Об одной молитве вечернего правила

А. Андре­ева

Cледуя при­меру П. Буку­рова (см. “Альфа и Омега” №1(35) за 2003 г.), я реши­лась пред­ло­жить чита­телю свой опыт про­чте­ния молитв пра­во­слав­ного молит­во­слова, но избрала для этого только одну из молитв вечер­него пра­вила — молитву свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста, кото­рая состоит из два­дцати четы­рех частей по числу часов в сутках.

Вот уже около трид­цати лет молитва эта при­вле­кает меня совер­шенно особым обра­зом, но только срав­ни­тельно недавно я начала дога­ды­ваться, чем же именно: таин­ствен­ным внут­рен­ним дви­же­нием, сооб­ща­ю­щим душе моля­ще­гося ту подвиж­ность, кото­рая и явля­ется одной из состав­ля­ю­щих духов­ного раз­ви­тия (точнее — одного из его усло­вий). Это та подвиж­ность, кото­рую мы уга­ды­ваем в про­яв­ле­ниях Свя­того Духа.

Я никоим обра­зом не пре­тен­дую на то, чтобы про­ник­нуть в высо­кий бого­дух­но­вен­ный замы­сел творца этой молитвы, тем более — на то, чтобы этот замы­сел изъ­яс­нять; я просто пыта­юсь изло­жить свое вос­при­я­тие в надежде на то, что кому-то оно может ока­заться близ­ким.

Первое про­ше­ние молитвы отра­жает робость, боязнь при­бли­зиться (по недо­сто­ин­ству); это только самое начало дове­рия Богу. Но не сле­дует забы­вать, что начало пре­муд­ро­сти — страх Божий; можно ска­зать, опи­ра­ясь на эти слова, что страх — пра­виль­ное начало:

Гос­поди, не лиши мене небес­ных Твоих благ.

Моля­щийся даже не гово­рит дай, но только не лиши, и очень общо названо здесь высшее назна­че­ние и высшее бла­жен­ство чело­века, — просто небес­ные блага, оче­видно, про­ти­во­по­став­лен­ные земным. И просьба о них — не ради любви Гос­под­ней и пре­бы­ва­ния в Нем, но пока что больше из страха посмерт­ной кары, что уточ­ня­ется во втором про­ше­нии:

Гос­поди, избави мя вечных мук.

Снова обоб­щен­ная, нерас­чле­нен­ная просьба, но в ней коре­нится зерно пони­ма­ния того, что такое избав­ле­ние — вели­кая, непо­сти­жи­мая, неза­слу­жен­ная милость, потому что мы в тече­ние всей своей жизни зара­ба­ты­ваем себе именно вечные муки; можно ска­зать, мы себя на них обре­каем. Поэтому для того, чтобы не лишиться небес­ных благ и изба­виться вечных мук, необ­хо­димо испро­сить про­ще­ния:

Гос­поди, умом ли или помыш­ле­нием, словом или делом согре­ших, прости мя.

И это испра­ши­ва­ние — общее, мало­рас­чле­нен­ное, со стрем­ле­нием разом охва­тить все сферы дея­тель­но­сти чело­века. Пока еще страшно при­стально вгля­деться в свою душу, но потреб­ность в этом есть, поэтому моля­щийся просит про­бу­дить в нем спо­соб­но­сти пере­жи­вать свои грехи, ощу­щать их, знать о них и сокру­шаться:

Гос­поди, избави мя вся­каго неве­де­ния и забве­ния, и мало­ду­шия, и ока­ме­нен­наго нечув­ствия.

Здесь очень зна­чи­мым пред­став­ля­ется то, что неве­де­ние и забве­ние отно­сятся к умствен­ной сфере дея­тель­но­сти чело­века, а мало­ду­шие и нечув­ствие — к душев­ной. Тем самым уже начи­на­ется про­цесс про­ник­но­ве­ния чело­века внутрь своего суще­ства, про­цесс само­по­зна­ния, без кото­рого невоз­можно пока­я­ние; ведь пока­я­ние — это пере­мена созна­ния, а как изме­нить то, чего не знаешь? К тому же само­по­зна­ние — про­цесс синер­гич­ный, осу­ществ­ля­е­мый по бла­го­дати, и пред­став­ля­ется, что здесь начи­на­ется пони­ма­ние этого (что про­яв­ля­ется в слове избави, потому что только Бог в силе очи­щать чело­века от греха с тем, чтобы дать ему добрые свой­ства — и только по его, чело­века, осо­знан­ной и целе­устрем­лен­ной просьбе). В осо­бен­но­сти ясно можно это уви­деть, если обра­титься к сле­ду­ю­щему про­ше­нию и ощу­тить их связь:

Гос­поди, избави мя от вся­каго иску­ше­ния.

