Слово к пришедшим на крестины – священник Тимофей Алферов

Слово к пришедшим на крестины – священник Тимофей Алферов


Дума­ется, что никого из здесь при­сут­ству­ю­щих не тре­бу­ется убеж­дать, что Бог есть. Эту истину каж­дый может уста­но­вить для себя только сам, ее никому совне не навяжешь.

 

Дума­ется, что никого из здесь при­сут­ству­ю­щих не тре­бу­ется убеж­дать, что Бог есть. Эту истину каж­дый может уста­но­вить для себя только сам, ее никому совне не навя­жешь. Век пря­мого бого­от­ри­ца­ния посте­пенно про­шел, так что даже те, кто ни к какой вере созна­тельно не скло­ня­ются, то и дело отме­чают, что те или иные явле­ния в окру­жа­ю­щей нас жизни или в нас самих не могут объ­яс­няться только чисто мате­ри­аль­ными при­чи­нами, и тогда мы в задум­чи­во­сти порой про­из­но­сим: «Да, что-то есть…», под­ра­зу­ме­вая здесь несо­мненно Бога. У вся­кого чело­века со вре­ме­нем появ­ля­ется хоть какое-то зна­ние о Боге, или чув­ство Бога, рано или поздно надо понять вся­кому и свое отно­ше­ние к Богу, к своей душе, к цели своей жизни.

Что же мы знаем о Боге до того, как нач­нем созна­тельно веро­вать? Сви­де­тель­ство о Себе Сам Гос­подь оста­вил и внутри нас, и вне нас, потому что и Сам Он есть везде, Он вездесущий.

Вне нас о Боге гово­рит вся окру­жа­ю­щая нас при­рода, живая и нежи­вая, все есте­ство­зна­ние, на каком бы уровне ни изу­чали его люди. Био­логи рас­смат­ри­вали стро­е­ние живых орга­низ­мов, химики иссле­до­вали моле­кулы и их пре­вра­ще­ния, физики научи­лись рас­щеп­лять сами атомы, из кото­рых эти моле­кулы состоят, аст­ро­номы же изу­чают целые звезд­ные миры, — и на любом из этих уров­ней изу­че­ния при­роды видна пора­зи­тель­ная строй­ность и согла­со­ван­ность ее зако­нов. Эта строй­ность и сооб­раз­ность, будучи помно­жена на вели­чай­шую слож­ность вся­кого созда­ния при­роды, будь то бак­те­рия, атом или чело­век, наво­дит на мысль, что это воз­никло не слу­чайно, что здесь участ­во­вал вели­чай­ший разум, недо­ступ­ный и чело­ве­че­скому пости­же­нию. Про­ходя мимо нашего забро­шен­ного и раз­ру­шен­ного храма, мно­гие удив­ля­лись его былой кра­соте, но только одна жен­щина, худож­ница, посмот­рев, ска­зала: «Какой талант­ли­вый архи­тек­тор!». При­мерно так и мы смот­рим на весь окру­жа­ю­щий мир. Кажется само собой оче­вид­ным то, что храм создан архи­тек­то­ром, а весь мир создан Богом, про­сто в том и в дру­гом слу­чае мы редко заду­мы­ва­емся о творце храма и Творце мира. Как известно, гро­мад­ное боль­шин­ство уче­ных, зани­мав­шихся, кроме своих есте­ствен­но­на­уч­ных изыс­ка­ний, еще и фило­соф­скими обоб­ще­ни­ями, не были мате­ри­а­ли­стами, хотя, может быть, не были и глу­боко веру­ю­щими, тем более цер­ков­ными людьми. Свой­ство уче­ных — верить прежде всего в свою соб­ствен­ную науку, и вот, исходя из этого, они и при­шли к выводу, что этот Выс­ший Разум, уста­но­вив­ший законы при­роды и управ­ля­ю­щий миром, все же суще­ствует. Про­стому чело­веку доста­точно бывает посмот­реть на любую тра­винку, взгля­нуть в любой школь­ный учеб­ник, чтобы уви­деть во всей при­роде отпе­ча­ток Тво­ря­щей дес­ницы. А кое-кто под­хо­дил к этому вопросу с настолько пред­взя­тым про­тив Бога мне­нием, что ему тре­бо­ва­лось сна­чала изу­чить глу­боко и осно­ва­тельно совре­мен­ную науку, чтобы прийти к тому же выводу. Однако мы не будем долго задер­жи­ваться на этой теме, потому что все же не наука при­во­дит чело­века к Богу, а нечто дру­гое, что и соста­вит пред­мет нашей беседы, а ска­зан­ное должно только помочь раз­ве­ять тот пред­рас­су­док, неко­гда навя­зы­ва­ю­щийся нам, якобы «наука дока­зала, что Бога нет». На самом деле наука почти дока­зала, что Бог есть, а как именно она его пока­зы­вает, это тема осо­бого длин­ного разговора.

Вне нас мир изоби­лует сви­де­тель­ствами о том, что Бог есть. Но нас самих это инте­ре­со­вало бы мало, при­мерно так же, как вопрос, что есть свет: частица или волна? — если бы не было сви­де­тельств о Боге внутри нас самих, и эти сви­де­тель­ства гораздо важ­нее для нас, чем внеш­ние. Они, пожа­луй, даже менее заметны, чем внеш­ние, потому что себя самих, свою душу, мы знаем гораздо хуже, чем внеш­ний мир. Хри­сти­ан­ство учит нас, что душа наша есть образ Божий, т. е. как бы отра­же­ние Бога в зер­кале, а зер­кало это помра­чено и раз­бито гре­хом, так что пере­стало отра­жать Бога пол­но­стью, а отра­жает только кое-что в отдель­ных своих закон­чен­ных оскол­ках. Поста­ра­емся собрать эти осколки.

Пер­вый из них — чув­ство соб­ствен­ного ничто­же­ства, неза­щи­щен­но­сти, зави­си­мо­сти. Наша жизнь, несмотря на обиль­ное раз­ви­тие ее веще­ствен­ной сто­роны и бла­го­со­сто­я­ния, дей­стви­тельно, как пар, кото­рый появ­ля­ется на минуту и исче­зает. Это чув­ствуют все, но одни пыта­ются ото­гнать это чув­ство внеш­ней весе­лой рас­се­ян­ной жиз­нью и ее удо­воль­стви­ями, дру­гие увле­ка­ются самыми раз­ными суе­ве­ри­ями, тре­тьи же пони­мают, что сам по себе чело­век без Бога ничто, и делают отсюда вывод, что надо обра­титься к Богу. Это чув­ство часто вооду­шев­ля­ется у нас и надеж­дою, что хотя мы сами по себе вот такие ничтож­ные, но нам кто-то или что-то помо­жет, если мы попро­сим у него и сде­лаем ему что-то при­ят­ное. Поэтому-то и молитва пер­вая из нас изли­лась сама, когда никто нас ей не учил, а про­сто внеш­ние горе­сти при­вели нас посте­пенно к этому сми­рен­ному чув­ству и воплю о помощи. К Кому мы моли­лись тогда этой самой пер­вой своей молит­вой? — И сами не знаем Его, даже не совсем уве­рены, есть ли Он, слы­шит ли нас, но про себя назы­вали Его Богом, сами не зная зачем, зажи­гали для Него свечку. Ни наши стоны, ни эта свечка сами по себе не могли дать нам ничего, и все же порой наши обсто­я­тель­ства скла­ды­ва­лись бла­го­при­ятно, так что на какое-то время мы ста­но­ви­лись бла­го­дар­ными Богу и веду­ю­щими, что вся­кое благо полу­чаем от Него.

Вто­рой оско­ло­чек отра­же­ния Божия в нас — это чув­ство какого-то неопла­чен­ного долга, чув­ство своей вины, угры­зе­ния сове­сти. Бывают у нас непри­ят­ные вос­по­ми­на­ния, как мы сде­лали какое-то зло кому-то и, хотя дело давно про­шло, оби­жен­ные нами все забыли, а может уже и умерли и послед­ствий дела уже ника­ких нет и не будет, — а нам все же нехо­рошо, чув­ствуем мы, что где-то вне нас зло оста­лось как бы запи­сан­ным, что Кто-то очень хорошо знает и пом­нит его и от нас ожи­дает чего-то соот­вет­ству­ю­щего. Не есть ли это внут­рен­нее обра­ще­ние к Богу? Кто, кроме Него, ста­нет будить нашу совесть, не взи­рая на все наши осо­знан­ные и неосо­знан­ные ста­ра­ния усы­пить ее? Перед кем мы чув­ствуем вину за те дела, послед­ствий кото­рых уже нет?

Наша совесть не есть при­зрак или мета­ние или гал­лю­ци­на­ция, она в нас есть неза­ви­симо от того, хотим мы этого, или нет, хотя уви­деть или потро­гать ее невоз­можно. Она и есть в нас голос Божий, одно из отра­же­ний Бога в нашей душе.

Вот и тре­тий в нас оско­лок образа Божия — чув­ство кра­соты, той кра­соты, кото­рая воз­вы­шает, под­ни­мает, оду­хо­тво­ряет нас, а не про­сто удо­вле­тво­ряет обыч­ному, есте­ствен­ному, житей­скому вкусу. Поло­жим, смот­рим мы сперва на чисто зем­ную кра­соту, нахо­дясь где-то на при­роде, или слу­шаем хоро­шую музыку, или еще что подоб­ное. И вдруг чув­ствуем, что эта кра­сота рас­тет и рас­тет, вли­ва­ется в нас самих, вооду­шев­ляет нас, и мы уже не пом­ним ника­ких обид, житей­ских дел и забот, а только насла­жда­емся этим созер­ца­нием кра­соты. Те же кар­тины при­роды, та же музыка и проч. в дру­гое время не про­из­во­дили на нас такого впе­чат­ле­ния, а тут мы как бы отры­ва­емся от земли, так легко ста­но­вится, так тепло, такая надежда появ­ля­ется на некое, ни с чем не срав­ни­мое сча­стье, что, если потом трезво сесть и рас­су­дить, откуда все это взя­лось, что за кра­соту такую нам пока­зали, то вывод будет один: это кра­сота незем­ная, откры­тая нам через зем­ную, но глубже, пол­нее и ближе к нам, чем зем­ная. Мы давно уже вышли из дет­ского воз­раста, но вся­кий раз, в пер­вый пого­жий весен­ний день, взгля­нув за окно, мы раду­емся, раду­емся, сами не знаем чему; в душе появ­ля­ется неожи­дан­ная лег­кость и бод­рость, надежда, что все будет хорошо. Вот так, через наше есте­ствен­ное чув­ство кра­соты, нас каж­дый раз лас­кает и при­зы­вает к себе голос Божий. Не прой­дем же и мимо этого чув­ства, хотя оно так легко и нежно в нас, так мимо­летно порой, как и вся­кое самое пре­крас­ное и совер­шен­ное изде­лие чаще всего ока­зы­ва­ется самым хрупким.

Еще одно чув­ство, при­во­дя­щее нас к Богу, — чув­ство свя­тыни, кото­рое есть у вся­кого чело­века. Если у чело­века нет ничего свя­того, то про него так и гово­рят со стра­хом и ста­ра­ются не общаться с ним, потому что такой чело­век поис­тине стра­шен. Свя­тыня есть у вся­кого, все мы над чем-то нико­гда не шутим, о чем-то нико­гда не гово­рим без какого-то бла­го­го­ве­ния, нечто в душе содер­жим как бы во свя­том ее углу. Но наше время харак­терно тем, что чув­ство свя­тыни посте­пенно отми­рает у людей, ибо вся­кий пред­мет, быв­ший прежде свя­ты­ней, ока­зы­ва­ется то и дело вовсе недо­стой­ным назва­ния свя­того. Когда-то вели­чай­шей свя­ты­ней для мно­гих из нас была, может быть, идея сытого буду­щего обще­ства, состо­я­щего из людей не пойми откуда взяв­шейся высо­кой нрав­ствен­но­сти. Теперь только каж­дому ясно, что поскольку эта высо­кая нрав­ствен­ность не может вырасти из этой сыто­сти, то и сама идея не про­сто неосу­ще­ствима, но в корне ложна, а потому и не может быть святою.

Подобны тому и все про­чие соци­аль­ные и поли­ти­че­ские идеи. Они чисто чело­ве­че­ские и направ­лены на чисто чело­ве­че­ские, чисто зем­ные цели, осу­ществ­ле­ние их в исто­рии нико­гда не обхо­ди­лось без крови или тира­нии или чего-либо подоб­ного. К тому же они посто­янно меня­ются: сего­дня шли на демон­стра­ции и бар­ри­кады за одно, зав­тра за дру­гое. Пред­мет же свя­тыни дол­жен быть по самой идее своей веч­ным и непод­власт­ным ника­кому злу.

Что же тогда посчи­таем свя­ты­нею на земле? Позна­ние внеш­него мира, науку? Но она тоже дает весьма при­бли­зи­тель­ное, несо­вер­шен­ное, гру­бое зна­ние о мире, в ней одни тео­рии посто­янно сме­ня­ются дру­гими, а глав­ное, она не удо­вле­тво­ряет неких самых внут­рен­них потреб­но­стей чело­ве­че­ского духа, не решает вопросы сове­сти, добра и зла.

Можно ли при­знать свя­ты­нею искус­ство? Но что есть пред­мет его? Опять-таки греш­ный несо­вер­шен­ный чело­век или же окру­жа­ю­щий его мир, все измен­чи­вое, гиб­ну­щее, тлен­ное. Но ведь есть же, — воз­ра­зят, — про­из­ве­де­ния искус­ства, создан­ные на все вре­мена, как же их не почи­тать свя­тыми? — Если такие и есть, то и святы они лишь постольку, поскольку отра­жают некие идеи, некие совер­шенно опре­де­лен­ные духов­ные цен­но­сти. Свято, поло­жим, не зда­ние храма, кото­рое не вечно, кото­рое можно раз­ру­шить, а свят сам храм, и свят лишь постольку, поскольку пре­бы­вает в нем Сам носи­тель вся­кой свя­тыни, кото­рый и есть Бог. Он один только свят по-насто­я­щему, свят по есте­ству Сво­ему, и в нас, в созда­ния свои, вло­жил то же чув­ство свя­тыни, кото­рое должно отра­жать Его Самого.

Вот так и мы, поис­кав свою свя­тыню на земле, на самом-то деле нигде не можем найти ее, пока не обра­тимся к Богу, к Его свя­то­сти. Если мы устали от того, что вокруг нас все течет, все изме­ня­ется, все сего­дня есть, а зав­тра нет, все сего­дня доб­рое, а зав­тра дру­гое, сего­дня про­грес­сив­ное, а зав­тра реак­ци­он­ное, — если, короче, вся эта жиз­нен­ная диа­лек­тика нам надо­ела, и хочется встать на какое-то веч­ное, креп­кое, неиз­мен­ное осно­ва­ние, то вот мы можем прийти к истин­ной вере в истин­ного Еди­ного Свя­того Бога.

Пока мы искали свою свя­тыню, то вме­сте с нею искали и смысл своей соб­ствен­ной жизни, цель ее, соот­вет­ственно и род своей дея­тель­но­сти. Мечты дет­ства и юно­сти о буду­щем устрой­стве жизни, о своем т. н. при­зва­нии чаще не сбы­ва­лись, но даже если и сбы­ва­лись, то все же не могли удо­вле­тво­рить нас до конца. Мы не смогли, ска­жем, полу­чить про­фес­сию более роман­ти­че­скую, а при­об­рели, поло­жим, более нуж­ную окру­жа­ю­щим нас людям, и ни та, ни дру­гая все равно не удо­вле­тво­ряют нас пол­но­стью, в том смысле, что мы чув­ствуем свое пред­на­зна­че­ние не только для этой работы, но и для чего-то еще.

Ведь смысл дея­тель­но­сти чело­века на земле, если про­сле­дить за резуль­та­том нашего труда до конца, — в основ­ном раз­де­ля­ется на три глав­ных части: на наши чело­ве­че­ские желудки, тряпки и жилища, потом на цели обо­роны, т. е. на убий­ство себе подоб­ных и, нако­нец, куда-то в кос­мос, на воз­ве­ли­чи­ва­ние сво­его гор­дого чело­ве­че­ского «я», т. е. проще ска­зать, на ветер. И вся наша тру­до­вая дея­тель­ность ныне ока­зы­ва­ется в конеч­ном счете под­чи­нен­ной этим целям. Но неужели же мы должны не про­сто тру­диться какую-то часть сво­его вре­мени над этим, но и жить все­цело для этого? Воз­ра­зят: через это мы полу­чаем сред­ства к жизни, а живем для своей, ска­жем, семьи, для какой-то дру­гой цели чело­ве­че­ской. Но ведь и вся семья, и все люди вообще, так или иначе затя­ги­ва­ются в тот же кру­го­во­рот, и все чело­ве­че­ское обще­ство в итоге занято этими тремя: желуд­ком, бра­то­убий­ством и космосом.

Но это никак не цель жизни. Ни каж­дый из нас, ни все мы вме­сте созданы не для этого. Если мы ищем и нахо­дим свою свя­тыню, то вме­сте с нею должны найти и смысл своей жизни, и направ­ле­ние своей дея­тель­но­сти. Вот мы и нахо­дим ее здесь, в Боге.

Любой пред­мет все­гда вид­нее со сто­роны. Точно также и жизнь наша, ее смысл, ее задачи и назна­че­ние наи­бо­лее ясно видны пред лицом смерти. Чело­век ста­реет, при­бли­жа­ется к концу и ему все менее и менее ста­но­вится нуж­ным то, что состав­ляло глав­ную часть его жизни и при­вя­зан­но­стей. Его ордена и почет­ные гра­моты, его письма и дело­вые бумаги, даже фото­гра­фии, все то, что хра­нил он как самое цен­ное, будут сданы или выбро­шены если не им же самим, то детьми и вну­ками, про­чие его вещи ему не пона­до­бятся, как нагим при­шел чело­век в мир, так нагим и ухо­дит. Что оста­вит он после себя? Если он был поэт или уче­ный, или про­сто мастер, то что-то из его изде­лий люди быть может и сохра­нят, но ведь далеко не все из нас такие, Гро­мад­ное боль­шин­ство из нас исче­зает совер­шенно бес­следно. Зна­чит, что же: жизнь всех из нас, за ред­ким исклю­че­нием, никому не нужна? Почему же тогда нет двух оди­на­ко­вых людей ни по телу, ни по душе. Чело­век, каж­дый в отдель­но­сти, совер­шенно непо­вто­рим, он есть столь совер­шен­ное тво­ре­ние Божие, что трудно пред­ста­вить себе, чтоб он был создан для столь неле­пой цели: про­мельк­нуть крат­ким мгно­ве­нием в тыся­че­ле­тиях и исчез­нуть бес­следно. Каж­дый чело­век — будь то гений или про­стец, вели­кий или малый, он непо­вто­рим, каж­дый есть лич­ность. Потому-то мы и верим, что каж­дый из нас лично бес­смер­тен. Верим, и в этой вере в жизнь веч­ную, в при­го­тов­ле­нии к ней нахо­дим смысл и зем­ной жизни.

Впро­чем, эта вера наша, пер­во­на­чально осно­ван­ная на жела­нии соб­ствен­ного бес­смер­тия, на каких-то под­со­зна­тель­ных пока чув­ствах и рас­по­ло­же­ниях, о кото­рых было ска­зано, полу­чает в даль­ней­шем вполне реаль­ное под­твер­жде­ние. Если мы видели, напри­мер, смерть кого-либо из близ­ких, или про­сто тяже­лую болезнь его, то могли, наряду с чисто меди­цин­скими явле­ни­ями, заме­тить в нем совер­шенно явные духов­ные, пси­хи­че­ские пере­мены. Чело­век порой начи­нает общаться с неви­ди­мыми для нас гостями, спра­ши­вает их и отве­чает им. Мы счи­таем это про­сто бре­дом, рас­строй­ством, но для него эти гости из мира неви­ди­мого совер­шенно реальны.

Как пра­вило, мы наблю­даем эти явле­ния у людей, дале­ких от веры и церкви, и тогда не можем не заме­тить, что все эти посе­ще­ния весьма тягостны для уми­ра­ю­щего. В его гла­зах и ужас, и тоска, и отча­я­ние, и все это явно не от телес­ных стра­да­ний. В дру­гое время, при тяже­лых при­сту­пах болезни, может быть, этот же чело­век хотел сам покон­чить с жиз­нью, а вот когда смерть при­шла сама, он от нее в ужасе. Уди­ви­тельно: жизнь на земле не дает чело­веку уже ничего, кроме стра­да­ния, а уми­рать он ужа­са­ется. Почему? Да потому, что со смер­тью ничего не кон­ча­ется и это чело­век видит порой только при пере­ходе из зем­ной телес­ной жизни в жизнь новую, вечную.

Смерть же хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ков, опи­сан­ная, напри­мер, в житиях свя­тых, совсем иная. Она для чело­века не вне­запна. Он, конечно, стра­шится и смерти, и посмерт­ного суда Божия, но нико­гда не остав­ляет надежды на его мило­сер­дие, уми­рает спо­койно и часто про­си­я­вает лицом перед смер­тью, охотно пре­дает Богу дух свой. А душа чело­века без­бож­ного поис­тине истор­га­ется из него кем-то как бы насиль­ственно, про­тив воли, со стра­хом, с тер­за­нием и муче­ни­ями чисто духов­ными. Доб­рый хри­сти­а­нин не теряет созна­ния перед смер­тью, неко­то­рые даже пред­ска­зы­вают и свой час, и еще что-нибудь, ясным и све­жим разу­мом и серд­цем они всех про­щают, сами про­сят про­ще­ния и отхо­дят. А люди без­бож­ные, напро­тив, почти нико­гда не уми­рают в созна­нии, а боль­шей частью в беспамятстве.

Кому часто дово­ди­лось это видеть, тот или ста­но­вился веду­ю­щим, или же ока­ме­не­вал серд­цем и упорно ста­рался не заме­чать вообще ника­ких духов­ных явле­ний. Так, впро­чем, и во всех вопро­сах веры, будь ли то вопросы: есть ли Бог, или есть ли душа у чело­века, смертна она или нет, или же иные вопросы, — нигде нет чет­кого ясного мате­ма­ти­че­ского дока­за­тель­ства или ясной опыт­ной про­верки. Рели­ги­оз­ные вопросы лежат в плос­ко­сти веры, во вся­ком слу­чае, с веры они начи­на­ются. Есть вот такие-то и такие-то сви­де­тель­ства, такие-то факты и такие-то их объ­яс­не­ния, а, с дру­гой сто­роны, у вся­кого чело­века есть свои духов­ные нужды, запросы и рас­по­ло­же­ния, вот он сам и выби­рает нако­нец: верить ему или не верить. Выби­рает сам, верит или не верит только сам, хотя далеко не все­гда и не сразу верует он (или не верует) осо­знанно и трезво. Конечно, истинно веру­ю­щему Сам Гос­подь дает под­твер­жде­ние истин­но­сти веры, такое под­твер­жде­ние, кото­рое известно ему одному, — и это понятно: самые сокро­вен­ные тайны откры­ва­ются все­гда только близ­ким дру­зьям, а не всем под­ряд. Цель жизни хри­сти­а­нина веч­ное обще­ние с Богом, уже не про­сто верою, а непо­сред­ственно и прямо, так что нет места ника­ким вопро­сам, и мно­гие уже на земле начи­нали такое обще­ние, но начи­на­ется оно только после дол­гих лет веры в Бога неви­ди­мого, после того, как вся жизнь была направ­лена к цели неви­ди­мой, но пости­га­е­мой верою.

Мы начали с тех рас­по­ло­же­ний духов­ных, кото­рые необ­хо­димы вся­кому веру­ю­щему хри­сти­а­нину. Без этих чувств и настро­е­ний вряд ли кто при­хо­дил к Богу и к Церкви Хри­сто­вой. Повто­рим их кратко еще раз: чув­ство соб­ствен­ной ничтож­но­сти, недо­сто­ин­ства, чув­ство своей вины перед Богом (или, вообще, неиз­вестно пока перед кем), чув­ство кра­соты, скры­той в Боге, поиск свя­тыни, при­чем поиск без­успеш­ный в отно­ше­нии свя­то­сти зем­ных пред­ме­тов, нако­нец, чув­ство бес­смыс­лен­но­сти соб­ствен­ной жизни, тоска по жизни вечной.

Эти рас­по­ло­же­ния в душе, если они есть у вас, вы должны узнать в себе сами. Каж­дый, кто пере­жил эти чув­ства, вос­при­ни­мал их по-сво­ему, а осо­знал их, ско­рее всего, только «зад­ним чис­лом», когда уже обра­тился к Богу, и все же, когда они названы, быть может среди вас най­дется тот, кто мыс­ленно вос­клик­нет «Да, я все это сам пере­стра­дал в себе, я сам это чув­ство­вал и гораздо более подробно и живо, чем здесь было ска­зано. И я тоже вижу свою убо­гость, свое несо­вер­шен­ство, свою вину, мне тоже хоте­лось иметь помощь свыше и свя­тыню, мне все время хочется найти смысл своей жизни и я уже пони­маю, что он не на земле». Вот для этого-то чело­века и будет про­дол­жаться наша беседа.

Может быть, эти чув­ства и живы в нас, но мы про­сто не обра­щали пока на них вни­ма­ния. Для того, чтобы про­ве­рить их нали­чие в себе, необ­хо­димо неко­то­рое, хотя бы не очень дол­гое уеди­не­ние, устра­не­ние от обыч­ных забот, раз­мыш­ле­ние, вос­по­ми­на­ние своей жизни, к чему и хочется вас при­звать именно в эти дни. Необ­хо­димо про­сто, но серьезно заду­маться о своей жизни и о ее отно­ше­нии к Богу, к веч­но­сти, к сове­сти. Дух нашего вре­мени есть дух несе­рьез­но­сти, смеха и фальши. Сле­дует сразу пре­ду­пре­дить, что здесь, в церкви перед лицом Божиим вся­кая несе­рьез­ность абсо­лютно невоз­можна. Отно­ше­ние чело­века к Богу — самое глу­бо­кое, самое серьез­ное в душе его, те чув­ства, с кото­рыми мы должны при­хо­дить к Нему, должны быть совер­шенно сво­бодны от вся­кого легкомыслия.

Чело­век, в кото­ром пере­чис­лен­ные чув­ства все же есть, обычно и отли­ча­ется этой серьез­но­стью. Он, ска­жем, любит уеди­не­ние, раз­мыш­ле­ние, не любит шум­ной ком­па­нии, любит при­роду, умеет видеть свою вину и искренне про­сит про­ще­ния, он вообще чаще пла­чет и реже сме­ется и любит читать ско­рее Досто­ев­ского или Андер­сена, чем Джека Лон­дона и Конан Дойля. Впро­чем, все эти выра­же­ния нашего чув­ства, при­во­дя­щего нас к Богу, могут быть и иными, у каж­дого сво­ими, — и все же это все­гда бывает в духе серьез­но­сти, духов­ной трез­во­сти, уеди­не­ния, а не погло­щен­но­сти нашей души теле­ви­зи­онно-газет­ной или житей­ской информацией.

Быть может, одно только устра­не­ние от теле­ви­зора и газет и про­чих раз­вле­че­ний в эти дни и один только дол­гий, серьез­ный взгляд в себя при­ве­дет вас к этим чув­ствам и мыс­лям, хотя раньше вы и не заду­мы­ва­лись об этом, а про­сто где-то внутри души что-то как бы болело.

Но, к сожа­ле­нию, чаще слу­ча­ется иначе, все эти слова и при­зывы вызы­вают в чело­веке про­сто скуку или более и менее при­кры­тое отвра­ще­ние, такому кажется, что у него отби­рают его при­выч­ную лег­ко­мыс­лен­ность и несе­рьез­ность, а с ними и те дела и удо­воль­ствия зем­ные, любовь к кото­рым пре­вос­хо­дят вся­кое вле­че­ние к небу. Для такого чело­века свет бла­го­ве­стия Хри­стова пока все-таки закрыт, и не Бог вино­ват в этом, а мы сами. Почему мы сами не любим видеть себя жал­кими, ничтож­ными, вино­ва­тыми, почему мы без­раз­личны к свя­тому, почему покло­ня­емся пред­ме­там, недо­стой­ным того, почему мы живем только для зем­ных дел и пред­при­я­тий? Всем этим мы плотно закры­ваем для себя ставни души нашей от света Хри­стова. Ко Хри­сту и к церкви Его ни один чело­век не при­шел без этих чувств и иска­ний. Как невоз­можно гля­деть на солнце без чер­ных очков, так невоз­можно при­сту­пить к Богу без чув­ства своей вины и своей ничтож­но­сти и непри­ка­ян­но­сти. Сам Хри­стос гово­рит: «Я при­шел при­звать не пра­вед­ни­ков, а греш­ни­ков к пока­я­нию». Стало быть, кто видит свою пра­вед­ность и любу­ется ею, к тому Хри­стос не при­хо­дит, точ­нее тот сам не может прийти ко Христу.

И при том сле­дует иметь в виду, что Бог нели­це­при­я­тен. Если в нас есть подоб­ные ука­зан­ным чув­ства, то в нас несо­мненно появится и обра­ще­ние к Богу, сми­рен­ный вопль: «Помоги, Гос­поди», «Гос­поди, поми­луй», — и тогда Гос­подь нас тот­час при­мет, не взи­рая при этом на то, умные мы или глу­пые, обра­зо­ван­ные или нет, эсте­ти­че­ски раз­ви­тые или нет, про­жив­шие боль­шую, дол­гую жизнь, или пока еще неопыт­ные юнцы, не взи­рая даже на то, нако­нец, греш­ные мы или пра­вед­ные люди по поня­тиям чисто чело­ве­че­ским. Глав­ное, видеть свою непра­вед­ность и ник­чем­ность и желать помощи свыше, чтобы с ними рас­статься. Поэтому, кто бы мы ни были, как бы нас ни вос­пи­ты­вали, сколько бы мы жиз­нен­ного опыта ни набрали, ничто нам не мешает ныне взгля­нуть в свою соб­ствен­ную жизнь, в свою соб­ствен­ную душу и поста­раться узнать в себе эти самые бого­лю­без­ные чув­ства, не взи­рая на того, кто рас­ска­зы­вает вам о них. Это не есть мне­ние част­ного чело­века, но общее досто­я­ние всей хри­сти­ан­ской проповеди.

При­хо­дя­щий к Богу непре­менно дол­жен стать чело­ве­ком, непо­хо­жим на дру­гих, чело­ве­ком не от мира сего, Люди мира сего, лежа­щего во зле, любят настро­е­ние, про­ти­во­по­лож­ное тому, кото­рое здесь опи­сано. Они чув­ствуют себя само­сто­я­тель­ными, уве­рен­ными в себе, зна­ю­щими себе цену, не заду­мы­ва­ются о каком-то незем­ном смысле жизни, свя­ты­нею почи­тают либо вели­ких людей, либо еще какие-либо зем­ные вещи, либо чаще про­сто не заду­мы­ва­ются об этом. Глядя на них, даже те, у кого есть чув­ство соб­ствен­ного недо­сто­ин­ства, вины и все про­чее, о чем мы гово­рили, начи­нают сами сты­диться этого доб­рого рас­по­ло­же­ния души, стре­мятся избе­гать его. Дей­стви­тельно, кто похва­лится тем, что видит свое убо­же­ство и несо­вер­шен­ство и, вдо­ба­вок не знает, для чего живет на земле? — никто. Но Богу легче всего при­сту­пить к сердцу именно такого чело­века, легче всего при­влечь его к Себе. Поэтому и мы не ста­нем сты­диться этого доб­рого рас­по­ло­же­ния сердца, если оно в нас есть.

Итак, для тех, кто узнал в себе подоб­ные чув­ства и свои духов­ные иска­ния, для тех, кому все это не без­раз­лично, кто хочет сам понять, почему эти чув­ства при­во­дят нас к Богу и кто сам хочет прийти к Нему именно вот этим само­уни­чи­жен­ным путем (ибо дру­гого пути к Богу нет), кто не сты­дится хотя бы перед Богом и перед самим собою этих чувств, для тех будет наша вто­рая беседа, направ­лен­ная уже не на нашу соб­ствен­ную душу, а на самое пер­во­на­чаль­ное бла­го­ве­стие хри­сти­ан­ское и уче­ние св. Церкви.

Пока же, чтобы все-таки все было у нас чисто по-чело­ве­че­ски, по-чест­ному, не могу с вами рас­статься, не ска­зав вам об обе­тах (обе­ща­ниях), кото­рые даете вы при купели кре­ще­ния, об обя­зан­но­стях ваших перед Богом, кото­рые вы тем сами берете на себя при кре­ще­нии, чтобы поста­раться вся­че­ски раз­ве­ять то лож­ное мне­ние, будто «вся­кий ребе­нок дол­жен быть крещен».

По чину кре­ще­ния свя­щен­ник спра­ши­вает кре­стя­ще­гося: отри­ца­еши ли ся сатаны и всех дел его? И тот отве­чает: отри­ца­юся. Потом спра­ши­вает: «соче­та­ва­е­шися ли Хри­сту?». И тот отве­чает: «соче­та­ва­юся и верую ему, яки Царю и Богу». Тем самым вы даете Богу обе­ща­ние, при­сягу на вер­ность. В чем же смысл этого обе­ща­ния? От кого мы отри­ца­емся и кому сочетаваемся?

Сатана — пад­ший ангел, дух, сотво­рен­ный Богом так же хорошо, как и все про­чие, но возо­мнив­ший о себе, что он равен Богу, и потому вос­став­ший на него и отпав­ший от Него, не сохра­нив­ший в себе уже ника­ких задат­ков к добру. Самое страш­ное, что мы чаще всего пред­став­ляем его себе, как только некое без­лич­ное, абстракт­ное зло, а то и про­сто как сим­вол зла, или как некое побуж­де­ние в душе ко злу, как про­сто, нако­нец, лите­ра­турно-мифи­че­ского героя. Между тем сатана — лицо реаль­ное, дух, отли­ча­ю­щийся от нас только тем, что не имеет нашего гру­бого тела и не имеет в себе уже ника­ких задат­ков к добру. Сле­дует сде­лать неболь­шое, но важ­ное отступ­ле­ние. Хотим мы того или нет, но в мире суще­ствуют духов­ные реаль­но­сти, хотя они и не под­да­ются орга­нам наших чувств. Бог Сам неви­дим и в сущ­но­сти Своей непо­сти­жим, но Он есть и Он есть при­чина бытия всего про­чего мира. Душа наша есть, хотя мы ее и не видим. Так и сатана тоже есть, и он есть само­сто­я­тель­ное реаль­ное суще­ство, но мы его обычно не ощу­щаем впрямую.

Бог создал и анге­лов, и чело­века сво­бод­ными, т. е. само­сто­я­тельно выби­ра­ю­щими между доб­ром и злом, между послу­ша­нием Богу и само­воль­ством. Часть анге­лов во главе с сата­ною сде­лала свой выбор про­тив Бога. Сатана скло­нил к такому выбору и чело­века. Полу­чи­лось, что вели­кий дар Божий, дан­ный чело­веку, тот обра­тил во зло. Сво­бод­ная разум­ная воля — это дей­стви­тельно вели­чай­ший дар чело­веку. Если бы мы не были сво­бод­ными, то не могли бы быть и доб­рыми, были бы про­сто робо­тами или ско­тами несмыш­ле­ными. Добро тогда похвально, когда был выбор: делать его или не делать. Зло тогда предо­су­ди­тельно, когда был выбор: можно было не делать, а все же сделали.

Поэтому крайне безумно видеть в Боге источ­ник зла. Зло в том, что чело­век, имев­ший сперва более ясное и пря­мое обще­ние с Богом, не захо­тел Его слу­шаться, захо­тел жить сам по себе, сво­ими руками ковать свое сча­стье. И к чему это при­вело? Захо­тев стать рав­ным Богу, стать вла­сте­ли­ном, чело­век стал жал­ким рабом сво­его греха, своих стра­стей и самой при­роды. Прежде пре­крас­ная при­рода чело­ве­че­ской души вся обез­об­ра­зи­лась, повре­ди­лась гре­хом. Чело­век стал гре­хо­лю­бив, смер­тен, под­вер­жен всем бедам, болез­ням, поте­рял воз­мож­ность столь пря­мого обще­ния с Богом, как раньше.

Чело­век был создан для того, чтобы укре­пив­шись самому в добре, в послу­ша­нии Богу, полу­чить в Нем жизнь веч­ную. Но сам чело­век избрал для себя иной путь, иное назна­че­ние жизни. Он забыл Бога, забыл о веч­ной, небес­ной духов­ной жизни и начал жизнь для целей зем­ных, про­ти­во­по­лож­ных целям небес­ным. Если любое изде­лие исполь­зу­ется не по назна­че­нию, то оно от этого пор­тится. Вот так и испор­ти­лась душа чело­века, повре­жде­ние гре­хов­ное затро­нуло и тело его, весь чело­век стал совсем не таким, как был создан. Если мы в себе уже почув­ство­вали эту повре­жден­ность, свое ничто­же­ство, немощь, винов­ность перед Богом, то легко пой­мем и пове­рим всему ска­зан­ному; если же не чув­ство­вали этого в себе, то ника­кими убеж­де­ни­ями и аргу­мен­тами нам этого не докажешь.

Таким обра­зом стали мы рабами сатаны, пре­бы­ваем во всех делах его. Отри­ца­ясь же от сатаны, тем самым при­знаем, что жизнь наша до сих пор была непра­виль­ной, поги­бель­ной, гре­хов­ной, что мы дей­стви­тельно были в этом раб­стве, ведь отречься можно только от того, кому при­над­ле­жал, на кого рабо­тал, и при этом созна­нии своей зави­си­мо­сти от сатаны желаем от его раб­ства избавиться.

Сво­ими силами мы, конечно, нико­гда не могли бы этого сде­лать. Как свя­зан­ному по рукам и ногам самому никак не раз­вя­заться и как смер­тельно боль­ному без посто­рон­ней помощи самому не изле­читься, так и греш­ному чело­веку нужна была Божия помощь, чтобы пре­одо­леть и испра­вить гре­хов­ное повре­жде­ние. И Бог даро­вал это человеку.

Он Сам, не пере­став быть Богом, сде­лался и совер­шен­ным Чело­ве­ком, при­шел в мир в сми­рен­ном, уни­жен­ном образе чело­века, во всем став таким же, как мы, кроме греха. Это и есть Гос­подь наш Иисус Хри­стос, Сын Божий, истин­ный Бог, Еди­но­сущ­ный Отцу, ради любви к нам став­ший и истин­ным Чело­ве­ком, вос­при­няв непо­вре­жден­ную гре­хом чело­ве­че­скую при­роду. Научив сна­чала тех, кто хотел Его слу­шать, искрен­ней любви к Богу и жизни ради Него, ради полу­че­ния веч­ного нетлен­ного цар­ствия, Он был окле­ве­тан и осуж­ден на смерть иудей­скими началь­ни­ками по их лютой сата­нин­ской зави­сти. Един­ственно вер­ное и подроб­ное опи­са­ние Его дел, Его жизни и смерти при­во­дится в Еван­ге­лии, кни­гах, запи­сан­ных Его бли­жай­шими уче­ни­ками, настав­лен­ными Самим Духом Свя­тым. Нет нужды пере­ска­зы­вать здесь Еван­ге­лие, его каж­дый хри­сти­а­нин дол­жен читать сам посто­янно и хорошо знать. Обра­тим вни­ма­ние только на то, что Сам Спа­си­тель при­нял смерть доб­ро­вольно, зная о ней, пред­ска­зав зара­нее ее, имея воз­мож­ность укло­ниться от Своих мучи­те­лей. Еще более важно то, что и саму смерть, самую мучи­тель­ную и самую позор­ную — при­гвож­де­ние на кре­сте после дол­гих истя­за­ний при­нял Он так, как не уми­рал до Него никто дру­гой. При­нял ее, про­щая Своих убийц, молясь за них, умер без страха и про­кля­тий, не отре­ка­ясь от Сво­его Боже­ствен­ного про­ис­хож­де­ния, и в то же время, не упо­треб­ляя в Свою защиту Сво­его Боже­ствен­ного все­мо­гу­ще­ства. Сила смерти Его, кото­рая воис­тину так велика, что пол­но­стью вос­ста­нав­ли­вает испор­чен­ное гре­хом чело­ве­че­ское есте­ство, состоит именно в том, что она есть выс­шее выра­же­ние любви Бога к чело­веку, Божия мило­сер­дия к нам, рас­тлен­ным и погибающим.

Чело­век нару­шил завет любви с Богом, отвра­тился от Бога. Бог, Сам став чело­ве­ком, при­ни­мает на Себя нака­за­ние чело­ве­че­ское, Сам уми­рает за наши пре­ступ­ле­ния. Так про­ста в сло­вес­ном объ­яс­не­нии тайна нашего искуп­ле­ния, вос­ста­нов­ле­ния и спа­се­ния во Хри­сте и так трудна она для мно­гих в при­я­тии ее, потому что при­ни­ма­ется она не про­сто верою в то, что Бог есть, и что Хри­стос при­хо­дил на землю, но прежде всего искрен­ней сер­деч­ной любо­вию ко Хри­сту, как сво­ему лич­ному Спа­си­телю, а это воз­можно только при созна­нии, при чув­ство­ва­нии своей греховности.

Божие дело нашего спа­се­ния не огра­ни­чи­ва­ется смер­тию Хри­сто­вою. Он не про­сто при­нял мучи­тель­ную смерть за нас, но и вос­крес из мерт­вых, ожил и исчез из гроба Сво­его (пещеры, где был погре­бен). Иудеи, зара­нее зная пред­ска­за­ние Спа­си­теля о Своем вос­кре­се­нии в тре­тий день после смерти и погре­бе­ния, поста­вили возле гроба стражу на три дня охра­нять его. Хотя они и не верили этому пред­ска­за­нию, но боя­лись, как бы уче­ники не похи­тили тело Хри­стово из гроба и не ска­зали бы про Него, что вос­крес из мерт­вых. Думая замол­чать и окле­ве­тать дела Хри­стовы даже после Его смерти, они тем самым про­тив воли своей поста­вили только новых оче­вид­цев этому вели­чай­шему и чудес­ному собы­тию: во-пер­вых, саму стражу, во-вто­рых, тех, кто при­хо­дил в это время к ней, при­вле­чен­ный неожи­дан­ным собы­тием. Это и впрямь выгля­дело весьма странно: охра­нять гроб только что каз­нен­ного пре­ступ­ника. Так или иначе, но оче­вид­цев вос­кре­се­ния Хри­стова было несколько чело­век, и они, хотя и не все, уве­ро­вали во Хри­ста, но оста­вили опи­са­ния этого собы­тия, во всем сов­па­да­ю­щие с Еван­ге­лием. На рас­свете тре­тьего дня над гро­бом дей­стви­тельно сде­ла­лось яркое сия­ние, камень с гро­хо­том отва­лился, стража в ужасе упала на землю, а когда все стихло и воины при­шли в себя, то уви­дели, что мерт­веца во гробе больше нет, а лежат только сло­жен­ные погре­баль­ные пелены Его. Вот об этом и повест­вуют раз­ные древ­ние оче­видцы, раз­ных рели­ги­оз­ных взгля­дов и на раз­ные язы­ках, столь согласно и убе­ди­тельно, что факт вос­кре­се­ния Хри­стова под конец жизни при­знал даже осно­во­по­лож­ник ате­изма Энгельс. Не менее оче­ви­ден он был и самим рас­пи­на­те­лям Хри­ста, кото­рые, однако, нисколько не пока­я­лись, не при­няли Хри­ста с любо­вью, как сво­его Спа­си­теля, а наобо­рот, оже­сто­чи­лись серд­цем, озло­би­лись, стали пре­сле­до­вать уче­ни­ков Хри­сто­вых. Не отсут­ствие или недо­ста­ток исто­ри­че­ских сви­де­тельств есть при­чина неве­рия во спа­се­ние наше во Хри­сте, а именно сер­деч­ное оже­сто­че­ние, непри­язнь к Нему при пол­ном рав­но­ду­шии к соб­ствен­ной гре­хов­но­сти. Та же при­чина и вообще у вся­кого без­бо­жия — это очерст­ве­ние души во грехе и озем­ле­не­ние чело­ве­че­ского сердца.

Но в чем зна­че­ние, в чем смысл и спа­си­тель­ность вос­кре­се­ния Хри­стова? Вос­крес­нув из мерт­вых, Спа­си­тель уже не был под­вла­стен смерти не только как Бог, но и как чело­век. Он уже не уми­рал вто­рично, а воз­несся на небо, не то чув­ствен­ное небо, кото­рое мы назы­ваем атмо­сфе­рой и кос­мо­сом, а в то пре­вы­ше­не­бес­ное недо­ступ­ное чув­ствам Цар­ство Отца Небес­ного, Бога Вез­де­су­щего, про кото­рое мы даже не можем в наших зем­ных поня­тиях спро­сить: где оно? Так во Хри­сте весь чело­век, все чело­ве­че­ство стало обо­жен­ным, при­част­ным Боже­ствен­ной славы и апо­столы, уче­ники Хри­стовы, видев­шие вос­крес­шего Спа­си­теля, ося­зав­шие Его новое нетлен­ное тело, как бы сво­ими руками пощу­пали, сво­ими гла­зами в упор уви­дели то новое состо­я­ние чело­века, в веч­ной нетлен­ной жизни, кото­рое дару­ется нам во Хри­сте. Но чтобы при­нять этот дар веч­ного бла­жен­ства, кото­рый совер­шенно реаль­ный, насто­я­щий, а не про­сто мечта или кра­си­вое лите­ра­тур­ное ино­ска­за­ние, для этого необ­хо­димо горя­чее жела­ние и вера каж­дого из нас, потому что как и про­чие Божии дары и этот не навя­зы­ва­ется чело­веку насильно.

И те, кто уве­ро­вали, что спа­се­ние нам необ­хо­димо, спа­се­ние именно от сво­его греха и именно во Хри­сте, те, кто потру­ди­лись мыс­лью и серд­цем и всею жиз­нью и самой смер­тью, чтобы вос­при­нять, усво­ить себе это спа­се­ние, в тех дей­стви­тельно изоб­ра­зился Сам Хри­стос. Они при­об­рели Его кро­тость, Его сми­ре­ние, Его любовь к Богу и людям, к самим вра­гам своим, Его рев­ность о славе Божией, Его небес­ную, вне­зем­ную направ­лен­ность всей жизни. И в жизни и в смерти их виден Сам Хри­стос, Его жизнь, Его смерть. Дела и чудеса свя­тых и при жизни и после смерти, то, что даже самые тела их оста­ва­лись не под­власт­ными тле­нию, — все это наглядно сви­де­тель­ствует нам о том, как именно вос­ста­нов­лена чело­ве­че­ская при­рода во Хри­сте. В этом и видим мы пред­воз­ве­ще­ние нами новой, небес­ной Боже­ствен­ной жизни, кото­рая ждет после смерти всех, при­об­щив­шихся к ней на земле. Тех же, кто сам не захо­тел этой жизни, отверг вели­кий дар любви Божией, от того есте­ственно отни­ма­ется забота Божия, это будет веч­ное муче­ние, с кото­рым несрав­нимо ника­кое зем­ное страдание.

Дар любви при­ни­ма­ется верою и любо­вью. Испол­нен­ный этой бла­го­дар­ной ответ­ной любви ко Хри­сту кре­стя­щийся и гово­рит Ему Самому перед всеми при­сут­ству­ю­щими: «Соче­та­ва­юся Хри­сту и верую Ему, яко Царю и Богу». Это зна­чит: «не хочу впредь любить ничего на земле больше Хри­ста, ничего не желаю больше, чем быть с Ним, всеми силами поста­ра­юсь соблю­дать и испол­нять Его заповеди».

Такое реше­ние есть как бы сосуд, в кото­рый вкла­ды­ва­ется бла­го­дать кре­ще­ния. Ее, конечно, нельзя потро­гать, уви­деть, вло­жить в чув­ствен­ном смысле. Но ведь вера, любовь, жела­ние жить для Хри­ста тоже вещи нема­те­ри­аль­ные. Так что речь идет о реаль­но­стях духов­ных. Но суть в том, что дар Божий, кото­рый назы­ва­ется бла­го­да­тию кре­ще­ния, надо и при­нять в некое соот­вет­ству­ю­щее ему вме­сти­лище, кото­рое и есть вера и любовь. Бла­го­дать не наде­нешь на шею на цепочке, как натель­ный кре­стик, ее нужно поло­жить во что-то иное. Если вы при­дете за меш­ком муки в мага­зин и попро­сите насы­пать его вам в кар­ман, вам, по-види­мому, отка­жут в этом. Если вы при­не­сете мешок, но дыря­вый, вам может быть и насып­лют туда муки, но пре­ду­пре­дят, что вы ничего не доне­сете. Нечто подоб­ное сему в духов­ном смысле хочется ска­зать вам и ныне отно­си­тельно бла­го­дати кре­ще­ния. Но здесь есть еще две важ­ных осо­бен­но­сти. Если обыч­ную муку про­сы­пать на пол, то это нехо­рошо. Если же несо­тво­рен­ную Боже­ствен­ную бла­го­дать кре­ще­ния, кото­рая есть не больше, не меньше, как при­сут­ствие Бога в нас, — если ее попрать ногами, то это уже гораздо хуже. Во-вто­рых, дар бла­го­дати кре­ще­ния настолько полно обнов­ляет чело­века, так истинно вос­со­здает его, что уже не оста­ется дру­гой такой воз­мож­но­сти ко вто­рич­ному обнов­ле­нию. Если чело­век потом падает в те или иные грехи, вплоть до отре­че­ния от Хри­ста, ему еще оста­ется воз­мож­ность пока­я­ния. Пока­я­нием при усер­дии и сокру­ше­нии сердца можно вос­ста­но­вить много, но весь дар вер­нуть вряд ли удастся. Попро­буйте собрать всю муку, про­сы­пан­ную в грязь. Пол­но­стью вы ее нико­гда не собе­рете, а то, что даже собрали, надо про­се­и­вать, и при всех этих тру­дах мука будет все равно уже не та, что прежде. Тем в боль­шей сте­пени это отно­сится к бла­го­дати кре­ще­ния. Чаще же всего бывает так, что жела­ю­щие кре­ститься нисколько не пони­мают, как велик этот дар, а мно­гие даже и не желают его при­нять. Как бы поку­пая тот же мешок, не хотят даже доне­сти его себе до дому, а хотят про­сто забро­ни­ро­вать его себе на складе, чтобы потом гордо заявить в свет­ском раз­го­воре: «Я кре­ще­ный». Но веч­ную жизнь нельзя забро­ни­ро­вать, зака­зать на буду­щее. Забро­ни­ро­ван­ная жизнь не есть жизнь, это есть смерть. Потому-то и необ­хо­дима вера кре­стя­ще­гося, его жела­ние хоть что-нибудь изме­нить в жизни и во вку­сах. Эта вера, конечно, несо­вер­шенна, она воз­рас­тает по ходу цер­ков­ной жизни чело­века после кре­ще­ния. Но хоть какой-то зача­ток ее надо иметь уже сего­дня, с надеж­дою, что сама бла­го­дать «увра­чует немощ­ная и вос­пол­нит оску­де­ва­ю­щая». Но этого-то, как пра­вило, у кре­стя­щихся и нет.

Мно­гие думают про себя: «Мы кре­стимся не сами, а при­шли кре­стить детей, к нам ска­зан­ное не отно­сится, а дети несмыш­ле­ные, какой с них спрос». Это заблуж­де­ние, в основе кото­рого лежит неосо­знан­ное жела­ние обхит­рить Бога. Ясное дело, что это не уда­ется. Для того-то и суще­ствуют крест­ные. Кто-то дол­жен под­ста­вить свой сосуд для при­ня­тия бла­го­дати кре­ще­ния, то есть свою веру и реши­мость жить по-Божии. Несмыш­ле­ное дитя еще не может этого сде­лать. Это делает крест­ный. Он и назы­ва­ется вос­при­ем­ник, не только потому, что вос­при­ни­мает, т. е. выни­мает мла­денца из купели, а потому что вос­при­ни­мает своею верою бла­го­дать, пода­ва­е­мую ребенку, а потом помо­гает и ему самому при­нять этот дар. Крест­ный за ребенка дает обеты, участ­вует вме­сте с ребен­ком в самом кре­ще­нии и потом ста­но­вится ему духов­ным настав­ни­ком, вос­пи­та­те­лем, учит его осно­вам веры, молитвы всей хри­сти­ан­ской жизни. Для всего этого он дол­жен быть чело­ве­ком не про­сто веру­ю­щим, не про­сто ино­гда испол­ня­ю­щим «рели­ги­оз­ные обряды», а чело­ве­ком цер­ков­ным, зна­ю­щим свою веру и вдо­ба­вок доста­точно близ­ким к ребенку, име­ю­щим к нему доступ. Крест­ный берет ответ­ствен­ность перед Богом и людьми за вос­пи­та­ние сво­его крестника.

Важно то, что само кре­ще­ние детей совер­ша­ется только по вере роди­те­лей и крест­ных вос­при­ем­ни­ков. Без этой веры оно недей­ственно. Полу­чится, что такой ребе­нок, кре­ще­ный в неве­ру­ю­щей семье, ничего не полу­чит от сво­его кре­ще­ния, он будет как ново­рож­ден­ный, кото­рого бро­сили в сугроб, чтобы погу­бить. Вто­рой раз ему уже не родиться в купели кре­ще­ния, взрос­лые, думая ска­зать ему бла­го­де­я­ние, лишили его этой воз­мож­но­сти. Бывает, что взрос­лый чело­век, кре­ще­ный в дет­стве и ничего о вере не слы­хав­ший, думает о вере, сам при­хо­дит к Богу в зре­лом воз­расте. Насколько же легче было бы ему, не будь он кре­ще­ным. Кре­стился бы он и пере­черк­нул бы, смыл бы всю преж­нюю гре­хов­ную жизнь в без­бо­жии, вышел бы из купели, как из утробы матери. А теперь его нельзя сразу при­нять в Цер­ковь, т. е. допу­стить к при­ча­стию. Ему необ­хо­димо пока­я­ние, он дол­жен почув­ство­вать себя отступ­ни­ком от веры, блуд­ным сыном, а при сла­бой его вере, только зарож­да­ю­щейся, ему трудно. И если мы веруем и знаем, какова воз­рож­да­ю­щая бла­го­дать кре­ще­ния, то должны понять, что в дан­ном слу­чае, без этой бла­го­дати, чело­веку гораздо труднее.

Вме­сто того чтобы облечься духовно в новые свет­лые одежды, кото­рые даются один только раз, ему при­хо­дится заши­вать и сти­рать изо­дран­ные ста­рые, и мало того, что здесь гораздо больше труда, глав­ное то, что совсем новыми их нико­гда не удастся сде­лать. Даже при Божией мило­сти и усер­дии самого каю­ще­гося они ста­нут пусть как новые, но все же не новые. Если же чело­век не при­дет к вере и к Церкви, будучи взрос­лым, то ему еще хуже будет от того, что он кре­щен в дет­стве, потому что спрос с кре­ще­ного будет как с отступ­ника от веры, а не про­сто как с чуж­дого Бога.

Ска­жете: но детей все же кре­стят? Да, но кре­ще­ние воз­можно, оно дей­ственно только в Церкви, т. е. когда роди­тели и крест­ные сами явля­ются чле­нами Церкви, сами молятся, испо­ве­да­ются, при­ча­ща­ются. Осно­вой хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния ребенка явля­ется семья хри­сти­ан­ская, кото­рая есть малень­кая домаш­няя цер­ковь, частица всей Хри­сто­вой Церкви. Где нет такой семьи, там и кре­ще­ние не при­но­сит ожи­да­е­мых пло­дов духов­ных. Полу­ча­ется, что чаще всего при­водя кре­стить детей, бабушки и роди­тели на самом-то деле похи­щают у них воз­мож­ность полу­чить бла­го­дать кре­ще­ния, похи­щают ее у ребенка на всю остав­шу­юся жизнь. Заду­май­тесь, как это страшно.

Гово­рят нако­нец: а вдруг ребе­нок умрет некре­ще­ным, за него ведь даже молиться нельзя. Если вас бес­по­коит этот вопрос, то знайте, что молимся мы о полу­че­нии усоп­шим Цар­ства Небес­ного, а это невоз­можно без при­об­ре­те­ния этого Цар­ства в самом себе при жизни еще на земле, т. е. без цер­ков­ной жизни, без посто­ян­ною при­ча­ще­ния, без молитвы здесь на земле. Эго отно­сится ко вся­кому кре­ще­ному, в т. ч. и к ребенку. Стало быть, чтобы молитва за вне­запно погиб­шего ребенка дошла до Бога, надо чтобы он был не про­сто кре­щен, а чтобы уже при­об­щился к жизни Церкви по вере своих роди­те­лей и восприемников.

Нако­нец, мне ска­жут самые упор­ные: как же раньше нас кре­стили про­сто так, ничего не рас­ска­зы­вая и ника­кой веры не тре­буя. К вопро­сам, что истинно, что пра­вильно и как надо делать, опас­нее всего ссы­латься на люд­ские мне­ния. Вер­ным и надеж­ным здесь может быть только опыт все­лен­ской пра­во­слав­ной Церкви, о кото­ром необ­хо­димо, пусть очень вкратце, заме­тить сле­ду­ю­щее. Раньше кре­стили дей­стви­тельно не так, как ныне. Гото­вя­щи­еся ко кре­ще­нию, назы­ва­е­мые огла­шен­ными, несколько меся­цев, а то и лет изу­чали свою веру, слу­шали поуче­ния о вере, моли­лись, пости­лись, ходили в цер­ковь, короче, про­во­дили жизнь хри­сти­ан­скую, только пока не при­ча­ща­лись. При­ни­ма­лись они в Цер­ковь кре­ще­нием только после тща­тель­ного испы­та­ния их реши­мо­сти начать новую жизнь во Хри­сте, кото­рую, так ска­зать, в зачат­ках они уже начали, а самой сла­до­сти ее вку­сить пока не успели. Со вре­ме­нем, с общим духов­ным отступ­ле­нием от Хри­ста и забве­нием о Цар­стве Божием это все забы­лось, кре­стить начали всех под­ряд с пеле­нок. Но с уче­том общей цер­ков­ной обста­новки во всем хри­сти­ан­ском цар­стве, в обще­стве, с уче­том того, что все хоть редко, но в цер­ковь ходили, испо­ве­да­лись и при­ча­ща­лись, с уче­том того, что детей обя­за­тельно обу­чали закону Божию, — все это было как-то оправ­дано. В совет­ское время, когда за кре­ще­ние ребенка роди­тели нередко рас­пла­чи­ва­лись рабо­той, отно­ше­нием к ним всех окру­жа­ю­щих, кото­рое резко ухуд­ша­лось, а порой рас­пла­чи­ва­лись и сво­бо­дой и жиз­нью, — тогда само по себе кре­ще­ние было испо­вед­ни­че­ством роди­те­лей и крест­ных, пока­за­те­лем их нема­лой веры, и эта вера могла дать в детях рано или поздно бога­тые плоды, даже если не было воз­мож­но­сти сразу при­об­щить детей к цер­ков­ной жизни. Нынче же, при­мерно с сере­дины 60‑х годов кре­стя­щий ребенка уже прак­ти­че­ски ничем не рис­кует, ничего с него не тре­буют, кроме разве что номи­наль­ной платы, поэтому он, как пра­вило, совер­шенно не готов, чтобы дать воз­мож­ность ребенку вос­при­нять бла­го­дат­ные плоды кре­ще­ния. Кре­стить стали всех под­ряд, и это «оде­шев­ле­ние» кре­ще­ния при­вело к тому, что люди пере­стали вос­при­ни­мать его бла­го­дат­ную силу, а кроме того, в созна­нии даже цер­ков­ных людей быстро исче­зает поня­тие о кре­ще­нии, как о начале нашего спа­се­ния во Хри­сте, о той живой, нераз­дель­ной связи нашей цер­ков­ной и молит­вен­ной жизни с уче­нием о спа­се­нии и Цар­стве Небес­ном. В насто­я­щее время эту иска­жен­ность нашего цер­ков­ного созна­ния и таин­ствен­ной жизни церкви сознают мно­гие и пыта­ются ее под­пра­вить путем обу­че­ния людей осно­вам веры.

После сего­дняш­него раз­го­вора и неко­то­рого раз­ду­мья обо всем, ска­зан­ном во время вто­рой нашей встречи, кратко пого­во­рим об осно­вах нашей пра­во­слав­ной веры, тех осно­вах, кото­рые дол­жен знать вся­кий хри­сти­а­нин. Учиться своей вере вся­кому из нас необ­хо­димо посто­янно, но это обу­че­ние должно быть сопря­жено с молит­вен­ной и цер­ков­ной жиз­нью. Ключ же и к этой жизни, и к этому обу­че­нию лежит в тех рас­по­ло­же­ниях души чело­века, о кото­рых мы начали. Вот поэтому-то и не сле­дует нам про­дол­жать дальше, пока сердце слу­ша­теля не отве­тит само на пред­ло­жен­ное ему здесь испытание.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки