<span class=bg_bpub_book_author>Грэм Грин</span><br>Сила и слава

Грэм Грин
Сила и слава

(15 голосов4.1 из 5)

Оглавление

Биб­лей­ский сюжет. Грэм Грин. «Сила и слава»

Часть первая

1. Порт

Мистер Тенч вышел из дому за бал­ло­ном эфира – вышел на сле­пя­щее мек­си­кан­ское солнце и в беле­сую пыль. Стер­вят­ники, сидев­шие на крыше, смот­рели на него с пол­ным без­раз­ли­чием: ведь он еще не падаль. Вялое чув­ство воз­му­ще­ния шевель­ну­лось в сердце мистера Тенча, он выко­вы­рял рас­щеп­лен­ными ног­тями комок земли с дороги и лениво швыр­нул им в птиц. Одна под­ня­лась и, взма­хи­вая кры­льями, поле­тела над горо­дом – над кро­хот­ной пло­ща­дью, над бюстом быв­шего пре­зи­дента, быв­шего гене­рала, быв­шего чело­ве­че­ского суще­ства, над двумя ларь­ками с мине­раль­ной водой, к реке и к морю. Там она ничего не най­дет – в той сто­роне за пада­лью рыщут акулы. Мистер Тенч пошел через площадь.

Он ска­зал «Buenos dias» [доб­рый день (исп.)] чело­веку с вин­тов­кой, кото­рый сидел у стены в малень­ком клочке тени. Но здесь не Англия: чело­век ничего не отве­тил, только непри­яз­ненно посмот­рел на мистера Тенча, будто он нико­гда не имел дела с этим ино­стран­цем, будто не мистеру Тенчу он обя­зан сво­ими двумя перед­ними золо­тыми зубами. Обли­ва­ясь потом, мистер Тенч побрел дальше мимо зда­ния каз­на­чей­ства, кото­рое было когда-то цер­ко­вью, к набе­реж­ной. На пол­пути он вдруг забыл, зачем вышел из дому – за ста­ка­ном мине­раль­ной воды? Ничего дру­гого в этом штате с сухим зако­ном не доста­нешь, разве только пива, но на пиво моно­по­лия, оно дорого, пьешь его только по осо­бым слу­чаям. Мучи­тель­ная тош­нота сда­вила желу­док мистеру Тенчу – нет, не мине­раль­ная вода ему нужна. А, конечно! Бал­лон эфира… да, паро­ход при­шел. Он слы­шал его лику­ю­щие свистки, лежа на кро­вати после обеда. Он про­шел мимо парик­ма­хер­ской, мимо двух зубо­вра­чеб­ных каби­не­тов и между скла­дом и тамож­ней вышел к реке.

Река тяжело текла к морю среди бана­но­вых план­та­ций. «Гене­рал Обре­гон» [Обре­гон Аль­варо (1880–1928) – вид­ный мек­си­кан­ский воен­ный и поли­ти­че­ский дея­тель, уста­но­вив­ший в стране режим «рево­лю­ци­он­ного кауди­льизма»; был избран пре­зи­ден­том (1920–1924) в обста­новке кро­во­про­лит­ной поли­ти­че­ской борьбы груп­пи­ро­вок; убит в 1928 г. после вто­рич­ного избра­ния пре­зи­ден­том] был при­швар­то­ван к берегу, и с него сгру­жали пиво – на набе­реж­ной уже сто­яли шта­бе­лями сотни ящи­ков. Мистер Тенч оста­но­вился в тени у таможни и поду­мал: зачем я сюда при­шел? Жара иссу­шила его память. Он харк­нул, откаш­ли­вая мок­роту, и апа­тично сплю­нул ее на солнце. Потом сел на ящик и стал ждать. Делать сей­час нечего. До пяти никто к нему не придет.

«Гене­рал Обре­гон» был дли­ной ярдов в трид­цать. Несколько футов погну­тых поруч­ней, одна спа­са­тель­ная лодка, коло­кол на гни­лой веревке, керо­си­но­вый фонарь на носу – паро­ход, пожа­луй, отслу­жит еще два-три года в Атлан­тике, если не нале­тит на норд в Мек­си­кан­ском заливе. Тогда ему, ясно, конец. Впро­чем, это не так уж важно – каж­дый, кто поку­пает билет, страху­ется авто­ма­ти­че­ски. Несколько пас­са­жи­ров, опер­шись на поручни, сто­яли среди спу­тан­ных по ногам индю­шек и гла­зели на порт – на склад, на пустую, спа­лен­ную зноем улицу с зубо­вра­чеб­ными каби­не­тами и парик­ма­хер­ской. Мистер Тенч услы­шал скрип кобуры у себя за спи­ной и огля­нулся. На него злобно смот­рел тамо­жен­ник. Он про­го­во­рил что-то, но мистер Тенч не разо­брал слов.

– Про­стите? – ска­зал мистер Тенч.

– Мои зубы, – про­бор­мо­тал таможенник.

– А‑а, – ска­зал мистер Тенч. – Ваши зубы. – Тамо­жен­ник был совсем без зубов и поэтому не мог гово­рить внятно – мистер Тенч уда­лил их все. Мистера Тенча мучила тош­нота; что-то с ним неладно – гли­сты, дизен­те­рия… Он ска­зал: – Про­тез почти готов, – и пообе­щал нао­бум: – Сего­дня вече­ром. – Выпол­нить это было, конечно, немыс­лимо, но вот так и живешь, откла­ды­вая все в дол­гий ящик. Тамо­жен­ника его ответ удо­вле­тво­рил. Гля­дишь, он и забу­дет, да и что ему еще делать? Деньги уже упла­чены. Так шла жизнь мистера Тенча – жара, забыв­чи­вость, откла­ды­ва­ние дел на зав­тра; если удастся, деньги на бочку – за что? Он посмот­рел на мед­ленно теку­щую реку; в устье, как пери­скоп, дви­гался плав­ник акулы. За дол­гие годы здесь сели на мель несколько паро­хо­дов, и теперь они слу­жили креп­ле­нием реч­ному берегу, а их трубы косо тор­чали над бере­го­вым обры­вом, точно пушки, наце­лен­ные куда-то далеко за бана­но­вые дере­вья и болото.

Мистер Тенч думал: бал­лон эфира, ведь чуть не забыл. Ниж­няя челюсть у него отвисла, и он стал хмуро счи­тать бутылки «Cerveza Moctezuma» [марка пива]. Сто сорок ящи­ков. Две­на­дцать на сто сорок. Во рту у мистера Тенча ско­пи­лась густая мок­рота. Две­на­дцать на четыре – сорок восемь. Он ска­зал вслух по-английски:

– Ишь ты, недур­нень­кая! – Тысяча две­сти, тысяча шесть­сот восемь­де­сят. Он сплю­нул, с вялым любо­пыт­ством раз­гля­ды­вая девушку, кото­рая сто­яла на носу «Гене­рала Обре­гона» – строй­ная, тонень­кая фигурка, обычно они такие тол­стухи, глаза, конечно, карие, а во рту уж обя­за­тельно поблес­ки­вает золо­той зуб, но све­жень­кая, моло­дая… Тысяча шесть­сот восемь­де­сят буты­лок по одному песо бутылка.

Кто-то спро­сил его по-английски:

– Что вы сказали?

Мистер Тенч всем кор­пу­сом повер­нулся на голос.

– Вы англи­ча­нин? – удив­ленно про­го­во­рил он, но при виде широ­ко­ску­лого, исху­да­лого лица, как бы обуг­лив­ше­гося от трех­днев­ной бороды, изме­нил форму вопроса: – Вы гово­рите по-английски?

Да, отве­тил чело­век, он гово­рит по-англий­ски. Весь сжав­шись, он стоял в тени – малень­кий, в тем­ном, поно­шен­ном город­ском костюме, с неболь­шим порт­фе­лем в руке. Под мыш­кой у него тор­чал какой-то роман; на обложке вид­не­лись детали грубо нама­ле­ван­ной любов­ной сцены. Он сказал:

– Про­стите. Мне пока­за­лось, вы заго­во­рили со мной. – Глаза у этого чело­века были немного навы­кате, и в нем чув­ство­ва­лась какая-то неуве­рен­ная при­под­ня­тость, будто он только что отпразд­но­вал свой день рож­де­ния… в одиночестве.

Мистер Тенч отхарк­нул мокроту.

– А что я гово­рил? – Он реши­тельно ничего не помнил.

– Вы ска­зали: «Ишь ты, недурненькая».

– Разве? К чему это я? – Он уста­вился в без­жа­лост­ное небо. Стер­вят­ник висел там, точно наблю­да­тель. – К чему? А, наверно, вон про ту девицу. Здесь хоро­шень­ких не часто уви­дишь. На кото­рую стоит посмот­реть – одна-две за год.

– Она еще совсем юная.

– Да я без вся­ких наме­ре­ний, – устало про­го­во­рил мистер Тенч. – За смотр денег не пла­тят. Я уже пят­на­дцать лет живу один.

– Здесь?

– В здеш­них местах.

Они замол­чали. Время шло, тень от таможни про­тя­ну­лась на несколько дюй­мов ближе к реке; стер­вят­ник чуть пере­дви­нулся в небе, точно чер­ная часо­вая стрелка.

– Вы на нем при­е­хали? – спро­сил мистер Тенч.

– Нет.

– Уез­жа­ете на нем?

Малень­кому чело­веку, видимо, хоте­лось укло­ниться от раз­го­вора на эту тему, но потом, точно объ­яс­не­ние все-таки было необ­хо­димо, сказал:

– Про­сто так, смотрю. Наверно, скоро отойдет?

– В Вера­крус [порт в одно­имен­ном мек­си­кан­ском штате], – ска­зал мистер Тенч. – Через несколько часов.

– Пря­мым кур­сом, без захода?

– Куда ему захо­дить? – Мистер Тенч спро­сил: – Как вы сюда попали?

Незна­ко­мец отве­тил неопределенно:

– На лодке.

– У вас здесь плантация?

– Нет.

– При­ятно послу­шать англий­скую речь, – ска­зал мистер Тенч. – Вы где научи­лись, в Америке?

Незна­ко­мец под­твер­дил это. Он был не очень словоохотлив.

– Эх, я бы все отдал, – ска­зал мистер Тенч, – чтобы очу­титься сей­час там. – И про­го­во­рил тихо, опас­ливо: – У вас слу­чайно не най­дется в вашем порт­фель­чике чего-нибудь выпить? Те, что при­ез­жают оттуда… я знал двоих-троих… Немножко, в лечеб­ных целях.

– У меня только лекар­ства, – ска­зал незнакомец.

– Вы врач?

Вос­па­лен­ные глаза искоса, с хит­ре­цой посмот­рели на мистера Тенча.

– С вашей точки зре­ния, пожа­луй… самозваный.

– Патен­то­ван­ные сред­ства? Что ж! Сам живи и дру­гим не мешай, – ска­зал мистер Тенч.

– А вы уезжаете?

– Нет, я при­шел сюда за… за… да неважно за чем. – Он при­ло­жил руку к животу и ска­зал: – У вас ничего нет от… а, дья­вол! Сам не знаю от чего. Все эта про­кля­тая страна. От нее вы меня не выле­чите. Никто не вылечит.

– Вам хочется домой?

– Домой? – ска­зал мистер Тенч. – Мой дом здесь. Зна­ете, как коти­ру­ется песо в Мехико? Четыре на дол­лар. Четыре. О гос­поди! Ora pro nobis [молись о нас (лат.)].

– Вы католик?

– Нет, нет. Про­сто к слову при­шлось. Я ни во что такое не верю. – И доба­вил ни с того ни с сего: – И вообще слиш­ком жарко.

– Пойду поищу, где можно посидеть.

– Пой­демте ко мне, – ска­зал мистер Тенч. – У меня есть запас­ной гамак. Паро­ход долго здесь про­стоит – если вам хочется посмот­реть, как он отходит.

Незна­ко­мец сказал:

– Я дол­жен был встре­титься здесь с одним чело­ве­ком. Его зовут Лопес.

– Э‑э… Лопеса рас­стре­ляли несколько недель назад, – ска­зал мистер Тенч.

– Рас­стре­ляли?

– Зна­ете, как это здесь дела­ется. Ваш приятель?

– Нет, нет, – поспе­шил ска­зать незна­ко­мец. – Про­сто при­я­тель одного приятеля.

– Вот так-то, – ска­зал мистер Тенч. Он снова откаш­лялся и отхарк­нул мок­роту на паля­щее солнце. – Гово­рят, он помо­гал этим… гм… неже­ла­тель­ным эле­мен­там… ну… выбраться отсюда. Его дев­чонка живет теперь с началь­ни­ком полиции.

– Его дев­чонка? То есть его дочь?

– Он был неже­на­тый. Дев­чонка, с кото­рой он жил. – Мистера Тенча уди­вило стран­ное выра­же­ние лица незна­комца. Он снова ска­зал: – Зна­ете, как это здесь дела­ется. – Потом посмот­рел на «Гене­рала Обре­гона». – Ничего, недур­нень­кая. Года через два будет, конечно, как все осталь­ные. Тол­стая и глу­пая. О гос­поди! До чего хочется выпить! Ora pro nobis.

– У меня есть немножко бренди, – ска­зал незнакомец.

Мистер Тенч бро­сил на него быст­рый взгляд:

– Где?

Тощий незна­ко­мец кос­нулся рукой бедра – воз­можно рас­кры­вая источ­ник своей стран­ной при­под­ня­то­сти. Мистер Тенч схва­тил его за кисть.

– Осто­рожно, – ска­зал он. – Не здесь. – Потом мет­нул взгляд к ков­рику тени – на пустом ящике, при­сло­нив к нему вин­товку, спал часо­вой. – Пой­демте ко мне, – ска­зал мистер Тенч.

– Я же хотел посмот­реть, – неохотно про­го­во­рил малень­кий незна­ко­мец, – как он отчалит.

– Да это не скоро, еще несколько часов ждать, – снова заве­рил его мистер Тенч.

– Несколько часов? Вы в этом уве­рены? На солнце очень жарко.

– Вот и пой­демте ко мне домой.

Дом – этим сло­вом обо­зна­ча­ешь про­сто четыре стены, за кото­рыми спишь. Нико­гда у него не было насто­я­щего дома. Они пошли через малень­кую, спа­лен­ную солн­цем пло­щадь, где зеле­нел от сыро­сти покой­ный гене­рал, а под паль­мами сто­яли ларьки с мине­раль­ной водой. Дом лежал точно открытка в пачке дру­гих откры­ток. Ста­суйте их – и наверху ляжет либо Нот­тин­гем, либо лон­дон­ский район, где он родился, либо эпи­зод в Сау­тенде. Отец мистера Тенча тоже рабо­тал зуб­ным вра­чом. Пер­вое вос­по­ми­на­ние сына было свя­зано с негод­ным слеп­ком для зуб­ного про­теза, кото­рый он нашел в кор­зине для бумаг: гру­бая, още­рен­ная без­зу­бая пасть из белого гипса – не то неан­дер­тальца, не то пите­кан­тропа, будто ее рас­ко­пали в Дор­сете. Эта штука стала его люби­мой игруш­кой; его пыта­лись отвлечь «кон­струк­то­ром», но судьба ска­зала свое слово. В дет­стве все­гда бывает минута, когда дверь рас­па­хи­ва­ется настежь и впус­кает буду­щее. Зной и сырость реч­ного порта и стер­вят­ники лежали в кор­зине для бумаг, оттуда он их и вынул. Мы должны быть бла­го­дарны, что нам не дано видеть ужасы и паде­ния, кото­рые при­бе­ре­гает наше дет­ство в шка­фах, на книж­ных пол­ках – повсюду.

Пло­щадь была немо­ще­ная; во время дождей горо­дишко (дру­гого назва­ния он не заслу­жи­вал) тонул в грязи. Теперь земля под ногами была твер­дая, как камень. Они молча про­шли мимо парик­ма­хер­ской и зубо­вра­чеб­ных каби­не­тов; стер­вят­ники сидели на крыше сытые, точно домаш­няя птица; они искали насе­ко­мых под широ­ким раз­ма­хом пыль­ных кры­льев. Мистер Тенч сказал:

– Прошу меня изви­нить, – и оста­но­вился около малень­кого дере­вян­ного домика в один этаж с веран­дой, на кото­рой пока­чи­вался гамак. Домик был чуть побольше сосед­них на узкой улочке, кото­рая ярдов через две­сти уты­ка­лась в болото. Мистер Тенч ска­зал, вол­ну­ясь: – Может, посмот­рите мое жилье? Не хочу хва­статься, но я луч­ший дан­тист здесь. Дом у меня непло­хой. По здеш­ним местам. – Гор­дость дро­жала у него в голосе, точно неглу­боко уко­ре­нив­ше­еся растеньице.

Он повел гостя за собой, запе­рев на ключ наруж­ную дверь, вошел в сто­ло­вую, где по обеим сто­ро­нам пустого стола сто­яли две качалки; керо­си­но­вая лампа, несколько номе­ров ста­рых аме­ри­кан­ских жур­на­лов, буфет. Он сказал:

– Сей­час дам ста­каны, но прежде всего мне бы хоте­лось пока­зать вам… вы же обра­зо­ван­ный чело­век… – Каби­нет выхо­дил окном во двор, где с жал­кой, сует­ли­вой важ­но­стью рас­ха­жи­вало несколько индю­шек. Бор­ма­шина, рабо­та­ю­щая от педали, зубо­вра­чеб­ное кресло, оби­тое кри­ча­щим ярко-крас­ным плю­шем, стек­лян­ный шкаф­чик, где в бес­по­рядке лежали пыль­ные инстру­менты. В кружке тор­чала козья ножка, испор­чен­ная спир­товка была задви­нута в угол, и на всех пол­ках валя­лись ват­ные тампоны.

– У вас хорошо, – ска­зал незнакомец.

– Правда, неплохо, – ска­зал мистер Тенч, – для такого горо­дишка? Вы не можете себе пред­ста­вить, как здесь все трудно. Вот эта бор­ма­шина, – с горе­чью ска­зал он, – япон­ского про­из­вод­ства. Я поль­зу­юсь ею всего месяц, а она уже сра­ба­ты­ва­ется. Но аме­ри­кан­ские мне не по средствам.

– Окно, – ска­зал незна­ко­мец, – очень кра­си­вое. В раму был встав­лен кусок вит­ража: сквозь мос­кит­ную сетку на двор с индюш­ками смот­рела мадонна.

– Я достал его, – ска­зал мистер Тенч, – когда разо­ряли цер­ковь. Как-то нехо­рошо – каби­нет зуб­ного врача без вит­ража. Некуль­турно. Дома – то есть в Англии – обычно встав­ляли «Сме­ю­ще­гося кава­лера» [кар­тина гол­ланд­ского живо­писца Франса Гальса (1581(85)-1666); создана в 1624 г., нахо­дится в Лон­доне, в музее «Уол­лис кол­лекшн»], не знаю почему, или тюдо­ров­скую розу [красно-белая роза в гербе короля Ген­риха VII (1457–1509), наслед­ника Лан­ка­сте­ров, женив­ше­гося на наслед­нице Йор­ков; сим­во­ли­зи­ро­вала объ­еди­не­ние враж­ду­ю­щих дина­стий, в гер­бах кото­рых были розы – в одном алого, в дру­гом – белого цвета]. Но тут не до выбора. – Он отво­рил дру­гую дверь и ска­зал: – Моя рабо­чая ком­ната. – Пер­вое, что здесь бро­са­лось в глаза, была кро­вать под мос­кит­ной сет­кой. Мистер Тенч ска­зал: – Видите, у меня тес­но­вато. – На одном конце вер­стака стоял кув­шин с тазом, рядом мыль­ница; на дру­гом – паяль­ная трубка, лоток с пес­ком, щипцы, малень­кий тигель. – Слепки я делаю из песка, – ска­зал мистер Тенч. – Что еще здесь доста­нешь? – Он взял с вер­стака про­тез ниж­ней челю­сти. – Не все­гда полу­ча­ется впору. И конечно, паци­енты жалу­ются. – Потом поло­жил про­тез на место и кив­ком головы пока­зал на дру­гой пред­мет, лежав­ший на вер­стаке, – нечто волок­ни­стое и похо­жее на кишку с двумя малень­кими шты­рями. – Неза­ра­ще­ние неба, – ска­зал он. – Это моя пер­вая попытка. Болезнь Кинг­сли. Не знаю, справ­люсь ли. Но про­бо­вать надо, не то отста­нешь. – Рот у него при­от­крылся, взгляд снова стал блуж­да­ю­щим; жара в ком­на­тушке была невы­но­си­мой. Он будто заблу­дился в пещере среди ока­ме­не­ло­стей и ору­дий дале­ких веков, о кото­рых ему мало что было известно.

– Может, сядем?.. – ска­зал незнакомец.

Мистер Тенч тупо уста­вился на него.

– Отку­по­рим бренди.

– А, да! Бренди.

Он достал из шкаф­чика под вер­ста­ком два ста­кана и про­тер их от песка. Потом они вер­ну­лись в сто­ло­вую и сели в качалки. Мистер Тенч раз­лил бренди.

– А воды? – спро­сил незнакомец.

– Вода здесь нена­деж­ная, – ска­зал мистер Тенч. – Маюсь ужасно. – Он поло­жил руку на живот и сде­лал боль­шой гло­ток из ста­кана. – Вы тоже выгля­дите неважно, – ска­зал он. При­гля­делся повни­ма­тель­нее. – Зубы у вас… – Одного клыка не хва­тало, а перед­ние были тем­ные от вин­ного камня и кари­оз­ные. Он ска­зал: – Вам надо ими заняться.

– Зачем? – ска­зал незна­ко­мец. Он дер­жал ста­кан осто­рожно, точно бренди было зверь­ком, кото­рый при­грелся возле него, но не вну­шал ему дове­рия. Худой, хилый, он казался чело­ве­ком ничтож­ным, к тому же уму­чен­ным болез­нями и бес­по­кой­ным харак­те­ром. Он сидел на самом кра­ешке качалки, при­дер­жи­вая на коле­нях свой порт­фель, и вино­вато, с неж­но­стью погля­ды­вал на бренди, не под­нося ста­кана к губам.

– Пейте, – под­бод­рил незна­комца мистер Тенч (бренди-то было не его). – Это вас под­кре­пит. – Тем­ный костюм и суту­лая спина этого чело­века непри­ятно напом­нили ему гроб с покой­ни­ком. Да смерть уже была у него во рту, пол­ном гни­лых зубов. Мистер Тенч налил себе вто­рой ста­кан. Он ска­зал: – Оди­ноко мне здесь. При­ятно пого­во­рить по-англий­ски хотя бы с ино­стран­цем. Не хотите ли посмот­реть фото­гра­фию моих ребя­ти­шек? – Он вынул из бумаж­ника пожел­тев­ший сни­мок и про­тя­нул его незна­комцу. Два малень­ких маль­чика в саду. С тру­дом тащат лейку. – Правда, – ска­зал он, – это было шест­на­дцать лет назад.

– Теперь они моло­дые люди.

– Один умер.

– Ну что ж, – мягко про­го­во­рил незна­ко­мец, – по край­ней мере в хри­сти­ан­ской стране. – Он отпил из ста­кана и улыб­нулся мистеру Тенчу глу­по­ва­той улыбкой.

– Да, правда, – недо­уме­ва­юще ска­зал мистер Тенч. Он сплю­нул мок­роту и ска­зал: – Хотя для меня это не имеет осо­бого зна­че­ния. – И замол­чал, уйдя мыс­лями куда-то в сто­рону; ниж­няя челюсть у него отвисла – он сидел серый, отсут­ству­ю­щий, но боль в желудке нако­нец напом­нила ему, что надо подлить себе бренди. – Так… О чем мы гово­рили? Дети… а, да, дети. Странно, что оста­ется у чело­века в памяти. Зна­ете, я эту лейку помню лучше, чем своих детей. Она сто­ила три шил­линга один­на­дцать пен­сов три фар­тинга. Зеле­ная. Мог бы пока­зать вам ту лавку, где я ее купил. А дети… – Он уста­вился в ста­кан, раз­гля­ды­вая там свое про­шлое. – Только и помню, как они плакали.

– Вы пере­пи­сы­ва­е­тесь с ними?

– Нет, я пре­кра­тил пере­писку еще до при­езда сюда. Какой смысл? Посы­лать им деньги я не мог. Не удив­люсь, если жена снова вышла замуж. Ее мать, наверно, обра­до­ва­лась бы, ста­рая ведьма. Она меня нико­гда не любила.

Незна­ко­мец тихо проговорил:

– Как это ужасно.

Мистер Тенч снова удив­ленно взгля­нул на сво­его собе­сед­ника. Тот сидел на кра­ешке качалки, точно чер­ный вопро­си­тель­ный знак, при­ка­жут – уйдет, при­ка­жут – оста­нется. Трех­днев­ная с про­се­дью щетина при­да­вала ему вид чело­века опу­стив­ше­гося, сла­бо­воль­ного. Из такого веревки можно вить. Он сказал:

– Я о жизни вообще. Что она делает с людьми!

– Допи­вайте свое бренди.

Незна­ко­мец потя­нул из ста­кана. Будто балуя себя гло­точ­ком. Он сказал:

– Вы помните, как здесь было раньше – до «крас­ных руба­шек»? [“крас­ные рубашки” – «анти­кле­ри­каль­ные» вое­ни­зи­ро­ван­ные отряды, создан­ные в начале трид­ца­тых годов губер­на­то­ром штата Табаско Тома­сом Гар­ридо Кан­на­ба­лем, закрыв­шим в штате все церкви и потре­бо­вав­шим от свя­щен­ни­ков вступ­ле­ния в брак]

– Конечно, помню.

– Как тогда было хорошо.

– Разве? Что-то я этого не замечал.

– Тогда у людей был по край­ней мере… Бог.

– В зубо­вра­чеб­ном деле это зна­че­ния не имеет, – ска­зал мистер Тенч. Он под­лил себе бренди из бутылки незна­комца. – Здесь все­гда было плохо. Оди­ноко. О гос­поди! В Англии ска­зали бы – роман­тика. Я думал: поживу здесь пять лет и уеду. Работы было много. Золо­тые зубы. А потом сто­и­мость песо упала. И теперь мне уж не выбраться отсюда. Но когда-нибудь все-таки выбе­русь. – Он ска­зал: – Брошу работу. Уеду домой. Буду жить как подо­бает джентль­мену. Это… – Он обвел рукой голую, убо­гую ком­нату. – Это все вон из памяти. Теперь уж недолго ждать. Я опти­мист, – ска­зал мистер Тенч.

Незна­ко­мец вдруг спросил:

– Сколько ему до Веракруса?

– Кому – ему?

– Паро­ходу.

Мистер Тенч хмуро проговорил:

– Сорок часов – и мы были бы там. «Дили­ген­ция». Хоро­шая гости­ница. И тан­це­валь­ные залы есть. Весе­лый город.

– Дей­стви­тельно, как будто близко, – ска­зал незна­ко­мец. – А билет? Сколько стоит билет?

– Это спро­сите Лопеса, – ска­зал мистер Тенч. – Он контрагент.

– Но Лопес…

– А, да, я забыл. Его рас­стре­ляли. В дверь кто-то посту­чал. Незна­ко­мец сунул свой порт­фель под качалку, а мистер Тенч опас­ливо подо­шел к окну.

– Осто­рож­ность нико­гда не мешает, – ска­зал он. – У хоро­ших дан­ти­стов есть враги.

Сла­бый голо­сок взмолился:

– Я друг, – и мистер Тенч отво­рил дверь. Солнце мгно­венно ворва­лось в ком­нату бело­ки­пен­ной полосой.

На пороге стоял маль­чик; ему нужен был док­тор. На голове у него сидела широ­ко­по­лая шляпа, глаза были карие, взгляд – бес­смыс­лен­ный. За ним фыр­кали и били копы­тами по горя­чей, утрам­бо­ван­ной земле два мула. Мистер Тенч ска­зал, что он не док­тор, а зуб­ной врач. Огля­нув­шись, он уви­дел, что незна­ко­мец совсем уто­нул в качалке и взгляд у него такой, точно он молится, про­сит о мило­сер­дии. Маль­чик ска­зал, что больна его мать, что в городе есть новый док­тор, а у ста­рого лихо­радка и он с места не сдвинется.

Что-то шевель­ну­лось в мозгу мистера Тенча. Он ска­зал, будто делая открытие:

– Да ведь вы же врач?

– Нет, нет. Мне надо поспеть на пароход.

– А вы разве не гово­рили, что…

– Я передумал.

– Но паро­ход еще долго про­стоит, – ска­зал мистер Тенч. – Они нико­гда не ходят по рас­пи­са­нию. – И спро­сил маль­чика, далеко ли ехать. Маль­чик отве­тил, что шесть лиг.

– Слиш­ком далеко, – ска­зал мистер Тенч. – Уходи. Кого-нибудь еще най­дешь. – И обра­тился к незна­комцу: – Как быстро слухи рас­хо­дятся. Теперь про вас, наверно, все в городе знают.

– Я ничем не смогу помочь, – взвол­но­ванно про­го­во­рил незна­ко­мец. Он сми­ренно ждал, что мистер Тенч под­твер­дит это.

– Уходи, – ска­зал мистер Тенч. Маль­чик не шевель­нулся. Он с бес­ко­неч­ным тер­пе­нием стоял на паля­щем солнце, загля­ды­вая в ком­нату. Он ска­зал, что его мать уми­рает. Карие глаза ничего не выра­жали. Такова жизнь. Ты рож­да­ешься, твои роди­тели уми­рают, ты ста­ре­ешь, ты уми­ра­ешь сам.

– Если она при смерти, – ска­зал мистер Тенч, – тогда док­тор ей ни к чему.

Но незна­ко­мец неохотно под­нялся, словно про­зву­чал при­каз, кото­рого он не мог ослу­шаться. Он грустно сказал:

– Все­гда так слу­ча­ется. Вот как сейчас.

– Вам же надо успеть на пароход.

– Не успею, – ска­зал он. – Так решено, чтобы я не успел. – В нем кипела немощ­ная ярость. – Дайте мне мою бутылку. – Он надолго при­пал к ней, не сводя глаз с рав­но­душ­ного маль­чика, со спа­лен­ной солн­цем улицы, со стер­вят­ни­ков, кру­жив­ших в небе, как чер­ные мухи в глазах.

– Но если она уми­рает… – ска­зал мистер Тенч.

– Знаю я этот народ. Она уми­рает так же, как я.

– Вы же ей ничем не поможете.

Маль­чик смот­рел на них, будто его это не каса­лось. Спор на ино­стран­ном языке был для него явле­нием отвле­чен­ным – он тут ни при чем. Он будет ждать до тех пор, пока док­тор не выйдет.

– Ничего вы не зна­ете, – яростно ска­зал незна­ко­мец. – Так все гово­рят, все­гда так гово­рят: вы ничем не помо­жете. – Выпи­тое бренди ока­зы­вало свое дей­ствие. Он про­го­во­рил с глу­бо­чай­шей горе­чью: – Я слышу, как это твер­дят во всем мире.

– Ну что ж, – ска­зал мистер Тенч. – Будет дру­гой паро­ход. Через две недели. Или через три. Вам-то хорошо. Вы можете выбраться отсюда. У вас здесь не вло­жено капи­тала. – Он поду­мал о своих капи­та­ло­вло­же­ниях: япон­ская бор­ма­шина, зубо­вра­чеб­ное кресло, спир­товка, и щипцы, и малень­кий тигель, где пла­вят золото для зубов. Все вло­жено в эту страну.

– Vamos [пой­дем (исп.)], – ска­зал незна­ко­мец маль­чику. Потом повер­нулся и побла­го­да­рил мистера Тенча за то, что мистер Тенч дал ему воз­мож­ность отдох­нуть от жары. Он гово­рил с выму­чен­ным досто­ин­ством, при­выч­ным мистеру Тенчу, – с досто­ин­ством чело­века, кото­рый боится ожи­да­е­мой боли, но муже­ственно опус­ка­ется в зубо­вра­чеб­ное кресло. Может, ему непри­ятна поездка вер­хом на муле? Незна­ко­мец ска­зал со ста­ро­мод­ной учти­во­стью: – Я буду молиться за вас.

– Рад был гостю, – ска­зал мистер Тенч. Незна­ко­мец сел в седло, и маль­чик пер­вым мед­ленно дви­нулся впе­ред под ярким солн­цем, к болоту, в глубь страны. Незна­ко­мец оттуда и вышел утром посмот­реть на «Гене­рала Обре­гона». Теперь он воз­вра­щался обратно. Выпи­тое бренди застав­ляло его чуть силь­нее пока­чи­ваться в седле… А вот и конец улицы, и он вид­не­ется малень­кий, уны­лый, понурый.

При­ятно было пого­во­рить с новым чело­ве­ком, думал мистер Тенч, воз­вра­ща­ясь в дом и запи­рая за собой дверь (это нико­гда не мешает). Оди­но­че­ство встре­тило его там, пустота. Но и то и дру­гое было зна­комо ему, как отра­же­ние соб­ствен­ного лица в зер­кале. Он сел в качалку и стал пока­чи­ваться взад и впе­ред, под­ни­мая еле ощу­ти­мый вете­рок в засто­яв­шемся воз­духе. К лужице бренди, про­ли­того на пол незна­ком­цем, узкой колон­ной дви­га­лись через всю ком­нату муравьи; они покру­жили по ней, потом в таком же стро­гом порядке дви­ну­лись к про­ти­во­по­лож­ной стене и исчезли. На реке «Гене­рал Обре­гон» дал два свистка, почему – неизвестно.

Незна­ко­мец забыл в ком­нате свою книгу. Она валя­лась под качал­кой. На обложке жен­щина в ста­ро­мод­ном пла­тье, скло­нив колени на ков­рике, с рыда­нием обни­мала муж­ские начи­щен­ные корич­не­вые ботинки с узкими нос­ками. Он – с малень­кими нафаб­рен­ными уси­ками – пре­зри­тельно взи­рал на нее сверху вниз. Книжка назы­ва­лась «La Eterna Martir» [“Веч­ная муче­ница” (исп.)]. Спу­стя несколько минут мистер Тенч под­нял ее, открыл – и уди­вился. То, что там было напе­ча­тано, как будто не имело ника­кого отно­ше­ния к обложке: текст латин­ский. Мистер Тенч заду­мался, потом захлоп­нул книгу и отнес ее в свою рабо­чую ком­нату. Жечь не стоит, но для вер­но­сти лучше спря­тать – кто ее знает, о чем она. Он сунул книгу в малень­кий тигель для плавки золота и вдруг, открыв рот, замер у вер­стака: он вспом­нил, зачем ходил в порт – ведь «Гене­рал Обре­гон» дол­жен был доста­вить ему бал­лон эфира. С реки снова донесся сви­сток, и мистер Тенч с непо­кры­той голо­вой выбе­жал на солн­це­пек. Он ска­зал незна­комцу, что паро­ход про­стоит до утра, но разве на этот народ можно поло­житься, вдруг они решат соблю­сти рас­пи­са­ние. Так оно и было. Когда он выбе­жал на набе­реж­ную между скла­дом и тамож­ней, «Гене­рал Обре­гон» шел уже футах в десяти от берега, дви­га­ясь по лени­вой реке к морю. Мистер Тенч крик­нул что было силы. Бес­по­лезно. Бал­лона с эфи­ром на набе­реж­ной нигде не было. Он крик­нул еще раз и на этом оста­вил свои попытки. В конце кон­цов, разве это важно: в его безыс­ход­но­сти еще одно неболь­шое огор­че­ние ничего не меняет.

«Гене­рала Обре­гона» начал обве­вать лег­кий вете­рок; бана­но­вые план­та­ции по обоим бере­гам, несколько радио­ан­тенн на мысу, порт сколь­зили назад. Если огля­нуться, и не ска­жешь, был ли этот порт когда-нибудь или нет. Впе­реди откры­лась широ­кая Атлан­тика; серые цилин­дри­че­ские валы под­ни­мали нос паро­хода, и спу­тан­ные по ногам индюшки топ­та­лись на палубе. В тес­ной рубке стоял капи­тан с зубо­чист­кой, воткну­той в волосы. Земля мед­ленно, рав­но­мерно зака­ты­ва­лась назад, и тем­нота насту­пила сразу, усы­пав небо низ­кими бле­стя­щими звез­дами. На носу зажгли керо­си­но­вый фонарь, и девушка, кото­рую угля­дел с берега мистер Тенч, тихо запела груст­ную, сен­ти­мен­таль­ную и спо­кой­ную песню о розе, окра­шен­ной кро­вью воз­люб­лен­ного. Бес­пре­дель­ная сво­бода и воз­душ­ный про­стор сто­яли над зали­вом, низ­кая бере­го­вая линия тро­пи­ков поко­и­лась глу­боко во тьме, точно мумия в гроб­нице. Я счаст­лива, твер­дила девушка, не вду­мы­ва­ясь, почему она счастлива.

Далеко от берега, в тем­ноте, не спеша шли мулы. Дей­ствие бренди теряло свою силу, и незна­ко­мец уно­сил с собой в боло­ти­стые края, кото­рые ста­нут совсем непро­хо­ди­мыми в сезон дождей, звук сирены «Гене­рала Обре­гона», озна­чав­ший, что паро­ход ото­шел по рас­пи­са­нию, а он остался здесь, бро­шен­ный. Про­тив его воли в нем копо­ши­лась нена­висть к маль­чику, ехав­шему впе­реди, и к боль­ной жен­щине – он недо­стоин своей мис­сии. Запах сыро­сти под­ни­мался со всех сто­рон; каза­лось, эту часть света так и не высу­шило пламя, когда земля, кру­жась, устре­ми­лась в про­стран­ство; ей доста­лись только туманы и облака этих страш­ных про­сто­ров. Он стал молиться, под­пры­ги­вая в седле в такт неров­ной, сколь­зя­щей по грязи поступи мула и повто­ряя все еще запле­та­ю­щимся языком:

– Пусть меня ско­рее пой­мают… Пусть меня пой­мают. – Он пытался бежать, но он раб сво­его народа, подобно вождю какого-нибудь пле­мени в Запад­ной Африке, кото­рый не смеет даже лечь и отдох­нуть из страха, что пере­ста­нет дуть попут­ный ветер.

2. Столица

Отряд поли­ции воз­вра­щался в казармы. Поли­цей­ские шли враз­брод, кое-как держа вин­товки; там, где пола­га­лось быть пуго­ви­цам, у них висели обрывки ниток; у одного обмотка спу­сти­лась на щико­лотку. Все мало­рос­лые, с тем­ными, зага­доч­ными индей­скими гла­зами. Малень­кая пло­щадь на холме осве­ща­лась элек­три­че­скими лам­поч­ками, соеди­нен­ными по три на про­ви­са­ю­щих про­во­дах. Каз­на­чей­ство, пре­зи­дент­ский дво­рец, зубо­вра­чеб­ный каби­нет, тюрьма – при­зе­ми­стое, белое, с колон­нами зда­ние, насчи­ты­ва­ю­щее три сотни лет, а дальше – кру­тая улица вниз и зад­няя стена раз­ру­шен­ной церкви. Куда ни пойти, обя­за­тельно при­дешь к оке­ану или к реке. Розо­вые фасады зда­ний клас­си­че­ской архи­тек­туры облу­пи­лись, под шту­ка­тур­кой про­сту­пала глина, и глина мед­ленно осы­па­лась на гли­ни­стую почву. По кругу пло­щади дви­га­лось обыч­ное вечер­нее шествие: жен­щины в одном направ­ле­нии, муж­чины – в дру­гом. Моло­дые люди в крас­ных рубаш­ках шум­ливо тол­ка­лись у ларь­ков, тор­гу­ю­щих мине­раль­ной водой.

Лей­те­нант шагал впе­реди поли­цей­ских с гри­ма­сой такого злоб­ного отвра­ще­ния, будто его насильно при­ко­вали к ним; шрам на под­бо­родке, воз­можно, сви­де­тель­ство­вал о дав­нем побеге. Краги на нем были начи­щены, кобура – тоже; пуго­вицы все на месте. На его худом, как у тан­цов­щика, лице тор­чал тон­кий, с гор­бин­кой нос. Акку­рат­ность облика выда­вала в нем неуем­ное стрем­ле­ние как-то выде­литься в этом заху­да­лом городке. С реки на пло­щадь тянуло кис­ля­ти­ной, и стер­вят­ники устро­и­лись к ночи на кры­шах под кро­вом своих гру­бых чер­ных кры­льев. Время от вре­мени малень­кая мерз­кая головка пока­зы­ва­лась из-под крыла, загля­ды­вала вниз, ког­ти­стая лапа под­жи­ма­лась поудоб­нее. Ровно в девять трид­цать все лампы на пло­щади погасли.

Часо­вой неук­люже взял на караул, и отряд про­мар­ши­ро­вал в казармы; не дожи­да­ясь команды, поли­цей­ские вешали вин­товки у офи­цер­ского поме­ще­ния, опро­ме­тью кида­лись во двор к своим гама­кам или в убор­ную. Неко­то­рые сбра­сы­вали с ног баш­маки и укла­ды­ва­лись спать. Шту­ка­турка осы­па­лась с гли­но­бит­ных стен; поко­ле­ния поли­цей­ских оста­вили на побелке свои пись­мена. Несколько чело­век, кре­стьян, сидели на ска­мье, зажав руки между колен, и ждали. На них никто не обра­щал вни­ма­ния. В убор­ной двое поли­цей­ских зате­яли драку.

– Где хефе? – спро­сил лей­те­нант. Этого никто не знал; наверно, играет на бильярде где-нибудь в городе. В раз­дра­же­нии, но не теряя своей под­тя­ну­то­сти, лей­те­нант сел за стол началь­ника; позади на стене были нари­со­ваны каран­да­шом два сердца одно в дру­гом. – Ну? – ска­зал он. – Чего вы ждете? Вве­дите аре­сто­ван­ных. – Они вхо­дили один за дру­гим и кла­ня­лись, держа шляпы в руках.

– Такой-то. Буя­нил в пья­ном виде.

– Штраф пять песо.

– Но у меня нет денег, ваше превосходительство.

– Тогда пусть вымоет убор­ную и камеры.

– Такой-то. Испор­тил изби­ра­тель­ный плакат.

– Штраф пять песо.

– Такой-то. Обна­ру­жена медалька под рубашкой.

– Штраф пять песо.

Раз­бор дел под­хо­дил к концу: ничего серьез­ного не было. В откры­тую дверь, кру­жась, вле­тали москиты.

Лей­те­нант услы­шал, как часо­вой во дворе взял на караул: зна­чит, идет началь­ник поли­ции. Началь­ник быстро вошел в ком­нату – коре­на­стый, тол­сто­ще­кий, в белом фла­не­ле­вом костюме и широ­ко­по­лой шляпе, с патрон­та­шем и боль­шим писто­ле­том, похло­пы­ва­ю­щим его по боку. Он при­жи­мал пла­ток ко рту; вид у него был удрученный.

– Опять зубы раз­бо­ле­лись, – ска­зал он. – Ой, зубы.

– Про­ис­ше­ствий нет, – пре­зри­тельно доло­жил лейтенант.

– Губер­на­тор опять меня сего­дня раз­нес, – пожа­ло­вался начальник.

– Спирт­ное?

– Нет, священник.

– Послед­него рас­стре­ляли несколько недель назад.

– Он гово­рит, не последнего.

– Хуже всего то, – ска­зал лей­те­нант, – что у нас нет фото­гра­фий. – Он скольз­нул взгля­дом по стене к снимку Джеймса Кал­вера, разыс­ки­ва­е­мого Соеди­нен­ными Шта­тами по обви­не­нию в ограб­ле­нии банка и убий­стве. Топор­ное, асим­мет­рич­ное лицо, сня­тое анфас и в про­филь; сло­вес­ный порт­рет разо­слан во все поли­цей­ские участки Цен­траль­ной Аме­рики. Низ­кий лоб и взгляд фана­тика, устрем­лен­ный в одну точку. Лей­те­нант с огор­че­нием посмот­рел на него: мало­ве­ро­ятно, чтобы этот чело­век про­брался на юг страны; его пой­мают в каком-нибудь погра­нич­ном при­тоне – в Хуа­ресе, Пьед­рас-Неграсе или в Ногалесе.

– Он гово­рит, что фото­гра­фия есть, – жалобно ска­зал началь­ник. – Ой, зубы, зубы! – Он хотел достать что-то из зад­него кар­мана, но его рука наткну­лась на кобуру. Лей­те­нант нетер­пе­ливо посту­ки­вал по полу начи­щен­ным баш­ма­ком. – Вот, – ска­зал началь­ник. За сто­лом сидело боль­шое обще­ство: девочки в белых кисей­ных пла­тьях; жен­щины с рас­тре­пан­ными при­чес­ками и мучи­тельно напря­жен­ными лицами. У них из-за спины сму­щенно и оза­бо­ченно выгля­ды­вали несколько муж­чин. Все лица пест­рели мел­кими точ­ками: это была газет­ная вырезка – сни­мок участ­ниц пер­вого при­ча­стия, сде­лан­ный много лет назад. Среди жен­щин сидел довольно моло­дой чело­век в ворот­ничке като­ли­че­ского свя­щен­ника. В теп­лой и душ­ной атмо­сфере все­об­щего ува­же­ния его, видимо, уго­щали чем-нибудь вкус­ным, спе­ци­ально при­па­сен­ным для этого слу­чая. Он вос­се­дал там, глад­кий, глаза навы­кате, и отпус­кал невин­ные шуточки. – Сни­мок давний.

– Все они на одно лицо, – ска­зал лей­те­нант. Фото­гра­фия была нечет­кая, грязно отпе­ча­тан­ная, но все же на этом листке про­сту­пали тща­тельно выбри­тые, тща­тельно при­пуд­рен­ные щеки свя­щен­ника, слиш­ком пух­лые для его воз­раста. Слиш­ком рано при­шли к нему блага жизни – ува­же­ние окру­жа­ю­щих, вер­ный зара­бо­ток. Штампы рели­ги­оз­ных поуче­ний на языке, шутка, помо­га­ю­щая обще­нию, готов­ность к при­я­тию почи­та­ния… Счаст­ли­вый чело­век. Нена­висть – врож­ден­ная, как у собаки к собаке, – прон­зила нутро лей­те­нанта. – Мы его раз пять рас­стре­ли­вали, – ска­зал он.

– Губер­на­тор полу­чил доне­се­ние… На про­шлой неделе он пытался удрать в Веракрус.

– Где же были «крас­ные рубашки», если он смог про­браться сюда?

– Про­зе­вали, конечно. Нам про­сто повезло, что он не попал на пароход.

– Куда он дальше девался?

– Нашли его мула. Губер­на­тор тре­бует: пой­мать этого свя­щен­ника не позже чем через месяц. До того, как пой­дут дожди.

– Где у него был приход?

– В Кон­сеп­сьоне и в окрест­ных дерев­нях. Но он уже несколько лет как ушел оттуда.

– Известно что-нибудь о нем?

– Может сойти за гринго. Шесть лет учился в какой-то аме­ри­кан­ской семи­на­рии. Больше, кажется, ничего. Родом он из Кар­мен. Сын лавоч­ника. Да это мало что дает.

– На мой взгляд, они все на одно лицо, – ска­зал лей­те­нант. Что-то сродни ужасу охва­тило его, когда он посмот­рел на белые кисей­ные пла­тья, – вспом­ни­лось дет­ство, запах ладана в церк­вах, свечи, кру­жева, само­до­воль­ство свя­щен­ни­ков и те непо­мер­ные тре­бо­ва­ния, кото­рые предъ­яв­ляли со сту­пе­ней алтаря они, люди, не веда­ю­щие, что такое жертва. Ста­рые кре­стьяне сто­яли на коле­нях перед ста­ту­ями свя­тых, рас­ки­нув руки, как на рас­пя­тии. Изму­чен­ные за дол­гий день работы на план­та­циях, они при­нуж­дали себя к новому уни­же­нию. Свя­щен­ник же обхо­дил моля­щихся с тарел­кой для пожерт­во­ва­ний, брал с них по сен­таво и корил за пустяч­ные грехи, при­но­ся­щие им малень­кие радо­сти, сам же ничем не жерт­во­вал, кроме разве плот­ских утех. Но это легче всего, поду­мал лей­те­нант. Ему самому жен­щины были не нужны. Он ска­зал: – Мы пой­маем его. Дайте только время.

– Ой, зуб! – снова про­сто­нал началь­ник. – Всю жизнь мне отрав­ляет. Сего­дня я только два­дцать пять выиграл.

– Пой­дите к дру­гому врачу.

– Все они одинаковые.

Лей­те­нант взял фото­гра­фию и при­ко­лол ее на стену. Чет­кий про­филь Джеймса Кал­вера – гра­би­теля и убийцы – уста­вился на празд­ник по поводу пер­вого причастия.

– Этот по край­ней мере муж­чина, – одоб­ри­тельно про­го­во­рил лейтенант.

– Кто?

– Гринго.

Началь­ник сказал:

– А ты зна­ешь, что он натво­рил в Хью­стоне? Унес десять тысяч дол­ла­ров. Двоих из охраны убил. Иметь дело с такими людьми… в какой-то сте­пени почетно. – Он яростно при­хлоп­нул москита.

– Такой чело­век, – ска­зал лей­те­нант, – осо­бого вреда не при­не­сет. Ну, убил одного-двоих. Что ж, все мы умрем. Деньги – кто-то же дол­жен их потра­тить. А вот когда мы вылав­ли­ваем этих свя­щен­ни­ков, то при­но­сим пользу. – В начи­щен­ных до блеска баш­ма­ках он стоял посреди малень­кой побе­лен­ной ком­наты, пылая бла­го­род­ным него­до­ва­нием и всем своим видом выра­жая вели­чие идеи. В цели, постав­лен­ной им перед собой, коры­сти не чув­ство­ва­лось. Пой­мать этого упи­тан­ного почет­ного гостя, при­шед­шего на празд­ник пер­вого при­ча­стия, было для него делом чести.

Началь­ник уныло проговорил:

– Он, наверно, дья­воль­ски хитер, кото­рый уж год скрывается.

– Это каж­дый может, – ска­зал лей­те­нант. – Мы не очень-то ими зани­ма­лись, разве только когда они сами шли к нам в руки. Да я бы гаран­ти­ро­вал вам, что пой­маю этого чело­века в тече­ние месяца, если…

– Если что?

– Если бы у меня была власть.

– Легко тебе гово­рить, – ска­зал началь­ник. – А как бы ты это сделал?

– Штат наш малень­кий. На севере – горы, на юге – море. Я бы все про­че­сал, как про­че­сы­вают улицу – дом за домом.

– На сло­вах чего проще, – невнятно про­сто­нал началь­ник, держа пла­ток у рта.

Лей­те­нант вдруг сказал:

– Вот что бы я сде­лал. Брал бы в каж­дой деревне по чело­веку – залож­ни­ком. Если кре­стьяне не доне­сут на него, когда он при­дет, – залож­ни­ков рас­стре­лять и брать других.

– Много народу погибнет.

– Ну и что? – воз­ра­зил лей­те­нант. – Зато мы раз и навсе­гда отде­ла­емся от таких людей.

– А зна­ешь, – ска­зал началь­ник, – это не лишено резона.
Лей­те­нант шел домой по затем­нен­ному став­нями городу. Вся его жизнь про­жита здесь. В поме­ще­нии Син­ди­ката рабо­чих и кре­стьян была когда-то школа. Он помог сте­реть печаль­ную память о ней. Весь город теперь изме­нился: рядом с клад­би­щем на холме цемент­ная спор­тив­ная пло­щадка, где, как висе­лицы, в лун­ной тем­ноте стоят желез­ные качели; раньше там был собор. У новых детей будут новые вос­по­ми­на­ния: преж­него ничего не оста­нется. Когда он шел, весь погру­жен­ный в свои мысли, он чем-то напо­ми­нал бого­слова, зорко при­ме­ча­ю­щего ошибки про­шлого, чтобы иско­ре­нить их навсегда.

Он дошел до сво­его жилья. Дома здесь все были одно­этаж­ные, побе­лен­ные, с внут­рен­ними дво­ри­ками, колод­цами и чах­лыми цве­тами. Окна на улицу заре­ше­чен­ные. В ком­нате у лей­те­нанта стоял топ­чан, сло­жен­ный из пустых ящи­ков, на нем соло­мен­ная циновка, подушка и про­стыня. На стене висел порт­рет пре­зи­дента, кален­дарь, на пли­точ­ном полу стоял стол и качалка. При свечке все это выгля­дело неуютно – как в тюрем­ной камере или в мона­стыр­ской келье.

Лей­те­нант сел на топ­чан и стал сни­мать баш­маки. Был час молитвы. Чер­ные жуки, уда­ря­ясь о стены, взры­ва­лись, как хло­пушки. Штук пят­на­дцать их пол­зало с поло­ман­ными кры­льями по полу. Лей­те­нанта при­во­дила в бешен­ство мысль, что оста­лись еще в штате люди, веру­ю­щие в мило­серд­ного и любя­щего Бога. Есть мистики, кото­рые, как утвер­ждают, непо­сред­ственно познают Гос­пода Бога. Лей­те­нант тоже был мистик, но он познал пустоту – он был убеж­ден в том, что мир уга­сает, погру­жа­ется в холод, что люди зачем-то про­изо­шли от живот­ных, но ника­кого осо­бого смысла в этом не было. Это он знал твердо.

В рубашке и в брю­ках лей­те­нант лег на топ­чан и задул свечу. Жара сто­яла в ком­нате как враг. Но он верил, вопреки сви­де­тель­ству своих чувств, в холод­ную пустоту эфира. Где-то играло радио: из Мехико, а может быть, даже из Лон­дона или Нью-Йорка в этот без­вест­ный, всеми бро­шен­ный штат про­са­чи­ва­лась музыка. Сла­бое место в обо­роне! Это его страна, и он обнес бы ее желез­ной сте­ной, если бы мог, чтобы отго­ро­диться от всего, что напо­ми­нает ему о про­шлом, о том, как он смот­рел тогда на все гла­зами жал­кого маль­чонки. Он бы все уни­что­жил и остался наедине с самим собой без вся­ких вос­по­ми­на­ний. Жизнь нача­лась пять лет тому назад.

Лей­те­нант лежал на спине, глядя в тем­ноту и слу­шая, как жуки сту­ка­ются о пото­лок. Он вспом­нил свя­щен­ника, кото­рого «крас­ные рубашки» рас­стре­ляли у клад­би­щен­ской стены на холме. Такого же малень­кого, тол­стого, с гла­зами навы­кате. Тот был мон­се­ньор, думал, что это спа­сет его. В нем чув­ство­ва­лось пре­не­бре­же­ние к низ­шему духо­вен­ству, и он до послед­ней минуты тол­ко­вал им о своем сане. Про молитвы он вспом­нил только под самый конец. Стал на колени, и ему дали время на корот­кое пока­я­ние. Лей­те­нант только наблю­дал; непо­сред­ственно это его не каса­лось. Всего они рас­стре­ляли, пожа­луй, чело­век пять; двое-трое скры­лись, епи­скоп бла­го­по­лучно про­жи­вает в Мехико, а один свя­щен­ник под­чи­нился губер­на­тор­скому при­казу, чтобы все духов­ные лица всту­пили в брак. Он жил теперь у реки со своей эко­ном­кой. Вот наи­луч­шее реше­ние вопроса – пусть оста­ется живым сви­де­тель­ством сла­бо­сти их веры. Это раз­об­ла­чает обман, кото­рым свя­щен­ники при­кры­ва­лись дол­гие годы. Потому что, если б они дей­стви­тельно верили в рай или в ад, им ничего бы не сто­ило пре­тер­петь немного муки в обмен на такую без­мер­ность, о кото­рой… Лей­те­нант, лежав­ший на своем жест­ком ложе в горя­чем, влаж­ном мраке, не питал ни малей­шего сочув­ствия к сла­бо­сти чело­ве­че­ской плоти.
В зад­ней ком­нате Ком­мер­че­ской ака­де­мии жен­щина читала своим детям вслух. На кра­ешке кро­вати сидели две малень­кие девочки шести и десяти лет, а четыр­на­дца­ти­лет­ний маль­чик стоял у стены с гри­ма­сой невы­но­си­мой скуки на лице.

– “Юный Хуан, – читала мать, – с ран­него дет­ства отли­чался сми­ре­нием и бла­го­че­стием. Среди дру­гих маль­чи­ков попа­да­лись и гру­бые и мсти­тель­ные; юный Хуан сле­до­вал запо­ве­дям Гос­пода нашего и обра­щал левую щеку уда­рив­шему его. Одна­жды его отец поду­мал, что Хуан солгал, и побил его. Потом он узнал, что сын гово­рил правду, и попро­сил у него про­ще­ния. Но Хуан ска­зал ему: «Милый отец, как Отец наш небес­ный вла­стен под­вер­гать нака­за­нию, когда на то будет воля его…»

Маль­чик нетер­пе­ливо потерся щекой о побе­лен­ную стену, а крот­кий голос про­дол­жал моно­тон­ное чте­ние. Обе девочки напря­женно смот­рели на мать гла­зами-бусин­ками, упи­ва­ясь сла­дост­ной набожностью.

– «Не надо думать, будто юный Хуан не любил посме­яться и поиг­рать, как играют дру­гие дети, хотя слу­ча­лось, что, взяв свя­щен­ную книгу с кар­тин­ками, он пря­тался в отцов­ском коров­нике от весе­лой гурьбы своих товарищей».

Маль­чик раз­да­вил босой ногой жука и мрачно поду­мал, что всему при­хо­дит конец – когда-нибудь они добе­рутся до послед­ней главы и юный Хуан умрет под пулями у стены, крича: «Viva el Cristo Rey!» [Слава Хри­сту-Царю! (исп.)] Но потом, наверно, будет дру­гая книжка: их каж­дый месяц про­во­зят кон­тра­бан­дой из Мехико. Если бы только тамо­жен­ники знали, где смотреть!

– “Да, юный Хуан был насто­я­щий мек­си­кан­ский маль­чик, хоть и более вдум­чи­вый, чем его това­рищи, зато когда зате­вался какой-нибудь школь­ный спек­такль, он все­гда был пер­вым. Одна­жды его класс решил разыг­рать в при­сут­ствии епи­скопа неболь­шую пьеску о гоне­ниях на пер­вых хри­стиан, и никто так не радо­вался, как Хуан, когда ему дали роль Нерона. И сколько юмора вло­жил в свою игру этот ребе­нок, кото­рому в неда­ле­ком буду­щем уго­то­вана была гибель от рук пра­ви­теля куда хуже Нерона. Его школь­ный това­рищ, став­ший впо­след­ствии отцом Миге­лем Сер­рой, пишет: «Никто из нас, кто был на этом спек­такле, не забу­дет того дня…»

Одна из дево­чек украд­кой облиз­нула губы. Вот это жизнь!

– «Зана­вес под­нялся. Хуан был в наряд­ном халате своей матери, с усами, наве­ден­ными углем, и в короне, на кото­рую пошла жестя­ная банка из-под пече­нья. Доб­рый ста­рень­кий епи­скоп и тот улыб­нулся, когда Хуан вышел на малень­кие, силами школь­ни­ков ско­ло­чен­ные под­мостки и начал декламировать…»

Маль­чик пода­вил зевок, уткнув­шись лицом в побе­лен­ную стену. Он устало проговорил:

– Он правда святой?

– Будет свя­тым, этот день наста­нет, когда того поже­лает Отец наш небесный.

– Они все такие?

– Кто?

– Муче­ники.

– Да. Все.

– Даже падре Хосе?

– Не упо­ми­най его имени, – ска­зала мать. – Как ты сме­ешь! Это пре­зрен­ный чело­век. Он пре­дал Господа.

– Падре Хосе гово­рил мне, что он муче­ник больше, чем все остальные.

– Сколько раз тебе было ска­зано – не смей гово­рить с ним. Сын мой, ах, сын мой…

– А тот… что при­хо­дил к нам?

– Нет, он… не совсем, не как Хуан.

– Пре­зрен­ный?

– Нет, нет. Не презренный.

Мень­шая девочка вдруг сказала:

– От него чудно пахло.

Мать снова стала читать:

– «Пред­чув­ство­вал ли тогда Хуан, что прой­дет несколько лет и он ста­нет муче­ни­ком? Этого мы не можем ска­зать, но отец Мигель Серра пишет, что в тот вечер Хуан дольше обыч­ного стоял на коле­нях, и когда това­рищи начали под­драз­ни­вать его, как это водится у мальчиков…»

Голос все зву­чал и зву­чал – крот­кий, нето­роп­ли­вый, неиз­менно мяг­кий. Девочки слу­шали вни­ма­тельно, состав­ляя в уме коро­тень­кие бла­го­че­сти­вые фразы, кото­рыми можно будет пора­зить роди­те­лей, а маль­чик зевал, уткнув­шись в стену. Но всему при­хо­дит конец.

Вскоре мать ушла к мужу. Она сказала:

– Я так тре­во­жусь за нашего сына.

– Почему не за дево­чек? Тре­вога ждет нас повсюду.

– Они, малышки, уже почти свя­тые. Но маль­чик – маль­чик задает такие вопросы… про того пью­щего падре. Зачем только он при­шел к нам в дом!

– Не при­шел бы, так его бы пой­мали, и тогда он стал бы, как ты гово­ришь, муче­ни­ком. О нем напи­шут книгу, и ты про­чи­та­ешь ее детям.

– Такой чело­век – и вдруг муче­ник? Никогда.

– Как ты там ни суди, – ска­зал со муж, – а он про­дол­жает делать свое дело. Я не очень верю тому, что пишут в этих кни­гах. Все мы люди.

– Зна­ешь, что я сего­дня слы­шала? Одна бед­ная жен­щина понесла к нему сына – кре­стить. Она хотела назвать его Педро, но свя­щен­ник был так пьян, что будто и не слы­шал его и дал ребенку имя Бри­гитта. Бригитта!

– Ну и что ж, это имя хоро­шей святой.

– Иной раз, – ска­зала мать, – сил с тобой ника­ких нет. А еще наш сын раз­го­ва­ри­вал с падре Хосе.

– Мы живем в малень­ком горо­дишке, – ска­зал ее муж. – Стоит ли нам обма­ны­вать себя. Нас все забыли. Жить как-то надо. Что же каса­ется церкви, то цер­ковь – это падре Хосе и пью­щий падре. Дру­гих я не знаю. Если цер­ковь нам не по душе, что ж, отка­жемся от нее.

Его взгляд, устрем­лен­ный на жену, испол­нился бес­ко­неч­ным тер­пе­нием. Он был обра­зо­ван­нее ее, печа­тал на машинке и знал азы бух­гал­те­рии, когда-то ездил в Мехико, умел читать карту. Он пони­мал всю сте­пень их забро­шен­но­сти: десять часов вниз по реке до порта, сорок два часа по заливу до Вера­круса – это един­ствен­ный путь к сво­боде. На севере – болота и реки, исся­ка­ю­щие у под­но­жия гор, кото­рые отде­ляют их штат от сосед­него. А на юге – только тро­пинки, про­ло­жен­ные мулами, да ред­кий само­лет, на кото­рый нельзя рас­счи­ты­вать. Индей­ские деревни и пас­ту­шьи хижины. Две­сти миль до Тихого океана.

Она ска­зала:

– Лучше умереть.

– О! – ска­зал он. – Конечно. Это само собой. Но нам надо жить.
Ста­рик сидел на пустом ящике посреди малень­кого пыль­ного дво­рика. Тол­стый и одыш­ли­вый, он слегка отду­вался, будто после тяже­лой работы на жаре. Когда-то он любил зани­маться аст­ро­но­мией и сей­час, глядя в ноч­ное небо, выис­ки­вал там зна­ко­мые созвез­дия. На нем была только рубашка и штаны, ноги – босые, и все-таки в его облике чув­ство­ва­лась явная при­над­леж­ность к духов­ному сану. Сорок лет слу­же­ния церкви нало­жили на него неиз­гла­ди­мую печать. Над горо­дом сто­яла пол­ная тишина; все спали.

Свер­ка­ю­щие миры пла­вали в про­стран­стве, как обе­ща­ние, наш мир – это еще не все­лен­ная. Где-нибудь там Хри­стос, может быть, и не уми­рал. Ста­рику не вери­лось, что, если смот­реть оттуда, наш мир свер­кает с такой же ярко­стью. Ско­рее зем­ной шар тяжело вра­ща­ется в кос­мосе, укры­тый в тумане, как охва­чен­ный пожа­ром, всеми поки­ну­тый корабль. Земля оку­тана соб­ствен­ными грехами.

Из един­ствен­ной при­над­ле­жа­щей ему ком­наты его оклик­нула женщина:

– Хосе, Хосе! – Он съе­жился, как галер­ный раб, услы­шав звук ее голоса; опу­стил глаза, смот­рев­шие в небо, и созвез­дия уле­тели ввысь; по двору пол­зали жуки. – Хосе, Хосе! – Он поза­ви­до­вал тем, кто уже был мертв: конец насту­пает так быстро. При­го­во­рен­ных к смерти увели наверх, к клад­бищу, и рас­стре­ляли у стены – через две минуты их жизнь угасла. И это назы­вают муче­ни­че­ством. Здесь жизнь тянется и тянется – ему только шесть­де­сят два года. Он может про­жить до девя­но­ста. Два­дцать восемь лет – необъ­ят­ный отре­зок вре­мени между его рож­де­нием и пер­вым при­хо­дом: там все его дет­ство, и юность, и семинария.

– Хосе! Иди спать. – Его охва­тила дрожь. Он знал, что пре­вра­тился в посме­шище. Чело­век, женив­шийся на ста­ро­сти лет, – это само по себе уже нелепо, но ста­рый свя­щен­ник… Он взгля­нул на себя со сто­роны и поду­мал: а нужны ли такие в аду? Жал­кий импо­тент, кото­рого мучают, над кото­рым изде­ва­ются в постели. Но тут он вспом­нил, что был удо­стоен вели­кого дара и этого у него никто не оты­мет. И из-за этого дара – дара пре­тво­рять облатку в тело и кровь Хри­стову – он будет про­клят. Он свя­то­та­тец. Куда ни при­дет, что ни сде­лает – все осквер­не­ние Гос­пода. Один отсту­пив­шийся от веры като­лик, начи­нен­ный новыми иде­ями, ворвался как-то в цер­ковь (в те дни, когда еще были церкви) и над­ру­гался над свя­тыми дарами. Он опле­вал их, истоп­тал ногами, но веру­ю­щие пой­мали его и пове­сили, как вешали чучело Иуды в Вели­кий чет­верг на коло­кольне. Это был не такой уж дур­ной чело­век, поду­мал падре Хосе, ему про­стится, он про­сто зани­мался поли­ти­кой, но я‑то – я хуже его. Я непри­стой­ная кар­тинка, кото­рую выве­ши­вают здесь изо дня в день, чтобы раз­вра­щать детей.

Он рыг­нул, задро­жал еще больше от нале­тев­шего ветра.

– Хосе! Что ты там сидишь? Иди спать. – Дел у него теперь ника­ких нет – ни обря­дов, ни месс, ни испо­ве­дей, и молиться тоже неза­чем. Молитва тре­бует дей­ствия, а дей­ство­вать он не желает. Вот уже два года как он живет в смерт­ном грехе, и некому выслу­шать его испо­ведь. Делать больше нечего – сиди сид­нем и ешь. Она пич­кает, откарм­ли­вает его на убой и обха­жи­вает, как при­зо­вого борова. – Хосе! – У него нача­лась нерв­ная икота при мысли о том, что сей­час он в семь­сот трид­цать вось­мой раз столк­нется лицом к лицу со своей свар­ли­вой эко­ном­кой – своей супру­гой. Она лежит на широ­кой бес­сты­жей кро­вати, зани­ма­ю­щей поло­вину ком­наты, – лежит под сет­кой от мос­ки­тов, точно кост­ля­вая тень с тяже­лой челю­стью, корот­кой седой коси­цей и в неле­пом чепце. Вбила себе в голову, что ей надо жить согласно сво­ему поло­же­нию, – как же! Госу­дар­ствен­ная пен­си­о­нерка, супруга един­ствен­ного жена­того свя­щен­ника. Гор­дится этим.

– Хосе!

– Иду… ик… иду, милая, – ска­зал он и встал с ящика.

Кто-то где-то засмеялся.

Он под­нял глаза – малень­кие, крас­но­ва­тые, точно у сви­ньи, почу­яв­шей бли­зость бойни. Тон­кий дет­ский голо­сок позвал:

– Хосе! – Он оша­лело огля­дел дво­рик. Трое ребя­ти­шек с глу­бо­чай­шей серьез­но­стью смот­рели на него из заре­ше­чен­ного окна напро­тив. Он повер­нулся к ним спи­ной и сде­лал два-три шага к дому, сту­пая очень мед­ленно из-за своей тол­щины. – Хосе! – снова писк­нул кто-то. – Хосе! – Он огля­нулся через плечо и пой­мал выра­же­ние буй­ного весе­лья на дет­ских лицах. Злобы в его крас­но­ва­тых глаз­ках не было – он не имел права озлоб­ляться. Губы дер­ну­лись в кри­вой, дро­жа­щей, рас­те­рян­ной улыбке, и это сви­де­тель­ство без­во­лия осво­бо­дило детей от необ­хо­ди­мо­сти сдер­жи­ваться, они завиз­жали, уже не таясь: – Хосе! Хосе! Иди спать, Хосе! – Их тон­кие бес­сты­жие голоса прон­зи­тельно зазву­чали во дворе, а он сми­ренно улы­бался, делал сла­бые жесты рукой, усми­ряя их, и знал, что нигде к нему не оста­лось ува­же­ния – ни дома, ни в городе, ни на всей этой забро­шен­ной планете.

3. Река

Капи­тан Фел­лоуз пел во весь голос под тарах­те­нье мотор­чика на носу лодки. Его широ­кое заго­ре­лое лицо было похоже на карту гор­ного рай­она: корич­не­вые пятна раз­ных оттен­ков и два голу­бых озерца – глаза. Сидя в лодке, он сочи­нял свои песенки, но мело­дии у него не получалось.

– Домой, еду домой, вкусно пое-ем, в про­кля­том горо­дишке кор­мят черт знает че-ем. – Он свер­нул с глав­ного русла в при­ток; на пес­ча­ной отмели воз­ле­жали алли­га­торы. – Не люблю ваши хари, мерз­кие твари. Мерз­кие рожи, на что вы похожи! – Это был счаст­ли­вый человек.

По обеим сто­ро­нам к бере­гам спус­ка­лись бана­но­вые план­та­ции. Голос капи­тана Фел­ло­уза гудел под жар­ким солн­цем. Голос и тарах­те­нье мотора были един­ствен­ные звуки окрест. Пол­ное оди­но­че­ство. Капи­тана Фел­ло­уза взды­мала волна маль­чи­ше­ской радо­сти: вот это муж­ская работа, гуща дебрей, и ни за кого не отве­ча­ешь, кроме как за себя самого. Только еще в одной стране ему было, пожа­луй, лучше тепе­реш­него – во Фран­ции вре­мен войны, в раз­во­ро­чен­ном лаби­ринте око­пов. При­ток што­по­ром ввин­чи­вался в боло­ти­стые заросли штата, а в небе рас­пла­стался стер­вят­ник. Капи­тан Фел­лоуз открыл жестя­ную банку и съел санд­вич – нигде с таким аппе­ти­том не ешь, как на воз­духе. С берега на него вдруг заве­ре­щала обе­зьяна, и он радостно почув­ство­вал свое еди­не­ние с при­ро­дой – неглу­бо­кое род­ство со всем в мире побе­жало вме­сте с кро­вью по его жилам. Ему повсюду как дома. Лов­кий ты чер­те­нок, поду­мал он, лов­кий чер­те­нок. И снова запел, слегка пере­пу­тав чужие слова в своей дру­же­люб­ной, дыря­вой памяти:

– Даруй мне жизнь, даруй мне хлеб, его водой запью я, под звезд­ным небом в тишине идет охот­ник с моря. – План­та­ции сошли на нет, и далеко впе­реди выросли горы, как густые, тем­ные линии, низко про­чер­чен­ные по небу. На боло­ти­стой почве пока­за­лось несколько одно­этаж­ных стро­е­ний. Теперь он дома. Его сча­стье зату­ма­ни­лось неболь­шим облачком.

Капи­тан Фел­лоуз поду­мал: все-таки было бы при­ятно, если бы тебя встретили.

Он подо­шел к сво­ему домику; от осталь­ных, кото­рые сто­яли на реч­ном берегу, этот отли­чался только чере­пич­ной кры­шей, флаг­што­ком без флага и дощеч­кой на двери с над­пи­сью: «Бана­но­вая ком­па­ния Цен­траль­ной Аме­рики». На веранде висели два гамака, но никого там не было. Капи­тан Фел­лоуз знал, где найти жену, – не ее хоте­лось ему уви­деть у при­чала. Громко топая, он рас­пах­нул дверь и крикнул:

– Папа при­е­хал! – Сквозь мос­кит­ную сетку на него гля­нуло испу­ган­ное худое лицо; его баш­маки втоп­тали тишину в пол. Мис­сис Фел­лоуз съе­жи­лась за белым кисей­ным поло­гом. Он сказал:

– Рада меня видеть, Трикси? – И она быстро навела на лицо кон­туры бояз­ли­вого раду­шия. Это было похоже на шуточ­ную задачу: нари­суйте собаку одним росчер­ком, не отры­вая мела от доски. Полу­ча­ется самая насто­я­щая сосиска.

– Как при­ятно вер­нуться домой, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз, искренне думая, что так оно и есть. Един­ствен­ное, в чем он был убеж­ден, так это в пра­виль­но­сти своих эмо­ций – любви, радо­сти, печали, нена­ви­сти. В реши­тель­ный момент он все­гда на высоте.

– Как дела в кон­торе – все хорошо?

– Пре­красно, – ска­зал Фел­лоуз. – Прекрасно.

– У меня был неболь­шой при­ступ лихо­радки вчера.

– За тобой нужен уход. Теперь все нала­дится, – рас­се­янно про­го­во­рил он. – Теперь я дома. – И, весело увиль­нув от раз­го­вора о лихо­радке, хлоп­нул в ладоши, громко рас­сме­ялся. А она дро­жала, лежа под пологом.

– Где Корал?

– Она там, с поли­цей­ским, – ска­зала мис­сис Феллоуз.

– Я думал, дочка меня встре­тит, – ска­зал он, бес­цельно шагая по малень­кой, неуют­ной ком­нате среди раз­бро­сан­ных рас­пя­лок для обуви, и вдруг до него дошло. – С поли­цей­ским? С каким полицейским?

– Он при­шел вчера вече­ром, и Корал поз­во­лила ему зано­че­вать на веранде. Она гово­рит, он кого-то ищет.

– Вот странно! Ищет – здесь?

– Он не про­сто поли­цей­ский. Он офи­цер. Его люди оста­лись в деревне. Так Корал говорит.

– Ты бы встала, – ска­зал он. – Пони­ма­ешь… Этим молод­чи­кам нельзя дове­рять. – И доба­вил, не очень уве­ренно: – Она ведь еще ребенок.

– Но у меня был при­ступ, – про­сто­нала мис­сис Фел­лоуз. – Само­чув­ствие ужасное.

– Все будет в порядке. Про­сто ты пере­гре­лась на солнце. Не вол­нуйся – теперь я дома.

– Так болела голова. Ни читать не могла, ни шить. А тут еще этот человек…

Ужас все­гда стоял у мис­сис Фел­лоуз за пле­чами; уси­лия, кото­рые она при­ла­гала, чтобы не огля­ды­ваться, изму­чили ее. Она только тогда могла смот­реть в лицо сво­ему страху, когда обле­кала его в кон­крет­ные формы – лихо­радка, крысы, без­ра­бо­тица. Реаль­ная угроза – смерть на чуж­бине, с каж­дым годом под­кра­ды­ва­ю­ща­яся к ней все ближе и ближе, – была под запре­том. Уло­жат вещи, уедут, а она будет лежать в боль­шом склепе на клад­бище, куда никто нико­гда не придет.

Он ска­зал:

– Что ж, надо пойти пого­во­рить с этим поли­цей­ским. И, сев на кро­вать, поло­жил руку ей на плечо. Кое-что общее у них все же было – что-то вроде застенчивости.

Он рас­се­янно проговорил:

– Этот ита­льяшка, сек­ре­тарь хозя­ина, приказал…

– Что приказал?

– Долго жить. – Капи­тан Фел­лоуз почув­ство­вал, как напряг­лось ее плечо; она ото­дви­ну­лась от него к стене. Он кос­нулся запрет­ного, и свя­зу­ю­щая их бли­зость порва­лась – он не понял почему. – Болит голова, милая?

– Пойди пого­вори с ним.

– Да, да. Сей­час пойду. – И не дви­нулся с места: дочь сама появи­лась в дверях.

Она сто­яла на пороге, очень серьез­ная, и гля­дела на них. Под ее взгля­дом, пол­ным огром­ной ответ­ствен­но­сти за роди­те­лей, отец пре­вра­тился в маль­чишку, на кото­рого нельзя поло­житься, мать – в при­зрак. Кажется, дунешь, и при­зрак исчез­нет – нечто неве­со­мое, пуг­ли­вое. Корал была еще девочка лет три­на­дцати, а в этом воз­расте мало чего боишься – не страшны ни ста­рость, ни смерть, ни мно­гие дру­гие напа­сти: зме­и­ный укус, лихо­радка, крысы, дур­ной запах. Жизнь еще не добра­лась до нее; в этой девочке была лож­ная неуяз­ви­мость. Но она уже успела усох­нуть – все было на месте и в то же время как бы только про­чер­чено тонень­кой линией. Вот что делало с ребен­ком солнце – высу­ши­вало до костей. Золо­той брас­лет на худень­ком запястье был похож на замок, запи­ра­ю­щий пару­си­но­вую дверцу, кото­рую можно про­бить кула­ком. Она обра­ти­лась к отцу:

– Я ска­зала поли­цей­скому, что ты вернулся.

– Да, да, – ска­зал капи­тан Фол­лоуз. – Что ж ты не поце­лу­ешь ста­рика отца?

Цере­мон­ным шагом она пере­шла ком­нату и запе­чат­лела тра­ди­ци­он­ный поце­луй на его лбу – он почув­ство­вал, что поце­луй без­раз­лич­ный. Не тем голова у нее была занята. Она сказала:

– Я гово­рила кухарке, что мама не вый­дет к обеду.

– Ты бы попы­та­лась встать, милая, – ска­зал капи­тан Феллоуз.

– Зачем? – спро­сила Корал.

– Ну, все-таки…

Корал ска­зала:

– Мне надо пого­во­рить с тобой наедине. – Мис­сис Фел­лоуз шевель­ну­лась под поло­гом – пока­зать, что она еще здесь. Только бы знать, что Корал обста­вит как сле­дует ее послед­ний путь. Здра­вый смысл – каче­ство ужа­са­ю­щее, она нико­гда не обла­дала им; ведь это здра­вый смысл гово­рит: «Мерт­вые не слы­шат», или: «Она уже ничего не чув­ствует», или: «Искус­ствен­ные цветы практичнее».

– Я не пони­маю, – чув­ствуя нелов­кость, ска­зал капи­тан Фел­лоуз, – почему маме нельзя знать.

– Она не вста­нет. Она только испугается.

У Корал – он уже при­вык к этому – на все имелся гото­вый ответ. Она все­гда гово­рила обду­манно, все­гда была готова отве­тить. Но иной раз ее ответы каза­лись ему дикими… В их основе лежала только та жизнь, кото­рую она знала, – жизнь здесь. Болота, стер­вят­ники в небе – и ни одного сверст­ника, если не счи­тать дере­вен­ских ребя­ти­шек со взду­тыми от гли­стов живо­тами; они как нелюди – едят тину с берега. Гово­рят, дети сбли­жают роди­те­лей, и, право, ему не хоте­лось оста­ваться с этой девоч­кой с глазу на глаз. Ее ответы могут заве­сти его бог знает куда. Сквозь полог он нащу­пал украд­кой руку жены, чтобы почув­ство­вать себя уве­рен­нее. Эта девочка – чужая в их доме. Он ска­зал с наиг­ран­ной шутливостью:

– Ты нас запугиваешь?

– По-моему, – вдум­чиво про­го­во­рила девочка, – ты-то во вся­ком слу­чае не испугаешься.

Он ска­зал, сда­ва­ясь и сжи­мая руку жены:

– Ну что ж, милая, наша дочь, кажется, уже решила…

– Сна­чала пого­вори с поли­цей­ским. Я хочу, чтобы он ушел. Он мне не нравится.

– Конечно, пусть тогда ухо­дит. – Капи­тан Фел­лоуз засме­ялся глу­хим, неуве­рен­ным смешком.

– Так я ему и ска­зала. Говорю: вы при­шли поздно, и мы не могли не пред­ло­жить вам гамака на ночь. А теперь пусть уходит.

– Но он не послушался?

– Он ска­зал, что хочет пого­во­рить с тобой.

– Это он здо­рово при­ду­мал, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – Здо­рово при­ду­мал. – Иро­ния – его един­ствен­ная защита, но ее не поняли. Здесь понятно только самое оче­вид­ное – напри­мер, алфа­вит, или ариф­ме­ти­че­ское дей­ствие, или исто­ри­че­ская дата. Он отпу­стил руку жены и сле­дом за доче­рью неохотно вышел на полу­ден­ное солнце. Поли­цей­ский офи­цер навы­тяжку стоял перед веран­дой: непо­движ­ная олив­ко­вого цвета фигура. Он и шагу не сде­лал навстречу капи­тану Феллоузу.

– Ну‑с, лей­те­нант? – весело ска­зал капи­тан Фел­лоуз. Ему вдруг при­шло в голову, что с поли­цей­ским у Корал больше общего, чем с отцом.

– Я разыс­ки­ваю одного чело­века, – ска­зал лей­те­нант. – По име­ю­щимся све­де­ниям он дол­жен нахо­диться в этом районе.

– Не может он здесь быть.

– Ваша дочь гово­рит то же самое.

– Она все знает.

– Его разыс­ки­вают по тяж­кому обвинению.

– Убий­ство?

– Нет. Госу­дар­ствен­ная измена.

– О‑о! Измена, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз, сразу теряя вся­кий инте­рес. Измены теперь дело обыч­ное, как мел­кая кража в казармах.

– Он свя­щен­ник. Я пола­гаю, вы сразу сооб­щите нам, если уви­дите его. – Лей­те­нант помол­чал. – Вы ино­стра­нец, живете под защи­той наших зако­нов. Мы наде­емся, что вы долж­ным обра­зом отпла­тите нам за наше госте­при­им­ство. Вы не католик?

– Нет.

– Так я могу пола­гаться на вас? – ска­зал лейтенант.

– Да.

Лей­те­нант стоял на солнце как малень­кий, тем­ный, угро­жа­ю­щий вопро­си­тель­ный знак. Весь его вид гово­рил, что от ино­странца он не при­мет даже пред­ло­же­ния перейти в тень. Но от гамака-то он не отка­зался. Наверно, рас­смат­ри­вал это как рек­ви­зи­цию, поду­мал капи­тан Феллоуз.

– Ста­кан­чик мине­раль­ной воды?

– Нет, нет, бла­го­дарю вас.

– Ну что ж, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – Ничего дру­гого я вам пред­ло­жить не могу. Ведь так? Потреб­ле­ние алко­голь­ных напит­ков – госу­дар­ствен­ная измена.

Лей­те­нант вдруг круто повер­нулся, словно вид ино­стран­цев пре­тил ему, и заша­гал по тро­пинке в деревню; его краги и кобура поблес­ки­вали на солнце. Мистер Фел­лоуз и Корал видели, как, отойдя на неко­то­рое рас­сто­я­ние, лей­те­нант оста­но­вился и плю­нул. Ему не хоте­лось пока­заться невос­пи­тан­ным, и, только решив, что теперь уже никто не заме­тит, он облег­чил душу, вло­жив в этот пле­вок всю свою нена­висть и пре­зре­ние к чужому образу жизни, к бла­го­по­лу­чию, проч­но­сти суще­ство­ва­ния, тер­пи­мо­сти и самодовольству.

– Не хотел бы я с таким столк­нуться на узкой дорожке, – ска­зал капи­тан Феллоуз.

– Он, конечно, не верит нам.

– Они никому не верят.

– По-моему, – ска­зала Корал, – он почуял что-то неладное.

– Они везде это чуют.

– Пони­ма­ешь, я не поз­во­лила ему устро­ить здесь обыск.

– Почему? – спро­сил капи­тан Фел­лоуз и тут же лег­ко­мыс­ленно пере­ско­чил на дру­гое: – Как же ты это ухитрилась?

– Я ска­зала, что спущу на него собак… и пожа­лу­юсь мини­стру. Он не имел права…

– Э‑э, право! – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – У них право в кобуре. Ну и пусть обыс­ки­вает. Велика важность!

– Я дала ему слово. – Она была так же непре­клонна, как лей­те­нант; малень­кая, заго­ре­лая и такая чужая здесь среди бана­но­вых рощ. Ее пря­мота никому не делала скидки. Буду­щее, пол­ное ком­про­мис­сов, тре­вог и уни­же­ний, лежало где-то вовне, дверь, через кото­рую оно когда-нибудь вой­дет, была еще на запоре. Но в любую минуту какое-нибудь одно слово, один жест или самый незна­чи­тель­ный посту­пок могут открыть эту завет­ную дверь. Куда же она пове­дет? Капи­тана Фел­ло­уза охва­тил страх: он почув­ство­вал бес­ко­неч­ную любовь, а любовь лишала его роди­тель­ской вла­сти. Нельзя управ­лять тем, кого любишь, – стой и смотри, как твоя любовь очертя голову мчится к раз­ру­шен­ному мосту, к раз­во­ро­чен­ному участку пути, к ужа­сам семи­де­сяти лежа­щих впе­реди лет. Счаст­ли­вый чело­век, он закрыл глаза и стал напе­вать что-то.

Корал ска­зала:

– Я не хочу, чтобы такой… ули­чил меня во лжи… упрек­нул, что я его обманула.

– Обма­нула? Гос­поди Боже! – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – Так этот чело­век здесь?

– Конечно, здесь, – ска­зала Корал.

– Где?

– В боль­шом сарае, – мягко пояс­нила она. – Нельзя же, чтобы его поймали.

– Мама знает об этом?

Она отве­тила, сокру­шив его своей правдивостью:

– Ну нет. На маму я не могу поло­житься. – Она была совер­шенно неза­ви­сима: отец и мать при­над­ле­жали про­шлому. Через сорок лет оба умрут, как та собака в про­шлом году. Капи­тан Фел­лоуз сказал:

– Да покажи ты мне этого человека.

Он шагал мед­ленно; сча­стье ухо­дило от него быст­рее и без­огляд­нее, чем оно ухо­дит от несчаст­ных: несчаст­ные все­гда готовы к этому. Корал шла впе­реди, ее жидень­кие косички белели на солнце, и ему вдруг впер­вые при­шло в голову, что она в том воз­расте, когда мек­си­кан­ские девочки уже познают пер­вого муж­чину. Что же с ней будет? Он отмах­нулся от мыс­лей, отве­тить на кото­рые у него нико­гда не хва­тало муже­ства. Про­ходя мимо окна своей спальни, он уви­дел мель­ком кон­туры худень­кой фигурки под мос­кит­ной сет­кой – лежит там, съе­жив­шись, кост­ля­вая, одна-оди­не­шенька. И с тос­кой и с жало­стью к самому себе вспом­нил, как он был счаст­лив на реке, – чело­век делает свое дело, и забо­титься ему ни о ком дру­гом не надо. Зачем я женился?.. Он по-дет­ски про­тя­нул, глядя на без­жа­лост­ную худень­кую спину впереди:

– Нельзя нам впу­ты­ваться в политику.

– Это не поли­тика, – мягко про­го­во­рила Корал. – В поли­тике я хорошо раз­би­ра­юсь. Мы с мамой про­хо­дим сей­час Билль о реформе. – Она вынула из кар­мана ключ и отперла дверь боль­шого сарая, где у них хра­ни­лись бананы до отправки вниз по реке, в порт. После яркого солнца там было очень темно; в углу кто-то шевель­нулся. Капи­тан Фел­лоуз взял с полки элек­три­че­ский фона­рик и осве­тил им чело­века в рва­ном тес­ном костюме – малень­кого, зажму­рив­ше­гося, давно не бритого.

– Que es usted? [Кто вы? (исп.)] – спро­сил капи­тан Феллоуз.

– Я говорю по-англий­ски. – Чело­век при­жи­мал к боку малень­кий порт­фель, точно в ожи­да­нии поезда, кото­рый ему ни в коем слу­чае нельзя пропустить.

– Вам не сле­дует здесь оставаться.

– Да, – ска­зал он. – Да.

– Нас это не каса­ется, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – Мы иностранцы.

Чело­век сказал:

– Да, конечно, я сей­час уйду. – Он стоял чуть скло­нив голову, точно весто­вой, выслу­ши­ва­ю­щий при­каз офи­цера. Капи­тан Фел­лоуз немного смяг­чился. Он сказал:

– Дожди­тесь тем­ноты. Не то вас поймают.

– Да.

– Есть хотите?

– Немножко. Но это неважно. – Он ска­зал каким-то оттал­ки­ва­юще-при­ни­жен­ным тоном: – Если бы вы были настолько любезны…

– А в чем дело?

– Немножко бренди.

– Я и так нару­шаю из-за вас закон, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. Он вышел из сарая, чув­ствуя себя вдвое выше, а щуп­лый, сог­бен­ный чело­век остался в тем­ноте, среди бана­нов. Корал заперла сарай и пошла сле­дом за отцом.

– Ну и рели­гия! – ска­зал капи­тан Фел­лоуз. – Клян­чит бренди. Позор!

– Но ведь ты сам ино­гда его пьешь.

– Доро­гая моя, – ска­зал капи­тан Фел­лоуз, – вот вырас­тешь, и тогда тебе ста­нет ясна раз­ница между рюм­кой бренди после обеда и… потреб­но­стью в нем.

– Можно, я отнесу ему пива?

– Ты ничего ему не отнесешь.

– На слуг нельзя полагаться.

Капи­тан Фел­лоуз почув­ство­вал свое бес­си­лие и при­шел в ярость. Он сказал:

– Вот видишь, в какую исто­рию ты нас впу­тала. – Громко топая, он про­шел в дом и бес­по­койно захо­дил по спальне среди рас­пя­лок для обуви. Мис­сис Фел­лоуз спала тре­вож­ным сном. Ей сни­лись сва­дьбы. Раз она громко сказала:

– Сва­деб­ный поезд. Сва­деб­ный поезд.

– Что? – раз­дра­женно спро­сил капи­тан Фел­лоуз. – Что такое?

Тем­нота упала на землю как зана­вес: только что све­тило солнце, и вот его уже нет. Мис­сис Фел­лоуз просну­лась – перед ней была еще одна ночь.

– Ты что-то гово­ришь, милый?

– Это ты гово­рила, – ска­зал он. – Про какие-то поезда.

– Мне, наверно, что-то приснилось.

– Поезда здесь пой­дут не скоро, – ска­зал он с мрач­ным удо­вле­тво­ре­нием. Потом подо­шел к кро­вати и сел с краю, подальше от окна, чтобы ничего не видеть и ни о чем не думать. Затре­щали цикады, и вокруг мос­кит­ной сетки, точно фона­рики, начали мель­кать свет­лячки. Он поло­жил свою тяже­лую, бод­рую, жду­щую уте­ше­ния руку на тень под про­сты­ней и ска­зал: – Жизнь здесь не такая уж пло­хая, Трикси. Правда? Не такая уж пло­хая. – И почув­ство­вал, как она напряг­лась. Слово «жизнь» было запрет­ное: оно напо­ми­нало о смерти. Она отки­ну­лась к стене и снова в отча­я­нии повер­нула голову. Фраза «отвер­ну­лась к стене» тоже была под запре­том. Она лежала в пол­ном смя­те­нии, и гра­ницы ее страха шири­лись и шири­лись, вклю­чая все род­ствен­ные отно­ше­ния и весь мир неоду­шев­лен­ных вещей. Это было как зараза. Посмот­ришь на что-нибудь подольше и чув­ству­ешь: тут тоже копо­шатся мик­робы… даже в слове «про­стыня». Она сбро­сила с себя про­стыню и сказала:

– Какая жара, какая жара! – Обычно счаст­ли­вый и все­гда несчаст­ная опас­ливо смот­рели с кро­вати на сгу­ща­ю­щу­юся ночь. Они спут­ники, отре­зан­ные от всего мира. То, что было вне их, не имело ника­кого смысла. Они словно дети, кото­рых везут в закры­том эки­паже по необъ­ят­ным про­сто­рам, а куда – неиз­вестно. С отча­я­ния он начал бодро напе­вать песенку воен­ных лет – только бы не слы­шать шагов во дворе, направ­ля­ю­щихся к сараю.
Корал поста­вила на землю тарелку с кури­ными нож­ками и ола­дьями и отперла дверь сарая. Под мыш­кой она дер­жала бутылку «Cerveza Moctezuma». В тем­ноте снова послы­ша­лась какая-то возня – дви­же­ния испу­ган­ного чело­века. Корал сказала:

– Это я, – чтобы успо­ко­ить его, но фона­ри­ком не посве­тила. Она ска­зала: – Вот здесь бутылка пива и кое-что поесть.

– Спа­сибо. Спасибо.

– Поли­цей­ские ушли из деревни – на юг. Вам надо идти к северу.

Он про­мол­чал.

Она спро­сила с холод­ным любо­пыт­ством ребенка:

– А что с вами сде­лают, если вы попадетесь?

– Рас­стре­ляют.

– Вам, наверно, очень страшно, – ска­зала она с инте­ре­сом. Он ощу­пью пошел к двери сарая на блед­ный свет звезд. Он сказал:

– Да, очень страшно, – и спо­ткнулся о гроздь бананов.

– Разве отсюда нельзя убежать?

– Я про­бо­вал. Месяц назад. Паро­ход отхо­дил… Но тут меня позвали.

– Вы были нужны кому-нибудь?

– Не нужен я был ей, – злобно ска­зал он. Теперь, когда земля вра­ща­лась среди звезд, Корал могла чуточку раз­гля­деть его лицо – лицо, кото­рое ее отец назвал бы не вну­ша­ю­щим дове­рия. Он ска­зал: – Видишь, какой я недо­стой­ный. Разве можно так говорить!

– Недо­стой­ный чего?

Он при­жал к себе свой порт­фель­чик и спросил:

– Ты не могла бы мне ска­зать, какой сей­час месяц? Все еще февраль?

– Нет. Сего­дня седь­мое марта.

– Не часто попа­да­ются люди, кото­рые это знают точно. Зна­чит, еще месяц… еще шесть недель до того, как нач­нутся дожди. – И доба­вил: – Когда нач­нутся дожди, я буду почти в без­опас­но­сти. Пони­ма­ешь, поли­ция не смо­жет вести розыски.

– Дождь для вас лучше? – спро­сила Корал. Ей хоте­лось все знать. Билль о реформе, и Виль­гельм Заво­е­ва­тель, и основы фран­цуз­ского языка лежали у нее в мозгу как най­ден­ный клад. Она ждала отве­тов на каж­дый свой вопрос и жадно погло­щала их.

– Нет, нет. Дожди – это зна­чит еще пол­года такой жизни. – Он рва­нул зубами мясо с кури­ной ножки. До нее донес­лось его дыха­ние, оно было непри­ят­ное – так пах­нет то, что слиш­ком долго про­ва­ля­лось на жаре. Он ска­зал: – Пусть уж лучше поймают.

– А почему, – логи­че­ски рас­су­дила она, – почему бы вам не сдаться?

Ответы его были так же про­сты и понятны, как ее вопросы. Он сказал:

– Будет больно. Разве можно вот так идти на боль? И мой долг не поз­во­ляет, чтобы меня пой­мали. Пони­ма­ешь? Епи­скопа здесь уже нет. – Стран­ный педан­тизм вдруг возы­мел власть над ним. – Ведь это мой при­ход. – Он нащу­пал ола­дью и с жад­но­стью стал есть.

Корал веско проговорила:

– Да, задача. – Послы­ша­лось буль­ка­нье – это он при­пал к бутылке. Он сказал:

– Все пыта­юсь вспом­нить, как мне хорошо жилось когда-то. – Свет­ля­чок, точно фона­ри­ком, осве­тил его лицо и тут же погас. Лицо бро­дяги – чем могла ода­рить этого чело­века жизнь? Он ска­зал: – В Мехико сей­час читают «Бла­го­сло­вен Бог». Там епи­скоп… Дума­ешь, ему при­дет в голову?.. Там даже не знают, что я жив.

Она ска­зала:

– Вы, конечно, можете отречься.

– Не понимаю.

– Отречься от веры, – ска­зала она сло­вами из «Исто­рии Европы».

Он ска­зал:

– Это невоз­можно. Такого пути для меня нет. Я свя­щен­ник. Это свыше моих сил.

Девочка вни­ма­тельно выслу­шала его. Она сказала:

– Вроде роди­мого пятна. – Она слы­шала, что он отча­янно выса­сы­вает пиво из бутылки. Она ска­зала: – Может, я найду, где у отца бренди.

– Нет, нет! Воро­вать нельзя. – Он допил пиво; дол­гий стек­лян­ный при­свист в тем­ноте – больше не оста­лось ни капли. Он ска­зал: – Надо ухо­дить. Немедленно.

– Вы все­гда можете вер­нуться сюда.

– Тво­ему отцу это не понравится.

– А он не узнает, – ска­зала она. – Я при­смотрю за вами. Моя ком­ната как раз напро­тив этой двери. Посту­чите мне в окно. Пожа­луй, лучше, – сосре­до­то­ченно про­дол­жала она, – если у нас будет сиг­наль­ный код. Ведь мало ли кто может постучать.

Он ска­зал с ужасом:

– Неужели мужчина?

– Да. Как знать? Вдруг еще кто-нибудь убе­жал от суда.

– Нет, – рас­те­рянно про­го­во­рил он, – вряд ли.

Она без­за­ботно ответила:

– Вся­кое случается.

– И до меня было?

– Нет, но бег­лецы навер­няка будут. Я должна быть готова. Посту­чите мне три раза. Два длин­ных стука и один короткий.

Он вдруг фырк­нул по-ребячьи:

– А как сту­чать длинно?

– Вот так.

– То есть громко?

– Я назы­ваю такие стуки длин­ными – по Морзе. – Тут уж он ничего не понял. Он сказал:

– Ты очень хоро­шая девочка. Помо­лись за меня.

– О‑о! – ска­зала она. – Я в это не верю.

– Не веришь в молитвы?

– Я не верю в Бога. Я утра­тила веру, когда мне было десять лет.

– Ай-ай-ай! – ска­зал он. – Тогда я за тебя буду молиться.

– Моли­тесь, если хотите, – покро­ви­тель­ствен­ным тоном ска­зала она. – А если при­дете к нам еще, я научу вас азбуке Морзе. Вам это пригодится.

– Когда?

– Если б вы спря­та­лись на план­та­ции, я сиг­на­ли­зи­ро­вала бы вам зер­ка­лом о пере­дви­же­нии противника.

Он с пол­ной серьез­но­стью выслу­шал ее.

– Но тебя могут увидеть.

– Ну, – ска­зала она, – я бы при­ду­мала какую-нибудь отго­ворку. – Она рас­суж­дала логично, дви­га­ясь шаг за шагом, сме­тая все пре­пят­ствия на своем пути.

– Про­щай, дитя мое, – ска­зал он и задер­жался в две­рях. – Может быть… ведь молитвы тебе не нужны… Может быть, тебе будет инте­ресно… Я умею пока­зы­вать забав­ный фокус.

– Я люблю фокусы.

– Его пока­зы­вают на кар­тах. У тебя есть карты?

– Нет.

Он вздох­нул.

– Тогда ничего не вый­дет, – и тихо засме­ялся. Она почув­ство­вала запах пива в его дыха­нии. – Тогда я буду молиться за тебя.

Она ска­зала:

– По-моему, вы совсем не боитесь.

– Гло­ток алко­голя, – ска­зал он, – делает чудеса с тру­сом. А если бы еще выпить бренди, да я… я бы бро­сил вызов самому дья­волу. – Он спо­ткнулся в дверях.

– Про­щайте, – ска­зала она. – Наде­юсь, вам удастся бежать. – Из тем­ноты донесся лег­кий вздох. Она тихо про­го­во­рила: – Если они вас убьют, я не прощу им этого – нико­гда. – Ни минуты не заду­мы­ва­ясь, она была готова взять на себя любую ответ­ствен­ность, даже месть. В этом была ее жизнь.

На про­секе сто­яли пять-шесть пле­те­ных гли­но­бит­ных хижин – две совсем раз­ва­ли­лись. Несколько сви­ней, копа­лись в земле, а какая-то ста­руха носила из хижины в хижину горя­щий уго­лек и раз­жи­гала малень­кие костры посреди пола, чтобы выгнать дымом мос­ки­тов. В двух хижи­нах жили жен­щины, в тре­тьей – сви­ньи, в послед­ней, нераз­ва­лив­шейся, где хра­ни­лась куку­руза, – ста­рик, и маль­чик, и пол­чища крыс. Ста­рик стоял посреди про­секи, глядя, как ста­руха ходит с раз­жи­гой; уго­лек мель­кал в тем­ноте, точно совер­шался неиз­мен­ный еже­нощ­ный обряд. Седые волосы, седая щети­ни­стая борода, руки, тем­ные и хруп­кие, как про­шло­год­ние листья, – он был вопло­ще­нием без­мер­ной дол­го­веч­но­сти. Ничто уже не смо­жет изме­нить этого ста­рика, живу­щего на кра­ешке суще­ство­ва­ния. Он стар уже дол­гие годы.

Незна­ко­мец вышел на про­секу. На ногах у него были истре­пан­ные город­ские баш­маки, чер­ные, узко­но­сые; от них, кроме сою­зок, почти ничего не оста­лось, так что ходил он, соб­ственно, босой. Баш­маки имели чисто сим­во­ли­че­ское зна­че­ние, как опу­тан­ные пау­ти­ной хоругви в церк­вах. Он был в рубашке и в рва­ных чер­ных брю­ках, в руках нес порт­фель­чик – точно при­го­род­ный житель, кото­рый ездит на службу по сезон­ному билету. Он тоже почти достиг дол­го­веч­но­сти, хотя и не рас­стался с руб­цами, нало­жен­ными на него вре­ме­нем, – сно­шен­ные баш­маки гово­рили об ином про­шлом, мор­щи­ни­стое лицо – о надеж­дах и страхе перед буду­щим. Ста­руха с углем оста­но­ви­лась между двумя хижи­нами и уста­ви­лась на незна­комца. Он вышел на про­секу, поту­пив глаза, сгор­бив­шись, словно его выста­вили напо­каз. Ста­рик дви­нулся ему навстречу, взял его руку и поце­ло­вал ее.

– Вы дадите мне гамак на ночь?

– Отец! Гамаки – это в городе! Здесь спят на чем придется.

– Ладно. Мне бы только где-нибудь лечь. А немножко… спирт­ного не найдется?

– Кофе, отец. Больше у нас ничего нет.

– А поесть?

– Еды у нас никакой.

– Ну, не надо.

Из хижины вышел маль­чик и уста­вился на него. Все уста­ви­лись – как на бое быков. Бык обес­си­лен, и зри­тели ждут, что будет дальше. Они не были жесто­ко­сердны; они смот­рели на ред­кост­ное зре­лище: кому-то при­хо­дится еще хуже, чем им самим. Он про­ко­вы­лял к хижине. Внутри, выше колен, было темно; огонь на полу не горел, только что-то мед­ленно тлело. Поло­вину всего поме­ще­ния загро­мож­дала сва­лен­ная в кучу куку­руза; в ее сухих листьях шур­шали крысы. Зем­ля­ная лежанка, на ней соло­мен­ная циновка, сто­лом слу­жили два ящика. Незна­ко­мец лег, и ста­рик затво­рил за ним дверь.

– Тут не схватят?

– Маль­чик посто­ро­жит. Он знает.

– Вы ждали меня?

– Нет, отец. Уж пять лет как мы не видели свя­щен­ника… Но когда-нибудь это должно было случиться.

Свя­щен­ник заснул тре­вож­ным сном, а ста­рик при­сел на кор­точки и стал раз­ду­вать огонь. Кто-то посту­чал в дверь, и свя­щен­ник рыв­ком под­нялся с места.

– Ничего, ничего, – ска­зал ста­рик. – Это вам при­несли кофе, отец. – Он под­нес ему жестя­ную кружку с серым куку­руз­ным кофе, от кото­рого шел пар. Но свя­щен­ник так устал, что ему было не до кофе. Он, не дви­га­ясь, лежал на боку. Из-за куку­руз­ных почат­ков на него смот­рела крыса.

– Вчера здесь были сол­даты, – ска­зал ста­рик. Он подул на огонь; хижину заво­локло дымом. Свя­щен­ник закаш­лялся, и крыса, точно тень от руки, быстро юрк­нула в кукурузу.

– Отец! Маль­чик не кре­ще­ный. Послед­ний свя­щен­ник, что сюда при­хо­дил, спро­сил два песо. У меня было только одно песо. А сей­час всего пять­де­сят сентаво.

– Зав­тра, – устало про­го­во­рил священник.

– А вы отслу­жите мессу, отец?

– Да, да.

– А испо­ведь, отец, вы нас исповедуете?

– Да, только дайте мне сна­чала поспать. – Он лег на спину и закрыл глаза от дыма.

– Денег у нас нет, отец, запла­тить нечем. Тот свя­щен­ник, падре Хосе…

– Вме­сто денег дайте мне во что пере­одеться, – нетер­пе­ливо ска­зал он.

– Но у нас есть только то, что на себе.

– Возь­мите мое в обмен.

Ста­рик недо­вер­чиво замур­лы­кал про себя, искоса погля­ды­вая на то, что было осве­щено костром, – на рва­ное чер­ное тряпье.

– Что ж, отец, надо, так надо, – ска­зал он. И стал тихонько дуть на костер. Глаза свя­щен­ника снова закрылись.

– Пять лет про­шло, во столь­ком надо покаяться.

Свя­щен­ник быстро под­нялся на лежанке.

– Что это? – спро­сил он.

– Вам чудится, отец. Если при­дут сол­даты, маль­чик нас пре­ду­пре­дит. Я гово­рил, что…

– Дайте мне поспать хотя бы пять минут. – Он снова лег; где-то, наверно в одной из жен­ских хижин, голос запел: «Пошла гулять я в поле и розочку нашла».

Ста­рик негромко сказал:

– Жалко, если сол­даты при­дут и мы не успеем… Такое бремя на бед­ных душах, отец… – Свя­щен­ник взмет­нулся на лежанке, сел, при­сло­нив­шись спи­ной к стене, и ска­зал с яростью:

– Хорошо. Начи­най. Я приму твою испо­ведь. – Крысы вози­лись в куку­рузе. – Говори, – ска­зал он. – Не трать вре­мени зря. Ско­рее. Когда ты в послед­ний раз… – Ста­рик опу­стился на колени у костра, а на дру­гом конце про­секи жен­щина пела: «Пошла гулять я в поле, а розочки уж нет».

– Пять лет назад. – Он помол­чал и дунул на костер. – Всего не вспом­нишь, отец.

– Ты гре­шил про­тив целомудрия?

Свя­щен­ник сидел, при­сло­нив­шись к стене, подо­брав под себя ноги, а крысы, при­вык­нув к их голо­сам, снова заво­зи­лись среди куку­руз­ных почат­ков. Ста­рик с тру­дом под­би­рал свои грехи, дуя на огонь.

– Покайся как сле­дует, – ска­зал свя­щен­ник, – и про­чи­тай… про­чи­тай… Четки у тебя есть? Тогда читай «Радост­ные тайны». – Глаза у него закры­лись, губы и язык не довели до конца отпу­ще­ния гре­хов… Он снова встре­пе­нулся, проснувшись.

– Можно, я при­веду жен­щин? – гово­рил ста­рик. – Про­шло пять лет…

– А‑а, пусть идут. Пусть все идут! – злобно крик­нул свя­щен­ник. – Я ваш слуга. – Он при­крыл глаза рукой и заплакал.

Ста­рик отво­рил дверь; сна­ружи под огром­ным сво­дом слабо осве­щен­ного звез­дами неба было не так темно. Он подо­шел к жен­ским хижи­нам, посту­чался и сказал:

– Идите. Надо испо­ве­даться. Надо ува­жить падре. – Жен­щины заныли в ответ, ссы­ла­ясь на уста­лость… можно ведь и утром… – Вы хотите оби­деть его? – ска­зал ста­рик. – Как по-вашему, зачем он сюда при­шел? Такой пра­вед­ный чело­век. Он сидит сей­час у меня в хижине и опла­ки­вает наши грехи. – Ста­рик выпро­во­дил жен­щин на улицу; одна за дру­гой они засе­ме­нили по про­секе к его хижине, а он пошел по тро­пинке к берегу сме­нить маль­чика, кото­рый сле­дил, не пере­хо­дят ли сол­даты реку вброд.

4. Сторонние свидетели

Мистер Тенч уже не пом­нил, когда он в послед­ний раз писал письмо. Он сидел за вер­ста­ком и поса­сы­вал кон­чик сталь­ного пера, под­чи­ня­ясь снова вер­нув­шейся к нему потреб­но­сти отпра­вить хоть какую-нибудь весть по един­ствен­ному сохра­нив­ше­муся у него адресу – в Сау­тенд. Жив ли там еще кто-нибудь? Он нере­ши­тельно обмак­нул перо, будто про­из­нес нако­нец пер­вое слово, завя­зы­вая раз­го­вор в гостях, где тол­ком никого не знал. Сна­чала над­пи­сал кон­верт: «Мис­сис Мар­сдайк, Авеню, дом 3, Вест­клиф. Для пере­дачи мис­сис Тенч». Это был адрес ее матери – власт­ной, всюду сую­щей свой нос жен­щины, кото­рая уго­во­рила его пове­сить свою вывеску в Сау­тенде. «Прошу пере­слать», – при­пи­сал мистер Тенч. Если ста­руха дога­да­ется, от кого оно, то ни за что не пере­шлет, но, может быть, за эти годы она уже забыла его почерк.

Он посо­сал лило­вое от чер­нил перо. А что дальше? Писать было бы легче, если б его письмо имело какую-то цель, а не только смут­ное жела­ние сооб­щить хоть кому-нибудь, что он еще жив. Может быть, письмо ока­жется некстати – вдруг жена снова вышла замуж? Но тогда она не постес­ня­ется разо­рвать его. Круп­ным, чет­ким уче­ни­че­ским почер­ком он вывел: «Доро­гая Силь­вия» – и при­слу­шался к шипе­нью тигля рядом на вер­стаке. В нем гото­вился золо­той сплав. В этом горо­дишке нет лавок, где можно купить нуж­ный ему мате­риал в гото­вом виде. И вообще в таких лав­ках не при­ни­мают в работу четыр­на­дца­ти­ка­ра­то­вое золото для зубо­вра­чеб­ных изде­лий, а более высо­кая проба ему не по карману.

Беда в том, что здесь нико­гда ничего не слу­ча­ется. Он вел жизнь трез­вую, бла­го­при­стой­ную, раз­ме­рен­ную, вполне во вкусе мис­сис Марсдайк.

Мистер Тенч взгля­нул на тигель; золото должно было скоро соеди­ниться с лига­ту­рой, и он всы­пал туда чай­ную ложку уголь­ного порошка, чтобы уда­лить из соеди­не­ния кис­ло­род. Потом снова взял перо и заду­мался, глядя на бумагу. Он плохо пом­нил свою жену – пом­нил только шляпы, кото­рые она носила. Как ее уди­вит эта весточка после такого дол­гого пере­рыва! Со смерти их сына они напи­сали друг другу только по одному письму. Про­жи­тые годы, по суще­ству, про­хо­дили для мистера Тенча почти бес­следно – они сколь­зили быстро, не меняя его образа жизни. Шесть лет назад он соби­рался уехать домой, но курс песо упал после какой-то рево­лю­ции, при­шлось пере­браться на юг страны. За послед­ние годы у него опять ско­пи­лись деньги, но месяц назад где-то про­изо­шла оче­ред­ная рево­лю­ция, и песо опять упало. Надо ждать – ничего дру­гого не оста­ется… Сталь­ное перо опять полезло в рот между зубами: вос­по­ми­на­ния таяли в малень­кой нака­лен­ной ком­нате. А зачем вообще писать? Мистер Тенч уже не мог при­пом­нить, откуда у него взя­лась эта стран­ная идея. В наруж­ную дверь кто-то посту­чал, и он оста­вил письмо на вер­стаке… «Доро­гая Силь­вия» пяли­лось со стра­ницы – круп­ное, брос­кое, без­на­деж­ное. На реке зазво­нил паро­ход­ный коло­кол: это «Гене­рал Обре­гон» вер­нулся из Вера­круса. Мистеру Тенчу вдруг вспом­ни­лось: малень­кий стра­да­ю­щий чело­век бес­по­койно мечется по ком­нате, заде­вая за качалки… При­ятно побе­се­до­вали. Инте­ресно, что с ним слу­чи­лось потом, когда… И вос­по­ми­на­ние умерло или про­сто ушло. Мистер Тенч при­вык к тому, что люди стра­дают, такова была его про­фес­сия. Он подо­ждал из осто­рож­но­сти, пока чья-то рука снова не стук­нула в дверь. Послы­ша­лось: «Con amistad» [друг (исп.)] – дове­рять никому нельзя… И только тогда мистер Тенч ото­дви­нул засовы и впу­стил пациента.
Падре Хосе про­шел в широ­кие, в клас­си­че­ском стиле ворота с выби­той поверху чер­ными бук­вами над­пи­сью «Silencio» [мол­ча­ние (исп.)] – про­шел в то место, кото­рое люди когда-то назы­вали «Божьей нивой». Оно напо­ми­нало уча­сток за стройки, где каж­дый вла­де­лец строил как ему взбре­дет в голову, не счи­та­ясь с сосе­дями. Боль­шие камен­ные склепы были самой раз­ной высоты и самых раз­ных форм; на неко­то­рых крышу укра­шал ангел с зам­ше­лыми кры­льями; в дру­гих сквозь стекло окошка вид­не­лись на пол­ках ржа­ве­ю­щие метал­ли­че­ские венки. Будто загля­ды­ва­ешь в кухню дома, жильцы кото­рого выехали, забыв опро­стать цве­точ­ные вазы. Тут было что-то род­ное, близ­кое – ходи куда хочешь, что хочешь раз­гля­ды­вай. Жизнь отсту­пила отсюда навсегда.

Из-за своей туч­но­сти падре Хосе с тру­дом про­би­рался между скле­пами; вот где хорошо побыть одному – ребя­ти­шек нет, можно раз­бу­дить в себе сла­бень­кую тоску по про­шлому, а это все же лучше, чем ничего не чув­ство­вать. Неко­то­рых из здеш­них покой­ни­ков ему при­шлось хоро­нить самому. Его вос­па­лен­ные глазки посмат­ри­вали по сто­ро­нам. Обходя серую гро­маду склепа Лопе­сов – купе­че­ской семьи, кото­рая пять­де­сят лет назад вла­дела един­ствен­ной гости­ни­цей в сто­лице, – он обна­ру­жил, что все-таки не один здесь. На краю клад­бища, у стены, копали могилу; двое муж­чин делали свое дело быстро. Рядом с ними падре Хосе уви­дел жен­щину и ста­рика. У их ног стоял дет­ский гро­бик. Выко­пать могилу в рых­лой почве было недолго; на дне ее собра­лось немного воды. Вот почему люди с достат­ком пред­по­чи­тали лежать в склепах.

Работа на минуту пре­кра­ти­лась – все чет­веро посмот­рели на падре Хосе, и он попя­тился к склепу Лопе­сов, чув­ствуя себя лиш­ним здесь. Яркий, горя­чий пол­день был чужд горю; на крыше позади клад­би­щен­ской стены сидел стер­вят­ник. Кто-то сказал:

– Отец…

Падре Хосе осуж­да­юще под­нял руку, как бы пока­зы­вая, что его здесь нет, что он ушел – ушел прочь, с глаз долой.

Ста­рик сказал:

– Падре Хосе. – Все чет­веро жадно смот­рели на него. Покор­ные судьбе до того, как он появился перед ними, теперь они тре­бо­вали, умо­ляли… Он пятился, ста­ра­ясь про­тис­нуться между скле­пами. – Падре Хосе, – повто­рил ста­рик. – Молитву… – Они улы­ба­лись ему, ждали. Смерть близ­ких была для них делом при­выч­ным, но теперь среди могил вне­запно мельк­нула надежда на благо. Они смо­гут похва­статься, что хотя бы один из их семьи лег в землю с молит­вой, как полагается.

– Нельзя, нельзя, – ска­зал падре Хосе.

– Вчера был день ее свя­той, – ска­зала жен­щина, будто это имело какое-то зна­че­ние. – Ей испол­ни­лось пять лет. – Это была одна из тех мамаш, кото­рые пер­вому встреч­ному пока­зы­вают фото­гра­фии своих детей. Но сей­час она могла пока­зать только гроб.

– Нет, не могу.

Ста­рик ото­дви­нул гро­бик ногой, чтобы подойти поближе к падре Хосе. Гроб был малень­кий, лег­кий, будто в нем лежали одни лишь кости.

– Не пол­ную службу, вы же пони­ма­ете, только молитву. Она невин­ное дитя, – ска­зал он. В слове «дитя» было что-то стран­ное, древ­нее, при­год­ное только для этого камен­ного городка. Оно соста­ри­лось, как склеп Лопе­сов, и было уместно только здесь.

– Закон не позволяет.

– Ее звали Анита, – про­дол­жала жен­щина. – Я болела во время бере­мен­но­сти, – пояс­нила она, как бы изви­ня­ясь, что ребе­нок родился сла­бым и от этого всем вышло такое беспокойство.

– Закон…

Ста­рик при­ло­жил палец к губам:

– Не сомне­вай­тесь в нас. Ведь только одну молитву. Я ее дед. Это ее мать, ее отец, ее дядя. Доверь­тесь нам.

Но в том-то и была беда – он никому не мог дове­риться. Только при­дут домой, кто-нибудь из них обя­за­тельно нач­нет хва­статься. Он пятился назад, отма­хи­ва­ясь пух­лыми ладо­нями, мотая голо­вой, и чуть не наткнулся на склеп Лопе­сов. Ему было страшно, и в то же время гор­дость кло­ко­тала у него в горле, потому что в нем снова уви­дели свя­щен­ника, его уважали.

– Если б я мог, – ска­зал он. – Дети мои…

Вне­запно, неожи­данно над клад­би­щем взмет­ну­лось горе. Эти люди при­выкли терять детей, но им не было зна­комо то, что лучше всего знают в мире, – кру­ше­ние надежд. Жен­щина зары­дала, ее сухие, без слез рыда­ния были как попав­ший в кап­кан и рву­щийся на волю зве­рек. Ста­рик упал на колени и про­тя­нул руки.

– Падре Хосе, – ска­зал он, – больше некому. – Он словно молил о чуде. Неодо­ли­мое иску­ше­ние охва­тило падре Хосе – риск­нуть и про­честь молитву над моги­лой. Его без­удержно потя­нуло выпол­нить свой долг, и он начер­тал в воз­духе крест­ное зна­ме­ние. Но затем страх, будто нар­ко­тик, пара­ли­зо­вал его. Там, у набе­реж­ной, его ждет пре­зре­ние и без­опас­ность; отсюда надо бежать. Он в бес­си­лии упал на колени и взмолился:

– Оставьте меня. – Он ска­зал: – Я недо­стоин. Разве вы не видите? Я трус. – Оба ста­рика лицом к лицу сто­яли на коле­нях среди могил; гро­бик был ото­дви­нут в сто­рону, как пустой пред­лог. Неле­пое зре­лище – падре Хосе знал, что это нелепо: вни­кая в свою жизнь, он научился видеть себя таким, каким был на самом деле, – туч­ным, урод­ли­вым, уни­жен­ным ста­ри­ком. Сла­дост­ный хор анге­лов умолк и исчез, усту­пив место хору ребя­чьих голо­сов во дворе: «Иди спать, Хосе!» Голоса зву­чали резко, прон­зи­тельно – хуже, чем когда-либо раньше. Он знал, что его дер­жит в своих ког­тях непро­сти­тель­ный грех – отчаяние.
– «Но вот настал бла­го­сло­вен­ный день, – вслух читала мать, – когда послуш­ни­че­ство Хуана подо­шло к концу. Какое это было радост­ное собы­тие для его матери и сестры! Радост­ное и в то же время немного печаль­ное, ибо плоть наша немощна, и могли ли они не опла­ки­вать в сердце своем потерю сына и стар­шего брата? Ах, если б им дано было знать, что они обре­тают свя­того, кото­рый будет молиться за них на небесах».

Млад­шая девочка ска­зала с кровати:

– Но у нас ведь есть святые.

– Конечно.

– Зачем же тогда еще один?

Мать про­дол­жала чтение:

– «На сле­ду­ю­щий день вся их семья при­няла при­ча­стие из рук сына и брата. Потом настала минута неж­ного про­ща­ния – никто не знал, что оно послед­нее, – с новым вои­ном Хри­сто­вым, после чего семья Хуана вер­ну­лась к себе домой в Море­лос. Тучи уже сгу­ща­лись на небе, и в Чапуль­те­пек­ском дворце пре­зи­дент Кальес [Кальес Плу­тарко Элиас (1877–1945) – пре­зи­дент Мек­сики в 1924–1928 гг., позд­нее фак­ти­че­ский дик­та­тор страны, извест­ный в том числе и своей актив­ной анти­кле­ри­каль­ной дея­тель­но­стью] обсуж­дал анти­ка­то­ли­че­ские законы. Дья­вол гото­вился напасть на бед­ную Мексику».

– А стре­лять скоро нач­нут? – спро­сил маль­чик, бес­по­койно пере­сту­пая с ноги на ногу.

Но мать неумо­лимо про­дол­жала чтение:

– «Хуан втайне от всех, кроме сво­его духов­ника, умерщ­влял свою плоть, гото­вясь к пред­сто­я­щим испы­та­ниям. Его това­рищи ничего не подо­зре­вали, ибо он все­гда был душой их весе­лых бесед, и в празд­ник осно­ва­теля ордена именно ему…»

– Знаю, знаю, – ска­зал маль­чик. – Он играл в спектакле.

Девочки широко открыли изум­лен­ные глаза.

– А что тут такого, Луис? – ска­зала мать, зало­жив паль­цем запрет­ную книгу. Он угрюмо посмот­рел на нее. – Что тут такого, Луис? – повто­рила она. И, выждав минуту, снова стала читать. А девочки с ужа­сом и вос­хи­ще­нием сле­дили за бра­том. – «Именно ему, – читала мать, – раз­ре­шили поста­вить одно­акт­ную пьеску…»

– Знаю, знаю, – ска­зал маль­чик. – Про катакомбы.

Под­жав губы, мать продолжала:

– «…о гоне­ниях на пер­вых хри­стиан. Может быть, Хуан вспом­нил, как в дет­стве ему дове­лось играть Нерона в при­сут­ствии ста­рого доб­рого епи­скопа, но на сей раз он попро­сил себе коми­че­скую роль рим­ского рыбака…»

– Не верю ни одному слову, – с угрю­мой яро­стью ска­зал маль­чик. – Ни одному слову не верю.

– Как ты смеешь!

– Нет таких дура­ков на свете.

Девочки замерли на месте, выта­ра­щив на брата карие, пол­ные бла­го­че­стия глаза.

– Сту­пай к отцу.

– Ну и пойду, только бы не слу­шать эту… эту…

– Повтори ему то, что ты мне сказал.

– Эту…

– Уходи прочь.

Он хлоп­нул две­рью. Отец стоял у заре­ше­чен­ного окна и смот­рел на улицу; жуки уда­ря­лись с раз­маху о керо­си­но­вую лампу и с поло­ман­ными кры­льями копо­ши­лись на камен­ном полу. Маль­чик сказал:

– Мама велела повто­рить тебе то, что я ей ска­зал: что я не верю, что в книжке, кото­рую она читает…

– В какой книжке?

– В божественной.

Отец грустно проговорил:

– Ах, в этой. – По улице никто не ходил, ничего здесь не слу­ча­лось. С поло­вины деся­того элек­три­че­ство на ули­цах гасло. Он ска­зал: – Надо быть снис­хо­ди­тель­ным. Пони­ма­ешь, для нас здесь все кон­чи­лось. А эта книга – она напо­ми­нает наше детство.

– Она глупая.

– Ты ведь не пом­нишь, как здесь жилось, когда у нас была Цер­ковь. Я был пло­хим като­ли­ком, но Цер­ковь – это… это музыка, огни и место, где можно поси­деть, спря­таться от жары. И у твоей матери тоже все­гда было какое-то заня­тие. Если б здесь был театр или хоть что-нибудь вза­мен, мы не чув­ство­вали бы себя такими… такими заброшенными.

– Этот Хуан, – ска­зал маль­чик. – Он такой глупый.

– Его ведь убили, правда?

– Вилья [Вилья Фран­сиско (умень­ши­тель­ное Панчо, насто­я­щее имя Доро­тео Аранго, 1877–1923) – вождь кре­стьян­ского дви­же­ния в период мек­си­кан­ской рево­лю­ции 1910–1917 гг., сто­рон­ник демо­кра­ти­че­ских пре­об­ра­зо­ва­ний; воз­глав­лял в 1916–1917 гг. борьбу с ино­стран­ной интер­вен­цией; убит реак­ци­о­не­рами, бояв­ши­мися его вли­я­ния на массы], Обре­гон, Мадеро [Мадеро Фран­сиско Инда­ле­сио (1873–1913) – один из руко­во­ди­те­лей мек­си­кан­ской рево­лю­ции, с 1911 г. пре­зи­дент страны, защи­щал инте­ресы Мек­сики в борьбе с заси­льем ино­стран­ного капи­тала; был убит в резуль­тате заго­вора] тоже были убиты.

– Кто тебе это рассказывал?

– Мы в них играем. Вчера я был Мадеро. Меня застре­лили на пло­щади – при попытке к бег­ству. – Где-то в тишине душ­ной ночи забил бара­бан, в ком­нату потя­нуло кис­ля­ти­ной с реки. Этот запах был при­вы­чен, как сажа в боль­шом городе. – Мы бро­сили жре­бий. Мне достался Мадеро. Педро вытя­нул Уэрту [Уэрта Вик­то­ри­ано (1845–1916) – воен­ный, госу­дар­ствен­ный и поли­ти­че­ский дея­тель Мек­сики, один из руко­во­ди­те­лей путча про­тив Мадеро, извест­ный сво­ими реак­ци­он­ными взгля­дами и мораль­ной бес­прин­цип­но­стью; дик­та­тура Уэрты (пре­зи­дент в 1913–14 гг.) вызвала воз­му­ще­ние в стране и акти­ви­за­цию демо­кра­ти­че­ских сил, что при­ну­дило его к бег­ству за гра­ницу; попытки Уэрты под­нять вос­ста­ние про­тив пре­зи­дента Кар­рансы в 1915 г. не увен­ча­лись успе­хом]. Он убе­жал в Вера­крус по реке. За ним погнался Ману­эль – он был Кар­ран­сой [Кар­ранса Вену­сти­ано (1859–1920) – госу­дар­ствен­ный и поли­ти­че­ский дея­тель Мек­сики, выра­жав­ший инте­ресы поме­щи­чьих и бур­жу­аз­ных кру­гов; был пре­зи­ден­том, сна­чала вре­менно (1914–1917), затем был избран на вто­рой срок (1917–1920); в резуль­тате оче­ред­ного заго­вора и пере­во­рота сверг­нут и пре­да­тель­ски убит].

Не отводя глаз от улицы, отец сбил щелч­ком жука с рубашки. Топот сол­дат­ских сапог слы­шался все ближе. Отец сказал:

– Мама, наверно, рас­сер­ди­лась на тебя?

– А ты нет, – ска­зал мальчик.

– Да стоит ли сер­диться? Ты не вино­ват. Нас бро­сили на про­из­вол судьбы.

Мимо про­шли сол­даты, воз­вра­ща­ясь в казармы на холме, по сосед­ству с тем местом, где когда-то стоял собор. Они шли не в ногу, не слу­шая бара­бан­ную дробь; вид у них был голод­ный; война еще не стала для них при­быль­ным заня­тием. Как в летар­ги­че­ском сне они про­мар­ши­ро­вали по тем­ной улице, и маль­чик долго про­во­жал их взгля­дом, пол­ным вол­не­ния и надежды.
Мис­сис Фел­лоуз пока­чи­ва­лась в качалке взад-впе­ред, взад-вперед.

– Тогда лорд Паль­мер­стон [Паль­мер­стон Генри Джон (1784–1856) – англий­ский госу­дар­ствен­ный дея­тель; неод­но­кратно воз­глав­лял каби­нет мини­стров, ока­зы­вал боль­шое вли­я­ние на внеш­нюю поли­тику страны, в тече­ние 15 лет до смерти был мини­стром ино­стран­ных дел] заявил, что если пра­ви­тель­ство Гре­ции не при­мет долж­ные меры по делу дона Паси­фико… [Паси­фико Дэвид – финан­сист, про­жи­вав­ший в Гре­ции и имев­ший бри­тан­ское под­дан­ство; после раз­граб­ле­ния его дома в Афи­нах в апреле 1847 г. предъ­явил пре­тен­зии гре­че­скому пра­ви­тель­ству, тре­буя воз­ме­ще­ния убыт­ков; Паль­мер­стон под­дер­жал его и исполь­зо­вал этот факт как повод для бло­кады гре­че­ского порта Пирея в уста­нов­ле­ния англий­ского гос­под­ства в Греции]

Она ска­зала:

– Деточка, у меня такая голов­ная боль, давай, пожа­луй, кон­чим на сегодня.

– Хорошо. У меня голова тоже побаливает.

– У тебя-то скоро прой­дет. Убери, пожа­луй­ста, книги. – Эти тонень­кие, потре­пан­ные кни­жонки им высы­лала по почте фирма «Домаш­нее обу­че­ние» на Патер­но­стер-роуд. Пол­ный курс наук, начи­на­ю­щийся раз­де­лом «Чте­ние без слез», посте­пенно дохо­дил до Билля о реформе [при­ня­тый в 1832 г. закон об изме­не­нии англий­ской пар­ла­мент­ской системы, рас­ши­рив­ший число изби­ра­те­лей за счет город­ской и сель­ской бур­жу­а­зии], лорда Паль­мер­стона и поэ­зии Вик­тора Гюго. Раз в пол­года они полу­чали экза­ме­на­ци­он­ные листки, и мис­сис Фел­лоуз ста­ра­тельно про­ве­ряла ответы Корал и ста­вила ей отметки. Потом все это отсы­ла­лось на Патер­но­стер-роуд и спу­стя несколько недель попа­дало в архив фирмы. Как-то раз мис­сис Фел­лоуз не выпол­нила своих обя­зан­но­стей, потому что в Сапате нача­лась стрельба, и полу­чила уве­дом­ле­ние, в кото­ром было напе­ча­тано типо­граф­ским спо­со­бом: «Ува­жа­е­мые роди­тели, я с сожа­ле­нием отме­чаю…» Беда была в том, что они уже на несколько лет опе­ре­дили про­грамму, – где взять дру­гие книги для чте­ния? – так что экза­ме­на­ци­он­ные листки на несколько лет отстали. Время от вре­мени фирма при­сы­лала по их адресу гра­моты с тис­не­нием, кото­рые пола­га­лось встав­лять в рамку; в этих гра­мо­тах было ска­зано, что мисс Корал Фел­лоуз с отли­чием пере­шла в сле­ду­ю­щий класс, и в конце сто­яло фак­си­миле: Генри Бекли, бака­лавр гума­ни­тар­ных наук, дирек­тор фирмы «Домаш­нее обу­че­ние»; ино­гда при­хо­дили коро­тень­кие, отпе­ча­тан­ные на машинке письма с тем же синим рас­плыв­ча­тым фак­си­миле. В пись­мах гово­ри­лось: «Доро­гая уче­ница, на этой неделе вам сле­дует обра­тить осо­бое вни­ма­ние…» Письма все­гда были полу­то­ра­ме­сяч­ной давности.

– Милочка, – ска­зала мис­сис Фел­лоуз, – пойди закажи обед кухарке. Только для себя. Я в рот ничего не могу взять, а папа на плантации.

– Мама, – ска­зала девочка, – ты веришь в Бога?

Ее вопрос испу­гал мис­сис Фел­лоуз. Она изо всех сил зака­ча­лась впе­ред-назад и сказала:

– Конечно.

– В непо­роч­ное зача­тие и во все такое прочее?

– Что за раз­го­воры, милая? Кого ты наслушалась?

– Да никого, – ска­зала Корал. – Я сама думаю, вот и все. – Она не ждала даль­ней­ших отве­тов; она пре­красно знала, что их не будет. Ей каж­дый раз при­хо­ди­лось решать все самой. Бака­лавр гума­ни­тар­ных наук Генри Бекли изло­жил всю свя­щен­ную исто­рию своей уче­нице в одном из пер­вых уро­ков, и пове­рить во все это ей было тогда не труд­нее, чем в вели­кана из сказки, но к десяти годам она без­жа­лостно отвергла обоих. Она уже начала учить алгебру.

– Неужели отец гово­рил с тобой о…?

– Да нет.

Корал надела тро­пи­че­ский шлем и вышла на сле­пя­щий утрен­ний свет искать кухарку. Ее фигурка каза­лась еще более хруп­кой, чем все­гда, и еще более непре­клон­ной. Она отдала нуж­ные рас­по­ря­же­ния и пошла на склад осмот­реть шкуры алли­га­то­ров, рас­пя­лен­ные на стене, потом в конюшню про­ве­рить, накорм­лены ли мулы. Шагая взад и впе­ред по рас­ка­лен­ному двору, она несла свои обя­зан­но­сти осто­рожно – точно стек­лян­ную посуду. Не было вопро­сов, на кото­рые у нее не нашлось бы ответа. Зави­дев девочку, стер­вят­ники нето­роп­ливо взмы­вали в воздух.

Она вер­ну­лась в дом, к матери, и сказала:

– Сего­дня четверг.

– Разве, милочка?

– Папа не отпра­вил бананы на пристань?

– Поня­тия не имею, милочка.

Корал быстро вышла во двор и позво­нила в колокол.

Появился индеец. Нет, бананы лежат в сарае, ника­ких рас­по­ря­же­ний на этот счет не было.

– Доста­вить на берег, – ска­зала Корал. – Сей­час же. Ско­рее. Того и гляди подой­дет катер. – Она взяла отцов­скую книгу запи­сей и стала счи­тать бана­но­вые грозди по мере того, как их выно­сили – в каж­дой грозди, ценою в несколько пен­сов, по сотне бана­нов, а то и больше. Чтобы очи­стить сарай, пона­до­би­лось свыше двух часов. Кому-то надо же заняться этим, ведь раз уж слу­чи­лось, что отец про­зе­вал день отправки. Через пол­часа Корал почув­ство­вала уста­лость. Это было необычно для нее в такой ран­ний час. Она при­сло­ни­лась к стене и обо­жгла себе лопатки. Ее не воз­му­щало, что при­хо­дится тор­чать здесь и при­смат­ри­вать за рабо­тами; слово «играть» каза­лось ей бес­смыс­лен­ным: жизнь – это дело взрос­лое. В одном из пер­вых учеб­ни­ков, при­слан­ных Генри Бекли, была кар­тинка: у кукол собра­лись гости к чаю. Что-то совер­шенно непо­нят­ное – какой-то незна­ко­мый ей обряд. Зачем нужно при­тво­ряться? Четы­ре­ста пять­де­сят шесть. Четы­ре­ста пять­де­сят семь. Пот стру­ился по спи­нам пео­нов, точно струйки воды из душа. У нее вдруг острой болью прон­зило низ живота. Она не успела запи­сать в книгу одну тачку, надо пото­ро­питься с под­сче­том. Впер­вые чув­ство ответ­ствен­но­сти легло ей на плечи гру­зом, кото­рый несешь дол­гие годы. Пять­сот два­дцать пять. Боль была непри­выч­ная (нет, не гли­сты), но она не испу­га­лась. Все ее тело словно ждало такой боли, словно созрело для нее. Так и разум, повзрос­лев, без сожа­ле­ний рас­ста­ется с неж­но­стью. Это не дет­ство ухо­дило от нее; дет­ства она по-насто­я­щему и не знала.

– Это послед­няя? – спро­сила Корал.

– Да, сеньорита.

– Точно?

– Да, сеньорита.

Но ей надо было про­ве­рить. До сих пор не слу­ча­лось, чтобы она делала что-то неохотно – сама не сде­ла­ешь, кто же сде­лает? А сего­дня ей хоте­лось лечь в постель, уснуть. Пусть не все бананы будут выве­зены – это не ее вина, а отцов­ская. Может, у меня лихо­радка? Ноги были ледя­ные, хоть и сто­яли на рас­ка­лен­ной земле. А, ладно! – поду­мала она, покорно вошла в сарай, нащу­пала там элек­три­че­ский фона­рик и вклю­чила его. Да, кажется, пусто, но надо дове­сти дело до конца. Она шаг­нула к зад­ней стене, держа фона­рик прямо перед собой. Из-под ног у нее выка­ти­лась пустая бутылка. Она напра­вила лучик вниз – «Cerveza Moctezuma». Потом осве­тила зад­нюю стену: внизу, у самой земли, было что-то наца­ра­пано мелом; она подо­шла ближе – в круге света белели малень­кие кре­стики. Он, наверно, лежал среди бана­нов и маши­нально чер­тил что-то и больше ничего не мог при­ду­мать, чтобы ото­гнать страх. Девочка сто­яла, пре­воз­мо­гая боль, и смот­рела на кре­стики. Какая-то страш­ная новизна со всех сто­рон надви­га­лась на нее все утро. Будто этот день хотел оста­вить по себе дол­гую память.
Началь­ник поли­ции играл на бильярде в таверне; там лей­те­нант и нашел его. Щека у хефе была повя­зана плат­ком – ему каза­лось, это облег­чает зуб­ную боль. Когда лей­те­нант про­шел во вра­ща­ю­щу­юся дверь, он нати­рал мелом кий, гото­вясь к труд­ному удару. На пол­ках позади бильярда сто­яли одни бутылки мине­раль­ной воды и какая-то жел­тая жид­кость под назва­нием сид­рал – гаран­ти­ро­ванно без­ал­ко­голь­ная. Лей­те­нант с осуж­да­ю­щим видом стал на пороге: какой позор! Ему хоте­лось уни­что­жить в этом штате все, что может дать ино­стран­цам повод для насме­шек. Он сказал:

– Раз­ре­шите обратиться?

Хефе смор­щился от вне­зап­ного при­ступа боли и с несвой­ствен­ной ему готов­но­стью подо­шел к двери. Лей­те­нант взгля­нул на счет очков – на кольца, кото­рые были нани­заны на веревку, про­тя­ну­тую через все поме­ще­ние. Хефе проигрывал.

– Сей­час… вер­нусь, – ска­зал хефе и пояс­нил лей­те­нанту: – Рот боюсь откры­вать. – Когда они толк­нули вход­ную дверь, кто-то под­нял кий и поти­хоньку ото­дви­нул назад одно кольцо в счете хефе.

Они шли по улице рядом – тол­стый и тощий. Был вос­крес­ный пол­день, и все мага­зины сто­яли на запоре – един­ствен­ный пере­жи­ток, остав­шийся от преж­них вре­мен. Но мессу нигде не слу­жили. Лей­те­нант спросил:

– Вы вида­лись с губернатором?

– Тебе дана пол­ная сво­бода дей­ствий, – отве­тил хефе. – Пол­ная свобода.

– Он остав­ляет все на наше усмотрение?

– С ого­вор­ками. – Хефе сморщился.

– Какие же это оговорки?

– Если не пой­ма­ешь… до дождей… ответ­ствен­ность… ляжет на тебя.

– Не было бы на мне дру­гой ответ­ствен­но­сти, – хмуро про­го­во­рил лейтенант.

– Сам напро­сился. Вот и получай.

– Что ж, я рад. – Лей­те­нант почув­ство­вал, будто весь тот мир, о кото­ром он пекся, лег теперь к его ногам. Они про­шли мимо нового клуба Син­ди­ката рабо­чих и кре­стьян; уви­дели в окно боль­шие, брос­кие кари­ка­туры на сте­нах – на одной свя­щен­ник обла­пил жен­щину в испо­ве­дальне, на дру­гой потя­ги­вал при­част­ное вино. Лей­те­нант ска­зал: – Это все скоро будет не нужно. – Он смот­рел на кари­ка­туры гла­зами чуже­странца: в них было что-то варварское.

– Почему? Они… забавные.

– При­дет время, и никто не вспом­нит, что когда-то здесь была Цер­ковь.

Хефе ничего не ска­зал на это. Лей­те­нант дога­ды­вался, что он думает: стоит ли спо­рить из-за такой чепухи? Он резко проговорил:

– Каковы будут распоряжения?

– Рас­по­ря­же­ния?

– Вы же мой начальник.

Хефе про­мол­чал. Он неза­метно погля­ды­вал на лей­те­нанта сво­ими малень­кими хит­рыми глаз­ками. Потом сказал:

– Ты же зна­ешь, я тебе дове­ряю. Посту­пай, как счи­та­ешь нужным.

– Вы дадите мне пись­мен­ное распоряжение?

– Нет, это лиш­нее. Мы же знаем друг друга. Всю дорогу они вели осто­рож­ную борьбу, отста­и­вая каж­дый свою позицию.

– Разве губер­на­тор ничего вам не напи­сал? – спро­сил лейтенант.

– Нет. Он ска­зал – вы же друг друга знаете.

Усту­пить при­шлось лей­те­нанту, потому что лей­те­нант по-насто­я­щему пекся о деле, а не о своем буду­щем. Он сказал:

– Я буду брать залож­ни­ков в каж­дой деревне.

– Тогда он не ста­нет ходить по деревням.

– По-вашему, в дерев­нях не знают, где он сей­час? – резко про­го­во­рил лей­те­нант. – Но ему надо под­дер­жи­вать с ними связь. Иначе какой от него толк?

– Делай как зна­ешь, – ска­зал хефе.

– И я буду рас­стре­ли­вать столько, сколько понадобится.

Хефе ска­зал с наиг­ран­ной бодростью:

– Пустить немножко крови – нико­гда не повре­дит. Откуда ты начнешь?

– Думаю, с его при­хода – с Кон­сеп­сьона, а потом, может, пойду на его родину.

– Почему туда?

– Он, наверно, решит, что там ему будет без­опасно. – Лей­те­нант в раз­ду­мье шагал мимо мага­зи­нов со спу­щен­ными што­рами. – Пусть погиб­нет несколько чело­век, но, как вы счи­та­ете, губер­на­тор под­дер­жит меня, если в Мехико под­ни­мут шум?

– Вряд ли, – ска­зал хефе. – Но ведь это то… – И скри­вился от боли.

– Это то, чего я хочу, – дого­во­рил лейтенант.

Он пошел к поли­цей­скому участку один, а началь­ник вер­нулся в бильярд­ную. Про­хо­жих на улице попа­да­лось немного: было слиш­ком жарко. Если б достать насто­я­щую фото­гра­фию, думал лей­те­нант. Ему хоте­лось изу­чить лицо сво­его врага. Пло­ща­дью завла­дели дети. Пры­гая со ска­мейки на ска­мейку, они играли в какую-то непо­нят­ную, слож­ную игру; пустая бутылка из-под мине­раль­ной воды про­ле­тела по воз­духу и раз­би­лась вдре­безги у ног лей­те­нанта. Его рука мет­ну­лась к кобуре, он повер­нулся всем телом и пой­мал выра­же­ние ужаса на лице у мальчика.

– Это ты бро­сил бутылку?

На него был устрем­лен тяже­лый, хму­рый взгляд карих глаз.

– Что вы тут затеяли?

– Это бомба.

– Ты в меня целился?

– Нет.

– В кого же?

– В гринго.

Лей­те­нант улыб­нулся нелов­ким дви­же­нием губ.

– Моло­дец, только целиться надо точ­нее. – И, отшвыр­нув осколки на дорогу, стал подыс­ки­вать слова, кото­рые объ­яс­нили бы этим малы­шам, что он с ними заодно. Он ска­зал: – Твой гринго, наверно, из тех аме­ри­кан­ских бога­чей, кото­рые вооб­ра­жают, что… – и был пора­жен выра­же­нием пре­дан­но­сти на лице маль­чика. Это тре­бо­вало какого-то отклика, и сердце лей­те­нанта вдруг сжа­лось от груст­ной, неуто­лен­ной любви. Он ска­зал: – Поди сюда. – Маль­чик подо­шел, а его това­рищи сто­яли испу­ган­ным полу­кру­гом и сле­дили за ними с без­опас­ного рас­сто­я­ния. – Как тебя зовут?

– Луис.

– Так вот, – ска­зал лей­те­нант, не находя нуж­ных слов. – Учись целиться.

– Я хочу научиться, – с жаром ска­зал маль­чик. Его взгляд был при­ко­ван к кобуре.

– Хочешь посмот­реть, какое у меня ору­жие? – спро­сил лей­те­нант. Он вынул из кобуры свой тяже­лый писто­лет и про­тя­нул его маль­чику. Осталь­ные дети осто­рожно подо­шли поближе. Он ска­зал: – Вот это предо­хра­ни­тель. Под­ними его. Так. Теперь из него можно стрелять.

– Он заря­жен? – спро­сил Луис.

– Он все­гда заряжен.

Между губами у маль­чика пока­зался кон­чик языка; он судо­рожно глот­нул, будто учуял запах еды. Теперь все ребята стол­пи­лись вокруг лей­те­нанта. Один – посме­лее – про­тя­нул руку и тро­нул кобуру. Они взяли лей­те­нанта в кольцо. И, пряча писто­лет, он почув­ство­вал, что и ему пере­да­лось их роб­кое счастье.

– Как он назы­ва­ется? – спро­сил Луис.

– Кольт калибра девять и шесть­де­сят пять.

– На сколько пуль?

– На шесть.

– Вы кого-нибудь убили из него?

– Пока еще нет, – отве­тил лейтенант.

У ребят захва­тило дух от вос­торга. Лей­те­нант стоял, держа руку на кобуре, и смот­рел в карие, вни­ма­тель­ные, пол­ные тер­пе­ния глаза. Вот за кого он борется. Он изго­нит из их дет­ства все, что ему самому при­но­сило одно горе, – нищету, суе­ве­рие, пороки. Они заслу­жи­вают правды о пустой все­лен­ной, о холоде осты­ва­ю­щей земли и права на сча­стье – любое, какого им захо­чется. Ради них он был готов испе­пе­лить весь мир – сна­чала Цер­ковь, потом ино­стран­цев, потом поли­ти­ков – даже его началь­нику при­дется когда-нибудь сги­нуть. Он нач­нет жизнь с такими вот ребя­тами заново – с нуля.

– О‑о! – ска­зал Луис. – Если бы… Если бы я… – Мечты его были так огромны, что на них не хва­тало слов. Лей­те­нант про­тя­нул руку кос­нуться, при­лас­кать маль­чика и не знал, как это сде­лать. Он ущип­нул его за ухо, и Луис отско­чил назад – ему было больно. Маль­чу­ганы, как птицы, раз­ле­те­лись в раз­ные сто­роны, а лей­те­нант один пошел через пло­щадь к поли­цей­скому участку – малень­кий щего­ле­ва­тый чело­ве­чек, горя­щий нена­ви­стью и с тай­ной любо­вью в сердце. На стене в поли­ции про­филь ганг­стера все с тем же упор­ством смот­рел на пер­во­при­част­ниц. Кто-то обвел чер­ни­лами голову свя­щен­ника, чтобы выде­лить ее среди деви­чьих и жен­ских лиц. Его зубы все так же непе­ре­но­симо ска­ли­лись в чер­ниль­ном ореоле. Лей­те­нант яростно крик­нул во двор:

– Есть тут кто-нибудь? – и сел за стол, слу­шая, как при­клады вин­то­вок воло­чатся по полу.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки