- 1. Торпеда
- 2. Промах
- 3. Шарашка
- 4. Протестантское Рождество
- 5. Хьюги-Буги
- 6. Мирный быт
- 7. Женское сердце
- 8. Остановись, мгновенье!
- 9. Пятого года упряжки
- 10. Розенкрейцеры
- 11. Зачарованный замок
- 12. Семёрка
- 13. И надо было солгать...
- 14. Синий свет
- 15. Девушку! Девушку!
- 16. Тройка лгунов
- 17. Насчёт кипятка
- 18. Сивка-Бурка
- 19. Юбиляр
- 20. Этюд о великой жизни
- 21. Верните нам смертную казнь!
- 22. Император Земли
- 23. Язык — орудие производства
- 24. Бездна зовёт назад
- 25. Церковь Никиты Мученика
- 26. Пилка дров
- 27. Немного методики
- 28. Работа младшины
- 29. Работа подполковника
- 30. Недоуменный робот
- 31. Как штопать носки
- 32. На путях к миллиону
- 33. Штрафные палочки
- 34. Звуковиды
- 35. Поцелуи запрещаются
- 36. Фоноскопия
- 37. Немой набат
- 38. Изменяй мне!
- 39. Красиво сказать — в тайгу
- 40. Свидание
- 41. Ещё одно
- 42. И у молодых
- 43. Женщина мыла лестницу
- 44. На просторе
- 45. Псы империализма
- 46. Замок святого Грааля
- 47. Разговор три нуля
- 48. Двойник
- 49. Жизнь — не роман
- 50. Старая дева
- 51. Огонь и сено
- 52. За воскресение мёртвых!
- 53. Ковчег
- 54. Досужные затеи
- 55. Князь Игорь
- 56. Кончая двадцатый
- 57. Арестантские мелочи
- 58. Лицейский стол
- 59. Улыбка Будды
- 60. Но и совесть даётся один только раз
- 61. Тверской дядюшка
- 62. Два зятя
- 63. Зубр
- 64. Первыми вступали в города
- 65. Поединок не по правилам
- 66. Хождение в народ
- 67. Спиридон
- 68. Критерий Спиридона
- 69. Под закрытым забралом
- 70. Дотти
- 71. Будем считать, что этого не было
- 72. Гражданские храмы
- 73. Кольцо обид
- 74. Рассвет понедельника
- 75. Четыре гвоздя
- 76. Любимая профессия
- 77. Решение принимается
- 78. Освобождённый секретарь
- 79. Решение объясняется
- 80. Сто сорок семь рублей
- 81. Техно-элита
- 82. Воспитание оптимизма
- 83. Премьер-стукач
- 84. Насчёт расстрелять
- 85. Князь Курбский
- 86. Не ловец человеков
- 87. У истоков науки
- 88. Диалектический материализм — передовое мировоззрение
- 89. Перепёлочка
- 90. На задней лестнице
- 91. Да оставит надежду входящий
- 92. Хранить вечно
- 93. Второе дыхание
- 94. Всегда врасплох
- 95. Прощай, шарашка!
- 96. Мясо
9. Пятого года упряжки
Они так увлеклись, что совсем не слышали шума лаборатории и назойливого радио из дальнего угла. На своём поворотном стуле Нержин опять обернулся к лаборатории спиной, Рубин избоченился и положил бороду поверх рук, скрещенных на кресельной спинке.
Нержин говорил, как поведывают давно выношенные мысли:
— Когда раньше, на воле, я читал в книгах, что мудрецы думали о смысле жизни или о том, что такое счастье, — я мало понимал эти места. Я отдавал им должное: мудрецам и по штату положено думать. Но смысл жизни? Мы живём — ив этом смысл. Счастье? Когда очень-очень хорошо — вот это и есть счастье, общеизвестно… Благословение тюрьме!! Она дала мне задуматься. Чтобы понять природу счастья, — разреши мы сперва разберём природу сытости. Вспомни Лубянку или контрразведку. Вспомни ту реденькую полуводяную — без единой звёздочки жира! — ячневую или овсяную кашицу! Разве её ешь? разве её кушаешь? — ею причащаешься! к ней со священным трепетом приобщаешься, как к той пране йогов! Ешь её медленно, ешь её с кончика деревянной ложки, ешь её, весь уходя в процесс еды, в думанье о еде — и она нектаром расходится по твоему телу, ты содрогаешься от сладости, которая тебе открывается в этих разваренных крупинках и в мутной влаге, соединяющей их. И вот, по сути дела питаясь ничем, ты живёшь шесть месяцев и живёшь двенадцать! Разве с этим сравнится грубое пожирание отбивных котлет?
Рубин не умел и не любил подолгу слушать. Всякую беседу он понимал так (да так чаще всего и получалось), что именно он размётывал друзьям духовную добычу, захваченную его восприимчивостью. И сейчас он порывался прервать, но Нержин пятью пальцами впился в комбинезон на его груди, тряс, не давал говорить:
— Так на бедной своей шкуре и на несчастных наших товарищах мы узнаём природу сытости. Сытость совсем не зависит от того, сколько мы едим, а от того, как мы едим! Так и счастье, так и счастье, Лёвушка, оно вовсе не зависит от объёма внешних благ, которые мы урвали у жизни. Оно зависит только от нашего отношения к ним! Об этом сказано ещё в даосской этике: «Кто умеет довольствоваться, тот всегда будет доволен.»
Рубин усмехнулся:
— Ты эклектик. Ты выдираешь отовсюду по цветному перу и всё вплетаешь в свой хвост.
Нержин резко покачал рукой и головой. Волосы сбились ему на лоб. Очень интересно оказалось поспорить, и выглядел он как мальчишка лет восемнадцати.
— Не путай, Лёвка, совсем не так! Я делаю выводы не из прочтённых философий, а из людских биографий, которые рассказываются в тюрьмах. Когда же потом мне нужно свои выводы сформулировать — зачем мне открывать ещё раз Америку? На планете философии все земли давно открыты! Я перелистываю древних мудрецов и нахожу там мои новейшие мысли. Не перебивай! Я хотел привести пример: в лагере, а тем более здесь, на шарашке, если выдастся такое чудо — тихое нерабочее воскресенье, да за день отмёрзнет и отойдёт душа, и пусть ничего не изменилось к лучшему в моём внешнем положении, но иго тюрьмы чуть отпустит меня, и случится разговор по душам или прочтёшь искреннюю страницу — и вот уже я на гребне! Настоящей жизни много лет у меня нет, но я забыл! Я невесом, я взвешен, я нематериален!! Я лежу там у себя на верхних нарах, смотрю в близкий потолок, он гол, он худо оштукатурен — и вздрагиваю от полнейшего счастья бытия! засыпаю на крыльях блаженства! Никакой президент, никакой премьер-министр не могут заснуть столь довольные минувшим воскресеньем!
Рубин добро оскалился. В этом оскале было и немного согласия и немного снисхождения к заблудшему младшему другу.
— А что говорят по этому поводу великие книги Вед? — спросил он, вытягивая губы шутливой трубочкой.
— Книги Вед — не знаю, — убеждённо парировал Нержин, — а книги Санкья говорят: «Счастье человеческое причисляется к страданию теми, кто умеет различать.»
— Здорово ты насобачился, — буркнул в бороду Рубин.
— Идеализм? Метафизика? Что ж ты не клеишь ярлыков?
— Это тебя Митяй сбивает?
— Нет, Митяй совсем в другую сторону. Борода лохматая! Слушай! Счастье непрерывных побед, счастье триумфального исполнения желаний, счастье полного насыщения — есть страдание! Это душевная гибель, это некая непрерывная моральная изжога! Не философы Веданты или там Санкья, а я, я лично, арестант пятого года упряжки Глеб Нержин, поднялся на ту ступень развития, когда плохое уже начинает рассматриваться и как хорошее, — и я придерживаюсь той точки зрения, что люди сами не знают, к чему стремиться. Они исходят в пустой колотьбе за горстку материальных благ и умирают, не узнав своего собственного душевного богатства. Когда Лев Толстой мечтал, чтоб его посадили в тюрьму — он рассуждал как настоящий зрячий человек со здоровой духовной жизнью.
Рубин расхохотался. Он хохотал в спорах, если совершенно отвергал взгляды своего противника (а именно так и приходилось ему в тюрьме).
— Внемли, дитя! В тебе сказывается неокреплость юного сознания. Свой личный опыт ты предпочитаешь коллективному опыту человечества. Ты отравлен ароматами тюремной параши — и сквозь эти пары хочешь увидеть мир. Из-за того, что мы лично потерпели крушение, из-за того, что нескладна наша личная судьба — как может мужчина дать измениться, хоть сколько-нибудь повернуться своим убеждениям?
— А ты гордишься своим постоянством?
— Да! Hier stehe ich und kann nicht anders.
— Каменный лоб! Вот это и есть метафизика! Вместо того чтобы здесь, в тюрьме, учиться, впитывать новую жизнь…
— Какую жизнь? Ядовитую желчь неудачников?
— … ты сознательно залепил глаза, заткнул уши, занял позу — и в этом видишь свой ум? В отказе от развития — ум? В торжество вашего чёртова коммунизма ты насилуешь себя верить, а не веришь!
— Да не вера — научное знание, обалдон! И — беспристрастность .
— Ты?! Ты — беспристрастен?
— Абсолютно! — с достоинством произнёс Рубин.
— Да я в жизни не знал человека пристрастнее тебя!
— Да поднимись ты выше своей кочки зрения! Да взгляни же в историческом разрезе! За-ко-но-мерность! Ты понимаешь это слово? Неизбежно обусловленная закономерность! Всё идёт туда, куда надо! Исторический материализм не мог перестать быть истиной из-за того только, что мы с тобой в тюрьме. И нечего рыться носом, выворачивать какой-то трухлявый скепсис!
— Лев, пойми! Я не с радостью — я с болью сердечной расставался с этим учением! Ведь оно было — звон и пафос моей юности, я для него всё остальное забыл и проклял! Я сейчас — стебелёк, расту в воронке, где бомбой вывернуло дерево веры. Но с тех пор, как меня в тюремных спорах били и били…
— Потому что у тебя ума не хватало, дура!
— … я по честности должен был отбросить ваши хилые построения. И искать другие. А это нелегко. Скептицизм у меня, может быть — сарай при дороге, пересидеть непогоду.
— Утки в дудки, тараканы в барабаны! Ске-епсис! Да разве из тебя выйдет порядочный скептик? Скептику положено воздержание от суждений
— А ты обо всём лезешь с приговором! Скептику положена атараксия, душевная невозмутимость — а ты по каждому поводу кипятишься!
— Да! Ты прав! — Глеб взялся за голову. — Я мечтаю быть сдержанным, я воспитываю в себе только… парящую мысль, а обстоятельства завертят — и я кружусь, огрызаюсь, негодую…
— Парящую мысль! А мне в глотку готов вцепиться из-за того, что в Джезказгане не хватает питьевой воды!
— Тебя бы туда загнать, падло! Изо всех нас ты же один считаешь, что методы МГБ необходимы…
— Да! Без твёрдой пенитенциарной системы государство существовать не может…
— … Так вот тебя и загнать в Джезказган! Что ты там запоёшь?
— Да дурак ты набитый! Ты бы хоть прежде почитал, что говорят о скептицизме большие люди. Ленин!
— А ну? Что — Ленин? — Нержин притих.
— Ленин сказал: «у рыцарей либерального российского языкоблудия скептицизм есть форма перехода от демократии к холуйскому грязному либерализму».
— Как-как-как? Ты не переврал?
— Точно. Это из «Памяти Герцена» и касается…
Нержин убрал голову в руки, как сражённый.
— А? — помягчел Рубин. — Схватил?
— Да, — покачался Нержин всем туловищем. — Лучше не скажешь. И я на него когда-то молился!..
— А что?
— Что?? Это — язык великого философа? Когда аргументов нет — вот так ругаются. Рыцари языкоблудия! — произнести противно. Либерализм — это любовь к свободе, так он — холуйский и грязный. А аплодировать по команде
— это прыжок в царство свободы, да?
В захлёбе спора друзья потеряли осторожность, и их восклицания уже стали слышны Симочке. Она давно взглядывала на Нержина со строгим неодобрением. Ей обидно было, что проходил вечер её дежурства, а он никак не хотел использовать этого удобного вечера и даже не удосуживался обернуться в её сторону.
— Нет, у тебя-таки совсем вывернуты мозги, — отчаялся Рубин. — Ну, определи лучше.
— Да хоть какой-то смысл будет сказать так: скептицизм есть форма глушения фанатизма. Скептицизм есть форма высвобождения догматических умов.
— И кто ж тут догматик? Я, да? Неужели я — догматик? — большие тёплые глаза Рубина смотрели с упрёком. — Я такой же арестант призыва сорок пятого года. И четыре года фронта у меня осколком в боку сидят, и пять лет тюрьмы на шее. Так я не меньше тебя вижу. И если б я убедился, что всё до сердцевины гниль — я бы первый сказал: надо выпускать «Колокол»! Надо бить в набат! Надо рушить! Уж я бы не прятался под кустик воздержания от суждений! не прикрывался бы фиговым листочком, скепсисом!.. Но я знаю, что гнило — только по видимости, только снаружи, а корень здоровый, а стержень здоровый, и значит надо спасать, а не рубить!
На пустующем столе инженер-майора Ройтмана, начальника Акустической, зазвонил внутриинститутский телефон. Симочка встала и подошла к нему.
— Пойми ты, усвой ты железный закон нашего века: два мира — две системы! И третьего не дано! И никакого «Колокола», звон по ветру распускать
— нельзя! недопустимо! Потому что выбор неизбежный: за какую ты из двух мировых сил?
— Да пошёл ты вон! Это Пахану так выгодно рассуждать! На этих «двух мирах» он под себя всех и подмял.
— Глеб Викентьич!
— Слушай, слушай! — теперь Рубин властно схватил Нержина за комбинезон. — Это — величайший человек!
— Тупица! Боров тупой!
— Ты когда-нибудь поймёшь! Это вместе — и Робеспьер и Наполеон нашей революции. Он — мудр! Он — действительно мудр! Он видит так далеко, как не захватывают наши куцые взгляды…
— И ещё смеет нас всех дураками считать! Жвачку свою нам подсовывает…
— Глеб Викентьич!
— А? — очнулся Нержин, отрываясь от Рубина.
— Вы не слышали? По телефону звонили! — очень сурово, сдвинув брови, в третий раз обращалась Симочка, стоя за своим столом, руками крест-накрест стягивая на себе коричневый платок козьего пуха. — Антон Николаевич вызывает вас к себе в кабинет.
— Да-а?.. — на лице Нержина явственно угас порыв спора, исчезнувшие морщины вернулись на свои места. — Хорошо, спасибо, Серафима Витальевна. Ты слышишь, Лёвка, — Антон. С чего б это?
Вызов в кабинет начальника института в десять часов вечера в субботу был событием чрезвычайным. Хотя Симочка старалась казаться официально-равнодушной, но взгляд её, как понимал Нержин, выражал тревогу.
И как будто не было возгоравшегося ожесточения! Рубин смотрел на друга заботливо. Когда глаза его не были искажены страстью спора, они были почти женственно мягки.
— Не люблю, когда нами интересуется высшее начальство, — сказал он.
— С чего бы? — пожимал плечами Нержин. — Уж такая у нас второстепенная работёнка, какие-то голоса…
— Вот Антон нас и наладит скоро по шее. Выйдут нам боком воспоминания Станиславского и речи знаменитых адвокатов, — засмеялся Рубин. — А может насчёт артикуляции Семёрки?
— Так уж результаты подписаны, отступления нет. На всякий случай, если я не вернусь…
— Да глупости!
— Чего глупости? Наша жизнь такая… Сожжёшь там, знаешь где. — Глеб защёлкнул шторки тумбочек стола, ключи тихо переложил в ладонь Рубину и пошёл неторопливой походкой арестанта пятого года упряжки, который потому никогда не спешит, что от будущего ждёт только худшего.
Комментировать