ную сне­гом калитку, нашёл в сен­цах лопату, почи­стил вокруг избушки, отрях­нул снег с боти­нок и зашёл в дом. Дед Фёдор лежал на видав­шем виды диване, на столе — потрё­пан­ный молит­во­слов, какие-то ста­рин­ные книги. В ногах у деда — ста­рый пле­ши­вый, боль­ше­го­ло­вый, умуд­рен­ный дол­гой жиз­нью кот. Открыл глаза — умные, цеп­кие, оце­нил обста­новку и гостя и снова зажмурился.

Ника­ких лекарств не было видно — дед их не при­зна­вал, пред­по­чи­тая под­дер­жи­вать жиз­нен­ные силы Свя­тым При­ча­стием. В доме тепло, от печки шёл жар: ровес­ница деда Клав­дия, по-про­стому баба Клава, тоже чадо отца Бориса, еже­дневно захо­дила к больному.

Отец Борис достал гостинцы от матушки Алек­сан­дры — ещё тёп­лый пирог с капу­стой, кастрюльку с пюре и рыб­ными кот­ле­тами. Достал ман­да­рины — гости­нец от сына Кузьмы. Дед даже носом не повёл на вкус­ные запахи. Лежал, такой малень­кий, сухонь­кий, боль­шие жили­стые руки бес­сильно про­тя­нуты вдоль тела — руки, кото­рые так много тру­ди­лись и сде­лали так много доб­рых дел.

Неужели они оста­нутся без деда Фёдора?! И нико­гда больше не попро­буют его фир­мен­ный суп­чик? И Рож­де­ство встре­тят без него?! Без его застен­чи­вой улыбки и такого при­выч­ного стар­че­ского шар­ка­нья под­ши­тыми вален­ками, без его дет­ской радо­сти пуши­стой ёлочке?!

Батюшка стал читать канон за тяже­ло­боль­ного. Ста­рый кот грузно спрыг­нул с дивана, ушёл к двери, всем своим видом демон­стри­руя: дело важ­ное, я мешать не буду. Дед лежал блед­ный, полу­за­крыв глаза. Отец Борис несколько раз оста­нав­ли­вался, не мог читать — что-то пере­хва­ты­вало в горле, какой-то комок. Кот дели­катно отворачивался.

К концу канона дед открыл глаза. Батюшка помог боль­ному сесть, поис­по­ве­дал и при­ча­стил. Он много раз наблю­дал, как види­мым обра­зом менялся облик при­част­ни­ков — и не уста­вал удив­ляться. Мерт­вен­ная блед­ность ушла, лицо деда поро­зо­вело, глаза стали живыми. Отец Борис про­чи­тал бла­го­дар­ствен­ные молитвы, дед слу­шал вни­ма­тельно, кивал голо­вой, а послед­ние молитвы шеп­тал вме­сте с батюшкой.

Отец Борис поста­вил чай­ник, а потом они с дедом Фёдо­ром не спеша пили чай, и дед даже съел кусо­чек пирога, пару долек мандаринки.

Когда батюшка ухо­дил, дед при­под­нялся и попы­тался встать — не полу­чи­лось. Про­щался, сидя на диване, но вид у него был уже дру­гой — живой вид, и он горячо бла­го­да­рил отца Бориса:

— Дай Бог тебе здо­ро­вья, доро­гой ты наш батюшка!

Поду­мал и добавил:

— Храни тебя Гос­подь! И тебя, и матушку твою, и Кузеньку с Ксю­шень­кой! С Новым годом вас всех!

И — не зная, что бы ещё хоро­шего доба­вить, поста­рался от души:

— Цар­ствия тебе Небесного!!!

Отец Борис улыбнулся:

— Что, уже в этом году — Цар­ствия Небесного?!

Дед пере­по­ло­шился:

— Да что ты, отец наш золо­той! Конечно, не в этом!.. Это… того… Лет через пять­де­сят тебе Цар­ствия Небесного!!!

На сле­ду­ю­щее утро, когда отец Борис при­шёл в храм пораньше, чтобы самому зато­пить печь — она уже пылала жарко. И слы­ша­лось шар­ка­нье ста­рых под­ши­тых вале­нок — это на суп гото­вили три мор­ковки, пять кар­то­шин да пару луковиц.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки