Источник

Записки о всемирной истории

Пространство земли – Медленность развития географических сведений и причины её

Окружность земного шара под экватором равняется почти 37 тысячам вёрст, или 600 конным дням пути. Не велика обитель, назначенная человеку Провидением; а после стольких веков жизни человечества, как много ещё неизвестных частей земного шара! Давно уже моря не служат преградой; три тысячи лет протекло с тех пор, как корабли пошли плавать около берегов и по направлению периодических ветров; с лишком четыреста лет тому назад магнитная стрелка сделала человека независимым от путеводительных звёзд: а знание земли ещё в детстве! Нельзя обвинять людей в недостатке любопытства. Их трудами раскрыты тайны природы, исчислен ход светил, отдалённое сближено, невидимое рассмотрено; неужели они остались равнодушными только к самому близкому предмету, к своей родине, к своему временному жилищу? От глубочайшей древности до нашего века, во всех землях несколько просвещённых, проявлялось сильное желание узнать мир земной, познакомиться с народами самыми отдалёнными; путешественники пускались в пути неизвестные, подвергались опасностям, погибали на морях или в пустынях, а в XIX столетии по P.X. ещё говорится об открытиях географических! Такая тесная область, столько времени, столько усилий, и дело ещё не кончено! Мне казалась бы эта загадка смешной, если бы её разгадка не была жалкой. Люди победили прихотливость ветра и воды, преграды пустынь и гор; одно осталось непобеждённым: вражда взаимная людей, и в ней-то настоящая препона к довершению так давно начатого.

Тёмные рыбаки, собравшиеся в бедной хижине, чтобы разделить между собой пути деятельности всемирной, люди, сказавшие друг другу: «прости, мне дорога к Скифам», «мне в Рим», «мне в Аравию», с тем, чтобы другие люди узнали, наконец, тайну своего братства, – вот те, которым география, ещё более всех других наук, обязана своими успехами. От них начинается беспрерывный ряд сношений между отдалённейшими краями, потому что от них начинается единство чувства, связующее на век род человеческий. От того-то, когда пал Римский колосс, когда разноначальные и разноплеменные тучи дикарей нахлынули на просвещённую Европу с Севера, и Востока, и Юга, когда все лучи знания исчезали в общей теме невежества, сохранилось и даже распространилось одно – знание земли и её жителей. Это факт и факт неоспоримый, которого причины так ясны, что нам не нужно более о них говорить. Часто повторялось, хотя не так обширно и блистательно как сначала, первое явление, ознаменовавшее деятельность любви христианской; но трудно вспомнить без умиления прекрасное торжество этого чувства на Западе, когда бессмертный Генуэзец поплыл с крестом за новыми землями, которые он хотел просветить.

Странно, что самое имя этого человека было Христоносец (Христофор). Когда вспоминание о его предприятии, о святой цели, к которой он стремился, об ужасах, которыми Испания осквернила последствие его открытия, сердце невольно наполняется злостью и желчью. В этом золоте, которое развратило землю Фердинанда, в её постыдном упадке, в её невежестве, в её болезненной и глупо-страдальческой жизни, в её ничтожестве перед остальной Европой, кажется, видите карающую руку Провидения и радуешься казни, потому что она справедлива. Долго мучилась, и долго будет ещё мучиться уничтоженная Испания, встарь могучая для зла и теперь бессильная для добра. Соборы Теледские 7 и ужасы Пизарро, разрыв христианского учения осквернение христианского подвига, вот за что она наказывается, но очищение её ещё не кончено.

После Колумба, путешественники, расширявшие круг знания земли, стремились к открытиям уже не с крестом, а с мечом или с товаром, почти всегда равно готовые на тайный обман или на явный разбой. Потом, мало-помалу наглое насилие стало стыдиться возрастающего просвещения; на Европейских кораблях начали чаще появляться смиренные лица учёных, оживлённых страстью в науке и не враждебным к людям; между ними, изредка, мелькали проповедники Христианства, согретые любовью к человечеству; торговцы узнали цену мира и некоторой честности. И теперь, быстрее чем все старые годы, имена народов, городов, рек и гор стали наполнять прежние печальные пробелы атласов изображающих землю. Над странами неизвестными ещё бодрствует на страже старая вражда и подозрение. Когда-то сменят этих сторожей?

Мы, счастливые Европейцы, смотрим с негодованием на препоны, противопоставленные нашему любознанию свирепостью дикарей или невежеством полу-просвещённых племён. Мы правы, бесспорно, правы; но будемте несколько снисходительными в суждениях, будемте сострадательны к тупоумию. Кочевые народы Северной Америки говорят просвещённым Американцам: «Мы вашего посещения не желаем, потому что вы уже нас ограбили и хотите отнять последний клок земли, на которой мы живём». Африканцы отталкивают от берегов своих корабли купцов Европейских под предлогом, что везде, где появился корабль, тут строится, торговый дом; где торговый дом, тут растёт крепость, тут завоевание, насилие и пр. и пр. Китайцы не понимают обязанности своей позволять Англичанам их обманывать, обсчитывать и одурять опиумом. Всё это смешно и безрассудно; но нам не должно быть чересчур строгими, и право, можно бы было довольствоваться благородным презрением к их безумию и не употреблять насилия в доказательство ясного и несомненного права, которое имеет всякий человек высоко-просвещённый – разорять и развращать всякого дикого или полу-просвещённого сына земли.

География и история. – Разные методы географии

Знание земли и её жителей, знание изменений, происшедших в её виде и в их судьбах, приняты в науку под именами географии и истории. В истории преобладает человек, потому что, свободные от вещественных сил прошедшего времени, мы отыскиваем в нём только то, в чём состоял смысл и разум мира земного, а это – судьба человечества. В географии земля и человек оспаривают первенство друг у друга, потому что жизнь и судьба каждого зависит столько же от вещественной природы, сколько и от людей. Иногда, чувствуя высокое наше значение, наука описывает современные нам племена и народы, рассматривая пространство земли, ими занятое, как предмет второстепенный, как почти случайное их жилище. Иногда описывает она одни вещественные очерки самой земли и, помещая людей в общий итог всего живущего и движущегося, предоставляет истории расписывать на этом грунте, почти неизменном, свои разнообразные картины. В обоих случаях наука права, но в каждом из них она получает свой особый характер.

Ни в древности, ни в новые времена, географы не придерживались строго одной какой-нибудь системы; однако же, вообще у них заметно преобладание стихии человеческой. В наш век появилась впервые география правильная и методическая. Германские учёные основали её на видимом и определённом разделении земли по её возвышенностям и углублениям, по её материковым твердыням и береговым скатам. Такой выбор мог бы показаться странным и неожиданным в народе, которого жизнь и ум исключительно обращены к духовному развитию человечества; но с другой стороны мы найдём его весьма естественным при сравнении твёрдых и неизменных законов природы вещественной с разнообразным и прихотливым проявлением воли человеческой и со всеми случайностями расселения народов. Немцы избрали самый простой и лёгкий путь, и мы должны отдать справедливую дань уважения к их прекрасным трудам.

Стройность вещественных условий на земном шаре; независимость человека

Превосходство новой системы перед прежними обнаруживается уже и в глубокой занимательности, которую получила наука. Сухость, произвольность, случайность и неопределённость старых книг географических были явными признаками дурной методы; чтение их было трудно, изучение утомительно. Стройное и увлекательное целое, представляемое новыми произведениями, служит лучшим доказательством того, что землеописание приняло форму истинно-учёную и разумную.

Не в одних описаниях, но в строгих наблюдениях над барометром и годовыми изменениями термометра, в сравнительных трудах ботаников и зоологов, во всём дышит полнота и гармония живого организма. Сперва отлогие берега Севера, вечный туман, враждебное море, ленивое течение огромных рек, скудный грунт, покрытый мхом и нетающим снегом; потом тёплые скаты умеренных поясов, разнообразная растительность, тихая и весёлая стройность жизни, гостеприимное море, благодатная земля, ласковое небо; потом знойный Юг, степи, в которых ни одна былинка не зеленела и долины, в которых под тенью громадных растений земля никогда не видела солнца, тишины нам непонятные, и бури, которые нам кажутся сказками, раскалённое небо, прихотливое море, природа, дышащая необузданными страстями: вот берега океанов. Потом от них вы поднимаетесь на средние ступени материков и, перешедши через дружеские области умеренных климатов, вы снова на крайних высотах земного шара встречаете вечные, враждебные льды и мёртвую природу. С вершины гор дикий и неизменный Север грозно смотрит на роскошь и богатую жизнь Полудня.

В науке есть уже поэзия, потому что наука сдружилась с истиной.

Но как ни велики эти успехи, они не выходят из пределов самой материальной части географии. Человечество ещё не проявляется, или проявляется в раздоре с системой избранной. Человек свободен, он не связан законами почвы, климата, возвышенностей или углублений шара.

Взгляните на землеописание. Всё в гармонии, и только племена людей составляют какую-то резкую противоположность с окружающею их природой. Белый медведь передвигает свою неуклюжую силу только по льдинам полюса, и прыжок полосатого тигра заключён в границах тропических стран, – но человек этих законов не знает. Перед вами шумят холодные прибои Севера, воздух полон туманов и вьюг; а промышленник, который сквозь метель и бурю пробивается за оленем или черно-бурой лисицею, представляет вам правильный оклад лица, русые волосы и разумные глаза Европейского племени. Под жгучим солнцем Индии, под её стройными пальмами, силы и роскошь, и жизнь страны принадлежат тому же Европейцу, который перенёс в Индию спокойные черты, вид размышления и просвещённую физиономию, отличающие его от всех других племён. А между тем, в самой Европе, на крайней её западной оконечности, изумрудный остров (земля поэзии и страданий) населён народом, которого черные волосы, живая физиономия и огненный, непостоянный характер напоминают нам южный пояс, и которого язык свидетельствуют о родстве с племенами Семитическими или Арамейскими 8. Мягкие и текущие звуки Финской Калевалы не внушены враждебной природой Севера, и странно слышать шипение и свист Английского языка на величественных берегах Мешасебе или Сусквеганны. Человек, очевидно, не даёт заключения себя в разряды и графы, на которых основано разделение новой физической географии.

География, рассматриваемая со внесением стихии человеческой; – Её сложность и три главных начала

Для него нужна наука иная, основанная на других понятиях, на другой системе и, разделённая по приметам внутренней вольной жизни человеческой, а не рабски-постоянных законов земного вещества. Но самое разнообразие и богатство стихий, соединённых в существе разумном, затрудняют выбор одного какого-нибудь начала и, убедившись в невозможности найти всеобъемлющую форму, мы должны искать полноты науки в соединении нескольких форм, из которых каждая более или менее одностороння и не удовлетворительна, но в то же время необходима для полного обозрения современного человечества.

Во-первых, человек по своему вещественному составу, подчинён общим уставам земной природы; черты, неизменно передаваемые от поколения поколению, служат основанием разделения всего человечества на несколько племён, отличных одно от другого. Трудно сказать, была ли какая-нибудь гармония между наружными признаками этих племён и климатами, в которых развились они; но теперь, расселённые по лицу земли собственной волею или силой обстоятельств, они сохраняют навсегда формы, полученные ими в наследство от родоначальников, назло климатам и землям, в которых они теперь живут.

Во-вторых, человек приближается к жизни более истинной и достойной его определения, вступая произвольно в общество других людей. Начинается размен сил и взаимных пособий, поставляются условия, возникают законы, рождаются государства. Этот новый союз людей, подчинивший свой произвол и прихоти понятиям о выгодах и благе, представляет уже воплощённую мысль в органическом теле. Каковы бы ни были первоначальные понятия, какую бы ни представляли они смесь лжи с правдой, правильные общества облагораживают человечество и составляют для науки предмет важный, определённый и достойный её.

Наконец, человек, царь и раб земной природы, признаёт в себе высшую, духовную жизнь. Он сочувствует с миром, стремится к источнику всякого события и всякой правды, возвышается до мысли о божестве и в ней находит венец всего своего существования. Темно ли, ясно ли его понятие, вечной ли истине, или мимолётному призраку приносит он своё поклонение, во всяком случае, вера составляет предел его внутреннему развитию. Из её круга он выйти уже не может, потому что вера есть высшая точка всех его помыслов, тайное условие его желаний и действий, крайняя черта его знаний. В ней его будущность личная и общественная, в ней окончательный вывод всей полноты его существования разумного и всемирного.

Таким образом, представляются нам три необходимые деления науки географической (принявшей человека за главный предмет):

1. По племенам,

2. По государствам,

3. По верам 9.

Важность в географии деления по племенам. – Общий обзор племён человеческих

Из них только второе обращало до сих пор на себя внимание учёных; но и оно не служило никогда единственной основой системы. К нему всегда примешивались другие разряды, принадлежащие географии физической и чуждые землеописаний, избравшему государства главным предметом своим. Англия и Канада или Ионийские острова, Россия и её Американские владения никогда не входили в один отдел; не было строгих начал и определённой системы. О племенах или верах никто ещё не подумал, за исключением нескольких монографий каких-нибудь отдельных племён или религий, самые простые, определённые и постоянные признаки вещественные обратили на себя также мало внимания, как и самое высшее проявление умственной жизни человека.

Деление географии по племенам человеческим представляет много выгод перед другими; главные же выгоды его состоят в его постоянстве, почти неизменном, и в его простоте. Кончились переселения народов, на веки основаны жилища людей. Кое-где, в дальних пределах, в пустынях Австралии или в степях Африки возникают ещё колонии, и промышленность Европейцев строит новые города; но движения больших масс уже ожидать нельзя. Вероятно, через десятки веков золотисто-каштановые волосы (auburn hair) будут ещё отличать жителей Англии, и Сенегальские Негры сохранят свой чёрный цвет, толстые губы и курчавые волосы; а сколько раз до того времени успеют передвинуться границы государств, сколько успеют упасть и возникнуть? Спросите об этом у истории последних сорока лет, или поглядите на атласы, сделанные до 1812 года, которые уже ни на что не годны. Деление по условным границам обществ изменяется беспрестанно, и деление по верам исчезнет совершенно; деление по племенам, вероятно, останется навек.

Несмотря на вещественность признаков, на которых тогда основалась бы наука, обвинение в излишней материальности было бы несправедливо. Влияние племени на развитие и направление умственных способностей народов несомненно и точно так же важно, как влияние организма каждого отдельного человека на его духовную жизнь. Сверх того, главный признак, от которого отправлялись бы все разыскания, уже составляет сам по себе переход от мира вещественного к миру мысли: это язык. Коренной характер каждого языка был, вероятно, в согласии с прочими родовыми признаками одной из первых человеческих семей; изменение его шло равным шагом с её историей; современная его форма есть вывод всей прошедшей жизни её. Беспрестанно пересозидаемый новыми поколениями, он беспрестанно действует на них и держит их мысли под своею незаметной опекой. В нём есть тайная сила, до сих пор необъяснимая, как всё, что касается области духа.

Во всяком случае, как бы ни смотрели на язык, – как на силу, управляющую отчасти самой мыслью, или на самое верное проявление мысли, – мы должны признаться, что деление по племенам так же важно в отношении мира духовного, как оно просто и верно в отношении вещественного описания человечества, и потому вполне может служить началом новой науке географической.

Можно заметить некоторую гармонию между делением человечества на племена и физическим делением земли по материкам: Азии, Африке, Америке, Европе и Австралии соответствуют племена: жёлтое, чёрное, красное, белое и оливковое. Но эта гармония почти ничтожна в сравнении с бесконечными разногласиями между землёй и её жителями. Прошедшее принадлежит истории, география смотрит только на современное, и для неё Сан-Доминго (или Гаити), получившее название от Европейцев, а население своё из Африки, не входит уже в область племени красного, точно также как и Соединённые Штаты. Земля, разделённая по семействам человеческим, представит картину любопытную, новую и исполненную живой занимательности. Едва ли в этом отношении самое разделение по профилю материков может с нею сравниться. Между тем как Европа уступает всем частям света, кроме Австралии, во всех физических отношениях, в пространстве, в огромности рек, озёр и горных хребтов, в богатствах ископаемых, в роскоши растений, в силе и разнообразии животных, – племя, которое ей соответствует и в ней получило своё величайшее развитие, племя белое превосходит все другие во всех отношениях. Ему принадлежат часть южной и вся юго-западная Азия, северные берега Африки и часть восточных, вся Европа, кроме её северной оконечности, и бо́льшая часть Америки. В его руках судьба человечества; в его мыслях вся прелесть искусства, всё богатство науки. Первое после него числом, обширностью области и исторической важностью – племя жёлтое; но и того с ним сравнивать нельзя. Две отрасли великого корня, которым довольно произвольно, даны имена Семитической и Кавказской или Индо-Германской, заключают в себе все породы белолицых людей. Первая выросла в знойных пустынях юго-западной Азии, покрывая Аравию и приморские скалы Ливана, обняла Африку с Севера и Востока и кинула свои отпрыски на западные оконечности Европы, в Испанию и Ирландию, если можно верить преданиям и упрямству народной памяти.

Вторая разветвилась богато от южных пределов Индии через всю Европу и бросила свои бесчисленные побеги через Атлантический и Южный Океан в новооткрытую Америку и Австралию. Неровные в силах и современной деятельности, они уравнены историческим величием Семитических народов: безводный Неджд 10, так же как бедная Палестина, вечно памятны злом и добром всему миру земному. Разделение отрасли Семитической на три ветви, собственно так называемых Семитов, Кушитов 11 и Арамейцев, подвержено сомнению. Во всяком случае, первые почти стёрты с лица земли бурей войны или живут размётанные и вкраплённые в массах других народов; последние ещё сохраняют свою старинную независимость, свои обширные жилища и кочевую жизнь. Под разными названиями, с наречиями, несколько отклонившимися от первоначальной формы, они не утратили силы и характера. По-прежнему, рука их против всех, и руки всех против них. Разнообразнее и счастливее разветвление Индо-Германской отрасли. Важность её начинается с самым ранним началом истории, и время упадка для неё не наступало. В наш век она все ещё растёт и крепнет. Народы, принадлежащие к ней, занимали поочерёдно первое место в летописях человечества; но ни один не достигал того развития, того огромного размера и того Всемирного значения, которыми отличается Германская семья. Владение её распространилось во все климаты и во все части земного шара. Сохраняясь с чистотой, почти беспримесной, в коренных своих жилищах, охваченных морями Северным и Балтийским, Одером, Исполинскими горами, Альпами и Рейном, и занимая колониями своими часть Финского Поморья и Славянских берегов Дуная, она перешла свой южную и западную границу и под именем Лонгобардов переменила судьбу и состав народов Италии, под именем Франков, Батавцев и Бургундцев, наполнила страны между Рейном, Атлантическим океаном, Пиренеями и Средиземным морем, под именем Вест-Готфов и Свевов населила полуостров за Пиренеями и под именем Саксонцев, Англов и Нордманов утвердила свой державу в островах Британских. Подвигаясь на Запад с силой неудержимой и перешагнув через морскую преграду, она же под названием Англичан и Французов, Гишпанцев и Португальцев 12 сделалась единственной владетельницею Нового Света и покрыла сетью государств всю Америку, оставляя красному пламени только северную и южную оконечности её, страну холодную и негостеприимную, да несколько лесов непроходимых в тропическом поясе. Наконец, в наш век она же становится твёрдой ногой на северных, западных и южных берегах Африки, на богатых островах Индейского моря, созидает новые города и новые державы в Гангесском полуострове и основывает на материке Австралии новую Европу, пространством своим почти равную старой. Таким образом, заключая в себе почти все сильные державы и все просвещённые народы мира, управляя его судьбами в отношении развития государственного и умственного, посредством отвлечённого мышления Немецкого, политического электричества Франции и колоссального соединения энергической воли, наблюдательного разума и практического воображения в Англии, Германская семья берёт неоспоримое первенство перед всеми другими. Такова она для философа. Такова она и для географа, который находит в её области течение Рейна и Мешасебе 13 Тага и Орелланы 14, вершины Альп и Анд, берега всех океанов и разнообразие всех материков, виноградники умеренных поясов и мангустаны тропических стран, дуб Швеции и казоарину Новой Голландии.

Рядом с Германцами, сходные с ними по всем наружным признакам, почти равные силами и важностью, Славянские народы покрывают своими ветвями и колониями всю восточную Европу и Северную Азию от Архипелага, гор древней Фессалии, Кавказа и Алтая до Ледовитого моря, от Одера до Тихого океана. Им, бесспорно, принадлежит второе место. Отдавая полную справедливость обоим великим представителям племени белолицего, наука должна заметить в пользу семьи Славянской то, что она сохранила в гораздо большей чистоте родовые свои признаки, чем Германцы. За Рейном и Альпами поколения Немецкие так сильно уже смешались с Кельтическим и Эллино-Римским, что родство народов сделалось почти незаметным. Между Гишпанцем и Англичанином нет никакого сходства; а Русский Чех, Далматинец и Болгар узнают друг в друге братьев при первом взгляде, при первом слове. Это преимущество великое, и оно не может остаться без последствий. Но даже тот, кто в будущее заглядывать не хочет, признается, что столько миллионов людей, населяющих почти бесконечное пространство земли, соединённых под различными общественными формами и в то же время говорящих одним и тем же языком, представляют зрелище величественное и единственное.

От прежней силы Эллино-Римлян, от их воинственной и художнической славы мало осталось для географии современной. Южная Греция и Италия с принадлежащими к ним островами составляют всю область этой малочисленной семьи.

Ещё несчастнее её Кельты. Отодвинутые на крайний Запад Европы, они утратили своё политическое существование и не могли сохранить ни одного угла земли, свободного от власти Германской. Такова судьба этого победоносного племени, бывшего грозой Европы, a теперь почти уничтоженного. Заключённое в тесных пределах Британии, Пиринейских долин, Валлийских и Шотландских гор, оно не имеет уже никакого влияния на ход человечества и в одной Ирландии ещё сохраняет возможность и надежду воскресения политического. Впрочем, какое бы ни было предопределение Кельтийской семьи в будущем, происхождение её составляет ещё спорный вопрос между учёными, которые причисляют её то к Семитической, то к Индо-Германской отрасли. Разрешение его предоставлено усовершенствованной филологии и вероятно пояснит многие тёмные места в истории древности 15.

Полное описание Индо-Германских народов обнимает бо́льшую часть Кавказа и цепь Арарата, почти всю Персию, Индию по материкам обе стороны Гангеса и западные долины Гималая, Инду-Куга и Памира, где они составляют большую часть народонаселения под именем Кяфиров, Таджиков и Сартов; но тут их крайние пределы. Далее на Восток, Северо-восток и Север мы находим жилища жёлтого племени, разделённого на две могучие ветви. Одна из них, под именем Финнов и Чуди, расселяясь по течению северных рек и морей, бросила случайно смелую колонию Венгров к Славянскому Дунаю и проникла до берегов Балтики, до оконечности Европы к Норд-Капу и до устьев Енисея и Лены; она же, перебираясь по цепи островов от Азиатского материка в Америку, докочевала под именем Эскимосов до холодных тундр Гренландии, за которыми уже кончается жизнь органическая и мёртвый лёд покрывает бесконечность полярных морей. Чудь в племени жёлтом представляет некоторое сходство с Семитической ветвью племени белого. Она так же была в старину грозна оружием и славна богатством, и так же упала, сохранив только огромность пустынных жилищ, любовь к свободе и кочевую жизнь. Другая ветвь жёлтого племени (которая не имеет общего названия, но которую можно соединить под фирму Тибетян) расселились под разными именами – Японцев, Китайцев, Монголов, Турок и проч. по всей Средней Азии, по роскошным берегам рек, текущих от Гималаев к Восточному океану, и по великолепным островам его. Тут образовала она колоссальные державы, богатая всем кроме истинного просвещения; а между тем, её смелые колонии, разрывая сеть народов Индо-Германских и Семитических, смешались с Индейскими племенами за Гангесом, заняли Каспий ворвались в гористую Персию, где они до сих пор живут под разными названиями Туркменцев, Брагуйцев и других, покрыли низовья Волги и Дона, втеснились в ущелья Кавказа, сделались почти единственными жителями Малой Азии и основали одну из сильнейших империй мира в землях, разделяющих Славян от Эллинов на прекрасных берегах Архипелага и Мраморного моря. Было время, когда сила жёлтого племени грозила не только первенству, но даже свободе и существованию Европейцев. Потопом текли полчища Чингисов, Тимуров и Сулейманов, сокрушая все царства, потрясая всё здание западной гражданственности. Потом отхлынули волны, улеглись народы Востока в пределах Азии. Запад развил исполинские силы в обществах стройных и мыслящих, и наша эпоха, представляя нам торжество белого племени, представляет нам в то же время упадок и изнеможение держав чисто Азиатского начала. Такова картина современная. Но 400 миллионов людей, имеющих историю и старую славу побед и изобретений 16, не могут погибнуть навсегда. Дарданеллы и скаты Тавра будут опять в области Индо-Германских народов; но Средняя Азия, колоссальные твердыни Гималайского хребта, берега Киянга и острова Японии ещё представят будущим поколениям развитие народов в размерах огромных и великолепных.

Племена красное, оливковое и чёрное представляют географу хаос, ещё мало освещённый светом учёных разысканий; но невежество наше почти также совершенно насчёт обитаемых ими земель, как и насчёт разветвления их поколений. Вообще, однако же, можно заметить некоторый параллелизм в делении всех племён белого на Семитическое и Индо-Германское, жёлтого на Чудь и Тибетцев, чёрного на Негров и Кафров, оливкового Австралийца и Полинезийца, красного – может быть на Канадца и Патагонца. Время пополнит и пояснит многое; но уже нам известно столько, сколько нужно для основания богатого и нового отделения науки. Без сомнения, оно потребует трудов, и трудов великих. Легче с барометром и мензулой рассмотреть и измерить неровности земной поверхности, легче проследить побеги и отпрыски горных хребтов, чем отыскать, с помощью языкознания и истории мелкие ветви народов, разбросанных волею или неволею по всем частям света между другими чуждыми им народами. Всё ещё не разработано, пустынно и дико: но зато всякий труд будет плодоносен и достоин благодарности. Земля, царства и люди представятся в ином свете, и наблюдательный взор откроет неожиданно слабость в величии и силу в явлениях мелких и не замечаемых до сей поры. Apaвия будет ещё иметь истории, когда кончится рассказ о случайной власти Оттоманов; а с другой стороны, Славянские Чехи живут от Исполинских гор до Дуная, Славянские Ляхи покрывают северный скат Карпатской цепи. Словаки и Русняки наполняют её долины; Финны-Мадьяры – хозяева берегов Тиссы и Дуная. Альпы Стирии, Крайны, Хорватии и Далмации – старая обитель Славян-Иллирийцев. Венеция и Ломбардия не понимают Немецкого языка – скажите, где же Австрия?

Деление по государствам

Почти не нужно бы было говорить о втором виде землеописания, т. е. по обществам политическим или государствам. Он давно всем известен и служит основанием почти всем географическим курсам. Шаткость его определений и случайность, от которой он зависит, таковы, что он не заслуживает предпочтения перед другими; но в то же время какова важность его в жизненной практике и в истории мира, что мы не можем оставить его вовсе без внимания. Деления его просты и легки, границы определённы, выводы ясны, приложение ежедневно; но истинную пользу от него мы получим только тогда, когда явятся географические книги, не принимающие никаких других разделов земли, кроме раздела по государствам.

До сих пор во всех курсах встречается нелепая смесь географии физической и политической. Во-первых, является раздел по материкам, потом по поясам. Какая-нибудь произвольная линия, прочерченная прихотью учёного по Уральскому хребту и потом проведённая наудачу до Каспийского моря, разрывает пополам Россию, и читатель, узнавши кое-как Европейскую часть её, должен терпеливо ожидать минуты, когда автору угодно будет опять приняться за Россию Азиатскую. Об Англии нечего и говорить: она везде и нигде, в числе северных и южных держав, в числе государств Европейских, Американских, в Африке, Азии и Австралии. Спрашиваю: кто найдёт в этих разбросанных членах могучее тело, движимое железной волею, и великим разумом? Где же система, и что это за география? Как великолепна и поучительна была бы картина стройных обществ человеческих, предполагающая физическое землеописание, как данную уже всем известную, и не принимающая никаких начал, чуждых её основным законам! Но такой книги мы ещё ожидаем, и учёные, следуя дурному обычаю, принятому издавна, вечно движутся по одной колее и забывают, что беспорядок часто бывает вреднее ошибки.

Деление по вероисповеданиям

Наконец, представляется третий вид описания земли и её жителей, разделённых по господствующим формам веры. До сих пор никто не чувствовал его важности и не обращал на него внимания. Изредка, являлись приблизительные исчисления людей, принадлежащих к различным вероисповеданиям; но эти исчисления – плод огорчённого чувства религиозного или враждебной насмешливости, или простого любопытства, не вели ни к чему. Никому, кажется, в голову не приходило, что, сведя в одно целое и в одну систему всю картину человечества, разделённого по высшему, признаку его духовного развития, можно представить результаты новые и поучительные и достойно довершить здание географических наук. Климаты, характеры земель, наружный образ людей, их образованность, их гражданственность, их движение торговое и политическое, подчинённые одному великому началу и обратно действующие на него: вот что следует представить; вот труд, который должен быть исполнен.

Знаю, что география такого рода не может иметь прямого приложения так, как география физическая или описание государств; знаю и то, что она потребует многих разысканий и исследований; но знаю также, что она будет богата плодами и выводами для умов размышляющих. Мореплаватель не отыщет по ней гавани, или купец сбыта своим товарам, или деревенский читатель спорного городка, о котором хлопочет какой-нибудь царь с какой-нибудь республикой; но философ увидит в ней самое полное и многозначительное изображение нашего земного жилища. Что же касается до трудности в исполнении, то она будет побеждена, когда приложат к представленным мной формам географии то же самое терпение, с которым учёные Немцы сличают и сверяют все углубления и неровности долин Абиссинии или Тибета, вымеренных Европейскими путешественниками. Мы будем близки к решению этих задач, когда вечно движущиеся Англичане обратят столько же внимания на людей, как и природу. Но до́лжно признаться, что по сие время они берегут всё своё уважение для гор, водопадов, зверей и прочих предметов, с которыми они не могут иметь соперничества, и мало его уделяют человечеству, которого лучшим цветом они считают себя, не совсем без причины.

Главные виды вероисповеданий

Многобожие (политеизм), единобожие (монотеизм) и вceбожие (пантеизм) заключают в себе все виды верования. В них содержится и дуализм, который есть или скрытый монотеизм (как у древних Персов), или политеизм (как у некоторых гностиков), и нигилизм, в котором не видим ничего кроме изменённого пантеизма. Считая монотеистами Христиан, Евреев, Магометан и Гвебров, пантеистами почти всех жителей огромного Китая, Тибета, Японии, Загангесской Индии, Цейлона, наконец, политеистами все прочие народы, у которых находим поклонение многим богам или одному богу родовому или местному, не исключающему возможности других, – мы найдём, что все три вида веры почти равны между собой числом своих последователей, но что некоторое первенство принадлежит пантеизму. Далее мы замечаем, что самая высшая форма единобожия, Христианство, уступает в числительном отношений грубому многобожию Индии и ещё грубейшему фетишизму Африки и Полинезии. Этот обзор неутешителен.

Придёт время, когда человечество, мужая разумом и образованностью, признает одни начала высшей истины; но теперь мы видим, что формы религии до некоторой степени соответствуют разделению племён. Христианство озаряет только народы Индо-Германские и весьма слабо проникло в отрасль Семитическую. Распространение его в племенах чёрном, оливковом, красном и жёлтом так незначительно, что о нём ещё нечего упоминать. Магометанство принадлежит единственно народам происхождения Семитического и Турецкого; Индо-Германцы мало к нему обращались и более повиновались насилию, чем внутреннему влечению. Пантеизм есть неоспоримая собственность племени жёлтого. Наконец, многобожие доходит в чёрных народах Африки до самой крайней нелепости.

Разнообразие форм гражданственности, просвещения и деятельности умственной, также как величайшее развитие сил государственных, принадлежат Христианству; но после него первое место принадлежит пантеистическому Буддизму. Магометанские Персия и Турция далеко не заслуживают такого глубокого изучения, как Китайская держава. Её огромное пространство, величественные формы её природы, богатство её произведений, многочисленность народонаселения, твёрдость учреждений, утончённая искусственность гражданской жизни, колоссальность мирных трудов, высоко-человеческое достоинство самобытных постановлений и мыслей должны не только обратить на себя внимание Европейца, но внушить уважение беспристрастному наблюдателю.

Для нас Китаец несколько смешон. Когда о нём думаешь, тотчас представляется острая шапка с кисточками, широкие рукава сумасшедшего, странная кофточка, узенькие глазки, выдавшиеся скулы и проч. и проч. Но другое чувство родится в душе того, кто окинет взглядом всю эту империю. Самые высокие и живописные горы всего мира, эта огромная твердыня снежных Гималаев, течение рек, перед которыми мала наша Волга, роскошь природы, соединяющая в себе произведения всех климатов, каналы больше наших рек, города больше Лондона, население, далеко превышающее всю нашу Европу, древность перед которой все державы – выскочки вчерашнего дня: есть чем гордиться Китайцу, есть над чем задуматься Европейцу. Как бы высоко мы себя ни ставили над нашими юго-восточными соседями, мы должны признаться, что логическая стройность и строгая последовательность отличают их политическую организацию перед всеми другими, и что уважение к уму человеческому и к просвещению не доходило нигде до той степени, до которой оно доведено в Китае. Наконец, до тех пор, покуда наследство всех великих мыслителей древнего Востока поступит в область Христианства, мы должны признаться, что Буддизм есть самый достойный из всех его соперников: а про него-то мы ещё ничего и не знаем.

История: её методы, как науки. – Связь в ней прошедшего с настоящим и необходимость поверки первого последним

Обозрев весь круг науки географической, мы можем; судить о том, как много ещё остаётся совершить, чтобы она сколько-нибудь достигла необходимой полноты. Впрочем, ожидая великих успехов в будущем, мы должны отдать справедливость трудам современников и предшествовавших нам учёных. Много собрано и много собирается материалов для систематического землеописания, но они остаются, бесплодными от ложного или одностороннего направления умов. Мы должны желать, чтобы умножилось число монографий племён и вероисповеданий. Они одни могут, нас приблизить к предполагаемой цели.

Геологи отыскивают в недрах земли летопись её изменений, и труды их вознаграждены блистательными открытиями. Не имея памятников писанных (ибо письмена новы, а земля стара), не имея почти никаких вспомогательных средств, кроме темных преданий, они раскрывают тайны прошедшего времени добросовестным изучением современного состояния земных пластов. Никто ещё, кажется, не попал на весьма простую мысль приложить к истории человечества ход геологический. Вглядитесь в наслоение племён, в их разрывы, в их вкрапление друг в друге, скопление или органическое сращение, и вероятно вы разрешите неожиданно бо́льшую часть исторических загадок.

Справедливо говорят, что тот не понимает настоящего, кто не знает прошедшего; но неужели же можно узнать невидимое прошедшее, нисколько не зная видимого настоящего? Разве они не в самой тесной, в самой непрерывной связи? Изучают мёртвые памятники, это дело: да разве живых памятников нет? Когда за них примутся, тогда поймут важность географии, и она займёт достойное место в круге человеческих знаний.

Хотите узнать то, что́ было, – сперва узнайте то, что есть.

Возвратный ход, т. е. от современного к старому, от старого к древнему, не может создать истории; но он, и он один может служить её поверкой.

Таким образом, как бы ни были темны рассказы о войне, последовавший за нею мир будет для них комментарием. Часто после поражения служат благодарственный молебен, но редко отступают после победы.

Впрочем, точно также, как люди строили правильные силлогизмы гораздо прежде, чем написаны были правила силлогизмов, история приняла в себя возвратный ход критический без ведома, читателей и писателей. Всякий историк начинает ab ovo; но исправление истории начинается всегда со времени, ближайшего к самим писателям.

Давно ли Запад узнал свои древности? Не начался ли свет с царствования Бурбонов и Ганноверцев? Потом распространился он на Стюартов и Валуа, на Тюдоров и Капетов; и всё далее и далее против течения времени. Я знаю землю, где пишут истории государства, истории народа и прочие тому подобные истории, никогда не доводя разысканий до XVIII столетия. За то и «темна вода во облацех» 17.

Я желал бы, чтобы всякий, принимаясь писать о еже быша, делал с сознанием то, что делалось всеми без сознания, т. е. чтобы он мысленно сводил свой рассказ до своего или, по крайней мере, до совершенно известного времени и кончал возвратной поверкой; я уверен, что тогда наука подвинулась бы вперёд исполинскими шагами, и что мрак древности отодвинулся бы назад на несколько веков.

Тогда бы перестали писать истории по одной аналогии, или описывать, как пришёл народ из далёких сторон и завоевал землю и поселился в ней, не справившись, точно ли такой народ был в такой земле и оставил в ней свои жилые следы до наших времён. Ищите corpus delicti и не поступайте, как тот суд, который судил барина, и тот барин, который оправдывался в убиении разносчика, уличённый убийца уже собирался совершить поездку в восточные пределы, как вдруг, к удивлению всего уездного мира, явился сам разносчик живой и здоровый, шесть лет после своей смерти. Ищите же праха усопших народов, учреждений и законов. Проследите Нигер до устья или Заир 18 до истока, и вы этих рек не смешаете...

Всё настоящее имеет свои корни в старине; даже самое неожиданное и странное явление, будучи хорошо исследовано, приводит вас или к своему зародышу, который есть не что иное, как плод прошедшего времени, или к своей прививке, или к явлению древнейшему, которое в нём поглотилось. Так от нового постановления общественного, от новой границы, от нового племени, от новой веры к прежними постановлениям, границам, племенам и верам можно идти шагом твёрдым и верным, потому что отправляешься от известного к неизвестному, а не сцепляешь ряд гипотетических догадок.

Я сказал уже, что по этому пути следуют давно без сознания; но приведение такого умственного действия в систему даст прочность, крепость и разумное достоинство шаткому инстинкту, управлявшему прежними успехами истории. Как скоро человек провидел ясно законы, по которым он открывал истину, силы его вмиг десятерятся, годы сокращаются в месяцы, и в десятилетие поспеют плоды, которым до тех пор нужны были века.

Но иногда дальнее нам лучше известно, чем ближнее… Пустое! Оно может быть более описано и исследовано, но оно всегда менее известно. Тому назад сорок лет всякий думал знать историю древности, а о Средних Веках никто и понятия не имел. Что же теперь? Малейшие труды и несколько ясных поэтических умов познакомили нас со Средними Веками так, что мы как будто в них жили, а древность сделалась загадочнее, чем когда-нибудь. Причина этому то, что мы душой (если хотите – инстинктами) знали Средние Века, – хотя происшествия их не были нам рассказаны, а от древности оставалась летопись, но дух улетел. Другая причина та, что Средними Веками занялись не историки, а романисты, т. е. люди которые добродушно угадывали прошедшее по современному и не считали себя в необходимости нанизывать в своих разысканиях год за год по хронологическому порядку. Повторяю ещё: ближнее всегда нам более известно дальнего. Если бы можно найти заключение этому общему правилу, если бы отыскалась эпоха менее известная чем предшествовавшая, то и тогда пробел истории до́лжно бы пополнить выводами от позднейших ясных времён, а не от прошедших. С этим должен согласиться всякий, кроме того, кто вздумал бы утверждать, что есть какая-нибудь эпоха древняя более нам знакомая, чем век последующий. Такой парадокс не требует ответа.

Повторяя несколько раз и объясняя эти правила, я надеюсь убедить мыслящего читателя в том, что важность географии для истории ещё не оценена вполне, что знание современного мира есть лучшая основа для знания минувшего и что критика историческая ещё не получила систематического направления; но я нисколько не предлагаю писать истории, как в старину колдуны читали молитвы: задом наперёд.

С каких пор начинается история у разных племён? – Источники исторических сведений. – Степень их древности. – Страны, ими обнимаемые

Человечеству не суждено разгадать всё прошедшее и проследить всю жизнь свою обратно до колыбели: многое останется неизвестным навсегда. Человек пополняет... Воспоминание о своём младенчестве рассказами старших; но кто был свидетелем первых шагов новорождённого человечества? До сих пор есть прозябающие племена, для которых не наступило время самопознания, люди, которые поутру не помнят вчерашнего вечера, а к вечеру уже забывают про минувшее утро. В них нет ещё возможности самобытной истории, и смешно бы было предположить, что они когда-нибудь вспомнят то, о чём теперь уже забыли. К счастью, мало остаётся таких племён на земном шаре, и эти населения должны в скором времени или погибнуть, или перейти на высшую степень развития.

Достойно замечания, что они все принадлежат чёрной, красной или оливковой семье, и все живут в южном полушарии, а именно на оконечностях Африки и Америки или на островах Австралийских. Белые и жёлтые племена, также как и северное полушарие, не представляют ничего подобного.

Но кроме этих жалких выродков человечества есть миллионы людей, которые, как дети, помнят только некоторые недавние происшествия; миллионы, которые, как старики, пережившие рассудок свой, сохраняют только тёмную память о каких-то делах или явлениях природы, случившихся в известную древнюю эпоху, и забыли все последствия изменения жизни своей. Для них всех история невозможна: об иных только можно сказать, что они существовали уже тому пятьдесят, сто или полтораста лет, о других, что они когда-то, где то были моложе, сильнее и умнее, чем теперь. Во всяком случае, не они сами, а другие народы, поставленные выше их на лестнице просвещения, откроют то, что̀ ещё можно открыть об их прошедшей судьбе. Такова теперь четвёртая часть человечества, таково в древние времена было оно почти всё.

Итак, самобытная летопись большей части народов и племён невозможна, с древних времён 19; например, история Славян или Турок до девятого века. Возможна только история o нескольких центрах просвещения и нескольких близких к ним земель, озарённых их отблеском. Круг этот тесен и тем теснее, чем более мы проникаем в древность.

Письменность составляет главную основу истории; поэтому народы просвещённые, но не знавшие письмен, впали в забвение наравне с дикарями. (Такова участь Кельтов, может быть, за исключением Ирландии). Число грамотных народов, до великой эры Христианства, уже весьма ограниченное, ещё уменьшилось для науки уничтожением памятников словесности. Так от древней Ассирии и богатого Вавилона, от предприимчивой Финикии и от Карфагена, в котором соединялась торговля Азии, Африки и Европы, осталось только несколько тёмных рассказов, вероятно искажённых Греками и Римлянами. Египет оставил нам гранитные доски, на которых, может быть, удастся со временем разобрать отрывочные известия о старых войнах Фараоновских; а Персия и Мидия завещали несколько надписей, свидетельствующих о том, что жили и умерли цари имярек, и только 20. Памятники таинственной Этрурии почти безглагольны; исписанные ущелья северной Аравии, доказывая стародавнее просвещение Азиатских народов, не откроют нам ничего, кроме нескольких имён богов, которым они поклонялись, или соседей, которых грабили. Наконец, до-Гангесская Индия, обетованная земля суеверных надежд для исследователей судеб человечества, Индия, которая считает десятками века своей гражданственной и умственной жизни и тысячами произведения своей глубокомысленной поэзии, не может сказать нам ни слова о своём и нашем прошедшем.

Итак, хотя письменность есть главная основа истории, мы видим, что часто и при ней история невозможна.

Светлые точки, от которых может отправиться наука, то есть народы, оставившие нам сказания более или менее достоверные, как мы уже видели, очень немногочисленны. Рим, Греция, Цейлон, Китай, Израиль – вот единственные представители древности всех племён, всех царств, всего пространства земного. Быть может, ещё откроются какие-нибудь летописи, в Кашемире или в Загангесском полуострове или в Тибете; но многого ждать мы не можем и не должны.

Летописи Рима и Греции не восходят далее IX века до P.X.; от эпохи предшествовавшей IX веку остались только поэтические и бессвязные предания. Летописи Сингалезские начинаются введением Буддизма в Цейлон, т. е. около VI столетия до P.X., Китай хвалится сорокавековой историей, но критика уже оценила её достоверность и нашла в ней беспорядочный сбор сказок, связанных на живую нитку шарлатанством учёных. Хаос преданий и выдумок проясняется только, за 8, много за 10 веков до Р.Х. О веках предшествовавших мы знаем, что Китай существовал прежде Ву-ванга, так же как Египет прежде... Озиртазена, и более ничего 21.

Полнее, богаче, последовательнее летопись Израиля. В ней, после введения, обнимающего первоначальную картину человечества, является одна семья патриархальная, которой судьбы и деяния описаны в непрерывном порядке до образования из неё сперва народа, потом государства. От первых странствований Авраама до падения Иерусалима при Веспасианe вся жизнь Евреев представлена нам сих борьбами, с их победами и страданиями, с их поэзией, верой, обрядами и законами. Ни один народ не имеет такой летописи, и ни один народ не имеет даже преданий, доходящих до его первого семейного начала. В этом состоит важное, но кажется никем не замеченное, отличие истории Евреев. От этого она одна носит на себе глубокий отпечаток истины человеческой, несмотря на сверхъестественный характер многих происшествий, и будет всегда служить первым путеводительным светилом для добросовестного розыскателя древности.

Признавая вполне важность повести о судьбах дома Израилева, мы в то же время должны заметить, что круг его действия весьма ограничен, что он чуждался всех других племён и не обращал на них никакого внимания, и наконец, что он, по собственному признанию, весьма молод в великой семье народов: ибо Авраам ещё скитался со своими стадами в степях Палестины и Аравии, когда на престоле Египта уже царствовали гордые династии Фараонов.

Подробная летопись в продолжение 13 веков до P.X., беспрерывная цепь сказаний до XVIII века и подробные связные предания до XXII, может быть XXIII века, – вот история Евреев. Далее этого истории уже нет, а только намёки на историю рода человеческого. Но от северной колыбели маленького народа выходцев Халдейских до колыбели самого человечества ещё очень далеко; и нет уже более ни летописей, ни преданий писанных, ни свидетельств даже сомнительных, ни даже сказок сколько-нибудь стройных: пустыня.

Письменность историческая проявляется, как мы видели, у Евреев около XVIII века до P.X. и распространяет свет свой на Египет, на север Аравии, на Сирию и на Месопотамию, бросая отблески на минувшие пять веков до XXIV. В VIII веке начинается историческая деятельность Китая, бросающая слабое мерцание на три или четыре минувших века. В её световом круге, заключена Индия по обе стороны. Гангеса, средняя твердыня Азии с её воинственными Юе-тами, Ионг-ну и Турками до границ (Сибири и до берегов Арала и Каспийского моря. Греция делается историческим центром почти в одно время с Китаем. Пространство времени, ею освещённое, также велико; но свет её ярче и определительнее. Он распространяется на Египет, Сирию, Персию, Малую Азию и пригорье Кавказское, на северо-восточную часть Европы, Италию и северные берега Африки. Рим выходит на поприще двумя веками позже. Его летопись вместе со всеми преданиями доводят нас до VIII, много до IX века, но обнимают весь Запад и середину Европы, с южными берегами Средиземного моря. Около того же времени, на оконечности Индии начинается летопись Цейлона и захватывает в световой круг свой южную Индию и близлежащие острова.

Вне обозначенного нами пространства мрак совершенный, и история в тесном смысле не существует.

Истинный предмет исторической науки и её истинное значение

Таковы границы, в которых должна бы заключаться вся древняя история, если мы под этим именем разумели бы последовательный рассказ о происшествиях минувшего времени и о деяниях прежних народов и их вождей. Но поистине, такой рассказ совершенно бесполезен и служит только каким-то лакомством для праздного любопытства грамотных людей.

Fuere ante Agamemnona multi 22. Если бы отыскались имена этих многих и повесть об их делах, что бы мы приобрели? Ровно ничего. Для науки политической история Греции уже почти бесполезна, для науки нравственной вся древность не представляет ни одного доброго урока нам, людям высшего просвещения. Носил ли Сезострис имя Рамсеса Великого или Второго, и был ли у него флот в 440 галер, ходила ли Семирамида со своею vieille garcle на слонах и на колесницах в Индийские страны? Это право, вопросы не важные, Даже равнодушие к существованию первой монархии Ассирийской кажется мне весьма простительным, и я готов поставить изобретателя супа из костей выше того, кто нашёл бы весь ряд царей Скифских, начиная от первого Гога или Магога до падения царства Скифского.

Есть какая-то поэтическая потребность в нашей душе – отрывать прах протекших веков и отыскивать следы прежней жизни в её личных и общественных проявлениях; но удовольствие, как бы оно ни было благородно, не может служить целью науки и не стоит огромных трудов, сопряжённых с разысканием глубокой древности. Можно похвалить чувство справедливости и любви, чувство, не терпящее, чтобы дела умерших и имена великих двигателей мира пропадали в забвении и оставались чуждыми памяти их потомков; такая любовь (pietas erga mortuos) достойна человека образованного; но излишней важности приписывать ей не до́лжно.

Есть другая, высшая точка зрения, с которой исторические исследования представляются в ином виде.

Не дела лиц, не судьбы народов, но общее дело, судьба, жизнь всего человечества составляют истинность предмета истории. Говоря отвлечённо, мы скажем, что мы, мелкая частица рода человеческого, видим развитие своей души, своей внутренней жизни во внешней жизни миллионов людей на всём пространстве земного шара. Тут уже имена делаются случайностями, и только духовный смысл общих движений и проявлений получает истинную важность. Говоря практически, мы скажем, что в истории мы ищем самого начала человеческого рода, в надежде найти ясное слово об его первоначальном братстве и общем источнике. Тайная мысль религиозная управляет трудом и ведёт его далее и далее.

Если рассмотрим ход науки в прошедшее и нынешнее столетие, мы убедимся, что она получила движение и развитие именно от споров, касающихся веры. Физическая история земли, так блистательно исследованная бессмертным Кювье, так же как и история племён человеческих, началась от одного вопроса – о древности земного шара и его обитателей. В раковинах морских и в черепах человеческих искали оружия против Библии, и жар скрытых страстей, соединившись с врождённым каждому из нас любопытством, дошёл в несколько десятков лет до результатов, которых можно было ожидать только от труда нескольких столетий. Теперь забыты или утаены первоначальные побуждения: но сила пробуждения, движение дано, и современные учёные продолжают бессознательно битву, начатую их предшественниками.

В этом смысле история уже не есть простая летопись; но она также и не отвлечённое созерцание внутренней жизни личной, проявленной во внешности племён и народов. Духовный характер сохраняется вполне, но вещественность получает новую важность. Имя и судьба каждого народа делаются предметом, достойным исследования до самого его семейного источника; имена людей остаются случайностями, занимательными только потому, что они служат точками опоры для дальнейших разысканий.

Новые источники, которые открываются истории, отделённой от летописи. – Условия, необходимые для того, чтобы пользоваться ими. – Важность поэтического инстинкта и общего понимания жизни для историка

Как скоро мы отделили историю от летописи, мы получили возможность её создавать там, где летописей нет, и не было. Всякое произведение семейное, всякое творение учёное, всякий поэтический отголосок, всякий памятник мёртвый, как например, здание, или живой, как язык или физиономия делаются пособиями, точками отправления или данными для разрешения нашей задачи. История государств, народов, племён может возникнуть из мрака древности, свежая и исполненная занимательности, хотя нам не суждено никогда узнать имена их вождей и подробности об их деяниях.

Исполинские шаги, сделанные наукой в наше время, подают нам много надежд на будущее, но до́лжно признаться, что самая величина пройдённого поприща указывает на неизмеримость того, которое нам ещё до́лжно пройти прежде, чем сомкнётся круг истории. Число разрешённых загадок, исправленных ошибок и открытых истин ещё весьма малозначительно в сравнении с неразгаданным и неисправленным. Лучшее же приобретение наше до сих пор – это добросовестность в изложении фактов, качество очень редкое тому лет 50, теперь довольно обыкновенное.

Не знаю, чему приписать такое приращение добродетелей человеческих; тому ли, что страсти прежние утихли, или тому, что обман сделался почти невозможным при распространившейся учёности.

Дело историка было всегда весьма трудным; но оно стало гораздо труднее с тех пор, как летописи уже не считаются, единственным источником истины. Звание историка требует редкого соединения качеств разнородных: учёности, беспристрастия, многообъемлющего взгляда, Лейбницевой способности сближать самые дальние предметы и происшествия, Гриммова терпения в разборе самых мелких подробностей и проч. и проч. Об этом всём уже писано много и многими; мы прибавим только своё мнение. Выше и полезнее всех этих достоинств – чувство поэта и художника. Учёность может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутьё истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может.

Никогда писатели, одарённые этим инстинктом истины, этим чувством гармонии, не впали бы в ошибки, весьма обыкновенные у большей части историков и исследователей. Не могли бы принимать черноволосых, стройных, красивых и весёлых Ирландцев за чистую породу белокурых, широкоплечих и приземистых Кельтов. Любой скульптор, или живописец, или поэт сказал бы учёному: где же твои глаза? Да художники обыкновенно не вмешивались в книжную премудрость. Не стали бы считать Индийцев по-Гангесских за первобытное племя, тогда как высшие касты носят на себе ясную печать народов Иранских, а нижние представляют смешанную физиономию Африки и Тибета, т. е. жёлтого и чёрного племени. Не вздумали бы ставить первые жилища Славян в при-Дунайских горах, тогда как вся их народная песня (без исключения) имеет характер степной: и не вздумали бы отыскивать хвост Германского переселения в горах Гималайских, тогда как сжатый, жёсткий, сдавленный, так сказать корявый звук Немецкого языка дико разногласит с плавным полнозвучным и волнообразным наречием северного Индостана. Все эти ошибки очень похожи на богатое открытие какого-то зоолога, напечатавшего (кажется в Энциклопедическом Лексиконе), что густо-псовая борзая есть смесь хорта и шарло̀ или water-spaniel 23. Бедный учёный не понимает что от смесь двух пород с висящими ушами, как крымок и шарло̀, или породы вислоухой с породой, который уши опрокинуты назад, как у борзых Западной Европы, никак не может выродиться порода прямоухих собак, какова густо-псовая.

В лицах людей сходство проявляется не чертами, рассмотренными порознь, но общим характером, так сказать, духом физиономии: не похожи ни глаза, ни нос, ни рот, а сходство разительно. Так и в народах, и в наречиях. Не нужно считать слова, разбирать грамматику и вообще вдаваться в мелочной анализ, чтобы сказать, что Немецкий и Славянский языки далее от Греческого, чем Латинский. Есть осанка, движения, обличающие братство народов, как братство людей; но часто это родство, ясное для художника и вообще для человека, живущего в простой истины человеческой, ускользает от кропотливого учёного, натрудившего глаза и чувство над мелочным трудом сравнительной критики.

Таким образом, разум неиспорченный не может выводить от одного корня Брахму и Рутрена24; верное ухо не станет отыскивать характера Славянских наречий в словах смерть, смрад, дщерь, хрящ и проч., а невольно остановится на звуках: желаю страдание, любо, братина и проч.; верный глаз поймёт, что широкоскулые лица Славянских народов и круглые головы Кельтов больше имеют сходства с внутренней Азией, чем узкие и продолговатые лица Германца и Эллина. Из одних и тех же звуков составлены Requiem и плясовая. Разбейте их на составные части, и вы можете их смешать; вслушивайтесь просто, и вы поймёте разницу их строя и лада, их внутреннего смысла и духа. – В синкретизме Индостанских религий, в этом чудном смешении детской фантазии и старческой мудрости, глубокомыслия и нелепости, поэтического своеволия и строгой обрядности, трудно полагать границы, отыскивать начальные стихии и каждую отдельную часть следить до истока; но для всякого наблюдателя беспристрастного разумный характер Брахмы, его бестелесное поклонение, его высоконравственный образ свидетельствуют ясно о пришествии с Северо-востока, от высоких равнин Бактрии, точно также как в изображении Шивы-Рутрена, в его неистовой религии дышат все бешеное сладострастию и кровожадность Африки, и все буйство восторженного наслаждения вещественной жизнью, переходящего иногда в одурение созерцательной смерти: ибо йогизма жизнью назвать нельзя 25. – Много можно спорить о том, который из языков Европейских содержит в себе большее количество корней Санскритских; иные слова находятся в Германских наречиях, а не встречаются в Славянских и Греческих, другие находятся в одном Эллинском, и так далее. Мудрецы и книжники вовеки не решат вопроса, а верный слух и добросовестный разум не задумаются нимало. Гений языков Славянского и Санскритского, доминанты в звуках, так ясно сходны между собой, или, лучше сказать, так явно одни и те же, что братство их так же мало подвержено сомнению, как братство Эллинского и Римского языков. Их можно скорее назвать наречиями, чем языками. Для разрешения этого вопроса пословица: людская молва – морская волна, более значит, чем десятки томов для человека, которому не чужды звуки старо-Индийских языков. Волнообразный ход, металлический звук, преобладающее а всё в них общее; для Русского Санскритские слова звучат знакомо, и он удивляется не тому, что так много встречает слов понятных, а тому, что так много, слов ему неизвестных в языке, столь родном по характеру. Мысль, ум, знание, ведение, аз, есмь, все слова коренные, все звуки, в которые облеклось внутреннее сознание человека, одинаковы в Санскрите и Славянском. Тут не нужно исследований, толкований, учёности: глядите на предмет глазом простым, разумом непредубеждённым и для внутреннего вашего чувства разветвление Северно-Индийского и Славянского племени в одном и том же возрасте, на одной и той же высоте общечеловеческого корня, представится ясно как факт современный, убедительно как математическая истина.

То же самое повторяется в разветвлении племён Мидо-Зендского и Германского. В обоих сжатие звуков, отсутствие полных тонов, оскудение в гармонии, преобладание звуков е, у, р. Гласные а, о исчезают, роскошь и мягкость утрачены; но крепкий, строгий и, так сказать, воздержный язык просится выражать выводы логические, думы глубокие и религиозные, душу Зердушта и Канта. Полногласие считаю я чертой оригинальной и отличительной Славянских наречий потому, что оно в них не может быть качеством, заимствованным от других: ни от Финнов, которых мягкие диалекты не имеют с ними ничего общего, ни от Турок, которых жёсткое и гортанное произношение не имеет ничего музыкального или певучего, ни от Эллинов, которых язык, исполненный чудной прелести и разнообразия, далеко не представляет, даже у Дориян, такого соединения металлического звона и полноты, основанной на преобладали гласных а и о. По этому самому изо всех Славянских наречий самым Славянским считаю я Русское. И в том сознаются все те, которые со знанием дела и добросовестностью займутся сличением диалектов. Звуки Кельтские, жёсткость Германская исказили языки Чехов и Ляхов, наречие Иллирийское получило чуждую ему мягкость от соседства Италии; глухие тоны Турецкие вкрались в диалект Болгарский и удалили его от первоначальной нормы, увековеченной трудом святого Мефодия: так небо сделалось ныбъ и проч. 26.

Русский же язык принял много слов от Финнов и Татар, как лошадь или (собака), тундра и проч. 27; но он сохранил неприкосновенным, неизменным свой характер полнозвучности и величия, который свидетельствует о его далёкой восточной колыбели и которым особенно отличалось древне-Болгарское наречие, самое восточное из всех нам известных наречий Славянских. Наука должна бы быть чужда всем страстям, всем племенным самолюбиям: но я прибавлю несколько слов для нашей братии Чешской, Сербской и Полеской. Если им не достаточны внутренние доказательства, взятые из сличения диалектов, если их не убедят доводы a priori, почерпнутые из самой истории племён, то пусть они откроют Скимноса Хиосского, периплы Адриатического моря, Плиния и всех древних, формы Озеро, Озерьяты (Долане), Бережане, (ключ) 28 и проч. приведут их к заключению, совершенно согласному с моим. Даже в горах Славянская песнь сохраняет свои степные переливы и протяжные, дрожащие ноты; даже в смеси с другими наречиями. Славянское наречие сохраняет свою физиономию, свои преобладающие звуки. Даже на дальнем Западе, на оконечностях Галлии и Британии, Кельтское племя сохраняет свою Средне-Азийскую наружность, свои большие круглые головы, приземистый склад и безмерно-широкие плечи, по которым Английские офицеры замечают, что Валлиец берёт в строю больше места, чем всякий другой солдат.

Вот великие намёки, вот путеводные признаки, которые частным фактам дают силу математических доказательств и без которых отдельные замечания не имеют никакого значения.

Историческая верность многих древних преданий и сказок, подтверждаемая новейшими открытиями науки. – Причины этого и некоторые примеры, в особенности предания о Сарматах и Азах Скандинавских

Когда мы сравниваем современный критический дух с наивностью историков древних и летописцев Средних Веков, нам они кажутся жалкими невеждами, или, по крайней мере, легковерными детьми. За всем тем, чем далее мы подвигаемся в науке, тем чаще нам приходится соглашаться с их мнениями, находить смысл в их сказках и удивляться верности их заключений. Бесхитростные, простодушные, чуждые нашей учёности книжной и словесной, они не надеялись слишком много на свой догадку, на тонкость своих исследований, но были доступны впечатлениям больших масс и гармоний больших горизонтов, готовы были верить чужой мудрости, но не презирали чужого невежества и охотно верили тому, что другие народы сами про себя говорили и о себе помнили.

Так в Средних веках Скандинавов считают выходцами с Кавказа; так Тацит Силуров выводит из Гишпании, а Каледонцев (вероятно Беолгов), Фир-Болгов из Германии 29; так древние географии свидетельствуют об Иранском происхождении Сарматов; так Геродот нам пересказывает мнение Венетов о том, что они некогда жили в Мидии, т. е. на Востоке. Все эти предания были в последствии времени более или менее предметом насмешек. Нам предоставлено было опять, с помощью усовершенствованной филологии проследить Азов Скандинавских до Кавказских гор и тесных долин Осетии и соединить Шведский полуостров с Мидией миграциями Сарматов, найти в языке горной Шотландии множество корней, не принадлежащих языку Гаэлей или Кельтов, а наречием Германским, и признать Славян-Венетов за выходцев Азии. Время покажет истину многих преданий, в которых мы ещё сомневаемся, как например, колонизация Эллады из Финикии и Египта, и учёные перестанут смеяться над выражениями «Эфиопия Восточная и Западная», которые так часто встречаются у древних.

Хотя вопрос о переселении Азов-Сарматов в Скандинавию уже довольно ясно разрешён, я прибавлю здесь несколько слов для тех, которые ещё держатся слишком упорно системы об автохтонстве Европейских народов. Первые исторические лучи, восходящие из Греческого центра, показывают нам в междуречье Волги и Дона какое-то племя, называющееся Сарматами и приписывающее себе Мидийское начало. Как давно уже тогда эта колония оставила свой родину, трудно сказать: при бегстве Киммерийцев и при движении Скифов через Кавказ прежде Киаксара о них ещё нет известий. Можно предположить, что они проникли до берегов Волги, преследуя уже бегущих Скифов, при Киаксаре; но это только догадка. К какому же племени принадлежали они? Не к Скифскому, которого описание с ними не имеет никакого сходства, и не к Тибетскому, которого физиономия от них отличается ещё резче. Стройные, высокие, белокурые, голубоглазые, красивые, они, бесспорно, принадлежат к Индо-Германцам, может быть к Мидянам, также красивым и белокурым по свидетельству древних. Имя Сарматов, Савроматов, Сирматов, вероятно Сырматов, было разными народами толковано на разные лады. Между прочим, Страбон говорит о них, что они одевались в панцири из сыромятных кож 30. Человеку знающему, как Славяне любят давать свой смысл именам чужим, свидетельство Страбона показывает, что он о Сарматах слышал от Славян, и более ничего. Названия же, под которыми они являются в истории, Сирматы, Яксаматы, Тиссаматы и пр. тому подобные, явно заключают в себе слово древне-Мидийское мать (то же что март или мард или мэд), человек, и имя реки, при которой жили отдельные племена, Сыр или Сура на Кавказе, по Плинию, Аксай и так далее. Ту же форму находим мы в имени Сарматов-Роксаланов, от Волги (Araxes по Геродоту 31, позже Рах, Раха, Раа). Другие названия их у Птоломея находят своё объяснение за Балтикой, как Азиоты. Азмияне (в слове Азы) или опять за Кавказом, как Еримы (в сл. Ериема). От языка их не осталось ничего, кроме собственных имён, которые бесспорно принадлежат к Мидийскому наречию, кроме немногих занятых ими у соседей 32. Наконец, прямые потомки их, Кавказские Осетины, племя, до сих пор по злой, хладнокровной храбрости достойное славы своих великих предков, называет себя Иранийцами, землю свою Ираном 33 и говорит Мидийским диалектом. Их же соседи называют Осетами, Яланами, Язами, Азами, явно показывая нам совершенно одинаковое значение всех этих слов, к которым принадлежит и Языг. Итак, живые памятники их в наше время – Азы, Осеты Кавказские, и ясно дознанный характер народа и его языка вполне подтверждает предание, рассказанное историком за 400 с лишком лет до P.X.

Но неужели вся эта сила, эта многочисленность великих Сарматов сжалась в тесные долины северной Грузии и нигде других следов не оставила? Все историки согласны в рассказах о судьбе Алан-Азов. Долгие борьбы со Скифами, увенчанные окончательной победой, когда Скифское царство погибло под соединёнными ударами Сарматов с Востока и Гетов с Запада, завоевание берегов моря Чёрного и Гнилого, где они оставили памятники о себе в городе Азове и в имени моря, распространение власти своей на Север, где они владели всем Приволжьем, давали во втором веке имя Сарматского моря прежнему Блату-Венедскому (нынешней Балтике) и оставили имя своё сердцевине Русской земли, Алаунской возвышенности, – вот история торжествующих Алан-Азов. Долгая и не совсем счастливая борьба с усилившимися Готфами, которые от Северо-запада подвигались на Юго-восток (т. е. от южных берегов Балтики к Чёрному морю, Дунаю и Крыму), стесняя сильных Сарматов и покоряя Даков и Гетов, бегство перед непобедимыми полками восточных Гуннов, невольное вторжение в земли Римской империи, по которым они шли, сражаясь и смешиваясь с другими народами, на Юго-запад до Пиренейского полуострова, основание в Гишпании слабого царства, погибшего, наконец, под ударами Вест-Готов, – вот история падения великих Алан-Азов. Время их несомненного существования и деятельности – 10 столетий, от VI века прежде до V после P.X. Время их величайшей силы 3 века, от II до P.X. до VI после P.X. Место их истинной державы простиралось от Кавказа до Балтики, между Волгой и Доном, захватывая системы Волхова и Западной Двины. Движение их до насилия Гуннского было на Север, Северо-запад и Запад. На прежнем поприще их славы живых следов от них мы не открыли; но на южной оконечности встречаем ещё слабые остатки их. Следя их распространение на Северо-запад, мы останавливаемся у моря, которому они давали своё название в первом веке прежде и в первом веке после нашей эры. Остались ли они на берегах его или переплывали его, мы не знаем; но знаем, что велико и славно имя Азов, высших богов Скандинавии, и что предания Скандинавии указывают на приход их с Юго-востока.

Не все боги Эдды рода Азов, – это известно; многие из них Ваны, многие Иöтуны; даже сам О́дин происхождения сомнительного, и в некоторых сагах есть следы религиозных раздоров между поклонниками О́дина и великого Аза-Фора или Тора, Иöтуны постоянно в этой мифологии представляют лишь побеждённых, принятых из снисхождения в общество победителей; Ваны – лица соперников, поневоле принятых в союз гордыми Азами. Характер Иöтунов – мудрость и художественность, Ванов – доброта и домостроительство, Азов – сила и мужество. Представитель племени Азов есть, очевидно не праотец О́дин, а Фор (Тор), который всегда носит определительное прозвище Аз (Аза-Фор).; Имя Одина встречается почти везде, где были Германцы, выходцы Севера: – у Саксонцев, Готфов и пр. Имя Тора остаётся в одной Скандинавии (Немецкого Доннар мы не имеем никакого права с ним смешивать) и встречается вне Скандинавии только у одних Чувашей в земле, некогда Сарматской (их главный бог – Торе); Вооружение Фора не Германское, это бесспорно; оно чисто восточное, именно Мидийское: это молот, молот, так часто встречаемый на изваяниях Персидских, молот Мифры, которым он бьёт враждебных Дивов, как Тор бьёт исполинов, – таинственный, молот. Воспетый Зендавестой. Аза-Фор, как Мифра, не творец, не источник мира, но хранитель мира и защитник, вечный враг злого начала, вечный путешественник вселенной. Аза-Фор есть одичавший Мифра (великий Фра, Миг-Фра, или великий господин, Миг-Гер, Мег-Гер). Он же и олицетворение племени Алан-Сарматов. В поэзии Инглинга-Сага представляет явное прославление прекрасной юго-восточной родины; в символах религиозных, имя Ганглера, рассказывающего таинства веры, значит путешественник; в обычаях, почётнейшая, святейшая пища, – конское мясо, чего, конечно, не выдумала бы малоконная Скандинавия. Наконец, в мифах ко́злы, упряжь колесницы Аза-Тора посвящены Осетами (Аланами) святому Илье. В день, в который церковь празднует память великого пророка, Осеты приносят ему в жертву козлов; на могиле людей, убитых громом вешают кожу чёрного козла. Этот странный обычай, засвидетельствованный Олеарием, ничем иным не объясняется, кроме мифологии Скандинавии.

После этих доказательств, таких ясных, многочисленных, основанных на фактах неоспоримых, на критике просвещённой я спрашиваю: имеем ли мы право, и более, имеем ли ещё возможность не только отрицать приход Азов-Аланов в Швецию около I века до P.X., но даже сомневаться в этом происшествии и в то же время хвалиться добросовестностью?

Представив вкратце вывод из всего известного нам об Осетах, Азах, Сарматах и Скандинавах, считаю полезным в пример дурной критики привести ошибки двух превосходных историков, составивших себе великое имя в мире учёном. Один из них принимает Сарматов за Славян и думает, что название Языг равносильно слову язык и слову Славянин. Другой хочет непременно слова́ язык и Языг постоянно различать даже в летописях и рассказах народных, а имя Сармат производит от сара – пустыня. О первом скажу, что он явно не знает Славянского языка, ибо слово язык для Славян было равносильно слову иноязычник (это доказано переводом Св. Писания); о другом, что ему, учёному, живущему между письменными памятниками старины, мало известен наш народный обычай искажать названия иностранные, чтобы находить в них свой Славянский смысл, и что, находя имена рек в словах Яксаматы, Хораматы, Роксаланы (от Аксая, Хорола, Аракса), явно следует и в звуке cap, сур или сыр скорее подозревать реку, чем пустыню.

Предрассудки учёных историков

Познания человека увеличились, книжная мудрость распространилась, с ними возросла самоуверенность учёных. Они начали презирать мысли, предания, догадки невежд; они стали верить безусловно своим догадкам, своим мыслям, своим знаниям. В бесконечном множестве подробностей пропало всякое единство. Глаз, привыкший всматриваться во все мелочи, утратил чувство общей гармоний. Картину разложили на линии и краски, симфонию, на такты и ноты. Инстинкты глубоко-человеческие, поэтическая способность угадывать истину исчезли под тяжестью учёности односторонней и сухой. Из-под вольного неба, от жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей, книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности и правды. От этого вообще, чем историк и летописец древнее и менее учён, тем его показания вернее и многозначительнее; от этого многоучёность Александрии и Византии затемнила историю древнюю, и книжничество Германское наводнило мир ложными системами. В наше время факты собираются с тщанием и добросовестностью, системы падают от прикосновения анализа. Но верить существованию антиподов или отвергать древность книг ветхозаветных, верить рассказам о Франке и Брите или тому, что все десятки миллионов Славян вышли из одного уголка Придунайской земли, – равно смешно. Против усопших мнений воевать бесполезно; но многое ещё уцелело от прежних заблуждений и принимается современниками на слово и на веру. Таковы положения, что вся Галла древняя была населена Галлами-Кельтами, и что вершины Гималаев были колыбелью рода человеческого или, по крайней мере, племён Индо-Германского и Семитического.

О первом достаточно напомнить, что Кесарь делит Галлию на три части и определительно говорит, что в каждой из них свой язык, свой обычай и нрав. А Кесарю, кажется, про это дело можно было знать довольно верно после десятилетней войны и уничтожения около двух миллионов людей, убитых мечом, уморенных с голода или проданных с публичного торга. О втором мнении, т. е., что Индо-Германцы пришли от Гималаев, трудно понять, как оно родилось, на чём основано и чем пленило учёных. Рассказ в Вендидаде так тёмен и наполнен такими несообразностями, что на нём ничего основать нельзя; а слова «была-де в первоначальной земле приятная соразмерность лета и зимы, но действием Агримана сократилось лето до двух месяцев и растянулась зима, до десяти», эти слова считать повестью о времени минувшем и возводить ясные предания человеческие до эпохи, предшествовавшей первому подъёму Гималайской твердыни, есть мысль такая, что она никому в голову прийти не могла, кроме весьма учёного человека. Оставив же в стороне святыню слов, внушённых Зердушту великим Агура-Маздао (иначе Ормуздом), скажите, ради здравого смысла, на чём основалось это мнение? На том, что Чамулари и его снежная братия выше всех гор земного шара? Дело: так сведите с них и тигра, и белого медведя и гагача, и казуара, и бизона, и гиппопотама, и песца, и ламу. В этом, по крайней мере, была бы последовательность и логика.

Система автохтонства народов: её ложность

Проследив без пользы движения племён по старым, односторонним системам, от утомления, от обманутых надежд, многие учёные приняли мнение простое и покойное именно: автохтонство почти всех народов. Это опять система и система односторонняя, не разрешающая ни одной исторической загадки и носящая в себе зародыши скорой смерти. В пользу её можно только сказать, что она содержит какую-то тень художественной истины и до некоторой степени согласна с тем характером местности, который мы находим в развитии каждого племени, чистого или мешанного, после осёдлости несколько продолжительной. Но ложность её ясна в том, что она не представляет никакой аналогии с судьбой большей части народов, явившихся на поприще мировой деятельности во времена уже исторические, в том, что она не может объяснить и почти всегда должна отвергнуть предания, сохранившиеся в религии и поэзии племён, и в том, что она беспрестанно должна называть случайностями самые разительные сходства в языках, физиономиях, обычаях, верах и преданиях народов отдалённых, или прибегать для объяснения их к мнимым влияниям климата и обстоятельств. В ней также нет человеческой истины.

Приверженцы её вообще не стараются себе объяснить самую возможность предполагаемого ими мнения точно так же как они не умеют оценивать важность подробностей характеристических. Они историю строят синтетически, ограничиваясь всегда малым пространством земли и умалчивая о разногласии или гармонии его с ближними и дальними землями. От этого самые явные противоречия ускользают от их внимания, точно так же как и самые важные признаки влияния чужеземного. Достаточно расписать Европу древнюю до или новую по языкам и диалектам, чтобы убедиться в том, что языки эти не вышли правильными лучами из какого-нибудь Европейского центра и не образовались органически и стройно в народах, медленно развивающихся на своей родной почве, но пришли уже возросшие и образованные из другого дальнего центра и неправильными массами легли на чуждый грунт без порядка и связи. С другой стороны, мы видим, что конское мясо, как я уже сказал, считается самой почётной пищей в Скандинавии, что жертва коня признаётся в Индии таинственной жертвой, которую никто не достоин принести, кроме человека, достигшего высочайшей святости, и что в самых древних преданиях Греции хранится память об осушении болот, прокладке каналов и искусственном изменении течения рек. Между тем, нам известно, что Скандинавия лошадьми бедна, что в Индии лучшие породы конские иноземные и весьма скоро перерождаются, и что Греция в самое цветущее время своей истории, в эпоху славы, художеств и просвещений, никогда не предпринимала значительных работ гидравлических. Влияние и колонизация иноземные очевидны; источники же, вероятно, отыщутся, если мы догадаемся, где именно подобает их искать.

Сверх того, самая система об автохтонстве народов допускает поневоле многие миграции, о которых память свежа или свидетельства весьма ясны. Так, например, никто не отвергает переходов племени Эллинского внутри самой Эллады и по островам и берегам Средиземного моря, или завоевания большей части Пелопоннеса воинственными Гераклидами. На это учёные согласны, только бы не был путь слишком длинен и объём миграций слишком велик. Весь барыш их состоит в том, что они заключили истину в микроскопические размеры.

Впрочем, эта система ничего не основывает и даже ничего не отрицает: она сомневается. Её главные доводы состоят в словах: «странно, невероятно, едва ли возможно». Предания говорят, что племена шли, переплывали моря, писали летописи или законы. Система скажет: «Они, вероятно, не знали письмен: где им писать! Они конечно не знали географии: куда им идти? Они, верно, не умели строить кораблей: как им через моря переправляться?» Система наткнётся на Хеопсову пирамиду: это миф; на Эллорские порфировые катакомбы: это подлог.

В большей части земель наслоение племён. – Признаком его являются потом отношения сословий. – Примеры отношения сословий в древней Индии сравнительно с их отношениями в Персии

Самое выражение автохтоны очень двусмысленно. Если под ним мы понимаем племя, родившееся и жившее всегда на том пространстве земли, на котором мы его теперь встречаем, то такого племени, вероятно, не найдём на всём земном шаре. Если же автохтон значит только первопришелец, заставший край ещё пустыней и взявший его по праву первого владельца, то мы найдём довольно много таких племён, хотя вероятно менее, чем думаем. Правилом же почти всеобщим можно полагать, что везде, где мы видим смесь или наслоение народов, автохтонов искать до́лжно в низшем слое, в состоянии угнетения. Военнопленные служат исключением, но они обличаются постоянно своею малочисленностью. Случаи же, в которых побеждённые сделались снова победителями и пришельцы упали в рабство (как например, Каготы в Пиренеях) так редки, что о них почти нечего и упоминать. Обратное правило также верно: везде, где есть класс угнетённый и униженный перед другим, смело можно предположить наслоение или смешение племён.

Постановление о неравенстве сословий и разделение каст на Востоке не представляет ещё состояния унижения и поэтому не может служить верным признаком древнего завоевания. В иных землях были касты высоко, но не было каст низких. Такова древняя Персия. Маги, воины, купцы, землепашцы имели неравное значение в государстве; но никто не был в презрении, никто «не был заклеймён печатью подлости и отвержения. Кожаный передник кузнеца шёл перед войском царя царей; перед его золотоубранной дружиной. Касты в Персии представляют развитие органическое, истекающее из быта патриархального. Это просто разделение государственных работ по первоначальным понятиям младенчествующего человечества. Перейдите Инду-кху, и вы найдёте опять то же устройство, но уже искажённым. Последние две касты неестественно сжаты в одну, а на место выбывшей четвёртой касты, может быть для сохранения того же таинственного числа, являются чернолицые, презренные судры: наслоение явно. Мне даже известна земля, где рабство (весьма недавно введённое государственной властью) не внушило владельцам презрения к своим невольникам землепашцам; земля, в которой выслужившийся крестьянин уравнивается не только законом, но и обычаем, и святынею всеобщего мнения, с потомками основателя самого государства. В той же земле невольники – не землепашцы, а слуги, внушают чувство иное. Этих различий нет в законе; они никогда не были высказаны, признаны, освящены, но они существуют для верного наблюдателя. Земледелец был искони помещику родным кровным братом, а предок слуги – военнопленный; от того земледелец называется крестьянином, слуга холопом. В этом государстве нет следов завоевания; а в другой стране, тому пятьдесят лет, гордый Франк ещё называл порабощённого vilain, roturier и пр. Не было случая, не было добродетели, не было заслуг, которые бы уравняли выслужившегося разночинца с аристократом. Не было рабства, не было даже угнетения законного; но в, обычаях, во мнениях, в чувствах были глубокая ненависть и неизгладимое презрение. След завоевания был явен и горяч. Что же? Сеяли вражду, пожали кровь.

Так как это тонкости, так как этого всего нет ни в грамматиках, ни в лексиконах, ни в статистиках, так как это мелочи незаметные глазу вооружённому, a только ясные для простого зрения, так как они не подходят под правильные графы, а только изредка переменяют вид и судьбу мира, – учёным про них и знать нельзя.

Верность народной памяти: – Пример отношения Ирландии к Испании и к Востоку

Повторяю ещё: важнее всяких материальных признаков всякого политического устройства, всяких отношений граждан между собой, предания и поверья самого народа. Силуры во время Тацита признают себя выходцами из Гишпании. Это показание многие находили сомнительным и, действительно предание о таком переселении утратилось в Валлийском герцогстве; но критика здоровая не имеет никакого права его отвергать: оно живо до сих пор в Ирландии, стране тесно связанной с Валлисом и вообще с западным берегом Англии. Римские легионы опустошили древнюю Британию; Саксонское насилие наполнило Валлийские горы беглецами, изменившими все предания, обычаи и черты народонаселения, изгладившими все следы древних Силуров. Поэтому не в Валлисе, но в Эрине должны мы отыскивать старину Валдайскую. Тут поэзия, предания, тут склад жителей, их чёрные волосы, их высокий рост, ловкость, склонность к весёлой музыке и грациозным танцам, всё свидетельствует о влиянии Юга. Самое имя Hybernia или Iernia напоминает Гишпанию 34. Но если эти доказательства недостаточны, или рассказ о переселении есть выдумка позднейшего времени, чем же объяснится упрямство памяти народной? Чем объяснится, что в продолжение стольких веков Восток и Гишпания так сильно действовали на Ирландию? Письменные памятники молчат, имена просветителей этой дальней страны так же мало известны, как имена смелых мореходцев, давших ей в глубокой древности, физиономию, совершенно чуждую остальным Кельтским землям; между тем церковь Ирландская носит на себе отпечаток характера Востока. Её духовенство, епископы, кульди, сохранение в чистоте древних обычаев, как например, причащение детей мёдом и молоком (о котором свидетельствует Тертуллиан как о всеобщем), борьба против Рима, симпатии с учением Греции, направление внешней деятельности на Англию, Францию и даже Германию и совершенное отсутствие следов влияния Франки и Италии на неё, чем это объяснится? Одним: старые инстинкты народа жили и живут. Корабли ходили из полу-Финикийской Гишпании к берегам Ирландии и на этих смелых судах, не боявшихся океанской волны, приходили и те святые мужи новоявленного Христианства, которые только одного боялись – умереть, не сделав ничего для славы Божией и блага людей. Такой путь выдуман не Римским миром, смелым на суше и робким на морях: это старозаветный путь парусов Семитических.

Хотя предание, которому охотно верю, и приписывает обращение Ирландии ученику святого Иринея, епископа земли Галлийской, но, во-первых, до́лжно вспомнить, что он был уроженец Востока и мог обратиться к путям мало известным миру Римскому; во-вторых, весьма важно поэтическое предание, сохранившееся в истории цикла Артурова о прямом прибытии учителей из Палестины в Ирландию. Сильное же распространение Христианства в неизвестной Римлянам стране, тогда когда их Галлия ещё весьма мало проникнута была новым учением, а Британия почти ничего о нём не знала, подтверждает моё мнение и даёт важность истории остаткам Валлийской поэзии. Впрочем, из сказанного мной не следует заключать, чтобы население Ирландии приписывал я колониям Семитическим или даже Иберским. Это мнение было бы также нелепо, как и то, что Ирландцы – чистые Галлы. Против последнего протестуют все воспоминания, и физиономия умственная, и физическая народа; против первого – язык, в котором Келетийское начало преобладает. Ясно смешение двух племён, из которых южное, просвещённейшее, заняло высшее место в общественном устройстве. Это доказывается уже и вековой гордостью Милезийцев.

Важность понимания общественного духа для истории; его трудно формулировать, а можно чувствовать и сознавать. – Логические формулы недостаточны для понимания жизни

Ещё важнее самих поверий и преданий, но к несчастью не уловим для исследователя самый дух жизни целой семьи человеческой. Его можно чувствовать, угадывать, глубоко сознавать: но нельзя заключить в определения, нельзя доказать тому, кто не сочувствует. В нём можно иногда отыскать признаки отрицательные и даже назвать их; признаков положительных отыскать нельзя.

Назовёте ли характер народа патриархальным: вам скажут, что сначала все народы таковы. Землепашеским: таковы многие народы. Созерцательным? видно, был досуг и пр. и пр. Отрицательные же признаки более определённы. Человек с умом здравым не примет Русь за племя Татарское, зная, как мало Татары склонны бороться с волной и ветром и как долго сами Турки-Оттоманы говорили: Аллах дал землю нам, а море – христианам. Таких примеров довольно много. Прибавлю, что иногда встречаются случаи, когда можно утвердительно вывести заключение о прошедшей жизни народа по свойствам или привычкам, с которыми он является на сцену истории. Император Маврикий и другие приписывают Славянам (Вендам и Антам) необыкновенное искусство в плавании, в нырянии, в устройстве переправ и пр. Это явно народ, не обитавший в горах, не выросший в безводной степи. Где бы ни жил он в прошедшие века, но смело можно сказать, что в его земле текли большие реки, или расстилались озёра, или море призывало его к борьбе и смелому плаванию. Довольно замечательно и то, что изо всех племён северных, наводнивших империю Римскую, только одно презрело преграду Средиземного моря и перенесло свою бурную силу на берега другого материка. Это Вандалы, которых имя звучит полу-Славянами. Но такие примеры суть только исключение в общей истории народов.

Не следует, однако же, заключать, что наука не может принять в свою область общую характеристику племён, потому что она ускользает от математического циркуля и от анатомического резца. Когда перед живым лицом или портретом неизвестного мы говорим: «эта физиономия выражает ум или глупость, доброту или злость», возьмёмся ли мы доказать истину своего чувства тому, кто с нами не согласен? Конечно, нет. Не чувствуем ли мы разницу между типом Немецким и Английским, между Русским и Шведским, Французским и Гишпанским? И в то же время все мы убеждены, что различия этих типов описать невозможно. Многие истины и, может быть, самые важные истины, какие только дано пожать человеку передаются от одного другому без логических доводов, одним намёком, пробуждающим в душе скрытые её силы. Мертва была бы наука, которая стала бы отвергать правду потому только, что она не явилась в форме силлогизма.

Нет сомнения, что доказательство, основанное на строгой формуле, менее других встречает противоречие и скорее даёт истине право гражданства в области знаний; но держаться единственно формул, не верить ничему кроме формул есть односторонность, в которую впадать непростительно. Сильное и глубокое убеждение может быть следствием простого воззрения на предмет, и верная картина быта народного, его жизни страдательной или деятельной так же ясно представит черты типа Славянского или Германского, как портрет, при виде которого мы говорим невольно: это Англичанин или Грек. Надобно только, чтобы рука живописца была верна и чтобы внутреннее чувство зрителя было просвещённо, и в то же время не испорчено просвещением. К несчастью, пристрастие нашего века к сухим логическим формам лишает его способности сочувствовать простым человеческим истинам; но всякая односторонность должна исчезнуть при дальнейшем развитии разума, и новые убеждения в исторической науке, убеждения, основанные на гармонии и объёме мысли, вытеснят дух тесных систем и мелочной критики.

Односторонность Германии в исторической науке

Запас фактов увеличивается беспрестанно; беспристрастие и правдивость сделались качествами довольно обыкновенными в учёном мире. Эта слава особенно принадлежит трудолюбивой и прямодушной Германий, которая, бесспорно, даёт движение и направление всем другим народам. До сих пор ей последуют или противодействуют, но, во всяком случае, от неё почерпают дух философический, связующий науки, и дух жизни, оплодотворяющий всякий отдельный труд. Чуждая политическим страстям, предпочитая всё человеческое всему национальному 35, Германия заслужила благодарность будущих поколений; но в то же время она дала просвещению склонность к формальности, замедляющую развитие разума, и безмерную страсть к отвлечённостям, перед которой всё сущее, всё живое теряет значение и важность и мало-помалу иссушается до мёртвого логического закона.

Замечательно, что сущность тогда только удостоилась милостивого внимания Немцев, когда она прикинулась законом. Videas Hegel.

Непонимание Германской наукой всего, касающегося до Славянского мира. – Разбор некоторых вопросов о Славянских древностях

Нет такого далёкого племени, нет такого маловажного факта, который не сделался бы более или менее предметом изучения многих Германских учёных. За настоящими Немцами тянулись с большею или меньшею ревностью их колонии, Франция и Англия. Одна только семья человеческая мало и весьма мало обращала на себя их внимание, а эта семья, кажется, не за морями, не утаилась в каком-нибудь тёмном уголке земли, а пограничная Германцам, даже чересполосная с ними, сильная числом, населяющая пространство почти беспредельное, семья Славянская. Как скоро дело доходит до Славян, ошибки критиков Немецких так явны, промахи так смешны, слепота так велика, что не знаешь, чему приписать это странное явление, совершенному ли различию духа ветвей Германской и Славянской, которое делает факты Славянского мира непонятными для Немца, или скрытой зависти, пробуждённой самым соседством.

Первое толкование, более лестное для их нравственного достоинства и обидное для их понятливости, трудно принять. Мы видим, что Русские понимают Немцев лучше, чем все другие, даже полунемецкие народы. Второму же поверить бы не хотелось, но что же делать? В народах, как в людях есть страсти, и страсти не совсем благородные. Быть может, в инстинктах Германских таится вражда, не признанная ими самими, вражда, основанная на страхе будущего или на воспоминаниях прошедшего, на обидах нанесённых или претерпленных в старые, незапамятные годы. Как бы то ни было, почти невозможно объяснить упорное молчание Запада обо всём том, что носит на себе печать Славянства. О Кимврах, так произвольно причисленных к Германскому корню, Гетах и Фракийцах Немецкие учёные писали и пишут несметные тома; а Венды, которые встречаются в географии Европы на каждом шагу, в истории Европы в каждом веке, Венды как будто не бывали. Венды уже при Геродоте населяют прекрасные берега Адриатики (вероятно Ядрянского моря, т. е. способного к плаванию 36 ; Венды вскоре после него уже встречаются Грекам на холодных берегах Балтики (может быть Вендского блата); Венды (Генеты) занимают живописные скаты Лигурийских Альп; Венды борются с Кесарем на бурных волнах Атлантики, – и такой странный факт не обращает на себя ничьего внимания! Я говорю: Венды, не имя Вендов, имя, быт, нравы, одним словом всё. Где Венды (люди водные), тут корабли, тут дерзость мореходца, тут предприимчивая торговля, тут морской разбой, тут суда не каботажные, не береговые, а крутобокие, гордо высящиеся над водой, удивляющие Римлян, готовые на борьбу с океаном. И это не рассеянные племена, без связи и сношений между собой, а цепь неразрывная, обхватывающая половину Европы. Между поморьем Балтийских Вендов и Вендами Иллирийскими Венды Великие (Венды-Вильки). Saxo Grammaticus 37 говорит, что Вильки в другом диалекте Васци (Krantzius: Weletabi 38: явно великий и вящий, большой, величавый. Потом Вудины Русские, потом Венды Австрийские (Vindobona). Между Вендами Иллирийскими и Лигурией Вендской Вендилики, то же, что̀ Венды Вельки, Ретийцы (в чьей земле до сих пор Windischgau), Венноны, Веннонеты, озеро Венетское 39 и пр. Между Лигурией и Вендией Галлийской связи кажется, менее, но по Родану находим мы город Vienna и народы Нантуаты и Верагры, по Лигеру (помни Лигурию) опять народ Верагры и город Vannes и Nantes 40 (племена Анты и Венды), а подле Венетов на Юг землю Aquitania (я надеюсь, что этого слова не примут за Кельтийское; оно есть явный перевод слова Венд от вода, венда). Об Аквитанцах, которых Кесарь нисколько не отделяет от Венетов, он свидетельствует, что они языком, обычаями и всем отличаются от прочих Галлов. Главнейшие же племена их суть: в горах северных Бигерроны (ныне Bigorre, погорье, тут же и Perigord, пригорье), Гариты, и город Calogorris (кологорье), прославленный в войнах Cepтория; в горах южных Ореставы и Карпетаны (вспомним Горушан и Карпов Далматских), у них два города Calagurris и город Sigurris (загорье) и Bellogarium, ныне Balaguer, белгорье иначе Bergusia (прагуша): в долинах при-Пиринейских Елузаты и Толузаты (Лужаты) и город Елуза, реки Гарунья и Сава. Прибавлю ещё, что слово Вандея, город Виндана (Vannes, иначе Venetae) остров Виндилис явно свидетельствуют о том, что Венеты есть только испорченные Венды. Неужели это всё случайно? Или так мелко, что не стоит внимания? Или так темно, что не может быть понятно? Неужели и то случаем назовём, что другие два народа того же племени, Морины и Менапии, находятся опять в болотах Голландии, окружённые Бельгами и Германцами, но совершенно чуждые обоим; что в земле Вендов реки и города носят имена Себра, Севра, Сава и пр.; что там, где жили они, Кельты сохранили слово гор в смысле высокий – слово чуждое другим Кельтским наречиям; что там ещё пятнадцать городов и деревень носят имя Bellegarde, которого нет в остальной Франции и которое переведено словом Albi и Montauban; что от их языка древние нам сохранили два слова, мор и белена 41, оба Славянские? Всё это случай, всё мелко или темно? Да что же не случай? Что значительно в этнографии древней? Что ясно в науке? Что это за народ, который у моря называется Вендом и Морином, в горах Горитом и Карпетаном, в долинах Лузатом? Спросите у Маврикия, у Прокопия, у всех древних: они вам скажут, что Венды и Анты.

Впрочем, какие бы ни были тайные причины, помрачающие до сих пор ясность взгляда критиков, то неоспоримо, что они впадают в постоянное противоречие сами с собой, в одно время представляя Славян как самую многочисленную изо всех Индо-Германских семей, и отнимая у них поочерёдно всех предков, так что они представляют нелепый вид огромного дерева без корней, что-то похожее на болезненное сновиденье.

Таким образом, иные отрицают Славянство древней Иллирии, забывая старых Геродотовских 42 Вендов (Генетов), имена островов, городов, рек, обычаи, сохранившиеся в чистоте (так например, до сих пор на одном из прибрежных островов весь народ, женщины и мужчины, ходят в чёрном, а древний писатель свидетельствует, что они искони носят чёрное одеяние, оплакивая какого-то погибшего героя своего), забывая предания народные и песни (например, о царице Тете), которые одни во всей Европе восходит до времён Римских. Другие Паннонию берут под Кельтов или Германцев, не помня ни надписей Римских, ни имени Вены (Vindobona), ни имени Карнии, до сих пор так явно сохранившаяся в Крайне Австрийской, ни рек Савы и Дравы, о которых до сих пор идёт характеристическая пословица: «Сава суе, Драва дере» 43. Другие в Гетах и Дакийцах хотят видеть Немцев, назло барельефам, в которых так чисто выглядывает тип Славянский; другие поморье Прусское покрывают Германцами Бургундами (горожанами, а слыхал ли кто про Германцев градостроителей во время о́но?) или Кельтами, забывая Питеаса и Венетов Балтийских. Наконец, выключив, весьма справедливо, из числа вероятных Славян, Скифов, которых нельзя не признать по всему описанию их быта, судьбы и наружности за Финно-Тибетское племя, выключив Сарматов, которых имена исторические и современные нам остатки явно не Славянские, и которые под названием Аланов и Ятвягов всегда враждовали со Славянами, мы должны прийти к простому заключению: «Не было-де в старину Славян нигде, а как они явились и размножились, это великое таинство историческое; – впрочем, может быть, их и теперь совсем нет на свете».

Критики более милостивые оставляют Славянам каких-то предков, но эти предки должны быть бездомники и безземельники; ни одно имя в местностях, населённых теперешними Славянами, не должно иметь Славянского значения; все лексиконы Европы и Азии должны представить налицо корни самые невероятные, чтобы ими затемнить простой смысл простого слова. Не удалось уничтожить народы: стараются землю вынуть у них из-под ног.

Так, у нас отнимают наш тихий, коренной, Славянский Дон, корень почти всех речных названий в России, Днепра, Днестра, Двины, Дсны 44, Дуная, десяти или более Дунайцев, многих Донцев. Во-первых, замечу, что в самой внутренности России, именно в Рязанской губернии, несколько Дунаев; во-вторых, что Дон сам был, вероятно, в старину Дунаем (иначе форма Танаис непонятна); в-третьих, что форма Дунай есть, вероятно, уже несколько изменённая, а первоначальная была Донай (с о кратким). Это заметно из Немецкого Donau и сходнее с Латинским Danubius, в котором скрывается ещё какое-нибудь забытое прилагательное, и с Греческим Танаис. (Может быть, Донай есть сокращённое Донаий или Донавий, в котором соединились бы корни всех этих слов). Значение слова Дон сомнительно; быть может, оно совсем утрачено, быть может, оно было синонимом воде (это можно заключить из выражения днище); но как бы то ни было, оно должно быть Славянским 45. Говорят, don значит реку по-кельтски: верю. Где же Доны и составные из них имена в землях бесспорно Кельтских? Где во Франции, где в Англии, Шотландии или Эрине? Есть какой-то ручеёк этого имени во Франции, да такая же речка в Шотландии. Кажется, такого мелкого случая нельзя принять за возражение сколько-нибудь дельное. Где этот ряд речных имён, в которых явно соединено существительное с прилагательным: Дон-вепрь, Дон-истр? (имена рек истр, остр, вепрь весьма обыкновенны у нас). Но у Сарматов, т. е. Осетов, Дон значит река; дело. В Зендском, в Пехлеви, в Парси, мы не находим такой формы; она может быть заносная от Славян и утрачена Славянами. Но я прибавлю, что это слово не было коренным, священным у Сарматов: иначе главная река их, Волга, носила бы имя Дона, а этого не было; она называлась Араксом, именно Араксом, а не иначе. Оттого-то Геродот принимает её за одну из больших рек, текущих на Востоке моря Каспийского 46. Очевидно, что он не по сходству рек смешивает имена (это было бы просто бессмыслица), а по сходству имён смешивает реки. Наконец, форма Дон не есть Сарматская потому, что она везде, кроме Вандеи Галльской, сопровождает Венетов. Еридан (Висла) у Прибалтийцев, и у них же Танаис (Дунай, Дуна) по Питеасу: Данубий у Черноморцев и Винделиков, Еридан у Истрийцев и Вендов при-Адриатических, Родан у Вендов Лигурийских, которых главные города были Antium (Генуа) и Vendium (Vince) прежде и гораздо прежде движения Кельтов на Юг и Юго-восток. И после того ещё Дон не Вендская форма, а Сарматская или Кельтская.

Замечу при теперешнем случае, что была в северном угле Адриатического залива река Истер, от которой происходит имя Истрия, и что Рона носила имя Еридина, а не Родана. Оттого-то Аргонавты 47 и Геродот говорят: Истер впадает одним устьем в Чёрное, а другим в Адриатическое море; а Еридан (Ярый Дон) впадает одним устьем в Адриатическое, а другим в Средиземное море. Это факт ясный для всех глаз, но заболевших от книжного чтения, и содержал бы даже доказательство, что жители устьев Дуная, Тимока, По и Роны были одноплеменники, если бы такая истина ещё требовала новых доказательств.

Наконец, многие учёные, догадавшись, что необходимо найти средство примирить многочисленность наличных Славян с теориями, по которым у них предков быть не должно, решили, что действительно первоначальных Славян было весьма мало, но что в Славянстве есть какая-то тайная сила ассимиляции, что-то очень похожее на заразу. На эту бедную попытку примирить современную истину с искажённым понятием о старине отвечать нечего: она падает с теориями, о которых я уже говорил. Прибавлю только, что сила ассимиляции приписана Славянам весьма произвольно: нигде не укажут нам ясного примера ославянения не-Славянского племени, а всё поморье Балтики и земли между Эльбой и Одером представляют нам явление совершенно противное. Чуваши, Черемисы, Карелы и прочие, окружённые Русскими, подвластные Русским, подсудные Русским, до сих пор сохраняют свою национальность почти в неизменной чистоте. Где же Славянская зараза?

В защиту теории о перерождении народов обыкновенно приводят Болгар и утверждают: Болгары теперь говорят по-славянски, глядят Славянами, словом, они совершенные Славяне, а в старину Болгары принадлежали к Турецкому или Тибетскому или вообще жёлтому племени. Они переродились. Вникнем в основание этого заключения. Являются какие-то Болгары в Европе на границах империи Византийской, которую потрясает их бурное мужество. Они как-то кажутся сродни Аварам и Гуннам с которыми их смешивают, но они не Авары и не настоящие Гунны; они тоже имеют какое-то сродство со Славянами, но они не старожилы Славянии при-Дунайской. Их физиономия не определилась. Далее и далее очерк их быта и известия об их языке становятся яснее. В VII веке Христианство начинает озарять мрак народный. В VIII Священное писание проповедуется у них в силе и величии. Перевод Библии и Евангелия по всем вероятностям от них уже переходит ко всем Славянским племенам в наречии, которого просвещённая критика не смеет ещё назвать иначе как Болгарским. Ещё несколько позже от них уже начинаются ереси, которых имя (Богумилы) чисто Славянское. Народ уже носит все признаки самые явные, самые несомненные Славянства. И теперь неучёный человек, вступая простодушно в многолюдные деревни Болгар Задунайских или Забалканских, смело и безостановочно говорит: это Славяне. Но взгляд, уяснённый многим чтением, видит совсем не то. Болгары пришли с Волги: это дело ясное. На Волге Нестор знает сильное царство Болгарское и в нём народ одноплемённый жителям северной Азии. И так Болгары Дунайские, выходцы с берегов Волги, также были сродни Туркам. Но Нестор писал не прежде одиннадцатого века, а Болгары являются на Дунае со всеми несомненными признаками Славянства ещё в IV-м. Не могли ли Болгары Приволжские переродиться под гнетом иноземным в течение четырёх и более веков, истекших от первого перехода Болгар Византийских до XI века? Ясно, что побеждённым на Волге Славянам, по крайней мере, также легко отуречиться, как победителям Туркам на Дунае ославяниться. Вывод учёных основан на произволе, и Нестор дела не решает. Рассмотрим быт народов и свидетельства других современников. В Болгарах Дунайских есть ли какие-нибудь черты, противные характеру Славянскому? Решительно нет ни одной. Таковы же ли отношения Великих Болгар к характеру Турецкому? Нисколько. Во-первых, они народ по преимуществу торговый: черта не Турецкая; во-вторых, они горожане и живут в городах больших и богатых. Турок-завоеватель городов, – понятен; Турок-основатель городов в такую далёкую эпоху, был бы исключением, а исключений без нужды допускать не до́лжно. Наконец, даже имя земли Болгарской, которое вероятно не выдумано летописцем, чуждым всякой системы, кажется, изменено Турками в форму Буляр или Белир. Чувство человеческой истины приводит к следующему заключению: Турки – пришельцы в земле Болгарской, трутни чужого улья, позднейшее наслоение на старой подпочве. Но чьи же были города и земля до их пришествия? Или Финские, или Славянские. Обе семьи склонны к торговле и не чужды градостроительства. В пользу Финнов можно найти сильные доказательства в теперешнем полу-Финском населении старой Болгарии и в общем предубеждении против существования Заволжских Славян. Но мы должны вспомнить, во-первых, что всякое предубеждение – произвол искажающий истину; во-вторых, какие потопы народов, какие дикие силы, какие опустошительные и беспощадные орды прошли по Болгарскому пепелищу. Старое население, уже почти лишённое своего первобытного характера, могло сгибнуть без следов. Против Финнов доказательств мало, но они весьма сильны. Во-первых, бани были в общем употреблении у Болгар, а Финны до сих пор не могут к ним нигде привыкнуть; во-вторых, нет никакого племени Финского, носящего имя похожее на Болгары; в-третьих, многие слова и многие обычаи Приволжских Болгар, сохранённые нам в рассказах Ибн-Фоцлана и других восточных писателей, все до одного чисто Славянские. Наконец, титул царя Болгарского был царь Саклабов (так называли они 48 Славян). Вывод ясен. Болгария была земля Славянская, завоёванная Турками, вероятно после миграции большей части народа, искавшей лучших жилищ на берегах Дуная.

Славянские учёные, приведённые в совершенное отчаяние писателями западными, ополчились в пользу своих предков; но увлечённые сперва необходимостью собственной защиты, а потом страстью и мщением, они переступили все границы здравой критики и стали действовать по законам возмездия, отнимая у Германцев их предков до одного человека и их землю до малейшего клочка.

Писатель, впрочем, гениальный 49, объявил даже Франков Славянами. Так-то всякая страсть увлекает в ошибки совершенно детские и помрачает самый ясный взгляд!

Впрочем, бо́льшая часть отдельных ошибок происходит от ложного мнения, никем не объявленного и не выставленного за правило, но тайно руководствующего до сих пор всех изыскателей древности. Это мнение: что каждый древний народ составлен из одной какой-нибудь стихии и принадлежит к одной семье человеческой.

Отправляясь от положения ложного, самый беспристрастный критик делается невольно рабом какой-нибудь скрытой страсти или системы, произвольно принятой его детским легковерием. Им будет управлять или самолюбие народное или инстинкт вражды, так легко развивающейся из соперничества племён, или уважение к старому мнению, давно получившему право учёного гражданства, или даже тайное стремление к какой-нибудь дальней, непризнанной цели, связанной с его религиозными убеждениями; и критик, повинуясь внушению скрытой страсти, сохранит спокойствие совести и веру в своё совершенное беспристрастие.

В древности, как и в нынешнее время, мы почти не встречаем народов одностихийных, беспримесных. – Примеры: Вандалы, народонаселение Индии и др.

Основным правилом мы примем мнение, совершенно противоположное мнению общему, именно: что одностихийных народов в истории почти не встречается, и тогда ошибки историков покажутся весьма естественными. Вандалы, Готфы, Кельты также мало имеют право считаться представителями чистых, беспримесных семей, как Французы, Итальянцы и Англичане, современные нам. Мы можем отыскивать их составные стихии; мы можем замечать преобладание одного или другого начала; но мы не можем и не должны без ясных доказательств вносить народные имена под графы, составленные для племён и семей. Было время, когда стихии ещё мало смешивались, когда на пустынях земли резко и самобытно образовались характеры рассеянных племён. Всем было приволье, всем был простор. За пределами гор и морей, рек и лесов непроходимых, свободно и гармонически развивались отличительные черты семей, облекаясь для глаза в типические физиономии, для слуха в коренные наречия, для ума в определённое направление жизни и мысли; но знает ли история про это время, про те давние века? Первые слова бытописаний уже свидетельствуют о движениях народов, о завоеваниях, о бегствах: нигде нет пустынь и земель ненаселённых. Семьи человеческие уже разбились и перемешались.

Имена начальников народа Вандальского звучат как имена Германские. Немец присваивает Вандалов себе. Имя народа составлено из корня бесспорно Славянского: остатки языка их в Германии содержат в себе гораздо бо́льшую половину слов Славянских. Чех и Русский берут Вандалов на свою долю (Kanzow) 50. Совесть у каждого спокойна, а самолюбие народное удовлетворено. Между тем самая простая разгадка задачи оставлена без внимания. Имена вождей, это аристократия; устройство дружин, это аристократия; завоевательный порыв, это направление, данное аристократией. Она ясно и бесспорно принадлежит типу Германскому. Но имя народа, но почти весь язык народа, но смелая переправа через волны Средиземного моря, остановившая все другие народы, всё это принадлежит Венду-Славянину, принявшему волею или неволею несколько стихий Германских. Наслоение явно, а неорганический состав народа ручался за его скорое падение. С большим правом приписывают Готфов к Германии. Всё в них Немецкое: родовая гордость, чуждая труженику и купцу Славянину, язык, в котором все корни Немецкие, завоевательный дух, стремление к угнетению и презрение к угнетённым, отсутствие семейного быта, название племени, в котором встречаем звук th, чуждый Славянству, имена вождей, с которыми они врывались в области Римские, и имена богов, от которых отрекались при вступлении в христианское братство, словом всё. К этому прибавить до́лжно ещё постоянную вражду Готфов со Славянскими народами, вражду, которая навлекла гибель царству старца Эрманарика, когда Гунны, защитники угнетённого Славянства, стёрли с лица земли всё величие Готфов, заставив Остготфов покориться и быть подручниками великого мстителя Аттилы, а Вестготфов бежать на край Европы за спасительную преграду Луары и Пиринейских гор. Давно отгремели эти войны, имя Готфов исчезло; но злопамятные предания народов свидетельствуют ещё о старой их вражде. Так во всех землях Вендов Приодерских, на которых тяготело иго Готфов, несмотря на бесчисленные перевороты в их страдальческой судьбе, до сих пор ещё Дитрих 51 летает по бурным ночам со своею дикой охотой (das wilde Heer, Dietrich der wilde Jäger), и это предание совершенно местное; ибо в остальной Германии дикий охотник не известен под именем Дитриха. Так в Новгороде, однокровном всем Вендам, летописец, рассказывающий о взятии Царя-града крестоносцами, в числе вождей называет Маркоса (вероятно Marchese от Рима «в граде Бьрне, идеже бе жил поганый злый Дедрик» 52. Но при всем том мягкость окончаний слов, чуждое гению чисто Германскому, преобладание открытых гласных и множество слов, принадлежащих Славянским наречиям, как тика меч, drut, друг, schedut свет, malthata молвлю 53 свидетельствуют, что Готфы не даром жили и властвовали на земле Славянской в продолжение трёх и более веков.

Кельтская семья ещё менее других может считать себя беспримесной и чистой. Ирландец не понимает горного Шотландца; этот в свою очередь не может говорить с Французским Британцем, и все они почти совершенно чужды Баску 54. Языки их различны и словами, и грамматическим изменением, и синтаксическим сочетанием слов. Бесспорно, что во всех этих наречиях (за исключением, может быть, Басского) царствует один и тот же дух, дающий нам право соединить их под фирму Гаэлического или Эрсо-Гаэлического. Но мы точно также говорим: Эллино-Римское наречие, Германское наречие (которое заключает в себе и Английское... и Тирольское), и так далее. Что же сказали бы мы о критике, который счёл бы Тирольцев и Англичан за семьи несмешанные и доказывал бы первообразность языка Немецкого тем, что в нём (т. е. в соединении всех его наречий) находятся корни Итальянские, Кельтские, Славянские и так далее? И вот как поступают с Кельтским языком и с Кельтским племенем. Стройный, черноволосый Кельт-Милезиец Ирландии также похож на широкоплечего Шотландца, на круглоголового Бретанца, как Корела на Черкеса. Языки их содержат в себе стихии совершенно различные: один исполнен форм и корней Семитических 55, другой отзывается Германским, третий обличает соседство Венедов (в словах вран, гор, дерв, и проч.), и все наполнены слов Латинских, – а племя прослывает в истории одним целым, чистым и нераздельным. Такое мнение идёт наперекор преданиям народным, живущим в людях современных и в писателях прошедшего времени, назло истории и здравому разуму.

Бесчисленны примеры злоупотребления названий земельных или народных, принятых за имена племён или семей; но самое смешное и самое явное злоупотребление представляется словами «Индия» и «Индийское». Есть земля Индия, ограждённая снеговым оплотом непроходимых гор и окаймлённая южным океаном; есть народ, населяющий эту землю, народ, соединённый в старину единством религии 56, внутреннею торговлею и судьбами историческими, а в наше время связанный разумной и просвещённой властью с Англией 57 , но племени или семьи Индейской не было, и нет. Нет ни общей физиономии мысли, ни общего языка, ни общей наружности. Дикий приземистый Бгиль, стройный и красивый Раджпут, атлетический горец в Нила-гири, чёрно-смуглый и слабый Сингалезец – друг на друга не похожи; наречия Магах, Санскрит, Пали, Тамули, Телинга рознятся друг от друга в коренных началах; отвлечённое и духовное направление мыслей северного Брахмина и вещественный фанатизм южного Сиваита обличают глубокое разногласие их душ. Где же племя или семья Индейская? Мы говорим о лицах: лицо Немецкое, Армянское, Монгольское, и эти слова представляют смысл ясный и определённый. Но лицо Индейское ничего не значит, потому что белолицый Брахмин и Судра почти чернокожий – оба равно Индейцы. Наслоение племени на племя и даже тройное наслоение есть факт, ясно выходящий из простого взгляда на современную Индию и совершенно бесспорный при малейшем сравнении памятников и при изучении литературы до-Гангесского полуострова. Северная Индия от подошвы гор Гималайских до устья Инда и Ганга представляет нам все типы Иранской возвышенности: южная и особенно юго-западная напоминает противолежащие ей берега Африки; дикие верхи Гаутов принадлежат системе Средне-Азиатской. И такой многообразный мир должен быть колыбелью чистой семьи человеческой! Если бы это могло быть, то нам бы осталось только одно: бросить все разыскания и отказаться от всяких надежд на истину историческую. Просвещение Индии, философия её, поэзия её родились на Севере; владычествующая каста ведёт своё начало от Гималайских предгорий; язык Санскрита – родной брат Зенду и всем наречиям, распространившимся от Инду-Кху и Памира до Атлантического океана. Где же каменные памятники величественной и поэтической древности? Нет ни одного, ни малейшего, которому можно бы приписать двадцати-вековое существование. Колыбель древней архитектуры Индостанской на юго-западном береге, величайшее её развитие на Юге. Зародыш её – пещера, окончательный подвиг – пирамида. Купол, глава дагоба, стрелка принадлежат эпохе позднейшей. Храмы пещерные понятны в земле троглодитов, например, в Эфиопии и в Египте; но в такой земле, где, как в Индии, нет ни малейших следов троглодитизма, те же священные пещеры должны быть или памятниками веры чуждой, или таким чудным проявлением духа религиозного, что оно выходило бы из всех вероятностей критики исторической. Но хронологический порядок самых памятников разрешает все сомнения: Элефанта, Сальсетта, Мхар, Карли, Эллора. Самые древние пещеры (Сальсетта и Элефанта) на островах Малабарского берега; они просты и величественны; они приветствуют мореплавателя Африканского, они свидетельствуют о его первом шаге на земле Индостанской, как храм Геркулеса-Мелькарта свидетельствовал о вступлении Финикиян на берега Иберии. Чем далее пещеры отходят от моря, тем огромнее размеры, тем смелее лики, тем роскошнее украшения. Колония растёт и крепнет. Мхар и особенно Карли содержат повесть об её процветании. Туземцы бегут в горы, скрываются в неприступные ущелья Гаутов; но пришельцы западные врываются за ними в их убежища и распространяют своё бесспорное владычество от мыса Коморинского до Нербудды и Годавери, а может быть и до Маганнади. Это уже не колония: это царство новое, сильное. Но в нём живёт мрачная фантазия Африканского пришельца, и Эллора, недоконченный мир гигантских монолитов, обелисков и бесконечных пещер, высеченных в недрах порфира или гранита, свидетельствует о державном могуществе древних Кушитов. Такова южная Индия: взгляните на северную и верьте, если можете, что это один и тот же народ.

Отвергая слово Индейское, как название чистой семьи, я сохраняю главной ветви племени белолицых людей имя Индо-Германского по двум причинам. Во-первых, по моему мнению, умственные силы человека нигде в целой Азии не развились так богато и разнообразно, как в Индии, и нигде его деятельность не оставила по себе такого множества бессмертных памятников, точно так же как в Европе ни одна страна не имела такого плодотворного влияния на ход человечества, как Германия. Этими двумя странами достойно обозначается царствующая ветвь великого корня. Во-вторых, права мысленных Колумбов неприкосновенны, и Немцы, сознавшие глубоко и учёным образом истину первоначального родства Иранцев, Славян, Германцев и Эллино-Римлян, могли дать им всем имя по своему произволу, имя, которое мы должны сохранять до тех пор, покуда не найдём другого, уже основанного не на произволе, но на сущности самой вещи.

В древности составные стихии племён менее сложны, оттого жизнь её проще, проявления её одностороннее, но энергичнее и громаднее. – Примеры Финикия, Египет, Ассирия, Китай

Нет уже, как я сказал, ни одного народа, представляющего собой остатки совершенно чистой семьи: нет ни Кельтов, которые смешаны более или менее со Славянами, Финикийцами и прочими; ни Германцев, которые приняли много стихий от Славян и Кельтов; ни Славян, на которых так часто тяготело иго Германцев, Эллино-Римлян и народов Средне-Азиатских; ни Аравийцев, в Аравии, принявшей столько Кушитских колоний и признававшей не раз часть Персии и Ассирии, и так далее. Даже в истории нет почти уже девственных народов; но такова была сила первоначального развития телесного или направления умственного, что всякий народ ещё в наше время сохраняет преобладающие черты, отличавшие его главных предков. Исчезла первоначальная резкость и свежесть; но в лицах, в правах, в языке, в ходе мысли и жизни глубоко и разительно впечатлелись родовые признаки, которых века не изгладили и не изгладят. Оттого-то мы имеем право причислять каждый народ к тому народу и к той семье, которых лад и строй отзываются в нём до нашего времени.

Чем далее мы проникаем в глубину древности, тем более упрощаются и отделяются стихии, и тем яснее каждая страна представляет нам свои первоначальные типы. Хотя первый луч исторического света падает уже на семьи смешанные, хотя имена Египта, Мизраим или Мизр (смешение) 58 и, Ассирии, Ассур, Ейс-сор (многонародие) уже показывают мнение древних летописцев о своих современниках 59; но Иран, но младенчествующий Китай и другие страны ещё сохраняют чистоту почти беспримесную; даже народы смешанные составлены из малого числа стихий. От того-то все образы древнего мира так разительны. Нет многообъемлющей жизни позднейших веков; нет того дробления в понятиях и чувствах, которое следует за разменом просвещений и за столкновением народов. Всё просто и определённо. Силы сосредоточены, направления ясны, явления жизни обнаруживают глубокую энергию односторонних мыслей. Полнее и лучше живут позднейшие поколения, каждый человек выражает в себе общность всего человечества; но навсегда утрачены могущественная личность людей и страстная физиономия народов. Оттого-то разум, предпочитая современное прошедшему, всё ещё обращает взгляд грустной зависти на эти древние века, исполненные величественной прелести и творческой простоты.

Мы беспрестанно слышим: как могла младенчествующая механика поднять громады камней, пред которыми усовершенствованная наука признаёт своё бессилие? Как могли слабые суда древней торговли переплыть бурные моря и покорять волны океана без компаса, без знания географии, почти без астрономии? Как могло такое чудное развитие философской мысли ознаменовать первые шаги человеческого ума? Критика не даёт ответа и, увлечённая духом мелкого сомнения, предпочитает свои бедные умствования самым ясным свидетельствам действительного мира. Оттого-то всякий рассказ о дальнем странствовании или смелом мореплавании должен быть сказкой; всякий писаный памятник, дышащий свежестью глубокой мысли и полнотой поэтического чувства, должен быть подлогом. Детство, и жалкое детство! Спросите у мореходца и у механика: что легче, на бедной ли ладье достигнуть из Финикии берегов Ирландии и от Гибралтарского пролива переплыть Атлантический океан до Антильских островов, или поднять массы гранита в десять тысяч пудов веса на высоту пирамиды с помощью каната и рычага? Спросите у внутреннего чувства человека, что вероятнее: писанные ли поэмы, оставленные нам древним миром, или архитектурные поэмы, перед которыми Европеец преклоняется с благоговейным удивлением на пустынных берегах Нила и в глубине вековых лесов Мексики и Индостана? Мы не должны и не можем измерять по себе века глубокой древности. Семья человеческая, развившаяся отдельно от всех других, чуждая их знаниям и страстям, ограничивала всю свою деятельность какой-нибудь одной целью, определённой характером местности, нуждой, первоначальной прихотью, верованием или внутренним строем ума. Как ребёнок, поощрённый неожиданной удачей случайного опыта, народ стремился всеми силами своего воображения по начатому пути. Самолюбие разгоралось от успеха, и холодный разум наполнялся всем жаром, всей энергией страсти. Тогда ещё жили народы жизнью общею: не писаными законами, не мёртвым обычаем, не хитростью политического устройства связаны были между собой лица, составлявшие общество, но единством мысли, воли и быта. Слово семья человеческая было не слово, а дело. Кровное родство связывало людей, родство физиономии, внутренней организации, жизни телесной и духовной. Где же теперь можем мы найти мерило для могучих явлений этой эпохи? Нам одно остаётся: не вмешивать своих детских сомнений в историю древности и судить по колоссальным остаткам о колоссальном целом, которого время не пощадило. Мы должны понять, что теперь строят Лев Х или Людовик XIV, что теперь путешествуют Кук или Лаперуз; а что тогда пирамида строилась всем Египтом, путешествие предпринималось всей Финикией, задача философии разрешалась всем Индостаном (северным), задача правления была помыслом всего Китая. Каждый народ имел свою исключительную страсть, и для достижения своей цели (будь она физическая или умственная) народ восставал как муж един. Вся поэзия, весь разгул, все радости Кушита были в том, что он землю разрезывал реками, выкапывал моря, поднимал горы на воздух и покорял резцу упрямую твёрдость порфиров и базальтов. Зато старый Вавилон, которого стены были выше теперешних башен, а башни остались сказочным преданием всего человечества, Вавилон помнил, что он построен Нимвродом Кушитом. За то южный Индостан, страна, в которой пещеры роскошнее самых богатых храмов и дворцов, и в которой целые города (Мавалипурам или Магалипур) высечены в камне безумной фантазией забытого народа, южный Индостан напоминает нам в имени Мизор градостроительного Мизра, брата Кушева. Зато везде, где храм, или обелиск, или пещера ужасают вас каким-то буйством исполинских размеров, вы говорите: это след Кушита, вдавившийся в камень, это рука Кушита, рассёкшая горы.

Жизнь, счастье, любовь, всё для Финикийца было в борьбе с волнами. Напрасно бы мы стали спрашивать, какой цели он ищет за морем, каких богатств ожидает в награду за труды, зачем он целых четыре года своей жизни посвящает на обход горящих берегов Африки? Он переплывает моря потому, что он не может жить, не переплывши их, и Эрин населяется его колониями, бури мыса Доброй Надежды щадят корабли его, и монеты Финикийские зарываются в глубину пустынь Американских, чтобы изумить несмелое воображение людей XIX века. Китай в отношении науки государственной то же, что Финикия в мореходстве и Египет в зодчестве. Раскройте его летопись, взгляните на дух его древних философов, на характер его литературы, и вы поймёте тридцативековое существование империи. Нужна поэзия, чтобы узнать историю; нужно чувство художественной, т. е. чисто человеческой истины, чтобы угадать могущество односторонней энергии, одушевлявшей миллионы людей. Одностихийность народов – вот разгадка древности и её чудес.

Древность олицетворяет племя как единицу органическую в имени одного человека; разбор басни об Иракле и др.

Органический состав, замечаемый каждым племенем во всяком другом племени, объясняет нам всеобщую привычку олицетворять народы. Для древних не было Скифов, или Европейцев, или Эфиопов; но был Гог, или Тур, или Яван, или Мешег, или Тубал (Иверец), или Куш. В простой и поэтической форме соединялось тёмное предание о семейном начале с определением физиономического единства семей. И теперь, после стольких веков, изменивших род людской, после дробления и смешения повсеместного, наше воображение невольно предпочитает живость и силу древнего олицетворения вялости множественного числа в названиях народов или географической сухости, заменяющей имена людей именами земель.

До сих пор ещё слишком мало обратили внимания на эту мифическую форму древних преданий. Если бы её изучили тщательнее, многое бы объяснилось и приняло смысл исторический в самых баснословных сказаниях о жизни героев-народов. Иракл Финикийский (Мелькарт), царь морей, должен был непременно сражаться с богатырями, сынами земли. Представитель просвещения высшего, он должен был поражать дикую силу прибрежных жителей усовершенствованным оружием – стрелами; и от этого в синкретической Греции можно отличить Иракла, стрельца Семита, от Алькида, борца и наличника Пеласгического. В лабиринте сказок, которыми Эллины опутали эти два лица совершенно разнородные, весьма замечателен рассказ о битве Иракла на берегах Галлии, на каменном поле, против двух братьев-исполинов Лигура и Альбина. Юпитер, как известно, спас утомлённого героя и заменил его истощённый колчан целым градом огромных камней, под которыми погибли великаны. Этот миф подаёт повод к двум замечаниям. Во-первых, Иракл, поработитель морей, должен быть в постоянной вражде с Посейдоном, и враги его должны быть под покровительством олицетворённого моря; сверх того, он мореплаватель, – и автохтоны берегов могут быть также, в сравнении с ним, сынами земли. Обе формы находятся постоянно в рассказах об Иракле-Мелькарти, стрельце. Во-вторых, имена его противников на земле Галлийской не имеют ничего сходного с именами Кельтов. Одно из них, Альбин, постоянно сопровождает Иберское племя: на Кавказе Ибеpий и Альбания, на Адриатике Эпир и Альбания, на островах Британских, колонизированных выходцами из Иберской Гишпании названия Альбин, Альбион Альбания встречаются беспрестанно. Другое имя, Лигур, также замечательно. Под ним были известны Венеды Генуэзские; оно перенесено Венедами Аквитанскими на их главную реку; оно же отзывается в именах древних Лигиев, потом Ляхов, Заляхов, Подляхов и пр. Не находится ли в двух великанах Лигур и Альбин доказательство, что Иберцы и Венеды были единственными жителями южной Галлии в то далёкое время, когда она в первый раз увидела паруса Финикийские? Бесспорно, в позднейшую эпоху Венеды отодвинули на Запад черноволосых Иберцев: об этом свидетельствуют все имена местностей в южной Франции и предание о том, как Сру, Срв (Серб) со своими дружинами опустошил Ибер и заставил жителей бежать за море за океан; но тогда они ещё жили дружно, добрыми соседями, и против пришельцев восставали общими силами. Такое толкование мифа совершенно согласно с рассказами отца Греческой истории, многосведущего старца Геродота 60. При нём (следственно, лет за 500 до P.X.), нога Кельта ещё не топтала берегов Средиземного моря.

Впрочем, характеры героев-народов ещё более заслуживают изучения, чем самые имена. Кровожадный Зогак, или Дзогак или Догак поражает Иранцев волшебством; он отличается более хитростью, чем силой: между ним и простотой Афразиаба-Туранца нет ничего общего. Ежедневные жертвы человеческие приобретают для него покровительство адских сил; лукавый змей ему советник и защитник. Он весь окружён мраком, блеском и силой магических чар. Узнали ли вы кровавые алтари Арамеи, просвещённого гордого Вавилона и мистическую змею, которой никогда не забывала земля Ханаанская?

Время, в которое народы являлись ещё с определённой и страстной личностью, вот истинное героическое время. Позднейшие поколения, не понимая мысли своих предков и не видя древнего единства, действительно принимали имена героев-народов за исполинов-людей и украшали прихотливой поэзией простоту первоначальных сказаний. Так создались мифы об Иракле, Кадме, Египте, Данае, Джемшиде, Афразиабе, Раване, Догаке, Манко-капаке, Дионизии, Беле, Ассуре и прочих. Вскоре перемешались правдивые предания с пустым вымыслом, и в хаосе древних басен трудно различить друг от друга выдуманные имена людей от имён вождей, сохранившихся в памяти народов, от богов и олицетворённых верований, от героев и олицетворённых семей. Впрочем, тут, как везде, одно чувство истины человеческой служит и судьёй, и мерилом.

Смешение племенных стихий происходит органически и рождает явления, имеющие самобытный характер. – Примеры: древняя Греция, Англия и Франция

Устранив общую и великую ошибку критиков, отыскивающих чистые племена в позднее время, когда уже составлялись летописи исторические, мы должны обратить внимание на другой источник заблуждений. Когда в народе нашли два начала или более, критика требует, чтобы каждое явление в этом народе, каждая черта его физиономии, каждый обычай или поверье отвечали прямо и несомненно которому-нибудь из предположенных начал. Как скоро является черта новая или оригинальная, которая не представляет своей ясной родословной, тотчас родится предположение о другом, неизвестном и самобытном начале. Это одно из оснований системы автохтонства. Самое простое рассуждение приводит нас к заключению совершенно иному.

Семьи людей не соединяются одна с другой как мёртвые вещества природы неорганической. Смешение их не похоже на каменные агломераты или на резкие наслоения горных пород. Стихии человеческие не вкрапляются друга в друга, не срастаются каким-нибудь механическим соприкосновением. Это начала огненные и творческие: это жизнь и дух. Новая личность является в мире, – младенец, которого физически представляет бесспорное свидетельство своего начала в оттиске родовых типов, но который в то же время носит признаки собственной самобытной, мыслящей и вольной души.

Так от стихий Африканской и Иранской должен был произойти в Индии оригинальный и новый строй жизни, равно чуждый обеим странам; так смешение Кельто-Галла, Франко-Германца и Эллино-Римлянина произвело народ, который сходен со своими праотцами и в то же время замечателен резкой оригинальностью характера. Так древняя Эллада, слияние начал Египетского и Финикийского с Индо-Германским пеласгизмом, напоминает нам Финикию по смелости мореплавания, не доходящей, однако, до героического порыва Тира или Сидона; напоминает нам тип Кушитский по любви к зодчеству, высказанной уже в самых ранних мифах, но далеко уступающей исполинскому разгулу фантазии Египетской; наконец, духом воинственной свободы принадлежит вполне к семьям Европейским. Но она ни от кого не заимствовала своей чистой любви к красоте, философии прямо человеческой, и веры по преимуществу человекообразной: это её исключительная и неотъемлемая собственность. Должны ли мы признать эту оригинальную характеристику за доказательство самобытности свободной от всякого чужеземного влияния? Такое заключение было бы приговором неразумного произвола. Чувство человеческого достоинства и его свободы, чувство, принадлежащее по преимуществу земле Европейской, соединяясь с её практическим направлением ума и с духом религиозности восточной, облечённой в таинственное величие форм, не должно ли было представить нам в результате своём человекообразность в вере, логическое развитие философии и безграничное поклонение стройности и красоте? Заметим, что в Элладе самой, несмотря на общую гармонию её духа, стихии силы и воинственности отличают народы происхождения северного, а дух зодчества и искусства, мифы, исполненные таинственности и герои-странствователи обозначают след Египтян и Финикиян. Спарта создана потомками Иракла Пелазгического, не мореходца-стрельца, но дикого борца Фессалийских гор. Тот же Север посылает на Троянское побоище быстроногого, светловласого Ахилла, совершеннейший идеал красоты в силе и силы в красоте. Тот же север сокрушает, наконец, мечом Александра, всю эту прелестную, но разъединённую жизнь Эллады. Между тем племена, высылавшие колонии свои на отдалённые берега Галлии и Африки, более или менее хранят память о древних сношениях с Финикией. Миф Персея и его крылатого коня, посетившего края земли, места, где Атлант подпирает небо, принадлежит, бесспорно, Сирийскому Востоку. Зодчество развилось с особенным блеском там, где приютились Египетские беглецы, и никогда искусства не проникали во внутренность земли Эллинской; а Фивы старый центр мирного синкретизма Греции и её политического союза (Дельфы и съезд Амфиктионон), Фивы, основанные Семитом Кадмом и носящие имя древней царицы Нильских берегов, воскрешают в себе Иракла-горца, облекают его характером Мелькарта и рождают Вакха-Диониза, представителя движения Кушитов от краёв Африки до страны при-Гангесской. Так в самобытной Элладе ещё выдаются черты составных её стихий и в то же время сливаются в новый общий и оригинальный строй. Прекрасна Эллада; но воображение менее изумляется её гармонической деятельности, чем страстной односторонности древних народов, развивших свои девственные силы в уединении.

Жизненная сила свободна в своих проявлениях. Соединение нескольких начал не есть, как я уже сказал, ни агломерация механическая, ни арифметический итог. Данные служат основой и точками отправления для умственных трудов человека, но они не сковывают его творческой личности, а подчиняются её законам. Связь между предшествующим и последующим в мире духовном не похожа на мёртвую зависимость действия от причины в мире физическом. От этого мы видим, что в разных странах соединение одних и тех же стихий производит явления совершенно различные: например, Англия и Франция представляют нам один и тот же племенной состав из Германца, Кельта-Кумри и Римлянина, а между тем физиономии народов совершенно отличны одна от другой во всех отраслях быта политического, религиозного или словесного. Этот ясный пример должен быть памятен при исследованиях исторических, и мы не должны требовать от мира древнего математической строгости, которую решительно отвергает мир современный.

Так подпочва Славянская, соединённая с наслоением Германским, дала совершенно разные результаты в горах Альпийских и на приморьях Балтики; так смешение начал Финских и Средне-Азийских произвело народы, по-видимому, совершенно разнородные – Венгра и Чуваша.

Преобладание личности и прихотливой фантазии у народов древних. – Пример: характер Скифов и Татар и др. Характер Рима противоположен характеру всех народов древности: общество без предков, служащее одной идее пользы

Вообще, думая о веках отдалённых, о веках безыскусственного быта, мы склонны ожидать от них простоты и однообразия. Это, по моему мнению, великая ошибка. Разум просвещённый повинуется логическому закону и его строгой последовательности. Младенческий ум менее покорен; он дружнее с воображением, он затейливее и разнообразнее. В нём преобладает личность, т. е. страсть и произвол. Менее прикованный к пользе вещественной или к идее добра, которую мы грубо облекли в бедную форму выгоды частной и общей, он охотно повинуется соблазну всякой блестящей мысли, всякой мечты, внушённой потребностью верований, всякого призрака, рождённого славолюбивой гордостью. Простота древности не есть простота логики, свойственная холодному разуму книжных отшельников, но простота поэзии, доступная суду художника, сроднившегося с разнообразием творения Божьего и быта людского.

Древние свидетельства о Скифах служат разительным примером прихотливости детского чувства, перенесённого на широкое поприще мировых событий. «Не для добычи и не для власти стремятся они к завоеваниям» 61. Не требуют они ни золота, ни земли, ни рабов. Власть их кротка, оброки легки. Они ищут победы не для плодов её, а для того, чтобы побеждённые признали их превосходство в боях. И эту жажду славы, рыцарскую, бескорыстную встречаем мы при самых первых началах истории в племени, которого грубые нравы не озарялись ещё ни слабейшим лучом просвещения. И за этим-то призраком стремился народ от берегов Оби и Иртыша через Приволжские и Донские степи, отодвигая Славян-Гетов, Вудинов и Гелонов в Заднепровские топи и леса, унося своим бурным потоком следы древнего владычества Киммерийского, прорывая Кавказскую снежную преграду, затопляя все страны Ирана, Иверии, Ассирии и Финикии, попирая силу, и просвещение, и роскошь Востока и унижая гордость Египта, в котором путешественники XIX века находят ещё мумии, обёрнутые в бересту, – быть может старый след северного нашествия. И после стольких подвигов и стольких побед, Скиф-победитель, не соблазнённый ни роскошью, ни блеском, довольный гордым сознанием своего мужества, продолжает свою бедную кочевую жизнь в виду баснословных сокровищ Вавилона и Экбатана и требует от Ассириянина и Индейца только смирения и поклона. Коварство Мидянина Кияксара прекратило этот поэтический порыв воинственного славолюбия; но восьмилетнее владычество Скифов во всей юго-западной Азии должно служить уроком для критика, требующего разумной цели во всех явлениях древней истории. Семнадцатью веками позже проснулась опять буйная душа Скифских племён и ужаснула мир завоеваниями, пред которыми мелки все подвиги Александра, Кесаря и проповедников Корана. России памятна эта баня крови, из которой она вышла, может быть, с началами духовного искажения, но бесспорно с сознанием своей вещественной силы. Недаром примешались к Скифам чуждые стихии. Воины Темуджина и Тимур-Аксака не представляют чистого и резкого характера древнего завоевателей Ирана: они уже жадны к корысти и прибыльной власти. Но зародыш их колоссального могущества находится в славолюбии воинственном, развившемся ещё во времена до-исторические. Величественное лицо Чингиса, презирающего всякую роскошь и живущего для одного сознания своей непобедимости, сто́ит изучения художников, сочувствующих величию человеческому даже в его заблуждениях. Из него и из сличения истории Монголов с историю Скифов мы поймём, что Скифскому племени искони принадлежало безумие славы воинской, как Египту безумие зодчества, Финикии безумие мореплавания, а Китаю безумие логического построения государственного 62.

В наше время уже почти бесполезно доказывать, что Скифы были ветвью Тибетского или Финно-Татарского корня. Незнание этой истины принадлежит отсталой учёности Англии и Франции. Малейшее внимание при чтении Геродота или Гиппократа достаточно было бы для убеждения человека беспристрастного, но я прибавлю к разысканиям Германских критиков только следующее примечание. Скифы жили несколько времени на берегах Азовского моря (мори маруса 63, слово с корнями Славянскими и принадлежащее к языку Славянскому, так же как Дон, Дунай, ярый Дон, Берестен 64 и проч.). Имя Скифское этого моря было Тамеринда. т. е., говорят древние, как будто начало воды; имя земли их осталось в бесчисленных свидетельствах – Тамар-така и Таматарка, наша Тмуторокань: имя родоначальника их – Тарги-таос или Турги-таос. В диалектах Татар при-Обских эти имена значат: корень волны, т. е. море (Тамер-инд) корень хлеба, т. е. земля (Тамер-турхен, в котором соединяются и Греческая и Славянская форма), и гром, с которым, как известно, Татарские орды приписывали себе особое сродство (Тенгри-тауш от слов: небо и голос).

Все частные явления во всякую эпоху человечества тогда только делаются понятными, когда мы поняли уже характер самой эпохи. Точно также всякий факт в истории народа тогда только ясен, когда мы внутренне сочувствуем духу народа. Так, в древности одно государство и, как мне кажется, только одно, представляет нам олицетворённую идею пользы, которая более или менее управляет всеми народами, современными нам. Это государство – суровый, железный Рим, для которого высший закон, высшая необходимость, высшая святыня сосредоточивалась в одно слово Respublica.

Не до́лжно смешивать понятия о Respublica, понятия холодного и сухого, с детским, но тёплым чувством, заставлявшим Китайца искать решения высокой задачи – государства нравственного, развитого разумно. Тупые головы искали Рима в России. Сущая нелепость. После Христианства нет уже возможного Рима; но он, бесспорно, отзывается в жизни Англии более чем во всех других странах Европы. Совершенная односторонность направления Римского дала ему не только чудесную крепость, победившую всех его соперников, но и поэтическое величие, перед которым меркнет вся слава держав древних и новых... Трудно сказать, от чего Римляне получили этот исключительный тип, чуждый другим древним народам: но я замечу, что все мифы его и полумифические летописи в одном согласны: Рим был созданием беглецов Лациума и принят в союз Латинский невольным согласием других городов. Его стены служили убежищем для воинственных выходцев земли Сабинской и для просвещённых изгнанников аристократии Этрусской. Таким образом, возрос город без предков, следовательно, без святыни: вещественная польза и самохранение стали его богами, и Юпитер отступил перед Термином. Замечательно, что Англия (не как народ, а как государство) есть также земля без предков. Франция и Гишпания подобно Англии основаны завоевателями. Но эти завоеватели, Франки и Готфы, были народы в дружинном устройстве, одни, Норманы Вильгельмовы, были дружина безродная.

Рим, как замечено выше, был исключением. Начало всех его действий был расчёт выгод государственных. Это был муж зрелый, безродный эгоист, в толпе племён-младенцев. Такова тайна его торжеств. Но именно потому, что он был исключением, мы не должны вносить в суждение о других народах того логического правила, которое служит законом истории Римской. Разум неизменно следует по избранной стезе к определённой цели; в инстинктивном эгоизме, стремящемся к своей личной выгоде, есть непогрешимая логика, которая вернее всякого расчёта; но прихотливость страстей и воображения не знает ни расчётов, ни постоянства в путях своих: для неё равно завлекательны плоды Юга или долгие дни Севера, вольный разгул степного кочевья или глубина лесов, приволье зверолова.

Так, между дикарями Северной Америки иные племена отказывались от всех прав свободы и самосохранения, чтобы пользоваться миром и тишиной; другие бросали свои исконные жилища и приносили в жертву все выгоды жизни и самую жизнь, чтобы не потерпеть на себе ниже тени чуждой власти. Так Славянские народы, без сомнения, соглашались носить имена Германских, Сарматских и Кельтских властителей, а Аланская гордость не боялась самой кровопролитной войны, чтобы только заставить другое племя носить название Аланов. Этот факт, не подверженный никакому сомнению и доказанный многочисленными свидетельствами, подаёт повод предположить, что Ятвяги, иначе Ятвинги, или Языги-Метанасты (вероятно Метатанаисты т. е. Придунайские) нисколько не принадлежали к корню Сарматскому. Я знаю, что многие критики сомневаются в единстве Языгов и Ятвягов: да в чём не сомневаются? Оба имени совершенно согласны между собой, ибо мы имеем весь переход от слова Языг через Ядвинг и Ятвинг в Ятвяг. Жилища их после перехода из их восточной родины те же: именно на Юг от Сарматских (Аланских, Алаунских) гор, не доходя до Карпат. Прозвище Языгов-Метанастов может относиться к Западной Двине, в Средние века Дуна, у Питеаса Танаис (т. е. Дунай), точно так же как и к Дону. Наконец, нет ни малейшей причины, и ниже тени какой-нибудь дельной причины, предполагать, что Ятвяги и Языги не одно и то же. Первое же место жительства Языгов и древних Зигов совершенно одно и то же, именно предгорье Кавказское и прибрежье Эвксина. Теперь оно принадлежит Кабардинским Адиге (заключающим в себе Кабарду, Абазехов, Ишадусов, Шапсугов и др.). Конечно, одно сходство имён не достаточно для утверждения, что Адиге, старые Языги, и древние Зиги одно и то же; но нельзя не заметить, что ближайшие их соседи на Кавказе и, кажется, одноплеменники были Самогеи (Сагиты) и что земля Ятвягов окружена со всех сторон областями, носящими имена Самогитии, Жмуди и тому подобными, также и то, что Самоедия северная по происхождению жителей от племени Лагов и по главной своей реке Печоре напоминает Самогею Кавказскую, которой главная река была также Питсора. Язык теперешних Адиге имеет все приметы и корни Финских наречий и в то же время самобытность, показывающую, что он развился и получил окончательную форму вдали от других наречий, одноначальных с ним. Но так как в продолжение многих веков он подвергся влиянию соседних народов, совершенно чуждых ему по происхождению, можно предположить с вероятностью, что во время движения Языгов к Двине он был ближе к общей Финской норме, чем теперь, и этим самым объяснить примесь Финских слов к словам Славянским и Готфским в языках Жмуди, Летголы и Самогитии. Очевидно, изучение всех этих наречий не довольно совершенно, чтобы можно на нём основать теорию несколько твёрдую; но, по крайней мере, сходство целой группы имён Кавказских с именами племён северной и северо-западной России весьма замечательно. Движение этих народов объясняется легко силой потока Сарматского, увлёкшего их за собой, также как он увлёк Ванов-Славян в Скандинавию. Прозвище Сарматов и даже Аланов, которое древними приписывается к названию Языгов, совершенно удовлетворительно оправдывается тщеславным обычаем Сарматов, навязывавших своё имя побеждённым соседям. Мысль же, что Ятвяги не могли быть Языгами Задонскими потому, что эти Языги бросались на Дунай, – не стоит опровержения. Сподвижники Феодорика Великого не могли бы быть Готфами, потому что Испания завоёвана также Готфами! Во всяком случае, знание наше о характере Сарматов дало бы нам средство объяснить соединение имени их с приметами народа, совершенно чуждого Иранскому корню.

Впрочем, я предлагаю мнение своё об Языгах Литовских только как догадку не совсем невероятную и объясняющую многие исторические вопросы.

Произвол преобладает в действиях народов древности (особенно в их переселениях); – Он имеет свои законы, но законы эти для нас большею частью тайна. – Миграциям древних народов способствовало незнание отдалённых стран и басни о них

Общий характер произвола, свойственный всем младенчествующим народам, содержит в себе ответ на вопрос самый обыкновенный, предлагаемый пытливой критикой простодушной старине: «с какой целью и для чего сделано то-то; какое намерение управляло таким-то действием или переходом племени?» Бесспорно, самый произвол имеет свои законы, которыми могут объясниться явления, по-видимому, самые неразумные; но какова бы ни была гордость нашего ума, мы должны признаться, что многие факты древности останутся вечными загадками для нас. Оно было: мы это знаем. Отчего оно могло быть: нам никогда не дастся узнать. Довольно для нас и того, что, сжившись мыслью с веками отдалёнными, мы поймём возможность исторических происшествий, доказанных преданием или памятниками, или живыми обломками разбросанных народов. Более требовать мы не должны.

Это в особенности относится к первоначальным расселениям. Невозможно отыскать им сколько-нибудь дельных причин. Думать, что они начались от тесноты колыбельных жилищ, значило бы допустить в истории явную нелепость, противную фактам самым очевидным. Приписывать их взаимному нажиму племён было бы и произвольно, и невероятно. До сих пор пустыни Африки ещё представляют лишний простор её жителям и, конечно, Патагонец мог бы свободно бродить по бесконечным лесам тропической Америки и не чувствовать необходимости переселения к Магелланову проливу и на мёртвую почву Огненной земли. Автохтонства же, как я уже сказал, допустить нельзя по той простой причине, что мы постоянно замечаем явные разногласия между народами сами близкими по месту жительства и явное родство между племенами самыми отдалёнными. Во всём заметна какая-то неугомонная потребность движения, какая-то страстная жажда человека завладеть как можно скорее всем пространством мира земного, назначенная быть его обителью и поприщем его многообразной деятельности.

Какие бы ни были мечты и надежды первых странствователей, нельзя сомневаться, что ими управляло счастливое познание формы земли и его климатических разделений... Умный Геродот и многие из его современников ещё верили, что солнце переходит от Севера к Югу, или от Юга к Северу, чтобы избегнуть излишних жаров или удалиться от неприятного влияния холодных ветров. По их мнению, на далёком Севере могла быть страна блаженства и теплоты умеренной и неизменной, страна, любимая богами, одаряющими её жителей вечной тишиной, долгожительством, счастьем и зрением бессмертной славы небожителей. Гомер думал то же самое об Эфиопах, и даже многими веками позже Геродота, в просвещённом Риме, великий бытописатель его Тацит рассказывает такую же басню о льдистой земле, лежащей на Север за Скандинавией и Квенландией. Такое глубокое невежество в такую позднюю эпоху объясняет произвольное расселение племён, удалившихся на далёкий Север или к южным оконечностям Африки и Америки во времена доисторические.

Далёкое и неизвестное представляется в одинаковом виде младенчествующим народам и лицам. Вдали может быть рай земной или пустыня, населённая чудовищами, но ни в каком случае не может быть то же самое, что вблизи. Такой простой истине не поверит ни один ребёнок: она слишком вероятна для фантазии, требующей невероятного и сказочного. Трудно угадать, в какой образ воображение каждого народа облекало неизвестную земную даль, в счастье или в ужас; но почти наверное можно утвердить, что если эта даль была страшна и в то же время лежала на продолжении пути народного, самое движение народа было невольное; напротив того, путь, который кончается сиянием жилищ божественных, вероятно был избран выбором вольным.

Прибавлю для объяснения своей мысли, что неволя проявляется не только у племени побеждённого и бегущего, но она же даёт свой характер мифам племени мирного, завоёвывающего не по страсти к завоеваниям, но по необходимости собственной обороны.

Мифические представления древних народов дают ключ к объяснению причин их выселения. – Пример: мифы Зендавесты о первоначальной родине людей

Можно сказать утвердительно, что колыбель народа, им покинутая, или часть пути, им пройдённого исподволь, никогда не представится в его памяти как земля чудовищ и страха. Это было бы противно поэтической логике человеческой души. Если переселение было вольное, первоначальная родина представляется землёй людей и судеб обыкновенных; если переселение было следствием тяжкой необходимости, старая родина обращается в землю обетованную, в землю любимую богами и светилами небесными.

Приложение этого простого правила к мифологии Индии и Персии даёт результаты, совершенно согласные со всеми другими выводами здравой критики. Для учеников Зердушта земля первоначальная святая, Ареянем-Ваэджо (Aryanem-vaêjo); в ней начало блага и света, в ней поднимается до небес голова Аль-борджа, на котором живут лучезарные Изеды и вечно сияет солнце, эмблема Ормузда. Аль-бордж, на земле, которая поддерживается его корнями, есть изображение самого высшего неба, жилища перворождённого Ормузда (Агура-Маздао) и всемогущих Амшаспантов. В горах же Гималаев и Инду-кху, по словам Ктезия, передающего нам Персидские сказки, живёт Мартихора (человекоубийца), явный символ злых духов, и все враждебные человеку силы, и все чудовища, какие только могла придумать испуганная фантазия Иранцев. Для поклонников Брахмы, Гималаи и Инду-кху есть жилище вечных богов. Там и перворождённый вечности Брахман (старая форма Брахма напоминает Изеда Бахрам, а Брахман Амшаспанта Бахмана 65, и Индра, начальник духов небесных, и праотец Касьяана и праведники Якшасы. Юг Индии наполнен силами, враждующими против богов. Там Бали, гордый градостроитель Баал (Кушит Вавилонский) и Ракшасы с их начальником Раваной, поработившим небесных богов и принудивших самого Сиву все разрушающего (не Тифон ли?) быть покорным привратником в его волшебном дворце. За горами Инду-кху Индейцы полагают варваров Млечхов, Яванов и прочих; но это только народы, чуждые им по вере, а не по человеческому характеру. В них нет ничего сверхъестественного и фантастического. Это, очевидно, жители земли известной и перешедшие уже из богатого мира басни в простой мир географии. Вся поэзия Индии служит доказательством этого факта, и достаточно прочесть поэму о смерти Кала-Яваны: чтобы в нём убедиться. Вывод из всех наших данных очень ясен. Все слова, напоминающие первоначальную страну Мидийского племени (Арьяна), находятся около западной горной твердыни. Таковы Арияна, Ейран (ныне Гилан), Ма-зсид-иран, Иран (Осетинский) и проч.; тут же земля святого огня, Адербиджан (от атар, первоначальный огонь); тут же целый ряд гор, носящих имя Аль-бордж: от Эльбруса Кавказского до Демавенда считается не менее пяти отдельных глав того же названия и, кажется, оно принадлежало хребту Кавказа и его Дагестанскому и Мазендеранскому продолжениям. Рассказ Вендидада о порядке сотворения земель Иранских слишком поздно сложен, слишком запутан и нелеп, чтобы можно было основать на нём какое бы то ни было мнение; сверх того, он писан уже (даже предполагая, что это рассказ самого Зердушта) Вактрийцем или Согдианцем. За всем тем он всё ещё более указывают на Запад, чем на Восток, за исключением слова Согдо, вставленного самолюбием местного писателя (Эриене, Мург, Муганский округ, Бакди, Баку, Низа, оконечности Мидийского хребта). Самый Альбордж в этом позднем сборнике уже потерял своё настоящее значение и обратился из горы определённой в идеал горы, на которой солнце восходит и садится. Упрямая память народов вернее полу-учёных рукописей. Она нам указывает на настоящий Аль-бордж в Эльбрусах Дагестанских и Кавказских, хотя уже давно забыт смысл имени (высокий святой) и давно изменились все наречия предгорных жителей. В то же время Ктезий ясно показывает нам, что Восток и Юго-восток Персидского царства был для Персиян землёй неизвестной и грозной. Движение с Запада на Восток явно; но ещё яснее продолжается оно в мифах Индии, по которым, очевидно, первоначальное отечество владычествующих каст (Брахманов и Кшатрий) была в Пенджабе, а ещё древнее – в горах северных и северо-западных. Движение всего племени было не произвольное. Велик был натиск Туранцев и жестока власть Эвфратских Семитов; грустно было Иранцу бросать свою родину и искать убежища в странах неизвестных. Оттого-то устрашённое воображение всегда представляло ему впереди борьбу с чудовищами и злыми духами, а память окружала колыбель, невольно покинутую, всем сиянием богоизбранного рая. Это совершенно согласно со сравнением учреждений Ирана и Индостана.

В исследованиях исторических чаще встречаются предания, показывающие переселения невольные, чем другие. Причина весьма проста. Нам мало сохранилось рассказов от глубокой древности, от эпохи весёлого движения племён, устремившихся по призыву внутреннего голоса во все края земли, ещё не населённой. К этому времени относится, вероятно, бо́льшая часть мифов об Атлантидах и о блаженных островах, которых бы мы напрасно стали искать в одной какой-нибудь местности. Вероятно, басни такого рода сохранялись долее в народах предприимчивых и мало склонных к оседлой жизни. Они почти не известны Римлянам, совсем не существуют у Иранцев (Мидо-Персидских) и по всем приметам переданы Эллинам смелыми мореходцами Финикийскими.

У новейших народов Европы нет ничего подобного. Сказка об Эльдорадо, давно забытое наследство первоначальных племён, ожила было на несколько времени в Средние Века после великого подвига Христофора Колумба; но в воскресении старой сказки была какая-то искусственность и неискренность. Древние же предания Германцев более или менее указывают на Восток и заставляют думать, что переселение этой ветви Иранцев было невольное. Для Славян нет никаких данных. Нашим сказкам Восток знаком, но он является без определённой физиономии. Наши чудеса за морем, за океаном; в них говорит старый завет Вендского мореходца. Было однако же в России одно происшествие, о котором считаю нужным упомянуть. В 1822 году прошла в простом народе молва, что за границею Оренбургской губернии, где-то далеко, есть сырная земля и в ней река Дарья, кисельные берега, молочная струя. Нельзя не узнать Сыр-Дарьи, Кизил-Дарьи и Молок-Дарьи. Народ в губерниях Орловской, Пензенской, Симбирской и других так искренно поверил этой сказке, что целые селения поднялись в далёкий путь и нахлынули на Оренбургскую губернию. Правительство было принуждено употребить меры строгости против этого чудного пробуждения духа старины. Трудно сказать, как могла такая сказка подействовать так сильно на воображение Русского крестьянина-домоседа? Живёт ли ещё в хатах какое-нибудь старое предание? Такое предположение кажется не невероятным, и до сих пор я не мог подметить ни одного взгляда сожаления, брошенного Славянином на страну восточную. Первоначальное переселение было, кажется, совершенно произвольно.

Ход сухопутных переселений древних племён – Первая эпоха: мирное расселение

Побудительные причины первых миграций не известны, но понятны. Возможность этих миграций сухим путём точно также понятна. Земля была обширной пустынею, богатой лесами и пажитями. Народы-переселенцы были звероловами или пастухами. Движение было быстро, расселение беспорядочно, семьи немногочисленны. Составились людские оазисы в безлюдном пространстве. От этого одно и то же племя могло мало-помалу разделиться на многие наречия, довольно ярко отличающиеся друг от друга. От этого, без всякого сопротивления и без всякого насилия, другое племя могло втесняться в пустыни, разделяющие первые оазисы, и представить нам черезполосность народностей, которую мы так часто замечаем в древности. Например, семьи Германцев, Volcae (Volk) Tectosages, Arecomici и Cavares, издревле встречаются между Славян, Кельтов и Пеласгов.

Таким образом, Германец-зверолов мог жить рядом со Славянином-хлебопашцем и торговцем, и жить с ним ладно и мирно. Одному нужны были степь или морской берег, или луговое приволье; другому лес и горные вершины. Тогда-то, вероятно, составилась большая часть смешанных семей и, по закону свободного развития, свойственного природе человеческой, возникло множество народов двустихийных, которых цель в жизни человечества – примирять слишком резкие разногласия чистых племён, а в науке – приводить в отчаяние кропотливых критиков. Таковы в Европе Вандалы, Фризы, Герулы, Бои и другие. Таковы в Азии почти все отдельные отрасли ветвей Финно-Турецкой и Тибетской.

Простое размышление о вероятном ходе колонизации сухопутных объясняет нам, как по земле уже населённой могли странствовать новые переселенцы и не оставить ни в сказках, ни в истории памяти о войнах со старожилами. Этим же самым объясняются и те случаи, когда мы замечаем, что после переселения целого народа, жители, остающиеся в покинутой стране, представляют характер совершенно чуждый выходцам: факт, беспрестанно повторяющийся в истории пяти столетий после Р.X.

Если бы теперь могли повториться старые миграции племён, и если бы Русские селения в 1822 году действительно перекочевали из Тамбовской и Пензенской губерний на берега Сыр-Дарьи, как они было собрались: оставленные ими земли представили бы нам самый ясный тип Финской семьи, и учёным пришлось бы, в силу систем, теперь существующих, разыскать, как это чудо совершилось. Родились бы непременно три системы: 1-я, Финны выгнали Руссов из Тамбовской и Пензенской губерний; 2-я, Финны пришли в опустелую страну; 3-я, Руссы Тамбовской и Пензенской губерний были действительно Финнами, но они ославянились во время перехода на берега Сыр-Дарьи. Не те же ли выводы всечасно повторяются насчёт Бургундцев, вышедших действительно из Славянского поморья, и насчёт Чехов, покрывших всю Богемию после выхода Квадов и Маркманнов (Германских Краинцев). В настоящем понимать до́лжно прошедшее.

Допустив возможность мирной черезполосности, которой мы находим множество примеров в Германии и Галлии (Венеды, Морины и Менапии между Кельтов в Вандее, те же Морины и Менапии в Бельгии между Бэолгов, Тевтоны между Разен в Этрурии 66 и другие, и возможность мирного странствования племён Кельтских и Германских по старым жильям Славянским, я должен прибавить, что все эти примеры относятся к временам самым отдалённым, о которых мало осталось сведений достоверных.

«Пропустите нас мирно», говорит Израиль, ведомый Моисеем и Иисусом Навином, жителям границ Палестинских; но те уже не соглашаются. Есть ещё несколько подобных преданий даже в Европе, и они заслуживают внимания, как последние отзывы древнего простодушного быта. По нашим понятиям, отказ Филистимлян очень рассудителен, но в то же время просьба Израильтян очень естественна. Они помнили, как предки их, Израиль и сыны его, свободно кочевали по земле Ханаанской.

Вторая эпоха: насильственные переселения. – Влияние таких переселений на древние Славянские племена

Вскоре изменились отношения народов. Люди множились и требовали всё большего и большего простора. Отношения соседей приняли характер враждебный. Завоевательный дух дал смешению племён форму наслоения, в которой одно сделалось лицом подчинённым, а другое властительным, как мы это замечаем у Вандалов и у Болгар Приволжских: слабые семьи, несогласные на повиновение или рабство, были выгнаны из своих прежних жилищ.

Так, старые Китайские памятники свидетельствуют, что по случаю раздоров и ослабления Великих Юсти (Массагеты, их же очевидно Китайцы называют и Великими Ванами) между ними поселились чуждые им Као-та и Тухо-ло и взяли над ними власть и силу. Это объясняет все загадки истории Гуннской. Так, с другой стороны, мы видим, что Бэолги, долго терпев внутри страны, ими занятой, Менапиев и Моринов, наконец вытеснили их и заставили удалиться вверх по течению Рейна, где они мало-помалу были уничтожены или поглощены массой Кельтских и Германских народов; но вероятно, от них (если не от Варинов) остались по Рейну названия урочищ и речек: Вышница, Рейница, Сырница и тому подобные.

В эту вторую эпоху начали составляться союзы или, лучше сказать, скопления семей, близких друг к другу по внутреннему родству духа и наружному родству языка и физиономии. Германец нажимал на Славянина более чем на брата своего: Германца. Финн-Туранец налегал своею силой скорее на чуждый ему Иран, чем на своих единоплеменников. Побеждённые малочисленные семьи, встречая сперва случайно, или отыскав с намерением другие семьи, с которыми можно было им говорить и думать заодно, становились твёрдой ногой на новых густонаселённых жилищах. Стихии разделились бо́льшими массами, и борьба придала бо́льшие размеры. Но семьи, отрезанные случайностью первоначальных жилищ от своей родни, погибли или покорились.

Очевидно, что для побеждённых и бегущих выбор нового жилища не был свободным. Они должны были довольствоваться всем, что только оставалось от трапезы победителя; но опыт веков доказал нам, как мало человек склонен полагать добровольный предел своим завоеваниям и как жажда стяжания растёт с каждым успехом; наученные историей и знанием мира современного, мы можем смело утвердить, что и в старину победитель только того не брал, чего взять не мог, или в чём не находил никакой пользы для себя. От этого, видя племя, живущее в непроходимых тенях или на неприступных скалах, между тем как у него перед глазами расстилаются широкие равнины с богатством лугов, лесов и полей, мы говорим: это народ побеждённый, искавший спасения, а не приволья.

Нашествие Финно-Турецких Венгров-Мадьяр на Славянские земли представляет нам самое ясное приложение сказанного правила. Венгры не уничтожили и не поработили Славян. Они выдавили их изо всей прекрасной равнины Придунайской в ущелья Карпат, где и теперь живут Хорваты, Русняки, Горалы и Словаки. То, что̀ совершилось в поздние времена и на малом пространстве Венгрии, было повторением происшествий, случившихся в доисторические времена на всём пространстве средней Европы и Северной Италии. Простой взгляд на карту древнего мира послужит достаточным доказательством этой истины. На самом крайнем Западе, отличаясь от Кельтов обычаями, языком и характером, живут Вендские племена (Венды, Анты, Унилы, Менапии, Морины. Нантуаты, Верагры, Сербы). Тут была земля болот, лесов и рек, земля нерадостная и незаманчивая для Кельтов; но войны революции и борьба Вандеи со всеми силами вскипевшей Франции, доказали, как надёжно было убежище старых Славян. На Юге те же племена (Гориты, Лузаты, Руссы и пр.) в своём Пригорье (Perigord), Погорье (Bigorre), Когорье (Cahors). Кологорье (Calagorris) и Загорье (Sigurris), в своих диких твердынях Пиренейских, нашли спасение от натиска Кельтского, между тем как отступающие Иверцы охотно отдавали им бесплодные скалы и присоединялись к главной массе иверского народа, населяющего весь простор Гишпанского полуострова. Ближе к Востоку, болота Ронского устья с островами Piplas и Blascon или Lecate (Поплесее и Блескун) и снежные Альпы Савои и Пьемонта долго охраняли свободу Венетов Лигурийских, Лузиев (Lysii), Залузиев (Silysii), Залесья (Salasii), Нантуатов, Верагров и других, от насилия воинственных соседей. Долго Антиум (город Антов, нынешняя Генуя) цвёл торговлей и своебытностью народной, между тем как бо́льшая часть берегов Родана (Эридана) и беззащитная сторона западная уже перешли во власть Галлов, оставив нам только в старом имени города Арль (Thelina,долина), в Виндалиуме и Виенне Аллоброгов, в реках Еридан, Скорас или Прыгун (Isère) и пр. память о прежних жителях. Точно то же скажу я обо всём хребте Альпийском, на котором Славяне – Венды Великие (Vindelici), Краинцы (Carni) и прочие противились нажиму Германии, упираясь на южную свой братию и связывая беспрерывной цепью Венетов Лигурии и Адриатики. В горы Богемские, на скаты Альп Баварских и Паннонских удалились и Боии (кажется, семья смешанная), вытесненные из Галлии чистыми Галлами. Ещё далее, через всю Хорватию и Венгрию, через всё прибережье Днепра (Бористен, Березина или лучше Берестен), по Эридану (Висле), по Танаису (Двине), Вудины, Ляхи, Залиги, Венды Великие (иначе Васци или Велетабы, вящие или величавые) и Венды Поморские держались бодро и вольно против нападения западных Германцев и восточных Скифов, находя защиту и спасение в крутизне гор или в непроходимости болот, как в наш век Симинолы Флоридские, бесполезно осаждаемые оружием, золотом, просвещением и собаками Американцев. Южные берега Вендского Блата, которые недавно ещё были перерезаны цепью озёр, связанных между собой глубокими топями, представляют нам опять целый ряд имён урочищ, городов, рек и земель Славянских до самых Менапиев и Моринов, которых мы видели в союзе Вендов Прилуарских и которых опять находим в болотах Рейнского устья между враждебными Бэолгами. Взгляните пристально на этот ряд земель, которые как будто не созданы для человеческого жилья, вспомните Венгрию и поймите судьбу всего племени.

Тут, в ущельях неприступных, выстроили они новый город Ретсун 67 (Разен или Ражен от ражий) и долго ещё боролись против исполинского могущества Рима, составляя с Венетами гордый союз. Трудно поверить, чтобы непобедимые Венды им уступили землю поневоле; ещё труднее, чтобы Разены, пробившись сквозь всю силу Кельтов, искали новой войны, а не гостеприимства племени родного. Этим вопрос едва ли не разрешается удовлетворительно.

Те же самые правила, простые и согласные с логикой человеческих инстинктов, помогают нам в объяснении тёмного вопроса исторического: кто были Этруски? Давно уже все убеждены в том, что не одна стихия входила в состав Этрурского народа и что Тиррены Мало-Азийские, принёсшие в Италию зародыш просвещения художественного, не были одно и то же с Тусками, пришедшими с Севера, вероятно, теми же Тевтанами или Тевтонами, которых мы находим около теперешнего Ливорна, и которых древние писатели по ошибке называли Греческой колонией. Признавая Этрусков за смешанное племя, мы не находим ни в Тирренском, ни в Тусском начале объяснения имени Разена и многих особенностей в развитии народа. Остатков языка Этрусского у нас слишком мало, чтобы нам положиться на их совершенно произвольное толкование и делать из него шаткие выводы; но нельзя не признаться, что бо́льшая часть названий местных и городских приводит нас к догадке о третьей и главной стихии, вошедшей в состав Этрурии, именно о стихии Славянской. Города: Антиум, в котором отзывается имя Антов, Клузиум (ключ, напоминающий Ключ Иллирийский), Кортона или Гортина, Пepyзия (Порушье), Ангара, (Угарье), Кластидеум иначе Кластициум (Клястицы), Спина (ныне Dorso di Spina): реки Арнус (Ярный), Цецина (Течень), озеро Клузина (Ключино) и многие другие имена чисто Славянские. Но очевидно, этих примет слишком мало. Обратим внимание на другие два обстоятельства, которые гораздо важнее:

1. никогда в самое цветущее время своего величия, во время своей предприимчивости военной, Радены не нападали на Венетов;

2. когда Кельты и Римляне разрушили некогда сильный и богатый союз городов Этрурских, те из Разен, которые предпочли свободу в стране бедной рабству и приволью Этрурском, пробились сквозь землю Галлов Цизальнинских и нашли убежище у Вендов Великих (Vindelici).

Племена звероловов и пастухов склонны к миграциям; земледельцы нелегко меняют места жительства. – Примеры: Кельты, Германцы и Славяне

Мы видели, какие жилища предоставляются от победителей изгнанным народам: нам также легко понять, какие народы охотнее удаляются от насилия чужеземного. Пастух и зверолов не дорожат своей родиной. Почва не улучшена их трудами, лесные чащобы не созданы неутомимой борьбой с природой. Нет у них ни сёл, ни городов торговых; нет, наконец, никаких цепей, связующих человека с землёй, на которой он родился и жил. Когда наступают враждебные племена, пастух и зверолов сражаются, и в случае поражения охотно бегут в другие края, им везде хорошо, где только есть простор, да луг для пастбища, да лес для добычи. Если нет у них в соседстве пустыни готовой, они сами сделаются завоевателями и создадут пустыню.

Так перед Скифами бегут Кимвры, иные на Юг, через приморье Эвксинское и низкие уступы западного Кавказа, Имеретию, Гуриель и Лазику, в Малую Азию, которую они опустошают: другие – на запад, через теперешнюю Польшу, северную Германию, где Кимврический полуостров свидетельствует об их странствовании, и через северную Галлию в острова Британские, на которых имя Кумри до сих пор обозначает до-Римского старожила. Точно также перед натиском Чингисовых Монголов поднимаются все волны Финские и Турецкие и затопляют на время страну, которой Бог судил быть царством Русским.

Участь народа земледельческого совсем иная. Приходит время, когда просвещение общественное соединяет его в массу крепкую и ненарушимую. Об него разбивается завоевательный натиск дикаря кочевого, и удачный отпор мало-помалу расширяет вечно угрожаемый границы. Такова судьба России и Китая, которые мирной сохой победили мечи соседних племён. Но эта сила проявляется не рано. В начале обществ, землепашцы домостроители, сохраняя ещё простоту быта патриархального и не слившись в формы сильных и вековых государств, легко делаются добычей воинственных звероловов или пастухов. Утомлённые борьбой с племенами, вечно готовыми к разбою и войне, и в то же время привязанные к земле своей неразрывными узами привычки и труда, они меняют прежнюю свободу на смиренную подчинённость или на безусловное рабство. Победители дорожат ими как слугами кроткими и трудолюбивыми, как чем-то средним между человеком и полезным животным. Им препоручает воин соху, которую он презирает, и домашнюю работу, к которой он не способен. Побеждённого же воина, если он не убежал от побоища, предают смерти, как недостойного свободы и не способного к рабству.

Когда мы вспомним, что все слова касающиеся домохозяйства и земледелия, приняты Германцами от Славян и что Божия Иллирия и Паннотя кормили Грецию хлебами своими в голодное время гораздо прежде P.X., нам понятен будет стародавний характер Славян. Когда мы вспомним распространение племени Вендов по всей средней Европе до Атлантического моря, мы не станем удивляться тому, что имя Серба или Славянина сделалось во всех наречиях Европы однозначным с именем раба (servus, sclavus и т. д.), или имя Венд – с названием приписного к земле Вандала. Это можно уже угадать а priori, и в подтверждение моего мнения, самый древний портрет Славянина встречается в группе Ниобы, в дядьке-рабе.

Но, как я уже сказал, не все согласны променять свободу, купленную кровью, на спокойное уничижение рабства: многие оставляют поля, дома и родину и бегут в горы и болота, где они являются ожесточёнными, почти непобедимыми, бойцами. Это люди избранные, это лучший цвет побеждённого племени. Оттого-то горные народы Лигурии, Винделикии и Иллирии так долго утомляли упрямство завоевателей Рима, между тем как их же братия, Славяне, давно продавались на всех торгах Европы, или пахали землю для Кельта, Германца или Эллино-Римлянина. Точно также Кумри несколько веков защищали свою независимость в Кориваллисе и Кумберланде (земля Кумри) против Саксонцев и Норманцев и сохранили свою народность в Валлисе и Шотландском загорье.

Нет сомнения, что бывали случаи, когда победители, побеждённые в свою очередь восстанием старожилов или новым нашествием, были также принуждены искать убежища в неприступности горных ущелий, как, например, Ногаи в Кавказе; но эти случаи гораздо реже встречаются в истории и никогда не могут объяснить население длинного хребта или длинной полосы болот.

Я уверен, что, сообразив всё сказанное мною и поверив оное при свете простого человеческого разума, никому не придёт в голову вообразить, что Венд-Славянин пришёл в Европу после Германца и Кельта, и что он перепрыгивал с горки на горку, от Иллирии до Пиренеев, как сайга Альпийская, или как чибис перелетал с болотца на болотце, от Прусского поморья до низовья устья Луарского. Я знаю, что мнение, что Славяне, коренные старожилы всей Европы, градостроители и землепашцы, вытеснены были или порабощены Кельтами и Германцами-завоевателями, покажется слишком новым и поэтому очень странным. Я знаю и то, что наше Русское смирение не легко поверить системе Русской и что учёность Запада не охотно примет учение, выдуманное не им самим. Но что́ делать? Придётся поверить и принять не нынче, так завтра. Нельзя же долго верить, что последние переселенцы из Азии, Венды, пробирались между народами чуждыми по мхам горным и топям низовым из бескорыстной любви к камням и болотам. Нельзя и тому верить, что Венды – не Славяне, что Антаиб и Бантаиб Немцев – не земля Славянская, что Анты и Венды Маврикия – не Славяне, что Венды Иллирийские – не Славяне и что вся эта цепь городов, областей, рек и озёр, носящая имя Вендов и начинающаяся из бесспорно Славянской Венетии, не доказывает Славянского населения. Можно бы было против моего мнения предложить другую догадку, довольно, вероятную на первый взгляд: это то, что Венеды-мореходцы забросили свои колонии далеко на Запад от восточной родины своей. Но эта догадка не выдержит строгого разбора. Ею не объясняется ни жительство Вендов по всему хребту Альпийскому, ни присутствие следов Славянства в средиземьях Кельтском и Германском, ни показания древних писателей о том, что Венеты суть gens omnium longe antiquissima 68, ни общее употребление слов Серб, Склаб и Вандал в смысле приписного к земле или раба. Одно мнение уцелеет, потому что одно согласно с истиной человеческой и с обычным ходом народных судеб.

Применение открываемых в Европе законов переселения народов к Китаю и Индии

Приложение тех же критических правил, с помощью которых мы могли привести в ясную и простую систему стародавнюю историю средней Европы, поможет другим изыскателям открыть истину касательно древней Индии, Китая, Тибета; и земель, по которым кочуют Эскимосы или Чукчи. Бо́льшая часть старых систем, созданных книжными отшельниками и мелочной кропотливостью, исчезнут и забудутся.

Таким образом, старожилов Китайских придётся искать не в Китайцах, а в дикарях Miao-ce. Это, очень ясно видно из самых древних преданий, где уже Miao представлены как непокорные и варварские жители горных хребтов, отвергающие благодеяние просвещения. Так в Индии признать надобно будет за автохтонов не то племя, которое принесло с собой сокровища мысли и зародыши богатой литературы Санскритской, но этот ряд изгнанников, которые населяют вершину Гаутов от самых равнин Северного Индустана до мыса Коморинского и отличаются языком, нравами и наружностью от обитателей долин. Гонды, Канды, Колы, Суры, Бгиндервары, Бгилы, Нугары, Нулинды, Барбары, Савары, Ерулары, Тудасы – народы малочисленные, почти не известные западным колонистам, но бесспорно принадлежащие к одной и той же семье, и поэтому составляющие значительную массу людей, кои не могли проникнуть так глубоко на Юг по дикому хребту гор, довольствуясь безводными вершинами и не распространяя своей власти на роскошное приволье береговых скатов. Очевидно, в них находим мы старожилов до-Гангесского полуострова. Иные путешественники думали видеть в них признаки Тибетского происхождения, другие замечают сходство с народами племени чёрного, вероятно Африканского. Судя по преданиям, сохранившимся в поэмах героического века Индии, можно предположить, что завоеватели северные, в продолжение борьбы своей с южными Шиваитами (Кушитами), находили союзников в коренных туземцах, и что поэтому горные жители должны иметь бо́льшее сродство с племенем жёлтым, чем с чёрными пришельцами 69. Если же курчавые и чернолицые народы встречаются между ними, то это исключение легко объясняется позднейшим бегством побеждённых Кушитов, искавших также убежища в ущельях, слабо занятых остатками утеснённого жёлтого племени. Много ещё нужно исследований, чтобы привести в ясность все тёмные части древности Индостанской; но теперь уже можно убедиться в следующих истинах. Народ северный, принадлежащий к ветви Иранской, не оставил никаких памятников зодчества. Это в характере Иранцев. Они не могли сделаться строителями на Юге, если бы не встретили народа, у которого зодчество было уже совершенствовано. Троглодитство храмов не согласно с характером явного светопоклонения, из которого возник Брахманизм. Деспотизм священного класса не может объяснить существования громадных храмов и пещер, во-первых потому, что он не восходит в глубокую древность, ибо его начало означено поздним мифом о Парасу-Раме, 8-м аватаре 70 Вишну; во-вторых, потому, что деспотизм Брахманов не мог принять направления, противного духу древней веры; в-третьих, потому, что Брахманы до сих пор гнушаются этими остатками забытой старины. Народ, принёсший с собой зародыш Брахманизма, шёл с Северо-запада, от Пенджаба; народ, принёсший с собой зодчество не в младенческом возрасте, но в высоком развитии, пришёл с Запада и обозначил свои первые шаги подземными храмами на островах. Между двумя племенами происходила долгая и упрямая борьба, кончившаяся победой северных пришельцев и воспетая в поэмах о Чандра-Раме. Победа имела последствием преобладание Брахманов, смешение стихий просвещения Иранского и Кушитского и смешение племён, от которого жители Индии приняли наружность, совершенно сходную с Мулатом, и именно с Мулатом при смешении двух белолицых поколений с одним чёрным. Такова средняя мера Индии; но в северной части её преобладание белой стихии сильнее, а в южной является физиономия Мулата при равном смешении поколений чёрного и белого. Горные же жители Гаутов, за исключением небольшого остатка чёрного племени, заброшенного в Гауты или даже отогнанного случайностями войны в за-Гангесский хребет, не принадлежат ни к Иранцам, с которыми они не сочувствуют, ни к Кушитам, которых святилища им чужды. Они суть явный остаток первоначальных туземцев жёлтого племени, загнанный в горы колонией Кушитской и поэтому вступивший в союз с Иранцами против своих притеснителей, т. е. владельцев южной Индии, в героическую эпоху Рамы-завоевателя. Данные, которые уже известны всему учёному миру, должны были давно привести к этим простым заключениям; но несчастная страсть к системам априористическим и детский вопрос: «как могла Африка заехать в Индию?» заставляли до сих пор строить целый ряд нелепых гипотез назло всем фактам и всем законам критики исторической. Скоро придёт время, когда над этими учёными и мёртвыми системами будут смеяться; как мы смеёмся теперь над полу-учёными догадками, любимым грехом писателей Средних Веков. И тогда даже книжники не будут стыдиться признавать за правду то, что так ярко бросается в глаза беспристрастному искателю правды человеческой, не считающему за обязанность быть исключительно грамматиком или мифологом, но позволяющему себе смотреть на людей, как их Бог создал, т. е. в общности их физиономии умственной и физической.

Может быть, найдутся люди, которые, признав первоначальное жёлтое население Индии и развитие двух просвещений разносторонних захотят, для избежания заморских Кушитов, привязать две системы религиозного и умственного развития к двум системам рек, именно Брахманизм мыслящий – к Гангесу, и Шиваизм строительный – к Индусу, так как действительно Кашмир представляет довольно много пещер: то для устранения искушения прибавлю несколько слов. И эта догадка неудовлетворительна. Пенджаб на Индусе считается родиной Брахманизма в преданиях. Кашмирские храмы, кажется, не принадлежат к глубокой древности. Между Кашмиром и Бомбеем нет памятников, обозначающих движение народа строительного, Индия древняя делилась по своему характеру не на западную и восточную, а на северную и южную, которых примерными границами были Нербудда и Маганадди. Это ясно из всех преданий и древних поэм. Наконец (и это всего важнее) движение к Индусу не объясняет ни островного положения древнейших храмов, ни Мулатской наружности Индийцев: ибо белое племя, смешавшись с белым или даже с жёлтым, производит чёрное только изредка в кабинетах учёных, а никогда на Божием свете. Если бы, однако же, пещеры при-Индусских и оказались древнее, чем нам кажутся, то гидравлические работы, о которых хранится память в долине Кашмирской, предания о западном происхождении Афганов и имя Куша-двина (земля Куша 71), должны будут навести на мысль, что смелая колония Кушитов, поднявшись по Индусу на Северо-восток, составляла несколько времени полу-Африканский оазис в земле, по которой Иранцы шли с Северо-запада на Юг и Юго-восток.

Характер переселения народов в степных пространствах

Легко отыскивать первоначальных жителей земель, в которых природа приготовила для побеждённых надёжные убежища; но по этому самому трудно воскрешать летописи беззащитных степей, а в особенности степей неудобных для землепашества. На них, как на море, нет следов человеческих. Завоеватель кочует по ним свободно, старожил отходит в даль; вешнею травой зарастает осеннее побоище, и все признаки старины пропадают безвозвратно. Историю степей, как историю морей, приходится угадывать по виду и населению окраин и берегов.

Оттого-то смешно допрашивать Киргизскую землю или наше междуречье Волги и Днепра об их коренных поселенцах. Вероятно, Киргизы не имеют ничего общего с Массагетами (Геты Великие, иначе Ваны Великие, или Юей-ти Великие, Та-юей-ти, по Китайцам, соседи и родня Азам южным и Азам северным) и, без всякого спора, между Днепром и Волгой нельзя подсмотреть ни малейшего следа кочевых Скифов Геродотовых или древнейших Киммерийцев. Точно также, почти всё пространство Сибири, за исключением горных областей, несколько раз переменяло владельцев своих, хотя можно утвердительно сказать, что они всегда принадлежали к жёлтому племени, до Русского завоевания.

Поэтому нужна величайшая осторожность при исследовании старины степной. Почти за общие правила можно принять: 1-е, что во время движения народов жители степей чаще переменялись, чем жители стран лесистых или разрезанных горными цепями; 2-е, что изменение это было полнее. Весьма подозрительно постоянство в названии больших равнин и их кочевого населения. Оно едва ли не всегда указывает на ошибочное мнение писателей, переносивших на новых пришельцев имена, знакомые им из преданий прежнего времени, или на полу-учёность, бессмысленно повторявшую слова географов древнейших с намерением похвастаться знанием источников письменных, или на неизвестность названий многих рек и урочищ, заставлявшую верить неизменности самих народов.

Когда Скифы исчезают из списка племён Европейских, историки сами признаются, что их уже давно не было, и что они были вытеснены восточными Аланами и западными Гетами и Даками. Точно также имя Гетов Великих на Востоке очевидно переживает их существование и обозначает новых поселенцев старого Массагетского гнезда. Впрочем, кажется, не всё племя откочевало, а часть его ещё продолжала жить под именем Саков (Да-hia) около двух главных притоков Арала. Ещё большим ошибкам можно подвергнуться, следуя указаниям восточных писателей, в особенности Китайцев. Вековая твёрдость учреждений империи и привычка к неизменным постановлениям, приобретённая народом, часто мешает учёным Китайцам верить переворотам, случавшимся в странах менее образованных, и от этого они охотно называют переменой имён то, что́ было действительно переменой целых племён. Например, показание о поочерёдном преобладании и Славян, и Сарматов выражается у них следующим образом: «За царством А-ман (Армения) живут Сипин, которых земля в позднейшее время приняла имя Лай-вей-куе (Лазика? или Малая Азия, от имени города Лаодикия?). На Север от них область великих Азов (Сарматов, ныне Осетов), ограниченная с западной стороны болотами непроходимыми (Заднепровья?), а с северной морем Северным. В старину назывались они Ан-тсаи (Анты). Во время второй династии Хан они себя назвали А-лан-на (Аланы), при вторых Вей – Фе-су (Фир-си? Ага-Фирси?), и также Вен-на-ша (бесспорно Венеты)». До́лжно, однако же, заметить и то, что Китайцы, по особенному уважению к учёным заслугам, почти никогда не признают ошибок в писателях древних и что, узнав настоящее имя народа, искажённое в первоначальных описаниях, они выдумывают перерождение племени, чтобы оправдать старое своё правописание. Так, например, они говорят: «Ие-фа происходит от Юей-ти», когда это очевидно одно и то же имя, т. е. то самое, которое Грекам известно в форме Геты. Вей-тси сам говорил с людьми этого поколения и слышал от них, что они себя называют Иефиан. Аны, ане, аннен, ание – весьма обыкновенное окончание множественного у народов Индо-Германских, к которым без всякого сомнения, принадлежали Геты. Да-гиа, Саки и Массагеты восточные, точно так же как Геты, Даки и Саки Придунайские. Те, которым покажется мнение моё насчёт Европейских Гетов и Даков сомнительным, могут съездить в Рим и посмотреть на Траянов столб.

С другой стороны, степные области, мало сохраняются следы старины глубокой, представляют исследователю ту выгоду, что кочевой характер их жителей спасал побеждённых от смеси с завоевателями и победителей от смеси с рабами. Племя ещё чистое, вступив в простор степей, могло сохранять свою чистоту на многие века. В этом отношении есть сходство между влиянием крутых хребтов и огромных равнин.

Таковые общие правила, выведенные из характера местностей и действия их на характеры народов; они так ясны, что примеров не нужно для доказательства. Но в то же время не должно забывать, что исключения возможны и что продолжительные войны и частые переходы народов могут ввести стихии смешанные в население степей, точно так же как и в население гор.

Очевидно, междуречье Евфрата и Тигра и цепь Альпийская от самого ската Генуэзского до границ Стирии и Крайны не представляют уже надёжных указаний для древности. То же самое скажем о южной России и о целях, рассекающих Малую Азию; но обыкновенно, что когда наступает время смешения, то горцы более сохраняют в правах и языке остатков старины, чем жители степные. Одни подвижнее и легче уходят от иноземцев, другие упорнее и крепче сохраняют свою личность.

Третья эпоха в жизни древних племён: эпоха внутреннего брожения – Разнообразие его стихий и законов

После двух эпох расселений черезполосного и мирного, и переселения воинственного, перемешавшего стихии или сплотившего их в крепкие массы, эпох, представивших нам сперва смешение иных семей, а потом почти всеобщий факт наслоения, наступает время беспрестанных брожений и новых органических явлений в жизни народов. Прежние законы продолжают действовать, но к ним присоединяются новые законы и новые силы, живые и многосторонние, которых действия a priori оценивать и рассчитывать почти невозможно. Умственные способности, упрямство племенного характера, вдохновение славы, тёплая вера, привычка к общественному быту и государственному устройству, все страсти, словом всё то, в чём состоит личность человека и народа, перемешивается и сливается в неуловимом волнении, которого не может проследить история, но которого результаты переменяют вид мира и весьма часто разногласят с выводами из начал чисто вещественных.

Критика никогда не принимает в соображение разнообразия человеческих данных. Учёному, привыкшему к труду над мёртвой буквой, над грубым фактом, записанным у какого-нибудь летописца или вырезанным на каком-нибудь памятнике, недоступны все эти тайны внутренней жизни духовной. В общем мнении историков-исследователей преобладает какой-то материализм, принимающий в расчёт силу, число, власть и больше ничего. Впрочем, всякий народ для них одно и то же, что и другой народ, т. е. бесхарактерное скопление людей-цифр, подлежащее вечному арифметическому закону, или масса, повинующаяся вечным правилам механики. Так и должно быть для книжных отшельников; но для людей, беспристрастно изучающих современное человечество, так быть не должно. Новые точки зрения, утверждённые в предшествующих замечаниях, и беспристрастный взгляд на быт людской дадут науке новое направление и ясный смысл.

Факты забываются, но страсти и инстинкты прошедшего упорно хранятся народами

Люди скоро забывают прошедшее, т. е. факты и их подробности, но упорно и долго держат в памяти главные очерки старины, облекая их иногда в мифический покров, а ещё долее и ещё упорнее держат они в душе своей следы страстей, волновавших предков их в века прожитые и забытые. Не умирают ни хорошие, ни дурные зародыши, закинутые прошлой жизнью. Французский дворянин, еле знающий грамоту и конечно чуждый всякому историческому знанию, называл простолюдина vilain, презирал roturier, как творение низшее. Злое семя, брошенное завоевательным характером Франков, давало злые плоды ещё через тысячу двести лет.

Мне случилось разговаривать в Швейцарии с образованным Шотландцем, Пуританином, весьма равнодушным ко всем формам вероисповедания. Разговор коснулся возможного сближения Реформатства и Восточной церкви. После долгого спора, в котором я доказывал, что такое сближение не было бы противно характеру церкви Греческой, Шотландец всплеснул руками и вскрикнул: «Ах, если бы это было, Папа лопнул бы со злости!» Вот народная память старины. Впрочем, все те, которые знают Англичан-старообрядцев, могли сделать такие замечания на счёт их глубокой ненависти к Ирландии.

Народы завоевательные сохраняют в своём характере гордость и исключительность; народы земледельческие чужды аристократического духа и восприимчивы к чужому, оттого способны к перерождению. Пример: Славяне сравнительно с некоторыми другими народами. – Значение этого закона для объяснения истории Славян

Народы завоевательные, по первоначальному своему характеру, сохраняют навсегда чувство гордости личной и презрение не только ко всему побеждённому, но и ко всему чуждому. Таков Монгол, таков был Кельт, таков Турок. Это чувство презрения к чужому долго сохраняет народность их. Победители, они угнетают порабощённых и не смешиваются с ними; побеждённые, они упорно противятся влиянию победителей и хранят в душе инстинкты, зарождённые в них веками старинной славы.

Может быть, этим объясняется сила народности в племенах Скифских, т. е. Финно-Тибетских. Впрочем, простор степей и кочевая жизнь также способствует к сохранению их родового характера.

Народы земледельческие ближе к общечеловеческим началам. На них не действовало гордое волшебство победы; они не видели у ног своих поверженных врагов, обращённых в рабство законом меча, и не привыкли считать себя выше своих братьев, других людей. От этого они восприимчивее ко всему чуждому. Им недоступно чувство аристократического презрения к другим племенам, но всё человеческое находит в них созвучие и сочувствие.

Германец во всех странах света сохраняет мечту своего благородного происхождения и живёт между иноземцами в гордом одиночестве; но этот характер ещё более, развился в Германце за-Рейнском. Готф-Гишпанец и Норман-Англичанин могут считаться совершенными представителями родового тщеславия. Ни один Англичанин не знает наречий Кельтических, а Англия (с Шотландией и Ирландией) считает почти равное число Кельтов-Кумриев и Саксо-Норманцев. Ни один Американец в Соединённых Штатах или в южных старо-Гишпанских владениях не говорит языком краснокожих; а между тем они везде, а особенно на Юге, находятся в беспрерывном соприкосновении. Мадьяр и Немец Венгерский почти никогда не говорят языком своих угнетённых одноземцев, Словаков, и даже флегматический толстяк болот Голландии смотрит в своих колониях на туземцев, как на племя созданное Богом для служения и рабства, как человекообразного скота, а не человека.

Для нас, старых Славян, мирных тружеников земли, такая гордость непонятна. Словак почти всегда говорит свободно по-мадьярски и по-немецки. Русский смотрит на все народы, замежёванные в бесконечные границы Северного царства, как на братьев своих, и даже Сибиряки на своих вечерних беседах часто употребляют язык кочевых соседей своих, Якутов и Бурят. Лихой казак Кавказа берёт жену из аула Чеченского крестьянина, женится на Татарке или Мордовке, и Россию называет своею славой и радостью правнука Негра Ганнибала, тогда как свободолюбивые проповедники равенства в Америке отказали бы ему в праве гражданства и даже брака на белолицей дочери прачки Немецкой или Английского мясника. Я знаю, что нашим западным соседям смирение наше кажется унижением; я знаю, что даже многие из моих соотечественников желали бы видеть в нас начала аристократические и родовую гордость Германскую, надеясь найти в них защиту от влияния иноземного и будущее развитие гражданской свободы (на манер Английский) и проч. и проч. Но чуждая стихия не срастётся с духовным складом Славянским. Мы будем, как всегда и были демократами между прочих семей Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное. Законы могут создать у нас на время родовое дворянство, может быть и родовое боярство, могут учредить у нас майоратства и право семейного первородства; ложное направление народности в литературе может раздувать в нас слабую искру гордости и вселять безумную мечту первенства нашего перед нашею братией, сыновьями той же великой семьи. Всё это возможно. Но невозможно в нас вселить то чувство, тот лад и строй души, из которого развиваются майоратство и аристократия, и родовое чванство, и презрение к людям и народам. Это невозможно, этого не будет. Грядущее покажет, кому предоставлено встать впереди всеобщего движения; но если есть какая-нибудь истина в братстве человеческом, если чувство любви и правды и добра не призрак, а сила живая и не умирающая: зародыш будущей жизни мировой – не Германец, аристократ и завоеватель, а Славянин, труженик и разночинец, призывается к плодотворному подвигу и великому служению.

Но самая способность сочувствовать всем видам человеческого развития, принимать впечатления внешние и сливаться с жизнью иноплеменников лишает земледельца упорного характера личности, неизменно сохраняющей свои первоначальные черты. Борьба их против стихии менее уступчивой и менее гибкой кончается почти всегда уступкой врождённых, коренных стихий. Тот, кто охотно говорит на языке чужом, охотно забывает свой собственный язык. Тот, кто принял язык чужой, принял в себя волшебную силу чужой мысли, воплотившейся в звуки: он отдал душу свой под вечную опеку; он заковал её в невидимую, но не расторгаемую цепь; он схоронил всю свой старую жизнь, нравственную, умственную и бытовую.

Из этого можно заключить о нелепости системы, заставляющей теперешнее Славянство возникнуть из перерождения Германца, Финна или Турка в Славянина. Я уже упомянул о ней, как противной всем известным фактам и всему свидетельству современного мира: ясно, что она точно также противна априористическим выводам здравой критики исторической. Ещё раз должен я напомнить, что весь Северо-восток Германии до Эльбы был Славянский на памяти человеческой, что завоевание Германское не могло быть и, как известно не было истреблением народа, но порабощением его; а между тем, где же следы Славянства? Их почти нет. Не прошло ещё ста лет тому, как в земле Староградской (Altenburg) складывали песни Славянские, а теперь и учёные тамошние не в состоянии их понять. Всё народонаселение переродилось, и теперь не верилось бы Славянству всего края, если бы память о нём не была так свежа. А этот край – целая треть Германии и более. Где следы Славянства в земле Венетской на Западе Адриатического моря? Урочища хранят старые имена. Труп гордой Венеции своим именем свидетельствует о Славянском грунте, на котором она выросла: но живых остатков старожилов не ищите. Государство Чехов, оспаривавшее первенство у Австрии и долго сохранявшее своё правление по воле, старине и обычаю, до половины онемечилось и спасается теперь и только случайным пробуждением Славянского духа. Босняцкие родичи или бояре хвалятся тем, что они-то и есть настоящие Турки. Молдавия и Валахия говорят каким-то наречием, похожим на Романский, между тем как все имена местные и особенно церковно-служебный язык показывают древнее преобладание Славянской стихии. Между тем, Финн, Татарин и Немец на земле Русской хранят свой быт, свою физиономию и свой язык. Вот факты ясные и согласные с теорией.

Отныне вперёд смешно и нелепо будет говорить о переливе чужого племени в Славянскую форму; и когда будущий критик найдёт следы Славянства ясные в именах урочищ, рек, городов и прочем, в странах, не представляющих других Славянских примет, он не позволит себе пустого вопроса; «Как могли они переродиться?» Они переродились в Вандее, как в восточной Ломбардии; они переродились в Этрурии, как в Альтенбурге, в Провансе, как в Саксонии и Брауншвейге. Они переродились потому, что таков их характер плебейский, труженический, чисто человеческий, готовый ко всякому развитию, способный воспринять всякую форму, но не охваченный ещё резкой чертой личности неизменной.

Племя земледельческое, отказавшись от своей народности для народности племени завоевательного, имеет со своей стороны на него влияние. Пример: онемеченные Славяне и др.

Из того, что народ земледельческий легко принимает весь образ своих завоевателей и уступает им отличительные черты собственного быта, не должно думать, чтобы дух народный погибал без следа. Этот след тёмен и неусмотрим в подробностях. Нет фактов отдельных, из которых бы можно воскресить старину; но действительно не всё исчезло без пользы для мира. Человек, увлечённый силой мысли чужой или энергией чужого направления, не вполне ещё теряет свою собственную деятельность. Чужая мысль, им воспринятая и переделанная, получает новые оттенки, зависящие от его личности. Лад мысли собственной сливается с приобретённой; строй души сообщает новому употреблению сил её особенное направление, в котором примиряются склонности врождённые и страсти привитые. Для человечества проявляется лицо новое, которого деятельность часто приносит богатые и здоровые плоды.

Таков был Египет после эллинизации: он обогатил науку Неоплатонизмом, явлением полезным во многих отношениях. Таково смешение Голландских поселений с массой Английских колоний за Атлантическим океаном: от него многие штаты получили особенный характер, который до сих пор составляет едва ли не лучшую сторону Северо-Американской республики. Такова, наконец, вся северо-восточная Германия, именно та часть Германии, на которую Немцы глядят с благодарностью за прошедшие подвиги с надеждой на будущее. Вглядитесь в Пруссию, на Поморье Балтики, во всю страну до-Эльбскую. Узнаете ли вы направление аристократическое Германцев в демократизме Прусском? Узнаете ли вы Германское рыцарство в торговой Ганзе, которой вольные города владели морями и правили судьбой Дании и Швеции, так же, как в старину Славянские племена этого берегу несколько времени держали под своей строгой опекой воинственных Скандинавов (по признанию древних хроник и, между прочим, компилятора Саксона)? Узна́ете ли вы характер Германский в республиканском устройстве союзников древнего нашего Новгорода? В собственной Германии есть ли хоть что-нибудь похожее на это торжество мирных начал? Зато и теперь, когда Поморяне забыли, что они были отраслью семьи Славянской, у них ещё живёт Вендский дух труда и торговли. У них ещё немец южный учится тайнам просвещённого земледелия так же, как в старину Германец занимал от Славян все слова, касающиеся земледелия, и многие слова, принадлежавшие к домохозяйству. Вглядитесь в нынешнюю жизнь людей, и вы поймёте, почему Ганза была в дружбе с Псковом и Новгородом, почему пословица о Новгородском могуществе, гордо повторялась в городах Немецких, почему Любчане были милыми гостями в наших торговых столицах, а наши купцы были приняты в Любеке (Любиче), как братья родные. Вглядитесь в старину, и вам ясны будут прекрасные результаты Славянского, чисто человеческого начала, воспринятые завоевательным духом Германцев и согретого их деятельной энергией.

Возврат от современного к прошедшему представляет ещё следующий вывод. Чистых Германцев в Германии, за вычетом Славянской части, и Германцев вне Германии, по вероятному исчислению дружин Франкских, Готфских, Бургундских и или перешедших за Рейн, за Альпы и за море, невозможно насчитать более 75 миллионов. Чистых Славян в наше время более этого числа. Примем в соображение несчастное положение племён Славянских, выдержавших беспрестанные напоры Азии и купивших своею кровью спасение Европы от натиска Турок; Монголов и народов Скифских. Вспомним всю эту трагическую судьбу, эту страдальческую жизнь в России, Венгрии, Сербии и Иллирии, наконец, везде, где только есть Славяне современные; прибавим к расчёту, нашему земли бесспорно Славянские, сделавшиеся Немецкими или Итальянскими, и нам представится ясно и несомненно огромное числительное превосходство семьи Славянской над Германской и Кельтической в века глубокой древности. Все эти выводы, согласуясь с бесконечными следами Славянства на самых дальних краях Западной Европы, сливаются в один окончательный вывод, уже несколько раз повторенный мной. Да отчего же древние не говорят о старожилах Запада? Древнее, говоря о народе, всегда подразумевают правящую и державную касту. Кто станет говорить о рабах? Или лучше, древние беспрестанно говорят о них; но мы принимаем имя народа угнетённого за имя состояния, до которого он был унижен.

Стремление к свободе побуждает завоёванных перерождаться в народность победителей

Есть в душе человеческой неизгладимое чувство гордости, – гордости, которая призывает человека подниматься выше состояния, данного ему судьбой. Оно не равносильно во всех людях и во всех народах, но оно присутствует в каждом народе. Много надобно страданий и уничижения, чтобы усыпить надолго эту страсть в целом многочисленном сословии. К счастью человечества, примеры людей, которые, подобно Индийским Париям, безропотно носят тяжёлое иго презрения и рабства, весьма редки, и даже можно предположить, что кроме ложного направления чувства веры ничто не может дать такого ужасного результата. Народы же несколько образованные, приняв над собой власть чужую, насильственную, стараются или свергнуть её, или сравняться с победителями посредством сделок мирных и постепенных. К первому средству склоннее племена, имевшие резкую и неуклончивую личность, ко второму – племена, сохранившие первоначальную способность принимать всякую форму развития и всякое умственное направление.

Так Славяне Прусские онемечились, а всё полу-Финское крестьянство Остзейских наших губерний сохранило свою физиономию, нравы и язык по неспособности к принятию чужого образа или по предпочтению своебытной народности в рабстве – свободе, купленной подражанием угнетателям-врагам.

Условия перерождения народов: 1-е) нравственное обаяние, а не числительный перевес победителей; 2-е) возможность сближения, обусловленная сродством народностей и степенью общественного равенства побеждённых с победителями. Некоторые примеры, между прочим, из истории Англии

Очевидно, что, при перерождении народа или при поглощении его личности, числительное отношение победителей к побеждённым ничего не значит. Миллионы могут уступить тысячам свою умственную и нравственную жизнь, так же как они уступают им свою политическую и гражданскую свободу. Законам вещественным излишней важности приписывать не до́лжно.

Горсть Римлян завоевала Галлию и Иберию (Гишпанию), и скоро не осталось почти ни малейшего следа чисто Кельтского или Иберского, особенно в Юге Галлии и в Востоке Гишпании. Блеск просвещения, слава имени Римского, величие государственного устройства, одним словом всё, чем мог гордиться Римлянин, соединилось, чтобы заманить коренных жителей к подражанию своим новым властелинам. Полнейшее перерождение некоторых частей западных областей империи можно приписать с вероятностью характеру их населения. Иберец, как старожил мирный, вероятно представлял ту же способность подражания, как и Венд-Славянин, которого мы проследили от Альп Лигурийских до Пиренеев и Океана. Этим гораздо лучше объясняется высокая степень просвещения, до которого достигли восточная Гишпания и южная Галлия, чем всеми догадками известных мне писателей. Стихия Кельтская была весьма слаба на Юг от гор Оверни. Большая часть народа, т. е. весь класс тружеников, завоёванных Кельтами, говорил языком, близким к языку Италии, принадлежал к одной и той же отрасли человеческой семьи, сочувствовал с ладом Эллино-Римского ума и не дорожил народностью своею. Может быть, Кельт в самой Галлии был более чужд земле, на которой он жил, чем легионы Кесаря: бесспорно, он был более их чужд народной почве, на которой легло Кельтическое наслоение. Ни один наблюдатель, даже пристрастный, даже враждебный моему мнению, не отвергнет этого ясного факта: северная Галлия никогда не теряла вполне своей народности, южная сделалась совершенным продолжением Италии. Но этот факт совершенно согласен с прочими нашими историческими данными и с их общим выводом. Горная же Гишпания уцелела по свойству всех горных стран служить убежищем гонимым племенам.

Перерождение тем легче и тем полнее, чем ближе друг к другу характеры победителей и побеждённых. Пруссия и Поморье Славянское приняли все формы жизни Немецкой, а полу-Финское население Остзейских губерний борется упорно и без уступок против влияния Германии, поочерёдно представленной рыцарями, Данией и Швецией. Стихии Германские и Эллино-Римские легче сплавлялись друг с другом, чем с Кельтическим или вообще Азиатским началом. Таких истин доказывать не нужно: о них спор невозможен.

Но до́лжно вспомнить, что власть и сила недостаточны для перерождения племени побеждённого. Благородная гордость человека тогда только мирится с его повелителем, когда видит в нём существо, достойное власти. Победители просвещённые всегда находят подданных покорных и готовых променять предание своей грубой старины на новые примеры лучшей жизни. Так Запад Европы принимает весь быт Римский, между тем как Эллада и Восток, более просвещённые, чем самые Римляне, налагают свой умственную печать на своих завоевателей.

Впрочем, власть Римская была легка: она уничтожала самобытность государств и враждовала против политической свободы, но оставляла людям их свободу личную. Народ подчинённый, но не лишённый прав личных, охотнее переходит к нравам и обычаям преобладающего племени, чем тот, который обращён в состояние непосредственного вассальства; вассал – охотнее, чем приписной к земле; приписной к земле – охотнее, чем раб. Чем расстояние между подручником и властителем меньше, тем возможнее соперничество и соревнование, которое служит тайным двигателем подражания. Раб не может ни подражать, ни усовершенствоваться; ни даже желать усовершенствования: он может только ненавидеть и мстить за свою обиду, за свои страдания и за нарушение всякой человеческой правды в его лице.

Если бы в С. Доминго Негры были вольные, они приняли бы язык и обычай, и весь быт Французов. Это доказывается их теперешним обезьянничеством. Вырвавшись из рабства, они перерезали бы тех, которым стали бы поклоняться, если бы не носили так долго ярма, наложенного наглым насилием на беззащитную слабость. Всякая революция в себе предполагает предшествовавшее беззаконие. Взрыв страсти тем сильнее, чем ужаснее было иго, против которого она восстаёт. Преступление её и жестокость необходимо обусловлены преступлением и жестокостью власти, и нисколько не зависят от трудностей и опасности самой борьбы. Кровь лилась во всех концах Англии во время войны Карла I и Длинного Парламента; плахи свидетельствовали о мщении народном. Революция воцарилась во Франции без боя и без сопротивления, кроме Вандеи; а между тем убийства Сентябрьские, Лионские расстрелы, Нантские утопления и всякая подробность, всякий день, почти всякий час несчастных годов от 92 до 94 будут храниться в летописях человечества, как воспоминания ненавистные и отвратительные, и сама Франция будет ещё долго носить клеймо стыда за всё то, что она сделала, и за всё то, что она терпела. Я знаю, что законы до-революционные далеко не объясняют ужасов её; но закон – буква и слово мёртвое, а разгадка в жизненном обычае страны. Гордость презирающая угнетала, гордость униженная мстила, и не должно забывать, что оплеуха тяжелее сабельного удара. Преступление против гражданственности объясняется предшествовавшим преступлением против человечества. Le vilain имел право мстить. Он мог бы простить, да зачем? Его этому не учили.

При смешении разнородных начал и появлении новых сложных народов действуют те же самые законы, как и при поглощении одной личности другой. Преобладание которого-нибудь нача̀ла весьма часто не определяется числительным отношением пришельцев к старожилам. Так, например, влияние Норманнов на общий состав Английского языка и государства весьма значительно, между тем как количество Норманнов было ничтожно. Сами же Норманны были уже племя смешанное, не имевшее самобытности истинной. Но историки завоевания, кажется, из вида упустили несомненное присутствие полу-Римского населения в Английских городах и сочувствие его с товарищами Вильгельма, говорившими наречием Романским.

Власть и энергия, данные победой, также недостаточны для объяснения подобных явлений; ибо всё Германское, совершенно исчезло в смешении Франков с полу-Римским населением Галлии, кроме гордости и крутого права, свойственного завоевателям. Точно также характер Туранцев, наводнивших Иран, мало-помалу исчезает перед силой просвещения, издревле принадлежавшего старожилам Мидийского племени. Кажется, почти во всех случаях деятельность умственная есть главнейшее условие, определяющее относительное влияние племенных нача̀л при их слиянии в форму народа или государства.

Тайная борьба мысли и жизни внутренней в обществах, составленных из двух или более разнородных стихий, часто уходит от самого наблюдательного взора; но в то же время она представляет факты поучительные и открывающие нам законы, ещё неизвестные, гармонии звуков, мысли, быта и стремлений человеческих. До сих пор никто не исследовал в этом отношении историю Англии, Англии не политической, не литературной, не мыслящей, но Англии в полноте всех её сил. Разверните Шекспира и его современников, потом Мильтона и Попа; сочтите слова, разделённые по их этимологиям, обороты по их коренному началу синтаксическому и мысли по их характеристическим источникам и сравните обе эпохи. Тот же ли это язык, та же ли эта жизнь умственная, та же ли эта земля? Куда девались смелые германизмы, самобытность северного наречия, самобытность свободной мысли, живой разгул фантазии? Куда слова Саксонского языка, жестокие, крутые, краткие, энергические, не окованные цепью мёртвого риторства, не заклеймённые вялой словесностью умирающего Рима, не выбитые книжными отшельниками в их педантских лабораториях? Всё это исчезло. Из ста слов языка Спенсера или Шекспира едва ли не 75 древне-Саксонских; из ста слов в Мильтоне и Попе едва ли не 75 Латинских и Романских. Такое поочерёдное преобладание одной стихии нельзя объяснить хронологическим порядком писателей; ибо позднейшая литература, именно богатая эпоха наших Английских современников, гораздо ближе к своим древним предшественникам, чем век Карла II и Анны. Можно заметить, что всегда презрение к формам мысли романтической (в этом случае – Германского Христианства) проявляется в одной мере с презрением к Саксонскому архаизму и со стремлением к подражательному лжеклассицизму в смысле и слове. Если сравнить быт политический этих времён, то сличение даёт те же самые результаты. Славное правление Елизаветы обличают стремление более согласное с духом государств новейших, чем царствований Карла и Анны; а в наш век заметен опять возврат к преданиям или, лучше сказать, инстинктам самобытной старины Англо-Саксонской. Но кроме этого поочерёдного преобладания двух начал в развитии историческом, можно ещё заметить их влияние на лица современные и правильное соотношение между формами языка и формой мысли у Мура, Скотта, Байрона, Комбриджа и других, смотря по их духовному ладу. Способ критический, предлагаемый мной для гармонического изображения всех явлений жизни великого народа Английского, наведёт на заключения новые и поможет нам всмотреться глубже во внутреннюю деятельность человеческих обществ. Мало государств представляют столько данных для такой анатомии, сколько Англия; но знание, приобретённое сличением этих данных в одном случае, поможет нам понять и те явления в других государствах, которые остаются неразгаданными по недостатку литературных, исторических и бытовых памятников.

Может быть, сильное действие малообразованных Норманнов на Саксонское население, которое, по мнению многих, было просвещённее своих завоевателей, покажется противным правилам, выше изложенным мной; но, во-первых, это превосходство Саксонцев весьма сомнительно; во-вторых, Норманны, основывая государство отдельное, не отторгались от мысленного Романского союза и, следственно, действовали не собственной силой, а силой всей системы западной, между тем как старые Англы были совершенно оторваны от своей Германской семьи; и наконец, влияние Норманнов было подкреплено всем могуществом церкви западной, имевшей устройство более политическое, чем духовное, и порядок более боевой, чем соборный. Стремление Саксонцев к независимости от иерархии Римской и благосклонность Римского престола к беззаконию Вильгельма и его преемников известны и не требуют доказательств.

С другой стороны народы земледельческие, имеющие крепкое, логическое устройство государственное, поглощают своих завоевателей, особенно когда стихии их разнородные – Примеры: Китай в отношении к Монголам и Маньчжурам

Народы земледельческие, как выше сказано, более подвержены завоеванию внешнему, порабощению и перерождению; по тому самому, что в них более общечеловеческого начала, чем резкой личности племён воинственных. Исключения из этого общего правила встречаются во многих случаях и требуют особенных пояснений. Во-первых, говоря о народе побеждённом, ещё не принимали мы в соображение государства, развитого логически из коренных стремлений самого племени и, следственно, получающего от них и дающего им вековечную твёрдость; во-вторых, говоря о победителях, мы не различали между движением одной завоевательной семьи, которой энергия непреодолима, и потопом разноначальных народов, увлечённых внешнею силой. Действие их разрушительно и обширно, но непродолжительно.

Так держава Чингиса, сокрушившая всю Азию, сама весьма скоро распалась на части; а Китай земледельческий, но устроенный государственно и логически на высоких и самобытных началах, пересоздал своих завоевателей, дал дикому Монголу дух и направление чисто Китайские. Этому служат великолепным свидетельством гидравлические и общеполезные работы Монгольской династии. Хотя наводнение Монгольских полчищ захватило почти всю Азию, но видно из его осадков, что число Монголов настоящих было весьма незначительно. Сорокавековой Китай, исполинское здание политической односторонней страсти, произвёл на Монгола, Маньчжура и на всех своих завоевателей то же самое впечатление, которым проникнут путешественник Европейский, вступивший в бесконечную глубину гранитных храмов древнего строителя – Кушита. Странны линии строения, уродливы украшения, нелепо божество, царствующее в храме; но трепет невольный уничтожает зрителя и даёт ему чувствовать всю ничтожность его бедной личности. Таково волшебство творений односторонней силы племени первобытного. Таков Китай и его действие на кочевые толпы верхне-Азийские. Государственность стройная есть уже просвещение, и просвещение высокое: оно должно было уничтожить нестройную деятельность всякой воинственной орды. Государственность строгая есть слава, и слава, достойная значения человеческой природы: она должна была дать побеждённому твёрдость в борьбе духовной и доставить ему окончательное торжество. Но Славянские племена долго сохраняли привязанность к простоте быта семейного и какое-то отвращение от соединения в большие благоустроенные массы; просвещение их, хотя бесспорно высшее, чем грубое невежество Германца и Кельта, не имело истинной энергии, а общественное устройство было бессвязно и непрочно; они должны были слиться с пришельцами или совершенно переродиться по их образцу.

Мы видели при столкновении Китайского и верхне-Азийского начала всю силу Китайской государственности; она покорила себе характерного правления, но упрямое сопротивление воинственного духа сохранило неприкосновенной личность народов Монгольского и Маньчжурского. Монголы изгнаны и покорены. Маньчжуры изгонятся или уничтожатся; но, во всяком случае, до́лжно отдать справедливость могуществу их коренного направления, несмотря на его изменение новой религиозной стихией.

Совокупность действий составных стихий народа, взаимные их уступки и совоплощения. – Пример: характер Французского народа

В эпоху внутреннего борения народов смешанных, все стороны жизни духовной действуют в совокупности, единовременно или поочерёдно. Результаты борения должны быть разнообразны и не предвидимы. Одно племя, поглощая другое почти без следа, в то же время может утратить часть своего характера и принять многие черты от уничтоженной личности. Это тайная сделка, которой примеры не редки: смешение народов есть не что иное, как произведение взаимных уступок и взаимных приобретений. Но хотя все эти явления кажутся определёнными и доступными наблюдательному взору, хотя они повинуются каким-то законам ясным и формальным, – дух жизни проникает все части великого целого, дух свободы человеческой присутствует при каждом внутреннем движении общества, и потому труд критика, который бы вздумал разложить существующее на составные части, взятые целиком из прошедшего, был бы бесполезен и смешон. Мелочная кропотливость, гоняющаяся за всеми подробностями, теряет из виду общий объём народных физиономий и затемняет всякую истину историческую.

Ветреная самоуверенность Кельта, гордое аристократство Германца и бытовая сухость Римского характера слились в одно в составе Француза; но кто возьмётся отделить каждое начало и проследить его в сложных явлениях общественной жизни Франции? Враг всякой власти формальной и постоянной, Француз не может жить без самоизбранной власти, которая управляла бы его мыслями и наперёд определяла, как ему думать и действовать 72. Ему нужен авторитет (autorité), кумир, которому он мог бы поклоняться, или оракул, который избавил бы от умственного труда. Не трогайте Аристотелева учения, не то студенты Парижского университета 73 сожгут вас. После того не касайтесь имени Наполеона, не то вас закидает каменьями тот самый народ, который отрёкся от него в 14-м году и бросил почти без боя в 15-м. И теперь не признавайте никакого положительного правила, никакого глубокого чувства, никакой святой истины: вы для Француза будете un home très-fort. Но попробуйте восстать против лиц, не признавайте величия того имени, которое написано на знамени какой-нибудь партии, Француз взглянет на вас косо и отойдёт: вы для него непонятны. Отсутствие всякой художественности, всякого поэтического начала отличает Француза от всех Европейцев; сухость мысли, мёртвая условность, поглотившая все лучшие стремления души, скудость фантазии, бесчувственность к стройному и прекрасному, ясно свидетельствуют о влиянии древнего Рима совершеннейшего представителя вещественной силы, холодного расчёта и положительной выгоды, Между тем, способность к увлечению, безрассудный порыв за всяким блеском, истинным или ложным, отнимают у Франции характер постоянства и величия, которым Рим запечатлел все свои дела и летописи своей славы. Многострадальная, часто побеждённая, долго рабствовавшая у пришельцев южных и восточных, Франция приобрела благородное сочувствие к страданиям других народов; но в то же время гордость завоевателя Германца и самодовольное чванство Кельта не позволяют ей ни изучить, ни понять ничего чужого. От этого её сочувствие бессмысленно, непродолжительно и бесплодно. При всех недостатках, полученных в наследство от Галла, Римлянина и безнравственного Франка, сила таких стихий не могла произвести целого ничтожного или незначительного для истории человечества. Франция занимает в ней место почётное и превосходит почти все другие страны мира разнообразием и многосторонностью своих стремлений. Поэтому самому невозможно её разложить на составные начала; ибо, как я уже сказал, наслоение человеческих пород не повинуется законам механики, но производит личность новую и, следственно, новое свободное развитие духовной жизни. За всем тем, нельзя не заметить разительной разницы между составными частями Франции. Юг и Запад её отличаются своим характером от Востока и Севера. Быт дикаря Франка, быт замков и укреплённых гнёзд насилия постоянно преобладает во всех областях по сю сторону Луары и Овернских гор, кроме самобытной Бретани. Сподвижники Хлодовига (Clovis) были, бесспорно, самые отвратительные выходцы из лесов Германий: грабители, клятвопреступники, люди без души и без сердца, люди заклеймённые всей мерзостью разврата, люди со всеми пороками и почти без всяких добродетелей. Но железная воля Германца, воспитанная и закалённая в постоянной борьбе с легионами Рима, не являлась ни в одном племени с такой энергией, как во Франках. Может быть, если бы царь Вестготфов во время Хлодовига был не изнеженный сибарит, а муж силы и доблести как Феодорик Великий (Дитрих), иная бы была участь провинций Галлийских. Готфы были борцы равносильные Франкам; но после падения до-Пиренейского царства Вестготфов, северные области должны были надолго управлять судьбой Франции и налагать на неё печать своего характера. Так и было. Тот, кто прочёл истории первой династии, свидетельства её летописцев и показания современных чужеземцев, признает истину характера, приписанного нами Меровингам и их дружинам. Тот, кто сколько-нибудь вгляделся в первые законы и первое устройство Франции, не мог не заметить преобладания дикой личности, враждебной общежительности и городовому устройству. В это время нет никаких данных, чтобы проследить внутреннюю жизнь западных областей между Луарой и Гаронной; для нас довольно современного наблюдения и свидетельству разбросанных в записках разных эпох, чтобы понять, как кроткий и человеческий характер Венедов, Антов и других народов Славянских смягчил свирепую власть Франка и ввёл тот патриархальный быт, в котором владелец-тиран сделался покровителем, раб сделался тружеником добровольным, и цепь любви связала правителей и подвластных. Вот объяснение Вандеи и характера, с которым она явилась во время революции. Но влияние западных областей на судьбу Франции было почти ничтожно. Юг, т. е. берега Роны и Средиземного моря и предгорье Пиренейское за Гаронной, один соперничал и противодействовал северному Франку.

Кроме Готфа тут является Бургундец, племя, на которое мало обращали внимания писатели учёного Запада. Самое имя Бургундцев требует пояснений и может навести на заключения новые. Это Германец-горожанин, сочетание слов непонятное в такое время, когда Германцев-горожан мы нигде не встречаем. Действительно, Турок или Германец или Монгол-горожанин в древности точно такая же бессмыслица, как в наше время Готтентот или краснокожий градостроитель. Это факт бесспорный, если есть хотя малейший смысл в истории, хотя искра правды в сказаниях Римлян и Греков о Европе, Иранцев и Китайцев об Азии. Между тем, мы уже видели пример Турка, живущего в городах, и городах богатых и торговых, т. е. Булгара-властелина в земле Волжских Саклабов (Славян) и разгадали эту простую загадку. Объяснение Бургундского имени точно так же просто. Племя это, как известно, составлено из двух начал: из колонизированных Германцев, которые во время общего волнения народов бросили свои невольные жилища и ворвались в южные области, и из отдельного поколения Бургундцев, т. е. горожан, живших около Одера в Славянском поморье. Первые были пленники Римских укреплённых лагерей при Рейне, другие были хозяева чужих, Вендских городов на Балтийском береге, в земле, ими завоёванной, но земле искони Славянской и торговой. Таким образом, исчезает мнимое противоречие между именем Бургундцев и известными нравами Германского племени. Стародавнее существование городов в поморье Прусском доказано многими древними свидетельствами и в особенности Птолемеем. Критики Немецкие признали это существование; но, во-первых, не связали с ним имени Бургундцев, хотя находят первобытное жилище их при устьях Одера; во-вторых, напали на несчастную мысль приписать строение торговых мест выселенцам из Галлии, Кельтам при-Вислянским. Я не спорю, что Кельты были при Висле; думаю даже, что примесь Кельтов дала отчасти Ляхам не-Славянский характер теперешних Поляков, их родовое чванство и неспособность к сочувствию с великой семьёй их братьев, западных Чехов и восточных Руссов. Я думаю, что если бы Поляки были чистые Славяне, или, по крайней мере, без большой примеси Кельтов, никогда бы Болеславы и их преемники не стали вымаливать у Германских императоров позволения губить и уничтожать своих единоплеменников Лютичей, Ободритов и Поморян; никогда Польша не стала бы против общего Славянского дела и изменой своею не решила в пользу Германцев борьбы их со Славянами в то время, когда уже более половины Германии было завоёвано и когда Генрих II (прозванный Святым) умирал с горести, видя неизбежное падение империи перед восставшею силой Славянства. Итак, я признаю присутствие Кельтов в земле Польской и приписываю ему многие особенности характера и наречия Польского (например, легкомыслие и носовое произношение буквы н), но, во-первых, я не верю тому, чтобы эти Кельты были выходцами Галлии, а полагаю, кажется, с большею вероятностью, что они были осталыми семьями Кимвров (Кумри или Киммериян), одноплеменников Кельтам, жившим в мирной черезполосности со Славянами; во-вторых, не могу предположить без ясных доказательств градостроителя-Кельта, точно так же как и Германца. Мы знаем, что везде, где он жил без примеси, там он не заводился городами и совсем не думал о торговле. Это ясно видно из описания северной Галлии и Британий при Кесаре и после него. Все следы Кельтов и все приметы их жительства на земле Польской далеко от моря; а города, по которым Германцы назвались Бургундцами, были в самом поморье, где всё отзывается чистым Славянством и где всегда жил дух промышленности и торговли, от старины до наших дней. Более объяснений не нужно.

Второе начало Бургундского народа было составлено из Германцев, завоевавших города̀ Прусского, т. e. Славянского поморья, и увлечённых в свою очередь общим движением северных дикарей, или изгнанных местью Славянской в годину потока Гуннского. Как бы то ни было, они вышли от своих временных жилищ изменёнными в жизни и в нравах. В их языке, на котором король назывался Гендинос и первосвященник Синист (едва ли не thanist, то же, что thanc 74 видны следы Финского и Кельтского соседства, в их нравах и обычаях – следы Славянского быта. Искушение городской жизни подействовало на грубого Германца; он пришёл уже к берегам Рейна и Роны, готовый ко всему Римскому и просвещённому. Общие же привычки и некоторое согласие в обычаях, почерпнутых от житья в лучших общественных формах, слили в одно целое выходцев из Римских колоний и из торгового поморья Прусского. Таким образом, на Юге Франции составилось противодействие Северу: город вступил в борьбу с замком. Долго сила и могущество воли, отличавшие Франков, противились мирному завоеванию просвещения и общежительности, которое медленно двигалось на Север из земель Бургундских и Готфских, от Средиземного моря, Роны и Пиренеев. Между тем предания Римской старины, влияние местных выгод, а может быть и остатки древней торговли Моринов и Менапиев окружили уже устья Рейна богатыми торговыми городами. Наконец, мрак невежества, дикий аристократизм и быт феодальный уступили началам просвещения и человечества, – Франция преобразовалась, стихии перемешались и слились в одну общую деятельность. Любопытно было бы следить за таким движением устройства и духа южного, распространяющаяся по всему царству, за взаимными уступками стихий, до окончательной победы просвещения; но замечательно, что она искажена безнравственностью первых завоевателей и что в то же время неоспоримая энергия их души отзывается в преобладании северных областей над южными, в политическом и правительственном смысле.

Представляя, таким образом, почти неизбежное развитие общества, я в то же время упомянул о случайности, поставившей на престол Франков свирепую силу Хлодовига и его детей и вручившей судьбу Готфов не рукам Феодорика Великого, но изнеженным и развратным сибаритам. Тут нет противоречия. Гениальная душа Картезия (Descartes) была случайность; но развитие его мысли, перешедшей в идеализм школ Германских и в сенсуализм философии Французской, не есть уже случайность, а строгий вывод из противоположного характера двух соседних стран. Так мирится свобода с логической последовательностью, всякая же исключительность есть односторонность и ложь.

Народы живут, находясь под влиянием разных начал поочерёдно – Примеры: из истории Франции, Китая, Персии и в особенности Германии, также из современного развития России

Вообще, гармонического развития искать в истории не до́лжно. Народ растёт как человек, подвигаясь не вдруг по всем направлениям духа, но находясь всегда под преобладанием одного какого-нибудь начала, одной какой-нибудь мысли. Однако же, преобладание одной стороной не есть ни смерть, ни даже совершенное усыпление всех других. Все силы продолжают действовать незаметно на быт общества, изменяя мало-помалу самое направление силы первенствующей временно. От этого-то и происходит весьма обыкновенное явление поочередности в умственном или политическом стремлении народов и внезапное пробуждение таких начал, которые казались совершенно подавленными.

Мы видели в Англии намёки на это очередное действие сил; мы могли заметить то же самое в борьбе южной и северной Франции. Прибавим ещё, что прежде революции, когда сосредоточенная власть государства уравнивала или скрывала тайное действие народных стихий, никто не мог угадать продолжающуюся борьбу Галло-Готфов и Бургундцев против сильнейших Франков. Пришла революция: власть прежняя, вековая, исчезла; открылось поле страстям и энергиям забытым, и опять Север Франкский наступил ногой на Бургундский и Готфский Юг, нагло сосредоточивая все права, уничтожая и воздвигая престол, изменяя во благо или во зло правительственной формы, решая, наконец, судьбу государства не как сотрудник своих южных братий в деле общем, но как их бесспорный владыка. Париж есть истинный представитель областей на севере Луары и Оверни и своевольный опекун всей государственной жизни. – Точно также, несмотря на упорную борьбу, южный Китай напрасно отстаивал свою самобытность и всегда был принуждён уступить деятельной силе Севера, принявшего на себя большую смесь завоевательных народов; но зато направление нравственное и отвлечённое в общежитии государственном, кажется, происходило из областей на Юг от Гоанго и своим благодетельным влиянием по временам обновляло духом истинно-человеческим государство, каменевшее в грубой формальности вещественной власти. Колебание Индии между Иранским стремлением к умственному совершенствованию и Кушитским развитием жизни телесной более может быть угадано, чем выказано определительно. В Персии поочерёдное преобладание чисто Иранского начала и Туранской примеси в Арсакидах, Сассанидах, Турецких династиях и южном просвещённом характере слишком явно и не требует объяснения. Но самый разительный пример пробудившихся сил встречается нам в Германии. Земля строгого и завоевательного Католицизма покоряет себе полу-дитя племена Славян при-Эльбских и при-Одерских. Язык народный забыт, свобода побеждённых уничтожена, самобытность пропала без следа, и что же? Едва в стране полу-католической (ибо никогда Славяне не принимали в себя духа Римской церкви 75, едва в Богемии раздался голос Гусса, великого мученика за мысль, совесть и свободу веры, – северо-восточная Германия отзывается на призыв духа человеческого и вырывается из оков мысленной неволи. Я не вхожу в рассмотрение сравнительного достоинства вероисповеданий, не рассматриваю вопроса о том, верен ли был путь, избранный новыми учителями или, увлечённый в борьбу и, сделавшись реформатором, не впал ли Лютер в односторонность, враждебную истине; но обращаю особенное внимание только на то обстоятельство, что христиане, которых Католицизм не приобрёл словом, а завоевал мечом, восстали против него и оторвали у него целую, едва ли не лучшую половину его владений. Пробуждение умственной жизни произошло довольно поздно, но народы воспитываются медленно; и нужно было Германии достигнуть высокого просвещения прежде, чем чисто человеческое начало Славянское могло найти отзыв в племени, которое было богато одарено всеми способностями души, но приняло характер односторонности от судьбы воинственной и завоевательной.

История Протестантства во Франции довольно любопытна. Оно было принято с жаром в народе, который готов всё новое принимать за прекрасное и истинное; оно было забыто скоро потому, что Франция требует умственной опеки, а в реформатстве не у кого спросить: «что̀ истина и что̀ ложь?» Нет в нём живого, всегда наличного авторитета, и ночь Св. Варфоломея, вечно памятная в списке великих человеческих преступлений, решила спор в пользу Католицизма, между тем как во всякой другой стране ужасы её могли бы обратить всё народонаселение к Женевскому учению. Мы должны заметить вообще, что всякое общество, принимающее своё просвещение извне, поддаётся началу чужому и почти никогда не может в то же время развивать свою мысль собственную, коренную; но когда оно возмужает в области ума, тогда оно возвращается к познанию своих внутренних богатств и начинает жизнь новую, самобытную, важную не только для него, но и для всего человечества. Так Россия, увлечённая бурным движением диких веков и соблазном западной науки, давно живёт жизнью чуждой и несогласной с её настоящим характером. Она утратила своё мирное братолюбие в раздорах удельных, своё устройство гражданское в возрастающей силе князей и особенно великокняжеских престолов, свою областную жизнь в потопе Монгольском, свой чисто демократический лад в борьбе с аристократической Польшей, свой семейный быт и самостоятельную, хотя ограниченную, образованность в развитии мыслей, чувств и учреждений, перенесённых с почвы Германской и Латинской. Наконец, при всём вещественном могуществе и наружном блеске, она представлялась глазам наблюдателя глубоко, вполне, без возврата искажённой. Пришло ей время узнать себя, и отовсюду, нежданно-негаданно, пробиваются ростки старых корней, которые считались погибшими, и народная жизнь является со всеми признаками личности самобытной. Я знаю, что до сих пор всё ограничивается формой наружной, и не знаю, в каких пределах остановится новое развитие, но явление частное и неполное уже весьма важно: оно свидетельствует о живом источнике, текущем под вековыми льдами.

Значение нравственных законов в судьбе народов. – Плоды господства и рабства.– Нравственное искажение господствующих глубже, чем нравственное искажение порабощённых. – Несколько примеров

Я сказал, что в исследованиях об эпохе внутреннего брожения, последовавшего за наслоением племён, невозможно принять в соображение все способности ума и все качества души человеческой. Но то, что невозможно в общем, теоретическом обзоре исторической науки, делается необходимым в рассказе о судьбах какого-нибудь народа отдельного, или даже в повествовании о жизни всего человечества. Нравственное усовершенствование или искажение так же важно, как изменение законное общественных, как расширение или стеснение круга знаний положительных, как увеличение или упадок сил физических. Всё связано, всё находится в условиях взаимного действия и борения. Первое оскорбление, нанесённое человеком человеку или племенем племени, закидывает в душу злое начало вражды и вызывает наружу тайные зародыши порока. По чудному закону нравственного мира, обидчик более ненавидит обиженного, чем обиженный своего притеснителя. Обе стороны подвергаются нравственной порче; но семя зла сильнее развивается в самом сеятеле, чем в почве, невольно подвергающейся его вредному влиянию. Таков устав вечной правды.

Я знаю, что много писано и рассказано об ужасах, сопровождавших возмущение народов против власти чужой; но я вызываю всякого беспристрастного судьёй, всякого читателя, у которого понятия не спутаны ложной системой, пусть они скажут, равнялись ли когда-нибудь преступления племени, освобождающего себя, со злодействами племени завоёвывающего. Сицилийские вечерни, Сан-Домингский бунт невольников, восстание Сербии или Греции против Турок, Швеции против власти Датской, Ирландии против Англо-Нордманского ига, России против Монголов могут ли сколько-нибудь сравниться с горами из человеческих голов, насыпанных перед престолами Тимуров и Чингисов, с грудами вырванных глаз, с опьянением злости Турецкой при Магомете II и всех первых Оттоманах, с неистовством рыцарей в землях Прусских и Летских, с преданием детей на съедение псам Крестоносцами в южных Славянских землях, с резнёй Индейцев в Мексике и Перу, с варварством Норманнов в Англии и Англо-Нормандцев в Ирландии? Я скажу более: не только первые утеснители, но и потомки их в дальнейшем колене носят это клеймо первоначальной злобы. Так Польша и Литва ненавидели Россию, когда Россия ещё была перед ними чиста и неповинна (смотрите все сказания о времени Самозванцев); так Англичанин враждебнее к Ирландцу, чем Ирландец к Англичанину; так Славянин протягивает дружески руку Германцу, а Германец рад бы опять на него замахнуться мечом, – да поздно: старый плебей Европы вырос не под мочь соседу.

Народ порабощённый впитывает в себя много злых начал: душа падает под тяжестью оков, связывающих тело, и не может уже развивать мысли истинно-человеческой. Но господство – ещё худший наставник, чем рабство, и глубокий разврат победителей мстит за несчастье побеждённых. Этот закон важен для истории, но его проявления не везде равно ясны. Зараза нравственной порчи тем сильнее, чем теснее злое начало соединено с жизнью лиц, составляющих общество, и поэтому подчинённость целого племени другому племени менее гибельна, чем раздел покорённых, отданных в полную власть завоевателям. В первом случае рабство и господство представляются каждому отдельному лицу, как понятия отвлечённые, связанные с общим государственным устройством; во втором – они входят в самый быт людей, присутствуют при каждом шаге в развитии умственном и физическом, отравляют каждое чувство от младенчества до старости и не оставляют человеку ни одного убежища, где бы он мог сохранить святыню внутреннего чувства от оскверняющего прикосновения факта, противного человеческой природе. Таково влияние учреждений, основанных на грубом праве силы, и чем долее они продолжают действовать, тем глубже корни разврата врастают в душу человеческую.

Отношение рабства государственного к рабству частному можно заметить из сравнения Брахмана Ост-индского и Креола Антильского. Оба развращены, оба утратили способность понимать вполне истину человеческую; но Брахман ещё спас много святых чувств в душе своей, а западный торгаш человеческим мясом весь деспот и палач. Разница между началом законов, по-видимому, сходных между собой, очень ясно обозначается самых влиянием их на характеры народные. Тому лет двадцать, крепостное право имело одинаковую силу в губерниях собственно Русских и Остзейских; теперь крестьяне Остзейские свободны, а право крепостное ещё продолжает действовать в России. Казалось бы, что помещик Русский далее от своих крестьян, чем Курляндец или Лифляндец от своих вольных хлебопашцев; между тем дочь выслужившегося солдата вступает в семейство княжеское, и сын идёт наравне с потомками Рюрика. Спрашивается: какие услуги, какие подвиги доблести и величия душевного могут дать сыну Латыша или Эста право просить руки высокорождённой дворянки чисто баронской крови? На этот вопрос даже отвечать нельзя, ибо такая мысль не может войти в голову ни потомку Немецкого рыцаря, ни потомку многострадального Лета. А отчего? Оттого, что в России крепостное право есть не что иное, как грубая полицейская мера, выдуманная нуждой государственной, но не уничтожившая братства человеческого, а в Германском поморье оно было коренным злом, связанным с завоеванием и насилием племенным. В России оно плод невежества, а там – преступления.

Значение веры в истории народов; вера определяет характер их просвещения и развития

Первый и главный предмет, на который должно обратиться внимание исторического критика, есть народная вера. Выньте Христианство из истории Европы и Буддизм из Азии, и вы уже не поймёте ничего ни в Европе, ни в Азии. Этот неоспоримый факт повторялся с большею или меньшею силой на целом земном шаре в продолжение всех веков. Мера просвещения, характер просвещения и источники его определяются мерой, характером и источником веры. В мифах её живёт предание о стародавних движениях племён, в легендах – самая картина их нравственного и общественного быта, в таинствах – полный мир их умственного развития. Вера первобытных народов определяла их историческую судьбу; история обратилась в религиозный миф и только в нём сохранилась для нас. Таково общее правило, от которого должны отправляться все исследователи древности.

Степень ясности представления о первых людях есть мерило древности отдельной жизни народа. – Системы и предубеждения искажают оценку древнейших форм веры

Чем яснее выказывается память о началах человечества, в какой бы форме она ни являлась, тем древнее предание и отдельная жизнь народа. Так, Скандинавская Эда уже потому принадлежит ко времени довольно новому, что миф о первых людях в ней совершенно тёмен и бессмыслен. Действительно в Эдде остались только такие предания, которых древность не восходит далее двух-трёх веков до P.X.; но от этого-то она особенно поучительна для нас, точно так же как в языкознании всего любопытнее именно те языки, которые менее всех обращали на себя внимание учёных, языки грубой смеси (lingua franca). Так как все их составные части нам совершенно известны, и весь процесс составления происходил на нашу память и почти на наших глазах, мы можем уловить на самом деле труд умственный, посредством которого создаются новые наречия и потом понять его даже там, где у нас недостаёт верных первоначальных данных. Мифология Эдды идёт уже об руку с положительной историей других народов, и ясное познание отношений её к происшествиям нам известным даёт нам ключ к символическому языку и к синкретизму религий во времена самые отдалённые.

Системы и предубеждения искажают оценку древнейших форм веры. Пример такой ошибки в суждении о началах религии Индейской

Ни в какой части науки так ярко не выказывался дух систем и априоризма, как в разысканиях о древнейших формах веры. Всякий видел в них именно то, что́ ему хотелось найти, от самого грубого фетишизма до самой возвышенной философии и до истин христианского откровения. Страсть так легко обманывает людей, что невозможно означить предел, на котором ошибка систематика перестаёт быть невольной; но тот, кто следил со вниманием и беспристрастием разыскания западных учёных, едва ли поверит, чтобы все заблуждения их не были совершенно чужды тайных побуждений, не совсем похвальных.

Надобно было много хитрости, чтобы дорыться до простого поклонения стихиям в остатках древних Вед; надобно было ещё более легковерия, чтобы принять такое открытие без смеха. Я знаю, что глубокая древность этих книг недавно подверглась сомнениям и что критика успела доказать в них множество вставок и изменений, принадлежащих к временам весьма поздним. Позволительно не видать старой основы, в которую врезаны мифы нового изделия, позволительно отвергать её важность и не признавать в ней один из самых древних письменных памятников умственной жизни народов. Позволительно также (хотя не совсем согласно со строгими исследованиями филологии) приписывать ей древность такую глубокую, что о ней и подумать страшно и, если угодно, считать Веды (как некоторые Мослемы – Коран) одновечными миру; но непозволительно видеть в Ведах, как иные учёные, священные книги народа погружённого в грубое поклонение стихиям. Даже в тех немногих отрывках, которые переведены или напечатаны в Европе, характер Вед выказывается так ясно в виде пантеизма, соединённого с самосознанием божественной или всемирной мысли, что невозможно добросовестному критику принять первоначальный Брахманизм за религии стихийную. Сухая ограниченность многоучёного книжничества не достаточна для объяснения этой ошибки; она объясняется только страстной верой в систему о первобытном невежестве человеческого рода, а ещё лучше – страхом, с которым систематики глядят на всякий признак древнего монотеистического предания. Опровержение почти не нужно против мнения, которого защищать невозможно и которое само по себе должно упасть перед чувством истины человеческой. Если стихийное поклонение дошло уже до высокого понятия о самосознании божественного духа в Брахме, тот же самый ход ума не мог произвести в результате своём уродливое смешение многобожия и пантеизма, которое в позднейшее время составляет религии Индии. Но если первоначальное единобожие допустило в себе, почтение или поклонение силам видимого мира, как иконам (образам) невидимого духа (а такова религия Вед), то же самое умственное падение должно было довести до безумия многобожия Индейского, в котором проявляется постоянная борьба между грубой вещественностью и пантеистическим символизмом. Таким образом, мы находим в одно время характер первой веры в Индии, причину её искажения и причину той упорной строгости, с которой Мозаисм преследует всякое символическое поклонение Единому Богу: ему ясна была слабость младенчествующего разума человеческого и падкость его ко всему вещественному. Духовное же направление основного Брахманизма понятно из самого имени Брахм, в котором коренную мысль составляет движение или жизнь. Впрочем, тут же мы видим, что это великое имя уже искажено перестановкой букв. Абхрам, неподвижный, есть соединениеа отрицательного и коренного Бхрам, а не Брахм. В коренном Бхрам находится Зендское Бехрам (Ицед, отражение Амшаспанта Бахмана), а по отсечении окончания на амБхр, основа Славянского Бх или Бг 76. Таким образом, понятие о движении, т. е. видимом проявлении жизни внутренней, искони представляется нам как символ высшего существа, у трёх отраслей Индо-Германской семьи, у за-Индского Иранца, у Иранца Зендского и у Славянина.

В то же самое время другие данные не позволяют нам принять это слово за вывод из грубых форм стихийного поклонения. Таинственное название самого Брахмы, несказанное имя, которое в себе содержит всю мудрость мира, всю глубину созерцания и все творческие силы, есть слово Ом или Ум, то же самое, которое до сих пор в Славянских наречиях обозначает всю полноту духовного мира 77. Бхрам (позже Брахм), движение, мировая жизнь видимая, есть уже символ невидимой жизни духа, ума; потом он переходит в образы сил частных и, наконец, в олицетворения политеистические. Таким образом, критическое исследование доводит нас опять до результата, найденного простотой чувства в общем характере Вед. Впрочем, мы уже можем понять из предыдущего, что окончательное искажение первоначальной мысли чистой происходило не из Иранского источника, а принадлежало другому началу просвещения, принесённому Кушитским населением южной Индии. Его представитель не духовный Брахм, а Сива или Мага-дэва, которого имя «Великий Дэв», уже заключает в себе характер многобожия.

Древность поклонения светилам небесным; оно не господствовало у всех народов. – При каких условиях являлось звездопоклонство

Нет сомнения, что с самого раннего времени сияние тел небесных было предметом поклонения для человеческого невежества. Живое воображение первых жителей земли было поражено великолепным зрелищем звёздного неба, постоянством его явлений, в сравнении с изменчивостью всего земного, и стройным движением негаснущих и нестареющих светил. Суеверие народов назвало их правителями мира и светлыми царями и воями небесными. Но это чувство обожания не развивалось с равной силой во всех племенах и во всех местностях. Сабеизм принадлежит в особенности Семитам и безводным странам юго-западной Азии. От этого он не входит, как главная составная часть в синкретизм Индии, Греции и Рима; но выдаётся как одно из составных начал религии Аравийской, Финикийской, Халдейской и Мидийской, более или менее преобладая или подчиняясь другим разрядам мысли, именно вещественности и стихийности в Финикии и в Вавилоне, нравственному единобожию в Аравии и настоящем Иране.

Вообще до́лжно предположить, что поклонение звёздам могло родиться или распространиться только в таких странах, в которых сухой воздух и ясные ночи позволяют звёздам светить и глазам любоваться на их сияние. Когда племя переходит в другой край, под навес северных туманов или в густоту тропических паров, оно скоро забывает свою прежнюю религию и заменяет холодный свет ночных созвездий предметами живыми, близкими и действующими прямо на бытовую пользу или на наслаждение вещественное. Ни в Скандинавии, ни у Кельтов, ни у Турецких и Монгольских народов не находим почти никаких следов Сабеизма. В Египте он составляет часть мифологии, и часть важную, но, кажется, привитую к религии чисто стихийной и принесённую из сухой степи Аравийской и из земли Семитов Финикийских. В Индостане тот же самый Сабеизм составляет весьма малую примесь в разнообразном и нестройном синкретизме созданном смесью племён Иранского, Кушитского и средне-Азийского. В Ведах, древнейшем памятнике Индостанского верования, встречаем мы самый слабый отзвук или самый бледный отголосок отжившего или ещё не возросшего звездопоклонства. Наконец, смело можно сказать, что кроме настоящего Ирана и Аравии нигде оно не составляло главной основы веры.

Звездопоклонство не могло быть первоначальной религией человечества

Простое рассуждение показывает, что, какое бы ни было начало древних религий, духовное ли единобожие, или отвлечённый пантеизм, или грубая стихийность, ни в каком случае тихое сияние звёзд, равнодушных и неприкосновенных к делам человеческим, не могло быть первой точкой отправления для теплоты чувства нравственного или для глубины мысли, стремящейся к знанию, или для вещественной любви и детского страха. Сабеизм относится по всех преданиям к одной из самых ранних эпох, но далеко не восходит до первого возраста человеческого рода. Имена созвездий, плод прихотливого воображения, бессвязное отражение предметов земных и жизни суетливой, явно свидетельствуют об истине этого мнения. Отрицать её значит отрицать истину здравого разума и неиспорченного чувства.

Трудно поверить, чтобы семь звёзд около северного полюса представляли немудрствующему глазу дикаря разительное сходство с медведицей, а другие семь звёзд – с медвежонком; трудно, даже с помощью небесных карт, рассмотреть черты собачьей физиономии в Cириyce или Прокионе, и нужно большое усилие воображения, чтобы узнать в звезде бараний нос или бычачий глаз или коло̀к древнего гудка (лиры). Все эти разряды бесспорно новы, но начало их весьма сомнительно. Они могли быть следствием мифологии, уже полной и развитой, и эмблемами богов, признанных людским суеверием. Каждому из могущих существ, которым человек поклонялся, отводил он область или жилище в безмятежном небе и давал этим областям имя тех животных, или даже мёртвых предметов, которые в особенности посвящены новопризнанному хозяину небесного удела. Это мнение довольно вероятно, и если оно согласно с истиной, Индия и Египет должны отказаться от всякого права на древнюю уранографию, в которой нет ни крокодилов, ни кинокефалов, ни слонов, ни павлинов, ни скарабеев, ни фениксов, словом – никаких признаков Нильского или Гангесского происхождения. Таким образом, невозможность коренного звездопоклонства в странах, соединяющих жар и сырость, подтверждается наблюдением над именами созвездий. Но в то же время самый раздел неба на божественные области делается невероятным, потому что эмблемы уранографии не совпадают ни с какой известной мифологией в её главных, характеристических чертах. Там мы не находим ни голубя Вавилонского, ни Греческого орла, ни столбов Мелькарта, ни серпа в его мировом значении и должны отказаться от мнения, казавшегося вероятным на первый взгляд, тем более, что небознание процветало наиболее в тех землях, в которых многобожие весьма сомнительно, именно на берегах Каспия, на скатах Демавенда и в Зендском Иране.

Поклонение отдельным планетам и звёздам предшествовало поклонению созвездиям. – Вероятное происхождение распределения и наименования созвездий

Можно смело утвердить, что отдельные звёзды были предметом поклонения прежде созвездий, а некоторые планеты, по своей особенной яркости, прежде всех звёзд. Но для того, чтобы отделить самые блестящие светила от других, меньших, надобно было привести в ясность всю систему неба; надобно было ввести порядок и строй в разнообразную бесконечность светил. Вот вероятное начало уранографии. Религия обнимала всё Небо (Уранос и, вероятно, Ваал первоначальный) в своём поклонении; детское чувство любви привязывалось к самым светлым точкам в пространстве, а рождающаяся учёность распределяла их в произвольном и затейливом сцеплении. Не мифы религиозные перешли в карту небесную, но самая карта небесная перешла в религиозный миф: система полученная искажала веру, вера освящала произвольность первоначальной системы, и понятия людей наполнялись нестройной смесью знания, основанного на наблюдении, и сказок, происшедших от недоразумения.

Прибавим ещё, что в такое время, когда грамотность не существовала или начиналась, невозможно было передать небознание иначе, как в сказочном виде. Все, более или менее удачные опыты для облегчения труда в передаче наук и для усовершенствования памяти, основывались на необходимости знаков условных, связанных в одно целое произвольное, но имеющее полноту отдельного смысла. Мысль человека живёт, и от этого она принимает всё живое и отвергает все мёртвое. Описание есть вещество и смерть, рассказ есть дух и жизнь. От того мысль человека принимает и помнит рассказ; от того мудрость стародавних времён передавала описание в виде повести. Конечно, много заблуждений введено в мир этой методой; но как обвинять людей, у которых не было ни гравёров, ни литографических станков?

Звездопоклонству предшествовало поклонение солнцу; но оно тоже не есть первоначальная религия человечества. – Незначительность древнего солнцепоклонства

Прежде звездопоклонства должно было уже существовать поклонение двум великим светилам, Солнцу и Луне, таков естественный ход мысли. Характер божественный был им приписан, вероятно, в одно время; но солнцу принадлежало неоспоримое первенство, и те религии, в которых оба светила являются равными, уже вышли из эпохи простоты и очевидно носят на себе следы умствования. Бледный свет месяца, его непостоянный вид, его бессилие в отношении всех явлений жизни земной, не давали ему никакого права на равенство с солнцем; и действительно, он пользовался этим равенством только там, где уже не поклонялись ни Солнцу, ни Луне, а божествам, изображённым в Луне и Солнце. Но там Венера и Юпитер, или Каноп, или Сириус были одинаково предметом обожания по прихоти народного воображения, а не по видимой важности их в мировом порядке. Легко можно бы было предположить, что служение Солнцу, как высшему богу, было первоначальной религией народов: где тот предмет в природе, который бы с ним равнялся блеском и величием? Утром, или в полдень, или на закате, оно ходит по небесам, как царь всех небес, оно глядит на землю как владыка всей земли. Где, кроме Солнца, такое соединение силы вечно-деятельной и неизменности вечно-спокойной? Во все времена года и во все года, то оживляя, то уничтожая жизнь, оно представляется творцом и разрушителем, но всегда полным хозяином мира и веков. За всем тем, без натяжек, и больших натяжек, невозможно возводить все веры к солнцепоклонству, и не только не все, но даже весьма немногие носят на себе след этой мнимой первоначальной формы.

В Греции и Риме солнце ничего не значит в общей мифологической системе; в Скандинавии его главное занятие уходит от волчка (или волчонка, в сравнений с Фенриром), который собирается его проглотить; в остатках Славянских суеверий о нём совсем не говорится, ибо даже Световид, по Латышской форме Swantovit т. е. Святовит (-ный) не представляет 78 ничего общего с идеей Солнца. В отзывах древне-Китайских и средне-Азийских вер то же равнодушие к нему. В Индии, Веды о нём упоминают только наравне с другими силами, и Сурея всегда является божеством служебным; даже воплощение Вишну-Солнца или Кришна (если это действительно Солнце) показывает по месту своему в аватарах (он восьмой) эпоху довольно позднюю. В Магизме нельзя ему назначить ни важного, ни даже определённого значения. Остаётся кинуться на Финикию, Египет и Вавилон, благо тут темно, и систематикам разгул: всякий признак сколько-нибудь близкий к идее света и силы пойдёт за доказательство ясное: пирамиды, – это огонь, следовательно, Солнце: алтарь на высоком месте близок к небу, следовательно, к Солнцу; имя светлый значит Солнце, потому что оно светло; господин значит Солнце, потому что оно божество; сильный значит Солнце, потому что оно сильно, и так далее, до совершенного окончания системы астрономической со всеми её подробностями, в которой только недостаёт досрочия равноденствий. Таким образом, Ваал Солнце, Озирис – Солнце, Мелекарт – Солнце; иной летнее, иной осеннее, иной вешнее. Всё очень ясно и удовлетворительно. Одного недостаёт – имени самого Солнца, которого нигде не встречаем, как будто оно недостойно такого божества или такого светила. Это одно обстоятельство должно бы навести на великие сомнения; но учёные вообще берегут сомнение для событий, а веру – для своих мнений. Как бы то ни было, нигде нельзя показать ни у одного народа, кроме Перуанцев, бесспорного тождества между собственным именем великого светила и именем главного божества.

Две эпохи в солнцепоклонстве. – Изобретение зодиакальных знаков; – Китай, Индия и Средняя Азия заимствовали их, с некоторыми другими отраслям знаний у Западных народов

Солнцепоклонство имело две эпохи: эпоху совершенного невежества, когда люди замечали только самые прямые действия жара и света на всю природу, и эпоху полу-учёности, когда годовое движение божества вошло в круг человеческого знания. Вторая эпоха уже предполагает описание неба и зодиакальных знаков. В соприкосновении солнца и звёздного неба именно должна была появиться необходимость расписать звёзды и разделить созвездия.

Величественная неподвижность Полярной звезды не обращала на себя особенного внимания древности, и сказочный мир тем богаче, чем ближе к солнечному пути.

Раздел созвездий был необходим для наблюдения над годовым ходом Солнца; но количество частей и название знаков было совершенно произвольно. А так как действительно нет ни малейшего соотношения между известными отделами неба и их именами, мы можем сказать не обинуясь, что все названия одинаковые (или символы одинаковые) у народов разных до́лжно признать самобытными только в одном каком-либо месте и пришлыми во всех других. Но даже, при различии имён, остаётся одинаковое число знаков; а так как оно тоже произвольно, мы должны принять за бесспорную истину, что первоначальное наблюдение над зодиаком было сделано одним каким-нибудь племенем, а от него уже сообщено другим. Данных у нас нет, чтобы определить, какому именно племени принадлежит честь этого первого шага в небознании; но с достоверностью можно сказать, что она не могла принадлежать большей части народов, которым её поочерёдно приписывали, например, ни Китаю, ни Индии, ни Средне-Азийским ордам.

Китай, по собственным преданиям, занял астрономические знания из Индии и бесспорно взял от Запада правильную эру, эру Набонассара, с которой начинаются все наблюдения несколько порядочные как над ходом светил, так и над затмениями. Индия имеет так же мало прав на изобретение зодиака, как и Китай. Его нельзя, без явного бессмыслия, приписать такой стране, в который лунный год постоянно оспаривал первенство у солнечного, в которой бо́льшая часть праздников основана на годосчислении лунном и в которой явные признаки показывают, что наблюдения над ходом Луны древнее наблюдения над ходом Солнца. Что касается Средней Азии, то новейшие исследования уже доказали всем людям просвещённым и беспристрастным, что возвышенная твердыня Гималаев мало обогатила свет учёными открытиями. Всё, что́ похоже на образованность, как-то грамотность, начала астрономии и даже вера, взято Тибетцами от своих южных или западных соседей. Можно сказать утвердительно, что влияние Ирана и Ассирии на восточную Азию ещё слишком мало оценено. Сказания Китайцев, предания о путешествиях мудрого Лао-тсеу за несколько веков до P.X. по западным странам – бесспорные следы эры Ассирийской в Китае, всё это наводит нас на путь, по которому до́лжно идти далее, чтобы представить себе сколько-нибудь верно первоначальное развитие образованности и жизни умственной (отчасти политической) в самой глубокой древности. И теперь, видя, что первая правильная эра в Индии, эра Викрамадитьи, последовала за борьбой за-Индского царства с Эллинским и Эллино-Скифским царством, иначе с Яванами, Саками и Ванадами, мы можем уже подозревать сильное участие Эллинской образованности в развитии некоторых наук в Индостане.

Пустынная Аравия, по кочевому быту жителей и по бедности просвещения, едва ли может войти в соперничество с Ираном, Халдеей и Египтом даже в области открытий астрономических, несмотря на выгоды сухого климата и ясного неба. Египет многими учёными считается вероятной родиной зодиака и годосчисления учёного. Памятники и вековые иероглифы действительно свидетельствуют о древности знаний астрономических на берегах Нила; но Египет (Мизраим, т. е. земля смешения) столько раз был завоёван Кушитами Эфиопскими, Гиксосами Аравийскими и другими соседними народами, что нет причин признавать за самобытную всякую науку, которой следы встречаются на пирамидах или обелисках. Нет ни признаков, ни преданий об астрономических сведениях племени Эфиопского; нет в зодиаке никаких примет, связывающих символический язык зодиака с верховьями Нила, и поэтому можно в исследованиях о началах небознания отстранить народы Абиссинские и Эфиопские. На земле Египетской Озирис во многих мифах представляется с ясным характером Солнца; но в религии смешанной, как и самое племя, исповедовавшее её, это ничего не значит. Климат же Египта, без всякого сомнения, не даёт повода к делению года на 12 знаков или месяцев, делению, проистёкшему из первоначального познания четырёх времён года, которое служит основанием самым древним летоисчислениям и бесконечному числу мифов. В Египте это деление неестественно, хотя оно и засвидетельствовано зодиаками.

Заметим, что в Индии оно издревле совсем не существовало. Это ясно из того, что знаки или месяцы были соединены в парные группы (т. е. В 60-дневные большие месяцы), так же как и в Китае; а такое деление противно идее о четырёх временах года, ибо на каждое пришлось бы по полутору двумесячью.

Солнцепоклонство и изобретение не могли также принадлежать Египту. – Их родина Халдея – Связь солнцепоклонства с именем Баала; значение этого имени

Но сверх того невозможно признать солнцепоклонство первобытной верой Египтян уже и потому, что нет никакой видимой связи между течением Солнца и ходом земного, т. е. хлебопашественного года. Египет, как замечено даже древними, есть творение Нила. Его периодический разлив и благодатные осадки покрывают ежегодно слоями плодородного ила песчаные и бесплодные берега; но где же зависимость разлива от движения Солнца по эклиптике? Наш просвещённый век не открыл её, древность о ней не знала, и поэтому, без нарушения истины человеческой, нельзя предполагать, чтобы младенчествующий народ принял за всемогущее божество светило, которое не было полным царём природы. Сверх того, зима, т. е. царство влажной и холодной стихии, начало жизни и растительности в земле Египта, не могла бы являться, как она является в древних мифах, эпохой горести и страданий. Такой взгляд на природу переносит нас бесспорно в те страны, в которых зима не только бесплодна сама по себе, но и не приготовляет видимо будущего плодородия полей. Это Иран, т. е. Вся полоса от Армении и верхней Халдеи до высот Кандагара.

Не нужно приводить доказательств тому, что плач всеобщий сопровождал время поворота солнечного к зиме, время солнечного умаления, время победы злых начал: про это и спорить никто не станет. Не нужно также входить в подробные разыскания и сравнения праздников Финикийского берега, именно Адонизиаков, с празднествами и мифами об Озирисе, о ящике, в который он был заключён Тифоном и который отыскан Изидой при западном устье Нила. Мы знаем, что перенесение Финикийских символических сказок на почву Египетскую бесспорно и что критика фактическая подтверждает вполне простой априористический вывод, основанный на простом сравнении времён года с поочередностью плача и радости приличной климату северной Сирии, но несогласной с природой Египта.

Зодиак и описание солнечного пути принадлежат, по всем вероятностям, той самой стране, которая в древности славилась своими астрономическими открытиями, и упорные труды учёной Германии не подвергли ещё ни малейшему сомнению прав Халдеи на первоначальное знание звёздной системы. Жить под открытым небом, любоваться на его красоту, видеть под собой бесконечный простор земли и над собой бесконечный простор воздуха, вот в чём было счастье и радость Иранца. Не ему ли следовало заметить ход светил, которых движение он следил с такой любовью? Да и самая эта любовь была уже живым поклонением духа величия надземных явлений или тайным инстинктом ничтожности земного перед небесным. В этой черте, которой нам не представляет ни Египет, ни Индия, мы видим причину солнцепоклонства первоначального. Солнцепоклонству учёному нужно было более, именно положительное, т. е. вещественное, просвещение. Оно явилось при встречах Кушита и Иранца в климате сухом, в стране, которая по своему характеру призывала людей более к созерцанию и размышлению, чем к жизни роскошной и сладострастию.

Таковы свидетельства древности. Сын Куша строит Вавилон на равнинах Евфратских. Безумный 79 каменосечец Африки складывает груду кирпичей, перед которой исчезают даже размеры зданий Индии и Египта, и северный Халдей на высоте рукозданной горы следит за движением божественных светил. Ассирия, т. е. Ниневия и Вавилон, учат всю землю таинственному знанию астрономии, которой начало, может быть, принадлежит области, лежащей далее от Южного и Средиземного моря, – Мидии или Бактрии.

Произвольность названий, данных знакам эклиптики, приводит невольно к той мысли, что в них заключаются иероглифы, выдуманные для облегчения памяти и для определения отношений годового движения солнца к явлениям земным. По этим отношениям можно было бы отыскать с некоторой достоверностью самое место, в котором началась уранография. Но для такого исследования у нас недостаёт полного знания быта и жизни древних народов; а ещё более недостаёт знания самых первоначальных названий зодиака. Наука перешла в мифы; но миф создал новый мир, который вкрался в науку и изменил её простоту. Кирпичи Вавилона для нас молчат и вероятно не выскажут своей тайны нашим потомкам 80. Нам остаются для разрешения вопроса единогласные сказания древних о глубоких астрономических знаниях Халдеи и о сословиях Ассирийских звездочётов, распространение Мидо-Вавилонского года по всей Азии, важная, можно сказать, решительная эра Набонассара, которой влияние явно до самой глубины Китайского Востока, и верное понять о характере климатов, народов и религии Иранских в сравнении с южными: этого довольно. Вопрос разрешён в глазах всякого беспристрастного критика столько, сколько нужно для науки исторической, плодотворной и живой, а не мёртвой и кропотливой.

То самое, что́ сказано было выше о звёздном небе, должны мы сказать и о зодиаке. Описание, по общему свойству ума человеческого и потребностям памяти, должно было принять вид рассказа. Можно ещё проследить некоторые названия знаков и заметить их разительное сходство с жизнью климатов при-Каспийского и Месопотамского, сходство гораздо большее, чем с природой Африки или Индии; можно также понять не мудрствующим умом, что названия эти были даны, народом, соединяющим жизнь земледельца в равной степени с жизнью пастуха и зверолова; но невозможно разрешить все подробности вопроса. Зодиак служил основанием небесной сказке, т. е. небесному описанию; но живая сила сказочной формы должна была изменить, и без сомнения изменила, некоторые названия, прибавляя или убавляя символы для красоты формы поэтической и живописной. Знания переходили от народа к народу; всякий прибавлял свой крупицу и в то же время изменял полученное им достояние согласно со своею местностью; а первый изобретатель, пользуясь усовершенствованием науки в земле соседней, принимал изменения бесполезные вместе с улучшениями истинными.

Имена владык в мифологии Зендской не совпадает с именами самого Солнца в языке народном, и поэтому можно усомниться в тождестве солнца с Мифрой или Ормуздом. Самые формы, в которые облечены эти духовные божества, не представляют явного сношения с вещественным светилом. Мы не можем без излишней смелости приписать земле Зендской солнцепоклонство исключительное или даже определённое; но Халдея в этом отношении представляет гораздо более вероятностей. Хотя имя Ваал-Вел или Балл-Бел, не есть собственное название Солнца, но значение его великий, светлый и благой, также как и Эл (господин), может легко быть принято за священное прозвище. В то же время все показания древних согласно утверждают мнение о важности Солнца, как главнейшего предмета поклонения Ассирийцев.

Слово Вал или Вел, так же как Вал и Вел, принадлежит Индо-Германской отрасли языков, а Эл с придыхательной относится к Семитической, между которой и Индо-Германской Ассирийские наречия вместе с Пехлеви и Парси составляют переход, таким образом, что Ассирийские ближе к Семитству, а Пехлеви и Парси к Иранству. В самой Халдее обе формы Вел и Элла почти однозначительные, показывают родство со всеми окружными племенами. Заметим также, что Гел, Эл, Иол, Юл проходят почти весь мир от Кельтской Галлии до берегов Амура, до островов Тихого океана и Мексики, сохраняя своё таинственное значение, как добро у Венгров, как год у Татар, как солнце на островах Дружества (Элаа), как дух у Мексиканцев (Иолъ-ист). В то же время другая форма Вел или Вел и Вал звучит в Индии не только в языке народном, но и в мифологических названиях Бали и Бали-Рама, в Германском Welt, walten, Gewalt, в Греческом βελτιων, может быть в Латинском velox, но особенно в богатом развитии Славянского велий с его бесконечными выводами, и белый как светлый и благой.

Просвещение ранних веков передавалось не книгами и не журналами, но живой речью и живыми сношениями народов. Молодое человечество жадно впитывало в себя всякую новую мысль и всякое новое знание. Сказочная наука переходила по всей земле, привязываясь к главному своему лицу – Ваалу, которого имя было понятно всем племенам, по свойству слова коренного, звучащего таинственно во всех наречиях. Касты учёные или высшие принимали знание со всеми его символами, потому что символы, соединившиеся в целый и полный миф, дают мысли прочность и неизменность; они – говорённое письмо, имеющее жизненную силу, чуждую самой мысли, но вспомогательную для неё; они – замена грамоте писанной. Касты тёмные принимали ложные понятия религиозные и, мало-помалу, смешивая идею Солнца с идеей своего местного божества, окружали свою прежнюю веру обрядами, получающими смысл только от солнцепоклонства.

Русским можно лучше других народов Европы понять переход саг (сказаний) в мифы. Мы ещё недавно вышли из эпохи легковерной простоты и затейливой сказочности. Это время далеко для всех других. Чуть-чуть не на нашу память слово соро́ка (птица и женская рубашка) дало повод к сказкам, связанным с лицами историческими и даже святыми, сказкам, которые ещё теперь повторяются в Москве. Одна из них объясняется щеголеватостью иностранки-лжецарицы; другая – особенным уставом одного из древнейших наших монастырей.

Кстати прибавлю, что самое название птицы не есть собственное, а метафорическое: соро́ка в смысле пёстрой или нарядной. Действительно, от птицы-соро́ки нет (сколько мне известно) Славянских выводных названий, а слово пегий наводит на весьма простое заключение, что коренное имя самой птицы было пега, общее многим Индо-Германским наречиям. Соро́ка же в смысле женской рубашки так древне и общепринято, что оно передано от нас соседям нашим Шведам в форме сарк, хотя коренное Славянское начало ясно высказано в оторока, узорочный и пр. Соро́ка значило рубашка нарядная.

Как скоро мы признали возможным распространение виденного солнцепоклонства или его видимых, т. е. обрядных, признаков, мы уже не имеем права по одним обрядам, окружающим таинства народной веры, судить о её первоначальном смысле и, без всяких других данных, приводить к одному началу все мифологии от Мексики и Перу до Египта и Скандинавии. Систематический априоризм, принимающий грубую чувственность и дикое невежество за первобытное состояние человеческого рода и выводящий всякое чувство религиозное из одних ощущений холода и тепла, темноты и света, уже неприличен просвещению нашего века: он много-много был годен для XVIII столетия и его полуучёных проповедников. Мы требуем не мнения, а фактов, и не мёртвых фактов, а духа жизни и мысли, проявлявшегося в них. Очерк религии входит как составная часть в физиономию народов, и каждая отдельная черта получает свой смысл только в совокупности всех других.

Так поклонение змеям идёт от самой Палестины или Египта до глубины Китая; но, очевидно, нет никакого сходства между Змеёй Семитической, эмблемой мудрости, вечно изменяющейся жизни и силы движения отвлечённой (т. е. без особенных органов движения) и змеёй Индостанской или Гималайской (нага), которая, кажется, вышла из непонятного слова нада река 81, то же что Бахар в Абиссинии. Впрочем, нельзя также не заметить, что впоследствии времени понятия Семитическое и Тибетское были соединены или, лучше сказать, смешаны.

Вероисповедания должны быть изучаемы в связи с целым умственным строем народов

Вероисповедания следует, так же как и племена, отыскивать по их живым остаткам; но тут критике представляется труд ещё огромнейший. Племена смешались, но по большей части сохранились. Религии старые по большей части исчезли без следов перед новыми сильными и многообъемлющими мирами. Хотя следов видимых не осталось, но осталась та жизнь или, лучше сказать, тот строй умственной жизни, который в старину определял местную веру, а теперь даёт особенный характер каждому отделу больших кругов религиозных.

Памятники истории религий. – Значение характера памятников зодчества. – Древнейшие принадлежат Эфиопии; их хронологическое отношение к памятникам Египта и южной Индии

Магометанство Ирана не есть Ислам Египта и Турции; Буддизм Китая не похож на учение Санскритского Шакья-Муни, и даже Христианство, при всей его чистой, при его возвышенности над всякой человеческой личностью, принимает разные виды у Славянина, у Романца, или Тевтона. Новая вера не изменена старой, но индивидуальность народов не теряет своих прав, точно так же как и индивидуальность людей.

Для истории религии мы имеем более основ, чем для истории государств. Кроме тех письменных памятников, о которых было говорено, т. е. летописей Еврейских, Китайских, Греческих, Цейлонских и Римских мы имеем отрывки поэзии и законоположений, остатки зодчества и обломки ваяния, которые, может быть, древнее всех летописей. Почти бесполезные для истории, они раскрывают целый мир религиозных и философских мыслей, который важнее рассказа о бывших государствах. Ниневия исчезла без следов, и от всей славы Ассура осталось только поле, покрытое кирпичами, и с непонятными знаками: поэтому, какие бы ни были права юго-западной Азии на древность в зодчестве, мы должны оставить их без внимания. Между Египтом, Эфиопией и Индией остаётся сомнительный спор, что всякий, кто проследил беспристрастно ход подземных памятников Индии, основное их начало, усовершенствование по мере отдаления от морского берега и разногласие копаных храмов с жизнью народа, не-троглодитского, всякий, кто заметил, что эти храмы связаны с системой религии чувственной и жестокой и с системой племени почти чёрного, уже признал новость памятников зодчества Индостанского в сравнении с храмами и обелисками Куша и Мисраима. Точно такое же рассуждение ведёт нас к подобному заключению в споре Египта и Эфиопии. Чем далее здание к истоку Нила, тем оно простое и ближе к стилю пещерному, тем сходнее храм (жилище Божие) с человеческим жилищем, и тем первобытное и одностроннее форма. Чем более проникаем на Север, в долину Египетскую, тем смелее строение вырастает из земли. Пещера уже не вырывается, а складывается из каменных масс, и таинственный монолит, уходя в глубину святилища, свидетельствует и о древнейшей форме храма, и о новых усовершенствованиях зодчества. Эфиопия есть бесспорная колыбель Египта политического и религиозного.

Постепенность, с которой столицы сперва возникают на Юге и подаются мало-помалу к среднему и потом к нижнему Египту, приводят нас к такому же заключению; а заключение это снова подтверждается южным происхождением Озириса и северным началом враждебного Тифона, бога чуждого, которому приятны люди белокурые и рыжеволосые. Очевидно, что знойный Египет не мог бояться ветров, дующих от Средиземного моря и приносящих с собой отрадную прохладу: он боялся людей чуждых, северных, племени рыжеволосого.

Таким образом, признав Эфиопию, страну библейского Куша, хранительницей древнейших памятников зодчества, мы должны бы отыскать эпоху, к которой можно отнести её храмы, обелиски и пирамиды. Они, очевидно, принадлежат разным векам. Большая часть из них относится к временам довольно поздним; но некоторые храмы должны предшествовать строению стовратых Фив, а пещеры ещё древнее зданий. Самые Фивы, по приблизительному исчислению слоёв ила, служащего основанием их стройным громадам 82, принадлежат к 27 или 29-му столетию до P.X., т. е. к пятому, а может быть седьмому веку до Авраама, нашедшего уже роскошь и силу Фараонов на Египетском престоле. У нас нет данных для определения древности Эфиопских памятников. Мероэ не представляет для хронологии той геологической летописи, которую находим в Диосполисе.

Если Фивы значили Диосполис, т. е. град Юпитера или, по идеям Грека, вышнего Бога, мы невольно должны предположить, что этот Бог не носил имени Озириса, и тогда замечаем сходство его названия с формой главного божества пещерных храмов в Кушитском Индостане, великого Дэва Шивы – разрушителя (шива или шиб, или сива сибфиве или фив).

Хотя остатки искусства Кушитов Эфиопских восходят, может быть, до 35 века прежде P.X., т. е. до 17-го прежде Библии, первой письменной летописи человеческой, они не могут, по отсутствии всяких объяснительных преданий и рассказов, также как и по бедности в изваяниях и иероглифах, представить нам значительных пособий при изучении современной им религии. Древнейшими каменными письменами религии должны мы признать памятники Фив и их неисчётные иероглифы, творение веков до-Авраамовских, т. е. 10-го или 11-го столетия до-библейского 83.

Элефанта, Эллора и проч. по своей форме пещерной должны бы принадлежать ко времени, предшествовавшему строению Фив, но не предшествовавшему первоначальным храмам Египта, обратившимся впоследствии в некрополисы. Однако же их огромные размеры, стройный и часто богатый стиль (я говорю о линиях, а не об украшениях, которые могли быть произведением позднейшего века) заставляют отнести их к эпохе позднейшей, может быть к веку Авраама, или к переселению Израиля в Египет. Если, как и до́лжно предполагать, Кушиты Индостанские были выходцами из Эфиопии, а не Египта, то весьма понятно, почему они держались чистой пещерной формы, когда братья их уже созидали великолепные подземные памятники в стране смешений, в Мисраиме Фараонов.

Письменные источники истории религий; – Религия может быть понята только взглядом на всю жизнь народа и его историческое развитие

Трудно или лучше сказать невозможно, проследить все остатки зодчества и ваяния древних; но смело можно утвердить, что каменные изображения мысли религиозной далеко предшествуют всем отрывкам мысли, облечённой, в слово, на которых можно нам основать исследование о веках доисторических. Поэзия Индии, её глубокомысленный Веды, её законы, приписанные древнейшему из людей – Ману (Mann, Mensch муж, и т. д.) и её поэмы, прославляющие подвиги ранних героев, прослывших аватарами Вишну, принадлежат эпохе поздней в сравнении с храмами северо-восточной Африки и южного Индостана. Даже те произведения, которые, как Веды, восходят по своему содержанию к самой глубокой древности, изменились в формах языка и изложения. Камень не истлевает и не переменяет своей наружности; слово человеческое, переходя от поколения к поколению, принимает в себя новые образы и новые мысли. Такова судьба всех произведений не писанных, а вверенных памяти людской; такова в особенности судьба всех учений, заключённых в формах отрывчатых и несвязных.

Произведения, имеющие в себе последовательность и связь, гораздо менее подвержены искажению, писанные ещё менее. Однако по мере того как язык изменяется, как народ удаляется от своих древних понятий, и происшествия рассказанные теряются в глубине времени прошедшего, предания словесные или писанные принимают в себя новые слова, которые служат часто неверным переводом для слов устаревших: новые толкования для мыслей, которые перестали быть понятными, новые, часто произвольные, объяснения для происшествий, темно сохранявшихся в народной молве. Примечания с полей переходят в текст, и дополнительные вставки разрушают простоту первоначальной повести. Даже весьма нередко два-три рассказа одного и того же происшествия, из которых каждый приноровлён к разному времени и разной местности, соединяются в одно целое совестливым собирателем, предпочитающими излишество и даже противоречие потере сведения, которое может находиться в тексте искажённом и не находиться в других исправнейших. Заметим, что чем древнее и темнее произведение истории или поэзии, тем более оно требует пояснений, и что пояснения делаются языком современным и без архаизмов; таким образом, когда комментарии вкрадутся в текст, произведение десятивековое не представит поверхностному критику даже примет двухвекового существования, и без парадокса можно, предположить, что чем новее творение, тем менее в нём найдётся форм совершенно новых.

Источники для истории вер богаче и древнее, чем для истории племён и народов. Но, за всем тем, исследования о религиях труднее всех других исследований. Памятники каменные получают смысл только от памятников словесных; памятники же словесные представляют обыкновенно только одну часть религиозной жизни, мнение одной касты и умственное развитие в одном слое общества.

До пленения Вавилонского много ли Евреев понимало Ветхий Завет? Не была ли Иудея полна алтарями Ваалов, и Набо, и Астарты, и всеми идолопоклонствами соседних народов? Грубая вера, засвидетельствованная уродливыми изваяниями, животной жизнью и неистовством разврата у подданных Фараонов, или Птолемеев, не могла быть верой просвещённого сословия жрецов; и светлый Магизм Зендавесты, в котором слышен какой-то отзвук Библии и какое-то предчувствие Нового Завета, конечно, не заключал в себе всех суеверий и всей религии Мидян или Персиян. Смешно бы было судить по секте Лао-тсеу или по ученикам Фо в Китае о настоящем учении Будды и Лао-тсеу, или по Ведам осовремененной им вере Индостана.

Приложенный к Ведам календарь указывает, кажется, на 44 век до P.X., если этот календарь не подделка позднейшего времени, так же как затмения в хрониках Китая восходят до 7 века. Веды, бесспорно, старше законов Ману и всех прочих произведений Индейской словесности: это уже доказывается всеми формами языка и отсутствием а, усиливающего в начале большей части слов; но, во всяком случае, так как Веды не должны считаться творением одного человека, то приложенный к ним календарь мог бы только обозначать год, в котором их первый список составлен или торжественно освящён. 32-вековая древность переносит нас в эпоху, близкую основания царства Израильского и, кажется, невозможно отнести их к ближайшему времени, по сличении начала Буддизма с полным развитием Брахманства. Но тогда, когда Веды были законом для лучших душ, кто скажет, перед какими чудовищами поклонялся народ?

Таким образом, всё писанное ещё не даёт ясного понятия о состоянии веры в древние времена; изваяния же и произведения зодчества не представляют полного смысла потому, что идол и символ друг на друга совершенно похожи по наружности и совершенно разнятся в их внутреннем характере. Религию можно понять единственно по взгляду на всю жизнь народа и на полное его историческое развитие.

Ко всем трудностям исследований о вероисповеданиях и о смысле памятников до́лжно прибавить и то обстоятельство, что весьма часто изображения на стенах храма не относятся к веку самого строения, а содержат в себе мифы совершенно чуждые поколениям, воздвигнувшим храм. В Египте это доказано бесчисленными примерами, в Индии также и, по всей вероятности, даже многие изваяния, которые почитаются древнейшими и современными зданиям, не выдержат строгой критики. Барельефы, живопись и все украшения – те же напольные толкования, вкравшиеся в рукопись, но совершенно враждебные её простоте и истине.

Древнейшие памятники Персии, Израиля и Индии представляют совместное существование в народе двух религий – высшей и низшей. – В древнейшую эпоху истории Азиатских народов мы находим у них высокое и чистое понятие о божестве

Зенд-авеста признаёт уже в Иране другую религию, религию, поклоняющуюся Дэвам. Мозаисм восстаёт против современного ему идолопоклонства. Древнейшая редакция Вед бесспорно не древнее храмов многобожия. Один Китай не представляет в своих преданиях никакого ясного показания о вере грубой и унизительной для достоинства человеческого, Тианг (небо) представляется в них единственным предметом обожания. Если бы колосс Восточной Азии не имел никакого другого достоинства, он уже поэтому заслужил бы свою сорокавековую древность.

В первую, древнейшую эпоху истории Азиатских народов, мы находим у них высокое и чистое понятие о божестве: Индия, Персия, Израиль и Китай

Невозможно решительно утвердить, какая форма верования прежде всех появилась на земле; но смело можно сказать, что предположение о первоначальном служении стихиям совершенно ни на чём не основано и менее всех вероятно. Оно выдумано не добросовестным и беспристрастным разумом, а невежеством и страстью; оно поддерживается слепой верой в старые системы, назло всем отзывам глубокой старины, назло новооткрытым памятникам и духу просвещённой критики. Априоризм в истории, априоризм без всяких оснований дельных, без всякой гармонии с известным нам ходом развития человеческого, казался бы невозможным в наше время; а он всё ещё живёт и сохраняет почётное место в науке, которую искажает. Кто объяснит эту загадку?

Как бы ни началось исследование, от нашего ли времени (мимо влияния Христианства), или ab ovo, т. е. от остатков стародавних веков, нет ни малейшего повода предполагать, чтобы понятия о вере шли, совершенствуясь постоянно; и следовательно, нет ни малейшего права предполагать, что древнейшие формы были в то же время самыми грубыми. Являлись изредка на земле люди, освещённые свыше вдохновением прямым или благодатью высокого разума, раздавались голоса, призывающие к лучшей жизни, проповедовались учения, полные глубокого смысла и истины; но течение веков всегда помрачало новооткрытую правду, и человечество не подавалось вперёд по стезе духовного просвещения. Где же доказательства первоначального варварства?

Слово человеческое весьма недостаточно, чтобы выразить мысль; духовность непременно является в образе вещественном. После стольких трудов над языком и стольких усилий, чтобы отделить Сущность мысли от её грубой оболочки, мы ещё не сделали ни шага вперёд. Все слова, выражающие идею духа, содержат в себе корни, относящиеся к природе видимой и осязаемой. Поэтому, когда мы исследования свои возводим в глубокую древность, мы не имеем никакого права требовать от неё точности, выражений, которой она напрасно бы стала требовать от нас. Эта мысль должна бы представиться систематическим защитникам служения стихийного и удержать их в заключениях, выведенных из слов, оборотов и даже определений, которые встречаются в остатках письменности древней; но, к несчастью, люди, которые посвятили себя изучению всего старого, считают себя вправе не обращать внимания ни на что современное.

Можно допустить, что определение высшего Бога в Ведах часто похоже на определение вещественного атома; но этого уже достаточно, чтобы понять чисто духовный характер идеи: ибо сила божественная не могла быть представлена в виде бесконечно малого пространства человеком, не признающим духовного начала нашего вещественного. Брахм, или Бхрам, А-бхрам (вечно-подвижный – вечно-покойный) есть одно из самых чистых, самых высоких выражений духа или лучше сказать самосознания. Зеруана-Акерене, не представляющее определённой личности, переходит и у Зендского племени в Агура-Маздао (Господин, Бог великий), и потом уже созидает низшие формы мира видимого. Из этого самого понятно, что первая степень при переходе из состояния отвлечённости безличной в многообразие вселенной (т. е. В Агура-Маздао) представляла ученикам Зердушта самую высокую идею духовности, какую только могли вместить в себе их понятия. Слово Тианг или небо, как сила, параллельная силе земли, менее ясно выказывает внутреннее убеждение древнего Китайца до появления учений Лао-тсеу или поклонения чистому разуму (Тао). Но смысл Тианг (неба) определяется нравственным направлением всех его предполагаемых действий, постоянной подчинённостью земли, святостью высоко-человеческого служения и, особенно, лёгкостью перехода от Тианга к Тао, который более носит характер пояснения старой идеи Тианг, чем нововведённого понятия; – О Мозаизме я считаю излишним говорить: о нём yжe довольно говорено учёными всей Европы. Я скажу только, что тот, кто прочёл первые строки книги Бытия и принял Бога Моисеева за вещественного, или местного, или человекообразного Бога, тот вообще должен отказаться от всякого чтения: он может разбирать и даже кое-как понимать отдельные слова, но, конечно, не может понять двух слов кряду.

Вторая эпоха в истории религий: огрубение первоначальных чистых начал; господство вещественности. – Памятники Греции представляют характер этой эпохи и сохранили только слабые следы первоначальных религиозных понятий

Обзор всех древнейших учений представляет нам человечество на высокой степени религиозного образования. Таковы ли учения позднейшие? Вторая эпоха есть эпоха унижения, огрубения понятий, одичания жизни. Поклонение Небу, до реформы Лао-тсеу, принимает уже в себя начала растления. Мозаизм почти гибнет в борьбе с идолопоклонством, учение Зердушта переходит в поклонение огню видимому и Митре плотскому; наконец Веды, искажённые учёными и забытые народом, являются в истории Индостанских религий, как обломок лучшего мира умственного, совершенно чуждого безумно позднейшего многобожия, как укоризненное слово, оставленное великими предками в обличение развратному потомству. Если бы была позволительна какая-нибудь система, основанная на фактах отдельных и не принимающая в соображение всего развития человеческого, мы могли бы уже теперь признать единобожие или всебожие с самосознанием за первоначальную веру всех народов, по крайней мере, в Азии.

Поэмы Гомера и Гезиода не дают нам такого выгодного понятия о религиях южной Европы или племени Эллинского. Человекообразное представление божества, грубая вещественность в служении, отсутствие почти всякого нравственного начала в сказках мифических, торжество силы и красоты телесной, и наконец, почти совершенная бесчувственность поэтов к идее правды и добра, вот характер поэзии Эллинской. Изредка просвечивается сквозь духовный мрак и нестройный хаос какой-то луч стародавней веры забытой: но этот слабый признак недостаточен для разрешения задачи о первоначальном учении в Элладе. Сомнительные гимны так же мало удовлетворяют любопытство, как и поэмы, и Греция была бы совершенно бесплодна для исследования о древних учениях, если бы восточные мифы не проглядывали в Гезиоде и не подтверждали выводов, основанных на памятниках других народов. Как бы то ни было, можно утвердительно сказать, что первая религия в Элладе, так же как в Китае, признавала два божества или два божественных полюса – небо и землю. Было ли это служение нравственное и духовное, или грубое и вещественное, мы не знаем; было ли оно даже Эллинское, или чуждое, мы не можем сказать: но нельзя не заметить, что три цикла, Уранос, Кронос и Зевс, наводят невольно на религии света, стихий и человеческого образа.

Все известные нам религии древности распределяются на три разряда: единобожие, многобожие и всебожие. – Второстепенное значение дуализма

Добросовестное сличение всего известного нам даёт следующий вывод. Все религии древности при первом мерцании исторического света представляются разделёнными на три всеобъемлющих разряда. Греция, Италия, Египет, Сирия и южная Индия преданы идолопоклонству и многобожию; северная Индия признаёт всебожие, но с личностью всеобщего самосознания (пантеизм теистический); Израиль, Иран Зендский и Китай поклоняются одному началу и источнику всего сущего. Веры других племён для нас загадка, которая объясняется только из свидетельств позднейших и из догадок более или менее вероятных.

Дуализм мной исключён из этих главных разрядов по следующей причине. Он делится на два направления: дуализм, заключающий в себе идею полярности мирной и производящей, и дуализм, содержащий в себе борьбу начал противоположных по их нравственному характеру. Представителю зла никогда не поклонялись, и поэтому религии, в которых развито коренное понятие о злом начале, носят печать двойственности (дуализма); а не двубожия (дуофеизм). Иранец признаёт Ангро-Манею и Агура-Маздао, но поклоняется только последнему и надеется на его окончательную победу: он единобожник 84. В Египте Тифон не отнимает ни одного поклонника у светлого Озириса, хотя изредка страх народный приносил ему жертвы умилостивляющие; вообще же имя Тифона преследовались проклятиями и поруганием, и многобожие Египтян определяется не антагонизмом Тифона, а развитием веры Озирисовой. Итак, мы видим, что единственные две страны, в которых мы встречаем двойственность начал враждебных, Иран и Мизраим, принадлежат к двум религиям совершенно различным, именно к единобожию и многобожию, несмотря на общий их дуализм. Есть критики, которые к верам дуалистическим приписывали Грецию и Израиль. Явное смешение понятий. Тифон – начало и владыка, равный Озирису; Агриман часто побеждает Ормузда, хотя должен пасть в конце веков. Оба, т. е. Тифон и Агриман, братья своим противникам, дети-близнецы безличного начала Зеруана-Акерене или Кнефа. Сатана (см. Всю Библию и особенно книгу Иова) есть злой раб, которого действия подчинены законам, предписанным от высшего Бога. Он что-то в отношении к человеку; он ничего в отношении к Богу. Греция помнит какую-то борьбу, какого-то Тифона, каких-то Титанов, но это песня старины. Был ли в Элладе когда-нибудь дуализм Иранский, или простая борьба разных вер, изображённая в поэтическом мифе, или символические рассказы о силах природы, мы сказать не можем; но в религии уже развитой по собственно Эллинскому духу, нет и тени нравственной двойственности. Дуализм полярный в Китае есть только дуализм мнимый. Земля перед Небом совершенно ничтожна, и это доказывается, бесспорно, тем, что издревле император одному себе предоставляет право жертвоприношения Небу, Владыка всех людей, он один достоин поклоняться владыке мира. Китаец – древний однобожник, так же как Иранец. А в тех странах, в которых полярность бросила корни глубокие и составляет начало основное, мы находим уже не дуализм, а многобожие. Третье начало – Горус или целый ряд богов, как в Греции дети Хроноса и Земли, – непременно дополняет, так сказать, семейную картину двух первобытных мирных начал, и целая система богов мгновенно наполняет пространство вселенной. Так оно было, так оно должно было быть; и от этого дуофеизм полярный, так же как и дуализм антогонистический, может считаться подразделением, но не должен занимать места в общих разрядах.

При самом начале истории мы уже встречаем религии смешанные. Примеры

Вообще мы должны начать исследование о верах тем самым замечанием, с которого начали исследование о племенах. Самый первый луч истории падает уже на народы смешанные; самый первый луч её освещает также и религии составные. Но мы признаём ещё более. Слияние понятий религиозных должно было явиться ранее, чем смешение племён. Началам вещественным нужны соседство и соприкосновение вещественное; начала духовные не знают расстояний.

Тогда, когда народы ещё не вступили в борьбу и не попали на счастливую мысль, что всем людям на земле тесно, избранники судьбы могли уже переходить от племени к племени, влекомые похвальным любопытством или старой памятью о братстве человеческом: Народ принимал беспаспортного гостя из далёкой страны радушно и ласково, и пришелец возвращался в свою родину, обогатившись новыми понятиями и оплодотворив понятия гостеприимных своих хозяев. Семья мысленно переносилось в слове из края в край земли, и синкретизм религиозный возникал из духовного размена. Вероятно, много было доисторических Пифагоров, Лао-тсеу и Анахарсисов. Имена их неизвестны, и действия на ум сограждан и иноплеменников останутся вечной тайной; но сходство между учением разума (Тао) и Пифагорейством, распространение Буддизма за несколько веков до P.X., согласие между всеми астрономическими символами в землях отдалённых, а особенно, предания о путешествиях богов подкрепляют мнение о древнем синкретизме религий и философий; ибо в века молодости человеческой неизвестен ещё был раздор между мудростью и венцом её – верой.

Кроме грубого сращения разных мифологий и обрядов должно было происходить взаимное проникновение смысла и символа между разнородными учениями о высшем начале. Так единобожие принимало в себя поклонение духам служебным, всебожие давало резкую личность отвлечённому понятию мировой души, и многобожие приписывало свойство всеобщей сущности начальнику своего Олимпа.

«Всё, что̀ ты видишь, в чём движешься и живёшь – это Зевс», – говорит Эллино-Римлянин; а между тем Китаец мало-помалу начинает строить алтари духам воздушным. Иранец забывает Амшаспантов и приносит свои поклонения служебным Изедам 85, а Брахман в Ведах уже упоминает о Сиве и Вишну. Эти имена, не получившее своего настоящего значения, являются как злые призраки, грозящие первоначальной чистоте учения, как формы определённые, вводящие многобожие в систему пантеистическую и долженствующая обратить чистое самопознание Брахмы в отдельную, человекообразную и тревожную личность. Когда действие развития синкретистического исполнилось, когда мифология многобожеская овладела всем Индостаном, неудовлетворённая потребность глубоко-философской веры создала новое начало, Пара-Брахму. свидетельствуя тем самым и первобытность Брахманизма, и его упадок, и жизненное его влияние на умственный лад Индейца.

Мы уже заметили разительное сходство Южной Индии и Кушитской Африки в направлении зодчества и художеств; видели, что Сиваизм был религией простой и одноначальной, а не сектой Брахманизма (иначе бы Сиваизм перевёл с Собой Брахманское начало в Мероэ и Фивы), и должны были прийти к заключению, что Шив или Сив, царствующий на божественном Меру, есть тот самый бог, который пришёл из Эфиопского Мероэ и дал имя своё Фивы Диосполису, граду Мизраимского Зевса. Наконец, по всем законам критики беспристрастной и здравой, принимающей факты доказанные и отвергающей умствования произвольные, мы сочли себя вправе признать Сиву, как божество южное, принятое после долгой борьбы в Брахманизм Иранских переселенцев на берегах Гангеса и Индуса. Параллельное проявление в Ведах этого имени с именем Вишну может навести на мысль, что в то же самое время, когда южные соседи Брахманов из-за Нербудды вводили к ним зародыш нового служения, охотно принятого добродушием младенческого синкретизма, другое учение проникло в Индостан с Севера. Я выдаю догадку, только за догадку. Прибавлю даже, что многое в мифах о Вишну указывает на Северо-восток и на море; но с другой стороны постоянно – северная колыбель деятельности аватаров Вишну и коренное происхождение слова от высь, вышний (Вишну) указывают отчасти на тот узел, в котором разделилась ветвь Санскритская от Вендской, т. е. на встречу Инду-кху и Гималаев. Быть может, племя Северо-Индостанское, не проснувшееся к чувству вражды и хранящее своё чистое и самобытное служение, готово было признать божественные права Сивы Кушитского и Вышнего Славянского и не подозревало ещё всеобъемлющих требований новых стихий и новых учений. Повторяю, что это одна догадка: но она не покажется слишком смелой, когда мы рассмотрим все следы прежнего сношения между двумя племенами, которые века откинули на противоположные концы земли.

Отсутствие верного понимания в показаниях древних о религиях чужих народов. – Живой художественный смысл и здравый разум могут дать нам понятие о характере древних религий, не оставивших письменных памятников. – Открывается сродство религий народов отдалённых. Примеры: Славяне и Индия, Евреи и Ассирия, Иран и т. д.

Без всякого сомнения, история разнообразных и богатых мифологий Сирии, Финикии, Египта и Вавилона раскрыла бы нам многие тайны, которых разрешение останется только предположением более или менее вероятным; но трудно узнать истину от Грека, бесчувственного к глубокому смыслу мифологий Восточных, и невозможно изъяснить что-либо по кратким выражениям пророков Еврейских, для которых всякое поклонение было мерзостью, кроме служения единому Господу – Элогим Адонаи. Вера просвещённых Этрусков ещё меньше может быть предметом исследований. Вещественный Рим, тупой ко всему духовному, чуждый всякому чувству веры, понимал в мышлении только приложение практическое, а в богословии только наружный обряд, связующий граждан в единство служения (religio), точно так же как закон связывал их в единство государства. Он не умел ничего сказать нам ни о древних мифологиях Италии, ни о Галлах, с которыми его борьба продолжалась без малого четыре века, ни о Германцах, которых пята должна была его сокрушить. Только самый народ может говорить дельно о своей вере, как человек о своих мыслях и чувствах. Сторонний рассказчик всегда впадает в ошибки вольные или невольные.

Посмотрите на наш век критический и просвещённый, послушайте толкования Западных христиан об их Восточных братьях, и вы посмеётесь или пожалеете о человеческой ограниченности.

Народы, от которых не осталось памятников письменных, были бы совершенно мертвы для истории духовной человечества, если бы опыт веков не учил нас всеобщей логике души. С помощью аналогий, памятников художественных, свидетельств разных веков и племён, мы можем часто воссоздавать, если не мифологии подробные, об утрате которых нечего и жалеть, то дух учений, который необходим для верного понятия о жизни древней. Но в этом труде более чем во всяком другом нужна чистота истины художественной или человеческой, сочувствие ко всяким проявлениям жизни умственной и верный взгляд на физиономии народов в сложности их быта и деятельности. Языкознание, этимология и вся копотливость учёности только приготовляют данные и пестрят науку бесконечными подробностями; стройная сила здравого разума слагает распавшиеся кирпичи в здании и рассеянные кости в полные о̀стовы; живая сила здравого чувства возвращает задний смысл, а о̀стову жизнь.

Мы должны заметить, что общий обзор мифологии приводит к любопытным сближениям, на которые ещё мало обращено внимания. Система Эллино-Римская представляет одну разительную черту, отделяющую её от всех других: это художественное человекообразие, которого мы нигде не встречаем, несмотря на любовь других народов к художествам (например, Египтян, Индейцев и др.). Иран и Египет развивают, в формах совершенно противоположных, идею враждебной двойственности. Все дикие племена Северной Азии склонны к неясному всебожию. Всё племя чёрное ограничивает свои понятия нелепостью фетишизма. Австралия и Южная Америка живут в каком-то тупом равнодушии ко всякой вере. Это же равнодушие отзывается в Северной Америке, но смешивается со слабым отзывом о духовности высшего начала. Сиро-Финикийские народы развивают полную систему звездопоклонства, соединённую со всем неистовством разврата и с безумием кровожадности. К ней привязывается мифология Средней Америки, представляющая точно те же черты, кроме нравственного растления, и невольно наводит на мысль о каких-то древних сношениях. Южная Галлия своими кровавыми жертвами свидетельствует о влиянии понятий Семитических, которых отзвуки слабеют по мере удаления к Северу. Мир Германский, кроме Скандинавии, безличностью своих богов напоминает Иран, и в Скандинавии развивает даже начало двойственности, изменённое внешним смешением от Юго-востока. Наконец, Индия и земли Славянские представляют разительное сходство в изображении богов. Было ли при том сродство духовное, мы не можем сказать; но, без всякого сомнения, только мир Славянский и Индейский поражают нас уродливым соединением образа человеческого с чисто символическим множеством голов, рук и ног. Египет не знает этого странного типа. Там головы и оконечности птиц и животных сливаются с формами человеческими; но головы и руки не множатся, как в Арконе и Бенаресе. Вероятно, что самое соединение разнородных форм произошло в Египте от простого обращения символических украшений в те части тела, которые ими украшались: шлем сделался головой и обувь ногой. Китай в своих преданиях сохранил память о мифологии, похожей на Египетскую, точно так же как Египетское начало письмен иероглифических сделалось основой грамоты Китайской. Греция в Бриарее и его сторукой братье не признавала богов и едва ли признавала что-нибудь, кроме поэтического образа волн или непокорных сил мировых. Только Славянам и Индостанцам пришла мысль ставить на свои алтари трёх- четырёх- и пятиглавых богов. Такое сходство не может быть приписано случаю: оно подтверждает выводы, основанные на сродстве языков, на их общем строе и ладе, и не должно быть поставлено в один разряд со случайным однозвучием имён, например: Сивы Индостанского и Сивы Славянского. Сива, бог сева или сеяния, встречается также у Саксонцев вместе с Чернобогом, и также, как Чернобог, без всякого сомнения, доказывает сильное влияние племени Славянского на характер Саксонцев, который совершенно отличается от других Германских народов. Я надеюсь, что самый упорный Германофил не поспорит в происхождении слов Сива, от сеять, сев, и Чернобога от чёрный бог. Может быть, учёные, признавши наконец из этих примеров влияние Славянства на духовное развитие Германии, поймут примесь обычаев Славянских в жизни Саксонцев и, находя в истории древней гептархии слово виттага (Русское вече от вещать) и в застольных обрядах слово васгейль из ваш Славянского и Германского гейль, перестанут говорить о влиянии диких Германцев на просвещение оседлых Славян и примутся за объяснение истинное, т. е. диаметрально противоположное прежним системам. Как бы ни решился этот вопрос, – постоянное созвучие Индии с миром Славянским отзывается, кроме языка, в мифологии, и позднее, в форме храмостроительства с главами. Эта форма, которая в Европе принадлежит только России, в Азии принадлежит собственно Индии, и из Индии уже перешла в Иран, вследствие нападения Мухаммедан, вероятно Газневидов, на за-Индусский край. До сих пор, кажется, неизвестно в Иране или землях Мухаммеданских ни одно строение с главами, которому можно, было бы приписать более восьмивековой давности, а обычай завоевателей похищать из Индии каменосечцев и строителей доказывается всеми рассказами о войнах Газневидов, Гуридов и позднейших Тимуридов. Глава же в самой Индии, хотя и принадлежит без различия всем исповеданиям, но происходит, по моему мнению, от символического водяного пузыря учеников Будды. Таков, мне кажется, смысл летописей Сингалезских, когда они говорят: «такой-то царь выстроил столько-то храмов с таинственным пузырём». Это мнение, подтверждается и тем, что на наших старых церквах обыкновенно крест поддерживается фигурой полумесяца на кубе, а иногда полумесяца на шаре и кубе: , которая совершенно соответствует буддистической эмблеме пяти стихий, т. е. полумесяцу с огоньком на треугольнике, шаре и кубе, встречаемой на всех ступах или дагобах. Глава наших храмов не должна быть объяснена отдельно от полумесяца, ни полумесяц отдельно от главы. Они взаимно служат друг другу толкованием и в то же время объясняют существование множества старинных сказок Русских, которых бесспорный источник в Индии, и вместе с характеристическим многоголовием уродливых идолов и с коренным сродством всех звуков и форм языков (а не грамматик) Славянских и Санскритских, должны убедить нас в истине, которую я уже высказал: именно в том, что племена Славянское и Санскритское не только ветви одного корня, но отделились из одного узла, в одном и том же возрасте великого дерева. Впрочем, так как всякая односторонность сама в себе уже заключает ложь, надобно принимать племенное, первоначальное сродство за единственную причину всех параллельных явлений; многое можно приписать синкретизму позднейшему, мыслям привитым, сношениям торговым, или происхождению самих художников, которые приходили невольно к нам от Гангеса, переходя через руки Турецких и Финских племён; но самая способность принимать одну форму и отвергать другую, основана на коренном сходстве духовного строя.

В своде религий мы не упомянули о Ветхом Завете народа Израильского. Он стои́т отделен и чист, полон самостоятельной простоты и веры глубокой, основанный, не на умствовании, а на духе жизни и предания. Нельзя, однако, не заметить, что народ Еврейский (т. е. его избранники), чуждые в семье другим народам и всем другим верам, показывает иногда сочувствие и даже какую-то любовь к племенам, о которых мы имеем неполные свидетельства. Много государств гибло в беспрестанных борьбах Ирана и Куша, Финикии и Египта; много городов исчезало с лица земли, и над ними гремела гроза пророческих проклятий; но когда гнев Божий готовил гибель Ниневии, проснулись в душе святого Израильтянина жалость и горе; пророк пришёл в город Ассирийцев-завоевателей проповедовать слово покаяния и слово примирения. На это учёные не обратили внимания, а факт стоил исследования и исследования не грамматического, не Французско-скептического, а бесстрастного и учёного. Как бы ни стали смотреть на повествование об Ионе пророке, как на происшествие истинное или на поэтическую сагу, вывод остаётся один и тот же в главной черте. Египту не проповедовали покаяния, слуга вышнего Бога не приходил учить народ Тира и Сидона, пророк не плакал о падении Вавилона. Отчего же такая нежность к Ниневии? От союзов политических? Цари дружились со всеми соседними народами, и с Египтом, которого союз не спас Израиля, и с Финикией, которая на кораблях своих возила купцов Еврейских; но избранники Божии не благословляли этих союзов. Одно только духовное сродство, связь племенная и религиозная, могли внушить мысль или сагу о проповеди. Очевидно, что, несмотря на частые войны и на грозу Санхериба, какой-то тайный союз соединял Израиля с верховьями Ефрата и Тигра. Много свидетельств осталось нам о том, что Ассирийцы уничтожали храмы и идолы других народов, рубили священные леса и враждовали не только против народов, но и против религий чужих. Этот характер связывает истории Ассирии с историей Ирана и наводит на предположение, что Ниневия более принадлежала системе верований Зендских, чем к Сиро-Финикийской. Имя бога Низраха 86, которому поклонялся Санхериб, ничего не доказывает; это частность, которой смысл не может быть объяснён нами, но частности исчезают перед общими физиономиями. Сочувствие Персии в лице Кира и Дария с остатками страдавшего Израиля, вражда Камбиза против кумиров Египта и особенно благородная и чисто человеческая черта сына Гистаспова, требовавшего от Карфагена отмены человеческих жертвоприношений, черта, достойная души христианской, не более ли поясняют нам дух веры Иранской, чем тёмные рассказы Геродота и Ктезия? И точно так, как благосклонность владетелей Персии к Иудее свидетельствует о чистоте веры Зендской, так точно нежность пророка Израильского к Ниневии показывает, что Accирия менее всех других соседних стран погружена была в идолопоклонство, или, по крайней мере, более других сохраняла ещё память о старине и о святости духовного начала. Даже в самом Вавилоне слышится какой-то отзыв горной Халдеи; но южное влияние уже помрачило предания, принесённые с Севера, и многосложный синкретизм возник из слияния разнородных понятий. Во всяком случае, праздник скиний, который, без сомнения, древнее Кира и Шаксаров Мидийских, и который педантством учёных старого времени был нелепо объясняем из случайного сходства имени скиний и народа Саков, принадлежал всем племенам, ведущим начало своё от берегов Каспийского моря и от цепи Арарата или Демавенда. Много разврата вмешалось в нравы народов Халдейских, много мерзости помрачило общее празднество Иранцев, Ассирийцев, Вавилонян и Евреев; но самое празднество Саков было всё-таки торжественным воспоминанием той эпохи, когда кочующие пастыри пришли ещё чистые и боголюбивые в страну, населённую уже Кушитами градостроителями и рабами вещественного служения.

Основные законы при изучении древних религий: 1) их синкретизм; поводы к нему

Вера, как мы сказали, есть совершеннейший плод народного образования, крайний и высший предел его развития. Ложная, или истинная, она в себе заключает весь мир помыслов и чувств человеческих. Поэтому все понятия, все страсти, вся жизнь получают от неё особенный характер; поэтому и они в свой очередь напечатлевают на ней неизгладимые следы свои.

Синкретизм религиозный принимает в себе все оттенки быта и мысли. В нём отзываются вражда и страх, любовь и надежда: Олимп древний открывается для одного божества, потому что оно божество дружелюбного соседа, а для другого, потому, что оно покровительствует грозным полчищам воинственных дикарей. Первого надобно угостить за добро и ласку, а второго подкупить, чтобы он не делал вреда. Так, например, Римляне вызывали жертвами богов, владык неприятельской земли, или города. Иной символ принимался потому, что он представлял глубокое призвание души к благу нравственному; другой потому, что он изображал непреодолимое влечение к чувственному наслаждению. Наконец, всё величие и красота вселенной, всё высокое спокойствие и чистота неба мало-помалу принимают в себе отражение нестройного хаоса и бурных волнений души, увлекаемой в противоположные направления разумом и страстями.

Нет никаких причин предполагать, чтобы Саксонцы были когда-нибудь принуждены насилием Славянским поклоняться Чернобогу. Этот кумир был ими занят от мирных соседей, а может быть от завоёванного племени; ибо нет сомнения, что Саксонцы долго хозяйничали в земле Славянской, и едва ли Варины, которых они поработили на берегах Рейна, не были Славянской семьёй, проникнувшею далеко на Запад. Им, если, не древнейшим Моринам и Менапиям, до́лжно, кажется, приписать множество урочищ в Рейнской долине со Славянскими именами, о которых мы говорили. Точно также Римляне брали себе богов отовсюду и, в то же время, распространяли поклонение своему Юпитеру, или Нептуну, или Фавну и так далее. Точно то же, вероятно, происходило и в землях менее известных во времена отдалённые; и во многих отношениях бесконечное число богов Индейских напоминает ту эпоху, когда Рим давал в своих храмах право гражданства всей мифологии всех известных ему народов, и когда Греки ставили алтарь неизвестному богу для того, чтобы всякий неизвестный бог мог принять этот алтарь за свой. Христианство положило предел безумию Рима и Греции; но при других обстоятельствах синкретизм мог бы у них представить такую же связь и последовательность, как и в Индостане. В Брахманизме трудно, хотя и не совсем невозможно, отделить его составные стихии; но в Буддизме, несмотря на строгость и логическое развитие системы, очень легко отыскать множество священных имён и преданий, совершенно чуждых основной вере и принятых в довольно поздние времена. Так имя Хормузда, как высшего служебного Духа, принадлежит Ирану и эпохе, в которой уже утрачена была первоначальная форма Зендская; так, в других местностях, Брахма, которому Буддисты поручают ту же должность, т. е. мироправителя, свидетельствует о влиянии Брахманизма, между тем как в довольно древней рукописи на наречии Магах, отысканной Англичанами в Северном Индостане, заметно соединение евангельского рассказа о Сретении и повести о том, как Чандра-Рама натянул в первый раз свой победоносный лук. Но оба рассказа о святом старце Симеоне и о богатыре Раме вставлены в историю Шакья-Муни, древнейшего основателя или реформатора Буддизма. В летописях народа Израильского, которому было предназначено хранить чистую идею о едином Боге и которого склонности беспрестанно влекли к самому грубому многобожию, особенно видно стремление присваивать себе все кумиры народов соседних. Он воюет против Аммонитов и Моавитов и ставит алтари Молоху и Камосу; он заключает дружеские союзы с Финикией и наполняет храмы свои идолами Ваала и Астарты. А с другой стороны, Индеец-пантеист не находит в себе ни одного инстинкта плотского и ни одного призыва духовного, которого бы он не признал за высшее, внешнее ему, начало. Желание мудрости и просвещения олицетворяется для него в Будде, дикая страсть к наслаждениям и к убийству делается предметом поклонения в образе Дурги или Кали.

2) В синкретизме мифологическом коренные божества народа удерживают первое место, принятия извне являются служебными. – Примеры и разбор некоторых фактов мифологии Германской

Для того чтобы самый важный завет веков древних векам позднейшим, – религия, помогла нам раскрыть историческое развитие народов, надобно отстранять всякую исключительную систему и отыскивать простые законы синкретизма. Одним из первых правил можно принять то, что главное божество народа, не завоёванного и не обращённого в чужую веру, есть божество, признанное самобытной мыслью народа, или остаток его первоначальных преданий. Боги чуждые вводятся в старую систему; но никогда племенное самолюбие не отдаёт им первого места в мифологическом мире. Таково требование простого разума.

Евреи поклонялись многим идолам, но никогда не вытесняли Адонаи-Иегову и не отдавали перед ним первенства Молоху или Дагону или Камосу. Пророки, как служители высшего Бога, были бы всегда в уважении у самых развратных царей, если бы согласились на совместничество других религий с поклонением древнему вождю, народа Израильского. Те, которые читали религию и не поняли этого простого смысла всех её рассказов, не возмужали ещё для исторической критики. Чувство не испорченное филологическими тонкостями и излишним потреблением книжной пищи не может ни на минуту усомниться, в первобытности Еврейского предания о верховном духе, которого имя, может быть, изменялось в течение веков, или лучше сказать, не изменялось, но облекалось в покровы более или менее прозрачные. Имя же в религиях коренных неважно, потому что оно обыкновенно содержит в себе только смысл власти или света, или чистоты: таковы Агура-Маздао, или Бхрам, или Брахм, или Ваал (светлый) или Молох (господин) или Сар (владыка) и так далее. Оно получает важность только при передаче от народа к народу. Таким образом находим мы, что Велес у Литовцев, второклассный бог теней, есть заем, сделанный Литовцами у Северно-Русских Славян, и что Чернобог и Сива, взятые Саксонцами у Славян поморских или при-Рейнских, никогда не равнялись важностью с коренным Вотаном и не входили в родословные росписи царей. У Римлян или Греков божества, принятые в Олимп синкретизмом позднейшим, всегда являлись силами второстепенными в сравнении с первоначальным Зевсом или Юпитером (отец Ю, который напоминает Финского Ю-майлу, от коренного ю и майл, луч и свет в некоторых при-Волжских наречиях). Хормузда вошёл также в систему Буддаизма, как мы сказали, лицом служебным. По этому правилу мы можем смело утверждать, что Брахма, Ваал и Вотан были первобытными и коренными божествами племён Индостанского, Ассирийского и Скандинавского. Брахма, мало-помалу стеснённый чуждыми богами Вишну и Шива, удерживает свои права под новой формой Пара-Брахма, который в смысле мифологическом представляется источником Брахмы, но для мыслящего критика есть существо новое, выдуманное приверженцами Брахманизма, чтобы сохранить первенство старого имени. Точно также двойственность Ваала, который в последний век Ассирии является в одно время Ваалом служебным, так сказать бытовым, и Ваалом отвлечённым, почти безличным, предшествующим системе триад, доказывает, что в мифологии Вавилонскую вкрались уже начала чуждые и что жрецы, хранители самобытности народной, искали для старого утеснённого бога убежища в неопределённости до-мирового существования 87. От этого и прозвище Вотана или Одина, Алефатер, ясно показывает, что божество обще-Скандинавское устояло против напора Азов и Ванов, хотя и оно, может быть, не принадлежало племени Германскому. Отсутствие всех других богов Скандинавии в народах, вышедших из-за Балтийского полуострова на поприще деятельности Европейской, Готфов, Лонгобардов, Саксов и других, общее их поклонение Водену, Одину, Вотану или Вуотану, исключает это верховное божество из синкретического Олимпа Азов, Ванов и Иотуцов, представляемых Тгором, Ниордром и Тиром, и возводит его к тем древним векам, когда Аз-завоеватель и его союзник Венд не ступили ещё на землю Готфскую. Гораздо труднее определить, принадлежат ли Водан собственно Готфской мифологии. Звук имени Отан заставил бы его отнести к религии Азов и искать в нём обще-Мидийской формы Отанес; но это предположение отстраняется замечанием нашим о присутствии Вотана во всех Готфских мифологиях, которым Азы совсем неизвестны. Ближе и положительнее можно бы было отследить его происхождение по родословной, которая находится, в хаосе Эдды. Нет сомнения, что многосложный Асгард и. его история представляют нестройную смесь разнородных стихий, в которых трудно добиться толка; но одно бесспорно: Связь Одина с Азами весьма слаба даже по рассказам Эдды, хотя он и называется их отцом, и место Одена, в общей космогонии и в отношениях его в первоявленному Имеру, весьма неопределённо. Он принадлежит, по всем приметам, к павшей системе религиозной. Однако же не до́лжно терять из виду, что в Эдде Оден – брат Велия и Вея и сын Бури. Три последние имени исчезают потом без следа и не обращали, кажется, на себя ничьего внимания. Германцы в них толка не нашли; но всякий Славянин или всякий знающий Славянские языки поймёт простое иносказание. У Бури было трое сыновей: Воден, Велий и Вей (веющий). Не ясно ли, что эти дети – просто качества Бури? Вода, ветер и сила. Я знаю, как обманчивы чисто этимологические выводы; но ими пренебрегать не до́лжно, когда они сходятся с простотой истины, основанной на знании племенных характеров. Пример Саксонцев доказал нам духовное влияние Славян на Германцев. Родовая черта Германцев, склонность к бесформенности в религии, засвидетельствованная Римлянами и недавно ещё отозвавшаяся в направлении Реформы, даёт повод думать, что они так же мало определяли имя божества, как и образ его. Вот почему они могли дать верховному божеству имя иноязычное, занятое из понятий племени склонного к образам определённым (к морфизму), сохраняя между тем высокую идею об общем начале – Алефатере. Эта догадка подтверждается взглядом, на религию Германцев Тацитовых. Основатель рода их Эдан, лицо божественное, сын бога Туискона. Невозможно не узнать в Туисконе сло́ва Теутиск, которое сделалось общим именем всего племени Германского. Так как ему нет корня, сколько-нибудь известного, в языках Немецких, то мы поневоле должны допустить начало мифическое и принять за основание слово Теут, из которого легко выводятся формы Теутиско (Tuisco) и Teutsch, имя древних Теутонов. Между тем мы находим, что Кельтский или Галлийский бог, которому приносились кровавые человеческие жертвы, назывался Теут-атес, из Теуд и ата, звука коренного в смысле Отец почти на всех наречиях. Слово же Теуд, в разных ветвях Финского языка на Севере, значит, то же самое, что Ман на Немецком, т. е. человек, и соответствует Британской форме туд, люди. Вот несомненный корень названия Тиуд для Финнов, из которого замысловатость Славянская сделала Чудь (так же как Немец из Неметов восточного Германского племени и Языг из Зигов или Адиге), чтобы дать смысл понятный непонятному имени соседа-иноплеменника. Точно также Славяне рассказывали Страбону или купцам, от которых он получил это известие, что Сарматы одевались в сыромятные кожи. Трудно после такого сближения, основанного на бесхитростном и, так сказать, невольном показании Славян, не признать, что слово Тиуд или Теут в наречиях Германских занято ими от Кельтов их старинных насильников по свидетельству Цезаря, и обращено ими в название верховного божества или человека-первообраза. Тогда бы мы пришли к простому заключению, что Германцы, дикие жители лесов, воинственные звероловы, склонные к аморфизму в религии, приняли на Севере, от Славян, Водена (брата Велия и Вея и сына Бури), а на Юге, от Кельтов, Теуда (отца людей, манов), как название для божества, дотоле безымянного. Во всяком случае, я прибавлю, что в таком толковании для Германцев более чести, чем бесчестия, хотя критика историческая и не должна заботиться о детском самолюбии народов. Пример Скандинавов, давших иноязычное имя безымянному богу, не противно первому правилу, изложенному нами; как скоро же имя Водена укоренилось и сделалось народным, оно уже никогда не уступало первенства нововводимым богам 88.

3) характер божества отражает в себе характер племени и сохраняется при переходе к другому племени .– Примеры. Следы племенных отношений в мифологии Скандинавской и разбор её

Характер божества более или менее согласуется с характером народа, который ему поклоняется. Иначе быть не может. Покуда люди не поставятся выше самих себя благодеянием духовного просвещения, они в боге будут воображать только себя в больших размерах. Общечеловеческое, чистый образ Бога, для них недосягаемо, и невежественное желание быть богоподобными заставляет их делать божество человекоподобным со всеми приметами несовершенного, т. е. племенного, человеческого развития.

Поучителен в этом отношении даже ход мысли современной, в земле, которой, бесспорно, принадлежит до сих пор первое место в лестнице просвещения. Углубившись в умственный труд и ограничив почти всю деятельность свой наукой все испытующего разума, она обращает самое божество во всемирный субъект, во всеведение быть – это мыслить (положение справедливое, когда всякое духовное действие называется мыслью) приняло ограниченный смысл быть – это знать.

Когда на идею раз наложена печать местности, а на лицо мифическое печать племени, переход идеи или лица в другую систему не изменяет образа, принятого первоначально, и в многосложных синкретизмах древности можно иногда очень легко отыскать отечество божества по отношениям характера его к характеру известных племён. Чем мирнее и легче составлялось слияние народов или религий, тем чище и неизменнее сохранялись черты, наложенные воображением изобретателей какого-нибудь мифа; но даже при слиянии, последовавшем за борьбой, и борьбой упорной, родовые признаки не теряют своего значения и своей определительности.

Вакх в Элладе сохраняет характер чисто южный. Я говорю, впрочем, о Дионизе, а не Вакхе Фракийском. Ибо миф Вакха Фракийского, т. е. пришедшего или из Фракии, или через Фракию, ограничивается весьма немногим, и дополнен, как кажется, сказками из Арамейских или, лучше сказать, полу-Кушитских религий. Чисто символическое рождение Афины должно поразить всякого художника, как совершенно чуждое характеру Эллинскому; но дальнейшее развитие его принадлежит, бесспорно, Элладе. Говоря об Афине, я считаю необходимым заметить, что её происхождение представляет величайшие затруднения. Сходство с Нейф указывает на Египет: прозвище сероглазой или белоликой (ибо оба толкования можно найти в глаукопись) напоминает племена северные... Простота и многозначительность символа чисто духовного указывают на Иранский Восток, которого древние жители были так же белокуры и сероглазы (Мидяне). Весь же рассказ о ней заставляет предполагать, что миф об Афине, также как мифы о Вакхе и Прозерпине, был первоначально тем, что̀ я назвал говорённым иероглифом, принятым в смысле буквальном материальной грубостью низших классов и позднейших времён. Соответствующая Афине Минерва, явно обозначает свой символический характер Индо-Германским корнем (ман Санскритским meinen Немецким и мню Славянским). Во всяком случае, первоначальной Афины до́лжно искать не в стихийных религиях, а Вакха смешно бы было искать в мыслящем Иране.

Впрочем, нет сомнения, что Скандинавский синкретизм представляет самые ясные и поучительные примеры «богов», сохранивших первоначальные и ясные отпечатки племён. Асгард представляет в себе три стихии, совершенно отличные друг от друга: Азы, Ваны и Иотуны соединены в одну мифологическую систему. Об Азах и их характере, выраженном в Форе, мы уже говорили. Иотуны представлены Тиром, сыном Тиасса. B его лице соединена простота добродушного Финна с бесстрастием нe Германца, а Кельта, который шёл на бой голый и почти безоружный (таковы свидетельства Римлян о Галлах вообще и об их удалых гезатах). Доблесть высокая могла ввести в Олимп воинственных Алан-Азов, представителей народа чуждого; но рука Тира, откушенная Фенриром, носит на себе клеймо народа побеждённого. Впрочем, можно предположить не без вероятности, что Тир есть тот же Фор, перешедший в веру Финнов от Аланов и снова возвратившийся к Аланам, не узнавшим своего старого владыку. Тиру соответствуем Фрейр, благородный прекрасный, но лишённый своего победоносного меча за гордое желание разделить престол Одина. В нём тоже виден побеждённый народ, народ некогда свободный frei), подавленный непреодолимой силой Азов и принятый под кроткое покровительство их союзников Ванов. Не вытерпело благородное племя подчинённости и унижения. Утеснённое на Севере; оно вылило в Европу поток своих избранных храбрецов. Готфы и Саксы и Лонгобарды переплыли «Вендское блато» и пошли искать на Юге свободы и славы, в которой отказывало им прежнее отечество. Там нашли они и славу, и власть, оставив своих единоплеменников под щитом сильных Ванов. В Ванах видно и могущество, и кротость. Отношения их к Азам – отношения равного к равному. Долго сражались они и, утомлённые, заключили союз на честном условии. Аз Генер отдан в залог Ванам взамен Вана Ниордра. Нет ни малейшего следа победы ни с одной, ни с другой стороны. Равны были бойцы, но характеры их совершенно различны. Добродушие и богатство, любовь к промыслам и к тишине быта семейного, вот отличительные черты племени Ванского. Если вы его ещё не узнали, оно само себя выскажет: оно любит приволье морей и влагу прибрежного раздолья, оно не терпит (там, где свободно) горных вершин и дикости лесов, враждебных хлебопашеству. Ниордр не может жить в горных чертогах своей жены Скади и удаляется от неё к своим любимым волнам. Если вы и теперь его не узнали, он скажет вам, что родина его не Асгард, а Ванагейм или ещё определённее, Нео-тун (из neu и tun, Zaun Германский, тын Славянский, тун Кельтский, ограда), Новоград, тот самый древний Новый город, который платил дань Эрманарику, а потом великому вождю Гуннов и о котором упоминает Иорнанд под именем Navego 89. Небо Ванов, Ванагейм, выше земли людской, Манагейма, и ниже неба Аланского, Азагейма. Азы в Скандинавии были племенем царствующим, и влияние Ванов было только достаточно, чтобы охранять своею всечеловеческой любовью побеждённого Фрейра, обезоруженного Готфа. Небо Ванов бедно, но только в Скандинавии. Самая немногочисленность этого племени богов показывает, что у них другая родина, где силы их достаточны для борьбы с Азами. Впрочем, кроме Ниордра есть другое важное лицо, которое здравая критика должна причислить к Ванам. Это царь пиров, друг песен, мудрости и правды (in vino veritas), Браги. Его чаша первая в застольной беседе. Хотя его и называют сыном Одина, но я уже сказал, что отношение Одина к Асгарду и Ванагейму слишком неясно, чтобы из этого вывести какую-нибудь твёрдую родословную. Характер Браги так ясно сходится с описанием Ванов вообще, но так далёк от всякой воинственной деятельности, что мы никак не можем его отнести к Азам. Чаша его, давно забытая в Скандинавии, всё ещё веселит сердце Русского простолюдина, и имя старого Браги (коренное Славянское от брожу брожение) до сих пор означает нашу пьяную радость и наш привилегированный разврат. Фрейр, как я уже сказал, есть действительно не сын, a приёмыш Ванов. Имя его, которое мы находим в смысле любовника у Чехов, вкралось к ним от соседних Германцев и по этимологии своей совершенно чуждо Славянским наречиям. Но это нисколько не относится к его подруге, красе Асгарда, богине вещественной красоты. Она, бесспорно, принадлежит Ванам. Венеты Иллирийские служили ей под названием Фригии, Римляне приняли её под названием Вендской (Vener, иначе Venus),наконец ей же поклонялись Скандинавы, называя её Фрея и Ванадис (Венус, богиня Ванов). Фрею можно считать представительницей Вендской мифологии более, чем Ниордра. Она стоит наравне с Одином и берёт на свой долю половину убитых в сражениях, – воспоминание старых битв, когда поровну падало Азов и Ванов: ибо очевидно, что хотя первоначальный царь Азов есть Аза-Фор, но в последствии времени они усвоили себе и приписали к своему племени общего владыку Скандинавии, Водена. Впрочем, до́лжно заметить, что самая подруга Одина, Фригга, почти исчезает перед подругой Фрейра, и можно предположить, что они первоначально составляли одно и то же лицо и разделились в разный эпохи мифологического и народного наслоения. Общее же их начало – Златая Жена (Золотая Баба, Златовласая Венера, у Греков Афродита), может быть, принятая Славянами от Закавказцев, может быть, принесённая ими из их Закаспийского отечества, но, во всяком случае, введённая именно ими в Римскую и северную мифологии и сохранившая имя богини Ванов, Венус, Ванадис. Такое поклонение прилично было народу хлебопашному и торговому, кроткому и склонному более к беззаботности вещественной, чем к напряжению умственного труда. Другие исследователи, может быть, покажут, было ли какое-нибудь сношение между Золотой Бабой и Бабой-Ягой, между именем Яга-баба (жена-Яга) и Фриггой (Фру-Игга, Игг – имя Одина), и решать спор между этой этимологией и другими (как-то Яга-баба, лесная женщина, от Финского Заволжского яг, бор, или Ак-баба, белая женщина, от Финно-Турецкого ак белый); может быть, удастся исследователям решить вопрос о том, произошла ли Золотая Баба от Диды Финикийской, и не её ли поют наши песни под названием Дидо Лада (Дидо любовная), или не пришла ли Яга-баба со своею нелепой ступой от границ Кашемира, где ей кланялись под именем Ситы и Лакийми, жены Вишну, и где её храмы назывались ступа (теперешнее имя храма Буддистского в Кабуле; в других местах они зовутся дагобами)? Такие исследования требуют многих данных, которые для нас ещё недоступны; но главный вопрос о мифологии Скандинавской решён характерами Ванов, Азов и Иотунов, соответствующими вполне личностями Финской, Славянской в её чистой Вендской форме, и Алан-Азской 90. Глаза, открытые для истины, обнимут одним взглядом простоту и историческую стройность этой системы. Вся прошедшая жизнь Скандинавии в ней отпечатлелась; борьба с Финнами, свобода Готфская, принятие Готфами имени собственного для бога безымянного от Славян-Вендов Прибалтийских, наконец, нашествие великих Алан-Азов и их непобеждённых врагов, а потом союзников – Ванов. Мирно и согласно воцарились эти племена на Скандинавском небе: мирно и дружно жили они несколько времени на земле; но их союз – утомление равных борцов, а не дружба единокровных. Они опять разойдутся, но не вступят уже в прежний гибельный бой. Когда настанут сумерки богов, когда мир сгорит в огне Суртура, и новый лучезарный мир воскреснет из пепла, заложники союза, Генер и Ниордр, возвратятся к своим единокровным; и мудрый Ван, и непобедимый Аз заживут опять блаженно и весело в разных небесах под покровом вечного Отца-Алефатера. Мифология облекла в прозрачную одежду сказки историческую повесть, смешав её с духовными и вещественными символами прежних глубокомысленных религий.

В наш век, после стольких разысканий, смешно ещё видеть в Азах и Ванах чистые идеи о божественных силах, что-то вроде Титанидов и Хронидов. Но беглый обзор всей системы представляет нам неожиданно резкий вывод. Скандинавия по справедливости должна называться Азу-Вана-гейм, а на другом конце света, под другим небом, земля Кабульская называется у племени Санскритского Аза-Ванна-двипа, и эти две страны связываются непрерывной цепью одноименных народов. Принимать Азов и Ванов за создание воображения Скандинавского так же разумно, как считать Вавилон, или Ниневия, или Спарту чистыми мифами. Это народы, но какие? Ветви какого корня? Мы уже знаем путь Алан-Азов от Кавказа до Скандинавии возвращаясь по нём, мы находим около верховьев Волги Аланский горы, теперешнюю Алаунскую плоскую возвышенность, и подле них, на берегах Западной Двины (Дуная, Дуны), подручников Сарматских, Аз-Зигов (Кавказцев Адиге, смешанных с Азами, Язами Аланскими); далее, спускаясь по течению царственной Волги, встречаем мы Птолемеевых Азиотов, Азмиян и Еримов (Азы и Эриене) под общим именем Аланов, о которых Китайцы говорят, что они назывались Великими Азами, а при династии Хан приняли название А-лан-на и владели бесконечным пространством земли, ограниченным с Севера, великим морем (Ледовитым), а с Запада большими болотами (вероятно, блатом Азов, болотами за-Днепровскими и Блатом Вендским). В Кавказе живые и воинственные остатки этого Восточно-Мидийского, племени известны нашим летописцам под именем Ясов, а нам под именем Осетов. За Кавказом Арабские путешественники знают храбрых Аланов, которых земля цветёт как сад, орошаемая искусственными потоками (черта Иранская); в Мазендеране они известны Персиянам как храбрые горцы, которых город Аспрус (Азбург) долго противостоял усилиям Кай-Кавуса и защищён был Див-Афидом (Белый Див, побеждённый Рустемом и заключённый им в пещеру горы Демавенд по преданиям Ирана, воспетым в Шах-Намах-Неср). Далее на Восток и Юго-восток встречают они нас в летописях Китайских под именем Азов Южных, которых столица Аланми город Аланов (не от слова ли мих – великий, как в Мифра – Великий Фра?). И наконец, поэтическая словесность Индии показывает нам крайний их след на Юго-востоке в теперешнем Кабуле, иначе земле Азов и Ванов (Аза-Вана-двипа). Не миф ли всё это у Русских летописцев, у Греков, Римлян, у Персиян, у Китайцев, которые с ними воевали, мирились и вели торговлю? Не миф ли все народы мира? – Не менее ясно можем мы отследить и другое племя, Ванов. На Севере, землю их знают Финны Карелы под именем Вэнэ-ма: это наша Россия. Скандинавы называют её Неотун (отчизна Ниордра и Фригги, Новгород). Далее на Юг, Греки и Римляне сражаются с Вейдами (Славянами, искусными плавать, сражаться на водах, нырять и переправляться через реки, см. Маврикия и Прокопия); на Юго-восток, между Днепром и Волгой, Китайские летописцы знают, что они поочерёдно с Азами давали название своё всей земле, которая сперва называлась страна Та-Азов (Азове Великих), потом Ан-тсаи или Ан-цаи (Анты), потом А-лан-на, потом Фe-cy или Вен-на-ша. Эта страна связывается посредством северного берега Каспия и Арала, на котором живут Птолемеевы Сербы и Валы (Хвалисы наших летописцев, одноплеменники Булгарам, давшие название Хвалисскому морю) и Карпы – с землёй восточной, Великих Ванов, о которых Китайцы оставили нам бесчисленные свидетельства. Заметим, что в мифах Скандинавии славится имя Вала (сына Одина и Ринды, княжны из земли Вендской), мстителя за смерть Балдера. Хвалисы не были ли племенем смешанным? Великие Ваны, Китайские Та-ван, столько же известны Индостанцам, сколько Ваны Северные Финнам. Книги Санскритские саги их и поэмы наполнены именем этих Ванов. Земля их, Вахни-стан, лежит на Север от Куш-двипы (Кашмира), около скатов Памира, так же как и в показаниях Китайцев; и Ваны, несколько раз врывавшиеся в Индостан, покорили его при царе своём Кала-Явана, которого Кришна победил только хитростью. И эти Ваны, известные Грекам под именем Венедов, Китайцам под именем Вен-на-ша и Та-ван, называются в Санскритских поэмах Ванады.

Кажется, и это не миф, а народ.

Итак, мы проследили эти два племени, которые имели такое сильное влияние на всю жизнь Ирана и Индии, а на Севере создали новые государства, богатые славой и историческим развитием. Но представляя так ясно и неоспоримо факт их движения, я нимало не думаю утверждать, чтобы вся мифология Скандинавии ограничивалась иносказательной повестью о движении народов с Юга на Север. Такие односторонние системы не достойны современной науки. Широкий объём религии синкретической принял в себя историю и сохранил её нам в виде мифа; но он окружил её прелестями поэзии, символами науки астрономической, глубокомысленными думами философического умозрения и старыми преданиями, завещанными детством рода человеческого временам позднейшим. Народы сделались богами, но не одни народы. Строгость мысли и разгул воображения наполнили северное небо чудными существами, которые питаются «силой земной, морем прохладным, мёдом певцов» (Песнь Гиндлу) 91. Мы только отыскали историческую стихию племён, с которой тесно связана вся духовная жизнь составного народа. Характер самых мифов находится в совершенной гармонии, как я уже сказал, с духом народов и носит всегда отпечаток своей первоначальной родины. Азы, в которых мы уже знаем Осетов и Аланов и в которых летописи Китайские нам ясно представляют Парфян по месту жительства, по истории и по обычаям, Азы являются всегда и везде с одной и той же личностью резкой и определённой; это воин гордый, славолюбивый, жадный к власти и завоеваниям, воин некогда просвещённый и достигший высокого развития духовного, потом одичалый, но сохранивший даже на Севере благородные черты Иранской физиономии. Китайцы знают их на Юге, как племя стрелков, воинственных и беспокойных; Персияне, в своих поэтических преданиях, спасаются от них только непобедимой силой Рустема: Аравитяне, наши летописцы и мы видим их бодрыми и смелыми жителями ущелий Кавказских; Греки и Римляне говорят о гордых и непобедимых полках Аланов Сарматских (Азов) и об их красоте. Наконец, Азы мифологии Скандинавской суть высочайший идеал неутомимого воина, которому небо представляется в виде никогда не перестающей битвы. Мы знаем характер их, их истории и их колыбель, именно Мазендеран и юго-восточный берег Каспия. К Индостану (когда бы здравая критика даже и не доказывала, что оттуда никогда никто на Северо-восток не выходил) они принадлежать не могут, ибо в Кабуле они уже являются как племя смешанное (Аза-Вана) и не выходящее из Индии, а врывающееся в неё, вероятно во время великого нашествия Ванадов, воспетого в поэме о смерти Кала-Явана. Сверх того, имена вождей их (т. е. Сарматских) чисто Иранские во всех историках Запада; божество их – Фор (Тхор) есть Фра Великий, Мих-фра; и всякий беспристрастный читатель признает эту истину при сравнении Эдды с Зендавестой, при сличении обязанностей, и действий Мифры и Аза-Фора, их таинственного вооружения – молотом и их постоянного сражения против змеи Агримановой или Мисгардской. Наконец, можно бы найти в имени сына Фора, Магни или Могни, которого младенческая сила освобождает отца от тяжести великана, – магизм, окончательное развитие Мифраизма. Соображая нашествие Киммерийцев на Малую Азии, и Скифов, их победителей, на Иран, с появлением Сарматов (Азов) на низовьях Волги, мы можем определить почти с математической точностью время, когда племя Азов перешло Кавказ: оно относится к VII веку до P.X. Долгие и упорные битвы должны были до того времени происходить в ущельях Кавказских, около Железных и Каспийских ворот, между Иранскими и северными удальцами. Память об этой Кавказской стене, о которой столько преданий осталось на Востоке, перенесена была на Север, на крайнюю границу царства Сарматов, границу, которой они достигли, вероятно, лет за сто до P.X. Эта эпоха определяется тоже с совершенной достоверностью посредством сравнения свидетельств Плиния. Птолемея и других с переходом в Германию утеснённых Готфов и Лангобардов, не поклонявшихся Тору (хотя, может быть, и прежде того были уже Готфские поселения на Балтийском поморье).

Но миф о стене, Каспийской помогает нам определить с ясностью другое племя. Борьба происходит в мифологии между Азами и Иотунами, которых имя находим мы до сих пор в Ютланде или Иотланде. Борьба историческая должна была происходить между Кимерийцами (Кимри, Кумри) и Аланами на Кавказе, ибо позднейшие Скифы не удержали Иранского напора. Ютландия же или Иотланд называлась ещё у древних (так же как Крым) полуостровом Кимврическим. Вот ясное свидетельство, что Иотуны суть не что иное, как бесстрашные Кимри или Киммерийцы, соперники Азов у Каспийских ворот, изгнанные Скифами и бежавшие на Запад по северной Германии и Вендскому поморью до края Европы; те же самые Кимри, перед которыми трепетал Рим, но которые уступили победу сильнейшим Аза-Ванам и представляются в Асгарде в лице безрукого Тира. Так как, очевидно, Кельто-Кумрийцы не были поглощены племенами Азов, Ванов или Готфов, остаётся ещё вопрос: отношение Тира к Иотунам не представляет ли единоплеменности Финнов и Кимри и не указывает ли оно в то же время на Кимрический корень Кавказских Адиге (Зиги), от которых составилось имя Яз-Зигов, как имя Кельт-Иберов или Аза-Ванов и других?

Ваны, в которых мы уже узнали Славян, представляют нам также самую ясную характеристику. Сильные Азы, богатые Ваны, говорит Эдда постоянно. Не нужно мне повторять уже давно известные свидетельства о Вендской торговле; но прибавлю, что Индейские предания, представляя нам доказательства временного духа завоевания у Ванадов, в то же время описывают и Кала-Явану и его подданных (Ванов), как людей кротких и просвещённых. Китайцы свидетельствуют иногда о великом пространстве царства Ванского (Та-Банов, Вендов Великих), иногда о том, как вся земля Ванская составлена из бесконечного числа малых общин; но всегда повторяют одну и ту же черту: народ не дикий и сильно торговый. Наконец, даже в наш век, после стольких переворотов и стольких бедствий, после утраты языка и жизни народной, труженик старо-Ванской земли, Сарт, вассал Турецкого завоевателя, ещё сохранил свой любовь к мирному прибытку и помнит свой путь на Северо-восток. До́лжно ли прибавить другую черту Ванской физиономии, любовь к круговой чаше? Китайцам она была известна; ибо нарочно для торговцев Ванских сеяли Китайцы какое-то растение no-mao>, из которого Ваны делали крепкий напиток. Видно, они из своей родины принесли на Север кубок Браги, радость северных пиров.

Труднее определить время движения Ванов на Запад. Было ли оно современно с движением Азов? В таком случае мы бы должны признать две миграции Вендов: первую, предшествовавшую всем другим переходам из Азии в среднюю Европу и которую мы так бесспорно проследили до Атлантического океана, и вторую, единовременную со вступлением Аланов-Сарматов в Приволжскую степь. Этим объяснилось бы разделение языка Славянского на два наречия и большее сходство Санскритского языка с восточно-, чем с западно-Славянским. Впрочем, так как путь Ванов разнится от пути Аланского, ибо одни шли северным берегом Каспия и степью Киргизской, а другие (Сарматы) южным берегом Каспия и долинами Кавказскими: мы не имеем права утверждать единовременность их движения, и даже по расселению Вендскому можно полагать с достоверностью, что вступление Вендов (восточных Иранцев) в Европу предшествовало миграции Азов и что земля их была разрезана воинственным народом средне-Иранских выходцев. Когда общими их силами Скифы (вытеснившие Кимров) были в свою очередь откинуты за Уральский хребет или за Волгу, оба племени снова пришли в беспрестанные столкновения, так же как и на первоначальной своей родине. Тогда начались долгие и упорные битвы, в которых ни тот, ни другой народ не одолел и которые кончились союзом политическим и религиозным. Тогда возобновилось явление древних веков, и Азы с Ванами вступили ровным шагом в Скандинавию, так как они в старину уже вступили в Кабул под именем Аза-вана (не то же ли, что Яз-ван или Яваны, которых едва ли можно принимать за Греков? Впрочем, это этимология сомнительная). Без всякого сомнения, многочисленность Ванского племени могла бы легко восторжествовать над Аланами; но мы не должны забывать, что Венды, предприимчивые и расчётливые торговцы, были мало способны соединяться в плотную массу и сосредоточивать свои силы в государственных формах. Как бы то ни было, мы можем понять, что Азы, по внутренней гармоний характеров, легко срослись с Готфами-Германцами на Севере, так же как и на Юге в Гишпанском полуострове, и вытеснили мало-помалу стихию Славянскую, но последний удар, нанесённый влиянию Гардарика (России) на Свеонию, есть, бесспорно, битва при Бравалле, в которой Сигурд Ринг одержал победу над Гараледом Гиледетандом и силами восточными. Дания гораздо долее оставалась в зависимости от поморья Славянского (это ясно из Саксона, и из притязаний Ганзы в начале Бургомистрской войны), и долго, долго ещё Скандинавы то платили дань Поморянам, то воевали с ними, то училась морскому удальству в Славянском Юлине, центре поморского казачества и родине Палена-Токи, первообраза Телля Швейцарского. Не Германская и не Скандинавская сила сокрушила могущество западных Славян; после Оттонов (при Генрихе Святом) они брали дань с северного полуострова, грозили уничтожением империи Германской, владели Балтийским морем. Их сокрушили их же братья, полу-Кельтские Ляхи, и бесчувственное властолюбие Болеславов 92.

Такова трагическая судьба Славянских племён, таково перед ними преступление Польши!

Простой и беспристрастный разбор мифов и печати, наложенной на них характером племён, навели нас на путь, по которому разрешились все вопросы, касающиеся до древнего Севера, и развилась стройно и ясно история двух могучих племён, которых летописи и сказания до нас не доходили. Одно из них дало Скандинавии дух силы военной, и связности государственной с религией Мифры и дуализмом Иранским. Другое бросило в народах Германских семена торговли и предприимчивости, которой Норманны прославились на морях, вместе с поклонением богине красоты, которую Римляне узнали под именем Фригга-Венус, а Скандинавы под именем Фрия-Ванадис. Системы, основанные на априоризме, односторонности и этимологических сплетениях, падут; но истина нашлась легко и свободно в добросовестном своде фактов и показаний разных народов, а особенно в человеческом изучении людских племён с их физиономией бытовой и религиозной.

Иногда божество при переходе к другому племени меняет свой характер вследствие обстоятельств, сопровождающих этот переход. – Примеры: мифы о Семирамиде и др.

Впрочем, лицо мифическое не всегда представляет собой характер того народа, которого воображением оно создано! Переходя в другой мифологический мир, оно к прежнему своему значению присоединяет ещё новый характер, зависящий от отношений народа изобретателя и народа, принявшего чуждое божество. Когда племя шло на брань, нося на знамёнах своих изображение своего невидимого покровителя, устрашённый неприятель принимал в свой Олимп грозное божество и старался не только умилостивить, но и переманить его на свою сторону. Мы говорили уже об этом явлении, весьма обыкновенном в древности; но легко понять, что чувство страха, внушённого первоначально оружием завоевателей, оставалось навсегда в памяти побеждённых, и мысль о грозе военной неразрывно связывалась с понятием о боге, новопринятом в старую систему.

Этого обстоятельства не до́лжно терять из виду при исследованиях мифологических в их историческом смысле. Начало зла не должны мы всегда принимать собственно за начало зла, но за изображение вражды. Божество благое, покровительствующее племени неприятельскому, казалось неразборчивому взгляду древнего народа божеством грозным и уничтожающим. Такова логика непросвещённого чувства; но его проявление не всегда одинаково. Иногда, и даже очень часто, чуждый бог делался символом всего враждебного; иногда он сохранял атрибуты доброго духа и только принимал эмблемы воинственные, чуждые его первоначальному характеру.

«Страшен меч голубицы и разрушительна сила её», говорит пророк народа Еврейского. Давно уже всем известно, что эти слова относятся к Вавилону и что голубица есть символ таинственной покровительницы южно-Ассирийского царства, Семирамиды, из которой время позднейшее, привыкшие к антропоморфизму и к поклонению героям, сделало какую-то древнюю небывалую царицу. Невозможно сказать утвердительно, чтобы никогда не было в Ассирии великой правительницы с колоссальным гением и непреклонной волею, смелой в предприятиях и счастливой в войне; невозможно сказать, чтобы, по обычаю, которому мы знаем много примеров, она не приняла имени народного божества и не утратила своего собственного названия в новом прозвище. Всё это могло быть, и даже вероятно было; но принимать Семирамиду за чисто историческое лицо и не узнавать в ней божества Ассирийского, вкравшегося в историю по общему ходу мыслей на Востоке, а не перешедшего из истории в миф по обычаю Запада, уже не позволительно при теперешнем состоянии критики. Странное сочетание меча и голубицы есть факт весьма разительный и объясняющий многое в развитии мифологий. Израиль, уже принявший в себя идею чистого единобожия, не приносил жертв богине Ассирийской, хотя он несколько времени поклонялся её матери Деркето; но другой народ, более склонный к синкретизму религиозному, принял бы её, бесспорно, с атрибутом меча. Самое простое рассуждение и взгляд на символ голубицы, который везде принадлежал богине любви, приводит к тому заключению, что Семирамида была именно в древности представительницей любви и красоты. Это ясно из её изображений, найденных на обломках памятников Вавилонских, и ещё более из всего рассказа, который древние выдают нам за её историю. Трудно предположить, чтобы ей был первоначально приписан воинственный характер; трудно поверить, чтобы голубь был избран символом для богини вооружённой. Такое смешение не согласно с простым развитием человеческих понятий; но так как Ассирия не высылала мирных колоний, как Финикия, а мечом распространяла свои владения, изображение её покровительницы являлось оружием у других народов. Скажем более: свидетельства древних почти единогласны в том, что сначала Халдеи (а Семирамида-Астарта есть богиня Халдейская, это ясно из её отношений к Нину...) не имели у себя кумиров, но приняли их вероятно от западных и юго-западных соседей. Поэтому легко понять, что они своё собственное божество стали изображать так, как оно представлялось сначала испуганному воображению племён Сиро-Финикийских. Астарта Халдейская, принятая в систему, в которой Деркето Ханаанская была лицом первенствующим, поставлена была на Степень низшую, в отношениях подчинённости дочери к матери; но потом, с распространением власти Ассирийской, торжество её было представлено в символах, противоречащих саге, выдуманной самолюбием Ханаанитов, и составилось странное слияние понятий и изображений. Мирная богиня, богиня-голубица, явилась с копьём в руке, и нога дочери попирала кумир своей мнимой матери. Вот, как мне кажется, самое естественное толкование Астарты-Семирамиды или Венеры в её Пафосском изображении и вооружённой Венеры в Лакедемоне, где она была, бесспорно, божеством не народным, а принятым извне. Таким же образом, вероятно, до́лжно объяснять вооружение северной богини, пришедшей в Элладу из земли Славянской, богини, которая, по родословной своей и характеристике, кажется совершенно отличной от Афродиты, но которую можно узнать по рождению на острове, по символу молодого месяца и особенно по имени, за ту же Венеру: Венус, Ванадис, Дис-вана, Диана. Впрочем, я знаю, как шатко всякое мнение, основанное на одной этимологии, и должен признаться, что имя Дианы может быть объяснено или формой Дис-вана, или корнем Дева, что совершенно согласно со словом Парфенос, или словом Сияна, с переходом е в д, как Даки и Саки. Во всяком случае, трудно отрицать её Славянское происхождение и не заметить, сходства с Венерой Дунайской (Дунай, как мы видели, тот же Дон), Венус-Танаитис. Кажется, можно утверждать без ошибки, что эта за-Евксинская Диана смешана с Малоазийской Артемидой, вследствие позднейшего сращения разных мифологий. По тому самому правилу, по которому мы видим, что Сиро-Финикийские народы дали копьё Астарте Ассирийской, по которому Греки дали лук и стрелы богине Славян Задунайских, а Скандинавы отделили Винадас-Фрее половину убитых в сражении, – мы можем судить, что Римляне вооружили бы божество Ванов, Венетов, Венус, если бы первоначальные отношения их Славянскому племени не были совершенно дружественными. Безоружность Венеры-Фриги указывает нам на старую связь Рима и Иллирии, подтверждённую общею сказкой о Троянском происхождении и принятием Венетов в число граждан и сенаторов Римских, едва ли не прежде всех других племён. Впрочем, вражда так рано началась между народами, что мало, найдётся богов, которые бы не взялись за оружие, или для нападения, или для собственной защиты. Даже кроткое и глубокомысленное лицо Брахмы искажено целым арсеналом стрел и копий, и мечей, хотя он редко ими сам владеет, а только даёт их напрокат своим любимцам.

Борьба религии напечатлевается на характере божеств и понятиях о них. – Примеры: сказание о поклонении Евреев Тифону; отношения Тифона к Озирису и другие мифы, свидетельствующие о борьбе духовной религии народов северных, Иранских, и стихийной религии народов южных Кушитов

Две религии, основанные на противоположных началах, не могут слиться в мирное единство без упорной борьбы; но, во время борьбы, оба враждующие начала искажаются, то излишней напряжённостью, то взаимными уступками. Понятно, что чисто духовная вера должна смотреть на вещественность как на корень всякого зла; но таково достоинство души человеческой, что поклонение стихий едва ли может принять бога духовного за представителя злого начала. Вероятно, такое мнение и не могло бы родиться при здравом развитии понятий; но разум действует свободно только в удалении от страстей, а вражда живёт на земле искони. Чистый образ божества, который нашёл бы созвучие в душе всех людей, внушал отвращение и страх, потому что он казался покровителем племени враждебного, и ненависть к людям переходила в ненависть к предмету их поклонения. От этого, когда мы видим дуализм развитый или в зародыше у какого-нибудь народа, мы должны рассмотреть начало божества благого и по его характеру узнать, какая именно сторона жизни и духа выражается в мнимом божестве зла; верить же на слово показаниям древних писателей, ослеплённых односторонним направлением мысли, безрассудно и непростительно, а к несчастью почти все критики впадают в эту ошибку, и наука, вечно перебирая хаос фактов, рассказанных кое-как, не может никаких привести в стройное и органическое.

Гностики, как всем известно, признавшие ветхозаветного Саваофа за духа зла, очевидно, почерпнули своё странное учение из Египетского (может быть Ханаанского) источника. Поклонение Евреев Тифону засвидетельствовано писателями древности, следовавшими показанию Египтян. Вообще такое мнение считается ошибкой, плодом недостаточной критики и сбивчивого понятия, а может быть и выдумкой злой клеветы. Но прежде чем мы произнесём приговор, надобно ещё узнать, какая мысль первоначально выражена была Тифоном и не совпала ли она с идеей божества, которому поклонялись Евреи. Критики начинают с того, что признают Тифона за олицетворение зла; и потом отвергают всякое сходство между ним и Иеговой. Гораздо естественнее и разумнее бы было сперва признать сходство и посмотреть, не выводится ли из него настоящий характер Озирисова брата врага. Мы видели, что памятники Египта были произведением духа, развившегося около верховьев Нила, в земле Кушитской; что просвещение Египта шло с Юга и мало-помалу подвигалось на Север, составляя новые царства и приходя в соприкосновение со стихиями чуждыми; что самые таинственные образы религии были почерпнуты из природы южной, и самые таинственные святилища, монолиты, которые были скрыты от непосвящённых взоров, вырывались из скал родной Эфиопии. Самое имя Фив (Диосполис) открыло нам единство Зевса, т. е. Высшего бога Египетского, с Сивой, сыном или владетелем горной области Мероэ. Это сходство подтверждается древним именем Мероэ, Саба или Шева, и опровергает бессмысленное показание, будто бы имя Мероэ дано Шеве завоевателем Камбизом. Дух страсти вещественной, дух стихийного служения проявляется во всех очерках религии Египетской. Знойное солнце экватора светило над колыбелью Озирисовой мифологии (Шиваизма), роскошная растительность экватора осеняла её. Подвигаясь к Северу, она встретила другие мысли и чувства, рождённые другим небом и другой духовной жизнью; она их встретила не дружественно, а враждебно, потому что они принесены были племенами кочевыми и воинственными, народами, открывавшими себе путь мечом на далёкий Юг. К несчастью, высокое направление мысли северной было соединено с беспокойной гордостью, требующею повиновения от всех других народов, а благородное племя не принимает вооружённого апостольства. Эта истина доказана лёгким введением Христианства в Россию и кровавой борьбой Поморья Славянского против Германских проповедников-меченосцев. Тифонизм был преобладающей религией при Гиксосах и сопровождался человеческими жертвоприношениями. Гиксосов же, кто бы они ни были, нельзя не признавать за пришельцев северо-восточных. Тифону посвящены были постоянно в Египте люди белокурые и реже, между тем как животные рыжие были эмблемами божественных сил Озирисовых. Наконец, Север был для Египтян областью ненавистной, Тифонической, море северное было морем проклятым, Тифоническим, между тем как сотни Египетских кораблей бороздили южный Океан и его заливы. Конечно не холод Севера, не благодатная свежесть ветра морского были так ненавистны жителям знойной долины Нильской, не редкость белокурых и рыжих людей внушала Египтянам отвращение от них, отвращение, соединённое со страхом (ибо мы знаем, что во всех землях, где большинство черноволосых, рыжие в почёте). Память старых обид, старого угнетения, нашествия из северных стран выговаривается во всём, что̀ только касается Тифона. С этим сопряжена вражда против быта кочевого и пастушеского, которой древность засвидетельствована Моисеем. Я знаю, что самая материальная потребность хлебопашества должна была удалять пастухов из узкого пространства, оплодотворяемого Нилом, и не обратил бы внимания на ненависть Египтян к пастухам, если бы она не соединилась с мифическими указаниями на нашествие северных Тифонидов, рыжевласых и кочевых. Легко было проследить Сиваизм в Индии от берега юго-западного, т. е. обращённого к Африке, до внутренности земли: этот след живёт в памятниках, в подземных храмах, в мифах, в сказках и в отношениях Брахманизма к Раване, Шиваитскому храмостроителю по преданно самих Индейцев. Легко было отыскать колыбель Сивы в Мероэ (Меру) или Шева и следить за его ходом на Север до его столицы Фив в верхнем Египте, узнать характер его учения, наконец, составить себе полное и ясное понятие о движении народа Кушитского и мысли Кушитской и об его огромном влиянии на всю древнюю жизнь. Но тут мы имели много данных положительных, особенно же самое имя, сохранившееся неизменным в продолжение сорока веков. Имя же Тифона исчезает за границами Египта, или является в религиях синкретических лицом второстепенным, без определённой жизни и, ещё хуже, с такими явными признаками Египетского влияния, что наши понятия о нём нимало не уясняются.

Представляется другой путь для достижения цели: мы должны его проследить. Показания древних о вере Евреев трояки: Евреи поклоняются Ираклу, Хроносу, Тифону. Первое очень важно; оно относится ко времени довольно отдалённому, ибо на нём должно быть основано предположение Спартанцев об общем их происхождении предположенный союз Спарты и Израиля, уважение Александра к Иерусалиму и благосклонность его к Евреям; наконец, самое имя Иракла, которое представляется однозначащим с именем Израиля и содержит в себе смысл силы Божией: Геркул или Гералке. Но очевидно, сходство с Ираклом принадлежит не богу, а родоначальнику народа, и поэтому понятия язычников об Еврейской религии до́лжно искать не в имени Иракла, а в Хроносе и Тифоне. Между Ираклом и Тифоном находим мы только одну точку соприкосновения: это их происхождение из Севера, ибо как о Тифоне свидетельствуют Египетские мифы, так Финикийские представляют нам северного Иракла, негодующего на изнеженность и разврат религии Адонической. Между Хроносом и Тифоном находится одна только общая черта, именно вооружение их таинственным серпом. Так как не нашлось ещё ничего сходного между Иеговой и изображениями Хроноса или Тифона, нам остаётся обратить внимание не на самые символы, а на внутренний их смысл. Серп Хроноса и Тифона представляет вражду против силы производительной в природе вещественной, вражду, которая многообразно высказывается во всех мифах о Xроносе. Я знаю, что этот характер был до сих пор объясняем, как иносказание о разрушительной силе времени; но такое объяснение не содержит в себе тождества двух лиц совершенно различных, именно Хроноса и Тифона, и основано на произволе толкователей. Тифон, как видно из всего, что нам сообщено о нём древними, считался врагом не одного какого-нибудь бога, но всего языческого Олимпа; нашествие же его было от Севера, и поэтому, бегство богов перенесло их всех в Египет, где они кое-как попрятались от него до окончательной победы Зевса. Торжество Тифона везде, как в Египте, так и в Греции, которая по-своему пересказывала сказки Египта, выражается одним и тем же: уничтожением силы плодотворной в природе, его поражение – возвратом утраченных сил. Чего не видали в Тифоне? И хаос, и буйство стихий, и север, и пустынный ветер, и море, и песок, словом всё. Все эти толкования отчасти справедливы, но только отчасти. Бесспорно, Тифон есть олицетворение Севера, но не в смысле холода, а в смысле нашествия белокурых Тифонидов, иноверцев, не-Шиваитов; он же олицетворение знойной пустыни, но только в смысле разрушения и опустошения. Вообще же имя его есть только символ другой веры, враждебной размножению жизни вещественной и роскоши чувственного развития. Человек осуждён на смерть и должен быть выкуплен, чтобы иметь право на жизнь, – но только в смысле животной жизни, а не духовной. Таково понятие Евреев: оно ясно из всего Ветхого Завета для тех, которым доступна истина художественная; а для тех, которые не вдруг принимают смысл целого учения и требуют непременно факта и доказательства юридического, оно выводится из того, что, кроме человека, выкупается из животных только один осёл, символ вещественного разврата. Козёл, который представляет тоже буйство наклонностей чувственных, подвергается также весьма часто смертному приговору в законе Евреев. Таким образом, определяется строго и, несомненно, дух завета Моисеевского – вражда против видимого мира. Вот сходство Иеговы и Тифона, и от этого всякий параллелизм между Израилем и Мизраимом есть уже прямая и явная нелепость, и какие ни были сношения между государствами, внутренний дух их был в постоянной и непримиримой борьбе, выраженной гневным словом пророков и благосклонностью их к врагам Египта. Я знаю, что осёл считался иногда и на берегах Нила животным ненавистным; но истины до́лжно искать в верах одноначальных и определённых, а не в смутном хаосе синкретизма и не в такой земле, в которой Тифонизм был несколько времени преобладающею верой. Слабый след прежней завоевательной религии мог уцелеть в торжестве древнейшего местного Шиваизма, но нисколько не даёт нам права сомневаться в истине характеров, выведенных не из частных и случайных данных, а из общего объёма двух разноначальных учений и из самого показания древних. Было время, не оставившее о себе прямых свидетельств, когда в земле Мизраима, в стране смешения, мирно стояли алтари бога северного, духовного и южного, вещественного. Это представлено братством Озириса и Тифона; но когда восторжествовала стихи южная, народная, и вытеснила завоевателей (если Гиксосы были действительно завоевателями, что весьма сомнительно) или, по крайней мере, иноземцев враждебных народности Египетской, – Шива-Озирис и Иегова Тифон стали друг против друга в резкой противоположности и непримиримой вражде, один окружённый целым миром богов и роскошью силы плодотворной, другой в строгом уединении, гневный и не благословляющий явлений земной природы. Между Тифоном, Агриманом и Локи, тремя представителями злого начала в трёх дуалистических религиях древности, заметна великая разность и в то же время одно разительное сходство, именно братство их с представителями добра: Озирисом, Оромаздом и Воденом. О Тифоне и Агримане это уже известно; прибавим, что и об Локи точно так же ясны показания Скандинавской мифологии, хотя они содержатся в немногих отрывчатых местах древних религиозных песен. Впрочем, дуализм Персидский, развившийся из глубокого самобытного воззрения на мир, основан весь на нравственной идее добра и зла. И не представляет ни малейшего следа сращения двух учений, некогда царствовавших мирно и дружественно. Искони Агрикан враг брату своему Оромазду; но Тифон был когда-то другом Озириса, с которым они вместе пиры пировали. А об Локи сказано: «не поминай тех дней, когда Локи был братом Одина, и тех дней, которые они вместе совершили». Впрочем, этим ограничивается всё общее между Локи и Тифоном, и если позволительно какое-нибудь предположение, основанное на простой этимологической догадке, Локи был бы скорее представителем вещественности, чем духовности (от лока Санскритского – мир в смысле пространства, области существования). Но не до́лжно полагать слишком много важности в однозвучии слов, может быть, случайному,тем более, что Локи содержит в себе корень лог и лук, представляющий смысл обмана в наречиях Германских и Славянских. Впрочем, дуализм, явный в Египте, оставил следы весьма заметные во всех юго-западных религиях Азии. Мы можем признать главными представителями двух враждебных начал: Иракла, соответствующего Хроносу-Тифону, и Адониса, соответствующего Озирису-Шиве. Но обе религии слились в одно целое, и синкретизм поглотил в себе все отличительные черты враждебных богов. Геркулес или Иракл представлял в первой эпохе жизни религиозной таинственное олицетворение строгой духовности, осуждающей разврат и упоение чувственной жизнью. Его первые борьбы против Кентавров, служителей Вакха, против Омфалы-Милитты и Дханы-Артемиды и против религии Адонической, определяют первоначальный характер его служения. С Севера шла эта вера, но двигаясь вместе с воинственными выходцами Кавказско-Араратской твердыни, принося с собой начала нравственности и символ чистого небесного огня. Встреча её с другими народами, поклонниками веры стихийной, и смешение племени вер, составили весь этот многообразный хаос учений, который известен нам из свидетельств и памятников древних, и который из Ассирии и Сиро-Финикийской земли распространился на Запад до концов Европы и берегов Атлантики. Имя Гер (господин) то же, что̀ имя Эл или Вел, перешедшее в Мелех, было общим знаком огнепоклонения духовного, которое исказилось на Юго-западе слиянием с Кушитским началом, но сохранилось чистым и неизменным в своём восточно-Иранском развитии. Халдеи помнили своё северное отечество; Евреи сохранили в чистоте и дух своего учения, и рассказ о своём переходе в южную страну; наконец, Финикияне представляют ясное и несомненное доказательство своего происхождения, в имени своего первоначального божества Мел-карф. Невозможно человеку, несколько знакомому с ходом мыслей, религии и языков, считать окончание этого слово арф за простое пополнение звука Мелк невозможно, также считать его за прилагательное. Камни и надписи, разобранные учёной догадливостью Германцев, показывают нам, как, коренное имя божества Финикийского, звук Вел (то же, что̀ Мел): имя же главной колонии Финикийской, Карфаго, и толкование Августина «село Сатурна», также как рождение Карфаго от Тирского Иракла, представляют нам слово Карф как самостоятельное и отдельное от всякого другого. Принимать же в переводе Августина слово Карф за город, аго за имя бога, противно здравому разуму и аналогиям. Конечно, не в Финикии и не на границах Аравии должны мы искать объяснения этого слова, до сих пор непонятного; но простой взгляд на географию, где Карталинией до сих пор называется южная область Грузинская, сличение названия областного с мнением Грузинцев, которые считают слово Карф или Картх древнейшим именем своего отечества, сходство этого показания с несомненным движением Кавказско-Араратского племени на Юг. Всё убеждает нас в том, что Мел-Карф есть не что иное, как Вел Иверский или Карталинский, то же, что Геркулес. Трудно не допустить этого вывода, в котором доводы этимологические составляют только вспомогательную и дополнительную, часть доводов, основанных на характере племён и религий. Источник служения чистого вышнему, духовному Богу, открыт нами и поставлен вне всякого спора. Мы поняли деятельность западно-Иранского центра, (с которым, бесспорно, связывается происхождение племён Германских с их воинственными склонностями и отвлечённым мышлением); мы поняли движение выходцев, переселившихся в землю Ханаанскую; нам легко усмотреть и то, как скоро и как глубоко исказилось первоначальное учение под влиянием южного стихийного начала. Соблазн роскошной вещественной жизни увлёк племена, воспитанные в строгой простой гористого края и сравнительно бедной земли. Иракл недолго противился искушению чувственных наслаждений. Внутренняя борьба выражалась в ожесточении религий, но не могла спасти душевной святыни. Шиваизм, побеждённый силой меча, пленил своих победителей силой соблазнов. Иракл пал, но дух негодования и раскаяния восстал против собственного уничижения и зажёг очистительный костёр, на котором сын Зевса искупил свой слабость.

Такое воззрение на движения народов объясняет нам слова Еврейского законодателя: «в то время землю сию населяли Ханааниты» 93. Критики принимали этот текст или за вставку, или за доказательство позднейшей редакции Пятикнижия, или за недомолвку, в которой недостаёт наречия уже. Смысл очень прост: тогда ещё не начинались северные миграции. Палестина была населена чистыми Хамидами или родом Ханаанским; но Евреи, возвращающееся из Египта, нашли уже смешение народов, и племя первожителей было изменено приливом от Арарата и Кавказа. В том же историческом развитии судеб юго-западной Азии находим мы разгадку черезполосного преобладания огнепоклонения и служения стихийного в Малой Азии и Финикии; в нём же и источник разнообразия в характере племён и городов, которыми уже в древности покрыты были восточные берега Средиземного моря и цепь Ливанская с её отрогами. Так, например, Тир Геркулесов представляет нам воинственную предприимчивость, а Сидон, который помнит своё южное происхождение, представляет роскошную чувственность. В этом же и объяснение постоянного совпадения Тирского мореплавания и его торговли с именами стран напоминающих Иверию Кавказскую: Гишпания (Ибeрия) и Ирландия (Иберия, Иерна). Но, со временем, племя смешанное приняло характер самостоятельный и, сильное своим морским владычеством, боролось с равным успехом против Юга и Севера. Тамирас, отец Мелекарфа (явное олицетворение Севера: вспомним корень Скифский Тамер, имена Фамар, Фамирис и прочие), побеждён Понтусом, а Дионис Кушитский или Аравийский уступает победу Посейдону Беритскому. Истина просвечивает сквозь покров сказки и сквозь нескладные рассказы Эллинов и Римлян.

Вражда народов исказила первобытную природу их и бросила семена, принёсшие слишком богатые плоды по всей земле. Религия, совершеннейшее отражение внутреннего строя или расстройства души, должна была подвергнуться всем влияниям быта политического и жизни нравственной. Мысль развивается мирно и кротко, переходя из внутреннего созерцания во внешние образы и обряды; но при встрече мысли чуждой она прекращает своё творческое движение и вступает в борьбу наступательную или оборонительную, в которой исчезает мгновенно вся красота и гармония её первобытной, свободной деятельности. Она увлекается за разумные пределы своего законного развития и впадает в невольную, неизбежную односторонность.

Так на Западе упорная битва Церкви против Арианства положила начало учению Римско-Католическому, и постановления Толедских соборов разорвали мирное единство христианского учения.

Борьба противоположных религий рождает односторонность и фанатизм, кровожадность, страстность. – Борьба и слияние северной духовной религии Иранской с южной, стихийной религией Кушитской; результаты этой борьбы и слияния в Индии, в юго-западной Азии

Но когда чуждая мысль представлена народом враждебным, когда кровавые распри заклеймили всю жизнь и все помыслы людей печатью взаимной ненависти, тогда уже мысли обращаются в страсти, и одностороннее развитие души доходит до исступления кровожадного фанатизма. Вера истинная и глубокая не изменяется под влиянием внешних обстоятельств. Но где же вера? Душа человеческая вечно колебалась между суеверием, выходящим из необходимости верования, и неверием, рождённым строгими и законными требованиями разума. Все религии носили этот двоякий характер, и чем более в них входило внешних и случайных изменений, чем более они отрывались от простоты и исторической твёрдости предания, тем более они становится шаткими и ненадёжными. Бо́льшая часть религий есть нечто иное, как мнение, прикидывающееся верой. Но чем слабее религия, чем менее она связана с внутренним святилищем души, тем легче она переходит в область страсти. Тот, кто своей вере плохо верит, обыкновенно отстаивает её с неистовством.

Восток Греческий, живо принявший в глубину разума учение соборов, защищал его словом философским и проповедью христианской; Запад, одевший жизнь свою в Христианство, но не проникнувший в него душой и чувством, сражался против учений чуждых кострами и железом. Вера, знающая свою силу, терпелива и кротка. Шаткое полу-верование чувствует свой слабость и ищет спасения в опьянении гнева. Равнодушие совершенное приходит в эпоху позднейшую.

Легко можно заметить, что везде, где религии удалены от борьбы, они сохраняют характер человеколюбия или, по крайней мере, незлобия. Разгар всех злых страстей, кровожадность, человеческие жертвы и вся мерзость фанатизма владычествуют в тех странах, где было столкновение племён и вер разнородных. Небо всякой мифологии есть, как мы уже сказали, отражение земли, и злость людей выражается злостью богов. От этого, если мы видим свирепую религию и не видим местной борьбы, то мы должны предположить колониальное начало народа, и искать его колыбель в стране, где свирепствовали религиозные войны. Так, Карфагенские обряды явно указывают на другую родину, и мы могли бы признать Карфаген за колонию по этому одному признаку, когда бы мы не имели других положительных свидетельств.

Так самый Шиваизм, который в своём развитии перешёл все границы нравственные и разумные, представляется нам в колыбели своей, Эфиопии, кротким и бесстрастным. Гомер называет Эфиопцев праведными; Санхониатон говорит, что брат Мизора (то же, что Мизраим, Египет) был Садик (праведник). Мы, по самому родству, не можем не узнать в Садике Библейского Куша, брата Мизраимова. Сверх того, свидетельства древних согласны насчёт незлобивого характера Эфиопцев, несмотря на их войны с Египтом; может быть, этим свойствам народа и преданиям Еврейским до́лжно приписать скорое обращение Эфиопии в Христианство. Этот же Шиваизм в Индостане окружён всеми ужасами безумной свирепости и беснующегося сладострастия. Если бы мы ещё не знали с достоверностью колыбель Шиваизма, если бы имя Шева или Себа, сохранившееся в стольких местностях, не могло нам служить верным признаком распространения Шиваизма от самого Эфиопского Мероэ до берегов Гангеса и до поэтической Эллады, в которой Вакх или Дюнис назывался Сабейским, то уже одно отсутствие Брахманизма во всех вне-Индейских религиях и присутствие в них Вишнуизма и Шиваизма представили бы нам несомненное доказательство истины, уже высказанной нами, именно того, что Брахма, и один только Брахма, принадлежит первому развитию Индостана: Шива и Вишну пришельцы от юга Кушитского и севера Ванского. От этого-то и произошла напряжённая и страстная восторженность двух учений, привившихся к Брахманизму после кровопролитной и долгой вражды. Мифы древней Индии исполнены указаний на времена или, лучше сказать, на века прошедших распрей. Oни выражены в сказках о стотысячелетней борьбе Брахмы с Шивой, в которой дело решается Пара-Брахмой, и с Вишну, в которой судьёй делается Шива. Впрочем, это только указания для читателей, понимающих общий характер исторических происшествий, а не доказательства для искателей свидетельств законных и записанных по указной форме в архивы присутственных мест; ибо я знаю, что борьба между тремя лицами Индейской Тримурти рассказывается разными образами, смотря по сектам, к которым принадлежали сочинители легенд. Одно обстоятельство остаётся несомненным: то, что Шива с сердца отрубил одну из голов старого Брахмы. Памятники писанные и памятники ваяния в этом согласны. Смысл самого мифа очень прост. Шива есть огонь, разумеется, не духовный, а стихийный. Брахма пятью головами своими представляет пять стихий (землю, воду, воздух, огонь и эфир); введение Шиваизма похищало у него стихию огня и, оставляло его при четырёх. Рассказ понятен. Но Шиваизм, как всякая религия полная, не мог довольствоваться второстепенным и частным значением: он потребовал власти нераздельной или, по крайней мере, первенства. Кровь лилась и лилась долго; окончательное же примирение, спасшее Брахманизм от погибели, было произведено новым началом Вишнуизма, чуждым первоначальной духовной простоте веры, но ещё более чуждым грубому Шиваизму. Впрочем, лицо Брахмы уже потеряло навсегда своё высокое, человеческое значение, а Шива (Магадева, великий Див) развил в логической строгости всё безумие, скрытно присущее в поклонении стихиям, весь разгул сладострастия и злости, которого устыдилась бы природа человеческая, если бы она уже не опьянела от пролитой крови. То самое, что происходило в Индии, повторилось при столкновении Геракла-Хроноса-Тифона, духовного бога, с Озиридом-Шевою-Дионисом, стихийным владыкой. Но упорство северного племени, воинственный его дух и вещественная сила, дали Гераклу почти совершенную победу над Вакхом. Лица Адониса, Камоса и прочие представители одного и того же начала, скрытого под разными прилагательными, сделались ничтожными перед преобладающим началом, которое скрывалось под прилагательным Вела Ассирийского, Вела Иверского (Мель-Карф и просто Карф, Иверец) или Молоха. Позднейшие века и Греческие писатели приняли все прилагательные за собственные имена, все имена за разнообразные лица божественные и оставили нам целый хаос бестолковых показаний. Сказочная и человекообразная Эллада не имела жизни духовной, т. е. религиозной, кроме той, которая уцелела в таинствах. Ей непонятна была духовная жизнь Востока. Рим, бытовой, вещественный, выдумавший слово религия (связь) вместо веры, ещё менее мог разогнать мрак, накинутый огрубевшими веками на глубокомысленные сказания древних времён. К счастью, уцелели священные книги народа Израильского: но если бы их не было, кто бы составил себе хотя малейшее понятие о законе Моисеевом по рассказу о поклонении Евреев Ираклу, Хроносу или Тифону? По беспонятливости Эллинов и Римлян в этом случае мы можем судить о неверности их показаний во всех других. Впрочем, я уже сказал, что, несмотря на свою бестолковость, этот взгляд на религию Евреев довольно верен; но, признавая его верность, мы в то же время должны догадаться, как неясно было понятие Европейских писателей о верах Азиатских. Эллины и Римляне застали уже религиозную мысль в её падении, в её чернонародном искажении, и никогда не возвышались до высоты, на которой она стояла в глубокой древности. От того самого и стремление религиозное никогда не развивалось у них в большом размере или с большой напряжённостью. Но те страны, в которых произошла первая жаркая схватка Кушитизма стихийного с духовностью западно-Иранской, Вавилония, Финикия и Аравия с одной стороны, Индостан с другой, сделались гнездом вечного волнения религиозного, колыбелью всей истины и всей лжи для целого мира. Стоит только заглянуть в любую географию, чтобы с этим согласиться. Самое поверхностное рассуждение показывает, что одна стихия Еврейская, брошенная в хаосе вещественных служений, достаточна была, чтобы произвести сильное брожение во всей массе народов: тот, кто вздумал бы это отрицать, признал бы себя неспособным судить о действии великих человеческих мыслей. Но мы не имеем никакого права отрицать сходство Евраизма с другими учениями, вышедшими из того же Кавказско-Араратского центра, тогда как нам сохранились на этот счёт слова многих древних писателей и внутреннее свидетельство, извлекаемое из отвращения Ассирийской веры от идолов, из сочувствия пророков к судьбе Ниневии и из вражды Тифона и Хроноса против вещественной производительности. Хронос же и Иракл, или, лучше сказать, те Финикийские боги, которые у Греков обозначены этими именами, очевидно одно и то же. Таков вывод из Карфагенского богослужения. Можно понять, как горячо под небом Палестины и Сирии разгорелась распря религиозная, соединённая с распрею народной, как неистово сражались два начала духовные, перешедшие из мысли в страсть, и в страсть, которой наша Европа не знает, которой наш Север понять не может. Шиваизм пал, но только по имени своих представителей; по духу же, погибло поклонение Ираклу. Презрение к вещественной природе, высокое чувство души, просящей возврата в лучшую и чистейшую область, или гордое требование воли, стремящейся в мир воображаемый, в мир покорный человеку, а не повелевающий ему, это презрение приняло символ грубый и вещественный. Презрение отстранило от себя власть земной природы: в упоении борьбы, оно сделалось враждой и стало уничтожать самую природу в её производительных силах. От обрезания перешли к оскоплению, от оскопления к убийствy. Хронос и Тифон вооружились таинственным серпом против Ураноса и Зевса: Хронос пожирал детей своих, Иракл-Молох, в раскалённых руках, сжигал сотни младенцев. Но природа телесная непобедима для носящих образ телесный: чем неистовее было нападение, тем невозможнее было торжество. Гордый дух, презиравший грязь земную, погружался в ту же грязь, вымоченную кровью. Так было; да иначе и быть не могло. Костёр мученика – торжество веры, крестовый поход – её могила. Миф духовный утратил свою духовность, и кровожадный Иракл заступил место чувственного Шивы-Диониса. Но кровь пролитая заражает душу не одним каким-нибудь пороком; она её развращает всю и во всём её объёме. Любовь плотская, ходит об руку с плотской ненавистью: растление народов всегда сопровождает свирепость. Посмотрите на Иоанна IV, на Генриха VIII, на Магомета II, на Тиверия, на Крестоносцев, на Гишпанцев в Америке, на Карфагенян и на Ассирию. Мимо побеждённого Шивы, мимо победителя Иракла вкрадывалось мало-помалу божество стихийное, представленное в образе женском. Изида вступала на престол, с которого свергнут был Озирис. Соблазн разврата смягчал вражду племён северных, и в Деркето, в Милитте, в Нааме, в Саламбо, в Таните, в Тиргате победители Шивы поклонялись тому же Шиве, только под другим именем, под которым они его не узнавали. Но в самой родине поклонения духовного бой возобновился. Женское изображение вещественных сил природы встречено на твердынях Арарата и Тавра упорной враждой племён, сохранивших остатки первобытной чистоты. Омфала, Амазонки, Артемида поочерёдно сражались против Иракла, и опять полилась кровь, и опять исказились все понятия человеческие на новой сцене, пока не положили мирного договора на том условии, что Омфала будет царствовать с Ираклом, с тем только, чтобы она от него взяла свирепость для поправления своей нравственности, а он принял от неё разврат для смягчения своей жестокости. Конечно, это не было делом договора, но безмолвного согласия, тайной сделки между худшими страстями души, что-то, похожее на постановления западных соборов во время Крестовых походов против Альбигойцев, Сарацин, Славянских идолопоклонников на Севере или Славянских восточных церквей в Иллирии и Далматии. Новая история учит, как понимать древнюю; новые ужасы должны нам внушать снисходительность к преступлениям старины, и безумие христиан служить оправданием для развратного служения Милитте или Сандуну, для кровавого служения Молоху или Кивеле.

Общие же выводы из сличения религий следующие. Религии достигают крайнего своего искажения при враждебной встрече двух племён и двух религиозных начал, и от этого Сирия и Индостан, где борьба была особенно продолжительна, представляют нам пример самых отвратительных учений, которых не знает ни Эфиопия, колыбель Шиваизма, ни даже Египет, где он торжествовал вполне. Начало стихийное, служение чисто вещественное, пришло с Юга с племенами Шиваитскими, которых родина Эфиопия, Шева-Мероэ; путь его обозначен именем Фивэ (Сива), Диосполис в Египте, Фивэ в Греции, прозвищем Вакха Сабейского, беспрестанным повторением слова Саба или Шева, как имени местности по всем берегам Аравии, и повторением того же слова в племени Куша, сына Хамова Сева, Сабтах, Себтека и Шеба; – названием бога Сива в Индии и именем Целебских островов, которые самые жители зовут Сабу или Себу. Эта религия была одноначальная, но олицетворённая в органической полярности, и не содержала в себе чуждой примеси Брахманизма или духовности, которые более или менее привились к ней в Индии и Сиро-Финикии. Представителями её были Дионисос (Деванаши), Шива, Озирис и проч., как мужское начало, и Бгавани, Изида, Милитта и другие, как женское начало. Первобытный её характер – кроткое, но бесстыдное повиновение всем вещественным склонностям, впрочем не чуждое того нравственного доброжелательства к другим, которое, прельщало Европейцев на Отагейте и которое, вероятно, заслужило Эфиоплянам прозвище праведных. Развитие религии было художественное, т. е. строительное. Колыбель её есть колыбель зодчества пещерного, перенесённого из троглодитской Эфиопии в Египет и Индию, не видавшие его младенчества. Даже в отдалённой Америке все памятники зодчества напоминают или Африканскую колыбель по формам или Шиваизм по эмблемам. Начало духовное, служение мысли отвлечённой (не философской, но нравственной) шло из северо-восточного Ирана, которого центр Кавказско-Араратская твердыня. Путь этого учения обозначается на Восток рассказами Зендавесты, которых источник мы уже нашли на скатах Мазендеранской цепи, т. е. Арарата и Демавенда; на Юг – живым и определённым свидетельством Евреев, отношением нескольких Иверий к Финикии и имени бога Финикийского к Иверской Карталинии; на Юго-восток – торжествами Ассирийского меча, опустошившего берега Индуса; наконец, на Запад – путешествиями Геракла, которого имя вмешивается во все родословные царей Малой Азии. Эта религия была также одноначальной и не содержала в себе никакой примеси стихийности или полярности органической, которая позднее привилась к ней везде, куда она ни проникла, кроме центрального и западного Ирана, Палестины Еврейской и может быть, слишком мало известной Германии. Впрочем, в служении нравственно-духовному божеству лежал зародыш дуализма антагонистического, который проглядывает в Ветхом Завете, скрывается под разными сказками о гибели Иракла от измены и развивается богато в самобытном учении Зердушта или Зороастра. Представителями этой религии были Эле и Вел или Ваал, Геракл, Хронос или Тифон, и бог добра в Зендавесте, которого первоначальное имя едва ли не было Миг-гер. Все же эти имена суть не что иное, как прилагательные, выражающие одно и то же понятие. – Характер религии духовной есть строгое и гордое отчуждение от вещественности, легко переходящее в фанатизм, но возвышающее и очищающее душу от чувственных склонностей. Развитие её философское и поэтическое, но не художественное. Страны, где она процветала, не оставили нам ни одного древнего памятника, и зодчество процветало только при встрече стихий Иранской и Кушитской; но оно принимало характер новый и чуждый своему южному началу. На твёрдых основах, врытых в землю искусством камоносечца Кушита, мысль Иранская воздвигала гордую башню, напоминающую её стремления к высшей жизни духовной. Этих направлений не до́лжно принимать за любовь к символу. Инстинкты души высказываются бессознательно, и племя Германское вдвигало в небесную глубину смелую резьбу своих стрельчатых колоколен, не думая о согласии зодчества средних веков с будущими развитиями мысли в Шеллингах и Шиллерах: а всё-таки это согласие существует. Иранизм оставил нам Зендавесту и песни Еврейских пророков и даже Вед, хотя никогда в Индии начало нравственно-духовное не развивалось вполне. Но везде, где он освобождался от примеси и близкого влияния Кушитского, он освобождался от страсти к рукозданным памятникам и очищался мало-помалу от пороков, зарождённых борьбой; Гишпания и Ирландия не представляют нам в своих преданиях никаких воспоминаний, возмущающих душу человеческую. В Мексике можно угадать большее влияние южной Азии, чем западной Европы; это будет со временем неоспоримым фактом, когда вникнут в сходство памятников и особенно изображений на памятниках Мексиканских с духом и эмблемами Шиваитскими. Тогда заметят, что разврат и кровожадность, которыми взаимно друг друга заразили начала Кушитское и Иранское, сильнее прививались к религии южной и легче изгонялись из северной, врождённым стремлением человека к нравственному добру. Источник же искажения религиозного, как и искажения отношений человека к человеку или сословия к сословию – враждебное столкновение племён.

Борьба противоположных религий доводит их до крайних логических выводов, до которых человек иначе боялся бы дойти

Мы уже сказали, что мысль, при встрече с мыслью чуждой, получает характер страсти, расстраивающей стройность её первобытной жизни. Всякое религиозное начало древности было одностороннее; но душа человеческая, во время быта мирного и разумного, одарена тайным ясновидением, которое не позволяет ей увлекаться строгостью логического вывода за пределы здравого смысла. Ход мысли, развитие принятых данных, требуют ещё одного шага; но этот шаг приводит к нелепости: человек останавливается и нагоняет на себя произвольную слепоту; он не видит требований своего учения, чтобы не признать ложности его оснований, или не нарушить доброго согласия между своим личным разумом и своим общечеловеческим чувством. Но возмутите жизнь горячей распрею, волнением страсти, – и роковой шаг будет сделан поневоле, или собственной недогадливостью, или догадливостью противника. Поэтому, равная опасность угрожала религиям, основанным на рабском повиновении требованиям вещества и на гордом самодовольстве духа.

Впрочем, опасность тем более, чем более религиозное начало имеет притязания на умственную последовательность и на всемирную полноту. Поклонники факта (а таково учение стихийное) требуют и имеют право требовать от поклонников разума неумолимой строгости в выводах и удовлетворительного ответа на все задачи жизни. Тот, кто отнимает у меня видимое и заменяет его невидимым, должен представить мне новозданный мир, такой же полный и органически-стройный, как тот вещественный мир, которому я служу: иначе он не прав. Эту тайную силу материализма можно проследить во всей умственной жизни человечества; но замечательнейший пример его требований встречается в Индостане. Шиваиты обвиняют Брахманизм в материальности. Брахма, чистый, духовный, прельщается дочерью своею Маией (мая – обман, призрак) и производит видимый мир. Не насмешка ли это над здравым смыслом? Не унижение ли божества? и проч. и проч. Шиваизм торжествует в своей фактической истине, ибо Шива имеет характер необходимости, а Брахма представляет разумную свободу. Какие бы, впрочем, ни были ошибки и преступления, в которые вовлечён был род человеческий этой горячей борьбой мнений религиозных и начал философических, мы не можем роптать на неумолимые требования ума, уничтожающего всякое притязание лжи или частной истины, – которая есть то же ложе, – на права, принадлежащие только полной и совершенной истине. Страх испытания принадлежит сомнению; нападающие же на ложь служат правде. Доводящие одностороннюю систему до крайней нелепости её логического развития служат человечеству.

Где нет насильственной борьбы, жажда истины называет противодействие односторонности религиозной. – Оттого две религии, противоположные друг другу, но вышедшие из одного общего начала, могут существовать совместно в стране. – Разбор отношений Буддизма к Шиваизму, их внутреннее сродство

Не до́лжно смешивать борьбу мыслей, происшедшую из случайного и внезапного столкновения, с противодействием, вызванным неудовлетворённой жаждой истины. Между ними коренное различие и только мнимое сходство. Когда созреет ложь и потребует своего обличения, оно является тихое и кроткое, призванное убеждением людей и приветствуемое их одобрением. Такое противодействие неизбежно и обыкновенно не сопровождается печальными явлениями, которые мы видели при встрече Иранской и Кушитской стихий. Столкновение внешнее раздражает, потому что оно не имеет в себе характера необходимости; противодействие, рождённое внутренней деятельностью духа в человеке или народе, кажется ему самому приобретением и шагом вперёд, хотя бы оно раздвоило душу или общество.

Впрочем, я говорю только о противодействии мнению и веры, а не против выгод вещественных. Выгоды не знают терпимости, Буддизм изгнан из Индии не верой, а расчётом Брахманов, у которых он отнимал богатство и власть.

Чем сильнее развилось какое-нибудь начало одностороннее, тем неизбежнее является его отрицание. Вот объяснение факта, весьма обыкновенного в истории рода человеческого: соединения и мирного соединения в одной местности двух религиозных убеждений, совершенно противоположных друг другу.

От этого, самый строгий аскетизм является в землях, которые более других заклеймены развратом нравов; от этого Финикия, Палестина и Египет были родиной пустынников, удивлявших мир строгостью своего отшельничества. Безбожие самое наглое в Европе принадлежит системе Романской, отличающейся своим суеверным характером, и Шиваитские йоги превосходят самих Брахманов исступлением своих произвольных мучений. Какое-то параллельное движение в Индостане двух религий, по-видимому, враждебных между собой (Буддизма и Шиваизма), поражает даже поверхностного наблюдателя. Так, например, Цейлон (или Сингала, или Ланка) принадлежит в наше время миру Буддистскому, а Равана, мифический герой Цейлона и Южной Индии, представляет нам древнего Шиваита-храмостроителя: в этом согласны все предания местные (я не говорю о северно-Санскритских поэмах). Проследив внимательно памятники, принадлежащие к системе Кушитской, т. е. пещеры, монолиты и храмы, вырезанные в скалах, мы должны прийти к следующему заключению. Буддизм шёл с Шиваизмом рука об руку: одна пещера Будде, другая Мага-Деве, один храм Будде, другой Шиве, и эти отношения встречают нас при самом первом шаге западных колонистов на прибрежные острова Индии и исчезают только во всеобщем слиянии Севера и Юга за Нербуддой и Маганаддием. Мирно и дружественно идут грубый символ Шивы и дагоба Будды, часто обманывая путешественника своим сходством и постоянно удивляя его своим нежданным соседством. Boт те же фактические признаки, которые явно указывают на Африканское происхождение Шиваизма, относятся к Буддизму; таковы: пещерное служение, при отсутствии троглодитского быта в Индостане; постепенное развитие зодчества от берегов внутрь земли, присутствие на памятниках эмблем и изображений чуждых южному Индостану и принадлежащих по преимуществу Африке (например, льва с его Африканскими приметами, которые не похожи на льва Гузератского, Felis leo guzeratensis); совершенное разногласие типа религиозного, высказанного памятниками зодческими, с типом, выраженным памятниками словесности Санскритской, и наконец, коренное различие между умственными и телесными физиономиями двух племён, северного и южного, из которых одно увековечило свой страну трудом словесным и письменным, другое – торжеством над твёрдостью гранита и порфира. С одной стороны, мы должны, однако же, прибавить, во-первых, что Буддизм не представляет того чисто Африканского характера, который так явен в Шиваизме и важнее для человека, понимающего историческую истину, чем все фактические приметы; и во-вторых, что Буддизм не связан с Африкой, так как Шиваизм, беспрерывной цепью имён, племён, областей или городов. С другой стороны, в современной нам Эфиопии встречаем мы несомненное доказательство древнего служения Будде в имени колдунов (буда на языке Амгара) и особенно в том же названии, данном духам пещерным (явное сходство с Буддизмом Индейским). Христиане признают их духами обмана и зла. Рассматривая физиономию изображений Будды, мы находим некоторый порядок в её изменении. В за-Гангесском полуострове тип её чисто Китайский, в Китае – средне-Азийский, а в средней Азии – Индостанский, т. е. Всегда тип той земли, из которой приходило учение Будды (и оно согласно с самым движением Буддизма). Таково указание почти всех памятников, и оно согласно с самым движением Буддизма, обозначенным в мистическом поклонении следу Божества (прабат), точно так же как с постоянным смешением самого бога и его проповедников. В самом Индостане, как не трудятся учёные, чтобы запутать простой вопрос и ясное дело, в самом Индостане вся наружность Буддистских кумиров, слегка приплюснутый нос, толстые губы и добродушный вид, оттопыренные и оттянутые уши, курчавые и плотно к голове прилёгшие волосы, одним словом, всё напоминает, а иногда живо представляет тип Негритянский, не в уродливой резкости, но в какой-то обще-человеческой идеализации. Идолы Египетские, так же как и исторические барельефы, не представляют ничего подобного; но величественные и до сих пор не объяснённые сторожи Египетских храмов, сфинксы, которые внушают даже человеку нашего времени невольное чувство почтения и страха и в которых нельзя не угадывать любимцев божества и безмолвных хранителей его вечной тайны, – сфинксы представляют те же черты, тот же оклад лица, толстые губы, приплюснутый нос, как и Будда, а особенно тот же кротко добродушный вид и то же неподражаемое выражение любви или, по крайней мере, благоволения ко всем. Взглянув на Будду или Сфинкса, вспоминаешь праведных Эфиопов Гомера и Садика, праведного брата Мизраимова. Может быть, ни один Европейский художник не мог бы изобразить этот характер с такой простотой и с таким совершенством. Причина весьма проста: она в душе и в физиономии Негра, который от всех других племён столько же отличается добродушием, сколько и склонностью к чувственности. В нём положены природой зародыши и Шиваитского служения стихиям, и Буддистского первобытного учения, в котором главная черта – благоволение ко всему сущему. Трудно, я в этом согласен, трудно предположить какое-нибудь начало просвещения, исходящее из чёрного племени. Но, во-первых, Кушиты могли быть племенем смешанным, Мулатским; во-вторых, способность Негра к художническому образованию бесспорна, хотя в нём нет никакого стремления к умственному труду, в смысле мышления отвлечённого. Буддизм же мог занять, и, бесспорно, занял, своё философское развитие от Брахманизма и окончательно образовался довольно постепенным действием реформаторов, Шакьямуни около 1000 лет до Р.X., Гаутама лет за 600 до P.X., и наконец, учёных, живших перед самым появлением Христианства. Кроме того, он в учении и в мифах носит бесчисленные следы синкретизма или, лучше сказать, компиляции изо всего, что попадалось под руку ревностным проповедникам. Так, они втянули в Буддизм и Хормузда и Брахму, и Индру, и всех богов Индостана. Так, в легенде, писаной на языке Магах, о которой говорит Ремюза в переводе путешествий Буддистов Китайских, соединён рассказ о том, как Чандра-Рама натянул исполинский лук, и Евангельский рассказ о Сретении, и оба приписаны Шакьямуни. Поэтому мы не должны стихию философскую почитать основной частью Буддизма, а вводной и позднейшею: самое же учение есть только пантеизм, признавший собственное своё ничтожество и погрузившийся в эпикурейство ленивого, но добродушного созерцания. Мы должны заметить, что Буддизм связан с пещерным поклонением ещё теснее, чем самый Шиваизм. Во-первых, это ясно уже из того, что оно сопровождало его в самое позднее время и переходило с ним повсюду, в Кашмир, и оттуда в Китай, где дверь храма называется дверью холма, и даже в за-Гангесский полуостров и, кажется, дошло до отдалённых берегов Японии, хотя там уже весьма мало следов осталось от этого первобытного троглодитизма. Во-вторых, даже секты, отторгнувшиеся от Буддизма, сохранили таинственность пещер. Таковы, например, Яйны, которым принадлежат прекрасные памятники Панду-Ленские. Ни в каком отношении не должны мы и не можем принимать Буддизм за реформу древнейшего Брахманства. Я не говорю уже о нелепом мнении считавших его за корень Брахманства; оно уже исчезло, как исчезнут почти все системы современные, взятые не из фактов, а из произвола учёных. Буддизм есть плод Шиваизма, его изнанка, покой от его бурной жизни, неподвижное созерцание его беспорядочной и бессмысленной деятельности. Они издревле всегда шли вместе без вражды и без столкновения, потому что они родились в одной и той же стране, от одного и того же строя души. От этого Будда в Индостане носит часто имя Нараяна, заморского или морского; от этого их древние храмы всегда стоят рядом (тут дело не об аршинах), от этого в легенде Матияндра, иначе Локивара, Падмапати свидетельствует о связи Шиво-Унгизма и Буддизма; от этого же в отечестве Шиваизма, в царстве Шева-Мероэ, находится и самая область, давшая имя Саманству, земля Саман, которой смешно искать нового производства, и давшая даже имя самому Будде на южной оконечности Азии, в форме Самано-Кодом. Нельзя при этом случае не вспомнить показания древних (едва ли не Страбона), что Кадм царствовала в Эфиопии. Не смешение ли это понятий, происшедшее из непонятных названий? Я знаю, что чем яснее и убедительнее становится эта Связь Индии с восточной оконечностью Африки, тем упорнее старая система будет притягивать все факты к подтверждению мнимой первобытности Индостанского образования: поэтому прибавлю: когда в одной земле мы видим два начала образованности при двух началах языка и племенных примет, и видим каждое из этих начал развившимся чисто и отдельно в двух других странах, то до́лжно первую считать смесью, а другие две коренными. Нельзя предположить, чтобы судьба разделила Индостан следующим образом: вы, курчавые черныши, идите в Африку и несите туда Будду и Шиву, а Брахмы не трогайте; возьмите с собой такие-то идеи художественные и такие-то корни слов, а стремление мыслительное и литературное и такие-то корни вы оставьте дома; они пойдут в придачу к Брахманизму, преобразованному и к семьям белоликим и длинноволосым, и я их отправлю за Инду-Кху в Иран и далее-далее до края земли. Этого быть не могло; это возможно в кабинетах учёных, но не на Божием свете. Есть даже надежда, что критики Немецкие когда-нибудь сознаются, что не Индия расплылась в Африку и Иран, а что Иран и Африка сплылись в Индии 94, составляя мир северный, собственно так называемый Индостан, и мир южный, Деккан, Дакшана двипа, Десная земля, так названная потому, что Юг был на правой руке у племени Санскритского, изшедшего с Северо-запада на Восток и Юго-восток.

Мы можем заметить, что отношения Шивы и Будды совершенно различны от отношений Шивы и Тифона. Колыбель поклонения Ираклу-Тифону не имеет ничего общего с землями, которым принадлежит Шиваизм; ход распространения религии совершенно противоположен; первые встречи враждебны, и характер религии в самых основных чертах непримирим. Северное начало не похоже на лениво-созерцательное учение Будды; оно исполнению деятельности, предприимчивости и силы. В нём стремление к завоеванию и победе. Великое же и могучее развитие Буддизма принадлежит не ему самому, но животворной примеси Брахманизма, глубоко изменившей весь его состав и давшей ему органическую целость.

Одностороннее развитие отвлечённости в религии сопровождается в низших слоях народа грубым Фетишизмом. – Примеры: Египет, Китай, Индия и др.

Но кроме естественного противодействия односторонней мысли, которое есть не что иное как та же мысль в отрицании, до́лжно вспомнить, что просвещение не может в равной степени проникает все слои общества и что самые отвлечённые начала могут принадлежать религиям по-видимому самым грубым; ибо писатели иноземные говорят о том, что им бросается в глаза в народном быте, и редко (если даже когда-нибудь) знают тайну святыни, порученной в хранение избранникам общества. Чем более учение религиозное получает одностороннее развитие отвлечённости, не прилагаемой к жизни, тем более народ может и должен впадать в самое грубое поклонение всему, что связано с его вещественной жизнью. Ему нужны предметы, к которым бы привязалась не умирающая в нём потребность верования; а глубокомысленные выводы рассудка, создавшего стройную систему пантеизма, уничтожили в его глазах всякую разницу между предметами. Равнодушное равенство поглотило в себе все естественные различия между великим и малым, уродливым и прекрасным, небесным и земным. Какое же должно быть сочувствие? Оно ясно. Высшие в обществе умы доходят, мало-помалу, до поклонения мысли, знанию, бытию безусловному и неопределённому, наконец, до самоуничтожения мысли, до Нигилизма, а в то же время – народ доходит по другой лестнице до Фетишизма.

Недавно, в земле, в которой просвещение достигало высочайшего современного развития, писатель из философской школы, считающейся представительницею этого просвещения, предлагал, не смеясь, поклонение великим людям. Мысль очень недурна, и жаль, что её холодно принимают: она могла бы вести к презабавным результатам, а ведь Французы решили, что свет становится скучным. Так и в Египте, народ покланялся быкам, козлам, котам и всякому гаду водяному и всякой травке полевой, а мудрость Египетская славилась искони и до самого уничтожения царства. Так, родина Буддизма, Эфиопия есть в то же время вероятная колыбель Фетишизма, и теперь Китай представляет нам, в низших слоях народа, наклонность к тому же самому падению умственному. Между тем как мандарин или учёный не находит Бога уже нигде, работник и хлебопашец находят его везде. Англичанин подарил Китайцу бюст Наполеона; этот бюст был продан в другие руки и сделался, наконец, кумиром. Вот факт, засвидетельствованный и почти не подверженный сомнению, действительно, самое грубое суеверие везде сопровождает Буддизм, который в своём крайнем развитии представляет нам разумную и самодовольную систему безверия или веры в Нигилизм. Впрочем, он сам уже высказывает это двойное стремление в законном разделении на учение малое и большее. Амулеты и талисманы везде сопровождают его, а амулет есть будущий фетиш. Заметно то же самое направление в Шиваизме, ибо весь характер Фетишизма в Индостане происходит от него. Разные рудры, лингамы, чётки, значки и весь нелепый сбор талисманов, которыми так богата Индия, связаны не со служением Брахме и Вишну, а с неясным служением Мага-Деве, хотя и его северные соперники приняли под своё покровительство часть этих бредней, чуждых первобытному Брахманизму. Сфинкс при храме Египетском и Будда, неразлучный товарищ Шиваизма в южном Индостане, эти два лица, которых сходство так разительно по чертам и особенно по характеру физиономии, параллельное движение двух религий, склонность Шиваизма переходит в учение о таинственном ничтожестве (таков крайний предел логизма) и склонность Буддизма переходить в самую грубую вещественность, приводят к предположению, что Буддизм был основанием той тайной мудрости Египта и Эфиопии, о которой древние так много говорили, между тем как Шиваизм был законом народа. Точно в том же порядке и с тем же значением появились, они в Индостане; но при встрече с Брахманизмом вскипела война, последствием которой было привитие Шиваизма к Брахманизму и изгнание Буддизма. После долгой борьбы вещественность и духовность могли слиться; но два учения, равно отвлечённые, равно гордые своей отвлечённостью, равно принадлежащие высшим сословиям, но совершенно противоположные по своим коренным началам, не могли ужиться рядом: которое-нибудь должно было пасть. Восторжествовали Брахманы, а изгнанные Шаманы или Саманейцы завоевали полмира.

Вообще о Буддизме до́лжно заметить, что он постоянно соединяет в себе самые противоположные крайности: Нигилизм, освящённый учением религиозным, и фетишизм, основанный на понятиях самых отвлечённых, уничтожение каст и составление целого народа жрецов; наконец, отчуждение от мира и жизни практической и, в то же время основание власти теократической в Ламаизме Тибетом и Японском. Последняя черта живо напоминает Эфиопию, и борьба царей светских и духовных одинаково происходила в этих двух странах, отдалённых друг от друга на полуокружности земли.

Основное деление древних религий истекает из начал свободы и необходимости. – Свобода выражается идеей творчества, необходимость – идеей рождения. Проявления начал свободы и необходимости в религиях Иранских и Кушитских; религии смешанные

Беспристрастный разбор древних религий даёт нам новое правило для их коренного разделения: отстраняя случайности изложения и формы, в которых они дошли до нас, мы находим, что главный их характер определяется не числом богов и не обрядами богослужения и даже не категориями ума (знающего), но категориями воли. Свобода и необходимость составляют то тайное начало, около которого, в разных образах, сосредоточиваются все мысли человека. В языке религии переносящей в невидимое небо законы, которыми управляется видимый мир земли и его видимый владыка-человек, свобода выражается творением, а необходимость – рождением. Едва ли можно было найти какие-нибудь символы, более верные для олицетворения этих отвлечённых идей. Рождение представляет самому грубому уму неотъемлемую присущность необходимости, неволи, точно так же как акт творений представляет самое живое и ясное свидетельство духовной свободы или, лучше сказать, воли (ибо свобода – понятие отрицательное, а воля положительное). Признак наружный, и до сих пор не обращавший на себя внимания учёных, будет служить явной приметой первоначального смысла в учениях, искажённых позднейшими прививками и опутанных бессмысленной сетью поэтических сказок и религиозных легенд.

Довольно этих немногих слов, чтобы понять всю нелепость мнения, выводящего Еврейское служение всё сотворившему Богу, т. е. великой идее духа свободного, из служения Египетского всеродшей Изиде, т. е. идее самосозидающегося вещества. Нельзя обвинять людей учёных и посвятивших себя неблагодарному труду над мёртвыми остатками древности в ошибках произвольных; но дурные привычки ума, ложные системы и сухая кропотливость, приобретённая в книжном учении Запада, до того затемняют все понятия, что беспристрастный судья мог бы произнести строгий приговор в явной недобросовестности, тогда как ошибка учёного происходила от невольного, но и незлобного, ограничения разумных способностей, данных человеку. Так, Германский критик книги Бытия, сравнивая слова ветхозаветные «рек Господь: да будет свет, и был свет» с выпиской из книг Санскритских «и подумал Тот (Тад – таинственное имя Творца, ещё не выражавшегося в творении): хочу чтобы были миры, и вот они были» – отдаёт преимущество последнему тексту. Нет человека со здравым смыслом и с неиспорченным разумом, который бы не чувствовал огромную разницу между двумя выражениями, из которых одно носит на себе печать философского умствования и искусственности в выражении, а другое все признаки верования глубокого и неподражаемой простоты. Труд размышления, жизнь в мире отвлечённостей, также явно высказываются в Санскритском писателе, как вера безусловная и безыскусственная живо выражается в Моисее. «Вот, как я понимаю Бога», – говорит один; «вот, как явился мир», – говорит другой. Тот хочет вас удивить и поразить, другой не думает ни о вас, ни о себе, ни даже о величии Божием. Он вас не удивляет потому, что сам не удивляется. Да и чему удивляться? ведь это слово не его, а слово предков, взросшее с самим Моисеем, сжившееся с его жизнью и такое же простое, как рассказ о вседневных событиях мира. Живость и свежесть предания, благоухание весны человеческой дышат в слове ветхозаветном. Я говорю теперь не языком того или другого учения той или другой веры, но языком простого разума и здравой критики. Вообще, бесполезен труд нападения на ошибки мелкие и частные; но я привёл этот промах учёного, прославленного своими трудами в Германии, для того, чтобы показать, как одностороннее направление ума иссушает и уродует врождённые способности. Слепота учёности жалка и смешна.

Вражда между началом Еврейским и Кушитским выражалась, как мы видели, во всём развитии жизни Израильской. И после падения самого Израиля, много времени после падения Египта, она выразилась ещё живее в учении Гностиков и именно Гностиков Офитов, прямых и бесспорных наследников Египетской и Финикийской мысли. Хотя они уже стыдились прежних грубых понятий, хотя они отчасти отвергли двойственность органическую, слишком нагло оскорбляющую чувство человеческое; но прежний владыка народа Израильского всё-таки представляется им как начало злое, и злое именно потому, что оно творящее свободное, и потому, что оно призывает своё творение к свободной духовной жизни. От того-то, для них змей, призвавший людей к жизни вещественной, к покорности законам мира необходимости, змей есть посланник высшего, доброго начала. Гносис есть знание, но не знание свободы; а знание необходимости. Происхождение его из Египто-Финикийской системы доказывать не нужно: оно ясно и неоспоримо; но в нём особенно замечателен символ змеи. Во всех религиях чисто Иранских змея представляет зло, в Кушитских – добро. Но в Иранизме этот символ, кажется, просто вводный и принять или как олицетворение враждебного Кушитства, или как остаток древнейшего предания; в Кушитстве же он первобытный и коренной. Кнеф изображён змеёй, Сурмубель также; вся Финикия и Вавилон поклонялись змеям, Мага-Дева держит в руках кобра ди капелло, самую ядовитую из змей Индостанских, весь Декан наполнен мифами о богоугодных змеях (это принадлежит Шиваизму); змеи служат Будде и принимают его учение с радостью. Я знаю, что многоглавая змея вошла и в мифы об Вишну; но тут ею изображается только вода. Я знаю, что змея была приписана и Тифону в Египте; но это путаница позднейшего времени, которая по этому самому не заслуживает никакого внимания и совершенно исчезает в общем обычае изображать доброе начало в образе змеи. Такова змея Кнефа, Изиды, Таута и прочие. Запутанность же понятий, вследствие которой Тифон получил ту же эмблему, какую имело и доброе начало, происходило от примирений религий, вследствие которого утратилась, память об их первоначальном смысле. В соседнем народе злое начало изображено символом змеи; а мы переносим тот же символ к духу зла у себя, забыв, что его начало злое было то, которое мы считали добрым. Отвлечённые идеи о добре и зле уцелели, но беспамятность веков отчасти изгладила коренное различие в характере богов, которые у каждого народа считались добрыми или злыми. Впрочем, Иранское начало упорнее сохранило вражду против змеи, и Геркулес (с Гидрой), Аполлон (с Пифоном), Мифра (со змеёй Агримана), Вишну-Кришна (с драконом), Аза-Фор (со змеёй Мисгардской) всегда представляли глубокую вражду северного духа против Кушитской эмблемы. Эта вражда менее ясно высказывается в Индии, потому что синкретизм Индии был полнее и нравственно бессмысленнее, хотя стройнее логически. Трудно сказать, почему именно змея была признана изображением божества; но факт существует и неоспорим. Он сопровождал Кушитское развитие везде, где оно сохранило некоторую определённость; он перешёл в почтение Негров к змеям и, вероятно, перенёсся через ширину океанов с теми мореплавателями древности, которых смелые путешествия для нас непостижимы. Есть произвол в каждом заблуждении, а произвол трудно угадать; но может быть, детская поэзия первобытных народов Юга находила в движениях, быстрых как стрела, без видимых органов движения, в инстинктах хитрых без всякого заметного орудия инстинктов, в тонкости ощущений при слабости наружных проводников ощущения, наконец, в прихотливом и весёлом избытке жизни змеи какой-то образ всей этой богатой мировой жизни, которая проявляется в малейших подробностях органической природы, бьётся в самых мелких её жилах и скрывает от нас своё таинственное средоточие и вседвижущее сердце. Такое понятие и такое воззрение можно допустить в стихийном служении. Мысль же, довольно распространённая, о том, что змея Иранская была каким-то астрономическим знаком, каким-то изображением зимы, так ничтожна, что не сто́ит её опровергать: она почти нигде не прилагается и, следственно, нигде не должна быть приложена; она не имеет никакого отношения с поклонением змее и с её значением в мире Кушитском: наконец, она существует в науке только потому, что какой-то систематик её высказал; а учёным недостало досуга и терпения её порядочно проследить. Такие мысли являются и принимаются несколько времени за неоспоримые, по какой-то мнимой ясности и совершенной простоте. Они всегда напоминают гипотезу Дегиня о тождестве Гуннов и Гионг-ну. Никто и сомневаться в ней не смел. Что говорить! Светлее солнца, твёрже пирамид; кто-то невзначай на неё дунул, – и следов её не осталось. Впрочем, скажу мимоходом, что это не уменьшает достоинства трудов Дегиня и не объясняет слепоты его преемников, которые до сих пор не замечают ни города Хунаб на Волге, где-то около Казани, подле Аланской земли, ни рассказов Скандинавских о том, что Гунния была городом бесконечно великим (это значит, что Гунны не совсем же были кочевым народом), ни определительного показания Китайцев, которые знают землю или народ Уна-о на Юго-восток от Каспия и Арала, между Ванами Великими (Та-ван) и южными Азами (Ант зи), т. е. в общем гнезде Ванов (Вендов) и Азов (Сарматов). Кажется, из этого можно бы кое-что понять.

Змея, как мы видели, принадлежала коренному характеру Кушитского символизма и в нём получает своё истинное значение, точно так же как она нам объясняет и самую тайну его первобытного направления, и взаимные отношения между ним и религиями Иранскими. Исключительный факт медного змия в пустыне у Израильтян не должен был принят в соображение, во-первых, по его исключительности; во-вторых, по возможности временного синкретизма двух религий, и в-третьих, потому, что сами Евреи находили ему множество толкований, и благочестивый царь Езекия уничтожил его. Оставим мелочи в стороне! Они вообще недостойны науки и не могут иметь места при исследовании о предмете всеобщей важности, каков символ змеи в большей части древних религий. Микроскопом можно рассмотреть каплю воды, но не всё течение Волги.

Змей или дракон должны обратить особенное внимание наше в религиозном развитии Восточной Азии, начиная от Индостанских и Тибетских гор до Тихого Океана. К несчастью, мы не имеем никаких данных насчёт верований у Miao... или варваров, населяющих южный и юго-западный Китай; но, по крайней мере, нам уже известно с достоверностью, что у самих Китайцев дракон есть эмблема высшей мудрости и силы. Мифические их герои и полубоги весьма часто изображаются с туловищем, переходящим в форму змеиного хвоста, и даже с человеческими головами и змеиным телом: очевидно, не Буддизм ввёл с собой такой странный вымысел. Он в Китае гораздо древнее самого учения Фо; но позволительно думать, и даже довольно вероятно, что Буддизм новый есть в Китае, а также в Индии, только реформа или возобновление старобытного, почти забытого учения. Во всяком случае, уважение к образу дракона связано с преданиями о поклонении змеям в долинах Тибета и на всем протяжении его горной твердыни. Отношение змеистой форме рек в ущельях к мифическим рассказам о змееобразных духах, которых жилище в озёрах и в подводных чертогах, уже было объяснено, так же как и, вероятно, смешение слова нагар (нахарь то же, что̀ Бахр, в Абиссинии и Эфиопии) со словом нага 95; но нельзя не предположить, что возможное смешение понятий перешло в самую мифологию только при появлении такой религии, в которой змея была действительным предметом поклонения. Этот факт тесно связан с переселением в горы Гималайские племени чёрного и курчавого, которого следы и многочисленные остатки до нашего времени поражают внимательного путешественника. Кажется, что почтение к змее или дракону ещё теснее связано с Буддизмом, чем с самым Шиваизмом, хотя весьма трудно разделить эти две системы или эти две стороны одной и той же системы; но многие вероятности ведут к тому заключению, что в образовании Кушитском племя чёрное ещё более было склонно к кроткому поклонению Будде, чем к дикому служению Шиве, между тем как пламенные страсти Мулата (смешанного Арамейца) менее сочувствовали созерцательному, чем деятельному и буйному направлению религии. Жалкая и слабая змея северных климатов не позволяет нам предположить, чтобы она когда-нибудь могла самобытно возвыситься до того важного места, которое она занимает во всех мифологиях, или как предмет ненависти, или как изображение высшего божества. Самый Иран, отечество Азов и Скандинавской веры, Халдеев и Вавилонской религии, Зендского племени и Мисраизма, не представляет ещё формы змеи в том огромном развитии, в котором она могла поразить воображение народов-младенцев. Африка и душный жар пригорий Абиссинских, Индостан и роскошная растительность долин Гималайских или Цейлонских, с огромными удавами и анакондами и с бесконечным разнообразием пород, достигающих размеров почти баснословных, или блистающих всею прелестью металлических отливов, или ужасающих неизбежной смертельностью яда, заключённого в теле ничтожном, вот вероятное отечество змеи мифологической. Но мы уже видели, что Шиваизм и Буддизм принадлежат, бесспорно, Кушитскому началу и связаны со змеепоклонением; итак, в Индии смешно бы было искать его колыбель, тем более что оно не имеет никаких сношений с Брахманизмом. Между тем, совершенная или почти совершенная бесполезность змеи для рода человеческого и её злая деятельность внушают невольное сомнение, как могла родиться мысль представить доброе начало под видом враждебного животного? Ответ прост: или мысль эта основана на предании, утратившем свой смысл, или божество Кушита не заключало в себе нравственной идеи благости, но простое и грубое понятие о силе. Иначе мы вопроса не можем разрешить, и это решение вполне отвечает всем данным науки фактической. Таков характер Кушитства. Со временем вещественность потеряла свои исключительные права; человек, воспитанный силами собственного разума или сближением с племенами, достигшими высшей степени развития, дошёл до духовности, т. е. до отвлечённости от вещества; но никогда уже не мог он вырваться из тех цепей, которыми было оковано его младенческое направление. Первые данные его были вещественные, первые понятия его приняли форму согласную с неизменными действиями наружной природы, а не с вольным творчеством внутреннего духа. Этой печати, принятой его детством, он уже стереть не мог. Шиваизм дошёл до тонкости Аристотелевой философии, Шиваизм обвинил Брахму в вещественности и в любви его к призраку (Мая), в утрате собственного достоинства; всё это было, но он не понял, и понять не мог, свободной деятельности заключённой в Брахманизме. Брахма, униженный мифами, любит и творит: это свобода; Шива, в высшем своём развитии, ненавидит и творит: это крайнее, это самое поэтическое и самое дерзкое, выражение необходимости, перенесённой в мир отвлечённостей и умозрений 96. Вот ключ развития Кушитского, вот коренное направление его, чисто вещественное, воздвигнувшее столь гигантских памятников в зодчестве и ваянии и не завещавшее нам ни одного слова, вдохновенного поэзией или проникнутого животворной мыслью, Буддизм достигает, как мы сказали, высокой духовности, но только в смысле отвлечённости от вещества. В этой духовности нет самобытного и живого двигателя; она есть ни что иное, как отрицание, возведённое до религиозного значения. От этого, его высшее торжество выражается самоуничтожением; и, несмотря на все хитрости западных толкователей, на все сомнения, порождённые высшим просвещением нашего ума, которому не верится существование религии, основанной на Нигилизме, учение буддистов было и есть служение небытию. Бытие видимое с его изменчивостью, с его страстями, с его неправдами, требовало противодействия: оно явилось. Но по тому самому, что оно было противодействие, оно, в своей отрицательности, сохранило характер того положительного начала, которым оно было вызвано, характер неволи. Я знаю, что оно скрыла грубую вещественность, из которой оно родилось и заменило призраком эманации ясную форму рождения; но эти уловки ничего не значат в глазах здравого разума. Тип первоначальный сохранился упорно и неизгладимо. Буддизм точно также подчинён необходимости (я говорю о высшем учении), точно также лишён нравственного двигателя, как и Шиваизм: но то, что̀, являлось в веществе под призраком жизни (ибо вещество есть действительная область необходимости), обличило свою безжизненность, когда перешло в область духа творческого и не приняло в себя начала свободно-творящего. Религия, как уже сказано, есть крайний предел всего мышления человеческого: явно или тайно, разумно или инстинктивно, она в себе всегда заключает полный и окончательный вывод из его духовной жизни. От этого, при всех случайностях мифа и легенды, выдумки и предания, она всегда отражает всё сцепление его умственного развития и облекает в таинственные образы строгие законы его бессознательной диалектики, те самые явления, которые встретились нам при изучении Кушитского вещественного служения, должны повториться, и действительно повторяются, во всех философиях, исторически или логически возникших из материализма или из воззрения на неизменную последовательность видимой природы или познающего ума, который есть не что иное, как зеркало познаваемого мира. Тайное учение о необходимости проглядывало и пребывало во всех изменениях философической формы, будь она скепсисом или догмой, анализом или синтезом. Система опровергаемая возникала снова в системе опровергающей, по закону прямого антагонизма; и после бесконечных толков о сущности бытии, знаемом, знающем и знании, все усилия самого смелого разума могли дойти только до вывода отрицательного, до самоуничтожения необходимости в сознании. Но так как отрицание не удовлетворяло всем требованиям ума, свобода отрицательная объявила мнимые права на достоинство воли, и назвала себя свободным сознанием необходимости: бедная логическая увёртка, выведенная упорным трудом Германского мышления из логических, т. е. необходимых, законов вещественно умственного мира. Правая или неправая, эта философия получила своё полное и законное развитие; но самолюбивое умствование нашего времени не должно пренебрегать глубоким смыслом обрядности веков доисторических. Кушитство, в своём отвлечённом направлении, должно было уже издревле переходить в совершенную безличность Верховного Существа, в Пантеизм. Но самый Пантеизм получал непременно два развития противоположные: он просто факт всеобщей жизненности (это окончательное развитие Шиваизма) или идея, отражающая этот факт, благоволящая ко всему, и ко всему равно, следственно лишённая всякого нравственного значения, – это собственно Буддизм. В нём есть благоволение, и весьма ясно выраженное; но в нём нет любви и быть не могло. Далее, та же самая идея, отвлекаясь более и более от всего сущего, должна была или уничтожить совершенно всякое понятие о божестве, или перенести его в такую не определённую область, что ум и чувство человеческое не могли находить в нём ни точки опоры, ни прямого и положительного смысла. С другой стороны, врождённая склонность к добру, предоставленная самой себе и воспитанная до некоторой степени кротким благоволением Буддизма, наводила на идею стройности, гармонии с миром и строгой формальности логического устройства в обществе и государстве. Все эти эпохи действительно прожиты Китаем. Положительное и законами одобренное равнодушие ко всему, что́ мы привыкли (впрочем, довольно неопределённо) называть чувством религиозным и ко всякому даже духовному представлению Высшего Начала; желание осуществить в себе и в государстве полное и гармоническое изображение видимого и разумного мира: наконец, строгая формальность, закованная в логические законы и враждебная всякому произволу и даже всякой свободе, – всё это находим мы в атеистическим учении великого Конг-фу-тсеу, в правиле, что человек должен в себе сосредоточивать гармонии земли и неба 97, в цели, предписанной законами государству, которое обязано изображать всю полноту вселенной, и во всей жизни умственной, семейной и политической Китая. Этим объясняются его материальный быт и неизменное стремление к положительным выгодам гражданина; ибо в них спасалась врождённая святыня души человеческой. Этим же объясняются и угнетение всякого свободного порыва, холодная сухость форм, упрямое почтение к преданию, бедность поэзии и мертвенность воображения, изуродование души человеческой и возвеличение общественной жизни, наконец, всё величие и слава, всё детство и духовная нищета Китая. Отличительные черты его физиономии зависят, бесспорно, не от одного влияния религии, но и от свойств умного и мыслящего племени, которым населён Восток Азии. Впрочем, до́лжно заметить, что полного и свободного развития Буддизма во всей его строгой последовательности до́лжно искать именно в таких землях, в которых он не встречал другой равносильной стихии религиозной и в которую он перешёл без примеси Шиваизма. Общее мнение учёного мира и самих Китайцев предполагает, что учение Фо было введено в Китае незадолго до Р.X. и утвердилось в нём уже в первом столетии нашего летосчисления. Это факт, и факт неоспоримый; но он точно так же малозначителен для исторических разысканий, как и мнимое рождение Буддизма в Индостане при Гаутаме за 600 лет или при Шакьямуни за 1000 лет до Р.X. Отследив Африканское происхождение Будды и параллельный ход его служения с Шиваизмом, убедившись в том, что собственно не Индостан, а южный Декан был первым его жилищем на Востоке, и, признав величественные пещеры на Малабарском береге и в Гаутских ущелиях за стародавние его святилища, мы уже не можем верить началу Буддизма в землях, лежащих на Север от Нербудды или в при-Гангесских областях. Шакьямуни и Гаутама (если они точно два разные лица 98) являются нам только реформаторами и ревностными проповедниками древнего учения полузабытого и возобновлённого с примесью новой стихии, именно Брахмано-философской. Новый Индейский Буддизм должен был принять характер местности, в которой он родился, и во многом изменить свой первоначальную физиономию. Но нам уже не позволительно считать Шакьямуни основателем учения Буддистского, точно так же как смешно бы было Иранскую религию связывать с реформатором, написавшим Зендавесту и известным под именами Зердушта, Зердохта или Зороастра, именами вероятно выдуманными. Самые мифы о Буддах древнейших и общее мнение, что Шакьямуни был не что иное, как аватар 99 Будды невидимого, явно указывают на Буддизм, предшествовавший его рождению, точно так же как понятие о Вишну должно было предшествовать его первому человеческому аватару: ибо в обоих божествах заключается не чисто философическая, но определённо религиозная мысль. Мёртвые камни южной Индии рассказывают нам тайну, поверенную им смелыми зодчими древности, и опровергают показания позднейшей письменности. Но в Китае памятников было мало, и эти памятники были ничтожны, вероятно, от рассудительно-расчётливого характера племени, которое в каждом деле требует только полезной цели. За всем тем, весьма многое указывает на сильное влияние Кушитского начала: предание о троглодитизме и служении в пещерах до времени Тсе-тше-чи, название дверей храма дверями холма, уважение к форме змеи, которая вмешана во все первоначальные мифы, величайшее сходство в коренных знаках мысли с системой иероглифических письмен и, может быть даже самое имя божественного духа, просветителя человечества, Фо-ги, которое напоминает позднейшую форму имени Будды, Фо, хотя последняя, бесспорно, возникла из сокращения двусложного слова. Невозможно пропустить без замечания некоторое сходство в мифах о Фо-ги с песнями Калевали о Вейнемейене и характеристическую важность, приписанную в обоих случаях гармонии музыкальной и пятиструнной арфе, изображающей вероятно таинственное согласие человека пяти-чувственного и мира пяти-стихийного; но общий миф доказывающий происхождение из одного и того же центра, т. е. от Средне-Азийской твердыни, нимало не уничтожает возможности влияния чуждого, юго-западного. Хотя известное предание Индейцев о том, что Китай населён выходцами из Индии не заслуживает внимания и ничего не доказывает кроме хвастливости, народа (точно так же как Гишпанская сказка о том, как Бернард Каприо задушил Роланда), однако же, по многим данным, невозможно отвергать довольно древнее влияние Индостана на умственную жизнь Китая, вверх того, хотя имя Фо-ги и напоминает позднейшего Фо-Будду, рассказ о нём нисколько не согласуется с остальными мифами и системами Китайской религии 100. Кушитство могло принять в себя и освятить старую символическую сказку, принадлежавшую другому учению. Мы не должны ни пренебрегать этим согласием сказаний Китая и Финской Карелы, ни приписывать ему излишней важности; но, основываясь на ясных указаниях, которые нам представлены первоначальной таинственностью троглодитизма, змеепоклонением, иероглифическим началом письмен и чёрным и курчавым населением южных гор Китая, мы имеем полное право утверждать, что отдалённейший Восток Азии, в эпоху доисторическую, получил таинственное учение Кушитского мира, логическую отвлечённость, которая в позднейших веках стала известна под названием Буддизма, но уже издревле, хотя безымённая, доставила Эфиопии славу праведности, а Египетским жрецам славу мудрости. Жизнь нового Буддизма на Востоке явно показывает, как одна и та же система склонна переходить с одной стороны в учение о нигилизме, а с другой во все нелепости поклонения фетишам. То, что̀ представляется нам единовременно в одной земле, развивалось в двух странах, разделённых бесконечностью морей и твердынею материков, на берегах Янтсе-кианга и Нигера. Беспечность Негра, его случайное одичание в знойном просторе Африки, недостаток связи между отдельными поколениями и уничтожение жреческого сословия оставили от Буддизма только самый грубый и жалкий его осадок, Фетишизм. Внимательное изучение этого служения, которое представляет нам человека на самой низкой степени умственной жизни, даёт важные результаты. Фетиш весьма часто не есть предмет, взятый из природы и облечённый в божественность детским страхом людей, но предмет рукоделанный, плод человеческого произвола, произвольно признанный за святыню. Фетиш в этом виде ясно представляет крайнее искажение амулета, а амулет получает свой смысл только в символическом языке многообъемлющих мифологий.

Мы видели, что стихийное служение развивалось в двух видах, в страстном и вещественном Шиваизме, в отвлечённом и созерцательном Буддизме, и переходило всю лестницу человеческих заблуждений от служения рукоделанному фетишу до торжественного поклонения святыне небытия; но везде и во все эпохи сохранило оно одну и ту же основную мысль: жизнь есть необходимость, и необходимость, так сказать, внешняя духу мыслящему. Но этот дух в ней закован, и ему остаётся или признать её беспрекословно и служить ей, или уничтожить себя, чтобы получить свободу. В первом случае добра нравственного нет, потому что идея добра несовместна с идеей рабства, а свобода невозможна; в другом нет добра нравственного, потому что свобода духа возможна только в удалении от всякого действия, ибо действие завлекает её в мир необходимости, а свобода, всё проявляясь, остаётся в области небытия. Таков смысл Кушитского учения во всём его развитии; но мы видели из примера Китая, что добрые чувства души умеют выгородить себе частицу жизни, в которой они ещё высказываются, и можем быть уверены, что то же самое повторялось везде. Каковы бы ни были заблуждения ума, есть в духе человеческом сила, не повинующаяся ложным выводам одностороннего учения. Поэтому, во всякой религии мы должны отделять то, что составляет коренную её особенность, её логическую основу, от того что в неё введено синкретизмом чувства, рассудка или воображения. В Буддизме от самого Буддизма отличаются резко мифы, внесённые Брахманством, Сабеизмом или Несторианством. Таковы сказки затейливой географии миров, взятые из Брахманских учений, и роскошь адских мучений 101, в которой видно искажение христианских преданий. Нелепая смесь всех верований, привитых к коренному неверию, к религии небытия, представляет жалкий и смешной сбор самых противоположных понятий, Ламаизма, Нигилизма и Фетишизма, – но не нам смеяться. Оглянемся на Европу.

Иран, как мы уже сказали, основал своё верование на другом начале, на предании о свободе или на внутреннем сознании её. Кушитов мы должны угадывать: Иранцы сами себя высказывают. Первое место между их показаниями, по древности, определённости и простоте, занимают писания народа Израильского; второе, бесспорно, принадлежит Брахманизму, несмотря на бессмысленную примесь других религий; наконец, третье ясно выраженное понятие о свободе нравственной заключается в книгах, приписанных Зердушту. Области же, в которых оно утратилось в бесхарактерном синкретизме, Вавилон, Ассирия, Финикия и Эллада, доставляют критике только немногие намёки на первоначальные верования, но не содержат в себе ничего истинно органического.

Шиваизм стихийный был, как мы сказали, изображён дуализмом производящим, символом грубой необходимости: Буддизм созерцательный принял форму эманации непроизвольной, следственно необходимой. Ясно и решительно отправляясь от начала, совершенно чуждого системе Кушитской, Иранская религия возводит всё видимое и частно-живущее к вечно сущему духу, давая ему разные названия, смотря по местности, характеру языков и направлению младенческой мысли человека. «Бог, в значении Творца, есть основная характеристическая черта Иранства. Свобода положена началом, благо нравственное – высокой целью всякого дробного бытия. Двойство антагонистическое не могло не войти в область веры Иранской: Сатана, Локи, Агриман, Асуры обозначают борьбу зла против добра. Но двойство антагонистическое не имеет того характера независимости и равенства, которое мы находим в двойстве полярном и органическом. Даже тогда, когда представитель зла не является возмутившимся творением всемогущей благости, он всё-таки лицо второстепенное, определённое на конечное разрушение. Представитель добра есть посланник и изображение первоначальной силы, дающей несомненную победу добру над злом. Алефатер торжествует, когда вселенная сгорает в огне Суртура, и из пепла восстают его святые любимцы, непричастные злу и неправде, чистый Валдур и младенец Могни и другие лица первоначальной мифологии, которые не осквернены безнравственными мифами позднейшего синкретизма. Духовная истина не пощадила ни силы Аза-Тора, ни высоко-поэтического лица Водена, ни всего сказочного пантеона Скандинавского. После мира страстей и борьбы, погибшего вместе со своими богами, возрождён мир тишины и любви, и с высоты нового неба кроткий взор Алефатера сияет над новой лучшею землёй. Менее определён смысл Зеруана-Акерене 102. Это слово отзывается умствованием и отвлечённостью; оно не представляет лица мифического и действующего. Равенство Агримана и Оромазда кажется бесспорным; но, после краткой победы, Агриман должен погибнуть или покориться (толкования различны). Первоначальная мысль высказана ясно, и всесозидающее могущество добра признано бесспорно, так же как и основной характер свободы. Ещё духовнее и совершеннее Брахма, ещё чище является в нём свободно-творящий дух, ещё ничтожнее враги его Асуры (часто носящие образ змеи). Таково древнее учение, для всякого беспристрастного критика; но Веды уже переходит в область умствований, и много не умели узнать идеи нравственная блага в многословии пантеистической философии. Брахма есть всё, что есть; в нём всё возможное и всё сущее: это правда, но всебожие не уничтожает его личного самосознания и, заключая в себе всю полноту бытия, он не перестаёт быть живым и вольным творцом и началом добра. Такое воззрение на пантеизм Брахманский (который, впрочем, впоследствии совершенно изменился) помогает нам понять разницу его с пантеизмом Кушитским в его высшем развитии. Будда есть дух сознающий, первоначальный, но невольный в своих действиях. От него истекает мир в своём дробном и вещественном проявлении. Этот мир есть всесущий Шива, страстный, деятельный, роскошествующий в избытке жизненных сил, который сам сделался предметом поклонения во всех религиях чисто стихийных. Будда же, предмет служения для посвящённых, высшее начало, скорбная и бессильная духовность, получает своё самосознание беспрестанно в человеке и, почувствовав своё рабство, беспрестанно уходит в область небытия, спасающую его от ига необходимого и телесного. Вечное воплощение Будды в человеке обратилось во мнение о постоянном воплощении его в одном каком-нибудь человеке, в жалкую глупость Ламаизма. Из оного видно, что Пантеизм есть стихия вводная в учении Брахмы, мирного и свободного, и основная в безличном Будде и вещественном Шиве, живых образах внешней необходимости. Буддизм и Брахманизм многообразно сливались и изменяли друг друга; но внимательное наблюдение их характеристического различия показывает нам, что они выросли на разных почвах и первоначально ничего общего между собой не видели. Общность же дух также как и изучение древнейших памятников, обличает единство Буддизма и Шиваизма, из которых первый был реакцией против второго, но по закону прямого антагонизма не изменял коренных начал и оставался в области необходимости, выраженной рождением в Шиве и эманацией в Будде. Важность и, так сказать, основность полярного двойства, в Кушитстве сохранилась даже в хаотическом сплаве, который называется верованием Индостанским: Сарасвати совершенно ничтожна; Лакшми, грациозно-нравственное лицо, принадлежит поэзии, а не учению религиозному; Бгавани же есть многочисленное понятое, оспаривающее первенство у самого Шивы. В Египте важность Изиды, по крайней мере, равняется Озирису, и отсутствие лица ей подобного в Тифонизме подтверждает вполне не-Кушитское происхождение Тифона. Органическая полярность называется в системе Брахманской силой (Сакти) божества. Выражение это, по философическому своему значению, явно принадлежит многомыслившему племени Санскритскому, но самое представление о силе, воплощённой в образе женском, совершенно чуждо и первоначальному Брахманству, и учению Вед. Сарасвати, жена, сила Брахмы, есть не что иное, как подражание Дурге-Бгавани 103, и вероятно даже простая переделка прозвища, эпитета религиозного, в котором можно разобрать Иранские корни сар, ссар, ссер, царь, и сват, свет, свят (Сар-Сват, Царь свят). В Вишнуизме же Лакшми есть уже не простое подражание, но синкретизм, принявший органическую стройность, хотя лишённый всякого философического смысла.

В системах смешанных трудно отыскать первобытные начала, тем более, что о Финикийцах и Ассирийцах мы имеем весьма неполные сведения. Отношения Евреев к сильному Ниневийскому царству заставляют нас предполагать в нём преобладание Иранского начала, искажённого в лице Низраха или Нергаля. Вавилон представляет в своих мифах тоже сращение двух начал, которое явно в его памятниках и во всём его быте. Так сказка о полурыбе Оаннесе, приплывшем с моря учить людей всякой премудрости, указывает на колонизации с Юга Кушитского и совершенно согласна с преданием Ветхозаветным о Куше, Вавилонском строителе; между тем, рассказ о потопе в своих подробностях согласен с северным происхождением воинственных Халдеев. Целый ряд эманаций или рождений, который является в виде триад, совершенно принадлежит Кушитской системе; но первоначальный Вел, в своём уединённом величии, тесно связан с учением Иранским. Кушитский характер, кажется, ещё более преобладает в Финикии, хотя имя верховного божества (Иракла-Кроноса) принадлежало Иранскому миру 104. B поэтической же Элладе новое стремление человекообразной религии, соединившись с запутанностью многосложного синкретизма, уничтожило все определённые черты первобытных богов. Их физиономии неуловимы для критики; они беспрестанно изменяются, исчезают и воскресают снова по прихоти пластического воображения художников и отражают в себе беспокойный быт и беспрестанные борьбы в малом размере, которыми полна история Эллинов. Так, например, Зевс, сын и враг Кроноса, есть, вероятно, тот же Финикийский Кронос, усвоенный Куретами и принявший у них более человеческий образ, между тем как вражда его с Кроносом обозначает победу Куретов и Эллинов над Финикийцами. Можно в Греческом Олимпе различить, хотя с трудом, божества, представляющие Иран, от тех, в которых воплотился Куш; но отделить самые учения одно от другого уже совершенно невозможно. Свобода утратила свой нравственный смысл и сделалась произволом; необходимость утратила единство личного представления и сделалась простой и неясной отвлечённостью. Обыкновенное рождение богов принадлежит общей Шиваитской системе; рождение без отца или матери относится к понятию об эманациях. С другой стороны, характер свободы преобладает в поэмах Гомерических и выражается всемогуществом Зевса и мифом золотой цепи. Можно бы даже подумать, что Гомеру чуждо было учение о необходимости, если бы в словах Ириды Посейдону не было видно, что власть Парки 105, покровительствующей перворождённым (странный довод в пользу маиоратств) страшнее Посейдону, чем сила Зевса. О Риме говорить нечего. Там не было никакой системы, никакого учения. Там было не органическое соединение, а грубый сплав мифологий. Там не было верования, а государственная обрядность, гражданственная связь, religio, church and state.

Довольно замечательно, что все учения, сохранившие в себе остаток свободного Иранского начала, также сохранили предания о великом изменении жизни земной, которое мы называем всемирным потопом. У Индейцев в Брахманизме (и именно в нём) подробный рассказ о том, как Ману (человек, т. е. человек праведный) был спасён самим Брахмой от бездны вод, поглотивших землю; в Вавилоне тот же рассказ о Ксисуере, спасённом помощью бога Хона (Кроноса, Еврейского Иеговы), у Израильтян то же; то же, хотя менее ясно, у Иранцев и Азов, выселенцев Ирана. В Вишнуизме то же самое повторяется в мифе о воплощении Вишну для спасения земли и священных книг, увлечённых злым духом в морскую глубину. Вишну обличает во многом северное своё происхождение. Впрочем, изучение этой части мифологии Индостанской даёт любопытное указание на ход мифов, на изменение понятий посредством дурно истолкованных символов, и на выдумку новых сказок для объяснения иероглифов, которых смысл был утрачен; в общем же движении человеческой мысли, в её религиозном развитии, практически Вишнуизм далеко не имеет важности коренных учений Брахманских и Шиваитских, в которых всё практическое и обрядное имеет основу логическую и отвлечённую.

Начало свободы есть существенное свойство религий Иранских; начало необходимости – религий Кушитских. – Первое – корень единобожия, второе – корень всебожия; переход к многобожию. – Характеристика религии Эллинской

Свобода и необходимость, проявленные в образах творения и рождения, составляют внутреннее зерно религии Иранской и Кушитской и служат началом, с одной стороны, единобожию, с другой всебожию (монотеизм и пантеизм). Но единобожие, переходя в положительные формулы философии, легко изменялось и сливалось с понятиями пантеистическими. Всё творение есть тот же творец; Зевс есть всё то, что̀ ты видишь, всё то, что̀ движется; Брахма есть всё во всём, и так далее. Вот основа пантеизма Иранского, который сливается с системой Кушитской. Нет сомнения, что логическое развитие мысли влечёт человека к пантеизму; ибо логика есть собственно наука проявлений, а свобода (корень единобожия) не проявляется или, проявившись, теряет свой характер. Но внутреннее сознание или стародавнее, первобытное предание, на котором возрастал Иранизм, сохраняло права свободно-творящего духа в личности божества, и Брахма, творящий по любви, совершенно отличен от Шивы, творящего поневоле. Обе системы переходили в многобожие, но каждая давала своё направление или свой смысл новоявившимся богам: от одной они получали характер силы физической, от другой – характер воли нравственной.

Не нужно распространять эту мысль и объяснять её примерами. Дионисос Кушитский и Аполлон Иранский представляют в себе такие противоположные типы, что беспристрастный исследователь не может выводить их из одной системы религиозной; но не до́лжно забывать, что многобожие и человекообразное представление богов уничтожают большую часть первоначальных примет и сливают разные учения в общий бессмысленный хаос.

Пантеизм коренной, религия необходимости, признаёт поневоле частные и временные личности, ибо чувство самосознания сильнее всякого умствования. В то же время, он охотно отрицает личность общего мирового чувствилища, личность всепознающего духа (таков Буддизм), и по этому самому свободнее переходить в многобожие, чем коренной монотеизм. Можно даже предположить с некоторой вероятностью, что единобожие никогда не переходило в многобожие иначе, как при встрече и прививке пантеистических понятий. По крайней мере, в Индостане политеизм зависит по большей части от развития учения Шиваитского. Брахма и Вишну являются отдельно, один в своём творческом величии, другой в своей человеческой деятельности, повторяя образ свой в символических и исторических аватарах; Шива дробится и множится в целом поколений богов, часто оспаривающих первенство у своего родоначальника. Из них главные, Ганеша, Картикея, имеют своих приверженцев, которые считают их первоначальными силами и ставят выше самого Магадева. В Египте все боги (а их было довольно) связаны с Озирисом и Изидой, а Тифону (как следовало по его характеру Иранского представителя) не дано ни жены, ни племени, исключая миф о том, как он соблазнил Изиду. Символ необходимости, рождения, вёл прямо к многобожию, точно так же, какой имел неизбежным последствием поклонение производительной силе в мире вещественном.

Очевидно, что человекообразие (антропоморфизм), так же как и все заблуждения религиозной потребности, легче прививаются к пантеизму, чем к единобожию. В самом символе необходимости рождений, лежит уже будущее развитое человекообразное, как скоро он усвоится народом чувствительным к пластической красоте. Так и было в землях Эллинских. С другой стороны, самое благородство этой формы и уважение человека к своему внутреннему достоинству не позволяли началу стихийному развиваться во всей своей грубой наглости. Поклонение божеству, изображённому стройным кумиром Дианы или величественным лицом Зевса Олимпийского, не могло сопровождаться варварскими обрядами, которые бесчестили храм восьмирукой или птицеголового бога. Жертвы человеческие не были обыкновенными в Элладе и рано исчезают из её религиозной истории, хотя след их и предания долго сохранялись в памяти народа. Так, например, Вакху в Беотии приносили ежегодно в жертву отрока, который в позднейшее время был заменён козлёнком. Кажется новое опьянение Востока, после падения Эллинской самобытности, ввёл в Элладу забытый обычай человеческих жертвоприношений 106, так же как оно опять зажгло в Африке угасший фанатизм Вааловый поклонников; но это было ненадолго. Многобожие вспыхнуло со всеми своими отвратительными обрядами против всепоглощающей силы Христианства и исчезло из Эллино-Римского мира. Впрочем, уже сказано, что жестокость не была коренным пороком Кушитского служения. Может быть, она развивалась из учения Иранского, враждебного всякой вещественно-органической жизни, и была связана с его искажением; но она, бесспорно, легко вкрадывалась и в стихийную религию, совершенно чуждую положительным нравственным началам. Образ человека, избранный в Элладе типом всего божественного, облагораживал всю религию. Внутреннее сознание свободы в человеке отражалось в свободном характере самих богов; но свобода, исходящая из понятия о частной и мелкой личности, а не из высокого и нравственного понятия о первоначальном творчестве, заклеймена была всею шаткостью личного произвола. Из самой неопределённости коренных идей, перешедших в живые образы и утративших своё значение от внутренней силы жизни, заключённой в образах, избранных Эллинским воображением, – выводится лёгкость, с какой всякое божество могло уместиться в человекообразном соборе Олимпа. Бедность основной мысли производила богатство видимых форм. Сверх того, не до́лжно забывать, что Эллада, составленная из мелких отдельных племён, не имевшая сильного самобытного направления, получила всё своё просвещение и всё своё умственное богатство извне. Поздно появилась она на сцене деятельности мировой. Иранское племя, которое служило основанием всему народонаселению, успело одичать и огрубеть прежде, чем оно пришло в новое соприкосновение с Востоком и Югом. В тесном и гористом полуострове Эллинском не встречались сильные волны племён, могучие начала первобытных религий в полном своём разливе; не было жаркой схватки и отчаянной борьбы, которые произвели в Индостане и на берегах Евфрата столько величественных явлений в истории и многозначительных изменений в человеческих думах. Тут не становились лицом к лицу Кушит и Иранец во всей чистоте и определённости коренных своих характеров; мало-помалу, без потрясений и сильных переворотов, почти незаметно, через береговые гавани и горные долины, всачивались две противоположные стихии просвещения в бесцветную среду, которая ещё не сознавала своей живой и оригинальной личности. Приобретённое извне перерабатывалось внутренней деятельностью Эллинского духа и созидало новое целое, полное красоты и прелести, но лишённое глубокомыслия и страсти. Религиозных войн не знала Эллада. В самых ранних эпохах её развития слышны какие-то лёгкие отголоски частных стычек между поколениями, принявшими поклонение Вакха (Дионисоса Кушитского) и Аполлона (Иранского). Таков, вероятно, миф об убиении Орфея, который, сошествием в ад, напоминает Иракла – победителя смерти, и Музагета; но эти слабые отзывы грозы, гремевшей на Востоке, не заслуживают внимания. Общая среда отнимала всю силу, так сказать, всю едкость внешних приливов: лёгкие вскипы и пена знаменовали встречу, ознаменованную в Азии бурями и вулканами. К этому до́лжно прибавить и то, что самые стихии религиозные утратили свою первобытную резкость прежде, чем они коснулись Эллады. Смешение учений в Финикии, Сирии и Малой Азии предшествовало распространению просвещения в Европе. Между Ираклом и Озирисом, или Дионисосом, или Астартой, не могло уже быть той вражды, которая существовала между их первообразами. Равнодушие и терпимость заступили место исступлённого фанатизма. Племена смешивались, занимали друг у друга устройство гражданское, часть быта домашнего и практические знания. Отовсюду возникали мелкие центры общественности и складочные места для разнородных святынь. Не нужно опровергать мнение учёных, пристрастных к системе автохтонства и присваивающих Элладе славу самородного развития. Эта система не выдерживает никакого разбора и содержит в себе отрицание всякой исторической критики; заблуждение минутное не заслуживает дельного спора.

Вся поэзия древняя, все первые памятники словесности полны показаний о колониях, приносивших на материк Греции или на её острова свою образованность и свои вещественные силы. Рассказы о Данае, брате Египта, о Кадме, о Тантале, о Кекропсе, о потомстве Миноса (Эакидах) связаны со всеми изменениями в ранней судьбе областей и с родословными домов, прославившихся в позднейшие века. Геродот, которого верный взгляд на земли, почти неизвестные, оценён и оправдан всеми новейшими исследователями, не обинуясь приписывает Финикийцам введение грамотности в Элладу. Самый характер памятников, принадлежащих баснословным временам, указывает на умственное направление, чуждое последовавшему развитию. Таковы гидравлические работы, которые встречаются нам в младенчестве просвещения Эллинского и вечно останутся загадкой для упрямых приверженцев его туземного начала. Со всех сторон, как уже сказано, возникали мелкие общества с многосложными и синкретическими религиями. Везде были свои пантеоны и свои местные мифы; но в самом сердце Эллады, в области, охраняющей с севера вход Пелопоннеса, на перепутье всех движений народов южных и северных, невольно останавливается внимание наше общим Греческим пантеоном, общей святыней, сборным местом всех богов и всех мифов. Фивы; которых имя уже одно так явно напоминает Египетскую столицу, стовратную царицу Нильской долины, Фивы вмещают в себе все стихии, разнообразно развившиеся во всех прочих областях. Таинственный сфинкс Египта задаёт Эдипу свои затейливые загадки и открывает целый ряд трагических происшествий. В которых царствует строгая и неумолимая судьба; окрестности Копаиса удивляют нас следами канализации, достойной Кушитского трудолюбия; Кадм Финикиец сеет зубы дракона, и сам в глубокой старости принимает вид змеи вместе со своею божественной подругой Гармонией, которой имя принадлежит мифологии восточной. Пещера великого прорицателя, всезнавшего Трофония, напоминает пещерное служение Шиваитов; глубокая таинственность, кровавая необходимость правит судьбами этого города, менее всех Эллинского из всех Эллинских городов. В Фивах всё ещё дышит Югом и Юго-Востоком. Душа не освободилась от тяжёлого ига вещественных сил. При чтении этих чудных мифов о Кадме и Эдипе и Тирезии, при вспоминании об обрядах собственно Фивской религии, чувствуешь, что ещё ходишь не под ясным небом, не по благодатной земле, внушившей столько чудно-светлых песен, но под сводом пещеры по каменному помосту, в мире безмолвного каменосечца Кушита. Это доказательство начал жизни Беотийской сильнее всяких сомнений, порождённых избытком буквенной учёности. Вывод, основанный на общей гармонии древне-Фивской жизни, подтверждается всеми подробностями. Так в числе семи ворот города, посвящённых разным богам, находим мы ворота Огигеса и не можем уже считать его человеком по тому кругу, в котором встречаем имя его. Между тем, он, очевидно, чужд Эллинскому Олимпу, как божественному, так и героическому. Происхождение же его объясняется другим именем, Онки, которой посвящены были седьмые ворота Тира и которая известна нам как богиня Финикийского берега, однозначная с Сигой. Кадм, изобретатель письмен, ясно представляет нам предание древнее о прибытии поселенцев Финикийских в Фивы, вероятно основанные Египетскими колонистами. Кадм не утратил своей важности даже в то время, когда Эллада утратила свою духовную жизнь. Кадмон встречается нам в системах восточных мистиков как таинственное прозвище Адама (Адам Кадмон 107. Смешно было бы выводить это имя из Эллинских сказок, но непозволительно Эллинскую сказку отрывать от первоначального мифа восточного. Кадм, по словам Страбона, жил также и в Эфиопии (земле Куша библейского). Сидон и многие другие города Финикийского союза выводили своё начало, от юго-восточных пришельцев, живших на берегах Персидского залива, и поэтому связывали свои предания с преданием библейским об основании Вавилона Кушитами. Показание это подтверждается и тем, что восточной берег Средиземного моря, начиная от границ Египта, также назывался Эфиопией, между тем как северная часть Сирии называлась Леуко-Сирия (Белосирия).Различие племён очевидно. Самое простое размышление приводит нас к тому выводу, что Кадм, Кадмос или Кадмон было священным названием племени, которое мы назвали Кушитским, и принадлежало верховью Нила, – земле, которую признали мы колыбелью Буддизма и Шиваизма, земле Саманской. Имя Будды, Самано-Кодом, и Саманейцев подтверждает наш вывод и объясняет имя Готамы 108, которое далеко не имеет личной определённости исторического Шакья-муни. В мифе о Кадме Греческом внимание наше должно остановиться на другом обстоятельстве, весьма важном. Жители Фив выросли из зубов змеи, Кадм в старости сделался змеёй. Тут видны и уважение к змее, и апофеоз, чисто в духе Кушитской религии и совершенно вне позднейшего Эллинства. Убиение змея Кадмом представляется или как искажение первоначального рассказа, или как миф восточный о самопожертвовании божества. Последнее толкование вероятнее.

Тёмное и бессмысленное 109 предание о Трофонии связывается с пещерным богопоклонением и, может быть, более относится, к Египетскому имени Фив, чем к позднейшему Кадму: но в сказке о Беотийском прорицателе Тирезии видны опять следы змеи, как символа мудрости, и какое-то соперничество Иры и Зевса 110, напоминающее равенство Изиды и Озириса и борьбу их поклонения под Индостанскими формами Шивы и Бгавани, т. е. ту органическую полярность, которую Эллины приняли за спор о первенстве в грубо-вещественной любви.

После свода фактов и мифов, ясно определяющих восточный источник просвещения Беотийского, не позволительно сомневаться в первоначальной колонизации; но синкретизм является позднее. Долго Фивы боролись, чтобы сохранить достоинство первостепенной области в Элладе, и открывали ворота свои чуждым богам и чуждым понятиям. Так старались они себе усвоить Иранского Иракла, и это было, не трудно поклонникам Иракла (Мель-Карфа), введённого в систему Финикийскую первенством полу-Иверского города Тира 111. Точно также слили они Вакха, которого миф обличает влияние племён и языков северных с Дионизосом южным, которому в Потнии 112 ежегодно приносился в жертву отрок или младенец. В близость обще-Эллинского святилища (Делефы в Фокиде) указывает на центральную важность всей области и на то, как новые алтари новым богам вступали в соперничество со старыми. То же скажем и о суде Амфиктионов, и то же, наконец, об общем Греческом ополчении для решения вопросов частно-Беотийских. Фивы пали. Трудно определить причину их падения; но, кажется, она заключалась именно в том, что упорство характера чуждого не могло вполне покориться развивающемуся эллинству. От этого власть Фив перешла к Аргосу, получившему также своё просвещение из земель Кушитских (таков смысл мифа о Данае), но рано перешедшему под власть собственно Эллинской стихии. С Аргосом связаны вся повесть о ранней судьбе Эллады и начало Греческого мореплавания; ибо корабль Арго именем своим подтверждает рассказ о том, что первообраз его был доставлен Данаем, братом Египта, южным пришельцем в Аргосскую землю. Почти нет в Элладе приморского города, который бы в мифах о своём младенчестве не сохранил доказательств, что начало просвещения получено им извне. Так, например, Афины в имени своём и в имени своей покровительницы представляют ясное указание на мирное влияние Египта, олицетворённого в Афине (Нейф), Египетском божестве. Но ни один город, ни одна область, по полноте общности и ясному характеру своих мифов, не может оспаривать первенства у Беотии. Все прочие мифы принадлежат какой-нибудь ограниченной местности; Беотия в своём всеобъемлющем синкретизме воплощает всю историю первоначальной образованности Греческой и неоспоримо свидетельствует о её Египто-Финикийских источниках. Но другие приливы позднейшие уничтожили резкость характера, южного и наполнили весь полуостров новыми поселенцами Иранского происхождения, с ясной фантазией, с чувством красоты в мысли и слове, с могуществом духа воинственного и со склонностью к поклонению свободно-творящей воли. Крит, принявший свои религиозные понятия из Кушитского начала и сохранивший о нём память в рассказах о Зевсовой пещере, о Лабиринте, о медном великане (раскалённый истукан Молоха 113), первый освободился собственной силой из-под чужого ига и начал борьбу против своих просветителей. Борьба была успешна. Крит освобождённый преследовал южных пришельцев на берегах Эллады и несколько времени владел значительной частью её приморья, как восточного, так и западного, в Элладе и Этолии. Из Крита началось, как сказано, возрождение Эллады. Торжественно и гордо поднялся полет благородного племени; Дедал вырвался из тёмного Лабиринта на простор вольного неба. Впрочем, Дедал уже не есть эмблема умственной жизни Критской, но самобытной жизни самой Эллады, освобождающейся от преобладания полу-Финикийского Крита. Окончательная эпоха свободы выражена победой Тезея над Минотавром и над Фивами. Куреты 114 заменили Зевсом древнего Кроноса, Куреты свергли с себя оковы южных насильников; но никогда не могли они освободиться от клейма, наложенного на них характером южной религии. Мифы Куретов носят на себе отпечаток таинственной и кровожадной Финикии. Медь звучит в их таинствах и напоминает Звон кимвалов, покрывавших плач младенцев, приносимых в жертву Молоху; медь облекает члены их героев и полубогов и свидетельствует о народе, занимавшемся разработкой рудников. Минотавр пожирает юношей и дев, присылаемых в дань владетелю Крита; Идоменей приносит сына в жертву разгневанному морю, и баснословные вожди Куретов делаются у Греков адскими судиями (таковы Минос, Радамант и даже Эак). Крит составляет исторический переход от Финикии к Элладе. В нём начало развиваться антропоморфизм (человекообразие); в Элладе он получил совершенную самостоятельность и пластическую красоту. Необъяснимый закон, дающий везде победу Северу над Югом исполнился в Греции так же как он исполнился в борьбе Персии с Египтом, Рима с Карфагеном, Турка с Аравитяном, Германца с Римлянином. Звериная кожа, палица и меч Иранца вытесняли панцирь и стрелу Кушита. Исчезло поклонение змее, закрылись таинственные пещеры, некогда служившие святынею даже на приморье Эпира и Иллирии (пещера Кадма на Адриатическом берегу известна до нашего времени). Ираклы и Аполлоны, пошли войной против драконов; на горных вершинах поднялись алтари, и каменные ограды, и лёгкие храмы светлых Иранских богов. В подробностях трудно проследить этот переход, ибо синкретизм начался не в Элладе, а в землях Азиатских; но в больших массах, в религиозных группах характер служения ясен и не подвержен сомнению. Сцена борьбы между Зевсом и великанами переносилась с места на место по прихоти народов и певцов; но никогда могилы побеждённых Титанов и змееногих Гигантов не были помещены в северных странах. Это указание весьма важно, между тем как имя Иранского Тифона, перенесённое на побеждённых Кушитов, показывает только запутанность понятий, уже слившихся и смешавшихся при их первоначальной встрече в землях между Тигрисом и Средиземным морем. Никогда не до́лжно терять из виду, что одни и те же боги шли в Грецию с Севера и Юга: тот же Иракл, та же Диана, та же Афродита; но при всём смешении и сплавлении религий, Иракл северный, Вакх и пр. совершенно отличны от Иракла-Мелекарта. Дионисоса Сабейского и других богов Кушитских. Гордый Алкид, смело покрытый кожей убитого лева, попирающий побеждённого дракона, сражающийся с Амазонками, пренебрегающий изнеженным служением Адониса, Алкид, вольный горец Фессалии или даже Иверии, конечно не одно лицо с Ираклом Диодора, закованным в медный панцирь и покровительствующим волшебству и таинствам ночным 115. Источник служения один, первобытное лицо одно; но Тир наложил уже на своего бога клеймо южной мысли, а бог Эллинов сохранил свою нравственную свободу, и побеждённый соблазном вещественной жизни взошёл на очистительный костёр. Если бы мы ещё могли сомневаться в начале этого служения, то имя отца Ираклова, Персея (ибо таков старинный миф о его происхождении) разрешило бы все сомнения. Не нужно доказывать, что последнее вторжение народов, заселивших Элладу, было с Севера. Но с некоторой вероятностью можно сказать, что это племя (именно Эллины) пришло с Северо-Запада. Гористая преграда Фессалии одерживала несколько времени движение их на Юг. В Эпире основали они власть свою и, окрепнув тут в силах и составив подвижные дружины, ворвались они в землю первобытных Пеласгов и вытесняли их мало-помалу в неприступную твердыню гор, где долго оставались они непокорёнными. Такова была Аркадия, часть Фессалии (Пеласгиотис) и другие области, не заманивающие властолюбия завоевателя. Предание о пришествии Фессалийцев из Эпира сохранил нам Геродот. Нет сомнения, что самые Эллины были одноплеменники прежним Пеласгам, и невозможно определить их настоящего отношения. Быть может, разница между ними была ничтожна; но кажется, что Эллины позднее оставили свой родной Иран и чище сохраняли коренной характер племени. Как бы то ни было, первоначальное святилище Эллинов, лес Додонского Диоса, имена Эллов или Геллов и Селлов, Эллады, Геллы и Эллопии, местностью своею, сохранённой нам в свидетельствах всех древних писателей, определяют страну, из которой вступили они в первобытное жилище Пеласгов. Бесполезно было бы следить всякий шаг семьи, которой суждено было занять такое важное место в истории человечества и развитие столько богатств в мире мысли и искусства; но знание двух начал, из которых возникло Эллинское просвещение, объясняет все последующие явления его. Элладе суждена была великая слава: Элладе суждено было представить миру величественное зрелище народа немногочисленного, но изменившего все отношения между народами силой присущего в нём духа. Но изучение древней Эллады не приносит никаких плодов исследователю первобытной истории просвещения. Не в её тесных долинах, не в её мелких областях, прорезанных заливами моря и крутыми отрогами гор, составились громады племён и массы религиозных понятий, обнявших весь шар земной своею могучей деятельностью. Для них нужен был простор степей Азии и Африки, прибережья их бесконечных рек и скаты их огромных твердынь. Тут источник и начало, тут колыбель древнего мира. Элладе принадлежит окончательное слияние двух религий, уже проживших эпоху синкретизма; ей принадлежат вполне бессмысленность и меткость понятий религиозных, служение красоте и образу человеческому и величие деятельности политической. Это её собственность; но мысль отвлечённая, облёкшаяся в верования, шла с Востока и Юга и, может быть, обозначала своё происхождение в именах Зевс (Шив Кушитский) или Диос (Див Иранский), соединённых Эллинами в одном и том же лице.

Вообще, не до́лжно забывать, что земля Эллинов заключалась в самых тесных границах. Фракия уже принадлежала другой системе, Иллирия также; даже Македония была для Эллина полу-варварской страной. Отношения Греков к Фракии, взаимная их вражда, союз Фракийцев с Троянами во время великой борьбы, воспетой Гомером, отсутствие всякого воспоминания, связывающего младенчество Греции с областями на Север от Македонии, всё доказывает, что племя Фракийское совершено чуждо Эллинам. Очевидно, что следы поселений Греческих на берегах Гебра, на скатах Гема и Родопа, принадлежат тому времени, когда, стеснённые в малом пространстве Эллады, Греки вооружённой рукой стали расширять её пределы и высылать колонии на Север и Юг, за горы и за моря. Фракия же сама, и в этом нам порукой Геродот, принадлежала к системе Иллирийской и при-Дунайской; ибо он говорит116: «Фракийцы, после Индейцев, самое многочисленное племя на земле; они бы были, по моему мнению, сильнейшим народом в мире, если бы соединились под одним начальником; но это невозможно. У них имена разные, но законы и обычаи почти везде те же». Эти слова были бы необъяснимы, если бы северные соседи Греции принадлежали разным племенам и не были подразделениями одной великой семьи, бросившей свои колонии за Геллеспонт под именем Фригов или Фригийцев и основавшей богатые торговые города, которых главой была великая Троя. Бесспорно, с именем Фригийцев связано предание о Фриксосе, изгнанном из царства своего отца Афамаса; предание же объясняется жительством народа северного, Атаманов, на границах Эпира. Это была смелая колония Иллирийцев, врезавшаяся в Элладу, но снова выгнанная и удалившаяся частью в горы западные, частью, за море в Малую Азию, тем самым путём, по которому вступили Эллины в Европу, т. е. через Геллеспонт. В последствии времени, мифы о Фригах и Эллинах перепутались у рапсодов и в памяти народной. Северные горы Македонии были, очевидно, крайним пределом собственно Эллинских племён, и в Малой Азии южный берег Эвксина не принадлежал им, точно так же как и северо-западный угол земли, на котором основана была Троя.

Труднее определить границу и настоящее значение Пеласгов. Смело можно утверждать, что наречие их было главным основанием языка, известного под именем Эллинского; ибо сходство наречий Италийских с обще-Греческим, т. е. писанным, зависало от первоначального Пеласгического корня. Сходство это в Риме могло бы быть объяснено примесью Этрурской стихии, но такое объяснение не касается других поколений, Латинского, Сабинского и прочих. Бедные остатки южно-Италийских наречий, сохранённые в древних писателях или на каменных памятниках, указывают на великую разницу Пеласгического и Славянского начала в языке, хотя оба принадлежат к системе Иранской. Так, форма окончания в спряжениях на est или ust, преобладание буквы f и какая-то грубость коренных звуков ставят Пеласгическое наречие ближе к Западно-Иранскому или Германскому, чем к Восточно-Иранскому, т. е. Славянскому. Мягкость и полнозвучие Эллинского языка, также как жительство древних Эллинов в соседстве Иллирии, Пэонии и Фракии, наводят на предположение, что они были народом смешанным и принявшим много Славянской стихии в свой Пеласгический состав.

Не это ли выражается любовью Эндимиона (кажется первообраза Эллинов) и Дианы? Артемида восточная, таинственная представительница сил мировых, не входит в круг этого мифа, перенесённого в Малую Азию позднейшим невежеством или Фригийской колонией. Диана же первоначальная, стройная красавица, стрелометательница, царица гор, вооружённая Венера, имеет своё настоящее пребывание на севере Эллады, в Гиперборейской Истрии, где, по Пиндару, она останавливает погоню Геракла за златорогой ланью, или в Пэонии на берегах Стримона (теперешний Струмен, от струя, стремень), или в горах Гема и Родопа, где она носит весьма важное и определительное прозвище Вендис или Вендея (Вендская 117). Очевидно, вся полоса от Адриатического (Ядранского) моря до Чёрного и до пролива Константинопольского и Пропонтиды (Морь-морское 118) входила в одну, ничем не прерванную, систему; которой представители в Малой Азии были Фриги (от Фриги Вендской) и Троя – Пергамос. Имя Ванадис, следственно Венус, выводили из корня ван, вено (Индо-Германское любезный). Такое толкование имеет за себя много вероятностей; но оно уничтожается отношением Фреи-Фригги к Ниордру Вану, и, следственно, введением её в мир Вендский: ибо уже доказано, что имя Ванов, так же как и имя Азов, есть имя исторически-народное, а не религиозно-мифическое. Заключение же о Фригге Северной разрешает вопрос о Фригге Иллирийской (Венус, Вендская) и о Диане Вендской (Фракийская Вендис или Вендея). Имя этой богини, союз Венеры и Дианы для защиты Пергама в Илладе, рассказ белокурых Пэониев об их Троянском происхождении 119, имя их столицы Добер, обычаи, хлебопашественный быт, за который Афины поставили статую их царю Аудалеону (Удалый) 120, рассказ Иллирийских Венедов о том, что и они также пришли из Трои, созвучие имён городовых, областных и речных, наконец, современное нам жительство беспримесных Славян во всей этой стране, разрешают вопрос о древнем Славянстве Фракийцев и переходе Западно-Иранского (Пеласгического, полу-Германского) наречия в Эллинский язык. До́лжно заметить, что в синкретизме мифологии Греческой за исключением начала Кушитского, все божества женские принадлежат к системе Вендской. Точно то же видели мы и в Скандинавии, где, за весьма малыми исключениями, все богини носят отпечаток Славянства. Даже жена Аза-Фора Сив 121), именем своим и значением мифическим, так же как и названием дочери, Труда (труд), бесспорно, принадлежит к кругу богов земледельческих, Ванских. Её характер повлёк за собой некоторое изменение в смысле самого поклонения Фору, который попался невзначай в божество, покровительствующее земледелию: поучительный и ясный урок для следователей древней мифологии; он показывает всю прихотливость синкретизма.

Необъяснённой и необъяснимой останется причина Вендского названия богине как в Скандинавии, так и в системе Эллино-Римской, за исключением тех, которые приняты из мифологии южной. Это 122 совершенно противно характеру чисто Иранскому. Была ли в Славянских религиях примесь Кушитского, вещественного служения, принятая Ванами (Вендами) в их первобытных жилищах на Севере от Кашмира (Куш-двипа), и двойственность органическая, полярная, соблазнила ли наших мало мысливших праотцов, более склонных к простодушному развитию вещественного быта, чем к жизни ума и духа? Предположение вероятное, но не довольно доказанное для принятия в историческую систему. Во всяком случае, факт, нами замеченный, входит в разряд тех фактов, в которых высказывается сочувствие мира Славянского с миром Индостанским.

Религии Эллино-Римские, как выше сказано, представляют полное слияние Иранства и Кушитства, но с утратой отличительного духа в составных частях. Нет сомнения, что южное начало имело более влияния на Эллинов, чем северное; ибо основные формы, органическая полярность, рождение богов и отсутствие нравственного смысла в мифологии важнее имён, взятых из системы Иранской. Вероятно, в Ассирии и Вавилонии было то же, что в Греции, с той разницей, что Ваал сохранил в мысли Ассирийской величие и силу, которых не имели ни Зевс, ни Аполлон, ни Иракл, между тем как, с другой стороны, чувство изящного и стройного спасало Греков от глубокого унижения нравственного, которым был заклеймён быт Халдеи и Вавилонии. Изучение же Эллады, важное в смысле истории художества, философии и гражданственности, ничтожное в смысле религии и племён, представляет нам ясный пример жизни оригинальной и самостоятельной, развившейся из стихий чуждых и верований прививных. При стольких памятниках просвещения, при стольких остатках поэзии, единственной в мире, и философии, не уступающей ни Индостану, ни Германии, замечательно в Эллинской словесности отсутствие книг религиозных и даже молитв. Индия и Иран оставили нам полные собрания законов божественных; Финикия, Египет и Ассирия имели свои таинственные книги, о которых свидетельствуют сами писатели Греческие. Греция же и не чувствовала нужды знать, чему она верила и чему нет, и даже, верила ли чему-нибудь. Поэты слагали праздничные песни и гимны во славу богов народных, точно так же как стихи в похвалу героев-победителей на поле битвы, или кучеров да бойцов, торжествовавших на играх Олимпийских; но ни одно тёплое слово, ни одно желание надземного блага, ни одна молитва сердечная, как у Евреев, или умственная, как у Брахманов, не вырвались из души Эллина. В значении религиозном Греция и Рим ниже самого Китая. Такое противоречие, такая бедность при стольких богатствах, были бы необъяснимы, если бы синкретизм, составившийся из самых разнородных частей и пришедший в эпоху утомления после бурь, волновавших земли Иранские и Кушитские, не объяснял нам всей этой загадки. Кое-где на границах Эллады, на прибрежье её морей и на островах, к которым приставали гости восточные, произносились шёпотом слова таинственные и совершались обряды, недоступные праздному любопытству народа; но вся эта таинственность оставалась чуждой собственно Эллинской жизни, светлой, весёлой, наслаждающейся миром, признающей его как факт и не заботящейся об его идее. Таинства вероятно, делились на несколько учений, и бесспорно, на два главных разряда. Служение Вакху, Кабирам, Гекате происходило от влияния южного; но другая стихия преобладала в служении Гераклу или Аполлону. Эсхил, который едва избежал смерти за разоблачение Элевзинской тайны, высказал нам её вполне. Прометей, прикованный к скале Кавказской (северной) богами Кушитскими, богами строгой необходимости. Зевссом – судьбой, Меркурием – мудростью вещественной и Вулканом – огнём земным (Шива, Фаут и Ифестос-Феоакс), Прометей есть символ бедной человеческой свободы, нравственного закона в цепях стихийного мира. Придёт день, и северное божество, нравственная свобода высшего мира, Геракл, разорвёт эту цепь и даст волю и простор чувству духовного добра. Но про всё это Греция не хотела знать. Не трогай наших богов, потому именно, что они гнилы; не говори о невидимом, потому что оно потревожит тихую стройность видимого мира: вот правило Эллады, вот закон условный, который налил чашу смертную одному философу, изгонял других и грозил каменьями богоизбранным головам Эсхила и Софокла 123. Равнодушие религиозное очень далеко от терпимости. Политеизм (многобожие) готов был принять всех богов, но он жестоко ополчался против Одного Бога: это понятно. Антропоморфизм (человекообразие) имеет всю наружность произвола, но смысл его есть необходимость. Система Эллино-Римская принадлежит Кушитскому разряду по своему духу, так же как и по форме, хотя она приняла в подробностях столько же северных, сколько и южных стихий.

Меньшее развитие религиозного характера в Европе (кроме Кельтов), чем в Азии, связано также с отсутствием жреческой касты. Для человечества должно было прийти время возмужалости и призвания к познанию всех истин духа и божества: тогда касты должны были исчезнуть перед освобождением мысли и светом всепроникающего просвещения; но во время человеческого младенчества нужны были хранители предания и служители умозрения. От дедов к потомкам, от веков к позднейшим векам переходило неизменное сокровище истины или заблуждения; но самое заблуждение сохраняло важность и приобретало строгость глубокомыслия логического в этой наследственной передаче, в этом посвящении жизни личной и родовой общему человеческому делу. Религиозная жизнь в Европе начинается с Христианства: Они в Африке не существует кроме Египта и Эфиопии; в Америке, т. е. Мексике и Перу, она является не самобытной по памятникам и по преданиям туземцев. Южная Азия и северо-восточный угол Африки одни жили искони всею полнотой мысли духовной. Тут первый рассвет истории застаёт уже касты жрецов. Тут могли искажаться предания, но зато только тут могли они существовать.

Религия свободы и необходимости переходит в систему эманаций. – Она основана на начале необходимости, принявшем отвлечённую форму. Древность и повсеместность её. Одна религия Еврейская остаётся чуждой понятию об эманации. – Одна религия Еврейская остаётся чуждой системы эманаций. – Смысл Еврейского предания о падении человека и сказания о Хаме

Обе противоположные религии, необходимости и свободы, сливаясь мало-помалу, изменялись взаимными уступками и теряли свою резкую физиономию. Органическая полярность казалась неудовлетворительной и недостойной разума человеческого. Мифический её символ, рождение, годный для младенчествующего ума, был вытеснен из верования просвещённого. С другой стороны, смелый догмат творения, основанный на коренной идее свободы, не мог удержаться при синкретизме; свобода не имеет проявления, ибо закон проявленного есть необходимость. Вера могла принимать свободную волю творящего духа за основу всего; но вера простодушная, основанная на твёрдости предания или на искренности, сознания внутреннего, исчезает при нелепом сброде разноначальных поверий, так же как и в логическом построении отвлечённостей. Всеобъемлющее требование её не поддаётся на условные сделки; творческая безусловность её не воссозидается систематическим умствованием. Между грубо вещественным началом Кушитским и самостоятельной духовностью Иранства изобретена была средняя система, система эманаций, что-то неопределённое и бесхарактерное, принимающее всякий смысл по желанию толкователя, не имеющее никакого присущего и ясного значения, кроме значения логической последовательности, т. е. необходимого и постепенного развития. Эманация есть то же рождение, но с полярностью скрытой. В ней было торжество начала Кушитского, в форме несколько просвещённой. Допущение нравственного начала при эманационной системе было бессмыслицею; ибо зло истекало из общего источника бытия, так же как и добро, следовательно, одинаково с добром, первобытно присутствовало в этом источнике.

Слово изобретение не до́лжно принимать в смысле изобретённого с расчётом, с целью. Инстинктивные действия ума имеют столько же права на это название, как и обдуманный открытия рассудка. Мнимо светлая мысль, мирящая две крайности, между которыми волнуется неуспокоенная душа, является перед нею как вдохновение и овладевает присущею в ней потребностью веры; между тем она, действительно, только плод скрытого логическая вывода или неясной уступки каждого из борющихся начал. Такова мысль об эманациях.

До появления в мире нового великого учения, перед которым исчезли или исчезают все древние верования, эманации были последней степенью умственного развития. Буддизм, Брахманство, Шиваизм Египетский, Ваализм Финикийский, Зороастров Мисраизм, наконец, даже человекообразная религия Эллино-Римская, все сливались и исчезали в общей системе истечения. Древняя Ассирия в своих Триадах, излияниях первоначального Вела; Гностики в своих Эонах, Нео-Платоники в своём философическом умозрении о самобытных идеях, принадлежали к одной и той же всемирной школе. Еврейская вера стояла одна, неприкосновенна и непоколебима, чуждаясь умствований и страстей человеческих и крепко, опираясь на твёрдую основу преданий. Ограниченная и неполная, связанная со случайностями племени и области, она не могла распространить своей власти далеко за пределы народа израильского; но, по крайней мере, она сохраняла чистую и неизменную веру в свободу духовную: ибо новая каббала со своими бреднями не принадлежит к системе Еврейской. (Это прививка позднейшего времени к дереву, которое уже принесло свой плод).

Эманации не казались противными единобожию творящему; скажем более: мысль о творении, приискивая себе выражения логического и учёного, попадает почти необходимо на это слово или на другое однозначащее (например, развитие, моменты и тому подобные). В то же самое время незаметно допущено единство сущности, и пантеизм вкрался под покровом самого невинного слова. В многобожии основой было первоначальное всебожие, т. е. религия необходимости. Просвещение восстановило здание, разрушенное бурной жизнью народов, затемнившей первоначальные понятия и расстроившей строгое развитие основных положений. Политеизм умирающий переходил опять в пантеизм. Этого доказывать не нужно в наш век, уже богатый знанием фактов исторических. Но необходимость, принятая не так, как данная наглядная, а как вывод из умозрения, не могла оставаться в грубой форме необходимости внешней, которая поражает нас в вещественном мире; она должна была принять форму Спинозистической, внутренней необходимости (разумное развитие философических школ – истечение в области религий). Символ эманации заменил символ рождения; но оба символа заключают в себе только сравнения, как всякий символизм (или как всякий мистицизм в философии). Сравнение же, заимствованное из вещественного, оставалось всегда под коренным условием вещественности, под условием необходимости. Кушитское начало торжествовало в изменённом образе.

Ясные показания о системе эманации относятся к глубокой древности. Таково рождение Минервы или Афины, которую нельзя не считать божеством южным 124 по имени её в Элладе, по прозвищам, привязывающим её к берегу Африканскому и по участию Ифеста в её появлении на свет. Таково же и рождение самого Ифеста, (Вулкана); ибо к нему, гораздо более, чем к Аресу, относится миф о рождении без отца, и этим мифом объясняется изгнание его из небесной области разгневанным Зевсом. В обоих случаях заметен перевод эманации на язык Антропоморфизма, и в то же время заметен опять след борьбы между двумя данными в органической полярности (Шива и Бгавани), между невидимой силой, которая всё созидает и видимой вещественностью, из которой всё созидается.

Скажем мимоходом, что толкование слова глаукопис 125 в смысле светлоликая, светлая, вероятнее, чем в смысле сероглазая; ибо Афина не принадлежит северной системе, и белокурость могла быть приписана, только вследствие позднейшей ошибки. За Трою стоят, очевидно, все боги Севера Вендского, за Эллинов все боги Юга. Вот данная, которая разрешает вопрос о происхождении Троян. Зевс ни к кому не благоволит в особенности, он бесстрастен как судьба и высок как закон нравственный: ибо чувство правды не гибло даже в разврате многобожия и в религиях необходимости. Он иначе и быть не мог, ибо он принадлежал обоим мирам, в качестве Зевса и Диоса, в качестве Аммона Сабейского и Вромиоса, Громий 126. Странно, как Немецкая учёность не заметила группировки богов Илиады, которая содержит такое ясное историческое показание насчёт всей Троянской войны и значения самой Трои. Геракл и Тезей представляют освобождение Эллады от Юга; Мелеагр, Аргонавты, Троянская война представляют противодействие Северу. Но, разумеется, это верно в общем обзоре, а не в прививных подробностях. Так, например, в Илиаде Арес не принадлежит к божествам Вендским, а к Западно-Иранским. Вражда же Посейдона (хотя он и без того относится к богам южным) есть не что иное, как вражда его ко всем мореплавателям. От того Посейдон представлен не только как враг, но и как раб Трои: он выстроил её неприступные твердыни.

Афина, Ифест, может быть, Арес в мифологии Эллинской, представляют, как уже сказано, антропоморфический перевод эманации: этот факт, сам по себе неважный, как и вся бессмыслица Эллинской религии, заслуживает внимания, как неоспоримое доказательство системы эманационной в глубокой древности и в таких странах, которых безглагольность оставила бы нас в совершенном неведении, если бы Греция не помогла проникнуть в их тайны. Очевидно, что мир Кушитский, т. е. Египет и Финикия, и полу-Иранская Ассирия с Вавилоном гораздо прежде Гомера соединяли систему грубо-вещественного произведения с системой эманации. То же самое повторяется в Индостане. Веды ещё не переведены, и поэтому трудно судить о подробностях учения, в них заключённого; но их комментарии и книги, пополняющие этот древний сборник первоначальных верований касты Брахманской, представляют нам переход творчества в эманацию. «Брахма хотел, чтобы были миры, и вот – они были». Эти слова принадлежат ещё чисто Иранскому характеру. Брахма творец. С другой стороны, Брахма ставит перед собой возможность частного бытия (призрак бытия, Мая), переходит сам в эту низшую Степень существования и делается миром, т. е. призраком мира отдельного, который в действительности есть тот же Брахма и отдельного существования не имеет. Очевидно, идея свободы уже утрачена; ибо то, что было свободным в Брахме, делается невольным в частных его отражениях. Но и в нём самом допущена неполнота бытия, пополняемая миром; а это пополнение носит тоже клеймо необходимого, уничтожая свободу в самом источнике свободы. Впрочем, такое искажение было бессознательно; но в нём уже заключалась система эманации соединённая с пантеизмом. С другой стороны, Шива вещественно производит вселенную союзом с Бгавани (или Сати): это ещё чистая стихийность в грубейшем её выражении. Но Бгавани есть только сила Шивы, его проявление (это потом перенесено на Брахму и, Сарасвати, на Вишну и Лакшми), проявление, из него же исходящее. Опять эманация положена в начало стихийного пантеизма, так же как она положена в начало духовного пантеизма. Не нужно говорить о другой системе, которая всё связывает с Вишну. Она не что иное, как бесцветное подражание предыдущим, хотя поэзия облекла её в величественные образы откровения Кришны, которым словесность других народов не представляет ничего подобного. Важнее система, где общий источник всего сущего олицетворён в женском начале, перед которым исчезает сам Мага-Дева, упавший на степень проявления первобытной Бгавани или Дурги. Тут вещественный характер стихийности высказывается вполне, ибо женское начало было искони символом чувственного мира. В религии женского начала Шива (сила) есть эманация вещества; в религии мужского начала Бгавани (вещество) есть эманация силы: в обоих случаях – служение чисто стихийное и признающее коренную необходимость: но бесспорно, поклонение Бгавани как первобыту, есть крайнее и окончательное выражение грубого материализма. Бесполезно бы было показывать, что система эманаций не ограничивается отношением Шивы и Бгавани, и что она распространяется на последующие их проявления, на Ганешу, Картикею и других. Последователи какого-нибудь учения политеистического не могут иметь никакого понятия об отвлечённой основе его. Вся религия распадается на нелепые частности, на бессмысленные обряды. Индеец низших классов едва ли выше, в этом отношении Негра, не знающего другого бога, кроме рукоделанного фетиша. Таков он в брахманизме, в служении Вишну, в шиваизме или в секте поклонников Кали-Бгавани. За всем тем, хотя идолопоклонство во всех случаях унизило его душу и исказило её нравственную жизнь, всё ещё огромное расстояние разделяет Вишнуита от Фуга. Все степени унижения духовного, одна за одной, должны быть пройдены человеком, прежде чем он призна̀ет за единственную святыню тот кумир, который первоначально представлял безнравственность стихийного и чувственного бытия. Клеймо, наложенное на учение, возжглось неизгладимо и будет лежать на нём, покуда самое учение не исчезнет из ряда современных фактов и не причтётся к глупостям прошедшего времени. Упрямство этого духа религии, сохраняющего свои права даже при совершенном невежестве народа, который ничего не знает кроме видимых эмблем, в высшей степени поучительно. Оно показывает что, несмотря на изменение форм и на утрату их первобытного смысла, характер обрядов и нравственный быт людей обличает источник и значение религии. Самый раздор Шивы и Кали содержит вернейшее доказательство их необходимого соединения в одной органической полярности. Брахманизм и вишнуизм не знают таких домашних раздоров в своих Олимпах.

Мы видели, как система эманации мало-помалу вкрадывается в учение Иранского Брахмы и Кушитского Мага-Девы; в среднем и примирительном вишнуизме она преобладаем ещё более, ибо любимое изображение Вишну, из которого выходит цвет лотоса, заключающие в себе всё дальнейшее развитие вселенной, не имеет никакого значения вне этой системы. Такие же изображения находим мы и в шиваизме, и в брахманизме; но они далеко не так обыкновенны и не так важны. Буддизм имеет две формы; первая – пантеизма атеистического, т. е. безличного, в котором факты связаны на живую нитку фактом необходимости; в этом призраке учения ходят какие-то призраки существ и проглядывают призраки эманации. Другая форма определительнее: это пантеизм, принявший от брахманства личность общего духа; в нём целый мир представляет сцепление эманаций, сходящих от высшей, отвлечённой и бесформенной мысли до безжизненного вещества, Таков общий взгляд на Буддизм. С ним не согласны многие подробности священных книг; но не до́лжно искать совершенного согласия в учении, впитавшем в себя столько разнородных стихий.

Иран Мидийский, утверждавший свой религию на прямо-нравственной основе, более других сохранил её от примеси чуждой идеи: но в позднейшее время весьма заметно падение настоящего зороастризма, т. е. служения Оромазду, перед служением второстепенному Мифре, которое составляло переход к системе Кушитской и заменяло творение излиянием или эманацией. Это уже, очевидно, искажение; но с другой стороны, должно признаться, что самая резкость двух миров, надземного и подземного, по их неизменным характерам добра и зла, приготовляет переход к системе эманационной, оставляя только на мире земном печать сотворённого, т. е. свободного: ибо мыслящая сила сотворённая есть отдельная, самосозидающая свой волю; вне понятия, же об эманации лежит понятие о единстве субстанции, как вещественной, так и нравственной, т. е. полная зависимость истекающего от своего источника, и, следовательно, согласие духовное между второстепенным существом и его первобытом. Поэтому Агриман и человек могли быть творениями Оромазда: но средние Амшаспанды, Изеды и их подземные противники были скорее истечениями из двух враждебных духов, чем творениями 127. Поэтому также есть толкователи Зендавесты. которые предполагали возврат Агримана к добру с уничтожением его мира: ибо он сам свободно зол и может исправиться, а мир его есть излияние его во время злой его деятельности, выражение его злости, уже не имеющее в себе собственной свободы, и должен погибнуть с возвратом Агримана в мир благой деятельности Оромаздовой. Весьма тонкая черта отделяет эманации от творения. «В одном предполагается появление нового существа с новыми силами и новым началом жизни духовной, в другом только дробление первого существа. В созданном духе необходима присущность свободы; в исшедшем свобода не явно невозможна, но и не необходимо присуща. Жизнь нравственная допускалась или не допускалась в эманациях, смотря по первоначальному направлению народной мысли. Но слово творение, будучи совершенно чуждо видимому ходу вещественного мира, заключает в себе законы, совершенно отличные от законов вещества; а слово эманация принадлежит кругу понятий чисто вещественных и невольно влечёт за собой целый ряд законов, основанных на коренной идее необходимости. Зендавеста уже содержала зародыш системы эманационной; но мисраизм. усваивающий её вполне, представлял упадок духа Иранского и допускал нравственное искажение, которое, как известно, сопровождало служение и таинства Мифры 128.

Многообразны были изменения учения о развитии мира посредством последовательного исхождения Эонов; в него допускалось смешение с учением о творении и с учением о полярном двойстве. Оттого Эоны являлись то одинокими существами, представляющими последовательную лестницу духовного развития, то четами, соединяющими духовное развитие с наружной формой вещественной производительности. Примеры и тому и другому находятся в разных подразделениях Гнозы. В преданиях же о религии Вавилонской, кроме первоначального Вела, видим мы целый ряд Триад. Трудно определить прямое отношение между всеми этими божествами, которых имена и слабые очерки проглядывают сквозь покров Эллинских, весьма неясных, представлений о Востоке 129, но второе появление Вела, как замыкающего цепь Триад, не позволяет предполагать между ними другого отношения кроме эманационного. В то же время, женские и мужские имена, соединённые в этой мифологии, указывают на какую-то систему, более вещественную, чем духовную, или вообще на разноначальный синкретизм. Но одиночество первобытного 130 Вела и свидетельство древних показывают, что прежняя религия Ассирийская, до влияния Кушитского, основана была на понятии о всемогущем Творце, между тем как очевидная связь всех религий Сирии, Финикии и Вавилона доказывает нам, что общепринятая форма примирения между учениями южным и северным была не определённая форма эманации. Таково было верование высших каст, посвящённых в таинства; но низшие были погружены в самую грубую чувственность и во все мерзости чисто стихийного служения. Невозможно не заметить сходства ранней Эллинской святыни, Дия Додонского, с обрядами и символами, принадлежащими Халдее. То же гадание по шуму ветра в вершинах вековых дубов и чинаров, то же отсутствие кумиров, и та же святость голубя в лесной обители Дия и в великолепном храме Вела. Голубь не был собственно изображением Дионы: в этом свидетелями писатели Эллинские; ибо служение Дионе вместе с Зевсом принадлежит эпохе позднейшей. Голубь не был изображением Астарты, ибо никогда бы строго духовный пророк Израиля не употребил формы: «грозен меч голубицы» 131, если бы голубь был только эмблемой Астарты. Верное понятие о характере Еврейских писателей не позволяет допустить выражения страха или почтения перед чуждыми богами. Голубь принадлежал первоначальному преданию, сохранённому у Израильтян был потом принят за символ воздуха и Дия или Вела, как бога небесного, и наконец, отдан в собственность богине, перешедшей из Кушитского в Иранское учение, богине звёздного неба. Смысл голубя, как символа воздуха или синего неба, уже и из того понятен, что Додонские голуби были чёрные, т. е. сизые. Вел – небо и Астарта звёздная на Вавилонских кирпичиках и цилиндрах представляются очень часто, один с круглым зеркалом (по моему мнению, эмблема светила вообще и Солнца, как светила по преимуществу). Астарта с двумя перед нею горящими подсвечниками, из которых один большой горит лучистой звездой; а Вел меньший – молодым месяцем. Это датское изображение величия небесного бога, по понятиям, достойно Ирана и даже Израиля. На других обломках находятся изображения тех же божественных лиц, грозящих рыбам, или уничтожающих рыб, или попирающих полу-рыбу, полу-женщину. Предание о потопе высказывается довольно ясно. Ваал-Хон небесный гонит воды, изображённые рыбой. На одном из этих аллегорических рисунков заметен даже позади Ваала неполный образ человека малого роста, который должен, кажется, относится к Ксисуеру. Во всяком случае, единство Ваала Вавилонского и Ваала-Хона, согнавшего воды и спасшего человечество, несомненно; и голубица, принадлежавшая в позднейшее время Диане и Астарте, по праву возвращается Дию Додонскому и Велу, согласно с преданием ветхозаветным и с показанием древних писателей.

Мы видели, как два учения противоположные, Восточно-Иранское и Кушитское, мирились и сливались в бесцветной системе эманации, и как эта система проникла в оба учения, изменяя их первоначальную резкость. В ней исчезала навсегда и без возврата строгая духовность веры в свободу; но необходимость, как мы сказали, принимала только другой вид, переходя из внешней во внутреннюю. Коренной перемены в ней не было.

Оттого религии Кушитские представляют нам везде какую-то дикую насмешку над новым бессмысленным учением. Между тем как Иранское начало облекает эманации в благородный символ вооружённой Паллады, исходящей из головы Дия-Зевеса, вещественный шиваизм в Индии, грубо-вещественное служение Ифесту в Греции и почти все другие отделы кушитства избрали самоосквернение символом эманации. Не нужно упоминать о сказках Индии, Греции и Малой Азии, об отдельных произведениях Шивы, Бгавани, Иры, Кивелы, Ифеста и прочих; но сказание о рождении Эрихтона очень важно, потому что оно вводит Афинскую жизнь в круг южного и Финикийского влияния. Около этого сказания соединяются Пандион 132 (всебог, таинственное название мирa в системе южного всебожия), Кекрокс змееногий, следовательно, Кушит, и два божества, Афина (Нейф) и Ифест (Феоакс), также Кушитские; в нём является таинственный ящик Изиды и Бгавани, тот же ящик, в котором Беотийцы носили Дионисиев Фаллос; наконец, является опять Гермес (Таут), как любовник дочери Кекропса. Гермес носит прозвище Кадма; Кадм – муж Гармонии, т. е. Гермеоний. Скипетр Гермеса (бога подземного) есть змееувитый кадуцей, и все эти имена и эмблемы снова толпятся около Афин, как они собраны были в Фивах. Не ясен ли след первого Кушитского просвещения, когда ещё не развивался в Элладе дух Севера, попирающий змею?

Заметить до́лжно, что от любви Афины и Ифеста родился сын, Аполлон Патроос, между тем как в Фивах поклонялись Аполлону под именем Онкеиос 133, следовательно, признавали его также за сына Онки, той же Онки или Минервы. Афина же сама, дочь моря и жена Ифеста, очевидно та же Венера 134, но вооружённая и отделённая от Афродиты-Дианы только местным названием. Пора заменить изучение подробностей изучением характеристики религиозной и не искать большой правды в детских попытках синкретизма.

Несмотря на всю бесцветность эманационной системы и на бессмыслицу человекообразного многобожия, добросовестная и просвещённая критика никогда не должна, терять из виду первых оснований двух главных религий, разделявших детство человечества. Упорные начала необходимости и свободы продолжали жизнь свою ещё долго после их соединения в разнообразных мифологиях древнего мира. Вражда беспрестанно проглядывает сквозь, покровы мнимого примирения, и дух нравственной свободы, побеждённый логической последовательностью вещественного кушитства, часто облекал в таинственные мифы свои надежды на будущее торжество; между тем как учение необходимости старалось приобрести недоступное ему нравственное достоинство и возвысить признание неволи до самопроизвольной и смирённой покорности.

Так, в Индостане окончательная победа десятого аватара Вишну и в Иране пришествие последнего пророка 135, предобразуют гибель мира стихийного и просветление мира духовного. Так, в Греции освобождение Прометея и обещанное рождение бога, перед которым исчезнет сила Олимпийских богов, должны возвратить человечеству утраченное счастье. Имя богини Мете или Метис, от которой родится победитель Зевса, царь неба и земли, совершенно чуждо всем другим Эллинским мифам. Оно звучит как отголосок иного племени и иного лучшего верования, полное тайных сил и глубокого значения. С другой стороны, мы видим в Гностиках Офитах, отъявленных врагах свободы, несмотря на всю безнравственность их верования, стремление к его облагорожению посредством возврата человеческой души к первобытному источнику Эонов. До сих пор ещё не обращали внимания на разительное сходство учения Гностического с рассказом о Прометее. Оно очень важно, потому что доказывает древность Гнозы, в которой высказывается весь, смысл змеепоклонения и кушитства, и в то же время подтверждает ясным доводом все другие признаки сношений между Элладой и Египто-Финикийскими областями. Эон Саваоф 136 творит род человеческий в состоянии свободы и духовной независимости. Это возмущение прекращается посланником высшего Эона, змеем. Он искушением плода вещественного, данного первой жене, вводит человека в область вещества и зависимости. Прометей, сотворив человеческую чету, запрещает ей кланяться богам и принимать от них дары. Он ставит её, так же как и Саваоф, в состояние независимости. Устрашённые боги присылают первой жене, Пандоре, ящик с гибельными дарами, которые её соблазняют. Боги Олимпа являются искусителями, как высший Эон в Гнозе. Их дары сводят человека с высокой степени, на которой он был поставлен из свободы в рабство. Ящик, по иным сказаниям, передаётся Пандоре змееносцем Гермесом, Кадмом, змием Кушитским (ибо характер Гермеса, кроме прочих явных признаков, определяется враждой его с Аполлоном). Наконец, самый дар, ящик есть тот же священный символ вещественно производительного начала, который известен нам по рождению Эрихтона, по обрядам Диониса Фивского, Изиды, Шивы, Адониса и пр. Не явно ли повторение Гностического мифа? Прибавим ещё, что Прометей не принадлежит к роду Олимпийцев, но к непокорным Титанидам, и должен быть врагом южного начала, к которому привита была вся мифология Греции; ибо хотя Эллину уже не известно было истинное значение Тифона и его сподвижников, но Египет или Финикия, откуда приходила повесть о Прометее, никогда вполне не забывали их происхождения. Никогда эта повесть не входила в систему Греческого верования, никогда род человеческий не был связан местным Эллинским преданием с четой, творением рук Прометеевых. Вот новое доказательство его иноземной колыбели. Но в Элладе существовали два направления, и от этого развязка трагедии Прометеевой была двойная. В одной торжествуют боги, и побеждённый Прометей, смирив свою гордость, соглашается носить всегда знак рабства, кольцо из камня и железа: это выражение чувства Кушитского. В другой Прометей ещё не освобождён, он не покоряется, но ждёт исполнения своего оракула, торжественного мгновения, когда родится сын Меты (Мети или Метис), и расторгнутся все цепи, приковывающие его к Кавказу, а людей, им созданных, – к власти Олимпийских богов. Это предание Ирана. Очевидно, Гностики не думали о Прометее и не почерпали ничего из Эллинской сказки: основой обоим мифам было предание, сохранённое в Ветхом Завете. Гностики же сами, не отвергавшие Нового Завета, но отвергавшие всё Еврейское, были выражением Египто-Финикийского учения, старающегося привиться к Христианству. Поклонение змее, вещественность, признанная за проявление высшего духа, а свобода духовная, понятая как возмущение, были наследством старого кушитства, сохранённого Гностиками и живущего до сих пор в их вековой родине, на горных скатах приморского Ливана.

Для того, чтобы ясно понять эти отношения, облечённые в образы религиозные, до́лжно вглядеться в самый смысл предания Еврейского. Он объясняется из полного объёма самого учения. Человек был сотворён с полной свободой и с правом ею пользоваться; мир был чистым и выражением чистой божественной мысли. Злоупотребление человеческой свободы (т. е. произвол человеческий) создало новый мир грубого вещества и вещественной необходимости. Освобождение человека есть возврат его к чистой разумной свободе. Вот характер Иранства, враждебного змее и чувственности. Кушитство представляло систему не полярно-противоположную, но основанную на началах, совершенно чуждых учению Еврейскому; ибо в одном необходимость чувственного мира допускалась как вечно разумная, в другом – как временная и злая. У нас нет памятников, в которых бы выражалась мысль Ирана или Куша насчёт враждебной религии. Древность не завещала нам творений аналитических: в ней всё синтез. Одно изучение книг Моисея и Израильских пророков освещает этот мрак. Беспрестанно возвращающиеся предписания сыновьям не открывать наготы своих родителей указывает на презрение первобытного Израиля к чувственной жизни. В этом правиле, без сомнения, заключается заповедь почтения к родителям: но форма заповеди определяет коренную мысль: вещественная производительность есть унижение человеку, – и так не обнажай унижения отца своего или предка. Смешно бы было видеть в ней вывод из предания о Хаме. Предание связано с духовным строем верования, но не служит ему источником; сказание же о Ное, до сих пор не оценённое здравой критикой, бросает яркий свет на всё отношение между двумя учениями. В нём ясно высказывается тайна их вражды. Упоенный незнакомой силой виноградного сока, Ной засыпает под навесом своего шатра, бесчувственный и обнажённый. Хам, смеясь, призывает братьев; но богоизбранные Сим и Яфет скрывают под мантией невольный позор родителя. Следуют благословения двум старшим братьям и тяжкая казнь меньшому и его потомкам. Отдельно взятое, это сказание не имеет никакого значения кроме простодушного урока непокорным детям. В связи с историей человечества, оно было истолковано, как жалкая попытка белоликого писателя, объясняющая чёрный цвет Африканцев. Такое толкование не стоит опровержения. Смысл наказания может быть тёмным, но характер преступления ясен и определяет взгляд Еврея на мир Кушитский. Дети Хама, кроме Нута, которого местность неизвестна, населяют Эфиопию, Египет, Южную Вавилонию и Палестину. Хам не выходит из повиновения у отца, не оскорбляет его власти. Он смеётся над его упоением и его наготой: он смеётся потому, что его собственное нравственное чувство не оскорблено. В его смехе есть сочувствие с миром вещественного упоения. Братья, прикрывающие позор отца, потому что признают его, как позор. Зародыш мира Кушитского представлен в безыскусственности религиозного сказания. Этот мир, смеясь, обнажил перед человечеством чувственную жизнь его и праздновал наглые празднества Винодателя-Диониса. Этот мир определён одним словом; он не знал стыда. Преступление потомков изображено преступлением родоначальника, также как всё человечество изображено Ноем (или Ноахом); В величественной простоте своего синтеза пророк Израиля заключил весь анализ религии, против которой обращена его законодательная деятельность. Древнейший исторический памятник человеческой словесности заключает в себе самую верную данную для истории духовного раздора, разорвавшего младенчество человеческого рода. Отзывы Еврейского предания, как мы уже видели, слышны в самых тёмных системах верования в землях, самых чуждых Израилю. Показание этого народа служит окончательным пополнением фактов, определяющих отношение Кушита и Иранца. В нём разгадка надежд и обещаний, сохранённых Индостаном, Мидией, и Элладой Иранской: в нём предание падения, принятого за торжество Гнозой Палестинской, Египтом и Кушитской Элладой; в нём сказание о змие объясняет противоположный символизм двух систем, обнявших всю землю, а сказание о детях Ноя показывает верность объяснения.

Религиозное развитие древнего человечества сосредоточено в юго-западной Азии и северо-восточной Африке. – Скудость духовной жизни у других народов. – В народах крайнего Севера заметно коренное начало единобожия. – Племя Полинезийское представляет влияние Африки. – Характеристика древних Американских государств и народов

Вдали от Всемирной борьбы между двумя резкими и отвлечёнными началами необходимости и свободы, тихо и бессмысленно влачилась жизнь духовная одичавших семей, утративших достоинство религиозного развития. В тёмных образах, в темных сказаниях, в тёмных представлениях о чём-то сверх земном и безусловном, заключался какой-то слабый отголосок лучшего духовного быта, едва слышный в умственном сне племён, равнодушных к невидимому и занятых только ближайшими, вещественными потребностями. К этим племенам доходили изредка богатства мысли чистой или искажённой, но, во всяком случае, пробуждающей сокровенную деятельность ума. Любознательные путешественники, предприимчивые купцы и смелые колонисты переносили на Север и на Юг, к народам, кочующим по вольному простору малонаселённой земли, понятия и религии, развивавшиеся в благодатных странах южной Азии около колыбели иранства и кушитства. На самых отдалённых точках земного шара повторялись попытки нескладного синкретизма, как в Греции и Италии, или неправильное брожение, то просыпающееся, то впадающее снова в бесчувственный сон. Воинственные или мирные соприкосновения отдельных поколений и различие имён, которыми у каждого из них называлось верховное существо, имели уже необходимым последствием слабые начала многобожия, или лучше сказать, склонность к нему; ибо, собственно, многобожие нигде не существовало без примеси кушитства. Положительные знания наши об тех странах, до которых не могло дойти влияние просвещения Египетского или Финикийского, показывают в кочевых жителях северной Сибири, северной Америки и островов, соединяющих оба материка, какую-то грубую беззаботность о мире божественных мыслей, но в то же время коренное понятие единобожия, с признанием одного или двух или множества служебных духов. Мы не имеем права предполагать в древности у этих народов характер религиозный, противный современному.

Мы видели взгляд пророка Ветхозаветного на ближайших соседей народа еврейского и поняли всю важность его показания; мы не должны также пренебрегать его взглядом на отдалённые племена, приписанные им к родам Яфета и Сима. Обоим изречено благословение, но не обоим равное. Быть может, предпочтение Симу объясняется происхождением самих евреев; быть может, Израильтяне находили менее религиозных начал, сходных со своим учением, в поколениях, которых родоначальником они считали Яфета. Разрешение вопроса могло бы повести к ясному познанию человеческого просвещения в эпоху Моисея; но у нас данных недостаёт для успеха в этом деле. Ясно только, что Яфетиды считались племенем северным, а Семиты – племенем, окружающим землю Ханаанскую со всех сторон, кроме Запада, и смешавшимся с Хамидами во многих местностях, в землях Луд, Ассур, Себа и Гавила; но из них нам известна только Ассирия. Семитическое начало в Ассирии оправдывает нам позднейший рассказ другого учителя, проповедовавшего покаяние в роскошной Ниневии, или предполагавшего возможность такой проповеди. Все попытки для объяснения народов, исчисленных в древнейшей их переписи, остались до сих пор бесполезными, и прибавим, что даже смысл слова Яван, принятого за Элладу, подвержен великому сомнению; ибо хотя Грекам в позднейшую эпоху действительно давалось это имя, но по памятникам словесности Санскритской, Яваны, кажется, совершенно совпадают с Ванадами.

Ванады и Ваны Индостана, Та-ван Китайцев и Ваны, Венды северной Европы, представляют нам только разные формы одного и того же имени, которое, в соединении с именем Азов, составило название Афганистана, Аза-Вана. Вспомним ещё, что Аз и Альф однозначны в Скандинавской поэзии; ибо мнение, смешивающее Альфов с Ванами, совершенно ложно, и в песне о сватовстве Фрейра его посланник говорит: «Я не из сильных Азов, то же, что Альфы, я не из мудрых Ванов», и т. д. При этом изменении слова Аз, мы получаем составное Альф-Ван, ясно тоже, что̀ Аф-ган. Не то же ли составное имя Аз, или Яз-ван перешло в Яван? Это ближе, чем Иония. Но кто скажет, имеет ли Яван Моисеев какое-нибудь сношение с Явана Санскритским?

Есть несколько вероятности в толковании слова Мадаи, как означающего племя Мидийское. Сведя его с Яван (будь они Эллины или Венды), мы имеем две отрасли так называемого Индо-Германского корня в числе Яфетидов, и видим, что он представляется в географии Ветхого Завета разрезанным на две области, Азиатскую и Европейскую, между которыми втеснились Ассур и, может быть, Арам Семитские. Не до́лжно приписывать излишней важности этому показанию, и нельзя его оставлять совсем без внимания: оно согласно со всем дальнейшим развитием народов, которое во все века показывает нам большее сродство Европы с Ирано-Индийской системой, чем с Армяно-Сирийскими племенами. Как бы то ни было, в Моисее нет следа религиозной вражды между Израилем и северными народами, между тем как Ханаан и Египет являются ему гнездом разврата и чувственного безумия.

Позднейшие писатели не дают нам никакого отчёта о религиях стран, лежащих вне того пространства, которое заключало в себе две враждебные стихии Ирана и Куша. Набеги Скифов на Персии, Baвилoнию и Палестину, Кимвров или Киммерийцев на Малую Азии, Кельтов на Элладу и Италии, за-Каспийских Туранцев на Иран, обогащают историю племён, но бесплодны для истории верований. Китай, практически и глубоко равнодушный к отвлечённой жизни духа, не даёт нам ни малейших данных, кроме каких-то уродливых картинок, в которых будто бы представлены боги Миаосов. Индия не знает своей истории и ни слова не может сказать об остальном мире. Заметно в некоторых поэтических сказках, что Индостанцы предполагали своих северо-западных соседей поклонниками той же Брахманской системы; по крайней мере, это заметно в Гаривансе. Видно, также, что им что-то было известно об огнеслужении Иранском (Калаявана приносит жертву огню); но самые произведения, из которых можно почерпать эти бедные сведения, не принадлежат к глубокой древности.

Так, например, рассказ о ссоре между великим царём, обладателем мира, Висва-Митра и брахманом Васишта за символическую корову, о победе безоружного брахмана и о пламенном покаянии, посредством которого царь из касты кшатрия достигает брахманского достоинства, рассказ, которому приписывали великую древность, потому что он находится в Рамаяне и Магабарате и содержит мысль о возможности перехода из касты в касту, – несмотря на всё это, есть произведение довольно позднего времени (т. е. по-Македонского) и содержит простой нравственный или религиозный аполог. Корова, за которую царь предлагает брахману тысячи и тысячи стад и все богатства, которые могли быть придуманы воображением Индостанским, представляет смиренную силу власти духовной, на которую хотели посягнуть воины. За этим преступлением следует наказание. Варвары одни за другими выходят из недр земли по велению Брахмы и пла̀чу его смиренных служителей. Земля Бактрийская, Персия, Греция присылают своих бесчисленных воинов. Индия за преступную гордость царей наказывается нашествием иноземцев-завоевателей; но все они гибнут, побеждённые мечом непобедимых кшатриев. Тогда загорается ярость самого брахмана, и сила вещественная гибнет, спаленная огнём силы духовной. Немощен воин перед брахманом, немощно оружие всех богов, даже Мага-Девы и Вишну, перед словом учения и словом проклятия, невидимыми оружиями Брахмы. Миф простой, призывающий к смирению перед хранителями мудрости религиозной и относящейся к такому времени, когда потоки северо-западных народов перестали врываться в Индостан, т. е. к промежутку между Парфянами и Аравитянами. Можно даже предположить, что нравоучительный аполог, в том виде, в котором он до нас дошёл, не древние победы брахманства над Буддизмом. т. е. третьего или четвёртого века после Р.X., следовательно, гораздо моложе Рамаяны, хотя рассказывает происшествие, которое должно бы было предшествовать жизни Рамачандра. Очевидно, тут лица исторические приняты не как лица, а как основа для аполога. Впрочем, все творения Индостанской поэзии, которых древность не подвержена сомнению молчание о вне-Индостанских богах.

У Скифов, которых Греки смешивали с народом Саков, совершенно иного происхождения, нашли мы имя божества. Таргитаос (Тенгри-Тауш), которое явно представляет форму, доселе существующую 137, Тенгри, в смысле бога или неба. Слишком смело было бы по такой слабой примете предположить, что постоянство имени есть признак постоянства религиозной мысли; но с другой стороны, ответ Скифских посланников Александру: «мы только одного боимся, как бы небо не упало нам на голову», принятый Греками как хвастовство, едва ли не указывает также на поклонение небу как высшему богу. То же самое жёлтое племя на восточном краю Азии, в просвещённом Китае, признавало Фианг (небо) за первое начало всего; а нельзя не узнать в Фианге корень слова Тенгри. Везде присутствует понятие единобожия, и ни одно свидетельство не опровергает этого предположения.

Северная оконечность Америки, бесспорно, населённая Финскими племенами, принадлежащими к средне-Азийскому отделению народов, но давно уже оторвавшаяся от материка Азиатского, представляет ту же первоначальную духовность верования и ту же слабость в его развитии. На протяжении двенадцати тысяч вёрст, разделяющих Огненную Землю от новооткрытых берегов и островов Северного океана, живёт несчётное множество отдельных человеческих семей, потерянных в глуши безвыходного леса или безграничной степи, разрозненных величайшими реками всего мира, непроходимым морем озёр и болот и горами, которых снежная высота уступает только Гималайской твердыне. Всякое общение и единство между этими семьями потеряно. Семя словесное разрослось так своевольно, прихотливо, что труд этимолога для одной Америки превзошёл бы все труды этимологов остальной земли. Изменения в очерках лица, в складе тела и в цвете кожи так же многочисленны, как и в форме наречий; физиономии переходят от оклада Финского и Турецкого почти до Африканского; цвет от светло-жёлтого до почти чёрного. При всём том, с большей или меньшей чистотой выдаются две стихии, уже знакомые нам по другим материкам. Мулат Иранского или Семитического племени с Негром даёт все видоизменения, замеченные в Египте, Абиссинии и Индии; ибо преобладание очерков белого рода, соединение с преобладанием тёмного цвета кожи, объясняется тем, что белоликие народы, от действия климата и солнца, уже получают сильный нагар, и что одно поколение Негров при смешении с тремя поколениями Аравитян или Южно-Иранцев даёт такого же смуглого Мулата, как и при смешении с одним поколением Европейцев; но черты теряют почти весь свой Негрский характер. От этого там, где около экватора племя представляет обыкновенный черты Мулата и признаки равного смешения стихий, там цвет его приближается к чисто Негритянскому. Это простая, наглядная истина, в которой невозможно сомневаться и которая давно бы уже была признана, если бы односторонняя система, отыскивающая в Индостане колыбель белого племени, не скрывала от учёных глаз самых ясных и бесспорных фактов. Но до сих пор обращали внимание только на Мулата из белого и чёрного племени, и поэтому видели в Полинезийце особенный род людей, которым необходим коренной родоначальник. Бесполезно бы было строить теории и рассуждать о возможности смелых мореплаваний в такой глубокой древности, в которой, по мнению многих знатоков этого дела, человек ещё должен был ходить на четвереньках; но до́лжно сказать, что если бы догадались, что жёлтое племя может, так же как и белое, соединяться с чёрным, давно бы заметили, что эта смесь в разных степенях даёт все очерки и цвета Полинезийца, Папуа или Австралийца.

Про это надобно спросить у любого живописца. Всякий из них, взглянув на этого колченогого дикаря, с толстыми тубами и широким ртом, с выпятившимися и вытянутыми ушами, с редкими волосами на бороде и на теле, с приплюснутым носом, с выдающимися скулами, с жирными, чёрными, иногда веющимися, иногда висящими, волосами на голове, и с коричневой кожей, которая представляет счастливое сочетание охры с чернозёмом или жжёной костью, скажет вам не обинуясь: это Мулат из Негра и Финна.

Но возможность ещё не доказывает факта.

Очевидно, что предположение самобытного оливкового племени (даже самое название нисколько не выражает особенности типа Полинезийского) остаётся предположением совершенно произвольным и также мало содержит в себе коренной истины, как название зелёной краски первоначальной. Религиозное его развитие, неопределённое и грубое, но содержащее в себе основу чисто стихийную или вещественную, находится также в логической (хотя бы и случайной) связи со строгим развитием кушитства в формах Буддизма, фиваизма и фетишизма. Есть несколько островов на бесконечном просторе Тихого океана, в которых отзывается начало Средне-Азийское в лицах, так же как и в верованиях; есть даже некоторые слабые отзывы корня общего с Семитами и Иранцами, например, в слове Эла и Элаа, означающем иногда солнце, иногда Бога, или Тий в смысле духов; но Отагейти, со своей чувственной жизнью, кровожадность Новой Зеландии и её мрачная религия, остатки строений, превышающих теперешнюю силу и способности одичавших островитян, фетишизм и таинственность, не имеющая нравственного характера, сродство некоторых наречий и великая обрядность, при недостатке религиозного смысла, всё связывает Полинезию более с системой Африки, чем с жизнью Средней Азии.

Материк Американский, весьма недавно поступивший в область просвещения и знания человеческого, давно уже посещённый бесстрашными судами северных удальцов (ещё в конце десятого века), может быть ещё ранее оставивший о себе предание в памяти южных народов под именем Атлантиды, этот материк представляет нам в глубоком Севере племя, совершенно сходное с Северно- или Средне-Азийским. При теперешнем состоянии науки, уже не позволительно сомневаться в тождестве Лабрадорцев, Гренландцев, жителей Алеуто-Курильской системы и Северо-восточной Сибири. Лица, язык, обычаи, всё обличает их родовое единство. Вопрос же об их переселении и о том, как они перебрались с острова на остров от берегов Камчатки до берегов Америки, останется навсегда неразрешённым и недостойным разрешения. Частный факт получает значение историческое только в связи с судьбой всего человечества. Когда он признан и понят в своей общности, подробности его годны только для праздного досуга учёных; для мира – история его уже известна. Характер религии, если можно дать такое название тёмным сказаниям диких племён, совершенно сходен с верой тех Сибирских народов, которые не приняли в себя Буддистского шаманства. По крайней мере, явного Буддизма в них никто не замечал, и до́лжно предположить, что время их переселения древнее распространена Кушитского начала на Северо-Востоке, и что нравственная духовность их верования происходит от древнего общего источника не изменённого ещё никакой чуждой примесью.

Собственно Американское племя, несправедливо названное краснокожим, занимает весь материк, кроме северной оконечности.

Признавая неверность прозвища краснокожих, мы не должны приписывать излишней важности названиям, так сказать, живописным. Действительно, те, которые, многословно толковали об этом слове, забывали, что Европейцев звали белыми и Негров чёрными. Хороша белизна и чернота! Такие прозвища содержат только, относительно правду, и на этот счёт можно поверить простолюдинам. Их чувство редко обманывает в наглядных наблюдениях.

Все подразделения Американских народов, несмотря на довольно значительную разницу между ними, очевидно, принадлежат к одному типу. Делавар, Ботокуди и Патагонец представляют между собой различия резкие, но эти различия встречаются везде и во всех ветвях одного племени. В Америке весьма часто наречия двух поколений поражают своим сходством, а физиономии своим несходством; весьма часто, наоборот, – сходство физиономий сопровождается несходством наречий; но склад лица менее подвержен изменениям, чем слово (образ мысли человеческой, но также и произвола человеческого). Слегка орлиный нос, довольно полные губы, редкие и жидкие волосы, лоб, откинутый назад, выдавшиеся скулы, малые и тонко очерченные оконечности, отличают всех краснокожих. Цвет их, вне Америки, замечен на иных островах под-экваторной Полинезии и, кажется, везде есть признак белоликой примеси к Мулату племён жёлтого и чёрного. Вообще, все наружные приметы также мало оправдывают самостоятельность Американской или красной отрасли человечества, как и Полинезийской или оливковой. Но повторим, что возможность есть, во всяком случае, только повод к сомнению, а не к положению догматическому.

Средняя Америка одна представляет нам религиозный центр с определённым характером и замечательным развитием. Мексика и Перу, Ацтеки и Тольтеки, Инкасы и Москосы 138 оставили по себе следы верования, образовавшегося в полную систему, и памятники достойные сравнения с Индостаном и Египтом. Письменные показания завоевателей, размочивших кровью землю, открытую благородным подвигом Христофора Колумба, и затоптавших в кровавую грязь крест, принесённый Колумбом, заслуживают столько же веры, сколько дела их заслуживают славы. У мёртвых камней, должны мы спрашивать ответа о прошедшем быте Американских народов; свидетельство Европейцев служит разве к пополнению наших сведений. Только ясное понятие о характере двух первоначальных верований может уяснить нам мрак, покрывающей древность Америки, а взгляд на её памятники может подтвердить выводы, сделанные из сличения религии, давно уже известных.

Позволительно ещё говорить о туземстве краснокожих; но смешно говорить о туземном начале их религиозного просвещения. Тождественность – не обрядов, которые ничего не значат, потому что один и тот же обряд получает разные смыслы от своей обстановки, но тождественность характера между Средней Америкой и областями Кушитского образования поражают самого невнимательного наблюдателя. Те же громады храмов и зданий, то же безумие каменосечцев, те же формы в своей второй эпохе, т. е. в переходе от пещеры к пирамиде с сохранением глубоких таинственных святилищ, тоже неистовство разврата, то же поклонение производительной силе вещества, и особенно та же святость змея, которая так резко отделяет Египто-Финикийский мир от Иранского. Первоначальное поклонение змею, как астрономическому символу, есть, как мы уже сказали, бессмыслица, не заслуживающая опровержения. Из этого совсем не следует, чтобы змей не перешёл в звёздную повесть (первая форма учёного описания); напротив, символическая важность его на земле должна была дать ему и в небе место не последнее; но это – дело позднейшего знания. В Мексике змей не принадлежит ещё астрономии: он сохраняет своё первоначальное, высоко-философское значение. Шиваизм, кроме имени (но имя ничего не значит, ибо оно только прозвище), не изменился. Фаллос и змей, бесстыдство и вещественность, знакомые нам издревле по сказаниям Израиля и памятникам ваяния, опять встречают нас на развалинах Мексиканского царства. Имя великого бога содержит в себе коренное слово змея. Символ грозной богини опять змея 139. Добро и зло нравственное ещё не входили в систему религии. Поклоняются жизни, только жизни одной, только вещественно проявляющейся силе. Не нужно далеко следить это сравнение; не нужно показывать, что во многих местах даже сохранилась память о борьбе двух органических полюсов, Шивы и Кали, Зевса и Иры, изображённых, между прочим, домашним раздором старого Бохака или Цухе и его молодой жены Хиу 140. Таких признаков множество: но тот, кому уже известен ход древних религий вообще, отыщет их легко и поймёт внутренний смысл всей системы. Поистине, хотя змея и довольно значительное животное, красивое, разнообразное и страшное, но выбор её, как эмблемы, не так уже прост и естествен, чтобы всякому народу, выходящему из бессмыслия дикой жизни к просвещению ума, надобно было непременно наткнуться на него. Глубокое значение этого отвлечённого символа, в котором олицетворена сила необходимо живущего вещества, сделалось понятным для нас через изучение двух враждебных вер, родившихся на верховьях Евфрата и Нила; самый символ открывает нам основу забытой религии, некогда царствовавшей в Средней Америке. Первоначальное предание, сохранённое в древнейшем из письменных памятников, обнимает собой все эти веры и само выказывает свой глубоко таинственный смысл, скрытый под разнообразием изменяющаяся мифа, но всегда дающий мифу определённый характер начала свободно творящего и нравственного, или необходимо производящего, закованного в вещественные узы и чуждого всякой свободы и всякого нравственного значения. Африка живёт в Америке передачей духа и учения, бесспорно, – передачей и племенного своего начала. Исчезновение шиваизма и именно Шивы, с именами Саба или Сабу, по мере того, как мир островов редеет на безграничности Тихого океана, не должно нас удивлять. Присутствие имени важно, отсутствие его ничего не значит; ибо названия богов меняются легко, не изменяя коренной идеи: Кали, Бгавани, Дурга, Рудра, Шива, Магадева в самой Индии употребляются почти без разбора. С изменениями языка, с привитием новой мысли, может измениться имя верховного бога и исчезнуть без следа из народной памяти. Мексиканский Вотан, которого конечно не выдумали Европейцы, носит на себе все отпечатки Будды Азиатского (Фо-та Китайский). Описание его лица, сохранённое преданием, его странствования, так живо напоминающие бродящую жизнь Буддизма, связь его со змеем (ибо он сам себя назвал змеем), цвет одежды, данной им сословию (не касте) жрецов и в котором преобладают священный краски Буддистов, жёлтая и чёрная, более же всего собственное его показание о себе, что он – третий Вотан, показание, в котором отзывается мнение о беспрерывном аватаре великих пророков Буддизма и о периодических воплощениях самого Будды, всё это не позволяет нам сомневаться в тождестве имени Вотан и того таинственного имени, которое из недр земли Кушитской проникло в Индию, Тибет, Китай, Японию и острова Юго-восточного моря, призывая все племена людские к одному знамени: пантеизма 141. Те, которым Буддизм кажется реформой Брахманского учения или самобытной верой, созданной философским направлением Индостана, те, которым Будда является в непременной связи с кротким и созерцательным развитием нового Буддизма, в цветочных венках, под тенью широколиственной пальмы, те не могут уже понять имени Вотана в жестокой системе Мексиканской веры и в столь кровожадных обрядах, что они без всякого преувеличения были пагубнее для человечества, чем постоянная моровая язва.

Для тех, которые поняли, что Буддизм первоначальный был постоянным спутником шиваизма, таинственной изнанкой этой чисто вещественной религии, ясен смысл загадки, представленной нам Мексикой. Будда не расставался с Шивой даже тогда, когда шиваизм освирепел в борьбе своей с иранством. Может быть, слова Кабреры: «Вотан говорил, что он Хивим», показывают даже связь слов Будда и Шива: ибо, хотя переход звука х в ш и казался сомнительным некоторым Германским учёным, он не подвержен сомнению для знающего Славянский язык. Обратный переход точно так же возможен. Соединение же Будды-Вотана и кровожадного шиваизма оправдывает бедных брахманов, которых обвиняли в клевете, когда они говорили про Буддизм: «это была вера людей настика (безбожников), дозволяющая человеческие жертвоприношения». На поверку, брахманы знали дело лучше своих критиков.

Приняв, таким образом, древность буддо-шиваизма в Средней Америке и убедившись, что он уже введён был в своём искажённом виде, т. е. в эпоху раздражения, произведённого долгой борьбой с Западно-Иранской верой, мы не думаем отрицать вторичного вторжения Буддизма в Мексику и Перу, хотя оно нисколько ещё не доказано и только, основано на сильной вероятности. Движения народов Американских, сколько они нам известны, представляют величайшее сходство с такими же явлениями на Азиатском и Европейском материке.