Над строками Нового Завета – священник Георгий Чистяков

Над строками Нового Завета – священник Георгий Чистяков


Книга эта роди­лась много лет тому назад – как цикл раз­мыш­ле­ний вслух над стро­ками Нового Завета. Теперь уже невоз­можно уста­но­вить, кто пер­вый (веро­ятно, кто-то из сотруд­ни­ков жур­нала «Истина и Жизнь») при­ду­мал этот заго­ло­вок – именно «над стро­ками», а не «над стра­ни­цами» Нового Завета.

Оглав­ле­ние

 

 

^ От автора

 

Книга эта роди­лась много лет тому назад – как цикл раз­мыш­ле­ний вслух над стро­ками Нового Завета. Теперь уже невоз­можно уста­но­вить, кто пер­вый (веро­ятно, кто-то из сотруд­ни­ков жур­нала «Истина и Жизнь») при­ду­мал этот заго­ло­вок – именно «над стро­ками», а не «над стра­ни­цами» Нового Завета. Назва­ние ока­за­лось иде­аль­ным, потому что именно отдель­ным строч­кам Писа­ния и раз­мыш­ле­ниям над ними были посвя­щены те встречи, на кото­рые мы соби­ра­лись по вече­рам в мос­ков­ском храме свв. Космы и Дами­ана, ста­ра­ясь вме­сте вслу­шаться в то, что гово­рит нам в Еван­ге­лии Христос.

Конечно же, как учё­ный, как фило­лог и бого­слов, к каж­дой беседе я гото­вился, читая спе­ци­аль­ную лите­ра­туру, обра­ща­ясь к серьёз­ным науч­ным ком­мен­та­риям и самым раз­ным, порой неожи­дан­ным тру­дам. Но затем начи­на­лась беседа – и стро­и­лась она вопреки всем кано­нам уни­вер­си­тет­ской лек­ции. Задача заклю­ча­лась не в том, чтобы про­чи­тать попу­ляр­ный курс по экзе­ге­тике, пусть даже осно­ван­ный на совре­мен­ных иссле­до­ва­ниях и вклю­ча­ю­щий в себя послед­ние откры­тия учё­ных биб­ле­и­стов. Нет, она состо­яла в ином: в том, чтобы вме­сте научиться вслу­ши­ваться в каж­дое слово Еван­ге­лия, научиться видеть за каж­дым сло­вом мир, внутри кото­рого про­по­ве­дует Иисус, и вос­при­нять каж­дую строчку Писа­ния как при­зыв, кото­рый Он к нам обращает.

Уст­ные беседы, пре­вра­щён­ные в очерки, с 1996 года печа­та­лись в жур­нале «Истина и Жизнь», а затем были ещё раз пере­ра­бо­таны и допол­нены – для отдель­ного изда­ния. В этой книге очень много эле­мен­тов науки, но к науке она не имеет ника­кого отно­ше­ния. Книга посвя­щена тому, что в Сред­ние века по-латыни назы­вали lectio divina, или духов­ным чте­нием Писа­ния. Она есть попытка научиться читать Еван­ге­лие так, чтобы из чте­ния рож­да­лась наша лич­ная молитва, а из молитвы вырас­тало устой­чи­вое жела­ние отве­тить в нашей реаль­ной жизни на тот при­зыв, с кото­рым к нам обра­ща­ется Иисус. Навер­ное, больше ника­ких задач ни мои слу­ша­тели, ни я, ни мои дру­зья, кото­рые затем геро­и­че­ски помо­гали мне пре­вра­тить эти беседы и очерки в книгу, не ста­вили и не ста­вят. Нам хоте­лось помочь чита­телю научиться, откры­вая Еван­ге­лие с любого места, сразу вклю­чаться, вхо­дить в число тех уче­ни­ков, кото­рые слу­шают Учи­теля с горя­щими гла­зами, слу­шают не для того, чтобы про­сто запом­нить все, что Он гово­рит, но чтобы отве­тить на те слова, с кото­рыми Он к ним – а, сле­до­ва­тельно, и к нам – обращается.

Отправ­ляя гото­вую книгу в типо­гра­фию, я не могу не ска­зать осо­бен­ные слова бла­го­дар­но­сти Марине Сер­ге­евне Фёдо­ро­вой, кото­рой пер­вой при­шла в голову мысль пре­вра­тить тек­сты лек­ций в запи­сан­ные очерки. Бла­го­дарю и всех тех, кто по вече­рам соби­рался в Кос­мо­де­мьян­ском храме, чтобы при­нять уча­стие в наших бесе­дах. Эта книга нико­гда бы не роди­лась, если бы не слу­ша­тели. Они вынуж­дали меня гото­виться к каж­дой лек­ции, пони­мая её не про­сто как время, за какое тре­бу­ется рас­ска­зать о той или иной главе Нового Завета, но как встречу с Хри­стом, Кото­рый про­по­ве­дует среди нас и про­по­ведь Кото­рого ино­гда нуж­да­ется в том, чтобы та или иная фраза в ней была выде­лена, а то или дру­гое выра­же­ние разъ­яс­нено и растолковано.

 

^ Часть I

 

^ Четыре Евангелия

 

У каж­дого, кто откры­вает Новый Завет, воз­ни­кает вопрос: почему Еван­ге­лий четыре? Почему одна и та же исто­рия изло­жена в Свя­щен­ном Писа­нии четыре раза? Еван­ге­лие от Иоанна, правда, несколько отли­ча­ется от трёх преды­ду­щих. А вот пер­вые три Еван­ге­лия во мно­гом повто­ряют друг друга почти дословно – это сразу видно, если напи­сать текст тремя столб­цами. Но вот именно – почти дословно, все­гда с какими-то отли­чи­ями в деталях.

Почему так?

С древ­ней­ших вре­мён мно­го­кратно дела­лись попытки све­сти четыре или хотя бы три Еван­ге­лия в одно целое, в еди­ное повест­во­ва­ние. Первую такую попытку осу­ще­ствил ещё на заре хри­сти­ан­ства Татиан. Тати­а­нов­ское Еван­ге­лие, соеди­нив­шее четыре рас­сказа в одном, исполь­зо­ва­лось, но не вошло в прак­тику Церкви. Послед­нюю же подоб­ную попытку сде­лал киев­ский свя­щен­ник Лео­нид Лут­ков­ский. Он соеди­нил Еван­ге­лия от Мат­фея, Марка и Луки в одно, а к ним при­ло­жил Еван­ге­лие от Иоанна как отли­ча­ю­ще­еся. Работа его была, опуб­ли­ко­вана «Лите­ра­тур­ной газе­той», но не при­шлась по вкусу чита­те­лям. Во вто­рой раз её никто изда­вать не стал. По той, видимо, при­чине, что пер­вые три еван­ге­ли­ста, не говоря уже об Иоанне, очень не похожи друг на друга.

Еван­ге­лие от Марка по вре­мени напи­са­ния – пер­вое. Оно довольно крат­кое по срав­не­нию с осталь­ными. В Еван­ге­лии от Марка Иисус меньше гово­рит, чем в повест­во­ва­ниях Мат­фея, Луки или Иоанна. Есть такой спо­соб печа­та­ния Нового Завета, когда слова Хри­ста, говоря по-латыни, ipsissima verba – выде­ля­ются крас­ным цве­том. Так вот, крас­ного тек­ста в Еван­ге­лии от Марка зна­чи­тельно меньше, чем в трёх дру­гих. Зато вни­ма­ние чита­теля посто­янно фик­си­ру­ется на том, что делает Иисус. Чудеса здесь опи­саны подроб­нее, чем у Мат­фея, кото­рый рас­ска­зы­вает о них кон­спек­тивно, кратко.

Хотя рус­ское «от Марка», «от Мат­фея» ука­зы­вает на то, что дан­ное Еван­ге­лие от начала до конца напи­сано тем или иным еван­ге­ли­стом, тра­ди­ция утвер­ждает, что Еван­ге­лие от Марка было напи­сано для про­по­веди среди рим­лян, на основе про­по­веди апо­стола Петра в Риме. Марк повто­рил в своей про­по­веди то, о чём гово­рил Пётр, а затем уче­ники Марка соста­вили Еван­ге­лие ano, secundum, «согласно Марку». Это зна­чит не by Marc, a according to Marc, то есть «согласно про­по­веди». И по-фран­цуз­ски, ска­жем, это не par St. Marc, a selon St. Marc, то есть «согласно про­по­веди Марка, согласно тому, что гово­рил неко­гда Марк».

Похоже, Еван­ге­лие от Марка дей­стви­тельно адре­со­вано рим­ля­нам. Из рим­ской лите­ра­туры эпохи импе­ра­тора Авгу­ста, близ­кой по вре­мени к еван­гель­ской, мы знаем, что рим­ляне – это народ вои­нов и поэтов. Они эмо­ци­о­наль­ные, реши­тель­ные, взрыв­ные, они не любят рас­суж­дать, они умеют вое­вать, стра­дать и вос­при­ни­мают мир без полу­то­нов. Они очень остро вос­при­ни­мают то, что Гора­ций назвал «color vitae» – краски жизни. Рим­ляне не любят отвле­чён­но­стей – это не греки, дав­шие миру заме­ча­тель­ных исто­ри­ков и фило­со­фов, это – предки совре­мен­ных ита­льян­цев. Именно поэтому Еван­ге­лие от Марка напол­нено яркими зри­тель­ными обра­зами, кото­рых нет ни у Мат­фея, ни у Луки, ни у Иоанна. И в этом ярком мире, где всё вос­при­ни­ма­лось в боль­шей мере через зре­ние, крат­кое Еван­ге­лие от Марка с яркими опи­са­ни­ями чудес, где Иисус мало гово­рит, но много дей­ствует, – такое Еван­ге­лие дей­стви­тельно могло быть вос­при­нято как своё…

Вот сцена, когда Спа­си­тель усми­ряет бурю на Гали­лей­ском море. Она опи­сана во всех четы­рёх Еван­ге­лиях, но только у Марка есть такая, напри­мер, деталь. У всех ска­зано, что во время бури Иисус спал. А Марк добав­ляет: «на корме на воз­гла­вии» – то есть даёт нам чисто зри­тель­ный образ. И мы сразу пред­став­ляем себе, как Он спал: «на корме на возглавии».

Дру­гой при­мер. К Иисусу при­бе­гает бога­тый юноша, чтобы спро­сить: «Учи­тель бла­гий! Что мне делать, чтобы насле­до­вать жизнь веч­ную?» В ответ Иисус гово­рит ему: «Зна­ешь запо­веди…». У Марка есть деталь: «под­бе­жал… пал пред Ним на колени и спро­сил». Это дви­же­ние юноши, кото­рый падает на колени, сохра­нило только Еван­ге­лие от Марка.

Иисусу гово­рит уче­ни­кам, что тот, кто хочет быть пер­вым, дол­жен стать послед­ним. А кто не сми­рится, как дитя, не вни­дет в Цар­ство Божие. Этот эпи­зод есть и у Мат­фея, и у Марка. У Мат­фея читаем: «Иисус, при­звав дитя, поста­вил его посреди них, и ска­зал…» А у Марка перед сло­вом «ска­зал» встав­лен при­част­ный обо­рот: «обняв его». Это опять яркая зри­тель­ная деталь.

Сле­пой по имени Вар­ти­мей кри­чит: «Иисус, Сын Дави­дов! поми­луй меня». Сле­пого зовут к Иисусу, и он под­бе­гает, ски­нув плащ. Эту деталь, это дви­же­ние – сле­пой ски­ды­вает плащ и оста­ётся в одном хитоне – сохра­нило только Еван­ге­лие от Марка.

Жен­щина с ала­вастром, малень­ким сосу­дом с дра­го­цен­ным бла­го­вон­ным миром, при­хо­дит, чтобы про­лить это миро то ли на ноги, то ли на главу Иисуса. У Марка запе­чат­лено ещё одно харак­тер­ное дви­же­ние: раз­бив ала­вастр, жен­щина воз­лила миро. Она раз­била сосуд, чтобы больше никто ничего не смог в него налить. И эта сцена есть тоже только в Еван­ге­лии от Марка.

Почти на каж­дой стра­нице Еван­ге­лия от Марка можно найти такие детали, кото­рые, не изме­няя содер­жа­ния в целом, даже не при­бав­ляя к уче­нию Иисуса ника­ких новых штри­хов, дают нам воз­мож­ность как бы уви­деть про­ис­хо­див­шее, внося в рас­сказ зри­тель­ные, как пра­вило, дина­мич­ные детали: сбро­шен­ный плащ, раз­би­тый сосуд, упав­ший на колени юноша. Ино­гда, как, напри­мер, в опи­са­нии входа Гос­подня в Иеру­са­лим, они про­сто кон­кре­ти­зи­руют повест­во­ва­ние. Уче­ники идут к какому-то дому, чтобы отвя­зать осла. Марк уточ­няет, что осёл был при­вя­зан у ворот сна­ружи, в пере­улке. Не внутри двора, не на улице, а именно сна­ружи и именно в пере­улке. Этих дета­лей ни в одном из дру­гих Еван­ге­лий нет.

Ещё одна отли­чи­тель­ная черта Еван­ге­лия от Марка – его язык. Он на ред­кость плох. В Дея­ниях свя­тых апо­сто­лов Пётр и Иоанн вос­кли­цают: «Мы не можем не гово­рить того, что видели и слы­шали» (4:20). При­мерно так мыс­лит и еван­ге­лист Марк, и эту фразу из Дея­ний можно было бы поста­вить эпи­гра­фом к Еван­ге­лию от Марка. Писать ему очень трудно. Он нико­гда не был писа­те­лем и не будет им впредь. Он тот, кого еван­ге­лист Иоанн назо­вёт потом сло­вом «сви­де­тель». Пони­мая, что рас­ска­зать об Иисусе необ­хо­димо несмотря на то, что это ему очень трудно, он рас­ска­зы­вает. Он гово­рит на стран­ном, вре­ме­нами смеш­ном, вре­ме­нами почти непо­нят­ном гре­че­ском языке, исполь­зует какие-то неожи­дан­ные образы.

Напри­мер, в рас­сказе об умно­же­нии хле­бов Иисус велит всем участ­ни­кам этого чуда сесть рядами. «Как овощи на грядке», – заме­чает Марк. Авторы Сино­даль­ного пере­вода даже не реши­лись вклю­чить это образ­ное срав­не­ние в свой текст. Они про­сто напи­сали: «рядами» (а гре­че­ский текст здесь вос­про­из­во­дит струк­туру ара­мей­ского пер­во­ис­точ­ника, где это выра­же­ние повто­рено два­жды – «гряд­ками, гряд­ками»). Верно это или нет, но мне здесь слы­шится голос апо­стола Петра, его кате­хи­ти­че­ских бесед, кото­рые легли в основу Еван­ге­лия от Марка. Это отго­ло­сок живой про­по­веди про­стого гали­лей­ского рыбака, в чьих устах такое выра­же­ние вполне уместно.

А вот дру­гой образ. Еван­ге­лист рас­ска­зы­вает о Пре­об­ра­же­нии Гос­под­нем. Это какой-то совер­шенно мисти­че­ский текст: Иисус стоит на горе, вдруг Его одежды начи­нают сиять, как свет или как снег, сия­ю­щим ста­но­вится и Его лицо. «Одежды Его сде­ла­лись бли­ста­ю­щими, весьма белыми, как снег, как на земле белиль­щик не может выбе­лить». Здесь снова срав­не­ние, взя­тое из обы­ден­ной жизни, и снова слы­шен отго­ло­сок Пет­ро­вой про­по­веди. Еван­ге­лист не гово­рит, что одежды Хри­ста стали «осле­пи­тельно белыми», или, напри­мер, «фан­та­сти­че­ски белыми», или «белыми, как снега Гима­лаев», и т. п. Он вспо­ми­нает о белиль­щике и о его труде, берёт кон­крет­ный образ. В этом при­мере, пре­дельно про­стом, как бы фоку­си­ру­ется всё свое­об­ра­зие Еван­ге­лия от Марка. В этом Еван­ге­лии много дина­мики. Люби­мые слова Марка – «тут же», «сразу же». Здесь всё про­ис­хо­дит очень быстро.

Еван­ге­лие от Марка, повторю, было, по-види­мому, напи­сано пер­вым из четырёх.

Вто­рым появи­лосьЕван­ге­лие от Мат­фея. Оно в пол­тора раза больше по объ­ёму, чем Еван­ге­лие от Марка, но при этом собы­тия из жизни Иисуса и чудеса изло­жены здесь зна­чи­тельно короче. Ино­гда гово­рят: если Еван­ге­лие от Марка напи­сано для рим­лян и лучше дру­гих отве­чает мис­си­о­нер­ским зада­чам, то Еван­ге­лие от Мат­фея созда­ва­лось для иудеев и для учи­те­лей веры. Оно напи­сано язы­ком, кото­рый можно назвать цер­ков­ным. Здесь много слов и выра­же­ний, взя­тых из Вет­хого Завета, не говоря уже о мно­го­чис­лен­ных цита­тах. Есть такие изда­ния Еван­ге­лия, где текст наби­ра­ется обыч­ным шриф­том, а цитаты из Вет­хого Завета – кур­си­вом. Кур­сива больше всего именно в Еван­ге­лии от Мат­фея. Говоря, напри­мер, о Рож­де­стве Хри­сто­вом, еван­ге­лист при­во­дит цитату из про­рока Исайи: «Се, Дева во чреве при­и­мет и родит Сына, и наре­кут имя Ему: Емма­нуил, что зна­чит: с нами Бог». А рас­ска­зы­вая об изби­е­нии мла­ден­цев, цити­рует про­рока Иере­мию: «Рахиль пла­чет о детях своих и не хочет уте­шиться, ибо их нет» и т.д.

Но даже если и нет цитат, язык Еван­ге­лия от Мат­фея несколько сти­ли­зо­ван под язык Вет­хого Завета. Это свя­щен­ный, свя­зан­ный с бого­слу­же­нием язык, и тек­сты, напи­сан­ные на нём, читают нарас­пев. В этом про­яв­ля­ется иудей­ская при­рода Еван­ге­лия от Мат­фея. Иисус здесь гово­рит много, текст Мат­фея бук­вально напол­нен Его сло­вами. Еван­ге­лист уко­ре­нён в куль­туре Вет­хого Завета, и Иисус явлен здесь прежде всего как Учи­тель, как в Тал­муде – рав­вины. (Хотя среди бес­чис­лен­ных рав­ви­нов Тал­муда почти нет чудо­твор­цев, людей, на жизнь, чистоту и свя­тость кото­рых обра­ща­лось бы вни­ма­ние чита­теля. Рав­вины – не свя­тые, а про­сто учи­теля). В Еван­ге­лии от Мат­фея Иисус во мно­гом высту­пает именно как рав­вин. Не слу­чайно Нагор­ная про­по­ведь начи­на­ется с того, что Он под­нялся на воз­вы­ше­ние и сел. Это как бы начало «лек­ции»: Иисус под­ни­ма­ется на гору как на кафедру. А выра­же­ние «отверз уста» упо­треб­ля­ется в гре­че­ском языке, чтобы под­го­то­вить чита­теля к тому, что сей­час он узнает что-то очень важ­ное. Ска­зать, напри­мер, «отверз уста и попро­сил дать ему есть или пить» – нельзя.

Дальше у Мат­фея гово­рится: эди’­дас­кен («учил»)- упо­треб­лён импер­фект, то есть про­шед­шее неза­кон­чен­ное. В рус­ском языке нет прин­ци­пи­аль­ной раз­ницы между импер­фек­том и аори­стом, мы гово­рим: «Я читал эту книгу», имея в виду, что когда-то про­чи­тали её. В гре­че­ском же, как и во фран­цуз­ском языке, импер­фек­том обо­зна­ча­ются только те дей­ствия, кото­рые имели место несколько раз, неод­но­кратно или посто­янно. Импер­фект здесь упо­треб­лён, чтобы под­черк­нуть, что Хри­стос учил мно­го­кратно, что перед нами не «сте­но­грамма» одной про­по­веди, а как бы све­дён­ный воедино целый ряд не раз повто­рён­ных про­по­ве­дей, их «сумма», учеб­ник христианства.

Уче­ние Спа­си­теля выне­сено в самое начало Еван­ге­лия, чтобы именно с этого начи­нали чте­ние. Потом еван­ге­лист только упо­ми­нает: «Он учил их…», а чему учил, об этом не ска­зано ни слова, потому что суть уче­ния уже изло­жена в пятой, шестой и седь­мой гла­вах. Далее про­сто идёт рас­сказ о про­по­веди и чуде­сах Иисуса, при­чём о про­по­веди гово­рится весьма подробно, а о чуде­сах – все­гда кратко. Сло­вом, это совсем не похоже на Еван­ге­лие от Марка.

Текст Иису­со­вых про­по­ве­дей в Еван­ге­лии от Мат­фея тре­бует чте­ния чрез­вы­чайно глу­бо­кого. Здесь нужно вду­мы­ваться бук­вально в каж­дую фразу. При­веду при­мер. «Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды, ибо они насы­тятся». Жаж­дать правды – зна­чит «хотеть спра­вед­ли­во­сти». Здесь упо­треб­лено гре­че­ское слово дик­эо­си’ни, что зна­чит «спра­вед­ли­вость». Давайте так и ска­жем: «Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие спра­вед­ли­во­сти, ибо они насы­тятся». Гла­голы «алкать» и «жаж­дать» в гре­че­ском языке, как и в рус­ском, тре­буют роди­тель­ного падежа, кото­рый имеет пар­ти­тив­ный харак­тер. Это так же, как по-фран­цуз­ски, напри­мер, du the или du pain. Если я скажу не du the, a le the, это зна­чит, что я хочу весь чай, какой есть на белом свете. A du the – хочу ста­кан чая. «Я хочу хлеба» – опять-таки, если мы не упо­тре­бим этот пар­ти­тив с du, то полу­чится, что я хочу весь хлеб (le pain), кото­рый сего­дня про­да­ётся в Москве.

Так вот, в гре­че­ском вари­анте Еван­ге­лия вме­сто ожи­да­е­мого роди­тель­ного падежа упо­треб­лён вини­тель­ный: «Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правду». Не «правды», а «правду». Когда чита­ешь Еван­ге­лие по-гре­че­ски, это сразу про­из­во­дит огром­ное впе­чат­ле­ние. Здесь име­ется в виду не какая-то кон­крет­ная спра­вед­ли­вость в отно­ше­нии кого-то или чего-то, а вся спра­вед­ли­вость, какая ни есть на белом свете. Тот факт, что слово «правда» стоит не в роди­тель­ном, а в вини­тель­ном падеже, сразу бро­са­ется в глаза: эта форма делает фразу, с одной сто­роны, несколько коря­вой, а с дру­гой – уди­ви­тельно ёмкой и яркой.

Таких мест у Мат­фея очень много, и когда, повторю, чита­ешь его Еван­ге­лие по-гре­че­ски, они сразу обра­щают на себя вни­ма­ние. Однако пере­ве­сти такие места трудно, их надо ого­ва­ри­вать в при­ме­ча­ниях, что, как пра­вило, и дела­ется в изда­ниях Свя­щен­ного Писа­ния почти на всех языках.

Еван­ге­лие от Луки выде­ля­ется тем, что напи­сано хоро­шим язы­ком – в отли­чие от про­сто пло­хого языка Еван­ге­лия от Марка и несколько стран­ного, рас­пев­ного, то ли цер­ков­ного, то ли сина­го­галь­ного языка Еван­ге­лия от Мат­фея. Еван­ге­лие от Луки – это хоро­шая гре­че­ская лите­ра­тура I века. Об этом писал ещё Эдвард Майер, зна­ме­ни­тый немец­кий исто­рик начала XX в. Это Еван­ге­лие «для интел­ли­ген­ции», для тех, кто пони­мает, что такое хоро­шая литература.

Еван­ге­лист Лука – грек родом из Антио­хии, кото­рая была одним из круп­ней­ших интел­лек­ту­аль­ных и куль­тур­ных цен­тров древ­него Востока. Он полу­чил раз­но­сто­рон­нее обра­зо­ва­ние, был вра­чом. Откуда это известно? Вспом­ним притчу, в кото­рой гово­рится, что легче вер­блюду пройти через иголь­ное ушко, чем бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное. Еван­ге­ли­сты Мат­фей и Марк упо­треб­ляют здесь слово рафис – это обыч­ная швей­ная игла, кото­рой поль­зу­ются жен­щины. А в Еван­ге­лии от Луки исполь­зо­вано слово бэлонэ – игла хирурга. Это слово из Corpus Hippocraticum – свода сочи­не­ний древ­не­гре­че­ского врача Гип­по­крата, то есть чисто меди­цин­ское сло­вечко. Ещё одно под­твер­жде­ние – сцена исце­ле­ния бес­но­ва­того отрока. Мат­фей рас­ска­зы­вает о болезни этого маль­чика без осо­бых подроб­но­стей: он бес­ну­ется, бро­са­ется то в огонь, то в воду, т. е. выгля­дит попро­сту ума­ли­шён­ным. В пере­даче Марка всё гораздо кон­крет­нее, по его опи­са­нию можно поста­вить точ­ный диа­гноз: это эпи­леп­сия (одер­жи­мый «духом немым» повер­га­ется на землю, испус­кает пену, скре­же­щет зубами и цепе­неет). Лука же опи­сы­вает болезнь совсем иначе. Его не ужа­сает оттал­ки­ва­ю­щая кар­тина эпи­леп­ти­че­ского при­падка, поскольку ему, врачу, навер­няка при­хо­ди­лось ока­зы­вать помощь таким боль­ным; вни­ма­ние Луки сосре­до­то­чено на стра­да­нии боль­ного отрока, кото­рый перед при­сту­пом вскри­ки­вает, а когда при­па­док «насилу отсту­пает», бывает совер­шенно изму­чен­ным. Это именно то отно­ше­ние к чело­ве­че­скому стра­да­нию, без кото­рого про­фес­сия врача невозможна.

Кроме того, Лука – исто­рик, он читал Фуки­дида и дру­гих гре­че­ских авто­ров. Помимо Еван­ге­лия его перу при­над­ле­жит исто­ри­че­ское сочи­не­ние – Дея­ния свя­тых апо­сто­лов. Автор­ство Луки под­твер­жда­ется срав­ни­тель­ным ана­ли­зом сло­варя и стиля этих двух ново­за­вет­ных тек­стов. Дея­ния – бли­ста­тель­ное лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние, пред­став­ля­ю­щее собой срав­ни­тель­ное жиз­не­опи­са­ние апо­сто­лов Петра и Павла. В том же ключе выдер­жаны срав­ни­тель­ные жиз­не­опи­са­ния Плу­тарха, кото­рые напи­саны зна­чи­тельно позже Дея­ний, хотя Плу­тарх и счи­та­ется по недо­ра­зу­ме­нию пер­вым масте­ром этого жанра. Лука, по его сло­вам, стре­мится к акри­вии – это слово, кото­рое почти невоз­можно пере­ве­сти на рус­ский язык, озна­чает прав­ди­вое, точ­ное, после­до­ва­тель­ное изло­же­ние фак­тов. Как исто­рик Лука при­даёт огром­ное зна­че­ние хро­но­ло­гии, как бы впи­сы­вая еван­гель­ские собы­тия в миро­вую исто­рию, и даже родо­сло­вие Хри­ста ведёт не от Авра­ама, как Мат­фей, а от Адама. Неуди­ви­тельно поэтому, что Еван­ге­лие от Луки вызы­вает огром­ный инте­рес и с точки зре­ния глу­боко про­ду­ман­ной ком­по­зи­ции, и с точки зре­ния содер­жа­ния. Сопо­ста­вим его с двумя уже рас­смот­рен­ными Евангелиями.

Еван­ге­лие от Марка носит мис­си­о­нер­ский харак­тер и может быть бле­стяще исполь­зо­вано для мис­си­о­нер­ских целей. И ста­ти­стика под­твер­ждает, что это дей­стви­тельно Еван­ге­лие для мис­си­о­не­ров. Есть Меж­ду­на­род­ный лет­ний линг­ви­сти­че­ский инсти­тут (Summer Institute of Linguistics, сокра­щённо SIL) со штаб-квар­ти­рой в Лон­доне, кото­рый зани­ма­ется пере­во­дом Свя­щен­ного Писа­ния на языки мало­чис­лен­ных наро­дов. В его кар­то­теке пер­вое место по числу пере­во­дов из всех биб­лей­ских тек­стов зани­мает именно Еван­ге­лие от Марка. Оно пере­ве­дено на самые экзо­ти­че­ские языки. Любой мис­си­о­нер, рабо­та­ю­щий с людьми, ещё не про­све­щён­ными све­том еван­гель­ской истины, ска­жет, что чте­ние Нового Завета надо начи­нать с Еван­ге­лия от Марка.

Заме­ча­тель­ное сви­де­тель­ство об этом можно найти в вос­по­ми­на­ниях мит­ро­по­лита Анто­ния Сурож­ского. Он рас­ска­зы­вает, как когда-то, когда ему было лет четыр­на­дцать, в школу, где он учился, при­шёл отец Сер­гий Бул­га­ков. Заме­ча­тель­ный пас­тырь и мыс­ли­тель гово­рил о Хри­сте, но боль­шого инте­реса эта беседа у буду­щего мит­ро­по­лита не вызвала, ско­рее, даже наобо­рот. Однако чем-то о. Сер­гий Бул­га­ков всё-таки его рас­ше­ве­лил. Придя домой, маль­чик попро­сил у матери Новый Завет и, взгля­нув на оглав­ле­ние, понял, что самое корот­кое там – Еван­ге­лие от Марка. Чтобы не терять вре­мени (в четыр­на­дцать лет люди очень заняты!), он решил про­чи­тать это, самое корот­кое. «И вот тут-то я попался, – гово­рит мит­ро­по­лит, – потому что оно было напи­сано для таких же малень­ких рим­ских дика­рей, каким был тогда я».

Если же мы нач­нём с Еван­ге­лия от Мат­фея, то, воз­можно, нас оттолк­нёт длин­ная родо­слов­ная таб­лица, зани­ма­ю­щая всю первую стра­ницу. Начав с Еван­ге­лия от Луки, мы столк­нёмся с предыс­то­рией рож­де­ства Хри­стова, кото­рая, может быть, пока­жется нам слиш­ком труд­ной. А нач­нём с Еван­ге­лия от Марка – воз­можно, дочи­таем до конца.

Еван­ге­лие от Мат­фея, повторю ещё раз, можно срав­нить с кни­гой для учи­теля, пред­на­зна­чен­ной для изу­че­ния основ веры. Урок Закона Божия легче всего вести именно по этому Евангелию.

А Еван­ге­лие от Луки? Прежде всего, здесь есть довольно много такого, что отсут­ствует у дру­гих еван­ге­ли­стов. Притчи о блуд­ном сыне, о мытаре и фари­сее, о доб­ром сама­ря­нине. Притча о блуд­ном сыне, кото­рую Амвро­сий Медио­лан­ский в IV в. назвал Evangelium Evangeliorum – «Еван­ге­лие Еван­ге­лий», или «серд­це­вина Еван­ге­лия». В этой притче гово­рится о без­гра­нич­но­сти мило­сер­дия Божия, о том, как Бог ждёт пока­я­ния от каж­дого греш­ника, от самого страш­ного греш­ника, от вся­кого, кто ушёл от Бога.

Притча о мытаре и фари­сее – о бла­го­че­стии внеш­нем (фари­сея) и внут­рен­нем (мытаря). Она учит молиться, как молился мытарь: «Боже! будь мило­стив ко мне, грешнику!»

Притча о доб­ром сама­ря­нине содер­жит ответ на вопрос, кто твой ближ­ний. Она учит, что хри­сти­ан­ство заклю­ча­ется не в испо­ве­да­нии, а в дей­ствии. Свя­щен­ник и левит, кото­рые про­шли мимо лежа­щего, хоть и были людьми бла­го­че­сти­выми и доб­ро­по­ря­доч­ными, не помогли несчаст­ному. Не зло­деи, не рав­но­душ­ные к стра­да­ниям ближ­него, они не подо­шли к стра­дальцу только потому, что боя­лись осквер­ниться, при­кос­нув­шись к мёрт­вому телу. После этого в тече­ние дол­гого вре­мени они не могли бы совер­шать бого­слу­же­ния в храме. Иными сло­вами, они про­шли мимо из осто­рож­но­сти, забо­тясь о риту­аль­ной чистоте. А сама­ря­нин, без сомне­ния, пре­зи­ра­е­мый слу­ша­те­лями Иисуса чело­век, то ли иудей, то ли ере­тик, то ли вообще без­бож­ник, к тому же купец, име­ю­щий дело с день­гами и, веро­ятно, не все­гда чест­ный, ока­зался мило­серд­ным к несчаст­ному. Речь о том, что есть чистота риту­аль­ная, а есть – внутренняя.

Притчи эти ста­вят очень важ­ные вопросы, при­чём такие, кото­рые можно отне­сти к пас­тыр­скому бого­сло­вию. О греш­нике. Что ему делать? Как жить? Что нужно пред­ло­жить греш­нику? Об этом – в притче о блуд­ном сыне. Как вообще жить чело­веку в этом мире? Какими должны быть его вза­и­мо­от­но­ше­ния с Богом, с людьми, с риту­а­лом и т. д.? Ответы – в притче о доб­ром сама­ря­нине. Что такое бла­го­че­стие? Это тема притчи о мытаре и фарисее…

Еван­ге­лие от Луки от начала до конца сосре­до­то­чено на про­блеме греха и каю­ще­гося греш­ника, и грех пони­ма­ется здесь как болезнь, а не как пре­ступ­ле­ние или про­сту­пок. Хри­сти­а­нин дол­жен лечиться от этой болезни. А свя­щен­ник дол­жен помо­гать ему в этом. Зна­чит, Еван­ге­лие от Луки под­хо­дит для свя­щен­ника, кото­рый гото­вит про­по­ведь и спра­ши­вает себя: «В чём смысл моего слу­же­ния?» Оно имеет осо­бый «пас­тыр­ский» оттенок.

Марк очень поры­вист и акти­вен. Не слу­чайно клю­че­вое слово у него, как я уже гово­рил, эутю’с – «тут же», «тот­час». В рас­сказе о взя­тии Иисуса под стражу у Марка есть одна деталь, отсут­ству­ю­щая в дру­гих Еван­ге­лиях. Как схва­тили Иисуса, видел один юноша, кото­рый почему-то был завёр­нут в покры­вало. Его тоже схва­тили, но он вырвался из рук сол­дат и убе­жал от них голым. Сред­не­ве­ко­вый чита­тель уви­дел в этом юноше самого еван­ге­ли­ста, ока­зав­ше­гося сви­де­те­лем послед­ней ночи перед Гол­го­фой. Но неза­ви­симо от того, нари­со­вал ли здесь автор самого себя или нет, можно ска­зать одно: в этом весь Марк. Порыв, быст­рота, неожи­дан­ная смена кадров.

Неспеш­ный Мат­фей с его меди­та­тивно-затор­мо­жен­ным повест­во­ва­нием. Типично гре­че­ский исто­рик Лука, чем-то похо­жий на Плу­тарха. Поры­ви­стый и без­гра­мот­ный Марк. У авто­ров трёх Еван­ге­лий очень непо­хо­жие харак­теры, раз­ный уро­вень обра­зо­ван­но­сти, раз­ный язык, раз­ный тем­пе­ра­мент и, нако­нец, раз­ные потен­ци­аль­ные адре­саты или читатели.

 

У Иоанна очень много ноч­ных сцен, таких, как беседа Иисуса с Нико­ди­мом в тре­тьей главе или послед­няя беседа с уче­ни­ками, начи­на­ю­ща­яся сло­вами: «Ныне про­сла­вился Сын Чело­ве­че­ский…» (этот текст чита­ется в храме перед Пас­хой, пер­вым из «две­на­дцати Еван­ге­лий»). Иисус бесе­дует с уче­ни­ками почти в пол­ной тем­ноте, как это изоб­ра­жено на заме­ча­тель­ной кар­тине Н.Н. Ге «Тай­ная Вечеря». Явле­ние Вос­крес­шего уче­ни­кам, его диа­логи – сна­чала с Фомой, потом с Пет­ром – тоже про­ис­хо­дят в тем­ноте. Еван­ге­лие от Иоанна можно срав­нить с боль­шой, вытя­ну­той в длину кар­ти­ной, вися­щей в тём­ном зале. Про­ходя со све­чой мимо неё, мы выхва­ты­ваем из тем­ноты то один, то дру­гой, то тре­тий фраг­мент, но уви­деть её цели­ком не можем.

Автор чет­вёр­того Еван­ге­лия не писа­тель. Ино­гда гово­рят, что оно напи­сано каким-то осо­бым поэ­ти­че­ским язы­ком. Это не так. Бого­слов­ские глу­бины дости­га­ются здесь не бла­го­даря языку, а вопреки ему. Вот Пла­тон, напри­мер, тот в своих «Диа­ло­гах», дей­стви­тельно, во мно­гом язы­ко­выми сред­ствами дости­гает глу­бин мысли; гре­че­ский язык вели­кого Пла­тона вели­ко­ле­пен. Глу­бин­ная же суть Иоан­нова Еван­ге­лия выра­жена отнюдь не бла­го­даря стран­ному языку гали­лей­ского рыбака. Здесь какие-то иные, поис­тине мисти­че­ские средства.

Пер­вые три Еван­ге­лия напол­нены диа­ло­гами Иисуса с довольно боль­шим чис­лом людей, Он все­гда в окру­же­нии толпы. В Еван­ге­лии от Иоанна наобо­рот – все раз­го­воры Иисус ведёт в основ­ном наедине с собе­сед­ни­ком. В пер­вой главе Он гово­рит с Нафа­наи­лом, в тре­тьей – с Нико­ди­мом, в чет­вёр­той – с сама­рян­кой, в пятой – с рас­слаб­лен­ным, в девя­той – со сле­по­рож­ден­ным, дальше – про­щаль­ная беседа с уче­ни­ками, потом, в конце Еван­ге­лия – с Фомой и затем с Пет­ром. Всё это – как бы беседы впол­го­лоса. Так мы ино­гда, при­глу­шив голос, бесе­дуем ночью, когда дети уже спят. Тем же про­стей­шим язы­ком откро­вен­ной беседы один на один и напи­сано Еван­ге­лие от Иоанна – Еван­ге­лие встречи. Когда Иисус встре­ча­ется с Нафа­наи­лом, мы даже не знаем, о чём они гово­рят, мы только ста­но­вимся сви­де­те­лями их встречи, и неза­метно для нас про­ис­хо­дит и наша встреча со Хри­стом, наш молит­вен­ный диа­лог с Ним.

Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, хри­сти­ан­ский писа­тель, жив­ший на рубеже II и III веков, назвал Иоан­ново бла­го­вест­во­ва­ние Еван­ге­лион пнев­ма­ти­кон – духов­ное Еван­ге­лие, мистич­ность и воз­вы­шен­ность кото­рого дости­га­ются не бла­го­даря, а вопреки языку. И если у синоп­ти­ков порт­рет Иисуса дан сна­ружи, то еван­ге­лист Иоанн даёт его изнутри, из глу­бин духа. Если выпи­сать фор­мулы, какими Иоанн назы­вает Хри­ста – Сын Еди­но­род­ный, Агнец Божий, Хлеб жизни, Спа­си­тель мира, Пас­тырь доб­рый и т. д., – соста­вится сво­его рода ака­фист Хри­сту. Таким обра­зом, Еван­ге­лие от Иоанна – это Еван­ге­лие лич­ной встречи с Иису­сом и Еван­ге­лие для молитвы.

Стран­ное дело. Когда чита­ешь книгу Пла­тона о Сократе, а потом книгу Ксе­но­фонта о нём же, то впе­чат­ле­ние, что они пишут как бы о раз­ных людях. Сократ Ксе­но­фонта очень не похож на Сократа Платона.

Еван­ге­ли­сты, как я уже гово­рил, очень не похожи друг на друга – ни по обра­зо­ван­но­сти, ни по типу мыш­ле­ния, ни по тем­пе­ра­менту, ни по зада­чам, кото­рые они перед собой ста­вили. Но Иисус четы­рёх еван­ге­ли­стов – это один Иисус. В раз­ных, порой почти вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих друг друга текстах выри­со­вы­ва­ется один Чело­век. Это делает Иисуса не героем Еван­ге­лия, а дей­стви­тельно живым Чело­ве­ком, Кото­рый выхо­дит за рамки книги и реально ока­зы­ва­ется среди нас. Каж­дое из Еван­ге­лий рисует Его порт­рет. Но Иисус в четы­рёх Еван­ге­лиях – это уже зна­чи­тельно больше, чем порт­рет, даже больше, чем голо­грамма. Это чудо.

В одном тек­сте, ока­зы­ва­ется, невоз­можно вме­стить то, что вме­щено в четы­рёх, хотя почти всё здесь как бы повто­ря­ется. Вот почему Еван­ге­лий четыре. Одни и те же фразы повто­ря­ются, но в одном Еван­ге­лии какое-то слово выпа­дает, в дру­гом – появ­ля­ется. В резуль­тате созда­ётся эффект объ­ём­но­сти. Из книги, кото­рую можно рас­крыть и читать, Еван­ге­лие пре­вра­ща­ется в насто­я­щее зда­ние, куда можно войти, чтобы жить внутри него в тече­ние всей остав­шейся жизни. В своей «Испо­веди» бла­жен­ный Авгу­стин гово­рит, что Еван­ге­лие напо­ми­нает ему зда­ние с низ­ким вхо­дом. В него трудно войти. Но чем дальше идёшь, тем выше и выше ста­но­вятся своды этого зда­ния, чтобы нако­нец где-то в небе­сах исчез­нуть. Авгу­стин очень хорошо выра­зил именно объ­ём­ность Еван­ге­лия, этот эффект, когда чита­тель как бы вхо­дит в книгу, ока­зы­ва­ется внутри. Можно исполь­зо­вать и срав­не­ние со ста­туей, кото­рую невоз­можно сфо­то­гра­фи­ро­вать с одной сто­роны так, чтобы у зри­теля сло­жи­лось о ней пол­ное пред­став­ле­ние. Для этого её надо снять с несколь­ких точек.

Но не только поэтому Еван­ге­лий четыре. При всех раз­ли­чиях, их глав­ная задача одна – воз­ве­стить Бла­гую Весть, сооб­щить, что Хри­стос вос­крес. Всё осталь­ное как бы при­ла­га­ется к этому.

 

Зако­но­мерно воз­ни­кает вопрос: почему одни Еван­ге­лия Цер­ковь при­знала кано­ни­че­скими, а дру­гие попали в число отверг­ну­тых, или апо­кри­фи­че­ских? При этом в апо­кри­фи­че­ских еван­ге­лиях есть отдель­ные факты, кото­рые невоз­можно не при­нять. Но в целом каж­дое из этих еван­ге­лий изоб­ра­жает сво­его Иисуса, не похо­жего на Иисуса из дру­гих апо­кри­фов и на Того, с Кото­рым мы встре­ча­емся в Еван­ге­лиях, вошед­ших в Свя­щен­ное Писа­ние. Вот пер­вый при­знак нека­но­нич­но­сти этих книг.

Вто­рой при­знак заклю­ча­ется в том, что каж­дое из апо­кри­фи­че­ских еван­ге­лий напи­сано с целью обос­но­вать тот или иной тезис. С этой точки зре­ния апо­крифы можно раз­бить на три группы. Пер­вая – это иудео-хри­сти­ан­ские еван­ге­лия, при­зван­ные обос­но­вать тезис, к кото­рому много позже, в XX в., вер­нётся Мао Цзэ­дун: бед­ность – это хорошо. В этих еван­ге­лиях пока­зано, что все бога­тые пло­хие, а бед­ные – хоро­шие. Конечно, мы знаем – Спа­си­тель прямо гово­рит об этом, – что бога­тому трудно войти в Цар­ство Небес­ное. Трудно, но воз­можно. Да, бед­ному проще, но при этом осуж­де­ния богат­ства нигде в Еван­ге­лиях нет. Апо­стол Павел осуж­дает не богат­ство, а среб­ро­лю­бие. Хри­стос нас пре­ду­пре­ждает, что богат­ством рас­по­ря­жаться трудно, и поэтому проще чело­веку, когда у него ничего нет. Вме­сте с тем, при­зы­вая нас помо­гать, давать тем, кто в чём-то нуж­да­ется, Спа­си­тель как бы гово­рит: чтобы давать, надо иметь что давать. Вза­и­мо­от­но­ше­ния хри­сти­а­нина с богат­ством, таким обра­зом, совсем не так про­сты, как ино­гда хоте­лось бы псевдо­хри­сти­ан­ским соци­а­ли­стам. Хорошо какому-нибудь перу­ан­скому свя­щен­нику, испо­ве­ду­ю­щему бого­сло­вие осво­бож­де­ния, рас­суж­дать о том, как заме­ча­тельно быть бед­ным, зная, что бра­тья из Фран­ции, Ита­лии или США непре­менно помо­гут его при­ходу… Также и мы: гово­рим о том, как пре­красно ничего не иметь, и под­жи­даем через два дня гру­зо­вик с гума­ни­тар­ной помо­щью из Гер­ма­нии. Это без­нрав­ственно. И такому отно­ше­нию к жизни Хри­стос нас нигде в Новом Завете не учит. А вот в апо­кри­фи­че­ских еван­ге­лиях пер­вой группы Хри­стос гово­рит именно о том, что хорошо быть бед­ным. Эта основ­ная их идея имеет чисто соци­аль­ную окраску.

Вто­рая группа – еван­ге­лия гно­сти­че­ские. В еван­ге­лии от Фомы, напри­мер, речь идёт о том, что чело­век спа­са­ется не верой, а погру­же­нием в зна­ние о Боге. Не надо пытаться спа­сать дру­гого, не надо про­тя­ги­вать ему руку помощи. Глав­ное – погру­зиться в зна­ние о Боге. Вот основ­ной тезис гно­сти­че­ских еван­ге­лий, свитки с тек­стами кото­рых вскоре после Вто­рой миро­вой войны были най­дены в Египте в селе­нии Наг Хам­мади и затем мно­го­кратно пуб­ли­ко­ва­лись в Европе. У нас, в рус­ском пере­воде, они уви­дели свет бла­го­даря тру­дам М.К.Трофимовой. Эти тек­сты сразу при­влекли вни­ма­ние евро­пей­ской интел­ли­ген­ции, потому что в них гово­рится как раз о том, что при­ятно сего­дняш­нему интел­ли­генту, – об осо­бом зна­нии. Хри­стос в них при­зы­вает не верить, не жить в Нём, во Хри­сте, и ради тех, кто нас окру­жает, а погру­зиться в какое-то тай­ное зна­ние. Такое виде­ние хри­сти­ан­ства сразу при­ми­рило с ним очень мно­гих, но с Хри­стом такое «хри­сти­ан­ство» ничего общего не имеет.

Тре­тья группа нека­но­ни­че­ских еван­ге­лий – более позд­него про­ис­хож­де­ния. Эти тек­сты напи­саны по-латыни, и их задача – пока­зать, что евреи пло­хие, а рим­ляне хоро­шие. Это евреи рас­пяли Хри­ста, а рим­ляне вообще-то были про­тив. А рим­ским сол­да­там Хри­стос вообще сразу понра­вился… Эти тек­сты были созданы в усло­виях, когда хри­сти­ан­ство уже начало ста­но­виться госу­дар­ствен­ной рели­гией Рим­ской импе­рии. И целью их созда­те­лей было при­ми­рить импе­рию и хри­сти­ан­ство, пока­зав, во-пер­вых, что Хри­стос ничего пло­хого по отно­ше­нию к ней не замыш­лял, ни с кем из пред­ста­ви­те­лей вла­сти не ссо­рился, а наобо­рот, как-то очень хорошо впи­сы­вался в общую кар­тину импе­рии, а во-вто­рых, что рим­ляне ни в чём перед Ним не виноваты.

Когда чита­ешь тек­сты любой из этих трёх групп, все­гда видишь, какую цель пре­сле­до­вали авторы, что’ они хотят дока­зать. Их глав­ный герой – это все­гда тезис, идея или ком­плекс идей, а не живой Хри­стос, в то время как в цен­тре любого из четы­рёх кано­ни­че­ских Еван­ге­лий – Сам живой Иисус, а не Его учение.

Никто нико­гда не пря­тал апо­кри­фи­че­ские еван­ге­лия от чита­те­лей. Их легко купить в книж­ном мага­зине и сей­час, но чте­ние их обычно мало что даёт чело­веку, более того, вызы­вает разо­ча­ро­ва­ние. Мно­гие, напри­мер, думают, что в еван­ге­лии от Фомы можно обна­ру­жить какие-то скры­тые и потому самые цен­ные про­по­веди Хри­стовы, кото­рые свя­щен­но­слу­жи­тели ута­и­вают от народа. А про­чи­тав его, все­гда испы­ты­вают разочарование.

Поз­волю себе несколько заме­ча­ний тео­ре­ти­че­ского харак­тера. Читая иудео-хри­сти­ан­ские еван­ге­лия, сразу видишь, что они обра­щены к бед­ным людям Ближ­него Востока рубежа I‑II вв. и при­зы­вают их к каким-то соци­аль­ным дей­ствиям. Латин­ские еван­ге­лия, и это тоже сразу заметно, адре­со­ваны рим­ля­нам, кото­рых пыта­ются убе­дить, что хри­сти­ан­ство не направ­лено про­тив Рима. Понятно, что тек­сты гно­сти­че­ских еван­ге­лий обра­щены к разо­ча­ро­вав­шимся интел­ли­ген­там, кото­рые жаж­дут не спа­се­ния, а тай­ного зна­ния. А Еван­ге­лия от Марка, Мат­фея, Луки и Иоанна обра­щены к каж­дому из нас. Всё равно – к интел­ли­генту или не очень обра­зо­ван­ному чело­веку, к рус­скому или греку, к рим­ля­нину или китайцу, чело­веку с Востока или с Юга.

Есть в совре­мен­ном бого­сло­вии заме­ча­тель­ное слово, к сожа­ле­нию, непе­ре­во­ди­мое на рус­ский язык, по-англий­ски и по-фран­цуз­ски – message. Это не про­сто «посла­ние». Message – это сооб­ще­ние, кото­рое мы полу­чаем по факсу во много раз быст­рее, чем по теле­графу. Отправ­лен­ная по факсу записка через несколько секунд будет полу­чена на дру­гом конце зем­ного шара. Вот что такое message. Еван­гель­ский текст – это именно message, кото­рый полу­чает каж­дый из нас. Это текст, «сего­дня и сей­час» адре­со­ван­ный кон­крет­ному чело­веку. Адре­со­ван­ность еван­гель­ского тек­ста – одна из глав­ных его черт.

Вто­рая, не менее важ­ная деталь, о кото­рой нужно пом­нить, читая биб­лей­ский текст: понять message можно, только зная биб­лей­скую архео­ло­гию, вник­нув в детали, в каж­дое слово, осмыс­лив, что кон­крет­ное слово зна­чит и что за ним стоит. Вот почему чрез­вы­чайно важно знать реаль­ную обста­новку, в кото­рой про­по­ве­до­вал Иисус, лите­ра­туру, кото­рая об этом рассказывает.

Нако­нец, тре­тья, не менее важ­ная деталь. Ни одна из еван­гель­ских фраз не может жить само­сто­я­тель­ной жиз­нью. Каж­дая отдельно взя­тая еван­гель­ская фраза – это часть еди­ного Слова Божия. Мы гово­рим о Свя­щен­ном Писа­нии, о всей Биб­лии, что это Слово Божие. Инте­ресно, что при­су­щего кано­ни­че­ским Еван­ге­лиям внут­рен­него един­ства в апо­кри­фи­че­ских текстах нет. Еван­ге­лие от Фомы начи­на­ется сло­вами: «Вот слова, кото­рые ска­зал Иисус». Между тем, любое кано­ни­че­ское Еван­ге­лие – это Слово, точ­нее даже – часть Слова. По этой при­чине опасно выры­вать еван­гель­ские фразы из кон­тек­ста всей Биб­лии, вос­при­ни­мая их как само­сто­я­тель­ные тек­сты и как афо­ризмы, что, к сожа­ле­нию, делают довольно часто. Л.Н. Тол­стой, взяв фразу «не про­тивься злому», построил на ней целую тео­рию. Однако, если мы про­чи­таем эту фразу из Нагор­ной про­по­веди на фоне осталь­ного Писа­ния, ока­жется, что, уча нас не отве­чать злом на зло, не про­ти­виться злу злом, Хри­стос вовсе не без­раз­ли­чен ко злу и нас при­зы­вает не быть без­раз­лич­ными. Наобо­рот, устами апо­стола Он зовёт нас побеж­дать зло, но только добром!

Нельзя, как это делали раньше про­те­стант­ские экзе­геты, брать одну фразу из Писа­ния и стро­ить на ней целую тео­рию, ибо вся­кая биб­лей­ская фраза зна­чима только в кон­тек­сте всего Писания.

 

^ Родословная Спасителя

 

Откры­вая Еван­ге­лие от Мат­фея, в пер­вой его главе, на пер­вой же стра­нице чита­тель обна­ру­жи­вает довольно стран­ный текст: родо­слов­ную Спа­си­теля, кото­рая при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­зы­ва­ется родо­слов­ной Иосифа – обруч­ника, т. е. жениха, Марии Девы. Экзе­геза былых вре­мён выдви­гала такое объ­яс­не­ние: это-де родо­слов­ная Марии, но, поскольку о жен­щи­нах в те вре­мена, в той куль­туре не было при­нято гово­рить, родо­слов­ная Марии пред­став­лена как родо­слов­ная Иосифа. Объ­яс­не­ние это не выдер­жи­вает ника­кой кри­тики: в нём нет и доли раци­о­наль­ного. Тем более, что такая же родо­слов­ная, как в Еван­ге­лии от Мат­фея, есть и в Еван­ге­лии от Луки, и обе пред­став­лены именно как родо­слов­ные Иосифа.

Спра­ши­ва­ется: зачем дана эта родо­слов­ная, из-за кото­рой мно­гие чита­тели Еван­ге­лия, начав с этого перечня, вообще откла­ды­вают Свя­щен­ное Писа­ние, счи­тая, что оно им не под силу?

В боль­шин­стве ком­мен­та­риев нет разум­ного ответа не этот вопрос. И тем не менее не слу­чайно именно с этой родо­слов­ной начи­на­ется Новый Завет.

В Сино­даль­ном пере­воде этот текст назван «Родо­сло­вие», в пере­воде епи­скопа Кас­си­ана – «Книга о рож­де­нии», по-гре­че­ски это зву­чит как гене­сис. Один из воз­мож­ных пере­во­дов слова гене­сис – «бытие», но евро­пей­ская тра­ди­ция остав­ляет его без пере­вода. Еврей­ская же тра­ди­ция даёт назва­ние по пер­вому слову тек­ста. Мы пом­ним, что Биб­лия начи­на­ется со слова бере­шит, т. е. «в начале»: «В начале сотво­рил Бог небо и землю». В Еван­ге­лиях тоже идёт речь о начале. У Марка нахо­дим: «Начало Еван­ге­лия Иисуса Хри­ста, Сына Божия»; в очень лите­ра­тур­ном Еван­ге­лии от Луки читаем: «Как уже мно­гие начали состав­лять повест­во­ва­ния о совер­шенно извест­ных между нами собы­тиях, как пере­дали нам то быв­шие с самого начала оче­вид­цами…» и т. д.; нако­нец, всем памят­ное в Еван­ге­лии от Иоанна: «В начале было Слово…» Таким обра­зом, в истоке как Вет­хого Завета, так и еван­гель­ского повест­во­ва­ния, лежит мысль о начале. Только в пер­вом слу­чае это начало мира, а во вто­ром – начало нового этапа чело­ве­че­ской исто­рии, кото­рый открылся с при­хо­дом Спа­си­теля в мир.

Если попы­таться срав­нить родо­слов­ную Хри­ста с тем, что мы знаем из Вет­хого Завета о людях, в ней упо­ми­на­е­мых, то сразу всплы­вут весьма при­ме­ча­тель­ные факты.

Пер­вое имя, упо­мя­ну­тое Мат­феем в его таб­лице, – Авраам. От Авра­ама до Давида – четыр­на­дцать поко­ле­ний. От Давида до вави­лон­ского плена – тоже четыр­на­дцать. От плена до Иисуса – ещё четыр­на­дцать поко­ле­ний. Полу­ча­ется строй­ная схема: 14, 14 и 14. Но когда начи­на­ешь срав­ни­вать её с Вет­хим Заве­том, ока­зы­ва­ется, что четыр­на­дцать поко­ле­ний отде­ляют Давида от Авра­ама, но их совсем не четыр­на­дцать от Давида до плена. В 8‑м стихе Еван­ге­лия от Мат­фея гово­рится: «Иорам родил Озию» (Здесь и далее цитаты при­во­дятся по Сино­даль­ному изда­нию Биб­лии. – Авт.) А из Вто­рой книги Хро­ник (Вто­рая книга Пара­ли­по­ме­нон, глава 21) ясно, что Иорам – совсем не отец, а пра­дед Озии. Сын Иорама – Охо­зия, сын Охо­зии – Иоас, сын Иоаса – Ама­сия, сыном Ама­сии и был Озия. Зна­чит, здесь опу­щено три поколения.

Сле­ду­ю­щее место, вызы­ва­ю­щее удив­ле­ние, – это 11‑й стих (в пере­воде под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана): «Иосия родил Иехо­нию». Но из той же Вто­рой книги Хро­ник ясно, что Иехо­ния не сын, а внук Иосии. Зна­чит, здесь про­пу­щено ещё одно поколение.

От Давида до плена вроде бы дей­стви­тельно четыр­на­дцать поко­ле­ний. Но вот от плена до Иисуса… В 12‑м стихе гово­рится: «Сала­фи­иль родил Зоро­ва­веля», но Зоро­ва­вель не сын, а внук Сала­фи­иля, что известно из Пер­вой книги Хро­ник. Зна­чит, опу­щено ещё одно поколение…

Таким обра­зом, ока­зы­ва­ется, что 14 – цифра в выс­шей сте­пени услов­ная. Если же мы срав­ним родо­слов­ные таб­лицы из Еван­ге­лий от Мат­фея и от Луки, то ока­жется, что в послед­нем от Давида до плена уже не 14, а 21 поко­ле­ние. Там дру­гая схема: 21 (от Адама до Авра­ама), 14 (от Авра­ама до Давида), 21 (от плена до Иисуса). Но 21 и 14 – числа, крат­ные семи, зна­чит, поко­ле­ния как бы раз­биты здесь по семёр­кам. Иными сло­вами родо­слов­ная в обоих Еван­ге­лиях состав­лена так, чтобы её легче было запом­нить – по числу поко­ле­ний. Она имеет весьма строй­ный вид, опре­де­лён­ную струк­туру. Англий­ские экзе­геты ввели для её обо­зна­че­ния осо­бый тер­мин: telescoping, то есть как бы взгляд изда­лека, когда несколько поко­ле­ний могут слиться в одно. Но это не исто­ри­че­ский доку­мент, это – текст бого­слов­ский. Через родо­слов­ную Гос­подь что-то гово­рит нам.

Любой вни­ма­тель­ный чита­тель – а тем более чита­тель еван­гель­ских вре­мён, когда Вет­хий Завет знали лучше, чем теперь, – сразу дол­жен понять, что эта родо­слов­ная ско­рее всего пред­став­ляет собой что-то вроде семей­ной гале­реи пред­ков – под­чёр­ки­ваю, пред­ков не Спа­си­теля, а Иосифа. Так зачем она дана в Евангелии?

Сразу после родо­слов­ной в 1‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея рас­ска­зы­ва­ется, как ночью Иосифу во сне явился ангел и ска­зал: «Иосиф, сын Дави­дов! не бойся при­нять Марию, жену твою; ибо родив­ше­еся в Ней есть от Духа Святого».

«Не бойся при­нять Марию, жену твою» – именно как жену (эта грам­ма­ти­че­ская форма назы­ва­ется accusativus duplex, двой­ной акку­за­тив – при­нять кого кем?). И дальше: «Родит же Сына». Так ска­зано в гре­че­ском тек­сте (Еван­ге­лие от Мат­фея напи­сано по-гре­че­ски) и, сле­до­ва­тельно, во всех пере­во­дах: «Родит же Сына».

Но среди пере­во­дов Нового Завета выде­ля­ется один, зани­ма­ю­щий осо­бое место, – это пере­вод на сирий­ский язык. Дело в том, что Сам Иисус гово­рил и про­по­ве­до­вал по-ара­мей­ски, и авторы Еван­ге­лия думали по-ара­мей­ски, хотя и писали по-гре­че­ски. Ара­мей­ский текст этого Еван­ге­лия не сохра­нился, может быть, его нико­гда и не было. Но зато есть пере­вод на сирий­ский язык, очень близ­кий к ара­мей­скому. С чем это можно срав­нить? Допу­стим, какой-то текст был напи­сан на укра­ин­ском языке, затем пере­ве­дён на фран­цуз­ский. Укра­ин­ский ори­ги­нал не сохра­нился. Но при пере­воде тек­ста с фран­цуз­ского на рус­ский какие-то эле­менты укра­ин­ского ори­ги­нала – в силу схо­же­сти рус­ского и укра­ин­ского язы­ков – в этом двой­ном пере­воде как бы восстанавливаются.

В пере­воде на сирий­ский язык вос­ста­нав­ли­ва­ются неко­то­рые осо­бен­но­сти ара­мей­ского ори­ги­нала. В сирий­ских руко­пи­сях, в отли­чие от осталь­ных древ­них пере­во­дов Еван­ге­лия от Мат­фея (на армян­ский, гру­зин­ский, копт­ский, нубий­ский и дру­гие языки – пере­во­дов, сде­лан­ных в пер­вые века, очень много), ска­зано не про­сто «Родит же Сына», а «Родит т е б е Сына» (Раз­рядка наша. – Авт.). Это очень важ­ное место­име­ние – «тебе», «для тебя», потому что в Новом Завете 27 раз повто­рено: Иисус рож­да­ется для нас. «Для вас», – так гово­рит апо­стол Павел. Для меня, из-за моих гре­хов, чтобы спа­сти меня. Рус­ское «для кого-то» и в сирий­ском, и в гре­че­ском язы­ках очень часто пере­да­ётся через датель­ный падеж. «Родит тебе» – т. е. для тебя, в твоих инте­ре­сах, ради тебя.

Конец этой фразы такой: «и наре­чёшь Ему имя…» А что зна­чит наречь, или дать имя? Это озна­чает не про­сто назвать ново­рож­дён­ного, а дать своё имя в его родо­слов­ную, ведь имя отца гораздо важ­нее. Мы не знаем имени сле­пого, кото­рого исце­ляет Хри­стос: в Еван­ге­лии он назван Вар­ти­меем. Но это не его имя: Бар Тимей – это сын Тимеев. А Иисус был до опре­де­лён­ного вре­мени Бар Иосеф – сын Иосифа.

Иисус рож­да­ется для людей, для чело­ве­че­ства. И пер­вым из людей, ради кото­рых Он при­хо­дит в мир, Его встре­чает Иосиф. Зна­чит, Иосиф при­сут­ствует здесь как бы от имени всего чело­ве­че­ства, от имени каж­дого чело­века. И именно поэтому родо­слов­ная Иосифа ста­но­вится родо­слов­ной Иисуса. Это родо­слов­ная чело­ве­че­ства, ради кото­рого Спа­си­тель при­шёл в мир. Не родо­слов­ная Его непо­сред­ствен­ных пред­ков, а родо­слов­ная человечества.

Вот они, эти люди: четыр­на­дцать поко­ле­ний от Авра­ама до Давида, четыр­на­дцать – от Давида до плена, четыр­на­дцать – от плена до Иисуса. Полу­ча­ется как бы икона, состо­я­щая из трёх частей – левой, цен­траль­ной и пра­вой. Слева стоят древ­ние пра­вед­ники от Авра­ама до Давида, в цен­тре – люди сред­него поко­ле­ния, справа – уже непо­сред­ствен­ные предки обруч­ника Марии, жив­шие от пери­ода плена до Иосифа. Это напо­ми­нает руб­лёв­скую фреску из Успен­ского собора во Вла­ди­мире – «Пра­вед­ники, иду­щие в рай». Там изоб­ра­жены, разу­ме­ется, не все пра­вед­ники, а отдель­ные, как бы вырван­ные из тьмы веков фигуры. Вот и в родо­слов­ной тоже – не все люди, а как бы взя­тые из каж­дого исто­ри­че­ского пери­ода: по 14 чело­век на «фреске» у Мат­фея, по 21 – у Луки.

Если всмот­реться в эту «фреску» вни­ма­тель­нее, то нетрудно заме­тить, что здесь очень мало достой­ных имён, в основ­ном – люди пре­ступ­ные, над­мен­ные, злоб­ные, без­нрав­ствен­ные, страш­ные. Страш­ная родо­слов­ная. Но ведь Иисус при­хо­дит к чело­ве­че­ству пад­шему, а не бла­го­по­луч­ному. Если бы чело­ве­че­ство не пало, то и в воче­ло­ве­че­нии Хри­сто­вом не было бы нужды Только затем и при­шёл Хри­стос в этот мир, чтобы спа­сти пад­ших. И эта «кар­тина», эта родо­слов­ная – порт­рет пад­шего человечества.

Заме­ча­тель­ный бого­слов Саму­эль Бер­нар обра­тил вни­ма­ние вот на что. Пер­вая фраза родо­слов­ной – «Родо­сло­вие Иисуса Хри­ста, Сына Дави­дова…» А какое послед­нее имя в родо­слов­ной? «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Кото­рой родился Иисус, назы­ва­е­мый Хри­стос». Пер­вое и послед­нее имя в родо­слов­ной – Иисус. Альфа и Омега. Он обни­мает Собою всех, кто внутри: 14, 14 и 14. В родо­слов­ной можно обна­ру­жить ещё одну деталь. В начале этой цепочки поко­ле­ний стоит клю­че­вое имя – Авраам, далее – Давид и послед­нее из клю­че­вых – Хри­стос, по-еврей­ски Машиах. А, Д, М – из пер­вых трёх букв клю­че­вых имён родо­слов­ной таб­лицы скла­ды­ва­ется слово «Адам» – «чело­век», или «чело­ве­че­ство». Это, дей­стви­тельно, икона человечества.

Здесь сле­дует ска­зать, что, поскольку в Вет­хом Завете запре­щено гра­фи­че­ское изоб­ра­же­ние, его авторы начи­нают «рисо­вать», исполь­зуя слово. Так появ­ля­ются тек­сты, вклю­ча­ю­щие в себя ярчай­шие зри­тель­ные образы. Подоб­ные тек­сты, кстати, есть и в дру­гих восточ­ных куль­ту­рах, напри­мер в араб­ской, где Коран запре­щает изоб­ра­же­ние чело­века и живот­ных. В араб­ской поэ­зии есть тек­сты, каких нет ни в рус­ской куль­туре, где живо­пись суще­ство­вала в тече­ние тыся­че­ле­тия исто­рии хри­сти­ан­ства, ни в англий­ской, ни во фран­цуз­ской, ни в какой-либо дру­гой евро­пей­ской или восточ­ной куль­туре, где не запре­щено гра­фи­че­ское изоб­ра­же­ние. Тут дей­ствует прин­цип допол­ни­тель­но­сти. Как у сле­пых бле­стяще раз­ви­ва­ется память, так в усло­виях, когда в той или иной куль­туре появ­ля­ется запрет на гра­фи­че­ское изоб­ра­же­ние, чело­век сло­вом создаёт кар­тины, рисует зри­тель­ные образы.

Таким обра­зом, пер­вая стра­ница Нового Завета пред­став­ляет собой порт­рет пад­шего чело­ве­че­ства, к кото­рому и ради кото­рого, для кото­рого при­хо­дит Иисус.

 

^ Благовещение

…Иисус ещё не родился, ангел только явля­ется к Его назван­ному отцу, как об этом рас­ска­зы­вает Еван­ге­лие от Мат­фея, и к Его буду­щей Матери Марии Деве, как это пока­зано в Еван­ге­лии от Луки… Ока­зы­ва­ется, в Новом Завете не одно Бла­го­ве­ще­ние, а два. Это как бы две пар­ные иконы, поэтому одна не вполне понятна без дру­гой. О Бла­го­ве­ще­нии Иосифу было ска­зано выше. В Еван­ге­лии от Луки сцена при­мерно та же. И ещё очень хорошо про­чи­тать этот текст парал­лельно с 6‑й гла­вой книги Судей, где ангел явля­ется Гедеону со сло­вами «Гос­подь с тобою!» и велит ему испол­нить некую мис­сию: спа­сти Изра­иль от мади­а­ни­тян. Деве Марии ангел тоже явля­ется со сло­вами, став­шими теперь молит­вой: «Бого­ро­дице Дево, радуйся, Бла­го­дат­ная Марие, Гос­подь с Тобою…». «Радуйся, Бла­го­дат­ная» – в Сино­даль­ном пере­воде, Хайре кэха­ри­то­мене по-гре­че­ски. Здесь это слово хара, корень слова «радость», зву­чит два­жды: в слове «радуйся» – хайре и в слове «Бла­го­дат­ная» – кэха­ри­то­мене. Полу­ча­ется что-то, быть может, напо­ми­на­ю­щее рус­ское «радуйся, обра­до­ван­ная» или «радуйся, пол­ная радо­сти». В ответ на это непо­нят­ное пока для Неё при­вет­ствие – «бла­го­сло­венна Ты в женах», Мария, ещё не осо­зна­вая умом, но при­ни­мая серд­цем Весть от ангела, вос­кли­цает: «Се, Раба Гос­подня; да будет Мне по слову твоему!»

Бла­жен­ный Иеро­ним пере­вёл это место на латынь как esse ancilla Domini. Ancilla – не раба, а слу­жанка, слу­жи­тель­ница, т. е. у Иеро­нима пере­дана радость слу­же­ния. Слово «раб» для нас имеет всё-таки отри­ца­тель­ный отте­нок, и в нема­лой сте­пени этот отте­нок несёт весь Вет­хий Завет; только в хри­сто­ло­ги­че­ских гла­вах книги про­рока Исайи зна­че­ние «раб» пере­дано сло­вом «отрок». Так или иначе, в ответе Марии зало­жен именно смысл доб­ро­воль­ного служения.

Это под­твер­жда­ется даль­ней­шим тек­стом, кото­рый тоже очень трудно пере­ве­сти не только на рус­ский, но и на любой дру­гой язык. По-гре­че­ски Она вос­кли­цает: «Генойто!». Этот гла­гол («быть», «ста­но­виться», «делаться») упо­треб­ля­ется в Биб­лии довольно часто, но только в пове­ли­тель­ном накло­не­нии, как в молитве «Отче наш»: «Да будет воля Твоя» – или в вос­кли­ца­нии Бога в момент тво­ре­ния: «Да будет свет» (Быт.1:3). Здесь же упо­треб­лено осо­бое накло­не­ние гре­че­ского гла­гола, кото­рого нет в дру­гих язы­ках, оно назы­ва­ется optativus – это так назы­ва­е­мое жела­тель­ное накло­не­ние, через кото­рое пере­да­ётся жела­ние гово­ря­щего. Зна­чит, полу­ча­ется не про­сто «Да будет Мне…», но «Да будет Мне, как Я того радостно желаю». Отте­нок этот усколь­зает из любого пере­вода, но о нём необ­хо­димо помнить.

Ангел отхо­дит от Марии, и Она отправ­ля­ется «в нагор­ную страну, в город Иудин», в дом Заха­рии. Этот рас­сказ напо­ми­нает книгу Саму­ила, или Вто­рую книгу Царств, главу 6‑ю, стих 2‑й: «И встал и пошёл Давид и весь народ, быв­ший с ним из Ваала Иудина…». Они, как и Мария, тоже идут в горы, чтобы пере­не­сти оттуда ков­чег Божий. В Еван­ге­лии от Луки гово­рится, что, уви­дев Матерь Божию, при­бли­жа­ю­щу­юся к их дому, буду­щий Иоанн Пред­теча взыг­рал во чреве своей матери Ели­са­веты. Он пля­шет во чреве матери подобно тому, как царь Давид «ска­кал из всей силы» перед ков­че­гом Завета, когда его несли в Иеру­са­лим. А кто такая Матерь Божия? В гре­че­ском ака­фи­сте Бого­ро­дице есть заме­ча­тель­ная фраза: «Радуйся, Свя­тая Свя­тых бо’ль­шая, радуйся, ков­чеже, позла­щен­ный Духом». А в латин­ской лита­нии Матери Божией есть такая фраза: «Arca foederis ora pro nobis» – «Ков­чег Завета, молись о нас!» Для сред­не­ве­ко­вого бого­сло­вия Матерь Божия, несу­щая во чреве Своём Мла­денца Иисуса, – это новый ков­чег Завета.

Рож­де­ство Христово

Рож­да­ется Иисус в Виф­ле­еме. На встречу с Ним бегут пас­тухи. И при­хо­дят покло­ниться Ему волхвы с Востока.

В биб­лей­ской кри­тике эти два тек­ста – о покло­не­нии волх­вов из Еван­ге­лия от Мат­фея и о покло­не­нии пас­ту­хов из Еван­ге­лия от Луки – чита­ются парал­лельно. При этом нередко ста­вится вопрос: какой текст досто­вер­нее? Как было на самом деле? Дей­стви­тельно, ситу­а­ция здесь, в сущ­но­сти, одна и та же: Виф­леем, ясли с Мла­ден­цем, Мария, скло­нив­ша­яся над Ним, Иосиф, и идут люди – то ли пас­тухи со сво­ими пас­ту­ше­скими посо­хами, то ли волхвы – тоже с посо­хами. Когда смот­ришь на икону ста­рин­ного мастера, то не все­гда зна­ешь, что же именно изоб­ра­жено: то ли покло­не­ние волх­вов, то ли пастухов.

В XIX в. биб­ле­и­сты нередко утвер­ждали, что еван­ге­лист Лука как элли­ни­зи­ро­ван­ный писа­тель, про­ник­ну­тый духом гре­че­ской буко­ли­че­ской, т. е. пас­ту­ше­ской, поэ­зии, уви­дел в том шествии пас­ту­хов, а еван­ге­лист Мат­фей, чело­век восточ­ный, живу­щий вет­хо­за­вет­ными тек­стами, уви­дел в тех же самых фигу­рах волх­вов, или магов с востока. Навер­ное, такой под­ход воз­мо­жен, но лишь в том слу­чае, если не счи­тать Биб­лию Сло­вом Божиим, бого­дух­но­вен­ной от начала до конца. Если же мы убеж­дены, что в Биб­лии нет ни одного слу­чай­ного тек­ста, – тогда надо попы­таться понять, почему в одном Еван­ге­лии фигу­ри­руют пас­тухи, а в дру­гом – волхвы. И как одно Бла­го­ве­ще­ние – явле­ние ангела Иосифу – допол­ня­ется дру­гим – явле­нием ангела Марии, так же и эти два рас­сказа допол­ня­ются один другим.

Пас­тухи при­шли к Мла­денцу в ту же ночь, когда Он родился. Чтобы добраться до Виф­ле­ема, им пона­до­би­лось 15–20 минут после того момента, когда они уви­дели ангела и услы­шали ангель­скую песнь: «Слава в выш­них Богу, и на земле мир, в чело­ве­ках бла­го­во­ле­ние». Ангел им ска­зал: «Я воз­ве­щаю вам вели­кую радость… (здесь ещё раз упо­треб­лено слово «радость») Ибо ныне родился вам Спа­си­тель (вам родился! В Еван­ге­лии от Мат­фея было «тебе родился», а здесь – вам, людям, для вас, для людей родился)»… Итак, про­хо­дит несколько минут, и вот они уже на месте, рядом с Мла­ден­цем. Они люди про­стые, их путь к Богу мгно­ве­нен. Им не тре­бу­ется много вре­мени, чтобы прийти к Богу, – этим про­сто­душ­ным, почти диким пастухам.

А вот волхвы. Это интел­лек­ту­алы Древ­него Востока, они знают всё, читали свя­щен­ные книги древ­них наро­дов и узна­ю’т буду­щее по звёз­дам, они могут всё, что угодно, пред­ска­зать, как поётся в тро­паре празд­ника Рож­де­ства Хри­стова: «…в нем бо звез­дам слу­жа­щий звез­дою уча­хуся». Их путь к Богу ока­зы­ва­ется зна­чи­тельно более дол­гим и труд­ным, они идут чуть ли не год, если не больше, – через пустыни, реки, овраги и горы, пока, нако­нец, не при­хо­дят к Нему.

Так и сего­дня к Богу ведут два пути. Один – путь про­стых людей с откры­тым серд­цем. Он быстр и прост. Дру­гой – путь магов, или волх­вов. Он долог и тру­ден. Сего­дняш­няя интел­ли­ген­ция идёт именно путём волх­вов, дол­гим, труд­ным, опас­ным, ино­гда через уще­лья, из кото­рых, кажется, нет выхода, но всё же при­во­дя­щим к Тому же Мла­денцу Иисусу. Над этим очень важно заду­маться. Это одно из уди­ви­тель­ных мест в Еван­ге­лии, когда Бог именно через сли­че­ние двух рас­ска­зов посы­лает нам Свою Весть. Узнав об этих двух путях, невоз­можно читать только о покло­не­нии пас­ту­хов в Еван­ге­лии от Луки или только о покло­не­нии волх­вов в Еван­ге­лии от Мат­фея. Одним путём при­шли в Цер­ковь бабушки, кото­рых и сей­час ещё можно встре­тить во мно­гих дере­вен­ских хра­мах, где они под­ви­за­ются уже лет по шесть­де­сят. Одна такая ста­рушка гово­рила мне, что за послед­ние семь­де­сят четыре года она только два раза про­пу­стила вос­крес­ную обедню – пока с инфарк­том мая­лась. А так всю свою жизнь каж­дое вос­кре­се­нье моли­лась за обед­ней и при­ча­ща­лась Свя­тых Хри­сто­вых Тайн. Она при­шла ко Хри­сту путём пас­ту­хов. А мы, люди конца два­дца­того века, да уже почти два­дцать пер­вого, идём труд­ным путём волх­вов. Но идём к Тому же Мла­денцу Хри­сту. Оба пути ведут в Вифлеем.

Выше была упо­мя­нута песнь анге­лов из Еван­ге­лия от Луки: «Слава в выш­них Богу, и на земле мир, в чело­ве­ках бла­го­во­ле­ние». Мы слы­шим её в храме в начале каж­дой утрени, перед шесто­псал­мием, или в конце утрени, в начале вели­кого сла­во­сло­вия, и это напол­няет наши сердца совер­шенно осо­бой радо­стью. В сла­вян­ском вари­анте песнь делится на три части: «Слава в выш­них Богу» – «и на земле мир» – «в чело­ве­ках бла­го­во­ле­ние». Однако слово «бла­го­во­ле­ние», по-гре­че­ски – эудо­киа, в древ­ней­ших руко­пи­сях стоит здесь в роди­тель­ном падеже (не эудо­киа, а эудо­киас). Зна­чит, не «в чело­ве­ках бла­го­во­ле­ние», а «в чело­ве­ках бла­го­во­ле­ния». Бла­жен­ный Иеро­ним, пере­во­див­ший Еван­ге­лие на латин­ский язык, это заме­тил, у него так и пере­ве­дено – роди­тель­ным паде­жом: bonae voluntatis. Выра­же­ние «доб­рая воля» («люди доб­рой воли») про­ис­хо­дит именно отсюда. Однако Иеро­ним, пра­вильно поняв здесь грам­ма­ти­че­скую форму, не понял зна­че­ния слова эудо­киа. Эудо­киа – это не доб­рая воля людей, а воля Божия, ибо этим сло­вом в гре­че­ских текстах Нового Завета обычно обо­зна­ча­ется именно любовь Божия. Как в сло­вах Бога Отца в момент Бого­яв­ле­ния: «Сей есть Сын Мой воз­люб­лен­ный, о Нем же бла­го­во­лих». По-сла­вян­ски этот текст ско­пи­ро­ван очень точно. Со сла­вян­ского же на рус­ский фразу «О Нем же бла­го­во­лих» надо пере­ве­сти как «Кото­рого Я люблю» – «Вот Сын Мой возлюбленный».

Что же полу­ча­ется? «Слава в выш­них Богу, и на земле мир…». Мир – где? Не про­сто на земле, никем не насе­лён­ной, а мир – в людях, кото­рых любит Гос­подь. На небе­сах – слава Божия, сия­ние Божие. А на земле это сия­ние пре­вра­ща­ется в шалом, мир в серд­цах тех людей, кото­рых любит Гос­подь. Здесь есть что-то, напо­ми­на­ю­щее про­ше­ние в молитве «Отче наш»: «Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли». Как на небе Твоя воля, так да будет она и на земле – на небе слава, на земле мир.

Отра­же­нием славы Божией, кото­рая сияет на небе, явля­ется шалом, мир в серд­цах людей на земле. Именно шалом, ибо на иврите это не совсем то, что ирини по-гре­че­ски. Ирини – это мир, анто­ним слова «война». А шалом – это пол­нота бытия, пол­нота отдан­но­сти и откры­то­сти друг другу; это слово пере­даёт ощу­ще­ние пол­ного един­ства чело­ве­че­ства в Боге.

Мир (шалом) на земле, в серд­цах людей, кото­рых любит Гос­подь, есть отра­же­ние той славы Божией, кото­рая на небе­сах, той славы Божией, кото­рую видел и опи­сал про­рок Исайя в начале 6‑й главы сво­его пророчества.

Само выра­же­ние «яко на небеси, и на земли» взято из Еккле­си­а­ста: «Не торо­пись язы­ком твоим, и сердце твоё да не спе­шит про­из­не­сти слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле» (Екк 5:1).

 

^ Рукописная традиция

Новый Завет дошёл до нас в руко­пи­сях самого раз­ного вре­мени. Древ­ней­шие из них – руко­писи IV в. Это зна­ме­ни­тый кодекс Sinaiticus Petropolitanus, руко­пись, кото­рая раньше хра­ни­лась в Петер­бурге, а после рево­лю­ции была про­дана англи­ча­нам и теперь нахо­дится в Бри­тан­ском музее. Это также Вати­кан­ский кодекс, назван­ный так по месту хра­не­ния. Правда, он был похи­щен Напо­лео­ном и вре­менно нахо­дился в Париже, но после 1812г. его вер­нули в Рим. Это и Алек­сан­дрий­ский кодекс, кото­рый тоже хра­нится в Англии, в Бри­тан­ском музее.

Sinaiticus Petropolitanus пер­во­на­чально хра­нился в мона­стыре св. Ека­те­рины на Синае. Монахи решили было уни­что­жить ветхую, без пере­плёта руко­пись – в мона­сты­рях Востока любят, чтобы в биб­лио­теке всё было кра­сиво, – но в это время её слу­чайно обна­ру­жил немец­кий учё­ный на рус­ской службе К. Тишен­дорф и попро­сил пере­дать в пода­рок рос­сий­скому импе­ра­тору Алек­сан­дру II. Так Синай­ский кодекс ока­зался в Петер­бурге, попал в поле зре­ния учё­ных и был издан.

Эти три древ­ние руко­писи вме­сте с ещё более древними, сохра­нив­ши­мися только во фраг­мен­тах папи­ру­сами I‑II вв., и более позд­ними, отно­ся­щи­мися к V‑VII вв., состав­ляют первую группу руко­пи­сей Нового Завета. Вто­рая группа руко­пи­сей отно­сится к IX-XI вв.

В ряде слу­чаев тек­сты древ­них и позд­них, визан­тий­ских руко­пи­сей суще­ственно раз­ли­ча­ются. Таких слу­чаев не так уж много, но знать их необ­хо­димо. Пере­вод под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана (Без­об­ра­зова) сде­лан именно с древ­них руко­пи­сей, поэтому, сли­чая Кас­си­а­нов­ский пере­вод с Сино­даль­ным, можно, даже не зная гре­че­ского языка, легко обна­ру­жить все эти зна­чи­мые различия.

Ино­гда в визан­тий­ском тек­сте при­сут­ствует наме­рен­ная редак­тура. В Нагор­ной про­по­веди Спа­си­тель гово­рит: молись Богу тайно, и Он воз­даст тебе явно; постись тайно, и Он воз­даст тебе явно; пода­вай мило­стыню тайно, и Он воз­даст тебе явно. В визан­тий­ских руко­пи­сях полу­ча­ется очень выра­зи­тель­ное про­ти­во­по­став­ле­ние: «тайно – явно». Но в древ­них руко­пи­сях слова «явно» нет. В них ска­зано: молись, постись, давай мило­стыню тайно, и Бог воз­даст тебе.

Слово «явно» появи­лось в визан­тий­ских текстах при­мерно в VIII в. как след­ствие упро­щён­ного пони­ма­ния хри­сти­ан­ства. (Это как у матери, кото­рая гово­рит ребенку: «Молись Боженьке – полу­чишь пятёрку». А пятёрку он полу­чает совсем не потому, что молился, а потому, что хорошо и вни­ма­тельно делал уроки). Здесь чита­тель ори­ен­ти­ру­ется на резуль­тат – на лёг­кий резуль­тат, – как ребё­нок, кото­рому пока­зы­вают лаком­ство и гово­рят: «Будешь вести себя хорошо – полу­чишь пирож­ное». Это очень опас­ная и глу­боко анти­хри­сти­ан­ская, анти­пра­во­слав­ная тен­ден­ция. Слово «явно» попало в текст Еван­ге­лия в Визан­тии в усло­виях ого­су­дар­ствле­ния хри­сти­ан­ства, когда Слово Божие при­спо­саб­ли­вали к нуж­дам идео­ло­гии. Чтобы люди были доб­рыми хри­сти­а­нами, надо их заин­те­ре­со­вать. А как? Резуль­та­том. Конеч­ным резуль­та­том. Вот, пожа­луй­ста, молись, и Бог воз­даст тебе явно. Про­сто­душ­ный чело­век под­да­ётся на такого рода аги­та­цию и начи­нает молиться. Дей­стви­тельно, это делает людей хри­сти­а­нами, но только хри­сти­а­нами, кото­рые верят не в Хри­ста, а в резуль­тат сво­его благочестия.

Похо­жий слу­чай – слово «напрасно» в Еван­ге­лии от Мат­фея: «Вся­кий, кто гне­ва­ется на брата сво­его напрасно, – гово­рится в визан­тий­ском тек­сте, – под­ле­жит суду». В древ­них руко­пи­сях слова «напрасно» нет: «Вся­кий, кто гне­ва­ется на брата сво­его, под­ле­жит суду». Не гне­ваться – это очень трудно, но Спа­си­тель ждёт от нас именно этого. С появ­ле­нием слова эйке – «напрасно» в визан­тий­ских текстах стих теряет смысл. Но в усло­виях госу­дар­ствен­ного хри­сти­ан­ства это сло­вечко было необ­хо­димо, потому что импе­ра­тор, есте­ственно, может гне­ваться на своих людей, и, разу­ме­ется, не напрасно, ведь он – император.

Да, не гне­ваться вообще – фан­та­сти­че­ски трудно. Но именно к этому нас зовёт Иисус. Не гне­ваться напрасно – это даже не цель, ибо если я хоть сколько-нибудь вла­дею собой, то все­гда смогу дока­зать, что мой гнев не напра­сен. Дав нам запо­ведь «не гне­ваться», Иисус поста­вил нас перед зада­чей, кото­рая подобна сия­ю­щей от белизны недо­сти­жи­мой вер­шине Эве­ре­ста или Эль­бруса. Достичь её (вообще не гне­ваться!) почти невоз­можно, но, все­гда сияя своей белиз­ной перед нашими гла­зами, она каж­дому из нас без­оши­бочно ука­зы­вает направ­ле­ние той дороги, по кото­рой мы реши­лись идти вперёд.

Тре­тий при­мер. «Если согре­шит брат твой, – гово­рит Спа­си­тель, – пойди и обличи его между тобою и им одним», т. е. если ты видишь, что брат согре­шил, наедине скажи ему об этом. Совер­шенно заме­ча­тель­ная реко­мен­да­ция, уди­ви­тель­ная и глу­боко еван­гель­ская. В визан­тий­ском же тек­сте (и это пере­шло в Сино­даль­ный пере­вод) под­став­лены два слова: «про­тив тебя». Если брат твой согре­шил про­тив тебя, тогда обли­чай его, а если про­сто согре­шил – тогда и не надо. Хри­сти­а­нин, кото­рый будет обли­чать (не наедине, разу­ме­ется, – ведь мы любим обли­чать за глаза, мы никого не обли­чаем в лицо, мы этого не любим, боимся испор­тить отно­ше­ния), полу­чает от Спа­си­теля совсем дру­гую реко­мен­да­цию: обличи наедине, если брат согре­шил. Эти два слова – про­тив тебя – сразу как бы «обез­вре­жи­вают» стих. Визан­тий­ский текст делает хри­стиан соци­ально неопас­ными. Потому что хри­сти­а­нин, кото­рый обли­чает вся­кого, кто согре­шил, соци­ально опа­сен, а обли­ча­ю­щий только того, кто согре­шил про­тив него, опас­но­сти не представляет.

На этих трёх самых вопи­ю­щих при­ме­рах визан­тий­ской цен­зу­ровки можно понять, до какой сте­пени было обез­вре­жено такое, срос­ше­еся с гос­ап­па­ра­том, христианство.

…Рож­да­ется Мла­де­нец, и волхвы при­но­сят ему дары – золото, ладан и смирну. Золото – как царю, потому что на биб­лей­ском языке золото – знак цар­ской вла­сти. Ладан – сим­вол свя­то­сти; как свя­тому – а свят только Бог – Ему при­но­сят они ладан, тем самым сви­де­тель­ствуя, что в этом Мла­денце, как потом ска­жет апо­стол Павел, вся пол­нота Божия пре­бы­вает телесно. Но апо­стол поль­зу­ется здесь язы­ком гре­че­ской фило­со­фии, а Еван­ге­лие от Мат­фея, рас­ска­зы­вая о покло­не­нии волх­вов, исполь­зует язык сим­во­лов. И смирну при­но­сят волхвы, а она бывала нужна только для баль­за­ми­ро­ва­ния тел умер­ших. Смирна – знак того, что Он при­шёл в этот мир, чтобы уме­реть, как бы пер­вый в Новом Завете намёк на крест, на крест­ное стра­да­ние, на то, что этот Мла­де­нец вырас­тет и пой­дёт на крест – за нас. Потому что Он родился, как ска­зано у Мат­фея (в сирий­ском вари­анте пере­вода) и у Луки (во всех вари­ан­тах), – «для нас» или «для тебя». Мла­де­нец, Кото­рому волхвы при­несли смирну как знак, как сим­вол смерти, лежит в такой же пещере, в какой после погре­бе­ния будет лежать Иисус умер­ший. Мла­де­нец так же запе­лё­нут, как будет запе­лё­нут Он умер­ший. Два еван­гель­ские тек­ста – покло­не­ние волх­вов в начале и погре­бе­ние Спа­си­теля в конце – тоже (как и сооб­ще­ние о пас­ту­хах и волх­вах) сле­дует читать один на фоне другого.

Об этом же, только на дру­гом языке, будет ска­зано в Еван­ге­лии от Иоанна: «Отче! – гово­рит Иисус, – избавь Меня от часа сего! Но на час сей Я и при­шёл». Иисус в этой молитве ясно, прямо гово­рит о том, о чём в Еван­ге­лии от Мат­фея ска­зано в виде намёка.

 

^ Бегство в Египет

Снова ангел явля­ется Иосифу и гово­рит: «Возьми Мла­денца и Мать Его, и беги…» И, не дожи­да­ясь утра, Иосиф ухо­дит вме­сте с Марией и Мла­ден­цем: «Он встал, взял Мла­денца и Матерь Его ночью, и пошёл в Еги­пет» (Мф.2:14). Не дожи­да­ясь утра. Иосиф здесь как бы пока­зы­вает нам, что и мы должны, когда к нам обра­ща­ется Гос­подь, не ждать, а сразу испол­нять Его слово.

…И убе­гают в Еги­пет. Мы ничего не знаем о пре­бы­ва­нии Свя­того Семей­ства в Египте, но известно, что с пер­вых же веков рас­про­стра­не­ния Еван­ге­лия по миру Еги­пет стал стра­ной мона­хов, стра­ной ино­че­ства. Именно в Египте жили Анто­ний Вели­кий и его друг Павел Фивей­ский, пер­вые пустын­но­жи­тели. Именно в Египте Пахо­мий, созда­тель мона­ше­ского обще­жи­тия, осно­вал свою лавру – пер­вый в исто­рии мира и Церкви мона­стырь; именно в Египте жили бла­жен­ная Иси­дора и вели­кое мно­же­ство дру­гих свя­тых. Мака­рий Еги­пет­ский, кото­рому при­пи­сы­ва­ется автор­ство боль­шин­ства утрен­них и вечер­них молитв, тоже жил и под­ви­зался там. Для житель­ства монахи выби­рали, как пра­вило, древ­ние гроб­ницы, раз­граб­лен­ные или полу раз­граб­лен­ные, опу­сто­шён­ные и пре­вра­щён­ные в пещерки; там они скры­ва­лись от днев­ной жары и ноч­ного холода, там, в пустыне, где нет ни воды, ни еды, искали они свой путь к Богу. Осо­бый, труд­ный путь.

Монахи, кото­рые жили в Египте, конечно, знали из Еван­ге­лия, что где-то здесь скры­вался Мла­де­нец Иисус, уве­зён­ный сюда Иоси­фом. Им хоте­лось найти следы пре­бы­ва­ния Иисуса в этой стране, но не полу­ча­лось. И вдруг чей-то взор упал на голову огром­ного сфинкса вблизи пира­миды Хефрена, сфинкса, кото­рый егип­тяне назы­вали отцом ужаса. Сфинкс этот в преж­ние вре­мена улы­бался – та улыбка сохра­ни­лась для нас в сти­хах гре­че­ских поэтов, на одной из гра­вюр XVIII в. Но уви­деть её «в ори­ги­нале» теперь нельзя: напо­лео­нов­ские сол­даты упраж­ня­лись в стрельбе из пушек по голове скульп­туры. Так вот, одна­жды, когда она была ещё целой, взгляд по-дет­ски наив­ного, радостно настро­ен­ного монаха скольз­нул по устам сфинкса. И вдруг он понял: сфинкс улыб­нулся оттого, что уви­дел Богом­ла­денца – Мария с Мла­ден­цем на руках и Иосиф, при­быв в Еги­пет, зано­че­вали между лапами этого сфинкса. Так сло­жи­лась легенда о том, что сфинкс улыб­нулся, уви­дев Мла­денца, и, поскольку он камен­ный, улыбка застыла на его губах навсе­гда. Прой­дут века, и дядя послед­него рус­ского царя поэт Кон­стан­тин Рома­нов напи­шет заме­ча­тель­ное сти­хо­тво­ре­ние об этой легенде…

Что это? При­мер того, как рож­да­ются сказки о чуде­сах, или заве­до­мый обман? Ни то и ни дру­гое. Это отблеск веры в куль­туре, в твор­че­стве – в лите­ра­туре, в живо­писи, в скульп­туре, отблеск, кото­рый может быть обна­ру­жен в чём угодно. Это отблеск несо­мнен­ной веры в реаль­ное при­сут­ствие Божие среди нас; про­сто в уме и сердце обык­но­вен­ного чело­века он транс­фор­ми­ру­ется в наив­ную, бес­хит­рост­ную и радост­ную легенду. Нужно пом­нить, что это всего лишь легенда, ибо сфинкс, разу­ме­ется, улы­бался и до той ночи, когда Мария с Мла­ден­цем ока­за­лись в Египте. Но нужно понять и того монаха… И не осуж­дать его, а попы­таться почув­ство­вать бла­го­во­ние, бла­го­уха­ние этой веры. Ведь у мно­гих сред­не­ве­ко­вых легенд и рели­гий именно такое про­ис­хож­де­ние. Не нужно их отвер­гать. Надо только вос­при­ни­мать их не как исто­ри­че­ские факты, а именно как факты духов­ной жизни, как бла­го­во­ние сер­дец человеческих.

То же самое можно ска­зать и о дру­гом еван­гель­ском следе в исто­рии евро­пей­ской циви­ли­за­ции. Мы не знаем, сколько было волх­вов – в Еван­ге­лии об этом ничего не ска­зано. Там про­сто гово­рится «маги», «волхвы» – во мно­же­ствен­ном числе. Но тра­ди­ция почему-то счи­тает, что их было трое. Обычно их так и изоб­ра­жают, втроём. Более того, тра­ди­ция даже дала каж­дому из них имя – Вал­та­сар, Мель­хиор и Кас­пар. Более того, ока­за­лось, что есть могила этих трёх волх­вов. В Кёльн­ском соборе! Трудно понять, почему так далеко на север попали их останки, но могила их там. Житель сред­не­ве­ко­вой Гер­ма­нии не только не имел воз­мож­но­сти побы­вать в Пале­стине, но вообще ничего не знал о ней. Он не видел ни гра­вюр, ни, тем более, фото­гра­фий. Он, может быть, даже нико­гда за всю свою жизнь не видел чело­века, побы­вав­шего в Пале­стине. А гроб­ница – это как бы воз­мож­ность при­кос­нуться к свя­тыне, к чему-то мате­ри­ально свя­зан­ному с Еван­ге­лием. Для чело­века это ино­гда очень важно, потому что мате­ри­аль­ный след – это все­гда сво­его рода фун­да­мент, на кото­рый опи­ра­ется наше чело­ве­че­ское вос­при­я­тие. Без этого очень трудно. Вот и появ­ля­ется легенда… И могила. Как к ней отно­ситься сего­дня? Как к сред­не­ве­ко­вой фаль­шивке? Всё-таки нет. Именно как к следу, кото­рый был необ­хо­дим сред­не­ве­ко­вому чело­веку. К следу, кото­рый убеж­дал его в том, что всё было именно так, как ска­зано в Евангелии.

В одном дере­вен­ском храме я видел икону, в кото­рую был вмон­ти­ро­ван ков­че­жец с мощами, малень­кими косточ­ками… еван­ге­ли­ста Луки. Я спро­сил батюшку: что это за ков­че­жец? И узнал, что сколько ни слу­жило здесь свя­щен­ни­ков, ни один к этой релик­вии серьёзно не отно­сился. Понятно, что ника­кого отно­ше­ния эти косточки к еван­ге­ли­сту Луке не имели. Но наив­ному сердцу при­хо­жа­нина их при­сут­ствие о чём-то гово­рило. Для него этот ков­че­жец был каким-то мате­ри­аль­ным сви­де­тель­ством, укреп­ля­ю­щим его веру.

Мы, люди два­дца­того века, в подоб­ных сви­де­тель­ствах не нуж­да­емся. И не только потому, что у нас есть кино, фото и воз­мож­ность путе­ше­ство­вать. Думаю, что мы не нуж­да­емся в них прежде всего по той при­чине, что научи­лись читать Слово Божие, что умеем видеть в Еван­ге­лии то, чего ещё сто лет назад люди уви­деть не могли. Всего лишь 100–200 лет назад чело­ве­че­ство почти не умело читать Свя­щен­ное Писа­ние. В усло­виях неуме­ния и появ­ля­лись мате­ри­аль­ные сви­де­тель­ства его досто­вер­но­сти, под­лин­но­сти того, о чём ска­зано в Биб­лии. Поэтому вос­при­ни­мать их нужно как радост­ные посла­ния прошлого…

 

^ О чтении Евангелия

Рас­сказ о рож­де­стве Хри­сто­вом есть в Еван­ге­лиях от Мат­фея и от Луки; в Еван­ге­лиях от Марка и от Иоанна его нет. Правда, в Еван­ге­лии от Иоанна есть сле­ду­ю­щие стихи: «При­шёл к своим, и свои Его не при­няли». То есть Хри­стос при­шёл к своим – бра­тьям и сест­рам, родился в мир. «А тем, кото­рые при­няли Его, веру­ю­щим во имя Его, дал власть быть чадами Божи­ими, кото­рые ни от крови, ни от хоте­ния плоти, ни от хоте­ния мужа, но от Бога роди­лись» (Ин.1:11–13).

Выра­же­ние «кото­рые ни от крови, ни от хоте­ния плоти, ни от хоте­ния мужа, но от Бога роди­лись» сразу вызы­вает сомне­ние, т. к. в гре­че­ском тек­сте слово «кровь» упо­треб­лено во мно­же­ствен­ном числе. В един­ствен­ном числе это слово обо­зна­чает ту кровь, кото­рая течёт в жилах, а во мно­же­ствен­ном – это «кровь, кото­рая про­лита», как в 50‑м псалме, стих 16: «Избавь меня от кро­вей, Боже, Боже спа­се­ния моего…». Что зна­чит «избавь меня от кро­вей»? Избавь меня от убий­ства, от про­ли­той крови. Зна­чит, в Еван­ге­лии от Иоанна во фразе «кото­рые ни от крови роди­лись…» речь идёт не об обыч­ном, а о каком-то дру­гом рож­де­нии. Зна­чит, тут речь идёт о рож­де­стве, о кото­ром гово­рит цер­ков­ная тра­ди­ция с пер­вых веков.

Теперь – слово «роди­лись». В руко­пи­сях Нового Завета оно везде стоит во мно­же­ствен­ном числе, но в цита­тах этого стиха у Отцов Церкви IV в., как пра­вило, в един­ствен­ном – «родился». Так у Кипри­ана Кар­фа­ген­ского, у Тер­тул­ли­ана (sed a Deo natus est – у Кипри­ана). Это зна­чит, что Иоанн гово­рит об Иисусе, Кото­рый родился не от кро­вей, не от хоте­ния плоти, не от хоте­ния мужа – т. е. чудес­ным обра­зом, от Бога.

Вот при­мер того, как важно к каж­дому еван­гель­скому стиху под­хо­дить с огром­ной береж­но­стью, как важно уметь его про­чи­ты­вать, опи­ра­ясь на цитаты, сохра­нив­ши­еся у древ­них писа­те­лей, и обра­щая вни­ма­ние на каж­дую, самую малую деталь текста.

Если бы у Иоанна дей­стви­тельно было ска­зано «ни от крови», как в Сино­даль­ном пере­воде, то и про­блемы не воз­никло бы. Но на самом деле слово «кровь» упо­треб­лено во мно­же­ствен­ном числе – и это уже ста­вит про­блему. И слово «родился» – в един­ствен­ном числе – в еван­гель­ских цита­тах у древ­них писа­те­лей как бы раз­ре­шает её, пока­зы­вая, что речь здесь не о нашем рож­де­нии, а о рож­де­нии Иисуса.

В свете такого тол­ко­ва­ния в рас­смат­ри­ва­е­мом стихе должно бы читаться не «веру­ю­щим во имя Его», а «веру­ю­щим во имя Того, Кото­рый родился…» Опять-таки в рус­ском пере­воде это стерто.

…«Кото­рый родился». Еван­ге­лие от Иоанна, начи­ная с рож­де­ства пред­веч­ного («В начале было Слово…»), пере­хо­дит к рож­де­ству по плоти, к Рож­де­ству в Вифлееме.

 

^ Сретение

Еван­ге­лист Мат­фей рас­ска­зы­вает нам о бег­стве Свя­того Семей­ства в Еги­пет и об изби­е­нии мла­ден­цев. На этом всё, что каса­ется пер­вых трид­цати дней жизни Иисуса, в повест­во­ва­нии Мат­фея заканчивается.

Лука добав­ляет к этой кар­тине несколько штри­хов: прежде всего это рас­сказ о сре­те­нии – о том, как Иосиф с Марией при­но­сят соро­ка­днев­ного Мла­денца Иисуса в храм. Рас­сказ, кото­рый все доста­точно хорошо знают, хотя не все читали его так вни­ма­тельно, как сле­до­вало бы. «А когда испол­ни­лись дни очи­ще­ния их…», – гово­рит еван­ге­лист. Обра­тите вни­ма­ние на слова: «очи­ще­ния их». В Биб­лии ничего об «очи­ще­нии их» не гово­рится. И Вет­хий Завет, и хри­сти­ан­ская тра­ди­ция знают только очи­ще­ние матери после рож­де­ния мла­денца (име­ется в виду очи­ще­ние от кро­вей про­ли­тых), но отец или мла­де­нец в очи­ще­нии не нуж­да­ются. При чём же тут «очи­ще­ние их»? Оста­вим пока этот вопрос, отме­тив, что это место вызы­вает явное недоумение.

Вто­рой пара­док­саль­ный момент в дан­ном тек­сте заклю­ча­ется в том, что в этой сцене как бы нет роди­те­лей. Есть Мла­де­нец, есть ста­рец Симеон, про­ро­чица Анна, и только в послед­ний момент появ­ля­ются Иосиф и Мария.

Тре­тий пара­докс. Роди­тели Мла­денца при­но­сят в жертву двух гор­лиц или двух голуб­ков. В 12‑й главе книги Левит гово­рится, что за очи­ще­ние матери нужно при­не­сти в жертву голубя или гор­лицу, а двух гор­лиц или двух голуб­ков жерт­вуют, как об этом гово­рит книга Чисел (6:10), за назира – того, кто посвя­щён Гос­поду. Иными сло­вами, в Еван­ге­лии от Луки жертва при­но­сится не за очи­ще­ние Марии, Матери Мла­денца, а за что-то иное.

И послед­нее: здесь ничего не гово­рится о выкупе за пер­венца, кото­рого тре­бует Закон (Числ 18:15–16). Зато есть слова о про­ро­чице Анне, кото­рая «в то время подо­шедши сла­вила Гос­пода и гово­рила о Нём всем, ожи­дав­шим избав­ле­ния в Иеру­са­лиме» (Лк.2:38).

В гре­че­ском же тек­сте нахо­дим не «избав­ле­ние», а лю’тро­сис – «выкуп». Зна­чит, речь идёт о выкупе, но не о выкупе пер­венца, а о выкупе Изра­иля, как в 129‑м псалме: «Ибо у Гос­пода милость, и мно­гое у Него избав­ле­ние. И Он выку­пит Изра­иля от всех без­за­ко­ний его» (пере­вод автора. – Ред.).

Итак, здесь гово­рится о том, что Бог выку­пит Изра­иля, Свой народ. И Симеон ожи­дает выкупа Изра­иля, ска­зано в ори­ги­нале, а совсем не уте­ше­ния. Речь идёт о выкупе за народ, и мы пони­маем, что это – крест­ная смерть Иисуса, о кото­рой мы читаем в тро­паре: «Иску­пил нас еси от клятвы закон­ныя чест­ною Твоею Кро­вию; на Кре­сте при­гвоз­дился, копием про­бодся, без­смер­тие исто­чил еси чело­ве­кам, Спасе наш, слава Тебе».

Если пред­ста­вить себе, что рас­сказ о сре­те­нии – это икона, но напи­сан­ная сло­вами, то сквозь сцену встречи Симеона с Богом­ла­ден­цем и Его Мате­рью в храме как бы про­смат­ри­ва­ется крест. На пер­вом плане мы видим фигуру старца Симеона, Мла­денца на руках у Матери, про­ро­чицу Анну с одной сто­роны, рядом со стар­цем, и пра­вед­ного Иосифа с дру­гой, рядом с Марией, а сзади как бы уже про­смат­ри­ва­ется крест, выкуп Изра­иля. Тогда ста­но­вится понятно, о каком очи­ще­нии идёт речь. Не об очи­ще­нии Марии от скверны, потому что Она и так чиста – «Несквер­ная, Неблаз­ная», как мы молимся во время Вели­кого пове­че­рия. Речь идёт об очи­ще­нии людей от гре­хов их. Вот какой глу­бо­чай­ший смысл зало­жен всего лишь в одном слове «их» вме­сто ожи­да­е­мого «Её». Очи­ще­ние людей, выкуп за людей, сим­во­ли­че­ский выкуп в виде двух гор­лиц или двух голуб­ков – за Сына, кото­рый есть назир, т. е. посвя­щен­ный Богу. И сразу по-дру­гому начи­нает зву­чать весь этот текст. Сразу ста­но­вится ясно, что в нём гово­рится прежде всего о том, зачем при­шёл в этот мир Иисус. На соро­ко­вой день Его зем­ной жизни это уже ясно – Его путь уже открыт.

Если смот­реть на рас­сказ о сре­те­нии Гос­под­нем как на икону, то в цен­тре будет Мла­де­нец на руках у Матери, справа стоят Симеон с Анной. Она под­но­сит Его к Симеону. В лице Симеона Бого­при­имца как бы пред­став­лены все муд­рецы Вет­хого Завета, а в лице 84-лет­ней Анны – все жёны Вет­хого Завета: Сарра, Ревекка, Рахиль, Девора и т. д. Матерь Божия рядом с Иоси­фом. Симеон с Анной и Мария – люди, жизнь кото­рых можно оха­рак­те­ри­зо­вать одним сло­вом: вер­ность. Но для Симеона или Анны это вер­ность ожи­да­ния. Анне уже 84 года, и она ни день ни ночь не отхо­дит от храма, пре­бы­вая в молитве и посте, т. е. живёт в пол­ной вер­но­сти Богу. Симеон настолько верен ожи­да­нию Мес­сии, Хри­ста, Кото­рый дол­жен во плоти прийти в этот мир, что даже не может уме­реть, пока не уви­дит Его. А вер­ность Марии – это уже вер­ность со-работы, вер­ность пре­бы­ва­ния со Хри­стом и труда вме­сте с Ним.

В этом и заклю­ча­ется прин­ци­пи­аль­ная раз­ница между вер­но­стью вет­хо­за­вет­ной и ново­за­вет­ной: пер­вая есть все­цело вер­ность ожи­да­ния, а вто­рая от начала до конца – вер­ность со-работы.

Пра­вед­ники Вет­хого Завета ждут, их взор как бы устрем­лён в буду­щее. У Исайи гово­рится: «Народ, ходя­щий во тьме, уви­дит свет вели­кий; на живу­щих в стране тени смерт­ной свет вос­си­яет (Ис.9:2).

Из VIII в. до Рож­де­ства Хри­стова гово­рит об этом про­рок. Прой­дёт восемь сто­ле­тий, и только тогда вос­клик­нет Симеон Бого­при­и­мец: «Ибо видели очи мои спа­се­ние Твоё, Кото­рое Ты уго­то­вал пред лицем всех наро­дов, Свет к про­све­ще­нию языч­ни­ков…» (Лк.2:30).

Исайя гово­рит о том, что свет для языч­ни­ков вос­си­яет в буду­щем. Симеон гово­рит о Свете, кото­рый уже засиял. Вся вер­ность пра­вед­ни­ков Вет­хого Завета устрем­лена в далё­кое буду­щее; у пра­вед­ни­ков Нового Завета, как, ска­жем, у пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского, это вер­ность труда вме­сте со Хри­стом, вер­ность со-работы. Апо­стол Павел потом ска­жет об этом прямо и ясно: «Мы сора­бот­ники у Бога» (1 Кор.3:9). Не слу­чайно в еван­гель­ских текстах столько раз упо­треб­ля­ются слова «сора­бот­ник» и «работ­ник».

И ещё одна грань про­ис­хо­дя­щей в храме встречи двух Заве­тов – Вет­хого и Нового. Симеон, послед­ний чело­век Вет­хого Завета, обра­ща­ясь к Марии, пер­вой жене Нового Завета, гово­рит: «И Тебе Самой ору­жие прой­дёт душу, – да откро­ются помыш­ле­ния мно­гих сер­дец» (Лк.2:35).

«И Тебе Самой…» Малень­кое слово – союз «и», но от него мно­гое зави­сит; оно здесь почти лиш­нее, склад­нее было бы без него: «Тебе Самой ору­жие прой­дёт душу». Но это «и Тебе» озна­чает, что не только Он будет прон­зён копием на кре­сте, когда «один от воин Его копием про­боде, и абие изыде кровь и вода», но и Ей, сто­я­щей у кре­ста, это копие прой­дёт сквозь душу. Вот что здесь за этим сою­зом «и». Вспо­ми­на­ются икона, на кото­рой изоб­ра­жена Матерь Божия вме­сте с Иоан­ном Бого­сло­вом у кре­ста, и фран­цис­кан­ская песнь «Stabat mater dolorosa» – «Мать скор­бя­щая стояла».

Одним только корот­ким сою­зом «и» Слово Божие прямо и чётко ука­зы­вает нам на то, что Матерь Божия будет соучаст­ни­цей стра­да­ний Хри­сто­вых, что, стоя у кре­ста, Она раз­де­лит их с Сыном и будет Его сора­бот­ни­цей в деле спа­се­ния чело­ве­че­ства. Это ещё один при­мер того, как вни­ма­тельно нужно вчи­ты­ваться в еван­гель­ский текст, вдум­чиво вни­кая во все его осо­бен­но­сти. Ибо за кажу­щейся «коря­во­стью» слога стоит что-то очень важ­ное, в выс­шей сте­пени значительное.

Когда мы это осо­знаём, чте­ние Нового Завета ста­но­вится весьма непро­стым и уже не даётся нам столь же легко, как чте­ние романа. Тут помо­гут пост, молитва и вдум­чи­вое вчи­ты­ва­ние в текст. Это важно запом­нить и почув­ство­вать, про­ду­мать и пережить.

 

^ Премудрость Божия

Прой­дёт две­на­дцать лет после сре­те­ния, и Отрок Иисус вме­сте с роди­те­лями ока­жется в храме в дни празд­ника Пасхи. Об этом упо­ми­на­ется у Луки. Отрок в храме среди учи­те­лей Закона. Он задаёт им вопросы, и слу­ша­щие удив­ля­ются муд­ро­сти этих вопро­сов. Если мы про­сле­дим, какое слово упо­треб­ля­ется чаще всего в этом рас­сказе, то ока­жется, что это «муд­рость». Из Пер­вого Посла­ния к Корин­фя­нам мы знаем, что Хри­стос есть вопло­щён­ная Пре­муд­рость Божия, но это чув­ству­ется уже в тек­сте Еван­ге­лия от Луки, где Хри­стос ещё Отро­ком пред­стаёт перед нами как Пре­муд­рость Божия, явив­ша­яся во плоти.

Сле­ду­ю­щее появ­ле­ние Иисуса на стра­ни­цах Еван­ге­лия – только через 18 лет. Восем­на­дцать лет неиз­вест­но­сти. Мол­ча­ние Еван­ге­лия о столь боль­шом пери­оде в жизни Спа­си­теля вызы­вает мно­же­ство пред­по­ло­же­ний о том, что делал Хри­стос в эти годы. Немало книг напи­сано о том, как Он ходил учиться муд­ро­сти в Индию, в Китай и даже в Япо­нию. Обычно авторы этих книг при­во­дят какие-то парал­лель­ные тек­сты из книг индий­ских, китай­ских или япон­ских фило­со­фов, из веро­учи­тель­ных книг этих наро­дов, кото­рые дей­стви­тельно можно сопо­став­лять с Еван­ге­лием. Созда­ётся впе­чат­ле­ние, что мно­гое в Еван­ге­лии свя­зано с индий­ской, китай­ской и япон­ской муд­ро­стью. Но такое впе­чат­ле­ние может появиться только в том слу­чае, если мы не знаем Вет­хого Завета. Если же мы научимся читать Новый Завет парал­лельно с Вет­хим и нахо­дить в Вет­хом Завете, в раз­ных, порой неожи­дан­ных местах источ­ник той или иной еван­гель­ской притчи, фразы, сло­во­со­че­та­ния, ока­жется, что в Новом Завете нет ничего, что не было бы уже ска­зано в Вет­хом. В Новом Завете это только сфо­ку­си­ро­вано. Ока­жется, что нет нужды при­вле­кать дру­гие источ­ники (гре­че­скую, китай­скую или япон­скую мудрость).

Всё, что Хри­стос ска­зал нам, Он ска­зал через Вет­хий Завет до Сво­его рож­де­ния во плоти. Но срав­ните огром­ный объём Вет­хого Завета с малым объ­ё­мом Нового – и мно­гое сразу ста­нет ясно. Правы были Н.А. Бер­дяев и В.С. Соло­вьёв, когда гово­рили, что в хри­сти­ан­стве нет ничего такого, что не было бы ска­зано до Хри­ста, что ново в нём только одно – Сам Хри­стос, Его Лич­ность, Его чело­ве­че­ское «Я». Всё осталь­ное уже было до Него. И это надо понять и при­нять – без этого мы не хри­сти­ане. И от иудеев нас отли­чает тоже только одно – при­ня­тие чело­ве­че­ского «Я» Иисуса из Наза­рета и одно­вре­менно встреча с Богом Вет­хого Завета в Его лице. Это важно понять, потому что иначе мы будем всё время при­ни­мать за хри­сти­ан­ство что-то иное, будем абсо­лю­ти­зи­ро­вать какие-то отдель­ные черты биб­лей­ского веро­уче­ния и под­ме­нять ими хри­сти­ан­ство. Именно это время от вре­мени про­ис­хо­дит в бого­сло­вии – берётся какая-то одна черта хри­сти­ан­ства и гово­рится: вот, это хри­сти­ан­ство. Напри­мер, любовь, отно­ше­ние к рабу, мило­сер­дие и т. д. Нет. Только когда мы видим Хри­ста, стоим перед Ним – только тогда мы можем ска­зать: вот это хри­сти­ан­ство – Сам Хри­стос, а не какие-то отдель­ные черты того веро­уче­ния, кото­рое пол­но­стью было сфор­му­ли­ро­вано уже в Вет­хом Завете.

В Новом Завете нет ни одного стиха, кото­рого в эскизе не было бы в Вет­хом. Веро­ятно, именно поэтому Цер­ковь так объ­еди­нила Свя­щен­ное Писа­ние, что Вет­хий Завет не изда­ётся без Нового – именно для того, чтобы пока­зать это. В Вет­хом Завете уже как бы спря­тан, заклю­чён во всей пол­ноте Новый Завет.

 

^ Крещение

Про­хо­дит трид­цать лет, и Иоанн Кре­сти­тель начи­нает свою про­по­ведь. И в это же время при­хо­дит к людям, ста­но­вится извест­ным Иисус. На кар­тине А. Ива­нова «Явле­ние Хри­ста народу» мы видим, как Иисус при­хо­дит, чтобы кре­ститься от Иоанна в водах Иор­дан­ских. Иоанн гово­рит Ему, что недо­стоин, что ему самому нужно кре­ститься у Иисуса, а не кре­стить Его. Иисус отве­чает: «Оставь теперь; ибо так над­ле­жит нам испол­нить вся­кую правду». Оставь и делай. Оставь и дей­ствуй. Кре­ще­ние как ритуал (по-гре­че­ски, бап­тисма – «омо­ве­ние», «омы­тие») был изве­стен и до Хри­ста, и до Иоанна Кре­сти­теля, но ритуал этот был необ­хо­дим только для языч­ника. Если языч­ник хотел стать иудеем, перед обре­за­нием ему нужно было кре­ститься, т. е. под­верг­нуться риту­аль­ному омовению.

Само слово «кре­ще­ние» к слову «крест» ника­кого отно­ше­ния не имеет, но в сла­вян­ском языке эти два слова, не свя­зан­ные друг с дру­гом, стали обо­зна­чаться через один корень. Потому что, повторю, слово «кре­ще­ние» по-гре­че­ски – ба’п­тисма («омо­ве­ние»), а «крест» – став­рос, что зна­чит «дерево»; по-латин­ски «кре­ще­ние» – baptisma, а «крест» – crux; la croix по-фран­цуз­ски озна­чает «крест», le bapte^me – «кре­ще­ние». Иоанна назы­вают Кре­сти­те­лем не за то, что он вору­жён кре­стом, а потому, что совер­шает кре­ще­ние, омо­ве­ние. По-фран­цуз­ски Иоанн Кре­сти­тель – Жан Бап­тист, потому что совер­шает bapte^me. He зная этого, скуль­птор И.П. Витали изоб­ра­зил Пред­течу с кре­стом. И на кар­тине А. Ива­нова он тоже, к сожа­ле­нию, с кре­стом в руках.

Поскольку омо­ве­ние было необ­хо­димо лишь для языч­ника, кото­рый хотел стать иудеем, то, когда Иоанн Кре­сти­тель совер­шал этот ритуал над иуде­ями, это каза­лось им чем-то в выс­шей сте­пени позор­ным. Ведь в гла­зах бла­го­че­сти­вого иудея языч­ники – это как собаки, сви­ньи и вообще носи­тели все­воз­мож­ной грязи. И он, Пред­теча, ста­вит их, детей и вну­ков Авра­ама, на одну доску с язычниками!

Но тут при­хо­дит Хри­стос и ста­вит в один ряд с языч­ни­ками Себя. Вот что такое кре­ще­ние Иисуса в водах Иор­дан­ских. Он не про­сто иудей по плоти и не про­сто сын Дави­дов; Он, в Кото­ром пол­нота Божия пре­бы­вает телесно, ста­вит Себя в один ряд с языч­ни­ками, с людьми, кото­рых и за людей-то не счи­тают, – они для иудеев, может быть, даже хуже живот­ных. Слово ке’­но­сис озна­чает «опу­ститься до дна», «стать рядом с самыми малыми, самыми гряз­ными». Иисус именно это и делает. И как раз тогда над Ним рас­кры­ва­ются небеса и Бог являет Себя чело­ве­че­ству во всей пол­ноте. Именно поэтому празд­ник Кре­ще­ния Гос­подня назы­ва­ется также Богоявлением.

«Дух в виде голу­бине» – читаем мы в сла­вян­ском тро­паре этого празд­ника. В Еван­ге­лии Дух Божий явля­ется не в виде голубя, как ска­зано в Сино­даль­ном пере­воде, а в виде голубки (в гре­че­ском тек­сте упо­треб­лено слово пери­стера’ – жен­ского рода, и в латин­ском пере­воде у бла­жен­ного Иеро­нима то же самое – columba, жен­ского рода). Совер­шенно ясно, что Дух Божий – Руах Эло­хим – может быть только жен­ского рода, ибо на иврите это слово – жен­ского рода. Поэтому, когда в гре­че­ском тек­сте Еван­ге­лия Дух обо­зна­ча­ется суще­стви­тель­ным жен­ского рода, это как бы про­дол­же­ние Вет­хого Завета, это логи­че­ски из него выте­кает. Это Дух, кото­рый мера’х эфо’д, «парил над миром», подобно тому, как парит над гнез­дом голубка. Именно этот гла­гол мы встре­чаем в Биб­лии на пер­вых стра­ни­цах книги Бытие: «И Дух Божий, – ска­зано в Сино­даль­ном пере­воде, – носился над водою». Гла­гол эфод – очень ред­кий в иврите. Он упо­треб­ля­ется, когда нужно ска­зать, как птица парит над гнез­дом, не уле­тая высоко и не опус­ка­ясь, не садясь на него. Это, есте­ственно, может делать только птица, кото­рая выси­жи­вает яйца, самка.

«И Дух Свя­той, как голубка, парил над водою», – так надо бы испра­вить текст Сино­даль­ного перевода.

В то время, когда Дух Свя­той явля­ется в виде голубки, облако осе­няет эту сцену, «и глас из облака бысть, гла­го­лю­щий: Сей есть Сын Мой Воз­люб­лен­ный, о Нем же бла­го­во­лих». «О Нем же бла­го­во­лих…» – он о эудо’киса – «Кото­рого Я люблю». Я уже гово­рил, что гре­че­ское слово эудо­киа – это «любовь Божия».

«…Кото­рого Я люблю». Тот, кто читал Вет­хий Завет по-сла­вян­ски, дол­жен знать эту фор­му­ли­ровку, но в несколько ином виде: «Сын твой воз­люб­лен­ный, кото­рого ты любишь». «Возьми сына тво­его, един­ствен­ного тво­его, кото­рого ты любишь» (Быт.22:2). Это о жерт­во­при­но­ше­нии Авра­ама. Не слу­чайно как свя­то­оте­че­ская тра­ди­ция, так и сред­не­ве­ко­вое искус­ство сопо­став­ляли эти две сцены – жерт­во­при­но­ше­ние Авра­ама и шествие Иисуса на Гол­гофу. Подобно тому как Исаак несёт дрова в гору, Иисус несёт на Гол­гофу Свой Крест. Итак, в Вет­хом Завете упо­треб­лено слово «един­ствен­ный», по-еврей­ски яхи’д.

«Возьми сына тво­его, един­ствен­ного тво­его, кото­рого ты любишь…» – так в Сино­даль­ном пере­воде Вет­хого Завета. Но в гре­че­ском вари­анте, в Сеп­ту­а­гинте, в Новом Завете, в Еван­ге­лии от Мат­фея – «Возьми Сына Тво­его воз­люб­лен­ного (ага­пе­то’н), Кото­рого Ты любишь». Так что у Мат­фея – пря­мая отсылка к Вет­хому Завету. Подобно Авра­аму, кото­рый готов при­не­сти в жертву Иса­ака, Бог при­но­сит в жертву Сына Сво­его. «Ибо так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Сво­его…», там ска­зано «еди­но­род­ного» (моно­ге­нис) и упо­треб­лено при­ла­га­тель­ное яхид – «…Сына тво­его един­ствен­ного, кото­рого ты любишь».

Так тек­сты из книги Бытия о жерт­во­при­но­ше­нии Авра­ама и из тре­тьей главы Еван­ге­лия от Иоанна с фра­зой, исхо­дя­щей из уст Иисуса: «Ибо так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Сво­его еди­но­род­ного…» (Ин.3:16), – ока­зы­ва­ются свя­зан­ными воедино со сло­вами, про­зву­чав­шими из облака в момент Бого­яв­ле­ния: «Сей есть Сын Мой Воз­люб­лен­ный, в Кото­ром Моё бла­го­во­ле­ние» (Мф.3:17).

В этих сло­вах тоже уже при­сут­ствует крест («отдал Сына Сво­его…»). Как в сцене сре­те­ния через детали тек­ста мы видим крест, так и здесь, в сцене Бого­яв­ле­ния, мы видим крест в сло­вах «Сей есть Сын Мой воз­люб­лен­ный, в Кото­ром Моё благоволение».

Спе­ци­а­ли­сты, зани­ма­ю­щи­еся ико­ной, могут под­твер­дить: каж­дую икону надо уметь читать, вгля­ды­ва­ясь в мель­чай­шие детали. И каж­дый еван­гель­ский текст надо читать так же, вгля­ды­ва­ясь в детали, потому что именно в дета­лях можно уви­деть очень важ­ное посла­ние Бога, какую-то очень важ­ную Весть. Поэтому необ­хо­димо знать язык, на кото­ром напи­сан этот текст (не гре­че­ский или иврит – лишь очень немно­гие в два­дца­том веке могут поз­во­лить себе рос­кошь знать эти языки так, чтобы читать на них Свя­щен­ное Писа­ние). Надо знать язык Писа­ния, чтобы узна­вать в сло­вах Нового Завета образы и места, соот­вет­ству­ю­щие обра­зам и местам Вет­хого Завета. Надо уметь сопо­ста­вить один текст с дру­гим и узнать, ска­жем, в Еван­ге­лии от Мат­фея какой-то отзвук Еван­ге­лия от Иоанна. И не только в тех местах, где на полях или между колон­ками даются отсылки к соот­вет­ству­ю­щему тек­сту, но и там, где тако­вые отсут­ствуют. Надо пом­нить, что отсылки к парал­лель­ным тек­стам даются лишь в очень неболь­шом числе слу­чаев. На самом же деле при­рода биб­лей­ского тек­ста такова, что в нём каж­дый стих свя­зан с каж­дым дру­гим, что в одном стихе можно уви­деть всю Биб­лию. В одном только стихе слы­шится, напри­мер, отзвук биб­лей­ского рас­сказа на иврите о жерт­во­при­но­ше­нии Авра­ама и того же рас­сказа, но несколько пере­де­лан­ного Сеп­ту­а­гин­той, и отзвук ноч­ной беседы Иисуса с Нико­ди­мом. Всё это сли­ва­ется в одно целое и ста­но­вится понят­ным, только если чита­ется вме­сте, когда один стих накла­ды­ва­ется на дру­гой, сопо­став­ля­ется с дру­гим. Тогда они начи­нают зву­чать во всей своей пол­ноте, а мы начи­наем их дей­стви­тельно слы­шать и пони­мать. Пони­мать, напри­мер, что за сло­вом «воз­люб­лен­ный» стоят слова «един­ствен­ный» или «еди­но­род­ный», как потом будет ска­зано в Сим­воле веры. Что за сло­вами «о Нем же бла­го­во­лих» стоит рас­сказ о жерт­во­при­но­ше­нии Авра­ама, а раз гово­рится о жертве, зна­чит, речь идёт о кре­сте, о крест­ной жертве.

 

^ Искушения Иисуса Христа

После кре­ще­ния в водах иор­дан­ских Спа­си­тель был воз­ве­дён Духом в пустыню. Об этом рас­ска­зы­вает сна­чала Еван­ге­лие от Мат­фея, а затем Еван­ге­лие от Луки.

«И, постив­шись сорок дней и сорок ночей, напо­сле­док взал­кал» (Мф.4:2).

Мы знаем, что этот соро­ка­днев­ный пост Иисуса после кре­ще­ния лёг в нашей Церкви в основу Вели­кого поста, кото­рый длится, без Страст­ной недели, сорок дней. Мы дога­ды­ва­емся, что соро­ка­днев­ный пост Спа­си­теля в пустыне как-то свя­зан с соро­ка­днев­ным постом про­рока Илии и соро­ка­лет­ним стран­ство­ва­нием народа Божия по пустыне.

В мистике Вет­хого Завета пустыня – это место встречи чело­века с Богом. Мит­бар (пустыня) – место, где нет ничего, кроме выжжен­ных солн­цем кам­ней, где никого не встре­тишь и ничего не най­дешь. Но здесь нас ждёт Тот, Кого «не видел никто нико­гда», как гово­рится в про­логе Еван­ге­лия от Иоанна. Бога нельзя уви­деть – это одна из глав­ных Его харак­те­ри­стик; и Тот, Кого нельзя уви­деть, может быть встре­чен именно там, где пол­ная пустота.

Пустыня обост­ряет чув­ства чело­века, и прежде всего чув­ство жажды. Вспом­ним пса­лом: «Как лань желает к пото­кам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаж­дет душа моя к Богу креп­кому, живому…» (Пс.42:2–3). Подобно обес­си­лев­шей в без­вод­ной пустыне лани, душа чело­ве­че­ская жаж­дет Бога. Образ этот будет пере­хо­дить из псалма в псалом.

Такое пони­ма­ние пустыни – как места встречи с Богом – харак­терно для мистики трёх рели­гий: иуда­изма, хри­сти­ан­ства и ислама.

Но у Иисуса в пустыне про­ис­хо­дит встреча не с Богом, а с сата­ной. Почему?

Понятно, что сви­де­те­лей не было. Понятно, что еван­ге­ли­сты и пер­вая Цер­ковь, в кото­рой напи­сано Еван­ге­лие, знали об этом из уст Самого Иисуса. Если вос­поль­зо­ваться опы­том тех изда­те­лей Еван­ге­лия, кото­рые при печати выде­ляют слова Иисуса крас­ной крас­кой, то весь рас­сказ об иску­ше­нии в пустыне надо бы печа­тать крас­ным: от начала и до конца это рас­сказ Самого Иисуса. И не стоит гадать, была ли эта встреча, так ска­зать, «физи­че­ской», или перед нами рас­сказ-притча, в кото­ром Иисус пере­даёт Свои внут­рен­ние боре­ния, – всё это ухо­дит на вто­рой план. Важно, что пове­дан­ное Иису­сом обра­щено к каж­дому из нас, как вся­кое еван­гель­ское слово. Потому не нужно пред­став­лять себе эту встречу, как на кар­ти­нах и гра­вю­рах XIX-XX вв., где изоб­ра­жа­ются Спа­си­тель и иску­ша­ю­щий Его сатана в крас­ном плаще, похо­жий на Мефи­сто­феля в испол­не­нии Шаля­пина. Луч­шая иллю­стра­ция к этому еван­гель­скому тек­сту – глу­бо­чай­шая по пси­хо­ло­гизму кар­тина И.Н. Крам­ского «Хри­стос в пустыне». Спа­си­тель сидит на камне, и мы видим на Его лице отра­же­ние напря­жён­ней­шей борьбы мыс­лей и чувств.

Эта борьба про­дол­жа­ется в людях уже две тысячи лет после Христа.

Что же гово­рит иску­си­тель Иисусу?

«Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сде­ла­лись хле­бами» (Мф.4:3).

Плос­кие белые камни иудей­ской пустыни, дей­стви­тельно, напо­ми­нают лепёшки. А каж­дый иудей знает: когда при­дёт Мес­сия, Он дол­жен устро­ить пир и всех при­гла­сить на него. Мы все – участ­ники этого пира, ибо этот пир – таин­ство Евха­ри­стии, литур­гия… Но апо­столы этого ещё не знают. Не знают этого и живу­щие в полу­го­лод­ной Пале­стине совре­мен­ники Иисуса, кото­рые ждут Мес­сию и, помня о мес­си­ан­ском пире, наде­ются, что Он решит все их эко­но­ми­че­ские про­блемы, даст им хлеба. Вот самое про­стое реше­ние всех вопро­сов – накорми голод­ных, и они пой­дут за Тобой. Ты всё можешь. Дай им хлеба, и все они ста­нут адеп­тами Твоей веры, рели­гии, кото­рую Ты им пред­ла­га­ешь. Но Иисус отвер­гает этот про­стой и, каза­лось бы, такой эффек­тив­ный путь и отве­чает сатане сло­вами из Вет­хого Завета: «Он же ска­зал, ему в ответ: напи­сано: “не хле­бом одним будет жить чело­век, но вся­ким сло­вом, исхо­дя­щим из уст Божиих”» (Мф.4:4).

Иисус отвер­гает сатану и зовёт нас отверг­нуть его.

Вто­рое иску­ше­ние. Сатана гово­рит Иисусу: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо напи­сано: “Анге­лам Своим запо­ве­дает о Тебе, и на руках поне­сут Тебя, да не пре­ткнёшься о камень ногою Твоею”» (Мф.4:6) – тут иску­си­тель повто­ряет слова из 90-го псалма, стихи 11‑й и 12‑й. Хри­стос отве­чает ему: «…напи­сано также: “не иску­шай Гос­пода Бога твоего”».

Итак: Ты сто­ишь на крыше храма, бросься вниз и при­зем­лись невре­ди­мым – и все пой­дут за Тобой.

Это иску­ше­ние – одно из самых труд­ных, сви­де­тель­ством тому исто­рия Церкви. Ибо сен­са­ция все­гда пора­жала и при­вле­кала человека.

Так было, напри­мер, с остан­ками свя­тых. В Свя­щен­ном Писа­нии нигде не ска­зано, что свя­той после смерти дол­жен оста­ваться нетлен­ным. Этого не утвер­ждал ни один цер­ков­ный писа­тель вплоть до XVII в. Однако позд­нее начи­нают акцен­ти­ро­вать вни­ма­ние на этой теме, и под воз­дей­ствием при­мера Киево-Печер­ской лавры, где тела усоп­ших мона­хов, как известно, дей­стви­тельно оста­ются нетлен­ными, к концу XIX в. почти все рос­сий­ские мона­стыри ока­зы­ва­ются запол­нены раками с остан­ками свя­тых – и очень часто это была рака с кук­лой из папье-маше. Про­стые люди бла­го­го­вейно покло­ня­лись этим гро­бам. Но вот гря­нула рево­лю­ция. Боль­ше­вики начали вскры­вать гроб­ницы свя­тых; обычно это дела­лось при­людно и руками свя­щен­но­слу­жи­те­лей. В резуль­тате сами насто­я­тели мона­сты­рей с ужа­сом были вынуж­дены при­знать, что в раках поко­и­лись куклы.

Конечно, после этого мно­гие отшат­ну­лись от Церкви. Как можно ходить в храм, гово­рили они, если веру­ю­щих пыта­ются при­влечь обма­ном?! Духо­вен­ство XIX века не смогло ска­зать «нет» вто­рому иску­ше­нию и тем обрекло себя на позор. Стре­мясь при­влечь людей к вере фено­ме­ном нетле­ния, оно оттолк­нуло их от веры ложью.

Ещё страш­нее послед­нее, тре­тье иску­ше­ние. Сатана гово­рит Спа­си­телю, пока­зы­вая на весь мир: «Всё это дам Тебе, если, пав, покло­нишься мне» (Мф.4:9).

Речь идёт здесь о мир­ской вла­сти и о «дружбе» Церкви и вла­сти. Конечно, Церкви очень удобно нахо­диться под опе­кой мир­ской вла­сти, когда та частично её финан­си­рует, опе­кает, обе­ре­гает. В Рос­сии Пра­во­слав­ная Цер­ковь до 1917 г. нахо­ди­лась именно в таком, при­ви­ле­ги­ро­ван­ном по срав­не­нию с дру­гими рели­ги­ями, поло­же­нии. Но к чему это при­вело? К тому, что «ино­родцы» часто кре­сти­лись только из карьер­ных сооб­ра­же­ний, так как в госу­дар­ствен­ных учре­жде­ниях чело­века не спра­ши­вали, верит он в Бога или нет, а тре­бо­вали справку о кре­ще­нии, и если тот её пред­став­лял, все огра­ни­че­ния с него сни­ма­лись, его брали на любую работу, он мог посе­литься в любом городе Рос­сий­ской импе­рии. Иудеям, напри­мер, не раз­ре­ша­лось жить во мно­гих обла­стях и боль­ших горо­дах Рос­сии. Справка о кре­ще­нии (всего лишь справка) сни­мала все огра­ни­че­ния.. Это страшно, потому что при­во­дило к появ­ле­нию фор­маль­ных, или, как гово­рил в IV в. Авгу­стин, номи­наль­ных хри­стиан, а чест­ных людей, даже веру­ю­щих, оттал­ки­вало от Церкви.

Когда в IV в. при визан­тий­ском импе­ра­торе Фео­до­сии Цер­ковь была объ­яв­лена госу­дар­ствен­ной, то все вче­раш­ние языч­ники, чтобы не поте­рять жиз­нен­ные блага, тут же кре­сти­лись Так муче­ни­че­ская Цер­ковь, состо­яв­шая прежде из истинно веру­ю­щих людей, пре­вра­ти­лась в аморф­ную струк­туру, вобрав­шую в себя веру­ю­щих, полу­ве­ру­ю­щих и вовсе не веру­ю­щих во Хри­ста, но кре­стив­шихся, чтобы иметь опре­де­лён­ные льготы или про­сто не попасть в число диссидентов.

Стра­шен союз Церкви с мир­ской вла­стью. Он быстро запол­няет храмы людьми, при­хо­дя­щими не по зову сердца, а из корыст­ных побуж­де­ний, и про­сто кон­фор­ми­стами, кото­рые верят (не заду­мы­ва­ясь) в то, что реко­мен­до­вано властями.

До рево­лю­ции у тех, кто состоял на госу­дар­ствен­ной службе, тре­бо­вали справку о гове­нии. А сего­дня в пра­во­слав­ных гим­на­зиях у детей спра­ши­вают, в какую цер­ковь ходят их роди­тели, часто ли при­ча­ща­ются, кто их духов­ный отец и т. д. Всё это к духов­ной жизни хри­сти­а­нина не имеет ника­кого отно­ше­ния. Вопрос о том, часто ли ты при­ча­ща­ешься, кто твой духов­ный отец и из какого ты при­хода, может быть задан в очень дели­кат­ной форме и только очень близ­ким чело­ве­ком либо у ана­лоя, когда на нем лежат Еван­ге­лие и крест, то есть на испо­веди – и нигде больше! Страшно, когда в доку­мен­тах фигу­ри­рует запись о при­над­леж­но­сти к тому или иному веро­ис­по­ве­да­нию и когда об этом спра­ши­вают в офи­ци­аль­ном учреждении.

Когда Цер­ковь попа­дает под опеку госу­дар­ства, её путь начи­нает дефор­ми­ро­ваться. Вот что писала в 1936 г. о фено­мене облас­кан­но­сти Церкви госу­дар­ством мать Мария (Скоб­цова): «Цер­ков­ная жизнь посте­пенно пере­рож­да­ется по типу любого чело­ве­че­ского уста­нов­ле­ния, Цер­ковь ста­но­вится ведом­ством, ком­про­ме­ти­ру­ется госу­дар­ствен­ными, под­час язы­че­скими иде­а­лами. Эта отрав­лен­ность цер­ков­ного орга­низма под­час захо­дит так далеко, что даже цер­ков­ные иерархи утвер­ждают, напри­мер, оправ­ды­ва­е­мость смерт­ной казни с точки зре­ния хри­сти­ан­ства… При­над­леж­ность к Церкви ста­но­вится обя­за­тель­ной с госу­дар­ствен­ной точки зре­ния, Цер­ковь широко рас­про­стра­ня­ется, меха­ни­че­ски вклю­чая в свой состав всех слу­жа­щих, при­над­ле­жа­щих дан­ному госу­дар­ству… Хри­стова истина под­ме­ня­ется бес­чис­лен­ными пра­ви­лами, кано­нами, тра­ди­ци­ями, внеш­ними обря­дами…» (Мать Мария. Вос­по­ми­на­ния. Ста­тьи. Очерки. – Paris, YMCA-PRESS, 1992. С. 240–241).

В боль­шин­стве стран, осво­бо­див­шихся от тота­ли­та­ризма (в Польше, Вен­грии, Эсто­нии, Лат­вии и Литве), Цер­ковь, будь то Като­ли­че­ская, Люте­ран­ская или Пра­во­слав­ная, начи­нает пре­тен­до­вать на роль госу­дар­ствен­ной. И люди от нее тут же отшатываются.

В про­шлом веке рос­сий­ская интел­ли­ген­ция именно в силу сво­его непри­я­тия госу­дар­ствен­ной идео­ло­гии храмы почти не посе­щала и в сущ­но­сти вообще была вне Церкви. В цер­ковь ходили в основ­ном про­стые люди, не читав­шие газет, Пуш­кина и Лер­мон­това, Тол­стого и Досто­ев­ского. Они жили в дерев­нях, моли­лись Богу, и всё, что дела­лось за пре­де­лами деревни, их не вол­но­вало. Эти люди не поте­ряли веру, ибо Гос­подь спас их, если так можно выра­зиться, от куль­туры, от обра­зо­ван­но­сти и про­сто от инфор­ми­ро­ван­но­сти о том, что про­ис­хо­дит вокруг. Они ходили в цер­ковь, любили Бога и чув­ство­вали себя в храме, как дома. Хуже было людям обра­зо­ван­ным. Они видели, что Цер­ковь стала частью госу­дар­ствен­ного аппа­рата, сво­его рода поли­цей­ским ведом­ством в духов­ной сфере, и, разу­ме­ется, не могли при­над­ле­жать к такой Церкви. И лишь очень немно­гие из рос­сиян пони­мали, что ого­су­дар­ствлен­ность Церкви сви­де­тель­ствует не про­тив Церкви, а про­тив госу­дар­ства, её пора­бо­тив­шего. То же было в XIX в. и в Европе: ничтожно мало фран­цу­зов, ита­льян­цев, нем­цев и т. д. посе­щали като­ли­че­ские храмы и люте­ран­ские кирхи. В цер­ковь и там ходили либо про­стые люди, либо те очень немно­гие интел­ли­генты, кото­рые смогли уви­деть в рели­гии не рутину, а при­сут­ствие Божие.

Рели­ги­оз­ность обра­зо­ван­ного чело­века в про­шлом веке реа­ли­зо­вы­ва­лась вне Церкви, в форме нецер­ков­ного мисти­цизма и роман­ти­че­ского порыва к Богу.

В Европе отно­ше­ние к Церкви стало меняться давно, там появи­лись истинно веру­ю­щие – прежде всего среди людей искус­ства. У нас же этот про­цесс только начи­на­ется. В начале века интел­ли­ген­ция пошла было в Цер­ковь; Н.А. Бер­дяев, B.С. Соло­вьёв и дру­гие уви­дели и сумели ска­зать своим чита­те­лям, что та зем­ная Цер­ковь, кото­рая устами свя­щен­ни­ков доно­сит на при­хо­жан, выдаёт справки о гове­нии и делит людей на «белых» и «чёр­ных», пра­во­слав­ных и ино­вер­цев, – это не Цер­ковь Хри­стова, кото­рую врата адовы не одо­леют, что в истин­ной Церкви нас ждут не те или иные уста­нов­ле­ния, а Сам Хри­стос, что вся эта госу­дар­ствен­ная мерт­вен­ность не каса­ется таин­ства Евха­ри­стии. Люди начали тогда пони­мать это. Но гря­нула революция…

Сего­дня интел­ли­ген­ция воз­вра­ща­ется в Цер­ковь. Поэтому осо­бенно страшно, что красно-корич­не­вые силы всё время пыта­ются «при­ва­ти­зи­ро­вать» пра­во­сла­вие, пре­вра­тить его в своё ору­жие. Нестер­пимо больно порой читать в «пра­во­слав­ной» прессе, что Рос­сия должна быть госу­дар­ством для рус­ских, а пра­во­сла­вие – госу­дар­ствен­ной рели­гией; что в каж­дом полку вме­сто полит­рука дол­жен быть батюшка, и лучше, если батюш­ками ста­нут быв­шие полит­руки, т. к. у них есть опыт работы с сол­да­тами… Всё это, разу­ме­ется, оттал­ки­вает неве­ру­ю­щих от Церкви (хотя на самом деле нет людей неве­ру­ю­щих – есть пока не веру­ю­щие, или ещё не веру­ю­щие). Об этом нужно серьёзно заду­маться. Нужно пом­нить ответ Иисуса на тре­тье иску­ше­ние: «отойди от Меня, сатана; ибо напи­сано: “Гос­поду Богу тво­ему покло­няйся, и Ему одному служи”».

Не слу­чайно рас­сказ об иску­ше­ниях Иисуса при­ве­дён в самом начале Еван­ге­лия. Даже те, кто не дой­дёт до Нагор­ной про­по­веди, успеют в тече­ние пер­вого часа зна­ком­ства с еван­гель­ским тек­стом про­чи­тать эту уди­ви­тель­ную повесть, в кото­рой зна­чимо каж­дое слово.

И не слу­чайно все три ответа взяты Иису­сом из Вет­хого Завета, из 4‑й главы Вто­ро­за­ко­ния, книги, где в Биб­лии впер­вые гово­рится о любви Бога к нам.

Нам кажется, что любовь Божия – это что-то само собой разу­ме­ю­ще­еся. Вроде бы каж­дый ребё­нок из хри­сти­ан­ской семьи с ран­него дет­ства знает, что это такое. Но не слу­чайно в Биб­лии речь о любви Божией захо­дит не на пер­вых стра­ни­цах, а только в конце Пяти­кни­жия. Сразу, без опыта молитвы и духов­ной жизни понять, что такое Его любовь, невозможно.

Воз­вра­ща­ясь к отве­там Спа­си­теля сатане, оста­но­вимся на двух поня­тиях – «сердце» и «любовь». Без сердца нет веры, нет хри­сти­ан­ства. И без любви нет хри­сти­ан­ства, нет пра­во­сла­вия. Эти два поня­тия – поиски Бога серд­цем и Божия любовь к нам – появ­ля­ются лишь в пятой, послед­ней книге Закона. Именно из этой книги Иисус берёт ответы на вопросы иску­си­теля. В сущ­но­сти, во всех трёх слу­чаях Он даёт один ответ – сердце горя­щее, напол­нен­ное любовью.

Несколько иначе, чем в Еван­ге­лии от Мат­фея, рас­ска­зано об иску­ше­нии Иисуса диа­во­лом в Еван­ге­лии от Луки. В нём изме­нён поря­док иску­ше­ний. Вна­чале речь идёт о камне, кото­рый сатана пред­ла­гает пре­вра­тить в хлеб, затем он иску­шает Иисуса вла­стью и, нако­нец, пред­ла­гает Ему спрыг­нуть с крыши Храма в Иеру­са­лиме. Дело в том, что вообще в Еван­ге­лии от Луки дей­ствие про­ис­хо­дит не про­сто в Иеру­са­лиме, а в Храме, кото­рый играет в повест­во­ва­нии огром­ную роль. Здесь вто­рое иску­ше­ние Иисуса пере­не­сено на тре­тье место именно для того, чтобы закон­чить рас­сказ в Храме.

В Еван­ге­лии от Марка, несмотря на пре­дель­ную крат­кость этого даже не рас­сказа, а упо­ми­на­ния об иску­ше­ниях в пустыне, есть один штрих – об Иисусе гово­рится: «и был со зве­рями» (Мк.1:13). Как истол­ко­вать это заме­ча­ние? Для этого надо открыть Вет­хий Завет, про­ро­че­ство Исайи, там, где про­рок гово­рит о Мес­сии, о том вре­мени, когда при­дёт Он в мир:

«Тогда волк будет жить вме­сте с ягнён­ком, и барс будет лежать вме­сте с коз­лён­ком; и телё­нок, и моло­дой лев, и вол будут вме­сте, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с мед­ве­ди­цею, и детё­ныши их будут лежать вме­сте, и лев, как вол, будет есть солому. И мла­де­нец будет играть над норою аспида, и дитя про­тя­нет руку свою на гнездо змеи»

(Ис.11:6–8).

 

Кар­тина, нари­со­ван­ная в про­ро­че­стве Исайи, и име­ется в виду в Еван­ге­лии от Марка.

Это место из Исайи глу­бо­чай­шим обра­зом пора­зило гре­че­ских и рим­ских писа­те­лей. Именно об этом напи­сана, напри­мер, 4‑я эклога Вер­ги­лия. Мало кто про­шёл мимо этой кар­тины гар­мо­нии, кото­рая насту­пит с при­хо­дом Мес­сии. Гар­мо­нии, кото­рая рас­про­стра­нится не только на разум­ную часть тво­ре­ния, чело­ве­че­ство, но и на природу.

Из опыта свя­тых мы знаем, что, когда Бог вхо­дит в жизнь чело­века, дикие живот­ные ста­но­вятся подле него руч­ными. Мы знаем о мед­веде, кото­рый при­хо­дил к пре­по­доб­ному Сер­гию, о льве, посе­щав­шем пре­по­доб­ного Гера­сима, о волке, усми­рён­ном свя­тым Фран­цис­ком, – это сви­де­тель­ства, при­шед­шие из рус­ской глу­бинки (в пер­вом при­мере), с Востока (во вто­ром), из Европы (в тре­тьем). Дикая при­рода живот­ных отсту­пила перед тем све­том Хри­ста, кото­рый исхо­дил от святых.

…Кон­чи­лись сорок дней поста. Иисус отве­тил на три иску­си­тель­ных вопроса сатаны, по-чело­ве­че­ски вырос, укре­пился. Вот ответ на вопрос о важ­но­сти поста для нас Пост дол­жен нас не ослаб­лять, а укреп­лять. И если после Вели­кого поста мы при­хо­дим к Пасхе ослаб­лен­ными, зна­чит, мы что-то делаем не так. Пост – все­гда иску­ше­ние, но он дол­жен в конце кон­цов нас укре­пить, это еван­гель­ский кри­те­рий истин­ного поста. Ибо пост – это не диета, а школа жизни во Христе.

Вер­нув­шись к людям, Иисус посе­ля­ется в Капер­на­уме, в Гали­лее, и начи­нает Свою про­по­ведь среди языч­ни­ков. Он начи­нает ее сло­вами: «Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное» (Мф.4:17). До Него именно этим при­зы­вом – «покай­тесь» – начал свою про­по­ведь Пред­теча; и теперь это слово ста­но­вится пер­вым и, может быть, глав­ным в про­по­веди Иисуса.

Что такое пока­я­ние? Мы часто не в силах отве­тить на этот вопрос. Для нас пока­яться – зна­чит при­знать свои грехи. Мы при­хо­дим на испо­ведь, чтобы рас­ска­зать свя­щен­нику о себе что-то пло­хое. Но про­хо­дит две-три недели, и мы снова вынуж­дены рас­ска­зы­вать ему о том же самом. Зна­чит, пока­я­ние наше не состоялось.

Дей­стви­тельно, в совре­мен­ном рус­ском языке слово «пока­я­ние» не несет боль­шой эмо­ци­о­нально-смыс­ло­вой нагрузки. А в иврите слово тшува озна­чает «пово­рот», от гла­гола шув – «пово­ра­чи­вать». Это соот­вет­ствует сла­вян­скому «обра­титься», т. е. оста­но­виться на дороге, по кото­рой шли от Бога, повер­нуться и пойти к Богу. Это и есть пока­я­ние. К этому при­зы­вает Иисус. Он не гово­рит: посыпьте голову пеп­лом, разо­рвите свои одежды, рас­ска­жите, какие вы пло­хие. Спа­си­тель гово­рит: оста­но­ви­тесь и повер­ни­тесь. Вы шли от Бога – теперь идите к Богу. Когда мы при­хо­дим к таин­ству испо­веди – вот оно, наше пока­я­ние, наша оста­новка. После этой оста­новки очень важно идти к Богу. Мне кажется, что в этом кон­тек­сте лучше упо­треб­лять слово «обра­ще­ние», тем более, что оно есть в нашей тра­ди­ции, в сла­вян­ском языке Это очень выра­зи­тель­ное слово – «обра­титься» – зна­чит: повер­нуть туда, куда нас зовёт Отец.

Иисус гово­рит нам: «Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное». Очень важно здесь слово «при­бли­зи­лось». Оно напо­ми­нает нам о молитве «Отче наш», где мы гово­рим: «да при­и­дет Цар­ствие Твоё…» Если Цар­ство при­бли­зи­лось, зна­чит, оно уже есть. Сло­вами «при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное» Гос­подь гово­рит нам, что оно уже насту­пило. Не Спа­си­тель, не еван­ге­ли­сты и не хри­сти­ане при­ду­мали такое выра­же­ние – Мел­кут Яхве (Цар­ство Божие). Оно было зна­комо всем совре­мен­ни­кам Иисуса из их вет­хо­за­вет­ной рели­гии. Для иудея Цар­ство Небес­ное (слово «Небес­ное» заме­няет здесь слово «Божие», чтобы не упо­треб­лять лиш­ний раз имя Все­выш­него) – это далё­кое буду­щее чело­ве­че­ства, а для нас – сего­дняш­ний день. И наша задача – уви­деть его, понять, что оно при­бли­зи­лось и уже среди нас.

В Еван­ге­лии от Луки Спа­си­тель гово­рит: «Не при­дёт Цар­ствие Божие при­мет­ным обра­зом… Ибо вот, Цар­ствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:20–21).

Дей­стви­тельно, внутри нас всех, внутри Церкви есть Цар­ство Божие. «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», – гово­рит Гос­подь в Еван­ге­лии от Мат­фея (18:20).

Как гово­рит мать Тереза из Каль­кутты, Бог, Цар­ство Небес­ное про­яв­ля­ется в том, как мы отно­симся друг к другу. Это Цар­ство уже есть и имеет своих граж­дан: пре­по­доб­ных Сера­фима, Нико­лая, Сер­гия, Алек­сандра Нев­ского и дру­гих свя­тых. Не слу­чайно же во время Литур­гии, совер­шая таин­ство Евха­ри­стии, мы читаем молитву:

«Достойно и пра­ведно Тя пети 1, Тя бла­го­сло­вити, Тя хва­лити, Тя бла­го­да­рити, Тебе покло­ня­тися на вся­ком месте вла­ды­че­ства Тво­его: Ты бо еси 2 Бог неиз­ре­чен, недо­ве­дом, неви­дим, непо­сти­жим, присно сый, такожде сый 3, Ты, и Еди­но­род­ный Сын, и Дух Твой Свя­тый; Ты от небы­тия в бытие нас при­вел еси, и отпад­шия воз­ста­вил еси паки 4, и не отсту­пил еси вся творя, дон­деже 5 нас на небо воз­вел еси, и Цар­ство Твое даро­вал еси будущее…»

1 Вос­пе­вать 2 ИбоТы 3 Все­гда сущий, неиз­мен­ный 4 После нашего паде­ния вновь под­нял нас 5 Пока.

 

То Цар­ство, кото­рое Гос­подь даро­вал нам, ста­но­вится реаль­ным Цар­ством. Для иудея Вет­хого Завета оно – в буду­щем. А нам оно даро­вано уже теперь.

В сред­ние века быто­вала точка зре­ния, имев­шая соци­аль­ную подо­плеку – кому плохо живется на земле, будет хорошо на небе. Это дей­стви­тельно как-то уте­шало людей. Но к про­по­веди Спа­си­теля это не имеет ника­кого отно­ше­ния. В Цар­ство Небес­ное мы вхо­дим уже здесь, на земле. Там про­сто ста­нет ясно, кто про­си­яет сразу, а кто будет ждать, пока свя­тые отмо­лят его грехи. Наша задача заклю­ча­ется в том, чтобы войти в Цар­ство самим и вве­сти в него дру­гих уже теперь, не после смерти, а при жизни.

«Цар­ство Божие – внутри нас» (Лк.17:21). Именно так это зву­чит в пере­воде на фран­цуз­ский и англий­ский языки, так и в рус­ском пере­воде под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана – «внутри нас». Это очень важ­ное место, меня­ю­щее все акценты, во мно­гом изме­ня­ю­щее наше пони­ма­ние Бла­гой Вести.

Но что про­ис­хо­дит с Цар­ством, кото­рое уже про­по­ве­ду­ется, кото­рое среди нас? Иоанн Кре­сти­тель аре­сто­ван и обез­глав­лен, а Спа­си­тель по поводу его судьбы гово­рит: «От дней же Иоанна Кре­сти­теля доныне Цар­ство Небес­ное силою берется, и упо­треб­ля­ю­щие уси­лие вос­хи­щают его» (Мф.11:12).

Слова «Цар­ство Небес­ное силою берётся» и вся фраза до конца – одно из тем­ных мест Еван­ге­лия. Обычно это тол­ку­ется таким обра­зом: чтобы войти в Цар­ство Небес­ное, нужны уси­лия. Оте­че­ствен­ные тол­ко­ва­тели гово­рят, напри­мер, что для этого нужно изу­чать Свя­щен­ное Писа­ние, в совер­шен­стве овла­дев сла­вян­ским язы­ком. Но трудно пред­ста­вить себе, как чело­век, от зари до зари рабо­та­ю­щий в поле или на заводе, может овла­деть сла­вян­ским язы­ком. Конечно, это не пред­став­ляет осо­бого труда, напри­мер, для мос­ков­ской интел­ли­ген­ции. Но Цер­ковь создана Гос­по­дом не только для неё, она создана для всех и каж­дого, и все в ней равны. Поэтому при­зыв «изу­чайте – тогда пой­мёте» пред­став­ля­ется спорным.

В гре­че­ском тек­сте 11-го стиха упо­треб­лён гла­гол биа’дзо – «под­вер­гать наси­лию». Зна­чит, речь здесь идёт о том, что Цар­ство Небес­ное под­вер­га­ется наси­лию. Это каса­ется судьбы не только Иоанна Кре­сти­теля, но и всех тех хри­стиан, кото­рые позже будут схва­чены, заму­чены, каз­нены. Это зна­чит, что Цар­ство Небес­ное под­вер­га­ется наси­лию со сто­роны секу­ляр­ного, враж­деб­ного Богу мира.

Так что здесь Хри­стос гово­рит нам совсем не о том, что мы должны пред­при­ни­мать уси­лия, чтобы войти в Цар­ство Небес­ное. Здесь речь о дру­гом: Цар­ство Божие, как только оно ста­но­вится сколько-нибудь види­мым для людей, тут же ста­но­вится объ­ек­том атаки и наси­лия. При­ме­ров тому мно­же­ство. И глав­ный при­мер – Крест, на кото­ром был рас­пят Хри­стос. Ещё – муче­ники, от Иоанна Пред­течи до сего­дняш­них. При­чём муче­ники – это не только те, кто был насиль­ствен­ным путём лишён жизни. Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский, уди­ви­тельно пере­да­ю­щий нам свет Хри­стов, духо­нос­ный, заме­ча­тель­ный свя­той, кото­рого мы так любим, тоже был сво­его рода муче­ни­ком. Ведь всю жизнь его пре­сле­до­вали цер­ков­ные власти.

Вообще цар­ская Рос­сия вовсе не была стра­ной бла­гостно-хри­сти­ан­ской, и девят­на­дца­тый век совсем не был золо­тым веком пра­во­сла­вия, как это любят сей­час изоб­ра­жать. Это было без­бож­ное госу­дар­ство, быть может, одно из самых без­бож­ных на земле. При­чём именно по той при­чине, что оно не выдер­жало тре­тьего иску­ше­ния и пошло по пути госу­дар­ствен­ного пра­во­сла­вия, гру­бей­шей под­мены рели­гии духа и сердца рели­гией внеш­них форм, парад­ного и показ­ного благочестия.

Страшно, что при цар­ской вла­сти в зда­нии Две­на­дцати кол­ле­гий (мини­стерств) в Санкт-Петер­бурге было место и для ведом­ства по делам рели­гий, при­чём появи­лось оно, в сущ­но­сти, уже в допет­ров­ские вре­мена, при­бли­зи­тельно в сере­дине XV в. Ого­су­дар­ствле­ние Церкви при­вело к тому, что к концу XIX в. в Рос­сии стало стыдно быть пра­во­слав­ным чело­ве­ком. Та самая Цер­ковь, к кото­рой при­над­ле­жали Сера­фим Саров­ский и Тихон Задон­ский, управ­ля­лась чинов­ни­ками в гене­раль­ских мундирах.

Обо всём этом ска­зано в Еван­ге­лии. И чем ярче Цар­ство Небес­ное про­яв­ляет себя, тем более дерзко дей­ствуют гра­би­тели. Это один из основ­ных момен­тов в исто­рии христианства.

Когда-то один из епи­ско­пов на вопрос ино­стран­ного жур­на­ли­ста, гонима ли Цер­ковь в Совет­ском Союзе, отве­тил, что Цер­ковь все­гда гонима. И это дей­стви­тельно так, такова при­рода Церкви. Если её не гонят «физи­че­ски», то это дела­ется в какой-то изощ­рён­ной форме, что ещё хуже.

Говоря о том, что Цар­ство Небес­ное уже здесь, Иисус при­зы­вает нас. Пер­вое, что Он делает, – соби­рает уче­ни­ков. Он видит Симона и Андрея, заки­ды­ва­ю­щих сеть, и гово­рит им: «Идите за Мною, и Я сде­лаю вас лов­цами чело­ве­ков» (Мф.4:19). Если пере­ве­сти дословно, то полу­чится: «Вы будете рыбо­ло­вами человеков».

Начи­ная с XVIII в. это выра­же­ние – «ловцы чело­ве­ков» – очень полю­били ате­и­сты. Они гово­рили, что цер­ков­ники – ловцы, зама­ни­ва­ю­щие людей в свои сети. Газета «Правда» и дру­гие подоб­ные изда­ния посто­янно исполь­зо­вали этот «фра­зео­ло­гизм», видя в нём какой-то нега­тив­ный отте­нок. Но на языке еван­гель­ском это нечто совсем другое.

В Биб­лии вода все­гда сим­во­ли­зи­рует смерть. Вспом­ним пса­лом: «Из глу­бины взы­ваю к Тебе, Гос­поди. Гос­поди! услыши голос мой. Да будут уши Твои вни­ма­тельны к голосу моле­ний моих» (Пс.129:1–2).

Из какой глу­бины взы­вает моля­щийся? Из глу­бины вод, топя­щих его. В дру­гом псалме гово­рится: «Если бы не Гос­подь был с нами… воды пото­пили бы нас» (Пс.123:1,4).

Чело­ве­че­ство эпохи заката гре­че­ской куль­туры на рубеже нашей эры жило, раз­ди­ра­е­мое чудо­вищ­ным стра­хом перед смер­тью. Такого страха чело­ве­че­ство ещё не знало. Гоме­ров­ские герои тоже боя­лись смерти, но во вре­мена гре­че­ского полиса этот страх про­шёл. Греки очень любили свои полисы и поэтому думали: я умру, но полис оста­нется. Потом, когда полис­ная система стала рас­па­даться, страх перед смер­тью вновь стал воз­вра­щаться к людям. К тому вре­мени, когда Иисус начал Свою про­по­ведь, этот страх достиг апо­гея и бук­вально пара­ли­зо­вал жизнь антич­ного общества.

Мы, конечно, не в такой сте­пени хри­сти­ане, чтобы не бояться смерти. Но часто за страх перед смер­тью мы при­ни­маем боязнь смерти наших близ­ких. Этот страх имеет дру­гую при­роду и ника­кого отно­ше­ния к страху смерти не имеет, это про­сто боль за наших близ­ких. Страх смерти пре­одо­ле­ва­ется, когда не боишься соб­ствен­ной смерти. Своей про­по­ве­дью Хри­стос дал людям нечто такое, что они пере­стали бояться смерти, Он выта­щил их из пучины вод, сим­во­ли­зи­ру­ю­щих смерть, изба­вил от страха, спас. Вот почему Он делает апо­сто­лов именно лов­цами чело­ве­ков, кото­рые, подобно рыбо­ло­вам, вытас­ки­ва­ю­щим рыбу из воды, вытас­ки­вают нас из пучины страха перед смертью.

Пла­тон ска­зал одна­жды, что мы, люди, те впа­дины Земли, в кото­рых живём, при­ни­маем за Землю, а воз­дух – за небо. Если бы мы вдруг уви­дели под­лин­ную Землю и под­лин­ное небо, мы в них ничего не поняли бы, как ничего не пони­мает рыба, выта­щен­ная из воды. Оттал­ки­ва­ясь от этого пла­то­нов­ского образа, можно ска­зать, что в хри­сти­ан­стве чело­век дей­стви­тельно начи­нает чув­ство­вать под­лин­ность жизни. В пер­вый момент у него насту­пает шок, как у выта­щен­ной из воды рыбы. Опыт пока­зы­вает, что люди, открыв­шие для себя Бога, несколько меся­цев, а то и год-пол­тора живут в каком-то необыч­ном состо­я­нии, не пони­мая, что с ними про­ис­хо­дит, что про­изо­шло с миром – они уви­дели его совер­шенно новыми гла­зами. Гос­подь Сво­ими руками, руками Своих апо­сто­лов вытас­ки­вает чело­века из пучины преж­ней жизни, откры­вая ему новую дей­стви­тель­ность, сна­чала этому чело­веку абсо­лютно непо­нят­ную, пуга­ю­щую, ввер­га­ю­щую его в рас­те­рян­ность. Но со вре­ме­нем всё встает на свои места. Таков путь к Богу.

 

^ Начало проповеди

Кре­стив­шись, Иисус начи­нает Свою про­по­ведь. Она, соб­ственно, и состав­ляет содер­жа­ние Еван­ге­лия. Всё осталь­ное зани­мает срав­ни­тельно неболь­шое место. Хотя и про­по­ведь в Еван­ге­лии – не самое важ­ное, потому что самое важ­ное в нём – Сам Христос.

Встреча с Ним про­ис­хо­дит в жизни каж­дого из нас. И нико­гда нельзя ска­зать, в какой именно момент это может слу­читься, на какой из стра­ниц Еван­ге­лие пере­ста­нет быть для нас кни­гой и ста­нет клю­чом к живому диа­логу со Хри­стом. Зара­нее пред­ска­зать это невоз­можно. Поэтому каж­дый дол­жен научиться читать Еван­ге­лие само­сто­я­тельно и ни в коем слу­чае не под­ме­нять чте­ние Еван­ге­лия чте­нием тол­ко­ва­ний. Тол­ко­ва­ние может только наве­сти на какую-то методу, на какой-то спо­соб, кото­рый нам под­хо­дит; оно помо­жет понять, но не заме­нит Слова Божи­его. Через тол­ко­ва­ния встречи со Хри­стом не про­изой­дёт. Это важно понять, потому что чело­век конца два­дца­того века скло­нен к такого рода под­ме­нам. Наша задача – научиться тому, что в сред­ние века назы­вали lectio divina – «боже­ствен­ное чте­ние», вклю­ча­ю­щее в себя молит­вен­ное осмыс­ле­ние тек­ста и раз­мыш­ле­ние над ним, из чего вырас­тает наша соб­ствен­ная к Богу обра­щён­ная молитва.

В еже­днев­ной прак­тике чте­ния Еван­ге­лия очень важно идти именно этим путём – чтобы из еван­гель­ского тек­ста вырас­тала наша лич­ная молитва, чтобы научиться гово­рить со Христом.

Нужно уметь вгля­ды­ваться в два-три, пусть несо­вер­шен­ных, пере­вода, кото­рые есть под руками. Даже сопо­став­ле­ние сла­вян­ского тек­ста с Сино­даль­ным пере­во­дом даёт очень много – при­том, что каж­дый из пере­во­дов сам по себе может ока­заться для чита­теля не так уж и ценен: Сино­даль­ный стра­дает мно­же­ством недо­чё­тов, сла­вян­ский про­сто уста­рел. И тем не менее при сли­че­нии их мно­гие труд­ные места проясняются.

…Кре­стив­шись, Иисус при­хо­дит в Свой город, в Наза­рет. В суб­бот­ний день в сина­гоге Ему подают сви­ток – книгу про­рока Исайи. Раз­вер­нув, Он начи­нает читать:

«…“Дух Гос­по­день на Мне; ибо Он пома­зал Меня бла­го­вест­во­вать нищим и послал Меня исце­лять сокру­шён­ных серд­цем, про­по­ве­до­вать плен­ным осво­бож­де­ние, сле­пым про­зре­ние, отпу­стить изму­чен­ных на сво­боду, про­по­ве­до­вать лето Гос­подне бла­го­при­ят­ное”. И, закрыв книгу и отдав слу­жи­телю, сел; и глаза всех в сина­гоге были устрем­лены на Него. И Он начал гово­рить им: ныне испол­ни­лось писа­ние сие, слы­шан­ное вами»

(Лк.4:18–21).

 

Здесь перед нами опи­са­ние суб­бот­него бого­слу­же­ния в сина­гоге, в выс­шей сте­пени напо­ми­на­ю­щее то, что про­ис­хо­дит каж­дый вос­крес­ный день в любом пра­во­слав­ном храме. Иисус читает Слово Божие, затем отдаёт сви­ток слу­жи­телю, кото­рый его уно­сит, и начи­нает про­по­ведь на тему только что про­чи­тан­ного тек­ста: «Ныне испол­ни­лось писа­ние сие, слы­шан­ное вами». Здесь опять связь между Вет­хим и Новым Заве­тами – не только на уровне тек­ста, но и в плане бого­слу­же­ния. Наше ново­за­вет­ное бого­слу­же­ние выросло из ветхозаветного.

Итак, «Дух Гос­по­день на Мне, ибо Он пома­зал Меня», т. е. сде­лал Меня Хри­стом, чтобы воз­ве­щать Бла­гую Весть нищим. Бла­гая Весть – Еван­ге­лие, воз­ве­ща­е­мое нищим. «Бла­женны нищие…», начало Нагор­ной про­по­веди, – оно отсюда, из того места 61‑й главы книги про­рока Исайи, что было про­чи­тано в суб­бот­ний день в сина­гоге Наза­рета. Именно в этот момент, про­чи­тав это место, Иисус в пер­вый раз обра­тился к людям с тем, из чего потом вырас­тет Нагор­ная проповедь.

Заме­тим в каче­стве пред­ва­ри­тель­ного наблю­де­ния: в Новом Завете при­сут­ствуют как мини­мум три вари­анта Нагор­ной про­по­веди. Пер­вый – в 4‑й главе Еван­ге­лия от Луки, вто­рой – там же, глава 6‑я, начи­ная с 20-го стиха, нако­нец, тре­тий – в Еван­ге­лии от Мат­фея, глава 5‑я. Поэтому, чтобы пол­нее понять Нагор­ную про­по­ведь, мы должны сли­чить эти три её вари­анта. Только сде­лав это, можно услы­шать, что гово­рит нам Хри­стос; если не попы­таться сопо­ста­вить их, полу­чится в выс­шей сте­пени поверх­ност­ное чте­ние, духовно непо­лез­ное и пол­ное под­мен – когда мы вкла­ды­ваем свои мысли в еван­гель­ские слова и таким обра­зом под­ме­няем ими то, что гово­рит нам Хри­стос. Полу­ча­ется демон­стра­ция сво­его «я» на фоне Еван­ге­лия, а не духов­ное чте­ние. Вот ещё одно объ­яс­не­ние того, почему Еван­ге­лие в Новом Завете дове­дено до нас не один, а четыре раза, почему Новый Завет вклю­чает в себя бла­го­вест­во­ва­ния от Мат­фея, Марка, Луки и Иоанна, а не какое-то одно син­те­ти­че­ское повествование.

«Дух Гос­по­день на Мне; ибо Он пома­зал Меня бла­го­вест­во­вать нищим…» Хри­стос – Маши­а’х, что на иврите зна­чит «пома­зан­ник», при­зван­ный «бла­го­вест­во­вать нищим». Отсюда слова «бла­женны нищие» в пер­вом вари­анте Нагор­ной про­по­веди. «И послал Меня исце­лять сокру­шён­ных серд­цем…» Здесь вспо­ми­на­ется 50‑й пса­лом, стих 19‑й: «Сердца сокру­шён­ного и сми­рен­ного Ты не пре­зришь, Боже» и дру­гие стихи.

«И послал Меня исце­лять…». Иисуса посы­лает Бог, а Иисус посы­лает уче­ни­ков, апо­сто­лов. Слово «апо­стол» и озна­чает «послан­ный». На иврите это шали’я, во мно­же­ствен­ном числе – шелю­хи’м. В Вет­хом Завете это слово обычно при­ме­ня­ется к про­ро­кам Илие и Ели­сею. Заду­май­тесь, и вы пой­мете, что слу­же­ние этих двух про­ро­ков отли­ча­ется от слу­же­ния осталь­ных (насколько мы можем судить, исходя из биб­лей­ских тек­стов). Те, дру­гие, были посланы, чтобы воз­ве­щать. А Илия и Ели­сей не только воз­ве­щают, но и исце­ляют и вос­кре­шают. При­чём кого? Кто такая вдова из Сарепты Сидон­ской, у кото­рой Илия вос­кре­шает сына? Кто такой Нее­ман, кото­рого Ели­сей исце­ляет от про­казы? Языч­ники. Они языч­ники и поэтому в боль­шей сте­пени открыты Богу, чем люди Писа­ния, иудеи. Пара­док­сально, что иудеям Бог явился через Мои­сея в купине, дал запо­веди, Закон, открыл Себя; а языч­ни­кам Он не являлся, но именно они, языч­ники, ока­зы­ва­ются более вос­при­им­чи­выми к тому, что Он делает среди людей, с людьми. Почему?

Потому что в их язы­че­ском созна­нии ещё не сло­жился образ Бога, кото­рым они под­ме­нили бы Бога Живого. В созна­нии же иудея ко вре­мени Илии-про­рока такой образ уже сло­жился. Поэтому, когда про­ис­хо­дит что-то, не соот­вет­ству­ю­щее его пред­став­ле­ниям о Боге, иудей про­сто не вос­при­ни­мает про­ис­хо­дя­щего. Бог тво­рит чудеса, а чело­век их тво­рить не может – для иудеев это акси­ома, поэтому они отвер­гают чудеса, кото­рые Бог тво­рит руками Илии и Ели­сея. В их созна­нии застыло: чудо­тво­рец только один – Бог. Без сомне­ния, это так, но того, что Бог может тво­рить чудеса руками людей, они уже при­нять не могут, потому что фор­мула «чудо­тво­рец один только Бог» засло­няет от них дей­ствия Бога, ста­но­вится в их созна­нии лож­ным богом, закры­вает от них реаль­ность. Посылка «Никто не может тво­рить чудеса и про­щать грехи, кроме Бога» – вер­ная. Но она при­во­дит к невер­ным выво­дам, когда пре­вра­ща­ется в ока­ме­не­лый, застыв­ший образ, а в резуль­тате отры­вает чело­века от Бога.

Языч­ник же в силу своей непро­све­щён­но­сти ничего не знает об этих обра­зах Бога и поэтому вос­при­ни­мает Его дей­ствия со всей дикар­ской наив­но­стью и про­сто­той. В этом смысле он нахо­дится в выиг­рыш­ном положении.

Сего­дняш­ний языч­ник тоже зача­стую нахо­дится в луч­шем поло­же­нии, нежели пра­во­слав­ный чело­век, потому что его рели­ги­оз­ное созна­ние не ско­вано застыв­шими обра­зами, его не пугает то, что может испу­гать чело­века, при­вык­шего к тому или иному спо­собу бого­об­ще­ния. Напри­мер, суще­ство­вав­шая в сред­ние века прак­тика чте­ния Еван­ге­лия лицом к народу была вытес­нена чте­нием лицом к алтарю. Когда на Западе литур­ги­че­ский язык, латынь, стал непо­ня­тен тем, кто гово­рил по-фран­цуз­ски, по-ита­льян­ски и тем более по-немецки, и когда у нас, на Востоке, сла­вян­ский язык стал непо­ня­тен про­стым людям, сто­я­щим в храме, тогда каза­лось, что, дей­стви­тельно, читать Слово Божие лицом к людям, кото­рые в это время зевают, а то и дрем­лют, – кощун­ство. Свя­щен­но­слу­жи­тели повер­ну­лись лицом к алтарю. Сего­дня чте­ние Еван­ге­лия лицом к народу кем-то вос­при­ни­ма­ется как кощун­ство, как вызов осно­вам пра­во­сла­вия, хотя, конечно, ника­кого вызова в этом нет – наобо­рот, это воз­врат к под­лин­ной, освя­щён­ной сто­ле­ти­ями традиции.

Понятно, почему на Западе появи­лась прак­тика при­ча­ще­ния мирян только Телом Хри­сто­вым, без Свя­той Крови – по неосто­рож­но­сти при­хо­жане могли опро­ки­нуть Чашу. Мы тоже пре­ду­пре­ждаем при­ча­ща­ю­щихся, чтобы, под­ходя к Чаше, они не кре­сти­лись и не делали рез­ких дви­же­ний, чтобы избыт­ком почте­ния к Свя­тым Дарам не совер­шить этого смерт­ного греха. Однако при­зывы к осто­рож­но­сти довели дело до того, что люди стали при­ча­щаться крайне редко, чуть ли не раз в год, а то и раз в несколько лет, как было в послед­ний период сред­не­ве­ко­вья, когда мно­гие веру­ю­щие при­ча­ща­лись лишь раз в жизни – перед смер­тью. В про­шлом веке свя­щен­ники стали реко­мен­до­вать при­ча­щаться каж­дый пост, четыре раза в год, и это каза­лось неве­ро­ят­ным – зачем так часто? Но ведь древ­няя Цер­ковь утвер­ждала, что если чело­век участ­вует в Литур­гии, он не может не при­ча­ститься, как не может не при­ча­ститься свя­щен­ник, совер­ша­ю­щий Литургию.

Суще­ствует прак­тика, согласно кото­рой диа­коны после про­из­не­се­ния екте­ньи не участ­вуют в совер­ше­нии таин­ства. Но боль­шин­ством архи­ереев это осуж­да­ется. То же и миря­нин: если он участ­вует в Литур­гии и не при­ча­ща­ется – это грустно. Но про­ис­хо­дит это оттого, что миряне стали при­хо­дить в храм непод­го­тов­лен­ными, ото­рва­лись от цер­ков­ной жизни, про­ти­во­по­ста­вили себя Церкви. Поэтому и при­шлось духо­вен­ству воз­во­дить пло­тину между миря­нами и Евха­ри­стией. Один вид пло­тины – на Западе: мирян пере­стали при­ча­щать Свя­той Кро­вью, дру­гой – на Востоке: мирян при­ча­щают крайне редко или не при­ча­щают вообще.

По той же при­чине был огра­ни­чен круг обя­зан­но­стей диа­ко­нов. Диа­кон­ское слу­же­ние для того именно и уста­нов­лено, чтобы слу­жить Свя­тым Тай­нам. Свя­щен­ник, завер­шив Литур­гию, может совер­шать дру­гие таин­ства. А диа­кон запас­ными Дарами при­ча­щает боль­ных, детей, посе­щая дома и боль­ницы. Так было раньше, но ввиду недоб­ро­со­вест­ного отно­ше­ния диа­ко­нов к сво­ему слу­же­нию это было запре­щено Восточ­ной Цер­ко­вью (но сохра­ни­лось на Западе).

Важно понять, что все эти запреты – риту­аль­ные, носят вре­мен­ный харак­тер и вве­дены в силу печаль­ного состо­я­ния цер­ков­ной жизни, в силу небла­го­че­стия как мирян, так и свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Это отно­сится и к чте­нию Еван­ге­лия лицом к алтарю. Понятно, что читать Еван­ге­лие людям, не пони­ма­ю­щим ни слова в языке, на кото­ром идет служба, стоя лицом к ним, а не к пре­столу, кощун­ственно. Но когда моля­щи­еся все пони­мают, совер­шен­ная неле­пость читать Слово Божие, стоя к ним спи­ной. Это раз­ру­шает при­ход. Тем не менее, повторю, чте­ние Еван­ге­лия лицом к людям вос­при­ни­ма­ется как скан­дал. Подобно тому, как застыв­ший образ Бога пре­пят­ство­вал бла­го­че­сти­вому иудею уви­деть в чуде­сах Илии-про­рока чудеса, тво­ри­мые Богом руками Илии, изме­не­ние каких-то внеш­них форм нашей цер­ков­ной жизни вво­дит в сму­ще­ние бла­го­че­сти­вых, доб­рых и чистых людей. Ведь и иудеи, счи­тав­шие, что Илия-про­рок кощун­ствует, тоже были доб­ро­по­ря­доч­ными, очень веру­ю­щими и бого­бо­яз­нен­ными. Но образ Бога, сло­жив­шийся в их созна­нии, закрыл от них Бога Живого.

Наш опыт вчи­ты­ва­ния в Свя­щен­ное Писа­ние дол­жен помочь нам научиться видеть Бога Живого, всту­пать в диа­лог с Ним, про­ры­ва­ясь через застыв­шие в нашем созна­нии Его образы. А тако­вые под­жи­дают нас повсюду. Чтобы образ застыл, не нужно веков, деся­ти­ле­тий, доста­точно одного дня. Поэтому к живому еван­гель­скому тек­сту нужно под­хо­дить в выс­шей сте­пени цело­муд­ренно и тре­петно, помня, что это текст осо­бый. Помня, что, как гово­рит еван­ге­лист Лука, «много вдов было в Изра­иле», но ни к одной из них не был послан про­рок Илия, «а только ко вдове в Сарепту Сидон­скую» (4:25–26). Потому что те вдовы жили с неким застыв­шим обра­зом Бога, в отли­чие от вдовы из Сарепты Сидон­ской. «Много также было про­ка­жен­ных в Изра­иле при про­роке Ели­сее, – под­чер­ки­вает далее апо­стол, – и ни один из них не очи­стился, кроме Нее­мана Сири­я­нина» (4:27). Каж­дое слово здесь подобно пощё­чине. Понятно, почему, услы­шав это, все в сина­гоге испол­ни­лись яро­сти. Потому что, дей­стви­тельно, для при­сут­ство­вав­ших в сина­гоге ска­зан­ное было оскор­би­тельно. Много про­ка­жен­ных в Изра­иле, а послан был Ели­сей к этому гряз­ному языч­нику Нее­ману. Этот гряз­ный языч­ник ока­зался ближе к Богу – его созна­ние не было отя­го­щено ока­ме­не­лыми образами.

 

^ Нагорная проповедь

 

Нищие духом, смиренные сердцем

Нет, навер­ное, ни одного – или почти ни одного – чело­века ни в Рос­сии, ни вообще на белом свете, кото­рый бы не знал слов «Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное». Без сомне­ния, это самый извест­ный еван­гель­ский стих. И вме­сте с тем именно он труд­нее всего под­да­ётся истол­ко­ва­нию. Объ­яс­ня­ется это прежде всего тем, что мы обычно берём какой-нибудь стих из Свя­щен­ного Писа­ния и тол­куем его, вырвав из кон­тек­ста всей осталь­ной Биб­лии, в резуль­тате чего он часто выгля­дит непо­нят­ным. Но если читать этот стих в кон­тек­сте даже не всей Биб­лии, а только Нагор­ной про­по­веди, то он ока­жется уже не таким труд­ным для пони­ма­ния, как при пер­вом чтении.

«Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное» (Мф.5:3). В пер­вый раз Иисус про­из­но­сит что-то похо­жее на слова Нагор­ной про­по­веди в Наза­рете, когда обра­ща­ется к людям в суб­бот­ний день в сина­гоге со сло­вами из книги про­рока Исайи: «Дух Гос­по­день на Мне; ибо Он пома­зал Меня бла­го­вест­во­вать нищим». Свою Бла­гую Весть Иисус адре­сует не каким-то осо­бым нищим, как мы любим под­чёр­ки­вать, тол­куя этот стих, а про­сто нищим: «бла­го­вест­во­вать нищим» – вот Его задача. Во вто­ром вари­анте Нагор­ной про­по­веди, кото­рый мы встре­чаем в Еван­ге­лии от Луки, Он гово­рит о том же: «Бла­женны нищие, ибо ваше есть Цар­ствие Божие» (Лк.6:20).

Правда, в позд­них руко­пи­сях Еван­ге­лия от Луки (VIII‑X вв.), появив­шихся в Кон­стан­ти­но­поле, под­став­лено слово «духом»; полу­ча­ется – «нищие духом», видимо, для того, чтобы не сму­щать бла­го­че­сти­вого и про­сто­душ­ного чита­теля: раз у Мат­фея «бла­женны нищие духом», то и у Луки должно быть так же. Поэтому в Сино­даль­ном пере­воде в Еван­ге­лии от Луки читаем: «бла­женны нищие духом…»

В сле­ду­ю­щем стихе Еван­ге­лия от Луки гово­рится: «Бла­женны алчу­щие ныне, ибо насы­ти­тесь», а в Еван­ге­лии от Мат­фея – «Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды; ибо они насы­тятся». Это зна­чит, что в Еван­ге­лии от Луки име­ются в виду про­сто голод­ные, а в Еван­ге­лии от Мат­фея – голод­ные каким-то осо­бым, мисти­че­ским обра­зом, те, кто алчет и жаж­дет правды, спра­вед­ли­во­сти. Мы уже гово­рили, что еван­гель­ское слово «дик­эо­сини» озна­чает «спра­вед­ли­вость». Таким обра­зом, можно ска­зать, что и здесь речь идёт о «нищих духом». В Еван­ге­лии от Мат­фея Гос­подь в Нагор­ной про­по­веди тол­кует нищету каким-то не совсем обыч­ным обра­зом. Попы­та­емся понять это толкование.

В Биб­лии слово «нищий» зани­мает осо­бое место. Вспом­ним пса­лом, кото­рый поётся в конце вечерни во время тор­же­ствен­ных все­нощ­ных бдений:

«Бла­го­словлю Гос­пода на вся­кое время, выну’ (все­гда). Хвала Его во устех моих. О Гос­поде да похва­лится душа моя, да услы­шат крот­ции, и воз­ве­се­лятся. Воз­ве­ли­чите Гос­пода со мною, и воз­не­сем имя Его вкупе (вме­сте)… Сей нищий воз­зва, и Гос­подь услыша и, и от всех скор­бей спасе и. Опол­чится ангел Гос­по­день окрест боя­щихся Его, и изба­вит их. Вку­сите и видите, яко благ Гос­подь: бла­жен муж, иже упо­вает на Него. Бой­теся Гос­пода, вси свя­тии Его, яко несть лише­ния боя­щимся Его. Бога­тые обни­щаша и взал­каша: взыс­ку­ю­щий же Гос­пода не лишатся вся­кого блага»

(Пс.33:3–11).

 

Так вот, нищий воз­звал, и Гос­подь услы­шал его. Нищий – это тот, кто взы­вает и кого Гос­подь слы­шит. Бога­тые нищают и алчут, а взыс­ку­ю­щие Гос­пода – вот эти самые нищие – не лиша­ются ни одного из благ.

Можно при­ве­сти и дру­гие места из Свя­щен­ного Писа­ния, из кото­рых ста­но­вится ясно, что нищий – это чело­век, у кото­рого ничего нет и вся надежда кото­рого только на Бога. Эта тема зани­мает в Писа­нии огром­ное место. Можно, напри­мер, сослаться на 145‑й пса­лом, кото­рый поётся в начале Литур­гии: «Не надей­теся на князи, на сыны чело­ве­че­ские, в них же нет спа­се­ния. Изы­дет дух его, и воз­вра­тится в землю свою: в тот день погиб­нут все помыш­ле­ния его. Бла­жен, ему же Бог Иако­вль помощ­ник его…» (Пс.145:3).

Зна­чит, не сле­дует наде­яться на кня­зей, а бла­жен, как в Нагор­ной про­по­веди, тот, помощ­ник у кото­рого – Бог Иакова. Здесь речь идёт опять-таки о пол­ной надежде на Бога, о том, что все­цело упо­ва­ю­щий на Бога может назы­ваться бла­жен­ным. Отсюда понятно, что слово «нищета» имеет не только пря­мой, житей­ский, но и какой-то дру­гой смысл. Точно также слово «голод» и осо­бенно слово «жажда» имеют смысл пере­нос­ный, сим­во­ли­че­ский. Вспом­ним: «Как лань желает к пото­кам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!» (Пс.41:1–2). Жажда лани, кото­рая рвётся к источ­ни­кам вод­ным, упо­доб­ля­ется жажде чело­века, кото­рый ожи­дает и иной раз не может дождаться Бога. Нищета, окру­жа­ю­щая нас, упо­доб­ля­ется какой-то дру­гой нищете, о кото­рой гово­рит Гос­подь в Нагор­ной про­по­веди. Жажда духов­ная похожа на жажду физи­че­скую; и наше упо­ва­ние на Бога в обы­ден­ной жизни похоже, навер­ное, на то упо­ва­ние, о кото­ром гово­рит Гос­подь в Нагор­ной проповеди.

Если срав­нить раз­ные пере­воды Биб­лии на фран­цуз­ский язык, то, навер­ное, в десяти из них сло­во­со­че­та­ние «нищие духом» будет пере­дано по-раз­ному; в пере­во­дах же на англий­ский язык все­гда сохра­ня­ется точ­ный вари­ант: «нищие духом». Пере­вод­чики не пыта­ются истол­ко­вать это выра­же­ние, они про­сто сохра­няют его в точ­ном и не совсем понят­ном виде, как оно дано по-ара­мей­ски, по-гре­че­ски, на латыни, на рус­ском и сла­вян­ском язы­ках. Но всё же есть какие-то спо­собы про­ник­нуть в смысл этого выра­же­ния. Как известно, в поэ­ти­че­ских кни­гах Писа­ния часто встре­ча­ются повторы: одна и та же мысль пере­да­ётся раз­ными сло­вами. Таким обра­зом, в одной главе можно найти сино­ни­ми­че­ские выра­же­ния, как, напри­мер, в начале извест­ного псалма: «Поми­луй меня, Боже, по вели­кой мило­сти Твоей, и по мно­же­ству щед­рот Твоих изгладь без­за­ко­ния мои. Мно­го­кратно омой меня от без­за­ко­ния моего, и от греха моего очи­сти меня… Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух пра­вый обнови внутри меня…» (Пс.50:3, 4, 12).

Итак, «поми­луй» и «изгладь без­за­ко­ния мои», «омой… от без­за­ко­ния» и «от греха моего очи­сти», «сердце чистое» и «дух пра­вый» – почти сино­ни­ми­че­ские выра­же­ния. Из этого и дру­гих при­ме­ров можно понять, что «сердце» и «дух» в поэ­ти­че­ских кни­гах Биб­лии – вза­и­мо­за­ме­ня­е­мые слова. В Еван­ге­лии от Мат­фея Гос­подь гово­рит: «При­дите ко Мне, все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нён­ные, и Я успо­кою вас; возь­мите иго Моё на себя, и научи­тесь от Меня, ибо Я кро­ток и сми­рен серд­цем» (Мф.11:28–29).

«Сми­рен­ный серд­цем» и «нищий духом» – тоже почти сино­нимы. Что зна­чит «сми­рен­ный»? Это труд­ное слово – навер­ное, не менее труд­ное, чем слово «нищий» в биб­лей­ском пони­ма­нии. Ведь мы часто тол­куем слово «сми­рен­ный» как «покор­ный», «бес­смыс­ленно всему под­чи­ня­ю­щийся». Но опыт Церкви пока­зы­вает, что это не совсем верно. Живот­ные часто бывают покор­ными, но это не зна­чит, что они сми­рен­ные. У аввы Доро­фея есть такая фраза: «Никто не может выра­зить сло­вами, что такое сми­ре­ние и как оно рож­да­ется в душе, если не узнает этого из опыта». Тем не менее мит­ро­по­лит Анто­ний Блум, чело­век, без сомне­ния, муд­рый и глу­боко уко­ре­нён­ный в восточно-хри­сти­ан­ской тра­ди­ции, попы­тался выра­зить это сло­вами. Он гово­рит, что не слу­чайно слово «сми­рен­ный» (в латин­ском языке humilis) свя­зано со сло­вом humus – «земля, верх­ний пло­до­род­ный её слой», потому что, дей­стви­тельно, земля ниже всего, её все топ­чут ногами, но в неё падает семя, согре­ва­ется ею и даёт плод.

Таким обра­зом, humus – это не про­сто земля, это пло­до­род­ная земля, из кото­рой вырас­тает плод, а пло­до­но­ше­ние – один из важ­ней­ших момен­тов в жизни хри­сти­а­нина. Тот, кто при­но­сит плод в тер­пе­нии, гово­рится в притче о сея­теле из Еван­ге­лия от Луки, – тот хри­сти­а­нин. Так вот, сми­ре­ние – это что-то свя­зан­ное с духов­ным пло­до­но­ше­нием: сми­рен­ный – тот чело­век, чьё сердце готово при­но­сить плод в кро­то­сти. Теперь ста­но­вится понят­нее, о каком сми­ре­нии идёт Речь. «Сми­рен­ный серд­цем» или «сми­рен­ный, нищий духом» – это чело­век, гото­вый к духов­ному пло­до­но­ше­нию, к тому, чтобы тру­диться вме­сте со Христом.

 

Чтобы войти в Царство

Но у стиха о нищих духом есть и вто­рая часть – «ибо их есть Цар­ство Небес­ное». Это выра­же­ние встре­ча­ется ещё раз в Еван­ге­лии от Мат­фея, когда Иисус гово­рит: «Пустите детей и не пре­пят­ствуйте им при­хо­дить ко Мне; ибо тако­вых есть Цар­ство Небес­ное» (Мф.19:14).

Цар­ство Небес­ное – таких, как дети, кото­рые закрыты ко лжи, ко злу, к зло­па­мят­но­сти; таких, кото­рые про­сто­душны, как дети, и даже, может быть, глупы, как дети. Зна­чит, «нищий духом» – как ребё­нок; вот ещё один отте­нок этого выра­же­ния. Не слу­чайно во 2‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея клю­че­вое слово – «дитя», «ребё­нок», «мла­де­нец». И не слу­чайно Хри­стос вхо­дит в жизнь чело­ве­че­ства как Мла­де­нец на руках Своей Матери. Не менее десяти раз повто­рено слово «мла­де­нец» в этой главе, оно здесь дей­стви­тельно клю­че­вое. Гос­подь являет Себя как Мла­денца и нас зовёт попы­таться стать подоб­ными младенцам.

В том же Еван­ге­лии от Мат­фея, где Гос­подь гово­рит, что Он Сам кро­ток и сми­рен серд­цем, содер­жится молитва: «Славлю Тебя, Отче, Гос­поди неба и земли, что Ты утаил сие от муд­рых и разум­ных и открыл мла­ден­цам» (Мф.11:25). «Мла­ден­цам» – это в Сино­даль­ном пере­воде, по-гре­че­ски же там упо­треб­лено суще­стви­тель­ное нэ’­пиос, кото­рое пра­виль­нее пере­ве­сти не сло­вом «мла­де­нец», а ско­рее «дура­чок», «глу­пый», «про­сто­душ­ный, как мла­де­нец». И Гос­подь открыт людям, про­сто­душ­ным той про­сто­той, что сопо­ста­вима с про­сто­ду­шием малень­кого ребёнка.

О детях Хри­стос гово­рит и в 18‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея: «Если не обра­ти­тесь и не будете как дети, не вой­дёте в Цар­ство Небес­ное» (Мф.18:3).

Чтобы войти в Цар­ство Небес­ное – а для кого оно? для нищих духом! – надо обра­титься (мы уже гово­рили о зна­че­нии слова тшува: «обра­ще­ние», «пока­я­ние», «пово­рот») и сде­латься – не быть, а именно стать – как мла­де­нец, как ребё­нок, повер­нув с дороги от Бога на дорогу к Богу. Надо почув­ство­вать, что сердце, кото­рое бьётся в моей груди, похоже на сердце ребёнка, что в нём живёт про­сто­ду­шие ребёнка.

Среди псал­мов есть один, кото­рый довольно плохо был понят пере­вод­чи­ками на гре­че­ский язык, авто­рами Сеп­ту­а­гинты, и даже таким учё­ным и тон­ким пере­вод­чи­ком, каким был бла­жен­ный Иеро­ним, пере­вед­ший Биб­лию, и в част­но­сти псалмы, на латин­ский язык. Поэтому 130‑й пса­лом не сразу вошёл в цер­ков­ную тра­ди­цию: вплоть до появ­ле­ния новых пере­во­дов Вет­хого Завета, сде­лан­ных с иврита, Цер­ковь про­хо­дила мимо него. Но в этом псалме гово­рится как раз о том, о чём у нас сего­дня и идёт речь. «Гос­поди! не над­ме­ва­лось сердце моё, и не воз­но­си­лись очи мои, и я не вхо­дил в вели­кое и для меня недо­ся­га­е­мое. Не сми­рял ли я и не успо­ка­и­вал ли души моей, как дитяти, отня­того от груди матери? душа моя была во мне, как дитя, отня­тое от груди. Да упо­вает Изра­иль на Гос­пода отныне и вовек».

Как дитя, недавно отня­тое от мате­рин­ской груди, и должно быть сердце чело­века, кото­рый верует в Бога. Так воз­ни­кает в Нагор­ной про­по­веди тема духов­ной дет­ско­сти. Что же это такое? Мне кажется, правы те, кто выде­ляют в духов­ной дет­ско­сти три основ­ные момента. Во-пер­вых, малень­кие дети всё вос­при­ни­мают как чудо, мир для них все­гда уди­ви­те­лен и пре­кра­сен. Во-вто­рых, дети быстро про­щают и не дер­жат злобы, они довер­чивы, и почти все­гда люди кажутся им близ­кими, «сво­ими». Пока мы с вами делим людей на «своих» и «чужих», мы не хри­сти­ане, потому что для хри­сти­а­нина чужих и посто­рон­них людей нет. И нако­нец, тре­тье: дети чув­ствуют свою зави­си­мость от стар­ших и пони­мают, что не могут жить само­сто­я­тельно. Они могут не послу­шаться, но их бунт про­тив роди­те­лей про­дол­жа­ется очень недолго: если они убе­жали без спросу на речку, то к обеду всё равно вер­нутся. У хри­сти­а­нина тоже бывают моменты бунта, но он кон­ча­ется очень скоро. К этому можно доба­вить ещё одно: ребё­нок в силу своей неис­пор­чен­но­сти и чистоты видит суть чело­века: к одним дети охотно идут, дру­гих сто­ро­нятся или пуга­ются. А у нас, взрос­лых, наша мен­таль­ность засло­няет суть чело­века, и на самом деле мы хуже пони­маем людей, чем дети. Таким обра­зом, духов­ная дет­скость – это ещё одно, что помо­гает понять выра­же­ние «нищие духом».

Довольно часто в Псал­тири наряду с выра­же­нием «сми­рен­ный духом» встре­ча­ется сло­во­со­че­та­ние «сокру­шён­ный серд­цем» (см. Пс.33:108, 146 и др.). «Бли­зок Гос­подь к сокру­шён­ным серд­цем, и сми­рен­ных духом спа­сёт» (Пс.33:19). Выра­же­ние «сми­рен­ный духом» упо­треб­лено также в 29‑й главе книги Прит­чей Соло­мо­но­вых и в 57‑й главе книги про­рока Исайи, а в 66‑й главе этой же книги есть сло­во­со­че­та­ние «сокру­шён­ный духом».

Итак, «нищий духом», «сми­рен­ный серд­цем», «сокру­шён­ный серд­цем», «сми­рен­ный духом», «сокру­шён­ный духом» – довольно рас­про­стра­нён­ные биб­лей­ские выра­же­ния, но можно встре­тить и такие: «муд­рый серд­цем», «сла­бый серд­цем» и даже «ковар­ный серд­цем». В гре­че­ском языке суще­стви­тель­ное в таких слу­чаях стоит в датель­ном падеже (в латин­ской грам­ма­тике он назы­ва­ется Ablativus limitationis), ука­зы­ва­ю­щем на то, что в сло­во­со­че­та­нии «муд­рый (сми­рен­ный) серд­цем» име­ется в виду не про­сто «муд­рый» («сми­рен­ный»), а «муд­рый (сми­рен­ный) в глу­бине сво­его “я”». В чём же туг раз­ли­чие? Про­сто сми­рен­ный чело­век может быть сми­рен­ным лишь внешне, а «сми­рен­ный духом» – сми­ре­нен в глу­бине сво­его «я».

«Сокру­шён­ный серд­цем» – это сокру­шён­ный, слом­лен­ный чело­век, как может быть слом­лено дерево. А «сокру­шён­ный духом» – это рас­став­шийся со своей гор­ды­ней в глу­бине сво­его «я», не внешне (ведь гор­дыня внешне очень часто как раз выра­жа­ется в наро­чи­той уни­жен­но­сти, не слу­чайно мы гово­рим: «Уни­же­ние паче гор­до­сти»), но в самых глу­би­нах сво­его сердца. Таким обра­зом, «нищий духом» – это тот, кто не про­сто наде­ется на Бога, как ребё­нок, но в самой глу­бине сво­его «я» наде­ется на Бога, как ребё­нок. Вот что зна­чит это выра­же­ние в кон­тек­сте Библии.

 

Кто наследует землю

Во всех без исклю­че­ния руко­пи­сях латин­ского пере­вода Биб­лии после стиха «Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное», идёт не «Бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся», как в гре­че­ской Биб­лии, а «Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю», и уже потом – «Бла­женны пла­чу­щие…». Этот вари­ант, сохра­нён­ный именно всеми латин­скими руко­пи­сями, в том числе и таким бле­стя­щим тек­сто­ло­гом, каким был бла­жен­ный Иеро­ним, заслу­жи­вает очень вни­ма­тель­ного про­чте­ния. Почему?

«Бла­женны нищие духом…», а дальше – «Бла­женны крот­кие…». Но мы пони­маем, что слово «крот­кий» по смыслу очень близко сло­во­со­че­та­ниям «сми­рен­ный серд­цем», «нищий духом», «сокру­шён­ный серд­цем» – это очень схо­жие поня­тия. Не слу­чайно Гос­подь гово­рит: «…ибо Я кро­ток и сми­рен серд­цем» (Мф.11:29).

«Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю». Это Еван­гель­ское выра­же­ние взято из 36-го псалма, стих 11‑й: «А крот­кие насле­дуют землю, и насла­дятся мно­же­ством мира». Какую землю? Конечно, Землю Обе­то­ван­ную, Свя­тую Землю. Но на языке Нового Завета Зем­лёй Обе­то­ван­ной назы­ва­ется Цар­ство Божие, или Цар­ство Небес­ное. Зна­чит, слово «земля» здесь как бы сино­ни­мично сло­во­со­че­та­нию «Цар­ство Небес­ное»: «Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное», «Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю», то есть Землю Обе­то­ван­ную, или Цар­ство Небес­ное. Одно и то же ска­зано два­жды, как в клас­си­че­ском псалме из числа Дави­до­вых, Коре­евых и т. д.

«Насле­дуют землю…» Что озна­чает слово «насле­дуют»? Оно очень любимо Еван­ге­лием. «При­и­дите, бла­го­сло­вен­ные Отца Моего, насле­дуйте Цар­ство, уго­то­ван­ное вам от созда­ния мира» (Мф.25:34). Насле­дуйте Цар­ство, станьте наслед­ни­ками, а не рабами (это уже Посла­ние к Гала­там: его основ­ная тема – раб или сын, раб или наслед­ник). Вы были рабами – стали сыно­вьями, детьми, наслед­ни­ками. Насле­до­вать может только сын, это очень важно понять, это ещё одна парал­лель ко вто­рому полу­сти­шию стиха Нагор­ной про­по­веди «Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю». Крот­кие ста­но­вятся наслед­ни­ками Цар­ства Божия, или Цар­ства Небесного.

А что зна­чит «бла­женны»? Из слов, состав­ля­ю­щих этот стих, мы не кос­ну­лись только его. Слово это хорошо известно из Вет­хого Завета.

«Бла­жени, ихже оста­ви­шася без­за­ко­ния и ихже при­кры­шася греси…» – поём мы, совер­шая Таин­ство Кре­ще­ния (Пс.31:1). «Бла­женны непо­роч­ные в пути, ходя­щие в законе Гос­под­нем» (Пс.118:1), «Бла­женны живу­щие в доме Твоём» (Пс.83:5), «Бла­жен муж, боя­щийся Гос­пода» (Пс.111:1), «Бла­жен муж, кото­рый не ходит на совет нече­сти­вых» (Пс.1:1) и т. д. В псал­мах десятки раз встре­ча­ется это слово – «бла­жен», или ашер. И по-гре­че­ски, и по-латин­ски, и на иврите, и на рус­ском языке оно теперь почти ничего не зна­чит. В гре­че­ском кон­тек­сте это напо­ми­нает о так назы­ва­е­мых «ост­ро­вах бла­жен­ных» Греки счи­тали, что люди, про­жив­шие бла­го­че­сти­вую, достой­ную жизнь, такие, как Ахилл, Одис­сей и др., не умерли, а пре­бы­вают где-то на «ост­ро­вах бла­жен­ных». Вот с чем свя­зано, как гово­рят линг­ви­сты, семан­ти­че­ское поле этого слова. Латин­ское beati – тоже не вполне ясное слово, пере­во­дят его ино­гда на совре­мен­ные языки как «счаст­ли­вый», «бла­жен­ный», но это не совсем точно. Мы не знаем также, что зна­чит на иврите слово ашер: видимо, что-то похо­жее на «близ­кий к Богу».

Как чело­век может быть «близ­ким к Богу», мы спо­собны узнать только из соб­ствен­ного опыта. «Бли­зок Гос­подь к сокру­шён­ным серд­цем, и сми­рен­ных духом спа­сёт» (Пс.33:19). Зна­чит, близки к Богу, «бла­женны» сми­рен­ные духом.

«Бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся». О каком плаче идёт речь? Мы ино­гда гово­рим о ком-то: «У него глаза на мок­ром месте». Но здесь име­ются в виду не мелан­хо­лики и не жертвы соци­аль­ных при­тес­не­ний, а те, кто жаж­дет духов­ного уте­ше­ния. «Уте­шать» – одно из самых важ­ных слов про­ро­че­ства Исайи: «Уте­шайте, уте­шайте народ Мой, гово­рит Бог ваш» (Ис.40:1). «Иста­е­вает душа моя о спа­се­нии Твоём… Когда Ты уте­шишь меня?» (Пс.118:81–82).

Симеон Бого­при­и­мец, «муж пра­вед­ный и бла­го­че­сти­вый, чаю­щий уте­ше­ния Изра­и­лева» (Лк.2:25), гово­рит о Мла­денце, при­шед­шем в мир, чтобы дать жаж­ду­щим и ожи­да­ю­щим уте­ше­ние. Бла­женны те, кто всем серд­цем ждут того момента, часа, когда Гос­подь вой­дёт в их жизнь, ибо им дей­стви­тельно будет даро­вано и уже дару­ется это уте­ше­ние Вспом­ним также 125‑й пса­лом, где гово­рится о том, как плач сме­ня­ется радо­стью: «Сеяв­шие со сле­зами будут пожи­нать с радо­стью. С пла­чем несу­щий семена воз­вра­тится с радо­стью, неся снопы свои». В Еван­ге­лии от Иоанна Иисус гово­рит уче­ни­кам в про­щаль­ной беседе: «…вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин.16:20). Плач апо­сто­лов, печаль Стра­стей сме­нятся радо­стью Вос­кре­се­ния Христова.

«Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды, ибо они насы­тятся». Мы знаем, что гла­гол «алкать» – «хотеть пить», «жаж­дать», «хотеть есть» – в рус­ском языке тре­бует при себе роди­тель­ного падежа суще­стви­тель­ного (напри­мер, «хотеть воды»), а в Нагор­ной про­по­веди суще­стви­тель­ное стоит в вини­тель­ном падеже. Зна­чит, речь идёт не о какой-то частич­ной спра­вед­ли­во­сти в отно­ше­нии кого-то. Бла­жен тот, кто жаж­дет всей спра­вед­ли­во­сти, какая ни есть на белом свете, – для всех и каж­дого, в пол­ном объ­еме. А мы знаем, что такая вопло­щён­ная спра­вед­ли­вость – Сам Хри­стос. Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие Хри­ста – того момента, когда Хри­стос вой­дёт в их жизнь. Ибо Хри­стос даст им Самого Себя под видом Свя­тых Тайн, и они насы­тятся. Можно, таким обра­зом, гово­рить о евха­ри­сти­че­ском под­тек­сте этого стиха Нагор­ной проповеди.

«Бла­женны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ваны будут». «Суд без мило­сти не ока­зав­шему мило­сти», – вос­клик­нет потом апо­стол Иаков (Иак.2:13). «Милость» – тоже очень важ­ное слово в биб­лей­ском языке. «Милость Божия», «любовь Божия» – любовь, кото­рая, как дождь, про­ли­ва­ется в наши сердца, чтобы мы отда­вали её другим.

«Бла­женны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят». «Чистый серд­цем» («Сердце чистое сотвори во мне, Боже» – Пс.50:12), «пра­вые серд­цем» («И похва­лятся все пра­вые серд­цем» – Пс.63:11) – очень близ­кие поня­тия. Чистое сердце Гос­подь сози­дает в нас, хри­сти­а­нах, и об этом мы молимся.

«…Ибо они Бога узрят». А можно ли уви­деть Бога? Нет, каж­дый знает, что Бог есть Бог неви­ди­мый, с этого как бы начи­на­ется рели­гия, вера в Бога истин­ного. Можно уви­деть Амона, Зевса, Юпи­тера и дру­гих богов, а Бога истин­ного – нельзя. «Бога никто нико­гда не видел», – гово­рит еван­ге­лист Иоанн (1 Ин.4:12). (С этого чте­ния начи­на­ется цер­ков­ный год, потому что в поне­дель­ник Свет­лой сед­мицы, во время вто­рой пас­халь­ной Литур­гии, мы читаем именно этот текст). И тут же (и это не Вет­хий, а Новый Завет!) – «Бла­женны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят». Налицо, каза­лось бы, про­ти­во­ре­чие. Но дей­стви­тельно, чистый серд­цем может уви­деть Бога и в Мла­денце на руках Его Матери, и в этом обыч­ном, оде­том в поно­шен­ный хитон рав­вине из Наза­рета – уви­деть своим чистым серд­цем. В Посла­нии апо­стола Павла к Ефе­ся­нам есть выра­же­ние: «очи сердца» (1:18). Только очами сердца можно уви­деть Бога – уви­деть Его в Иисусе Хри­сте. Как и все дру­гие запо­веди бла­жен­ства, эта запо­ведь вновь при­ко­вы­вает наше вни­ма­ние ко Хри­сту. Очень важно заме­тить пара­док­саль­ность этого стиха, и если она не бро­са­ется нам в глаза, то лишь потому, что мы плохо знаем Писа­ние, где гово­рится: «Бога не видел никто никогда».

«Бла­женны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божи­ими». Кажется, это самое труд­ное для тол­ко­ва­ния из всех «бла­женств». Как вы уже видели, к каж­дому из сти­хов Нагор­ной про­по­веди можно подо­брать мно­же­ство парал­лель­ных тек­стов из дру­гих частей Писа­ния, а вот у этого стиха их нет, кроме одного – из книги Прит­чей Соло­мо­но­вых. Там, при­чём не в наших изда­ниях, а только в Сеп­ту­а­гинте, сохра­нился в нетро­ну­том виде стих, несколько иска­жён­ный в Масо­рет­ской Биб­лии и поэтому не совсем точно пере­ве­дён­ный на рус­ский язык. В Сино­даль­ном пере­воде сказано:

Кто мигает гла­зами, тот при­чи­няет досаду,
а глу­пый устами преткнётся…
Нена­висть воз­буж­дает раз­доры, но любовь
покры­вает все грехи.
В устах разум­ного нахо­дится мудрость,
а на теле глу­пого – розга.
Муд­рые сбе­ре­гают зна­ние, но уста глупого -
близ­кая погибель…
Труды пра­вед­ного – к жизни,
успех нече­сти­вого – ко греху

(Притч.10:10, 12–14, 16).

 

Как видим, каж­дый стих здесь содер­жит про­ти­во­по­став­ле­ние: участь глу­пого – участь муд­рого, участь греш­ника – участь пра­вед­ника и т. д. Если судить по гре­че­скому пере­воду, кото­рый был сде­лан с руко­пи­сей III в. до Рож­де­ства Хри­стова, то пер­во­на­чаль­ный текст был такой: «Кто мигает гла­зами, тот рож­дает вражду, а обли­ча­ю­щий гото­вит мир». Обли­ча­ю­щий с глазу на глаз гото­вит мир – как в Еван­ге­лии от Мат­фея: «Если же согре­шит про­тив тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним…» (Мф.18:15).

Здесь об этом как раз и идёт речь – «бла­жен, кто гото­вит мир», «миро­тво­рец» – от гре­че­ского суще­стви­тель­ного «мир» и гла­гола «делать», при­чём гре­че­ский гла­гол пиэ’о заме­ча­те­лен тем, что обо­зна­чает труд того, кто рабо­тает до седь­мого пота: ремес­лен­ника, каме­но­тёса, плот­ника, гон­чара. Зна­чит, бла­жен тот, кто не про­сто про­из­но­сит какие-то слова, а именно тру­дится, подобно каме­но­тёсу или плот­нику, чтобы насту­пил шалом, мир – пол­ное вза­и­мо­по­ни­ма­ние, вза­и­мо­про­ник­но­ве­ние, пол­ная откры­тость друг другу; вот такой чело­век и наре­чётся сыном Божиим. Но мы знаем, что Сын Божий – это Хри­стос. Таким обра­зом, и здесь в под­тек­сте воз­ни­кает Хри­стос, Кото­рому мы при­званы упо­до­биться в нашем богосыновстве.

 

Награда на небесах

«Бла­женны изгнан­ные за правду, ибо их есть Цар­ство Небес­ное». То, о чём при­кро­венно ска­зано в этом стихе – «за правду», прямо и открыто гово­рится в сле­ду­ю­щем: «за Меня». «Изгнан­ные за правду» – это те, кого гонят за Хри­ста, муче­ники Хри­стовы, муче­ники Церкви, ибо их есть Цар­ство Небес­ное. Когда мы слу­жим пани­хиду, то все­гда вспо­ми­наем о муче­ни­ках, кото­рые нашли себе венцы в Цар­стве. И конец тек­ста зву­чит, подобно побед­ному гимну: «Радуй­тесь и весе­ли­тесь; ибо велика ваша награда на небе­сах».

В цер­ков­но­сла­вян­ском пере­воде это зву­чит так: «Радуй­тесь и весе­ли­тесь, ибо мзда ваша многа на небе­сех». Что такое «мзда»? Это слово нас несколько сму­щает, так как имеет отри­ца­тель­ный отте­нок, напри­мер, в слове «мздо­им­ство». А между тем это слово Олим­пий­ских, Ист­мий­ских, Немей­ских и про­чих спор­тив­ных игр. Оно озна­чает награду, кото­рую полу­чает спортс­мен. Иными сло­вами, здесь содер­жится потря­са­ю­щее срав­не­ние хри­сти­а­нина со спортс­ме­ном. Такое, кото­рое с тру­дом укла­ды­ва­ется в нашу кон­цеп­цию хри­сти­ан­ства, вос­при­ни­ма­ю­щую спорт как нечто язы­че­ское, без­бож­ное. Но ведь спорт – это борьба, при­том борьба не с кем-то, а за что-то. Спорт – это борьба упор­ная, и мы знаем по вазо­писи и по тек­стам антич­ных писа­те­лей, какую роль в жизни древ­них людей играли спор­тив­ные игры. Но, повто­ряю, это борьба не «про­тив», а «за», борьба, кото­рая не при­но­сит никому смерти, никого не раз­ру­шает – если это спорт нор­маль­ный, мно­го­бо­рье, как было в древ­но­сти, а не нынеш­ний про­фес­си­о­наль­ный спорт, когда чело­век раз­ви­вает в себе какое-то одно каче­ство, а осталь­ные гиб­нут. Так вот, ока­зы­ва­ется, что «мзда… на небе­сех» – награда побе­ди­телю, нетлен­ные венцы, подоб­ные вен­кам, кото­рые полу­чает спортсмен.

Вы, конечно, помните, что гово­рил апо­стол Павел о брани неви­ди­мой. (Позже Лоренцо Ску­поли напи­шет на эту тему книгу «Духов­ная брань», на рубеже XVIII-XIX веков Нико­дим Свя­то­го­рец пере­ве­дёт её на гре­че­ский язык, а свя­ти­тель Фео­фан Затвор­ник – с гре­че­ского на русский.)

Апо­стол Павел гово­рит: «…Наша брань не про­тив крови и плоти, но про­тив начальств, про­тив вла­стей, про­тив миро­пра­ви­те­лей тьмы века сего, про­тив духов злобы под­не­бес­ных» (Еф.6:12). В гре­че­ском языке есть мно­же­ство слов, обо­зна­ча­ю­щих войну, брань, сра­же­ние. А здесь Павел упо­треб­ляет слово pale, от кото­рого обра­зо­вано суще­стви­тель­ное пале­стра. А что такое пале­стра? Место, на кото­ром спортс­мены состя­за­ются друг с дру­гом. Если бы это было сра­же­ние, когда бойцы пора­жают друг друга копьями, то было бы упо­треб­лено слово mache ‘. А здесь pale – схватка между бор­цами-спортс­ме­нами, кото­рая кон­ча­ется не уби­е­нием одного дру­гим, а рукопожатием.

Более того, в Пер­вом Посла­нии к Корин­фя­нам апо­стол Павел гово­рит: «Не зна­ете ли, что бегу­щие на риста­лище бегут все, но один полу­чает награду? Так бегите, чтобы полу­чить. Все подвиж­ники воз­дер­жи­ва­ются от всего: те для полу­че­ния венца тлен­ного, а мы – нетлен­ного. И потому я бегу не так, как на невер­ное, бьюсь не так, чтобы только бить воз­дух; но усми­ряю и пора­бо­щаю тело моё, дабы, про­по­ве­дуя дру­гим, самому не остаться недо­стой­ным» (1 Кор.9:24–27). В гре­че­ском тек­сте на месте рус­ского гла­гола «биться» упо­треб­лён гла­гол пикт­э’уо, обо­зна­ча­ю­щий дей­ствия кулач­ного бойца.

Вот эта нота в Свя­щен­ном Писа­нии – упо­доб­ле­ние духов­ной жизни спорту – долго не заме­ча­лась. Но если её услы­шать, то ста­нут понят­ными и выра­же­ния «неви­ди­мая брань», «мзда ваша многа на небе­сех». Мзда – это награда побе­ди­телю, кото­рая не уни­жает побеж­дён­ного и не при­во­дит к его смерти.

Итак, «Радуй­тесь и весе­ли­тесь, ибо мзда ваша многа на небе­сех». В этом вос­кли­ца­нии слы­шен отзвук 10-го стиха 50-го псалма. «Дай мне услы­шать радость и весе­лие», а также пер­вого и послед­него сти­хов 31-го псалма: «Бла­жен, кому отпу­щены без­за­ко­ния, и чьи грехи покрыты!» и «Весе­ли­тесь о Гос­поде и радуй­тесь, пра­вед­ные; тор­же­ствуйте, все пра­вые сердцем».

Как и все преды­ду­щие стихи 5‑й главы Еван­ге­лия от Мат­фея, этот послед­ний стих про­ни­зан вет­хо­за­вет­ным духом, вет­хо­за­вет­ной поэ­ти­кой, он весь, от начала до конца, биб­лей­ский. Это вообще очень важ­ная черта Еван­ге­лия: язык всего Нового Завета про­ни­зан язы­ком Вет­хого Завета. Вся поэ­тика Еван­ге­лия – это поэ­тика Вет­хого Завета. Без Вет­хого Завета Еван­ге­лие понять невозможно.

 

Соль земли

«Бла­женны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и вся­че­ски Неспра­вед­ливо зло­сло­вить за Меня. Радуй­тесь и весе­ли­тесь; ибо велика ваша награда на небе­сах: так гнали и про­ро­ков, быв­ших прежде вас» (Мф.5:11 ‑12).

«Так гнали и про­ро­ков…» Дей­стви­тельно, из Вет­хого Завета мы это хорошо знаем. Во Вто­рой книге Хро­ник есть такой текст: «И Дух Божий облёк Заха­рию, сына Иодая, свя­щен­ника, и он стал на воз­вы­ше­нии пред наро­дом, и ска­зал им: так гово­рит Гос­подь: для чего вы пре­сту­па­ете пове­ле­ния Гос­подни? не будет успеха вам; и как вы оста­вили Гос­пода, то и Он оста­вит вас. И сго­во­ри­лись про­тив него, и побили его кам­нями, по при­ка­за­нию царя (Иоаса), на дворе дома Гос­подня» (2 Пар.24:20–21). И дальше: «И посы­лал к ним Гос­подь, Бог отцов их, послан­ни­ков Своих от ран­него утра, потому что Он жалел Свой народ… Но они изде­ва­лись над послан­ными от Бога, и пре­не­бре­гали сло­вами Его, и руга­лись над про­ро­ками Его…» (2 Пар.36:15–16).

Как гнали про­ро­ков, гово­рит Спа­си­тель, так и вас будут гнать, но «вы соль земли» (выде­лено мной. – Г.Ч.). Что это зна­чит – «соль земли»? Вообще слово «соль» редко встре­ча­ется в Писа­нии. Но в Биб­лии есть также выра­же­ние «завет соли». В книге Чисел Бог гово­рит: «Это завет соли веч­ный пред Гос­по­дом, дан­ный для тебя и потом­ства тво­его…» (Числ 18:19). И ещё: «Не зна­ете ли вы, что Гос­подь, Бог Изра­и­лев, дал цар­ство Давиду над Изра­и­лем навек, ему и сыно­вьям его, по завету соли?» (2 Пар.13:5).

Когда мы кла­дём соль в пищу, то пища, во-пер­вых, при­об­ре­тает новый вкус, а во-вто­рых, не пор­тится. Прак­тика солить мясо вообще близка ближ­не­во­сточ­ной куль­туре. На юге, где всё быстро высы­хает и пор­тится, соль слу­жит вели­ко­леп­ным кон­сер­ван­том. В Биб­лии слово «соль» упо­треб­ля­ется и в этом зна­че­нии, и в то же время как обо­зна­че­ние вку­со­вой добавки. Соль предо­хра­няет про­дукт от гни­е­ния, и она же при­даёт ему вкус.

«Едят ли без­вкус­ное без соли?…» – есть такое вос­кли­ца­ние в книге Иова (6:6). А в книге про­рока Варуха, извест­ной только по-гре­че­ски (в числе книг вто­рого канона), гово­рится о том, что без соли пища про­ту­хает, а бла­го­даря соли сохраняется.

На этих двух прин­ци­пах дей­ствия соли и дер­жится выра­же­ние «завет соли». По завету соли отно­ше­ния между Богом и людьми ста­но­вятся веч­ными. Веру­ю­щий дол­жен сохра­нить мир в сердце своём в союзе с Богом. Через этот завет, союз, кото­рый заклю­чён между Богом и веру­ю­щим, в мире (во Все­лен­ной) сохра­ня­ется мир – шалом, та пол­нота нашего вза­и­мо­по­ни­ма­ния, вне кото­рой Все­лен­ная раз­ру­ша­ется, раз­де­ля­ясь на враж­ду­ю­щие между собой части, кланы и т. д. А по завету соли мир сохра­ня­ется. Подобно тому как соль предо­хра­няет пищу от гни­е­ния, хри­сти­а­нин предо­хра­няет от раз­ру­ше­ния мир. Но если соль поте­ряет силу, то её оста­ётся только выбро­сить, она ни на что больше не годна.

 

Свет мира

Вы не только «соль земли», но вы – «свет мира» (Мф.5:14). Как понять это выра­же­ние: «Вы свет мира», когда Хри­стос в Еван­ге­лии от Иоанна прямо гово­рит: «Я свет миру» (Ин.8:12)? Все знают эти слова, потому что на ико­нах Гос­подь изоб­ра­жа­ется с откры­тым Еван­ге­лием, на кото­ром напи­сано: «Я свет миру».

Когда еван­ге­лист гово­рит в про­логе «И свет во тьме све­тит, и тьма не объ­яла его» (Ин.1:5), то о каком свете идёт речь? «Был Свет истин­ный, Кото­рый про­све­щает вся­кого чело­века, при­хо­дя­щего в мир» (Ин.1:9). Конечно, здесь речь идёт о Хри­сте, Кото­рый вся­кого чело­века, вхо­дя­щего в мир, осве­щает и про­све­щает. И вдруг такое неожи­дан­ное заяв­ле­ние: «Вы свет мира».

«Свет к про­све­ще­нию языч­ни­ков» в молитве Симеона Бого­при­имца – это тоже Хри­стос (Лк.2:32). А тут – «Вы свет мира». Но хри­сти­а­нин идёт за Хри­стом, он есть под­ра­жа­тель Хри­сту. Если Хри­стос – свет миру, то и вся­кий хри­сти­а­нин, Дей­стви­тельно иду­щий за Хри­стом, ста­но­вится све­том мира. Это очень важ­ный момент.

 

Дом на камне

«Бла­женны слы­ша­щие слово Божие и соблю­да­ю­щие его», – вос­кли­цает Спа­си­тель, под­ра­зу­ме­вая Матерь Божию (Лк.11:28). «Бла­жен ты, Симон, сын Ионин; потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небе­сах», – гово­рит Иисус, обра­ща­ясь к Петру, в ответ на его слова «Ты Хри­стос» (Мф.16:17).

Когда мы читаем: «Бла­жен ты, Симон…», то как-то сразу вспо­ми­наем «Бла­женны нищие духом…», «Бла­женны пла­чу­щие…», «Бла­женны крот­кие…». «Бла­жен ты, Симон», потому что открыл тебе это «Отец Мой, сущий на небесах».

Ты камень, гово­рит Петру Спа­си­тель, «и на сем камне Я создам Цер­ковь Мою». Ты камень… Но из Вет­хого Завета мы знаем, что камень, скала Изра­иля, твер­дыня – это Бог (2 Цар.22:2–3). «Он твер­дыня», – вос­кли­цает Мои­сей (Втор.32:4). «Гос­подь твер­дыня моя и при­бе­жище моё, Изба­ви­тель мой, Бог мой, – скала моя; на Него и упо­ваю» (Пс.17:3). Здесь ска­зано: Ты камень, Ты скала. Апо­стол посто­янно напо­ми­нает нам о том, что Гос­подь – камень, скала. А Сам Иисус гово­рит Петру: ты камень.

Мы знаем из Еван­ге­лия от Иоанна, что Гос­подь – это свет, а Гос­подь обра­ща­ется к нам, говоря: вы свет мира, хотя нам известно, что свет миру – это Он. Всё это есть не что иное, как при­зыв под­ра­жать Хри­сту. Если Иисус гово­рит, что Он камень, то и каж­дый из нас дол­жен стать кам­нем. Если Он гово­рит: «Я свет миру», то и каж­дый из нас дол­жен стать све­том для мира. Иначе мы не будем Его под­ра­жа­те­лями, Его уче­ни­ками, христианами.

Нагор­ная про­по­ведь кон­ча­ется рас­ска­зом о двух домах: одном – постро­ен­ном на песке, а дру­гом – на камне, на скале. Камень – это Пётр, потому что он под­ра­жает Хри­сту. Но скала – Сам Хри­стос. Дом на скале – это Цер­ковь, это Дом, кра­е­уголь­ным кам­нем кото­рого явля­ется Христос.

«И на сем камне Я создам Цер­ковь Мою…», – гово­рит Хри­стос в 16‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея, а в 7‑й главе – о скале, то есть тоже о Церкви, но несколько при­кро­венно. И этот Дом на скале – Цер­ковь – «врата ада не одо­леют». А дом на скале из Нагор­ной про­по­веди? На него обру­шатся воды, но он не упа­дёт, потому что осно­ван на камне, на скале. Вода в Биб­лии сим­во­ли­зи­рует смерть. Зна­чит, и врата адовы не раз­ру­шат этот Дом.

Таким обра­зом, текст об испо­ве­да­нии Петра из 16‑й главы Еван­ге­лия от Мат­фея надо читать в связи с Нагор­ной про­по­ве­дью, так как он глу­бо­чай­шим обра­зом уко­ре­нён именно в пер­вых сло­вах про­по­веди Хри­сто­вой. И когда неко­то­рые про­те­стант­ские экзе­геты, как бы желая уни­зить Рим и апо­стола Петра, гово­рят, что это позд­ней­шая вставка, они, конечно, не правы. Это поли­ти­за­ция еван­гель­ского тек­ста. Попытка опе­ри­ро­вать тек­стом в целях цер­ков­ной поли­тики не выдер­жи­вает кри­тики, потому что этот текст глу­бо­чай­шим обра­зом уко­ре­нён в Нагор­ной проповеди.

 

«А Я говорю вам…»

Далее Гос­подь начи­нает раз­го­вор о запо­ве­дях. И, обра­тите вни­ма­ние, гово­рит по одной фор­муле: «Не кради», «Не уби­вай», «Не пре­лю­бо­дей­ствуй»… И про­дол­жает: «А Я (выде­лено мной. – Г.Ч.) говорю вам…» – тогда как все вет­хо­за­вет­ные про­роки, нико­гда не под­чёр­ки­вая сво­его «я», воз­ве­щали: «Так гово­рит Гос­подь», тогда как рав­вины в Тал­муде все­гда гово­рят: «Есть такое мне­ние, что…», тогда как Сократ сове­тует своим уче­ни­кам: «Поменьше думайте о Сократе, а побольше об истине». Гос­подь же про­из­но­сит: «А Я говорю вам…»

Эта фор­мула – «Я говорю вам» – повто­рена в Нагор­ной про­по­веди пять раз, при­чём в гре­че­ском языке, если гла­гол стоит в 1 ‑м лице един­ствен­ного числа, то место­име­ние «я» не упо­треб­ля­ется, оно лиш­нее. Но в Нагор­ной про­по­веди оно обя­за­тельно присутствует.

На ego дела­ется логи­че­ское уда­ре­ние: «А Я говорю вам…» Иными сло­вами, хри­сти­ан­ство не есть какое-то уче­ние, кото­рое может суще­ство­вать неза­ви­симо от лич­но­сти Того, Кто его пре­по­даёт. Фило­со­фия Канта и без Канта оста­ётся строй­ной систе­мой. Уче­ния Гегеля или Хай­дег­гера и без них не утра­тят сво­его смысла. И есть люди, кото­рые, будучи после­до­ва­те­лями фило­со­фии Мар­тина Хай­дег­гера, отри­ца­тельно отно­сятся к нему самому, потому что на склоне лет он всту­пил в фашист­скую пар­тию и напи­сал несколько ста­тей, вос­хва­ля­ю­щих Гит­лера. Дей­стви­тельно, это крайне непри­ят­ный факт био­гра­фии фило­софа, но его система от этого не постра­дала. Она живёт уже как бы помимо его личности.

А Еван­ге­лие отдельно от лич­но­сти Хри­ста не суще­ствует, теряет вся­кий смысл. Таким обра­зом, слово ego играет здесь какую-то совер­шенно осо­бую роль. Когда Сократ гово­рит: «Поменьше думайте о Сократе, побольше об истине», – то он как бы под­чёр­ки­вает, что истина суще­ствует помимо людей, помимо его, Сократа, помимо его уче­ника Пла­тона и т. д. Когда Ари­сто­тель вос­кли­цает: «Пла­тон мне друг, но истина дороже», – он тоже гово­рит о том, что истина суще­ствует помимо его учителя.

В Еван­ге­лии всё по-дру­гому. Иисус Сам есть вопло­щён­ная Истина. По опре­де­ле­нию искус­ство­веда Г.Вагнера, это «лич­ност­ное вопло­ще­ние Абсо­люта». И именно по этой при­чине интел­ли­генту часто бывает очень трудно прийти в Цер­ковь: ведь он, чело­век, вос­пи­тан­ный на антич­ной фило­со­фии и ново­ев­ро­пей­ской науке, при­вык, что истина суще­ствует сама по себе, что она не вопло­ща­ется, что она абстрактна, как бы отде­лена от людей. А в хри­сти­ан­стве вся истина вопло­щена в лице Спасителя.

Вот где про­хо­дит гра­ница между Афи­нами и Иеру­са­ли­мом. Для Афин истина суще­ствует помимо чело­века, для Иеру­са­лима она вопло­щена в лице Сына Божи­его. Это цен­траль­ный момент христианства.

Но в этой части Нагор­ной про­по­веди есть не только слово «Я», повто­рён­ное пять раз в фор­муле «А Я говорю вам…». Здесь есть ещё одно слово, кото­рое, с точки зре­ния грам­ма­тики гре­че­ского языка, в тек­сте тоже лиш­нее, но в дан­ном слу­чае клю­че­вое. Это слово «вы».

Такое постро­е­ние тек­ста на двух полю­сах: «Я» – «вы» – осо­бенно заметно, когда чита­ешь Нагор­ную про­по­ведь по-гре­че­ски. Во всех дру­гих пере­во­дах этот отте­нок исче­зает. Из гре­че­ского же тек­ста видно, что вся Цер­ковь постро­ена на отно­ше­нии между «Я» Хри­ста и «вы» Церкви – каж­дого из тех, кто ее составляет.

Вне этих вза­и­мо­от­но­ше­ний ника­кой Бла­гой Вести нет и быть не может. И, может быть, именно поэтому послед­ним и клю­че­вым сти­хом этой части Нагор­ной про­по­веди ста­но­вятся слова: «Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный» (Мф.5:48). Несо­мненно, речь здесь идёт о под­ра­жа­нии Богу. Каж­дый чело­век дол­жен быть под­ра­жа­те­лем Ему. Вне этого жизнь теряет смысл.

В общем, навер­ное, каж­дому, кто хоть сколько-нибудь начи­тан в Биб­лии, понятно, что слова эти – «Будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный» – вос­хо­дят к клю­че­вому стиху в книге Левит, кото­рый повто­рён там как мини­мум четыре раза: «Будьте святы, ибо Я свят» (Лев 11:44, 45; 19:2; 20:7).

Свя­тость, о кото­рой гово­рится в книге Левит, – это прежде всего чистота. Чистота риту­аль­ная и чистота вообще, сим­во­лом кото­рой явля­ется чистота ритуальная.

В Нагор­ной про­по­веди упо­треб­лено слово «совер­шенны», что зна­чит «пре­дел», «конец». Но конец не в зна­че­нии англий­ското finish или end. He тот конец, когда, напри­мер, кон­ча­ется фильм и в тит­рах напи­сано: «End». Это совсем дру­гой конец. Это когда сосуд напол­нен доверху. Это пол­нота. «Будьте совер­шенны» озна­чает «будьте полны», «будьте напол­ненны», «будьте совер­шенны в жизни по запо­ве­дям». Гос­подь гово­рит бога­тому юноше: если хочешь быть совер­шен­ным, пойди и про­дай всё, что име­ешь, и раз­дай нищим (см. Мф.19:21). Там упо­треб­лено то же самое слово. Зна­чит, «совер­шен­ный» – это «испол­ня­ю­щий запо­веди», «живу­щий по запо­ве­дям». Теперь слово «совер­шен­ный» ста­но­вится более понят­ным, чем в Вет­хом Завете, но всё же не до конца.

В тре­тий раз это выра­же­ние встре­ча­ется в Еван­ге­лии от Луки. В гре­че­ском пере­воде, правда, упо­треб­лено слово «делай­тесь»: «Делай­тесь мило­сердны, как Отец ваш милосерд».

Слово «мило­серд» – это калька с латин­ского «сжа­литься серд­цем», «жалеть изнутри». Оно пере­даёт гре­че­ское слово оик­ти’р­мон, но не вполне. И чтобы понять, что же скрыто в глу­бине этого при­зыва – «Будьте совер­шенны», «Будьте мило­сердны», надо поду­мать о том, что стоит за сло­вом «делай­тесь». Во-пер­вых, это озна­чает: идите впе­рёд, не оста­вай­тесь такими, каковы вы сего­дня, не счи­тайте, что путь закон­чен, а идите по этому пути и делай­тесь лучше. Слово оик­тир­мон про­ис­хо­дит от ойк­тос – «сочув­ствие», «состра­да­ние», плач и сето­ва­ние о чужой боли. У Гомера часто упо­треб­ля­ется это выра­же­ние. Один из героев «Одис­сеи» рас­ска­зы­вает о своей судьбе, и этот ойк­тос охва­ты­вает всех ахей­цев. Боль о чужой беде – вот что такое ойк­тос. Таким обра­зом, слово оик­тир­мон можно пере­ве­сти как «откры­тый к чужой боли»: будьте (делай­тесь) откры­тыми к чужой боли, как открыт к ней Отец наш Небес­ный. Вот каков смысл слова «совер­шен­ный». «Открыты» – не то же, что «совер­шенны» в какой-нибудь восточ­ной тра­ди­ции, когда рели­гия пре­вра­ща­ется в тео­рию само­со­вер­шен­ство­ва­ния. В Еван­ге­лии нет этой идеи. Здесь – будьте открыты к боли дру­гого. Это и есть христианство.

 

Милостыня

В начале 6‑й главы Еван­ге­лия от Мат­фея Иисус гово­рит о мило­стыне, о молитве и о посте. Из опыта соб­ствен­ной духов­ной жизни и из опыта Церкви в целом мы знаем, что мило­стыня, молитва и пост – это три основ­ных состав­ля­ю­щих, на кото­рых дер­жится жизнь вся­кого хри­сти­а­нина и без кото­рых она про­сто невозможна.

Слово «мило­стыня» под­да­ётся пере­воду с гре­че­ского языка с очень боль­шим тру­дом. Даже бла­жен­ный Иеро­ним, будучи бле­стя­щим пере­вод­чи­ком и вели­ко­леп­ным зна­то­ком обоих язы­ков, пере­водя Еван­ге­лие на латынь, не смог найти латин­ский экви­ва­лент для гре­че­ского эле­имо­сини и в конце кон­цов про­сто оста­вил это слово в Вуль­гате без пере­вода. Во фран­цуз­ском языке, как это ни пара­док­сально, тоже не нашлось слова, ана­ло­гич­ного этому гре­че­скому тер­мину. Во фран­цуз­ских пере­во­дах Писа­ния исполь­зо­вано слово aumone, кото­рое про­ис­хо­дит от сред­не­ве­ко­вого латин­ского alemosina. В англий­ском языке слово alms (мило­стыня) тоже про­ис­хо­дит из латыни и не даёт поэтому ничего нового для пони­ма­ния самого этого явле­ния, не отве­чает на глав­ный для нас вопрос: мило­стыня – что же это зна­чит? Похоже, это нечто такое, что до появ­ле­ния Еван­ге­лия евро­пей­скому, а сле­до­ва­тельно, и антич­ному мен­та­ли­тету было прин­ци­пи­ально неизвестно.

Поэтому един­ствен­ным источ­ни­ком, кото­рый нам может чем-то помочь, ока­зы­ва­ется древ­не­ев­рей­ский ори­ги­нал Вет­хого Завета. Здесь слову, кото­рое по-гре­че­ски зву­чит как элеос, т. е. «милость», соот­вет­ствует слово хесед – «любовь Божия». Хесед Яхве – это милость Божия, кото­рая про­ли­ва­ется в сердца людей подобно дождю, той живи­тель­ной влаге, без кото­рой всё очень быстро поги­бает. Если милость Божия, про­ли­тая в наши сердца, по нашей соб­ствен­ной доб­рой воле пере­ли­ва­ется в сердца дру­гих людей, доб­ро­вольно отда­ётся нами дру­гим, – это и есть мило­стыня. Она подобна дож­де­вой воде, кото­рая, собран­ная во время ливня, попав­шая с небес в сосуды, может быть пере­лита из них куда угодно.

Ста­но­вится ясно, что мы тогда тво­рим мило­стыню, когда, по при­меру Самого Иисуса (см. Ин.13:13–15) отдаём дру­гим то, что даёт нам Бог. Иисус в Еван­ге­лии наста­и­вает на том, чтобы мило­стыня была тай­ной: «У тебя же, когда тво­ришь мило­стыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает пра­вая» (Мф.6:3). Иной раз в цер­ков­ной прак­тике это пони­ма­ется бук­вально – бывает, что бабушки сер­дятся, когда кто-то пере­даёт деньги во время службы левой рукой. Но гово­рится тут, конечно, не об этом, а о вещах несрав­нимо более важ­ных. Отда­вая деньги, ты не дол­жен заду­мы­ваться, запо­ми­нать, кому и сколько отдал, не дол­жен фик­си­ро­вать этот факт в памяти и под­счи­ты­вать, во что оце­ни­ва­ется твоя доб­рота и твоя вера. Ты можешь дать немного, и об этом хорошо гово­рит в Вет­хом Завете книга Товита: «Давай алчу­щему от хлеба тво­его и нагим от одежд твоих; от всего, в чём у тебя избы­ток, твори мило­стыни, и да не жалеет глаз твой, когда будешь тво­рить мило­стыню» (4:16). Если ты богат – твори много, если беден – не бойся тво­рить мило­стыню поне­многу. Веру­ю­щее сердце может сразу, не раз­мыш­ляя, понять, сколько я могу сего­дня дать. Глав­ное – не заду­мы­ваться. Вот что такое мило­стыня, кото­рая втайне. Она совер­ша­ется втайне не только от дру­гих, но и от себя самого.

И Гос­подь, Кото­рый знает тай­ное, воз­даст тебе. При­чём не воз­даст тебе явно, как гово­рится в позд­ней­ших руко­пи­сях, а воз­даст каж­дому по-сво­ему: кому-то явно, а кому-то ещё более тайно Что вообще зна­чат слова «И Отец твой, видя­щий тай­ное…»? Ино­гда мы тол­куем их, пола­гая, что Бог как бы наблю­дает за нами, за каж­дым нашим шагом. Заме­ча­тель­ный, хотя в выс­шей сте­пени про­ти­во­ре­чи­вый и даже несчаст­ный мыс­ли­тель XX в. Ж.П.Сартр при­зна­вался, что именно на этом «сло­ма­лась» его вера. Он с дет­ства знал, что Гос­подь видит тай­ное. И когда он про­жёг дома ковёр и боялся ска­зать об этом матери, то сна­чала думал, что Бог нака­жет, ибо Он видит тай­ное. Но потом решил, что Бог, раз Он его не нака­зал, ничего не видел, и так изба­вился и от живот­ного страха перед Богом и мате­рью, под гип­но­зом кото­рого жил пер­вые дни после совер­шён­ного про­ступка, и одно­вре­менно от веры, к кото­рой уже больше не вер­нулся до самого конца своей жизни. Вера, осно­ван­ная на страхе перед Богом, Кото­рый всё видит, обре­чена. В какой-то момент своей жизни чело­век непре­менно рас­ста­нется с ней, как избав­ля­ются от дет­ских стра­хов и выздо­рав­ли­вают от болезней.

«И Отец твой, видя­щий тай­ное…» – так гово­рит Иисус, имея в виду что-то дру­гое. Что именно? Да, Бог знает тайны нашего сердца, при­чём знает даже те тайны, кото­рых мы сами не знаем; Он видит в нашем сердце то, чего мы сами не видим. Он видит глубже, чем видим мы: не то, что мы пыта­емся скрыть от дру­гих, а то, чего ещё не видим сами. Так, напри­мер, в сердце зако­ре­не­лого пре­ступ­ника Бог видит то, что помо­жет этому чело­веку пре­одо­леть свою гре­хов­ность, выка­раб­каться из ямы, в кото­рую загнали его жизнь и рав­но­ду­шие людей вокруг.

Бог много глубже, чем сам чело­век, смот­рит внутрь каж­дого из нас. Поэтому, когда три раза под­ряд в 6‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея повто­ря­ется выра­же­ние «эп крипто» – «втайне, тай­ное», Хри­стос обра­щает здесь наше вни­ма­ние на живую, интим­ную, глу­боко внут­рен­нюю связь, кото­рая соеди­няет каж­дого из нас с Богом. Но речи о том, что Бог наблю­дает за нами, как зри­тель за игрой акте­ров, здесь и в помине нет. У Н.Гумилёва в одном из сти­хо­тво­ре­ний гово­рится: «Все мы смеш­ные актеры в театре Гос­пода Бога». Это, конечно, неверно. Поэт в жизни был чело­ве­ком уди­ви­тельно чистой веры, но бого­сло­вом ока­зался слабым.

Бог знает наше сердце. Он, как гово­рит св. Иоанн Зла­то­уст в Слове Огла­си­тель­ном, кото­рое чита­ется в день Пасхи, «наме­ре­ние целует», т. е. видит то, что живёт в глу­бине моего «я», – видит и целует. Исходя из этого, Гос­подь зовёт нас тво­рить мило­стыню, давать, ибо это бла­жен­нее, чем полу­чать (см. Деян.20:35), и вообще не мед­лить с помо­щью тем, кто в этом нуж­да­ется. В книге Пре­муд­ро­сти Иисуса, сына Сира­хова, Бог зовёт нас тра­тить серебро для брата и для друга и не давать ему заржа­веть (см. Сир.29:13).

Деньги надо зара­ба­ты­вать и тра­тить, но, глав­ное, как можно меньше о них думать. Идя этим путём, чело­век нико­гда не спо­ткнётся. Хорошо об этом ска­зано в Псал­тири: «…Когда богат­ство умно­жа­ется, не при­ла­гайте к нему сердца» (Пс.61:11). В богат­стве как тако­вом ничего дур­ного нет, но когда мы в под­счёт денег вклю­чаем глу­бины сво­его «я», нам неми­ну­емо гро­зит беда.

Не слу­чайно слово «мило­стыня» такое труд­ное, есте­ственно и то, что оно не под­да­ётся пере­воду. Мило­стыня – не про­сто отчис­ле­ние какого-то про­цента от своих дохо­дов в пользу бед­ных, не про­сто деся­тина – это нечто зна­чи­тельно боль­шее. Она свя­зана с отда­ва­нием именно Божьего – того, что Даро­вано нам Самим Богом, – дру­гим людям, тем, кто пас окру­жает. Это явле­ние не физи­че­ское, а мисти­че­ское – явле­ние, в кото­рое вклю­чено сердце, часть дела­ния, совер­ша­е­мого «втайне», и не слу­чайно в Нагор­ной про­по­веди это выра­же­ние повто­ря­ется так часто.

 

Молитва

Пода­вай мило­стыню и молись – вот к чему при­зы­вает нас Иисус. Как молиться? «Войди в клеть твою», – гово­рит Он, начи­ная свою беседу. При­чём в сла­вян­ском вари­анте ска­зано именно про клеть, а не про­сто про ком­нату, как в рус­ском пере­воде. Слово, кото­рое исполь­зо­вано в гре­че­ском тек­сте Еван­ге­лия, обо­зна­чает не жилую ком­нату, а чер­дак, амбар, склад, чулан, вообще поме­ще­ние без окон, где люди обычно не живут, – свв. Кирилл и Мефо­дий, как все­гда, заме­тили что-то такое, мимо чего про­шли потом пере­вод­чики нового времени.

«Войди в клеть твою». Это ответ на вопрос, как и где нам сле­дует молиться, когда, напри­мер, мы, люди раз­ных воз­рас­тов и инте­ре­сов, живём в одно­ком­нат­ной квар­тире. Нам не сле­дует мешать друг другу отды­хать, смот­реть теле­ви­зор или зани­маться какими-то дру­гими делами. Для молитвы доста­точно «клети», молясь в кото­рой, мы не будем мешать нашим близ­ким или сму­щать их. Кле­тью этой, в конце кон­цов, может стать наше соб­ствен­ное сердце.

Здесь гово­рится о том, что не надо молиться пуб­лично, демон­стри­руя своё бла­го­че­стие, как любили делать фари­сеи, оста­нав­ли­ва­ясь для молитвы на углах улиц. Они уже полу­чают награду свою, гово­рит Хри­стос, а вы моли­тесь тайно. Тогда эта тай­ная молитва дей­стви­тельно будет при­но­ше­нием сердца, потому что в молитве тай­ной, в клети своей, запер­той на замок, чело­век рас­кре­по­ща­ется от услов­но­стей. Не слу­чайно же в пра­во­слав­ных хра­мах при­нято выклю­чать свет и гасить свечи, когда чита­ется Шесто­псал­мие, – чтобы люди могли не стес­ня­ясь попла­кать, встать на колени. В боль­ших собо­рах все­гда есть какое-то место, где можно укрыться от посто­рон­них глаз, осо­бенно во время вечер­ней молитвы. Встать в нишу, где смо­жешь открыть сполна сердце Богу, уйти в келью не только в пря­мом, но и в пере­нос­ном смысле слова, в глу­бину сво­его «я», – вот что нужно для молитвы.

«А молясь, не гово­рите лиш­него…» В гре­че­ском вари­анте упо­треб­лено слово бат­то­ло­гео, что зна­чит «гово­рить вздор», «бор­мо­тать», «про­из­но­сить непо­нят­ные слова» и т. п. Что имеет в виду Иисус? В древ­но­сти во всех рели­гиях, прак­ти­че­ски у всех без исклю­че­ния наро­дов молитвы пере­хо­дили из поко­ле­ния в поко­ле­ние, пере­да­ва­ясь по наслед­ству от дедов и пра­де­дов. Поэтому, как пра­вило, в них сохра­ня­ется тот язык, кото­рый уже утра­чен людьми сле­ду­ю­щих поко­ле­ний. Ска­жем, рим­ляне во вре­мена Цице­рона и Цезаря гово­рили на одном языке, вполне совре­мен­ном, а моли­лись на дру­гом – на языке VII в. до Р. Х., вре­мён Ромула и той эпохи, о кото­рой они, в сущ­но­сти, уже ничего не знали. Поэтому обра­зо­ван­ный рим­ля­нин, знав­ший, есте­ственно, как раз­го­вор­ный, так и лите­ра­тур­ный латин­ский, про­сто не пони­мал, о чём он молится. Арабы и наши рос­сий­ские мусуль­мане и сего­дня молятся на языке Корана, не зная древ­него араб­ского языка. Иудеи по всему миру, не пони­мая иврита, молятся на нём, повто­ряя слова молитв, меха­ни­че­ски заучен­ных на память.

Хри­стос пред­ла­гает нам дру­гой путь: моли­тесь на том языке, на кото­ром вы гово­рите. Не на иврите, кото­рый вы плохо зна­ете, а на своём – ара­мей­ском. Сам Он гово­рит и про­по­ве­дует только по-арамейски.

Ска­жите несколько слов, но на своём род­ном языке. Что же каса­ется молитвы, кото­рая совер­ша­ется на языке чужом или мало­зна­ко­мом, то к ней необ­хо­димо отно­ситься крайне осто­рожно. Заучив на память, затвер­див такую молитву, чело­век начи­нает повто­рять её нарас­пев как нечто непо­нят­ное, чудес­ное, гип­но­ти­зи­ру­ю­щее, вво­дя­щее в состо­я­ние осо­бой лёг­ко­сти и какого-то осо­бого упо­е­ния. Про­ис­хо­дит не встреча с Богом, а нечто совсем дру­гое: само­гип­ноз. Вот почему Иисус нас пре­ду­пре­ждает: молясь, не гово­рите слов, кото­рые не пони­ма­ете. Молиться можно только сво­ими, про­стыми, «дет­скими» сло­вами, пони­мая, о чём мы про­сим Бога.

«Когда вы умно­жа­ете моле­ния ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови», – гово­рит Гос­подь устами про­рока (Ис.1:15). Когда мы молимся, мы должны стре­миться изме­нить себя, пре­одо­леть свои сла­бо­сти, стать дру­гими. Нельзя меха­ни­че­ски повто­рять слова молитвы и не пытаться пере­де­лать свою жизнь. Мы должны отка­заться от зла. «Не повто­ряй слова в про­ше­нии твоём», – гово­рится в книге Пре­муд­ро­сти Иисуса, сына Сира­хова (7:14). Иными сло­вами, не будь мно­го­сло­вен в твоём моле­нии. Об этом же гово­рится и в книге Еккле­си­а­ста «Не торо­пись язы­ком твоим, и сердце твоё да не спе­шит про­из­не­сти слово пред Богом» (5:1).

Ино­гда нам кажется необ­хо­ди­мым про­чи­тать всё Пра­вило – быстро, невни­ма­тельно, но до конца. А лучше будет про­чи­тать две-три молитвы, но так, чтобы каж­дое слово, каж­дая буква их про­шли через сердце, вышли из глу­бин нашего «я».

Молитва, в сущ­но­сти, не есть повто­ре­ние слов – это не закли­на­ние. Когда языч­ники моли­лись на арха­и­че­ской латыни, не зная её и зача­стую вообще не пони­мая, о чём в той или иной молитве идёт речь, смысл того, что они делали, заклю­чался в самом про­из­не­се­нии слов. Когда кол­дуны бор­мо­чут свои молитвы, им тоже пред­став­ля­ется важ­ным про­из­не­сти слово. В сказке В. Гауфа «Калиф-аист» тот, кто про­из­но­сил латин­ское слово мута’­бор, сразу пре­вра­щался в то живот­ное, облик кото­рого хотел почему-то при­нять. Молитва, к кото­рой при­зы­вает нас Хри­стос, ничего общего с таким закли­на­нием не имеет. Молитва Его, по сути, есть уход в безмолвие.

Когда-то Ф. Мориак хорошо ска­зал о том, что молитва – это piste d’envol, т. е. взлёт­ная полоса. Само­лёту, чтобы он взле­тел, необ­хо­димо про­бе­жать как мини­мум пять­сот мет­ров по бетон­ной дорожке, но дальше она ему уже не нужна, он летит без неё. Чтобы при­кос­нуться к реаль­но­сти Бога, начать диа­лог с Ним, нужны слова, но потом необ­хо­ди­мость в них отпа­дает. Задолго до Мори­ака о том же гово­рил пра­во­слав­ный свя­той Фео­фан Затвор­ник, срав­ни­вав­ший молитву по молит­во­слову с про­пи­сями, кото­рые необ­хо­димы, чтобы научиться пра­вильно и кра­сиво писать. Когда же ты этому научишься, гово­рил он, тебе уже не потре­бу­ются образцы, ты смо­жешь молиться сво­ими сло­вами, а потом – и вовсе без слов.

Конечно, ничто так не откры­вает сердца, как молитва «Бого­ро­дице Дево, радуйся…» или Иису­сова молитва, а ино­гда про­сто один или два крат­ких стиха из того или иного псалма. Тем более что Бог, как гово­рит Иисус в Нагор­ной про­по­веди, знает, в чём вы име­ете нужду, прежде вашего про­ше­ния у Него. И задача в молитве – не умно­жать слова, а поста­вить себя в при­сут­ствие Божие, почув­ство­вать тре­пет, открыть для себя, что Он здесь, что земля, на кото­рой ты сто­ишь, святая.

У мусуль­ман при­нято вхо­дить в мечеть, сняв обувь, не навя­зы­вая Богу шума своих шагов. Это дей­стви­тельно заме­ча­тель­ный обы­чай, кото­рый вос­хо­дит к Вет­хому Завету. Гос­подь гово­рит Мои­сею из неопа­ли­мой купины: скинь обувь, не навя­зы­вай мне сво­его шага, при­слу­шайся к тому, что говорю тебе Я. «И ска­зал Бог: не под­ходи сюда; сними обувь твою с ног твоих; ибо место, на кото­ром ты сто­ишь, есть земля свя­тая» (Исх.3:5).

Пре­красно гово­рит о молитве мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний: «Дайте Богу ска­зать, не заглу­шайте Его голос сво­ими моле­ни­ями, помол­чите, когда молитесь».

В Тал­муде опи­сы­ва­ется, как в древ­но­сти бла­го­че­сти­вые люди, прежде чем начать молиться, час пре­бы­вали в мол­ча­нии. Мол­ча­ние важно и для каж­дого из нас, потому что иначе мы не вой­дём в при­сут­ствие Божие. Слово «час» не обя­за­тельно пони­мать в аст­ро­но­ми­че­ском зна­че­нии – на деле это могут быть три-четыре минуты, но обя­за­тельно иметь в виду, что какое-то время для мол­ча­ния абсо­лютно необ­хо­димо каждому.

 

Отче наш

Далее Гос­подь пред­ла­гает нам слова Своей молитвы, кото­рую знают все: «Отче наш, Иже еси на небе­сех!» Очень важно срав­нить слова этой молитвы в Еван­ге­лии от Мат­фея со сло­вами той же молитвы в Еван­ге­лии от Луки. Если мы поль­зу­емся Сино­даль­ным пере­во­дом, то сде­лать это невоз­можно – там текст Еван­ге­лия от Мат­фея пол­но­стью пере­не­сён в Еван­ге­лие от Луки. Поэтому надо брать пере­вод под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана или пере­вод на один из совре­мен­ных язы­ков и по ним сопо­став­лять два тек­ста молитвы «Отче наш».

«Отче наш, Кото­рый на небе­сах!» – в Еван­ге­лии от Мат­Фея (6:9), и только одно слово «Отче!» в Еван­ге­лии от Луки.

 

Здесь и далее в этой главе цитаты из Еван­ге­лия от Мат­фея и Еван­ге­лия от Луки при­во­дятся по пере­воду Нового Завета под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана (Без­об­ра­зова).

 

«Да свя­тится имя Твоё. Да при­дёт Цар­ство Твоё» – в обоих слу­чаях. А дальше – только у Мат­фея: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». «Хлеб наш насущ­ный пода­вай нам сего­дня» – у Мат­фея, у Луки в несколько иной форме, но пол­но­стью при­сут­ствует это же про­ше­ние. Точно так же пол­но­стью, но немного в раз­ных вари­ан­тах: «И про­сти нам долги наши, как и мы про­стили долж­ни­кам нашим» – у Мат­фея, «И про­сти нам грехи наши, ибо и мы сами про­щаем вся­кому, кто дол­жен нам» – у Луки. Послед­ний стих начи­на­ется сло­вами: «И не введи нас во иску­ше­ние» – на этом кон­ча­ется молитва у Луки. «Но избави нас от лука­вого» – появ­ля­ется в конце молитвы у Мат­фея. И дальше здесь же воз­глас: «Ибо Твоё есть Цар­ство и сила и слава во веки», – кото­рый есть в сред­не­ве­ко­вых руко­пи­сях, но отсут­ствует в древ­ней­ших, отно­ся­щихся к IV в.: Синай­ской и дру­гих. Он при­шёл из литур­ги­че­ской прак­тики. В пер­вый раз этот воз­глас встре­ча­ется в Биб­лии в Пер­вой книге Хро­ник (1 Пар.29:11–13).

Что же полу­ча­ется? Молитва в Еван­ге­лии от Мат­фея состоит из пяти дву­сти­ший, это строй­ная поэ­ти­че­ская струк­тура. У Луки же этих дву­сти­ший нет. Если вы пере­пи­шете молитвы как стихи, то уви­дите, как допол­ня­ется текст Еван­ге­лия от Луки встав­ками, кото­рые есть у Мат­фея. И сразу молитва при­об­ре­тает поэ­ти­че­скую форму, легче запо­ми­на­ется, потому что стихи все­гда легче усва­и­ва­ются, чем проза.

Полу­стих «Да при­дёт Цар­ство Твоё» из Еван­ге­лия от Луки допол­нен у Мат­фея вто­рым, парал­лель­ным: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Так же и послед­ний полу­стих «И не введи нас во иску­ше­ние» допол­нен вто­рой поло­ви­ной: «Но избавь нас от лука­вого». Вто­рая поло­вина стиха все­гда пере­ска­зы­вает содер­жа­ние пер­вой, но несколько иначе. Ока­зы­ва­ется, молитва состав­лена по пра­ви­лам биб­лей­ской поэ­зии – из двустиший.

Что каса­ется вста­вок из Еван­ге­лия от Мат­фея, то все они взяты из Вет­хого Завета. Так, слово «наш» при слове «Отче» взято из книги про­рока Исайи: «Только Ты – Отец наш; ибо Авраам не узнаёт нас, и Изра­иль не при­знаёт нас сво­ими; Ты, Гос­поди, Отец наш, от века имя Твоё: “Иску­пи­тель наш”» (63:16).

«Отче наш, Кото­рый на небе­сах» – это слова из книги Еккле­си­а­ста: «Не торо­пись язы­ком твоим, и сердце твоё да не спе­шит про­из­не­сти слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги» (5:1). «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Это выра­же­ние отча­сти взято из назван­ного выше места книги Еккле­си­а­ста, отча­сти – из Пер­вой книги Мак­ка­вей­ской: «А какая будет воля на небе, так да сотво­рит!» (3:60).

Вообще молит­вен­ное вос­кли­ца­ние «Да будет воля Твоя» легко обна­ру­жить прак­ти­че­ски на всех стра­ни­цах Сидура, иудей­ского молит­вен­ника, по кото­рому до сих пор еже­дневно молятся веру­ю­щие иудеи. Это одна из самых рас­про­стра­нен­ных молитв Сидура. В молитве «Отче наш» она допол­нена цита­той из Екклесиаста.

Сле­ду­ю­щие стихи – «Хлеб наш насущ­ный дай нам сего­дня. И про­сти нам долги наши, как и мы про­стили долж­ни­кам нашим» – зву­чат при­бли­зи­тельно оди­на­ково у Мат­фея и у Луки. Послед­ний полу­стих у Мат­фея – «И не введи нас во иску­ше­ние» – допол­нен полу­сти­шием «Но избавь нас от лука­вого», взя­того из книги Пре­муд­ро­сти Соло­мона (16:8).

Из каких источ­ни­ков допол­нена молитва «Отче наш» и пре­вра­щена тем самым в строй­ный поэ­ти­че­ский, легко запо­ми­на­ю­щийся текст, было пока­зано выше, это понять нетрудно. А что пред­став­ляла она собой пер­во­на­чально? «Отче!» – вос­кли­цает Иисус в самом начале. Из Еван­ге­лия от Иоанна мы знаем, что иудеи «ещё более искали убить Его» за то, что «Он не только нару­шал суб­боту, но и Отцем Своим назы­вал Бога, Делая Себя рав­ным Богу» (5:18). Вни­ма­тель­ного чита­теля, зна­ко­мого с Биб­лией по рус­скому пере­воду, это заме­ча­ние должно бы сму­тить. Почему за это хотели убить Иисуса, если в про­ци­ти­ро­ван­ном выше отрывке из книги про­рока Исайи и во мно­гих дру­гих местах Писа­ния про­роки мно­го­кратно назы­вают Бога Отцом?

Напри­мер, у Иере­мии гово­рится: «Не будешь ли ты отныне взы­вать ко Мне: “Отец мой! Ты был путе­во­ди­те­лем юно­сти моей!..”» (3:4). Или во Вто­ро­за­ко­нии: «Не Он ли Отец твой, Кото­рый усвоил тебя, создал и устроил тебя?» (32:6). Далее – у про­рока Исайи: «Но ныне, Гос­поди, Ты – Отец наш… и все мы – дело руки Твоей» (64:8).

И вновь про­рок Иере­мия: «Они пошли со сле­зами, а Я поведу их с уте­ше­нием; поведу их близ пото­ков вод, доро­гою ров­ною, на кото­рой не спо­ткнутся; ибо Я – отец Изра­илю, и Ефрем – пер­ве­нец Мой» (31:9).

«Изре­че­ния отцов» («Пирке Авод»), книга, содер­жа­щая поуче­ния муд­рых рав­ви­нов, часто печа­та­ю­ща­яся в иудей­ских молит­вен­ни­ках, слу­жит как бы обя­за­тель­ным допол­не­нием к Сидуру. Она была известна прежде и известна до сих пор каж­дой иудей­ской семье. Один из её авто­ров гово­рит: «Будь дер­зок, как лео­пард, стре­ми­те­лен, как орёл, быстр, как олень, и силён, как лев, чтобы выпол­нять волю Отца тво­его, Кото­рый на небе­сах». И далее при­во­дится молитва: «Да будет воля Твоя, пред­веч­ный Боже наш и Боже отцов наших» (5:25). Пора­зи­тельно, но уже здесь есть ядро, из кото­рого вырас­тет позже, в молит­вен­ной прак­тике Хри­ста и Его уче­ни­ков, молитва «Отче наш».

Иудеи хотят убить Иисуса за то, что Он назы­вает Отцом Своим Бога. Но Исайя, Иере­мия и дру­гие про­роки гово­рят то же самое – однако их за это не хотят убить! В чём же здесь дело? Понять это необ­хо­димо. В том, что Иисус в молитве «Отче наш» назы­вает Бога вовсе не Отцом. Он назы­вает Его сло­вом Абба, с кото­рым обра­ща­ются к своим отцам малень­кие дети. За это и хотят Его убить – за то, что Он обра­ща­ется к Богу без тре­пета, упо­треб­ляя это стран­ное, непо­нят­ное, умест­ное лишь дома, в интим­ном обще­нии, в устах малень­кого ребёнка, слово. До сих пор в араб­ских стра­нах дети, обра­ща­ясь к отцу, гово­рят джаба, абба – дети, но не взрос­лые сыно­вья, в устах кото­рых такое обра­ще­ние зву­чит нелепо. Слово абба, лежа­щее в серд­це­вине тех отно­ше­ний с Богом, к кото­рым зовёт нас Иисус, уместно в устах ребёнка, когда он сидит на коле­нях у папы, но никак не в устах взрос­лого. Вот за это Его и хотят убить! Вот какую новую ноту вно­сит Гос­подь в наш диа­лог с Богом! Стань ребён­ком, обра­щайся к Богу, как ребё­нок вра­ща­ется к отцу. И тогда ты пой­мёшь, что такое хри­сти­ан­ство, что такое молитва, кото­рой нас учит Христос.

«Да свя­тится имя Твоё…» На пер­вый взгляд, эта фраза почти не под­да­ётся пере­сказу. Однако и в её смысл необ­хо­димо вник­нуть как можно более серьёзно. Стра­да­тель­ный залог в Писа­нии упо­треб­ля­ется, как пра­вило, в одном слу­чае, – когда речь идёт о Боге, чтобы не упо­треб­лять имя Его всуе. «Бла­женны мило­сти­вые, ибо они будут поми­ло­ваны». Поми­лует их кто? Гос­подь. «Бла­женны скор­бя­щие, ибо они будут уте­шены». Уте­шены кем? Богом. «Бла­женны миро­творцы, ибо они будут названы сынами Божи­ими». Кто наре­чёт их сынами Божи­ими? Сам Бог. «Не судите, чтобы и вы не были судимы; ибо, каким судом судите, таким будете судимы», и Сам Бог осу­дит вас.

Можно при­ве­сти ана­ло­гич­ные при­меры из Вет­хого Завета, осо­бенно из притч. Везде, где упо­треб­ля­ется стра­да­тель­ный залог, име­ется в виду, что дей­ствие осу­ществ­ляет Сам Бог. Это зна­чит, что на совре­мен­ном рус­ском языке вме­сто «Да свя­тится имя Твоё» надо бы ска­зать «Святи имя Твоё».

Это уже понят­нее, потому что в книге про­рока Иезе­ки­иля есть такое место: «И освящу вели­кое имя Моё, бес­сла­ви­мое у наро­дов, среди кото­рых вы обес­сла­вили его, и узнают народы, что Я Гос­подь… когда явлю на вас свя­тость Мою перед гла­зами их» (36:23). Из этого стиха можно выде­лить две парал­лель­ные струк­туры, два парал­лель­ных стиха, дуб­ли­ру­ю­щих друг друга: «освящу имя Моё» и «явлю свя­тость Мою». Раз­ными сло­вами они гово­рят об одном и том же.

В Еван­ге­лии от Иоанна Иисус несколько раз вос­кли­цает: «Я открыл имя Твоё…» (17:6, 26), т. е. «Я сде­лал извест­ным имя Твоё», или: «Про­славь имя Твоё…» (12:28). Зна­чит, свя­тить имя Божие – то же, что открыть. Когда мы обра­ща­емся к Гос­поду: «Святи имя Твоё», это озна­чает, что мы про­сим: «Открой имя Твоё», «Яви имя Твоё людям».

Бог, как гово­рится в молитве, чита­е­мой во время евха­ри­сти­че­ского канона, перед пением гимна «Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф», «неиз­ре­че­нен», т. е. о Нём нельзя ска­зать, «недо­ве­дом» – Его нельзя понять, «неви­дим» – Его нельзя уви­деть, «непо­сти­жим» – Его нельзя ни изоб­ра­зить, ни пред­ста­вить в уме.

Имя Божие – вот то един­ствен­ное, во что вме­ща­ется пред­став­ле­ние о Боге. Имя Божие – как икона, как храм. Бог живёт в храме, вме­ща­ется в Своё имя. Имя Божие заме­няет икону.

Бог являет Себя людям. Как? Откры­вая Своё имя.

Что Мои­сей гово­рит Богу у купины? Люди не пове­рят мне, спро­сят, как Твоё имя. И тогда Бог откры­вает Мои­сею Своё имя: Яхве – Сущий, Тот, Кото­рый есть и будет.

Зна­чит, через имя Бог являет и откры­вает Себя людям. Имя Божие – это, в сущ­но­сти, Сам Бог.

Во Вто­ро­за­ко­нии есть заме­ча­тель­ный текст, кото­рый помо­жет нам до конца понять про­ше­ние «Да свя­тится имя Твоё» «И раз­рушьте жерт­вен­ники их, и сокру­шите столбы их, и сожгите огнём рощи их, и раз­бейте исту­каны богов их, и истре­бите имя их от места того. Не то должны вы делать для Гос­пода, Бога вашего; но к месту, какое избе­рёт Гос­подь, Бог ваш, из всех колен ваших, чтобы пре­бы­вать имени Его там, обра­щай­тесь, и туда при­хо­дите» (Втор.12:3–5).

Обычно мы гово­рим о пре­бы­ва­нии Бога среди нас, а здесь речь идёт о пре­бы­ва­нии имени – зна­чит, Бог пре­бы­вает среди нас в виде Сво­его имени. Когда мы вос­кли­цаем: «Гос­поди, Гос­подь наш, яко чудно имя Твое по всей земли» (Пс.8:2), – то мы гово­рим тем самым: как чуден Ты Сам!

«Да хва­лят имя Гос­пода… Хва­лите Гос­пода… старцы и отроки да хва­лят имя Гос­пода» (Пс.148). Одно и то же повто­рено в этом псалме несколько раз, но раз­ными сло­вами. Зна­чит, имя Божие – то же, что Сам Бог. «Ночью вспо­ми­нал я имя Твоё, Гос­поди» (Пс.118:55), т. е. вспо­ми­нал о Тебе. Иными сло­вами: не про­сто – открой имя Твоё, но открой Себя, Гос­поди, войди во всём Твоём сия­нии, во всей Твоей свя­то­сти в нашу жизнь. Яви Себя в Своей славе. Вот что зна­чат слова «Да свя­тится имя Твоё»,

Почему об этом ска­зано здесь так сложно – настолько, что девя­но­сто девять про­цен­тов из нас не пони­мают, что зна­чат эти слова? Веро­ятно, по той при­чине, что слово Еван­ге­лия, дей­стви­тельно, подобно семени. Оно, как семя в землю, падает в сердце чело­века, чтобы там посте­пенно согреться, напи­таться, раз­бух­нуть, затем дать росток, а через какое-то время при­не­сти плод. Слова «Яви Себя нам» мы бы усво­или сразу, быстро поняли и не осо­знали, что они зна­чат. Но слож­ное и непо­нят­ное «Да свя­тится имя Твоё» падает в сердце и посте­пенно там прорастает.

Слово Божие подобно ореху в скор­лупе. Скор­лупа защи­щает ядро, нахо­дя­ще­еся внутри. Слова «Да свя­тится имя Твоё», как это ни уди­ви­тельно, тоже надёжно защи­щены от иска­же­ний, как скор­лу­пой, самой необыч­но­стью той формы, в кото­рой они нам пере­даны Иису­сом. Опыт пока­зы­вает, что при пере­пи­сы­ва­нии тек­ста иска­жа­ются именно понят­ные, лёг­кие места, а как раз непо­нят­ные слова и выра­же­ния оста­ются в пер­во­на­чаль­ном виде. Понят­ные места пере­пис­чик запо­ми­нает целыми фра­зами, отчего может оши­биться, непо­нят­ные же пишет пословно и даже побук­венно. Пара­док­сально, но текст, по форме слож­ный и мало­по­нят­ный, сохра­ня­ется при пере­пи­сы­ва­нии лучше, чем про­стой и понятный.

Вот какой смысл вло­жен в начало молитвы «Отче наш…»: «Отец (Папа, Отче, Папочка), открой нам Себя!»

«Отец наш…» А что зна­чат слова «Кото­рый на небе­сах»? Это тоже Бог. Про­сто Бог – и ничего дру­гого. Сле­до­ва­тельно, обра­ще­ние к Богу в начале молитвы «Отче наш» по Еван­ге­лию от Мат­фея повто­рено два­жды, как «Боже, Боже!» в псалме: «Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оста­вил мя еси?» – «Боже мой! Боже мой! внемли мне; для чего Ты оста­вил меня?» (Пс.21:2). Не слу­чайно именно этот пса­лом вспом­нит Иисус на Кресте.

Яви нам Себя, «Да при­дёт Цар­ство Твоё». Оно уже здесь, близко, уже осу­ще­ствимо, но мы про­сим о том, чтобы Цар­ство вошло в нашу жизнь, в нас, в мир, где мы живём. Оно рядом, но подобно сокро­вищу, скры­тому в земле. Чело­век дол­жен про­сить о том, чтобы его найти. Это Цар­ство направ­лено к нам, оно для нас, оно нам уго­то­вано, но не может прийти, если мы сами не захо­тим. Нужны наша воля, наш лич­ный выбор. Чело­век дол­жен дея­тельно стре­миться к Цар­ству. И поэтому Гос­подь гово­рит нам: моли­тесь «Да при­и­дет Цар­ствие Твое…». Цар­ство Небес­ное вхо­дит в нашу жизнь, если воля Божия совер­ша­ется здесь, на земле, как на небе. И поэтому про­ше­ние «Отче наш…» допол­ня­ется молит­вой из Сидура «Да будет воля Твоя», соеди­нён­ной с цита­той из Еккле­си­а­ста: «яко на небеси и на земли» – про­ше­ние, изло­жен­ное в пер­вой части дву­сти­шия, рас­кры­ва­ется во вто­рой его части.

«Хлеб наш насущ­ный…» В Еван­ге­лии от Мат­фея – «Хлеб наш насущ­ный дай нам сего­дня», а в Еван­ге­лии от Луки – «Хлеб наш насущ­ный пода­вай нам каж­дый день». Каж­дый день мы про­сим пода­вать нам хлеб в Еван­ге­лии от Луки, сего­дня – в Еван­ге­лии от Мат­фея. Вот в чём раз­ница двух этих вари­ан­тов. Еван­ге­лие от Мат­фея больше сосре­до­то­чено на сего­дняш­нем дне, Еван­ге­лие от Луки – на жизни вообще. Что зна­чит «насущ­ный»? По-рус­ски, как и по-гре­че­ски, слово это непо­нятно. И таким же неяс­ным по зна­че­нию оста­лось оно у бла­жен­ного Иеро­нима, когда он пере­во­дил Еван­ге­лие на латынь: supersubstantialem. При­чём Иеро­ним смело упо­треб­ляет это стран­ное слово вме­сто про­стого и в его время уже вошед­шего в цер­ков­ную латынь cotidianum – «еже­днев­ный». В прак­тике Запад­ной Церкви во время литур­гии, когда чита­ется молитва «Отче наш», и сего­дня упо­треб­ля­ется ста­рый пере­вод, ибо он несрав­ненно проще и понят­ней (еже­днев­ный наш хлеб). При этом в латин­ском Еван­ге­лии, разу­ме­ется, стоит непо­нят­ное, но точно отра­жа­ю­щее слож­ное в гре­че­ском тек­сте место – supersubstantialem.

Что это зна­чит? Выра­же­ние «хлеб наш насущ­ный» так же спря­тано от воз­мож­ного иска­же­ния внутри слож­ной и почти непо­нят­ной формы, как и «Да свя­тится имя Твоё».

Эпи­у’­сиос дословно – это именно «на-сущ­ный». То ли это про­сто хлеб на сего­дняш­ний день, то ли тот, о кото­ром гово­рится в книге Прит­чей Соло­мо­но­вых: «Нищеты и богат­ства не давай мне, питай меня насущ­ным хле­бом, дабы, пре­сы­тив­шись, я не отрёкся Тебя и не ска­зал: “кто Гос­подь?” и чтобы, обед­нев, не стал красть и упо­треб­лять имя Бога моего всуе» (Притч.30:8–9). Здесь гово­рится о сред­нем пути, кото­рый не при­во­дит ни к бед­но­сти, ни к богат­ству. Раз­бо­га­тев, чело­век может забыть о Боге, а обед­нев, пойти по пути воров­ства; поэтому – дай мне то, что нужно, – хлеба, но не больше. Таково пер­вое тол­ко­ва­ние выра­же­ния «хлеб насущный».

Но есть и дру­гое тол­ко­ва­ние: дай хлеба, необ­хо­ди­мого мне, и ещё немного, на тот слу­чай, если кто-то при­дёт: чтобы у меня было, что ему дать, – т. е. «дай нам». Это тол­ко­ва­ние не менее удачно. К тому же оно объ­яс­няет нали­чие пре­фикса эпи(«на-» или «над-») в слове «насущ­ный».

Есть и тре­тье тол­ко­ва­ние: дай мне хлеба не только на сего­дня, но и на зав­траш­нее утро.

Нако­нец, быть может, здесь гово­рится не про­сто о хлебе сущем, а насущ­ном, нахо­дя­щемся над бытием. Тогда это Хлеб евха­ри­сти­че­ский – Тело Хри­стово. И это тол­ко­ва­ние не менее убе­ди­тельно. Свя­щен­ник во время про­ско­ми­дии, выре­зая из просфоры часть, кото­рая затем будет освя­щена как Тело Хри­стово, раз­даёт после службы сре­зан­ные края при­хо­жа­нам. Эти частицы просфоры (так назы­ва­е­мый анти­дор), хотя и не были пре­ло­жены во время обедни, тоже при­ни­ма­ются ими как свя­тыня. В сущ­но­сти, как анти­дор может вос­при­ни­маться вся­кий кусок хлеба, ибо он испе­чён из того же зерна, из той же муки, что и хлеб, взя­тый для совер­ше­ния таин­ства евха­ри­стии. Не из ску­по­сти и не по при­чине край­ней нищеты сушили в дерев­нях сухари, а именно потому, что счи­та­лось гре­хом, если хлеб про­па­дёт. В любом куске хлеба веру­ю­щему чело­веку видится напо­ми­на­ние о Тай­ной Вечери, о том Хлебе, кото­рый взял в руки и бла­го­сло­вил Иисус.

Таким обра­зом, непо­нят­ное слово «насущ­ный» ока­зы­ва­ется уди­ви­тельно многозначным.

«Долги наши…» «И остави нам долги наши, как мы оста­вили долж­ни­кам нашим» – именно так выгля­дит текст этого про­ше­ния в древ­ней­ших (IV в.) руко­пи­сях Еван­ге­лия от Мат­фея. Гла­гол «оста­вить» стоит здесь в про­шед­шем вре­мени, зна­чит, Иисус гово­рит нам о том, что Бог только в том слу­чае оста­вит наши долги, если мы уже про­стили нашим ближ­ним. «Про­сти ближ­нему тво­ему обиду, – гово­рит Сирах, – и тогда по молитве твоей отпу­стятся грехи твои» (Сир.28:2). В биб­лей­ском тек­сте упо­треб­лён стра­да­тель­ный залог, слова «отпу­стятся грехи» ука­зы­вают на то, что отпу­стит грехи Сам Бог, и никто дру­гой. Об этом было ска­зано выше. Древ­ней­шие руко­писи Еван­ге­лия от Мат­фея доста­точно точно повто­ряют именно ту фор­мулу, кото­рая встре­ча­ется у Сираха.

В Еван­ге­лии от Луки об этом же ска­зано по-дру­гому и гла­гол «про­щать» стоит в насто­я­щем вре­мени: «И про­сти нам грехи наши, ибо и мы сами про­щаем вся­кому, кто дол­жен нам», про­щаем каж­дому долж­нику нашему.

Иисус не про­сит про­щать вообще, потому что это легко. Он про­сит меня про­стить каж­дого кон­крет­ного долж­ника моего. Это очень трудно, но необ­хо­димо, чтобы стать хри­сти­а­ни­ном. Из дру­гих мест Писа­ния понятно, что про­стить того, кто рядом, – основа основ хри­сти­ан­ства. Если мы будем про­щать людям согре­ше­ния их, то про­стит нам и Отец наш небес­ный. И не про­стит, если мы не будем про­щать. Ком­мен­ти­руя это место в Нагор­ной про­по­веди, апо­стол Иаков вос­кли­цает: «Суд без мило­сти не ока­зав­шему мило­сти» (2:13).

Когда у муд­рого рав­вина по имени Осия бен Ехуда спро­сили, сколько раз сле­дует про­щать, то он отве­тил: «Если чело­век оскор­бил тебя один раз, его про­щают, если оскор­бил во вто­рой раз, его про­щают, его про­щают и в тре­тий раз, а в чет­вёр­тый – не про­щают». О том же апо­стол Пётр спро­сил Иисуса: «Сколько раз про­щать брату моему, согре­ша­ю­щему про­тив меня? до семи ли раз?» Осия бен Ехуда пред­ла­гал про­щать три раза. Пётр назы­вает бес­ко­нечно боль­шое, с его точки зре­ния, число – не про­сто в два раза больше, чем пред­ла­гал учё­ный рав­вин, а плюс ещё один раз. А Хри­стос отве­чает: «Не говорю тебе: до семи, но до сед­ми­жды семи­де­сяти раз» (Мф.18:21–22).

Конечно, чтобы про­стить кого-то 490 раз, – до этого нам расти и расти! Иисус пока­зы­вает нам этими сло­вами, что мило­сер­дие Божие не имеет ничего общего с нашей доб­ро­той, кото­рая не более чем паро­дия на мило­сер­дие. Как не заду­маться над этим? Это очень важ­ный, серд­це­вин­ный момент для нашей веры.

После слов «Про­сти ближ­нему тво­ему обиду» Сирах гово­рит: «Чело­век питает гнев к чело­веку, а у Гос­пода про­сит про­ще­ния. К подоб­ному себе чело­веку не имеет мило­сер­дия, и молится о гре­хах своих» (28:3–4).

Веро­ятно, раз­мыш­ляя именно над этими сло­вами Сираха, апо­стол Иоанн вос­клик­нул: «Кто гово­рит: “я люблю Бога”, а брата сво­его нена­ви­дит, тот лжец: ибо не любя­щий брата сво­его, кото­рого видит, как может любить Бога, Кото­рого не видит?» (1 Ин.4:20).

Сирах срав­ни­вает злобу с огнём и гово­рит о том, что искра, если на неё подуть, раз­го­рится в пламя, а если на неё плю­нуть – потух­нет. Плю­нуть на искру злобы нашей, тушить в себе злобу в заро­дыше, не давать ей раз­го­раться – вот задача для веру­ю­щего, как её фор­му­ли­рует Иисус, оттал­ки­ва­ясь от того, что неко­гда ска­зал муд­рей­ший Сирах.

«Но избави нас от лука­вого…» «И не введи нас во иску­ше­ние», – ска­зано в молитве «Отче наш». А с дру­гой сто­роны, в Посла­нии Иакова напи­сано: «Бла­жен чело­век, кото­рый пере­но­сит иску­ше­ние; потому что, быв испы­тан, он полу­чит венец жизни, кото­рый обе­щал Гос­подь любя­щим Его» (1:12). Чело­век иску­ша­ется подобно тому, как испы­ты­ва­ется серебро. Об этом посто­янно гово­рится в Вет­хом Завете. И вдруг – «не введи нас во иску­ше­ние». Как согла­со­вать эти слова с тем, что мы знаем из дру­гих мест Свя­щен­ного Писа­ния, где прямо гово­рится, что Бог иску­шает, т. е. испы­ты­вает, про­бует чело­века? Татиан, один из древ­них цер­ков­ных писа­те­лей, при­во­дит такую логию Иисуса: кто не был иску­шаем, не может войти в Цар­ство Небес­ное. Так как же понять «и не введи нас во искушение»?

Даже самый луч­ший пере­вод­чик ино­гда оши­ба­ется. При­чём ошибка такого бле­стя­щего и свя­того пере­вод­чика, каким был бла­жен­ный Иеро­ним, зна­чи­тельно страш­нее, чем ошибка пере­вод­чика рядо­вого Кому сего­дня инте­ресны ста­рые пере­воды антич­ных клас­си­ков на рус­ский язык и какие-то неприн­ци­пи­аль­ные ошибки и неточ­но­сти, кото­рые в них есть? Лишь узкому кругу спе­ци­а­ли­стов. Дру­гое дело – ошибка пере­вод­чика, на труд кото­рого сто­ле­ти­ями смот­рели как на образец.

Ошибка эта состоит в том, что слово исферо он пере­вёл как «вво­дить» (induco), тогда как на самом деле оно зна­чит «ввер­гать». Здесь надо бы ска­зать «не ввергни, не брось нас во иску­ше­ние», «не ввергни в пучину иску­ше­ний, кото­рые нам не по силам».

В этом зна­че­нии слово исферо упо­треб­ля­ется в псал­мах, когда гово­рится о водо­во­роте, затя­ги­ва­ю­щем чело­века. Не втя­ги­вай нас в нутро водо­во­рота, но избави нас от лука­вого (от иску­си­теля). Спаси от того зла, кото­рое дей­ствует в мире и заса­сы­вает нас в тря­сину. Это тре­тье «тём­ное» место в молитве «Отче наш», неболь­шой по объ­ёму, но ока­зав­шейся такой труд­ной и слож­ной для пони­ма­ния. Потому и можно ею молиться всю жизнь, что будет она в нашем сердце сна­чала раз­бу­хать, потом про­рас­тать, расти и при­но­сить плод. Её нужно не про­сто выучить наизусть. Её нужно согреть серд­цем, она должна про­расти из него. Эту молитву нужно про­жить – тогда мы ста­нем христианами.

Молитва «Отче наш» не может не быть труд­ной. Если бы она была про­стой, мы бы её быстро и легко забыли, как забы­ва­ются стихи сред­них поэтов. Молитва «Отче наш» потому и зву­чит до сих пор так же прон­зи­тельно, как зву­чала в тот день, когда в Нагор­ной про­по­веди Иисус в пер­вый раз пред­ло­жил её людям, что в ней так много слож­ного. И когда мы её про­жи­ваем, – а каж­дый хри­сти­а­нин про­жи­вает эту молитву, – мы ста­но­вимся и бого­сло­вами, и насто­я­щими христианами.

 

Пост

Иисус в Нагор­ной про­по­веди гово­рит, что нужно не только давать мило­стыню и молиться втайне, но и втайне поститься. Устами про­рока Иоиля Бог настав­ляет: «Раз­ди­райте сердца ваши, а не одежды ваши» (2:13), т. е. делайте пост своим внут­рен­ним состо­я­нием. Поэтому Гос­подь гово­рит: «Ты же, постясь, помажь твою голову и лицо твоё умой, чтобы пока­зать себя постя­щимся не людям, но Отцу тво­ему, Кото­рый втайне» (Мф.6:17–18).

Слово «пост» в Новом Завете не упо­треб­ля­ется без слова «молитва». Из Вет­хого Завета мы знаем, что такое пост. Поститься – это в первую оче­редь сми­рять душу. Бог гово­рит: «Вот, вы пости­тесь для ссор и рас­прей… Таков ли тот пост, кото­рый Я избрал… Раз­дели с голод­ным хлеб твой, и ски­та­ю­щихся бед­ных введи в дом; когда уви­дишь нагого, одень его, и от еди­но­кров­ного тво­его не укры­вайся» (Ис.58:4,5,7).

Дать одежду нагому, прийти к боль­ному или к заклю­чён­ному, накор­мить голод­ного – вот что такое пост. Пост теряет вся­кий смысл, если он не сопро­вож­да­ется молит­вой: без молитвы он ста­но­вится неле­пой и вред­ной для здо­ро­вья дие­той. Хри­стос при­зы­вает нас пере­ори­ен­ти­ро­ваться с внеш­него на внут­рен­нее: умыть лицо и пома­зать голову перед нача­лом поста, а не тогда, когда он окон­чился. Сми­ре­ние души должно совер­шаться радостно и добровольно.

Пост, молитва и мило­стыня – это нечто нераз­де­ли­мое, это фун­да­мент, основа хри­сти­ан­ства, нашего лич­ного дела­ния и жизни во Хри­сте. И об этом тоже гово­рится в Биб­лии, в книге Товита: «Доб­рое дело – молитва с постом и мило­сты­нею и спра­вед­ли­во­стью» (12:8). Лишь постясь, молясь и давая мило­стыню, мы можем стать хри­сти­а­нами. Если же мы изби­раем из того, к чему нас зовёт Хри­стос, не всё, а что-то одно, пост или доб­ро­де­ла­ние без молитвы, или же, наобо­рот, молитву без доб­ро­де­ла­ния и т. п., тогда у нас не полу­ча­ется ни то, ни дру­гое, ни третье…

 

Собирайте сокровища на небе

В Еван­ге­лии от Мат­фея, в Нагор­ной про­по­веди, Иисус гово­рит уче­ни­кам Своим: «Не соби­райте себе сокро­вищ на земле, где моль и ржа истреб­ляют и где воры под­ка­пы­вают и кра­дут; но соби­райте себе сокро­вища на небе… Ибо, где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф.6:19–21).

В жиз­не­опи­са­нии св. Лав­рен­тия – диа­кона, жив­шего в Риме и при­няв­шего муче­ни­че­скую смерть в 258 г., есть заме­ча­тель­ное место. На вопрос рим­ского чинов­ника: «Где ваши сокро­вища?» (а в Риме были бога­тые хри­сти­ане) – он пока­зал на вдов и сирот, кото­рых в это время кор­мили в храме, и ска­зал: «Вот наши сокро­вища». Это очень хоро­шая иллю­стра­ция к тому, что явля­ется сокро­ви­щем для христианина.

Сокро­вище на небе – это сокро­вище у Бога, потому что небо в Биб­лии – все­гда сино­ним слова «Бог». Сокро­вище у Бога – это на самом деле Сам Бог. Ведь для чело­века мир­ского сокро­вище зем­ное – деньги, золото, поло­же­ние в обще­стве и т. д. – в какой-то момент может стать богом. Для чело­века духов­ного – наобо­рот, Бог ста­но­вится сокро­ви­щем. Это все­гда резуль­тат духов­ного роста, про­ис­хо­дя­щего посте­пенно. И для мир­ского, неве­ру­ю­щего чело­века деньги и вообще сокро­вище зем­ное, в чём бы оно ни заклю­ча­лось, богом ста­но­вится не сразу, а неза­метно, но в какой-то пово­рот­ный момент жизни это вдруг обна­ру­жи­ва­ется. И чело­век изум­ля­ется: он нико­гда не думал, что ищет сокро­вище на земле, что пре­дан день­гам, как богу. Точно так же и чело­век веру­ю­щий до какого-то момента своей жизни не подо­зре­вает, что Бог – его сокро­вище, и обна­ру­жи­вает это опять-таки опыт­ным путём.

Сокро­вище у Бога и сокро­вище, кото­рое есть Сам Бог, – это то, что чело­век имеет эн крипто – «втайне», т. е. в глу­би­нах своей души. Это не та рели­ги­оз­ность, кото­рая декла­ри­ру­ется, при­чём не только дру­гим, но даже самому себе. В конце кон­цов, не имеет зна­че­ния, кому мы заяв­ляем о том, что верим: людям, нас окру­жа­ю­щим, или самому себе – всё равно это будет лишь заяв­ле­ние о вере. Нет, вера под­лин­ная, насто­я­щая в какой-то момент помимо всех декла­ра­ций и заяв­ле­ний откры­ва­ется в нас, в глу­би­нах нашего «я».

«Не отда­вай сердце мам­моне» (в Сино­даль­ном пере­воде: «Не можете слу­жить Богу и мам­моне»), – гово­рит Хри­стос (Мф.6. 24). Раз­мыш­ляя над этим местом, нельзя не вспом­нить стих из 61-го псалма: «Когда богат­ство умно­жа­ется, не при­ла­гайте к нему сердца» (Пс.61:11). Пони­мать это место можно дво­яко. С одной сто­роны, не при­вя­зы­вайся к богат­ству, а с дру­гой – когда богат­ство идёт к тебе, не бойся его, не торо­пись от него изба­виться, не стре­мись быть бед­ным, потому что если все будут бед­ными, то кто будет помо­гать им, кто будет делать Божие дело?

Не при­ла­гайте к богат­ству сердца. А при­ло­жено к богат­ству сердце или нет – это откры­ва­ется при каких-то труд­ных обсто­я­тель­ствах, при пово­роте судьбы, далеко не сразу. Ни в богат­стве, ни в одежде, ни в еде, ни в дру­гих мир­ских бла­гах изна­чально ничего пло­хого нет, и нигде в Писа­нии не гово­рится, что деньги сами по себе – зло. А вот среб­ро­лю­бие – это уже зло. Поэтому пово­рот­ным, кар­ди­наль­ным, глав­ным будет вопрос о том, что мы счи­таем своим сокровищем.

Далее Иисус гово­рит: «Све­тиль­ник для тела есть око. Итак, если око твоё будет чисто, то всё тело твоё будет светло; если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будет темно…» (Мф.6:22–23).

Что это зна­чит: чистое или, наобо­рот, худое око? В сла­вян­ском тек­сте это выра­же­ние пере­дано несколько понят­нее, чем в рус­ском: «Если око твоё будет про­сто, то тогда всё тело твоё будет светло. И если око твоё будет худо (т. е. плохо. – Г.Ч.), то и тело твоё будет темно». Слово, кото­рое в Сино­даль­ной Биб­лии пере­ве­дено как «чистое (око)», а в сла­вян­ской как «про­стое», – это гре­че­ское aplous. В клас­си­че­ском гре­че­ском языке, языке Софокла и Еври­пида, оно как раз и зна­чит «про­стой» – сла­вян­ский пере­вод точен. Понятно, что авторы сла­вян­ского пере­вода, зная гре­че­ский язык по тек­стам клас­си­че­ских авто­ров, в том числе по Еври­пиду, пере­вели это выра­же­ние как «око про­стое». «Про­стой, чест­ный, про­сто­душ­ный» – при­мерно так можно пере­ве­сти это слово в гре­че­ском тек­сте клас­си­че­ской эпохи. Но если мы посмот­рим, что зна­чит при­ла­га­тель­ное aplous в ново­гре­че­ском языке, то уви­дим, что это уже не «про­стой», а «щед­рый»; это слово и про­из­вод­ные от него в гре­че­ском языке Сред­не­ве­ко­вья и Нового вре­мени упо­треб­ля­ются именно в зна­че­нии «щед­рый». И в гре­че­ской Биб­лии, в пере­воде Прит­чей Соло­мо­но­вых, еврей­скому слову «бла­го­сло­вен­ный» соот­вет­ствует как раз при­ла­га­тель­ное aplous, кото­рое в сла­вян­ской Биб­лии обычно пере­во­дится как «про­стой», а в рус­ской – как «чистый». Слова «бла­го­сло­ве­ние», «бла­го­сло­вен­ный» встре­ча­ются здесь в сле­ду­ю­щем кон­тек­сте: «Бла­го­слов­ля­ю­щая душа будет насы­щена; и тот, кто поит дру­гих, сам будет напоен. А кто удер­жи­вает у себя хлеб, того кля­нёт народ; на голове же про­да­ю­щего – бла­го­сло­ве­ние» (Притч.11:25–26).

Зна­чит, речь снова идёт о щед­ро­сти. Если же гово­рить о суще­стви­тель­ном с этим кор­нем (aplotes), то оно упо­треб­ля­ется несколько раз именно в зна­че­нии «щед­рость». И тогда нельзя не вспом­нить, что в книге Товита глазу чело­ве­че­скому при­пи­сы­ва­ется именно такое каче­ство, как щед­рость: «Из име­ния тво­его пода­вай мило­стыню, и да не жалеет глаз твой, когда будешь тво­рить мило­стыню» (Тов.4:7).

Здесь речь идёт не о про­стом или чистом взоре, а именно о щед­ром взоре, о щед­ро­сти. Надо ска­зать, что выра­же­ния «щед­рый глаз» и «ску­пой глаз» есть уже в Пяти­кни­жии: «Бере­гись, чтобы не вошла в сердце твоё без­за­кон­ная мысль: “при­бли­жа­ется седь­мый год, год про­ще­ния”, и чтоб от того глаз твой не сде­лался неми­ло­стив к нищему брату тво­ему, и ты не отка­зал бы ему: ибо он возо­пиет на тебя к Гос­поду, и будет на тебе грех. Дай ему взаймы, и, когда будешь давать ему, не должно скор­беть сердце твоё; ибо за то бла­го­сло­вит тебя Гос­подь» (Втор.15:9–10). «Седь­мый год» – это год, когда пола­га­лось про­стить все долги, и люди зача­стую рас­суж­дали так: если пер­вый год идёт, то я смело могу дать в долг – за шесть лет я успею спро­сить свой долг, а если идёт шестой год, то могу не успеть взыс­кать с долж­ника – и тогда пла­кали мои денежки. Поэтому чем ближе был седь­мой год, тем неохот­нее люди давали взаймы. Вот о чём идёт речь во Второзаконии.

Здесь опять гово­рится о щед­ро­сти и при­ме­ни­тельно к поня­тию «щед­рость» обя­за­тельно упо­треб­ля­ется сло­во­со­че­та­ние «глаз твой». Зна­чит, и в Нагор­ной про­по­веди это место сле­до­вало бы пере­во­дить так: «Если твой глаз щедр, то всё тело твоё будет чисто, и если твой глаз скуп, то всё тело твоё будет темно».

Дей­стви­тельно, именно ску­пость погру­жает нас во тьму и именно щед­рость выво­дит нас из этого состо­я­ния внут­рен­ней затем­нён­но­сти. Таким обра­зом, мило­стыня есть не про­сто про­яв­ле­ние нашей любви к ближ­нему, но мисти­че­ское дела­ние, без кото­рого и вне кото­рого мы про­сто не можем быть хри­сти­а­нами. Соби­рая сокро­вища на небе, мы не можем не помо­гать дру­гим, не можем не давать мило­стыню, не можем жалеть нашего богат­ства. Потому что, как только мы начи­наем его жалеть, свет внутри нас начи­нает туск­неть и гас­нуть, при­чём для нас самих пона­чалу неза­метно. Мы долго не заме­чаем, как гас­нет в нас этот свет, но потом вдруг ока­зы­ва­емся во тьме. Поэтому, соби­рая своё сокро­вище на небе­сах, у Бога, мы должны руко­вод­ство­ваться прин­ци­пом, сфор­му­ли­ро­ван­ным в 33‑м стихе, где Иисус гово­рит: «Ищите же прежде Цар­ства Божия и правды Его, и это всё при­ло­жится вам» (Мф.6:33).

 

Ищите правды Божией

Чего же нам нужно искать – правды Цар­ства Божия или правды Его, Бога? По-рус­ски здесь смысл неясен, по-гре­че­ски – понят­нее: ищите Цар­ства Божия и правды Божией. Это важно понять: не правды Цар­ства Божия, а правды Божией. Правда – по-гре­че­ски дик­эо­сини – это, как мы знаем из Посла­ния апо­стола Павла к Рим­ля­нам, Сам Хри­стос – вопло­щён­ная правда Божия.

Книга Пре­муд­ро­сти Соло­мона начи­на­ется со слов: «Любите спра­вед­ли­вость, судьи земли, право мыс­лите о Гос­поде, и в про­стоте сердца ищите Его» (Прем 1:1).

Слова из Нагор­ной про­по­веди «ищите Цар­ства Божия и правды Его», без сомне­ния, можно счи­тать цита­той из книги Пре­муд­ро­сти Соло­мона. В выс­шей сте­пени важно обра­тить вни­ма­ние на выра­же­ние «в про­стоте сердца». Сам же этот Прин­цип: «ищите правду» и «ищите Бога» – очень глу­боко уко­ре­нён в Свя­щен­ном Писа­нии. В Вет­хом Завете Гос­подь гово­рит: «И будете там слу­жить богам, сде­лан­ным руками чело­ве­че­скими из дерева и камня… Но когда ты взы­щешь там Гос­пода, Бога тво­его, то най­дёшь Его, если будешь искать Его всем серд­цем твоим и всею душою твоею» (Втор.4:28–29).

Зна­чит, Бога надо искать, но не так, как мы ищем какую-то про­пажу, а всем серд­цем, в глу­би­нах и через глу­бины сво­его «я».

Про­рок Исайя гово­рит: «Ищите Гос­пода, когда можно найти Его; при­зы­вайте Его, когда Он близко» (Ис.55:6).

Про­рок Иере­мия про­дол­жает: «И взы­щете Меня и най­дёте, если взы­щете Меня всем серд­цем вашим» (Иер.29:13).

Во Вто­рой книге Хро­ник гово­рится: «И радо­ва­лись все Иудеи сей клятве, потому что от всего сердца сво­его кля­лись, и со всем усер­дием взыс­кали Его, и Он дал им найти Себя» (2 Пар.15:15).

В 26‑м псалме, кото­рый начи­на­ется заме­ча­тель­ными сло­вами: «Гос­подь – свет мой и спа­се­ние моё: кого мне бояться?» – есть такие стихи: «Услышь, Гос­поди, голос мой, кото­рым я взы­ваю; поми­луй меня и внемли мне. Сердце моё гово­рит от Тебя: “ищите лица Моего”; и я буду искать лица Тво­его, Гос­поди» (Пс.26:7–8).

Зна­чит, Гос­подь при­зы­вает каж­дого из нас искать Его в глу­би­нах нашего сердца. И в этом смысле еван­гель­ское «ищите и обря­щете», конечно, гово­рит о поис­ках Бога.

Искать Гос­пода в глу­би­нах сердца – вот клю­че­вые слова всех этих тек­стов. Гос­подь сокрыт. Он эн крипто – тут не слу­чайно три­жды повто­рено слово «втайне». Вот Он – Бог сокры­тый, Deus absconditus, как гово­рили сред­не­ве­ко­вые бого­словы. Но Он, Бог сокры­тый, сокро­вен­ный, неви­ди­мый, Бог, Кото­рого «не видел никто нико­гда», поз­во­ляет Себя найти, более того, зовёт нас искать Его, при­чём искать в глу­би­нах нашего соб­ствен­ного «я», в глу­би­нах нашего сердца. Об этом заме­ча­тельно гово­рит бла­жен­ный Авгу­стин в своей «Испо­веди»: «Ты был во мне, а я искал Тебя во внеш­нем, и там, в этом внеш­нем, искал Тебя. В этот мир строй­ный, Тобой создан­ный, вла­мы­вался я без­об­разно. Ты был со мной, но я не был с Тобой. Мир дер­жал меня вдали от Тебя. Мир, кото­рого бы не было, не будь он в Тебе. Но Ты позвал, Ты крик­нул и про­рвал глу­хоту мою. Ты сверк­нул, засиял и про­гнал сле­поту мою».

Этот опи­сан­ный Авгу­сти­ном миг, когда про­ры­ва­ется наша духов­ная глу­хота, и есть, веро­ятно, важ­ней­ший момент в поис­ках Бога. Но как искать Бога? В про­ро­че­стве Амоса сло­во­со­че­та­ние «искать Бога» сино­ни­мично дру­гому – «искать правду»: «Ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых; – и тогда Гос­подь Бог Саваоф будет с вами» (Ам.5:14).

Здесь речь идёт об одном и том же: будете искать Бога – най­дёте Его и тогда будете живы. Или: ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых. «Любите правду» – фраза в книге Пре­муд­ро­сти Соло­мона и «воз­лю­бите добро» – в книге про­рока Амоса. Правда вопло­щена во Хри­сте, и добро тоже вопло­щено во Хри­сте. Поэтому слова «ищите правду» можно пони­мать как «ищите Бога». Таким обра­зом, задача хри­сти­а­нина – искать не что, а Кого, не док­трину, не уче­ние, не систему, не меха­низм для объ­яс­не­ния того или иного явле­ния, а Самого Христа.

Часто мы спра­ши­ваем, как хри­сти­ан­ство, и в част­но­сти пра­во­сла­вие, объ­яс­няет то или иное поло­же­ние. На этот вопрос при­хо­дится отве­чать: никак не объ­яс­няет. Мно­гие вещи ни бого­словы, ни пра­во­сла­вие, ни хри­сти­ан­ство не объ­яс­няют. Потому что хри­сти­ан­ство – это не энцик­ло­пе­ди­че­ский сло­варь, это не ключ к объ­яс­не­нию всего, что про­ис­хо­дит с нами в жизни, а нечто похо­жее, образно говоря, на атлас авто­мо­биль­ных дорог, кото­рый нам ука­зы­вает, как найти дорогу к Богу, ко Хри­сту. При­чём очень мно­гое в этом атласе не обо­зна­чено. Там нет ничего, что не отно­си­лось бы к поис­кам Бога. Поэтому Свя­щен­ное Писа­ние и бого­сло­вие могут дать ответ далеко не на все вопросы.

Биб­лия отве­чает только на те вопросы, кото­рые непо­сред­ственно каса­ются нашего спа­се­ния. Один из таких вопро­сов – о день­гах и среб­ро­лю­бии, о ску­по­сти и щед­ро­сти. Если чело­век щедр, то ника­кое богат­ство ему не страшно, но если щед­ро­сти нет в его сердце, то ника­кая бед­ность не спа­си­тельна, ника­кая нищета не помо­жет. Можно быть мил­ли­о­не­ром и, обла­дая щед­ро­стью, прийти ко Хри­сту, а можно быть бом­жем, послед­ним нищим, но ску­пым, и поэтому так и не совер­шить про­рыва к Богу.

Когда в I в. по миру начала рас­про­стра­няться еван­гель­ская про­по­ведь, то мно­гие поняли её как соци­аль­ное уче­ние. В апо­кри­фи­че­ском «Еван­ге­лии бед­ня­ков» много гово­рится о том, что бед­ность спа­си­тельна сама по себе. Однако Хри­стос об этом ничего не гово­рил. Не бед­ность хороша, а щед­рость Не богат­ство плохо, а сребролюбие.

 

Взгляните на птиц небесных

Всё, что гово­рит Иисус в при­ве­дён­ных выше сти­хах, про­ни­зано биб­лей­ской фра­зео­ло­гией и содер­жит пря­мые цитаты из Вет­хого Завета. Эти стихи из Нагор­ной про­по­веди очень хорошо читать парал­лельно с Вет­хим Заве­том, при­вле­кая для более объ­ём­ного пони­ма­ния еван­гель­ского тек­ста отдель­ные места из книги Товита, из Вто­ро­за­ко­ния, из книг пророков.

Зато несколько сле­ду­ю­щих сти­хов не имеют пря­мых парал­ле­лей в тек­сте Вет­хого Завета и в силу этого обсто­я­тель­ства пред­став­ляют осо­бый инте­рес, так как содер­жат нечто прин­ци­пи­ально новое, появив­ше­еся только в еван­гель­ской про­по­веди. Если мы поль­зу­емся тек­стом Еван­ге­лия с парал­лель­ными местами (ссыл­ками такого рода снаб­жены прак­ти­че­ски все наши изда­ния), имеет смысл обра­щать осо­бое вни­ма­ние на стихи, к кото­рым парал­лель­ные места не при­во­дятся. Именно в таких сти­хах зача­стую содер­жится исклю­чи­тельно важ­ная инфор­ма­ция о про­по­веди Иисуса, о том новом, что Он гово­рит Сам, от Сво­его имени, не опи­ра­ясь на Вет­хий Завет и духов­ный опыт про­ро­ков про­шлого. «Взгля­ните на птиц небес­ных: они ни сеют, ни жнут, ни соби­рают в жит­ницы; и Отец ваш Небес­ный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» (Мф.6:26–28).

О пти­цах упо­ми­на­ется в Псал­тири. Напри­мер, в 83‑м псалме, стих 4‑й: «И птичка нахо­дит себе жильё, и ласточка гнездо себе, где поло­жить птен­цов своих, у алта­рей Твоих, Гос­поди сил, Царь мой и Бог мой». Заме­ча­тель­ная кар­тинка: ласточка вьёт гнездо под кры­шей храма, чтобы выве­сти птен­цов! В дру­гом, менее извест­ном тек­сте, близ­ком к Свя­щен­ному Писа­нию, – Псал­мах Соло­мона, кото­рые печа­та­ются в гре­че­ских изда­ниях Сеп­ту­а­гинты, но в пере­воды Биб­лии на дру­гие языки обычно не вклю­ча­ются, – в 5‑м псалме есть такое место: «Пти­чек и рыб Ты кор­мишь, Гос­поди, когда даёшь ливень пусты­ням, чтобы выросли травы, готовя про­пи­та­ние в пустыне всему живому, и когда они вза­л­чут к Тебе и обра­тят к Тебе лица свои, Ты даёшь им эту пищу. Царей и пра­ви­те­лей, их народы Ты кор­мишь, Боже, и нищего, и бед­няка. Кто надежда, если не Ты, Господи!»

Веро­ятно, при­ве­ден­ные стихи – непо­сред­ствен­ный источ­ник еван­гель­ского образа. Тем более, в этом псалме упо­треб­лено то же самое слово, что и в Еван­ге­лии: peteina – «птички».

У Плу­тарха в одном из его трак­та­тов, близ­ком по теме к ран­не­хри­сти­ан­ской про­по­веди, – «О том, почему не сле­дует делать долги», – гово­рится: «Ласточки не берут в долг, не берут в долг воро­бьи». Ранее иссле­до­ва­тели пред­по­ла­гали, что Плу­тарх при­во­дит здесь какую-то не извест­ную из дру­гих источ­ни­ков посло­вицу. Однако теперь уста­нов­лено, что это цитата из труда фило­софа-сто­ика Мусо­ния Руфа. Его про­из­ве­де­ния счи­та­лись уте­рян­ными, но в конце XIX в. они были обна­ру­жены архео­ло­гами в Египте и сразу же опубликованы.

Есть у Мусо­ния Руфа текст, где вооб­ра­жа­е­мый собе­сед­ник фило­софа вос­кли­цает. «У меня нет денег, но много детей. Как я их накормлю?» А Мусо­ний ему отве­чает: «А как же птички (здесь также упо­треб­лено слово peteina. – Г.Ч.), кото­рые тебя намного бед­нее – ласточки, соло­вьи, жаво­ронки и дрозды, – кор­мят своих птен­цов?» Мусо­ний Руф, млад­ший совре­мен­ник свя­тых апо­сто­лов, вполне мог вос­поль­зо­ваться обра­зом из Нагор­ной про­по­веди, но могло быть и наобо­рот: Иисус, несо­мненно, встре­чав­шийся с гре­ками и, навер­ное, слы­шав­ший, что они рас­ска­зы­вают и о чём спо­рят, мог исполь­зо­вать в Своей про­по­веди то, что услы­шал от гре­ков, от кого-то из пред­ше­ствен­ни­ков Мусо­ния. Ска­зать об этом что-то опре­де­лён­ное сего­дня невоз­можно. Ясно одно. Вос­кли­ца­ние Иисуса: «Взгля­ните на птиц небес­ных: они ни сеют, ни жнут… Посмот­рите на поле­вые лилии, как они рас­тут: ни тру­дятся, ни пря­дут. Но говорю вам, что и Соло­мон во всей славе своей не оде­вался так, как вся­кая из них» – не нахо­дит пря­мых парал­ле­лей в Вет­хом Завете, за исклю­че­нием разве что сле­ду­ю­щего стиха: «Дни чело­века – как трава; как цвет поле­вой, так он цве­тёт» (Пс.102:15). В Нагор­ной про­по­веди Иисус, при­зы­вая нас посмот­реть на птиц и на цветы в поле, хотя и оттал­ки­ва­ется от биб­лей­ских обра­зов, но гово­рит на каком-то совер­шенно новом языке. Он зовёт слу­ша­теля не к бес­печ­но­сти, а к жизни в согла­сии с при­ро­дой, к жизни в про­стоте, о кото­рой любили раз­мыш­лять гре­че­ские и рим­ские фило­софы-сто­ики. Только, в отли­чие от сто­и­ков, Он пока­зы­вает, что такая жизнь воз­можна, если чело­век упо­вает на Бога. Этот при­зыв очень актуа­лен для того вре­мени, когда про­по­ве­до­вал Иисус, потому что эпоха Авгу­ста и его пре­ем­ни­ков, I в. н.э. – это время накоп­ле­ния сокро­вищ, роста жиз­нен­ного ком­форта, когда люди с упо­е­нием все свои силы посвя­щали досугу, как рас­ска­зы­вают об этом Гора­ций и дру­гие рим­ские поэты. Вина, ред­кие, осо­бого вкуса и аро­мата, «каких и пон­ти­фики не пивали», как гово­рит Гора­ций в оде «К Постуму», бла­го­вон­ные мази, тон­чай­шие ткани, при­ве­зён­ные откуда-то с Востока, венки из бла­го­уха­ю­щих цве­тов, дра­го­цен­ные перстни и т. д. – вот мир, кото­рый создают вокруг себя люди именно тогда, когда Иисус гово­рит своим уче­ни­кам, что смысл жизни заклю­ча­ется не в этом, а в чём-то совсем дру­гом. Чело­век XX века тоже как-то осо­бенно ценит свой ком­форт, так что и сего­дня этот при­зыв Иисуса зву­чит не менее остро, чем тогда. Позже, в сред­ние века, ситу­а­ция изме­нится, жизнь вновь ста­нет доста­точно суро­вой, и при­зыв взгля­нуть на птиц небес­ных на время поте­ряет остроту сво­его звучания.

 

Margaritas ante porcos

«Не давайте свя­тыни псам, и не бро­сайте жем­чуга вашего перед сви­ньями, чтобы они не попрали его ногами сво­ими и, обра­тив­шись, не рас­тер­зали вас» (Мф.7:6). Что хочет ска­зать нам Иисус этими сло­вами? Есть точка зре­ния, согласно кото­рой здесь гово­рится о недо­пу­сти­мо­сти посвя­щать посто­рон­них в тайны тех «раз­де­лов» веро­уче­ния хри­стиан, кото­рые назы­ва­лись неко­гда disciplina arcana, т. е. «скры­тое уче­ние». Прежде всего это каса­лось таинств, в кото­рых не должны были участ­во­вать те, кто не был в них посвя­щён, – отсюда диа­кон­ский воз­глас: «Двери, двери!» – во время Литур­гии: перед нача­лом евха­ри­сти­че­ского канона двери должны были запи­раться, чтобы никто из чужих не вошёл в храм. Каза­лось бы, всё логично, но может ли Иисус, Кото­рый учит нас чуть ли не на каж­дой стра­нице Сво­его Еван­ге­лия береж­ному и ува­жи­тель­ному отно­ше­нию ко вся­кому чело­веку, Сам назы­вать кого-то из людей «псами» или «сви­ньями»? Дума­ется, что не может.

В книге Исход есть одно очень важ­ное место: «Не медли при­но­сить Мне начатки от гумна тво­его и от точила тво­его. Отда­вай Мне пер­венца из сынов твоих (т. е. посвя­щай пер­венца Богу. – Г.Ч.); то же делай с волом твоим и с овцою твоею… И будете у Меня людьми свя­тыми; и мяса, рас­тер­зан­ного зве­рем в поле, не ешьте; псам бро­сайте его» (22:29–31). Вот откуда идёт это еван­гель­ское рече­ние. Бро­сайте псам то, что осквер­нено, гово­рится в книге Исход, а в Еван­ге­лии эта мысль про­дол­жена: но не давайте псам того, что свято. Конечно, евха­ри­сти­че­ский под­текст в этом тек­сте зву­чит, и нельзя его вос­при­ни­мать слиш­ком буквально.

Необы­чайно важно понять и то, что пред­став­ле­ние о Церкви как о чём-то закры­том, запер­том на все замки и резко про­ти­во­по­став­лен­ном всему на свете типично для антич­ных кри­ти­ков хри­сти­ан­ства (Цельса, Пор­фи­рия и др., кото­рые посто­янно гово­рят о том, что хри­сти­ане вовле­чены в какие-то постыд­ные дела и именно поэтому ста­ра­ются пря­таться во время своих собра­ний и не допус­кать на них чужих), но никак не для хри­сти­ан­ских авто­ров. Из сочи­не­ний апо­ло­ге­тов ясно как раз обрат­ное – хри­сти­ане не про­ти­во­по­став­ляют себя миру. Если про­чи­тать б‑й стих из 7‑й главы Еван­ге­лия от Мат­фея, не изо­ли­руя его от осталь­ного тек­ста и не выры­вая из того кон­тек­ста, кото­рый его окру­жает, то ока­жется, что Иисус сна­чала про­сит нас не судить, чтобы и мы сами не были судимы, затем гово­рит о сучке, что мы видим в глазу сво­его брата, не заме­чая при этом бревна в своём соб­ствен­ном, и сразу же после этого упо­ми­нает о «псах» и «сви­ньях», говоря, как это видно из содер­жа­ния, не о живот­ных, а о людях. Но назы­вать так людей – зна­чит осуж­дать их. Сле­до­ва­тельно, Иисус упо­треб­ляет эти два слова не как Свои соб­ствен­ные, а цити­руя кого-то из совре­мен­ни­ков. Известно, что во вре­мена Иисуса мно­гие бла­го­че­сти­вые люди, в том числе фари­сеи, учи­теля Закона, книж­ники и т. д., именно «псами» и «сви­ньями» назы­вали языч­ни­ков: гре­ков, рим­лян, егип­тян. Про­тив этого вос­ста­нет потом апо­стол Павел, кото­рый вос­клик­нет: «Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и языч­ни­ков? Конечно, и языч­ни­ков» (Рим.3:29). Об этом гово­рит и Сам Иисус: «говорю же вам, что мно­гие при­дут с востока и запада и воз­ля­гут с Авра­амом, Иса­а­ком и Иако­вом в Цар­стве Небес­ном» (Мф.8:11). Он Сам посы­лает уче­ни­ков «научить все народы» и поэтому, ясно, не может учить их назы­вать «псами» и «сви­ньями» тех, к кому они посланы. Более того, иудеи гово­рили о языч­ни­ках как о псах и сви­ньях прежде всего в силу того, что те ели нечи­стую (с точки зре­ния иудей­ского риту­ала) пищу. Иисус такой под­ход к нечи­стоте упразд­няет: «Не то, что вхо­дит в уста, осквер­няет чело­века… всё, вхо­дя­щее в уста, про­хо­дит в чрево и извер­га­ется вон» (Мф.1511-17). Всё это гово­рит о том, что тут не запрет «давать свя­тыни псам», а что-то совсем дру­гое. Что именно? Сви­ньи, как известно, живот­ные доста­точно сви­ре­пые и дей­стви­тельно рас­тер­зают того, кто будет метать перед ними бисер (margaritas ante pоrcos – «бисер перед сви­ньями»), по очень про­стой при­чине: видя, что вы им что-то сып­лете, они поду­мают, что это еда, и кинутся на неё, а потом, поняв ошибку, в яро­сти кинутся на того, кто вме­сто зерна сыпал в их кор­мушку жем­чуг и «подал вме­сто хлеба камень». Если чело­век будет отно­ситься свы­сока к тем, кому решил воз­ве­щать Слово Божие, смот­реть на людей, к кото­рым послан, как на существ вто­рого сорта, не спо­соб­ных понять слож­ные или серьёз­ные вещи, это непре­менно кон­чится очень плохо. Люди после его про­по­веди не пове­рят в Иисуса, но ста­нут ждать от сво­его фор­маль­ного при­со­еди­не­ния к Церкви каких-то види­мых резуль­та­тов – здо­ро­вья, богат­ства, успеха и про­чего. Даль­ней­шее пред­ста­вить себе не трудно. В луч­шем слу­чае их про­сто ждёт разо­ча­ро­ва­ние, в худ­шем – они убьют такого мис­си­о­нера. Очень важно иметь в виду, что ни один из апо­сто­лов не был убит тол­пой, – их каз­нила власть, но не люди, среди кото­рых они про­по­ве­до­вали. Дума­ется, именно по той при­чине, что апо­столы знали: они при­шли не к «псам» и не к «сви­ньям», а к тем, кто про­сит, к тем, кому отка­зать нельзя и кого оттолк­нуть недопустимо.

Сего­дня это изре­че­ние Иису­сово вновь ста­но­вится акту­аль­ным. Мы, хри­сти­ане, живя в окру­же­нии людей неве­ру­ю­щих, увы, очень часто, подобно бла­го­че­сти­вым фари­сеям апо­столь­ских вре­мён, счи­таем неве­ру­ю­щих если не псами или сви­ньями, то чем-то вроде этого. Мы уве­рены: тот, кто не молится перед едой, не постится и т. д., недо­стоин и под­ле­жит осуж­де­нию. А чело­ве­че­ство ждёт, чтобы мы поде­ли­лись с ним той свя­ты­ней, что нам даро­вана, и сокро­ви­щем, кото­рым обла­даем. Не будем же отка­зы­вать ему в этом, счи­тая, что оно состоит из псов и сви­ней (Мф.7:6), судя и осуж­дая (там же, стих 1), меря стро­гой мерой (стих 2) и выис­ки­вая сучок в глазу (стихи 3–5) у того, кто про­сит или сту­чится в нашу дверь (стих 7). Не будем про­тя­ги­вать ему камень вме­сто хлеба (стих 9), а про­сто поду­маем, дал ли кто нам право смот­реть на дру­гого свы­сока, – и попы­та­емся пред­ста­вить себе, с какой болью цити­рует в этом месте Нагор­ной про­по­веди Иисус слова тех, кто назы­вает ближ­них своих псами и свиньями.

 

Золотое правило

Более всего тайна еван­гель­ской про­по­веди рас­кры­ва­ется в сле­ду­ю­щем стихе: «Итак во всём, как хотите, чтобы с вами посту­пали люди, так посту­пайте и вы с ними; ибо в этом закон и про­роки» (Мф.7:12).

Сред­не­ве­ко­вые бого­словы назы­вали этот стих «золо­тым пра­ви­лом». Пора­зи­тельно, как часто выра­жен­ная в нём мысль зву­чит в дру­гих источ­ни­ках – начи­ная с Биб­лии, где гово­рится: «Что нена­вистно тебе самому, того не делай никому» (Тов.4:15).

Очень близко к тому, о чём гово­рит Иисус, под­хо­дит Его стар­ший совре­мен­ник рав­вин Гил­лель, кото­рый учит: «Что вредно тебе, того не делай дру­гому, вот тебе и весь закон, а осталь­ное – ком­мен­та­рий». А Иисус уточ­няет: «…ибо в этом закон и про­роки». Но если Гил­лель поучает: «Что вредно тебе, не делай дру­гому», то Иисус гово­рит: «Во всём, как хотите, чтобы с вами посту­пали люди, так посту­пайте и вы с ними». Гре­че­ский мыс­ли­тель Исо­крат писал: «Не делай дру­гим того, что злит тебя, когда ты испы­ты­ва­ешь это на себе от рук дру­гих». Млад­ший совре­мен­ник Иисуса фило­соф Эпи­к­тет заме­тил «От чего избе­га­ешь ты стра­дать сам, не нала­гай то на дру­гих» Нако­нец, Алек­сандр Север, рим­ский импе­ра­тор, счи­тав­ший себя фило­со­фом-сто­и­ком, гово­рил: «Чего ты не хочешь, чтобы сде­лали тебе, того не делай никому дру­гому». (Этот по-сво­ему заме­ча­тель­ный чело­век в своём домаш­нем покое для молитвы поме­стил три ста­туи – Авра­ама, Орфея и Иисуса, стре­мясь как бы слить воедино Вет­хий и Новый Заветы и язы­че­скую олим­пий­скую рели­гию.) За много веков до Иисуса китай­ский фило­соф Кон­фу­ций ска­зал: «Чего не жела­ешь себе, того не делай и дру­гому». Как видим, это пра­вило типично для самых раз­ных фило­соф­ских и рели­ги­оз­ных систем. Каза­лось бы, Иисус не ска­зал ничего нового. Но Он, в отли­чие от мно­го­чис­лен­ных своих пред­ше­ствен­ни­ков, про­из­но­сит слово «делайте» (в Сино­даль­ном пере­воде «посту­пайте»). Таким обра­зом, все фор­мулы до Хри­ста носили харак­тер отри­ца­тель­ный, как в запо­ве­дях: «Не убий», «Не укради» и т. д. Хри­стос гово­рит о том же, но в утвер­ди­тель­ной форме. И это очень важно, так как здесь речь идёт не о пас­сив­ном неде­ла­нии зла, а об актив­ном доб­ро­де­ла­нии, кото­рое есть хри­сти­ан­ство. Об этой актив­но­сти хри­сти­ан­ства мы часто забы­ваем, а зря.

 

Христианство – это путь

Если обра­титься к притче о бога­том и Лазаре, то легко понять, что бога­тый, о кото­ром здесь гово­рится, не делал ничего пло­хого. Он, напри­мер, мог бы про­гнать Лазаря от своих ворот, но не сде­лал этого. Он поз­во­лил Лазарю лежать у ворот, про­сить мило­стыню, питаться объ­ед­ками и т. д. Но он и не сде­лал для Лазаря ничего хоро­шего. Неде­ла­ние зла ещё не есть добро. Когда мы об этом забы­ваем, то как бы авто­ма­ти­че­ски пере­стаем быть христианами.

Хри­сти­ан­ство – это путь. В книге Дея­ний свя­тых апо­сто­лов в Сино­даль­ном пере­воде несколько раз встре­ча­ется слово «уче­ние» – уче­ние, кото­рое про­по­ве­дуют апо­столы. Но если взять сла­вян­скую Биб­лию, где Дея­ния свя­тых апо­сто­лов пере­ве­дены хотя и чрез­вы­чайно слож­ным язы­ком, но очень точно, то ока­жется, что там слова «уче­ние» нет. Там есть слово odos – «путь». Это как раз то, о чём гово­рится в Нагор­ной про­по­веди. Хри­сти­ан­ство, повторю, не есть док­трина, система или тео­рия. Хри­сти­ан­ство – это путь, по кото­рому надо пройти. Не пройдя по нему, нельзя быть хри­сти­а­ни­ном. И дальше в Нагор­ной про­по­веди, после 13-го стиха 7‑й главы, Иисус пока­зы­вает нам два пути: один – путь пра­вед­ника, вто­рой – греш­ника. Это тоже очень ста­рый биб­лей­ский образ. Вот эти стихи: «Вхо­дите тес­ными вра­тами; потому что широки врата и про­стра­нен путь, веду­щие в поги­бель, и мно­гие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, веду­щие в жизнь, и немно­гие нахо­дят их».

О двух путях гово­рит нам 1‑й пса­лом: «Ибо знает Гос­подь путь пра­вед­ных, а путь нече­сти­вых погиб­нет» (Пс.1:6).

Заме­ча­тель­ные стихи, из кото­рых ясно, что не сами нече­сти­вые погиб­нут, погиб­нет путь нече­сти­вых. Это зна­чит, что в какой-то момент обна­ру­жится, что у нече­сти­вых нет дороги, что они ока­за­лись в тупике. И тогда они непре­менно из этого тупика ста­нут искать выход и най­дут его в конце кон­цов на пути праведников.

Та же мысль содер­жится уже во Вто­ро­за­ко­нии. На послед­них стра­ни­цах Пяти­кни­жия речь идёт о двух путях. Мои­сей гово­рит: «Вот, я сего­дня пред­ло­жил тебе жизнь и добро, смерть и зло, я, кото­рый запо­ве­дую тебе сего­дня – любить Гос­пода, Бога тво­его, ходить по путям Его, и испол­нять запо­веди Его… Если же отвра­тится сердце твоё, и не будешь слу­шать, и заблу­ди’шь, и ста­нешь покло­няться иным богам и будешь слу­жить им: то я воз­ве­щаю вам сего­дня, что вы погиб­нете, и не про­бу­дете долго на земле… Во сви­де­тели пред вами при­зы­ваю сего­дня небо и землю: жизнь и смерть пред­ло­жил я тебе, бла­го­сло­ве­ние и про­кля­тие. Избери жизнь, дабы жил ты и потом­ство твоё» (Втор.30:15–19).

Таковы эти пути: путь жизни и путь смерти, путь поги­бели и путь даль­ней­шего про­цве­та­ния. О двух путях гово­рит не только Биб­лия, но и гре­че­ские фило­софы. Ксе­но­фонт, совре­мен­ник Сократа и его уче­ник, оста­вив­ший среди своих сочи­не­ний «Вос­по­ми­на­ния о Сократе», тоже рас­суж­дает о двух путях – пути пра­вед­ни­ков и пути нече­стив­цев. Можно при­ве­сти много мест из книги Прит­чей Соло­мо­но­вых, из книги Пре­муд­ро­сти Иисуса, сына Сира­хова, где именно о путях – узком и широ­ком – гово­рит Бог. Но нигде в Вет­хом Завете нет образа ворот. Зато у гре­че­ского фило­софа Кебета, почти совре­мен­ника Нового Завета, есть такой образ. Кебет гово­рит: «Видишь эти воротца и малень­кую дверцу, и перед ней совсем немного народа? Это дорога, кото­рая ведёт к истин­ному зна­нию». Немно­гие вхо­дят в узкие ворота и немно­гие вхо­дят в малень­кую дверцу. Для гре­че­ского фило­софа это дверь, веду­щая к истин­ному зна­нию, а для Иисуса – к истин­ной жизни, к правде, к Богу, к спасению.

В Еван­ге­лии от Иоанна Иисус гово­рит: «Я есмь дверь: кто вой­дёт Мною, тот спа­сётся» (Ин.10:9).

Зна­чит, эти ворота – опять-таки не что-то, а Кто-то. Узкие ворота – это Сам Хри­стос, Кото­рый гово­рит: «Я есмь дверь» и далее – «Я семь путь и истина и жизнь» (Ин.14:6). Поэтому путь, кото­рый пред­ла­гает нам Иисус, – это Он Сам. Сле­до­ва­тельно, вне нашей лич­ной встречи со Хри­стом не может быть хри­сти­ан­ства, из кото­рого док­трины всё равно не полу­ча­ется, как бы этого нам ино­гда ни хоте­лось. Хри­сти­ан­ство осу­ще­ствимо только как лич­ная встреча с Чело­ве­ком из Наза­рета по имени Иисус. Вне этого в какой-то момент жизни мы непре­менно ока­жемся на пороге пол­ного духов­ного краха. В этом смысле хри­сти­ан­ство, в отли­чие от любой фило­соф­ской тео­рии, не интел­лек­ту­ально, а реально. Это хорошо понял Л.П. Кар­са­вин в годы сво­его муче­ни­че­ства в лаге­рях. Боль­ной ста­рик, он ока­зался на тюрем­ных нарах – и не сдался, и не сло­мался. Всю жизнь он писал о хри­сти­ан­стве, изу­чал и иссле­до­вал его, но когда насту­пил момент быть хри­сти­а­ни­ном, он понял, что хри­сти­ан­ство – это не тео­рия, а путь, по кото­рому надо идти. Понял и про­шёл по нему – подобно муче­ни­кам пер­вых веков, подобно тем, кого мы почи­таем как свя­тых и чьи имена носим.

Все мы, люди XX века, при­выкли мыс­лить тео­ри­ями, док­три­нами, систе­мами. Перейти от такого спо­соба мыш­ле­ния к жизни во Хри­сте нам очень трудно. Но это задача для каж­дого. Задача, реше­ние кото­рой часто не даётся. Задача, заклю­ча­ю­ща­яся в том, чтобы жить, а не смот­реть на жизнь со стороны.

 

^ Десять чудес Иисуса

В 8‑й и 9‑й гла­вах Еван­ге­лия от Мат­фея рас­ска­зы­ва­ется о десяти чуде­сах, кото­рые совер­шил Гос­подь. Это исце­ле­ния про­ка­жён­ного, сына или слуги сот­ника, тёщи Петра, мно­гих бес­но­ва­тых, усми­ре­ние бури, исце­ле­ния гада­рин­ских бес­но­ва­тых, рас­слаб­лен­ного, кро­во­то­чи­вой жены и дочери Иаира, двух сле­пых и бес­но­ва­того слепого.

Обычно в совре­мен­ных изда­ниях Нового Завета эти две главы так и названы – «Десять чудес». Но почему именно десять? В неболь­шом трак­тате «Перке авод» («Поуче­ния отцов»), кото­рый печа­та­ется обычно вме­сте с иудей­ским молит­во­сло­вом, ска­зано: «Десять чудес были сотво­рены для пра­от­цев наших в Египте, и десять – на море». И дальше: «Десять чудес совер­ши­лось для пра­от­цев наших в Храме».

Таким обра­зом, для под­го­тов­лен­ного чита­теля, чело­века живой иудей­ской тра­ди­ции, десять чудес – это нечто тес­ней­шим обра­зом свя­зан­ное с при­сут­ствием Бога. Бог выра­жает Себя как в биб­лей­ском тек­сте, так и в Храме Гос­под­нем через десять чудес. Сле­до­ва­тельно, еван­гель­ский рас­сказ о десяти чуде­сах – это рас­сказ о пол­ноте Божией, кото­рая явлена в Иисусе, при­сут­ствует в Нём Самом, в Его дей­ствиях и проповедях.

Из этих десяти чудес выбе­рем одно, больше всего похо­жее на чудеса Вет­хого Завета, – усми­ре­ние бури.

Апо­столы плы­вут вме­сте с Иису­сом на лодке через Гали­лей­ское море. Начи­на­ется буря, и заснув­ший было Спа­си­тель встаёт и усми­ряет её. Насту­пает вели­кая тишина, как гово­рят еван­ге­ли­сты. Уви­дев испуг уче­ни­ков, Иисус спра­ши­вает: «Почему вы бои­тесь?» Эти слова живо напо­ми­нают вет­хо­за­вет­ное «Не бойся». Явля­ясь чело­веку, Бог обо­зна­чает Своё при­сут­ствие среди людей именно этими сло­вами: «Не бойся». «Не бойся», – гово­рит ангел Гедеону. «Не бойся», – гово­рит ангел Иосифу, Авра­аму, Иса­аку, Иакову. В Вет­хом Завете мы най­дём десятки мест, когда явля­ю­щийся чело­веку Бог обра­ща­ется и нему именно так: «Не бойся».

Иисус спит во время бури. Лодка рас­ка­чи­ва­ется под вет­ром. Но в гре­че­ском тек­сте Еван­ге­лия «буря» обо­зна­чена сло­вом сей­смос – «зем­ле­тря­се­ние на воде», если можно было бы так ска­зать по-рус­ски. «На море начался сей­смос», – гово­рит еван­ге­лист. Это «зем­ле­тря­се­ние», подоб­ное тому, в кото­ром Гос­подь явля­ется Мои­сею и его сопле­мен­ни­кам в пустыне, на горе Синай (книга Исход, гл. 19). Это «зем­ле­тря­се­ние» подобно тому, какое было при явле­нии Бога Илии. Бог гово­рит про­року: «Выйди и стань на горе пред лицем Гос­под­ним, и вот, Гос­подь прой­дёт, и боль­шой и силь­ный ветер, раз­ди­ра­ю­щий горы и сокру­ша­ю­щий скалы пред Гос­по­дом, но не в ветре Гос­подь; после ветра зем­ле­тря­се­ние, но не в зем­ле­тря­се­нии Гос­подь; после зем­ле­тря­се­ния огонь, но не в огне Гос­подь, после огня вея­ние тихого ветра…» (3 Цар.19:11–12). Если срав­ним гре­че­скую Биб­лию с еврей­ской, в пер­вой най­дём при­бав­ле­ние: «И здесь Гос­подь». Зна­чит, «вея­ние тихого ветра» – Гос­подь. В этой тишине Иисус являет в Себе пол­ноту Божию.

Конечно, речь здесь не только о пла­ва­нии через Гали­лей­ское море, а о вся­ком «пла­ва­нии» по жизни, потому что на мисти­че­ском уровне море – это наша жизнь, наш мир, в кото­ром, как нам часто кажется, Иисуса как бы и нет – Он спит – среди наших тре­вог и вол­не­ний. Но стоит только воз­звать, и Он здесь, и Он помогает.

Рас­сказ кон­ча­ется вопро­сом: «Кто это, что и ветры и море пови­ну­ются Ему?» Вопрос будет мно­го­кратно повто­рён в Еван­ге­лии от Луки. В главе 7‑й, после того как Иисус про­щает греш­ницу, люди вос­кли­цают: «Кто это, что и грехи про­щает?» И дальше, в главе 9‑й, у Ирода воз­ни­кает тот же вопрос: «Кто же Этот, о Кото­ром я слышу такое?»… В Еван­ге­лии от Мат­фея вплоть до 16‑й главы, до испо­ве­да­ния Петра, не отпус­кает вопрос: кто Он, этот Чело­век, Кото­рый усми­рил бурю, Кото­рый явил Себя в вели­кой тишине, неожи­данно насту­пив­шей после бури?.. Не слу­чайно мы начали раз­го­вор именно с этого чуда – усми­ре­ния бури (хотя в Еван­ге­лии оно пятое по счёту в числе десяти чудес), ибо оно более всего свя­зы­вает десять чудес Еван­ге­лия от Мат­фея с вет­хо­за­вет­ным повествованием.

Пер­вое же чудо из этих десяти – исце­ле­ние про­ка­жён­ного. В Вет­хом Завете из всех болез­ней чаще всего упо­ми­на­ется именно про­каза. Именно с ней свя­зано боль­шин­ство риту­аль­ных запре­тов, именно это забо­ле­ва­ние счи­та­лось неиз­ле­чи­мым и опас­ным для окру­жа­ю­щих. Совре­мен­ная наука при­шла к выводу, что про­каза не столь зараз­ное забо­ле­ва­ние, как думали раньше, но люди древ­него мира и даже сред­не­ве­ко­вья жили, загип­но­ти­зи­ро­ван­ные стра­хом зара­зиться ею.

Про­ка­жён­ный при­хо­дит к Иисусу и про­из­но­сит фразу – одну и ту же в Еван­ге­лиях от Мат­фея, Марка и Луки, – кото­рая абсо­лютно точно пере­ве­дена на рус­ский язык: «Если хочешь, можешь меня очи­стить». Именно так она зву­чит по-гре­че­ски, так её пере­дают три евангелиста.

Эта фраза обычно ста­вит в тупик ком­мен­та­то­ров: почему про­ка­жён­ный не вос­кли­цает, подобно сле­пому: «Поми­луй меня»? Почему он гово­рит: «Если хочешь, можешь…»? Обычно мы упо­треб­ляем этот обо­рот речи, если гово­рим о чём-то мало­зна­ча­щем – когда, ска­жем, при­я­тель берёт уже не нуж­ную мне газету и я, видя, что он заин­те­ре­со­вался какой-то ста­тьёй, говорю: «Если хочешь, можешь взять её себе». Фраза, кото­рую про­из­но­сит про­ка­жён­ный, нас сму­щает. Почему «можешь»?.. Мы бы на его месте ска­зали: «Очи­сти меня, Гос­поди, если у Тебя есть на это силы». Я думаю, что после «если хочешь» можно было бы поста­вить три вопро­си­тель­ных и три вос­кли­ца­тель­ных знака. То же самое – после слова «можешь». В этом «можешь» – и вопль, и мольба, и вопрос, и отча­я­ние, и без­на­дёж­ность, и про­ры­ва­ю­ща­яся через всё это надежда. А в сло­вах «если хочешь» зву­чит отго­ло­сок молитвы «Отче наш»: «Да будет воля Твоя». Потому что по-гре­че­ски «хотеть» – фело, гла­гол с тем же кор­нем, что и слово «воля», фе’лема. «Если есть на то Твоя воля, то можешь… А вдруг не можешь?! Нет, навер­ное, всё-таки можешь!…» – это вопль про­ка­жён­ного. И словно на выдохе: «…меня очи­стить». Вот что скрыто за этой стран­ной, на пер­вый взгляд, и непо­нят­ной фразой.

Три еван­ге­ли­ста, тоже, думаю, не вполне пони­мая эту фразу, тем не менее пере­дают её дословно. Но, веро­ятно, в этом заклю­ча­ется одна из уди­ви­тель­ных тайн и одно из чудес Еван­ге­лия. Непо­нят­ное еван­ге­лист пере­даёт пре­дельно точно, не пыта­ясь, как ино­гда это делают пере­вод­чики, рас­шиф­ро­вать, дать истол­ко­ва­ния: быть может, тот, кто про­чи­тает, пой­мёт, если пере­дам точно. Еван­ге­лие – не роман, не био­гра­фия и не бого­слов­ский трак­тат. Еван­ге­лие есть сви­де­тель­ство, и задача сви­де­теля не в том, чтобы рас­ска­зать кра­сиво, понятно и убе­ди­тельно, а в том, чтобы точно всё пере­дать, даже то, что непо­нятно самому рассказчику.

Так в исто­рии с про­ка­жён­ным нам откры­ва­ется в его сло­вах пора­зи­тель­ная молитва, в кото­рой, повто­ряю, воедино спле­тены и отча­я­ние, и боль, и без­на­дёж­ность, и ужас, и надежда, и послед­ний рывок, про­рыв к Богу, кото­рый и при­во­дит его к исцелению.

Вто­рое чудо – исце­ле­ние то ли сына, то ли слуги сот­ника. В гре­че­ском ори­ги­нале Еван­ге­лия от Мат­фея этот боль­ной назван сло­вом пайс – «маль­чик». Но так можно назвать и слугу, и сына. В про­сто­ре­чии это слово очень часто упо­треб­ля­ется в зна­че­нии «сын», а в лите­ра­тур­ном языке это прежде всего «слуга». В Еван­ге­лии от Иоанна этот маль­чик назван пайс – «сын», пай­дион – «дитя» и пайс – «маль­чик». У Луки упо­треб­лено слово ду’­лос – «слуга». Кто же он был на самом деле, этот ребё­нок: сын или слуга?

Порой пыта­ются уяс­нить именно это: кто из еван­ге­ли­стов прав? Но это страш­ный вопрос. Если все четыре Еван­ге­лия вклю­чены в Свя­щен­ное Писа­ние, зна­чит, правы и тот, и дру­гой, и тре­тий, и чет­вёр­тый. И когда мы сопо­став­ляем рас­сказы еван­ге­ли­стов об одном и том же собы­тии или одно выра­же­ние, встре­ча­ю­ще­еся у них в раз­ных фор­мах, мы должны исхо­дить именно из этой уста­новки – что все они правы. Дело в том, что Еван­ге­лие «не вме­ща­ется» в обыч­ный рас­сказ, оно мно­го­мерно. Повест­во­ва­ния еван­ге­ли­стов не про­ти­во­ре­чат одно дру­гому, а допол­няют друг друга, осве­щая ту или иную сто­рону события.

Попы­та­емся парал­лельно про­чи­тать три рас­сказа об исце­ле­нии мальчика.

У Мат­фея прежде всего обра­ща­ешь вни­ма­ние на то, что сот­ник – языч­ник. Иисус, ука­зы­вая на него, вос­кли­цает: «И в Изра­иле Я не нашёл такой веры». Языч­ник – без­бож­ник, в нашем пони­ма­нии, – ока­зы­ва­ется, может верить, да так, как не может верить иудей. Это – неуста­ре­ва­ю­щий урок. И сего­дня без­бож­ник иной раз может явить себя чело­ве­ком более веру­ю­щим, чем, каза­лось бы, уко­ре­нён­ный в Церкви хри­сти­а­нин. При­ве­дён­ные слова Иисуса прежде всего об этом. Вера даётся самому «неожи­дан­ному» чело­веку, и он, каза­лось бы, фор­мально необык­но­венно далё­кий от Бога, может пове­рить, как никто дру­гой, глу­боко и искренне – вот глав­ное в этом рас­сказе у Мат­фея. Вера, кото­рую Иисус нашёл в сот­нике, – это та вера, кото­рая спа­сает, о кото­рой мы знаем по рас­ска­зам об исце­ле­нии дочери хана­не­янки, это вера кро­во­то­чи­вой жен­щины, вера сле­пых. Исце­ляя этих людей, Иисус про­из­но­сит одну и ту же фразу: «Вера твоя спасла тебя».

В Еван­ге­лии от Луки в ана­ло­гич­ном тек­сте (гл. 7) вни­ма­ние обра­щено на дру­гое. К Спа­си­телю при­хо­дят иудеи, про­сят за сот­ника и гово­рят: «Он достоин». «Он достоин, чтобы Ты сде­лал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам сина­гогу». Но сам сот­ник гово­рит: «Не тру­дись, Гос­поди! Ибо я недо­стоин…» Мы тоже гово­рим о ком-то: «Он достоин» – или о себе: «Я достоин»… Спа­си­тель же пока­зы­вает нам, что Гос­подь при­хо­дит в нашу жизнь не потому, что мы достойны, а потому, что это нам необ­хо­димо. Не потому, что мы этого заслу­жили, а потому, что без этого мы погиб­нем. Вот что глав­ное в рас­сказе у Луки.

И, нако­нец, Еван­ге­лие от Иоанна (гл. 4). Отрок был исце­лён в тот момент, когда его отец с молит­вой бро­сился к Иисусу, умо­ляя исце­лить сына. Иисус вошёл в жизнь этого отрока в момент обра­ще­ния к Нему его отца. Иными сло­вами, у Гос­пода нет рас­сто­я­ний. Он реально при­сут­ствует в нашей жизни все­гда. Ему не нужно вре­мени, чтобы войти в неё в той или иной кон­крет­ной ситу­а­ции, Он при­хо­дит сразу – вот что глав­ное в этом рас­сказе у еван­ге­ли­ста Иоанна: Дух Божий дей­ствует везде. Иными сло­вами, «Дух дышит, где хочет» (Ин У. 8)

Теперь вер­нёмся к тому, с чего начали: сын или слуга? А не всё ли равно? Когда эти три рас­сказа про­чи­таны вме­сте, то ста­но­вится ясно: хри­сти­а­нин не может о сыне про­сить так, а о слуге, о каком-то чужом маль­чике, – иначе. Если мы одних любим больше, дру­гих – меньше, то мы пока ещё языч­ники. Если мы делим людей на «своих» и «чужих», на хоро­ших и нехо­ро­ших, на заслу­жи­ва­ю­щих поми­на­ния и особо заслу­жи­ва­ю­щих, на спе­ци­аль­ной бумаге с гер­бом и на бумаге без герба и т. п. – зна­чит, мы не хри­сти­ане. Если мы «выго­ра­жи­ваем» для себя и для «своих» осо­бое место у Бога, зна­чит, мы не хри­сти­ане. Вот что встаёт из еван­гель­ского тек­ста, когда мы сопо­став­ляем все три рас­сказа, скла­ды­вая их в еди­ное целое.

Тре­тье чудо – исце­ле­ние тёщи Петра. Иисус взял за руку эту жен­щину, «лежа­щую в горячке», и «она встала и слу­жила». В рус­ском Сино­даль­ном пере­воде Еван­ге­лия от Мат­фея – «слу­жила им», а в пере­воде епи­скопа Кас­си­ана, как и в гре­че­ском тек­сте, – «Ему». При­чём в гре­че­ском вари­анте в зна­че­нии «встала» упо­треб­лено то самое слово, кото­рое исполь­зу­ется в рас­сказе о вос­кре­се­нии Самого Иисуса из мёрт­вых: «Она вос­кресла и слу­жила Ему». Гос­подь под­ни­мает нас от болез­ней, пре­об­ра­жает и вос­кре­шает, чтобы мы слу­жили Ему. Не «им», кото­рые сидят и пируют, а Ему, Хри­сту. А слу­жить Ему можно, только при­ходя на помощь тем, кому плохо, как, ска­жем, в притче о мило­серд­ном самарянине.

В Еван­ге­лиях от Марка и от Луки про исце­ле­ние тёщи Петра гово­рится: «Она встала и слу­жила им» – эти еван­ге­ли­сты видят как бы внеш­нюю сто­рону собы­тия. А Мат­фей – и это харак­терно для него – отме­чает внут­рен­нюю, мисти­че­скую сто­рону про­ис­хо­див­шего. Да, исце­лён­ная тёща Петра слу­жит им – подаёт еду. Но Мат­фей раз­гля­дел за этим собы­тием мисти­че­ский урок для каж­дого из нас.

На вопрос одного из уче­ни­ков, где Он живёт, Иисус отве­чает: «Лисицы имеют норы, и птицы небес­ные – гнёзда, а Сын Чело­ве­че­ский не имеет, где при­к­ло­нить голову» (Мф.8:20). Веро­ятно, это цитата из Псал­тири: «Тамо птицы воз­г­нез­дятся, еро­ди­ево жилище (гнездо аиста – Г.Ч.) пред­во­ди­тель­ствует ими. Горы высо­кия оле­нем, камень при­бе­жище заяцем» (Пс.103:17–18). Эти «заяцы» из сла­вян­ского пере­вода 103-го псалма и гре­че­ского пере­вода семи­де­сяти, т. е. Сеп­ту­а­гинты, в еврей­ском ори­ги­нале были сур­ками или сус­ли­ками, кото­рые живут в норах среди гор, а в том гре­че­ском пере­воде псалма, кото­рый исполь­зо­ван в Еван­ге­лии от Мат­фея, они же стали лисицами.

Даже у каж­дого живот­ного есть своё место, а Иисусу негде голову при­к­ло­нить. У Него места нет, но оно будет най­дено. Это место – крест. В 30‑м стихе 19‑й главы Еван­ге­лия от Иоанна, в рас­сказе о том, как уми­рает Иисус, исполь­зу­ется именно это выра­же­ние: «И, при­к­ло­нив голову, испу­стил дух» (кли’­нас тин кэфа­ли’н – и то же самое слово кли’ни упо­треб­лено в Еван­ге­лии от Мат­фея). Итак, когда в ответ на слова уче­ника: «Я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошёл», – Иисус гово­рит: «Сын Чело­ве­че­ский не имеет, где при­к­ло­нить голову», – Он, Хри­стос, зовёт каж­дого быть гото­вым идти за Ним вплоть до кре­ста. Позже Фома Кем­пий­ский ска­жет в «Под­ра­жа­нии Хри­сту», что есть много жела­ю­щих идти за Иису­сом вплоть до пре­лом­ле­ния хлеба, до Тай­ной Вечери, но мало тех, кто готов идти за Ним до кре­ста. В Еван­ге­лии Иисус потом пять раз (гл. 10, 16 у Мат­фея, гл. 8 у Марка, гл. 9, 14 у Луки) будет звать нас идти за Ним именно до кре­ста. При­чём в Еван­ге­лии от Луки это сфор­му­ли­ро­вано наи­бо­лее ярко и опре­де­лённо: «Если кто хочет идти за Мною, – гово­рит Иисус, – отверг­нись себя и возьми крест свой и сле­дуй за Мной» (9:23). Так – в Сино­даль­ном пере­воде. Но в гре­че­ском тек­сте есть ещё одно слово, про­пу­щен­ное здесь: «еже­дневно». Оно есть и в латин­ском пере­воде. (Слово «еже­дневно» было уте­ряно в сред­ние века в визан­тий­ских руко­пи­сях и поэтому не попало в рус­ский пере­вод). Зна­чит, к кре­сту мы при­званы идти не раз в жизни, не по какому-то порыву, вдруг одна­жды нас охва­тив­шему, а еже­дневно. Хри­сти­ан­ство – это не про­сто рывок к Богу, это еже­днев­ный труд. Эта вот «еже­днев­ность» хри­сти­ан­ства – чрез­вы­чайно важ­ная его черта. Каф эме’ран – «бери крест свой ежедневно».

Попутно замечу, что слово «еже­дневно» – это, кажется, един­ствен­ное слово из ори­ги­нала, отсут­ству­ю­щее в рус­ском тек­сте Еван­ге­лия. Вставки, кото­рых нет в визан­тий­ском ори­ги­нале, в Сино­даль­ном пере­воде можно найти, а вот про­пуск тек­ста – один на всё Еван­ге­лие, именно в этом месте.

Шестое чудо – исце­ле­ние гада­рин­ских бес­но­ва­тых. Двое бес­но­ва­тых живут близ города Гадары в гро­бах. Иисус изго­няет из них бесов с вопро­сом: «Как тебе имя?», – и они гово­рят: «Легион… потому что нас много». Иисус отправ­ляет этот легион в стадо сви­ней, сви­ньи кида­ются с обрыва в море и поги­бают. Люди из города при­хо­дят к Иисусу и про­сят уйти «от пре­де­лов их». Об этом рас­ска­зы­ва­ется у Мат­фея в главе 8‑й, у Марка в главе 5‑й и у Луки в главе 8‑й. Только у Марка и Луки – один бес­но­ва­тый, а у Мат­фея – два.

Экзе­геты былых вре­мён пыта­лись утвер­ждать, что здесь опи­саны два раз­ных, хотя и похо­жих чуда. Но мы, парал­лельно читая эти три рас­сказа, пони­маем, что речь идёт об одном и том же чуде. Почему же у Мат­фея двое бес­но­ва­тых, а у Луки и Марка – один? Ана­ло­гич­ный вопрос можно задать о девя­том чуде: почему у Марка и Луки Иисус исце­ляет одного сле­пого – Марк даже имя его сооб­щает: Вар­ти­мей, т. е. сын Тимеев (Мк.10:46), а у Мат­фея исце­ля­ются два иери­хон­ских слепца, при­чём об этом рас­ска­зано два­жды (Мф.9:27–31; 20:29–34). На эти вопросы нелегко ответить.

Еван­ге­лие – это не отчёт о жизни и дея­тель­но­сти Гос­пода, не про­стая книга для чте­ния, а Книга, кото­рая втя­ги­вает нас внутрь себя. И если мы хри­сти­ане, то живём уже не вне, а внутри Еван­ге­лия. Когда-то бла­жен­ный Авгу­стин срав­нил Еван­ге­лие со зда­нием с низ­ким вхо­дом. Задача хри­сти­а­нина – войти внутрь этого здания.

Один бес­но­ва­тый – это тот, кото­рого Иисус исце­лил на берегу Гали­лей­ского моря, а дру­гой – это каж­дый из нас, кто, ока­зы­ва­ясь «внутри Еван­ге­лия», тоже полу­чает исце­ле­ние, тоже избав­ля­ется от своих неду­гов. В самом деле, даже сви­ньи, эти гряз­ные живот­ные, кото­рые пожи­рают отбросы и валя­ются в грязи, не выдер­жали того, с чем живём мы, – злобы. Правда, нас тря­сёт от неё, мы кида­емся и бьёмся о камни, но про­дол­жаем так жить… Вот урок, извле­ка­е­мый из этого текста.

Исце­лён­ный бес­но­ва­тый про­сит Иисуса оста­вить его при Себе, он хочет теперь все­гда быть с Ним. А Хри­стос ему гово­рит: «Иди домой к своим и рас­скажи им, что сотво­рил с тобою Гос­подь» (Мк.5:18–19). Иисус не остав­ляет исце­лён­ного при Себе, а посы­лает про­по­ве­до­вать в Гадару, город, где жил этот чело­век. Для того чтобы понять, почему именно туда, надо знать, что такое Гадара.

О Гадаре мы знаем не только из Еван­ге­лия, но и из дру­гих источ­ни­ков про­шлого. При­мерно в эти вре­мена здесь, ска­жем, жил поэт по имени Меле­агр, автор эро­ти­че­ских, если не ска­зать откро­вен­нее, сти­хов, хорошо извест­ный тем, кто зани­ма­ется антич­ной лите­ра­ту­рой. Это город со сме­шан­ным насе­ле­нием: здесь жили евреи, сирийцы, греки и, навер­ное, выходцы из дру­гих пле­мён. Они любили хорошо поесть-попить, пове­се­литься, пре­да­ва­лись раз­гулу. Гадара – это как бы малень­кая Алек­сан­дрия. А Алек­сан­дрия очень похо­дит на сего­дняш­нюю Москву: уни­вер­си­теты, музеи, биб­лио­теки, много рос­кош­ной еды, дели­ка­те­сов… Каза­лось бы, люди живут интел­лек­ту­аль­ной жиз­нью, но при этом их жизнь пуста, ими всё время вла­деет тоска. Они ни во что не верят, потому что доста­точно «познали мир». Воз­мо­жен ли в них про­рыв к Богу?.. В этот-то труд­ный город, малень­кую Алек­сан­дрию Север­ной Пале­стины – Гадару, где люди изба­ло­ваны и пре­да­ются при­ят­ному ниче­го­не­де­ла­нию, очень напо­ми­ная наших совре­мен­ни­ков, – Иисус и посы­лает исце­лён­ного проповедовать.

Мы знаем: среди своих про­по­ве­до­вать труд­нее всего. К тому же жители Гадары про­сят Хри­ста уйти из их пре­де­лов. Нужно понять, почему люди гово­рят Иисусу: уйди. Оче­видно, им не только сви­ней жалко, но и сво­его покоя. Они поняли: этот Чело­век покоя им не при­не­сёт. Он пере­вер­нёт их жизнь, вырвет из при­выч­ного уюта.

Разве не то же про­ис­хо­дит с нами сего­дня? Входя в нашу жизнь, Хри­стос отры­вает нас от наших малень­ких при­стра­стий, от нашего уюта, от того, что про­сто и мило, и зовёт в совер­шенно иной мир – из мира мечты в мир реальности…

Вот почему гадарцы гово­рят Иисусу: уйди из нашей жизни – без Тебя нам спо­кой­нее, без Тебя мы чув­ствуем себя как-то увереннее.

Девя­тое чудо: исце­ле­ние одного сле­пого у Марка и Луки и двух сле­пых – у Мат­фея. Марк и Лука пока­зы­вают нам эту исто­рию как бы со сто­роны. Вот кар­тинка: при­хо­дит Иисус, к Нему под­бе­гает сле­пой и полу­чает исце­ле­ние. У Мат­фея, повторю, полу­чает исце­ле­ние и вто­рой сле­пой. Этим вто­рым может ока­заться любой из нас. Потом это чудо повто­ря­ется в Еван­ге­лии ещё раз. Тут очень важно понять: еван­гель­ские чудеса не закон­чены, они повто­ря­ются и сего­дня. Гос­подь про­дол­жает совер­шать их. Он про­дол­жает исце­лять бес­но­ва­тых, сле­пых, воз­вра­щать нам также и духов­ное здо­ро­вье, духов­ное зре­ние. Сле­пые бро­са­ются к Иисусу со сло­вами: «Поми­луй нас, Иисус, сын Дави­дов!» «Иисус, сын Дави­дов! Поми­луй меня!» – вос­кли­цает сле­пой у Марка. Вот откуда взята нами так назы­ва­е­мая «Иису­сова молитва».

Седь­мое чудо – исце­ле­ние рас­слаб­лен­ного. В Еван­ге­лии от Марка есть деталь, отсут­ству­ю­щая в Еван­ге­лии от Мат­фея. Люди, кото­рые при­несли рас­слаб­лен­ного на носил­ках, из-за мно­же­ства народа вынуж­дены были забраться на крышу и, рас­ко­пав её, опу­стить боль­ного сверху. Мне кажется, важно понять, что к Богу не все­гда надо под­ни­маться, ино­гда мы должны рас­ко­пать крышу, т. е. рас­чи­стить тот путь вниз, кото­рый ведёт чело­века к Спа­си­телю. И далеко не все­гда мы в силах сде­лать это сами, поскольку подобны этому рас­слаб­лен­ному. Надо, чтобы кто-то рас­ко­пал для нас эту крышу, помог нам именно не под­няться до Бога, а опу­ститься к Нему. Потому что Хри­стос ждёт нас не где-то в обла­ках, не в обла­сти мечты и воз­душ­ных зам­ков, а среди вол­не­ний нашей обы­ден­ной, еже­днев­ной, весьма про­за­и­че­ской жизни, среди тех, кому трудно, кто отвер­жен, кто на самом дне. Чтобы найти Хри­ста, очень часто надо спу­ститься на дно, а у нас не все­гда это Полу­ча­ется, потому что от бом­жей, ска­жем, плохо пах­нет, да и вообще нам это трудно выне­сти… Одна­жды я услы­шал от жен­щины с весьма боль­шим цер­ков­ным опы­том, что те, еван­гель­ские нищие – это какие-то дру­гие, не похо­жие на этих, сего­дняш­них. То были хоро­шие нищие, а эти пло­хие. Нет, те нищие были такие же, как и нынеш­ние бомжи, гряз­ные, воню­чие, пья­ные, вши­вые, а ино­гда и лжи­вые. Но не здо­ро­вые имеют нужду во враче, а боль­ные – вот что мы должны понять.

Все, кто читал Еван­ге­лие, пом­нят и об исце­ле­нии кро­во­то­чи­вой, и о вос­кре­ше­нии дочери Иаира (это вось­мое чудо), и о бес­но­ва­том немом (деся­тое чудо).

Бес­но­ва­тый немой – он, конечно же, не немой, а глу­хой. Те, кого мы обычно назы­ваем немыми, немы по при­чине своей глу­хоты. Он глу­хой, он не слы­шит Бога и потому, в отли­чие от сле­пого, не может прийти к Богу сам. Сле­пой не видит, но слы­шит, и у него есть воз­мож­ность прийти к Богу самому, а у немого нет этой воз­мож­но­сти, поскольку он глух. Его надо при­ве­сти. Духов­ная глу­хота все­гда страш­нее духов­ной сле­поты, потому что сле­пой отдаёт себе отчёт в том, что он не видит, и бла­го­даря этому у него нередко есть воз­мож­ность про­зреть. Немой же всё видит, но очень часто не пони­мает своей непол­но­цен­но­сти, и помочь ему почти невоз­можно. Мне мно­го­кратно при­хо­ди­лось общаться и с теми, и с дру­гими. Я смело могу ска­зать, что не только ослеп­шие, но и сле­по­рож­дён­ные люди по сво­ему интел­лек­ту­аль­ному, нерв­ному, душев­ному и сер­деч­ному раз­ви­тию ничем не отли­ча­ются от нас, зря­чих. Сле­пота пол­но­стью ком­пен­си­ру­ется. Они только не видят солнца, птиц, дере­вьев. Но сле­пота не делает их отвер­жен­ными, выбро­шен­ными из обще­ства, из жизни, из мира. Сле­пой все­гда готов к духов­ному про­рыву, и ино­гда это полу­ча­ется у него лучше, чем у нас, зря­чих. Глу­хой же мно­гого не пони­мает. Вы, может быть, обра­щали вни­ма­ние на то, как без­вкусно оде­ва­ются глу­хие? Они, напри­мер, могут надеть совер­шенно не соче­та­ю­щи­еся по цвету вещи. Они под­со­зна­тельно пыта­ются яркими цве­тами в одежде выра­зить что-то, чего не могут выра­зить дру­гими сред­ствами. Им неимо­верно трудно. Глу­хота – это страшно.

Глу­хота духов­ная страшна не менее, чем глу­хота физи­че­ская, она более страшна, потому что в мень­шей сте­пени заметна самому чело­веку. Сле­пой пони­мает, что слеп, потому что все видят, а он не видит. А глу­хой не пони­мает, что глух, потому что не знает, что такое слы­шать. Вот чем страшна духов­ная глу­хота. Вот почему бла­жен­ный Авгу­стин гово­рил в своей заме­ча­тель­ной молитве: «Гос­поди, про­рви глу­хоту мою». Вот почему сле­пой может прийти к Гос­поду сам, а глу­хого надо привести.

Очень яркий еван­гель­ский рас­сказ о десяти чуде­сах Иисуса – это рас­сказ о том, как в Иисусе – через Его чудеса – явля­ется нам пол­нота Божия. Апо­стол Павел гово­рит об этом на языке гре­че­ской фило­со­фии – прямо и очень чётко: «Ибо в Нём оби­тает вся пол­нота Боже­ства телесно» (Кол.2:9).

 

^ Наставления Иисуса ученикам

В 10‑й главе Еван­ге­лия от Мат­фея рас­ска­зы­ва­ется о настав­ле­ниях, кото­рые Спа­си­тель даёт Своим две­на­дцати ученикам.

Две­на­дцать апо­сто­лов. Две­на­дцать колен Изра­и­ле­вых. Две­на­дцать врат в Небес­ный Иеру­са­лим. Две­на­дцать коро­бов хлеба, что были собраны после умно­же­ния хлебов…

В этом числе заклю­чён глу­бо­кий смысл. Две­на­дцать колен Изра­и­ле­вых вклю­чают в себя всю Цер­ковь, весь народ Божий Вет­хого Завета; а две­на­дцать апо­сто­лов пред­став­ляют всю Цер­ковь, весь народ Божий Нового Завета, кото­рая напол­нит весь мир. Не слу­чайно каж­дая помест­ная Цер­ковь воз­во­дит себя к одному из апо­сто­лов – из две­на­дцати или из семидесяти.

Пра­во­слав­ная Цер­ковь в Рос­сии тоже под­чёр­ки­вает свою связь с про­по­ве­дью одного из апо­сто­лов – Андрея, кото­рый при­шёл в Киев и бла­го­сло­вил его. И не имеет зна­че­ния, исто­ри­че­ский ли это факт или бла­го­че­сти­вая легенда. Важно понять, что этим Цер­ковь под­чёр­ки­вает свою апо­столь­скую пре­ем­ствен­ность, сохра­ня­ю­щу­юся из поко­ле­ния в поколение.

Само гре­че­ское слово апо­сто­лос – «послан­ник» – соот­вет­ствует еврей­скому шали­а’х, что зна­чит не про­сто «послан­ник», но «послан­ник, рав­ный тому, кто его послал». Апо­стол, при­ходя в тот или иной город, в ту или иную страну, пол­но­стью пред­став­ляет там Хри­ста. Он пол­но­стью в ответе перед Хри­стом за всё, что он делает; власть Хри­стова пере­дана ему во всей пол­ноте. Еван­ге­лие гово­рит: «И при­звав две­на­дцать уче­ни­ков Своих, Он дал им власть». «Дал им власть» – выра­же­ние, близ­кое по смыслу к тому, что Гос­подь гово­рит в конце Еван­ге­лия от Мат­фея: «Дана Мне вся­кая власть на небе и на земле» (28:18). Именно всю эту Свою власть, дан­ную Ему Отцом, Хри­стос пере­даёт апо­сто­лам. «Как послал меня Отец, – гово­рит им Хри­стос, – так и Я посы­лаю вас» (Ин.20:21). И куда ни при­хо­дили апо­столы, их встре­чали, как Самого Хри­ста, о чём потом апо­стол Павел ска­жет в одном из своих посла­ний: «Вы при­няли меня… как Хри­ста Иисуса» (Гал.4:14).

Итак, апо­стол – «послан­ник», ангел – «вест­ник», Еван­ге­лие – «Бла­гая Весть». «Про­по­ведь» – ке’ригма – от слова ке’рикс, что тоже зна­чит «вест­ник». Эпи­столэ’ – «посла­ние», анге­ли’а – тоже «посла­ние», «письмо». Всё свя­зан­ное с про­по­ве­дью, с пере­да­чей Слова Хри­стова людям, можно выра­зить одним рус­ским сло­вом «весть». Хри­сти­ан­ство есть Весть, а если упо­тре­бить совре­мен­ное слово – Новость, Бла­гая Новость.

Осо­бое место среди апо­сто­лов зани­мают Пётр, его брат Андрей, Иаков и Иоанн. Пётр, Иаков и Иоанн вме­сте с Хри­стом на горе Пре­об­ра­же­ния, они вме­сте с Ним в Геф­си­ман­ском саду – они как бы все­гда рядом с Господом.

Филипп, веро­ятно, свя­зан с гре­че­ской куль­ту­рой, о чём гово­рит его гре­че­ское имя. Да, он иудей, но, воз­можно, из Алек­сан­дрии; воз­можно, его род­ной язык гре­че­ский. Не слу­чайно в 12‑й главе Еван­ге­лия от Иоанна именно Филипп гово­рит Гос­поду, что при­шли греки и хотят видеть Иисуса. Вар­фо­ло­мей – это, конечно, Бар-Тол­маи по-ара­мей­ски, «сын Пто­ле­мея». Ясно, что этот апо­стол – иудей родом из Египта, поскольку Пто­ле­мей – имя еги­пет­ское. Иаков Алфеев и Фома с Мат­феем тоже, воз­можно, свя­заны с гре­ко­языч­ными общинами.

Тре­тья группа апо­сто­лов – Фад­дей, или Иуда Иако­влев – в Еван­ге­лии от Луки, Симон Кана­нит и Иуда Искариот.

Симон Кана­нит (в Еван­ге­лии от Луки – Симон Зилот). Его имя про­ис­хо­дит от гре­че­ского зи’­лос – «рев­ность», «рев­ни­тель». Что озна­чает Кана­нит? По-ара­мей­ски – тоже «рев­ни­тель». Так назы­вали людей, кото­рые в окку­пи­ро­ван­ной рим­ля­нами Пале­стине вели борьбу про­тив захват­чи­ков, окку­пан­тов, устра­и­вая тер­ро­ри­сти­че­ские акты с целью запу­гать рим­лян и таким спо­со­бом изгнать их из Пале­стины. Поли­ти­че­ские экс­тре­ми­сты, зилоты, пыта­лись посто­ян­ными «уку­сами», напа­де­ни­ями вытес­нить рим­лян из страны. Эти люди яростно отста­и­вали наци­о­наль­ную идею, на кото­рой и была заме­шена их рели­ги­оз­ность. Мес­сия при­дёт, счи­тали они, чтобы осво­бо­дить Пале­стину от рим­ских захват­чи­ков, вер­нуть народу неза­ви­си­мость и славу, кото­рой он обла­дал со вре­мён Давида и Соломона.

Из этой среды и вышел Симон Кана­нит. Веро­ятно, пойдя за Хри­стом, он отка­зался от своих поли­ти­че­ских идей. Об этом сви­де­тель­ствуют его тра­ди­ци­он­ные жиз­не­опи­са­ния, повест­ву­ю­щие о том, что он в даль­ней­шем про­по­ве­до­вал Еван­ге­лие и умер за Христа.

Рядом с фигу­рой Симона Кана­нита в Еван­ге­лии стоит Иуда Иска­риот. Кто он такой? Почему назван Иска­ри­о­том? То ли это чело­век из Кари­ота (местечко в Пале­стине, упо­ми­на­е­мое в книге Иисуса Навина). То ли иска­риот есть пере­дача гре­че­скими бук­вами ара­мей­ского слова шика­ра’йа – «лжец». То ли это слово – от латин­ского sicarius, «кин­жаль­щик» (от sica – «кин­жал»)… Пред­став­ля­ется, что послед­няя вер­сия наи­бо­лее близка к исто­ри­че­ской правде: Иуда Иска­риот участ­во­вал в «пар­ти­зан­ской войне» про­тив рим­лян (зилоты, вры­ва­ясь с кин­жа­лами в руках в дома, пере­ре­зали спя­щим сол­да­там горло и скры­ва­лись). Затем он при­мкнул к Иисусу, наде­ясь, что этот Чело­век как сын Дави­дов осу­ще­ствит мечту зило­тов: про­го­нит рим­лян, уста­но­вит Свою силь­ную власть и даст стране изоби­лие. Если так, то ста­но­вится понят­ным, что Иуда, обма­нув­шись в своих поли­ти­че­ских ожи­да­ниях и потому разо­ча­ро­вав­шись в Хри­сто­вой про­по­веди, счи­тает воз­мож­ным не только отойти от Учи­теля, но и пре­дать Его.

Здесь очень важно иметь в виду одно обсто­я­тель­ство. Нередко, осо­бенно в худо­же­ствен­ной лите­ра­туре, Иуду пред­став­ляют подоб­ным Мефи­сто­фелю «гением зла», из-за кото­рого Гос­подь вос­хо­дит на крест. Но ведь мы знаем, что Гос­подь взо­шёл на крест доб­ро­вольно. В кондаке празд­ника Пре­об­ра­же­ния мы поём: «Стра­да­ние убо ура­зу­меют воль­ное». «Гря­дый на воль­ную страсть Хри­стос, истин­ный Бог наш», – гово­рится в отпу­сте в дни Страст­ной сед­мицы. Воль­ное стра­да­ние, доб­ро­вольно избран­ный крест – это один из посту­ла­тов нашей веры. Но если Гос­подь изби­рает смерть доб­ро­вольно, то, полу­ча­ется, Иуда-пре­да­тель – сле­пое ору­дие в руках Бога? Выхо­дит, Бог не все­б­лаг? Страшно даже поду­мать такое. Разве может Бог исполь­зо­вать чело­ве­че­скую сла­бость для осу­ществ­ле­ния Сво­его замысла, делать из чело­века актёра в Своём театре? Если бы это было так, то нужно было бы бежать из Церкви такого Бога… Нет, здесь совсем не то.

Пред­ста­вим, что Иуды не было. Что бы тогда изме­ни­лось? Рим­ляне могли найти Иисуса и без Иуды – Он уже замет­ный Чело­век в Иеру­са­лиме, и в общем-то известно, где Он нахо­дится. Аре­сто­вать Его не так уж трудно, тем более, что Он не пря­чется, а открыто про­по­ве­дует по всему городу. Зна­чит, нет ника­кой нужды в пре­да­тель­стве Иуды – Иисуса так или иначе схва­тили бы и отпра­вили на Гол­гофу. Иуда – вовсе не ось, на кото­рой вра­ща­ется колесо миро­вой исто­рии в этот важ­ный, может быть, самый важ­ный для неё момент. Иуда – малень­кий чело­век. Поняв, что Иисус не тот, за кого он Его при­нял, Иуда разо­ча­ро­вы­ва­ется и отпа­дает от Учи­теля, но по инер­ции ещё ходит за Ним вме­сте с дру­гими уче­ни­ками. Он думает о день­гах – о том, напри­мер, что миро, кото­рым жен­щина полила Иисусу ноги, можно было бы про­дать… И когда пони­мает, что Иисуса вот-вот должны схва­тить, «впи­сы­ва­ется» в ситу­а­цию и полу­чает неболь­шое, но, на его взгляд, при­лич­ное вознаграждение.

Когда-то цер­ков­ный исто­рик про­шлого сто­ле­тия В.В. Боло­тов пере­счи­тал эти трид­цать среб­ре­ни­ков в ценах конца XIX в. Сей­час не помню, сколько у него полу­чи­лось, но я в начале семи­де­ся­тых пере­вёл ту сумму в совет­ские рубли. Полу­чи­лось около 500 руб­лей, по тем вре­ме­нам – оклад зав­ка­фед­рой вуза. В пред­став­ле­нии сред­него совет­ского слу­жа­щего это было очень много…

Так что при­чина Иуди­ного шага – инте­рес к день­гам, среб­ро­лю­бие. Это точно рас­крыто в тро­паре Вели­кого чет­верга: «Егда слав­нии уче­ници на умо­ве­нии Вечери про­све­ща­хуся, Тогда Иуда зло­че­сти­вый среб­ро­лю­бием неду­го­вав омра­ча­шися…» «Среб­ро­лю­бием неду­го­вав» – вот его диагноз.

Когда выдво­рен­ный из Совет­ского Союза Андрей Тар­ков­ский уми­рал в Париже от рака, во ВГИКе или где-то ещё какой-нибудь Серёжа Ива­нов высту­пил на сту­ден­че­ской кон­фе­рен­ции с докла­дом «Анти­гу­ма­ни­сти­че­ская эсте­тика Андрея Тар­ков­ского». В судьбе мастера в связи с этим ничто не изме­ни­лось. Но в судьбе сту­дента изме­не­ния про­изо­шли. Он, напри­мер, мог полу­чить повы­шен­ную сти­пен­дию – 42 рубля вме­сто 35 и путёвку в Прагу на четыре дня. То же было и у тех; лите­ра­то­ров сред­ней руки, кото­рые уже после изгна­ния Алек­сандра Иса­е­вича Сол­же­ни­цына из страны под­пи­сали письмо, где выра­жа­лось «искрен­нее воз­му­ще­ние» пове­де­нием «пре­да­теля Сол­же­ни­цына». В судьбе Сол­же­ни­цына это ничего не изме­нило, но писа­тель Ива­нов (Пет­ров, Сидо­ров) что-то полу­чил – квар­тиру, дачу и т. п. То есть свою, как гово­рил И.А. Бунин, «малень­кую пользу» эти люди имели. Такого рода было и пре­да­тель­ство Иуды (разу­ме­ется, без вся­ких ана­ло­гий между назван­ными изгнан­ни­ками и Хри­стом). В резуль­тате он пре­дал не сво­его Учи­теля, а себя самого. И в поло­же­нии Иуды, когда есть воз­мож­ность «впи­саться в ситу­а­цию», может ока­заться каж­дый, никто от этого не застра­хо­ван. Это самый страш­ный вид пре­да­тель­ства – когда чело­век пре­даёт самого себя.

В конце кон­цов, не только Иуда, но и апо­стол Пётр отка­зы­ва­ется от Учи­теля. Пётр потом стра­дает и пла­чет; Иуда не выно­сит стра­да­ний и кон­чает с собой. Иуда пре­даёт Иисуса, Пётр отка­зы­ва­ется от Него – в общем, они вино­ваты в одном и том же. Но Петра на пре­да­тель­ство толк­нуло не жела­ние полу­чить выгоду, а страх, тру­сость, эмо­ци­о­наль­ный стресс. У Иуды же был холод­ный рас­чёт – вот почему он не нашёл в себе сил покаяться.

Исто­рия Иуды ужасна, потому что вот уже две тысячи лет о нём и его душе молится только один Чело­век – Гос­подь наш Иисус Хри­стос, кото­рый и на кре­сте молился за пре­дав­ших Его. А у нас не нахо­дится такого дерз­но­ве­ния. Не потому, что мы жесто­кие. Нам про­сто чего-то не хва­тает, чтобы помочь им – Иуде Иска­ри­оту и тем, кто зача­стую ока­зы­ва­ется в его положении.

Посы­лая апо­сто­лов на про­по­ведь, Гос­подь гово­рит: «Боль­ных исце­ляйте, про­ка­жён­ных очи­щайте, мёрт­вых вос­кре­шайте, бесов изго­няйте; даром полу­чили, даром давайте» (Мф.10:8).

Можно доба­вить: исце­ляйте, как это делали Илия и Ели­сей. Потому что именно эти два про­рока в иудей­ской тра­ди­ции названы сло­вом апо­сто­лос – «апо­столы», «послан­ные». Потоку что Сам Гос­подь через апо­сто­лов (в Дея­ниях свя­тых апо­сто­лов есть очень хоро­шее выра­же­ние – «руками апо­сто­лов») совер­шает мно­го­чис­лен­ные исце­ле­ния. Эти исце­ле­ния – зна­ме­ние Цар­ства, знак того, что Гос­подь при­сут­ствует среди нас.

В Еван­ге­лиях нет слова «чудо», хотя в гре­че­ском языке очень много слов с этим зна­че­нием: «необык­но­вен­ный», «уди­ви­тель­ный», «пора­зи­тель­ный», «неве­ро­ят­ный», «необыч­ный», «ано­маль­ный» и т. п. Народу очень нра­ви­лись эти слова. Гре­че­ская лите­ра­тура вре­мён зем­ной жизни Хри­ста изоби­ло­вала рас­ска­зами о раз­ного рода чуде­сах язы­че­ских про­ро­ков, полу­бо­гов. Но в Еван­ге­лии ни одного из этих слов нет. Для обо­зна­че­ния чуда там упо­треб­лено лишь одно гре­че­ское слово сэме’йон, кото­рое на латынь обычно пере­во­дится как signum – «сиг­нал, знак». Зна­чит, то, что совер­шает Иисус, не чудо, а сиг­нал, знак при­сут­ствия Божия среди людей. Зна­чит, в чуде глав­ное не «ано­маль­ность», необыч­ность, а то, что через него Гос­подь подаёт нам весть о Себе. Надо ска­зать, что и в сла­вян­ском Еван­ге­лии слово «чудо» не упо­треб­ля­ется, хотя в сла­вян­ском языке оно, конечно, есть. Но оно при­ме­ня­лось только для обо­зна­че­ния лже­чу­дес раз­ного рода язы­че­ских богов и полу­бо­гов, про­ро­ков, лже­про­ро­ков, волх­вов и т. п. Вот Симон Волхв или Вари­и­сус, с кото­рыми столк­нулся апо­стол Павел, – те совер­шали «чудеса». А Хри­стос давал зна­ме­ния; сэмейон по-сла­вян­ски – «зна­ме­ние». Но когда в начале XIX в. делался Сино­даль­ный пере­вод, его авторы не обра­тили на это вни­ма­ния и исполь­зо­вали слово «чудо». Тем более что это была эпоха роман­тизма, «чудес­ное» было мод­ным в лите­ра­туре – вспом­ним пол­ные пре­вра­ще­ний сказки Гоф­мана, Гауфа… Вот в этой роман­ти­че­ской атмо­сфере вызре­вал Сино­даль­ный пере­вод Нового Завета на рус­ский язык, и вме­сто заме­ча­тель­ного слова «зна­ме­ние» появи­лось «чудо»…

Иисус и Его апо­столы не совер­шают чудеса, а дают зна­ме­ния. Этими зна­ме­ни­ями Гос­подь сооб­щает нам, что Он дей­стви­тельно при­шёл, чтобы осво­бо­дить мир от вла­сти зла, под­нять нас из раб­ства, в кото­ром мы все оказались.

Отправ­ляя апо­сто­лов на про­по­ведь, Иисус гово­рит им: «…на путь к языч­ни­кам не ходите, и в город Сама­рян­ский не вхо­дите; а идите наи­паче к погиб­шим овцам дома Изра­и­лева» (Мф.10:5). Мно­гих этот текст сму­щает, осо­бенно тех, кто ещё только ищет веру: выхо­дит, этот Чело­век из Наза­рета забо­тится только о Своих, об иудеях? только о тех, кто живёт в Его стране и под­чи­ня­ется пра­ви­лам Его рели­гии? Однако надо пом­нить: в Еван­ге­лии каж­дое слово обра­щено не только к тем, кто слы­шал его в тот момент, когда Гос­подь его про­из­нёс, но и ко мне, и к вам – к каж­дому из нас, кто сего­дня откры­вает Еван­ге­лие. Еван­ге­лие можно срав­нить с теле­фон­ной труб­кой, кото­рую любой из нас может снять – и тогда услы­шит обра­щён­ный к нему по кон­крет­ному поводу голос Хри­стов. И когда Спа­си­тель гово­рит: «На путь к языч­ни­кам не ходите», – Он обра­ща­ется не к кому-то, а к нам.

У нас ино­гда воз­ни­кает жела­ние обра­щать людей, кото­рых мы счи­таем языч­ни­ками. Много лет назад один юноша лет пят­на­дцати-шест­на­дцати ска­зал отцу Алек­сан­дру Меню: «Я бы хотел поехать в Китай, чтобы обра­щать китай­цев в веру Хри­стову». И полу­чил на это заме­ча­тель­ный ответ: «А что, Рос­сия уже так увязла в бла­го­дати, что здесь и обра­щать некого?» Это ответ каж­дому из нас, и прежде всего – о нашей мис­сии. Разве дело про­по­веди уже закон­чено здесь, среди окру­жа­ю­щих? Совсем не нужно ехать «в Китай». Доста­точно пойти в бли­жай­шую школу или боль­ницу, где нас ждут, где наша про­по­ведь необходима.

Вот каков смысл слов Гос­пода: «на путь к языч­ни­кам не ходите…» Дальше в этой же главе – под­твер­жде­ние того, что Oн обра­ща­ется не только к иудеям: «И пове­дут вас к пра­ви­те­лям и царям за Меня, для сви­де­тель­ства перед ними и языч­ни­ками» (Мф.10:18). Цари в те вре­мена были только у языч­ни­ков, зна­чит, речь идёт о про­по­веди среди языч­ни­ков. Таким обра­зом, говоря: «На путь к языч­ни­кам не ходите», – Иисус предо­сте­ре­гает нас сего­дня от вся­ких лож­ных идей и направ­ляет «к погиб­шим овцам дома Изра­и­лева», кото­рых более чем доста­точно вокруг нас.

Если посчи­тать по мос­ков­ским хра­мам число моля­щихся на вос­крес­ной службе, полу­чится при­мерно 1% насе­ле­ния (а в про­вин­ции и того меньше). А если посмот­реть дан­ные опро­сов, про­во­див­шихся Цен­тром изу­че­ния обще­ствен­ного мне­ния, то уви­дим, что 46–48% назы­вают себя пра­во­слав­ными (при этом Свя­щен­ное Писа­ние читают регу­лярно лишь 3%). Вот к этим 46% и посы­лает нас Господь.

Отправ­ляя уче­ни­ков на про­по­ведь, Гос­подь напут­ствует: «Не берите с собой ни золота, на серебра, ни меди в поясы свои» (Мф.10:9). Эта реко­мен­да­ция ста­нет понят­нее, если мы откроем один из тал­му­ди­че­ских трак­та­тов, где напи­сано: «Никто не дол­жен вхо­дить в храм с посо­хом, в баш­ма­ках, с поя­сом с день­гами и с пыль­ными ногами». Входя в храм, чело­век дол­жен оста­вить за поро­гом все мир­ские дела. А Хри­стос посы­лает нас в мир как в храм. Во время Литур­гии мы поём; «Вся­кое ныне житей­ское отло­жим попе­че­ние», – это то самое напут­ствие Хри­ста, кото­рым Он напо­ми­нает нам, что для хри­сти­а­нина весь мир – храм. Для иудея храм – не только место, где совер­ша­ются риту­алы, обряды, это место пре­бы­ва­ния Бога и потому – место для молитвы. А для хри­сти­а­нина место пре­бы­ва­ния Бога и место Для молитвы – весь мир. Об этом прямо гово­рится и в Вет­хом Завете: «Куда пойду от Духа Тво­его, и от лица Тво­его куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в пре­ис­под­нюю – и там Ты. Возьму ли кры­лья зари и пере­се­люсь на край моря – и там рука Твоя пове­дёт меня, и удер­жит меня Дес­ница Твоя» (Пс.138:7–10).

Гос­подь посы­лает апо­сто­лов, «как овец среди вол­ков», и про­сит быть муд­рыми, как змеи, и чистыми, как голуби. Дума­ется, обна­жён­ная, неза­щи­щён­ная муд­рость – одна из важ­ней­ших хри­сти­ан­ских черт. Во Вто­ро­за­ко­нии ска­зано: «…и люби Гос­пода, Бога тво­его, всем серд­цем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами тво­ими» (Втор.6:5). А в ряде руко­пи­сей Сеп­ту­а­гинты, гре­че­ского пере­вода Биб­лии, нахо­дим ещё и слово диа­но’йас – «умом». Так в вет­хо­за­вет­ном тек­сте вме­сто слова «сердце» появ­ля­ется «ум», а ново­за­вет­ный (Мк.12:29–30) назы­вает и то и дру­гое – и сердце и ум. Таким обра­зом, хри­сти­а­нин дол­жен иметь не только сердце горя­щее, но и ум, иначе любая дея­тель­ность может све­стись на нет. Конечно, Иисус – Бог нашего сердца, об этом пре­красно ска­зано в ака­фи­сте ко при­ча­ще­нию Свя­тых Хри­сто­вых Тайн: «Иисусе, Боже сердца моего, при­иди и соедини мя с Тобою во веки». Однако не только серд­цем, но и умом до’лжно любить Гос­пода. Но это дол­жен быть ум беззащитный.

«И пове­дут вас к пра­ви­те­лям и царям за Меня, для сви­де­тель­ства пред ними и языч­ни­ками». Пожа­луй, здесь впер­вые упо­треб­лено это важ­ней­шее в Еван­ге­лии слово – «сви­де­тель­ство». Рус­ское «муче­ник» – это гре­че­ское ма’р­тис – «сви­де­тель, тот, кто сви­де­тель­ствует». Таким обра­зом, смысл не в том, что муче­ник тер­пит, а в том, что этим тер­пе­нием он сви­де­тель­ствует о Христе.

Будучи сви­де­те­лями, гово­рит Гос­подь, «что на ухо слы­шите, про­по­ве­дуйте на кров­лях» (Мф.10:27). Это тоже испол­нено глу­бо­чай­шего смысла, кото­рый сего­дня осо­бенно важно пони­мать. То, что слы­шите «на ухо», озна­чает: то, что Я говорю вам через ваше сердце, через глу­бины вашего «я». Только это, гово­рит Иисус, воз­гла­шайте во весь голос – «на кров­лях». Не то, что вычи­тали из книг, а то, что идёт из сердца.

Пока мы не рас­слы­шим, что Гос­подь гово­рит нам «на ухо», мы не можем гово­рить «с кровли», потому что нам не пове­рят. Это надо прочно усво­ить. Иной раз начи­нают про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие, что-то про­чи­тав на ско­рую руку, что-то услы­шав краем уха, во что-то сго­ряча пове­рив. Но пока в нашей хри­сти­ан­ской жизни не задей­ство­вано сердце, «про­по­ведь» ничего, кроме вреда, людям не принесёт.

«Не думайте, что Я при­шёл при­не­сти мир на землю; не мир при­шёл Я при­не­сти, но меч» (Мф.10:34). Чтобы понять, что озна­чают эти слова, надо их очень вни­ма­тельно про­чи­тать по-гре­че­ски. В гре­че­ском ори­ги­нале нет слова «при­не­сти», а есть гла­гол ба’лло – «бро­сить», «бро­сить на…», «уста­но­вить силой» В точ­ном пере­воде эти строки зву­чат так: «Я при­шёл, чтобы ни мир, ни войну не уста­нав­ли­вать силой» (не для того, чтобы «бро­сить на вас» мир или войну). Дру­гими сло­вами, Я не буду уста­нав­ли­вать мир между вами насильно. Вы сами должны почув­ство­вать, что такое мир, и потру­диться ради того, чтобы понять зна­че­ние слов «Бла­женны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божи­ими» (Мф.5:9). Я не буду ввер­гать вас в войну. Я даю вам сво­боду, а мир вы должны уста­но­вить сами – под­лин­ный мир, а не тот, под мас­кой кото­рого скры­ва­ется разделение.

Дальше Гос­подь гово­рит о семье. В семьях очень часто царит такой лож­ный мир, в основе кото­рого лежит не любовь, а что-то дру­гое. «И враги чело­веку домаш­ние его» (Мф.10:36). Почему?

В семьях, как пра­вило, дей­ствуют три модели отно­ше­ний между людьми. Пер­вая, наи­бо­лее про­стая: одни члены семьи зави­сят от дру­гих – дети от роди­те­лей или роди­тели от детей, жена от мужа или наобо­рот. Вто­рая – когда роди­тели отно­сятся к детям как соб­ствен­ники к доро­гой и люби­мой вещи, кото­рая должна зани­мать своё, пусть и почет­ное, место, во вся­ком слу­чае, не иметь права голоса. Ты дол­жен идти в этот, а не в дру­гой вуз; ты дол­жен посту­пить вот так, а не иначе; и вообще я лучше знаю, что тебе нужно, потому что у меня больше опыта и потому что я тебя люблю. И, нако­нец, тре­тья модель: когда дети по обя­зан­но­сти, без любви почи­тают роди­те­лей, не счи­тая для себя воз­мож­ным нару­шать запо­ведь «Почи­тай отца и мать», пони­мая её как пра­вило поведения.

Пара­док­саль­ный Хри­стов тезис – «Враги чело­веку домаш­ние его» – как бы взры­вает наше созна­ние. Мы знаем из Деся­ти­сло­вия, что роди­те­лей надо почи­тать, тогда – «Да будет тебе благо, и будешь дол­го­ле­тен на земле» (Еф.6:3). Не слу­чайно апо­стол Павел, вспо­ми­ная эту запо­ведь, гово­рит: «Это – пер­вая запо­ведь с обе­то­ва­нием» (Еф.6:2). Из Писа­ния мы знаем, что только на любви и ува­же­нии зиждятся отно­ше­ния в семье. И вдруг это стран­ное, вызы­ва­ю­щее: «И враги чело­веку домаш­ние его»…

Гос­подь обра­тил к людям Еван­ге­лие в то время, когда не было ни газет, ни радио, ни теле­ви­де­ния, ни дру­гих средств мас­со­вой инфор­ма­ции. Дове­сти Слово до адре­сата было не так про­сто, ибо это было воз­можно только в уст­ной форме. Через две тысячи лет, при совет­ской вла­сти, Еван­ге­лие ока­за­лось в том же поло­же­нии, что и во вре­мена Иисуса: оно не изда­ва­лось, его можно было услы­шать только во время бого­слу­же­ния. Конечно, у кого-то Еван­ге­лие сохра­ни­лось с доре­во­лю­ци­он­ных вре­мён, кто-то тай­ком при­вёз его из-за гра­ницы, однако общей ситу­а­ции это не меняло. Но дело в том, что Еван­ге­лие Самим Хри­стом было пред­на­зна­чено для рас­про­стра­не­ния в уст­ной форме. В этом слу­чае пара­док­саль­ная фраза запо­ми­на­ется сразу. Она режет слух, она настолько странна и непо­нятна, что забыть её невоз­можно. Она глу­боко вре­за­ется в память именно бла­го­даря своей пара­док­саль­но­сти. Слово Божие, как семя, попав в сердце, начи­нает там набу­хать, нали­ваться соками и потом даёт росток, затем из ростка под­ни­мется рас­те­ние, кото­рое при­не­сёт плод. Так дей­ствуют все еван­гель­ские пара­доксы: они запо­ми­на­ются сразу, а «про­рас­тают», ста­но­вятся понятны – со временем.

Так вот, афо­ризм Хри­ста взры­вает все три выше­на­зван­ных типа отно­ше­ний в семье (мате­ри­аль­ная зави­си­мость, соб­ствен­ни­че­ские при­тя­за­ния роди­те­лей на детей, ува­же­ние без любви). Для чего? Чтобы мы уви­дели в наших детях, роди­те­лях, в самых близ­ких нам людях бра­тьев и сестёр во Хри­сте. Это то, что даётся труд­нее всего, но именно к этому зовёт нас Гос­подь, про­из­нося свою пара­док­саль­ную фразу. Он при­зы­вает пере­стро­ить «вер­ти­каль» вза­и­мо­от­но­ше­ний на «гори­зон­таль». Раз­гляди в своей матери сестру во Хри­сте, а в сыне – брата во Хри­сте, и тогда что-то пой­мёшь. И тогда дей­стви­тельно жизнь ста­нет дру­гой, в ней появятся новые тона, откро­ются новые горизонты.

«…И кто не берёт кре­ста сво­его и не сле­дует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф.10:38). Хри­сти­ан­ство есть крест. Мы должны идти за Хри­стом, и горе нам, если не идём. Но будем пом­нить – это очень важно для нашего сми­ре­ния, – что крест наш берёт и несёт Он. Поль­ский поэт Циприан Норвид ска­зал одна­жды: не в том наше хри­сти­ан­ство и наша вера, что мы идём за Хри­стом и несём свой крест, а в том, что мы идём за Хри­стом, Кото­рый несёт наш крест.

«И кто напоит одного из малых сих только чашею холод­ной воды, во имя уче­ника, истинно говорю вам, не поте­ряет награды своей» (Мф.10:42). Напо­ить чашей холод­ной воды совсем не трудно. Не то что отдать все свои деньги, или время, или силы, или, напри­мер, дать мона­ше­ские обеты. В жар­кой Пале­стине, чтобы напо­ить жаж­ду­щего, нужно всего лишь достать из под­вала кув­шин с водой и напол­нить чашу…

Хри­сти­ан­ство начи­на­ется не с подви­гов, подоб­ных подви­гам Геракла, Пер­сея, Тесея или дру­гих антич­ных героев, а с самых про­стых, обы­ден­ных дел. Чтобы дать иду­щему мимо пут­нику чашу холод­ной воды, не нужно ни денег, ни муд­ро­сти, ни вре­мени, ни здо­ро­вья, ни под­го­товки. Нужно лишь, встав рано утром, запа­сти воды чуть больше, чем потре­бу­ется на день тебе и твоим близ­ким. Это потря­са­ю­щая, уди­ви­тель­ная, очень про­стая и радост­ная, но с боль­шим тру­дом вхо­дя­щая в наши сердца новость.

Да, хри­сти­ан­ство – это очень про­сто, оно начи­на­ется с малых дел. Беда, однако, в том, что нам хочется совер­шать подвиги Геракла, мы хотим гордо нести свой крест, быть геро­ями. Но крест несёт Сам Хри­стос, и наше дело – только успе­вать идти вслед за Ним.

 

^ Чудо умножения хлебов

Неко­то­рые притчи, рас­ска­зан­ные Иису­сом, и повест­во­ва­ния о Его чуде­сах встре­ча­ются только в одном из четы­рёх Еван­ге­лий. Так, притчи о блуд­ном сыне, о мило­серд­ном сама­ря­нине есть только у Луки, а притча о десяти девах – пяти муд­рых и пяти нера­зум­ных – только у Мат­фея. Иные сюжеты нахо­дятся у трёх еван­ге­ли­стов, дру­гие (напри­мер, вход в Иеру­са­лим) – у всех четы­рёх… Но есть в Еван­ге­лии место, кото­рое повто­ря­ется не два, не три, не четыре, а шесть раз: два­жды у Мат­фея, два­жды у Марка, по одному разу у Луки и у Иоанна. Это рас­сказ об умно­же­нии хле­бов, о том, как Гос­подь взял хлеб, бла­го­сло­вил, пре­ло­мил и дал Своим уче­ни­кам, а уче­ники – людям. Раз это един­ствен­ный текст, повто­ря­ю­щийся в Новом Завете так часто, зна­чит, он в самом деле осо­бенно важен.

В Еван­ге­лии от Мат­фея об умно­же­нии хле­бов пер­вый раз рас­ска­зы­ва­ется в 14‑й главе; затем в 15‑й главе еван­ге­лист снова гово­рит об этом чуде. Если мы срав­ним два эти повест­во­ва­ния, то пой­мём, что речь идёт не о двух раз­ных слу­чаях, не о двух чуде­сах умно­же­ния хле­бов, а об одном собы­тии (экзе­геты былых вре­мён гово­рили: «Гос­подь совер­шил чудо один раз, а затем повто­рил его»). То же и в Еван­ге­лии от Марка: сопо­ста­вив два рас­сказа – в 6‑й и 8‑й гла­вах, – мы и тут убе­димся, что в двух местах рас­ска­зано об одном и том же. В Еван­ге­лии от Луки об умно­же­нии хле­бов гово­рится в 9‑й главе, в Еван­ге­лии от Иоанна – в 6‑й.

Так что же это за чудо – умно­же­ние хле­бов, и почему в Писа­нии о нём рас­ска­зано шесть раз?

…День кло­нится к вечеру. Спа­си­тель с уче­ни­ками и при­шед­шим с Ним наро­дом нахо­дится где-то далеко от горо­дов и селе­ний. Он гово­рит, что не хочет отпу­стить людей голод­ными, чтобы они не осла­бели в дороге. Он не хочет отпу­стить их голод­ными, жалеет их – с этого начи­на­ется каж­дый из шести рас­ска­зов. Иисус спра­ши­вает у уче­ни­ков, есть ли у них что-то съест­ное, и затем гово­рит им: «Вы дайте им есть». У уче­ни­ков ничего нет. Но всё же нахо­дятся хлеб и рыбёшки. Гос­подь берёт их, бла­го­слов­ляет, пре­лом­ляет и даёт уче­ни­кам, а уче­ники – людям. Все ели, все насы­ти­лись, и оста­лось. По слову Его, собрали остатки, отпу­стив всех.

Пер­вый рас­сказ об умно­же­нии хле­бов как у Мат­фея, так и у Марка – подроб­нее, с мно­же­ством дета­лей, вто­рой – схе­ма­тич­нее. Несколько раз­ли­ча­ются цифры: в пер­вом слу­чае хлеб вку­сили пять тысяч чело­век, а остат­ков набрали две­на­дцать коро­бов, во вто­ром – четыре тысячи чело­век и остат­ков – семь коробов.

Пять тысяч – и две­на­дцать; четыре тысячи – и семь. Больше людей – больше остат­ков, меньше людей – и остат­ков меньше, хотя, каза­лось бы, должно быть наобо­рот. Все эти числа имеют, конечно, сим­во­ли­че­ский смысл. Две­на­дцать кор­зин – как две­на­дцать колен Изра­и­ле­вых, как две­на­дцать апо­сто­лов. Это биб­лей­ское число. И семь – тоже биб­лей­ское число.

Но «не мерою даёт Бог Духа» (Ин.3:34). Дей­ствия Его зако­нам нашей двух­мер­ной логики не подчиняются.

Из Еван­ге­лия от Иоанна мы знаем, что это были ячмен­ные хлебцы. Но что они для такого мно­же­ства людей в пустын­ном месте?! А в Еван­ге­лии вся­кий раз под­чёр­ки­ва­ется именно это: всё про­ис­хо­дит в пустын­ном месте. Пустыня? Если мы вчи­та­емся в Биб­лию, то уви­дим, что это все­гда место встречи с Богом. Зачем Мои­сей выво­дит людей в пустыню? Чтобы там им явился Бог. Мид­бар – по-еврей­ски «пустыня» – являет чело­веку Того, Кого нельзя уви­деть. Мы молимся во время шесто­псал­мия: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ран­ней зари ищу я, Тебя жаж­дет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссох­шей и без­вод­ной» (Пс.62:2).

В пустыне про­ис­хо­дит «невоз­мож­ная» встреча чело­века с Тем, Кого нельзя уви­деть. Там, где никого нет, при­сут­ствует Он, неви­ди­мый Гос­подь. В пустыне, где можно много лет бро­дить по пес­кам и никого не встре­тить, мы встре­чаем Его. В пустыне, где нет ни воды, ни травы, ни еды, где «лань желает к Пото­кам воды» (Пс.41:1–2), обост­ря­ются все чув­ства. Жаж­дет истос­ко­вав­ша­яся по воде лань, и подобно свече вспы­хи­вает здесь жаж­дой Бога чело­ве­че­ское сердце. Не слу­чайно в древ­них Церк­вах (Армян­ской, Копт­ской, Эфи­оп­ской) есть уди­ви­тель­ный обы­чай ста­вить свечи в песок – он сим­во­ли­зи­рует эту «невоз­мож­ную» встречу в пустыне.

В пустыне Мои­сей раз­би­вает народ Божий на тысячи, сотни и пяти­де­сятки. Иисус тоже велит апо­сто­лам рас­са­дить людей по пять­де­сят, то есть по той же схеме, что и Мои­сей. В Еван­ге­лии от Марка очень образно ска­зано о том, как Иисус и уче­ники рас­са­дили своих бра­тьев и сестёр рядами по пять­де­сят чело­век: «как овощи лежат на грядке». Взя­тое из про­сто­ре­чия, но очень яркое срав­не­ние. В нём мне слы­шится голос апо­стола Петра, гру­бого гали­лей­ского рыбака, кото­рый не умеет выра­жаться изыс­канно, но зато гово­рит так ярко, что его слова не потуск­нели и за две тысячи лет.

..День кло­нится к вечеру, устав­шие люди рас­са­жи­ва­ются рядами по пять­де­сят чело­век. И вот в при­сут­ствии всего народа Иисус берёт хлеб, бла­го­слов­ляет, пре­лом­ляет и даёт ученикам.

Ещё четыре раза (кроме этих шести) в Писа­нии рас­ска­зы­ва­ется о том, как Иисус взял хлеб, бла­го­сло­вил, пре­ло­мил и дал уче­ни­кам со сло­вами: «При­мите, ядите: сие есть Тело Моё». Это три рас­сказа о Тай­ной Вечере в Еван­ге­лиях от Мат­фея, Марка и Луки и ещё один раз – в 24‑й главе Еван­ге­лия от Луки, когда во время эммаус­ской встречи Иисус тоже берёт хлеб, бла­го­слов­ляет и пре­лом­ляет. В Пре­ло­мив­шем хлеб уче­ники узнают Его, и Он ста­но­вится неви­ди­мым для них. Перед ними на столе оста­ётся только хлеб, кото­рый Он взял, бла­го­сло­вил, пре­ло­мил и дал им, – евха­ри­сти­че­ский хлеб.

Эти четыре жеста Спа­си­теля во время совер­ше­ния чуда умно­же­ния хле­бов точ­ней­шим обра­зом повто­ря­ются во время Тай­ной Вечери, во время Евхаристии.

«И даёт народу…» Срав­ним, как об этом рас­ска­зано у синоп­ти­ков – Мат­фея, Марка и Луки – и в Еван­ге­лии от Иоанна. В гре­че­ском тек­сте – «Иисус дал уче­ни­кам хлеб, а уче­ники – народу», а в Еван­ге­лии от Иоанна – «И дал хлеб воз­ле­жа­щим», об уче­ни­ках там ничего не ска­зано. Еван­ге­ли­сты Мат­фей, Марк и Лука опи­сы­вают собы­тия как бы сна­ружи, а послед­ний – Иоанн – как бы изнутри. «Сна­ружи» это чудо видится именно так: Иисус даёт хлеб уче­ни­кам, а уче­ники раз­дают его воз­ле­жа­щим. А если смот­реть на это чудо «изнутри», то Иисус Сам даёт хлеб каж­дому из воз­ле­жа­щих вме­сте с Ним. Апо­столы лишь выпол­няют роль рук Спа­си­теля, их руками именно Он Сам даёт людям этот хлеб. В более позд­них руко­пи­сях Еван­ге­лия от Иоанна встав­лены слова «…уче­ни­кам, а уче­ники – воз­ле­жав­шим», таким обра­зом, повест­во­ва­ние об умно­же­нии хле­бов в Еван­ге­лии от Иоанна «подо­гнали» под рас­сказ в синоп­ти­че­ских Еван­ге­лиях. Это харак­тер­ная черта визан­тий­ской редак­ции еван­гель­ского тек­ста. В насто­я­щее время позна­ко­миться с древним тек­стом можно по пере­воду под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана (Без­об­ра­зова), не раз уже изда­вав­ше­муся Рос­сий­ским Биб­лей­ским Обществом.

Чудо умно­же­ния хле­бов уди­ви­тель­ным обра­зом напо­ми­нает нам о таин­стве Евха­ри­стии. Тай­ная Вечеря ещё не совер­шена. Ещё впе­реди и Страст­ная неделя, и Вели­кий чет­верг… В этом чуде как бы при­сут­ствует тень буду­щей Евха­ри­стии. Потом, в день Тай­ной Вечери, Иисус велит уче­ни­кам тоже при­не­сти хлеб…

А почему у еван­ге­ли­стов Марка и Иоанна упо­ми­на­ется о зелё­ной траве? Зелё­ной трава в Пале­стине бывает только вес­ной. Если мы посмот­рим, в каком месте 6‑й главы Еван­ге­лия от Иоанна стоит рас­сказ об этом чуде, то пой­мём, что речь идёт о вре­мени перед Пас­хой. Но ведь и Тай­ная Вечеря была совер­шена перед Пас­хой. Это не про­стое совпадение.

Когда хлеба ещё не умно­жены, когда уче­ники гово­рят о том, что этим людям нечего есть и двух­сот дина­риев не хва­тит, чтобы купить еды для всех, а денег взять неот­куда, Иисус отве­чает: «Вы дайте им есть». Инте­ресно, что с точки зре­ния грам­ма­тики гре­че­ского языка место­име­ние «вы» здесь совер­шенно не нужно. А оно здесь стоит! Оно как бы кур­си­вом, враз­рез с пра­ви­лами грам­ма­тики туда встав­лено, чтобы под­что-то важ­ное: именно вы дайте им есть. То есть – если вы сами не дадите, то никто им не даст. Обра­ща­ясь к апо­сто­лам, Иисус гово­рит: «Я сотворю это чудо, но вашими руками».

Когда мы теперь, в XX веке, слу­жим Литур­гию, мы берём для этого хлеб, кото­рый назы­ва­ется «просфора», по-латыни – oblata, «при­но­ше­ние». Это хлеб, кото­рый при­но­сят в храм моля­щи­еся, чтобы на нём была совер­шена Евхаристия.

Одна­жды я был в гре­че­ском храме в Париже, при­шёл туда рано, когда ещё никого не было. Свя­щен­ник мне ска­зал: «Поси­дите, подо­ждите, в 10 часов будет служба». Я сидел, молился и ждал. Вхо­дит ста­рушка, в пла­точке, вся в чёр­ном, как ходят все­гда ста­рые гре­чанки, и несёт хлеб. Свя­щен­ник выхо­дит из алтаря, берёт его, под­ки­ды­вает, гово­рит: «Хорошо!» – и уно­сит в алтарь. Вот на этом хлебе он и совер­шил таин­ство Евха­ри­стии. Это – знак под­лин­но­сти Евха­ри­стии, кото­рая совер­ша­ется на при­не­сён­ном хлебе, а не на спе­ци­ально выпе­ка­е­мой в храме просфоре, как это сло­жи­лось теперь у нас, на Руси. Ведь в древ­но­сти просфору и у нас при­но­сили при­хо­жане – по слову Спа­си­теля: «Вы дайте им есть»; потому она так и назы­ва­ется – «при­но­ше­ние». В этом таин­стве соеди­ня­ются два вида слу­же­ния: свя­щен­ство и диа­ко­ния, все­об­щая диа­ко­ния всех во Хри­сте. Разу­ме­ется, чтобы совер­шить таин­ство, необ­хо­дима только одна просфора, только один хлеб. Но по сло­жив­шейся у нас тра­ди­ции Литур­гия слу­жится на пяти хле­бах. Чудо умно­же­ния совер­ша­ется Иису­сом над пятью хле­бами, поэтому мы слу­жим Евха­ри­стию на пяти просфо­рах, вспо­ми­ная и об этом чуде, а не только о Тай­ной Вечере. А если при­хо­жан сто, две­сти, три­ста и они при­не­сут много хле­бов, то этот осталь­ной хлеб будет анти­до­ром. Его раз­да­дут нищим, убо­гим, тем, кто в нём нуж­да­ется. Это и есть диа­ко­ния всего при­хода, диа­ко­ния каж­дого хри­сти­а­нина, когда все участ­вуют в слу­же­нии, когда нет зри­те­лей, потре­би­те­лей бла­го­дати, а все – участ­ники одного общего дела. Ибо само слово «литур­гия» озна­чает «общее дело».

В рас­сказе о чуде умно­же­ния хле­бов в 6‑й главе Еван­ге­лия от Иоанна при­сут­ствует одна очень важ­ная деталь, кото­рой нет у дру­гих еван­ге­ли­стов: хлеб, кото­рый Иисус берёт и бла­го­слов­ляет, нахо­дится у маль­чика. Вспом­ним дру­гое место из Еван­ге­лия: «Пустите детей при­хо­дить ко Мне и не пре­пят­ствуйте им; ибо тако­вых есть Цар­ствие Божие» (Мк.10:14). Не слу­чайно именно у ребёнка и нахо­дится хлеб, кото­рый Гос­подь берёт для умножения.

Иисус гово­рит: «Отпу­стить же их неев­шими не хочу, чтобы они не осла­бели в дороге» (Мф.15:32). В какой дороге? Не только в той, что ведёт из пустын­ного места домой, но и в жиз­нен­ной дороге. Не хочу оста­вить их, гово­рит Спа­си­тель, без хлеба Евха­ри­стии, без таин­ства Евха­ри­стии, без свя­того при­ча­ще­ния, чтобы они не осла­бели на жиз­нен­ном пути.

Ино­гда гово­рят: «Этот чело­век недо­ста­точно чист, он гре­шен, гря­зен и так далее, ему нельзя при­ча­щаться». Нет, именно ему и пред­ла­гает Гос­подь Себя в виде хлеба, чтобы он «не осла­бел в дороге» окон­ча­тельно, не сломался.

Один из свя­тых про­шлого века гово­рил: «Ты недо­стоин Свя­тых Тайн? Да, недо­стоин, это ясно, но это тебе необ­хо­димо». Дру­гими сло­вами, ты недо­стоин и нико­гда не будешь достоин, но при­ча­щаться Свя­тых Тайн тебе необ­хо­димо, без этого тебе будет ещё хуже. «Не хочу их отпу­стить неев­шими, чтобы они не осла­бели окон­ча­тельно», – гово­рит Спа­си­тель. Людям надо дать эту духов­ную пищу, иначе им будет ещё хуже, ещё труд­нее. Что такое при­ча­ще­ние? Награда за хоро­шее пове­де­ние? За то, что ты постился или молился? Или это тот Хлеб, без Кото­рого ты, если начал поги­бать, погиб­нешь окон­ча­тельно? Навер­ное, всё-таки второе…

Еван­ге­лист Марк, рас­ска­зы­вая о начале этого чуда, гово­рит: «Иисус, выйдя, уви­дел мно­же­ство народа и сжа­лился над ними…» (Мк.6:34). Слово «сжа­лился» оста­лось во всех осталь­ных Рас­ска­зах, но то, что дальше сохра­нено у Марка, в дру­гих текстах уте­ряно: «…сжа­лился над ними, потому что они были, как овцы, не име­ю­щие пас­тыря». Иисус, совер­шая чудо умно­же­ния хле­бов, посту­пает как доб­рый пас­тырь из 10‑й главы Еван­ге­лия от Иоанна. А ведь именно 10‑я глава Еван­ге­лия от Иоанна, глава о доб­ром пас­тыре, кото­рый душу свою пола­гает за овец, была древним пас­халь­ным чте­нием. Это теперь мы читаем в пас­халь­ную ночь начало Еван­ге­лия от Иоанна: «В начале было Слово…», а хри­сти­ане Запада – послед­нюю главу Еван­ге­лия от Марка; в глу­бо­кой же древ­но­сти в пас­халь­ную ночь чита­лась именно 10‑я глава Еван­ге­лия от Иоанна – о доб­ром пас­тыре. Так что еван­ге­лист Марк, срав­ни­вая Гос­пода в рас­сказе о чуде умно­же­ния хле­бов с доб­рым пас­ты­рем, напо­ми­нает нам, что мы вся­кий раз, когда вку­шаем евха­ри­сти­че­ский хлеб, «смерть Хри­стову воз­ве­щаем, доколе Он не при­дёт», как гово­рит об этом в Пер­вом Посла­нии к Корин­фя­нам апо­стол Павел (11:26). В чуде умно­же­ния хле­бов при­сут­ствует весть о смерти Хри­ста и вос­кре­се­нии Его из мёртвых.

…Пять тысяч чело­век окру­жают Иисуса в тот момент, когда Он совер­шает таин­ство умно­же­ния хле­бов. Таин­ство? Навер­ное, пра­виль­нее было бы ска­зать «чудо», – но всё же это не ого­ворка, поскольку в чуде умно­же­ния хле­бов уже при­сут­ствует буду­щее таин­ство Евха­ри­стии. Пять тысяч, четыре тысячи – попы­тай­тесь пред­ста­вить себе такое огром­ное число людей. Вот это и есть та кой­но­ния (от гре­че­ского слова кой­нос – «общий»), то со-обще­ние, соеди­не­ние всех воедино. Апо­стол Павел вос­кли­цает по этому поводу: нас много, но «мы мно­гие – одно тело; ибо при­ча­ща­емся от одного хлеба» (1 Кор.10:17).

Меня все­гда пора­жает, что просфоры, кото­рую мы исполь­зуем для таин­ства Евха­ри­стии, хва­тает всем, сколько бы ни было народу в храме. Если при­ча­ща­ются сто чело­век, частицы полу­ча­ются больше. Если тысяча, как бывает в пас­халь­ную ночь, то мы дро­бим одну просфору на тысячу частиц. Они меньше, но всё равно их хва­тает всем.

Есть в этом повест­во­ва­нии ещё один суще­ствен­ный момент: Иисус умно­жает хлеба, когда насту­пает вечер. Когда тьма начи­нает сгу­щаться, нам являет Себя Иисус – Тот, Кото­рый «во тьме све­тит» (Ин.1:5). Когда вокруг сгу­ща­ется тьма, Он одер­жи­вает над ней победу, побеж­дает смер­тию смерть Именно в тот момент, когда над нами тор­же­ствует тьма – физи­че­ская или пси­хо­ло­ги­че­ская, – Он при­хо­дит и начи­нает сиять, Он отдаёт нам Самого Себя.

В каж­дом еван­гель­ском рас­сказе надо раз­ли­чать два плана. С одной сто­роны, это рас­сказ о собы­тии, кото­рое имело место две тысячи лет назад в очень далё­кой от нас стране. Вме­сте с тем всё это про­ис­хо­дит с нами, с каж­дым из нас. Мы ока­зы­ва­емся участ­ни­ками каж­дого еван­гель­ского собы­тия. Можно так ска­зать: любая книга суще­ствует отдельно от нас, мы суще­ствуем вне её. Еван­ге­лие – совсем дру­гая книга, мы живём как бы «внутри» её.

Чудо умно­же­ния хле­бов про­ис­хо­дит на мисти­че­ском уровне каж­дый день вот уже две тысячи лет. Каж­дый день на земле слу­жится Литур­гия – не в этом, так в дру­гом храме; нет ни дня, когда бы не было обедни. Когда начи­на­ется Вели­кий пост, на Востоке Литур­гия совер­ша­ется только по суб­бо­там и вос­кре­се­ньям, а на Западе – и в буд­ние дни. В Вели­кую пят­ницу Литур­гия не совер­ша­ется, но когда Вели­кая пят­ница насту­пает у хри­стиан Востока, у хри­стиан Запада уже Пасха… Так что за две тысячи лет хри­сти­ан­ской исто­рии не было ни одного дня, когда бы это чудо, чудо умно­же­ния хле­бов, не повто­ри­лось. И всем хва­тает, и все насы­ща­ются! Каж­дый день Гос­подь берёт, бла­го­слов­ляет, пре­лом­ляет и даёт нам этот хлеб. И его все­гда хва­тает, и оста­ётся! А если кто-то болен и не может прийти на Литур­гию, все­гда на Пре­столе есть запас­ные Дары, кото­рые свя­щен­ник может поло­жить в даро­но­сицу, при­не­сти боль­ному и в любой день и час – вече­ром, ночью – при­ча­стить его (в Визан­тий­ском уставе ска­зано, что боль­ного можно при­ча­щать и не нато­щак, в любое время, неза­ви­симо от того, гото­вился он к этому или нет).

В еван­гель­ском рас­сказе об умно­же­нии хле­бов опи­сано таин­ство Евха­ри­стии. Однако «меха­низм» чуда оста­ётся скры­тым от нас. Но потому это и чудо. Когда всё понятно, это уже что-то другое.

Что было на самом деле? – спра­ши­вают люди. Как это про­изо­шло? Какова, дей­стви­тельно, была «метода» этого дей­ства? Я не знаю. В книге «Сын Чело­ве­че­ский» о. Алек­сандр Мень на: «Мы нико­гда не узнаем, как именно про­изо­шло умно­же­ние хле­бов, но важно совсем не это. Накор­мив народ, Иисус пока­зал, что под­лин­ные вера и еди­не­ние душ в бла­го­дати могут стать зало­гом не только небес­ного, но и зем­ного благословения».

Можно ска­зать, что это чудо поз­во­лило людям вку­сить радость более насы­ща­ю­щую, чем изоби­лие, – под­лин­ное брат­ство. Под­чёр­ки­ваю: мы не знаем, как это про­изо­шло в тот день, но в свете веры знаем, что факт имел место, и видим резуль­таты этого факта.

Мы знаем, что вино и хлеб в ходе совер­ше­ния таин­ства Евха­ри­стии не изме­няют своей физи­че­ской при­роды. Об этом прямо ска­зано в «Изве­стии учи­тель­ном для слу­жа­щих Боже­ствен­ную Литур­гию». С евха­ри­сти­че­ским хле­бом, с Телом Хри­сто­вым, надо обра­щаться бережно, помня, что это хлеб, кото­рый может засох­нуть, заплес­не­веть и т. д. Отно­сясь к нему бла­го­го­вейно, надо беречь его физи­че­ское есте­ство. Но хлеб этот пре­ла­га­ется («Пре­ло­жив Духом Свя­тым», – гово­рим мы); не меняя своей физи­че­ской при­роды, он напол­ня­ется новым, абсо­лютно новым бытием. Это тоже помо­гает нам понять суть опи­сан­ного в Еван­ге­лии чуда – когда хлеб умно­жа­ется, напол­ня­ясь каким-то новым бытием.

Если срав­ни­вать в Еван­ге­лиях Марка и Мат­фея пер­вый вари­ант повест­во­ва­ния со вто­рым, то заметно, что во вто­ром, как я уже гово­рил, меньше дета­лей, рас­сказ короче, но зато больше зна­чи­мо­сти мисти­че­ской, явствен­нее под­чёр­ки­ва­ется евха­ри­сти­че­ская суть этого чуда. Напри­мер, у Мат­фея вме­сто «бла­го­сло­вил» (14:19) во вто­ром вари­анте ска­зано: «воз­дав бла­го­да­ре­ние» – евха­ри­стос, то есть «совер­шив Евха­ри­стию» (15:36). Читая о чуде умно­же­ния хле­бов в пер­вый раз, мы вос­при­ни­маем его как бы в реаль­ном плане, вто­рой раз – в боль­шей сте­пени мистически.

В Еван­ге­лии от Марка рас­сказ об умно­же­нии хле­бов, осо­бенно пер­вый, – это рас­сказ сви­де­теля чуда (если про­сто изме­нить место­име­ние «они» на «мы», то это ста­но­вится осо­бенно ощу­ти­мым). Быть может, это рас­сказ самого апо­стола Петра, из кото­рого потом выросло еван­гель­ское повест­во­ва­ние. Про­чи­тать его, про­сто заме­нив место­име­ние «они» на «мы», очень про­дук­тивно в духов­ном смысле для любого из нас…

Каж­дый иудей знал: когда при­дёт Мес­сия, или Хри­стос, Он устроит пир. Все ждали, что это будет пир­ше­ство с рос­кош­ным уго­ще­нием, с мяс­ными блю­дами и про­чим. Но вот этот «пир» Мес­сии про­ис­хо­дит. И ока­зы­ва­ется совсем дру­гим. Хри­стос при­хо­дит не таким, каким Его нари­со­вало чело­ве­че­ское вооб­ра­же­ние, а таким, какой Он есть. И «пир» про­ис­хо­дит бла­го­даря тому, что маль­чик даёт им хлеб, о чём гово­рит еван­ге­лист Иоанн. Не слу­чайно именно маль­чик, ребё­нок, даёт хлеб для чуда. Духов­ная дет­скость лежит в серд­це­вине хри­сти­ан­ства, без неё хри­сти­ан­ства нет!

На то, что все мы ста­но­вимся участ­ни­ками этого чуда каж­дый вос­крес­ный день, ука­зы­вает молитва, чита­е­мая в самом конце Литур­гии, перед тем как задёр­ги­ва­ется завеса. Мы про­сим Спа­си­теля: «И спо­доби дер­жав­ною Твоею рукою пре­по­дати нам Пре­чи­стое Тело Твое и Чест­ную Кровь Твою, и нам и всем людям». При этом не сле­дует забы­вать, что всё это про­ис­хо­дило и в реаль­ной жизни в Пале­стине I века. Если мы не будем обра­щать вни­ма­ния на реаль­ный фон еван­гель­ского собы­тия, то нико­гда не ста­нем его участ­ни­ками. Напри­мер, в фильме Ф. Дзеф­фи­релли «Иисус из Наза­рета» рыбы, кото­рые умно­жает Хри­стос, круп­ные, вроде кар­пов. Полу­чи­лось что-то похо­жее на рынок в про­цве­та­ю­щем запад­но­ев­ро­пей­ском городе, где-нибудь в Неа­поле. Ничего общего с Пале­сти­ной, с таин­ством Евха­ри­стии это, увы, не имеет. Иисус брал малень­кие сушё­ные рыбёшки – опса­рия (греки сей­час назы­вают их псари). Увы, образ чуда, кото­рый нари­со­вал Ф. Дзеф­фи­релли, про­сто дез­ори­ен­ти­рует зрителя.

Зада­димся вопро­сом: какое место зани­мает здесь, в этом чуде, рыба? Вы помните, что рыба была сим­во­лом при­сут­ствия Хри­стова в жизни. Пер­вым хри­сти­а­нам из Иудеи было очень трудно пере­шаг­нуть через вет­хо­за­вет­ный обы­чай не изоб­ра­жать Бога. Они нико­гда не изоб­ра­жали Спа­си­теля так, Как потом Его будут изоб­ра­жать на ико­нах, оттал­ки­ва­ясь от неру­ко­твор­ных ликов, кото­рые сохра­ни­лись у царя Авгаря, на плате Веро­ники, на Турин­ской пла­ща­нице. В пер­вые века Спа­си­теля изоб­ра­жали или в виде рыбы, или в виде агнца, или в виде вино­град­ной лозы, то есть поль­зо­ва­лись только сим­во­ли­че­скими изоб­ра­же­ни­ями. Позже – в виде доб­рого пас­тыря с овцой на пле­чах – но без порт­рет­ного сход­ства. И только потом появи­лись иконы, на кото­рых мы видим тот лик, кото­рый запе­чат­лен на Турин­ской плащанице.

Гос­подь совер­шает чудо умно­же­ния хле­бов вече­ром, когда сгу­ща­ется тьма, когда все наши страхи уси­ли­ва­ются – страхи, обна­жа­ю­щие нашу бес­по­мощ­ность; именно в такие моменты мы остро чув­ствуем, насколько мы далеки от своей истин­ной родины, от Бога; нам трудно, мы поте­ряны… В этой тьме Гос­подь совер­шает чудо умно­же­ния хле­бов. Вот почему осо­бенно зна­чимы литур­гии, совер­ша­е­мые, когда темно – в рож­де­ствен­скую или пас­халь­ную ночь. Вокруг тьма, а в храме в это время совер­ша­ется таин­ство Евха­ри­стии, Гос­подь ста­но­вится посреди нас, чтобы «снова и снова» взять хлеб в руки, бла­го­сло­вить, пре­ло­мить и дать нам.

В Еван­ге­лии от Иоанна есть очень важ­ное место. После совер­ше­ния чуда умно­же­ния хле­бов, узнав в Иисусе Хри­ста, Мес­сию, Того Пома­зан­ника, Кото­рого вот уже тысячу с лиш­ним лет ждёт народ, иудеи хотят сде­лать Его царём. Здесь как бы повто­ря­ется тре­тье иску­ше­ние Спа­си­теля в пустыне, но только уже перед лицом людей, – иску­ше­ние вла­стью. И тут Иисус ухо­дит и уда­ля­ется на гору один. Мат­фей рас­ска­зы­вает, что, отпу­стив народ, Он взо­шёл на гору молиться наедине и вече­ром оста­вался там один (см. 14:23). Из Еван­ге­лия от Марка мы знаем, что именно в этот момент Он спра­ши­вает: «За кого почи­тают Меня люди?» (8:27). Ответ напра­ши­ва­ется сам собой – за Мес­сию. Из Еван­ге­лия от Иоанна ста­но­вится понят­ным: Он ухо­дит молиться, потому что люди хотят сде­лать Его царём, «взять» Его и ска­зать: решай за нас наши мир­ские про­блемы. Он ухо­дит и молится… Так и мы – ждём, чтобы Хри­стос устроил наше мир­ское бытие, устроил жизнь вокруг нас. А Он в тот момент, когда мы Ему гово­рим: «Будь нашим царём, всё устрой, а мы при­дём на гото­вень­кое», ухо­дит и молится о нас, молится о том, чтобы брат­ское обще­ние – кой­но­ния – осу­ществ­ля­лось самими бра­тьями и сест­рами, все­гда и во всём. Чтобы через это брат­ское обще­ние в нашу жизнь вошло то разум­ное её устрой­ство, на кото­ром она должна быть осно­вана. Не госу­дар­ствен­ное устрой­ство – а именно брат­ство, кото­рое парал­лельно госу­дар­ству и не зави­сит от него, но делает жизнь дей­стви­тельно жиз­нью, а не про­зя­ба­нием. Люди, желая видеть в Иисусе зем­ного царя, про­ти­во­по­став­ляют себя Ему. Вот Он – внеш­няя сила, а мы – овцы Его пажити, Он всё для нас при­го­то­вит. Но если мы видим в Нём внеш­нюю силу, то Он ока­зы­ва­ется вне нас – не среди нас и не в нас, а над нами. И нам уже тогда не вос­клик­нуть: «Не я живу, а живёт во мне Хри­стос!»… Именно кой­но­ния, то обще­ние, кото­рое пред­ла­гает нам Хри­стос, даёт воз­мож­ность уви­деть в Нём не внеш­нюю силу, а Того, Кто среди нас, Кто воедино объ­еди­няет нас изнутри.

 

^ Исповедание Петра и Преображение Господне

Когда в конце Литур­гии свя­щен­ник выхо­дит из Цар­ских врат со Свя­той Чашей, мы все вме­сте – и свя­щен­но­слу­жи­тели, и участ­ву­ю­щие в бого­слу­же­нии миряне – читаем молитву, состав­лен­ную в IV в. Иоан­ном Зла­то­устом: «Верую, Гос­поди, и испо­ве­дую, яко Ты еси воис­тину Хри­стос, Сын Бога живаго, при­ше­дый в мир греш­ныя спа­сти, от них же пер­вый есмь аз…»

 

«Ты еси воистину Христос»

Слова «Ты воис­тину Хри­стос, Сын Бога живаго» взяты из 16‑й главы Еван­ге­лия от Мат­фея. «Придя же в страны Кеса­рии Филип­по­вой, Иисус спра­ши­вал уче­ни­ков Своих: за кого люди почи­тают Меня, Сына Чело­ве­че­ского? Они ска­зали: одни за Иоанна Кре­сти­теля, дру­гие за Илию, а иные за Иере­мию, или за одного из про­ро­ков. Он гово­рит им: а вы за кого почи­та­ете Меня? Симон же Пётр, отве­чая, ска­зал: Ты Хри­стос, Сын Бога живаго» (Мф.16:13–16).

Ответ Петра – очень важ­ное место в Еван­ге­лии. Сразу же после того, как Пётр испо­ве­дал Иисуса как Сына Бога живого, как Хри­ста, как Мес­сию, Гос­подь в пер­вый раз откры­вает уче­ни­кам, что Ему пред­стоит постра­дать, быть рас­пя­тым, погре­бён­ным и вос­крес­нуть в тре­тий день (Мф.16:21, Мк.8:31, Лк.9:22). Затем Иисус ещё два­жды напо­ми­нает уче­ни­кам об этом.

Испо­ве­да­ние Петра – очень важ­ный момент в исто­рии еван­гель­ской про­по­веди и в лич­ной исто­рии каж­дого хри­сти­а­нина. То, что одни почи­тают Иисуса за Иоанна Кре­сти­теля, дру­гие – за одного из про­ро­ков, понятно. Нам все­гда хочется видеть в новом что-то похо­жее на ста­рое. Ещё Пла­тон гово­рил, что «позна­ние нового есть узна­ва­ние ста­рого». Нам хочется найти в новом поэте что-то уже зна­ко­мое, и мы гово­рим: этот поэт похож на Лер­мон­това, на Блока, на Гуми­лёва… Мно­гие не при­няли Иосифа Брод­ского именно потому, что он не похож ни на кого. Нам проще, когда новый поэт, ком­по­зи­тор, фило­соф или худож­ник похож на кого-то, кого мы уже знаем.

Апо­стол Пётр сде­лал то, что очень трудно сде­лать. Он вырвался из пороч­ного круга при­выч­ных пред­став­ле­ний и сте­рео­ти­пов к совер­шенно новому пони­ма­нию реаль­но­сти. Он сумел понять, Кто стоит перед ним. Хри­стос. Пома­зан­ник. Тот, Кого уже тысячу лет ожи­дал народ Божий, – Мес­сия, обе­щан­ный ещё во вре­мена про­рока Мои­сея. «Про­рока из среды тебя, из бра­тьев твоих, как меня, воз­двиг­нет тебе Гос­подь, Бог твой, – Его слу­шайте» (Втор.18:15).

Н. Бер­дяев когда-то заме­ча­тельно ска­зал, что хри­сти­ан­ство отли­ча­ется от дру­гих рели­гий исклю­чи­тельно тем, что здесь мы встре­ча­емся с Иису­сом как с Чело­ве­ком. Всё осталь­ное, что мы нахо­дим в хри­сти­ан­стве, уже было открыто антич­ной фило­соф­ской мыс­лью или сфор­му­ли­ро­вано в Вет­хом Завете – только Сам Хри­стос абсо­лютно нов и уни­ка­лен. Об этом же ещё раньше гово­рил Вл. Соло­вьёв, сна­чала в «Чте­ниях о бого­че­ло­ве­че­стве», а затем в «Трёх разговорах».

 

Христианство и история

Важно обра­тить вни­ма­ние на тот фон, на кото­ром про­ис­хо­дит испо­ве­да­ние Петра. «Придя же в страны Кеса­рии Филип­по­вой…» Окрест­но­сти Кеса­рии Филип­по­вой – это холмы. Как на холме Акро­поля стоит Пар­фе­нон, так и здесь на высо­ком холме рас­по­ло­жен город Кеса­рия с огром­ным хра­мом Авгу­ста. Этот храм укра­шают белые колонны и ста­туи. Антич­ный храм Авгу­ста – как бы кар­тинка греко-рим­ского мира. Вокруг – мно­же­ство язы­че­ских хра­мов и свя­ти­лищ в честь раз­лич­ных богов. Это уже не Пале­стина, а Фини­кия. Насе­ле­ние сме­шан­ное, поэтому здесь верят в самых раз­ных язы­че­ских богов, при­но­сят жертвы Ваалу, Адо­нису и дру­гим божествам.

Пётр испо­ве­дует Хри­ста на фоне исто­рии миро­вых рели­гий. Не в ваку­уме, а именно в кон­тек­сте всего того, что нако­пило к этому моменту чело­ве­че­ство, на фоне исто­рии чело­ве­че­ской мысли, рели­гии, веры, фило­со­фии, искус­ства, лите­ра­туры Пётр вос­кли­цает: «Ты Христос!»

Хри­сти­ан­ство не стоит вне исто­рии – оно глу­бо­чай­шим обра­зом уко­ре­нено в ней. Хри­сти­ан­ство не стоит вне куль­туры в её исто­ри­че­ском раз­ви­тии – оно внутри её.

В Еван­ге­лии от Луки, в начале 3‑й главы, подроб­ней­шим обра­зом пред­став­лена исто­ри­че­ская обста­новка, в кото­рой начи­нал Свою про­по­ведь Хри­стос: «В пят­на­дца­тый же год прав­ле­ния Тиве­рия кесаря, когда Пон­тий Пилат началь­ство­вал в Иудее, Ирод был чет­вер­то­власт­ни­ком в Гали­лее, Филипп, брат его, чет­вер­то­власт­ни­ком в Иудее и Тра­хо­нит­ской обла­сти, а Лиса­ний чет­вер­то­власт­ни­ком в Ави­ли­нее, при пер­во­свя­щен­ни­ках Анне и Каиафе, был гла­гол Божий к Иоанну, сыну Заха­рии, в пустыне» (Лк.3:1–2). Слово Божие, Еван­ге­лие, хри­сти­ан­ство все­гда свя­заны с миром, в кото­ром мы живём. Если в дру­гих рели­гиях и уче­ниях, осо­бенно на Востоке, чело­век при­хо­дит к Богу, отво­ра­чи­ва­ясь от реаль­но­сти, то в хри­сти­ан­стве всё про­ис­хо­дит наобо­рот – Бог при­хо­дит к людям, Бог ока­зы­ва­ется среди нас!

При­веду слу­чай из своей недав­ней прак­тики. Меня попро­сили освя­тить поме­ще­ние на быв­шей ВДНХ. Я не уточ­нил, какое, а когда при­е­хал, ока­за­лось, что освя­тить нужно котель­ную. В ней рабо­тают заме­ча­тель­ные жен­щины, они-то и при­гла­сили меня. Открыв треб­ник, я сразу попал на молитву «На освя­ще­ние пещи». В этой пре­крас­ной молитве визан­тий­ского про­ис­хож­де­ния гово­рится не только о самой печи, но и о людях, кото­рые при ней тру­дятся. И то, что в треб­нике нашлась молитва спе­ци­ально для такого слу­чая, – очень хоро­ший знак жиз­нен­но­сти нашей веры. Вся она постро­ена на том, что Гос­подь не уво­дит нас из реаль­но­сти, а вхо­дит в наш реаль­ный чело­ве­че­ский мир.

 

«Иди за Мной»

…Теперь, после испо­ве­да­ния Петра, апо­столы знают, что Чело­век, собрав­ший их вокруг Себя, и есть Тот, Кого уже тысячу с лиш­ним лет ждут, Тот, Кото­рый дол­жен всё устро­ить. И, повторю, именно с этого момента Иисус стал гово­рить уче­ни­кам о том, что Его ожи­дает: «С того вре­мени Иисус начал откры­вать уче­ни­кам Своим, что Ему должно идти в Иеру­са­лим, и много постра­дать от ста­рей­шин и пер­во­свя­щен­ни­ков и книж­ни­ков, и быть убиту, и в тре­тий день вос­крес­нуть» (Мф.16:21). Но ока­зы­ва­ется, что даже Петру, кото­рый сде­лал такой потря­са­ю­щий про­рыв в своём виде­нии Хри­ста, не по силам при­нять эти слова: «И, ото­звав Его, Пётр начал пре­ко­сло­вить Ему: будь мило­стив к Себе, Гос­поди! да не будет этого с Тобою!» (Мф.16:22).

Иисус, Кото­рый только что ска­зал испо­ве­дав­шему Его Петру: «…Бла­жен ты, Симон, сын Ионин; потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небе­сах» (Мф.16:17), – на эти слова Петра отве­чает: «…Отойди от Меня, сатана!» (Мф.16:23).

Так зву­чит Его ответ Петру в Сино­даль­ном пере­воде. Когда мы читаем это, нас сму­щает «неадек­ват­ная» реак­ция Иисуса на слова Петра. Пусть даже тот ска­зал глу­пость – но ведь только потому, что он любит Иисуса, боится за Него и не хочет Его поте­рять… Однако, про­чи­тав ответ Иисуса по-гре­че­ски или даже на цер­ковно-сла­вян­ском языке, мы уви­дим, что зву­чит он совсем не так, как в Сино­даль­ном пере­воде. На цер­ковно-сла­вян­ском – «Иди за Мной, сатана» (выде­лено мной. Г.Ч.). В гре­че­ском тек­сте также упо­треб­лён пред­лог, озна­ча­ю­щий не «от», а «за». Зна­чит, Иисус ска­зал не «отойди от Меня», а «иди за Мной». В таком слу­чае слова Спа­си­теля можно истол­ко­вать при­мерно так: «Ах, сатана ты, сатана… Но – иди за Мной». Или: «Пётр, сей­час через тебя гово­рит сатана, но Я не оттал­ки­ваю тебя, а, наобо­рот, зову за Собой».

Ска­зав: «Иди за Мной, сатана», Иисус про­дол­жает, упо­треб­ляя тот же пред­лог «за»: «…Если кто хочет идти за Мною, отверг­нись себя, и возьми крест свой, и сле­дуй за Мною. Ибо, кто хочет душу (жизнь) свою сбе­речь, тот поте­ряет её; а кто поте­ряет душу свою ради Меня, тот обре­тёт её» (Мф.16:24–25).

Вот какие уди­ви­тель­ные слова обра­щает Иисус к Петру и Дру­гим Своим уче­ни­кам! В них – ещё один важ­ней­ший фено­мен хри­сти­ан­ства: хри­сти­а­нин все­гда идёт впе­рёд, пусть даже сатана и сеет в его сердце пле­велы. Именно на пути впе­рёд эти пле­велы засы­хают. Мы можем не делать дур­ного, но не думать о дур­ном – не в наших силах. Мы можем не красть, но не зави­до­вать – не в наших силах. Мы можем не гре­шить в поступ­ках, но в мыс­лях-то, в сердце грех сидит, и с этим не совла­дать. Это то, что в восточ­ной хри­сти­ан­ской тра­ди­ции обо­зна­ча­ется сло­вом «помыслы». Именно эти дур­ные помыслы Иисус назы­вает сло­вом «сатана». От них есть только одно лекар­ство: идти впе­рёд, за Хри­стом, несмотря ни на что. А луч­ший спо­соб от них изба­виться – не остав­лять себе сво­бод­ного вре­мени. Сна­чала его не будет хва­тать на дур­ные дела, а потом и на дур­ные помыслы.

В аске­ти­че­ской лите­ра­туре есть тысячи стра­ниц с реко­мен­да­ци­ями, как бороться с дур­ными помыс­лами, но нередко, зани­ма­ясь этой борь­бой, чело­век только увя­зает в них. Однако если мы будем идти впе­рёд, как зовёт Хри­стос, то дур­ные помыслы нач­нут сами собой отми­рать, засы­хать и отпа­дать, как ста­рые ветки с дерева.

 

«На горе преобразился еси»

Иисус пре­одо­лел иску­ше­ние Петра, ска­зав­шего: «Да не будет этого с Тобою», пред­ска­зал Свою смерть, после того как Пётр при­знал Его Хри­стом; Он объ­яс­нил Петру, а с ним и всем нам, что делать, если дур­ные мысли вхо­дят в наши головы и души. Затем Он уво­дит трёх Своих уче­ни­ков на гору и там пре­об­ра­жа­ется перед ними. Тут всё свя­зано в еди­ное целое: испо­ве­да­ние Хри­ста Пет­ром, попытка Петра предот­вра­тить пред­ска­зан­ную Иису­сом смерть и Пре­об­ра­же­ние Иисуса. «По про­ше­ствии дней шести взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и воз­вёл их на гору высо­кую одних. И пре­об­ра­зился пред ними: и про­си­яло лице Его, как солнце, одежды же Его сде­ла­лись белыми, как свет» (Мф.17:1–2).

Когда Пре­об­ра­же­ние Гос­подне изоб­ра­жа­ется на ико­нах, Иисус пред­стаёт перед нами в белых одеж­дах, сия­ю­щий каким-то осо­бым, нетвар­ным, по опре­де­ле­нию Гри­го­рия Паламы, све­том, как бы уже вос­крес­ший. В этом, навер­ное, суть чуда, сви­де­те­лями кото­рого стали Пётр, Иаков и Иоанн. Ещё до смерти и вос­кре­се­ния, ещё до кре­ста Иисус явился как бы вос­крес­шим. На горе Он явля­ется уче­ни­кам пре­об­ра­жён­ным, как потом, в конце Еван­ге­лия от Мат­фея, уже после Сво­его вос­кре­се­ния, – на горе перед один­на­дца­тью учениками.

В самом начале рас­сказа о Пре­об­ра­же­нии есть не совсем понят­ное выра­же­ние «по про­ше­ствии дней шести». Что это за шесть дней?

После того как Иисус пре­об­ра­зился, Ему и апо­сто­лам явля­ются Мои­сей и Илия – два вет­хо­за­вет­ных про­рока; они бесе­дуют со Спа­си­те­лем. Пётр вос­кли­цает: «Гос­поди! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сде­лаем здесь три кущи: Тебе одну, и Мои­сею одну, и одну Илии» (Мф.17:4).

Кущи устра­и­вают, когда празд­нуют сук­кот. На этот празд­ник, как мы знаем из Еван­ге­лия от Иоанна, Иисус ходил в Иеру­са­лим. В Сидуре, иудей­ском молит­во­слове, гово­рится, что празд­ник кущей посвя­щён бла­го­сло­ве­нию пло­дов. Этрог – плод, напо­ми­на­ю­щий лимон, – обя­за­тель­ный эле­мент на празд­нике сук­кот, потому что в глу­бо­чай­шей древ­но­сти это был празд­ник уро­жая. В нашей Церкви в празд­нике Пре­об­ра­же­ния тоже при­сут­ствуют эле­менты празд­ника уро­жая, правда, в храм при­но­сят не лимоны, а яблоки. «Яблоч­ный Спас» – так назы­ва­ется празд­ник Пре­об­ра­же­ния в народе. В этот день чита­ются спе­ци­аль­ные молитвы «на бла­го­сло­ве­ние пло­дов», по содер­жа­нию очень напо­ми­на­ю­щие те, что читали в дни празд­ника кущей в Палестине.

Этот празд­ник, сук­кот, длился семь дней, и самым зна­чи­тель­ным был послед­ний. Теперь ста­но­вится понят­ным, что это за «шесть дней» – речь идёт о шести днях празд­ника кущей. А по про­ше­ствии их, в послед­ний, самый зна­чи­тель­ный День празд­ника Иисус под­нялся на гору и пре­об­ра­зился, вос­сияв каким-то осо­бым све­том… Именно в этот день совер­ша­лись цере­мо­нии с зажже­нием све­тиль­ни­ков по всему городу. Весь город сиял осо­бым све­том… Иудей­ский празд­ник кущей (в нашей Церкви – празд­ник Пре­об­ра­же­ния) свя­зан с мисти­кой света и с бла­го­сло­ве­нием пло­дов. Кущи тоже упо­ми­на­ются в рас­сказе о Пре­об­ра­же­нии: Пётр хочет постро­ить их для Спа­си­теля, Мои­сея и Илии. Очень важно запом­нить, что три вели­чай­ших празд­ника хри­сти­ан­ства свя­заны с тремя самыми боль­шими вет­хо­за­вет­ными празд­ни­ками. Наш празд­ник Пре­об­ра­же­ния – с празд­ни­ком кущей, наша Пасха – с исхо­дом из Египта, Пас­хой вет­хо­за­вет­ной, наша Тро­ица (Пяти­де­сят­ница) – с празд­ни­ком недель (шевуот). Эта парал­лель, разу­ме­ется, не рас­про­стра­ня­ется на Рож­де­ство – рож­де­ние Спа­си­теля вно­сит в мир то, чего раньше не было.

А почему с Иису­сом бесе­дуют Мои­сей и Илия? Во-пер­вых, оба они бого­видцы: и с тем и с дру­гим гово­рил Бог. Во-вто­рых, оба пред­став­ляют как бы весь Вет­хий Завет: то, что мы назы­ваем Биб­лией, иудеи назы­вают Закон и Про­роки. Закон пред­став­лен Мои­сеем, а Про­роки – Илией.

 

«Хорошо нам здесь быти»

…Видя пре­об­ра­жён­ного Иисуса, бесе­ду­ю­щего с Мои­сеем и Илией, Пётр и вос­кли­цает: «Гос­поди! хорошо нам здесь быть!» Какие-то смеш­ные, наив­ные слова. Но ведь и мы с вами очень часто, при­ходя в храм, гово­рим в душе: «Хорошо нам здесь быть!» Нам хорошо, при­ятно здесь нахо­диться, здесь молиться, и нам начи­нает казаться, что в этом – в хра­мо­вом дей­стве – и вопло­ща­ется наше хри­сти­ан­ство. «Хорошо нам здесь быть!» – и мы ста­но­вимся хри­сти­а­нами не в жизни, а в храме. Но это путь очень опас­ный, он при­во­дит к тому, что мы пере­стаём быть хри­сти­а­нами, а ста­но­вимся про­сто почи­та­те­лями храма. Нам при­ятно «погреться» в храме. О. Алек­сандр Мень очень хорошо гово­рил, что хри­сти­ан­ство не тёп­лая печка, к кото­рой при­ятно при­сло­ниться, а труд­ная и опас­ная экс­пе­ди­ция. Так он выра­зил на языке XX века то, что гово­рил Пётр в рас­сказе о Преображении.

В тот момент, когда Пётр ска­зал: «Хорошо нам здесь быть», облако закрыло гору. Из Вет­хого Завета, из книги Исход прежде всего, мы знаем, что в облаке являет Себя Бог. И конечно, это повер­гает апо­сто­лов в ужас: они пони­мают, что имеют дело с Бого­яв­ле­нием, что в этот момент они встре­ча­ются с Богом лицом к лицу. «Когда он ещё гово­рил, се, облако свет­лое осе­нило их; и се, глас из облака гла­го­ля­щий: Сей есть Сын Мой Воз­люб­лен­ный, в Кото­ром Моё бла­го­во­ле­ние; Его слу­шайте» (Мф.17:5).

Эти слова мы уже встре­чали в Еван­ге­лии – в рас­сказе о Бого­яв­ле­нии: в тот момент, когда Спа­си­тель выхо­дит из иор­дан­ских вод после кре­ще­ния от Иоанна Кре­сти­теля, с неба, из облака, раз­да­ётся глас Божий: «Сей есть Сын Мой Воз­люб­лен­ный, в Кото­ром Моё бла­го­во­ле­ние» (Мф.3:17).

В обоих слу­чаях речь идёт о Бого­яв­ле­нии. Только в рас­сказе о кре­ще­нии Дух Свя­той явля­ется в виде голубя, как мы поём в тро­паре: «И дух в виде голу­бине извест­во­вавше сло­весе утвер­жде­ние». А как же являет Себя Дух Свя­той в момент Пре­об­ра­же­ния Иисуса? На иконе «Пре­об­ра­же­ние» мы видим на горе, кроме Спа­си­теля и двух про­ро­ков, три смеш­ные фигурки, при­чём ино­гда они катятся вниз с этой горы. Они в испуге, в смя­те­нии, они не в силах вме­стить в себя то, что про­ис­хо­дит. На мно­гих ико­нах апо­столы изоб­ра­жены почти кари­ка­турно. Но именно в этих трёх смеш­ных фигур­ках при­сут­ствует Дух Святой!

Да, мы смеш­ные, да, мы непод­го­тов­лен­ные, глу­пые, эго­и­стич­ные, жад­ные… Но при этом мы – храм Духа Свя­того! В нас и через нас дей­ствует Дух Свя­той. Еван­гель­ский рас­сказ о пре­об­ра­же­нии – и об этом тоже. Это какое-то осо­бое Бого­яв­ле­ние, во время кото­рого нам, ока­зав­шимся его сви­де­те­лями, откры­ва­ется, что Дух Свя­той при­сут­ствует в нас, таких смеш­ных и неподготовленных.

«Се Сын Мой Воз­люб­лен­ный» – это цитата из книги Бытие (гл. 22). «Его слу­шайте» – тоже вет­хо­за­вет­ная цитата (Втор.18:15). Иудея, хорошо знав­шего Писа­ние, эта фраза сразу прон­зала, сразу ста­вила лицом к лицу перед потря­са­ю­щей ново­стью: в мир вошёл Мес­сия, в мир вошёл Спаситель!

 

Три евангельских рассказа

Обра­тим вни­ма­ние на то, что три еван­гель­ских рас­сказа о Пре­об­ра­же­нии, как все­гда, отли­ча­ются друг от друга какими-то дета­лями. В Еван­ге­лии от Мат­фея рас­сказ про­сто ико­но­пи­сен. Не слу­чайно именно на нём осно­вана ико­но­гра­фия Пре­об­ра­же­ния Господня.

Рас­сказ Марка очень ярок и местами почти сме­шон. Но в нём слы­шится живой голос апо­стола Петра, и этим он ценен. Я уже гово­рил раньше, что, рас­ска­зы­вая о том, как белы стали в момент Пре­об­ра­же­ния одежды Иисуса, еван­ге­лист Марк вос­кли­цает: «Одежды Его сде­ла­лись бли­ста­ю­щими, весьма белыми, как снег, как на земле белиль­щик не может выбе­лить» (Мк.9:3). Зачем в таком мисти­че­ском рас­сказе, где всё дей­стви­тельно сияет нетвар­ным све­том, вдруг вспо­ми­нать о белиль­щике, кото­рый, видимо, в каком-то спе­ци­аль­ном резер­ву­аре щёло­ком или ещё чем-то отбе­ли­вает полотно? Апо­стол – про­стой гали­лей­ский рыбак, не при­вык­ший ко вся­ким лите­ра­тур­ным кра­со­там. Он не может опи­сать этот свет так, как потом его опи­шет Дио­ни­сий Аре­о­па­гит или аббат Суге­рий во Фран­ции. Он исполь­зует самый про­стой быто­вой образ, кото­рый и пре­вра­щает этот рас­сказ в под­лин­ное, живое свидетельство.

Совсем по-дру­гому опи­сано Пре­об­ра­же­ние в Еван­ге­лии от Луки. В нём нет слова «Пре­об­ра­же­ние». Рас­ска­зы­вая о собы­тии, Лука гово­рит: «И когда молился, вид лица Его изме­нился, и одежда Его сде­ла­лась белою, бли­ста­ю­щею» (Лк.9:29). Лука – грек. В отли­чие от тех апо­сто­лов, кото­рые про­по­ве­до­вали в одной только Пале­стине и не были зна­комы с вели­кой гре­че­ской лите­ра­ту­рой, он – обра­зо­ван­ный чело­век, уко­ре­нён­ный в антич­ной куль­туре. Пре­об­ра­же­ние, или, по-гре­че­ски, мета­мор­фоза, свя­зано для Луки с мифо­ло­ги­че­скими пре­вра­ще­ни­ями олим­пий­ских богов, опи­сан­ными в «Мета­мор­фо­зах» Ови­дия. Еван­ге­лист не упо­треб­ляет этого слова, чтобы пока­зать, что в этом Пре­об­ра­же­нии нет ничего общего с тем, о чём писали Ови­дий, Апу­лей и дру­гие писа­тели древ­но­сти. Лука пони­мал, что, если он упо­тре­бит слово «Пре­об­ра­же­ние», чита­тели сразу нач­нут про­во­дить парал­лели между этой и дру­гими мета­мор­фо­зами. Поэтому он упо­тре­бил доста­точно несклад­ное на фоне сво­его хоро­шего лите­ра­тур­ного языка выра­же­ние: «вид лица Его изменился».

 

Преображение Его и наше

Пётр вос­клик­нул: «Ты Хри­стос!» После этого Иисус сооб­щил о том, что Он умрёт и вос­крес­нет, и пре­об­ра­зился. В этом Пре­об­ра­же­нии уче­ники и все мы уви­дели, что Он не про­сто Мес­сия, не про­сто един­ствен­ный в своём роде Про­рок, но Чело­век, в Кото­ром заклю­чена вся пол­нота Божия.

Иисус – не антич­ный бог, спу­стив­шийся на землю. Он – Чело­век, как и все мы. Но в этом Чело­веке оби­тает, как гово­рит пре­красно вла­де­ю­щий гре­че­ской фило­соф­ской тер­ми­но­ло­гией апо­стол Павел, «вся пол­нота Боже­ства телесно» (Кол.2:9). Павел упо­треб­ляет слово «оби­тает», соот­вет­ству­ю­щее поня­тию иудей­ского бого­сло­вия шехина (пре­бы­ва­ние Божие).

Пре­об­ра­же­ние Гос­подне ста­но­вится сле­ду­ю­щим после испо­ве­да­ния Петра откры­тием Тайн Хри­сто­вых. И вслед за этим Иисус вто­рично пред­ска­зы­вает Свою смерть и вос­кре­се­ние. Апо­столы ещё не при­шли в себя после Пре­об­ра­же­ния, а Иисус опять гово­рит им о том, что Сын Чело­ве­че­ский умрёт и вос­крес­нет. Он вновь погру­жает их в тайну, кото­рая пока ещё не вме­ща­ется в их сердца. И после этого Его вто­рого про­ро­че­ства о Своей смерти и вос­кре­се­нии про­ис­хо­дит то, что опи­сано у всех трёх синоп­ти­ков: Он бла­го­слов­ляет детей, ибо «тако­вых есть Цар­ство Небес­ное». Вто­рично столк­нув­шись с тем, что Его слова не вме­ща­ются в сердца апо­сто­лов, Он бла­го­слов­ляет детей, ука­зы­вая тем самым и апо­сто­лам, и всем нам, на кого нужно ори­ен­ти­ро­ваться, – «тако­вых (выде­лено мной. – Г. Ч.) есть Цар­ство Небес­ное». Иными сло­вами, Спа­си­тель пред­ла­гает нам стать как эти дети, и тогда то, что в нас не вме­ща­ется сего­дня, в какой-то момент вой­дёт в наше сердце. Апо­столы, кото­рые не могут вме­стить в себя смерть и вос­кре­се­ние Иисуса, спра­ши­вают: «Разве это воз­можно?» Да, отве­чает Иисус, это невоз­можно для людей, но не для Бога, потому что для Бога воз­можно всё. И, обра­щая их взор на детей – ибо «тако­вых есть Цар­ство Небес­ное», – Хри­стос укреп­ляет уче­ни­ков перед лицом этого не поня­того ими пред­ска­за­ния о Своей смерти.

И в тре­тий раз Иисус пред­ска­зы­вает Свою смерть и вос­кре­се­ние, и снова эта весть не вме­ща­ется в сердца апо­сто­лов. Тогда Иисус исце­ляет сле­пого, после чего вхо­дит в Иеру­са­лим. Этим исце­ле­нием Он пока­зы­вает нам, что мы тоже можем обре­сти зре­ние и уви­деть и понять то, о чём Он нам гово­рит. Об исце­ле­нии сле­пого тоже рас­ска­зы­вают все три синоп­тика, и это знак того, что речь идёт дей­стви­тельно о чём-то особо важном.

У Луки между вто­рым и тре­тьим пред­ска­за­ни­ями – в куль­ми­на­ци­он­ный момент, когда мы вме­сте с апо­сто­лами не в силах осо­знать весть о смерти Хри­сто­вой и Его вос­кре­се­нии, – при­ве­дены три притчи: о доб­ром сама­ря­нине, о блуд­ном сыне и о мытаре и фари­сее. Эти три зна­ме­ни­тые притчи, кото­рые есть только у Луки, не слу­чайно даны именно в этом месте повест­во­ва­ния. Мы при­хо­дим со Спа­си­те­лем в Иеру­са­лим, и тут Гос­подь вво­дит нас в тайну Своей смерти. Начи­на­ется Страст­ная неделя; Гос­подь ведёт нас по очень труд­ной дороге, готовя к вхож­де­нию в Цар­ство Небес­ное. А перед этим Он в прит­чах рас­ска­зал, что такое Цар­ство Небесное.

Празд­нику Пре­об­ра­же­ния (19 авгу­ста) посвя­щены заме­ча­тель­ные пес­но­пе­ния. В част­но­сти, тро­парь «Пре­об­ра­зился еси на горе Боже, пока­зы­вай уче­ни­ком Твоим Славу Твою, яко же можаху (то есть – насколько они могли вме­стить в себя это собы­тие. – Г. Ч.). Да вос­си­яет и нам, греш­ным, Свет Твой Прис­но­сущ­ный молит­вами Бого­ро­дицы, Све­то­да­вче, Слава Тебе!» – и кондак «На горе пре­об­ра­зился еси и яко же вме­щаху уче­ницы Славу Твою, Хри­сте Боже, видеша. Да егда Тя узрят рас­пи­на­ема, стра­да­ние убо ура­зу­меют воль­ное, мирови же про­по­ве­дят, яко Ты еси воис­тину Отчее сияние».

В этом корот­ком гимне Пре­об­ра­же­ние свя­зы­ва­ется со смер­тью на кре­сте: «Егда Тя узрят рас­пи­на­ема, стра­да­ние убо ура­зу­меют воль­ное». Зна­чит, явля­ясь уче­ни­кам как бы уже вос­крес­шим до Своей смерти, Хри­стос гото­вит их (а вме­сте с ними и нас) к вхож­де­нию в тайну Его смерти. Но Он пре­об­ра­зился, не уме­рев, пока­зав, что в мир вос­кре­се­ния можно войти до смерти. Этот путь Он откры­вает каж­дому из нас. И как вос­кре­се­ние Хри­стово нача­лось до Его смерти, так и вос­кре­се­ние каж­дого хри­сти­а­нина – лишь осо­бый пере­ход. Потому что вхо­дить в мир вос­кре­се­ния все мы должны при жизни, только назы­вать его, может быть, лучше не вос­кре­се­нием, а именно пре­об­ра­же­нием. Такое пре­об­ра­же­ние и есть христианство.

Боль­шин­ство восточ­ных рели­гий отри­цают плоть и пока­зы­вают её испор­чен­ность, отсюда – умерщ­вле­ние плоти, борьба с нею, раз­ные экзо­ти­че­ские формы аске­тизма, свой­ствен­ные рели­ги­оз­ным док­три­нам Индии, Египта и вообще Востока: не есть, не пить, высу­ши­вать себя заживо. Антич­ная рели­гия, наобо­рот, плоть обо­жеств­ляет. А Хри­стос пред­ла­гает нам тре­тий, совер­шенно иной путь, пока­зы­вает нам, что плоть может быть пре­об­ра­жена, если Бог вхо­дит в наше сердце, если Он напол­няет нас.

Понять это очень важно. Поскольку хри­сти­ан­ство рас­про­стра­ня­лось прежде всего на Востоке, где в тече­ние три­на­дцати веков суще­ство­вали рели­гии, пол­но­стью постро­ен­ные на нена­ви­сти к плоти, то и в нашу веру про­никли эле­менты отри­ца­тель­ного отно­ше­ния к плоти. А ведь она дана нам Твор­цом. Поэтому пост, увы, пре­вра­ща­ется в идо­ло­слу­же­ние, если он не под­ни­мает, не совер­шен­ствует чело­века, а ломает его. И наобо­рот, если мы чув­ствуем, что пост нас под­ни­мает, делает в чём-то лучше, при­даёт нам доб­роту, щед­рость, сме­лость и чест­ность, это зна­чит, что пре­об­ра­же­ние нашего чело­ве­че­ского «я» уже происходит.

 

^ Часть II

 

^ Особенности Евангелия от Матфея

 

«До скончания века»

Как пра­вило, мы начи­наем читать еван­гель­ский текст и раз­мыш­лять над ним с Еван­ге­лия от Мат­фея. И часто скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что оно, если можно так ска­зать, – образ­цо­вое, а в трёх осталь­ных Еван­ге­лиях есть что-то новое по срав­не­нию с ним. Но на самом деле какие-то вещи, как раз осо­бен­ные, кото­рые есть в пер­вом из четы­рёх Еван­ге­лий, начи­сто отсут­ствуют у Луки, у Марка, у Иоанна.

Прежде всего, необ­хо­димо обра­тить вни­ма­ние на ком­по­зи­цию Еван­ге­лия от Мат­фея. Как Закон Мои­сеев изло­жен в пяти кни­гах (Бытие, Исход, Левит, Числа и Вто­ро­за­ко­ние), так и Еван­ге­лие от Мат­фея (Новый Закон, Закон Хри­стов) тоже можно раз­де­лить на пять частей.

Пер­вая часть вклю­чает в себя рас­сказ о кре­ще­нии Спа­си­теля, начале Его про­по­веди и текст Нагор­ной про­по­веди и завер­ша­ется заме­ча­нием о том, как, кон­чив эти слова, Иисус сошёл с горы (8:1).

Вто­рая часть вклю­чает рас­сказ о десяти чуде­сах Божиих (8‑я и 9‑я главы), а кон­ча­ется 10‑й гла­вой, где Спа­си­тель даёт настав­ле­ния апо­сто­лам, и завер­ша­ется такой же ремар­кой: «И когда окон­чил Иисус настав­ле­ния две­на­дцати уче­ни­кам Своим, пере­шёл оттуда…» (11:1).

Тре­тья часть тоже кон­ча­ется боль­шим тек­стом, ска­зан­ным Спа­си­те­лем, – прит­чами о Цар­стве Божием, и точно такой же репли­кой: «И когда окон­чил Иисус притчи сии, пошёл оттуда» (13:53).

Чет­вёр­тая часть завер­ша­ется 18‑й гла­вой, послед­ний стих её: «Когда Иисус окон­чил слова сии, то… вышел из Гали­леи…» (19:1). Она вклю­чает в себя, кроме повест­во­ва­тель­ной части, притчу о неми­ло­серд­ном заимодавце.

Нако­нец, послед­няя, пятая часть – перед собы­ти­ями Страст­ной недели – вклю­чает в себя беседу на горе Еле­он­ской о Конце исто­рии, притчу о десяти девах и о послед­нем Суде и завер­ша­ется той же самой фра­зой: «Когда окон­чил все слова сии…» (26:1).

Так же, как в Пяти­кни­жии цен­траль­ный момент – это Запо­веди Божии, кото­рые даёт Бог Мои­сею на горе, так и в Еван­ге­лии от Мат­фея глав­ное – Нагор­ная про­по­ведь: Запо­веди Бла­жен­ства, кото­рые Бог даёт людям через Иисуса на горе (поэтому мы и гово­рим «Нагор­ная проповедь»).

Как в Вет­хом Завете Пяти­кни­жие – книга о при­сут­ствии Божием среди людей, так и Еван­ге­лие от Мат­фея вклю­чает в себя – как глав­ную тему – весть о при­сут­ствии Божием среди людей в лице Иисуса.

Уже в самом начале, как бы зада­вая тон всей книге, зву­чит стих про­рока Исайи: «Се, Дева во чреве при­и­мет и родит Сына, и наре­кут имя Ему Емма­нуил, что зна­чит: с нами Бог» (Мф.1:23). Это имя Иису­сово, дан­ное Ему через про­рока, – ключ ко всему осталь­ному тек­сту. В лице Иисуса – с нами Бог.

Если мы пой­дём по еван­гель­скому тек­сту дальше, то обна­ру­жим фразу Спа­си­теля о том, что не могут поститься сыны чер­тога брач­ного, пока с ними жених. Слово «Жених» в Вет­хом Завете очень часто заме­няет слово «Бог» – Жених с ними, с сынами чер­тога брач­ного. Если мы – «сыны чер­тога брач­ного», зна­чит, с нами Жених, то есть с нами Бог.

Далее, в 18‑й главе читаем: «…где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них» (18:20).

И нако­нец, послед­ний стих ещё раз повто­ряет эту фор­мулу – «Аз еcмь»: «…и се, Я с вами до скон­ча­ния века» (28:20).

С нами Бог, с нами Эмма­нуил – вот глав­ная тема всего Еван­ге­лия от Мат­фея, через кото­рое Гос­подь как бы откры­вает нам Своё при­сут­ствие среди нас, при­чём этот важ­ный для хри­сти­ан­ства момент под­чёрк­нут только в Еван­ге­лии от Мат­фея. От начала до конца, цели­ком, только в нём содер­жится Нагор­ная про­по­ведь. Но если мы раз­де­лим Нагор­ную про­по­ведь на отдель­ные части, то ока­жется, что почти весь её текст можно найти и у Луки, и у Марка, и отдель­ные слова – в Еван­ге­лии от Иоанна. Из 111 сти­хов Нагор­ной про­по­веди лишь 24, то есть меньше чет­верти, отсут­ствуют в дру­гих Еван­ге­лиях. Поэтому важно обра­тить вни­ма­ние именно на них.

 

«Не нарушить пришёл Я, но исполнить»

«Не нару­шить при­шёл Я, но испол­нить» (Мф.5:17) – эти слова явля­ются клю­чом к пони­ма­нию Вет­хого Завета и в то же время задают тон всему Еван­ге­лию. Еван­ге­лие есть испол­не­ние того, о чём гово­рится в Вет­хом Завете, – без Вет­хого Завета Новый теряет вся­кий смысл. В 13‑й главе гово­рится, в общем, о том же: «Он же ска­зал им: поэтому вся­кий книж­ник, научен­ный Цар­ству Небес­ному, подо­бен хозя­ину, кото­рый выно­сит из сокро­вищ­ницы своей новое и ста­рое» (13:52).

Что зна­чит «Новый» и что зна­чит «Вет­хий Завет»?

Новый – не в смысле его про­ти­во­по­лож­но­сти Ста­рому Завету, как мы часто думаем, а Новый (греч. кай­нос или лат. novus) в смысле – все­гда новый. Не слу­чайно слова Спа­си­теля во время Тай­ной Вечери: «Сия есть кровь Моя Нового Завета» – на латин­ский язык пере­ве­дены как: «Hic est enim canguis mens novi et aeterni testamenti» («Это Моя кровь Нового и Веч­ного Завета»).

Латин­ское слово novus уже не вме­щает того, что на гре­че­ском выра­жено сло­вом кай­нос, так что пере­вод­чику при­хо­дится при­бег­нуть к замене одного слова двумя: «новый» и «веч­ный». Я бы пере­вёл на совре­мен­ный язык это слово как «вечно новый»: «Сия есть кровь Моя вечно Нового Завета», «неуста­ре­ва­ю­щего Завета».

Сам тер­мин «Ста­рый», или «Вет­хий», как мы обычно гово­рим, в доста­точ­ной мере усло­вен. Лучше всё-таки гово­рить не Вет­хий, а Мои­сеев Завет (дан­ный при Мои­сее), или Завет, заклю­чён­ный с отцами, но во вся­ком слу­чае не Вет­хий, потому что ничего вет­хого в нём нет.

Завет, дан­ный отцам, и Завет, дан­ный нам, – в этом вся раз­ница двух Заветов.

«Не нару­шить при­шёл Я, но испол­нить» – это пер­вый момент Нагор­ной про­по­веди, при­су­щий только Еван­ге­лию от Мат­фея. Вто­рой – о клятве, когда Спа­си­тель обра­ща­ется к Нам с такими сло­вами: «…не кля­нись вовсе: ни небом, потому Что оно Пре­стол Божий; ни зем­лёю, потому что она под­но­жие Ног Его; ни Иеру­са­ли­мом, потому что он город вели­кого Царя; ни голо­вою твоею не кля­нись, потому что не можешь ни одного волоса сде­лать белым или чёр­ным. Но да будет слово ваше: “да, да”, “нет, нет”, а что сверх этого, то от лука­вого» (5:34–37).

Эта истина очень важ­ная, но мы её за две тысячи лет чте­ния Нагор­ной про­по­веди ещё не осо­знали: до сих пор не только в обы­ден­ной жизни, но и в цер­ков­ной при­сут­ствует такое поня­тие, как клятва. Мы должны понять, что нельзя давать клятвы, потому что вся­кая клятва – это уже шаг к её нару­ше­нию Чтобы не нару­шать, не надо обе­щать, надо про­сто обла­дать откры­тым серд­цем. Это очень важно почув­ство­вать изнутри, понять из глу­бины нашего «я».

Нали­чие эле­мента клятвы во мно­гих бого­слу­жеб­ных чинах и в жизни хри­сти­ан­ских монар­хов пер­вых веков рас­про­стра­не­ния хри­сти­ан­ства – это удар по еван­гель­ской про­по­веди. Это то, с чего начи­на­ется ино­гда наше отступ­ле­ние от Хри­ста, при­сут­ству­ю­щего среди нас.

 

Жизнь христианина

Мило­стыня, молитва, пост – в сущ­но­сти, вся жизнь хри­сти­а­нина укла­ды­ва­ется в эти три поня­тия, но чётко обо­зна­чены они только в Еван­ге­лии от Мат­фея, в Нагор­ной про­по­веди. Это тре­тий очень важ­ный момент.

Эпи­зод, когда Спа­си­тель идёт по водам к уче­ни­кам, есть и у Луки, и у Марка, и у Иоанна. Но только у Мат­фея Пётр, выйдя из корабля, отправ­ля­ется к Нему навстречу, идёт по воде и начи­нает тонуть, потому что пуга­ется. Тогда Спа­си­тель про­тя­ги­вает ему руку. Этот отры­вок, попав­ший в пока­ян­ный канон Андрея Крит­ского, чита­ется пер­вые четыре дня Вели­кого Поста. «Буря меня злобы обдер­жит, бла­го­у­тробни Гос­поди, но, как Петру, и мне руку про­стри», – молится каж­дый из нас. В кондаке вос­крес­ного ака­фи­ста тоже есть об этом: «Буря стра­стей сму­щает и потоп­ляет меня, но молю Тебя, Иисусе, как Петру, про­стри мне руку помощи и, силу Вос­кре­се­ния Тво­его воз­двиг­нув, научи вос­пе­вать “Алли­луйя”».

Веро­ятно, в том и заклю­ча­ется хри­сти­ан­ский подвиг Петра, что он сумел схва­титься за про­тя­ну­тую руку. Хри­стос про­тя­ги­вает руку помощи каж­дому из нас, но у нас не полу­ча­ется схва­титься за неё. Этот момент связи между Богом и веру­ю­щим, откры­ва­ю­щийся, когда Иисус идёт по воде, содер­жится только в Еван­ге­лии от Матфея.

Хоте­лось бы напом­нить ещё одно место. При­зы­вая уче­ни­ков, сыно­вей Заве­де­е­вых (Иоанна и Иакова), Иисус гово­рит. «И сде­лаю вас лов­цами чело­ве­ков», а в Еван­ге­лии от Марка и во мно­гих древ­них руко­пи­сях Еван­ге­лия от Мат­фея, в Синай­ском кодексе, в сирий­ском пере­воде есть ещё слово гене­стай – «и сде­лаю», и дальше кон­струк­ция (как англий­ский complex object) – «чтобы вы стали лов­цами чело­ве­ков». Он гово­рит: «…и сде­лаю, чтобы вы сде­ла­лись лов­цами человеков».

Иными сло­вами, Спа­си­тель не делает нас дру­гими меха­ни­че­ски. Он делает так, чтобы мы сами сде­ла­лись. Он даёт нам силы для этого, а уж сде­латься или нет – в нашей вла­сти. Это очень важно. Он про­тя­ги­вает руку, а схва­титься за неё или нет – в этом наша сво­бод­ная воля. Один идёт по этому пути, дру­гой выби­рает какой-то свой путь. Мысль о сво­боде хри­сти­а­нина ста­но­вится очень замет­ной, когда не поверх­ностно чита­ешь еван­гель­ский текст, а глу­боко всмат­ри­ва­ешься в каж­дое слово, в каж­дую грам­ма­ти­че­скую кон­струк­цию, потому что Бог гово­рит с нами каким-то совер­шенно осо­бым обра­зом. При этом Мат­фей (или пра­виль­нее гово­рить – Еван­ге­лие от Мат­фея) о чуде­сах рас­ска­зы­вает, как пра­вило, кон­спек­тивно, нико­гда не назы­вая имён людей, с кото­рыми про­ис­хо­дят эти чудеса.

Ска­жем, о том, что Спа­си­тель вос­кре­шает дочь Иаира, мы узнаём из Еван­ге­лия от Марка и из Еван­ге­лия от Луки – в Еван­ге­лии от Мат­фея об этом хотя и рас­ска­зано, но имя отца девочки не упомянуто.

О том, что сле­пого, избав­лен­ного Иису­сом от сле­поты, звали Вар­ти­мей, мы тоже узнаём из Еван­ге­лия от Марка – в Еван­ге­лии от Мат­фея об этом не гово­рится. Исце­ле­ние рас­слаб­лен­ного тоже изло­жено у Мат­фея мак­си­мально кратко по срав­не­нию с тем же рас­ска­зом у Марка.

Или эпи­зод, когда Иисус исце­ляет маль­чика, стра­да­ю­щего эпи­леп­сией. Отец его при­бе­гает, как рас­ска­зано в Еван­ге­лии от Марка, со сло­вами: «Верую, Гос­поди! Помоги моему неве­рию» (Мк.9:24). Эта сцена есть не только у Марка и у Луки, но и у Мат­фея. Но Мат­фей пере­даёт её бук­вально в двух сло­вах, без каких бы то ни было дета­лей. Он все­гда гово­рит о чуде­сах не про­сто кон­спек­тивно, но ещё как-то прес­сует события.

Иисус при­хо­дит в Иеру­са­лим в шестое вос­кре­се­нье Вели­кого поста и изго­няет тор­гу­ю­щих из Храма. У Марка под­чёрк­нуто, что в один день Спа­си­тель при­хо­дит в Иеру­са­лим, на дру­гой день воз­вра­ща­ется и тогда изго­няет тор­гу­ю­щих из Храма. А в Еван­ге­лии от Мат­фея созда­ётся впе­чат­ле­ние, что Спа­си­тель делает это в тот же день, когда при­шёл в Иерусалим.

Или такой при­мер. Иисус при­хо­дит к бес­плод­ной смо­ков­нице и, видя, что она бес­плодна, про­кли­нает её. В Еван­ге­лии от Марка ска­зано: на дру­гой день, про­ходя мимо смо­ков­ницы, уче­ники уви­дели, что она засохла. В Еван­ге­лии же от Мат­фея гово­рится, что смо­ков­ница засохла сразу. Про­клял – и засохла. Хотя понятно, что для того, чтобы дерево засохло, нужно хоть какое-то время.

Таков метод Еван­ге­лия от Мат­фея в отли­чие от Еван­ге­лия от Марка. При этом каж­дый из этих тек­стов как бы начи­нает зву­чать в пер­спек­тиве буду­щей исто­рии Церкви. Ска­жем, когда в Еван­ге­лии от Марка рас­ска­зы­ва­ется об исце­ле­нии рас­слаб­лен­ного, мы можем очень хорошо пред­ста­вить, как всё было. Как Иисус при­шёл в тот дом, как Его окру­жили люди, как они тол­пи­лись у две­рей и было невоз­можно пройти, как четыре чело­века «рас­крыли кровлю дома, где Он нахо­дился, и, про­ко­павши её, спу­стили постель, на кото­рой лежал рас­слаб­лен­ный», к ногам Иису­со­вым (Мк.2:4). Обо всём этом у Марка рас­ска­зано очень подробно, у Мат­фея – очень кратко. Но при этом как кон­чает свой рас­сказ об исце­ле­нии рас­слаб­лен­ного Марк? «…Все изум­ля­лись и про­слав­ляли Бога, говоря: нико­гда ничего такого мы не видели» (Мк.2:12).

Рас­сказ об этом же у Луки закан­чи­ва­ется так: «И ужас объял всех, и сла­вили Бога; и бывши испол­нены страха, гово­рили: чуд­ные дела видели мы ныне» (Лк.5; 26).

И нако­нец, у Мат­фея: «Народ же, видев это, уди­вился и про­сла­вил Бога, дав­шего такую власть чело­ве­кам» (Мф.9:8).

Вот это выра­же­ние «дав­шего такую власть чело­ве­кам» – только в Еван­ге­лии от Мат­фея, то есть исто­рия об этом чуде рас­ска­зана в пер­спек­тиве буду­щего Церкви. Спа­си­тель не только имеет власть про­щать грехи и не только Сам про­щает их, но пере­даёт «власть отпус­кать грехи» чело­веку, чтобы в даль­ней­шем это чудо повто­ря­лось вновь и вновь. Он устра­и­вает всё так, что может про­щать грехи и через руки тех, кому пере­дана эта власть.

Отсюда мы и полу­чаем таин­ство пока­я­ния, суть кото­рого пре­дельно выра­жена в той фор­муле, кото­рую свя­щен­ник читает, когда накры­вает епи­тра­хи­лью голову каю­ще­гося: «Гос­подь и Бог наш Иисус Хри­стос бла­го­да­тью и щед­ро­тами Сво­его чело­ве­ко­лю­бия да про­стит тебе, чадо, все пре­гре­ше­ния твоя, и аз, недо­стой­ный иерей, вла­стью Его («дав­шего такую власть чело­ве­кам». – Г.Ч.), мне дан­ной, про­щаю и раз­ре­шаю тебя от гре­хов твоих во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа».

Не слу­чайно в Еван­ге­лии от Марка Иисус исце­ляет одного сле­пого, а в Еван­ге­лии от Мат­фея чудо совер­ша­ется вновь и вновь. Когда мы читаем один и тот же рас­сказ у Марка, у Мат­фея, у Луки и видим, что в каж­дом слу­чае есть что-то про­ти­во­ре­ча­щее, каза­лось бы, дру­гому, то надо пони­мать, что за этим про­ти­во­ре­чием скры­ва­ется какое-то осо­бое послание.

Ещё раз вспом­ним такой при­мер. Исце­ляя тёщу Петра, Спа­си­тель под­ни­мает её здо­ро­вой с постели, и в Еван­ге­лии от Мат­фея ска­зано, что «она встала и слу­жила Ему», а в Еван­ге­лии от Марка – «она встала и слу­жила им». Так напи­сано в гре­че­ском ори­ги­нале и в рус­ском пере­воде епи­скопа Кас­си­ана (в Сино­даль­ном пере­воде в обоих текстах – «…и слу­жила им»). В чём разница?

В Еван­ге­лии от Марка опи­сана ситу­а­ция: жен­щина была больна, лежала, а как только исце­ли­лась, встала и начала слу­жить им – всем людям, кото­рые нахо­ди­лись в доме. А в Еван­ге­лии от Мат­фея под­чёр­ки­ва­ется суть: встала, чтобы слу­жить. Кому? – Ему! Зна­чит, Спа­си­тель исце­ляет нас, чтобы мы слу­жили Ему.

Таким обра­зом, Еван­ге­лие от Мат­фея отве­чает на вопрос, что дол­жен делать хри­сти­а­нин. Слу­жить Ему, Хри­сту! А Еван­ге­лие от Марка отве­чает на вопрос, как это делать, как слу­жить Ему: служа людям, ради кото­рых Хри­стос при­шёл в этот мир.

В Еван­ге­лии от Мат­фея есть притча о том, как надо давать деньги на храм. Так же, как и притча о про’к­ля­той смо­ков­нице, она не рас­ска­зы­ва­ется, а пока­зы­ва­ется нам. При­хо­дят соби­ра­тели дид­рахм к апо­столу Петру и гово­рят: «Не даст ли ваш Учи­тель дид­рахмы на Храм?» Иисус отправ­ляет Петра: «…пойди на море, брось уду и первую рыбу, кото­рая попа­дётся, возьми; и, открыв у ней рот, най­дёшь ста­тир; возьми его и отдай им за Меня и за себя» (Мф.17:27).

Пётр вытас­ки­вает рыбу, нахо­дит, как ска­зал Иисус, у неё во рту ста­тир – монету, состав­ля­ю­щую четыре драхмы, и отдаёт на Храм за Иисуса и за себя.

Да, задача каж­дого хри­сти­а­нина давать деньги на храм. Откуда брать эти деньги? Зара­ба­ты­вать своим тру­дом. Пётр – рыбак, и, навер­ное, не слу­чайно их при­но­сит ему рыба. Суть этой «пока­зан­ной» притчи заклю­ча­ется в том, что хри­сти­а­нину необ­хо­димо рабо­тать и своим тру­дом, как потом мно­го­кратно нам ска­жет об этом в Посла­ниях апо­стол Павел, добы­вать деньги, чтобы вкла­ды­вать их в казну храма.

Очень важно вни­ма­тельно читать эти «пока­зан­ные» притчи, сво­его рода еван­гель­ские клипы, мимо кото­рых мы часто про­хо­дим. Это что-то совер­шенно осо­бен­ное, дан­ное нам Христом.

Более того, Хри­стос пока­зы­вает нам притчи именно в тех слу­чаях, когда их трудно или почти невоз­можно рас­ска­зать, потому что в хри­сти­ан­стве как бы три слоя истины: те истины, о кото­рых можно рас­ска­зать; те, кото­рые можно пока­зать; и те, кото­рые можно понять только из соб­ствен­ного опыта. И вот при­чти пока­зы­ва­ются нам в тех слу­чаях, когда об этом рас­ска­зать невоз­можно, не полу­ча­ется, когда слов нет. О самом же глав­ном не только не рас­ска­жешь – самого глав­ного и не пока­жешь. Самое глав­ное, серд­це­вин­ное в хри­сти­ан­стве можно понять только из соб­ствен­ного опыта.

Напомню, что только в Еван­ге­лии от Мат­фея рас­ска­заны притча о пле­ве­лах на поле; притча о работ­ни­ках один­на­дца­того часа, кото­рые полу­чили такой же дина­рий, что и те, кто пере­жил и зной, и дол­гий рабо­чий день; притча о двух бра­тьях, один из кото­рых отка­зался рабо­тать в вино­град­нике, ска­зав отцу: «Не хочу», – но после, рас­ка­яв­шись, пошёл, а дру­гой охотно согла­сился: «Иду, госу­дарь», – и не пошёл.

Мы пони­маем, что верен путь того, кто сна­чала отка­зался, а затем рас­ка­ялся и пошёл, а не путь паиньки, кото­рый ска­зал: «Да, да, иду», – и не пошёл. Здесь содер­жится какая-то очень важ­ная для нас весть от Гос­пода. Вера часто начи­на­ется с бунта, с того, что мы про­ти­вимся Богу и гово­рим: «Нет, не хочу», а не с того, когда мы охотно гово­рим: «Да, да», но дальше этого «да, да» иной раз не идём в тече­ние дол­гих лет.

Эта притча адре­су­ется тем, кто рас­стра­и­ва­ется из-за своих детей и вну­ков, кото­рые не хотят идти в цер­ковь, кото­рые бун­туют про­тив Бога. Но если чело­век про­тив Церкви бун­тует, – это уже хорошо, это зна­чит, что Бог его уже кос­нулся, что он уже на дороге. Гораздо страш­нее «вос­крес­ный хри­сти­а­нин», кото­рый при слу­чае, раз в три-четыре месяца зай­дёт в храм, поста­вит свечку и счи­тает себя верующим.

Среди притч, кото­рые рас­ска­зы­ва­ются только в Еван­ге­лии от Мат­фея, – притча о десяти девах, притча о послед­нем Суде, притча о неми­ло­серд­ном заи­мо­давце. Послед­няя притча очень важ­ная. Мы не все­гда её пом­ним, не все­гда читаем: «…Цар­ство Небес­ное подобно царю, кото­рый захо­тел сосчи­таться с рабами сво­ими. Когда он начал счи­таться, при­ве­дён был к нему некто, кото­рый дол­жен был ему десять тысяч талан­тов. А как он не имел, чем запла­тить, то госу­дарь его при­ка­зал про­дать его, и жену его, и детей, и всё, что он имел, и запла­тить. Тогда раб тот пал и, кла­ня­ясь ему, гово­рил: “госу­дарь! потерпи на мне, и всё тебе заплачу”. Госу­дарь, уми­ло­сер­див­шись над рабом тем, отпу­стил его и долг про­стил ему. Раб же тот, вышед, нашёл одного из това­ри­щей своих, кото­рый дол­жен был ему сто дина­риев, и, схва­тив его, душил, говоря: “отдай мне, что дол­жен”. Тогда това­рищ его пал к ногам его, умо­лял его и гово­рил: “потерпи на мне, и всё отдам тебе”. Но тот не захо­тел, а пошёл и поса­дил его в тем­ницу, пока не отдаст долга. Това­рищи его, видев­шие про­ис­шед­шее, очень огор­чи­лись и, при­шедши, рас­ска­зали госу­дарю сво­ему всё быв­шее. Тогда госу­дарь его при­зы­вает его и гово­рит: “злой раб! весь долг тот я про­стил тебе, потому что ты упро­сил меня. Не над­ле­жало ли и тебе поми­ло­вать това­рища тво­его, как и я поми­ло­вал тебя?” И, раз­гне­вав­шись, госу­дарь отдал его истя­за­те­лям, пока не отдаст ему всего долга» (18:23–34).

Эта притча на тему слов из молитвы Гос­под­ней «Отче наш»: «И остави нам долги наша, яко же и мы остав­ляем долж­ни­ком нашим». Если мы долж­ни­кам не про­щаем, то и Гос­подь не про­стит нам наших согре­ше­ний. В послед­нем стихе притчи гово­рится: «Так и Отец Мой Небес­ный посту­пит с вами, если не про­стит каж­дый из вас от сердца сво­его брату сво­ему согре­ше­ний его» (18:35).

А нам, как пра­вило, трудно это сде­лать. Даже если мы можем ска­зать: «Я про­стил», в сердце часто про­дол­жает жить обида. Про­стить именно из глу­бины нашего «я» у нас не полу­ча­ется. А нужно про­щать от сердца, потому что ничто так не раз­ру­шает чело­века, как обида.

С дру­гой сто­роны, важно срав­нить эту притчу с прит­чей из Еван­ге­лия от Луки о невер­ном упра­ви­теле, кото­рый тоже дол­жен был сво­ему гос­по­дину, но для того, чтобы устро­ить свою судьбу, он зовёт людей, кото­рые были ему должны, про­щает им часть долга и таким обра­зом устра­и­ва­ется на буду­щее. Вот один спо­соб пове­де­ния чело­века, не про­све­щён­ного Богом: когда его каса­ется беда, устра­и­вать всё хит­ро­стью. Дру­гой спо­соб пока­зан в Еван­ге­лии от Мат­фея – устро­ить всё силой, схва­тить, начать душить и гово­рить: «Отдай!»

А Спа­си­тель гово­рит нам, что ни хит­рость, ни злоба, ни при­нуж­де­ние не под­хо­дят, не годятся. И тот и дру­гой путь ведут в тупик. Нужен какой-то тре­тий вари­ант. И он появ­ля­ется только тогда, когда в нашей жизни про­ис­хо­дит реаль­ная встреча со Спа­си­те­лем, когда мы встре­чаем Хри­ста, как в жизни встре­чаем человека.

Но есть ещё один момент в этой притче. Её герой дол­жен был сво­ему гос­по­дину 10 тысяч талан­тов, и тот про­стил ему эту сумму, а его долж­ник не смог вер­нуть ему 100 дина­риев, и за это он стал душить несчаст­ного долж­ника. Что такое 10 тысяч талан­тов и 100 дина­риев? Когда чита­ешь этот текст, то и таланты и дина­рии – для нас доста­точно абстракт­ные вели­чины: и 10 тысяч много, и сотня – немало. Но если выра­зить эти суммы в совре­мен­ной кон­вер­ти­ру­е­мой валюте, то 10 тысяч талан­тов – это при­мерно 15 мил­ли­о­нов дол­ла­ров, а 100 дина­риев – это 25 долларов.

Вот сколько про­щает Бог и сколько не захо­тели про­стить мы! Вот до какой сте­пени мило­сер­ден Бог и до какой сте­пени неми­ло­сердны мы с вами.

 

«Не давайте святыни псам…»

Ещё одно, может быть, самое труд­ное место не только в Еван­ге­лии от Мат­фея, но в Еван­ге­лии вообще, если не во всей Биб­лии. Это слова Спа­си­теля из Нагор­ной про­по­веди: «Не давайте свя­тыни псам и не бро­сайте жем­чуга вашего пред сви­ньями, чтобы они не попрали его ногами сво­ими и, обра­тив­шись, не рас­тер­зали бы вас» (Мф.7:6).

О чём идёт речь? Очень часто это место пони­ма­ется как ука­за­ние на то, что позд­нее, в сред­ние века, латин­ские бого­словы назо­вут «дис­ци­плина аркана»: в Церкви должны быть тай­ная дис­ци­плина, тай­ная наука, тай­ное зна­ние и бого­сло­вие, в кото­рые не посвя­ща­ются обыч­ные люди. Есть книги, кото­рые можно читать духо­вен­ству и нельзя – миря­нам. Есть вещи, к кото­рым допу­щено духо­вен­ство и не допу­щены миряне: ико­но­стас, Цар­ские врата, алтарь. Мно­гие свя­щен­ники счи­тают, что миря­нам нельзя слиш­ком часто при­ча­щаться, потому что это зна­чит – давать свя­тыни псам. Я все­гда говорю таким батюш­кам: «Мы слу­жим Литур­гию три раза в неделю, зна­чит, при­ча­ща­емся три раза в неделю. Чем же мы лучше при­хо­жан?» Мне отве­чают: «Как же, это дис­ци­плина аркана». Дис­ци­плина аркана выра­зи­лась в Восточ­ной Церкви появ­ле­нием в хра­мах алтар­ной пре­грады, Цар­ских врат, завесы и т. д. В Запад­ной Церкви она выра­зи­лась в том, что мирян стали при­ча­щать не Телом и Кро­вью Хри­сто­выми, а только Телом Хри­сто­вым. Так по-раз­ному про­яви­лось непра­виль­ное пони­ма­ние слов Спа­си­теля: «Не давайте свя­тыни псам и не бро­сайте жем­чуга вашего пред свиньями…»

О чём же идёт речь на самом деле? Если нас хоть сколько-нибудь кос­нулся Хри­стос, если Он хоть сколько-нибудь вошёл в наши сердца, мы пони­маем, что Спа­си­тель не может оттолк­нуть греш­ника со сло­вами «не давайте свя­тыни псам». Из лите­ра­туры, из Тал­муда в част­но­сти, мы знаем, что мно­гие бла­го­че­сти­вые иудеи псами и сви­ньями назы­вали языч­ни­ков. Но мы также знаем, что Спа­си­тель при­шёл именно к тем, кого уже раз­да­вил или почти раз­да­вил грех, чтобы «при­звать не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков», чтобы взыс­кать и спа­сти погиб­ших, чтобы про­тя­нуть руку помощи тем, кто всеми отвержен.

Еван­ге­лие в целом, очень мно­гие притчи и чудеса еван­гель­ские сви­де­тель­ствуют, что именно пад­ших Спа­си­тель под­ни­мает и спасает.

Каж­дое еван­гель­ское выра­же­ние, вообще слово Божие отли­ча­ется от слова чело­ве­че­ского тем, что оно живое. Слово Божие – это семя. Не слу­чайно в притче о сея­теле так и гово­рится: «Сея­тель слово сеет». Зна­чит, семя, о кото­ром рас­ска­зы­ва­ется в притче о сея­теле, – это слово Божие. Если семя падает на землю, то слово Божие падает в сердце. Но дальше с ним про­ис­хо­дит то же самое, что с семе­нем в земле, кото­рое напол­ня­ется водой из почвы, раз­бу­хает, даёт росток – и посте­пенно прорастает.

И в сердце каж­дого из нас, если мы при­ни­маем слово Божие в себя, даже не пони­мая его, и носим в сердце, – оно посте­пенно про­рас­тает, даёт всходы. И с этой еван­гель­ской фра­зой, навер­ное, должно про­изойти именно так. Если мы её при­мем в сердце, она посте­пенно про­рас­тёт, и из опыта мы пой­мём, что такое «не давайте свя­тыни псам».

Ясно, что псами и сви­ньями Спа­си­тель никого назвать не может, а мы с вами – можем. Зна­чит, говоря: «Не давайте свя­тыни псам и не бро­сайте жем­чуга вашего пред сви­ньями», – Спа­си­тель как бы берёт в кавычки слова «псам» и «сви­ньям». То есть это выра­же­ние надо пони­мать так: не давайте свя­тыни тем, кого вы счи­та­ете псами и сви­ньями, потому что, если вы это сде­ла­ете, они кинутся и рас­тер­зают вас.

Назы­вая кого-то «псами» и «сви­ньями», Он цити­рует нас. Понять это очень важно. Счи­тая, что про­стые люди ещё не готовы понять цер­ков­ную службу или что им этого знать нельзя, мы упо­доб­ля­емся тем иудеям, кото­рые назы­вали языч­ни­ков псами и сви­ньями. И при этом не пони­маем самого про­стого: если мы счи­таем, что не готовы они, зна­чит, не готовы мы сами.

Почему поли­не­зийцы съели Кука? Потому что он при­шёл к ним как к «псам» и «сви­ньям», как к людям вто­рого сорта и смот­рел на них свы­сока: я – евро­пеец в пого­нах и эпо­ле­тах, а вы – дикари, бега­ете наги­шом и вообще ничего не понимаете.

А почему те же самые поли­не­зийцы не съели Поля Гогена или Миклухо-Маклая? Потому что те при­шли к ним как к рав­ным. Не как луч­шие к худ­шим, а, может быть, как худ­шие, испор­чен­ные циви­ли­за­цией, к наив­ным детям при­роды – и по этой при­чине они там мирно жили, и при­об­рели мно­же­ство дру­зей, и оста­вили по себе бла­го­дар­ную память. И Поль Гоген, и Миклухо-Маклай услы­шали эти слова Спа­си­теля: «Не давайте свя­тыни псам», то есть не всту­пайте в диа­лог с людьми, если счи­та­ете их псами.

Мы читаем о чём-то подоб­ном в Еван­ге­лии от Марка и в Еван­ге­лии от Мат­фея: жен­щина-хана­не­янка при­бе­гает к Иисусу и про­сит исце­лить её дочь. «Но Иисус ска­зал ей: дай прежде насы­титься детям; ибо нехо­рошо взять хлеб у детей и бро­сить псам. Она же ска­зала Ему в ответ, – так, Гос­поди; но и псы под сто­лом едят крохи у детей» (Мк.7:27–28).

Неужели Спа­си­тель эту жен­щину и её дочь назы­вает псами? Нет, Спа­си­тель про­го­ва­ри­вает вслух то, что думает она: «Я гряз­ная, как собака, я мерз­кая, но помоги мне».

Самое страш­ное для неё то, что она – языч­ница, в отли­чие от них – людей чистых и про­све­щён­ных Богом. И беда не в том, что кто-то счи­тает её гряз­ной, а беда в том, что она сама счи­тает себя такой. Спа­си­тель про­из­но­сит это вслух и спа­сает её, и она рас­прям­ля­ется, она пере­стаёт быть чело­ве­ком вто­рого сорта – это очень важно понять.

Если мы обра­тимся к исто­рии Церкви, то уви­дим два пути в диа­логе с непро­све­щён­ными наро­дами. Одни про­по­вед­ники отпра­ви­лись в Латин­скую Аме­рику, дру­гие – на Филип­пины. Задача тех, кто при­был в Латин­скую Аме­рику, заклю­ча­лась в том, чтобы побыст­рее покре­стить мест­ных жите­лей, дать им хри­сти­ан­ские имена, уста­но­вив таким обра­зом свою власть, – и дви­гаться дальше. А те, кто при­шёл на Филип­пины, стали там тру­диться. И что полу­чи­лось в резуль­тате? Филип­пинцы – один из наи­бо­лее веру­ю­щих наро­дов мира. А в Латин­ской Аме­рике, как известно, веру­ю­щих еди­ницы – только в обра­зо­ван­ном слое, про­стые же люди в Бога не верят, хоть и носят хри­сти­ан­ские имена. Потому что с ними посту­пили именно по прин­ципу «не давайте свя­тыни псам, они всё равно ничего не поймут».

Можно обра­титься и к нашей исто­рии. Жители Чува­шии были кре­щены ещё в сред­ние века, но прак­ти­че­ски оста­лись языч­ни­ками. Не уди­ви­тельно, что сего­дня там стро­ятся язы­че­ские храмы, открыто прак­ти­ку­ются язы­че­ские риту­алы. Ста­рый худож­ник, отец кото­рого был сель­ским свя­щен­ни­ком в Чува­шии, рас­ска­зы­вал мне, что на рубеже XIX и XX веков чуваши, в общем, в Бога не верили, а ходили куда-то в лес, где были шалаши, и там покло­ня­лись своим богам. Более того, жители каж­дой деревни кроме офи­ци­аль­ного хри­сти­ан­ского имени имели ещё и язы­че­ское. То есть их кре­стили – и на этом обще­ние с ними как с буду­щими хри­сти­а­нами закончилось.

И наобо­рот, в Перм­ской обла­сти ещё во вре­мена пре­по­доб­ного Сер­гия свя­ти­тель Сте­фан Перм­ский начал с того, что выучил язык пер­мя­ков, соста­вил для них азбуку, пере­вёл Еван­ге­лие и уже потом начал их кре­стить, про­по­ве­дуя среди них. Про­шли века, пер­мяц­кий язык забылся, но уже был усвоен еван­гель­ский образ жизни, уже было усво­ено Еван­ге­лие, уже Они при­няли Хри­ста в сердце – и в Перм­ской обла­сти ника­кие язы­че­ские храмы не стро­ятся, им они про­сто не нужны, потому что с ними свя­ти­тель Сте­фан ещё в XIV веке заго­во­рил как рав­ный с рав­ными. А к чува­шам при­шли, глядя на них сверху вниз.

Можно взять для при­мера ещё две обла­сти – Яку­тию и Аляску. Свя­тей­ший Пат­ри­арх часто спра­ши­вает: «А как с Еван­ге­лием на якут­ском языке?», потому что там сей­час воз­рож­да­ется язы­че­ство. К сожа­ле­нию, с Еван­ге­лием на якут­ском языке мы опоз­дали как мини­мум лет на 150. Сего­дня почти все там гово­рят по-рус­ски. Вот если бы в своё время мис­си­о­неры пере­вели Еван­ге­лие, мест­ные жители усво­или бы его и, может быть, позд­нее, как и пер­мяки, пере­шли на рус­ский. Но их кре­стили, а Слово Божие в руки не дали и вообще о Боге даже не заговорили.

Совер­шенно иная ситу­а­ция на Аляске. Она уже давно отно­сится не к Рос­сии, а к про­те­стант­ским Соеди­нён­ным Шта­там, и никто здесь не знает по-рус­ски. Тем не менее, в каж­дой деревне есть пра­во­слав­ный храм. Да, мест­ные жители совер­шают бого­слу­же­ние, читают Свя­щен­ное Писа­ние на англий­ском языке, но все они пра­во­слав­ные, хотя живут в про­те­стант­ской стране. Почему они не отка­за­лись от пра­во­сла­вия? Потому что мис­си­о­неры, при­шед­шие на Аляску, начали, опять же, с того, что изу­чили язык здеш­них жителей.

Свя­ти­тель Инно­кен­тий, буду­щий мит­ро­по­лит Мос­ков­ский, ещё моло­дым чело­ве­ком начал рабо­тать в Аме­рике, освоил але­ут­ский язык, соста­вил сло­варь, грам­ма­тику, пере­вёл Еван­ге­лие, дру­гие свя­щен­ные книги и уже после этого как епи­скоп начал стро­ить и освя­щать храмы, устра­и­вать вос­крес­ные Школы и т. д.

И то же самое делали его про­дол­жа­тели, среди кото­рых был свя­ти­тель Тихон, буду­щий Пат­ри­арх Мос­ков­ский и Всея Руси. Не слу­чайно на мос­ков­ской кафедре ока­за­лись два епи­скопа, кото­рые довольно дол­гое время тру­ди­лись на Аляске. При­чём пра­во­слав­ные аме­ри­канцы ещё в бреж­нев­ские вре­мена потре­бо­вали от нашей Церкви, чтобы мы при­знали свя­ти­теля Инно­кен­тия свя­тым. Он (позд­нее и свя­ти­тель Тихон) был кано­ни­зи­ро­ван, хотя этого очень не хоте­лось нашим вла­стям, и цер­ков­ным в том числе: свя­тые, гово­рили они, давно умерли, как это вдруг – новый святой?

Свя­ти­тель Инно­кен­тий понял, насколько бес­пер­спек­тивно жить по прин­ципу «не давайте свя­тыни псам». Надо понять, что языч­ники такие же люди, как мы, может, даже лучше, – и потом, перейдя на их язык, объ­яс­нить им всё, что каса­ется Бога, объ­яс­нить не «псам» и «сви­ньям», а своим бра­тьям и сестрам.

Вот о чём гово­рят эти слова, кото­рые, повто­ряю, нам сохра­нило только Еван­ге­лие от Мат­фея. И они, такие стран­ные и жёст­кие на пер­вый взгляд, ста­но­вятся заме­ча­тель­ными, спа­си­тель­ными, пол­ными Божией любви, когда они «раз­бух­нут» в нашем сердце.

 

^ Особенности Евангелия от Марка

Когда начи­на­ешь срав­ни­вать Еван­ге­лие от Марка с дру­гими еван­гель­скими тек­стами, то обна­ру­жи­ва­ешь, что повест­во­ва­ние Марка – самое крат­кое: прак­ти­че­ски всё, о чём он гово­рит, уже рас­ска­зано Мат­феем, Лукой и Иоан­ном. Вот почему в пер­вые века хри­сти­ан­ства Марк был назван сло­вом abbreviator – «сокра­ти­тель». Со свя­то­оте­че­ской точки зре­ния, Еван­ге­лие от Марка – это сокра­щён­ный текст Еван­ге­лия от Мат­фея. Такое мне­ние суще­ствует уже почти 1700 лет и свя­зано с тра­ди­ци­он­ной дати­ров­кой Еван­ге­лия от Марка. Оно зани­мает в каноне вто­рое место – тем самым как бы под­твер­жда­ется, что напи­сано оно после Еван­ге­лия от Матфея.

Все визан­тий­ские писа­тели так или иначе согласны с тем, что Марк младше Мат­фея. Но если вни­ма­тельно вчи­ты­ваться в текст Еван­ге­лия от Марка и срав­ни­вать, как опи­саны те или иные эпи­зоды у него и у каж­дого из трёх дру­гих еван­ге­ли­стов, то ста­но­вится ясно, что не Марк сокра­тил Мат­фея, а как раз наобо­рот: Мат­фей исполь­зо­вал текст Марка.

Ска­жем, у Марка гово­рится про Спа­си­теля: «И не мог совер­шить там ника­кого чуда… И дивился неве­рию их» (Мк.6:56). У Мат­фея о том же ска­зано: «И не совер­шил там мно­гих чудес по неве­рию их» (Мф.13:58). Мы видим, что у Мат­фея текст смяг­чён: «не мог» заме­нено на более ней­траль­ное – «не совер­шил»; Марк гово­рит прямо – «ника­кого чуда», Мат­фей – «не совер­шил мно­гих чудес». Таких при­ме­ров немало. «Исце­лил мно­гих», – гово­рит Марк (1:34). «Исце­лил всех», – гово­рит Мат­фей (8:16). Таким обра­зом, «ост­рые углы», кото­рые сохра­нены в Еван­ге­лии от Марка, в Еван­ге­лии от Мат­фея сгла­жены. Можно при­ве­сти и дру­гие дока­за­тель­ства того, что Еван­ге­лие от Марка напи­сано раньше Еван­ге­лия от Матфея.

Но важно заме­тить и дру­гое: когда речь идёт о кон­крет­ных собы­тиях, Марк, несмотря на свою пора­зи­тель­ную крат­кость, опи­сы­вает их гораздо подроб­нее, чем Мат­фей. Я уже не раз гово­рил о фено­мене Марка: этот еван­ге­лист помо­гает нам уви­деть соб­ствен­ными гла­зами то, о чём он рассказывает.

Вот сле­пой по имени Вар­ти­мей под­бе­гает к Иисусу, чтобы исце­литься. Марк добав­ляет: «сбро­сил с себя верх­нюю одежду» (10:50). И мы видим это дви­же­ние: сле­пой Вар­ти­мей сбра­сы­вает плащ и в одном хитоне под­бе­гает к Иисусу.

Бога­тый юноша при­хо­дит к Спа­си­телю с вопро­сом: «Что мне делать, чтобы насле­до­вать жизнь веч­ную?» Этот эпи­зод есть и у Мат­фея, и у Марка, и у Луки. Но только у Марка ска­зано: «пал пред Ним на колени и спро­сил…» (10:17). Это заме­ча­ние – «пал пред Ним на колени» – не меняет ни смысла рас­сказа, ни даже стиля его, но оно помо­гает нам уви­деть сцену сво­ими глазами.

Или жен­щина, кото­рая с ала­васт­ро­вым сосу­дом дра­го­цен­ного мира при­шла к Иисусу. У Марка и Мат­фея ска­зано, что она воз­лила его на голову Иисуса; у Луки и Иоанна она про­ли­вает миро Ему на ноги и оти­рает их сво­ими воло­сами. И только у Марка зафик­си­ро­вана такая деталь: жен­щина, «раз­бивши сосуд (выде­лено мной. – Г.Ч.), воз­лила Ему на голову» (14:3).

Нако­нец, буря на море Гали­лей­ском. Иисус спит. Еван­ге­лист Марк под­чёр­ки­вает – «на корме на воз­гла­вии» (4:38), то есть на высо­кой части кормы. И опять: заме­ча­ние это, не вно­ся­щее в смысл рас­сказа абсо­лютно ничего нового, сде­лано ради одного – чтобы создать зри­тель­ный образ происходящего.

Можно при­ве­сти много дру­гих при­ме­ров, когда еван­ге­лист Марк помо­гает нам как бы сво­ими гла­зами уви­деть сюжеты, кото­рые мы хорошо знаем из тек­стов Мат­фея и Луки. И если Еван­ге­лие от Мат­фея адре­со­вано прежде всего нашему уму, то Еван­ге­лие от Марка – бла­го­даря тому, что оно ори­ен­ти­рует на зри­тель­ные образы, – под­клю­чает нашу эмо­ци­о­наль­ную сферу.

Это довольно инте­рес­ная осо­бен­ность. Дело в том, что Марк – очень пло­хой писа­тель. Трудно найти дру­гой текст на гре­че­ском языке, кото­рый был бы так несо­вер­ше­нен. Но помните, как вос­кли­цают апо­столы Пётр и Иоанн: «Мы не можем не гово­рить того, что видели и слы­шали» (Деян.4:20)? Да, Пётр с Иоан­ном тоже не про­по­вед­ники, не ора­торы, они не умеют гово­рить пуб­лично, не полу­ча­ется это у них – но они не могут не гово­рить о том, сви­де­те­лями чего они были. Про­по­ведь Спа­си­теля до такой сте­пени пере­пол­няет их, что они про­сто не в силах молчать.

Так же и еван­ге­лист Марк. Он нико­гда не учился искус­ству рас­сказа. Он совер­шенно не умеет рас­ска­зы­вать так, как пре­крас­ный писа­тель Лука или ста­ра­тель­ный, молит­венно настро­ен­ный Мат­фей. Но Марк, тем не менее, делает то, что в его силах, потому что его пере­пол­няет Бла­гая Весть и он не может не делиться ею с людьми, его окружающими.

Марк почти не исполь­зует про­шед­шего вре­мени – у него все­гда время насто­я­щее. Это ещё одна яркая отли­чи­тель­ная черта в его совер­шенно осо­бом стиле повест­во­ва­ния. Кроме того, он часто начи­нает пред­ло­же­ние с союза «и». Можно насчи­тать у Марка до сорока таких пред­ло­же­ний под­ряд. И ещё он любит два слова: тот­час ивновь. За такие вещи учи­тель­ница лите­ра­туры сни­жает уче­нику оценку. Но Марк не может по-дру­гому. И в силу этого Еван­ге­лие от Марка ста­но­вится абсо­лютно уни­каль­ным сви­де­тель­ством о Спа­си­теле. Именно лите­ра­тур­ное несо­вер­шен­ство делает это Еван­ге­лие уди­ви­тель­ным сви­де­тель­ством несо­мнен­ной под­лин­но­сти.

Опи­сы­вая, напри­мер, умно­же­ние хле­бов, еван­ге­лист Марк гово­рит, что люди были рас­са­жены апо­сто­лами на лужайке, как овощи на грядке. Он упо­треб­ляет слово пра­сиай – по-гре­че­ски «грядки». (Это слово встре­ча­ется у Гомера при­мерно в таком кон­тек­сте: «Саду гра­ни­цей слу­жили кра­си­вые грядки, с кото­рых овощ и вкус­ная зелень весь год соби­ра­лись обильно».) Для того чтобы пока­зать, как были рас­са­жены люди, еван­ге­лист вспо­ми­нает об ово­щах, кото­рые рас­тут на гряд­ках. Выра­же­ние настолько неожи­дан­ное, что пере­вод­чик даже не сумел это пра­сиай пере­дать сред­ствами рус­ского языка и напи­сал «рядами» (Мк.6:40). А на самом деле речь идёт не о рядах вообще, а именно о рядах в огороде.

Рас­ска­зы­вая о пре­об­ра­же­нии Иисуса (кажется, нет более мисти­че­ской сцены во всём Еван­ге­лии), Марк, подыс­ки­вая под­хо­дя­щие слова, вдруг вспо­ми­нает о белиль­щике, кото­рый выбе­ли­вает полотно, и гово­рит так: «Одежды Его сде­ла­лись бли­ста­ю­щими, весьма белыми, как снег, как на земле белиль­щик не может выбе­лить» (9:3).

И так на каж­дой стра­нице есть что-то, выда­ю­щее в Марке весьма пло­хого лите­ра­тора и вме­сте с тем как-то по-осо­бен­ному под­твер­жда­ю­щее досто­вер­ность его Евангелия.

И у Марка (9:17–27), и у Мат­фея (17:14–18), и у Луки (9:38–42) опи­сы­ва­ется исце­ле­ние маль­чика-эпи­леп­тика. В Еван­ге­лии от Марка отец, придя к Иисусу, про­сит исце­лить сына, подробно опи­сы­вая при­ступы у ребёнка: «Где ни схва­ты­вает его, повер­гает его на землю, и он испус­кает пену и скре­же­щет зубами сво­ими и цепе­неет». Дальше идёт диа­лог, кото­рый есть только в Еван­ге­лии от Марка: «И спро­сил Иисус отца его: как давно это сде­ла­лось с ним? Он ска­зал: с дет­ства; и мно­го­кратно дух бро­сал его и в огонь и в воду, чтобы погу­бить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус ска­зал ему: если сколько-нибудь можешь веро­вать, всё воз­можно веру­ю­щему. И тот­час отец отрока вос­клик­нул со сле­зами: верую, Гос­поди! помоги моему неве­рию» (9:21–24).

Мы все знаем эту послед­нюю фразу. Для мно­гих она стала лич­ной молит­вой, потому что часто наша вера – в глу­би­нах её – есть про­сто плохо при­кры­тое неве­рие. И от этого нашего неве­рия мы про­ры­ва­емся к под­лин­ной вере, повто­ряя вслед за отцом маль­чика: «Верую, Гос­поди! помоги моему неве­рию!» Эта фраза есть только в Еван­ге­лии от Марка. Его рас­сказ об исце­ле­нии маль­чика не так лако­ни­чен, как у Мат­фея, и не так совер­ше­нен в лите­ра­тур­ном плане, как у Луки. Но именно в силу его безыс­кус­но­сти и под­лин­но­сти в нём сохра­ни­лась фраза, кото­рую утра­тили и Мат­фей, и Лука: «Верую, Гос­поди! помоги моему неверию».

Вспом­ним ещё один эпи­зод. Спа­си­тель с уче­ни­ками при­хо­дит к сте­нам Иеру­са­лима… Иисус тор­же­ственно въез­жает в Иеру­са­лим на осле, как бы испол­няя про­ро­че­ство Заха­рии. А осла этого апо­столы нашли «при­вя­зан­ного у ворот на улице» (Мк.11:4). В трёх сло­вах дана исчер­пы­ва­ю­щая харак­те­ри­стика: у ворот дома, но не внутри двора, а за забо­ром, сна­ружи. С точки зре­ния того, что хочет доне­сти до нас Спа­си­тель, нет ника­кой раз­ницы, где именно был осёл – сна­ружи или внутри, на улице или в пере­улке, у ворот или у окошка. Но эти детали в Еван­ге­лии от Марка вклю­чают в работу не только наше сердце, но и глаза, что далеко не все­гда бывает в текстах.

Ещё один при­мер. Иисус исце­ляет дочь сиро­фи­ни­ки­янки (или хана­не­янки), той самой жен­щины, кото­рая в ответ на слова Спа­си­теля о том, что «нехо­рошо взять хлеб у детей и бро­сить псам», вос­кли­цает: «Но и псы под сто­лом едят крохи у детей» (Мк.7:28). Исце­лив девочку, Иисус отправ­ляет мать домой. «И, придя в свой дом, она нашла, что бес вышел и дочь лежит на постели» (Мк.7:30). Мы как бы вме­сте с этой жен­щи­ной вхо­дим в её домик и видим девочку, кото­рая лежит на постели… У Мат­фея в рас­сказе об этом собы­тии какие-то моменты пере­даны гораздо подроб­нее, чем у Марка, но завер­ша­ется эпи­зод как бы более ней­трально: «И исце­ли­лась дочь её в тот час» (Мф.15:28).

Марк очень часто даёт пол­ную инфор­ма­цию для наших глаз. Вот Иисус вме­сте с апо­сто­лами идёт по направ­ле­нию к Иеру­са­лиму; Марк отме­чает: «Иисус шёл впе­реди их» (10:32). Снова, каза­лось бы, реплика, бого­слов­ски незна­чи­мая, но она помо­гает уви­деть, как они идут: впе­реди Иисус, и за Ним, чуть поодаль, апо­столы. Хри­стос все­гда впе­реди. Мы все­гда от Него отстаём.

У Марка, в отли­чие от дру­гих еван­ге­ли­стов, довольно много ара­мей­ских слов: «тапифа’ куми’» (5:41), – гово­рит Иисус дочери Иаира («девица, тебе говорю, встань») и «еффафа» (7:35), то есть «отвер­зись!» – исце­ля­е­мому глу­хому кос­но­языч­ному. Сле­пой Вар­ти­мей обра­ща­ется к Иисусу тоже на ара­мей­ском: «Рав­вуни’» (10:51). Сино­даль­ный пере­вод, в отли­чие от сде­лан­ного под редак­цией епи­скопа Кас­си­ана, не сохра­нил это ара­мей­ское обра­ще­ние и дал вари­ант: «Учи­тель».

В Геф­си­ман­ской молитве Иисус молится: «Авва Отче». Спа­си­тель про­из­но­сит Своё «Авва» (Отец), и тут же Марк пере­во­дит это слово на гре­че­ский язык – Отче (14:36). Нако­нец, послед­ние слова Спа­си­теля на Кре­сте: «Элои’! Элои’! лама’ савах­фани’?» – что зна­чит: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оста­вил?» (15:34). Эле­менты ара­мей­ского языка сохра­ни­лись именно у Марка.

Есть в Еван­ге­лии от Марка ещё одно место, на кото­рое сле­дует обра­тить вни­ма­ние. Иисуса, уже схва­чен­ного, ведут во двор пер­во­свя­щен­ника. «Один юноша, завер­нув­шись по нагому телу в покры­вало, сле­до­вал за Ним; и воины схва­тили его. Но он, оста­вив покры­вало, нагой убе­жал от них» (14:51–52).

Кто этот юноша? Когда-то было выска­зано пред­по­ло­же­ние, что еван­ге­лист запе­чат­лел в этой фигуре самого себя. Я все­гда срав­ни­ваю еван­гель­ский текст с ико­ной. Как на иконе мастер нередко изоб­ра­жает где-то сбоку самого себя, так и здесь вполне веро­ятно появ­ле­ние авто­порт­рета – как бы на полях еван­гель­ского текста.

Он, этот юноша, был завёр­нут в покры­вало по нагому телу. Почему? При­хо­дится домыс­ли­вать ситу­а­цию. Веро­ятно, когда этот юноша уже лёг спать, он ока­зался сви­де­те­лем чего-то необыч­ного, выско­чил из постели, завер­нулся в то, что попало под руку, и кинулся вслед за Иису­сом и апо­сто­лами. Воз­можно, он был сви­де­те­лем Тай­ной Вечери, воз­можно, видел, как Иисус ушёл вме­сте с уче­ни­ками в Геф­си­ман­ский сад и потом молился там или как Его схва­тили. Так или иначе, крат­кое заме­ча­ние – «завер­нув­шись по нагому телу в покры­вало» – ещё одно дока­за­тель­ство того, что в Еван­ге­лии от Марка мы имеем дело с под­лин­ным сви­де­тель­ством. При­чём автор (или авторы) доро­жит каж­дой, даже самой малень­кой и на пер­вый взгляд незна­ча­щей, деталью.

Когда в пер­вые деся­ти­ле­тия XX века Еван­ге­лие от Марка было про­чи­тано именно под таким углом, сразу сло­жи­лось мне­ние: это про­сто сви­де­тель­ство, доку­мент, бес­си­стем­ный набор фак­тов – под­лин­ных, све­жих, не под­верг­нув­шихся ника­кой обра­ботке. Сле­до­ва­тельно, это очень хоро­шее пер­во­на­чаль­ное сви­де­тель­ство еван­гель­ской про­по­веди. Но когда начи­на­ешь читать Марка вни­ма­тель­нее, пони­ма­ешь, что вме­сте с тем это текст, от начала до конца довольно хорошо про­ду­ман­ный. До нас дошли сотни и сотни фраг­мен­тов Еван­ге­лия от Марка, запи­сан­ных для лич­ного поль­зо­ва­ния на малень­ких клоч­ках папи­руса. Эти фраг­менты – цитаты того тек­ста, кото­рый мы читаем сего­дня. То есть ника­ких чер­но­ви­ков не было. Можно сде­лать важ­ный вывод: как и Еван­ге­лие от Мат­фея, текст Марка был запи­сан уже в гото­вом виде. Это не слу­чай­ные записи и не мему­ар­ные наброски сви­де­теля, а хорошо заучен­ная, изна­чально запе­чат­лен­ная в памяти десят­ков людей про­по­ведь, когда сна­чала всё встало на свои места, а потом уже было запи­сано. Это про­по­ведь, кото­рая пере­да­ва­лась из уст в уста, в кото­рой (не в ущерб её под­лин­но­сти) при­сут­ствует чёт­кий замы­сел. И его легко обнаружить.

Как начи­на­ется Еван­ге­лие от Марка? «Начало Еван­ге­лия Иисуса Хри­ста, Сына Божия…» (1:1). Чем закан­чи­ва­ется рас­сказ Марка о смерти Иисуса на Кре­сте? Сот­ник, сто­яв­ший возле Кре­ста, вос­кли­цает: «…Истинно Чело­век Сей был Сын Божий» (15:39). В пер­вой главе, когда рас­ска­зы­ва­ется о Бого­яв­ле­нии, глас с небес гово­рит: «Ты Сын Мой Воз­люб­лен­ный, в Кото­ром Моё бла­го­во­ле­ние» (1:11). Эта же тема зву­чит в вопросе пер­во­свя­щен­ника: «Ты ли Хри­стос, Сын Бла­го­сло­вен­ного?» (14:61). И Пётр на вопрос Хри­ста: «А вы за кого почи­та­ете Меня?» – отве­чает: «Ты Хри­стос» (8:29).

Навер­ное, именно этот стих и надо счи­тать серд­це­вин­ным (он и нахо­дится как раз в сере­дине Еван­ге­лия). До этого вос­кли­ца­ния Петра: «Ты Хри­стос» в Еван­ге­лии высве­чи­ва­лась одна важ­ная тема. На ней необ­хо­димо остановиться.

Иисус исце­ляет боль­ного и гово­рит духу, кото­рого Он изго­няет: «…Замолчи и выйди из него» (1:25). Дальше рас­ска­зы­ва­ется об исце­ле­нии мно­гих: «И Он исце­лил мно­гих, стра­дав­ших раз­лич­ными болез­нями; изгнал мно­гих бесов и не поз­во­лял бесам гово­рить, что они знают, что Он Хри­стос» (1:34). Затем, исце­ляя про­ка­жён­ного, Иисус гово­рит ему: «…Смотри, Никому ничего не говори…» (1:44). А воз­вра­щая жизнь умер­шей дочери Иаира, Спа­си­тель «строго при­ка­зал им, чтобы никто об этом не знал» (5:43). Рас­ска­зы­вая об исце­ле­нии глу­хо­не­мого, еван­ге­лист снова под­чёр­ки­вает: «И пове­лел им не ска­зы­вать никому. Но, сколько Он ни запре­щал им, они ещё больше раз­гла­шали» (7:36). И нако­нец, исце­ле­ние сле­пого, кото­рый про­из­но­сит заме­ча­тель­ную фразу: «Я вижу людей. Они как дере­вья, но ходят» (8:24). (Пере­вод наш. – Г.Ч.) Это место очень неудачно пере­дано в Сино­даль­ном пере­воде: «вижу про­хо­дя­щих людей, как дере­вья». Непо­нятно, о чём идёт речь. Сле­пой на самом деле при­вык, нащу­пы­вая дорогу, обхва­ты­вать руками дере­вья. И вот, нако­нец, теперь он видит людей: «Они как дере­вья, но ходят». Это ещё одно сви­де­тель­ство потря­са­ю­щей истин­но­сти, све­же­сти еван­гель­ского тек­ста – не при­чё­сан­ного и не укра­шен­ного. Рас­ска­зы­вая об этом исце­ле­нии, еван­ге­лист опять гово­рит: «И послал его домой, ска­зав: не заходи в селе­ние и не рас­ска­зы­вай никому в селе­нии» (8:26).

И так, вплоть до момента, когда Пётр вос­клик­нул: «Ты Хри­стос» (8:29), Иисус запре­щает тем, кто ока­зы­ва­ется сви­де­те­лем Его чудес, рас­ска­зы­вать о них. Почему?

Спа­си­тель при­хо­дит в этот мир втайне. Поэтому Его про­по­ведь обычно свя­зана с тем, что мы назы­ваем мес­си­ан­ской тай­ной. Да, Он исце­ляет людей, потому что не может не исце­лять. Он вос­кре­шает умер­ших, потому что не может не про­тя­нуть руку помощи тем, кому плохо. Но Он запре­щает раз­гла­шать это, ибо тогда люди нач­нут стре­миться к Нему не потому, что Он есть вопло­щён­ная Истина, а потому, что Он чудо­тво­рец. И тогда они потя­нутся к Нему лишь затем, чтобы полу­чить какую-то корысть, выгоду. Вот этого Спа­си­тель боится больше всего.

Мы знаем по двух­ты­ся­че­лет­нему опыту Церкви, что вера кон­ча­ется в тот момент, когда чело­век хочет что-то с этого иметь: здо­ро­вье, успех в жизни, квар­тиру, работу или ещё что-нибудь. В «Откро­вен­ных рас­ска­зах стран­ника» гово­рится о трёх путях, кото­рые ведут к Богу. Пер­вый – путь раба, кото­рый тру­дится из страха перед адскими муками. Этот путь страха начи­сто отри­ца­ется Еван­ге­лием, хотя в сред­ние века люди обра­ща­лись ко Хри­сту, именно стра­шась буду­щего. Вто­рой путь – путь наём­ника, кото­рый наде­ется своей чест­ной рабо­той заслу­жить награду у Бога. Это как раз тот путь, по кото­рому могут пойти люди, если уви­дят в Спа­си­теле не сво­его друга и Брата, раз­де­ля­ю­щего все горе­сти и радо­сти этой жизни, а все­мо­гу­щего чудо­творца. Нако­нец, тре­тий путь – тот, кото­рый выби­рает для себя стран­ник в «Откро­вен­ных рас­ска­зах». Это путь любви, когда не воз­ни­кает вопроса: а что даст эта любовь? Когда ясно одно: быть вне Хри­ста невоз­можно. Жизнь без Него невы­но­сима. Можно быть только со Христом.

Бле­стя­щий ответ на такую поста­новку вопроса даёт еван­ге­лист Марк: с пер­вых строк повест­во­ва­ния мы видим Иисуса в окру­же­нии Его уче­ни­ков. Его мис­сия, Его слу­же­ние, Его путь теряют вся­кий смысл, если Он один. Еван­ге­лие от Марка – это Еван­ге­лие, в кото­ром Иисус, апо­столы и уче­ники всё время идут вме­сте. Таков путь хри­сти­а­нина – путь уче­ника, кото­рый не спра­ши­вает, зачем он здесь, вме­сте со своим Учи­те­лем. У него про­сто нет дру­гого пути: он со Хри­стом, потому что он не может быть без Него.

Когда Пётр вос­кли­цает: «Ты Хри­стос», – тайна Мес­сии пере­стаёт быть тай­ной. Ещё раз обра­тим вни­ма­ние, – в начале Еван­ге­лия зву­чат слова о Сыне Божием, в конце – сот­ник вос­кли­цает: «Истинно Чело­век Сей был Сын Божий» (15:39). В сере­дине Еван­ге­лия от Марка апо­стол Пётр гово­рит: «Ты Хри­стос», и мы уже знаем, что Он – Хри­стос. Читая пер­вые главы Еван­ге­лия, мы науча­емся гово­рить с Ним и слу­шать Его. Мы про­хо­дим за Иису­сом очень труд­ный путь осо­зна­ния того, что Его мис­сия свя­зана с Кре­стом, с позор­ной смер­тью. Вто­рая часть Еван­ге­лия посвя­щена именно этому – три раза по дороге в Иеру­са­лим Иисус гово­рит уче­ни­кам о Своей смерти, о казни, кото­рой Он будет под­верг­нут, о том позоре, кото­рый Ему при­дётся пере­жить. Им очень трудно при­нять всё это в свои сердца, хотя у них уже есть опыт лич­ного обще­ния с Ним.

Вот так и мы: читая пер­вые восемь глав, мы, каза­лось бы, тоже накап­ли­ваем опыт обще­ния со Спа­си­те­лем. Тем не менее в Наше созна­ние очень трудно вхо­дит всё после­ду­ю­щее. Нам всё время хочется, чтобы Страст­ная пят­ница не была таким днём, каким она явля­ется уже много веков – днём заупо­кой­ной службы. Нам всё хочется видеть в хри­сти­ан­стве какую-то силу. А Еван­ге­лие от Марка пока­зы­вает нам, что хри­сти­ан­ство – это про­сто жизнь во Хри­сте. В Еван­ге­лии нет ника­кой системы, ника­кой тео­рии и ника­кого осо­бого уче­ния. В нем есть Христос.

В Еван­ге­лии от Марка, повторю, нет ничего такого, чего бы уже не было у Мат­фея или Луки. Вер­нее, у Марка есть только один текст, кото­рого нет в дру­гих Еван­ге­лиях, – малень­кая дра­го­цен­ная притча Иисуса о семени, бро­шен­ном в землю:

«…Цар­ствие Божие подобно тому, как если чело­век бро­сит семя в землю; и спит, и встаёт ночью и днём; и как семя всхо­дит и рас­тёт, не знает он. Ибо земля сама собою про­из­во­дит сперва зелень, потом колос, потом пол­ное зерно в колосе Когда же созреет плод, немед­ленно посы­лает серп, потому что настала жатва» (4:26–29).

Здесь речь идёт о семени, кото­рое внутри, в земле, набу­хает, напол­ня­ется водой, про­рас­тает и затем рас­тёт неза­метно для внеш­него наблю­да­теля. Этому семени упо­доб­ляет Иисус Цар­ство Божие: работа Божия про­ис­хо­дит в глу­би­нах нашего «я», очень часто неза­метно не только для сто­рон­него наблю­да­теля, но и для нас самих. И эта тайна дела­ния Божия внутри чело­века так ярко открыта именно в Еван­ге­лии от Марка.

 

^ Особенности Евангелия от Луки

 

О богатстве

Когда пыта­ешься выде­лить, что именно в Еван­ге­лии от Луки отлично от трёх дру­гих Еван­ге­лий, то прежде всего обна­ру­жи­ва­ешь, что это тема богат­ства.

У Мат­фея (19:24) и у Марка (10:25) встре­ча­ется зна­ме­ни­тый афо­ризм: «Удоб­нее вер­блюду пройти сквозь иголь­ные уши, нежели бога­тому войти в Цар­ство Божие». Есть он и у Луки (18:25). Во всех трёх Еван­ге­лиях этот афо­ризм завер­шает рас­сказ о бога­том юноше, кото­рый при­шёл к Спа­си­телю спро­сить, что делать, чтобы насле­до­вать жизнь веч­ную. Но только у Луки тема богат­ства ста­но­вится одной из основ­ных, про­хо­дит через весь текст его Еван­ге­лия. И прежде всего она выра­жена в четы­рёх боль­ших притчах.

Во-пер­вых, в 10‑й главе. Притча о мило­серд­ном сама­ря­нине пред­став­ляет собой как бы ответ на вопрос бога­того юноши: что надо делать, чтобы насле­до­вать жизнь веч­ную? Спа­си­тель рас­ска­зы­вает притчу, из кото­рой ясно, что для этого надо помо­гать ближ­нему. А кто твой ближ­ний? Вот этот не зна­ко­мый тебе ране­ный чело­век, кото­рого ты обна­ру­жил бро­шен­ным на дороге.

Вто­рой текст, посвя­щён­ный этой про­блеме – месту в Церкви чело­века, у кото­рого есть какое-то состо­я­ние, – притча о безум­ном богаче. (Тем, у кого ничего нет, проще – им нечего терять. Тем же, у кого есть, что терять, гораздо труднее.)

Собрав слиш­ком боль­шой уро­жай, не вме­ща­ю­щийся в его жит­ницы, безум­ный богач ска­зал: «…Сло­маю жит­ницы мои и построю боль­шие, и соберу туда весь хлеб мой и всё добро мое. И скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на мно­гие годы: покойся, ешь, пей, весе­лись. Но Бог ска­зал ему: “безум­ный! В сию ночь душу твою возь­мут у тебя; кому же доста­нется то, что ты заго­то­вил?”» (12:18–20).

С кем раз­го­ва­ри­вает этот богач? С самим собой. Его молитва из диа­лога с Богом пре­вра­ща­ется в диа­лог с соб­ствен­ной душой. Вот это, навер­ное, и есть глав­ный кри­те­рий безу­мия глав­ный кри­те­рий отпа­де­ния от истины: гово­рить не с Богом, а с самим собой. Это страшно и опасно. И это очень часто бывает с бога­тыми людьми. Но богат­ство – далеко не все­гда деньги; зна­ния – тоже богат­ство. И есть люди, кото­рые про­ти­во­по­став­ляют себя тем, кто знает не то, или не так, или меньше, или по-другому.

Тре­тья притча на ту же тему – притча о богаче и нищем Лазаре (16:20–31). Мы пом­ним, как оде­вался и пир­ше­ство­вал бога­тый и как лежал в стру­пьях у его ворот Лазарь. При­хо­дили псы и лизали его стру­пья. А затем умерли оба. Богач попал в ад, а Лазарь – на лоно Авраамово.

Глав­ное, навер­ное, заклю­ча­ется в том, что бога­тый не делал ничего пло­хого. Можно легко себе пред­ста­вить, что мно­гие дру­гие на месте этого не извест­ного нам по имени богача могли бы про­сто велеть своим слу­гам отшвыр­нуть Лазаря подальше, чтобы вид несчаст­ного бед­няка не сму­щал хозя­ина и его дру­зей. Можно пред­по­ло­жить, что какие-то крохи со стола этого бога­того чело­века всё-таки пере­па­дали Лазарю, раз он там лежал. Во вся­ком слу­чае, ясно одно: ничего дур­ного этот богач не делал, но ничего хоро­шего он тоже не делал. И вот это неде­ла­ние хоро­шего и при­вело к печаль­ному концу.

«Во всём, как хотите, чтобы с вами посту­пали люди, так посту­пайте и вы с ними» (Мф.7:12). Это золо­тое пра­вило суще­ство­вало и до Хри­ста. Но и в Вет­хом Завете, и в книге Товита, и в тал­му­ди­че­ской лите­ра­туре, и у антич­ных фило­со­фов и мыс­ли­те­лей – везде оно фор­му­ли­ру­ется в отри­ца­тель­ной форме: не делай дру­гому того, чего ты не хочешь, чтобы сде­лали тебе. У Иисуса в Нагор­ной про­по­веди наобо­рот – делай дру­гим то, что ты бы хотел, чтобы сде­лали тебе. Эта актив­ность дела­ния пред­став­ляет собой что-то прин­ци­пи­ально новое.

Богач из этой притчи как раз впи­сы­ва­ется в это пра­вило: ничего пло­хого он не делал, но не делал и хоро­шего. На земле у него оста­лись пять бра­тьев, и он про­сит: «Отче Авра­аме! уми­ло­сер­дись надо мною и пошли Лазаря… в дом отца моего пусть он засви­де­тель­ствует им, чтоб и они не при­шли в это место муче­ния» (Лк.16:24, 27, 28). Авраам отве­чает ему очень хлёстко: «“У них есть Мои­сей и про­роки; пусть слу­шают их”. Он же ска­зал: “нет, отче Авра­аме! но если кто из мёрт­вых при­дёт к ним, пока­ются”» (16:29–30).

Дей­стви­тельно, на про­тя­же­нии Пяти­кни­жия Бог мно­го­кратно обра­ща­ется к людям с при­зы­вом тво­рить добро тем, кто нуж­да­ется. Напри­мер, во Вто­ро­за­ко­нии, в послед­нем стихе 14‑й главы: «…и пусть при­дёт левит, ибо ему нет части и удела с тобою, и при­ше­лец, и сирота, и вдова, кото­рые нахо­дятся в жили­щах твоих, и пусть едят и насы­ща­ются, дабы бла­го­сло­вил тебя Гос­подь, Бог твой, во вся­ком деле рук твоих, кото­рое ты будешь делать» (Втор.14:29). И дальше: «Ибо нищие все­гда будут среди земли (твоей); потому я и пове­ле­ваю тебе: отвер­зай руку твою брату тво­ему, бед­ному тво­ему и нищему тво­ему на земле твоей» (Втор.15:11).

У них есть Мои­сей, но они не слу­шают его. Они не послу­шают и Лазаря, если он вер­нётся из Цар­ства мёрт­вых, чтобы бла­го­вест­во­вать. Об этом и чет­вёр­тая притча – притча о невер­ном упра­ви­теле из 1б‑й главы Еван­ге­лия от Луки и два ком­мен­та­рия к ней.

В притче рас­ска­зы­ва­ется об упра­ви­теле, с кото­рого хозяин неожи­данно потре­бо­вал отчёт. «Тогда упра­ви­тель ска­зал сам в себе: “что мне делать? гос­по­дин мой отни­мает у меня управ­ле­ние домом: копать не могу, про­сить сты­жусь”». И вдруг он вос­кли­цает: «“Знаю, что сде­лать, чтобы при­няли меня в домы свои, когда отстав­лен буду от управ­ле­ния домом”. И, при­звав долж­ни­ков гос­по­дина сво­его, каж­дого порознь, ска­зал пер­вому: “сколько ты дол­жен гос­по­дину моему?” Он ска­зал: “сто мер масла”. И ска­зал ему: “возьми твою рас­писку и садись ско­рее, напиши: пять­де­сят”. Потом дру­гому ска­зал: “а ты сколько дол­жен?” Он отве­чал: “сто мер пше­ницы”. И ска­зал ему: “возьми твою рас­писку и напиши: восемь­де­сят”. И похва­лил гос­по­дин упра­ви­теля невер­ного, что догад­ливо посту­пил; ибо сыны века сего догад­ли­вее сынов света в своём роде» (16:3–8).

Рас­ска­зав эту притчу, Спа­си­тель гово­рит: «И Я говорю вам, при­об­ре­тайте себе дру­зей богат­ством непра­вед­ным» (16:9).

Очень часто из этого чте­ния – осо­бенно в том виде, в каком оно даётся в цер­ков­ном кален­даре, обры­ва­ясь именно на этом стихе – дела­ется вывод о том, что Хри­стос при­зы­вает людей к обману в жизни зем­ной, чтобы обес­пе­чить себе жизнь небес­ную. На самом же деле в Еван­ге­лии от Луки есть два при­ме­ча­ния к этой притче, одно из кото­рых гла­сит: «Вер­ный в малом и во мно­гом верен; а невер­ный в малом неве­рен и во мно­гом. Итак, если вы в непра­вед­ном богат­стве не были верны, кто пове­рит вам истин­ное? И если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?» (16:10–11). Из этого заме­ча­ния совер­шенно ясно, что Хри­стос не за ту методу, кото­рой поль­зо­вался нечест­ный упра­ви­тель. Он прямо гово­рит, что так делать нельзя, поскольку обман в малом сви­де­тель­ствует о том, что и в боль­шом ты тоже можешь обмануть.

И тем не менее Он рас­ска­зы­вает эту притчу и гово­рит: и вы при­об­ре­тайте дру­зей «богат­ством непра­вед­ным» (по-гре­че­ски – «мамо­ной непра­вед­ной»), то есть богат­ством, кото­рое стало вашим идо­лом, кото­рое вы обо­же­ствили, кото­рому вы слу­жили как Богу. Такое богат­ство все­гда непра­ведно, потому что оно сродни идо­ло­слу­же­нию. И, повторю, это может быть богат­ство, выра­жен­ное не только в день­гах, но и в слу­же­нии науке, театру, музыке, живо­писи и т. д.

Так вот: им, этим обо­жеств­лён­ным вами богат­ством (раз­да­вая его), при­об­ре­тайте себе дру­зей.

Уди­ви­тель­ное, потря­са­ю­щее пра­вило: именно тем, в чём вы были языч­ни­ками или языч­ни­цами, при­об­ре­тайте себе дру­зей в Цар­стве Божием! Я знал одного чело­века, кото­рый очень упорно зани­мался довольно ред­ким язы­ком и, в общем, идо­ли­зи­ро­вал свои заня­тия. А потом вдруг отка­зался от науч­ной работы и посвя­тил себя исклю­чи­тельно созда­нию учеб­ни­ков и дру­гих посо­бий по изу­че­нию этого языка – тогда таких посо­бий не суще­ство­вало, и они были необ­хо­димы. Да, в резуль­тате он не полу­чил док­тор­ской сте­пени, но как чело­век он стал дру­гим – исполь­зо­вав во благо именно то, что прежде было его идо­лом. Таких при­ме­ров очень много. И, навер­ное, это какой-то общий путь для хри­стиан. Что делать бога­тому, кото­рому так трудно войти в Цар­ство Небес­ное? При­об­ре­тать себе дру­зей тем, что он обо­жеств­лял, – мамо­ной неправедной.

При­мер того, как это дела­ется, пока­зы­вает Зак­хей. После встречи с Иису­сом в своём доме он гово­рит: «Гос­поди! поло­вину име­ния моего я отдам нищим и, если кого чем оби­дел, воз­дам вчет­веро» (19:8). Зак­хей посту­пает разумно с точки зре­ния биз­не­смена: он не отдаёт всё, он отдаёт поло­вину, у него оста­ётся какое-то богат­ство, кото­рое можно нара­щи­вать, чтобы раз­да­вать и впредь, потому что если отдать всё за один раз, то не будет ника­кой пер­спек­тивы, будет тупик.

Но само по себе непра­вед­ное богат­ство не спа­си­тельно, потому что тот, кто был неве­рен в малом, не будет верен и в боль­шом. Посту­пать так, как посту­пал невер­ный упра­ви­тель, нельзя ни в коем слу­чае! Рас­ска­зы­вая эту исто­рию, Спа­си­тель пока­зы­вает, на какие ухищ­ре­ния идут люди, живу­щие без Бога, чтобы богат­ством при­об­ре­сти дру­зей. И пред­ла­гает нам прин­ци­пи­ально иное обра­ще­ние с богат­ством – делать из наших недо­стат­ков наши же досто­ин­ства. Это совер­шенно осо­бый, уни­каль­ный и дей­стви­тельно хри­сти­ан­ский путь, кото­рый нигде более не предлагается.

Если мы теперь про­чи­таем именно под этим углом зре­ния Еван­ге­лие от Луки от начала до конца, то най­дём и в 3‑й, и в 5‑й, и в 6‑й, и в 11‑й, 12‑й, 14‑й гла­вах самые раз­ные рецепты, как можно рас­по­ря­диться богат­ством. По мень­шей мере десять раз Еван­ге­лие от Луки воз­вра­щает нас к этой теме. Народ спра­ши­вает у Иоанна Кре­сти­теля: «Что же нам делать?» И он гово­рит в ответ: «У кого две одежды, тот дай неиму­щему, и у кого есть пища, делай то же». Вот пер­вый, наи­бо­лее про­стой вари­ант пове­де­ния чело­века, у кото­рого что-то есть. В 5‑й главе, когда речь идёт об апо­сто­лах – сна­чала об Иакове и Иоанне, сыно­вьях Заве­де­е­вых, а затем о Мат­фее, – пред­ла­га­ется дру­гой вари­ант: оста­вить всё – и идти за Иису­сом. Вари­ант, Кото­рый пред­ла­гает Пред­теча, можно назвать мир­ским; вто­рой, кото­рый пред­ла­гает Иисус для апо­сто­лов, – мона­ше­ским: оста­вить всё. К нему Еван­ге­лие воз­вра­щает нас и в 14‑й главе: «Так вся­кий из вас, кто не отре­шится от всего, что имеет, не может быть Моим уче­ни­ком» (14:33).

Дей­стви­тельно, если име­ю­щие не ста­нут как неиме­ю­щие, то они нико­гда не сде­ла­ются хри­сти­а­нами. Мы ста­но­вимся хри­сти­а­нами только тогда, когда пони­маем: то, что мы имеем, нам не нужно. И тогда уже ника­кое богат­ство – ни в смысле интел­лек­ту­аль­ном, ни в смысле денеж­ном – нам не страшно.

Эта же тема зву­чит и в 6‑й главе: «Вся­кому, про­ся­щему у тебя, давай и от взяв­шего твоё не тре­буй назад» (6:30). И дальше сле­дует золо­тое пра­вило: «И как хотите, чтобы с вами посту­пали люди, так и вы посту­пайте с ними» (6:31).

Но 30‑й стих как бы повто­ряет одно место из Нагор­ной про­по­веди в Еван­ге­лии от Мат­фея. Срав­ним эти два места. В Еван­ге­лии от Мат­фея гово­рится: «Про­ся­щему у тебя дай и от хотя­щего занять у тебя не отвра­щайся» (Мф.5:42). Это типично биб­лей­ская парал­лель­ная струк­тура, где вто­рое полу­сти­шие в дру­гих сло­вах, но доста­точно точно повто­ряет пер­вое полу­сти­шие. А в Еван­ге­лии от Луки по-дру­гому: вто­рое полу­сти­шие не повто­ряет, а раз­ви­вает пер­вое: «Вся­кому, про­ся­щему у тебя, давай и от взяв­шего твоё не тре­буй назад» (Лк.6:30). Нам – тем, у кого что-то есть – пред­ла­га­ется пораз­мыш­лять о том, что мы должны сде­лать, чтобы нам хоть и трудно (труд­нее, чем вер­блюду пройти через иголь­ные уши), но всё же воз­можно было войти в Цар­ство Небес­ное. Не про­сто «про­ся­щему давай», но и «не тре­буй назад».

 

О милостыне

В 11‑й главе даётся ещё один ответ и ещё один совет по этому поводу. Обра­ща­ясь к фари­сеям, Иисус гово­рит: «…Ныне вы, фари­сеи, внеш­ность чаши и блюда очи­ща­ете, а внут­рен­ность ваша испол­нена хище­ния и лукав­ства. Нера­зум­ные! не Тот же ли, Кто сотво­рил внеш­нее, сотво­рил и внут­рен­нее? Пода­вайте лучше мило­стыню из того, что у вас есть: тогда всё будет у вас чисто» (11:39–41).

«Пода­вайте лучше мило­стыню», при­чём не про­сто мило­стыню, а из того, что у вас есть. Потому что, ска­жем, сту­денту, кото­рому на про­дукты или на учеб­ники дают деньги папа с мамой, не из чего пода­вать милостыню.

В сле­ду­ю­щей, 12‑й главе есть зна­ме­ни­тая фраза: «Про­да­дите име­ния ваши и давайте мило­стыню. При­го­тов­ляйте себе хра­ни­лища невет­ша­ю­щие, сокро­вище неоску­де­ва­ю­щее на небе­сах, куда вор не при­бли­жа­ется и где моль не съе­дает. Ибо где сокро­вище ваше, там и сердце ваше будет» (12:33–34). Здесь мы, кажется, уже при­бли­жа­емся к серд­це­вине того, что гово­рит по поводу богат­ства Спа­си­тель. Не про­сто про­да­вайте име­ния и вообще то, что у вас есть, но так посту­пайте, чтобы богат­ство ваше нахо­ди­лось там, где сердце ваше. Дру­гими сло­вами, если мы с холод­ным серд­цем (про­сто потому, что счи­таем это нуж­ным) раз­даём или рас­про­даём богат­ство, то это ещё не мило­стыня. Те бан­киры, кото­рые жерт­вуют деньги не потому, что так под­ска­зы­вает им сердце, а потому, что в резуль­тате с них возь­мут меньше нало­гов, делают, конечно, доб­рое дело, но пока ещё не тво­рят мило­стыню. Это то, что может пре­вра­титься в мило­стыню – при­чём в любой момент может, потому что про­ши­бить их глу­хоту на этом пути Бог вла­стен в любое мгно­ве­ние. Грань здесь очень тон­кая: как только вклю­ча­ется сердце, пожерт­во­ва­ние ста­но­вится мило­сты­ней; как только оно выклю­ча­ется, мило­стыня пере­стаёт быть тако­вой. Мы очень чутко должны при­слу­ши­ваться к сво­ему сердцу.

И нако­нец, в послед­ний раз о том же самом идёт речь в 14‑й главе: «Ска­зал же и позвав­шему Его: когда дела­ешь обед или ужин, не зови дру­зей твоих, ни бра­тьев твоих, ни род­ствен­ни­ков твоих, ни сосе­дей бога­тых, чтобы и они тебя когда не позвали, и не полу­чил ты воз­да­я­ния. Но когда дела­ешь пир, зови нищих, увеч­ных, хро­мых, сле­пых, и бла­жен будешь, что они не могут воз­дать тебе, ибо воз­да­ется тебе в вос­кре­се­ние пра­вед­ных» (14:12–14).

Кого же звать на пир? Тех, кто не может сде­лать то же самое! Все­гда, когда я читаю Еван­ге­лие и дохожу до этого места, мне вспо­ми­на­ется, что такое по’­минки, как гово­рят в Воро­неж­ской, Липец­кой, Орлов­ской и дру­гих обла­стях. Именно по’­минки, а не поми’нки. Что такое по’­минки? Это обед, на кото­рый зовут неиму­щих. Дом умер­шего чело­века откры­ва­ется тем, у кого ничего нет: этим бабу­сям и дру­гим нищим и убо­гим, кото­рые тебя нико­гда не позо­вут, потому что у них такой воз­мож­но­сти про­сто не будет. В этом смысле народ­ная память сохра­нила еван­гель­ский прин­цип в своей пер­во­на­чаль­ной чистоте, тогда как мы в горо­дах о нём забыли. Мно­гие ста­рые жен­щины заго­тав­ли­вают на свою смерть поло­тенца, носо­вые платки или ещё что-то, чтобы эти памят­ные вещи раз­да­вали после их смерти, на похо­ро­нах. Это есть хоть и несколько засу­шен­ное, несколько фор­ма­ли­зо­ван­ное, как все­гда в ритуале, но всё-таки пря­мое сле­до­ва­ние еван­гель­скому прин­ципу, о кото­ром я гово­рил. Увы, в нашей жизни мы по раз­ным при­чи­нам ушли от этого обычая.

Послед­ний прин­цип – зови тех, кто не может воз­дать тебе – уко­ре­нён не только в Новом Завете. В Вет­хом Завете о том же гово­рится по мень­шей мере три раза. Во-пер­вых, в книге Иисуса Сираха, ста­ро­ка­но­ни­че­ской, суще­ство­вав­шей не только на гре­че­ском, но и на иврите, гово­рится сле­ду­ю­щее: «Сын мой, не отка­зы­вай в про­пи­та­нии нищему и не утом­ляй ожи­да­нием очей нуж­да­ю­щихся» (Сир.4:1).

В книге Прит­чей Соло­мо­но­вых об этом же гово­рится в 3‑й главе: «Не отка­зы­вай в бла­го­де­я­нии нуж­да­ю­ще­муся, когда рука твоя в силе сде­лать его. Не говори другу тво­ему: “пойди и приди опять, и зав­тра я дам”, когда ты име­ешь при себе. Ибо ты не зна­ешь, что родит гря­ду­щий день» (Притч.3:27–28).

И нако­нец, наи­бо­лее чётко об этом ска­зано в книге Товита, кото­рая тес­ней­шим обра­зом свя­зана с Новым Заве­том; отго­лоски её на каж­дом шагу встре­ча­ются в Нагор­ной про­по­веди: «Из име­ния тво­его пода­вай мило­стыню, и да не жалеет глаз твой, когда будешь тво­рить мило­стыню. Ни от какого нищего не отвра­щай лица тво­его, тогда и от тебя не отвра­тится лиие Божие. Когда у тебя будет много, твори из того мило­стыню, и когда у тебя будет мало, не бойся тво­рить мило­стыню и поне­многу; ты запа­сёшь себе бога­тое сокро­вище на день нужды, ибо мило­стыня избав­ляет от смерти и не попус­кает сойти во тьму»(Тов.4:7–10).

Итак, «и когда у тебя будет мало, не бойся тво­рить мило­стыню и поне­многу». Боль­шин­ству из нас очень важно услы­шать эти биб­лей­ские слова.

14‑я глава Еван­ге­лия от Луки со сло­вами Спа­си­теля о том, кого звать на пир, как бы вен­чает эту тему, тему богат­ства в руках хри­сти­а­нина. При­чём, повто­ряю, богат­ства и мате­ри­аль­ного, и интел­лек­ту­аль­ного. Я не слу­чайно говорю не только о день­гах, но и об интел­лек­ту­аль­ном богат­стве. В нашей стране, где ате­изм цвёл пыш­ным цве­том, была создана орга­ни­за­ция, кото­рой – в таком виде, как у нас – нет и не было ни в одной стране мира, кроме той, что при­ду­мал Джо­на­тан Свифт, – Лапуты. Эта орга­ни­за­ция – Ака­де­мия наук. Учё­ных, кото­рые рабо­тают только ради того, чтобы изу­чать, нет нигде в мире. Вся наука дела­ется в уни­вер­си­те­тах, то есть учё­ные всех стран мира, как бы глу­боко они ни были погру­жены в свою науку, заняты про­фес­сор­ско-пре­по­да­ва­тель­ской дея­тель­но­стью: они отдают свои зна­ния. А у нас появился этот жут­кий монстр – Ака­де­мия наук. Беда в том, что, достиг­нув каких-то высот в своей науке, мно­гие учё­ные ни дня не про­вели в уни­вер­си­тет­ской или какой-то иной ауди­то­рии, они не знают, что зна­чит отда­вать то, что име­ешь. Пре­по­да­ва­тель, отда­вая, посто­янно отры­вает куски от себя, как пели­кан, кото­рый кор­мит детей своей соб­ствен­ной кро­вью, раз­ры­вая грудь. Не слу­чайно пели­кан – сим­вол педа­го­гики. Так и учё­ный, кото­рый зани­ма­ется пре­по­да­ва­тель­ской дея­тель­но­стью, посто­янно отдаёт уче­ни­кам свои нена­пи­сан­ные или почти напи­сан­ные книги и статьи.

 

Непрестанность молитвы

Вто­рая осо­бая тема Еван­ге­лия от Луки – тема непре­стан­но­сти молитвы. В 11 ‑и главе есть заме­ча­тель­ная притча: «…Поло­жим, что кто-нибудь из вас, имея друга, при­дёт к нему в пол­ночь и ска­жет ему: “друг! дай мне взаймы три хлеба, ибо друг мой с дороги зашёл ко мне, и мне нечего пред­ло­жить ему”; а тот изнутри ска­жет ему в ответ: “не бес­по­кой меня, двери уже заперты, и дети мои со мной на постели; не могу встать и дать тебе”. Если, говорю вам, он не вста­нет и не даст ему по дружбе с ним, то по неот­ступ­но­сти его, встав, даст ему, сколько про­сит» (11:5–8).

Об этом же, только дру­гими сло­вами, гово­рится в начале 18‑й главы, в притче о непра­вед­ном судье, «кото­рый Бога не боялся и людей не сты­дился»: «В том же городе была одна вдова, и она, при­ходя к нему, гово­рила: “защити меня от сопер­ника моего”. Но он дол­гое время не хотел. А после ска­зал сам в себе: “хотя я и Бога не боюсь, и людей не сты­жусь, но, как эта вдова не даёт мне покоя, защищу её, чтобы она не при­хо­дила больше доку­чать мне”. И ска­зал Гос­подь: слы­шите, что гово­рит судья непра­вед­ный? Бог ли не защи­тит избран­ных Своих, вопи­ю­щих к Нему день и ночь, хотя и мед­лит защи­щать их?» (18:3–7).

Подобно непра­вед­ному судье, Бог, Кото­рый пра­ве­ден, неужели не защи­тит вопи­ю­щих к Нему день и ночь? Тем, кто непре­станно сту­чит, тем отво­рят. Тем, кто непре­станно про­сит, тем дадут. Это Мат­фей (7:7–8). Этот же стих повто­ря­ется в Еван­ге­лии от Луки (11:9), а две эти притчи пред­став­ляют собой как бы тол­ко­ва­ние стиха: «Сту­чите – и вам отво­рят. Про­сите – и дано вам будет».

Такая молитва «вопи­ю­щих к Нему день и ночь» не может не быть непре­стан­ной. Это слова из 87-го псалма, кото­рый мы читаем на утрене во время шесто­псал­мия: «Гос­поди, Боже спа­се­ния моего! Днём вопию и ночью пред Тобою».

Эта непре­стан­ная молитва свя­зана с каким-то осо­бым горе­нием хри­сти­ан­ского сердца. Иисус гово­рит: «Огонь Я при­шёл низ­весть на землю, и как желал бы, чтобы он уже воз­го­релся!» (12:49).

О каком огне идёт речь? Не о том, кото­рый уни­что­жает, а, конечно, о том огне, о кото­ром гово­рят апо­столы по дороге из Эммауса в Иеру­са­лим после того, как с ними шёл по этой дороге вос­крес­ший, но не узнан­ный ими ещё Спа­си­тель: «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он гово­рил нам на дороге и когда изъ­яс­нял нам Писа­ние?» (24:32).

Вот это горе­ние сердца и есть непре­стан­ная молитва. Без него, без этого горе­ния, ника­кой непре­стан­ной молитвы не будет, будет только непре­стан­ное повто­ре­ние слов, кото­рое совсем не полезно, а, наобо­рот, даже вредно.

Молитва, свя­зан­ная с горе­нием сердца, молитва, кото­рая непре­станна, и вообще молитва – это осо­бая тема Еван­ге­лия от Луки.

Песнь Заха­рии, как по-латыни обычно гово­рят, Benedictus, – заме­ча­тель­ный гимн, с кото­рым отец Иоанна Пред­течи обра­ща­ется к Богу: «И Заха­рия, отец его, испол­нился Свя­того Духа и про­ро­че­ство­вал, говоря: бла­го­сло­вен Гос­подь Бог Изра­и­лев, что посе­тил народ Свой, и сотво­рил избав­ле­ние ему, и воз­двиг рог спа­се­ния нам в дому Давида, отрока Сво­его…» (1:67–69).

«Слава в выш­них Богу!» – поют ангелы в самую ночь Рож­де­ства Хри­стова и поём мы в начале утрени перед шестопсалмием.

«Ныне отпу­ща­еши» – молитва Симеона Бого­при­имца, кото­рая зву­чит во время каж­дой вечерни и как-то осо­бенно – во время все­нощ­ного бде­ния, посвя­щён­ного празд­нику Сре­те­ния, потому что именно в этот день обра­тился к Богу с молит­вой Симеон Богоприимец.

Нако­нец: «Радуйся, Бла­го­дат­ная! Гос­подь с Тобою, бла­го­сло­венна Ты между женами!» Эти слова тоже из Еван­ге­лия от Луки. Можно умно­жать при­меры молит­вен­ных тек­стов. Всё Еван­ге­лие от Луки напол­нено духом молитвы.

Пока­я­ние

К Иисусу при­хо­дят люди и рас­ска­зы­вают о гали­ле­я­нах, кровь кото­рых Пилат сме­шал с жерт­вами их, то есть, веро­ятно, велел их убить во время совер­ше­ния жерт­во­при­но­ше­ния. Иисус ска­зал им на это: «…Дума­ете ли вы, что эти гали­ле­яне были греш­нее всех гали­леян, что так постра­дали? Нет, говорю вам; Но если не пока­е­тесь, все так же погиб­нете. Или дума­ете ли, что те восем­на­дцать чело­век, на кото­рых упала башня Сило­ам­ская и побила их, винов­нее были всех живу­щих в Иеру­са­лиме? Нет, говорю вам; но если вы не пока­е­тесь, все так же погиб­нете» (13:2–5).

Мы очень часто гово­рим, осо­бенно теперь, что Бог нака­зы­вает, что несча­стье – это нака­за­ние, кото­рое Он посы­лает за грехи. Но здесь Спа­си­тель прямо гово­рит: неужели они были греш­нее всех, эти восем­на­дцать чело­век, на кото­рых упала башня, или эти гали­ле­яне, кото­рых убил Пилат? Нет, они были такие же, как дру­гие. Но если не пока­е­тесь, вы погиб­нете так же… Бог не нака­зы­вает несча­стьем, но чело­век, уходя от Бога, как бы «обес­то­чи­вает» себя, оста­ётся без Его помощи. Всмот­ри­тесь в судьбы погиб­ших и пой­мите, что на самом деле это ваша судьба. Вот что гово­рит Спа­си­тель: люди погибли совсем не потому, что Бог хотел их нака­зать. Они погибли по дру­гой при­чине – они сами себя лишили помощи Божией, отре­зали себя от Бога.

Без­условно, если мы дадим себе зарок: вот кран, вот вода, но мы пить не будем, – то в конце кон­цов умрём. То же про­ис­хо­дит в наших вза­и­мо­от­но­ше­ниях с Богом: вот Он, Гос­подь, Он с нами, а мы созна­тельно отка­зы­ва­емся от Его помощи, рубим связь между собой и Богом – ив резуль­тате погибаем.

Или, ска­жем, у меня теле­фон, я могу позво­нить кому угодно. Но я беру нож­ницы, пере­ре­заю про­вод, и всё – теле­фон замол­кает. Мне теперь уже никто не позво­нит – не потому, что я пло­хой, не потому, что тот, кто может мне позво­нить, хочет нака­зать меня мол­ча­нием, но только по одной при­чине: я сам пере­ре­зал провод.

Это дей­стви­тельно очень сложно и в то же время очень просто.

Иллю­стра­ция к двум исто­риям, при­ве­дён­ным в начале 13‑й главы, – притча о блуд­ном сыне (15‑я глава). Блуд­ный сын, уходя от отца, сам рвёт с ним связь. И теперь только он сам может вер­нуться, потому что у него есть сво­бод­ная воля. В тот момент, когда он пой­мёт, что ему надо воз­вра­щаться, когда он сде­лает хотя бы пер­вые шаги в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии (ведь что такое пока­я­ние? это шува, пово­рот!), – вот тогда отец сам выбе­жит ему навстречу. Сын сочи­нил слова, с кото­рыми он хотел обра­титься к отцу, но даже не успел их ска­зать; отец уже всё понял, отец сам выбе­жал к нему навстречу!

Но для того, чтобы отец выбе­жал к нему, сыну всё-таки надо было сде­лать пово­рот, надо было самому «почи­нить теле­фон». Это очень важно понять.

Итак, четыре темы для раз­мыш­ле­ния во время поста пред­ла­гает нам Еван­ге­лие от Луки: мило­стыня, молитва, горе­ние и пока­я­ние. И, навер­ное, не слу­чайно к посту мы при­хо­дим, читая именно Еван­ге­лие от Луки. Нигде так подробно не гово­рится о мило­стыне, нигде нам не даются на этот счёт советы на все слу­чаи, не при­во­дятся самые раз­ные вари­анты. Нигде больше (я имею в виду четы­рёх еван­ге­ли­стов) не гово­рится о непре­стан­ной молитве, о горе­нии. И нако­нец, без притчи о блуд­ном сыне и без этих двух при­ме­ров о башне Сило­ам­ской и о гали­ле­я­нах, уби­тых по при­казу Пилата, мы бы не знали, что такое пока­я­ние. Не слу­чайно же гово­рит Амвро­сий Медио­лан­ский, что притча о блуд­ном сыне – это Еван­ге­лие внутри Еван­ге­лия, «еван­гель­шее из Еван­ге­лий» – так, навер­ное, можно пере­ве­сти его выра­же­ние на рус­ский язык.

При­ме­ни­тельно к теме поста 18‑я глава Еван­ге­лия от Луки содер­жит притчу о мытаре и фари­сее, в кото­рой я хотел бы обра­тить осо­бое вни­ма­ние на стих: «Мытарь же, стоя вдали, не смел даже под­нять глаз на небо; но, уда­ряя себя в грудь, гово­рил: “Боже! Будь мило­стив ко мне греш­нику!”» (18:13).

Уда­ряя себя в грудь… То есть в молитве мытаря участ­вует не только сердце, но и само тело. В еврей­ском языке есть слово нефеш – душа, но это не душа по Пла­тону, бес­те­лес­ная, с какими-то кры­лыш­ками неви­ди­мыми, а то, что живёт жиз­нью, Нераз­рыв­ной с жиз­нью тела, то, что не мыс­лится вне тела. Не слу­чайно мы верим не про­сто в какое-то абстракт­ное вос­кре­се­ние, а в вос­кре­се­ние тела, вос­кре­се­ние плоти.

Это очень важно понять: тело не может не при­ни­мать уча­стия в духов­ной жизни, не может жить своей жиз­нью и, ска­жем, поедать кот­летки в то время, как дух будет молит­венно пред­сто­ять перед Богом. Это не зна­чит, что мы должны абсо­лютно точно выпол­нять все пред­пи­са­ния Визан­тий­ского устава. Но это зна­чит, что в тече­ние недель, при­го­то­ви­тель­ных к Вели­кому посту, мы обя­за­тельно должны обсу­дить на испо­веди со своим духов­ни­ком или с тем свя­щен­ни­ком, к кото­рому обычно ходим, как именно мы должны совер­шить пост, то есть опре­де­лить ту сте­пень уча­стия тела в нашей жизни духов­ной, без кото­рой пост теряет вся­кий смысл.

Нужно понять, что пост – это не риту­аль­ное воз­дер­жа­ние, как было у языч­ни­ков, как это есть в дру­гих рели­гиях: пост ничего общего не имеет с риту­аль­ным воз­дер­жа­нием. Пост – это время пере­де­лы­ва­ния души. А пере­де­лать душу, не каса­ясь тела, невоз­можно, потому что они нераз­де­лимы, потому что они живут общей жиз­нью. Пере­де­лы­вая душу, мы должны заняться и пере­де­лы­ва­нием тела. Надо, чтобы тела тоже кос­ну­лась эта работа. Вот что такое телес­ный пост.

В Еван­ге­лии от Луки осво­бож­де­ние от гре­хов­но­сти мыс­лится как выздо­ров­ле­ние боль­ного. Встреча со Хри­стом – как исце­ле­ние от греха. При­ме­ров тому много. Жен­щина с ала­васт­ро­вым сосу­дом миро, кото­рая при­хо­дит, чтобы про­лить это миро на голову и ноги (по-раз­ному у раз­ных еван­ге­ли­стов) Иисуса. Она греш­ница, под­чёр­ки­вает Еван­ге­лие от Луки. И в этой встрече ей про­ща­ются её грехи.

Зак­хей, встре­чая Спа­си­теля, исце­ля­ется. Бла­го­ра­зум­ный раз­бой­ник на кре­сте полу­чает исце­ле­ние, выздо­ров­ле­ние. Как боль­ной рас­ста­ётся с болез­нью, так и он – со сво­ими гре­хами: «Ныне будешь со Мною в раю». Блуд­ный сын и, нако­нец, жен­щина, взя­тая во время сви­да­ния с любов­ни­ком (Ин.8:3–11). Эта притча пер­во­на­чально была в Еван­ге­лии от Луки, в 21‑й главе, после 38-го стиха, – зна­чит, это тоже часть Еван­ге­лия от Луки. «Иди и впредь не греши», – гово­рит ей Спа­си­тель. В этом «впредь» содер­жится глав­ное в Бла­гой Вести о пока­я­нии. Пока­я­ние не есть наше заяв­ле­ние о гре­хов­но­сти. Пока­я­ние все­гда свя­зано с даром от Хри­ста, Кото­рый даёт нам силы впредь не повто­рять то, с чем мы при­шли к Нему или даже с чем нас при­вели к Нему.

Встреча со Хри­стом – это все­гда выздо­ров­ле­ние, это все­гда исце­ле­ние. Не слу­чайно в нашей литур­ги­че­ской прак­тике встреча со Спа­си­те­лем в таин­стве пока­я­ния срав­ни­ва­ется с при­хо­дом во вра­чеб­ницу: «При­шел еси во вра­чеб­ницу, да не исце­лен не оти­деши». По всему Еван­ге­лию крас­ной нитью про­хо­дит идея, что не здо­ро­вые имеют нужду во враче, а боль­ные. Это три­жды повто­рено в Еван­ге­лиях (Мф.9:12; Мк.2:17; Лк.5:31). Всё Еван­ге­лие от Луки – как бы ком­мен­та­рий к этой теме. Дело не в том, что Лука как-то по-дру­гому опи­сы­вает Спа­си­теля, а в том, что через каж­дое Еван­ге­лие Сам Хри­стос нам гово­рит что-то особенное.

 

Евангелие нищих

Раз­мыш­ляя об осо­бен­но­стях Еван­ге­лия от Луки, мы уви­дели, что осо­бое место отво­дится в нём теме богат­ства. Ещё раз под­черк­нём: бога­тый – это не про­сто чело­век с день­гами, а тот, у кого есть что отдавать.

Но особо ска­зано в этом Еван­ге­лии и о нищих. Еван­ге­лие от Луки – в рав­ной сте­пени Еван­ге­лие бога­тых и Еван­ге­лие нищих. Не тех бед­ных, кото­рые, как гово­рят, пере­би­ва­ются с хлеба на квас, а именно нищих. В гре­че­ском языке есть слова пэ’нэс – «бед­ный чело­век» и пто­хо’с – «нищий». Пер­вый – это тот, у кого не хва­тает хлеба, денег, еды, пло­хое жильё и т. д. А вто­рой – тот, у кого вообще ничего нет. Еван­ге­лие от Луки посвя­щено именно таким – не бед­ным, а нищим. Если в Еван­ге­лии от Мат­фея про­по­ведь Иисуса начи­на­ется сло­вами «Бла­женны нищие духом», то у Луки (в пере­воде епи­скопа Кас­си­ана Без­об­ра­зова) – «Бла­женны нищие». Про­сто нищие! Бла­женны те, у кого нет ничего сво­его, у кого всё, что есть, – от Бога. И ещё до Нагор­ной про­по­веди, про­по­ве­дуя в суб­боту в сина­гоге Наза­рета, Иисус гово­рит, опи­ра­ясь на про­ро­че­ство Исайи о Бла­гой Вести, обра­щён­ное к нищим: «Он (Бог) пома­зал Меня, – читает Он Исайю, – бла­го­вест­во­вать нищим» (Лк.4:18).

Есть ещё одно место у еван­ге­ли­ста Луки, где зву­чит та же мысль. Когда уче­ники от имени Иоанна Кре­сти­теля спра­ши­вают Иисуса, Тот ли Он, Кому должно прийти, Он отве­чает; «…пой­дите, ска­жите Иоанну, что вы видели и слы­шали: сле­пые про­зре­вают, хро­мые ходят, про­ка­жён­ные очи­ща­ются, глу­хие слы­шат, мёрт­вые вос­кре­сают, нищие бла­го­вест­вуют» (Лк.7:22). Так в Сино­даль­ном пере­воде, а на самом деле конец стиха нужно было бы пере­ве­сти как «нищим воз­ве­ща­ется Бла­гая Весть» – этими сло­вами Иисус ещё раз напо­ми­нает о про­ро­че­стве Исайи и о том, что оно испол­ня­ется в Нём.

И Бого­ро­дица ещё до рож­де­ния Спа­си­теля воз­даёт бла­го­дар­ность Богу за то, что Он «воз­нёс сми­рен­ных; алчу­щих испол­нил благ, а бога­тя­щихся отпу­стил ни с чем» (Лк.1:52–53).

Если в мире есть бога­тые, то есть и нищие. Но важно, чтобы и бога­тые тоже почув­ство­вали себя нищими – почув­ство­вали, что у них самих ничего нет, а то, что есть, – это не их, а Божие, дан­ное Богом. Тогда у них появится осо­знан­ная потреб­ность отда­вать то, что у них есть.

 

Евангелие женщин

Еван­ге­лие от Луки – это ещё и Еван­ге­лие жен­щин. Нигде в Новом Завете не при­сут­ствует так много жен­щин, как в этом, тре­тьем Еван­ге­лии. Это черта элли­ни­сти­че­ской куль­туры того вре­мени: греки уже допу­стили жен­щину в обще­ствен­ную жизнь, тогда как в Пале­стине она оста­ётся мало­за­мет­ной. А у Луки при­сут­ствие жен­щин очень заметно.

Прежде всего это Матерь Божия. Ей посвя­щены пер­вые главы – Бла­го­ве­ще­ние, Её путе­ше­ствие в Нагор­ную страну, в город Иудин, посе­ще­ние дома Заха­рии, где Она оста­ётся на три месяца. Ещё одна жен­щина – Ели­са­вета, мать Иоанна Пред­течи. Затем – про­ро­чица Анна, дочь Фану­и­лова, кото­рая вме­сте с Симео­ном Бого­при­им­цем встре­чает Мла­денца Иисуса в храме (Сре­те­ние), хва­лит Бога и про­ро­че­ствует о Мла­денце, говоря о Нём нахо­дя­щимся в храме. Очень важно заме­тить фигуру про­ро­чицы Анны на иконе «Сре­те­ние Гос­подне», где она обычно изоб­ра­жена рядом с Симео­ном, и Мария с Иоси­фом пере­дают Мла­денца для бла­го­сло­ве­ния Симеону и Анне.

Нако­нец, Марфа и Мария, к кото­рым Иисус при­хо­дит в Вифа­нию. Марфа при­ни­мает Его в своём доме, а Мария сидит у ног Иису­со­вых и слу­шает, что Он гово­рит. С точки зре­ния Тал­муда, в кото­ром ска­зано, что муд­рость жен­щины – в вере­тене, это почти скан­дал: уча­стие жен­щины в бого­слов­ских раз­го­во­рах, с точки зре­ния пра­во­вер­ного иудея, абсо­лютно недопустимо.

В Еван­ге­лии от Луки мы нахо­дим притчу о поте­рян­ной драхме (жен­щина теряет одну из десяти драхм, а потом ищет её). Она как бы допол­няет притчу о закваске, кото­рую жен­щина кла­дёт в тесто, – эта притча есть и в Еван­ге­лии от Луки, и в Еван­ге­лии от Мат­фея. Итак, жен­ская тема в Еван­ге­лии от Луки – не прин­ци­пи­ально новая, но здесь она подчёркнута.

И Марфу, и Марию мы встре­чаем не только у Луки, но и в Еван­ге­лии от Иоанна. Когда уми­рает Лазарь, Иисус при­хо­дит в Вифа­нию к Марфе с Марией. Именно отсюда, из этого тек­ста, ста­но­вятся ясны роль и место каж­дой из них.

Часто думают: какая моло­дец Мария – сидит у ног Иисуса и слу­шает Его слово. А Марфа, вме­сто того чтобы ловить каж­дое слово Спа­си­теля, хло­по­чет по хозяйству!

Но из Еван­ге­лия от Иоанна мы узнаём об этих двух сест­рах нечто более важ­ное… Умер их брат Лазарь. Иисус при­хо­дит к ним в деревню. «Марфа, услы­шавши, что идёт Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома» (Ин.11:20). Та самая Мария, кото­рая сидела у ног Хри­ста, вни­мая каж­дому Его слову, про­сто пла­чет. Она сра­жена скор­бью, но из этой скорби ничего не вырас­тает. Марфа же гово­рит Иисусу: «Гос­поди! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой; но и теперь знаю, что чего Ты попро­сишь у Бога, даст Тебе Бог. Иисус гово­рит ей: вос­крес­нет брат твой. Марфа ска­зала Ему: знаю, что вос­крес­нет в вос­кре­се­ние, в послед­ний день» (Ин.11:21–24).

Она два­жды про­из­но­сит слово «знаю». Иисус в ответ на это гово­рит: «Я есмь вос­кре­се­ние и жизнь; веру­ю­щий в Меня, если и умрёт, ожи­вёт. И вся­кий живу­щий и веру­ю­щий в Меня не умрёт вовек. Веришь ли сему?» (Ин.11:25–26).

И вдруг Марфа, та самая Марфа, кото­рая в Еван­ге­лии от Луки гре­мит посу­дой, вос­кли­цает: «Верую!» Она совер­шила тот про­рыв к Богу, к вере, кото­рый в дан­ный момент ока­зался невоз­мож­ным для Марии…

Мы все много знаем о Боге, но часто при этом мало верим. Более того, чем больше знаем, тем меньше верим. Хло­по­ту­нья Марфа сде­лала шаг, кото­рый не в силах была сде­лать молит­вен­ница Мария: шаг от зна­ния о Боге к вере в Него.

Веро­ятно, каж­дый из нас дол­жен пройти путём Марфы. Путь этот очень сло­жен, но Марфа про­хо­дит его, может быть, именно потому, что, когда Спа­си­тель при­шёл к ней в дом, она поду­мала, что прежде всего Его надо накор­мить. А мы очень часто посту­паем наобо­рот: хотим прежде всего вни­мать Хри­сту и забы­ваем о том, что Спа­си­тель гово­рит: «…Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаж­дал – и вы напо­или Меня…» (Мф.25:35).

Вот это и сде­лала Марфа. Её уко­ре­нён­ность в реаль­ной жизни и дала ей мисти­че­скую силу прийти от зна­ния о Боге «по книжке» к реаль­ной вере в Бога, к реаль­ной встрече с Ним. Важно понять, после каких слов Марфа, отка­зы­ва­ясь от сво­его «я знаю», вос­кли­цает: «Я верую!» Вспом­ним, она гово­рит: «Знаю, что вос­крес­нет в вос­кре­се­ние». Хри­стос отве­чает на это: «Я есмь вос­кре­се­ние». Вот тут-то Марфа и вос­кли­цает: «Верую!» Она выка­зы­вает убеж­дён­ность и веру не в какое-то абстракт­ное вос­кре­се­ние (как у Н.Н. Фёдо­рова – люди вос­крес­нут, но Хри­стос тут ока­зы­ва­ется не при­чём), а в вос­кре­се­ние во Хри­сте, через лич­ную встречу с Ним. Только такое вос­кре­се­ние при­во­дит от зна­ния о Боге к вере в Бога.

Очень часто люди не веруют только по одной при­чине: они про­чи­тали массу книг, всё выучили, как-то систе­ма­ти­зи­ро­вали в уме, в памяти, – но Сам Хри­стос ока­зался где-то «на полях» этого зна­ния. А вот Марфа чув­ствует, что дело не в «тех­нике» или «меха­низме» вос­кре­се­ния, а про­сто во Хри­сте. В этом Чело­веке, Кото­рый стоит перед ней и гово­рит стран­ные на пер­вый взгляд слова: «Аз есмь вос­кре­се­ние» («вос­кре­се­ние – это Я»).

Таким обра­зом, и Еван­ге­лие от Иоанна (в 4‑й главе кото­рого, доба­вим, Иисус бесе­дует с сама­рян­кой у колодца) тоже можно назвать Еван­ге­лием жен­щин. Как и Еван­ге­лие от Мат­фея, где на пер­вой же стра­нице, в родо­слов­ной Иисуса, среди муж­ских имён упо­мя­нуты четыре жен­ских: Зара, Фамарь, Рахава и Руфь. Каза­лось бы, с точки зре­ния иудей­ской тра­ди­ции это невоз­можно – жен­ское имя в родо­слов­ной. Но тем не менее жен­щины названы – и не слу­чайно! – на пер­вой стра­нице Нового Завета. Однако в боль­шей сте­пени именно Еван­ге­лие от Луки явля­ется Еван­ге­лием жен­щин. Здесь жен­ская тема как бы выдви­нута на перед­ний план. Когда мы отме­чаем какие-то осо­бен­но­сти того или иного Еван­ге­лия, это не зна­чит, что того же вовсе нет в дру­гих Еван­ге­лиях. Оно там есть, но не так ярко выде­лено – вот и вся разница.

 

Евангелие детей

Еван­ге­лие от Луки – это ещё и Еван­ге­лие детей. Именно здесь мы читаем о том, что Пред­теча, ещё не родив­шийся, пля­шет во чреве своей матери, раду­ясь тому, что Матерь Божия и Мла­де­нец Иисус, тоже ещё не родив­шийся, при­шли к ним. Пред­теча, пля­шу­щий во чреве матери, – это совер­шенно уди­ви­тель­ный образ в Новом Завете, уди­ви­тель­ный знак того, что жизнь чело­ве­че­ская начи­на­ется ещё до рождения.

В Вет­хом Завете царь Давид пля­шет перед ков­че­гом, а в Новом Завете Пред­теча пля­шет перед Мате­рью Божией, кото­рая с пер­вых веков хри­сти­ан­ской Церкви име­ну­ется в гим­но­гра­фии Ков­че­гом Нового Завета. «Радуйся, свя­тых боль­шая, радуйся, Ков­чеже, позла­щён­ный духом», – так гово­рится в визан­тий­ском ака­фи­сте. «Молись за нас, Ков­чег Завета», – гово­рит латин­ская лита­ния. В тра­ди­ции Восточ­ной Церкви (в мень­шей сте­пени – Запад­ной) Матерь Божия вос­при­ни­ма­ется как Ков­чег Завета для нас.

Мла­денца Иисуса в яслях и две­на­дца­ти­лет­него Иисуса в храме мы встре­чаем только в Еван­ге­лии от Луки.

Спа­си­тель бла­го­слов­ляет детей. Эта сцена есть у всех трёх синоп­ти­ков – Мат­фея, Марка и Луки, но в Еван­ге­лии от Луки ей пред­ше­ствуют сцены, о кото­рых шла речь выше: пля­шу­щий во чреве матери Пред­теча, Хри­стос в яслях и две­на­дца­ти­лет­ний Иисус в храме.

 

Евангелие молитв, храма и Церкви

Еван­ге­лие от Луки – это Еван­ге­лие молитв. Именно здесь под­чёр­ки­ва­ется, как молится Сам Хри­стос. Именно здесь уче­ники про­сят Иисуса: Гос­поди, научи нас молиться. Именно Еван­ге­лие от Луки содер­жит такие уди­ви­тель­ные молит­вен­ные тек­сты, как «Ныне отпу­ща­еши», или «Бла­го­сло­вен Бог» или «Вели­чит душа Моя Гос­пода». Именно в этом Еван­ге­лии когда совер­ша­ется чудо Бого­воз­не­се­ния, сви­де­тели его начи­нают хва­лить и сла­вить Бога. Эти слова хвалы вообще харак­терны для Еван­ге­лия от Луки.

Коль скоро Еван­ге­лие от Луки – это Еван­ге­лие молитв, а место молитв – это храм, то тре­тье Еван­ге­лие, веро­ятно, можно назвать и Еван­ге­лием храма, потому что здесь бук­вально с пер­вых и до послед­них строк посто­янно упо­ми­на­ется храм. Пер­вая сцена Еван­ге­лия от Луки про­ис­хо­дит в храме. И в конце Еван­ге­лия мы тоже ока­зы­ва­емся в храме: именно здесь после воз­не­се­ния Иисуса пре­бы­вают Его уче­ники, про­слав­ляя и бла­го­слов­ляя Господа.

В храме две­на­дца­ти­лет­ний Иисус гово­рит с учи­те­лями. В храм при­хо­дят для молитвы мытарь и фари­сей. В храме пре­бы­вает Бог. Храм потому место молитвы, что это место при­сут­ствия Хри­стова в нашем мире, место при­сут­ствия Божия. Но Хри­стос пред­ла­гает нам новый храм, неру­ко­твор­ный – Его Цер­ковь, кото­рая рас­про­стра­нена по всему миру. Ока­зы­ва­ется, храм не только в Иеру­са­лиме, он везде, где «двое или трое собраны во имя Моё» (Мф.18:20). И потому Еван­ге­лие от Луки – не только Еван­ге­лие храма, но и Еван­ге­лие Церкви. Это Еван­ге­лие, где о Церкви гово­рится больше всего и яснее всего Так, именно у Луки две­на­дцать уче­ни­ков Иису­со­вых посто­янно назы­ва­ются апо­сто­лами, тогда как у Мат­фея и Марка они названы про­сто «две­на­дцать» или «уче­ники». В Еван­ге­лиях от Мат­фея и от Иоанна слово «апо­столы» упо­треб­лено лишь по одному разу, у Марка – два раза. А у Луки шесть раз упо­треб­ля­ется слово «апо­столы»: Под­чёрк­нуто, что две­на­дцать – не про­сто уче­ники, это апо­столы. «Апо­стол» – слово гре­че­ское, это пере­вод еврей­ского слова, обо­зна­ча­ю­щего послан­ника, кото­рому посы­ла­ю­щий не про­сто пору­чает кон­крет­ную мис­сию, а пере­дает всю пол­ноту сво­его «я», всю пол­ноту вла­сти. Это послан­ник, при­ни­мая кото­рого, мы как бы при­ни­маем послав­шего его. Спа­си­тель пол­но­стью пере­даёт апо­сто­лам Свою власть, власть «вязать и разрешать».

«Дана Мне вся­кая власть на небеси и на земли», – читаем мы слова Иисуса в послед­нем зачале Еван­ге­лия от Мат­фея. И с этими сло­вами можно сопо­ста­вить 10‑ю главу того же Еван­ге­лия, где Иисус, при­звав две­на­дцать, «дал им власть». Так вот, власть, кото­рая дана апо­сто­лам, – вся власть.

В Еван­ге­лии от Луки слово «апо­столы» ста­но­вится клю­че­вым. Власть апо­столь­ская – это власть епи­скоп­ская. Это та бла­го­дать, кото­рая даёт её носи­те­лям силы быть стро­и­те­лями Церкви. Бла­го­даря им Цер­ковь и Дух Свя­той в ней про­дол­жают жить и дей­ство­вать. Мы знаем, что если бы епи­ско­пов не оста­лось, исто­рия Церкви пре­рва­лась бы, как это про­изо­шло, напри­мер, в Алба­нии, где во вре­мена Энвера Ходжи Цер­ковь пре­кра­тила своё существование.

Есть еще одно выра­же­ние в Еван­ге­лии от Луки, кото­рое, как мне кажется, очень тесно свя­зано с темой цер­ков­но­сти. Это выра­же­ние «на каж­дый день». «Хлеб наш насущ­ный даждь нам днесь (сего­дня. – Г.Ч.)», – про­из­но­сим мы, читая молитву «Отче наш» по тек­сту Еван­ге­лия от Мат­фея, и «Пода­вай нам на каж­дый день» – по Еван­ге­лию от Луки. Жизнь Церкви не пре­ры­ва­ется ни на один день. Это жизнь, кото­рая про­те­кает еже­дневно – на каж­дый день.

«Еже­дневно» (на каж­дый день) – одно из клю­че­вых слов именно в Еван­ге­лии от Луки, потому что это Еван­ге­лие Церкви. Жизнь в Церкви сохра­ня­ется только тогда, когда она не пре­ры­ва­ется ни на один день.

Театр, боль­ницу, инсти­тут можно закрыть на ремонт, вре­менно лик­ви­ди­ро­вать, рас­пу­стить, а потом снова открыть. С Цер­ко­вью этого быть не может. Исто­рия Церкви со вре­мени Спа­си­теля и доныне – это все дни, не исклю­чая ни одного. Но жизнь Церкви – это не про­сто жизнь каж­дый день, это каж­до­днев­ный труд, каж­до­днев­ная работа, пере­де­лы­ва­ние самого себя и воз­де­лы­ва­ние того поля, кото­рое нам дове­рено. «Возьми крест свой и сле­дуй за Мною», – гово­рит Иисус. Иными сло­вами, посто­янно, каж­до­дневно иди за Мною, будь со Мною в радо­сти и страдании.

В Еван­ге­лиях от Мат­фея и от Марка рас­ска­зано о бес­плод­ной смо­ков­нице: «Поутру же, воз­вра­ща­ясь в город, взал­кал. И уви­дев при дороге одну смо­ков­ницу, подо­шёл к ней и, ничего не найдя на ней, кроме одних листьев, гово­рит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смо­ков­ница тот­час засохла» (Мф.21:18–19).

Здесь эта притча не про­сто рас­ска­зана – она как бы пока­зана нам Спа­си­те­лем. Вес­ной, в пер­вые дни недели, кото­рую позже будут назы­вать Страст­ной, пло­дов на смо­ков­нице не бывает, «ещё не время было соби­ра­ния смокв», – под­чёр­ки­вает еван­ге­лист (Мк.11:13). Но в это время, ран­ней вес­ной, уже появ­ля­ются почки, из кото­рых потом раз­ви­ва­ются плоды. Поэтому, как и вся­кий наблю­да­тель­ный чело­век, Иисус, взгля­нув на смо­ков­ницу, опре­де­ляет, будут ли на ней плоды. Иными сло­вами, Он про­клял смо­ков­ницу не за то, что на ней нет пло­дов сего­дня, а за то, что их не будет потом, в будущем.

Когда еван­ге­лист пишет: «взал­кал… пошёл… ничего не нашёл, кроме листьев» (Мк.11:12–13), то он гово­рит нам не о том, что Иисус захо­тел есть, но о том, что Он взал­кал видеть смо­ков­ницу – каж­дого и каж­дую из нас – пло­до­но­ся­щей. И, уви­дев, что она не будет пло­до­но­сить, про­клял её. Нам пока­зано: до тех пор мы можем жить, пока при­но­сим плоды.

А в Еван­ге­лии от Луки эта притча уже не пока­зана, а рас­ска­зана. Иисус рас­ска­зы­вает о смо­ков­нице, на кото­рой нет пло­дов. Хозяин ска­зал вино­гра­дарю: «…“Вот, я тре­тий год при­хожу искать плода на этой смо­ков­нице и не нахожу; сруби её: на что она и землю зани­мает?” Но он ска­зал ему в ответ: “гос­по­дин, оставь её и на этот год, пока я око­паю её и обложу наво­зом: не при­не­сёт ли плода; если же нет, то в сле­ду­ю­щий год сру­бишь её”» (Лк.13:7–9).

Та же самая притча, но здесь работ­ник в саду про­сит хозя­ина не рубить сего­дня – может быть, смо­ков­ница ещё при­не­сёт плоды. В рус­ском вари­анте Еван­ге­лия ска­зано: «в сле­ду­ю­щий год сру­бишь». В гре­че­ском же ори­ги­нале напи­сано: «а если не при­не­сёт – сру­бишь». А когда – неиз­вестно, может быть, через два­дцать, трид­цать, сорок лет… В будущем.

Веро­ятно, мис­сия свя­того в этом мире, среди нас, в том и заклю­ча­ется, чтобы око­пать и удоб­рить эту бес­плод­ную смо­ков­ницу и про­сить Хозя­ина вино­град­ника, то есть Бога, не рубить её сего­дня. Быть может, она при­не­сёт плоды – не теперь, так в будущем.

Пока­зан­ная у Марка и Мат­фея притча у Луки рас­ска­зана как бы с пер­спек­ти­вой на буду­щее. Цер­ковь – это еже­днев­ная и систе­ма­ти­че­ская работа, дабы тот, кто «не при­но­сит плода» сего­дня, всё же при­нёс его когда-нибудь.

Тема очень важ­ная. Вспом­ним, Пред­теча гово­рит о том, что вся­кое дерево, кото­рое не при­но­сит плода, сру­бают. По плоду позна­ётся дерево, гово­рит Иисус: «Нет доб­рого дерева, кото­рое при­но­сило бы худой плод; и нет худого дерева, кото­рое при­но­сило бы плод доб­рый. Ибо вся­кое дерево позна­ётся по плоду сво­ему; потому что не соби­рают смокв с тер­нов­ника и не сни­мают вино­града с кустар­ника» (Лк.6:43–44).

И вот мы видим дерево, кото­рое пока что не при­но­сит плода, но есть надежда, что при­не­сёт его в буду­щем. Здесь пер­спек­тива, буду­щее Церкви и её чле­нов высве­чи­ва­ется как-то осо­бенно ярко, хотя в буду­щее Церкви обра­щены и все осталь­ные Евангелия.

Важно отме­тить ещё один момент. Именно в Еван­ге­лии от Луки с самого начала, с пер­вых строк гово­рится о том, что Гос­подь – Спа­си­тель. «…Ныне родился в городе Дави­до­вом Спа­си­тель…» – воз­ве­щают ангелы, обра­ща­ясь к пас­ту­хам. Три­жды гово­рит о спа­се­нии Заха­рия в своём пес­но­пе­нии. О спа­се­нии гово­рит и Симеон Бого­при­и­мец: «Ибо видели очи мои спа­се­ние Твоё, кото­рое Ты уго­то­вал перед лицем всех людей» (Лк.2:30–31). О спа­се­нии и Спа­си­теле гово­рит и Матерь Божия в своём гимне: «Вели­чит душа Моя Гос­пода, и воз­ра­до­вался дух Мой о Боге, Спа­си­теле Моём» (Лк.1:46–47). «Ныне при­шло спа­се­ние Дому сему», – гово­рит Иисус, придя в гости к Зак­хею (Лк.19:9).

Зна­чит, не слу­чайно Еван­ге­лие Церкви сфо­ку­си­ро­вано на теме спа­се­ния. Для того и суще­ствует в этом мире Цер­ковь для того и дей­ствует еже­дневно, чтобы мы спас­лись, чтобы через неё Иисус про­тя­ги­вал нам руку спа­се­ния. Хри­стос про­тя­ги­вает её не тем, кто этого достоин, а тем, кто Его ждёт. Об этом гово­рится и в Еван­ге­лии от Мат­фея, в 8‑й главе, когда Иисус исце­ляет сына (или слугу) капер­на­ум­ского сот­ника Иисус исце­ляет этого маль­чика, хотя сот­ник вос­кли­цает: «Гос­поди, я недо­стоин, чтобы Ты вошёл под кров мой» (Мф.8:8). А когда эта исто­рия рас­ска­зы­ва­ется в Еван­ге­лии от Луки, под­чёр­ки­ва­ется, что евреи, кото­рые при­шли к Хри­сту хло­по­тать за сот­ника, «про­сили Его убе­ди­тельно, говоря: он достоин, чтобы Ты сде­лал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам сина­гогу» (Лк.7:4–5). И в то время, когда люди вокруг гово­рят, что он достоин и поэтому ему надо помочь, сам сот­ник, «когда Он неда­леко уже был от дома… при­слал к Нему дру­зей – ска­зать Ему: не тру­дись, Гос­поди! ибо я недо­стоин…» (Лк.7:6).

Иисус исце­ляет слугу сот­ника – это под­чёрк­нуто только в Еван­ге­лии от Луки. Как часто мы с вами, когда про­сим в молит­вах о ком-то (или о себе), гово­рим: «Гос­поди, помоги ему (ей, мне). Он (она, я) достоин этого». Если не в сло­вах, то в под­со­зна­нии это при­сут­ствует. А Бог пока­зы­вает нам, что этот путь лож­ный. Это очень важ­ный момент.

Ещё один при­мер недо­стой­ного чело­века, кото­рый обре­тает спа­се­ние, – это упо­мя­ну­тый уже Зак­хей, о кото­ром тоже гово­рится только в Еван­ге­лии от Луки. И есть ещё одно чудо, кото­рое опи­сы­вает только Лука, – чудо исце­ле­ния десяти прокажённых.

Десять про­ка­жён­ных исце­лены, и только один из десяти, сама­ря­нин (языч­ник или хуже, чем языч­ник, во вся­ком слу­чае, чело­век «недо­стой­ный») воз­вра­ща­ется, чтобы воз­бла­го­да­рить Бога. «Тогда Иисус ска­зал: не десять ли очи­сти­лись? где же девять? Как они не воз­вра­ти­лись воз­дать славу Богу, кроме сего ино­пле­мен­ника?» (Лк.17:17–18).

Бла­го­дар­ность – это то, что нам, как пра­вило, не свой­ственно. Про­сить – у нас полу­ча­ется, бла­го­да­рить же мы не умеем, это гораздо труд­нее. А у него, у этого сама­ря­нина, – полу­ча­ется. Этим Еван­ге­лие напо­ми­нает, как важно уметь бла­го­да­рить. А апо­стол Павел, как бы под­водя итог рас­сказу еван­ге­ли­ста Луки, вос­кли­цает: «За всё бла­го­да­рите!» (1 Сол.5:18).

…Один из десяти вер­нулся, чтобы воз­дать хвалу Иисусу. Десять – это очень инте­рес­ная цифра. Один из десяти – это как раз те десять про­цен­тов, о кото­рых обычно гово­рят фран­цузы или ита­льянцы, когда спра­ши­ва­ешь, сколько у них в стране веру­ю­щих. Они отве­чают: при­мерно десять про­цен­тов. Это мини­маль­ное, но, я думаю, доста­точ­ное коли­че­ство для того, чтобы обще­ство было духовно здо­ро­вым. В нашей же стране веру­ю­щих чуть больше одного про­цента – в десять раз меньше, чем тот мини­мум, о кото­ром гово­рит Спаситель!

 

Благая Весть

Бла­го­ве­стие до такой сте­пени мно­го­мерно, что его нельзя «вме­стить» в одно Еван­ге­лие. Поэтому одни грани Бла­гой Вести под­чёр­ки­ва­ются у Мат­фея, дру­гие – у Марка, тре­тьи – у Луки, чет­вёр­тые – у Иоанна. Но если о чём-то гово­рится у одного еван­ге­ли­ста, следы того же самого непре­менно есть у другого.

Суть Бла­гой Вести невоз­можно вме­стить не только в один текст, но, навер­ное, и в одну Цер­ковь. И если гово­рить о том, что есть Цер­ковь, можно ска­зать: все черты Церкви при­сут­ствуют и в пра­во­сла­вии, и в дру­гих хри­сти­ан­ских испо­ве­да­ниях. У нас, пра­во­слав­ных (и через нас), Гос­подь под­чёр­ки­вает что-то одно, у като­ли­ков или про­те­стан­тов – дру­гое, и под­чёр­ки­вает прежде всего для нас.

Какой вели­кий дар, что в пра­во­сла­вии дети допу­щены к мисти­че­ской жизни Церкви во всей её пол­ноте! У про­те­стан­тов, как известно, детей не кре­стят до взрос­лого воз­раста, а у като­ли­ков их до 11–12 лет не миро­по­ма­зают и даже не при­ча­щают. Но когда видишь в Запад­ной Церкви обряд пер­вого при­ча­стия, кото­рого дети ждут как вели­кого празд­ника, к кото­рому с вол­не­нием гото­вятся, ради кото­рого пере­жи­вают месяц совер­шенно уди­ви­тель­ного духов­ного роста, то огор­ча­ешься, что у нас этого нет, а есть обрат­ная сто­рона уча­стил детей в таин­ствах – меха­ни­че­ское к ним отно­ше­ние, когда они во время службы маются, томятся, шалят и т. д. При­хо­дит в голову, что, может, с какого-то воз­раста надо при­оста­нав­ли­вать при­ча­стие детей. Конечно, непе­ре­да­ва­емо радостно при­ча­щать мла­ден­цев, осо­бенно если мла­де­нец тянется к чаше: глаза рас­пах­нуты, ротик открыт, он весь тянется ко Хри­сту в таин­стве Евха­ри­стии. Это ни с чем не срав­нимо. В такие минуты, как нико­гда, чув­ству­ешь при­сут­ствие Божие. Потом в жизни ребёнка насту­пает момент, когда он, взрос­лея, кое-что уже начи­нает пони­мать, но… служба его утом­ляет, к концу её он уже устал, даже если его при­вели в сере­дине. Я думаю, что роди­тели должны хорошо обду­мать это. Может быть, до какого-то воз­раста вообще не надо при­во­дить детей на Литур­гию – до тех пор, пока у ребёнка не появится лич­ная, внут­рен­няя потреб­ность подойти ко Свя­той чаше. Так что опыт наших запад­ных бра­тьев и сестёр учит нас осторожности.

Истина Бла­го­ве­стия не вме­ща­ется в опыт одной Церкви, она сохра­ня­ется в опыте раз­ных хри­сти­ан­ских Церк­вей. И когда, срав­ни­вая, как бы сов­ме­ща­ешь его, – пости­га­ешь всё богат­ство хри­сти­ан­ства. Но, пони­мая это, мы ни в коем слу­чае не при­зы­ваем меха­ни­че­ски соеди­нить все Церкви в одну. Это было бы убий­ственно! Важно дру­гое – чтобы мы не испы­ты­вали друг к другу непри­язни, нена­ви­сти, отвра­ще­ния. Необ­хо­димо уметь видеть свои сла­бые сто­роны и силь­ные сто­роны дру­гих. А мы, наобо­рот, любим под­ме­чать сла­бо­сти дру­гих. В резуль­тате попа­даем в тупики – и лич­ные, и обще­цер­ков­ные. Не к тому зовёт нас Господь!

Напри­мер, мы должны учиться у про­те­стан­тов читать Писа­ние, знать Писа­ние и любить Писа­ние. Про­те­станты, в свою оче­редь, учатся у пра­во­слав­ных и като­ли­ков любви к исто­рии подвиж­ни­ков Церкви, к опыту живых хри­стиан. В послед­нее время про­по­вед­ники, учё­ные и про­сто рядо­вые про­те­станты очень часто откры­вают для себя опыт, накоп­лен­ный хри­сти­ан­ской Цер­ко­вью за две тысячи лет. Напри­мер, луч­ший доклад, кото­рый я слы­шал о пре­по­доб­ном Сер­гии Радо­неж­ском, был сде­лан про­те­стан­том. Слу­шая его, мы чув­ство­вали, что пре­по­доб­ный Сер­гий нахо­дится среди нас. И луч­шая, на мой взгляд, книга о Фран­циске Ассиз­ском тоже напи­сана про­те­стан­том. Сло­вом, когда про­те­станты, лишён­ные опыта встречи со Хри­стом через встречу со свя­тыми, откры­вают его для себя, то нащу­пы­вают что-то такое, чего мы, кото­рым эта воз­мож­ность даро­вана, ино­гда не видим. Тайна мно­же­ствен­но­сти Церкви заклю­ча­ется именно в том, чтобы через эту мно­же­ствен­ность мы могли друг друга обогащать.

Итак, у всех хри­стиан есть какие-то общие и какие-то осо­бые дары, кото­рые Гос­подь даёт тем или иным Церк­вам. И Цер­ковь имеет воз­мож­ность делиться этими дарами, если дру­гие того хотят. Несо­мнен­ная заслуга про­те­стант­ских веро­ис­по­ве­да­ний в том, что и пра­во­слав­ные, и като­лики XX века полю­били читать Писа­ние, не рас­ста­ются с ним, издают его и т. д. И заслуга Церк­вей Востока (Восточ­ного Сре­ди­зем­но­мо­рья, хри­стиан-ара­бов) заклю­ча­ется в том, что община, кото­рая была ими сохра­нена, стала неотъ­ем­ле­мой частью Церкви во всех вероисповеданиях.

Мно­го­гран­ная истина Еван­ге­лия сохра­ня­ется и в раз­ных Церк­вах, и у раз­ных еван­ге­ли­стов. Поэтому, когда раз­ные Еван­ге­лия соеди­няют в одно, видишь: что-то, может быть, самое глав­ное, ушло. В «Лите­ра­тур­ной газете» несколько лет тому назад был опуб­ли­ко­ван труд свя­щен­ника Лео­нида Лут­ков­ского. Он соеди­нил повест­во­ва­ния Мат­фея, Марка и Луки в одно целое. И вме­сто того мно­го­мер­ного Еван­ге­лия, через кото­рое с нами гово­рит Хри­стос, у нас в руках ока­зался текст о том, что неко­гда делал и гово­рил Спа­си­тель. Вот в чём разница.

Необ­хо­димо обра­тить вни­ма­ние ещё на одну осо­бен­ность Еван­ге­лия от Луки. В нём есть притчи о стро­и­теле башни и о царе, кото­рый соби­ра­ется на войну. Они сле­дуют одна за дру­гой и не встре­ча­ются у дру­гих евангелистов.

«…Кто из вас, желая постро­ить башню, не сядет прежде и не вычис­лит издер­жек, имеет ли он, что нужно для совер­ше­ния её, дабы, когда поло­жит осно­ва­ние и не воз­мо­жет совер­шить все видя­щие не стали бы сме­яться над ним, говоря: “этот чело­век начал стро­ить и не мог окон­чить”? Или какой царь, идя на войну про­тив дру­гого царя, не сядет прежде и не посо­ве­ту­ется прежде, силён ли он с деся­тью тыся­чами про­ти­во­сто­ять иду­щему на него с две­на­дца­тью тыся­чами? Иначе, пока тот ещё далеко, он пошлёт к нему посоль­ство – про­сить о мире» (Лк.14:28–32).

Если мы зама­хи­ва­емся на что-то боль­шое и не имеем сил для этого, лучше не зама­хи­ваться. Если мы ещё не готовы, но уже строим гран­ди­оз­ные планы в духов­ной жизни, – лучше их не стро­ить. Прежде чем при­ни­мать реше­ния, нужно хорошо подумать.

Подвиг не совер­ша­ется про­сто так – для подвига хри­сти­а­нин дол­жен быть под­го­тов­лен. Иисус, закон­чив притчу, гово­рит: «Так вся­кий из вас, кто не отре­шится от всего, что имеет, не может быть Моим уче­ни­ком» (Лк.14:33). Так вот, для того, чтобы отре­шиться, чтобы это не было игрой, а было чем-то под­лин­ным, надо себя под­го­то­вить. Поэтому вне роста, вне раз­ви­тия невоз­можно под­лин­ное хри­сти­ан­ство, под­лин­ное пра­во­сла­вие. И как вся­кий сол­дат – не слу­чайно апо­стол Павел неод­но­кратно срав­ни­вает хри­сти­а­нина с вои­ном – упраж­ня­ется еже­дневно (напомню, «еже­дневно» – клю­че­вое слово Еван­ге­лия от Луки), так хри­сти­а­нин дол­жен еже­дневно гото­вить себя к подвигу и не при­сту­пать к нему слиш­ком рано, пока ещё не готов.

Это тоже одна из осо­бен­но­стей Еван­ге­лия от Луки именно как Еван­ге­лия Церкви, потому что Цер­ковь – это не в послед­нюю оче­редь школа, школа, в кото­рой мы учимся вере, учимся жизни со Хри­стом и во Хри­сте. И может быть, именно поэтому, именно в этом Еван­ге­лии Иисус так много гово­рит с фари­се­ями, бывает у них в гостях, ест и пьёт с ними. Он не оттал­ки­вает от себя этих людей – бла­го­че­сти­вых, но слиш­ком уко­ре­нён­ных в тра­ди­ции, людей, кото­рые из-за сво­его бук­ва­лизма уже не видят реаль­но­сти при­сут­ствия Божия, в гла­зах кото­рых сле­до­ва­ние запо­ве­дям и уста­нов­ле­ниям (букве) засло­нило дух. Видя их бла­го­че­стие и доб­рые сердца, Спа­си­тель при­хо­дит к ним, потому что им тоже есть место в Церкви: они сохра­няют мно­го­ве­ко­вую традицию.

Но если у них полу­ча­ется сохра­нять тра­ди­цию, то почув­ство­вать Живого Бога им не уда­ётся. Без­гра­мот­ные рыбаки, с кото­рыми ходит Иисус, лучше чув­ствуют Живого Бога, но они живут вне тра­ди­ций, потому что нико­гда ничему не учи­лись. И тех и дру­гих – и «модернистов»-апостолов и тра­ди­ци­онно уко­ре­нён­ных в законе фари­сеев – Иисус соеди­няет в Своей Церкви. Это очень важ­ный урок Еван­ге­лия от Луки.

 

^ Текстологические особенности евангельских рукописей

В совре­мен­ных изда­ниях Нового Завета на гре­че­ском языке пуб­ли­ку­ется текст, под­го­тов­лен­ный на основе сли­че­ния древ­ней­ших руко­пи­сей – прежде всего трёх кодек­сов IV в.: Синай­ского, Вати­кан­ского и Алек­сан­дрий­ского. Сли­ча­ются также папи­русы II в. и древ­ние пере­воды, в кото­рых ино­гда отра­жа­ется тра­ди­ция сохра­не­ния тек­ста, вос­хо­дя­щего к началу II в. в этом основ­ное отли­чие новых изда­ний Еван­ге­лия от изда­ний XIX в. и более ран­них, где исполь­зо­вался так назы­ва­е­мый textus receptus – обще­при­ня­тый текст, кото­рый вос­хо­дит к визан­тий­ским руко­пи­сям IX‑Х вв.

В чём раз­ли­чие между позд­ним тек­стом, с кото­рого был сде­лан Сино­даль­ный пере­вод, и ран­ними руко­пи­сями, с кото­рых сде­лан извест­ный теперь пере­вод епи­скопа Кас­си­ана (Без­об­ра­зова)? Срав­нив эти два рус­ских пере­вода Нового Завета, мы уви­дим, что прин­ци­пи­аль­ных отли­чий очень немного – не больше десяти. В позд­них руко­пи­сях не уте­ряно ни одного слова: всё, что было в ран­них, сохра­нено. Но в более позд­них появи­лось то, что палео­графы обычно назы­вают глос­сами, – это заметки пере­пис­чика, кото­рые были сде­ланы на полях, а при повтор­ной пере­писке про­со­чи­лись в текст.

Напри­мер, в Нагор­ной про­по­веди Хри­стос гово­рит о том, как надо пода­вать мило­стыню, молиться и поститься. В пере­воде епи­скопа Кас­си­ана: «Когда же ты тво­ришь мило­стыню, пусть левая рука твоя не знает, что тво­рит пра­вая, чтобы мило­стыня твоя была втайне; и Отец твой, видя­щий втайне, воз­даст тебе… Ты же, когда молишься, войди во внут­рен­ний покой твой; и, затво­рив дверь твою, помо­лись Отцу тво­ему, Кото­рый втайне; и Отец твой, видя­щий втайне, воз­даст тебе… Ты же, постясь, помажь твою голову и лицо твоё умой, чтобы пока­зать себя постя­щимся не людям, но Отцу тво­ему; и Отец твой, видя­щий втайне, воз­даст тебе» (Мф.6:3, 6, 17–18).

«И Отец твой, видя­щий втайне, воз­даст тебе», – гово­рится в древ­ней­ших руко­пи­сях, на кото­рых осно­ван пере­вод епи­скопа Кас­си­ана. Однако в более позд­них появи­лось слово «явно». В Сино­даль­ном пере­воде читаем: «И Отец твой, видя­щий тай­ное, воз­даст тебе явно» (здесь и далее выде­лено мной. – Г.Ч.). Сино­даль­ный пере­вод, сде­лан­ный с позд­них руко­пи­сей, сохра­нил именно этот, исправ­лен­ный вари­ант, ори­ен­ти­ру­ю­щий чита­теля на зри­мую награду и, сле­до­ва­тельно, на лёг­кий резуль­тат. Логи­че­ское уда­ре­ние в тек­сте, куда встав­лено слово «явно», три раза падает именно на это, послед­нее в пред­ло­же­нии слово, кото­рое настра­и­вает нас на молитву, мило­стыню и пост как на сред­ство для полу­че­ния награж­де­ния по прин­ципу do, ut des («я даю в рас­чёте на то, что ты отдашь»), что, быть может, типично для рим­ской куль­туры, но чуждо духу Еван­ге­лия. Ничего подоб­ного не было в древ­нем ори­ги­нале, где логи­че­ское уда­ре­ние все три раза падает на слово «тебе» («И Отец… воз­даст тебе») и, таким обра­зом, ори­ен­ти­рует чита­теля на мысль о том, что иду­щий по пути молитвы, мило­стыни и поста всту­пает в осо­бую и лич­ную связь с Богом, Кото­рый воз­даёт именно «тебе».

То же самое можно ска­зать о слове «напрасно». «Вся­кий, гне­ва­ю­щийся на брата сво­его, будет под­ле­жать суду» (Мф.5:22). Так напи­сано в ран­нем вари­анте, а в позд­них руко­пи­сях здесь под­став­лено слово «напрасно»: «Вся­кий, гне­ва­ю­щийся на брата сво­его напрасно, под­ле­жит суду». Однако это «напрасно» сни­мает всю напря­жён­ность тек­ста, лишает его осле­пи­тель­ной белизны и ори­ен­ти­ро­ван­но­сти на пол­ное пре­об­ра­же­ние жизни. «Вся­кий, гне­ва­ю­щийся на брата сво­его, будет под­ле­жать суду». А мы все гне­ва­емся. Поэтому, вслу­ши­ва­ясь в этот текст, каж­дый из нас дол­жен ска­зать: я гне­ва­юсь – и я пер­вый дол­жен под­ле­жать этому суду.

В Еван­ге­лии почти все­гда так: Хри­стос даёт нам не какие-то кон­крет­ные, бук­вально выпол­ни­мые пред­пи­са­ния, – Он задаёт направ­ле­ние, по кото­рому мы должны идти. Не гне­ваться вообще бес­ко­нечно трудно, быть может, про­сто невоз­можно, но Иисус зовёт нас идти именно по этому пути, ука­зы­вает на цель, доби­раться до кото­рой, веро­ятно, при­дётся всю жизнь. Не про­сто даёт мораль­ный совет в духе древ­не­еги­пет­ского муд­реца – «не гне­ваться, когда нет осно­ва­ний для гнева», а про­чер­чи­вает для каж­дого из нас общее направ­ле­ние всей жизни.

Вот ещё один при­мер визан­тий­ской редак­ции. В древ­ней­шем тек­сте Посла­ния к Рим­ля­нам апо­стол Павел, рас­суж­дая о вере Авра­ама, гово­рит: «И он не изне­мог в вере, и посмот­рел на своё тело омерт­ве­лое – будучи около ста лет отроду – и на омерт­ве­лые утробы Сарры, но не поко­ле­бался в обе­ща­нии Божием неве­рием, но был укреп­лён в вере, воз­дав славу Богу и будучи убеж­дён, что Он силён и испол­нить то, что обе­щал» (Рим.4:19–21).

В визан­тий­ских же руко­пи­сях появ­ля­ется частица «не» – отри­ца­ние: «И, не изне­могши в вере, он не помыш­лял, что тело его, почти сто­лет­него, уже омерт­вело, и утроба Сар­рина в омерт­ве­нии; не поко­ле­бался в обе­то­ва­нии Божием неве­рием, но был твёрд в вере…»

Вера Авра­ама в визан­тий­ском пони­ма­нии – пол­ное неуме­ние и неже­ла­ние видеть реаль­ность. Но на самом деле текст обла­дает потря­са­ю­щей напря­жён­но­стью: Авраам пони­мал, что он ста­рик и что Сарра ста­руха, кото­рая уже не в состо­я­нии стать мате­рью, но, несмотря на это, пре­был в вере! Вера – это осо­бый дар. Бог даёт нам силы пове­рить во что-то вопреки очевидности.

Одна малень­кая частица, появив­ша­яся в визан­тий­ских руко­пи­сях, изме­нила кон­цеп­цию веры. У апо­стола Павла она осно­вана на том, что вопреки оче­вид­но­сти Авраам верил и был твёрд в своей вере. А визан­тий­ская кон­цеп­ция веры совсем дру­гая: вера – не победа над оче­вид­но­стью, а про­сто бла­жен­ное неви­де­ние оче­вид­но­сти. В визан­тий­ском тек­сте ока­зы­ва­ется неяс­ным зна­че­ние частицы «но» (греч. де) перед «не поко­ле­бался в обе­то­ва­нии Божием», поэтому авторы Сино­даль­ного пере­вода про­сто исклю­чили её, однако на деле она играет очень важ­ную роль – речь идёт о том, что Авраам пре­красно знал, что он ста­рик, но тем не менее не поко­ле­бался, веря, что Бог обма­нуть не может. Вера как уве­рен­ность, кото­рая больше, чем зна­ние того или иного факта, – вот глав­ная тема этого стиха.

Дума­ется, что эта частица «не» – самая суще­ствен­ная из сред­не­ве­ко­вых вста­вок в Новый Завет. Осталь­ные вставки такого прин­ци­пи­аль­ного харак­тера не имеют и в основ­ном свя­заны со сти­ли­сти­че­ской редак­цией текста.

Напри­мер, в рас­сказе о вос­кре­ше­нии Лазаря еван­ге­лист Иоанн пишет: «Тогда взяли камень. Иисус же под­нял глаза ввысь и ска­зал: Отче, бла­го­дарю Тебя, что Ты услы­шал Меня» (Ин.11:41). А в сред­не­ве­ко­вом тек­сте после слов: «Тогда взяли камень» сле­дуют слова, пояс­ня­ю­щие, что это за камень: «Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умер­ший» (Ин.11:41).

В какой-то момент одному из пере­пис­чи­ков пока­за­лось, что не совсем ясно, о каком камне идёт речь, и он на полях отме­тил: «от пещеры, где лежал умер­ший», а потом это заме­ча­ние про­со­чи­лось в текст при повтор­ной пере­писке. Каза­лось бы, с такими встав­ками можно сми­риться, потому что они не иска­жают смысла того, что нам хочет ска­зать Гос­подь. И тем не менее…

Вот встреча Иисуса с жен­щи­ной, схва­чен­ной во время сви­да­ния с любов­ни­ком: «…Он под­нял голову и ска­зал им: кто из вас без греха, пер­вый брось в неё камень. И снова накло­нив­шись, писал на земле. Они же, услы­шав, стали ухо­дить один за дру­гим, начи­ная со стар­ших, и остался один Иисус и жен­щина посре­дине» (Ин.8:7–9).

Так напи­сано в древ­ней­шем тек­сте, а в визан­тий­ском вари­анте после слов «они же, услы­шав» под­став­лен дее­при­част­ный обо­рот: «Они же, услы­шав то и будучи обли­ча­емы сове­стью, стали ухо­дить…» Он не меняет смысла, а, ско­рее, объ­яс­няет, о чём речь, тому, кто не понял текст сразу доста­точно глубоко.

«Иисус, под­няв голову, гово­рит ей: жен­щина, где они?» (Ин.8:10). А в позд­них руко­пи­сях: «Иисус, вос­кло­нив­шись и не видя никого, кроме жен­щины, ска­зал ей…» В текст встав­лено шесть новых слов: «и не видя никого, кроме жен­щины». Однако выше уже было ска­зано о том, что все ушли. Зна­чит, Он про­сто не мог никого видеть. Добав­лен­ный в сред­не­ве­ко­вых руко­пи­сях дее­при­част­ный обо­рот не только не меняет смысла, но даже ничего не объясняет.

Такого рода пояс­не­ния смысла не меняют, но зато иска­жают стиль еван­гель­ского тек­ста, делают его зна­чи­тельно более понят­ным, но каким-то двух­мер­ным, при­гла­жен­ным и чем-то похо­жим на школь­ное сочи­не­ние. На самом же деле Еван­ге­лие напи­сано совер­шенно осо­бым язы­ком, резко отли­ча­ю­щимся от языка гре­че­ской лите­ра­туры. Оно полно непра­вильно постро­ен­ных пред­ло­же­ний, фраз с про­пу­щен­ными сло­вами и мно­гих дру­гих сти­ли­сти­че­ских шеро­хо­ва­то­стей, кото­рые нами вос­при­ни­ма­ются как дра­го­цен­ное сви­де­тель­ство под­лин­но­сти Нового Завета, ибо авторы его были совсем не писа­те­лями, а гали­лей­скими рыба­ками. На сред­не­ве­ко­вого чита­теля, а осо­бенно на визан­тий­ского книж­ника или латин­ского учё­ного монаха эти места про­из­во­дили совсем дру­гое впе­чат­ле­ние – они каза­лись им урод­ли­выми, иска­жа­ю­щими текст и лиша­ю­щими его гар­мо­нич­но­сти, кото­рую так ценило сред­не­ве­ко­вье. В силу этого обсто­я­тель­ства пере­пис­чик VIII-XI вв. стре­мился улуч­шить еван­гель­ский текст, испра­вить «уро­ду­ю­щие» его, как ему каза­лось, места и при­дать Еван­ге­лию отсут­ству­ю­щую в изна­чаль­ном тек­сте красивость.

Сред­не­ве­ко­вые исправ­ле­ния уби­рают из тек­ста шеро­хо­ва­то­сти, но в то же время лишают его совер­шенно осо­бой лако­нич­но­сти, немно­го­слов­но­сти, делают его более рас­тя­ну­тым и водянистым.

Мы воз­му­ща­емся тем, что В. Жуков­ский внёс изме­не­ния в сти­хо­тво­ре­ние Пуш­кина «Памят­ник», для того чтобы оно хотя бы в иска­жён­ном виде было напе­ча­тано. Но почему-то не воз­му­ща­емся тем, что иска­жён апо­столь­ский текст Еван­ге­лия, хотя, конечно же, необ­хо­димо, чтобы мы читали именно тот текст Еван­ге­лия, кото­рый нам достался от апостолов.

Именно кра­си­во­сти, а не кра­соты не хва­тает в Новом Завете его сред­не­ве­ко­вым чита­те­лям. Он кажется им слиш­ком угло­ва­тым и, навер­ное, даже коря­вым. Отсюда эти сред­не­ве­ко­вые добав­ле­ния, кото­рые уди­ви­тельно напо­ми­нают позд­ней­шие попытки испра­вить древ­нюю икону, допи­сы­вая её там, где древ­няя краска потем­нела или утра­чена. Так, напри­мер, в начало Нагор­ной про­по­веди (Мф.5:11), в стих «Бла­женны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и вся­че­ски непра­ведно зло­сло­вить за Меня» сред­не­ве­ко­вый латин­ский пере­пис­чик под­став­ляет слово homines («люди»), ибо ему пред­став­ля­ется, что без под­ле­жа­щего пред­ло­же­ние теряет смысл и не может быть понято читателем.

Задача совре­мен­ного иссле­до­ва­теля, пере­вод­чика и чита­теля заклю­ча­ется в том, чтобы, подобно тому как это делают рестав­ра­торы, воз­вра­щая иконе её пер­во­на­чаль­ную кра­соту, научиться видеть еван­гель­ский текст в его под­лин­ной кра­соте, очень про­стой и бес­ко­нечно далё­кой от кра­си­во­сти сред­не­ве­ко­вой руко­писи или совре­мен­ной иконы.

Ещё одна группа исправ­ле­ний свя­зана с попыт­ками сред­не­ве­ко­вых визан­тий­ских пере­пис­чи­ков сни­ве­ли­ро­вать раз­ницу между Еван­ге­ли­ями. Ска­жем, в Еван­ге­лии от Луки Иисус гово­рит: «Бла­женны нищие» (Лк.6:20), а в Еван­ге­лии от Мат­фея – «Бла­женны нищие духом» (Мф.5:3). В сред­не­ве­ко­вых же руко­пи­сях и в Еван­ге­лии от Луки под­став­лено слово «духом», чтобы при­бли­зить один текст к другому.

Или опи­сы­ва­ется исце­ле­ние чело­века с сухой рукой. Иисус спра­ши­вает фари­сеев, поз­во­ли­тельно ли исце­лять в суб­боту. У Марка сле­дует ремарка: «Но они мол­чали» (Мк.3:4). У Луки этой ремарки нет. Но сред­не­ве­ко­вый пере­пис­чик пере­но­сит ее и в Еван­ге­лие от Луки (Лк.6:9), хотя на самом деле такого рода заме­ча­ния харак­терны именно для Еван­ге­лия от Марка – тек­ста, кото­рый, несмотря на свою потря­са­ю­щую крат­кость, очень богат чисто зри­тель­ными обра­зами. Мол­ча­щая толпа, в при­сут­ствии кото­рой Спа­си­тель совер­шает Своё чудо, – это как раз кар­тина, кото­рую может пока­зать именно Марк. Поэтому не уди­ви­тельно, что у Марка слова «они же мол­чали» есть, а у дру­гих еван­ге­ли­стов их нет.

У всех трёх синоп­ти­ков Спа­си­тель гово­рит: «Я при­шёл при­звать не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков» (Мф.9- 13; Мк.2:17; Лк.5:32). Но в Еван­ге­лии от Луки эта фраза окан­чи­ва­ется сло­вом «к пока­я­нию»: «Я при­шёл при­звать не пра­вед­ни­ков, а греш­ни­ков к пока­я­нию». Этого слова нет ни у Марка, ни у Мат­фея, но во всех без исклю­че­ния сред­не­ве­ко­вых руко­пи­сях оно про­са­чи­ва­ется и к ним.

Что зна­чит «при­звать»? Если мы вду­ма­емся в зна­че­ние этого слова, то пой­мём, что при­звать можно именно к себе. Хри­стос при­зы­вает нас к Себе: «При­дите ко Мне все труж­да­ю­щи­еся и обре­ме­нён­ные, и Я успо­кою вас» (Мф.11:28). Когда Спа­си­тель гово­рит: «Я при­шёл при­звать не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков», то из самого гла­гола – калео – ясно, что Он при­шёл при­звать не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков к Себе.

Тогда откуда берётся кон­цовка этого при­зыва к пока­я­нию в Еван­ге­лии от Луки? Оно, как известно, было напи­сано для гре­ков, а гре­че­ская куль­тура – это совер­шенно осо­бый феномен.

«Amicus Plato, sed magis amica veritas» («Пла­тон мне друг, но истина дороже»). В этих сло­вах кратко, но очень точно выра­жена одна из важ­ней­ших черт того под­хода к дей­стви­тель­но­сти, кото­рый харак­те­рен для гре­че­ской куль­туры: чело­век дол­жен быть верен, но не какому-либо дру­гому чело­веку, а только точке зре­ния, той или иной тео­рии или док­трине и т. д. Не слу­чайно у Пла­тона в диа­логе «Федон», где рас­ска­зы­ва­ется о послед­них часах жизни Сократа, сохра­нены сле­ду­ю­щие слова этого заме­ча­тель­ного чело­века: «Послу­шай­тесь меня и поменьше думайте о Сократе, но глав­ным обра­зом – об истине; и если решите, что я говорю верно, согла­шай­тесь, а если нет – воз­ра­жайте, как только смо­жете. А не то смот­рите – я увле­кусь и введу в обман разом и себя самого, и вас, а потом исчезну, точно пчела, оста­вив­шая в ранке жало».

Вели­кий фило­соф фор­му­ли­рует здесь в без­упреч­ной форме, в виде бле­стя­щего афо­ризма гре­че­ский под­ход к истине, кото­рая суще­ствует сама по себе; мы, люди, только вре­мен­ные её про­вод­ники, но не более. Поэтому грек с лёг­ко­стью пой­мёт, когда чело­века зовут к чему-то, понять же при­зыв к кому-то для него про­сто невоз­можно. Вот откуда в Еван­ге­лии от Луки появ­ля­ется слово «к пока­я­нию»: до гре­че­ского ума такая фор­му­ли­ровка дой­дёт сразу. Фор­му­ли­ровка же «Я при­шёл при­звать вас к Себе» греку абсо­лютно непо­нятна. Гре­кам при­дётся учиться века, чтобы понять, что Сам Хри­стос есть вопло­щён­ная Истина, именно как Чело­век, живой Чело­век с Его пло­тью и кро­вью, а не как идея, вре­менно обрет­шая вид человека.

Если вду­маться, то вся исто­рия гре­че­ской бого­слов­ской свя­зана именно с этим – вос­пи­тан­ному на гре­че­ской фило­со­фии уму бес­ко­нечно трудно при­нять хри­сти­ан­ство именно как веру во Хри­ста. Веру в Него Самого им хоте­лось бы истол­ко­вать как веру в Его прин­ципы, но Еван­ге­лие, бого­слу­жеб­ный чин и таин­ство Евха­ри­стии не дают такого выхода, всё время воз­вра­щая хри­стиан-гре­ков к лич­ной встрече с Вос­крес­шим, вне кото­рой хри­сти­ан­ства нет и быть не может.

Спа­си­тель гово­рит: «Я при­шёл при­звать к Себе не пра­вед­ни­ков, но греш­ни­ков». Но, посмот­рев на текст Еван­ге­лия от Луки вни­ма­тельно, можно уви­деть в нём суще­ствен­ное добав­ле­ние к тому выска­зы­ва­нию, кото­рое сохра­нено у Мат­фея и Марка, – если так можно выра­зиться, ука­за­ние на спо­соб, или «ору­дий­ный» отте­нок. Пока­я­ние – это путь, кото­рым можно прийти к Нему, к Гос­поду. Оно не цель, но средство.

«Я при­шёл при­звать к Себе не пра­вед­ни­ков, а греш­ни­ков путём пока­я­ния».

Научиться читать Еван­ге­лие именно таким спо­со­бом очень важно – сли­чая те рас­хож­де­ния, кото­рые име­ются у раз­ных еван­ге­ли­стов в рас­сказе об одном собы­тии или при пере­даче каких-либо слов Иисуса, не пугаться этих рас­хож­де­ний и не пытаться их устра­нить, а делать всё, чтобы понять, как именно один из тек­стов допол­ня­ется при помощи другого.

Когда три еван­ге­ли­ста, а ино­гда и четыре (вме­сте с Иоан­ном) гово­рят об одном и том же, то у каж­дого в рас­сказе все­гда есть какая-то деталь, отсут­ству­ю­щая у дру­гих. Именно за Счёт нали­чия или отсут­ствия этих дета­лей Новый Завет ста­но­вится такой объ­ём­ной кни­гой – кни­гой, кото­рой «мир не Может вме­стить», как ска­жет еван­ге­лист Иоанн Бого­слов, кни­гой, кото­рая сама вме­щает в себя и мир и всех нас, если только мы этого хотим. При чте­нии Еван­ге­лия чрез­вы­чайно важно понять, что перед нами не лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние, а что-то дру­гое. Не слу­чайно его язык так не похож на язык гре­че­ской лите­ра­туры, а сама его лите­ра­тур­ная форма такова, что ана­ло­гов её нельзя найти ни у наро­дов Востока, ни в антич­ной куль­туре, ни даже в Вет­хом Завете.

Сред­не­ве­ко­вые вставки бывают трёх типов. Пер­вый тип вста­вок (их меньше всего) – когда пере­пис­чик изме­няет смысл тек­ста, как в слу­чае с рас­ска­зом о вере Авра­ама в Посла­нии к Рим­ля­нам. Дру­гой тип – когда сред­не­ве­ко­вый пере­пис­чик пыта­ется пояс­нить текст в том месте, где он пока­зался ему неяс­ным. И нако­нец, тре­тий – когда пере­пис­чик пыта­ется при­бли­зить одно Еван­ге­лие к дру­гому или к дру­гим, ниве­ли­руя те раз­ли­чия, кото­рые есть между ними.

При этом очень важно понять, что, спра­ши­вая, где именно точ­нее сохра­нено то или иное выска­зы­ва­ние Иисуса, мы ста­вим непра­вильно сам вопрос. Нельзя утвер­ждать, что одно Еван­ге­лие пере­даёт ска­зан­ное Им пра­вильно, а дру­гое непра­вильно: все Еван­ге­лия от начала до конца кано­ничны, а кажу­щи­еся про­ти­во­ре­чия, навер­ное, про­сто необ­хо­димы, чтобы у нас была воз­мож­ность уви­деть Спа­си­теля как бы в раз­ных ракур­сах. Чтобы полу­чить вер­ное пред­став­ле­ние о Нике Само­фра­кий­ской, на неё надо посмот­реть с несколь­ких точек. Более того, даже нико­гда не бывав в Лувре, по пяти-шести фото­гра­фиям мы можем доста­точно хорошо пред­ста­вить эту ста­тую, рекон­стру­и­ро­вав её в своём вооб­ра­же­нии. Нечто подоб­ное даётся нам в Новом Завете: Лука пере­даёт слова Спа­си­теля, глядя на них с одной сто­роны, Мат­фей – несколько с дру­гой, но оба – пра­вильно, ибо в один текст то, что нам гово­рит Хри­стос, про­сто не вмещается.

Срав­ни­вая Сино­даль­ный пере­вод с гре­че­ским тек­стом, можно заме­тить, что неко­то­рые гла­голы, упо­треб­лён­ные по-гре­че­ски в насто­я­щем вре­мени, в пере­воде пере­даны про­шед­шим. Напри­мер, в сцене с греш­ни­цей из Еван­ге­лия от Иоанна в ори­ги­нале везде стоит насто­я­щее время: «при­во­дят», «гово­рят»… А в Сино­даль­ном пере­воде – «при­вели», «ска­зали». Нельзя понять почему, ибо апо­столы исполь­зуют насто­я­щее время созна­тельно, пока­зы­вая, что Иисус не только в про­шлом делал или гово­рил что-то, но и сей­час делает, и сего­дня обра­ща­ется к нам. Как только мы это осо­знаем, нам ста­нет ясно, что кажу­щи­еся про­ти­во­ре­чия между еван­ге­ли­стами на самом деле есть сокро­вищ­ница, из кото­рой мы ещё долго будем чер­пать всё новое и новое богатство.

Бла­жен­ный Авгу­стин заме­тил одна­жды, что Еван­ге­лие – это «нечто для гор­де­цов непо­нят­ное, для про­сте­цов тём­ное: зда­ние с низ­ким вхо­дом». Но, гово­рит он дальше, «оно ста­но­вится тем выше, чем дальше ты про­дви­га­ешься» (Испо­ведь, 3, V, 9). Когда всмат­ри­ва­ешься в еван­гель­ский текст, сли­чая его по раз­ным руко­пи­сям и сопо­став­ляя те вер­сии, кото­рые сохра­нены у раз­ных еван­ге­ли­стов, пони­ма­ешь, до какой сте­пени глу­боко это, пока ещё не вполне поня­тое нами, замечание.

 

^ Обстановка, в которой проповедовал Иисус

В начале 3‑й главы Еван­ге­лия от Луки есть такие строки: «В пят­на­дца­тый же год прав­ле­ния Тиве­рия кесаря, когда Пон­тий Пилат началь­ство­вал в Иудее, Ирод был чет­вер­то­власт­ни­ком в Гали­лее, Филипп, брат его, чет­вер­то­власт­ни­ком в Иту­рее и Тра­хо­нит­ской обла­сти, а Лиса­ний чет­вер­то­власт­ни­ком в Ави­ли­нее, при пер­во­свя­щен­ни­ках Анне и Каиафе, был гла­гол Божий…» (Лк.3:1–2).

Здесь подробно оха­рак­те­ри­зо­вана исто­ри­че­ская ситу­а­ция того года, когда начи­нает свою про­по­ведь Иоанн Кре­сти­тель, а затем и Гос­подь. Мы узнаём, кто тогда был импе­ра­то­ром в Риме, какие тет­рархи (чет­вер­то­власт­ники) были постав­лены в той или иной обла­сти; названы пер­во­свя­щен­ники – совре­мен­ники Иисуса. И это не слу­чайно – чтобы понять еван­гель­ское слово, Весть, кото­рую несёт нам Гос­подь, надо хорошо пред­став­лять себе, кто же были Его совре­мен­ники, те «сово­прос­ники века сего», о кото­рых гово­рит апо­стол Павел (1 Кор.1:20). Из Свя­щен­ного Писа­ния мы знаем книж­ни­ков и закон­ни­ков, иро­диан, фари­сеев и сад­ду­кеев. Кто эти люди, кото­рые про­по­ве­дуют в одно время с Хри­стом в Пале­стине, слу­шают Его, уче­ники кото­рых при­хо­дят к Нему задать вопросы? Что это было за обще­ство, в кото­рое при­шёл Христос?

Как сви­де­тель­ствует сопо­став­ле­ние монет с изоб­ра­же­нием кесаря Тиве­рия, над­пи­сями Ирода и др., Спа­си­тель родился не в тот год, с кото­рого начала отсчёт новая эра, а на четыре года раньше. Сле­до­ва­тельно, Он был рас­пят в 30‑м году. Фран­цуз­ский биб­ле­ист и кумра­но­вед аббат Ж. Кар­ми­ньяк, про­ана­ли­зи­ро­вав мно­же­ство источ­ни­ков, уста­но­вил, что Хри­стос умер на Кре­сте 7 апреля 30-го года.

В то время боль­шин­ство свя­щен­ни­ков Иеру­са­лим­ского храма были сад­ду­ке­ями. Они пред­став­ляли собой, говоря совре­мен­ным язы­ком, рели­ги­оз­ный ист­эб­лиш­мент эпохи. Это люди, кото­рые во всём ста­ра­ются под­ра­жать гре­кам. Они даже меняют свои иудей­ские имена на гре­че­ские. Напри­мер, Ешуа ста­но­вится Ясо­ном, Гир­шом – Геро­дом и т. д. Сад­ду­кеи, без­условно, почи­тают Свя­щен­ное Писа­ние, но для них и Биб­лия, и Бог, о Кото­ром она гово­рит, и та рели­гия, кото­рая с этим Богом свя­зана, – это не более чем сим­вол наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти. Подобно тому, как греки и рим­ляне той эпохи, в общем-то, не верят в своих богов, сад­ду­кеи слабо верят в Бога Неви­ди­мого. Если рим­ские и гре­че­ские жрецы и совер­шают какие-то обряды, то только потому, что такова тыся­че­лет­няя тра­ди­ция, обряды эти освя­щены вре­ме­нем и верой далё­ких пред­ков; олим­пий­ская рели­гия – вера в Зевса, Афину, Юпи­тера, Юнону и дру­гих гре­че­ских богов – была зна­ком наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти гре­ков, назван­ные боги – сим­во­лами; то же было и у рим­лян. При­мерно так же под­хо­дят к своей рели­гии сад­ду­кеи. Для них Бог Неви­ди­мый – тоже сим­вол, и не больше. Да, они обла­ча­ются в храме в свя­щен­ни­че­ские одежды, совер­шают какие-то обряды, жерт­во­при­но­ше­ния, но это всего лишь дань тра­ди­ции, потому что так делали их деды, пра­деды, пра­пра­деды в тече­ние тыся­че­ле­тия; это лишь выра­же­ние их наци­о­наль­ного само­со­зна­ния. В душе сад­ду­кеи испо­ве­дуют, веро­ятно, эпи­ку­ре­изм, но не как фило­со­фию, а ско­рее как образ жизни. Это люди обра­зо­ван­ные, начи­тан­ные, куль­тур­ные, любя­щие рос­кошь, ком­форт, уют, хоро­шие стихи и хоро­шую прозу. Они, в общем-то, не верят ни во что и поэтому почти все­гда пре­бы­вают в состо­я­нии скеп­сиса, уны­ния: всё в мире тленно, пре­хо­дяще, неин­те­ресно, не совсем под­линно, отно­си­тельно, гово­рят они.

Пон­тий Пилат – типич­ный носи­тель подоб­ных воз­зре­ний среди рим­лян. Когда он слы­шит, что сто­я­щий перед ним Иисус что-то гово­рит об истине, он вос­кли­цает: «А что такое истина?» Для Пилата истины нет, истина – это иллю­зия, дым, у каж­дого своя истина, свой взгляд на жизнь, счи­тает он, и каж­дый уйдёт в небы­тие, при­чём очень скоро… «Ста­нем есть и пить, ибо зав­тра умрём!» – вос­клик­нет дру­гой эпи­ку­реец, поэт, кото­рого цити­рует апо­стол Павел (1 Кор.15:32). «И скажу Душе моей, – гово­рит еван­гель­ский богач, – покойся, ешь, пей, весе­лись» (Лк.12:19). Ede, bibe, lude ‑post mortem nulla voluptas (лат.) – «Ешь, пей и весе­лись, после смерти насла­жде­ний не бывает». Будем поль­зо­ваться каж­дым момен­том жизни сего­дня, потому что неиз­вестно, что будет зав­тра. Мы все умрём, мы все уйдём в небы­тие и всё, что есть в нашей жизни, оста­вим здесь. А потому сего­дня нужно поль­зо­ваться жиз­нью сполна. Такова логика этих людей. Такими моти­вами про­ни­зана рим­ская поэ­зия того вре­мени, в том числе стихи одного из луч­ших поэтов всех вре­мён и наро­дов – Гора­ция. Эти же мотивы встре­ча­ются и у дру­гих рим­ских поэтов того вре­мени – Про­пер­ция, Тибулла, Лукреция.

Эти же ноты можно найти и в Свя­щен­ном Писа­нии. В книге Пре­муд­ро­стей Соло­мона при­ве­дена боль­шая цитата из неиз­вест­ной оды, а затем – кри­тика и оды, и при­ве­дён­ного выска­зы­ва­ния. Но сама по себе цитата очень инте­ресна как памят­ник сло­вес­ного твор­че­ства сад­ду­кей­ской элиты – тех самых сад­ду­кеев, кото­рые ино­гда при­хо­дят к Иисусу, чтобы задать Ему какой-нибудь каверз­ный вопрос. «…Коротка и при­скорбна наша жизнь, – гово­рит неиз­вест­ный поэт, – и нет чело­веку спа­се­ния от смерти, и не знают, чтобы кто осво­бо­дил из ада. Слу­чайно мы рож­дены, и после будем как небыв­шие: дыха­ние в ноздрях наших – дым, и слово – искра в дви­же­нии нашего сердца. Когда она угас­нет, тело обра­тится в прах, и дух рас­се­ется, как жид­кий воз­дух; и имя наше забу­дется со вре­ме­нем, и никто не вспом­нит о делах наших; и жизнь наша прой­дёт, как след облака, и рас­се­ется, как туман, разо­гнан­ный лучами солнца и отяг­чён­ный теп­ло­тою его. Ибо жизнь наша – про­хож­де­ние тени, и нет нам воз­врата от смерти: ибо поло­жена печать, и никто не воз­вра­ща­ется. Будем же насла­ждаться насто­я­щими бла­гами и спе­шить поль­зо­ваться миром, как юно­стью; пре­ис­пол­нимся доро­гим вином и бла­го­во­ни­ями, и да не прой­дёт мимо нас весен­ний цвет жизни; увен­ча­емся цве­тами роз прежде, нежели они увяли; никто из нас не лишай себя уча­стия в нашем насла­жде­нии; везде оста­вим следы весе­лья, ибо это наша доля и наш жре­бий» (Прем 2:1–9).

Сад­ду­кеи насквозь про­ни­заны духом антич­ной куль­туры сво­его вре­мени. В Биб­лии можно найти почти дослов­ные повто­ре­ния отдель­ных сти­хов антич­ных авто­ров. Напри­мер, в зна­ме­ни­той оде Гора­ция «К Постуму» (2:14) есть такие стихи: «Возь­мёт наслед­ник вина, хра­ни­мые за ста зам­ками, на пол рас­пле­щет он цикуб­ских гроз­дей сок, какого даже пон­ти­фики не пивали». И в книге Еккле­си­а­ста есть похо­жий стих о наслед­нике: «…кто знает: муд­рый ли будет он или глу­пый? А он будет рас­по­ря­жаться всем тру­дом моим, кото­рым я тру­дился и кото­рым пока­зал себя муд­рым под солн­цем…» (Еккл.2:18–19).

Таков мир сад­ду­кеев, людей обра­зо­ван­ных, интел­лек­ту­аль­ных, обла­да­ю­щих без­упреч­ным вку­сом, пре­красно зна­ю­щих и гре­че­скую и рим­скую лите­ра­туру. В Биб­лии они видят поэ­зию, а рели­гия для них – сим­вол наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти. И вот такие люди при­хо­дят к Иисусу и гово­рят: «Было семь бра­тьев: пер­вый взял жену и, уми­рая, не оста­вил детей. Взял её вто­рой, и умер, и он не оста­вил детей; так же и тре­тий. Брали её за себя семеро, и не оста­вили детей. После всех умерла и жена. Итак, в вос­кре­се­нии, когда вос­крес­нут, кото­рого из них будет она женою? Ибо семеро имели её женою» (Мк.12:20–23). Сад­ду­кеям этот вопрос кажется забав­ным и смеш­ным. Вот Ты веришь в вос­кре­се­ние мёрт­вых. А чьей она будет женой, когда мёрт­вые вос­крес­нут? В этом вопросе – вся логика этих умных, обра­зо­ван­ных, тон­ких, насмеш­ли­вых, ни во что не веря­щих, во всём разо­ча­ро­вав­шихся людей. Итак, сад­ду­кеи – это одна группа собе­сед­ни­ков, сово­прос­ни­ков Спа­си­теля, с кото­рыми, в общем-то, Он почти не спорит.

Дру­гая группа – это люди, с кото­рыми Он, напро­тив, посто­янно дис­ку­ти­рует. Фари­сеи, или перу­шим, что на иврите озна­чает «отде­лён­ные». Их было при­мерно шесть тысяч. Фари­сеи как бы отде­лили себя от народа, от обыч­ных, про­стых, не зна­ю­щих Закона и живу­щих не по запо­ве­дям людей. Они под­чёр­ки­вали эту свою отде­лён­ность: вот мы – насто­я­щие веру­ю­щие, а осталь­ные – это вся­кая дрянь, кото­рая ни во что не верит и ничего не знает.

Фари­сеи, в отли­чие от сад­ду­кеев, – не свя­щен­ни­че­ского про­ис­хож­де­ния. Это про­стые люди, очень часто мел­кие ремес­лен­ники – сапож­ники, порт­ные и т. п. Но они неза­ви­симо от сво­его соци­аль­ного поло­же­ния обла­дают боль­шим рели­ги­оз­ным и мораль­ным авто­ри­те­том. Скла­ды­ва­ется инте­рес­ная ситу­а­ция: духов­ное лицо, в пыш­ном оде­я­нии совер­ша­ю­щее цере­мо­нию в храме, такого авто­ри­тета не имеет, на него смот­рят как на пред­ста­ви­теля чисто офи­ци­аль­ной рели­ги­оз­но­сти, с ним никто не сове­ту­ется.. А сель­ский сапож­ник, плохо оде­тый, почти нищий, ника­кого поло­же­ния в обще­стве не зани­ма­ю­щий, чтим как глав­ный хра­ни­тель Закона и Правды Божьей. Фари­сеи посто­янно под­чёр­ки­вают, как важно знать и изу­чать Закон; тот, кто не знает Закона, не может спа­стись. Они верят в вос­кре­се­ние мёрт­вых, в рай и ад, верят в Бога, Кото­рый кон­тро­ли­рует нашу жизнь. Но вся вера их под­чи­ня­ется образу жизни, необ­хо­ди­мо­сти выпол­нять пред­пи­са­ния Закона во всей их пол­ноте. В этом смысл их жизни. Мы пом­ним, как фари­сеи при­хо­дят в ярость от того, что Иисус «нару­шает субботу»…

Инте­ресно, что не только в Еван­ге­лии, но даже в Тал­муде о фари­сеях гово­рится с иро­нией. Напри­мер, ска­зано, что среди фари­сеев есть так назы­ва­е­мые оца­ра­пан­ные – те, кото­рые, выходя на улицу, зажму­ри­вают глаза, чтобы не соблаз­ниться видом жен­щины, и поэтому, есте­ственно, наты­ка­ются на дома, дере­вья, людей. Есть такие, кото­рых Тал­муд назы­вает гор­ба­тыми, – это те, кото­рые при ходьбе не отры­вают ног от земли, чтобы пока­зать, до какой сте­пени они сми­ренны… О бла­го­че­стии фари­сеев можно ска­зать, что оно мертво и состоит лишь из бук­валь­ного выпол­не­ния тре­бо­ва­ний Закона. Вме­сте с тем это по-сво­ему очень достой­ные люди. Иисус посто­янно обща­ется с фари­се­ями, ходит к ним в гости. Напри­мер, мы видим Иисуса в доме у Симона-фари­сея (Лк.7), Он при­хо­дит на обед к дру­гому фари­сею (Лк.11). Именно фари­сеи пре­ду­пре­ждают Иисуса, что Ирод хочет Его убить (Лк.13).Нико­дим, кото­рый ночью при­хо­дит к Иисусу для беседы (Ин.3), – тоже фари­сей. Но Иисус всё же вос­кли­цает: «Бере­ги­тесь закваски фари­сей­ской, кото­рая есть лице­ме­рие» (Лк.12:1). Однако лице­ме­рие в дан­ном слу­чае – не совсем то, что мы сего­дня пони­маем под этим сло­вом. Иисус гово­рит всего лишь о внеш­нем выра­же­нии рели­ги­оз­но­сти, о наруж­ном благочестии.

В год рож­де­ния Иисуса скон­чался Гил­лель, один из заме­ча­тель­ных учи­те­лей Закона, муд­рый книж­ник. Он был чело­век учё­ный, но при этом крот­кий, скром­ный и бед­ный. Иудеи гово­рят, что именно Гил­лель будет обви­ни­те­лем всех бед­ня­ков на небес­ном суде. Когда чело­век ска­жет, что он не изу­чал Писа­ние, потому что был беден и не мог купить книги, то ему отве­тят: «Но Гил­лель был бед­нее тебя»… Гил­лель гово­рил при­мерно сле­ду­ю­щее: «Что непри­ятно тебе, того не делай ближ­нему. И это – глав­ное в Торе. Всё осталь­ное – только ком­мен­та­рии». Разве не напо­ми­нает это нам «золо­тое пра­вило Иисуса» (Мф.7:12)? Гил­лель был про­тив аске­тизма и в то же время – про­тив чре­во­уго­дия. Он – чело­век «сре­дин­ного пути». Как рас­ска­зы­ва­ется в одном из тал­му­ди­че­ских трак­та­тов, в юно­сти Гил­лель днём рабо­тал, а ночью изу­чал Тору. Это очень напо­ми­нает гре­че­ского сто­ика Кле­анта, о кото­ром рас­ска­зы­вает Плу­тарх: тот, правда, наобо­рот, ночью рабо­тал у какого-то бога­того чело­века – поли­вал ого­род, молол муку, пёк лепёшки, – чтобы рано утром их про­дать и посвя­тить день заня­тиям в школе сто­ика Зенона. Гил­лель и Кле­ант – один в Пале­стине, дру­гой в Гре­ции – как бы молоч­ные братья.

Вскоре после Иисуса жил равви Акиба, бла­го­че­сти­вый рав­вин и муче­ник, кото­рый гово­рил: «Самое боль­шое пред­пи­са­ние в Законе – любовь к ближ­нему». Зна­чит, рав­вины «впи­сы­ва­ются» в еван­гель­скую про­по­ведь. Если бы Иисус встре­тился с кем-то из их уче­ни­ков, они бы навер­няка нашли общий язык. Книж­ник, для кото­рого наи­боль­шая запо­ведь в Законе – «Воз­люби Гос­пода Бога тво­его и воз­люби ближ­него тво­его, как самого себя», навер­ное, как раз из этого круга и про­ис­хо­дит. Это зна­чит, что люди, близ­кие по духу Гил­лелю или Акибе, есть и среди окру­жа­ю­щих Иисуса обра­зо­ван­ных иудеев.

Среди совре­мен­ни­ков Иисуса были и пред­ста­ви­тели кумран­ской общины, или ессеи. Веро­ятно, слово «ессеи» про­изо­шло от хаси­дим – «бла­го­че­сти­вые». О них рас­ска­зы­вают гре­че­ские и рим­ские писа­тели, напри­мер, Пли­ний Стар­ший. Ессеи жили обособ­ленно в Иудей­ской пустыне над Мёрт­вым морем (было их не более двух­сот чело­век) и состав­ляли замкну­тую общину, что-то вроде сред­не­ве­ко­вого мона­стыря, изу­чали Свя­щен­ное Писа­ние и назы­вали себя яхад, что озна­чает «вме­сте», а также эв оним – «нищие», «сми­рен­ные». Но именно так назы­вали себя и пер­вые хри­сти­ане! Кумра­ниты назы­вали себя ещё петаим, т. е. «дурачки», «глупцы», «глу­пые, как дети». Но именно к таким обра­щался Спа­си­тель в Нагор­ной про­по­веди и не только в ней. Ино­гда эти люди назы­вали себя даже «Новым Заветом».

В кумран­ской общине совер­ша­ются риту­аль­ные омо­ве­ния, и, как под­чёр­ки­вает один из кумран­ских доку­мен­тов, «если такое омо­ве­ние не сопро­вож­да­ется у чело­века рас­ка­я­нием, то пусть он лучше не всту­пает в воду, ибо не очи­стится от зла». Такое омо­ве­ние очень похоже на таин­ство кре­ще­ния. Есть ряд черт, род­ня­щих Еван­ге­лие с кумран­скими доку­мен­тами. Ска­жем, кумра­ниты отри­ца­тельно отно­сятся к богат­ству и, говоря о богат­стве как о чём-то пло­хом, упо­треб­ляют слово мам­мона – то самое слово, кото­рое мы знаем из Евангелия.

Среди чле­нов кумран­ской общины рас­про­стра­ня­ются доку­менты, свя­зан­ные с жиз­нью чело­века, кото­рого мы знаем по про­звищу Морэ Ха-Седек, т. е. учи­тель спра­вед­ли­во­сти. Он, дей­стви­тельно, чем-то напо­ми­нает Спа­си­теля. Когда кумран­ские доку­менты появи­лись в Европе и в жур­на­лах стали печа­таться пер­вые све­де­ния об этих наход­ках, мно­гие стали гово­рить: вот из чего роди­лось Еван­ге­лие, вот мате­риал, на осно­ва­нии кото­рого впо­след­ствии было состав­лено жиз­не­опи­са­ние Иисуса Хри­ста. Не было Иисуса, а был Морэ Ха-Седек, учи­тель спра­вед­ли­во­сти, кото­рый потом, в созна­нии сле­ду­ю­щего поко­ле­ния, пре­вра­тился в Иисуса из Назарета…

Когда были открыты кумран­ские доку­менты, среди воз­ли­ко­вав­ших по этому поводу был Дюпон-Соммер, быв­ший свя­щен­ник, сняв­ший сутану, чтобы стать про­фес­со­ром ате­изма в Сор­бонне и писать о том, что Иисуса нико­гда не было, а был Морэ Ха-Седек. Одну из его книг про­чи­тал неиз­вест­ный нам по имени фран­цуз, плыв­ший, кажется, из Алек­сан­дрии в Мар­сель. Про­гу­ли­ва­ясь по палубе паро­хода и уви­дев свя­щен­ника в чёр­ном пиджаке и с белым ворот­нич­ком, он подо­шёл к нему и ска­зал: «Вы зна­ете, отец, что вашего Иисуса нико­гда не было, а был дру­гой чело­век, исто­рию кото­рого потом пере­де­лали и состря­пали Еван­ге­лие?» Но патер, к кото­рому подо­шёл наш герой, ока­зался не про­сто свя­щен­ни­ком. Это был отец Кар­ми­ньяк, именно тот, кто уста­но­вил дату крест­ной смерти Иисуса по сол­неч­ному кален­дарю – 7 апреля 30-го года. Так полу­чи­лось, что со своим насмеш­ли­вым вопро­сом само­уве­рен­ный турист обра­тился не про­сто к свя­щен­нику, а к самому бле­стя­щему спе­ци­а­ли­сту в обла­сти кумра­но­ве­де­ния. Отец Кар­ми­ньяк любил повто­рять, что кумран­ские находки ука­зы­вают как раз на под­лин­ность Еван­ге­лия и что на их фоне стала ещё более оче­вид­ной уни­каль­ность еван­гель­ской про­по­веди. Об этом он и ска­зал сво­ему насмеш­ли­вому собе­сед­нику, а в его лице – всем «сово­прос­ни­кам» нашего века.

Что каса­ется Морэ Ха-Седека, т. е. учи­теля спра­вед­ли­во­сти, то уви­деть в нём про­об­раз Иисуса мог только чело­век, нико­гда не откры­вав­ший Тал­муда. Потому что в этой книге бук­вально на каж­дой стра­нице при­сут­ствуют такие учи­теля. Один из них – Гил­лель, о кото­ром я уже упо­ми­нал, дру­гой – Бен Доса, рав­вин из Гали­леи. Бен Доса – очень доб­рый, но нищий чело­век. Его жена по суб­бо­там, вече­ром, когда все гото­вят еду, кла­дёт в печь мок­рую головню и под­жи­гает её, чтобы дым валил, – тогда люди поду­мают, что и она что-то гото­вит. Головня дымится, чтобы создать види­мость бла­го­по­лу­чия в их доме, но сам Бен Доса не сму­ща­ется своей нищеты, а как-то очень доб­ро­душно и по-насто­я­щему свято разъ­яс­няет Закон и уче­ние про­ро­ков своим совре­мен­ни­кам. Сло­вом, фигура такого учи­теля типична для сво­его вре­мени. Народ­ная рели­ги­оз­ность про­ти­во­по­став­ляет слу­жи­те­лям Иеру­са­лим­ского храма, оде­тым в пыш­ные свя­щен­ни­че­ские одежды, но не могу­щим ничего ска­зать своим совре­мен­ни­кам, такого учи­теля, соби­рает вокруг себя уче­ни­ков, тол­кует Писа­ние и учит, как жить сооб­разно тре­бо­ва­ниям, исхо­дя­щим от Бога. Так что если мы даже про­сто поли­стаем тал­му­ди­че­ские трак­таты или книги о Тал­муде, то сразу пой­мём, что ничего уни­каль­ного в таком чело­веке, как кумран­ский учи­тель спра­вед­ли­во­сти, не было. Таких было много. И дей­стви­тельно, Иисус на этом фоне выгля­дит как один из них.

Однако что пред­став­ляет собой кумран­ская община? Вот, напри­мер, отно­ше­ние к кале­кам. В кумран­ском доку­менте гово­рится: сле­пые, калеки, глу­хие – никто из них не может всту­пить в общину. А кто окру­жает Иисуса? Сле­пые, калеки, глу­хие, немые и т. д. Что гово­рит Иисус? «Пой­дите, ска­жите Иоанну, что слы­шите и видите: сле­пые про­зре­вают и хро­мые ходят, про­ка­жён­ные очи­ща­ются и глу­хие слы­шат…» (Мф.11:4–5).

Здесь обна­ру­жи­ва­ется без­дна между кумран­ской общи­ной и общи­ной уче­ни­ков Иисуса. Иисус в Нагор­ной про­по­веди гово­рит: «Любите вра­гов ваших» (Мф.5:44). А что про­по­ве­дует кумран­ская док­трина? Нена­висть к посто­рон­ним, при­чём и Спа­си­тель, и кумра­ниты зовут своих уче­ни­ков к одному и тому же – быть совер­шен­ными. У еван­ге­ли­ста Иоанна ска­зано: «Кто гово­рит, что он во свете, а нена­ви­дит брата сво­его, тот ещё во тьме; кто любит брата сво­его, тот пре­бы­вает во свете, и нет в нём соблазна; а кто нена­ви­дит брата сво­его, тот нахо­дится во тьме…» (1 Ин.2:9–11).

«Свет и тьма» – слова, часто встре­ча­ю­щи­еся и в кумран­ских текстах. Но кумран­ская община постро­ена на недо­ве­рии, нена­ви­сти к посто­рон­ним и необ­ще­нии с ними. Мы отде­ли­лись от всех, ушли в горы, спря­та­лись в пустыне, люди нам не нужны. Они погрязли в гре­хах, живут в пад­шем мире, мы к ним не имеем ника­кого отно­ше­ния. Такова пози­ция кумра­ни­тов. Ничего похо­жего на пози­цию пер­вой Церкви и Церкви вообще. Вот что ска­зано в дамас­ском доку­менте о суб­боте: «Если у кого из вас осёл или вол упа­дёт в коло­дец или в яму, пусть никто не вытас­ки­вает его оттуда в суб­боту. Пусть в суб­боту никто не ока­зы­вает помощи при родах скотине».

Откроем Еван­ге­лие от Луки. Гос­подь гово­рит: «Если у кого из вас осёл или вол упа­дёт в коло­дец, не тот­час ли выта­щит его й в суб­боту?» (Лк.14:5).

Тот же самый образ – осёл или вол, упав­шие в коло­дец в суб­боту. И опять – при внеш­ней схо­же­сти – внут­рен­няя без­дна между кумран­ским миром и миром Церкви Хри­ста. Дей­стви­тельно, община кумра­ни­тов часто исполь­зует те же слова и образы, что и пер­вая Цер­ковь, но от Церкви она резко отли­ча­ется по суще­ству. Таковы ессеи.

Ещё одна группа совре­мен­ни­ков Иисуса – кин­жаль­щики-зилоты, или, по-ара­мей­ски, кан­нана. Из их числа был, веро­ятно, апо­стол Симон Кано­нит, или Симон-зилот. Из них, воз­можно, про­ис­хо­дил и Иуда. Это люди, для кото­рых рели­гия стала соци­аль­ной док­три­ной, наци­о­нально-осво­бо­ди­тель­ной идео­ло­гией. Это – мес­си­а­низм с ору­жием в руках. Они, конечно, ждут Мес­сию, Кото­рый при­дёт и осво­бо­дит их. Но пока Он не при­шёл, счи­тают они, мы сами можем Его заме­нить – с ору­жием в руках (поэтому рим­ляне и назы­вали их сика­рии – кин­жаль­щики). Зилоты сра­жа­ются про­тив рим­лян, кото­рые гос­под­ствуют в Пале­стине. Свя­щен­ное Писа­ние (в част­но­сти, Дея­ния Апо­сто­лов, главы 5‑я и 21‑я) упо­ми­нает по край­ней мере о трёх выход­цах из этой среды. Один из них – Иуда Гали­ле­я­нин, кото­рый про­по­ве­до­вал при­бли­же­ние конца света, но был схва­чен и каз­нён. Дру­гой – Февда, чело­век, вывед­ший толпу своих сто­рон­ни­ков к Иор­дану в надежде, что воды перед ними рас­сту­пятся и они перей­дут реку посуху. Но и его аре­сто­вали и каз­нили. Тре­тий – безы­мян­ный иудей из Египта, собрав­ший людей в пустыне, чтобы под­няться с ними на Еле­он­скую гору. Он пола­гал, что по его слову стены Иеру­са­лима упа­дут, его сто­рон­ники вой­дут в город и побе­дят рим­лян. Зилоты вос­при­ни­мают рели­гию как дви­же­ние за наци­о­наль­ное осво­бож­де­ние иудеев, своей земли. Но неко­то­рые из Них ухо­дят к Иисусу и ста­но­вятся Его уче­ни­ками, а после вос­кре­се­ния Хри­стова – христианами.

Таково было окру­же­ние Спа­си­теля в годы Его про­по­веди. Сад­ду­кеи оста­вили от рели­гии один только ритуал. Они живут, как греки, читают всё, что читают греки. Для них Биб­лия – что-то вроде гоме­ров­ских поэм: древ­ний текст, кото­рый надо читать и, глав­ное, почи­тать, с кото­рым свя­зана их исто­рия, тра­ди­ции, кра­сота их языка, кото­рый сви­де­тель­ствует о древ­ней еврей­ской куль­туре, но из кото­рого не вычи­та­ешь ничего такого, что сего­дня может пере­вер­нуть жизнь Они, конечно, любят эти древ­ние руко­писи, бере­гут их, но отно­сятся к ним как к чему-то музей­ному. Сад­ду­кеи – совре­мен­ники Иисуса; но и среди нас очень много таких сад­ду­кеев тех, кто отно­сится к пра­во­слав­ной куль­туре, к Свя­щен­ному Писа­нию, осо­бенно к сла­вян­ской Биб­лии как к сви­де­тель­ству о древ­но­сти и исклю­чи­тель­но­сти нашей куль­туры, о её кра­соте – но не больше. Неко­то­рые, осо­бенно фило­логи, знают сла­вян­ский язык и Писа­ние, цер­ков­ное искус­ство, в част­но­сти, ико­но­пись, но всё их зна­ние подёр­нуто какой-то осо­бен­ной гру­стью: всё это в про­шлом, всё это – не для сего­дняш­него дня. Мы можем только изу­чать этот древ­ний мате­риал, тре­петно при­ка­са­ясь к нему, чтобы потом уйти в наши мало­га­ба­рит­ные квар­тиры, вклю­чить теле­ви­зор или видео­маг­ни­то­фон и, попи­вая чай, кофе, коньяк или ликёр, гру­стить над какой-нибудь кас­се­той или рома­ном. Вот это – типично сад­ду­кей­ская психология.

Дру­гое дело – фари­сеи, они бук­вально сле­дуют Закону, изу­чают его, посвя­щая этому всё своё время, и больше всего боятся, как бы не нару­шить этот Закон. При этом они не отде­ляют запо­ве­дей важ­ных от вто­ро­сте­пен­ных. Для них важно всё, каж­дая мелочь кажется самой важ­ной. Фари­сеи с пре­зре­нием отно­сятся к без­гра­мот­ным людям, счи­тая их невеж­дами, кото­рые ничего не знают и поэтому, конечно, не спа­сутся. Фари­сеев среди нас тоже много – тех, кто цеп­ля­ется за бук­валь­ное тол­ко­ва­ние свя­то­оте­че­ских тек­стов, для кого дорога каж­дая буква свя­то­оте­че­ского пре­да­ния, кто посвя­щает всю свою жизнь не доб­ро­де­ла­нию, а тому, чтобы не согре­шить. Потому что всё, что мы можем сде­лать, ведёт ко греху. Это чисто фари­сей­ская пси­хо­ло­гия. Нечто подоб­ное испо­ве­дуют и кумра­ниты. Но если фари­сеи всё-таки живут среди людей, хотя и назы­вают себя «отде­лён­ными», то кумра­ниты, дей­стви­тельно, отде­лили себя от всех осталь­ных и, чтобы не общаться с без­бож­ни­ками, ушли в горы. Тех, в ком кумра­ниты видят себе подоб­ных, очень мало, в основ­ной массе людей они видят без­бож­ни­ков, от кото­рых надо быть как можно дальше, обще­ние с кото­рыми ничего, кроме зла и греха, при­вне­сти в их жизнь не может.

Глав­ное, навер­ное, что отли­чает хри­стиан от фари­сеев, заклю­ча­ется в том, что для фари­сея рели­гия – бремя, иго, а для после­до­ва­те­лей Иисуса – осво­бож­де­ние. «И позна­ете истину, – гово­рит Спа­си­тель, – и истина сде­лает вас сво­бод­ными» (Ин.8:52). «Где Дух Гос­по­день, там сво­бода», – вос­кли­цает апо­стол Павел (2 Кор.3:17). Ничего этого нет у фари­сеев. В их мёрт­вом бла­го­че­стии рели­гия – сле­до­ва­ние Закону, все­гда тяж­кий труд, бремя.

С дру­гой сто­роны, когда чита­ешь о фари­сеях, то дума­ешь, что и мы, навер­ное, пошли бы за ними, если бы не при­шёл Иисус. Из тал­му­ди­че­ского трак­тата «Пирке авод» («Поуче­ния стар­цев») видно, какие это были бла­го­че­сти­вые люди. Да, если бы не Хри­стос, мы бы, навер­ное, были на их сто­роне, захо­тели бы быть их уче­ни­ками. Но при­хо­дит Хри­стос – и пред­ла­гает что-то осо­бен­ное, выхо­дя­щее за рамки при­выч­ных пред­став­ле­ний о дей­стви­тель­но­сти. Веро­ятно, в том и заклю­ча­ется фено­мен хри­сти­ан­ства, что оно не укла­ды­ва­ется в рамки той или иной эпохи – оно выво­дит нас из обыч­ного круга пред­став­ле­ний сво­его вре­мени и потому все­гда ново. Оно все­гда – вызов. Прой­дёт два века, и Ири­ней Лион­ский, свя­той епи­скоп города Лиона, ска­жет: «У нашей веры есть одна черта – novitas – новизна, она все­гда нова, она все­гда – вызов».

Те, кто обо­жеств­ляет цер­ковно-сла­вян­ский язык, тоже из фари­сеев. Да, мы любим сла­вян­ский язык, но пони­маем, что он тру­ден и ста­но­вится иной раз непре­одо­ли­мым пре­пят­ствием для тех, кто только начи­нает при­об­щаться к Церкви. Сла­вян­ский язык досту­пен лишь узкому кругу спе­ци­а­ли­стов. Язык – это только форма, а для тех из нас, кто пошёл бы за фари­се­ями, в цер­ковно-сла­вян­ском языке как бы заклю­чена сама сущ­ность православия.

Все совре­мен­ники Иисуса: не только сад­ду­кеи, жиз­не­лю­би­вые и печаль­ные одно­вре­менно, но и бла­го­че­сти­вые фари­сеи, и учё­ные-книж­ники, и кумра­ниты со своей жёст­кой дис­ци­пли­ной, – все они очень далеки от мисти­цизма, а Иисус мистик. Для Иисуса глав­ное – сердце. Не внеш­няя форма рели­ги­оз­но­сти, а внут­рен­нее еди­не­ние чело­века с Богом. Для Иисуса глав­ное в том, чтобы мы каж­дое мгно­ве­ние ощу­щали Бога, Его при­сут­ствие в нашей жизни. В Еван­ге­лии есть слово, кото­рого нет ни у сад­ду­кеев, ни у фари­сеев, ни в кумран­ских доку­мен­тах, ни у сика­риев. Это слово – «вера».

«Имейте веру Божию, – гово­рит Спа­си­тель, – ибо поис­тине говорю вам, если кто ска­жет горе – под­ни­мись и повер­нись в море, и не усо­мнится в сердце своём, и пове­рит, что сбу­дется по сло­вам его, – будет ему, что ни ска­жет» (Мк.11:23).

«Верую, Гос­поди! – вос­кли­цает отец боль­ного маль­чика, – помоги моему неве­рию» (Мк.9:24). Мы пом­ним о вере хана­не­янки, о вере сле­по­рож­дён­ного, мы пом­ним, что бук­вально на каж­дой стра­нице Еван­ге­лия Спа­си­тель гово­рит о вере. Вера – это как раз то, чего нет у Его совре­мен­ни­ков. Для них рели­гия – уче­ние, док­трина, спо­соб вос­при­ни­мать мир. Они все смот­рят на рели­гию как бы немного со сто­роны, как мы смот­рим на учеб­ник алгебры или гео­мет­рии, даже если и очень любим эту науку. А хри­сти­ан­ская рели­гия – это сама жизнь. Это не док­трина, не система взгля­дов, не тео­рия, не уче­ние. Этим и отли­ча­ется христианство.

Одна­жды меня при­гла­сили в науч­ное обще­ство меди­ков. Я читал там лек­цию, а заве­ду­ю­щая кафед­рой, чело­век учё­ный и веру­ю­щий по-насто­я­щему, ока­за­лась иудей­кой. Она, про­слу­шав мою лек­цию, ска­зала: «Теперь я поняла, чем мы отли­ча­емся от вас, наша рели­гия – это школа, это уче­ние. Малень­кого маль­чика берут и сажают за стол изу­чать Писа­ние. А у вас всё постро­ено на инту­и­ции, на чув­стве, на сердце». Я говорю: «А как же Исайя? Он гово­рит: “Этот народ чтит Меня устами, а сердце его далеко от Меня”. Почему у Исайи, Иере­мии, Иезе­ки­иля, у любого дру­гого про­рока всё время повто­ря­ется слово “сердце”?» Она отве­чает: «Да, это у про­ро­ков, а у нас глав­ное – учиться». Глав­ное – учиться. Вот в чём отли­чие иудей­ского ума от хри­сти­ан­ского. Иуда­изм – это рели­гия ума, рели­гия школы, не слу­чайно на языке идиш сина­гога так и назы­ва­ется – шул – школа, от немец­кого die Schule – школа. Это место, где Писа­ние изу­чают из года в год, с пяти лет и до седых волос. А хри­сти­ан­ство – рели­гия лич­ной встречи с Богом, встречи, кото­рая не свя­зана с уров­нем бого­слов­ского обра­зо­ва­ния того, кто ока­зы­ва­ется участ­ни­ком этой встречи. Все рав­вины в исто­рии иуда­изма – люди учё­ные. И Тал­муд все­гда под­чёр­ки­вает именно это каче­ство – учё­ность. А пре­по­доб­ный Сера­фим – он совсем дру­гой. Такого чело­века в иуда­изме быть не могло. И свя­того Фран­циска в иуда­изме быть не могло, потому что их делает непо­вто­ри­мыми не учё­ность, а нечто дру­гое – их живая душа, вера.

Очень важно, что Бла­гая Весть, Еван­ге­лие, – это не закры­тая или, как мы гово­рим теперь, эзо­те­ри­че­ская система. Еван­ге­лие открыто не только гра­мот­ным, но и без­гра­мот­ным, оно открыто не только своим, но и чужим. Более того, Еван­ге­лие обра­щено, навер­ное, прежде всего к чужим, а то, что про­по­ве­дуют фари­сеи, – это строго замкну­тая система. В Вет­хом Завете, в книге Левит, Гос­подь гово­рит: «Будьте святы, ибо Я свят» (Лев 11:44). Фари­сеи тол­куют слово кадеш («свя­той») так: это зна­чит «будьте отде­лены, как Я отде­лён». Свя­тость, с точки зре­ния фари­сея, заклю­ча­ется в отде­лён­но­сти. О том же, в сущ­но­сти, гово­рят и кумра­ниты, кото­рые под­чёр­ки­вают, как сви­де­тель­ствует Иосиф Фла­вий, что задача их общины – не скры­вать ничего друг от друга, но не сооб­щать ничего из сво­его уче­ния дру­гим, даже если к этому тебя будут при­нуж­дать под стра­хом смерти. Уче­ние, кото­рое про­по­ве­дует кумран­ская община, исклю­чает про­по­ведь, мис­си­о­нер­скую дея­тель­ность. А в хри­сти­ан­стве глав­ное – это керигма (про­по­ведь).

Апо­столы рас­хо­дятся по всему миру и несут Бла­гую Весть самым раз­ным наро­дам. Они рас­хо­дятся по миру, унося в памяти или в заплеч­ной сумке текст Еван­ге­лия, чтобы пере­во­дить его на дру­гие языки. На какие только языки не было пере­ве­дено Свя­щен­ное Писа­ние в тече­ние пер­вых трёх веков исто­рии Церкви!

За каж­дым бого­слу­же­нием, за каж­дой Литур­гией мы поми­наем пер­во­учи­те­лей сла­вян­ских, свя­тых Кирилла и Мефо­дия. Они пере­вели Еван­ге­лие на язык сла­вян, у кото­рых в то время не было не только лите­ра­туры, но и пись­мен­но­сти. Несложно было пере­ве­сти Еван­ге­лие на латин­ский язык, потому что ко вре­мени про­по­веди Спа­си­теля это был язык куль­туры и лите­ра­туры. Можно было пере­ве­сти Еван­ге­лие на сан­скрит, потому что это опять-таки язык лите­ра­тур­ный, на еги­пет­ский, на дру­гие языки обра­зо­ван­ных наро­дов того вре­мени. Труд­нее было пере­ве­сти Слово Божие на гот­ский язык, как это сде­лал Вуль­фила, поскольку этот язык не имел раз­ви­той лите­ра­туры. Но слож­нее всего было сде­лать пере­вод на сла­вян­ский язык, ибо на Руси в то время вообще лите­ра­туры не было. Здесь жили «дикари» сла­вяне, чей язык и начали изу­чать два солун­ских грека, чтобы пере­ве­сти для них Еван­ге­лие. Кирилл и Мефо­дий, как позже и их после­до­ва­тели, зани­мав­ши­еся пере­во­дами Еван­ге­лия для мало­чис­лен­ных наро­дов, столк­ну­лись с огром­ными труд­но­стями. Как, напри­мер, пере­ве­сти слово «вер­блюд», если в сла­вян­ском языке этого слова нет? Вер­блюды нико­гда не жили на тер­ри­то­рии Сло­ва­кии, Укра­ины, Чехии, Польши, на Бал­ка­нах. Как же быть? И тогда они взяли из гот­ской Биб­лии слово ибаль­дус, кото­рое вос­хо­дит к гре­че­скому эле­фас или латин­скому эле­фан­тус («слон»)… Про­све­ти­тели бле­стяще пре­одо­ле­вали труд­но­сти, встре­чав­ши­еся им на каж­дом шагу. Пора­жает сме­лость, с какой они пере­дают слож­ные поня­тия, о кото­рых Спа­си­тель гово­рит в Писании.

Рас­про­стра­не­ние веры – это глав­ное в хри­сти­ан­стве. Этого нет ни у сад­ду­кеев, ни у фари­сеев, ни тем более у замкну­тых в своей общине кумра­ни­тов, ни у дру­гих совре­мен­ни­ков Иисуса. Бла­гая Весть открыта всем.

Есть ещё черта, резко отли­ча­ю­щая про­по­ведь Спа­си­теля от уче­ний Его совре­мен­ни­ков. Для иуда­изма и для любой язы­че­ской рели­гии харак­терно поня­тие риту­аль­ной чистоты, риту­аль­ных запре­тов (напри­мер, на ту или иную пищу, на интим­ные отно­ше­ния и т. д.), риту­аль­ного осквер­не­ния (напри­мер, при­кос­но­ве­ние к умер­шим). Почему в притче о доб­ром сама­ря­нине свя­щен­ник и левит не подо­шли к несчаст­ному, кото­рый валялся в канаве около дороги? Совсем не потому, что они были эго­и­стич­ными, про­сто они думали, что чело­век умер, и боя­лись осквер­ниться, при­кос­нув­шись к мёртвому.

Иисус отме­няет все законы о риту­аль­ной чистоте. Он гово­рит о том, что осквер­няют нас только ложь, обман, то, что исхо­дит из нас, а не то, что вхо­дит в нас. Иисус под­хо­дит к про­ка­жён­ному и каса­ется его. Нам, людям конца XX века, непо­ня­тен потря­са­ю­щий дра­ма­тизм этой сцены. Но Его совре­мен­ники, ока­зав­ши­еся тому сви­де­те­лями, испы­тали даже не шок – это было что-то гораздо более силь­ное, чем шок… Иисус каса­ется про­ка­жён­ного – и в этом вся еван­гель­ская про­по­ведь. Риту­аль­ные запреты отме­ня­ются, риту­аль­ной нечи­стоты больше не суще­ствует. Есть только внут­рен­няя нечи­стота, нечи­стота сердца, кото­рая гораздо страш­нее, чем осквер­не­ние физи­че­ское, чем, в част­но­сти, осквер­не­ние от при­кос­но­ве­ния к прокажённому.

Про­ис­хо­дит пол­ный пере­во­рот в рели­гии. Глав­ным ста­но­вится не выпол­не­ние Закона (при том, что Закон не отме­ня­ется), а вера. Глав­ным ока­зы­ва­ется покло­не­ние Богу не согласно риту­алу, а в Духе и Истине.

Для сад­ду­кеев ритуал – это и есть рели­гия. Для бла­го­че­сти­вых фари­сеев, кумра­ни­тов и др., кото­рые, в общем, чув­ствуют Бога, пони­мают, что надо жить по запо­ве­дям, знают Свя­щен­ное Писа­ние во много раз лучше, чем любой совре­мен­ный биб­ле­ист, – для них всё равно ритуал – нечто очень важ­ное. Спа­си­тель зовёт нас покло­няться Богу не согласно риту­алу, а в Духе и Истине. И потому с пер­вых веков Цер­ковь не тре­бует от своих чад сле­до­ва­ния еди­ному риту­алу, а вклю­чает в себя самые раз­ные риту­алы. Есть визан­тий­ский обряд, кото­рый исполь­зу­ется у нас на Руси, есть армян­ский, мала­бар­ский, сирий­ский, рим­ский, милан­ский, мас­со­раб­ский, копт­ский, эфи­оп­ский и дру­гие. Одна вера «вме­ща­ется» в более чем деся­ток раз­ных ритуалов.

Одна суть вли­ва­ется в раз­ные сосуды, и так – с пер­вого века исто­рии Церкви. Зна­чит, это – вто­ро­сте­пен­ное. Пер­вое – вера. Вто­рое – покло­не­ние Богу в Духе и Истине, а не согласно риту­алу. Тре­тье – откры­тость, на кото­рой осно­вана хри­сти­ан­ская Цер­ковь. Чет­вёр­тое – это лич­ность хри­сти­а­нина. Нельзя быть хри­сти­а­ни­ном по убеж­де­нию, хри­сти­а­ни­ном можно быть только по вере. Можно пре­красно раз­би­раться в Свя­щен­ном Писа­нии и не быть хри­сти­а­ни­ном. Я знаю, напри­мер, очень ува­жа­е­мого учё­ного, бле­стя­щего зна­тока Свя­щен­ного Писа­ния, в выс­шей сте­пени ква­ли­фи­ци­ро­ван­ного пере­вод­чика Вет­хого Завета – и при этом не хри­сти­а­нина. Это воз­можно. Для нас же глав­ное – не зна­ния о Боге, а наша лич­ная вера, та откры­тость сердца Богу, Хри­сту, та живая, лич­ная, глу­бо­кая внут­рен­няя связь, без кото­рой нельзя быть христианином.

Есть ещё одна деталь в Еван­ге­лии, кото­рая по-насто­я­щему потря­сает. О ком гово­рит Спа­си­тель в Писа­нии? Об овцах. О пти­цах, кото­рые про­да­ются за асса­рий, не сеют, не жнут и не соби­рают в жит­ницы, укры­ва­ются в вет­вях гор­чич­ного дерева. О курице, кото­рая соби­рает птен­цов к себе под кры­лья. Об овце, ушед­шей в горы и поте­ряв­шейся. О поле­вых лилиях. О детях, кото­рые играют на каком-то орган­чике, пля­шут и поют то весё­лые, то печаль­ные песни. О жен­щине, кото­рая кла­дёт закваску или ищет поте­рян­ную в тём­ной хижине монетку… Из мира древ­них руко­пи­сей, из мира Закона, уста­нов­ле­ний и запре­тов, из мира мне­ний, точек зре­ния, поло­же­ний, раз­лич­ных кано­нов и т. д. Иисус зовёт нас в тот мир, кото­рый нас окру­жает, в тот реаль­ный мир, кото­рый напол­нен пением птиц, запа­хом цве­тов, дет­скими играми, зво­ном монет и све­том солнца. В Пер­вом Посла­нии апо­стол Иоанн гово­рит.- «Не любите мира, ни того, что в мире. Кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире – это похоть плоти, похоть очей и гор­дость житей­ская» (1 Ин.2:15–16). О чём здесь гово­рится? Дело в том, что мир (в Еван­ге­лии это слово кос­мос) как раз и озна­чает то, что мы теперь опре­де­ляем как обще­ство; мир зако­нов, запре­тов, уста­нов­ле­нии, мне­ний, точек зре­ния, того, о чём напи­сано в раз­ных кни­гах по юрис­пру­ден­ции, логике, исто­рии, фило­со­фии и т. д. Живите в мире реаль­ном, а не в мире, вычи­тан­ном из книги, живите в мире, напол­нен­ном пением птиц и запа­хом поле­вых цве­тов, а не в мире, кото­рый вы сами постро­или из своих умо­за­клю­че­ний. Это очень важ­ный и часто забы­ва­е­мый нами момент еван­гель­ской про­по­веди. Спа­си­тель­ность хри­сти­ан­ства в этом и заклю­ча­ется, а мы об этом забы­ваем. И в этой связи очень важно вспом­нить о той еван­гель­ской притче, где рас­ска­зы­ва­ется, как Гос­подь, фор­мально нару­шая Закон, исце­ляет в суб­боту жен­щину, кото­рая в скор­чен­ном виде про­жила восем­на­дцать лет. Началь­ник сина­гоги него­дует на то, что Иисус исце­лил боль­ную в суб­боту. «Есть шесть дней, в кото­рые надо делать; в те дни и при­хо­дите исце­ляться, а не в день суб­бот­ний», – настав­ляет он страж­ду­щих. Началь­ник сина­гоги не отри­цает того, что Иисус может исце­лить, но тре­бует не нару­шать при этом Закона. А Спа­си­тель ему гово­рит: «Не отвя­зы­вает ли каж­дый из нас вола сво­его или осла от яслей в суб­боту и не ведёт ли поить?» (Лк.13:11–15). Он обра­ща­ется к опыту реаль­ной жизни. Именно в этой устрем­лён­но­сти к реаль­ной жизни и заклю­ча­ется отли­чие хри­сти­ан­ства от любой дру­гой рели­гии, от того, что гово­рили и чему учили совре­мен­ники Спасителя.

 

^ Часть III

 

^ Тайная Вечеря

В каж­дом пра­во­слав­ном храме над Цар­скими вра­тами поме­ща­ется икона с изоб­ра­же­нием Тай­ной Вечери.

В Еван­ге­лиях от Мат­фея, от Марка и от Луки, а также в Пер­вом Посла­нии к Корин­фя­нам о Тай­ной Вечере рас­ска­зы­ва­ется доста­точно подробно. В Еван­ге­лии от Марка ска­зано: «В пер­вый день опрес­но­ков, когда зако­лали пас­халь­ного агнца, гово­рят Ему уче­ники Его: где хочешь есть пасху? мы пой­дём и при­го­то­вим» (Мк.14:12).

Пасха в вет­хо­за­вет­ной Церкви – это празд­ник вос­по­ми­на­ния об исходе из Египта, из дома раб­ства, о пер­вой ночи сво­боды. Вче­раш­ние рабы, поки­дая Еги­пет, обре­тают сво­боду, кон­туры кото­рой им ещё не понятны. По иудей­скому лун­ному кален­дарю Пасха празд­ну­ется в один и тот же день, 15 нисана. По нашему лунно-сол­неч­ному – юли­ан­скому или гри­го­ри­ан­скому – кален­дарю этот день при­хо­дится на раз­ные числа.

Запо­ведь о празд­но­ва­нии Пасхи есть уже в книге Исход: «Наблю­дай празд­ник опрес­но­ков… ибо в оном ты вышел из Египта» (Исх.23:15). В ирмосе пер­вой песни одного из кано­нов, кото­рый поётся во время утрени, так повест­ву­ется об этом собы­тии: «Яко посуху, пеше­ше­ство­вал Изра­иль по без­дне стопами…»

В этот де