Умирание искусства - Вейдле В.В.

Умирание искусства - Вейдле В.В.

(6 голосов5.0 из 5)
8 ч. 45 мин.

Раз­мыш­ле­ние о судьбе худо­же­ствен­ного творчества

Глава первая. Над вымыслом слезами обольюсь…

Ска­жите на милость, каким это обра­зом чело­век, кото­рый в былое время печа­лился по вся­кому поводу, не нахо­дит в себе ни малей­шей скорби теперь, когда валится целый мир.

Чаа­даев о Жуков­ском в письме Пуш­кину, сен­тябрь 1831

Нельзя раз­мыш­лять о насто­я­щем, отка­зав­шись гадать о буду­щем. Насто­я­щее состоит из буду­щих, зало­жен­ных в него про­шлым; эти буду­щие раз­ли­чимы для при­сталь­ного взгляда; наблю­да­телю оста­ется выде­лить то из них, что соот­вет­ствует не каким-нибудь вто­ро­сте­пен­ным тече­ниям насто­я­щего, а основ­ному руслу, где про­те­кает глав­ный его поток. Осу­ще­ствится ли именно это буду­щее, он не знает. Зав­тра, быть может, широ­кое русло засып­лет песок и боко­вой рукав поте­чет пол­но­вод­ною рекою, но и в этом слу­чае позна­ние того, что каза­лось буду­щим сего­дня, не поте­ряет смысла и цены. Кри­тик не про­рок: он гадает о буду­щем лишь для того, чтобы разо­браться в насто­я­щем; он видит зна­ме­ния, но выби­рает среди них не он.

В совре­мен­ной лите­ра­туре, в совре­мен­ном искус­стве про­ис­хо­дят огром­ные пере­мены, частью оче­вид­ные для всех, частью скры­тые и тем более глу­бо­кие. Пере­мены эти не отме­няют наци­о­наль­ных осо­бен­но­стей, но рас­про­стра­ня­ются на всю Европу, вклю­чая, разу­ме­ется, и Рос­сию, и более или менее рав­но­мерно ска­зы­ва­ются на всех искус­ствах, хотя одни улав­ли­ва­ются легче в искус­стве слона дру­гие — в живо­писи или музыке. Место встречи и пере­се­че­ния всех этих пере­мен и есть буду­щее, уже уга­ды­ва­е­мое в насто­я­щем. Оно может не осу­ще­ствиться, но его нельзя счи­тать несу­ще­ству­ю­щим; с ним можно бороться, но устра­нить его без борьбы нельзя. Если пере­мены, под­го­тов­ля­ю­щие его, наме­ти­лись весьма давно — ино­гда больше ста лет назад, — то это не только не ума­ляет их зна­че­ния, но как раз под­чер­ки­вает их глу­бину и силу. Ничего нет уди­ви­тель­ного в том, что угроза куль­тур­ного раз­ло­же­ния, пугав­шая мно­гих уже в начале XIX или в конце XVIII века, не сразу, а лишь посте­пенно раз­рос­лась до нынеш­них своих раз­ме­ров, про­никла всюду, отра­вила самые род­ники искус­ства, и прежде всего — источ­ники поэ­ти­че­ского вымысла.

1

Вымы­сел — самая неоспо­ри­мая, нагляд­ная и едва ли не самая древ­няя форма лите­ра­тур­ного твор­че­ства. Там, где он (по обыч­ным поня­тиям) отсут­ствует — в лири­че­ской поэ­зии, в фило­соф­ской или кри­ти­че­ской прозе, — твор­че­ство оста­ется усмат­ри­вать в мело­дии мысли и в гар­мо­ни­че­ском обуз­да­нии сти­хии языка. Упи­ваться гар­мо­нией, сочув­ственно сле­дить за вымыс­лом — два рав­но­цен­ных пути к при­ча­стию радо­стям искус­ства, упо­ми­на­е­мые бок о бок в пуш­кин­ской «Эле­гии». Поня­тие вымысла можно рас­ши­рить, можно рас­про­стра­нить его на все твор­че­ство вообще; но, остав­ляя за ним при­выч­ное его зна­че­ние, легко уви­деть, что минув­ший век, да еще и наше время знали его глав­ным обра­зом в облике романа, рас­сказа (объ­еди­ня­е­мых у англи­чан тер­ми­ном fiction) и теат­раль­ной пьесы, при­чем роман по пре­иму­ще­ству вопло­щал его в себе, будучи важ­ней­шим наслед­ни­ком исчез­нув­ших вели­ких носи­те­лей его: эпоса и тра­ге­дии. Ни в чем поэтому и не ска­зы­ва­ется так резко пере­лом, совер­шив­шийся во всех евро­пей­ских лите­ра­ту­рах в XX веке, и осо­бенно со вре­мени войны, как в том, что роман уже не играет в них столь пер­вен­ству­ю­щей, как прежде, роли, что еще силь­нее поте­ряли в удель­ном весе драма и рас­сказ, а глав­ное, что на ущербе ока­за­лась сама пита­ю­щая их сила твор­че­ского вооб­ра­же­ния, «воз­вы­ша­ю­щего обмана», вымысла.

Об ущербе сви­де­тель­ствует уже тот факт, что в целом ряде совре­мен­ных лите­ра­тур «бел­ле­три­сты» и дра­ма­турги отсту­пают на вто­рой план, усту­пив пер­вый писа­те­лям иного склада: идео­ло­гам, кри­ти­кам, фило­со­фам. Так обстоит дело в Испа­нии, где цар­ствуют Уна­муно и Ортега; в Ита­лии, где вли­я­ние Кроче и борьба с этим вли­я­нием сыг­рали боль­шую роль, чем все споры вокруг д’Ан­нун­цио или Пиран­делло; нако­нец, в Гер­ма­нии, где уже во вто­рой поло­вине минув­шего века Ницше пере­рос всех совре­мен­ных ему рома­ни­стов и дра­ма­тур­гов и где, после лите­ра­тур­ного подъ­ема 1890‑х и 1900‑х годов, снова ока­за­лись на одном из пер­вых мест такие авторы, как Шелер или Кла­гес, как Гун­дольф, как Вель­флин и как мно­гие дру­гие мастера стиля и языка среди фило­со­фов, исто­ри­ков, писа­те­лей по вопро­сам искус­ства и лите­ра­туры. Еще пока­за­тель­ней, однако, чем эти рас­сло­е­ния в писа­тель­ской среде, нужно при­знать вызван­ные сопер­ни­че­ством коле­ба­ния в пер­вен­стве лите­ра­тур­ных жан­ров. Место, еще недавно столь твердо зани­ма­е­мое рома­ном, теперь оспа­ри­ва­ется у него кни­гами исто­ри­че­скими, био­гра­фи­че­скими, мему­а­рами, опи­са­ни­ями путе­ше­ствий, мно­го­чис­лен­ными раз­но­вид­но­стями жур­на­ли­сти­че­ского очерка, того, что во Фран­ции назы­вают боль­шим репор­та­жем. Крат­кий исто­ри­че­ский «опыт» или био­гра­фи­че­ский рас­сказ стре­мится заме­нить новеллу; жиз­не­опи­са­ние, изу­кра­шен­ное убо­рами, совле­чен­ными с романа, силится пере­ще­го­лять роман; нако­нец, и театр ока­зы­ва­ется засы­пан гото­вым мате­ри­а­лом: био­гра­фи­че­ские пьесы осо­бенно попу­лярны в Англии и Аме­рике, где их выкра­и­вают по шаб­лону десят­ками из таких же наскоро скро­ен­ных жизнеописаний.

Но этого мало. Био­гра­фия, даже не состя­за­ю­ща­яся с теат­ром и рома­ном, даже самая стро­гая и точ­ная, будучи вос­со­зда­нием лич­но­сти и осмыс­ле­нием исто­ри­че­ских фак­тов, не может обой­тись без уча­стия твор­че­ского вооб­ра­же­ния; ее заме­няют поэтому рас­по­ло­жен­ной в хро­но­ло­ги­че­ском порядке доку­мен­таль­ною моза­и­кой, так назы­ва­е­мым «мон­та­жом». Мет­кое обо­зна­че­ние это заим­ство­вано из кине­ма­то­гра­фи­че­ской прак­тики и при­ду­мано в совет­ской Рос­сии, где так усердно насаж­дают «про­из­вод­ствен­ную лите­ра­туру» и сво­боде хотя бы и самого реа­ли­сти­че­ского романа пред­по­чи­тают штам­по­ван­ную меха­нич­ность заказ­ного «очерка». Мон­тажи, однако, довольно усердно изго­тов­ля­ются с неко­то­рых пор и в Гер­ма­нии, и во Фран­ции. Они бывают раз­ных сор­тов, каса­ются раз­ных обла­стей жизни и куль­туры. В жур­на­лах, даже серьез­ных, но боя­щихся «отстать от века», раз­лич­ным «под­лин­ным доку­мен­там» отво­дится более почет­ное место, нежели роману, рас­сказу и сти­хам. Инфор­ма­ция заме­няет кри­тику. Лите­ра­тура вообще, больше того: вообще печать — книга и жур­нал (вслед за газе­той) — все чаще пред­ла­гает чита­телю в Аме­рике, в Европе, во всем мире одни лишь кир­пичи не постро­ен­ного зда­ния, сырой мате­риал, сырую дей­стви­тель­ность, пусть ничем особо не иска­жен­ную, но авто­ма­ти­че­ски вос­при­ня­тую, мерт­вую, не ожи­ва­ю­щую в нас, не рож­да­ю­щую ника­кого образа именно потому, что вооб­ра­же­ние не про­из­вело над ней своей живо­тво­ря­щей и орга­ни­зу­ю­щей работы.

Конечно, веками скла­ды­вав­ши­еся лите­ра­тур­ные формы, вме­сти­лища вымысла, им осмыс­лен­ные, создан­ные ради него, не могли исчез­нуть бес­следно за какие-нибудь десять, два­дцать лет или хотя бы за одно сто­ле­тие. Они были бы не в очень боль­шой опас­но­сти даже и сей­час если бы те самые силы, что угро­жают их вытес­нить дав­ле­нием извне, не раз­ла­гали их изнутри, не раз­ру­шали их жиз­нен­ной основы. Разве втор­же­ние доку­мен­таль­но­сти — пси­хо­ло­ги­че­ской, быто­вой, какой угодно — и схе­ма­тич­ность самих задач, кото­рые ста­вят себе совре­мен­ные дра­ма­турги, не лишает их про­из­ве­де­ния под­лин­ного дра­ма­ти­че­ского бытия? Разве корот­кий рас­сказ не ста­но­вится на наших гла­зах то гото­вой фор­му­лой неожи­дан­ной завязки и эффект­ного конца, то бес­фор­мен­ным ««слу­чаем из жизни»? А роман, евро­пей­ский роман, разве не нахо­дится он сей­час в состо­я­нии острого пере­рож­де­ния не только внеш­них своих обо­ло­чек, но и самых тка­ней, из кото­рых он состоит, и соков, кото­рые его питают? При­мер этот осо­бенно пока­за­те­лен. Ведь именно теперь, отда­ля­ясь все больше от Баль­зака, Фло­бера, Тол­стого, Дик­кенса, Гарди, мы начи­наем пони­мать, чем был для нас в роман и чего мы лишимся, когда его у нас не будет. Судьба его всего отчет­ли­вей ста­вит вопрос о судьбе вся­кого вообще вымысла.

Стр. 1 из 35 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки