Мы будем утешены

Хри­зо­стом Села­хварзи

Исход: от ислама к пра­во­сла­вию
Во славу Гос­пода и Его Церкви

Оглав­ле­ние:



Книга «Мы будем уте­шены» Хри­зо­стома (Хус­сейна) Села­хварзи — иранца по про­ис­хож­де­нию, ныне уче­ного-социо­лога, вынуж­ден­ного жить вдали от родины — в Нор­ве­гии, — повест­вует о вхож­де­нии чело­века, вырос­шего в мусуль­ман­ской среде, в лоно Пра­во­сла­вия. Пройдя через душев­ные стра­да­ния и мучи­тель­ные поиски истины, автор обре­тает веру во Христа, несу­щую душе осво­бож­де­ние от бре­мени стра­стей и сомне­ний. Повест­во­ва­ние ведется от пер­вого лица, что при­дает книге харак­тер яркого, живого сви­де­тель­ства о личном духов­ном опыте. И это сви­де­тель­ство поис­тине необык­но­венно. Пора­жает серьез­ность и наме­ре­ние быть чест­ным в своей испо­веди до конца, готов­ность автора открыть людям свою душев­ную муку и радость Обре­те­ния. Радует то, насколько любовно и ува­жи­тельно иран­ский оппо­зи­ци­о­нер, бывший соци­а­лист гово­рит обо всех своих ближ­них, родных, учи­те­лях и помощ­ни­ках, неза­ви­симо от их веро­ис­по­ве­да­ния. Даже отвер­гая то, что ока­за­лось чуждо душе, автор ста­ра­ется понять и не осу­дить людей, кото­рые были с ним все эти годы. Нако­нец, захва­ты­вает осо­бен­ная, поэ­ти­че­ская инто­на­ция книги «Мы будем уте­шены», с повто­рами и речи­та­ти­вами, свой­ствен­ными лите­ра­тур­ной тра­ди­ции Востока.

Изда­тель­ство Пра­во­слав­ного Свято-Тихо­нов­ского гума­ни­тар­ного уни­вер­си­тета.


Пролог

…Не может укрыться город, сто­я­щий на верху горы.  И, зажегши свечу, не ставят ее под сосу­дом, но на под­свеч­нике, и светит всем в доме.  Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и про­слав­ляли Отца вашего Небес­ного (Мф. 5:14–17).

Я всегда Тебя любил! Иногда больше, иногда меньше, иногда со всем напря­же­нием душев­ных сил, иногда – нет, иногда мучи­тельно, иногда радостно, порой безумно, порой спо­койно, но любил всегда, с тех самых пор, как Тебя узнал.

Пом­нишь, как билось у меня сердце, когда я встре­чал Твое имя в пер­сид­ских стихах? Хафиз[1] и Руми упо­ми­нают о мно­же­стве людей, но лишь при Твоем дивном Имени, Иисусе, душа моя тре­пе­тала от неве­до­мой радо­сти. Пусть тогда я не знал Тебя умом, пусть кривое зер­кало ислам­ской мисти­че­ской лите­ра­туры изоб­ра­жало Тебя обыч­ным чело­ве­ком, мое сердце раз­ли­чило в Тебе кра­соту, много выше чело­ве­че­ской. Было ли то наитие Свя­того Духа, или Твой образ во мне, повре­жден­ный, но не уни­что­жен­ный, узнал свой про­об­раз, когда я увидел Твое бла­го­дат­ное имя? Или, может быть, сердце, намного опе­ре­див разум, узнало в Тебе своего Созда­теля? Знаю только, что я лико­вал, видя Твое бла­го­сло­вен­ное имя.

Пом­нишь, в 1984 году, через пять лет после Ислам­ской рево­лю­ции, я, тогда еще под­ро­сток, встре­чался с другом на пло­щади Фир­до­уси в Теге­ране? Я пришел слиш­ком рано и чтобы убить время, решил поси­деть в кино и посмот­реть фильм – все равно какой. Этим филь­мом ока­зался «Иисус, сын Марии» – уре­зан­ная цен­зу­рой версия «Иисуса из Наза­рета» Франко Дзеф­фи­релли! Пом­нишь, как я поза­был про весь мир, погло­щен­ный Тобой, несмотря на то, что власти созна­тельно изуро­до­вали эту ленту? Пом­нишь, как там, в Иране, я хотел пойти в цер­ковь, и каким духов­ным огнем зажи­га­лось мое сердце при виде Твоего храма? Пом­нишь, как в 1989 я впер­вые осме­лился пере­сту­пить порог церкви – като­ли­че­ской, в центре Карачи – и как разо­ча­ро­вался, не найдя Тебя там? Я не знал, что Ты в своей без­гра­нич­ной любви хра­нишь меня для той бла­го­дати, кото­рую дает истинно Твоя, Пра­во­слав­ная Цер­ковь.

С тех пор прошло много лет. Теперь я крещен в Твоей святой Церкви. Я молюсь Тебе: «Гос­поди, сохрани и умножь любовь, что была между нами всегда, ту любовь, кото­рую Ты явил, когда я кре­стился в Греции. Укрепи мой разум в той личной любви, кото­рая уста­но­ви­лась между нами в святом кре­ще­нии. И пусть она все воз­рас­тает, пусть пол­но­стью погло­тит меня, ибо лишь так я смогу испол­нить Твои запо­веди и слу­жить Тебе, как должно. Только дви­жи­мый все­по­гло­ща­ю­щей личной любо­вью, я смогу отверг­нуть себя ради Тебя. Итак, соблюди меня в пла­мени Твоей любви, Гос­поди Иисусе, Твоею бла­го­да­тью, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Через три года после моего кре­ще­ния, в Рож­де­ствен­ский пост 2001 года, я почув­ство­вал, что моя исто­рия обра­ще­ния, исто­рия, отме­чен­ная уди­ви­тель­ными чуде­сами, кото­рые Чело­ве­ко­лю­би­вый Гос­подь явил, чтобы спасти одного из Своих чад, при­над­ле­жит не мне одному, и я должен запи­сать ее для других.

Я вырос в мусуль­ман­ском обще­стве и полу­чил ислам­ское вос­пи­та­ние. Гос­подь так воз­лю­бил меня, что поло­жил начало моему спа­се­нию. Он привел меня в Обе­то­ван­ную Землю хри­сти­ан­ства через пустыню духов­ных том­ле­ний и мук. Много раз после кре­ще­ния я хотел запи­сать эту исто­рию, но всякий раз задача каза­лась непо­силь­ной. Я не знал, с чего начать, что именно и как опи­сы­вать, и мне никак не уда­ва­лось это сде­лать. Вдох­но­ве­ние пришло, когда я читал книгу «О молитве» совре­мен­ного рус­ского пра­во­слав­ного подвиж­ника Софро­ния (пре­ста­вился в 1993 году). Отец ли Софро­ний подвиг меня в Святом Духе на этот труд, или мое соб­ствен­ное хри­сти­ан­ское рвение? Точно не знаю. Знаю только, что на этот раз почув­ство­вал непре­одо­ли­мое жела­ние писать. Стоило начать, и все пошло на удив­ле­ние легко. Наде­юсь и верю, что мое вдох­но­ве­ние – от Бога, и что этот труд помо­жет кому-то из «нищих духом», «пла­чу­щих», «алчу­щих и жаж­ду­щих правды» (Мф. 5:3–7).

Осенью 2002 года я полу­чил письмо от чело­века, кото­рого тогда не знал, Юрия Мак­си­мова из одного бого­слов­ского инсти­тута в России. Он спра­ши­вал, не могу ли я напи­сать статью о своем обра­ще­нии для книги о людях, пере­шед­ших в пра­во­сла­вие. Я спро­сил его, от Бога ли его поиски или от соб­ствен­ного усер­дия, и он отве­тил, что хочет послу­жить Церкви и веру­ю­щим. Я попро­сил дать мне время на раз­ду­мья, потому что не знал, чего хочет Гос­подь, и соби­рался, если будет Его воля, издать свою книгу в англо­языч­ной стране. Прошло время, и я почти забыл о Юрии. Много меся­цев спустя, 11 мая 2003 года, во второе вос­кре­се­нье после пра­во­слав­ной Пасхи, я молился, чтобы Гос­подь пока­зал мне, что делать с руко­пи­сью. На сле­ду­ю­щий день я полу­чил от Юрия письмо с житием свя­того Сера­пи­она Коже­озер­ского, тата­рина, став­шего пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном. Я побла­го­да­рил Юрия за письмо и спро­сил, заин­те­ре­сует ли его моя исто­рия, если она будет изло­жена в виде книги. Юрий отве­тил поло­жи­тельно и сказал, что такая книга очень нужна в России. Мне еще пред­сто­яло посо­ве­то­ваться со своим духов­ным отцом и полу­чить его бла­го­сло­ве­ние, однако окон­ча­тельно убе­дили меня слова св. Иоанна Крон­штадт­ского, кото­рый писал: «Не должно ни у кого и спра­ши­вать, нужно ли рас­про­стра­нять славу Божию пишу­щею рукою или сло­весно, или доб­рыми делами. Это мы обя­заны делать по мере сил своих и воз­мож­но­сти. Таланты надо упо­треб­лять в дело. Коли будешь заду­мы­ваться об этом про­стом деле, то дьявол, пожа­луй, внушит тебе неле­пость, что тебе надо иметь только внут­рен­нее дела­ние» ссылка («Моя жизнь во Христе»). Так я решил пере­дать руко­пись моим рус­ским бра­тьям во Христе для пуб­ли­ка­ции.

Отче наш,
Иже еси на небе­сех!
Да свя­тится имя Твое,
Да при­и­дет Цар­ствие Твое,
Да будет воля Твоя,
Яко на небеси, и на земли.
Хлеб наш насущ­ный
Даждь нам днесь
И остави нам долги наша,
Якоже и мы остав­ляем долж­ни­ком нашим;
И не введи нас во иску­ше­ние,
Но избави нас от лука­вого.
Слава Отцу, и Сыну, и Свя­тому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Май 2003,
Хри­зо­стом (Хус­сейн) Села­хварзи

Дет­ство

Я отчет­ливо помню дет­ство, начи­ная с трех лет. Первое мое вос­по­ми­на­ние – о том, как родился млад­ший брат. Я пре­красно помню дом и район, в кото­ром мы тогда жили. Дом был боль­шой и старый, в нем юти­лось много семей. На каждую семью при­хо­ди­лось по две-три ком­наты. В одной из них мама рожала и кри­чала от боли. Я стоял рядом со стар­шей сест­рой, и она уте­шала меня, говоря, что с мамой ничего дур­ного не про­ис­хо­дит, а ее крики озна­чают, что у нас будет радость. Она ска­зала, что скоро у меня родится братик, и поэтому мама кричит.

Лет в пять-шесть меня охва­тило силь­ней­шее вле­че­ние к звез­дам, вле­че­ние, сохра­нив­ше­еся по сию пору. Всю жизнь я очень любил смот­реть в небеса. По ночам, когда небо­свод был чистым и сиял звез­дами, я забы­вал все на свете, рас­тво­ря­ясь в небес­ном вели­чии. Чем больше я смот­рел, тем больше им пле­нялся. Моя страсть к звез­дам нико­гда не насы­ща­лась. Небо и сия­ю­щие звезды всегда меня заво­ра­жи­вали. Теп­лыми лет­ними ночами в Персии мы спали на крыше. Лежа с откры­тыми гла­зами, я погру­жался в созер­ца­ние галак­тики и мер­ца­ю­щих звезд. Я смот­рел на звезды, пока не засы­пал. Меня вос­хи­щало вели­чие галак­тики, и я гадал, где же она кон­ча­ется. Я терялся в догад­ках, кто сотво­рил это вели­ко­ле­пие, и как. Еще я пытался понять свое место по отно­ше­нию к звез­дам. Что я делаю, какова моя роль и цен­ность в этой огром­ной и пре­крас­ной Все­лен­ной? Помню, взрос­лых удив­ляло, что я так много думаю о звез­дах и о галак­тике.

Я родился в Иране в 1966 году, в прав­ле­ние шаха. Власти все свое вни­ма­ние направ­ляли на сто­лицу, Теге­ран, и несколько круп­ных про­мыш­лен­ных горо­дов, таких как Тебриз, Исфахан и Мешхед. Я родился в захо­луст­ном городке дале­кой про­вин­ции, в семье бедной, но неко­гда «име­ни­той». И отец и мать были из семей зем­ле­вла­дель­цев. Деду по матери при­над­ле­жала почти вся земля, на кото­рой рас­по­ло­жена теперь дело­вая часть нашего города. Семья вто­рого деда, по отцу, вла­дела боль­шими земель­ными участ­ками в город­ских окрест­но­стях.

Дед-поме­щик умер, когда мама была еще под­рост­ком. После его смерти мой стар­ший дядя стал, как при­нято в Иране, главой семьи. Он в тече­ние несколь­ких лет рас­про­дал все земли, задолго до моего рож­де­ния. Про­да­вал он их поне­многу, чтобы обес­пе­чить семью, кото­рую должен был содер­жать после смерти деда. Бла­го­даря ему они не бед­ство­вали, правда, всю землю про­дали, а деньги проели.

Мою бабку по отцу обде­лили наслед­ством: все забрал ее брат, дядя отца. В иран­ском обще­стве, где власть в семье при­над­ле­жит муж­чи­нам, такое слу­ча­лось довольно часто. Короче говоря, моим роди­те­лям достался лишь «почет» да память о том, что они про­ис­хо­дят из «знат­ных» семей, что было важно в момент женитьбы. Богат­ства пред­ков они в свою семей­ную жизнь не при­несли. Нам, их детям, «ари­сто­кра­ти­че­ское» про­шлое не дало ничего, кроме лише­ний: роди­тели выросли в бога­тых семьях и не справ­ля­лись с домаш­ними обя­зан­но­стями, не по неже­ла­нию, а по неуме­нию, ведь в их дет­стве всю работу по дому выпол­няли слуги или слу­жанки.

Как и все в нашей боль­шой семье, я вырос в бед­но­сти. Своего дома у нас не было, и мы пере­ез­жали всякий раз, как закан­чи­вался срок аренды. Уди­ви­тельно, что потомки круп­ных зем­ле­вла­дель­цев жили, как цыгане. Вре­ме­нами у нас не было даже хлеба, и мы ложи­лись спать бук­вально на пустой желу­док. Я и сейчас помню, какая боль была в глазах у матери, когда у нас не было хлеба.

Мама была рев­ност­ной мусуль­ман­кой-шиит­кой и к рели­гии отно­си­лась очень серьезно. Даже будучи старой и немощ­ной, она неукос­ни­тельно совер­шала намаз. Я и сейчас помню, как она вста­вала в тем­ноте, чтобы помо­литься на Мекку. Она была необ­ра­зо­ван­ной, не знала Корана и мусуль­ман­ской тео­ло­гии, однако выросла в ислам­ской тра­ди­ции, поэтому строго соблю­дала все пред­пи­са­ния. Она пости­лась в месяц Рама­дан, как этого тре­бует ислам­ская тра­ди­ция. Мама была про­стая, душев­ная жен­щина. Рев­ност­ная мусуль­манка, она так любила нас, что не навя­зы­вала своей веры. Я всем серд­цем знаю, как сильно она любила нас. Ее любовь всегда меня под­дер­жи­вала.

Отец счи­тался мусуль­ма­ни­ном, но к рели­ги­оз­ным обя­зан­но­стям отно­сился лег­ко­мыс­ленно, как и к рели­гии вообще. Он был чело­век общи­тель­ный и ком­па­ней­ский. Многие в городе знали его и почти все любили. До Ислам­ской рево­лю­ции 1979 года он почти все время про­во­дил с дру­зьями, а дома почти не пока­зы­вался. Как-то мы не видели его целую неделю. После Ислам­ской рево­лю­ции он очень изме­нился. Новая власть строго запре­тила соби­раться и весе­литься. Этот поря­док, хотя и ущем­лял граж­дан­ские права иран­ского народа, бла­го­творно ска­зался на моей семье, потому что без отца нам было хуже, чем без граж­дан­ских прав. Отцов­ские при­вычки посте­пенно изме­ни­лись. Он стал уде­лять нам больше вре­мени и все деньги при­но­сил домой. Мы, раду­ясь этим пере­ме­нам, про­стили ему былую без­от­вет­ствен­ность. Сейчас, вспо­ми­ная отца, я чув­ствую к нему только любовь.

В такой семье мы, братья и сестры, инстинк­тивно поняли, что должны крепко дер­жаться друг за друга. Стар­шие забо­ти­лись о млад­ших. Общие лише­ния скре­пили нас проч­ными узами. Мы очень любили друг друга. В этом смысле моя семья была исклю­чи­тель­ной даже для Востока, где семей­ствен­ность вообще очень раз­вита. Мы жили ради близ­ких. Посте­пенно стар­шие выучи­лись, нашли сносно опла­чи­ва­е­мую работу и взяли на себя попе­че­ние о млад­ших. Теперь я пони­маю, что не только общие невзгоды так спло­тили нашу семью. Верю, что Гос­подь по своей мило­сти при­з­рел на нашу бед­ность и в уте­ше­ние разжег наши сердца любо­вью друг к другу.

Когда про­изо­шла Ислам­ская рево­лю­ция, мне было три­на­дцать. Мне, ребенку из бедной семьи, очень нра­ви­лось участ­во­вать в улич­ных демон­стра­циях против шаха. Это было опасно, поли­цей­ские могли аре­сто­вать нас, избить и даже убить, но для бедных маль­чи­шек вроде меня это было захва­ты­ва­ю­щим раз­вле­че­нием. Почти каждый день я выхо­дил из дома в поис­ках демон­стра­ции, к кото­рой можно было бы при­мкнуть. Мы выкри­ки­вали лозунги против шаха. Я не знал, что за чело­век этот шах, и почему я высту­паю против него. Я просто считал, что имею право нена­ви­деть его, потому что он бога­тый, а мы бедные! И потом, все были против шаха. Участ­ни­ками акций вос­хи­ща­лись. При­ятно было выгля­деть героем в глазах окру­жа­ю­щих, про­те­стуя против шаха, кото­рого, по неве­до­мым мне при­чи­нам, так нена­ви­дело боль­шин­ство иран­цев.

После рево­лю­ции я ока­зался в оппо­зи­ции к подав­ля­ю­щей части обще­ства. В то время, когда почти все иранцы любили и под­дер­жи­вали Хомейни, я при­мкнул к левым. Режим и его сто­рон­ники почему-то не вызы­вали у меня вос­торга. Они исхо­дили злобой и нена­ви­стью. Свои споры они раз­ре­шали силой оружия. Новый режим и его после­до­ва­тели были исклю­чи­тельно жестоки и нетер­пимы. В 1981 году по теле­ви­зору каждый день зачи­ты­вали список двух-трех сотен моло­дых людей, каз­нен­ных за то, что они «боро­лись против Аллаха и его послан­ника». На самом деле каз­нен­ные были цветом иран­ской моло­дежи. Все пре­ступ­ле­ние этих парней и деву­шек состо­яло в том, что они не раз­де­ляли офи­ци­аль­ных взгля­дов. Когда сто­рон­ники режима мар­ши­ро­вали по улицам, в воз­духе пови­сала атмо­сфера нена­ви­сти и раз­ру­ше­ния. Она, как про­кля­тие, неумо­лимо раз­ру­шала обще­ство.

Испы­тав на соб­ствен­ном опыте, как рели­гия, придя к власти, кале­чит страну, я при­мкнул к левым. В атмо­сфере, где духов­ная власть обра­тила целый народ в рабов нена­ви­сти и наси­лия, свет­ские идеи марк­сизма каза­лись мне очень при­вле­ка­тель­ными. Левые были обра­зо­ван­нее и куль­тур­нее, чем сто­рон­ники режима, они про­по­ве­до­вали заман­чи­вые идеи, такие, как соци­ально-эко­но­ми­че­ское равен­ство.

Я был беден, однако полу­чил кое-какое обра­зо­ва­ние, поэтому в рево­лю­ци­он­ной атмо­сфере тогдаш­него Ирана тоже увлекся соци­а­ли­сти­че­ской идеей спра­вед­ли­во­сти. Как соци­а­лист, я стал чужим в соб­ствен­ной стране, где боль­шин­ство состав­ляли мусуль­мане. Тем не менее я был счаст­лив, хотя и под­вер­гался опас­но­сти. Я считал, что борюсь за правое дело. Наша семья посте­пенно выка­раб­ка­лась из бед­но­сти, и теперь мы при­над­ле­жали к сред­нему классу. Неко­то­рые мои братья и сестры неплохо пре­успе­вали в работе или учебе. Я тоже был на хоро­шем счету у пре­по­да­ва­те­лей. Я любил своих близ­ких и посто­янно ощущал их любовь. Бла­го­даря общи­тель­но­сти и весе­лому нраву у меня было много друзей. Я был дово­лен своей жизнью и самим собой.

Пред­чув­ствие ада

…Под ябло­ней раз­бу­дила я тебя: там родила тебя мать твоя, там родила тебя роди­тель­ница твоя (Песн. 8:5).

Не могу ска­зать точно, в какой день я проснулся духовно и когда впер­вые заду­мался о Боге. Тем не менее, то были пово­рот­ные пункты в моей жизни, и я хорошо их помню. Они сильно отра­зи­лись на моей судьбе, поэтому я не в силах их забыть. Ислам­ская рево­лю­ция 1979 года и после­до­вав­шая за ней вось­ми­лет­няя война с сосед­ним Ираком были страш­ным вре­ме­нем. Наси­лие стало нормой повсе­днев­ной жизни Ирана. Без сомне­ния, эти собы­тия так или иначе отпе­ча­та­лись в моем под­со­зна­нии. Впро­чем, на мне они ска­за­лись меньше, нежели собы­тия, кото­рые про­ис­хо­дили в моей душе. Именно то, что тво­ри­лось в душе, нало­жило неиз­гла­ди­мую печать на мое созна­ние, раз­вер­нув мою жизнь в другом направ­ле­нии. Думаю, легче спра­виться с зем­ле­тря­се­ни­ями, чем с теми сдви­гами, кото­рые про­ис­хо­дят в твоей душе. Можно оста­ваться внут­ренне спо­кой­ным, когда все вокруг рушится; в то же время внут­рен­ние потря­се­ния спо­собны пол­но­стью пере­вер­нуть всю твою жизнь, даже если вокруг все тихо и без­мя­тежно.

Именно такое потря­се­ние я испы­тал одна­жды сол­неч­ным днем в Иране. Я был в самом рас­цвете счаст­ли­вой юности. Я хорошо учился, пре­по­да­ва­тели и одно­каш­ники ценили меня, да и за пре­де­лами школы у меня тоже было много друзей. Следуя пред­пи­сан­ным нормам обще­ствен­ного пове­де­ния, я поль­зо­вался ува­же­нием окру­жа­ю­щих. Меня любили за общи­тель­ный нрав, и я про­во­дил много вре­мени в ком­па­нии друзей. Дома меня тоже любили и даже ува­жали, хотя я был одним из млад­ших членов семьи. В общем, я радо­вался жизни, а на душе у меня было светло.

И вот пришел тот день. После обеда я, как пра­вило, ложился вздрем­нуть. Иранцы плотно обе­дают в пол­день или чуть позже, а потом отды­хают, чтобы вос­ста­но­вить силы для вечер­них трудов. Как обычно, я погру­зился в глу­бо­кий сон под спо­кой­ную и кра­си­вую пер­сид­скую песню. При­мерно через час я вне­запно проснулся, словно от зем­ле­тря­се­ния, и понял, что толчки про­ис­хо­дят не вовне. Сна­ружи все было как обычно. Тот же день, тот же дом, та же одежда; и все же они уже не каза­лись мне преж­ними. Душу прон­зила силь­ней­шая боль. Воздух, каза­лось, сгу­стился и давил на грудь. Внутри будто что-то жгло. Меня охва­тило бес­по­кой­ство, и, что самое страш­ное, я не пони­мал его при­чины. Я проснулся словно в совер­шенно ином мире, однако пере­ме­нился я сам. Мне откры­лось новое изме­ре­ние мира.

Проснулся я с чув­ством силь­ней­шего взрыва в душе, и по той боли, кото­рую он при­чи­нил, впер­вые осо­знал, что у меня есть душа. Не могу опи­сать муку, кото­рую чув­ство­вал в ту минуту. Я видел вблизи войну и наси­лие, но эта боль была совер­шенно иного рода. Ничего подоб­ного я прежде не испы­ты­вал. Все мое суще­ство напол­нила неизъ­яс­ни­мая тоска.

Я проснулся вне­запно, без всякой оче­вид­ной при­чины. Мне ничего не сни­лось. Я знал только, что про­бу­дился от страха и тоски, кото­рые физи­че­ски ощущал серд­цем. Я проснулся в ином мире, воис­тину мире смерти, мире мерт­вых. Радость жизни и душев­ный покой оста­вили меня навсе­гда.

Я ощутил власть смерти. Смерть как будто кос­ну­лась меня. Я чув­ство­вал себя мерт­ве­цом. Я умер заживо. Мне каза­лось, я совер­шенно одинок и поки­нут всеми. Я ощущал себя чужим в соб­ствен­ном доме, как будто про­бу­дился в изгна­нии, в неве­до­мой стране и жизни. Теперь, почти пят­на­дцать лет спустя, мне понятно гораздо лучше, что же тогда про­изо­шло. Мир остался преж­ним, но Гос­подь в Своем спа­си­тель­ном мило­сер­дии про­бу­дил во мне душу. Мои глаза откры­лись на истин­ное состо­я­ние мира, на его тра­гич­ность и на меня, нахо­дя­ще­гося в плену смерти. Я изнутри испы­тал послед­ствия пер­во­род­ного греха, ощутив на себе насле­дие пра­отца Адама. После этого адское пере­жи­ва­ние смерти не поки­дало меня, и я вынуж­ден был еще много лет нести на плечах его гнет. Шло время, я все больше уда­лялся от друзей и близ­ких, мучи­тельно ощущая свое оди­но­че­ство. Душа утра­тила связь с людьми и окру­жа­ю­щим, и я понял, что мои отно­ше­ния с миром были самыми поверх­ност­ными.

Все и вся каза­лось теперь бес­смыс­лен­ным. Жизнь стала эфе­мер­ной, не насто­я­щей. Даже горя­чая любовь близ­ких пред­став­ля­лась незна­чи­тель­ной и нена­деж­ной. Между нами как будто исчезли все мосты. То было не мимо­лет­ное чув­ство, а посто­ян­ное глу­бо­кое убеж­де­ние, что в моей жизни не достает чего-то глав­ного. Я не пони­мал, чего. Много позже я осо­знал, что не «чего», а «Кого» «Кто-то», а не «что-то» отсут­ство­вал в моей жизни. Я ходил в школу, как все мои сверст­ники, хорошо учился, но в глу­бине сердца меня терзал вопрос: «И что? Ты умрешь, и какой тебе будет прок от обра­зо­ва­ния?» У меня была любя­щая семья, мно­же­ство близ­ких друзей, но в сердце звучал все тот же вопрос: «И что? Ты умрешь, и какой тебе будет от них прок?» Все утра­тило для меня смысл. Я не пони­мал, зачем ем, сплю, учусь, и вообще живу. Неот­вяз­ный вопрос не был фило­соф­ским. Дело не в том, что мой разум стре­мился иссле­до­вать неве­до­мое из интел­лек­ту­аль­ного любо­пыт­ства. Это был личный вопрос, в его центре стояли я и моя жизнь. Я не мог радо­ваться и даже просто жить, пока не узнаю ответа. Без ответа мне неза­чем было жить. Мне каза­лось неле­пым при­ла­гать какие-либо усилия, когда смерть все равно придет и поло­жит всему конец. Нет, хуже, она уже пришла! Меня пугала не телес­ная смерть, но смерть абсо­лют­ная – полное ничто, духов­ная смерть. Смерть как абсо­лют­ный конец бро­сила на меня тень и отняла всякую радость бытия. Знай я, что за гробом есть жизнь, я бы не так стра­шился. Однако я боялся пре­вра­титься в абсо­лют­ное ничто, раз и навсе­гда утра­тить право на суще­ство­ва­ние. Страш­ная угроза небы­тия стала для меня адом. Я был вверг­нут в печь огнен­ную; там будет плач и скре­жет зубов (Мф. 13:42). Меня тер­зала нестер­пи­мая боль; я ощущал себя в бездне, и в то же время стре­мился осво­бо­диться от этой муки и обре­сти покой, сам не знаю где. Напу­ган­ный пере­жи­ва­нием смерти, я отча­янно хотел жить.

Я про­дол­жал суще­ство­вать, но иначе. Я пытался дви­гаться по инер­ции, потому что был в смя­те­нии, не пони­мая, что, соб­ственно, про­изо­шло. Однако жить «по-ста­рому» не полу­ча­лось. Внешне мало что изме­ни­лось, однако я все теперь вос­при­ни­мал иначе. Я в корне изме­нился, стал другим и, как ни ста­рался, не мог стать «преж­ним».

Я жил, как будто играл в пьесе. Я не мог, не смел рас­ска­зать кому-нибудь о своих чув­ствах, потому что сам не пони­мал, что со мной про­ис­хо­дит и почему. Я сохра­нял все сие в сердце своем (Лк. 2:51) и про­дол­жал по мере сил жить, словно ничего не изме­ни­лось. Однако я точно стал иным, не похо­жим на себя преж­него и на многих окру­жа­ю­щих, и ощущал себя при­шель­цем с чужой пла­неты.

Это неожи­дан­ное пере­жи­ва­ние заста­вило меня осо­знать соб­ствен­ное я. Теперь, когда я обна­ру­жил что-то внутри себя, я хотел понять это, узнать, почему оно кажется таким чужим и неяс­ным даже мне самому. Ребен­ком я заво­ро­женно смот­рел на звезды, теперь я хотел, чтобы звезда заси­яла не на темном небо­своде, но внутри меня. Думаю, типич­ный иранец – это экс­тра­верт, кото­рый редко раз­мыш­ляет о себе и не нуж­да­ется в уеди­не­нии. Он суще­ствует постольку, поскольку вза­и­мо­дей­ствует с дру­гими и, остав­шись один, словно пере­стает суще­ство­вать. После пере­жи­того опыта я пре­вра­тился в полную про­ти­во­по­лож­ность этому типу. Я стал интро­вер­том, полю­бил уеди­не­ние, дающее воз­мож­ность раз­мыш­лять о себе. Я бежал от людей и хотел одного: разо­браться, что про­ис­хо­дит у меня внутри.

Я не пони­мал, какова моя роль и место во Все­лен­ной, и ощущал полную рас­те­рян­ность. Вопросы бытия, кото­рые всегда были фило­соф­ским раз­вле­че­нием интел­лек­ту­а­лов, стали для меня по-насто­я­щему насущ­ными. В них сосре­до­то­чи­лась вся жизнь. Я не мог жить, как будто их нет. То были не абстракт­ные вопросы, а вполне кон­крет­ные. Я не спра­ши­вал, каковы роль и место чело­ве­че­ства во Все­лен­ной, не спра­ши­вал, зачем созданы чело­ве­че­ство и Все­лен­ная. Меня инте­ре­со­вало, зачем родился я, и какова моя роль в жизни. Фило­соф­ство­вал не мозг, не рас­су­док. Я весь, мои тело и душа, все мое суще­ство стра­дало, требуя ответа на вопросы бытия.

Мне было страшно. Я утра­тил кон­такт с жизнью и с миром, каким я его знал, вошел в совер­шенно чуждый для меня мир и словно изгнан­ник искал убе­жища в тем­ноте. Я был в бездне, один в темной ночи. Луна скры­лась, дорога была трудна и полна лову­шек, а вдоль нее пря­та­лись враги.

Я вкусил от «древа позна­ния» и вне­запно обрел знание добра и зла. Я видел солнце и луну, но не радо­вался их вели­чию, а скор­бел, что они садятся или скры­ва­ются за тучу. Я смот­рел на небо и море, но вместо кра­соты видел лишь мер­зость раз­ло­же­ния. Я смот­рел на живых существ, но не дивился их раз­но­об­ра­зию, а горе­вал, что они смертны.

…Суета сует, все суета! Что пользы чело­веку от всех трудов его, кото­рыми тру­дится он под солн­цем? Род про­хо­дит, и род при­хо­дит, а земля пре­бы­вает во веки. Вос­хо­дит солнце, и захо­дит солнце, и спешит к месту своему, где оно вос­хо­дит. Идет ветер к югу, и пере­хо­дит к северу, кру­жится, кру­жится на ходу своем, и воз­вра­ща­ется ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не пере­пол­ня­ется: к тому месту, откуда реки текут, они воз­вра­ща­ются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде: не может чело­век пере­ска­зать всего; не насы­тится око зре­нием, не напол­нится ухо слу­ша­нием. Что было, то и будет; и что дела­лось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солн­цем. Бывает нечто, о чем гово­рят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о преж­нем; да и о том, что будет, не оста­нется памяти у тех, кото­рые будут после (Екк. 1:2–11).

Гос­подь по Своей вели­кой мило­сти дал мне испы­тать на себе гре­хов­ность чело­ве­че­ского рода. Я сам пере­жил гре­хо­па­де­ние, и вот за то, что я сделал, про­клята земля. Мне при­шлось со скор­бью питаться от нее во все дни жизни моей. Она взрас­тила волчцы и тернии, и мне при­шлось насы­щатьсяполе­вою травой. Я в поте лица ел хлеб мой, доколе не воз­вра­щусь в землю, из кото­рой взят, ибо я прах и в прах воз­вра­щусь (Быт. 3:17–20).

Я ослу­шался Бога и вкусил от запрет­ного плода. Меня изгнали из Эдем­ского сада. Древо жизни стало для меня недо­ступно. В опас­ной земле, куда меня изгнали, я узнал добро и зло (Быт. 3:22–24). Я ока­зался перед раз­вил­ками; при­хо­ди­лось решать, куда идти, и не так-то просто было выбрать пра­виль­ную дорогу.

Встреча с исла­мом

То, что раньше каза­лось мне про­кля­тием, ока­за­лось бла­го­сло­ве­нием. Мои глаза откры­лись: я увидел зло и несо­вер­шен­ство в себе самом и в мире; в глу­би­нах души про­бу­ди­лась силь­ней­шая тяга – отыс­кать добро и совер­шен­ство. Я не пони­мал, чего ищу, знал только, что в моей жизни недо­стает чего-то суще­ствен­ного, и пока я этого не найду, ничто в мире не насы­тит мою душу. Чтобы избег­нуть тисков смерти, душив­ших меня изнутри, я должен был отыс­кать помощь и исце­ле­ние. Не желая тонуть, я цеп­лялся за любую соло­минку. Вкусив от запрет­ного плода, моя душа под­со­зна­тельно стре­ми­лась к дереву жизни.

Самое мучи­тель­ное (и это до сих пор меня изум­ляет), – это то, что я пытался жить, как прежде, словно ничего не про­изо­шло. Я как будто не хотел верить в реаль­ность про­изо­шед­шего. Я не смел взгля­нуть в глаза новому. Оно было слиш­ком труд­ным и страш­ным. Пере­пу­ган­ный, незре­лый, я пытался закрыть на него глаза, не пони­мая, что это невоз­можно.

Я по-преж­нему зани­мался поли­ти­кой, назы­вал себя соци­а­ли­стом, дока­зы­вал, что воз­можно обще­ство без клас­со­вого раз­де­ле­ния, и что к нему надо стре­миться. Я обви­нял капи­та­лизм во всех бедах мира и тре­бо­вал его устра­не­ния. Сейчас мне странно и стыдно вспо­ми­нать мою тогдаш­нюю глу­пость. Я хотел спасти мир, а внут­ренне умирал от духов­ной пустоты; про­по­ве­до­вал идео­ло­гию, в кото­рую сам не верил; пытался убе­дить людей дово­дами, кото­рые не убе­дили меня. Я просто при­тво­рялся, ведь старые при­вычки нелегко изме­нить, но были тут и глу­пость, и мало­ду­шие. Как «интел­ли­гент», «интел­лек­туал», «разум­ный соци­а­лист» я поль­зо­вался ува­же­нием в своем кругу и ста­рался заво­е­вать вли­я­ние и пре­стиж, кото­рые мне льстили. Меня окру­жали по боль­шей части неве­ру­ю­щие и агно­стики. Среди этих людей модно было не верить в Бога. Все духов­ное отбра­сы­ва­лось как суе­ве­рие без­гра­мот­ных масс. И что я должен был ска­зать своим дру­зьям? Что утра­тил веру во все идео­ло­гии из-за сна, кото­рый не могу вспом­нить? Пове­рили бы они? Сохра­нили бы ува­же­ние ко мне? Конечно, нет! Я упал бы в глазах многих своих друзей. Поэтому я при­тво­рялся кем-то другим, не собой. Я делал вид, будто верю в идео­ло­гию, в кото­рую больше не верил, пытался про­дать товар, кото­рый сам не купил бы и за пять пенсов. Я пре­вра­тился в лице­мера. Я сты­дился своего при­твор­ства, но ничего не мог с собой поде­лать. Я ослеп, и весь мир стал для меня черной без­дной. Я пони­мал, что лице­ме­рить недо­стойно, однако был слиш­ком «богат», а сле­до­ва­тельно, слиш­ком трус­лив, чтобы объ­явить вслух, что утра­тил веру во все идео­ло­гии. Воис­тину невоз­можно бога­тому войти в Цар­ство Небес­ное, если Бог не сде­лает невоз­мож­ное для чело­ве­ков воз­мож­ным (Мф. 19:23).

И вот посреди этого смя­те­ния про­изо­шло одно собы­тие, кото­рое вер­нуло мне радость и надежду на избав­ле­ние. Одна­жды я зашел к другу и остался у него ноче­вать. Посте­пенно инте­рес­ные темы для раз­го­вора исчер­па­лись, мне стало скучно, и я попро­сил у него что-нибудь почи­тать. Он дал мне книгу, кото­рую сам не читал, но слышал, что она инте­рес­ная. Это была одна из глав – кажется, девя­но­сто вторая – сочи­не­ния под назва­нием «Тазки­рат-аль-авлийа», или «Жиз­не­опи­са­ние святых» (то есть суфий­ских учи­те­лей), напи­сан­ного вели­ким пер­сид­ским поэтом Фарид-ад-дином Атта­ром[2], кото­рый сам счи­та­ется выда­ю­щимся ислам­ским мисти­ком. В этой главе рас­ска­зы­ва­лось о Манс­уре Аль-Хал­ла­дже[3], вели­чай­шем и, воз­можно, самом нетра­ди­ци­он­ном пред­ста­ви­теле ран­него суфизма. Его каз­нили в 922 году по обви­не­нию в ереси, поскольку он про­воз­гла­шал: «Я есть Истин­ный» (то есть Бог). Жизнь и духов­ные поиски Хал­ла­джа про­из­вели на меня силь­ней­шее впе­чат­ле­ние. Это был уди­ви­тель­ный чело­век. Подвиж­ни­че­ство и духов­ность были его глав­ными, даже един­ствен­ными устрем­ле­ни­ями. Он испо­ве­до­вал ислам, но его идеи очень сильно рас­хо­ди­лись с орто­док­саль­ным уче­нием. Что он хотел ска­зать, когда при­людно воз­гла­шал и отста­и­вал утвер­жде­ние «Я есть Истин­ный», за что и принял жесто­кую смерть? Я так в этом и не разо­брался, ибо он не оста­вил закон­чен­ного бого­слов­ского учения. Что при­влекло меня в Хал­ла­дже, так это отож­деств­ле­ние себя, чело­века, с исти­ной и Богом. Я всегда считал истину абстракт­ным неоду­шев­лен­ным поня­тием и спра­ши­вал: что есть истина? Хал­ладж впер­вые навел меня на мысль, что истина может быть кем-то. Я понял, что, воз­можно, пра­ви­лен другой вопрос: Кто есть истина? Хал­ладж не дал ответа. Его бого­сло­вие слиш­ком рас­плыв­чато и неза­вер­шено, чтобы давать ответы; оно рас­па­лось с его смер­тью и не уко­ре­ни­лось в мире. Однако для меня Хал­ладж открыл мир суфий­ской тра­ди­ции.

Слово «суфизм» про­ис­хо­дит от араб­ского «суф» – шерсть, грубая шер­стя­ная ткань, вла­ся­ница аскета. Суфизм – тече­ние в исламе, кото­рое, в отли­чие от орто­док­саль­ного, основ­ного направ­ле­ния, стро­ится на подвиж­ни­че­стве и стра­да­нии как пути (тари­кат) к конеч­ной цели чело­ве­че­ства. Эта цель, по убеж­де­нию суфиев – еди­не­ние с Богом. Неиз­вестно, когда появился суфизм. Неко­то­рые ислам­ские учи­теля и мистики, такие как Аттар, счи­тают, что начало ему поло­жил сам пророк Мухам­мед, вдох­но­вив на этот путь Увайса аль-Карани. Другие счи­тают, что его создали через несколько сто­ле­тий после смерти про­рока бла­го­че­сти­вые мусуль­мане, недо­воль­ные тем, что мусуль­ман­ские пра­ви­тели погрязли в рос­коши и мир­ских инте­ре­сах. Подобно закону (шари­ату) путь (тари­кат), то есть эзо­те­ри­че­ская сто­рона ислама, стро­ится на Коране и ислам­ской тра­ди­ции. Однако, в отли­чие от орто­док­саль­ного ислама и шари­ата, заня­тых по пре­иму­ще­ству обще­ствен­ной и пра­во­вой сто­ро­нами жизни, суфизм сосре­до­то­чен на духов­ной борьбе отдель­ного чело­века. Через аскезу суфий очи­щает душу от стра­стей; очи­стив­шись, он пре­бы­вает в Боге и пол­но­стью соеди­ня­ется с Ним. «Совер­шен­ная любовь к Богу», то есть любовь без вся­кого свое­ко­рыст­ного инте­реса, будь то страх перед адом или надежда на рай­ское бла­жен­ство, – таков, в теории, идеал суфиев.

Я читал «Тазки­рат-аль-авлийа» главу за главой. Каждая была посвя­щена одному из вели­ких суфий­ских святых. Я пере­чи­ты­вал книгу снова и снова – меня заво­ра­жи­вала и тема, и люди, кото­рые там были опи­саны. После «Тазки­рат-аль-авлийа» я нашел выдержки из «Мантик ат-тайр» («Беседа птиц»), дру­гого зна­чи­тель­ного сочи­не­ния Фарид-ад-дина Аттара. В этой поэме рас­ска­зы­ва­ется, как трид­цать птиц («си мург» по-пер­сид­ски), отпра­ви­лись на поиски таин­ствен­ный птицы феникса («симург» по-пер­сид­ски), и, найдя её, поняли, что они сами и есть симург, и что все они, трид­цать птиц и одна птица – единое, нераз­дель­ное и нераз­ли­чи­мое целое. Это алле­го­ри­че­ски опи­сы­вает еди­не­ние аскета с боже­ствен­ной сущ­но­стью Все­выш­него, что и есть идеал суфизма.

Потом я «слу­чайно» наткнулся на мисти­че­скую поэму Джа­ла­лед­дина аль-Балхи[4], кото­рого в Персии назы­вают Мелави, а на Западе – Руми. Он напи­сал две глав­ных книги. Одна – «Мес­неви» – длин­ная поэма, в кото­рой изла­га­ется его мисти­че­ское и нрав­ствен­ное учение. Ее назы­вали «Коран на пер­сид­ском», поскольку она по боль­шей части пред­став­ля­ет­тол­ко­ва­ние кора­ни­че­ских стихов. Вторая и, на мой взгляд, самая заме­ча­тель­ная из его книг – «Диван Шамса Табризи», в кото­рой он изли­вает свою пре­дан­ность и любовь к своему духов­ному настав­нику и другу Шам­сид­дину Табризи[5].

Одна­жды я зашел наве­стить семью моей сестры и заме­тил остав­лен­ную на полу книгу. Это были выдержки из «Дивана Шамса Табризи». Я открыл ее, прочел несколько строк и пришел в такое вол­не­ние, что, схва­тив книгу, бро­сился домой, чтобы читать ее в тишине и покое.

Душа, кто вдох­нул в тебя этот порыв?
Кто в сердце родил тре­пе­та­нье тревог?
(«Диван Шамса Табризи», пер. Е. Дуна­ев­ского).

«Диван Шамса Табризи» захва­тил мою душу. В этих стихах я узна­вал соб­ствен­ную жажду боже­ствен­ного, духов­ного, веч­ного. Мисти­че­ские стихи отра­жа­лись во мне и про­яв­ля­лись как страст­ная, личная тяга к Богу, кото­рую я нес в своем сердце. В стро­ках, обра­щен­ных к воз­люб­лен­ному настав­нику, я узна­вал свою любовь к выш­нему Богу, кото­рого не знал ося­за­емо и лично. Несколько лет я читал только Руми и так часто, что вскоре выучил наизусть почти все его стихи. Когда я повто­рял первые строки «Мес­неви», они каза­лись мне моей соб­ствен­ной жало­бой:

Вы слы­шите сви­рели скорб­ный звук?
Она, как мы, стра­дает от разлук.

О чем гру­стит, о чем поет она?
«Я со ство­лом своим раз­лу­чена.

Не потому ль вы пла­чете от боли,
Заслы­шав песню о моей недоле.

Я – сопе­чаль­ница всех, кто вдали
От корня своего, своей земли.

Я при­ни­маю в судь­бах тех уча­стье,
Кто сча­стье знал, и тех, кто знал несча­стье.

Я потому, наверно, и близка
Тем, в чьей душе и горе, и тоска.

Хоть не постичь вам моего стра­да­нья:
Душа чужая – тайна для позна­нья.

Плоть наша от души отде­лена,
Меж ними пелена, она темна.

Мой звук не ветр, но огнь, и всякий раз
Не холо­дит он – обжи­гает нас.

И если друг далек, а я близка,
То я – ваш друг: сви­рель из трост­ника.

Мне устра­нять дано посред­ством пенья
Меж Гос­по­дом и вами сре­до­сте­нье».
(«Мес­неви», глава первая, пер. с пер­сид­ского Н. Греб­нёва).

В Руми я нашел духов­ного спут­ника. Мне каза­лось, что и он пере­жил внут­рен­ний пере­лом. Его стихи выра­жали мои муки и тягу к чему-то неве­до­мому лучше, чем я бы выра­зил сам. Инте­ресно, что Руми, в отли­чие от других пер­сид­ских поэтов и фило­со­фов, таких как Омар Хайям, видит в боли не нака­за­ние, а источ­ник жизни. В «Диване Шамса Табризи» он гово­рит, что боль, кото­рую порож­дает взгляд, бро­шен­ный внутрь себя, помо­гает пройти сквозь завесу, отде­ля­ю­щую чело­века от Бога.

У него я нахо­дил отзвуки соб­ствен­ных чаяний, его слова фор­му­ли­ро­вали мою тягу к живому и любя­щему Богу:

Любовь – это к небу стре­мя­щийся ток,
Что сотни покро­вов про­рвал и совлек.
В начале дороги – от жизни уход,
В конце – шаг, не знав­ший, где след его лег.
Не видя, при­ем­лет любовь этот мир,
И взор ее – самому тленью далек,
«О сердце, – вскри­чал я, – бла­женно пре­будь,
Что в любя­щих ты про­ни­ка­ешь чертог».
(«Диван Шамса Табризи», пер. Е. Дуна­ев­ского).

Теперь, когда у меня были книги Руми, я желал лишь остаться в оди­но­че­стве и читать. Мне не хоте­лось никого видеть, и я нахо­дил обще­ство в самом себе. Часто я сидел один в какой-нибудь из комнат нашего дома и читал – иногда громко, вслух – «Диван Шамса Табризи».

Стихи Руми напи­саны сло­вами, кото­рые про­ни­кают в самую душу, и очень рит­мичны. Я при­хо­дил от них в такое духов­ное опья­не­ние, что пус­кался в пляс. Я знал, что Руми пишет о воз­люб­лен­ном настав­нике Шамсе Табризи, но не знал, что за любовь и к кому я сам нахожу в этих стихах. Дивный язык Руми помо­гал мне выра­зить жгучую любовь к таин­ствен­ному Воз­люб­лен­ному. Я знал, что Он есть, но не знал, кто Он, и незна­ние тер­зало меня все больше. Я созна­вал, что люблю Кого-то, что этот Кто-то лучше и выше всего, что мне ведомо, что Он может пода­рить мне радость и мир. Я при­бли­зился к тому этапу своей жизни, когда надо было пойти дальше духов­ных жалоб и найти Воз­люб­лен­ного. Однако суфий­ская лите­ра­тура помо­гала лишь скор­беть о раз­луке. Она не объ­яс­няла, как ее пре­одо­леть.

Для мусуль­ма­нина един­ствен­ный серьез­ный источ­ник – Коран. Пророк Мухам­мед, кото­рого назы­вают «Печа­тью Про­ро­че­ства» и через кото­рого, согласно тра­ди­ции, явлено Боже­ствен­ное откро­ве­ние, состав­ляет идеал ислам­ского мистика. Мне каза­лось логич­ным в поис­ках неве­до­мого Воз­люб­лен­ного обра­титься к этой книге. Я попро­сил отца купить Коран; мне самому это было не по кар­ману. Близ­кие уди­ви­лись и обра­до­ва­лись: отец – потому что видел, что я отхожу от поли­тики, мать – потому что была рев­ност­ной мусуль­ман­кой и думала, что я обра­тился. Отец купил мне Коран в самом лучшем пер­сид­ском пере­воде.

Язык Корана в корне отли­чался от того, что я читал у Руми и других суфиев. Там не было ни слова о личной любви Бога к отдель­ному чело­веку или чело­века – к Богу. Книга не помо­гала мне в позна­нии Бога, не гово­рила, кто такой Аллах. Аллах – «мило­сти­вый, мило­серд­ный»[6] (Коран, началь­ная сура), «Гoc­пoдь миpoв» (там же), «цapь в дeнь cyдa» (там же), «тайный» (2:2), «единый» (112:1), «вечный» (112:2), «Гос­подь Рас­света» (113:1). Но кто Он, если вообще кто? Я понял, что Коран не даст мне личной связи с Богом. Этот Вели­кий Созда­тель был скорее силой, чем лич­но­стью. Да, я не знал, к кому стрем­люсь, но чув­ство­вал, что мои любовь и стрем­ле­ния очень личны. Как я могу любить кого-то, кто не под­да­ется опре­де­ле­нию? Как можно любить без­лич­ного Бога? Такая любовь в лучшем случае была бы без­лич­ной любо­вью, а велика ли ей цена?

Еще в одном смысле Коран оста­вался для меня непо­нят­ным. Там утвер­жда­ется, что это Книга от Бога, данная в под­твер­жде­ние истин­но­сти того, что было (10:38) – един­ствен­ное «чудо», кото­рым Пророк дока­зы­вает, что пришел от Бога (10:39). Однако эта же самая книга утвер­ждает пре­вос­ход­ство почти всех осталь­ных про­ро­ков. Все они, согласно Корану, яви­лись с «ясными зна­ме­ни­ями», под­твер­жда­ю­щими, что они посланы Богом: Ной пере­жил потоп (11:44), Авраам уцелел в пла­мени, в кото­рое был брошен, и огонь стал для него про­хла­дой (21:69), Соло­мон полу­чил муд­рость и знание (21:79), Моисей пришел к народу изра­иль­скому со мно­же­ством «ясных зна­ме­ний» от Бога (2:93), он гово­рил с Богом на горе Синай (7:143) и сотво­рил мно­же­ство вели­ких чудес (2:55–63). Иисус тоже пришел с «ясными зна­ме­ни­ями»: «Я пpишeл к вaм co знa­мe­ниeм oт вaшeгo Гoc­пoдa. Я coтвopю вaм из глины пo oбpaзy птицы и пoдyю в нee, и cтaнeт этo птицeй пo извoлe­нию Aллaxa. Я иcцeлю cлe­пoгo пpoкa­жeн­нoгo и oживлю мepт­выx c дoзвoлe­ния Aллaxa. Я cooбщy вaм, чтo вы eдитe и чтo coxpa­няeтe в вaшиx дoмax. Пoиcтинe, в этoм – знa­мe­ниe для вac, ecли вы вepy­ю­щиe! (3:48). Читая Коран, я был готов вос­кли­цать, как жители Аравии, гово­рив­шие о Про­роке: «Ecли бы былo ниc­пocлaнo eмy знa­мe­ниe oт eгo Гoc­пoдa!» (10:21).

Однако как эта рели­гия так быстро рас­про­стра­ни­лась бы по миру, если она не была самой лучшей? Как и чьей вла­стью она сумела обра­тить столько наро­дов? Почему иранцы, самый древ­ний и куль­тур­ный народ в этой части света, при­няли ислам? Я думал: навер­няка в нем есть что-то заме­ча­тель­ное, чего я не вижу по соб­ствен­ным несо­вер­шен­ству и незре­ло­сти, может быть, это я духовно слеп и не могу охва­тить истин­но­сти ислама.

Шли месяцы, но загадка оста­ва­лась. Как ни убеж­дал я себя, что ислам – истин­ная рели­гия от Бога, ничего не полу­ча­лось. Я молился, чтобы Гос­подь открыл мои глаза, но сви­де­тель­ства против ислама, почерп­ну­тые из него самого, не поз­во­ляли мне уве­ро­вать.

132Встреча с Еван­ге­лием

В 1990 году я попал бежен­цем в Нор­ве­гию. Меня при­няли в городке Вольда на запад­ном побе­ре­жье, в фюльке (про­вин­ции) Мёре-ог-Ром­сдаль. Это оча­ро­ва­тель­ный горо­док в одном из кра­си­вей­ших мест мира, на берегу Атлан­ти­че­ского океана, в окру­же­нии зеле­ных холмов и вели­ча­вых гор. Мне нужны были покой и уеди­не­ние, чтобы разо­браться в себе; Вольда с его пятью тыся­чами жите­лей, кото­рые редко выхо­дят на улицы, под­хо­дил как нельзя лучше. Кроме того, я хотел про­дол­жить обра­зо­ва­ние; в Вольде, где есть уни­вер­си­тет и педа­го­ги­че­ский инсти­тут, для этого были все усло­вия.

Вскоре после при­езда ко мне посту­чал маль­чик по имени Рейдар – один из тех добрых людей, кото­рые ста­ра­лись при­ве­тить бежен­цев. Я при­гла­сил его в дом, и Рейдар пода­рил мне кар­ман­ное Еван­ге­лие. Оно было на нор­веж­ском, но с англий­ским пере­во­дом. Так я впер­вые встре­тился с Еван­ге­лием и, начав читать, не смог ото­рваться. Для меня это был не фило­соф­ский труд и не худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, а Книга Жизни. Она повест­во­вала о жизни, рече­ниях и дея­ниях Христа сло­вами, кото­рые были обра­щены не столько к рас­судку, сколько к сердцу. В моей жизни насту­пил пере­лом.

Еван­гель­ский Иисус ока­зался совсем не таким, каким я знал Его из Корана и суфий­ских писа­ний. Ислам­ская духов­ная лите­ра­тура изоб­ра­жает Иисуса хоть и одним из послан­цев Божьих, но все же обыч­ным чело­ве­ком (Коран, 3:59; 3:84). Идея о том, что Он – Бог и Сын Божий, начи­сто отвер­га­ется исла­мом как кощун­ствен­ная (там же, 4:171; 5:17; 5:72). В Еван­ге­лии Он – Сын Божий и Бог. Хри­сти­ан­ский Бог, в отли­чие от Аллаха – кон­крет­ная лич­ность. В Христе Гос­подь явил себя нам как кон­крет­ная лич­ность. Бог Корана – созда­тель всего сущего, но больше нам о Нем прак­ти­че­ски ничего не известно. Бог в исламе не явля­ется лич­но­стью, поэтому чело­веку невоз­можно к Нему под­сту­питься. В Еван­ге­лии меня силь­нее всего потрясло отно­ше­ние к Богу как к лич­но­сти. То, к чему стре­ми­лась моя душа и чего я не нахо­дил в исламе – Бог, с кото­рым можно уста­но­вить личную связь. Я – лич­ность и могу уста­но­вить связь с Богом, только если Он тоже явля­ется лич­но­стью. Если еван­ге­ли­сты правы, и Бог дей­стви­тельно вопло­тился в Иисусе, значит, воз­можны личные отно­ше­ния между чело­ве­ком и Богом. У меня появи­лась надежда.

Иисус в Еван­ге­лии был совсем не такой, как я ожидал. Здесь Он пред­стал как Сын Божий, Одно из Лиц Троицы. Из любви к людям он стал Сыном Чело­ве­че­ским. Он – Бог, решив­ший спасти людей от ига греха и смерти. Не мы достигли Бога, но Он сни­зо­шел до нас. Он родился в чело­ве­че­ской плоти, жил с нами, ходил среди нас, спал под одним с нами кровом, ел с нами, стра­дал с нами, помо­гал нам, исце­лял нас, делил с нами свою доб­роту, молился о нас Своему Отцу, желал раз­де­лить с нами Свое Цар­ствие, сми­ренно омывал нам ноги и, нако­нец, кротко принял от нас и для нас едва ли не самую страш­ную из воз­мож­ных смер­тей. И тем не менее Он по-преж­нему нас любит. Бог стал чело­ве­ком, чтобы спасти чело­ве­че­ство; Он спас нас Своею смер­тью на кресте и посмерт­ным вос­кре­се­нием. Это была Благая Весть, лучшая весть, какую мне дово­ди­лось слы­шать. Коран отри­цал эту Благую Весть: Иисус Корана не вос­стал из мерт­вых, потому что не был распят (Коран, 4:156). Читая Еван­ге­лие, я понял, что люблю Христа.

Однако оста­ва­лась дилемма: дей­стви­тельно ли Иисус был таким, каким изоб­ра­жает Его Еван­ге­лие? Я любил Его, но как узнать, что Он – не просто обыч­ный чело­век, исто­ри­че­ская лич­ность? Как убе­диться, что Его слова Я есть путь и истина и жизнь не сродни выска­зы­ва­ниям Хал­ла­джа? Утвер­жде­ние Хал­ла­джа «Я – Истин­ный» умерло вместе с ним навсе­гда. Как удо­сто­ве­риться, что слова Иисуса истинны и живы?

Вос­кре­се­ние Христа стало для меня ключом к раз­гадке. Это была про­верка хри­сти­ан­ства на истин­ность. Если Он вос­крес, то верно и все осталь­ное, что рас­ска­зы­вает о Нем Еван­ге­лие. Если Он вправду вос­стал из мерт­вых, значит, Он вправду Бог и Сын Божий, став­ший чело­ве­ком, чтобы спасти чело­ве­че­ский род, а с ним и все тво­ре­ние. Тогда наше спа­се­ние и впрямь в том, чтобы верить в Него и идти за Ним. Если он умер и не вос­крес, как в случае мусуль­ман­ского мистика Хал­ла­джа, то Еван­ге­лие лжет, и верить в Христа – несу­свет­ная глу­пость.

Кто был этот Иисус, кото­рый так строго судил книж­ни­ков и фари­сеев, назы­вая их лице­ме­рами, вождями сле­пыми, безум­ными и сле­пыми, гро­бами пова­лен­ными, осуж­ден­ными в геенну (Мф. 23:15–33)? Только если Он воис­тину Бог, Ему поз­во­лено гово­рить как Богу, иначе он очень дерз­кий чело­век. Если Хри­стос не вос­крес, если он не Сын Божий, то хри­сти­ан­ство – вели­чай­шее мошен­ни­че­ство и само­об­ман в исто­рии чело­ве­че­ства. Конечно, апо­столы под­твер­ждают Его вос­кре­се­ние, и мне искренне хоте­лось им верить, но мог ли я? Задача была непро­стая. Если сами апо­столы, кото­рые жили с Ним рядом и, как утвер­ждают еван­ге­ли­сты, видели Его чудеса, сомне­ва­лись в Его вос­кре­се­нии (Лк. 24:11), то как не усо­мниться мне? Как пове­рить, что Он вос­крес, когда даже апо­стол Фома сказал: …если не увижу на руках Его ран от гвоз­дей, и не вложу перста моего в раны от гвоз­дей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю (Ин. 20:25)?

Где найти сви­де­тель­ства вос­кре­се­нию? Я всем серд­цем желал, чтобы Еван­ге­лие ока­за­лось истин­ным, ибо его рас­сказ был пре­крас­нее всего, что я читал прежде. Если он прав­див, тра­ге­дия чело­ве­че­ства и личная тра­ге­дия моей жизни раз­ре­шены. Значит, вся цен­ность этого пре­крас­ного рас­сказа опре­де­ля­ется его истин­но­стью. Если это всего лишь лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние, то Еван­ге­лие – вели­чай­шая ложь в исто­рии чело­ве­че­ства. Как мне убе­диться, что оно истинно? Где найти дока­за­тель­ства?

Иисус, кото­рый был так добр и щедр, что исце­лял боль­ных, воз­вра­щал зрение слепым, очищал про­ка­жен­ных и даже вос­кре­шал мерт­вых, еще и учил, как власть име­ю­щий (Мф. 7:29). Иногда Он гово­рил суро­вые слова, а от своих уче­ни­ков тре­бо­вал пол­ного само­от­ре­че­ния. Кто Он, ска­зав­ший, чтобы мы любили Его больше отцов, мате­рей, сыно­вей и доче­рей, если хотим стать Его уче­ни­ками (Мф. 10:37–40)? Кто Он, велев­ший, чтобы мы взяли крест свой и пошли за Ним? Только со сто­роны Бога такие тре­бо­ва­ния спра­вед­ливы, в про­тив­ном случае это самый эго­и­стич­ный и само­власт­ный чело­век в исто­рии.

Ислам и хри­сти­ан­ство пред­став­ля­лись мне диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ными, а не допол­ня­ю­щими друг друга, как утвер­ждает ислам. Иисус в Еван­ге­лии совсем не тот, что Иса Корана. Лишь один из них может быть насто­я­щим, но кото­рый? Если Еван­ге­лие прав­диво, значит, ислам лжив, если кора­ни­че­ский рас­сказ об Иисусе верен, то лживо Еван­ге­лие. Как мне разо­браться, где истина, а где ложь? Как мне узнать, прав Коран или нет, утвер­ждая, что еван­гель­ская исто­рия Иисуса иска­жена (Коран, 5:116; 9:31)? Нелегко было отыс­кать ответ. Это не архео­ло­гия, в кото­рой можно опро­верг­нуть теорию, сослав­шись на ту или иную находку. Это бого­сло­вие, а где найти истин­ного бого­слова, кото­рый даст мне ответ?

В городке Вольде Еван­ге­лие стало моим посто­ян­ным спут­ни­ком. Я носил его повсюду и читал где только мог. Чем больше я вчи­ты­вался, тем больше любил Иисуса. Я не пони­мал мно­гого из того, что Он сказал, однако Он был необыч­ным в хоро­шем смысле слова – не таким, как другие пер­со­нажи, кото­рых я встре­чал в духов­ной лите­ра­туре. Он гово­рил прит­чами. Я не пони­мал их смысл, но чув­ство­вал, что в этих зага­доч­ных изре­че­ниях заклю­чена глу­бо­кая муд­рость. Я пони­мал, что за этими про­стыми сло­вами живет сокро­вен­ный смысл. Я не пони­мал слов, но заклю­чал из них, что Он был лич­но­стью необык­но­вен­ной. И я любил Его, даже не зная, кто Он.

Встреча с пяти­де­сят­ни­ками

Поскольку я соби­рался учиться дальше, я ходил в мест­ный уни­вер­си­тет и педа­го­ги­че­ский инсти­тут читать книги и общаться со сту­ден­тами. Здесь я позна­ко­мился со мно­гими милыми и при­вет­ли­выми моло­дыми людьми. Неко­то­рые из них при­над­ле­жали к мест­ной общине пяти­де­сят­ни­ков. Спустя какое-то время они при­гла­сили меня к себе. Я принял при­гла­ше­ние и стал посе­щать их вечер­ние собра­ния. Встреча с запад­ными «хариз­ма­ти­ками» стала для меня тяже­лым потря­се­нием.

Они были очень веж­ливы – я бы сказал, еще веж­ли­вее и при­вет­ли­вее, чем осталь­ные нор­вежцы. Многие члены общины – моло­дые и старые – под­хо­дили ко мне, улы­ба­лись, гово­рили лас­ко­вые слова. Однако их молель­ный дом пока­зался мне чем угодно, только не храмом. До сих пор я пред­став­лял себе цер­ковь как место бого­слу­же­ния, однако молель­ный дом пяти­де­сят­ни­ков в Вольде отнюдь не похо­дил на дом молитвы, каким он мне пред­став­лялся. Это было боль­шое поме­ще­ние, похо­жее скорее на совре­мен­ный музей или на уни­вер­си­тет­скую ауди­то­рию. Музыка, пение и танцы похо­дили на кон­церт, а про­по­ведь – на офи­ци­аль­ное выступ­ле­ние: гово­ря­щий в костюме стоял перед мик­ро­фо­ном, слу­ша­тели сидели рядами и хло­пали или громко кри­чали в знак одоб­ре­ния. Сама же «молитва» напом­нила мне экс­та­ти­че­ские состо­я­ния, в кото­рые при­во­дят себя после­до­ва­тели восточ­ных эзо­те­ри­че­ских учений: люди вне­запно раз­ра­жа­лись гром­кими кри­ками, раз­ма­хи­вали руками, трясли голо­вой, изда­вали стран­ные звуки (это назы­ва­лось «гла­го­лать язы­ками», хотя на этих языках, навер­ное, никто и нигде не гово­рит). «Экстаз» созда­вала и подо­гре­вала эмо­ци­о­наль­ная музыка. Должен ска­зать, что я испы­тал потря­се­ние. В целом смот­реть на это было занятно, но я чув­ство­вал: что-то не так, хотя и не пони­мал, что именно.

Я сидел, в изум­ле­нии открыв рот. Мне объ­яс­нили, что глос­со­ла­лия, или «гла­го­ла­ние язы­ками» – дар Свя­того Духа отдель­ным членам общины. Что Святой Дух, Дух Божий, снис­хо­дит на цер­ковь пяти­де­сят­ни­ков, так что одни гово­рят язы­ками, а другие их пони­мают и пере­во­дят. Я смот­рел на них и не мог взять в толк, что они гово­рят, и что вообще про­ис­хо­дит. Это были при­лич­ные с виду, хорошо одетые муж­чины и жен­щины всех воз­рас­тов. У меня не было причин в них сомне­ваться или объ­яв­лять их сума­сшед­шими, однако я чув­ство­вал в про­ис­хо­дя­щем какую-то изна­чаль­ную непра­виль­ность. Я не мог этого при­нять и пере­ва­рить. Встреча с запад­ными «хариз­ма­ти­че­скими хри­сти­а­нами» напол­нила меня недо­ве­рием и непри­яз­нью к хри­сти­ан­ству вообще. Такой вид духов­ного само­вы­ра­же­ния оттал­ки­вал меня от Бога. Я даже рас­сер­дился на Бога и мыс­ленно спра­ши­вал Его:

«Почему Ты десять раз за одно собра­ние изли­ва­ешь Своего Духа на эту общину, чтобы они гово­рили стран­ными «язы­ками», а весь осталь­ной мир забыл? Неужто дей­стви­тельно такова Твоя воля? Почему? За что такое пред­по­чте­ние этим людям? Участ­ники собра­ний, на кото­рых так щедро нис­хо­дит Твой дух, куда бла­го­по­луч­нее боль­шин­ства жите­лей земли и, судя по всему, стра­дали меньше многих других. Ни война, ни бед­ность, ни рево­лю­ция, ни стихия их не затро­нули. Почему Ты оста­вил бедных и стра­да­ю­щих по всей земле, даже столь­ких хри­стиан в Тре­тьем мире, и осы­па­ешь мило­стями эту кучку людей? Почему попус­ка­ешь неиму­щим гиб­нуть от люд­ской жесто­ко­сти и сти­хий­ных бед­ствий? Как часто я видел на улицах Ирана женщин, кото­рые несли на руках детей, убитых бом­бами и сна­ря­дами, и взы­вали к Тебе из глу­бины своих скорб­ных сердец, прося спра­вед­ли­во­сти, мило­сер­дия, уте­ше­ния и помощи. Почему Ты забыл их и так бла­го­во­лишь этой общине? Разве те стра­дальцы – не Твои созда­ния? Не Твои дети? Почему Ты оста­вил сатане мил­ли­оны людей и неустанно изли­ва­ешь Своего Духа на несколь­ких счаст­лив­цев? Гос­поди, где спра­вед­ли­вость в Твоей воле? И что это за дар такой – гово­рить стран­ными «язы­ками»? Почему они не гово­рят сло­вами, понят­ными про­стым людям вроде меня?»

Раз­ве для мерт­вых тво­ришь Ты чу­де­са? Или вра­чи вос­кре­сят их, и про­сла­вят они Те­бя? Раз­ве кто воз­вес­тит во гро­бе ми­лость Твою и ис­ти­ну Твою в оби­те­ли смер­ти? Раз­ве по­зна­ют во мра­ке чу­де­са Твои и прав­ду Твою в зем­ле заб­вен­ной? Но я к Те­бе, Гос­по­ди, взы­ваю, и ран­ним ут­ром мо­лит­ва моя воз­не­сет­ся к Те­бе. Для че­го, Гос­по­ди, от­вер­га­ешь Ты ду­шу мою? От­вра­ща­ешь ли­цо Твое от ме­ня? В ли­ше­ни­ях я и тру­дах от юно­сти мо­ей; воз­вы­сил­ся, уни­жен был и из­не­мог. На­вел Ты на ме­ня гнев Твой, уг­ро­зы Твои по­тряс­ли ме­ня; Об­сту­пи­ли ме­ня, как во­да, всяк день ме­ня оса­ж­да­ли. Уда­лил Ты от ме­ня дру­га и ближ­не­го, и знае­мых мной уда­лил от скор­бей мо­их (Пс. 87:11–19)[7].

Но вправду ли тот «дух», чье един­ствен­ное дей­ствие – в том, что эти люди гово­рят стран­ными «язы­ками» – Святой Дух? И что это за «языки»? Они больше похо­дили на бес­связ­ные звуки. Иногда «дух» порож­дал насто­я­щую сумя­тицу. Люди, на кото­рых он якобы сни­зо­шел, гово­рили громко и враз­но­бой. Дух не сходил в тиши или сам по себе – этому пред­ше­ство­вало силь­ное пси­хо­фи­зи­че­ское воз­буж­де­ние всех собрав­шихся. Так может это и не дух, а выра­же­ние чего-то чело­ве­че­ского? Чтобы при­го­то­виться к снис­хож­де­нию духа, они слу­шали гром­кую эмо­ци­о­наль­ную музыку и пение, соль­ное или хоро­вое, и при этом вски­ды­вали руки и громко моли­лись, каждый сам по себе.

Но здо­ровы ли мои глаза? Могу ли я дове­рять своим чув­ствам? По какому праву я сужу этих людей? Они выгля­дели чест­ными и достой­ными, а многие и впрямь были доб­рыми, при­вет­ли­выми и дру­же­люб­ными. Кто я, чтобы их судить? Я испы­ты­вал силь­ней­шую тоску по Кому-то, не зная даже, по Кому, и потому с трудом пони­мал, кто я сам. Так как же мне судить других? В моей душе не было мира, я мучился, не в силах обре­сти покой. Как мог я, созна­вая соб­ствен­ный внут­рен­ний разлад, сомне­ваться в под­лин­но­сти того, что «дух» и впрямь сходит на людей во время этих собра­ний? С какой стати верить себе, а не им? Вправе ли я судить их, когда сам нахо­жусь в духов­ном смя­те­нии? Я решил, что разум­нее усо­мниться в себе и соб­ствен­ных суж­де­ниях, чем в этих людях. Я готов был даже сде­латься хри­сти­а­ни­ном-пяти­де­сят­ни­ком, но только с одним усло­вием. В глу­бине души я сказал Богу: «Я не пони­маю языков, кото­рыми гово­рят эти люди. Ты знаешь, как отча­янно я хочу узнать Тебя и пойти за Тобой, но сердце мое не обре­тает веры и не дает мне сде­лать первый шаг. Гос­поди, если и впрямь Твой Святой Дух нис­хо­дит на этих людей во время молит­вен­ных собра­ний, пусть кто-нибудь из них заго­во­рит по-пер­сид­ски, и я уверую!

Фома сомне­вался и просил сви­де­тельств. Ты дал их ему, потому что знал: он не испы­ты­вает Тебя, а искренне хочет пове­рить. Ты знаешь мое сердце, мое жела­ние верить. Так ответь на мою просьбу! Гос­поди, поми­луй меня! Если и впрямь Твой Дух так щедро изли­ва­ется на этих собра­ниях, если под Его воз­дей­ствием эти люди гово­рят на стран­ных языках, сми­ло­стивься и надо мной, исполни мое жела­ние: пошли мне весть на пер­сид­ском, и я уверую! Знаю, что я недо­стоин при­нять Твоего Духа, так обра­тись ко мне через одного из этих людей, пусть он подаст мне весть на языке, кото­рый я знаю лучше всех».

Прошло больше двух лет. Я исправно посе­щал почти все утрен­ние и вечер­ние собра­ния пяти­де­сят­ни­ков, отча­янно наде­ясь услы­шать весть от Бога на родном языке, однако в этом молель­ном доме Бог ни разу не заго­во­рил по-пер­сид­ски. И вообще, пока я ходил к пяти­де­сят­ни­кам, Он ни разу не заго­во­рил со мной на внят­ном мне языке, ни разу не кос­нулся моего сердца.

Члены общины успели меня узнать. Неко­то­рые из них по-насто­я­щему горе­вали, что я не ста­нов­люсь хри­сти­а­ни­ном. Они верили, что я искренне ищу Бога. Многие из них горячо моли­лись, чтобы на меня сошел дух, и при­хо­дили в отча­я­ние, видя, что все ста­ра­ния бес­по­лезны. Я чув­ство­вал, что смущаю их. Они сим­па­ти­зи­ро­вали мне, все­рьез при­ни­мали мое жела­ние и видели, что все усилия общины ничего не могут во мне изме­нить. На одном из собра­ний пожи­лая жен­щина схва­тила меня за руку и силком выта­щила на сцену, где люди при­ни­мали «воз­ло­же­ние рук». Веж­ли­вость не поз­во­лила мне упи­раться, к тому же я и впрямь хотел при­нять «духа», поэтому поз­во­лил вытолк­нуть меня на сцену. Тут же многие из участ­ни­ков рину­лись ко мне и, воз­ло­жив мне руки на голову, при­ня­лись молиться на нор­веж­ском и других «языках». Так я про­стоял почти чет­верть часа и, к изум­ле­нию участ­ни­ков, не ощутил ника­кого «духа».

Неко­то­рые члены общины сове­то­вали мне взять ини­ци­а­тиву на себя: попы­таться гово­рить язы­ками, как полу­чится. Я попро­бо­вал и обна­ру­жил, что дей­стви­тельно могу выду­мать «язык», но было оче­видно, что я говорю на этом «языке» силой соб­ствен­ного чело­ве­че­ского ума. Я знал, что с под­линно духов­ной точки зрения это ничего не дает, поэтому не стал про­дол­жать, ведь мое стрем­ле­ние было чест­ным и искрен­ним. Я желал обре­сти истин­ного Духа.

Встреча с пяти­де­сят­ни­ками пара­док­саль­ным обра­зом заста­вила меня пове­рить в пре­вос­ход­ство шиизма и суфизма. По срав­не­нию с таким «хри­сти­ан­ством» ислам в духов­ном смысле казался глубже и ближе к той тра­ги­че­ской реаль­но­сти, в кото­рой живет большая часть чело­ве­че­ства. Я осо­знал, что так назы­ва­е­мый «дух», схо­дя­щий на членов общины, затра­ги­вает лишь внеш­ние, эмо­ци­о­наль­ные сто­роны их лич­но­сти, и дальше чувств не идет, причем даже эта поверх­ност­ная духов­ность дости­га­ется серьез­ными пси­хо­ло­ги­че­скими уси­ли­ями за счет музыки, пения и гром­ких звуков.

Прошло два года, а я не встре­тил среди пяти­де­сят­ни­ков никого, кто внял бы моим мукам. Никто из них при всем ста­ра­нии не мог понять язык стра­да­ю­щего чело­века. Стра­да­ние, вос­пи­ты­ва­ю­щее чело­ве­че­скую душу, стра­да­ние, воз­вы­ша­ю­щее сердце и дающее зре­лость, стра­да­ние, очи­ща­ю­щее дух в огне испы­та­ний и опыта, начи­сто отсут­ство­вало в языке пяти­де­сят­ни­ков. Для них жить с Богом зна­чило, по нор­веж­ской посло­вице, «тан­це­вать на розах». Божий народ не стра­дает, только пре­успе­вает, причем в мир­ском смысле. Жизнь в бла­го­дати счаст­лива, легка и успешна. Стра­да­ние – откло­не­ние от есте­ствен­ного порядка вещей, работа дья­вола: оно исче­зает, стоит воз­звать к Иисусу. Я взывал и взывал к Нему, но мое стра­да­ние только уси­ли­ва­лось. Я оста­вался среди этих счаст­ли­вых «хри­стиан», испы­ты­вая непре­кра­ща­ю­щу­юся экзи­стен­ци­аль­ную боль.

Бла­го­душ­ная тео­ло­гия пяти­де­сят­ни­ков была прямо про­ти­во­по­ложна тра­ги­че­ской тео­ло­гии шиизма, в сфере кото­рой я вырос. Столк­нув­шись с таким «хри­сти­ан­ством», я уве­рился, что ислам духовно выше и под­лин­нее. Его дра­ма­тизм ближе к чело­ве­че­ской жизни, чем вос­тор­жен­ная тео­ло­гия запад­ного «хариз­ма­ти­че­ского хри­сти­ан­ства». Мир тра­ги­чен. «Бла­го­душ­ная» тео­ло­гия этого «хри­сти­ан­ства» чужда реаль­но­сти несчаст­ных чело­ве­че­ских существ и оскор­би­тельна для того, кто стра­дал. Насто­я­щие люди в мире стра­дают. Иных пре­сле­дуют, иные заклю­чены в тюрьмы и под­вер­га­ются пыткам, кто-то иска­ле­чен войной, кто-то живет в край­ней нищете, кто-то борется с неукро­ти­мой сти­хией и так далее. Все это верно по край­ней мере по отно­ше­нию к Тре­тьему миру. Однако даже на мате­ри­ально бла­го­по­луч­ном Западе мно­же­ство людей стра­дает пси­хо­ло­ги­че­ски. Многие семьи рас­па­да­ются. В поис­ках любви, гар­мо­нии и чело­ве­че­ского тепла люди часто меняют парт­не­ров, а иные так и не нахо­дят себе спут­ника жизни. Неко­то­рые дети растут в непол­ных семьях, не ведая отцов­ской любви. Работа вызы­вает посто­ян­ный стресс, требуя все новых и новых умений в стре­ми­тельно меня­ю­щемся мире. Даже на Западе боль­шин­ство людей несет на уста­лых плечах нена­вист­ное бремя. В этой реаль­но­сти язык запад­ных «хариз­ма­ти­че­ских хри­стиан» чужд насто­я­щим людям и может их только оттолк­нуть.

Пара­док­саль­ным обра­зом цер­ковь пяти­де­сят­ни­ков вер­нула меня к ислам­ским корням. Многие места в Еван­ге­лии я не пони­мал. На самом деле именно глу­бо­кие, таин­ствен­ные аспекты Еван­ге­лия, совер­шенно чуждые духов­но­сти про­те­стант­ской церкви, изна­чально заво­ро­жили меня. Однако одно место из Еван­ге­лия я пони­мал, совет позна­вать древо по его плоду (Мф. 7:20). Если хри­сти­ан­ство – это то, что пред­став­ляет собой его запад­ная «хариз­ма­ти­че­ская» ветвь, тогда, следуя логике самого Христа, оно лживо. Встреча с пяти­де­сят­ни­ками заста­вила меня заново оце­нить ислам.

Однако почему я судил Христа по меркам пяти­де­сят­ни­ков, а не пяти­де­сят­ни­ков по меркам Христа? Вскоре я понял, что неспра­вед­ливо судить Иисуса Христа по меркам тех людей. Я осо­знал, что мой воз­врат к исламу – всего лишь реак­ция на поверх­ност­ную духов­ность запад­ной «хариз­ма­ти­че­ской» церкви. Отвра­ще­ние к пяти­де­сят­ни­кам пред­став­ля­лось мне верным, а вот послед­ствие – воз­вра­ще­ние к исламу – оши­боч­ным. То, что в церкви пяти­де­сят­ни­ков нет под­лин­но­сти и духов­ной глу­бины, еще не озна­чает, что истина – в исламе.

Лег­кость, с кото­рой пяти­де­сят­ники отве­чают на труд­ные вопросы, поверх­ност­ность «хариз­ма­ти­че­ского хри­сти­ан­ства» не лишает Христа истин­ной глу­бины. Я по-преж­нему видел в еван­гель­ском Христе глу­бо­кую и таин­ствен­ную муд­рость, кото­рую не нахо­дил у пяти­де­сят­ни­ков. Более того, разве Он сам не сказал: Не всякий, гово­ря­щий Мне: «Гос­поди! Гос­поди!», войдет в Цар­ство Небес­ное… (Мф. 7:21). Не Его ли это слова: Многие скажут Мне в тот день: Гос­поди! Гос­поди! не от Твоего ли имени мы про­ро­че­ство­вали? и не Твоим ли именем бесов изго­няли? и не Твоим ли именем многие чудеса тво­рили?  И тогда объ­явлю им: Я нико­гда не знал вас; отой­дите от Меня, дела­ю­щие без­за­ко­ние (Мф. 7:22–23)?

Элои, Элои! ламма савах­фани?

Гос­подь, прежде бывший для меня про­кля­тием, через пере­жи­тый мною внут­рен­ний кризис сде­лался глав­ным в моей жизни. Чтобы моя экзи­стен­ци­аль­ная агония пре­кра­ти­лась, Бог должен был суще­ство­вать, а я – отыс­кать Его. Для внеш­него мира я по-преж­нему оста­вался неве­ру­ю­щим борцом за соци­аль­ную спра­вед­ли­вость, а в дей­стви­тель­но­сти вел другую борьбу – внут­рен­нюю духов­ную брань.

Время шло, боль уси­ли­ва­лась. Много лет, вплоть до самого кре­ще­ния, она про­дол­жала меня тер­зать, все ощу­ти­мей и ощу­ти­мей про­яв­ля­ясь в теле и душе. Я посте­пенно дошел до того, что начал физи­че­ски ощу­щать зарож­да­ю­щу­юся во мне мучи­тель­ную энер­гию. Она обра­тила всю мою жизнь в муку, в тяжкое бремя. Под ее гнетом я не мог радо­ваться жизни. Когда эта энер­гия взды­ма­лась в душе, само суще­ство­ва­ние ста­но­ви­лось невы­но­си­мым. Я чув­ство­вал себя плен­ни­ком в соб­ствен­ном теле, мне хоте­лось вырваться, осво­бо­диться, но весь мир был слиш­ком мал, чтобы меня вме­стить. Дошло до того, что из моей жизни пол­но­стью ушла радость. Ничто меня не весе­лило. Я был в тупике. Напрасно я пытался отвлечься – удо­воль­ствия не при­но­сили ни насто­я­щей радо­сти, ни под­лин­ного удо­вле­тво­ре­ния. Я не жил, а лишь суще­ство­вал. Я был в раз­ладе с собой, со своей жизнью и с дру­гими людьми, чув­ство­вал глу­бо­кое отвра­ще­ние ко всему на свете. Пре­бы­вая в состо­я­нии посто­ян­ного недо­воль­ства, я пере­жи­вал экзи­стен­ци­аль­ные про­блемы в глу­бине своей лич­но­сти. Смерть посте­пенно душила меня, а я бес­по­мощно наблю­дал за соб­ствен­ной гибе­лью. Внут­рен­ние силы раз­ру­шали меня, а я был бес­си­лен им про­ти­во­сто­ять. Я достиг пол­ного отча­я­ния.

Губи­тель­ная энер­гия взды­ма­лась во мне регу­лярно. Каждый вечер в опре­де­лен­ный час злые силы тер­зали мое сердце. Я узна­вал их телом и душой. Когда это про­ис­хо­дило, дыха­ние ста­но­ви­лось частым и затруд­нен­ным. На меня напа­дали бес­по­кой­ство, бес­при­чин­ная тоска, страсть к раз­ру­ше­нию. Каждый вечер в опре­де­лен­ный час этот дух овла­де­вал мною, при­чи­няя страш­ные муки. Я не мог сидеть или стоять и вынуж­ден был все время дви­гаться, но даже в дви­же­нии не обре­тал покоя. Шаг за шагом я при­бли­жался к полной без­на­деж­но­сти…

Погибни день, в кото­рый я родился, и ночь, в кото­рую ска­зано: зачался чело­век! День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не вос­си­яет над ним свет! Да омра­чит его тьма и тень смерт­ная, да обло­жит его туча, да стра­шатся его, как паля­щего зноя! Ночь та, – да обла­дает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число меся­цев! О! ночь та – да будет она без­людна; да не войдет в нее весе­лье! Да про­кля­нут ее про­кли­на­ю­щие день, спо­соб­ные раз­бу­дить леви­а­фана! Да померк­нут звезды рас­света ее: пусть ждет она света, и он не при­хо­дит, и да не увидит она ресниц ден­ницы за то, что не затво­рила дверей чрева матери моей и не сокрыла горе­сти от очей моих!

Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скон­чался, когда вышел из чрева? Зачем при­няли меня колени? зачем было мне сосать сосцы? Теперь бы лежал я и почи­вал; спал бы, и мне было бы покойно с царями и совет­ни­ками земли, кото­рые застра­и­вали для себя пустыни, или с кня­зьями, у кото­рых было золото, и кото­рые напол­няли домы свои сереб­ром;

или, как выки­дыш сокры­тый, я не суще­ство­вал бы, как мла­денцы, не уви­дев­шие света (Иов 3:3–16).

Вздохи мои пре­ду­пре­ждают хлеб мой, и стоны мои льются, как вода, ибо ужас­ное, чего я ужа­сался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне. Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несча­стье (Иов. 3:24–26).

В таком состо­я­нии – в боль­шей или мень­шей сте­пени – я пре­бы­вал до своего кре­ще­ния. Пере­жи­вая в себе злую силу, энер­гию, кото­рая неумо­лимо тер­зала меня, лишая радо­сти, мира и сча­стья, я в отча­я­нии молил небеса о помощи. Я созна­вал, как мал и слаб перед лицом этой силы, и стра­шился, что она раз­да­вит меня или при­ве­дет к ката­строфе. Я боялся, что под ее вли­я­нием при­чиню вред себе или другим. Чув­ствуя полную бес­по­мощ­ность перед лицом этой силы, я инстинк­тивно пони­мал, что нуж­да­юсь в под­держке свыше. Однако помощь не при­хо­дила. Бывали вре­мена пол­ного отча­я­ния, когда я бросал Богу слова гнева и ярости и от самого сердца взывал о помощи. Иногда по ночам насту­пало такое бес­по­кой­ство, что я не мог сидеть дома. Я бродил по улицам Вольды и, не глядя, есть ли рядом другие люди, громко молил Бога изба­вить меня от муче­ний. Я не пред­став­лял, какой Он, Бог, но знал твердо: Он суще­ствует и мог бы помочь мне, если бы захо­тел. Так почему же Он не хочет? Почему не обра­щает на меня вни­ма­ния? Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оста­вил? (Мк. 15:34).

Знаю, что у меня было труд­ное про­шлое. Я пере­жил войну, пре­сле­до­ва­ния, изгна­ние. Многие люди делали мне дурное, и сам я делал дурное другим. Опла­чи­вал ли я мораль­ный долг Богу и Его тво­ре­нию своими стра­да­ни­ями? Быть может, я про­хо­дил через эту нестер­пи­мую боль, чтобы очи­ститься от тяж­кого бре­мени греха? Не знаю. Знаю одно: этот груз, этот огром­ный ком­плекс пустоты, вины и ярости, был так велик, что под­ры­вал самое мое суще­ство­ва­ние. Я был раз­дав­лен. Кто снимет с меня этот груз? Кто четко отве­тит мне на вопрос, зачем я рожден в мир? Кто снимет с моей сове­сти колос­саль­ное бремя вины, кто исце­лит мою душу от ран?

Да про­стит меня Бог, что в отча­я­нии я много раз укорял Его. Я обви­нял Его в неспра­вед­ли­во­сти, в том, что Ему при­ятно видеть мои муки, в том, что Он предал меня, свое созда­ние, бросал Ему упреки в бес­си­лии и без­раз­ли­чии. Часто я ловил себя на том, что на улице кричу Богу по-пер­сид­ски, не заме­чая про­хо­жих.

При­мерно через год регу­ляр­ных муче­ний сила их посте­пенно ослабла и с моим отъ­ез­дом из Вольды они сде­ла­лись менее ощу­ти­мой. Однако их духов­ная власть ощу­ща­лась по-преж­нему. Соб­ственно, духу и не нужно было про­яв­ляться физи­че­ски, поскольку он и так утвер­дился во мне: я не нахо­дил душев­ного покоя и не мог радо­ваться жизни. Я был под гнетом злого духа и чув­ство­вал, что посте­пенно при­бли­жа­юсь к своему концу, что эта боль рано или поздно меня погу­бит. Я был бес­си­лен ей про­ти­виться и мог только взы­вать о помощи, что и делал.

К пяти­де­сят­ни­кам я больше не ходил. Само­ува­же­ние не поз­во­ляло мне посе­щать эти собра­ния. Может быть, я сошел с ума за годы отча­я­ния, но поверх­ност­ным я не был. Их легкие ответы на любые вопросы, их поверх­ност­ная духов­ность, их без­лич­ное «Иисус тебя любит» только уси­ли­вали мою тоску. Что толку гово­рить «Все про­блемы раз­ре­шатся, если при­нять Иисуса» (как будто Он стоит у моих дверей, и это я Его не впус­каю), раз они не могут меня с Ним соеди­нить? Отчего эти «хри­сти­ане» не видят, что я в муках тянусь к Нему, и уж конечно принял бы Его, если бы Он мне пока­зался? Мне ста­но­ви­лось только хуже. Я хотел насто­я­щего лекар­ства и насто­я­щего настав­ника, но за два года понял, что у пяти­де­сят­ни­ков я этого не найду.

Я начал ходить в другие про­те­стант­ские церкви; неко­то­рое время посе­щал Сво­бод­ную еван­ге­ли­че­скую люте­ран­скую цер­ковь, потом – Нор­веж­скую еван­ге­ли­че­скую люте­ран­скую цер­ковь. Литур­ги­че­ски они схожи, хотя Нор­веж­ская цер­ковь имеет статус госу­дар­ствен­ной. Я встре­чал десятки «хри­стиан», но ни один из них не видел, что со мной тво­рится. С кем бы я ни гово­рил, я слышал одно и то же, непре­менно одни и те же слова – слова, кото­рые не тро­гали сердце и не убеж­дали рас­су­док. Что «Иисус пришел в мир, потому что Гос­подь увидел, что люди изне­мо­гают под зако­ном и не могут его испол­нить». Что «Гос­подь послал Своего Еди­но­род­ного Сына в мир и принес Его в жертву за наши грехи, чтобы мы могли спа­стись, не утруж­да­ясь зако­ном». Что «наша вера в Иисуса спасет нас неза­ви­симо от дел и невзи­рая на то, как мы грешны и несо­вер­шенны». Что «нам нет нужды изну­рять себя соблю­де­нием закона или дру­гими тяго­тами, ибо Иисус раз и навсе­гда иску­пил наши грехи». Что «мы должны лишь верить в Него, и одно это нас оправ­дает». Однако во всех этих словах, неза­ви­симо от их истин­но­сти или лож­но­сти, не было ни силы, ни духа, и они ничего не могли мне открыть.

Более того, меня сму­щало это учение. Оно каза­лось про­ти­во­по­лож­ным тому, чему Хри­стос учит в Еван­ге­лии. Он тре­бует не только верить, но и дока­зы­вать свою веру делами: Не всякий, гово­ря­щий Мне: «Гос­поди! Гос­поди!», войдет в Цар­ство Небес­ное, но испол­ня­ю­щий волю Отца Моего Небес­ного (Мф. 7:21); Итак вся­кого, кто слу­шает слова Мои сии и испол­няет их, упо­доблю мужу бла­го­ра­зум­ному, кото­рый построил дом свой на камне; и пошел дождь, и раз­ли­лись реки, и подули ветры, и устре­ми­лись на дом тот, и он не упал, потому что осно­ван был на камне. А всякий, кто слу­шает сии слова Мои и не испол­няет их, упо­до­бится чело­веку без­рас­суд­ному, кото­рый построил дом свой на песке; и пошел дождь, и раз­ли­лись реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было паде­ние его вели­кое (Мф. 7:24–28). Но что именно мы должны испол­нять, если хотим быть истин­ными хри­сти­а­нами? Не допус­кать даже дурных мыслей! Даже не смот­реть на жен­щину с вожде­ле­нием! Даже не гне­ваться на брата! Не гово­рить никому дур­ного слова! Более того, любить наших врагов и молиться за них, иначе будем ввер­жены в геенну (Мф. 5)!

Вопреки мнению про­те­стан­тов, законы Нового Завета каза­лись мне зна­чи­тельно строже вет­хо­за­вет­ных. Если Хри­стос обра­щает к нам столь стро­гие и высо­кие тре­бо­ва­ния, почему эти хри­сти­ане пред­став­ляют спа­се­ние про­стой зада­чей, к кото­рой можно не при­ла­гать труда? Если трудно было испол­нить Ветхий Завет, то Новый пред­став­лялся мне совер­шенно неис­пол­ни­мым. Почему эти хри­сти­ане счи­тают, что Хри­стос запро­сто, без труда «при­ни­мает в рай», если Он велел нам быть совер­шен­ными, как Сам Бог (Мф. 5:48)? Я чего-то не понял или сами хри­сти­ане неверно пони­мают хри­сти­ан­ство?

Нор­веж­ская госу­дар­ствен­ная цер­ковь каза­лась мне начи­сто лишен­ной всякой духов­но­сти. Я не видел в ней ни духов­ного горе­ния, ни чело­ве­че­ского порыва. Про­по­ведь состав­ляет глав­ную часть службы, но в ней гово­рится больше об эти­че­ских вопро­сах, чем о духов­ных, как будто все хри­сти­ан­ство состоит в сле­до­ва­нии жест­кому мораль­ному кодексу.

За свои мно­го­лет­ние ски­та­ния по разным про­те­стант­ским церк­вям Нор­ве­гии я не встре­тил ни одного хри­сти­а­нина, кото­рый гово­рил бы о Христе с духов­ной убеж­ден­но­стью, по лич­ному опыту. Я видел, что они некрепки даже в соб­ствен­ной вере. Мне их вера пред­став­ля­лась скорее рас­плыв­ча­той надеж­дой, нежели твер­дым убеж­де­нием. Разу­ме­ется, я сам не знал Иисуса, но из того малого, что знал о Нем, делал вывод, что Он не таков, каким видят Его про­те­станты. Мне отча­янно хоте­лось встре­тить хри­сти­а­нина, кото­рый с под­лин­ной верой в свои слова объ­яс­нил бы мне, кто такой Хри­стос и в чем состоит хри­сти­ан­ство. Я мечтал, что кто-то пока­жет мне Христа, исце­лит меня от боли и мук, обра­тится ко мне на под­лин­ном языке Бога.

К лету 1994 года я был сыт по горло ста­тич­ным и вялым «хри­сти­ан­ством». Я не мог слы­шать, как про­те­станты гово­рят о Боге. Меня ранила их «доб­рота», их «пер­во­здан­ная невин­ность». Лег­кость, с кото­рой они гово­рили о Христе, не исце­ляла, а ещё больше тер­зала мою изра­нен­ную душу. Я готов был ува­жать их, если бы они просто закрыли рот и дали мне уме­реть. Для боль­ного, мучи­мого болью, одно из худших испы­та­ний – негод­ный врач.

Кол­ледж, в кото­ром я учился, пред­ло­жил пройти в Греции курс основ фило­со­фии; без этого курса нельзя было полу­чить диплом ни по одной спе­ци­аль­но­сти. Я решил вос­поль­зо­ваться слу­чаем: в Греции можно было и сдать необ­хо­ди­мый экза­мен, и отдох­нуть. Перед поезд­кой я дал себе клятву: хватит с меня хри­стиан и хри­сти­ан­ства! Уезжая в Грецию, я оставлю их позади. Довольно! Как гласит пер­сид­ская посло­вица, «нет проку рыдать над пустой моги­лой». Я хотел выбро­сить хри­сти­ан­ство из головы, поскольку после встречи с его запад­ной ветвью убе­дился, что это бес­поч­вен­ная утопия.

Встреча с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью в Греции

В Грецию я попал летом 1994 года вместе с полу­сот­ней уни­вер­си­тет­ских сту­ден­тов, среди кото­рых абсо­лют­ное боль­шин­ство состав­ляли нор­вежцы. Неев­ро­пей­цев было всего двое – девушка-лати­но­аме­ри­канка и я. Неис­по­ве­димы пути Гос­подни. Его Про­ви­де­нием нас посе­лили в старом визан­тий­ском мона­стыре на ост­рове Лесбос у побе­ре­жья Турции. Мне ска­зали, что в древ­ние вре­мена жен­щины на этом ост­рове поль­зо­ва­лись боль­шей вла­стью, чем муж­чины, и, в част­но­сти, сами выби­рали себе мужей и воз­люб­лен­ных. Мне ска­зали, что тогда на Лес­босе жен­щи­нам не воз­бра­ня­лось любить женщин; совре­мен­ное слово «лес­би­янка» про­ис­хо­дит от назва­ния этого ост­рова.

Мона­стырь был не дей­ству­ю­щим, он отно­сился более круп­ному дей­ству­ю­щему мона­стырю в несколь­ких кило­мет­рах от этого места. Впро­чем, время от вре­мени в малень­кий мона­стырь при­хо­дили группы палом­ни­ков, и тогда иеро­мо­нах из боль­шого мона­стыря совер­шал здесь службу. Мити­лена, сто­лица ост­рова, сама по себе явля­ется местом палом­ни­че­ства пра­во­слав­ных хри­стиан; она посвя­щена архан­гелу Миха­илу.

Нас посе­лили в кельях, где в давние вре­мена пра­во­слав­ные монахи жили в тишине и молитве. При мона­стыре была цер­ковка. Едва я пере­сту­пил ее порог, меня потя­нуло внутрь как маг­ни­том. При­тя­же­ние исхо­дило от мно­же­ства древ­них икон Христа и святых на стенах церкви. Они окру­жили меня бла­го­да­тью, при­влекли мое вни­ма­ние к новому, неве­до­мому изме­ре­нию. Я впер­вые увидел хри­сти­ан­скую цер­ковь с ико­нами; до тех пор я даже не знал, что у хри­стиан бывают иконы. Цер­ковка была сплошь укра­шена обра­зами Христа и святых. Они состав­ляли такое един­ство, что я не мог раз­ли­чить, где цер­ковь, а где иконы. Я заду­мался: почему же икон нет в про­те­стант­ских и като­ли­че­ских церк­вях?[8] Понятно, почему ислам отвер­гает иконы. Если Бог, согласно исламу, без­ли­чен и нево­пло­щен, то у Него нет и лица, кото­рое можно изоб­ра­жать; в таком случае иконы и впрямь кощун­ство. Однако я нико­гда прежде не зада­вался вопро­сом, почему икон нет в про­те­стан­тизме и като­ли­че­стве. Если Бог и впрямь дей­стви­тельно вопло­тился, как тео­ре­ти­че­ски верят про­те­станты и като­лики, то у Него есть лицо, кото­рое мы видели и кото­рое можно изоб­ра­зить. Моя душа, ощу­щав­шая себя чужой в самой кра­си­вой мечети, в самом вели­ко­леп­ном про­те­стант­ском или като­ли­че­ском храме, вне­запно почув­ство­вала, что попала домой. Дух мой взыг­рал от встречи с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью (см.: Лк. 1:41).

Цер­ковка мгно­венно стала для меня родной. Как-то я три ночи подряд молился в ней, пока другие сту­денты спали в своих ком­на­тах. Мне было хорошо в обще­стве икон. Впер­вые в своей мучи­тель­ной духов­ной жизни я обрел внут­рен­ний покой, как будто что-то во мне роди­лось. Иконы смот­рели прямо в глу­бины моей души. Их без­молв­ный язык был даже понят­нее, чем язык свя­того Еван­ге­лия. Они гово­рили со мной в мол­ча­нии, в тишине сооб­щали душе Благую Весть. Впер­вые в жизни я чув­ство­вал, что меня видят свыше. Они знали о моих муках и состра­дали мне, оку­ты­вали меня сочув­ствием, пере­да­ва­е­мым без слов. Более того, они откры­вали мне путь в горний мир. Они были как окна в без­на­чаль­ный мир Боже­ства. Я нико­гда не забуду этих ночей. Иногда я пре­кло­нял колени и молился перед алта­рем, иногда обхо­дил цер­ковь, целуя все иконы по оче­реди. Я плакал перед ними, плакал от любви, боли и тоски. Я при­кла­ды­вался лбом ко лбу Христа и плакал, при­кла­ды­вался к плечу Бого­ма­тери и плакал, при­кла­ды­вался к ногам Христа и плакал. Я цело­вал Его руки, ноги, лицо и плакал. Плакал, не пони­мая отчего – просто не мог сдер­жать слез. В сердце моем были тоска и боль, но плакал я не столько от тоски, сколько от радо­сти. То, что не мог ска­зать мне ни один чело­век и ни один язык, гово­рили теперь иконы. Они загля­нули мне в душу, я ощущал их крот­кое и сочув­ствен­ное при­кос­но­ве­ние. Я исце­лился, сам не ведая, как. Мое сердце, уста­лое, оже­сто­чен­ное злом и болью, напол­ни­лось светом и сми­ре­нием, хотя я и не пони­мал, каким обра­зом – знал только, что это исхо­дит от икон. Они кос­ну­лись меня на такой глу­бине, на кото­рую не про­ни­кали даже слова Еван­ге­лия; они начали дей­ство­вать во мне там, где оста­но­ви­лись слова Писа­ния. Через при­кос­но­ве­ние икон я увидел Еван­ге­лие в новом свете. Они рас­тол­ко­вы­вали и допол­няли таин­ствен­ные слова Нового Завета фор­мами и крас­ками. Бла­го­даря иконам я воочию услы­шал голос Христа.

Не могу опи­сать эти ночи, став­шие пово­рот­ными в моей жизни. Я, покляв­шийся навсе­гда оста­вить хри­сти­ан­ство, был теперь охва­чен любо­вью к нему. Я, счи­тав­ший хри­сти­ан­ство выдум­кой, ощутил в нем жизнь и мощь. В тишине цер­ковки я почув­ство­вал силу, кото­рой не нашел на шумных собра­ниях пяти­де­сят­ни­ков. Я понял нечто очень важное: эта забро­шен­ная пра­во­слав­ная цер­ковка на краю света гораздо мощнее так назы­ва­е­мых хри­сти­ан­ских церк­вей, кото­рые я видел на Западе. Была в ней неуло­ви­мая под­лин­ность. Ее стены, иконы, атмо­сфера и таин­ствен­ная тишина убеж­дали меня в ее истин­но­сти и пол­ноте. Цер­ковь пере­пол­няла меня любо­вью, радо­стью, но в то же время – стра­хом и тре­пе­том. Я впер­вые понял, что Бог воис­тину жив, что Он ощу­тимо дей­ствует в этом мире. Я, так отча­янно тянув­шийся к Богу, испу­гался, когда Он меня кос­нулся. Его при­кос­но­ве­ние было испол­нено любви, но повер­гало в страх. То не было стра­хом в нега­тив­ном смысле – я не боялся, что Он сде­лает мне дурное, скорее я остро ощутил Его непо­сти­жи­мость и мощь. В неко­то­ром смысле гораздо проще смот­реть на Него изда­лека, верить в Него абстрактно или дог­ма­ти­че­ски. Легче справ­ляться с Ним, когда Он «где-то там». Пра­во­слав­ная Цер­ковь при­бли­зила Его, отра­зила Его лик непо­сред­ственно перед моими гла­зами, и я испу­гался. Наши глаза не при­выкли смот­реть на сле­пя­щее солнце в такой близи. Под­сту­пая к Нему, чув­ствуя, что Он жив и власт­вует, напол­ня­ешься свя­щен­ным тре­пе­том. Пра­во­слав­ная Цер­ковь, в отли­чие от запад­ных, реально под­вела меня к Богу. Ее таин­ствен­ная, дея­тель­ная живость заво­ра­жи­вала и в то же время пугала. Я пони­мал, что в этой Церкви содер­жится тайна Бога, что я увижу Его, если сделаю шаг в Его сто­рону, но боялся в тот момент при­бли­жаться к Нему. Говоря сло­вами Библии, в мою первую встречу с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью я встре­тил Бога во тьме и побо­ялся подойти к Нему ближе, чтобы не уви­деть Его лицом к лицу и не уме­реть.

В мона­стыре жил со своей семьей один грек по имени Алек­сандр, кото­рый при­смат­ри­вал за хозяй­ством, и в том числе за цер­ков­кой: уби­рался там и время от вре­мени зажи­гал свечи. Нас сбли­зило то, что я – с Ближ­него Востока, а он неко­то­рое время жил в Египте и сохра­нил о егип­тя­нах много хоро­ших вос­по­ми­на­ний, кото­рые с жаром мне пере­ска­зы­вал.

Одна­жды, после бла­жен­ных ночей, про­ве­ден­ных в церкви, я увидел, что мой зна­ко­мый входит в мона­стырь вместе с пра­во­слав­ным мона­хом – видимо, гостем изда­лека. Алек­сандр подо­звал меня и позна­ко­мил с ним. Ока­за­лось, что монах живет в старом мона­стыре на Синае, а в Мити­лену при­е­хал на празд­но­ва­ние дня архан­гела Миха­ила. С Алек­сан­дром они позна­ко­ми­лись в Египте. В тот день Алек­сандр поехал в Мити­лену по мона­стыр­ским делам, «слу­чайно» встре­тил монаха на улице, при­гла­сил его к нам в мона­стырь, и тот согла­сился.

Монах прожил у нас три дня и вер­нулся на Синай. Наши с ним беседы в неко­то­ром смысле укре­пили мое впе­чат­ле­ние от Пра­во­слав­ной Церкви. Он не похо­дил на тех «хри­стиан», кото­рых я встре­чал раньше. Во всем его суще­стве, в словах и пове­де­нии скво­зило хри­сти­ан­ство, в корне отлич­ное от запад­ного. Он без моих слов увидел, как я стра­даю и отчего. Подобно иконам, он выка­зал без­молв­ное, но глу­бо­кое состра­да­ние. Его слова ко мне были испол­нены любви, они про­ни­кали в сердце и уми­ро­тво­ряли душу. Когда по моей просьбе он заго­во­рил о Христе и хри­сти­ан­стве, я почув­ство­вал: он знает, что гово­рит. Я дивился его словам, потому что еще ни один зна­ко­мый мне хри­сти­а­нин не гово­рил, как он. Он учил, как власть име­ю­щий, а не как книж­ники и фари­сеи (Мф. 7:29).

Подобно иконам, монах словно видел мою душу насквозь. Я с жаром при­ни­мал его слова. Они были кон­крет­ными, лич­ными и по делу. В них была про­стота и духов­ность, а не фило­со­фия и мораль. Он явил мне дух тра­ди­ции, кото­рой я не встре­тил на Западе. Он был чист и крепок в вере. Его Бог ока­зался не таким, как в исламе, а его хри­сти­ан­ство – не таким, как запад­ное. Иногда он отве­чал на мои вопросы раньше, чем я их зада­вал. Сердце мое с готов­но­стью впи­ты­вало речи этого бед­ного, про­стого монаха. В них были Жизнь и Дух, сооб­щав­шие им дей­ствен­ность и убе­ди­тель­ность. В несколь­ких словах он научил меня тому, чему про­те­станты не могли научить за четыре года. Помню, я сказал ему, что почти десять лет искал Бога, не полу­чая ответа, и он отве­тил: «Значит, ответ может прийти через десять лет!». Я рас­ска­зал о своих труд­но­стях на пути к хри­сти­ан­ству. В ответ он про­ци­ти­ро­вал афон­ского старца Паисия: «Почему ты ждешь дел Божьих от людей?»

Его муд­рость, уко­ре­нен­ная в глу­бо­кой, духовно уни­каль­ной тра­ди­ции, ока­за­лась на удив­ле­ние дей­ствен­ной. Этот без­вест­ный и бедный монах стал в моих глазах вели­ким чело­ве­ком, ибо до тех пор никто не гово­рил мне о Боге, как он. Я был счаст­лив, ибо соб­ствен­ным гла­зами увидел того, кто больше Хафиза, Руми, Аттара и Хал­ла­джа.

Его про­стые слова и манеры заво­ро­жили меня своей глу­би­ной. Монах не был ученым, не был уни­вер­си­тет­ски обра­зо­ван­ным чело­ве­ком, однако он обла­дал зна­нием, кото­рое больше уче­но­сти. Еще больше при­вле­кали черты его лица, обо­жжен­ного пустын­ным солн­цем, пыль Синая на поно­шен­ном мона­ше­ском оде­я­нии. Глядя в его черные живые глаза, я вспо­ми­нал сия­ю­щие звезды летних ночей в Персии.

Через три дня монах вер­нулся в Синай­ский мона­стырь. В знак дружбы он пода­рил мне кольцо из своей оби­тели. Я попро­сил адрес на тот случай, если когда-нибудь собе­русь наве­стить его, и он отве­тил про­ро­че­ски: «Вот при­е­дешь и най­дешь меня!»

Снова в Нор­ве­гию

Тогда при­дите – и рас­су­дим, гово­рит Гос­подь. Если будут грехи ваши, как баг­ря­ное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю.

Если захо­тите и послу­ша­е­тесь, то будете вку­шать блага земли;

если же отре­че­тесь и будете упор­ство­вать, то меч пожрет вас: ибо уста Гос­подни гово­рят (Ис. 1:18–20).

Вер­нув­шись в Нор­ве­гию, я понял, что встреча с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью по-насто­я­щему пере­вер­нула мне душу. Боль ушла, и в душе насту­пил покой. Я чув­ство­вал себя живым и хотел жить. Вер­ну­лась радость бытия, я был счаст­лив, что суще­ствую. Отри­ца­тель­ная энер­гия вышла из моего тела или утра­тила актив­ность. Я не ощущал ее, моя душа пол­но­стью изба­ви­лась от нега­тив­ного вли­я­ния.

Вместо того чтобы оста­вить хри­сти­ан­ство, я принял его всей своей душою. Я знал, что по воле Про­ви­де­ния дей­стви­тельно сопри­кос­нулся с истин­ным хри­сти­ан­ством. Путе­ше­ствие в Грецию каза­лось дивным при­клю­че­нием, слад­ким сном, еще более сла­дост­ным оттого, что я знал – это не сон, а самая насто­я­щая явь. Я при­кос­нулся к Богу. Я чув­ство­вал, что в Греции и Сам Бог при­кос­нулся ко мне, и при­кос­но­ве­ние это было пре­красно. Ничто в мире не срав­нится с при­кос­но­ве­нием любви Божией. Оно лечит худший недуг, исце­ляет смер­тель­ные раны, вос­кре­шает омерт­вев­шую душу. Я понял, что Гос­подь по-оте­че­ски при­гля­ды­вает за мной, и уже одно это стало лекар­ством для моей истом­лен­ной души. У меня появи­лась сила, чтобы идти дальше. Я мучи­тельно тянулся к Нему из глу­бины сердца. Теперь я ощутил уми­ро­тво­ре­ние, ибо Гос­подь подал мне знак жизни и мило­сти.

Гос­подь, зная мои воз­мож­но­сти, давал мне испы­та­ния по силам. Если бы не пере­жи­тое в Греции, моя жизнь закон­чи­лась бы тра­ги­че­ски. Не знаю, что именно могло про­изойти, но уверен, что стоял на краю. У меня не оста­лось ни надежды, ни силы, я больше не мог выно­сить стра­да­ние. Мне не хоте­лось жить такой жизнью, я изму­чился и устал. Я ничего не хотел, кроме Бога. Не найди я Его следов, не знаю, чем и как бы это кон­чи­лось. Воз­можно, я бы сло­мался и попал в пси­хи­ат­ри­че­скую кли­нику или же доб­ро­вольно нало­жил бы на себя руки.

Гос­подь сми­ло­сти­вился надо мной. Через Грецию Он все обра­тил мне во благо. Он пока­зал, что жив, любит и состра­дает, и сердце мое испол­ни­лось надежды. У меня появи­лись силы, чтобы жить дальше. Я не утра­тил стрем­ле­ния к Нему, но это стрем­ле­ние, став­шее после Греции еще более силь­ным, при­чи­няло теперь иную, слад­кую боль. Она несла в себе надежду, не опу­сто­шала меня, а напол­няла энер­гией. Я по-преж­нему стре­мился к неве­до­мому, но теперь яснее это неве­до­мое пред­став­лял и знал путь. Мое стрем­ле­ние к Богу выра­жа­лось в тяге к монаху. Монах стал свя­зу­ю­щим звеном. Когда мне было плохо без Бога, я вспо­ми­нал монаха. Во мне про­буж­да­лось все более силь­ное жела­ние уви­деть этого чело­века. Я плохо его знал, мы обща­лись всего три дня, и тем не менее я скучал по нему, как ни по кому прежде. Будучи бежен­цем, я посто­янно ощущал раз­луку с близ­кими, отча­янно скучал по роди­те­лям, бра­тьям, сест­рам и дру­зьями. Богу ведомо, как много и тяжело я стра­дал вдали от люби­мых. Однако ни по кому из них я не тос­ко­вал так, как по этому мало­зна­ко­мому монаху. Я сам дивился, как такое воз­можно: мы едва зна­комы, но я тоскую по нему всем серд­цем. Почему? Что это? Откуда эта тяга? Не сошел ли я с ума? Что со мной не так?

Тоска по монаху мучила меня, но боль была иная, чем прежде. В ней я видел выход из тьмы к свету, она давала надежду и направ­ле­ние, ведь это была тяга к кон­крет­ному чело­веку, кото­рого я видел своими гла­зами. Все это пред­став­ля­лось очень стран­ным: обретя радость в жизни, я не мог радо­ваться, потому что был посто­янно занят вос­по­ми­на­ни­ями о гре­че­ском мона­стыре и монахе. Через год я решил отпра­виться в Египет и разыс­кать монаха, хотя и не знал, где именно он живет на Синае. В то время я успешно учился в уни­вер­си­тете. Я пони­мал, что в Египте могу сде­латься мона­хом и не вер­нуться в Нор­ве­гию, но был готов на «риск». Я должен был найти монаха и понять, что со мной про­ис­хо­дит. Откуда это стрем­ле­ние и куда оно меня ведет? Почему я люблю этого «незна­ко­мого» чело­века с такой силой и посто­ян­ством, и почему мое сердце тре­пе­щет от жела­ния снова его уви­деть?

В Египет я поехать не смог, так как был бежен­цем, и мне не дали визу. Обычно Еги­пет­ское посоль­ство в Нор­ве­гии не дает тури­сти­че­скую визу тем жите­лям страны, у кото­рых нет нор­веж­ского граж­дан­ства. Мне пред­сто­яло целых три года дожи­даться граж­дан­ства. Я был в отча­я­нии. Мое сердце раз­би­лось. Кольцо – пода­рок монаха – стало в моих глазах зримым знаком Божьей любви. Я без него не мог. Оно убеж­дало меня в любви Божьей и стало для меня самой боль­шой дра­го­цен­но­стью, лучшей частью моего суще­ства. Одна­жды я заме­тил, что кольца на пальце нет, и едва не лишился чувств при мысли, что оно поте­ря­лось. Когда я отыс­кал его, душа словно вер­ну­лась в тело. Кольцо давало силы, напол­няло миром и надеж­дой, уве­ряло в Божьей любви. Я так им доро­жил, что скорее рас­стался бы с паль­цем, чем с коль­цом, кото­рое стало для меня ося­за­е­мым сим­во­лом Божьей любви, свя­зу­ю­щим звеном между мной и Воз­люб­лен­ным.

На кольце было выгра­ви­ро­вано имя святой Ека­те­рины. В биб­лио­теке я прочел про Синай­ский мона­стырь св. Ека­те­рины, узнал, что он стоит у под­но­жия горы Синай, на кото­рой Моисей полу­чил десять запо­ве­дей. Кроме того, я прочел все что воз­можно о самой св. Ека­те­рине. Я знал, что пода­рен­ное мне кольцо – из этого мона­стыря. Меня тянуло поехать туда и снова уви­деть монаха.

Шло время. Я ста­рался, как и боль­шин­ство людей, при­спо­со­биться к обы­ден­ной жизни. Годы иска­ний, казав­шихся бес­плод­ными, уто­мили меня. Я пре­красно учился в уни­вер­си­тете, хорошо впи­сался в нор­веж­ское обще­ство. В 1997 году я с голо­вой оку­нулся в учебу – настолько, что почти пере­стал думать о Боге и духов­ных иска­ниях. Посте­пенно я искал Его все меньше и меньше. Бог, столько лет оста­вав­шийся моим един­ствен­ным и глав­ным стрем­ле­нием, отсту­пил на второй или даже на третий план. Я пре­успе­вал, буду­щее сулило еще боль­ший успех. Мне льстило то при­зна­ние, кото­рое я полу­чил в Нор­ве­гии.

Мои чув­ства к Богу остыли. Я время от вре­мени почи­ты­вал Еван­ге­лие. По-преж­нему считая, что про­те­стан­тизм имеет мало общего с Богом, я посте­пенно убедил себя, что Цер­ковь Божия вклю­чает все хри­сти­ан­ские церкви, вне зави­си­мо­сти от дено­ми­на­ции, сми­рив­шись с тем, что все мы – пра­во­слав­ные, като­лики, про­те­станты – рав­но­цен­ные и еди­но­мыс­лен­ные после­до­ва­тели Христа. Я заглу­шал голос сове­сти, явственно велев­шей мне идти в Пра­во­слав­ную Цер­ковь, и пытался обма­нуть самого себя. Я ходил на вос­крес­ные службы в Нор­веж­скую цер­ковь, считая ее частью Все­лен­ской Церкви. Так все было «просто», потому что широки врата и про­стра­нен путь, веду­щие в поги­бель, и многие идут ими (Мф. 7:13).

Я пытался слу­жить двум гос­по­дам, жить в двух мирах, уго­ждать и Богу и мамоне (Мф. 6:24). Еще больше мир затя­нул меня после того, как я полу­чил пре­стиж­ную работу и сде­лался «обыч­ным» «нор­маль­ным» чело­ве­ком: гово­рил о пустя­ках, не думал о суще­ствен­ном, полу­чал удо­воль­ствие от вкус­ной еды, хоро­шего вина и ком­фор­та­бель­ной жизни, вел науч­ные дис­кус­сии в сред­ствах мас­со­вой инфор­ма­ции или на встре­чах с такими же высо­ко­ло­быми интел­лек­ту­а­лами.

Однако Гос­подь не оста­вил меня, даже когда я отвер­нулся от Него. Глу­бо­кое духов­ное стрем­ле­ние не ухо­дило. Чем силь­нее я пытался закрыть на это глаза, тем больше чув­ство­вал себя остав­лен­ным и пре­дан­ным злу. Покой оста­вил меня, и душа снова пришла в смя­те­ние. Злая энер­гия, мучив­шая меня несколько лет назад, вер­ну­лась и про­яви­лась вновь, еще силь­нее (см. Мф. 12:43–46). Моя гре­хов­ность стала для меня ося­за­е­мой и оче­вид­ной, как нико­гда прежде. Я понял, что гре­хо­вен и умру. Именно кон­крет­ная, личная направ­лен­ность этого знания при­во­дила меня в трепет. Я согре­шил, я умру. Грех, кото­рый я совер­шил и от кото­рого умру, ощу­тимо про­яв­лялся во мне. Я был напу­ган до смерти. Вре­ме­нами я ощущал себя абсо­лютно бес­по­мощ­ным перед этой злой силой, не мог ей про­ти­во­сто­ять и дей­ство­вал согласно ее воле. …Я плотян, продан греху. Ибо не пони­маю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что нена­вижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то согла­ша­юсь с зако­ном, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живу­щий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что жела­ние добра есть во мне, но чтобы сде­лать оное, того не нахожу. Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живу­щий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, при­ле­жит мне злое. Ибо по внут­рен­нему чело­веку нахожу удо­воль­ствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, про­ти­во­бор­ству­ю­щий закону ума моего и дела­ю­щий меня плен­ни­ком закона гре­хов­ного, нахо­дя­ще­гося в членах моих. Бедный я чело­век!.. (Рим. 7:14–24).

Отсту­пив от меня, Святой Дух пока­зал, как я мерзок и бес­си­лен перед лука­вым. Он предал меня в руки врага, чтобы про­бу­дить от гибель­ного неве­де­ния. Гос­подь испра­вил меня, предо­ста­вив дья­волу боль­шую власть надо мной. Я понял, как мелок и бес­си­лен перед врагом, если Гос­подь не защи­тит меня, и что без Гос­пода не могу тво­рить ниче­соже (Ин. 15:5).

Иногда я бродил по Осло для того только чтобы сбе­жать от себя, пере­не­сти вни­ма­ние с внут­рен­него на внеш­нее. Я чув­ство­вал томи­тель­ное бес­по­кой­ство и легче ощущал себя в толпе. Однако со вре­ме­нем и это пере­стало помо­гать. Помню, как-то летним суб­бот­ним вече­ром я шел по центру Осло, как всегда, в смя­те­нии и рас­строй­стве, и ока­зался возле про­те­стант­ского собора. Я зашел внутрь. В соборе были люди – кажется, они тихо раз­го­ва­ри­вали между собой; орга­нист играл цер­ков­ную музыку. Я встал перед скульп­тур­ным изоб­ра­же­нием Тайной Вечери в алтаре и так громко закри­чал, обра­ща­ясь к Христу, что все смолкло. Люди застыли, пере­стали раз­го­ва­ри­вать, музыка обо­рва­лась. Все в изум­ле­нии смот­рели на меня. В полном отча­я­нии я видел только Бога и гне­вался на Него. Мне было все равно, что поду­мают другие. Все мое вни­ма­ние было направ­лено на Бога, но Он молчал и не гово­рил со мной.

Я отча­янно нуж­дался в Боге, в Его неот­лож­ной помощи. Я должен был найти Его, чтобы остаться в живых, потому что пере­жи­вал страш­ный кризис. Без Его бла­го­дати я бы погиб. Я терял власть над соб­ствен­ной душой. Мне необ­хо­димо было разыс­кать монаха на Синае. В 1997 году я подал про­ше­ние о нор­веж­ском граж­дан­стве и через несколько меся­цев полу­чил его. Теперь можно было соби­рать вещи и ехать.

В мона­стыре св. Ека­те­рины на Синае

Четыре года прошло с тех пор, как я встре­тил монаха в Греции. Все это время у нас с ним не было связи. Я не знал точно, из какого он мона­стыря, но пред­по­ла­гал, что из Синай­ского мона­стыря св. Ека­те­рины, поскольку кольцо было оттуда. Летом 1998 года я решил отпра­виться туда и разыс­кать его, если удастся. Я не был уверен, в этом ли он мона­стыре, и если да, то не ока­жется ли в отъ­езде. Я не знал, что ждет меня на Синае, и что будет, если я встречу монаха. Может, я приму постриг и оста­нусь там навсе­гда. Может, я не найду его и вер­нусь разо­ча­ро­ван­ным. В голове у меня было мно­же­ство вопро­сов и сомне­ний, но я знал одно: надо ехать несмотря ни на что. Бывают случаи, когда инту­и­тивно чув­ству­ешь: что-то тебя ожи­дает, и веришь инту­и­ции вопреки всему. Это был именно тот случай. Я был пре­ис­пол­нен боль­ших надежд и решил ехать. Я чув­ство­вал, что у меня один выход: разыс­кать монаха. Жить по-преж­нему я не мог, пока не найду Бога. Пока я не найду Бога, я не пойму себя и не опре­делю своего места в жизни. Бог зага­доч­ным обра­зом стал для меня альфой и омегой. Он проник в мое сердце и занял там лучшее место, стал первой и основ­ной целью без вся­кого с моей сто­роны наме­ре­ния. Так полу­чи­лось – вот все, что я мог ска­зать.

Один Бог имел для меня зна­че­ние, без Него я чув­ство­вал себя никем. Я тос­ко­вал по Богу, без Него я был пуст. Я чув­ство­вал себя раз­де­лен­ным, раз­би­тым на куски, чужим даже самому себе. Чтобы жить в мире, радо­сти и гар­мо­нии, я должен был отыс­кать Бога. Без Него никто и ничто не спасло бы меня от тра­ге­дии моей жизни. Гос­подь – раз­ре­ше­ние моих про­блем; я осо­зна­вал это серд­цем, а не бла­го­даря куль­туре или тра­ди­ции.

Монах был «свя­зу­ю­щим звеном», и я должен был его отыс­кать. В начале июня 1998 года я позво­нил в тури­сти­че­ское агент­ство в Осло, кото­рое орга­ни­зует чар­тер­ные туры в Шарм-аль-шейх, и зака­зал билет на само­лет, кото­рый выле­тал в чет­верг 11 июня в час дня с при­бы­тием в Шарм-аль-шейх в семь часов вечера. Билеты должны были прийти по почте. Через неделю пришло письмо из агент­ства. Меня с сожа­ле­нием уве­дом­ляли, что рейс отме­нен. Проф­союз авиа­ли­ний объ­явил заба­стовку, потому что руко­вод­ство отка­за­лось повы­сить зар­плату и улуч­шить усло­вия труда.

Я позво­нил в агент­ство и спро­сил, какие есть вари­анты. Мне отве­тили, что можно лететь после окон­ча­ния заба­стовки, то есть через две недели, или отме­нить заказ и забрать деньги. Я страшно рас­стро­ился. После столь­ких лет я решился нако­нец отпра­виться на Синай, и тут заба­стовка! Почему? Есть ли за этим неве­зе­нием какой-то скры­тый смысл? Чего хочет Гос­подь? Отка­заться от поездки совсем или подо­ждать две недели? Я знал, что ехать надо, и согла­сился лететь первым же само­ле­том после окон­ча­ния заба­стовки.

В Шарм-аль-шейх я при­ле­тел в семь часов вечера в чет­верг 25 июня. До мона­стыря св. Ека­те­рины надо было ехать на машине часа три-четыре. Я устал после дол­гого пере­лета из Осло и нуж­дался в отдыхе. Можно было пере­но­че­вать в Шарм-аль-шейхе, но какое-то силь­ней­шее бес­по­кой­ство гнало меня ехать немед­ленно. Мне не тер­пе­лось уви­деть монаха. Я взял машину до мона­стыря. Машина была старая, дорога неров­ная, и путь занял много вре­мени. Всю дорогу сердце мое тре­пе­тало, хотя я и не знал, что именно меня ждет. Небо над Синаем было чистое, сияли звезды. В сердце ожил преж­ний вос­торг, кото­рый они мне когда-то вну­шали. Однако сейчас, по дороге в мона­стырь св. Ека­те­рины, я ощущал за звез­дами что-то еще. Как будто святая Ека­те­рина ехала со мной, ука­зы­вая путь, при­ни­мая меня как гостя в своем доме.

В мона­стырь я при­е­хал около полу­ночи. Было темно. Тень горы Синай лежала на мона­стыре. Я не мог его раз­ли­чить, и только в окрест­но­стях оби­тели горело несколько окон. Дверь одного из домов была открыта. Я вошел. Чет­веро моло­дых егип­тян сидели за столом и раз­го­ва­ри­вали. Я спро­сил их, живет ли здесь монах. Ока­за­лось, что жил, но сейчас его нет. Послед­ние два года он регу­лярно ездил в Грецию. Послед­ний раз он уехал туда десять или один­на­дцать меся­цев назад и до сих пор не вер­нулся.

Что мне было делать? Я снял койку в трех­мест­ном номере в гости­нице рядом с мона­сты­рем. В ту ночь я был в номере один. Не могу опи­сать своего огор­че­ния. Я очень устал после дол­гого пути, но не мог сомкнуть глаз. Монаха здесь нет, какое разо­ча­ро­ва­ние! Какая непри­ят­ная неожи­дан­ность! Я начал вспо­ми­нать свою духов­ную исто­рию, пыта­ясь разо­браться, что стоит за моим стрем­ле­нием к Богу. Что это все озна­чает? Не обма­ны­ваю ли я себя, выду­мы­вая кого-то несу­ще­ству­ю­щего? Вправду ли Бог суще­ствует, или же я выду­мал его, чтобы спа­стись от пустоты и скуки? Не сочи­нил ли я при­зрака, просто чтобы иметь оправ­да­ние для своей жалкой жизни? Если Он есть, то почему монаха нет здесь, при том, что я про­де­лал такой путь и отча­янно в нем нуж­да­юсь? А если Его нет, то почему я так на Него зол?

Боже, Боже мой, внемли мне! Почему Ты оста­вил меня? Уда­ляют меня от спа­се­ния гре­хо­па­де­ния мои. Боже мой, взываю днем, и не слы­шишь, в ночи взываю, но не внем­лешь Ты, хотя и не гре­хо­вен зов мой… Я же червь, а не чело­век, терплю поно­ше­ния от людей и уни­же­ния от народа. Все видев­шие меня глу­ми­лись надо мной, гово­рили устами, кивали голо­вою: «Уповал он на Гос­пода, так пусть изба­вит его и спасет его, если угоден Ему!»… Как вода рас­те­ка­юсь, рас­сы­па­лись кости мои; стало сердце мое, как воск, тающий в груди моей. Иссохла, будто гли­ня­ный сосуд, сила моя, язык мой прилип к гор­тани моей, и в прах смерти низвел Ты меня… Но Ты, Гос­поди, не лиши меня помощи Твоей; на защиту мою поспеши… Пове­даю имя Твое бра­тьям моим, посреди церкви воспою Тебя. (Пс. 21)

Я при­ле­тел из Нор­ве­гии в эту пустыню, только чтобы уви­деть монаха, а его тут нет. Что это значит? Я вышел из ком­наты и всю ночь бродил в тем­ноте возле мона­стыря. На заре я раз­гля­дел его стены. Мона­стырь похо­дил на кре­пость или сред­не­ве­ко­вый город. Я подо­шел к калитке и стал ждать. Чего? Не знаю. У меня было стран­ное ощу­ще­ние, будто это место мне зна­комо. Каким обра­зом? Да, я понял! Над калит­кой была печать мона­стыря – тот же самый знак, что и на кольце, кото­рое я сбе­ре­гал у сердца все эти годы, кото­рое так любил и без кото­рого не мыслил свою жизнь; на кольце, кото­рое было свя­зу­ю­щим звеном между мной и Воз­люб­лен­ным, зало­гом личной любви Бога ко мне. Это был тот же самый знак, только гораздо боль­шего раз­мера.

Какое зре­лище! Печать над калит­кой одного из ста­рей­ших хри­сти­ан­ских мона­сты­рей! Сердце мое напол­ни­лось неска­зан­ной сла­до­стью. Я успо­ко­ился, гнев отсту­пил, в сердце просну­лись радость и надежда. Все каза­лось пре­крас­ным при­клю­че­нием. Я ощущал любовь святой Ека­те­рины, как будто я – ее близ­кий род­ствен­ник. Я стоял у ворот мона­стыря и чув­ство­вал себя почет­ным гостем, как если бы святая при­гла­сила меня. Она пока­зала мне дорогу в свой дворец, а теперь гово­рит со мной зна­ками!

Часов в шесть утра калитка отво­ри­лась, и вышел монах. Он нес коробку, за ним шел миря­нин-араб, тоже с короб­кой. Я вгля­делся и – о чудо! Это ока­зался он, тот самый монах, кото­рого я знал! Сердце у меня зако­ло­ти­лось. Не колеб­лясь, я бро­сился вперед, окли­кая его по имени. Он оста­но­вился, обер­нулся, взгля­нул мне в лицо, но не узнал – воз­можно, потому что я изме­нил при­ческу. Он спро­сил, кто я и где мы виде­лись. «В Каире?» – «Нет, на Лес­босе, в мона­стыре в Мити­лене, четыре года назад», – отве­чал я. Он явно уди­вился и, поскольку куда-то торо­пился, велел мне подо­ждать здесь, сказав, что вер­нется только ради меня. Час про­хо­дил за часом, а он не воз­вра­щался. Я про­го­ло­дался и пошел в тра­пез­ную гости­ницы поесть. Была уже вторая поло­вина дня. Я горе­вал, потому что монах не узнал меня с пер­вого взгляда и, даже узнав, не поже­лал уде­лить мне вре­мени. И все равно я был счаст­лив, потому что он ока­зался здесь.

Больше я ждать не мог и, подойдя к калитке, послал ему с моло­дым мона­хом записку, прося меня при­нять. Тот вер­нулся и повел меня в архон­да­рик – неболь­шой заль­чик для приема гостей. На этот раз монах принял меня с рас­про­стер­тыми объ­я­ти­ями. Мы раз­го­ва­ри­вали при­мерно пол­часа. Он рас­ска­зал о себе: что при под­держке одной жен­щины, с кото­рой обещал меня позна­ко­мить, опуб­ли­ко­вал книгу, а сейчас они гото­вят вторую. Потом мы вместе пошли в гости­ницу, где оста­но­ви­лась эта жен­щина с двумя своими детьми.

Евге­ния была его «духов­ной доче­рью», как это зовется у пра­во­слав­ных. С пер­вого взгляда я увидел, что это заме­ча­тель­ная, очень отзыв­чи­вая жен­щина. Она при­вет­ство­вала меня тепло и без всякой офи­ци­аль­но­сти, как род­ного брата. Монах ушел, чтобы заняться какими-то своими делами. Евге­ния спро­сила, когда я при­е­хал в мона­стырь. Я отве­тил, и она в изум­ле­нии заки­вала – они при­е­хали в то же самое время, после того как монах долго пробыл в Греции. Сейчас они соби­ра­лись взять его немно­го­чис­лен­ные пожитки и уехать в Грецию навсе­гда.

Без сомне­ний, про­изо­шло чудо – других объ­яс­не­ний нет. Спустя четыре года после встречи, без всякой связи и дого­во­рен­но­сти мы при­е­хали в мона­стырь одно­вре­менно: монах – из Греции, я – из Нор­ве­гии! Они соби­ра­лись в этот же день поки­нуть мона­стырь. Не слу­чись заба­стовки, я бы при­е­хал, как соби­рался, и раз­ми­нулся с мона­хом. Останься я ноче­вать в Шарм-аль-шейхе, приедь в мона­стырь всего на день позже, я бы его не застал. Пора­зи­тельно! Я не мог пове­рить! Гос­подь поза­бо­тился обо всем, даже о мело­чах! Он сделал так, чтобы мы не раз­ми­ну­лись в тот день. Он устроил так, чтобы я встре­тил монаха и Евге­нию. Я рас­ска­зал ей, что хочу кре­ститься, и желал бы, чтобы монах окре­стил меня здесь. Евге­ния объ­яс­нила, что монах не руко­по­ло­жен в свя­щен­ники и не может совер­шать таин­ство кре­ще­ния, кроме того, мне надо под­го­то­виться. Она дала мне свой адрес в Греции и велела писать. Может быть, я смогу окре­ститься в Греции в бли­жай­шее время.

Потом мы вместе пошли к монаху в келью и помогли ему уло­жить вещи. У него ока­за­лось много кра­си­вых бумаж­ных иконок Христа и Его святых; неко­то­рые Евге­ния пода­рила мне. Монах пода­рил мне пре­крас­ное англий­ское изда­ние Библии и книгу «Лествица Рай­ская» свя­того Иоанна Лествич­ника, кото­рый в шестом веке был насто­я­те­лем этого мона­стыря.

В тот же день монах и Евге­ния уехали в Грецию. Я соби­рался про­быть в мона­стыре две недели, но чув­ство­вал, что все глав­ное позади. В первый же день я полу­чил от этого свя­того места больше, чем ожидал. Гос­подь дока­зал, что забо­тится обо мне, направ­ляет мои шаги. С Его помо­щью я нашел пра­виль­ный путь. Я нашел Его Цер­ковь на земле. Я чув­ство­вал, что знаю Пра­во­слав­ную Цер­ковь как родную. Я чув­ство­вал, что Цер­ковь любит меня, а я – ее. Она звала меня, как любя­щая мать зовет свое чадо. Я узна­вал ее, как ребе­нок узнает мать по вкусу живо­да­тель­ного молока. Каким же осо­бен­ным я себя чув­ство­вал! Как гор­дился в тот момент!

Вторая ночь в мона­стыре св. Ека­те­рины реши­тельно отли­ча­лась от первой. Вера моя укре­пи­лась, сердце напол­ни­лось надеж­дой, радо­стью и бла­го­дар­но­стью к Гос­поду. Эту ночь я тоже не мог спать, но по совер­шенно другой при­чине. Я пони­мал, что Бог видит меня. Он забо­тится обо мне, ведет меня узким путем в жизнь (Мф. 7:14) как пас­тырь добрый (Ин. 10:7–22). В ту ночь я бродил вокруг мона­стыря, воз­нося бла­го­дар­ность Гос­поду. Он дока­зал, что взи­рает на меня с мило­стью. Я больше не заблуд­шая овца, ибо сам Гос­подь ведет меня. Если я откло­нялся с дороги вправо или влево, то слышал позади Его голос, гово­ря­щий: Вот путь, иди по нему (Ис. 30:21). Сам Добрый Пас­тырь поло­жил начало моему спа­се­нию. Сердце мое пере­пол­ня­лось радо­стью. Гос­подь меня любит! Я жив! Я нужен! Я – кто-то! В ту же ночь я вместе с груп­пой палом­ни­ков и тури­стов под­ни­мался на гору Синай, где Моисей полу­чил от Бога скри­жали Завета. Уди­ви­тель­ное впе­чат­ле­ние – видеть рас­свет с этой святой горы. Здесь были десятки палом­ни­ков самых разных наци­о­наль­но­стей, афри­канцы и евро­пейцы. Я пони­мал, что для меня честь – ока­заться в таком святом месте. Спу­стив­шись, я решил совер­шить неболь­шое путе­ше­ствие по Египту – поехал в Каир, а оттуда в Алек­сан­дрию, на родину святой Ека­те­рины. Через неделю я вер­нулся в Нор­ве­гию.

В Грецию, кре­ститься

Из мона­стыря св. Ека­те­рины я вер­нулся другим чело­ве­ком. На сердце было легко и радостно. Я ощущал прилив юно­ше­ской энер­гии. Пра­во­сла­вие вновь дока­зало, что содер­жит пол­ноту жизни, что Хри­стос – воис­тину живой Бог. Однако то знание Бога, к кото­рому я пришел, было хотя и кон­кретно-личным, но все же внеш­ним. Словно я узнал Его через Его тень, то есть через Его дей­ствия, явлен­ные как собы­тия моей жизни. Я по-преж­нему не знал Его Самого лично, лицом к лицу. Но чув­ство­вал, что теперь пере­мены в моей душе гораздо более серьезны, чем при первой встрече с Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. Я полу­чил мощное сви­де­тель­ство того, что Гос­подь видит меня и направ­ляет к Себе, однако моя при­рода оста­ва­лась преж­ней, гре­хов­ной. Я по-преж­нему нес бремя греха и пони­мал, что нахо­жусь во власти тьмы.

Время шло. Я регу­лярно пере­пи­сы­вался с мона­хом и Евге­нией. Они писали, что дого­во­ри­лись со свя­щен­ни­ком в афин­ском районе Халандри, и тот окре­стит меня в Рож­де­ствен­ский Сочель­ник 1998 года.

В суб­боту 29 ноября 1998 года, ровно за десять дней до отъ­езда в Грецию, я был на службе в гре­че­ском пра­во­слав­ном храме Бла­го­ве­ще­ния в Осло. К моему изум­ле­нию, там кре­стили мла­денца. Я очень обра­до­вался и воз­бла­го­да­рил Христа – для меня это был урок и прак­ти­че­ская под­го­товка к таин­ству Свя­того Кре­ще­ния в Пра­во­слав­ной Церкви.

Деся­того декабря 1998 года я дви­нулся в путь, и сразу же все пошло не по заду­ман­ному. Само­лет должен был выле­теть из Осло в Цюрих в поло­вине вось­мого утра. В Цюрихе мне пред­сто­яло сесть на само­лет до Афин, выле­тав­ший в десять два­дцать пять. В три­на­дцать пять­де­сят пять я был бы в Афинах.

По каким-то тех­ни­че­ским при­чи­нам наш рейс задер­жи­вался. Часа пол­тора мы сидели в само­лете, дожи­да­ясь, когда он взле­тит. Было жарко, я изне­мо­гал. Справа и слева от меня сидели здо­ро­вен­ные нор­вежцы, я был так стис­нут, что не мог шевель­нуться. Я нерв­ни­чал, боясь, что опоз­даю на само­лет до Афин. Нако­нец я не без труда рас­крыл Еван­ге­лие на пер­сид­ском и стал читать. Через пол­часа само­лет нако­нец взле­тел.

Когда мы при­были в Цюрих, мой само­лет уже улетел. Мне ска­зали, что я полечу сле­ду­ю­щим рейсом при­мерно через два часа. Как раз когда я шел к выходу на посадку, на табло появи­лось сооб­ще­ние, что рейс отме­ня­ется. Сле­ду­ю­щего пред­сто­яло ждать еще два часа. Когда они почти истекли, нам объ­явили, что вылет откла­ды­ва­ется. Я был зол и вымо­тан. При­мерно за час до объ­яв­лен­ного вре­мени я подо­шел к выходу. В это время там шла посадка на изра­иль­ский рейс до Тель-Авива. Я сел в кресло и начал читать Еван­ге­лие, но вскоре поймал на себе при­сталь­ный взгляд какого-то моло­дого чело­века. Я сделал вид, что не заме­чаю, и про­дол­жил чтение. Через неко­то­рое время подо­шел муж­чина постарше, видимо, сотруд­ник изра­иль­ской службы без­опас­но­сти, и стал спра­ши­вать, кто я, откуда, куда направ­ля­юсь и почему сижу рядом с выхо­дом на посадку. Я объ­яс­нил. Он попро­сил пока­зать доку­менты и билет. Я был на взводе и едва не сорвался, однако все же взял себя в руки, веж­ливо отве­тил ему и пока­зал доку­менты. Он изви­нился, после чего поже­лал счаст­ли­вого пути и весе­лого Рож­де­ства.

Изра­иль­ский само­лет улетел, на табло зажегся номер нашего рейса. Неза­долго до посадки меня попро­сили по гром­ко­го­во­ри­телю подойти к сотруд­нику кон­трольно-про­пуск­ного пункта. Я был в полном изум­ле­нии: как будто кто-то хочет нарочно испор­тить мне поездку в Грецию. Я подо­шел. Сотруд­ник, грек, спро­сил, зачем я лечу в Грецию, надолго ли, и где соби­ра­юсь оста­но­виться. Я пока­зал билет и спо­койно отве­тил на вопросы. Он побла­го­да­рил меня, и на этом дело закон­чи­лось.

Я вер­нулся и сел в кресло, издер­ган­ный и злой, не пони­мая, что про­ис­хо­дит. Я много путе­ше­ство­вал в своей жизни, но редко встре­чал столько труд­но­стей в один день, да еще без всякой при­чины. Я просто не мог пове­рить в то, что про­ис­хо­дит. Мне хоте­лось про­клясть этот день, как вдруг я понял, в чем дело.

В октябре того же года, двумя меся­цами раньше, мне при­снился кошмар. Я стою в церкви и пыта­юсь пройти к алтарю. Очень злой и без­об­раз­ный чело­век в длин­ной ночной рубахе кро­ваво-крас­ного цвета пре­граж­дает мне путь. Он ука­зы­вает на меня паль­цем и с нена­ви­стью кричит: «Не смей всту­пать в таин­ство!»

Именно в этом виде­нии я впер­вые услы­шал и осо­знал слово «таин­ство». В тече­ние несколь­ких дней я был напу­ган сном. Слово «таин­ство» я запом­нил и стал выяс­нять, что оно значит, чтобы понять смысл виде­ния, однако так и не разо­брался, что озна­чал мой сон. Сейчас, в цюрих­ском аэро­порту, по-преж­нему дожи­да­ясь посадки, я вспом­нил свое виде­ние и понял его смысл. Сатана изо всех сил мешает мне кре­ститься, пыта­ется нару­шить мои планы, озло­бить меня. Я понял, как важно Святое Кре­ще­ние. Еще я понял, как важен каждый чело­век во Все­лен­ной и в очах Бога. Осо­знав, насколько я ценен Богу, я обод­рился, злоба и раз­дра­же­ние прошли. Я воз­ли­ко­вал в душе. Я ощущал гор­дость перед дья­во­лом и сми­ре­ние перед Богом, кото­рый любит меня и забо­тится обо мне.

Я чув­ство­вал себя силь­ным и ценным для Бога. Моя твер­дая реши­мость стать пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном разо­злила нечи­стого. Теперь я пони­мал, что одер­жал верх, а нечи­стый бес­по­мощно и мучи­тельно отби­ва­ется. Я могу побе­дить его своей твер­дой реши­мо­стью сле­до­вать Богу и при­нять кре­ще­ние, и победа оста­нется за мной. Я еще больше укре­пился в реши­мо­сти при­нять Святое Кре­ще­ние. Я дивился, испы­тав на себе, как союз между Богом и чело­ве­ком удру­чает и раз­дра­жает нечи­стого, радо­вался, видя, как мое «да» на призыв Христа, мое дви­же­ние к Нему пре­вра­щают могу­ще­ствен­ное чудище в бес­по­мощ­ную и озлоб­лен­ную тварь.

В Афины я прибыл поздно ночью. Евге­ния встре­тила меня в аэро­порту. Она не уди­ви­лась, услы­шав про мои труд­но­сти, потому что знала о таких реаль­ных про­яв­ле­ниях духов­ной брани даже и в обы­ден­ной жизни. Мы поехали к ней домой, где ее семья при­няла меня с бес­ко­неч­ным госте­при­им­ством. Всякое госте­при­им­ство пре­красно, но гре­че­ское – еще пре­крас­нее!

11 декабря 1998 года мы с Евге­нией поехали в их летний домик в Коринфе, где оста­но­вился монах. Это в двух часах езды от Афин. По дороге она рас­ска­зала о планах отно­си­тельно моего кре­ще­ния. Я буду жить в этом летнем домике, а монах тем вре­ме­нем меня под­го­то­вит. Кре­стить меня будут в Халандри нака­нуне Рож­де­ства. Монах пред­ло­жил, чтобы Евге­ния стала моей крест­ной мате­рью, если мы оба согласны. Она согла­си­лась, к боль­шой моей радо­сти.

При­е­хали к вечеру. Дом был уди­ви­тельно хорош – одно из самых кра­си­вых мест, какое я видел в жизни. Он был похож на ска­зоч­ный замок. Его окру­жают мас­лины, лимо­но­вые и апель­си­но­вые дере­вья, а Коринф­ский залив чуть ниже по склону окру­жен целой чере­дой красот.

Монах принял меня с истинно гре­че­ским госте­при­им­ством. Однако несмотря на дру­же­лю­бие и госте­при­им­ство монаха и Евге­нии, мной в первый же вечер овла­дело бес­по­кой­ство. Оно нарас­тало. В мыслях моих был разлад, внут­рен­ний голос смущал меня мно­же­ством вопро­сов: что ты дела­ешь здесь, в этом оди­ноко сто­я­щем доме с мало­зна­ко­мыми людьми? Зачем ты оста­вил хоро­ших зна­ко­мых в этот празд­ник Рож­де­ства и при­е­хал в страну, язык и обычай кото­рой тебе совер­шенно чужды? Для чего? Чтобы кре­ститься? Зачем искать слож­но­сти? Разве нельзя окре­ститься в Нор­веж­кой церкви? Чем она тебе нехо­роша? Почему ты так неспра­вед­лив к Нор­ве­гии и ее церкви? Кто ты такой, чтобы отвер­гать про­те­стант­скую цер­ковь? Ты вышел из совер­шенно нехри­сти­ан­ской среды, и при этом счи­та­ешь, что вправе пре­зи­рать про­те­стант­ство? Не дер­зость ли это с твоей сто­роны? И чего такого осо­бен­ного в Пра­во­слав­ной Церкви? Разве тебя не пугают все эти обряды, мисти­цизм, умерщ­вле­ние плоти? А может, именно мисти­цизм, а не хри­сти­ан­ство, при­влекло тебя к ней? К чему все это учение об умерщ­вле­нии плоти? Что в нем хри­сти­ан­ского? Кто сказал, что в хри­сти­ан­стве должны быть мисти­цизм и аскеза? Хри­стос умер за тебя, доста­точно в это верить, и ты спа­сешься. Все просто и раци­о­нально. Не нужно ни аскезы, ни мисти­цизма. Даже и кре­ститься не обя­за­тельно, потому что спа­сает вера. Так за исти­ной ли ты пришел в эту Цер­ковь? Зачем услож­нять себе жизнь? Почему не покре­ститься в про­те­стант­ской церкви в Нор­ве­гии, где тебе зна­комы и куль­тура, и обста­новка? Что с тобой? Ты окон­ча­тельно сошел с ума?

Время шло, голос сомне­ний креп. В вос­кре­се­нье, 13 декабря, часов в семь утра мы пошли на Боже­ствен­ную литур­гию в коринф­скую цер­ковь св. Димит­рия. Литур­гия в Пра­во­слав­ной Церкви длится обычно часа пол­тора-два. Она пред­став­ляет собой длин­ную молитву и вклю­чает чтение отрыв­ков из Посла­ний и Еван­ге­лия. Ее куль­ми­на­ция – уча­стие при­сут­ству­ю­щих пра­во­слав­ных хри­стиан в таин­стве святой Евха­ри­стии, то есть Тела и Крови Гос­пода Иисуса Христа. День был холод­ный, в церкви не топили. В соот­вет­ствии с пра­во­слав­ным обы­чаем почти всю службу при­шлось стоять на ногах. Я страшно замерз и устал, кроме того, почти ничего не понял, потому что слу­жили на гре­че­ском языке. Я был в смя­те­нии и думал:

«Что со мной не так, Гос­поди? Почему я вечно ока­зы­ва­юсь исклю­че­нием? Посмотри на эту цер­ковь и тех, кто стоит вокруг. Все они греки, выросли в этой стране, живут по сосед­ству, вос­пи­таны в пра­во­сла­вии. Они пришли на службу в мест­ную цер­ковь. Веро­ятно, они ходят сюда с дет­ства и пони­мают каждое слово – ведь это их родной язык. И вот я! Чужак, иранец, при­е­хав­ший из Нор­ве­гии, чтобы кре­ститься в Пра­во­слав­ной Церкви! Я не говорю по-гре­че­ски, не пони­маю ни одного слова, кото­рое здесь звучит. Я устал всегда и везде быть чужа­ком. Посмотри на меня, Гос­поди, я стра­даю. Довольно я стра­дал. Когда мои стра­да­ния закон­чатся, Гос­поди?»

До­ко­ле, Гос­по­ди?.. Не за­будь ме­ня до  кон­ца! До­ко­ле бу­дешь от­вра­щать ли­цо Твое от ме­ня? До­ко­ле за­клю­чать мне по­мыс­лы в ду­ше мо­ей, пе­ча­ли в серд­це мо­ем день и ночь? До­ко­ле воз­но­сить­ся вра­гу мо­ему на­до мной? Воз­зри, ус­лышь ме­ня, Гос­по­ди Бо­же мой! Про­све­ти очи мои, да не ус­ну сном смер­ти!Да не ска­жет враг мой: «Пре­воз­мог я его!» Го­ни­те­ли мои воз­ра­ду­ют­ся, ес­ли я по­ко­леб­люсь. Я же на ми­лость Твою упо­ваю: воз­ра­ду­ет­ся серд­це мое, ко­гда спа­сешь Ты ме­ня. Вос­пою Гос­по­да, со­тво­рив­ше­го мне бла­го, пою имя Гос­по­да Все­выш­не­го (Пс. 12:2–6).

Служба закон­чи­лась, мы вышли из церкви, сели в машину и поехали назад в летний домик. Я был в смя­те­нии и молчал, вопро­шая себя в мыслях. Евге­ния соби­ра­лась ехать в Афины к семье. Когда мы при­е­хали в домик, Евге­ния и монах ска­зали, что, как им кажется, Гос­подь обра­тился ко мне через тот отры­вок из Еван­ге­лия, кото­рый читали во время службы. Это было Еван­ге­лие от Луки. Я заин­те­ре­со­вался и начал читать по пер­сид­скому Еван­ге­лию:

Услы­шав это, некто из воз­ле­жа­щих с Ним сказал Ему: блажен, кто вкусит хлеба в Цар­ствии Божием! Он же сказал ему: один чело­век сделал боль­шой ужин и звал многих, и когда насту­пило время ужина, послал раба своего ска­зать званым: идите, ибо уже всё готово. И начали все, как бы сго­во­рив­шись, изви­няться. Первый сказал ему: я купил землю и мне нужно пойти посмот­реть ее; прошу тебя, извини меня. Другой сказал: я купил пять пар волов и иду испы­тать их; прошу тебя, извини меня. Третий сказал: я женился и потому не могу придти. И, воз­вра­тив­шись, раб тот донес о сем гос­по­дину своему. Тогда, раз­гне­вав­шись, хозяин дома сказал рабу своему: пойди скорее по улицам и пере­ул­кам города и при­веди сюда нищих, увеч­ных, хромых и слепых. И сказал раб: гос­по­дин! испол­нено, как при­ка­зал ты, и еще есть место. Гос­по­дин сказал рабу: пойди по доро­гам и изго­ро­дям и убеди придти, чтобы напол­нился дом мой. Ибо ска­зы­ваю вам, что никто из тех званых не вкусит моего ужина…(Лк. 14:15–24).

Мог ли я в это пове­рить? В то, что Гос­подь гово­рил со мной в церкви? С какой стати? Сколько раз пяти­де­сят­ники гово­рили, будто Гос­подь сооб­щает мне то или другое, но ничего не меня­лось! С какой стати мне верить на этот раз? Быть может, то, что гово­рят мне эти пра­во­слав­ные, такое же пустое сотря­се­ние воз­духа, как и уве­ре­ния «хариз­ма­ти­ков». Какие дока­за­тель­ства они мне пред­ста­вили? Я был в таком смя­те­нии от этих мыслей, что поду­мы­вал в тот же день вер­нуться в Нор­ве­гию. Монах ушел отдох­нуть в свою келью, кото­рая рас­по­ла­га­лась в несколь­ких сотнях метров от дома. Евге­ния уви­дела, что я рас­строен, и спро­сила, в чем дело. Я рас­ска­зал о своих сомне­ниях, и доба­вил, что сильно сомне­ва­юсь, надо ли мне кре­ститься в пра­во­сла­вии. Я сказал:

«Гос­подь Сам гово­рит: Про­сите, и дано будет вам; ищите, и най­дете; сту­чите, и отво­рят вам; ибо всякий про­ся­щий полу­чает, и ищущий нахо­дит, и сту­ча­щему отво­рят (Мф. 7:7–8). Я стучал в Его дверь, почему Он не отво­рил? Я стре­мился к Нему годами, почему Он не пока­зался? Я рыдал, умоляя Его прийти на помощь, почему Он не отве­тил на мои молитвы? Может, Он счи­тает меня недо­стой­ным? Если он – живой Бог, гово­рив­ший с про­ро­ками, почему Он не гово­рит со мной? Неужто я должен быть велик и совер­шен, как Моисей, чтобы Он до меня сни­зо­шел?»

Евге­ния отве­тила в самую точку, про­ро­че­ски сказав: «А кто, по-твоему, был Моисей? Он даже чело­века убил! Гос­подь пришел к нему, потому что Гос­подь так поже­лал, и потому что Он видел, что Моисей в нужном духов­ном состо­я­нии, а не потому, что он был вели­кий чело­век. Это потом по Божьей мило­сти он сде­лался вели­ким чело­ве­ком». Она про­дол­жала: «Кре­пись! Не думай, что лука­вый будет спо­койно смот­реть, как ты при­бли­жа­ешься к Христу. Он будет вся­че­ски тебе мешать, потому что ему еще досад­нее, когда к Богу при­хо­дит чело­век, вос­пи­тан­ный в совер­шенно других тра­ди­циях. Не теряй веры и муже­ства!»

Слова Евге­нии напол­нили меня любо­вью и Святым Духом. Они успо­ко­или мяту­ще­еся сердце, при­дали мне муже­ства. От осуж­де­ния Бога я пере­шел к рас­ка­я­нию. Кто я, чтобы судить Его, при­вед­шего меня в этом место? Неужели то, что я в Коринфе, с этим пра­во­слав­ным мона­хом и этой ангель­ской жен­щи­ной, не чудо и не знак Божьей любви? Как смею я, греш­ный и недо­стой­ный, обви­нять Бога в без­раз­ли­чии? Как смею тре­бо­вать, чтобы Все­мо­гу­щий Гос­подь явился мне, как Моисею?

Евге­ния пошла ска­зать монаху о моих пере­жи­ва­ниях, потому загля­нула попро­щаться и отпра­ви­лась в Афины. Она уехала, а монах оста­вался у себя. Было темно и холодно. Я сидел в доме один, поближе к очагу, и стра­дал. Потом я начал читать книгу, кото­рую пода­рил мне монах, сочи­не­ние отца Софро­ния, рус­ского подвиж­ника на Афоне. Книга была с дар­ствен­ной над­пи­сью покой­ного отца Софро­ния монаху.

Я знаю немного книг, про­ни­зан­ных таким духов­ным горе­нием, и настолько глу­боко сви­де­тель­ству­ю­щих о хри­сти­ан­стве. Она отра­жает труд духов­ного испо­лина, чело­века, каких в наше время исклю­чи­тельно мало. Его слова, испол­нен­ные Свя­того Духа, пря­ми­ком вхо­дили в сердце и согре­вали его огнем Божьим. Чем дальше я читал, тем силь­нее согре­ва­лось и уми­ля­лось мое сердце. Нико­гда не испы­ты­вал я такого сми­ре­ния. Сми­ре­ние исхо­дило не от меня, а от при­кос­но­ве­ния Свя­того Духа через живые слова отца Софро­ния. Я чув­ство­вал, что это чело­век очень мне близок, как будто он пишет спе­ци­ально для меня, изо всех сил ста­ра­ясь, чтобы я понял, как будто он рядом и молится обо мне и за меня своими сло­вами. Я и не заме­тил, как во мне начал дей­ство­вать Святой Дух. Я, я сам осо­зна­вал свою гре­хов­ность. Моя душа кая­лась. Не рас­су­док убеж­дал меня в моей гре­хов­но­сти; я всем своим суще­ством осо­зна­вал свое пока­я­ние. Рас­ка­я­ние было не дей­ствием, а состо­я­нием. Я каялся, потому что Дух пока­зал мне реаль­ность, не доступ­ную обыч­ному иска­жен­ному чело­ве­че­скому взору (см. Мф. 17:2). Святой Дух очи­стил мои очи, и я словно видел тра­ге­дию чело­ве­че­ства через себя самого, ибо све­тиль­ник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно (Мф. 6:22–23). Я отча­янно нуж­дался в Его защите. Душа молила о Его любви. Сердце уми­ля­лось как нико­гда прежде. Я испы­ты­вал уми­ро­тво­ре­ние и в то же время всем суще­ством сты­дился перед лицом незри­мого Бога. Я чув­ство­вал себя послед­ним нищим, псом, кото­рый дожи­да­ется крох с гос­под­ского стола (Мф. 15:26–27), мне хоте­лось, чтобы Он удо­стоил меня, несчаст­ного, хотя бы одним мило­сти­вым взгля­дом.

Потом пришел монах и сел рядом. Мы про­го­во­рили несколько часов. Я рас­ска­зал о своем отча­я­нии, о сомне­ниях, о том, как я сты­жусь своей небла­го­дар­но­сти к Богу. Монах утешил меня. Он напом­нил, каким чудес­ным обра­зом мы встре­ти­лись в Греции и на Синае, и велел нико­гда не сомне­ваться, что бла­го­дать Божия дей­ствует во мне, чтобы соеди­нить меня с Его Цер­ко­вью. Я сказал, что нуж­да­юсь в явном знаке Его любви, чтобы искренне уве­ро­вать, и что много лет молюсь о такой вере: «Может, Он не отве­чает, потому что я непра­вильно молюсь?».

Монах ушел к себе и вер­нулся минут через десять. Он принес мне вере­воч­ные четки и пока­зал, как поль­зо­ваться ими, чтобы сосре­до­то­читься, когда чита­ешь Иису­сову молитву. Он даже попы­тался пере­ве­сти эту молитву с гре­че­ского на англий­ский, но я ее знал, потому что перед самым отъ­ез­дом в Грецию читал выдержки из «Доб­ро­то­лю­бия» в нор­веж­ском пере­воде.

Потом монах поже­лал мне спо­кой­ной ночи и ушел к себе. Я остался один у камина. Над ним висела пре­крас­ная икона Божьей Матери с Хри­стом-мла­ден­цем в Неопа­ли­мой Купине (Исх. 3:2). После полу­ночи я начал мед­ленно молиться, пере­би­рая четки:

Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Пред­чув­ствие Цар­ствия

Гос­подь при­бли­зился ко мне
Воз­люб­лен­ный, по кото­рому я так тос­ко­вал
к Кото­рому стре­ми­лась душа моя
Гос­подь наве­стил меня
Воз­люб­лен­ный стоял здесь
Стучал в двери сердца моего
испра­ши­вал доз­во­ле­ния войти
Вели­кий Царь
Пода­тель Жизни, Творец всего
стоял у двери сердца моего
прося доз­во­ле­ния войти!
О, сми­ре­нье неиз­ре­чен­ное!
Высо­чай­ший, вели­чай­ший
пре­крас­ней­ший из царей
просил моего сердца
чтобы сде­лать его Своим троном
Он хотел царить здесь и отсюда
Он просил у меня то, что Его изна­чально
Он хотел, чтобы я сам отдал свое сердце
Он тре­бо­вал своего, не ущем­ляя меня
Добрый и щедрый Царь
ждал моего зем­ного сердца
Чтобы взамен дать мне Своего Духа
Чтобы раз­де­лить со мною вели­чье
за мое сердце, сердце чело­ве­че­ского суще­ства
кото­рое Он воз­лю­бил больше
всего Тво­ре­ния
Он пред­ла­гал мне жизнь, вечную жизнь
если я отдам Ему смерт­ное сердце
и в Нем я не умру
АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ (Исх. 3:14)
хотел явить Себя мне
в Лицах, что скры­вает Ветхий Завет
Я не устоял перед такой кра­со­той
не устоял перед неска­зан­ной мило­стью
не устоял перед щедрой бла­го­стью
Я впу­стил его, и Он вошел, как царь
Побе­ди­те­лем в сердце мое всту­пил
мило­сти­вым в Своем тор­же­стве
И тихо дви­нулся через меня
ста­ра­ясь не напу­гать меня
И меня всего оку­тала Любовь
Любовь охва­тила меня всего
Он был со мной и без меня
Он был во мне и вовне
Я был в Нем, не вовне
Я был с Ним, не без Него
Он пове­дал любовь к моему суще­ству
каждой кле­точке моего суще­ства
С душой Он гово­рил на языке души
С костями – на языке костей
С кровью – на языке крови
С кожей – на ее языке
Я весь был внутри Него
Несо­тво­рен­ной Своей рукой
Он касался твар­ного моего суще­ства
Обни­мал меня Духом Своим Святым
Посе­тил каждый заку­ток души
и вымел оттуда все, что не Его
Садов­ник оби­ха­жи­вает свой сад
Наса­жи­вает розы, поли­вает те, что уже есть
но сорную, дурную траву выбра­сы­вает вон
Это Он гово­рил, когда мы были наедине
Я лишь слушал
Он был жени­хом
Я – неве­стой
Он рас­ска­зал, какую боль нес так долго из-за меня
все те годы, что мы были раз­лу­чены
Я видел, как Он исто­мился по мне
как Он стре­мился ко мне
как Он всегда любил меня
как стра­дал, пока мы были раз­лу­чены
Он любил меня больше, чем я – Его
Алкал меня больше, чем я – Его
стре­мился силь­нее, чем я к Нему
Он плакал от любви, и я с Ним
Он плакал от радо­сти, и я с Ним
Я видел Люби­мого в Духе
Он был Один, но Три
Один в Трех, Три в Одном
Отец и Сын и Святой Дух
Три Лица в одном Есте­стве
Три Лица, но Один в Любви
Каждое изли­вало мне любовь других
Каждое сооб­щало имя других
В Духе чрез Сына я принял любовь Отца
В Нем я был в Церкви, в Церкви святой
В Его Церкви я был в Нем
В Церкви я был Его телом, Его цер­ко­вью
Добрый Пас­тырь не бросил меня
когда отыс­кал
Он в Цер­ковь святую привел меня
в нем я – в Церкви Его святой
в Церкви хри­сти­а­ни­ном стал

Ныне отпу­ща­еши раба Твоего, Вла­дыко,
по гла­голу Твоему с миром.
Яко виде­ста очи мои спа­се­ние Твое
еже уго­то­вал еси пред лицом всех людей,
свет во откро­ве­ние языков
и славу людей Твоих Изра­иля! (Лк. 2:29–33)

Вне­запно я как будто взле­тел
словно голубь, воз­вра­ща­ю­щийся в гнездо
и вот я в небе над синай­ским мона­сты­рем
словно голубь, созер­цаю его с высоты

О, Хри­стова неве­ста, Святая Ека­те­рина
что доб­рого совер­шил я тебе
что ты так мило­стива ко мне?
не могу при­пом­нить ничего!

Гос­подь оста­вил меня
не сразу, не насо­всем
Он цар­ской печа­тью запе­ча­тал сердце мое
оста­вил в моем сердце залог
ни одна сила не ступит в него
не воца­рится там нико­гда

Я знаю, что не умру
Ибо Он раз­де­лил со мной Свою жизнь
не умру, даже когда умру
покуда я пре­бы­ваю в Нем.

На сле­ду­ю­щее утро я проснулся под дивное пение птиц. Я чув­ство­вал себя царем, кото­рому при­над­ле­жит вся Все­лен­ная. Все заси­яло новыми крас­ками, все радо­вало – солнце, воздух, море, птицы, дере­вья, незна­ко­мые люди. Во всем я видел Христа, Его кра­соту. Я смот­рел на солнце над Коринф­ским зали­вом и радо­вался при мысли, что Созда­тель всей этой кра­соты – мой личный Друг. Я видел, что все хорошо весьма (Быт. 1:31).

Было около восьми утра. Я побе­жал к монаху и раз­бу­дил его. Он взгля­нул на меня и сказал: «По твоему лицу я вижу: с тобой про­изо­шло что-то осо­бен­ное!». Теперь я любил монаха еще силь­нее, чем прежде, ведь он – друг моего воз­люб­лен­ного Друга, слуга того же Гос­по­дина, кото­рому я хочу слу­жить. Мои личные отно­ше­ния с Богом при­вели к тому, что у нас с мона­хом укре­пи­лась духов­ная связь. Кроме того, я очень при­вя­зался к Евге­нии. Сердце мое тре­пе­тало при мысли о кре­ще­нии. Я стре­мился к нему всем серд­цем моим, и всею душою моею, и всею кре­по­стию моею, и всем разу­ме­нием моим (Лк. 10:27).

Однако и теперь лука­вый по-преж­нему смущал меня. У него было время отвра­тить меня от еди­не­ния с Хри­стом, поскольку я еще не покре­стился. Вновь я вспом­нил ужас­ное виде­ние, кото­рое было у меня за три месяца до этого – разъ­ярен­ный чело­век, кото­рый кричал: «Не смей всту­пать в таин­ство!». Сон ужасно пугал меня, я пони­мал только, что он связан с моим жела­нием кре­ститься.

Теперь, за девять дней до кре­ще­ния я остался один в доме. Пере­жи­ва­ния про­шлой ночи пред­став­ля­лись настолько неве­ро­ят­ными, что я был скло­нен счи­тать их сном. В ту ночь я ощутил при­сут­ствие дья­вола настолько отчет­ливо, что мне каза­лось: в любую минуту он может физи­че­ски появиться перед моими гла­зами. Я знал, что бес­по­мо­щен против него, и един­ствен­ная моя защита – крепче при­ле­питься к Спа­си­телю Иисусу Христу. Поэтому я сосре­до­то­чился на Его святом имени и твер­дил Иису­сову молитву на родном языке:

Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

К этому вре­мени я привык молиться по ночам. В целом мире для меня не было ничего слаще молитвы. Весь день я мечтал, что насту­пит ночь, и я смогу молиться в тиши. Ровно за неделю до кре­ще­ния на меня вновь напал дьявол. Я начал читать Иису­сову молитву и как только дошел до слов «Сыне Божий», услы­шал внутри себя ехид­ный смех и насмеш­ли­вый голос, кото­рый про­из­нес: «С каких это пор у Бога есть сын?». Я снова и снова повто­рял молитву, даже вспо­тел от попытки сосре­до­то­читься, но стоило дойти до слов «Сыне Божий», как внутри раз­да­вался тот же изде­ва­тель­ский голос. Я был пере­пу­ган до смерти, хотя телом и душой не сомне­вался, что Иисус – еди­но­род­ный Сын Божий. Как же может во мне зву­чать кощун­ствен­ный голос против моего Гос­пода и Спа­си­теля, Кото­рого я люблю всем серд­цем? Чей он? Мой? Как он может быть моим? А если не мой, то чей же и почему гово­рит во мне? Что это значит? Я обли­вался потом и тре­пе­тал от стыда и страха перед Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом.

Я понял, что со мной про­ис­хо­дит. Духов­ный враг напал, исполь­зуя в каче­стве оружия мое вос­пи­та­ние, наде­ясь таким обра­зом выиг­рать бой перед самым моим кре­ще­нием. Я вырос в рели­ги­оз­ной тра­ди­ции, кото­рая кате­го­ри­че­ски отвер­гает Святую Троицу: «O oблaдaтeли пиca­ния! He изли­шecтвyйтe в вaшeй peли­гии и нe гoвopитe пpoтив Aллaxa ничeгo, кpoмe иcтины. Beдь Meccия, Иca, cын Mapйaм, – тoлькo пocлaн­ник Aллaxa и Eгo cлoвo, кoтopoe Oн бpocил Mapйaм, и дyx Eгo. Bepyйтe жe в Aллaxa и Eгo пocлaн­ни­кoв и нe гoвopитe – тpи! Удep­жи­тecь, этo – лyчшee для вac, Пoиcтинe, Aллax – тoлькo eдиный Бoг. Дocтoxвaль­нee  Oн тoгo, чтoбы y Heгo был peбeнoк. Eмy – тo, чтo в нeбecax, и тo, чтo нa зeмлe. Дoвoльнo Aллaxa кaк пopy­чи­тeля! (Коран, 4:169).

Ислам счи­тает, что Иисус недо­стоин быть даже рабом Аллаха (Коран, 4:171). Согласно Корану, «Иca пpeд Aллaxoм пoдoбeн Aдaмy: Oн coздaл eгo из пpaxa, пoтoм cкaзaл eмy: “Бyдь!” – и oн cтaл» (Коран, 3:52). Вос­пи­тан­ный в такой рели­ги­оз­ной куль­туре, я привык думать о Боге как мони­сти­че­ском суще­стве, нераз­ли­чи­мом в Лицах. Пред­став­ле­ние о Боге как о Лицах совер­шенно чуждо ислам­ской тра­ди­ции. Ислам отвер­гает Святую Троицу. «Во имя Аллаха мило­сти­вого, мило­серд­ного! Скажи: “Он – Аллах – един, Аллах, вечный; не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один!”» (Коран, сура 112). Этот стих каждый моля­щийся мусуль­ма­нин повто­ряет сем­на­дцать раз на дню.

Духов­ный враг пытался подо­рвать мою веру через моё вос­пи­та­ние. Гос­подь попу­стил ему, потому что я должен был пройти этот искус, чтобы укре­питься в вере. Я должен был выдер­жать духов­ную брань. Много ночей я боролся в молитве, а потом при­знался монаху. Тот под­твер­дил, что голос и впрямь при­над­ле­жит дья­волу. Он сказал, чтобы я успо­ко­ился, потому что голос не мой, а дья­вола, и значит, на дья­воле лежит вина за кощун­ство. Цель дья­вола – сму­тить меня, чтобы я пове­рил, будто голос мой, и вина на мне. Так он наде­ялся повре­дить моей душе, вверг­нуть меня в духов­ное отча­я­ние. Монах успо­коил меня, сказав, что такие дья­воль­ские уловки хорошо известны пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам. Он рас­ска­зал много исто­рий о подвиж­ни­ках, кото­рые под­вер­га­лись сход­ным иску­ше­ниям. Надо упорно молиться, и голос исчез­нет. И впрямь, после того, как я рас­ска­зал об этом монаху, голос оста­вил меня и больше не воз­вра­щался.

В мона­стыре св. Ефрема под Афи­нами

В вос­кре­се­нье, 20 декабря 1998 года, часов в семь вечера, мы с Евге­нией и ее сыном посе­тили мона­стырь св. Ефрема при­мерно в двух часах езды от Афин. При мона­стыре есть малень­кая цер­ковь с див­ными древними ико­нами. Возле мощей св. Ефрема мы уви­дели одер­жи­мую, она кри­чала и пле­вала на раку свя­того. Первый раз я видел бес­но­ва­тость. Горько и страшно было видеть, как бедная жен­щина стра­дает от бесов.

Мы попро­сили мона­хинь отве­сти нас к старой насто­я­тель­нице мона­стыря, матери Мака­рии, потому что хотели полу­чить ее бла­го­сло­ве­ние. Нам отве­тили, что это сложно, потому что насто­я­тель­ница сейчас болеет, и врач запре­тил ей при­ни­мать посе­ти­те­лей. Через неко­то­рое время к нам вышла ее келей­ница и ска­зала, что мать Мака­рия нас примет. Мы обра­до­ва­лись.

Моло­дая мона­хиня про­вела нас в келью к старой боль­ной насто­я­тель­нице. Та сидела на постели, ожидая нас. Едва мы вошли, как пожи­лой чело­век, врач насто­я­тель­ницы, подо­шел и спро­сил, не араб ли я, не мусуль­ма­нин ли по вос­пи­та­нию и не соби­ра­юсь ли в скором вре­мени кре­ститься. Евге­ния под­твер­дила, что все это так. Тогда тот сказал, что видел св. Ефрема в виде­нии. Святой якобы сказал ему, что скоро в мире про­изой­дет вели­кое собы­тие, о кото­ром будут знать лишь две­на­дцать чело­век. Сам врач – первый из две­на­дцати избран­ных, мать Мака­рия – вторая, и так далее. Послед­ний, две­на­дца­тый – некий чело­век араб­ского или мусуль­ман­ского про­ис­хож­де­ния. Врач уверял, что святой точно назвал время, когда этот чело­век придет – именно то время, когда появи­лись мы. Мать Мака­рия кивком под­твер­дила его рас­сказ. Врач спро­сил, когда и где, в какой именно церкви, меня будут кре­стить. Он обещал при­не­сти письмо с подроб­но­стями «вели­кого собы­тия» на кре­стины и пре­ду­пре­дил, что это письмо нельзя будет никому пока­зы­вать, даже духов­ному отцу. Я один могу его вскрыть и про­честь.

Созна­юсь, вся эта исто­рия с «вели­ким собы­тием», и то, что я один из две­на­дцати «избран­ных», сильно мне польстила. Я так и раз­дулся от тще­сла­вия, хотя и разыг­ры­вал сми­ре­ние. В то же время я был напу­ган, потому что в глу­бине сердца не дове­рял услы­шан­ному.

395 Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Мое сми­ре­нье – не Твое сми­ре­нье
ибо Мои мысли – не ваши мысли,
ни ваши пути – пути Мои (Ис. 55:8).

Да раз­деру я сердце свое,
а не одежды (Иоиль. 2:13)
пусть не тон мой,
а содер­жи­мое сердца
дока­жет мои сми­ре­ние.

Научи мой глупый рас­су­док истин­ному сми­ре­нию
Очисти от тще­сла­вия сердце
да громко воз­вещу в собра­нии людей
истин­ную веру в Тебя

Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Не по тому, как низко скло­ня­ется моя голова
но по тому, сколь я сми­ре­нен в сердце
Ты судишь мое сми­ре­ние
Помоги мне сми­риться в духе
наи­тием Твоего Духа
дай мне идти с под­ня­той голо­вой
с гор­до­стью за веру в Тебя
да гром­ким голо­сом говорю
в собра­нии людей

Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Вре­ме­нами сердце мое напол­ня­ется тще­сла­вием
а я изоб­ра­жаю сми­ре­ние при­твор­ной улыб­кой
и лице­мерно пони­жаю голос
Гос­поди, спаси меня от лож­ного сми­ре­ния и лож­ного бла­го­че­стия
Научи меня истин­ному сми­ре­нию
ибо я глуп и не пони­маю
даже когда думаю, что пони­маю
в чем состоит истин­ное сми­ре­ние

427Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Без Тебя не могу тво­рити ниче­соже
Только наитие Твоего Духа
учит истин­ному сми­ре­нию
Научи меня не путать сми­ре­ние с лице­ме­рием
ибо сми­ре­ние не дей­ствие тела
но настрой и состо­я­ние души
Дай мне познать истин­ное сми­ре­ние
в пра­во­слав­ной вере в Тебя
чтобы я гово­рил с под­ня­той голо­вой
громко гово­рил
в собра­нии людей

Гос­поди Иисусе Христе, Сыне Божий, поми­луй мя греш­ного.

Полу­чив бла­го­сло­ве­ние матери Мака­рии, мы вер­ну­лись в Афины. Когда мы рас­ска­зали монаху всю эту исто­рию и спро­сили его совета, он вос­при­нял все это с боль­шим сомне­нием. Осо­бенно подо­зри­тель­ными ему пока­за­лись слова о том, что никто, кроме меня, не должен читать письмо. Он сказал, что скорее всего это уловка дья­вола, с тем чтобы поме­шать моему кре­ще­нию. Гос­подь попу­стил дья­волу иску­сить меня, чтобы я увидел, как легко можно воз­гор­диться и сбиться с пути. Всегда надо быть начеку, ибо уловки дья­вола мно­го­чис­ленны и раз­но­об­разны. Монах сказал, что лучше ему самому взять и про­честь письмо, если врач его все-таки при­не­сет. Я всей душой стре­мился к Свя­тому Кре­ще­нию, и мне стало страшно, что дьявол поме­шает таин­ству.

В вос­кре­се­нье, 20 января 1998 года, мы были на литур­гии в церкви, в кото­рой мне пред­сто­яло кре­ститься через четыре дня. После службы Евге­ния позна­ко­мила меня со свя­щен­ни­ком. Это ока­зался пожи­лой чело­век с очень при­ят­ным лицом и лас­ко­вым голо­сом. Он сказал, что вече­ром в церкви будут кре­стить албанца, и при­гла­сил нас посмот­реть. Мы обра­до­ва­лись, что для меня это будет прак­ти­че­ским зна­ком­ством с пра­во­слав­ным кре­ще­нием.

К пяти часам вечера мы пришли в цер­ковь. К нашему изум­ле­нию, албанца кре­стили в малень­кой купели, в кото­рую он не мог погру­зиться. Он сидел в купели, и воду лили ему на голову. Сейчас в Гре­че­ской Пра­во­слав­ной Церкви кре­стят по пре­иму­ще­ству мла­ден­цев, и боль­шой купели для взрос­лых в храме попро­сту не было. Кре­ще­ние прошло не так, как я ожидал. За месяц до поездки в Грецию я читал в книге епи­скопа Кал­ли­ста (Уэра) «Пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние», что кре­стят трое­крат­ным полным погру­же­нием в освя­щен­ную воду. Однако албанца кре­стили без погру­же­ния, потому что купель была для него слиш­ком мала. Я был разо­ча­ро­ван, Евге­ния тоже не ожи­дала такого. Она огор­чи­лась, что даже в Греции посте­пенно отхо­дят от святой тра­ди­ции в том, что каса­ется таинств.

Таин­ство кре­ще­ния озна­чает вступ­ле­ние в Цер­ковь Хри­стову. Через кре­ще­ние чело­век ста­но­вится членом Церкви, то есть Хри­стова Тела. Это усло­вие для того, чтобы участ­во­вать в других цер­ков­ных таин­ствах, а значит, должно про­во­диться в соот­вет­ствии с тра­ди­цией, явлен­ной Пра­во­слав­ной Церкви Святым Духом.

Когда албанца окре­стили, мы веж­ливо пове­дали свя­щен­нику о своих пере­жи­ва­ниях. Евге­ния ска­зала, что я при­е­хал из самой Нор­ве­гии, чтобы кре­ститься по пра­во­слав­ному обычаю. Свя­щен­ник не имел ничего против нашего жела­ния, затруд­не­ние было одно – в церкви нет боль­шой купели. Евге­ния пообе­щала ее зака­зать и к моему кре­ще­нию доста­вить в цер­ковь. Свя­щен­ник согла­сился.

Мы счи­таем, что Боже­ствен­ное Про­ви­де­ние дало нам случай уви­деть кре­ще­ние взрос­лого в этом храме, чтобы мы успели при­нять необ­хо­ди­мые меры, и мое кре­ще­ние совер­ши­лось без отступ­ле­ния от тра­ди­ции Церкви.

Мое кре­ще­ние

…Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Цар­ствие Божие (Ин. 3:5).

Мы пришли в цер­ковь около пяти часов в Рож­де­ствен­ский Сочель­ник 1998 года. Боль­шую купель, кото­рую зака­зала Евге­ния, поста­вили в малень­ком при­деле, и дьякон напол­нил ее на треть. Я видел, что воды недо­ста­точно для пол­ного погру­же­ния, и поде­лился с Евге­нией своей тре­во­гой. Та согла­си­лась и ска­зала монаху. Монах попро­сил дья­кона налить еще воды в купель. Дьякон явно не хотел утруж­даться, но отка­зать не мог и выпол­нил просьбу. Монах шут­ливо сказал, чтобы я поста­рался пол­но­стью погру­зиться в воду: «Осто­рож­ней! Дьявол будет рядом и поста­ра­ется войти в тебя через ту часть тела, кото­рую не скроет святая вода!»

Народу собра­лось совсем немного: монах, Евге­ния, ее семья и еще несколько чело­век, кото­рым любо­пытно было посмот­реть, как кре­стят взрос­лого. Меня пере­пол­няли радость и ожи­да­ние. Это мое кре­ще­ние, мой вели­чай­ший празд­ник! Я на брач­ном пиру, жду встречи с Воз­люб­лен­ным Жени­хом. Хри­стос – мой жених, только поду­мать! Я соеди­нюсь с самим Богом. Сло­вами не опи­сать моей радо­сти и пред­вку­ше­ния. Еще я боялся, как бы что-нибудь не поме­шало мне кре­ститься. Я готов был уме­реть, лишь бы совер­ши­лось таин­ство. Мне вспо­ми­нался врач, кото­рый обещал прийти и при­не­сти мне письмо якобы от свя­того Ефрема. Я всем серд­цем молился, чтобы Гос­подь провел меня через святое таин­ство.

Кре­ще­ние, согласно пра­во­слав­ной тра­ди­ции, нача­лось с сотво­ре­ния огла­шен­ного. Свя­щен­ник дунул мне в лицо и трижды осенил кре­стом мои лоб и грудь, говоря всякий раз «Во имя Отца, и Сына, и Свя­того Духа», потом воз­ло­жил мне руку на голову и стал молиться: «О имени Твоем, Гос­поди Боже истины и еди­но­род­ного Твоего Сына и Свя­таго Твоего Духа, воз­ла­гаю руку мою на раба Твоего Хри­зо­стома, спо­добль­ша­гося при­бег­нути ко свя­тому имени Твоему, и под кровом крил Твоих сохра­ни­тися. Отстави от него ветхую оную пре­лесть, и исполни его еже в Тя веры, и надежди, и любве: да разу­меет, яко Ты еси един Бог истин­ный, и еди­но­род­ный Твой сын, Гос­подь наш Иисус Хри­стос, и Святый Твой Дух. Даждь ему во всех запо­ве­дех Твоих ходити, и угод­ная Тебе сохра­нити: яко аще сотво­рит сия чело­век, жив будет в них. Напиши его в книзе жизни Твоей, соедини его стаду насле­дия Твоего: да про­сла­вится имя Твое святое в нем и воз­люб­лен­ного Твоего Сына, Гос­пода же нашего Иисуса Христа, и живо­тво­ря­щего Твоего Духа. Да будут очи Твои взи­ра­юще на него мило­стию выну, и уши Твои еже услы­шати глас моле­ния его. Воз­ве­сели его в делех руку его, и во всяком роде его: да испо­вестся Тебе покла­ня­яся и славяй имя Твое вели­кое и вышнее, и вос­хва­лит Тя выну вся дни живота своего. Тя бо поют вся силы небес­ныя: и Твоя есть слава Отца, и Сына, и Свя­таго Духа, ныне и присно и во веки веков, аминь»[9].

Потом свя­щен­ник совер­шил три запре­ще­ния, про­из­неся: «Запре­щает тебе, диа­воле, Гос­подь при­ше­дый в мир, и все­ли­выйся в чело­ве­цех, да раз­ру­шит твое мучи­тель­ство, и чело­веки измет: иже на древе сопро­тив­ныя силы победи… Иже раз­руши смер­тию смерть, и упраздни иму­щаго дер­жаву смерти, сиесть тебе, диа­вола. Запре­щаю тебе Богом… Запре­щен буди. Оным убо тебе запре­щаю ходив­шим яко по суху на плещу мор­скую, и запре­тив­шим бури ветров: Егоже зрение сушит бездны, и пре­ще­ние рас­та­явает горы: Той бо и ныне запре­щает тебе нами. Убойся, изыди, и отступи от созда­ния сего, и да не воз­вра­ти­шися, ниже ута­и­шися в нем, ниже да сря­щеши его, или дей­ству­еши, ни в нощи, ни во дни, или в часе, или в полу­дне: но отъиди в свой тартар даже до уго­то­ван­ного дня суд­ного… Бог святый, страш­ный и слав­ный во всех делех и кре­по­сти Своей, непо­сти­жи­мый и неиз­сле­ди­мый сый, Той пред­опре­де­ли­вый тебе, диа­воле, вечныя муки том­ле­ние, нами недо­стой­ными Его рабы пове­ле­вает тебе, и всей спо­спеш­ней тебе силе, отсту­пити от ново­за­пе­ча­тан­ного именем Гос­пода нашего Иисуса Христа, истин­ного Бога нашего…»

В сердце моем была одна мысль – о Христе. Все, кроме Бога, утра­тило всякое зна­че­ние. Душа моя вос­па­рила. Я пре­об­ра­жался в нового чело­века.

Далее свя­щен­ник спро­сил трижды: «Отри­ца­ешься ли ты сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего слу­же­ния его, и всея гор­дыни его?», и всякий раз я отве­чал: «Отри­ца­юся». После этого он спро­сил трижды: «Отре­клся ли еси сатаны?», и я трижды отве­тил: «Отре­кохся». Потом свя­щен­ник велел нам с крест­ной повер­нуться лицом на восток, к алтарю и трижды спро­сил: «Соче­та­ва­ешься ли Христу?» Я отве­чал: «Соче­та­ва­юсь». Свя­щен­ник доба­вил: «И веру­еши ли Ему?», и я отве­тил: «Верую». После этого мы с крест­ной покло­ни­лись Отцу, и Сыну, и Свя­тому Духу, Троице еди­но­сущ­ной и нераз­дель­ной.

После молитвы, завер­ша­ю­щей сотво­ре­ние огла­шен­ного, свя­щен­ник при­сту­пил к таин­ству кре­ще­ния. Он пока­дил алтарю и купели, встал перед алта­рем, поднял Еван­ге­лие и про­из­нес длин­ную молитву, в кото­рой просил соде­ять его достой­ным совер­ше­ния таин­ства кре­ще­ния. Затем правой рукой трижды начер­тал на воде в купели крест, прося Свя­того Духа сойти на воду и осве­тить ее, говоря: «Ты убо, чело­ве­ко­любче Царю, прииди и ныне наи­тием Свя­таго Твоего Духа, и освяти воду сию»[10]. Потом трижды дуно­ве­нием начер­тал на воде крест, говоря всякий раз: «Да сокру­шатся под зна­ме­нием образа креста Твоего вся сопро­тив­ныя силы». Потом я надел белую кре­стиль­ную рубаху, кото­рую сшила мне крест­ная. Свя­щен­ник бла­го­сло­вил бутылку чистого олив­ко­вого масла (елея), кото­рую дер­жала крест­ная – она стояла с север­ной сто­роны купели – и, взяв у нее бутыль, трижды налил в воду немного елея, так же в виде креста. После этого он тремя паль­цами правой руки взял у крест­ной с ладони немного елея и пома­зал мне лоб, под­бо­ро­док, щеки, ноздри, уши, рот, грудь, ноги, стопы, руки и спину. Затем крест­ная пома­зала меня, излив елей на все мое тело. После пома­за­ния меня кре­стили трое­крат­ным погру­же­нием в святую воду: первый раз «во имя Отца», второй – «во имя Сына» и третий «во имя Свя­того Духа».

В Пра­во­слав­ной Церкви сразу после кре­ще­ния совер­ша­ется таин­ство миро­по­ма­за­ния. В кре­ще­нии чело­век уми­рает и вос­кре­сает с Хри­стом. В миро­по­ма­за­нии он полу­чает печать дара Духа Свя­того. После погру­же­ния в святую воду свя­щен­ник миро­по­ма­зал меня, начер­тав святым миром образ креста на тех же местах, где мазал елеем. Он прочел молитву: «Бла­го­сло­вен еси, Гос­поди Боже Все­дер­жи­телю, источ­ниче благих, солнце правды, воз­си­я­вый сущим во тьме свет спа­се­ния, явле­нием еди­но­род­ного Твоего Сына, и Бога нашего; и даро­ва­вый нам недо­стой­ным бла­жен­ное очи­ще­ние во святей воде, и боже­ствен­ное освя­ще­ние в живо­тво­ря­щем пома­за­нии; иже и ныне бла­го­во­ли­вый паки родити раба Твоего ново­про­свя­щен­ного водою и духом, и воль­ных и неволь­ных грехов остав­ле­ние тому даро­ва­вый. Сам Вла­дыко Все­царю бла­го­у­тробне, даруй тому и печать дара Свя­таго и все­силь­ного, и покла­ня­е­мого Твоего Духа, и при­ча­ще­ние свя­таго Тела и чест­ныя Крове Христа Твоего: сохрани его в Твоем освя­ще­нии, утверди в пра­во­слав­ной вере, избави от лука­ваго, и всех начи­на­ний его, и спа­си­тель­ным Твоим стра­хом в чистоте и правде душу его соблюди; да во всяком деле и слове бла­го­уго­ждаяй Тебе, сын и наслед­ник будет Небес­наго Твоего Цар­ствия. Яко ты еси Бог наш, Бог еже мило­вати и спа­сати; и Тебе славу воз­сы­лаем, Отцу, и Сыну, и Свя­тому Духу, ныне и присно, и во веки веков»[11].

Затем в каче­стве моей первой телес­ной жертвы Христу, в знак моего слу­же­ния, свя­щен­ник кре­сто­об­разно срезал с моей головы несколько волос­ков.

Врач так и не пришел. Таин­ство было совер­шено в мире и полном согла­сии со святой тра­ди­цией. Нако­нец-то я крещен! Теперь я пол­но­прав­ный член Церкви. Я обно­вился. Мое сердце изме­ни­лось в святом кре­ще­нии и миро­по­ма­за­нии, я чув­ство­вал, как оно пре­об­ра­зи­лось. Сейчас, несколько лет спустя, я по-преж­нему див­люсь этой пере­мене. Никто этого не знает, кроме тех, кто сам испы­тал. Как это про­изо­шло? Как такое воз­можно? Один Бог ведает. Дух дей­ствует неис­по­ве­ди­мыми путями. Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Цар­ствие Божие. Рож­ден­ное от плоти есть плоть, а рож­ден­ное от Духа есть дух. Не удив­ляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше. Дух дышит, где хочет, и голос его слы­шишь, а не знаешь, откуда при­хо­дит и куда уходит: так бывает со всяким, рож­ден­ным от Духа (Ин. 3:5–8). Я чув­ство­вал пере­мену в моем сердце, но не пони­мал, как она про­изо­шла.

Я вспом­нил свои стра­да­ния
и вот я смотрю в свое сердце
там не оста­лось боли

Я вспом­нил обиды
что при­чи­нили мне недруги
и вот я смотрю в свое сердце
там не оста­лось обиды

Я при­пом­нил людей
к кото­рым питал нена­висть
и вот я смотрю в свое сердце
нена­ви­сти в нем не оста­лось

Я вспом­нил кра­си­вых женщин
и вот я смотрю в свое сердце
в нем не оста­лось похоти
Сердце мое запе­ча­тано
даром Духа Свя­того
и вот я смотрю в свое сердце
в нем не оста­лось злого

Дух ослож­няет жизнь чадам этого мира. Нет Духа, нет голов­ной боли. Хри­сти­ан­ство ста­но­вится без­вред­ным, а жизнь упро­ща­ется, если мы отде­ляем Духа от Церкви и от нашей жизни. Однако тем самым мы теряем уте­ше­ние в гря­ду­щем мире. Этот мир пре­хо­дящ. Его уте­ше­ния лживы и пусты в срав­не­нии с уте­ше­ни­ями века буду­щего. Через наше член­ство в Церкви Святой Дух, Уте­ши­тель, дарует нам уте­ше­ние в гря­ду­щем мире. Именно энер­гия Свя­того Духа ожив­ляет Цер­ковь и делает ее Телом Хри­сто­вым. Без нетвар­ной энер­гии Бога нет никому спа­се­ния и очи­ще­ния. Без живо­тво­ря­щего дыха­ния Духа мы абсо­лютно мертвы. Однако Свя­того Духа нельзя отде­лить от Его сути, и мы познаем Его именно по Его свя­тому пре­и­зоби­лию. Святой Дух Божий не слаб и не инер­тен. Без­де­я­тель­ный дух – не есть Дух Божий. Цер­ковь без Свя­того Духа мертва, а мерт­вая цер­ковь не может быть Цер­ко­вью Божьей, потому что Цер­ковь Божия не умрет (Мф. 16:18).

Бла­го­да­тью Духа Свя­того несколько дней после кре­ще­ния сердце мое пре­бы­вало в полном покое. Ничто не могло меня взвол­но­вать. Я стал, как скала. Гос­подь вос­ста­но­вил во мне Свой чистый образ, ибо никто к ветхой одежде не при­став­ляет заплаты из небе­ле­ной ткани: иначе вновь при­ши­тое отде­рет от ста­рого, и дыра будет еще хуже. Никто не вли­вает вина моло­дого в мехи ветхие: иначе моло­дое вино про­рвет мехи, и вино выте­чет, и мехи про­па­дут; но вино моло­дое надобно вли­вать в мехи новые (Мк. 2:21–23).

Я боле не раб греха
Я пре­об­ра­зился
Моя падшая при­рода вер­ну­лась к исход­ной форме
каким вна­чале сотво­рил меня Гос­подь.

Эпилог

Если любовь к Богу будет тебе отцом
И любовь к Богу будет тебе мате­рью
И любовь к Богу будет тебе братом
И любовь к Богу будет тебе сест­рою
И любовь к Богу будет тебе сыном
И любовь к Богу будет тебе доче­рью

То ни отец, ни мать
Ни сестра, ни брат
Ни сын, ни дочь
Тебе не помеха

Если любовь к Богу будет тебе день­гами
И любовь к Богу будет тебе домом
И любовь к Богу будет тебе хлебом
И любовь к Богу будет тебе водою

То ни деньги, ни дом
Ни хлеб, ни вода
Тебе не помеха

Если любовь к Богу будет тебе покоем
И любовь к Богу будет тебе стра­стью
И любовь к Богу будет тебе гневом
И любовь к Богу будет тебе про­ще­ньем
И любовь к Богу будет тебе весе­льем
И любовь к Богу будет тебе скор­бью
И любовь к Богу будет тебе плачем
И любовь к Богу будет тебе смехом
И любовь к Богу будет тебе яро­стью
И любовь к Богу будет тебе миром
И любовь к Богу будет тебе спо­кой­ствием
И любовь к Богу будет тебе тре­во­гой
И любовь к Богу будет тебе болью
И любовь к Богу будет тебе сча­стьем
И любовь к Богу будет тебе исступ­ле­ньем
И любовь к Богу будет тебе тер­пе­ньем
И любовь к Богу будет тебе жизнью
И любовь к Богу будет тебе смер­тью

То ни покой, ни страсть
Ни гнев, ни стес­не­нье
Ни плач, ни смех
Ни весе­лье, ни скорбь
Ни ярость, ни мир
Ни спо­кой­ствие, ни тре­вога
Ни боль, ни сча­стье
Ни жизнь, ни смерть
Тебе не помеха.

Пять лет прошло после моего кре­ще­ния. Гос­подь учит меня ходить Его путями. Много раз я осту­пался и до сих пор не тверд на пути. Однако я бла­го­да­рен Богу за ту бес­ко­неч­ную любовь, кото­рую Он мне явил. Уди­ви­тельно, сколько усилий Он при­ло­жил, чтобы спасти меня. Он обе­ре­гает меня от паде­ний; когда же я все-таки падаю по своему несо­вер­шен­ству, Он помо­гает мне под­няться. И вот сейчас я все еще в самом начале пути, кото­рый, наде­юсь, выве­дет меня к оправ­да­нию в день Суда бла­го­да­тью Гос­пода Иисуса Христа.

Новый Завет и впрямь строже Вет­хого, однако Хри­стос хочет, чтобы мы испол­няли его не только соб­ствен­ным трудом, но глав­ным обра­зом Его бла­го­да­тью. Ибо закон дан чрез Моисея; бла­го­дать же и истина про­изо­шли чрез Иисуса Христа (Ин. 1:17). Хри­сти­ан­ство – узкие врата. Воис­тину, это труд­ный путь, и немно­гие им идут (Мф. 7:13–14), однако Хри­стос начер­тал этот путь для каж­дого из нас. Если мы упор­ным трудом дока­жем свое твер­дое стрем­ле­ние сле­до­вать за Ним, на нас снис­хо­дит Его бла­го­дать. Она помо­гает нам идти этим узким, труд­ным путем к совер­шен­ству. Крест тяжел, наши плечи устают, однако Он не тре­бует, чтобы мы несли его в оди­ночку. Если в молитве и посте мы посто­янно стре­мимся при­нять и сбе­речь Его бла­го­дать, она помо­жет нам нести крест. Тогда тяжкий путь станет посиль­ным и даже при­ят­ным. Хри­сти­ан­ство озна­чает труд­ную жизнь, но Хри­стос вправе от нас ее тре­бо­вать, потому что Он не только пове­ле­вает, но и под­дер­жи­вает нас Своей бла­го­да­тью. Сделай к Нему шаг, и Он сде­лает к тебе десять. Сделай один пра­виль­ный выбор, и Он загла­дит десять твоих невер­ных поступ­ков. Соверши одно малое дей­ствие в пра­виль­ном направ­ле­нии, и Он уведет тебя на мили вперед. При­неси малую жертву, и Он воз­на­гра­дит тебя сто­крат. Будь хоть немного благ, и Он умно­жит твое благо. Раз­да­вай бедным гроши, и Он даст тебе богат­ство. Жизнь во Христе тре­бует воз­дер­жа­ния, и аскеза нужна не только монаху, но и вся­кому хри­сти­а­нину.

Я стою перед иконой Твоей святой
низко скло­нив голову от стыда
Я не смею взгля­нуть в пра­вед­ные очи Твои
ибо тяжкое бремя стыда
несу на уста­лых плечах
стыда за бес­чис­лен­ные грехи
что содеял против Тебя
Ты же ловишь мой взгляд
и гла­го­лешь мне гласом любви:
«Друг, не прячь от Меня глаза!
Выпря­мись, посмотри Мне в глаза!
В них любовь, а не суд!
Я смотрю в очи Твои –
нет ли в них укора за мно­же­ство пре­гре­ше­ний моих
И вижу во взгляде Твоем
только любовь

Я сты­жусь, что недо­стоин Твоей изобиль­ной любви
И непре­станно испо­ве­дую Тебе грехи
чтобы не утра­тить Твою любовь

Как если бы Ты с болью и состра­да­нием скло­няя главу
гово­рил:
«Я не помяну тебе былых грехов
Но ныне, будь совер­шен! Больно Мне видеть, что мой воз­люб­лен­ный слаб!»

Иисусе, как же Ты добр
Иисусе, как же Ты щедр
Иисусе, как же Ты состра­да­ешь
Иисусе, как же Ты про­ща­ешь
Иисусе, как же Ты кроток
Иисусе, как же Ты смирен
Иисусе, как же Ты благ
Иисусе, как же Ты мило­серд
Иисусе, как же Ты при­я­тен
Иисусе, как же Ты сладок

Мир не ведает, какое это сча­стье. Мы, люди, не осо­знаем, как нам повезло. Вели­чай­шее сча­стье, что истин­ный Гос­подь добр и чело­ве­ко­лю­бив. Гос­подь любит нас изобильно. Мы не можем изме­рить Его любовь к нам, ибо она пре­вос­хо­дит наше пони­ма­ние и даже вооб­ра­же­ние. Гос­подь стре­мится к нам. Он хочет, чтобы мы познали, как рев­ностно Он нас любит. Мы в своем неве­де­нии отвра­ща­емся от Него, но Он хочет, чтобы мы вер­ну­лись к Нему. Мы над­ры­ваем Ему сердце своей дер­зо­стью и судим Его за все, что дурно в мире, хуже того, осуж­даем Его, но Он пове­ле­вает солнцу Своему вос­хо­дить над злыми и доб­рыми и посы­лает дождь на пра­вед­ных и непра­вед­ных (Мф. 5:45). С самого начала Он хотел, чтобы мы раз­де­лили с Ним вечную жизнь. Он хочет, чтобы мы соеди­ни­лись с Ним, чтобы Его бла­го­да­тью обрели вечную жизнь, любовь, славу и Цар­ствие, чтобы имели в себе радость совер­шен­ную (Ин. 17:13).

Я был греш­ни­ком сколько себя помню. Мне не надо об этом слы­шать или читать, это факт, кото­рый я знаю из соб­ствен­ного сердца – в нем до сих пор живет память о мно­же­стве моих дурных поступ­ков. И все же Гос­подь тер­пе­ливо меня ждал, тайно и кротко рабо­тая мне во благо. Всем, даже осо­зна­нием гре­хов­но­сти я обязан Богу. Лучи Божьего света про­си­яли во мне и явили мне мою гре­хов­ность.

Воис­тину счаст­лив тот, кто ощутил свою гре­хов­ность, ибо Дух Божий уже начал свер­шать в нем Свой труд. Личное осо­зна­ние гре­хов­но­сти – первый и, воз­можно, самый боль­шой шаг к спа­се­нию. Оно порож­дает в нас истину, если мы опла­чем свою гре­хов­ность и поймем, что нуж­да­емся в Божьей мило­сти. Осо­зна­ние соб­ствен­ной гре­хов­но­сти порож­дает в нас тягу к Богу, ибо Он – источ­ник чистоты. Оно про­буж­дает в нас бла­го­дат­ный страх Божий, когда мы поймем, что лишь Он, источ­ник света, может выве­сти нас из смерт­ной тьмы и отча­я­ния. Оно сми­ряет нас и делает щедрым к другим, когда мы осо­знаем, что дурны сами и должны быть мило­сердны к тем, кто творит зло. Бла­женны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небес­ное. Бла­женны пла­чу­щие, ибо они уте­шатся. Бла­женны крот­кие, ибо они насле­дуют землю. Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды, ибо они насы­тятся (Мф. 5:3–7).

Я болел серд­цем, так болел, что нена­ви­дел себя. Однако Чистый пришел и возлег со мной (Мф. 9:10). Если вы спро­сите, почему, то ответ будет: Не здо­ро­вые имеют нужду во враче, но боль­ные (Мф. 9:12). То, что Бог содеял для моего спа­се­ния, не озна­чает, что я – необык­но­вен­ный. Необы­чайны Сам Бог и Его любовь к чело­ве­че­ству. Он любит нас всех как Своих детей, но при этом ува­жает нашу волю и ждет, когда мы дадим ему право быть нашим отцом. И тогда он воз­вы­шает нас, делая Своими избран­ными детьми. Он ходит среди нас, наде­ясь отыс­кать в наших серд­цах хотя бы малень­кую щелочку, через кото­рую Он сможет войти и заси­ять в нас, чтобы мы ясно уви­дели свое падшее состо­я­ние. Тогда мы захо­тим вер­нуться к нашей изна­чаль­ной чистоте, дости­жи­мой только через Его бла­го­дать.

Вот, я сказал при свете, что Гос­подь сказал мне в тем­ноте. Я воз­ве­стил с кро­вель то, что Гос­подь про­шеп­тал мне на ухо. Мне было трудно рас­крыть свою душу, ибо опыт обще­ния с Богом – мое тайное сокро­вище. И все же я это сделал, потому что верю: так угодно Богу, кото­рый наде­ляет нас сокро­ви­щем и велит делиться им с дру­гими в духе любви и брат­ства, ибо даром полу­чили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо тру­дя­щийся достоин про­пи­та­ния (Мф. 10:8–10).

Ус­лы­шит те­бя Гос­подь в день пе­чали, да за­щи­тит те­бя имя Бо­га Иа­ков­ле­ва! Да по­шлет Он те­бе по­мощь от свя­ти­ли­ща..! …Да со­тво­рит те­бе Гос­подь по серд­цу твое­му и всяк за­мы­сел твой да ис­пол­нит! Воз­ра­ду­ем­ся мы о спа­се­нии тво­ем, воз­ве­ли­чит нас имя Гос­по­да Бо­га на­ше­го. Да иcпол­нит Гос­подь все про­ше­ния твои. (Пс. 19:2–6).

Пере­вод с англий­ского Е. Доб­ро­хо­то­вой-Май­ко­вой


При­ме­ча­ния:

[1] Хафиз, насто­я­щее имя Шам­сед­дин Мохам­мед (1325–1389/90) – пер­сид­ский поэт. В его лирике пре­об­ла­дают тра­ди­ци­он­ные темы вины, любви, мисти­че­ского оза­ре­ния, сла­во­сло­вия, жалобы на брен­ность и непо­зна­ва­е­мость мира. Хафиз широко исполь­зо­вал образы и тер­мины суфий­ской поэзии.
[2] Аттар Фарид-ад-дин Мохам­мед бен Ибра­хим (ок. 1119 – год смерти неизв.) – пер­сид­ско-таджик­ский поэт-мистик. В своих стихах утвер­ждал идеи дер­виш­ской суфий­ской морали. Основ­ное про­из­ве­де­ние – поэма «Беседа птиц», из круп­ней­ших лите­ра­тур­ных памят­ни­ков суфизма.
[3] Аль-Хал­ладж, Абу Абдал­лах Хусейн ибн Мансур з пред­ста­ви­тель суфизма, утвер­ждав­ший воз­мож­ность реаль­ного соеди­не­ния духа суфия с Богом; в моменты экс­та­ти­че­ского исступ­ле­ния он вос­кли­цал «Я – Истин­ный», за что был при­знан ере­ти­ком и казнен в 922 г.
[4] Речь идет о Руми, кото­рый родился в г. Балхе (Афга­ни­стан). Руми Джа­ла­лед­дин (1207–1273) – пер­со­языч­ный поэт, суфий­ский мистик. Наи­боль­шую славу ему при­несла создан­ная в послед­ние годы жизни поэма «Мес­неви-и-манави», содер­жа­щая тол­ко­ва­ние основ­ных поло­же­ний суфизма. Твор­че­ство Руми ока­зало зна­чи­тель­ное вли­я­ние на раз­ви­тие лите­ра­туры Востока.
[5] Шам­сид­дин (Шамса) Табризи – один из про­по­вед­ни­ков идей суфизма, став­ший учи­те­лем и духов­ным настав­ни­ком Руми. Многие свои ранние газели Руми под­пи­сы­вал его именем.
[6] Цитаты из Корана даны в пере­воде И. Ю. Крач­ков­ского.
[7] Здесь и далее Псал­тирь цити­ру­ется по рус­скому пере­воду И.Н. Биру­кова и Е.Н.Бируковой. (Псал­тирь Давида про­рока и царя / Пер. И.Н. и Е.Н. Биру­ко­вых ; ком. Т.А. Миллер. М., Изд-во ПСТБИ, 2003).
[8] Мнение автора об отсут­ствии икон в като­ли­че­ских храмах вряд ли воз­можно при­знать спра­вед­ли­вым.
[9] Треб­ник, Молитва во еже сотво­рити огла­шен­ного.
[10] Треб­ник, После­до­ва­ние свя­таго кре­ще­ния.
[11] Треб­ник, После­до­ва­ние свя­таго миро­по­ма­за­ния.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки