Array ( [_ga] => GA1.2.325011061.1703084119 [_ym_uid] => 1703084119911027887 [_ym_d] => 1703084119 [en4_language] => ru_RU [en4_locale] => ru_RU [_gcl_au] => 1.1.2017238210.1711375260 [rmcookie] => S:wZcGnhdoRMSEH58CwQ81sAUg1BsxPI0Co9raQpOry4bEQdkdpsHD-zsIpWiCsB1VpJ73pTOdPq7EWJdFgHK_uMbFUWCYyq0nOCssu24A35PXaEdEK_J-3a_888WuPJfGzylGE08uqZZGno07QbFUPluh68gHVGuVfjrTW3_HH5onzMQ44z-VkUNrdP35fAbZ6hdHZYppeKu13bJ1PnQRQb30d3vmN4UTRlvHY6ivM4ClxDVF0Mcf-ECOePH_LGer2H1adZsdN-avbWKYFIUSB_5MbunnJbSchmOTtrN0A6QMuXtfOghxkbYWomcnX2kNOuW1ScHLvOh5f8f7QjkJBOvQ_UAZ7k7hKpmmtuNo2WnqC67cxnwi8a0WkeM_OM2bcKuDfk6NBdXv1uCaNL5vpD1YPPU5Q0r-tpuCwWARxcvBArEpC4MFgQCsP7K7FODqcftP0YasLNjWFwh2ejJtkU-rkbSg7w9o9XZywOG4LEoXOnllEUq0Z5Q6IzJMQN8AkBY4Vn48HKzUWLwK78HnUZ89ctBjAf7l_lGkz8q36uasgaOibuvqIRzydaWL4uWZfs_lO7tQUBnx-xwrdLxim1Ig8D1MZe6_SX514utf2001P4uJbGL4TzcIBTWJ_SvFhg== [otrid] => S:XvA2qyr0noSooAOi__v-dxeR2zBEiVOhP0h-Up0w1UFDkNpAMG957RUCMBalVYVnAQHu23mLUWkqhmbsG9HQb4vpZK1lr2Dnzdh2M5QYw3w4s2_e6p2R8akZtiBWMwfepUQ44xB_ZSe84iwTskSDwdt1UvfsMyqWMC4EbzdcuqsRb3_4Q6756mu18Dz4JIzhdn9icshUlHivL06Lfm5o1yG2j_bAxZjNhWM= [_langs] => r [wpglobus-language-old] => ru [wpglobus-language] => ru [_ym_isad] => 1 [_gid] => GA1.2.769868032.1713858016 [_gat_UA-12794142-1] => 1 [_gat_gtag_UA_12794142_1] => 1 [_ym_visorc] => b [ManJewx_srW] => 2YKjoA4 [vapeTUBgjZGLf] => _ofJ1GZHhxwOp*3K [PQOJLY] => 5qk_.7p [CSuIXTp] => K5S1Jl*6.9 )
<span class=bg_bpub_book_author>Ольга Рожнёва</span> <br>Небесные уроки

Ольга Рожнёва
Небесные уроки

(14 голосов4.4 из 5)

Оглавление

Вся жизнь наша есть великая тайна Божия. Все обстоятельства жизни, как бы ни казались они малы и ничтожны, имеют громадное значение. Жизнь — это книга. Листы её — это события нашей жизни — всех, от важных до ничтожных случаев. В нашей жизни нет ничего, что не имело бы значения, только мы-то часто этого и не понимаем, и лишь просветленные Божественной благодатью умы понимают смысл каждого случая.

Преподобный Варсонофий Оптинский

Истории отца Бориса

Есть у нас ещё дома дела

Снег ещё не выпал, но голые деревья, стылая земля замерли в ожидании зимы. Баба Валя кое-как открыла калитку, с трудом доковыляла до двери, долго возилась с древним, уже тронутым ржавчиной замком, зашла в свой старый нетопленый дом и села на стул у холодной печи.

В избе пахло нежилым. Она отсутствовала всего три месяца, но потолки успели зарасти паутиной, старинный стул жалобно поскрипывал, ветер шумел в трубе — дом встретил её сердито: где ж ты пропадала, хозяйка, на кого оставила?! Как зимовать будем?!

— Сейчас, сейчас, милый мой, погодь чуток, передохну… Затоплю, погреемся…

Ещё год назад баба Валя бойко сновала по старому дому: побелить, подкрасить, принести воды. Её маленькая лёгкая фигурка то склонялась в поклонах перед иконами, то хозяйничала у печи, то летала по саду, успевая посадить, прополоть, полить. И дом радовался вместе с хозяйкой, живо поскрипывал половицами под стремительными лёгкими шагами, двери и окна с готовностью распахивались от первого прикосновения маленьких натруженных ладоней, печка усердно пекла пышные пироги. Им хорошо было вместе — Вале и её старому дому.

Рано схоронила мужа. Вырастила троих детей, всех выучила, вывела в люди. Один сын — капитан дальнего плавания, второй — военный, полковник, оба далеко живут, редко приезжают в гости. Только младшая дочь Тамара в селе осталась главным агрономом, с утра до вечера на работе пропадает, к матери забежит в воскресенье, душу пирогами отведёт — и опять неделю не видятся. Утешение — внучка Светочка. Та, можно сказать, у бабушки выросла.

А какая выросла-то! Красавица! Глазищи серые большие, волосы цвета спелого овса до пояса, кудрявые, тяжёлые, блестящие — сияние даже какое-то от волос. Сделает хвост, пряди по плечам рассыплются — на местных парней прям столбняк нападает. Рты открывали — вот как. Фигура точёная. И откуда у деревенской девчонки такая осанка, такая красота? Баба Валя в молодости симпатичная была, но если старое фото взять да со Светкиным сравнить — пастушка и королева…

Умница к тому же. Окончила в городе институт сельскохозяйственный, вернулась в родное село работать экономистом. Замуж вышла за ветеринарного врача, и, по социальной программе молодой семьи, дали им новый дом. И что это за дом был! Солидный, основательный, кирпичный. По тем временам особняк целый, а не дом.

Единственное: у бабушки вокруг избы — сад, всё растёт, всё цветёт. А у нового дома внучки пока ничего вырасти не успело — три тычинки. Да и к выращиванию Светлана, прямо скажем, была особо не приспособлена. Она хотя девушка и деревенская, но нежная, бабушкой от любого сквозняка и тяжёлого ручного труда оберегаемая.

Да ещё сын родился, Васенька. Тут уж некогда садами-огородами заниматься. И стала Света бабушку к себе зазывать: пойдём да пойдём ко мне жить — дом большой, благоустроенный, печь топить не нужно. А баба Валя начала прибаливать, исполнилось ей восемьдесят лет, и, как будто болезнь ждала круглой даты, — стали плохо ходить когда-то лёгкие ноги. Поддалась бабушка на уговоры.

Пожила у внучки пару месяцев. А потом услышала:

— Бабушка, милая, я тебя так люблю — ты же знаешь! Но что ж ты всё сидишь?! Ты ж всю жизнь работаешь, топчешься! А у меня смотри — расселась… Я хозяйство хочу развести, от тебя помощи жду…

— Так я не могу, доченька, у меня уже ножки не ходят… старая я стала…

— Хм… Как ко мне приехала — сразу старая…

В общем, вскоре бабушка, не оправдавшая надежд, была отправлена восвояси и вернулась в родной дом. От переживаний, что не справилась, не помогла любимой внучке, баба Валя совсем слегла. Ноги шаркали по полу медленно, не желая двигаться: набегались за долгую жизнь, устали. Дойти от постели до стола превратилось в трудную задачу, а до любимого храма — в непосильную.

Отец Борис сам пришёл к своей постоянной прихожанке, до болезни деятельной помощнице во всех нуждах старинного храма. Внимательным глазом осмотрелся. Баба Валя сидела за столом, занималась важным делом — писала свои обычные ежемесячные письма сыновьям.

В избе холодновато: печка протоплена плохо. Пол ледяной. На самой тёплая кофта не первой свежести, грязноватый платок — это на ней-то, первой аккуратистке и чистюле, — на ногах стоптанные валенки.

Отец Борис вздохнул: нужна помощница бабушке. Кого же попросить? Может, Анну? Живёт недалеко, крепкая ещё, лет на двадцать моложе бабы Вали будет. Достал хлеб, пряники, половину большого, ещё тёплого пирога с рыбой (поклон от матушки Александры). Засучил рукава подрясника и выгреб золу из печи, в три приёма принёс побольше дров на несколько топок, сложил в углу. Затопил. Принёс воды и поставил на печь большой закопчённый чайник.

— Сынок дорогой! Ой! То есть отец наш дорогой! Помоги мне с адресами на конвертах. А то я своей куриной лапой напишу — так ведь не дойдёт!

Отец Борис присел, написал адреса, бегло бросил взгляд на листочки с кривоватыми строчками. Бросилось в глаза — очень крупными, дрожащими буквами: «А живу я очень хорошо, милый сыночек. Всё у меня есть, слава Богу!» Только листочки эти о хорошей жизни бабы Вали — все в кляксах размытых букв, и кляксы те, по всей видимости, солёные.

Анна взяла шефство над старушкой, отец Борис старался регулярно её исповедовать и причащать, по большим праздникам муж Анны, дядя Петя, старый моряк, привозил её на мотоцикле на службу. В общем, жизнь потихоньку налаживалась.

Внучка не показывалась, а потом, через пару лет, и тяжело заболела. У неё давненько были проблемы с желудком, и свои недомогания она списывала на больной желудок. Оказался рак лёгких. Отчего такая болезнь её постигла — кто знает, только сгорела Светлана за полгода.

Муж буквально поселился на её могиле: покупал бутылку, пил, спал прямо на кладбище, просыпался и шёл за новой бутылкой. Четырёхлетний сын Вася оказался никому не нужен — грязный, сопливый, голодный.

Взяла его Тамара, но, по её многотрудной деятельности агронома, внуком ей заниматься было некогда, и Васю стали готовить в районный интернат. Интернат считался неплохим: энергичный директор, полноценное питание, на выходные можно брать детей домой. Не домашнее воспитание, конечно, но Тамаре некуда было деваться: на работе приходилось задерживаться допоздна, а до пенсии ещё нужно дожить.

И тогда в коляске старого «Урала» к дочери приехала баба Валя. За рулём восседал толстый сосед дядя Петя, одетый в тельняшку, с якорями и русалками на обеих руках. Вид у обоих был воинственный. Баба Валя сказала коротко:

— Я Васеньку к себе возьму.

— Мам, да ты сама еле ходишь! Где тебе с малым справиться! Ему ведь и приготовить, и постирать нужно!

— Пока я жива, Васеньку в интернат не отдам, — отрезала бабушка.

Поражённая твёрдостью обычно кроткой бабы Вали, Тамара замолчала, задумалась и стала собирать вещи внука.

Дядя Петя увёз старого и малого до хаты, выгрузил, а потом почти на руках транспортировал обоих в избу. Соседи осуждали бабу Валю:

— Хорошая такая старуха, добрая, да, видимо, на старости лет из ума выжила: за самой уход нужен, а ещё ребёнка привезла… Это ж не кутёнок какой… Ему забота нужна… И куда только Тамарка смотрит!

После воскресной службы отец Борис отправился к бабе Вале с недобрыми предчувствиями: не придётся ли изымать голодного и грязного Ваську у бедной немощной старушки?

В избе оказалось тепло, печь основательно протоплена. Чистый, довольный Васенька с дивана слушал пластинку со старинного проигрывателя — сказку про Колобка. А бедная немощная старушка легко порхала по избе: мазала пёрышком противень, месила тесто, била яйца в творог. И её старые больные ноги двигались живо и проворно — как до болезни.

— Батюшка дорогой! А я тут это… ватрушки затеяла… Погоди немножко — матушке Александре и Кузеньке гостинчик горяченький будет…

Отец Борис пришёл домой, ещё не оправившись от изумления, и рассказал жене об увиденном. Матушка Александра задумалась на минуту, потом достала из книжного шкафа толстую синюю тетрадь, полистала и нашла нужную страницу:

«Старая Егоровна отжила свой долгий век. Всё прошло, пролетело, все мечты, чувства, надежды — всё спит под белоснежным тихим сугробом. Пора, пора туда, где несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание… Как-то метельным февральским вечером Егоровна долго молилась перед иконами, а потом легла и сказала домашним: „Зовите батюшку — помирать буду“. И лицо её стало белым-белым, как сугробы за окнами.

Домашние позвали священника, Егоровна исповедалась, причастилась, и вот уже сутки лежала, не принимая ни пищи, ни воды. Лишь лёгкое дыхание свидетельствовало: душа ещё не улетела из старческого неподвижного тела.

Дверь в прихожей раскрылась: свежий порыв морозного воздуха, младенческий крик.

— Тише, тише, у нас тут бабушка умирает.

— Я ж младенцу не заткну рот, она только что родилась и не понимает, что плакать нельзя…

Из роддома вернулась внучка старой Егоровны, Настя, со смешным, красненьким ещё младенцем. С утра все ушли на работу, оставив умирающую старушку и молодую мамочку одних. У Насти ещё толком не пришло молоко, сама она, неопытная, не умела пока приладиться к дочери, и младенец истошно орал, сильно мешая Егоровне в её помирании.

Умирающая Егоровна приподняла голову, отсутствующий? блуждающий взгляд сфокусировался и обрёл ясность. Она с трудом села на кровати, спустила босые ступни на пол и стала шарить слабой худой ногой в поисках тапок.

Когда домашние вернулись с работы, дружно отпросившись пораньше по уважительной причине (умирающая, а может, уже испустившая последний вздох бабушка), то обнаружили следующую картину: Егоровна не только не собиралась испускать последнего вздоха, но, напротив, смотрелась бодрее обычного.

Она решительно передумала помирать и бойко ходила по комнате, баюкая довольного, умиротворённого наконец младенца, в то время как обессиленная внучка отдыхала на диване».

Александра закрыла дневник, глянула на мужа, улыбнулась и закончила:

— Моя прабабушка, Вера Егоровна, меня очень полюбила и просто не могла позволить себе умереть. Сказала словами песни: «А помирать нам рановато — есть у нас ещё дома дела!» Она прожила после этого ещё десять лет, помогая моей маме, а твоей тёще Анастасии Кирилловне, растить меня, свою любимую правнучку.

И отец Борис улыбнулся жене в ответ.

А мы-то вам зачем?

Отец Борис остановился, постоял, отдышался. Осмотрелся. Он поднимался первым из их маленькой группы по каменистой грунтовой тропинке, ведущей к вершине Афона. Высота горы небольшая — 2033 метра над уровнем моря, но на Афоне всё имеет несколько иной вид. Иногда люди в прекрасной физической форме не могут подняться на гору, внезапно ощутив беспричинный страх, а точнее, страхования, сильную слабость, огромную усталость, не позволяющую продолжить подъём, в то время как более слабые физически — с молитвой — успешно достигают цели. Нужно сказать, что на вершину Афона они как раз и не стремились: пару лет назад уже поднимались туда, и в эту поездку, будучи в неважной физической форме, решили такого подъёма не совершать. Вышли из скита Святой Анны и намеревались через Крест (Ставрос) — такой афонский перекрёсток, пересечение нескольких афонских троп, расположенный перед подъёмом на вершину, — пройти дальше, к друзьям-отшельникам. Но путь всё равно лежал в гору.

Отец Борис оглянулся в ожидании спутников. Отец Мефодий, иеродьякон, невысокий, худой, шёл, почти не отставая, в десяти шагах ниже, потряхивая в такт шагов седой головой, а вот Алексей, певчий с клироса, с дивным басом, высокий, крупный, несмотря на молодой возраст, отставал сильно.

Отец Борис вздохнул, присел рядом с тропинкой в ожидании друзей. Да, шли они плохо: его самого перед поездкой на Афон угораздило переболеть ангиной, и от болезни он ещё не оправился — чувствовал слабость, быстро потел и уставал. Отец Мефодий шёл тяжело в силу возраста, ну а подвижность Алексея сильно замедляли его большие габариты.

Отец Борис достал из кармана подрясника платочек (матушка Александра в каждый карман по платку положила), отёр пот с лица. Из кармана что-то выпало, поднял — «Сникерс». Это уже от сына, Кузьмы, подарок. Улыбнулся, положил «Сникерс» обратно. Шоколад он и сам предусмотрел заранее и на привалах подкармливал друзей. Про сладости запомнил ещё с прошлого приезда сюда, когда грек-иконописец Николай взял его с собой в храм Преображения на вершине Афона. Николай шёл легко, с точным расчётом останавливался для привалов, доставал шоколад: «Бензино!»

Отец Борис улыбнулся догнавшим его спутникам, достал плитку горького шоколада, разломил:

— Бензино, отцы!

Алексей дышал тяжело, отец Мефодий сразу сел и закрыл глаза, седая борода повисла жалкими пёрышками, да и сам он выглядел не лучшим образом.

Снизу раздались весёлые голоса, и через несколько минут наших уставших путников догнала большая группа паломников. Шли легко, почти не запыхались. Поздоровались радостно:

— Эвлогите — благословите!

— О Кириос — Бог благословит!

Русские. Во главе — священник, представился — отец Олег. Все молодые, сильные, тренированные. Догнали, сейчас перегонят. Отец Олег метким взглядом окинул их маленькую группу, обратился к отцу Борису как к старшему:

— На вершине увидимся! Мы литургию служить будем, присоединяйтесь!

— Да мы на вершину не станем подниматься…

— Как так не станете?! Рядом с вершиной побывать да не подняться?!

И пошли дальше — весёлые, бодрые.

Оставшиеся сидеть друзья переглянулись только, оценили внешний вид друг друга и, не проронив ни слова, встали, медленно двинулись вперёд. Не прошли и получаса — за спиной шум: вторая группа паломников догоняет. Такие же молодые, крепкие, бодрые.

— Эвлогите, отцы!

— О Кириос!

Русские, во главе группы тоже священник.

— День сурка, или возвращение на круги своя… — пробормотал Алексей.

— На вершине встретимся, догоняйте! Мы литургию хотим послужить, давайте с нами!

После того как бравой походкой группа удалилась и исчезла за поворотом, отец Борис задумчиво сказал:

— Два раза предлагают — это уже не случайность. Возможно, Сама Пресвятая Богородица желает, чтобы мы поднялись…

Вопросительно посмотрел на спутников. Отец Мефодий решительно ответил:

— Да, тут уж прямое указание — нужно подняться, помолиться соборно.

С большим трудом, с молитвой поднялись к Панагии, храму Пресвятой Богородицы недалеко от вершины горы. Две знакомые группы были уже там, располагались, раскладывали припасы для ужина.

Сели втроём голодные в углу, припасы можно и не проверять — пусто. Ничего, с голоду не помрут. Отец Борис достал «Сникерс»:

— Привет от Кузьмы.

Поделили на троих, съели. Вздохнули. Рядом вырос силуэт отца Олега:

— Отцы, окажите честь — потрапезничайте с нами. У нас всего много.

И у них действительно оказалось всего много. Объединились со второй группой, собрали все припасы, разогрели на газовых горелках, помолились, сели все вместе. Получилась такая трапеза Любви.

Заговорили о том, как вместе послужат всенощную, а потом литургию прямо в Панагии (в храме Преображения на самой вершине шёл какой-то ремонт).

Оказалось, что одна группа взяла с собой всё необходимое для службы: просфоры, священные сосуды — всё, кроме антиминса. Без антиминса, конечно, служить нельзя. А вторая группа взяла антиминс, но у них не было священных сосудов.

Отец Борис улыбнулся:

— Вот для этого две ваши группы и встретились. Непонятно только, мы-то вам зачем?

И это тут же выяснилось. Оказалось, что, несмотря на многочисленность паломников в группах, певчих не было ни в той, ни в другой. Нашли одного чтеца, который мог читать часы, но петь не умел.

И тогда стало понятно, для чего Господь собрал их всех вместе. Отслужили всенощную, потом литургию. Отец Мефодий и Алексей пели как никогда в жизни.

И когда литургия закончилась и все вышли на воздух — ощутили такой подъём, такое чувство нахлынувшей благодати, что непонятно было, на земле они или на небе. Да и облака, проплывавшие рядом с вершиной, свидетельствовали: небо рядом!

Вижу цель — иду к ней!

В трапезной было шумно и тесно: после воскресной литургии почти все прихожане храма Всех Святых, как обычно, собрались на праздничный обед. В сторожке отварили картошку, открыли рыбные консервы, да ещё выложили на стол домашние гостинцы: кто печенье, кто пряники, а тёща отца Бориса, Анастасия Кирилловна, даже пирогов с капустой напекла.

За окнами свистел ноябрьский ледяной ветер, шёл снег пополам с дождём — сыро, холодно, уныло. А в трапезной — светло и уютно, трещали дрова в печи, вкусно пахло пирогами. Все встали, помолились, отец Борис благословил трапезу, и шум стих, слышался только перестук ложек да лепет нескольких малышей, сидящих у матерей на коленях.

Когда отец Борис начинал служить, храм стоял пустым и ко кресту подходили только старая Клавдия да сторож Фёдор. Больше прихожан не было, и отец Борис один шёл мимо свечной лавки к холодной трапезной, а старинные иконы в полутьме смотрели так печально… Теперь же никто из большого прихода не спешил покидать тёплую трапезную после службы — нравилось быть всем вместе.

Отец Борис обвёл взглядом свою паству, порадовался про себя: дружные, добрые, отзывчивые и на уборку в храме, и на поездку по святым местам, и на помощь в беде. У каждого свои дары и таланты. Есть поющие, есть отличные повара, есть кому и занятия в воскресной школе вести. Взгляд споткнулся на сидящей напротив Татьяне: с ней явно было что-то не так. Вид совершенно расстроенный, слёзы на глазах.

Татьяна выделялась особыми талантами. Средних лет, врач в поликлинике, деловая, быстрая, инициативная. Отличный организатор. Уже несколько паломнических поездок организовала: и в Дивеево съездили, и в Оптину.

Сейчас вот собирались в Черногорию. Поехать за границу могли только четверо с прихода, остальные писали им с собой записки для поминовения в черногорских монастырях. Как обычно, заводилой стала Татьяна: всё разузнала, обо всём договорилась, загранпаспорта сдала. До поездки оставался один день.

После обеда хотел позвать, но она подошла сама:

— Батюшка, у меня неприятности: так мечтала о паломничестве, всё приготовила — и вот незадача: загранпаспорт просрочен.

— Да как же ты не заметила? А как у тебя его в паломнической службе взяли? Они ведь проверяют…

— В том-то и дело! Как будто кто закрыл глаза и мне и им. Я всегда к документам ответственно отношусь, вы же знаете, а тут как будто завеса какая-то… И главное, позвонили они мне из службы, я бегом к знакомой, она как раз в системе УФМС работает, попросила, уговорила, обещали успеть мне паспорт продлить.

— Успели?

— В том-то и дело, что успели, да человек, который этим занимался, на полчаса опоздал. Позвонил на полчаса позже, когда закрылся офис — и вся моя поездка накрылась медным тазом! Так обидно, батюшка! Всё организовала — а сама-то и не поеду! Сапожник без сапог…

В голосе Татьяны послышались слёзы. Отец Борис подумал: да, на эту поездку явно нет воли Божией. Но вот почему — совершенно непонятно. Вспомнил, как учил его духовный отец, старец Иоанн (Крестьянкин): когда начинаешь какое-то дело, попробовать тихонько, посмотреть, хорошо ли пойдёт, не будет ли препятствий. Есть ли воля Божия на задумку. Как говорят на Афоне: «ипомони и сига-сига» — терпение и помаленечку-потихонечку. А то ведь некоторые как: дверь перед ними закрывают — так они в окно. Да ещё гордятся своим пробивным характером. А ведь дверь-то неспроста закрыта.

Постарался утешить несостоявшуюся паломницу:

— Ничего, Татьянушка, не расстраивайся. Помнишь, преподобного Амвросия за трапезой читали: «Иди, куда поведут, смотри, что покажут, и всё говори: да будет воля Твоя!»

Татьяна хмыкнула в ответ:

— Вот и буду все ноябрьские праздники дома сидеть! По телевизору, что ли, смотреть, что покажут?! Мыть да стирать?! Вот уж польза-то духовная — нечего сказать!

Так и не удалось отцу Борису утешить свою деловую прихожанку, не привыкшую отступать и терпеть неудачи.

Прошло несколько дней. Группа паломников уехала в Черногорию без Татьяны, отец Борис отслужил молебен о путешествующих.

Поздним вечером в доме батюшки стояла тишина. Он сам читал вечернее правило, малышка Ксения уже спала, школьник Кузьма читал книгу и на настойчивые уговоры матушки Александры ложиться в пятый раз отговаривался последней страничкой. Последних страниц, видимо, было много, а вставать в школу рано. Тёща Анастасия Кирилловна, приехавшая погостить, вязала тёплый свитер для любимого внука — только спицы мелькали.

Внезапный звонок заставил всех вздрогнуть: Кузьма выронил книжку, спицы в руках тёщи замерли, матушка ахнула. Отец Борис взял трубку и услышал взволнованный голос Татьяны. Прерывая рассказ слезами, она поведала о случившемся.

В другом районе города у неё жила мама. Вполне ещё бодрая старушка, она никогда особенно не жаловалась на здоровье и сама себя обслуживала. Таня ездила навещать маму, но из-за загруженности по работе не очень часто. Гораздо чаще её навещала Танина сестра, Надежда, которая жила в соседнем с мамой доме и была уже на пенсии. Она могла зайти к матери и рано утром и поздно вечером и, чтобы не тревожить старого человека, имела свой ключ от её большой железной двери. На праздники Надежда уехала в деревню.

У Татьяны ключа не было, так как мама прекрасно открывала ей дверь сама. И вот как раз на следующий день после отъезда паломнической группы в Черногорию мама позвонила Татьяне. Но звонок этот был странный: в трубке раздавалось непонятное мычание. Да-да, нечленораздельное мычание. Таня поняла, что матери плохо, раздетая выскочила из квартиры, поймала такси и тут же поехала к ней домой. Добралась за минуты. Уговорами, увещеваньями она смогла довести маму до двери. Старушка буквально на четвереньках подползла к выходу, кое-как отодвинула тяжёлый засов и упала к ногам Татьяны без сознания. Инсульт.

Тут же её доставили в больницу, оказали быструю и своевременную помощь: поставили капельницу, все необходимые лекарства, откачали — и, в общем-то, спасли жизнь. Ведь если бы Таня уехала в паломническую поездку, то вернулась бы только через пять дней. Надежда собиралась пробыть в деревне дня три, сотовая связь там не работала. И мама, потеряв сознание, за это время наверняка бы умерла.

Заканчивая свою историю, Татьяна сказала решительно:

— Батюшка, я раньше думала: настойчивость — качество хорошее. Вижу цель — иду к ней! Радовалась, когда меня называли настойчивой и целеустремлённой. А теперь, знаете, охота стены пробивать пропала. Как там преподобный Амвросий учил? Да будет воля Твоя!

Про деда Фёдора и Царствие Небесное

Стоял солнечный морозный декабрьский денёк, снег искрился и скрипел под ногами. Отец Борис шёл исповедать и причастить деда Фёдора, своего давнего прихожанина и верного помощника.

Дед очень любил старый храм Всех Святых, считал его родным и ревностно следил за порядком: подметал осенью листву, на Троицу приносил пару молоденьких берёзок, а на Рождество ёлочку, зимой топил печь и чистил снег.

Передвигался он в свои восемьдесят лет с трудом, сильно шаркая больными ногами, но всю работу исполнял загадочно быстро и ловко. Вот ещё только плетётся за лопатой, смотришь — а уже весь двор перед храмом от снега очистил.

Руки золотые были у деда: лестницу сколотит — хоть десять человек на неё взбирайся, проводку починит быстрее любого электрика. Суп варил. Посмотришь: стоит важный такой, продукты собирает для своей похлёбки: три морковки, пять картошин да пара луковиц — и какой там суп? А сварит — запах чудесный, вкус отменный! Ешь — не наешься. С молитвой всё делал.

Такой вот незаменимый дед.

Этот Рождественский пост дед Фёдор неотлучно стоял на каждой службе, исправно топил печь и уже стал поговаривать, как раздобудет на Рождество отличную такую, самую пушистую ёлочку, но перед самым Новым годом занемог так сильно, что и не вставал с кровати. Старый радикулит замучил, больные ноги отказали, сердце прихватило — в общем, собрался дед помирать.

Без него стало худо. После службы то один, то другой молодой прихожанин предлагали помощь, суетились, быстро бегали с лопатой в руках, быстро откидывали снег — а так чисто убрать двор, как у деда Фёдора, у них не получалось. Новые помощники забывали просушить с вечера дрова, как это всегда делал дед, и печь чадила, дымила, в храме было холодно, и отец Борис закатывал рукава подрясника и сам затапливал печку.

Батюшка открыл занесённую снегом калитку, нашёл в сенцах лопату, почистил вокруг избушки, отряхнул снег с ботинок и зашёл в дом. Дед Фёдор лежал на видавшем виды диване, на столе — потрёпанный молитвослов, какие-то старинные книги. В ногах у деда — старый плешивый, большеголовый, умудренный долгой жизнью кот. Открыл глаза — умные, цепкие, оценил обстановку и гостя и снова зажмурился.

Никаких лекарств не было видно — дед их не признавал, предпочитая поддерживать жизненные силы Святым Причастием. В доме тепло, от печки шёл жар: ровесница деда Клавдия, по-простому баба Клава, тоже чадо отца Бориса, ежедневно заходила к больному.

Отец Борис достал гостинцы от матушки Александры — ещё тёплый пирог с капустой, кастрюльку с пюре и рыбными котлетами. Достал мандарины — гостинец от сына Кузьмы. Дед даже носом не повёл на вкусные запахи. Лежал, такой маленький, сухонький, большие жилистые руки бессильно протянуты вдоль тела — руки, которые так много трудились и сделали так много добрых дел.

Неужели они останутся без деда Фёдора?! И никогда больше не попробуют его фирменный супчик? И Рождество встретят без него?! Без его застенчивой улыбки и такого привычного старческого шарканья подшитыми валенками, без его детской радости пушистой ёлочке?!

Батюшка стал читать канон за тяжелобольного. Старый кот грузно спрыгнул с дивана, ушёл к двери, всем своим видом демонстрируя: дело важное, я мешать не буду. Дед лежал бледный, полузакрыв глаза. Отец Борис несколько раз останавливался, не мог читать — что-то перехватывало в горле, какой-то комок. Кот деликатно отворачивался.

К концу канона дед открыл глаза. Батюшка помог больному сесть, поисповедал и причастил. Он много раз наблюдал, как видимым образом менялся облик причастников — и не уставал удивляться. Мертвенная бледность ушла, лицо деда порозовело, глаза стали живыми. Отец Борис прочитал благодарственные молитвы, дед слушал внимательно, кивал головой, а последние молитвы шептал вместе с батюшкой.

Отец Борис поставил чайник, а потом они с дедом Фёдором не спеша пили чай, и дед даже съел кусочек пирога, пару долек мандаринки.

Когда батюшка уходил, дед приподнялся и попытался встать — не получилось. Прощался, сидя на диване, но вид у него был уже другой — живой вид, и он горячо благодарил отца Бориса:

— Дай Бог тебе здоровья, дорогой ты наш батюшка!

Подумал и добавил:

— Храни тебя Господь! И тебя, и матушку твою, и Кузеньку с Ксюшенькой! С Новым годом вас всех!

И — не зная, что бы ещё хорошего добавить, постарался от души:

— Царствия тебе Небесного!!!

Отец Борис улыбнулся:

— Что, уже в этом году — Царствия Небесного?!

Дед переполошился:

— Да что ты, отец наш золотой! Конечно, не в этом!.. Это… того… Лет через пятьдесят тебе Царствия Небесного!!!

На следующее утро, когда отец Борис пришёл в храм пораньше, чтобы самому затопить печь — она уже пылала жарко. И слышалось шарканье старых подшитых валенок — это на суп готовили три морковки, пять картошин да пару луковиц.

Комментировать