Небесные уроки — Ольга Рожнёва

Небесные уроки — Ольга Рожнёва

(2 голоса5.0 из 5)

Оглавление

Истории отца Бориса
Есть у нас ещё дома дела
А мы-то вам зачем?
Вижу цель — иду к ней!
Про деда Фёдора и Царствие Небесное
Дорожные были
В вагоне поезда
Случайный поворот (история отца Бориса)
История Ивана Николаевича
Неожиданная перемена (история отца Бориса)
Рыбный пирог для тёщи
Умирать — это больно?
Истории игумена Савватия
Небесные уроки
Следы на снегу
Увидеть чудо
Рассказ игумена Савватия (Рудакова)
Бронь в монастырской гостинице
Особенный день
Глас хлада тонка
Непридуманные рассказы
Посреди тени смертныя
Письмо святителю Иоанну Шанхайскому
Боже, ущедри и благослови
Тень грядущих событий
Спасение Зорьки
И ещё одно спасение Зорьки
Заботы Тали
Школа и груши
Топаз
Полкан
Как дед Фёдор завёл себе приятеля
Сироты
Взрослая жизнь
Бабушка Таля
Отдельная песня про борщ
Выжженная земля
Старица Сепфора
Баба Аня
Знакомство со старицей
Первые открытия
Семья старицы
Явный знак
Славик
Поминай своего мужа
«А тебя упокойнички прокормят»
«Сыночек, ты чего пришёл?»
Кто у Бога на счету?
Дар духовного рассуждения и убеждения
Всё раскассировали — и слава Богу!
Двенадцать белых птиц
Старая икона
Как парализованный встал с постели
Как Славка помирал
Тайный постриг
Непонятная книга
Басня Крылова на новый лад
В чужом городе
Другой человек
Злая Даниловна
Кто такая Магдалина?
Знамение для вразумления

Вся жизнь наша есть великая тайна Божия. Все обстоятельства жизни, как бы ни казались они малы и ничтожны, имеют громадное значение. Жизнь — это книга. Листы её — это события нашей жизни — всех, от важных до ничтожных случаев. В нашей жизни нет ничего, что не имело бы значения, только мы-то часто этого и не понимаем, и лишь просветленные Божественной благодатью умы понимают смысл каждого случая.

Преподобный Варсонофий Оптинский

Истории отца Бориса

Есть у нас ещё дома дела

Снег ещё не выпал, но голые деревья, стылая земля замерли в ожидании зимы. Баба Валя кое-как открыла калитку, с трудом доковыляла до двери, долго возилась с древним, уже тронутым ржавчиной замком, зашла в свой старый нетопленый дом и села на стул у холодной печи.

В избе пахло нежилым. Она отсутствовала всего три месяца, но потолки успели зарасти паутиной, старинный стул жалобно поскрипывал, ветер шумел в трубе — дом встретил её сердито: где ж ты пропадала, хозяйка, на кого оставила?! Как зимовать будем?!

— Сейчас, сейчас, милый мой, погодь чуток, передохну… Затоплю, погреемся…

Ещё год назад баба Валя бойко сновала по старому дому: побелить, подкрасить, принести воды. Её маленькая лёгкая фигурка то склонялась в поклонах перед иконами, то хозяйничала у печи, то летала по саду, успевая посадить, прополоть, полить. И дом радовался вместе с хозяйкой, живо поскрипывал половицами под стремительными лёгкими шагами, двери и окна с готовностью распахивались от первого прикосновения маленьких натруженных ладоней, печка усердно пекла пышные пироги. Им хорошо было вместе — Вале и её старому дому.

Рано схоронила мужа. Вырастила троих детей, всех выучила, вывела в люди. Один сын — капитан дальнего плавания, второй — военный, полковник, оба далеко живут, редко приезжают в гости. Только младшая дочь Тамара в селе осталась главным агрономом, с утра до вечера на работе пропадает, к матери забежит в воскресенье, душу пирогами отведёт — и опять неделю не видятся. Утешение — внучка Светочка. Та, можно сказать, у бабушки выросла.

А какая выросла-то! Красавица! Глазищи серые большие, волосы цвета спелого овса до пояса, кудрявые, тяжёлые, блестящие — сияние даже какое-то от волос. Сделает хвост, пряди по плечам рассыплются — на местных парней прям столбняк нападает. Рты открывали — вот как. Фигура точёная. И откуда у деревенской девчонки такая осанка, такая красота? Баба Валя в молодости симпатичная была, но если старое фото взять да со Светкиным сравнить — пастушка и королева…

Умница к тому же. Окончила в городе институт сельскохозяйственный, вернулась в родное село работать экономистом. Замуж вышла за ветеринарного врача, и, по социальной программе молодой семьи, дали им новый дом. И что это за дом был! Солидный, основательный, кирпичный. По тем временам особняк целый, а не дом.

Единственное: у бабушки вокруг избы — сад, всё растёт, всё цветёт. А у нового дома внучки пока ничего вырасти не успело — три тычинки. Да и к выращиванию Светлана, прямо скажем, была особо не приспособлена. Она хотя девушка и деревенская, но нежная, бабушкой от любого сквозняка и тяжёлого ручного труда оберегаемая.

Да ещё сын родился, Васенька. Тут уж некогда садами-огородами заниматься. И стала Света бабушку к себе зазывать: пойдём да пойдём ко мне жить — дом большой, благоустроенный, печь топить не нужно. А баба Валя начала прибаливать, исполнилось ей восемьдесят лет, и, как будто болезнь ждала круглой даты, — стали плохо ходить когда-то лёгкие ноги. Поддалась бабушка на уговоры.

Пожила у внучки пару месяцев. А потом услышала:

— Бабушка, милая, я тебя так люблю — ты же знаешь! Но что ж ты всё сидишь?! Ты ж всю жизнь работаешь, топчешься! А у меня смотри — расселась… Я хозяйство хочу развести, от тебя помощи жду…

— Так я не могу, доченька, у меня уже ножки не ходят… старая я стала…

— Хм… Как ко мне приехала — сразу старая…

В общем, вскоре бабушка, не оправдавшая надежд, была отправлена восвояси и вернулась в родной дом. От переживаний, что не справилась, не помогла любимой внучке, баба Валя совсем слегла. Ноги шаркали по полу медленно, не желая двигаться: набегались за долгую жизнь, устали. Дойти от постели до стола превратилось в трудную задачу, а до любимого храма — в непосильную.

Отец Борис сам пришёл к своей постоянной прихожанке, до болезни деятельной помощнице во всех нуждах старинного храма. Внимательным глазом осмотрелся. Баба Валя сидела за столом, занималась важным делом — писала свои обычные ежемесячные письма сыновьям.

В избе холодновато: печка протоплена плохо. Пол ледяной. На самой тёплая кофта не первой свежести, грязноватый платок — это на ней-то, первой аккуратистке и чистюле, — на ногах стоптанные валенки.

Отец Борис вздохнул: нужна помощница бабушке. Кого же попросить? Может, Анну? Живёт недалеко, крепкая ещё, лет на двадцать моложе бабы Вали будет. Достал хлеб, пряники, половину большого, ещё тёплого пирога с рыбой (поклон от матушки Александры). Засучил рукава подрясника и выгреб золу из печи, в три приёма принёс побольше дров на несколько топок, сложил в углу. Затопил. Принёс воды и поставил на печь большой закопчённый чайник.

— Сынок дорогой! Ой! То есть отец наш дорогой! Помоги мне с адресами на конвертах. А то я своей куриной лапой напишу — так ведь не дойдёт!

Отец Борис присел, написал адреса, бегло бросил взгляд на листочки с кривоватыми строчками. Бросилось в глаза — очень крупными, дрожащими буквами: «А живу я очень хорошо, милый сыночек. Всё у меня есть, слава Богу!» Только листочки эти о хорошей жизни бабы Вали — все в кляксах размытых букв, и кляксы те, по всей видимости, солёные.

Анна взяла шефство над старушкой, отец Борис старался регулярно её исповедовать и причащать, по большим праздникам муж Анны, дядя Петя, старый моряк, привозил её на мотоцикле на службу. В общем, жизнь потихоньку налаживалась.

Внучка не показывалась, а потом, через пару лет, и тяжело заболела. У неё давненько были проблемы с желудком, и свои недомогания она списывала на больной желудок. Оказался рак лёгких. Отчего такая болезнь её постигла — кто знает, только сгорела Светлана за полгода.

Муж буквально поселился на её могиле: покупал бутылку, пил, спал прямо на кладбище, просыпался и шёл за новой бутылкой. Четырёхлетний сын Вася оказался никому не нужен — грязный, сопливый, голодный.

Взяла его Тамара, но, по её многотрудной деятельности агронома, внуком ей заниматься было некогда, и Васю стали готовить в районный интернат. Интернат считался неплохим: энергичный директор, полноценное питание, на выходные можно брать детей домой. Не домашнее воспитание, конечно, но Тамаре некуда было деваться: на работе приходилось задерживаться допоздна, а до пенсии ещё нужно дожить.

И тогда в коляске старого «Урала» к дочери приехала баба Валя. За рулём восседал толстый сосед дядя Петя, одетый в тельняшку, с якорями и русалками на обеих руках. Вид у обоих был воинственный. Баба Валя сказала коротко:

— Я Васеньку к себе возьму.

— Мам, да ты сама еле ходишь! Где тебе с малым справиться! Ему ведь и приготовить, и постирать нужно!

— Пока я жива, Васеньку в интернат не отдам, — отрезала бабушка.

Поражённая твёрдостью обычно кроткой бабы Вали, Тамара замолчала, задумалась и стала собирать вещи внука.

Дядя Петя увёз старого и малого до хаты, выгрузил, а потом почти на руках транспортировал обоих в избу. Соседи осуждали бабу Валю:

— Хорошая такая старуха, добрая, да, видимо, на старости лет из ума выжила: за самой уход нужен, а ещё ребёнка привезла… Это ж не кутёнок какой… Ему забота нужна… И куда только Тамарка смотрит!

После воскресной службы отец Борис отправился к бабе Вале с недобрыми предчувствиями: не придётся ли изымать голодного и грязного Ваську у бедной немощной старушки?

В избе оказалось тепло, печь основательно протоплена. Чистый, довольный Васенька с дивана слушал пластинку со старинного проигрывателя — сказку про Колобка. А бедная немощная старушка легко порхала по избе: мазала пёрышком противень, месила тесто, била яйца в творог. И её старые больные ноги двигались живо и проворно — как до болезни.

— Батюшка дорогой! А я тут это… ватрушки затеяла… Погоди немножко — матушке Александре и Кузеньке гостинчик горяченький будет…

Отец Борис пришёл домой, ещё не оправившись от изумления, и рассказал жене об увиденном. Матушка Александра задумалась на минуту, потом достала из книжного шкафа толстую синюю тетрадь, полистала и нашла нужную страницу:

«Старая Егоровна отжила свой долгий век. Всё прошло, пролетело, все мечты, чувства, надежды — всё спит под белоснежным тихим сугробом. Пора, пора туда, где несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание… Как-то метельным февральским вечером Егоровна долго молилась перед иконами, а потом легла и сказала домашним: „Зовите батюшку — помирать буду“. И лицо её стало белым-белым, как сугробы за окнами.

Домашние позвали священника, Егоровна исповедалась, причастилась, и вот уже сутки лежала, не принимая ни пищи, ни воды. Лишь лёгкое дыхание свидетельствовало: душа ещё не улетела из старческого неподвижного тела.

Дверь в прихожей раскрылась: свежий порыв морозного воздуха, младенческий крик.

— Тише, тише, у нас тут бабушка умирает.

— Я ж младенцу не заткну рот, она только что родилась и не понимает, что плакать нельзя…

Из роддома вернулась внучка старой Егоровны, Настя, со смешным, красненьким ещё младенцем. С утра все ушли на работу, оставив умирающую старушку и молодую мамочку одних. У Насти ещё толком не пришло молоко, сама она, неопытная, не умела пока приладиться к дочери, и младенец истошно орал, сильно мешая Егоровне в её помирании.

Умирающая Егоровна приподняла голову, отсутствующий? блуждающий взгляд сфокусировался и обрёл ясность. Она с трудом села на кровати, спустила босые ступни на пол и стала шарить слабой худой ногой в поисках тапок.

Когда домашние вернулись с работы, дружно отпросившись пораньше по уважительной причине (умирающая, а может, уже испустившая последний вздох бабушка), то обнаружили следующую картину: Егоровна не только не собиралась испускать последнего вздоха, но, напротив, смотрелась бодрее обычного.

Она решительно передумала помирать и бойко ходила по комнате, баюкая довольного, умиротворённого наконец младенца, в то время как обессиленная внучка отдыхала на диване».

Александра закрыла дневник, глянула на мужа, улыбнулась и закончила:

— Моя прабабушка, Вера Егоровна, меня очень полюбила и просто не могла позволить себе умереть. Сказала словами песни: «А помирать нам рановато — есть у нас ещё дома дела!» Она прожила после этого ещё десять лет, помогая моей маме, а твоей тёще Анастасии Кирилловне, растить меня, свою любимую правнучку.

И отец Борис улыбнулся жене в ответ.

А мы-то вам зачем?

Отец Борис остановился, постоял, отдышался. Осмотрелся. Он поднимался первым из их маленькой группы по каменистой грунтовой тропинке, ведущей к вершине Афона. Высота горы небольшая — 2033 метра над уровнем моря, но на Афоне всё имеет несколько иной вид. Иногда люди в прекрасной физической форме не могут подняться на гору, внезапно ощутив беспричинный страх, а точнее, страхования, сильную слабость, огромную усталость, не позволяющую продолжить подъём, в то время как более слабые физически — с молитвой — успешно достигают цели. Нужно сказать, что на вершину Афона они как раз и не стремились: пару лет назад уже поднимались туда, и в эту поездку, будучи в неважной физической форме, решили такого подъёма не совершать. Вышли из скита Святой Анны и намеревались через Крест (Ставрос) — такой афонский перекрёсток, пересечение нескольких афонских троп, расположенный перед подъёмом на вершину, — пройти дальше, к друзьям-отшельникам. Но путь всё равно лежал в гору.

Отец Борис оглянулся в ожидании спутников. Отец Мефодий, иеродьякон, невысокий, худой, шёл, почти не отставая, в десяти шагах ниже, потряхивая в такт шагов седой головой, а вот Алексей, певчий с клироса, с дивным басом, высокий, крупный, несмотря на молодой возраст, отставал сильно.

Отец Борис вздохнул, присел рядом с тропинкой в ожидании друзей. Да, шли они плохо: его самого перед поездкой на Афон угораздило переболеть ангиной, и от болезни он ещё не оправился — чувствовал слабость, быстро потел и уставал. Отец Мефодий шёл тяжело в силу возраста, ну а подвижность Алексея сильно замедляли его большие габариты.

Отец Борис достал из кармана подрясника платочек (матушка Александра в каждый карман по платку положила), отёр пот с лица. Из кармана что-то выпало, поднял — «Сникерс». Это уже от сына, Кузьмы, подарок. Улыбнулся, положил «Сникерс» обратно. Шоколад он и сам предусмотрел заранее и на привалах подкармливал друзей. Про сладости запомнил ещё с прошлого приезда сюда, когда грек-иконописец Николай взял его с собой в храм Преображения на вершине Афона. Николай шёл легко, с точным расчётом останавливался для привалов, доставал шоколад: «Бензино!»

Отец Борис улыбнулся догнавшим его спутникам, достал плитку горького шоколада, разломил:

— Бензино, отцы!

Алексей дышал тяжело, отец Мефодий сразу сел и закрыл глаза, седая борода повисла жалкими пёрышками, да и сам он выглядел не лучшим образом.

Снизу раздались весёлые голоса, и через несколько минут наших уставших путников догнала большая группа паломников. Шли легко, почти не запыхались. Поздоровались радостно:

— Эвлогите — благословите!

— О Кириос — Бог благословит!

Русские. Во главе — священник, представился — отец Олег. Все молодые, сильные, тренированные. Догнали, сейчас перегонят. Отец Олег метким взглядом окинул их маленькую группу, обратился к отцу Борису как к старшему:

— На вершине увидимся! Мы литургию служить будем, присоединяйтесь!

— Да мы на вершину не станем подниматься…

— Как так не станете?! Рядом с вершиной побывать да не подняться?!

И пошли дальше — весёлые, бодрые.

Оставшиеся сидеть друзья переглянулись только, оценили внешний вид друг друга и, не проронив ни слова, встали, медленно двинулись вперёд. Не прошли и получаса — за спиной шум: вторая группа паломников догоняет. Такие же молодые, крепкие, бодрые.

— Эвлогите, отцы!

— О Кириос!

Русские, во главе группы тоже священник.

— День сурка, или возвращение на круги своя… — пробормотал Алексей.

— На вершине встретимся, догоняйте! Мы литургию хотим послужить, давайте с нами!

После того как бравой походкой группа удалилась и исчезла за поворотом, отец Борис задумчиво сказал:

— Два раза предлагают — это уже не случайность. Возможно, Сама Пресвятая Богородица желает, чтобы мы поднялись…

Вопросительно посмотрел на спутников. Отец Мефодий решительно ответил:

— Да, тут уж прямое указание — нужно подняться, помолиться соборно.

С большим трудом, с молитвой поднялись к Панагии, храму Пресвятой Богородицы недалеко от вершины горы. Две знакомые группы были уже там, располагались, раскладывали припасы для ужина.

Сели втроём голодные в углу, припасы можно и не проверять — пусто. Ничего, с голоду не помрут. Отец Борис достал «Сникерс»:

— Привет от Кузьмы.

Поделили на троих, съели. Вздохнули. Рядом вырос силуэт отца Олега:

— Отцы, окажите честь — потрапезничайте с нами. У нас всего много.

И у них действительно оказалось всего много. Объединились со второй группой, собрали все припасы, разогрели на газовых горелках, помолились, сели все вместе. Получилась такая трапеза Любви.

Заговорили о том, как вместе послужат всенощную, а потом литургию прямо в Панагии (в храме Преображения на самой вершине шёл какой-то ремонт).

Оказалось, что одна группа взяла с собой всё необходимое для службы: просфоры, священные сосуды — всё, кроме антиминса. Без антиминса, конечно, служить нельзя. А вторая группа взяла антиминс, но у них не было священных сосудов.

Отец Борис улыбнулся:

— Вот для этого две ваши группы и встретились. Непонятно только, мы-то вам зачем?

И это тут же выяснилось. Оказалось, что, несмотря на многочисленность паломников в группах, певчих не было ни в той, ни в другой. Нашли одного чтеца, который мог читать часы, но петь не умел.

И тогда стало понятно, для чего Господь собрал их всех вместе. Отслужили всенощную, потом литургию. Отец Мефодий и Алексей пели как никогда в жизни.

И когда литургия закончилась и все вышли на воздух — ощутили такой подъём, такое чувство нахлынувшей благодати, что непонятно было, на земле они или на небе. Да и облака, проплывавшие рядом с вершиной, свидетельствовали: небо рядом!

Вижу цель — иду к ней!

В трапезной было шумно и тесно: после воскресной литургии почти все прихожане храма Всех Святых, как обычно, собрались на праздничный обед. В сторожке отварили картошку, открыли рыбные консервы, да ещё выложили на стол домашние гостинцы: кто печенье, кто пряники, а тёща отца Бориса, Анастасия Кирилловна, даже пирогов с капустой напекла.

За окнами свистел ноябрьский ледяной ветер, шёл снег пополам с дождём — сыро, холодно, уныло. А в трапезной — светло и уютно, трещали дрова в печи, вкусно пахло пирогами. Все встали, помолились, отец Борис благословил трапезу, и шум стих, слышался только перестук ложек да лепет нескольких малышей, сидящих у матерей на коленях.

Когда отец Борис начинал служить, храм стоял пустым и ко кресту подходили только старая Клавдия да сторож Фёдор. Больше прихожан не было, и отец Борис один шёл мимо свечной лавки к холодной трапезной, а старинные иконы в полутьме смотрели так печально… Теперь же никто из большого прихода не спешил покидать тёплую трапезную после службы — нравилось быть всем вместе.

Отец Борис обвёл взглядом свою паству, порадовался про себя: дружные, добрые, отзывчивые и на уборку в храме, и на поездку по святым местам, и на помощь в беде. У каждого свои дары и таланты. Есть поющие, есть отличные повара, есть кому и занятия в воскресной школе вести. Взгляд споткнулся на сидящей напротив Татьяне: с ней явно было что-то не так. Вид совершенно расстроенный, слёзы на глазах.

Татьяна выделялась особыми талантами. Средних лет, врач в поликлинике, деловая, быстрая, инициативная. Отличный организатор. Уже несколько паломнических поездок организовала: и в Дивеево съездили, и в Оптину.

Сейчас вот собирались в Черногорию. Поехать за границу могли только четверо с прихода, остальные писали им с собой записки для поминовения в черногорских монастырях. Как обычно, заводилой стала Татьяна: всё разузнала, обо всём договорилась, загранпаспорта сдала. До поездки оставался один день.

После обеда хотел позвать, но она подошла сама:

— Батюшка, у меня неприятности: так мечтала о паломничестве, всё приготовила — и вот незадача: загранпаспорт просрочен.

— Да как же ты не заметила? А как у тебя его в паломнической службе взяли? Они ведь проверяют…

— В том-то и дело! Как будто кто закрыл глаза и мне и им. Я всегда к документам ответственно отношусь, вы же знаете, а тут как будто завеса какая-то… И главное, позвонили они мне из службы, я бегом к знакомой, она как раз в системе УФМС работает, попросила, уговорила, обещали успеть мне паспорт продлить.

— Успели?

— В том-то и дело, что успели, да человек, который этим занимался, на полчаса опоздал. Позвонил на полчаса позже, когда закрылся офис — и вся моя поездка накрылась медным тазом! Так обидно, батюшка! Всё организовала — а сама-то и не поеду! Сапожник без сапог…

В голосе Татьяны послышались слёзы. Отец Борис подумал: да, на эту поездку явно нет воли Божией. Но вот почему — совершенно непонятно. Вспомнил, как учил его духовный отец, старец Иоанн (Крестьянкин): когда начинаешь какое-то дело, попробовать тихонько, посмотреть, хорошо ли пойдёт, не будет ли препятствий. Есть ли воля Божия на задумку. Как говорят на Афоне: «ипомони и сига-сига» — терпение и помаленечку-потихонечку. А то ведь некоторые как: дверь перед ними закрывают — так они в окно. Да ещё гордятся своим пробивным характером. А ведь дверь-то неспроста закрыта.

Постарался утешить несостоявшуюся паломницу:

— Ничего, Татьянушка, не расстраивайся. Помнишь, преподобного Амвросия за трапезой читали: «Иди, куда поведут, смотри, что покажут, и всё говори: да будет воля Твоя!»

Татьяна хмыкнула в ответ:

— Вот и буду все ноябрьские праздники дома сидеть! По телевизору, что ли, смотреть, что покажут?! Мыть да стирать?! Вот уж польза-то духовная — нечего сказать!

Так и не удалось отцу Борису утешить свою деловую прихожанку, не привыкшую отступать и терпеть неудачи.

Прошло несколько дней. Группа паломников уехала в Черногорию без Татьяны, отец Борис отслужил молебен о путешествующих.

Поздним вечером в доме батюшки стояла тишина. Он сам читал вечернее правило, малышка Ксения уже спала, школьник Кузьма читал книгу и на настойчивые уговоры матушки Александры ложиться в пятый раз отговаривался последней страничкой. Последних страниц, видимо, было много, а вставать в школу рано. Тёща Анастасия Кирилловна, приехавшая погостить, вязала тёплый свитер для любимого внука — только спицы мелькали.

Внезапный звонок заставил всех вздрогнуть: Кузьма выронил книжку, спицы в руках тёщи замерли, матушка ахнула. Отец Борис взял трубку и услышал взволнованный голос Татьяны. Прерывая рассказ слезами, она поведала о случившемся.

В другом районе города у неё жила мама. Вполне ещё бодрая старушка, она никогда особенно не жаловалась на здоровье и сама себя обслуживала. Таня ездила навещать маму, но из-за загруженности по работе не очень часто. Гораздо чаще её навещала Танина сестра, Надежда, которая жила в соседнем с мамой доме и была уже на пенсии. Она могла зайти к матери и рано утром и поздно вечером и, чтобы не тревожить старого человека, имела свой ключ от её большой железной двери. На праздники Надежда уехала в деревню.

У Татьяны ключа не было, так как мама прекрасно открывала ей дверь сама. И вот как раз на следующий день после отъезда паломнической группы в Черногорию мама позвонила Татьяне. Но звонок этот был странный: в трубке раздавалось непонятное мычание. Да-да, нечленораздельное мычание. Таня поняла, что матери плохо, раздетая выскочила из квартиры, поймала такси и тут же поехала к ней домой. Добралась за минуты. Уговорами, увещеваньями она смогла довести маму до двери. Старушка буквально на четвереньках подползла к выходу, кое-как отодвинула тяжёлый засов и упала к ногам Татьяны без сознания. Инсульт.

Тут же её доставили в больницу, оказали быструю и своевременную помощь: поставили капельницу, все необходимые лекарства, откачали — и, в общем-то, спасли жизнь. Ведь если бы Таня уехала в паломническую поездку, то вернулась бы только через пять дней. Надежда собиралась пробыть в деревне дня три, сотовая связь там не работала. И мама, потеряв сознание, за это время наверняка бы умерла.

Заканчивая свою историю, Татьяна сказала решительно:

— Батюшка, я раньше думала: настойчивость — качество хорошее. Вижу цель — иду к ней! Радовалась, когда меня называли настойчивой и целеустремлённой. А теперь, знаете, охота стены пробивать пропала. Как там преподобный Амвросий учил? Да будет воля Твоя!

Про деда Фёдора и Царствие Небесное

Стоял солнечный морозный декабрьский денёк, снег искрился и скрипел под ногами. Отец Борис шёл исповедать и причастить деда Фёдора, своего давнего прихожанина и верного помощника.

Дед очень любил старый храм Всех Святых, считал его родным и ревностно следил за порядком: подметал осенью листву, на Троицу приносил пару молоденьких берёзок, а на Рождество ёлочку, зимой топил печь и чистил снег.

Передвигался он в свои восемьдесят лет с трудом, сильно шаркая больными ногами, но всю работу исполнял загадочно быстро и ловко. Вот ещё только плетётся за лопатой, смотришь — а уже весь двор перед храмом от снега очистил.

Руки золотые были у деда: лестницу сколотит — хоть десять человек на неё взбирайся, проводку починит быстрее любого электрика. Суп варил. Посмотришь: стоит важный такой, продукты собирает для своей похлёбки: три морковки, пять картошин да пара луковиц — и какой там суп? А сварит — запах чудесный, вкус отменный! Ешь — не наешься. С молитвой всё делал.

Такой вот незаменимый дед.

Этот Рождественский пост дед Фёдор неотлучно стоял на каждой службе, исправно топил печь и уже стал поговаривать, как раздобудет на Рождество отличную такую, самую пушистую ёлочку, но перед самым Новым годом занемог так сильно, что и не вставал с кровати. Старый радикулит замучил, больные ноги отказали, сердце прихватило — в общем, собрался дед помирать.

Без него стало худо. После службы то один, то другой молодой прихожанин предлагали помощь, суетились, быстро бегали с лопатой в руках, быстро откидывали снег — а так чисто убрать двор, как у деда Фёдора, у них не получалось. Новые помощники забывали просушить с вечера дрова, как это всегда делал дед, и печь чадила, дымила, в храме было холодно, и отец Борис закатывал рукава подрясника и сам затапливал печку.

Батюшка открыл занесённую снегом калитку, нашёл в сенцах лопату, почистил вокруг избушки, отряхнул снег с ботинок и зашёл в дом. Дед Фёдор лежал на видавшем виды диване, на столе — потрёпанный молитвослов, какие-то старинные книги. В ногах у деда — старый плешивый, большеголовый, умудренный долгой жизнью кот. Открыл глаза — умные, цепкие, оценил обстановку и гостя и снова зажмурился.

Никаких лекарств не было видно — дед их не признавал, предпочитая поддерживать жизненные силы Святым Причастием. В доме тепло, от печки шёл жар: ровесница деда Клавдия, по-простому баба Клава, тоже чадо отца Бориса, ежедневно заходила к больному.

Отец Борис достал гостинцы от матушки Александры — ещё тёплый пирог с капустой, кастрюльку с пюре и рыбными котлетами. Достал мандарины — гостинец от сына Кузьмы. Дед даже носом не повёл на вкусные запахи. Лежал, такой маленький, сухонький, большие жилистые руки бессильно протянуты вдоль тела — руки, которые так много трудились и сделали так много добрых дел.

Неужели они останутся без деда Фёдора?! И никогда больше не попробуют его фирменный супчик? И Рождество встретят без него?! Без его застенчивой улыбки и такого привычного старческого шарканья подшитыми валенками, без его детской радости пушистой ёлочке?!

Батюшка стал читать канон за тяжелобольного. Старый кот грузно спрыгнул с дивана, ушёл к двери, всем своим видом демонстрируя: дело важное, я мешать не буду. Дед лежал бледный, полузакрыв глаза. Отец Борис несколько раз останавливался, не мог читать — что-то перехватывало в горле, какой-то комок. Кот деликатно отворачивался.

К концу канона дед открыл глаза. Батюшка помог больному сесть, поисповедал и причастил. Он много раз наблюдал, как видимым образом менялся облик причастников — и не уставал удивляться. Мертвенная бледность ушла, лицо деда порозовело, глаза стали живыми. Отец Борис прочитал благодарственные молитвы, дед слушал внимательно, кивал головой, а последние молитвы шептал вместе с батюшкой.

Отец Борис поставил чайник, а потом они с дедом Фёдором не спеша пили чай, и дед даже съел кусочек пирога, пару долек мандаринки.

Когда батюшка уходил, дед приподнялся и попытался встать — не получилось. Прощался, сидя на диване, но вид у него был уже другой — живой вид, и он горячо благодарил отца Бориса:

— Дай Бог тебе здоровья, дорогой ты наш батюшка!

Подумал и добавил:

— Храни тебя Господь! И тебя, и матушку твою, и Кузеньку с Ксюшенькой! С Новым годом вас всех!

И — не зная, что бы ещё хорошего добавить, постарался от души:

— Царствия тебе Небесного!!!

Отец Борис улыбнулся:

— Что, уже в этом году — Царствия Небесного?!

Дед переполошился:

— Да что ты, отец наш золотой! Конечно, не в этом!.. Это… того… Лет через пятьдесят тебе Царствия Небесного!!!

На следующее утро, когда отец Борис пришёл в храм пораньше, чтобы самому затопить печь — она уже пылала жарко. И слышалось шарканье старых подшитых валенок — это на суп готовили три морковки, пять картошин да пару луковиц.

Страницы: 1 2 3 4 5