Это явный отклик молитвы Гос­под­ней, запо­ве­дан­ное Самим Хри­стом сми­рен­ное испо­ве­да­ние своей сла­бо­сти, про­ти­во­по­став­ля­е­мое роман­ти­че­скому жела­нию изве­дать все опас­но­сти, какие только суще­ствуют. Здесь уже уве­ли­чи­лась мера дове­рия Богу, уже про­сту­пает трез­вость само­оценки. И сле­ду­ю­щий шаг, сле­ду­ю­щее про­ше­ние ясно об этом сви­де­тель­ствует:

Гос­поди, про­свети мое сердце, еже помрачи лука­вое похо­те­ние.

Чело­век пони­мает, что ему не сле­дует дове­рять своим сер­деч­ным вле­че­ниям (“зову сердца”, как при­нято гово­рить), что они могут быть про­дик­то­ваны врагом рода чело­ве­че­ского, и, дабы убе­речь себя от опас­ных заблуж­де­ний, просит света Хри­стова. Это очень важный шаг, — дер­за­ние видеть свои жела­ния не соб­ствен­ными гла­зами, кото­рые могут оши­баться, но в свете Хри­сто­вой истины, перед кото­рой уце­леют мало какие помыш­ле­ния чело­ве­че­ские. Здесь и начало бого­по­зна­ния, кото­рое про­яв­ля­ется в сле­ду­ю­щей молитве:

Гос­поди, аз яко чело­век согре­ших, Ты же, яко Бог щедр, поми­луй мя, видя немощь души моея.

Моля­щийся, поста­вив себя перед лицом Божиим, увидел всю свою немощь и начи­нает пони­мать не только то, насколько он по своим свой­ствам, каче­ствам и всей своей жизни далек от Бога, но и то, насколько вели­чие Божие сопря­жено с Его мило­сер­дием, увидел, что все­мо­гу­ще­ство Божие отра­жа­ется и в Его бес­ко­неч­ном бла­го­во­ле­нии, гра­ницы кото­рого для чело­ве­че­ского ума непо­сти­жимы и пости­га­ются только верой, когда она согрета любо­вью. И бли­зится пони­ма­ние того, каким обра­зом осу­ществ­ля­ется связь между чело­ве­ком и Богом, кото­рая по воле Бога пре­одо­ле­вает рас­сто­я­ние между ними:

Гос­поди, посли бла­го­дать Твою в помощь мне, да про­славлю имя Твое святое.

Как ни важны обе части этой молитвы, связь между ними, пожа­луй, еще важнее. Здесь впер­вые появ­ля­ется слово бла­го­дать, за кото­рым кро­ется про­ше­ние о нис­по­сла­нии Духа Свя­того, иными сло­вами — стрем­ле­ние соеди­ниться с Богом в Духе, при­об­щиться Ему таким обра­зом, чтобы Он дей­ство­вал в чело­веке и руко­во­дил его внут­рен­ним устро­е­нием. И первое, для чего испра­ши­ва­ется бла­го­дать — это спо­соб­ность про­сла­вить имя Божие.

Суще­ствует мнение, что наши сла­во­сло­вия Богу не нужны, потому что Он и так по Своему все­ве­де­нию про Себя все знает. Но точно так же мы знаем из 50-го псалма, что не нужны ему и мате­ри­аль­ные жертвы, но тем не менее ставим свечки. Потому что все это нужно нам; ведь свеча перед святой иконой — это про­об­раз нашей молитвы, когда мы не знаем или не нахо­дим нужных слов. А про­слав­ле­ние имени Божи­его запо­ве­дано нам Хри­стом в молитве Гос­под­ней, — и не только для того, чтобы это сла­во­сло­вие раз­но­сило Благую Весть во все концы все­лен­ной, но и для того, чтобы мы науча­лись любить Бога и крепли, совер­шен­ство­ва­лись в этой любви. Ведь всякий любя­щий нахо­дит отраду в вос­пе­ва­нии пред­мета своей любви и не желает, чтобы исся­кал сер­деч­ный источ­ник в нем, эту любовь и выра­жа­ю­щие ее слова рож­да­ю­щий. Так, согласно этой молитве свя­ти­теля Зла­то­уста, мы по бла­го­дати науча­емся любить Бога, при­бли­жа­емся к источ­нику любви, кото­рый — в Нем, и любовь дает нам силы как бы заново, но уже гораздо более осо­знанно и осмыс­ленно молить Гос­пода о своей участи:

Гос­поди Иисусе Христе, напиши мя раба Твоего в книзе живот­ней и даруй ми конец благий.

Очень важно, что здесь моля­щийся уже не только име­нует Христа, Кото­рого начи­нает позна­вать, Гос­по­дом, но и себя — Его рабом; в этом — и осо­зна­ние дистан­ции, и осо­зна­ние связи, пре­одо­ле­ва­ю­щей эту дистан­цию, и обе­то­ва­ние вер­но­сти. За про­ше­нием о записи в книге жизни стоит пони­ма­ние зна­че­ния крест­ной жертвы Спа­си­теля, при­не­сен­ной ради воз­рож­де­ния чело­века в жизни буду­щего века. Суще­ственно и упо­ми­на­ние бла­гого конца, так как в отли­чие от неве­ру­ю­щих, счи­та­ю­щих, что лучше всего уме­реть мгно­венно и неожи­данно, чтобы не мучаться и не бояться1, хри­сти­а­нин наде­ется перед своим земным концом при­не­сти пока­я­ние и при­ми­риться со всеми, с кем был не в ладу, ради очи­ще­ния души и той самой записи в книге жизни, о кото­рой в молитве гово­рится чуть раньше; связь этих двух про­ше­ний несо­мненна. Но, моля о жизни вечной, чело­век вновь воз­вра­ща­ется к осо­зна­нию своего недо­сто­ин­ства, и с новой силой в нем кается:

Гос­поди Боже мой, аще и ничтоже благо сотво­рих пред Тобою, но даждь ми по бла­го­дати Твоей поло­жити начало благое.

Первая часть этого про­ше­ния сви­де­тель­ствует о глу­бо­ком осо­зна­нии ничто­же­ства, свой­ствен­ного “чисто чело­ве­че­ским” попыт­кам пойти по пути доб­ро­де­тели; сколько бы мы ни ста­ра­лись “делать добрые дела” и вообще “быть хоро­шими”, либо у нас все-таки полу­ча­ется что-то не то, либо мы, уже науча­ю­щи­еся видеть себя в свете истины Хри­сто­вой, пони­маем и то, насколько мелки наши доб­ро­де­тель­ные усилия, и то, насколько они про­дик­то­ваны в лучшем случае тще­сла­вием, в худшем — гор­ды­ней. Доми­нанта нынеш­него при­чуд­ли­вого витка циви­ли­за­ции, пре­дельно ясно выра­жа­ю­ща­яся в емкой англий­ской фор­муле selfmade man (букв. ‘чело­век, сде­лав­ший себя сам’), хороша, коль скоро под­ра­зу­ме­вает напря­жен­ный труд и отсут­ствие кор­руп­ци­он­ных связей, помо­га­ю­щих сде­лать карьеру (кстати, как пра­вило, под­ра­зу­ме­ва­ется вовсе не это, и ловкий интри­ган, пре­успе­ва­ю­щий вопреки отсут­ствию под­лин­ных дело­вых качеств, вполне под­па­дает под опре­де­ле­ние selfmade),но никуда не годится, коль скоро речь идет о попыт­ках само­сто­я­тельно выстро­ить линию всей своей жизни, вклю­ча­ю­щую и духов­ный рост. При этом очень часто люди, про­воз­гла­сив­шие, что “всего” наме­рены добиться само­сто­я­тельно, при­бе­гают ко вся­кого рода ворожбе — только бы не скло­ниться перед Созда­те­лем.

Заме­ча­тельно, что о благом начале молит всякий пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин неза­ви­симо от воз­раста, но еще более заме­ча­тельно то, что о нем же молят не только ново­на­чаль­ные, но и люди со зна­чи­тель­ным духов­ным опытом, и подвиж­ники, жизнь кото­рых чиста от мир­ских поро­ков. Первое про­ис­те­кает от нашей веры во все­мо­гу­ще­ство мило­сти­вого Гос­пода, Кото­рый в силах сде­лать наши грехи как бы не быв­шими2. Второе — от углу­бив­ше­гося виде­ния соб­ствен­ной души. Испра­ши­ва­ние бла­го­дати для исправ­ле­ния жизни — знак того, что моля­щийся пости­гает, что всякое его духов­ное дви­же­ние может осу­ществ­ляться только в Духе Божием, Кото­рый дается по молитве, совер­ша­е­мой в любви и дове­рии. Эта убеж­ден­ность налицо и в сле­ду­ю­щем про­ше­нии, запе­чат­лен­ном обра­зом огром­ной силы:

Гос­поди, окропи в сердце моем росу бла­го­дати Твоея.

Как роса, бла­го­де­тель­ная для всего рас­ту­щего, должна появ­ляться каждое утро, потому что днем она иссу­ша­ется, так и бла­го­дать сле­дует испра­ши­вать вновь и вновь, чтобы не иссохло сердце, склон­ное отвле­каться на дела земные. Пони­ма­ние посто­ян­ного обнов­ле­ния чело­века в лоне Церкви сви­де­тель­ствует о том, что его про­ник­но­ве­ние в хри­сти­ан­ское учение уже далеко не поверх­ностно.

Послед­нее про­ше­ние первой части молитвы Зла­то­устого свя­ти­теля содер­жит две отсылки: к Сим­волу веры (Творца небу и земли) и к словам еван­гель­ского бла­го­ра­зум­ного раз­бой­ника (помяни мя… во Цар­ствии Твоем), а тем самым и к чину Литур­гии, к началу тре­тьего анти­фона, или Запо­веди бла­женств3:

Гос­поди небесе и земли, помяни мя греш­наго раба Твоего, студ­наго и нечи­с­таго, во Цар­ствии Твоем. Аминь.

Тем самым это про­ше­ние содер­жит и сла­во­сло­вие, и пока­я­ние, и устрем­ле­ние к вечной жизни во Христе. Каза­лось бы, этого вполне доста­точно. Но затем сле­дует вторая часть молитвы, про­ше­ния кото­рой на поверх­ност­ный взгляд почти повто­ряют про­ше­ния первой части, но на самом деле лишь с ними пере­кли­ка­ются, пока­зы­вая при этом, что умное дела­ние моля­ще­гося пере­шло на неко­то­рый иной уро­вень, более глу­бо­кий. В самом деле, здесь первое про­ше­ние не только выра­жено в пози­тив­ной форме (приими, а не не лиши), но и содер­жит пони­ма­ние того, что Гос­подь при­ни­мает каю­щихся:

Гос­поди, в пока­я­нии приими мя.

Этими немно­гими сло­вами на самом деле ска­зано очень многое. Желая при­бли­зиться ко Гос­поду, быть при­ня­тым Им, чело­век должен пока­яться. Но всякое ли пока­я­ние при­ни­ма­ется (точнее, всякий ли рас­сказ о своих недо­стат­ках и “про­бле­мах” может счи­таться пока­я­нием)? — Моля­ще­гося охва­ты­вает тре­вога по этому поводу, но он видит выход, что и выра­жа­ется в сле­ду­ю­щем про­ше­нии:

Гос­поди, не остави мене.

Если сопо­ста­вить это про­ше­ние со вторым про­ше­нием первой части молитвы (избави мя вечных мук), то неко­то­рый парал­ле­лизм налицо. В даль­ней­шем во второй части молитвы пре­об­ла­дает мотив испра­ши­ва­ния духов­ных благ:

Гос­поди, не введи мене в напасть.

Это про­ше­ние опре­де­лен­ным обра­зом свя­зано с пятым про­ше­нием первой части (избави мя от вся­каго иску­ше­ния); раз­ли­чие в более глу­бо­ком пони­ма­нии того, как дей­ствует зло в мире: иску­ше­нию чело­век может с помо­щью Божией и не под­даться, напасть же — это особый прорыв зла, пости­га­ю­щий пра­вед­ных и непра­вед­ных; доста­точно вспом­нить Иова Мно­го­стра­даль­ного и упо­мя­ну­тых Хри­стом людей, на кото­рых упала башня Сило­ам­ская, хотя они вовсе не были греш­нее других (Лк. 13:1–5). При­ме­ча­тельно, что Гос­подь здесь гово­рит, что такое может слу­читься со всяким, кто не пока­ется. Может быть, с напа­стью можно сопо­ста­вить и тех бесов, кото­рые при­хо­дят в душу, очи­щен­ную пока­я­нием (Мф. 12:45; Лк. 11:26), и поэтому моля­щийся, при­неся пока­я­ние, спешит испро­сить у Гос­пода Его бла­го­дат­ных даров:

Гос­поди, даждь ми мысль благу.

Это очень глу­бо­кое про­ше­ние, потому что оно отно­сится к той сфере чело­ве­че­ского суще­ства, кото­рая лишь в очень слабой сте­пени кон­тро­ли­ру­ется самим чело­ве­ком. Кто из нас избав­лен от состо­я­ния, когда в голову “сами лезут” дурные мысли! Кто из ново­на­чаль­ных не испы­ты­вал ужаса от того, что самые сквер­ные мысли, совсем не свя­зан­ные ни с наме­ре­ни­ями, ни с обык­но­ве­ни­ями чело­века, воз­ни­кают, когда он молится! Вытес­нить же эти навя­зы­ва­е­мые врагом рода чело­ве­че­ского мысли мыс­лями доб­рыми можно отнюдь не уси­лием воли, но только обра­ще­нием к помощи Божией4. Говоря языком совре­мен­ной пси­хо­ло­гии, это про­ше­ние — о нис­по­сла­нии бла­го­дати Божией в под­со­зна­ние, в самые глу­бины чело­ве­че­ского суще­ства.

Далее просьбы о бла­го­дат­ных дарах мно­жатся, ширятся, стре­мятся охва­тить всего чело­века:

Гос­поди, даждь ми слезы, и память смерт­ную, и уми­ле­ние.

Слез­ный дар — вели­кий дар, кото­рого спо­доб­ля­ются немно­гие подвиж­ники, знак воз­вы­шен­ного ума, чистоты души и откры­то­сти сердца веянию бла­го­дати. Посто­ян­ная память о смерти дает чело­веку трез­вость, избав­ляет от пани­че­ского живот­ного страха и поз­во­ляет пре­бы­вать в посто­ян­ной готов­но­сти пред­стать перед Созда­те­лем. Можно ска­зать, что память смерт­ная — это наи­луч­шее духов­ное лекар­ство от апо­ка­лип­ти­че­ских ересей, кото­рыми зара­жен совре­мен­ный мир. Уми­ле­ние же изле­чи­вает душу от злобы, зави­сти, недоб­ро­же­ла­тель­ства, само­сти и поз­во­ляет бороться с гор­ды­ней; чело­век, с уми­ле­нием взи­ра­ю­щий на Божий мир, при­бли­жа­ется к тому, чтобы видеть его гла­зами Творца, ска­зав­шего добро зело.

Эти высо­кие дары не могут всегда при­сут­ство­вать в душе чело­века, посто­янно омра­ча­е­мой, оже­сто­ча­е­мой, ослеп­ля­е­мой грехом, поэтому моля­щийся вновь при­хо­дит к мысли о пока­я­нии и выра­жает ее более тонким обра­зом, нежели ранее:

Гос­поди, даждь ми помысл испо­ве­да­ния грехов моих.

Помысл этот неко­то­рым обра­зом связан со сво­бод­ной волей; моля­щийся уже на опыте знает облег­че­ние от пра­виль­ной испо­веди и просит под­дер­жи­вать его в его стрем­ле­нии вновь и вновь очи­щаться пока­я­нием, не мириться с грехом, пре­об­ра­зить его душу так, чтобы при­вя­зан­ность ко греху (ведь мы так часто вовсе не желаем осво­бо­диться от греха, став­шего “милой при­выч­кой”, потому что счи­таем его мелким, про­сти­тель­ным и остав­ляем отказ от него “на потом”) сме­ни­лась чув­ством невы­но­си­мо­сти греха, чтобы пока­ян­ные мысли стали посто­ян­ным содер­жа­нием созна­ния, чтобы стыд и сокру­ше­ние пре­об­ра­зо­вы­ва­лись в радость осво­бож­де­ния. Но для того, чтобы уко­ре­ниться в помысле испо­ве­да­ния грехов, нужно укре­пить себя совер­шенно опре­де­лен­ным обра­зом, и об этом — сле­ду­ю­щее про­ше­ние:

Гос­поди, даждь ми сми­ре­ние, цело­муд­рие и послу­ша­ние.

Сми­ре­ние — вели­кий дар Божий, укреп­ля­ю­щий чело­века в пре­одо­ле­нии гор­дыни, матери всех грехов и поро­ков. Сми­ре­ние — та опора, с помо­щью кото­рой чело­век идет путем спа­се­ния, к своему Гос­поду и в жизнь вечную. Тайну хри­сти­ан­ского сми­ре­ния нелегко (если не вовсе невоз­можно) понять извне, да и ново­на­чаль­ным нужен неко­то­рый духов­ный опыт для того, чтобы начать ее пости­гать. Неда­ром про­ше­ние о сми­ре­нии появ­ля­ется только в этом месте, когда молитва уже бли­зится к своему завер­ше­нию. Под­лин­ное сми­ре­ние всегда начи­на­ется со сми­ре­ния перед волей Божией, ожи­во­тво­ря­ется любо­вью к Богу, про­яв­ля­ется в отно­ше­ниях к ближ­ним и к жиз­нен­ным невзго­дам и не имеет ничего общего с рав­но­душ­ным при­я­тием всего про­ис­хо­дя­щего, кото­рое куль­ти­ви­ру­ется, напри­мер в буд­дизме. Навер­ное, один из самых впе­чат­ля­ю­щих при­ме­ров хри­сти­ан­ского сми­ре­ния — это кон­чина самого свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста, кото­рый умирал, будучи гони­мым в изгна­ние, пре­тер­пе­вая мно­же­ство лише­ний и уни­же­ний, кото­рые окон­ча­тельно подо­рвали его жиз­нен­ные силы (а был он чело­ве­ком болез­нен­ным и изну­рен­ным); тем не менее послед­ние слова его были слава Богу за все, став­шие дра­го­цен­ной жем­чу­жи­ной пра­во­слав­ной муд­ро­сти.

Под­линно хри­сти­ан­ское сми­ре­ние неот­де­лимо от цело­муд­рия, кото­рое, конечно же, состоит не в физи­че­ской воз­дер­жан­но­сти (она скорее явля­ется его след­ствием), а в гар­мо­ни­че­ском устро­е­нии духа, души и тела чело­века, в их целокупной рав­но­на­прав­лен­но­сти, руко­во­ди­мой премуд­ро­стию Божией. Цело­муд­рие есть пре­одо­ле­ние внут­рен­них боре­ний, раз­ди­ра­ю­щих чело­ве­че­ское суще­ство и пре­пят­ству­ю­щих не только его бла­го­че­сти­вому устро­е­нию, но и всякой более-менее спо­кой­ной и устро­ен­ной жизни.

Послу­ша­ние — доб­ро­де­тель не только мона­ше­ская, хотя нужно ска­зать, что суще­ствен­ным ослож­не­нием совре­мен­ной пра­во­слав­ной цер­ков­ной жизни явля­ется именно ложно поня­тое “по­слушание” ново­на­чаль­ных мирян так назы­ва­е­мым мла­до­стар­цам (кото­рые, как пра­вило, сами духовно недо­ста­точно опытны). До истин­ного пони­ма­ния пра­во­слав­ного послу­ша­ния душа воз­рас­тает долгие годы. Тема эта слиш­ком обширна и слиш­ком болез­ненна, чтобы подробно рас­смат­ри­вать ее здесь; отме­тим лишь, что дар послу­ша­ния испра­ши­ва­ется отнюдь не в первую оче­редь, и это соот­вет­ствует утвер­жде­нию о том, что при­нять его далеко не так просто, как подчас кажется.

Гос­поди, даждь ми тер­пе­ние, вели­ко­ду­шие и кро­тость.

Уди­ви­тель­ным обра­зом в этом про­ше­нии при­выч­ное сло­во­со­че­та­ние тер­пе­ние и кро­тость раз­де­лены вели­ко­ду­шием (в первой части молитвы чело­век просит изба­вить его от мало­ду­шия, здесь же по уже под­ме­чен­ной зако­но­мер­но­сти испра­ши­вает вели­ко­ду­шия). Если поду­мать, то именно вели­ко­ду­шие, поз­во­ля­ю­щее хри­сти­а­нину вме­стить в свое сердце горе­сти ближ­него, даже если тот плохо с ним посту­пает, поз­во­ляет тер­петь и быть крот­ким. Тер­пе­ние в пра­во­слав­ном его пони­ма­нии — это вовсе не холод­ный сто­и­цизм, тер­пе­ние дви­жется и согре­ва­ется любо­вью; тер­пе­ние — это под­ра­жа­ние Христу, с любо­вью пре­тер­пев­шего за грехи чело­ве­че­ства даже до смерти крест­ной. Кро­тость также может воз­ник­нуть только в любя­щем Бога и ближ­него чело­веке (дей­стви­тельно, тер­петь и быть крот­ким можно только Бога ради, иначе инди­виду, упраж­ня­ю­ще­муся в кро­то­сти, грозит стать лице­ме­ром5). …А ведь я знаю, когда нам тре­бу­ется именно соче­та­ние тер­пе­ния, вели­ко­ду­шия и кро­то­сти, и, навер­ное, не одна я, и навер­няка не только в этом случае. Это когда ожи­да­ешь своей оче­реди на испо­ведь, изне­мо­гая под грузом всего, что нужно ска­зать, и вновь и вновь отыс­ки­вая пер­во­при­чину своего при­скорб­ного состо­я­ния… а батюшка так долго бесе­дует с дру­гими! Вот в такой ситу­а­ции понятно, что только воору­жив­шись любо­вью к этим “другим”, можно запа­стись тер­пе­нием, вели­ко­душно пони­мая, что у них свои про­блемы, навер­няка не менее важные, чем твои (а может быть, и более важные), и кротко дожи­да­ясь, когда наста­нет твой черед.

И вот во внут­рен­ней жизни моля­ще­гося совер­ша­ется некое даль­ней­шее дви­же­ние; при­ме­ча­тельно, что во второй части молитвы дви­же­ние это, о кото­ром мы гово­рили в самом начале, совер­ша­ется иначе, нежели в первой: там было посте­пен­ное, но после­до­ва­тель­ное вос­хож­де­ние, здесь же, после испра­ши­ва­ния высо­ких даров, насту­пает черед раз­мыш­ле­нию о том, при каких усло­виях эти дары могут быть вос­при­няты. Чело­век пони­мает, что есть пре­пят­ствие для того, чтобы испро­шен­ные им дары полу­чили твер­дое осно­ва­ние в самом его суще­стве, чтобы они уко­ре­ни­лись:

Гос­поди, всели в мя корень благих, страх Твой в сердце мое.

Уди­ви­тельно сильно и кра­сиво ска­зано всели, то есть ‘поме­сти навсе­гда’. Страх Божий, образно назван­ный здесь корнем, то есть тем, из чего про­из­рас­тает все осталь­ное6, пред­по­ла­гает, что чело­век всегда ощу­щает себя перед лицом Божиим (в Ветхом Завете это назы­ва­ется хож­де­ние перед Гос­по­дом), тем самым страх Божий, страх посту­пить вопреки Божьей воле — это страх быть отлу­чен­ным от Бога, что, в свою оче­редь, пред­по­ла­гает, что в глу­бине этого про­ше­ния таится жажда Бого­об­ще­ния как непре­мен­ного усло­вия быто­ва­ния в чело­ве­че­ском суще­стве тех даров, кото­рые испра­ши­ва­лись в преды­ду­щих про­ше­ниях.

О Бого­об­ще­нии гово­рит и сле­ду­ю­щее про­ше­ние; точнее, оно каса­ется его основ:

Гос­поди, спо­доби мя любити Тя от всея души и помыш­ле­ния, и тво­рити во всем волю Твою.

Спо­доби, то есть ‘удо­стой’, потому что дар любви к Богу — наи­со­вер­шен­ней­ший из даров, без кото­рого обра­ща­ются в ничто все другие. Душа и помыш­ле­ния охва­ты­вают всю нема­те­ри­аль­ную дея­тель­ность чело­века, иными сло­вами — он просит, чтобы любовь к Богу охва­ты­вала и про­ни­зы­вала все его суще­ство, потому что только при таком усло­вии он будет спо­со­бен все­цело нахо­диться в Божией воле. Так моля­щийся при­хо­дит к тому, что все­цело устрем­ля­ется к Богу, к Бого­об­ще­нию.

Но молитва дает ему еще и Бого­по­зна­ние, очи­щает и воз­вы­шает, — иначе как можно объ­яс­нить сле­ду­ю­щее про­ше­ние:

Гос­поди, покрый мя от чело­век неко­то­рых, и бесов, и стра­стей, и от всякия иныя непо­доб­ныя вещи.

Каза­лось бы, это повтор про­ше­ний избави от иску­ше­ния и не введи вна­пасть, но эта молитва заме­ча­тель­ным обра­зом вклю­чает как пони­ма­ние того, что может быть источ­ни­ком иску­ше­ний и напа­стей, то есть неко­то­рую сте­пень духов­ной зре­ло­сти и зор­ко­сти, так и какую-то уди­ви­тельно дове­ри­тель­ную инто­на­цию, — может быть, потому, что моля­щийся ума­лился перед Гос­по­дом, а может быть, и потому, что так может гово­рить уже не раб, но сын (Гал. 4:7; ср. Ин. 15:15).

Нако­нец, послед­нее, завер­ша­ю­щее про­ше­ние этой заме­ча­тель­ной молитвы пред­став­ляет как бы венец бла­го­че­сти­вых устрем­ле­ний хри­сти­а­нина:

Гос­поди, веси, яко тво­риши, якоже Ты волиши, да будет воля Твоя и во мне греш­нем, яко бла­го­сло­вен еси во веки. Аминь.

Это молитва о полном пре­да­нии себя в волю Божию; она вклю­чает и сла­во­сло­вие, и пре­кло­не­ние перед все­ве­де­нием и все­мо­гу­ще­ством Бога, и кон­ста­та­цию своей гре­хов­но­сти, и порыв — вопреки этой гре­хов­но­сти быть вме­сти­ли­щем Божьей воли.

* * *

Молитву свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам пред­ла­га­ется читать каждый вечер7. Это цер­ков­ное уста­нов­ле­ние испол­нено пони­ма­ния кру­го­вра­ще­ния чело­ве­че­ской жизни, при кото­ром мир властно вры­ва­ется в наи­луч­шие наме­ре­ния, и его дик­тату необ­хо­димо про­ти­во­по­ста­вить посто­ян­ное духов­ное напря­же­ние, посто­ян­ное стрем­ле­ние поло­жить благое начало.

Нужно ска­зать, что и вся цер­ков­ная жизнь устро­ена так, чтобы обра­зо­вы­ва­лось встреч­ное дви­же­ние, про­ти­во­по­лож­ное дви­же­нию мира сего. Нам запо­ве­дано еже­днев­ное духов­ное дви­же­ние от утрен­него пра­вила к вечер­нему; еже­не­дель­ное дви­же­ние от Евха­ри­стии к Евха­ри­стии8; внут­рен­няя дина­мика Литур­гии; выра­жен­ное в пре­крас­ных бого­слу­жеб­ных пес­но­пе­ниях и чте­ниях внут­рен­нее дви­же­ние Все­нощ­ного бдения, отра­жа­ю­щее всю исто­рию спа­се­ния от сотво­ре­ния мира; испол­нен­ное глу­бо­кого смысла плав­ное тече­ние Вели­кого поста; пере­ход от одного дву­на­де­ся­того празд­ника к дру­гому; нако­нец, цер­ков­ный год в целом, пред­став­ля­ю­щий собой в неко­то­ром смысле единое бого­слу­же­ние, — все это пере­дает путь чело­ве­че­ства и каж­дого отдель­ного чело­века от брен­но­сти к веч­но­сти.

А если доба­вить, что бла­го­даря тому, что Земля круг­лая и делится на 24 часо­вых пояса, пра­во­слав­ная Литур­гия слу­жится каждый час, то есть посто­янно, и каждый час со сло­вами Твоя от Твоих… воз­но­сятся Святые Дары, то можно смот­реть на мир сей не как на оби­тель мрака и скорби, но как на место, где совер­ша­ется сила Божия, пре­одо­ле­ва­ю­щая все, что пре­пят­ствует Бла­гому Про­мыслу, веду­щему нас к жизни в Боге.


При­ме­ча­ния:

1 Именно от такой смерти пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин просит его убе­речь, говоря да наглая (то есть вне­зап­ная) смерть не похи­тит мя него­то­ваго.
2 Именно поэтому суще­ствует боль­шое напря­же­ние между меди­ками, счи­та­ю­щими, что нали­чие смер­тель­ного забо­ле­ва­ния нужно скры­вать от боль­ного, и пра­во­слав­ным боль­ным и его близ­кими.
3 На этом месте меня пора­зило про­стое сооб­ра­же­ние: ведь это и неуди­ви­тельно, потому что текст Литур­гии напи­сал тот же самый Зла­то­уст! Но все-таки трудно пред­ста­вить себе, что такие сокро­вища хри­сти­ан­ской духов­ной сло­вес­но­сти исхо­дят от одного чело­века. Перед нами — огром­ной силы сви­де­тель­ство того, насколько мощно дей­ствует бла­го­дать Духа Свя­того.
4 При­ме­ча­тельно, что это про­ше­ние пере­кли­ка­ется с нача­лом одной из утрен­них молитв Божией Матери: Вос­пе­ваю бла­го­дать Твою, Вла­ды­чице, молю Тя, ум мой обла­го­дати. Вряд ли слу­чайно и то, что суще­ствует коро­тень­кая молитва, спа­са­ю­щая от иску­си­тель­ных мыслей, кото­рая также содер­жит обра­ще­ние к помощи Бого­ро­дицы; неда­ром мы име­нуем Ее Пре­чи­стой.
5 Печаль­ным под­твер­жде­нием этому был случай, неко­гда наблю­дав­шийся мной в храме: совсем рядом со мной вдруг шумно и злобно поссо­ри­лись три весьма пожи­лые при­хо­жанки, причем две из них напа­дали на третью. Та, вдруг смолк­нув, тор­же­ственно вышла на сере­дину храма, столь же тор­же­ственно пере­кре­сти­лась и покло­ни­лась перед Цар­скими вра­тами и, вер­нув­шись на свое место, дове­ри­тельно шеп­нула мне: “Видала, как я за врагов своих моли­лась? Вот теперь-то Бог их нака­жет!!!”.
6 Заме­тим, что мета­фора здесь при­род­ная, а не, скажем, стро­и­тель­ная (как и в первой части — роса бла­го­дати), поскольку чело­век — не агре­гат, не меха­ни­че­ская струк­тура; весь его путь ко спа­се­нию должен про­те­кать не просто гар­мо­нично, но орга­нично, почему и назы­ва­ется воз­рас­та­нием.
7 Само ука­за­ние на то, что она состоит из 24 частей по числу часов в сутках подви­гает на мысль о том, не читать ли ее в таком случае в тече­ние суток, каждый час по молитве. Я знаю, что какие-то или сход­ные попытки неко­то­рыми пред­при­ни­ма­ются, но не встре­чала ни одного свя­щен­ника, кото­рый реко­мен­до­вал бы такую молит­вен­ную прак­тику (во всяком случае — мне или всей пастве).
8 Разу­ме­ется, речь здесь идет о духов­ной жизни мирян; цик­лич­ность мона­ше­ской жизни, в кото­рой духов­ное дела­ние есте­ствен­ным обра­зом зани­мает гораздо больше места (и вре­мени), струк­ту­ри­ро­вана более подробно.

опуб­ли­ко­вано в аль­ма­нахе “Альфа и Омега”, № 37, 2003

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки